Annotation

Ирландский писатель Джозеф Шеридан Ле Фаню — признанный мастер литературы ужасов и один из лучших рассказчиков Викторианской эпохи. Любители изысканных мистических головоломок — равно как и любители просто хорошей прозы, — без сомнения, не будут разочарованы.

- Джозеф Шеридан Ле Фаню

- Дух мадам Краул{2}

- Дикон-дьявол{5}

- Белая кошка из Драмганниола{9}

- Чейплизодские истории о привидениях{14}

- Деревенский задира

- Случай с церковным сторожем

- Призрачные любовники

- notes

- 1

- comments

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

Джозеф Шеридан Ле Фаню

«„Дух мадам Краул“ и другие таинственные истории»

(собраны и опубликованы М.-Р. Джеймсом){1}

Дух мадам Краул{2}

Нынче я уже старуха, а к тому дню, когда меня привезли в Эпплуэйл-Хаус, мне не сравнялось еще и четырнадцати. Моя тетка служила там экономкой, и в Лексхо прислали лошадь с коляской, чтобы отвезти меня и мой сундучок в Эпплуэйл.

Мне сделалось немножечко боязно еще по дороге в Лексхо, а стоило мне увидеть коляску и лошадь, как тут же захотелось обратно к маме, в Хейзелден. Когда я влезала в «возок» (так мы называли коляску), слезы у меня потекли ручьем, и старый Джон Малбери, который правил лошадью, купил мне в утешение — добрая душа — несколько яблок в «Золотом льве» и еще сказал, что в большом доме есть пирог с корицей, и чай, и свиные отбивные — все это стоит горячее у тетушки в комнате и ждет меня не дождется. Ночь была лунная, красивая; я ела яблоки и выглядывала в окошко возка.

Стыд и срам, когда джентльмены стращают маленькую глупышку, какой я тогда была. Иной раз мне сдается, что они надо мной смеялись. Их сидело двое в почтовой карете позади меня. И они давай меня расспрашивать (а ночь уже настала, и взошла луна), куда это я еду. Я и рассказала им, что собираюсь прислуживать госпоже Арабелле Краул в Эпплуэйл-Хаус, под Лексхо.

— А, ну тогда долго ты там не задержишься! — говорит один из них.

И я удивленно на него вылупилась, желая спросить: «Это еще почему?»; я ведь докладывала им, куда еду, с умным видом и задравши нос.

— Дело вот в чем… — продолжает джентльмен, — но только ты ни за что на свете никому об этом не говори, лишь поглядывай за ней да примечай, дело в том, что в нее вселился дьявол; она и сама больше чем наполовину дух. У тебя Библия есть?

— Да, сэр, — говорю. (Потому что матушка сунула мне в сундучок маленькую Библию и я знала, что книга там; между прочим, она и сейчас у меня в шкафу, хотя буквы в ней чересчур маленькие для моих старых глаз.)

Когда я при словах «Да, сэр» на него взглянула, то он как будто бы подморгнул своему приятелю, но, может, мне и почудилось.

— Хорошо, — говорит джентльмен, — не забывай класть ее на ночь под подушку, и тогда старуха до тебя не доберется.

Какой тут на меня напал страх, вообразите сами! Мне хотелось многое у него выспросить про старую леди, но я слишком робела, а они с приятелем стали толковать про свое, и сошла я в Лексхо, как я уже рассказывала, не зная, что и думать. Когда мы въехали в темную аллею, душа у меня ушла в пятки. Деревья там росли густые-прегустые, большущие и почти такие же старые, как дом, и четверо человек стояли, держась за вытянутые руки, а одежды кое на ком из них — кот наплакал.

Я высунулась из окошка и вытянула шею, чтобы получше рассмотреть большой дом, и сама не заметила, как мы очутились у крыльца.

Дом этот просторный, черно-белый, со здоровенными черными балками наискосок и стоймя; его белые, как простыни, фронтоны смотрели прямо на луну, и на фасад падали тени двух-трех деревьев — такие четкие, что можно было сосчитать каждый листочек, и на всей передней части дома одно лишь окно большого холла сверкало множеством фигурных стеклышек, а на все остальные окна были по-старинному навешены наружные ставни, заколоченные крест-накрест; это потому, что в доме кроме старой хозяйки жили еще всего трое или четверо слуг и больше половины комнат пустовало.

Как подумала я, что вот и кончилась поездка, что стою я уже перед господским домом и где-то поблизости тетка, которой я никогда не видела, а с ней и хозяйка, мадам Краул, незнакомая, но уже такая страшная, и сердце у меня перевернулось.

Тетушка поцеловала меня в холле и повела к себе. Была она высокая и худая, лицо бледное, глаза черные, на длинных тонких руках черные митенки. Ей шел шестой десяток, и слов зря она не тратила, но каждое ее слово было закон. Жаловаться не на что, но женщина она была строгая, и сдается мне: приходись я ей племянницей по сестре, а не по брату, она была бы со мной ласковее. Правда, что сейчас об этом говорить.

Сквайр — звали его мистер Чивни Краул и был он внуком мадам Краул — заявлялся туда раза два или три в год — только присмотреть, чтобы старую леди обихаживали как полагается. За все время я видела его в Эпплуэйл-Хаус всего лишь дважды.

И несмотря ни на что, уход за ней был хороший, и благодарить за это нужно мою тетушку и миссис Уайверн, горничную, — они долг свой знали и служили на совесть.

Миссис Уайверн (обращаясь к ней, тетушка говорила «Мэг Уайверн», а мне про нее — «миссис Уайверн») была женщина пятидесяти лет, толстая и веселая, солидная что ростом, что обхватом, никогда не сердилась и ходила черепашьим шагом. Жалованье она получала хорошее, но тратиться не очень любила; тонкое белье она держала под замком и носила обычно хлопковую саржу шоколадного цвета с рисунком из красных, желтых и зеленых веточек и горошин, и служило это платье на удивление долго.

Она ни разу мне ничего не подарила — ни на медный грош, — но была добра и всегда смеялась, за чаем болтала без умолку одно и то же; когда она видела, что я приуныла или растерялась, она развлекала меня шутками и историями, и мне кажется, я любила ее больше, чем тетушку, — ведь дети падки до забав и сказок, а тетушка хотя и сделала мне много добра, но все же кое в чем бывала строга и вечно молчала.

Тетушка отвела меня к себе в спальню, чтобы я немного отдохнула, пока она будет готовить чай. Но прежде она похлопала меня по плечу и сказала, что я высокая девочка для своих лет и здорово вымахала, и спросила, умею ли я шить и вышивать, и, вглядевшись мне в лицо, сказала, что я похожа на своего отца, ее брата, который умер и погребен, и она надеется, что я добрая христианка, не то что он, и умею вести себя как подобает.

И я подумала, что, с тех пор как я вошла к ней в комнату, впервые слышу от нее недобрые слова.

А когда я перешла из спальни в комнату экономки, такую уютную, сплошь в дубовых панелях, в камине вовсю полыхали угли, и торф, и поленья — всё вместе, а на столе стоял чай, и горячие пирожки, и мясо, от которого поднимался дымок; там же сидела миссис Уайверн, толстая и веселая, и рот у нее не закрывался — за час она успевала сказать больше слов, чем тетушка за год.

Я еще пила чай, когда тетушка поднялась наверх проведать мадам Краул.

— Она пошла взглянуть, не задремала ли старая Джудит Сквейлз, — молвила миссис Уайверн. — Джудит сидит с мадам Краул, когда мы с миссис Шаттерз (так звали мою тетушку) обе отлучаемся. Со старой леди хлопот не оберешься. Тебе придется смотреть в оба, а то она или свалится в огонь, или выпадет из окошка. Она вся как на иголках, даром что старуха.

— А сколько ей лет, мэм? — спросила я.

— Девяносто три года сравнялось, и еще восемь месяцев, — говорит миссис Уайверн со смехом. — И не расспрашивай о ней при тетушке… имей в виду; довольно с тебя того, что сама увидишь, вот и все.

— А что мне придется для нее делать — будьте добры, мэм? — спрашиваю.

— Для старой леди? Это тебе объяснит твоя тетя, миссис Шаттерз, но я так понимаю, что тебе придется сидеть с шитьем у нее в комнате и следить, как бы со старой леди чего-нибудь не приключилось и чтобы она забавлялась своими вещичками за столом; еще нужно будет, если она пожелает, приносить ей еду или питье и смотреть, чтобы чего не стряслось, и звонить в колокольчик, если она закапризничает.

— Она глухая, мэм?

— Нет, она и слышит и видит на три аршина под землей, но она совсем того и не в ладах с памятью; ей что Джек Истребитель Великанов или Матушка Паратуфель{3}, что королевский двор или государственные дела — все едино.

— А почему, мэм, ушла та девочка, которая нанялась в пятницу? Тетя писала моей матушке, что ей пришлось уйти.

— Да, она ушла.

— А почему? — повторила я.

— Миссис Шаттерз она не устроила, так я понимаю, — отвечала миссис Уайверн. — Не знаю. Болтай поменьше, твоя тетя не выносит болтливых детей.

— Пожалуйста, мэм, скажите, как здоровье у старой леди?

— Ну, об этом спросить можно. Давеча немного раскисла, но на этой неделе ей получше; верно, до ста лет дотянет. Тсс! Вот и тетя твоя идет по коридору.

Вошла тетушка и начала говорить с миссис Уайверн, а я, привыкнув немного и освоившись, стала ходить туда-сюда по комнате и рассматривать вещи. На буфете стояли красивые старинные безделушки из фарфора, на стене висели картины; прямо в стенной панели я увидела открытую дверцу, а за ней — старинный кожаный камзол, и такой чудной: с ремешками и пряжками и с рукавами длиной с кроватный столбик.

— Что ты там делаешь, детка? — вдруг строго спросила тетушка, когда мне казалось, что она обо мне и думать забыла. — Что это у тебя в руках?

— Это, мэм? — Я оборотилась, не выпуская камзола. — Знать не знаю, мэм, что это такое.

Бледное тетино лицо раскраснелось, а глаза засверкали от злости, и я подумала, что, если бы нас не разделяло несколько шагов, она бы дала мне оплеуху. Но она только встряхнула меня за плечо, вырвала камзол у меня из рук, сказала: «Никогда не смей в этом доме трогать то, что тебе не принадлежит!», повесила камзол обратно на гвоздь, захлопнула дверцу и заперла ее на ключ.

Миссис Уайверн тем временем как ни в чем не бывало сидела в кресле и смеялась, всплескивая руками и слегка раскачиваясь, — как всегда, когда дурачилась.

У меня на глазах выступили слезы, и миссис Уайверн (которая тоже прослезилась, но от смеха) сделала знак тетке. «Ну-ну, девочка не хотела ничего дурного… иди ко мне, детка. Это всего-навсего тепа для недотепы; и не задавай лишних вопросов, чтобы нам не приходилось врать. Сядь-ка сюда и выпей кружку пива, а потом ступай в постель».

Моя комната была наверху, по соседству со спальней старой леди, где стояли рядом кровати ее и миссис Уайверн, а я должна была откликаться на зов, если что-нибудь понадобится.

Старая леди в тот вечер была снова не в себе — еще с середины дня. На нее находил, бывало, сердитый стих. То, случалось, она не дает себя одеть, то раздеть. В былые дни, говорили, она была раскрасавицей. Но ни в Эпплуэйле, ни поблизости некому было уже помнить пору ее расцвета. А наряжаться она любила до ужаса; толстых шелков, тугого атласа, бархата, кружев и прочего добра у нее хватило бы на семь лавок. Все ее платья были немодные и смешные, но стоили целое состояние.

Ну ладно, отправилась я в постель. Я долго лежала без сна, потому что все вокруг было мне в новинку; опять же и чай, сдается, разбудоражил меня с непривычки: раньше я пила его только по праздникам. В соседней комнате заговорила миссис Уайверн, и я поднесла ладошку к уху и стала прислушиваться, но голоса мадам Краул так и не различила — она, наверное, все время молчала.

Ухаживали за ней со всем старанием. Слуги в Эпплуэйле знали, что, когда она умрет, их всех до одного рассчитают, а работа здесь была немудреная и жалованье хорошее.

Доктор приходил к старой леди дважды в неделю, и, уж будьте уверены, что он велел, то слуги исполняли в точности. И каждый раз он повторял одно: нипочем ей не перечить, а, наоборот, ублажать и во всем потакать.

И вот она пролежала одетая всю ночь и следующий день и не пожелала рта раскрыть, а я с утра до вечера сидела за шитьем у себя в комнате, только спускалась пообедать.

Я не прочь была поглядеть на старую леди и даже послушать, что она скажет, но ничего не получилось; что она здесь, что где-нибудь в Ланноне{4} — никакой разницы.

После обеда тетушка послала меня на часок прогуляться. Я была рада вернуться обратно: деревья росли вокруг такие большие, вокруг было темно и пусто, небо затянуло тучами, я ходила одна, вспоминала дом и лила слезы. В тот вечер я сидела при свечах у себя, дверь в комнату мадам Краул была открыта, и за старой леди присматривала моя тетушка. И тут я в первый раз услышала, как мне кажется, голос старой леди.

Это были какие-то диковинные звуки — уж не знаю, с чем их и сравнить, то ли с чириканьем, то ли с мычанием, — но очень тоненькие и тихие.

Я вовсю навострила слух. Но ни слова было не разобрать. И тетка моя ответила:

— Нечистый никому ничего не сделает, если только Господь не попустит.

Тогда тот же чудной голос из кровати произнес еще несколько слов — я не уразумела каких.

И тетушка опять ответила:

— Пусть себе строят рожи, мэм, и говорят что им вздумается; если Господь Бог за нас, кто нас тронет?

Я слушала, вытянув шею и затаив дыхание, но больше ни слова и ни звука из спальни не донеслось. Прошло минут двадцать, я сидела за столом и рассматривала картинки в старых баснях Эзопа, и тут у входа что-то задвигалось; я подняла голову и увидела, что в дверь, делая знаки рукой, заглядывает тетушка.

— Тс-с! — произнесла она чуть слышно, подошла на цыпочках и прошептала: — Слава Богу, она наконец заснула; сиди тихо, как мышка, я сойду вниз выпить чашку чаю и живо вернусь вместе с миссис Уайверн — она будет спать в комнате мадам; а ты, когда мы поднимемся, ступай бегом вниз, в мою комнату: Джудит принесет тебе туда ужин.

С этими словами она ушла.

Я, как прежде, смотрела книжку с картинками и временами прислушивалась, но не различала не то что шороха, но даже дыхания, и, чтобы было не так боязно одной в большой комнате, принялась шепотом разговаривать с картинками и сама с собой.

Под конец я поднялась и стала обходить комнату, все осматривать и заглядывать туда-сюда — вы ведь понимаете, мне нужно было чем-нибудь развлечься. А потом? Потом я сунула нос в спальню мадам Краул.

Это оказалась просторная комната; большущая кровать со столбиками была плотно завешена цветастым пологом, который спускался складками от самого потолка до пола. Там стояло зеркало — таких громадных я еще не видывала, — и все было залито светом. Я насчитала двадцать две восковые свечи, и все горели. Так уж ей взбрело в голову, а перечить мадам Краул никто не осмеливался.

У двери я прислушалась и осмотрелась, разинув рот. Когда же не уловила ни звука дыхания, ни шевеления занавесок, я набралась духу, вошла на цыпочках и снова осмотрелась. Потом я полюбовалась на себя в зеркало, и наконец мне пришла в голову мысль: «А почему бы не поглядеть на старую леди в постели?»

Если бы вы могли хоть немного себе представить, до чего мне хотелось увидеть госпожу Краул, вы бы решили, что я совсем сбрендила. И я подумала, что если не воспользуюсь случаем, то второго такого, может, не будет еще много дней.

Ну вот, мои хорошие, подошла я к постели, укрытой за пологом, и тут едва не струхнула. Но собралась с духом и просунула меж плотных занавесок сперва палец, а потом и руку. Я немного помедлила, но все было тихо, как в могиле. И я потихонечку сдвинула полог, а за ним и вправду оказалась та самая знаменитая госпожа Краул из Эпплуэйл-Хаус, вытянувшаяся как раскрашенная леди с надгробия, которое я видела в церкви в Лексхо. Мадам Краул лежала наряженная и разукрашенная. Ничего подобного вы никогда не видели. Ну и картина это была, скажу я вам: атлас и шелка, алое и зеленое, золото и цветные кружева! На макушке — громадный пудреный парик, в половину ее роста, и — бог мой! — морщин-морщин… не пересчитать, безобразная шея вся набелена, щеки в румянах, мышиные брови (миссис Уайверн их подрисовывала); она лежала такая важная и застывшая, в шелковых чулках со стрелками, а каблуки у нее на туфлях были пальцев в девять, не меньше. Боже ты мой, нос у нее был тонкий и крючковатый, из-под век виднелись белки. Она, бывало, так вот нарядившись, взяв в руки веер и засунув за корсаж букет, стояла перед зеркалом, хихикала и пускала слюни. Ее сморщенные ручки были вытянуты вдоль боков, и таких длинных заостренных ногтей я ни у кого не встречала. Мода, что ли, была когда-то у знати на такие ногти?

Думаю, от такого зрелища и вы бы порядком напугались. Я была не в силах ни выпустить полога, ни сдвинуться с места, ни оторвать от нее взгляда; у меня аж сердце перестало биться. И тут она открывает глаза, садится, поворачивается и со стуком ставит свои каблучищи на пол, а сама сверлит меня большущими, словно бы стеклянными глазами, морщинистые губы зло усмехаются, и видны длинные фальшивые зубы.

Что там покойник — покойник дело обыкновенное, а вот страшнее этого мне ничего не доводилось видеть. Она указывала рукой прямо на меня, а спина у нее была круглая от старости. И мадам Краул говорит:

— Ах ты, чертенок! Ты почему сказала, что я убила этого мальчишку? Я защекочу тебя до смерти!

Тут бы мне развернуться и давай бог ноги, но я не могла отвести от нее глаз, и мне оставалось только пятиться как можно быстрее, а она наступала со стуком, как автомат, тянула пальцы к моему горлу и все время делала языком как будто «зизз-зизз-зизз».

Я все пятилась, торопясь изо всех сил, а ее пальцам оставалось до моего горла всего несколько дюймов, и мне казалось, что, тронь она меня, — и я решусь ума.

Отступая, я забралась прямо в угол и завопила как резаная; в ту же минуту моя тетушка громко закричала в дверях, и старая леди обернулась к ней, а я, пробежав без остановки всю комнату, изо всех сил припустила вниз по задней лестнице.

Добравшись до комнаты экономки, я, само собой, залилась слезами. Миссис Уайверн смеялась до упаду, когда я рассказала ей, что произошло. Но, услышав слова старой леди, она переменила тон.

— Повтори-ка снова, — попросила она.

И я повторила:

— «Ах ты, чертенок! Ты почему сказала, что я убила этого мальчишку? Я защекочу тебя до смерти!»

— А ты говорила, что она убила мальчишку? — спрашивает миссис Уайверн.

— Нет, мэм, — отвечаю.

С тех пор, когда тетушка и миссис Уайверн обе отлучались, со мной наверху всегда сидела Джудит. Я бы лучше выпрыгнула в окошко, чем осталась одна с мадам Краул.

Спустя неделю (если я правильно припоминаю), когда мы с миссис Уайверн были вдвоем, она рассказала мне кое-что новое о мадам Краул.

Когда та была молода и очень красива (полных семь десятков лет назад), она вышла замуж за сквайра Краула из Эпплуэйла. Мистер Краул был вдовец с девятилетним сыном.

Как-то утром мальчик исчез, и ни слуху о нем, ни духу. Куда он ушел, никому было невдомек. Ему давали чересчур много воли, и он, бывало, то отправится завтракать к леснику в сторожку, а потом к кроличьим садкам и домой не показывается до вечера, то весь день пробудет на озере, купается, ловит рыбу и катается на лодке. И вот никто знать не знал, что с ним приключилось, только у озера, под кустом боярышника (который до сих пор там растет), нашли его шляпу, и все решили, что мальчуган утонул во время купания. И все имение досталось по наследству ребенку от второго брака — сыну этой самой мадам Краул, которая жила и жила уже целую вечность. А когда я стала служить в Эпплуэйле, хозяином уже был его сын, внук старой леди, сквайр Чивни Краул.

Давно, когда еще тети моей здесь не было, в народе ходили всякие толки; люди говаривали, будто мачеха кое-что знает, но помалкивает. И еще, что она опутала своего мужа, старого сквайра, чарами и льстивыми речами. А мальчика больше никто не встречал, и со временем все о нем позабыли.

А сейчас я собираюсь рассказать о том, что видела собственными глазами.

Со дня моего приезда прошло меньше полугода, была зима, и у старой леди началась хворь, которая свела ее в могилу.

Доктор боялся, что у нее будет припадок бешенства, как пятнадцать лет назад, когда на нее пришлось много раз надевать смирительную рубашку — это был тот самый кожаный камзол, который я нашла в стенном шкафу в тетиной комнате.

Но этого не случилось. Она чахла, сохла, слабела и хандрила, этак потихоньку, но за день или два до конца все переменилось: она стала вести себя неспокойно, и порой как закричит, словно бы разбойник приставил ей нож к горлу, и выберется из кровати; сил, чтобы идти или стоять, у нее не было, и она свалится на пол, прикроет лицо своими сморщенными руками и истошным голосом молит о пощаде.

Я, само собой, в комнату к ней не ходила, а заберусь, бывало, в свою постель и дрожу от страха, пока мадам Краул вопит, ползает по полу на коленях и выкрикивает слова, от каких уши вянут.

Моя тетушка, и миссис Уайверн, и Джудит Сквейлз, и одна женщина из Лексхо не отходили от нее ни на шаг. Под конец у мадам Краул сделались судороги, которые ее и доконали.

Его преподобие пастор читал у постели молитвы, но мадам Краул с ним не молилась. По мне, иного и ожидать не стоило, и все же хорошего в этом было мало, и вот наконец она отошла, и все осталось позади; старую госпожу Краул обрядили в саван и уложили в гроб, а сквайру Чивни отправили письмо. Но он был в отлучке во Франции, ждать его надо было долго, и его преподобие с доктором решили, что откладывать похороны больше не годится, и, кроме них двоих, моей тетушки и всех нас, прочих слуг из Эпплуэйла, на похороны никто и не явился. Старую леди из Эпплуэйла положили в склеп под церковью в Лексхо, а мы продолжали жить в большом доме, пока не приедет сквайр, не распорядится насчет нас и не даст, кому пожелает, расчета.

Мне отвели другую комнату; между нею и спальней госпожи Краул было еще две двери; а это дело приключилось в ночь перед прибытием в Эпплуэйл сквайра Чивни.

Моя новая комната была большая, квадратная, обшитая дубовыми панелями, но мебели в ней не было, кроме кровати без полога, стула и стола, так что комната выглядела совсем пустой. А большое зеркало, в котором старая леди любовалась собой с головы до пят, ставшее теперь ненужным, вынесли и прислонили к стене в моей нынешней комнате, потому что, когда старую леди укладывали в гроб — оно и понятно, — многие вещи в спальне пришлось сдвинуть с мест.

В тот день пришла весть, что сквайр на следующее утро будет в Эпплуэйле; я ничего против не имела, я ведь ждала, что меня, как пить дать, отправят обратно домой, к матушке. И я была рада-радешенька и думала о доме и сестре Джэнет, о киске, поросенке и дворняге Триммере и обо всех остальных и так разволновалась, что не могла заснуть. Пробило полночь, а я не спала, и в комнате была темень хоть глаз выколи. Я лежала спиной к двери, лицом к противоположной стене.

Ну вот, не минуло и четверти часа после полуночи, как стена передо мною осветилась словно бы отблеском пожара и вверх-вниз по балкам и дубовым панелям заплясали тени от кровати, и стула, и моего платья, которое висело на стене; я быстро оглянулась через плечо — посмотреть, что горит.

И что же — Господи помилуй! — я увидела? Вылитую хозяйку. Старая покойница была выряжена в атлас и бархат, ненатурально улыбалась, глаза как плошки, а рожа — ни дать ни взять сам дьявол. От ног ее кверху подымалось красное пламя, словно у нее загорелся подол. Она ступала прямо ко мне, согнув свои старые, сморщенные руки, будто собиралась вонзить в меня когти. Я не могла пошевельнуться, но она прошла мимо, а меня обдало холодным воздухом; я увидела, как она остановилась у стены в алькове (так моя тетушка называла нишу, где в старые времена стояла парадная кровать) около открытой дверцы и начала там что-то ощупью искать. Я и не знала раньше об этой двери. Старуха развернулась ко мне всем телом, как флюгер, и ухмыльнулась; тут же в комнате сделалось темно, и оказалось, что я стою у дальнего конца постели — сама не знаю, как я там очутилась; ко мне наконец вернулась речь, и я завопила во всю мочь, пустилась бегом по галерее и напугала миссис Уайверн до полусмерти, чуть не сорвав с петель дверь ее спальни.

Само собой, в ту ночь я не сомкнула глаз, а едва рассвело, со всех ног побежала вниз, к тете.

Я думала, тетушка станет ругать меня или вышучивать, но нет: она все время сжимала мою руку и пристально глядела мне в лицо, а потом сказала, чтобы я не боялась, и спросила:

— А не было у призрака в руках ключа?

— Был, — ответила я, припомнив, — такой большой, с чудной медной ручкой.

— Погоди минутку. — Тетушка выпустила мою руку и открыла буфет. — Вроде этого?

Бросив на меня странный взгляд, она вынула и показала мне один из ключей.

— Он самый, — выпалила я тут же.

— Ты уверена? — спросила тетушка, вертя ключ.

— Да.

Увидев ключ, я почувствовала, что вот-вот упаду замертво.

— Ну хорошо, детка, — сказала тетушка задумчиво, положила ключ на место и заперла комод. — Сегодня до полудня сюда прибудет сам сквайр, и ты должна будешь ему все это рассказать. Я, наверное, скоро возьму расчет, и поэтому тебе лучше сегодня же уехать домой, а я подыщу тебе другое место, как только смогу.

Такие слова, само собой, пришлись мне как нельзя больше по сердцу.

Тетушка упаковала мои вещи и три фунта жалованья, чтобы я отвезла их домой, и в тот же день в Эпплуэйл приехал сквайр Краул — красивый мужчина лет тридцати. Я с ним виделась уже во второй раз, но разговаривала в первый.

Они переговорили с тетушкой в комнате экономки — о чем, не знаю. Я немного робела, потому что сквайр считался в Лексхо большим человеком, и не подходила, покуда меня не позвали. И сквайр с улыбкой сказал:

— Что это там тебе привиделось, малышка? Это, наверное, был сон; ты ведь знаешь — духов, домовых и других таких вещей на свете не бывает. Но, так или иначе, все же сядь, милая, и расскажи все с начала и до конца.

Когда я выложила все, он ненадолго задумался и говорит тетушке:

— Эту комнату я хорошо помню. Во времена старого сэра Оливера хромой Уиндел говорил мне, что в нише слева есть дверь — в том углу, где, как приснилось девочке, рылась моя бабушка. Ему перевалило уже за восемьдесят, когда он мне об этом рассказывал, а я был ребенком. Двадцать лет минуло с тех пор. Там давным-давно хранили столовое серебро и драгоценности, пока не устроили сейф в комнате с гобеленами; по словам Уиндела, у ключа была медная ручка, а вы говорите, что нашли такой же ключ на дне сундука, где бабушка держала свои старые веера. Правда, будет забавно, если мы найдем в нише забытые ложки или бриллианты? Пойдем-ка наверх, моя милая, покажешь нам это место.

Стоило мне переступить порог жуткой комнаты, душа моя ушла в пятки, и я крепко схватилась за тетину руку; я показала им обоим, как старая леди прошла мимо меня, и где она остановилась, и где мне привиделась открытая дверца.

У стены стоял старый пустой шкаф, а когда его отодвинули, на стенной панели и в самом деле нашлись следы дверцы; ее замочную скважину когда-то забили деревом и сровняли рубанком, а щели заделали замазкой под цвет дуба, и, если бы не торчавшие немного дверные петли, никто бы не догадался, что за шкафом была дверь.

— Ага! — сказал сквайр с чудной улыбкой. — Похоже, это оно.

За считаные минуты из замочной скважины маленьким долотом и молотком выбили затычку. Ключ, и верно, подошел; со странным поворотом и протяжным скрипом язык замка сдвинулся, и сквайр распахнул дверцу.

Внутри была другая дверца, еще диковинней первой, но без запора, и открылась она совсем легко. За ней мы увидели узкий просвет, отделанный кирпичом, с кирпичным полом и сводом; было ли там что-нибудь, мы не разглядели из-за темноты.

Тетушка зажгла свечу и подала сквайру, и тот ступил внутрь.

Тетя, стоя на цыпочках, заглядывала ему через плечо, а мне совсем ничего не было видно.

— Ха-ха! — произнес сквайр, отпрянув. — Что это? Дайте-ка мне кочергу… живо! — велел он тете.

Когда она пошла к очагу, я заглянула под руку сквайру и увидела в дальнем конце дыры то ли обезьяну, то ли чучело, сидящее на сундуке, а может старуху, самую что ни на есть сморщенную и высохшую.

— Бог мой! — вскрикнула тетушка, когда, вложив сквайру в руку кочергу, посмотрела через его плечо и заметила эту жуть. — Осторожно, сэр, что же вы делаете? Отойдите и закройте дверь!

Но вместо этого сквайр тихонечко шагнул вперед, нацелив кочергу, как меч, и ткнул чучело; оно, свалившись, рассыпалось, и осталась только кучка костей и трухи, которая почти вся бы уместилась в шляпу.

Это были детские кости, а все остальное от толчка обратилось в прах. Некоторое время сквайр с тетушкой молчали, а сквайр перевернул череп, лежавший на полу.

Я хоть и была ребенком, но все же знала в точности, о чем они думают.

— Дохлая кошка! — сказал сквайр, выходя и задувая свечу, и захлопнул дверцу. — Мы с вами, миссис Шаттерз, пойдем назад и пороемся потом на полках. Прежде всего мне нужно обсудить с вами кое-что другое, а эта девчушка пусть, как вы сказали, отправляется домой. Жалованье она получила, а еще я должен сделать ей подарок, — сказал он, похлопывая меня по плечу.

И он дал мне целый фунт, а через час я поехала в Лексхо, а оттуда — почтовой каретой домой и не могла нарадоваться, что вернулась; и — слава тебе, Господи, — дух мадам Краул ни разу с тех пор не являлся мне ни наяву, ни во сне. Но когда я стала взрослой, моя тетушка как-то провела сутки у меня в Литтлхэме; она рассказала, что, конечно же, это был маленький мальчик, которого так давно искали; мерзкая старая ведьма заперла его и бросила умирать в темной дыре, где никто не слышал его криков, мольбы и стука, а его шляпу кинула у воды, чтобы люди подумали, будто он утонул. Платье мальчика от первого же касания рассыпалось в пыль в той самой дыре, где нашли кости. Но зато осталась пригоршня гагатовых пуговиц и нож с зеленой рукояткой, а еще две монетки по пенни, которые, наверное, лежали в карманах у бедного мальчугана, когда он попался в ловушку и в последний раз видел свет. А среди бумаг сквайра нашлось объявление, которое напечатали, когда мальчик пропал, — старый сквайр думал, что он, быть может, убежал или его украли цыгане; там упоминались среди примет нож с зеленой рукояткой и пуговицы из гагата. Вот и все, что я хотела рассказать про старую госпожу Краул из Эпплуэйл-Хаус.

Дикон-дьявол{5}

Три десятка лет назад мне довелось, по поручению двух богатых старых дев, посетить имение в Ланкашире, вблизи того самого Пендлского леса, о котором мы имели удовольствие читать у мистера Эйнсуорта в «Ланкаширских ведьмах»{6}. Мои заказчицы давно уже получили в совместное наследство небольшое имение, включавшее в себя дом и участок земли; теперь его нужно было поделить, для чего они и прибегли к моим услугам.

Последние сорок миль я ехал на почтовых в основном по проселочным дорогам, мало кому известным и почти безлюдным; их окрестности местами были поразительно красивы. Путешествие пришлось на начало сентября, и осенние краски делали пейзаж еще живописнее.

Раньше я никогда не бывал в этих краях; недавно мне сказали, что там уже нет прежнего запустения, а значит, и прежней красоты.

В гостинице, где я остановился, чтобы дать отдых лошадям и пообедать (время уже близилось к шести), хозяином был крепкий старик (он сказал мне, что ему сравнялось шестьдесят пять), готовый с доброжелательной словоохотливостью, повинуясь малейшему намеку, сколь угодно долго развлекать гостей беседой на любую тему. Мне хотелось узнать что-нибудь о Баруайке — так называлось земельное владение и дом, куда я направлялся. Поскольку в пределах нескольких миль от Баруайка не было ни одной гостиницы, я написал управляющему, чтобы он приготовил мне как можно более удобный ночлег в доме.

Хозяин «Трех монахинь» (так гласила вывеска его гостеприимного заведения) мало что смог мне поведать. Минуло уже двадцать лет, а то и больше после смерти старого сквайра Бауза, и все это время в Баруайк-Холле никто не жил, кроме садовника и его жены.

— Тому Уинзору, должно быть, столько же лет, сколько мне, но только росту в нем будет побольше, а дородства поменьше, — сказал толстяк.

— Верно ли, что об этом доме ходят какие-то разговоры, — спросил я, — и там никто не хочет жить?

— Одни небылицы; да и лет много прошло, сэр; я ничего уже не помню, совсем ничего; как не ходить толкам, когда дом остался пустой, — невежественный народ молчать не станет; правда, за последние два десятка лет я ничего такого не слышал.

Расспросы оказались бесполезны: если старый хозяин «Трех монахинь» и помнил (как я подозревал) толки о Баруайк-Холле, то по каким-то причинам решил их скрыть.

Я заплатил по счету и отправился дальше, хоть и довольный обедом в этой старомодной гостинице, но все же несколько разочарованный.

Прошло больше часа, и мы достигли запустелого, никому не принадлежащего выгона; я знал, что, миновав его, мы через четверть часа подъедем к Баруайк-Холлу.

Торфяники и заросли дрока вскоре остались позади; нас снова окружал лес, который мне так нравился, — дикий, живописный и почти не тревожимый путниками; глядя в окошко почтовой кареты, я вскоре увидел то, чего ожидал. Баруайк-Холл оказался большим, необычного вида домом; это было одно из фахверковых строений в стиле, известном как черно-белый, — их черные дубовые балки и раскосы резко контрастируют с белой штукатуркой, нанесенной на кладку, которая заполняет каркас. Островерхое здание елизаветинских времен стояло в середине сада или парка; несмотря на свои небольшие размеры, он производил внушительное впечатление благодаря величавым старым деревьям, которые теперь, в час заката, отбрасывали на газон косые тени.

Парковая стена, серая от старости, была местами увита плющом. В серой тени, которая, оттого что в листве наверху отражалось туманное вечернее зарево, казалась еще глубже, на дне покатой впадины простиралось черное и холодное на вид озеро — затаившееся, казалось, как тать в ночи.

Я и забыл, что в Баруайке имелось озеро, но стоило мне заметить в тени холодный змеиный глянец, как я инстинктивно ощутил опасность; мне вспомнилось, что с этим озером была связана какая-то история о здешних местах, слышанная мною в детстве.

Мы проехали по заросшей травой аллее, под ветвями величавых деревьев, в тронутой осенними красками листве ярко играло закатное солнце.

У двери мы остановились. Я вышел из кареты и внимательно оглядел фасад. Дом был большой, невеселый на вид, с давними следами запустения; массивные деревянные ставни были на старинный манер прибиты к окнам снаружи; двор густо зарос травой, среди которой попадалась даже крапива, стволы деревьев полосами покрывал тонкий мох; штукатурка выцвела от времени и непогоды и покрылась красно-коричневыми и желтыми разводами. Несколько исполинских старых деревьев, росших вплотную к дому, усугубляли мрак.

Я взобрался на крыльцо и огляделся: темное озеро лежало совсем неподалеку, по левую руку. Оно было невелико — не больше десяти-двенадцати акров, но вид его делал картину еще более унылой. Почти посередине виднелся крохотный островок с двумя клонящимися друг к другу старыми ясенями; недвижная вода хранила их печальное отражение. В этом зрелище дряхлости, одиночества и упадка ничто не веселило взгляда, кроме румяных закатных лучей, падавших на дом и окрестность. Я стукнул в дверь, и стук прозвучал глухо и неприветливо; в ответ раздался издалека гулкий и сердитый звон, словно проспавший два десятка лет подряд колокольчик негодовал, что его разбудили.

Видно, моего прибытия здесь ожидали, потому что дверь тотчас гостеприимно отворилась и на пороге появился проворный и жизнерадостный на вид старик в баракановом камзоле{7} и гамашах; на губах старика играла приветливая улыбка, а его очень острый красный нос предвещал, казалось, хорошее угощение.

Скудное освещение холла в глубине тускнело, переходя во мрак. Холл был очень просторен и высок; вверху его опоясывала галерея, которая была видна только местами, и то лишь при открытой двери. Почти в полной темноте я последовал за своим новым знакомым через весь обширный холл в предназначенную для меня комнату. Она оказалась велика и до самого потолка отделана панелями. Мебель в этой просторной комнате была старомодной и неуклюжей. Занавески на окнах оставались задернутыми, пол покрывал турецкий ковер; в окнах (их было два) виднелись стволы деревьев, примыкавших к дому, и поодаль — озеро. Лишь яркий огонь в камине, вкупе с приятными ассоциациями, навеянными красным носом хозяина, смогли оживить меланхоличную атмосферу этого помещения. Дверь, расположенная в дальнем конце, вела в мою будущую спальню. Стены и здесь были в панелях. Кровать с тяжелым гобеленовым пологом и прочая обстановка отличались той же старомодностью и массивностью. Окна спальни, как и предыдущей комнаты, смотрели на озеро.

Комнаты, угрюмые и мрачные, сияли, однако, безукоризненной чистотой. Жаловаться мне было не на что, и все же обитель эта выглядела довольно удручающе. Я отдал распоряжения относительно ужина, надеясь, что хотя бы он будет приятным, быстро привел себя в порядок и призвал своего приятеля, обладателя красного носа и гамаш (он звался Томом Уинзором и состоял в должности управляющего имением); я хотел, чтобы управляющий в оставшийся до захода солнца час с небольшим показал мне парк.

Стоял теплый осенний вечер; мой проводник был стар, но крепок, шагал быстро, и мне стоило труда не отставать.

Среди деревьев на северной границе участка нам попалась на глаза старинная церквушка. Я увидел ее сверху, с возвышенности, по ту сторону парковой стены; чуть ниже имелся перелаз, ступеньки вывели нас на дорогу, и по ней мы достигли чугунных ворот кладбища. Через открытые двери церкви я увидел, как церковный сторож прятал в кладовку под каменной лестницей башни кирку, лопату и заступ, с помощью которых он только что рыл на кладбище могилу. Этот любезный и неглупый маленький горбун с готовностью показал мне церковь. Среди надгробий одно меня заинтересовало: оно было поставлено в память того самого сквайра Бауза, от которого старые девы, мои нанимательницы, унаследовали дом и имение Баруайк. Эпитафия в самых высоких выражениях оповещала всех любопытствующих христиан, что покойник почил в лоне Англиканской церкви в возрасте семидесяти одного года.

Я читал эту надпись в последних лучах, а когда мы спустились с паперти, солнце уже скрылось за горизонтом.

— Двадцать лет минуло с тех пор, как умер сквайр, — сказал я в раздумье, задержавшись на кладбище.

— Да, сэр, девятого числа сравняется двадцать лет.

— Старый джентльмен был, вероятно, очень добрым человеком?

— Довольно добрым, сэр, и покладистым — при жизни, наверное, и мухи не обидел, — согласился Том Уинзор. — Но ведь никогда не знаешь, что они могут выкинуть под конец; кое-кто из них, сдается мне, начинает чудить.

— Разве он был сумасшедший? — спросил я.

— Он? Ну нет, только не он, сэр; немного с ленцой, наверное, как все старики, но я всегда видел его насквозь.

Слова Тома Уинзора показались мне несколько загадочными, но в тот вечер меня, как и сквайра Бауза, одолевала «ленца», и я не стал больше задавать вопросы.

По перелазу мы выбрались на узкую дорожку, идущую по краю кладбища. Над дорогой нависали кроны вековых вязов, и в наступавших сумерках делалось все темнее. Когда мы шли бок о бок между двумя ветхими каменными стенами, впереди появилось и, петляя, стремительно пронеслось мимо нас какое-то существо, издававшее дребезжащие звуки, похожие на испуганные смешки; поравнявшись с ним, я разглядел, что это человек. Теперь я могу признаться, что несколько поддался тогда страху. Неизвестный был одет по большей части в белое, и я принял его в первое мгновение за белую лошадь, несущуюся на нас галопом. Том Уинзор обернулся и проводил взглядом удалявшуюся фигуру.

— Отправился на ночь бродить, — проговорил он вполголоса. — Вот кому проще простого приготовить постель; все, что нужно, — это шесть футов сухого торфяника или вереска или уютное местечко в высохшей канаве. Этот парень за двадцать лет ни разу не спал дома и не будет, пока трава растет.

— Умалишенный? — спросил я.

— Наподобие этого, сэр; он слабоумный, дурачок; мы зовем его Дикон-дьявол, потому что, кроме «дьявол», он других слов почти и не говорит.

Тут мне пришла мысль, что этот слабоумный имеет какое-то отношение к истории старого сквайра Бауза.

— О нем, верно, рассказывают всякие странные вещи? — предположил я.

— Вроде того, сэр, вроде того. Иные истории и в самом деле странные.

— Двадцать лет он не спал в доме? Как раз двадцать лет назад умер сквайр, — продолжал я.

— Будет двадцать лет, сэр, и уже вскорости.

— Вы должны мне об этом рассказать, Том, сегодня после ужина, когда у меня будет досуг.

Моя просьба, казалось, пришлась Тому не по вкусу; глядя вперед, на дорогу, он отозвался:

— Знаете ли, сэр, уже лет десять или больше в доме все спокойно и ни в парке, ни в лесах вокруг Баруайка никто ничего такого не встречал, и моя старуха против того, чтобы об этом болтать; на ее взгляд, да и на мой тоже, лучше не будить лиха, пока спит тихо.

Заключая свою речь, он понизил голос и многозначительно кивнул.

Вскоре мы достигли калитки в стене. Том отпер, и мы снова вошли в парк Баруайка.

Густеющие сумерки, гигантские величественные деревья, далекий контур дома с привидениями — все это настроило меня на мрачный лад; устав к тому же после дня, проведенного в дороге, и прогулки быстрым шагом, я не расположен был нарушать молчание, в которое погрузился мой спутник.

Но стоило нам войти в дом, и овладевшая мной подавленность почти полностью рассеялась в относительно уютной обстановке. Ночь не была холодной, и все же меня обрадовал вид ярко пылавших дров; огонь камина и пара свечей делали комнату светлой. Очень приятно выглядел и покрытый белоснежной скатертью столик с приборами, готовыми для ужина.

При таких обстоятельствах я бы с большим удовольствием выслушал рассказ Тома Уинзора, но после ужина, ощутив сонливость, поленился заводить разговор на интересующую меня тему; некоторое время я зевал, а потом понял, что бороться с дремотой бесполезно, удалился в спальню и вскоре, не пробило и десяти, уже крепко спал.

Немного погодя я расскажу вам о происшествии, которое прервало в ту ночь мой сон. Оно было пустяковым, но очень странным.

К следующему вечеру моя работа в Баруайке была закончена. С самого утра, за непрерывной напряженной работой, у меня не оставалось времени, чтобы вспомнить о том загадочном случае, который я только что упомянул. Но вот наконец, завершив ужин, я расположился за столиком отдыхать. День был душный, и я до отказа поднял одну из оконных рам. Я сидел у окна, придвинув к себе бренди и воду, и выглядывал в темноту. Луны не было, а в безлунные ночи из-за близко растущих деревьев мрак вокруг дома необыкновенно сгущался.

— Том, — заговорил я, когда удостоверился, что предложенный мною кувшин горячего пунша настроил управляющего на общительный и говорливый лад, — вы должны мне сказать, кто еще, кроме вашей жены, вас и меня, ночевал здесь вчера.

Том, сидевший у двери, поставил свой стакан и несколько секунд молча искоса на меня смотрел.

— Кто еще здесь ночевал? — повторил он с нажимом. — Ни одна живая душа, сэр.

И он уставился на меня, явно ожидая продолжения.

— Очень странно. — Я ответил ему таким же пристальным взглядом, чувствуя себя и в самом деле немного странно. — А вы не заходили в мою комнату прошлой ночью?

— Ночью нет, только утром, когда пришел вас будить; могу поклясться.

— Вот что, — сказал я, — кто-то у меня побывал, тоже могу поклясться. Я слишком утомился, чтобы встать с постели, но меня разбудил какой-то шум, и я решил, что кто-то швырнул на пол две жестяные коробки, где у меня заперты бумаги. Я услышал медленные шаги; в комнате было светло, хотя, как мне помнилось, перед сном я потушил свечу. Я подумал, что это вы пришли за моим платьем и случайно опрокинули коробки. Кто бы то ни был, но он ушел и свет унес с собой. Я собирался снова заснуть, но, взглянув в конец постели, где полог был чуть-чуть раздвинут, заметил свет на противоположной стене, словно бы кто-то со свечой в руках очень осторожно приоткрывал дверь. Я, не вставая с постели, поднялся, откинул сбоку полог и увидел, что дверь действительно открывается и в комнату снаружи проникает свет. Вы знаете, что изголовье кровати помещается у самой двери. Чья-то рука толкала дверь, держась за край, и рука эта была очень необычная, совсем не похожая на вашу. Позвольте взглянуть.

Том протянул мне свою руку.

— Нет, у вас нормальная рука. А та была иной формы, полней, и средний палец укороченный, меньше других, словно он был сломан, а ноготь загнут наподобие когтя. Я крикнул: «Кто здесь?» Рука скрылась, стало темно, и больше я не видел и не слышал этого неизвестного посетителя.

— Он, как пить дать, он — это так же верно, как то, что вы живой человек! — вскричал Том Уинзор; лицо его побелело вплоть до самого кончика носа, глаза вылезали из орбит.

— Кто? — спросил я.

— Старый сквайр Бауз; это его руку вы видели; Господи, смилуйся над нами! — отозвался Том. — Это его сломанный палец и согнутый дугой ноготь. Счастье ваше, сэр, что в этот раз он не вернулся, когда вы его окликнули. Вы ведь приехали по делам обеих мисс Даймон, а будь его воля, им бы не досталось ни фута здешней земли; когда его застигла смерть, он как раз составлял совсем другое завещание. Он всегда и со всеми держался любезно, но этих двух дам он терпеть не мог. Мне стало не по себе, когда я услышал, что вы приезжаете по их поручению, и видите, как оно обернулось: он снова взялся за свои старые штучки.

Понадобились некоторые усилия с моей стороны и еще немного пунша, чтобы заставить Тома Уинзора, в объяснение его таинственных намеков, рассказать об обстоятельствах, последовавших за смертью старого сквайра.

— Как вам известно, сквайр Бауз из Баруайка умер, не оставив завещания, — начал Том. — И все вокруг его жалели, насколько можно жалеть старика, который прожил долгие годы и не вправе сказать, что смерть постучалась в его дверь раньше положенного часа. Сквайра любили, потому что он никогда не выходил из себя, не сказал ни единого грубого слова и не обидел даже мухи; тем более удивительно то, что случилось после его смерти.

Первое, что сделали эти леди, — купили скот, чтобы пасти его в парке.

Как бы то ни было, неумно они придумали — использовать эту землю под пастбище, для наживы. Но они и представить себе не могли, с чем имеют дело.

В скором времени коровы одна за другой стали хворать и околевать; так шло и шло, и стадо изрядно поредело. Потом потихоньку народ начал рассказывать всякие чудные истории. То одному, то другому попадался на глаза вечерней порой сквайр Бауз; как прежде, при жизни, он прохаживался среди старых деревьев, опираясь на трость; иногда, поравнявшись со стадом, он как бы ласково похлопывал по хребту какую-нибудь из коров, а назавтра, уж непременно, та самая корова делалась больной и вскорости подыхала.

Ни разу никто не видел сквайра вблизи — ни в парке, ни в лесу и нигде. Но все узнавали его по походке, фигуре и его обычному платью; а коров, которых он касался, запоминали по масти: белой, мышиной или черной; и, как пить дать, эта корова отбрасывала копыта. Соседи стали бояться дороги через парк; никто не хотел ходить в лес или пересекать границы Баруайка, а скот все так же болел и околевал.

Жил там один парень по имени Том Пайк — слуга старого сквайра. Ему было поручено смотреть за имением, и он единственный ночевал в доме.

Слушая эти истории, Том злился, потому что нисколько им не верил, а главное, ему никак не удавалось нанять пастуха: и взрослые и мальчишки — все боялись. И Том написал в Мэтлок, в Дербишире, своему брату Ричарду Пайку — тот был парень сметливый и к тому же ничего не знал о прогулках старого сквайра.

Дик приехал, и дела пошли на лад; люди, правда, говорили, что старый сквайр, как раньше, прогуливается с тросточкой по полянам в лесу, но старик — уж не знаю почему — робел теперь, когда здесь был Дикон Пайк, подходить к коровам; он стоял поодаль, не шевелясь, будто одеревенелый, и глядел на стадо; длилось это с час, а потом старый сквайр потихоньку улетучивался, вроде дымка от догоревшего костра.

Однажды ноябрьской ночью Том Пайк и его брат Дикон (а кроме них, в доме никто не жил) лежали в большой кровати в комнате для прислуги; дом был заперт, и все засовы задвинуты.

Том устроился у стенки, и (рассказывал он мне) спать ему совсем не хотелось, словно бы на дворе был полдень. А его брат Дикон, которому досталось место с краю, спал как убитый.

Лежит Том и думает, а сам смотрит на дверь, и вот дверь медленно открывается и входит не кто-нибудь, а сам старый сквайр Бауз, а лицо у него точь-в-точь такое, какое было в гробу.

У Тома аж дух занялся; глядит, глаз отвести не может, и чувствует, как волосы у него на голове встают дыбом.

Сквайр подошел к краю постели, просунул руки под Дикона, поднял парнишку — а тот все спит беспробудным сном — и таким манером вынес его за дверь.

Вот как оно представилось Тому Пайку; во всяком случае, он готов был поклясться, что все так и было.

Когда это случилось, свет, откуда бы он ни шел, разом потух, и Том не мог разглядеть даже собственных пальцев. Ни живой ни мертвый, он пролежал в постели до рассвета.

Брат его, Дикон, и правда исчез. Вблизи дома Том никаких следов не обнаружил. С трудом уговорил он двоих-троих соседей помочь ему обыскать лес и парк. И тут ничего.

Наконец кто-то из них вспомнил об островке на озере. К столбу у берега была привязана небольшая лодка, и Том с товарищами сели туда, хотя и не очень-то надеялись найти Дика на острове. И все же они его нашли: он сидел под большущим ясенем, напрочь потерявший рассудок, и на все вопросы выкрикивал одно: «Бауз, дьявол! Вот он, смотри, смотри: Бауз, дьявол!» Он сделался умалишенным и будет таким, покуда Господь не изменит все сущее. С тех пор ни разу никто не смог уговорить его провести ночь под крышей. Он бродит от одного жилища к другому, пока не стемнеет, и никому из соседей не приходит в голову запереть этого безобидного дурачка в работный дом. А после заката народ не любит его встречать: считают, что, где он, там неподалеку может затаиться и кое-кто похуже.

За рассказом Тома последовало молчание. Мы были вдвоем в большой комнате, я сидел у раскрытого окна и смотрел наружу, в ночную темень. Мне представилось, что там движется какое-то белое пятно; послышалось тихое бормотание, которое перешло в резкие крики: «Хо-о-о-о! Бауз, дьявол! У тебя за спиной. Хо-о-о-о! Ха! Ха!» Я вскочил и в свете свечи, которую поднес к окну Том, увидел дикие глаза и бессмысленное лицо дурачка, и тут же сумасшедший, повинуясь внезапному капризу, отступил; при этом он шептал что-то себе под нос, хихикал и рассматривал кончики своих длинных пальцев, вытянув их перед собой, словно руку-амулет{8}.

Том опустил оконную раму. История была окончена, эпилог — тоже. Признаюсь, я вздохнул с облегчением, заслышав несколькими минутами позже стук лошадиных копыт во дворе; еще радостнее мне стало, когда я, после сердечного прощания с Томом, сидел в карете и от заброшенного дома в Баруайке меня отделяла уже целая миля.

Белая кошка из Драмганниола{9}

Существует широко известная история про белую кошку, знакомая всем нам с детства. Я же собираюсь рассказать о белой кошке, не имеющей ничего общего с доброй заколдованной принцессой, которая на недолгое время приняла кошачий облик. Та кошка, о которой я говорю, — куда более опасный зверь.

Когда путешественник из Лимерика в Дублин оставляет позади, по левую руку, холмы Киллало и перед ним предстает высокая гора Кипер, то дальнейший его путь следует вдоль гряды небольших холмов (она расположена справа), все теснее к ней прижимаясь. Между холмами вклинивается волнистая равнина, которая постепенно опускается ниже уровня тракта, — она выглядела бы совсем печальной и заброшенной, если б не разбросанные там и сям полосы кустарника. Лишь изредка на этой одинокой равнине можно заметить дымок от горящего в очаге торфа. Одно из немногих имеющихся здесь человеческих жилищ — землебитный, с растрепанной соломенной крышей дом «крепкого фермера» — так на манстерском наречии{10} именуют наиболее процветающих фермеров-арендаторов. Дом этот стоит среди купы деревьев на берегу извилистого потока, приблизительно на полпути между горами и Дублинской дорогой. Поколение за поколением в нем жила семья по фамилии Донован.

Будучи в этих отдаленных местах и желая исследовать несколько старинных ирландских документов, я искал себе преподавателя ирландского языка, и мне порекомендовали мистера Донована — человека мечтательного, безобидного и хорошо образованного.

Я узнал, что мистер Донован был стипендиатом Тринити-колледжа в Дублине. Он кормился преподаванием; предмет моих научных интересов, как я полагаю, льстил его национальной гордости, и он поделился со мной мыслями и воспоминаниями, которые долго лелеял, касавшимися Ирландии и раннего периода ее истории. Нижеследующую повесть я услышал от мистера Донована и постараюсь передать ее как можно точнее, в его собственных словах.

Я видел своими глазами этот старинный фермерский дом и сад с громадными мшистыми яблонями. Я оглядел странный пейзаж, увитые плющом развалины башни (два века тому назад она служила убежищем от разбойничьих налетов, а теперь по-прежнему возвышается в углу огорода) и заросший кустами курган — возвышаясь в полусотне шагов от дома, он напоминает о трудах былых поколений; я любовался темным величественным контуром древнего Кипера на горизонте и не столь далекой от меня одинокой грядой одетых дроком и вереском холмов со множеством выстроившихся в ряд серых утесов и группами карликовых дубов и берез. Эта пронизанная сиротливым чувством местность как нельзя лучше подходит для каких-нибудь бурных событий с вмешательством потусторонних сил. Представляю себе этот пейзаж серым зимним утром, когда все кругом до самого горизонта укрыто снегом, или в печальном великолепии осеннего заката, или в прохладном сиянии лунной ночи — мечтателя, вроде честного Дэна Донована, такое зрелище вполне способно настроить на суеверный лад или расположить к обманчивой игре воображения. Однако же, несомненно, второго такого бесхитростного и достойного доверия человека я никогда не встречал.

— Когда я был мальчишкой, — рассказывал Дэн Донован, — я часто брал с собой «Римскую историю»{11} Голдсмита и спускался к крохотному озерцу, чуть больше и глубже лужи (в Англии, как я слышал, такие озера называются «тарн»), и усаживался на своем любимом плоском камне под кустом боярышника. Озеро лежит на лугу, в плавной впадине, под навесом старого сада, расположенного с северной стороны; это было уединенное, благоприятное для моих ученых занятий место.

Однажды я, как обычно, сидел здесь за книгой, пока чтение меня не утомило; тогда я, обводя взглядом окрестности, стал представлять себе героические сцены, о которых только что читал. Дремать я и не думал. Я заметил, что на краю сада появилась какая-то женщина и стала спускаться к озеру. На ней было светло-серое платье, такое длинное, что подол его, казалось, мел траву; в уголке земли, где женские наряды строго подчиняются обычаям, облик этой женщины был столь странен, что я не мог оторвать от нее глаз. Ее путь лежал наискосок через просторный луг, из одного угла в другой, и она шла не сворачивая.

Когда женщина приблизилась, я различил, что ноги ее босы, а глаза неотрывно смотрят на какой-то отдаленный предмет. Следуя направлению своего взгляда, женщина должна была пройти ярдов на десять-двенадцать ниже того места, где я сидел, однако нас разделяло озеро. Я ожидал, что женщина остановится на берегу, но она продолжала идти, словно бы не подозревала о находящемся впереди озере. Так же ясно, как вижу вас, сэр, я наблюдал, как она прошла по поверхности воды и далее, по берегу, не замечая меня, тем самым путем, который я себе представил.

От ужаса я едва не потерял сознание. Мне было тогда всего лишь тринадцать лет, и происшедшее я помню во всех подробностях, словно бы все это случилось сегодня.

Фигура достигла дальнего конца поля, где в изгороди имеется проход, и там скрылась из виду. Мне едва хватило сил вернуться домой; от испуга я расхворался, три недели пролежал дома и требовал, чтобы меня ни на минуту не оставляли одного. На то поле я больше не ходил, поскольку оно внушало мне ужас. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, я стараюсь его избегать.

Описанное видение связалось у меня с одним таинственным происшествием и с неприятностями, а вернее, даже напастью, поразившей нашу семью. Я не грежу, а говорю о событиях, известных каждому в наших краях. И каждый понимает, что между ними и тем, что я видел, есть связь.

Я расскажу вам обо всем, как смогу.

Мне было тогда около четырнадцати, дело происходило приблизительно через год после случая на лугу, и мы в ту ночь ожидали моего отца, который должен был вернуться с ярмарки в Киллало. Мать не ложилась, готовясь его встретить, а я составил ей компанию, потому что ничего так не любил, как подобные ночные бдения. Мои братья и сестры, а также все работники, кроме тех, кто гнал с ярмарки скот, уже уснули. Мы с матушкой сидели в углу у очага, болтали и приглядывали за отцовским ужином, который грелся над огнем. Мы знали, что отец вернется раньше, чем работники с коровами: он был верхом и собирался (как он нам сказал) убедиться только, что у них все в порядке, а потом их обогнать.

Наконец мы услышали батюшкин голос и удары в дверь тяжелого кнута, и мать отворила. Ни разу в жизни я не видел своего отца пьяным — чего не может сказать о себе большинство моих сверстников в здешних краях. Но он мог иногда пропустить стаканчик-другой виски и с ярмарки возвращался обычно разрумянившийся, в приподнятом настроении.

В тот раз он был бледен, печален и глядел уныло. Он вошел, держа в руках седло и уздечку, бросил их к стене, обнял жену и нежно ее поцеловал.

«С возвращением, Михал», — произнесла она, отвечая ему сердечным поцелуем.

«Господи тебя благослови, душа моя, — проговорил отец и снова сжал ее в объятиях, а потом, заметив, что я ревниво дергаю его за руку, повернулся ко мне. Я был мал и легок для своего возраста; отец приподнял меня, поцеловал и, не выпуская из рук, сказал матери: — Задвинь-ка засов».

Мать закрыла засов, а отец очень уныло опустил меня на пол, подошел к очагу, сел и вытянул ноги поближе к горящему торфу, а руки сложил на коленях.

«Не засыпай, Мик, дорогой, — произнесла матушка, начиная тревожиться, — расскажи мне, как продались коровы, и все ли на ярмарке прошло удачно, и не повздорил ли ты с лендлордом, и что за тяжесть у тебя на сердце, Мик, золото мое?»

«Ничего такого, Молли. Коровы продались хорошо, с лендлордом мы не ссорились, и все шло ладно. Жаловаться не на что».

«Ну раз так, Мики, то ешь ужин, пока он горячий, и расскажи нам, что новенького».

«Я уж накушался по пути, Молли, и теперь мне ни крошки больше не проглотить», — отозвался отец.

«Так ты поужинал в дороге, зная, что в доме готова еда и жена ждет тебя, не ложится!» — вскричала матушка с упреком.

«Ты меня не поняла, — сказал отец. — Со мной приключилось такое, что мне теперь кусок в горло не полезет; не стану темнить, Молли, ведь может обернуться так, что я недолго здесь пробуду и лучше уж я расскажу тебе все как есть. Я видел белую кошку».

«Господи, спаси нас от всякого зла! — воскликнула матушка, вмиг побледнев и изменившись в лице, как и отец; затем, пытаясь обратить его слова в шутку, она сказала с улыбкой: — Ха! Ты просто надо мной подшучиваешь. Но, правда, в воскресенье кто-то поймал в лесу Грейди белого кролика, а Тиг вчера заметил в огороде большую белую крысу».

«Это была не крыса и не кролик. Неужто ты думаешь, что я не отличу крысу или кролика от большой белой кошки с зелеными глазищами величиной в полпенни, спина дугой; кошка подбиралась ко мне и перебегала дорогу; видно было, что, осмелься я остановиться, она бы потерлась о мои ноги, а после того, может быть, кинулась бы мне на шею и начала душить. Кто знает, вдруг это и не кошка вовсе, а что-нибудь похуже?»

Отец закончил свой рассказ приглушенным голосом, глядя прямо в огонь, и раз или два отер своей большой рукой испарину со взмокшего от страха лба; вслед за тем отец испустил тяжелый вздох или скорее стон.

Мать, ни жива ни мертва от страха, забормотала молитвы. Меня тоже бросило в дрожь, и я чуть не заплакал, потому что все знал про белую кошку.

Мать похлопала отца по плечу, чтобы ободрить, потом, склонившись, поцеловала и наконец расплакалась. Отец сжал ее ладони в своих, он казался очень удрученным.

«Когда я входил, со мной никого не было?» — спросил он очень тихо, обернувшись ко мне.

«Никого, батюшка, — ответил я, — только седло и уздечка, что были у тебя в руке».

«А белого ничего?» — повторил он.

«Нет, ничего».

«Тем лучше», — сказал отец, перекрестился и забормотал что-то себе под нос; я знал, что это была молитва.

Выждав, пока он помолится, мать спросила, где он впервые увидел белую кошку.

«Я взбирался на бохерину (так на ирландском называют дорогу, вроде той, которая поднимается к фермерскому дому) и вспомнил, что все работники с коровами, а за конем присмотреть некому, кроме меня; тогда я решил оставить коня внизу на кривом поле и отвел его туда, спокойного и свежего, потому что ехал полегоньку. Я отпустил его, обернулся, держа в руке седло и уздечку, и тут заметил, как кошка выскочила из высокой травы на обочине тропинки; она прошлась передо мной поперек тропы, потом в обратную сторону, побежала с одного боку, с другого, не спуская с меня горящих глаз; она подкралась совсем близко, и мне почудилось, что она рычит. Так я и добрался до дверей и стал стучаться и звать — это вы сами слышали».

Чем же так взволновал этот незамысловатый случай отца, мать, меня самого, а под конец и всех остальных, кто жил под нашим деревенским кровом? Отчего мы усмотрели в нем дурное предвестие? Дело в том, что, как все мы верили, встреча с белой кошкой сулила моему отцу близкую смерть.

До тех пор примета никогда не обманывала. Не обманула и в этот раз. Спустя неделю батюшка подхватил лихорадку, которая ходила в ту пору в наших краях, и, не проболев и месяца, сошел в могилу.

Здесь мой приятель Дэн Донован сделал паузу; я заметил, что он молится, — губы его шевелились; я понял, что он произносит молитву за упокой души.

Чуть позже он заговорил снова:

— Прошло уже восемьдесят лет с тех пор, как моя семья впервые столкнулась с этим дурным предзнаменованием. Восемьдесят лет? Да, именно. А вернее, почти девяносто. В прежние времена мне не раз приходилось беседовать со стариками, которые хорошо помнили все, что тогда произошло.

А случилось следующее.

Владельцем старой фермы в Драмганниоле был в свое время мой двоюродный дед, Коннор Донован. Он имел такое состояние, какого никогда не было ни у отца моего, ни у деда, потому что на короткое время взял в аренду Балраган и сделал на этом деньги. Однако деньги не смягчают жестокого сердца, а двоюродный дед был, как я опасаюсь, человек недобрый — беспутные люди редко бывают милосердными. Он выпивал, а в гневе ругался и страшно богохульствовал — так недолго и душу погубить.

В те времена наверху, в горах, вблизи Каппер Куллена, жила красивая девушка из семьи Коулман. Мне говорили, что в наши дни никого из Коулманов там уже нет: вся семья вымерла. За голодные годы очень многое изменилось.

Звали ее Эллен Коулман. Семья ее была небогатой. И все же такая красавица могла бы рассчитывать на хорошего жениха. Но она сделала выбор, хуже которого и быть не могло.

Кон Донован — мой двоюродный дед, Господи его прости! — видел Эллен Коулман, когда бывал, случаем, на ярмарке или на храмовом празднике, и влюбился — а кто бы на его месте устоял?

Он плохо обошелся с девушкой. Он обещал жениться и сманил ее, а потом нарушил обещание. Это старая история. Девушка ему надоела, а кроме того, он хотел многого в жизни добиться и поэтому взял себе жену из семьи Коллопи, с богатым приданым: двадцать четыре коровы, семьдесят овец и сто двадцать коз.

Кон Донован женился на этой самой Мэри Коллопи и стал еще богаче, а Эллен Коулман от горя умерла. Но нашему крепкому фермеру это было трын-трава.

Ему хотелось завести детей, но детей у него не было — вот и все, чем наказал его Господь, а в остальном у него все шло как по маслу.

И вот как-то ночью Кон возвращался из Нинаха, с ярмарки. В то время дорогу пересекала мелкая речка — мост через нее перебросили, как я слышал, уже позже; летом она часто высыхала. И это сухое русло, поскольку ведет оно прямиком, не петляя, к старому дому в Драмганниоле, обычно использовали, чтобы срезать путь. Ночь была светлая, лунная, и мой двоюродный дед направил лошадь в ту самую пересохшую речку; достигнув двух тополей у границы фермы, он свернул на луг и двинулся в дальний его конец, где под ветвями дуба в живой изгороди есть проход, — оттуда до дома остается всего несколько сотен ярдов.

В конце луга Кон Донован заметил — или ему привиделось — какое-то белое пятно; оно медленно передвигалось по земле к проходу, временами делая мягкие прыжки; эта белая тварь, скользившая вдоль ряда кустов, была, как описывал дед, размером не больше его шляпы — вот все, что удалось разглядеть, прежде чем она скрылась в том самом месте, куда он направлялся.

У самого прохода лошадь заартачилась. Двоюродный дед понукал ее, улещал — все было бесполезно. Он спешился и попытался провести лошадь за повод, но она с фырканьем отпрянула и принялась дрожать всем телом. Двоюродный дед снова поднялся в седло. Но лошадь не успокоилась и не слушалась ни ласки, ни плетки. В свете полной луны дед не обнаружил ничего, что могло бы напугать кобылу; задержка в двух шагах от дома показалась ему особенно досадной, и он окончательно потерял свое, далеко не ангельское, терпение; всерьез пустив в дело плеть и шпоры, он подкрепил свои усилия потоком ругательств и богохульств.

Внезапно лошадь прыгнула в проход, и Кон Донован, пролетая под мощной дубовой ветвью, ясно увидел стоявшую рядом, на насыпи, женщину, которая вытянутой рукой ударила его в плечо. От удара он припал к лошадиной шее; кобыла, в отчаянном испуге, диким галопом прискакала к дверям дома и остановилась, дрожащая и взмыленная.

Ни жив ни мертв, мой двоюродный дед вошел в дом. Он рассказал жене свою историю, быть может не всю, а только то, что пожелал. Жена не знала, что и подумать. В одном не приходилось сомневаться: случилась беда. Муж был очень слаб и плох и просил немедля послать за священником. Когда больного укладывали в постель, то на его плече, там, куда пришелся удар, обнаружили пять отметин от пальцев. Эти странные следы — которые, как рассказывали, по цвету напоминали ожог от удара молнии — оставались на его теле до самой смерти.

Когда Кон Донован немного пришел в себя и смог поговорить с теми, кто его окружал — желая, как в последний час, облегчить свою душу и совесть, — он повторил ту же историю, но уверил, что не разглядел — или, во всяком случае, не узнал — женщину, стоявшую у прохода. Все решили, что это неправда. Священнику он сказал больше, чем остальным. Конечно же, ему было что открыть священнику. Но с тем же успехом он мог бы признаться и соседям — ведь все и без того не сомневались, что он видел покойную Эллен Коулман.

Мой двоюродный дед так и не оправился от пережитого. Он сделался боязливым и грустным молчальником. Происшествие случилось в начале лета, а осенью того же года он умер.

Разумеется, перед погребением созвали народ на поминки, какие приличествуют такому состоятельному «крепкому фермеру». Но по каким-то причинам устроено все было не совсем так, как обычно.

Принято помещать тело в самой большой комнате, которую называют кухней. В данном же случае почему-то, как я уже говорил, тело поместили в маленькой комнате, примыкающей к большой. Дверь, выходящая в большую комнату, во время поминок стояла открытой. У постели горели свечи, на столе лежали трубка и табак; для тех, кто пожелает войти, были приготовлены скамеечки.

Пока шли приготовления к поминкам, покойник находился в маленькой комнате один. Когда наступили сумерки, одна из женщин подошла к кровати, чтобы забрать стоявший рядом стул, но с визгом выбежала из комнаты; немного успокоившись в дальнем конце «кухни», где ее окружили любопытные, она поведала:

«Чтоб мне провалиться, но голова у него упирается в спинку кровати и он смотрит на дверь, а глаза громадные, как оловянные плошки, и сияют в лунном свете!»

«Да ну тебя, женщина! Ты, никак, сдурела!» — воскликнул кто-то из мальчиков (так называют всех работников на ферме, независимо от возраста).

«Молчи уж лучше, Молли! Тебе это почудилось, когда ты вошла в темную комнату. Что ж ты, глупая, не взяла свечу?» — сказала одна из женщин.

«Со свечой или без свечи, но я это видела, — упорствовала Молли. — Больше того, я почти готова поклясться, что его рука высунулась из постели и, удлинившись раза в три над самым полом, нацелилась схватить меня за ногу».

«Чушь! На что ему, дурочка, твоя нога?» — раздался насмешливый возглас.

«Дайте мне свечу, кто-нибудь… во имя Господне», — распорядилась Сэл Дулан, прямая сухощавая старуха, которая умела молиться почти как сам священник.

«Дайте ей свечу!» — подхватили все остальные.

Что бы они ни говорили, но, когда миссис Дулан, взяв кончиками пальцев сальную свечу (как носят тонкие свечки) и быстро-пребыстро бормоча молитвы, возглавила процессию, лица у всех без исключения сделались бледными и испуганно-серьезными.

Дверь после панического бегства девушки оставалась приоткрытой, и миссис Дулан, поднимая свечу, чтобы лучше разглядеть комнату, шагнула внутрь.

Если рука моего двоюродного деда и растягивалась по полу таким ненатуральным образом, как было сказано, то теперь она вновь спряталась под простыней. И рослая миссис Дулаи вошла без риска споткнуться. Но не успела она, высоко держа свечу, сделать и два шага, как внезапно застыла с вытянувшимся лицом и уставилась на постель, которая была теперь полностью на виду.

«Господи, благослови нас; назад, миссис Дулан, идемте назад, мэм», — взмолилась женщина, которая стояла рядом с миссис Дулан, крепко уцепившись за ее платье (или «одежку», как они привыкли говорить); она испуганно потянула миссис Дулан назад, в то время как арьергард отпрянул, смущенный нерешительностью своей предводительницы.

«Тихо, вы! — властно бросила им миссис Дулан. — Из-за вашего гама мне самой себя не слышно. Кто из вас впустил сюда кошку и чья она? — спросила миссис Дулан, подозрительно глядя на белую кошку, которая сидела на груди покойника. — А ну-ка, уберите ее прочь! — продолжала она, в ужасе от такого кощунства. — Многих я, уложив на смертное ложе, осенила крестом, но подобного мне еще видеть не приходилось. Чтобы такой вот зверь взгромоздился на хозяина дома, словно пэка{12}, — Господи, прости, что я здесь, в этой комнате, поминаю нечистую силу! Прогоните кошку, кто-нибудь; говорю вам, сию же минуту прогоните!»

Каждый повторял это распоряжение, но никто не спешил его исполнить. Все крестились и шепотом высказывали догадки и подозрения по поводу зверька, который не жил в этом доме и вообще никому до сих пор не попадался на глаза. Внезапно белая кошка взобралась на подушку над головой покойника, некоторое время глядела отсюда на собравшихся, а потом, осторожно ступая вдоль мертвого тела, с тихим свирепым рычанием двинулась к ним.

В страшном смятении все выскочили из комнаты и плотно закрыли за собой дверь; немало прошло времени, прежде чем самые храбрые осмелились снова туда заглянуть.

Белая кошка сидела на старом месте, взгромоздясь на мертвеца, но на этот раз она спокойно спрыгнула на пол и исчезла под кроватью — простыня, которой была накрыта постель, свисала так низко, что скрыла кошку из виду.

С молитвами, осеняя себя крестом и не забыв окропиться святой водой, собравшиеся стали заглядывать под кровать и наконец принялись шарить там лопатами, прутьями, вилами и прочим, что попалось под руку. Но кошка не нашлась, и все решили, что, когда они стояли у порога, она проскользнула у них под ногами. И они надежно заперли дверь на крючок и висячий замок.

Но когда на следующее утро дверь открыли, белая кошка, как ни в чем не бывало, сидела на груди покойника.

Вновь повторилось то же самое, что и накануне, и с тем же результатом, но только некоторые говорили, что видели белую кошку в углу большой комнаты, под сундуком, где мой двоюродный дед хранил арендные договора, векселя, а также молитвенник и четки.

Куда бы ни пошла миссис Дулан, до ее слуха всегда доносилось снизу, из-под ног, рычание; когда миссис Дулан садилась, то, не видя кошки, слышала, как та прыгает на спинку стула и рычит; старая женщина с криком вскакивала и принималась молиться; ей казалось, что кошка вот-вот вцепится ей в горло.

Слуга священника, зайдя в старый сад и выглянув из-за угла дома, видел, что белая кошка сидит под оконцем той комнаты, где лежал мой двоюродный дед, и смотрит на стеклышки так внимательно, словно подкарауливает птичку.

Кончилось тем, что, открыв комнату, вошедшие снова обнаружили кошку на груди мертвеца, и каждый раз покинутое в одиночестве тело оказывалось в том же зловещем соседстве. И это повторялось, к недоумению и испугу соседей, пока не начались поминки и дверь не перестали закрывать. Итак, мой двоюродный дед умер и с подобающими почестями похоронен, и на этом с ним покончено. С ним, но не с белой кошкой. Ни одна банши{13} не привязывалась к какому-либо семейству так неотступно, как зловещее привидение к моей семье. Есть и еще одно различие: банши, как представляется, исполнена сочувственной симпатии к несчастной семье, которую посещает из поколения в поколение, а от нашего призрака веет злобой. Он не более чем посланец смерти. И то, что он принимает облик кошки — животного бессердечного и, как считают, самого мстительного, — ясно говорит о его недобрых намерениях.

Незадолго до кончины моего деда (притом что он чувствовал себя тогда совершенно здоровым) ему встретилось это привидение и вело себя почти так же, как в случае с моим отцом.

Вечером накануне смерти моего дяди Тига, который был убит разорвавшимся ружьем, белая кошка показалась ему в сумерках на лугу у озера, где я видел женщину, гулявшую по воде. Дядя мыл в озере ствол своего ружья. Трава на берегу растет низкая, и никакого укрытия поблизости нет. Дядя не заметил, как белая кошка к нему подобралась, а обнаружил ее уже у самых своих ног; кошка сердито била хвостом, блестя в полутьме зелеными глазами; что бы ни делал дядя, она продолжала обходить его кругами, то большими, то маленькими, и исчезла, только когда он добрался до сада.

Моя бедная тетушка Пег — она вышла замуж за одного из О'Брайенов, что живут вблизи Оулы, — остановилась в Драмганниоле, когда приехала на похороны своего двоюродного брата, приблизительно в миле отсюда. Всего лишь через месяц она и сама умерла, бедняжка.

В два или три часа ночи, возвращаясь с поминок, тетушка перебралась через перелаз на границе фермы Драмганниол и заметила рядом белую кошку; та сопровождала обмиравшую от страха женщину до самых дверей дома, а потом прыгнула на деревцо боярышника, которое растет у порога, и там скрылась из виду. Являлась белая кошка и моему брату Джиму (он был еще ребенком) ровно за три недели до его смерти. Никто из нашей семьи не умер и не слег в Драмганниоле от смертельной болезни, не повстречавшись до этого с белой кошкой, и всякий, кому она привидится, знает, что жить ему осталось недолго.

Чейплизодские истории о привидениях{14}

Поверьте моему слову: нет ни одной старинной — а тем более знавшей лучшие времена — деревушки, в анналах которой не числилось бы местной легенды ужасов. Как не бывает заплесневелого сыра без сырного клеща и старого дома без крыс, так не сыщешь и древнего обветшалого городка, не населенного, как положено, гоблинами. Разумеется, упомянутая категория городских обитателей никоим образом не подпадает под юрисдикцию полицейских властей, однако ее деятельность непосредственно сказывается на благополучии британских подданных, а посему отсутствие статистических отчетов о ее численности, занятиях и прочем я склонен рассматривать как серьезное упущение. И я убежден, что если бы с целью сбора и публикации данных о сверхъестественных существах, обитающих в Ирландии — их числе, привычках, излюбленных местах пребывания, — создать комиссию, то в отличие от доброй половины комиссий, оплачиваемых государством, она была бы безвредной и занимательной, а пользы приносила бы никак не меньше; говорю это более из чувства долга, не желая скрывать от общественности важную истину, чем в расчете на то, что мое предложение будет принято. Но, не сомневаюсь, читатели пожалеют вместе со мной, что обширные резервы доверия и ничем не ограниченный (судя по всему) досуг, каковыми располагают парламентские комиссии по расследованию, не пущены в ход, дабы прояснить вышеупомянутый предмет, и в результате всеми собранными сведениями мы обязаны добровольным и бессистемным усилиям частных лиц, у которых (как у меня, например) достаточно собственных дел. Но это я говорю так, между прочим.

В свое время Чейплизоду принадлежало значительное — если не первое — место в ряду деревень, расположенных на подступах к Дублину. Достаточно будет, оставив в стороне те страницы истории Чейплизода, которые связаны с килмейнхэмской общиной рыцарей-иоаннитов{15}, напомнить читателю о древнем и славном чейплизодском замке (ныне бесследно сгинувшем), а также о том, что на протяжении, по-видимому, нескольких веков в Чейплизоде располагалась летняя резиденция вице-королей Ирландии. И еще один славный факт из местной истории, не менее существенный, хотя и не столь блестящий: в Чейплизоде, вплоть (как мы думаем) до самого своего роспуска, базировался полк Королевской ирландской артиллерии. Неудивительно, что, обладая такими преимуществами, городок отличался ранее солидным и процветающим — едва ли не аристократическим — обликом, какой совершенно несвойствен нынешним ирландским деревням.

Широкая улица с отлично замощенным тротуаром; внушительные дома — не хуже тех, которые украшали тогда самые роскошные кварталы Дублина; здание казарм — с красивой каменной облицовкой; старинная церковь, со сводами и башней, одетой с основания до верхушки густым-прегустым плющом; скромная римско-католическая капелла; горбатый мост, соединяющий берега Лиффи; большая старая мельница у его ближнего конца — вот главные городские достопримечательности. Они — или большая их часть — существуют и сейчас, но по преимуществу заброшенные и потерявшие прежний облик. Некоторые памятники старины хотя и не уничтожены, но оттеснены на задний план новейшими строениями — так случилось с мостом, капеллой и частично с церковью; другие покинуты высшим обществом, для которого предназначались первоначально, и попали в руки бедноты — часть этих зданий в результате окончательно обветшала.

Деревня уютно расположилась на плодородной лесистой долине Лиффи; по соседству с одной стороны находится возвышенность с прекрасным парком «Феникс», с другой — гряда Палмерзтаунских холмов. Окрестности Чейплизода, таким образом, удивительно живописны; он и сам, невзирая на заводы и трубы, обладает при всей своей нынешней запущенности неким меланхолическим очарованием. Но, как бы то ни было, я собираюсь рассказать вам две-три истории из разряда таких, которые приятно читать суровой зимней ночью у пылающего очага, и все они непосредственно связаны с вышеупомянутым городком, чей измененный временем облик навевает легкую грусть. Герой первой из моих историй

Деревенский задира

Около трех десятков лет назад жил в городе Чейплизоде парень строптивого нрава, здоровый как бык; он был хорошо известен под прозвищем Задира Ларкин. К его недюжинной физической силе добавлялось еще и изрядное мастерство в кулачном бою — одного этого хватило б, чтобы его все боялись. Так он сделался деревенским тираном и вел себя как настоящий самодур. Уверенный в своем превосходстве и безнаказанности, он подло и нагло помыкал односельчанами, а они ненавидели его даже больше, чем боялись.

Не раз он намеренно затевал ссоры, желая показать на ком-нибудь свою удаль и свирепость; в таких схватках побежденный противник неизменно получал — в назидание зрителям — «урок», после которого оставались нередко неизгладимые шрамы и увечья.

Задире Ларкину ни разу не пришлось встретить настоящего соперника. При подавляющем превосходстве в весе, силе и умении Ларкин побеждал всегда уверенно и легко, и чем проще давалась ему очередная сокрушительная победа, тем больше он пыжился и наглел. Ларкин сделался у всех бельмом на глазу; его боялись все матери, имевшие сыновей, и все жены, мужья которых не любили безропотно сносить обиды или хоть немного рассчитывали на свои кулаки.

Так вот, в то же время жил в Чейплизоде молодой парень по имени Нед Моран, более известный как Длинный Нед — это прозвище он получил за свою вытянутую, долговязую фигуру. Ему сравнялось девятнадцать, и он был, в сущности, еще мальчишкой, двенадцатью годами младше здоровяка Ларкина. Это, однако, как убедится впоследствии читатель, не помешало скандалисту вести себя с Недом так же, как и со всеми прочими, — подло-вызывающе. Длинному Неду, на его беду, приглянулась одна миловидная девица, которая, несмотря на то что ее благосклонности добивался Задира Ларкин, была расположена ответить взаимностью более молодому сопернику.

Не стоит говорить о том, с какой легкостью ревность, однажды вспыхнув, разгорается пламенем и как естественно для грубых, необузданных натур прибегать в этом случае к насилию.

Задира дождался удобного случая и спровоцировал ссору с Недом Мораном, когда тот в компании друзей сидел в пивной; в ходе ссоры Ларкин постарался нанести сопернику такие оскорбления, каких не станет терпеть ни один мужчина. Длинный Нед, хотя и был добродушным простаком, все же не относился к робкому десятку и ответил, не в пример своим боязливым сотоварищам, с вызовом, чем обрадовал врага, который втайне того и дожидался.

Задира Ларкин вызвал героического юношу на бой, дабы осуществить свое давнее намерение и подвергнуть хорошенькое личико соперника кровавой, калечащей экзекуции — на такое он был мастер. Используя в качестве предлога ссору, им же самим затеянную, Ларкин скрыл за ней свою давнишнюю злобу и враждебное предумышление, и Длинный Нед, распаленный благородным гневом, а также пуншем с виски, в тот же миг принял вызов. Компания в сопровождении толпы слуг и мальчишек — короче, всех, кого в ту минуту не призывали неотложные дела, — медленно двинулась через старые ворота в парк «Феникс»; вблизи верхушки холма, у подножия которого лежит Чейплизод, было выбрано ровное место, где и предстояло разрешиться спору.

Участники боя разделись; при виде контраста между худощавым и хрупким телом юноши и мускулистым, мощным сложением бывалого бойца даже ребенку стало бы ясно, что шансы бедного Неда Морана ничтожны.

Были назначены «секунданты» и «помощники» — из числа любителей этой забавы, — и «бой» начался.

Не стану испытывать нервы читателя описанием этой хладнокровной расправы. Итог оказался таков, какого все ждали. К одиннадцатому раунду бедняга Нед отказался от предложения сдаться; его могучий противник, хотя и в изрядном подпитии, оставался нетронутым и, бледный от бешеной — и еще не утоленной — жажды мести, должен был испытывать удовольствие при виде соперника, сидящего на коленях у секунданта: голова Неда свешивалась, левая рука болталась как плеть, лицо превратилось в бесформенную кровавую лепешку, раны на судорожно вздымавшейся груди кровоточили, все тело содрогалось от ярости и изнеможения.

— Нед, мальчик, сдавайся! — в один голос кричали многие из его приверженцев.

— Никогда, — хрипло и глухо отвечал он.

Перерыв кончился, секундант поставил Неда на ноги. Пыхтя и шатаясь, ослепленный собственной кровью, заливавшей лицо, Нед представлял собой беспомощную мишень для ударов дюжего противника. Ясно было: чтобы сбить юношу с ног, достаточно легкого касания. Но такой безобидный исход дела не устраивал Ларкина. Он не собирался завершить бой одним ударом, который, сразу повергнув Неда на землю, раньше времени положил бы конец избиению; Ларкин прибег к особому «захвату», известному любителям кулачного боя под приятным названием «тиски», то есть зажал левой рукой голову своего потрепанного и почти бесчу вственного противника и принялся размеренными жестокими ударами вгонять кулак ему в лицо. Из толпы раздались крики «позор»: все видели, что избиваемый потерял сознание и только мощная левая рука Задиры Ларкина не дает ему упасть. Раунд и бой закончились тем, что Ларкин швырнул противника на землю и взгромоздился коленями ему на грудь.

Задира Ларкин поднялся и запятнанными кровью руками отер пот со своего бледного лица, а Нед остался недвижно лежать на траве. Поднять его на ноги к следующему раунду не удалось. Тогда его отнесли вниз, к пруду, который находился у старых парковых ворот, и там омыли ему голову и все тело. Ко всеобщему удивлению, Нед оказался жив. Его доставили домой, и через несколько месяцев он отчасти пришел в себя. Но с кровати Нед с тех пор не поднимался и меньше чем через год умер от чахотки. Никто не сомневался относительно происхождения его болезни, но, чтобы связать причину и следствие, недоставало доказательств, и негодяй Ларкин ускользнул от правосудия. Однако его ожидало другое, необычное возмездие.

После смерти Длинного Неда Ларкин стал меньше буянить и сделался угрюм и нелюдим. Иные говорили, что происшедшее его «проняло», другие — что его мучает совесть. Но, как бы то ни было, здоровье Ларкина из-за предполагаемых душевных мук не пострадало, равно и его благосостояние не претерпело ущерба от неистовых проклятий, которыми непрерывно осыпала Ларкина мать бедного Морана; напротив, Задира даже пошел в гору: он получил постоянное и хорошо оплачиваемое место по ту сторону парка, при садовнике главного секретаря Министерства финансов. Жил Ларкин по-прежнему в Чейплизоде и по окончании рабочего дня обычно возвращался домой пешком через Пятнадцать Акров.

Дело было поздней осенью, года через три после упомянутого выше трагического случая; однажды ночью Ларкин, против обыкновения, не вернулся в дом, где квартировал, и за вечер ни разу не показался также и в деревне. Поскольку возвращался он всегда в один и тот же час, то на его отсутствие обратили внимание, хотя вначале, разумеется, не встревожились; в обычное время дом закрыли на ночь, оставив припозднившегося жильца на милость стихий и попечение его путеводной звезды. Рано утром, однако, Ларкина обнаружили в совершенно беспомощном состоянии на косогоре, рядом с чейплизодскими воротами. Его разбил удар, и правую половину тела парализовало; лишь через несколько месяцев он смог хоть сколь-нибудь членораздельно объясняться.

И тогда Ларкин рассказал следующее. Его отпустили со службы, по-видимому, позже обычного, и темнота застигла его еще по ту сторону парка. Ночь стояла лунная, но по небу медленно ползли рваные облака. Ларкину не встретилось ни единой живой души; тишину нарушал лишь приглушенный шум ветра, порывами проносившегося сквозь кусты и лощины. Эти монотонные завывания и полное безлюдье вокруг не внушили Ларкину того беспокойства, которое принято объяснять суеверными страхами, и все же на душе у него было тоскливо — «одиноко», как он сам сказал. Когда Ларкин огибал холм, который возвышается над Чейплизодом, луна на несколько мгновений выглянула из-за туч и засияла во всю силу; обводя случайным взглядом тенистое огороженное пространство у подножия, Ларкин заметил человека, который стремительно, как спасающийся бегством, перемахнул через кладбищенскую ограду и ринулся по крутому склону вверх, прямо ему наперерез. При виде подозрительной фигуры у Ларкина в памяти всплыли истории о «похитителях трупов»{16}. Но необъяснимый инстинктивный страх тут же подсказал Ларкину, что бегущий направляется именно к нему, причем с дурными намерениями.

На луну снова наползли тучи, и Ларкин с трудом разглядел, как неизвестный на ходу снял и, по-видимому, отбросил в сторону свой просторный сюртук. Ярдах в двадцати-тридцати неизвестный замедлил шаги и стал приближаться покачивающейся важной походкой. Вновь вынырнула луна, и — милосердный боже! — что за зрелище явилось Ларкину в ее ярком свете? Ясно, как живого, облеченного плотью, Ларкин увидел самого Неда Морана — он молча приближался с обнаженным торсом, как бы изготовясь к кулачному бою. Ларкин готов был вопить, молиться, выкрикивать проклятия, броситься через парк бегом, но не нашел в себе сил; в нескольких шагах от него привидение остановилось, изобразив на лице отвратительное подобие вызывающего взгляда, каким обыкновенно запугивают друг друга соперники перед боем. Как долго пребывал Ларкин под чарами этого потустороннего взгляда, можно только догадываться; наконец видение, кем бы оно ни было, внезапно шагнуло ближе, вытянув ладони. В инстинктивном ужасе Ларкин вскинул руку, чтобы защититься, и их ладони соприкоснулись — так, во всяком случае, думал Ларкин, потому что несказанная боль, побежав вверх по руке, сотрясла все его тело, и он упал на землю без чувств.

Ларкин прожил еще немало лет, но участь его была ужасна. Неизлечимый калека, неспособный к труду, он вынужден был, чтобы прокормиться, просить милостыню у тех, кто когда-то из страха всячески ему угождал. Все большие муки причиняли ему воспоминания о таинственной встрече, положившей начало всем его несчастьям; он дал ей свое собственное — и ужасное — истолкование. Напрасны были попытки поколебать его веру в реальность призрака; столь же безуспешно пытались сочувствующие убедить его в том, что прощальный жест призрака содержал в себе и кратковременное наказание, и последовавшее за ним прощение.

— Нет, нет, — повторял Ларкин, — не то. Я хорошо понимаю, что это значит; это вызов потягаться с ним на том свете — в аду, куда я отправляюсь; вот что это такое, и никак не иначе.

Несчастный, глухой к утешениям, Ларкин прожил так еще несколько лет, а потом умер и был похоронен на том самом тесном кладбище, где покоились останки его жертвы.

Едва ли нужно говорить, что, когда я услышал эту историю, все честные обитатели Чейплизода свято верили, будто Задира Ларкин действительно получил вызов с того света и через врата ужаса, болезни и нищеты был препровожден к своему последнему, вечному обиталищу, и вызов этот настиг мстительного и злобного насильника на том самом месте, где состоялся самый преступный из его триумфов.

Я вспоминаю еще одну историю из разряда сверхъестественных, которая лет приблизительно тридцать пять назад наделала немало шуму среди наших любезных городских сплетников; с разрешения благосклонного читателя, я намереваюсь сейчас ее рассказать.

Случай с церковным сторожем

Те, кто знал Чейплизод четверть века — или больше — тому назад, вспомнят, возможно, тогдашнего церковного сторожа. Боб Мартин наводил благоговейный ужас на юных разгильдяев, которые по воскресеньям забредали на кладбище, читали надписи или играли в чехарду на надгробиях, взбирались по плющу в поисках летучих мышей и воробьиных гнезд или заглядывали в таинственное отверстие под восточным окном, где виднелась туманная перспектива ступеней, которая терялась внизу в еще более густой темноте; там, среди пыли, рваного бархата и костей, которыми усеяли склеп время и бренность, жутко зияли отверстые гробы. Боб, разумеется, был грозой таких безумно любопытных или озорных юнцов. Но хотя должность Боба Мартина внушала трепет, как и его сухопарая, облаченная в порыжелое черное одеяние фигура, все же, глядя на его сморщенное личико, подозрительные серые глазки, каштановый, с оттенком ржавчины парик-накладку, каждый заподозрил бы в нем любителя веселого времяпрепровождения; и верно, моральные устои Боба Мартина не всегда оставались неколебимы — ему случалось откликаться на зов Бахуса.

Ум у Боба был пытливый, память же хранила немало веселых, а также страшных историй. По роду службы ему были близки могилы и гоблины, а по склонности души — свадьбы, пирушки и всяческие забавные проделки. А поскольку самые ранние его воспоминания относились к событиям почти шестидесятилетней давности, у него скопился обильный запас достоверных и поучительных рассказов из местной деревенской жизни.

Доходы, приносимые службой при церкви, были далеко не достаточны, и Бобу Мартину, дабы удовлетворить свои особые потребности, приходилось обращаться к приемам, мягко говоря, не вполне подобающим.

Нередко, когда его забывали позвать в гости, он приглашал себя сам; Боб Мартин случайно присоединялся в трактире к знакомым ему небольшим теплым компаниям, развлекал собравшихся странными и ужасными историями из неисчерпаемого хранилища своей памяти и никогда не отвергал благодарности, которая выражалась в стаканчике горячего пунша с виски или другого напитка, имевшегося на столе.

В ту пору пивной напротив старой заставы владел некий Филип Слейни, человек по натуре меланхолический. Сам по себе он не был склонен к неумеренным возлияниям, но, постоянно нуждаясь в компаньоне, который разгонял бы его мрачные мысли, на удивление привязался к церковному сторожу. Без общества Боба Мартина ему уже трудно было обходиться; под влиянием озорных шуток и удивительных историй своего приятеля трактирщик забывал, казалось, о своем угрюмом настроении.

Эта дружба не добавила собутыльникам ни богатства, ни доброй славы. Боб Мартин поглощал намного больше пунша, чем полезно для здоровья и совместимо со званием служителя церкви. Филип Слейни также стал позволять себе излишества, ибо трудно было не поддаться добродушным уговорам приятеля; и поскольку Слейни приходилось платить за двоих, кошелек его страдал еще больше, чем голова и печень.

Как бы то ни было, повсеместно считалось, что Боб Мартин споил Черного Фила Слейни (под этим прозвищем был известен трактирщик), а Фил, в свою очередь, окончательно сбил с пути Боба. При таких обстоятельствах в заведении напротив заставы счета несколько запутались, и одним отнюдь не прекрасным летним утром, когда, несмотря на жару, небо было обложено тучами, случилось следующее: Фил Слейни вошел в маленькую заднюю комнату, где хранил свои бухгалтерские книги (и где грязное окно смотрело прямо в глухую стену), запер на засов дверь, взял заряженный пистолет, сунул дуло в рот и снес себе верхушку черепа, забрызгав при этом потолок.

Это страшное несчастье глубоко потрясло Боба Мартина; отчасти из-за этого, а отчасти по той причине, что ему грозила отставка, после того как его несколько раз обнаруживали на большой дороге в отсутствующем — почти что бесчувственном — состоянии, а возможно (говорили некоторые), и оттого, что некому стало его угощать после смерти бедняги Фила Слейни, но Боб Мартин на время отказался от всех крепких напитков и сделался образцом умеренности и трезвости.

К великой радости жены Боба Мартина и в назидание соседям, ее супруг следовал своему разумному решению достаточно твердо. Он редко прикладывался к бутылке, никогда не напивался допьяна, и лучшая часть общества приняла его в свои объятия как блудного сына.

Приблизительно через год после упомянутого жуткого происшествия помощник городского священника получил по почте уведомление о предстоящих похоронах; в письме содержались некоторые указания по поводу того, где именно на чейплизодском кладбище нужно выбрать место для могилы. Помощник священника послал за Бобом Мартином, дабы сообщить ему то, что относилось к его служебным обязанностям.

Осенняя ночь была мрачна; грозовые облака, медленно поднявшись из-за горизонта, сошлись на небе в зловещий, чреватый бурей навес. В неподвижном воздухе далеко разносились раскаты отдаленного грома; под гнетом предгрозовой атмосферы вся природа, казалось, притихла и съежилась.

Когда Боб, облачившись в потрепанный черный сюртук, который носил на службе, был готов отправиться к начальству, шел уже десятый час.

— Бобби, дорогой, — проговорила жена, прежде чем отдать ему его шляпу, — ты ведь не станешь, Бобби, дорогой… не станешь… сам знаешь что.

— Ничего я не знаю, — бросил он, делая попытку схватить шляпу.

— Ты не станешь закладывать за воротник, Бобби, ведь правда? — продолжала жена, не отдавая шляпы.

— С чего бы это, женщина? Ну, дашь ты мне шляпу или нет?

— Ты обещаешь мне, Бобби, дорогой… ведь обещаешь?

— Ну да, конечно… с чего бы?.. Ну, отдавай шляпу, и я пошел.

— Но ты же не пообещал, Бобби, голубчик; ты так и не пообещал мне.

— Ладно, дьявол меня забери, если до возвращения я выпью хоть глоток, — в сердцах отозвался церковный сторож. — Этого тебе довольно? Теперь ты отдашь мне шляпу?

— Вот она, дорогой; Господь да хранит тебя в пути.

Произнеся это прощальное благословение и проводив мужа глазами, миссис Мартин закрыла дверь, потому что было уже совсем темно, и в ожидании его прихода снова села вязать; после разговора с мужем на сердце у нее полегчало: ведь она опасалась, что для человека, вступившего на стезю трезвости, он в последнее время стал слишком часто выпивать, и полдюжины «пивнушек», мимо которых ему придется идти в другой конец города, окажутся чересчур сильным соблазном.

Пивные были еще открыты и, пока Боб тоскливо следовал мимо, испускали восхитительные пары виски, но Боб засовывал руки в карманы, отворачивался и, исполнясь решимости, принимался насвистывать, а в голове у него, вместе с образом помощника священника, витали думы о будущем вознаграждении. Он уверенно провел корабль своей добродетели мимо рифов соблазна и благополучно достиг дома, где жил помощник священника.

Того, однако, дома не оказалось, так как его неожиданно вызвали к больному, и Бобу Мартину пришлось дожидаться его возвращения в холле, барабаня пальцами от скуки. Отлучка хозяина, к несчастью, затянулась; когда Боб Мартин отправился домой, уже, вероятно, пробило полночь. К этому времени грозовые облака еще более сгустились, темень стояла непроглядная, в скалах и лощинах Дублинских гор прокатывался гром, бледно-голубые вспышки молний выхватывали из мрака фасады домов.

Двери уже всюду были закрыты, но Боб, тащась домой, невольно отыскал глазами пивную, принадлежавшую раньше Филу Слейни. Слабый свет просачивался через щели ставень и окошко над дверью, так что фасад был окружен неярким ореолом.

Боб успел уже привыкнуть к темноте, и этого свечения ему хватило, чтобы разглядеть человека в просторном сюртуке для верховой езды, сидевшего на скамье, которая стояла тогда под окном. Незнакомец, глаза которого были скрыты низко надвинутой шляпой, курил длинную трубку. Рядом с ним неясно виднелись очертания стакана и бутылки объемом в кварту; большая лошадь под седлом, слабо различимая во тьме, терпеливо дожидалась хозяина.

Без сомнения, странное зрелище представлял собой путешественник, которому вздумалось в такой час под открытым небом подкрепиться стаканчиком, однако церковный сторож легко объяснил происходящее тем, что после закрытия пивной на ночь посетитель прихватил остатки угощения, дабы завершить пиршество здесь, на открытом воздухе.

В иные времена Боб, проходя мимо, приветствовал бы незнакомца дружелюбным «доброй вам ночи», но нынче он был не в духе, к общению не расположен и собирался молча проследовать дальше, однако незнакомец, не вынимая изо рта трубки, поднял бутылку и без церемоний поманил ею Боба; наклонив голову и плечи и одновременно перемещаясь на конец сиденья, он без слов пригласил Боба разделить с ним скамью и пиршество. В воздухе витал дивный аромат виски, и Боб было дрогнул, но, начав колебаться, тут же вспомнил свое обещание и сказал:

— Нет, благодарствую, сэр, мне сегодня нельзя задерживаться.

Незнакомец стал делать ему неистовые знаки и кивать на пустой конец скамьи.

— Благодарю за любезное приглашение, — сказал Боб, — но я припозднился и должен спешить, поэтому желаю вам доброй ночи.

Путешественник звякнул стаканом о горлышко бутылки, намекая, что задерживаться необязательно — можно сделать глоток и на ходу. Боб в душе разделял его мнение, но клятвы своей не забывал; он сглотнул слюну, твердо и решительно покачал головой и продолжил путь.

Незнакомец, с трубкой во рту, поднялся со скамьи и, сжимая в одной руке бутылку, а в другой стакан, двинулся по пятам за церковным сторожем; окутанная мраком лошадь последовала за хозяином.

В такой назойливости было что-то подозрительное и загадочное.

Боб ускорил шаги, но незнакомец не отставал. Церковный сторож почуял неладное и обернулся. За спиной он обнаружил своего преследователя, который все так же нетерпеливыми жестами предлагал ему попробовать содержимое бутылки.

— Я вам уже сказал, — произнес Боб, одновременно разозленный и испуганный, — не стану пробовать, и все тут. Не хочу я иметь дела ни с вами, ни с вашей бутылкой; и ради бога, — добавил он громче, заметив, что незнакомец приближается, — отойдите и оставьте меня в покое.

Эти слова, по-видимому, рассердили незнакомца — он с яростью затряс бутылкой, но, несмотря на этот угрожающий жест, все же отстал. Однако Боб видел, что незнакомец следует за ним в отдалении, потому что удивительное красное сияние, исходившее от трубки, окружало тусклым светом всю его фигуру, которая уподоблялась таким образом огненному метеору.

— Пусть бы дьявол забрал себе свое добро, — пробормотал Боб в сердцах. — Знаю я, где бы ты тогда был, парень.

Когда Боб во второй раз обернулся, он с испугом обнаружил, что наглый незнакомец подобрался к нему еще ближе, чем вначале.

— Будьте вы прокляты! — вскричал мастер лопат и черепов вне себя от ярости и страха. — Чего вам от меня нужно?!

Незнакомец, казалось, воспрянул духом; кивая головой и протягивая стакан и бутылку, он все больше приближался, и Бобу Мартину стало слышно, как фыркает лошадь, которая следовала в темноте за хозяином.

— Не знаю, что там у вас, но приберегите это для себя; с вами водиться — только беду накликать, — холодея от испуга, крикнул Боб Мартин, — отвяжитесь, оставьте меня в покое.

Безуспешно рылся он в бурлящей путанице своих мыслей, пытаясь вспомнить какую-нибудь молитву или заклинание. Он ускорил шаги почти до бега и вскоре достиг своего дома, который стоял у реки, под нависшим берегом.

— Впусти меня, бога ради, впусти, Молли, открой, — завопил Боб, добежав до порога и прислонившись спиной к двери.

Преследователь остановился прямо напротив, на дороге; трубки у него во рту уже не было, но густо-красное сияние не исчезло. Издавая нечленораздельные глухие звуки, какие-то звериные, не поддающиеся описанию, он, как показалось Бобу, наклонил бутылку и стал наполнять стакан.

Церковный сторож принялся с отчаянными воплями изо всех сил лягать дверь.

— Во имя всемогущего Господа, отвяжитесь от меня наконец.

Разъяренный преследователь плеснул содержимое бутылки в сторону Боба Мартина, но вместо жидкости из горлышка вырвалась струя пламени, которая растеклась и завертелась вокруг них; на миг их обоих окутало неяркое свечение, но тут налетевший порыв ветра сорвал с незнакомца шляпу, и церковный сторож увидел, что под ней ничего нет. Вместо верхней части черепа Боб Мартин созерцал зияющую дыру, неровную и черную; через мгновение испуганная жена отворила дверь, и Боб без чувств свалился на пол собственного дома.

Едва ли эта правдивая и вполне понятная история нуждается в толковании. Всеми единодушно признано, что путешественник был не кем иным, как призраком самоубийцы, который, по наущению врага рода человеческого, подстрекал гуляку-сторожа нарушить его подкрепленный нечестивыми словами обет. Если бы призраку это удалось, то, без сомнения, темный конь, который, как заметил Боб Мартин, ждал, оседланный, неподалеку, унес бы в то место, откуда явился, двойную ношу.

Об истинности происшедшего свидетельствовало колючее деревце, росшее у двери: утром увидели, что оно опалено вырвавшимся из бутылки адским пламенем, словно ударом молнии.

Мораль рассказанной выше истории лежит на поверхности — она самоочевидна и, так сказать, самодостаточна, а посему мы избавлены от необходимости ее обсуждать. А раз так, то я расстанусь с честным Бобом Мартином, который ныне мирно покоится в той общей — и священной — спальне, где в прежние дни столь часто готовил постели для других, и обращусь к еще одной легенде; речь пойдет о Королевской ирландской артиллерии, чья штаб-квартира долгое время размещалась в Чейплизоде. Я не хочу сказать, что у меня нет в запасе еще многих-многих историй о старом городе, столь же истинных, сколь и чудесных, но, возможно, Чейплизод — не единственное место, о котором мне предстоит рассказать, а кроме того, Энтони Поплар, как известно, подобен Атропос{17}: держит наготове ножницы, чтобы остричь «пряжу», если ее длина выйдет за разумные пределы. Так что, думаю, лучше будет добавить еще одну историю и на этом с чейплизодскими преданиями покончить.

Но прежде разрешите мне присвоить этой истории наименование, ибо подобно тому, как аптекарь, прежде чем вручить вам лекарство, непременно снабдит его ярлыком, так и писатель не может оставить свою повесть без имени. Итак, назовем ее

Призрачные любовники

Лет пятнадцать тому назад в маленьком и ветхом домишке, немногим лучше лачуги, жила старая женщина, давно, как говорили, разменявшая девятый десяток; она носила имя Элис Моран, но чаще ее звали Элли. Знакомых у нее имелось немного, потому что она не была ни богата, ни — само собой разумеется — красива. Ее досуги разделяли тощая дворняга, кошка и всего один человек — Питер Брайен, который приходился старухе внуком; проявляя похвальное человеколюбие, она поддерживала его с тех самых пор, как он осиротел, вплоть до дней, о которых я повествую, — в то время ему шел двадцатый год. Питер, добродушный недотепа, тяжкой работе предпочитал борцовские поединки, танцы и ухаживание за девушками, а доброму совету — пунш с виски. Бабушка была самого высокого мнения о его достоинствах — на самом деле вполне заурядных, — а также о его уме, поскольку Питер в последние годы стал размышлять о делах государственных; убедившись, что внук питает очевидное отвращение к честному труду, бабушка, как заправская гадалка, предсказала ему женитьбу на богатой наследнице, а сам Питер (даже на таких условиях не согласный расстаться со свободой) был убежден, что ему на роду написано найти горшок золота. Оба сходились на том, что Питер, будучи в силу особенностей своей одаренной натуры непригоден к работе, должен заполучить громадное, сообразное его достоинствам состояние посредством простой удачи. Такой взгляд на будущее был хорош и тем, что внук с бабушкой забыли о тревогах, связанных с леностью Питера, и тем, что Питеру никогда не изменяло ровное жизнерадостное настроение, делавшее его везде желанным гостем, — он ждал богатства с часу на час и потому был весел.

Однажды Питер до глубокой ночи засиделся в обществе двух-трех избранных умов (дело было вблизи Палмерзтауна). Приятели толковали о политике и любви, пели песни и рассказывали разные истории, а прежде всего поглотили каждый почти по пинте доброго виски, благопристойно замаскированного под пунш.

Когда Питер со вздохом и икотой откланялся и, сунув в рот трубку, пустился в обратный путь, время близилось уже к двум часам ночи.

На чейплизодском мосту кончалась первая половина его ночного путешествия; по той или иной причине продвигался Питер довольно медленно и только в третьем часу, опершись на зубчатое ограждение, взглянул с моста вниз, где залитая ровным лунным светом вилась меж лесистых берегов река.

Питер был рад прохладному легкому ветерку, дувшему по течению реки. Он подставил ветру свой воспаленный лоб и впитывал воздух горячими губами. Не вполне это сознавая, он все же не остался равнодушен к тайному очарованию окружающей картины. Деревня была охвачена глубочайшим сном, все живое спряталось, ничто не нарушало тишины, землю окутывала влажная дымка, а волшебница луна озирала пейзаж с небес.

То ли размышляя, то ли восторгаясь, Питер не отходил от ограждения; и тут вдоль берега, в тылу главной чейплизодской улицы, в садиках и за оградами дворов он стал обнаруживать (если ему не почудилось) одну за другой крохотные хижины самого необычного вида. Вечером, когда Питер спешил через мост к своим веселым друзьям, этих домишек здесь не было. Но самым странным было то, каким способом эти чудные домики ему показывались. Сперва он замечал один-два краем глаза, но при попытке рассмотреть их внимательно они — удивительное дело! — бледнели и исчезали. Домики возникали то там, то сям, но все так же украдкой и пропадали раньше, чем Питер успевал сфокусировать на них зрение; однако потом они перестали ускользать от прямого взгляда, и Питеру показалось, что он может усилием воли удерживать их в поле зрения все дольше; случалось, хижина бледнела и уже почти исчезала, но стараниями Питера вновь обретала зримый облик; наконец мелькания прекратились, картина сделалась четкой, и белые домишки обрели постоянное место под луной.

— Ну и дела, — произнес Питер в изумлении и сам не заметил, как уронил в реку свою трубку. — В жизни не видел таких чудных глиняных домишек, да чтоб они вылезали, как грибы по вечерней росе, да чтоб еще показывались и снова прятались то тут, то там, будто куча разбежавшихся белых кроликов; а потом чтоб встали так твердо, словно здесь их место со времен потопа; ей-богу, так недолго и поверить в фей.

Последние слова свидетельствовали о том, что Питер поколебался в своих воззрениях — он ведь был вольнодумцем и о сверхъестественных существах отзывался в обычных беседах пренебрежительно.

Бросив долгий прощальный взгляд на таинственные строения, Питер снова пустился в обратную дорогу; оставив позади мост и мельницу, он достиг угла главной улицы, посмотрел случайно на Дублинскую дорогу и обнаружил там зрелище совершенно неожиданное.

Это было не что иное, как колонна пехотинцев, безупречно стройным маршем приближавшаяся к деревне; во главе колонны ехал на лошади офицер. Солдаты находились у дальнего конца дорожной заставы, которая была закрыта, и растерянный Питер увидел, как они маршируют сквозь заграждение так легко, словно бы его не существовало.

Солдаты продолжали двигаться медленным маршем; самое странное было то, что они волокли за собой несколько пушек; часть солдат тянула канаты, другие подталкивали колеса, третьи маршировали перед орудиями и позади них, вскинув на плечо мушкеты и тем придавая характер парадности и правильности процедуре, отличной (на взгляд Питера) от того, что принято в армии.

По непонятной причине — то ли оттого, что у Питера на время расстроилось зрение, то ли из-за тумана и лунного света, то ли отчего-то еще — все шествие словно бы слегка колыхалось и растворялось в воздухе, и Питеру пришлось немало напрягать глаза, чтобы за ним уследить. Так выглядело бы изображение пышной фантасмагорической процессии, спроецированное на завесу из дыма. Казалось, картину искажает даже слабейшее дуновение, иногда она местами смазывалась или даже стиралась совсем. Случалось так, что головы виднелись очень четко, а ноги идущих были едва различимы или вовсе исчезали, а потом они вновь обретали плотность и выпуклость и продолжали маршировать размеренным шагом, в то время как ставшие прозрачными треуголки и плечи почти что таяли в воздухе.

Несмотря на странную неустойчивость своего облика, колонна продолжала неуклонно продвигаться вперед. Питер, находившийся на том углу улицы, что ближе к мосту, украдкой, пригибаясь, перебежал дорогу и притаился на высоком тротуаре в тени домов — он рассчитывал, что солдаты, которые маршировали посередине дороги, его не заметят, и он сможет потихоньку за ними наблюдать.

— Что же это за чер… что же это такое? — пробормотал он, оборвав свой богохульственный возглас, поскольку искусственного куража, почерпнутого в бутылке виски, все же не хватило, чтобы полностью подавить опасения. — Что же это такое творится? Быть может, это высадились наконец французы, чтобы всерьез помочь нам расторгнуть эту проклятую унию?{18} А если нет, то тогда я спрашиваю: что это за чер… что это за дела? Таких вояк я сроду не видывал.

К тому времени передняя часть колонны была уже совсем близко, и солдаты в самом деле выглядели так странно, что ничего подобного Питер не видел за всю свою жизнь. На них были надеты высокие гамаши, короткие кожаные штаны, треуголки с серебряным галуном, длинные голубые мундиры с алым кантом и подкладкой — последняя местами находилась на виду, так как полы мундира были на углах отвернуты и скреплены сзади застежкой; полочки также удерживались всего лишь одной застежкой, а выше и ниже ее расходились, открывая взгляду снежной белизны камзолы; нагрудные ремни были очень широкие и длинные, а громадные патронные сумки из белой кожи свешивались необычно низко, и на каждой блестела серебряная звездочка. Но самым диковинным в их костюмах показались Питеру пышные жабо и падавшие на запястья кружевные манжеты; также поражали своей необычностью прически, которые виднелись из-под шляп, — из завитых пудреных волос, уложенных сзади крупными валиками. Во всей колонне был только один верховой. Он ехал на высокой белой лошади, которая выступала, горделиво выгибая шею; на треуголке верхового красовалось белоснежное перо; мундир, весь расшитый серебряным галуном, так и сверкал. Из всего этого Питер заключил, что перед ним командир отряда, и постарался рассмотреть его внимательней, пока он проезжал мимо. Офицер был худ и высок, кожаные штаны на нем свободно болтались, а лета его, судя по виду, перевалили за шестьдесят. Его сморщенное багровое лицо пересекала черная повязка, закрывающая один глаз. Офицер не смотрел по сторонам; неколебимо и сурово, как подобает истинному военному, ехал он во главе своих людей.

На лицах воинов — как офицеров, так и солдат — читалась забота; всех их, казалось, терзали страх и беспокойство. Тщетно пытался Питер найти хоть одно довольное или приятное лицо. У всех до одного был грустный пристыженный вид, и, когда они проходили мимо, на Питера повеяло стужей.

Питер опустился на каменную скамью и с нее, изо всех сил тараща глаза, наблюдал эту причудливую немую процессию. Колонна двигалась бесшумно: не слышно было ни звона снаряжения, ни топота шагов, ни грохота колес, а когда старый полковник слегка повернул лошадь и, судя по всему, отдал какую-то команду, а следовавший за ним трубач (на лице которого красовался синий, распухший нос, а на шляпе — султан из белых перьев) обернулся и поднес к губам рожок, то Питер и тут ничего не услышал — а ведь звуки, без сомнения, достигли солдат, которые мгновенно перестроились по трое в линию.

— Тьфу ты, — пробормотал Питер, — никак, я начинаю глохнуть?

Однако этого быть не могло: вздохи ветерка и шум воды протекавшей поблизости Лиффи он слышал вполне отчетливо.

— Ну и ну, — продолжил Питер по-прежнему с оглядкой, — ей-богу, такого еще свет не видывал! Или это французская армия пришла тайком захватить Чейплизод и старается не шуметь, чтобы не всполошить горожан, или это… это… тогда это… что-то другое. Но — гром и молния! — что же это сотворилось с лавкой Фицпатрика на углу?

Грязное каменное здание на противоположной стороне улицы выглядело таким новеньким и чистеньким, каким Питер его раньше никогда не видел; парадная дверь была открыта, и перед нею прохаживался взад-вперед часовой с мушкетом наперевес, в таком же причудливом мундире, что и остальные. На углу здания обнаружились широкие ворота (Питер их не помнил), также открытые, перед ними — такой же часовой; через эти ворота скрылись один за другим все солдаты, и Питер потерял колонну из виду.

— Я не сплю, я и не думаю спать, — произнес он, протирая глаза и легонько топая, дабы убедить себя, что это не сон. — Но все равно, чудеса, да и только; ладно бы одна лавка, а то ведь весь город стал таким, что и не узнаешь. Дом Трешэма — ей-богу! — заново выкрашен, а в окошках-то цветы! И дом Дилани тоже — а утром там были разбиты все до единого стекла и крыша ободрана! Такого быть не может, это мне с пьяных глаз мерещится, не иначе. Но ведь большое дерево — вот оно, на месте, все до последнего листочка такое же, как в прошлый раз, и со звездами на небе тоже все в порядке. Стало быть, мои глаза тут ни при чем.

Оглядываясь вокруг и находя (или воображая) все новые поводы для удивления, Питер зашагал по тротуару, чтобы без дальнейших проволочек добраться домой.

Но приключения этой ночи еще не окончились. Питер был уже невдалеке от угла короткой улочки, что вела к церкви, и только тут на глаза ему попался офицер в знакомой уже униформе, шагавший в нескольких ярдах впереди.

Офицер, со шпагой на боку, шел легкой походкой, слегка покачиваясь, и не поднимал глаз от тротуара, погруженный, казалось, в размышления.

То, что офицер, судя по всему, его не замечал и делиться своими мыслями не собирался, ободрило Питера. В дополнение к этому да благоволит читатель вспомнить, что наш герой до начала приключения успел принять в себя quantum sufficit[1] доброго пунша, а следовательно, сделался недоступен малодушным страхам, каковым поддался бы, вероятно, в более трезвом состоянии ума.

В подогретой спиртным фантазии Питера, пока он следовал за беззаботно прогуливающимся офицером, вновь всплыла идея французского вторжения.

«Я буду не я, если не спрошу его, в чем дело, — сказал себе Питер, внезапно ускорив шаги. — Хочет — может отвечать, не хочет — нет, но обижаться ему не с чего».

Осмелев от этой мысли, Питер кашлянул и начал:

— Капитан! Прошу прощения, капитан, но не соблаговолите ли вы, если будет угодно вашей чести, просветить невежественного человека; с позволения вашей чести, я хотел бы узнать: не француз ли вы?

Задавая этот вопрос, Питер не подумал, что, коль скоро его предположение справедливо, тот, к кому он обращался, не разберет ни слова. Его вопрос тем не менее был понят — офицер ответил по-английски; одновременно он замедлил шаги и чуть посторонился, как бы освобождая место рядом с собой на тротуаре.

— Нет, я ирландец, — ответил офицер.

— Покорно благодарю вашу честь, — произнес Питер, подходя ближе (любезность офицера, оказавшегося к тому же его соотечественником, придала Питеру смелости). — Но, быть может, вы состоите на службе у короля Франции?

— Я служу тому же суверену, что и вы, — ответил тот с печальной многозначительностью (которой Питер тогда не понял) и, в свою очередь, задал вопрос: — Но что привело вас сюда в это время дня?

— Дня, ваша честь?.. Ночи, вы хотели сказать.

— Мы всегда превращали ночь в день и теперь продолжаем поступать так же, — отозвался военный. — Но не важно, идемте ко мне домой, у меня есть для вас поручение, если вы не прочь без труда заработать деньжат. Я живу вот здесь.

Произнеся это, он властно кивнул Питеру, который, почти не отдавая себе отчета в том, что делает, следовал за ним по пятам; они свернули в переулок вблизи старой католической капеллы — во времена Питера в конце переулка стояли развалины высокого каменного здания.

Как и все прочее в городе, эти руины преобразились. Грязные, обветшавшие стены оказались теперь безупречно ровными и отделанными штукатуркой с каменной крошкой; во всех окнах отливали холодным блеском стекла, на зеленой парадной двери висел отполированный медный молоток. Питер не знал, чему верить — глазам или памяти; но что видишь, тому и веришь, и Питер не мог оспорить реальность окружающего. Все хранившееся в памяти казалось образами из пьяного сна. Удивление и растерянность лишили Питера воли, и он безропотно подчинился превратностям выпавшего ему приключения.

Дверь открылась, офицер, сделав Питеру повелительный знак, вошел. Наш герой ступил за офицером в холл, где царила полная тьма и пришлось следовать за звуком шагов; оба молча поднялись по лестнице. В освещенных луной коридорах можно было разглядеть старые, темные панели на стенах и массивные дубовые перила. Питер вместе с хозяином миновали не одну лестничную площадку и закрытую дверь, но всюду было темно и тихо, как и полагается в столь поздний час.

Наконец они добрались до последнего этажа. Капитан немного помедлил у ближайшей двери и, с тяжким стоном отперев ее, вошел. Питер задержался у порога. В середине комнаты, спиной к пришедшим, стояла женщина в свободном белом одеянии, ее хрупкую фигуру окутывали черные распущенные волосы.

Приблизившись к ней, но не вплотную, офицер остановился и с сильным волнением в голосе произнес:

— Все то же, голубка… голубка моя! Все то же.

Тут женщина внезапно обернулась и жестом, выдававшим нежность и отчаяние, обняла офицера за шею; спина женщины вздрагивала — видимо, от бурных рыданий. Офицер молча прижимал даму к себе, а честный Питер, наблюдая эту загадочную — горестную и ласковую — встречу, ощутил странный холодок страха.

— Сегодня, сегодня… и потом десять лет… десять долгих лет… снова десять лет.

Эти слова повторяли вместе и офицер и дама; ее мелодичные испуганные причитания звучали в этом дуэте как летний ветерок, блуждающий в полночные часы среди руин. Затем мужской голос (в нем слышалась мука) проговорил:

— Мне одному держать ответ, до скончания веков, моя голубушка, мне одному.

И они возобновили свои тихие неутешные жалобы, похожие на доносящийся издалека плач.

Питер трясся от страха, но в то же время пребывал под действием таинственных чар; сильнейшее, всепоглощающее любопытство приковало его к месту.

Косой свет луны проникал в комнату; через окно Питеру были видны знакомые склоны парка, которые дремали под покровом мерцающего тумана. Питер смог также довольно хорошо рассмотреть обстановку комнаты: старое пухлое кресло, кровать с пологом, расположенную в нише вешалку, на которой висели форменная одежда и принадлежности. Разглядывая эти безобидные домашние предметы, наш герой несколько успокоился; к тому же ему до смерти хотелось увидеть лицо девушки, длинные волосы которой струились по эполету офицера.

Поэтому Питер, желая пробудить ее от горестных раздумий, кашлянул — сначала тихо, потом громче, — чем и добился своей цели: девушка обернулась, спутник ее — тоже, и оба, стоя рука об руку, в упор воззрились на Питера. Он подумал, что ни разу в жизни не видел таких странных огромных глаз; от их взгляда даже воздух вокруг, казалось, похолодел и сердце Питера застыло. В призрачных лицах этой пары читались бесконечное страдание и муки совести.

Если бы Питер выпил хоть на наперсток меньше виски, то он мог бы окончательно утратить самообладание при виде этих двоих: с каждой минутой в их фигурах замечалось все более приметное и пугающее несходство с обычным человеческим обликом, хотя, в чем именно оно состояло, определить было трудно.

— Что я должен делать? — запинаясь, выдавил Питер.

— Отнести на кладбище мое утерянное сокровище, — произнесла дама серебристым голосом, исполненным смертной муки.

При слове «сокровище» Питер, у которого по коже тек холодный пот и волосы шевелились от ужаса, воспрянул духом и решил, что богатство близко — нужно только взять себя в руки и суметь довести разговор до конца.

— А где, — выдохнул он, — оно спрятано?.. Где мне его искать?

Оба повернулись в дальний конец комнаты, где в окошко светила луна, и указали на подоконник, а офицер произнес:

— Здесь, под камнем.

Питер глубоко вздохнул, стер с лица испарину и приготовился шагнуть к окну, где, как он полагал, его ждала награда за перенесенный ужас. Но, взглянув на окошко пристальней, он обнаружил сидящую на подоконнике в лунных лучах полупрозрачную фигурку — это был новорожденный младенец, простиравший ручонки с такой ангельской улыбкой, какой Питер и представить себе не мог.

От этого зрелища, как ни странно, наш герой окончательно утратил мужество; он взглянул на стоявших с ним рядом мужчину и женщину и заметил на их обращенных к ребенку лицах кривые виноватые улыбки; он почувствовал себя так, будто вступил живым в пределы ада, и, содрогаясь, охваченный непреодолимым страхом, вскричал:

— Я не хочу ни говорить, ни иметь с вами ничего общего; я не знаю, кто вы и чего от меня хотите, но сию же минуту оставьте меня в покое, вы оба, заклинаю именем Господним.

При этих словах до слуха Питера донеслись странный шум и вздохи, он больше ничего не видел, его охватило своеобразное, не лишенное приятности чувство, какое возникает иной раз, когда засыпаешь, — оно напоминает медленное падение и завершается несильным толчком. За этим не последовало ни снов, ни каких-либо ощущений, пока Питер не пробудился, окоченевший от холода, меж двух куч старого хлама, под открытым небом, среди почерневших стен разрушенного дома.

Не стоит и упоминать, что деревня вновь приняла должный — ветхий и обшарпанный — облик, и сколько Питер ни оглядывался, вокруг не обнаружилось ни следа тех новшеств, которые так поразили его накануне ночью.

— Угу, угу, — кивнула, вынимая изо рта трубку, бабушка, когда он описал то, что видел с моста, — все верно; помню, когда я была еще девчонкой, такие вот белые домики стояли в садах по берегу реки. Там жили женатые солдаты и те, кому не хватило места в казармах, но этих домиков давным-давно уже нет. Господи, смилуйся над нами! — снова заговорила она, выслушав описание военной процессии. — Мне частенько приходилось видеть, как полк шел маршем в город; все бывало в точности так, как ты рассказываешь. О-хо-хо, душа болит, когда вспомнишь те времена; ничего не скажешь, хорошие были денечки. Но страшно даже подумать: выходит, тебе явился ночью призрак того артиллерийского полка? Упаси нас, Господи, от всякой напасти, это ведь он и был — чистая правда, как то, что я здесь сижу.

А когда внук упомянул колоритную физиономию и причудливый вид старого офицера, который ехал во главе полка, старуха уверенно молвила:

— Это старый полковник Гримшо; как же, как же, помню — я была тогда еще ребенком; с мужчинами он был злющий-презлющий, чуть что — за плетку, а с девушками — сущее сатанинское отродье, упокой, Господи, его душу!

— Аминь! — добавил Питер. — Я и сам не раз читал надпись на его могиле; но он давным-давно уже умер.

— Так и есть; когда он умер, я была еще совсем девчонкой, упаси нас, Господи, от всякой напасти.

— Боюсь, мне и самому недолго осталось жить на этом свете, после того как я такое повидал, — в страхе воскликнул Питер.

— Глупости, голубчик, — возмущенно возразила его бабушка, хотя и сама не была свободна от таких подозрений, — ведь видел же Фил Донован, паромщик, у себя в лодке черную Энн Сканлан, и живет себе, в ус не дует.

Питер продолжил свою повесть, но когда речь пошла о доме, где он пережил приключение со столь зловещей развязкой, старая женщина не смогла ничего прояснить.

— Я хорошо знаю этот дом и его старые стены, не забылось и то время, когда крыша была еще цела, и двери, и окна; и тогда шли разные слухи, что в доме водятся привидения, но какие такие привидения и кто эти слухи пустил — не помню, и все тут.

— А не слышала ли ты, что там спрятано золото или серебро? — осведомился внук.

— Нет, нет, мой мальчик, об этом и думать забудь. Послушайся глупой старухи: никогда до конца жизни — хоть целый век проживешь — не подходи близко к этим гадким черным стенам; клянусь, и его преподобие священник ничего другого тебе не скажет, если ты спросишь у него совета, ведь само собой ясно: то, что тебе там встретилось, — не к добру; ни счастья, ни благословения Божия тебе в этом доме не видать.

Приключение Питера, как легко догадается читатель, наделало среди соседей немало шума; всего лишь через несколько дней Питер зашел вечером, выполняя какое-то поручение, к старому майору Ванделёру (тот обитал в уютном старомодном доме на берегу, под густой сенью вековых деревьев) и был призван в гостиную, дабы там рассказать свою историю.

Майор, как я говорил, прожил уже немало лет; он был невысок ростом, худ и прям, цвет лица имел багровый, черты неподвижные, словно вырезанные из дерева; кроме того, он не отличался многословием, и еще: если уж он был стар, то мать его и подавно. Никто даже не пытался гадать, сколько лет сравнялось матушке майора; считалось только, что поколение ее давно уже вымерло и ни одного ее ровесника в округе не осталось. В ее жилах текла французская кровь, и, не сохранив, в отличие от Нинон де Ланкло{19}, своих чар, старая леди не утратила ясного ума, а красноречия ей хватало не только на себя, но даже и на майора.

— Итак, Питер, — сказала старая леди, — ты видел нашу славную старую артиллерию на чейплизодских улицах. Приготовь-ка ему стакан пунша, Фрэнк, а ты, Питер, сядь, выпей и расскажи нам свою историю.

Питер, повинуясь ей, сел поближе к двери, получил стакан, в котором дымился дарующий вдохновение нектар, а затем, удивительно осмелев (благо, комнату освещало только неверное пламя камина), рассказал все свои жуткие приключения вплоть до мельчайших подробностей. Старая леди слушала его сперва с добродушно-недоверчивой улыбкой и задавала ехидные вопросы по поводу попойки в Палмерзтауне, но дальнейший ход рассказа заинтересовывал ее все больше, пока она не погрузилась в него полностью, так что раз или два издала возгласы жалости или благоговейного ужаса. Когда повествование подошло к концу, старая леди опустила погрустневший и суровый взгляд на стол и некоторое время оставалась нечувствительной к окружающему, лишь продолжала усердно поглаживать кошку, потом внезапно подняла глаза на своего сына, майора, и произнесла:

— Клянусь жизнью, Фрэнк, он видел беспутного капитана Деврё.

Майор издал нечленораздельное удивленное восклицание.

— Дом был именно таков, как он описывает. Я ведь не один раз пересказывала тебе эту историю, которую слышала от моей дорогой бабушки, — о несчастной молодой леди, погубленной капитаном Деврё, и об ужасных подозрениях по поводу младенца. Она, бедняжка, умерла от горя в том же доме, а капитан в скором времени был застрелен на дуэли.

Никаких других сведений, которые бы пролили свет на его приключение, Питер больше не получил. Народ догадывался, что мысль о спрятанных, возможно, в старом доме сокровищах не дает ему покоя; частенько видели, как Питер бродил там тайком; за поисками клада и настигла беднягу судьба: однажды он забрался на самый верх, перекрытие не выдержало, Питер свалился на твердую и неровную поверхность; сломав ногу и ребро, он вскорости умер и, как и все прочие герои этих правдивых историй, покоится ныне на маленьком чейплизодском кладбище.

notes

Примечания

1

Достаточное количество (лат.).

comments

Комментарии

1

Настоящий перевод осуществлен по изд.: Sheridan Le Fanu J. Madam Crowl's Ghost and Other Tales of Mystery. L.: Wordsworth Editions Limited, 1994.

2

Рассказ впервые появился как вставной эпизод в повести «Странное приключение в жизни мисс Лоры Майлдмэй» из сборника «Хроника Золотых Братьев» («Chronicle of Golden Friars», 1871). Сборник включал в себя три повести, действие которых происходит в маленькой деревне под названием Золотые Братья, расположенной в пустынном и живописном Озерном крае на севере Англии. В «Странном приключении…» речь шла о попытке дяди инсценировать случайную смерть Лоры ради ее наследства. Вставной эпизод, варьирующий тему преступления ради наследства, рассказывается бывшей няней мисс Лоры миссис Джолиф, которая вспоминает о событиях своей далекой юности. М.-Р. Джеймс решил, что этот рассказ вполне может рассматриваться как отдельное законченное произведение.

3

Джек Истребитель Великанов, Матушка Паратуфель — персонажи английских сказок.

4

Ланнон — одно из графств Ирландии.

5

Рассказ впервые опубликован в журнале «Лондонское общество» («London Society», 1872).

6

…о котором мы имели удовольствие читать у мистера Эйнсуорта в «Ланкаширских ведьмах». — Уильям Харрисон Эйнсуорт (1805–1883) — автор многочисленных исторических романов; его «Ланкаширские ведьмы» вышли в 1848 г.

7

…в баракановом камзоле… — Баракан — грубая шерстяная ткань.

8

…словно руку-амулет. — Иногда амулетом служила рука повешенного.

9

Рассказ впервые опубликован в журнале «Круглый год» («АН the Year Round», 1870).

10

…на манстерском наречии… — Манстер — область на юго-западе Ирландии.

11

«Римская история» — одна из многочисленных компилятивных работ, которые сочинял ради заработка известный поэт и романист сентиментального направления Оливер Голдсмит (1728–1774).

12

Пэка — злой дух в ирландском фольклоре.

13

Банши — духи, плачущие перед окнами дома, в котором кто-то скоро умрет.

14

Под общим названием «Чейплизодские истории о привидениях» были опубликованы три рассказа в «Дублинском университетском журнале» («Dublin University Magazine», 1851): «Деревенский задира», «Случай с церковным сторожем» и «Призрачные любовники».

15

…с килмейнхэмской общиной рыцарей-иоаннитов… — Иоанниты, или госпитальеры, — орден рыцарей-монахов, сложившийся первоначально с благотворительной целью, но с XII в. ставший самостоятельной военной и политической силой, имел владения в Палестине, а после утраты этой силы центр ордена переместился на Кипр, затем на Крит, позже на Мальту.

16

…истории о «похитителях трупов». — По-видимому, имеются в виду истории, связанные с тем, что в XVIII в. анатомирование трупов было запрещено законом, поэтому некоторые медики-атеисты делали это нелегально, похищая трупы.

17

Атропос — одна из античных богинь судьбы (мойры — в греческой мифологии, парки — в римской), которая перерезает нить жизни человека.

18

Быть может, это высадились наконец французы, чтобы всерьез помочь нам расторгнуть эту проклятую унию? — В 1800 г. английское правительство методом подкупа заставило ирландский парламент проголосовать за самороспуск и унию с Англией. Восприняв эту акцию как предательство политиков, ирландцы долгое время надеялись на помощь Франции в восстановлении национальной независимости.

19

Нинон де Ланкло (1620–1705) — знаменитая французская дама полусвета, отличавшаяся незаурядным умом и широкими литературными интересами; ее салон посещали многие известные вольнодумцы.

Table of Contents

Джозеф Шеридан Ле Фаню «„Дух мадам Краул“ и другие таинственные истории» (собраны и опубликованы М.-Р. Джеймсом){1}

Дух мадам Краул{2}

Дикон-дьявол{5}

Белая кошка из Драмганниола{9}

Чейплизодские истории о привидениях{14}

Деревенский задира

Случай с церковным сторожем

Призрачные любовники

Примечания

1

Комментарии

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19