Annotation

Загадочные убийства происходят в Доме Найтингейла — учебном заведении в самом центре Англии, где готовят сестер милосердия.

Неуловимый преступник жестоко расправляется с девушками, призванными облегчать чужую боль и страдания.

Похоже, он пытается доказать: лучшее лекарство от всех болезней — смерть…

Адам Дэлглиш сможет остановить убийцу, только если сумеет проникнуть в тайный мир Дома Найтингейла — мир скандальных страстей, секса, насилия и… стыда.

- Филлис Дороти Джеймс

- Глава первая

- I

- II

- III

- IV

- V

- Глава вторая

- I

- II

- III

- Глава третья

- I

- II

- III

- IV

- V

- Глава четвертая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- Глава пятая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- Глава шестая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- Глава седьмая

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- Глава восьмая

- I

- II

- III

- IV

- V

- Глава девятая

- I

- II

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

Филлис Дороти Джеймс

Тайна Найтингейла

Глава первая

Наглядный урок смерти

I

В день первого убийства мисс Мюриел Бил, инспектор медицинских училищ от Генерального совета медицинских сестер, проснулась в начале седьмого утра, и медленно, словно продираясь сквозь остатки сна, в ее сознании шевельнулась мысль о том, что сегодня понедельник, двенадцатое января — день инспекции в больнице Джона Карпендара. Она уже отметила про себя первые звуки начинающегося дня: вот щелкнул будильник Анджелы, который та выключила чуть ли не раньше, чем услышала звонок; вот сама Анджела, посапывая, чуть слышно передвигается по квартире, словно неуклюжий и добродушный зверь; вот приятное позвякивание, предвещающее приготовление утреннего чая. Она заставила себя открыть глаза, сопротивляясь предательскому желанию вползти поглубже в обволакивающее тепло постели и позволить себе опять унестись в блаженное забытье. И как это ее угораздило сказать главной сестре Тейлор, что она приедет в самом начале десятого, чтобы успеть поприсутствовать на первом занятии учащихся третьего курса? Вовсе не обязательно и даже глупо ехать в такую рань. Больница находится в Хедерингфилде, на границе между Суссексом и Гемпширом, — это почти пятьдесят миль пути, часть которого придется преодолеть еще затемно. К тому же идет дождь: с унылым упорством он шел всю последнюю неделю. (Она слышала отдаленное шипенье автомобильных шин на Кромвел-роуд да редкие удары дождевых брызг по окну.) Еще слава Богу, она потрудилась посмотреть карту Хедерингфилда, чтобы выяснить точное месторасположение больницы. В дождливое утро развивающийся торговый город, особенно незнакомый, может оказаться для автомобилиста настоящим лабиринтом, где уйму времени потеряешь в заторах. Интуитивно она чувствовала, что предстоит трудный день, и вытянулась под одеялом, как бы собираясь с духом. Разжимая скрюченные пальцы, она испытывала некоторое удовольствие от кратковременной острой боли в расправленных суставах. Начинающийся артрит. Что ж, этого следовало ожидать. В конце концов, ей уже сорок девять. Пора бы и поберечь себя немного. И с чего это она взяла, что сможет добраться до Хедерингфилда не позже половины десятого утра?

Открылась дверь, впустив в комнату луч света из коридора. Мисс Анджела Барроуз раздвинула занавески, оглядела черное январское небо и забрызганное дождем окно и опять сдвинула их.

— Дождь идет, — сказала она с мрачным удовлетворением человека, который предсказывал дождь и не виноват, что на его прогноз не обратили внимания. Мисс Бил приподнялась на локте и включила лампу на ночном столике. Через несколько секунд ее подруга вернулась и поставила на стол поднос с чаем. Поднос был покрыт вышитой льняной салфеткой, чашки с цветочным рисунком поставлены так, что их ручки смотрели в одну сторону, четыре печенья на тарелочке с тем же рисунком положены аккуратно, по два каждого сорта, а от чайника исходил тонкий аромат свежезаваренного индийского чая. У обеих женщин было пристрастие к комфорту и привычка к чистоте и порядку. Нормы, введенные ими когда-то в отделении для платных пациентов в клинике, где они преподавали, соответствовали их собственным представлениям о комфорте, так что жизнь в квартире не отличалась от жизни в дорогой частной лечебнице.

Мисс Бил жила в одной квартире со своей подругой с тех самых пор, как они вместе окончили училище, — уже двадцать пять лет. Мисс Анджела Барроуз была директором медицинского училища при лондонской клинике. Мисс Бил считала ее образцовой наставницей и во время инспекции подсознательно основывала свои оценки на частых высказываниях подруги о принципах правильного обучения медсестер. Со своей стороны мисс Барроуз не могла представить себе, что станется с Генеральным советом медицинских сестер, когда придет время мисс Бил уйти на пенсию. Самые счастливые браки держатся на таких утешительных иллюзиях, и взаимоотношения мисс Бил и мисс Барроуз, носившие совершенно иной, хотя и самый невинный характер, строились на том же фундаменте. Но, пожалуй, если не считать тайного восхищения друг другом, во всем остальном они были очень разные. Мисс Барроуз — крепкая, коренастая, внушительных размеров женщина, скрывала ранимую, чувствительную душу под маской грубого здравого смысла. Маленькая, похожая на птичку мисс Бил отличалась четкостью речи и движений и потугами на старомодную аристократичность, отчего иногда производила довольно комичное впечатление. Даже внутренние ритмы были у них разные. Грузная мисс Барроуз просыпалась по первому звонку будильника, не медля принималась за дела и была весьма энергична до вечернего чая, после чего впадала в сонливую апатию. Мисс Бил каждый день с трудом разлепляла веки, буквально заставляя себя производить все необходимые с утра действия, зато чем ближе к вечеру, тем становилась бодрей и оживленнее. Но даже к этой несовместимости они сумели приспособиться. Мисс Барроуз с радостью готовила утренний чай, а мисс Бил мыла посуду после ужина и варила какао перед сном.

Мисс Барроуз налила чай в обе чашки, положила в чашку подруги два куска сахару, и, взяв свою, села на стул возле окна. Выработанная с юных лет привычка не позволяла ей садиться на кровать.

— Тебе сегодня рано выходить, — сказала она. — Я, пожалуй, приготовлю тебе ванну. Когда там начало?

Мисс Бил еле слышно пробормотала, что пообещала главной сестре приехать часов в девять. Сладкий чай приятно восстанавливал силы. И хотя обещание выехать в такую рань было ошибкой, мисс Бил теперь уже надеялась, что сможет добраться до места к 9.15.

— Это ведь Мэри Тейлор? У нее замечательная репутация для главной сестры провинциальной больницы. Удивительно, что она до сих пор не перебралась в Лондон. Даже не подала заявление на нашу вакансию, когда мисс Монтроуз ушла на пенсию.

В ответ мисс Бил пробормотала нечто невнятное, но так как они уже и раньше обсуждали эту тему, мисс Барроуз безошибочно поняла ее возражения: не все, мол, рвутся в Лондон, и вообще люди слишком привыкли считать, что в провинции никогда не появляется ничего выдающегося.

— Это, конечно, верно, — согласилась подруга. — А клиника Джона Карпендара очень удачно расположена. Мне нравится эта местность на границе Гемпшира. Жаль, что ты едешь туда не летом. И все же это совсем не то, что быть главной сестрой в какой-нибудь крупной клинике. С ее способностями она легко добилась бы этого — уже могла бы стать одной из великих Главных сестер.

В студенческие годы они с мисс Бил настрадались от рук одной из великих Главных сестер, но не переставали сокрушаться по поводу вымирания этой вселяющей ужас породы людей.

— Кстати, тебе лучше выехать пораньше. Дорога будет перегружена уже перед самым Гилдфордским объездом.

Мисс Бил не спрашивала, откуда ей известно, что дорога будет перегружена. Просто мисс Барроуз всегда знала такие вещи. Энергичный голос продолжал:

— На этой неделе я встретила Хилду Ролф, тамошнюю директрису, в Вестминстерской библиотеке. Удивительная женщина! Умница, конечно, и, говорят, первоклассный преподаватель, но мне кажется, она наводит ужас на учащихся.

Мисс Барроуз сама наводила ужас на учащихся, не говоря уж о большинстве ее коллег-преподавателей, но весьма удивилась бы, если б ей об этом сказали.

— Она говорила что-нибудь об инспекции? — спросила мисс Бил.

— Упомянула лишь мельком. Она возвращала книгу и очень торопилась, так что мы говорили недолго. Кажется, у них в училище эпидемия гриппа и половина преподавателей больны.

Мисс Бил показалось странным, что, несмотря на такие трудности с преподавателями, директриса нашла время приехать в Лондон, чтобы поменять библиотечную книгу, но она ничего не сказала. До завтрака мисс Бил предпочитала не говорить, а думать — берегла силы. Мисс Барроуз подошла к столу, чтобы налить по второй чашке чая.

— В такую-то погоду, да при отсутствии половины преподавателей тебе, похоже, предстоит довольно скучный день, — сказала она.

Но — как потом вспоминали они в течение многих лет, по привычке пересказывая друг другу давно известные вещи (что является одним из развлечений при длительной совместной жизни), — вряд ли она могла быть более далека от истины. Мисс Бил, которая не ожидала в этот день ничего неприятного, кроме утомительной дороги за рулем, напряженной работы и возможных споров с теми членами больничного комитета по подготовке медсестер, которые возьмут на себя труд при этом присутствовать, натянула на плечи халат, сунула ноги в тапочки и пошлепала в ванную. Это были ее первые шаги на пути к тому, чтобы стать свидетелем убийства.

II

Несмотря на дождь дорога оказалась не такой трудной, как опасалась мисс Бил. Ехала она быстро и около девяти часов была в Хедерингфилде, попав как раз к последней волне утреннего часа пик. Широкое шоссе было запружено машинами. Женщины отвозили своих мужей, работающих в Лондоне, на вокзал или детей в школу, фургоны доставляли продукты, автобусы выгружались и загружались новыми пассажирами. У трех светофоров улицу пересекали потоки людей, спасавшихся от мелкого дождя под зонтиками. Юноши, скорее всего ученики частных школ, были в щеголеватых с иголочки формах; большинство мужчин — в котелках и с портфелями; женщины одеты буднично-небрежно, с типичным для них умением достичь приятного компромисса между городской элегантностью и деревенской простотой. Следя за светофорами, переходящими улицу пешеходами и высматривая указатель поворота к больнице, мисс Бил могла лишь мельком заметить изящную ратушу восемнадцатого века, ряд хорошо сохранившихся домов с деревянными фасадами и великолепный готический шпиль церкви Святой Троицы; но все же у нее создалось впечатление, что вполне преуспевающий город заботится о сохранении архитектурного наследия, хотя ряд современных фирменных магазинов в конце Главной улицы наводил на мысль, что такая забота могла бы начаться лет на тридцать пораньше.

Вот наконец и указатель. Дорога к больнице Джона Карпендара шла от конца Главной улицы между двумя рядами деревьев. Слева была высокая каменная стена, огораживающая территорию больницы.

К работе мисс Бил подготовилась основательно. В ее пухлом портфеле на заднем сиденье машины имелись достаточно подробная справка об истории больницы, а также копии последнего отчета инспектора Генерального совета медицинских сестер и объяснительной записки администрации больницы относительно того, насколько возможно выполнить оптимистические рекомендации инспектора. Как она узнала в результате своих изысканий, у этой больницы долгая история. Она была основана в 1791 году богатым торговцем, который родился в этом городе и бедным юношей отправился на поиски счастья в Лондон, а отойдя от дел, вернулся сюда, чтобы насладиться возможностью покровительствовать городу и поражать воображение соседей. Он мог бы приобрести известность и обеспечить себе спасение души, оказывая помощь вдовам и сиротам или перестроив старую церковь. Но век науки и здравого смысла шел на смену веку религии, стало модным жертвовать капитал на содержание больниц для бедняков. И тогда у Джона Карпендара родилась мысль о строительстве больницы, что и было объявлено на непременном в таких случаях собрании граждан в местном кафе. Первоначального здания, представлявшего некоторый интерес с точки зрения архитектуры, уже давно не существовало: его сменило сначала массивное викторианское строение — монумент показному благочестию, а потом — нечто более функциональное и непривлекательное, характерное для двадцатого века.

Больница всегда процветала. Местная община состояла в основном из преуспевающих представителей среднего класса — с хорошо развитым чувством милосердия, для которого явно не хватало объектов приложения. Незадолго до второй мировой войны было пристроено крыло с хорошо оборудованным отделением для частных пациентов. И до и после введения системы государственного здравоохранения оно привлекало состоятельных пациентов и, следовательно, известных консультантов не только из Лондона, но и из других городов. Анджела может сколько угодно говорить о престиже лондонской клиники, размышляла мисс Бил, но у больницы Джона Карпендара своя репутация. Так что быть главной сестрой районной многопрофильной больницы, которая на хорошем счету у тех, для кого предназначена, расположена в красивом месте и сильна своими местными традициями, совсем неплохо для женщины.

Но вот и главные ворота. Слева от них сторожка привратника — этакий кукольный домик из выложенного мозаикой кирпича, оставшийся от больницы викторианских времен, а справа — стоянка автомашин для врачей. Около трети пронумерованных мест на ней было уже занято «даймлерами» и «роллс-ройсами». Дождь кончился, и рассвет сменился привычной сумрачностью январского дня. Во всех окнах больницы горел свет. Она походила на стоявший на якоре большой ярко освещенный корабль, в котором кипит не видимая снаружи энергичная работа. Слева шли низкие, с окнами во всю стену, строения новой поликлиники. К входу уже вяло тянулись тоненьким ручейком пациенты.

Мисс Бил подъехала к привратницкой, опустила окно в машине и назвала себя. Солидный привратник, полный сознания своей важности, соблаговолил выйти и предстать перед ней собственной персоной.

— Вы будете из Генерального совета медицинских сестер, мисс, — произнес он напыщенно. — Очень жаль, что вы решили проехать в эти ворота. Медучилище находится в Доме Найтингейла — это примерно в ста ярдах от ворот по Винчестер-роуд. Когда нужно попасть в Дом Найтингейла, мы всегда пользуемся задними воротами.

В голосе его слышалась укоризненная покорность, словно он сожалел об ее исключительной бестолковости, из-за которой ему придется проделать лишнюю работу.

— Но я, наверно, могу попасть в училище и с этой стороны?

Мисс Бил не испытывала ни малейшего желания возвращаться в сутолоку Главной улицы, ни намерения кружить вокруг территории больницы в поисках каких-то неведомых задних ворот.

— Пожалуй, можете, мисс. — Тон привратника подразумевал, что только несговорчивые упрямцы могут пойти на такое, и он склонился к дверце машины, точно собирался сообщить сложные секретные инструкции. Инструкции, однако, оказались на удивление простыми. Дом Найтингейла находился на территории больницы, позади новой поликлиники.

— Поезжайте налево по этой дороге, никуда не сворачивая, мимо морга, до жилого корпуса медперсонала. Потом поверните направо. Там на развилке указатель. Не пропустите.

На сей раз безапелляционность его утверждения казалась оправданной. Обширная заросшая территория больницы представляла собой смесь традиционного английского парка, лужаек и небольших рощиц, что напомнило мисс Бил территорию старой психиатрической больницы. Редко можно встретить больницу общего типа, занимающую такую большую площадь. Здесь пролегало несколько дорог, но на всех стояли указатели, и лишь одна вела влево от новой поликлиники. Морг узнать было легко: уродливая приземистая постройка, тактично расположенная среди деревьев и казавшаяся еще более зловещей из-за своей уединенности. Новый многоквартирный дом для врачей тоже ни с чем не спутаешь. Мисс Бил успела дать волю своему обычному и часто совершенно неоправданному возмущению по поводу того, что больничная администрация неизменно проявляет большую готовность строить новые дома для своих врачей, нежели обеспечить надлежащим помещением медицинское училище, прежде чем заметила обещанный указатель. Покрашенная белой краской дощечка с надписью «Дом Найтингейла. Медицинское училище» указывала направо.

Мисс Бил переключила скорость и осторожно повернула. Теперь дорога пошла узкая и извилистая, стиснутая с обеих сторон высокими валами мокрой листвы, так что на ней едва хватало места для одной только машины. Кругом была сырость и запустение. Деревья близко подступали к дороге и переплетались над ней, образуя темный туннель с ребрами из мощных черных сучьев. Время от времени сильный порыв ветра сбрасывал на крышу машины горсть дождевых капель или расплющивал на ветровом стекле опавший лист. На траве вдоль дороги выделялись рубцы цветочных грядок — правильные, похожие на могилы прямоугольники, в которых торчали чахлые кустики. Под деревьями было так темно, что мисс Бил включила подфарники. Дорога светилась перед ней, словно промасленная лента. В открытое окно машины, перебивая всегдашний запах бензина и нагревшейся искусственной кожи, тянуло сладковато-грибным душком прели. В этой сумеречной тишине мисс Бил почувствовала себя оторванной от всего мира, и вдруг ее охватил безотчетный страх: будто она летит в другом, вневременном измерении, все вперед и вперед, навстречу чему-то ужасному, непонятному и неизбежному. Это безумие длилось не больше секунды, и она быстро стряхнула его, напомнив себе о суетливой оживленности Главной улицы меньше чем в миле отсюда, о близости жизни и движения. Но все же это было странное ощущение, которое привело ее в замешательство. Рассердившись на себя за то, что поддалась отвратительному наваждению, она закрыла окно машины и нажала на акселератор. Машина рванулась вперед.

Неожиданно мисс Бил обнаружила, что уже миновала последний поворот и Дом Найтингейла прямо перед ней. От удивления она чуть ли не стоя нажала на тормоз. Это был необычный дом: огромное здание красного кирпича в викторианском стиле, причудливо орнаментированное и увенчанное четырьмя огромными башнями. В это пасмурное январское утро во всех окнах горел свет, и после кромешной тьмы дороги дом засверкал перед ней словно замок из какой-то детской сказки. С правой стороны вплотную к дому примыкала огромная оранжерея, что — подумала мисс Бил — выглядело более подходящим для Кью-Гарденз,[1] а не для сооружения, явно бывшего когда-то частным особняком. Оранжерея была не так ярко освещена, как дом, но сквозь тускло светящиеся стекла она разглядела глянцевые зеленые листья аспидистры, кроваво-красные пойнсетии и бронзово-желтые шарики хризантем.

Пораженная видом Дома Найтингейла, мисс Бил напрочь забыла о недавнем паническом страхе, который на какое-то мгновение охватил ее на дороге под деревьями. Доверяясь обычно собственному вкусу, она была все же довольно восприимчива к причудам моды и теперь с беспокойством прикидывала, поймут ли ее знакомые, если она станет восхищаться при них этим домом. Но у нее уже вошло в привычку рассматривать каждое здание с точки зрения его пригодности для медицинского училища — однажды, отдыхая в Париже, она сама ужаснулась, заметив, что забраковала Елисейский дворец как сооружение, не достойное внимания, — а для медицинского училища Дом Найтингейла совершенно не годился. Ей достаточно было лишь взглянуть на него, как в голову моментально пришли возражения. Наверняка почти все комнаты здесь слишком большие. Где, например, найти уютные помещения для кабинетов директора, инструктора по практике или секретаря? Потом, это здание наверняка очень трудно как следует прогреть, а вон те эркеры, хоть и прибавляют живописности зданию в глазах ценителей, скорее всего дают слишком мало света. И что еще хуже — в облике дома есть что-то отталкивающее, даже пугающее. При том что представительницы нашей Профессии (игнорируя сомнительные аналогии, мисс Бил всегда представляла себе это слово с большой буквы) с таким трудом пробивали дорогу к высотам двадцатого века, сметая со своего пути камни устаревших представлений и методов — к мисс Бил часто обращались с просьбами выступить, и некоторые полюбившиеся фразы из собственных речей обычно застревали у нее в голове, — просто обидно помещать юных учениц в эту викторианскую громадину. Нелишне будет внести в свой отчет замечания о необходимости нового здания для училища. Дом Найтингейла был решительно забракован еще до того, как она вошла в него.

Зато к приему, оказанному ей, нельзя было придраться. Едва она поднялась на верхнюю ступеньку, как тяжелая дверь распахнулась, выпустив волну теплого воздуха и аромат свежего кофе. Одетая в форму горничная почтительно посторонилась, а позади нее, спускаясь по широкой дубовой лестнице и светясь на фоне темных деревянных панелей подобно портрету эпохи Ренессанса в серо-золотистых тонах, появилась фигура главной сестры Мэри Тейлор с радушно протянутой вперед рукой. Мисс Бил профессионально улыбнулась лучезарной улыбкой, выражающей одновременно радужные надежды и уверенность, что все будет хорошо, и шагнула навстречу главной сестре. Злополучная инспекция медицинского училища Джона Карпендара началась.

III

Через пятнадцать минут четыре человека спустились по главной лестнице в демонстрационную комнату на первом этаже, где они должны были присутствовать на первом в этот день учебном занятии. Кофе был подан в гостиной главной сестры, которая помещалась в одной из башен: здесь мисс Бил представили директору медучилища — мисс Хилде Ролф и старшему консультанту-хирургу — мистеру Стивену Кортни-Бриггзу. Она много слышала об обоих. Присутствие мисс Ролф было необходимо и потому предполагалось заранее, но мисс Бил была несколько удивлена тем, что мистер Кортни-Бриггз вознамерился уделить так много своего времени инспекции. Он был представлен как вице-председатель Больничного комитета по подготовке медсестер, и, следовательно, она должна бы познакомиться с ним, как и с другими членами комитета, в конце дня, на встрече по подведению итогов. Довольно непривычно, что главный хирург собирается сидеть на уроке, и в то же время приятно, что он проявляет личную заинтересованность в делах училища.

По широким, отделанным деревом коридорам можно было пройти втроем, и между двумя высокими фигурами сопровождавших ее главной сестры и мистера Кортни-Бриггза мисс Бил казалась себе похожей на маленькую правонарушительницу. Слева от нее шел мистер Кортни-Бриггз, очень внушительный в своих форменных консультантских штанах с лампасами. От него пахло лосьоном для бритья. Уловив этот аромат даже сквозь густой запах дезинфекции, кофе и полироля, мисс Бил удивилась, но нашла его вполне приемлемым. Главная сестра, самая высокая из них троих, шла в спокойном молчании. Ее форменное платье из серого габардина с узкой полоской белой отделки по вороту и на манжетах было наглухо застегнуто чуть не до самого подбородка. Пшенично-золотистые волосы, цвет которых почти сливался с цветом кожи, были зачесаны назад, открывая высокий лоб, и туго стянуты огромным треугольником из муслина, конец которого спускался ей чуть не до поясницы. Этот головной убор напомнил мисс Бил головные уборы, которые носили сестры военно-санитарной службы во время последней войны. С тех пор она редко их видела. Но его простота шла мисс Тейлор. Это лицо с высокими скулами и большими, чуть навыкате глазами — они показались мисс Бил похожими на бледные в прожилках ягоды крыжовника, сколь и непочтительно такое сравнение, — выглядело бы гротескно под дешево-претенциозным, более современным убором. За своей спиной мисс Бил с опаской ощущала присутствие сестры Ролф, которая едва не наступала им на пятки.

— Эта эпидемия гриппа спутала нам все карты, — говорил мистер Кортни-Бриггз. — Нам пришлось отложить учебные занятия для следующей группы: девочки заняты в палатах; одно время мы даже думали, что придется снимать с занятий и эту группу. Еле вывернулись.

Ну конечно, подумала мисс Бил. Когда бы ни сложилась кризисная ситуация в больнице, первыми жертвами всегда были учащиеся. Их учебную программу могли прервать в любой момент. Это всегда раздражало ее, но сейчас было не время возмущаться. Она что-то промычала в знак молчаливого согласия. Оставалось пройти последний, лестничный пролет. Мистер Кортни-Бриггз продолжал свой монолог:

— Некоторые из преподавателей тоже свалились с гриппом. Сегодня наглядный урок проводит инструктор по практике Мейвис Гиринг. Нам пришлось отозвать ее в училище. Обычно она проводит лишь практические занятия в палатах. Это относительно новая идея — что должен быть специально подготовленный инструктор для обучения девочек в палатах, используя пациентов в качестве клинического материала. У старших палатных сестер теперь совершенно нет времени. И вообще вся идея блочной системы обучения появилась сравнительно недавно. Когда я был студентом, стажеры — как мы их тогда называли — проходили обучение полностью в палатах и только иногда, в свое свободное время, слушали лекции, которые читали сотрудники больницы. Теоретического обучения было мало, и уж, разумеется, никто не снимал их с работы в больнице ради занятий в училище. Изменилась вся концепция подготовки медсестер.

Уж кто-кто, а мисс Бил не нуждалась в объяснениях относительно функций и обязанностей инструктора по практике или новых методов подготовки медсестер. Может, мистер Кортни-Бриггз забыл, кто она такая? Этот элементарный инструктаж куда полезнее бы прослушать новым членам больничной администрации, которые обычно ничего не знают о подготовке медсестер, как, впрочем, и ни о чем другом, имеющем отношение к больнице. Но быть может, у хирурга какая-то своя цель? Или это лишь праздная, не относящаяся к слушателю болтовня эгоиста, который не может вытерпеть и минуты без утешительного резонанса собственного голоса? Если так, то чем скорее он удалится на прием амбулаторных больных или на обход палат и избавит инспекцию от своего благодетельного участия, тем лучше для всех заинтересованных сторон.

Небольшая процессия прошла через вестибюль к комнате в передней части здания. Мисс Ролф проскользнула вперед, чтобы открыть дверь, и посторонилась, пропуская остальных. Мистер Кортни-Бриггз в свою очередь пропустил вперед мисс Бил. И сразу она почувствовала себя в привычной обстановке. Несмотря на аномалии самой комнаты — два очень больших окна, пестрящих разноцветными стеклами; огромный мраморный камин с резными драпированными фигурами, поддерживающими каминную доску; высокий лепной потолок, оскверненный тремя трубками люминесцентных ламп, — она вызывала в памяти мисс Бил счастливые студенческие годы, такой приятный и знакомый мир. Здесь находились все атрибуты ее профессии: ряды застекленных шкафов с инструментами, разложенными в строгом порядке; настенные плакаты, показывающие на мертвой схеме циркуляцию крови и замысловатые процессы пищеварения; доска на стене, на которой остались следы от записей на предыдущей лекции; демонстрационные койки, на одной из которых, подпертая подушками, лежала кукла в человеческий рост; неизменный скелет, в жалкой немощи свисающий со своей виселицы. И все это пронизывал сильный, терпкий запах антисептика. Подобно наркоманке, мисс Бил с радостью вдохнула его. И какие бы недостатки она ни обнаружила потом в самой комнате, в учебных пособиях, освещении или мебели, в этой пугающей обстановке она чувствовала себя как рыба в воде.

Она коротко одарила учащихся и преподавательницу своей дружелюбно подбадривающей улыбкой и уселась на один из четырех стульев, предусмотрительно поставленных вдоль стены. Главная сестра Тейлор и мисс Ролф сели по обеим сторонам от нее, стараясь сделать это как можно спокойнее и незаметнее на фоне суетливой галантности мистера Кортни-Бриггза, который слишком рьяно отодвигал и придвигал стулья дамам. Приход этой небольшой компании, хоть и тактично организованный, на какое-то время выбил из колеи преподавательницу. Инспекция едва ли способствовала естественной обстановке на занятиях, но всегда было интересно наблюдать, сколько времени нужно преподавателю, чтобы восстановить взаимопонимание с аудиторией. Насколько мисс Бил знала по личному опыту, первоклассный преподаватель может удерживать внимание класса даже во время сильной бомбежки, а о визите инспектора Генерального совета медсестер и говорить нечего; однако не похоже, чтобы Мейвис Гиринг принадлежала к этой редкой несгибаемой когорте. Этой девушке — вернее, женщине — не хватало авторитетности. Казалось, она вот-вот начнет глупо, заискивающе улыбаться. К тому же она была слишком накрашена для женщины, которой следовало бы сосредоточиться на менее эфемерном искусстве. Но в конце концов она всего лишь инструктор по практике, а не квалифицированный наставник будущих медсестер. Проводит занятие без подготовки и в трудных условиях. Мисс Бил решила про себя не судить ее слишком строго.

Как она поняла, учащиеся должны были проходить кормление больного с помощью желудочного зонда. Ученица, которой предстояло играть роль пациента, уже лежала на одной из демонстрационных коек; ее клетчатое платье защищал прорезиненный нагрудник, а голову поддерживал специальный валик для спины и гора подушек. Это была некрасивая девушка с властным, упрямым и каким-то неожиданно взрослым лицом, с блеклыми волосами, некрасиво зачесанными назад с высокого шишковатого лба. Лежа неподвижно под полоской резкого света, она выглядела несколько нелепо и вместе с тем странно величественно, словно целиком ушла в свой внутренний мир, усилием воли отрешившись от всей процедуры. Мисс Бил вдруг пришло в голову, что девушка, возможно, боится. Ерунда, конечно, но мисс Бил не могла отвязаться от этой мысли. Ей вдруг захотелось отвернуться, не видеть это волевое лицо. В раздражении от собственной чрезмерной чувствительности, она сосредоточила внимание на преподавательнице.

Сестра Гиринг с опаской вопросительно взглянула на Главную, получила утвердительный кивок и возобновила прерванное занятие.

— Сестра Пирс выполняет сегодня роль нашей пациентки. Мы только что ознакомились с историей ее болезни. Это — миссис Стоукс, пятидесятилетняя мать четверых детей, жена городского мусорщика. Ей была сделана ларингэктомия по поводу ракового заболевания.

Она повернулась к ученице, сидевшей справа от нее.

— Сестра Дэйкерс, расскажите, пожалуйста, о курсе лечения миссис Стоукс.

Дэйкерс послушно начала рассказывать. Это была бледная худенькая девушка, лицо у нее пошло красными пятнами, пока она говорила. Ее было плохо слышно, но она знала материал и хорошо излагала его. Добросовестная девчушка, подумала мисс Бил, может быть, не обладает выдающимися способностями, но прилежна и надежна. Жаль, что никто не помог ей избавиться от прыщей. Сохраняя выражение живого профессионального интереса, пока Дэйкерс докладывала вымышленную историю болезни миссис Стоукс, она воспользовалась возможностью получше рассмотреть остальных учениц, по привычке давая свою собственную оценку их характерам и способностям.

Эпидемия гриппа, безусловно, нанесла тяжелый урон училищу. В демонстрационной комнате находилось всего-навсего семь девушек. Две из них, явно идентичные близнецы, стоявшие по обе стороны демонстрационной койки, сразу привлекли ее внимание. Сильные, румяные, с густыми челками медных волос над изумительно голубыми глазами. Их шапочки — плиссированные короны наподобие соусников — были нацеплены так, что сильно выдавались вперед, а позади торчали два огромных крыла из белого полотна. Мисс Бил, и сама знавшая со студенческих времен, что можно сотворить с помощью пары шляпных булавок с белыми головками, тем не менее была поражена искусным умением так прочно прикрепить столь причудливое и непрочное сооружение на такой непослушной копне волос. Форма училища Джона Карпендара показалась ей забавно старомодной. Почти все клиники, в которых она бывала, сменили эти старомодные шапочки-наколки с крыльями на меньшие, американского образца, которые проще носить, легче сделать и дешевле купить и постирать в прачечной. А в некоторых больницах, к огорчению мисс Бил, выдавали даже одноразовые бумажные шапочки. Однако сестринскую форму больницы всегда ревниво отстаивали, а если меняли, то неохотно, и больница Джона Карпендара была, очевидно, верна традиции. Даже форменные платья были несколько старомодны. Полные веснушчатые руки двойняшек не умещались в рукавах бумазейного в розовую клетку платья, что напомнило мисс Бил ее собственные студенческие годы. Их юбки своей длиной не делали уступок современной моде, а крепкие ноги словно вросли в черные с высокой шнуровкой башмаки на низком каблуке.

Мисс Бил окинула быстрым взглядом остальных учениц. Среди них была спокойная девушка в очках, с некрасивым, но умным лицом. Мисс Бил сразу же подумала, что была бы рада иметь ее у себя в любой палате. Рядом с ней, с видом нарочитого безразличия к наглядному уроку, сидела темноволосая, угрюмая, чересчур накрашенная девица. Довольно заурядная, подумала про нее мисс Бил. Удивляя порой своих начальников, мисс Бил любила такие непривычные определения, употребляла их без стеснения и всегда точно знала, что имеет в виду. Ее заявление: «Главная сестра набирает очень приятных девочек» означало, что девушки происходят из респектабельных семей среднего класса, получили приличное образование в классической школе, носят юбки до колен или ниже и правильно понимают права и обязанности будущих медсестер. Последней в этом классе была очень симпатичная блондинка с длинной, до самых бровей челкой и нагловатым выражением лица, типичным для современной молодежи. Вполне подошла бы для рекламного плаката, подумала мисс Бил, но почему-то не было желания останавливаться на этом лице. Пока она размышляла, почему это так, Дэйкерс закончила свой рассказ.

— Правильно, — сказала сестра Гиринг. — Таким образом, перед нами послеоперационная больная, уже изрядно истощенная; а теперь еще и не способная принимать пищу через рот. Что применяется в таких случаях? Вы, пожалуйста.

— Внутрижелудочное или ректальное кормление.

Это ответила темненькая угрюмая девушка, стараясь не выдать голосом ни тени энтузиазма или хотя бы интереса. Определенно неприятная девица, подумала мисс Бил.

В классе зашептались. Сестра Гиринг вопросительно вскинула бровь. Ученица в очках сказала:

— Только не ректальное. Прямая кишка не может всосать необходимое количество пищи. Нужно внутрижелудочное кормление через рот или нос.

— Правильно, сестра Гудэйл, именно это и прописал хирург для миссис Стоукс. Продолжайте, сестра. Объясняйте, пожалуйста, что вы делаете, шаг за шагом.

Одна из двойняшек подвинула вперед тележку и продемонстрировала поднос со всем необходимым: аптечная банка с раствором двууглекислого натрия для промывания рта или носа; пластмассовая воронка с присоединяющейся к ней трубкой двадцатисантиметровой длины; соединительное звено; вазелин для смазки; лоток со шпателем, пинцетом и роторасширителем. Подняла желудочный зонд Жака. Трубка зонда, словно желтая змея, непристойно раскачивалась в ее веснушчатой руке.

— Правильно, — подбодрила ее сестра Гиринг. — А теперь питание. Что вы собираетесь давать?

— В общем, это просто теплое молоко.

— А если бы перед нами был настоящий больной?

Девушка молчала в нерешительности. Ученица в очках сказала со спокойной уверенностью:

— Мы могли бы добавить белковый раствор, яйца, витамины и сахар.

— Верно. Если приходится продолжать кормление через зонд более сорока восьми часов, мы должны обеспечить питание, достаточное по калорийности, содержанию белка и витаминов. А какой температуры должна быть питательная смесь?

— Температуры тела, 38 °C.

— Правильно. И так как наша больная находится в сознании и способна глотать, мы будем вводить ей питание через рот. Не забудьте успокоить больную. Просто объясните ей, что вы собираетесь делать и почему. Запомните, девочки, никогда не начинайте процедуру, не рассказав больному, что его ждет.

Это же третьекурсницы, подумала мисс Бил, они должны это знать. Но для близняшки, которая, несомненно, легко справилась бы с настоящим больным, оказалось чрезвычайно трудно объяснить предстоящую процедуру своей однокашнице. Давясь от смеха, она пробормотала что-то невнятное застывшей на койке девушке и довольно резко сунула ей в руки желудочный зонд. Все так же глядя прямо перед собой, Пирс нащупала левой рукой конец зонда и направила его себе в рот. Потом, закрыв глаза, глотнула. Видно было, как конвульсивно дернулись горловые мышцы. Она остановилась, чтобы вдохнуть воздуху, затем глотнула еще раз. Трубка стала короче. В демонстрационной комнате стояла тишина. Мисс Бил чувствовала себя подавленно, хотя и не понимала отчего. Не совсем обычно, пожалуй, что внутрижелудочное кормление отрабатывается на учащихся, но такие случаи были небезызвестны. В больницах, как правило, врач сам вводит зонд, однако и медсестра может взять на себя эту обязанность; впрочем, и лучше учиться друг на друге, чем на тяжело больном пациенте, а демонстрационная кукла, в сущности, не очень хорошая замена живому объекту. Мисс Бил пришлось однажды играть роль пациента в своем училище, и оказалось, что заглатывать зонд очень легко. И вот теперь, тридцать лет спустя, с невольным сочувствием наблюдая за судорожными глотательными движениями Пирс, она почти явственно ощутила неожиданный холодок зонда, скользнувшего по мягкому небу, и легкий шок удивления от несложности всей процедуры. Но было что-то трагическое и тревожное в этой застывшей на кровати фигурке с побледневшим лицом: глаза крепко закрыты, на груди фартучек, как у младенца, а изо рта тянется, извиваясь, словно червяк, тонкая трубка. У мисс Бил было ощущение, что перед ней совершается самопожертвование, что весь этот наглядный урок — просто грубое насилие над личностью. В какой-то момент ей даже пришлось побороть в себе нарастающий протест против происходящего.

Теперь одна из двойняшек прикрепляла 20-миллиметровый шприц к концу зонда, готовясь отсосать пробу желудочного сока, чтобы проверить, достиг ли другой конец зонда желудка. Руки девушки двигались уверенно. Может, мисс Бил просто показалось, что в комнате стоит сверхъестественная тишина? Она взглянула на мисс Тейлор. Главная сестра не сводила глаз с Пирс. Слегка нахмурилась. Пошевелила губами и передвинулась на стуле. Может, она остановит урок, подумала мисс Бил. Но та не проронила ни звука. Мистер Кортни-Бриггз подался вперед, вцепившись руками в колени. Он пристально всматривался, но не в Пирс, а в капельницу, словно загипнотизированный легким покачиванием зонда. Мисс Бил слышала его тяжелое, прерывистое дыхание. Мисс Ролф сидела выпрямившись, ее руки свободно покоились на коленях, а черные глаза смотрели без всякого выражения. Однако мисс Бил заметила, что они были устремлены не на ту, которая лежала на койке, а на хорошенькую белокурую ученицу. И на какую-то долю секунды девушка ответила ей таким же ничего не выражающим взглядом.

Та из двойняшек, которая должна была вводить питание, удостоверившись, что зонд надежно попал в желудок, высоко подняла над головой Пирс воронку и начала медленно вливать в нее молочную смесь. Казалось, весь класс затаил дыхание. И вдруг… Раздался пронзительный, страшный, нечеловеческий вопль, и Пирс соскочила с койки, словно ее вытолкнуло оттуда непреодолимой силой. Только что она лежала неподвижно, поддерживаемая горой подушек, и вот она уже на полу, шагнула вперед на цыпочках, будто пародируя балерину, и тщетно хватается за воздух в отчаянной попытке найти зонд. И все время пронзительно кричит, кричит не переставая, как заклинивший свисток. Объятая ужасом, мисс Бил едва успела заметить перекошенное лицо и покрывшиеся пеной губы, как девушка рухнула и забилась в корчах, извиваясь всем телом и стукаясь головой об пол.

Кто-то из учениц вскрикнул. В первую секунду никто не шелохнулся. Потом все бросились вперед. Сестра Гиринг дернула за зонд и вырвала его изо рта девушки. Мистер Кортни-Бриггз, широко расставив руки, решительно направился в гущу свалки. Главная сестра и сестра Ролф склонились над корчащимся телом девушки, загородив ее собой. Затем мисс Тейлор выпрямилась и оглянулась на мисс Бил.

— Девочки… вы не присмотрите за ними? Рядом есть свободная комната. Отведите их всех туда. — Она пыталась сохранить спокойствие, но надо было спешить, и голос ее звучал резко. — Пожалуйста, побыстрей.

Мисс Бил кивнула: Главная сестра вновь склонилась над скорчившейся фигуркой. Крик прекратился. Его сменил жалобный стон и отвратительное стаккато каблуков по деревянному полу. Мистер Кортни-Бриггз снял пиджак, бросил его в сторону и начал закатывать рукава рубашки.

IV

Тихонько подбадривая учениц, мисс Бил повела маленькую группку через вестибюль. Кто-то из них — она не заметила, кто именно, — спросил звенящим голосом: «Что с ней случилось? Что случилось? Что произошло?» Но никто не ответил. Глубоко потрясенные, они вошли в соседнюю комнату. Это была маленькая, странной конфигурации комната в задней половине дома, очевидно, когда-то отделенная от большой с высоким потолком гостиной, а теперь служившая кабинетом директрисы. Мисс Бил сразу бросился в глаза канцелярский стол, ряд зеленых стальных картотечных ящиков, доска объявлений, на которой не было свободного места, небольшая доска с крючками, на которых висели всевозможные ключи, и схема во всю стену, отражающая учебную программу и успехи каждой отдельной ученицы. Перегородка делила окно пополам, так что кабинет, и без того непривлекательный из-за нарушенных пропорций, был еще и недостаточно освещен. Одна из учениц щелкнула выключателем, и, замигав, зажглась средняя лампа дневного света. Да уж, подумала мисс Бил, мозг которой отчаянно цеплялся за спокойный ритм своих привычных забот, совсем неподходящая комната для директрисы, да и для любого преподавателя, если уж на то пошло.

Это мимолетное воспоминание о цели ее визита принесло минутное утешение. Но почти тут же страшная действительность вновь дала о себе знать. Ученицы — жалкая, растерянная стайка — столпились посреди комнаты, в полной прострации. Быстро осмотревшись, мисс Бил увидела, что в комнате всего три стула. Поначалу она как-то смутилась и растерялась, словно хозяйка, которая не уверена, сумеет ли она рассадить всех гостей. Не то чтобы эта озабоченность была неуместной. Если и есть хоть малейший шанс отвлечь девочек от того, что происходит в соседней комнате, она должна устроить их поудобней — пусть немного расслабятся, ведь, возможно, их заключение здесь будет долгим.

— Ну что ж, — сказала она бодрым голосом. — Давайте придвинем директорский стол к стене, тогда четверо из вас смогут сесть на него. Я сяду на этот стул, а еще двое могут расположиться в креслах.

По крайней мере, хоть какое-то занятие. Мисс Бил заметила, что худенькая белокурая ученица вся дрожит. Она усадила ее в одно из двух кресел, а второе тут же заняла угрюмая брюнетка. Пусть присмотрит за первой, подумала мисс Бил. И стала помогать другим ученицам убирать все с письменного стола, чтобы придвинуть его к стене. Если бы только она могла послать кого-нибудь из них приготовить чай! Соглашаясь мысленно с более современными методами выведения из шокового состояния, мисс Бил всем сердцем верила в освежающую силу крепкого горячего сладкого чая. Но на это нечего было надеяться. Нельзя же расстраивать и тревожить работников кухни.

— Ну а теперь давайте знакомиться, — бодро начала она. — Меня зовут мисс Мюриел Бил. Нет нужды говорить вам, что я инспектор ГСМ. Несколько имен я запомнила, но не знаю точно, кто из вас кто.

Пять пар глаз испуганно уставились на нее. Однако прилежная ученица — как мисс Бил все еще мысленно называла ее — спокойно представила всех.

— Двойняшки — это Морин и Шерли Берт. Морин примерно на две минуты старше, и у нее больше веснушек. Только так их и можно различить. Рядом с Морин — Джулия Пардоу. В одном кресле сидит Кристин Дэйкерс, а в другом — Дайан Харпер. А я — Маделин Гудейл.

Мисс Бил, всегда плохо запоминавшая имена, по привычке мысленно их все повторила. Двойняшки Берт. Крупные, пышущие здоровьем. Довольно просто запомнить их имена, но совершенно невозможно отличить одну от другой. Джулия Пардоу. Привлекательное имя для привлекательной девушки. Очень привлекательной для тех, кому нравятся такие хорошенькие, похожие на кошечку блондинки. С улыбкой глядя в равнодушные фиалково-синие глаза, мисс Бил решила, что на таких красоток падки не только мужчины. Маделин Гудейл. Хорошее, благозвучное имя для хорошей, благоразумной девушки. Ей будет совсем не трудно запомнить Гудейл. Кристин Дэйкерс. Что-то здесь не так. Во время непродолжительного наглядного урока этой девушке явно нездоровилось, а теперь ей вроде и совсем худо. У нее плохая кожа, что весьма необычно для медсестры. Сейчас она сильно побледнела, так что пятна вокруг рта и на лбу выделялись воспаленной сыпью. Она вся вжалась в кресло, и ее тонкие руки то теребили, то разглаживали фартук. Дэйкерс, похоже, сильнее всех потрясена случившимся. Может быть, она была близкой подругой Пирс. Суеверно спохватившись, мисс Бил мысленно исправила время. Может быть, она близкая подруга Пирс. Если бы только она могла раздобыть горячего чаю, чтобы привести эту девочку в чувство!

Харпер, у которой губная помада и тени для век слишком ярко выделялись на побледневшем лице, вдруг сказала:

— Наверняка в этой смеси что-то было.

Двойняшки Берт разом повернулись к ней.

— Конечно, было. Молоко! — сказала Морин.

— Я имею в виду кое-что помимо молока, — нерешительно проговорила Харпер. — Яд.

— Но это невозможно! Мы с Шерли взяли свежую бутылку молока из кухонного холодильника сегодня утром. Там еще была мисс Коллинз, она нас видела. Мы оставили молоко в демонстрационной, а перелили в мерную кружку только перед самым уроком, ведь так, Шерли?

— Все верно. Это была свежая бутылка. Мы взяли ее около семи часов.

— А вы ничего не добавили туда по ошибке?

— Чего еще? Конечно, нет.

Двойняшки говорили в унисон, и в их словах звучала твердая уверенность, чуть ли не безмятежность. Они точно знали, что и когда они делали, и никому — мисс Бил чувствовала это — не удалось бы сбить их с толку. Они были не из тех, кого мучает неоправданное чувство вины или беспокоят всякие беспочвенные сомнения — удел более страстных и впечатлительных натур. Мисс Бил решила, что очень хорошо представляет себе их характер.

— А может, кто-то еще приложил руку к приготовлению питания, — с некоторым вызовом сказала Джулия Пардоу и оглядела своих однокашниц из-под полуопущенных век.

— Но зачем? — спокойно возразила Маделин Гудейл.

Пардоу пожала плечами и насмешливо поджала губы.

— Так, случайно, — проговорила она. — Или чтобы подшутить. А может быть, и нарочно.

— Но тогда это, выходит, преднамеренное убийство!

Это произнесла Дайан Харпер. Она сама не верила своим словам. Морин Берт усмехнулась.

— Не говори глупости, Джулия. Ну кому надо убивать Пирс?

Никто не ответил. Очевидно, в ее словах была неопровержимая логика. Они и представить не могли, что кому-то понадобилось убить Пирс. Мисс Бил поняла, что Пирс либо принадлежала к числу безобидных овечек, либо была настолько скверной особой, что ни в ком не могла вызвать той мучительной ненависти, которая доводит до убийства. Но тут Гудейл сухо сказала:

— Пирс многие недолюбливали.

Мисс Бил с удивлением взглянула на девушку. Странно было слышать от Гудейл такое замечание — слишком, пожалуй, равнодушное в данных обстоятельствах, что как-то не вязалось с представлением о ее характере. Мисс Бил также заметила, что девушка говорит в прошедшем времени. Значит, одна ученица уже не надеется увидеть Пирс в живых.

— Глупо говорить об убийстве, — упорно повторила Харпер. — Никому бы в голову не пришло убивать Пирс.

— А может, это предназначалось не для Пирс, — сказала, пожав плечами, Пардоу. — Ведь сегодня роль пациентки должна была играть Джо Фаллон, разве не так? Ее же имя стояло следующим по списку. И если б она не заболела вчера вечером, то сегодня утром на той койке лежала бы Фаллон.

Все молчали. Гудейл повернулась к мисс Бил.

— Она права. Мы все играем роль пациента строго по очереди, и сегодня действительно была очередь не Пирс. Но вчера вечером Джозефин Фаллон забрали в лазарет — вы, наверно, слышали, что у нас эпидемия гриппа, — и следующей по списку была Пирс. Так что Пирс была вместо Фаллон.

Мисс Бил растерялась. Она понимала, что должна прекратить этот разговор, что обязана отвлечь их мысли от несчастного случая, а в том, что это просто несчастный случай, она не сомневалась. Но не знала как. Кроме того, выяснение истины — чрезвычайно интересное занятие. Ее это всегда захватывало. Пожалуй, даже лучше, что девочки вовлеклись в такое бесстрастное исследование, чем сидели бы здесь, вымучивая из себя пустые разговоры. Она заметила, что первое потрясение уже уступает место тому стыдливому возбуждению, которое охватывает людей после трагедии, — конечно, только в том случае, когда эта трагедия не касается их лично.

Джулия Пардоу продолжала своим спокойным, немного детским голосом:

— Значит, если жертвой действительно должна была стать Фаллон, тогда этого не мог сделать никто из нас, правда? Ведь мы все знали, что Фаллон не будет играть роль пациентки сегодня утром.

— Я думаю, что знали не только мы, — сказала Маделин Гудейл. — А по крайней мере все, кто живет в Найтингейле. Об этом достаточно много говорилось за завтраком.

Они опять смолкли, размышляя над новым поворотом событий. Мисс Бил с интересом отметила, что на сей раз не было возражений, что, мол, никому не придет в голову убивать Фаллон.

— Фаллон не так уж и больна, — сказала Морин Берт. — Она приходила сюда, в Дом Найтингейла, сегодня утром, примерно без двадцати девять. Мы с Шерли видели, как она выскользнула через черный ход, мы как раз шли в демонстрационку после завтрака.

— В чем она была одета? — резко спросила Гудейл.

Морин не удивил этот явно не относящийся к делу вопрос.

— Брюки. Пальто. На голове красный шарф, который она обычно носит. А что?

Явно потрясенная услышанным, Гудейл попыталась скрыть свое удивление.

— Она надела это вчера вечером, когда мы отправляли ее в лазарет. Наверно, приходила забрать что-нибудь из своей комнаты. Только зря она встала с постели. Это же глупо. Когда ее госпитализировали, у нее была температура за сорок. Ее счастье, что сестра Брамфетт ее не видела.

— Однако подозрительно, не правда ли? — не без ехидства сказала Пардоу.

Никто не ответил. И в самом деле подозрительно, подумала мисс Бил. Она вспомнила свой долгий тягостный путь от больницы до медучилища. Дорога была извилистая; очевидно, есть и прямой путь через парк. Но странно, что больная девушка могла совершить такое путешествие ранним январским утром. Видимо, была какая-то основательная причина, заставившая ее вернуться в Дом Найтингейла. Ведь, в конце концов, если ей понадобилось что-то из ее вещей, ничто не мешало ей попросить кого-нибудь, чтобы принесли. Любая из однокашниц охотно навестила бы ее в лазарете. И это как раз та самая девушка, которая должна была играть роль пациентки сегодня, которая по логике вещей должна была бы лежать в соседней комнате среди трубок и скомканных простыней.

— В общем, — сказала Пардоу, — есть только один человек, который знал, что Фаллон не будет играть роль пациентки сегодня. Это сама Фаллон.

Побледневшая Гудейл посмотрела на нее.

— Если тебе нравится говорить глупости и злорадствовать, я вряд ли могу остановить тебя. Но на твоем месте я бы прекратила клеветнические нападки, — сказала она.

Пардоу казалась невозмутимой, если не сказать — довольной. Заметив ее хитрую удовлетворенную улыбку, мисс Бил решила, что пора прекратить эти разговоры. Она соображала, как переменить тему, когда Дэйкерс вдруг произнесла еле слышно из глубины своего кресла: «Мне дурно».

Все всполошились. Лишь Харпер не сдвинулась с места. Остальные окружили девушку, радуясь возможности хоть что-то сделать.

— Я провожу ее в туалет, — сказала Гудейл.

И, придерживая Дэйкерс под руку, повела ее из комнаты. К удивлению мисс Бил, Пардоу пошла с ней и, забыв, казалось, о своей недавней враждебности, они с двух сторон поддерживали девушку. Мисс Бил осталась с Харпер и двойняшками Берт. Опять стало тихо. Но мисс Бил уже получила хороший урок. До сих пор она вела себя непростительно безответственно. Больше никаких разговоров о смерти или убийстве. Пока они здесь, под ее присмотром, пусть все же поработают. Она строго посмотрела на Харпер и предложила ей описать признаки, симптомы и лечение легочной недостаточности.

Через десять минут вернулись трое отсутствовавших. Дэйкерс была все еще бледна, но спокойна. Зато Гудейл выглядела встревоженной.

— Из уборной пропала бутылка с дезинфицирующим средством, — взволнованно сказала она. — Ну, знаете какая. Она всегда стоит там на полочке. Мы с Пардоу не смогли ее найти.

Прервав свое скучное, но на удивление компетентное изложение, Харпер сказала:

— Ты имеешь в виду бутылку с молочного цвета жидкостью? Она была там вчера после ужина.

— Вчера давно кончилось. А сегодня утром кто-нибудь заходил в эту уборную?

По-видимому, никто не заходил. Они молча посмотрели друг на друга.

В этот момент открылась дверь. Главная сестра бесшумно вошла в комнату и снова закрыла ее. Скрипнули накрахмаленные фартуки: это двойняшки Берт соскользнули с письменного стола и встали по стойке «смирно». Харпер неуклюже поднялась со своего кресла. Все повернулись к мисс Тейлор.

— Дети мои, — произнесла она, и это непривычное и ласковое обращение сказало им правду прежде, чем она заговорила. — Дети мои, несколько минут назад скончалась сестра Пирс. Мы еще не знаем, отчего и почему, но когда случается что-нибудь непонятное, как сегодня, мы вынуждены вызывать полицию. Этим сейчас занимается директор больницы. Не сомневаюсь, что вы проявите мужество и благоразумие. Думаю, было бы лучше, если б мы не обсуждали случившееся до приезда полиции. Соберите свои учебники, и сестра Гудейл проводит вас в мою гостиную. Я распоряжусь, чтобы вам принесли горячего крепкого кофе. Все понятно?

— Да, мэм, — прошелестел подавленный шепот.

Мисс Тейлор повернулась к мисс Бил.

— Я очень сожалею, но это означает, что вам тоже придется задержаться у нас.

— Разумеется, сестра. Я все понимаю.

Их взгляды встретились поверх голов учениц, выражая полнейшее недоумение и молчаливое сочувствие.

Однако вспоминая потом этот день, мисс Бил ужаснулась неуместности и суетности той мысли, что первой пришла ей тогда в голову.

«Это будет, наверно, самая поверхностная инспекция. Что же я скажу на Генеральном совете медсестер?»

V

За несколько минут до этого четверо, оставшиеся в демонстрационной комнате, в полном изнеможении и с побледневшими лицами, выпрямились и посмотрели друг на друга. Хедер Пирс была мертва. Мертва и по юридическим и по медицинским критериям. Они это поняли минут пять тому назад, но тем не менее упрямо, без слов, продолжали работать, точно был еще шанс, что безжизненное сердце вновь забьется. Мистер Кортни-Бриггз для удобства снял пиджак, и теперь его жилет был спереди заляпан кровью. Нахмурившись и брезгливо сморщив нос, он уставился на густеющее пятно с таким видом, будто кровь была для него совершенно чуждой материей. Массаж сердца оказался грязной и безрезультатной работой. Слишком грязной для мистера Кортни-Бриггза, подумала главная сестра. Но, наверное, попытка была необходима? Ведь отнести девочку в операционную не было времени. Жаль, что сестра Гиринг выдернула желудочный зонд. По-видимому, вполне естественная реакция, но она стоила Пирс ее единственного шанса. Пока зонд был на месте, они могли по крайней мере постараться сделать срочное промывание желудка. Но попытка ввести другой зонд через нос не удалась, потому что девушка билась в агонии, а когда судороги прекратились, было уже слишком поздно, и мистеру Кортни-Бриггзу пришлось вскрыть грудную клетку и прибегнуть к единственному оставшемуся ему способу. Всем известно, на какие героические усилия способен мистер Кортни-Бриггз. Жаль только, что после них искромсанное тело представляло печальную картину, а в демонстрационной воняло, как на скотобойне. Такие вещи лучше проводить в операционной, где все облагорожено атрибутами традиционной хирургии. Он заговорил первым:

— Это не естественная смерть. В питательной смеси было не молоко, а что-то другое. Я думаю, это очевидно для всех нас. И лучше бы вызвать полицию. Я свяжусь со Скотленд-Ярдом. Дело в том, что я там кое-кого знаю. Одного из помощников комиссара.

Везде-то он кого-нибудь знает, подумала главная сестра. В ней вдруг поднялось чувство протеста. Шок сменился раздражением, которое, вопреки всякой логике, сосредоточилось на мистере Кортни-Бриггзе.

— Надо вызвать местную полицию, — сказала она спокойно, — и, я думаю, сделать это должен директор больницы. Я сейчас свяжусь с мистером Хадсоном по внутреннему телефону. А уж они там позвонят в Скотленд-Ярд, если сочтут необходимым. Я, правда, такой необходимости не вижу. Но решение должен принять начальник полиции, а не мы.

Она направилась к висевшему на стене телефону, осторожно обходя склонившуюся на полу мисс Ролф. Директриса училища все еще стояла на коленях. Совсем как героиня викторианской мелодрамы, — подумала главная сестра, — горящие глаза на мертвенно-бледном лице, черные волосы, слегка выбившиеся из-под оборчатой шапочки, и эти окровавленные руки. Медленно поворачивая их перед собой, она в отрешенной задумчивости внимательно рассматривала алые пятна, как будто ей тоже было трудно поверить, что кровь настоящая.

— Если подозревается преступление, должны ли мы перенести тело? — спросила мисс Ролф.

— Я вовсе не намерен переносить тело, — резко ответил мистер Кортни-Бриггз.

— Но нельзя же оставить ее здесь, в таком виде! — возразила мисс Гиринг, чуть не плача.

Хирург метнул на нее свирепый взгляд.

— Дорогуша, девочка мертва! Мертва! И не все ли равно, где мы оставим тело? Она же ничего не чувствует. Ничего не понимает. Бога ради, не разводите нюни по поводу смерти. Унизительна смерть сама по себе, а не то, что происходит с нашим телом.

Он круто повернулся и пошел к окну. Сестра Гиринг шагнула было вслед за ним, но потом опустилась на стоящий рядом стул и тихо заплакала — будто засопел маленький зверек. Никто не обращал на нее внимания. Мисс Ролф неловким движением поднялась на ноги. Высоко держа перед собой руки в ритуальной позе операционной сестры, она подошла к раковине в углу комнаты, нажала локтем на кран и стала мыть руки. Стоя у телефона, главная сестра набирала пятизначный номер. Они услышали ее спокойный голос:

— Это кабинет директора? Мистер Хадсон у себя? Это главная сестра. — Последовала пауза. — Здравствуйте, мистер Хадсон. Я говорю из демонстрационной на первом этаже Дома Найтингейла. Не могли бы вы сейчас подойти сюда? Да. Очень срочно. Боюсь, произошла ужасная трагедия, и вам нужно будет позвонить в полицию. Нет, я не хочу говорить по телефону. Спасибо. — Она положила трубку и негромко сказала: — Он сию минуту выходит. Ему придется также ввести в курс дела вице-председателя — к сожалению, сэр Маркус находится в Израиле, — но в первую очередь надо вызвать полицию. А теперь я, пожалуй, должна сообщить нашим ученицам.

Сестра Гиринг попыталась взять себя в руки. Она громко высморкалась, убрала платок в карман форменного платья и подняла покрывшееся пятнами лицо.

— Простите. Это, наверно, шок. Просто все так ужасно. Так все страшно произошло. Да еще тогда, когда я первый раз проводила урок! А все сидели и смотрели. И остальные ученицы тоже. Какой ужасный несчастный случай.

— Несчастный случай, сестра? — Мистер Кортни-Бриггз отвернулся от окна. Размашистым шагом подошел и наклонил к ней свою бычью голову. Резко, с презрением в голосе, каждое слово точно плевок ей в лицо; он повторил: — Несчастный случай? Вы хотите сказать, что разъедающий яд попал в питательную смесь случайно? Или что девушка в здравом уме могла выбрать такой исключительно страшный способ самоубийства? Ну же, ну же, сестра, почему бы хоть раз не сказать честно? То, что сейчас произошло на наших глазах, — убийство!

Глава вторая

Кончина в полночь

I

Поздним вечером в среду двадцать восьмого января, через шестнадцать дней после смерти Пирс, в студенческой гостиной на втором этаже дома Найтингейла сестра Дэйкерс, как всегда среди недели, писала письмо своей матери. Обычно она успевала закончить письмо вовремя, чтобы отправить его с вечерней почтой в среду, но на этой неделе у нее не было ни сил, ни желания писать. В стоящей у ее ног корзине для бумаг валялись скомканные листки первых двух отвергнутых ею черновиков. И теперь она делала новую попытку.

Она сидела за одним из двух сдвинутых столов перед окном, задевая левым локтем тяжелую штору, загораживающую промозглую черноту ночи, и прикрывая рукой свой блокнот. Напротив нее настольная лампа освещала склоненную голову Маделин Гудейл, которая была так близко, что Дэйкерс видела чистую белую кожу головы в проборе ее волос и слышала почти неуловимый антисептический запах шампуня. Два учебника лежали раскрытыми перед Гудейл: она делала конспект. Ничто — подумала с обидой и завистью Дэйкерс — не волнует ее, ничто, происходящее в этой комнате или за ее пределами, не может нарушить ее спокойной сосредоточенности. Эта замечательная и безмятежная Гудейл уверенно шла к тому, чтобы золотую медаль училища Джона Карпендара за отличные оценки на выпускных экзаменах в конечном итоге прикрепили на ее безукоризненно чистый фартук.

Испугавшись, как бы эта неожиданная и постыдная враждебность, с такой силой охватившая ее, не передалась Гудейл, Дэйкерс отвела взгляд от головы, склоненной в столь смущающей близости от нее, и внимательно посмотрела вокруг. За три года учебы она так привыкла к этой комнате, что перестала обращать внимание на архитектурные детали и обстановку. А сегодня вдруг увидела все так отчетливо, будто эта комната не имела никакого отношения к ней самой или к ее жизни. Слишком большая, чтобы быть уютной, комната была обставлена так, словно на протяжении многих лет в ней накапливались, приспосабливаясь под ее нужды, совершенно случайные предметы. Должно быть, когда-то это была элегантная гостиная, но с тех пор прошло много времени, и на стенах, давно лишившихся обоев (в результате ремонта, сделанного, по слухам, когда были на это деньги), уже облупилась масляная краска. Красивый камин с резьбой по мрамору, обрамленный дубовыми панелями, был оборудован большой газовой печью — старой уродиной, которая тем не менее до сих пор удивительно исправно работала, со свистом нагнетая тепло даже в самые дальние углы комнаты. Изящный столик красного дерева, стоящий у дальней стены с кучей журналов, был, возможно, завещан самим Джоном Карпендаром. Но, регулярно протирая от пыли, его редко полировали, и теперь его потускневшая поверхность была вся в глубоких царапинах и трещинах. Слева от камина, нелепым контрастом к нему, стоял большой современный телевизор, подарок Общества друзей больницы. Перед ним — огромный, обитый кретоном, продавленный диван и одно-единственное кресло с такой же обшивкой. Остальные кресла были похожи на те, что стояли в амбулаторном отделении больницы, только слишком старые и потертые, чтоб можно было использовать их для пациентов. Подлокотники из светлого дерева загрязнились, а разноцветные виниловые сиденья растянулись и провисли, и теперь, в тепле от камина, от них исходил неприятный запах. Одно кресло, — то, что с красным сиденьем, — было не занято. Его неизменно выбирала Пирс. Считая ниже своего достоинства сидеть в тесноте на диване, она обычно садилась здесь, немного поодаль от учениц, сгрудившихся вокруг телевизора, и смотрела на экран с нарочитым равнодушием, словно запросто могла отказаться от такого развлечения. Время от времени она опускала глаза на лежавшую на коленях книгу, демонстрируя, как ей надоела вся эта увеселительная белиберда. Ее присутствие, подумала Дэйкерс, всех как-то тяготило. Атмосфера в студенческой гостиной всегда была более легкой и непринужденной без этой прямой и строгой фигуры. Но пустое кресло с продавленным сиденьем и того хуже. Хорошо бы набраться храбрости, думала Дэйкерс, подойти и переставить его в один ряд с другими креслами вокруг телевизора и с беззаботным видом усесться в его провисшую вмятину, изгнав раз и навсегда гнетущий призрак. Интересно, а что чувствуют другие девочки? Но ведь не спросишь! Неужели двойняшки Берт, усевшиеся рядом на широченном диване, и вправду с таким интересом смотрят старый гангстерский фильм? Обе вязали толстые свитера, которые неизменно носили зимой, быстро работая пальцами и не сводя глаз с экрана. Рядом с ними развалилась в кресле Фаллон, небрежно перекинув одну ногу через подлокотник. Она только сегодня вернулась в училище после болезни, все еще бледная и осунувшаяся. Неужели ее и вправду занимает этот прилизанный герой с чересчур широкими подложными плечами и в дурацкой шляпе с широкой лентой, герой, чей голос вперемежку с ружейными выстрелами гремит по всей комнате? Или ей тоже не по себе от этого пустого красного кресла, от продавленного сиденья, от округлых подлокотников, отполированных руками Пирс?

Дэйкерс передернулась. Настенные часы показывали уже больше половины десятого. За окном поднимался ветер. Явно собиралась буря. В редкие промежутки, когда затихал телевизор, она слышала скрип и шелест деревьев и представляла, как последние листья мягко падают на траву и дорожку, отгораживая Дом Найтингейла от остального мира слякотным кольцом безмолвного увядания. Она заставила себя взяться за перо. Она просто должна закончить письмо! Скоро уже надо ложиться спать, и, пожелав спокойной ночи, одна за одной уйдут все ученицы, а ей придется в одиночестве тащиться по плохо освещенной лестнице и длинному темному коридору. Правда, здесь все еще будет сидеть Джо Фаллон. Она никогда не ложится спать раньше, чем закончится телевизионная программа. После этого она одна поднимается наверх, чтобы приготовить себе горячее виски с лимоном. Всем известны неизменные привычки Фаллон. Но у Дэйкерс не хватало духу остаться с нею наедине. Все что угодно, только не общество Фаллон, пусть даже придется одной пройти этот пугающий путь от гостиной до собственной постели.

Она снова взялась за письмо.

«Только, пожалуйста, мамочка, не беспокойся насчет убийства».

Немыслимо оставлять такую фразу: она мгновенно поняла это, едва увидела слова на бумаге. Надо каким-то образом избегать этого страшного слова, от которого пахнет кровью. Она сделала новую попытку.

«Только пожалуйста, мамочка, не волнуйся из-за того, что пишут в газетах. В самом деле, не стоит. Я в полной безопасности и всем довольна, и никто всерьез не верит, что Пирс была убита намеренно».

Это, конечно, неправда. Некоторые наверняка считали, что Пирс была убита намеренно, а иначе что тут делать полиции? Нелепо было также предполагать, что яд попал в питательную смесь случайно или что Пирс — богобоязненная, добросовестная и в общем-то туповатая Пирс — могла додуматься убить себя таким мучительным и вместе с тем эффектным способом. Дэйкерс продолжала:

«У нас здесь до сих пор находятся полицейские из местного отделения криминальной полиции, хотя приходят к нам уже не так часто. К нам, ученицам, они очень добры, и я не думаю, что они кого-то подозревают. Бедняжку Пирс недолюбливали, но нелепо думать, что кому-то из нас могло прийти в голову погубить ее».

На самом ли деле полицейские были добры? — задумалась она. Они, безусловно, были очень корректны, очень вежливы. Выдали весь обычный набор успокоительных банальных фраз о том, как важно сотрудничать с ними в расследовании этой ужасной трагедии, говорить только правду, ничего не скрывать, каким бы мелким и незначительным что-то ни казалось. Ни один из них не повысил голоса, ни один не грубил и не угрожал. Но все они внушали страх. Само их присутствие в Доме Найтингейла, присутствие уверенных, сильных мужчин, так же, как и запертая дверь демонстрационной комнаты, постоянно напоминали о страшной трагедии. Больше всех наводил на Дэйкерс страх инспектор Бейли. Это был крупный румяный круглолицый мужчина, чей дружелюбный голос и манера разговаривать, словно он твой добрый дядюшка, никак не вязались с холодным взглядом маленьких поросячьих глазок, и это лишало ее присутствия духа. Допросы, допросы, допросы… Она до сих пор вспоминала эти нескончаемые встречи с ним и то, как она вся напрягалась, чтобы выдержать его пронизывающий взгляд.

— Мне сказали, что вы расстроились больше всех, когда умерла Пирс. Наверно, она была вашей близкой подругой?

— Нет. Вовсе нет. Не близкой подругой. Я почти не знала ее.

— Ну вот это удивительно! После чуть ли не трех лет учебы вместе! Я-то думал, что раз вы здесь все вместе живете и занимаетесь, то должны очень хорошо знать друг друга.

Она постаралась объяснить.

— В каком-то смысле это так и есть. Мы знаем привычки друг друга. Но я на самом деле не знала, что она собой представляет; я имею в виду — как человек.

Дурацкий ответ. Как еще можно знать кого-то, если не как человека? И это была неправда. Она знала Пирс. И знала очень хорошо.

— Но вы с ней ладили? Между вами не было каких-то ссор или чего-нибудь в этом роде? Никаких недоразумений?

Странное слово — недоразумение. Перед ее глазами снова возникла эта гротескная фигура, судорожно качнувшаяся вперед, пальцы, тщетно скребущие по воздуху, тонкая трубка зонда, растягивающая рот в подобие раны… Нет, никаких недоразумений не было.

— А другие ученицы? Они тоже ладили с сестрой Пирс? Между ними не пробегала черная кошка?

Черная кошка. Дурацкое выражение. А какое есть с противоположным значением? Белая кошка? Между нами была только белая кошка. Белая кошка смерти Пирс. Она ответила:

— Насколько мне известно, у нее не было врагов. А если кто-то и недолюбливал ее, то не стал бы ее убивать.

— Все вы так говорите. Но ведь кто-то же убил ее, не так ли? Если только этот яд предназначался не для Пирс. Она ведь исполняла роль пациентки случайно. Вы знали, что сестра Фаллон заболела в ту ночь?

И так без конца. Вопросы о каждой минуте этого ужасного последнего наглядного урока. Вопросы о дезинфицирующем средстве из туалета. Пустую бутылку, аккуратно вытертую, чтобы не осталось отпечатков пальцев, полицейские нашли быстро: она лежала в кустах позади дома. В непроглядную темень того январского утра кто угодно мог выбросить ее из окна спальни или ванной комнаты. Вопросы обо всех ее передвижениях с той самой минуты, как она проснулась. Постоянное напоминание угрожающим тоном, что не надо ничего недоговаривать, ничего скрывать.

Интересно, думала она, остальные девушки так же напуганы или нет? Двойняшкам Берт, казалось, все просто надоело, но они смирились и только пожимали плечами, устало вздыхая: «О Боже, сколько можно!», — когда их в очередной раз вызывал к себе инспектор. Гудейл ничего не говорила ни когда ее вызывали на допрос, ни после допроса. Фаллон тоже молчала. Было известно, что, как только она достаточно окрепла, инспектор Бейли приходил побеседовать с ней в лазарет. Никто не знал, о чем говорилось во время этого визита. Ходили слухи, что Фаллон призналась, что возвращалась в Дом Найтингейла рано утром в день убийства, но отказалась сказать зачем. Очень на нее похоже. А теперь она вернулась в Найтингейл к своей группе. И пока даже словом не обмолвилась о смерти Пирс. Любопытно, подумала Дэйкерс, когда же она заговорит об этом и заговорит ли вообще; и, мучась оттого, что в каждом слове ей чудился какой-то скрытый смысл, с трудом продолжала свое письмо:

«Мы ни разу не занимались в демонстрационной комнате с тех пор, как умерла Пирс, а в остальном группа продолжает работать по плану. Только одна ученица, Дайан Харпер, ушла из училища. Ее отец забрал ее через два дня после смерти Пирс, и полиция вроде не возражала против ее отъезда. Мы все решили, что с ее стороны глупо бросать училище перед самым выпускным экзаменом, но отец никогда не одобрял ее желания учиться на медсестру, и вообще она уже помолвлена, так что, видимо, она решила, что экзамен не имеет значения. Больше никто уходить не собирается, да и на самом деле нам здесь ничто не угрожает. Так что, пожалуйста, дорогая, не беспокойся за меня. А теперь я должна рассказать тебе о завтрашней программе».

Дальше можно обойтись без черновика. Остальное будет легко. Она перечитала написанное и решила, что этого достаточно. Вырвав новый лист из блокнота, начала переписывать письмо на чистовик. Если повезет, она успеет как раз до того, как кончится фильм и двойняшки, собрав свое вязание, отправятся спать.

Она продолжала строчить и спустя полчаса, закончив письмо, с облегчением увидела, что фильм подошел к последнему смертоубийству и заключительному объятию. В ту же минуту Гудейл оторвала глаза от своих конспектов, сняла очки и закрыла учебник. Открылась дверь, и на пороге показалась Джулия Пардоу.

— Я вернулась, — объявила она и зевнула. — До чего отвратительный фильм! А кто-нибудь делает чай?

Никто не ответил, но двойняшки тут же вонзили свои спицы в клубки шерсти и присоединились к ней у двери, по дороге выключив телевизор. Пардоу никогда не обременяла себя приготовлением чая, если могла найти кого-нибудь, кто бы это сделал, и двойняшки обычно шли на такое одолжение. Выходя следом за ними из гостиной, Дэйкерс оглянулась на неподвижную фигуру Фаллон, оставшуюся теперь наедине с Маделин Гудейл. Ей вдруг захотелось заговорить с Фаллон, сказать, как хорошо, что она вернулась к занятиям, спросить, как она себя чувствует, или просто пожелать спокойной ночи. Но слова словно застряли в горле, момент был упущен, и последнее, что она видела, закрывая за собой дверь, было бледное лицо Фаллон, которая сидела, все еще устремив застывший взгляд на телевизор, как будто и не знала, что экран уже погас.

II

В больнице само течение времени документировано: секунды измеряются ударами пульса, каплями крови или плазмы, вводимой через капельницу; минуты — остановкой сердца; часы — подъемом и падением кривой на температурном графике, продолжительностью операции. Когда пришла пора документировать события, происшедшие в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое января, лишь немногие из главных действующих лиц в больнице Джона Карпендара не знали, что они делали и где находились в каждый отдельный момент бодрствования. Возможно, они не хотели говорить правду, но по крайней мере знали, где ее искать.

В ту ночь неистовствовала буря, то усиливаясь, то затихая, при этом сила и даже направление ветра все время менялись. В десять часов он едва превышал всхлипывающее легато среди вязов. А час спустя вдруг поднялся до бешеного крещендо. Огромные вязы вокруг Дома Найтингейла трещали и стонали под натиском бури, а ветер завывал среди них дьявольским хохотом. Вдоль безлюдных тропинок кучи опавших листьев, все еще тяжелых от дождя, лениво шевельнулись, потом распались на мелкие кучки и взвились, закружились сумасшедшими вихрями подобно стайкам безмозглых насекомых, чтобы потом прилепиться к темной коре деревьев. В операционной на самом верхнем этаже больницы мистер Кортни-Бриггз продемонстрировал свою невозмутимость перед стихией, тихо заметив своему ассистенту, как сильно разыгралась буря, прежде чем вновь с удовлетворением погрузился в размышление над сложной хирургической задачей, пульсирующей меж разверстых краев раны. Под ним в тишине тускло освещенных палат бормотали и ворочались во сне пациенты, словно чувствуя смятение природы. Рентгенолог, которую вызвали из дома, чтобы срочно сделать рентгеновские снимки пациента мистера Кортни-Бриггза, закрыла аппарат, выключила свет и задумалась, выдержит ли обратную дорогу ее маленькая машина. Ночные сестры бесшумно двигались среди своих больных, проверяя окна, плотнее задергивая шторы, словно стараясь не впустить в палаты какую-то страшную постороннюю силу. В сторожке у главных ворот дежурный привратник неспокойно поежился в своем кресле, потом поднялся, скрючившись, на ноги и подбросил еще пару кусков угля в камин. Здесь, вдали от людей, ему очень не хватало тепла и уюта. Его маленький домик сотрясался от каждого порыва ветра.

Но незадолго до полуночи буря притихла, словно в предчувствии колдовского часа, той глухой ночной поры, когда слабеет пульс и умирающий больной наиболее безболезненно уходит в забытье, из которого нет возврата. Минут на пять установилась жуткая тишина, сменившаяся легким ритмичным подвыванием, по мере того как ветер налетал и затихал среди деревьев, словно выдохшись от собственной ярости. Закончив операцию, мистер Кортни-Бриггз снял перчатки и прошел в раздевалку хирургов. Едва разоблачившись, он связался по настенному телефону с сестринским этажом в Доме Найтингейла и попросил сестру Брамфетт, старшую сестру платного отделения, вернуться в палату, чтобы обеспечить уход за его пациентом в течение первого, самого опасного часа после операции. Он заметил с удовлетворением, что ветер стих. Она сможет сама пройти через парк, как уже проделывала это бессчетное число раз по его просьбе. И не надо чувствовать себя обязанным ехать за ней на своей машине.

Меньше чем через пять минут сестра Брамфетт в плаще, окутавшем ее, словно флаг, навившийся на флагшток, с капюшоном, низко натянутым на оборчатую сестринскую шапочку, решительной походкой шла через парк. Было удивительно спокойно во время этой краткой интерлюдии бури. Сестра бесшумно ступала по мокрой траве, даже сквозь толстые подошвы своих башмаков ощущая, как пропиталась дождем земля, а тем временем то одна, то другая тоненькая веточка, сломанная бурей и едва державшаяся на кусочке коры, отрывалась и с легким стуком неожиданно падала к ее ногам. К тому времени, как она, добравшись до ничем не потревоженного покоя платного отделения, уже помогала ученице-третьекурснице готовить послеоперационную койку и устанавливать капельницу, ветер опять начал усиливаться. Но сестра Брамфетт, поглощенная своей работой, уже не замечала этого.

Примерно около половины первого, может, чуть позже, Алберт Колгейт, дежурный привратник у главных ворот, клевавший носом над вечерней газетой, вдруг встрепенулся от полосы света, резко ударившей в окно сторожки, и гула приближающейся машины. Наверно, «даймлер» мистера Кортни-Бриггза, подумал он. Стало быть, операция закончилась. Он ждал, что машина проедет через главные ворота, но она неожиданно остановилась. Послышались два требовательных гудка. Недовольно ворча, привратник сунул руки в рукава пальто и вышел из сторожки. Мистер Кортни-Бриггз опустил окно машины и прокричал, стараясь перекрыть свист ветра:

— Я хотел выехать через Винчестерские ворота, но там поперек дороги упало дерево. И я решил, что лучше сообщить об этом. Посмотрите, что там можно сделать, только не откладывайте надолго.

Привратник просунул голову в окно машины и тут же натолкнулся на восхитительный запах дорогой сигары, лосьона и кожи. Мистер Кортни-Бриггз слегка отшатнулся от него. Привратник сказал:

— Это наверняка один из тех старых вязов, сэр. Я доложу об этом первым делом с утра. А сейчас я ничего не могу сделать, сэр, в такую-то бурю.

Мистер Кортни-Бриггз начал поднимать окно. Голова Колгейта тут же отдернулась.

— Нет нужды что-либо делать сейчас, — сказал хирург. — Я привязал к ветке свой белый шарф. Сомневаюсь, что до утра кто-нибудь поедет той дорогой. А если поедет, то увидит шарф. Но вы могли бы предупредить любого, кто едет в том направлении. Спокойной ночи, Колгейт.

Большая машина, ровно урча, выехала за ворота, а Колгейт вернулся в сторожку. Он педантично заметил время по часам, висевшим над камином, и сделал запись в своем журнале:

«12.32. Мистер Кортни-Бриггз сообщил, что поперек дороги к Винчестерским воротам упало дерево».

Он уже опять устроился в своем кресле и взял газету, когда ему вдруг пришла мысль, что для мистера Кортни-Бриггза было довольно странно ехать через Винчестерские ворота. Это не самый близкий путь к его дому, и он редко ездил той дорогой. Мистер Кортни-Бриггз неизменно ездил через главные ворота. Наверно, подумал Колгейт, у него есть ключ от Винчестерских ворот. У мистера Кортни-Бриггза есть ключи почти от всех дверей больницы. Но все равно это странно.

Около двух часов ночи на дремлющем третьем этаже Дома Найтингейла Морин Берт шевельнулась во сне, пробормотала что-то нечленораздельное сквозь влажные сжатые губы и очнулась, с досадой осознав, что три чашки чая на ночь — это слишком много, надо было ограничиться одной. Она еще немного полежала, слыша сквозь дрему завывания бури, попыталась определить, сможет ли в конце концов опять заснуть, потом поняла, что испытываемое ею неудобство невыносимо терпеть дольше, и нащупала выключатель настольной лампы. Свет ослепил ее, и она окончательно проснулась. Всунула ноги в тапочки, накинула на плечи халат и прошлепала в коридор. Когда она тихонько закрыла дверь своей спальни, неожиданный порыв ветра надул парусом оконную занавеску в дальнем конце коридора. Она пошла туда, чтобы закрыть окно. Сквозь колеблющееся переплетение ветвей и их скачущие тени на стекле она увидела здание больницы, стоящее посреди бушующей стихии, подобно большому кораблю на якоре, в котором окна палат едва светятся по сравнению с ярко освещенной вертикалью носовой оконечности, где расположены кабинеты сестер и кухни. Она старательно закрыла окно и, сонно пошатываясь, побрела к туалету. Меньше чем через минуту она снова вышла в коридор и приостановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Из путаницы теней в конце коридора, у лестницы, отделилась одна более густая тень, подвинулась вперед и оказалась фигурой в плаще с капюшоном. Морин была не робкого десятка и в своем полусонном состоянии только удивилась, что кто-то еще не спит и бродит по дому. Она тотчас узнала сестру Брамфетт. Пара проницательных глаз за стеклами очков всматривалась в нее из темноты. Голос сестры был неожиданно резок:

— Это одна из двойняшек Берт, да? Что вы здесь делаете? Кто-нибудь еще не спит?

— Да нет, по-моему, все спят. Я просто выходила в уборную.

— А, понятно. Что ж, хорошо, если у вас все в порядке. Я подумала, что вас встревожила буря. Я только что вернулась из моего отделения. Одному из больных мистера Кортни-Бриггза стало хуже, и его пришлось срочно оперировать.

— Да, — пробормотала Берт, не понимая, что еще от нее требуется. Ее удивило, что сестра Брамфетт стала вдруг объяснять, почему здесь оказалась, всего лишь какой-то ученице; в некотором замешательстве она смотрела, как сестра плотнее закуталась в свой длинный плащ и, тяжело ступая, направилась в другой конец коридора. Ее комната находилась этажом выше, рядом с квартирой главной сестры. Дойдя до лестницы, сестра Брамфетт оглянулась, точно хотела еще что-то сказать. Но в этот момент медленно отворилась дверь спальни Шерли Берт, и из нее показалась растрепанная рыжая голова.

— Что случилось? — спросила она сонным голосом.

Сестра Брамфетт подошла к девушкам.

— Ничего. Я просто иду к себе. Только что вернулась из отделения. А Морин вставала в уборную. Так что можешь не беспокоиться.

Шерли не производила впечатления человека, который хоть когда-нибудь беспокоится. Натягивая халат, она шагнула в коридор.

— Когда Морин просыпается, я тоже просыпаюсь, — с покорностью и некоторым самодовольством в голосе сказала она. — У нас всегда так, с младенчества. Спросите у мамы! — Слегка пошатываясь со сна, но не без удовольствия от того, что семейная магическая сила все еще действует, она закрыла за собой дверь спальни с решительностью человека, который если уж встал, то ложиться обратно не собирается. — При таком-то ветре теперь и не заснешь, нечего даже пытаться. Пожалуй, пойду приготовлю какао. Принести вам кружечку какао, сестра? Лучше заснете.

— Нет, спасибо. Я и так прекрасно засну. А вы постарайтесь не шуметь. Не разбудите остальных. И не простудитесь.

И она опять повернулась в сторону лестницы.

— Фаллон не спит, — сказала Морин. — Во всяком случае, у нее еще горит свет.

Все трое посмотрели в ту сторону, где была комната Фаллон и где лучик света из замочной скважины пронзал темноту и упирался светящимся пятнышком в обшивку стены напротив.

— Тогда мы ей отнесем кружечку, — сказала Шерли. — Она, наверно, еще читает. Пошли, Морин. Спокойной ночи, сестра.

И, шаркая шлепанцами, обе направились в конец коридора, где находилась небольшая подсобка. Сестра Брамфетт с застывшим выражением лица проводила их глазами, потом наконец отвернулась и стала подниматься по лестнице в свою спальню.

Ровно через час, хотя ни одна душа в Доме Найтингейла этого не слышала и не зафиксировала, одно из стекол в оранжерее, которое судорожно дребезжало всю ночь, не выдержало, упало внутрь и разлетелось вдребезги на мозаичном полу. Ветер ворвался через отверстие, точно зверь в поисках пищи. От его холодного дыхания зашелестели страницами журналы на плетеных столах, всколыхнулись пальмовые ветви и легонько заволновались листья папоротника. Наконец он обнаружил длинный белый шкаф, стоящий под полками с растениями. Под вечер какой-то дерзкий визитер, запустивший руку в нутро шкафа, в спешке оставил дверцу приоткрытой. Всю ночь открытая дверца неподвижно висела на своих петлях. Теперь же ветер начал тихонько раскачивать ее из стороны в сторону, а потом, словно устав от этой игры, мягким решительным ударом окончательно захлопнул ее.

А все живое под крышей Дома Найтингейла крепко спало.

III

Жужжание будильника на прикроватной тумбочке разбудило Дэйкерс. Бледно светящийся циферблат показывал 6.15 утра. Даже с отдернутыми шторами в комнате было еще совсем темно. Слабый квадратик света падал, как она знала, не от двери, а от зажегшихся вдали огней больницы, где ночные сестры уже пили по очереди свой утренний чай. Она немного полежала неподвижно, привыкая к тому, что проснулась, и пытаясь угадать, что ждет ее сегодня. Несмотря на бурю, которую почти и не заметила, она хорошо выспалась. И с радостью поняла, что может наконец уверенно встретить новый день. Все мучения и страхи предыдущего вечера, предыдущих недель прошли и казались теперь не более чем результатом усталости и временной депрессии. С тех пор как умерла Пирс, она словно шла по туннелю мучений и неуверенности в завтрашнем дне, а сегодня утром — о чудо! — вновь вышла к дневному свету. Это было как рождественское утро в детстве. Как начало летних каникул в школе. Как ощущение бодрости, когда просыпаешься после длительной болезни и радуешься мысли, что мама рядом с тобой, а впереди тебя ждут все радости выздоровления. Ощущение, что жизнь вошла в привычную колею.

День ласково улыбался ей. Она подробно перебирала в памяти предстоящие приятные события. Утром будет лекция по лекарственным средствам. Это важно. Лекарства и дозировка всегда были ее слабым местом. Затем, после перерыва на кофе, мистер Кортни-Бриггз проводит свой семинар по хирургии для третьекурсников. Большая честь, что такой выдающийся хирург уделяет так много сил подготовке медицинских сестер. Она немного боялась его, особенно резкого стаккато его вопросов. Но сегодня она будет отвечать смело и уверенно. Потом, после обеда, больничный автобус отвезет их группу в местный центр матери и ребенка, чтобы они посмотрели, как работают тамошние специалисты. Это тоже важно для той, кто надеется со временем стать районной фельдшерицей. Она еще немного полежала, размышляя о столь многообещающей программе, потом встала с постели, сунула ноги в тапочки, напялила свой дешевый халатик и направилась по коридору к студенческой подсобке.

Каждое утро, ровно в семь часов, одна из горничных приходила будить учениц, живущих в Найтингейле, но большинство учащихся привыкли во время работы в больничных палатах просыпаться рано и ставили свои будильники на 6.30, чтобы дать себе время выпить чаю и поболтать. Ранние пташки были уже на ногах. В ярко освещенной комнатке было по-домашнему уютно и пахло, как всегда, чаем, кипяченым молоком и жидкостью для мытья посуды. Обычная спокойная обстановка. Первыми Дэйкерс увидела двойняшек Берт — обе с чуть опухшими от сна лицами, обе плотно закутанные в ярко-красные халаты. Морин держала в руках переносной приемник, настроенный на программу «Радио-2», и слегка покачивала бедрами и плечами в такт синкопам утренней передачи Би-Би-Си. Ее сестра ставила две огромные кружки на поднос и копалась в жестяной банке, выуживая печенье. Кроме них там была еще только Маделин Гудейл, одетая в старомодный халат из шотландки; держа в руках заварочный чайник, она следила, когда появится первая струйка пара из чайника на плите. Испытывая облегчение и прилив оптимизма, Дэйкерс готова была обнять их всех.

— А где же Фаллон? — спросила Морин Берт без особого любопытства.

Все знали, что Фаллон встает поздно, но обычно чуть ли не первая является в подсобку. У нее была привычка, заварив чай, отнести все к себе в комнату, чтобы, лежа в постели, продлить удовольствие как можно дольше и вместе с тем вовремя прийти на завтрак. Но в это утро ее личный чайник и чашка с блюдцем — из одного сервиза — все еще стояли на полке буфета рядом с банкой китайского чая, который Фаллон предпочитала крепкому темному напитку, необходимому, как считали остальные ученицы, чтобы подготовить себя к дневным заботам.

— Я позову ее, — вызвалась Дэйкерс, радуясь тому, что может помочь, и желая отпраздновать добрыми поступками свое освобождение от нервного напряжения последних недель.

— Подожди минутку — и нальешь ей чашечку из моей посудины, — сказала Морин.

— Она не любит индийский чай. Я посмотрю, может, она проснулась, и просто скажу ей, что чайник закипает.

Дэйкерс вдруг пришло в голову самой приготовить чай для Фаллон. Но этот порыв быстро угас. Не потому, что Фаллон была чересчур неуравновешенной или непредсказуемой в поступках, а просто никто почему-то никогда не трогал ее личные вещи и не рассчитывал, что она может разрешить ими пользоваться. Вещей у нее было мало, но все они были дорогие, изящные, тщательно подобранные и до такой степени стали частью ее существа, что уже казались неприкосновенными.

Дэйкерс чуть не бежала по коридору к комнате Фаллон. Дверь была не заперта. Это ее не удивило. С тех пор как несколько лет назад одна из учениц неожиданно ночью заболела и не смогла доползти до двери и отпереть ее — так была слаба, ввели правило, запрещающее девушкам запираться на ночь. Правда, после смерти Пирс кое-кто начал тайком поворачивать ключ в замке, а старшие сестры если и догадывались об этом, то ничего не говорили. Возможно, им тоже спалось спокойнее за запертыми дверями. Но Фаллон ничего не боялась.

Шторы были плотно задернуты. Лампа на тумбочке горела, но абажур был повернут таким образом, что отбрасывал бледное пятно света на дальнюю стену, оставляя постель в тени. На подушке темнела копна волос. Дэйкерс нащупала на стене выключатель, но не сразу включила свет. Потом очень осторожно нажала на него, как будто можно было плавно, постепенно осветить комнату, избавив Фаллон от резкого момента пробуждения. Комната озарилась слепящим светом. От неожиданности Дэйкерс заморгала. Потом тихонько подошла к кровати. Она не закричала, не упала в обморок. На мгновение застыв, она смотрела на Фаллон и бессмысленно улыбалась. Сомнений не было — Фаллон мертва. Широко открытые глаза были холодны и тусклы, как у мертвой рыбы. Дэйкерс нагнулась, пристально всматриваясь в них, словно хотела усилием воли вернуть им блеск или тщетно пыталась разглядеть в них свое отражение. Потом медленно повернулась и вышла из комнаты, выключив свет и закрыв за собой дверь. Пошатываясь, как сомнамбула, она шла, придерживаясь руками за стену, чтобы не упасть.

Сначала девушки не заметили ее возвращения. Потом вдруг три пары глаз уставились на нее, три фигурки застыли в живой картине недоуменного вопроса. Дэйкерс прислонилась к дверному косяку и беззвучно открыла рот. Слова не шли. Будто что-то случилось с ее горлом. Челюсть дрожала, а язык прилип к нёбу. Глаза ее будто молили о чем-то. Казалось, прошло несколько минут, прежде чем она справилась с собой. Когда она наконец заговорила, слова ее звучали спокойно и слегка удивленно:

— Фаллон… Она мертва.

Дэйкерс вдруг улыбнулась, словно очнувшись от сна, и терпеливо пояснила:

— Кто-то убил Фаллон.

Комната опустела. Дэйкерс даже не заметила, как ее товарки разом выскочили в коридор. Она была одна. Чайник уже вовсю кипел, крышка дребезжала от напора пара. Сосредоточенно нахмурившись, она аккуратно выключила газ. Очень медленно, словно ребенок, которому поручили сделать то, о чем он втайне мечтал, она сняла с полки коробку с чаем, изящный заварочный чайник и такую же чашку с блюдцем и, тихо напевая себе под нос, приготовила утренний чай для Фаллон.

Глава третья

Посторонние в доме

I

— Пришел патологоанатом, сэр.

Дежурный полицейский просунул свою стриженую голову в дверь спальни и вопросительно поднял брови.

Старший инспектор Скотленд-Ярда Адам Далглиш, тесно зажатый между изножьем кровати и дверцей шкафа, оторвался от осмотра одежды покойницы. Взглянул на часы. Было восемь минут одиннадцатого. Сэр Майлз Хониман, как всегда, пришел заблаговременно.

— Хорошо, Феннинг. Попросите его, пожалуйста, немного подождать. Через минуту мы закончим. Тогда кто-то уйдет и освободит для него место.

Голова исчезла. Далглиш закрыл дверцу и с трудом протиснулся между шкафом и кроватью. Четвертому человеку здесь пока явно не поместиться. Пространство между тумбочкой и окном занимала массивная фигура дактилоскописта: согнувшись чуть ли не вдвое, тот наносил кисточкой угольный порошок на поверхность бутылки с виски, поворачивая ее за пробку. Рядом с бутылкой стояла стеклянная пластинка с отпечатками пальцев умершей, на пластинке четко просматривались все завитки и сложные линии.

— Есть там что-нибудь? — спросил Далглиш.

Дактилоскопист ответил не сразу, пристальнее всматриваясь в отпечатки.

— Проступают замечательные отпечатки, сэр. Сразу видно, что ее. Больше, правда, ничего нет. Похоже, малый, который продал бутылку, хорошенько обтер ее, прежде чем заворачивать. Интересно поглядеть, что мы получим на стакане.

Он посмотрел на стакан ревнивым взглядом собственника: чудом удержавшись в изгибе покрывала, стакан лежал там, куда выпал из руки девушки. И отдадут его для обследования не раньше, чем будет сделан последний фотоснимок.

Он вновь склонился над бутылкой. Позади него фотограф из Скотленд-Ярда передвигал треногу с фотоаппаратом — новеньким монорельсовым «камбо», как заметил Далглиш — к правому углу в ногах кровати. Щелчок, вспышка света — и образ умершей девушки внезапно приблизился к ним и завис в воздухе, отпечатавшись на сетчатке глаза Далглиша. Безжалостная мгновенная вспышка усилила цвет и исказила форму. Длинные черные волосы на фоне белизны подушек превратились в растрепавшийся парик; потускневшие глаза — в стеклянные шарики, выпирающие из орбит, словно трупное окоченение выталкивало их из глазниц; очень белая гладкая кожа выглядела отталкивающе — искусственной оболочкой, плотной и непроницаемой, как винил. Далглиш моргнул, избавляясь от колдовского наваждения в образе несуразной марионетки, небрежно брошенной на подушку. Когда он снова взглянул на него, это была опять мертвая девушка, не больше и не меньше. Еще дважды внезапно приближался к нему искаженный образ и застывал в воздухе, потому что фотограф сделал еще два снимка «полароидом», с тем чтобы дать Далглишу мгновенные отпечатки, о которых он всегда просил. На этом съемка кончилась.

— Это последний. Я закончил, сэр, — сказал фотограф. — Теперь пущу сэра Майлза. — И высунул голову за дверь в то время, как дактилоскопист, довольно хмыкнув, пинцетом любовно поднял стакан с покрывала и поставил его рядом с бутылкой.

Сэр Майлз, видимо, ждал на лестничной площадке, потому что сразу вошел в комнату — знакомая полная фигура, крупная голова с черными курчавыми волосами и острые глаза-бусинки. Он привнес с собой атмосферу bonhomie[2] мюзик-холла и, как всегда, слабый кисловатый запах пота. Его не беспокоила задержка. Но с другой стороны, сэр Майлз — патологоанатом божьей милостью или, если хотите, дилетантствующий лекарь-шарлатан — почти никогда не обижался. Он завоевал себе репутацию, а возможно, и недавно пожалованное рыцарское звание, придерживаясь принципа, что никогда никого, даже самого жалкого человека, нельзя обижать сознательно. Он приветствовал уходящего фотографа и дактилоскописта так, будто они его старые друзья, а к Далглишу обратился по имени. Но эта общительность была напускной: то, с каким нетерпением он воровато подкрадывался к кровати, ясно показывало, что именно целиком поглощает его внимание.

Далглиш презирал его как кладбищенского вора, что едва ли, как он сам признавал, было разумной причиной для неприязни. Ведь в совершенном мире идолопоклонники ног несомненно стали бы мастерами педикюра, поклонники волос — парикмахерами, а кладбищенские воры — патологоанатомами. Удивительно, что совсем немногие ими стали. Но сэр Майлз давал повод предположить, что он и есть один из немногих. Он приближался к очередному трупу с нетерпением, чуть ли не с радостью; его мрачные шутки были известны в половине клубных ресторанов Лондона; он был специалистом по смерти, который явно наслаждался своей работой. В его обществе Далглиша угнетало сознание собственной неприязни к этому человеку. Он будто искрился антипатией. Но сэр Майлз не замечал этого. Он слишком любил самого себя, чтобы допускать, что другие могут считать его не столь привлекательным, и эта подкупающая наивность придавала ему некоторое обаяние. Даже тем из его коллег, которые находили предосудительным его самомнение, жажду славы и безответственность большей части его публичных высказываний, было трудно испытывать к нему неприязнь в той мере, в какой они считали необходимым. Говорили, что женщины находят его привлекательным. Возможно, он притягивал их своей отвратительностью. Во всяком случае, его добродушие человека, который безусловно считает мир приятным местом, коль скоро он в нем находится, было заразительно.

Он всегда как бы с сожалением пощелкивал языком, склоняясь над телом. Сделал так и сейчас, отдергивая простыню жеманным движением руки с пухлыми пальцами. Далглиш подошел к окну и устремил взгляд на сплетение ветвей, сквозь которые, подобно призрачному дворцу, повисшему в воздухе, светилось вдали здание больницы, где до сих пор горели все лампы. Он слышал легкое шуршание простыней. Сэр Майлз проведет лишь предварительное обследование, но одной мысли о том, что эти пухлые пальцы проникают всюду и в самые деликатные отверстия тела, было достаточно, чтобы человек стал лелеять надежду умереть спокойно в собственной постели. Настоящая работа будет проделана позже на покойницком столе — алюминиевой раковине с ее зловещими аксессуарами в виде дренажных трубок и распылителей, — на котором труп Джозефин Фаллон будет методично расчленен во имя справедливости, науки, любопытства или чего-то там еще. А затем помощник сэра Майлза в морге заработает свою гинею, сшивая его вновь в пристойное подобие человеческого тела, дабы родственники могли взглянуть на него без душевной травмы. Если имеются родственники. Интересно, подумал Далглиш, кто из ближайших родственников Фаллон приедет на похороны, если вообще кто-нибудь приедет. На первый взгляд в ее комнате не было ничего — ни фотографий, ни писем, — что наводило бы на мысль о тесных узах хоть с одной живой душой.

Пока сэр Майлз потел и бормотал, Далглиш второй раз обошел комнату, старательно избегая смотреть в сторону патологоанатома. Он знал, что его брезгливость противоречит здравому смыслу, и немного стыдился ее. Не само вскрытие трупа угнетало его. Невыносимо было вот такое бесстрастное обследование еще теплого женского тела. Еще несколько часов тому назад она имела право хоть на какую-то стыдливость, могла сама выбрать врача, была вольна отвергнуть эти неестественно белые, жадно изучающие ее пальцы. Несколько часов назад она была человеком. Теперь же — мертвой плотью.

Это была комната женщины, которая предпочитала не обременять себя вещами. Только самые необходимые предметы быта и одно-два со вкусом выбранных украшения. Создавалось впечатление, будто она составила перечень необходимых вещей и приобретала их, не скупясь, но точно по списку и без лишнего расточительства. Пушистый коврик у кровати был явно не из тех, которыми снабжает администрация больницы. В комнате всего одна картина, но это авторская акварель, прелестный пейзаж кисти Роберта Хиллза, и повешена так, чтобы свет из окна освещал ее наиболее эффектно. Единственный предмет на подоконнике — стаффордширская керамическая статуэтка Джона Уэсли,[3] читающего проповедь с кафедры. Далглиш повертел ее в руках. Прекрасная работа, коллекционная вещь. Зато здесь не было ни одной из тех бесчисленных безделушек, которыми часто окружают себя живущие в казенных заведениях, чтобы создать обстановку уюта или уверенности.

Он подошел к книжному шкафу возле кровати и вновь осмотрел книги. Они тоже казались подобранными таким образом, чтобы помочь преодолеть приступы дурного настроения. Собрание современной поэзии, включая последний томик его собственных стихов; полное собрание Джейн Остин, изрядно потрепанное, но в кожаном переплете и на тонкой бумаге; несколько книг по философии, удачно сочетающие научный подход с доступностью изложения; десятка два современных романов в мягких обложках — Грин, Во, Комптон Бернетт, Хартли, Пауэлл, Кэри. Но больше всего было поэзии. Глядя на книги, Далглиш подумал: у нас одинаковые вкусы. Если бы мы познакомились, нам бы было что сказать друг другу. «Я теряю частицу себя со смертью каждого человека». Конечно же, доктор Донн.[4] В нашем перенаселенном мире, где самоустраненность является практически социальной необходимостью, этот слишком часто используемый афоризм превратился в модный лозунг. Но смерть некоторых людей все еще обладает такой силой: с их уходом мы теряем больше, чем с уходом других. Впервые за много лет Далглишем овладело чувство опустошенности, необъяснимой личной утраты.

Он прошел дальше. В ногах кровати стоял шкаф с пристроенным к нему комодом — убогим сооружением из светлого дерева, сконструированным (если кто-то вообще сознательно конструировал столь уродливый предмет) таким образом, чтобы обеспечить максимальную вместительность на минимальной площади. На крышке комода, предназначенной служить туалетным столиком, стояло небольшое зеркало. Перед зеркалом лежала расческа и щетка для волос. Больше ничего.

Далглиш выдвинул левый ящичек. Там была косметика: баночки и тюбики, аккуратно расставленные на подносике из папье-маше. Косметики было гораздо больше, чем он ожидал увидеть: очищающий крем, коробка косметических салфеток, крем под пудру, прессованная пудра, тени для век, тушь для ресниц. Очевидно, красилась она весьма тщательно. Но всего было по одной штуке. Никаких экспериментов, никаких случайных покупок, никаких наполовину использованных и заброшенных тюбиков с остатками крема, застывшими вокруг пробки. Этот набор говорил: «Вот то, что мне подходит. То, что мне нужно. Не больше и не меньше».

Он выдвинул правый ящик. Там не было ничего, кроме картотечной гармошки с алфавитным индексом на каждом отделении. Он просмотрел содержимое. Свидетельство о рождении. Свидетельство о крещении. Чековая книжка сберегательной кассы при почтовом отделении. Фамилия и адрес ее поверенного. Личных писем не было. Он сунул картонку под мышку.

Подошел к шкафу и снова осмотрел одежду. Три пары брюк. Шерстяные джемперы. Зимнее пальто из ярко-красного твида. Четыре тонких шерстяных платья хорошего покроя. Все вещи отличного качества. Дорогой гардероб для студентки медучилища.

Он услышал, как сэр Майлз последний раз удовлетворенно хрюкнул, и повернулся к нему. Патологоанатом выпрямился, снимая резиновые перчатки. Такие тонкие, что казалось, будто он сбрасывает кожу.

— Умерла, по-моему, — сказал он, — примерно десять часов назад. Я сужу по ректальной температуре и степени окоченения нижних конечностей. Но это не более чем предположение, мой дорогой коллега. Вы же знаете, как все это неопределенно. Посмотрим на содержимое желудка: возможно, это даст нам ключ к разгадке. А пока, основываясь на клинических признаках, могу лишь сказать, что она умерла часом раньше или позже полуночи. Если рассуждать здраво, то, вернее всего, она умерла, когда выпила свой стаканчик спиртного на ночь.

Дактилоскопист оставил бутылку виски и стакан на столе и снимал теперь отпечатки с дверной ручки. Сэр Майлз подошел к столу и, наклонив голову, приблизил нос к краю стакана.

— Виски. А что еще? Вот в чем вопрос, дорогой коллега. Вот в чем вопрос. Одно ясно: это не едкое вещество. Никакой карболовой кислоты на этот раз. Я, кстати, не производил вскрытие той, другой девочки. Этим занимался Рикки Блэйк. Пренеприятнейшая работенка. Полагаю, вы ищете связь между этими двумя смертями?

— Не исключено, — ответил Далглиш.

— Может быть. Может быть. Вряд ли это была естественная смерть. Но надо подождать токсикологии. Тогда, может, что-нибудь узнаем. Нет никаких признаков удушения или удушья. Никаких внешних следов насилия, если уж на то пошло. Кстати, она была беременна. Около трех месяцев, на мой взгляд. Выявил здесь чудненькое баллотирование.[5] Не обнаруживал такого признака со студенческих лет. Вскрытие это, конечно, подтвердит.

Его маленькие блестящие глазки обшарили комнату.

— По всей видимости, нет никакой склянки из-под яда. Если это был яд, конечно. И никакой посмертной записки, которые оставляют самоубийцы?

— Это не является неопровержимым доказательством, — сказал Далглиш.

— Знаю. Знаю. Но большинство из них оставляют маленькое billet doux.[6] Они любят делать признания, мой дорогой коллега. Любят делать признания. Кстати, перевозка уже здесь. Я заберу ее, если вы закончили.

— Закончили, — сказал Далглиш.

Он подождал, глядя, как носильщики ловко внесли в комнату носилки и с проворной деловитостью погрузили на них свой мертвый груз. Сэр Майлз суетился вокруг них, нервничая и беспокоясь, с видом знатока, который обнаружил особенно хороший экземпляр и должен тщательно проследить за его надежной транспортировкой. Когда унесли эту недвижную массу костей и твердеющих мышц — чему каждый из них способствовал по-своему, — комната сразу же стала удивительно нежилой и заброшенной. Далглишу знакомо было это ощущение, возникавшее, когда уносили тело, — словно опустела сцена, потерял смысл случайно расположенный реквизит, и даже воздух застыл. Только что умершие окружены таинственным ореолом: недаром в их присутствии люди разговаривают шепотом. Но теперь ее уже не было, и ему нечего больше делать в комнате. Он оставил дактилоскописта описывать и фотографировать свои находки и вышел в коридор.

II

Близился полдень, но в коридоре было еще очень темно, лишь одно окно в дальнем конце просвечивало туманным квадратом за задернутыми шторами. Сначала Далглиш мог едва различить форму и цвет трех красных пожарных ведер, наполненных песком, и конус огнетушителя, отсвечивающий на фоне резных дубовых панелей стен.

Грубо вколоченные в деревянные панели железные крюки, на которых держались ведра, резали глаз своим несоответствием с изящными медными светильниками изогнутой формы, точно выраставшими из деревянных резных четырехлистников. Очевидно, вначале эти светильники предназначались для газового освещения, а потом наспех, бездарно и топорно, их приспособили под электричество. Медные детали давно не чистились, а изящные стеклянные абажуры, изогнутые в форме лепестков, были большей частью разбиты, и многих лепестков не хватало. Из сердцевины каждого обезображенного цветка уродливым бутоном торчал патрон с грязной слабомощной лампочкой, их слабый рассеянный свет оставлял пол в тени и лишь подчеркивал мрачность всего помещения. Кроме маленького окошка в конце коридора, здесь почти не было других источников естественного освещения. Огромный витраж в буро-красных тонах над лестничным пролетом, изображавший сцену изгнания из рая в стиле прерафаэлитов, вряд ли мог заменить окно.

Далглиш заглянул в комнаты, примыкающие к комнате умершей. Одна была нежилая: голая кровать, дверца шкафа приоткрыта, а ящики комода, выложенные чистыми газетами, выдвинуты, словно для того, чтобы продемонстрировать полнейшую необитаемость. Во второй кто-то жил, но, похоже, второпях ушел куда-то: одеяло было небрежно откинуто, а коврик у кровати топорщился складками. На тумбочке лежала кучка учебников; он открыл первый попавшийся под руку и прочел надпись на форзаце: «Кристин Дэйкерс». Значит, в этой комнате жила девушка, обнаружившая труп. Он внимательно осмотрел стену, разделяющую две комнаты. Это была тонкая легкая перегородка из древесноволокнистой плиты, покрашенной масляной краской, она гулко задрожала, когда он стукнул по ней. Интересно, подумал он, слышала ли Дэйкерс что-нибудь ночью. Если только Джозефин Фаллон не умерла мгновенно и беззвучно, то хоть что-то, говорящее о ее страданиях, должно было проникнуть сквозь эту хрупкую перегородку. Ему не терпелось допросить Кристин Дэйкерс. Но пока что она в шоковом состоянии, как ему сказали, лежала в сестринском лазарете. Вероятно, она в самом деле была в шоке, но даже если и нет, то Далглиш все равно ничего не мог сделать. На данный момент врачи надежно защищали Дэйкерс от любых расспросов полицейских.

Он продолжил свои исследования. Напротив комнат учащихся находилась большая квадратная комната с четырьмя душевыми установками, отгороженными пластиковыми занавесками, из которой можно было пройти в другое помещение, где располагались в ряд уборные и небольшие ванные комнатки. В каждой ванной комнатке имелось окошко с матовым стеклом, которое, хоть и неудобно расположенное, было нетрудно открыть. Из этих окошек просматривался задний двор и два небольших, соединенных с основным зданием флигеля, которые были надстроены над кирпичными галереями и не соответствовали архитектурному облику здания. Казалось, архитектор, исчерпав возможности готического Возрождения и барокко, решил внести в свое творение элементы более созерцательного и духовного характера. Площадка между галереями сплошь заросла лавровыми кустами и деревьями, которые так близко подступали к дому, что чуть ли не касались своими ветвями нижних окон. Далглиш видел смутные фигуры людей, шарящих в кустах, слышал неясные голоса. В этих кустах была найдена выброшенная бутылка из-под дезинфицирующего средства, которое убило Хедер Пирс, и вполне вероятно, что второй сосуд с не менее смертоносным содержимым мог быть выкинут под покровом ночи из того же самого окна. На полочке в ванной лежала щетка для ногтей. Далглиш взял ее и, широко размахнувшись, швырнул в кусты. Он не видел и не слышал, как она упала, но из кустов высунулось веселое лицо, ему приветственно помахали рукой, и двое констеблей, занятых поисками, вновь исчезли в зарослях.

Затем он прошел в дальний конец коридора, в студенческую подсобку. Там вместе с сестрой Ролф находился сержант Мастерсон. Они рассматривали набор самых разнообразных предметов, лежащих перед ними на рабочем столе, с таким видом, словно каждый из них играл сам с собой в «Ким».[7] Два выжатых лимона, вазочка с сахарным песком, целая коллекция кружек с холодным чаем, поверхность которого подернулась мутным налетом, а также изящный чайник вустерского фарфора и такие же чашка с блюдцем и молочник. Кроме того, там лежал еще мятый лист тонкой белой оберточной бумаги с надписью «Винный магазин Сканторпа, Хай-стрит, 149, Хедерингфилд» и выписанный от руки чек, разглаженный и придавленный к столу двумя баночками чая.

— Она купила виски вчера утром, сэр, — сказал Мастерсон. — На наше счастье, мистер Сканторп весьма скрупулезно выписывает чеки. Вот чек, а вот — оберточная бумага. Похоже, она первый раз открыла бутылку вчера перед сном.

— Где она хранилась? — спросил Далглиш.

— Фаллон всегда хранила виски у себя в комнате, — ответила сестра Ролф.

Мастерсон рассмеялся.

— Неудивительно, если бутылка стоит почти три фунта.

Сестра Ролф посмотрела на него с презрением.

— Сомневаюсь, чтоб это беспокоило Фаллон. Не в ее характере было следить, сколько выпито.

— Она была такой щедрой? — спросил Далглиш.

— Нет, просто ей было все равно. Она держала виски в своей комнате, потому что так просила главная сестра.

Но вчера принесла бутылку сюда, чтобы приготовить себе напиток на ночь, подумал Далглиш. И тихонько помешал пальцем сахар.

— Сахар тут ни при чем, — заметила сестра Ролф. — Ученицы сказали мне, что они все брали сахар, когда готовили утром чай. И некоторые, по крайней мере двойняшки Берт, успели немного отпить.

— Тем не менее мы отошлем и сахар и лимоны в лабораторию, — сказал Далглиш.

Он приподнял крышку чайника и заглянул внутрь. Отвечая на его невысказанный вопрос, сестра Ролф пояснила:

— По всей видимости, Дэйкерс заваривала в нем чай. Чайник, конечно, принадлежит Фаллон. Никто, кроме нее, не заваривает утром чай в антикварном вустерском фарфоре.

— Дэйкерс приготовила чай для Фаллон до того, как узнала, что та умерла?

— Нет, после. Мне кажется, это была совершенно непроизвольная реакция. Девочка была явно в состоянии шока. Ведь она только что увидела труп Фаллон. Вряд ли она предполагала вылечить трупное окоченение с помощью горячего чая, даже лучшего китайского сорта… Вы, наверно, хотите увидеть Дэйкерс, но вам придется подождать. Она сейчас в лазарете. Думаю, вам уже сообщили. Лазарет находится в платном отделении, и за ней сейчас ухаживает сестра Брамфетт. Вот почему я здесь. Как и в полиции, у нас строго соблюдается иерархия, и, когда главная сестра отсутствует, следующей в порядке подчинения стоит Брамфетт. Так что это ей полагалось бы прыгать вокруг вас на задних лапках, а не мне. Вам, наверно, уже сказали, что мисс Тейлор была на конференции в Амстердаме и должна вот-вот вернуться. Ей пришлось срочно поехать вместо председателя местного комитета по подготовке медицинских сестер, — к счастью для нее. По крайней мере, хоть у одного из членов нашего руководства есть алиби.

Это Далглиш уже слышал, и не один раз. Казалось, каждый, с кем ему довелось здесь разговаривать, пусть даже мимолетно, считал необходимым упомянуть, объяснить или выразить сожаление по поводу отсутствия главной сестры. Но сестра Ролф была первой, кто с ехидством отметил, что это обстоятельство обеспечивало алиби мисс Тейлор, хотя бы на время смерти Фаллон.

— А как насчет остальных учениц?

— Они сейчас в малой аудитории этажом ниже. Сестра Гиринг, инструктор по практике, проводит с ними час самостоятельной подготовки. Не думаю, чтоб они могли много прочесть. Было бы лучше занять их чем-то более активным, но это трудно организовать без предварительной подготовки. Вы побеседуете с ними там?

— Не сейчас. И не там, а в демонстрационной, где умерла Пирс.

Она взглянула на него и быстро отвела глаза, но не настолько быстро, чтобы он не заметил выражение удивления и, как ему показалось, неодобрения. Она ожидала от него большей чуткости, большей деликатности. С тех пор как умерла Пирс, в демонстрационной комнате занятия не проводились. И допрашивать учениц там сразу после второй трагической смерти значило бы воскресить в памяти старые страхи с помощью новых. И если кто-нибудь из учениц на грани нервного срыва, это может добить их, а у него даже мысли не возникло, что можно воспользоваться другим помещением. Сестра Ролф, подумал он, похожа на всех остальных. Все хотят, чтобы убийцы были пойманы, но только чтоб это делалось исключительно по-джентльменски. Все хотят, чтоб убийцы были наказаны, но только если наказание не оскорбляет их собственной чувствительности.

— Каким образом дом запирается на ночь? — спросил Далглиш.

— Это входит в обязанности сестры Брамфетт, сестры Гиринг и в мои; мы дежурим по очереди, каждый раз в течение недели. На этой неделе дежурит Гиринг. Из старших сестер только мы трое живем здесь. Ровно в одиннадцать мы запираем на замок и на засов парадную дверь и дверь на кухню. Есть еще дверь черного хода с йейлским замком и щеколдой изнутри. Если кому-то из учащихся или преподавателей приходится возвращаться позже, то ей выдается ключ от этой двери, и она запирает ее на щеколду, когда приходит. У старших сестер ключ находится постоянно. Есть и еще одна дверь — из квартиры главной сестры на четвертом этаже. У нее отдельная лестница и, разумеется, свой собственный ключ. Кроме того, имеются запасные выходы на случай пожара, но они все заперты изнутри. В общем, проникнуть сюда было бы нетрудно. Как, наверно, и в большинство подобных заведений. Но, насколько мне известно, грабители к нам никогда не забираются. Кстати, в оранжерее выбито окно. Олдермен[8] Кили, наш вице-председатель, кажется, считает, что убийца Фаллон проник именно этим путем. Он большой мастер находить удобные объяснения на все трудные случаи жизни. А мне кажется, что окно разбилось от ветра, но у вас, безусловно, будет свое мнение на этот счет.

Она чересчур разговорчива, подумал Далглиш. Впрочем, словоохотливость — наиболее распространенная реакция человека на потрясение или нервное напряжение, и каждый следователь старается этим воспользоваться. Завтра она будет презирать себя за свою болтливость, и чем больше она будет себя презирать, тем труднее с ней будет работать, тем меньше можно рассчитывать на ее содействие. А пока она говорила ему больше, чем сама о том догадывалась.

Конечно, надо будет взглянуть на разбитое окно и проверить, нет ли на раме следов вторжения. Но маловероятно, что убийство Фаллон было делом рук постороннего человека.

— Сколько человек ночевали в доме прошлой ночью? — спросил он.

— Брамфетт, Гиринг и я. Брамфетт выходила на какое-то время. Как я понимаю, ее вызывал в палату мистер Кортни-Бриггз. Мисс Коллинз была здесь. Это экономка. И еще пять учениц: Дэйкерс, двойняшки Берт, Гудейл и Пардоу. Ну и Фаллон, конечно. Если только ей вообще удалось поспать! Кстати, у нее всю ночь горела настольная лампа. Двойняшки Берт вставали в начале третьего, делали себе какао и чуть было не пошли угощать Фаллон. Если б они это сделали, у вас было бы более четкое представление о времени смерти. Но они подумали, что она, наверно, уснула со светом и не слишком-то обрадуется, если ее разбудят, пусть даже видом и запахом какао. Для двойняшек единственный способ успокоиться — это поесть или попить чего-нибудь, но, слава Богу, они достаточно взрослые, чтобы понимать, что не все разделяют их пристрастия и что Фаллон в особенности предпочла бы сон и одиночество чашке какао и их обществу.

— Я поговорю с двойняшками Берт. А что вы скажете о территории больницы? Она не закрывается на ночь?

— В сторожке у главных ворот всегда дежурит привратник. Главные ворота не запираются из-за карет «скорой помощи», но он всегда следит, кто приходит или уходит. Дом Найтингейла расположен ближе к задним воротам, но мы обычно не ходим туда пешком, потому что дорога плохо освещена и идти там довольно страшно. Кроме того, эти ворота выходят на Винчестер-роуд, а от нее до центра города почти две мили. И зимой и летом кто-нибудь из привратников запирает эти ворота с началом сумерек, но у всех старших сестер и у Главной имеются ключи.

— А ученицы с ночным пропуском?

— Они должны пользоваться главными воротами и идти по основной дороге вокруг больницы. Есть и более короткий путь через парк, которым мы пользуемся днем, — это около двухсот ярдов, — но мало кто ходит через парк ночью. Полагаю, мистер Хадсон, директор больницы, даст вам план территории и Дома Найтингейла. Кстати, он и вице-председатель ждут вас в библиотеке. Председатель, сэр Маркус Коуэн, сейчас в Израиле. Но и их достаточно для торжественной встречи высокого гостя. Даже мистер Кортни-Бриггз отложил прием амбулаторных больных, чтобы приветствовать Скотленд-Ярд в Доме Найтингейла.

— Раз так, — сказал Далглиш, — не будете ли вы любезны сообщить им, что я скоро приду?

Он давал понять, что больше ее не задерживает. Словно стараясь смягчить обстановку, сержант Мастерсон вдруг громко сказал:

— Сестра Ролф очень помогла нам.

Женщина насмешливо фыркнула.

— Помогла полиции! Нет ли в этой фразе подозрительного намека? Во всяком случае, не думаю, что я могу чем-то особенно помочь. Я никого не убивала. А вчера вечером я смотрела фильм в местном кинотеатре. У них там показ всех фильмов Антониони. На этой неделе идет «Приключение». Я вернулась за несколько минут до одиннадцати и сразу пошла спать. И даже не видела Фаллон.

Не возражая, Далглиш с горечью отметил про себя первую ложь: сколько еще он услышит лжи, крупной и мелкой, прежде чем закончится расследование? Но сейчас было не время допрашивать сестру Ролф. Она будет нелегким свидетелем. На его вопросы она отвечала хоть и полно, но с нескрываемой неприязнью. И не понятно было, что ей не нравилось: он сам, или его работа, или любой мужчина вызывал у нее такое сердитое презрение в голосе. Ее лицо соответствовало ее характеру, раздражительному и воинственному. Сильное и умное, оно было лишено мягкости, женственности. Глубоко посаженные, очень темные глаза могли бы быть привлекательными, если бы не нависшие над ними совершенно прямые черные брови, такие черные и густые, что из-за них лицо казалось уродливым. Нос был большой и пористый, а тонкие губы непреклонно сжаты. Это было лицо женщины, которая так и не нашла свое место в жизни и, возможно, оставила попытки сделать это. Он вдруг подумал, что если она окажется убийцей и ее фотография будет опубликована, то другие женщины, жадно ища в этой жесткой маске следы порочности, согласятся, что их это не удивляет. Ему вдруг стало жалко ее; такую жалость, смешанную с раздражением и состраданием, обычно испытывают к неполноценным людям и уродам. Он быстро отвернулся, чтобы она не заметила этого неожиданного приступа жалости. Понимал, что для нее это было бы наибольшим оскорблением. А когда повернулся опять, чтобы официально поблагодарить ее за помощь, она уже ушла.

III

Сержант Мастерсон был высок ростом (сто восемьдесят восемь сантиметров) и широк в плечах. Он легко носил свое тело, и все движения его были удивительно точны и выверены для такого грузного и чрезвычайно энергичного человека. Его многие считали красивым, особенно он сам, а своим волевым лицом, чувственными губами и непроницаемым взглядом он поразительно напоминал известного американского киноактера, игравшего в ковбойских фильмах. Далглиш иногда подозревал, что сержант, зная об этом своем сходстве — а он уж наверняка знал, — еще усиливал его, стараясь говорить с едва заметным американским акцентом.

— Хорошо, сержант. Вы имели возможность осмотреть место происшествия, кое с кем разговаривали. Расскажите мне о своих впечатлениях.

Такое предложение, как известно, вселяло ужас в сердца подчиненных Далглиша. Это значило, что теперь старший инспектор хочет услышать краткое, сжатое, точное и четко сформулированное сообщение о преступлении, из которого человек, не знакомый с этим делом, мог бы получить все наиболее важные сведения. Способность не только знать, что ты хочешь сказать, но и выразить это с помощью минимума необходимых слов такая же редкость среди полицейских, как и среди других членов общества. Подчиненные Далглиша жаловались, что не знали, будто теперь для поступления на службу в Департамент криминальной полиции требуется еще и ученая степень в знании английского. Но сержанта Мастерсона было не так легко испугать, как большинство его товарищей. У него были свои недостатки, но уверенности в себе ему всегда хватало. Он был рад, что участвует в этом расследовании. В Скотленд-Ярде все знали, что старший инспектор Далглиш не выносит дураков и что у него выработано свое собственное и четкое определение глупости. Мастерсон уважал его, потому что Далглиш был одним из наиболее преуспевающих сыщиков в Скотленд-Ярде, а успех для Мастерсона был единственным стоящим мерилом. Он находил его очень способным, из чего вовсе не следует, что он считал Адама Далглиша таким же способным, как Чарлза Мастерсона. Вообще-то он очень недолюбливал Далглиша, но предпочитал не тратить время на исследование причин этой неприязни. Он подозревал, что их антипатия взаимна, но это не слишком его беспокоило. Далглиш был не тем человеком, который стал бы портить карьеру своему подчиненному из-за неприязни к нему: его щепетильность и вместе с тем беспристрастность в признании заслуг там, где они действительно существуют, были широко известны. Надо только проявлять осмотрительность, и Мастерсон собирался быть начеку. Дурак тот честолюбец, который, тщательно спланировав свое продвижение по служебной лестнице, не осознал с самого начала, что противоречить старшему по званию чертовски глупо. Быть таким дураком у Мастерсона не было никакого желания. Хотя небольшое снисхождение со стороны шефа в их добровольном сотрудничестве не помешало бы. А он не был уверен, что получит его.

— Я буду рассматривать эти две смерти по отдельности, сэр, — сказал он. — Первой жертвой…

— Почему вы говорите, как репортер уголовной хроники, сержант? Давайте сначала удостоверимся, что перед нами жертва, прежде чем употреблять это слово.

— Первая умершая… — начал Мастерсон, — первой умерла, в возрасте двадцати одного года, учащаяся медучилища Хедер Пирс. — Дальше он рассказал подробности смерти обеих девушек, насколько они были известны, стараясь избегать наиболее ярких образчиков полицейского жаргона, к которым, как он знал, его шеф был болезненно чувствителен, а также удерживаясь от искушения продемонстрировать свои недавно приобретенные познания в области внутрижелудочного кормления, о котором он потрудился выжать из старшей сестры Ролф исчерпывающее, хотя и весьма сдержанное объяснение. И закончил словами: — Таким образом, сэр, мы можем предположить, что одна или обе смерти явились результатом самоубийства; что одна или обе были случайны; что в первом случае было убийство, но жертвой по ошибке оказалась другая девушка или что имели место два преднамеренных убийства. Занятный выбор, сэр.

— Или что смерть Фаллон, — сказал Далглиш — была результатом естественных причин. До тех пор пока мы не получим данные токсикологического анализа, наши рассуждения опережают факты. Но пока мы рассматриваем оба случая как убийство. Ну что ж, пойдемте в библиотеку и посмотрим, что скажет нам вице-председатель административного комитета больницы.

IV

Библиотека, которую легко было найти по большой красивой вывеске над дверью, оказалась приятной комнатой с высоким потолком, помещавшейся рядом со студенческой гостиной на втором этаже. Одну стену полностью занимали три нарядных окна-эркера, а по трем другим от пола до потолка шли полки с книгами. Меблировку составляли четыре стола, вытянувшиеся в ряд перед окнами, и два обшарпанных дивана по обеим сторонам камина, откуда доносилось мрачное шипение старинной газовой печки. Когда Далглиш с Мастерсоном вошли, четверо мужчин, которые стояли перед камином под двумя полосками люминесцентных ламп и заговорщически перешептывались, одновременно повернулись и посмотрели на них с настороженным любопытством. Далглишу это было знакомо: мгновение, в котором смешались интерес, опасение и надежда, первая встреча главных действующих лиц в деле об убийстве с чужаком, экспертом по расследованию насильственной смерти, нежданно-негаданно появившимся среди них, чтобы продемонстрировать свои вызывающие зависть способности.

Потом тишина нарушилась, застывшие фигуры ожили. Стивен Кортни-Бриггз и директор больницы Пол Хадсон — с ними Далглиш уже встречался, — изобразив на лице приветственную улыбку, шагнули вперед. Мистер Кортни-Бриггз, который, очевидно, брал бразды правления всякий раз, когда удостаивал общество своим присутствием, представил собравшихся. Рукопожатие начальника местного отдела здравоохранения Реймонда Гроута было вялым. Печальное его лицо теперь и вовсе сморщилось от огорчения, как лицо ребенка, который вот-вот заплачет. Волосы прядями серебристого шелка падали на высокий лоб. Возможно, он выглядит старше своих лет, подумал Далглиш, но все равно, уже близок к пенсионному возрасту.

Рядом с высокой сутулой фигурой Гроута олдермен Кили выглядел задиристым терьером. Это был рыжеволосый человек с лисьей мордочкой и кривыми, как у жокея, ногами, одетый в клетчатый костюм, отлично сшитый, что только подчеркивало его ужасный фасон. Он так походил на человекообразного зверька из детских кинокомедий, что Далглиш почти не удивился бы, если бы ему пришлось вместо руки пожать лапу.

— Очень хорошо, что вы пришли, инспектор, и с такой поспешностью, — сказал он.

Тут же, видимо, сообразив, что сморозил глупость, он метнул острый взгляд из-под колючих рыжих бровей на своих компаньонов, словно пресекая их ухмылки. Никто и не ухмылялся; правда, вид у начальника отдела здравоохранения был подавленный, будто это он сам допустил промах, а Пол Хадсон отвернулся, чтобы скрыть смущенную улыбку. Это был привлекательный молодой человек, который, когда Далглиш впервые приехал в больницу, проявил себя энергичным и авторитетным администратором. Теперь же присутствие вице-председателя и начальника отдела здравоохранения, казалось, лишило его дара речи, и он стоял с виноватым видом человека, которого пригласили сюда из милости.

— Я полагаю, — сказал мистер Кортни-Бриггз, — что новостей еще никаких нет. Мы видели, как отъезжала перевозка, а я перекинулся парой слов с Майлзом Хониманом. Он, конечно, не может пока ни за что поручиться, но был бы удивлен, если б девушка умерла естественной смертью. Она покончила с собой. По-моему, это всем ясно.

— Ничего еще не ясно, — возразил Далглиш.

Наступила тишина. Наверное, вице-председателю такое молчание показалось неловким, потому что он громко прокашлялся и сказал:

— Вам, конечно, понадобится кабинет. Местные сыщики вели работу из здешнего полицейского участка. Они нас совсем не беспокоили. Мы почти не замечали, что они здесь. — И посмотрел на Далглиша с робкой надеждой, что оперативный полицейский отряд будет таким же уживчивым.

— Нам понадобится комната, — резко ответил Далглиш. — Можно ли выделить нам что-нибудь в Доме Найтингейла? Это было бы удобней всего.

Его просьба, казалось, привела их в замешательство.

— Если бы главная сестра была здесь… — попытался возразить начальник здравоохранения, — нам сложно выяснить, какие помещения свободны. Но она скоро приедет.

— Нельзя же все откладывать до главной сестры, — проворчал олдермен Кили. — Инспектору нужна комната. Так найдите ее.

— Ну, на первом этаже, рядом с демонстрационной, находится кабинет мисс Ролф. — Начальник здравоохранения обратил свой печальный взор на Далглиша. — Вы, конечно, уже встречались с мисс Ролф, директрисой нашего медучилища. Вот если бы мисс Ролф могла временно переехать в комнату своей секретарши… Мисс Бакфилд сейчас нет, у нее грипп, так что комната свободна. Правда, она совсем маленькая, просто чулан, но если главная сестра…

— Попросите мисс Ролф забрать оттуда все, что ей нужно. Привратники могут передвинуть шкафы с документами. — Олдермен Кили повернулся к Далглишу и тявкнул: — Вас устроит?

— Если это отдельная комната, с достаточно хорошей звукоизоляцией, с замком в двери и прямой телефонной связью и в ней хватит места для трех человек, то устроит. А если в ней есть еще и водопроводный кран, то совсем хорошо.

Отрезвленный таким внушительным перечнем требований, вице-председатель робко предложил:

— На первом этаже, напротив кабинета мисс Ролф, есть небольшая раздевалка с туалетом. Можно было бы отдать ее в ваше распоряжение.

Выражение лица мистера Гроута стало еще более страдальческим. Он посмотрел на мистера Кортни-Бриггза, как бы ища союзника, но последние несколько минут хирург был странно молчалив и, казалось, не хотел встречаться с ним глазами. Зазвонил телефон. Явно обрадовавшись возможности хоть что-то сделать, мистер Хадсон вскочил и снял трубку.

— Это из «Кларион», сэр, — сказал он, повернувшись к вице-председателю. — Просят вас лично.

Олдермен Кили энергичным жестом схватил трубку. Решив утвердить свой авторитет, он, видимо, готов был контролировать любую ситуацию, и это был как раз тот случай, когда он мог себя проявить. Убийство, наверное, не укладывалось в сферу его привычных забот, а вот разговор с представителем местной газеты — это совсем другое дело, здесь он понимал, что надо действовать осторожнее.

— Олдермен Кили у телефона. Вице-председатель административного комитета. Да, у нас здесь Скотленд-Ярд. Жертва? Не думаю, что речь идет о жертве. По крайней мере пока. Фаллон. Джозефин Фаллон. Возраст? — Он прикрыл трубку рукой и повернулся к начальнику отдела здравоохранения. Как ни странно, ему ответил мистер Кортни-Бриггз.

— Ей было тридцать один год и десять месяцев, — сказал он. — Она была ровно на двадцать лет младше меня, день в день.

Не удивившись его неожиданной помощи, олдермен Кили вернулся к своему собеседнику.

— Ей был тридцать один год. Нет, мы пока не знаем причину смерти. Никто не знает. Ждем результатов вскрытия. Да, старший инспектор Далглиш. Он сейчас здесь, но очень занят и не может говорить. Надеюсь сегодня вечером передать заявление для печати. К этому времени мы должны получить результат вскрытия. Нет, никаких оснований подозревать убийство нет. Начальник полиции позвонил в Скотленд-Ярд из предосторожности. Нет, насколько нам известно, никакой связи между двумя смертями нет. Очень жаль. Да, очень. Если позвоните около шести, возможно, я смогу сообщить вам что-то еще. Все, что мы знаем на данный момент, — это что Фаллон была найдена мертвой в своей постели сегодня утром в начале восьмого. Вполне возможно, это был сердечный приступ. Она только что перенесла грипп. Нет, записки не было. Ничего такого.

Он послушал еще немного, потом опять прикрыл трубку рукой и повернулся к Гроуту.

— Спрашивает насчет родственников. Что мы знаем о них?

— У нее не было родственников. Фаллон была сиротой.

Это опять ответил мистер Кортни-Бриггз. Олдермен Кили передал его слова и положил трубку.

Мрачно улыбаясь, он бросил на Далглиша взгляд, в котором соединились самодовольство и предостережение. Далглишу было любопытно услышать, что Скотленд-Ярд вызвали из предосторожности. Нечто новое в толковании назначения оперативного отряда полиции, но вряд ли это обманет парней из местной газеты, а тем более лондонских репортеров, которые очень скоро разнюхают об этой истории. Интересно, думал он, каким образом собирается больница избежать огласки? Придется дать кое-какой совет олдермену Кили, иначе расследование будет затруднено. Но пока можно подождать, время есть. А сейчас ему нужно только одно — избавиться от всех них и приступить к работе. Эти предварительные светские переговоры всегда были лишь досадной потерей времени. Да еще скоро появится главная сестра, которую придется успокаивать, с ней советоваться, а может быть, и спорить. Судя по нежеланию начальника отдела здравоохранения предпринимать какие-либо шаги без ее согласия, она, должно быть, сильная личность. Его вовсе не прельщала перспектива как-то исхитряться, чтобы дать ей понять, что в этом расследовании есть место лишь для одной сильной личности.

Мистер Кортни-Бриггз, который все это время стоял у окна и глядел на потрепанный бурей сад, повернулся и, стряхнув с себя глубокую задумчивость, сказал:

— Боюсь, не могу уделить вам сейчас больше времени. Мне нужно посмотреть больного в платном отделении и сделать обход. Немного позже я должен был прочесть здесь лекцию, но теперь придется ее отменить. Дайте мне знать, Кили, если понадобится моя помощь.

Далглиша он игнорировал. Старался создать впечатление, что он занятой человек, который и так потратил слишком много времени на пустяки. Далглиш не поддался искушению задержать его. Как ни приятно было бы укротить высокомерие мистера Кортни-Бриггза, сейчас он не мог позволить себе такой роскоши. Его внимания требовали более срочные дела.

И в этот момент они услышали шум подъезжающей машины. Мистер Кортни-Бриггз вернулся к окну и выглянул наружу, но ничего не сказал. Остальные явно напряглись и, словно подчиняясь какой-то силе, повернулись лицом к двери. Хлопнула дверца машины. На несколько секунд все смолкло, потом послышались быстрые шаги по мозаичному полу. Открылась дверь, и в комнату вошла главная сестра.

Первым впечатлением Далглиша было ощущение подчеркнутой и вместе с тем небрежной элегантности и почти осязаемой уверенности в себе. Высокая стройная женщина с бледно-золотистой кожей и почти такого же цвета волосами, которые были зачесаны назад, открывая высокий лоб, и свернуты замысловатым колечком на затылке. Без шляпы, в сером твидовом пальто, ярко-зеленый шарфик завязан под самое горло, в руках — черная сумочка и небольшой чемоданчик. Она спокойно вошла в комнату и, положив чемоданчик на стол и сняв перчатки, молча оглядела собравшихся. Почти инстинктивно, словно наблюдая за свидетелем, Далглиш обратил внимание на ее руки. Очень белые пальцы, длинные и тонкие, с неожиданно широкими косточками суставов. Ногти коротко острижены. На среднем пальце правой руки мерцает огромный сапфир в изысканной оправе, отбрасывая блики на костяшки пальцев. Интересно, вдруг ни с того ни с сего подумал Далглиш, снимает ли она кольцо, когда выходит на дежурство, и если да, то как она умудряется протащить его через такой широкий сустав?

Мистер Кортни-Бриггз, коротко бросив: «Доброе утро, сестра», — подошел к двери и остановился там с видом скучающего гостя, демонстрируя свое стремление поскорее откланяться. Зато остальные обступили ее со всех сторон. Сразу почувствовалось облегчение. Далглиша и главную сестру представили друг другу.

— Доброе утро, инспектор.

Голос у нее был низкий и хрипловатый, запоминающийся, как и ее внешность. Казалось, она едва обратила на Далглиша внимание, но в то же время он уловил на себе быстрый оценивающий взгляд зеленых навыкате глаз. Рукопожатие ее было крепким и спокойным, но таким быстрым, что показалось лишь мимолетным касанием ладоней.

— Полиции понадобится комната, — сказал вице-председатель. — И мы подумали… может быть, кабинет мисс Ролф?..

— По-моему, он слишком мал и, кроме того, совсем рядом с главным вестибюлем: там шумно. Будет лучше, если мистер Далглиш воспользуется комнатой для посетителей на втором этаже и туалетной рядом с ней. Она запирается на ключ. А в канцелярии есть стол с запирающимися ящиками, который можно перенести наверх. Так и полицейским не будут мешать, и они не очень нарушат ритм работы училища.

Прошелестел одобрительный шепот. Лица мужчин облегченно разгладились.

Главная сестра обратилась к Далглишу:

— А спальня вам нужна? Вы будете ночевать в больнице?

— В этом нет нужды. Мы остановимся в городе. Но работать я предпочел бы здесь. Вероятно, мы будем каждый день задерживаться допоздна, так что было бы удобнее, если б у нас были ключи.

— Надолго ли? — спросил вдруг вице-председатель.

Вопрос явно глупый; тем не менее Далглиш заметил, как все повернулись к нему, словно ожидая, что именно на этот вопрос он ответит. Он знал, что славился умением быстро проводить расследование. Может, им это тоже было известно?

— Примерно на неделю, — ответил он.

Даже если дело затянется дольше, семи дней хватит, чтобы выяснить все, что ему нужно, о Доме Найтингейла и его обитателях. Если Фаллон убили — а он считал, что так оно и есть, — то число подозреваемых будет небольшим. Если убийство не раскроется за неделю, оно может не раскрыться никогда. Ему показалось, что все с облегчением вздохнули.

— Где она? — спросила мисс Тейлор.

— Тело отвезли в морг, сестра.

— Я имела в виду не Фаллон. Где Дэйкерс? Как я поняла, именно она обнаружила труп.

— Ее поместили в платное отделение, — ответил олдермен Кили. — Она была в сильном шоке, и мы попросили доктора Снеллинга посмотреть ее. Он дал ей успокаивающее, а сестра Брамфетт взялась ухаживать за ней.

Помолчав, он добавил:

— Сестру Брамфетт немного тревожило состояние девушки. И кроме того, у нее сейчас довольно тяжелая палата. Иначе она бы встретила вас в аэропорту. Нам всем очень неловко, что никто вас не встретил, но мы решили, что лучше дать вам телефонограмму с просьбой позвонить сюда сразу, как только самолет приземлится. Сестра Брамфетт сказала, что новость будет для вас не столь сильным ударом, если вы узнаете о ней таким вот образом. А с другой стороны, наверно, плохо, что никого не было. Я хотел послать Гроута, но…

В прервавшем его хрипловатом голосе слышался спокойный упрек:

— Думаю, меньше всего вы беспокоились о том, как уберечь меня от этого удара.

Она повернулась к Далглишу:

— Минут через сорок пять я буду у себя в гостиной на четвертом этаже. Если вас устроит это время, я была бы рада переговорить с вами.

Едва не поддавшись порыву ответить послушным: «Хорошо, сестра», — Далглиш сказал, что его это устроит. Мисс Тейлор повернулась к олдермену Кили.

— Сейчас я хочу навестить Дэйкерс. Потом инспектор Далглиш побеседует со мной, после чего я буду у себя в кабинете в здании больницы: это на тот случай, если я буду нужна вам или мистеру Гроуту. Разумеется, вы можете обращаться ко мне в течение всего дня.

Не сказав больше ни слова и ни на кого не глядя, она взяла свой чемодан и сумочку и вышла из комнаты. Мистер Кортни-Бриггз небрежным движением открыл для нее дверь и приготовился следовать за ней. Стоя в дверях, он с ехидством сказал:

— Ну, раз главная сестра на месте и такой важный вопрос, как помещение для полиции, решен, то, наверно, теперь можно и больнице разрешить продолжить работу. А на вашем месте, Далглиш, я бы не опаздывал на беседу. Мисс Тейлор не привыкла к неподчинению.

И захлопнул за собой дверь. Олдермен Кили немного помолчал с растерянным видом.

— Он, конечно, расстроен, — сказал он. — Что ж, это естественно. Ведь ходили слухи…

Тут его взгляд упал на Далглиша. Запнувшись на полуслове, он повернулся к Полу Хадсону:

— Ну, мистер Хадсон, вы слышали, что сказала главная сестра? Полиции надо предоставить комнату для посетителей, на этом этаже. Не мешкайте, мой дорогой. Приступайте к делу.

V

Прежде чем идти в платное отделение, мисс Тейлор переоделась в форменное платье. Кажется, сделала это автоматически, просто по привычке, но, торопливо шагая по узенькой тропинке от Дома Найтингейла к больнице и на ходу плотнее запахивая плащ, она поняла, что привычное действие не лишено смысла. Для больницы, конечно, важно, что главная сестра вернулась, но надо еще, чтобы все увидели, что она вернулась.

Самый короткий путь в платное отделение был через вестибюль поликлиники. Тут уже начался трудовой день. Быстро заполнялись удобные кресла, заботливо расставленные таким образом, чтобы создать иллюзию непринужденности и уюта, располагающего к отдыху. Добровольцы из женского комитета Общества друзей уже восседали за дымящимся электрочайником, подавая чай тем постоянным пациентам, которые предпочитали приходить за час до назначенного времени ради удовольствия посидеть в тепле, почитать журналы и поболтать с такими же завсегдатаями. Проходя мимо них, мисс Тейлор чувствовала на себе их взгляды. На мгновение воцарилась тишина, после чего послышался привычный шелест почтительных приветствий. Каким-то боковым зрением она заметила, как молодые сотрудницы в белых халатах поспешно посторонились, давая ей дорогу, как ученицы медучилища подались к стенке.

Платное отделение находилось на третьем этаже корпуса, который до сих пор назывался новым, хотя его строительство закончилось в 1945 году. Мисс Тейлор поднялась на лифте вместе с двумя рентгенологами и молодым врачом, живущим при больнице. Пробормотав положенное: «Здравствуйте, сестра», — они застыли в напряженном молчании, а когда лифт остановился, посторонились, пропуская ее.

Платное отделение состояло из двадцати одноместных палат, расположенных по обе стороны широкого центрального коридора. Сразу за входной дверью находились кабинет сестры, кухня и подсобка. Когда мисс Тейлор вошла в отделение, из кухни показалась молоденькая ученица-первокурсница. Увидев главную сестру, она покраснела и промямлила что-то насчет того, что надо позвать старшую сестру.

— А где старшая сестра?

— В седьмой палате с мистером Кортни-Бриггзом, мэм. Его пациент не совсем в порядке.

— Не беспокойте их; просто скажите старшей сестре, когда она появится, что я пришла навестить Дэйкерс. Где она лежит?

— В третьей палате, мэм. — Девушка остановилась в нерешительности.

— Не волнуйтесь, я сама найду дорогу. Занимайтесь своими делами.

Палата № 3, одна из шести одноместных палат, которые обычно оставляли в резерве для заболевших медсестер, находилась в дальнем конце коридора. И только когда все эти палаты были заняты, заболевших сотрудников помещали в служебные комнаты при других отделениях. Это не та палата, отметила мисс Тейлор, которую занимала Джозефин Фаллон, когда болела. Палата № 3 — самая приятная и солнечная из всех шести палат для медсестер. Неделю назад в ней лежала сестра с постгриппозной пневмонией. Мисс Тейлор, которая каждый день обходила все палаты в больнице и получала ежедневные сводки о состоянии каждой заболевшей медсестры, подумала, что вряд ли сестра Уилкинз поправилась настолько, чтоб ее можно было выписать. Скорее всего сестра Брамфетт перевела ее в другое место, чтобы освободить палату № 3 для Дэйкерс. Мисс Тейлор догадывалась почему. Из ее окна был виден газон и аккуратно взрыхленные цветочные клумбы перед фасадом больницы; зато Дом Найтингейла отсюда нельзя было увидеть совсем, даже сквозь голые кроны сбросивших на зиму листву деревьев. Милая Брамфетт! Так воинственно консервативна в своих принципах и вместе с тем так тонко продумывает все мелочи, когда дело касается благополучия и удобства ее пациентов. Брамфетт, которая так путано говорит о долге, послушании и верности, но которая совершенно точно знает, что она имеет в виду под этими непопулярными терминами, и живет согласно своим представлениям. Она была и навсегда останется одной из лучших палатных сестер в больнице Джона Карпендара. Однако мисс Тейлор была рада, что преданность долгу помешала сестре Брамфетт встретить ее самолет в Хитроу. Достаточно того, что, возвращаясь домой, узнаешь о новой трагедии, чтобы терпеть вдобавок еще и выражение собачьей преданности и заботы со стороны Брамфетт.

Она выдвинула табуретку из-под кровати и села рядом с девушкой. Несмотря на успокаивающее лекарство, прописанное доктором Снеллингом, Дэйкерс не спала. Она неподвижно лежала на спине, уставившись в потолок. Теперь она перевела взгляд на главную сестру. Он был полон страдания. На прикроватной тумбочке лежал учебник «Лекарственные средства» для медсестер. Мисс Тейлор взяла его в руки.

— Вы очень добросовестны, сестра, но почему бы — хоть на то короткое время, что вы здесь находитесь, — не взять какой-нибудь роман из библиотечки Красного Креста или какой-нибудь легкий журнал? Может, принести вам что-нибудь такое?

Ответом ей был поток слез. Хрупкая фигурка содрогалась от рыданий, зарывшись головой в подушку и обхватив ее руками. От этого приступа горя сотрясалась вся постель. Мисс Тейлор встала, подошла к двери и, сдвинув дощечку, закрыла смотровой глазок. Затем быстро вернулась на место и стала ждать, не говоря ни слова и не двигаясь, лишь положив руку на голову девушки. Через несколько минут страшные судороги прекратились, и Дэйкерс немного успокоилась. Прерывающимся от рыданий голосом она заговорила в подушку, так что ее было едва слышно:

— Мне так полохо, так стыдно…

Мисс Тейлор наклонилась к ней, чтобы разобрать слова. И похолодела от ужаса. Неужели она слышит признание в убийстве? Не может быть! Шепотом она начала молиться.

«Боже милостивый, только не это. Не это дитя! Не может быть, чтобы это дитя…»

Она ждала, не смея задать вопрос. Дэйкерс перевернулась и посмотрела на нее: покрасневшие и опухшие глаза были как две бесформенные луны на покрывшемся пятнами искаженном страданием лице.

— Я грешница, сестра, грешница… Я была рада, когда она умерла.

— Кто? Фаллон?

— Нет, не Фаллон! Мне было жалко Фаллон. Пирс.

Мисс Тейлор положила обе руки на плечи девушки, прижимая ее к постели. Глядя в полные слез глаза, она крепко держала дрожащее тело.

— Скажите мне правду, сестра. Это вы убили Пирс?

— Нет, мэм.

— А Фаллон?

— Нет, мэм.

— А вы имеете какое-нибудь отношение к их смерти?

— Нет, мэм.

Мисс Тейлор облегченно вздохнула. Разжала руки и выпрямилась.

— Думаю, будет лучше, если вы мне все расскажете.

И вот, успокоившись, девушка поведала трогательную историю. Сначала это не казалось воровством. Это казалось чудом. Мамочке так нужно было теплое зимнее пальто, и Дэйкерс каждый месяц откладывала по тридцать шиллингов от своего жалованья. Только деньги надо было копить очень долго, а на улице становилось все холоднее, а мамочке, которая никогда не жаловалась и никогда ни о чем ее не просила, приходилось иногда ждать утром автобуса почти пятнадцать минут, и она часто простужалась. Но даже простудившись, она не могла остаться дома — одна из покупательниц, мисс Аркрайт, только и ждала случая, чтобы мамочку уволили. Конечно, обслуживание покупателей в универмаге не самая подходящая работа для мамочки, но ведь так трудно найти работу, когда возраст уже за пятьдесят и нет квалификации, к тому же молодые продавщицы в отделе не отличаются добротой. Они все время намекают, что мамочка нерасторопна, что в общем-то неправда. Может быть, мамочка и не так быстро двигалась, как они, но она действительно старалась угодить клиентам.

А тут Харпер уронила две новенькие хрустящие пятифунтовые банкноты почти к самым ее ногам. Харпер, которой отец давал так много карманных денег, что она могла потерять десять фунтов и вовсе о них не беспокоиться. Это произошло примерно четыре недели назад. Харпер шла вместе с Пирс от общежития медсестер к больничной столовой на завтрак, а Дэйкерс шла в нескольких футах позади них. Две банкноты выпали из кармана плаща Харпер и, тихонько кружась, опустились на тропинку. Ее первым побуждением было окликнуть своих товарок, но было что-то в самом виде этих денег, что остановило ее. Эти банкноты были так неожиданны, так невероятны, так прекрасны в своей хрустящей первозданности. Она просто стояла и смотрела на них, совсем недолго, какой-то миг, а потом поняла, что смотрит на новое пальто для мамочки. Но к тому времени ее две товарки почти совсем уже скрылись из виду, банкноты были зажаты в кулаке, и момент был упущен.

— Каким образом Пирс узнала, что деньги у вас? — спросила главная сестра.

— Она сказала, что видела меня. Она случайно оглянулась, когда я наклонилась, чтобы поднять банкноты. Тогда она не придала этому значения, но, когда Харпер рассказала всем, что потеряла деньги и что, наверно, они выпали из кармана ее плаща по дороге на завтрак, Пирс догадалась, что произошло. Они с Харпер и двойняшками обшарили всю тропинку, думали — найдут эти деньги. Наверное, именно тогда она и вспомнила, как я нагнулась.

— А когда она первый раз заговорила с вами об этом?

— Через неделю, мэм, за две недели до того, как наша группа пришла на занятия. Наверное, она не могла раньше заставить себя поверить в это. Должно быть, она пыталась принять какое-то решение, прежде чем говорить со мной.

Итак, Пирс выжидала. Интересно, зачем? Вряд ли ей понадобилась целая неделя, чтобы уточнить свои подозрения. Наверняка она сразу вспомнила, как Дэйкерс нагнулась что-то поднять, как только услышала, что пропали деньги. Тогда почему она тут же не схватила Дэйкерс за руку? Неужели для ее извращенного сознания было лучше выждать, пока деньги не будут истрачены, а виновник не окажется полностью в ее власти?

— Она шантажировала вас? — строго спросила главная сестра.

— О нет, мэм! — Вопрос поразил девушку. — Она только забирала пять шиллингов в неделю, но это не был шантаж. Каждую неделю она отсылала деньги Обществу помощи освобожденным заключенным. Она показывала мне квитанции.

— А она случайно не объяснила, почему не отдавала эти деньги Харпер?

— Она думала, что трудно будет все объяснить, не затрагивая меня, а я умоляла ее не делать этого. Для меня это значило бы конец всего. После того, как получу удостоверение здесь, я хочу пройти фельдшерские курсы, с тем чтобы я могла ухаживать за мамочкой. Если б я получила назначение в сельский район, мы могли бы приобрести там коттедж на двоих, а может быть, и машину. Мамочка смогла бы тогда уйти из магазина. Я рассказала Пирс об этом. И кроме того, она сказала, что Харпер так беспечно относится к деньгам, что этот урок пойдет ей на пользу. Она посылала деньги Обществу помощи освобожденным заключенным, ей оно показалось самым подходящим для этой цели. В конце концов, я могла угодить в тюрьму, если б она не спасла меня.

— Это, безусловно, ерунда, — сухо возразила мисс Тейлор, — и вы должны были бы знать, что это ерунда. Похоже, Пирс была очень глупой и самонадеянной молодой особой. Вы уверены, что ей ничего больше не было нужно от вас? Шантажировать можно по-разному.

— Но она бы не сделала этого! — Дэйкерс с трудом оторвала голову от подушки. — Пирс была… да, она была доброй. — Слово явно казалось ей неточным, и она морщила лоб, словно отчаянно пыталась найти объяснение. — Она очень много говорила со мной и дала мне карточку с отрывком из Библии, который я должна была читать каждый день. И обычно раз в неделю спрашивала, читаю ли.

Мисс Тейлор была возмущена до глубины души, так что даже не могла усидеть на месте. Она встала с табуретки, подошла к окну и прислонилась пылающим лицом к прохладному стеклу. Она чувствовала, как бешено колотится сердце, и с почти профессиональным интересом отметила, что у нее дрожат руки. Немного погодя она вернулась к постели больной.

— Не называйте ее доброй. Исполнительная, добросовестная, действующая из самых лучших побуждений, если хотите, но — не добрая. Если когда-нибудь вы встретите настоящую доброту, вы поймете разницу. На вашем месте я бы не беспокоилась, что радуюсь ее смерти. При таких обстоятельствах надо быть ненормальной, чтобы чувствовать иначе. Со временем вы сможете пожалеть и простить ее.

— Но, сестра, это меня нужно прощать. Я воровка.

Не слышались ли в этом мазохистские нотки, упорствующее самобичевание прирожденной жертвы?

— Вы не воровка, — немедленно возразила мисс Тейлор. — Вы украли один раз: это совсем другое дело. У каждого из нас бывали в жизни такие поступки, за которые нам стыдно, и мы сожалеем о них. Просто вы узнали кое-что про себя, узнали, что можете совершить, и это поколебало вашу уверенность в себе. И теперь вам придется жить, зная это. Мы начинаем понимать и прощать других людей только тогда, когда научимся понимать и прощать самих себя. Вы никогда больше не украдете. Я это знаю, и вы тоже. Но вы украли однажды. Вы способны украсть. Осознание этого спасет вас от чрезмерного самодовольства и самоуспокоенности. Это поможет вам стать гораздо более терпимым и отзывчивым человеком и очень хорошей медсестрой. Но только если вы не будете постоянно подогревать в себе чувство вины и мучиться угрызениями совести. Можно смаковать эти переживания, но они не помогут ни вам, ни кому-либо другому.

Девушка подняла на нее глаза.

— А полиция обязательно должна знать об этом?

Это был, конечно, трудный вопрос. И на него мог быть только один ответ.

— Да. Вам придется рассказать им все так же, как рассказали мне. Но я сначала переговорю со старшим инспектором. Это новый сыщик, на этот раз из Скотленд-Ярда, и, мне кажется, он умный и понимающий человек.

Такой ли он на самом деле? Откуда ей знать? Первая встреча была столь короткой: взгляд, касание рук — и все. Может, она просто успокаивала себя мимолетным впечатлением, что перед ней был человек, обладающий знаниями, опытом и творческим воображением, и что он сможет разгадать загадку двух смертей с минимальным ущербом как для невиновных, так и для виноватых. Она интуитивно чувствовала это. Но насколько это чувство обоснованно? Она поверила рассказу Дэйкерс, но ведь она была склонна поверить. А как подействует эта исповедь на полицейского, перед которым множество подозреваемых и ни одного выявленного мотива преступления? А тут-то мотив был. Все будущее самой Дэйкерс и ее матери. К тому же Дэйкерс вела себя довольно странно. Действительно, она переживала больше всех, когда умерла Пирс, но удивительно быстро взяла себя в руки. Даже под напором вопросов полиции она не выдала свою тайну. Что же тогда ускорило ее душевный разлад, вылившийся в признание и угрызения совести? Только ли шок оттого, что она обнаружила труп Фаллон? И почему смерть Фаллон вдруг сломила ее, если она не была ни в чем замешана?

Мисс Тейлор снова задумалась о Пирс. Как мало на самом деле мы знаем о каждом из учащихся. Пирс, если уж задумываться о ней вообще, была типичным примером серой, добросовестной, непривлекательной ученицы, которая, ухаживая за больными, вероятно, восполняла недостаток других занятий и удовольствий. В каждом медучилище всегда была одна такая ученица. Трудно было отказывать им, когда они подавали заявление о приеме, потому что они прилагали к этому более чем приличный аттестат об образовании и безукоризненные характеристики. И в общем, из них выходили неплохие медсестры. Разве что очень хорошие сестры из них получались редко. Но вот что интересно. Если у Пирс было столь сильное тайное стремление к власти, что она могла использовать вину и страдания этой девочки ради самоутверждения, то, значит, она была вовсе не такой уж заурядной и неспособной. Она была очень опасной молодой особой.

И она очень умно все подстроила. Выждав неделю, чтобы быть вполне уверенной, что деньги истрачены, она не оставила Дэйкерс никакого выбора. Девочка вряд ли уже могла заявить, что поддалась внезапному порыву, но намеревалась вернуть деньги. И даже если бы Дэйкерс решила признаться, скажем, главной сестре, все равно пришлось бы рассказать обо всем Харпер: уж за этим Пирс проследила бы. И только Харпер могла бы решить, доводить ли дело до судебного преследования. Наверно, можно было бы повлиять на нее, уговорить ее сжалиться. А что, если нет? Почти наверняка Харпер рассказала бы все отцу, а главная сестра не могла представить, чтобы мистер Роналд Харпер сжалился над кем-то, кто польстился на его деньги. Хотя знакомство с ним было кратким, мисс Тейлор многое о нем узнала. Он приехал в больницу через два дня после смерти Пирс — крупный, представительный, энергичный мужчина в громоздком, на меховой подкладке спортивном пальто. Без предварительных объяснений он разразился заранее приготовленной тирадой, обращаясь к главной сестре так, будто она — рабочая в его гараже. Он не позволит своей девочке ни минуты оставаться в доме, где разгуливает на свободе убийца, и плевать ему на полицию. С самого начала эта учеба в медучилище была дурацкой затеей, и теперь этому наступит конец. В любом случае его Дайан работать не придется. Ведь она помолвлена, вот так-то! И к тому же чертовски хорошая партия! Сын его партнера. Они могут поторопиться с женитьбой, вместо того чтобы ждать до лета, а пока что Дайан может жить дома и помогать в конторе. Короче, он забирает ее с собой, и пусть только кто-нибудь попробует задержать его.

Никто его не задерживал. Дочь не возражала. Она стояла в кабинете главной сестры тише воды ниже травы, сохраняя серьезный вид, но слегка улыбаясь, словно радуясь всей этой суете и напористой энергичности своего отца. Полиция не могла помешать ее отъезду и, кажется, не пыталась этого сделать. Странно, подумалось мисс Тейлор, что никто всерьез не подозревал Харпер; и если обе смерти были делом рук одного человека, то интуиция их не подвела. Последний раз она видела Дайан, когда та, в новой шубе, из-под которой выглядывали тонкие ножки, — шубу отец купил в качестве компенсации за прерванное обучение, — садилась в огромную уродливую отцовскую машину и, оглянувшись с видом кинозвезды, снисходительно взирающей на собравшихся поклонников, помахала рукой своим однокашницам. Да, не очень-то привлекательная семейка: мисс Тейлор посочувствовала бы любому, кто оказался в их власти. Но — таковы уж капризы человеческой природы — Дайан Харпер была знающей свое дело медсестрой, во многих отношениях лучшей медсестрой, чем Пирс.

Оставался еще один вопрос, который обязательно надо было задать, и она не сразу собралась с духом спросить.

— Фаллон знала об этой истории?

Немного удивленно, но уверенно девушка ответила сразу:

— Нет-нет, мэм! По крайней мере, я так не думаю. Пирс поклялась, что не расскажет ни единой живой душе, и не похоже, чтобы она особенно дружила с Фаллон. Я уверена, она ничего не рассказала Фаллон.

— Да, — сказала мисс Тейлор, — я тоже думаю, что не рассказала.

Она ласково приподняла голову Дэйкерс и поправила подушки.

— А теперь постарайтесь заснуть. Вы почувствуете себя гораздо лучше, когда проснетесь. И старайтесь не волноваться.

Лицо девушки разгладилось. Она улыбнулась главной сестре и, подняв руку, слегка коснулась ее лица. Потом уютно зарылась в простыни, словно твердо решив заснуть. Итак, все в порядке. Ну конечно же. Это всегда срабатывало. Как легко и приятно раздавать советы и утешение, сдабривая каждую порцию по вкусу каждого отдельного человека, и тем самым возвышаться в собственных глазах! Она могла бы быть женой приходского священника времен королевы Виктории и руководить раздачей похлебки в столовой для бедных. Каждому по потребностям. В больнице это происходило каждый день. Профессионально-бодрый голос палатной сестры: «А вот главная сестра пришла навестить нас, миссис Кокс. Боюсь, сестра, что миссис Кокс чувствует себя сегодня не очень хорошо». Усталое, изможденное болезнью лицо, храбро улыбающееся ей с подушки, рот, жаждущий своей порции любви и утешения. Старшие сестры, идущие к ней со своими проблемами, вечными, неразрешимыми проблемами, касающимися работы и несовместимости характеров.

«Вам теперь легче, сестра?» «Да, мэм, спасибо. Намного легче».

Начальник отдела здравоохранения, отчаянно пытающийся преодолеть собственную некомпетентность.

«Мне было бы спокойнее, сестра, если б мы могли хоть в двух словах обсудить эту проблему».

Конечно, было бы! Им всем хотелось хоть в двух словах обсудить проблему. И всем становилось спокойнее. Слышите, какие слова утешения изрекает наша Главная. Вся ее рабочая жизнь казалась богохульной литургией утешения и отпущения грехов. И насколько легче было как дарить, так и принимать лицемерное сострадание, чем едкую горечь правды. Она могла представить себе, какое недоумение и чувство обиды вызвало бы в них ее личное кредо:

«Мне нечего предложить вам. Нечем помочь. Мы все одиноки, все, от момента рождения до самой смерти. Наше прошлое есть наше настоящее и наше будущее. Нам приходится жить с самими собой все отпущенное нам время. Если вы ищете спасения, обратитесь к себе. Больше обращаться некуда».

Она посидела еще несколько минут, потом тихонько вышла из комнаты. Дэйкерс слегка улыбнулась ей на прощанье. В коридоре она увидела, как сестра Брамфетт и мистер Кортни-Бриггз выходят из палаты его пациента. Сестра Брамфетт засуетилась.

— Простите, мисс Тейлор. Я не знала, что вы в отделении.

Брамфетт всегда обращалась к ней официально. Они могли провести вместе целый выходной день, катаясь на машине или играя в гольф; могли с привычным и утомительным постоянством давно женатой пары посещать лондонские театры раз в месяц; могли, неизменно скучая, вместе пить чай рано утром или горячее молоко поздно вечером. Но в больнице Брамфетт всегда называла ее «мисс Тейлор». Она заметила устремленный на нее проницательный взгляд.

— Вы уже видели нового сыщика, из Скотленд-Ярда?

— Лишь мельком. Я должна с ним встретиться, как только вернусь к себе.

— Собственно говоря, я его знаю, — сказал мистер Кортни-Бриггз, — не так чтобы очень хорошо, но мы знакомы. Он умен и рассудителен, вы сами это увидите. У него замечательная репутация. Говорят, он работает очень быстро. На мой взгляд, это важное качество. В больнице и так нарушен нормальный распорядок. Полагаю, он захочет поговорить и со мной, но ему придется подождать. Скажите ему, пожалуйста, что я загляну в Дом Найтингейла, когда закончу обход, хорошо?

— Скажу, если он спросит, — спокойно ответила мисс Тейлор. И повернулась к сестре Брамфетт.

— Дэйкерс сейчас успокоилась, но, думаю, было бы лучше, если б ей не докучали посетители. Может, ей удастся немного поспать. Я пришлю ей несколько журналов и свежие цветы. Когда доктор Спеллинг должен посмотреть ее?

— Он сказал, что зайдет перед обедом, мэм.

— Будьте добры, попросите его переговорить со мной. Я буду в больнице весь день.

— Наверно, этот сыщик из Скотленд-Ярда захочет поговорить и со мной тоже, — сказала сестра Брамфетт. — Надеюсь, он не отнимет слишком много времени. У меня очень тяжелая палата.

Мисс Тейлор надеялась, что Брам не будет чересчур несговорчивой. Жаль, если она считает, что можно обращаться со старшим инспектором столичной полиции так, будто имеет дело с ершистым больничным хирургом. Мистер Кортни-Бриггз будет, несомненно, как всегда, высокомерен, но она чувствовала, что инспектор Далглиш сможет с ним справиться.

Они дошли до входной двери вместе. Мысли мисс Тейлор были уже заняты новыми проблемами. Надо будет что-нибудь сделать для матери Дэйкерс. Пройдет еще несколько лет, прежде чем девочка получит квалификацию фельдшера. А до тех пор ее необходимо освободить от постоянного беспокойства о матери. Наверно, есть смысл поговорить с Реймондом Гроутом. Может быть, в больнице есть какая-нибудь канцелярская работа, которая ей подойдет. Но будет ли это справедливо? Нельзя поддаваться своему стремлению помочь кому-то за счет другого. Как ни трудно было комплектовать штаты в медицинских учреждениях Лондона, Гроут всегда легко находил людей для канцелярской работы. Он был вправе ожидать от работника полной отдачи, а на это не всегда способны многочисленные миссис Дэйкерс, задавленные не только жизненными неудачами, но и, в равной степени, собственной неполноценностью. Она решила, что должна позвонить этой женщине, а также родителям других учениц. Очень важно сейчас перевести куда-то девушек из Дома Найтингейла. Учебную программу прерывать нельзя: она и так слишком насыщенна. Надо бы договориться с директором общежития, чтоб они могли ночевать в сестринском корпусе — там найдется достаточно места, потому что многие сестры сейчас лежат в лазарете, — а днем они могли бы приходить туда для занятий в библиотеке или в аудитории. А потом надо будет посовещаться с вице-председателем административного комитета, как-то уладить все с представителями прессы, помочь следствию и еще обсудить организацию похорон. Но прежде всего — и это самое важное — она должна поговорить с инспектором Далглишем.

Глава четвертая

Вопросы и ответы

I

Комнаты Главной и старших сестер находились на четвертом этаже Дома Найтингейла. Дойдя до верхней площадки лестницы, Далглиш увидел, что юго-западное крыло отделено деревянной перегородкой, покрашенной белой краской; в ней была дверь (слишком маленькая и хлипкая по сравнению с высоким потолком и обшитыми дубом панелями стен) с табличкой «Квартира главной сестры». Сбоку был звонок, но прежде чем нажать кнопку, Далглиш бегло осмотрел коридор. Такой же, как на третьем этаже, только красный ковер на полу, несмотря на поблекший и потертый вид, создавал иллюзию комфорта.

Далглиш бесшумно двигался от двери к двери. На каждой имелась медная пластинка с окошком, в которое была вставлена написанная от руки именная карточка.

Он увидел, что сестра Брамфетт занимала комнату, непосредственно примыкающую к квартире главной сестры. Потом шла ванная комната, разделенная на три крохотные кабинки, в каждой из которых имелась своя ванна и туалет. На соседней двери значилось имя сестры Гиринг, а следующие две комнаты были незаняты. Комната сестры Ролф была в северном конце коридора, рядом с кухней и подсобкой. Хотя Далглиш не имел разрешения входить в спальни, он попробовал повернуть ручки на каждой двери. Как он и ожидал, они были заперты.

Не прошло и нескольких секунд, как на его звонок главная сестра сама открыла дверь, и он проследовал за ней в гостиную. Размеры и великолепие гостиной поразили его. Она занимала всю юго-западную башню: громадная восьмиугольная комната с белыми стенами, потолок, украшенный звездным узором в золотых и бледно-голубых тонах, и два огромных окна с видом на здание больницы. Одна стена от пола до потолка была уставлена белыми книжными шкафами. Далглиш удержался от дерзости как бы невзначай подойти к ним в надежде составить мнение о характере мисс Тейлор по ее литературным вкусам. Но с того места, где он стоял, было видно, что здесь нет ни учебников, ни переплетенных деловых отчетов, ни завалившихся к стенке папок скоросшивателей. Это была жилая комната, а не рабочий кабинет.

В камине горел огонь, еще потрескивали недавно зажженные поленья. Но в холодном неподвижном воздухе комнаты пока не чувствовалось изменений. На главной сестре поверх серого платья была надета короткая алая пелерина. Она сняла свой форменный головной убор; огромное кольцо золотистых волос тяжелым грузом спускалось на хрупкую бледную шею.

Ей повезло родиться, подумал Далглиш, в эпоху, когда можно по достоинству оценить особенности ее внешности и фигуры, которыми она целиком обязана природному строению костей, а не тонкостям женских ухищрений. Сто лет тому назад ее назвали бы некрасивой, даже безобразной. Но сейчас большинство мужчин нашли бы ее интересной, а некоторые назвали бы даже красивой. В глазах Далглиша она была одной из красивейших женщин, которых он когда-либо видел.

Точно посередине между тремя окнами стоял прочный дубовый стол, а на нем большой черно-белый телескоп. Далглиш видел, что телескоп не просто любительская игрушка, а дорогой и сложный прибор. Он занимал центральное место в комнате. Мисс Тейлор заметила его взгляд.

— Вы интересуетесь астрономией? — спросила она.

— Не очень.

— «Le silence eternel de ces espaces infinis m'affraie»?[9] — сказала она с улыбкой.

— Скорее сковывает, чем страшит. Возможно, здесь говорит мое самолюбие. Мне не интересно то, чего я не только не понимаю, но и не надеюсь когда-либо понять.

— А меня именно это и привлекает. Думаю, для меня это некая форма эскапизма или даже вуайеризма — я погружаюсь в объективный мир вселенной, где ни на что не могу повлиять, ничего не могу изменить и, главное, где никто не требует от меня этого. Там я ни за что не отвечаю. И это помогает понять, что личные проблемы не столь велики.

Она жестом пригласила Далглиша подойти к черному кожаному дивану у камина. На низеньком столике перед диваном стоял поднос с кофеваркой, горячим молоком, сахаром и двумя чашками.

Усевшись на диван, он с улыбкой сказал:

— Когда меня одолевают мысли о собственной ничтожности или о сути непостижимого, я предпочитаю смотреть на примулу. Расходы пустячные, удовольствие получаешь сразу, а мораль та же.

— И по крайней мере, — подхватила она насмешливо, — опасность таких философских размышлений сводится лишь к нескольким неделям весной.

Разговор превращается в словесную игру, подумал он. Надо быть осторожнее, чтоб не увлечься. Интересно, когда она заговорит о деле? Или она ждет, что я сделаю первый шаг? А почему бы и нет? Ведь это я — проситель, незваный гость.

Словно читая его мысли, она вдруг сказала:

— Странное совпадение — обе девушки были так одиноки, обе сироты. Это делает мою задачу менее тягостной. Слава Богу, не надо утешать несчастных родителей. У Пирс только бабушка с дедушкой, которые и воспитали ее. Он — шахтер, на пенсии, живут довольно бедно, в небольшом домике под Ноттингемом. Они принадлежат к очень пуританской религиозной секте, и, когда им сообщили о смерти девочки, они лишь ответили: «На все воля Божия». Довольно странная реакция на трагедию, которая, совершенно очевидно, произошла по воле человека.

— Значит, вы считаете, что Пирс — жертва убийства?

— Не обязательно. Но я не обвиняю Господа в том, что Он приложил руку к желудочному зонду.

— А у Фаллон есть родственники?

— Насколько мне известно — нет. При зачислении в училище ее спросили о ближайших родственниках, и она сказала, что она круглая сирота и никого из кровных родственников нет в живых. У нас не было оснований сомневаться в этом. Возможно, это правда. Однако известие о ее смерти появится в завтрашних газетах, и, если имеются какие-нибудь родственники или друзья, мы наверняка о них услышим. Полагаю, вы уже разговаривали с учащимися?

— У меня была с ними лишь общая предварительная беседа. В демонстрационной. Это помогло мне получить представление об обстановке, в которой все произошло. Они все согласились, чтобы у них сняли отпечатки пальцев, и сейчас это делается. Мне нужны будут отпечатки пальцев всех, кто находился в Доме Найтингейла вчера вечером и сегодня утром, хотя бы для того, чтобы исключить ненужные. И разумеется, надо будет побеседовать с каждым в отдельности. Но я рад возможности поговорить сначала с вами. Когда Фаллон умерла, вы были в Амстердаме, а это значит — для меня одним подозреваемым меньше.

Он с удивлением заметил, как побелели ее пальцы, сжимавшие ручку кофейника. Как вспыхнули щеки. Она закрыла глаза, и ему послышалось, что она вздохнула. Он смотрел на нее в некотором замешательстве. То, что он сказал, должно быть очевидно для такой умной женщины, как она. Он даже не понимал, почему сказал это. Если вторая девушка умерла от рук убийцы, то, значит, любой, у которого есть алиби на весь вчерашний вечер и ночь, вне подозрений. Как бы почувствовав его удивление, она сказала:

— Простите. Я, наверное, веду себя по-дурацки. Конечно, глупо испытывать такое облегчение оттого, что тебя не подозревают, хотя сам знаешь, что невиновен. Видимо, все дело в том, что никто из нас не может чувствовать себя по-настоящему невиновным. Психолог наверняка сумел бы объяснить это. Но следует ли вам быть настолько уверенным? Разве не мог попасть яд — если это был яд — в бутылку с виски в любое время после того, как Фаллон купила ее, или разве не могли подсунуть ей другую, отравленную бутылку вместо той, что она купила? Это могло быть сделано еще до того, как я уехала в Амстердам во вторник вечером.

— Боюсь, вам придется смириться с собственной невиновностью. Мисс Фаллон купила именно эту бутылку виски в винном магазине Сканторпа на Хай-стрит вчера после обеда и отпила из нее в первый и единственный раз именно в ту ночь, когда умерла. Бутылка почти полная, оставшееся в ней виски, насколько нам известно, вполне доброкачественное, а все имеющиеся на бутылке отпечатки пальцев оставлены самой мисс Фаллон.

— Вы работаете очень быстро. Значит, яд был подмешан или в стакан после того, как она налила свой горячий напиток, или в сахар?

— Если она была отравлена. Пока не получим результаты вскрытия, а вероятно, даже и после этого, мы не можем быть ни в чем уверены. Сахар сейчас проверяется, но это на самом деле только формальность. Большинство учениц брали сахар из той же сахарницы, когда готовили себе утром чай, и по крайней мере две из них успели отпить из своих чашек. Значит, на подозрении остается стакан с виски и горячий лимонный сок. Мисс Фаллон была легкой добычей для убийцы. По-видимому, все в Доме Найтингейла знали, что если она никуда не уходила вечером, то смотрела телевизор, пока не кончится программа. Она страдала бессонницей и никогда не ложилась спать рано. Когда телепередача кончалась, Фаллон обычно шла в свою комнату и раздевалась. Потом, в тапочках и халате, она шла в маленькую подсобку и готовила себе напиток на ночь. Она хранила виски у себя в комнате, но не могла там же и приготовить напиток — там нет воды и не на чем ее подогреть. И у нее была привычка брать с собой отдельный стакан с уже налитой порцией виски и добавлять в него горячий лимонный сок в подсобке. Там в шкафу всегда имеется запас лимонов, а также какао, кофе, шоколада и всего прочего, с чем девушки обычно делают себе напитки на ночь. Потом она относила стакан к себе в комнату и оставляла его на прикроватной тумбочке, а сама шла в ванную. Она всегда мылась быстро и любила забраться в постель сразу после ванны, пока еще не остыла. Думаю, именно поэтому она и готовила свой напиток перед тем, как идти в ванную. К тому времени, как она возвращалась в комнату и ложилась в постель, напиток как раз остывал до нужной температуры. Судя по всему, этот порядок никогда не менялся.

— Даже страшно, — сказала мисс Тейлор, — как много люди узнают о привычках друг друга, живя в таком маленьком замкнутом кругу. Но, конечно, иначе и быть не может. Здесь ведь нельзя полностью уединиться. Каким образом? Я, конечно, знала насчет виски, но не видела причин вмешиваться. Фаллон, безусловно, не была алкоголичкой и не раздавала виски молоденьким ученицам. В ее возрасте она имела право сама выбирать, что пить на ночь.

Далглиш спросил, каким образом мисс Тейлор узнала про виски.

— Мне сказала Пирс. Она попросила меня о встрече и сообщила мне об этом в том духе, что, мол, не хочет повторять сплетни, но считает, что мне следует знать. Для Пирс выпивка и сатана были одно и то же. Но, по-моему, Фаллон не делала секрета из того, что пьет виски. Да и как она могла скрыть? Как я уже сказала, мы знаем чуть ли не о всех привычках друг друга. Хотя, конечно, кое-чего и не знаем. Джозефин Фаллон была очень замкнутым человеком. Я не могу ничего сообщить вам о ее жизни за пределами больницы и сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой мог это сделать.

— С кем она здесь дружила? У нее ведь наверняка был кто-то, кому она доверяла? Ведь каждой женщине, живущей в таком замкнутом обществе, нужна подруга, не правда ли?

Мисс Тейлор как-то странно посмотрела на него.

— Да. Нам всем нужен кто-то. Но Фаллон нуждалась в подруге меньше остальных. Она была на редкость независима. И если доверяла кому-нибудь, то только Маделин Гудейл.

— Это такая некрасивая, с круглым лицом и в больших очках?

Далглиш вспомнил ее. Он бы не назвал ее совсем непривлекательной: общее впечатление скрашивала хорошая кожа и умный взгляд больших серых глаз за толстыми стеклами очков в роговой оправе. Тем не менее она всегда будет считаться лишь дурнушкой. Пожалуй, нетрудно представить себе ее будущее: терпеливый труд в годы учебы, успех на выпускных экзаменах, постепенно возрастающий груз обязанностей, пока наконец она сама не станет главной сестрой. И нет ничего необычного в том, что она дружила с более привлекательной внешне девушкой. Таким путем она могла хотя бы косвенно приобщиться к более романтичной жизни, в которой работа занимает не столь важное место. Словно читая его мысли, мисс Тейлор сказала:

— Гудейл у нас одна из наиболее грамотных молодых медсестер. Я надеялась, что после училища она останется работать в нашей больнице. Но вряд ли это получится. Она помолвлена с нашим приходским священником, на Пасху они хотят пожениться.

С некоторым злорадством она взглянула на Далглиша.

— Он здесь считается наиболее подходящим женихом. Вы, кажется, удивлены, инспектор?

Далглиш рассмеялся:

— После двадцати с лишним лет работы в полиции мне следовало бы научиться не делать поспешных выводов. Думаю, мне надо начать с Гудейл. Как я понимаю, комната для нас еще не готова. Наверно, мы могли бы опять воспользоваться демонстрационной. Или она вам понадобится?

— Я бы предпочла, чтобы вы беседовали с девочками в другом месте, если не возражаете. С этой комнатой у них связаны очень неприятные, трагические воспоминания. Мы даже временно не используем ее для наглядных уроков. И пока не готова комната для посетителей на втором этаже, я бы предпочла, чтобы вы поговорили с учащимися здесь.

Далглиш поблагодарил ее. Поставил чашку на стол.

— Мистер Далглиш, — немного поколебавшись, сказала она, — я хотела бы вас кое о чем попросить. Видите ли… я in loco parentis[10] моим ученицам. Если хоть какое-то сомнение… если вы только начнете подозревать, что кто-то из них замешан, могу ли я рассчитывать, что вы дадите мне знать об этом? Им ведь тогда понадобится защита. И наверняка возникнет вопрос об адвокате.

Она опять немного помялась.

— Простите, пожалуйста, мою назойливость. Мы так несведущи в этих делах. Просто мне не хотелось бы, чтобы их…

— Заманили в ловушку?

— Заставили сказать что-то такое, что можно совершенно несправедливо поставить в вину им или другим сотрудницам.

Далглиш вдруг почувствовал безотчетное раздражение.

— Знаете ли, существуют определенные правила, — сказал он.

— Ах, правила! Я знаю, что существуют правила. Но я уверена, что вы достаточно опытный и знающий человек, чтобы позволить правилам излишне сковывать вас. Я просто хочу напомнить вам, что девочки не обладают вашими знаниями, а в таких вопросах и вовсе неопытны.

Стараясь сдержать раздражение, Далглиш сухо ответил:

— Могу лишь сказать вам, что правила существуют и что в наших интересах их придерживаться. Неужели вы не представляете, каким подарком будет любое их нарушение для защитника обвиняемого? Молоденькая беззащитная девушка, ученица медучилища, которую так запугал старший инспектор полиции, имеющий многолетний опыт, что она неосторожно попалась в ловушку. В нашей стране в работе полиции и так достаточно трудностей, и нам ни к чему добавлять их себе по собственной воле.

Она покраснела, и он с любопытством заметил, как волна краски, начавшись от шеи, залила бледно-медовую кожу лица, отчего на какое-то мгновение показалось, что у нее по жилам бежит огонь. Но это моментально прошло. Изменение было столь внезапным, что он усомнился, на самом ли деле видел эту предательскую метаморфозу.

— У каждого из нас свои обязанности, — сказала она сдержанно. — Будем надеяться, что они не противоречат друг другу. А пока вы должны понять, что я тоже стараюсь как можно лучше исполнять свои обязанности. Это вынуждает меня сообщить вам некоторые сведения. Они касаются Кристин Дэйкерс, той ученицы, которая обнаружила труп Фаллон.

Вкратце, без лишних слов, она описала, что произошло во время ее посещения платного отделения. Он с интересом отметил, что она не давала никаких пояснений, не высказывала своего мнения и не пыталась оправдать девушку. Он не спросил, поверила ли она этой истории. Она весьма разумная женщина. И наверняка понимает, что то, что она передала ему, является первым мотивом преступления. Он спросил, когда можно будет поговорить с Дэйкерс.

— Она сейчас спит. Чуть позже ее должен посмотреть доктор Снеллинг, который следит у нас за здоровьем медсестер. После этого он сообщит о ее состоянии мне. Если он не будет возражать, вы сможете поговорить с ней после обеда. А сейчас я пошлю за Гудейл. Если, конечно, вы больше ничего не хотите от меня услышать.

— Мне понадобится очень много сведений обо всех ваших сотрудниках: возраст, чем они занимались прежде, сколько времени работают в больнице. Наверняка все это имеется в их личных делах. Было бы удобнее, если бы я мог их просмотреть.

Мисс Тейлор задумалась. При этом лицо ее выражало абсолютную безмятежность. Минуту спустя она сказала:

— Конечно же, личные дела имеются на всех сотрудников. Юридически они являются собственностью административного комитета. Председатель вернется из Израиля только завтра вечером, но я посоветуюсь с вице-председателем. Думаю, он попросит меня просмотреть дела и, если в них нет никаких частных сведений, не имеющих отношения к вашему расследованию, передать их вам.

Далглиш решил, что благоразумнее будет не поднимать пока вопрос о том, кто должен решать, что имеет отношение к его расследованию.

— Мне, конечно, придется задавать вопросы личного порядка, — сказал он. — Но было бы гораздо удобнее и быстрее, если б я мог получить основные сведения из личных дел.

Удивительно, как мог ее голос быть одновременно столь милым и столь непреклонным.

— Я понимаю, что это было бы гораздо удобнее, и, кроме того, так можно было бы проверить, правду ли вам говорят. Тем не менее личные дела могут быть переданы лишь на тех условиях, которые я вам только что изложила.

Значит, она была уверена, что вице-председатель полностью согласится с ее мнением и сделает так, как она считает нужным. Ну конечно же согласится. Да, эта женщина крепкий орешек. Столкнувшись со сложной проблемой, она как следует обдумала ее, приняла решение и твердо, без каких-либо извинений и колебаний, изложила его. Замечательная женщина. С ней будет легко иметь дело, но лишь до тех пор, пока ее решения столь же приемлемы, как это.

Он спросил, может ли воспользоваться телефоном, оторвал сержанта Мастерсона от наблюдения за тем, как превращают комнату для посетителей в их рабочий кабинет, и приготовился к долгой череде утомительных индивидуальных опросов.

II

Гудейл вызвали по телефону, и минуты через две она пришла, не проявляя ни торопливости, ни беспокойства. Видимо, решив, что эта хладнокровная молодая особа не нуждается в словах утешения или объяснениях, мисс Тейлор просто сказала:

— Садитесь. Инспектор Далглиш хочет поговорить с вами.

Потом она взяла со стула свой плащ, накинула его на плечи и, ни на кого не глядя, вышла из комнаты. Сержант Мастерсон открыл свой блокнот. Гудейл села на стул возле стола, а когда Далглиш жестом предложил ей кресло перед камином, она пересела без возражений. Сидела в напряженной позе на самом краешке кресла: спина прямая, неожиданно стройные изящные ножки благопристойно сведены вместе. Но руки лежали на коленях совершенно спокойно, и Далглиш, сидящий напротив, вдруг смутился, встретившись с умным взглядом устремленных на него глаз.

— По всей вероятности, вы были более близки с мисс Фаллон, чем кто-либо еще в больнице. Расскажите мне о ней, — попросил он.

Она не удивилась тому, в какой форме прозвучал его первый вопрос, только помолчала немного, прежде чем ответить, словно собираясь с мыслями.

— Она мне нравилась, — сказала Гудейл. — Она относилась ко мне более терпимо, чем к остальным ученицам, хотя, мне кажется, с ее стороны не было сильной привязанности, просто терпимость. В конце концов, ей был тридцать один год, и все мы, наверно, казались ей просто несмышлеными детьми. Она была довольно остра на язык, что отнюдь не помогало ей в общении, и кое-кто из девочек, кажется, побаивался ее. О своем прошлом она говорила редко, но все-таки сказала, что ее родители погибли во время бомбежки Лондона в 1944 году. Ее вырастила престарелая тетка, а потом она училась в школе-интернате, куда принимают детей в раннем возрасте и держат там до завершения учебы. Конечно, если вносится плата за содержание, но у меня создалось впечатление, что с этим трудностей не было. Она всегда хотела стать медсестрой, но после школы заболела туберкулезом, и ей пришлось провести два года в санатории. Не знаю, где именно. После этого две больницы отказали ей по причине здоровья, и она несколько раз устраивалась на временную работу. Вскоре после начала наших занятий она сказала мне, что однажды была помолвлена, но из этого ничего не получилось.

— Вы не спрашивали ее, почему?

— Я никогда ни о чем ее не спрашивала. Если б она хотела, то сама рассказала бы мне.

— Она говорила вам, что беременна?

— Да, сказала, за два дня до того, как заболела. Наверно, она подозревала об этом и раньше, но в то утро получила подтверждение. Я спросила, что она собирается делать, и она сказала, что избавится от ребенка.

— А вы не упомянули, что это противозаконно?

— Нет. Законность ее не волновала. Я сказала, что это грешно.

— Но она все равно собиралась сделать аборт?

— Да. Она сказала, что знает врача, который это сделает, и она ничем не рискует. Я спросила, нужны ли ей деньги, но она сказала, что обойдется, что деньги заботят ее меньше всего. Она не назвала мне, к кому собирается обратиться, а я не спрашивала.

— Но вы были готовы помочь ей деньгами, несмотря даже на то, что сами не одобряли эту затею?

— Главное не в том, что я не одобряла. Самое главное то, что это грех. Но когда я поняла, что она сделала свой выбор, мне надо было решить, помогать ей или нет. Я боялась, что она пойдет к какому-нибудь неквалифицированному подпольному акушеру и будет рисковать своим здоровьем и жизнью. Я знаю, что закон изменился и теперь легче получить медицинское разрешение, но, мне кажется, у нее не было достаточных для этого оснований. Мне надо было принять решение в моральном отношении. Если вы собираетесь совершить грех, то уж лучше совершить его с умом. В противном случае вы не только отрицаете Господа, но и оскорбляете Его, вы согласны с этим?

— Это интересный теологический вопрос, который я некомпетентен обсуждать, — серьезным тоном сказал Далглиш. — А она не говорила вам, кто отец ребенка?

— Напрямую — нет. По-моему, им мог быть молодой писатель, с которым она дружила. Я не знаю ни как его зовут, ни где его найти, но я точно знаю, что в октябре Джо провела с ним неделю на острове Уайт. У нее был семидневный отпуск, и она сказала, что решила побродить по острову с другом. Наверное, он и был этим самым другом. Вряд ли она имела в виду кого-нибудь из больницы. Они уехали в первую неделю октября. Она рассказывала потом, что они жили в маленькой гостинице в пяти милях к югу от Вентнора. Больше она ничего не рассказывала. Наверное, она могла забеременеть в течение этой недели?

— По срокам подходит, — сказал Далглиш. — А она не откровенничала с вами об отце ребенка?

— Нет. Я спросила, почему бы ей не выйти замуж за отца ребенка, и она сказала, что будет несправедливо обременять ребенка такими безответственными родителями. Я помню, как она сказала: «Он ужаснется от одной мысли об этом, во всяком случае, если только не захочет вдруг испытать, что это такое — отцовство. И может быть, захочет увидеть рождение ребенка, чтобы потом когда-нибудь написать трагический рассказ о родах. Но на самом деле ему никто не нужен, кроме себя самого».

— Но она любила его?

Девушка молчала не меньше минуты, прежде чем ответить.

— Думаю, любила. Может быть, из-за этого и покончила с собой.

— Почему вы думаете, что она покончила с собой?

— Наверно, потому, что другое предположение еще более невероятно. По-моему, Джо не относится к тому типу людей, которые способны на самоубийство, если вообще существует такой тип. Но на самом деле я не знала ее по-настоящему. Никто не знает по-настоящему другого человека. Любой человек способен на что угодно. Я всегда так считала. И потом, самоубийство, конечно, более правдоподобно, чем убийство. Это кажется совершенно невероятным. Кому понадобилось бы ее убивать?

— Я надеялся, может быть, вы скажете.

— Но я не скажу. Насколько мне известно, у нее не было врагов в больнице Карпендара. Она не пользовалась популярностью. Держалась очень замкнуто, обособленно. Но и неприязни к ней тоже ни у кого не было. А даже если б и была, убийство, несомненно, наводит на мысль о причине более серьезной, чем просто неприязнь. Гораздо более правдоподобным кажется, что она слишком быстро после гриппа вернулась к своим обязанностям, находилась в очень подавленном состоянии, чувствовала, что не сможет избавиться от ребенка, и в то же время не могла решиться оставить незаконное дитя, и под влиянием момента покончила с собой.

— Когда я опрашивал вас всех в демонстрационной, вы сказали, что, наверное, были последним человеком, кто видел ее живой. Что именно произошло, когда вы находились вместе с ней вчера вечером? Она ничем не дала вам понять, что думает о самоубийстве?

— Если б это было так, я вряд ли оставила бы ее спать одну. Она ничего не сказала. Мы обменялись всего несколькими словами. Я спросила, как она себя чувствует, и она ответила, что хорошо. Она была явно не в настроении разговаривать, и я не стала ей докучать. Примерно через двадцать минут я поднялась к себе. И больше ее не видела.

— А она не упоминала о своей беременности?

— Нет, не упоминала. Она выглядела усталой, как мне показалось, и довольно бледной. Но, с другой стороны, Джо всегда была довольно бледной. Мне мучительно думать, что ей нужна была помощь, а я ушла, не сказав ей тех слов, которые, быть может, спасли бы ее. Но она была не из тех, кто располагает к доверительным беседам. Я задержалась, когда другие ушли, потому что думала, ей захочется поговорить. А когда стало ясно, что она хочет остаться одна, я ушла.

Она говорит, что мучается, подумал Далглиш, однако ни по выражению лица, ни по голосу этого не заметно. Она не чувствует угрызений совести. А почему, в самом деле, она должна их чувствовать? Вряд ли она как-то особенно огорчена. Она была в более близких отношениях с Джозефин Фаллон, чем другие ученицы. И вместе с тем совершенно равнодушна к ней. А есть ли кто-нибудь на свете, кто был к ней неравнодушен?

— А что вы скажете о смерти Пирс? — спросил он.

— Думаю, это наверняка был несчастный случай. Кто-то в шутку или из непонятной злости подлил яду в питательную смесь, не понимая, что последствия будут роковыми.

— Что было бы странно для третьекурсницы медучилища, где лекционная программа, несомненно, включала основные сведения об отравляющих веществах.

— Я не имела в виду, что это кто-то из учащихся. Понятия не имею, кто это сделал. И мне кажется, вы не сможете уже ничего выяснить. Но я не верю, что это было преднамеренное убийство.

Все, что она говорит, очень хорошо, думал Далглиш, но по меньшей мере странно это слышать от такой умной девушки, как Гудейл. Конечно, она высказывает распространенную, почти официально признанную версию. Эта версия освобождала всех от подозрения в тягчайшем преступлении и никого не обвиняла в чем-то более серьезном, чем злая шутка или небрежность. Такая версия утешительна, и, если ему не повезет, ее никогда не смогут опровергнуть. Однако он не разделял эту версию сам и не допускал мысли, что ее разделяет Гудейл. Но еще труднее было допустить, что эта девушка утешает себя ложными догадками или намеренно закрывает глаза на неприятные факты.

Далглиш спросил ее, что она делала в то утро, когда умерла Пирс. Он уже знал об этом из записей инспектора Бейли и из ее собственных показаний и не удивился, когда Гудейл, не колеблясь, все подтвердила. Она встала в 6.45 и выпила чашку чая в подсобке вместе с остальными девочками из группы. Она сказала им о том, что Фаллон заболела гриппом, потому что именно к ней Фаллон пришла ночью, когда почувствовала себя плохо. Никто из учениц не выразил особого беспокойства, только все гадали, как теперь пройдет наглядный урок и как будет вести себя сестра Гиринг в присутствии инспектора ГСМ. О последнем рассуждали не без злорадства. Пирс пила чай вместе со всеми, и Гудейл, кажется, помнила, как Пирс сказала: «Раз Фаллон больна, пациенткой, наверно, придется стать мне».

Гудейл не могла припомнить, чтобы это как-то комментировалось или обсуждалось. Это было в порядке вещей: если какая-то ученица заболевала, ее заменяла следующая по списку.

Выпив чаю, Гудейл оделась и прошла в библиотеку повторить перед уроком курс лечения при удалении гортани. Чтобы семинар прошел успешно, важно было бойко и быстро отвечать на вопросы. Она принялась за работу примерно в 7.15, и вскоре к ней присоединилась Дэйкерс, разделявшая ее приверженность к занятиям, которая, как подумалось Далглишу, была вознаграждена по крайней мере имеющимся теперь у обеих алиби на большую часть времени до завтрака. Занимаясь, они с Дэйкерс не сказали друг другу ничего заслуживающего интереса и, одновременно покинув библиотеку, вместе пошли на завтрак. Было примерно без десяти восемь. За завтраком она сидела вместе с Дэйкерс и двойняшками Берт, но ушла из столовой раньше их. Это было в 8.15. Она вернулась к себе в комнату, оправила постель, а потом пошла в библиотеку, чтобы написать два письма. Сделав это, она ненадолго зашла в туалет и пришла в демонстрационную почти ровно без четверти девять. Там были только сестра Гиринг и двойняшки Берт, вскоре к ним присоединились и остальные; но в каком порядке — она не помнит. Кажется, Пирс пришла одной из последних.

— Как выглядела Пирс? — спросил Далглиш.

— Я не заметила в ней ничего необычного, да и не могла заметить. Пирс — это Пирс. Она для всех была почти как пустое место.

— Она ничего не сказала перед началом урока?

— Вообще-то сказала. Странно, что вы спросили об этом. Я не говорила об этом раньше, наверное, потому, что инспектор Бейли не спрашивал. Но она действительно сказала. Она оглядела всех нас — к этому времени собралась уже вся группа — и спросила, не взял ли кто-нибудь чего-нибудь из ее комнаты.

— Она сказала, что именно?

— Нет. Она просто встала с этаким осуждающим и довольно воинственным видом, какой иногда принимала, и спросила: «Кто-нибудь заходил сегодня в мою комнату и брал что-нибудь оттуда?» Никто ей не ответил. Наверно, мы все просто покачали головами. Не такой это был вопрос, чтобы мы отнеслись к нему серьезно. Пирс вечно поднимала шум из-за пустяков. Двойняшки Берт были заняты своими приготовлениями, а остальные болтали. И на вопрос Пирс никто не обратил внимания. Я даже сомневаюсь, что половина девочек услышала его.

— А вы не заметили ее реакцию? Встревожилась она, рассердилась или огорчилась?

— Ничего подобного. Даже странно. Я теперь вспомнила. Вид у нее был довольный, почти торжествующий, словно подтвердились какие-то подозрения. Не знаю, почему я заметила это, но тем не менее заметила. Потом сестра Гиринг призвала нас к порядку, и урок начался.

Далглиш ничего не сказал, когда она закончила свой рассказ, и немного погодя она приняла его молчание за разрешение идти и поднялась. Она встала с кресла с той же сдержанной грацией, с какой садилась в него, едва заметным движением поправила фартук, последний раз вопросительно взглянула на Далглиша и направилась к двери. Потом, словно поддавшись какому-то порыву, она повернулась.

— Вы спрашивали меня, были ли у кого-либо причины убивать Джо. Я сказала, что не знаю. И это правда. Только юридический мотив преступления — это, наверно, другое дело. Я должна сказать вам, что некоторым может показаться, что у меня мотив был.

— В самом деле? — спросил Далглиш.

— Вероятно, вы решите, что это так. Я являюсь наследницей Джо, по крайней мере, я думаю, что являюсь. Примерно три месяца тому назад она сказала мне, что написала завещание и что оставляет мне все, что у нее есть. Она дала мне фамилию и адрес своего поверенного. Я могу предоставить вам эти сведения. Он еще не написал мне, но думаю, что напишет, конечно, если Джо на самом деле сделала завещание. Но, наверно, сделала. Она была не из тех, кто дает обещания и не выполняет их. Может быть, вы предпочтете связаться с поверенным сразу? Ведь такие вещи требуют времени, не так ли?

— Она сказала, почему делает вас своей наследницей?

— Она сказала, что ей надо оставить деньги на чье-то имя и что я, наверно, воспользуюсь ими наилучшим образом. Я тогда отнеслась к этому не очень серьезно, да и она, наверное, тоже. Ведь ей был только тридцать один год. Она не думала, что умрет. И предупредила меня, что, возможно, изменит свое решение задолго до того, как состарится настолько, чтобы у меня появились серьезные виды на наследство. А может быть, выйдет замуж. Но она считала, что ей необходимо сделать завещание, а я была единственным человеком в то время, кому ей хотелось оставить что-то в наследство. Я думала, это простая формальность. И только когда у нас состоялся разговор о стоимости аборта, она сказала мне, какой у нее капитал.

— И какой же? Большой?

— Примерно шестнадцать тысяч фунтов стерлингов, — спокойно ответила девушка. — На эту сумму были застрахованы ее родители. — Она как-то криво улыбнулась. — Вполне стоит вашего внимания, инспектор. На вашем месте я сочла бы это вполне приемлемым мотивом преступления, вы согласны? Теперь мы сможем установить центральное отопление в доме. А если б вы видели дом моего жениха — двенадцать комнат, и почти все выходят на север или восток, — вы бы решили, что у меня имеется достаточная причина для убийства.

III

Старшая сестра Ролф и старшая сестра Гиринг ждали вместе с ученицами в библиотеке: они переместились сюда из студенческой гостиной, чтобы занять время ожидания чтением и повторением пройденного. Что при этом усваивали девушки, было неясно, но картина создавалась мирная и вполне деловитая. Ученицы расселись за столами, раскрыв перед собой книги, и были, по-видимому, погружены в чтение. Старшая сестра Ролф и старшая сестра Гиринг, как бы подчеркивая превосходство и равенство своего положения, обособились на диване возле камина и сидели там бок о бок. Сестра Ролф проставляла зеленой шариковой ручкой оценки за учебные работы первокурсниц: она брала по одной тетради из стопки, лежащей на полу у ее ног, и, выставив оценку, складывала их в другую стопку, постепенно увеличивающуюся у спинки дивана. Сестра Гиринг делала заметки для своей очередной лекции, но, кажется, не могла оторвать глаз от непонятных значков, проставляемых твердой рукой ее коллеги.

Отворилась дверь, и в комнату вернулась Маделин Гудейл. Не проронив ни слова, она подошла к своему столу, взяла ручку и возобновила работу.

— Гудейл как будто вполне спокойна, — прошептала сестра Гиринг. — Странно, особенно если учесть, что она считалась лучшей подругой Фаллон.

Не поднимая глаз, сестра Ролф сухо сказала:

— Она была, в общем, равнодушна к Фаллон. У Гудейл очень ограничен запас эмоций, и, я думаю, она тратит его целиком на этого безмерно скучного священника, за которого решила выйти замуж.

— Но он хорош собой. По-моему, Гудейл повезло с ним.

Эта тема, однако, не представляла большого интереса для сестры Гиринг, и она не стала развивать ее. Помолчав с минуту, она раздраженно сказала:

— Почему полицейские больше никого не вызывают?

— Еще вызовут. — Сестра Ролф добавила очередную и последнюю тетрадку, обильно изукрашенную зелеными значками, к стопке рядом с собой. — Они, наверно, обсуждают то, что сказала Гудейл.

— Им следовало поговорить сначала с нами. Мы все-таки старшие сестры. Главная сестра должна была объяснить им. И почему здесь нет Брамфетт? Не понимаю, почему с ней должны обращаться иначе, чем с нами.

— Слишком занята, — сказала сестра Ролф. — Кажется, две второкурсницы из ее отделения слегли с гриппом. Она прислала с привратником какую-то записку мистеру Далглишу, вероятно, сообщила ему о своих передвижениях прошлой ночью. Я встретила привратника с запиской. Он спросил меня, где может найти джентльмена из Скотленд-Ярда.

В голосе сестры Гиринг послышалось недовольство.

— Все это очень хорошо, но она должна быть здесь. Видит Бог, мы тоже заняты! Брамфетт живет в Доме Найтингейла, у нее была такая же возможность убить Фаллон, как у любого другого.

— У нее было больше шансов, — тихо сказала сестра Ролф.

— Как это — больше шансов?

Резкий голос сестры Гиринг разрезал тишину, и одна из двойняшек Берт подняла голову от книги.

— Фаллон была в ее власти последние десять дней, что лежала в лазарете.

— Но вы, конечно, не имеете в виду?.. Брамфетт не могла!

— Вот именно, — холодно заметила сестра Ролф. — К чему тогда делать глупые и безответственные высказывания?

Наступила тишина, прерываемая только шуршанием бумаги и шипением газового камина. Сестра Гиринг не могла успокоиться.

— Раз Брамфетт лишилась еще двух сестер из-за гриппа, она, наверно, будет давить на Главную, чтобы отозвать кого-нибудь из этой группы. У нее на примете двойняшки Берт, уж я знаю.

— Значит, ей не повезет. У группы и так слишком часто прерывались занятия. В конце концов, это их последний семестр перед выпускными экзаменами. Главная сестра не позволит сократить его.

— Я бы не говорила с такой уверенностью. Не забывайте — это же Брамфетт. Главная обычно не отказывает ей. Хотя, как ни странно, до меня дошел слух, что в этом году они не собираются проводить отпуск вместе. Один из помощников фармацевта слышал от секретарши главной сестры, что она хочет одна поехать на машине в Ирландию.

Боже мой, подумала сестра Ролф, неужели здесь ничего нельзя скрыть? Но ничего не сказала, а только отодвинулась на несколько дюймов в сторону от своей беспокойной соседки.

И в этот момент зазвонил телефон. Сестра Гиринг вскочила с места и подошла, чтобы снять трубку. Она повернулась к ученицам, лицо ее выражало явную досаду.

— Это сержант Мастерсон. Инспектор Далглиш хотел бы теперь поговорить с двойняшками Берт. Он перешел в гостиную для посетителей на этом этаже.

Молча, без всякой суетливости, двойняшки Берт закрыли свои учебники и направились к двери.

IV

Полчаса спустя сержант Мастерсон занялся приготовлением кофе. Гостиная для посетителей была оборудована крошечной кухней: раковина, вмонтированная в нишу, и рядом с ней — покрытая пластиком тумба, на которой стояла газовая плитка с двумя конфорками. Из тумбы убрали все, что там было, оставив только четыре больших стакана, банку с сахаром, еще одну банку с чаем, коробку печенья, большой фаянсовый кувшин с ситечком и три прозрачных запечатанных пакета со свежемолотым кофе. Рядом с раковиной стояли две бутылки молока. И хотя хорошо был виден верхний слой сливок, сержант Мастерсон содрал с бутылки крышку и с подозрением понюхал молоко, прежде чем подогреть его в кастрюле. Он согрел кувшин горячей водой из-под крана, тщательно вытер его кухонным полотенцем, что висело над раковиной, и стал ждать, когда из чайника появится первая струя пара. Его вполне удовлетворило то, как подготовили комнату. Если уж полиции приходится работать в Доме Найтингейла, то не важно, какую комнату им отвели — любая сгодится, а вот кофе явился неожиданным подарком, за который он мысленно поблагодарил Пола Хадсона. Директор больницы поразил его своей деловитостью и предусмотрительностью. А ведь работа у него не из легких. Бедняге, наверно, чертовски трудно крутиться между двумя старыми болванами — Кили с Гроутом, и этой своевластной стервой — главной сестрой.

С чрезвычайной тщательностью Мастерсон процедил кофе в стакан и отнес его своему шефу. Они сидели по-приятельски рядом, потягивая кофе и рассеянно глядя на изувеченный бурей сад. Оба терпеть не могли плохо приготовленной пищи и растворимого кофе, и Мастерсону казалось, что никогда они не симпатизировали друг другу больше, чем когда ели и пили вместе, ворча на недостаточно хорошее питание в гостинице или, как вот сейчас, наслаждаясь хорошим кофе. Умиротворенно держа стакан обеими руками, Далглиш думал о том, как это характерно для Мэри Тейлор, с ее деловитостью и предусмотрительностью, позаботиться, чтоб у них был настоящий кофе. А ведь работа у нее не из легких. От этой никчемной парочки — Кили с Гроутом — помощи никакой, а Пол Хадсон еще слишком молод, чтобы можно было рассчитывать на его поддержку.

С удовольствием сделав несколько глотков, Мастерсон сказал:

— Неутешительный получился разговор, сэр.

— С двойняшками Берт? Да, должен сказать, я надеялся на что-то более интересное. Они ведь находились в самом центре таинственных событий, они ввели смертельную жидкость, они видели мельком, как Фаллон тайно выходила из Дома Найтингейла, они встретили сестру Брамфетт во время ее ночных похождений. Но все это нам было известно и раньше. А ничего нового мы не узнали.

Далглиш вернулся мыслями к этим девушкам. Когда они вошли, Мастерсон подвинул второй стул, и они сели рядышком, привычно сложив веснушчатые руки на коленях, благопристойно скрестив ноги — как два зеркальных отражения друг друга. Их вежливые перекликающиеся ответы, произнесенные с юго-западным акцентом, были так же приятны для слуха, как их пышущий здоровьем вид для глаз. Он даже почувствовал симпатию к двойняшкам Берт. Хотя, конечно, перед ним могли быть и опытные соучастницы злодеяния. Все возможно. Безусловно, у них было больше шансов отравить питательную смесь и такая же, как и у других обитателей Найтингейла, возможность подмешать что-нибудь в питье Фаллон. Вместе с тем они держались совершенно непринужденно: им, быть может, надоело повторять одно и то же, но ни страха, ни особой тревоги в них не чувствовалось. Время от времени они поглядывали на него с каким-то отвлеченным интересом, так, словно он был тяжелобольным, чье состояние начинало вызывать опасения. Он уже заметил такое же внимательное и сочувствующее выражение на лицах других учениц во время первой встречи с ними в демонстрационной комнате, и это выражение его смущало.

— Молоко у вас не вызвало подозрения?

Они ответили почти в унисон, и в их возражении слышалась невозмутимая уверенность здравого смысла.

— Да нет же! Если б вызвало, мы бы не стали его вливать, ведь так?

— А вы помните, как снимали крышку с бутылки, может, она неплотно прилегала?

Две пары голубых глаз посмотрели друг на друга, как по сигналу. Потом Морин ответила:

— Этого мы не помним. Но даже если б она сидела неплотно, нам бы и в голову не пришло, что кто-то трогал молоко. Мы бы просто подумали, что это на фабрике так поставили.

Потом заговорила Шерли:

— Я думаю, мы в любом случае не заметили бы ничего необычного с молоком. Понимаете, мы были сосредоточены на приготовлениях для введения смеси, проверяли, чтоб у нас были все необходимые инструменты и прочее. Мы же знали, что мисс Бил с главной сестрой могут прийти в любую минуту.

Вот вам и объяснение. Этих девушек учили быть наблюдательными, но их наблюдательность была специфична и ограниченна. Если б они наблюдали за пациентом, они не пропустили бы ни одного признака или симптома его заболевания, ни малейшего подергивания век или изменения пульса; все же остальное, происходящее в той же комнате, несмотря на драматичность событий, вероятно, осталось бы незамеченным. Их внимание было сосредоточено на проведении процедуры, аппаратуре, необходимых инструментах, пациенте. Бутылка молока не предполагала никаких сложностей. Молоко — оно и есть молоко. И тем не менее они — дочери фермера. И одна из них, а именно — Морин, непосредственно наливала жидкость из бутылки. Неужели они ничего не заподозрили? Ведь цвет, консистенция, запах молока им хорошо знакомы.

Словно читая его мысли, Морин сказала:

— Мы ведь могли и не почувствовать запах карболки. Вся демонстрационка провоняла дезинфекцией. Мисс Коллинз так поливает кругом, будто мы все тут прокаженные.

— Карболка не помогает от проказы! — рассмеялась Шерли.

Они посмотрели друг на друга, улыбаясь, точно заговорщики.

Вот так и продолжался весь разговор. Они не предлагали никаких версий, не высказывали никаких предположений. Они не знали никого, кто мог бы желать смерти Пирс или Фаллон, и в то же время обе смерти — коль скоро они произошли, — казалось, не вызвали у них особого удивления. Они помнили каждое слово из разговора со старшей сестрой Брамфетт, хотя эта ночная встреча, по-видимому, не произвела на них никакого впечатления. Когда Далглиш спросил, не показалось ли им, что старшая сестра была необычно взволнована или чем-то встревожена, они обе уставились на него, озадаченно хмуря брови, а потом ответили, что старшая сестра выглядела точно так же, как всегда.

Будто следя за ходом мыслей своего шефа, Мастерсон сказал:

— Если только не спросить напрямик, не выглядела ли сестра Брамфетт так, будто только что убила Фаллон, вы не могли бы выразиться яснее. Удивительно неразговорчивая парочка.

— Но по крайней мере они точно называли время. Они взяли молоко в самом начале восьмого и сразу отнесли его в демонстрационную. Поставили запечатанную бутылку на столик с инструментами, а сами занялись приготовлениями к процедуре. Ушли из демонстрационной на завтрак в семь двадцать пять, и, когда вернулись примерно без двадцати девять, чтобы закончить приготовления, бутылка так и стояла на столике. Потом они поставили ее — опять же не вскрывая — в кувшин с горячей водой, чтобы подогреть молоко до температуры тела, и она оставалась там до тех пор, пока они не перелили молоко из бутылки в мерный стакан минуты за две до того, как пришли мисс Бил и главная сестра со своими сопровождающими. Большинство подозреваемых с восьми до восьми двадцати пяти были вместе на завтраке, а это значит, что злодеяние было совершено или между семью двадцатью пятью и восемью часами, или в короткий промежуток времени с конца завтрака до возвращения двойняшек в демонстрационную комнату.

— Мне до сих пор кажется странным, — сказал Мастерсон, — что они не заметили ничего необычного в молоке.

— Возможно, они заметили гораздо больше, чем им сейчас кажется. Помилуйте, они уже в сотый раз пересказывают эту историю. И за несколько недель, что прошли после смерти Пирс, их первые показания закрепились у них в памяти как непреложная истина. Именно поэтому я и не задал им решающего вопроса про молочную бутылку. Если б они дали мне неправильный ответ сейчас, они никогда не изменили бы его. Им нужен шок, чтобы вспомнить все полностью. Пока же они не могут увидеть свежим взглядом то, что произошло. Я не люблю воспроизводить картины преступлений: всегда при этом кажусь себе каким-то литературным сыщиком. Но, видимо, здесь как раз и нужно такое воспроизведение. Завтра рано утром я должен быть в Лондоне, а вы с Грисоном можете этим заняться. Грисону это должно понравиться.

Рассказав вкратце Мастерсону, что нужно сделать, он в конце добавил:

— Не трудитесь приглашать старших сестер. А дезинфицирующий состав можете, я думаю, получить у мисс Коллинз. Только Бога ради не спускайте с него глаз и потом немедленно выбросьте. Мне не нужна еще одна трагедия.

Сержант Мастерсон взял стаканы и отнес их в раковину.

— Дом Найтингейла, похоже, и впрямь несчастливое место, — сказал он, — но, по-моему, пока мы здесь, убийца не сделает еще одной попытки.

Но его пророчеству не суждено было сбыться.

V

После утренней встречи с Далглишем в студенческой подсобке у старшей сестры Ролф было время оправиться от шока и обдумать свое положение. Как Далглиш и ожидал, она была теперь гораздо менее общительна. Она уже давала инспектору Бейли четкие и ясные показания по поводу приготовлений к наглядному уроку и внутрижелудочного кормления, а также о своих передвижениях в то утро, когда умерла Пирс. Сейчас она точно и без лишних эмоций подтвердила прежние показания. Согласилась, что ей было известно, что Пирс должна была играть роль пациентки, и ехидно заметила, что нет никакого смысла отрицать это, потому что именно ее позвала Маделин Гудейл, когда заболела Фаллон.

— У вас не было никаких сомнений, — спросил Далглиш, — в том, что она действительно больна?

— В то время?

— Тогда или сейчас.

— Наверно, вы предполагаете, что Фаллон могла симулировать грипп для того, чтобы Пирс заняла ее место, а потом тайком проникнуть в Дом Найтингейла перед завтраком и отравить питательную смесь? Мне неизвестно, зачем она все-таки приходила, но вы можете выкинуть из головы, что она притворялась больной. Даже Фаллон не могла бы симулировать температуру за сорок, озноб и учащенный пульс. В ту ночь она была очень больна и болела потом почти десять дней.

Далглиш подчеркнул, что тогда тем более странно, каким образом на следующее утро у нее хватило сил добраться до Дома Найтингейла. Сестра Ролф ответила, что это настолько странно, что она может только предположить, что у Фаллон была очень веская причина вернуться. Когда ей предложили подумать, что бы это могло быть, она ответила, что не ее дело выдвигать версии. Потом, будто нехотя, добавила:

— Только вернулась она не для того, чтобы убить Пирс. Фаллон была умная девушка, бесспорно, умнее всех на своем курсе. Если она возвращалась, чтобы отравить питательную смесь, она бы прекрасно представляла себе, что сильно рискует: даже если б ее не хватились в палате, ее могли заметить в Найтингейле; и уж она постаралась бы иметь наготове какое-нибудь оправдание. Не трудно было бы что-нибудь придумать. Однако, насколько я понимаю, она просто отказалась объяснить свой поступок инспектору Бейли.

— Может, она была достаточно умной, чтобы сообразить, что ее необычная скрытность именно таким образом будет понята другой умной женщиной?

— Этакий двойной обман? Не думаю. Слишком рискованная ставка на сообразительность полиции.

Она спокойно признала, что не имеет алиби на весь отрезок времени с семи часов, когда двойняшки взяли бутылку молока из кухни, и до без десяти девять, когда она присоединилась к главной сестре и мистеру Кортни-Бриггзу в гостиной мисс Тейлор, ожидавшим приезда мисс Бил, а лишь на тот промежуток с восьми до восьми двадцати пяти, когда она завтракала за одним столом с сестрой Брамфетт и сестрой Гиринг. Первой ушла из-за стола сестра Брамфетт, а она последовала за ней примерно в восемь двадцать пять. Сначала она прошла в свой кабинет рядом с демонстрационной, но, обнаружив, что он занят мистером Кортни-Бриггзом, тут же направилась в свою комнату на четвертом этаже.

Когда Далглиш спросил, не было ли чего-то необычного в поведении сестры Гиринг и сестры Брамфетт за завтраком, она сухо ответила, что они не проявили никаких признаков начинающейся мании убийства, если его интересует именно это. Гиринг читала «Дейли Миррор», а Брамфетт — «Нёрсинг Таймз», если это имеет для него какое-нибудь значение, а разговаривать они почти не разговаривали. Она сожалела, что не может представить свидетелей, которые подтвердили бы ее собственные передвижения до и после еды, но это, очевидно, вполне объяснимо: вот уже много лет она предпочитает мыться и ходить в уборную без свидетелей. Кроме того, она дорожит свободным временем перед началом рабочего дня и предпочитает проводить его в одиночестве.

— Вы не удивились, — спросил Далглиш, — обнаружив мистера Кортни-Бриггза в своем кабинете, когда зашли туда после завтрака?

— Не очень. Я приняла как само собой разумеющееся, что он ночевал в общежитии для врачей и пришел в Дом Найтингейла пораньше, чтобы встретить инспектора ГСМ. Вероятно, ему нужно было где-то написать письмо. Мистер Кортни-Бриггз считает, что имеет право использовать любое помещение в больнице Карпендара как свой личный кабинет когда ему вздумается.

Далглиш спросил, где она была накануне вечером. Она повторила, что ходила в кино одна, но на этот раз добавила, что на обратном пути встретила Джулию Пардоу и они дошли до больницы вместе. Они прошли через Винчестерские ворота, от которых у нее есть ключ, и добрались до Дома Найтингейла в самом начале двенадцатого. Она сразу же прошла в свою комнату и никого не видела. А Пардоу, наверное, тут же пошла спать или присоединилась к остальным ученицам в студенческой гостиной.

— Значит, вам нечего сказать мне, сестра? Ничего, что могло бы помочь?

— Ничего.

— И даже не хотите объяснить, почему — кстати, совершенно без надобности — вы солгали мне, что ходили в кино одна?

— Мне нечего сказать. И я не думаю, что мои личные дела вас как-то касаются.

— Мисс Ролф, — спокойно сказал Далглиш, — две из ваших учениц мертвы. Я приехал сюда для того, чтобы выяснить, как и почему они умерли. Если вы не хотите помочь, так и скажите. Вы можете не отвечать на мои вопросы. Только не пытайтесь указывать мне, какие вопросы я должен задавать. Я отвечаю за это расследование, и я провожу его так, как считаю нужным.

— Понятно. Вы придумываете правила по ходу игры. А все, что мы можем сделать, — это сказать, когда нам не хочется играть. Вы ведете опасную игру, мистер Далглиш.

— Расскажите мне об этих ученицах. Вы директор медучилища; через ваши руки прошло множество девушек. Думаю, вы должны хорошо разбираться в характерах. Давайте начнем с Гудейл.

Если она и почувствовала удивление или облегчение от его предложения, то не показала виду.

— С уверенностью можно сказать, что Маделин Гудейл получит золотую медаль как лучшая медсестра на своем курсе. Она не так умна, как Фаллон — как была Фаллон, — но она усердно работает и чрезвычайно добросовестна. Она здешняя. Ее отец хорошо известен в городе, он весьма преуспевающий агент по продаже недвижимости, унаследовавший давно основанную семейную фирму. Он является членом городского совета и несколько лет входил в административный комитет больницы. Маделин училась в местной классической школе, а потом пришла к нам. Мне кажется, ей и в голову не приходило поступить в другое медучилище. У них вся семья большие патриоты своего края. Она помолвлена с молодым священником из прихода Святой Троицы, и, как я понимаю, они планируют пожениться сразу, как только она закончит обучение. Еще один хороший специалист потерян для нашей профессии, но, думаю, она знает, что для нее важнее.

— А двойняшки Берт?

— Хорошие, рассудительные и добрые девочки и более впечатлительные и восприимчивые, чем кому-то может показаться. У их родителей ферма под Глостером. Не знаю точно, почему они выбрали нашу больницу. Кажется, их кузина училась здесь и осталась вполне довольна. Они как раз из тех, кто может выбрать училище по такой семейной рекомендации. Они не отличаются особой сообразительностью, но и не тупицы. Слава Богу, нам не приходится принимать тупиц. И у той и у другой есть постоянный дружок, а Морин помолвлена. Не думаю, что они собираются всю жизнь работать медсестрами.

— Если такой автоматический отказ от работы по причине замужества станет правилом, — сказал Далглиш, — вашу профессию ждут тяжелые времена: вы теряете лучших.

— Тяжелое время у нас сейчас, — сухо ответила она. — Кто еще вас интересует?

— Дэйкерс.

— Бедняжка! Она тоже здешняя, но совсем из другого круга, чем Гудейл. Отец был мелким государственным служащим и умер от рака, когда ей было двенадцать лет. С тех пор мать едва перебивается на маленькую пенсию. Девочка училась в той же школе, что и Гудейл, но, насколько мне известно, они никогда не дружили. Дэйкерс — трудолюбивая, добросовестная ученица с большим честолюбием. Она достигнет удовлетворительных результатов, но не более, чем удовлетворительных. Она быстро устает, не очень сильная. Ее считают робкой и сильно «зажатой» — не знаю, что значит этот эвфемизм. Однако Дэйкерс довольно упорна. Не забывайте: она уже на третьем курсе. Ни одна девушка не дотянет до третьего курса, если она слаба физически или умственно.

— А Джулия Пардоу?

Сестра Ролф уже вполне владела собой и тем же спокойным голосом продолжала:

— Единственный ребенок разведенных родителей. Мать — одна из тех хорошеньких и себялюбивых женщин, которые не могут подолгу жить с одним и тем же мужем. У нее уже третий, кажется. Я не уверена, что девочка знает, который из них ее отец. Она не часто бывает дома. Мать отправила ее в приготовительную школу, когда ей было пять лет. Учеба шла с переменным успехом, и она попала к нам сразу после шестого класса независимой школы-интерната, где девочек обычно ничему не учат, но они умудряются многому научиться. Сначала она подала заявление в медучилище при одной из лондонских клиник. Она не совсем соответствовала их требованиям то ли по социальному положению, то ли по успеваемости, и главная сестра направила ее к нам. Училища вроде нашего имеют такую договоренность с базовыми больницами. У них ведь по дюжине заявлений на место. Причина тому — снобизм и надежда подловить жениха. Ну а мы с удовольствием принимаем часть отвергнутых ими девочек: думаю, из них часто получаются более знающие сестры, чем из тех, кого оставляют там. С Пардоу мы не ошиблись. Гибкий, но нетренированный ум. Ласковая и заботливая медсестра.

— Вы очень много знаете о своих ученицах.

— Считаю это своей святой обязанностью. Но надеюсь, от меня не требуется оценка моих коллег.

— Сестры Гиринг и сестры Брамфетт? Нет. Но я был бы рад услышать ваше мнение о Фаллон и Пирс.

— О Фаллон я мало что могу сказать. Она была замкнутая, даже скрытная девушка. Безусловно, умная и более взрослая, чем большинство наших учениц. Насколько помню, у меня был всего один личный разговор с ней. Это было в конце первого курса, я вызвала ее для собеседования и спросила, каковы ее впечатления о работе медсестры. Мне было интересно узнать, что думает о наших методах обучения девушка, которая так сильно отличается от обычного потока наших учениц, пришедших сразу после школы. Она сказала, что нечестно давать какие-то оценки, пока ты еще только подмастерье и с тобой обращаются так, будто ты слабоумная судомойка, но все же она по-прежнему считает, что сделала правильный выбор. Я спросила, что привлекло ее в этой профессии, и она ответила, что хотела приобрести знания, которые обеспечили бы ей независимость в любой части света, специальность, которая всегда будет нужна. Не думаю, чтоб у нее было особое стремление делать профессиональную карьеру. Для нее учеба была просто средством достижения цели. Но я могу и ошибаться. Как я уже сказала, я толком не знала ее.

— Значит, вы не можете сказать, были ли у нее враги?

— Я не могу сказать, почему кому-то могло понадобиться убить ее, если именно это вас интересует. Мне кажется, Пирс была гораздо более вероятной жертвой.

Далглиш спросил почему.

— Я не испытывала симпатии к Пирс. Я не убивала ее, но я ведь и вообще не склонна убивать людей только потому, что они мне не нравятся. Но это была странная девушка, интриганка и ханжа. Бесполезно спрашивать меня, почему я это утверждаю: у меня нет никаких доказательств, а если б и были, сомневаюсь, чтобы я представила их вам.

— Значит, вас не удивило, что ее убили?

— Меня это поразило. Но я ни минуты не думала, что ее смерть была результатом самоубийства или несчастного случая.

— И кто, как вы полагаете, убил ее?

Старшая сестра Ролф взглянула на него с каким-то мрачным удовлетворением.

— Это уж вы скажите мне, инспектор. Вы скажите!

VI

— Итак, вчера вечером вы ходили в кино, и ходили одна?

— Да, я уже сказала.

— Чтобы посмотреть «Приключение». Может, вы чувствовали, что тонкости Антониони лучше всего воспринимать в одиночестве? Или, может, вы просто не могли найти попутчика?

Против этого она, конечно, не могла устоять.

— Полно есть людей, кто сводил бы меня в киношку, если б я захотела.

Киношка. Когда Далглиш был в ее возрасте, это называлось синематограф. Но пропасть между поколениями ощущалась не только в семантических различиях, разрыв был глубже. Далглиш просто не понимал ее. Не имел ни малейшего представления о том, что творится в этой головке с гладким детским лбом. Дивные, широко расставленные фиалковые глаза под изогнутыми бровями смотрели на него настороженно и равнодушно. Кошачье личико с маленьким круглым подбородком и широкими скулами не выражало ничего, кроме отвращения к обсуждаемому вопросу. Трудно представить себе, думал Далглиш, более симпатичную и приятную девушку у постели больного, если, конечно, этот больной не страдает по-настоящему от физических или душевных мук, когда здравое благоразумие двойняшек Берт или спокойная расторопность Маделин Гудейл были бы гораздо предпочтительнее. Возможно, это его личные предрассудки, но он не представлял себе, чтобы мужчина мог по собственной воле обнаружить свою слабость или физические страдания перед этой цветущей и эгоцентричной молодой особой. Интересно, а что ее саму привлекает в уходе за больными?

Он бы еще мог понять, если бы больница Джона Карпендара была базовой клиникой медицинского факультета. Эта манера широко раскрывать глаза при разговоре, словно завлекая слушателя неожиданной вспышкой ярко-синего пламени, слегка приоткрытыми влажными губами над ровными зубами цвета слоновой кости, вызывала бы восторг в компании студентов-медиков.

На сержанта Мастерсона, как заметил Далглиш, она тоже произвела впечатление.

Но что же такое сказала про нее сестра Ролф?

«Гибкий, но нетренированный ум, ласковая и заботливая медсестра».

Что ж, может быть. Но Хилда Ролф была пристрастна. И так же пристрастен, только по-своему, был Далглиш.

Не поддаваясь желанию съязвить, наговорить дешевых колкостей, вызванных антипатией, он с новой энергией продолжил допрос.

— Вам понравился фильм?

— Ничего.

— И вы вернулись в Найтингейл после этого «ничего»-фильма в котором часу?

— Не знаю. Наверно, без чего-то одиннадцать. Я встретила у кинотеатра сестру Ролф, и мы возвращались вместе. Наверно, она сказала вам.

Значит, они уже успели поговорить. Это была их легенда, и девушка повторяла ее, даже для видимости не стараясь, чтобы ей поверили. Конечно, можно и проверить. Кассирша в кинотеатре могла помнить, пришли они вместе или нет. Но такое расследование вряд ли стоило труда. Какое, в самом деле, это имело значение, если только они не провели вечер, замышляя убийство и одновременно приобщаясь к культуре? А если это так, то перед ним сидит одна из соучастниц злодеяния, которая явно ничем не встревожена.

— Что произошло, когда вы вернулись? — спросил Далглиш.

— Ничего. Я пошла в нашу гостиную, а там все смотрели телек. В общем-то они его выключили, когда я вошла. Двойняшки Берт поднялись в кухню и приготовили чай, а потом мы пили его в комнате Морин. С нами была Дэйкерс. А Маделин Гудейл оставалась с Фаллон. Я не знаю, во сколько они пришли. Сразу после чая я пошла спать. И заснула еще до двенадцати.

Вполне возможно. Только убийство это было очень простое. Ничто не могло помешать ей подождать хоть в кабинке уборной, пока она не услышит, как Фаллон наполняет ванну. И как только Фаллон зайдет в ванную, Пардоу будет знать (потому что это знают все учащиеся), что стаканчик виски с лимоном уже ждет на тумбочке Фаллон. До чего же просто: проскользнул в ее комнату и подлил кое-что в питье. Но что именно? Такая вот работа втемную, когда предположения неизбежно опережают факты, выводила из себя. До тех пор пока не закончится вскрытие и не будут готовы результаты токсикологического анализа, у него даже нет уверенности, что он расследует убийство.

Внезапно Далглиш переменил тактику, возвращаясь к прежнему порядку опроса.

— Вам жаль, что Пирс умерла?

Опять широко раскрытые глаза, недовольная гримаса сосредоточенности, дающая понять, что в общем-то даже глупо задавать такие вопросы.

— Конечно. — Небольшая пауза. — Она не сделала мне ничего плохого.

— А другим?

— У них и спросите. — Снова молчание. Вероятно, она почувствовала, что ответила глупо и невежливо. — Что плохого могла сделать Пирс кому бы то ни было?

Это было сказано без тени презрения, почти равнодушно, всего лишь констатация факта.

— Кто-то убил ее. И это наводит на мысль, что она была не такой уж безобидной. Кто-то, наверное, ненавидел ее так сильно, что захотел разделаться с ней.

— Она могла сама убить себя. Когда она глотала этот зонд, она наверняка знала, что ее ждет. Она была в ужасе. Любой, кто смотрел на нее, мог это заметить.

Джулия Пардоу была первой из учащихся, кто сказал про страх Пирс. Еще один человек из присутствовавших на том уроке заметил это — инспектор Генерального совета медицинских сестер, которая в своих показаниях подчеркнула, что девушка, по-видимому, опасалась чего-то и будто приготовилась к испытанию. Удивительно, что Пардоу оказалась такой наблюдательной. И небезынтересно.

— Но неужели вы верите, что она сама влила яд в питательную смесь? — спросил Далглиш.

Синие глаза взглянули на него в упор. Она слегка улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Нет. Пирс всегда страшно боялась, когда приходилось играть роль пациента. Она терпеть этого не могла. Она ничего не говорила, но всем было видно, что она чувствовала. А глотать зонд ей, наверно, было особенно тяжело. Однажды она мне сказала, что сама мысль об обследовании горла или операции ей невыносима. В детстве ей удалили гланды, и хирург — или, может быть, медсестра — грубо обошелся с ней и сделал ей очень больно. Во всяком случае, это было ужасно, и с тех пор у нее остался страх за свое горло. Конечно, она могла бы все объяснить сестре Гиринг, и кто-нибудь из нас занял бы ее место. Ей не обязательно было быть пациенткой. Никто ее не заставлял. Но, по-моему, Пирс решила, что пройти через это — ее долг. Она была сильна по части долга.

Значит, любой из присутствующих мог заметить, что чувствовала Пирс. Но на самом деле заметили только двое. И одной из них была вот эта, казалось бы, не слишком чувствительная молодая особа.

Далглиш был заинтригован, хотя и не слишком удивлен, тем, что для доверительных разговоров Пирс выбрала Джулию Пардоу. Он уже сталкивался с этим раньше, со странной, противоестественной притягательностью, которой обладали хорошенькие, окруженные вниманием девушки для некрасивых и всеми презираемых. Иногда они даже отвечали взаимностью: странное очарование друг другом, которое, как он подозревал, составляло основу многих уз дружбы и брака, совершенно необъяснимых для общества. Однако если Хедер Пирс пыталась приобрести дружбу или расположение трогательным повествованием о своих детских горестях, то ей не повезло. Джулия Пардоу уважала силу, а не слабость. Она будет глуха к мольбам о сострадании. И все же — кто знает? — может быть, Пирс и получила от нее что-то. Не дружбу, не расположение, не даже сострадание — а чуточку понимания.

Неожиданно для самого себя он вдруг сказал:

— Вы, вероятно, больше знали о Пирс, чем кто-либо еще здесь, вероятно, лучше понимали ее. Я не верю, что ее смерть была самоубийством, и вы тоже не верите. Хотелось бы, чтоб вы рассказали мне о ней все, что могло бы помочь мне найти мотив преступления.

Она немного помолчала. То ли ему показалось, то ли она действительно решалась на что-то? Потом произнесла своим высоким, невыразительным, каким-то детским голосом:

— Думаю, она кого-то шантажировала. Как-то раз она и меня пыталась шантажировать.

— Расскажите, пожалуйста.

Она посмотрела на него задумчиво, как бы оценивая его надежность или прикидывая, стоит ли история того, чтобы ее рассказывать. Потом ее губы слегка тронула улыбка, вызванная воспоминаниями.

— Примерно год назад, — сказала она спокойно, — мой дружок провел со мной ночь. Не здесь, а в главном общежитии для медсестер. Я отперла одну из пожарных дверей и впустила его. Мы, в общем, просто дурачились.

— Это был кто-то из больницы Карпендара?

— Угу. Один хирург-ординатор.

— И каким образом Хедер Пирс узнала об этом?

— Это было в ночь перед нашим предварительным, то есть первым экзаменом, который засчитывался в диплом. Пирс перед экзаменами всегда мучилась желудком. Наверно, она ползла в одно место и видела, как я впустила Найджела. Или, может быть, она уже возвращалась к себе в комнату и подслушивала под дверью. Может, она услышала, как мы хихикали или еще чего. Я думаю, она слушала довольно долго. Интересно, что она себе представляла. Никто ведь не занимался с Пирс любовью, так что, думаю, она пришла в возбуждение от одного только подслушивания, как кто-то другой забавляется с мужчиной в постели. Во всяком случае, на следующее утро она завела со мной серьезный разговор на эту тему, а потом еще пригрозила, что расскажет все главной сестре и меня выгонят из училища.

Пардоу говорила без всякой злобы, даже как бы с оттенком удовольствия. Этот случай нисколько не беспокоил ее. Ни тогда, ни теперь.

— И что она запросила за свое молчание? — спросил Далглиш.

Он не сомневался, что, какова бы ни была награда, Пирс ее не получила.

— Она сказала, что еще не решила, что ей надо подумать. Мол, плата должна соответствовать проступку. Вы бы видели ее физиономию! Вся в красных пятнах, как у разъяренного индюка. Не знаю, как я удержалась от смеха. Я притворилась, что очень волнуюсь и раскаиваюсь, и спросила, не можем ли мы поговорить об этом вечером. Мне просто нужно было время, чтобы связаться с Найджелом. Он живет со своей матерью-вдовой в ближнем пригороде. Она его обожает, и я знала, что она без труда подтвердит под присягой, что он ночевал дома. Она считает, что ее драгоценный Найджел имеет право брать все, что захочет. Но я не хотела, чтоб Пирс проговорилась, пока я это не улажу. А когда увиделась с ней вечером, я сказала, что мы будем полностью отрицать эту историю и что у Найджела будет алиби. Она забыла про его мать. И еще кое-что тоже забыла. Ведь Найджел — племянник мистера Кортни-Бриггза. И значит, если она проговорится, мистер Кортни-Бриггз сделает так, что выгонят ее, а не меня, только и всего. Пирс была ужасно глупой, это правда.

— Вы, кажется, действовали с завидной оперативностью и самообладанием. Значит, вы так и не узнали, какое наказание приготовила для вас Пирс?

— Да нет же, узнала! Прежде чем сказать, я дала ей разговориться. Так получалось забавнее. Но вопрос стоял не о наказании, это больше походило на шантаж. Она хотела присоединиться к нам, войти в мою компанию.

— Вашу компанию?

— Ну, это я, Дженифер Блейн и Дайан Харпер. Я в то время гуляла с Найджелом, а Дайан и Дженифер с его друзьями. Вы не видели Блейн: она в числе тех учениц, которые сейчас лежат с гриппом. А Пирс хотела, чтобы мы ей нашли парня и она могла бы стать у нас четвертой.

— Вас это не удивило? Судя по тому, что я слышал о ней, Хедер Пирс была, в общем, не из тех, кто интересуется сексом.

— Каждый по-своему интересуется сексом. Только Пирс не сказала об этом прямо. Она дала понять, что нам троим нельзя доверять и что нам нужен какой-то надежный человек, который бы за нами присматривал. Ни за что не угадаете, кто имелся в виду! Но я-то знала, чего она на самом деле хочет. Ей нужен был Том Манникс. Он тогда был ординатором-педиатром. Прыщавый и в общем-то слюнтяй, но Пирс по нему сохла. Они оба состояли в Христианском братстве больницы, и Том собирался, когда закончатся два года его стажировки, стать миссионером или чем-то в этом роде. Он бы вполне подошел Пирс, и мне кажется, если б я нажала, он бы сходил куда-нибудь с Пирс разок-другой. Только это ей все равно не помогло бы. Ему не нужна была Пирс; ему нужна была я. Ну, вы знаете, как это бывает.

Далглиш знал. В конечном счете, это была самая распространенная, банальнейшая из человеческих трагедий. Вы любите кого-то. Он или она не любит вас. Хуже того: вопреки собственным интересам и только чтобы нарушить ваш покой, они любят кого-то другого. Что бы делала половина поэтов и романистов мира без этой всеобщей трагикомедии? Но Джулию Пардоу это не трогало. Услышать бы в ее голосе, подумал Далглиш, хоть чуточку жалости или просто заинтересованности! Отчаяние Пирс, жажда любви, которая толкнула ее на эту жалкую попытку шантажа, не вызвала в ее жертве никаких чувств, ни даже презрительной улыбки. Она даже не потрудилась попросить его держать эту историю в тайне. Но тут, словно читая его мысли, она сказала почему.

— Для меня теперь не важно, что вы об этом узнали, я не боюсь. Чего мне бояться? В конце концов, Пирс умерла. И Фаллон тоже. Я хочу сказать, что при том, что здесь произошло два убийства, у главной сестры и административного комитета есть более важная причина беспокойства, чем наши с Найджелом развлечения в постели. Но как только вспомню… Ох и веселая была ночка! Кровать была слишком узкая и все время скрипела, и мы с Найджелом так хохотали, что едва могли… А если представить еще Пирс, как она смотрит одним глазом в замочную скважину!..

И тут она рассмеялась. Воспоминания вызвали взрыв искреннего веселья, простодушного и заразительного. Мастерсон взглянул на нее, и его крупное лицо озарилось широкой снисходительной улыбкой, и в какой-то момент они с Далглишем с трудом удержались, чтобы не расхохотаться вместе с ней.

VII

Далглиш вызывал членов небольшой группы, собравшейся в библиотеке, без какого-то определенного порядка, и в том, что старшая сестра Гиринг осталась последней, не было никакого злого умысла. Но длительное ожидание жестоко сказалось на ней. Очевидно, с утра пораньше она нашла время, чтобы накраситься с особым тщанием: несомненно, то была лишь интуитивная подготовка к любым передрягам, которые могут возникнуть днем. Но грим держался плохо. Тушь потекла и размазалась по теням вокруг глаз, на лбу выступили капельки пота, а на ямочке подбородка виднелся след от губной помады. Может быть, она непроизвольно трогала пальцами лицо. Безусловно, ей было трудно удержать руки на месте.

Она сидела, нервно теребя в руках носовой платок и то и дело меняя положение ног. Не дожидаясь, когда заговорит Далглиш, она громко затараторила.

— Вы с сержантом остановились у Мейкрофтов в «Гербе сокольничего», не правда ли? Надеюсь, вам у них хорошо. Шила несколько утомительна, а Боб очень толковый человек, если дать ему действовать по собственному разумению.

Далглиш очень старался не давать Бобу действовать по собственному разумению. Он выбрал «Герб сокольничего» потому, что эта гостиница была маленькая, удобная, тихая и полупустая; и довольно скоро понял, почему полупустая. Полковник авиации Роберт Мейкрофт и его жена не столько старались услужить своим постояльцам, сколько впечатлить их своей родовитостью, и Далглиш горячо надеялся убраться оттуда до конца недели. Не имея намерений обсуждать Мейкрофтов с сестрой Гиринг, он вежливо, но твердо направлял ее на темы, более относящиеся к делу.

В отличие от других подозреваемых она сочла необходимым потратить первые пять минут на рассказ о том, как она потрясена смертью девушек. Все это ужасно, трагично, страшно, кошмарно, отвратительно, необъяснимо — она никогда этого не забудет. Хоть эта женщина и не отличается оригинальностью в выражении своих чувств, подумал Далглиш, она искренне огорчена случившимся. Он подозревал, что она еще и очень испугана.

Он заставил ее рассказать обо всем, что произошло в понедельник 12 января. Но ничего нового она не сообщила, ее рассказ соответствовал тому, что было уже записано с ее слов. Она проснулась очень поздно, впопыхах оделась и едва успела спуститься в столовую к восьми часам. Там она присоединилась к сестре Брамфетт и сестре Ролф и впервые услышала от них, что Фаллон ночью заболела. Далглиш спросил, не помнит ли она, кто именно из старших сестер сообщил ей эту новость.

— Да нет, пожалуй, не помню. По-моему, Ролф, но я не уверена. Я немного перенервничала в то утро: то одно, то другое. И проспала, что, конечно, нехорошо; и немножко волновалась из-за инспекции Генерального совета медсестер. Я ведь не дипломированный преподаватель. Я только замещала старшую сестру Маннинг. И без того трудно проводить первый наглядный урок в группе, а тут еще главная сестра, и инспектор ГСМ, и мистер Кортни-Бриггз, и сестра Ролф — и все сидят и следят за каждым твоим движением. Мне пришло в голову, что раз Фаллон не будет, то в группе остается всего человек семь. Ну, меня-то это вполне устраивало; по мне, чем меньше, тем лучше. Я только надеялась, что эти балаболки проявят хоть немного сообразительности и будут отвечать достаточно внятно.

Далглиш спросил, кто первым ушел из столовой.

— Брамфетт. Наверно, как всегда, ужасно торопилась вернуться в свое отделение. Я ушла следом за ней. Взяла свои бумаги и с чашкой кофе пошла в оранжерею, чтобы там посидеть и почитать минут десять. Там были Кристин Дэйкерс, Дайан Харпер и Джулия Пардоу. Харпер и Пардоу болтали, а Дэйкерс сидела одна и читала журнал. Я пробыла там недолго, и, когда ушла, они еще оставались. Около половины девятого я поднялась в свою комнату, забрав по дороге почту, потом опять спустилась вниз и прошла сразу в демонстрационную; было почти без четверти девять. Двойняшки Берт были уже на месте: заканчивали приготовления, и почти тут же подошла Гудейл. Остальные пришли вместе примерно без десяти минут девять, за исключением Пирс, которая появилась последней. Пока мы не принялись за работу, в классе стояла обычная девчачья болтовня, но я ничего из этого не помню. Остальное вы знаете.

Далглиш действительно знал. И хотя считал, что вряд ли можно узнать что-то новое от сестры Гиринг, все же заставил ее еще раз припомнить все подробности того трагического наглядного урока. Но ничего нового ему извлечь не удалось. Все это было страшно, жутко, кошмарно, ужасно, невероятно. Она никогда в жизни этого не забудет.

Тогда Далглиш перевел разговор на смерть Фаллон. И тут сестра Гиринг преподнесла ему сюрприз. Она была первой подозреваемой, кто представил алиби, во всяком случае, она явно надеялась, что это можно рассматривать как алиби, и потому с вполне понятным удовлетворением изложила следующее. С восьми часов вечера до начала первого ночи она принимала у себя в комнате гостя. Застенчиво и неохотно она назвала его имя. Это был Ленард Моррис, главный фармацевт больницы. Она пригласила его на ужин, в сестринской кухне на четвертом этаже приготовила простое блюдо — спагетти по-болонски, и в восемь часов, вскоре после его прихода, подала ужин в своей комнате. Они были вместе все эти четыре часа, кроме тех нескольких минут, когда она выходила на кухню за приготовленным блюдом, и пары минут около полуночи, когда он выходил в туалет, и еще такого же промежутка времени чуть раньше, когда она, оставив его в комнате, выходила с той же целью. Все остальное время они находились в поле зрения друг друга. Она пылко добавила, что Лен — то есть мистер Моррис — с большим удовольствием подтвердит ее рассказ. Лен наверняка очень хорошо запомнил время. Как фармацевт он точен и аккуратен в деталях. Единственное, что представляло затруднение — это то, что его нет сейчас в больнице. Около девяти утра он позвонил в аптеку и сказал, что плохо себя чувствует. Но он будет на работе завтра, она в этом уверена. Лен не любил брать отгулы.

Далглиш спросил, в какое время он действительно покинул Дом Найтингейла.

— Ну, я думаю, вскоре после полуночи. Я помню: когда мои часы пробили двенадцать, Лен сказал, что ему уже пора уходить. Минут через пять мы вышли, спустились вниз по черной лестнице — той, которая идет от квартиры главной сестры. Дверь я оставила открытой: Лен забрал свой велосипед там, где оставлял его, и я проводила его до первого поворота. Погода, правда, не располагала к прогулкам, но нам надо было обсудить еще один-два вопроса по работе — Лен читает лекции по фармакологии на втором курсе, — а мне хотелось немного подышать воздухом. Потом Лен не захотел, чтоб я возвращалась одна, и дошел со мной до двери. Было, наверное, четверть первого, когда мы окончательно расстались. Я вошла в дом через вход главной сестры и заперла дверь за собой. Сразу прошла в свою комнату, отнесла посуду на кухню, помыла, потом пошла в ванную и без четверти час была в постели. Я не видела Фаллон весь вечер. И ничего не знала до тех пор, пока сестра Ролф не ворвалась ко мне и не разбудила меня известием, что Дэйкерс обнаружила Фаллон в постели — мертвой.

— Итак, вы выходили и возвращались через квартиру мисс Тейлор. Значит ли это, что ее дверь оставалась незапертой?

— Да, конечно! Главная сестра всегда оставляет ее незапертой, когда уезжает. Она знает, что нам удобнее пользоваться ее лестницей, подальше от посторонних глаз. Мы же все-таки взрослые женщины. Нам не запрещается принимать гостей у себя в комнате, но как-то не очень приятно провожать их, проходя через все здание, где каждая ученица будет с любопытством пялить на вас глаза. И очень хорошо, что главная сестра понимает это. По-моему, она даже свою гостиную оставляет незапертой, когда не ночует в Найтингейле. Наверно, для того, чтобы сестра Брамфетт могла воспользоваться ею, если захочет. Кстати, к вашему сведению, Брамфетт — это что-то вроде спаниеля у главной сестры. Видите ли, большинство главных сестер держат собачек. А у Мэри Тейлор есть Брамфетт.

Злая циничность этих слов была столь неожиданна, что Мастерсон рывком поднял голову от своих записей и уставился на сестру Гиринг так, словно она была этаким сереньким кандидатом в депутаты, в котором вдруг открылись неожиданные способности. Однако Далглиш и ухом не повел.

— А сестра Брамфетт пользовалась квартирой мисс Тейлор прошлой ночью? — спросил он.

— В полночь-то?! Только не Брамфетт! Она всегда ложится рано, если, конечно, не шатается по городу с главной сестрой. Обычно уже в десять пятнадцать она готовит себе последнюю чашку чаю. И во всяком случае, прошлой ночью ее вызывали. Позвонил мистер Кортни-Бриггз и попросил ее прийти в платное отделение и принять одного больного из операционной. Я думала, все уже знают. Это было как раз около двенадцати.

Далглиш спросил, видела ли она сестру Брамфетт.

— Я — нет, а мой друг видел. Мой друг Лен. Перед нашим уходом он выглянул за дверь посмотреть, нет ли кого в коридоре, чтобы проскочить в одно место, и увидел, как Брамфетт, закутанная в плащ и с этой своей старой сумкой, спускалась вниз по лестнице. Было совершенно ясно, что она выходит из дому, и я догадалась, что ее вызвали в отделение. С Брамфетт всегда так случается. И заметьте, в этом она сама отчасти виновата. Чрезмерная добросовестность.

Зато сестру Гиринг, подумал Далглиш, вряд ли можно упрекнуть в чрезмерной добросовестности. Трудно было представить ее шагающей через парк в полночь, в зимнюю темень по случайному вызову какого-то хирурга, пусть даже и знаменитого. Но ему было жаль ее. Она приоткрыла ему гнетущую картину нелегкого существования на виду у других и тех мелких ухищрений и уловок, с помощью которых люди, вынужденные жить все время бок о бок, стараются оградить свою частную жизнь от чужих глаз или, напротив, проникнуть в тайны частной жизни других. Сама мысль о взрослом мужчине, который, прежде чем выйти, опасливо выглядывает из-за двери; о двух влюбленных, вполне взрослых людях, украдкой спускающихся по черной лестнице, чтобы их никто не заметил, была нелепа и унизительна. Он вспомнил слова главной сестры: «Мы и в самом деле многое знаем друг о друге: здесь ведь все на виду». Даже то, какой напиток бедняга Брамфетт пила на ночь и во сколько обычно ложится спать, было известно всем. Ничего удивительного, что Дом Найтингейла порождал свой особый вид невроза и что сестра Гиринг считала необходимым оправдать прогулку по парку со своим возлюбленным, их естественное желание продлить прощание, и лепетала что-то невнятное о необходимости обсудить какие-то вопросы по работе. Все это подействовало на него весьма угнетающе, и он почувствовал облегчение, когда пришло время ее отпустить.

VIII

От получасового разговора с экономкой мисс Мартой Коллинз Далглиш, можно сказать, получил удовольствие. Худая и смуглая, она была похожа на ломкую, шишковатую сухую ветку: казалось, даже кости ее давно уже высохли. Она как будто, сама того не заметив, постепенно уменьшилась в размерах, а ходила все в том же платье. Ее рабочий халат из плотной хлопчатой материи желто-коричневого цвета, свисавший длинными складками от узких плеч до середины икр, был собран на талии школьным ремешком в красно-синюю полоску с пряжкой в виде змеи. Чулки пузырились гармошкой на щиколотках, а ноги то ли были странно несоразмерны с телом, то ли она предпочитала носить башмаки по крайней мере на два размера больше. Она появилась сразу, как только ее вызвали, и тяжело плюхнулась напротив Далглиша, широко расставив ноги в своих огромных башмаках, и уставилась на него с затаенной злобой, будто собираясь отчитать нерасторопную горничную. На протяжении всей беседы она ни разу не улыбнулась. Конечно, повода для веселья и не было, но, даже здороваясь с ним, она, казалось, не способна была хотя бы слегка улыбнуться. Несмотря на такое неудачное начало, беседа прошла неплохо. Интересно, думал Далглиш, может, этот ее брюзгливый тон и нарочито непривлекательная внешность — просто сознательно созданный образ? Возможно, лет сорок тому назад она решила сделаться этакой достопримечательностью больницы, чем-то вроде столь распространенного в литературе деспота, который ко всем, начиная от главной сестры и кончая младшей горничной, относится одинаково непочтительно, и настолько удачно и убедительно вошла в образ, что так и не смогла из него выйти. Она без конца ворчала, но ворчание это было без злобы, превратившись скорее в манеру речи. Далглиш подозревал, что в действительности ей нравится ее работа и она вовсе не так несчастна и недовольна, как старается это представить. Вряд ли она проработала бы в своей должности сорок лет, если б это было так невыносимо, как она говорит.

— Молоко! И не говорите мне о молоке. В этом доме с молоком больше неприятностей, чем со всеми другими продуктами вместе взятыми, а это уже кой о чем говорит. Даже когда половина народу валяется в гриппе, мы все равно получаем пятнадцать пинт в день. И не спрашивайте меня, куда все девается. Я перестала уже следить за этим, я так и сказала главной сестре. Каждый день с утра пораньше пара бутылок уходит на сестринский этаж, старшим сестрам к чаю. Две, а то и три бутылки. Вы бы решили, что должно хватить на всех. Главная сестра, конечно, не в счет. Она получает свою пинту и ни на что не жалуется. А уж сколько неприятностей из-за этого молока! Наверно, кто первый ухватит, тот и сливки снимает. А это непорядочно, я так и сказала главной сестре. Им еще везет: им достается нормандское молоко, больше ведь никому во всем доме не достается. А они только и делают, что жалуются. Сестра Гиринг жалуется на то, что оно, видите ли, слишком водянистое, сестра Брамфетт — на то, что не все молоко нормандское, а сестра Ролф хочет, чтобы молоко присылали в полупинтовых бутылках, хотя ей прекрасно известно, что таких больше не делают. А потом еще молоко для учениц, чтобы они могли приготовить утром чай, а вечером какао или чего там еще. Полагается, чтоб они расписывались за бутылки, которые берут из холодильника. Бери — не жалко, но распишись: таков порядок. А вы только загляните в журнал! Девять раз из десяти им неохота себя утруждать. А потом еще пустые бутылки. Полагается, чтоб они сполоснули их и вернули на кухню. По-моему, не так уж трудно сделать. А вместо этого они оставляют бутылки где ни попадя: в своих комнатах, в шкафах, в подсобке, да к тому же не сполоснув как следует, пока все кругом не провоняет. У моих девочек и так работы по горло, не хватает им еще бегать за ученицами и собирать пустые бутылки, я так и сказала главной сестре.

То есть как это: была ли я в кухне, когда двойняшки Берт брали свою бутылку? Вы и сами знаете, что была. Я уж говорила другому полицейскому. Где ж мне еще быть в эту пору? Я всегда прихожу к себе на кухню без четверти семь, а когда двойняшки Берт пришли, было уж почти три минуты восьмого. Нет, я не давала бутылку им в руки. Они сами взяли из холодильника. Я не нанималась прислуживать ученицам, я так и сказала главной сестре. Но с молоком было все в порядке, когда его уносили из кухни. Его доставили только в шесть тридцать, и у меня до завтрака хватало своих забот, чтоб еще подливать дезинфекции в молоко. А кроме того, у меня есть алиби. Все время с шести сорока пяти я была вместе с миссис Манси. Это поденщица, которая приходит из города помогать, когда у меня не хватает рабочих рук. Можете поговорить с ней когда хотите, только не думаю, что много от нее узнаете. У бедняги с мозгами не все в порядке. Если уж на то пошло, я даже сомневаюсь, чтоб она заметила, если б я все утро только и делала, что отравляла молоко. Хотите верьте, хотите нет, но она была со мной. А я с ней, все время. И никаких там выскакиваний в уборную каждую минуту, нет — благодарю покорно. Все свои дела я делаю в положенное время.

Дезинфицирующее средство из уборной? Я так и знала, что вы об этом спросите. Я сама наполняю бутылки из большой канистры, которую присылают раз в неделю с главного больничного склада. Это в общем-то не входит в мои обязанности, но я не люблю оставлять такие вещи на горничных. Больно уж они неаккуратные. Только расплещут все по полу. Я заполнила эту бутылку в нижнем туалете за день до того, как умерла Пирс, так что она была, наверное, почти полная. Некоторые ученицы еще не ленятся плеснуть немного этого средства в унитаз, когда сделают свои дела, а большинство — ни боже мой. А ведь будущие медсестры — вроде должны быть внимательны к таким вещам, но они ничуть не лучше других девиц. В основном это средство используют горничные, когда чистят унитазы. Все уборные чистятся раз в день. Я особенно слежу, чтоб в уборных было чисто. Что до нижнего туалета, то его должна была после обеда чистить Мораг Смит, но Гудейл и Пардоу еще до того заметили, что бутылка пропала. Мне сказали, что полицейский нашел ее в кустах за домом пустую. Хотела бы я знать, кто ее туда закинул!

Нет, вы не можете поговорить с Мораг Смит. Разве вам не сказали? У нее выходной. Повезло ей — ушла вчера после чая. Хоть это последнее несчастье не смогут на нее навесить. Нет, не знаю, домой она пошла или еще куда. Я не интересовалась. Достаточно того, что я отвечаю за горничных, когда они у меня на глазах в Найтингейле. И не моя забота, что они делают в свои выходные. Ну а сплетни я мимо ушей пропускаю. Скорей всего, она вернется сегодня поздно вечером, и главная сестра оставила указание, чтоб она перебралась в общежитие для сотрудников. Кажется, здесь для нас стало слишком опасно. Ну, а меня-то никто не переводит в другое место. Не представляю, как я буду справляться по утрам, если Мораг будет появляться только перед самым завтраком. Не могу же я следить за своими работниками, коль они не находятся у меня на глазах, я так и сказала главной сестре. Не то чтоб с Мораг было много хлопот. Она, конечно, упряма, как все они, но когда на нее поднажмешь, работает неплохо. А если вам наговаривают, что Мораг Смит приложила руку к питательной смеси, то нипочем не верьте. Может, девчонка и глуповата, но ведь не буйно помешанная. Я не потерплю, чтоб моих работниц поносили ни за что ни про что.

А теперь я скажу вам кое-что, мистер Сыщик.

Она оторвала тощий зад от кресла, перегнулась через стол и уставилась на Далглиша своими глазами-бусинками. Усилием воли он заставил себя не мигая встретить ее взгляд, и так они смотрели друг на друга, как два борца перед схваткой.

— Да, мисс Коллинз?

Она вытянула вперед костлявый узловатый палец и резко ткнула Далглиша в грудь. Далглиш поморщился.

— Никто не имел права брать эту бутылку из уборной без моего разрешения или использовать ее для каких-то других целей, кроме как для чистки унитаза. Никто!

Было совершенно ясно, что являлось самым большим преступлением в глазах мисс Коллинз.

IX

Без двадцати минут час появился мистер Кортни-Бриггз. Он торопливо постучал в дверь, вошел, не дожидаясь приглашения, и коротко заявил:

— Я могу уделить вам сейчас четверть часа, Далглиш, если вам удобно.

Его тон подразумевал, что это безусловно удобно. Далглиш согласился и указал на кресло. Хирург оглянулся на сержанта Мастерсона, который невозмутимо сидел со своим блокнотом наготове, и, помявшись немного, развернул кресло спиной к сержанту. Потом сел и сунул руку в карман жилета. Золотой портсигар изящной работы, который он вытащил оттуда, был такой тонкий, что казалось, вряд ли его можно использовать по назначению. Хирург предложил сигарету Далглишу, проигнорировав Мастерсона, и не выразил ни удивления, ни особого любопытства, когда инспектор отказался. Прикурил сам. Руки, прикрывавшие зажигалку, были большие, с короткими пальцами: не тонкие и чувствительные руки практикующего хирурга, а сильные руки плотника, однако прекрасно ухоженные.

Делая вид, что занят своими бумагами, Далглиш наблюдал за ним. Это был крупный, но еще не толстый мужчина. Деловой костюм сидел на нем как влитой, облегая холеное, откормленное тело и усиливая впечатление скрытой, едва сдерживаемой энергии. Его все еще можно было назвать красивым. Длинные волосы, зачесанные назад с высокого лба, были густые и темные, за исключением единственной седой пряди. Может, он ее специально обесцвечивает, подумал Далглиш. Глаза его, слишком маленькие для такого крупного, довольно яркого лица, были хорошей формы и широко поставлены. И в них ничего нельзя было прочесть.

Далглиш знал, что именно благодаря мистеру Кортни-Бриггзу начальник местной полиции позвонил в Скотленд-Ярд. Из рассказа инспектора Бейли, преподнесенного несколько обиженным тоном во время их краткой встречи, когда Далглиш принимал дело к расследованию, легко было понять, почему так вышло. Хирург докучал ему с самого начала, и его мотивы, если только они поддавались рациональному объяснению, наводили на любопытные размышления. Сперва он рьяно утверждал, что Пирс, по всей видимости, убили, и что совершенно немыслимо, чтобы кто-либо из больницы был замешан в этом преступлении, и что местная полиция обязана действовать, исходя из этого предположения, и без лишних проволочек найти и арестовать убийцу. Когда их расследования не принесли немедленных результатов, он начал действовать сам. Это был человек, привыкший использовать все возможности, и они у него безусловно имелись. Некоторые лондонские знаменитости были обязаны ему жизнью, и кое-кто из них имел большой индекс вредности. Начались телефонные звонки (одни тактичные, с извинениями, другие — откровенно осуждающие) начальнику полиции и в Скотленд-Ярд. Чем больше руководивший расследованием инспектор убеждался, что смерть Пирс наступила в результате розыгрыша, закончившегося трагедией, тем громче мистер Кортни-Бриггз и его помощники заявляли, что она была убита, и все настойчивее требовали, чтобы дело передали в Скотленд-Ярд. А потом обнаружили труп Фаллон. Можно было ожидать, что это подтолкнет местное отделение криминальной полиции к новым действиям и тогда рассеянный свет, пролитый над первым преступлением, соберется в яркий луч и озарит картину второй загадочной смерти. Однако именно в этот момент мистер Кортни-Бриггз решил позвонить начальнику полиции и объявить, что в дальнейшем расследовании нет нужды; что для него очевидно, что Фаллон покончила с собой; что причиной этого могли быть только угрызения совести по поводу трагических результатов розыгрыша, убившего ее коллегу, и что теперь в интересах больницы без лишнего шума прикрыть это дело до того, как начнется новый набор медсестер, ибо под угрозу поставлено будущее всей больницы. Нельзя сказать, что в полиции не привыкли к подобным капризам энергичных натур, но это не значит, что их там одобряют. Далглиш подумал, что начальник полиции наверняка испытал большое удовлетворение, решив, что при сложившихся обстоятельствах будет благоразумнее вызвать Скотленд-Ярд для расследования обоих случаев смерти.

Вскоре после смерти Пирс Кортни-Бриггз позвонил даже Далглишу, который был его пациентом три года тому назад. У Далглиша был несложный случай аппендицита, и, хотя маленький размер и аккуратность послеоперационного шва тешили его тщеславие, он считал, что искусность хирурга была в свое время соответствующим образом вознаграждена. Он не испытывал ни малейшего желания, чтобы Кортни-Бриггз использовал его в своих личных интересах. Телефонный звонок удивил и возмутил его. И теперь он не без интереса отметил, что хирург, по-видимому, решил, что для них обоих было бы благоразумнее забыть про тот звонок.

Не поднимая глаз от своих бумаг, Далглиш сказал:

— Насколько я понимаю, вы придерживаетесь мнения, что мисс Фаллон покончила самоубийством?

— Разумеется. Это само собой напрашивается. Вы же не предполагаете, что кто-то другой подмешал ей чего-то в виски? С какой стати?

— Но тогда возникает вопрос — не правда ли? — об исчезнувшем сосуде? Конечно, если это был яд. Пока не получим результаты вскрытия, мы ни в чем не можем быть уверены.

— Что за вопрос? Вопроса нет. Стакан был непрозрачный, теплоизолирующий. Она вполне могла всыпать туда чего-то заранее. Никто бы и не заметил. Или могла принести порошок в клочке бумаги, а потом спустить бумажку в унитаз. Сосуд — это не вопрос. Кстати, на сей раз это было не едкое вещество. Уж это-то было очевидно, когда я осматривал тело.

— Вы были первым из врачей на месте случившегося?

— Нет. Меня не было в больнице, когда ее обнаружили. Ее осмотрел доктор Снеллинг. Это терапевт, который лечит здесь медсестер. Он сразу понял, что ничего сделать уже нельзя. А я, как только услышал это известие, тут же пришел взглянуть на тело. Я приехал в больницу без чего-то девять. К этому времени полиция была, разумеется, уже на месте. Я имею в виду местную полицию. Не понимаю, почему их не оставили продолжать расследование. Я позвонил начальнику полиции и высказал свою точку зрения. Кстати, Майлз Хониман говорит, что она умерла около полуночи. Мы с ним встретились, когда он уходил отсюда. Мы с ним вместе учились в медицинском.

— Я так и понял.

— Вы разумно сделали, что пригласили его. По-моему, он считается лучшим специалистом.

Он говорил самодовольным тоном: так говорят преуспевающие люди, снисходительно признающие преуспевание других. Мерки, по которым он оценивает людей, довольно примитивны, подумал Далглиш. Деньги, престиж, общественное признание, власть. Да, Кортни-Бриггз всегда требовал для себя самого лучшего, будучи уверен, что может оплатить все.

— Она была беременна, — сказал Далглиш. — Вы это знали?

— Хониман сказал мне. Нет, я не знал. Такое случается даже теперь, когда противозачаточные средства вполне надежны и легко доступны. Хотя я-то думал, что такая умная девушка принимает противозачаточные пилюли.

Далглиш вспомнил утреннюю сцену в библиотеке, когда мистер Кортни-Бриггз назвал возраст девушки с точностью до дня. Без обиняков он задал следующий вопрос:

— Вы хорошо ее знали?

Смысл вопроса был ясен, и хирург ответил не сразу. Далглиш не думал, что он начнет бушевать или разразится угрозами, и оказался прав. Хирург внимательно, с возросшим уважением посмотрел на допрашивающего.

— Да, какое-то время. — Он помолчал. — Можно сказать, мы были близки.

— Она была вашей любовницей?

Кортни-Бриггз холодно взглянул на него, обдумывая ответ.

— Это было бы довольно формальным определением. Я спал с ней весьма регулярно в течение первого полугодия ее пребывания здесь. У вас есть какие-то возражения?

— Если она не возражала, то вряд ли могу возражать я. Возможно, она сама этого хотела?

— Можно сказать и так.

— Когда ваша связь закончилась?

— По-моему, я уже сказал. Это продолжалось до конца ее первого семестра. То есть полтора года тому назад.

— Вы поссорились?

— Нет. Она решила, что… как бы это сказать… исчерпала имевшиеся возможности. Некоторые женщины любят разнообразие. Я и сам люблю. Я бы не стал связываться с ней, если б думал, что от нее можно ждать неприятностей. Только не поймите меня превратно. У меня нет обыкновения спать с ученицами. Я достаточно щепетилен.

— А не трудно было скрывать ваши отношения? Ведь в больнице почти все становится известно.

— У вас довольно романтические представления, инспектор. Мы не искали укромных уголков, чтоб целоваться-обниматься. Когда я говорю, что спал с ней, я имею в виду только это. Я не употребляю эвфемизмов, говоря о сексе. Когда у нее был свободный вечер, она приходила в мою квартиру на Уимпол-стрит, и мы проводили ночь там. В этой квартире ведь никто не живет, а дом у меня возле Селборна. Привратник на Уимпол-стрит, наверно, знает об этом, но он умеет держать язык за зубами. Если б не умел, оттуда все жильцы разбежались бы. В общем, риска не было никакого, разве только если б она сама разболтала, но она была не из болтливых. Да меня это и не особенно волновало. В определенных случаях, когда дело касается меня лично, я поступаю так, как хочу. И вы, без сомнения, тоже.

— Значит, это не ваш ребенок?

— Нет. Я соблюдаю осторожность. Кроме того, наши отношения прекратились. Но даже если б не прекратились, я бы не стал убивать ее. Такое решение проблемы вызывает больше затруднений, чем устраняет.

— А что бы вы сделали? — спросил Далглиш.

— Это зависело бы от обстоятельств. Я должен был бы удостовериться, что это мой ребенок. Вообще-то беременность — обычное дело, и проблема вполне разрешима, если женщина благоразумна.

— Мне сказали, что мисс Фаллон собиралась сделать аборт. Она не обращалась к вам по этому поводу?

— Нет.

— Но могла бы?

— Разумеется, могла бы. Но не обращалась.

— А если бы обратилась, вы помогли бы ей?

Хирург взглянул на него.

— Мне кажется, этот вопрос не входит в вашу компетенцию.

— Об этом мне лучше судить, — сказал Далглиш. — Девушка была беременна; она явно намеревалась сделать аборт; сказала подруге, что знает кое-кого, кто поможет ей. Естественно, мне интересно знать, кого она имела в виду.

— Вы знаете закон. Я хирург, а не гинеколог. Я предпочитаю придерживаться своей специальности и заниматься ею легально.

— Но можно помочь и другими способами. Направить ее к подходящему консультанту, помочь с оплатой.

Вряд ли девушка, завещавшая шестнадцать тысяч фунтов стерлингов, нуждалась в помощи для оплаты аборта. Но наследство мисс Гудейл пока не стало достоянием гласности, и Далглиш хотел выяснить, знает ли Кортни-Бриггз о капиталах Фаллон. Однако хирург не подал виду.

— Что ж, она не приходила ко мне. Может быть, она имела меня в виду, но не приходила. А если б и пришла, я бы не помог. Я считаю своим долгом отвечать за собственные поступки, но не за поступки других людей. Коль скоро она предпочла искать удовольствий в другом месте, то в другом месте могла бы искать и помощи. Не от меня она забеременела. От кого-то другого. Так пусть он и заботится о ней.

— Именно так вы бы ответили ей?

— Разумеется. И был бы прав.

В его голосе слышалось злорадство. Взглянув на него, Далглиш заметил, что он побагровел. Он с трудом сдерживал эмоции. И Далглиш почти не сомневался в характере этих эмоций. Это была ненависть. Он продолжил допрос.

— Вы были в больнице вчера вечером?

— Да. Меня вызвали на срочную операцию. Ухудшилось состояние одного из моих пациентов. В общем, ничего неожиданного, но очень серьезно. Я закончил операцию в одиннадцать сорок пять. Время записано в операционном журнале. Потом я позвонил старшей сестре Брамфетт в Найтингейл и попросил ее об одолжении вернуться в отделение часа на два. Это платный больной. После этого я позвонил жене сказать, что не останусь в общежитии для врачей, как я иногда делаю после поздних операций, а вернусь ночевать домой. Я вышел из главного корпуса вскоре после полуночи. И хотел выехать через Винчестерские ворота. У меня есть свой ключ. Однако ночью была буря, как вы, вероятно, заметили, и я обнаружил, что дорогу перегородил упавший вяз. Еще хорошо — не врезался в него. Я вылез из машины и привязал свой белый шелковый шарф к ветке, чтобы предупредить об опасности того, кто поедет этой дорогой. Хотя было маловероятно, чтоб кто-то там поехал, но дерево представляло явную опасность, а до рассвета его вряд ли можно было убрать. Я развернул машину и выехал через главные ворота, а по пути сообщил об упавшем дереве привратнику.

— А вы заметили время, когда это случилось?

— Нет. Может быть, привратник заметил. Кажется, было примерно четверть первого, может, чуть позже. Я немного замешкался у дерева.

— Чтобы добраться до задних ворот, вы должны были проехать мимо Дома Найтингейла. Вы не заходили туда?

— Не за чем было, и не заходил. Ни для того, чтобы отравить Фаллон, ни по какой другой причине.

— И никого не видели в парке?

— После полуночи, да еще во время такой бури? Нет, не видел.

Далглиш переменил тему вопросов.

— Вы, конечно, видели, как умерла Пирс. Как я понимаю, не было никакой возможности спасти ее?

— Должен сказать — никакой. Я предпринял очень энергичные меры, но трудно что-либо сделать, когда не знаешь, с чем имеешь дело.

— Но вы поняли, что это был яд?

— Да. Довольно быстро. Но не знал, какой именно. Да, в общем, это ничего не изменило бы. Вы же видели результаты вскрытия. И сами знаете, что это вещество сделало с ней.

— В тот день, когда она умерла, вы находились в Найтингейле начиная с восьми часов утра? — спросил Далглиш.

— Вы прекрасно знаете, что это так, если, как я надеюсь, потрудились прочесть мои первые показания. Я пришел в самом начале девятого. Мой контракт с этой больницей заключен на шесть раз в неделю по полдня — условно; я бываю здесь весь день по понедельникам, четвергам и пятницам; но нередко меня вызывают для срочных операций, особенно к платным пациентам; и время от времени я оперирую по субботам с утра, если много больных на очереди. В воскресенье вечером, уже после одиннадцати, меня вызвали на срочную операцию по поводу аппендицита у одного из моих платных пациентов, и мне было удобнее остаться на ночь в общежитии для врачей.

— Которое где находится?

— В этом уродливом новом здании, что возле амбулаторного отделения. Они там подают завтрак в совершенно немыслимое время — в семь тридцать.

— Да, конечно, вы пришли рановато. Наглядный урок должен был начаться только в девять.

— Я был здесь не столько ради наглядного урока, инспектор. Как я понимаю, вы и правда довольно несведущи в работе больницы? Старший хирург-консультант обычно не присутствует на занятиях в медучилище, если только сам не читает лекции. Я присутствовал там 12 января лишь потому, что ожидался приезд инспектора ГСМ, а я являюсь вице-председателем комитета по подготовке медсестер. Поэтому для меня приветствовать мисс Бил здесь — просто долг вежливости. А пришел рано, потому что хотел поработать с конспектами по клинике, которые я оставил в кабинете сестры Ролф после предыдущей лекции. Я также хотел поговорить с главной сестрой до начала инспекции и вовремя быть на месте, чтобы встретить мисс Бил. Я поднялся в квартиру главной сестры в восемь тридцать пять, она как раз кончала завтракать. И если вы думаете, что я мог отравить молоко в промежуток времени от восьми до восьми тридцати пяти, то вы совершенно правы. Но дело в том, что я этого не сделал.

Он взглянул на часы.

— А теперь, если у вас больше нет ко мне вопросов, я должен идти обедать. У меня после обеда очередной прием амбулаторных больных, время поджимает. Если необходимо, я, наверно, смогу уделить вам еще несколько минут перед уходом, но надеюсь, что этого не понадобится. Я уже подписал показания по поводу смерти Пирс, и мне нечего в них изменить или добавить. Фаллон я вчера не видел. Даже не знал, что ее выписали из лазарета. Она носила не моего ребенка, но даже если бы моего, я не настолько глуп, чтоб убивать ее. Между прочим, то, что я рассказал вам о наших отношениях, надеюсь, останется между нами. — Он многозначительно посмотрел на сержанта Мастерсона. — Мне-то самому все равно, получит это огласку или нет. Но ведь девочка мертва. И мы могли бы постараться защитить ее репутацию.

Далглишу трудно было поверить, что мистера Кортни-Бриггза интересовала чья-либо репутация кроме своей собственной. Тем не менее он скрепя сердце дал необходимые заверения. И с облегчением посмотрел вслед уходящему хирургу. Себялюбивый мерзавец. Так было приятно немного позабавиться и вывести его из себя. Но вот убийца ли? Высокомерие, хладнокровие, самомнение — все, что свойственно убийцам. Более того, у него была возможность совершить убийство. А мотив? Не хитрил ли он, с готовностью признавшись в своих отношениях с Джозефин Фаллон? Конечно, он не мог надеяться надолго сохранить это в тайне: больница едва ли то заведение, где можно вовсе не бояться слухов. Может, он пытался опередить события, торопясь представить Далглишу собственную версию их отношений, прежде чем неизбежные сплетни достигнут его ушей? Или это было откровенное самолюбование, сексуальное тщеславие мужчины, который не скрывает ни одного подвига, свидетельствующего о его привлекательности и мужской силе?

Собирая свои бумаги, Далглиш почувствовал, что проголодался. Рабочий день начался рано, а утро что-то подзатянулось. Пора было забыть на время про Стивена Кортни-Бриггза и подумать вместе с Мастерсоном об обеде.

Глава пятая

Разговор за столом

I

Старшие сестры и учащиеся, жившие в Доме Найтингейла, только завтракали и полдничали в столовой училища. А на обед и на ужин они ходили в больничную столовую самообслуживания, где, согласно учрежденным правилам, полагалось есть всем сотрудникам, кроме врачей-консультантов, и где от большого скопления народу всегда было шумно. Еда была неизменно питательной, добротно приготовленной и настолько разнообразной, насколько это можно было совместить с необходимостью удовлетворить различные вкусы нескольких сотен человек, стараясь не оскорблять их религиозные чувства и при этом уложиться в бюджет, выделяемый заведующему пищеблоком. Правила, по которым составлялось меню, были неизменны. В операционные дни хирурга-уролога никогда не подавались печень и почки, а из меню сестер исключались те блюда, которые они только что раздавали больным.

Система самообслуживания была введена в больнице Джона Карпендара, несмотря на сильное сопротивление всех категорий сотрудников. Восемь лет тому назад для всех имелись свои отдельные столовые: для старших сестер, для младшего персонала, для администрации, для специалистов вспомогательного звена и столовая-буфет для привратников и мастеровых. Это устраивало всех, так как при этом сохранялось подобающее различие между категориями сотрудников и люди имели возможность поесть в относительной тишине и в компании с тем, с кем они предпочитали проводить свой обеденный перерыв. Теперь же только старшие сотрудники имели право на уединение и покой в своей собственной столовой. Эта привилегия, ревностно охраняемая, была предметом постоянных нападок со стороны ревизоров из министерства, государственных консультантов по общественному питанию и экспертов-хронометристов, которые, вооружившись статистическими данными расходов, без труда доказали нерентабельность подобной системы. Но все же победили врачи. Их самым сильным аргументом была необходимость обсуждать состояние своих пациентов без посторонних ушей. Намек на то, что они не прекращают работу даже за обеденным столом, был встречен с известной долей скептицизма, но его было трудно опровергнуть. Необходимость соблюдения врачебной тайны относилась к той сфере отношений между врачом и пациентом, которую врачи ловко использовали в своих интересах. И даже ревизоры из министерства финансов пасовали перед мистической силой этого аргумента. Более того, врачи опирались на поддержку главной сестры. Мисс Тейлор дала понять, что считает в высшей степени разумным, чтобы старшие сотрудники продолжали пользоваться отдельной столовой. А влияние мисс Тейлор на председателя административного комитета больницы было столь давним и очевидным, что почти перестало вызывать пересуды. Сэр Маркус Коуэн был богатым и представительным вдовцом, и теперь вызывало удивление только то, что они с главной сестрой не поженились. Причиной этого, по общему мнению, было либо то, что сэр Маркус, признанный лидер еврейской общины в стране, не захотел жениться на женщине других религиозных убеждений, либо то, что мисс Тейлор, преданная своему призванию, решила вовсе не выходить замуж.

Но влияние мисс Тейлор на председателя и, таким образом, на весь административный комитет больницы было поистине безмерным. Что, как известно, особенно раздражало мистера Кортни-Бриггза, потому что в значительной степени уменьшало его собственное влияние, Однако в вопросе о столовой для врачей-консультантов мнение мисс Тейлор совпало с его интересами и потому оказалось решающим.

Хотя остальных сотрудников и заставили сидеть вместе, их не могли заставить подружиться. Иерархия все еще явственно ощущалась. Решетчатыми перегородками и жардиньерками огромная столовая была разделена на небольшие отсеки, в каждом из которых была воссоздана атмосфера отдельной столовой.

Сестра Ролф взяла себе камбалу с жареной картошкой, отнесла свой поднос к столику, за которым последние восемь лет сидела вместе с Брамфетт и Гиринг, и оглянулась вокруг на обитателей этого странного мира. В ближайшем к двери отсеке сидели, оживленно и громко разговаривая, лаборанты в своих замызганных халатах. Рядом с ними сидел старый Флеминг, фармацевт амбулаторного отделения, и желтыми от никотина пальцами катал хлебные шарики, похожие на пилюли. За соседним столиком — четыре стенографистки в голубых рабочих халатах. Мисс Райт, старший секретарь, работавшая в больнице уже двадцать лет, незаметно старалась есть побыстрее, стремясь вернуться к своей машинке. За ближайшей перегородкой расположилась группка специалистов вспомогательной службы — мисс Баньон, главный рентгенолог, миссис Недерн, начальник отдела медико-социальных проблем, и два физиотерапевта: они старательно оберегали свой статус, сохраняя вид спокойной, неторопливой деловитости, полнейшего безразличия к тому, что едят, и выбрав себе столик по возможности подальше от стола младших канцелярских работников.

И о чем все они думали? Может быть, о Фаллон. Вряд ли в больнице остался хоть один человек, начиная от врачей-консультантов и кончая палатными уборщицами, кто не знал бы уже, что еще одна ученица из Дома Найтингейла умерла при таинственных обстоятельствах и что вызваны сыщики из Скотленд-Ярда. Наверное, смерть Фаллон была сегодня предметом разговоров за большинством столиков. Но это не мешало людям обедать или продолжать свою работу. Так много было дел, так много других важных забот и так много слухов. И не просто потому, что жизнь должна продолжаться: в больнице эта избитая фраза обретала особый смысл. Жизнь продолжалась под действием движущей силы рождения и смерти. Поступали плановые больные; кареты «скорой помощи» ежедневно изрыгали новые порций людей в тяжелом состоянии; вывешивались списки тех, кому предстояла операция; покойников одевали и укладывали в гроб, а выздоровевших выписывали домой. Смерть, даже внезапная и неожиданная смерть, была более привычна для этих юных учениц с цветущими лицами, чем даже для самого опытного пожилого сыщика. И вообще, смерть вряд ли могла потрясти их. Либо ты примиряешься со смертью на первом курсе, либо отказываешься от мысли стать медсестрой. Но убийство? Это совсем другое дело. Даже в этом ожесточенном мире люди все еще испытывали животный страх перед убийством. Но сколько человек в Доме Найтингейла на самом деле верили, что Пирс и Фаллон были убиты? И присутствия чародея из Скотленд-Ярда с его свитой будет недостаточно, чтобы поверить в это странное предположение. Существовало слишком много других возможных объяснений, и все — гораздо проще и правдоподобнее, чем убийство. Далглиш может предполагать что угодно — надо еще доказать это.

Склонившись над тарелкой, сестра Ролф без всякого энтузиазма начала разделывать на мелкие кусочки свою камбалу. Ей совсем не хотелось есть. Густой запах еды стоял в воздухе, заглушая аппетит. В ушах звенело от шума. Непрерывный, сплошной поток невнятной разноголосицы, в котором с трудом можно было различить отдельные звуки.

Рядом с ней, повесив аккуратно сложенный плащ на спинку стула и плюхнув у ног бесформенную гобеленовую сумку, которая всюду ее сопровождала, сестра Брамфетт поглощала паровую треску с соусом из петрушки с такой воинственной напористостью, словно ее возмущала необходимость есть и она изливала свое раздражение на еде. Сестра Брамфетт неизменно брала паровую рыбу; и сестра Ролф вдруг почувствовала, что не сможет больше вынести еще один обеденный перерыв, глядя, как Брамфетт ест треску.

Она напомнила себе, что никто ее к этому не принуждал. Ничто не мешало ей поменять место, ничто, кроме странного оцепенения воли, из-за которого сделать такую простую вещь, как перенести поднос на три фута в сторону, к другому столику, казалось невозможным, бесповоротным шагом, ведущим к гибели. Слева от нее сестра Гиринг, оставив на потом тушеную говядину, резала треугольный кусок капусты на аккуратные квадратики. А начав наконец есть, она будет с жадностью запихивать в себя еду, точно прожорливая школьница. Но всякий раз этому предшествовала такая разборчивая и вызывающая слюноотделение подготовка. Сколько раз уже сестра Ролф подавляла в себе желание сказать: «Бога ради, Гиринг, перестань ковыряться и ешь!» И когда-нибудь, несомненно, она это скажет. И тогда про еще одну пожилую непривлекательную старшую сестру скажут: «Она становится неуживчивой. Наверное, возраст сказывается».

Она уже подумывала о том, чтобы перебраться жить в город. Это разрешалось и было ей по средствам. Покупка квартиры или небольшого дома была бы лучшим вложением денег перед уходом на пенсию. Однако Джулия Пардоу отвергла этот план несколькими равнодушными, уничтожающими замечаниями, брошенными, словно холодные камешки в глубокую заводь ее надежд и планов. У сестры Ролф до сих пор стоял в ушах этот звонкий детский голосок:

— Жить в городе? Зачем тебе это? Мы не сможем так часто видеться.

— Сможем, Джулия. И с гораздо большей уверенностью, что нас никто не увидит, ничем не рискуя и не пускаясь на хитрости. Это будет уютный симпатичный домик. Тебе понравится.

— Но тогда ведь нельзя будет проскользнуть наверх, чтобы увидеться с тобой, когда мне хочется.

Когда ей хочется? Хочется чего? Сестра Ролф безнадежно старалась отогнать от себя вопрос, который никогда не осмеливалась задать.

Она знала характер этой дилеммы. В конце концов, не она одна с ней сталкивалась. В подобных отношениях всегда один любил, а другой позволял любить себя. Только так и можно сформулировать жестокий закон страсти, от каждого по способности, каждому по потребности. Но не была ли она слишком эгоистична или самоуверенна, надеясь, что берущий понимает цену того, что ему дают; что она не тратит понапрасну свою любовь на неразборчивую и вероломную обманщицу, которая наслаждается, когда и с кем хочет?

Она сказала:

— Ты, наверно, смогла бы приходить два-три раза в неделю, а может быть, и чаще. Я буду жить неподалеку.

— Ну, не знаю, как бы это у меня получалось. Не понимаю, зачем тебе нужна работа и хлопоты по дому. Тебе и здесь хорошо.

А сестра Ролф думала: «Но мне здесь не хорошо. Больница уже опротивела. Не только подолгу лежащие больные превращаются в привычный атрибут больницы. Это происходит и со мной. Я недолюбливаю и презираю большинство из тех, с кем мне приходится работать вместе. Даже сама работа перестает увлекать. Ученицы с каждым новым набором все глупее, и знаний у них все меньше. У меня даже нет больше уверенности в значимости того, что я должна делать».

Возле прилавка раздачи раздался грохот. Какая-то уборщица уронила поднос с грязной посудой. Непроизвольно взглянув в ту сторону, сестра Ролф увидела, как только что вошедший сыщик взял поднос и встал в конец очереди. Высокий, он был хорошо заметен среди болтавших между собой медсестер, которые не обращали на него внимания, и она наблюдала, как, стоя в очереди между врачом в белом халате и ученицей-акушеркой, он взял себе булочку с маслом, как ждал, пока девушка с раздачи подаст ему блюдо, которое он выбрал. Она была удивлена, увидев его здесь. Ей не приходило в голову, что он будет есть в больничной столовой или что он будет один. Она следила за ним взглядом, пока он не добрался до кассы, отдал свой талон на обед и оглянулся, ища свободное место. Казалось, он чувствовал себя совершенно непринужденно и не замечал, что попал в чужой мир. Наверное, он везде, в любой обстановке ведет себя уверенно, решила она, поскольку его внутренний мир, стержнем которого является чувство собственного достоинства, надежно защищает его от окружающего, а это — основа счастья. Интересно, каков этот его мир, подумала она и склонилась над тарелкой, удивляясь, что он вызвал в ней такой необычный интерес. Вероятно, большинство женщин найдут его красивым: узкое тонкое лицо, надменное и в то же время выразительное. Наверно, такая внешность входит в число его профессиональных достоинств, и, как всякий мужчина, он умеет извлекать из этого пользу. Нет сомнений: это одна из причин, почему ему поручили это расследование. Если тупица Билл Бейли не справился, пусть за дело берется чародей из Скотленд-Ярда. Учитывая, что здесь полно женщин и основными подозреваемыми являются три пожилые старые девы, неудивительно, что он надеется на успех. Ну что ж, удачи ему.

Но за их столиком не только она заметила его появление. Она скорее почувствовала, чем увидела, как напряглась сестра Гиринг, и в следующее мгновение услышала, как та сказала:

— Ну-ну. Красавчик сыщик! Лучше бы сел с нами, а не то попадет в компанию учениц. Надо было заранее рассказать бедняге о нашей системе.

А теперь, подумала сестра Ролф, она бросит на него свой зазывающий взгляд исподтишка, и он навяжется на нашу шею до конца обеда. Взгляд был брошен, и приглашение не было отвергнуто. Далглиш, неся свой поднос, с беззаботным видом пересек комнату и подошел к их столу.

— А куда вы подевали своего красавца сержанта? — спросила сестра Гиринг. — Я думала, полицейские всегда ходят парами, как монахини.

— Мой красавец сержант остался в кабинете изучать показания, обедая бутербродами с пивом, ну а я вот пользуюсь преимуществами старшинства и решил пообедать с вами. Это место занято?

Сестра Гиринг подвинула свой стул ближе к сестре Брамфетт и улыбнулась ему:

— Теперь занято.

II

Далглиш сел, хорошо понимая, что сестра Гиринг приветствовала его появление, сестра Ролф настроена против, а сестре Брамфетт, которая лишь сухо кивнула ему из вежливости, все равно, присоединится он к ним или нет. Сестра Ролф посмотрела на него без улыбки и сказала, обращаясь к сестре Гиринг:

— Не воображай, что мистер Далглиш сел за наш стол ради твоих beaux yeux.[11] Помимо тушеной говядины старший инспектор собирается получить здесь и некоторые сведения.

— Меня бесполезно предупреждать, дорогая, — сказала со смешком сестра Гиринг. — Я бы не смогла ничего скрыть, если бы такой интересный мужчина надумал выудить у меня какие-то сведения. Да я и не способна совершить убийство. Не хватает ума. Впрочем, я даже мысли не допускаю, что у кого-то хватило бы — я имею в виду, на убийство. И, вообще, давайте не будем говорить на эту неприятную тему за обедом. Меня уже подвергли допросу «с пристрастием», не правда ли, инспектор?

Далглиш разложил прибор вокруг тарелки с тушеной говядиной и, отклонившись назад на стуле, чтобы не вставать, положил свой поднос поверх стопки на ближайшем столике для использованных подносов.

— Кажется, народ здесь воспринимает смерть Фаллон довольно спокойно, — сказал он.

Сестра Ролф пожала плечами:

— А вы что, ожидали, что все будут носить траурные повязки, говорить шепотом и отказываться от обеда? Работа продолжается. И в любом случае наберется лишь несколько человек, кто знал ее лично, и еще меньше тех, кто знал Пирс.

— Или тех, кому она явно нравилась, — подхватил Далглиш.

— Не думаю, чтоб она кому-то нравилась. Она была порядочной лицемеркой и излишне религиозной.

— Если это можно назвать религиозностью, — вставила сестра Гиринг. — Я не разделяю такие представления о религии. Конечно, nil nisi[12] и все такое, но она была просто резонеркой. Казалось, ее всегда больше заботили недостатки других, чем свои собственные. Поэтому-то девочки и не любили ее. Они уважают настоящие религиозные убеждения. Как и большинство людей, по-моему. Но им не нравилось, когда за ними шпионили.

— А она шпионила за ними? — спросил Далглиш.

Сестра Гиринг, кажется, пожалела о своих словах.

— Может быть, это слишком сильно сказано. Но если в группе что-нибудь случалось, можно было дать голову на отсечение, что Пирс была в курсе. И обычно старалась довести это до сведения начальства. И всегда, конечно, из самых лучших побуждений.

— К несчастью, — сухо заметила сестра Ролф, — у нее была привычка вмешиваться в дела других ради их же блага. А это не способствует популярности.

Сестра Гиринг отодвинула в сторону тарелку, придвинула к себе вазочку с фруктовым салатом и начала так тщательно вынимать косточки из слив, будто проводила хирургическую операцию.

— Впрочем, — сказала она, — Пирс была неплохой медсестрой. На нее можно было положиться. И больным она, кажется, нравилась. Наверное, такие вот святоши действуют успокаивающе.

Сестра Брамфетт подняла глаза от тарелки и впервые за все время произнесла:

— Вы не можете судить о том, была ли она хорошей медсестрой. И Ролф тоже не может. Вы видите девочек только в училище. А я вижу их в палатах.

— Я тоже вижу их в палатах. Не забывайте: я инструктор по практике. И обучать их в палате — моя работа.

Сестра Брамфетт стояла на своем.

— Как вам хорошо известно, все занятия, что проводятся в моем отделении, провожу я сама. Пусть в других отделениях старшие сестры приглашают инструктора по практике — сколько угодно. А в платном отделении я провожу занятия сама. И думаю, что так оно и лучше, особенно когда вижу, какими странными представлениями вы забиваете им головы. Кстати, я тут узнала — собственно говоря, это Пирс рассказала мне, — что вы приходили в мое отделение седьмого января, когда у меня был выходной, и провели там занятие. На будущее прошу вас советоваться со мной, прежде чем использовать моих пациентов в качестве клинического материала.

Сестра Гиринг вспыхнула. Она было рассмеялась, но ее веселость казалась натянутой. Посмотрела на сестру Ролф, словно призывая ее на помощь, но та упорно не отрывала глаз от тарелки. Тогда она запальчиво, как ребенок, который хочет, чтобы за ним осталось последнее слово, сказала без всякой видимой связи с предыдущим.

— Пирс была чем-то расстроена, когда работала в вашем отделении.

Маленькие острые глазки сестры Брамфетт пристально уставились на нее.

— В моем отделении? Она ничем не была расстроена в моем отделении!

Это решительное утверждение несомненно подразумевало, что ни одна медсестра, которая вообще достойна этого звания, ничем не может быть расстроена в платном отделении; что там, где во главе стоит сестра Брамфетт, просто не допускается ничего такого, что может кого-то расстроить.

Сестра Гиринг пожала плечами.

— И все-таки она была чем-то расстроена. Наверно, это могло быть совершенно не связано с больницей, хотя невозможно поверить, что у бедняжки Пирс было в жизни что-то еще, кроме этих больничных стен. Это случилось в среду, перед тем, как их курс перешел на занятия в училище. Я зашла в часовню в самом начале шестого, чтобы поставить цветы (поэтому-то я и запомнила, какой это был день), а она сидела там одна. Не преклонив колени, не в молитве — просто сидела. Ну, я сделала, что было нужно, и ушла оттуда, даже не заговорив с ней. В конце концов, часовня всегда открыта для отдохновения и размышлений, и если кто-то из учащихся хочет поразмышлять здесь — Бога ради. Но когда я вернулась туда примерно через три часа, потому что забыла свои ножницы в ризнице, она все еще была там, все так и сидела на том же месте. Поразмышлять, конечно, очень хорошо, но четыре часа кряду — это уж слишком. По-моему, девочка даже не ужинала. Вдобавок она была очень бледна, поэтому я подошла к ней и спросила, как она себя чувствует и не могу ли я чем-то помочь. Она ответила, даже не взглянув на меня. Сказала: «Нет, благодарю вас, сестра. Меня кое-что беспокоило, и мне надо было основательно это обдумать. И я на самом деле пришла сюда за помощью, только не вашей».

Впервые за все время обеда голос сестры Ролф зазвучал веселее, когда она сказала:

— Вот маленькая язва! Наверно, хотела сказать, что пришла за советом к тому, кто выше, чем инструктор по практике.

— Хотела сказать, чтобы я не лезла в ее дела. Я и не стала.

Будто считая, что присутствие ее коллеги в храме требует объяснения, сестра Брамфетт заметила:

— Сестра Гиринг делает очень хорошие композиции из цветов. Поэтому главная сестра попросила ее взять на себя заботу о часовне. И она занимается цветами по средам и субботам. А еще она делает просто прелестные композиции к ежегодному приему старших сестер.

Сестра Гиринг с недоумением посмотрела на нее, а потом рассмеялась.

— О, у малютки Мейвис есть и другие достоинства, кроме хорошенького личика. Но спасибо за комплимент.

Все замолчали. Далглиш принялся за тушеную говядину. Его не смущало, что разговор прервался, и он не испытывал желания подкинуть им новую тему, чтобы помочь выйти из затруднения. Но сестра Гиринг, кажется, считала, что в присутствии постороннего молчание предосудительно.

— Как я поняла из протокола заседания, — сказала она бодрым голосом, — административный комитет больницы согласился внести на рассмотрение предложения комитета Салмона. Лучше поздно, чем никогда. По-моему, это значит, что главная сестра будет руководить медсестринским обслуживанием всех больниц в нашем районе. Начальник управления медицинских сестер! Для нее это большое повышение, только интересно, как это воспримет К.-Б. Если б зависело от него, то ее не повысили бы, а понизили в должности. Она и так для него как бельмо на глазу.

— Уже давно надо было что-то сделать, — сказала сестра Брамфетт, — чтобы оживить работу в психиатрической лечебнице и гериатрических отделениях. Только не понимаю, зачем им понадобилось изменять название должности. Если должность главной сестры вполне подходила для Флоренс Найтингейл,[13] то подходит вполне и для Мэри Тейлор. Не думаю, что она так уж хочет называться начальником управления медицинских сестер. Звучит как армейское звание. Глупости это все.

Сестра Ролф пожала узкими плечами.

— Не думайте, что я с восторгом отношусь к докладу салмоновского комитета. Мне становится непонятно, что происходит с профессией медсестры. У нас имеются диетологи, чтобы следить за питанием; физиотерапевты, чтобы заниматься с больными лечебной физкультурой; медицинские социологи, чтобы выслушивать их жалобы; санитарки, чтобы перестилать постели; лаборанты, чтобы брать анализ крови; секретарши в отделениях, чтобы расставлять цветы и беседовать с родственниками; операционные сестры, чтобы подавать инструменты хирургу. Если мы не забьем тревогу, то уход за больными превратится в остаточное ремесло, в работу, которая остается после того, как все специалисты сделают свое дело. А тут еще подоспел салмоновский доклад со всей этой говорильней про первый, второй и третий уровни управления. Управления чего? Слишком много у нас технического жаргона. Попробуйте ответить, в чем сегодня заключаются функции медсестры. Чему именно пытаемся мы научить этих девочек?

— Безоговорочно выполнять приказания, — сказала сестра Брамфетт, — и быть преданными своим наставникам. Послушание и преданность. Привейте ученицам эти качества, и вы получите хорошую медсестру.

Она с такой злостью разрезала картофелину на две половинки, что нож заскрежетал по тарелке. Сестра Гиринг рассмеялась.

— Вы на двадцать лет отстали от жизни, Брамфетт. Эти правила были хороши для нашего поколения, а нынешние дети спрашивают, разумны ли приказания, прежде чем начинают их выполнять, и что сделали их наставники, чтобы заслужить к себе уважение. И, в целом, это неплохо. Как надеетесь вы привлечь умных девушек к профессии медсестры, если обращаетесь с ними, как со слабоумными? Мы должны поощрять их: пусть задают вопросы по поводу назначенных процедур, и даже дерзят — иногда.

По выражению лица сестры Брамфетт было ясно, что она, например, охотно обойдется без умных девушек, коль скоро проявления их ума столь неприятны.

— Ум — это еще не все. В том-то и беда нашего времени. Ведь люди думают, что это так.

— Дайте мне умную девушку, — сказала сестра Ролф, — и я сделаю из нее хорошую медсестру независимо от того, считает ли она это своим призванием. А вы берите себе глупых. Они могут тешить ваше самолюбие, но никогда не станут настоящими профессионалами.

Говоря это, она смотрела на сестру Брамфетт, и нотки презрения явственно слышались в ее голосе. Далглиш опустил глаза в тарелку и сделал вид, что полностью поглощен скрупулезным отделением мяса от жира и хрящей. Реакцию сестры Брамфетт можно было предвидеть.

— Профессионалами! Мы говорим о медсестрах. Хорошая медсестра считает себя от начала и до конца только медсестрой. Конечно, она профессионал! Думаю, мы все уже признали это. Только в наши дни чересчур много всяких идей и разглагольствований о статусе. А гораздо важнее успешно выполнять свою работу.

— Но какую именно работу? Разве не об этом как раз мы себя спрашиваем?

— Вы, может, и спрашиваете. А я совершенно четко знаю, чем занимаюсь. В данный момент, к примеру, на моих руках целое отделение с очень тяжелыми больными.

Она отодвинула в сторону тарелку, с привычной ловкостью накинула на плечи плащ, кивнула им напоследок, то ли прощаясь, то ли предостерегая, и, с болтающейся на плече гобеленовой сумкой, по-крестьянски переваливаясь с ноги на ногу, с важным видом быстро направилась к выходу из столовой. Глядя, как она уходит, сестра Гиринг засмеялась.

— Бедная старушка Брамфетт! Послушать ее, так у нее всегда очень тяжелые больные.

— Да, только тяжелые, — сухо сказала сестра Ролф.

III

Они закончили обед, почти не говоря ни слова. Потом, пробормотав что-то про практическое занятие в отделении уха-горла-носа, ушла сестра Гиринг. И Далглиш возвращался в Дом Найтингейла с сестрой Ролф. Они вместе вышли из столовой, и он взял свой плащ с вешалки. Затем они прошли длинным коридором и через амбулаторное отделение. Сразу было видно, что оно лишь недавно открылось: отделка и мебель были все еще по-новому яркими. Большой холл, в котором были уютно расставлены пластиковые столики с креслами и ящики с цветами в горшках, а на стенах висели непритязательные картины, выглядел довольно оптимистично, но у Далглиша не было желания здесь задерживаться. Как всякий здоровый человек он испытывал неприязнь и отвращение к больницам, частично из брезгливости, и эта атмосфера нарочитого оптимизма и фальшивой обыденности не столько успокаивала, сколько пугала его. Запах дезинфекции, который был эликсиром жизни для мисс Бил, наводил его на более мрачные мысли о бренности жизни. Он считал, что не боится смерти. Раза два на своем жизненном пути он приближался к ней, и это не слишком испугало его. Но он ужасно боялся старости, смертельной болезни и беспомощности. Его страшила мысль о потере независимости, об унизительности дряхления, об отказе от права на частную жизнь, о болях, от которых весь свет не мил, о выражении терпеливого сочувствия на лицах друзей, знающих, что их снисходительность скоро уже не потребуется больше. Все это, наверно, придется пережить, если только раньше его не настигнет быстрая и легкая смерть. Что ж, он готов. Он не настолько самонадеян, чтобы считать себя застрахованным от участи других людей. Но пока он предпочитал, чтобы ничто не напоминало ему об этом.

Амбулаторное отделение находилось рядом с травматологическим, и, когда они проходили мимо его двери, туда ввезли носилки-каталку. На носилках лежал тощий старик: с его влажных губ, придвинутых к краю плевательницы, тонкой струйкой стекала блевотина, он бессмысленно вращал глазами, казавшимися огромными на обтянутом кожей высохшем лице. Далглиш почувствовал, что сестра Ролф на него смотрит. И, оглянувшись, перехватил ее задумчивый и, как ему показалось, презрительный взгляд.

— Вам здесь не нравится, правда? — спросила она.

— Конечно, мне здесь не очень уютно.

— Мне теперь тоже, только, как я думаю, по совсем другим причинам.

Они немного помолчали. Потом Далглиш спросил про Ленарда Морриса: обедает ли он в столовой со всеми, когда бывает на работе.

— Очень редко. По-моему, он приносит с собой бутерброды и съедает их в своем кабинете. Он предпочитает быть наедине сам с собой.

— Или с сестрой Гиринг?

Она презрительно усмехнулась.

— Надо же! А вы уже в курсе? Ну разумеется! Я слышала, что он был у нее в гостях вчера вечером. Но, кажется, угощение или то, что за ним последовало, не пошло ему впрок. До чего же полицейские любят копаться в грязном белье! Странная, должно быть, работа — вынюхивать чужие пороки, как собака обнюхивает каждое дерево.

— «Порок»… не слишком ли это сильное выражение для сексуальной озабоченности Ленарда Морриса?

— Да, конечно. Это я просто хотела поумнее выразиться. Но не стоит забивать вам голову этой связью между Моррисом и Гиринг. Она продолжается с переменным успехом так долго, что уже стала почти респектабельной. О ней теперь даже и не сплетничают. Гиринг из тех женщин, кому обязательно надо кого-то опекать, а он любит поплакаться в жилетку о своей ужасной семейной жизни и о возмутительном поведении здешних врачей. Он считает, что они не воспринимают его как равноправного специалиста. Кстати сказать, у него четверо детей. И мне кажется, что, если бы его жена решила с ним развестись и они с Гиринг могли беспрепятственно пожениться, это их вовсе не обрадовало бы. Безусловно, Гиринг хотелось бы иметь мужа, только не думаю, чтобы она предназначала эту роль для бедняги Морриса. Скорее…

Она запнулась. Далглиш спросил:

— Думаете, у нее есть более подходящая кандидатура?

— Почему бы вам не спросить у нее самой? Она не поверяет мне своих секретов.

— Но вы несете ответственность за ее работу? Ведь инструктор по практике подчиняется директору медучилища?

— Я несу ответственность за ее работу, а не за моральный облик.

Они подошли к выходу из травматологического отделения, и только было сестра Ролф протянула руку, чтобы открыть дверь, как из нее навстречу им величаво выплыл мистер Кортни-Бриггз. За ним, переговариваясь, следовало несколько молодых врачей в белых халатах и с фонендоскопами, висевшими на шее. Те двое, что шли по бокам от него, почтительно кивали, внимая тому, что говорит сей великий муж. Далглишу подумалось, что самомнение, пошловатость и грубоватая savoir-faire[14] мистера Кортни-Бриггза ассоциируются у него с определенным типом преуспевающего специалиста. Словно читая его мысли, мисс Ролф сказала:

— Знаете, они не все такие. Возьмите, к примеру, мистера Молрави, нашего хирурга-офтальмолога. Он напоминает мне садовую соню. Каждый вторник он приходит утром и пять часов стоит в операционной, не говоря лишних слов, подергивая усиками и ковыряясь тонкими лапками в глазах сменяющих друг друга пациентов. Потом благодарит всех по протоколу, включая самую младшую операционную сестру, снимает перчатки и опять уходит любоваться своей коллекцией бабочек.

— Да, в общем, скромный старикан.

Она посмотрела на него, и опять он заметил, как в ее взгляде мелькнуло презрение, отчего ему стало неловко.

— О нет! Вовсе не скромный. Просто он разыгрывает другой спектакль, только и всего. Мистер Молрави точно так же убежден, как и мистер Кортни-Бриггз, что он замечательнейший хирург. Они оба тщеславны в профессиональном смысле. Тщеславие, мистер Далглиш, такой же неискоренимый порок всех хирургов, как прислужливость — всех медсестер. Я еще ни разу не встречала такого преуспевающего хирурга, который не был бы убежден, что он стоит лишь на одну ступеньку ниже Всемогущего Господа. Они все заражены высокомерием.

И, немного помолчав, она спросила:

— Разве то же самое нельзя сказать об убийцах?

— Только об одном типе убийц. Вы должны помнить, что убийство является сугубо индивидуальным преступлением.

— Разве? А я-то думала, что мотивы и средства преступлений уже наскучили вам своим однообразием. Но, конечно, вам виднее.

— Вы, сестра, кажется, совсем не уважаете мужчин, — заметил Далглиш.

— Напротив, очень уважаю. Просто не люблю их. Но нельзя не уважать тот пол, который довел эгоизм до уровня искусства. Именно в этом и заключается ваша сила — в умении целиком отдаваться тому, что вас интересует.

Не без злорадства Далглиш выразил удивление, что мисс Ролф, коль скоро ее возмущает прислужливость, характерная для ее работы, не выбрала себе какой-нибудь более мужской профессии. Врача, например. Она горько усмехнулась.

— Я-то хотела стать врачом, но у меня был отец, который не верил в женское образование. Не забывайте, мне сорок шесть лет. Когда я училась в школе, у нас не было еще всеобщего бесплатного классического образования. Отец зарабатывал слишком много, чтобы меня приняли в школу бесплатно, поэтому он должен был платить. И перестал платить, как только можно было пристойно от этого отказаться, то есть когда мне исполнилось шестнадцать.

Далглиш не нашелся, что сказать. Это признание удивило его. По его мнению, она была не из тех женщин, которые говорят посторонним о своих личных обидах, а он не льстил себя надеждой, что мог завоевать ее симпатию. Ни одному мужчине не завоевать ее симпатий. Возможно, давно копившаяся горечь обиды нечаянно нашла себе выход в этом признании, но трудно было сказать, была ли это обида на отца, на всех мужчин вообще или на ограничения и прислужливость, характерные для ее профессии.

Они уже вышли из здания больницы и шли теперь по узкой тропинке, которая вела к Дому Найтингейла. Оба не проронили больше ни слова. Сестра Ролф поплотнее закуталась в плащ и натянула на голову капюшон, как будто он мог защитить ее от пронизывающего ветра. Далглиш целиком погрузился в свои мысли. И вот так, разделяемые шириной дорожки, они шли рядом через парк и молчали.

IV

В кабинете сержант Мастерсон печатал на машинке отчет. Далглиш говорил:

— Как раз перед тем, как вернуться на занятия в училище, Пирс работала в платном отделении под началом сестры Брамфетт. Мне надо знать, не произошло ли там что-то существенное. И мне нужен подробный отчет о ее дежурстве за последнюю неделю, а также хронологический отчет о том, что она делала в последний день. Выясните, кто еще из медсестер там работал, каковы были ее обязанности, когда у нее был выходной и как она выглядела по мнению других медсестер. Мне понадобятся фамилии пациентов, которые находились в отделении, когда она там работала, и сведения о том, что с ними произошло. Вам лучше всего поговорить с другими медсестрами и изучить записи в сестринском журнале. Они обязаны вести журнал, в котором ежедневно делают записи по уходу за больными.

— Мне надо получить его у главной сестры?

— Нет. Попросите у сестры Брамфетт. Мы имеем дело непосредственно с ней, и Бога ради, будьте тактичны. У вас уже готовы отчеты?

— Да, сэр. Все перепечатано. Хотите прочесть их сейчас?

— Нет. Просто скажите, если там имеется информация, которую мне нужно знать. Я просмотрю их вечером. Думаю, напрасно ожидать, что кто-либо из наших подозреваемых имел ранее приводы в полицию?

— Если и имел, то в личных делах это не отмечено. В большинстве из них удивительно мало информации. Хотя вот Джулия Пардоу была исключена из школы. Кажется, она единственная нарушительница среди них.

— Бог мой! За что?

— В ее личном деле об этом не говорится. По-видимому, что-то связанное с приходящим учителем математики. Перед тем, как она поступила сюда, директриса ее школы сочла необходимым упомянуть об этом в рекомендательном письме на имя главной сестры. В письме нет ничего определенного. Она пишет, что проступок был совершен не столько самой Джулией, сколько по отношению к ней, и выражает надежду, что больница даст ей возможность подготовки к единственному роду деятельности, к которому она проявляла хоть какой-то интерес и способности.

— Замечательно двусмысленное замечание. Значит, вот почему лондонские медучилища не приняли ее. Я так и думал, что сестра Ролф немного слукавила насчет причин. А что насчет остальных? Кто-то был с кем-то связан до работы в училище?

— Главная сестра и сестра Брамфетт учились вместе на севере в Недеркастлской королевской больнице, прошли там акушерскую подготовку при муниципальном родильном доме и пятнадцать лет назад приехали на работу сюда, обе на должности старших сестер отделений. Мистер Кортни-Бриггз в 1946–1947 годах работал в Каире, и сестра Гиринг тоже. Он был майором Королевского медицинского корпуса, а она — сестрой милосердия военно-санитарной службы. Ничто не говорит о том, что они были знакомы в то время.

— А если и были, вряд ли можно надеяться, что это отмечено в их личных делах. Но может быть, и были. Каир в 1946 году был подходящим местом, там все друг друга знали, как рассказывают мои друзья-военные. Интересно, состояла ли мисс Тейлор на военно-санитарной службе. Такие косынки, как у нее, носили армейские сестры милосердия.

— Если и состояла, сэр, то это не указано в ее деле. Самый ранний документ в деле — это рекомендательное письмо из ее училища, с которым она приехала сюда на работу старшей сестрой. Там, в Недеркастле, они очень хорошо отзывались о ней.

— Здесь о ней тоже очень хорошо отзываются. Вы проверили показания Кортни-Бриггза?

— Да, сэр. После полуночи привратник отмечает в журнале каждую въезжающую и выезжающую машину. Мистер Кортни-Бриггз уехал в двенадцать тридцать две.

— А нас убеждал, что раньше. Надо проверить его расписание. Точное время, когда он закончил операцию, найдете в журнале операционной. Врач-стажер, который ему ассистировал, возможно, помнит, во сколько он ушел, — мистер Кортни-Бриггз из тех, кого обычно провожают до машины. Потом повторите на машине его маршрут и засеките время. Дерево, наверно, уже убрали, но, может, еще видно, где оно тогда свалилось? На завязывание шарфа он мог потратить всего несколько минут, вряд ли больше. Выясните, куда делся шарф. Доктор едва ли будет выдумывать что-то, что можно легко опровергнуть, но он довольно самонадеян и может считать, что ему все сойдет с рук, даже убийство.

— Проверкой может заняться констебль Грисон, сэр. Он любит все эти воспроизведения.

— Только скажите ему, чтобы обуздывал свои стремления к правдоподобию. Ему нет нужды надевать докторский халат и входить в операционную. Да его туда и не пустят. А есть какие-нибудь известия от сэра Майлза или из лаборатории?

— Нет, сэр, но мы раздобыли имя и адрес человека, с которым Фаллон провела тогда неделю на острове Уайт. Он работает ночным телефонистом в главном почтовом управлении, а живет в Норт-Кенсингтоне.[15] Местная полиция почти сразу напала на их след. Фаллон очень облегчила им задачу. Она зарегистрировалась в гостинице под собственным именем, и они взяли два отдельных номера.

— Да, эта женщина дорожила своим уединением. И все-таки вряд ли она могла забеременеть, оставаясь все время в своем номере. Я проеду к этому человеку завтра утром после того, как навещу поверенного мисс Фаллон. Вы не знаете, Ленард Моррис уже на работе?

— Пока нет, сэр. Я проверил в аптеке: он звонил сегодня утром и сказал, что плохо себя чувствует. У него, кажется, язва двенадцатиперстной кишки. В аптеке думают, что она у него опять обострилась.

— Она обострится еще больше, если он не появится в ближайшее время и не даст мне закончить допрос. Не хотелось бы смущать его визитом к нему домой, однако мы не можем ждать неопределенно долго, чтобы проверить историю сестры Гиринг. Оба убийства, если это были убийства, построены на точном расчете времени. Мы должны знать передвижения каждого человека с точностью до минуты, если возможно. Время решает все.

— Потому-то меня и удивила отравленная смесь, — сказал Мастерсон. — Ведь влить карболку — это очень кропотливое дело, особенно когда надо заново запечатать бутылку, да еще убедиться, что получилась нужная концентрация и продукт имеет консистенцию и цвет молока. Это невозможно было сделать в спешке.

— Я не сомневаюсь, что на это потребовалось много времени и внимания. Но я, кажется, знаю, как это было сделано.

И он рассказал свою версию. Сержант Мастерсон, досадуя на себя, что не заметил очевидные вещи, сказал:

— Конечно. Должны были сделать именно так.

— Не должны, сержант. А возможно, сделали именно так.

Однако сержант Мастерсон уловил недостаток этой схемы, о чем тут же сказал Далглишу.

— Но это не относится к женщине, — ответил Далглиш. — Для женщины это было бы просто, особенно для определенной женщины. Хотя признаю, что мужчине это было бы труднее сделать.

— Значит, есть предположение, что молоко отравила женщина?

— Есть вероятность, что обе девушки были убиты женщиной. Но только лишь вероятность. Вы не слышали, Дэйкерс достаточно хорошо себя чувствует, чтобы можно было с ней поговорить? Доктор Снеллинг должен был посмотреть ее сегодня утром.

— Перед обедом звонила главная сестра и сказала, что девочка еще спит, но, возможно, будет готова говорить, когда проснется. Она сейчас под воздействием успокаивающих лекарств, так что одному Богу известно, когда это случится. Мне заглянуть к ней, когда буду в платном отделении?

— Нет. Я зайду к ней позже. Но вы могли бы проверить, действительно ли Фаллон возвращалась в Дом Найтингейла утром 12 января. Может быть, кто-то заметил, как она выходила. И где была ее одежда, когда она лежала в палате? Не мог ли кто-нибудь взять ее одежду и таким образом выдать себя за Фаллон. Маловероятно, конечно, но надо проверить.

— Инспектор Бейли уже проверил, сэр. Никто не видел, как Фаллон выходила, однако все признают, что она могла выйти из палаты незамеченной. Все были очень заняты, а у нее была отдельная палата. А если б они обнаружили, что в палате никого нет, то, наверно, решили бы, что она вышла в туалет. Одежда ее висела в шкафу у нее в палате. И ее мог взять любой, кто имеет право находиться в этом отделении, — конечно, при условии, что Фаллон заснула или вышла куда-то. Но все считают маловероятным, чтоб кто-нибудь это сделал.

— И я тоже. Мне кажется, я знаю, почему Фаллон вернулась в Найтингейл. Гудейл рассказала, что Фаллон получила подтверждение о беременности за два дня до своей болезни. Возможно, она не уничтожила эту бумагу. Если так, то это единственная вещь, которую ей не хотелось оставлять в комнате, чтобы кто-то посторонний мог ее найти. Этой справки совершенно точно нет среди ее бумаг. Я думаю, она вернулась, чтобы забрать ее, потом порвала и спустила ее в унитаз.

— Разве не могла она позвонить Гудейл и попросить ее уничтожить эту справку?

— Нет, это могло бы вызвать подозрения. Ведь она не была уверена, что к телефону подойдет сама Гудейл, а передать свою просьбу через кого-то другого наверняка не хотела. Такое настойчивое стремление поговорить с определенной ученицей и нежелание принять помощь от кого-то другого могло показаться довольно странным. Но это не более чем возможная версия. Обыск Дома Найтингейла закончен?

— Да, сэр. Ничего не нашли. Никаких следов: ни яда, ни того, в чем он хранился. В большинстве комнат имеются пузырьки с аспирином, а сестра Гиринг, сестра Брамфетт и мисс Тейлор хранят у себя небольшой запас снотворных таблеток. Но ведь Фаллон умерла не от отравления снотворным или наркотиком?

— Нет. Это средство действовало быстрее, чем снотворное. Надо набраться терпения, пока не получим результатов из лаборатории.

V

Ровно в два часа тридцать четыре минуты пополудни в самой большой и роскошной палате платного отделения сестра Брамфетт потеряла пациента. Она всегда думала о смерти именно так. Пациент потерян; битва окончена; она, сестра Брамфетт, потерпела личное поражение. Тот факт, что очень много битв было обречено на поражение, что противник, даже отброшенный в этой схватке, все равно был уверен в конечной победе, никогда не смягчал для нее этого ощущения поражения. В отделение сестры Брамфетт пациенты приходили не умирать, они приходили выздоравливать, и благодаря непреклонному стремлению старшей сестры помочь им, они, часто к собственному удивлению, а иногда и вопреки собственному желанию, на самом деле выздоравливали.

Вряд ли она надеялась выиграть эту конкретную битву, однако признала поражение только после того, как мистер Кортни-Бриггз поднял руку, чтобы отключить капельницу. Безусловно, этот пациент боролся изо всех сил: трудный пациент, капризный пациент, но хороший боец. Это был состоятельный бизнесмен, чьи тщательно продуманные планы на будущее не включали, конечно, смерть в сорок два года. Она вспомнила тот взгляд невероятного удивления, чуть ли не возмущения, появившийся у него, когда он понял, что смерть — это не та сила, с которой он сам или его бухгалтер могли бы договориться. Сестра Брамфетт достаточно насмотрелась на его молодую вдову во время ее ежедневных визитов к больному, чтобы предполагать, что та будет сильно горевать или беспокоиться. Пациент был единственным человеком, который мог бы прийти в бешенство от того, что героические и дорогостоящие усилия мистера Кортни-Бриггза окончились неудачей, но, к счастью для хирурга, он-то как раз и не был в состоянии потребовать каких-либо объяснений или оправданий.

Мистер Кортни-Бриггз поговорит с вдовой и, как обычно, осторожно подбирая слова, выразит ей соболезнования и уверит ее, что сделал все, что было в человеческих силах. При этом размер счета послужит доказательством его уверений и, вне всяких сомнений, мощным противоядием от неизбежного чувства вины, что не удалось предотвратить тяжелую утрату. Кортни-Бриггз действительно очень хорошо умел разговаривать с вдовами, и — надо отдать ему справедливость — не только богатые, но и бедные получали утешение, когда он прикасался рукой к их плечу, выражая стереотипными фразами свое сожаление и поддержку.

Загнутым краем простыни сестра Брамфетт накрыла ставшее вдруг безучастным лицо. Закрывая мертвые глаза опытной рукой, она почувствовала, что глазные яблоки еще теплые под сморщенными веками. Она не испытывала ни горя, ни гнева. Только всегдашнюю мучительную тяжесть поражения, которая почти физически реальным грузом давила на усталые мышцы живота и спины.

Они одновременно отвернулись от койки. Взглянув на лицо хирурга, сестра Брамфетт поразилась его измученному виду. Казалось, он впервые тоже ощутил угрозу поражения и старости. Конечно, необычно было то, что пациент умер у него на глазах. Еще реже они умирали на операционном столе, хотя временами поспешное перемещение пациентов из операционной в отделение выглядело недостойно. Но, в отличие от сестры Брамфетт, мистеру Кортни-Бриггзу не надо было дежурить у своих пациентов до последнего вздоха. И все равно, ей не верилось, что его угнетала смерть именно этого пациента. В конце концов, это не было неожиданностью. И даже если б он был склонен к самокритике, ему не в чем себя упрекнуть. Она чувствовала, что на него давили более мелкие неприятности, и подумала, не связано ли это со смертью Фаллон. Он как-то сник, подумала сестра Брамфетт. И стал выглядеть сразу на десять лет старше.

Он шел впереди нее, направляясь к ее кабинету. Поравнявшись с кухней, они услышали голоса. Дверь была открыта. Ученица устанавливала на тележку подносики с чаем. Непринужденно облокотясь на раковину, сержант Мастерсон разговаривал с девушкой, он явно чувствовал себя здесь как дома. Когда сестра и мистер Кортни-Бриггз показались в дверях, девушка едва слышно пробормотала: «Здравствуйте, сэр», — и с неуклюжей поспешностью торопливо выкатила тележку в коридор. Сержант Мастерсон посмотрел ей вслед с терпеливой снисходительностью, затем перевел спокойный взгляд на старшую сестру. Казалось, он совсем не замечал мистера Кортни-Бриггза.

— Добрый день, сестра. Могу ли я поговорить с вами?

Оторопев от такого напора, сестра Брамфетт ответила суровым тоном:

— В моем кабинете, пожалуйста. Там, где вы и должны были ждать, собственно говоря. В моем отделении не разрешается расхаживать кому как нравится, и к полиции это тоже относится.

Сержант Мастерсон не только не смутился, но, казалось, даже обрадовался, будто нашел в ее словах поддержку. Поджав губы, сестра Брамфетт влетела в свой кабинет, готовая к поединку. Мистер Кортни-Бриггз последовал за ней, чем весьма ее удивил.

— Сестра, не могу ли я просмотреть процедурный журнал вашего отделения за тот период, когда Пирс работала у вас? Меня особенно интересует последняя неделя ее работы.

— Насколько я знаю, сестра, эти записи предназначены только для служебного пользования, — грубо вмешался мистер Кортни-Бриггз. — И полиции наверняка придется обратиться за судебным постановлением, прежде чем требовать, чтобы вы предъявили журнал, не так ли?

— Не думаю, сэр. — В спокойном и даже чересчур почтительном голосе сержанта Мастерсона слышались ироничные нотки, что не осталось незамеченным его собеседником. — Процедурные записи в журнале, безусловно, не являются медицинскими в настоящем смысле слова. Я только хочу посмотреть, кто лежал здесь в этот период и не произошло ли чего-нибудь, что может представлять интерес для инспектора Далглиша. Имеется предположение, что что-то случилось, расстроившее Пирс, когда она работала в вашем отделении. Не забывайте, что сразу после вашего отделения она вернулась на занятия в училище.

Сестра Брамфетт, покрывшись пятнами и дрожа от гнева, который почти полностью вытеснил страх, обрела наконец способность говорить.

— Ничего не произошло в моем отделении. Ничего! Все это злые глупые сплетни. Если сестра работает как следует и выполняет приказания, ей нечего расстраиваться. Инспектор явился сюда, чтобы расследовать убийство, а вовсе не для того, чтобы вмешиваться в работу моего отделения.

— А даже если и была расстроена, — вкрадчиво вставил мистер Кортни-Бриггз, — кажется, это слово вы употребили, сержант, — то я не понимаю, какое это имеет отношение к ее смерти.

Сержант Мастерсон улыбнулся ему, словно стараясь задобрить своенравного и упрямого ребенка.

— Все, что случилось с Пирс за последнюю неделю перед тем, как ее убили, может иметь значение, сэр. Именно поэтому я и прошу процедурный журнал.

И так как ни сестра Брамфетт, ни хирург не проявили желания уступить его просьбе, он добавил:

— Речь идет только о подтверждении информации, которой мы уже располагаем. Мне известно, чем она занималась в отделении в течение той недели. Как мне сказали, она была целиком занята уходом за одним-единственным пациентом. Неким мистером Мартином Деттинджером. У вас это, кажется, называется «индивидуальным уходом». По моим сведениям, она редко покидала его палату, пока дежурила здесь в течение последней недели своей жизни.

Значит, подумала сестра Брамфетт, он болтал с учащимися. Ну конечно! Именно так и работает полиция. Бесполезно пытаться скрыть от них какие-либо частные сведения. Этот нахальный молодой человек выведает все, даже врачебные тайны ее отделения и все мелочи ухода за ее больными, и все доложит своему начальнику. В журнале отделения не было ничего такого, чего бы он не смог выяснить окольными путями; обнаружить, раздуть, неправильно истолковать и потом использовать во вред. Лишившись дара речи от гнева и уже на грани истерики, она услышала вкрадчивый и успокаивающий голос мистера Кортни-Бриггза:

— В таком случае вы лучше отдайте ему журнал, сестра. Если полицейские так настойчиво хотят тратить впустую свое время, то незачем давать им возможность тратить еще и наше.

Не говоря ни слова, сестра Брамфетт подошла к своему столу, нагнувшись, открыла правый нижний ящик и вынула большого формата журнал в твердом переплете. Молча и не глядя в его сторону, она протянула журнал сержанту Мастерсону. Сержант рассыпался в благодарностях, а потом обратился к мистеру Кортни-Бриггзу:

— А теперь, сэр, если этот пациент еще здесь, я хотел бы поговорить с мистером Деттинджером.

Мистер Кортни-Бриггз даже не пытался скрыть своего удовлетворения, отвечая ему:

— Думаю, для этого не хватит даже вашей изобретательности, сержант. Мистер Мартин Деттинджер умер в тот день, когда Пирс покинула наше отделение. Если мне не изменяет память, она была при нем, когда он умер. Таким образом они оба уже недосягаемы для вашего следствия. А теперь, если позволите, нам с сестрой надо заняться делом.

Он открыл дверь, и сестра Брамфетт прошествовала вперед. Сержант Мастерсон остался один, держа в руках журнал отделения.

— Чертов мерзавец, — произнес он вслух.

Постоял немного в задумчивости. Потом отправился на поиски регистратуры.

VI

Десять минут спустя он вернулся в кабинет. Под мышкой у него был процедурный журнал и светло-желтая папка, на которой, проштампованное черными большими буквами, значилось предупреждение, что ее нельзя передавать пациенту, а также стояло название больницы и номер истории болезни Мартина Деттинджера. Он положил журнал на стол, а папку подал Далглишу.

— Спасибо. Получили без трудностей?

— Да, сэр, — ответил Мастерсон.

Он не счел нужным объяснять, что заведующего регистратурой не было на месте и он — частично уговорами, частично запугиванием — вынудил дежурную регистраторшу выдать ему папку на том основании, что правила, по которым истории болезни хранятся исключительно для служебного пользования, перестают действовать после смерти пациента (чему он сам ни минуты не верил) и что, когда старший инспектор Скотленд-Ярда просит о чем-то, он имеет право получить это без лишних слов и проволочек. Они вместе принялись изучать папку.

Далглиш произнес:

— Мартин Деттинджер. Сорока шести лет. Дал адрес своего лондонского клуба. Протестант. Ближайший родственник — мать, миссис Луиз Деттинджер, проживающая по адресу: Сэвилл Мэншонз, 23, Марилебон.[16] Вам надо бы встретиться с этой женщиной, Мастерсон. Договоритесь на завтрашний вечер. Днем, пока я буду в городе, вы нужны мне здесь. И постарайтесь выяснить у нее как можно больше. Она, наверное, частенько навещала своего сына в больнице. А Пирс ухаживала только за ним. И наверняка они часто виделись. Что-то расстроило Пирс в последние дни ее жизни, когда она работала в платном отделении, и мне надо знать, что именно.

Он вернулся к истории болезни.

— Здесь очень много бумаг. Кажется, у бедняги было порядочно сложностей со здоровьем. В течение последних десяти лет он страдал колитом, а до этого записи говорят о длительных периодах плохого самочувствия с неустановленным диагнозом, следствием чего, возможно, явилось то состояние, которое убило его. За время службы в армии он три раза лежал в больнице, в том числе два месяца в военном госпитале в Каире, в 1947 году. В 1952-м был демобилизован из армии по состоянию здоровья и эмигрировал в ЮАР. Но это, кажется, мало помогло ему. Здесь имеются выписки из больницы в Йоханнесбурге. Кортни-Бриггз посылал туда запрос: он определенно работает на совесть. Его собственные записи довольно подробны. Он взялся вести Деттинджера года два тому назад и был для него не только хирургом, но и чем-то вроде врача общего профиля. Примерно месяц назад колит обострился, и второго января, в пятницу, Кортни-Бриггз оперировал его, удалив часть толстой кишки. Деттинджер перенес операцию, хотя к этому времени был уже в довольно плохом состоянии, и понемногу пошел на поправку, но рано утром в понедельник пятого января его состояние резко ухудшилось. После этого он редко приходил в сознание, и то не надолго, и девятого января, в пятницу, в пять тридцать вечера скончался.

— Пирс была при нем, когда он умер, — сказал Мастерсон.

— И очевидно, ухаживала за ним практически без посторонней помощи всю последнюю неделю вплоть до его смерти. Интересно, что скажут нам записи в процедурном журнале.

Но процедурный журнал содержал гораздо меньше информации, чем история болезни. Своим аккуратным школьным почерком Пирс подробно записывала туда все изменения температуры, дыхания и пульса у своего пациента, его возбужденное состояние и короткие часы сна, а также лекарства и питание, которые ему назначались. С точки зрения тщательной записи медицинского ухода здесь не к чему было придраться. Но кроме этого — ничего, что могло представлять для них интерес.

Далглиш закрыл журнал.

— Пожалуй, верните его в отделение, а папку — туда, откуда взяли. Все, что могли, мы отсюда уже почерпнули. И тем не менее я нутром чую, что смерть Деттинджера имеет какое-то отношение к нашему расследованию.

Мастерсон не ответил. Как и все сыщики, которым доводилось работать с Далглишем, он испытывал большое уважение к интуиции шефа. Какими бы его предположения ни казались неудобоваримыми, ошибочными и притянутыми за уши, они слишком часто оказывались верными, чтобы можно было не обращать на них внимания. К тому же он вовсе не прочь был съездить вечером в Лондон. Завтра пятница. Судя по расписанию, висящему в холле, занятия в училище по пятницам кончаются рано. И после пяти ученицы будут свободны. Интересно, не захочет ли Джулия Пардоу прокатиться в город? А почему бы нет, в конце концов? Далглиш еще не вернется к тому времени, как он должен будет выехать. Все можно устроить незаметно. А с некоторыми подозреваемыми было бы положительно приятно побеседовать наедине.

VII

Примерно в половине пятого Далглиш, презрев условности и осторожность, пил чай наедине с сестрой Гиринг в ее комнате. Она встретила его, когда он случайно проходил по вестибюлю первого этажа в то время, как учащиеся выходили друг за другом из аудитории, где только что закончился последний на сегодня семинар. Приглашение прозвучало неожиданно и непринужденно, хотя, как заметил Далглиш, было адресовано ему одному, без сержанта Мастерсона. Он принял бы это приглашение, даже если б оно было вручено ему в письменном виде на розовой пахнущей духами бумаге и сопровождалось самыми откровенными намеками. После утреннего официального допроса ему больше всего хотелось усесться поудобнее и послушать неторопливую безыскусную болтовню, откровенные и чуть-чуть злорадные сплетни; послушать на первый взгляд как бы умиротворенно, не задумываясь и даже чуть цинично посмеиваясь, но при этом насторожившись, точно хищник, нацелившийся на добычу. Из разговора за обедом он узнал о старших сестрах, живущих в Доме Найтингейла, гораздо больше, чем во время всех своих официальных собеседований, но не мог же он тратить все свое время, следуя по пятам за медсестрами и подбирая обрывки сплетен, словно оброненные носовые платки. Интересно, чего хотела сестра Гиринг: рассказать что-то или о чем-то спросить. В любом случае он надеялся, что час в ее обществе не будет потерян впустую.

Далглиш еще не был ни в одной из комнат на четвертом этаже, кроме квартиры главной сестры, и был поражен размером и приятными пропорциями комнаты сестры Гиринг. Отсюда даже зимой не было видно здания больницы, а сама комната дышала покоем, недосягаемым для сумасшедшей жизни палат и отделений. Далглиш подумал, что здесь должно быть очень приятно летом, когда одни лишь густые кроны деревьев заслоняют вид на далекие холмы. Но даже теперь, с задернутыми занавесками, отгородившими меркнущий свет за окном, и с веселым шипением газового камина, здесь было уютно и тепло. Возможно, стоящий в углу диван-кровать с кретоновой обшивкой и аккуратно сложенной на нем горой подушек был приобретен администрацией больницы, так же как и два удобных кресла с той же обивкой и остальная невзрачная, но функциональная мебель. Однако сестра Гиринг сумела придать отпечаток индивидуальности убранству комнаты. На длинной полке вдоль дальней стены она расположила коллекцию кукол в разных национальных костюмах. На другой стене висела полка поменьше, на которой разместился набор фарфоровых кошек самых разнообразных пород и размеров. Там был один особенно отвратительный экземпляр: синий в крапинку кот с выпученными глазами, украшенный бантом из голубой ленточки; к нему была прислонена поздравительная открытка. На ней была изображена малиновка-мама (на принадлежность к женскому полу указывал фартук с оборками и шляпка с цветами), сидящая на ветке. А у ее ног малиновка-папа выкладывал червячками слово «Желаю удачи!». Далглиш поспешно отвел глаза от этого мерзкого зрелища и продолжил тактичный осмотр комнаты.

Стол у окна, вероятно, предназначался для работы, но штук шесть фотографий в серебряных рамках занимали большую часть поверхности. В углу стоял проигрыватель, рядом с ним застекленный шкафчик с пластинками, а на стене над ним приколот плакат с портретом очередного кумира поп-музыки. Еще здесь было огромное количество подушек всех цветов и размеров, три неказистых пуфика, коричнево-белый нейлоновый коврик, имитирующий тигровую шкуру, и кофейный столик, на котором сестра Гиринг приготовила все для чая. Но самым замечательным предметом в этой комнате, по мнению Далглиша, была высокая ваза с красивым букетом из зимней листвы и хризантем, стоящая на тумбочке. Сестра Гиринг славилась своим умением составлять цветочные композиции, а этот букет отличался той простотой линий и цвета, на которой отдыхал глаз. Странно, подумал Далглиш, что женщина, наделенная природой таким вкусом к составлению букетов, может с удовольствием жить в этой загроможденной пошлыми вещами комнате. Это наводило на мысль, что сестра Гиринг, вероятно, представляет собой более сложную личность, чем могло показаться. На первый взгляд ее характер легко угадывался. Это была женщина средних лет, старая дева, довольно неуравновешенная, не блещущая образованием или умом и скрывающая свои разочарования под напускной веселостью. Однако двадцать пять лет работы полицейским открыли ему, что нет на свете ни одного человека, в чьем характере не было бы своих сложностей и противоречий. Только очень молодые или очень самонадеянные люди воображают, что можно составить портрет-робот человеческого мышления.

Здесь, у себя дома, сестра Гиринг не так открыто кокетничала, как на людях. Правда, она надумала разливать чай, усевшись на подушке у его ног, но по количеству и разнообразию этих подушек, разбросанных по комнате, он догадался, что это вовсе не игривое приглашение присоединиться к ней, а просто ей так привычнее и удобнее. Чай был превосходный: горячий и свежезаваренный. А к нему — лепешки, щедро намазанные паштетом из анчоусов. Всякие там салфеточки и липкие пирожные отсутствовали, что привело его в восторг; и не надо было как-то выворачивать пальцы, чтобы ухватиться за ручку чашки. Ухаживая за ним, сестра Гиринг делала все спокойно и ловко. Далглиш подумал, что она из тех женщин, которые, оставаясь наедине с мужчиной, считают своим долгом всецело заботиться о его удобстве и льстить его самолюбию. Такое поведение может привести в бешенство менее преданных женщин, но нелепо ожидать возражений со стороны мужчины.

Расслабившись в тепле и уюте собственной комнаты и подбодрившись чаем, сестра Гиринг была явно в настроении поговорить. Далглиш не мешал ее болтовне, лишь изредка подкидывая какой-нибудь вопрос. Ни тот, ни другая не упоминали Ленарда Морриса. Простодушные признания, на которые надеялся Далглиш, вряд ли были бы возможны при смущении или скованности.

— Конечно, то, что случилось с бедняжкой Пирс, совершенно ужасно, независимо от причин. Да еще на глазах у всей группы! Удивляюсь, что это полностью не выбило их из колеи, хотя, впрочем, молодежь нынче довольно крепкая. И вдобавок, они, кажется, недолюбливали ее. Но я не верю, что кто-то из них отравил молоко. В конце концов, они уже на третьем курсе. Они знают, что карболка, влитая непосредственно в желудок в такой концентрации, смертельна. Черт возьми, у них же была лекция о ядах во время предыдущего цикла занятий. И значит, это не могло быть просто неудавшейся шуткой.

— Тем не менее здесь все, кажется, придерживаются этой точки зрения.

— Ну, это естественно, как же еще? Никому не хочется верить, что Пирс убили. Если б это были первокурсницы, я, может, тоже думала бы как все. Кто-то из учениц мог бы разбавить смесь, поддавшись какому-то непонятному порыву, считая, возможно, что лизол — это рвотное средство и что наглядный урок пройдет веселее, если Пирс вырвет прямо на инспектора ГСМ. Странное представление о юморе, но ведь молодежь бывает довольно грубой. А что до этих девочек, они-то должны были знать, как подействует такая смесь на желудок.

— А что вы думаете о смерти Фаллон?

— О, я думаю, что это самоубийство. Все ж таки бедная девочка была беременна. Возможно, она находилась в сильной депрессии и не видела смысла жить дальше. Три года учебы псу под хвост, и никого из близких, кто мог бы помочь. Бедняжка Фаллон! Не думаю, чтоб она по характеру была склонна к самоубийству, но возможно, это случилось под влиянием момента. Здесь многие упрекали доктора Снеллинга — это лечащий врач наших учащихся — за то, что разрешил ей так быстро вернуться к занятиям после гриппа. Но она не любила прогуливать, а практика в палатах уже закончилась. Зимой вообще никого не стоит отпускать домой долечиваться. Не все ли равно, где лежать: в общежитии или в лазарете. И все же грипп, вероятно, сыграл свою роль. После него она, наверно, чувствовала себя неважно. Это заболевание имеет иногда довольно противное последействие. Если б она хоть доверилась кому-нибудь. Страшно думать, что она покончила с собой вот так просто, рядом с людьми, которые были бы рады помочь, если б она только попросила об этом. Давайте налью еще чашечку. И попробуйте коржики. Это домашние. Моя замужняя сестра иногда присылает.

Далглиш взял один коржик из протянутой ему коробки и сказал, что некоторые думают, будто у Фаллон могли быть и другие причины для самоубийства, кроме беременности. Ведь это она могла отравить питательную смесь. Ее же определенно видели в Найтингейле в самый подходящий для этого момент.

Он высказал это предположение специально, чтобы увидеть ее реакцию. Конечно, для нее это не новость: наверное, всем в Доме Найтингейла такая мысль приходила в голову. Но Гиринг была слишком простодушна, чтобы удивиться тому, что старший инспектор так откровенно обсуждает с ней свое расследование, и слишком глупа, чтобы задаться вопросом, зачем он это делает.

Она фыркнула, отметая подобную версию.

— Только не Фаллон! Это было бы глупой выходкой, а Фаллон не была дурой. Я же сказала: любая третьекурсница наверняка знает, что это средство смертельно. А если вы предполагаете, что Фаллон намеренно убила Пирс — хотя с какой стати? — то уж мучиться угрызениями совести она бы не стала. Уж если Фаллон решилась бы на убийство, она не тратила бы времени на раскаяние о содеянном, не говоря уж о том, чтобы из-за угрызений совести сводить счеты с жизнью. Нет, смерть Фаллон вполне понятна. У нее была послегриппозная депрессия, и она не знала, что делать с ребенком.

— Значит, вы считаете, что они обе совершили самоубийство?

— Ну, насчет Пирс я не уверена. Надо быть совершенно ненормальной, чтобы выбрать себе такую мучительную смерть, а, на мой взгляд, Пирс была вполне в своем уме. Но такое объяснение возможно, разве нет? Не представляю себе, как вы сможете доказать что-либо другое, сколько бы вы здесь ни пробыли.

Уловив в ее голосе, как ему показалось, нотки самодовольного апломба, он бросил на нее быстрый взгляд. Но ее узкое лицо ничего не выражало, кроме обычного смутного недовольства. Она ела коржик, откусывая от него маленькие кусочки своими острыми белыми зубками. Слышно было, как они вгрызались в печенье.

— Когда объяснение невозможно, — продолжала она, — истиной становится невероятное. Кто-то сказал нечто в этом духе. Кажется, Г. К. Честертон. Медсестры не убивают друг друга. И никого другого, если уж на то пошло.

— Была такая сестра Уоддингам, — сказал Далглиш.

— Кто это?

— Неприятная и не располагающая к себе особа, которая отравила морфием свою пациентку, некую мисс Багули. Мисс Багули опрометчиво завещала сестре Уоддингам все свои сбережения и имущество в обмен на пожизненное лечение в ее частной лечебнице. Сделка оказалась неудачной. А сестру Уоддингам повесили.

Сестра Гиринг с нарочитым отвращением передернула плечами.

— С какими ужасными людьми вам приходится иметь дело! Во всяком случае, она, наверно, была недипломированной сестрой. Не можете же вы сказать, что эта Уоддингам была зарегистрирована в Генеральном совете медсестер?

— Да нет, вряд ли. И я с ней не имел дело. Это все произошло в тысяча девятьсот пятом году.

— Ну вот, видите, — сказала сестра Гиринг таким тоном, словно получила подтверждение своим словам.

Она потянулась, чтобы налить ему еще чаю, потом поудобнее уселась на своей подушке, прислонившись спиной к ручке его кресла, так что ее волосы касались его колена. Далглиш с удивлением и некоторым интересом уставился на полоску темных волос по обе стороны от пробора, там, где крашеные волосы уже немного отросли. В таком ракурсе ее лицо казалось более старым, а нос более острым. Глядя на нее сверху вниз, Далглиш увидел, что у нее уже намечаются мешки под глазами, а скулы испещрены багровыми прожилками лопнувших сосудов, лишь слегка прикрытыми гримом. Она была уже не молода, это он знал. И было еще очень много другого, что он узнал из ее личного дела. Сменив несколько бесперспективных и плохо оплачиваемых мест работы в конторах, она получила подготовку в ист-эндской больнице в Лондоне. В качестве медсестры ее тоже бросало с места на место, а отзывы о ней были подозрительно уклончивы. Имелись сомнения, насколько разумно посылать ее на курсы инструкторов по практике, а также предположения, что в этом случае ею двигает не столько желание преподавать, сколько надежда на более легкую, чем у старшей сестры отделения, работу. Он знал, что она тяжело переносила климакс. Он знал о ней больше, чем она думала; больше, чем, наверное, по ее мнению, имел право знать. Но он пока не знал, убийца она или нет. На минуту задумавшись о своем, он едва услышал ее слова:

— Странно, что вы поэт. У Фаллон ведь была последняя книжка ваших стихов, правда? Ролф мне сказала. А не трудно примирять поэзию с работой полицейского?

— Я как-то никогда не думал, что поэзия и работа в полиции нуждаются в примирении, в общефилософском смысле.

Она застенчиво хихикнула.

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Это ведь как-то непривычно. Трудно представить себе полицейского поэтом.

Разумеется, он понимал, что она имеет в виду. Но не эту тему собирался обсуждать с ней.

— Полицейские все разные, так же как и люди других профессий, — сказал он. — В конце концов, даже между вами, тремя старшими сестрами, не так уж много общего. Вот вы, например, и сестра Брамфетт совершенно разные люди. Я не могу представить себе, чтобы сестра Брамфетт угощала меня лепешками с анчоусным паштетом и домашними коржиками.

Как он и предполагал, она тут же отреагировала.

— О, с Брамфетт все в порядке, когда узнаешь ее поближе. Правда, она на двадцать лет отстала от жизни. Как я уже сказала за обедом, молодежь нынче не согласна выслушивать всю эту ерунду насчет послушания, долга и призвания. Но она изумительная сестра. Я не потерплю ни слова против Брам. Года четыре тому назад мне здесь удалили аппендикс. Но что-то пошло не так как надо, и рана открылась. А потом присоединилась вторичная инфекция, устойчивая к антибиотикам. В общем, кошмар. Ничего похожего на то, что обычно делает наш Кортни-Бриггз. Короче говоря, я уже собралась помирать. И вот однажды ночью я не могла заснуть от ужасной боли и была совершенно уверена, что не доживу до утра. Я испугалась. Я была просто в панике. Вот что такое страх смерти! В ту ночь я поняла, что это значит. А потом пришла Брамфетт. Она ухаживала за мной сама, не разрешала ученицам даже близко подходить ко мне, когда была на дежурстве. И я спросила у нее: «Я ведь не умру, нет?» Она посмотрела на меня сверху вниз. Не то чтобы велела мне не говорить глупости или стала утешать меня какими-то пустыми словами. Просто сказала своим обычным хриплым голосом: «Если это только в моих силах, то не умрете». И я тут же перестала паниковать. Я знала, что если Брамфетт сражается на моей стороне, то победа будет за мной. Конечно, это звучит как-то глупо и сентиментально, но именно так я тогда думала. Она всегда такая со всеми тяжелыми больными. Вот что такое уверенность! Брамфетт заставляет тебя почувствовать, что одной только силой воли оттащит тебя от края могилы, даже если все черти ада будут тянуть тебя в другую сторону, что в моем случае они, наверное, и делали. Такие сестры теперь большая редкость.

Далглиш промычал что-то уместно-одобрительное и немного помолчал, прежде, чем завел разговор о мистере Кортни-Бриггзе. Потом спросил довольно наивно, много ли операций хирурга заканчивались так потрясающе неудачно. Сестра Гиринг рассмеялась:

— Боже мой, нет, конечно! Обычно операции Кортни-Бриггза проходят так, как он хочет. Это не значит, что они проходят так, как захотел бы пациент, знай он, что произойдет. К.-Б. из тех, кого называют героическим хирургом. Правда, на мой взгляд, большая часть героизма приходится на долю пациента. И все-таки он делает замечательные вещи. Он один из немногих оставшихся еще хирургов общего профиля. Берется за все подряд: чем более безнадежный случай, тем лучше. По-моему, хирурги чем-то похожи на адвокатов. Нельзя прославиться, оправдывая на суде того, кто явно невиновен. А чем больше вина, тем больше и слава.

— А что собой представляет миссис Кортни-Бриггз? Я полагаю, он женат. Она бывает в больнице?

— Не так чтобы часто, хотя она и член Общества друзей больницы. В прошлом году, когда принцесса в последний момент не смогла приехать, она вручала награды. Блондинка, очень хороша собой. Моложе, чем К.-Б., хотя начинает немного сдавать. А почему вы спрашиваете? Вряд ли вы подозреваете Мюриел Кортни-Бриггз. Ее даже не было в больнице в ту ночь, когда умерла Фаллон. Скорей всего, она спокойно спала в своем уютном домике под Селборном. И уж конечно, у нее не было никаких причин убивать бедняжку Пирс.

Значит, у нее были причины избавиться от Фаллон. Любовная история мистера Кортни-Бриггза, вероятно, привлекла к себе больше внимания, чем он думал. Далглиша не удивило, что сестра Гиринг знает об этом. Ее длинной нос, должно быть, со знанием дела вынюхивал подобные скандальные истории.

— Я подумал: может, она ревновала?

Не сознавая, что именно она сказала, сестра Гиринг беззаботно продолжала:

— Не думаю, что она знала об этом. Обычно жены ничего не знают. Во всяком случае, К.-Б. не собирался ломать свой брак, чтобы жениться на Фаллон. Это не для него! У миссис К.-Б. полно своих денег. Она ведь единственная наследница фирмы «Прайс оф Прайс энд Максвелл», так что, учитывая доходы К.-Б. и папашины неправедные барыши, они живут очень обеспеченно. И пока он ведет себя прилично по отношению к ней, и денежки продолжают поступать, Мюриел, по-моему, не очень-то беспокоится о том, что он делает. Я, например, не стала бы. И потом, если верить слухам, наша Мюриел тоже не совсем подходит для Союза непорочных.

— У нее кто-нибудь из здешних? — спросил Далглиш.

— Нет, ничего подобного. Просто она вращается в очень фешенебельном обществе. Ее фотографии печатаются в каждом третьем номере журнала светской хроники. А еще они связаны с театральной богемой. У К.-Б. был брат-актер, Питер Кортни. Повесился года три назад. Вы, наверно, читали об этом.

Из-за своей работы Далглиш редко имел возможность сходить в театр, хотя это было одним из тех удовольствий в жизни, которых ему недоставало больше всего. Он видел игру Питера Кортни всего один раз, но эта постановка была не из тех, которые быстро забываются. Его Макбет был очень молод, так же чувствителен и самоуглублен, как Гамлет, и при этом — раб полового влечения к собственной жене, которая намного старше его, а его физическая отвага выражалась в истерии и хулиганских выходках. Это была извращенная, но интересная интерпретация, и она, пожалуй что, имела успех. Вспоминая сейчас эту постановку, Далглишу показалось, что он может уловить сходство между двумя братьями, что-то такое в разрезе глаз, может быть. Хотя Питер был наверняка лет на двадцать моложе. Хотелось бы знать, что думали друг о друге эти два человека, столь сильно отличающиеся по возрасту и дарованиям.

— Пирс и Фаллон ладили между собой? — неожиданно спросил Далглиш без всякой связи с предыдущим.

— Нет. Фаллон презирала Пирс. Это не значит, что она ее ненавидела или могла бы обидеть, просто презирала.

— Для этого были какие-то особые причины?

— Пирс взялась доложить главной сестре, что Фаллон по ночам попивает виски. Маленькая ханжа. О, я знаю, что она умерла и мне не следует так говорить. Но, в самом деле, ее ханжество бывало совершенно невыносимым. А случилось, по-видимому, вот что: недели за две до того, как эта группа вернулась на очередной цикл занятий в училище, Дайан Харпер (она теперь ушла от нас) сильно простудилась, и Фаллон приготовила ей горячее виски с лимоном. Пирс, кажется, услышала запах из коридора и заключила, что Фаллон уже пытается совратить своих младших подруг этим дьявольским зельем. И вот она явилась в подсобку — они тогда жили в главном сестринском корпусе — в халате, с раздутыми ноздрями, словно ангел мести, и пригрозила, что доложит обо всем главной сестре, если Фаллон чуть ли не на коленях не пообещает никогда в жизни больше не притрагиваться к этому зелью. Ну, Фаллон сказала ей, куда пойти и что там с собой сделать. Уж Фаллон умела цветисто выражаться, когда рассердится, это точно. Дэйкерс расплакалась, Харпер взорвалась, и общий шум привлек заведующую общежитием на место происшествия. Пирс, конечно, доложила обо всем главной сестре, но никто не знает, чем это кончилось, кроме того, что Фаллон стала хранить виски у себя в комнате. Однако это событие вызвало бурю страстей на третьем курсе. Фаллон-то никогда не пользовалась популярностью в группе, она была чересчур замкнута и остра на язык. А вот Пирс девочки стали заметно сторониться.

— А Пирс недолюбливала Фаллон?

— Ну, трудно сказать. Кажется, Пирс никогда не беспокоило, что о ней думают другие. Странная была девушка и какая-то бесчувственная. Например, она могла осуждать Фаллон за то, что та пьет виски, но это не мешало ей попросить у той же Фаллон ее читательский билет.

— Когда же это случилось?

Далглиш подался вперед и поставил свою чашку на поднос. Он говорил спокойным, равнодушным тоном. Но вновь почувствовал, как в нем нарастает возбуждение и ожидание, интуитивное ощущение того, что было произнесено нечто очень важное. Это было больше, чем подозрение: это была, как всегда, уверенность. Подобное ощущение могло, если повезет, возникнуть несколько раз за время одного расследования, а могло и не возникнуть вовсе. Далглиш не мог вызвать его волевым усилием и боялся глубоко исследовать причины его возникновения, подозревая, что нежный росток этого ощущения быстро завянет от дыхания логики.

— По-моему, как раз перед тем, как они вернулись на занятия. Должно быть, за неделю до смерти Пирс. В четверг, по-моему. Во всяком случае, они еще не перебрались в Дом Найтингейла. Это было сразу после ужина, в главной столовой. Фаллон и Пирс вместе выходили из столовой, а мы с Гудейл шли как раз за ними. Фаллон повернулась к Пирс и сказала: «Вот библиотечная карточка, которую я тебе обещала. Лучше возьми ее сейчас, а то утром мы можем не увидеться. И, пожалуй, захвати с собой и читательский билет, а то они могут не дать тебе книгу». Пирс что-то пробормотала и, на мой взгляд, довольно невежливо схватила карточку, вот и все. А что? Разве это важно?

— Да нет, не думаю, — ответил Далглиш.

VIII

Следующие пятнадцать минут он просидел, проявляя образцовое терпение. Судя по учтивому вниманию к ее болтовне и по той неторопливости, с которой он пил третью и последнюю чашку чая, сестра Гиринг не могла догадаться, что каждая минута теперь была на счету. Когда чаепитие закончилось, Далглиш сам отнес поднос в маленькую сестринскую кухню в конце коридора, а она, слабо протестуя, семенила за ним по пятам. Там он поблагодарил ее и откланялся.

Он тут же направился к похожей на келью комнате, до сих пор хранившей почти все личные вещи, которыми владела Пирс в больнице Джона Карпендара. Не сразу отыскал нужный ключ в тяжелой связке, лежавшей у него в кармане. Комнату заперли после смерти Пирс, и она до сих пор оставалась на запоре. Он вошел и включил свет. Кровать стояла голая, а вся комната была чисто убрана, словно ее тоже выставили для прощания перед похоронами. Занавески на окнах раздвинуты так, чтобы, если смотреть с улицы, комната не отличалась от всех остальных. Хотя окно было приоткрыто, в воздухе чувствовался слабый запах дезинфекции, как будто кто-то старался с помощью ритуального обряда очищения уничтожить память о смерти Пирс.

Далглишу не надо было напрягать память. Осколки этой частной жизни были жалки и скудны. Тем не менее он вновь просмотрел все оставшиеся вещи, осторожно прощупывая их руками так, будто через ткань или кожу ему мог передаться ключ к разгадке, это не заняло много времени. Ничего не изменилось после его первого осмотра. В казенном шкафу, точно таком же, как в комнате Фаллон, было более чем достаточно места для нескольких шерстяных платьев невыразительной расцветки и фасона, которые раскачивались на плечиках от ищущих прикосновений его рук, издавая еле слышный запах чистящего средства и нафталина. Толстое зимнее пальто бежевого цвета было добротное, но уже старое. Далглиш еще раз проверил карманы. В них не было ничего, кроме носового платка, который лежал там и во время первого осмотра: скомканный кусочек белой хлопчатки с неприятным запахом чужого дыхания.

Он подошел к комоду. И здесь тоже имеющейся емкости было более чем достаточно. В двух верхних ящиках лежало нижнее белье: толстые практичные сорочки и панталоны, без сомнения удобные и теплые для английской зимы, но без малейшего намека на прелестные капризы моды. Ящики были выстланы газетой, хоть простыни уже однажды вынимали, Далглиш все равно сунул под них руку, но ничего не нащупал, кроме шероховатой поверхности голых неполированных досок. В остальных трех ящиках лежали юбки, джемперы и кофты; кожаная сумочка, аккуратно завернутая в тонкую оберточную бумагу, пара выходных туфель в сетчатом мешочке; вышитое саше с дюжиной аккуратно сложенных носовых платков; несколько шарфов и три пары нейлоновых чулок в нераспечатанных упаковках.

Он вновь обратил свое внимание на тумбочку у кровати и небольшую полочку над ней. На тумбочке стояла настольная лампа; небольшой будильник в кожаном футляре, у которого давно уже кончился завод; пачка бумажных носовых платков, один из которых наполовину торчал смятым концом из прорези в картоне, и пустой графин для воды. Еще там лежала Библия в кожаном переплете и ящичек для письменных принадлежностей. Далглиш открыл Библию на первой странице и вновь прочитал надпись, сделанную аккуратным каллиграфическим почерком: «Хедер Пирс — за примерное поведение и прилежание. Воскресная школа собора Св. Марка». Прилежание. Старомодное, пугающее слово, но такое, которое, как ему казалось, наверняка пришлось по вкусу Пирс.

Он открыл ящичек для письменных принадлежностей, хотя почти не надеялся найти там то, что искал. Ничего не изменилось со времени первого осмотра. Так же лежало ее незаконченное письмо к бабушке — скучное описание событий за неделю, столь же безликое, как запись в процедурном журнале, и большой конверт, отправленный ей в день ее смерти и, очевидно, положенный сюда кем-то, кто, вскрыв его, не мог придумать, что с ним делать. В конверте была иллюстрированная брошюра о работе приюта в Суффолке для спасавшихся от войны немецких беженцев, которую явно прислали в надежде на пожертвование.

Он перевел взгляд на небольшую подборку книг на полке. В прошлый раз он их уже видел. И как тогда, так и теперь был поражен стандартным и скудным набором книг в этой личной библиотеке. Школьная награда за рукоделие. Лэмовские «Рассказы из Шекспира» для детей. Далглиш всегда сомневался, что хоть один ребенок прочитал эту книгу, и не было заметно, чтобы ее читала Пирс. Два путеводителя: «По пути Св. Павла» и «По пути Христа». Обе книги были аккуратно надписаны Пирс. Популярное, но устаревшее издание учебника по медицинскому уходу. Дата на форзаце была поставлена почти четыре года назад. Интересно, неужели она купила этот учебник заранее, готовясь к учебе в медучилище, а потом вдруг обнаружила, что все советы о том, как ставить пиявки и делать клизму, уже устарели. Томик «Золотой антологии» Палгрейва, тоже школьная награда, только на этот раз, как ни странно, за поведение. По этой книжке тоже не было видно, чтоб ее читали. И наконец, три книжки в мягких обложках — романы популярной писательницы; на обложке каждого рекламная надпись: «Книга, по которой поставлен фильм», плюс еще одна книга — чрезвычайно сентиментальная повесть о странствиях по Европе заблудившихся собаки и кошки, которая, как помнил Далглиш, была бестселлером лет пять тому назад. Эта книжка была надписана: «Дорогой Хедер с любовью от тетушки Эди, Рождество, 1964 г.». Такой подбор книг почти ничего не говорил о характере покойной, кроме того, что круг ее чтения был так же ограничен, как и ее жизнь. А то, что искал, он нигде не нашел.

Далглиш не стал еще раз осматривать комнату Фаллон. Полицейский криминалист уже обыскал каждый дюйм в этой комнате, да и сам Далглиш мог бы описать ее в мельчайших подробностях и дать точный перечень ее содержимого. И где бы ни находились читательский билет и карточка, он был уверен, что здесь их нет. Вместо этого он легко взбежал по широкой лестнице на четвертый этаж, где он заметил, когда относил поднос от сестры Гиринг в подсобку, висящий на стене телефон. Рядом с аппаратом был прикреплен список внутренних номеров, и, немного подумав, Далглиш позвонил в студенческую гостиную. К телефону подошла Морин Берт. Да, Гудейл еще здесь. В ту же минуту Далглиш услышал ее голос и попросил ее подняться в комнату Пирс.

Не успел он дойти до двери, как ее фигурка в форменном платье уже появилась на верхней ступеньке лестницы. Он посторонился, и она первая вошла в комнату и молча оглядела голую кровать, остановившиеся часы, закрытую Библию, со спокойным интересом задерживая взгляд на каждом предмете. Далглиш подошел к окну, и, стоя так, по обе стороны кровати, они молча смотрели друг на друга.

— Мне сказали, — начал он немного погодя, — что Фаллон передала Пирс свой читательский билет за несколько дней до ее смерти. А вы с сестрой Гиринг выходили в это время из столовой. Вы не можете припомнить, что произошло?

У Гудейл не было привычки показывать свое удивление.

— Думаю, что могу. Чуть раньше в тот день Фаллон сказала мне, что Пирс хочет пойти в одну лондонскую библиотеку и попросила одолжить ей читательский билет и карточку. Фаллон была записана в Вестминстерскую библиотеку. У них есть несколько отделений в Сити, но в общем-то ими можно пользоваться только, если живешь или работаешь в Вестминстере. До того как поступить к нам в училище, Фаллон жила в Лондоне, и у нее сохранился читательский билет и карточка. Это прекрасная библиотека, гораздо лучше здешней, и очень удобно, что можно там брать книги. По-моему, сестра Ролф тоже в нее записана. Фаллон взяла свой читательский билет и одну карточку с собой на обед и передала их Пирс, когда мы выходили из столовой.

— А Пирс не говорила, зачем они ей понадобились?

— Мне — нет. Может быть, сказала Фаллон. Не знаю. Любая из нас могла попросить у Фаллон одну из ее карточек, если нужно. Фаллон не требовала объяснений.

— А что именно представляют собой эти карточки?

— Это небольшие прямоугольнички из бледно-голубого пластика со штампом герба Сити. Обычно библиотека дает каждому читателю четыре такие карточки, и одну надо сдавать каждый раз, как берешь книгу, но у Джо было только три карточки. Четвертую она, наверно, потеряла. А еще есть читательский билет. Это обычный кусочек картона, на котором написана фамилия, адрес и дата, когда истекает срок действия. Иногда библиотекарь просит показать читательский билет; наверное, поэтому Джо и дала его вместе с карточкой.

— А вы знаете, где находятся остальные две?

— Да. У меня в комнате. Я взяла их примерно две недели назад, когда мы с моим женихом ездили в город на службу в аббатстве. Я думала, что у нас, возможно, будет время зайти в отделение этой библиотеки на Грейт Смит-стрит, посмотреть, нет ли у них чего-нибудь новенького Айрис Мердок. Но после службы мы встретили друзей Марка по богословскому колледжу и так и не добрались до библиотеки. Я собиралась отдать карточки Джо, но сунула их в ящик для письменных принадлежностей и забыла. А она мне не напомнила. Я могу показать их, если это вам поможет.

— Думаю, что поможет. А вы не знаете, использовала Хедер Пирс свою карточку или нет?

— Полагаю, что да. Я видела, как в тот день вечером она ждала на остановке «зеленого автобуса», чтобы ехать в город. У нас обеих был выходной, и, значит, это, скорей всего, был четверг. Наверное, она собиралась в библиотеку.

На ее лице отразилось замешательство.

— Почему-то я уверена, что она действительно брала библиотечную книгу, только не могу понять, откуда у меня эта уверенность.

— А вы постарайтесь. Подумайте хорошенько.

Гудейл стояла, спокойно сложив руки поверх туго накрахмаленного белого фартука, точно молилась. Далглиш не торопил ее. Она долго смотрела в какую-то точку перед собой, потом перевела взгляд на кровать и тихо сказала:

— Теперь знаю. Я видела, как она читала библиотечную книгу. Это было в ту ночь, когда заболела Джо, в ночь перед тем как сама Пирс умерла. Я зашла к ней в комнату примерно в половине двенадцатого, чтобы попросить ее присмотреть за Джо, пока я схожу за старшей сестрой. Она сидела в постели и читала, волосы у нее были заплетены в две косы. Теперь я вспомнила. Это была большая книга в темном переплете, темно-синем, по-моему, и с индексом, выбитым золотом внизу корешка. На вид — старая и довольно-таки тяжелая книга. Не думаю, что это художественное произведение. Помнится, Пирс еще держала ее на согнутых коленях. Когда я вошла, она быстро закрыла ее и сунула под подушку. Странно, что она так сделала, но я тогда не задумалась, что это значит. Пирс всегда была необычайно скрытная. И потом, я очень беспокоилась из-за Джо. Но теперь я вспомнила.

Она опять немного помолчала. Далглиш ждал. Потом тихо сказала:

— Я знаю, что вас тревожит. Где эта книга сейчас? Ее не было среди вещей Пирс, когда мы с сестрой Ролф убирались в ее комнате и составляли список ее личных вещей после смерти. Там с нами были и полицейские, но ничего похожего на эту книгу мы не нашли. А куда делся билет? Среди вещей Фаллон его тоже не было.

— Так что же именно произошло в ту ночь? — спросил Далглиш. — Вы сказали, что пришли к Фаллон примерно в одиннадцать тридцать. Мне казалось, она не ложилась спать раньше двенадцати.

— А в тот день легла. Наверно, потому, что неважно себя чувствовала и надеялась, что ей станет лучше, если лечь пораньше. Джо никому не сказала, что больна. Это не в ее характере. И не я пришла к ней. А она пришла ко мне. Разбудила меня примерно в половине двенадцатого. Выглядела она ужасно. У нее явно была высокая температура, она едва держалась на ногах. Я проводила ее до постели, потом пошла попросила Пирс посидеть с ней и позвонила сестре Ролф. Она обычно отвечает за нас, когда мы живем в Найтингейле. Сестра пришла, посмотрела Джо, а потом позвонила в платное отделение и попросила прислать за ней машину «скорой помощи». После этого она позвонила Брамфетт и сообщила ей, что произошло. Сестра Брамфетт любит, чтоб ей сообщали, что происходит в ее отделении даже в ее отсутствие. Ей бы не понравилось, если бы, придя на следующее утро в больницу, она обнаружила, что Фаллон поместили к ней в отделение без ее ведома. Она спустилась на наш этаж взглянуть на Джо, а в больницу с ней не поехала. В этом не было необходимости.

— А кто же сопровождал ее?

— Я. Сестра Ролф и сестра Брамфетт вернулись к себе, и Пирс тоже пошла досыпать.

Значит, книга вряд ли могла исчезнуть в ту ночь, подумал Далглиш. Пирс наверняка бы заметила пропажу. Даже если б она решила не читать больше, вряд ли она улеглась бы спать, не вынув такой толстой книги из-под подушки. Значит, скорее всего, кто-то забрал ее после смерти Пирс. Одно было совершенно ясно. Поздно ночью накануне смерти у нее в руках была какая-то особенная книга, которой, когда на следующее утро в десять минут одиннадцатого в ее комнату пришли полицейские, мисс Ролф и Гудейл с первым обыском, там не оказалось. Была ли это книга из Вестминстерской библиотеки или нет, но она исчезла, а если не из библиотеки, то куда делись читательский билет и карточка? Ни того, ни другого среди ее вещей не было. А если она передумала и не воспользовалась ими, вернув Фаллон, тогда почему их нет среди вещей Фаллон?

Далглиш спросил, что произошло сразу же после смерти Пирс.

— Главная сестра отправила всю нашу группу к себе в гостиную и просила нас подождать там. Примерно через полчаса к нам присоединилась сестра Гиринг, потом принесли кофе, и мы пили кофе. Мы сидели там все вместе, разговаривали и пытались читать, пока не пришли инспектор Бейли с главной сестрой. Это было около одиннадцати, может, чуть раньше.

— И все это время вы находились там неотлучно?

— Не все время. Я выходила в библиотеку взять книжку, которая мне нужна, меня не было минуты три. Дэйкерс тоже выходила из комнаты. Не знаю зачем, но, кажется, она промямлила что-то вроде того, что ей надо в уборную. А больше, насколько я помню, никто не отлучался. И с нами была еще мисс Бил, инспектор ГСМ.

Она помолчала.

— Вы считаете, что эта пропавшая библиотечная книга имеет какое-то отношение к смерти Пирс, не так ли? Считаете, что это имеет значение?

— Я считаю, что это может иметь значение. Именно поэтому я прошу вас ничего не рассказывать о нашей беседе.

— Разумеется, если вы так хотите, — сказала она и, помолчав, добавила: — А разве я не могла бы попытаться выяснить, куда делась книга? Я могла бы спросить у девочек, как бы невзначай, нет ли у них билета и карточки. Могла бы сказать, что хочу воспользоваться ими.

Далглиш улыбнулся:

— Оставьте расследование мне. Я бы предпочел, чтоб вы ничего не рассказывали.

Он считал необязательным говорить ей, что при расследовании убийства слишком много знать небезопасно. Она разумная девушка. И довольно скоро сама придет к этому выводу. Поняв его молчание как знак, что разговор окончен, она направилась к выходу. Но, дойдя до двери, замешкалась.

— Мистер Далглиш, — обратилась она к нему, — простите, если я вмешиваюсь не в свое дело… Мне все не верится, что Пирс убили. Но если это так, то нет сомнений, что библиотечную книгу могли забрать из ее комнаты в любой момент после того, как без пяти девять Пирс вошла в демонстрационную. Убийца знал, что она не выйдет оттуда живой, и он, или она, мог, ничем не рискуя, забрать книгу. Если книга исчезла после смерти Пирс, это значит, что ее мог взять кто угодно и с совершенно безобидной целью. А если до ее смерти, тогда, значит, книгу взял убийца. Это верно, даже если сама книга не имеет никакого отношения к причинам убийства. Но из вопроса Пирс насчет того, что что-то пропало из ее комнаты, можно предположить, что книгу взяли до того, как она умерла. И зачем бы убийце беспокоиться и забирать книгу, если она никоим образом не связана с мотивом преступления?

— Совершенно верно, — сказал Далглиш. — Вы очень умная девушка.

Впервые он увидел, как Гудейл смутилась. Она покраснела, сразу похорошев, как юная невеста, потом улыбнулась ему и, быстро повернувшись, вышла из комнаты. Далглиш, озадаченный такой метаморфозой, решил, что местный священник оказался весьма умен и проницателен в выборе жены. Другое дело — как решит приходской церковный совет использовать этот ясный ум. Он надеялся, что ему не придется арестовать ее за убийство, прежде чем у них будет возможность принять решение.

Он вышел за ней в коридор. Освещенный только двумя лампочками, высоко подвешенными в переплетении медного кружева, коридор был, как обычно, темным и мрачным. Далглиш уже подошел к лестнице, когда интуиция подсказала ему остановиться и вернуться на несколько шагов назад. Включив фонарик, он медленно осветил поверхность песка в пожарных ведрах. В первом ведре она была затвердевшая и серая от пыли: очевидно, никто не трогал это ведро с тех пор, как его наполнили песком. Во втором же ведре песок выглядел так, будто его лишь недавно насыпали. Далглиш надел тонкие хлопчатобумажные перчатки, принес из комнаты Пирс газету, вынутую из ящика комода, расстелил ее на полу и осторожно высыпал на нее песок. Читательского билета он не нашел. Но из ведра вывалилась маленькая жестяная банка с навинчивающейся крышкой и с заляпанной наклейкой. Смахнув песчинки, Далглиш увидел на ней черный череп и слово «Яд».

Ниже было написано:

«Инсектицид для растений.

Смертелен для насекомых, безопасен для растений.

Обращаться с осторожностью в соответствии с инструкцией».

Ему не надо было читать инструкцию, чтобы понять, что именно он нашел. Это был почти чистый никотин. Яд, который убил Фаллон, был наконец у него в руках.

Глава шестая

Конец долгого дня

I

Через пять минут, поговорив с директором лаборатории судебно-медицинской экспертизы и с сэром Майлзом Хониманом, Далглиш обратил взгляд на сержанта Мастерсона, с угрюмым видом защищающего свою позицию.

— Теперь я начинаю понимать, почему полиция так увлечена идеей подготовки штатских оперативников. Я велел старшему криминалисту взять на себя только комнату, с тем чтобы мы сами осмотрели все остальное. Я почему-то думал, что полицейские умеют смотреть в оба.

Сержант Мастерсон, еще больше раздражаясь от сознания того, что для такого упрека имеются все основания, с трудом сдерживал себя. Он вообще с трудом воспринимал критику, а выслушивать критику от Далглиша было просто нестерпимо. Он стоял навытяжку, как старый солдат на карауле, прекрасно понимая, что такое соблюдение формальностей не столько успокоит, сколько окончательно выведет из себя Далглиша, и умудрялся говорить одновременно с обидой и раскаянием в голосе.

— Грисон хороший оперативник. Я не помню случая, чтоб Грисон что-нибудь пропустил. Он умеет смотреть в оба, сэр.

— У Грисона отличное зрение. Беда только в том, что он смотрит и не думает. И вот вам результат. Дела уже не поправить. И напрасно проводили вскрытие. Мы не знаем, была ли эта жестянка в ведре, когда утром был обнаружен труп Фаллон. Хорошо еще, что мы нашли ее сейчас. Кстати, в лабораторию уже поступили внутренние органы. Примерно час назад сэр Майлз сказал мне об этом по телефону. И часть из них они уже просматривают через газовый хроматограф. Раз они теперь знают, что искать, это ускорит дело. И надо бы как можно скорее переправить им эту жестянку. Но сперва мы сами на нее посмотрим.

Он подошел к своему чемоданчику и вынул порошок для снятия отпечатков пальцев, распылитель и лупу. Под его осторожными пальцами маленькая жестянка покрылась сажей. Отпечатков пальцев не было, лишь бесформенные пятна на поблекшей наклейке.

— Все правильно, — сказал он. — Разыщите, пожалуйста, старших сестер, сержант. Скорее всего, они должны знать, откуда эта банка. Они же постоянно живут здесь. Сестра Гиринг сейчас в своей комнате. Остальные должны быть где-то на территории больницы. Если сестра Брамфетт все еще у себя в отделении, ей придется покинуть его. И любому, кто умрет в течение ближайшего часа, придется сделать это без ее помощи.

— Вы хотите видеть их по отдельности или всех вместе?

— Как угодно. Это не имеет значения. Просто приведите их. Гиринг может помочь больше всех остальных. Она ухаживает за цветами.

Сестра Гиринг пришла первой. Она вошла в комнату веселой походкой, лицо ее раскраснелось и выражало живейшее любопытство: она все еще пребывала в эйфории оттого, что удачно справилась с ролью хозяйки. Но тут ее взгляд упал на жестянку. Перемена была настолько разительной и внезапной, что это выглядело немного комично.

— Не может быть! — выдавила она, с трудом глотая воздух, и, зажав себе рот рукой, мертвенно-бледная, рухнула в кресло напротив Далглиша. — Где вы… О, Боже! Неужели вы хотите сказать, что Фаллон отравилась никотином?

— Отравилась, или ее отравили. Вы узнаете эту банку, сестра?

Голос сестры Гиринг был едва слышен.

— Конечно. Это мой… это ведь инсектицид для роз? Где вы нашли его?

— Здесь, в одном месте. Где и когда вы последний раз видели его?

— Он хранится в белом шкафу под полкой в оранжерее, слева от входа. Там же, где и весь мой садовый инвентарь. Я не помню, когда последний раз его видела.

Она чуть не плакала; от счастливой уверенности не осталось и следа.

— Честное слово, это все так ужасно! Так страшно! Я просто в ужасе от всего этого. На самом деле. Но как я могла сказать, что Фаллон знает, где он стоит, и возьмет его? Я и сама-то не помнила. Если бы помнила, я бы проверила, на месте ли он. У вас, наверно, уже не осталось сомнений? Она действительно умерла от отравления никотином?

— Сомневаться можно сколько угодно, пока мы не получим результаты токсикологического анализа. Но по логике вещей, похоже, именно это средство убило ее. Вы когда его купили?

— Честное слово, не помню. Где-то в начале лета, как раз розы должны были распуститься. Может, кто-нибудь из старших сестер помнит. Я отвечаю за почти все растения в оранжерее. В общем, конечно, не совсем отвечаю: на этот счет не было никакой официальной договоренности. Просто я люблю цветы, а больше никому до этого нет дела, вот я и делаю, что в моих силах. Я пыталась устроить небольшой розарий перед столовой, и мне нужен был этот инсектицид, чтобы уничтожить вредителей. Я купила его в питомнике Блоксема на Винчестер-роуд. Посмотрите, там на наклейке есть адрес. И хранила вместе с другим садовым инвентарем: перчатками, веревкой, лейками, лопатами и тому подобным — в угловом шкафу в оранжерее.

— Вы не можете припомнить, когда видели его последний раз?

— Точно — нет. Но в прошлую субботу утром я подходила к шкафу за перчатками. В воскресенье у нас в часовне была поминальная служба, и мне надо было украсить ее цветами. Я думала, что смогу найти в саду какие-нибудь интересные ветки с остатками осенних листьев или семейными коробочками, которые можно, использовать для украшения. Не помню, чтоб я видела эту банку на месте в субботу, но думаю, что, если б ее там не было, я бы заметила. Хотя не уверена. Я ведь не пользовалась этим уже несколько месяцев.

— А кто еще знал, что это средство хранится там?

— Да кто угодно мог знать. Ведь шкаф не запирается, и ничто не мешало любому заглянуть внутрь. Наверно, мне следовало запирать его, но ведь никогда не думаешь… Я хочу сказать, что, если человек решил покончить с собой, он всегда найдет способ. Я ужасно потрясена, но вам не удастся свалить всю вину на меня. Не удастся! Это несправедливо! Она могла использовать что угодно. Все что угодно!

— Кто она?

— Фаллон, конечно. Если Фаллон действительно покончила с собой. Ох, я сама не знаю, что говорю.

— Фаллон знала про никотин?

— Нет, если только она сама не заглянула в шкаф и не обнаружила его там. Единственно, про кого я могу сказать с уверенностью, что знали, это Брамфетт и Ролф. Помнится, они сидели в оранжерее, когда я убирала эту банку в шкаф. Я еще подняла ее и сказала какую-то глупость насчет того, что у меня теперь достаточно яда, чтобы отравить их всех, а Брамфетт сказала, что мне следует держать его под замком.

— Но вы этого не сделали?

— Ну, я поставила его сразу в шкаф. А замка там нет, так что я ничего не могла поделать. Как бы то ни было, на наклейке все ясно указано. Любому понятно, что это яд. И почему, собственно, никотин? У медсестер масса возможностей раздобыть наркотики. Несправедливо обвинять во всем меня. В конце концов, дезинфицирующее средство, которое убило Пирс, было также смертельно. Но никто не жаловался, что оно хранилось в туалете. Нельзя же, чтобы в медучилище были такие же правила, как в психиатрической лечебнице. Вам не в чем меня обвинить. Предполагается, что те, кто работает здесь, — люди в здравом рассудке, а не маньяки-убийцы. Я не дам свалить всю вину на меня. Не дам!

— Если вы не использовали этот инсектицид против Фаллон, то вам нечего беспокоиться. А сестра Ролф сказала что-нибудь, когда вы принесли сюда эту жестянку?

— Кажется, нет. Просто посмотрела на нее, оторвавшись от книги. А в общем — не помню. Не могу даже сказать, когда точно это произошло. Только был теплый солнечный день. Это я помню. Скорей всего, в конце мая или начале июня. Может быть, Ролф помнит, а уж Брамфетт-то наверняка.

— Мы у них спросим. А пока я хотел бы взглянуть на этот шкаф.

Он оставил банку с никотином Мастерсону, чтобы тот завернул и отправил ее в лабораторию, велел ему прислать сестру Брамфетт и сестру Ролф в оранжерею и вышел следом за сестрой Гиринг из комнаты. Все еще невнятно возмущаясь и протестуя, она повела его на первый этаж. Они прошли через пустую столовую. Обнаружив, что дверь в оранжерею заперта, сестра Гиринг сразу забыла про свой испуг и обиды.

— А, черт! Совсем забыла. Главная сестра решила, что с наступлением темноты лучше запирать ее, потому что некоторые стекла ненадежны. Вы помните, что одно стекло выпало во время бури? И она боится, что кто-то мог отсюда пробраться в дом. Обычно мы запираем ее только поздно вечером, вместе с остальными дверями. Ключ висит на доске в кабинете Ролф. Подождите здесь. Я мигом.

Она почти тут же вернулась и открыла дверь большим старинной формы ключом. Они вошли в теплую, пахнущую грибной сыростью оранжерею. Сестра Гиринг безошибочно нащупала выключатель, и две длинные трубки люминесцентного освещения, высоко подвешенные под вогнутым потолком, несколько раз беспорядочно мигнули и наконец вспыхнули ярким светом, открыв глазу настоящие джунгли во всем их великолепии. Оранжерея представляла собой замечательное зрелище. Далглиш отметил это уже во время первого осмотра здания, а теперь, ослепленный сверканием бликов на листьях и стеклах, даже зажмурился от восхищения. Вокруг него переплетался ветвями, тянулся вверх, стелился по земле и с пугающей щедростью заполнял все пространство тепличный лес, а снаружи бледное отражение его висело в вечернем воздухе, неподвижное и призрачное, простираясь в зеленую бесконечность.

Некоторые растения выглядели так, будто произрастали здесь с того самого дня, как построили оранжерею. Словно настоящие пальмы, только уменьшенного размера, они вздымались ввысь из своих кадок, раскинув под стеклом шатер блестящих листьев. Другие же, более экзотичные, были покрыты пучками буйной листвы, растущими прямо из обезображенных рубцами или зубчатых стволов, либо поднимали кверху отвратительно мягкие губчатые трубки, впитывающие влажный воздух. Между ними темно-зелеными пятнами разбрызгивали тень папоротники, покачивая своими изящными листьями от сквозняка, идущего от двери. Вдоль всех сторон огромного помещения тянулись белые полки, на которых стояли горшки с более домашними и приятными цветами, находящимися на попечении сестры Гиринг, — красными, розовыми и белыми хризантемами и узамбарскими фиалками. Казалось бы, оранжерея должна вызвать в памяти умильную картинку из викторианской эпохи — зимний сад, трепещущие веера и признания на ушко под сенью пальм. Но Далглиш ощущал гнетущую атмосферу зла в каждом уголке Дома Найтингейла: даже эти растения, казалось, впитывали свою манну из зараженного воздуха.

Мейвис Гиринг сразу подошла к низкому, длиной фута в четыре деревянному шкафчику, покрашенному белой краской, который помещался под полкой слева от двери и был едва заметен за завесой колеблющихся папоротников.

У шкафчика имелась лишь одна хлипкая дверца с маленькой круглой ручкой, но без замка. Вместе они присели на корточки и заглянули внутрь. Хотя свет от люминесцентных ламп под потолком был ослепительно ярким, внутри шкафа было темновато, да еще мешала тень от их собственных голов. Далглиш включил фонарик. И с помощью его лучика разглядел обычные атрибуты комнатного цветоводства. Мысленно он составил подробную опись. Клубки зеленого шпагата, две лейки, небольшой пульверизатор, пакетики с семенами (некоторые уже вскрытые и наполовину пустые, у таких верхний край был сложен и отогнут назад), небольшой пластиковый мешок с компостом для пересадки цветов и еще один — с удобрением, дюжины две цветочных горшков разного размера, стопочка лотков для семян, секатор, совок и маленькие вилы, сваленные в кучу каталоги семян, три книжки по цветоводству в тканевом переплете с грязными, заляпанными обложками, несколько ваз для цветов и полным-полно спутанной проволоки. Мейвис Гиринг показала на дальний угол.

— Вот здесь он стоял. Я засунула его подальше. Так, чтоб никого не искушать. Его и не заметишь, если просто так открыть дверцу. В общем, хорошо был спрятан. Вон это место — видите? — там он и стоял.

Она говорила назойливо оправдывающимся тоном, как будто пустое место из-под инсектицида снимало с нее ответственность. Вдруг ее голос изменился. Он стал более тихим и хриплым, в нем послышались просительные нотки, как у провинциальной актрисы, играющей сцену обольщения.

— Я понимаю: все это выглядит подозрительно. Во-первых, я проводила наглядный урок, когда умерла Пирс. А теперь еще это. Но я не трогала это средство с прошлого лета, когда последний раз им пользовалась. Клянусь, не трогала! Я знаю: некоторые не поверят мне. Они будут рады, да, рады и почувствуют облегчение, если подозрение упадет на нас с Леном. Это снимет подозрение с них. А кроме того, они завидуют. Всегда завидовали. Потому что у меня есть мужчина, а у них нет. Но вы-то верите мне, правда? Вы должны мне верить!

Это была жалкая и унизительная сцена. Стоя рядом с ним на коленях, Гиринг прижалась к нему плечом — они словно склонились вместе в каком-то нелепом подобии молитвы. Он чувствовал щекой ее дыхание. Ее правая рука, нервно перебирая пальцами по полу, подкрадывалась к его руке.

Неожиданно она замерла. От двери донесся голос сестры Ролф:

— Сержант сказал, чтобы я пришла сюда. Я не помешала?

Давление на плечо Далглиша немедленно прекратилось, и сестра Гиринг поспешно и неуклюже поднялась с колен. Далглиш тоже встал, но медленнее. Он не был смущен и выглядел невозмутимым, однако нисколько не жалел, что мисс Ролф появилась именно в эту минуту.

Сестра Гиринг пустилась в объяснения:

— Это инсектицид для роз. В нем содержится никотин. Должно быть, Фаллон его и приняла. Это просто кошмар, но откуда мне было знать? Инспектор нашел банку от него.

Она повернулась к Далглишу.

— Только вы не сказали где.

— Нет, — ответил Далглиш. — Не сказал. А вы знали, что это средство хранится в этом шкафу? — обратился он к мисс Ролф.

— Да, я видела, как Гиринг поставила его туда. Кажется, прошлым летом, если не ошибаюсь?

— Вы не сказали мне об этом.

— Я и не вспоминала об этом до сих пор. Мне даже в голову не приходило, что Фаллон могла принять никотин. И собственно говоря, мы пока не можем утверждать, что она это сделала.

— Не можем до тех пор, пока не получим ответ токсикологов, — согласился Далглиш.

— И даже тогда, инспектор, разве вы можете быть уверены, что яд попал к ней из этой банки? Ведь наверняка в больнице есть другие источники никотина? Это может быть просто подлог для отвода глаз.

— Разумеется, хотя мне это кажется маловероятным. Ответ сможет дать судебно-медицинская экспертиза. Здесь никотин смешан с определенной долей моющего вещества. А это распознается с помощью газохроматографии.

Она пожала плечами.

— Ну что ж, тогда все и решится.

— Что ты имеешь в виду под другими источниками? — вскричала Мейвис Гиринг. — На кого ты намекаешь? Насколько мне известно, в аптеке не держат никотин. И во всяком случае, Лен ушел из Найтингейла до того, как умерла Фаллон.

— Я не обвиняю Ленарда Морриса. Но вспомни: он находился в больнице, когда обе девочки умерли, и он был здесь, когда ты убирала никотин в шкаф. Он такой же подозреваемый, как и все мы.

— Мистер Моррис был с вами, когда вы покупали никотин?

— Ну, по правде говоря, был. Я просто забыла об этом, а то бы сказала вам. Мы в тот день вместе ездили в город, а потом он зашел сюда на чашку чая.

Она сердито повернулась к сестре Ролф.

— Говорю тебе, это не имеет никакого отношения к Лену! Он почти не был знаком с Пирс и Фаллон. Пирс ничего такого не знала про Лена.

— Я и не подозревала, что она знала что-то такое про кого бы то ни было, — спокойно возразила Хилда Ролф. — Не знаю, как насчет мистера Далглиша, но меня ты явно наводишь на определенные мысли.

Страдание исказило лицо сестры Гиринг. Со стоном она задергала головой из стороны в сторону, словно в отчаянии ища поддержки или убежища. От зеленоватого света в оранжерее ее лицо казалось противоестественно бледным.

Сестра Ролф внимательно посмотрела на Далглиша, потом, не обращая на него внимания, подошла к своей коллеге и неожиданно мягко сказала:

— Прости меня, Гиринг. Конечно, я не обвиняю ни Ленарда Морриса, ни тебя. Но то, что он был здесь, все равно бы вышло наружу. Не стоит так переживать из-за полицейских. У них такие методы работы. Я думаю, инспектору совершенно безразлично, кто убил Пирс и Фаллон: ты, я или Брамфетт, если только он может доказать, что кто-то это сделал. Ну и пусть продолжает свое расследование. Просто отвечай на его вопросы и сохраняй спокойствие. Нам надо заниматься своим делом и не мешать полицейским делать свое.

— Но все это так ужасно!

— Конечно, ужасно! Но это когда-нибудь кончится. А тем временем, если тебе обязательно надо довериться мужчине, найди адвоката, психиатра или священника. По крайней мере, можешь быть уверена, что они будут на твоей стороне.

Мейвис Гиринг перевела беспокойный взгляд с Далглиша на Ролф. Она была похожа на ребенка, который никак не решит, на кого можно положиться. Потом как-то незаметно обе женщины придвинулись друг к другу и уставились на Далглиша: сестра Гиринг со смущением и укором, а сестра Ролф с едва заметной довольной усмешкой женщины, которой успешно удалась задуманная интрижка.

II

В эту минуту Далглиш услышал звук приближающихся шагов. Кто-то шел через столовую. Он повернулся к двери, ожидая увидеть сестру Брамфетт, наконец явившуюся для беседы. Дверь оранжереи распахнулась, но вместо приземистой фигуры старшей сестры он увидел высокого мужчину в плаще с непокрытой головой, левый глаз его закрывала марлевая повязка. От двери донесся раздраженный голос:

— Что тут стряслось? Все ходят как в воду опущенные.

Прежде чем кто-нибудь успел ответить, мисс Гиринг бросилась вперед и схватила его за руку. Далглиш с интересом заметил, как он нахмурился и непроизвольно отшатнулся от нее.

— Лен, что это? Ты поранился! И ничего не сказал мне! Я думала, у тебя приступ язвы. Ты ничего не говорил про то, что поранил голову!

— У меня и был приступ язвы. Но одно другому не мешает.

Он обратился к Далглишу:

— Наверное, вы и есть старший инспектор Далглиш из Нью-Скотленд-Ярда. Мисс Гиринг сказала, что вы хотите поговорить со мной. Я направляюсь на прием к врачу, но на полчаса я к вашим услугам.

Однако ничто не могло перебить заботливого участия сестры Гиринг.

— Но ты ничего не сказал о несчастном случае! Как это произошло? Почему ты не сказал, когда я звонила?

— Потому что мы говорили о других вещах и потому что не хотел, чтоб ты нервничала.

Он стряхнул с себя ее руку и уселся в плетеное кресло. Обе женщины и Далглиш придвинулись ближе к нему. Воцарилась тишина. Далглиш изменил свое необоснованно предвзятое мнение о возлюбленном мисс Гиринг. Он должен был бы выглядеть нелепо в своем дешевом плаще, с повязкой на глазу и кровоподтеком на лице, да еще разговаривая таким резким, язвительным тоном. Однако он производил необычайно яркое впечатление. Почему-то со слов сестры Ролф у Далглиша создалось представление о маленьком робком человечке, неудачнике, которого легко запугать. В этом же человеке чувствовалась сила. Возможно, это было лишь проявление подспудной нервной энергии; возможно — всепоглощающее чувство обиды, порожденное неудачами и отсутствием признания. Но его, безусловно, нельзя было назвать безропотной или ничтожной личностью.

— Когда вы узнали, что Джозефин Фаллон умерла? — спросил Далглиш.

— Сегодня утром, около половины десятого, когда позвонил к себе в аптеку сказать, что не приду. Мне сказал мой помощник. Наверное, к тому времени новость уже облетела всю больницу.

— Как вы реагировали на это известие?

— Реагировал? Да никак не реагировал. Я почти не знал эту девушку. Удивился, наверно. Две смерти в одном и том же доме — и так быстро одна за другой; мягко говоря, это несколько необычно. На самом деле — ужасно. Можно сказать, я был потрясен.

Он говорил тоном преуспевающего политика, снисходительно высказывающего свое мнение, на которое будут ссылаться, неопытному репортеру.

— Но вы не связали эти две смерти?

— Нет, тогда — нет. Мой помощник просто сказал, что еще одну ученицу, Джо Фаллон, нашли мертвой. Я спросил, что случилось, а он ответил что-то насчет сердечного приступа после гриппа. Я подумал, что это естественная смерть. Наверное, поначалу все так думали.

— А когда вы начали думать по-другому?

— Наверно, тогда, когда мисс Гиринг через час позвонила мне и сказала, что вы здесь.

Значит, сестра Гиринг звонила Моррису домой. Вероятно, ей надо было срочно связаться с ним, раз она пошла на такой риск. Может, затем, чтобы предупредить его, согласовать версию. И пока Далглиш размышлял, как она объяснила свой звонок миссис Моррис, если вообще объяснила, фармацевт сам ответил на незаданный вопрос:

— Мисс Гиринг обычно не звонит мне домой. Она знает; я предпочитаю, чтобы мои проблемы на работе совершенно не касались моей семейной жизни. Но когда она после завтрака позвонила в лабораторию и ей сказали, что меня нет, она, естественно, забеспокоилась о моем здоровье. У меня язва двенадцатиперстной кишки.

— Но ваша жена, без сомнения, успокоила ее.

Он ответил невозмутимо, но при этом внимательно посмотрел на сестру Ролф, которая отодвинулась немного в сторону.

— По пятницам моя жена отвозит детей на весь день к своей матери.

О чем Мейвис Гиринг было, разумеется, известно.

Значит, в конце концов, у них была возможность посоветоваться и решить, что они будут говорить. Но если они придумывали алиби, то зачем было выбирать полночь? Потому что они знали по той или иной причине, что Фаллон умерла в это время? Или потому, что, зная ее привычки, они решили, что полночь — самое подходящее время? Только убийца мог знать точное время смерти Фаллон, а возможно, даже и он не знал. Это могло произойти до двенадцати ночи. А могло и в два тридцать. Даже Майлз Хониман, с его тридцатилетним опытом работы, не мог точно установить время смерти, основываясь только на клинических признаках. Единственное, что можно сказать с уверенностью, это что Фаллон мертва и что она умерла почти сразу после того, как выпила свое виски. Но когда именно это произошло? У нее была привычка готовить себе напиток на ночь сразу, как только она поднималась наверх в свою комнату. Но никто не показал, что видел ее после того, как она покинула студенческую гостиную. Вполне возможно, Фаллон была еще жива, когда сестра Брамфетт и двойняшки Берт видели свет из замочной скважины ее комнаты в начале третьего ночи. А если она была жива, то что она делала между двенадцатью и двумя часами? До сих пор Далглиш принимал в расчет только тех, кто имел доступ в здание училища. А что, если, скажем, в ту ночь Фаллон уходила на свидание? Или, допустим, отложила приготовление своего напитка, потому что ожидала гостя. Как обнаружилось утром, все двери Дома Найтингейла были заперты изнутри на задвижки, но Фаллон могла выпустить своего гостя в любое время ночи и потом запереть за ним дверь.

А Мейвис Гиринг была все еще озабочена синяками и ушибами своего возлюбленного.

— Что с тобой случилось, Лен? Ты должен сказать мне. Ты упал с велосипеда?

Сестра Ролф злорадно рассмеялась. Ленард Моррис смерил ее устрашающе презрительным взглядом и повернулся к сестре Гиринг.

— Если хочешь знать, Мейвис, — да, я упал. Это случилось после того, как мы расстались прошлой ночью. Дорогу перегородил большой вяз, и я наехал прямо на него.

— Как же вы могли не заметить его при зажженной фаре? — спросила сестра Ролф, нарушив свое молчание.

— На моем велосипеде, сестра, фара крепится таким образом, чтобы освещать дорогу, что вполне разумно. Я видел ствол дерева. А вот чего не заметил вовремя, так это — одну из высоко торчащих ветвей. Мне просто повезло, что я не лишился глаза.

Как и следовало ожидать, сестра Гиринг страдальчески вскрикнула.

— Когда это произошло? — спросил Далглиш.

— Я же сказал вам. Прошлой ночью, когда я вышел из Дома Найтингейла. Ах, понятно! Вы спрашиваете, когда именно? Как ни странно, но я могу ответить на этот вопрос. Я упал с велосипеда от столкновения и испугался, что разбил часы. К счастью, часы остались целы. А стрелки показывали точно двенадцать семнадцать.

— А не было там какого-нибудь предупреждающего знака — например, белого шарфа, привязанного к ветке?

— Разумеется, нет, инспектор. Если бы был, я бы вряд ли наехал прямо на дерево.

— Если он был привязан высоко на ветке, вы могли бы и не заметить.

— Там нечего было замечать. После того, как я поднял велосипед и немного пришел в себя, я очень внимательно осмотрел дерево. Я ведь сначала думал, что смогу хоть чуть-чуть сдвинуть его и освободить немного проезжую часть. Но это оказалось невозможным. Для такой работы нужен трактор и такелажные приспособления. Но в двенадцать семнадцать никакого шарфа на дереве не было.

— Мистер Моррис, — сказал Далглиш, — я думаю, нам с вами пора поговорить наедине.

Но у дверей его импровизированного кабинета его ждала сестра Брамфетт. Не успел Далглиш открыть рот, как она заговорила обвиняющим тоном:

— Меня вызвали поговорить с вами в эту комнату. Я тут же пришла, нарушив работу своего отделения. Прихожу, а мне говорят, что вас здесь нет и не соблаговолю-ка я спуститься в оранжерею. Но я не собираюсь гоняться за вами по всему Найтингейлу. Если вы хотите говорить со мной, я могу уделить вам полчаса сейчас.

— Мисс Брамфетт, — сказал Далглиш, — судя по вашему поведению, вы решили навести меня на мысль, что именно вы убили этих девушек. Возможно, что и вы. Довольно скоро я приду к какому-то выводу. А пока что умерьте свой пыл в противоборстве с полицией и ждите, когда я смогу вас принять. Это будет после нашего разговора с мистером Моррисом. Можете подождать здесь или пройдите в свою комнату — как вам будет угодно. Но мне вы понадобитесь минут через тридцать, а я тоже не намерен гоняться по всему дому, разыскивая вас.

Он понятия не имел, как она воспримет такой нагоняй. Ее реакция удивила его. Взгляд за толстыми стеклами очков смягчился, глаза часто заморгали. Лицо искривилось в мимолетной улыбке, и она с удовлетворением кивнула, словно наконец-то ей удалось вынудить особенно послушную ученицу проявить свой характер.

— Я подожду здесь. — Она плюхнулась на стул у дверей кабинета и кивнула в сторону Морриса. — Только я бы не давала ему говорить слишком много, а то вам не удастся закончить через полчаса.

III

Однако беседа замяла меньше тридцати минут. Первые минуты две Моррис потратил на то, чтобы усесться поудобнее. Он снял свой потрепанный плащ, встряхнул его и разгладил складки так, словно плащ мог подцепить какую-то заразу в Доме Найтингейла, а потом с чрезмерной аккуратностью повесил его на спинку стула. Затем он уселся напротив Далглиша и взял инициативу в свои руки.

— Пожалуйста, не засыпайте меня вопросами, инспектор. Я не люблю допросов. Предпочитаю рассказать все так, как умею. За точность рассказа можете не беспокоиться. Я не был бы главным фармацевтом крупной больницы, если бы не умел подмечать подробности и запоминать факты.

— Тогда не могли бы вы познакомить меня с некоторыми фактами, начав, если можно, с ваших передвижений вчера вечером, — спокойно сказал Далглиш.

Моррис продолжал, будто не слышал этой чрезвычайно умеренной просьбы.

— Вот уже шесть последних лет мисс Гиринг оказывает мне честь своей дружбой. Я уверен, что некоторые здесь, некоторые женщины, живущие в Доме Найтингейла, по-своему интерпретируют эту дружбу. Этого следовало ожидать. В таком тесном сообществе пожилых незамужних женщин любые отношения между мужчиной и женщиной непременно вызывают зависть.

— Мистер Моррис, — мягко прервал его Далглиш. — Я здесь не для того, чтобы расследовать ваши отношения с мисс Гиринг или ее отношения с коллегами. Если эти отношения имеют какое-либо касательство к смерти девушек, тогда расскажите мне о них. В противном случае давайте отвлечемся от психологических рассуждений и обратимся к реальным фактам.

— Мои отношения с мисс Гиринг непосредственно касаются вашего расследования в том смысле, что именно из-за них я оказался в этом доме в то время, когда умерли Пирс и Фаллон.

— Хорошо. Тогда расскажите мне об этих двух случаях.

— Первый раз это было в то утро, когда умерла Пирс. Без сомнения, вы уже знаете все подробности. Разумеется, я сообщил о своем визите инспектору Бейли, потому что по его приказанию на всех досках объявлений в больнице развесили листки с просьбой сообщить имена тех, кто посещал Дом Найтингейла в то утро, когда умерла Пирс. Но я не возражаю против того, чтобы повторить свой рассказ. Я заходил сюда по дороге в аптеку, чтобы оставить мисс Гиринг записку. Вернее, это была открытка — знаете, такая открытка с пожеланием удачи, которые обычно посылают друзьям перед каким-то важным событием. Я знал, что мисс Гиринг предстояло начать день с наглядного урока, по сути дела — провести первый наглядный урок в этом семестре, потому что сестра Маннинг, заместительница мисс Ролф, больна гриппом. Мисс Гиринг, конечно, волновалась, особенно потому, что на уроке должна была присутствовать инспектор Генерального совета медсестер. К сожалению, я опоздал послать открытку накануне с вечерней почтой. А мне очень хотелось, чтоб она получила ее до начала наглядного урока, поэтому я решил сам опустить открытку в ее почтовый ящик. Я специально пришел на работу пораньше, в начале девятого заскочил в Дом Найтингейла и почти сразу ушел оттуда. Там я никого не видел. Наверное, все сотрудники и учащиеся были на завтраке. Разумеется, в демонстрационную я не заходил. Мне вовсе не хотелось привлекать к себе внимание. Я просто опустил конверт с открыткой в почтовый ящик мисс Гиринг и удалился. Это довольно забавная открытка. Там изображены две малиновки: птичка-мальчик выкладывает червячками «Желаю удачи!» у ног девочки. Возможно, у мисс Гиринг сохранилась эта открытка: она любит такие безделушки. Она, несомненно, покажет ее вам, если попросите. Это подтвердит мой рассказ о том, что я делал в Найтингейле.

— Я уже видел эту открытку, — сдержанно сказал Далглиш. — Вы знали тему наглядного урока?

— Я знал, что урок был по внутрижелудочному кормлению, только не знал, что Фаллон ночью заболела, и не знал, кто должен был играть роль пациента.

— У вас есть какие-нибудь соображения о том, как разъедающий яд попал в молоко?

— Только, пожалуйста, не торопите меня. Я как раз собирался сказать об этом. У меня — никаких. Наиболее вероятное объяснение, это что кто-то подстроил глупую шутку, не понимая, что результат может оказаться роковым. Или это, или несчастный случай. Прецеденты известны. Всего три года тому назад в родильном отделении больницы — к счастью, не нашей — погиб новорожденный, потому что по ошибке вместо молока взяли бутылку дезинфицирующего средства. Не могу, правда, объяснить, каким образом здесь мог произойти несчастный случай или откуда в Найтингейле взялась такая круглая дура, которая решила, что, подлив разъедающего яду в молоко, может всех развеселить.

Он помолчал, словно готовясь к отпору, если Далглиш прервет его очередным вопросом. Но, встретив лишь вежливый вопросительный взгляд, продолжал:

— Вот и все, что касается смерти Пирс. Больше ничем помочь не могу. А с Фаллон совсем другое дело.

— Что-нибудь произошло вчера ночью, вы кого-нибудь видели?

— Ко вчерашней ночи это не имеет никакого отношения, инспектор, — с раздражением выпалил он, — мисс Гиринг уже рассказала вам про вчерашнюю ночь. Мы никого не видели. Мы вышли из ее комнаты сразу после двенадцати и спустились вниз по черной лестнице, идущей от квартиры мисс Тейлор. Я забрал свой велосипед, который прятал в кустах за домом — не вижу причин афишировать свои визиты: здесь слишком много злых языков, — и мы прошли вместе до первого поворота дороги. Потом остановились поговорить, и я проводил мисс Гиринг обратно до Дома Найтингейла и подождал, пока она зайдет в дом. Она оставляла дверь открытой. После этого я уехал и, как уже говорил вам, наткнулся на поваленный вяз в двенадцать семнадцать. Если кто-то и проходил там после меня и привязал белый шарф к ветке, могу лишь сказать, что я его не видел. Если этот человек подъехал на машине, то, должно быть, оставил ее с другой стороны дома. Я никакой машины не видел.

Он опять замолк. Далглиш не проронил ни звука, а Мастерсон, переворачивая страничку блокнота, позволил себе вздохнуть с усталой покорностью.

— Итак, инспектор, событие, о котором я собираюсь вам рассказать, имело место прошлой весной, когда эта группа учащихся, включая Фаллон, была на втором курсе. Как обычно, я читал им лекцию об отравляющих веществах. В конце лекции все учащиеся, кроме Фаллон, собрали свои учебники и ушли. Она подошла к моему столу и попросила назвать яд, который убивает мгновенно и безболезненно и который легко раздобыть простому человеку. Ее вопрос показался мне необычным, но я не счел нужным отказаться ответить на него. Мне и в голову не пришло, что этот вопрос имеет прямое отношение к ней лично, и, во всяком случае, она могла получить эти сведения из любого учебника в больничной библиотеке по лекарственным средствам или по судебной медицине.

— И что же именно вы сказали ей, мистер Моррис? — спросил Далглиш.

— Я сказал, что одним из таких ядов является никотин и что его можно получить из обычного инсектицида для роз.

Правда или ложь? Кто знает? Далглиш считал, что, как правило, может уловить, когда подозреваемый лжет, но этот подозреваемый — совсем особый случай. И если Моррис упорно придерживается своей версии, то как можно вообще ее опровергнуть? А если это ложь, то понятно, с какой целью — навести его на мысль, что Джозефин Фаллон покончила с собой. И совершенно очевидно, почему он к этому стремится — чтобы защитить сестру Гиринг. Он любит ее. Этот чудаковатый педант и эта глупая, стареющая кокетка — они любят друг друга. А почему бы нет? Любовь не является исключительным правом молодых и привлекательных. Но она всегда запутывает расследование; какой бы она ни была — жалкой, трагичной или смешной, — ее нельзя не принимать в расчет. Инспектор Бейли, как ему было известно из материалов по первому преступлению, так и не поверил до конца в историю об открытке. По его мнению, этот по-детски глупый поступок был совсем не в характере Морриса, потому и не поверил. А Далглиш думал иначе. Этот поступок был из того же ряда, что и одинокие, отнюдь не романтичные поездки Морриса на велосипеде на свидания со своей возлюбленной, унизительное запрятывание велосипеда в кустах за домом, медленная прогулка вдвоем в холодную январскую полночь, чтобы только продлить эти драгоценные минуты свидания, и его неуклюжая, однако удивительно благородная попытка защитить любимую женщину. Но это его последнее заявление — правдивое или ложное, все равно — вызывало, мягко говоря, затруднение. Если б он настаивал на своем, его слова послужили бы мощным аргументом для тех, кто предпочитал думать, что Фаллон наложила на себя руки. А он будет настаивать на своем. Он смотрел сейчас на Далглиша с экзальтацией будущего мученика, не отводя взгляда от своего противника, словно бросая ему вызов.

— Ладно, — со вздохом сказал Далглиш. — Не будем тратить время на предположения. Давайте еще раз уточним время ваших передвижений вчера ночью.

IV

Когда сержант Мастерсон проводил Ленарда Морриса к выходу, оказалось, что сестра Брамфетт, сдержав обещание, ждет за дверью. Однако настроение охотно соглашаться покинуло ее, и она уселась напротив Далглиша с таким видом, будто готова ринуться в бой. Перед этим матриархальным взором он почувствовал нечто сродни тому комплексу неполноценности, который испытывает первокурсница медучилища, впервые попавшая в платное отделение; и нечто более определенное и ужасно знакомое. Его память безошибочно нашла источник этого удивительного страха. Вот так взглянула на него однажды заведующая хозяйством его подготовительной школы, вызвав в тоскующем по дому восьмилетнем мальчугане такое же ощущение неполноценности, такой же страх. И на какую-то секунду ему пришлось заставить себя посмотреть сестре Брамфетт в глаза.

Впервые предоставилась ему возможность наблюдать ее так близко и без посторонних. Внешность у нее была непривлекательная и вместе с тем самая обыкновенная. Маленькие проницательные глазки сердито смотрели на него сквозь очки в стальной оправе, перемычка которой почти утопала в глубокой мясистой складке над рябым носом. Коротко подстриженные седеющие волосы ребристыми волнами обрамляли обвислые, как у хомяка, щеки и упрямую линию подбородка. Изящная гофрированная шапочка, которая на Мейвис Гиринг выглядела изысканно, точно меренга из кружева, и которая украшала даже мужеподобные черты Хилды Ролф, у сестры Брамфетт была надвинута низко на лоб, напоминая «косичку» пирога по краю исключительно неаппетитной корочки. Стоит только снять этот символ власти и заменить его неприметной фетровой шляпкой, закрыть форменное платье нескладным бежевым пальто, и перед вами — типичная пожилая домохозяйка из предместья, которая важно вышагивает по супермаркету с бесформенной сумкой в руках и выглядывает, что бы такое купить подешевле. Тем не менее перед ним несомненно сидела одна из лучших палатных сестер, которая когда-либо работала в больнице Джона Карпендара. И, что еще удивительнее, перед ним была лучшая подруга Мэри Тейлор.

Не успел он задать первый вопрос, как она заявила:

— Фаллон покончила жизнь самоубийством. Сперва убила Пирс, а потом себя. Это Фаллон убила Пирс. Я случайно узнала, что это так. И не лучше ли вам больше не беспокоить главную сестру и не нарушать больше работу больницы? Вы уже ничем не можете им помочь. Они обе мертвы.

Высказанное таким повелительным, вызывающим неприятные воспоминания тоном, ее заявление больше походило на приказ. Ответ Далглиша прозвучал чересчур резко. Черт побери! Он не даст себя запугать.

— Если вы знаете это наверняка, у вас должны быть какие-то доказательства. И вы должны рассказать все, что вам известно. Я расследую убийство, а не кражу подкладного судна. И ваш долг — не утаивать улики.

Она рассмеялась резким, неприятным смехом, похожим на кашель животного.

— Улики! Это нельзя назвать уликами. Просто знаю, и все.

— Фаллон не говорила с вами, когда лежала в вашем отделении? Может быть, она бредила?

Это было не более чем предположение. Она насмешливо фыркнула.

— Если и так, я не обязана рассказывать вам. То, что пациент говорит в бреду, не должно распространяться как последняя сплетня. Во всяком случае, не в моем отделении. К тому же это и не улика. Так что примите к сведению то, что я вам сказала, и не приставайте больше. Фаллон убила Пирс. Как вы думаете, зачем она возвращалась в то утро в Дом Найтингейла с температурой за сорок? Почему отказалась объяснить причину полицейским? Фаллон убила Пирс. Вы, мужчины, любите все усложнять. А на самом деле все очень просто. Фаллон убила Пирс, и, несомненно, у нее были на то свои причины.

— Нет таких причин, которые оправдали бы убийство. Но даже если Фаллон на самом деле убила Пирс, я не уверен, что она покончила с собой. Не сомневаюсь, что ваши коллеги уже рассказали вам об инсектициде для роз. Как вы помните, Фаллон не жила в Найтингейле в то время, когда эту банку с никотином поставили в шкаф в оранжерее. Ее группа не была здесь с весны прошлого года, а сестра Гиринг купила этот инсектицид летом. Фаллон заболела в ночь перед началом занятий этого семестра и вернулась в Дом Найтингейла только вечером накануне собственной смерти. Как же она могла знать, где найти никотин?

К его удивлению, сестра Брамфетт нисколько не смутилась. Немного помолчав, она пробормотала нечто нечленораздельное. Далглиш ждал. Наконец она сказала, словно обороняясь:

— Понятия не имею, как она узнала. Это уж вы должны раскрыть. Но совершенно ясно, что узнала.

— А вы знали, где хранится никотин?

— Нет. Я не имею никакого отношения к саду или к оранжерее. В свои выходные я предпочитаю не оставаться на территории больницы. Обычно мы с главной сестрой играем в гольф или отправляемся куда-нибудь на машине. Мы стараемся проводить выходные дни вместе.

В ее самоуверенном тоне сквозило удовлетворение. Она даже не пыталась скрыть своего самодовольства. Интересно, что она хотела этим сказать? Может быть, этим упоминанием о главной сестре она пыталась внушить ему, что к ней, как к любимой ученице, надо относиться с почтением?

— Разве вы не были в оранжерее в тот день прошлым летом, когда мисс Гиринг принесла это средство? — спросил он.

— Не помню.

— Лучше постарайтесь вспомнить, сестра. Это, наверно, не трудно сделать. Другие ведь помнят очень хорошо.

— Раз они говорят, что я была там, наверно, так оно и есть.

— Мисс Гиринг говорит, что она показала всем эту банку и заметила в шутку, что может теперь несколькими каплями отравить все училище. А вы посоветовали ей не валять дурака и постараться запереть эту банку в надежном месте. Теперь помните?

— Это вполне в духе Мейвис Гиринг — говорить такие глупости, и я, кажется, действительно просила ее быть поосторожнее. Жаль, что она ко мне не прислушалась.

— Вы очень спокойно воспринимаете эти смерти, сестра.

— Я любую смерть воспринимаю очень спокойно. Иначе я не смогла бы выполнять свою работу. В больнице все время кто-то умирает. Возможно, и сейчас кто-то умирает у меня в отделении, как это уже случилось сегодня днем с одним из моих пациентов!

Она возразила с неожиданной страстностью, словно возмущенная тем, что страшный перст судьбы коснулся кого-то из тех, за кого она несла ответственность. Такая внезапная перемена настроения привела в замешательство Далглиша. Выходит, в этом полнеющем непривлекательном теле скрывается темперамент примадонны — страстный, безудержный. Сначала эти маленькие невыразительные глазки за толстыми стеклами очков смотрели на него с тупой злостью, а упрямый рот обиженно огрызался. А потом вдруг такая метаморфоза — глаза засверкали, лицо вспыхнуло от негодования и совершенно преобразилось. В это мгновение он смог представить себе, какой ревностной собственнической любовью окружала она тех, кто находился на ее попечении. Перед ним была внешне обыкновенная женщина, которая с устрашающей решимостью посвятила свою жизнь одной-единственной цели. И если что-то (или кто-то) встанет на пути ее представлений о высшем благе, как далеко заведет ее такая решимость? По сути своей она, казалось бы, и разумная женщина. Однако убийство часто оказывалось последним средством людей неразумных. Что касается этих двух убийств, то было ли это, при всей их сложности, делом рук умной женщины? Схваченная впопыхах бутылка дезинфицирующего средства, легко доступная банка с никотином… Разве не говорили эти два случая смерти о внезапном невольном порыве, о легкомысленном расчете на простейший выход? Ведь наверняка в больнице можно было найти более тонкий способ избавиться от человека?

Злые глаза смотрели на него с настороженной неприязнью. Сама процедура допроса была оскорбительна для нее. Безнадежно пытаться расположить к себе такого свидетеля, и у Далглиша не было желания пытаться это сделать.

— Я бы хотел услышать о ваших передвижениях в то утро, когда умерла Пирс, и вчера ночью, — сказал он.

— Я уже рассказывала инспектору Бейли про то утро, когда умерла Пирс. А вам послала записку.

— Я знаю. Спасибо. А теперь мне хотелось бы, чтобы вы рассказали все сами.

Она больше не возражала и перечислила последовательность своих передвижений и действий так, будто читала железнодорожное расписание.

Рассказ о ее передвижениях в день смерти Хедер Пирс почти полностью совпадал с записью показаний, которые она дала инспектору Бейли. Она говорила только о своих собственных действиях, не выдвигала никаких версий, не делала никаких заключений. После той первой вспышки эмоций она, очевидно, решила придерживаться фактов.

В понедельник двенадцатого января она проснулась в шесть тридцать, потом вместе с главной сестрой выпила чашку чая: у них была привычка пить утром чай в квартире мисс Тейлор. Она ушла от главной сестры в семь пятнадцать, потом приняла ванну и оделась. Оставалась в своей комнате примерно до без десяти восемь, после чего забрала свою газету с полки в холле и пошла на завтрак. Ни на лестнице, ни в холле она никого не видела. В столовой к ней присоединились сестра Гиринг и сестра Ролф, и они завтракали вместе. Она первой кончила завтрак и покинула столовую; не могла сказать точно, когда именно, но, вероятно, не позже восьми двадцати она ненадолго зашла в гостиную на четвертом этаже, а потом отправилась в больницу и пришла в свое отделение без нескольких минут девять. Она знала об инспекции Генерального совета медсестер, поскольку, разумеется, главная сестра говорила с ней об этом. Она знала о наглядном уроке, поскольку все детали учебной программы были отражены на доске объявлений в холле. Она знала о болезни Джозефин Фаллон, поскольку сестра Ролф позвонила ей ночью. Правда, она не знала, что Пирс должна была заменить Фаллон. Она согласилась, что могла бы легко обнаружить это, взглянув на доску объявлений, но не потрудилась посмотреть. Не понятно, почему это должно ее беспокоить. Одно дело — интересоваться общей программой подготовки медсестер и совсем другое — беспокоиться и проверять, кто должен играть роль пациента.

Она не знала, что Фаллон возвращалась в Дом Найтингейла в то утро. Если бы знала, она строго отчитала бы девушку. К тому времени, как она добралась до отделения, Фаллон была уже у себя в палате и спала. Никто в отделении не заметил ее отсутствия. По всей видимости, палатная сестра подумала, что Фаллон вышла в ванную или в уборную. Палатная сестра достойна порицания за то, что не проверила, но в отделении было особенно много работы, и ведь никому не могло прийти в голову, что больные, особенно будущие медсестры, будут вести себя как последние идиотки. Вероятно, Фаллон выходила из отделения всего минут на двадцать. Эта прогулка ранним утром, еще затемно, по всей видимости, не принесла никакого вреда ее здоровью. Она быстро и без всяких осложнений оправилась от гриппа. Она не казалась слишком подавленной, пока лежала в отделении, а если ее что-то и беспокоило, то сестре Брамфетт она ничего не говорила. По мнению сестры Брамфетт, девушка чувствовала себя достаточно хорошо, когда ее выписали, она вполне могла возобновить занятия.

Затем сестра Брамфетт тем же скучным, невыразительным голосом перечислила свои действия накануне вечером и ночью. Главная сестра находилась в Амстердаме на международной конференции, поэтому она провела вечер в одиночестве: смотрела телевизор в сестринской гостиной. Легла спать в десять часов вечера, а примерно без четверти двенадцать ее разбудил телефонный звонок мистера Кортни-Бриггза. Она прошла к зданию больницы коротким путем через парк и помогла дежурившей сестре-ученице подготовить постель к возвращению больного. Она оставалась с больным до тех пор, пока не убедилась, что кислород и капельница подведены как следует и что общее состояние больного не хуже, чем предполагалось. Вернулась в Дом Найтингейла в начале третьего ночи и по дороге к себе заметила, как Морин Берт вышла из туалета. Тут же показалась и ее сестра, и она немного поговорила с ними. Она отклонила их предложение приготовить ей чашку какао и сразу поднялась к себе в комнату. Да, в это время в замочной скважине Фаллон был виден свет. Она не заходила в комнату Фаллон и не имела возможности узнать, была ли та еще жива или уже нет. Спала она хорошо и проснулась в начале восьмого, когда к ней ворвалась сестра Ролф с известием, что обнаружен труп Фаллон. Она не видела Фаллон с тех пор, как девушку выписали из отделения после ужина во вторник.

Закончив рассказ, она замолчала, потом Далглиш спросил:

— Вам нравилась Пирс, сестра? Или Фаллон?

— Нет. Но я не испытывала к ним неприязни. Я не считаю, что надо иметь личные отношения с учащимися. И дело не в том, нравятся они или не нравятся. Важно, какие они медсестры, хорошие или плохие.

— А они были хорошими медсестрами?

— Фаллон была лучше, чем Пирс. Она была умнее и обладала более творческим подходом. С ней было нелегко работать, но больные любили ее. Кое-кто из коллег считал ее грубой, но вы не найдете ни одного больного, который бы так отозвался о ней. Пирс же очень старалась. Она расхаживала с видом юной Флоренс Найтингейл, по крайней мере, ей, видимо, самой так казалось. Только и думала о том, какое впечатление она производит. По сути, просто глупая девочка. Но на нее можно было положиться. Она все делала правильно. Фаллон же делала то, что нужно. А для этого необходимы не только знания, но еще интуиция. Подождите, пока не окажетесь при смерти, милостивый государь. Тогда вы поймете разницу.

Итак, Джозефин Фаллон была не только умна, но и способна принимать собственные решения. Этому можно поверить. Но Далглиш совсем не ожидал, что именно эти качества будет хвалить сестра Брамфетт. Ему вспомнился разговор за обедом и то, как она настаивала на необходимости беспрекословного послушания.

— Я удивлен, — сказал он осторожно, — что вы причисляете творческий подход к достоинствам будущей медсестры. Мне казалось, что превыше всего вы цените абсолютное послушание. А творческий подход, который проявляется сугубо индивидуально и даже противоречит принятым нормам, трудно согласовать с повиновением начальству. Простите мою дерзость. Я понимаю: этот вопрос, в общем, не имеет отношения к тому, чем я здесь занимаюсь. Но мне просто интересно.

Его интерес не был пустым, и вопрос имел непосредственное отношение к тому, чем он здесь занимался. Только ей не следовало об этом знать. Она угрюмо ответила:

— Повиновение законному начальству — прежде всего. Ваша работа основана на дисциплине, так что не мне вам рассказывать. Только когда повиновение становится автоматическим, когда дисциплина признается и даже приветствуется, только тогда можно приобрести мудрость и мужество, необходимые для того, чтобы без риска выйти за рамки правил в нужный момент. Ум и творческий подход в уходе за больным опасны, если они не основаны на дисциплине.

Значит, она не такая простушка и не такая упрямая конформистка, как кажется или как старается казаться своим коллегам. И у нее тоже есть творческий подход. Может, именно эти качества Брамфетт знает и ценит Мэри Тейлор? И все же он был уверен, что первые впечатления его не обманули. В сущности, Брамфетт не была умна. Скорее всего, даже сейчас она излагала не свою, а чью-то теорию, и, возможно, словами того, другого человека: «…мудрость и мужество, необходимые, чтобы выйти за рамки правил». Что ж, кое-кто в Доме Найтингейла вышел за рамки, у кого-то хватило мужества. Они смотрели друг на друга. Далглиш вдруг подумал, уж не околдовал ли его каким-то образом Дом Найтингейла, не начала ли гнетущая атмосфера этого дома влиять на его рассудок? Потому что ему померещилось, что взгляд за толстыми стеклами очков изменился, что в нем улавливается настойчивое желание сказать что-то и быть понятой и даже мольба о помощи. Потом это наваждение прошло. И опять перед ним сидела самая обыкновенная, самая бескомпромиссная и самая примитивная из всех подозреваемых. И допрос подошел к концу.

V

Было уже больше девяти часов, а Далглиш и Мастерсон все еще сидели в кабинете. Прежде чем отправиться на покой, им предстояло еще часа на два работы: проверить и сравнить показания, постараться найти несоответствия, за которые можно было бы уцепиться, составить план действий на завтра. Далглиш решил оставить Мастерсона продолжить начатую работу и, позвонив по внутреннему телефону в квартиру главной сестры, спросил, не может ли она уделить ему двадцать минут. Вежливость и благоразумие требовали, чтобы он держал ее в курсе дел, а кроме того, была еще одна причина, чтобы увидеться с нею, прежде чем он покинет сегодня Дом Найтингейла.

Ожидая его, она оставила дверь квартиры открытой, и он сразу прошел по коридору к гостиной, постучался и вошел. И сразу попал в царство покоя, тишины и света. И холода. В комнате было на удивление прохладно. В камине горел яркий огонь, но его тепло едва ли доходило до дальних уголков комнаты. Пересекая гостиную навстречу хозяйке, он заметил, что она одета соответствующим образом: коричневые вельветовые брюки, сверху — светло-бежевый шерстяной свитер с высоким воротом, рукава свитера подвернуты, обнажая хрупкие запястья. На шее шелковый шарфик ярко-зеленого цвета.

Они сели рядом на диван. Далглиш заметил, что она работала. У кофейного столика стоял, привалившись к ножке, открытый портфель, а на поверхности стола были разложены бумаги. На камине стоял кофейник, и уютный запах теплого дерева и кофе наполнял комнату.

Она предложила ему кофе и виски, но больше ничего. Он согласился на кофе, и она встала, чтобы принести вторую чашку. Когда она вернулась, налив ему кофе, он сказал:

— Кажется, я говорил вам, что мы нашли яд.

— Да. И Гиринг и Ролф заходили ко мне после разговора с вами. Это означает, как я полагаю, что все-таки было совершено убийство?

— Думаю, что так, если только Фаллон не спрятала эту жестянку сама. Но это кажется маловероятным. Создание нарочитой таинственности вокруг самоубийства с помощью предмета, причиняющего максимум беспокойства, было бы характерно для эксгибициониста или неврастеника. По-моему, эта девушка не принадлежала ни к тем, ни к другим, но мне хотелось бы знать ваше мнение.

— Я согласна с вами. Я бы сказала, что Фаллон была, по сути, рациональной личностью. Если она решила наложить на себя руки, значит, были какие-то причины, которые показались ей тогда основательными, и, думаю, она оставила бы короткую, но ясную записку, объясняющую эти причины. Очень многие самоубийцы кончают с жизнью, чтобы причинить неприятности другим людям. Но не Фаллон, она не такая.

— Я бы тоже так сказал, но мне хотелось спросить кого-нибудь, кто действительно знал ее.

— А что говорит Маделин Гудейл?

— Гудейл считает, что ее подруга наложила на себя руки; но мы с ней беседовали до того, как нашли никотин.

Где — он не сказал, а она не спросила. Он не был намерен говорить кому-либо в Доме Найтингейла, где именно найдена жестянка. Ведь один человек наверняка знал, где она была спрятана, и, если повезет, мог нечаянно выдать свою преступную осведомленность.

— У меня еще один вопрос, — продолжал он. — Мисс Гиринг говорит, что вчера вечером она принимала у себя гостя; говорит, что провожала его через вашу квартиру. Вас это не удивляет?

— Нет. Я оставляю квартиру открытой, когда уезжаю, для того, чтобы старшие сестры могли пользоваться черной лестницей. Это дает им хотя бы иллюзию уединенности.

— Разумеется, за счет вашей собственной?

— Думаю, понятно, что они не заходят внутрь квартиры. Я доверяю своим коллегам. А даже если б не доверяла, здесь нет ничего, что могло бы представлять для них интерес. Все деловые бумаги я храню в своем кабинете в здании больницы.

Конечно, она права. Здесь нет ничего, что могло бы представлять интерес для кого-то, кроме него. Несмотря на определенную оригинальность, гостиная была почти так же незамысловата, как и его собственная квартира над Темзой, в Куинхиде. Может быть, именно поэтому он и чувствовал себя здесь как дома. Ни фотографий, которые наводили бы на досужие размышления; ни письменного стола, забитого уймой ненужных мелочей; ни картин, которые выдавали бы вкус их владельца; ни приглашений, которые говорили бы о разнообразии или даже просто о существовании светских увлечений хозяйки. Он всегда держал свою квартиру запертой: невыносимо было бы думать, что посторонние могут без спроса войти или выйти оттуда. Но здесь он видел даже большую скрытность — независимость женщины настолько замкнутой, что даже окружающие ее личные вещи не позволяли ничего узнать о ней.

— Мистер Кортни-Бриггз говорит, — сказал он, — что он был какое-то время любовником Джозефин Фаллон, когда она училась на первом курсе. Вы знали об этом?

— Да, знала. Так же, как знаю почти наверняка, что вчерашним гостем Мейвис Гиринг был Ленард Моррис. В больнице сплетни распространяются как бы осмотически. Не всегда даже можно вспомнить, кто и когда рассказал тебе очередную сплетню: просто узнаешь об этом, и все.

— И много можно узнать?

— Наверное, больше, чем в иных заведениях, где не так обнажены чувства. А что здесь удивительного? Мужчины и женщины, которым приходится ежедневно наблюдать, как страдает человеческое тело, агонизируя и разлагаясь, вряд ли будут чересчур щепетильны, когда можно потешить собственную плоть.

Интересно, подумал он, когда и с кем она сама нашла утешение? В работе? В той власти, которую несомненно дает ей эта работа? В астрономии, прослеживая долгими ночами пути блуждающих звезд? С Брамфетт? Не может быть! Только не с Брамфетт!

— Если вы думаете, — сказала она, — что Стивен Кортни-Бриггз пошел бы на убийство, чтобы защитить свою репутацию, то я этому не верю. Я знала об этой связи. И не сомневаюсь, что половина больницы тоже знала. Кортни-Бриггз не очень-то осторожен. Кроме того, подобный мотив преступления был бы оправдан только для человека, которому не безразлично общественное мнение.

— Так или иначе, каждому человеку не безразлично общественное мнение.

Она вдруг устремила на него пристальный взгляд.

— Разумеется. Безусловно, Стивен Кортни-Бриггз так же способен на убийство, чтобы избавить себя от драматических переживаний или общественного порицания, как и любой из нас. Но не для того, по-моему, чтобы помешать другим узнать, что молодая и привлекательная женщина захотела с ним переспать или что он, несмотря на свой возраст, все еще способен удовлетворять свои плотские влечения с кем захочет.

Не послышалось ли в ее голосе презрение или даже негодование? В какой-то момент ему показалось, что она вторит сестре Ролф.

— А дружба Хилды Ролф с Джулией Пардоу? Об этом вы знали?

Она как-то горько улыбнулась.

— Дружба? Да, знаю и, кажется, понимаю. Хотя не уверена, понимаете ли вы. Если бы об этой связи узнали, то, очевидно, все бы решили, что Ролф развращает Пардоу. Хотя если эту молодую особу и развратили, то, подозреваю, это случилось задолго до того, как она попала в нашу больницу. Я не собираюсь вмешиваться. Здесь все разрешится само собой. Через несколько месяцев Джулия Пардоу станет дипломированной медсестрой. Я случайно узнала, что у нее есть определенные планы на будущее, в которые не входит намерение остаться работать здесь. Боюсь, что сестре Ролф предстоит тяжкое испытание. Но мы должны быть готовы к этому, когда придет время.

По ее тону он понял, что она все знает, за всем следит, держит все под контролем. И что это не предмет для дальнейшего обсуждения.

Он молча допил свой кофе и встал, чтобы уйти. У него не было больше вопросов, и он вдруг заметил, что стал чересчур болезненно реагировать на каждое изменение ее голоса, на каждую паузу, которая могла подразумевать, что его присутствие становится обузой. Вряд ли оно могло быть желанным — это он знал. Он привык быть предвестником в лучшем случае дурных вестей, в худшем — несчастья. Но по крайней мере мог постараться не навязывать ей своего общества дольше, чем требовалось.

Когда она поднялась, чтобы проводить его до двери, он сказал что-то вскользь об архитектуре здания и спросил, как давно оно принадлежит больнице.

— Это трагичная и довольно страшная история, — ответила она. — Дом был построен в 1880 году Томасом Найтингейлом, владельцем местной фабрики по производству веревки и канатов, который преуспел в жизни и хотел, чтобы дом достойно отражал его новое положение. Для нас название оказалось подходящим случайно: оно не имеет никакого отношения ни к Флоренс, ни к птице.[17] Найтингейл жил здесь со своей женой (а детей у них не было) до 1886 года. В январе 86-го на дереве в парке обнаружили труп одной из служанок, девятнадцатилетней девушки по имени Нэнси Горриндж, которую миссис Найтингейл взяла из сиротского приюта. Когда сняли и осмотрели тело, стало ясно, что с девушкой систематически жестоко обращались, били и даже мучили ее в течение многих месяцев. Это был преднамеренный садизм. Самое ужасное в этой истории было то, что остальные слуги наверняка догадывались о происходящем, но ничего не предпринимали. С ними несомненно обращались хорошо: на суде они трогательно отзывались о Найтингейле как о справедливом и заботливом хозяине. Это, наверно, очень похоже на некоторые современные случаи жестокого обращения с детьми, когда только один член семьи подвергается насилию и небрежению со стороны родителей, а остальные не протестуют против такой жестокости. То ли из склонности к садизму чужими руками, то ли в отчаянной надежде сохранить собственное благополучие. И все-таки это странно. Ни один из них не выступил против Найтингейла, даже когда после суда страсти в городе накалились до предела. Найтингейла с женой осудили, и они провели много лет в тюрьме. Кажется, и умерли там. Во всяком случае, сюда они не вернулись. Дом был продан владельцу обувной фабрики, который, прожив в нем всего два года, решил, что ему здесь не нравится. Он продал его одному из членов правления больницы, который прожил здесь последние двенадцать лет своей жизни и завещал его больнице Джона Карпендара. Этот дом всегда был для больницы как бельмо на глазу: никто не знал, что с ним делать. Он не очень-то подходит для медицинского училища, но трудно представить, для чего он вообще может подойти. Существует легенда, что в это время года с наступлением темноты в парке можно услышать, как рыдает призрак Нэнси Горриндж. Сама я никогда никаких рыданий не слышала, но мы стараемся, чтобы наши учащиеся не узнали об этой легенде. Этот дом всегда был несчастливым.

А теперь стал еще несчастливее, думал Далглиш, возвращаясь к себе в кабинет. К жестокости и ненависти, царившим здесь в прошлом, теперь добавились еще два убийства.

Он сказал Мастерсону, что тот свободен, и уселся за стол, чтобы напоследок самому просмотреть все документы. Не успел сержант уйти, как раздался телефонный звонок. Звонил начальник лаборатории судебно-медицинской экспертизы сказать, что анализ завершен. Джозефин Фаллон умерла от отравления никотином, а никотин был взят из банки с инсектицидом для роз.

VI

Прошло еще два часа, прежде чем он наконец запер за собой дверь Дома Найтингейла и направился к «Гербу сокольничего».

Хотя дорога и была освещена старомодными фонарями, они отстояли далеко друг от друга и светили тускло, так что большую часть пути Далглиш пробирался в темноте. Он не встретил ни души, но вполне мог понять, почему ученицы избегали ходить по этой пустынной дороге ночью. Дождь перестал, зато поднимался ветер, стряхивая последние капли с переплетшихся ветвями вязов. Далглиш чувствовал, как они падают ему на лицо и просачиваются за шиворот, и в какой-то момент даже пожалел, что сегодня утром решил обойтись без машины. Деревья росли очень близко к дороге, отделенные от нее лишь узкой полоской дерна. Несмотря на поднявшийся ветер, было тепло, легкий туман шевелился среди деревьев и окутывал фонари. Дорога была футов в десять шириной. Когда-то она, наверное, была главной дорогой к Дому Найтингейла, но так нещадно петляла среди рощиц вязов и берез, словно прежний хозяин дома надеялся с помощью длинной подъездной дороги усилить впечатление собственной важности.

Идя по дороге, Далглиш вспомнил Кристин Дэйкерс. Он увиделся с ней в три сорок пять. В платном отделении в это время было затишье, а сестра Брамфетт если и находилась где-то поблизости, то старалась не попадаться ему на глаза. Его встретила и проводила к Дэйкерс дежурная палатная сестра. Девушка сидела в постели, опершись на подушки, с жизнерадостным и ликующим видом роженицы, только что разрешившейся от бремени; она приветствовала его так, словно ожидала поздравлений и цветов. Кто-то уже прислал ей букет нарциссов; кроме того, на надкроватном столике рядом с чайным подносом стояли два горшка с хризантемами, а поверх одеяла были разложены пестрые журналы.

Рассказывая о себе, она старалась говорить беспристрастно и сокрушенно, но игра ее была неубедительной. На самом деле она вся светилась от счастья и радости. А почему бы нет? Ее навестила главная сестра. Она исповедалась и получила прощение. Ее переполняла сладостная эйфория отпущения грехов. И более того, подумал он, те две девушки, которые могли бы представлять для нее угрозу, исчезли навсегда. Дайан Харпер покинула больницу. А Хедер Пирс умерла.

И в каком же грехе исповедалась Дэйкерс? Отчего такое необычайное состояние душевного раскрепощения? Хотелось бы ему знать. Но он вышел из ее палаты немногим более осведомленным, чем вошел. Хотя, подумал он, она по крайней мере подтвердила показания Маделин Гудейл о том, что они вместе занимались в библиотеке. А после завтрака она, с чашкой кофе, прошла в оранжерею, где сидела и читала «Нёрсинг миррор», пока не настала пора идти в демонстрационную. В оранжерее с ней были Пардоу и Харпер. Все три девушки одновременно вышли из оранжереи, зашли ненадолго в туалет на третьем этаже, а потом направились прямиком в демонстрационную комнату. Очень трудно было представить, каким образом Кристин Дэйкерс могла бы отравить питательную смесь.

Далглиш прошел уже ярдов пятьдесят, как вдруг остановился на полушаге, застыв как вкопанный: ему почудилось, что он слышит женский плач. Он боялся пошевелиться, стараясь уловить этот леденящий нездешний звук. На какой-то момент воцарилась тишина, казалось, даже ветер стих. Но вот — опять, на этот раз ошибки быть не могло. То, что он слышал, не было ночным криком животного или фантазией уставшего, но перевозбужденного мозга. Где-то слева от него в гуще деревьев надрывно, горько рыдала женщина.

Он не был суеверен, но, как человек с богатым воображением, был впечатлителен. Стоя один в темноте и слыша этот женский голос, причитающий под аккомпанемент ветра, он почувствовал мистический ужас. Ему на миг передались страх и беспомощность служанки из девятнадцатого века, словно она сама коснулась его своим холодным пальцем. На одно страшное мгновение он проникся страданием и отчаянием этой девушки. Прошлое слилось с настоящим. Страшная трагедия растянулась во времени. И вот здесь, сейчас разыгрывалось последнее душераздирающее действие. Затем наваждение прошло. Голос был настоящий — голос живой женщины. Включив фонарик, Далглиш свернул с дорожки в сплошную темень под деревьями.

Ярдах в двадцати от края газона он разглядел маленькую деревянную хибарку; квадратик света из единственного тускло освещенного окошка падал на кору росшего поблизости вяза. Неслышно ступая по влажной земле, Далглиш подошел к хибарке и толкнул дверь. Навстречу ему пахнуло теплым густым запахом дерева и керосина. И чего-то еще. Да, запахом человеческого существа. Сжавшись в комочек на сломанном плетеном кресле, перед опрокинутым ящиком со стоящим на нем фонарем «летучая мышь» сидела женщина.

Сразу сам собой возник образ зверя, пойманного в своей берлоге. Молча они уставились друг на друга. Несмотря на исступленные рыдания, моментально прекратившиеся с его приходом, как будто она просто ломала комедию, в глазах ее не было слез, напротив — в них светилась угроза. Вполне возможно, что этот зверек убивался от горя, но он был на своей территории, и все его органы чувств были настороже. Когда она заговорила, в ее голосе послышалась хмурая озлобленность, но ни тени любопытства или страха:

— Ты кто будешь?

— Меня зовут Адам Далглиш. А тебя как?

— Мораг Смит.

— Я слышал о тебе, Мораг. Ты, должно быть, вернулась в больницу вечером.

— Ну да. А мисс Коллинз — нате вам, пожалста, — велела мне тут же явиться в сестринское общежитие. Я уж просилась, коли нельзя оставаться в Найтингейле, так чтоб позволили вернуться во врачебный корпус. Так нет, куда там! Нечего и думать! Слишком хорошо ладила с врачами. Так что ступай в общежитие, и все тут. Помыкают тобой как хотят, это точно. Я просилась поговорить с главной сестрой, так сестра Брамфетт сказала, что ее, вишь ли, нельзя беспокоить.

Она прервала перечисление своих горестей, чтобы подкрутить фитиль в фонаре. Стало светлее. Прищурившись, посмотрела на него.

— Адам Далглиш. Чудное имя. Небось новичок здесь, а?

— Я приехал только сегодня утром. Наверно, тебе уже рассказали про Фаллон. Я — сыщик. И приехал сюда, чтобы выяснить, отчего умерли Фаллон и Пирс.

Сначала он подумал, что это известие вызовет новый приступ рыданий. Она разинула рот, потом, передумав, судорожно глотнула воздух, и рот резко закрылся.

— Я не убивала ее, — угрюмо произнесла она.

— Кого? Пирс? Конечно, нет. С какой стати?

— А тот, другой, так вовсе не думал.

— Кто другой?

— Ну, тот инспектор чертов, инспектор Билл Бейли. Я же видела, чего он думает. Всякие там вопросы задает, а сам с тебя глаз не спускает ни на минуту, черт побери. Что ты делала с утра, когда встала? Чего он, черт побери, думает, я могла делать? Работала! Вот чего делала. Нравилась ли тебе Пирс? Может быть, она плохо обходилась с тобой? Пусть бы только попробовала! Да я и не знала ее вовсе. Еще ж недели не прошло, как меня прислали в Найтингейл. Но видела, чего он все добивался. Все они одинаковы. Только и думают, как бы обвинить бедную горничную, черт бы их всех побрал.

Далглиш прошел внутрь хибары и уселся на лавку возле стены. Ему все равно надо было допросить Мораг Смит, так какая разница, когда это делать.

— Знаешь, — сказал он, — я думаю, ты не права. Инспектор Бейли не подозревал тебя. Он мне сам говорил.

Она насмешливо фыркнула.

— Нашел кому верить, полицейским. Тебя что, твой папаша жить не учил? Он как пить дать подозревал меня. Этот чертов боров Бейли. Мой-то папаша мог бы порассказать тебе кое-что про полицию.

Несомненно, в полиции тоже могли бы многое рассказать о папаше, подумал Далглиш, но решил не развивать эту тему, она не сулила ничего хорошего. Само имя Бейли вызывало у Мораг желание ругаться, и она явно была настроена дать волю своему языку. Далглиш поспешил защитить коллегу.

— Инспектор Бейли только выполнял свою работу. Он не хотел расстраивать тебя. Я тоже полицейский и вынужден буду задавать вопросы. Мы все так делаем. Но я ничего не добьюсь, если ты не поможешь. Если Пирс и Фаллон убили, я должен выяснить, кто это сделал. Знаешь, они были совсем молодые. Пирс была, наверно, тебе ровесницей. Не думаю, чтоб им хотелось умереть.

Он не был уверен, как Мораг ответит на этот тонко сформулированный призыв к ее чувству справедливости, но видел, что ее маленькие колючие глазки пытливо всматриваются в него сквозь полумрак.

— Помогать тебе! — Ее голос был полон презрения. — Не морочь мне голову. Вашему брату незачем помогать. Вы и так знаете, где собака зарыта.

Далглиш задумался над этой неожиданной метафорой, но, за неимением свидетельств противоположного характера, решил, что она хотела сделать ему комплимент. Он поставил свой фонарик на лавку так, что его луч давал яркий круг света на потолке, поплотнее прижался спиной к стенке, а головой прислонился к мягкому, как подушка, толстому пучку рафии,[18] висевшему на гвозде над ним. Он чувствовал себя удивительно уютно.

— Ты часто сюда приходишь? — спросил он дружелюбно.

— Только когда мне плохо. — Ее тон подразумевал, что любая разумная женщина должна побеспокоиться о пристанище на такой случай. — Здесь можно побыть одной… По крайней мере, раньше так было, — добавила она с вызовом.

Далглиш почувствовал упрек.

— Прости. Больше я не приду.

— Чего уж там, против тебя я ничего не имею. Приходи, коли охота.

Тон был нелюбезный, однако в нем безошибочно угадывалась симпатия. Они немного помолчали — спокойно, по-дружески.

Прочные стены хибары окружали их, отгораживая этот островок неестественной тишины от завываний ветра. Воздух внутри был прохладный, но устоявшийся, с острым запахом дерева, керосина и перегноя. Далглиш огляделся. Домик был довольно благоустроенный. В углу лежала охапка соломы, у стены стояло еще одно старое плетеное кресло, похожее на то, в котором свернулась калачиком Мораг, и перевернутый ящик, накрытый клеенкой, который служил столом. На нем можно было различить контуры примуса. На одной из полок стоял белый алюминиевый чайник и две кружки. Когда-то садовник, наверно, использовал эту хибару не только как сарай для хранения инвентаря, но и отдыхал здесь во время работы весной и летом, подумал Далглиш, этот уединенный домик под сенью деревьев и птичьего щебета был, наверное, приятным пристанищем. Однако сейчас самый разгар зимы.

— Прости, что я спрашиваю, но разве в твоей комнате не было бы удобнее, когда тебе плохо? Там-то уж точно можно побыть одной?

— Там неуютно, в Найтингейле. И в сестринском общежитии тоже неуютно. Мне здесь нравится. Здесь пахнет, как у папаши в сарае на огороде. И никто не приходит по темноте. Все боятся привидения.

— А ты не боишься?

— Я в них не верю.

Вот вам основное доказательство здорового скептицизма, подумал Далглиш. Ты не веришь во что-то, следовательно, это не существует. Не мучимый фантазиями, ты можешь вознаградить свою убежденность хотя бы тем, что становишься бесспорным владельцем садового сарая, когда тебе плохо. Просто замечательно. Не следует ли поинтересоваться причиной ее огорчения, подумал он, и, может быть, посоветовать, чтоб она доверилась главной сестре? Неужели причиной таких исступленных рыданий и в самом деле были лишь знаки внимания со стороны Билла Бейли, неужели они вызвали столь горячее негодование? Бейли был хороший сыщик, но не всегда умел найти подход к людям. Нельзя позволять себе быть слишком требовательным. Каждый сыщик независимо от своего опыта знал, что это значит — невольно вызвать враждебность свидетеля. Если это произошло, черта с два вытянешь что-нибудь полезное из нее — а так обычно бывало с женщинами, — даже если неприязнь отчасти и подсознательная. Успех в расследовании убийства зависит в основном от того, сумеешь ли ты разговорить человека, сделать так, чтобы он захотел тебе помочь. Билл Бейли потерпел явную неудачу с Мораг Смит. Адам Далглиш тоже в свое время терпел неудачи.

Он вспомнил, что рассказал ему инспектор Бейли о двух горничных во время того короткого часового обсуждения, когда передавал дела.

«Они здесь ни при чем. Старуха, мисс Марта Коллинз, работает в больнице уже сорок лет и, если бы страдала манией убийства, это давным-давно проявилось бы. Ее больше всего беспокоит кража дезинфицирующего средства из уборной. Похоже, воспринимает это как личное оскорбление. Вероятно, считает, что несет ответственность за состояние уборной, а за убийство — нет. Что касается девушки, Мораг Смит, по-моему, она полоумная и упряма как осел. Она могла бы сделать это, но сколько ни думаю — не вижу причин. Насколько мне известно, Хедер Пирс ничем ее не расстроила. И, во всяком случае, у нее не было на это времени. Мораг перевели из врачебного корпуса в Найтингейл только за день до смерти Пирс. Как я понимаю, ей не слишком понравилась такая перемена, но вряд ли это повод для того, чтобы убивать учениц медучилища. И кроме того, девчонка не испугана. Упряма, но не испугана. Если она и в самом деле убила, сильно сомневаюсь, что вы когда-нибудь сможете это доказать».

Они все так же молчали. Он не горел желанием вникать в ее горести и подозревал, что ей просто-напросто захотелось хорошенько выплакаться. Для этого она и укрылась в свой тайник и имела право побыть наедине со своими переживаниями, даже если физическое уединение было нарушено. Он сам был очень скрытным человеком и потому не имел склонности интересоваться чужими переживаниями, хотя многие люди тешат себя иллюзией, что таким образом проявляют участие. Он же редко проявлял участие. В нем всегда жил интерес к людям, и никакие их поступки больше уже не удивляли его. Однако он не вмешивался. Вполне понятно, что ей мог понравиться сарай, напоминавший своим запахом о доме.

До него вдруг дошло невнятное бормотание. Она вернулась к перечислению своих горестей.

— И все-то глядел на меня, прям мочи нет. И все время спрашивал одно и то же. Да еще задавака. Сразу видно: больно много о себе воображает. — Она вдруг повернулась к Далглишу. — А ты приставать не будешь? — спросила она.

Далглиш ответил со всей серьезностью:

— Да нет. Я не в том возрасте, чтобы приставать, когда замерз и устал. В мои годы нужен домашний уют, чтобы заниматься этим с удовольствием для партнера и с честью для себя.

Она посмотрела на него то ли с недоверием, то ли с сочувствием.

— Ты не такой уж старый. А за платок спасибо.

И, последний раз с силой высморкавшись, протянула ему платок. Удержавшись от искушения незаметно бросить его под лавку, Далглиш сунул платок в карман. Он было поднялся, чтобы идти, когда вдруг краем уха услышал ее последние слова.

— Что ты сказала? — спросил он как можно более спокойным тоном, стараясь не выказать излишнего любопытства.

— Я сказала, — ответила она угрюмо, — что он так и не узнал, что я пила молоко, чтоб он пропал. Я ему ничего не сказала.

— Ты что, имеешь в виду молоко, которое стояло в демонстрационной комнате? А когда ты его пила?

Он старался говорить как бы между прочим, словно его это мало интересовало. Но сознавал, что в хибаре стало совсем тихо и что пара колючих глаз уставилась на него. Неужели она действительно не соображала, что она ему говорит?

— Это было в восемь часов, может, минутой раньше. Я зашла в демонстрационную поглядеть, не там ли оставила свою банку с полировкой. А на тележке стояла эта бутылка с молоком, и я отпила немного. Совсем чуточку.

— Прямо из бутылки?

— А откуда чашке-то взяться? Я хотела пить, увидела молоко, ну мне и захотелось. Взяла и глотнула.

— Ты только сливки сверху сглотнула? — задал он самый важный вопрос.

— Там не было сливок. Это не такое молоко.

Его сердце забилось от волнения.

— А что ты потом сделала?

— Ничего.

— А разве ты не боялась, что директриса заметит, что бутылка не полная?

— Бутылка была полная. Я долила в нее воды из-под крана. И отпила-то всего ничего, пару глотков каких-то.

— А бутылку опять закрыла крышкой?

— Конечно. Точь-в-точь как было, чтоб никто ничего не заметил.

— И никому ничего не сказала?

— Так никто не спрашивал. Тот инспектор спрашивал только, была я в демонстрационной иль нет, а я сказала, что только до семи, когда убиралась. Не собиралась я ничего ему говорить. Да и то: его, что ль, молоко-то, платил он за него, что ль?

— Мораг, ты точно-точно запомнила время?

— Восемь часов. Во всяком случае, часы в демонстрационной показывали восемь. Я-то поглядела на них, потому что мне надо было помогать во время завтрака, а то у них там в столовой все уборщицы свалились с гриппом. Некоторые думают, что можно сразу в трех местах быть. В общем, я пошла в столовую, а там все сестры и ученицы уже начали есть. Ну и мисс Коллинз глянула на меня, ну, как это она умеет. Что, мол, Мораг опять опоздала! А раз так, стало быть, было восемь. Ученицы всегда в восемь завтракают.

— А они все были там?

— Конечно, все! Я ж про то и говорю! Они все завтракали.

Далглиш отлично знал, что они все были там. Двадцать пять минут — с восьми до восьми двадцати пяти — единственный промежуток времени, когда все женщины-подозреваемые находились вместе, завтракая под присмотром мисс Коллинз и в поле зрения друг друга. Если Мораг говорит правду, — а он ни на секунду не сомневался, что это правда, — тогда рамки расследования чрезвычайно сужались. Было только шесть человек, у которых не было твердого алиби на весь промежуток времени с восьми часов до восьми сорока, когда вся группа собралась в классе. Разумеется, ему придется проверить показания, но и так было известно, что он в них обнаружит. Он был приучен вспоминать такого рода сведения, когда только нужно, и сейчас в его памяти послушно всплыли имена. Сестра Ролф, сестра Гиринг, сестра Брамфетт, Гудейл, Ленард Моррис и Стивен Кортни-Бриггз.

Он ласково помог девушке встать.

— Пошли, Мораг, я провожу тебя до общежития. Ты очень важный свидетель, и я не хочу, чтобы ты схватила воспаление легких до того, как я смогу взять твои показания.

— Не буду я ничего писать. Я не больно-то знаю грамоте.

— Кто-нибудь напишет за тебя. Тебе надо будет только расписаться.

— Ну, это еще куда ни шло. Уж имя-то свое написать сумею.

А ему придется побыть рядом и проследить, чтобы она это сделала. Он подозревал, что сержант Мастерсон преуспеет с Мораг не больше, чем инспектор Бейли. Надежнее будет самому записать ее показания, даже если придется выехать в Лондон позже, чем он предполагал.

Но время будет потрачено с пользой. Повернувшись, чтобы поплотнее закрыть за собой дверь сарая (замка не было), он понял, что ему повезло второй раз после того, как он нашел никотин. Теперь дело сдвинулось с мертвой точки. В общем и целом день прошел неплохо.

Глава седьмая

Смертельный танец

I

На следующее утро без пяти минут семь сержант Мастерсон и констебль полиции Грисон были уже на кухне Дома Найтингейла вместе с мисс Коллинз и миссис Манси. Было так темно и холодно, что Мастерсону казалось, будто еще только середина ночи. В кухне приятно пахло свежеиспеченным хлебом — ностальгический и уютный запах деревни. Только мисс Коллинз совсем не походила на добродушную и гостеприимную повариху. Подбоченясь и поджав губы, она следила, как Грисон ставил полную бутылку молока на среднюю полку холодильника, с самого краю.

— И какую бутылку они должны взять? — спросила она.

— Первую попавшуюся. Ведь именно так они поступили в прошлый раз, правда?

— Говорят, что так. У меня других забот хватало, чтоб еще сидеть и следить за ними. И сейчас тоже забот хватает.

— Можете не волноваться. Мы последим сами.

Через четыре минуты вошли двойняшки Берт. Никто не проронил ни слова. Шерли открыла холодильник, и Морин взяла первую попавшуюся бутылку. В сопровождении Мастерсона и Грисона двойняшки прошли через пустынный и гулкий вестибюль в демонстрационную комнату. В комнате никого не было, шторы задернуты. Две люминесцентные лампы ярко освещали стоявшие полукругом стулья и высокую узкую койку, на которой, подпертая подушками, лежала демонстрационная кукла с карикатурно круглым ртом и двумя зияющими черными отверстиями вместо ноздрей. Двойняшки молча занялись приготовлениями. Морин поставила бутылку на тележку, потом вынула устройство для искусственного кормления и установила его возле койки. Шерли собрала из разных шкафов инструменты и лоточки и поставила их на тележку. Двое полицейских наблюдали за их движениями. Двадцать минут спустя Морин сказала:

— Это то, что мы успели сделать до завтрака. Когда мы уходили, все стояло точно так, как сейчас.

— Хорошо, — сказал Мастерсон. — Тогда давайте переведем наши часы на восемь сорок, то есть на то время, когда вы сюда вернулись. Нет смысла болтаться без дела. И можно уже позвать остальных.

Двойняшки послушно переставили стрелки своих часов, а Грисон позвонил в библиотеку, где ждали остальные ученицы. Они пришли почти сразу и в том порядке, в каком появились в тот раз. Первой — Маделин Гудейл, а следом за ней — шедшие вместе Джулия Пардоу и Кристин Дэйкерс. В полном молчании и поеживаясь, точно от холода, они заняли свои места в полукольце стульев. Мастерсон заметил, что девушки старались не смотреть на койку со страшной куклой. Когда все уселись, он сказал:

— Хорошо, сестра. Можете продолжать наглядный урок. Начинайте подогревать молоко.

Морин озадаченно взглянула на него.

— Молоко? Но ведь ни у кого не было возможности… — Голос ее замер.

— Ни у кого не было возможности отравить его? — сказал Мастерсон. — Ничего. Все равно продолжайте. Мне надо, чтобы вы делали все точно так же, как в прошлый раз.

Она наполнила большой кувшин горячей водой из-под крана и поставила в него на несколько секунд нераспечатанную бутылку, чтобы согреть молоко. Заметив, что Мастерсон нетерпеливо кивнул головой, подгоняя ее, она сковырнула крышку с бутылки и налила жидкость в стеклянный мерный стакан. Потом взяла с тележки стеклянный термометр и проверила температуру жидкости. Будто завороженный класс молча наблюдал за ней. Морин взглянула на Мастерсона. Не получив от него никаких сигналов, она взяла внутрижелудочный зонд и воткнула его в неподатливый рот куклы. Ее руки двигались спокойно и уверенно. Наконец она подняла над головой стеклянную воронку и остановилась в замешательстве.

— Продолжайте, сестра, — сказал Мастерсон. — Кукле не повредит, если она немножко намокнет. Она для того и предназначена. Ее внутренности не испортятся от нескольких унций теплого молока.

Морин не двигалась. Теперь жидкость была видна, и глаза всех были прикованы к белой изогнутой струе. Вдруг девушка замерла: с высоко поднятой рукой, она застыла, как манекен в неестественной позе.

— Ну же, — подбодрил ее Мастерсон. — Так испортятся или не испортятся?

Морин опустила стакан себе под нос, потом, не сказав ни слова, протянула его сестре. Шерл и понюхала и посмотрела на Мастерсона.

— Это ведь не молоко, правда? Это дезинфицирующее средство. Вы хотели проверить, можем ли мы отличить его по запаху!

— Вы что, хотите сказать, что и в прошлый раз это было дезинфицирующее средство? — спросила Морин. — Что молоко было отравлено еще до того, как мы взяли бутылку из холодильника?

— Нет. В прошлый раз, когда вы взяли молоко из холодильника, с ним было все в порядке. А что вы сделали с бутылкой, когда налили молоко в мерный стакан?

— Отнесла ее к раковине в углу и сполоснула, — ответила Шерли. — Совсем забыла. Извините. Мне надо было сделать это раньше.

— Ничего страшного. Сделайте сейчас.

Морин поставила бутылку на стол возле раковины, положив рядом с ней смятую крышку. Шерли подняла ее. И замерла.

— Ну же? — произнес Мастерсон очень спокойно.

С растерянным видом девушка повернулась к нему.

— Здесь что-то не то. Что-то было не совсем так.

— Разве? Тогда подумайте. Не волнуйтесь. Успокойтесь. Просто успокойтесь и подумайте.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Вдруг Шерли резко повернулась к своей сестре.

— Я знаю, Морин! Это крышка. В прошлый раз мы взяли из холодильника бутылку с гомогенизированным молоком, ту, что с серебряной крышечкой. А когда после завтрака вернулись в демонстрационную, бутылка была другая. Неужели не помнишь? С золотой крышкой. Это было нормандское молоко.

— Да, — тихо произнесла Гудейл, не вставая с места. — Я тоже помню. Та крышка, которую я видела, была золотая.

Морин с недоумением посмотрела на Мастерсона.

— Это значит, что кто-то поменял крышку?

Не успел он ответить, как они услышали спокойный голос Маделин Гудейл:

— Не обязательно крышку. Кто-то поменял всю бутылку.

Мастерсон не ответил. Значит, старик был прав! Раствор с дезинфицирующим средством был приготовлен очень тщательно, без спешки, и бутылка с отравой была поставлена вместо той, из которой пила Мораг Смит. А куда же делась та первая бутылка? Почти наверняка можно сказать, что ее оставили в кухоньке на этаже старших сестер. Не сестра ли Гиринг жаловалась мисс Коллинз на водянистое молоко?

II

Далглиш быстро закончил свои дела в Скотленд-Ярде и к одиннадцати часам был уже в Норт-Кенсингтоне.

Дом № 49 по Миллингтон-сквер был большим ветхим зданием в итальянском стиле с обшарпанной штукатуркой по фасаду. В этом нет ничего необычного. Дом как дом, похожий на сотни других в этой части Лондона. Разделенный, по-видимому, на однокомнатные квартиры — занавески во всех окнах разные, а в некоторых отсутствуют вовсе, — он дышал той странной атмосферой перенаселенности и скрытного одиночества, которая окутывала весь этот район. Далглиш заметил, что в подъезде нет ни планки с многочисленными кнопками звонков, ни аккуратного списка жильцов. Дверь подъезда была открыта. Он толкнул застекленную дверь в вестибюль, и на него тут же пахнуло дешевой стряпней, мастикой для полов и грязным бельем. Стены вестибюля были оклеены толстой потрескавшейся бумагой, покрашенной в темно-коричневый цвет и блестевшей так, словно она сама источала жир и пот. Пол и лестницу покрывал драный, не ведавший ремонта линолеум, на котором лишь в нескольких местах, где разрывы, вероятно, представляли уже опасность, виднелись заплаты с другим, более ярким рисунком. Лестничная клетка покрашена типичной для казенных учреждений зеленой краской. И — никаких признаков жизни, хотя даже в это время дня, поднимаясь по пустынной лестнице наверх, он ощущал ее присутствие за плотно запертыми и пронумерованными дверями.

Квартира № 14 располагалась на верхнем этаже, в глубине коридора. Подходя к двери, Далглиш услышал энергичное стаккато пишущей машинки. Он громко постучал, машинка замолчала. Ему пришлось ждать больше минуты, прежде чем дверь приоткрылась, и он встретился взглядом с парой подозрительных неприветливых глаз.

— Кто вы такой? Я работаю. Моим друзьям известно, что утром приходить нельзя.

— Но я не ваш друг. Можно войти?

— Я не могу уделить вам много времени. Боюсь, что и вам не стоит его тратить. Я не хочу никуда вступать: у меня нет для этого времени. И не хочу ничего покупать, потому что нет денег. И вообще, все, что мне нужно, у меня есть.

Далглиш показал свое удостоверение.

— Я ничего не покупаю и не продаю, даже ту информацию, ради которой пришел сюда. Это касается Джозефин Фаллон. Я полицейский и занимаюсь расследованием ее смерти. Вы, как я понимаю, Арнолд Даусон.

Дверь приоткрылась шире.

— Вы бы лучше вошли.

Никаких признаков страха; может быть, лишь некоторая настороженность в серых глазах.

Комната выглядела не совсем обычно: небольшое чердачное помещение под скатом крыши, со слуховым окном, почти полностью обставленное грубыми некрашеными деревянными ящиками, на некоторых сохранилась трафаретная надпись с именем торговца вином или бакалеей. Ящики были искусно пригнаны друг к другу, так что стены от пола до потолка походили на бледные деревянные соты с разными по размеру и форме ячейками, в которых находилось все необходимое для повседневной жизни. В одних плотными рядами стояли книги в твердых переплетах, другие выделялись оранжевыми корешками книжек в мягких обложках. Один ящик обрамлял небольшой электрокамин из двух пластин, вполне достаточный для обогрева такой маленькой комнаты. В другом ящике лежала аккуратная стопка чистой, но неглаженой одежды. В третьем стояли кружки с голубым ободком и другая посуда; а еще в одном — несколько objets trouves:[19] морские раковины, стаффордширская собачка, птичьи перья в баночке из-под варенья. Под окном — узкая кровать, накрытая одеялом. Еще один перевернутый ящик служил столом. Были здесь и два стула: складные сооружения с матерчатым сиденьем, которые обычно продаются для загородных пикников. Все это напомнило Далглишу одну статью, которую он прочел в воскресном приложении с цветными иллюстрациями: статья рассказывала о том, как обставить однокомнатную квартиру за пятьдесят фунтов. Арнолд Даусон, вероятно, умудрился сделать это в два раза дешевле. Однако комната производила приятное впечатление. Все здесь было простым и функциональным. Возможно, у кого-то она могла вызвать клаустрофобию; а в чрезвычайной аккуратности и в том, как целесообразно был использован абсолютно каждый дюйм пространства, чувствовалась некоторая одержимость. Это была комната самостоятельного, хорошо организованного человека, у которого, как он сам сказал Далглишу, явно было все, что ему нужно.

Жилец соответствовал комнате. Он выглядел даже излишне опрятно. Молодой человек, пожалуй, немногим старше двадцати, как показалось Далглишу. На нем был чистый бежевый свитер под горло с аккуратно подвернутыми на одинаковую длину рукавами, воротничок очень белой рубашки выпущен наружу. Его вылинявшие, но без единого пятнышка джинсы были явно как следует выстираны и отглажены. На каждой штанине — аккуратная стрелка, а концы подвернуты и тщательно подшиты. Все это как-то странно не вязалось с его непритязательным одеянием. На босых ногах кожаные сандалии с пряжками, какие обычно носят дети. Очень светлые волосы были зачесаны таким образом, что обрамляли его лицо в виде шлема, как у средневекового пажа. Под прилизанной челкой — худое и нежное лицо с крючковатым, слишком большим носом и маленьким, хорошо очерченным, но немного капризным ртом. Но самой удивительной чертой его облика были уши. Далглиш никогда не видел таких маленьких ушей, к тому же совершенно бесцветных, словно сделанных из воска. Сидя на перевернутом оранжевом ящике, свободно свесив руки между колен и устремив настороженный взгляд на Далглиша, он казался центром композиции какой-то сюрреалистской картины: одинокая, четко выписанная фигура на фоне множества клеточек-ячеек. Далглиш подвинул один из ящиков и уселся напротив юноши.

— Вы, конечно, знаете, что она умерла? — спросил он.

— Да. Я прочитал об этом в утренних газетах.

— А вы знали, что она беременна?

Этот вопрос вызвал наконец какое-то проявление чувств. Непроницаемое лицо парня побледнело. Он вскинул голову и с минуту молча смотрел на Далглиша, прежде чем ответить.

— Нет. Не знал. Она мне не говорила.

— Почти три месяца. Это мог быть ваш ребенок?

Даусон опустил взгляд на свои руки.

— Наверное, мог. Я не предпринимал никаких мер предосторожности, если вы это имеете в виду. Она говорила, чтоб я не беспокоился, что она сама за этим проследит. В конце концов, она была медсестрой. Я думал, она знает, как предохраняться.

— Именно этого, как я подозреваю, она и не знала. Может быть, вы лучше расскажете мне обо всем?

— Разве я обязан?

— Нет. Вы ничего не обязаны говорить. Вы можете потребовать консультации адвоката, можете затеять мышиную возню, создавая препятствия и тем самым надолго задержав расследование. Но какой в этом смысл? Никто не обвиняет вас в убийстве. Хотя кто-то убил ее. Вы знали ее и, возможно, любили. По крайней мере, какое-то время. Если хотите помочь, то самое лучшее, что вы можете сделать, — это рассказать мне все, что вы о ней знаете.

Даусон медленно поднялся на ноги. Он казался медлительным и неповоротливым, как старик. Словно потеряв ориентацию, он оглянулся вокруг. Потом сказал:

— Я приготовлю чай.

Шаркая ногами, он подошел к газовой плитке с двумя конфорками, пристроенной справа от убогого и неиспользуемого камина, приподнял чайник, как бы определяя по весу, достаточно ли в нем воды, и включил газ. Вынул из одного из ящиков две кружки и поставил их на другой, который он приволок и втиснул между собой и Далглишем. В этом ящике лежали аккуратно сложенные газеты, которые, судя по их виду, даже не были прочитаны. Одну из них он расстелил на ящике, а на нее уже поставил голубые кружки и бутылку молока; все это делалось так торжественно, словно они собирались пить из королевского фарфора. До тех пор пока чай не был готов и разлит в кружки, Даусон не проронил ни слова. Потом сказал:

— Я был не единственным ее любовником.

— Она вам рассказывала о других?

— Нет, но мне кажется, один из них был врач. А может, и не один. Учитывая обстоятельства, это было бы неудивительно. Однажды мы разговаривали о сексе, и она сказала, что натура и характер мужчины проявляются полностью, когда он занимается любовью. Что независимо от того, как он ведет себя в одежде, в постели нельзя скрыть эгоизм, черствость или грубость. А потом она сказала, что однажды спала с хирургом, и ей было совершенно ясно, что он привык вступать в контакт с телом только после того, как оно было анестезировано: он был так поглощен восторгами по поводу собственной искушенности, что ему даже в голову не приходило, что женщина, с которой он лежит в постели, способна что-то чувствовать. Она еще смеялась над этим. По-моему, ей в общем-то было все равно. Она над многими вещами смеялась.

— Но она была счастлива? Как вы считаете?

Парень погрузился в размышления. А Далглиш подумал: «Только, Бога ради, не отвечай: „А кто счастлив?“»

— Нет, вряд ли. Скорее всего — несчастна. Только она знала, как быть счастливой, на самом деле знала. А это очень важно.

— Как вы с ней познакомились?

— Я готовлюсь стать писателем. Всегда хотел быть только писателем, и никем иным. Но пока я закончу и опубликую свой первый роман, надо на что-то жить, поэтому я работаю ночным телефонистом на международной линии. Помогло знание французского. Платят неплохо. У меня мало друзей, потому что нет времени, и я ни разу не спал с женщиной, пока не встретил Джо. Женщинам я, кажется, не нравлюсь. А с ней я познакомился прошлым летом в Сент-Джеймсском парке. Она пришла туда в свой выходной, а я пришел понаблюдать за утками и посмотреть, что собой представляет этот парк. Один из эпизодов моей книги должен разворачиваться в Сент-Джеймсском парке в июле месяце, и я пошел туда, чтобы сделать заметки. Джо лежала на траве и смотрела в небо. Она была совсем одна. В моем блокноте оторвалась страничка и улетела прямо ей на лицо. Я пошел за ней и извинился, а потом мы вместе ловили ее.

Он держал кружку с чаем, уставившись на нее так, словно всматривался опять в летнюю гладь озера.

— Странный это был день — очень жаркий, пасмурный и неспокойный. Теплый ветер налетал порывами. Озеро казалось тяжелым, как свинец.

Он помолчал немного, но Далглиш ничего не сказал, и тогда он продолжил:

— Вот так мы познакомились и разговорились, и я пригласил ее к себе на чай. Не знаю, чего я ожидал. После чая мы опять говорили, и она легла со мной в постель. Много позже она сказала, что не собиралась этого делать, когда пришла сюда, но я не знаю. Не знаю даже, почему она пришла. Может, просто от скуки.

— А вы собирались?

— Тоже не знаю. Может быть. Я только знаю, что хотел переспать с женщиной. Хотел узнать, что это такое. Ведь это ощущение нельзя описать, пока сам не испытаешь.

— И даже испытав, не всегда можно. И как долго она снабжала вас материалом?

Парень, казалось, не понял иронии.

— Она обычно приходила раз в две недели в свой выходной, — ответил он. — Мы никуда не ходили вместе, разве что в паб иногда. Она приносила какую-нибудь еду и готовила ее здесь, а потом мы разговаривали и ложились в постель.

— И о чем же вы разговаривали?

— Наверное, больше всего говорил я сам. О себе она говорила мало, сказала только, что ее родителей убили, когда она была маленькой, и что воспитывалась у своей престарелой тетки в Камберленде. Тетка уже умерла. Не думаю, чтобы у Джо было очень счастливое детство. Ей всегда хотелось стать медсестрой, но в семнадцать лет она заболела туберкулезом. Болезнь была не в очень тяжелой форме, и Джо провела полтора года в швейцарском санатории и вылечилась. Но доктора не советовали ей поступать в медучилище. Тогда она пошла работать и сменила несколько мест. Года три была актрисой, но без особенного успеха. Потом официанткой, потом продавщицей. Потом собралась замуж, но из этого ничего не вышло. Она расторгла помолвку.

— Она не говорила почему?

— Нет. Сказала только, что узнала об этом человеке что-то такое, из-за чего их женитьба стала невозможна.

— Она не говорила, что именно это было или кто был этот человек?

— Нет, и я не спрашивал. Только мне кажется, что он оказался каким-то сексуальным извращенцем.

Заметив выражение лица Далглиша, он поспешил добавить:

— На самом деле я не знаю. Она ничего не рассказывала мне. Большая часть того, что я знаю про Джо, просто случайно всплывала в разговорах. Она, в общем, никогда не говорила о себе подолгу. У меня просто сложилось такое впечатление. Когда она говорила о своей помолвке, в ее голосе слышалась какая-то горькая безнадежность.

— А что было после?

— Ну, по всей видимости, она решила снова попробовать стать медсестрой. Надеялась, что ей повезет пройти медицинский осмотр. Она выбрала больницу Джона Карпендара, потому что хотела быть поближе к Лондону, хотя и не в самом городе, и еще надеялась, что в небольшой больнице будет не так трудно работать. Наверно, ей не хотелось совсем подорвать здоровье.

— Она что-нибудь рассказывала о больнице?

— Очень мало. Кажется, она была вполне довольна. Но конечно, в такие подробности, как вынос горшков и тому подобное, она меня не посвящала.

— Вы не знаете, были у нее враги?

— Наверное, были, раз кто-то убил ее, не так ли? Но она никогда ни о чем подобном не говорила. Может быть, не знала.

— Вам говорят что-нибудь эти имена?

И Далглиш перечислил имена всех: учащихся, старших сестер, хирурга, фармацевта — всех, кто находился в Доме Найтингейла в ту ночь, когда умерла Джозефин Фаллон.

— Кажется, она упоминала Маделин Гудейл. По-моему, они дружили. Имя Кортни-Бриггз тоже чем-то знакомо. Но я не помню никаких подробностей.

— Когда вы последний раз видели ее?

— Недели три тому назад. У нее был свободный вечер, она пришла и приготовила ужин.

— И какое она произвела на вас впечатление?

— Она не находила себе места и очень хотела поскорее заняться любовью. А перед самым уходом сказала, что больше меня не увидит. Через несколько дней я получил письмо. В нем просто говорилось:

«То, что я сказала, остается в силе. Не пытайся искать меня. Это не из-за тебя, так что не волнуйся. До свидания. Спасибо.

Джо».

Далглиш спросил, не сохранил ли он письмо.

— Нет. Я храню только важные бумаги. То есть, я хочу сказать, у меня нет места, чтобы копить письма.

— А вы не пытались снова связаться с ней?

— Нет, она же просила меня не делать этого, да и какой смысл? Наверно, если бы я знал про ребенка, я бы попытался. Хотя не уверен. Я ничем не мог бы помочь. Я не мог бы иметь ребенка в таких условиях. Ну, вы же сами видите. Разве это возможно? Она никогда не собиралась за меня замуж ни я никогда не помышлял о том, чтобы жениться на ней. Я вообще не хочу жениться. Но я не думаю, что она покончила с собой из-за ребенка. На Джо это не похоже.

— Ладно. Вы не считаете, что она покончила с собой. Скажите почему.

— Это не в ее характере.

— Ну вот — приехали! Вы могли бы объясниться подробнее.

— Но это правда, — запальчиво возразил парень. — Я в своей жизни знал двух людей, которые покончили самоубийством. Один из них — парень из моего класса, когда мы готовились к экзаменам на аттестат зрелости. А другой — управляющий химчистки, где я работал. Я был водителем на доставке. И в обоих случаях все вокруг говорили обычные вещи о том, как это ужасно и как неожиданно. А я, в общем, совсем не удивился. То есть я не хочу сказать, что ожидал этого или что-нибудь в таком духе. Просто для меня это не было неожиданностью. Когда я думал об этом, то верил, что они вполне могли наложить на себя руки.

— Ваш опыт весьма ограничен.

— Джо не стала бы накладывать на себя руки. С какой стати?

— Причины можно найти. Она пока что не добилась особого успеха в жизни. У нее было очень мало друзей и совсем не было родственников, которые могли бы о ней позаботиться. Плохо спала по ночам и в общем-то была несчастлива. Наконец ей удалось поступить в медучилище, и оставалось всего несколько месяцев до выпускных экзаменов. И тут вдруг она обнаруживает, что беременна. Она знает, что ее любовник не хочет ребенка и что нет смысла искать у него утешения или поддержки.

— Но она никогда и ни в ком не искала утешения и поддержки! — с горячностью запротестовал Даусон. — Именно это я и пытаюсь сказать вам! Она спала со мной, потому что сама хотела. Я не отвечаю за нее. Ни за кого не отвечаю. Ни за кого! Я отвечаю только за себя. Она знала, что делает. Ведь она не была молоденькой неопытной девочкой, которая нуждается в привязанности и защите.

— Если вы считаете, что только юные и невинные нуждаются в утешении и защите, то, значит, вы мыслите штампами. А коль скоро вы начинаете мыслить штампами, то закончите тем, что будете и писать штампами.

— Может быть, — угрюмо сказал парень. — Но я на самом деле так считаю.

Вдруг он встал и подошел к стене. Когда он вернулся к ящику в центре комнаты, Далглиш увидел у него в руке большой гладкий камень яйцевидной формы. Камень уютно лежал у него на ладони. Бледно-серый и с крапинками, как яйцо. Даусон опустил руку, камень соскользнул с ладони на стол и, слегка качнувшись, замер. Даусон снова сел и, наклонившись вперед, подпер голову руками. Оба смотрели на камень. Далглиш молчал.

— Это она подарила мне, — сказал вдруг парень. — Мы вместе нашли его на пляже в Вентноре, на острове Уайт. Мы туда ездили в октябре. Да вы же знаете. Поэтому вы, наверно, и разыскивали меня. Поднимите. Удивительно тяжелый.

Далглиш взял камень в руку. Он был приятный на ощупь, гладкий и прохладный. Далглиш залюбовался созданным морем совершенством его формы, твердой, неподатливой округлостью, которая в то же время так мягко вписывалась в его ладонь.

— В детстве я ни разу не отдыхал у моря. Папа умер, когда мне не было еще шести лет, а у матери не было денег. Так мне и не удалось съездить на море. Джо решила, что было бы хорошо съездить вдвоем. В октябре было очень тепло. Помните? В Портсмуте мы сели на паром, и там было всего человек шесть, кроме нас. И на острове тоже безлюдно. Мы могли пройти пешком от Вентнора до Маяка Святой Екатерины и не встретить ни души. Купались нагишом: на пляже — никого, а вода достаточно теплая. Джо нашла этот камень. И решила, что он подойдет как пресс-папье. Я не собирался оттягивать карман, чтобы тащить эдакую тяжесть домой, так она сама притащила. А потом уже, когда мы вернулись сюда, она подарила мне его на память. Я хотел, чтобы она взяла его себе, но она сказала, что я намного быстрее забуду про эту поездку, чем она. Теперь понимаете? Она знала, как быть счастливой. Вот я, например, не уверен, что знаю. А Джо знала. Такие люди не кончают жизнь самоубийством. Зная, как прекрасна может быть жизнь, человек не пойдет на это. Колетт это понимала. Она писала о «непреодолимой и непостижимо сильной связи с матерью-землей и всем, что извергается из ее груди». — Он взглянул на Далглиша. — Колетт была французская писательница.

— Знаю. И вы полагаете, что Джозефин Фаллон была способна почувствовать это?

— Я знаю, что была. Пусть не долго. Не часто. Но когда она бывала счастлива, она вся преображалась. Если хоть раз испытаешь такое счастье, не будешь накладывать на себя руки. Потому что, пока ты жив, всегда есть надежда, что это случится опять. Так зачем же уходить от надежды?

— Можно уходить и от страданий, — сказал Далглиш. — А это может показаться более важным. Но я думаю, вы правы. Мне не верится, что Джозефин Фаллон наложила на себя руки. Думается, ее убили. Именно поэтому я и спрашиваю, не можете ли вы что-то еще рассказать мне.

— Нет. В ту ночь, когда она умерла, я дежурил на телефонной станции. Пожалуй, мне надо дать вам адрес. Вы, наверно, захотите проверить.

— По целому ряду причин крайне мала вероятность того, чтобы это был человек, не знакомый с Домом Найтингейла. Но мы все же проверим.

— Тогда возьмите адрес.

Он оторвал уголок газеты, покрывавшей стол, вытащил из кармана штанов карандаш и, чуть ли не касаясь газеты носом, нацарапал адрес. Потом сложил бумажку, точно она содержала секретное послание, и пальцем подтолкнул ее к Далглишу.

— Камень тоже возьмите. Мне хотелось бы, чтобы он был у вас. Нет, возьмите. Пожалуйста. Вы считаете меня черствым, потому что я не убиваюсь от горя. Но это не так. Я хочу, чтобы вы нашли убийцу. Это не поможет ни ей, ни тому человеку, но я все-таки хочу, чтобы вы нашли его. И простите меня. Просто я не могу позволить себе слишком сильных чувств. Не могу позволить себе быть чем-то связанным. Вы понимаете меня?

Далглиш взял камень и поднялся.

— Да, — сказал он. — Понимаю.

III

Поверенным Джозефин Фаллон был мистер Генри Эркарт из фирмы «Эркарт, Уимбуш и Портуэй». Он назначил Далглишу прийти в двенадцать двадцать пять; такое неудобное время должно было показать (как понимал Далглиш), что для поверенного каждая минута дорога и что он может уделить полиции не больше получаса перед обедом. Далглиша не заставили ждать. Вряд ли сержанта полиции приняли бы так же быстро, отметил он про себя, все же преимущество, пусть и не слишком значительное. Он любил вести работу сам, координируя расследование из своего кабинета с помощью небольшой армии младших полицейских чинов, криминалистов, фотографов, дактилоскопистов и экспертов, которые оберегали его самолюбие и надежно избавляли его от всего, что не связано с главными действующими лицами преступления. Он знал, что известен своим умением очень быстро проводить расследование, но никогда не жалел времени на такую работу, как сегодняшний визит, хотя многие из его коллег считали ее более подходящей для рядового полицейского. В результате он иногда получал такие сведения, которых не смог бы добиться менее опытный следователь. Однако что касается мистера Генри Эркарта, тут он мало надеялся на удачу. Предстоящая беседа скорее всего не выйдет за рамки формального и педантичного обмена фактами. Но ему так или иначе нужно было приехать в Лондон. Были кое-какие дела в Скотленд-Ярде. К тому же всегда приятно пройтись пешком по глухим закоулкам Сити, освещенным неровным утренним светом зимнего солнца.

«Эркарт, Уимбуш и Портуэй» была одной из самых респектабельных и процветающих адвокатских фирм в Сити. Наверно, лишь очень немногие из клиентов мистера Эркарта могли стать жертвой убийства. Время от времени у них, конечно, случались какие-то неприятности, имевшие отношение к Высокому суду;[20] они могли, пренебрегая всеми советами, опрометчиво затеять судебную тяжбу или с настойчивым упрямством писать глупые завещания; могли потребовать услуг своего адвоката, чтобы разработать формально-юридическую защиту против правил, касающихся вождения в пьяном виде; наконец, могла возникнуть необходимость вызволить их из затруднительного положения, в которое они попали по глупости или неосторожности. Но погубить их мог только закон.

Комната, в которую его провели, подошла бы для театральной декорации процветающей адвокатской конторы. Камин закрывала высокая решетка. Висящий над каминной полкой портрет основателя с одобрением взирал на своего правнука. Письменный стол, за которым восседал правнук, был сделан тогда же, когда и портрет, и демонстрировал те же качества: надежность, соответствие выполняемой задаче и прочное благосостояние, не переходящее, однако, за грань показного бахвальства. На противоположной стене висела небольшая картина маслом. Далглишу она напомнила работы Яна Стейна.[21] Это должно было свидетельствовать о том, что фирма разбирается в живописи и может позволить себе повесить хорошую картину у себя в конторе.

Мистер Эркарт — высокий, худощавый, с легкой сединой на висках и со сдержанными манерами школьного учителя — хорошо вписывался в роль преуспевающего адвоката. На нем был отличного покроя твидовый костюм, словно он опасался, что общепринятая тонкая полоска сделает его похожим на карикатуру. Он принял Далглиша без видимых признаков любопытства или озабоченности, хотя старший инспектор с интересом отметил, что картотека с бумагами мисс Фаллон уже стоит перед ним на столе. Далглиш кратко изложил суть дела и в заключение спросил:

— Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о ней? В расследовании убийства любые сведения о прошлом или о характере жертвы могут оказаться полезными.

— А вы уже уверены, что это убийство?

— Она умерла, приняв никотин с порцией виски, которое она обычно пила перед сном. Насколько нам известно, она не знала о том, что в шкафу в оранжерее хранилась банка инсектицида для роз, но даже если бы знала и надумала воспользоваться этим, я сомневаюсь, чтобы впоследствии она сама спрятала эту банку.

— Понятно. И существует также предположение, что яд, которым отравили первую жертву — Хедер Пирс, если не ошибаюсь, — был предназначен для моей клиентки?

Некоторое время мистер Эркарт сидел, соединив перед собой пальцы рук и слегка склонив голову, словно советуясь с собственной интуицией, Всевышним или с духом своей бывшей клиентки, прежде чем предать гласности то, что ему известно. Мог бы и не тратить время, подумал Далглиш. Эркарт был человеком, который абсолютно точно рассчитывал свои шаги как в профессиональной деятельности, так и в обыденной жизни. Так что его пантомима выглядела неубедительно. И последовавший затем рассказ ничего не добавил к основным эпизодам жизни Джозефин Фаллон. Одни лишь голые факты. Заглядывая в лежавшие перед ним странички, он излагал их последовательно, бесстрастно и четко. Дата и место рождения; обстоятельства смерти родителей; дальнейшее воспитание у престарелой тетки, которая вместе с ним являлась опекуном мисс Фаллон до ее совершеннолетия; дата и обстоятельства тетушкиной смерти от рака матки; капитал, доставшийся в наследство Фаллон, и во что именно он был вложен; действия девушки после того, как ей исполнился двадцать один год, известные ему в той мере, отметил он сухо, в какой она соблаговолила сообщить ему.

— Она была беременна, — сказал Далглиш. — Вы знали об этом?

Нельзя сказать, что это известие смутило поверенного, хотя на лице его появилось слегка страдальческое выражение — всем своим видом он как бы показывал, что так и не смог до конца примириться с низостью общества.

— Нет. Она не говорила мне. Но с другой стороны, ей незачем было говорить, если только, разумеется, она не собиралась обращаться за установлением отцовства. Я полагаю, об этом вопрос не стоял.

— Она говорила своей подруге, Маделин Гудейл, что намерена сделать аборт.

— Вот уж действительно! Дорогостоящее и, на мой взгляд, несмотря на последнее законодательство, весьма сомнительное предприятие. Разумеется, я говорю с точки зрения морали, а не закона. Последнее законодательство…

— Я знаком с последним законодательством, — перебил его Далглиш. — Так, значит, вы больше ничего не можете сказать мне?

В голосе поверенного послышался упрек.

— Я уже сказал вам достаточно о ее происхождении и финансовом положении, настолько, насколько это известно мне. Боюсь, не могу предоставить вам каких-либо более свежих или более подробных сведений. Мисс Фаллон редко советовалась со мной. В общем, у нее не возникало надобности. Последний раз это было по поводу ее завещания. Вас, я думаю, уже ознакомили с его содержанием. Мисс Маделин Гудейл является единственной наследницей. Наследство, вероятно, составит примерно двадцать тысяч фунтов стерлингов.

— Имелось ли раньше другое завещание?

Почудилось Далглишу или он в самом деле заметил, как слегка напряглись мышцы лица, едва заметно сдвинулись брови поверенного?

— Имелось два, но второе так и не было подписано. Согласно первому, составленному вскоре после ее совершеннолетия, все состояние должно было пойти на благотворительные цели в области медицины, включая исследования раковых заболеваний. Второе она собиралась оформить в связи со своим замужеством. Вот ее письмо.

Он передал письмо Далглишу. На нем был адрес квартиры в Вестминстере, и написано оно было уверенным, твердым, неженским почерком.

«Уважаемый мистер Эркарт,

Сим уведомляю вас, что 14 марта в отделе мэрии Сент-Марилебон я сочетаюсь браком с Питером Кортни. Он актер — возможно, вы слышали о нем. Не будете ли вы любезны составить завещание, которое я смогла бы подписать в этот день? Я завещаю все состояние моему мужу. Между прочим, его полное имя — Питер Алберт Кортни Бриггз. Без черточки. Полагаю, вам нужно это знать, чтобы составить завещание. Мы будем жить по этому адресу.

Мне также понадобятся деньги. Не могли бы вы попросить Уоррендеров подготовить мне к концу месяца две тысячи фунтов наличными?

Благодарю вас. Надеюсь, что вы и мистер Сертиз чувствуете себя хорошо.

Искренне ваша Джозефин Фаллон».

Сухое послание, подумал Далглиш. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Никаких слов о счастье или надежде. И если уж на то пошло, никакого приглашения на свадьбу.

— Уоррендеры — это ее биржевые маклеры, — пояснил Генри Эркарт. — Она всегда вела с ними дела через нас, и у нас хранились все ее деловые бумаги. Она предпочитала, чтобы они хранились здесь. Говорила, что предпочитает путешествовать налегке.

Он повторил последнюю фразу с самодовольной улыбкой, словно сказал нечто выдающееся, и взглянул на Далглиша, точно ожидая, что тот что-либо выскажет по этому поводу. Потом добавил:

— Сертиз — мой секретарь. Она всегда справлялась о здоровье Сертиза.

Кажется, этот факт озадачил его больше, чем все содержание письма.

— А Питер Кортни впоследствии повесился, — сказал Далглиш.

— Да, за три дня до свадьбы. Оставил записку для муниципального следователя. К счастью, ее не зачитывали вслух во время дознания. В ней все излагалось очень откровенно. Кортни писал, что собирался жениться, чтобы выпутаться из некоторых затруднений финансового и личного характера, но в последний момент понял, что не может пойти на это. Он был заядлый игрок, по всей видимости. Мне говорили, что безудержная страсть к игре на самом деле такая же болезнь, как и алкоголизм. Я мало знаю об этом синдроме, но могу понять, что последствия могут быть трагическими, особенно для актера, чьи заработки хоть и велики, но весьма неустойчивы. Питер Кортни погряз в долгах, но был совершенно не способен избавиться от своей страсти, из-за которой долги росли с каждым днем все больше.

— А что насчет личных трудностей? Кажется, он был гомосексуалистом. Ходили такие слухи. Вам известно, знала ли об этом ваша клиентка?

— Мне ничего не известно. Но вряд ли она ничего не знала, коль скоро дело дошло уже до помолвки. Видимо, она оказалась слишком легкомысленной или слишком верила в свои силы, надеясь, что поможет ему излечиться. Если бы она посоветовалась со мной, я бы постарался отговорить ее от этого брака, но, как я уже сказал, она со мной не советовалась.

И вскоре после этого, подумал Далглиш, всего через несколько месяцев, она начала учиться в больнице Джона Карпендара и спала с братом Питера Кортни. В чем причина? Одиночество? Скука? Отчаянная попытка все забыть? Плата за оказанные услуги? Какие услуги? Просто половое влечение (если только вообще с физическими потребностями обстоит все так просто) к человеку, чья внешность представляет собой грубое издание жениха, которого она потеряла? Необходимость успокоить себя тем, что она еще может вызывать желание у нормального мужчины? Сам Кортни-Бриггз дал понять, что инициатива принадлежала ей. И безусловно она сама положила конец их отношениям. Ведь в голосе хирурга безошибочно угадывалось злое негодование по поводу того, что женщина осмелилась бросить его прежде, чем он сам решил бросить ее.

Собираясь уходить, Далглиш сказал:

— Брат Питера Кортни является хирургом-консультантом в больнице Джона Карпендара. Но вам это, наверно, известно?

Генри Эркарт улыбнулся своей натянутой, недовольной улыбкой.

— Да, я знаю. Стивен Кортни-Бриггз — мой клиент. В отличие от своего брата он ставит черточку в имени и достиг более прочного положения, — сказал он и добавил без видимой связи с предыдущим: — Когда брат умер, он отдыхал на яхте своего друга на Средиземном море. И тут же вернулся домой. Для него это был, конечно, большой удар, не говоря уж о том, что все случилось так внезапно.

Ничего удивительного, подумал Далглиш. Хотя Питер мертвый доставлял определенно меньше неприятностей, чем Питер живой. Безусловно, Стивена Кортни-Бриггза устраивало, что в их семье есть известный актер, его младший брат, который, не составляя ему профессиональной конкуренции, наверняка придавал блеск славы его карьере и открывал для него доступ в крайне снобистские театральные круги. Но благо превратилось в помеху, герой — в объект насмешек или, в лучшем случае, сочувствия. Питер потерпел фиаско, а его брат не прощал неудач.

Пять минут спустя Далглиш обменялся рукопожатием с Эркартом и откланялся. Когда он проходил через вестибюль, девушка на коммутаторе, услышав его шаги, оглянулась, покраснела и на мгновение смущенно замерла с контактом в руке. Она была хорошо вышколена, но все-таки недостаточно хорошо. Не желая стеснять ее еще больше, Далглиш улыбнулся и быстро вышел на улицу. Он нисколько не сомневался, что по указанию Генри Эркарта она звонила Стивену Кортни-Бриггзу.

IV

«Сэвилл Мэншонз», викторианский многоквартирный дом неподалеку от Марилебон-роуд, выглядел вполне респектабельно и благополучно, однако не отличался чрезмерной роскошью. Как Мастерсон и предполагал, ему с трудом удалось найти свободное место, чтобы припарковать машину, и, когда он вошел в подъезд, часы показывали уже больше половины восьмого. В вестибюле сразу бросилась в глаза витиеватая чугунная решетка, закрывавшая кабину лифта, и конторка, за которой восседал швейцар в униформе. Не собираясь объяснять, по какому делу пришел, Мастерсон лишь небрежно кивнул ему и легко взбежал по ступенькам. Квартира № 23 находилась на третьем этаже. Он нажал кнопку и приготовился ждать.

Но дверь тут же открылась, и он едва не очутился в объятиях странного создания женского пола, размалеванного, точно карикатурная шлюха из какой-нибудь театральной постановки, и облаченного в короткое вечернее платье из огненно-красного шифона, которое выглядело бы неуместно даже на женщине вдвое моложе. Лиф платья был так сильно декольтирован, что Мастерсон узрел складку между обвислыми грудями, высоко поднятыми бюстгальтером, и катышки пудры в тех местах, где потрескалась сухая желтая кожа. На ресницах толстым слоем лежала тушь; чуть не добела высветленные жидкие волосенки обрамляли длинными лакированными прядями истасканное лицо; пунцовый рот открылся от неожиданного испуга. Удивление было взаимным. Они смотрели друг на друга, словно не веря собственным глазам. Выражение облегчения на ее лице сменилось разочарованием, и это выглядело даже комично.

Мастерсон первым пришел в себя и представился.

— Помните, — сказал он, — я звонил вам сегодня утром и договорился о встрече?

— Я не могу принять вас сейчас. Я как раз собираюсь уходить. Думала, что это мой партнер по танцам. Вы говорили, что придете раньше.

Противный визгливый голос от досады стал еще визгливее. Похоже было, что она вот-вот захлопнет дверь у него перед носом. Он быстро поставил ногу на порог.

— Простите. Случилась непредвиденная задержка.

Непредвиденная задержка. Так оно и было. Эта бурная, но в конечном итоге весьма приятная интерлюдия на заднем сиденье машины заняла больше времени, чем он рассчитывал. Вдобавок, несмотря на то, что зимой темнеет рано, слишком долго пришлось искать достаточно уединенное место. Не много встречалось по Гилдфордскому шоссе поворотов на такие проселочные дороги, где обочины заросли травой, а по тропинкам почти никто не ходит. Да еще Джулия Пардоу оказалась привередой. Каждый раз, притормаживая в подходящем месте, он выслушивал ее спокойное: «Не здесь». Он увидел ее, когда она собиралась пересечь улицу, направляясь к входу на Хедерингфилдский вокзал. Он затормозил, но вместо того, чтобы показать жестом, что он ее пропускает, перегнулся через сиденье и открыл для нее дверцу машины. Лишь на секунду замявшись, она шагнула к нему, качнув подолом пальто над высокими, до колен, сапожками, и, не сказав ни слова и даже не взглянув на него, скользнула на сиденье рядом с ним.

— Едете в город? — спросил он.

Она кивнула и молча улыбнулась, не сводя глаз с ветрового стекла. Все оказалось очень просто. За всю дорогу она едва ли произнесла десяток слов. Его робкие или более открытые первые шаги, которые, по его понятию, требовались для заигрывания, не встретили отклика. Словно он был просто шофером, с которым она вынуждена была сидеть рядом. В конце концов, закипая от гнева и унижения, он начал сомневаться, уж не ошибся ли он. Однако ему придавала уверенности эта сосредоточенная неподвижность, взгляд пронзительно-синих глаз, который подолгу задерживался на его руках, поглаживающих руль или переключающих скорость. Конечно же, она хотела этого. Хотела так же, как и он. Но вряд ли можно было назвать это развлечением на бегу. Одну вещь, как ни странно, она ему сказала. Она направлялась на свидание с Хилдой Ролф; после раннего ужина они собирались пойти в театр. Что ж, или им придется обойтись без ужина, или пропустить первое действие — в любом случае ей это было совершенно безразлично.

— И как ты собираешься объяснить свое опоздание сестре Ролф? Или теперь решишь вовсе не ехать к ней? — спросил он, хоть и не так уж его это интересовало.

Она пожала плечами.

— Скажу правду. Может, это пойдет ей на пользу. — Заметив, как он тут же нахмурился, она презрительно добавила: — Можете не волноваться! Она не побежит доносить мистеру Далглишу. Хилда не такая.

Мастерсон надеялся, что она права. Этого Далглиш ему не простил бы.

— А что она сделает? — спросил он.

— Если скажу? Бросит работу, наверно; уйдет из больницы. Ей уж порядком здесь надоело. Она не уходит только из-за меня.

Стараясь вырвать из памяти этот высокий безжалостный голос и вернуться в настоящее, Мастерсон заставил себя улыбнуться совершенно другой женщине, стоящей перед ним, и произнес примирительным тоном:

— Дорога, знаете ли… Мне пришлось добираться из Гемпшира. Но я не задержу вас.

Вынув как бы украдкой свое удостоверение и показав его с тем немного заговорщическим видом, который всегда сопутствовал этому жесту, он проскользнул в квартиру. Она не пыталась остановить его. Но взгляд ее был рассеян, а мысли явно где-то витали. Только она закрыла дверь, как зазвонил телефон. Оставив Мастерсона в прихожей, она чуть не бегом бросилась в комнату налево. Ему было слышно, как она громко запротестовала. В голосе слышался упрек, потом мольба. Потом наступила тишина. Он тихонько прошел вперед, напрягая слух. Ему показалось, что он расслышал позвякивание наборного диска. Потом она заговорила снова. Слов он не разобрал. Этот разговор занял несколько секунд. Снова позвякивание. И вновь причитания. Так она звонила четыре раза, потом вышла в прихожую.

— Что-нибудь случилось? — спросил он. — Не могу ли я помочь?

Она прищурилась и внимательно посмотрела на него, словно хозяйка, оценивающая качество куска говядины. Ее ответ был неожиданным.

— Вы умеете танцевать? — властным тоном спросила она.

— Был чемпионом лондонской полиции три года подряд, — соврал он. Полиция, разумеется, не устраивала никаких соревнований по танцам, но он подумал, что ей это вряд ли известно, и к тому же эта ложь, как часто бывало, сама сорвалась с языка — легко и непринужденно.

И вновь напряженный, оценивающий взгляд.

— Вам понадобится смокинг. У меня еще сохранились вещи Мартина. Я собираюсь их продать, но скупщик еще не приходил. Обещал прийти сегодня после обеда, но не пришел. Ни на кого теперь нельзя положиться. Вы на вид примерно той же комплекции. До болезни он был довольно полным.

Мастерсон удержался от того, чтобы рассмеяться, и серьезным тоном сказал:

— Я бы рад помочь, если у вас какие-то затруднения. Но я полицейский. И пришел сюда, чтобы получить нужные сведения, а не танцевать всю ночь.

— Не надо всю ночь. Бал заканчивается в одиннадцать тридцать. Это конкурс бальных танцев, который проводится в бальном зале Атенеум недалеко от Странда. Мы могли бы поговорить там.

— Проще было бы поговорить здесь.

На ее сердитом лице застыло упрямое выражение.

— Я не буду разговаривать здесь.

Она говорила с капризной настойчивостью хнычущего ребенка. Но вдруг она твердым голосом объявила ультиматум:

— Или бал, или никаких сведений.

Они молча смотрели друг на друга. Мастерсон размышлял. Сама идея, конечно, была нелепой, но он ничего от нее сегодня не добьется, если не согласится. Далглиш послал его в Лондон за сведениями, и самолюбие не позволяло ему вернуться в Дом Найтингейла без них. А что скажет его самолюбие, если он проведет остаток вечера в качестве кавалера этой размалеванной старой карги? Танцы сами по себе трудности не представляли. Этому умению, не самому важному в числе прочих, его научила Сильвия. Это была беспутная блондинка на десять лет старше его, жена скучного управляющего банком, которому сам Бог велел наставить рога. Сильвия была помешана на бальных танцах, и они вместе продвигались вперед от конкурса к конкурсу (бронзовая, серебряная и, наконец, золотая медаль), пока муж не начал действовать чересчур угрожающе; тогда Сильвия стала намекать на развод, а Мастерсон благоразумно решил, что их отношения исчерпали свою полезность, не говоря уж о его способности к дальнейшим бальным экзерсисам, и что честолюбивому человеку, ищущему предлог, чтобы какое-то время вести относительно правильный образ жизни, служба в полиции давала возможность сделать неплохую карьеру. С тех пор его отношение к женщинам и танцам изменилось, да и времени для того и другого стало меньше. Однако Сильвия сыграла свою полезную роль. Как говорили в Школе криминалистики, в полицейской службе всякое умение пригодится.

Нет, с танцами трудностей не будет. А вот достойная ли она его партнерша — это другой вопрос. Вечер, возможно, закончится провалом, и независимо от того, пойдет он с ней или нет, она, возможно, когда-нибудь заговорит. Но когда это будет? Далглиш любит работать быстро. У них сейчас один из тех случаев, когда число подозреваемых ограничено небольшой замкнутой группой людей, и Далглиш считал, что такое расследование, как правило, должно занимать не больше недели. Он не поблагодарит своего подчиненного за потерянный вечер. К тому же надо каким-то образом оправдать ту задержку в машине. Непростительно было бы вернуться ни с чем. А, да ладно! Хоть будет что рассказать парням. А если станет совсем невмоготу, он всегда сможет отделаться от нее. Не забыть бы только прихватить с собой собственную одежду на случай, если придется спасаться бегством.

— Ладно, — сказал он. — Но за мои услуги должно быть вознаграждение.

— Вы его получите.

Смокинг Мартина Деттинджера подошел ему лучше, чем он ожидал. Странная это процедура — переодевание в чужую одежду. Он вдруг заметил, что роется в карманах, как будто в них тоже можно найти какие-то улики. Но ничего не нашел. Ботинки оказались слишком малы, и он не стал даже пытаться натянуть их на себя. К счастью, на нем были черные ботинки на кожаной подошве. Хоть и тяжеловаты для танцев и не совсем подходили к смокингу, выбирать не приходилось. Он сложил свой собственный костюм в картонную коробку, неохотно предоставленную миссис Деттинджер, и они отправились.

Он знал, что будет невозможно найти место для машины ни на самом Странде, ни где-либо поблизости, и потому проехал дальше, на Саут-Банк, и припарковался возле здания Совета Большого Лондона. Оттуда они прошли пешком до вокзала Ватерлоо и поймали такси. Пока что все шло неплохо. Она закуталась в необъятных размеров старомодное манто. От него сильно воняло кошками, но хотя бы не было видно, что под ним. За всю дорогу ни он, ни она не проронили ни слова.

Когда в начале девятого они добрались до места, танцы уже начались, огромный зал был переполнен. Они прошли к одному из немногих оставшихся не занятыми столиков под балконом. Мастерсон заметил, что инструктора-мужчины щеголяли с красными гвоздиками, а женщины — с белыми. Кругом вовсю целовались и ласково похлопывали друг друга по плечам и рукам. Какой-то мужчина поспешил семенящей походкой к миссис Деттинджер и стал рассыпаться перед ней мелким бесом.

— Вы прекрасно выглядите, миссис Ди. Я слышал: Тони заболел. Какая жалость. Но я рад, что вы нашли себе партнера.

Взгляд, брошенный на Мастерсона, был исполнен легкого любопытства. Миссис Деттинджер ответила на это приветствие, неловко дернув головой и изобразив удовольствие на своем лице. Но при этом даже не пыталась представить Мастерсона.

Следующие два танца они просидели за столом, и Мастерсон довольствовался тем, что разглядывал зал. Все было обставлено с невыносимо скучной респектабельностью. Под потолком висела огромная связка воздушных шаров, готовых, несомненно, спуститься в момент оргиастической кульминации нынешнего празднества. Оркестранты в красных мундирах с золотыми эполетами имели угрюмо-сдержанный вид — похоже, эти балы им порядком уже надоели. Мастерсон предполагал, что проведет вечер в циничной отстраненности, наблюдая за безумствами других и находя брезгливое удовольствие в отвращении к происходящему. Ему вспомнились слова французского дипломата об англичанах, танцующих «avec les visages si tristes, les derrieres si gais».[22] Здесь же зады были положительно степенны, а вот на лицах застыли улыбки искусственного восторга, столь неестественные, что Мастерсон даже подумал, не учит ли эта школа принимать определенное выражение лица при определенных па в соответствии с заданным образцом. Вне танцевальной площадки все женщины выглядели озабоченно, и на их лицах читалась вся гамма переживаний от легкого трепета до отчаянного страха. Их было гораздо больше, чем мужчин, и некоторые из них танцевали друг с другом. Большинство были среднего возраста или старше, и все как одна в одинаково старомодных платьях с тугим декольтированным лифом и широченными юбками-клеш, усеянными блестками.

Третий танец был квик-степ. Внезапно миссис Деттинджер повернулась к нему и сказала: «Мы танцуем». Он послушно вывел ее на площадку и обхватил ее неподатливое тело левой рукой. Он смирился с тем, что вечер будет долгим и трудным. И если только эта старая гарпия может рассказать что-нибудь важное — а старик, кажется, считает, что может, — то, ей-Богу, она выложит все, даже если ему придется трястись с ней на этой чертовой площадке, пока старуха не рухнет. Эта мысль ему понравилась, и он стал развивать ее. Он представил себе миссис Деттинджер как бы распавшейся на части, вроде марионетки, которую перестали держать за веревочки: тонкие ножки неуклюже раскинулись в стороны, а ручки бессильно повисли. Если только он сам не рухнет первым. Те полчаса с Джулией Пардоу были не самой лучшей подготовкой к вечеру на танцевальной площадке. А старая карга была полна энергии. Он уже слизывал языком капельки пота, стекающие к уголкам рта, а у нее даже не участилось дыхание и руки были прохладные и сухие. Лицо перед его глазами застыло в напряжении, взгляд остекленел, рот приоткрылся. Было такое впечатление, будто он танцует с двигающимся мешком костей.

Прогремел заключительный аккорд. Дирижер развернулся лицом к площадке и одарил всех деланной улыбкой. Танцоры расслабились и позволили себе слегка улыбнуться. Калейдоскоп красок стянулся к середине площадки, потом распался на новые узоры, по мере того как танцоры, расцепив объятия, засеменили к своим столикам. Поблизости вертелся официант, ожидая заказов. Мастерсон поманил его пальцем.

— Вы что будете? — спросил он нелюбезным тоном скряги, которого заставили платить за угощение.

Она заказала джин с тоником, а когда принесли, приняла его без слова благодарности и без видимого удовольствия. Он решил остановиться на двойном виски. Это было только начало. Расправляя вокруг стула свою огненную юбку, она начала оглядывать зал с тем неприятно напряженным выражением лица, которое стало ему уже знакомым. Его она словно бы и не замечала. «Спокойно, — сказал он себе. — Наберись терпенья. Она хочет удержать тебя здесь. Пусть держит».

— Расскажите мне про вашего сына, — тихо сказал он, стараясь говорить ровным, спокойным голосом.

— Не сейчас. Как-нибудь в другой раз. Торопиться некуда.

Он чуть не взвыл от злости. Неужели она действительно думает, что он собирается с ней встречаться еще раз? Неужели надеется, что он будет танцевать с ней всю жизнь только за то, что она расплывчато пообещала вознаграждение в виде нужной информации? Он представил себе, как они, невольные участники какой-то сюрреалистической шарады, скачут в нелепой пляске сквозь годы. И поставил свой бокал на стол.

— Другого раза не будет. Не будет, если вы не поможете мне. Мой шеф не любит тратить общественные деньги на пустые разговоры. И я должен отчитаться за каждую минуту потраченного времени.

Он придал своему голосу необходимую ноту негодования и уверенности в своей правоте. Она посмотрела на него — первый раз с тех пор, как они сели за столик.

— Кое-какая информация, возможно, есть. Я не говорила, что ее нет. А как насчет выпивки?

— Какой еще выпивки? — Он вдруг растерялся.

— Кто платит за выпивку?

— Ну… как правило, это делается за казенный счет. Но если надо угостить друзей, как, например, сегодня, разумеется, я плачу сам.

Врал он легко. Как он считал, этот дар больше всего помогал ему в работе.

Она кивнула, словно удовлетворившись ответом. Но ничего не сказала. Он раздумывал, не сделать ли еще одну попытку, как вдруг оркестр загремел ча-ча-ча. Не говоря ни слова, она поднялась и повернулась к нему. Они снова вышли на площадку.

За ча-ча-ча последовала мамба, за мамбой вальс, за вальсом — медленный фокстрот. А он ничего до сих пор не узнал. Но тут программа вечера изменилась. Свет вдруг сделался приглушенным, а перед микрофоном появился прилизанный человек, сверкающий с головы до ног, будто он весь выкупался в бриллиантине, и отрегулировал микрофон по своему росту. Следом за ним вышла томная блондинка с замысловатой прической, лет пять уж как вышедшей из моды. На них заиграл луч прожектора. В правой руке блондинка держала шифоновый шарф, и, небрежно помахивая им, взглядом собственницы оглядела пустеющую площадку. Зал замер в ожидании. Мужчина заглянул в свою программку.

— А теперь, дамы и господа, наступил момент, которого мы все ждали. Показательные танцы. Наши победители этого года доставят нам удовольствие, продемонстрировав танцы, в которых они завоевали свои награды. Мы начинаем с обладательницы серебряной медали миссис Деттинджер, которая танцует… — он опять заглянул в программку, — танцует танго.

Своей пухлой рукой он сделал широкий приглашающий жест в сторону площадки. Оркестр взревел нестройным тушем. Миссис Деттинджер поднялась, потянув за собой Мастерсона. Ее лапка как клещами обхватила его запястье. Луч прожектора, качнувшись, остановился на них. Послышался всплеск аплодисментов. Прилизанный продолжал:

— Миссис Деттинджер танцует в паре с… можно ли узнать имя вашего нового партнера, миссис Деттинджер?

— Мистер Эдуард Хит,[23] — громко произнес Мастерсон.

Прилизанный замялся, но потом решил принять это за чистую монету. Изображая бурный восторг, он объявил:

— Миссис Деттинджер, наша серебряная медалистка, танцует танго с мистером Эдуардом Хитом.

Оркестр ударил в тарелки, вновь раздались жидкие хлопки. Мастерсон вел свою партнершу к площадке с подчеркнутой учтивостью. Он сознавал, что слегка пьян, и был рад этому. Уж он повеселится от души.

Он обхватил её чуть ниже талии и придал своему лицу выражение блудливого вожделения. И тут же за соседним столиком захихикали. Она нахмурилась, а он завороженно следил, как безобразная волна краски покрывает ее лицо и шею. Он с удовольствием обнаружил, что она страшно нервничает, что вся эта жалкая шарада значит для нее очень много. Ради этого мгновения она так тщательно одевалась, подкрашивала свою потрепанную физиономию. Бал медалистов школы Делару. Показательное танго. И вдруг ее подводит партнер. Наверно, струсил, бедняга. Но судьба подарила ей взамен другого — представительного и умелого партнера. Свершилось чудо. И ради этого мгновения его заманили в Атенеум, заставили танцевать в течение нескольких утомительных часов. Он все понял, это воодушевило его. Теперь-то уж, ей-Богу, она у него в руках. Для нее наступает звездный час. А уж он позаботится, чтоб она не скоро позабыла его.

Зазвучали первые медленные такты. Мастерсон с раздражением заметил, что мелодия для этого танца ничем не отличалась от той, которую оркестр играл на протяжении почти всего вечера. Он что-то замурлыкал ей на ухо. Она прошептала:

— Мы, кажется, танцуем танго Делару.

— Мы танцуем танго Чарлза Мастерсона, дорогуша.

Крепко обнимая партнершу, он с воинственным видом провел ее через всю площадку, пародируя танцевальные па, потом со всего маху сделал крутой наклон, так что у нее захрустели кости, а лакированная прическа чуть не коснулась пола, и, держа ее в этой позе, одарил удивленно-радостной улыбкой компанию за ближайшим столиком. На этот раз хихикали громче и дольше. Когда он резким движением поднял ее, она, о ожидании следующего такта, прошипела:

— Что вам нужно?

— Он ведь узнал кого-то, не так ли? Ваш сын. Когда лежал в больнице Джона Карпендара. Он увидел кого-то, кого знал раньше?

— Вы будете вести себя прилично и танцевать как следует?

— Может быть.

Они снова перешли на нормальные движения танго. Он почувствовал, что она вздохнула немного свободнее, но не отпустил своей хватки.

— Это была одна из старших сестер. Он видел ее раньше.

— Которая из них?

— Не знаю, он не сказал мне.

— А что он сказал вам?

— После танца.

— Говорите сейчас, если не хотите оказаться на полу. Где он ее видел раньше?

— В Германии. На скамье подсудимых. Это был суд над военными преступниками. Ее оправдали, хотя все знали, что она виновата.

— А где именно в Германии?

Он проговаривал слова, не переставая растягивать губы в бессмысленной улыбке профессионального танцора.

— Фельзенхайм. Это место называлось Фельзенхайм.

— Еще раз повторите название!

— Фельзенхайм.

Название ему ничего не говорило, но он знал, что запомнит его. Если повезет, подробности он узнает позже, но основные факты нужно вырвать из нее сейчас, пока она еще в его власти. Конечно, факты могут оказаться ложными. Все может оказаться ложным. А если и не ложным, то не имеющим отношения к делу. Но это была та информация, за которой его послали. Он почувствовал прилив уверенности и хорошего настроения. Даже начал входить во вкус. Он решил, что пора показать что-нибудь эффектное, и повел ее сложным классическим шагом, начав с «прогрессивного звена» и закончив «закрытым променадом», благодаря чему они пересекли по диагонали весь зал. Это они проделали безупречно, и зал аплодировал громко и долго.

— Как ее звали? — спросил он.

— Ирмгард Гробел. Конечно, тогда она была еще молоденькой девушкой. Мартин говорил, что только поэтому ее и оправдали. Он-то не сомневался, что она виновна.

— Вы уверены, что он не сказал вам, кого из сестер он узнал?

— Нет. Он был очень плох. Он рассказывал мне о суде, когда вернулся домой из Европы, так что я уже знала эту историю. В больнице он почти все время был без сознания. А когда приходил в себя, то в основном бредил.

Значит, подумал Мастерсон, он мог и ошибиться. В общем, не слишком достоверная история. Трудно узнать чье-то лицо через двадцать пять лет; если только на протяжении всего судебного процесса он не рассматривал именно это лицо не отрываясь, как зачарованный. Должно быть, процесс произвел сильное впечатление на молодого и, наверно, чувствительного человека. Настолько сильное, что он всплыл в его помутненном сознании, и Деттинджер принял одно из тех лиц, что склонялись над ним в редкие моменты просветления, за лицо Ирмгард Гробел. Но предположим, только предположим, что он был прав. Если он рассказал об этом своей матери, то мог с тем же успехом рассказать и приставленной к нему медсестре или проговориться в бреду. А каким же образом использовала Хедер Пирс то, что узнала?

— Кому еще вы сказали? — прошептал он ей в ухо.

— Никому. Никому не сказала. Почему я должна говорить?

Еще один «рок-поворот». А затем «твист-поворот». Очень хорошо. Опять аплодисменты. Он ухватил ее крепче и сквозь застывшую на лице улыбку хриплым голосом грозно потребовал:

— Кому еще? Вы наверняка сказали еще кому-то.

— Почему это я должна говорить?

— Потому что вы женщина.

Удачный ответ. Выражение ослиного упрямства на ее лице смягчилось. Она кинула на него быстрый взгляд, потом затрепетала своими редкими, тяжелыми от туши ресницами. Боже мой, она еще флиртует со мной, строит из себя скромницу, подумал он.

— Ну… может быть, я и сказала одному человеку.

— Я это и так знаю, черт возьми! Я спрашиваю — кому?

Снова примирительный взгляд, гримаса покорности. Она явно изменила свое отношение к нему, как видно, решила, что вовсе неплохо провести время с этим властным мужчиной. Не понятно отчего — то ли от джина, то ли от эйфории танца, но ее сопротивление сломалось. Теперь все должно было пойти как по маслу.

— Я сказала мистеру Кортни-Бриггзу, хирургу Мартина. По-моему, я правильно сделала.

— Когда?

— В среду. То есть в среду на прошлой неделе. В его кабинете на Уимпол-стрит. В пятницу, когда Мартин умер, он как раз только что уехал домой, и я не могла поговорить с ним в тот день. В больнице он бывает только по понедельникам, четвергам и пятницам.

— Он просил вас прийти?

— О нет! Палатная сестра, которая замещала старшую сестру, сказала, что он будет рад поговорить со мной, если я считаю это необходимым, и что я могу позвонить на Уимпол-стрит и договориться о встрече. Тогда я не стала звонить. Какой смысл? Мартин умер… А потом получила счет. Не очень хорошо, по-моему, с его стороны присылать счет почти сразу после того, как Мартин скончался. Двести гиней! Просто чудовищно! В конце концов, он ведь ничем не помог. И тогда я решила, что просто заскочу к нему на Уимпол-стрит и расскажу то, что мне известно. Не следует больнице держать у себя в штате такую женщину. Это же настоящая убийца. И после этого еще брать такие деньги. Знаете, потом пришел второй счет — за содержание в больнице, но это совсем не то, что двести гиней от мистера Кортни-Бриггза.

Она говорила отдельными фразами. Шептала ему на ухо, когда предоставлялась возможность. Но нельзя сказать, чтобы она задыхалась или теряла мысль. У нее хватало сил и на танец, и на разговор. А вот Мастерсон уже начал сдавать. Еще раз «прогрессивное звено», переходящее в dore[24] и закончившееся «закрытым променадом». Она ни разу не сбилась. Старушке дали хорошую школу, хоть и не смогли привить ей изящества или elan.[25]

— Значит, вы побежали рассказать ему о том, что вам известно, и предложить, чтобы он отказался от части своего гонорара?

— Он не поверил мне. Сказал, что Мартин бредил и ошибся и что он может лично поручиться за всех старших сестер. Но все-таки уменьшил счет на 50 фунтов.

Она произнесла это с мрачным удовлетворением. Мастерсон удивился. Даже если Кортни-Бриггз и поверил этой истории, не понятно, почему он должен поступаться не такой уж незначительной суммой. Он не отвечает за подбор и назначение в штат медицинских сестер. Ему не о чем беспокоиться. Интересно, поверил ли он этой истории, подумал Мастерсон. Но совершенно очевидно, что он ничего не сказал ни председателю административного комитета, ни главной сестре. Может, и правда, что он способен лично поручиться за всех старших сестер, а скидка на 50 фунтов была сделана лишь для того, чтобы утихомирить надоедливую женщину. Но Кортни-Бриггз не произвел на Мастерсона впечатления такого человека, который может поддаться на шантаж или уступить хоть полпенса из того, что ему причитается.

Но вот прогремел заключительный аккорд. Мастерсон великодушно улыбнулся миссис Деттинджер и провел ее к столику. Аплодисменты не утихали, пока они не добрались до места, а потом их резко оборвал прилизанный, который объявил следующий танец. Мастерсон оглянулся вокруг и подозвал официанта.

— Ну что ж, — сказал он партнерше, — получилось совсем неплохо, правда? Если вы будете хорошо себя вести до конца вечера, я, может быть, даже отвезу вас домой.

Он и в самом деле отвез ее домой. Уехали они рано, но было уже далеко за полночь, когда он в конце концов покинул квартиру на Бейкер-стрит. К тому времени он понял, что выжал из миссис Деттинджер все, что она могла рассказать ему об этой истории. Вернувшись домой, она стала какой-то плаксивой — реакция, как он считал, на успех и джин. Последним он подкачивал ее в течение всего оставшегося вечера — не настолько, чтобы она напилась до положения риз, но достаточно, чтобы поддерживать ее словоохотливость и сговорчивость. Однако поездка домой напоминала кошмарный сон, который нисколько не рассеялся оттого, что водитель такси по дороге от танцевального зала до стоянки на Саут-Банк смешливо и в то же время презрительно на них поглядывал, а когда они добрались до Сэвилл Мэншонз, швейцар в подъезде облил их высокомерным неодобрением. Уже в квартире Мастерсон с помощью уговоров, утешений и угроз привел ее в чувство; но сначала, орудуя на невероятно запущенной кухне (к тому же и грязнуля, обрадовался он, найдя еще один повод презирать ее), сварил себе и ей кофе и заставил ее выпить, обещая при этом, что он, конечно же, ее не бросит, что приедет за ней в следующую субботу и что они будут постоянными партнерами на танцах. К полуночи он вытянул из нее все, что хотел узнать о карьере Мартина Деттинджера и его пребывании в больнице Джона Карпендара. О самой больнице выяснить почти ничего не удалось. В течение той недели, что ее сын лежал там, миссис Деттинджер не слишком часто навещала его. Собственно, какой смысл? Она ему ничем помочь не могла. Он почти все время был без сознания и, даже когда просыпался, не узнавал ее. Кроме одного того раза, конечно. Она-то надеялась услышать хоть слово благодарности и утешения, а вместо этого — только странный смех и разговоры про Ирмгард Гробел. Он рассказал ей эту историю много лет тому назад. Ей уже надоело слушать про это. Умирая, мальчику следовало бы подумать о матери. Ей стоило невероятных усилий дежурить у его постели. Она очень чувствительная натура. Больницы расстраивают ее. Покойный мистер Деттинджер не понимал, какая она чувствительная. По всей видимости, покойный мистер Деттинджер не понимал очень многого, в том числе и сексуальных потребностей своей жены. Мастерсон выслушал историю ее замужества без особого интереса. Это была обычная история неудовлетворенной жены, находящегося у нее под каблуком мужа и несчастного впечатлительного ребенка. История не вызвала в Мастерсоне сострадания. Люди не очень-то интересовали его. Он подразделял их всех на две большие категории: на законопослушных и преступников, а непрерывная война, которую он вел против этих последних, удовлетворяла, как он понимал, какую-то неизъяснимую потребность его собственной натуры. Но его интересовали факты. Он знал, что когда кто-нибудь появляется на месте преступления, какие-то улики остаются, а какие-то исчезают. И задачей сыщика было найти эти улики. Он знал, что отпечатки пальцев еще никогда не лгали, а люди лгут часто и бессмысленно, независимо от того, виновны они или нет. Он знал, что факты нельзя опровергнуть в суде, а люди могут и подвести. Он знал, что мотив преступления бывает непредсказуем, хотя у него хватало честности признаться себе в причинах некоторых собственных поступков. В тот самый момент, когда он только вошел в Джулию Пардоу, он вдруг подумал, что этот его поступок, во всей его злости и экзальтации, каким-то образом направлен против Далглиша. Но ему и в голову не пришло задаться вопросом, почему он это делает. Такие размышления наверняка ни к чему бы не примели. Не задумывался он и о том, не было ли это со стороны девушки также актом озлобленности и личного возмездия.

— Казалось бы, перед смертью мальчик должен хотеть увидеть мать. Просто страшно было сидеть и слышать, как ужасно он дышит, сначала тихо, а потом ужасно громко. Разумеется, у него была отдельная палата. Поэтому-то больница и могла предъявить счет. Он не был бесплатным больным. Но остальные пациенты в отделении наверняка слышали этот шум.

— Дыхание Чейни-Стокса, — сказал Мастерсон. — Оно начинается перед агонией.

— Но они должны были что-нибудь сделать. Это ужасное дыхание меня вконец расстроило. А эта сестра, которую к нему приставили, — она должна была что-нибудь с этим сделать. Ну, та, которая некрасивая. Наверно, она выполняла свои обязанности, но обо мне даже не подумала. А ведь живым тоже нужно внимание. Для Мартина она уже ничего не могла сделать.

— Это была сестра Пирс. Та, которая умерла.

— Да, я помню: вы говорили мне. Значит, она тоже умерла. Я только и слышу что о смерти. Она всюду вокруг меня. Как вы назвали это дыхание?

— Чейни-Стокса. Оно наступает перед самой смертью.

— Они должны были что-нибудь сделать. Эта девушка должна была что-нибудь сделать. Она тоже так дышала перед смертью?

— Нет, она кричала. Кто-то влил дезинфицирующее средство ей в желудок и прожег его.

— Не желаю слышать об этом! Не желаю ничего больше слышать об этом! Лучше расскажите мне про танцы. Вы ведь придете опять в следующую субботу? Правда?

И так продолжалось без конца. Утомительно, изнуряюще, а под конец даже пугающе. Радостное волнение, охватившее Мастерсона оттого, что он добился, чего хотел, иссякло еще до полуночи, и теперь он чувствовал в себе лишь ненависть и омерзение. Слушая ее болтовню, он проигрывал в воображении сцены насилия. Легко можно было понять, как происходят такие вещи. Попавшаяся под руку кочерга. Глупая рожа превращается в месиво. Рраз-рраз-рраз… Трещат кости. Фонтан крови. Оргазм ненависти. Представив себе эту картину, он вдруг обнаружил, что дыхание его участилось. Он нежно взял ее за руку.

— Да, — сказал он. — Да, я приду. Да, да.

Рука была сухая и горячая. У нее, наверно, поднялась температура. Заостренной формы накрашенные ногти. На тыльной стороне руки лиловыми канатиками набухли вены. Он поглаживал пальцем темные возрастные пятнышки на ее руке.

В начале первого ночи она пробормотала нечто бессвязное, уронила голову на грудь, и он увидел, что она спит. Он подождал немного, потом высвободил свою руку и на цыпочках прошел в спальню. Переодевание в собственный костюм заняло не больше двух минут. Потом он на цыпочках прошел в ванную и вымыл лицо и руку — ту, которая касалась руки миссис Деттинджер; вымыл несколько раз. Наконец он покинул эту квартиру; тихонько, словно боясь разбудить хозяйку, закрыл за собой дверь и вышел на ночную улицу.

V

Пятнадцать минут спустя машина Мастерсона промчалась мимо дома, где, облачившись в уютные домашние халаты, мисс Бил и мисс Барроуз сидели перед затухающим камином, потягивая перед сном свое какао. Они услышали ее короткое крещендо в прерывистом шуме уличного потока и, прервав свой разговор, задумались с праздным любопытством о том, что гонит людей из дома посреди ночи. Для них было непривычно засиживаться в столь поздний час, но завтра суббота, и они могли позволить себе удовольствие поздней беседы, утешаясь сознанием, что завтра утром можно будет поспать подольше.

Они обсуждали дневной визит старшего инспектора Далглиша. В самом деле, согласились они, все прошло так удачно, можно сказать, даже приятно. И ему, кажется, очень понравился чай. Он сидел вон там, уютно устроившись в их самом удобном кресле, и они разговаривали втроем так, будто он такой же симпатичный их знакомый, как и местный священник.

Он сказал мисс Бил:

— Я хочу увидеть смерть Пирс вашими глазами. Расскажите мне об этом. Расскажите все, что вы видели и чувствовали, с того самого момента, как въехали на территорию больницы.

И мисс Бил рассказала, получая постыдное удовольствие оттого, что на полчаса стала важной персоной, и оттого, что инспектор явно по достоинству оценил ее наблюдательность и способность к четкому изложению. Они признали, что он умеет слушать. Ну что ж, это часть его работы. Он также хорошо умел разговорить людей. Даже Анджела, которая в основном сидела молча и наблюдала, не могла объяснить, почему ей вдруг захотелось рассказать о своей недавней встрече с сестрой Ролф в Вестминстерской библиотеке. И в его глазах мелькнул интерес — интерес, который сменился разочарованием, когда она назвала ему дату. Подруги согласились, что ошибки быть не могло. Он в самом деле был разочарован. Сестру Ролф видели в библиотеке не в тот день.

VI

Был уже двенадцатый час ночи, когда Далглиш повернул ключ в ящике стола, запер за собой кабинет и, покинув Дом Найтингейла, отправился к себе в «Герб сокольничего». Дойдя до поворота, где дорожка сужается, прежде чем потеряться в густой тени деревьев, он оглянулся на мрачную махину здания, огромного и зловещего, с его четырьмя башнями, чернеющими на фоне ночного неба. Дом почти весь был погружен во тьму. Лишь в одном окне еще горел свет, и Далглиш быстро определил, в какой комнате. Значит, Мэри Тейлор у себя в спальне, но еще не спит. Свет был неяркий, скорей всего от настольной лампы, и погас, пока Далглиш смотрел на окно.

Он направился к Винчестерским воротам. Деревья здесь росли очень близко к дороге. Их черные ветви переплетались у него над головой, загораживая слабый свет от ближайшего фонаря. Ярдов пятьдесят он прошел в сплошной темноте, быстро и бесшумно ступая по размокшему месиву опавших листьев. Он находился в том состоянии физической усталости, когда кажется, что разум отделен от тела; при этом тело, приноравливаясь к обстановке, двигается почти инстинктивно в знакомом физическом мире, в то время как освобожденный разум взлетает в такие абсолютные сферы, где воображение и действительность становятся одинаково туманными. Далглиш сам удивился, что так устал. Этот случай был не тяжелее любого другого. Рабочий день оказался длинным, но, с другой стороны, он привык работать по шестнадцать часов подряд, когда выезжал на расследование. И эта необычная усталость не была связана с ощущением безысходности или полнейшего провала, от которого лишаешься сил. К завтрашнему утру все должно проясниться. Скоро вернется Мастерсон с недостающим кусочком головоломки, и тогда картинка будет полной. Самое позднее через два дня он покинет Дом Найтингейла. Через два дня он последний раз увидит эту золотисто-белую комнату в юго-западной башне.

Двигаясь, как автомат, он вдруг услышал чьи-то приглушенные шаги за своей спиной, но было поздно. Инстинктивно он повернулся лицом к своему противнику и почувствовал, как что-то ударившее его соскользнуло с левого виска на плечо. Боли не было, он лишь услышал треск, будто череп раскололся на куски, и почувствовал, как онемела левая рука, а еще через секунду, которая показалась вечностью, — как теплой струей хлынула кровь. Он судорожно вздохнул и рухнул на землю. Но сознания не потерял. Ничего не видя — кровь заливала глаза, — борясь с тошнотой, он пытался подняться на ноги, обеими руками упираясь в землю, заставляя себя встать и ринуться в бой. Но ноги его тщетно скребли влажную землю, а в руках не было силы. Рот и нос забивал острый, удушливый, как наркоз, запах сырой почвы. Беспомощно содрогаясь от приступов тошноты, которые каждый раз отзывались болью во всем теле, злой от собственного бессилия, он лежал и ждал последнего уничтожающего удара.

Однако этого не произошло. Перестав сопротивляться, Далглиш погрузился в забытье. Через несколько секунд его вернула к действительности чья-то рука, легонько тряхнув за плечо. Кто-то склонился над ним. Он услышал женский голос.

— Это я. Что случилось? Тебя долбанули?

Это была Мораг Смит. Он попытался ответить ей, предупредить, чтоб она быстрей уходила. Им вдвоем не справиться с хладнокровным убийцей. Но не мог выговорить ни слова. Где-то совсем рядом стонал человек, и Далглиш с горечью понял, что это его собственный голос. Казалось, он уже не властен над ним. Он почувствовал, как чьи-то руки ощупывают его голову. Девушка задрожала, как ребенок.

— Ой! Ты весь в крови!

Он вновь попытался заговорить. Она наклонилась ниже. Он видел темные пряди волос и белое лицо, нависшее над ним. Выбиваясь из сил, он сделал попытку подняться, и на этот раз ему удалось встать на колени.

— Ты его видела?

— Вообще-то нет: он услышал, как я иду. И драпанул к Найтингейлу. Ну и разукрасили тебя, прости господи! Давай-ка обопрись на меня.

— Не надо. Лучше беги, позови кого-нибудь на помощь. Он ведь может вернуться.

— Да не, вряд ли. Все равно, нам лучше быть вместе. Мне чегой-то не хочется топать одной. Одно дело призраки, и совсем другое — проклятущие убийцы. Пошли, я помогу тебе.

Он оперся на ее худенькие плечи — кости, обтянутые кожей, — однако хрупкое тело оказалось на удивление выносливым и прекрасно выдержало навалившуюся на него тяжесть. Далглиш с трудом поднялся на ноги и стоял покачиваясь.

— Мужчина или женщина? — спросил он.

— Не разглядела. Всяко могло быть. Ты щас не думай об этом. До Найтингейла дойти сможешь? Отсюда до него ближе всего.

Теперь, стоя на ногах, Далглиш чувствовал себя гораздо лучше. Он едва различал дорожку, но все-таки сделал несколько осторожных шагов вперед, опираясь рукой о плечо девушки.

— Думаю, смогу. Ближе всего до черного хода. Не больше пятидесяти ярдов. Позвони в квартиру главной сестры. Я знаю, что она у себя.

Они медленно поплелись по дорожке, уничтожая все следы, как с горечью подумал Далглиш, которые можно было бы надеяться найти завтра утром. Хотя вряд ли на этих мокрых листьях обнаружишь много улик. Интересно, куда делось орудие нападения? Но размышлять об этом было бессмысленно. Он все равно ничего не мог сделать, пока не рассветет. Его захлестнул прилив благодарности и нежности к этой грубоватой девчонке, которая своей худенькой ручкой, невесомой, словно детская ручонка, обхватила его за талию. Странная, должно быть, мы парочка, подумал Далглиш. А вслух сказал:

— Ты, наверно, спасла мне жизнь, Мораг. Он убежал только потому, что услышал тебя.

Он или она? Если бы только Мораг подоспела вовремя, чтобы заметить, кто это был — женщина или мужчина. Далглиш едва разобрал ее ответ.

— Не говори глупости, черт побери.

И совсем не удивился, услышав, что она плачет. Она даже не пыталась каким-то образом удержаться от рыданий, но это не мешало им продвигаться вперед. Возможно, для Мораг плакать было так же естественно, как ходить. Он не старался утешить ее, только сильнее сжал ей плечо. Она же восприняла это как просьбу держать его крепче и еще сильнее обхватила его за талию, совсем прижавшись к нему и направляя его шаги. Вот такой нелепой парой и шли они в тени деревьев.

VII

Свет в демонстрационной комнате был очень ярким, чересчур ярким. Свет проникал даже сквозь слипшиеся ресницы, и Далглиш беспокойно вертел головой из стороны в сторону, чтобы спастись от этого болезненного луча. Но вот прохладные руки обхватили его голову, не давая повернуться. Руки Мэри Тейлор. Он услышал, что она обращается к нему, говорит, что Кортни-Бриггз в больнице. Она послала за Кортни-Бриггзом. Потом те же самые руки с привычной сноровкой снимали с него галстук, расстегивали рубашку, снимали пиджак.

— Что случилось?

Это голос Кортни-Бриггза, резкий и энергичный. Значит, хирург уже пришел. А что он делает в больнице? Очередная срочная операция? Что-то больные Кортни-Бриггза подозрительно склонны к рецидивам. А какое у него алиби на последние полчаса?

— Кто-то устроил мне засаду, — сказал Далглиш. — Мне надо проверить, кто сейчас находится в Доме Найтингейла.

Он ощутил на своей руке цепкую хватку. Это Кортни-Бриггз удерживал его в кресле. Два серых пятна покачивались над его головой. И снова ее голос.

— Не сейчас. Вы едва держитесь на ногах. Кто-нибудь из нас пойдет проверит.

— Идите сейчас же.

— Подождите минутку. Мы заперли все двери. Если кто-то вернется, мы это узнаем. Положитесь на нас. Расслабьтесь.

До чего же просто. Положитесь на нас. Расслабьтесь. Он сжал металлические подлокотники кресла, стараясь не потерять ощущение реальности.

— Я хочу проверить сам.

Глаза по-прежнему застилала кровь, и, полуослепший, он скорее почувствовал, чем увидел, как они с беспокойством посмотрели друг на друга. Он понимал, что похож на капризного ребенка, чья настойчивость разбивается о суровую невозмутимость взрослых. Вне себя от отчаяния, он попытался встать с кресла. Но пол противно накренился и поднялся ему навстречу, а перед глазами поплыли круги. Все без толку. Он не мог стоять.

— Глаза, — произнес он.

В ответ — раздражающе рассудительный голос Кортни-Бриггза:

— Подождите. Сначала я должен осмотреть голову.

— Но я хочу видеть!

Слепота бесила его. Может, они делали это нарочно? Он поднял руку и стал разлеплять слипшиеся ресницы. Ему было слышно, как они переговариваются вполголоса на непонятном языке своего профессионального братства, в которое ему, пациенту, вход заказан. До него дошли новые звуки: шипение стерилизатора, звякание инструментов, металлический скрежет закрывающейся крышки. Эфирный запах стал резче. Теперь она промывала ему глаза. Восхитительно прохладным тампоном протерла каждое веко, и он раскрыл их, моргая, чтобы лучше видеть ее ослепительный халат и длинную косу, спадавшую на левое плечо.

— Я должен знать, кто находится в Доме Найтингейла, — сказал он, обращаясь только к ней. — Не могли бы вы проверить это сейчас же?

Не говоря больше ни слова и даже не взглянув на Кортни-Бриггза, она вышла из комнаты. Как только дверь закрылась, Далглиш повернулся к хирургу.

— Вы не сказали мне, что ваш брат был когда-то помолвлен с Джозефин Фаллон.

— А вы не спрашивали.

Голос хирурга был нетороплив и безразличен: так отвечает человек, чьи мысли целиком заняты работой. Щелкнули ножницы, холодная сталь коснулась черепа. Хирург состригал Далглишу волосы вокруг раны.

— Вы наверняка знали, что меня это заинтересует.

— Ах, заинтересует! Заинтересовало бы, можно не сомневаться. У таких, как вы, просто безграничные способности интересоваться чужими делами. Но я ограничился тем, что удовлетворил ваше любопытство лишь настолько, насколько это касалось смерти несчастных девочек. Вы не можете пожаловаться, что я утаил от вас что-нибудь важное. В данном случае смерть Питера не важна — просто личная трагедия.

Не столько личная трагедия, сколько публичная неловкость, подумал Далглиш. Питер Кортни нарушил первейший жизненный принцип своего брата — успех превыше всего.

— Он повесился, — сказал Далглиш.

— Вы правы, он повесился. Не самый достойный и не самый приятный способ уйти из жизни, но у бедняги не было моих возможностей. Когда мне поставят окончательный диагноз, я позабочусь, чтобы в моем распоряжении были более подходящие средства, нежели веревка.

Поразительная самовлюбленность, подумал Далглиш. Даже смерть его брата должна рассматриваться по отношению к нему самому. Он стоял, безмятежно самодовольный, в центре собственного мироздания, в то время как другие — брат, любовница, пациент — вращались вокруг этого центрального светила, существуя лишь благодаря исходившему от него теплу и свету, послушные его центростремительной силе. Но не так ли и большинство людей воспринимают себя? Разве Мэри Тейлор менее эгоцентрична? А он сам? Может, просто они более тонко потворствуют этой самой самовлюбленности, составляющей их суть?

Хирург подошел к своему черному чемоданчику с инструментами, вынул оттуда зеркало на металлическом ободке и закрепил его у себя на голове. Он вернулся к Далглишу, держа в руках офтальмоскоп, и уселся напротив своего пациента. Они сидели, почти касаясь друг друга лбами.

Правым глазом Далглиш ощущал металлический холодок инструмента.

— Смотрите прямо, — скомандовал Кортни-Бриггз.

Далглиш послушно уставился на крошечную точку света.

— Вы вышли из главного корпуса больницы около полуночи, — сказал он. — А разговаривали с привратником у главных ворот в двенадцать тридцать две. Где вы находились в этом промежутке времени?

— Я уже говорил вам. Дорогу перегородило упавшее дерево. И я потратил несколько минут, чтобы осмотреть это место и позаботиться о том, чтобы другие не пострадали, наткнувшись на него.

— Именно это и произошло с одним человеком. В двенадцать семнадцать. Никакого шарфа, предупреждающего об опасности, в это время на дереве не было.

Офтальмоскоп передвинулся к другому глазу. Дыхание хирурга было совершенно спокойным.

— Он ошибся.

— Он так не считает.

— Из этого вы делаете вывод, что я подъехал к поваленному дереву после двенадцати часов семнадцати минут. Может быть и так. Я ведь не придумывал себе алиби, потому и не смотрел на часы каждые две минуты.

— Но вы не хотите сказать, что дорога от главного корпуса до этого места заняла у вас больше семнадцати минут?

— Ну неужели вам не понятно, что я мог выдать целый ряд соображений, объясняющих эту задержку. Я мог бы заявить, что мне понадобилось, как вы выражаетесь на своем несуразном полицейском жаргоне, отдать долг природе, а для этого пришлось выйти из машины и поразмышлять среди деревьев?

— И вы это сделали?

— Может быть. Когда я кончу заниматься вашей головой, на которую, кстати, надо наложить с десяток швов, я подумаю об этом как следует. А теперь простите, но мне нужно сосредоточиться на своей работе.

Неслышно вернулась главная сестра. Она заняла свое место возле Кортни-Бриггза, будто прислужница, ожидающая приказаний. Лицо ее было очень бледным. Не дожидаясь, пока она заговорит, хирург протянул ей офтальмоскоп.

— Все, кто должен быть в Доме Найтингейла, находятся в своих комнатах, — сказала она.

Кортни-Бриггз прощупывал левое плечо Далглиша своими сильными пальцами, причиняя ему боль при каждом нажатии.

— С ключицей, кажется, все в порядке, — сказал он. — Сильный ушиб, но перелома нет. Должно быть, высокая женщина на вас напала. Вы ведь и сами ростом выше шести футов.

— Если только это была женщина. Или она воспользовалась каким-то длинным орудием, клюшкой для гольфа, например.

— Клюшкой для гольфа… А как насчет ваших клюшек, сестра? Где вы их держите?

— Внизу, в холле, — подавленно ответила она. — Мешок с ними обычно стоит прямо у двери.

— В таком случае вам лучше было бы проверить их.

Ее не было меньше двух минут, мужчины ждали в молчании. Вернувшись, она сказала, обращаясь непосредственно к Далглишу:

— Нет одной клюшки с железной головкой.

Это известие, кажется, приободрило Кортни-Бриггза.

— Ну вот вам и орудие нападения! — чуть ли не радостно воскликнул он. — Только нет смысла искать его сейчас. Наверняка лежит где-нибудь в парке. Ваши люди могут найти его завтра и проделать все, что полагается в таких случаях: снять отпечатки пальцев, проверить, нет ли следов крови или волос, ну и тому подобное. А сейчас вы просто не в том состоянии, чтобы беспокоиться по этому поводу. Нам надо наложить швы на рану. Мне придется перевезти вас в операционную амбулаторного отделения. Вам ведь нужен наркоз.

— Не надо мне наркоза.

— Тогда я могу сделать местное обезболивание. Просто несколько уколов вокруг раны. Мы могли бы сделать это здесь, сестра.

— Не надо мне никакого обезболивания. Просто зашейте.

— У вас очень глубокая рана, — терпеливо, как ребенку, стал объяснять Кортни-Бриггз, — и необходимо наложить швы. И будет очень больно, если вы откажетесь от наркоза.

— Говорю вам: не надо никакого наркоза. И никаких профилактических инъекций пенициллина или противостолбнячной сыворотки тоже не надо. Просто наложите швы.

Он почувствовал, как они переглянулись. Он понимал, что выглядит безрассудным упрямцем, но ему было уже все равно. Ну почему они тянут?

— Если вы предпочитаете другого хирурга… — заговорил Кортни-Бриггз каким-то странным, официальным тоном.

— Нет, я просто хочу, чтобы вы не тянули с этим делом.

На мгновение воцарилась тишина. Потом хирург сказал:

— Хорошо. Я постараюсь побыстрее.

Далглиш почувствовал, как Мэри Тейлор подошла к нему сзади. Придерживая его голову с двух сторон холодными крепкими руками, она притянула ее к своей груди. Он закрыл глаза, как ребенок. Ему казалось, что это не игла, а огромный, ледяной и раскаленный одновременно, железный прут пронзает его череп снова и снова. Боль была адская, и терпеть ее можно было только за счет злости и упорного нежелания выдать свою слабость. Он стиснул зубы, стараясь, чтобы ни один мускул не дрогнул на его лице. Бесили только невольные слезы, просачивающиеся из-под век.

Прошла вечность, и он понял, что все кончено. И услышал собственный голос:

— Спасибо. А теперь я хотел бы вернуться в свой кабинет. Сержанту Мастерсону было приказано явиться сюда, если меня нет в отеле. Он отвезет меня домой.

Мэри Тейлор перевязывала ему голову эластичным бинтом. Она молчала.

— Думаю, лучше вам сразу отправиться в постель, — сказал хирург. — Мы можем предоставить вам комнату во врачебном корпусе. С утра я первым делом распоряжусь насчет рентгена. А после этого надо бы посмотреть вас еще раз.

— Завтра можете распоряжаться о чем угодно. А сейчас оставьте меня в покое.

Он поднялся с кресла. Она, поддерживая, взяла его за руку. Но, наверное, он сделал какой-то знак, потому что она опустила руку. Стоя на ногах, он почувствовал удивительную легкость. Странно, что такое невесомое тело может выдержать вес такой тяжелой головы. Он поднял руку, чтобы пощупать, что там у него такое, и наткнулся на шероховатость бинта: казалось, от нее до черепа — огромное расстояние. Затем, стараясь смотреть прямо перед собой, он беспрепятственно прошел к двери. Уже подойдя к ней, он услышал голос Кортни-Бриггза:

— Вы ведь захотите узнать, где я был, когда на вас напали. Я был у себя в комнате во врачебном корпусе. Я сегодня ночую там, потому что завтра рано утром у меня операция. Жаль, не могу представить вам алиби. Могу лишь надеяться, что вы понимаете, что если я захочу кого-нибудь убрать, то в моем распоряжении имеются более тонкие способы, нежели клюшка для гольфа.

Далглиш не ответил. Не глядя по сторонам и не проронив больше ни слова, он вышел из демонстрационной и тихонько прикрыл за собой дверь. Лестница показалась ему труднопреодолимым препятствием, и поначалу он даже испугался, что не сможет вскарабкаться на нее. Но потом решительно ухватился за перила и, осторожно ступая, шаг за шагом добрался до кабинета и устроился в кресле поджидать Мастерсона.

Глава восьмая

Круг выжженной земли

I

Было почти два часа ночи, когда привратник у главных ворот пропустил Мастерсона на территорию больницы. Пока он вел машину к Дому Найтингейла по извилистой дороге между рядами черных шумящих деревьев, ветер понемногу крепчал. Во всем доме было темно, кроме одного-единственного освещенного окошка, где все еще работал Далглиш. Мастерсон хмуро посмотрел на окно. То, что Далглиш все еще в Найтингейле, раздражало и несколько смущало его. Он предполагал, что придется давать отчет о проделанной за день работе, и сама по себе такая перспектива не казалась неприятной, потому что его позиции подкреплялись успехом. Но сегодня был длинный день. И он надеялся, что им не придется провести всю ночь за работой, как то было в обычае у старшего инспектора.

Мастерсон вошел через черный ход и дважды повернул ключ в замке, запирая за собой дверь. Жуткая, зловещая тишина огромного вестибюля навалилась на него. Казалось, дом затаил дыхание. Он снова вдохнул смесь чужих, но ставших уже знакомыми запахов дезинфекции и полироля — неприятных и немного пугающих. Словно боясь потревожить спящий дом, хоть и наполовину опустевший, он не стал включать свет и пересек вестибюль, освещая себе дорогу электрическим фонариком. Белыми пятнами светились на доске объявления, напоминая ему поминальные записки в притворе какого-нибудь иноземного храма. От всего сердца помолись за душу Джозефин Фаллон. Он вдруг заметил, что поднимается по лестнице на цыпочках, словно боясь разбудить мертвых.

В кабинете на втором этаже за своим столом сидел Далглиш, а перед ним лежала раскрытая папка. Мастерсон остановился в дверях как вкопанный, стараясь скрыть свое удивление. Лицо инспектора исказилось и посерело от боли под огромным коконом белого эластичного бинта. Он сидел очень прямо, положив руки на стол и слегка придерживая ладонями края страницы. Эта поза была знакома. Мастерсон подумал — и не первый уже раз, — что у инспектора замечательно красивые руки и он умеет выгодно показать их красоту. Он уже давно пришел к выводу, что из всех известных ему людей Далглиш, наверное, наиболее самолюбивый. Это природное высокомерие очень тщательно скрывалось от чужих глаз, и потому отрадно было обнаружить в нем хотя бы мелкое проявление тщеславия. Далглиш взглянул на него без улыбки.

— Я надеялся увидеть вас два часа тому назад, сержант. Чем вы занимались все это время?

— Добывал информацию нетривиальными методами, сэр.

— Вы выглядите так, будто нетривиальные методы были использованы по отношению к вам.

Мастерсон удержался от напрашивающегося на язык дерзкого ответа. Если старик не хочет раскрывать тайну своего ранения, то и он не собирается доставлять ему удовольствие проявлением любопытства.

— Я танцевал почти до полуночи, сэр.

— В вашем возрасте это должно быть не слишком утомительно. Расскажите мне об этой даме. Похоже, она произвела на вас сильное впечатление. Вы приятно провели вечер?

Мастерсон мог с полным основанием возразить, что вечер провел ужаснейшим образом. Но удовлетворился лишь пересказом того, что узнал. Показательное танго было благоразумно забыто. Интуиция подсказывала, что Далглиш вряд ли найдет это смешным или остроумным. Хотя в основном он дал довольно точный отчет о проведенном вечере. Он старался говорить без лишних эмоций, придерживаясь фактов, но про себя отметил, что пересказ некоторых моментов доставляет ему удовольствие. Его описание миссис Деттинджер было немногословным, но едким.

Под конец он уже почти не старался скрыть свое презрение и отвращение к ней. И чувствовал, что довольно хорошо справился со своей задачей.

Далглиш слушал молча. Его забинтованная голова все еще склонялась над папкой, поэтому Мастерсон не мог догадаться, что он чувствует. Когда рассказ был окончен, Далглиш поднял глаза.

— Вам нравится ваша работа, сержант?

— Да, сэр, по большей части.

— Я ожидал от вас такого ответа.

— Надо ли понимать ваш вопрос как упрек, сэр?

Мастерсон сознавал, что вступает на опасную почву, но был не в состоянии удержаться от первого пробного шага.

Не отвечая на вопрос, Далглиш сказал:

— Я не думаю, что можно быть сыщиком и всегда оставаться добрым. Но если вы только заметили, что жестокость становится приятна сама по себе, то, наверное, пришло время перестать быть сыщиком.

Мастерсон вспыхнул и ничего не сказал. И это говорит Далглиш! Далглиш, которому настолько наплевать на личную жизнь его подчиненных, словно он даже не подозревает, что она у них есть; Далглиш, чей сарказм мог ранить так же сильно, как дубинка в руках другого человека. Доброта! А насколько добр он сам? Сколько из его замечательных успехов достигнуто с помощью доброты? Разумеется, он никогда не был груб. Он был слишком горд, слишком щепетилен, слишком сух, слишком — черт побери — безжалостен, чтобы опускаться до чего-то столь понятного, как прозаическая грубость. Столкнувшись со злом, он лишь морщил нос, а не топал ногой. Но доброта! Расскажи это своей бабушке.

Далглиш продолжал так, будто не сказал ничего особенного:

— Нам, конечно, придется еще раз встретиться с миссис Деттинджер. И надо будет записать показания. Как вы думаете, она говорила правду?

— Трудно сказать. Не представляю, зачем бы ей врать. Хотя она странная женщина и была не очень-то довольна мной в тот момент. Может быть, вводя нас в заблуждение, она испытывала своеобразное удовольствие. Могла, например, назвать кого-то из других подсудимых именем Гробел.

— И тогда та женщина, которую ее сын узнал в больнице, могла оказаться одной из подсудимых Фельзенхаймского процесса, одной из тех, кто еще жив или пропал без вести. Что именно сказал ей сын?

— В этом-то весь вопрос, сэр. Он явно дал ей понять, что эта немка, Ирмгард Гробел, работает в больнице Карпендара, но она не может вспомнить точно его слова. Ей кажется, что он сказал что-то вроде: «Какая странная это больница, ма: у них здесь старшей сестрой работает Гробел».

— Подразумевая, — подхватил Далглиш, — что это не та старшая сестра, которая ухаживала непосредственно за ним, иначе он, вероятно, так бы и сказал. Хотя, с другой стороны, он почти все время был без сознания, а до того, возможно, не видел сестру Брамфетт или не понял, что она в этом отделении главная. В его состоянии было не до тонкостей больничной иерархии. Судя по записям в его истории болезни, он почти все время был без сознания и бредил, что не внушает доверия к его показаниям. Как бы то ни было, его мать, кажется, сначала отнеслась к этой истории не очень серьезно. Она никому из больницы не рассказала об этом? Пирс, например?

— Говорит, что нет. Я думаю, в то время главной заботой миссис Деттинджер было забрать личные вещи сына и свидетельство о смерти и подать иск о получении страховки.

— Не слишком ли зло сказано, сержант?

— Ну… она платит почти две тысячи фунтов в год за уроки танцев, а ее капиталы подходят к концу. В школе Делару предпочитают плату вперед. Я выслушал все о ее финансовых делах, когда отвозил ее домой. Миссис Деттинджер не собиралась причинять никому никаких неприятностей. Но потом получила счет от мистера Кортни-Бриггза, и ей пришла мысль использовать историю, рассказанную сыном, чтобы получить скидку. И она ее получила. Пятьдесят фунтов.

— Из чего следует, что мистер Кортни-Бриггз либо оказался щедрее, чем мы предполагали, либо решил, что эти сведения стоят таких денег. Он заплатил ей сразу?

— Говорит, что нет. Сначала она зашла к нему в частную амбулаторию на Уимпол-стрит в среду вечером, двадцать первого января. Но в тот раз она не добилась больших результатов и потому позвонила ему в прошлую субботу утром. Секретарша сказала ей, что мистер Кортни-Бриггз уехал за границу. Она намеревалась позвонить еще раз в понедельник, но тут с первой почтой пришел чек на пятьдесят фунтов. Никакого письма, никаких объяснений, только благодарственная карточка с его именем. Но она поняла все, что он хотел сказать.

— Значит, в прошлую субботу он ездил за границу. Интересно — куда? В Германию? Во всяком случае, это надо проверить.

— Все это звучит как-то неправдоподобно, сэр, — сказал Мастерсон. — И, в общем, совсем не вписывается.

— Согласен. Мы вполне уверены насчет личности убийцы. Логически все факты указывают на одного человека. И, как вы уже сказали, эти новые сведения совсем не вписываются в общую картину. Такое всегда сбивает с толку: ползаешь по грязи в поисках недостающего кусочка головоломки, а потом выясняется, что он из другого ребуса.

— Значит, вы считаете, что это не относится к делу, сэр? Не хотелось бы думать, что мои старания в течение целого вечера с миссис Деттинджер были напрасны.

— Да нет же, относится. Очень даже относится. И мы нашли некоторое подтверждение имеющимся фактам. Мы разыскали пропавшую библиотечную книгу. Здесь очень помогла Вестминстерская библиотека. В свой выходной — это был четверг, восьмое января — после обеда мисс Пирс пошла в Марилебонское отделение библиотеки и спросила, есть ли у них книга о судебных процессах над немецкими военными преступниками. Она сказала, что ее интересует процесс, проходивший в Фельзенхайме в ноябре 1945 года. Они не смогли ничего найти у себя в хранилище, но сказали, что сделают запрос в другие лондонские библиотеки, и предложили ей дня через два зайти еще раз или позвонить. Она позвонила в субботу утром. Они сказали, что нашли книгу, в которой описывается Фельзенхаймский процесс в числе прочих, и она зашла за книгой в тот же день к вечеру. Каждый раз она представлялась как Джозефин Фаллон и предъявляла ее читательский билет и карточку. Конечно, в обычной ситуации они не обратили бы внимания на имя и адрес. И сделали это только потому, что пришлось специально заказывать книгу в другой библиотеке.

— А книга была возвращена, сэр?

— Да, только анонимно, и они не могут сказать точно, когда именно. Возможно, это случилось в среду после смерти Пирс. Кто-то оставил ее на тележке с документальной литературой. Когда библиотекарша пошла, чтобы положить на тележку партию возвращенных книг, она увидела эту книгу и отнесла к столику выдачи, чтобы зарегистрировать и отложить для возврата в ту библиотеку, откуда ее брали. Никто не видел, кто именно ее принес. В этой библиотеке бывает особенно много народу, а доступ к полкам свободный. Люди приходят не только, чтобы вернуть книги, и не каждый подходит к столику выдачи. Так что довольно просто было бы пронести книгу в корзинке или кармане и потом незаметно положить ее среди прочих на тележку. Библиотекарша, которая обнаружила книгу, дежурила на выдаче большую часть дня, а младшая сотрудница относила книги к тележке. Девушка не справлялась с работой, и тогда библиотекарша пошла ей помочь. И сразу заметила эту книгу. Это было примерно в половине пятого. Но книгу могли положить туда в любое время.

— Есть отпечатки пальцев, сэр?

— Ничего существенного. Несколько расплывчатых пятен. Она перебывала в руках множества библиотечных работников и Бог знает скольких читателей. А что вы хотите? Они же не знали, что книга является уликой в расследовании убийства. Но в ней есть кое-что и интересное. Взгляните.

Он открыл ящик стола и вытащил толстую книгу в темно-синем матерчатом переплете с вытисненным на корешке библиотечным номером. Мастерсон взял ее и положил на стол. Потом сел и осторожно, не спеша раскрыл. Это было тщательно документированное и беспристрастное описание различных судебных процессов над военными преступниками, проводившихся в Германии с 1945 года, сделанное королевским адвокатом, входившим когда-то в штат главного военного прокурора. В книге было лишь несколько иллюстраций, и только две из них относились к Фельзенхаймскому процессу. На одной был изображен общий вид зала суда, где на скамье подсудимых неясно вырисовывалась фигура врача, а на другой была фотография коменданта лагеря.

— Здесь упоминается Мартин Деттинджер, правда, мельком, — сказал Далглиш. — Во время войны он служил в Уилтширской легкой пехоте, а в ноябре 1945 года был назначен членом военной комиссии, созданной в Западной Германии для разбирательства по обвинению в военных преступлениях четырех мужчин и одной женщины. Такие комиссии были образованы по Особому военному распоряжению от июля 45-го, и эта комиссия состояла из председателя — бригадира Гренадерского гвардейского полка, четырех офицеров, среди которых был и Деттинджер, и военного прокурора, назначенного главным военным прокурором. Как я уже сказал, их задачей было судить пять человек, которые будто бы — вы найдете обвинительный акт на странице 127, — «действуя сообща и преследуя общую цель, а также действуя за и от имени тогдашнего германского рейха, примерно 3 сентября 1944 года сознательно, преднамеренно и преступно оказывали пособничество, подстрекали и участвовали в умерщвлении 31 человека польской и русской национальности».

Мастерсона не удивило то, что Далглиш был способен процитировать обвинительный акт слово в слово. Такая способность точно и четко запоминать и представлять данные была чисто профессиональным приемом. Далглиш владел им лучше многих других, и если уж он захотел поупражняться, то вряд ли сержанту следовало прерывать его. Мастерсон промолчал. Он заметил, что старший инспектор взял большой серый камень правильной яйцевидной формы и медленно поворачивал в пальцах. Вероятно, камень попался ему на глаза в парке, и он взял его, чтобы использовать в качестве пресс-папье. Сегодня утром этого камня на столе точно не было. Усталый, измученный голос продолжал:

— Эти мужчины, женщины и дети были евреи, угнанные на работы в Германию; им сказали, что они страдают туберкулезом. Их отправили в Западную Германию, в больницу, которая первоначально предназначалась для лечения душевнобольных, но с лета 44-го года была использована не для лечения, а для умерщвления. О том, сколько душевнобольных немецких пациентов было там убито, никаких сведений нет. Сотрудники давали подписку о неразглашении того, что там происходит, однако в окрестностях ходило много всяких слухов. Третьего сентября 44-го года польские и русские граждане были перевезены в лечебницу. Им сказали, что они должны пройти курс лечения от туберкулеза. В ту же ночь им всем: мужчинам, женщинам и детям — сделали летальные инъекции, а к утру они умерли и были похоронены. Именно за это преступление, а не за убийство немецких граждан, и судили пятерых обвиняемых. Один из них был главный врач Макс Клейн, другой — молодой фармацевт Эрнст Гумбанн, еще один — старший фельдшер Адольф Штрауб и восемнадцатилетняя медсестра без квалификации — Ирмгард Гробел. Главного врача и старшего фельдшера признали виновными. Врача приговорили к смертной казни, а фельдшера — к двадцати трем годам тюремного заключения.

Фармацевту и девушке вынесли оправдательный приговор. На странице 140 можете найти, что говорил ее адвокат. Лучше прочтите это вслух.

Удивленный Мастерсон взял книгу и открыл сто сороковую страницу. И начал читать. Голос его звучал неестественно громко.

— «Данное разбирательство проводится над обвиняемой Ирмгард Гробел не за участие в умерщвлении немецких граждан. Нам также известно, что это делалось в соответствии с законом Германии, объявленным единолично Адольфом Гитлером. Начиная с 1940 года по распоряжению высших инстанций многие тысячи душевнобольных немцев были умерщвлены в полном соответствии с законом. С точки зрения морали эти действия можно оценивать как угодно. Вопрос не в том, считали ли сотрудники Штейнхоффской лечебницы такие действия аморальными или милосердными. Вопрос в том, считали ли они их законными. Свидетелями было доказано, что такой закон существовал. И Ирмгард Гробел, если она имела отношение к смерти этих людей, действовала в соответствии с законом.

Однако нас сейчас интересуют не душевнобольные. С июля 1944 года тот же самый закон был распространен на иностранных рабочих с неизлечимой формой туберкулеза. Можно было бы утверждать, что обвиняемая не сомневалась в законности таких умерщвлений, видя, как немецких граждан избавляют от страданий в интересах государства. Но я этого не утверждаю. Мы не можем судить о том, что думала обвиняемая. Однако в тех убийствах, которые рассматриваются данным судом, она не была замешана. Транспорт с русскими и поляками прибыл в Штейнхофф третьего сентября 1944 года в половине седьмого вечера. В этот день Ирмгард Гробел возвращалась из отпуска. Суд уже знает, что она вошла в сестринское общежитие в половине восьмого и переоделась в форму. В промежуток времени между тем, как она вошла на территорию лечебницы, и тем, когда пришла на сестринский пост в корпусе „Д“, она разговаривала с двумя другими медсестрами, свидетельницами Виллиг и Роде. Обе эти женщины показали, что они не сообщили Гробел о прибытии транспорта. Итак, Гробел приходит на сестринский пост. После тяжелой дороги она устала и плохо себя чувствует. Она даже думает, не попросить ли ей разрешения уйти с дежурства. В этот момент раздается телефонный звонок доктора Клейна. Суд заслушал показания свидетелей об этом разговоре. Клейн просит Гробел заглянуть в аптечку и сказать ему, каковы там запасы эвипана и фенола. Вы слышали, что эвипан поступал в упаковках на двадцать пять инъекций, при этом для одной инъекции нужна была одна капсула порошка эвипана и одна ампула дистиллированной воды. Эвипан и фенол вместе с другими сильно действующими лекарственными средствами хранились на сестринском посту. Гробел проверяет запасы и сообщает Клейну, что в аптечке имеется две упаковки эвипана и примерно 150 миллилитров жидкого фенола. Тогда Клейн приказывает ей подготовить весь имеющийся эвипан и фенол для фельдшера Штрауба, который придет за ним. Он также приказывает, чтобы она передала ему двенадцать шприцев емкостью 10 мл и определенное количество больших игл. Обвиняемая заявила, что он ни разу не упомянул, для какой цели понадобились эти лекарства, и, как вы слышали от обвиняемого Штрауба, он также не поставил ее в известность.

Ирмгард Гробел оставалась в кабинете до 9.20 вечера, пока ее не отнесли в общежитие. Суду известно, что сестра Роде, придя на дежурство позже, обнаружила ее в обмороке на полу. Пять дней она лежала в постели с высокой температурой и сильной рвотой. Она не видела, как русские и поляки входили в корпус „Д“, не видела, как выносили их тела рано утром 4 сентября. Когда она вернулась к своим обязанностям, трупы были уже захоронены.

Господин председатель, суд выслушал свидетелей, которые говорили о доброте Ирмгард Гробел, о ее мягком обращении с пациентами-детьми, о ее профессиональных способностях; я мог бы напомнить суду, что она еще молода, сама почти ребенок. Но я прошу для нее оправдания не по причине ее юного возраста или пола, а потому что она, единственная из всех обвиняемых, совершенно очевидно не виновата в данном преступлении. Она не принимала участия в умерщвлении тех 31 русских и поляков. Даже не знала об их существовании. Защите больше нечего добавить».

Сердитый голос Далглиша нарушил тишину.

— Вы заметили, сержант: обычная тевтонская ссылка на законность. Они не теряли времени с убийством, не так ли? В шесть тридцать привезли, а вскоре после девяти уже сделали укол. И почему эвипан? Они не могли быть уверены, что смерть наступит мгновенно, если не вводили большую дозу. Сомневаюсь, чтобы доза меньше 20 мл убивала сразу. Хотя их это вряд ли волновало. А Гробел спасло только то, что она была в отпуске и вернулась лишь вечером того дня. Защитник утверждал, что ей никто не сказал о прибытии иностранных заключенных, что никто ничего не знал до утра 4 сентября. Под тем же самым предлогом был оправдан и фармацевт. Технически они оба были невиновны, если можно так сказать о ком-либо, кто работал в Штейнхоффе.

Мастерсон молчал. Все это было так давно. Гробел была молоденькой девушкой. На десять лет младше, чем он сам сейчас. Война уже давно стала историей. К его жизни она имела отношение не больше, чем война Алой и Белой Розы, и даже меньше, потому что не вызывала в памяти тех смутных представлений о романтических рыцарях, что были связаны с историей, которую он узнал в детстве. Он не испытывал никаких особенных чувств к немцам, как, впрочем, и к какой-либо другой нации, кроме тех, которые, по его мнению, стояли на более низком культурном и интеллектуальном уровне. Немцы в их число не входили. Для него Германия — это хорошие дороги, rippchen,[26] которые можно отведать, запивая местным вином, в гостинице «Апфель Вайн Штрубен», Рейн, серебристой лентой извивающийся внизу, замечательный кемпинг в Кобленце.

И если кто-либо из подсудимых Фельзенхаймского процесса еще жив, то они сейчас уж совсем пожилые. Да и самой Ирмгард Гробел было бы уже сорок три года. Все это было так давно. И имело значение лишь постольку, поскольку касалось расследуемого ими убийства.

— Это все произошло очень давно, — сказал он. — Разве стоит ради сохранения этой тайны убивать кого-то? Кому сейчас до этого дело? Разве официальная политика не направлена на то, чтобы простить и забыть?

— Мы, англичане, очень легко прощаем наших врагов: это освобождает нас от обязанности любить наших друзей. Взгляните на эту книгу, Мастерсон. Вы ничего не замечаете?

Мастерсон развернул книгу и слегка поворошил страницы, поднес ее к глазам и осмотрел переплет. Снова положил ее на стол и, раскрыв на середине, прижал ладонями страницы. И вот там, в глубокой складке между страницами, оказалось несколько песчинок.

— Мы послали образец для анализа в лабораторию, — сказал Далглиш, — но в результатах можно не сомневаться. Почти наверняка они попали сюда из пожарного ведра в Доме Найтингейла.

— Значит, именно там была спрятана книга, пока он (или она) не смог вернуть ее в библиотеку. Один и тот же человек прятал книгу и банку с опрыскивателем для роз. Все очень хорошо стыкуется, сэр.

— Даже чересчур хорошо, вы не находите? — сказал Далглиш.

Но тут сержант Мастерсон кое-что вспомнил.

— А эта брошюрка, которую нашли в комнате Пирс! Кажется, она была о работе Суффолкского приюта для жертв фашизма. Может быть, Пирс сама просила прислать ее? И тогда это — еще один пример того, как она искала наказание, соответствующее преступлению?

— Я тоже так думаю. Утром мы свяжемся с этим приютом и выясним, что она им обещала, если вообще обещала. И поговорим еще раз с Кортни-Бриггзом. Он находился в Найтингейле примерно в то время, когда умерла Фаллон. Когда мы узнаем, к кому он приходил и зачем, тогда уж разгадка будет совсем близко. Но все это может подождать до завтра.

Мастерсон подавил зевок.

— Завтра уже наступило, сэр, — сказал он. — Уж три часа как.

II

Если ночной портье в «Гербе сокольничего» и был удивлен тем, что двое постояльцев возвращаются так поздно ночью, при этом один из них явно болен и привлекает внимание своей забинтованной головой, то был хорошо вышколен, чтобы не подать виду. Его вопрос, не может ли он чем-нибудь быть полезен, был задан для проформы; ответ Мастерсона едва ли можно было назвать вежливым. Три лестничных марша до своего этажа они прошли пешком, потому что старомодный лифт работал ненадежно и очень шумно. Далглиш, упрямо решив не показывать своей слабости при сержанте, заставлял себя делать каждый шаг, не держась за перила. Он знал, что в нем говорит лишь глупое тщеславие, и, добравшись до своей комнаты, поплатился за это. Он так ослаб, что пришлось немного постоять, прислонившись к закрытой двери, прежде чем смог доплестись неверной походкой до раковины. Держась за краны, чтобы не потерять равновесия, он уперся лбом в руку, склонившись над раковиной; его всего выворачивало наизнанку — мучительно, но безрезультатно. Не поднимая головы, он повернул правый кран. Хлынула ледяная вода. Он плеснул себе на лицо и сделал большой глоток, подставив под струю ладони. И сразу почувствовал себя лучше.

Спал он неспокойно. Трудно было найти на подушках удобное положение для забинтованной головы, а от потери крови его мозг, похоже, заработал со сверхъестественной ясностью, не давая заснуть. Когда же удавалось задремать, то являлись сны. Он шел по больничному парку с Мейвис Гиринг. Она, как девочка, перебегала от дерева к дереву, размахивая садовыми ножницами, и кокетливо говорила:

— Что за чудо можно найти здесь для композиции даже в такое мертвое время года!

Его не поражала нелепость того, что она срезала распустившиеся алые розы с засохших ветвей, как и того, что они оба ничего не сказали по поводу тихонько покачивающегося на суку тела Мэри Тейлор с висельной петлей вокруг белой шеи.

Ближе к утру его сон стал более глубоким. Тем не менее резкий и настойчивый телефонный звонок разбудил его мгновенно. Светящийся циферблат дорожных часов показывал 5.49 утра. Далглиш с трудом оторвал голову от примятой подушки и нащупал телефонную трубку. Голос он узнал сразу. Впрочем, он был уверен, что узнал бы его среди всех женских голосов на свете.

— Мистер Далглиш? Это Мэри Тейлор. Простите, что беспокою вас, но я подумала, что будет лучше, если позвоню вам. У нас здесь пожар. Ничего опасного: только в парке. Похоже, все началось с заброшенной хижины садовника, что примерно в пятидесяти ярдах от Дома Найтингейла. Сам дом в безопасности, но огонь очень быстро распространился по деревьям.

Его удивила та ясность, с которой он соображал. Рана больше не болела. Он ощущал легкость мысли в прямом смысле этого слова, и надо было прикоснуться к шершавому бинту, чтобы удостовериться, что повязка на месте.

— А как Мораг Смит? — спросил он. — С ней ничего не случилось? Она использовала эту хижину как своего рода убежище.

— Я знаю. Она рассказала мне об этом вечером, когда привела вас сюда. Я оставила ее здесь на ночь. Мораг в безопасности. Я это проверила первым делом.

— А как остальные в Найтингейле?

Молчание. Потом она заговорила более резким голосом.

— Сейчас проверю. Мне даже не пришло в голову…

— Вполне понятно. Почему вдруг? Я сейчас приеду.

— А надо ли? Мистер Кортни-Бриггз настаивал, чтобы вы как следует отдохнули. Пожарная бригада полностью контролирует ситуацию. Сначала боялись, что Дом Найтингейла находится под угрозой, но потом срубили несколько ближайших деревьев. Через полчаса пожар потушат. Не могли бы вы подождать до утра?

— Я выезжаю сию минуту, — отрезал он.

Сморенный усталостью, Мастерсон лежал на спине; во сне его крупное лицо ничего не выражало, рот был слегка приоткрыт. Потребовалось не меньше минуты, чтобы разбудить его. Далглиш предпочел бы оставить его лежать в этом оцепенении, но понимал, что при его слабости было бы рискованно самому вести машину. Мастерсон, выведенный наконец из сонного состояния, выслушал распоряжения своего шефа без возражений и, обиженно надувшись, натянул на себя одежду. Благоразумие подсказывало ему не ставить под сомнение решение Далглиша вернуться в Дом Найтингейла, но по его сердитому виду было ясно, что он считает эту поездку ненужной, и недолгий путь до больницы прошел в молчании.

Еще до того, как показалась больница, они увидели красный отсвет пожара в ночном небе, а въехав в открытые Винчестерские ворота, услышали отрывистый треск горящих деревьев и почувствовали сильный, будоражащий запах тлеющего дерева, резкий и приятный в холодном воздухе. Сердитая обиженность Мастерсона прошла. Он шумно, с наслаждением потянул носом и сказал с искренним удовольствием:

— Люблю этот запах, сэр. Наверно, он напоминает мне детство. Летние лагеря бойскаутов. Сидишь, закутавшись в одеяло, у костра, а искры взлетают в ночное небо. Чертовски здорово, когда тебе тринадцать лет и ты начальник отряда: вряд ли еще когда-нибудь в жизни можно испытать такое ощущение собственной власти и славы. Ну… вы это знаете, сэр.

Далглиш не знал. Его одинокое, тоскливое детство было лишено таких первобытных восторгов. Но характер Мастерсона приоткрывался ему с любопытной и неожиданно трогательной стороны. Начальник отряда бойскаутов!

А почему бы нет? Иное происхождение, иной поворот судьбы — и он вполне мог бы стать вожаком уличной банды, направив свои природные амбиции и жестокость в менее конформистское русло.

Мастерсон остановил машину под деревьями на безопасном расстоянии, и они направились к месту пожара. Словно сговорившись, они остановились в тени деревьев и стали молча наблюдать за происходящим. Видимо, никто их не заметил, никто не подошел. Пожарные старались как могли. У них был только один брандспойт, шланг они тянули из Дома Найтингейла. Пожар уже не распространялся дальше, но все еще представлял собой эффектное зрелище. Сарай сгорел полностью: лишь кольцо черной земли указывало, где он был раньше, а вокруг почерневшими виселицами стояли искореженные, скрученные деревья, словно мучаясь в предсмертной агонии. Несколько крайних молодых деревцев еще были охвачены сильным пламенем, они шипели и трещали под струей из пожарного шланга. Отдельный язычок пламени, корчась и извиваясь на сильном ветру, перескакивал с кроны на крону, словно ослепительно сверкающая свечка, но вот меткая струя из шланга сбила и его. Пока они наблюдали, высокая ель вдруг вспыхнула и взвилась снопом золотых игл. Раздался легкий вздох восторга и ужаса, и Далглиш увидел, как группка учениц в черных плащах, стоявшая в отдалении, незаметно придвинулась ближе к освещенной пожаром площадке. Огонь на мгновение осветил их лица, и Далглишу показалось, что он узнал Маделин Гудейл и Джулию Пардоу. Потом увидел, как к ним направилась главная сестра: ее высокую фигуру ни с кем не спутаешь. Она сказала несколько слов, и небольшая группка повернулась и медленно растаяла в тени деревьев. В этот момент ее взгляд упал на Далглиша. С минуту она стояла совершенно неподвижно. Закутанная в длинный черный плащ с откинутым капюшоном, она стояла возле одинокого молодого деревца подобно приговоренной к сожжению: отблески огня озаряли ее бледное лицо и плясали за спиной. Но вот она медленно подошла к нему. Он увидел, что она бледна как смерть.

— Вы были правы, — сказала она. — Ее не оказалось в комнате. Она оставила письмо.

Далглиш не ответил. Его мозг работал так четко, что казалось, будто он действует независимо от его воли, не столько перебирая все улики преступления, сколько как бы охватывая взором это преступление с большой высоты: под ним простирался открытый ландшафт, где все было понятно, знакомо и однозначно. Теперь он знал все. Не только как были убиты девушки, не только когда и почему, не только кем. Он знал истинную суть всего преступления, потому что это было одно преступление. Может быть, он никогда не сможет доказать это, но он знает.

Спустя полчаса пожар был потушен. Сматываемый шланг с глухим стуком полз по почерневшей земле, взметая вверх струйки едкого дыма. Незаметно скрылись последние зеваки, и какофония огня и ветра сменилась приглушенным шипением, прерываемым лишь приказаниями начальника пожарной бригады и неразборчивыми голосами его подчиненных. Даже ветер немного стих и, пройдя над шедшим от земли паром, легким теплом обдавал лицо Далглиша. В воздухе висел запах обуглившегося дерева. Фары пожарной машины освещали дымящийся круг, где когда-то стояла хибарка. Далглиш подошел к нему в сопровождении Мастерсона и Мэри Тейлор. Жар неприятно покусывал ступни сквозь подошвы ботинок. Смотреть было почти не на что: искореженный кусок металла, когда-то бывший, наверное, частью плитки; обуглившийся металлический чайник, только ткни — и рассыплется в прах. И было нечто еще, очертания — не больше, что даже при крайней степени осквернения смертью все еще было устрашающе человеческим. Они стояли, молча глядя на это нечто. Понадобилось несколько минут, чтобы идентифицировать немногие останки: тазовый пояс, оскорбительно маленький, лишенный своей живой оболочки из мышц и плоти; перевернутый череп, безобидный как чаша; пятно на месте вытекшего мозга.

— Поставьте ограждение вокруг этого места, — сказал Далглиш, — и проследите, чтоб оно охранялось, потом позвоните сэру Майлзу Хониману.

— Ему будет чертовски трудно что-либо идентифицировать здесь, сэр, — сказал Мастерсон.

— Да, — ответил Далглиш, — если бы мы не знали уже, кто это был.

III

Не говоря ни слова, будто по молчаливому согласию, они прошли через притихший дом в квартиру главной сестры. Никто не последовал за ними. Когда они вошли в гостиную, часы в виде кареты на каминной доске пробили половину седьмого. Еще не начало светать и, по контрасту с парком, где воздух прогрелся от пожара, в комнате было страшно холодно. Шторы были отдернуты, а окно оставлено открытым. Главная сестра быстро подошла, чтобы закрыть окно, стремительным движением, будто защищаясь от чего-то, задернула шторы и, повернувшись к Далглишу, со спокойным сочувствием посмотрела на него.

— Похоже, вы ужасно устали и замерзли. Садитесь поближе к огню.

Он подошел и прислонился к камину, боясь, что если сядет, то уже не сможет подняться. Но каминная доска казалась шаткой, мрамор — скользким как лед. Он опустился в кресло и смотрел, как она, встав на колени на коврик перед очагом, подложила сухого хворосту на еще теплую после вчерашней топки золу. Хворост вспыхнул живым пламенем. Она добавила несколько кусков угля, затем, не вставая с колен, достала из кармана плаща письмо и протянула ему.

Незапечатанный голубой конверт, на котором круглым детским, но твердым почерком было написано:

«Любому заинтересованному лицу».

Он вынул письмо. Дешевая голубая бумага, самая простая, нелинованная, но строчки письма были такие ровные, что, по-видимому, покойница использовала линованный трафарет.

«Я убила Хедер Пирс и Джозефин Фаллон. Они узнали кое-что о моем прошлом, что их не касалось, и угрожали мне шантажом. Когда сестра Гиринг позвонила мне и сообщила, что Фаллон заболела и ее госпитализировали, я знала, что Пирс будет играть роль пациента вместо нее. В тот день рано утром я взяла бутыль с дезинфицирующим средством и наполнила им пустую молочную бутылку из сестринской подсобки. Аккуратно запечатала бутылку крышкой и положила ее в свою гобеленовую сумку, с которой пошла на завтрак. Все, что мне надо было сделать, — это незаметно зайти в демонстрационную после завтрака и заменить на тележке бутылку молока на бутылку с ядом. Если бы в демонстрационной кто-то был, я бы нашла предлог и постаралась бы сделать все другим способом и в другое время. Но в комнате никого не было. Я отнесла молоко наверх, в сестринскую подсобку, а пустую бутылку из-под дезинфицирующего средства выбросила из окна ванной.

Я находилась в оранжерее, когда сестра Гиринг показывала банку с никотиновым опрыскивателем для роз, и вспомнила о ней, когда надо было убить Фаллон. Я знала, где хранится ключ от оранжереи, и надевала хирургические перчатки, чтобы не оставить отпечатки пальцев. Влить яд в стаканчик с виски, пока Фаллон была в ванной, а питье остывало на ее тумбочке, было легче легкого. Ведь порядок ее действий перед сном никогда не менялся. Я собиралась подержать банку у себя, а потом поставить ее к ней на тумбочку, чтобы создалось впечатление, что она совершила самоубийство. Я понимала, что при этом важно оставить отпечатки ее пальцев на банке, но это не представляло бы труда. Мне пришлось изменить план, потому что около двенадцати позвонил мистер Кортни-Бриггз и вызвал меня в отделение. Я не могла нести банку с собой, потому что в отделении было бы невозможно все время держать сумку при себе, а оставлять ее в комнате мне показалось небезопасным. Тогда я спрятала ее в ведре с песком напротив комнаты Фаллон с намерением извлечь ее оттуда и поставить на тумбочку, когда вернусь в Дом Найтингейла. Но этот план также провалился. Когда я поднялась по лестнице, двойняшки Берт вышли из своих комнат. Сквозь замочную скважину было видно, что в комнате Фаллон горит свет, и двойняшки сказали, что они отнесут ей чашку какао. Я думала, что тело будет обнаружено ночью. Мне ничего не оставалось, как подняться к себе в комнату и лечь спать. Я лежала в постели, ожидая в любую минуту услышать, как поднимется шум. Меня терзали сомнения: то ли двойняшки передумали насчет какао, то ли Фаллон заснула, не выпив свое виски с лимоном. Но спуститься вниз и проверить я не решилась. Если бы я смогла оставить банку с никотином возле постели Фаллон, никто бы и не подозревал, что ее убили, а я совершила бы два идеальных преступления.

Мне нечего больше добавить, кроме того, что никто не знал о моих намерениях и никто не помогал мне.

Этель Брамфетт».

— Разумеется, это ее почерк, — сказала Мэри Тейлор. — Я нашла письмо у нее на каминной полке, когда, позвонив вам, пошла проверять, все ли в безопасности. Но неужели это правда?

— О да, это правда. Она убила их обеих. Только убийца могла знать, где была спрятана банка с никотином. Было совершенно ясно, что вторая смерть по замыслу убийцы должна походить на самоубийство. Тогда почему банка не была оставлена на тумбочке? Так могло случиться только потому, что убийце помешали в осуществлении ее плана. Сестра Брамфетт была единственной из Дома Найтингейла, кого в ту ночь вызывали в отделение и кому помешали по возвращении зайти в комнату Фаллон. С самого начала подозрение упало на нее. Бутылку с ядом нужно было приготовить в спокойной обстановке, и это должен был сделать кто-то, кто имел доступ к молочным бутылкам и к дезинфицирующему средству и кто мог незаметно носить при себе эту смертельную отраву. Сестра Брамфетт повсюду ходила со своей знаменитой гобеленовой сумкой. Ей не повезло в том, что она случайно взяла бутылку с крышкой не того цвета. Интересно, заметила ли она это сама? Но даже если заметила, у нее не было бы времени поменять крышку. Весь план был рассчитан на то, чтоб в одну секунду поменять бутылки. Ей оставалось надеяться, что никто не обратит внимания на такую деталь. Так все и получилось. Есть еще одно обстоятельство, которое выделяет ее из числа прочих подозреваемых. Она единственная, кто не был свидетелем смерти ни одной из девушек. Она не могла поднять руку на Фаллон, пока та была ее пациенткой. Для нее это было бы невозможно. И в обоих случаях она предпочла не присутствовать на месте убийства. Надо быть психопатом или профессиональным убийцей, чтобы добровольно наблюдать, как умирает твоя жертва.

— Мы знаем, — сказала мисс Тейлор, — что Хедер Пирс была потенциальной шантажисткой. Интересно, какой достойный сожаления случай раскопала она в безотрадном прошлом бедняжки Брамфетт, чтобы потешить свое тщеславие?

— Думаю, вам это так же известно, как и мне. Хедер Пирс узнала о фельзенхаймской истории.

Казалось, она оцепенела. Присев у самого его кресла, она молча смотрела куда-то в сторону. Потом повернулась и взглянула на него.

— Понимаете, она была невиновна. Брамфетт подчинялась авторитарной власти, была приучена считать безоговорочное послушание первейшим долгом медсестры. Но она не убивала своих пациентов. Вердикт того суда в Фельзенхайме был справедлив. А если и не справедлив, то все равно, это вердикт по всем правилам, учрежденный законом. Официально она невиновна.

— Я здесь не для того, чтобы ставить под сомнение вердикт Фельзенхаймского суда, — сказал Далглиш.

Казалось, она не слышит его; словно пытаясь заставить его поверить, она настойчиво продолжала:

— Брамфетт рассказала мне об этом, когда мы вместе учились в Недеркаслской клинике общего профиля. Почти все детство она прожила в Германии, а ее бабушка была англичанкой. После суда ее, естественно, освободили, и через некоторое время в 1944 году она вышла замуж за английского сержанта Эрнеста Брамфетта. Деньги у нее были, и, конечно, это был брак по расчету, только для того, чтобы выбраться из Германии и переехать в Англию. Бабушка ее к тому времени уже умерла, но у нее оставались связи с этой страной. Она приехала в Недеркасл, устроилась там санитаркой и проявила себя настолько способной, что через полтора года без труда уговорила главную сестру принять ее в медучилище. Она не случайно выбрала ту больницу. Там явно не стали бы чересчур копаться в чьем-то прошлом, тем более в прошлом женщины, которая оказалась достойным работником. Больница размещается в огромном викторианском здании, всегда переполнена, вечно не хватает персонала. Мы с Брамфетт вместе закончили училище, вместе прошли курс акушерской подготовки в тамошнем родильном доме и вместе переехали на юг, в больницу Джона Карпендара. Я знаю Этель Брамфетт почти уже двадцать лет. И видела, как она беспрерывно старается искупить все то, что творилось в лечебнице Штейнхоффа. Она была тогда совсем девчонкой. Мы не знаем, что происходило с ней в детские годы в Германии. Мы только знаем, что эта взрослая женщина сделала для больницы и для своих пациентов. Прошлое не имеет к этому никакого отношения.

— До тех пор пока наконец не случилось то, чего она в глубине души боялась больше всего. Пока кто-то из прошлого не узнал ее, — сказал Далглиш.

— Тогда получается, что все эти годы усилий и упорного труда прошли впустую, — возразила она. — Я еще могу понять, почему она считала необходимым убить Пирс. Но при чем тут Фаллон?

— Тому есть четыре причины. Прежде чем заговорить с сестрой Брамфетт, Пирс нужны были какие-то доказательства истории, рассказанной Мартином Деттинджером. Очевидным способом получить их было обратиться к документам суда. Поэтому она попросила Фаллон одолжить ей читательский билет. Она ездила в Вестминстерскую библиотеку в четверг и потом еще раз в субботу, когда ей смогли выдать книгу. Должно быть, она показала ее сестре Брамфетт, когда разговаривала с ней, и, наверное, сказала, у кого взяла читательский билет. Рано или поздно Фаллон попросила бы вернуть его. Очень важно было, чтобы никто не смог выяснить, зачем Пирс понадобился билет или как называется книга, которую она брала в библиотеке. Это один из нескольких существенных фактов, которые сестра Брамфетт предпочла опустить в своем признании. Заменив бутылку молока бутылкой с ядом, она поднялась наверх, взяла библиотечную книгу из комнаты Пирс и прятала ее в пожарном ведре до тех пор, пока у нее не появилась возможность анонимно вернуть ее в библиотеку. Она прекрасно знала, что Пирс не выйдет живой из демонстрационной комнаты. Характерно, что она использовала тот же самый тайник и потом, для банки с никотином. Сестра Брамфетт не отличалась богатым воображением.

Впрочем, сложности с библиотечной книгой не главная причина убийства Фаллон. Были еще три причины. Она хотела запутать следы, представить все так, будто в жертву изначально предназначалась Фаллон. Если Фаллон умрет, то остается вероятность, что Пирс была убита по ошибке. Ведь именно Фаллон должна была по списку играть роль пациента в то утро, когда проводилась инспекция. Фаллон была более вероятной жертвой. Она была беременна: одно это уже может служить мотивом. Сестра Брамфетт ухаживала за ней и, видимо, могла узнать или догадаться о ее беременности. Не думаю, чтобы сестра Брамфетт могла не заметить какие-либо симптомы в состоянии своих пациентов. И тогда возникала возможность считать Фаллон ответственной за смерть Пирс. В конце концов, она ведь призналась, что возвращалась в Дом Найтингейла в то утро, когда произошло убийство, но отказалась объяснить причины. Она могла отравить питательную смесь. А потом, мучимая угрызениями совести, наложить на себя руки. Такое толкование очень хорошо объясняло бы загадку обеих смертей. С точки зрения больницы это весьма привлекательная версия, и многие из ваших коллег предпочитают верить в нее.

— А последняя причина? Вы сказали, что их четыре. Она хотела избежать расспросов по поводу читательского билета, хотела навести на мысль, что жертвой должна была стать Фаллон, но, с другой стороны, хотела свалить на Фаллон вину в смерти Пирс. Какова же четвертая причина?

— Она хотела защитить вас. Всегда старалась. В первом случае это было нелегко сделать. Вы находились в Найтингейле; вы имели такую же возможность отравить смесь, как и любой другой. Но по крайней мере она могла обеспечить вам алиби на время смерти Фаллон. Вы благополучно пребывали в Амстердаме. Вы явно не могли убить вторую жертву. Следовательно, почему вы должны быть виноваты в смерти первой? С самого начала расследования я решил, что эти два убийства взаимосвязаны. Предположить наличие двух убийц одновременно в одном доме означало бы слишком большую степень совпадения. А это автоматически исключало вас из числа подозреваемых.

— Но почему вообще кто-то мог подозревать меня в убийстве этих девушек?

— Потому что мотив, вменяемый в вину Этель Брамфетт, не имеет смысла. Вдумайтесь. Умирающий на какой-то миг приходит в сознание и видит склонившееся над ним лицо. Он открывает глаза и сквозь боль и горячечный бред узнает женщину. Сестру Брамфетт? Вы бы узнали лицо Этель Брамфетт через двадцать пять лет? Некрасивой, заурядной, неприметной Брамфетт? Есть только одна женщина из тысяч и тысяч, чье лицо столь прекрасно и необыкновенно, что его можно узнать, увидев хотя бы мельком, даже через двадцать пять лет. Ваше лицо. Это не сестра Брамфетт, а вы — Ирмгард Гробел.

— Ирмгард Гробел умерла, — сказала она спокойно.

Словно не слыша ее, он продолжал:

— Ничего удивительного, что Пирс ни на минуту не подозревала, что Гробел — это вы. Вы ведь главная сестра, и почти религиозное благоговение ограждает вас от малейшего намека пусть на простую человеческую слабость, не говоря уж о грехе. Для нее было психологически невозможно представить вас убийцей. Кроме того, подействовали еще и слова, произнесенные Мартином Деттинджером. Он сказал, что это была одна из старших сестер. Думаю, вам понятно, почему он ошибся. Раз в день вы обходите все палаты в больнице, разговариваете почти со всеми пациентами. В лице, склонившемся над ним, он ясно увидел не только лицо Ирмгард Гробел. Он увидел женщину, облаченную, по его представлениям, в форму старшей сестры: короткая накидка и широкая треугольная косынка, какие носили в подразделениях военно-санитарной службы. В его одурманенном лекарствами мозгу эта форма связывалась с образом старшей сестры. Она до сих пор связывается с образом старшей сестры для любого, кто лечился в военном госпитале, а уж он-то провел в этих госпиталях многие месяцы.

— Ирмгард Гробел мертва, — повторила она спокойно.

— Итак, он рассказал Пирс примерно то же самое, что рассказывал своей матери. Миссис Деттинджер это не особенно заинтересовало. Да и какое ей до этого дело? Но потом она получила счет из больницы и решила таким способом сэкономить себе несколько фунтов. Если бы не алчность мистера Кортни-Бриггза, я сомневаюсь, что она предприняла бы какие-то действия. Но она предприняла, и Кортни-Бриггз получил интригующую информацию, которая, по его мнению, стоила того, чтобы потратить на ее проверку время и силы. Мы можем только догадываться, о чем думала Хедер Пирс. Наверное, испытала такое же торжество и ощущение собственной власти, как и тогда, когда увидела Дэйкерс, нагнувшуюся, чтобы поднять банкноты, которые упали на дорожку перед ней. Только на этот раз в ее власти оказался бы человек гораздо более важный и значительный, чем ее однокашница. Ей даже не пришло в голову, что пациент мог иметь в виду другую женщину, а не старшую сестру, которая за ним ухаживала. Однако она понимала, что нужно раздобыть доказательства или хотя бы удостовериться в том, что это не галлюцинация и не ошибка Деттинджера, который ведь был при смерти. И она потратила половину своего выходного в четверг на то, чтобы съездить в Вестминстерскую библиотеку и попросить там книгу о Фельзенхаймском процессе. Им надо было запрашивать книгу в другой библиотеке, и Пирс приехала за ней еще раз в субботу. Думаю, она почерпнула из этой книги достаточно, чтобы убедиться, что Мартин Деттинджер знал, о чем говорил. Я думаю, она поговорила с сестрой Брамфетт в субботу вечером, и сестра не стала отрицать обвинения. Интересно, какую цену запросила Пирс? Разумеется, ничего такого банального, понятного или предосудительного, как непосредственная плата за ее молчание. Ей нравилось ощущение власти, но еще большее удовольствие она получала, следя за незыблемостью моральных устоев. Скорее всего, в воскресенье утром она написала секретарю Общества помощи жертвам фашизма. Сестре Брамфетт пришлось бы платить, но деньги пересылались бы регулярно на счет общества. Пирс была мастерица придумывать наказания, соответствующие совершенным преступлениям.

На этот раз Мэри Тейлор промолчала, просто сидела, мягко сложив руки на коленях и глядя непроницаемым взглядом в окутанное тайной прошлое.

— Знаете, это все можно проверить, — мягко сказал он. — Пусть от ее тела осталось не много, но нам оно и не нужно, коль скоро перед нами ваше лицо. Найдутся документы судебного процесса, фотографии, свидетельство о вашем браке с сержантом Тейлором.

Она заговорила так тихо, что ему пришлось нагнуться, чтобы расслышать:

— Он очень широко открыл глаза и посмотрел на меня. Ничего не сказал. Это был какой-то дикий, безумный взгляд. Я подумала, что он начинает бредить или, может быть, испугался. Наверное, в этот момент он понял, что умирает. Я немного поговорила с ним, потом его глаза закрылись. Я не узнала его. Да это и невозможно. Я совсем не та девочка, которая была в Штейнхоффе. Я не хочу сказать, что вспоминаю о Штейнхоффе так, будто это все произошло с другим человеком. Это на самом деле произошло с другим человеком. Я теперь не помню даже, что именно происходило на суде в Фельзенхайме, не могу вспомнить ни одного лица.

Конечно, ей надо было кому-то рассказать. Наверное, для того, чтобы освободиться от воспоминаний о Штейнхоффе, стать как бы другим человеком. И она рассказала все Этель Брамфетт. Они вместе учились в Недеркаслском медучилище, и, как подумал Далглиш, Брамфетт олицетворяла для нее такие качества, как доброта, надежность, преданность. А иначе — почему именно Брамфетт? С какой такой стати она выбрала ее своей наперсницей? Должно быть, он произнес эти слова вслух, потому что она, словно стремясь заставить его понять, пылко сказала:

— Я рассказала ей потому, что она была такой заурядной. В ее заурядности было что-то надежное. Мне казалось, что, если Брамфетт выслушает и поверит мне и после этого не перестанет меня любить, то все, что когда-то произошло, в конце концов не так уж страшно. Вам этого, наверное, не понять.

Но он понимал. В приготовительной школе, где он учился, был один мальчик — такой заурядный, такой надежный, что служил чем-то вроде талисмана, охраняющего от смерти и несчастий. Далглиш вспомнил этого мальчика. Странно, что он не вспоминал о нем уже больше тридцати лет. Спроут-младший: круглое приятное лицо с очками на носу, обыкновенная нормальная семья, ничем не примечательное происхождение, благословенная заурядность.

Спроут-младший, защищенный от всех ужасов окружающего мира своей посредственностью и толстокожестью. Жизнь не так страшна, коль скоро в ней существуют спроуты-младшие. Интересно, где он сейчас, мелькнуло в голове у Далглиша.

— И с тех пор Брамфетт к вам прилепилась. Когда вы поехали сюда, она последовала за вами. Этот порыв довериться кому-нибудь, желание иметь хоть одного друга, который все про вас знает, поставили вас в зависимость от нее. Брамфетт — защитница, советница, наперсница. В театр с Брамфетт, игра в гольф с Брамфетт, в отпуск с Брамфетт, поездки за город с Брамфетт, утренний чай и какао перед сном с Брамфетт. Ее преданность, наверное, была достаточно искренней. В конце концов, ради вас она была готова на убийство. Но все равно это был шантаж. Шантажист в более привычном смысле слова, просто требующий регулярных выплат, не облагаемых налогом, был бы неизмеримо более предпочтителен, чем невыносимая преданность Брамфетт.

— Это так, — сказала она печально. — Все так. Но как вы узнали?

— Потому что она, по существу, была глупая, серая женщина, а вы совсем не такая.

Он мог бы добавить: «Потому что знаю это по себе».

— А кто я такая, — горячо возразила она, — чтобы презирать глупость и серость? Какое право имею я привередничать? Да, она не отличалась умом! Даже убить ради меня не смогла без того, чтобы все не испортить. Она оказалась недостаточно умна, чтобы обмануть Адама Далглиша, но с каких это пор такие поступки считаются мерилом умственных способностей? Вы когда-нибудь видели, как она работает? Видели ее у постели умирающего пациента или больного ребенка? Наблюдали хоть раз, как эта глупая, серая женщина, чью дружбу и преданность мне, по-видимому, стоило презирать, работает всю ночь, чтобы спасти человеческую жизнь?

— Я видел тело одной из ее жертв и читал протокол вскрытия другой. О ее доброте к детям поверю вам на слово.

— Те девушки были не ее жертвами. Моими.

— Ну нет, — возразил он. — На вашей совести лишь одна жертва в Найтингейле, и это Этель Брамфетт.

Одним стремительным движением она поднялась на ноги и повернулась к нему: ее удивительные зеленые глаза смотрели на него неподвижным, испытующим взглядом.

Разумом он отчасти понимал, что следует произнести какие-то слова. Но какие? Какие давно привычные фразы установленного законом предупреждения, которые почти сами собой срывались с языка во время очной ставки? Бессмысленные и неуместные, они ускользнули, затерялись в дальних уголках его сознания. Он понимал, что болен, что все еще слаб от потери крови, что пора остановиться, передать расследование Мастерсону и добраться до постели. Он, Далглиш, самый педантичный из всех сыщиков, уже заговорил так, будто не существовало никаких правил, будто перед ним стоял его личный противник. Но надо продолжать. Даже если он никогда не сможет доказать это, ему надо услышать от нее подтверждение того, что ему и так известно. Спокойно, словно это самый естественный вопрос на свете, он спросил:

— Она уже умерла, когда вы подожгли ее?

IV

В этот момент кто-то позвонил в дверь. Не сказав ни слова, Мэри Тейлор набросила на плечи свою накидку и пошла открывать. Послышались приглушенные голоса, и тотчас же следом за ней в гостиную вошел Стивен Кортни-Бриггз. Взглянув на часы, Далглиш увидел, что стрелки показывают 7.24 утра. Начинался рабочий день.

Кортни-Бриггз был уже во врачебном одеянии. Он не выказал удивления при виде Далглиша, ни какой-либо озабоченности его явно ослабленным состоянием.

— Мне сказали, что ночью был пожар. Но я не слышал пожарных машин, — обратился он к ним обоим.

Побледнев как полотно, так что Далглиш подумал, что она вот-вот упадет в обморок, Мэри Тейлор спокойно ответила:

— Они въехали через Винчестерские ворота и не включали сирен, чтобы не разбудить пациентов.

— А что это за слухи, будто на пепелище садового сарая нашли обожженный труп? Чей труп?

— Сестры Брамфетт, — ответил Далглиш. — Она оставила записку, призналась в убийстве Пирс и Фаллон.

— Брамфетт убила?! Брамфетт?!

Кортни-Бриггз свирепо уставился на Далглиша, при этом его крупное красивое лицо исказилось от раздражения: казалось, он не верил собственным ушам.

— Она объяснила, почему? Она что — с ума сошла?

— Брамфетт не сошла с ума, — сказала Мэри Тейлор, — и, несомненно, считала, что у нее были причины.

— А что будет с моим отделением? В девять часов я начинаю операции. Вы это знаете, сестра. На сегодня назначено к операции очень много больных. А обе штатные сестры лежат с гриппом. Я не могу доверить больных в опасном состоянии ученицам первого или второго курса.

— Я сейчас же этим займусь, — спокойно сказала главная сестра. — Большинство дневных сестер уже наверняка встали. Нелегко, конечно, но при необходимости можно будет отозвать кого-нибудь из медучилища.

Она повернулась к Далглишу.

— Мне лучше звонить из сестринской гостиной. Но вы не беспокойтесь. Я понимаю важность нашего разговора. И обязательно вернусь, чтобы закончить его.

Мужчины смотрели ей вслед, пока она не вышла из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь. Кажется, только сейчас Кортни-Бриггз заметил Далглиша.

— Не забудьте сходить в рентгеновское отделение и сделать снимок головы, — сказал он резко. — Вы не должны вставать с постели. Я посмотрю вас, как только кончу оперировать.

Своим тоном он дал понять, что считает это утомительной обязанностью, на выполнение которой надо еще выкроить время.

— К кому вы приходили в Дом Найтингейла в ночь убийства Фаллон? — спросил Далглиш.

— Я уже говорил. Ни к кому. Я даже не заходил в Дом Найтингейла.

— По крайней мере десять минут из вашего времени остались без объяснения, десять минут, когда черный ход, ведущий в квартиру главной сестры, был не заперт. Сестра Гиринг вывела своего гостя через эту дверь и гуляла с ним в парке. Вы решили, что главная сестра у себя, несмотря на отсутствие света в окнах, и поднялись по лестнице к ее квартире. Там вы, наверное, провели несколько минут. Интересно — зачем? Из любопытства? Или вы что-то искали?

— С какой стати мне было заходить к главной сестре? Ее там не было. В ту ночь Мэри Тейлор находилась в Амстердаме.

— Но тогда вы этого еще не знали, не так ли? Для Мэри Тейлор было непривычно ездить на международные конференции. По причинам, о которых мы можем догадываться, она не хотела, чтобы слишком многие знали ее в лицо. Такое нежелание брать на себя общественные обязанности воспринималось как подобающая скромность, проявляемая столь умной и способной женщиной. Ее попросили поехать в Амстердам вместо председателя местного комитета по подготовке медсестер только во вторник вечером. Ваши рабочие дни здесь — понедельник, четверг и пятница. Но вдруг в среду вечером вас вызвали, чтобы оперировать платного пациента. Не думаю, что операционные сестры, целиком занятые тяжелым состоянием больного, сказали вам, что главной сестры нет в больнице. С чего бы вдруг?

Далглиш смолк.

— А когда, по-вашему, я решил нанести визит главной сестре посреди ночи? Вы же не думаете, что я был бы желанным гостем? Не хотите сказать, что она ждала меня? — сказал Кортни-Бриггз.

— Вы пришли увидеть Ирмгард Гробел.

После минутного молчания хирург спросил:

— От кого вы узнали про Ирмгард Гробел?

— От той же дамы, что поведала все вам, — от миссис Деттинджер.

Снова молчание. Потом, с настойчивой категоричностью человека, который знает, что ему не поверят, он сказал:

— Ирмгард Гробел мертва.

— Разве? — спросил Далглиш. — Разве не ее вы ожидали увидеть в квартире главной сестры? Разве не было это для вас первой возможностью предстать перед ней с теми сведениями, которые вы раздобыли? И вы наверняка предвкушали удовольствие. Ведь ощущение собственной власти всегда приятно, не так ли?

— Вам это должно быть известно, — спокойно сказал Кортни-Бриггз.

Они молча смотрели друг на друга. Далглиш спросил:

— Что вы собирались делать?

— Ничего. Я не видел связи между Гробел и смертью Пирс или Фаллон. А даже если бы видел, сомневаюсь, что стал бы говорить об этом. Мэри Тейлор нужна этой больнице. Для меня Ирмгард Гробел не существует. Ее однажды уже судили и признали невиновной. Мне этого достаточно. Я хирург, а не проповедник нравственности. Я бы не выдал ее тайны.

Разумеется, не выдал бы, подумал Далглиш. Как только правда станет известна, она потеряет для него всякую ценность. Это очень важная информация частного характера, полученная за определенную мзду, и он бы использовал ее в своих интересах. Подобная осведомленность давала ему вечную власть над Мэри Тейлор. Над главной сестрой, которая так часто раздражала его своими возражениями; чье могущество постоянно росло; которую собирались назначить начальницей сестринской службы над всеми больницами в их районе; которая настраивала против него председателя административного комитета больницы, сэра Маркуса Коуэна. Что останется от ее влияния на этого правоверного еврея, когда он узнает о Штейнхоффской лечебнице? Теперь принято не помнить о таких вещах. Но сможет ли сэр Маркус Коуэн простить?

Он вспомнил слова Мэри Тейлор. Шантажировать можно по-разному. И Хедер Пирс и Этель Брамфетт понимали это. Но, пожалуй, наиболее тонкое удовольствие доставляет шантаж, при котором человек не требует денег, а под маской щедрости, доброты, соучастия или морального превосходства наслаждается своим тайным знанием. В конце концов, сестра Брамфетт просила не многого: лишь комнату рядом с ее кумиром, привилегию называться подругой главной сестры, проводить вместе с ней свободные от дежурств часы. Глупенькая Пирс просила лишь несколько шиллингов в неделю да один-два стиха из Священного Писания. Но как они, должно быть, упивались своей властью. И какое неизмеримо большее удовлетворение получил бы Кортни-Бриггз! Ничего удивительного, что он был решительно настроен хранить тайну и что его вовсе не радовала мысль о десанте Скотленд-Ярда на Дом Найтингейла.

— Мы можем доказать, что в прошлую пятницу вы вылетали в Германию, — сказал Далглиш. — И я, кажется, догадываюсь зачем. Так можно было быстрее и вернее получить необходимую информацию, чем докучая работникам отдела военной прокуратуры. Возможно, вы просмотрели подшивки газет и протокол судебного заседания. Я бы сам поступил именно так. У вас, несомненно, есть полезные связи. Но мы можем выяснить, куда вы ездили и что делали. Вы же знаете: нельзя въехать в страну или выехать из нее незаметно.

— Я признаю, что знал об этой истории, — сказал Кортни-Бриггз. — Признаю также, что в ночь смерти Фаллон приходил в Дом Найтингейла, чтобы увидеть Мэри Тейлор. Но я не сделал ничего противозаконного, ничего подсудного.

— Вполне могу поверить.

— Даже если бы я сказал об этом раньше, было уже слишком поздно, чтобы спасти Пирс. Она умерла до визита ко мне миссис Деттинджер. Мне не в чем упрекнуть себя.

Он начинал оправдываться, неуклюже, как школьник. Но вот они услышали легкие шаги и оглянулись. Вернулась Мэри Тейлор.

— Можете взять двойняшек Берт, — сказала она, обращаясь к хирургу. — Боюсь, это означает конец лекционных занятий, но выбирать не приходится. Придется отзывать учениц в палаты.

— Они подойдут, — проворчал Кортни-Бриггз. — Это разумные девочки. А как насчет старшей сестры?

— Я думала, что эти обязанности временно возьмет на себя сестра Ролф. Но боюсь, ничего не получится. Она уходит из больницы.

— Уходит!? Но это невозможно!

— Я не вижу способа помешать ей. И сомневаюсь, что у меня будет возможность попытаться это сделать.

— Но почему она уходит? Что случилось?

— Она не говорит. По-моему, ее расстроило что-то в процессе следствия.

Кортни-Бриггз резко повернулся к Далглишу.

— Вот видите! Я понимаю, Далглиш, что вы только выполняете свою работу, что вас прислали сюда выяснить обстоятельства смерти девочек. Но Боже мой, неужели вам никогда не приходило в голову, что от вашего вмешательства становится только хуже!

— Да, — сказал Далглиш. — А как в вашей работе? Вам это никогда не приходило в голову?

V

Мисс Тейлор проводила Кортни-Бриггза то входной двери. Это заняло не много времени. Меньше чем через минуту она вернулась и, быстро подойдя к камину, сняла накидку и аккуратно положила на спинку дивана. Потом, опустившись на колени, взяла медные щипцы и начала ворошить уголья, осторожно укладывая их один на другой так, чтобы каждому язычку пламени досталась своя порция мерцающего угля и огонь разгорелся бы ярче. Не глядя на Далглиша, она сказала:

— Нашу беседу прервали, инспектор. Вы обвинили меня в убийстве. Однажды я уже столкнулась с таким обвинением, но суд в Фельзенхайме по крайней мере представил какие-то доказательства. А какие доказательства имеются у вас?

— Никаких.

— И никогда никаких не найдете.

В ее голосе не было ни гнева, ни самодовольства, лишь внутренняя сила и спокойная категоричность, не имеющие ничего общего с невиновностью. Глядя вниз на ее голову, на которой поблескивали отсветы огня, Далглиш сказал:

— Но вы ничего не отрицаете. Вы не лгали мне до сих пор и, думаю, не станете делать этого и сейчас. Зачем было ей убивать себя таким способом? Она любила комфорт. Зачем же лишаться его при смерти? Самоубийцы редко отказываются от комфорта, если только они не психопаты, которым на все наплевать. У нее был доступ ко множеству обезболивающих лекарств. Почему бы не использовать какое-нибудь из них? Зачем все эти сложности: ползти в холодный темный сарай ради мучительной жертвенной смерти в одиночестве? Отказавшись даже от удовольствия устроить из этого эффектное зрелище?

— Такие случаи известны.

— Их не много в нашей стране.

— Может, она была как раз такой психопаткой, которой на все наплевать.

— Разумеется, так и скажут.

— Наверное, она понимала, — чтобы убедить вас в том, что она и есть Гробел, важно было не оставить возможности для опознания тела. Имея перед собой письменное признание и кучку обгоревших костей, зачем вам еще что-то искать? Не было смысла накладывать на себя руки, чтобы защитить меня, зная, что вы сможете без труда опознать ее личность.

— Так могла бы рассуждать умная и дальновидная женщина. Она не обладала этими качествами. Зато обладаете вы. Игра наверняка стоила свеч. Даже если бы мы никогда не узнали про Ирмгард Гробел и Фельзенхайм, пришло время — более того, это стало необходимо — избавиться от Брамфетт. Как вы уже сказали, она даже убить не смогла без того, чтобы все не испортить. Однажды она уже поддалась панике — когда попыталась убить меня. И могла бы поддаться панике вновь. Долгие годы она была обузой, теперь же становилась опасной помехой. Вы не просили ее убивать ради вас. Такой выход из затруднений был даже неразумен. Угрозы Пирс можно было бы нейтрализовать, если бы сестра Брамфетт сохранила хладнокровие и сообщила обо всем вам. Но ей понадобилось продемонстрировать свою преданность наиболее эффектным из известных ей способов. Чтобы оградить вас, она пошла на убийство. И эти две смерти прочно привязали вас к ней на всю жизнь. Могли ли вы обрести свободу и покой, пока жива Брамфетт?

— Вы не хотите рассказать мне, как я это сделала?

Они точно коллеги, обсуждающие материалы следствия, подумал Далглиш. В голове мутилось от слабости, но он понимал, что эта странная беседа опасно выходит за общепринятые рамки, что женщина, стоящая на коленях у его ног, — это враг, что разум, противостоящий ему, не сломить. У нее не оставалось надежды спасти свою репутацию, но она боролась за свою свободу, а может быть, и жизнь.

— Я могу рассказать, как бы я сделал это, — сказал Далглиш. — Это было не трудно. Ее комната находится рядом с вашей квартирой. Наверно, она сама попросила эту комнату, а ни одна просьба сестры Брамфетт не могла быть отвергнута. Потому ли, что она знала про Штейнхоффскую лечебницу? Потому ли, что имела на вас влияние? Или просто потому, что взвалила на вас всю тяжесть своей преданности и, жалея ее, вы не могли вырваться на свободу? Так или иначе, ее спальня была рядом с вами.

Я не знаю, отчего она умерла. Это могла быть таблетка или укол, что-то, что вы дали или сделали, сказав, что это поможет ей заснуть. По вашей просьбе она уже написала признание. Интересно, как вы уговорили ее это сделать? Думаю, она ни минуты не сомневалась, что это признание не будет использовано. Оно не адресовано мне или какому-нибудь определенному лицу. Наверное, вы сказали ей, что в будущем, если с ней или с вами что-нибудь случится, может понадобиться какое-то письменное свидетельство о том, что произошло на самом деле, и что это защитит вас. В общем, она написала все открытым текстом, возможно даже, под вашу диктовку. В этом письме присутствует та ясность и прямота, которые, как мне кажется, не свойственны сестре Брамфетт.

И вот она умирает. Вам надо только перетащить ее тело на два ярда, чтобы оказаться в безопасности в собственной квартире. Но при всем при этом это самая рискованная часть вашего плана. А что, если в коридоре появится сестра Ролф или сестра Гиринг? Тогда вы открываете двери в свою квартиру и в комнату сестры Брамфетт и осторожно прислушиваетесь, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет. Потом вскидываете труп на плечо и быстро переходите к себе в квартиру. Кладете труп на кровать и возвращаетесь, чтобы закрыть дверь ее комнаты и запереть свою. Она была полной и низенькой. Вы — высокая и сильная, да к тому же натренированная поднимать беспомощных пациентов. Так что эта часть действий не представляла труда.

Но теперь вам надо перенести ее в машину. Очень удобно иметь отдельную лестницу и доступ в гараж сразу из вестибюля. Заперев наружную и внутреннюю двери квартиры, вы можете действовать, не боясь, что вас застанут врасплох. Тело перетащено на заднее сиденье машины и накрыто дорожным пледом. Вы едете через парк и, развернувшись, подъезжаете между деревьями как можно ближе к сараю. Оставляете мотор включенным. Нужно побыстрее вернуться к себе до того, как увидят огонь. Эта часть плана немного рискованная, но по Винчестерской дороге редко кто ходит с наступлением темноты. За этим следит призрак Нэнси Горриндж. Было бы не очень удобно, но в общем-то не опасно, если бы вас заметили. В конце концов, вы главная сестра, вы вполне можете поехать куда-то ночью. Если кто-нибудь пройдет мимо, вам придется проехать дальше и выбрать другое место или другое время. Но никто не идет. Машина скрыта за деревьями, фары выключены. Вы переносите тело в сарай. И снова проходите тот же путь с канистрой бензина. После этого остается лишь облить бензином труп, вещи в сарае и штабель дров и бросить в открытую дверь зажженную спичку.

Прыгнуть в машину и вернуться прямиком в гараж — дело одной минуты. И как только двери гаража заперты, вы в безопасности. Конечно, вы понимаете, что огонь разгорится с такой силой, что его почти сразу заметят. Но к этому времени вы уже в своей квартире, вы ждете, когда вам сообщат по телефону, что пожарная машина выехала, вы готовы позвонить мне. И записка самоубийцы, написанная в надежде, что она никогда не понадобится, и оставленная на ваше усмотрение, тоже лежит наготове.

— А как вы докажете это? — тихо спросила она.

— Может, никогда не докажу. Но я знаю, что именно так все и произошло.

— Но вы попытаетесь доказать, не так ли? — сказала она. — Ведь Адам Далглиш ни за что не потерпит неудачи. Вы попытаетесь доказать, чего бы это ни стоило вам или кому-то другому. И в конце концов у вас есть шанс. Разумеется, мало надежды отыскать следы шин под деревьями. Огонь, колеса пожарной машины, топтание людей наверняка уже уничтожили все следы на почве. Но вы же непременно обследуете внутренность машины, особенно плед. Не пренебрегайте пледом, инспектор. На нем могут быть волокна от одежды и, может быть, даже волосы. Но ведь это неудивительно. Мисс Брамфетт часто ездила со мной; плед в общем-то принадлежит ей; может, он весь в ее волосах. А как насчет улик в моей квартире? Если я несла ее труп вниз по этой узкой черной лестнице, то тогда наверняка должны быть следы на стенах от задевавших о них туфель. Если только, конечно, та женщина, которая убила Брамфетт, не оказалась достаточно сообразительной, чтобы снять с нее туфли и нести их отдельно, перекинув, возможно, на шнурках вокруг шеи. Их нельзя оставить в квартире. Вы могли бы проверить, какой размер туфель носила Брамфетт. Да ведь кто-нибудь из Найтингейла мог бы сказать вам. Мы здесь почти все друг про друга знаем. И ведь ни одна женщина не пошла бы босиком через парк, даже собравшись умирать.

А другие улики в квартире? Если я убила ее, разве не должен здесь быть шприц, пузырек с таблетками или что-то еще, что указывало бы на то, каким образом я это сделала? Но в ее аптечке так же, как и в моей, имеется только запас аспирина и снотворного. Допустим, я дала ей снотворное. Или просто оглушила ее чем-то или задушила. Любой способ хорош, если не оставляет следов. Как же вы можете доказать, отчего она умерла, если для вскрытия имеется лишь несколько обгорелых костей? А кроме этого, есть еще посмертная записка, записка, написанная ее собственным почерком и раскрывающая факты, которые могли быть известны только убийце Пирс и Фаллон. Вы можете думать что угодно, инспектор, но неужели вы хотите сказать, что коронер не удовлетворится тем, что Этель Брамфетт сознательно написала свое признание перед самосожжением?

Далглиш понимал, что не может больше оставаться в вертикальном положении. Ему теперь приходилось бороться не только со слабостью, но и с тошнотой. Рука, опиравшаяся о каминную полку, была холоднее мрамора и скользкая от пота, а сам мрамор стал мягким и податливым, как воск. Рана начала мучительно пульсировать, а тупая головная боль, которая до сих пор ощущалась лишь чуть более, чем легкое недомогание, стала нарастать и сосредоточиваться где-то за левым глазом, вонзаясь туда своим острием. Упасть в обморок к ногам Мэри Тейлор было бы неизгладимым из памяти унижением. Он протянул руку и нащупал спинку ближайшего стула. Очень осторожно опустился на него. Ее голос доносился словно бы издалека, но по крайней мере он слышал слова и знал, что его собственный голос пока еще тверд.

— Предположим, я бы сказала вам, — продолжала она, — что смогла договориться со Стивеном Кортни-Бриггзом и что, кроме нас троих, никто никогда не узнает про Фельзенхайм? Согласились бы вы тогда не упоминать о моем прошлом в своем отчете, чтобы не получилось хотя бы так, что те девочки погибли напрасно? Для этой больницы важно, чтобы я оставалась главной сестрой. Я не прошу вас о снисхождении. Не о себе забочусь. Вы никогда не докажете, что я убила Этель Брамфетт. Попытайтесь это сделать, и вы станете посмешищем — неужели вы этого хотите? Разве не более разумно и мужественно будет забыть, что этот разговор вообще имел место, принять признание Брамфетт за истину (а это так и есть) и закрыть дело?

— Это невозможно, — ответил он. — Ваше прошлое является частью свидетельства. Я не могу скрыть свидетельство или опустить важные факты из своего отчета лишь потому, что они мне не нравятся. Если б я хоть раз пошел на это, мне пришлось бы отказаться от работы. Не просто от данного расследования, а от работы вообще. Навсегда.

— А вы, конечно, не могли бы этого сделать. Кем был бы такой человек, как вы, без своей работы, именно этой работы? Простым смертным, уязвимым, как все мы. Вам, наверно, даже пришлось бы начать жить и чувствовать, как обыкновенный человек.

— Этим вам меня не разжалобить. Не надо унижаться. Существуют правила, инструкции, присяга. Без них невозможно работать в полиции. Без них нельзя было бы обезопасить Этель Брамфетт, обезопасить вас, обезопасить Ирмгард Гробел.

— И поэтому вы отказываетесь помочь мне?

— Не только. Просто не хочу.

— По крайней мере, честно признаетесь, — грустно сказала она. — И вас не мучают сомнения?

— Конечно, мучают. Я не столь уж самоуверен. Сомнения всегда имеются.

Это была правда. Но то были сомнения интеллектуального и философского характера, они не причиняли боль, не преследовали его. Прошло уже много лет с тех пор, как они не давали ему заснуть по ночам.

— Но существуют правила, не так ли? Инструкции. Присяга, наконец. Ими очень удобно прикрываться, когда начинают одолевать сомнения. Я знаю. Сама когда-то ими прикрывалась. В конце концов, мы с вами очень похожи, Адам Далглиш.

Она взяла со спинки дивана свою накидку и набросила ее на плечи. Подошла и, улыбаясь, встала перед Далглишем. Но, заметив его слабость, протянула ему руки и помогла подняться. Так они стояли лицом к лицу. Вдруг раздался звонок в дверь и почти в ту же секунду резко и настойчиво затрезвонил телефон. Для них обоих начался рабочий день.

Глава девятая

Летний эпилог

I

Звонок застал его в начале десятого утра, и Далглиш, выйдя из Скотленд-Ярда, пересек улицу Виктории, над которой нависла утренняя дымка, предвещавшая еще один жаркий августовский день. По адресу Далглиш без труда нашел дом. Большое здание красного кирпича, расположенное между улицей Виктории и Хорсферри-роуд, не то чтобы убогое, но наводящее тоску своим унылым видом, представляло собой примитивный прямоугольник, фасад которого выделялся скупыми прорезями окон. Лифта не было, и, никого не встретив на своем пути, Далглиш поднялся на верхний этаж, пройдя три марша покрытых линолеумом ступеней.

На лестничной площадке стоял кисловатый запах пота. Перед дверью квартиры необъятно толстая пожилая женщина в цветастом фартуке гнусавым голосом что-то бубнила дежурному полицейскому. Стоило Далглишу приблизиться, как нескончаемый поток жалоб и обвинений переключился на него. Что скажет мистер Голдстайн? Ей ведь нельзя было сдавать вподнаем комнату. Она сделала это только, чтобы помочь даме. А теперь — на тебе. Совсем люди без понятия стали.

Ни слова не говоря, он прошел мимо нее в комнату. Квадратная душная коробка, пропитанная запахом полироля и заставленная громоздкой мебелью, которая считалась очень престижной лет десять-пятнадцать тому назад. Хотя окно было открыто и тюлевые занавески отдернуты, воздуху не хватало. Казалось, его весь поглотили судебно-медицинский эксперт и дежурный полицейский, оба довольно крупные мужчины.

Предстояло осмотреть еще один труп, только на сей раз это не входило в его обязанности. Ему нужно было лишь мельком, как бы сверяясь с памятью, взглянуть на коченеющее тело, лежащее на кровати; при этом он отметил с каким-то отстраненным интересом, что ее левая рука свисает с кровати, длинные пальцы скрючились, а шприц для подкожных инъекций все еще торчит в предплечье — этакое металлическое насекомое с ядовитым хоботком, глубоко вонзенным в мягкую плоть. Смерть еще не лишила ее своеобразного обаяния — пока еще не лишила. Но довольно скоро это произойдет со всей безобразной унизительностью разложения.

Судебно-медицинский эксперт, обливаясь потом, хоть и был без пиджака, говорил что-то извиняющимся тоном. Отвернувшись от кровати, Далглиш разобрал слова:

— И раз Нью-Скотленд-Ярд находится так близко отсюда, а второе письмо адресовано лично вам… — Эксперт замялся в нерешительности. — Она сделала себе инъекцию эвипана. Первая записка не оставляет сомнений. Это совершенно ясный случай самоубийства. Поэтому-то полицейский и не хотел звонить вам. Считал, что вам незачем приходить; только лишний труд. В общем-то здесь ничего интересного.

— Я рад, что вы все-таки позвонили, — сказал Далглиш. — И для меня это не составило труда.

Два белых конверта: один запечатанный и адресованный ему, другой — незапечатанный, был надписан: «Любому заинтересованному лицу». Может, она усмехнулась, написав эту фразу, подумал он. Под взглядами врача и полицейского Далглиш развернул письмо. Оно было написано совершенно твердым, четким, заостренным почерком. Он вдруг с некоторым удивлением подумал, что впервые видит ее почерк.

«Вам, конечно, не поверят, но вы были правы. Это я убила Этель Брамфетт. Убила впервые в жизни, и для меня важно, чтобы вы знали это. Я сделала ей укол эвипана так же, как вскоре сделаю себе. Она думала, что я ввожу ей успокоительное. Доверчивая бедняжка Брамфетт! Из моих рук она бы запросто приняла и никотин и тоже ни минуты не сомневалась бы.

Я надеялась, что смогу жить, принося какую-то пользу. Этого не получилось, а у меня не тот характер, чтобы примириться с неудачей. О сделанном не жалею. Так было лучше для больницы, для нее и для меня. И меня не могло удержать то, что Адам Далглиш смотрит на свою работу как на воплощение основ нравственности».

Она ошиблась, подумал он. Они не то чтобы не поверили ему. Они потребовали (и вполне разумно), чтобы он нашел какие-нибудь доказательства. Он же не нашел ничего ни тогда, ни после, хотя продолжал расследование, будто это стало для него делом кровной мести, возненавидев и себя и ее. А она ничего не признала: ни на минуту не поддалась панике, не потеряла самообладания.

После возобновленного следствия по делу Хедер Пирс, а также после дознаний по делу Джозефин Фаллон и Этель Брамфетт осталось очень мало неясностей. Наверное, коронер понимал, что достаточно уже было всяких слухов и домыслов. Он ни разу не попытался отклонить вопросы присяжных к свидетелям, ни даже как-то управлять судебной процедурой. История Ирмгард Гробел и Штейнхоффской лечебницы вышла наружу, и сэр Маркус Коуэн, сидевший рядом с Далглишем позади присяжных, выслушал ее с каменным лицом, на котором застыла маска боли. После дознания Мэри Тейлор подошла к нему, отдала свое заявление об уходе и, ни слова не говоря, вышла из комнаты. В тот же день она покинула больницу. На этом для больницы Джона Карпендара все и закончилось. Ничто больше не обнаружилось. Мэри Тейлор осталась на свободе; на свободе, чтобы найти себе такое пристанище и такую смерть.

Далглиш подошел к небольшому камину. Внутри камина, отделанного ядовито-зеленым кафелем, лежал пыльный веер и стояла банка из-под варенья, заполненная сухими листьями. Он осторожно вынул их, чтоб не мешались. Он ощутил на себе равнодушные взгляды врача и полицейского. Что, по их мнению, он делал? Уничтожал улики? А чего ради им беспокоиться? У них уже есть своя бумажка, которую можно внести в дело, представить в качестве свидетельства, подшить в папку и забыть. А эта касалась только его.

Встряхнув листок, чтобы он раскрылся, Далглиш положил его в углубление дымохода и, чиркнув спичкой, поднес пламя к уголку листа. Но тяга была плохой, а бумага плотной. Ему пришлось взять письмо в руки и тихонько шевелить его, пока почерневший листок, опалив ему кончики пальцев, не вырвался наконец из державшей его руки и не исчез в темноте дымохода, где его подхватило и понесло вверх, навстречу летнему небу.

II

Десятью минутами позже в тот же день мисс Бил проехала через главные ворота больницы Джона Карпендара и остановилась у сторожки привратника. Ее приветствовал новый привратник, моложе своего предшественника, одетый в летнюю форму.

— Инспектор Генерального совета медсестер? Доброе утро, мисс. Боюсь, отсюда не очень удобный проезд к новому зданию медучилища. Пока это временное помещение, мисс, которое построили, расчистив место после пожара. Это совсем рядом со старым училищем. Вам надо только свернуть…

— Хорошо. Спасибо, — сказала мисс Бил. — Я знаю дорогу.

У входа в травматологическое отделение стояла карета «скорой помощи». Когда мисс Бил медленно проезжала мимо, из дверей вышла Дэйкерс — в кружевной шапочке и с голубым поясом штатной медсестры, — быстро переговорила о чем-то с санитарами и осталась следить за переноской пациента. Мисс Бил показалось, что она стала выше ростом и увереннее в себе. Не осталось и следа от прежней запуганной ученицы. Значит, Дэйкерс сдала экзамен. Ну что ж, этого следовало ожидать. Надо думать, и двойняшки Берт тоже поднялись на следующую ступеньку и работают где-нибудь в этой больнице. Но произошли некоторые изменения. Гудейл вышла замуж: мисс Бил видела объявление в одной из центральных газет. А Хилда Ролф, по словам Анджелы, работает медсестрой где-то в Центральной Африке. Так что сегодня предстоит познакомиться с новой директрисой. И с новой главной сестрой. Мисс Бил подумала о Мэри Тейлор. Она наверняка где-то неплохо устроилась, не исключено даже, что по-прежнему работает медсестрой. Люди, подобные Мэри Тейлор, всегда выходят сухими из воды.

Она проехала по знакомой дороге мимо высохших от летней жары лужаек, цветочных клумб, покрытых яркими пятнами распустившихся роз, и свернула в зеленый туннель под деревьями. Воздух был теплый и неподвижный, узкая дорога пестрела яркими солнечными зайчиками. Вот и последний памятный поворот. И Дом Найтингейла, вернее, то, что от него осталось, предстал перед ней.

Опять, как когда-то, она остановила машину и уставилась на открывшуюся ей картину. Дом выглядел так, будто гигантский мясницкий нож грубо разрезал его надвое, бессмысленно изуродовав живое существо, выставив напоказ любому зеваке его позор и наготу. Лишенная перил, безжалостно разбитая лестница закручивалась в никуда; на площадке второго этажа возле растресканной панели висела на нитке шнура хрупкая лампочка; внизу фасадные арочные окна без стекол походили на изящную аркаду из резного камня, сквозь которую виднелись поблекшие обои с более яркими пятнами там, где когда-то висели картины и зеркала. С остатков потолка, словно щетина на щетке, торчали оголенные провода. Возле дерева перед домом была сложена пестрая коллекция каминов, каминных полок и кусков резных деревянных панелей, явно отобранных для сохранения. На полуразрушенной задней стене черным силуэтом на фоне неба стоял человек и беспорядочно долбил по шатающимся кирпичам. Один за другим они падали на каменную груду внутри здания, взвивая вверх фонтанчики пыли.

Перед зданием другой рабочий, обнаженный до пояса, загорелый, сидел за рулем трактора со стрелой, с которой свешивался на цепи огромный чугунный шар. Пока мисс Бил смотрела на это, вцепившись в руль, словно сдерживая в себе ужас и возмущение перед происходящим, шар качнулся вперед и с грохотом врезался в остатки фасадной стены. Страшный треск прокатился округ. Стена мягко прогнулась и грохочущим каскадом кирпичей и извести рухнула вниз, подняв вверх огромное облако желтой пыли, сквозь которое смутно видневшаяся одинокая фигура на фоне неба казалась взирающим на эту картину демоном разрушения.

Мисс Бил немного помедлила, потом мягким движением включила сцепление и свернула направо, туда, где среди деревьев виднелись радующие глаз простые линии невысокой практичной постройки, в которой временно разместилось медицинское училище. Здесь был порядок и здравый смысл, тот мир, который она знала и понимала. То чувство, подозрительно похожее на сожаление, которое она испытала при виде жестокого разрушения Дома Найтингейла, — просто глупость. Она решительно поборола его. Это был страшный дом: дом, приносивший несчастье. Его надо было снести еще пятьдесят лет назад. И он никогда, ни в малейшей степени, не подходил для медицинского училища.

notes

Примечания

1

Большой ботанический сад в Лондоне. Основан в 1759 г.

2

Добродушие (франц.).

3

Известный в Англии проповедник, основатель методической церкви (1703–1791).

4

Джон Донн (1573–1631), английский поэт-метафизик.

5

От balloter (франц.) — качать; качание плотного подвижного органа в среде, его окружающей (т. е. плода в околоплодной жидкости).

6

Любовное письмо (франц.).

7

Детская игра; взглянув на ряд разнообразных предметов, играющие пытаются назвать их по памяти (названа по имени героя романа Р. Киплинга).

8

Старший советник муниципалитета.

9

«Вечное безмолвие этих бесконечных пространств меня страшит» (франц.).

10

Вместо родителей (лат.).

11

Красивые глаза (франц.).

12

De mortuis nil nisi bonum (лат.) — о мертвых дурного не говорят.

13

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская медсестра, руководитель отряда санитарок во время Крымской войны (1853–1856 гг.), создала систему подготовки кадров среднего и младшего медперсонала в Великобритании.

14

Сметливость, ловкость (франц.).

15

Район Лондона.

16

Район Лондона.

17

Nightingale (англ.) — соловей.

18

Пальмовое волокно, которое идет на изготовление метелок, шляпок и т. п., а также для подвязки растений в саду.

19

Находки, сувениры (франц.).

20

Высокий суд ведает делами о разводах, завещаниях и т. п.

21

Голландский художник (1626–1679).

22

С очень грустными лицами и очень веселыми задами (франц.).

23

Эдуард Хит (р. 1916) — в 1965–1975 гг. лидер консервативной партии, премьер-министр Великобритании в 1970–1974 гг.

24

«Доре» (франц.).

25

Стремительность, порыв, пыл (франц.).

26

Грудинка, ребрышки (нем.).

Table of Contents

Филлис Дороти Джеймс Тайна Найтингейла

Глава первая Наглядный урок смерти

I

II

III

IV

V

Глава вторая Кончина в полночь

I

II

III

Глава третья Посторонние в доме

I

II

III

IV

V

Глава четвертая Вопросы и ответы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Глава пятая Разговор за столом

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава шестая Конец долгого дня

I

II

III

IV

V

VI

Глава седьмая Смертельный танец

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава восьмая Круг выжженной земли

I

II

III

IV

V

Глава девятая Летний эпилог

I

II

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26