Annotation

Вам, очевидно, известно, что я преподаю физику в колледже. Прослушав мой курс, выпускники могут заставить электроны плясать под свою дудку, если можно так выразиться, а наиболее усердные способны даже проникнуть в частную жизнь нейтронов. Но трюки с четвертым измерением — вы, я полагаю, намекаете на путешествия во времени — это не по моей части.

- Мюррей Лейнстер

- notes

- 1

- 2

Мюррей Лейнстер

Устройство и его дубль

Murray Leinster • The Gadget Had a Ghost • Thrilling Wonder Stories, June 1952 • Перевод с английского: И. Тетерина

I

Стамбул принадлежал ему вместе с приглушенным городским шумом — ревом машин и многочисленных осликов, гнусавыми криками торговцев и далеким гулом реактивного самолета где-то высоко в небе. Этот гул проникал через окна в квартиру Коглена. Уже стемнело. Коглен только что вернулся из Американского колледжа, где преподавал физику. Он откинулся на спинку кресла и ждал. Этим вечером он должен был еще встретиться с Лори в отеле «Петра» на улице с немыслимым названием Гран-рю де Петра, и у него почти не оставалось времени, но нежданные гости, которых он застал у себя дома, заинтриговали его. Француз Дюваль, изнуренный и изнемогающий от нетерпения, и лейтенант Галиль, невозмутимый, сдержанный и внушительный в своем мундире офицера стамбульской полиции. Галиль с безупречной учтивостью представился и сообщил, что они с месье Дювалем пришли задать вопрос, ответ на который может дать лишь мистер Коглен из Американского колледжа.

Сейчас они сидели у Коглена в гостиной. В руках оба держали бокалы с прохладительными напитками, не предложить которые было бы невежливо. Коглен ждал.

— Боюсь, мистер Коглен, — дернув щекой, начал лейтенант Галиль, — вы примете нас за сумасшедших.

Дюваль одним глотком осушил бокал и горько сказал:

— Разумеется, я сошел с ума! Иначе и быть не может!

Коглен вскинул рыжеватую бровь. Турок пожал плечами.

— Вот о чем мы хотели бы вас спросить, мистер Коглен: вы, случайно, не бывали в двенадцатом столетии?

Коглен вежливо улыбнулся. Дюваль досадливо махнул рукой.

— Пардон, мистер Коглен! Прошу прощения за такой дурацкий вопрос. Но это действительно очень серьезно!

На этот раз Коглен ухмыльнулся.

— Тогда мой ответ — нет. В последнее время — нет. Вам, очевидно, известно, что я преподаю физику в колледже. Прослушав мой курс, выпускники могут заставить электроны плясать под свою дудку, если можно так выразиться, а наиболее усердные способны даже проникнуть в частную жизнь нейтронов. Но трюки с четвертым измерением — вы, я полагаю, намекаете на путешествия во времени — это не по моей части.

Лейтенант Галиль вздохнул и принялся разворачивать объемистый сверток, который держал на коленях. Внутри оказалась книга. Большая, дюйма четыре в толщину, с пергаментными страницами. В основательном кожаном переплете, украшенном резными медальонами из слоновой кости, — таком старом, что кожа кое-где растрескалась. Коглен узнал этот стиль. Это были слегка пострадавшие от времени византийские камеи, выполненные в манере той поры, когда Константинополь еще не превратился в Истанбул.

— Это ранняя копия книги под названием «Алексиада», которая была написана принцессой Анной Комниной, — пояснил Галиль. — Она жила в двенадцатом столетии, о котором я уже упоминал. Не будете так добры взглянуть, мистер Коглен?

Он с величайшей осторожностью раскрыл фолиант и передал его Коглену. Толстые пожелтевшие страницы покрывали тяжеловесные греческие письмена, без заглавных букв, пробелов между словами, знаков препинания и разделения на абзацы. Именно так и выглядели книжные тексты в те времена, когда их только-только перестали записывать на длинные полосы пергамента и скатывать в свитки. Коглен с любопытством оглядел их.

— Вы, случайно, не знаете греческий? — с надеждой спросил турок.

Коглен покачал головой. Полицейский сник. Коглен принялся переворачивать страницы. Самая первая из них странно топорщилась. По краям ее коричневели потрескавшиеся пятна клея, свидетельствовавшие о том, что когда-то страницу приклеили к обложке, а недавно снова отклеили. Теперь верхнюю половину этого потайного листа прикрывал пустой бланк Управления стамбульской полиции, прикрепленный самыми что ни на есть современными металлическими скрепками. Под ним, в нижней части листа, красовались пять темных клякс, которые показались Коглену смутно знакомыми. Четыре в ряд, а под ними еще одна, побольше. Лейтенант Галиль протянул ему карманную лупу.

— Не взглянете? — спросил он.

Коглен так и сделал. Мгновение спустя он вскинул голову.

— Отпечатки пальцев, — констатировал он. — И что из того? Дюваль вскочил и принялся мерить комнату шагами, как будто его снедало нетерпение. Лейтенант Галиль тяжело вздохнул.

— То, что я сейчас скажу, настоящее безумие, — сокрушенно сказал он. — Месье Дюваль наткнулся на эту книгу в Национальной библиотеке в Париже. Она находилась во владении библиотеки больше сотни лет. До этого она принадлежала графам де Юис, которые в шестнадцатом веке покровительствовали человеку, известному как Нострадамус. Но сама книга — двенадцатого столетия. Написана и переплетена в Византии. В Национальной библиотеке месье Дюваль заметил в ней аккуратно приклеенный лист. Он снял его. Там обнаружились эти отпечатки пальцев и… и еще одна надпись.

— Весьма любопытно, — произнес Коглен, думая о том, что если он не хочет опоздать на ужин с Лори и ее отцом, то пора выходить из дому.

— Разумеется, — продолжал полицейский, — месье Дюваль заподозрил подделку. Он провел сначала химический, затем спектрографический анализ чернил. Но сомнений быть не могло. Отпечатки пальцев были сделаны на еще новой книге. Повторюсь, это не подлежит сомнениям!

Коглен никак не мог взять в толк, к чему он клонит.

— Отпечатки пальцев — изобретение недавнего прошлого, — заметил он недоуменно. — Поэтому, полагаю, находка столь древнего образца — событие из ряда вон выходящее.

Но…

Дюваль, который расхаживал по комнате туда-сюда, сдавленно вскрикнул. Он остановился у стола и принялся крутить в пальцах курдский кинжал с деревянной рукоятью, которым Коглен вскрывал письма. Вид у него был слегка безумный.

Лейтенант Галиль с выражением покорности судьбе сказал:

— Находка этих отпечатков — событие не из ряда вон выходящее, мистер Коглен. Это нечто невероятное. Уверяю вас, один их возраст — уже что-то фантастическое! Однако по сравнению со всем остальным это еще цветочки! Видите ли, мистер Коглен, эти отпечатки принадлежат вам!

Пока Коглен сидел, тупо уставившись в одну точку, турецкий лейтенант извлек откуда-то небольшую подушечку для снятия отпечатков, какую используют в полиции. Никаких чернил. Прижимаешь пальцы — и отпечатки проявляются автоматически.

— Если позволите…

Коглен позволил. Лейтенант прижал кончики его пальцев к шелковистой поверхности подушечки. Эта процедура была Коглену хорошо знакома. У него снимали отпечатки пальцев, когда он получал заграничный паспорт, и потом еще раз, когда он вставал на учет в Управлении стамбульской полиции по делам иностранцев. Турок снова протянул ему лупу. Коглен вгляделся в свежий отпечаток своего большого пальца. Потом, мгновение поколебавшись, сравнил его с самым большим отпечатком на пергаменте. Вздрогнул. Принялся сравнивать остальные, один за другим, со всевозрастающим тщанием и недоверием.

В конце концов он сказал тоном человека, который сам не верит собственным словам:

— Они… кажется, они совпадают! Вот только…

— Да, — сказал лейтенант Галиль. — На отпечатке с пергамента виден шрам, которого на вашем пальце сейчас нет. И тем не менее он принадлежит вам — как и все остальные. Ни с философской, ни с математической точки зрения невозможно, чтобы два комплекта отпечатков пальцев совпадали — если только они не оставлены одной и той же рукой!

— Но эти же совпадают, — заметил Коглен.

Дюваль с несчастным видом пробормотал что-то себе под нос. Он отложил в сторону курдский кинжал и снова принялся расхаживать по комнате. Галиль пожал плечами.

— Месье Дюваль, — пояснил турок, — обнаружил эти отпечатки еще три месяца назад. Отпечатки и надпись. Ему потребовалось некоторое время, чтобы убедиться — это не подделка. Он послал в Стамбульское полицейское управление запрос, не значится ли у них некий Томас Коглен, проживающий по адресу: Фатима, дом семьсот пятьдесят. Два месяца тому назад!

Коглен снова вздрогнул.

— Откуда он узнал этот адрес?

— Вы все поймете, — сказал полицейский. — Повторюсь, это было два месяца назад! Я ответил, что вы зарегистрированы, но по другому адресу. Он написал снова, приложив к письму фотографию пергамента, и спросил, не ваши ли это отпечатки пальцев. Я ответил, что ваши, если не считать шрама на пальце. И с живейшим любопытством добавил, что ровно два дня назад вы переехали по адресу: Фатима, дом семьсот пятьдесят, — тому самому, который месье Дюваль называл прежде.

— К несчастью, такого просто не могло произойти. Я сам узнал новый адрес всего за неделю до переезда.

— Я знаю, что этого не могло произойти, — страдальческим тоном проговорил Галиль. — Но я пытаюсь объяснить вам, что это произошло.

— Вы хотите сказать, что кто-то обладал этими сведениями за три недели до того, как они появились?

Галиль скривился:

— Это еще слабо сказано…

— Это безумие! — хрипло воскликнул Дюваль. — Сумасшествие. Се n'est pas logique! [1] Будьте так любезны, месье Коглен, взгляните на всю остальную страницу!

Коглен снял скрепки, соединявшие полицейский бланк с пергаментным листом, и волосы у него на голове мгновенно встали дыбом. Под листком скрывалась надпись. Он увидел слова, написанные выцветшими, невероятно древними чернилами. Сделана она была на современном английском языке. Почерк был знаком Коглену как свой собственный — да это и был его почерк! Надпись гласила:

«Найдите Томаса Коглена, Фатима 750, Стамбул.

Профессор, президент, дальше что?

Устройство в доме 80 по улице Хусейна, второй этаж, задняя комната.

Позаботьтесь о Мэннерде. Его хотят убить».

Под ней темнели его собственные отпечатки пальцев.

Коглен уставился на лист. Ощупью нашел стакан и отпил из него. Потом, по зрелом размышлении, осушил до дна. Положение требовало чего-то в таком роде.

В комнате было тихо, если не считать убаюкивающих ночных звуков за окном. Хотя не все они были убаюкивающими. С улицы слышались голоса, чей-то радиоприемник издавал гнусавые завывания, которые турки считали музыкой. Неукротимые такси, какое-то непонятное позвякивание, интонации речи — все это создавало свой, неповторимый стамбульский шум, которого не могло быть больше нигде в мире. Более того, это был шум Стамбула, отходящего ко сну.

Дюваль безмолвствовал. Галиль смотрел на Коглена и тоже молчал. А сам Коглен изумленно таращился на древний пергамент.

Он столкнулся с чем-то совершенно необъяснимым и вынужден был это принять. Его имя и нынешний адрес — ерунда, может, Галиль просто солгал. Строчка относительно отца Лори, Мэннерда, подразумевала, что старику грозит какая-то опасность, но ее можно не принимать во внимание: слишком уж все расплывчато. Строчка относительно другого адреса: «дом 80 по улице Хусейна» и некоего «устройства» вообще была лишена для Коглена какого бы то ни было смысла. А вот «профессор, президент» — это был удар ниже пояса.

Именно это говорил себе Коглен всякий раз, когда думал о Лори. Он ведь простой преподаватель физики. Куда ему просить ее руки! Может, когда-нибудь, со временем он станет профессором. Но даже тогда глупо было бы делать предложение дочери мультимиллионера. В еще более отдаленном будущем, если ему повезет, он может даже стать президентом колледжа — шансы, конечно, ничтожны, но чем черт не шутит. И что тогда? Он будет торчать на этом высоком посту до тех пор, пока попечительский совет не сочтет кого-нибудь другого более удачной кандидатурой на роль просителя денег. В общем, слишком жалкие перспективы, чтобы надеяться даже на возможность женитьбы. Он всего лишь преподаватель, для которого профессорская должность — предел мечтаний, а пост президента колледжа и вовсе нечто почти невообразимое. Поэтому, когда Коглен думал о Лори, он мрачно говорил себе: «Профессор, президент, дальше что?» — и отказывался от романтических мечтаний.

Но он никогда не произносил эту фразу из четырех слов вслух. Он — единственный человек в мире, для кого она вообще имела смысл. Она — неопровержимое доказательство того, что эти слова написал он, Томас Коглен. Но он этого не делал.

Он сглотнул.

— Это мой почерк, — начал он осторожно, — и я вынужден признать, что эти строки написаны моей рукой. Но я не помню, чтобы я их писал. Я был бы вам крайне признателен, если бы вы объяснили мне, в чем дело.

Дюваль разразился целым потоком слов:

— Нет, это вы объясните мне, в чем дело, месье Коглен. Я был нормальным человеком! Я занимался историей Византийской империи! Меня считают крупным специалистом! Но это — надпись, сделанная на современном английском языке в то время, когда никакого английского еще не существовало! Номера домов, которых тогда еще не построили, город Стамбул, когда на Земле не было города с таким названием! Я не нахожу себе места! Месье Коглен, я требую ответа — что все это значит?

Коглен снова взглянул на выцветшие коричневые буквы на пергаменте. Дюваль вдруг обмяк, закрыл лицо руками. Галиль осторожно затушил сигарету. Он ждал.

Коглен поднялся с нарочитой медлительностью.

— Думаю, нам не помешает еще выпить.

Он взял стаканы и вышел из комнаты, но это не помогло ему собраться с мыслями. Он поймал себя на том, что проклинает Дюваля с Галилем — зачем они вообще появились на свет, зачем они принесли в его жизнь такую загадку. Он не писал этих слов — но никто другой не мог их написать. А он видел их собственными глазами!

Внезапно ему пришло в голову, что он понятия не имеет, о чем эта надпись и что с ней делать.

Он наполнил стаканы и вернулся в гостиную. Дюваль все так же сидел, спрятав лицо в ладонях. Галиль, который успел закурить вторую сигарету, разглядывал пепел с выражением крайнего расстройства на лице. Коглен поставил стаканы на стол.

— Я не думаю, чтобы кто-нибудь, кроме меня, мог оставить эту надпись, — решительно начал он, — но я не припомню, чтобы я это писал, и не имею ни малейшего представления, что все это значит. Поскольку вы принесли сюда эту книгу, у вас должны быть какие-то мысли.

— Нет, — ответил Галиль. — Я задал вам единственный напрашивавшийся в этой ситуации вопрос. Вы не были в двенадцатом столетии? Я так понимаю, что не были. И у меня такое впечатление, что у вас нет никаких планов на этот счет.

— Никаких планов — это еще слабо сказано, — с иронией отозвался Коглен. — Уж и не знаю, где мне хотелось бы оказаться меньше.

Галиль взмахнул сигаретой, и с ее кончика осыпался пепел.

— Как полицейский, я не мог не обратить внимание на упоминание о том, что кто-то умрет, возможно, даже будет убит. Это напрямую меня касается. И как философа в том числе. Как в полицейской работе, так и в философии подчас необходимо принять в качестве посылки нечто абсурдное — чтобы вывести из него разумное заключение. Я хотел бы это проделать.

— Ради бога, — сухо ответил Коглен.

— Однако в настоящий момент, — продолжал Галиль, снова взмахнув сигаретой, — вы пока что не имеете никакого представления о готовящемся покушении на жизнь мистера Мэннерда. На большом пальце вашей руки нет шрама, и вы не ожидаете, что он там появится. И о существовании, скажем так, некоего «устройства» в доме восемьдесят по улице Хусейна вам ничего не известно. Верно?

— Совершенно, — признал Коглен.

— Значит, если у вас появится шрам, вы оставите, или, вернее, уже оставили, эти отпечатки пальцев когда-то в будущем, когда вам станет известно об угрожающей мистеру Мэннерду опасности и о каком-то устройстве по адресу: улица Хусейна, дом восемьдесят. Таким образом…

— Се n'est pas logique! — яростно повторил Дюваль.

— Нет, это вполне логично, — спокойно заметил Галиль. — Единственный изъян в том, что это противоречит здравому смыслу. Из всего вышесказанного следует логический вывод, что когда в будущем мистеру Коглену станет известно нечто важное, он захочет сообщить об этом себе нынешнему. Он захочет — может быть, уже на следующей неделе — известить себя сегодняшнего, что мистер Мэннерд в опасности и что на улице Хусейна, восемьдесят, в задней комнате на втором этаже, находится какое-то устройство. И он это сделает. И записка на форзаце древней книги станет тем средством, при помощи которого он передаст информацию самому себе.

— Вы не можете в это верить! — воскликнул Коглен.

— Я и не утверждаю, что верю в это, — улыбнулся Галиль. — Но мне кажется, имеет смысл заглянуть на улицу Хусейна. Я не вижу никакого другого выхода!

— Почему бы не рассказать обо всем этом Мэннерду? — сухо осведомился Коглен.

— Он примет меня за сумасшедшего, — столь же сухо ответил турок. — И не без основания. Честно говоря, я и сам себя подозреваю.

— Я расскажу ему все как есть, — решил Коглен. — Сегодня я ужинаю с ним и его дочерью. По крайней мере, будет о чем поговорить. — Он взглянул на часы. — Мне уже пора.

Лейтенант Галиль вежливо поднялся. Дюваль отнял руки от лица и тоже встал. Вид у него был еще более изнуренный, чем в начале разговора. У Коглена вдруг мелькнула мысль.

— Скажите, месье Дюваль, — спросил он с любопытством, — а что побудило вас оторвать приклеенную страницу, когда вы нашли книгу?

Дюваль развел руками. Галиль снова перевернул обложку и расправил форзац. На видимой стороне была пометка из пяти-шести строк. Написано было по-гречески, и Коглен не мог понять что. Но, судя по расположению, эту пометку сделал кто-то из бывших владельцев книги, а вовсе не переписчик.

— Мой переводчик и месье Дюваль сходятся во мнениях, — сказал Галиль. — Оба говорят, что здесь написано: «Эта книга побывала за ледяной границей бытия и вернулась обратно, неся на себе записи посвященных, которые справлялись об Аполлонии». Я не имею ни малейшего понятия, что это значит, и месье Дюваль тоже, но он стал искать другие записи. Когда он заметил, что одна страница форзаца приклеена, он отделил ее от обложки — и вы видите, что из этого получилось.

— Не знаю, что это за посвященные и что такое «ледяная граница бытия», равно как и его теплая граница. Зато я знаю одного Аполлония. Думаю, он грек, но сам он именует себя неоплатонистом, как будто это национальность, и утверждает, что родом откуда-то с Аравийского полуострова. Он пытается уговорить Мэннерда финансировать его политические махинации. Но это не может быть о нем. Запись сделана восемь веков назад!

— Про вас ведь написано, — возразил Галиль. — И про мистера Мэннерда. И про дом номер восемьдесят по улице Хусейна. Думаю, мы с мистером Дювалем наведаемся по этому адресу и посмотрим, поможет это раскрыть тайну или только запутает следы.

Дюваль вдруг затряс головой.

— Нет! — с каким-то жалобным неистовством воскликнул он. — Это невозможно! Одна мысль об этом сводит с ума! Мистер Коглен, давайте все забудем. Прошу прощения за вторжение. Я надеялся найти хоть какое-то правдоподобное объяснение. Теперь я умываю руки. Поеду обратно в Париж и сделаю вид, что этого никогда не происходило!

Коглен не поверил ему, но ничего не ответил.

— Надеюсь, — мягко сказал Галиль, — вы еще измените свое мнение. — Он двинулся к двери, француз — следом. — Отказаться от расследования на таком этапе было бы смерти подобно.

— Смерти подобно? — переспросил Коглен.

— Лично я, — признался Галиль, — умер бы от любопытства.

Он помахал рукой и вышел, увлекая за собой Дюваля. Коглен принялся одеваться к ужину с Лори и ее отцом в отеле «Петра». Но все это время с его лба не сходили морщины сердитого недоумения.

II

Такси в Стамбуле водят исключительно маньяки, которым турецкая полиция по какой-то необъяснимой причине позволяет оставаться на свободе. Машиной, в которой Коглен ехал к отелю «Петра», управлял турок с очень смуглой кожей, очень белыми зубами и твердым убеждением, что судьба всех пешеходов до единого находится в руках Аллаха, поэтому он лично может о них не тревожиться. По счастью, автомобиль был оборудован необычайно громким клаксоном и шофер, похоже, искренне наслаждался его ревом. Так что Коглен на бешеной скорости несся по немыслимо узким улочкам, заполненным пешеходами, которые в ужасе шарахались от гудка и тем самым избегали бесславной гибели под колесами такси.

Машина с воем летела по городу. Повороты они проходили на двух колесах с запасом в считаные дюймы. Машина мчалась прямо на группки людей, которые с неожиданным проворством бросались от нее врассыпную, ныряла в переулки, словно в туннели, и выныривала на более широкие улицы современной части города, волоча за собой, точно гирлянду, след из цветистых турецких ругательств.

Коглен ничего не замечал. Едва стоило ему остаться в одиночестве, как в нем пышным цветом расцвели подозрения. Но он мог поверить в них не больше, чем в то положение вещей, которое описали его посетители. Эти двое не требовали денег и не намекали ни на что подобное. Да у Коглена и не было таких денег, ради которых стоило бы затевать подобную интригу. Единственным человеком, на которого мог быть нацелен мошеннический план, был Мэннерд. У Мэннерда были деньги. Он нажил состояние на строительстве плотин, доков, железных дорог и силовых установок в самых глухих уголках мира. Но он вряд ли мог стать выгодным объектом для аферистов, пусть даже его имя и было упомянуто в той заметке, которая против всякой логики принадлежала руке Коглена. Мэннерд был одним из главных покровителей колледжа, в котором Коглен преподавал. Кроме того, в его ближайших планах было по меньшей мере еще одно крупное благодеяние. Он только посмеется. Хотя, конечно, есть еще и Лори. Она — его уязвимое место, по которому можно больно ударить.

Нет, Мэннерду решительно следовало об этом знать.

Такси лихо пролетело по широкой мостовой Гран-рю де Петра и сделало крутой разворот. Ужом втерлось между степенным лимузином и грозным джипом турецкой армии, едва разминулось с многочисленным семейством, застывшим посреди проезжей части, слегка чиркнуло боком стоящий у обочины кабриолет и с визгом затормозило точно перед навесом над входом в отель «Петра». Шофер ослепительно улыбнулся Коглену и не моргнув глазом заломил вшестеро большую против официальной цену.

Коглен поманил к себе швейцара, вложил ему в руку сумму, всего лишь вдвое превышавшую официальную, и со словами:

— Заплатишь ему, а сдачу можешь оставить себе, — зашагал к входу в отель.

Такой подход был воплощением американской деловитости. Он позволял сэкономить время и деньги. К тому времени, когда Коглен вступил в просторный и величественный вестибюль отеля, дискуссия у него за спиной перешла на повышенные тона.

Лори и ее отец уже ждали его. Лори выглядела куда более сногсшибательно, чем он пытался себя убедить, и Коглен снова пробормотал под нос: «Профессор, президент, дальше что?», пожимая ей руку. В Лори очень трудно было не влюбиться, но он старался изо всех сил.

— Простите, я опоздал, — сказал он. — Два в высшей степени странных типа пришли ко мне с какой-то дичайшей историей. Пришлось выслушивать. Смех, да и только.

Его взгляд упал на ослепительно-белую манишку. Сверкнули в улыбке зубы. Упитанный коротышка, именовавший себя Аполлонием Великим, — он едва доставал Коглену до плеча и был фунтов на сорок его тяжелее, — радушно протянул ему коротенькую толстенькую ручку с пухлой короткопалой ладонью. Коглен отметил, что дорогие часы Аполлония делают его и без того жирное запястье похожим на перетянутую ниткой сардельку.

— Вряд ли они были более странными, чем я, — укоризненно заметил Аполлоний.

Коглен постарался сделать рукопожатие как можно более кратким. Аполлоний Великий был иллюзионистом — театральным фокусником — и отдыхал здесь после сезона выступлений в европейских столицах к западу от железного занавеса. Сам он называл этот сезон не иначе как выдающимся. Его фирменным номером, насколько Коглен понял, был фокус, заключавшийся в распиливании женщины на глазах у изумленной публики и последующей демонстрации ее целой и невредимой. Он с гордостью рассказывал о том, что, когда он рассекал женщину пополам, две половинки ее тела относили в разные концы сцены. Всем своим видом он давал понять, что сделать это, не убив ассистентку, было под силу только ему.

— Вы знакомы с Аполлонием, — буркнул Мэннерд. — Давайте ужинать.

Он двинулся к ресторану. Лори взяла Коглена под руку. Она подняла на него глаза и улыбнулась.

— Я уже начала бояться, что ты за что-то обиделся на меня, Томми, — шепнула она. — И как раз тренировалась напускать на себя полный отчаяния вид — на тот случай, если ты не появишься.

Коглен смотрел на нее и пытался не таять. Два прошлых раза он решительно отменял встречи, на которых должна была быть Лори, потому что девушка слишком ему нравилась, а он не хотел, чтобы она об этом узнала. Впрочем, она, похоже, и так обо всем догадывалась.

— Хорошо, что у меня была назначена эта встреча, — сказал он. — От моих посетителей у меня голова пошла кругом. Пожалуй, надо поинтересоваться у Аполлония, как они это делают. Это как раз по его части.

Метрдотель с поклоном провел их к столику. Ужин предполагался на четверых. Повсюду поблескивало серебро и хрусталь, слышались негромкие голоса, а струнный оркестр героически пытался заставить поистине ближневосточную версию «Голубой рапсодии» звучать как американский свинг. Это им не удавалось, зато они хотя бы играли не очень громко.

Коглен ждал, когда подадут закуски, и лицо его безотчетно мрачнело. Аполлоний Великий поднял бокал. Его врезающиеся в запястье часы мозолили Коглену глаза. Неутомимая секундная стрелка необъяснимо раздражала его. Аполлоний вкрадчиво заговорил:

— Думаю, настало время рассказать всем о моей огромной удаче! Предлагаю выпить за будущую Автономную неоплатонистскую республику! Некоторые считают ее утопией, другие — мошенничеством, а меня — мошенником. Но я пью за то, чтобы она стала явью!

Он выпил. Улыбка его стала еще шире.

— Я обеспечил финансирование взяток, которые мне приходится платить, — объяснил он. Все его многочисленные подбородки так и лучились весельем. — Я не могу открыть имя человека, решившего поспособствовать обогащению некоторых нечистых на руку политиков ради того, чтобы помочь моему народу, но я очень счастлив. За меня и мой народ!

— Это замечательно! — сказал Мэннерд.

— Я не буду больше досаждать вам просьбами о пожертвовании, — заверил его Аполлоний. — Разве это не облегчение?

Мэннерд фыркнул. Аполлоний Великий почти открыто признавал себя шарлатаном; он определенно говорил о своем «народе» с видом человека, который не ожидает, что кто-то примет его слова всерьез. Он рассказывал всем, что где-то на Аравийском полуострове существует группка крохотных глухих деревушек, в которых учение неоплатонизма приобрело характер религии. Ее якобы проповедует каста философов-жрецов, которые завладевают умами паствы посредством магии, и Аполлоний клялся, будто является одним из иерархов и что он поразил всю Европу волшебством, на котором зиждется весь их культ. Эта история походила на рекламу, которую мог сочинить агент, наделенный чересчур буйным воображением. Вековые традиции поклонения искусству фокусничанья казались чем-то не слишком правдоподобным. А теперь Аполлоний утверждал, будто нашелся желающий дать деньги на подкуп кого-то из правительственных чиновников, чтобы жители деревни могли безбоязненно открыть миру свое существование и свою, по меньшей мере, экстравагантную религию.

— Сегодня у меня было двое посетителей, — сказал Коглен, — которые, похоже, пользовались вашей неоплатонистской магией. — Он обернулся к Мэннерду. — Кстати говоря, сэр, они сообщили, что я, вероятно, собираюсь вас убить.

Мэннерд поднял на него изумленные глаза. Это был крупный мужчина, дочерна загорелый и явно способный позаботиться о себе.

— Нож, пуля или яд, Томми? — поинтересовался он. — Или ты предпочтешь циклотрон? Давай-ка поподробнее.

Коглен начал рассказывать. Сейчас, в его собственных устах история об изнуренном Дювале и скептически настроенном Галиле показалась ему еще более дикой, чем прежде.

Мэннерд слушал. Подали закуски. Потом суп. Коглен рассказывал очень осторожно и сильно разозлился, когда поймал себя на том, что объясняет, насколько невероятно, чтобы эта история оказалась выдумкой. И все же он умолчал о той самой строке, которая сильнее всего тревожила его.

Мэннерд, слушая, пару раз фыркнул.

— Остроумно! — заметил он, когда Коглен закончил. — Как, по-твоему, они это сделали и что им нужно?

Аполлоний утер губы и самый верхний из своих подбородков.

— Мне это не нравится, — сказал он серьезно. — Совсем не нравится. О, книга, отпечатки пальцев и надпись — все это можно подделать. Помню, как-то раз в Мадриде я… впрочем, это неважно. Они любители и потому могут быть опасны.

— Думаю, Томми раскусил бы грубую подделку, — заявила Лори. — И мне кажется, он рассказал нам не все. Я давно его знаю. Он что-то недоговаривает.

Коглен вспыхнул. Способность Лори читать его мысли была просто сверхъестественной.

— Там была еще одна строчка, о которой я не рассказал, — признался он. — Она не имеет смысла ни для кого, кроме меня, — и я никогда никому об этом не говорил.

Аполлоний вздохнул.

— Ах, какие только сокровенные вещи я не читал зачастую! Каждый считает свои мысли неповторимыми! Но все равно мне это не нравится!

Лори склонилась к Коглену.

— То, о чем ты не рассказал… это было обо мне? — спросила она вполголоса.

Коглен смущенно взглянул на нее и кивнул.

— Как мило! — сказала Лори и озорно улыбнулась ему. Аполлоний вдруг встряхнулся. Он взял бокал с водой и поднял его на уровень глаз.

— Я покажу вам принцип магии, — сказал он твердо. — Я держу в руках бокал, наполненный только водой. Вы видите, что там больше ничего нет!

Мэннерд подозрительно посмотрел на бокал. Вода была совершенно прозрачной. Аполлоний провел бокалом над столом на уровне глаз сидящих.

— Видите? А теперь, мистер Коглен, возьмите бокал в ладони. Так, чтобы они окружили чашу. Вы-то уж точно не мой сообщник. А теперь…

Толстенький человечек впился в бокал пристальным взглядом. Коглен ощутимо чувствовал себя дураком.

— Абракадабра семьсот пятьдесят Фатима мисс Мэннерд очень красивая! — проговорил он театральным тоном. — Любые другие слова подействовали бы ничуть не хуже, — добавил он безмятежно. — Поставьте бокал, мистер Коглен, и посмотрите на него.

Коглен опустил бокал и убрал руки. В воде блестел золотой. Монета бьша старинная, десять дирхемов Османской империи.

— Я не могу создать иллюзию, — сказал Аполлоний, — но в заблуждение вас ввел, верно?

— Как вы это сделали? — с любопытством спросил Мэннерд.

— Когда бокал с водой находится на уровне глаз, — пояснил Аполлоний, — его дна не видно. Мешает преломление света. Я бросил в воду монетку и поднял бокал на уровень ваших глаз. Пока его не поставили на стол, он казался пустым. Вот и весь секрет.

Мэннерд хмыкнул.

— Здесь важен принцип! — продолжал Аполлоний. — Я сделал такое, что вы не могли себе представить. Вы сами ввели себя в заблуждение, так как думали, что я должен сотворить какой-нибудь фокус. А я сделал его раньше. Вот в чем секрет магии.

Он выудил золотой из бокала и спрятал в карман жилета. Коглен мрачно подумал, что этот фокус выглядит куда менее убедительно, чем его собственный почерк, отпечатки пальцев и самые сокровенные мысли, записанные несколько столетий назад.

— Гм. Думаю, я заявлю о ваших посетителях в полицию, — сказал Мэннерд. — Там было упомянуто мое имя. Я могу иметь к этому какое-то отношение. Для обычного розыгрыша слишком уж все сложно, и потом, там сказано про убийство. У меня есть знакомые среди довольно высокопоставленных турецких чиновников. Вы не откажетесь повторить эту историю тому, кого они пришлют к вам?

— Разумеется, нет.

Коглен думал, что должен испытать облегчение, но ничего такого не чувствовал. Потом в голову ему пришла мысль.

— Кстати, — обратился он к Аполлонию, — к вам это тоже имеет отношение. В книге была еще одна запись, о том, что «посвященные» интересовались вами!

Он пересказал ему, как помнил, слова на форзаце книги. Толстяк хмуро выслушал его.

— Это мне очень не нравится! — заявил он твердо. — Если мое имя будет связано с мошенниками, это не пойдет на пользу моей профессиональной репутации! Это очень нехорошо!

К удивлению Коглена, он побледнел. Возможно, причиной тому был гнев, но лицо у него стало гораздо белее.

— Ты упомянул о каком-то устройстве, Томми. В доме восемьдесят по улице Хусейна, кажется?

Коглен кивнул.

— Да. Дюваль и лейтенант Галиль сказали, что они собираются туда наведаться.

— После ужина, — предложила Лори, — мы можем сесть в машину и съездить взглянуть на этот дом хотя бы снаружи. Если я не ошибаюсь, у папы ничего не запланировано на вечер. Это может оказаться интересным…

— Неплохая мысль, — одобрил Мэннерд. — Погода сегодня хорошая. Поедем все вместе.

Лори удрученно улыбнулась Коглену. А сам он решительно сказал себе, что рад тому, что ему не стоит оставаться с Лори наедине. Но на душе у него веселее не стало.

Мэннерд отодвинул стул.

— Это невыносимо! — буркнул он. — Никак не пойму, чего ради они все это затеяли! Давайте поедем и взглянем на этот дьявольский дом!

Они поднялись на третий этаж, в номер Мэннерда, и тот позвонил, чтобы ему подали машину — ее он взял напрокат на период своего пребывания в Стамбуле. Лори накинула на голову шарф. Коглен обреченно отметил, что она хороша даже в таком виде.

Аполлоний Великий вежливо принял приглашение и продолжил распространяться о своей политической деятельности по подкупу. Он полагал, что в будущем, когда в глухие деревушки его народа придет просвещение, там могут обнаружиться даже древние манускрипты. Из его речи Коглен сделал вывод, что его единоверцев-земляков насчитывается две или три тысячи.

Доложили, что машина подана.

— Я спущусь по лестнице! — возвестил Аполлоний, взмахнув пухлой ручкой. — Теперь, когда нашелся человек, готовый дать деньги мне и моему народу, я ощущаю себя исполненным достоинства и величия. Не думаю, чтобы кто-то мог чувствовать себя исполненным достоинства в лифте.

Мэннерд хмыкнул. Все двинулись к широкой лестнице вслед за Аполлонием.

Внезапно повсюду погас свет. И тут же кто-то ахнул, что-то упало. Голос Мэннерда яростно выругался откуда-то из середины закругляющегося лестничного пролета. Еще секунду назад он стоял на верхней площадке.

Снова вспыхнул свет. По ступенькам взбежал разъяренный Мэннерд. Он сердито озирался по сторонам, тяжело дыша. Сейчас он совершенно не походил на миллионера. Грозный, весь подобравшийся, казалось, он в любой миг готов был броситься в драку.

— Друг мой! — ахнул Аполлоний. — Что случилось?

— Кто-то пытался скинуть меня с лестницы! — зло рявкнул Мэннерд. — Меня схватили за ногу и потянули! Если бы я упал туда, куда меня пытались сбросить, — если бы я не успел спохватиться, — то перелетел бы через перила и свернул себе шею!

Он сердито огляделся. Но на площадке их было всего четверо. Мэннерд бегло осмотрел все коридоры. Он был вне себя от злости. Но вокруг не было ни одной живой души, которая могла бы совершить такое.

— А может быть, я поскользнулся, — сказал он раздраженно, — но мне так не показалось! Черт побери… Ладно, никто не пострадал.

Он хмуро зашагал по лестнице. Свет горел ровно. Все остальные двинулись за ним.

Лори спросила дрожащим голосом:

— Странно, правда?

— Очень, — согласился Коглен. — Если ты помнишь, мне сказали, что я, возможно, убью его.

— Но ты стоял рядом со мной! — быстро сказала Лори.

— Не настолько, чтобы теоретически я не мог этого сделать, — возразил Коглен. — Лучше бы этого не случалось.

Они спустились в вестибюль; Мэннерд все еще кипятился. Аполлоний шествовал с поистине утиной грацией. Коглену он казался очень похожим на портреты Ага-хана. Иллюзионист прямо-таки светился улыбкой. Вид у него был очень импозантный. И он думал точно так же, как и Коглен, потому что в вестибюле обернулся и произнес вкрадчиво:

— Вы говорили что-то о пророчестве, о том, что вы можете убить мистера Мэннерда! Будьте осторожны, мистер Коглен! Будьте осторожны!

Он подмигнул им с Лори и продолжил величественное шествие к машине, которая уже ждала их у входа.

На заднем сиденье было темно. Лори устроилась рядышком с Когленом. Он остро чувствовал ее близость. Но машина тронулась, и он нахмурился. Надпись, сделанная его собственной рукой в древней книге, гласила: «Позаботьтесь о Мэннерде. Его хотят убить». А с Мэннердом только что едва не случился несчастный случай… Коглен с беспокойством ощущал: произошло нечто важное. То, что он обязательно должен был заметить.

Впрочем, раздраженно сказал он себе, это не что иное, как просто совпадение.

III

На следующий день Коглен в одиночестве пил утренний кофе с унылым видом и в подавленном состоянии духа, как это в последнее время всегда случалось с ним наутро после свидания с Лори. Беда, разумеется, была в том, что он хотел жениться на ней и решительно отказывался даже представить такую возможность.

Он пил кофе и угрюмо смотрел во двор за окном. Он снимал квартиру в одном из наиболее старых домов в районе Галата, слегка подремонтированном на современный манер. На месте этого дворика, наверное, когда-то располагался гаремный садик. Теперь его вымостили плитами, между которыми пробивались немногочисленные чахлые кустики, и приглушенный шум Стамбула почти не добирался сюда.

Послышалась чья-то поступь. Через двор, чеканя шаг, шел лейтенант Галиль. Он нырнул в дом. Секунду спустя в дверь позвонили. Коглен открыл, хмурясь.

— Доброе утро! — с ухмылкой поздоровался Галиль.

— Опять загадки? — осведомился Коглен подозрительно.

— Мне кое-что пришло в голову. В мыслях я куда более свободен.

— Я пью кофе, — проворчал Коглен. — Присоединяйтесь.

Он вытащил еще чашку и налил гостю кофе. У него появилось странное ощущение, что Галиль наблюдает за ним с каким-то непонятным дружелюбием.

— У меня для вас письмо, — весело сообщил турок.

Он передал Коглену конверт. Внутри оказалось уведомление на английском языке, аккуратно отпечатанное, насколько мог судить Коглен, на бланке министерства полиции. Официально министерство располагалось в Анкаре, а не в Стамбуле, однако неофициально оставалось там, где находилось средоточие преступного мира, — в более старом городе. Подпись была очень разборчивая. Она принадлежала члену кабинета министров, никак не меньше. В уведомлении говорилось, что по просьбе американского гражданина мистера Мэннерда лейтенанту Галилю было приказано побеседовать с мистером Когленом по делу, которое мистер Коглен считал необычайно серьезным. Его автор также заверял мистера Коглена в том, что лейтенант Галиль пользуется полным доверием министерства, убежденного в его компетентности и способности к сотрудничеству.

Коглен поднял на него недоуменные глаза.

— А я-то счел вас подозрительным типом! — сказал Галиль. — Но вы совершили то, что подозрительный тип ни за что бы не сделал — с самого начала позвонили в полицию. Потому что посчитали подозрительным меня! — Он фыркнул. — А сейчас, если у вас все еще остались сомнения, я могу доложить начальству, что вы желаете разговаривать только с лицом более высокого ранга. Но нелегко будет убедить кого-то еще принять это дело всерьез! Или заняться им в столь же дружелюбной манере, принимая во внимание предполагаемую угрозу жизни мистера Мэннерда и мою относительную уверенность в том, что вы пока что, — он слегка улыбнулся, — не имеете никакого отношения к этой угрозе.

Коглен тоже подумал об этом.

— Это уму непостижимо! — возмутился он. — Стоило мне рассказать Мэннерду обо всем вчера вечером, как с ним чуть было не произошел несчастный случай, а у третьего лица, которое присутствовало при этом, хватило наглости предостеречь меня…

Галиль весь подобрался. Вскинул руку.

— Как все произошло?

Коглен нетерпеливо рассказал о том, как Мэннерд поскользнулся на лестнице.

— По всей видимости, это было совпадение, — закончил он. И добавил оправдывающимся тоном: — Что еще это могло быть?

— И правда, — согласился Галиль. — Что вы думаете о доме номер восемьдесят по улице Хусейна? — спросил он вдруг. — Вы были там вчера вечером.

Коглен пожал плечами. Они вчетвером: Мэннерд, Лори, Аполлоний Великий и Коглен — забрались в глубь района Галата и обнаружили загадочный дом на узенькой, извилистой и зловонной улочке. Это оказалось грязное, немыслимо древнее строение, в котором не было ни единой живой души. Когда шофер отыскал нужный адрес, вокруг дома толпились оборванцы, с любопытством глазея на полицейское оцепление. Галиль сам вышел спросить приехавших, что им нужно. Потом они всем скопом отправились в гулкое безлюдное здание и поднялись в пустую заднюю комнатку на втором этаже.

Вид и запах этой комнаты до сих пор преследовали Коглена. Дом пустовал уже много лет. Он был таким старым, что каменные плиты пола на первом этаже давным-давно раскрошились, и поверх них положили широкие растрескавшиеся доски, которые сами уже успели износиться. В ступенях, ведущих на второй этаж, ноги бесчисленных поколений жильцов вытоптали углубления. В доме жили запахи. Жила плесень. Жила беспросветная нищета и следы запустения, которое длилось, казалось, тысячу лет. Жила паутина и грязь. Там можно было найти все признаки упадка, и все же каменные притолоки покрывал резной узор, сделанный в те времена, когда рабочие были ремесленниками и потому отчасти выполняли работу художников. А в одном месте на восточной стене штукатурка была сырой. Размытое квадратное пятно размером полтора на полтора фута, примерно в ярде над полом, влажно поблескивало.

Коглен нахмурился, и это не ускользнуло от проницательного взгляда Галиля.

— В комнате ничего нет. Она пуста. Никакого «устройства», обещанного книгой Дюваля.

Галиль заметил мягко:

— Книга была написана в двенадцатом столетии. Неужели вы ожидали найти что-нибудь в этой комнате, спустя столько лет, после стольких ограблений… После двадцати поколений людей, которые жили в ней?

— Я руководствовался лишь книгой Дюваля, — с некоторой иронией ответил Коглен.

— Вы думали о том влажном пятне, да?

— Я не понимаю, откуда оно, — признался Коглен. — Оно… странное. Холодное.

— Возможно, это и есть то самое устройство, — сказал Галиль. И добавил с легким укором: — После того как вы уехали, я ощупал его — по вашему примеру. И едва не отморозил себе руки. Потом я накрыл это пятно одеялом, и на нем образовался иней!

— Это неосуществимо без морозильной установки, а о ней не может идти и речи! — нетерпеливо прервал Коглен.

Галиль поразмышлял над его словами.

— И все же он образовался.

— Интересно, морозильную установку можно назвать «устройством»? — вслух подумал Коглен.

Турок покачал головой.

— Это очень странно. Я узнал, что в той комнате на штукатурке всегда было пятно, и оно всегда было мокрым. Его считали магическим, и о доме ходила дурная слава — это одна из причин, по которой он пустует. Этой легенде по меньшей мере шестьдесят лет. Так давно еще не было маленьких морозильных установок. Может это быть еще одним необъяснимым фактом в нашем деле?

— Вечно мы обсуждаем какую-то чушь! — фыркнул Коглен. Галиль снова задумался.

— Не может ли замораживание быть забытым искусством древних, — спросил он со слабой улыбкой, — и если так, какое отношение оно имеет к вам, мистеру Мэннерду и этому… Аполлонию?

— Нет никаких забытых искусств, — заверил его Коглен. — В старину люди делали все наобум, полагаясь на то, что считали магическими принципами. Иногда у них что-то получалось. Из магических соображений они лечили болезни сердца наперстянкой. Она оказалась действенной, и это вошло в обычай. Из этих же соображений они до посинения лупили по меди молотком. Она затвердела, и они решили, что она закалилась. Существуют предметы с гальваническим покрытием, которым больше тысячи лет. Древние греки сделали паровую турбину еще в эпоху античности. Более чем вероятно, что у них был и магический фонарь. Но без научного мышления не может быть науки. Все это получалось у них случайно, они не понимали ни что делают, ни как они это делают. У них не было развито техническое мышление… поэтому нет никаких забытых искусств, а есть только новые определения. Мы умеем делать все, что умели древние.

— Вы можете сделать так, чтобы какое-то место оставалось холодным шестьдесят лет, не говоря уже о восьмистах?

— Всего лишь иллюзия, — возразил Коглен. — Иначе и быть не может! Вам лучше спросить Аполлония о том, как это делается. Это по его части.

— Я был бы рад, если бы вы еще раз осмотрели то холодное пятно в доме на улице Хусейна, — удрученно сказал Галиль. — Даже если это иллюзия, то необыкновенно стойкая.

— Я обещал Мэннердам поехать сегодня вместе с ними на пикник. Они собираются присмотреть участок на берегу Мраморного моря.

Галиль вскинул брови.

— Они хотят обосноваться здесь?

— Это для детского лагеря, — сдержанно пояснил Коглен. — Мэннерд — миллионер. Он пожертвовал много денег Американскому колледжу, и теперь ему предложили сделать еще одно доброе дело. Будет организован лагерь для беспризорных детей. Возможно, Мэннерд решит финансировать проект, чтобы показать, как мало нужно для здоровья детей. В Соединенных Штатах этим никого не удивишь. Он ищет место. Если он даст деньги, лагерем будет управлять турецкий персонал, и вложения окупятся. Если затея окажется успешной, турецкое правительство или частные благотворительные организации подхватят и продолжат ее.

— Это замечательно, — сказал лейтенант Галиль. — Нельзя, чтобы такого человека убили.

Коглен ничего не ответил. Галиль поднялся.

— Но… прошу вас, сходите и осмотрите эту «древнюю морозильную установку»! Ведь в вашей записи, сделанной восемьсот лет назад, упоминается, несомненно, о ней! И… мистер Коглен, вы будете остерегаться?

— Чего?

— Мистера Мэннерда, например. — Галиль криво усмехнулся. — Я верю во все эти штуки из прошлого не больше вас, но как философ и полицейский я вынужден смотреть в лицо фактам, даже когда они кажутся невероятными, и рассматривать все возможности, даже если они откровенно абсурдны. Предсказаны два события, которые меня тревожат. Я надеюсь, что вы поможете их предотвратить.

— Первое — это, разумеется, убийство Мэннерда. А второе?

— Мне будет жаль, если погибнет невинный человек, и я постараюсь не допустить этого, — ответил Галиль. — Но с точки зрения логики я буду встревожен куда сильнее, если вы порежете большой палец. Убийство можно объяснить.

Коглен ухмыльнулся.

— Я не порежусь. Это маловероятно!

— Потому-то я и боюсь этого. Пожалуйста, поезжайте на улицу Хусейна, когда сможете. По моему распоряжению комнату сейчас тщательно осматривают и в процессе осмотра чистят. Я даже разместил там солдат — так я буду уверен, что за время моего отсутствия никто ничего не подстроит.

Он помахал рукой и ушел.

Час спустя Коглен присоединился к вылазке, целью которой было отыскать подходящее место для будущего детского лагеря. На причале на берегу Золотого Рога стояла великолепная маленькая яхта. Вокруг царила суматоха. Итальянские грузовые суда и катера, неуклюжие баржи, шлюпки с треугольными парусами и замызганные четырех- и шестивесельные лодки — все мыслимые типы плавучих средств покачивались на воде, рассекали волны или стояли на якоре буквально повсюду. Яхту в качестве широкого жеста одолжил ее владелец, чтобы Мэннерд пожертвовал на устройство лагеря деньги, которые сам хозяин яхты предпочитал тратить на другие вещи.

Когда появился Коглен, Лори сразу оживилась. Она махнула ему рукой.

— Новости, Томми! Твой друг Дюваль звонил мне сегодня утром!

— Зачем?

— Тон у него был истерический и извиняющийся одновременно, потому что он пытался дозвониться до отца, но не сумел. Он сказал, что не может открыть мне ни всех подробностей, ни источника сведений, но точно знает, что вы намерены убить моего отца. Он чуть не упал, когда я ответила ему как ни в чем не бывало: «Большое спасибо, месье Дюваль! Мистер Коглен так и сказал нам вчера вечером!» — Она ухмыльнулась. — Это был не совсем тот ответ, какого он ожидал!

— Если он честный человек, — принялся вслух размышлять Коглен, — то должен был поступить именно так — попытаться предупредить вашего отца. Но он не мог сказать, почему уверен в готовящемся убийстве: ему бы никто не поверил. Может, он действительно не обманывает. Не знаю.

К причалу вперевалку подошел Аполлоний Великий в великолепном костюме для морских прогулок. Он улыбнулся во весь рот и помахал рукой — на его часах заиграло солнце. К нему тут же бросился попрошайка и принялся жалобно причитать, протягивая драную кепку. Он кланялся и пронзительно что-то лопотал. Аполлоний Великий остановился, с явным изумлением посмотрел на протянутую кепку и ткнул в нее пальцем. Попрошайка тоже заглянул туда, взвизгнул и со всех ног бросился бежать, крепко сжимая свой видавший виды головной убор. Аполлоний подошел к яхте, сотрясаясь от хохота.

— Ну, что скажете? — весело спросил он, поднявшись на палубу. — В таких случаях я просто не могу удержаться! Он протянул кепку, я взглянул на нее, разыграл удивление — и в кепке оказалась пригоршня драгоценных камней! Да, это простые стекляшки, они ничего не стоят, но я приложил к ним серебряную монетку, чтобы утешить парня, когда он поймет, что грош цена его богатству.

Он степенно двинулся навстречу Мэннерду. Вокруг яхты творилось настоящее столпотворение, без которого на Востоке не обходится ни одно публичное дело. Повсюду кишели люди. Даже экипаж яхты был раздут сверх необходимого: команда насчитывала как минимум дюжину человек — и это на судне, с которым легко управились бы всего три матроса-американца. Их было столько, что, казалось, они просто мешают друг другу готовиться к отплытию.

Приглашенных было не так много. Один профессор из Американского колледжа. Местный политик, владелец земли, на которой предполагалось строить лагерь. Адвокат. Турок, владелец яхты, засиял, когда перед самым отплытием на палубу доставили корзины с едой. Платил за них не он.

Коглен и Лори сидели на самой корме, когда яхта наконец-то снялась с якоря и вышла в бухту Золотой Рог. На уединение здесь рассчитывать вряд ли стоило, учитывая снующий повсюду экипаж, но Коглен и не искал его. Он смотрел на панораму города, который на протяжении тысячи лет был центром мировой цивилизации — а теперь превратился в скопление узких улочек и сомнительных заведений. Лори рядом с ним любовалась открывающимся зрелищем: минаретами, куполами и величественным Сералем, уходящей ввысь громадой Айя-Софии и живописным обликом города, славившегося своей красотой вот уже почти две тысячи лет. Все вокруг заливал яркий солнечный свет, а на воде играли золотистые блики. Это придавало окружающей картине поистине волшебное очарование. Но Лори отвернулась и взглянула на Коглена.

— Томми, — спросила она, — ты не скажешь, что было в той строчке, которую ты утаил от нас вчера вечером? Ты сказал, это касается меня.

— Так, ничего особенного, — уклонился от ответа Коглен. — Может, пойдем в рубку и посмотрим, как управляют яхтой?

Она взглянула ему прямо в лицо и улыбнулась.

— Тебе никогда не приходило в голову, Томми, что мы так давно знакомы и я успела так основательно тебя изучить, что почти могу читать твои мысли — ну, или надеюсь, что могу.

Он беспокойно заерзал.

— Когда тебе было десять лет, ты был так добр, что пообещал жениться на мне, когда вырастешь. Но очень яростно настаивал, чтобы я никому об этом не рассказывала!

Он пробурчал что-то неразборчивое о детях.

— И ты позвал меня на свой выпускной бал, — напомнила она, — хотя для этого мне пришлось заставить папу уехать из Боготы на два месяца раньше срока, чтобы быть рядом с тобой, когда настанет время передавать приглашение. И ты стал первым мальчиком, с которым я поцеловалась, — добавила она дружески, — и до… до последнего времени ты писал мне такие милые письма. Ты с самого детства оказывал мне внимание, Томми!

— Сигарету? — спросил он.

— Нет, — ответила она твердо. — Я еще не договорила.

— Что толку болтать, — сказал он мрачно. — Идем к остальным.

— Томми! — возмутилась она. — Какой ты противный! А я-то пытаюсь спасти твою гордость! — Она ухмыльнулась. — Ты ведь не хочешь, чтобы отец спросил у тебя, каковы твои намерения?

— Нет у меня никаких намерений, — заявил он угрюмо. — Я презирал бы себя, если бы согласился на роль мужа при богатой жене. А даже если нет, меня презирала бы ты! Наш брак не продержался бы долго. А я не хочу быть всего лишь первым в веренице твоих мужей!

Ее взгляд смягчился, но она укоризненно покачала головой.

— Тогда как бы ты отнесся к тому, чтобы стать моим братом? Ты должен предложить мне это, хотя бы из вежливости.

Коглен знал ее очень давно. Ее милое лукавство могло обмануть кого угодно. Но Коглен чувствовал себя последним мерзавцем.

Он пробормотал что-то себе под нос. Потом вскочил на ноги.

— Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя, — сердито сказал он. — Но лучше на этом и остановиться! Я не могу взять и разлюбить тебя, зато могу задавить это чувство! Хватит! Ты скоро уедешь. Если бы не это, я не остался бы наедине с тобой! Я люблю тебя больше всех на свете, но ты меня не переубедишь. Понятно?

— Я не хочу навязываться тебе, Томми, — спокойно отозвалась Лори. — Но я уже почти отчаялась!

Она улыбнулась. Он застонал и раздраженно зашагал прочь. Когда он повернулся к ней спиной, ее улыбка померкла и исчезла. Когда минуту спустя он оглянулся, она стояла и смотрела на воду, повернувшись спиной ко всем остальным. Руки ее были судорожно сжаты.

Яхта летела по волнам Босфора. По обоим берегам высились холмы, усеянные домишками, которые с залива выглядели нарядными и живописными, но при близком рассмотрении показались бы совершенно убогими. Небо заливала густая лазурь, и этот пейзаж повидал на своем веку немало романтических сцен. Но хозяин яхты что-то горячо втолковывал Мэннерду с сильнейшим турецким акцентом. Профессор Американского колледжа с головой ушел в спор с адвокатом на тему ответственности городских властей за вонь от гниющих отбросов, из-за которой в его доме едва можно было жить. Владелец участка, который им предстояло осмотреть, говорил только по-турецки. Оставался разве что Аполлоний Великий.

Коглен завел разговор о загадочной и совершенно невероятной надписи в «Алексиаде».

— А, это мистификация, — отмахнулся Аполлоний добродушно. — Кроме того, думается мне, это было сделано с корыстными намерениями. Но мистер Мэннерд обратился в полицию. Там займутся этими людьми. С моей стороны неразумно было бы вмешиваться в расследование!

— Только если это не мошеннический план! — коротко ответил Коглен.

— Это, — признался Аполлоний, — меня и тревожит. Как вам известно, недавно я получил крупную сумму, чтобы купить свободу для моего народа, из источника, который немало удивил бы вас. Я не хочу, чтобы мое имя было связано с отъявленными мошенниками! Поэтому я буду держаться в стороне от этого дела — а не то как бы меня тоже не записали в аферисты!

Коглен в задумчивости отвернулся.

Да, день выдался не из веселых. Он ни за что не вернется к Лори. Решение, которое он принял, далось ему нелегко. Он не изменит его. Незачем с ней разговаривать. Одна мысль о Лори делала его несчастным. Он попытался занять мысли загадочным домом на улице Хусейна, представить себе доступное для древних устройство, которое было бы равноценно холодильнику. В Вавилонии знали, что если положить неглубокий поднос поверх одеял, то ночью он будет отдавать тепло, и к утру образуется тоненькая корочка льда — но только в совершенно безветренную и безоблачную ночь. Тепло уходило в воздух, а одеяло не позволяло земле отдать то, что она накопила за день. Но Стамбул едва ли можно назвать краем безоблачных ночей. Здесь этот фокус бы не удался. Да и древние все равно не понимали причин этого явления. Он перестал ломать голову.

Когда пролив Босфор расширился и перешел в Мраморное море, яхта повернула к берегу. Она пристала к шаткому причалу, несмотря на неуклюжие действия слишком многочисленного экипажа, члены которого, казалось, только мешали друг другу. Мэннерд сошел на берег, чтобы осмотреть предполагаемое место для лагеря. Матросы потащили с корабля бесчисленные корзины, раскладные столы и прочие принадлежности для обеда на открытом воздухе. Коглен с мрачным видом курил на палубе.

Лори сошла на берег, и он сидел неподвижно, чувствуя себя глупо. Через некоторое время он все же спустился на причал и принялся бродить по нему, пока накрывали на столы. Когда все было готово, он позволил усадить себя рядом с Лори. Она делала вид, что никакого разговора между ними не было, и весело болтала. Он впал в глубокое уныние.

Будущий детский лагерь во всех подробностях обсуждали по меньшей мере на трех языках. Обед шел своим чередом, матросы исполняли обязанности официантов и носили из корабельного камбуза горячие блюда. Хозяин участка поднялся и, потея, произнес цветистую речь в горячей надежде сбыть с рук ненужную ему землю за как можно более высокую цену. Профессор из Американского колледжа с теплотой отозвался о Мэннерде и пару раз намекнул, что его родному факультету не помешало бы дополнительное финансирование. Коглен отчетливо понимал, что каждый в этой компании стремится всеми правдами и неправдами вытянуть из Мэннерда деньги, и еще раз безжалостно напомнил себе о решении не влезать в эту крысиную возню и не пытаться жениться на Лори.

Матросы принесли кофе. Коглен взял чашку; разговоры меж тем продолжались. Мэннерд увлеченно беседовал с адвокатом и с владельцем участка. Судя по всему, судьба лагеря была практически решена. Это показалось Коглену единственным ярким пятном за весь этот безрадостный день.

Он увидел, как Мэннерд отхлебнул кофе и, прикоснувшись к чашке, отдал ее матросу, чтобы ему налили нового, погорячее. Напиток уже успел остыть.

Лори оживленно болтала с Аполлонием. Тот улыбался ей во весь рот. Вернулся матрос с кофе. Мэннерд по своей всегдашней привычке потрогал чашку. Поднес ее к губам.

Послышался громкий треск. По берегу разбежалось эхо. Голоса затихли.

Мэннерд ошеломленно смотрел на кофейную чашку, которую держал в руке. Вернее, на то, что от нее осталось. В нее угодила пуля. Все вокруг было залито кофе, а Мэннерд нелепо застыл, держа у губ ручку от чашки.

Коглен вскочил с места в тот же миг, когда перед глазами у него встала строчка, написанная его собственной рукой на пожелтевшей пергаментной странице:

«Позаботьтесь о Мэннерде. Его хотят убить».

IV

Зрелище было глупее не придумаешь. Разъяренный Мэннерд вскочил, не выпуская из рук отбитой ручки. Похоже, он не понимал, что, стоя, представляет собой куда более удобную мишень. На мгновение все словно остолбенели — все, кроме Коглена. Он бросился вперед, опрокинув на ходу шаткий столик вместе с хрупким фарфором и столовым серебром.

— Пригнитесь! — рявкнул он.

Он толкнул отца Лори обратно в кресло. Пейзаж вокруг оставался столь же безмятежным, если не принимать во внимание побледневших, скованных страхом людей, которые неловко поднимались с земли — Коглен сбил их с ног. Безмолвие зеленых холмов нарушал лишь еле слышный стрекот насекомых. Поверхность воды была гладкой, словно зеркало. С яхты на берег бросилось несколько моряков.

— Всем собраться здесь! — сердито велел Коглен. — Стреляли в Мэннерда! Подходите ближе!

Лори была единственной, кто повиновался. Лицо у нее было такое же белое, как и у всех остальных, но она сказала:

— Я тут, Томми. Что нам делать?

— Ну ты-то куда лезешь? Кто-то стрелял в твоего отца! Если мы окружим его и отведем на яхту, они не смогут прицелиться. Давай, становись в центре!

Он яростно зажестикулировал, пытаясь объяснить матросам-туркам, что делать, и они повиновались. Вместе с Лори и моряками они окружили злющего, готового вот-вот взорваться Мэннерда и повели его на пришвартованное в дальнем конце причала судно. Все остальные участники пикника засуетились. Адвокат как ошпаренный кинулся на яхту. Хозяин участка оказался еще более проворным. Один Аполлоний сидел там, где опрокинулся его стул, — с ошеломленным выражением на посеревшем лице. Профессор из Американского колледжа взбежал на палубу и куда-то исчез. Коглен вернулся на берег и помог подняться сидящему Аполлонию. Толстяк с грехом пополам встал на ноги и неуклюже поковылял на яхту.

— Эй, кто тут знает турецкий! — рявкнул Коглен. — Скажите матросам, чтобы помогли мне найти того, кто стрелял! У него было достаточно времени, чтобы скрыться, но это не повод его не искать!

Чей-то голос отозвался неразборчивой трескучей фразой. Матросы сошли на сушу, и Коглен повел их в сторону от берега. Они подчинились его жестам и принялись вместе с ним шарить в зарослях кустарника, тщательно и без особой опаски. Но Коглен был в ярости. Он не мог даже толком объяснить им, что делать. У него не было уверенности, что они догадаются поискать следы ног или крошечную гильзу — что-нибудь, что могло сказать хотя бы о том, где скрывался неудачливый убийца.

С яхты послышались крики. Коглен не обращал на них внимания и продолжал искать — сердито, но с нарастающим ощущением тщетности своих усилий. На берег сбежала Лори.

— Томми! Без толку искать! Он ушел! Надо возвращаться в Стамбул и идти в полицию!

Коглен сердито кивнул и снова задался вопросом, не мог ли незадачливый стрелок целиться не в Мэннерда, а в Лори. Он остановился между ней и берегом, закричал и замахал матросам. Потом велел окружить Лори кольцом и повел их к яхте.

Они в страшной спешке снялись с якоря. Яхта отошла от берега и взяла курс на Стамбул. Мэннерд с сердитым видом сидел в шезлонге, упрямо сощурив глаза. Он кивнул Коглену.

— Я не думал, что мне нужна охрана, — признался он хмуро, — раньше не думал. Но эта дикая история, которую ты рассказал вчера вечером, наводит на такие мысли… — И тут его как будто прорвало. — Черт побери, не то они собрались убить меня, даже не попросив денег, не то им все равно, убьют они меня или нет!

Коглен кивнул.

— Возможно, им действительно все равно, — сказал он холодно, — потому что, если вас убьют, у Лори будет только больше причин заплатить им. Или… возможно, они считают, что, если покажут вам свое равнодушие, вы гораздо быстрее раскошелитесь, когда они пригрозят Лори.

— О чем это ты? — резко осведомился Мэннерд.

— Я не знаю, каков их план, — сказал Коглен. — С виду он кажется совершенно безумным! Но хотя он вроде бы направлен против вас, Лори может грозить более серьезная опасность.

— Да, — мрачно согласился Мэннерд. — Надо быть начеку. Спасибо.

Яхта шла, рассекая водную гладь, в Стамбул. Синеву моря озаряло яркое солнце. Холмы по берегам пролива, казалось, плавились от жары. Но атмосфера на яхте была далека от безмятежной. Моряки, хоть и скрывали напряженный интерес под маской сдержанности, по большей части ухитрились найти себе занятия поближе к гостям-туркам, которые сбились в кучку и оживленно переговаривались. Лори взяла Коглена под руку.

— Есть храбрость, Томми, — сказала она, — и есть безрассудство. Ты рисковал жизнью, когда обыскивал берег. Мне бы не хотелось, чтобы тебя убили.

— Возможно, — ответил он хрипло, — вся идея заключается в том, чтобы так припугнуть одного из вас — даже если ради этого придется кого-то убить, — чтобы вы без звука раскошелились на огромную сумму по первому же их требованию.

— Но как…

— Если тебя похитят, например! — горячо воскликнул он. — Будь осторожна, слышишь? Не ходи никуда одна, даже если получишь записку с такой просьбой.

Раздраженный, он отошел и в одиночестве мерил шагами палубу до тех пор, пока яхта не вошла в порт.

Снова началась толкотня. Мэннерд был полон решимости немедленно отправиться в полицию. Вместе с ним в управление поехали Коглен и Лори.

Возникло некоторое замешательство. Мэннерд не мог заставить себя рассказать о том, что в книге восьмисотлетней давности обнаружена надпись с предсказанием его убийства и что выстрел, жертвой которого он не стал лишь по чистой случайности, судя по всему, имеет к этому прямое отношение.

Он упрямо изложил лишь те факты, которые были связаны непосредственно с сегодняшним происшествием. Нет, у него нет врагов, о которых ему было бы известно. Нет, он лично не получал никакого послания, которое можно было бы истолковать как угрозу. Он понятия не имеет, что кроется за покушением на его жизнь.

Полиция была безукоризненно вежлива и серьезно обеспокоена. Они заверили его в том, что уведомят лейтенанта Галиля немедленно. Ему было поручено то дело, о котором мистер Мэннерд заявил накануне. Уведомят, как только удастся с ним связаться.

Визит в полицию, хоть и не закончился ничем определенным, отнял у них почти час. По пути обратно в отель Мэннерд едва сдерживался.

— Галиль с самого начала занимался этим делом! — мрачно заявил он. — Можно было дать ему распоряжение или еще что-нибудь.

— Я уверен, что он получил распоряжение, — коротко отозвался Коглен. — Думаю, я знаю, где он. Я разыщу его. Прямо сейчас.

Такси затормозило перед отелем «Петра». Мэннерд и Лори вышли. Коглен остался в машине.

— Береги себя, Томми, — сказала Лори. — Пожалуйста!

Такси влилось в поток машин и помчалось на улицу Хусейна с тем залихватским пренебрежением ко всем правилам дорожного движения, которое, вероятно, у всех стамбульских таксистов в крови.

При свете дня дом номер восемьдесят по улице Хусейна произвел на него еще более удручающее впечатление, чем прошлой ночью. Узкая, неимоверно извилистая улочка была вымощена щербатым булыжником, и мостовая имела чуть выпуклую форму в тщетной надежде ее создателей на то, что дождь будет смывать с нее отбросы. Из-за бесчисленных поворотов она не просматривалась больше чем на пятьдесят футов вперед. Когда они подъехали к зданию, перед ним стояла полицейская машина, а у двери на часах скучал полицейский в форме. Его аккуратный вид резко контрастировал с убогим окружением — однако вопреки всему этот район во времена Византийской империи вполне мог быть самым аристократическим кварталом города.

Коглена без слов пропустили внутрь. В доме полным ходом шла уборка. По крайней мере, пахло там далеко не так омерзительно, как накануне. Он поднялся по лестнице и вошел в заднюю комнатку, упомянутую в той записке, которую он должен был написать, но определенно не писал.

На складном стуле в углу сидел Дюваль, еще более изнуренный, чем вчера. На полу возле него были раскиданы многочисленные книги, а одна, раскрытая, лежала на коленях. Галиль задумчиво курил, сидя на подоконнике. За окном футах в шести белела стена соседнего дома. Свет, горевший в его окнах, казался серым и безрадостным. Когда Коглен вошел, Галиль поднял глаза и в них промелькнуло удовлетворение.

— Я надеялся, что после прогулки вы появитесь здесь, — сказал он радушно. — Мы с месье Дювалем как раз обмениваемся взаимными заверениями в нашем безумии.

— На Мраморном море, — без предисловия бухнул Коглен, — кто-то пытался убить Мэннерда. Поскольку покушение явно сопряжено с этим делом, может, это и безумие, но положение определенно серьезное! Вам звонили из Управления?

— Это было бы излишне, — мягко ответил Галиль. — Я присутствовал при покушении.

Коглен удивленно заморгал.

— Я с самого начала считал, что мистеру Мэннерду грозит опасность, — извиняющимся тоном пояснил Галиль. — Я, конечно, недооценивал ее. Но после вашего рассказа о том, что произошло вчера вечером — когда даже Мэннерд сам поверил в то, что споткнулся, — я принял все возможные меры, чтобы защитить его. Поэтому я, разумеется, был на яхте.

Коглен не верил своим ушам.

— Но я вас не видел!

— Я сидел под палубой, — хмуро пояснил Галиль. — Но большинство матросов были моими людьми. Вы, должно быть, заметили, что они не слишком искусные моряки?

Коглен никак не мог собраться с мыслями.

— Но…

— Пуля не причинила бы ему никакого вреда, — заверил его Галиль. — Меня больше беспокоил обед. Когда мы думали о грозящем ему убийстве, то опасались не только ножей и пистолетов, но и яда. Я старался предотвратить возможность отравления любым путем. Повар на яхте перепробовал все, что должны были подавать, а у него талант распознавать даже самые мельчайшие следы всех распространенных ядов. Забавный талант, верно?

— Но ведь в Мэннерда стреляли! — возразил Коглен. Лейтенант Галиль кивнул. И невозмутимо затянулся.

— Я — великолепный стрелок, — скромно сообщил он. — Я наблюдал за вами. В самый последний миг — и, к стыду моему, должен признать, что по чистой случайности, — мы обнаружили, что кофе отравлен.

Коглен ощутил, что в душе его подозрительность борется с замешательством.

— Если вы помните, — осторожно сказал Галиль, — мистер Мэннерд был всецело поглощен разговором. Когда он вспомнил о своем кофе, напиток уже остыл. Он послал матроса налить ему нового. Что неприятно, — добавил лейтенант с досадой, — так это то, что он остался в живых совершенно случайно! Повар — мой талантливый подчиненный — вылил остывший кофе и налил в чашку мистера Мэннерда горячий. А он, то есть повар, любит чуть теплый кофе — до чего же странные иной раз у людей бывают вкусы! Он решил выпить тот кофе, который вернул мистер Мэннерд, и оказалось, что в него что-то подмешали. Возможно, весь кофе был отравлен. Повар немедленно доложил мне. Предупредить мистера Мэннерда времени не оставалось. Он уже держал чашку в руке. Необходимо было какое-то эффектное действие. А я наблюдал за вашим обедом, готовый вмешаться в случае необходимости. Как я уже говорил, я великолепный стрелок, и мне не оставалось ничего иного, как выбить чашку у него из руки.

Коглен открыл рот, потом снова закрыл его.

— Вы… стреляли в чашку… Но кто пытался отравить его? Галиль вытащил из кармана стеклянный пузырек. Он не был закупорен, но изнутри его покрывала пленка из крохотных кристалликов, как будто там засохла какая-то жидкость.

— Это, — отметил он, — выпало из вашего кармана, когда вы рыскали по кустам в поисках стрелка, который на самом деле находился на яхте. Один из моих людей увидел, как этот флакон вывалился, и принес его мне. Это яд.

Коглен уставился на пузырек.

— Пожалуй, я уже немного подустал от мистификаций. Я арестован?

— Отпечатки пальцев на нем смазаны, — сказал Галиль. — Но я точно знаю, как выглядят ваши. Эти принадлежат не вам. Флакон подсунули вам в карман — не очень аккуратно, вот он и выпал. Вы не арестованы.

— Большое вам спасибо, — с иронией сказал Коглен.

Он отодвинул ногой одну из книг на полу у стула Дюваля. Они были всех возможных размеров. Некоторые имели основательный вид немецких справочников, одна или две были изданы во Франции. Подавляющее большинство было на современном греческом.

— Месье Дюваль ищет в исторических книгах что-нибудь, что может пролить свет на нашу загадку, — пояснил турок. — Я считаю это дело крайне важным. В особенности важным мне кажется вот это. — Он указал на мокрое пятно на стене. — Я очень рад, что вы со своими профессиональными знаниями пришли сюда.

— Почему? Что я, по-вашему, должен делать?

— Осмотрите его, — попросил Галиль. — Найдите объяснение. Помогите мне понять, что это значит. У меня есть совершенно безумное подозрение, которое мне не хотелось бы произносить вслух, потому что оно основано только на логике.

— Если вы можете найти в этой неразберихе хоть малейшую логику, значит, от вас куда больше пользы, чем от меня. Это все просто в голове не укладывается!

Галиль с надеждой смотрел на него. Коглен подошел к влажному пятну. Оно представляло собой почти правильный квадрат, и ни над ним, ни по сторонам от него не было никаких следов сырости. Под ним по стене сбегало несколько тонких струек, но по-настоящему влажным был только этот квадрат. Коглен ощупал стену над ним. Повсюду, за исключением мокрого пятна, стена имела нормальную комнатную температуру. Разница в температуре между обычной штукатуркой и пятном была в точности такой, как если бы в стену был вмурован морозильный аппарат. От постоянной влажности штукатурка сгнила. Коглен вытащил перочинный ножик и начал осторожно ковырять ее.

— Какая рационально объяснимая связь может существовать между этим пятном, надписью в книге и попытками убить Мэннерда? — спросил он, не переставая орудовать ножом.

— Рационально объяснимой — никакой, — признал Галиль. — Существует логическая связь. В полицейской работе приходится пользоваться здравым смыслом, но не приходится ожидать его от происходящих событий.

Пласт штукатурки откололся и полетел на пол. Коглен взглянул на него и вздрогнул.

— Лед! — отрывисто сказал он. — Здесь должна быть какая-то машина!

Участок, от которого откололся этот кусок, побелел от инея. Коглен поскреб его ножиком. Тонкая корочка льда, тончайшая. За ним снова влажная штукатурка, но не промерзшая. Коглен нахмурился. Сначала лед, потом его нет — и ничего, чем можно объяснить это явление. Морозильная камера не может работать подобным образом. Холод не образуется ни слоями, ни тонкими полосами. Не образуется, и все тут.

Коглен сердито расковыривал штукатурку, поддевая ее кончиком ножа. Нож стал ледяным. Коглен обмотал рукоять носовым платком и продолжил работу. Влажная гнилая штукатурка оказалась толщиной примерно в дюйм. Под ней находилась грубая каменная кладка.

— Вот черт, — выругался он сердито. Отошел назад и принялся разглядывать отверстие.

Никто не произнес ни слова. Он проковырял штукатурку насквозь, но не нашел ничего, кроме тонкого слоя льда, за которым находился еще один слой краски. Коглен тупо смотрел на стену. Потом заметил, что в том месте, где он соскреб изморозь, проделанная им дыра затуманилась. Он подышал в отверстие. И ахнул.

— Мое дыхание превратилось в туман, когда проходило через то место, где соединяются два слоя штукатурки!

В его голосе звучало недоверие.

— Там есть что-нибудь такое, что может замораживать? — спросил Галиль.

— Ничего там нет! — ответил Коглен. — Нет никакого объяснения этому холодному участку!

— А! — с удовлетворением протянул турок. — Значит, мы продвигаемся вперед! Две вещи, связанные с какой-то третьей вещью, связаны друг с другом. Это имеет отношение и к невероятности ваших отпечатков, и к надписи в книге, которая сделана вашей рукой, и к угрозе мистеру Мэннерду!

— Хотел бы я знать, как получается этот фокус! — сказал Коглен, глядя на отверстие в стене. — Тепло исчезает, но здесь нет ничего, что могло бы его поглотить!

Он размотал платок, которым обернул ручку ножа, и принялся тереть ткань о стену, пока ее уголок не пропитался влагой. Тогда он затолкал мокрый платок в отверстие. Секунду спустя он его вытащил. На влажной ткани блестела узенькая, безукоризненно прямая полоска льда.

— Ничего подобного я никогда не видел! — поразился он. — Это что-то совершенно новое!

— Или очень старое, — поправил Галиль. — А почему бы и нет?

— Этого не может быть! — отрезал Коглен. — Мы не умеем делать такое! Готов поклясться, что и древние не умели! Это может быть какое-то силовое поле, но я не слышал, чтобы они поглощали энергию! Такого поля просто не существует! И вообще, как можно создать поле, которое представляло бы собой плоскость?

Он снова принялся лихорадочно ковырять край сырого пятна. Там штукатурка была плотнее.

— Но какое отношение это поле может иметь к истории Византийской империи, отпечаткам пальцев и мистеру Мэннерду?.. — с отчаянием в голосе начал Дюваль.

Коглен ткнул в стену ножом.

Внезапно раздался хруст, лезвие треснуло. Отколотый кончик со звоном упал на пол.

Коглен стоял столбом и таращился на свой большой палец. Отлетевший кусочек лезвия задел его. В комнате повисла мертвая тишина.

— В чем дело?

— Я порезал палец, — отрывисто проговорил он. Галиль с озадаченным видом поспешил к нему.

— Я хотел бы взглянуть…

— Ничего страшного, — отмахнулся Коглен.

Себе самому он решительно сказал, что два и два дают четыре и что две вещи, которые совпадают с третьей, совпадают друг с другом, и вообще…

Он свел края пореза вместе, зажал палец в кулаке и решительно сунул руку в карман.

— Все это дело со стеной мне не нравится, — проговорил он небрежно, слишком уж небрежно. — Я еду домой, кое-что захвачу, чтобы провести пару тестов.

— У входа стоит полицейская машина, — быстро сказал Галиль. — Я распоряжусь, чтобы водитель отвез вас туда и привез обратно.

— Спасибо, — ответил Коглен.

В голове у него вертелось: два и два всегда четыре, и никак иначе. Пять и пять — десять. Шесть и шесть — двенадцать. Не может быть отпечатков пальцев, на которых был бы виден шрам, которого не существует, а если потом этот шрам появляется…

Они спустились по лестнице вместе. Галиль отдал распоряжения водителю. Время от времени он бросал на лицо Коглена очень задумчивые взгляды. Коглен уселся в машину. Она тронулась и поехала к его дому.

Он неподвижно сидел, пока нарядная машинка петляла по узким улочкам и огибала острые углы, рассчитанные лишь на езду на осликах. Шофер был занят исключительно дорогой. Коглен рассеянно смотрел на него. Два и два…

Он вытащил руку из кармана и принялся внимательно разглядывать порез на большом пальце. Это, пожалуй, будет самый выдающийся порез в истории человечества. Совсем неглубокий, ничего серьезного, но от него останется шрам — Коглен не сомневался в этом, — шрам, в точности совпадающий с отпечатком на пергаментном листе, химическое и спектрографическое исследование которого свидетельствовало, что ему восемьсот лет.

Коглен спрятал свою злополучную руку обратно в карман.

— Я в это не верю, — сказал он мрачно. — Я в это не верю.

V

Водитель, похоже, получил распоряжение ждать. Когда Коглен вышел из машины, он вежливо улыбнулся, поставил автомобиль на ручной тормоз и заглушил мотор. Коглен кивнул и вошел во дворик. Он чувствовал странный упрямый гнев, но не понимал толком, на что именно злится.

Он двинулся к лестнице, ведущей в квартиру. На другом конце вымощенного каменными плитами дворика показалась пухлая фигура, вынырнувшая с лестницы. Аполлоний Великий. На этот раз он не улыбался. Он казался отчаянно встревоженным. Но при виде Коглена выражение его лица изменилось.

— А, мистер Коглен, — обрадовался он. — Я уже думал, что где-то разминулся с вами.

— К счастью, это не так, — вежливо отозвался Коглен. — Но я заскочил сюда только по делу.

— Мне хватит минутки, — сказал Аполлоний со своей ослепительной улыбкой. — Я должен рассказать вам нечто такое, что может оказаться полезным.

— Идемте, — бросил Коглен.

Он зашагал по лестнице. Всего несколько часов назад иллюзионист был сам не свой от волнения. Теперь он куда больше походил на себя прежнего. Но все равно в его облике не было обычной елейности. Пыхтя, он взбирался по лестнице, и его неизменную улыбку как будто выключили. Однако едва Коглен распахнул дверь, как она вспыхнула вновь, словно повинуясь повороту незримого рычага. У Коглена возникло внезапное тревожное чувство, что Аполлоний может быть опасен.

— Подождите минуточку, — попросил он. Отправившись в ванную, он промыл порез на большом пальце и обработал его антисептиком. Рана была совсем неглубокой, обычная царапина, но ему хотелось по возможности обойтись без шрама. Шрам означал бы, что отпечатки пальцев на том старинном листе пергамента были подлинными, принадлежали ему. А Коглен не хотел, чтобы это оказалось правдой. Он вернулся в гостиную и обнаружил, что Аполлоний сидит в кресле в дальнем от окна углу.

— Теперь я полностью к вашим услугам, — сказал Коглен. — Неладно сегодня получилось с Мэннердом.

Аполлоний пристально взглянул на него, с решительностью и прямотой, которые поразительно не вязались с его всегдашним поведением.

— У меня есть информация, — сообщил он ровно. — Можно мне изложить ее вам?

Коглен ждал.

— Я — профессиональный иллюзионист, — продолжал Аполлоний с необычной силой в голосе. — Обман — моя работа. Моя известность велика.

— Я слышал об этом, — кивнул Коглен.

— Разумеется, — продолжал Аполлоний, — на сцене я применяю далеко не все, что знаю об иллюзиях. Всего зрители бы не поняли. — Его голос изменился, стал нарочито саркастическим. — На моей родине существуют предания о злых духах. Маги-жрецы, хранители традиций и знаний… э-э… неоплатонизма, пользуются этой наивной верой. Они укрепляют ее, отгоняя многочисленных духов. Этот процесс можно увидеть. Представьте, что я стал бы уверять вас, будто здесь, в этой самой комнате, находится злой дух, который подслушивает наш разговор.

— Я бы несколько усомнился, — мягко ответил Коглен.

— Позвольте мне продемонстрировать вам кое-что.

Он обвел взглядом гостиную, как будто искал какой-то знак, видимый только ему. Потом указал пухлой ручкой на другой конец комнаты, на стол у открытого окна. Коглену снова бросились в глаза его часы, врезающиеся в пухлое запястье. Он раскатистым и властным голосом произнес ряд загадочных слов.

Внезапно раздался рев. Из стола повалил дым. Он образовал призрачную грушевидную фигуру. Она на миг застыла в воздухе, живая и угрожающая, потом стремительно шмыгнула в окно. Выглядело на редкость убедительно.

Коглен немного поразмыслил. Потом сказал задумчиво:

— Вчера вы объясняли нам принципы магии. Вы заранее делаете нечто, о чем мне неизвестно. Затем, спустя некоторое время, вы совершаете что-то знаковое, и получается поразительный эффект. И я склонен думать, что действие, которое вы произвели при мне, и привело к заранее подготовленному результату.

— Все так. Но как вы объясните это представление?

— Я бы сказал, — предположил Коглен, — что вы положили на стол небольшую дымовую шашку — надеюсь, в пепельницу. У нее был запал, который вы подожгли сигаретой. Все это вы сделали, пока я в ванной перевязывал себе палец. Вы знали, сколько времени запал будет тлеть. А на руке у вас часы с секундной стрелкой. И все-таки вам, должно быть, пришлось долго тренироваться, чтобы научиться подводить разговор к нужной теме ровно к той секунде, когда огонек подожжет шашку.

Взгляд Аполлония стал напряженным. Коглен добавил:

— А стол стоит у окна, на сквозняке. Вот и получилось, что злой дух сначала выскочил из моей пепельницы, а потом вылетел в окно и исчез. Остроумно!

— Комплимент из ваших уст, мистер Коглен, — воистину комплимент, — без улыбки сказал Аполлоний. — Но я разоблачу иллюзию, которую навели вы, с той же легкостью, с какой вы раскрыли мою.

Коглен оглядел свой забинтованный палец, вскинул глаза.

— И что вы хотите этим сказать?

— Я думаю, вам неплохо было бы знать, — резко сказал Аполлоний, — что я в любую минуту могу сорвать с вас маску.

— Вот как? — с живейшим интересом отозвался Коглен. — Вы что, считаете, что мы с Дювалем и лейтенантом Галилем сговорились и пытаемся обманом вытянуть из мистера Мэннерда деньги?

— Да, — ответил Аполлоний. — Я могу разоблачить вас перед мистером Мэннердом. Хотите?

Коглену стало смешно.

— Значит, вам все известно! Вот что я скажу вам, Аполлоний. Если вы сможете объяснить фокус с заморозкой, я раскрою вам и остальное. — Он предусмотрительно пояснил: — Я имею в виду холодное пятно в доме восемьдесят по улице Хусейна, где мы были вчера вечером. Пролейте свет на эту загадку, и я расскажу вам все, что знаю.

У Аполлония забегали глазки.

— Я не из тех, кто клюет на такую приманку! — высокомерно уронил он. — Это плевый вопрос!

— Так попытайтесь на него ответить! — Коглен с холодным терпением ждал. — Что, не можете? Аполлоний, дорогой мой! Вы понятия не имеете, о чем я говорю. Вы — жулик, пытающийся при помощи блефа примазаться к афере. Выметайтесь!

Со двора послышался шум. Шаги. Вид у Аполлония стал еще более угрожающим. Кошен рявкнул:

— А ну, проваливайте! Вы мне надоели. Вон отсюда! Он распахнул дверь. По лестнице кто-то поднимался.

— Я принял меры предосторожности, — злобно предупредил Аполлоний. — Если со мной что-нибудь случится, вы очень пожалеете!

— Я умру от горя! — выходя из себя, прошипел Коглен. — Пшел!

Он вытолкал Аполлония за порог и захлопнул дверь. Потом отправился в маленькую комнатку, где держал оборудование для экспериментов. Он работал простым преподавателем и потому был ограничен в средствах. Многие приборы для опытов его ученики смастерили сами: это позволяло сберечь деньги и в то же время многому их учило. Но кое-что ему пришлось делать самому — опять же ради экономии, и потом, это доставляло ему удовольствие. Теперь он принялся собирать разрозненные приборы. Пара термометров, батареи, пара соленоидов и наушники, из которых он соберет мост для измерения индуктивности. Электроскоп с золотыми листками. Потом он нашел большой магнит из альнико [2], без которого было бы невозможно огромное количество точных измерений. Он упаковывал сцинтилляционный счетчик, когда в дверь позвонили.

Нахмурившись, он пошел открывать. На площадке стояли Мэннерд и Лори, смотревшие прямо в его озабоченное лицо. Они вошли, и Мэннерд весело сказал:

— Наш маленький друг Аполлоний расстроен, Томми. Прямо сам не свой. Что ты ему наговорил?

— Он думает, что все произошедшее за последние тридцать часов — часть мошеннического плана с целью выудить у вас деньги, плана, который осуществляется через четвертое измерение. Потребовал, чтобы мы поделились с ним, а не то грозился все рассказать вам. Я выставил его. Он уже сообщил, что я проходимец и вымогатель?

Мэннерд покачал головой. Потом сказал:

— Я увезу Лори домой. Сам я не стал бы убегать, но не исключено, что ты прав и истинная цель этой аферы — именно она. Так что я увожу ее. Не хочешь с нами? — И добавил: — Выбрал бы оборудование для физической лаборатории колледжа. Оно ей необходимо, а я заплачу.

Все было шито белыми нитками. Коглен взглянул на Лори. Та возмутилась:

— Это не я, Томми! Я не стала бы соблазнять тебя циклотронами!

— Если вы хотите сделать подарок лаборатории, я дам вам список необходимого, — сказал Коглен. — Но в доме на улице Хусейна есть устройство, суть которого я должен разгадать. Оно создает в воздухе тонкую прослойку холода. Мне кажется, там какое-то силовое поле, но оно совершенно плоское. Я должен выяснить, что его создает и как оно действует. Это будет новое слово в физике!

Лори что-то пробормотала себе под нос. Коглен добавил:

— Галиль сейчас там, дожидается меня. Он и Дюваль.

— Я хочу поговорить с этим лейтенантом Галилем, — решительно сказал Мэннерд. — В полиции пообещали сообщить ему о сегодняшнем происшествии, но, похоже, это не слишком его заботит! Он даже не попытался связаться со мной!

Коглен раскрыл было рот — но промолчал. Было бы не очень тактично открыть Мэннерду, кто выбил чашку у него из руки. Если он узнает об этом прежде, чем услышит всю историю, это может вызвать у него негодование. А рассказывать об этом по праву следует Галилю. Поэтому Коглен предложил:

— Я сейчас вместе со всем этим добром еду назад. Можете поехать вместе со мной на полицейской машине, заодно сами с ним и потолкуете. Он позаботится, чтобы вас отвезли обратно в гостиницу.

Мэннерд кивнул:

— Поехали.

Коглен уложил свое снаряжение в чемоданчик и двинулся к двери. Когда они выходили, Лори поймала его за руку и сказала испуганно:

— Томми! Ты поранил палец! Это было… будет…

— Да, — подтвердил он. — Порез на том же месте, что и на отпечатке, и, боюсь, теперь этот шрам останется у меня навсегда.

Она спустилась за ним по лестнице и, пока они шли через двор, не произнесла ни слова. Ее отец пошел отпустить машину, которая привезла их сюда. Лори сказала чужим голосом:

— Они сказали, книга написана в двенадцатом веке. И на ней — твои отпечатки. И это устройство, о котором ты говоришь… оно не может перенести тебя назад, в двенадцатое столетие, Томми?

— Я туда не собираюсь, — отрезал он сухо.

— Я и не хочу, чтобы тебя занесло в двенадцатый век, — сказала она горячо. У нее даже лицо чуть-чуть побледнело. — Я знаю, это смешно! Вот уж чего поистине быть не может! Но я не хочу, чтобы ты туда попал! Не хочу думать, что ты… что ты много веков назад умер и погребен в старом заплесневелом склепе… превратился в скелет…

— Прекрати! — резко оборвал он. Она сглотнула.

— Я серьезно!

— Мне очень хотелось бы, чтобы все было по-другому…

Она ухмыльнулась, все еще бледная, как мел.

— Я возьму тебя измором, — пообещала она. — Разве это будет не здорово?

Тут вернулся ее отец, и они сели в полицейскую машину. Она повезла их обратно на улицу Хусейна.

В комнате на втором этаже Галиль кропотливо соскабливал штукатурку. Он не тронул стену, на которой темнело влажное пятно. Она находилась в том виде, в каком ее оставил Коглен. Но на других стенах штукатурка частично осыпалась. Из-под нее виднелись тусклые цветные пятна. Теперь, после проделанной Галилем работы, становилось ясно, что когда-то эти стены украшала затейливая энкаустика — их расписали восковыми красками и обожгли. Турок уже расчистил участок того, что, надо думать, представляло собой в высшей степени живописную фреску. Судя по тому неправильному участку, который он уже освободил от штукатурки, она изображала нимф и сатиров. Дюваль возбужденно бросался разглядывать каждую новую часть картины, едва только она показывалась из-под слоя более поздней краски. Но когда Коглен и его спутники прибыли, Галиль прекратил работу. С Мэннердом он, разумеется, познакомился еще накануне.

— А, мистер Мэннерд, — радушно приветствовал он американца. — А мы тут устроили археологические раскопки!

— Я черт знает сколько времени пытаюсь связаться с вами, чтобы рассказать о покушении на мою жизнь сегодня утром! В полицейском управлении мне сообщили, что попытаются вас найти. Они дали понять, что моим делом занимаетесь вы!

Галиль взглянул на Коглена.

— Я не забывал о вашем деле, — признался он. — Разве мистер Коглен не говорил вам о том, какие меры я принял?

— Нет, — ответил Коглен сухо. — Я не стал. Я сейчас займусь этим пятном. А вы пока расскажите.

Он подошел к пятну. Лори последовала за ним. Коглен открыл чемоданчик и стал собирать мост для измерения индуктивности, а Галиль у него за спиной начал свой рассказ.

— Что? — вспылил вдруг Мэннерд. — Это вы выбили чашку у меня из руки?

Лори изумленно обернулась.

— Иди послушай, — велел ей Коглен. — У меня здесь работа.

Лори отошла.

Коглен занялся мостом. Вскоре он установил, что за влажным пятном на стене не было ничего металлического. И под ним, и по обеим сторонам от него — тоже. Никакие провода не подходили к излучавшему холод месту. Во всей стене не было никакого металла. Коглен слегка призадумался. Без металла никакая морозильная установка не возможна.

Он отложил индукционный мост в сторону. Потом засунул термометр в отверстие, которое проделал раньше. Осторожно поводил им взад-вперед, глядя, как скачет уровень ртути. Когда он увидел окончательные показания, кадык у него дернулся. Он подключил термопару — тонюсенькие проволочки из разных металлов, концами соединенные друг с другом. Подсоединил микровольтметр. Очень скоро он обнаружил особое место. Это было действительно нечто из ряда вон выходящее. Кончики проводков должны были находиться на определенной глубине внутри отверстия. Сдвиг на сотую долю дюйма — и стрелка микровольтметра начинала скакать как безумная. Он переключил прибор, чтобы перейти с микровольт на милливольты, и снова нашел эту глубину внутри отверстия. И побледнел.

— Томми, я вернулась, — сказала Лори. Он обернулся и сказал безучастно:

— Сто девяносто милливольт! А температура ниже, чем у сухого льда!

— Такую температуру даже мне не повысить, да, Томми?

Коглен не услышал. Он отложил термопару, вытащил магнит и с трудом стащил с его полюсов железную пластинку для замыкания.

— Это против всякой логики, — проговорил он сосредоточенно, — но если тут силовое поле…

Он снова повернулся к отверстию, которое проделал в стене. Потом поднес к нему тяжелый мощный магнит.

Отверстие затуманилось. Под действием магнита в воздухе образовалась серебристая взвесь, похожая на металлическую. Коглен отодвинул магнит. Эффект пропал. Он вернул магнит на место, и серебристая пелена появилась вновь.

Коглен стоял и смотрел на нее, онемев от изумления, когда к нему подошел Мэннерд вместе с Галилем и Дювалем. В руках у него был старинный фолиант с пожелтевшими от времени медальонами слоновой кости на обложке — и отпечатками пальцев Коглена на форзаце.

— Томми, — смущенно начал Мэннерд, — я в это не верю! Но поставь свои отпечатки рядом с этими!

Галиль чиркнул спичкой и, чтобы образовалась копоть, поднес ее к скребку, которым счищал со стены штукатурку. Коглен, словно не замечая их, продолжал внимательно вглядываться в дыру.

— Да что с ним такое? — воскликнул Мэннерд.

— Наука подняла свою уродливую голову, — пояснила Лори. — Он думает.

Коглен обернулся, поглощенный мыслями.

— Ваш палец, пожалуйста, — мягко сказал Галиль.

Он взял Коглена за руку. Немного помедлил, потом неторопливо размотал его забинтованный большой палец и прижал к закопченному лезвию скребка. Мэннерд, сам не свой от тревоги и нетерпения, подал книгу. Галиль с силой прижал палец к пергаменту. Коглену стало больно.

— Минутку! — вскинулся он, словно внезапно очнувшись. — В чем дело?

Галиль поднес книгу к окну и стал рассматривать. Мэннерд подошел поближе. Лейтенант молча передал ему карманную лупу. Мэннерд принялся внимательно разглядывать отпечатки.

— Это трудно объяснить, — выдавил он. — Этот шрам, и вообще…

— Смотрите! — сказал Коглен.

Он стал водить магнитом перед отверстием. Серебристая пленка то появлялась, то исчезала. Галиль переводил взгляд с нее на лицо Коглена.

— Эта серебристая пелена, — с усилием проговорил Коглен, — появляется под штукатуркой там, где она холодная. Впрочем, сомневаюсь, чтобы один этот магнит мог посеребрить все пятно — это притом, что он в двадцать раз сильнее стального. По всей видимости, для этого нужно очень мощное магнитное поле.

Серебристая пленка снова пропала: Коглен убрал магнит.

— И что же это может быть? — мягко спросил Галиль. — Это… это можно назвать устройством?

Коглен сглотнул.

— Нет, — сказал он беспомощно. — Устройство действительно есть, но оно должно находиться в двенадцатом столетии. Это… полагаю, это можно назвать дублем устройства.

VI

В комнате стало темно, и Коглен заканчивал соскребать штукатурку при свете полицейских фонарей. Когда последний слой был снят, показалась изморозь. Едва появившись, она тут же начала неохотно таять. Скоро на этом месте осталось просто мокрое пятно поверх росписи, почти уничтоженной многовековой сыростью. По краям пятна влаги не было. Коглен поскреб с краю. Только штукатурка. Но когда он счистил ее, проступили узоры. Стену покрывала замысловатая роспись, сделанная бессчетное количество лет назад.

По всей видимости, под более поздним слоем штукатурки она покрывала все стены этой комнаты. Дюваль, судя по его виду, разрывался между восторгом от ее обнаружения и отчаянием от противоречия находки всякой логике.

Мэннерд сидел на складном стуле и наблюдал. Лучи фонарей создавали фантастическую картину. Один из них плясал на осторожно работающем Коглене. Фонарь держала Лори.

— Насколько я понял, — после долгого молчания сказал Мэннерд все с тем же скептицизмом, — ты утверждаешь, что это нечто вроде дубля устройства, которое было сделано в двенадцатом ветке.

— Когда еще не было никаких устройств, — подал голос из темного угла Галиль.

— Не было науки, — поправил Коглен, не отрываясь от стены. — Они добивались некоторых результатов благодаря случайностям. После этого они воспроизводили все условия, которые предшествовали неожиданному результату, не пытаясь узнать, почему так вышло. Взять для примера хотя бы закалку мечей.

— Лучшие мечи в Византийской империи были привезенными, — вмешался Дюваль.

— Да, — согласился Коглен. — Религия не позволяла им закалять сталь наиболее действенным способом.

— Религия? — удивился Мэннерд. — Какое отношение она к этому имеет?

— Магия, — ответил Коглен. — Самая лучшая закалка получалась, если меч раскаляли докрасна и вонзали в тело раба или пленника. Наверное, этот метод открыли случайно, когда кто-то решил таким изощренным образом отомстить врагу. Но сработало.

— Вздор! — рявкнул Мэннерд.

— Некоторые мастера и по сей день используют сходный по сути своей процесс, — ответил Коглен, сосредоточенно счищая последний пласт штукатурки. — Это закалка в комбинированной азотисто-солевой среде. В человеческой крови присутствует соль. В соленой воде сталь закаляется лучше, чем в пресной. Древние обнаружили, что использование человеческой крови дает хороший результат. Но не попытались применить научный подход и попробовать заменить кровь соленой водой. А поверхностное упрочнение стали получается лучше, если закаливать ее в присутствии азотсодержащего вещества — вроде человеческой плоти. Современные мастера замачивают в соленой воде кожаный лоскут и потом опускают в нее раскаленное докрасна лезвие. Технически это то же самое, что заколоть раба, только дешевле. Но древние до такого не додумались. Они упорно держались за старую добрую «магическую» закалку.

Он отошел от стены. Стряхнул с пальцев пыль.

— Больше здесь без специальных инструментов ничего не сделаешь. А теперь…

Он взял магнит и провел им вдоль расчищенного участка. На ближней к магниту части влажного пятна образовалось продолговатое серебристое облако. Оно перемещалось вслед за магнитом и резко исчезло, когда он пересек невидимую границу.

— На мой взгляд, — пояснил Коглен задумчиво, — это, если можно так выразиться, дубль того, что древние считали магическим зеркалом — через него можно было заглядывать в будущее. Так, Дюваль?

Француз сказал натянуто:

— В средние века алхимики действительно писали о магических зеркалах и пытались создать их, как вы и говорите.

— Быть может, именно это зеркало положило начало легенде, — заметил Коглен.

— В фонаре садится батарейка, — послышался из темноты голос Галиля.

— Нам нужно освещение получше и побольше инструментов. Сомневаюсь, чтобы до утра мы еще что-то смогли сделать.

Он вел себя совершенно буднично, но внутри его сковало какое-то странное оцепенение. Большой палец немного пощипывало. Ранка слегка воспалилась от пыли и сажи, попавшей в нее, когда Галиль брал у него свежий отпечаток. В конечном счете он порезал палец, изучая дубль устройства, из-за того что в будущем он оставит в книге надпись, которую прочитают вчера и которая станет причиной находки дубля устро…

Все вокруг зашевелились, собираясь уходить. Он услышал раздраженный голос Мэннерда:

— У меня просто в голове не укладывается! Это какая-то нелепица!

— Несомненно, — отозвался Галиль, — поэтому мы должны быть крайне осторожны. У моих предков-мусульман бытовала поговорка: судьба каждого человека написана у него на лбу. Надеюсь, мистер Мэннерд, ваша судьба не написана на листе пергамента, который я только что вам показал.

— Но что вообще происходит? — спросил Мэннерд. — Кто за этим стоит? Что за всем этим кроется?

Галиль вздохнул — как будто пожал плечами.

Они спустились по лестнице. Темная, узкая, извилистая улочка казалась зловещей. Галиль открыл дверцу полицейской машины. Шутливо, как будто отказываясь от притязаний на всякую логику, он сказал Мэннерду:

— К сожалению, мистер Коглен в своей записке выразился — вернее, еще не выразился — довольно неопределенно. Он написал лишь, — турок повторил последнюю строчку надписи: — «Позаботьтесь о Мэннерде. Его хотят убить».

— Это звучит вполне определенно! — с горечью возразил Мэннерд.

Он с Лори и Когленом разместился на заднем сиденье машины. Лейтенант Галиль уселся на переднее, рядом с водителем. Мотор взревел, и машина тронулась с места.

— Ваше послание, когда вы напишете его, мистер Коглен, — сказал турок, обернувшись через плечо, пока машина катила к повороту извилистой улочки, — будет намеренно неясным. Такое впечатление, что вы сочтете, будто четкое послание не даст случиться тому, что, по вашему мнению, непременно должно произойти. То есть вы напишете это затем, чтобы осуществить ту последовательность событий, которая уже имела место и будет длиться до тех пор, пока вы не напишете его…

Он вдруг отрывисто бросил водителю что-то по-турецки. Тот ударил по тормозам. Машина с визгом остановилась.

— Секундочку, — вежливо сказал Галиль.

Он вылез из машины и принялся разглядывать что-то в свете фар. Потом осторожно прикоснулся к находке. Он сделал машине знак сдать назад и пронзительно засвистел. Из дома, от которого они только что отъехали, высыпали полицейские. Галиль коротко отдавал им приказы на турецком. Света фонариков им, похоже, оказалось недостаточно, и они принялись чиркать спичками. Через некоторое время Галиль и еще один полицейский аккуратно подняли находку и с величайшей осторожностью отнесли на обочину, где и прислонили ее к стене. Потом Галиль присел на корточки и еще раз осмотрел ее в свете спичек.

После этого он поднялся и отряхнул руки. Вернулся к машине и вновь уселся в нее. Он что-то сказал водителю по-турецки, и машина снова отправилась в путь, но уже медленнее. К следующему повороту она подъехала на черепашьей скорости.

— Что это было? — решительно спросил Мэннерд. Лейтенант Галиль заколебался.

— Боюсь, это было очередное покушение на вашу жизнь, — извиняющимся тоном сказал он. — Бомба. Мои люди не видели, как ее закладывали, улица слишком извилистая.

Мгновение в машине было слышно лишь дыхание пассажиров. Они выехали на улицу пошире и прибавили скорости. Потом Галиль продолжил:

— Как я уже говорил, мистер Мэннерд, когда мистер Коглен будет писать послание, которое мы показали ему вчера, он захочет, чтобы все произошло в точности так, как произошло. Поэтому в его записке не будет ничего точного. Он не упомянет ни выстрелов, ни бомб, ни времени, ни места покушений. Из этого я делаю заключение, что вы благополучно доживете до конца дела. И прилагаю все усилия, чтобы так оно и случилось.

Коглен наконец обрел дар речи.

— Но вы не можете рисковать человеческими жизнями на таком безумном основании!

— Я предпринимаю все мыслимые меры предосторожности, — устало сказал Галиль. — В том числе прошу вас на ночь остаться в отеле «Петра», где вас вместе с мистером Мэннердом и мисс Лори будут охранять мои люди.

— Если ей что-то угрожает, я определенно остаюсь! — буркнул Коглен.

Машина выехала на еще более широкую улицу. Стало людно. Здесь, в современном районе, освещение было электрическим. Здесь были и кинотеатры, и автомобили, и люди в полностью европейском платье, а не в одеяниях, сочетающих западные и восточные традиции, какие встречаются в более бедных кварталах. Впереди показался переливающийся огнями отель «Петра».

Полицейская машина остановилась перед самым входом. Галиль вышел и небрежно огляделся по сторонам. Слонявшийся поблизости зевака подал ему неприметный знак. Галиль кивнул. Зевака нога за ногу зашагал прочь. Галиль открыл заднюю дверцу машины.

— Вам придется еще немного потерпеть мое общество, — сказал он учтиво. — Я буду на страже, пока дело не подойдет к развязке.

Они вошли в вестибюль и направились к лифту, лишь слегка приободренные многолюдностью и ярким освещением.

— А где Дюваль? — внезапно спохватился Коглен. — Он тоже замешан в этом деле.

— Он остался на улице Хусейна, — коротко пояснил Галиль. — Бедняга! Он обручен с логикой и влюблен в прошлое. Его так и тянет совершить преступление в состоянии аффекта. Но я оставил своих людей присмотреть за ним.

Они всей гурьбой втиснулись в лифт. Он поднялся наверх. В холле перед номером Мэннерда какой-то человек полировал деревянные панели. Он выглядел в точности как служащий отеля, но кивнул Галилю.

— Один из моих, — сказал турок. — Пока что все спокойно. Другие охранники тоже поблизости.

Они вошли в номер. Вид у Мэннерда был откровенно мрачный.

— Я закажу чего-нибудь поесть, — заявил он Галилю. — Уже почти десять, а ужин мы пропустили. Но надо наконец разобраться со всеми этими загадками. Я хочу поговорить начистоту. Если кто-то действительно заложил на той улице бомбу, и если у устройств бывают дубли…

Он пребывал в таком состоянии духа, когда последовательное мышление дается с трудом. Слишком все это необъяснимо, слишком многое не вяжется друг с другом. Начиная от рассказа Коглена о книге с невероятным посланием — которое Мэннерд теперь увидел воочию — до не укладывающегося в голове выстрела, выбившего у него из руки чашку с непостижимым образом отравленным кофе. Не говоря уж о физическом феномене появления льда без морозильного устройства и серебристой пелене, оказавшейся совершенно нематериальной.

Мэннерд был инженером, человеком трезвого ума. Он готов был взглянуть в лицо любому факту, а о теории задумывался уже потом. Но он не был способен разом воспринять такую уйму вещей, каждая из которых противоречила всем мыслимым теориям. Вид у него был раздраженный, упрямый и слегка испуганный одновременно.

— Когда я пытаюсь задуматься над этим, то не верю даже тому, что говорю сам! — сердито сказал он. — Одно событие следует за другим, и я верю в них, пока они происходят, но потом они перестают иметь всякий смысл!

Он вышел из комнаты. Они услышали, как Мэннерд поднял телефонную трубку и заказал в номер ужин на четверых. Потом резко сказал:

— Да, это все. Что? Да, она дома… кто ее спрашивает? Кто? Вот как. Что ж, скажите ему, чтобы поднимался.

Он вернулся.

— За каким дьяволом ты могла понадобиться Аполлонию, Лори? Когда я позвонил, он оказался внизу, искал тебя. Сейчас он будет здесь. — Потом Мэннерд вернулся к прежней теме, все так же продолжая возмущаться. — Говорю вам, мы не с той стороны подходим к этому делу! Похоже, кто-то пытается меня убить. Не знаю, зачем я им понадобился, но, раз уж им так приспичило, это не очень сложно осуществить! И вовсе незачем прибегать к таким ухищрениям. Никто не стал бы сваливать в одну кучу и попытку убить кого-то, и книгу восьмисотлетней давности, и этот фокус с отпечатками пальцев Томми, и дубль устройства, и все остальное. Не стоило затевать такое ради самого заурядного убийства — да и ради мошенничества тоже. Так что…

В дверь номера позвонили. Кошен пошел открывать.

При виде Кошена Аполлоний заметно вздрогнул.

— Я получил записку от мисс Мэннерд, — сказал он с достоинством. — Она попросила меня поддержать ее в этот трудный час…

Из-за спины Кошена раздался голос Мэннерда:

— Черт побери, здесь все далеко не так сложно! Цель проще! Мы все сваливаем в одну кучу! Пытаемся связать вещи, которые не имеют отношения друг к другу!

Аполлоний ахнул:

— Да ведь это же… это же мистер Мэннерд?

— Да, а что? — удивился Кошен.

Что-то лязгнуло. Судя по всему, зубы Аполлония. Он привалился к двери.

— Прошу прощения! Мне надо прийти в себя. Я не хочу лишиться чувств. Это… это невероятно!

Кошен ждал. Лицо толстяка скрывалось в тени. Он несколько раз глубоко вздохнул.

— Думаю… думаю, теперь я уже пришел в себя. Кошен закрыл за ним дверь. Аполлоний вошел в гостиную своей обычной переваливающейся походкой, но без неизменной улыбки во весь рот. Он замысловато поклонился Мэннерду и Лори; лицо его покрывала испарина.

— Аполлоний, это лейтенант Галиль из полиции, — представил турка Мэннерд. — Он считает, что мне грозит какая-то опасность.

Аполлоний Великий судорожно сглотнул.

— Я пришел, так как полагал, что вы мертвы, — сказал он Мэннерду.

Повисло недоуменное молчание. Потом лейтенант Галиль прокашлялся, чтобы задать сами собой напрашивающиеся вопросы, — и замер с настороженным видом, не сводя глаз с пухлой правой руки Аполлония, нырнувшей в карман пиджака. Однако когда она вновь появилась, в ней был лишь конверт. Конверт отеля «Петра». Трясущимися толстыми пальцами Аполлоний вытащил из него листок и передал Мэннерду.

Тот пробежал его глазами. И вспыхнул, онемев от гнева. Он сунул листок Галилю.

Турок прочитал и медленно проговорил:

— Но письмо датировано завтрашним днем! — Он учтиво передал его Лори. — Думаю, вы этого не писали, мисс Мэннерд.

Он снова взглянул на потрясенного, почти дрожащего фокусника, который именовал себя Аполлонием Великим.

Кошен подошел и встал рядом с Лори. Они касались друг друга плечами. В письме говорилось:

«Дорогой мистер Аполлоний!

Вы единственный из моих знакомых в Стамбуле, к кому я могу обратиться при столь трагичных обстоятельствах, как гибель моего отца. Помогите мне, прошу вас.

Лори Мэннерд».

— Мне приходилось слышать о чеках с заранее проставленной датой, — заметил Галиль. — Думаю, в Америке это распространенный обычай. Но чтобы заранее написанное письмо…

Аполлоний словно съежился.

— Я… я не обратил на это внимания, — прошелестел он слабым голосом. — Но это похоже… похоже на надпись, о которой рассказывал мистер Кошен. Ну, с его отпечатками.

— Не совсем, — покачал головой Галиль. — Не совсем.

— Аполлоний, где вы его взяли? — спросил разгневанный Мэннерд. — Это, разумеется, фальшивка. Я пока что не умер.

— Я… уходил из своего отеля по делам. Когда я вернулся, письмо… оно ждало меня. Я тотчас же отправился сюда.

— Оно датировано завтрашним днем, — напомнил Галиль. — Это может быть как просто опиской, так и путаницей в самом времени. Но я так не думаю. Письмо явно намекает на то, мистер Мэннерд, что вы должны погибнуть сегодня вечером либо завтра утром. Но, с другой стороны, мистер Кошен не напишет с определенностью о вашей гибели, когда оставит послание в той книге. Значит, есть надежда, что…

— Я не собираюсь умирать сегодня ночью, — сказал Мэннерд сердито. — Отнюдь не собираюсь!

— А я, — добавил лейтенант Галиль, — не собираюсь приближать эту возможность. Но я не могу придумать никакой меры предосторожности, которая не была бы уже пущена в ход.

Аполлоний резко сел, как будто у него подломились колени. Его внезапное движение привлекло к себе все взгляды.

— Вам что-то пришло в голову? — участливо спросил Галиль.

Аполлоний поежился.

— Мне… мне пришло в голову… — он умолк и облизнул пересохшие губы, — что я должен рассказать о моем сегодняшнем разговоре с мистером Когленом. Я… я обвинил его в мошенничестве. Он признал существование заговора. И предложил… предложил мне участвовать. Я… я обвиняю мистера Коглена в том, что он готовит убийство мистера Мэннерда.

И тут погас свет. Комната погрузилась в кромешную темноту. В тот же миг послышался глухой удар. Затем стон, чье-то тяжелое дыхание, пыхтение и возня. Снова удары. Закричала Лори.

Потом раздался сдавленный голос, как будто его обладатель едва дышал:

— Вы… вы душите меня, мистер Коглен! А я… похоже, я душу его! Только бы мы удержали его, пока не включится свет. Он такой сильный!

В темноте возня на полу продолжилась.

VII

В замочной скважине лихорадочно зашуровали отмычкой. В щель проник луч фонарика. В номер ворвались люди, светя на извивающуюся кучу тел на полу. Мэннерд стоял, заслонив собой Лори, готовый в любую секунду броситься в бой.

Люди с фонариками промчались мимо него и ринулись в драку.

Когда свет вспыхнул снова, столь же бесшумно и беспричинно, как и отключился, они вздернули Аполлония на ноги, а он продолжал дергаться как одержимый.

Коглен отошел в сторонку; пиджак у него был разорван, лицо пересекала глубокая царапина. Лейтенант Галиль нагнулся и принялся шарить по полу. Мгновение спустя он нащупал то, что искал. Когда он выпрямился, в руке у него был кривой курдский нож. Он что-то сказал по-турецки полицейским в форме, из рук которых до сих пор отчаянно пытался вырваться маленький толстенький Аполлоний. Его вывели. Он все еще продолжал подпрыгивать и извиваться, как куча воздушных шариков, упакованных в костюм. Галиль протянул нож Коглену.

— Это ваш?

Коглен тяжело переводил дух.

— Мой. Я вскрываю им письма. Как он здесь оказался?

— Подозреваю, — сказал Галиль, — Аполлоний прихватил его, когда сегодня заходил к вам.

Турок принялся оправлять мундир. Он все еще не мог отдышаться.

— Ничего не понимаю! — возмутился Мэннерд. — Аполлоний, что, пытался убить меня? Но зачем? Ради чего?

Галиль закончил приводить себя в порядок.

— Когда месье Дюваль только принес мне эту загадочную книгу, я, как это полагается в таких случаях, начал собирать сведения обо всех, кто был упомянут там. О вас, мистер Мэннерд, о мистере Коглене. И о самом месье Дювале, разумеется. Даже об Аполлонии Великом. Последние сведения о нем пришли только сегодня. Выяснилось, что в Риме, Мадриде и Париже он свел близкую дружбу с тремя богатыми людьми, один из которых впоследствии погиб в автомобильной аварии, другой умер от сердечного приступа, а третий, как полагают, покончил с собой. Каждый из них за несколько дней до смерти дал Аполлонию чек на кругленькую сумму для его мнимых соотечественников, и это, я полагаю, не простое совпадение. Думаю, это и есть ответ, мистер Мэннерд.

— Но я не давал ему никаких денег! — недоуменно возразил тот. — Он, конечно, утверждал, что уже получил деньги, но… Черт побери! Фальшивый чек уже идет через расчетную палату! Он должен быть выписан, пока я еще жив! А я должен умереть до того, как по нему выдадут наличные, иначе я заявлю, что это фальшивка! Но если бы я умер, никто не смог бы поставить под сомнение…

— Совершенно верно, — подтвердил Галиль. — К сожалению, банки еще не успели проверить документацию. Я надеюсь получить эти сведения завтра.

Лори положила руку Коглену на локоть.

— Ты действовал быстро, Томми! — вдруг сказал Мэннерд. — Ты и лейтенант Галиль. Как ты догадался броситься на него, когда погас свет?

— Сначала я ни о чем не догадывался, — признался Коглен. — Но потом увидел, как он посмотрел на часы. Сегодня у меня дома он показал один фокус, где нужно было с точностью до доли секунды знать, когда произойдет определенное событие. Я как раз подумал — если вчера вечером он был уверен, что свет должен отключиться, то вполне мог столкнуть вас с лестницы. А потом свет погас здесь… и я прыгнул на него.

— Всему виной отчаяние, — вмешался Галиль. — Он четырежды пытался убить вас, мистер Мэннерд.

— Вы вроде говорили что-то относительно…

— Вы были под охраной с того самого момента, как месье Дюваль показал мне известную вам книгу со странной надписью — признался Галиль. — Вы взяли напрокат автомобиль. Мои люди обнаружили в его глушителе подстроенную неисправность — смертоносная окись углерода должна была попадать прямо в салон. Ее починили. Потом вам отправили посылку с бомбой, которая пришла позавчера — еще до того, как я поговорил с мистером Когленом. Ее, — он сконфуженно улыбнулся, — перехватили. Сегодня утром на Мраморном море он пытался отравить вас. Этой попытке помешало происшествие, которого он не понял, и это ему не понравилось. Более того, история с книгой напугала его. Он решил, что вокруг Мэннерда затевается еще какой-то заговор, который может помешать его планам. Эта загадка и необъяснимый провал всех его попыток убить вас довели Аполлония почти до безумия. Когда даже заложенная им бомба не взорвала мою машину…

— Давайте-ка, — хмуро сказал Мэннерд, — вы попробуете объяснить фокус с книгой, который вы с Дювалем пытаетесь провернуть!

— Я не могу его объяснить, — спокойно ответил Галиль. — Я сам ничего не понимаю. Но думаю, что мистер Коглен на верном пути…

В дверь номера позвонили. Галиль впустил официанта с огромным подносом в руках. Тот сказал что-то по-турецки, водрузил поднос на стол и удалился.

— В подвале поймали человека с секундомером, — сообщил Галиль. — Он отключил свет, а потом снова включил его. Этот тип до смерти перепуган. Все расскажет, как миленький.

Лори взглянула на Коглена. Потом, все еще немного дрожа, принялась снимать крышки с блюд.

— Но что это за чертовщина с книгой, отпечатками пальцев Томми и той штуковиной на стене? Это все части одного и того же дела!

— Нет, — возразил турок. — Вы повторяете мою ошибку, мистер Мэннерд. Вы считаете, что два факта, связанные с третьим, должны быть связаны между собой. Но это не так. Иногда просто кажется, что это так — по чистой случайности.

— Томми, — вставила Лори, — мне кажется, нам стоит поесть.

— То есть вы хотите сказать, — не отступал Мэннерд, — что это не мошенничество? Вы хотите, чтобы я поверил, будто существует устройство, у которого есть дубль? Вы полагаете, что Томми Коглен оставит свои отпечатки под посланием, в котором будет сказано, что меня убьют? Что он напишет его?

— Нет, — ответил Галиль. — И все же это невероятное послание стало причиной, по которой три дня назад я приказал своим людям охранять вас. Поэтому вы до сих пор живы. — Он голодным взглядом окинул дымящиеся блюда. — Умираю с голоду! — признался он. — Можно мне поесть?

— Нет, это уже слишком! — воскликнул Мэннерд. — Это было бы настоящее чудо! Такая путаница во времени, и все ради спасения моей жизни! Чушь собачья! Законы природы нельзя отменить…

— Если задуматься, сэр, — сосредоточенно сказал Коглен, — это силовое поле — не плоскость. Оно похоже на трубу — примерно такую, какую можно сделать из растянутого пузыря.

Вот что сбило меня с толку. Если задуматься о том, что магнитное поле делает с поляризованным светом…

— Можешь считать, что я уже задумался, — буркнул Мэннерд. — И что?

— Я мог бы воспроизвести это поле, — задумчиво произнес Коглен. — Придется повозиться, и трубу я из него сделать не смогу, но зато я в состоянии создать поле, которое будет поглощать тепло и преобразовывать его в энергию. Я могу сконструировать морозильное устройство, которое будет преобразовывать тепло в энергию. Надо будет провести кое-какие исследования…

— Ты в этом уверен? — рявкнул Мэннерд.

Коглен кивнул. Он был уверен. Он видел, как действовало это поле. И отчасти даже выяснил каким образом. Теперь он мог сделать то, что первоначальным создателям этого устройства было не под силу. Мировая история, разумеется, уже знала такие случаи. Как-то раз один голландец, делавший очки, сложил вместе две линзы и получил подзорную трубу, которая увеличивала предметы, но — вот незадача! — показывала их вверх ногами. А на другом конце континента, в Италии, некий Галилео Галилей прослышал об изобретении и всю ночь ломал голову — а на следующее утро смастерил подзорную трубу, настолько превосходившую ту, о которой говорилось в слухах, что по ее образу и подобию по сей день делают все бинокли.

— Я буду финансировать исследования, — немедленно сказал Мэннерд. — Если ты заключишь со мной контракт. Все без обмана. Выгодное дело.

Он взглянул на дочь. Ее лицо было непроницаемо. Вдруг взгляд Лори просветлел. Она улыбнулась отцу. Тот улыбнулся в ответ.

— Томми, — сказала она, — если у тебя получится… неужели не понимаешь? Пойдем-ка на минутку в другую комнату. Я хочу поговорить с тобой!

Он прищурился. Потом плечи его распрямились. Он глубоко вздохнул, пробормотал четыре слова и сказал:

— Ха!

Потом взял ее под локоть и увел в соседнюю комнату.

— Это же прямая выгода! — бушевал Мэннерд. — Заморозка, которая дает энергию! Электростанции в тропиках! Заводы, которые будут работать от тепла Гольфстрима!

— Но разве это не такая же утопия, как устройство, у которого есть дубль? — поинтересовался Галиль.

— Нет, — отрезал Мэннерд. — Это наука! Я этого не понимаю, но это наука! И потом, Лори хочет выйти за него замуж! И вообще, я знаю этого парня! У него все получится!

Зазвонил телефон. Они услышали, как Коглен поднял трубку.

— Лейтенант! — крикнул он. — Это вас!

Галиль взял телефон. Он нарочито не замечал ни нового, уверенного выражения в глазах Коглена, ни радости, которой так и лучилась Лори. Он сказал что-то по-турецки и повесил трубку.

— Я возвращаюсь обратно на улицу Хусейна, — сказал он отрывисто. — Что-то произошло. Бедный месье Дюваль впал в истерику. Им пришлось вызвать врача. Они не знают, что случилось, но в комнате произошли изменения.

— Я еду с вами! — немедленно заявил Коглен.

Лори не пожелала оставаться в неведении. Мэннерд тоже засобирался. Все четверо снова набились в полицейскую машину и поехали обратно в бедный квартал, где стоял дом, в котором находилась комната с дублем устройства. Лори сидела рядышком с Кошеном, и вид у обоих был самый что ни на есть радужный. Галиль смотрел на проносящиеся мимо улицы и здания. Проезжая часть с каждой минутой становилась все темнее и уже, а дома, казалось, обступали мчащуюся машину и нависали над ней.

— Аполлоний предусмотрел все, — нарушил он наконец молчание. — Ему так необходимо было убить вас, мистер Мэннерд, что он даже изобрел повод появиться у вас в номере, чтобы осуществить свое черное дело, хоть и надеялся, что бомба, которую он заложил на улице, уже сделала за него эту работу. Видимо, его фальшивый чек должен был вот-вот прийти в банк! И с письмом он тоже хитро придумал. Оно должно было перевести все подозрения на создателей загадки древней книги.

Мэннерд хмыкнул.

— Что произошло там, куда мы едем? Что это за изменения? — Потом спросил подозрительно: — Какие-нибудь оккультные штучки?

— Сомневаюсь, — отозвался Галиль.

В узком переулке уже стояла еще одна машина. Полицейские, охранявшие дом, вызвали врача, который, по всей видимости, еще не успел уйти.

Они поднялись в комнатку на втором этаже. Там находилось трое полицейских и вальяжный усатый человек в штатском. У него был тот значительный вид, который часто встречается у врачей — как европейских, так и азиатских. Дюваль лежал на брезентовой койке, очевидно, предназначавшейся для кого-то из полицейских. Он спал. Лицо у него было истерзанное. От воротничка были с мясом отодраны пуговицы, как будто он рвал его в приступе безумия. Руки француза были перебинтованы. Врач принялся пространно объяснять что-то Галилю по-турецки. Затем лейтенант начал расспрашивать своих подчиненных. Теперь на полу стояла переносная электрическая лампа. Она давала вполне сносное освещение.

Коглен обвел комнатку взглядом. Изменения? Никаких изменений, если не считать койки… Нет! В прошлый раз на полу вокруг Дюваля были разбросаны книги. Галиль сказал, это исторические справочники, в которых Дюваль пытался найти какие-то упоминания о самом доме. Часть из них до сих пор была в комнате, где-то с полдюжины. Раньше их было втрое или вчетверо больше. Остальные куда-то делись.

Но вместо них появились новые предметы.

Коглен рассматривал их, когда раздался голос Галиля:

— Полицейские услышали, как он начал издавать какие-то странные звуки. Они пришли сюда и увидели, что он взволнован до невменяемости. Руки у него были обморожены. Он держал магнит у серебристой пленки и бросал туда книги, все время что-то крича. Книги, попавшие в серебристое облако, исчезали. Он не говорит по-турецки, но одному из моих людей показалось, что он кричал по-гречески. Они утихомирили его и вызвали врача. Он так буйствовал, что врач сделал ему укол успокоительного.

— Черт! — выругался Коглен.

Он наклонился над предметами, лежавшими на полу. Там было стило из слоновой кости, грубое тростниковое перо с чернильницей — чернила в ней смерзлись в ледяную глыбу и только сейчас чуть подтаяли — и лист пергамента, покрытый письменами. Они принадлежали той же руке, что и надпись относительно «ледяной границы бытия», «посвященных» и «Аполлония» в древней книге со злополучными отпечатками. Еще был кожаный кушак с пряжкой превосходной работы, кинжал с рукояткой из слоновой кости и три книги. Все они выглядели новыми, но это были не современные печатные книги, а рукописные, написанные на тяжеловесном греческом восьмисотлетней давности, без пробелов между словами, знаков препинания и разбивки на абзацы. Их переплет и оформление в точности совпадали с «Алексиадой», написанной восемьсот лет назад. Только… только они были совершенно новыми.

Коглен взял одну из них в руки. Это была «Алексиада». Она представляла собой точную копию той, в которой стояли его отпечатки, до мельчайших деталей резьбы на медальонах, которыми была украшена кожаная обложка. Это был тот самый фолиант — только на восемьсот лет моложе. И очень холодный.

Дюваль не просто спал. Он был без сознания. По мнению врача, он был настолько близок к безумию, что его во что бы то ни стало требовалось успокоить. И его успокоили. Еще как.

Коглен взял магнит. Потом подошел к стене и поднес его к сырому пятну. Возникла серебристая пелена. Он поводил магнитом взад-вперед.

— Врач никак не может разбудить Дюваля? — спросил он. — Мне нужно, чтобы он кое-что написал на греческом.

— Эта штука уменьшается! — добавил он с какой-то тихой горечью. — Разумеется!

Это действительно было так. Влажное пятно больше не было квадратным. Оно стянулось по краям и теперь походило скорее на неправильный овал приблизительно в фут длиной и восемь дюймов шириной.

— Дайте мне что-нибудь твердое, — велел он. — Можно фонарь.

Лори подала ему фонарик лейтенанта Галиля. Коглен включил его — огонек едва горел — и поднес прямо к поверхности облака. Он подтолкнул его туда, прямо в серебристое сияние. Кончик фонаря исчез. Коглен вдавливал его сквозь серебристую пленку туда, где должна была быть твердая штукатурка и камень. Но фонарик продвигался вперед. Внезапно Коглен вскрикнул и отдернул руку. Фонарик провалился — в штукатурку. Коглен потер руку о штанину. Пальцы у него заныли от холода. Фонарик был металлический, а металл хорошо проводит холод.

— Мне нужно, чтобы Дюваля разбудили! — сердито крикнул Коглен. — Только он умеет писать по-древнегречески — так же как говорить на нем и понимать его! Мне нужно, чтобы его разбудили!

Когда Галиль перевел его слова, врач только покачал головой.

— Чтобы утихомирить его, пришлось вколоть большую дозу успокоительного, — пояснил Галиль. — Его нельзя разбудить. В любом случае, на это ушел бы не один час.

— Я хотел спросить их, — с горечью сказал Коглен, — что они сотворили с зеркалом, чтобы заставить его поверхность создать собственный дубль. Это должно быть что-то совершенно нелогичное!

Он принялся расхаживать по комнате, сжимая и разжимая кулаки.

— Чтобы сделать устройство, которое Дюваль назвал «магическим зеркалом», — в его тоне прозвучал сарказм, — они могли применить, к примеру, алмазную пыль, ослиный навоз или китовые реснички. И что-нибудь из этого могло сработать! У кого-то получилось создать это устройство — по чистой случайности, которую мы не можем и надеяться повторить!

— Но почему?

— Мы больше не умеем думать как безумцы, варвары или византийские алхимики! — воскликнул Коглен. — Не умеем, и все тут! Это как телефон! Сам по себе он бесполезен. Нужно, чтобы в двух разных местах в одно и то же время находилось два телефона. Это очевидно. Чтобы можно было использовать подобную вещь, нужно, чтобы два таких прибора находились в одном и том же месте в разных временах! В случае с телефонами нужно, чтобы они были соединены проводом. Для этого устройства нужно, чтобы две его части были связаны местом!

— Необычайно убедительная фантазия! — восхитился Галиль. — И точно так же, как можно определить наличие провода между двумя телефонными аппаратами…

— Можно определить место, где существует связь между двумя устройствами в разных временах! Эта связь — холодная. Она конденсирует влагу. Тепло попадает в нее и исчезает. И я знаю, — вызывающе заявил Коглен, — что я несу чушь! Но я знаю и то, как создать такую связь, хоть и не имею ни малейшего понятия, как сделать устройства, которые она соединяет! А от установления связи до создания этих устройств также далеко, как от прокладки медного провода до разработки телефонной сети! Единственное, что мне известно, — что магнит из альнико действует как один из инструментов, делающих эту связь возможной!

— К чему все эти рассуждения? — рявкнул Мэннерд. — Поближе к фактам! Что случилось с Дювалем?

— Завтра, — с гневным спокойствием сказал Коглен, — он расскажет нам, что услышал за серебристой пленкой слабые голоса, когда возился с магнитом. Голоса говорили на греческом. Он попытался постучать по серебристой пленке — она казалась твердой, — чтобы привлечь их внимание. И то, чем он пытался постучать, прошло через пленку насквозь! Он услышал, как они ахнули, разволновался и рассказал, кто он такой, — возможно, спросил их, не имели ли они дела с Аполлонием, потому что Аполлоний был упомянут в надписи на форзаце той книги, — и предложил им обменять сведения о современности на то, что они могли дать ему! Он поклянется, что засунул книги в стену — в основном справочники по истории на греческом и французском, — а они в обмен передали какие-то вещи ему. Его обмороженные руки — вот доказательство! Когда что-то появляется из пленки или исчезает в ней, оно замерзает! «За ледяной границей бытия»! Он расскажет нам, что дубль устройства начал уменьшаться по мере того, как он обменивался предметами, — слой вещества, которое производит такой эффект, должен очень быстро расходоваться! Ему отчаянно хотелось узнать как можно больше, но тут появляются ваши люди и хватают его, и он приходит в еще большее отчаяние, потому что отчасти верит в происходящее, отчасти нет, и никак не может заставить их понять. Потом они вызывают доктора, и всему конец!

— Ты сам в это веришь? — осведомился Мэннерд.

— Я готов биться об заклад, — зло бросил Коглен, — он спросил бы у них, что они сделали с зеркалом, чтобы оно заработало! Диаметр отверстия с каждой минутой все уменьшается, а я не могу даже бросить им записку, чтобы они приостановили процесс, потому что Дюваль — единственный из нас, кто может задать простой вопрос, на который они могут дать поистине невероятный ответ!

Он едва не ломал руки. Лори подняла объемистый, пятидюймовой толщины том, который чуть раньше поразил Коглена. Мэннерд откровенно не верил всему тому, что только что услышал. Галиль с отсутствующим видом и сверкающими глазами смаковал мысль, которая объясняла почти все, что его озадачивало.

— Я никогда в это не поверю! — сказал Мэннерд упрямо. — Ни за что на свете! Даже если такое и могло случиться, почему именно здесь и сейчас? Какова цель — настоящая цель? Помешать убить меня? Это все, что из этого вышло! Не такая уж я важная птица, чтобы нарушать законы природы и совершать то, что никогда не могло бы случиться само по себе, только ради того, чтобы не дать Аполлонию меня убить!

Галиль вдруг кивнул и одобрительно посмотрел на Мэннерда.

— Искренний человек! — сказал он. — Я могу ответить на этот вопрос, мистер Мэннерд. Дюваль принес сюда книги по истории. Некоторые из них были на современном греческом, другие — на французском. И если невероятное действительно произошло и мистер Коглен описал нам факты, значит, человек, который создал этот… это «устройство» в двенадцатом веке, был алхимиком и ученым, который всецело верил в магию. Когда Дюваль предложил ему обменяться книгами, неужели он не согласился бы в надежде приобщиться к неведомым знаниям? Он просунул в зеркало кое-какие предметы и несколько книг, которые оказались у него под рукой, и в их числе — «Алексиаду». Так она очутилась в двадцатом столетии. Однако надпись на форзаце книги, когда месье Дюваль обнаружил ее в Национальной библиотеке, гласила, что она «побывала за ледяной границей бытия и вернулась обратно, неся на себе записи посвященных, которые справлялись об Аполлонии». Но кроме послания, написанного вашей рукой, мистер Коглен, и отпечатков, благодаря которым и началась вся эта история, никаких других записей в книге нет. Значит, чтобы не создавать путаницы во времени, вы должны оставить в ней те самые слова, что были на потайном листе, а под ними — отпечатки пальцев. А потом мы вернем книгу обратно, в двенадцатый век, чтобы ее тамошний владелец сделал на ней надпись о «ледяной границе бытия», которая впоследствии, через восемьсот лет привлечет, вернее уже привлекла, внимание месье Дюваля и заставит его найти ваше, мистер Коглен, послание, которое, в свою очередь, спасет жизнь мистеру Мэннерду. Пишите, мистер Коглен, да поскорее, пока пятно на стене не высохло окончательно! Только не забудьте, слова должны быть в точности те же!

Коглен, у которого голова шла кругом, взял тростниковое перо и чернильницу с уже слегка оттаявшими чернилами и дрожащей рукой вывел на пергаменте четыре строчки, которые, казалось, навсегда врезались ему в память.

«Найдите Томаса Коглена, Фатима 750, Стамбул.

Профессор, президент, дальше что?

Устройство в доме 80 по улице Хусейна, второй этаж, задняя комната.

Позаботьтесь о Мэннерде. Его хотят убить».

Он закончил писать и стал неуклюже размазывать по пальцам чернила, когда Галиль любезно предложил:

— Позвольте вам помочь? У меня все-таки опыт…

Коглен разрешил ему нанести темные чернила на кончики своих пальцев. Галиль старательно, один за другим прижал к пергаменту четыре его пальца, потом, пониже, приложил большой.

— Такого со мной еще не бывало, — сказал он спокойно. — Снимать отпечатки пальцев, которые я увижу в следующий раз, когда им будет восемьсот лет! И что теперь?

Коглен взял магнит. Он был намного ярче, чем стальной. С виду он походил на алюминиевый, но был куда тяжелее. Коглен поднес его к стремительно сжимающемуся пятну на стене. Влажная поверхность подернулась серебристой пеленой. Коглен сунул толстый том в это облако. Книга коснулась его и вошла внутрь. И исчезла. Коглен отвел магнит. У влажного пятна был такой вид, как будто оно вот-вот засохнет навеки. Дюваль хрипло дышал на брезентовой койке.

— Вот теперь, — мягко сказал Галиль, — нам больше не нужно верить во всю эту историю. Мы и не верим, правда ведь?

— Разумеется, нет! — прорычал Мэннерд. — Это вздор! Галиль ухмыльнулся. Отряхнул пальцы.

— Вне всякого сомнения, — примирительно заявил он, — месье Дюваль все выдумал. Он ни за что в этом не сознается. Будет утверждать, что это придумал кто-то из нас. А мы всю жизнь будем подозревать друг друга. Нигде не останется никаких документов, кроме очень немногословного рапорта в архивах Управления стамбульской полиции, в котором авторство этой мистификации будет приписано или месье Дювалю, или Аполлонию Великому — по крайней мере, когда тот окажется в тюрьме. Уникальная загадка, не правда ли?

Он рассмеялся.

Неделю спустя Лори торжествующе доказала Коглену, что все это была ерунда. Порез на подушечке его большого пальца благополучно зажил, не оставив после себя никаких следов.

notes

Примечания

1

Это против всякой логики! (фр.) (Прим. перев.)

2

Альнико — сплав железа, алюминия, никеля, меди, титана и кобальта, обладающий высокими магнитными свойствами. (Прим. черев.)

Table of Contents

Мюррей Лейнстер Устройство и его дубль

Примечания

1

2