Annotation

Повесть «Идиллия Белого Лотоса», принадлежащая к лучшим произведениям английской писательницы Мейбл Коллинз (псевд. Кеннингейл Р. Кук, 1851–1927), была записана, по её собственному свидетельству, под диктовку высокого Духа и впервые увидела свет в 1884 г. Субба Роу (1856–1890), видный деятель Теософского общества в Индии, говорит в своих комментариях, что в иносказательной форме в ней изображены затруднения и испытания, которые приходится пережить неофиту, и что книга «верно описывает сословие жрецов в Египте и египетскую религию в тот период, когда она начинала уже терять свою первоначальную чистоту и стала постепенно вырождаться в поклонение тёмным силам природы».

- Мейбл Коллинзъ

- Прологъ.

- Книга I.

- Глава I.

- Глава II.

- Глава III.

- Глава IV.

- Глава V.

- Глава VI.

- Глава VII.

- Глава VIII.

- Глава IX.

- Глава X.

- Глава XI.

- Книга II.

- Глава I.

- Глава II.

- Глава III.

- Глава IV.

- Глава V.

- Глава VI.

- Глава VII.

- Глава VIII.

- Глава IX.

- Глава X.

- Комментаріи на „Идиллію Бѣлаго Лотоса“

- notes

- 1

- 2

Мейбл Коллинзъ

Идиллія Бѣлаго Лотоса

и

комментаріи Г. Субба Рао

Прологъ.

Вотъ, я стоялъ въ сторонѣ, одинъ среди многихъ, одинокій среди окружавшей меня сплоченной толпы. И я былъ одинокъ, потому что среди братьевъ моихъ, людей, обладавшихъ знаніемъ, я одинъ и зналъ, и училъ. Я училъ вѣрующихъ, толпой стоявшихъ у вратъ храма, и побудила меня къ этому власть, обитавшая во святилищѣ. Я не могъ поступить иначе, ибо въ глубокомъ мракѣ Святая Святыхъ я видѣлъ свѣтъ внутренней жизни; а та власть вознесла меня, сдѣлала сильнымъ и велѣла открыто возвѣстить о немъ міру. Я умеръ; но потребовалось десять жрецовъ храма, чтобы убить меня — такъ я былъ могучъ — и только собственное невѣжество могло внушить мнѣ увѣренность въ ихъ могуществѣ.

Книга I.

Глава I.

Очень рано, задолго до того времени какъ борода покрыла мой подбородокъ нѣжнымъ пушкомъ, я переступилъ порогъ храма и въ качествѣ послушника занялъ мѣсто въ рядахъ жреческаго сословія.

Мой отецъ былъ пастухомъ и жилъ за чертой города, чѣмъ и объясняется то обстоятельство, что до того дня, когда мы съ матерью направились къ вратамъ храма, я всего одинъ разъ какъ-то побывалъ въ городскихъ стѣнахъ. Въ этотъ-же замѣчательный для меня день въ городѣ былъ праздникъ, и мать моя, разсчетливая и трудолюбивая женщина, задумала вдвойнѣ использовать свое пребываніе въ немъ, что ей и удалось: сначала она доставила меня къ мѣсту назначенія, а затѣмъ отдалась своему короткому празднику и вполнѣ насладилась сценами и впечатлѣніями городской жизни.

Толпа людей и разноголосый шумъ, несшійся по улицамъ, сразу овладѣли мной. Думаю, что у меня была одна изъ тѣхъ натуръ, которыя всегда жаждутъ отдаться вполнѣ тому великому цѣлому, ничтожную часть котораго онѣ составляютъ и, отдаваясь, вносить въ него содержаніе своей жизни. Мы скоро выбрались изъ сновавшей взадъ и впередъ толпы и вступили на широкую зеленую равнину, на противоположномъ концѣ которой протекала наша родная священная рѣка. Какъ отчетливо вижу я до сихъ поръ весь этотъ пейзажъ! Храмъ съ окружавшими его строеніями стоялъ на берегу Нила; причудливыя кровли и яркія украшенія рѣзко выдѣлялись на ясномъ фонѣ утренняго неба. Не имѣя опредѣленнаго представленія объ ожидавшей меня за его вратами участи, я не ощущалъ ни малѣйшаго страха, и только спрашивалъ себя, такъ-ли прекрасна въ немъ жизнь, какъ, по моему, она должна была быть.

У воротъ стоялъ послушникъ въ черной одеждѣ и говорилъ съ женщиной, по виду горожанкой; она принесла воды въ оплетенныхъ тростникомъ сосудахъ и убѣдительно просила, чтобы кто-нибудь изъ жрецовъ благословилъ ея ношу, что сразу подняло-бы ея цѣнность, такъ какъ суевѣрная чернь дорого платила за святую воду. Стоя у воротъ въ ожиданіи очереди, я украдкой заглянулъ во дворъ, и то, что я въ немъ увидѣлъ, сразу наполнило меня благоговѣніемъ. И это чувство сохранилось во мнѣ надолго, хотя впослѣдствіи мнѣ почти ежечасно приходилось сталкиваться съ человѣкомъ, внушившимъ мнѣ такое глубокое благоговѣніе къ себѣ съ первой встрѣчи.

То былъ одинъ изъ высшихъ жрецовъ; на немъ была бѣлая одежда, и онъ медленными, мѣрными шагами шелъ по широкой аллеѣ, ведшей къ вратамъ. До сихъ поръ я только разъ видѣлъ такихъ носящихъ бѣлое одѣяніе жрецовъ, и это было въ мое первое посѣщеніе города, когда они принимали участіе въ рѣчной процессіи, стоя на священномъ суднѣ. Человѣкъ подходилъ къ намъ, былъ уже близко, и я затаилъ дыханіе. Кругомъ стояла глубокая тишина, но и помимо этого, казалось, что никакое земное дуновеніе не могло-бы заставить шевелиться складки пышной бѣлой одежды жреца, который шелъ въ тѣни аллеи все тѣмъ-же размѣреннымъ шагомъ. Хотя онъ и подвигался впередъ, но, казалось, что ступаетъ онъ совсѣмъ не такъ, какъ прочіе смертные. Глаза его были устремлены на землю, такъ что мнѣ ихъ не было видно, да я какъ-то и боялся того, чтобы не поднялись его опущенные вѣки. У него было блѣдное лицо, свѣтло-золотистые волосы и длинная, густая борода такого-же цвѣта, поразившая меня своей странной неподвижностью; она казалась — по крайней мѣрѣ, мнѣ она казалась такой — изваянной или вылитой изъ золота, навѣки неподвижной; я не представлялъ себѣ, чтобы ее могло сдуть въ сторону вѣтромъ. Всѣмъ своимъ видомъ онъ производилъ на меня впечатлѣніе человѣка, далеко стоявшаго отъ мелкихъ интересовъ повседневной жизни.

Думаю, что мой пристальный взоръ, а не что-нибудь другое, заставилъ оглянуться послушника, потому что никакого звука отъ шаговъ жреца не долетало до моего слуха.

— Ахъ, вотъ святой жрецъ Агмахдъ! — сказалъ онъ. — Я его спрошу.

Притворивъ за собой ворота, онъ подошелъ къ жрецу и сказалъ ему что-то; этотъ въ отвѣтъ слегка кивнулъ головой. Послушникъ вернулся, принялъ отъ женщины сосуды съ водой и поднесъ ихъ Агмахду, который на секунду какую-нибудь положилъ руку на нихъ. Получивъ воду обратно, горожанка принялась усердно благодарить жреца, а послушникъ занялся нами, и скоро я очутился одинъ въ его обществѣ.

Я не чувствовалъ никакой грусти, хотя робѣлъ сильно; къ моимъ прежнимъ обязанностямъ, состоявшимъ въ уходѣ за отцовскими овцами, я никогда не чувствовалъ особеннаго влеченія; кромѣ того я, разумѣется, успѣлъ уже проникнуться мыслью, что мнѣ предстоитъ въ скоромъ будущемъ стать чѣмъ-то особеннымъ, отличнымъ отъ заурядныхъ представителей человѣческого стада. Покинуть навсегда родительскій кровъ, чтобы вступить въ новую неизвѣданную жизнь — тяжелый искусъ; но такого рода мысль можетъ заставить бѣдную человѣческую природу пройти еще болѣе тяжкія испытанія.

Ворота закрылись за мной, и человѣкъ въ черной одеждѣ заперъ ихъ большимъ ключемъ, висѣвшимъ у него за поясомъ. Хотя послѣ этого я и не почувствовалъ себя заключеннымъ въ темницу, но все-же меня охватило сознаніе своего одиночества и полной отрѣзанности отъ міра. Да и кто-бы могъ связать мысль о заточеніи съ открывавшейся передо мной картиной?

Двери храма приходились какъ разъ противъ воротъ, на другомъ концѣ широкой, красивой аллеи. Это не была естественная аллея изъ посаженныхъ прямо въ грунтъ и пышно разросшихся на полной волѣ деревьевъ; ее составляли большія каменныя кадки, въ которыхъ росли огромныхъ размѣровъ кусты; было ясно, что ихъ тщательно подчищали и подрѣзывали, стараясь придать имъ самыя причудливыя формы. Между кадками стояли квадратныя глыбы камня съ высѣченными изъ камня-же изображеніями на верху; я успѣлъ разобрать, что ближайшія къ вратамъ фигуры были сфинксы и большія животныя съ человѣческими головами; остальныя я ужъ не сталъ разсматривать съ тѣмъ-же любопытствомъ, не смѣлъ даже поднять глазъ на нихъ: златобородый жрецъ Агмахдъ, продолжавшій все еще свою прогулку взадъ и впередъ по аллеѣ, направлялся въ нашу сторону и былъ уже близко. Я шелъ рядомъ со своимъ проводникомъ, не отрывая глазъ отъ земли, Онъ остановился, я — также, и взоръ мой упалъ на кайму бѣлой одежды, которая была искусно вышита золотыми буквами; этого было достаточно, чтобы поглотить мое вниманіе и на нѣсколько мгновеній преисполнить меня удивленія.

— Новый послушникъ? — произнесъ очень спокойный, мягкій голосъ. — Хорошо, отведи его въ школу: онъ еще только подростокъ. Взгляни на меня мальчикъ, не бойся.

Ободренный его голосомъ, я поднялъ глаза, и мы обмянялись съ нимъ взглядомъ. Несмотря на мое смущеніе, я тутъ же успѣлъ замѣтить, что глаза у него были какого-то измѣнчиваго цвѣта, голубовато-сѣрые; но какъ ни нѣженъ былъ ихъ цвѣтъ, все же я не нашелъ въ нихъ того поощренія, которое послышалось мнѣ въ звукѣ его голоса. Они были очень спокойны; да, и въ нихъ свѣтилось глубокое знаніе, и все-же я, при взглядѣ на нихъ, задрожалъ.

Онъ отпустилъ насъ движеніемъ руки и ровнымъ шагомъ пошелъ дальше, продолжая свою прогулку по величественной аллеѣ, а я молча послѣдовалъ за своимъ молчаливымъ проводникомъ, чувствуя себя теперь болѣе склоннымъ трепетать, чѣмъ былъ до этой встрѣчи. Мы вступили въ большія среднія двери храма, обѣ половины которыхъ были сдѣланы изъ громадныхъ глыбъ цѣльнаго камня. Вѣроятно, проницательный взглядъ святого жреца нагналъ на меня что-то вродѣ страха, потому что я посмотрѣлъ на эти каменныя двери съ какимъ-то смутнымъ чувствомъ ужаса. Я замѣтилъ, что внутри все зданіе прорѣзывалось коридоромъ, начинавшимся сейчасъ-же за этими дверями и составлявшимъ съ аллеей длинную, прямую линію. Мы не вошли въ него, а свернули въ сторону и вступили въ цѣлую сѣть меньшихъ переходовъ. Пройдя черезъ нѣсколько небольшихъ пустыхъ комнатъ, мы попали, наконецъ, въ просторный красивый залъ. Говорю, красивый, хотя онъ былъ совершенно пустъ, безъ всякой мебели, за исключеніемъ стола, стоявшаго въ одномъ изъ угловъ; но размѣры его были такъ величественны и расположеніе частей его такъ изящно, что даже мои глаза, не привыкшіе распознавать архитектурныя красоты, со страннымъ ощущеніемъ удовлетворенія останавливались на всѣхъ деталяхъ.

Въ углу, за столомъ двое подростковъ не то списывали, не то срисовывали что-то, — я не могъ разобрать въ чемъ состояла ихъ работа; во всякомъ случаѣ, я убѣдился въ томъ, что они были очень заняты, такъ какъ, къ моему великому удивленію, едва подняли головы, чтобы взглянуть на насъ, когда мы вошли въ покой. Но сдѣлавши нѣсколько шаговъ впередъ, я замѣтилъ, что за однимъ изъ большихъ выступовъ каменной стѣны сидѣлъ пожилой жрецъ въ бѣломъ одѣяніи и внимательно смотрѣлъ въ книгу, лежавшую у него на колѣняхъ. На насъ онъ не обратилъ ни малѣйшаго вниманія. Мой проводникъ съ почтительнымъ поклономъ остановился прямо передъ нимъ.

— Новый ученикъ? — сказалъ жрецъ, пытливо разглядывая меня своими тусклыми гноящими глазами. — Что онъ умѣетъ дѣлать?

— Да, должно быть, немного! — отвѣтилъ мой проводникъ непринужденно и съ оттѣнкомъ пренебреженія въ голосѣ. — Вѣдь онъ до сихъ поръ все былъ подпаскомъ.

— Подпаскомъ! — повторилъ, словно эхо, старикъ. — Такъ онъ здѣсь ни на что не нуженъ. Пускай его лучше работаетъ въ саду. А ты учился когда-нибудь письму или рисованію? — спросилъ онъ, обращаясь уже прямо ко мнѣ.

Такого рода познанія, за немногими исключеніями, были распространены только въ греческихъ школахъ, да еще среди представителей немногочисленныхъ образованныхъ классовъ; но я былъ обученъ этимъ искусствамъ настолько, насколько позволяли наши семейныя обстоятельства. Старый жрецъ посмотрѣлъ на мои руки и снова вернулся къ своей книгѣ.

— Онъ потомъ будетъ учиться, — заявилъ онъ: — а сейчасъ у меня слишкомъ много дѣла, чтобы обучать его. Мнѣ требуется немало помощниковъ, но теперь, когда надо скорѣй окончить переписку этихъ священныхъ писаній, мнѣ нѣкогда учить круглыхъ невѣждъ. Отведи его къ садовнику, по крайней мѣрѣ, не надолго, а современемъ я займусь имъ.

Мой проводникъ повернулся и вышелъ изъ зала; окинувъ его красоты прощальнымъ взглядомъ, я послѣдовалъ за нимъ. Мы пошли длиннымъ, длиннымъ коридоромъ, полнымъ мрака и освѣжающей прохлады; на другомъ концѣ его, вмѣсто дверей, стояли рѣшетчатыя ворота, у которыхъ мой проводникъ громко позвонилъ. Звукъ колокола замеръ, и мы стали ждать молча; но никто не явился, и послушникъ снова позвонилъ. Я совсѣмъ не раздѣлялъ его нетерпѣнія. Просунувъ голову между рѣшетками, я любовался такимъ волшебнымъ міромъ, что невольно подумалъ про себя: „Не будетъ худо для меня, если жрецъ съ больными глазами не пожелаетъ скоро меня взять отъ садовника“.

Трудно было идти въ жару, по пыльной дорогѣ, пролегавшей между нашимъ домомъ и городомъ; мощенныя городскія улицы оказались безконечно утомительными для моихъ деревенскихъ ногъ; здѣсь, я пока только прошелъ по большой аллеѣ храма, но въ ней все внушало мнѣ чувство такого глубокаго благоговѣнія, что я едва осмѣливался разглядывать ее. Сейчасъ же передо мной былъ цѣлый міръ, роскошный, изящный, бодрящій. Такого сада я никогда еще не видалъ. Онъ весь утопалъ въ зелени, густой и пышной; было ясно, что грандіозные размѣры растеній съ ихъ богатой и разнообразной окраской были вызваны дѣйствіемъ проведенной въ немъ воды, такъ какъ до нашего слуха доносился слабый звукъ, тихій плескъ воды, регулируемой и управляемой, очевидно, искусной рукой, воды, готовой и работать на человѣка и освѣжать его въ пылающій зной.

Колоколъ прозвучалъ въ третій разъ, и изъ-за большихъ зеленыхъ листьевъ выступила, направляясь въ нашу сторону, какая-то одѣтая въ черное фигура. До чего не у мѣста казалась здѣсь эта черная одежда! Съ тоской думалъ я о томъ, что и мнѣ самому скоро придется облечься въ подобное платье и бродить въ такомъ видѣ среди нѣги и красоты этого волшебнаго мѣста, словно заблудившійся въ немъ представитель какой-то иной, мрачной сферы. Человѣкъ все приближался между тѣмъ и шелъ быстро, задѣвая нѣжную листву краемъ своей грубой одежды. Я сразу заинтересовался имъ, предполагая, что ему-то я и буду скоро отданъ подъ опеку, и съ любопытствомъ заглянулъ ему въ лицо. И это лицо стоило того, чтобы обратили на него вниманіе: оно должно было возбуждать интересъ къ себѣ въ каждой человѣческой груди.

Глава II.

— Что такое? — проворчалъ мужчина, глядя на насъ сквозь рѣшетку. — Плодовъ я утромъ послалъ на кухню больше, чѣмъ надо; а цвѣтовъ больше сегодня дать не могу: всѣ, какіе только могутъ быть сорваны, нужны для завтрашней процессіи.

— Ни цвѣтовъ твоихъ, ни плодовъ мнѣ не надо, — сказалъ мой проводникъ, повидимому, любившій говорить свысока — я привелъ тебѣ новаго ученика, только и всего.

Онъ отомкнулъ ворота, жестомъ пригласилъ меня войти, затѣмъ закрылъ ихъ за мной и, не прибавивъ ни единаго слова, пошелъ назадъ тѣмъ-же длиннымъ коридоромъ, казавшимся теперь при сравненіи съ садомъ, еще темнѣе.

— Новый ученикъ для меня? — А чему мнѣ учить тебя, дитя полей.

Я молча смотрѣлъ на страннаго человѣка: откуда мнѣ было знать, чему онъ долженъ былъ учить меня?

— Тайны-ли роста растеній ты будешь изучать, или тайны роста грѣха и лукавства? Нѣтъ, дитя, не гляди такъ на меня, размышляй надъ моими словами и со временемъ ты поймешь ихъ смыслъ. Ну, а пока ступай со мной и не бойся!

Онъ взялъ меня за руку и повелъ подъ широко лиственными деревьями, направляясь къ тому мѣсту, откуда несся шумъ воды. Какъ сладко отдавался въ моихъ ушахъ этотъ нѣжный, радостный, музыкальный ритмъ!

— Вотъ здѣсь — жилище нашей повелительницы, Царицы Лотоса, — сказалъ мнѣ садовникъ: — Садись тутъ и полюбуйся ея красотой. А я пока буду работать: у меня много такого дѣла, въ которомъ ты мнѣ помочь не можешь.

Для меня ничего не могло быть пріятнѣе возможности опуститься на зеленую траву и глядѣть, глядѣть безъ конца; я былъ весь — удивленіе, восторгъ благоговѣніе! Эта вода, эта сладкозвучная вода, была проведена сюда лишь для того, чтобы питать царицу цвѣтовъ; и я подумалъ про себя: — По истинѣ, ты — царица всѣхъ цвѣтовъ, какіе можно только себѣ представить, ты, Бѣлый Лотосъ!

Весь охваченный юношескимъ увлеченіемъ, я мечтательно смотрѣлъ на бѣлый цвѣтокъ, который со своимъ нѣжнымъ, золотомъ опыленнымъ сердцемъ представлялся мнѣ настоящей эмблемой чистой романической любви. И вотъ, въ то время, какъ я глядѣлъ на него, мнѣ стало казаться, что форма его мѣняется, что онъ распускается, тянется ко мнѣ… И вдругъ, передо мной явилась красавица со свѣтлой, нѣжной кожей и волосами, подобными золотой пыли. Я видѣлъ, какъ она пила струю нѣжно-поющей воды, какъ она наклонялась, поднося къ устамъ своимъ освѣжающія капли. Пораженный, я, не спуская съ нея глазъ, хотѣлъ было направиться къ ней, но не уснѣлъ даже приступить къ осуществленію своего намѣренія: я лишился внезапно сознанія. Вѣроятно, со мной сдѣлался обморокъ, потому что первое, что я припоминаю послѣ того, это — ощущеніе холодной воды на лицѣ, затѣмъ, черезъ нѣкоторое время, открываю глаза и вижу, что я самъ лежу на травѣ, а надо мной склонилось загадочное лицо садовника въ черной одеждѣ.

— Или сегодня слишкомъ жарко для тебя? — спросилъ онъ, хмуря брови въ тревогѣ: — Смотришь такимъ здоровымъ парнемъ, а падаешь въ обморокъ отъ жары, да еще въ такомъ прохладномъ мѣстѣ.

— Гдѣ она? сказалъ я вмѣсто всякаго отвѣта, дѣлая попытку приподняться на локтѣ, чтобы взглянуть на гряду съ лотосами.

— Что? — воскликнулъ садовникъ, сразу весь преображаясь. Я никогда не подумалъ-бы, что на такомъ некрасивомъ лицѣ, могло-бы появиться выраженіе такой глубокой нѣжности. — Развѣ ты ее видѣлъ? Но нѣтъ, это слишкомъ поспѣшное предположеніе. Что ты видѣлъ, мальчикъ? Говори смѣло!

Кроткое выраженіе его лица помогло мнѣ опомниться и собраться съ мыслями. Не спуская глазъ съ гряды лотосовъ и все еще надѣясь, что красавица снова склонится надъ водой, чтобы утолить свою жажду, я сталъ описывать только что видѣнное мной. По мѣрѣ того, какъ я говорилъ, мой странный наставникъ все больше и больше мѣнялся въ лицѣ; а я съ увлеченіемъ мальчика, никогда никого кромѣ представительницъ своей собственной темнокожей расы не видавшаго, съ жаромъ описывалъ ему красавицу. Когда я замолчалъ, онъ упалъ на колѣни рядомъ со мной.

— Ты видѣлъ ее! — произнесъ онъ глубоко взволнованнымъ голосомъ. — Привѣтъ тебѣ! Ты призванъ стать учителемъ среди насъ, опорой для народа: ты — духовидецъ!

Сначала, я только глядѣлъ на него и молчалъ, такъ меня ошеломили его слова; но вскорѣ меня охватилъ ужасъ: мнѣ представилось, что онъ сошелъ съ ума, и я оглянулся кругомъ, соображая, нельзя-ли какъ-нибудь убѣжать отъ него и вернуться въ храмъ. Но я еще обдумывалъ, рискнуть убѣжать или нѣтъ, когда онъ обратился ко мнѣ со своей кроткой улыбкой, совершенно скрывавшей все безобразіе его рѣзко-очерченнаго лица и проговорилъ: „Пойдемъ!“

Я всталъ и послѣдовалъ за нимъ. Мы пошли садомъ, въ немъ было такъ много привлекательнаго для меня, что я невольно замедлялъ шаги, идя за Себуа. Ахъ, что это были за яркіе цвѣты! Какое тутъ было богатство пурпуровыхъ и темно-малиновыхъ тоновъ! Какъ трудно было не останавливаться передъ каждымъ прекрасно-ликимъ цвѣткомъ, чтобы упиться его нѣжнымъ ароматомъ! А все-же, послѣ моего недавняго преклоненія передъ красотой лотоса, мнѣ казалось, что всѣ остальные цвѣты — только блѣдныя отраженія этого недосягаемаго идеала совершенства и изящества.

Мы направились къ виднѣвшимся издали вратамъ храма; только то были другія, а не тѣ, черезъ которыя я попалъ въ садъ. При нашемъ приближеніи, изъ нихъ вышло двое жрецовъ, одѣтыхъ въ такія же бѣлыя одежды изъ чистаго льна, какія я видѣлъ на златобородомъ Агмахдѣ. Оба были темнокожіе съ черными глазами и такими-же волосами; оба — какъ и онъ — отличались величавой осанкой и ровной, твердой походкой, которая дѣлали ихъ похожими на какія-то непоколебимыя, глубоко-сидящія въ землѣ деревья; только, — на мой взглядъ, — имъ не доставало чего-то, чѣмъ Агмахдъ обладалъ въ совершенствѣ, а именно: высшей степени спокойствія и увѣренности въ себѣ. Я скоро замѣтилъ, что они были моложе его, и въ этомъ-то, можетъ быть, и заключалась вся разница между ними. Мой темнолицый наставникъ отвелъ ихъ въ сторону и заговорилъ о чемъ-то съ большимъ воодушевленіемъ, хотя, вмѣстѣ съ тѣмъ, и очень почтительно; жрецы слушали его съ выраженіемъ живѣйшаго интереса на смуглыхъ лицахъ и отъ времени до времени вскидывали на меня глазами; пока длилась ихъ бесѣда, я стоялъ въ пріятной тѣни глубокаго свода, сдѣланнаго надъ дверями.

Выслушавъ человѣка въ черной одеждѣ, жрецы направились въ мою сторону, а онъ повернулся и зашагалъ прямо по травѣ, возвращаясь, повидимому, къ той тропинкѣ, по которой мы пришли сюда.

Одѣтые въ бѣлое жрецы шли къ моимъ дверямъ, разговаривая другъ съ другомъ тихимъ шопотомъ; дойдя до меня, они знакомъ пригласили меня слѣдовать за ними, что я и исполнилъ. Мы пошли по прохладнымъ переходамъ съ высокими потолками, — я — по своей всегдашней привычкѣ — безпечно оглядывалъ все, что попадалось мнѣ на глаза по пути, они — продолжая перешептываться и изрѣдка бросая на меня взгляды, смысла которыхъ я никакъ понять не могъ. Наконецъ, мы вышли изъ коридоровъ и очутились въ просторномъ покоѣ, въ родѣ видѣннаго мной раньше, въ которомъ пожилой жрецъ обучалъ своихъ переписчиковъ. Этотъ покой дѣлился на двѣ части вышитой занавѣсью, пышными складками спускавшейся съ высокаго потолка на полъ, и я, какъ большой любитель красивыхъ вещей, тотчасъ обратилъ вниманіе на то, что касаясь пола, она, благодаря тяжести золотой вышивки, не ложилась мягкими линіями, а стояла, не сгибаясь, прямо. Одинъ изъ жрецовъ выступилъ впередъ и проговорилъ, слегка отстраняя рукой конецъ занавѣси: — Господинъ, можно-ли мнѣ войти?“

Тутъ меня снова охватило оторопь: хотя во взглядахъ, которые они бросали на меня, не было ничего непріязненнаго, все-же я не могъ знать, что меня ожидало, и боязливо поглядывалъ на занавѣсь, спрашивая себя, кто за ней скрывается. Но мнѣ не пришлось долго дрожать, опасаясь, самъ не знаю чего: скрывшійся передъ тѣмъ за ней жрецъ появился опять, но уже въ сопровожденіи златобородаго Агмахда, который, не сказавъ мнѣ ни слова, проговорилъ, обращаясь къ моимъ спутникамъ:

— Подождите съ нимъ здѣсь, пока я схожу къ брату Каменбаку, — и тотчасъ удалился, оставивъ насъ однихъ въ каменномъ залѣ.

Мои опасенія вернулись ко мнѣ съ утроенной силой. Подари меня гордый жрецъ хотя-бы однимъ ласковымъ взглядомъ, я бы не поддался имъ такъ легко, но теперь я снова былъ охваченъ смутнымъ страхомъ передъ чѣмъ-то страшнымъ и неизвѣстнымъ, что вотъ-вотъ могло случиться со мной. Кромѣ того, я все еще чувствовалъ слабость послѣ моего недавняго обморока; и пока черноволосые жрецы продолжали прерванную бесѣду, я, дрожа отъ изнеможенія и страха, опустился на каменную скамью, шедшую вдоль стѣны.

Вѣроятно, это томительное ожиданіе привело-бы къ новой потерѣ сознанія; но вскорѣ вернулся Агмахдъ, котораго сопровождалъ другой, очень красивой наружности, жрецъ, и я опять пришелъ въ волненіе. У этого жреца тоже были русые волосы и свѣтлая кожа, хотя и тѣ, и другія были нѣсколько темнѣе, чѣмъ у Агмахда; онъ отличался той-же величаво-неподвижной осанкой, которая дѣлала златобородаго жреца предметомъ такого глубокаго благоговѣнія для меня; но въ его болѣе темныхъ глазахъ свѣтилось благоволеніе, чего я еще ни у одного изъ жрецовъ не встрѣчалъ. При взглядѣ на него, я нѣсколько успокоился.

— Вотъ онъ, — промолвилъ Агмахдъ своимъ холоднымъ, музыкальнымъ голосомъ.

Я недоумѣвалъ и никакъ не могъ понять, почему такъ много говорили обо мнѣ: вѣдь я былъ всего лишь новымъ послушникомъ, да при томъ уже переданнымъ своему наставнику.

— Братья! — воскликнулъ Каменбака: — Не облечь-ли его въ бѣлую одежду ясновидящаго! Отведите его въ ванну, пусть его вымоютъ и натрутъ благовонными маслами, а затѣмъ мы съ братомъ Агмахдомъ надѣнемъ на него бѣлое одѣяніе. Послѣ этого дадимъ ему одохнуть, пока сами доложимъ обо всемъ собранію высшихъ жрецовъ. Итакъ, приведите его обратно сюда послѣ ванны.

Молодые жрецы увели меня изъ зала. Я ужъ догадался, что они принадлежали къ низшему чину жреческаго сословія и, вглядываясь теперь въ нихъ пристальнѣе, замѣтилъ, что на ихъ бѣлой одеждѣ не было той прекрасной золотой вышивки, которую я видѣлъ на одеждѣ Агмахда и Каменбаки, а вмѣсто нея, по краямъ были черныя линіи и стежки такого-же цвѣта. Какъ пріятно было при моей усталости сѣсть въ ароматическую ванну, къ которой они привели меня! Она успокоила, даже убаюкала меня. Когда я вышелъ изъ нея, меня натерли нѣжнымъ благовоннымъ масломъ и завернули въ полотняную простыню, послѣ чего мнѣ предложена была закуска, состоявшая изъ плодовъ и намазанныхъ масломъ сдобныхъ печеній, которую я запилъ какимъ-то очень душистымъ питьемъ, подкрѣпившимъ и возбудившимъ меня. Затѣмъ былъ обратно приведенъ въ покой, гдѣ насъ ожидали старшіе жрецы.

Съ ними я засталъ другого, низшаго чина жреца, державшаго яркой бѣлизны одежду изъ тонкаго полотна. Агмахдъ и Каменбака приняли ее изъ его рукъ, мои спутники сняли облекавшую мое тѣло простыню; высшіе жрецы сами, вдвоемъ, надѣли на меня бѣлое одѣяніе, послѣ чего положили мнѣ на голову свои скрещенные руки, въ то время, какъ остальные опустились на колѣни, кто гдѣ стоялъ.

Не понимая, что все это значило, я было снова заволновался; однако, ванна и ѣда настолько благотворно подѣйствовали на меня, что когда старшіе жрецы, безъ дальнѣйшихъ церемоній, отослали меня съ тѣми двумя, къ которымъ я успѣлъ уже привыкнуть, я пріободрился и легкими шагами послѣдовалъ за ними. Они привели меня въ небольшую комнату, въ которой ничего не было, кромѣ длинного, низкого ложа, покрытого полотняной простыней. Но я былъ радъ этому; я чувствовалъ, что глазамъ моимъ и мозгу необходимъ отдыхъ. Чего-чего я не пережилъ съ того момента, когда утромъ вступилъ въ храмъ! Сколько времени, казалось мнѣ, прошло съ тѣхъ поръ, какъ я у вратъ его выпустилъ руку матери изъ своихъ!

— Отдыхай съ миромъ! — сказалъ одинъ изъ жрецовъ: — Высыпайся, потому что тебя разбудятъ съ наступленіемъ первыхъ прохладныхъ часовъ ночи.

И я остался одинъ.

Глава III.

Я прилегъ на это, оказавшееся довольно мягкимъ, ложе, съ удовольствіемъ расправилъ усталые члены; вскорѣ, несмотря на странную обстановку, окружавшую меня, я погрузился въ глубокій сонъ. Здоровье и молодость съ ея довѣрчивостью помогли мнѣ забыть новизну моего положенія, и я весь отдался временной роскоши полнаго отдыха. А давно-ли, войдя въ келью и разсматривая это ложе, я съ недоумѣніемъ спрашивал себя, куда дѣвалось то душевное спокойствіе, которымъ я наслаждался въ то время, когда былъ простымъ, невѣжественнымъ мальчишкою, а не послушникомъ великаго храма.

Было совершенно темно, когда я проснулся, и однако я сразу и ясно почувствовалъ присутствіе въ комнатѣ посторонняго человѣка; я привскочилъ и присѣлъ на кровати. Внезапное пробужденіе выбило изъ моей памяти воспоминаніе о недавнихъ событіяхъ; мнѣ представилось, что я — дома, и что то — мать сидитъ у моего изголовья и молча охраняетъ мой сонъ.

„Мама!“ закричалъ я: „что случилось? Зачѣмъ ты — здѣсь? Или ты — больна? Ужъ не разбѣжались-ли овцы?“

Отвѣта не послѣдовало. Между тѣмъ я пришелъ въ себя и сообразилъ, несмотря на окружавшій меня полный мракъ, что я — не дома, а въ какомъ-то незнакомомъ мнѣ мѣстѣ, что никого не знаю, кто-бы могъ стоять тутъ въ комнатѣ и молча подстерегать меня; и сердце мое сильно забилось. Мнѣ кажется, что въ общемъ я былъ мужественнымъ парнемъ, не подававшимся бабьимъ страхамъ, но вдругъ я упалъ навзничь на свое ложе и громко зарыдалъ.

„Принесите огня: онъ проснулся“, произнесъ чей-то спокойный голосъ. Послышались какіе-то звуки; до моихъ ноздрей донесся острый — пряный запахъ. Вслѣдъ за этимъ въ дверяхъ показалось двое молодыхъ послушниковъ съ серебрянными свѣтильниками въ рукахъ, и комната разомъ освѣтилась яркимъ свѣтомъ, при которомъ я увидѣлъ, что она была полна высшихъ жрецовъ, неподвижно стоявшихъ въ своихъ бѣлыхъ одеждахъ. Я былъ такъ ошеломленъ этимъ зрѣлищемъ, что пересталъ плакать и забылъ тоску по домѣ. Не удивительно, что я изнемогалъ подъ тягостнымъ ощущеніемъ присутствія какого-то посторонняго лица въ комнатѣ: меня окружала толпа людей, неподвижныхъ и безмолвныхъ, глаза которыхъ были опущены долу, а руки скрещены на груди. Я крѣпко прижался къ своей кровати, закрывъ лицо руками; толпа, огни, все производило на меня тяжелое впечатлѣніе, и, когда прошло первое чувство удивленія, я готовъ былъ снова залиться слезами, но на этотъ разъ уже отъ того, что мысли мои смѣшались, и я ничего не могъ понять. Благоуханіе становилось сильнѣе и сильнѣе, комната наполнялась дымомъ отъ горящихъ куреній, открывъ глаза я увидѣлъ двухъ молодыхъ жрецовъ, стоявшихъ по обѣ стороны ложа и державшихъ вазы съ дымящимся ѳиміамомъ. Комната, какъ я ужъ сказалъ, была полна жрецовъ; но вокругъ меня они сплотились тѣснымъ кольцомъ. Я съ благоговѣніемъ сталъ разглядывать лица ближайшихъ ко мнѣ, среди которыхъ находились Агмахдъ и Каменбака. Всѣ эти люди отличались той странной неподвижностью лица и осанки, которая такъ сильно дѣйствовала на меня. Я обвелъ глазами всѣхъ присутствовавшихъ и, снова, дрожа всѣмъ тѣломъ, закрылъ лицо руками. Я испытывалъ такое чувство неволи, точно былъ окруженъ непроницаемой стѣной; и въ самомъ дѣлѣ эти, стоявшіе вокругъ меня, жрецы образовали такую тюрьму, изъ которой мнѣ труднѣе было вырваться, чѣмъ изъ каменныхъ стѣнъ. Наконецъ, Агмахдъ прервалъ молчаніе словами: „Вставай, дитя, и иди съ нами“.

Я повиновался; хотя сознаюсь, охотнѣе согласился-бы остаться здѣсь, въ темной комнатѣ, чѣмъ сопровождать эту странную, молчаливую толпу людей. Но всякій разъ, когда я встрѣчался съ холоднымъ, непроницаемымъ взглядомъ обращенныхъ ко мнѣ голубыхъ глазъ Агмахда, мнѣ ничего другого не оставалось дѣлать какъ безпрекословно покоряться. Такъ было и теперь: я всталъ и пошелъ впередъ, не выходя изъ тѣснаго кольца окружавшихъ меня жрецовъ, которые шли спереди, сзади, съ боковъ; остальные подвигались въ полномъ порядкѣ внѣ этого круга. Мы спускались по длинному коридору, пока не достигли большихъ входныхъ дверей храма, которыя оказались широко раскрытыми. Сквозь нихъ я мелькомъ взглянулъ на усѣянный звѣздами небесный сводъ и почувствовалъ себя бодрѣе, точно увидѣлъ лицо стараго друга. Но это длилось лишь одно мгновеніе, пока мы стояли какъ разъ внутри большихъ дверей. Нѣсколько жрецовъ закрыли ихъ и заперли засовомъ, послѣ чего мы пошли по большому центральному коридору на который я обратилъ вниманіе, когда въ первый разъ еще проходилъ мимо. Теперь я замѣтилъ, что, хотя онъ былъ и просторенъ и очень красивъ, въ немъ совсѣмъ не было дверей, за исключеніемъ одной, подъ глубокой аркой, въ концѣ его и какъ разъ противъ большой храмовой аллеи.

„Куда ведетъ эта одинокая дверь?“ спросилъ я себя но безъ особеннаго интереса. Было принесено и поставлено по срединѣ коридора низенькое сидѣнье, на которое жрецы мнѣ велѣли сѣсть, лицомъ къ этой самой двери, что я и исполнилъ. Я молчалъ, хотя и былъ въ сильной тревогѣ. Что за странность? Ради чего долженъ я сидѣть здѣсь окруженный высшими жрецами? Какое мнѣ предстоитъ испытаніе? Но я положилъ быть мужественнымъ и не бояться. Развѣ я не былъ облеченъ въ полотняное, безупречной бѣлизны, одѣяніе? Положимъ оно — не вышито золотомъ, но зато и не отмѣчено черными линіями и стежками какъ платья жрецовъ, помоложе; да, оно — совершенно бѣлое! Я гордился этимъ обстоятельствомъ, полагая, что въ немъ заключается особаго рода отличіе; и этой-то мыслью я и старался теперь поддержать свое слабѣющее мужество.

Отъ сильнаго запаха куреній у меня начинало шумѣть въ головѣ; я — не привыкъ къ благовоніямъ, такъ щедро расточавшимся здѣсь въ храмѣ.

Вдругъ, безъ единаго предварительно произнесеннаго слова или даннаго знака, всѣ огни были разомъ потушены, и я снова очутился во мракѣ, посреди странно безмолвной толпы жрецовъ. Я сдѣлалъ попытку собраться съ мыслями и понять, гдѣ я. Я вспомнилъ, что главная масса присутствовавшихъ была позади меня, что жрецы впереди разступились, такъ что въ тотъ моментъ, когда были потушены огни, — хотя внутренній кругъ и продолжалъ отдѣлять меня отъ другихъ, — передо мной открылся весь коридоръ вплоть до двери подъ аркой.

Повторяю я былъ сильно встревоженъ и чувствовалъ себя крайне несчастнымъ. Свернувшись въ клубокъ на своемъ сидѣньицѣ, я рѣшился проявить храбрость, если того потребуютъ обстоятельства, а пока старался сидѣть смирно и такъ, чтобы меня не было замѣтно.

Безстрастныя лица высшихъ жрецовъ, стоявшихъ, какъ я зналъ, неподвижно вокругъ меня, пугали меня; гробовое молчаніе всѣхъ прочихъ, наполняло меня благоговѣйнымъ трепетомъ; временами на меня нападалъ такой страхъ, что я начиналъ соображать, удастся ли мнѣ уйти, незамѣченнымъ жрецами, если встать и направиться прямо впередъ, внизъ по коридору. Но я не смѣлъ приступить къ осуществленію этого плана; кромѣ того, одуряющій запахъ куреній въ связи съ дѣйствіемъ вчерашняго душистаго питья и предшествовавшаго сна, вызывалъ во мнѣ непривычное чувство оцѣпененія; я сидѣлъ съ полузакрытыми глазами и чувствовалъ, что вотъ-вотъ засну… Въ это самое время мое любопытство было внезапно пробуждено: въ противоположномъ концѣ коридора по краямъ заинтересовавшей меня двери показалась узкая полоса свѣта. Я широко раскрылъ глаза, чтобы лучше видѣть, и скоро замѣтилъ, что дверь медленно очень медленно открывается… Наконецъ, она остановилась, открывшись на половину, и изъ помѣщенія, куда она вела, сталъ изливаться какой-то тусклый, словно чѣмъ-то закрытый свѣтъ. Но на нашемъ концѣ коридора тьма осталась нетронутой, полной; вездѣ не было видно признаковъ жизни, не было слышно никакихъ звуковъ, кромѣ тихаго, сдержаннаго дыханія окружавшихъ меня жрецовъ. Черезъ нѣсколько минутъ мнѣ пришлось закрыть глаза: я такъ напряженно всматривался въ окружавшій меня мракъ, что они утомились; а когда открылъ снова, то увидѣлъ, что какъ разъ передъ дверью стояла какая-то фигура.

Общіе контуры были ясно видны, хотя лицо и формы выдѣлялись смутно, благодаря тому, что свѣтъ падалъ на нее сзади. Какъ это ни было безрасудно, но меня сразу охватилъ какой-то ужасъ, отъ котораго я весь скорчился, и мнѣ пришлось сдѣлать невѣроятное чисто физическое усиліе надъ собой, чтобы не испустить громкаго вопля. И это невыносимое чувство страха стала рости съ каждой минутой, какъ только мнѣ стало ясно, что фигура эта медленно направлялась ко мнѣ какимъ-то скользящимъ движеніемъ, въ которомъ не было ничего земного. По мѣрѣ того, какъ она приближалась, я могъ разглядѣть, что родъ темного одѣянья, въ которое она была облечена, почти совершенно закрывало ей тѣло и голову; но всѣ эти детали я видѣлъ смутно, такъ какъ свѣтъ, выходившій изъ-за дверей, былъ очень слабъ. Тоска и ужасъ, стѣснявшіе мнѣ грудь, вдругъ удвоились: приблизившись ко мнѣ, скользившая по воздуху фигура зажгла свѣтильникъ, который она держала; складки ея одежды тускло освѣтились, но все остальное продолжала оставаться невидимымъ… Громаднымъ усиліемъ воли мнѣ удалось оторвать очарованный взглядъ отъ таинственнаго видѣнія, и я повернулъ голову въ надеждѣ увидѣть стоявшихъ рядомъ со мной жрецовъ; но никого нельзя было разглядѣть: кругомъ стоялъ густой, непроницаемый мракъ. Это разрѣшило опутавшія меня страшныя чары: я испустилъ крикъ, крикъ тоски и ужаса, и спряталъ лицо руками.

До моего слуха донесся голосъ Агмахда: „Не бойся, дитя мое“, произнесъ онъ своимъ мелодичнымъ, невозмутимымъ голосомъ.

Я сдѣлалъ усиліе, чтобы овладѣть собой, ободренный звукомъ его голоса, въ которомъ было, по крайней мѣрѣ, нѣчто не столь чуждое и страшное, какъ въ закутанной фигурѣ стоявшей передо мной. Она была здѣсь не очень близко, но все-же достаточно близко чтобы наполнить душу мою какимъ-то неземнымъ ужасомъ.

„Говори, дитя“, снова раздался голосъ Агмахда: „и скажи намъ, что тебя такъ взволновало“.

Я не смѣлъ не повиноваться, хотя языкъ мой прилипъ къ нёбу, но чувство изумленія превозмогло чувство страха, и я заговорилъ легче, чѣмъ-бы могъ, не будь его.

„Какъ!“ воскликнулъ я: „Развѣ ты не видишь свѣта исходящаго изъ-за той двери? Развѣ тебѣ не видно закрытой фигуры? Отгони ее! Она меня пугаетъ!“

Казалось, тихій сдержанный шепотъ пробѣжалъ сразу по рядамъ толпы: было очевидно, что мои слова произвели потрясающее впечатлѣніе на всѣхъ. Затѣмъ, снова прозвучалъ ровный голосъ Агмахда: „Привѣтъ нашей Царицѣ! Мы преклоняемъ передъ ней колѣни!“

Закутанная фигура слегка кивнула головой и еще ближе придвинулась ко мнѣ. Наступило полное молчаніе, послѣ чего златобородый жрецъ заговорилъ еще разъ.

„Не соизволитъ ли наша Повелительница открыть глаза своимъ рабамъ и отдавать имъ приказанія, какъ встарь“?

Фигура нагнулась и стала чертить что-то на полу. Я взглянулъ и прочелъ слова, начертанныя огненными буквами, которыя такъ же быстро исчезали, какъ и появлялись.

„Да, но для этого мальчикъ долженъ войти въ мое святилище одинъ, безъ другихъ“.

Повторяю, я видѣлъ слова и, прочитавъ ихъ, задрожалъ всѣмъ тѣломъ отъ ужаса. Необъяснимый страхъ передъ этой закрытой фигурой былъ такъ силенъ, что я скорѣе согласился бы умереть, чѣмъ исполнить ея требованіе. Жрецы продолжали молчать, и я угадалъ, что какъ фигура, такъ и огненныя буквы были невидимы для нихъ, какъ ни казалось это мнѣ самому страннымъ и невѣроятнымъ. Я тотчасъ-же сообразилъ, что, если это — на самомъ дѣлѣ такъ, то они не знаютъ объ ея приказаніи. А какъ могъ я, доведенный до крайней степени ужаса, заставить себя произнести эти слова, что повело-бы за собой такое страшное для меня испытаніе? И я промолчалъ. Видѣніе внезапно повернулась ко мнѣ и, какъ мнѣ показалось, уставилось глазами на меня; затѣмъ, оно снова принялось чертить на полу быстро исчезавшія буквы, и я прочиталъ: „Передай имъ мое требованіе“.

Но я ужъ не былъ въ состояніи повиноваться; ужасъ, на самомъ дѣлѣ, лишилъ меня физической возможности исполнить это порученіе: я чувствовалъ, что у меня распухъ языкъ и заполнилъ весь ротъ. Видѣніе обратилось ко мнѣ съ жестомъ бѣшенаго гнѣва; быстрымъ скользящимъ движеніемъ, оно устремилось ко мнѣ и мигомъ сорвало покрывало со своего лица, которое моментально оказалось въ непосредственной близости съ моимъ. При видѣ его — мнѣ почудилось, что у меня глаза выскочили изъ орбитъ. Оно не было безобразно, хотя очи сверкавшія на немъ, были полны леденящаго гнѣва, не жгучаго, а именно леденящаго. Нѣтъ, оно не было безобразно, и все же видъ его наполнилъ меня такимъ нечеловѣческимъ страхомъ и отвращеніемъ, какихъ я себѣ и представить не могъ. Весь ужасъ этого лица состоялъ въ его неестественности, въ его нереальности. Казалось, что оно было сдѣлано изъ элементовъ, входящихъ въ составъ плоти и крови, а между тѣмъ получалось такое впечатлѣніе, точно это — лишь человѣческая маска, казалось, будто это — какая-то страшная тѣлесная нереальность, нечто, сдѣланное изъ плоти и крови, но лишенное того, что составляетъ жизнь плоти и крови. И всѣ эти ужасы мнѣ пришлось переживать въ теченіе нѣсколькихъ мгновеній. Тогда, испустивъ пронзительный крикъ, я — вторично въ этотъ день — упалъ въ обморокъ.

Такъ кончился первый день моего пребыванія въ храмѣ.

Глава IV.

Придя въ себя, я почувствовалъ, что тѣло мое покрыто испариной, а члены — точно омертвѣли. Я лежалъ въ полномъ изнеможеніи. Кругомъ было тихо и темно; сначала ощущеніе одиночества и покоя было очень пріятно, и мнѣ только хотѣлось знать, гдѣ — я. Но вскорѣ я сталъ перебирать въ умѣ событія, благодаря которымъ протекшій день показался мнѣ за годъ. Бѣлый цвѣтокъ Лотоса всталъ передъ моимъ умственнымъ взоромъ и исчезъ: въ моемъ разстроенномъ воображеніи пронеслось воспоминаніе о позднѣйшемъ ужасномъ видѣніи, о послѣднемъ, что мнѣ пришлось увидѣть до настоящаго момента, когда я проснулся во мракѣ. Я снова видѣлъ его; снова смотрѣлъ на это обращенное ко мнѣ лицо; видѣлъ его ужасъ наводившую нереальность, холодный блескъ жестокихъ глазъ… Я былъ такъ разстроенъ, обезсиленъ, изнуренъ, что не могъ удержать громкаго крика ужаса, хотя и сознавалъ ясно, что теперь это видѣніе — лишь плодъ моего воображенія. Вслѣдъ за этимъ я замѣтилъ приближавшійся къ двери моей комнаты свѣтъ; и появился жрецъ, неся въ рукахъ серебрянный свѣтильникъ. Теперь я могъ разсмотрѣть комнату, которая показалась мнѣ незнакомой, она была хорошо обставлена, увѣшена занавѣсами, спадавшими внизъ мягкими складками; воздухъ въ ней былъ пропитанъ нѣжнымъ благоуханіемъ.

Жрецъ направился въ мою сторону и, дойдя до меня, склонилъ голову.

„Что тебѣ угодно, повелитель?“ спросилъ онъ: „Можетъ быть тебя томитъ жажда? Не принести-ли свѣжей воды“?

„Мнѣ не хочется пить“, отвѣтилъ я. „Я боюсь, боюсь того страшнаго существа, которое видѣлъ вчера“.

„Нѣтъ, это ты только такъ, по молодости, боишься нашей всемогущей Царицы“, возразилъ онъ, „хотя, дѣйствительно, достаточно одного ея пристальнаго взгляда, чтобы во всякое время заставить и крѣпкаго мужчину упасть въ обморокъ. Не бойся; ты удостоился великой чести, ибо твои глаза открыты и видятъ видѣнія. Чѣмъ мнѣ успокоить тебя?“

„А что, теперь все еще ночь?“ спросилъ я, безпокойно ворочаясь на своемъ мягкомъ ложѣ.

„Скоро утро наступитъ“, отвѣтилъ жрецъ.

„Ахъ, хоть бы скорѣй насталъ день!“ — воскликнулъ я — „Хоть-бы ясное солнце стерло съ моихъ глазъ страшный образъ, приводящій меня въ трепетъ. Боюсь я этой тьмы! Вездѣ въ ней мерещится мнѣ то страшное лицо!“

„Я постою у твоего ложа“ спокойно промолвилъ мой собесѣдникъ, опуская серебрянный свѣтильникъ на подставку и садясь около меня. Его лицо сразу приняло прежнее выраженіе невозмутимаго спокойствія, и не прошло и нѣсколькихъ минутъ, какъ онъ ужъ мнѣ казался какимъ-то каменнымъ изваяніемъ. У него былъ холодный взглядъ, и въ рѣчи его, полной ласковыхъ словъ, не было душевной теплоты. Я отвернулся: когда я глядѣлъ на него, мнѣ казалось, что между нами встаетъ привидѣніе, видѣнное мной наканунѣ въ коридорѣ. Нѣкоторое время я сдерживался, стараясь найти успокоеніе въ мысли, что я не одинъ кромѣ того, я боялся нарушить чѣмь-нибудь дисциплину; но наконецъ, не выдержалъ и разразился потокомъ словъ, забывъ всѣ соображенія, которыя держали меня до сихъ поръ въ повиновеніи.

„Ахъ, не могу я больше выносить этого!“ закричалъ я. „Отпусти меня! Пусти меня въ садъ!.. Куда-нибудь!.. Вся комната полна этого видѣнія!.. Вездѣ оно мнѣ чудится!.. Даже съ закрытыми глазами вижу я его!.. О, отпусти меня! Отпусти!“

„Не противься видѣнію“ произнесъ жрецъ. „Оно вышло къ тебѣ изъ святилища, изъ священнѣйшаго алтаря. Оно отмѣтило тебя, какъ человѣка, отличнаго отъ остальныхъ, какъ человѣка, котораго мы будемъ отнынѣ почитать и о которомъ будемъ заботиться. Но все это ты долженъ заслужить, покоривъ свое строптивое сердце“.

Я молчалъ. Слова его падали мнѣ на сердце, словно куски льда; смысла ихъ я не понималъ, да и невозможно было мнѣ понять его; но что я живо чувствовалъ, такъ это былъ холодъ, вѣявшій отъ его рѣчей. Послѣ продолжительной паузы, во время которой я изо всей силы старался изгнать тотъ образъ изъ ума, чтобы избавиться отъ угнетавшаго меня чувства страха, я вдругъ вспомнилъ нѣчто такое, отъ чего сразу почувствовалъ облегченіе, и спросилъ:

„А гдѣ тотъ смуглый человѣкъ, котораго я видѣлъ вчера въ саду?“

„Что? гдѣ садовникъ Себуа? Да, вѣроятно, спитъ у себя въ комнатѣ; а какъ разсвѣтетъ, такъ встанетъ и выйдетъ въ садъ“.

„Можно мнѣ къ нему?“ спросилъ я съ лихорадочнымъ волненіемъ, при чемъ сложилъ даже молитвенно руки, такъ я боялся отказа.

„Въ садъ? Если ты — въ возбужденномъ состоніи, то прогулка по утренней росѣ, среди цвѣтовъ, успокоитъ это ненормальное состояніе. Какъ станетъ разсвѣтать, такъ я тотчасъ позову Себуа, чтобы онъ увелъ тебя къ себѣ“.

Я никакъ не ожидалъ, что онъ такъ легко согласится исполнить мою просьбу, и, испустивъ глубокій вздохъ облегченія, отвернулся отъ него и закрылъ глаза. Я лежалъ тихо, стараясь отгонять отъ себя всякія страшныя картины и видѣнія и думалъ только о томъ наслажденіи, съ какимъ я вырвусь изъ этой спертой, надушенной искусственными благовоніями, атмосферы, чтобы упиться благоухающимъ дыханіемъ свѣжаго воздуха. Я ждалъ молча, а жрецъ все сидѣлъ неподвижно рядомъ со мной, и мнѣ казалось, что проходили часы за часами въ этомъ томительномъ ожиданіи. Наконецъ, онъ всталъ и погасилъ огонь въ серебрянномъ свѣтильникѣ; и только тогда замѣтилъ я сѣрый, тусклый свѣтъ, проникавшій черезъ высокія окна въ комнату.

„Я позову Себуа и пошлю его къ тебѣ,“ промолвилъ жрецъ, повернувшись ко мнѣ лицомъ. „Помни, что эта комната — твоя, что отнынѣ она принадлежитъ тебѣ. Возвращайся сюда къ началу утреннихъ церемоній, потому что тебя здѣсь будутъ ждать послушники съ ванной и маслами“.

Мысль, что я по какой то странной игрѣ судьбы представляю изъ себя важное лицо, сильно меня смущала и я робко спросилъ:

„А почему я буду знать, что пора возвращаться сюда?“

„Тебѣ нѣтъ нужды возвращаться раньше конца утренней трапезы, а къ ней сходятся по звонку. Впрочемъ, Себуа тебѣ скажетъ“.

И съ этими словами онъ удалился.

Мысль о свѣжемъ воздухѣ, который снова придастъ бодрость моимъ переутомленнымъ членамъ, наполняла меня чувствомъ живѣйшаго удовольствія; кромѣ того, меня тянуло опять взглянуть на странное лицо Себуа и на его нѣжную улыбку, по временамъ совершенно сглаживавшую его безобразіе. Казалось, будто это единственное человѣческое лицо, которое мнѣ пришлось видѣть съ тѣхъ поръ, какъ я разстался съ матерью.

Я окинулся себя взоромъ, чтобы посмотрѣть, все-ли еще на мнѣ мое бѣлое платье, и готовъ-ли я идти съ садовникомъ. Да, оно было на мнѣ, чистое, бѣлое. Глядя на него, я испытывалъ чувство гордости, потому что никогда еще не случалось мнѣ носить одежды изъ такой тонкой ткани. Мысль, что я скоро буду въ обществѣ Себуа, настолько успокоила меня, что я, лежа на своемъ ложѣ, безпечно разглядывалъ свое платье и спрашивалъ себя, чтобы подумала мать, увидавъ на мнѣ такое прекрасное, тонкое полотно.

Вскорѣ послышались шаги, которые сразу оторвали меня отъ мечтаній: въ дверяхъ показалось загадочное лицо Себуа, и смуглый обладатель его, направился прямо ко мнѣ… Да, онъ былъ безобразенъ, неуклюжъ; въ его внѣшности не было и слѣда изящества, а между тѣмъ, когда онъ вошелъ и взглянулъ на меня, при чемъ все лицо его озарилось той особенной улыбкой, которую я такъ хорошо запомнилъ, я почувствовалъ въ немъ самомъ человѣка, а въ сердцѣ его — присутствіе любви! Я протянулъ къ нему руки и привскочилъ съ ложа.

„О, Себау!“ воскликнулъ я, и при видѣ кроткого выраженія этого лица мои глаза наполнились чисто-дѣтскими слезами. „Себуа, зачѣмъ я — здѣсь? Почему они говорятъ, что я — не такой, какъ всѣ прочіе? Себуа, скажи, неужели мнѣ опять предстоитъ увидѣть тотъ ужасный образъ?“

Себуа подошелъ ко мнѣ и опустился на колѣни; очевидно, преклонять колѣни, когда его охватывало чувство благоговѣнія, казалось этому смуглому человѣку чѣмъ-то совсѣмъ естественнымъ.

„Сынъ мой“, сказалъ онъ, „небо одарило тебя открытыми очами. Мужественно пользуйся этимъ даромъ и ты будешь свѣточемъ, который засіяетъ во мракѣ, спускающемся понемному на нашу несчастную родину“.

„Не хочу я быть свѣточемъ!“ возразилъ я съ досадой; его я не боялся и спѣшилъ излить свои мятежныя чувства. „Не хочу я дѣлать вещей, послѣ которыхъ чувствуешь себя такъ странно! Зачѣмъ только я видѣлъ лицо этого привидѣнія, которое стоитъ теперь все время передо мной и заслоняетъ мнѣ дневной свѣтъ?“ Вмѣсто всякаго отвѣта Себуа всталъ и проговорилъ, протягивая мнѣ руку:

„Пойдемъ со мной, пойдемъ! Будемъ гулять среди цвѣтовъ; утренній воздухъ освѣжитъ твою голову, и тогда мы съ тобою поговоримъ обо всемъ этомъ“.

Я тотчасъ всталъ, не долго думая. Мы пошли руку въ руку по коридору и добрались такимъ образомъ до садовыхъ воротъ, черезъ которыя и вступили въ садъ. Какъ передать чувство радости, которое охватило меня сразу, чтобы затѣмъ разростаться все больше и больше, по мѣрѣ того, какъ я вдыхалъ въ себя утренній воздухъ. Никогда еще ничто въ мірѣ природы не доставляло мнѣ такого высокого, живого наслажденія! Все меня радовало: и переходъ изъ спертаго, пропитаннаго куреніями, воздуха, совершенно отличнаго отъ того, къ которому я до сихъ поръ привыкъ; и то, что я вновь убѣдился въ томъ, что внѣ храма міръ по старому прекрасенъ и реаленъ…

Себуа, все время не спускавшій глазъ съ моего лица, казалось, по какой-то чуткой симпатіи угадывалъ смутныя мысли, бродившія въ моей головѣ, и истолковывалъ ихъ мнѣ самому.

„Солнце все еще восходитъ во всемъ своемъ блескѣ“, проговорилъ онъ: „и цвѣты по прежнему раскрываютъ свои чашечки въ отвѣтъ на его привѣтъ. Раскрой и ты свое сердце и будь доволенъ!“ Я не отвѣчалъ ему: я былъ юнъ и неученъ. Словами я и не могъ бы отвѣтить ему, и только поднялъ голову и взглянулъ на него, продолжая прогулку по саду, вѣроятно, глаза мои говорили за меня, потому что онъ прибавилъ:

„Сынъ мой, хотя ты и былъ сегодня ночью во тьмѣ, все-же нѣтъ основанія тебя сомнѣваться въ томъ, что за ней скрывается свѣтъ. Вѣдь не опасаешься же ты, ложась спать вечеромъ, что не увидишь солнца по утру? Было время, когда тебя опутывалъ мракъ, темнѣе мрака прошлой ночи, и настанетъ такое, когда ты узришь солнце, краше этого“.

Я не понималъ его словъ, хотя и вникалъ въ нихъ, а потому и промолчалъ, ибо съ меня было довольно сознанія участія ко мнѣ этого человѣка и нѣжнаго аромата цвѣтовъ и воздуха. Теперь, когда я вырвался изъ храма и очутился на свѣжемъ воздухѣ, я ужъ такъ не стремился слышать человѣческую рѣчь или отдать себѣ отчетъ въ пережитомъ; вѣдь, я былъ только мальчикъ, и одного восхитительнаго ощущенія оживавшихъ во мнѣ силъ было достаточно, чтобы заставить меня позабыть обо всемъ прочемъ. Кругомъ все было естественно, а сегодня все, что обладало этимъ свойствомъ, казалось мнѣ очаровательнымъ. Но едва я успѣлъ снова вернуться въ сферу реальнаго и только что было началъ наслаждаться сознаніемъ своего возвращенія къ ней, какъ я, внезапно и совершенно для себя неожиданно, снова былъ вырванъ изъ нея. Куда я попалъ? Увы! какъ я могъ сказать? На языкахъ нашего міра нѣтъ соотвѣтствующихъ словъ для описанія дѣйствительныхъ явленій, происходящихъ внѣ этого узкаго круга, который принято называть кругомъ реальныхъ явленій. Развѣ не стоялъ я собственными ногами на зеленой травѣ? Развѣ я сошелъ съ мѣста, на которомъ стоялъ? Развѣ Себуа не стоялъ рядомъ со мной? Я жалъ его руку. Да, онъ здѣсь. А между тѣмъ изъ своихъ ощущеній я понялъ, что міръ естественныхъ явленій ускользнулъ отъ меня, и что я снова очутился въ мірѣ тѣхъ особенныхъ чувствъ… видѣній… звуковъ… которыхъ я такъ страшился. Я еще ничего не слышалъ, не видѣлъ, но былъ уже весь охваченъ ужасомъ и дрожалъ, какъ листъ передъ бурей. Что мнѣ предстоитъ сейчасъ увидѣть? Кто стоитъ по сосѣдству со мной? Что это такое, что словно облакомъ заволокло мнѣ очи? Я закрылъ глаза, не смѣлъ глядѣть… боялся всматриваться въ смутныя очертанія, окружавшихъ меня предметовъ… „Открой глаза сынъ“, громко промолвилъ Себуа: „и скажи мнѣ, здѣсь ли наша Царица?“

Я повиновался, все еще опасаясь увидѣть передъ собой грозное лицо, нагнавщее такой ужасъ на меня во мракѣ ночи. Но его не было… въ теченіе нѣсколькихъ мгновеній я ничего не видѣлъ… и облегченно вздохнулъ: вѣдь, я ежеминутно ожидалъ увидѣть это обращенное ко мнѣ лицо съ оскаленными отъ гнѣва зубами. Но вслѣдъ за этимъ я весь затрепеталъ отъ восторга: Себуа незамѣтно провелъ меня какъ разъ къ лотосовому пруду; и снова здѣсь склонясь надъ нимъ и припавъ къ его свѣтло текущимъ водамъ, пила красавица, золотистыя волосы которой наполовину скрывали отъ меня ея лицо.

„Заговори съ ней“! крикнулъ Себуа: „По твоему лицу вижу, что она здѣсь. О заговори съ ней! Изъ жрецовъ настоящаго поколѣнія ни одинъ не удостоился чести говорить съ ней. Заговори съ ней: мы нуждаемся въ ея помощи!“

Какъ и вчера, онъ упалъ на колѣни рядомъ со мной. Въ лицѣ его выражались страсть и сознаніе важности момента, въ глазахъ свѣтилось молитвенное благоговѣніе. При взглядѣ на него я отступилъ, побѣжденный самъ не знаю чѣмъ; мнѣ казалось, будто, съ одной стороны, звала меня къ себѣ златовласая красавица, а съ другой, толкалъ къ ней Себуа; и въ то же время я сознавалъ, что приподнялся на воздухъ и направился къ пруду съ лотосами; достигши края его, я перегнулся надъ нимъ и прикоснулся къ ея одеждѣ, лежавшей на поверхности воды. Поднявъ голову, я пробовалъ было заглянуть ей въ лицо, но не могъ разсмотрѣть его: изъ него исходилъ такой свѣтъ, что мнѣ оставалось только любоваться имъ такъ, какъ сталъ бы любоваться солнцемъ. На головѣ я ощущалъ прикосновеніе ея руки, до моего сознанія доходили исходившія изъ ея устъ слова, хотя я едва сознавалъ, что слышу ихъ. „Дитя съ открытыми очами“, говорила она: „на твоей чистой душѣ лежитъ тяжелая обязанность; но оставайся только вблизи меня, источника свѣта, и я укажу тебѣ путь, которымъ ты долженъ идти“.

„Мать“, произнесъ я: „а какъ быть относительно тьмы?“

Я не смѣлъ поставить вопроса яснѣе; мнѣ казалось, что стоило только упомянуть о страшномъ образѣ, чтобы оно тотчасъ же предстало передо мной, пылая бѣшенствомъ. Я почувствовалъ какъ при этихъ словахъ легкая дрожь перебѣжала съ ея руки на меня, и подумалъ уже, что сейчасъ разразится надо мной ея гнѣвъ; но слова ея по прежнему доносились до моего сознанія, нѣжныя и мягкія какъ дождевыя капли, вызывая въ моей душѣ то представленіе о божественномъ ниспосланіи, которое мы, жители вѣчно жаждущей страны, связываемъ съ наступленіемъ дождливой поры.

„Не страшиться надо тьмы, а побѣждать и оттѣснять ее по мѣрѣ того, какъ душа становится сильнѣе подъ дѣйствіемъ свѣта и сама пропитывается вся свѣтомъ. Сынъ мой, въ святилищѣ потому царствуетъ тьма, что поклоняющіеся въ немъ не могутъ выносить яркаго сіянія истиннаго свѣта. Изъ твоего внутренняго міра исключенъ свѣтъ умственный, чтобы свѣтъ духовный одинъ освѣщалъ его. А слѣпые жрецы, пойманные въ сѣти собственнаго обмана, поклоняются порожденію тьмы. Они поносятъ мое имя, пользуясь имъ. Передай имъ, сынъ мой, что Царицѣ ихъ нѣтъ мѣста во тьмѣ, что нѣтъ у нихъ Царицы, и нѣтъ иного руководителя, кромѣ собственныхъ похотей. Они просили, чтобы я по прежнему сообщалась съ ними, не такъ ли? Такъ вотъ первое сообщеніе, которое поручаю тебѣ передать имъ“.

Въ этотъ моментъ мнѣ показалось, что меня кто-то или что-то отрываетъ отъ нея, и я ухватился за край ея одежды; но руки мои безсильно опустились; выпустивъ его, я словно пересталъ сознавать самое присутствіе Царицы. Я чувствовалъ невыносимое физическое раздраженіе. Отходя отъ нея, я закрылъ глаза; теперь я съ усиліемъ открылъ ихъ. Передо мной былъ только прудъ, весь испещренный экземлярами царицы цвѣтовъ, которые величественно плавали на поверхности воды. Солнце обливало своими лучами ихъ желтые сердцевины, въ которыхъ мнѣ мерещилось золотистое сіяніе ея волосъ. Но голосъ, въ которомъ слышалось скрытое бѣшенство, хотя онъ говорилъ медленно и съ ровными интонаціями, вывелъ меня изъ задумчивости и сразу отогналъ прочь мои мечтанія. Повернувши голову, я съ удивленіемъ увидѣлъ Себуа, стоявшаго съ опущенной головой и со скрещенными на груди руками между двумя послушниками, а рядомъ съ собой высшихъ жрецовъ, Агмахда и Каменбаку. Первый что-то говорилъ, обращаясь къ садовнику, и я скоро понялъ, что этотъ, послѣдній, впалъ въ немилость изъ-за меня, хотя я и не могъ угадать за что именно. Жрецы поставили меня между собой, и я увидѣлъ, что мнѣ ничего другого не осталось дѣлать, какъ идти съ ними. Мы молча направились къ храму, и я снова вступилъ въ его мрачныя нѣдра.

Глава V.

Меня привели въ покой, гдѣ только что передъ тѣмъ кончилась утренняя трапеза жрецовъ, онъ былъ почти пустъ. Каменбака и Агмахдъ остановились у одного изъ оконъ, продолжая разговаривать тихимъ, сдержаннымъ шопотомъ; двое послушниковъ посадили меня за столъ и принесли намазанныхъ масломъ пироговъ, плодовъ и молока. Они прислуживали мнѣ, не говаря ни слова, и я чувствовалъ себя неловко передъ этими юношами, на которыхъ смотрѣлъ съ почтеніемъ, какъ на людей, болѣе меня знакомыхъ со страшными тайнами храма. Я ѣлъ пироги, удивляясь про себя тому, что ни одинъ изъ видѣнныхъ мной до сихъ поръ послушниковъ даже не заговаривалъ со мной; но, оглянувшись мысленно на свое короткое пребываніе въ храмѣ, я вспомнилъ, что меня ни раза не оставляли наединѣ ни съ однимъ изъ нихъ. Вотъ и теперь: Агмахдъ и Каменбака остались въ залѣ, и на лицахъ прислуживавшихъ мнѣ мальчиковъ я читалъ нѣмой страхъ. И мнѣ казалось, что то не была робость, внушаемая, вообще, школьнымъ учителемъ, который пользуется своими глазами, какъ обыкновенные смертные, а страхъ передъ какимъ-то волшебнымъ, многоокимъ наблюдателемъ, котораго нельзя обмануть. На лицахъ ихъ не видно было и проблеска выраженія: они дѣйствовали, какъ автоматы.

Слабость, которую я чувствовалъ передъ тѣмъ во всемъ тѣлѣ, уменьшилась послѣ завтрака, и я поспѣшно всталъ изъ-за стола, чтобы посмотрѣть въ высокое окно, такъ мнѣ хотѣлось знать, въ саду-ли еще Себуа; но Агмахдъ выступилъ впередъ, сталъ между мной и окномъ и устремилъ на меня свой невозмутимый, внушавшій мнѣ такую робость, взглядъ.

— Пойдемъ, произнесъ онъ и, повернувшись, вышелъ вонъ; я послѣдовалъ за нимъ, опустивъ голову, чувствуя что теряю, не зная отчего, всякую энергію и надежду. Я не могъ-бы сказать, почему, глядя на расшитый край бѣлой одежды, такъ плавно скользившей по полу впереди меня, мнѣ казалось, будто я иду за своей судьбой. Моя судьба! Агмахдъ, типичный храмовой жрецъ, истинный глава высшихъ жрецовъ — моя судьба!

Мы прошли нѣсколько коридоровъ и вступили въ широкій проходъ, ведшій отъ большихъ дверей храма въ Святая Святыхъ. При видѣ его меня охватилъ ужасъ, несмотря на то, что солнечный свѣтъ врывался въ него сквозь рѣшетки двери и, казалось, смѣялся надъ его густымъ мракомъ; и, однако, мой страхъ передъ Агмахдомъ былъ такъ великъ, что, оставшись съ нимъ одинъ на одинъ, я покорно послѣдовалъ за нимъ въ полномъ молчаніи. Мы пошли по коридору; съ каждымъ робкимъ шагомъ я все больше приближался къ двери, изъ которой тогда, во мракѣ ночи, выступило гнусное видѣніе. Я внимательно разсматривалъ стѣны, хотя при этомъ испытывалъ тотъ особенный страхъ, съ которымъ, вѣроятно, приговоренная къ мукамъ душа, глядитъ на орудія духовной инквизиціи. Разъ только человѣкъ ясно созналъ предстоящую ему неизбѣжную гибель, онъ уже не въ силахъ оторвать отъ нея глазъ, такъ приковываетъ она къ себѣ его вниманіе. Такъ и я, весь пронизанный слѣпымъ ужасомъ, всматривался въ стѣны коридора; и мнѣ чудилось, что онъ замыкался за нами по мѣрѣ того, какъ мы подвигались дальше, и окончательно отдѣлялъ меня отъ того прекраснаго сіяющаго міра, въ которомъ я жилъ до сихъ поръ.

Благодаря внимательному изученію гладкихъ пугавшихъ меня, стѣнъ, я замѣтилъ, когда мы стали подходить къ ней, небольшую дверь, стоявшую подъ прямымъ угломъ къ двери капища. Не будь мое вниманіе такъ напряжено, я бы и не примѣтилъ ея, такъ былъ густъ мракъ на этомъ концѣ прохода въ сравненіи съ яркимъ солнечнымъ свѣтомъ на другомъ. Какъ я ужъ сказалъ, дверь была подъ прямымъ угломъ къ стѣнамъ святилища, совсѣмъ рядомъ съ его дверью, но въ боковой стѣнѣ коридора. Мы приблизились къ ней. Теперь мнѣ казалось, что я шелъ помимо своей воли, потому что, располагай я собой, я-бы направилъ шаги назадъ, туда, гдѣ ярко сіяло солнце, украшавшее міръ цвѣтами и дѣлавшее жизнь прекрасною дѣйствительностью, а не безобразнымъ, невообразимымъ кошмаромъ!

Мы подошли къ этой двери, Агмахдъ остановился и приложилъ къ ней руку, затѣмъ онъ обернулся и, глядя на меня, промолвилъ своимъ ровнымъ, спокойнымъ голосомъ: „Не бойся: это святилище — центръ нашей обители, и его близкаго сосѣдства достаточно, чтобы исполнить насъ силы“.

Повторилось то-же самое, что произошло въ аллеѣ при моей первой встрѣчѣ съ Агмахдомъ, когда голосъ его старался внушить мнѣ бодрость: и я съ усиліемъ поднялъ глаза и взглянулъ на него, думая найти на красивомъ лицѣ то поощреніе, которое мнѣ слышалось въ тонѣ голоса. Но его тамъ не было; на меня спокойно, невозмутимо смотрѣли его голубые глаза, какъ всегда безжалостные, неподвижные; и въ одно мгновеніе душа моя, пораженная ужасомъ, ясно прочла въ нихъ всю жестокость хищнаго звѣря. Онъ отвернулся отъ меня, отперъ дверь и прошелъ первый, держа ее открытой, чтобы пропустить и меня; и я послѣдовалъ за нимъ, да, хотя мнѣ показалось, что ноги подо мной подкашиваются, и я проваливаюсь въ пропасть.

Мы очутились въ комнатѣ съ низкимъ потолкомъ, которая освѣщалась широкимъ окномъ, продѣланнымъ высоко въ стѣнѣ; она была вся задрапирована дорогими тканями и увѣшана красивыми занавѣсями; вдоль стѣны стояло низкое ложе. При взглядѣ на него я вздрогнулъ: самъ не знаю, почему мнѣ тотчасъ-же пришло на умъ, что это — то самое, на которомъ я спалъ въ прошлую ночь. Я не могъ глазъ отвести отъ него; а между тѣмъ, комната была роскошно убрана, и въ ней было немало красивыхъ вещей, на которыя стоило-бы посмотрѣть. Но я съ замираніемъ сердца спрашивалъ себя, зачѣмъ перенесли это ложе изъ кельи, въ которой я провелъ предыдущую ночь; я смотрѣлъ на него и терялся въ догадкахъ… Вдругъ, я замѣтилъ, что кругомъ стояла глубокая, полная тишина, и меня охватило чувство одиночества; я быстро обернулся, сильно встревоженный. Да, его не было! Онъ ушелъ, страшный жрецъ Агмахдъ ушелъ, не прибавивши ни слова, и оставилъ меня одного. Что это значило? Я подошелъ къ двери и дернулъ ее; но оказалось, что она была не только закрытой, а даже запертой на замокъ: я былъ узникомъ.

За что?

Я обвелъ глазами толстыя каменныя стѣны, взглянулъ на высокое окно, вспомнилъ о близкомъ сосѣдствѣ святилища и бросился на ложе, закрывъ лицо руками…

Думаю, что пролежалъ такъ нѣсколько часовъ. Я не смѣлъ встать, не смѣлъ произвести ни малѣйшаго шума. Мнѣ не къ кому было апеллировать, кромѣ какъ къ безжалостнымъ голубымъ глазамъ жреца Агмахда; и я лежалъ на своемъ ложѣ, плотно зажмуривъ глаза, не смѣя разглядывать своей тюрьмы, молясь только объ одномъ, чтобы никогда не настала ночь. Пока была лишь ранняя пора дня, — въ этомъ я былъ увѣренъ, хотя и не зналъ, сколько времени провелъ въ саду съ Себуа — солнце стояло высоко на небѣ, и свѣтъ его лился въ мою келью черезъ широкое окно. На это я обратилъ вниманіе только тогда, когда, по прошествіи долгаго времени, я вдругъ обернулся и съ безпокойствомъ оглядѣлъ комнату: мнѣ почудилось, что въ ней кто-то есть. Но никого не было, развѣ кто-нибудь спрятался за занавѣси. Нѣтъ, я былъ одинъ. Я успокоился и взглянулъ вверхъ, на окно, которое яркій солнечный свѣтъ превратилъ въ нѣчто великолѣпное. И тутъ только я ясно сталъ сознавать, что есть еще въ мірѣ солнце, и что самъ я, несмотря на недавніе ужасы, пережитые мной, — небольше, какъ мальчикъ, и притомъ большой любитель солнечнаго сіянія.

Свѣтъ въ окнѣ все сильнѣе привлекалъ меня, и мнѣ, наконецъ, захотѣлось взобраться на окно и выглянуть изъ него. Я не могу теперь отдать себѣ отчета во внезапномъ порывѣ, возбудившемъ во мнѣ такое страстное желаніе привести въ исполненіе задуманную затѣю, какъ не могу объяснить происхожденія пытливыхъ и упорно приводимыхъ въ исполненіе замысловъ, возникаюшихъ въ мозгу большинства мальчиковъ. Какъ-бы то ни было, я всталъ; теперь, когда у меня было въ виду ребяческое предпріятіе, достаточно соблазнительное, чтобы поглотить все мое вниманіе, я отбросилъ всякій страхъ передъ окружавшею меня таинственностью. Стѣна была совершенно гладкая; но я сообразилъ, что, стоя на столѣ, находившемся какъ разъ подъ окномъ, мнѣ можно будетъ достать руками до подоконника, а на нихъ уже подняться настолько, чтобы выглянуть изъ окна. Я вскарабкался на столъ; но все-таки едва касался подоконника вытянутыми руками. Вѣроятно, эта часть моей затѣи въ особенности и привлекала меня, потому что кромѣ храмоваго сада я ничего не ожидалъ увидѣть. Въ томъ, что представилось моимъ взорамъ не было ничего поразительнаго, но этого было достаточно, чтобы умѣрить мое удовольствіе. Сада здѣсь не было, окно выходило на небольшой квадратный участокъ земли, окруженный высокими, бѣлыми стѣнами, очевидно, не внѣшними, а внутренними, такъ какъ онѣ были совершенно гладки, безъ всякихъ украшеній; со всѣхъ сторонъ виднѣлись крыши и колонны, изъ чего я заключилъ, что этотъ клочекъ земли находится въ самомъ центрѣ огромныхъ зданій. Кругомъ не было слѣдовъ другихъ оконъ, кромѣ моего.

Въ это время послышался слабый шумъ въ комнатѣ. Я быстро опустился на столъ и въ сильномъ смущеніи оглядѣлъ комнату. Звукъ, казалось, исходилъ изъ-за тяжелой занавѣси, на половину закрывавшей одну изъ стѣнъ. Я стоялъ, затаивъ дыханіе; несмотря на то, что былъ только полдень, и солнце ярко сіяло, меня все-же взяла оторопь при мысли о томъ, что можетъ произойти нѣчто ужасное. Мнѣ не приходило на умъ, что въ комнатѣ могъ быть другой входъ, кромѣ того, черезъ который я самъ вошелъ, а потому и не смѣлъ разсчитывать на присутствіе реальнаго существа. Однако, опасенія мои скоро разсѣялись: занавѣсь была нѣсколько отброшена въ сторону, и послушникъ въ черномъ одѣяніи, крадучись, вышелъ изъ-за ея прикрытія. Я никогда еще не встрѣчался съ съ нимъ, и манеры его удивили меня, хотя я не испугался, такъ какъ онъ держалъ въ рукѣ великолѣпный экземпляръ царственнаго бѣлаго лотоса. Я соскочилъ со стола и бросился къ нему, не спуская глазъ съ цвѣтка: когда я очутился около него, онъ проговорилъ очень тихо, скороговоркой:

— Этотъ цвѣтокъ посылаетъ тебѣ Себуа. Лелѣй его, но пусть никто изъ жрецовъ не увидитъ его, и онъ поможетъ тебѣ въ минуту опасности. Себуа настоятельно проситъ, чтобы ты всегда помнилъ все, что онъ говорилъ тебѣ, и чтобы ты прежде всего полагался на свою любовь къ истинно-прекрасному и на свои врожденныя симпатіи и антипатіи. Вотъ его порученіе, — продолжалъ онъ, направляясь назадъ къ занавѣси. — Я рискую жизнью, чтобы угодить Себуа. Смотри, никогда не подходи къ этой двери и не показывай вида, что знаешь о ней; она ведетъ въ частные покои высшаго жреца Агмахда, въ которые никто не смѣетъ проникнуть подъ страхомъ страшнаго наказанія.

— А какъ-же ты-то пробрался черезъ нихъ? — спросилъ я, сильно заинтересованный происшествіемъ.

— Всѣ жрецы заняты утренними церемоніями, и мнѣ удалось ускользнуть незамѣтно.

— Скажи мнѣ, вскрикнулъ я въ ту минуту, когда онъ поспѣшно переступалъ порогъ двери, пытаясь удержать его: — почему Себуа не пришелъ самъ?

— Ему нельзя: строго слѣдятъ за тѣмъ, чтобы онъ не сдѣлалъ попытки добраться до тебя.

— Но почему же это? — вскричалъ я, охваченный страхомъ и удивленіемъ.

— Не знаю, — отвѣтилъ послушникъ, вырывая край своей одежды изъ моей руки. — Помни мои слова.

Онъ торопливо проскользнулъ въ дверь и заперъ ее за собой. Я чуть не задохнулся подъ тяжестью опустившейся на меня занавѣси. Это неожиданное появленіе и быстрое исчезновеніе послушника такъ меня удивили, что я не скоро опомнился. Наконецъ, я пришелъ въ себя, сбросивъ въ сторону придавившую меня занавѣсь я выступилъ изъ-за нея, держа въ рукѣ лотосъ. Я не сталъ припоминать словъ, которыхъ мнѣ велѣно было не забывать, такъ какъ моею первою мыслью было подыскать безопасное мѣсто для драгоцѣннаго цвѣтка, который я держалъ такъ же нѣжно и осторожно, какъ если бы это было любимое существо. Я озирался кругомъ, ища мѣста, гдѣ онъ могъ бы быть скрытъ отъ постороннихъ глазъ и въ полной безопасности. Послѣ нѣсколькихъ минутъ поспѣшнаго осмотра, я замѣтилъ, что какъ разъ позади изголовья ложа былъ уголъ, въ которомъ спускавшаяся на полъ занавѣсъ нѣсколько отступала отъ стѣны. Я подумалъ, что его можно сюда помѣстить, по крайней мѣрѣ, не надолго, такъ, какъ его не будетъ видно, да и воздуха ему будетъ достаточно; мнѣ казалось, что за моимъ ложемъ его труднѣе замѣтить — развѣ снимутъ занавѣсь, — чѣмъ во всякомъ другомъ мѣстѣ. Я поспѣшилъ скрыть цвѣтокъ въ уголъ, чтобы не держать его въ рукѣ, боясь, что церемоніи кончатся, и Агмахдъ войдетъ ко мнѣ въ комнату. Спрятавъ его, я сталъ искать какой-нибудь сосудъ, чтобы посадить его въ воду, такъ какъ мнѣ пришла мысль, что мой другъ недолго проживетъ, если не снабдить его хоть небольшимъ количествомъ дорогой ему стихіи. Вскорѣ я нашелъ маленькую глиняную кружку съ водой, въ которую и опустилъ лотосъ, соображая все время, что я буду дѣлать, если жрецы замѣтятъ ея исчезновеніе и станутъ спрашивать о ней. Я не зналъ, какъ поступлю въ такомъ случаѣ; но надѣялся, что, если цвѣтокъ и будетъ найденъ, на меня сойдетъ вдохновеніе, и мнѣ удастся оградить Себуа отъ дальнѣйшихъ непріятностей. Для меня было ясно, что онъ страдаетъ изъ-за чего-то, имѣющаго отношеніе ко мнѣ, хотя и не могъ понять, изъ-за чего именно. Затѣмъ, я присѣлъ на свое ложе, чтобы быть ближе къ дорогому мнѣ цвѣтку. Какъ мнѣ хотѣлось поставить его на солнцѣ и любоваться его красой!

Такъ прошелъ весь день. Никто не приходилъ. Я слѣдилъ за тѣмъ, какъ солнце мало-по-малу покидало мое окно, и какъ постепенно спускались вечернія тѣни. Я все былъ одинъ. Не помню, чтобы на меня напалъ страхъ, какъ не помню, чтобы наступившая, наконецъ, ночь снова принесла съ собой тоску и ужасъ. Я весь былъ проникнутъ чувствомъ глубокаго мира; можетъ быть, то былъ результатъ длинныхъ часовъ дня, проведенныхъ въ невозмутимомъ спокойствіи, а можетъ быть, я былъ обязанъ этимъ скрытому присутствію чуднаго цвѣтка, который все время стоялъ передъ моимъ умственнымъ взоромъ во всей своей нѣжной, пышной красѣ. Меня не преслѣдовали гнусныя видѣнія, которыхъ я не могъ ничѣмъ отогнать отъ себя въ предшествовавшую ночь.

Было совершенно темно, когда дверь, выходившая въ коридоръ, отворилась и вошелъ Агмахдъ въ сопровожденіи молодого жреца, несшаго различныя явства и чашу съ неизвѣстнымъ мнѣ сладкаго запаха напиткомъ. Я бы не сошелъ съ ложа, не будь я такъ голоденъ. До сихъ поръ мнѣ это не приходило на умъ, но тутъ я понялъ, что ослабѣлъ отъ продолжительнаго поста. Поэтому я быстро вскочилъ съ мѣста и, когда жрецъ, разложивши передъ мной ужинъ, протянулъ мнѣ чашу съ напиткомъ, опорожнилъ ее сразу; тутъ только мнѣ стало ясно, что я, дѣйствительно, отощалъ за день. Поставивши пустую чашу на столъ, я бросилъ вызывающій взглядъ на Агмахда, который не спускалъ съ меня глазъ, пока я пилъ, и произнесъ смѣло:

— Я съ ума сойду, если ты меня снова оставишь одного въ этой комнатѣ: я никогда въ жизни не оставался такъ долго въ одиночествѣ.

Сказалъ я это подъ вліяніемъ какого-то внезапнаго импульса. Пока тянулись въ уединеніи эти длинные часы, они не казались мнѣ такими страшными; теперь-же я вдругъ почувствовалъ весь вредъ такого полнаго одиночества, и высказалъ свое мнѣніе.

— Оставь все это и принеси ему книгу, лежащую на ложѣ въ моемъ переднемъ покоѣ, — проговорилъ Агмахдъ, обращаясь къ младшему жрецу, который тотчасъ-же вышелъ, чтобы исполнить данное ему порученіе. Высказываясь, я почти не разсчитывалъ остаться въ живыхъ; и тѣмъ веселѣе взялъ теперь съ блюда покрытый масломъ пирогъ и принялся за ѣду. Агмахдъ не прибавилъ ни слова. Пять лѣтъ спустя, я не смѣлъ-бы такъ глядѣть на златобородаго жреца, какъ не могъ-бы спокойно ѣсть, бросивши ему вызовъ. Но тогда полное невѣдѣніе молодости и равнодушіе ея дѣлали меня смѣлымъ. Кромѣ того, у меня не было критерія, который далъ бы мнѣ возможность составить себѣ представленіе о глубинѣ его ума и силѣ его всеобъемлющей и неумолимой жестокости. Да и откуда оно могло бы быть у меня? Я ничего не зналъ ни о родѣ этой жестокости, ни о цѣляхъ и намѣреніяхъ его самого. Но зато я очень ясно сознавалъ, что совсѣмъ не того искалъ, поступая въ храмъ, и ужъ совершенно по мальчишески мечталъ о побѣгѣ (хотя-бы и черезъ страшный коридоръ) въ случаѣ, если-бы и впредь мнѣ предстояло влачить такое горестное существованіе. Я и не подозрѣвалъ, думая такимъ образомъ, о томъ тщательномъ надзорѣ, подъ которымъ ужъ находился тогда.

Пока я былъ занятъ ѣдой, Агмахдъ не проронилъ ни слова. Дверь отворилась, и вошелъ послушникъ, неся въ рукахъ большую черную книгу. Агмахдъ приказалъ придвинуть столъ ко моему ложу и положить на него книгу; послѣ чего былъ принесенъ стоявшій въ углу свѣтильникъ и поставленъ рядомъ съ книгой. Когда онъ былъ зажженъ, высшій жрецъ промолвилъ:

— Читай эту книгу и тогда не будешь больше одинокъ. Съ этими словами онъ повернулся и покинулъ комнату; молодой жрецъ послѣдовалъ за нимъ. Я тотчасъ-же занялся книгой. Оглядываясь на это время, я вижу, что былъ любознателенъ, какъ большинство мальчиковъ; по крайней мѣрѣ, всякій новый предметъ, хоть на время, привлекалъ къ себѣ мое вниманіе. Я поднялъ черный переплетъ книги и сталъ глядѣть на первую страницу, которая была такъ красиво раскрашена, что я съ удовольствіемъ остановился на краскахъ, прежде чѣмъ начать складывать буквы. Эти послѣднія были окрашены въ различные оттѣнки какого то красиваго, блестящаго цвѣта и, словно огненныя, выступали на сѣромъ фонѣ. Озаглавлена была книга: „Искусства и Силы Магіи“. Для меня это заглавіе не имѣло никакого смысла: вѣдь, я былъ сравнительно невѣжественнымъ парнемъ, не больше, и я съ недоумѣніемъ спросилъ себя, какъ это Агмахдъ могъ думать, что такая книга займетъ меня. Я небрежно перелистывалъ страницы; не только содержаніе ихъ, но даже слова, которыми оно было изложено, были мнѣ непонятны. Со стороны Агмахда просто было смѣшно дать мнѣ эту книгу для чтенія. Я зѣвнулъ, закрылъ ее и хотѣлъ ужъ было прилечь на свое ложе, какъ вдругъ со внезапной тревогой замѣтилъ, что я — не одинъ: по ту сторону стола, на которомъ лежала книга и горѣлъ свѣтильникъ, стоялъ одѣтый въ черное человѣкъ. Онъ серьезно смотрѣлъ на меня; я тоже взглянулъ на него, и мнѣ показалось, будто онъ при этомъ нѣсколько отступилъ назадъ. Меня сильно удивило то, что онъ могъ войти въ комнату и подойти такъ близко ко мнѣ, и все это — безъ малѣйшаго шума.

Глава VI.

— Есть ли у тебя какое-нибудь желаніе? — спросилъ человѣкъ яснымъ, но очень тихимъ голосомъ.

Я посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ: онъ говорилъ не тономъ простого слуги, но такимъ, который указывалъ на то, что онъ могъ исполнить всякое мое желаніе; а между тѣмъ, судя по платью, онъ былъ только послушникомъ.

— Я только что поѣлъ, — отвѣтилъ я! — и мнѣ ничего не хочется… Развѣ, вотъ, вырваться изъ этой комнаты на свободу.

— Это легко исполнить, — промолвилъ онъ спокойно: — Ступайте за мной.

Я въ изумленіи вытаращилъ глаза на него: этотъ послушникъ долженъ былъ знать о моемъ положеніи, и воля Агмахда относительно меня, вѣроятно, была ему извѣстна; неужели онъ все таки осмѣливался бросить ему такой вызовъ?

— Нѣтъ, — возразилъ я: — высшіе жрецы заключили меня въ эту келью, и они меня накажутъ, если застигнутъ во время бѣгства.

Вмѣсто отвѣта, онъ произнесъ только: — Пойдемъ! причемъ протянулъ руку повелительнымъ жестомъ. Точно подъ вліяніемъ внезапной физической боли, я громко вскрикнулъ, самъ не понимая ясно, отчего; я испытывалъ какое-то двойственное чувство: мнѣ показалось, что кто-то вцѣпился, какъ когтями, въ мое тѣло и съ неопреодолимой силой тряхнулъ его, въ то время какъ кто-то или что-то другое держало меня, какъ клещами. Еще мгновеніе, и я ужъ стоялъ рядомъ со своимъ таинственнымъ посѣтителемъ, крѣпко державшимъ меня за руку.

— Не оглядывайся! — крикнулъ онъ: — иди со мной!

Я послѣдовалъ за нимъ; но у двери мнѣ захотѣлось повернуть голову и оглянуться, что я и сдѣлалъ, хотя для этого мнѣ пришлось употребить большое усиліе.

Не удивительно, что онъ запретилъ мнѣ оборачиваться! Не удивительно, что онъ старался, какъ можно скорѣе выбраться со мной изъ комнаты! Оглянувшись, я мгновенно остановился, словно прикованный къ мѣсту волшебнымъ словомъ, не спуская глазъ съ того, что видѣлъ, противясь увлекавшей меня впередъ желѣзной рукѣ: на ложѣ лежалъ я, или, точнѣе, моя физическая оболочка, въ безсознательномъ состояніи…

Тутъ только я понялъ, что мой посѣтитель — не житель земли, и что я снова очутился въ мірѣ тѣней. Но это чудо было тотчасъ поглощено другимъ большимъ, которое придало мнѣ достаточно силы, чтобы оказать сопротивленіе усиліямъ послушника увести меня изъ кельи: Царица Лилій стояла за моимъ ложемъ, слегка склонившись надъ нимъ, въ той очаровательной позѣ, въ которой я увидѣлъ ее въ первый разъ, когда она нагнулась надъ прудомъ, чтобы утолить жажду его водой. Она заговорила, голосъ ея дошелъ до меня, какъ брызги фонтана, какъ звукъ падающей каплями воды.

— Проснись, спящій, оборви этотъ сонъ и не оставайся подъ дѣйствіемъ этихъ злыхъ чаръ!

— Повелительница, я повинуюсь, — прошепталъ я про себя, и мнѣ показалось, будто меня тотчасъ окуталъ туманъ. Несмотря на то, что я лишь смутно сознавалъ окружавшее меня, я все же зналъ, что, повинуясь желанію красавицы-царицы, стараюсь вернуться къ своему обычному состоянію, чего мнѣ и удалось достигнуть, мало-по-малу. Наконецъ, я съ трудомъ поднялъ усталыя, отяжелѣвшія вѣки и увидалъ пустую, унылую келью. Послушникъ оставилъ ее — чему я былъ радъ — но, увы! и Царица Лотоса также покинула меня. Теперь комната, казалось, совершенно опустѣла; и сердце тоскливо заныло у меня въ груди, когда я обвелъ ее глазами.

Въ своей дѣтской душѣ я относился къ кроткой Царицѣ Цвѣтка, какъ къ прекрасной матери, и страстно желалъ ея присутствія здѣсь; но ея не было. Я отлично зналъ, что она не скрылась гдѣ-нибудь въ комнатѣ: мало того, что я могъ убѣдиться въ ея отсутствіи глазами, я чувствовалъ его душой. Я томно поднялся съ ложа — эта послѣдняя борьба до крайности истощила меня — и направился въ уголъ, гдѣ былъ спрятанъ мой цвѣтокъ, чтобы взглянуть на него; я слегка отстранилъ занавѣсь. Увы! мое сокровище склонило уже свою милую головку! Я прыгнулъ впередъ, чтобы удостовѣриться въ томъ, что снабдилъ его водой. Да, стебель глубоко сидѣлъ въ его любимой стихіи, и все-же цвѣтокъ склонился, какъ мертвый, а стебель безжизненно перевѣсился черезъ край сосуда.

— Цвѣтокъ мой! — воскликнулъ я, опускаясь на колѣни рядомъ съ нимъ: — неужели ты погибъ? Неужели я совершенно одинокъ! Я вынулъ дряблое тѣльце лотоса изъ кружки и спряталъ его подъ свою одежду, за пазуху. Въ порывѣ безутѣшнаго горя я бросился на ложе и закрылъ глаза, стараясь окружить себя тьмой и отогнать отъ себя всякія видѣнія. Но какъ? Кто знаетъ средство закрыть видѣніямъ доступъ къ духовному оку, одаренному страшною способностью все видѣть и для котораго нѣтъ мрака? Во всякомъ случаѣ, я тогда такого не зналъ.

Когда я пришелъ въ себя послѣ продолжительнаго безмолвнаго отдыха, ночь уже спустилась на землю. На небѣ сіялъ мѣсяцъ; черезъ высокое окно врывалась къ комнату серебряная полоса свѣта, въ которой я замѣтилъ вышитую золотомъ кайму бѣлой жреческой одежды. Эта вьшіивка была мнѣ знакома, я медленно поднялъ глаза, ожидая увидѣть Агмахда. Такъ и случилось, хотя онъ и стоялъ въ полутьмѣ: осанку его нелегко было смѣшать съ осанкой другого, если-бы даже лицо его и оставалось въ тѣни. Я лежалъ неподвижно; однако, онъ, повидимому, сразу узналъ, что я проснулся, потому что проговорилъ:

Вставай!

Я вставалъ съ ложа и выпрямился во весь ростъ, устремивъ на него широко раскрытые глаза.

— Выпей то, что поставлено передъ тобой, — продолжалъ онъ.

Я взглянулъ на столъ и увидѣлъ стоявшую на немъ чашу съ какой-то красной влагой. Я жадно выпилъ напитокъ въ надеждѣ, что онъ дастъ мнѣ силы выдержать всякое испытаніе, которое могли принести съ собой молчаливые часы ночи.

— Идемъ! — сказалъ Агмахдъ, и я послѣдовалъ за нимъ, глядя полубезсознательно на окно и думая, что меня, можетъ быть, ожидаетъ свѣжій воздухъ, даже свобода… Вдругъ мнѣ показалось, что я внезапно ослѣпъ… Я быстрымъ движеніемъ поднесъ руку къ глазамъ: они были повязаны чѣмъ-то мягкимъ… Я замеръ, охваченный неудомѣніемъ и страхомъ. Вслѣдъ за этимъ, я почувствовалъ, какъ меня кто-то обхватилъ и осторожно повелъ впередъ; я вздрогнулъ при мысли, что то, вѣроятно, была рука Агмахда, которая поддерживала меня, но мнѣ поневолѣ приходилось терпѣть ея прикосновеніе, которому я не могъ противиться. Мы медленно подвигались впередъ; мнѣ было ясно, что мы вышли изъ комнаты, прошли извѣстное пространство; но какъ далеко мы ушли отъ кельи, ни въ какомъ направленіи отъ нея мы шли, я не могъ никакъ отгадать, такъ меня сбила съ толка моя вынужденная слѣпота.

Наконецъ, мы остановились, и наступило полное молчаніе; обнимавшая меня рука опустилась, и я почувствовалъ, что съ моихъ глазъ снимаютъ повязку. Но и послѣ этого, окружавшій меня мракъ остался такъ густъ, что я поднесъ руку къ глазамъ, чтобы удостовѣриться въ томъ, что на нихъ больше не было повязки. Нѣтъ, на нихъ ничего не лежало, они были открыты, и все же передо мной стояла непроницаемая стѣна глубокаго, полнаго мрака. У меня болѣла голова; я плохо сознавалъ происходившее; казалось, пары выпитаго мной крѣпкаго напитка все перепутали въ моей головѣ. Я стоялъ неподвижно въ надеждѣ, что такимъ образомъ скорѣе приду въ себя и тогда разберусь въ своемъ положеніи. Вдругъ я почувствовалъ, что около меня… совсѣмъ близко… стоялъ кто-то; я не отстранился; мнѣ показалось, будто я зналъ, что этотъ нѣкто — прекрасенъ, дружелюбенъ, осѣненъ славой… Меня наполнило чувство неизъяснимой нѣжности; мнѣ почудилось, будто я духовно прильнулъ къ этому невѣдомому нѣкто. Среди молчанія, у самаго моего уха, раздалась тихая, ласкающая рѣчь:

— Скажи Агмахду, что онъ преступаетъ законъ: заразъ можетъ только одинъ жрецъ вступать въ Святая Святыхъ, не больше.

Я тотчасъ призналъ подобный струящейся водѣ голосъ Царицы Лотоса и безпрекословно повиновался ему, хотя и не подозрѣвалъ ничего о присутствіи жреца.

— Только по одному разрѣшается жрецамъ входить въ Святая Святыхъ, не иначе: законъ нарушенъ, ибо Агмахдъ — здѣсь, — сказалъ я:

— Прошу, чтобы мнѣ было дано услышать это изъ устъ самой Царицы, торжественнымъ тономъ произнесъ Агмахдъ въ отвѣтъ.

— Скажи ему, — возразилъ голосъ, пронизывавшій мнѣ душу и заставлявшій меня радостно трепетать всѣмъ тѣломъ; — что я не стала бы ждать твоего появленія въ храмѣ, если-бы могла открыться ему самому.

Я повторилъ ея слова; отвѣта на нихъ не послѣдовало; но вслѣдъ за этимъ, послышалось движеніе, раздались шаги, и дверь тихо затворилась.

Мягкая рука тотчасъ коснулась меня, и въ это же время я замѣтилъ слабый свѣтъ у себя на груди; въ одно мгновеніе рука опустилась ко мнѣ за пазуху и вынула спрятанный мной поблекшій лотосъ. Но я не сдѣлалъ ни малѣйшей попытки помѣшать этому: надо мной блеснулъ свѣтъ, привлекшій мое вниманіе, и, когда я поднялъ голову, чтобы взглянуть на него, я узналъ Царицу Лотоса. Я видѣлъ свою Царицу — какъ я ужъ сталъ называть про себя — лишь смутно, точно окутанную легкой дымкой, но все-же достаточно отчетливо, чтобы близкое присутствіе ея наполнило меня радостью. Она поднесла къ своей груди увядшій цвѣтокъ, который только что достала у меня изъ-за пазухи; и я съ изумленіемъ видѣлъ, какъ онъ сталъ вянуть все больше и больше, какъ очертанія его становились все менѣе ясны и какъ онъ, наконецъ, совсѣмъ пропалъ изъ вида… И, однако, я не жалѣлъ о немъ, такъ какъ по мѣрѣ того, какъ онъ исчезалъ, сама Царица становилась все яснѣе, выступала все ярче среди окружавшаго насъ мрака, а когда его не стало видно, она предстала передо мною прекрасная, лучезарная, вся осіянная собственнымъ блескомъ. — Не страшись болѣе, — промалвила она: — они не могутъ повредить тебѣ, ибо ты вступилъ въ сферу, гдѣ дѣйствуетъ мой свѣтъ. Итакъ, не бойся ничего, хотя они и помѣстили тебя въ самую твердыню порока и обмана; наблюдай за всѣмъ и запомни все, чему свидѣтелями будутъ твои очи.

Казалось, самая тьма блѣднѣла подъ бодрящимъ дѣйствіемъ ея увѣренныхъ, милостивыхъ словъ; и я чувствовалъ, какъ во мнѣ росло мужество. Ея протянутая рука нѣжно коснулась меня; при этомъ прикосновеніи мнѣ показалось, будто я весь загорѣлся такимъ огнемъ, сила котораго превосходила всякій испытанный мною до сихъ поръ зной.

— Царственный цвѣтокъ Египта покоится въ священныхъ водахъ чистота и ничѣмъ ненарушимый міръ которыхъ создали подабающее ему вѣчное жилище. Я — духъ цвѣтка; я ношусь надъ водами Истины, и Любовь — дыханіе небесъ — источникъ, изъ котораго я черпаю жизнь. Этотъ храмъ, мое земное жилище, палъ, и обитатели его отвернулись отъ небеснаго свѣта — Мудрости, а мои крылья все еще съ любовью распростерты надъ нимъ. Но духъ царственнаго Лотоса не можетъ долго жить во мракѣ, и какъ цвѣтокъ клонится долу и чахнетъ, когда солнце скрывается отъ него, такъ и храмъ этотъ погибнетъ, если я его покину. Запомни мои слова, дитя, запечатлѣй ихъ въ своемъ сердцѣ; и когда ты окрѣпнешь духомъ и будещь въ состояніи уразумѣть ихъ сокровенный смыслъ, они объяснятъ тебѣ многое.

— Скажи, спросилъ я: — когда мнѣ снова можно будетъ посѣтить лотосы? Поведешь-ли меня къ нимъ завтра, при дневномъ свѣтѣ? Сейчасъ — ночь, и я утомленъ; нельзя ли мнѣ теперь уснуть у твоихъ ногъ, а завтра быть съ тобою въ саду?

— Бѣдное дитя! — произнесла она, такъ низко склоняясь надо мною, что ея нѣжное, какъ благоуханіе дикихъ цвѣтовъ, дыханіе коснулось моего лица: — какъ они злоупотребили твоими силами! Отдохни здѣсь, на моихъ рукахъ, и я охраню тебя. Тебѣ предназначено быть моимъ пророкомъ и стать просвѣтителемъ дорогой мнѣ страны; какъ алмазами украшу твое чело силой и здоровьемъ. Спи, дитя!

И я прилегъ тутъ-же, повинуясь ея повелѣнію; я чувствовалъ, что голова моя покоится на мягкой рукѣ, изъ которой исходили волны успокаивавшаго меня магнетизма, хотя въ то-же время сознавалъ, что лежу на холодномъ, жесткомъ полу святилища. И я впалъ въ глубокій, не возмущенный никакими сновидѣніями, сонъ.

За эту ночь, въ нишѣ тайныхъ лѣтописей, веденыхъ Агмахдомъ, было начертано всего лишь одно слово:

„Напрасно!“

Глава VII.

Когда я проснулся, въ моей рукѣ лежалъ бѣлый цвѣтокъ: то былъ полу распустившійся лотосъ, красота котораго тотчасъ наполнила сердце мое радостью. Я смотрѣлъ на него и чувствовалъ себя бодрымъ и веселымъ, точно всю ночь проспалъ на рукахъ матери, а цвѣтокъ былъ ея поцѣлуемъ на моихъ устахъ, — я держалъ его у самыхъ губъ. Я не задавалъ себѣ вопроса: откуда лотосъ у меня; онъ даже не приходилъ мнѣ въ голову; я просто любовался его красой и чувствовалъ себя счастливымъ: вѣдь, онъ давалъ мнѣ знать, что моя Царица, мой единственный другъ, охраняла меня.

Вдругъ, я увидѣлъ, что кто-то вошелъ въ комнату; собственно говоря, не вошелъ, а скорѣе, казалось, выступилъ изъ тѣни. Я лежалъ, какъ теперь замѣтилъ, на ложѣ, въ томъ самомъ покоѣ, куда привелъ меня наканунѣ Агмахдъ. Я плохо соображалъ, какъ и въ какомъ мѣстѣ провелъ мрачные часы ночи, но ясно чувствовалъ, что сюда-то обратно онъ, а не кто другой, принесъ меня на своихъ рукахъ. Я былъ доволенъ тѣмъ, что снова очутился въ своей комнатѣ, и еще больше обрадовался, когда увидѣлъ приближавшагося ко мнѣ ребенка. То была дѣвочка; она казалась моложе меня и была ясна, какъ солнечное сіяніе. Подойдя ко мнѣ, она остановилась, и я протянулъ ей руку.

— Дай мнѣ цвѣтокъ — произнесла она.

Я колебался: обладаніе цвѣткомъ доставляло мнѣ столько счастья; но я не могъ отказать ей: она улыбалась, а до сихъ поръ никто еще въ храмѣ не подарилъ меня улыбкой, и я отдалъ ей свой цвѣтокъ.

— Ахъ! воскликнула она: — на его листьяхъ — вода! — и бросила его съ отвращеніемъ. Я разсердился и быстро соскочилъ съ своего ложа, чтобы взять назадъ свое сокровище. Моментально дѣвочка подняла его съ пола и съ громкимъ смѣхомъ бросилась бѣжать отъ меня, держа его въ рукѣ. Я погнался за нею во всю мочь и принялся ловить ее совершенно по-мальчишески, — да я и былъ настоящій мальчикъ, да къ тому же еще обозленный, — и рѣшилъ, что не уступлю ей. Мы мчались по большимъ комнатамъ, никого не встрѣчая на своемъ пути; дѣвочка съ быстротою молніи проскальзывала за большія занавѣси, а я слѣдовалъ за нею со всѣмъ проворствомъ деревенскаго парня. Вдругъ, я очутился лицомъ къ чему-то, что я принялъ за крѣпкую каменную стѣну. Какъ она могла скрыться отъ меня? Вѣдь я гнался за нею по пятамъ? Въ порывѣ гнѣва, отъ котораго у меня потемнѣло въ глазахъ, я повернулся назадъ и… тутъ-же замолчалъ и притихъ: передо мною стоялъ жрецъ Агмахдъ. Ужъ не совершилъ-ли я какого нибудь проступка? Но нѣтъ: онъ улыбался. — Ступай за мной, — произнесъ онъ такъ мягко, что я послѣдовалъ за нимъ безъ малѣйшей робости. Онъ открылъ дверь, и я увидѣлъ передъ собою квадратный садъ, весь въ цвѣтахъ; его окружала изгородь, густо поросшая цвѣтущими растеніями. Весь садъ былъ полонъ дѣтей, проворно бѣгавшихъ взадъ и впередъ; казалось, все вниманіе ихъ было поглощено такой замысловатой игрой, которой я не понималъ. Ихъ было такъ много, движенія ихъ были такъ быстры, что сначала я было растерялся; но тутъ я вдругъ увидѣлъ среди нихъ дѣвочку, отнявшую у меня цвѣтокъ: она приколола его къ своему платью и насмѣшливо улыбалась, глядя на меня. Я бросился въ толпу, хотя не имѣлъ никакого представленія объ этой игрѣ или танцѣ; но несмотря на это я, казалось, — ужъ самъ не знаю какъ — понялъ законы ея и подчинился имъ; я не могъ-бы сказать, въ чѣмъ была цѣль игры, но присутствіе мое не внесло въ нее никакой путаницы и я, хотя и безсознательно, но вѣрно двигался среди прочихъ дѣтей. Я гонялся за дѣвочкой, ловя ее; но она была такъ ловка, что мнѣ никакъ не удавалось нагнать ее. Несмотря на это, я вскорѣ весь отдался наслажденію, которое доставляли мнѣ движеніе, общее возбужденіе, видъ веселыхъ лицъ и звукъ смѣющихся голосовъ. Благоуханіе безчисленныхъ цвѣтовъ приводило меня въ восхищеніе, и мнѣ страстно захотѣлось нарвать себѣ немного цвѣтовъ. Думая о нихъ, я забылъ о своемъ лотосѣ, и рѣшилъ, что нарву ихъ большой букетъ по окончаніи игры; а пока проворно сновалъ взадъ и впередъ, исполняя замысловатыя фигуры танца. Въ это мгновеніе я не боялся ни Агмахда, ни его гнѣва, хотя садъ могъ быть и его. Вдругъ, я услышалъ взрывъ сотни дѣтскихъ веселыхъ голосовъ, кричавшихъ:

— Онъ выигралъ его! Онъ его выигралъ!

Когда раздались эти крики, я увидѣлъ золотой мячъ, лежавшій у моихъ ногъ; я тотчасъ догадался, что онъ — мой, и поднялъ его, онъ былъ такъ легокъ, что я бросалъ его высоко, высоко въ воздухъ, и несмотря на это, онъ всякій разъ падалъ обратно въ мои протянутыя руки. Я оглянулся: вокругъ меня никого не было; я остался въ саду вдвоемъ съ дѣвочкой похитившей мой цвѣтокъ, котораго больше ужъ не было на ея платьѣ; но я успѣлъ забыть о немъ. Она улыбалась; я засмѣялся, глядя на нее и бросилъ ей мячъ, который она ловко перебросила мнѣ обратно съ одного конца сада на другой… Вдругъ, въ воздухѣ разлились ясные звуки призывного колокола.

— Идемъ — проговорила дѣвочка: — пора въ школу; пойдемъ!..

— Она взяла меня за руку и отбросила въ сторону мячъ. Я съ тоской посмотрѣлъ на него.

— Онъ мой — произнесъ я.

— Теперь онъ ни къ чему, — возразила она: — Теперь, тебѣ предстоитъ выиграть другой призъ.

Рука въ руку, мы выбѣжали изъ сада, пробѣжали черезъ другой и попали въ большой, невиданный еще мною, покой, гдѣ оказались всѣ дѣти, съ которыми я передъ тѣмъ игралъ въ саду, а съ ними еще много другихъ. Воздухъ въ немъ былъ тяжелый, пропитанный благовоніями. Я нисколько не былъ утомленъ, такъ какъ незадолго передъ тѣмъ всталъ послѣ продолжительнаго сна, и утро было еще прохладно; но теперь, едва вступилъ я въ этотъ покой, какъ голова у меня стала горѣть, и я почувствовалъ крайнюю усталость а вскорѣ послѣ того заснулъ подъ шумъ раздававшихся вокругъ меня дѣтскихъ голосовъ[1].

Проснулся я отъ того-же крика, который уже слышалъ въ саду:

— Онъ выигралъ его! Онъ его выигралъ!

Я стоялъ на какомъ-то высокомъ мраморномъ креслѣ, напоминавшемъ тронъ; меня обступили дѣти, расположившись группами на немъ и вокругъ него. Я вспомнилъ тутъ, что приведшая меня сюда дѣвочка говорила, что это — мѣсто учителя. Тогда зачѣмъ-же мы-то, дѣти, на немъ? Оглянувшись кругомъ, я увидѣлъ, что покой весь занятъ былъ жрецами, молча и неподвижно стоявшими на мѣстахъ воспитанниковъ. Въ минуту пробужденія я слышалъ свой собственный голосъ; очевидно, я что-то говорилъ передъ тѣмъ. Теперь я вновь услышалъ, какъ дѣти закричали!

— Онъ выигралъ его! Онъ его выигралъ!

— Въ припадкѣ какого то непонятнаго для меня изступленія я соскочилъ съ трона; очутившись на полу, я посмотрѣлъ вокругъ себя и замѣтилъ, что всѣ дѣти скрылись; по крайней мѣрѣ, никого изъ дѣтей, кромѣ самого себя и моего проводника, дѣвочки, я не видѣлъ; она стояла на тронѣ, смѣялась и весело хлопала въ ладоши. Не понимая, что могло доставлять ей такое удовольствіе, я взглянулъ внизъ и увидѣлъ передъ собою жрецовъ въ бѣлыхъ одеждахъ: они лежали ницъ передо мною и касались пола лбами… Что все это значило? Я силился понять и не могъ, и стоялъ не шевелясь, схваченный страхомъ. Вдругъ, дѣвочка, какъ-бы въ отвѣтъ на мою мысль, воскликнула:

— Они поклоняются тебѣ!..

Ея слова меня поразили; но не менѣе того меня удивило другое обстоятельство, которое въ этотъ моментъ стало мнѣ ясно: я одинъ слышалъ ея голосъ!

Глава VIII.

Я былъ приведенъ обратно въ свою келью, куда молодые жрецы принесли мнѣ завтракъ, такъ какъ я съ утра еще не ѣлъ. Я былъ голоденъ, и принесенныя явства показались мнѣ очень вкусными. Молодые жрецы, принесшіе ихъ, подавали мнѣ кушанья не иначе, какъ преклонивши одно колѣно; я съ недоумѣніемъ слѣдилъ за этими церемоніями, не понимая, зачѣмъ онѣ продѣлывались. Одни принесли плодовъ, вкусныхъ лакомствъ и какой-то благоухающій напитокъ; другіе пришли съ цвѣтами и съ цѣлыми снопами, которые были положены около меня, и съ растеніями въ полномъ цвѣту, которыя были разставлены вдоль стѣнъ. При видѣ ихъ я испустилъ крикъ радости и въ то же мгновеніе замѣтилъ Агмахда, стоявшаго въ тѣни занавѣси; онъ смотрѣлъ на меня холодно, не улыбаясь. И, несмотря на это, я не испугался его: я былъ весь охваченъ какимъ-то новымъ радостнымъ чувствомъ, придававшимъ мнѣ смѣлость, и переходилъ отъ цвѣтка къ цвѣтку, осыпая ихъ поцѣлуями. Чудное благоуханіе разлилось по комнатѣ. Сердце мое радостно билось отъ горделиваго сознанія, что мнѣ больше нечего было страшиться этого холоднаго жреца, который стоялъ здѣсь неподвижно, будто высѣченный изъ мрамора. Это ощущеніе смѣлости сняло съ моей дѣтской души тяжесть, давившей ее тоски. Агмахдъ повернулся и пошелъ, а когда онъ скрылся за занавѣсью, я увидѣлъ возлѣ себя дѣвочку.

— Видишь, — проговорила она. — Эти цвѣты достала для тебя я.

— Ты! — воскликнулъ я.

— Да. Я сказала имъ, что ты цвѣты любишь. А эти цвѣты — роскошные, благоухающіе; они растутъ въ землѣ. Ты усталъ? Можетъ быть, мы играть пойдемъ? В ты знаешь, что тотъ садъ принадлежитъ намъ съ тобою, и что мячъ — въ немъ? Кто-то принесъ тебѣ его обратно.

— Скажи, почему жрецы стояли сегодня на колѣняхъ предо мною?

— Развѣ ты не знаешь, почему? — спросила она, съ любопытствомъ глядя на меня. — А потому, что ты училъ съ трона, говорилъ мудрыя рѣчи, которыя они понимали, а мы — нѣтъ. Но мы видѣли, что ты выигралъ большую награду. Ты всѣ награды берешь.

Я сѣлъ на ложе, обхватилъ свою голову руками и въ изумленіи уставился на нее глазами.

— Да какъ же я могъ учить ихъ, самъ ничего объ этомъ не зная?[2]

— Ты станешь великъ, если только перестанешь сопротивляться; и тогда-то вотъ и будешъ всѣ награды выигрывать, когда меньше всего будешь знать объ этомъ. Будь покоенъ и доволенъ всѣмъ, и всѣ жрецы, даже самые гордые, преклонятся передъ тобою!

Я онѣмѣлъ отъ изумленія; затѣмъ, черезъ нѣсколько мгновеній проговорилъ:

— Ты еще такая маленькая: откуда ты все это знаешь?

— Это цвѣтѣ мнѣ все говорятъ, — сказала она со смѣхомъ: они — твои друзья. Только все это — правда. Ну, а теперь, поиграй со мною!

— Нѣтъ, подожди. — Я никакъ не могъ понять ея рѣчей. На самомъ дѣлѣ, я былъ до крайности озадаченъ, и кромѣ того чувствовалъ, что голова у меня отяжелѣла и горитъ.

— Не можетъ быть, чтобы я училъ ихъ съ трона! — воскликнулъ я еще разъ.

— Училъ! И высшіе жрецы благоговѣйно склонили головы передъ тобой, потому что ты имъ объяснилъ, какъ устроить какую-то церемонію, центральнымъ лицомъ которой будешь ты самъ.

— Я!?

— Да! И ты сказалъ имъ, изъ чего должно быть сдѣлано твое одѣяніе, какъ его сшить и какія произносить слова, облекая тебя въ него.

Я вслушивался въ ея слова все съ большимъ интересомъ; когда она кончила, я закричалъ:

— Можешь ты мнѣ еще что-нибудь разсказать?

— Отнынѣ, ты будешь жить среди земныхъ цвѣтовъ и станешь часто съ дѣтьми танцовать. О, тамъ многое было сказано тобой! Но насчетъ церемоніи я что-то не припомню. Впрочемъ самъ скоро увидишь: она, вѣдь, произойдетъ сегодня ночью.

Я вскочилъ съ ложа, охваченный внезапнымъ порывомъ безумнаго ужаса.

— Не бойся — произнесла она, смѣясь: вѣдь я же буду при тебѣ. Я очень рада этому, потому что, хотя и принадлежу къ храму, но ни разу еще мнѣ не приходилось присутствовать ни на одной изъ священныхъ церемоній.

— Ты, принадлежишь къ храму! Да вѣдь они даже голоса-то твоего слышать не могутъ!

— А иногда они и меня самое не могутъ видѣть! — проговорила она со смѣхомъ. — Только одинъ Агмахдъ всегда меня видитъ, потому что я принадлежу ему. Но говорить съ нимъ мнѣ нельзя… А тебя я люблю, потому что могу бесѣдовать съ тобою… Пойдемъ играть, выйдемъ на воздухъ. Цвѣты въ саду не хуже этихъ, да и мячъ — тамъ. Пойдемъ!

Взявши меня за руку, она проворно пошла впередъ; погруженный въ размышленія, я не сталъ сопротивляться ей. Но въ саду воздухъ былъ напоенъ такимъ чуднымъ, нѣжнымъ благоуханіемъ, цвѣты были такъ дивно хороши, а солнце такъ тепло, что я скоро совершенно забылъ, среди своего счастья, о всякихъ думахъ.

Глава IX.

Была ночь, когда я проснулся вялый, но довольный. Днемъ я былъ счастливъ, такъ какъ провелъ все время на чистомъ, благоухающемъ воздухѣ, забавлялся, бѣгалъ повсюду. Весь вечеръ я проспалъ на своемъ ложѣ, окруженный цвѣтами, благоуханіями которыхъ пропиталась моя комната; я видѣлъ странные сны, въ которыхъ каждый цвѣтокъ превращался въ смѣющееся личико, а въ ушахъ раздавался звукъ магическихъ голосовъ. Я сразу пробудился отъ сна. Лунный свѣтъ ворвался въ келью и облилъ своимъ сіяніемъ стоявшіе въ ней цвѣты: мнѣ представилось, будто я еще сплю. Я съ невольнымъ недоумѣніемъ вспомнилъ о простомъ домикѣ, въ которомъ выросъ: какъ это я только выносилъ его. Теперь мнѣ казалось, что лишь въ красотѣ была жизнь.

Лежа на своемъ ложѣ, я задумчиво глядѣлъ на лунное сіяніе, какъ вдругъ дверь, ведущая въ коридоръ, открылась настежъ. Коридоръ былъ такъ ярко освѣщенъ, что въ сравненіи съ блескомъ этого освѣщенія, лунный свѣтъ казался тусклымъ. Нѣсколько послушниковъ вошли въ комнату, неся какіе-то предметы, которыхъ я за сильнымъ, ослѣпившимъ меня, свѣтомъ не могъ разглядѣть, и тотчасъ же вышли, притворивъ за собою дверь. Я опять очутился одинъ, и при лунномъ свѣтѣ увидѣлъ двѣ рослыя, неподвижныя фигуры, облеченныя въ бѣлыя одежды; я зналъ кто это, хотя и не смѣлъ поднять глазъ; я узналъ Агмахда и Каменбаку.

Я было задрожалъ, но вдругъ замѣтилъ дѣвочку, выступавшую изъ тѣни, она приложила палецъ къ устамъ и улыбалась.

— Не бойся, — проговорила она: они хотятъ одѣть тебя въ красивую одежду, которую ты самъ велѣлъ имъ сдѣлать.

Я всталъ съ ложа и взглянулъ на жрецовъ: я ужъ больше не боялся ихъ. Агмахдъ стоялъ не шевелясь, и въ упоръ смотрѣлъ на меня; Каменбака приблизился ко мнѣ, держа бѣлое платье въ рукахъ. Оно было изъ тонкаго полотна и украшенное богатой золотой вышивкой, въ видѣ буквъ, которыхъ я не зналъ. Оно было красивѣе платья Агмахда; съ тѣхъ поръ, какъ я попалъ въ храмъ, я еще ничего прекраснѣе этого не видалъ.

Я остался чрезвычайно доволенъ своей одеждой и потянулся за ней; Каменбака подошелъ ко мнѣ вплотную и собственноручно облекъ меня въ нее, послѣ того, какъ я сбросилъ съ себя бывшее на мнѣ платье. Эта одежда, пропитанная тонкими духами, которые я съ наслажденіемъ вдыхалъ въ себя, казалась мнѣ царскимъ одѣяніемъ.

Каменбака направился къ двери и отворилъ ее; яркій свѣтъ облилъ меня съ головы до ногъ. Агмахдъ продолжалъ стоять неподвижно, не отрывая отъ меня взоровъ.

Дѣвочка смотрѣла на меня съ восхищеніемъ и хлопнула отъ восторга въ ладоши; она протянула мнѣ руку, и мы вмѣстѣ вышли въ коридоръ; Агмахдъ пошелъ вслѣдъ за нами. Пораженный развернувшейся передо мною сценой, я остановился, какъ вкопанный. За исключеніемъ того мѣста, гдѣ я стоялъ — въ непосредственномъ сосѣдствѣ съ дверью, ведущей въ Святая Свѣтыхъ, — весь проходъ былъ сплошь занятъ жрецами; передъ святилищемъ оставалось свободнымъ значительное пространство, среди котораго стояло ложе; на немъ лежало шелковое покрывало, все вышитое золотыми буквами, подобными тѣмъ, которыя были на моемъ одѣяніи. Кругомъ ложа изгородью шла скамья съ душистыми растеніями, и весь полъ вокругъ него былъ усыпанъ сорванными цвѣтами. Я невольно отступилъ назадъ при видѣ этого громаднаго сборища одѣтыхъ въ бѣлыя одежды жрецовъ, которые стояли неподвижно съ устремленными на меня взорами; но прекрасныя сочетанія цвѣтовъ мнѣ понравились.

— Это ложе — для насъ съ тобою — промолвила дѣвочка и повела меня къ нему. Никто, кромѣ насъ обоихъ, не сдѣлалъ ни одного движенія, не произнесъ ни единаго слова, Я повиновался ей и мы подошли къ ложу; на немъ лежалъ золотой мячъ, тотъ самый, которымъ мы играли въ саду. Мнѣ вдругъ захотѣлось узнать, наблюдаетъ-ли за нами Агмахдъ, и я оглянулся на него: онъ стоялъ у двери, ведущей въ Святая Святыхъ, устремивъ на меня глаза. Каменбака былъ ближе къ намъ и смотрѣлъ на закрытую дверь святилища; губы его шевелились, какъ будто онъ тихо произносилъ какія-то слова. Очевидно, никто не сердился на насъ, и я взглянулъ на дѣвочку; она схватила мячъ и подбѣжала съ нимъ къ одному концу ложа; я не могъ устоять противъ ея веселости и, смѣясь, прыгнулъ къ другому концу. Она подбросила мячъ, я его подхватилъ; но прежде чѣмъ я бросилъ его назадъ, коридоръ въ одно мгновеніе погрузился въ глубокій мракъ. Отъ внезапно охватившаго меня страха у меня духъ занялся; но сейчасъ-же, вслѣдъ за этимъ, я убѣдился въ томъ, что могу видѣть дѣвочку. Она смѣялась, и я бросилъ въ нее мячикомъ, который она со смѣхомъ поймала. Вглядываясь въ окружавшую меня непроницаемую тьму, я вспомнилъ объ ужасномъ видѣніи, которое явилось мнѣ здѣсь въ такомъ-же мракѣ, и не будь здѣсь дѣвочки, я бы закричалъ отъ ужаса. Подойдя ко мнѣ, она положила свою руку въ мою.

— Развѣ ты боишься? — спросила она. — А я такъ не боюсь. Да и тебѣ нечего страшиться: вѣдь жрецы тебѣ поклоняются; не захотятъ-же они причинить тебѣ вреда.

Она еще говорила, когда раздалась чудная музыка; звуки ея были такъ забористо веселы, что сердце мое радостно и быстро забилось, а ноги сами подо мною заходили. Черезъ минуту я замѣтилъ, что по краямъ двери капища показался свѣтъ, а вслѣдъ за этимъ она пріотворилась. Неужели сейчасъ выйдетъ изъ нея тотъ страшный образъ? При этой мысли я весь затрясся, но не лишился окончательно мужества, какъ въ первый разъ: присутствіе дѣвочки и веселая музыка разогнали ужасъ одиночества. Все еще держа мою руку въ своей, дѣвочка выпрямилась, и направилась къ двери святилища; я не хотѣлъ идти туда, но не могъ, при всемъ желаніи, сопротивляться увлекавшей меня силѣ. Мы переступили черезъ порогъ капища; музыка внезапно оборвалась, и снова наступило гробовое молчаніе. Въ святилищѣ мерцалъ слабый свѣтъ, исходившій, повидимому, изъ противоположнаго конца его, куда дѣвочка и повела меня. Здѣсь была небольшая внутренняя келья, или углубленіе, высѣченное, какъ я видѣлъ, въ стѣнѣ; здѣсь было достаточно свѣтло, чтобы разглядѣть это. На низкой каменной скамьѣ сидѣла женщина, опустивши голову надъ большой раскрытой книгой, лежавшей у нея на колѣняхъ. Въ одно мгновеніе мои глаза словно приковало къ ней, и я ужъ не былъ въ силахъ оторвать ихъ отъ нея. Я узналъ ее, и сердце дрогнуло въ моей груди при мысли, что она подниметъ голову, и я увижу ея лицо.

Вдругъ я понялъ, что моя товарка пропала; я не могъ оглянуться, такъ какъ глаза мои были во власти какой-то высшей силы, но я чувствовалъ, что не было отвѣта на пожатіе моей руки, и зналъ, что дѣвочка ушла. Я стоялъ неподвижно, подобно высѣченнымъ изваяніямъ въ аллеѣ храма, стоялъ и ждалъ…

Наконецъ, она подняла голову и взглянула на меня. Кровь въ моихъ жилахъ забурлила и застыла; мнѣ почудилось, что я замерзаю подъ этимъ острымъ, какъ сталь, взглядомъ; но я не былъ въ состояніи сопротивляться ему, не могъ оторваться отъ страшнаго видѣнія, ни хотя-бы даже закрыть глазъ…

— Ты пришелъ ко мнѣ учиться? Хорошо, я буду учить тебя — произнесла она тихимъ, мягкимъ голосомъ, звенѣвшимъ, какъ мелодичные звуки музыкальнаго инструмента. — Ты любишь цвѣты и красивыя вещи, и живи ты для одной лишь красоты, ты сталъ-бы великимъ артистомъ. Но ты долженъ быть выше этого! — Она протянула мнѣ руку; я поднялъ свою и, противъ воли, далъ ее ей; она едва дотронулась до нея, но при этомъ прикосновеніи въ рукѣ моей очутились розы, благоуханіе которыхъ распространилось по всему святилищу. Она разсмѣялась мелодичнымъ смѣхомъ: вѣроятно, лицо мое ей понравилось.

— Ну, а теперь, подойди ко мнѣ ближе: — вѣдь, ты больше не боишься меня.

Не отрывая глазъ съ розъ, я подошелъ къ ней; цвѣты поглотили все мое вниманіе, а она не была мнѣ страшна, пока мнѣ не видно было ея лица.

Она обняла меня рукой и привлекла къ себѣ. Тутъ я вдругъ сбратилъ вниманіе на темное одѣяніе, которое она носила; оно не было сдѣлано изъ полотна, не изъ сукна; я замѣтилъ, что оно было… живое. Оно состояло изъ переплетавшихся между собою и висѣвшихъ вокругъ ея тѣла змѣй, которыя издали произвели на меня впечатлѣніе мягкихъ складокъ изящно задрапированной одежды. При этомъ видѣ ужасъ овладѣлъ мною: я сдѣлалъ усиліе, чтобы убѣжать отъ нея, и не могъ; хотѣлъ крикнуть и не издалъ ни малѣйшаго звука… Она снова засмѣялась; на этотъ разъ смѣхъ ея звучалъ рѣзко. Я продолжалъ смотрѣть на нее; но все уже измѣнилось: платье опять стало темнымъ, но ужъ не было живымъ. Я стоялъ въ изумленіи, затаивъ дыханіе и похолодѣвъ отъ страха. Она подняла руку — другая все еще лежала на мнѣ — и поднесла ее къ моему лбу: я сразу почувствовалъ себя умиротвореннымъ и счастливымъ, — страха, какъ не бывало! Глаза мои закрылись, но я продолжалъ все видѣть; я былъ въ полномъ сознаніи, но мнѣ не хотѣлось шевелить ни однимъ суставомъ… Она встала съ мѣста, взяла меня на руки и посадила на то самое каменное сидѣнье, которое сама занимала передъ тѣмъ. Голова моя откинулась назадъ и коснулась каменной стѣны, поднимавшейся позади меня; я сидѣлъ тихо, молча, но при этомъ все видѣлъ. Она выпрямилась во весь ростъ и вытянула руки высоко надъ своей головой. Тутъ я вторично увидѣлъ змѣй, которыя казались полны силъ и жизни; при этомъ я замѣтилъ, что онѣ не только служили ей одеждой, но еще окружали ея голову, только я не могъ-бы тогда сказать, составляли-ли онѣ ея волосы, или-же были въ нихъ. Вытянувши руки надъ головой, она ударила въ ладоши; ужасныя животныя сплелись и повисли у нея на рукахъ. Но я не испугался: казалось, страхъ меня навсегда оставилъ.

Вдругъ я ясно почувствовалъ присутствіе посторонняго лица въ святилищѣ, и, дѣйствительно, у входа во внутреннюю пещеру стоялъ Агмахдъ. Я съ удивленіемъ посмотрѣлъ на него: его лицо было такъ-же невозмутимо, какъ если-бы онъ былъ слѣпой. Вдругъ, мнѣ стало ясно, что это на самомъ дѣлѣ такъ; я понялъ, что онъ ничего не видѣлъ: ни видѣнія, ни этого свѣта, ни меня самого…

Она не то повернулась ко мнѣ, не то наклонилась надо мной… Я могъ видѣть ея лицо и глаза, прямо смотрѣвшіе на мои. Никакого движенія, кромѣ этого, она не сдѣлала. Острый взглядъ ея стальныхъ глазъ не внушалъ мнѣ больше страха, а только держалъ меня, какъ въ тискахъ. Въ то время, какъ я глядѣлъ на нее, я замѣтилъ, что змѣи преобразились и пропали, обратившись въ длинныя, извилистыя складки гибкаго одѣянія блестящаго цвѣта, головы ихъ со страшными глазами превратились въ группы розъ, напоминавшія звѣзды; и роскошный, сильный ароматъ розъ, наполнилъ Святая Святыхъ.

На устахъ Агмахда появилась улыбка.

— Царица моя — здѣсь, — промолвилъ онъ.

— Твоя царица — здѣсь — отозвался я безсознательно и только тогда сообразилъ, что говорю, когда услыхалъ собственный голосъ. Она ждетъ, чтобы ты ей сказалъ, чего желаешь.

— Опиши мнѣ ея одежду.

— Она сверкаетъ и переливается, а на плечахъ у Царицы — розы.

— Мнѣ не надо наслажденій: душа моя пресыщена ими. Я прошу власти.

До сихъ поръ устремленные на меня глаза женщины подсказывали мнѣ слова; теперь я услыхалъ ея голосъ.

— Въ храмѣ? — спросила она.

И снова я повторилъ за ней ея вопросъ, не сознавая этого, пока не уловилъ звука своего голоса.

— Нѣтъ, — надменно отвѣтилъ Агмахдъ. — Я хочу выйти изъ этихъ стѣнъ, чтобы общаться съ людьми, и внѣ его и надъ ними творить свою волю. Я прошу, чтобы мнѣ была дана возможность добиться этого. Такое обѣщаніе было мнѣ дано, но осталось до сихъ поръ не исполненнымъ.

— А это потому, что у тебя все не хватало мужества и силы добиться его осуществленія.

— Теперь, ни въ томъ, ни въ другомъ у меня больше нѣтъ недостатка, — возразилъ жрецъ, и въ первый разъ за все время моего съ нимъ знакомства я отмѣтилъ на его лицѣ выраженіе страсти.

— Такъ произнеси-же роковыя слова, — приказала она.

Онъ измѣнился въ лицѣ; въ теченіе нѣсколькихъ короткихъ мгновеній онъ стоялъ тихо, неподвижно; затѣмъ лицо его окаменѣло, отъ него повѣяло холодомъ, какъ отъ бездушнаго истукана; наконецъ, онъ произнесъ медленно, рѣзко отчеканивая слова, которыя, казалось, застывали неподвижно въ воздухѣ.

— Я отрекаюсь и отказываюсь отъ того, что дѣлаетъ меня человѣкомъ.

— Хорошо! — Но прибавила она: — ты не сможешь ничего достигнуть, пока будешь одинъ; ты долженъ, поэтому, привести ко мнѣ другихъ, подобныхъ тебѣ: безстрашныхъ и готовыхъ все познать. У меня должно быть двѣнадцать преданныхъ слугъ, связанныхъ клятвой. Доставь ихъ мнѣ, и твое желаніе исполнится.

— А они будутъ равны мнѣ — спросилъ Агмахдъ.

— По силѣ желанія и по мужеству вы всѣ должны быть равны, но не по степени власти, такъ какъ у всѣхъ будутъ разныя желанія, ибо только тогда служеніе ихъ можетъ быть мнѣ угодно.

Наступила пауза; затѣмъ жрецъ сказалъ:

— Повинуюсь Царицѣ. Но въ этомъ трудномъ дѣлѣ мнѣ должна быть оказана помощь. Чѣмъ мнѣ ихъ соблазнять?

При этихъ словахъ она вытянула руки, поперемѣнно то сжимая, то расжимая ладони такимъ-то страннымъ, непонятнымъ для меня движеніемъ, глаза ея при этомъ сверкали, какъ раскаленные угли; затѣмъ, они потускнѣли и взглядъ ихъ сталъ попрежнему холоденъ.

— Я буду руководить тобою — вымолвила она. — Исполняй только въ точности мои повелѣнія, и тогда тебѣ нечего будетъ бояться; повинуйся мнѣ, и успѣешь во всемъ. У тебя подъ рукой — всѣ нужные элементы: въ этомъ храмѣ — десять жрецовъ, обуреваемыхъ страстями; они созрѣли для служенія мнѣ, и я утолю ихъ душевный голодъ. Тебя я удовлетворю, когда ты мнѣ на дѣлѣ докажешь мужество свое и непоколебимость, не раньше, ибо твои требованія превосходятъ требованія прочихъ.

— А кто дополнитъ списокъ двѣнадцати? — спросилъ Агмахдъ.

Она устремила взглядъ на меня и отвѣтила.

— Это дитя! онъ — мой, мой избранникъ, мой возлюбленный слуга. Я буду учить его, а черезъ него — и тебя.

Глава X.

— Скажи Каменбакѣ, что мнѣ извѣстно его завѣтное желаніе, и что оно исполнится; но для этого ему необходимо произнести роковыя слова. — Агмахдъ склонилъ голову и, повернувшись, молча покинулъ святилищѣ. Я снова очутился съ ней одинъ на одинъ, все продолжая смотрѣть на нее; она подошла ко мнѣ и въ упоръ уставилась на меня своими грозными очами. Вдругъ она пропала, а вмѣсто нея, на томъ мѣстѣ, гдѣ она стояла, появился золотистый свѣтъ, который постепенно превратился въ чудный предметъ, какого я до сихъ поръ еще никогда не видалъ. То было развѣсистое дерево, густая листва котораго свѣшивалась внизъ, подобно роскошнымъ волосамъ; тамъ и сямъ, среди вѣтокъ его, покрытыхъ большими пучками цвѣтовъ огненныхъ оттѣнковъ, порхало множество веселыхъ птичекъ съ блестящимъ золотистымъ опереніемъ, При видѣ ихъ у меня зарябило въ глазахъ, и я громко вскрикнулъ отъ восторга:

— О; дай мнѣ одну изъ этихъ пташекъ, чтобы она летала среди моихъ растеній и жила бы на нихъ, какъ на этомъ деревѣ! — взмолился я.

— У тебя ихъ будутъ сотни, которыя станутъ любить тебя, цѣловать въ уста и клевать у тебя изо рта; а со временемъ я тебѣ дамъ садъ, въ которомъ будетъ расти вотъ такое же дерево и всѣ птицы небесныя полюбятъ тебя. Но для этого ты долженъ повиноваться моимъ приказаніямъ. А теперь заговори съ Каменбакой и вели ему войти въ капище.

— Входи — сказалъ я — пусть войдетъ Каменбака.

Онъ вошелъ и остановился у входа во внутреннюю пещеру. Въ то-же мгновеніе дерево исчезло, и я увидѣлъ передъ собою мрачное видѣніе съ его хищнымъ взглядомъ и развѣвающейся сверкающей одеждой; глаза его были устремлены на жреца.

— Передай ему, — медленно заговорило оно, что его завѣтное желаніе сбудется; онъ хочетъ любви и получитъ ее. Вокругъ себя, въ храмѣ, онъ видитъ лишь холодныя лица и чувствуетъ, что сердца жрецовъ охладѣли къ нему; а ему хотѣлось бы видѣть ихъ у своихъ ногъ, поклоняющимися ему, ползающими на колѣняхъ, на все согласными рабами. Такъ оно теперь и будетъ, ибо, отнынѣ, онъ возьметъ на себя обязанность, лежавшую до сихъ поръ на мнѣ, заботу объ удовлетвореніи ихъ похотей, а они, взамѣнъ этого, поставятъ его на пьедесталъ, выше котораго буду лишь я одна. Достаточно-ли высока награда.

Эти послѣднія слова были произнесены ею тономъ глубочайшаго пренебреженія, и на ея страшномъ лицѣ я прочелъ презрѣніе къ ничтожнымъ, узкимъ предѣламъ его честолюбія; но въ моей передачѣ всякая язвительность пропала изъ ея рѣчи. Каменбака склонилъ голову, и лицо его загорѣлось огнемъ какого-то страннаго упоенія.

— Да! — отвѣтилъ онъ.

— Такъ произнеси же роковыя слова!

Лицо его мгновенно исказилось выраженіемъ смертельной тоски; онъ упалъ на колѣни и, поднявъ высоко надъ головой вытянутыя руки, проговорилъ:

— Отнынѣ я никого не люблю, хотя самъ буду любимъ всѣми! — Созданіе тьмы устремилось къ нему и коснулось рукой его головы, говоря: — Ты — мой!

Она отвернулась отъ него; на лицѣ ея стояла усмѣшка, мрачная и холодная, какъ сѣверный морозъ. Мнѣ показалось, что по отношенію къ Каменбакѣ она была наставницей и руководительницей, тогда какъ съ Агмахдомъ она обращалась, скорѣе, какъ царица съ главнымъ любимцемъ, какъ съ могущественнымъ человѣкомъ, котораго она и цѣнила и боялась.

— А теперь, дитя, — обратилась она ко мнѣ: — тебѣ предстоитъ дѣло. Въ этой книгѣ — завѣтныя желанія, самыя сердца жрецовъ, которыхъ я предназначила себѣ въ рабы. Возьми ее въ руки и унеси съ собой. Рано утромъ, какъ только проснешься, Каменбака придетъ къ тебѣ, и ты прочтешь ему первую страницу въ ней. Справившись съ первой задачей, онъ снова появится у тебя рано по утру, чтобы ты прочиталъ ему вторую страницу, и такъ далѣе, пока не будетъ прочтена вся книга. Передай ему мои слова, и пусть онъ никогда не отчаивается при видѣ затрудненій, ибо по мѣрѣ того, какъ онъ будетъ преодолѣвать ихъ, его власть все будетъ расти, а когда все будетъ исполнено, онъ станетъ выше всѣхъ… А теперь тебѣ нуженъ отдыхъ: ты утомился, и я не хочу, чтобы жрецы причиняли тебѣ вредъ, такъ какъ ты долженъ вырасти сильнымъ, мощнымъ, достойнымъ моей милости.

Я повторилъ ея слова жрецу, стоявшему у входа, скрестивши на груди руки и такъ низко опустивъ голову, что я не могъ видѣть его лица. Когда я кончилъ, онъ поднялъ ее и произнесъ:

— Повинуюсь! — Лицо его еще носило слѣды того страннаго огня, который я видѣлъ на немъ передъ тѣмъ.

— Вели ему удалиться и послать сюда Агмахда, — приказала она. Выслушавши эти слова, онъ спокойно вышелъ вонъ; его движенія ясно свидѣтельствовали о томъ, что онъ ничего, кромѣ тьмы, здѣсь не видалъ. Минуту спустя, Агмахдъ стоялъ ужъ у входа. Женщина приблизилась къ нему и опустила руку на его лобъ; при этомъ прикосновеніи Агмахдъ улыбнулся, а я увидѣлъ на головѣ его вѣнецъ.

— Онъ будетъ твоимъ, — проговорила она. — Передай Агмахду, что на землѣ есть только одинъ вѣнецъ выше этого, но того онъ и самъ не захотѣлъ бы носить. Ну, теперь крѣпко обхвати книгу руками и вели ему взять тебя на руки и отнести на твое ложе.

Пока я повторялъ ея слова, она подошла ко мнѣ и коснулась моего чела; охваченный глубокой, сладкой истомой, я успѣлъ только подумать, что слова, вѣроятно, замираютъ на моихъ устахъ, но повторить ихъ я ужъ не былъ въ состояніи: все исчезло передо мною, и я заснулъ.

Глава XI.

Проснулся я уже среди бѣлаго дня, чувствуя, что спалъ долго и крѣпко. Я съ удовольствіемъ обвелъ глазами растенія, наполнявшія мою комнату и дѣлавшія ее похожей на садъ. Вдругъ, взглядъ мой упалъ на стоявшую посреди кельи фигуру и остановился на ней: то стоялъ на колѣняхъ, низко опустивъ голову, жрецъ. Я узналъ Каменбаку. При слабомъ звукѣ, вызванномъ движеніемъ съ моей стороны, онъ поднялъ голову и взглянулъ на меня. Тутъ я обратилъ вниманіе на лежавшую рядомъ со мной открытую книгу, первая страница которой приковала къ себѣ мои взоры; на ней стояли слова, начертанныя блестящими буквами, которыя я и принялся машинально читать вслухъ. Вдругъ, я запнулся и остановился: я прочелъ все, что было написано демотическимъ письмомъ, а дальше шли іероглифы. Я посмотрѣлъ на жреца, лицо котораго загорѣлось дикимъ торжествомъ.

— Сегодня-же будетъ онъ цѣловать мои ноги! — воскликнулъ онъ. — Затѣмъ, уловивъ мой недоумѣвающій взглядъ, онъ спросилъ:

— Ты все прочелъ?

— Все, что сумѣлъ, — отвѣтилъ я, а остальное написано какими-то странными, непонятными для меня буквами.

Онъ тотчасъ-же всталъ и, не оборачиваясь, вышелъ изъ комнаты. Я снова возвратился къ только что прочитанной мною страницѣ книги, чтобы еще разъ взглянуть на такъ странно взволновавшія его слова; но и они тоже теперь были мнѣ непонятны: они обратились въ іероглифы, на которыя я смотрѣлъ съ досадой, такъ какъ ничего не могъ припомнить изъ того, что прочелъ, и ломалъ себѣ голову надъ этимъ страннымъ явленіемъ. Наконецъ, я утомился и опять заснулъ, положивъ голову на открытыя страницы мистической книги. Я впалъ въ глубокій сонъ безъ сновидѣній, отъ котораго проснулся внезапно, испугавшись какого-то шума. Въ моей комнатѣ стояли двое молодыхъ жрецовъ, принесшихъ мнѣ молока и явствъ. Если-бы не мой страхъ, я бы не могъ удержаться отъ смѣха, при видѣ того, какъ они, подавая мнѣ блюда, всякій разъ преклоняли колѣни передо мною, деревенскимъ парнемъ. Я поѣлъ, и они покинули меня. Но я не долго оставался одинъ; занавѣсь поднялась, и при видѣ вошедшаго въ мою комнату человѣка, я разсмѣялся отъ удовольствія: то былъ садовникъ Себуа.

— Какъ это ты попалъ ко мнѣ? — спросилъ я. — Я ужъ думалъ, что никогда больше не увижусь съ тобой!

— Меня Агмахдъ сюда послалъ, — отвѣтилъ онъ.

— Агмахдъ! — воскликнулъ я въ изумленіи и подойдя къ нему, стиснулъ его руку въ своихъ.

— О, я вполнѣ реаленъ, произнесъ онъ. — Имъ не сдѣлать изъ меня призрака, такъ что при видѣ меня можешь не сомнѣваться въ томъ, что это — я самъ.

Онъ говорилъ сердитымъ, грубымъ тономъ, который было испугалъ меня, хотя и не надолго, такъ какъ на его безобразномъ лицѣ появилась его обычная, загадочная улыбка, нѣжная и ясная.

— Тебѣ велѣно идти со мною въ садъ — сказалъ онъ — протягивая мнѣ свою большую смуглую руку, въ которую я вложилъ свою, и мы покинули комнату. Мы быстро прошли черезъ большіе, пустые покои и длинные коридоры храма и достигли небольшой желѣзной калитки, сквозь которую я впервые увидѣлъ лицо Себуа. Какъ и тогда за ней красовался садъ, полный зелени, свѣта и яркихъ красокъ.

— Ахъ, какъ я радъ, что снова здѣсь! — сказалъ я въ восторгѣ.

— Въ первый разъ ты приходилъ сюда, чтобы работать; предполагалось сдѣлать тебя моимъ помощникомъ, — проворчалъ Себуа. — Теперь все измѣнилось: сейчасъ ты явился сюда не работать, а играть, и я долженъ обращаться съ тобою, какъ съ маленькимъ княземъ. Ну, да ладно! Только хотѣлось-бы мнѣ знать, дитя, успѣли они уже испортить тебя?… Не хочешь-ли выкупаться?

— А гдѣ? — спросилъ я — въ какой водѣ? Мнѣ хотѣлось-бы окунуться въ глубокую, холодную воду, чтобы можно было плавать.

— Ты плавать умѣешь и любишь воду? Хорошо, пойдемъ со мной, и я укажу тебѣ глубокое мѣсто, въ которомъ вода будетъ прохладной.

Онъ такъ быстро пошелъ впередъ, что мнѣ пришлось поспѣшить, чтобы не отстать отъ него; онъ бормоталъ что-то про себя на ходу, но словъ я разобрать не могъ. Признаться, я не очень-то вслушивался въ нихъ, и думалъ только о томъ, какъ славно будетъ окунуться въ прохладную воду въ это томительно жаркое утро. Мы вскорѣ очутились около широкаго и глубокаго бассейна; вода въ него была проведена изъ какого-то источника, расположеннаго выше, откуда она сбѣгала въ него тонкой, быстро-текущей струей.

— Вотъ тебѣ вода — обратился ко мнѣ Себуа — да еще безъ цвѣтовъ, которые могли-бы повредить тебѣ.

Я сталъ на край бассейна подъ палящіе лучи солнца и сбросилъ съ себя свое бѣлое платье; одно мгновеніе я стоялъ неподвижно, озирая, любуясь яснымъ солнечнымъ свѣтомъ, и быстро нырнулъ въ воду. Ахъ, какъ она, въ самомъ дѣлѣ, была прохладна! Отъ внезапно охватившаго меня холода, у меня даже перехватило дыханіе; но тутъ-же я вынырнулъ и поплылъ, вполнѣ отдаваясь радостному ощущенію вернувшейся бодрости. Освѣжившись въ этой пріятно-прохладной водѣ, я чувствовалъ себя сильнымъ и бодрымъ, а не томнымъ и вялымъ, что всегда со мной бывало среди опьяняющихъ куреній храма или пряныхъ ароматовъ, наполнявшихъ мою комнату цвѣтовъ. Черезъ нѣкоторое время я пересталъ плавать, легъ на спину и тихо сталъ покачиваться на поверхности воды, закрывъ глаза отъ ослѣплявшаго ихъ солнца. Какъ я былъ счастливъ! Какъ мнѣ хотѣлось подольше оставаться здѣсь, на этой водѣ, подъ этимъ солнцемъ! Вдругъ я ощутилъ на своихъ устахъ нѣчто, такое странное, что затаилъ дыханіе, но и такое нѣжное, что я нисколько не оробѣлъ: то былъ поцѣлуй. Я широко раскрылъ глаза; рядомъ со мной, тоже на глади водъ, лежала моя Царица, Царица Лилій, Царица Лотоса. При видѣ ея, я испустилъ крикъ радости. Мигомъ исчезло изъ моей памяти всякое воспоминаніе объ удовольствіяхъ, которыя я испытывалъ съ того дня, когда въ послѣдній разъ видѣлся съ ней. Когда она была со мной, моя красавица — царица, мой другъ, для меня ничего другого на землѣ не существовало.

— Дитя, — тихо заговорила она — снова ты пришелъ ко мнѣ? Теперь ты скоро покинешь меня; а какъ я тебѣ помогать буду, если ты совершенно забудешь обо мнѣ?

Я молчалъ, глубоко пристыженный. Я самъ едва вѣрилъ тому, что могъ забыть о ней, хотя зналъ, что это на самомъ дѣлѣ было такъ.

— Воды, въ которыхъ ты сейчасъ нѣжишься, — продолжала она, — вытекаютъ изъ того пруда, гдѣ во всей славѣ и красѣ растутъ мои цвѣты, лотосы; и въ той водѣ, въ которой они живутъ, ты не могъ-бы теперь такъ лежать — это убило-бы тебя. Въ этой-же водѣ, берущей свое начало среди нихъ, почти нѣтъ и слѣдовъ ихъ жизни, а свою — она отдала имъ же. Окунись въ воды пруда лотосовъ, если можешь, и тогда ты будешь могучъ, какъ орелъ, бодръ и свѣжъ, какъ молодая жизнь новорожденнаго дитяти. Сынъ мой, мужайся; отвернись отъ смущающей тебя лести, внимай одной лишь истинѣ. Оставайся подъ лучами солнца, милое дитя мое; не позволяй призракамъ вводить тебя въ обманъ. Тебя ждетъ Жизнь Жизней; чистый цвѣтокъ знанія и любви готовъ распуститься, тебѣ остается сорвать его. Или ты хочешь стать лишь орудіемъ въ рукахъ тѣхъ, чьи желанія — только для самихъ себя. Нѣтъ! Набирайся знанія и силы, чтобы изливать свѣтъ на весь міръ. Иди ко мнѣ, дитя, дай мнѣ руку; ввѣряйся смѣло этой водѣ: она снесетъ тебя. Опустись на колѣни и обратись съ мольбой къ единому свѣту всякой жизни, чтобы онъ просвѣтилъ тебя. Я поднялся съ лона водъ, держась за ея руку, и преклонилъ колѣни рядомъ съ ней; затѣмъ, выпрямившись, я всталъ съ ней на воды и… все смѣшалось…

— Или ты хочешь стать лишь простымъ орудіемъ въ рукахъ тѣхъ, чьи желанія — только для самихъ себя? Нѣтъ! Набирайся знанія и силы, чтобы изливать свѣтъ на весь міръ…

Вотъ тѣ слова, которыя, казалось, кто-то нашептывалъ мнѣ на ухо, когда я проснулся. Я снова и снова повторялъ ихъ про себя и отлично помнилъ каждое отдѣльное слово; но для меня они были неясны и лишены смысла. Услыхавъ ихъ впервые, я думалъ, что уразумѣлъ ихъ сокровенный смыслъ; но затѣмъ они обратились въ пустой звукъ, который былъ для меня тѣмъ-же, чѣмъ бываютъ благія глаголы проповѣдника, обращенные на празднествѣ къ танцующимъ.

― ― ―

Я былъ почти ребенкомъ, когда слова эти коснулись моего слуха, подросткомъ, въ которомъ ключемъ била молодая жизнь, безпомощный въ своемъ невѣдѣніи. Я никогда не забылъ ихъ, хотя сокровенный смыслъ ихъ такъ-же ускользалъ отъ меня, какъ значеніе гимна жреца отъ младенца, который улавливаетъ лишь одну гармонію музыки Въ теченіе долгихъ годовъ физическаго роста, призывъ Царицы Лотоса, обращенный къ моей душѣ, смутно звучалъ въ темныхъ глубинахъ моего сознанія. Жизнь моя была отдана въ руки людей, поработившихъ и духъ мой, и тѣло, тяжелыми узами сковавшихъ мою душу. Я былъ рабомъ; но въ то время, какъ тѣло покорно отдавалось руководительству своихъ безжалостныхъ владыкъ, въ душѣ жило сознаніе возможности свободы подъ открытымъ небомъ. Но, несмотря на мое слѣпое повиновеніе и на то, что я отдавалъ свои физическія силы и душевныя способности для достиженія низкихъ цѣлей жрецовъ оскверненнаго храма, въ сердцѣ я свято хранилъ память о прекрасной Царицѣ, а въ умѣ моемъ ея слова были начертаны неизгладимыми огненными буквами. По мѣрѣ того, какъ я становился старше, безнадежная тоска все больше грызла душу мнѣ, а слова эти, горѣвшія въ ней звѣздой, бросали загадочный свѣтъ на мою постылую жизнь. И чѣмъ больше я сознавалъ это, подъ вліяніемъ развивавшагося разума, тѣмъ тяжелѣе становилось чувство утомленія, которое, какъ отчаяніе или смерть, закрывало отъ меня всю красу міра. Изъ веселаго ребенка, жизнерадостнаго созданія, какъ-бы насквозь пропитаннаго солнечнымъ сіяніемъ, я превратился въ печальнаго юношу съ грустными, полными слезъ, очами, изболѣвшее сердце котораго таило въ себѣ лишь на половину имъ самимъ сознаваемыя повѣсти горя, грѣха и стыда, Иногда, блуждая по саду, я подходилъ къ пруду лотосовъ и съ нѣмой мольбой глядѣлъ на тихія воды его, втайнѣ надѣясь на появленіе чуднаго видѣнія. Но оно не показывалось, ибо невинность дѣтства ужъ была мной утрачена, а мощи возмужалости я еще не достигъ…

Книга II.

Глава I.

Я лежалъ на травѣ, въ саду храма, подъ широко вѣтвистымъ деревомъ, распространявшимъ густую тѣнь вокругъ себя; всю предыдущую ночь я провелъ въ святилищѣ, служа посредникомъ между духомъ мрака и его жрецами, въ результатѣ чего я сильно переутомился, такъ что прилегъ здѣсь и заснулъ, убаюканный нѣжнымъ тепломъ воздуха въ саду. Теперь я проснулся, весь охваченный какой-то странной грустью; я вдругъ ясно понялъ, что юность моя прошла безвозвратно и что она ни разу не согрѣла меня огнемъ счастья.

По оба стороны меня было по молодому жрецу; одинъ обвѣвалъ меня широкимъ листомъ, который онъ сорвалъ съ осѣнявшаго насъ дерева, а другой, опершись локтемъ въ землю и подперевъ голову рукой, задумчиво смотрѣлъ на меня. У него были большіе темные глаза, съ мягкимъ выраженіемъ добродушнаго животнаго; я часто любовался его красивою наружностью и теперь мнѣ пріятно было видѣть его около себя. Едва я, проснувшись и поднявъ отяжелѣвшіе вѣки, устремилъ утомленный взоръ на него, какъ онъ сказалъ, обращаясь ко мнѣ:

— Ты слишкомъ засидѣлся въ храмѣ. Нельзя-же убивать себя храмовыми церемоніями, хотя-бы ты одинъ могъ придать имъ и смыслъ и жизнь… Не хочешь-ли пойти съ нами въ городъ, попробовать чего-нибудь другого, не имѣющаго ничего общаго съ атмосферой храма?

— Да вѣдь намъ нельзя! — возразилъ я.

— Нельзя? — презрительно протянулъ Маленъ. — Что-же ты полагаешь? Что мы здѣсь — узники?

— А если-бы намъ и удалось выбраться отъ сюда, народъ насъ узнаетъ, а жрецамъ не разрѣшается смѣшиваться съ мірянами.

— Не узнаютъ насъ міряне! — проговорилъ онъ съ веселымъ смѣхомъ.

— Агмахдъ далъ намъ волю и научилъ насъ искусствамъ магіи. Итакъ, если хочешь, ступай съ нами: мы идемъ.

Оба жреца встали и протянули руки, чтобы помочь и мнѣ подняться; я вскочилъ на ноги и поправилъ свою смятую бѣлую одежду.

— Развѣ мы останемся въ этихъ платьяхъ? — спросилъ я.

— Да, да, только никто не признаетъ въ насъ жрецовъ; благодаря Агмахду, мы по желанію, являемся нищими или князьями. Пойдемъ!

Я не менѣе ихъ былъ въ восхищеніи отъ предстоявшаго намъ приключенія, и мы втроемъ побѣжали черезъ садъ; вскорѣ мы добрались до продѣланной въ стѣнѣ калитки, которую Маленъ легко открылъ, едва дотронувшись до нея, и мы очутились внѣ храма.

Мои товарищи, смѣясь и разговаривая на ходу, почти бѣгомъ направлялись къ городу; я шелъ рядомъ, стараясь, поспѣть за ними и прислушивался къ ихъ бесѣдѣ, изъ которой мало что понималъ. Повидимому, они хорошо знали городъ, представлявшій для меня не больше, какъ имя, хотя и я проходилъ когда-то черезъ него съ матерью, будучи еще босоногимъ, деревенскимъ мальчишкой. Теперь-же, насколько я могъ судить изъ бесѣды товарищей, мнѣ предстояло попасть въ богагые дома и встрѣтиться съ веселыми, счастливыми людьми, и мысль объ этомъ меня пугала. Между тѣмъ, мы всѣ спѣшили впередъ и попали на одну изъ самыхъ людныхъ улицъ, по которой, взадъ и впередъ, сновали жизнерадостные люди въ роскошныхъ одеждахъ, тогда какъ въ выходившихъ на нее лавкахъ, казалось, торговали однѣми лишь дорого стоющими вещами, золотыми и серебряными издѣліями и драгоцѣнными камнями. Черезъ большія ворота мы попали во дворъ, отсюда въ просторныя мраморныя сѣни, посрединѣ нихъ билъ красивый фонтанъ, а по стѣнамъ стояли большія цвѣтущія растенія, распространявшія сильный пряный запахъ.

Мы поднялись по широкой мраморной лѣстницѣ, ведшей изъ сѣней во дворецъ, до площадки, гдѣ Маленъ открылъ двери, и очутились въ великолѣпной палатѣ, задрапированной парчей, въ которой за большимъ столомъ сидѣли люди, пили вино и ѣли лакомства; ихъ пышныя одежды и надѣтыя на нихъ драгоцѣнности ослѣпили меня. Воздухъ былъ пропитанъ благоуханіемъ духовъ и оглашался веселыми звуками рѣчей и смѣха. При нашемъ входѣ изъ-за стола поднялись три прелестныя женщины, которыя привѣтствовали насъ и, взявъ за руки, посадили рядомъ съ собой.

Спустя нѣсколько мгновеній можно было подумать, что мы весь пиръ провѣли здѣсь съ этимъ обществомъ, такъ скоро мы сошлись со всѣми гостями и такъ непринужденно примѣшивали свои голоса и смѣхъ къ общему шуму. Не знаю, было-ли тому причиной душистое вино, выпитое мной, или волшебное прикосновеніе хорошенькой ручки, которая часто опускалась на мою, лежавшую на вышитой скатерти, руку, но только въ головѣ у меня стало какъ-то странно легко; я свободно говорилъ о такихъ вещахъ, о которыхъ до настоящаго времени не имѣлъ ни малѣйшаго представленія, и смѣялся отъ души такимъ рѣчамъ, которыя за часъ до того показались-бы мнѣ скучными, такъ какъ смыслъ ихъ былъ-бы мнѣ непонятенъ. Сидѣвшая рядомъ со мной женщина положила свою руку въ мою, и, повернувшись къ ней, чтобы взглянуть на нее, я замѣтилъ, что она прильнула ко мнѣ. Лицо ея, сіявшее красотой и молодостью и пышный нарядъ смутили меня, и я почувствовалъ себя мальчикомъ передъ ней. Она казалась очень юной, моложе меня; но эта дѣвочка по годамъ была женщиной по неотразимой силѣ чаръ, такъ она была красива и мила. Я глядѣлъ въ ея чудныя очи, и мнѣ чудилось, будто я давно и хорошо знаю ее, что чары ея мнѣ знакомы и вслѣдствіе этого еще неотразимѣе. Сначала я плохо понималъ смыслъ ея рѣчей, въ корыя на самомъ дѣлѣ не вслушивался; но затѣмъ, по мѣрѣ того, какъ я удѣлялъ имъ все больше вниманія, онѣ стали мнѣ ясны. Она говорила о своей тоскѣ по мнѣ въ мое отсутствіе, о своей любви ко мнѣ и о томъ, какъ устала она отъ всѣхъ другихъ людей и отъ всего земного.

— До твоего появленія въ этой палатѣ, она казалась мрачной и безмолвной — разсказывала она. — На пиру не было веселья для меня, и смѣхъ пирующихъ, достигая моего слуха, превращался въ рыданія удрученныхъ горемъ людей. Мнѣ-ли, молодой, сильной, съ сердцемъ, охваченнымъ любовью, предаваться унынію? Нѣтъ, нѣтъ, не мнѣ! Ахъ, супругъ, возлюбленный, не покидай меня вторично! Останься со мной! Страсть моя придастъ тебѣ силы, чтобы свершить назначенное тебѣ судьбой дѣло!

При этихъ словахъ, я внезапно вскочилъ съ сидѣнія, крѣпко стиснувъ ея руку въ своихъ.

— Ты права! — воскликнулъ я. — Напрасно я до сихъ поръ пренебрегалъ тѣмъ, чѣмъ жизнь красна! Признаюсь, что твоя красота, а вѣдь она принадлежитъ мнѣ, — совершенно изгладилась изъ моей памяти. Но теперь, когда мои глаза снова увидѣли тебя, я не поминаю, какъ могъ находить красоту въ чемъ-нибудь другомъ, земномъ или небесномъ!

Въ это время, среди пораженныхъ моими словами гостей, произошло смятеніе; они повскакали изъ-за стола и съ поразившей меня поспѣшностью выбѣжали изъ палаты всѣ, за исключеніемъ обоихъ молодыхъ жрецовъ, глаза которыхъ обратились ко мнѣ; они показались мнѣ серіозными и разстроенными и медленно поднимались съ своихъ мѣстъ.

— Ты что-же это? Не хочешь возвращаться въ храмъ? — обратился ко мнѣ съ вопросомъ Маленъ.

Въ отвѣтъ я сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе.

— Или ты забылъ — продолжалъ онъ, — что мы имѣли въ виду лишь оставаться наблюдателями среди безумствъ городской жизни, но отнюдь не дѣлаться участниками ихъ, ибо мы хотѣли только узнать, изъ какой глины люди вылѣплены. Ты знаешь, что посвященные жрецы храма обязаны хранить чистоту тѣлесную, а тѣмъ болѣе ты, пророкъ храма. Даже я, простой послушникъ, не смѣю отдаться горячей жаждѣ свободы и наслажденій, обуревающей мою душу. О, быть свободнымъ, жить въ городѣ, познать смыслъ жизни!.. А я не смѣю такъ поступить, потому что въ такомъ случаѣ мнѣ уже не было-бы мѣста ни въ храмѣ, ни въ міру; я сталъ-бы ничѣмъ, даже меньше. Что-же сказать тогда про тебя, пророка? Что мы теперь скажемъ о тебѣ Агмахду?

Я промолчалъ; но сидѣвшая около меня женщина поднялась съ мѣста и подошла къ Малену. Снявъ ожерелье со своей шеи, она передала его ему, говоря:

— Отдай это Агмахду, и тогда онъ больше ни о чемъ спрашивать не станетъ.

Глава II.

Съ этого момента въ моей жизни настаетъ періодъ, въ переживаніяхъ котораго я не могу отдать себѣ такого точнаго отчета, какъ въ событіяхъ болѣе раннихъ дней моей жизни. Воспоминанія объ этомъ времени — смутны какъ-бы затушеваны однородностью испытанныхъ мной ощущеній, собственно говоря, они сливаются въ одно общее воспоминаніе. Каждый день я пилъ изъ чаши наслажденія и не могъ достаточно налюбоваться своей красавицей подругой, которая, казалось, съ каждымъ часомъ все хорошѣла. Она водила меня по палатамъ нашего дворца, бывшія одна другой краше, такъ что я не успѣвалъ еще вполнѣ насладиться красотами одной, какъ уже хотѣлось въ другую, еще великолѣпнѣе; мы бродили съ ней по чуднымъ садамъ, въ которыхъ произрастали роскошные благоухающіе цвѣты, какихъ я еще нигдѣ не встрѣчалъ. За садами тянулись луга съ низкой, нѣжной травкой, испещренные дикими цвѣтами, а изъ воды рѣки, протекавшей посреди полей, поднимались водяныя лиліи. По вечерамъ къ ней собирались городскія дѣвушки; однѣ приходили, чтобы запастись водой; другія — чтобы выкупаться, и затѣмъ сидѣть на берегу, оглашая ночной воздухъ болтовней, смѣхомъ и пѣніемъ. Ихъ красивая внѣшность и мелодичные голоса придавали двойную прелесть этимъ тихимъ, чуднымъ вечерамъ, озареннымъ ярко горѣвшими звѣздами, и я подолгу, часто до утренней зари, засиживался съ ними, раздѣляя ихъ забавы, нашептывая слова любви самымъ красивымъ. А когда онѣ съ пѣніемъ покидали насъ и голоса ихъ постепенно замирали вдали, она, красавица изъ красавицъ, шла со мной обратно въ нашъ чертогъ, гдѣ мы были такъ счастливы въ своемъ уединеніи, хотя и жили среди шумнаго города… Сколько времени прошло такимъ образомъ, сказать не могу…

Однажды я лежалъ у себя въ комнатѣ; моя подруга тихо напѣвала чудныя пѣсни, положивъ голову на мою руку, какъ вдругъ пѣснь замерла у нея на устахъ, и сама она, вся блѣдная, притихла. Среди внезапно наступившей тишины, я разслышалъ негромкій шумъ отъ медленно поднимавшихся по лѣстницѣ вкрадчивыхъ шаговъ, еще мгновеніе и дверь распахнулась: высшій жрецъ Агмахдъ, какъ вкопанный, остановился у входа въ покой. Въ теченіе одной минуты онъ въ упоръ глядѣлъ на меня своими грозными, съ холоднымъ блескомъ драгоцѣнныхъ камней, очами; затѣмъ на его устахъ появилась улыбка, при видѣ которой я весь затрепеталъ, охваченный страхомъ, и онъ произнесъ: — пойдемъ!

Я безъ малѣйшаго колебанія всталъ, зная хорошо, что долженъ повиноваться, и пошелъ къ нему, не оглядываясь. Вдругъ мнѣ послышалось сдержанное рыданіе, и я уловилъ звукъ, произведенный какимъ-то быстрымъ движеніемъ. Я обернулся: красавица исчезла. Куда? Можетъ быть, при этомъ неожиданномъ появленіи она укрылась въ свою комнату? Но я уже не могъ ни убѣдиться въ этомъ, ни утѣшить ее, такъ какъ идти за жрецомъ представлялось мнѣ роковой необходимостью: сегодня яснѣе, чѣмъ когда-либо я чувствовалъ въ немъ своего господина. Дойдя до двери, я вдругъ замѣтилъ лежавшую поперекъ порога змѣю, которая при моемъ приближеніи вытянула голову; я отскочилъ назадъ съ крикомъ отвращенія и страха. Агмахдъ усмѣхнулся.

— Не бойся — насмѣшливо произнесъ онъ, — это любимица твоей Царицы, и она ужъ, конечно, не причинитъ вреда избранному служителю ея. Пойдемъ!

При этомъ вторичномъ приказаніи, я почувствовалъ, что волей-неволей долженъ слѣдовать за нимъ; устремивъ глаза въ противоположную сторону, я прошелъ мимо змѣи, которая злобно зашипѣла, и пошелъ вслѣдъ за Агмахдомъ черезъ садъ и лежавшіе за ними луга, къ чернѣвшей рѣкѣ. Вечеръ ужъ наступилъ, и на небѣ ярко горѣли звѣзды, а на берегу священной рѣки группами сидѣли дѣвушки, очи которыхъ въ блескѣ не уступали звѣздамъ; на этотъ разъ, вопреки своему обыкновенію, онѣ не пѣли пѣсенъ. На рѣкѣ тихо покачивалась лодка съ сидѣвшими въ ней двумя гребцами, въ которыхъ я узналъ молодыхъ жрецовъ, приходившихъ тогда со мной въ городъ; они сидѣли съ опущенными глазами, которыхъ не подняли даже при моемъ приближеніи. Проходя мимо дѣвушекъ, я понялъ, что въ обоихъ послушникахъ онѣ кризнали старыхъ знакомыхъ и веселыхъ сотоварищей, и онѣмѣли отъ удивленія, увидѣвъ ихъ въ такомъ одѣяніи, наблюдая съ любопыствомъ ихъ измѣнившіяся манеры.

Агмахдъ сѣлъ въ лодку, я послѣдовалъ за нимъ, послушники налегли на весла, и мы медленно направились къ храму, изъ котораго, какъ я зналъ, хотя и никогда самъ не видалъ его — былъ выходъ на рѣку. Тутъ я припомнилъ, что слышалъ, когда былъ съ матерью въ городѣ, будто раньше часто пользовались этимъ входомъ, но что за послѣднее время онъ открывался лишь при особенныхъ торжествахъ, такъ что я нѣсколько изумился, видя, что мы направлялись къ нему. Мое удивленіе возросло, когда я замѣтилъ, что принадлежавшая храму часть рѣки кишѣла убранными цвѣтами лодками, въ которыхъ сидѣли, опустивши глаза, жрецы въ бѣлыхъ одеждахъ. Скоро я понялъ, что наступилъ большой праздникь.

Этотъ храмъ! Мнѣ казалось что столѣтіе протекло сь тѣхъ поръ, какъ я жилъ въ немъ, да и самъ Агмахдъ казался мнѣ страннымъ и совсѣмъ чуждымъ. Ужъ не сталъ-ли я гораздо старше самъ? Я не могъ бы отвѣтить на этотъ вопросъ: ни зеркало не было подъ рукой, чтобы взглянуть мнѣ на себя, ни друга я не встрѣчалъ, котораго могъ бы спросить объ этомъ. Одно мнѣ было ясно: въ сравненіи съ юношей, который бѣжалъ тогда изъ садовъ храма, гонимый жаждой приключеній, я теперь былъ мужчиной; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, я съ горечью сознавалъ, что перешелъ въ зрѣлый возрастъ не въ славѣ расцвѣта духовныхъ и умственныхъ силъ, а въ позорѣ нравственнаго паденія и тяжкаго рабства. И при вступленіи въ храмъ меня охватило чувство глубокой, безпросвѣтной тоски…

Лодка наша причалила къ широкимъ ступенямъ изъ бѣлаго мрамора, высѣченнымъ въ самомъ зданіи храма, такъ что кровля его приходилась и надъ ними. Я никогда не думалъ, чтобы великая рѣка протекала въ такомъ близкомъ сосѣдствѣ съ нами. Поднявшись на послѣднюю ступень, Агмахдъ открылъ дверь, и мы очутились передъ самымъ входомъ въ Святая Святыхъ. Большой коридоръ слабо освѣщался немногими факелами, которые держали въ рукахъ безмолвно стоявшіе жрецы. Тамъ, на рѣкѣ, было свѣтло отъ звѣздъ, здѣсь-же стояла темная ночь. По знаку данному Агмахдомъ, факелы были потушены; однако, при этомъ не весь свѣтъ пропалъ: вокругъ двери святилища виднѣлось то странное сіяніе, которое когда-то нагоняло такой ужасъ на меня Теперь ужъ оно больше не пугало меня, и я зналъ, что мнѣ полагалось дѣлать при его появленіи, а поэтому и тутъ, безъ робости и колебаній, пошелъ впередъ, открылъ дверь и вошелъ въ капище.

Внутри его стояла темная богиня: глаза ея смотрѣли холодно и зловѣще; одежда на ней сверкала и искрилась. При видѣ меня она усмѣхнулась и, протянувъ руку, опустила ее на мою; рука ея была такъ холодна, что я невольно вздрогнулъ отъ этого прикосновенія. — Скажи Агмахду — сказала она, — что я иду и буду съ тобой на суднѣ, онъ пусть станетъ посреди его, рядомъ съ нами, тогда какъ остальные мои вѣрные рабы должны окружить насъ кольцомъ; и если только все будетъ сдѣлано согласно моимъ предписаніямъ, я сотворю чудо на глазахъ у жрецовъ и всего народа. А сдѣлаю я это потому, что довольна своими рабами и хочу доставить имъ богатствъ и могущества. — Когда я повторилъ до конца слова ея, изъ мрака раздался голосъ Агмахда: — Добро пожаловать, Царица! Приказанія Царицы будутъ исполнены. — И черезъ мгновеніе факелы снова запылали. Теперь я замѣтилъ, что ихъ было десять, по числу державшихъ ихъ десяти высшихъ жрецовъ, среди которыхъ находился и Каменбака; на всѣхъ нихъ, какъ и на Агмахдѣ, были бѣлыя, богато расшитыя золотомъ одежды. Лицо Каменбаки меня поразило: оно напоминало лицо изступленнаго.

Агмахдъ отворилъ дверь, и мы вышли на мраморную лѣстницу, ведшей къ священной рѣки, у подножія которой стояла теперь другая лодка. То было большихъ размѣровъ судно, на просторной палубѣ котораго кольцомъ стояли сосуды съ благовонными куреніями; внутри кольца этого былъ проведенъ малиноваго цвѣта кругъ, съ которымъ переплетались линіи какой-то непонятной мнѣ фигуры; вдоль бортовъ судна, подъ этой высоко расположенной палубой, находились гребцы, — тоже одѣтые въ бѣлое жрецы, — которые, въ ожиданіи сигнала къ отплытію, сидѣли съ опущенными глазами, молча и не шевелясь; все судно, на носу и кормѣ котораго висѣло по большому зажженному свѣтильнику, было увѣшано гирляндами цвѣтовъ, такъ густо переплетенныхъ между собою, что гирлянды эти казались толстыми канатами.

Агмахдъ взошелъ на палубу судна и занялъ мѣсто почти въ центрѣ малиноваго круга, я помѣстился рядомъ съ нимъ, а между нами, одному лишь мнѣ видное, встало грозное видѣніе, распространявшее вокругъ себя свѣтъ, подобный тому, который освѣщалъ святилище, хотя и не столь яркій. Вслѣдъ за нами вступили на судно и расположились по окружности малиноваго круга прочіе десять высшихъ жрецовъ, совершенно отрѣзавъ насъ, такимъ образомъ, отъ всѣхъ остальныхъ жрецовъ, бывшихъ на суднѣ. Когда мы стали медленно удаляться отъ мраморной лѣстницы, я увидѣлъ впереди и позади насъ множество украшенныхъ цвѣтами и фонарями лодокъ, въ которыхъ сидѣли жрецы въ бѣлыхъ одѣяніяхъ; вся эта величественная процессія въ глубокомъ молчаніи потянулась по широкой глади священной рѣки, направляясь къ городу.

Едва мы выступили изъ предѣловъ владѣній храма, какъ откуда-то поднялся и широкой волной разлился въ ночномъ воздухѣ неясный, но громкій гулъ, такой протяжный и могучій, что я вздрогнулъ отъ изумленія и неожиданности, хотя никого другого онъ не смутилъ. Мало-по-малу мои глаза привыкли къ темнотѣ и вскорѣ, при свѣтѣ звѣздъ, я увидѣлъ, что оба берега рѣки были заняты волновавшейся и двигавшейся толпой зрителей, многотысячное сборище тѣснилось къ краю воды и покрыло всѣ прилегавшіе къ рѣкѣ поля, по крайней мѣрѣ, на сколько хваталъ глазъ; и тутъ только понялъ я, что значилъ слышанный мной гулъ голосовъ, я принималъ участіе въ какомъ-то великомъ торжествѣ, о которомъ до сихъ поръ ничего не зналъ. Сначала я удивился, но вскорѣ припомнилъ, что уже раньше слышалъ о немъ, хотя и не обратилъ вниманія на это сообщеніе, весь отдавшись окружавшимъ меня удовольствіямъ. Если-бы я остался въ городѣ до начала его, очень возможно, что я присоединился-бы къ народу; а теперь я былъ отдѣленъ не только отъ него, но, какъ мнѣ казалось, и отъ всего человѣческаго. Я стоялъ безмолвно и неподвижно, какъ самъ Агмахдъ, въ то время, какъ душу мою терзало какое то невыразимое, безпредѣльное отчаяніе, и я не изнемогалъ подъ тяжестью предчувствія чего-то ужаснаго, что должно было произойти.

Глава III.

Суда плавно скользили внизъ по рѣкѣ среди глубокаго молчанія, которое было прервано жрецами-гребцами, затянувшими гимнъ, и изъ всѣхъ лодокъ поднялись и разлились въ прозрачномъ воздухѣ мощныя волны мелодичнаго напѣва; среди стоявшихъ по берегамъ зрителей произошло сильное движеніе; несмотря на темноту я увидѣлъ, что всѣ опустились на колѣни: вѣрующіе молча поклонялись своей богинѣ, благоговѣйно внимая голосамъ ея служителей, раздававшимся въ вечерней прохладѣ.

Пѣніе замерло и снова воцарилась тишина, въ теченіе нѣсколькихъ минутъ никѣмъ не нарушавшаяся, ни жрецами, ни народомъ, который продолжалъ стоять на колѣняхъ, молча и не шевелясь. Но вотъ опять полились гармоничные переливы полнаго восторга и торжества гимна; толпа заколыхалась, разомъ распростерлась на землѣ, и до меня донесся глубокій вздохъ умиленія, вырвавшійся изъ тысячи сердецъ… А жрецы могучими голосами громко и радостно пѣли: Богиня съ нами!. Она среди насъ!.. Падайте ницъ передъ ней, о люди, и поклоняйтесь ей!..

Въ это время стоявшая между мной и Агхмахдомъ женщина обратилась ко мнѣ и сказала, улыбаясь:

— Я требую отъ тебя теперь услуги, избранный рабъ мой, за которую я уже заранѣе заплатила тебѣ, дабы ты не колебался; не бойся, я тебя еще вознагражу за нее, и на этотъ разъ — двойнѣ… Дай мнѣ руки, приложись устами къ моему лбу, и какую бы слабость ты не ощутилъ, какая дрожь не охватила-бы тебя, не бойся, не шевелись и не кричи. Сейчасъ твоя жизнь станетъ моей: я извлеку ее изъ тебя. Но, не страшись: я верну ее тебѣ обратно. Развѣ она не драгоцѣнна?

Меня объялъ неописуемый ужасъ, и все-таки я повиновался ей, не колеблясь. Да и какъ бы я могъ противиться ея волѣ, сознавая себя ея рабомъ? Своими холодными руками она стиснула мои, и мнѣ сразу показалось, что эти обычно мягкія руки превратились въ крѣпко и неумолимо державшіе меня клещи. Доведенный до полнаго отчаянія сознаніемъ своей безпомощности, я приблизился къ ней вплотную, несмотря на страшный блескъ ея хищныхъ глазъ; я ужъ давно потерялъ надежду на чью-либо помощь, а въ эту минуту меня охватила страшная жажда смерти, которая одна, какъ я думалъ, могла освободить меня отъ ига этого ненавистнаго рабства, и я жадно прильнулъ устами къ ея холодному лбу. Передъ этимъ я чувствовалъ себя вялымъ, отяжелѣвшимъ; дымъ, подымавшійся отъ свѣтильниковъ съ благовонными маслами и отъ сосудовъ съ одуряющими куреніями, погрузилъ мой мозгъ въ какую-то странную сонливость. Теперь-же, едва я коснулся устами ея чела, сразу опалившаго ихъ, не знаю чѣмѣ — холодомъ или зноемъ, — какъ меня всего мгновенно пронизало какимъ-то острымъ чувствомъ изступленной радости, почти безумнаго восторга и какой-то крылатой легкости. Я не узнавалъ себя; во мнѣ разлилось какое-то бурное море неизвѣданныхъ мной доселѣ чувствъ, которыя сразу овладѣли мной всецѣло, хотя — какъ я это ясно сознавалъ — они и не были моими чувствами. Ихъ волна неудержимо пробѣжала во мнѣ и своимъ стремительнымъ напоромъ, казалось, совершенно и навсегда смыла мою индивидуальность; при этомъ я не только не лишился сознанія, но, наоборотъ, почувствовалъ, что оно стало острѣе, шире и глубже. Затѣмъ произошло что-то странное, и я моментально забылъ о своей утерянной индивидуальности, и почувствовалъ, что живу въ мозгу, въ сердцѣ, въ самыхъ сокровенныхъ тайникахъ сущности того порожденія тьмы, которое всецѣло овладѣло мной. Вдругъ дикій, мгновенно оборвавшійся крикъ изступленнаго восторга, пронесся надъ пораженной чудомъ многотысячной толпой: она увидѣла свою богиню…

Въ эту минуту я случайно опустилъ глаза и увидѣлъ у своихъ ногъ распростертое и, повидимому, мертвое тѣло молодого жреца, облеченнаго въ бѣлое, шитое золотомъ, одѣяніе. Въ порывѣ охватившаго меня радостнаго сознанія своей мощи, я лишь мелькомъ задалъ себѣ вопросъ: — Что это онъ, умеръ? И тотчасъ забылъ о немъ.

Глава IV.

Я ясно различала громадное сборище народа, толпившагося на обѣихъ берегахъ рѣки, такъ какъ на него падалъ невидимый для людей свѣтъ. То не было сіяніе звѣздъ, освѣщавшее ночь, то не былъ свѣтъ, падавшій съ неба, но блескъ, сверкавшій въ моихъ очахъ, при которомъ я не тѣла ихъ видѣла, но ихъ сердца, ихъ самихъ и безошибочно узнавала своихъ преданныхъ поклонниковъ. Одного бѣглаго взгляда, брошеннаго на собравшіяся здѣсь толпы людей, было для меня достаточно, чтобы убѣдиться въ томъ, что почти всѣ они готовы были служить мнѣ. Да, у меня было доблестное воинство, готовое слѣпо повиноваться мнѣ, если не по чувству долга, то по влеченію похоти.

Я видѣла, что каждое сердце чего нибудь алчетъ, и знала, какъ и чѣмъ утолить его голодъ.

Въ теченіе долгаго мгновенія я стояла неподвижно подъ устремленными на меня взорами, послѣ чего отдала приказаніе направить судно къ берегу, чтобы мнѣ можно было на время покинуть своихъ любимыхъ рабовъ. Тусклыя человѣческія очи успѣли наглядѣться на меня, и теперь я рѣшила смѣшаться съ толпой, чтобы коснуться тѣхъ, кого изберу, и дать имъ услышать свой голосъ. Пылкая жизнь молодого жреца была достаточно сильна, чтобы въ теченіе нѣкотораго времени питать физическій свѣтильникъ моего могущества, если я только не использую ея слишкомъ быстро.

Я спустилась на берегъ и смѣшалась съ толпой людей каждому нашептывая на ухо тайное желаніе его сердца и указывая способъ добиться осуществленія втайнѣ лелѣемой мечты. Не было ни одного мужчины, ни одной женщины, которые не таили бы въ глубинѣ сердца такого гнуснаго желанія, что не рѣшилась бы отъ стыда признаться въ немъ даже духовнику. Но я извлекала его изъ тайниковъ души, и оно переставало казаться чѣмъ-то постыднымъ; мало того, я показывала какого ничтожнаго напряженія воли, какой ничтожной ступени знанія было довольно, чтобы сдѣлать первый шагъ на пути самоуслажденія. Я проходила тамъ и сямъ, по густымъ рядамъ народа, оставляя вездѣ за собой обезумѣвшую отъ похотей толпу, которая, не будучи больше въ состояніи сдержать бѣшенаго порыва страсти, вызваннаго моимъ присутствіемъ, разразилась дикой пѣснью, отъ которой во мнѣ закипѣла кровь.

Развѣ я ужъ раньше не слыхала, какъ подъ другими небесами ту же пѣснь пѣли другіе голоса? Не возносилась ли она ко мнѣ отъ иныхъ, давно исчезнувшихъ народовъ? Не слагалась ли она въ честь меня на многихъ, теперь забытыхъ языкахъ? И не предстоитъ-ли мнѣ еще и еще услышать ее въ грядущіе вѣка отъ новыхъ, еще не родившихся расъ, мѣста поселеній которыхъ пока даже не созданы? Она для меня — источникъ жизни, пропѣтая безъ словъ въ отдѣльномъ сердцѣ; она — вопль невысказанной страсти, скрытое безуміе „я“; вырвавшаяся изъ груди многотысячной толпы, она — крикъ поклонниковъ наслажденія, изступленная рѣчь открытой оргіи, потому что стыдъ пропалъ, и таиться больше нечего!..

Достигши своей цѣли, — бросивши въ толпу искру, которая превратилась въ пламя, подобно лѣсному пожару, охватившее ее всю, — я повернулась назадъ и направилась къ тому мѣсту, куда причалило священное судно. Мои избранники, высшіе жрецы храма, все еще стояли неподвижно въ ожиданіи моего возвращенія. О, какъ они были велики въ своихъ страстяхъ, эти цари похоти, князья по желаніямъ!..

А здѣсь-ли еще молодой жрецъ? Все ли еще выглядитъ трупомъ? Да, онъ все еще лежалъ недвижимъ, смертельно блѣдный, посрединѣ круга, образованнаго десятью жрецами, распростертый у ногъ Агмахда, который стоялъ около него.

Едва пришла мнѣ на умъ мысль о Сенсѣ, какъ мнѣ показалось, что я въ силу какого-то таинственнаго процесса отрываюсь отъ бушевавшаго моря страстей, которое передъ этимъ захлестнуло меня и унесло на своихъ волнахъ. Снова почувствовалъ я себя самимъ собой — Сенсой — понялъ, что я — не богиня, а былъ лишь поглощенъ, всосанъ, такъ сказать, ея всеохватывающей личностью, но что теперь мы — вновь съ ней разъединены.

Но я не вернулся къ блѣдному образу, безжизненно лежавшему на палубѣ священнаго судна, а перенесся въ храмъ и очутился во мракѣ; и тутъ я понялъ, что я — въ Святая Святыхъ.

Вдругъ въ окружавшей меня тьмѣ забрезжилъ свѣтъ. Я насторожился; свѣтъ все разгорался, и я увидѣлъ, что внутренняя пещера вдругъ ярко освѣтилась сіяніемъ, среди котораго стояла во весь ростъ Царица Лотоса.

Я остановился у входа въ пещеру, въ полѣ зрѣнія богини, въ ея непосредственномъ сосѣдствѣ. Я сдѣлалъ попытку, чтобы убѣжать… попробовалъ отвернуться… но не могъ… и задрожалъ такъ, какъ никогда въ жизни ни отъ чего не дрожалъ, даже отъ страха или ужаса. Она стояла неподвижно, не сводя съ меня очей, горѣвшихъ сильнымъ гнѣвомъ. Та, которая была когда-то нѣжнымъ другомъ для меня, которая ласкала меня, какъ любящая, кроткая мать, явилась теперь во всемъ своемъ величіи передо мной, и я сознавалъ, что прогнѣвалъ божество, самаго грознаго изъ всѣхъ извѣстныхъ людямъ боговъ.

— Для этого-ли ты былъ рожденъ на свѣтъ, о Сенса, любимецъ боговъ? Развѣ ради этого были открыты очи твои, а чувства сдѣланы доступны высшему воспріятію? Теперь ты знаешь, что не ради этого, потому что эти ясновидящіе глаза и тонкія чувства послужили, наконецъ, и тебѣ самому, своему владыкѣ, показавъ тебѣ кому и чему ты до сихъ поръ служилъ. Что-же, ты и послѣ этого намѣренъ ей дальше служить? Теперь ты — мужчина: можешь выбирать сознательно. Или ты такъ низко палъ, что хочешь на вѣкъ остаться ея рабомъ? Въ такомъ случаѣ — иди! Я явилась сюда, чтобы очистить свое святилище, потому что не допущу дальнѣйшаго оскверненія его. Пусть оно стоитъ безгласное, и пусть люди забудутъ о томъ, что есть боги! Но я не могу допустить, чтобы искушала ихъ тьма и обманывали лживыя уста. Иди! Святилище мое онѣмѣло, и голосъ его замеръ; я замкну дверь его, и никто уже не вступитъ въ него! Я буду скрываться здѣсь, въ одиночествѣ и молчаніи, да безгласной проживу вѣка, и люди скажутъ, что я умерла. Пусть такъ! Но пройдутъ вѣка, настанутъ другія времена, сыны мои снова возстанутъ, и тьма разсѣется! Иди! Ты выбралъ! Спускайся все ниже и ниже! Ты лишился своего высокаго званія! Оставь меня! Не нарушай молчанія святыни!

Она подняла руку такимъ повелительнымъ царственнымъ жестомъ, приглашая меня оставить ее, что я не могъ ослушаться; удрученный, съ низко опущенной головой, я повернулся и медленными шагами направился къ наружной двери святилища; но ни открыть ея, ни уйти изъ капища, ни даже двинуться съ мѣста я не могъ: тоска отчаянія сжала мнѣ сердце и приковала ноги мои къ полу. Я опустился на колѣни, и изъ моей груди вырвался вопль: — Мать! Царица и мать!

Прошло нѣсколько мгновеній въ благоговѣйномъ молчаніи, въ теченіе которыхъ я все чего-то ждалъ, терзаемый душевнымъ голодомъ и отчаяніемъ.

Среди наступившей тишины воспоминанія прошлаго выступали изъ окружавшаго меня мрака и страшной вереницей проходили передо мной. Я видѣлъ себя глашатаемъ и оракуломъ того порожденія тьмы, черную душу котораго я теперь такъ хорошо зналъ; видѣлъ себя слѣпо исполнявшимъ свои гнусныя обязанности, не разбираясь въ ихъ значеніи, помышлялъ лишь о предстоявшихъ удовольствіяхъ, служившихъ для меня приманкой и наградой; видѣлъ себя добровольно отдававшимъ душу и умъ на поруганіе, мирившимся съ оцѣпенѣніемъ, въ которое ихъ сознательно повергали жрецы, какъ пьяница мирится съ похмѣльемъ; и въ этихъ воспоминаніяхъ неизмѣнно переплетались между собою постыдное дѣло и чувственныя наслажденія. И прошлое это показалось мнѣ такимъ грознымъ и живучимъ въ своей яркости, обвиненія его были такъ ужасны, что я вторично воззвалъ изъ мрака: — Мать! Спаси меня!

Въ тоже мгновеніе я почувствовалъ, какъ богиня коснулась моего лица и руки, а въ ушахъ и сердце у меня прозвучали слова: — Ты спасенъ! Будь силенъ!

И свѣтъ озарилъ мои глаза. Но я ничего не видѣлъ: потоки слезъ смывали съ нихъ послѣдніе слѣды страшныхъ картинъ, прошедшихъ передъ ними…

Глава V.

Я былъ внѣ святилища и чувствовалъ на лицѣ нѣжное прикосновеніе воздуха; открывъ глаза, я увидѣлъ надъ собой далекое небо съ ярко сіявшими въ его глубинѣ звѣздами; я лежалъ распростертый на палубѣ съ ощущеніемъ какой-то странной разбитости и усталости во всемъ тѣлѣ. Когда я проснулся, меня поразилъ стоявшій въ воздухѣ гулъ отъ криковъ и пѣсенъ тысячеголосной толпы. Что бы это значило?

Я слегка приподнялся и осмотрѣлся. Я лежалъ посреди малиноваго круга, окруженный десятью высшими жрецами. Агмахдъ стоялъ рядомъ со мной и внимательно слѣдилъ за мной глазами. Мой взглядъ остановился на немъ и я ужъ не могъ оторвать отъ него глазъ. Неужели я когда нибудь могъ бояться его, этого безжалостнаго, безсердечнаго, бездушнаго подобія человѣка? И я боялся его, этого безчеловѣчнаго созданія? Да, но теперь онъ больше не былъ мнѣ страшенъ! Я снова обвелъ глазами окружавшихъ меня кольцомъ жрецовъ, вглядываясь въ ихъ сосредоточенныя, полныя гордаго самомнѣнія лица; и я видѣлъ, какъ въ сердцѣ каждаго изъ нихъ глубоко притаилась змѣя похоти, непрерывно жалившая ихъ, видѣлъ неутолимую жажду наслажденій, терзавшую ихъ. Нѣтъ, робѣть передъ этими людьми я ужъ больше не могъ: небесный свѣтъ придалъ мнѣ мужества. Я всталъ на ноги и увидѣлъ громадное стеченіе народа, тѣснившагося на обоихъ берегахъ рѣки, подъ яснымъ звѣзднымъ небомъ. Теперь я понялъ откуда шли поразившіе мой слухъ крики: было ясно, что людей охватило безуміе; кто опьянѣлъ отъ любви, кто — отъ вина, кто — былъ въ полномъ изступленіи…

Множество небольшихъ лодокъ покрыли рѣку, тѣснясь вокругъ храмовыхъ суденъ, подплывая къ нимъ съ дарами для богини, которую ея поклонники въ эту ночь видѣли, слышали, осязали.

Священное судно, на которомъ я находился, глубже погружалось въ воду подъ тяжестью приношеній, которыя люди, приподнимаясь въ лодкахъ и на плотахъ, стоявшихъ бокъ о бокъ съ нимъ, бросали на его палубу, тутъ были деньги, золотые и серебряные сосуды, украшенные ярко сверкавшими драгоцѣнными камнями, богатые уборы, дорогія ткани… Агмахдъ, смотрѣвшій на быстро разроставшіяся горы богатствъ, презрительно улыбался: конечно, они могли быть полезны храму, но для себя лично онъ не такихъ сокровищъ жаждалъ и не для достиженія этого трудился…

Вдругъ, душа во мнѣ проснулась и затрепетала; я почувствовалъ, что не могу оставаться дольше безучастнымъ и безгласнымъ свидѣтелемъ происходившаго вокругъ меня. Знакомъ я далъ понять народу, что хочу говорить; шумъ началъ стихать, мало-по-малу тишина распространилась на всю толпу и я заговорилъ громкимъ голосомъ:

— Выслушайте меня, поклонники богини! Знаете-ли вы, какому божеству служите? Вслушайтесь въ рѣчи, которыя она только-что нашептывала вамъ на ухо и судите сами! Взгляните въ свои сердца и если она изсушила ихъ жгучимъ пламенемъ страстей, то знайте, что она — не истинная богиня! Ибо нѣтъ истины внѣ мудрости. Внемлите, я возвѣщу вамъ слова, провозглашенныя въ Святая Святыхъ, духомъ свѣта, нашей истинной Царицей — Матерью. Знайте, что лишь въ добродѣтельной жизни, въ чистыхъ помыслахъ и праведныхъ дѣлахъ обрѣтете вы душевный миръ. Оглянитесь вокругъ себя: развѣ разыгравшаяся здѣсь оргія — подходящая обстановка для богини Истины? И развѣ вы достойные поклонники ея, вы, подъ открытымъ небомъ опьянѣвшіе отъ вина и страсти? Вамъ-ли съ наглыми рѣчами и нечестивыми пѣснями на устахъ, съ сердцами, омраченными гнусными помыслами, уже готовыми облечься въ постыдныя дѣла, называть себя служителями духа свѣта и непорочности? Нѣтъ и нѣтъ! Тысячу разъ нѣтъ!.. Преклоните слухъ къ моимъ словамъ: Царица мудрости осѣняетъ васъ крыльями своей безграничной и всепрощающей любви. Падите на колѣни, прострите руки къ небу, обратитесь съ горячей мольбой къ ея вѣчно благотворной силѣ, да сжалится она надъ вашей духовной безпомощностью и да поможетъ вамъ сдѣлать новое усиліе, чтобы вступить на стезю добра!

Слушайте: я только что зрѣлъ ее во всемъ блескѣ ея славы и знаю, что она продолжаетъ любить васъ, не смотря на тяжкія оскорбленія, которыя вы не переставали наносить ей. Я буду молиться вмѣстѣ съ вами; повторяйте-же за мной слова молитвы, и она услышитъ васъ!..

Потрясенный и голосомъ моимъ, и рѣчью народъ густыми рядами упалъ на колѣни; но въ то-же мгновеніе, жрецы поспѣшили заглушить мой голосъ: нѣсколько сотъ голосовъ запѣли новый гимнъ подъ громкій аккомпаниментъ храмового оркестра. Опьяненные музыкой зрители съ горячимъ благоговѣніемъ присоединились къ нимъ, и могучія волны величественныхъ звуковъ торжественно понеслись къ небу. Острое, одурманивающее благоуханіе куреній защекотало мнѣ ноздри; я съ отвращеніемъ отвернулся; но ужъ было поздно: я почувствовалъ, что голова у меня затуманилась, а мозгъ замиралъ и отказывался мнѣ служить…

— Онъ въ изступленіи, — проговорилъ Каменбака.

— Онъ сошелъ съ ума.

Эти послѣднія слова были произнесены голосомъ, въ которомъ слышалось такое леденящее бѣшенство, что я едва узналъ его, хотя и сознавалъ, что то говорилъ Агмахдъ.

Я сдѣлалъ усиліе, чтобы отвѣтить ему; во мнѣ проснулось какое-то странное мужество, и что-бы я ни дѣлалъ, я не ощущалъ ни малѣйшаго страха; но одуряющія свойства душистыхъ куреній произвели свое дѣйствіе: голова моя отяжелѣла, сонъ сковалъ мнѣ языкъ, и черезъ нѣсколько мгновеній я уже спалъ.

Глава VI.

Проснулся я въ храмѣ, въ своей прежней комнатѣ, въ той самой, гдѣ я пережилъ свой первый въ жизни страхъ.

Я чувствовалъ себя совершенно разбитымъ, и первое ощущеніе, испытанное мной по пробужденіи, было ощущеніе невыносимой усталости, отъ которой ныло все тѣло. Нѣкоторое время я лежалъ тихо, удивляясь этому странному недомоганію.

Вдругъ событія протекшей ночи всплыли въ моей памяти и подобно восходящему солнцу озарили мою душу радостнымъ свѣтомъ: я снова обрѣлъ свою Царицу — Мать, взявшую меня вторично подъ свою защиту! При этой мысли я тутъ-же забылъ и о боли и объ утомленіи.

Разсвѣтъ уже наступилъ, и сквозь высокія окна слабый, сѣрый свѣтъ мягко, словно крадучись, проникалъ въ комнату, которая была такъ богато украшена роскошными, красиво вышитыми тканями, такъ завалена причудливыми и изящными вещами, что скорѣй напоминала княжескую палату, чѣмъ жреческую келью. Такъ что, если-бы не своеобразная ея форма и высокія окна, трудно было-бы узнать въ ней комнату, которую, нѣкогда, чтобы доставить мнѣ удовольствіе, обратили въ цвѣтущій садъ. Атмосфера въ ней показалась мнѣ душной, тяжелой и меня потянуло наружу, на пропитанный благоухающій прелестью проснувшагося утра воздухъ. Здѣсь все меня давило: и искусственныя благоуханія, и тяжелыя занавѣси, даже самая печать роскоши, лежавшая на всемъ; тамъ-же, казалось мнѣ, среди природы, я почувствую себя обновленнымъ притокомъ свѣжихъ силъ и пробудившейся мошью юности.

Откинувъ край занавѣси, я прошелъ черезъ сосѣднюю комнату, оказавшуюся пустой и безмолвной, также какъ и большой коридоръ, въ который она выходила. Спустившись, не спѣша, по немъ, я завернулъ въ проходъ, кончавшійся калиткой въ садъ, къ которой я и направился. Я только что еще тихо приближался къ ней, а сквозь желѣзныя рѣшетки ужъ ясно видѣлъ сверкавшую подъ утренней росой траву. Какъ чудно хорошъ былъ этотъ садъ. Какъ пріятно было-бы выкупаться въ прохладныхъ струяхъ пруда лотосовъ!..

Но на желѣзной калиткѣ былъ крѣпкій запоръ и мнѣ оставалось лишь любоваться сквозь нея травой, цвѣтами и небомъ, да жадно пить благоухающую свѣжесть, растилавшагося за ней сада. Вдругъ на одной изъ дорожекъ сада я замѣтилъ Себуа, направлявшагося въ мою сторону и шедшаго прямо къ калиткѣ, у которой я облокотился; я его окликнулъ:

— Себуа!

— А ты — здѣсь, — проворчалъ онъ своимъ грубоватымъ тономъ: — Мужчина остался вѣренъ привязанностямъ ребенка! Но Себуа ужъ не можетъ быть тебѣ другомъ; потерпѣвши разъ неудачу, я не хочу повторять попытки снова. Когда ты былъ ребенкомъ, я прогнѣвалъ обоихъ своихъ владыкъ и все таки ни для одного изъ нихъ мнѣ не удалось сохранить тебя. Ну, что-же? Пусть такъ будетъ! Но теперь ужъ стой одинъ!

— Не откроешь-ли мнѣ калитки? — спросилъ я, не отвѣчая на его слова.

— Нѣтъ! И, вообще, сомнительно, чтобы она когда либо снова открылась для тебя! До и не все-ли равно? Развѣ ты не любимый жрецъ храма? Не общій баловень, за которымъ всѣ ухаживаютъ?

— Нѣтъ, ничего этого больше нѣтъ! Жрецы говорятъ, что я сошелъ съ ума… и то же самое придется имъ сказать и завтра!

Себуа долго и сосредоточенно глядѣлъ на меня; наконецъ, онъ проговорилъ тихимъ голосомъ, въ которомъ слышались нѣжность и жалость:

— Убьютъ они тебя!

Я усмѣхнулся.

— Не могутъ они убить меня до тѣхъ поръ, пока я не передамъ людямъ всего, что имъ скажетъ Царица, такъ какъ я — подъ ея покровительствомъ. А тамъ, мнѣ — все равно!

Себуа вынулъ руку изъ подъ широкихъ складокъ своей черной одежды, въ которыхъ она скрывалась и протянулъ ее; онъ держалъ въ ней бутонъ лотоса, лажавшій, какъ на ложѣ, на ярко зеленомъ листѣ.

— Возьми — предложилъ онъ: — это для тебя: вѣдь тебѣ понятенъ языкъ, на которомъ онъ говоритъ. Возьми его и да сопутствуетъ тебѣ благо! Радуйся, ибо ты слышишь и видишь можешь самъ учиться и другихъ учить! Я же нѣмъ, такъ какъ знаю лишь общераспространенный языкъ; а все же меня сочли достойнымъ служить посредникомъ и вѣстникомъ, а съ меня и этого довольно!

Онъ удалился, оставивъ цвѣтокъ между рѣшетками калитки, куда онъ его засунулъ во время нашей бесѣды. Я осторожно досталъ его и направился въ свою комнату, счастливый и довольный, чувствуя что теперь мнѣ ничего другого не надо.

Вернувшись къ себѣ, я присѣлъ на ложѣ, держа лотосъ въ рукѣ, и задумался. Вотъ такъ-же было много лѣтъ тому назадъ, когда я ребенкомъ сидѣлъ въ этой самой комнатѣ и на томъ-же ложѣ, держалъ лотосъ въ рукахъ и любовался его золотымъ сердечкомъ; тогда цвѣтокъ былъ для меня другомъ, руководителемъ, символомъ связи между мной и невидимой Матерью всякой благодати. Разница была лишь въ томъ, что теперь я хорошо зналъ цѣну того, что имѣлъ въ немъ, а тогда этого не было. Неужели и на этотъ разъ его отнимутъ у меня и при этомъ такъ-же легко, какъ и тогда? Конечно, нѣтъ! И это потому, что я разумѣлъ его языкъ, и онъ отверзалъ мнѣ очи и снималъ печать съ моихъ ушей; а тогда онъ говорилъ мнѣ лишь о своей красѣ…

Вдругъ, я поднялъ голову и увидѣлъ вокругъ себя людей; они окружили меня, какъ когда-то жреиы, которыхъ я, самъ того не подозрѣвая, училъ въ храмѣ. Они были одѣты въ тѣ-же бѣлыя жреческія одежды, какъ тѣ, которые, преклонивъ колѣни, поклонялись мнѣ. Да, только эти мнѣ не поклонялись, а выпрямившись во весь ростъ, смотрѣли на меня, сверху внизъ, вдумчивыми глазами, полными состраданія и любви.

Одни изъ нихъ были пожилые люди, величественные и мощные; другіе — были молоды и стройны, и лица ихъ сіяли тихимъ свѣтомъ. Я благоговѣйно обвелъ ихъ взглядомъ и затрепеталъ отъ радости и надежды, потому что сразу, безъ объясненій, понялъ, что это было за братство: то были мои предшественники, жрецы святилища, пророки, избранные служители Царицы Лотоса, слѣдовавшіе одинъ за другимъ, свято соблюдая въ неприкосновенности завѣты святилища въ теченіе вѣковъ, съ того самаго дня, когда оно впервые было высѣчено въ громадной скалѣ, къ которой прислонился храмъ.

— Готовъ-ли ты учиться? — обратился ко мнѣ одинъ изъ нихъ и мнѣ почудилось, будто голосъ его раздавался изъ мрака давно забытыхъ временъ.

— Готовъ, — отвѣтилъ я, опускаясь на колѣни на полъ, среди кольца святыхъ мужей, и чувствуя, что въ то время, какъ тѣло мое склонялось долу, духъ мой возносился горѣ; что я преклонялъ колѣни, а окружавшіе поднимали меня до себя, ибо отнынѣ, они — были моими друзьями.

— Займи здѣсь мѣсто, — промолвилъ онъ, указывая на ложе: — я буду учить тебя.

Я всталъ и, повернувшись, чтобы идти къ нему, увидѣлъ, что мы остались вдвоемъ съ говорившимъ со мной: прочіе покинули насъ.

Мой собесѣдникъ сѣлъ рядомъ со мной, и мы приступили къ ученію. Онъ изложилъ передо мной мудрость былыхъ временъ, вѣчно-живую и вѣчно-юную, которая стоитъ незыблемо, когда самая память о расахъ, къ коимъ принадлежали ея первые послѣдователи, давно исчезла. И подъ вліяніемъ животворящей силы древней науки и вѣчной истины, сердце во мнѣ снова помолодѣло и расцвѣло.

Весь день просидѣлъ наставникъ въ моей комнатѣ, просвѣщая меня; а уходя, вечеромъ, коснулся моего чела рукой. Только ложась спать, я сообразилъ, что со вчерашней ночи ничего не ѣлъ и никого, кромѣ своего учителя и его братьевъ, не видалъ; и, однако, я не отощалъ и не усталъ отъ ученія. Положивъ цвѣтокъ около себя, я легъ и заснулъ безмятежнымъ сномъ.

Проснувшись на другой день, я испуганно вскочилъ съ ложа; мнѣ показалось, будто кто то дотронулся до моего лотоса; но нѣтъ, я былъ одинъ, и цвѣтокъ былъ тутъ въ сохранности. На столѣ, поставленномъ около тяжелой занавѣси, отдѣлявшей мою комнату отъ сосѣдней, я увидѣлъ молоко и печенье. Наканунѣ, я совсѣмъ не ѣлъ и теперь обрадовался возможности утолить голодъ. Выпивъ молоко и съѣвъ печенье, что придало мнѣ новыя силы, я было направился къ ложу съ намѣреніемъ глубже вникнуть въ суть преподаннаго мнѣ наканунѣ ученія; я зналъ, что эти золотыя сѣмена должны со временемъ принести плодъ въ славѣ. Но я остановился, какъ вкопанный, и сердце во мнѣ радостно забилось: я вновь очутился въ кругу прекрасныхъ сыновъ Царицы. Мой вчерашній учитель глядѣлъ на меня и молча улыбнулся; ко мнѣ приблизился другой и, взявъ меня за руку, подвелъ къ ложу. Я остался съ нимъ одинъ на одинъ.

Одинъ ли? Нѣтъ, ужъ никогда больше не могъ я быть одинокимъ!

Мой новый наставникъ показалъ мнѣ душу мою и сердце во всей ихъ неприглядной наготѣ, не прикряшенной никакой воображаемой святостью; онъ развернулъ передо мной мое прошлое, которое могло-бы быть такъ прекрасно, а оказалось такимъ нищенски-бѣднымъ, отвратительно-грязнымъ. Слушая его, я видѣлъ, что истекшую до настоящаго времени жизнь, я прожилъ, не выходя изъ какого-то полубезсознательнаго состоянія; теперь-же, когда я подъ его руководствомъ какъ бы снова проходилъ жизненный путь, я смотрѣлъ на содержаніе ея прозрѣвшими глазами.

Мѣста, по которымъ мы проходили, были угрюмы и безрадостны, многія — полны ужаса; и теперь мнѣ было ясно, что я былъ опутанъ тѣми-же чарами, которыми губилъ другихъ, переводя Каменбакѣ магическую книгу духа зла, — ибо подобно прочимъ я жилъ только желаніями и ради удовлетворенія ихъ. Погруженный въ наслажденія и радости, опьяненный окружавшей меня красотой, я многаго не зналъ изъ того, что самъ-же дѣлалъ.

Оглядываясь на прошлое, я начиналъ понимать смыслъ словъ, сказанныхъ мнѣ наканунѣ у калитки Себуа, которыя до того оставались мнѣ непонятны. Да, дѣйствительно, я былъ общимъ любимцемъ въ храмѣ, но не даромъ: по мѣрѣ того, какъ мое погрязшее въ наслажденіяхъ тѣло слабѣло, мозгъ подвергавшійся рѣдко прекращавшемуся дѣйствію волшебныхъ куреній, работалъ все лѣнивѣе, а умъ бездѣйствовалъ, охваченный дремотой пресыщенія, связь между началами, входившими въ составъ моего существа, дѣлалась все слабѣе, и я становился все болѣе и болѣе послушнымъ орудіемъ въ рукахъ моей мрачной наставницы. Пользуясь особенными свойствами, вызванными во мнѣ этимъ состояніемъ, она моими, покорными ея волѣ, устами заявляла о своихъ желаніяхъ рабамъ, отдавшимъ ей все взамѣнъ возможности удовлетворять свои похоти, либо требовала отъ нихъ тѣхъ или иныхъ услугъ. Благодаря умѣнію читать въ мрачныхъ тайникахъ человѣческой души, она видѣла ихъ желанія и голосъ мой указывалъ имъ средство осуществить задуманное…

Я сидѣлъ, пораженный, безгласный… А изъ глубины проснувшейся памяти вставали все новыя воспоминанія и, какъ ночныя видѣнія, медленно беззвучно плыли мимо меня и таяли въ воздухѣ. Я видѣлъ себя испуганнымъ, насторожившимся ребенкомъ, котораго развлекали и убаюкивали удовольствіями; видѣлъ себя во внутреннемъ святилище храма безпомощнымъ мальчикомъ, простымъ орудіемъ въ безпощадныхъ, злоупотреблявшихъ имъ, рукахъ; дальше, я ужъ видѣлъ себя юношей въ первомъ расцвѣтѣ молодости и красоты, лежавшимъ въ безсознательномъ состояніи на палубѣ священнаго судна, съ которой я внезапно вскакивалъ въ приподкѣ непонятнаго изступленія и выкрикивалъ странныя слова; потомъ я видѣлъ себя слабымъ и блѣднымъ, но все еще послушной игрушкой богини и жрецовъ, хотя душа во мнѣ начинала уже понемногу просыпаться, и между ей и тѣломъ завязалась борьба; подъ конецъ, я видѣлъ, какъ душа моя совершенно проснулась отъ давившаго ее кошмара, снова завязала порванныя когда-то сношенія со своей Матерью, Царицей свѣта; и теперь ужъ ничѣмъ нельзя было заставить ее замолчать…

Насталъ вечеръ и мой учитель покинулъ меня. За весь день никто другой не приходилъ ко мнѣ и я не принималъ пищи, если не считать утренняго завтрака. Я былъ потрясенъ страшными видѣніями, прошедшиму въ теченіе этого короткаго дня передо мной, и, чувствуя сильную слабость, рѣшился отправиться на поиски необходимой мнѣ пищи. Я приподнялъ тяжелую занавѣсь, закрывавшую сводчатую дверь, которая вела въ сосѣдній большой покой и увидѣлъ, что эта массивная дверь, въ родѣ тѣхъ, которыя бываютъ въ темницахъ, была крѣпко заперта. Тутъ я понялъ, что былъ узникомъ, и кромѣ того сообразилъ, что меня лишили пищи, какъ только рѣшили, что я успѣлъ оправиться отъ слабости и возбужденія. Очевидно, Агмахду стало ясно, что духъ во мнѣ пробудился, а потому онъ и задумалъ убить его во мнѣ и сохранить для своихъ корыстныхъ цѣлей одно лишь разбитое тѣло мое.

Я вернулся въ свою комнату и легъ спать, приложивши къ губамъ успѣвшій уже завянуть лотосъ.

Проснувшись, я увидѣлъ стоявшаго у моего изголовья жреца и тотчасъ угадалъ въ немъ своего третьяго наставника, такъ какъ ужъ встрѣчалъ его устремленные на меня глаза, когда онъ, улыбаясь, стоялъ въ кругу другихъ учителей. Я въ радостномъ волненіи вскочилъ на ноги, чувствуя, что найду въ немъ опору; а онъ подошелъ ко мнѣ и, сѣвъ рядомъ со мной, взялъ мою руку въ свою.

И тутъ я узналъ, что эта улыбка была отраженіемъ великаго свѣта душевнаго мира: много лѣтъ тому назадъ онъ пострадалъ за правду и умеръ въ этой самой комнатѣ. Онъ меня назвалъ братомъ и я вдругъ понялъ, что радости, — розы жизни, — завяли для меня, опали и пропали навсегда; я понялъ, что отнынѣ мнѣ предстояло жить для одной лишь Истины, при немеркнущемъ свѣтѣ непорочнаго духа и что никакое страданіе ужъ не должно было ослабить во мнѣ мужество. Но съ тѣхъ поръ, какъ рука Учителя коснулась моей, я зналъ, что никакія муки не были мнѣ страшны, что я смѣло пойду навстрѣчу страданію и безстрашно стисну его мощными руками, хотя до того оно наводило на меня безумный страхъ.

Въ эту ночь я легъ спать въ какомъ-то экстазѣ; я не могу даже сказать, спалъ я или бодрствовалъ. Одно лишь зналъ: что этотъ духовный братъ, у котораго вырвали физическую жизнь, здѣсь, въ давно прошедшіе вѣка, влилъ огонь своей сильной души въ мою, и что я никогда уже не могъ лишиться его.

Глава VII.

Открывши глаза утромъ, я увидѣлъ свое ложе окруженное Братьями. Взоры всѣхъ были устремлены на меня; лица были серьезныя, и ни на одномъ не играла улыбка; но я чувствовалъ, какъ исходя отъ нихъ и направляясь ко мнѣ, шли волны нѣжнаго сочувствія, которыя удваивали мою силу. Глядя на нихъ, я понялъ, что приближался какой-то важный моментъ, а потому, вставши съ ложа, преклонилъ колѣни около него. Тогда самый юный и прекрасный изъ нихъ отдѣлился отъ круга и подошелъ ко мнѣ; опустившись на колѣни рядомъ со мной, онъ взялъ съ подушки лежавшій на ней лотосъ, который успѣлъ ужъ совсѣмъ поблекнуть, и крѣпко сжалъ мои руки съ цвѣткомъ въ своихъ. Оглянувшись, я замѣтилъ, что всѣ скрылись, и вопросительно взглянулъ на своего товарища, который молчалъ, устремивъ глаза на меня. Какъ онъ былъ молодъ и прекрасенъ! Какъ чиста была его душа, на которой земля не оставила ни единаго пятна! И я съ грустью сознавалъ, что мнѣ вѣками жизни и страданія придется смывать со своей души приставшую къ ней грязь, пока она вновь не станетъ бѣлѣе снѣга. И я невольно робѣлъ передъ непорочной чистотой своего товарища.

— Подожди глядѣть вверхъ, — прошепталъ онъ.

Вдругъ среди царившей въ комнатѣ тишины раздался знакомый, мягкій голосъ и нѣжно коснулся моего слуха.

— О Сенса, послѣдній изъ длиннаго ряда пророковъ, создавшихъ мудрость храма и увѣнчавшихъ славой величіе Египта! Сыны мои, звѣзды близнецы, загорѣвшіяся на вечернемъ небѣ передъ наступленіемъ тьмы! Ночь близка, мракъ медленно спускается на землю и скоро скроетъ отъ нея растилающіяся надъ ней небесныя красоты; и все-же истина останется среди моего народа, погрязшихъ въ невѣдѣніи дѣтей земли. Тебѣ, моему младшему сыну, предстоитъ оставить по себѣ огненный слѣдъ, совершивши дѣло, повѣсть о которомъ люди съ умиленіемъ и восторгомъ будутъ передавать изъ рода въ родъ. Будьте тверды, сыны мои, ибо ваше дѣло — великое дѣло, и память о вашей жизни, неразрывно связанная съ истиной, вздохновлявшей васъ на великіе подвиги любви, перейдетъ къ другимъ расамъ, разойдется по инымъ частямъ печальной земли и попадетъ, наконецъ, къ народу, слышавшему о свѣтѣ, но никогда не видавшему его. Ты, сынъ мой, съ бѣлоснѣжной душой, не былъ въ силахъ одинъ бороться со сгущавшейся уже въ твое время тьмой, и погибъ ея жертвой. Твой братъ въ познаніи сокровенной сущности духа зла почерпнулъ несокрушимую силу для борьбы съ нимъ; но крылья его запятнаны земной грязью. Подѣлись-же съ нимъ своей чистотой и вѣрой, необходимыми ему въ предстоящей борьбѣ. А ты, о Сенса, бейся до горькаго конца за свою Царицу Мать! Обратись къ моему народу и изложи передъ нимъ великія истины; скажи ему, что одухотворяющее человѣка начало, безсмертный источникъ жизни, счастья и могущества, если только онъ не утопитъ его въ омутѣ зла; скажи ему, что свобода и миръ — доступны для всякаго, кто убьетъ въ себѣ желаніе; научи его обращать свои взоры ко мнѣ и у меня, въ моей любви, искать покой и миръ; укажи ему на лотосъ, цвѣтущій въ каждомъ человѣческомъ существѣ и широко раскрывающій свои лепестки для горячаго свѣта, если только корни его не будутъ отравлены; убѣждай его жить въ невинности и стремиться къ истинѣ; и тогда я спущусь къ нему и останусь среди него, чтобы указывать путь къ чертогу вѣчнаго упокоенія, гдѣ всенемеркнущая краса и неизмѣиное блаженство. Скажи людямъ, что я — Мать ихъ и люблю своихъ дѣтей, что я хотѣла-бы прійти къ нимъ и, поселившись въ ихъ жилищахъ, дать имъ то довольство всѣмъ, которое — важнѣе всякаго матеріальнаго благосостоянія, даже для ихъ домашняго очага. Пусть голосъ твой прозвучитъ надъ родной страной, какъ призывъ громко поющей трубы, смысла котораго нельзя не понять. Спаси тѣхъ, кто готовъ внимать моему призыву, и пусть храмъ мой еще разъ будетъ вѣстникомъ духа истины. Хотя ему и суждено пасть, но да не рушится онъ въ нечестіи, и если Египетъ и долженъ погибнуть, то все-же я не дамъ ему пасть въ невѣдѣніи: онъ услышитъ голосъ, котораго никогда не забудетъ, и рѣчи, которыя составятъ сокровенное наслѣдіе грядущихъ вѣковъ. Настанетъ время, когда и этотъ голосъ, и эти рѣчи снова раздадутся, но уже подъ другими небесами, возвѣщая новую зарю, готовую загорѣться надъ землей, послѣ долгаго мрака безпросвѣтной ночи. Итакъ, самый юный изъ моихъ сыновъ, въ одно и то-же время и мощный и безсильный, борьба скоро настанетъ: приготовься къ ней и не отступай! У тебя одна обязанность, и это — учить людей. Не опасайся того, чтобы словамъ твоимъ не хватило мудрости, ибо я, сама Мудрость, буду стоять при тебѣ и говорить твоими устами! Подними глаза, сынъ мой, и черпай силы изъ источника всѣхъ силъ!

Повинуясь ея приказанію, я почувствовалъ сильное пожатіе руки моего брата−жреца, стоявшаго на колѣняхъ рядомъ со мной, и понялъ, что онъ хотѣлъ поддержать меня и удвоить мое мужество, чтобы я могъ взглянуть на неизреченную славу, стоявшей передо мной богини Свѣта и Истины.

Да, она стояла здѣсь, передъ нами, и я смотрѣлъ на нее, какъ цвѣтокъ глядитъ на источникъ своей жизни — солнце, и видѣлъ ее безъ покрывала и убора, и красавица богиня, осушавшая когда-то мои дѣтскія слезы, пропала у меня изъ глазъ, слившись съ Богомъ, присутствіе котораго зажгло мою душу огнемъ… Мнѣ показалось, что я умеръ… и, однако, я былъ живъ, видѣлъ, слышалъ и разумѣлъ…

Глава VIII.

Пока я взиралъ на блескъ небесной славы, молодой красавецъ-жрецъ стоялъ неподвижно рядомъ со мной. Затѣмъ, онъ обратился ко мнѣ и сказалъ:

— Теперь, братъ мой, выслушай меня. Есть три вѣчныя абсолютныя истины, которыя никогда не могутъ ни исчезнуть, ни погибнуть, хотя бы люди не слышали о нихъ, потому что некому провозглашать ихъ; вотъ онѣ:

— Душа человѣка — безсмертна, а ростъ и слава ея — безпредѣльны.

— Животворящее начало, источникъ жизни, лежитъ, какъ въ человѣкѣ, такъ и внѣ его; оно — безначально и безконечно, неумирающее, вѣчно благое; оно — недоступно человѣческимъ чувствамъ, хотя и доступно воспріятію стремящагося къ единенію съ нимъ.

— Каждый человѣкъ — самъ себѣ законодатель, устроитель своихъ судебъ, онъ самъ предназначаетъ себѣ славу и счастье, позоръ и горе; онъ же награждаетъ или наказываетъ себя.

— Эти истины — велики, какъ само бытіе, просты, какъ умъ первобытнаго человѣка. Насыщай ими голодающія души.

А теперь, — прощай, солнце садится, и они сейчасъ придутъ за тобой. Приготовься ко всему!

Онъ ушелъ. Но я продолжалъ лицезрѣть истину, и свѣтъ славы ея не скрылся изъ моихъ очей. Жаднымъ взглядомъ ловилъ я чудное видѣніе, стараясь удержать его въ своей душѣ…

Меня разбудило чье-то прикосновеніе; я вскочилъ, озираясь, и увидѣлъ Агмахда, стоявшаго у моего изголовья. При видѣ его меня мгновенно охватило тревожное чувство: я понялъ, что часъ борьбы насталъ.

Жрецъ смотрѣлъ на меня серьезнымъ, сосредоточеннымъ взглядомъ, глаза его горѣли огнемъ, котораго я раньше никогда еще не видалъ въ нихъ; но лицо его было не такъ холодно, какъ обыкновенно.

— Сенса, готовъ-ли ты? — спросилъ онъ тихимъ, но яснымъ и рѣжущимъ, какъ сталь, голосомъ. — Наступающая ночь — послѣдняя ночь Великаго Праздника. Когда ты былъ съ нами въ послѣдній разъ, на тебя нашло безуміе; и нелѣпыя измышленія твоего разстроеннаго мозга довели тебя до изступленія. Сегодня-же я требую отъ тебя безусловнаго повиновенія, какое ты оказывалъ мнѣ до сихъ поръ; ты намъ необходимъ, такъ какъ сегодня должно совершиться великое чудо, и ты долженъ остаться совершенно пассивнымъ, иначе будешь жестоко страдать. Если же не будешь покоренъ по старому, то умрешь: такъ положилъ совѣтъ десяти. Ты слишкомъ глубоко проникъ въ тайны жреческаго знанія, чтобы мы тебя оставили въ живыхъ, если только ты не присоединишься къ намъ. Предстоящій тебѣ выборъ не представляетъ затрудненій и такъ, рѣшай скорѣе!

— Мой выборъ — сдѣланъ, — отвѣтилъ я.

Онъ пристально, внимательно глядѣлъ на меня. Я прочелъ мысли, занимавшія его въ эту минуту: онъ ожидалъ найти меня истощеннымъ продолжительнымъ постомъ, измученнымъ полнымъ одиночествомъ, разбитымъ душой и тѣломъ; а вмѣсто того, онъ видѣлъ меня непреклоннымъ, бодрымъ, безстрашнымъ. На самомъ дѣлѣ, я чувствовалъ въ своей душѣ жаръ небеснаго огня, а за своей спиной — всю силу великаго воинства славы.

— Смерть мнѣ — не страшна, — продолжалъ я: — Я не хочу больше служить орудіемъ въ рукахъ горсти честолюбивыхъ людей, ради достиженія своихъ низменныхъ цѣлей губящихъ царственную религію Египта, единственно великую религію истины. Я понялъ ученіе, которое вы преподаете народу, видѣлъ чудеса, которыми вы его одурачиваете, и больше я вамъ не помощникъ! Я сказалъ.

Агмахдъ продолжалъ стоять неподвижно, не сводя съ меня проницательныхъ глазъ своихъ; только лицо его стало еще холоднѣе, а выраженіе его — непреклоннѣе, точно это была изъ мрамора высѣченная статуя, а не человѣкъ. Мнѣ пришли на память произнесенныя имъ въ роковую ночь въ святилищѣ слова: — Я отрекаюсь отъ того, что дѣлаетъ меня человѣкомъ — и въ эту минуту я понялъ что отреченіе было, на самомъ дѣлѣ, полное. Мнѣ было ясно, что мнѣ не будетъ пощады, что я имѣю дѣло не съ человѣкомъ, а съ безусловно себялюбивой и желѣзной волей, облеченной въ человѣческую форму.

Послѣ небольшой паузы онъ произнесъ невозмутимо:

— Пусть будетъ по твоему. Я передамъ твой отвѣтъ совѣту Десяти, который и сдѣлаетъ соотвѣтствующее постановленіе; такъ какъ твое положеніе въ храмѣ не уступаетъ моему, то ты по праву будешь присутствовать на общемъ совѣщаніи. Это будетъ борьба между нашими соединенными силами и твоей одинокой силой, между нашей общей волей и твоей обособленной волей. Но предупреждаю тебя: тебя ждутъ страданія. — Онъ повернулся и удалился изѣ моей комнаты тѣмъ медленнымъ, величественнымъ шагомъ, который такъ очаровывалъ меня въ дѣтствѣ.

Я не испугался, но почему-то не могъ ни думать, ни соображать, а потому, въ ожиданіи грядущихъ событій, сѣлъ на свое ложе; сознавая, что наступаетъ часъ, когда мнѣ потребуется вся моя духовная мощь и физическія силы, я сидѣлъ, не шевелясь и не думая, чтобы не расходовать по пусту накопившуюся во мнѣ за это время энергію.

Вдругъ передо мной блеснула яркая звѣзда, формой своей напоминавшая цвѣтокъ лотоса. Пораженный этимъ страннымъ явленіемъ и прельщенный красотой звѣзды, я вскочилъ на ноги и бросился къ ней; она стала удаляться отъ меня и вдругъ исчезла, словно прошла сквозь дверь, ведшую изъ моей комнаты въ коридоръ; боясь потерять ее изъ вида, я побѣжалъ вслѣдъ за ней и толкнулъ дверь, которая сейчасъ-же поддалась и отворилась. Очутившись на волѣ, я не сталъ ломать себѣ головы надъ вопросомъ, почему дверь оказалась не на запорѣ, а пустился вдогонку за звѣздой, свѣтъ которой все разгорался; вмѣстѣ съ этимъ очертанія ея становились все рѣзче, такъ что я ужъ различалъ бѣлые лепестки царственнаго цвѣтка, въ золотисто желтомъ центрѣ котораго сверкалъ ведшій меня свѣтъ.

Охваченный какимъ-то непонятнымъ нетерпѣніемъ, я быстро спускался по большому, темному проходу, направляясь къ центральнымъ храмовымъ дверямъ, стоявшимъ настежь раскрытыми; звѣзда скользнула черезъ нихъ наружу, я послѣдовалъ за ней и очутился въ аллеѣ изъ загадочныхъ изваяній.

Я почувствовалъ внезапно, но ясно, что у наружныхъ воротъ храма кто-то стоитъ и зоветъ меня къ себѣ, и я побѣжалъ по аллеѣ, самъ не зная, куда и зачѣмъ, но въ то-же время отчетливо сознавая, что обязанъ идти на этотъ зовъ.

У большихъ запертыхъ воротъ тѣснилась громадная толпа народа въ ожиданіи заключительной церемоніи Великаго праздника, которая должна была имѣть мѣсто въ эту ночь въ предѣлахъ самого храма. Люди такъ жались къ воротамъ, что мнѣ казалось, будто я — среди нихъ. Ища глазами приведшую меня сюда звѣзду, я увидѣлъ Царицу Мать, стоявшую рядомъ со мной съ горящимъ факеломъ въ рукѣ, и понялъ, что его то пламя я и принялъ за звѣзду. Итакъ, привела меня сюда она, свѣтъ жизни. Она улыбнулась и моментально скрылась; я остался одинъ передъ столпившимся у воротъ народомъ; я, обладавшій безцѣннымъ сокровищемъ истиннаго знанія, стоялъ передъ погруженнымъ въ мракъ невѣдѣнія народомъ, пришедшимъ учиться у своихъ жрецовъ…

Тутъ мнѣ вспомнились слова моего брата, вручившаго мнѣ три великія истины, которыя я долженъ былъ провозгласить передъ міромъ, и, возвысивъ голосъ, я заговорилъ…

Волненіе охватило меня и разлилось безбрежнымъ моремъ вокругъ; слова мои, какъ могучія волны бушующаго моря, поднимали меня и уносили куда-то въ даль и въ высь. Я взглянулъ на затаившую дыханіе толпу и при видѣ горѣвшихъ восторгомъ глазъ и одухотворенныхъ сознательной мыслью лицъ слушателей я понялъ, что и ихъ подхватилъ и унесъ далеко отъ земли бурный потокъ вдохновеннаго слова. Казалось, сердце во мнѣ росло и ширилось, охваченное божественнымъ огнемъ вдохновенія, которое заставляло меня дѣлиться съ людьми великими истинами, ставшими моими. Затѣмь, я перешелъ къ тому, какъ искра, упавшая съ факела святости, зажгла мою душу, послѣ чего я твердо рѣшилъ вступить на путь служенія истинѣ и мудрости, отказаться отъ роскошной жизни жрецовъ храма и навсегда отречься отъ всѣхъ желаній, кромѣ тѣхъ, которыя имѣютъ отношеніе къ духовной жизни, Я громко призывалъ тѣхъ, кто чувствовалъ, какъ загорался въ нихъ тотъ же огонь, сдѣлать первый шагъ на пути самоотреченія теперь-же, живя въ городѣ или деревнѣ; ибо, говорилъ я, изъ того, что люди живутъ на улицѣ, занимаются куплей и продажей, еще не слѣдуетъ, что они должны поэтому забыть о тлѣющей въ нихъ божественной искрѣ, или погасить ее. Я горячо убѣждалъ своихъ слушателей зажечь костеръ духовнаго подвига и сжечь на немъ низменныя страсти и плотскія желанія, отвращающія ихъ отъ свѣта истиннаго ученія и толпами приводящія ихъ къ алтарямъ Царицы всяческой похоти…

Тутъ я почувствовалъ, что больше не могу говорить, и замолкъ, охваченный ощущеніемъ какой-то давящей усталости и полнаго изнеможенія; при этомъ я ясно сознавалъ около себя чье то враждебное мнѣ присутствіе, а черезъ нѣсколько мгновеній я ужъ увидѣлъ себя окруженнымъ со всѣхъ сторонъ десятью высшими жрецами, впереди которыхъ стоялъ Каменбака, устремивъ на меня горѣвшіе фосфорическимъ блескомъ глаза.

Я все понялъ сразу; стоя среди этого тѣснаго кольца, я собралъ послѣднія силы и крикнулъ звучнымъ голосомъ:

— Запомни мои слова, народъ Египта! Можетъ быть, никогда ужъ больше тебѣ не внимать голосу пророка матери бога истины. Я исполнилъ порученіе, возложенное на меня богиней, источникомъ твоей жизни. Возвращайтесь теперь по своимъ домамъ, запишите ея слова на долговѣчныхъ скрижаляхъ, запечатлѣйте ихъ на камнѣ, дабы грядущія поколѣнія со временемъ могли ихъ прочесть; повторяйте ихъ безъ устали своимъ дѣтямъ, чтобы и они знали истину. Идите! Пусть ни одинъ изъ васъ не будетъ свидѣтелемъ богохульства; имѣющаго совершиться сегодня ночью въ храмѣ! Жрецы оскверняютъ храмъ богини непорочности безумствами похоти и растлѣнія, предаваясь низменнымъ желаніямъ, не останавливаясь ни передъ чѣмъ для удовлетворенія ихъ. Ступайте всѣ къ себѣ домой; не преклоняйте слуха ко лживымъ и богохульнымъ рѣчамъ жрецовъ духа тьмы. Въ сокровенныхъ глубинахъ каждаго человѣческаго сердца тихо журчитъ источникъ вѣчной истины; заставьте его бить ключемъ и припадите къ нему!

Тутъ силы окончательно мнѣ измѣнили: я ни слова больше не могъ произнести, и покорился грозному кольцу жрецовъ, сомкнувшемуся вокругъ меня; чувствуя себя физически разбитымъ, съ опущенной головой, я медленными шагами направился къ храму.

Мы въ полномъ молчаніи поднялись по аллеѣ къ центральнымъ дверямъ храма, гдѣ и остановились; Каменбака обернулся назадъ къ аллеѣ и сталъ прислушиваться къ чему-то, глядя по направленію къ воротамъ.

— Народъ ропчетъ, — проговорилъ онъ, послѣ небольшой паузы, и мы вступили въ большой коридоръ. Агмахдъ вышелъ изъ боковой двери и остановился передъ нами.

— Да, такъ вотъ какъ? — произнесъ онъ какимъ-то страннымъ измѣнившимся голосомъ: очевидно, при одномъ взглядѣ на остановившуюся передъ нимъ группу онъ сразу понялъ, что случилось. — Что же намъ теперь дѣлать? — обратился къ нему Каменбака: — Вѣдь, онъ выдаетъ тайны храма и возбуждаетъ народъ противъ насъ.

— Онъ долженъ умереть! — отвѣтилъ Агмахдъ: — это будетъ, несомнѣнно, крупная потеря для храма; но онъ становится слишкомъ опасенъ для насъ. Такъ-ли я говорю, братья?

Негромкій гулъ, въ которомъ слышалось одобреніе, перешелъ отъ устъ къ устамъ и показалъ Агмахду, что всѣ голоса были за него.

— Народъ ропчетъ, — повторилъ Каменбака съ безпокойствомъ. — Иди къ нему, — приказалъ Агмахдъ — и заяви, что сегодня ночью будетъ принесена великая жертва богинѣ, которая послѣ этого лично обратится къ своимъ поклонникамъ, и они услышатъ ея голосъ.

Каменбака тотчасъ отдѣлился отъ группы и направился къ воротамъ, а златобородый жрецъ занялъ его мѣсто.

Я стоялъ молча, неподвижно, смутно сознавая, что участь моя рѣшена, хотя еще не зналъ, да и не хотѣлъ спрашивать объ этомъ, къ какому роду смерти меня приговорили. Одно мнѣ было ясно, что ничто не можетъ спасти меня и вырвать изъ рукъ высшихъ жрецовъ: на судъ ихъ не было апелляціи, а толпа жрецовъ низшихъ чиновъ была имъ рабски покорна, и я, одинокій среди этой тѣсно сплоченной толпы, былъ совершенно беззащитенъ, въ полной ихъ власти. И однако, неминуемая смерть не наводила на меня ужаса: я находилъ, что вѣрные слуги Матери-Царицы обязаны съ радостью исполнять всякое желаніе ея, хотя бы повиновеніе ея волѣ вело ихъ къ смерти.

Это должно было быть послѣднимъ доказательствомъ на землѣ моей преданности ей.

Глава IX.

Меня привели въ мою комнату и оставили одного. Я былъ такъ утомленъ, что едва прилегъ на свое ложѣ, какъ тотчасъ-же заснулъ крѣпкимъ, безмятежнымъ сномъ, никого и ничего не боясь, такъ какъ мнѣ казалось, что голова моя покоилась на рукѣ Царицы Лотоса. Но сонъ мой продолжался не долго, хотя былъ сладокъ и настолько глубокъ, что не допускалъ сновидѣній; я былъ выведенъ изъ него внезапно появившимся во мнѣ сознаніемъ, что я — больше не одинъ.

Проснувшись, я могъ убѣдиться въ томъ, что кругомъ царили мракъ и тишина; но пронизавшее мое сознаніе ощущеніе было слишкомъ знакомо мнѣ, чтобы я могъ ошибиться, и я чувствовалъ, что былъ окруженъ большой толпой. Я лежалъ не шевелясь, вглядываясь въ темноту въ ожиданіи появленія свѣта, спрашивая себя, чье присутствіе откроется мнѣ тогда. Вскорѣ я обратилъ вниманіе на странное состояніе, никогда не испытанное мною раньше и которое я переживалъ въ это время: я не находился въ безсознательномъ состояніи, хотя и лежалъ неподвижно, скованный не то душевнымъ миромъ, не то равнодушіемъ ко всему, но чувствовалъ себя безпомощнымъ, какимъ-то пустымъ, точно во мнѣ не осталось ни чувствъ, ни сознанія. Мнѣ захотѣлось привстать и крикнуть, чтобы принесли свѣта, но не могъ ни двинуться, ни издать звука. У меня было такое чувство, точно какая-то грозная воля боролась съ моей; мнѣ казалось, что эта мощная сила почти побѣдила меня, хотя я не хотѣлъ уступать ей и продолжалъ сопротивляться, твердо рѣшивъ, что не дамъ одолѣть себя невидимому врагу, слѣпымъ рабомъ котораго я уже больше не хотѣлъ быть. Эта борьба волей за преобладаніе была такая напряженная, что я, наконецъ, понялъ, что ставкой была моя жизнь: не будучи въ силахъ побѣдить, враждебная мнѣ сила хотѣла меня убить, я это ясно чувствовалъ. Только кто-же это пытался вырвать душу изъ моего тѣла?

Не могу сказать, какъ долго длилась эта упорная, молчаливая борьба; наконецъ, около меня блеснулъ огонь: то зажгли факелъ, которымъ сейчасъ-же зажгли другой, этимъ третій… и вскорѣ кругомъ разлилось цѣлое море свѣта. Я увидѣлъ, что нахожусь въ большомъ коридорѣ, передъ дверью святилища; я лежалъ на томъ самомъ ложѣ, на которомъ нѣкогда игралъ въ золотой мячъ съ загадочной дѣвочкой, впервые пробудившей во мнѣ жажду удовольствій, на которое былъ, вѣроятно, перенесенъ соннымъ. Какъ и при той церемоніи, оно было сплошь усыпано розами, большими, роскошными розами малиноваго и кроваво-краснаго цвѣта; онѣ лежали тысячами не только на немъ, но и вокругъ него, по всему полу, распространяя въ воздухѣ сильный ароматъ, отъ котораго мнѣ становилось тяжело. На мнѣ была странная узкая одежда изъ бѣлаго полотна, вся покрытая какими-то никогда еще невиданными мной іероглифами, которые были вышиты по ней толстымъ краснымъ шелкомъ. Среди разсыпанныхъ по полу розъ, совсѣмъ рядомъ съ ложемъ, былъ поставленъ изящный сосудъ, въ который съ ложа медленно стекала тонкой струйкой алая жидкость. Все это я видѣлъ смутно, сквозь дымку, точно у меня за это время сильно ослабѣло зрѣніе.

Нѣкоторое время я безпечно, хотя и съ нѣкоторымъ любопытствомъ, слѣдилъ за стекавшей внизъ красной жидкостью, какъ вдругъ мнѣ стало ясно, что то была моя кровь, которую я терялъ вмѣстѣ съ жизнью. При этой мысли я поднялъ глаза и различилъ вокругъ себя десятерыхъ высшихъ жрецовъ, стоявшихъ неподвижно съ устремленными на меня хищными взорами; по неумолимо жестокому выраженію ихъ невозмутимыхъ лицъ я угадалъ, съ чьей желѣзной волей я до сихъ поръ боролся; понялъ, чья соединенная ненависть убивала меня… Я былъ озадаченъ. Неужели я, одинъ, безъ посторонней помощи, могъ противостать этой сплоченной толпѣ, тѣсно связанной общностью интересовъ? Какъ это случилось, я не зналъ, но что я не былъ побѣжденъ, это я сознавалъ ясно.

Я сдѣлалъ усиліе и на половину привсталъ на своемъ ложѣ, хотя ослабѣлъ отъ потери крови; затѣмъ, я почувствовалъ, что не могу дольше молчать и, вставъ на ноги, выпрямился во весь ростъ. Теперь мнѣ были видны ряды низшихъ жрецовъ, занимавшихъ весь коридоръ, а за ними, скучившись у самаго входа въ него, народная толпа, которая собралась здѣсь, чтобы посмотрѣть на обѣщанное чудо. Но я былъ слишкомъ слабъ, чтобы обратиться со словомъ къ народу, и черезъ мгновеніе повалился на свое, покрытое розами, ложе…

Вдругъ, среди народа, поднялся глухой ропотъ, который становился все сильнѣе и громче; затѣмъ послышались крики:

— Это — тотъ молодой жрецъ, который училъ у воротъ! Онъ — хорошій! Не дадимъ ему умереть! Спасемте его!

Народъ видѣлъ меня и узналъ. Глубокое чувство живой радости широкой волной залило мнѣ сердце.

Подъ вліяніемъ внезапно охватившаго ее порыва толпа бросилась впередъ на низшихъ жрецовъ, которыхъ оттиснула къ ложу, гдѣ я лежалъ. Высшіе жрецы не въ силахъ были удержаться вокругъ него, такъ что, когда волна борьбы докатилась до меня, многіе изъ нихъ бросились въ пустое пространство, лежавшее между ложемъ и дверью святилища, опрокинувъ въ общемъ смятеніи сосудъ съ моей кровью, которая пролилась вся. Дверь святилища открылась, и я увидѣлъ Агмахда, стоявшаго у порога въ полной величія позѣ и съ обычнымъ своимъ загадочнымъ спокойствіемъ глядѣвшаго прямо передъ собой на растерявшуюся толпу жрецовъ. Его холодный взглядъ заставилъ всѣхъ ихъ опомниться и, пришедши въ себя, они попытались удержать напиравшій на нихъ народъ; десять высшихъ жрецовъ сплотились и, съ трудомъ достигши моего ложа, образовали вокругъ него барьеръ. Но было поздно: кое-кто изъ мірянъ успѣлъ дойти до меня, и я слабо улыбался, глядя на добродушныя лица этихъ простыхъ, безхитростныхъ людей съ горячимъ сочувствіемъ и почтительнымъ благоговѣніемъ склонившихся надо мной. Вдругъ на лицо мое упала слеза, отъ которой у меня въ груди задрожало сердце; чьи-то грубыя руки схватили и стиснули мою уже холодѣвшую руку… кто-то осыпалъ ее безумными поцѣлуями, обливалъ ее горючими слезами… и это прикосновеніе волновало мою душу, какъ никакое другое, никогда не могло этого сдѣлать… Чей-то голосъ, полный неизбытнаго горя, громко крикнулъ:

— Сынъ мой!.. Это сынъ мой умеръ!.. Они убили его!.. Кто вернетъ мнѣ сына моего?..

И мать упала на колѣни у моего смертнаго ложа. Я собралъ послѣднія силы и напрягъ потухавшее зрѣніе, чтобы въ послѣдній разъ взглянуть на нее: она постарѣла, сгорбилась, но лицо ея, носившее отпечатокъ утомленія и глубокаго страданія, было попрежнему полно любви и нѣжности. А позади матери, среди толпы, стояла съ нѣжной улыбкой на устахъ Царица Лотоса…

Я видѣлъ, какъ мать, лицо которой приняло торжественное выраженіе, встала и сказала, обращаясь къ народу!

— Тѣло его они убили, но души его убить не могли, потому что она — сильна; и это я прочла въ его очахъ въ тотъ мигъ, когда смерть смежила ихъ навѣки!

Глава X.

До моего замиравшаго слуха донесся глубокій вздохъ, вырвавшійся изъ многотысячной груди народа, и я понялъ, что тѣло мое умерло не напрасно.

Но душа моя была жива, ибо она была не только сильна, но и неистребима. Наступилъ конецъ страданіямъ, которыя ей пришлось перенести въ этой блѣдной физической оболочкѣ, теперь безжизненно распростертой на усыпанномъ розами ложѣ; она вырвалась изъ этой такъ крѣпко и долго державшей ее тюрьмы; да, но лишь для того, чтобы очутиться въ другомъ, красивомъ и неоскверненномъ храмѣ.

Громадная толпа, доведенная до бѣшенства сопротивленіемъ жрецовъ и моей смертью, грознымъ натискомъ опрокинула все, встрѣчавшееся на ея пути, и нѣсколько человѣкъ тутъ же пали жертвами народнаго гнѣва; первыми были Агмахдъ и Маленъ. Великій жрецъ лежалъ рядомъ съ моимъ трупомъ, на полу, растоптанный разъяренной толпой; а еще ближе, прижатый ею-же къ ложу, на которомъ я находился, умиралъ Маленъ.

Я парилъ надъ всѣми въ мистическомъ посмертномъ сознаніи души и слѣдилъ за оскверненными духами погибшихъ жрецовъ, потѣмнѣвшими отъ всякихъ похотей и низкаго честолюбія, которыя раздула въ нихъ до степени всепожирающаго огня Царица Вожделѣнія; и я могъ видѣть, какъ они попадали въ тотъ роковой кругъ необходимости, изъ котораго нѣтъ спасенія. Внезапный исходъ души Агмахда изъ его тѣла напомнилъ мнѣ мрачный полетъ ночной птицы; съ такой-же быстротой вырвалась изъ своей земной тюрьмы душа Малена, того самого молодого жреца, который когда-то привелъ меня въ городъ. Покорный уставу храма, онъ соблюдалъ тѣлесную чистоту, и тѣло это, прислонившееся къ ложу, напоминало сорванный и брошенный цвѣтокъ и было прекрасно, какъ лилія, впервые развертывающая свою почку надъ ясной поверхностью водъ; но душа его почернѣла отъ неудовлетворенныхъ жгучихъ желаній.

Я чувствовалъ, какъ Царица-Мать нѣжно, но вмѣстѣ съ тѣмъ крѣпко держитъ меня, не давая мнѣ вырваться изъ предѣловъ храма, гдѣ разыгрывались ужасныя событія.

— Примись снова за свое дѣло, которое далеко еще не окончено, — сказала она и, указывая на бездыханный трупъ Малена, продолжала: — Вотъ — тѣло, въ которое к тебя облеку съ тѣмъ, чтобы въ этомъ новомъ одѣяніи ты могъ продолжать дѣло просвѣщенія моего народа. Оно — безгрѣшно, непорочно и прекрасно, хотя жившая въ немъ душа погибла. Теперь ты — моя собственность, которой я распоряжаюсь; а прійти ко мнѣ, значитъ — вѣчно жить для истины и познанія. Итакъ, вотъ твоя новая одежда!

И вдругъ, я почувствовалъ, что я не только силенъ духомъ, но еще и полонъ физической жизни, что утомленіе мое пропало и замѣнилось бодростью. Покинувъ мѣсто, гдѣ за минуту передъ тѣмъ тѣло мое лежало безжизненной формой и стоя подъ эгидой своей повелительницы, я въ ужасѣ смотрѣлъ на происходившее вокругъ меня.

— Ступай, Маленъ, — промолвила она, — пока ты — невредимъ. Какъ Сенса, ты будешь жить въ сердцахъ людей, ставши для нихъ символомъ вѣчной славы, образомъ и подобіемъ ея; тебя прославятъ, какъ мученика за истину, о которомъ будутъ съ любовью вспоминать смуглыя дѣти Хеми, ибо ты умеръ, служа мнѣ.

Но отнынѣ, переходя изъ тѣла въ тѣло, ты не перестанешь служить мнѣ, на протяженіи вѣковъ, уча среди развалинъ этого храма; и хотя-бы тысячу разъ умеръ, служа моему дѣлу, все-же наступитъ время, когда ты оживешь снова, чтобы въ святилищѣ Новаго храма, воздвигнутаго на мѣстѣ настоящаго, возглашать неизмѣнную, вѣчную истину!

Повинуясь ея волѣ, я поспѣшилъ выбраться незамѣченнымъ и благополучно прошелъ среди бушевавшей толпы, которая опрокидывала статуи въ аллеѣ, снимала двери и ворота съ петель и ломала ихъ…

Я пріунылъ душой и жаждалъ тишины и мира. Обведя взоромъ окрестности, я тоскующими глазами долго смотрѣлъ на тихую деревню, гдѣ жила мать; но она считала своего сына мертвымъ и не признала-бы меня подъ этой новой оболочкой; и я направился къ городу, временно покинутому обезумѣвшимъ отъ ярости народомъ.

Вдругъ неистовый, дикій вопль, вырвавшійся разомъ изъ тысячи грудей, потрясъ воздухъ и заставилъ меня остановиться. Оглянувшись я увидѣлъ, что обманутый своими учителями народъ тяжко отомстилъ за поруганіе своей святыни: славный, древній храмъ былъ оскверненъ, а его преступные обитатели принесены въ жертву Богу мести; и скоро онъ долженъ былъ превратиться въ развалины…

Долго блуждалъ я по опустѣвшимъ улицамъ города, въ которомъ я въ прошломъ пилъ изъ чаши наслажденія а въ будущемъ долженъ былъ испытать радости труда. Истина, бывшая столь долго изгнанной изъ поруганнаго храма, должна была найти себѣ убѣжище въ сердцахъ людей и проповѣдываться на улицахъ этого города, гдѣ голосу моему суждено было раздаваться неустанно. Сколько времени пройдетъ, прежде чѣмъ спадетъ съ моихъ плечъ бремя грѣховъ, и я буду стоять чистый, непорочный, готовый вступить на путь совершенной жизни, ради которой я тружусь?..

И вотъ съ тѣхъ поръ я живу, непрерывно мѣняя одну физическую оболочку на другую и, несмотря на это, все время сознавая себя одной непрерывно перевоплощающейся, но единосущной индивидуальностью.

Египетъ умеръ, но духъ его — живъ и мудрость его свято сохранилась въ душѣ тѣхъ, кто остался вѣренъ его великому и таинственному прошлому и твердо помнитъ, что именно въ вѣкъ невѣрія и духовной слѣпоты покажутся первые признаки грядущей славы. И то, что настанетъ, будетъ грандіознѣе, величественнѣе и таинственнѣе того, что прошло. Ибо, по мѣрѣ того, какъ человѣчество въ своемъ непрерывномъ, хотя и малозамѣтномъ, поступательномъ движеніи поднимается все выше и выше по спирали эволюціи, учителя его черпаютъ свои знанія изъ болѣе и болѣе чистыхъ источниковъ и соприкасаются все ближе и ближе съ Міровой Душой…

Время настало, и кличъ облекшейся въ слова Истины пронесся надъ міромъ! Проснитесь, угрюмыя души, прильнувшія къ землѣ и живущія съ устремленными долу очами! Имѣйте и очи и сердца горѣ и да освѣтитъ ихъ небесное сіяніе! Самое пылкое человѣческое воображеніе не въ силахъ нарисовать себѣ картину того сокровеннаго міра, который Жизнь таитъ въ себѣ. Проникайте смѣло въ ея тайны!..

Въ сокровенной глубинѣ души каждаго человѣка тлѣется искра божественнаго огня; раздуйте его въ яркое пламя, которое освятило-бы всѣ темные закоулки вашей собственной индивидуальности, остававшейся вамъ чужой въ теченіе тысячелѣтій существованія!

Египетъ — страна смуглыхъ тѣлъ, и все-же онъ — бѣлый цвѣтокъ среди прочихъ расъ земли; и никогда профессорамъ и ученымъ нашего времени, разбирающимъ іероглифы древнихъ іератическихъ письменъ, не удастся осквернить своими грубо матеріалистическими и невѣжественными толкованіями дѣвственно-чистые лепестки этой великой лиліи нашей планеты. Стебель ея скрытъ отъ нихъ, и имъ не видно яркаго сіянія, просвѣчивающагося сквозь ея лепестки; они не могутъ изуродовать ея, примѣняя къ ней методы современнаго садоводства, какъ за внѣшней формой ея не могутъ до сихъ поръ разглядѣть сокровенной сущности ея, истиннаго лотоса, и это потому, что онъ внѣ предѣловъ досягаемости… для нихъ. Этотъ лотосъ поднимается выше роста человѣка, и его цвѣтокъ распускается надъ головой его, тогда какъ луковица сидитъ глубоко подъ поверхностью рѣки Бытія и питается ея струями.

Онъ цвѣтетъ въ мірѣ, въ которой человѣкъ проникаетъ лишь въ минуты чистаго вдохновенія, когда, въ дѣйствительности, онъ выше человѣка. Хотя стебель его и находится въ нашемъ, или доступномъ намъ мірѣ, но самаго цвѣтка его нельзя ни видѣть, ни описать соотвѣтствующими дѣйствительности словами; сдѣлать это дано только тѣмъ, кто настолько переросъ средній ростъ человѣческій, что въ состояніи смотрѣть сверху внизъ въ божественный ликъ священнаго цвѣтка, гдѣ-бы онъ ни расцвѣлъ, будь-то на свѣтломъ востокѣ, или мрачномъ западѣ. Въ немъ онъ откроетъ тайны управляющихъ физической сферой властей и прочтетъ начертанную на его лепесткахъ науку о мистическихъ силахъ; отъ него онъ узнаетъ, какъ излагать духовныя истины и какъ пріобщиться жизни своего высшаго „я“; у него онъ научится также искусству, не порывая связи со своимъ высшимъ „я“ и не лишаясь его славы, не прерывать нити жизни своей на нашей планетѣ, пока она будетъ держаться, если въ этомъ окажется необходимость. И въ этой жизни не опадетъ цвѣтъ возмужалости, пока человѣкъ не исполнитъ до конца добровольно взятой имъ на себя задачи и не научитъ всѣхъ ищущихъ свѣта тремъ истинамъ:

— Душа человѣка — безсмертна.

— Начало, служащее источникомъ жизни, живетъ въ человѣкѣ и внѣ его; оно — безсмертно и вѣчно благотворно.

— Всякій человѣкъ — самъ себѣ законодатель.

Комментаріи на „Идиллію Бѣлаго Лотоса“

Т. Субба Рао.

Интересная повѣсть, напечатанная подъ этимъ заглавіемъ, уже успѣла обратить на себя всеобщее вниманіе. Она во многихъ отношеніяхъ поучительна. Она вѣрно описываетъ сословіе жрецовъ въ Египтѣ и египетскую религію въ тотъ періодъ, когда она начинала уже терять свою первоначальную чистоту и стала постепенно вырождаться въ поклоненіе темнымъ силамъ природы, когда жрецы осквернили ее, прививъ къ ней черную магію, которой они, не колеблясь, пользовались для достиженія личныхъ и безнравственныхъ цѣлей. Вмѣстѣ съ тѣмъ, она, по всей вѣроятности, описываетъ дѣйствительное происшествіе, главное дѣйствующее лицо котораго, Сенса, является послѣднимъ великимъ жрецомъ Египта. Всякое дерево оставляетъ сѣмена, изъ которыхъ, даже въ томъ случаѣ, если оно само совершенно погибнетъ, могутъ впослѣдствіи развиться подобныя ему растенія. Повидимому, подобнаго рода явленіе повторяется и въ видахъ сохраненія жизненной силы каждой великой религіи: премудрость ея, во всей своей совокупности, передается одному или нѣсколькимъ великимъ адептамъ, обязаннымъ хранить ее неприкосновенной. Впослѣдствіи, когда новый поворотъ колеса эволюціи принесетъ съ собой требуемыя для этого условія, изъ этихъ сѣмянъ вырастетъ новое дерево. Великой древней религіи Хеми (древній Египетъ) предстоитъ снова появиться на нашей планетѣ, но въ иномъ, болѣе благородномъ видѣ, и это — какъ только наступитъ предназначенное для того время. Поэтому ничего нѣтъ невѣроятнаго въ предположеніи, что герой нашей повѣсти, Сенса, въ настоящее время — одинъ изъ такихъ высшихъ адептовъ, ожидающій только приказаній, чтобы приступить къ исполненію воли Царицы Бѣлаго Лотоса. Но помимо этого разсказъ, о которомъ идетъ рѣчь, преподаетъ намъ великій, благородный урокъ. Въ иносказательной формѣ, онъ описываетъ намъ затрудненія и испытанія, которыя приходится переживать неофиту. Только непосвященному читателю не легко сорвать покрывало иносказаній и уразумѣть скрытый подъ нимъ смыслъ. Желая прійти на помощь этой категоріи читателей, я и приступаю къ изложенію объясненій значенія какъ дѣйствующихъ въ этомъ разсказѣ лицъ, такъ и событій, описанныхъ въ немъ.

1. Сенса, герой, олицетворяетъ человѣческую душу. Это — Куташта Чайтаньямъ, или зародышъ Праньи, въ которомъ хранится индивидуальность человѣка. Онъ въ соотвѣтствіи съ высшимъ и пребывающимъ элементомъ въ 5 мъ началѣ человѣка. Это — „ego“ или „я“ личности, человѣка, облеченнаго въ тѣло.

2. Себуа, садовникъ, — интуиція. „Имъ не сдѣлать изъ меня призрака“, объясняетъ Себуа; и этими словами этотъ честный, безъискусственный поселянинъ, не обинуясь, выдаетъ тайну, скрывающуюся за нимъ.

3. Агмахдъ, Каменбака и остальные девять высшихъ жрецовъ храма, всѣ — преданные служители темной богини, которой они поклоняются, — только личины, подъ которыми скрываются: 1-й жрецъ — Желаніе, 2-й — Ненависть, 3-й — Корыстолюбіе, 4-й — Невѣжество, 5-й — Заносчивость, 6-й — Ревность, 7-й, 8-й, 9-й, 10-й и 11-й — пять Чувствъ и соотвѣтствующія имъ наслажденія.

4. Въ разсказѣ фигурируютъ 4 представительницы женскаго пола, а именно: во первыхъ, таинственная темная богиня, которой поклоняются жрецы; во вторыхъ, дѣвочка, съ которой играетъ Сенса; въ третьихъ, дѣвушка, съ которой онъ сходится въ городѣ, и, наконецъ, въ четвертыхъ, Царица Бѣлаго Лотоса.

Здѣсь я долженъ замѣтить, что 2-ое и 3-е изъ этихъ лицъ въ сущности — одно и то-же лицо. Описывая городскую красавицу, съ которой онъ, повидимому, встрѣчается въ первый разъ, Сенса говоритъ, что, пока онъ глядѣлъ въ ея милыя очи, ему казалось, будто онъ хорошо ее знаетъ, будто чары ея ему давно извѣстны. Это обстоятельство ясно указываетъ на то, что дѣвушка — никто иная, какъ та дѣвочка, которая гонялась съ нимъ по всему храму.

Пракрити (матерія) говорятъ индусскіе философы, обладаетъ тремя Гунами (свойствами), а именно: Сатва, Раджасъ и Тамасъ. Послѣднее изъ этихъ свойствъ имѣетъ отношеніе къ наиболѣе грубымъ, чисто плотскимъ наслажденіямъ и страстямъ, связаннымъ съ физическимъ тѣломъ. Раджагуна является причиной неугомонной дѣятельности ума, тогда какъ Сатва тѣсно связана съ чисто духовной стороной человѣка и проявляется въ его высшихъ и благороднѣйшихъ стремленіяхъ. Итакъ, въ этой повѣсти, Майя (иллюзія, матерія) выступаетъ въ трехъ различныхъ видахъ. Во первыхъ, подъ видомъ Царицы Бѣлаго Лотоса, когда она — Видія, духовное проникновеніе, извѣстное у Буддійскихъ писателей подъ именемъ Праньи и Кванъ-ины. Она преобразуетъ ауру или свѣтъ Логоса, который (свѣтъ Логоса) есть мудрость; она источникъ потока сознательной жизни или Чайтаніи. Во вторыхъ, мы ее видимъ изображенной сначала дѣвочкой, а затѣмъ взрослой дѣвушкой; въ этомъ раздвоенномъ образѣ она — человѣческій умъ. Просыпающійся умъ Сенсы постепенно приводитъ его къ темной богинѣ, въ Святая Святыхъ, гдѣ поклоняются ей вышеописанные жрецы.

Самая темная богиня — Авидія. Она — олицетвореніе темной стороны человѣческой природы. Она получаетъ свою жизнь и энергію изъ страстей и желаній человѣческой души. На зарѣ міровой жизни, изъ Логоса, путемъ истеченія, исходятъ миріады лучей, несущихъ въ себѣ жизнь и мудрость: по мѣрѣ того, какъ подвигается впередъ процессъ дифференціаціи, они обособляются въ отдѣльные центры жизненной энергіи и пріобрѣтаютъ со временемъ рѣзко выраженную индивидуальность. Такой центръ энергіи, т. е. человѣкъ, можетъ болѣе или менѣе, а иногда даже вполнѣ, превратиться въ такую богиню Кали; для этого нужно чтобы дурная Карма совершенно отстранила свѣтъ Логоса отъ него; или чтобы до него не доходилъ голосъ интуиціи, либо не оказывалъ на него нитакого дѣйствія; или чтобы человѣкъ жилъ исключикельно для удовлетворенія своихъ страстей и желаній.

Прошу не терять изъ виду этихъ указаній, и тогда смыслъ разсказа станетъ совершенно яснымъ. Не имѣя возможности дать полное толкованіе его, я остановлюсь только на важнѣйшихъ событіяхъ, чтобы разяснить ихъ значеніе.

Итакъ, мы видимъ въ Сенсѣ человѣческое существо, прошедшее черезъ длинный рядъ послѣдовательныхъ перевоплощеній и успѣвшее въ теченіе ихъ достигнуть значительной степени духовнаго развитія. Когда онъ снова спускается въ нашъ міръ, способность къ духовному воспріятію настолько развита въ немъ, что даетъ ему возможность стать неофитомъ уже въ очень раннемъ возрастѣ. Вступая въ физическое тѣло, вмѣстилище пяти чувствъ и вышеперечисленныхъ шести эмоцій, онъ оказывается подъ ихъ контролемъ. Сначала человѣческая душа находится подъ руководительствомъ собственной интуиціи, простого и честнаго садовника при храмѣ, къ которому великіе жрецы, повидимому, ни уваженія, ни симпатіи не питаютъ; и пока она еще не утеряла своей первоначальной чистоты, въ ней появляются проблески высшаго духовнаго сознанія, т. е. Сенса мелькомъ видитъ Царицу Бѣлаго Лотоса. Узнавъ объ этомъ, жрецы рѣшаютъ на общемъ совѣтѣ, что надо лишить интуицію возможности дѣлать свое дѣло; съ этой цѣлью они отбираютъ мальчика отъ садовника и знакомятъ его со своей собственной богиней, съ темной богиней человѣческихъ страстей. Но при первомъ взглядѣ на него, самый видъ этого божества производитъ отталкивающее впечатлѣніе на человѣческую душу. Этимъ имѣется въ виду заставить ее (душу) перемѣстить центръ сознанія изъ области духовнаго, въ область матеріальнаго, добиться того, чтобы она разлюбила свѣтъ и полюбила мракъ; но этотъ переходъ отъ свѣта къ тьмѣ оказывается и преждевременнымъ, и слишкомъ рѣзкимъ: первая попытка жрецовъ кончается неудачей, и они начинаютъ измышлять новые планы, чтобы добиться лучшихъ результатовъ при повтореніи ея…

Но прежде, чѣмъ идти дальше, я долженъ обратить вниманіе читателя на истинное значеніе покрытаго лотосами пруда въ саду. Сахасрава Чакра, которая, какъ извѣстно, находится въ мозгу, часто упоминается въ индусскихъ мистическихъ книгахъ подъ названіемъ пруда Лотоса. „Сладко звучащія воды“ этого пруда представляются въ нихъ Амритой или нектаромъ. На стр. 349-й 2-й части „Разоблаченной Изиды“ читатель найдетъ немало намековъ на тайное значеніе этой магической воды. Падма, Бѣлый Лотосъ, какъ и таинственная Сахасрава Іоговъ, имѣетъ тысячу лепестковъ. У простого смертнаго она пока еще закрытая почка, но подобно тому какъ лотосъ развертываетъ лепестки и распускается во всей своей пышной красѣ, когда солнце поднимается надъ горизонтомъ и обливаетъ цвѣтокъ своими лучами, такъ и Сахасрава неофита раскрывается и распускается, когда Лотосъ начинаетъ изливать свѣтъ свой въ средину ея. Достигнувъ полнаго расцвѣта, она становится престоломъ Царицы Бѣлаго Лотоса, 6-го начала въ человѣкѣ; сидя на немъ, великая богиня возрождаетъ человѣческую душу, изливая на нее воды жизни, полныя благодати и счастья.

Хатта Іоги говорять, что душа человѣка, находящагося въ состояніи Самадхи, поднимаясь по Сушумнѣ (датъ Каббалистовъ), доходитъ до этого цвѣтка о тысячѣ лепесткахъ и удостаивается видѣть хотя-бы въ теченіе мгновенія, яркое сіяніе духовнаго солнца.

Къ этому періоду жизни Сенсы относится случай, заслуживающій вниманія. Житель ближайшаго къ намъ астральнаго міра (elemental) является къ нему подъ видомъ неофита храма и пытается заставить его сбросить съ себя свою физическую оболочку. Этой опасности можетъ легко подвергнуться, вообще, всякій человѣкъ, но въ особенности, подверженъ ей такой, у котораго до извѣстной степени развиты внутреннія чувства воспріятія; и это до тѣхъ поръ, пока онъ не сдѣлается адептомъ и не пріобрѣтетъ достаточнаго навыка въ дѣлѣ охраненія себя отъ подобнаго рода опасностей. Невинность и чистота Сенсы позволяютъ его ангелу хранителю вырвать его изъ бѣды.

Но вотъ наступаетъ пробужденіе ума, его дѣятельность все больше и больше поглощаетъ вниманіе ребенка, который вмѣстѣ съ тѣмъ все дальше и дальше отступаетъ отъ свѣта Логоса. Его интуиція ужъ больше не можетъ дѣйствовать на него безпрепятственно. Ея внушенія доходятъ до него уже не въ чистомъ видѣ, но съ примѣсью другихъ состояній сознанія; результатъ дѣятельности ума и пяти чувствъ. Не имѣя возможности видѣться и говорить съ нимъ непосредственно, Себуа посылаетъ ему тайкомъ, черезъ одного изъ неофитовъ храма, любимый его цвѣтокъ лотосъ.

Умственная дѣятельность начинается прежде всего съ ощущеній, собственно съ воспріятія ихъ; эмоціи появлются только впослѣдствіи. И сравненіе пробуждающагося ума съ маленькой дѣвочкой, играющей съ Сенсой, очень удачно. Разъ умъ приступилъ къ исполненію своихъ функцій, удовольствіе, доставляемое пріятными ощущеніями, не замедлитъ проложить дорогу, по которой придутъ и сильныя, неукротимыя страсти, свойственныя человѣческой душѣ. Рѣзвушка начинаетъ забавлять Сенсу, и онъ отступаетъ на шагъ отъ божественнаго и теряетъ изъ вида чудный лотосъ съ его свѣтлой богиней. „Ты отнынѣ будешь жить среди цвѣтовъ, питающихся земными соками“, говоритъ ему дѣвочка, раскрывая этимъ смыслъ уже совершившейся перемѣны. Въ началѣ, вниманіе Сенсы приковываетъ къ себѣ природа со своей безыскусственной красотой; но затѣмъ умъ приводитъ его къ темной богинѣ святилища. Истинное мѣстопребываніе Авидіи — умъ, и пока онъ не находится подъ строжайшимъ контролемъ человѣка, совершенно невозможно устоять противъ ея вліянія. Разъ душа поддалась чарамъ этой темной богини, великіе жрецы храма начинаютъ пользоваться ея силами для своей пользы и удовольствія. Богиня требуетъ для себя двѣнадцать жрецовъ, съ Сенсой включительно, которые исполняли-бы ея приказанія, потому что она не можетъ царствовать безраздѣльно, пока вышеименованные шесть эмоцій и пять родовъ ощущеній не заключатъ тѣснаго союза между собой. Всякій человѣкъ знаетъ по опыту, что они другъ друга поддерживаютъ и усиливаютъ. Взятыя въ отдѣльности, онѣ слабы и могутъ быть легко укрощены, но стоитъ имъ сплотиться и ихъ соединенныхъ усилій окажется достаточно, чтобы поработить душу. И теперь, паденіе Сенсы полное. Но прежде чѣмъ дойти до него, онъ еще разъ слышитъ голосъ садовника и голосъ Царицы Лотоса, первый — укоряющій, второй — предостерегающій.

Обращаясь къ Сенсѣ, Себуа говоритъ ему: „Въ первый разъ ты приходишь сюда, чтобы работать; предполагалось сдѣлать тебя моимъ помощникомъ. Теперь, все измѣнилось: сейчасъ ты явился, сюда не работать, а играть; и я долженъ обращаться съ тобой какъ съ маленькимъ принцемъ. Ну, да ладно! Только хотѣлось бы мнѣ знать, дитя, успѣли-ли они уже испортить тебя?“ Эти слова — знаменательны, и смыслъ ихъ будетъ ясенъ, если впомнить вышеизложенныя соображенія.

Укажу здѣсь на одну интересную подробность: когда Сенса въ послѣдній разъ приходитъ въ садъ, садовникъ ведетъ его не къ пруду Лотоса, а къ другому, вода котораго берется изъ перваго. Вслѣдствіе перемѣны, происшедшей въ немъ, онъ ужъ больше не можетъ воспринимать Свѣтъ Лотоса непосредственно, и ему теперь поневолѣ приходится сноситься съ нимъ черезъ свое 5-ое начало. И онъ плаваетъ въ астральномъ свѣтѣ, а не въ магическихъ водахъ пруда Лотоса. Все-же онъ видитъ Царицу Лотоса, которая обращается къ нему съ трогательными словами: „Ты меня скоро покинешь. Какъ я тебѣ помогать буду, если ты обо мнѣ забудешь?“

Вскорѣ послѣ этого происшествія, Сенса дѣлается de facto свѣтскимъ человѣкомъ и весь погружается въ удовольствія физической жизни. Его вполнѣ развившійся умъ, олицетворенный въ образѣ молодой красавицы, становится его неизмѣннымъ другомъ, и жрецы храма извлекаютъ пользу для себя отъ этой перемѣны.

Прежде чѣмъ идти дальше, мнѣ хотѣлось-бы обратить вниманіе читателя на возможность пріобрѣсти какія угодно свѣдѣнія черезъ ребенка, для чего необходимо вызвать извѣстнаго рода представителей астральнаго міра и еще другія силы посредствомъ магическихъ обрядовъ и церемоній.

Когда душа совершенно подпадаетъ подъ вліяніе Авидіи, передъ ней все-таки двѣ альтернативы: либо окончательно поддаться ему и быть какъ бы поглощенной Тамагуной Пракрити (грубѣйшимъ свойствомъ матеріи) либо разсѣять собственное невѣдѣніе свѣтомъ духовной мудрости и сбросить съ себя эти роковыя путы. Въ жизни Сенсы наступаеіъ критическій моментъ: въ день праздника съ лодками, его жизненная сила на время сливается съ мрачной богиней человѣческихъ страстей. Такое поглощеніе, какъ-бы кратковременно оно ни было, — первый шагъ къ полному уничтоженію. И въ этотъ критическій моментъ онъ долженъ или спастись, или погибнуть. Его ангелъ-хранитель, Царица Бѣлаго Лотоса, дѣлаетъ послѣднюю попытку спасти его, что ей и удается. Въ самомъ Святая Святыхъ, она срываетъ покрывало съ темной богини; Сенса понимаетъ свое безуміе и умоляетъ свѣтлую богиню снять съ него проклятое иго подчиненія ненавистнымъ жрецамъ. Его молитва услышана; полагаясь на поддержку Царицы, онъ возстаетъ противъ власти жрецовъ и обращаетъ вниманіе народа на беззаконія, творимыя главами храма.

Въ связи съ этимъ, и чтобы лучше запечатлѣлось въ умѣ читателя ученіе, которое имѣетъ въ виду эта книга, необходимо сказать нѣсколько словъ о томъ, что такое, въ сущности, смерть души и какая судьба постигаетъ въ концѣ концовъ чернаго мага. Какъ мы объяснили раньше, душа — отдѣльная капля въ океанѣ міровой жизни, составляющей только свѣтъ и ауру Логоса. Кромѣ Логоса, есть безчисленное множество другихъ существъ, духовныхъ и астральныхъ, живущихъ въ ней и въ ней принимающихъ участіе. Эти существа находятся въ особенныхъ отношеніяхъ къ отдѣльнымъ эмоціямъ человѣческой души и къ отличительнымъ свойствамъ человѣческаго ума. У нихъ, разумѣется, есть свое собственное, отдѣльное, ундивидуальное существованіе, которое кончится вмѣстѣ съ Манвантарой. Душа можетъ лишиться своей индивидуальности тремя путями. Разлученная со своимъ источникомъ, Логосомъ, она можетъ и не пріобрѣсти своей собственной сильной, прочной индивидуальности и со временемъ окажется вновь поглощенной общимъ теченіемъ Міровой жизни. Это-то и есть настоящая, дѣйствительная смерть души. Или она можетъ поставить себя въ извѣстныя отношенія къ духовному или астральному существу, сосредоточивая на немъ свое вниманіе, вызывая его, оказывая ему почести въ тѣхъ случаяхъ, когда преслѣдуются цѣли, связанныя съ черной магіей и Тантрическимъ поклоненіемъ. Въ этомъ случаѣ, душа передаетъ свою индивидуальность такому существу и какъ бы всасывается имъ; черный магъ живетъ въ немъ и съ нимъ до конца Манвантары.

Судьба Банасены можетъ служить иллюстраціей къ этому. Говорятъ, что со времени своей физической смерти, онъ живетъ подъ видомъ Махакалы, одного изъ самыхъ мугущественныхъ духовъ Прамадхаганы. Въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ, это равносильно безсмертію въ злѣ, такъ сказать. Но оно отличается отъ безсмертія Логоса тѣмъ, что оно не простирается за предѣлы Манвантары. Прочтите 8-ю главу Багаватъ-Гиты въ связи съ только что сказаннымъ, и при свѣтѣ ученія Кришны то, что я хочу сказать, будетъ совершенно ясно. Происшествіе на суднѣ Изиды, описанное въ разсматриваемой книгѣ, даетъ нѣкоторое представленіе о свойствѣ этого поглощенія и послѣдующаго сохраненія индивидуальности чернаго мага.

Если поглощающимъ центромъ является Логосъ, а не другая сила, или астральное существо, то человѣкъ пріобрѣтаетъ Мукти или Нирвану и сливается съ вѣчнымъ Логосомъ, не имѣя больше нужды въ новыхъ рожденіяхъ.

Послѣдняя часть книги описываетъ послѣднюю, рѣшительную борьбу души съ ея исконными врагами, ея посвященіе и окончательное освобожденіе отъ господства Пракрити.

Съ того момента, когда Царица Бѣлаго Лотоса, въ Святая Святыхъ, обѣщаетъ свою поддержку Сенсѣ и даетъ ему совѣты, въ исторіи его жизни начинается новый періодъ. Онъ увидѣлъ свѣтъ Божественной мудрости и попадаетъ въ сферу его вліянія. Этотъ свѣтъ Логоса представленъ въ нашей повѣсти въ видѣ свѣтлой богини священнаго цвѣтка Египта; онъ — тотъ общій источникъ духовной жизни, который нѣкогда питалъ длинный рядъ другъ друга смѣнявшихъ Египетскихъ жрецовъ и теперь еще питаетъ всѣхъ великихъ адептовъ нашего міра; онъ — средство духовнаго общенія ихъ; онъ — та живая, духовная цѣпь, которая неразрывно связываетъ ихъ другъ съ другомъ узами единенія, братства и взаимной симпатіи. Это — Святой Духъ, который не даетъ порваться цѣпи апостольской или Гурупарампаръ, какъ называютъ индусы іерархію Учителей. Это — тотъ духовный свѣтъ, который передается отъ Учителя къ ученику, когда время дѣйствительнаго посвященія наступило. Такъ называемая „передача жизни“ есть ничто иное, какъ передача этого свѣта. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ — Святой Духъ, основаніе, даже сущность святаго причастія (принимать участіе, быть причастнымъ) такъ какъ онъ — покрывало, за которымъ, какъ-бы скрывается Логосъ, тѣло его, т. е. его плоть и кровь. Онъ — цѣпь, объединяющая всякое братство адептовъ, которую ни время, ни пространство никогда не могутъ порвать. Иногда, можетъ показаться, что эта смѣна непрерывно слѣдующихъ другъ за другомъ Учителей прекратилась; но это — только въ физическомъ мірѣ; на самомъ-же дѣлѣ, пусть только наступитъ благопріятное для того время — и никакой человѣкъ, живущій согласно священному закону и стремящійся къ высшей жизни, не останется безъ руководительства и свѣта, хотя-бы послѣдній Учитель умеръ за нѣсколько тысячъ лѣтъ до его рожденія. Всякій Будда, во время своего послѣдняго посвященія, встрѣчается лицомъ къ лицу со всѣми великими адептами, достигшими этого званія въ протекшіе вѣка. Точно такъ-же и всѣ члены каждаго класса адептовъ своимъ отдѣльнымъ теченіемъ этой духовной жизни связаны между собой, и оно то и дѣлаетъ изъ нихъ правильно организованное братство. Если человѣкъ желаетъ стать членомъ подобнаго братства, принять участіе въ святомъ общеніи, удостоится святого причастія, то единственный шагъ, который ему необходимо сдѣлать, — ибо никакой другой не приведетъ его къ желанной цѣли, — это вступить въ сферу вліянія духовнаго свѣта, исходяшаго изъ его собственнаго Логоса. Не входя въ дальнѣйшія подробности, я укажу на то, что подобное общеніе возможно только между людьми, души которыхъ происходятъ отъ одного и того-же божественнаго луча, питающаго ихъ своей жизнью. Всѣ адепты и Дхіанъ-Чоханы дѣлятся на семь классовъ, по числу отдѣльныхъ лучей, исходящихъ изъ Центральнаго Духовнаго Солнца. Каждый классъ находится подъ руководительствомъ и контролемъ одного изъ семи видовъ или проявленій божественной мудрости.

Въ связи съ этимъ, я долженъ обратить вниманіе читателя на другой основной законъ, регулирующій теченіе духовной жизни и энергіи, которая дѣйствуетъ черезъ всѣхъ принадлежащихъ къ одному братству адептовъ. Всякаго адепта можно разсматривать, какъ центръ, въ которомъ эта духовная сила производится и накопляется, и черезъ который она можетъ быть использована и распредѣлена. Эта таинственная энергія представляетъ изъ себя родъ электро духовной силы, и при передачѣ ея изъ одного центра въ другой, можно констатировать наличность нѣкоторыхъ явленій, наблюдаемыхъ при индукціи. Такъ замѣчается стремленіе со стороны этой энергіи распредѣляться равномѣрно по разнымъ центрамъ. Количество свободной энергіи, имѣющееся въ любомъ центрѣ, зависитъ отъ Кармы человѣка и отъ святости и чистоты его жизни. Будучи вызвана къ дѣятельности духовнымъ общеніемъ съ Учителемъ, или при посвященіи, этотъ избытокъ духовной энергіи приходитъ въ движеніе и устремляется въ болѣе слабые центры. Встрѣчаются указанія на то, что при послѣднемъ посвященіи либо гіерофантъ, либо „новорожденный“ умираетъ, смотря потому, кто изъ нихъ обоихъ достойнѣйшій. (см. 38 ст. „Teosophist“ ноябрь 1882 г.) Какого бы рода ни была въ дѣйствительности эта смерть, она во всякомъ случаѣ вызывается дѣйствіемъ этого закона. Затѣмъ, мы видимъ, что вновь посвященный, если онъ только страдаетъ недостаткомъ духовной энергіи, черпаетъ недостающія ему силы изъ святого причастія (святого общенія). Но онъ получитъ это преимущество лишъ въ томъ случаѣ, если онъ останется на землѣ и будетъ употреблять свои силы на благо человѣчества, пока не наступитъ время окончательнаго освобожденія. Это правило вполнѣ гармонируетъ съ закономъ Кармы. Первоначальная слабость неофита — слѣдствіе недостатковъ, отмѣченныхъ его Кармой и обусловливающихъ необходимость болѣе продолжительнаго физическаго существованія. И этотъ излишекъ физическаго существованія ему придется посвятить дѣлу человѣческаго прогресса, взамѣнъ выгоды, извлекаемой имъ изъ вышеуказаннаго общенія. Кромѣ того, накопленная за этотъ періодъ времени благая Карма, придастъ еще больше мощи его душѣ, такъ что, когда онъ, наконецъ, займетъ мѣсто въ рядахъ Священнаго Братства, онъ внесетъ въ общую сокровищницу его столько же духовныхъ богатствъ, сколько и всякій другой.

Теперь, послѣ этихъ необходимыхъ отступленій, дѣйствительный смыслъ событій, изложенныхъ въ послѣднихъ пяти главахъ, станетъ намъ вполнѣ ясенъ. По милости своего ангела-хранителя, Сенса снова овладѣваетъ силой духовнаго воспріятія, но теперь ужъ онъ пользуется ей по своей волѣ и съ полнымъ знаніемъ дѣла; ему больше не представляется случая прибѣгнуть къ мерцающему свѣту интуиціи. „Ты теперь долженъ стоять одинъ“, говоритъ садовникъ и вручаетъ ему его любимый цвѣтокъ, все значеніе котораго Сенса начинаетъ понимать. Достигнувъ центра духовнаго ясновидѣнія, онъ видитъ своихъ предшественниковъ, гіерофантовъ, въ братство которыхъ онъ вступилъ. Учитель всегда на лицо, когда ученикъ готовъ. Посвященіе, предшествующее послѣдней рѣшительной битвѣ, которая должна вырвать его изъ рабства матеріи, очень ясно описано. Верховный Чоханъ раскрываетъ передъ нимъ тайны оккультической науки, а другой адептъ Братства знакомитъ его съ сущностью его собственной индивидуальности. Затѣмъ, на помощь къ нему приходитъ его непосредственный предшественникъ и излагаетъ ему тайну его собственнаго Логоса. „Покрывало Изиды“, т. е., Бѣлый Лотосъ, которая скрываетъ отъ его взора истиннаго Спасителя его, сорвано. Свѣтъ Логоса сходитъ въ его душу, и онъ принимаетъ „крещеніе божественнымъ огнемъ“. Онъ выслушиваетъ послѣднія приказанія своей Повелительницы и признаетъ возложенныя на него обязательства.

Его предшественнику съ „такой чистой, незапятнанной душой“ поручается вдохнуть въ Сенсу часть своей духовной мощи и энергіи Его учатъ, съ тѣмъ, чтобы онъ провозглашалъ имъ передъ всѣмъ міромъ, тремъ великимъ истинамъ, которыя какъ-бы онѣ ни были изуродованы и искажены невѣжествомъ, суевѣріями и предразсудками, — лежатъ въ основѣ всякой великой религіи. Нѣтъ нужды истолковывать ихъ здѣсь, такъ какъ онѣ достаточно ясно формулированы въ разсказѣ. Получивши необходимыя наставленія и запасшись силой, Сенса готовится къ послѣдней борьбѣ. Пока длится эта подготовительная стадія, страсти физическаго человѣка какъ-бы спятъ, и Сенса остается на время въ полномъ одиночествѣ, Но онѣ еще не вполнѣ укрощены, и рѣшительная битва, въ которой онъ долженъ побѣдить, все еще впереди. Руководимый свѣтомъ мудрости, проникшимъ въ его душу, Сенса выступаетъ на арену высшей духовной жизни въ качествѣ провѣдника и духовнаго вождя людей. Но слѣдовать долго по этому пути, когда онъ еще не побѣдилъ своихъ враговъ, онъ не можетъ, и вскорѣ наступаетъ послѣдняя грозная борьба послѣдняго посвященія. О сущности этого посвященія большинство слышавшихъ о немъ людей имѣетъ очень смутное и превратное представленіе. Въ неопредѣленныхъ выраженіяхъ, не ясно, говорится о какомъ то страшномъ испытаніи, черезъ которое яко-бы долженъ пройти неофитъ, прежде чѣмъ онъ станетъ настоящимъ адептомъ. Затѣмъ, оно характеризуется какъ „крещеніе кровью“. Эти общія указанія нисколько не разъясняютъ ни тѣхъ трудностей, которыя приходится преодолѣвать посвящаемому, ни тѣхъ результатовъ, которыхъ онъ долженъ добиться. Чтобы уразумѣть тайну этого посвященія, необходимо вникнуть въ сущность той психической перемѣны (или превращенія), которую имѣется въ виду достигнуть. Согласно обыкновенной классификаціи Веданты есть четыре состоянія сознанія, а именно: Висуа (или Висва), Тайджаса, Пранья и Турія. Въ современныхъ языкахъ самыми подходящими терминами для ихъ обозначенія это: состояніе объективнаго сознанія, ясновидѣнія, экстаза и сверхэкстаза. Упадхи, вмѣстилища, если можно такъ выразиться, въ которыхъ заключены или дѣйствуютъ, проявляются эти состоянія сознанія суть: физическое тѣло, астральное (Стула Шарира и Сукшма Сарира), Карана Сарира или Монада (Манасъ) и Логосъ или Параматма (Будхи Атма, первый — оболочка, вторая внутренняя сущность; первый — свѣтъ Логоса, его плоть и кровь, Святой Духъ Царица Бѣлаго Лотоса, вторая — Великій Богъ, о которомъ говорится въ разбираемомъ произведеніи). Душой я все время называлъ Монаду (Манасъ, неумирающую индивидуальность). Это, такъ сказать, нейтральная точка сознанія, зародышъ, сѣмя Праньи. Человѣкъ, погружаясь въ него, лишенъ всякаго сознанія, въ немъ — отсутствіе сознанія. Индусскіе писатели сравниваютъ это психическое состояніе со сномъ безъ сновидѣній. Съ одной стороны на него оказываютъ вліяніе физическое тѣло (Стула Шарира) и астральное (Сукшма Шарира), съ другой пятое и шестое начала (Будхи-Атма) или Логосъ (Параматма). Если одерживаетъ верхъ сила притяженія первыхъ, то Джива (индивидуализированная Пранья, Монада) становится Бадхой и находится тогда во власти всѣхъ страстей человѣческихъ. По мѣрѣ приближенія къ этой нейтральной точкѣ, власть этихъ страстей все слабѣетъ; но пока она не перейдена, ихъ сила притяженія все еще чувствуется. Но разъ этотъ переходъ — совершившійся фактъ, душа какъ-бы попадаетъ въ сферу притяженія другого противуположнаго полюса, — Логоса, и съ этихъ поръ она — подъ его контролемъ. Теперь человѣкъ свободенъ, онъ — больше не рабъ матеріи; коротко, онъ — адептъ. На этой-то пограничной полосѣ, раздѣляющей міръ матеріи отъ міра духа, тьму отъ свѣта, и происходитъ борьба за главенство между этими двумя силами притяженія. Въ теченіе всей этой битвы, человѣкъ, въ интересахъ котораго она ведется, находится въ состояніи какого-то безразличнаго, безсознательнаго покоя; онъ не въ силахъ ни помочь своимъ друзьямъ, ни ударить на враговъ, хотя исходъ ея для него — вопросъ жизни и смерти. Это и есть то состояніе, которое переживаетъ Сенса во время послѣдняго испытанія. Благодаря предыдущимъ разъясненіямъ, описаніе этого состоянія въ разсматриваемой книгѣ дѣлается вполнѣ яснымъ. Легко видѣть, что исходъ борьбы зависитъ, главнымъ образомъ, отъ количества скрытой энергіи, заключающейся въ душѣ, отъ ея (души) предыдущей духовкой тренировки и прошлой Кармы. Нашъ герой благополучно выдерживаетъ испытаніе; враги его — уничтожены; но самъ Сенса умираетъ въ сраженіи.

Не странно-ли, что личность Сенсы погибаетъ въ той самой битвѣ, въ которой врагъ его разбитъ? Это послѣдняя жертва, которую онъ приноситъ. Мать его, Пракрити — мать его личности, не индивидуальности — оплакиваетъ эту потерю, но радуется перспективѣ воскресенія, ожидающей его душу. И воскресенье вскорѣ наступаетъ; подъ оживляющимъ дѣйствіемъ его духа, душа Сенсы какъ-бы выходитъ изъ могилы, чтобы изливать высшія блага на человѣчество и трудиться надъ духовной эволюціей его.

На этомъ кончается такъ называемая трагедія души. Все, что въ разсказѣ слѣдуетъ за этимъ, относится уже къ исторической сторонѣ фабулы и придаетъ литературную отдѣлку заключенію.

Конецъ.

notes

Примечания

1

Прим. русск. переводчика. Мимоходомъ позволю себѣ разъяснить все описанное въ этой главѣ. Храмъ — физическое тѣло человѣка; сады — мозгъ со всѣми его подраздѣленіями; упоминаемая здѣсь комната — продолговатый мозгъ въ которомъ сосредоточивается сознаніе во снѣ вообще, когда человѣкъ проникаетъ въ міръ лучистой матеріи (въ астральный свѣтъ). Дѣвочка зоветъ Сенсу „въ школу“, а этотъ міръ называется у мистиковъ Палатой Ученія. Въ одномъ изъ произведеній М. Коллинзъ объ этой палатѣ говорится въ одномъ мѣстѣ, что она — извѣстное состояніе сознанія, а въ другомъ, — что для знающаго она — совершенно опредѣленное мѣсто. Дѣти, играющія въ саду, — силы, вызывающія и сопровождающія работу мозга; онѣ распространяются по переплетеннымъ въ немъ нервнымъ путямъ въ строго опредѣленномъ порядкѣ, такъ что самъ Манасъ пользуясь мозгомъ человѣка, не можетъ не подчиняться законамъ мышленія. Между высшимъ Манасомъ и низшимъ — непрерывное общеніе, символомъ чего является игра въ мячъ между Сенсой и дѣвочкой. Когда оно происходитъ сознательно (напр. при самоуглубленіи), остальная работа мозга прекращается (дѣти исчезаютъ). При ясновидѣніи и пр. мозговая дѣятельность также на время пріостанавливается — что можетъ произойти непроизвольно или быть вызвано искусственнымъ путемъ — и всѣ силы (называемыя въ мистическихъ произведеніяхъ огнями, дыханіями, духами, при чемъ напомню, что въ писаніи Манасъ, Господь названъ отцомъ всѣхъ духовъ или дыханій) сосредоточиваются въ продолговатомъ мозгу, отчасти въ мозжечкѣ.

2

Состояніе пассивнаго медіумизма. Прим. русск. перевод.

Table of Contents

Мейбл Коллинзъ Идиллія Бѣлаго Лотоса и комментаріи Г. Субба Рао

Прологъ.

Книга I.

Глава I.

Глава II.

Глава III.

Глава IV.

Глава V.

Глава VI.

Глава VII.

Глава VIII.

Глава IX.

Глава X.

Глава XI.

Книга II.

Глава I.

Глава II.

Глава III.

Глава IV.

Глава V.

Глава VI.

Глава VII.

Глава VIII.

Глава IX.

Глава X.

Комментаріи на „Идиллію Бѣлаго Лотоса“ Т. Субба Рао.

Примечания

1

2