- Анна Бауэрова

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- notes

- 1

Анна Бауэрова

Смерть и семь немых свидетелей

1

— Ну и холодина у тебя, — произнесла Мария с порога. — Знаешь что? Пойдем на улицу, там приятней… Нам ведь есть о чем поговорить, — добавила она нерешительно.

— К черту! Иди сама! — Эмила даже не подняла глаз от книги. — Мне надоели пустые разговоры! — И так резко перевернулась на живот, что металлическая кровать под ней заскрипела. Подперев ладонями щеки, Эмила продолжала читать.

Все это выглядело довольно красноречиво, но Мария не сдавалась.

— Послушай, Мила, ну почему ты не хочешь поговорить? Спокойно, без эмоций. Разве мы не можем откровенно…

— Оставь меня в покое! — прервала ее Эмила.

— Мила, ты же добрая душа. — Мария повысила голос. — Что с тобой происходит? Пожалуй, здесь не обошлось без кого-то…

— Проваливай!

— Как ты со мной…

— …разговариваешь, — закончила фразу Эмила. — Потому что иначе не могу. С тобой уже нельзя нормально разговаривать. А спектакль, который ты сейчас разыгрываешь, — пустое притворство. Почему ты раньше не захотела внести во все ясность? Нет, ты бесилась, как фурия! И все повторится, если я затрону главное. Нет, мое терпение лопнуло.

— Даже не представляешь, как ты меня обидела. И у тебя хватило совести…

— Совесть! — Эмила в раздражении уселась на кровать. — Не смей говорить о совести, у тебя ее нет! Как трогательно ты беспокоишься о том, что здесь холодно! А сама выгоняешь меня в Праге из квартиры! Ведь на улице гораздо приятнее…

Мария молча повернулась и вышла. Пройдя коридором, стала спускаться по широкой каменной лестнице со стершимися ступенями. Сделав несколько шагов, она оступилась и едва успела ухватиться за деревянные перила. На секунду прислонилась к стене и закрыла глаза. Несколько раз вздохнула, стараясь овладеть собой и успокоиться. Она даже не услышала, как снизу к ней кто-то приблизился.

— Привет, Мария! Собралась на прогулку? Вечер сегодня теплый.

Этот голос она узнала бы из тысячи. Но все же приоткрыла глаза, чтобы убедиться, что это действительно ее друг Рудольф Гакл. Точнее, бывший друг.

Гакл, высокий красавец, оперся рукой о стену и наклонился над Марией.

— Хочешь проводить меня?

— Что-то в этом роде, — засмеялся он в ответ. — Видишь ли, нам надо поговорить. Спокойно, без эмоций…

Мария вздрогнула, услышав собственные слова, только что сказанные Эмиле.

— Уходи отсюда, — сказала она тихо и снова закрыла глаза. Ей не хотелось его видеть. — Уходи отсюда, — повторила она жалобным, просительным тоном.

Гакл самодовольно ухмыльнулся.

— Не дури. Я сегодня много думал о пас с тобой. Мы такие давние друзья… Мне всегда казалось, что нашей дружбе ничто не грозит. Я очень дорожил ею, а ты вдруг из-за какой-то глупости…

— Ты называешь это глупостью? — в ее голосе послышалось презрение. Она открыла глаза и пристально посмотрела ему в лицо. Бледное, с угольно-черными глазами, оно напоминало лица испанцев на портретах, висевших в большом зале второго этажа. — Ты называешь это глупостью, — повторила медленно Мария. — Надо понимать так, что эта девочка для тебя ничего не значит — мимолетное увлечение…

— Послушай, нам надо объясниться. — Гакл накрыл ее руку своей ладонью. — Видишь ли, дорогая, эмоции для друзей — смертельный яд. Оставим их любовникам.

Они спустились с лестницы. Сквозь большие сдвоенные окна в коридор второго этажа лился слабый вечерний свет. Мария остановилась у оконной ниши и высвободила из его ладони руку.

Рудольф осторожно осмотрелся по сторонам. Конец коридора тонул в сумерках. Вокруг никого.

— Пойдем. — Он слегка обнял Марию за плечи — На улице сейчас хорошо. Там все тебе объясню. Не могу же я тебя лишиться. Ты для меня незаменима — мой друг, ближайший сотрудник, помощник. В жизни каждого мужчины появляются новые женщины, но остается…

— Говоришь как по писаному, Руда, — услышали они вдруг. — Эти медовые речи я уже читала в одном романе для дамочек. Там герой из-за молодой любовницы расстается со старой шлюхой и все точно так же ей объясняет. Но только она на это не клюнет, ведь не сумасшедшая. Правда, пани Залеска?

Из соседней оконной ниши вышла девушка. Невысокая, пухленькая, с пышной белокурой прической. Рудольф, отскочив при первых же ее словах от Марии, стоял с поникшей головой, словно преступник, застигнутый при краже музейных ценностей.

— Вы рассуждаете с очаровательной юной непосредственностью, Ленка, — улыбнулась через силу Мария. — Кстати, благодарю за комплимент. Это ничего, крошка, в девятнадцать мне тоже почти все люди казались развалинами, стоящими одной ногой в могиле. Слушайте, возьмите-ка нашего Рудольфа и идите с ним куда-нибудь погулять, он об этом только и мечтает. Но гуляйте где-нибудь подальше, чтобы нам не встретиться. Если возможно — никогда.

Она повернулась, чтобы уйти, но Рудольф неожиданно схватил ее за локоть:

— Подожди, пожалуйста!

Потом обратился к пышной блондинке:

— Потерпи, дорогая, мне необходимо обсудить с коллегой действительно очень важные…

— Он называет вас коллегой, — фыркнула девушка и в упор посмотрела маленькими карими глазками на старшую соперницу. «Сколько же в них злобы, — подумала Мария. — Уж скорей бы уйти отсюда, побыть одной…»

— Я тебе все потом объясню, моя девочка, — пообещал Гакл, — а сейчас оставь нас на минутку…

— Почему же потом, объясни ей сейчас, — предложила холодно Мария и вырвала руку.

— Она права. Что ты хочешь объяснить мне потом? Опять станешь болтать всякую чушь и лгать. А при ней не сможешь…

Блондинка вдруг умолкла и словно в испуге попятилась назад. Показалось, что Гакл стал выше ростом — так высоко он поднял голову и напряженно вытянулся.

— Перегнули палку, — повернулась к девушке Мария. — Руда с вами такой покорный, что диву даешься. Но будьте осторожны. Не слишком бередите ранимую душу гения.

— Ты можешь сказать то же самое себе, — буркнул он раздраженно.

— Вижу, что я не одинока, даже Ленка не понимает до конца твоего величия, — усмехнулась Мария.

Гакл решительно схватил ее за руку и повел к лестнице.

— Руда! Ты никуда не пойдешь! — испуганно пискнула Ленка и бросилась за ними.

— Ай-ай-ай, девочка! — Мария громко и хрипло рассмеялась. — Вы ведь ни за что на свете не оставите его со мной наедине, правда? Но чего вы так боитесь? Он же видит вас насквозь — для этого вы достаточно примитивное существо — и даже не удивится, когда я расскажу ему о сегодняшней пикантной сценке, которая может привести в ужас только меня, отсталую наивную старуху…

Мария не успела договорить, как Ленка подскочила к ней. Она хотела заткнуть сопернице рот или испытанным женским способом вцепиться в волосы, но Гакл перехватил ее руки. Женщины стояли лицом к лицу, словно борцы, приготовившиеся к схватке.

— Какие страсти! Я всегда говорил, что здесь нужен Шекспир, — раздался вдруг голос. В нескольких шагах стоял невысокий щуплый мужчина в очках. Все трое испуганно вздрогнули. Гакл отошел от Ленки и напустил на себя безучастно-высокомерный вид.

Мужчина внимательно смотрел на них, качая головой и смущенно улыбаясь.

— Какой Шекспир, пан Яначек? — нервно рассмеялась Ленка. — Идите, я с вами тоже пойду, — хоть согреемся немного в этом холодильнике. При чем здесь Шекспир, страсти…

— Мое прекрасное дитя, красавица с золотыми волосами!.. Кстати, подозреваю, что тут не обошлось без средства под названием «Палет колор шампунь» номер триста двадцать, выпускаемого, если не ошибаюсь, по лицензии… Да… Так вы спрашивали о Шекспире… Слышал я от нашего руководства, — он поклонился в сторону Гакла, — что обсуждаются планы культурных мероприятий в замке Клени. Говорили о каких-то летних концертах во дворе, «Флауто дольче» и прочие ансамбли… Чепуха! Я утверждаю, что это не замок, а крепость, мрачная крепость. Какие сладкие флейты, какой Моцарт! Здесь всегда пахло кровью, это место темных страстей. Шекспира играйте во дворе, там словно созданы декорации для его драм, там он будет к месту… Но меня не слушают. Впрочем, это неважно, я нахожу подтверждение своим мыслям на каждом шагу, когда брожу один по двору или темными коридорами. То и дело натыкаюсь на вздымающиеся груди, слышу мрачные угрозы, вижу налитые кровью глаза…

— Хватит! — закричал Гакл. «Хватит — тит», — отозвалось эхо.

— Что вы так нервничаете, пан Гакл, я же не говорю о присутствующих, вас это не касается, — с наивным видом заявил Яначек.

Наступившую неловкую паузу прервала Мария

— На чьи вздымающиеся груди вы наткнулись? — с улыбкой спросила она Яначека.

— Груди я выдумал. А налитые кровью глаза были у нашего Кваши, которого я встретил внизу около кикимор. Кажется, он мчался в ресторан «В раю». Если и настоящий рай так же загажен, то можно только радоваться, если вас из него изгонят. Ну а Квазимодо, как всегда, будет изгнан в полночь…

— Вам бы надо пойти за Квасаком, пани Залеска, — отозвалась Ленка, — он же из-за вас напьется. — Сумерки уже сгустились, и Мария не видела выражения лица девушки, но могла себе представить. Она молча направилась к лестнице, ведущей на первый этаж

В это время наверху, на площадке между вторым и третьим этажами, появилась Эмила.

— Мария, подожди, пойдем вместе! — крикнула она.

Но Мария, не поднимая головы, быстро спускалась по ступенькам. Яначек следовал за ней.

Эмила мгновение колебалась, потом сбежала к Гаклу и Ленке.

— Что с ней случилось? Куда она пошла?

— В ресторан за Квасаком, — ответила Ленка. — Есть же на свете такие несчастненькие, которых пинают, как хотят, — она с состраданием посмотрела на Эмилу, — а они все пекутся о тех, кто их лупит. Должна вам признаться, Мила, что больше всего на свете ненавижу рабские натуры.

— А я — потаскушек, — отрезала Эмила, повернулась к Ленке спиной и направилась к лестнице.

Эмила Альтманова остановилась у застекленной двери, ведущей во двор. Не открывая ее, прижала лицо к стеклу. На противоположной стороне, у высокой стены, стояла Мария и разговаривала с Яначеком. Беседа была оживленной, Мария возмущенно махала рукой перед самым носом коллеги. Яначек пытался возражать, но она — смотри-ка! — даже прикрикнула, потом повернулась к нему спиной, вынула из кармана ключи и открыла низкую дверцу в стене. Яначек пожал плечами и направился к воротам у правого крыла замка.

«Она снова в форме, — подумала Эмила, — не надолго же хватило ее смирения».

Эмила ошиблась и, наверное, призналась бы в этом, если бы могла видеть лицо Марии, когда та шла с опущенной головой через маленький дворик между стенами замка. Место это — небольшая скалистая площадка — было очень интересным, называлось оно барбакан.[1] Войти сюда можно было через дверцу со двора замка либо с противоположной стороны, где в наружной стене был такой же вход. Все, кто работал в замке, тщательно запирали обе дверцы. Никто, кроме сотрудников, не имел права заходить сюда. Ничего удивительного: здесь берегли от посторонних глаз необычную тайну замка Клени, известную лишь посвященным, — семь установленных на постаменты фигур величиной чуть больше человеческого роста. В середине прошлого века их вытесал из песчаника скульптор-самоучка. Работники замка прозвали эти скульптуры кикиморами. Удивительно смешные — со смеху можно лопнуть — и одновременно наводящие ужас — у тех, кто послабее, мурашки бегают по коже. Застывшие в причудливых позах, с вытаращенными глазами, фигуры были когда-то раскрашены. Недавно управляющий замком, дипломированный художник, восстановил краски. От этого скульптуры стали производить еще более жуткое впечатление. Кто впервые видел кикимор, долго не мог оправиться от потрясения.

Мария же равнодушно брела мимо них, погруженная в свои мысли. Она подошла к дверце наружной стены и открыла ее. Затем прошла опушкой небольшого лиственного леса, пышно называемого здесь заказником, и начала спускаться по тропинке, едва заметной на каменистой почве крутого косогора.

Внизу весело перемигивались в начинающейся ночи огоньки железнодорожной колеи, перерезавшей гору. Перехода в этом месте не было, и дежурная блокпоста, решительная пани Нечасова, сидевшая неподалеку в будке, гоняла разных хулиганов, шлявшихся по путям. Но к тем, кто работал в замке, особенно к пану Седлницкому, она иногда была снисходительной. Ведь тропинка намного сокращала дорогу к ресторану «В раю». Иначе пришлось бы огибать гору, на которой стоял замок, и идти через деревню по другую сторону вершины.

Мария не спешила. Села под железнодорожной насыпью, сняла туфлю и выбросила закатившийся камешек. Не спеша стала разглядывать раскинувшийся перед ней пейзаж.

Склон горы заканчивался дорогой, серо-белая лента которой едва виднелась. За ней вырисовывались силуэты нескольких домиков. Их окна угадывались по синеватым отблескам телевизионных экранов. Только из ресторанных окон лился яркий желтый свет. За домами чернела полоса лесонасаждений, а еще дальше текла река, ясно видная и ночью. В этих местах, недалеко от слияния с Лабой, Влтава была широкой. У берегов дожидались утра длинные и пузатые грубые суда с красными сигнальными фонарями на носу и корме.

«Если речники решили заночевать здесь, — подумала Мария, — значит, они сейчас в ресторане». В другое время она охотно посидела бы с этими бывалыми людьми, знавшими массу интересных историй. Но сегодня ее будто бы кто-то удерживал, она продолжала сидеть и смотреть на горящие окна. Вот кто-то открыл крайнее из них, поток света стал ярче, громче зазвучала песня, едва слышная перед этим:

Светит в окне луна,

ты проводи меня

на ту плотину за дом.

Как хорошо было в нем

нам с тобою вдвоем.

«Красиво поют, — оценила Мария, — даже на два голоса. И никто не пьян — кроме Рафаэля, разумеется».

Управляющий замком гордился своим необычным двойным именем — Ян Рафаэль Седлницкий. Предпочтение он отдавал Рафаэлю, ведь это имя недвусмысленно намекало на его профессию. К сожалению, было у него и известное всем прозвище — Квазимодо, против которого вначале безуспешно боролся, но потом смирился и автоматически откликался на все варианты, возникавшие в изобретательных головах сотрудников: Кваша, Квасан, Квасак…

«Не пойду к нему, — решила Мария. — Он уже под градусом, снова придется выслушивать его длинные речи». Она привыкла к одиночеству, любила разговаривать сама с собой. «Посижу еще, здесь красиво. Прекрасная теплая майская…»

Мария резко подняла голову, насторожилась. По косогору зашуршала щебенка, посыпавшаяся из-под чьих-то ног.

— Ах ты мерзавец, ах ты хулиган! — раздался резкий голос. — Ну-ка уходи с путей!

Вспыхнул четкий кружок света. Он запрыгал во все стороны и на мгновение ослепил Марию. Но она успела заметить черную тень, перескочившую через насыпь. «Пани Нечасова по пути на дежурство застала кого-то на рельсах», — поняла Мария. Свет фонаря удалился, и она, успокоившись, стала вглядываться в темноту, поджидая, кто из нее вынырнет. «Может быть, Мила, — затеплилась надежда. — Тогда вместе пойдем в ресторан или останемся сидеть здесь, это все равно. Главное, лишь бы между нами уладилось…»

Мария встала, повернулась к полотну дороги, но из темноты никто не шел. Ее снова охватило чувство тревоги. Не помня себя, она вдруг побежала вниз к освещенным окнам.

Когда Мария остановилась на пороге, никто в ресторане не обратил на нее внимания. Речники и местные жители сидели за длинным столом, тесно прижавшись друг к другу, обнимались и покачивались в такт известной песенке. Ян Рафаэль Седлницкий, или Квазимодо, не принимал участия в общем веселье; сидя за столиком в углу, он молча и печально смотрел в пивную кружку. Рядом с ним опирался локтями о крышку стола могучий бородач Иво Беранек, заведующий хранилищем замка и рабочий-ремонтник в одном лице. Напротив качался на ветхом стуле — в этом ресторане все было довольно ветхим — Дарек Бенеш, фотограф института охраны памятников. Он приехал в Клени вместе с Эмилкой Альтмановой для инвентаризации имущества замка.

«Не следовало мне сюда приходить, — подумала Мария. — Здесь все в порядке, Рафаэль сегодня напьется тихо, без шума». Она уже решила повернуть назад, но тут ее увидел Дарек и замахал рукой. Молодой фотограф с его, мягко говоря, сомнительной репутацией вызывал у Марии чувство неприязни, поэтому пошла она к столику с большой неохотой.

— Вот это гость. Садись с нами, — буркнул Рафаэль с мрачным видом. — Вот здесь, рядом со мной. Надо поговорить. Иво тебе уступит место.

Иво Беранек кивнул, но прежде, чем встать, сделал несколько больших глотков из пивной кружки, не спеша вытер ладонью густую черную бороду и только потом медленно, вразвалку двинулся к другому стулу. Его вялость не была вызвана алкоголем — таким был жизненный ритм заведующего хранилищем замка: неспешный, медленный, задумчивый.

Горчиц, официант и директор ресторана, поставил перед всеми маленькие толстостенные рюмочки с коньяком и сделал карандашом пометки на густо исчерканном листе.

— Ну вы даете, — Мария показала глазами на листок.

— За этот коньяк платит Иво, — сказал Рафаэль скорбно, как на поминках. — Он пас сегодня угощает. Дарек еще не успел как следует выпить, пришел только что, перед тобой.

— Пришел передо мной? — удивилась Мария. — Как же ты шел, Дарек? Не ты ли напугал меня у насыпи?

— Он что, о тебя споткнулся? — тряхнул головой Рафаэль, — будет тебе, ведь в «Рай» ведут разные дороги.

— Значит, вы подозреваете Дарека, — ухмыльнулся Иво. — Короче говоря, продолжаете считать его развратником.

Мария хотела что-то возразить, но Дарек резко вскочил, налетел на стол и быстро направился к выходу.

— Подожди! Я же так не думаю! — крикнул ему вслед Иво, но за молодым фотографом уже закрылась дверь.

— Готово. Мария любого может вывести из себя, у нее на это исключительный талант, — проворчал Рафаэль. — У тебя, Иво, тоже. Надо постоянно напоминать ему об этом? Каждый из нас в молодости поступал опрометчиво. Он за это получил свое.

Художник опрокинул в себя коньяк и запил его пивом.

— Ты называешь его поведение юношеской опрометчивостью? — Мария недоверчиво покачала головой.

Иво вынул трубку и начал выковыривать из нее пепел.

— Кстати, Кваша, — тягуче заметил он. — Вполне допускаю, что Дарек крался за пани Марией. Тут недавно он полдня шнырял по замку за Ленкой, девчонка перепугалась до смерти. Я ей сказал, чтобы в следующий раз пришла ко мне, я ему расквашу физиономию. Так что, пани Мария, если будет надоедать, скажите мне. А теперь выпьем, — он поднял рюмку.

— Я не хочу быть к нему несправедливой, — Мария сделала глоток. — Мила работает с ним целыми днями и ни на что не жалуется.

— Эмила не женщина, а меклепбургский мерин. Ладно, сменим пластинку. Я сказал тебе, Мария, что нам надо поговорить, — Рафаэль взглянул на нее, и она с опаской подумала, что он только внешне выглядит спокойным. На самом деле его глаза, окаймленные покрасневшими веками, блестели от злости. Иво медленно встал и поплелся к большому столу, за которым сидели речники. Там он плюхнулся на свободное место и махнул рукой Горчицу, обходившему столы с подносом, на котором стояли полные кружки пива.

— Рафаэль, не говори мне ничего, — попросила Мария. — Я заранее знаю, что ты хочешь…

— Подожди. — Он махнул рукой и смел со стола рюмки. — Плевать, они пустые. Горчиц!

— Я пойду. — Она привстала.

— Останешься здесь! — Он сильно сжал ей руку. — На минутку — а потом уходи!

— Пожалуйста, помолчи, — снова терпеливо проговорила она. — Выслушай сначала меня. — Рафаэль отпустил ее, и Мария потерла руку выше локтя. Горчиц поставил на стол полные рюмки. — Ты порядочный грубиян, — заметила она с упреком, — но сегодня я тебе все прощаю. Во всем виновата я и прошу меня извинить. У меня не было никакого желания тебя обидеть, правда, милый. В тот момент мне казалось, будто я молча, с испугом наблюдаю, как скандалит какая-то другая женщина — страшная, грубая, вульгарная. Наверное, это нервы, хотя на нервы сейчас сваливают все подряд. Прости… Знаю, ты можешь простить. Ведь я ни на грош не верю в то, что кричала… Если вообще помню свои слова… Пожалуйста, прости. Ты мне очень дорог. Давай забудем об этом. Все снова хорошо, и мы — друзья навеки. — Она неуверенно улыбнулась.

Рафаэль, нахмурив брови, какое-то время сидел и играл пустой рюмкой. Потом покачал головой.

— Говоришь, нервы, — произнес он медленно. — Меня это уже не интересует. Ты переборщила. Мне никогда не забыть отвращения в твоих глазах. Ты налетела на меня как фурия.

— Раньше я никогда ни на кого не налетала как фурия, — тихо заметила Мария, — а сегодня… Видишь, как низко я пала…

— Ради кого! — воскликнул Рафаэль. — Он тоже нал, только гораздо ниже!

— Ты заблуждаешься, — вздохнула она. — Не он был причиной моей истерики или как там это назвать. По крайней мере, непосредственной причиной. Мне сейчас так плохо, а еще и ты обижаешься!

— Конечно, тебе плохо, — кивнул он головой. — Тебя покинула Эмила, потому что ты стала невыносимой. Тебя оставил твой милый. За это, впрочем, ты на коленях должна благодарить господа бога. И покидаю тебя я, твой многолетний платонический поклонник, так называемый бескорыстный друг, а на самом деле странствующий рыцарь, который ради своей недосягаемой избранницы готов когда угодно… А-а… глупости! У меня никогда не было никаких шансов, и я знал об этом. Но мне нужно было так мало, Мария, так мало… но ты и это забрала у меня. Сегодня вечером. Сказанного вернуть нельзя, — закончил он торжественно.

— Думаю, что можно. — Она сжала руки. — Ты представить себе не можешь, как я сожалею обо всем. Именно сейчас ты мне нужен как никогда. Мне плохо и страшно. Об этом я хотела с тобой поговорить…

— «Мне плохо и страшно, — передразнил он писклявым голосом. — У насыпи меня напугал этот Варечек».

— Кажется, это был не Дарек, — сказала она задумчиво.

— Так слушай, Мария, даже колодец с живой водой пересыхает.

— Почти то же самое сказала мне только что Мила. Что… ее терпение лопнуло.

— Сочувствую. Только я, любимая моя, теперь уже бывшая, сделать ничего не могу. Полгода назад, даже еще вчера, я отдал бы что угодно, лишь бы избавиться от этого мучительного чувства, — и вот оно, случилось! — Рафаэль влил в себя еще одну рюмку, которую перед ним молча поставил Горчиц. — Конец, благородная дама. — Он снова начал кривляться. — Окончен бал, погасли свечи!

Мария медленно допила, хотя дешевый коньяк был ей противен.

— Ну, я пойду, — сказал она.

— Это будет самое лучшее, — согласился он.

— Проводишь меня?

— Я еще побуду здесь.

— Но я… скоро десять… темнота…

— Сексуальные маньяки сейчас как раз выстраиваются в очередь на косогоре.

Она молча встала и неуверенно направилась к двери

На полпути ее неожиданно охватил приступ страха «Нервы, — подумала она, — наверное, и вправду схожу с ума… Чего я так боюсь?» И словно в ответ из-за стола, где сидели речники, зазвучала песня.

Когда приплыли мы к святому Яну,

решила милая вернуться к маме.

Не бойся, золотце, ведь здесь твои друзья.

С тобой матросы и, конечно, я…

Мария повернулась на каблуках и подошла к большому столу. Ее приветствовали восторженными возгласами. Иво Беранек хотел уступить свое место и принести еще стул, но Марию уже схватил за руку молодой матрос и потянул к себе на длинную лавку. С веселым шумом все начали двигаться, чтобы освободить ей место.

— Что будет пить молодая пани?

— Ребята, спойте какую-нибудь песню о замках!

— Посмотрите на Венду, ему опять везет!

— Не верьте ему, пани, у него подружки на каждой пристани, до самого Гамбурга!

— «Знаю я чудесный замок около Йичина-а…» — затянул Венда, обняв при этом Марию за плечи. Остальные подхватили.

Мария вместе со всеми пела и раскачивалась в такт музыке. Спели несколько песен, стали рассказывать анекдоты и разные истории. Ей было хорошо, все страхи куда-то исчезли. Старший из матросов заказал на всех жареную колбасу. А потом Горчиц, который тоже был уже навеселе, признался, что в подвале у него припрятан ящик вина из Мельника.

— Тащи его сюда! — закричали все. — А то поишь нас какой-то водой!

— Только не в долг, не как в прошлый раз, — предупредил Горчиц.

— Скинемся! У кого что с собой есть — все на стол! — дал команду старший.

— «Винцо, винцо, ты бело-о…» — затянул Венда, но ему помешал Иво Беранек, который стал выбираться из-за стола.

— Куда спешишь, дружище?

Иво объяснил, что в постель, так как завтра с утра ему надо работать.

— А нам разве нет? — возмутились за столом.

— Пускай идет! А вы, пани, останетесь с нами?

Мария осталась и подтянула песенку о винце белом, потом — о рюмочке стеклянной, о Находском замке на круглой горе.

Отсутствие опасности ее словно убаюкало. В приятной и дружной компании время летело быстро. Забывшись, Мария совсем упустила из поля зрения Рафаэля, поэтому не заметила, что он не только не замедлил темпа в чередовании коньяка и пива. Оставаясь внешне спокойным, художник все больше багровел и — что тоже было недобрым признаком — бормотал что-то себе под нос.

Матрос Венда, который во время пения время от времени клал руку на плечи Марии, уже не выпускал ее из объятий. Приблизив лицо к ее волосам, он стал шептать, что здесь ему все надоело и не пойти ли им на судно. Как ни велик был соблазн хоть ненадолго избавиться от страха, преследовавшего ее, Мария отказалась:

— Это исключено. Не могу же я… — продолжить ей помешал крик и удар кулаком по столу. Все повернулись к Рафаэлю.

— Ты, сосунок! — заревел он так, что все вокруг задрожало. — У тебя еще молоко на губах не обсохло, а уже руки протягиваешь! А ты, бесстыдница! — Он перевел безумный взгляд на Марию. — Если уж решила соблазнять молокососов, то хотя бы не делай это на глазах у всех! Я болван, тысячу раз болван! И ты говоришь мне о морали! Сама бегаешь как потаскушка.

Венда попытался задержать Марию, но она неожиданно ловко перепрыгнула через его колени и побежала к выходу. Дверь за ней захлопнулась.

Все, включая Рафаэля, замолчали.

— Ты с ума сошел, Квасан?! — крикнул Горчиц, который первым пришел в себя.

— Вы чего нам портите вечер! — присоединился к нему старший из матросов. — Кто она вам, жена?

— Я ее убью, — прохрипел Рафаэль.

— Перестань! — подбежал к нему Горчиц. — Садись, сейчас принесу кофе с содовой водой. Выпьешь и пойдешь домой. Напьется, — бросил он через плечо, — а потом себя не помнит…

— Мария! — крикнул Рафаэль, но в его голосе слышна была не злоба, а скорее тоска. — Мария!

Нетвердой походкой он направился к выходу, налетел на косяк и едва не упал. В последний момент ему удалось ухватиться за ручку, дверь распахнулась, и Рафаэль вывалился наружу.

— Сумасшедший горбач, — проворчал Горчиц и пошел закрывать за ним дверь.

— «Меня милка разлюбила», — запел Венда, остальные весело подхватили.

Мария выбежала наружу, но не пошла к замку, а прижалась к стене сарая, примыкавшего к ресторану, и стала ждать. Вскоре раскрылась дверь, и в пучке света появилась качающаяся фигура Рафаэля. Он упал на колени, но сразу же поднялся, перебежал через дорогу и полез вверх по насыпи. Мария скорее слышала, чем видела, как он часто падает, потом его тень мелькнула около железнодорожных путей. Дальше за него неуверенным, но упорным продвижением вперед проследить было невозможно. «Мария!» — донеслось до нее уже издалека.

Из кармана полотняной юбки Мария вынула сигареты и закурила. Осмотрелась, постепенно успокаиваясь. Ночь была очень теплой. Время от времени луна показывала свое неясное, подернутое туманом лицо; потом снова пряталась за облачную завесу. У противоположного берега реки мелькали огоньки буксиров, барж и теплоходов, а еще выше по течению в большой каменоломне ярко светили дуговые лампы. Издали они бросали слабый свет на склон горы. До Марии донесся рокот бульдозеров — работала ночная смена.

Этот самый обычный земной звук помог ей освободиться от нахлынувшей тоски. Она бросила сигарету и направилась к железнодорожному полотну. Услышав шум приближающегося поезда, остановилась на краю насыпи. Цепочка ярко освещенных окон, слившись в сплошную белую полосу, пролетела мимо, на миг ослепив ее. Грохот вагонов слабел и наконец смолк совсем, но она продолжала стоять и вслушиваться в черную тишину. Наверху, на косогоре, кто-то вдруг визгливо захохотал. Мария испуганно вздрогнула, но, догадавшись, что это ночная птица, скорее всего сыч, облегченно вздохнула и улыбнулась.

Наконец она решительно ступила на крутую тропу и пошла, не оглядываясь по сторонам, заставляя себя думать о завтрашней работе. «Эмила должна еще раз пересмотреть коллекцию французских портретов, может быть, этот Миньяр затерялся где-то среди них. Впрочем, есть ли в этом толк — все портреты проверены уже дважды. Тогда где он… Напишу директору института докладную, пусть решает, что делать. Для Беранека это конец. Сам виноват, у него здесь такой кавардак, какого я в жизни не видела. Надо же было уродиться таким лентяем. А вообще существуют ли мужчины без недостатков? Я таких в жизни что-то не встречала. Вот и Рафаэль этот, пьяница несчастный…»

Мария остановилась и резко обернулась. Ниже по склону в зарослях ольхи затрещали ветки, зашуршали листья. Она немного постояла, пытаясь хоть что-то разглядеть в кромешной тьме, но ничего не увидела — мешали огни за рекой. Снова послышался шум, теперь слева от нее, и одновременно — в другом месте, подальше. «Дикие кролики, — наконец догадалась она, — косогор кишит ими». Мария ускорила шаг, а в пологих местах переходила на бег. «Рафаэль жарит их постоянно, недавно даже достал новый рецепт приготовления, с шалфеем». Она представила себе его кухню в замке Клени — черную каморку, где он готовит пищу и пропускает по рюмочке — якобы для аппетита. «Он говорил, что здесь кролики — как лошади».

Ей показалось, что треск раздался у нее за спиной. Впереди был самый крутой участок пути, но она преодолела его бегом. Воздух из легких вырывался с хрипом, в груди покалывало. Вот и ровное место, теперь небольшой участок редких деревьев вдоль края заказника, стена замка, дверца.

Наконец-то, наконец!

Дрожащей рукой она нащупала отверстие для приготовленного заранее ключа.

Словно желая посветить ей, из-за туч неожиданно выглянула луна. Повернув ключ, Мария дернула обитую жестью дверь с проржавевшими петлями и быстро проскользнула внутрь. Затем с треском захлопнула и заперла ее. Захотелось постоять и немного отдышаться. Но вместо этого она пошла, теперь уже медленно, вдоль кикимор.

Край облака снова приглушил лунный свет. Смешные фигуры превратились в черные, уродливые и вызывающие страх тени. Не Мария к ним привыкла, они не пугали ее.

Вдруг она застыла в оцепенении: отчетливо послышался шорох за спиной. Мария хотела обернуться.

Но на это ей уже не хватило времени.

2

Старенькая «шкода» хрипло закашляла.

— Не сердись, старушка, — сказал вполголоса Йозеф Янда, имевший привычку беседовать со своей машиной. Преодолев последний крутой участок дороги, ведущей к замку Клени, капитан притормозил перед каменным мостом через ров. Осмотрелся. Поодаль, на опушке редкого лесочка, стояло несколько машин. На перилах моста, тоже сделанных из камня, сидел молодой человек и курил. Как только Янда вылез из автомобиля, он спрыгнул с перил и пошел ему навстречу.

— Здравствуй! — улыбнулся молодой человек. — Докладываю: место происшествия осмотрено…

— Только не повторяйся, пожалуйста, — прервал его Янда. — То, что ты не рассказал по телефону, мне сообщили в городском отделе, я останавливался там по пути. Куда спрятал местную публику?

— Все на втором этаже. В так называемом конференц-зале, который считается также комнатой для подготовки экспонатов. Но мне кажется, чаще всего там готовят обеды на плитке. Я приказал, чтобы они оттуда не высовывались. Кстати, довольно странный народ. Все. Да сам увидишь. Во всяком случае, далеко не то, что называется хорошим и дружным рабочим коллективом.

— В хорошем и дружном рабочем коллективе не убивают, Петр, тебе бы уже надо знать. Ну, пойдем. Жара, как в печке, а ведь еще только май. — Янда вытер носовым платком лицо и намечающуюся лысину. — С ремонтом здесь не торопятся, а? — заметил он, разглядывая обшарпанный фасад замка.

— Вроде собираются, но пока занимаются какими-то исследованиями. Но ты не бойся, этот мостик тебя еще выдержит, — съязвил Петр Коварж.

Янда бросил на него укоризненный взгляд и направился к воротам. На ходу стряхнул и аккуратно сложил носовой платок.

— Повтори, что ты узнал о ней.

— Говорят, была очень красивой, — начал молодой человек, проигнорировав иронию в глазах начальника. — Мария Залеска, историк-искусствовед. Вместе с остальными готовила здесь какую-то большую выставку — старого европейского искусства или что-то в этом роде. Была не первой молодости, тридцать два года, но, говорят, выглядела гораздо моложе. Не знаю, я видел ее, беднягу, с разбитой головой, но кто-то мне сказал…

— Если бы я не был таким добрым, — вздохнул Янда и остановился посреди двора, — если бы я был таким, как, скажем, Гавласа, я тебя бы съел за такой рапорт. Он тебе показал бы красивых пожилых дам. Тридцать два года! Выходит, мне на обратном пути прямым ходом двигать в Одолену Воду и бросать якорь в доме престарелых, а?.. Надеюсь, ее уже увезли?

— Конечно, все сделано. Вскрытие вряд ли что нам даст. В заключении будет сплошное перечисление черепных костей — почти все они разбиты. Удар был страшной силы. Предмет довольно тяжелый, скорее полуострый, чем тупой. Пока не найден, как тебе известно. Мне кажется, это должна быть… довольно широкая железяка, насаженная на тяжелую рукоятку. Под прямым углом, понимаешь? Удар был нанесен сверху, убийца, видимо, стоял на ступеньке пьедестала одной такой смешной скульптуры, а Залеска шла мимо и в темноте не видела его.

— Мы еще уточним, как все происходило. Надеюсь, этот полуострый-полутупой предмет продолжаете искать… Куда?

— Сюда, в эту дверцу.

Высокий и могучий капитан вынужден был пополам согнуться, чтобы сквозь низкий проем попасть в барбакан. Там он огляделся — и оцепенел.

— Матерь божья! — невольно вырвалось у него.

— Надеюсь, не схватишь от испуга горячку. Я к ним уже немного привык, — небрежно бросил Коварж.

— Как вы считаете, товарищ капитан, что это за искусство? — чуть подобострастно спросил вахмистр Прокоп, подбежавший поприветствовать шефа.

Янда в ответ что-то прохрипел и снова вынул носовой платок.

— Не знаете, что за направление? Я не очень-то разбираюсь в искусстве, для этого нужно специальное образование… — Прокоп хотел сказать еще что-то, но, увидев быстро багровеющее лицо капитана, сразу умолк.

— Хватит разговоров! — во взгляде Янды, все еще обращенном к кикиморам, появился стальной блеск. От добродушного дядюшки не осталось и следа. — С этой самой секунды конец всем шуточкам. Начинается серьезная работа, голубчики.

Комнату на втором этаже, соседствующую с просторным рыцарским залом, только весьма условно можно было назвать конференц-залом. По субботам, когда в рыцарском зале городской национальный комитет сочетал законным браком молодоженов, она служила подсобным помещением. Проводились здесь время от времени и разные собрания. Но так как в комнате был оборудован маленький кухонный уголок, то чаще всего тут готовили себе пищу наведывавшиеся в замок сотрудники института охраны памятников. Они, правда, могли воспользоваться кухней в квартире управляющею замком, но в ту прокопченную до черноты дыру отваживались войти только закаленные души.

Сейчас, собранные поручиком Коваржем, в конференц-зале сидели все обитатели замка и ждали, как им казалось, слишком долго. К тому же с одной стороны окна комнаты упирались в крутой склон, а с другой во двор выходило всего одно окно. Но оно было прорублено в старой толстой крепостной стене, так что из него все равно ничего не было видно. Поэтому всем казалось, что они полностью отрезаны от мира.

— Хорошо, что здесь нет камер для обреченных на голодную смерть, — заговорил маленький очкастый Яначек. — Нас бы определенно посадили туда. А у меня, как назло, разыгрался аппетит!

— Мучение голодом — это первая ступень, — заметил Иво Беранек.

— Интересно, — подхватил Яначек, — кого первым подвергнут следующей ступени. Нас здесь много, есть из кого выбирать. — Он окинул взглядом собравшихся. — Семеро. Как кикимор.

— Думаю, первым пойдет Кваша, — предположил Иво. — Ведь он же ее нашел.

— Заткнитесь! — заорал Рафаэль. Он сидел не на стуле, а на полу у стены и выглядел страшно подавленным.

— Не будут же нас снова допрашивать, — всхлипнула Ленка. — Ведь этот… поручик… записал все наши данные: кто кем работает, где был ночью, кто что помнит… И сказал, что завтра подпишем протокол… — Ленка целый день ревела, хотя и не очень любила Марию. Время от времени она вытирала лицо мокрым платком, постепенно стирая губную помаду, краску с ресниц, с искусно подведенных глаз, и ее личико приобрело детское и наивное выражение

Неожиданностью для всех было то, что сидела она, прижавшись к Рудольфу Гаклу. Более того, Рудольф обнимал ее и, успокаивая, гладил по волосам. Они впервые так откровенно демонстрировали свои отношения.

— Почему вы постоянно говорите только о нас семерых, — впервые за все время подал голос Дарек Бенеш, неподвижно сидевший в углу на раскладушке. — Ведь ее мог убить кто угодно: житель деревни, матрос, рабочий каменоломни… да любой бродяга. Из нас же никто…

— Только у нас есть ключи от входа в барбакан, мудрец, — дружески ответил Иво.

— Для некоторых такой замок совсем не проблема, — не сдавался Дарек. — Его можно открыть проволокой, спичкой, конским волосом — я читал об этом. Или сделать слепок.

— Зачем неизвестному бродяге открывать замок, если можно было напасть на нее на тропе? Или в любом другом месте? — возразила Эмила. — Нет, уважаемые, хотим или не хотим, но мы замешаны в этом. Я знаю, — добавила она назидательным тоном, — что правда станет для всех неприятным сюрпризом. Но до нее обязательно доберутся.

— Как бы поиски этой правды не затянулись, — высказал опасение Яначек. — Не хочется ходить по земле с пятном потенциального убийцы.

— Ну перестань, не плачь, — принялся уговаривать Гакл Ленку, которая снова разревелась. — Ну как дитя малое… Черт возьми, чего мы здесь ждем?

— Вроде бы должен приехать какой-то капитан. Пойду посмотрю. Нет уже никаких сил терпеть, — заявила Эмила и направилась к двери.

— Мне, конечно, нет до этого никакого дела, Эмила, — Иво изобразил попытку преградить ей дорогу, — но поручик всем нам категорически запретил покидать эту комнату. Не стоит его злить.

— Катись к черту, — отрезала Эмила и вышла в рыцарский зал.

— Какова, а? — оживился Гакл. — Всегда была тише воды, ниже травы. Кто бы мог подумать! И с Марией в последнее время беспрерывно ссорилась.

— Не только она, кое-кто еще, — взглянул на него Яначек.

— Например, вы, пан архитектор, — отплатил ему Гакл.

— Спокойно, спокойно! — Иво замахал руками. — Позавчера она жаловалась на меня в институте, хотела докладную написать. И что же — я ее за это убил?

— Пока неизвестно, — пискнул Дарек.

— А тебе сейчас надо бы помолчать. Ты… не хочу оскорблять. На твоем месте я сидел бы тихо-тихо, как курица перед престольным праздником, — ты первый пойдешь под нож.

Дарек принял слова Беранека слишком близко к сердцу: побледнел и скрючился на своей раскладушке.

— Мне плохо, — захныкала Ленка.

— Что они там делают так долго? — повторил Рудольф Гакл.

Неожиданно для всех отозвался Рафаэль Седлницкий:

— Обыск в наших комнатах, — сказал он тихо. — Взяли у меня запасные ключи.

Как у каждого хорошего начальника, у Янды была привычка лично контролировать точность донесений своих подчиненных. Поэтому он тщательно осмотрел замки обеих дверей, ведущих в барбакан, и не обнаружил каких-либо внешних повреждений. В то, что не обнаружено следов лазания через слишком высокие стены, пришлось поверить на слово: сползти на гребень стены из окна башни, как это сделал молодой ротный Коуба, ему уже было трудновато.

— Прокоп, — обратился капитан к вахмистру, — позвони в речную полицию. Надеюсь, те суда еще не покинули нашу территорию. Звякни нашим, пусть ребята посмотрят на бывшего мужа Залеской, да и на других родственников. Близких, конечно. Потом… ладно, иди, тебе кто-нибудь принесет список, куда еще позвонить. Пойдем, Петр, сядем на ступеньки, доложишь. Пока — общие сведения для ориентировки.

— Их семеро, — Коварж вынул блокнот.

— Как тех уродин, — капитан кивнул в сторону кикимор.

— Интересно, зачем они их здесь держат?

— Для воспитания вкуса и так далее… Ладно, продолжай.

— Управляющий замком — Ян Седлницкий. По образованию художник, тридцать пять лет, не женат. Постоянно живет здесь, другой квартиры не имеет. Вчера вечером был в ресторане и крепко там нализался. Ушел сразу за Залеской, то есть около половины первого. Даже директор этого кабака не помнит точного времени. Седлницкий якобы хотел догнать и проводить Залеску, но был, по его словам, пьян в стельку. Смутно помнит, что несколько раз падал. А на горе, у леска, который здесь называют заказником, свалился окончательно. Но лежал довольно далеко от тропы. Как туда попал, не знает. Проснулся от холода и росы, когда запели петухи. Более точное время назвать не может. Пришел в себя и направился к барбакану, где и обнаружил убитую. Ему якобы стало плохо, и он не знает, сколько времени там был и что делал. В городской отдел позвонил в шесть часов девять минут.

— Когда Залеска пришла в ресторан?

— Со слов Беранека — это еще один занятный тип — где-то после девяти. Мне удалось из него вытянуть что было это примерно в четверть десятого. Итак, Иво Беранек двадцать пять лет, разведен. Живет здесь, заведует коллекцией. Это не то же самое, что управляющий замком или смотритель, понимаешь? Коллекции — это картины, мебель, фарфор… Здесь в замке они сложены в хранилище.

— Не считай меня идиотом. Какая профессия у Беранека?

— Учился девяти специальностям, не доучился. Десятая — учет и систематизация коллекций. Не знаю, где его раскопали. Скорее всего взяли из-за недостатка кадров. Если хочешь, можешь познакомиться с его прежними местами работы. Чего здесь только нет…

— Я прочитаю. Когда он ушел из ресторана?

— В полночь. Утверждает, что знает это точно. Якобы так устает от инвентаризации, что решил уйти пораньше: хотел с утра быть в форме.

— Шел тропой по косогору через барбакан?

— Да.

— Никого не встретил, ничего не видел.

— Конечно.

— Дальше. Кто еще был в том уютном заведении?

— Дарек Бенеш, фотограф, двадцать шесть лет, не женат. Слушай, это имя мне что-то напоминает. Боюсь, этот мальчик не совсем чист.

— Выясним. Когда пришел… ушел…

— Прибыл после девяти, перед самым появлением Залеской. А ушел почти сразу после ее прихода, не прошло и пяти минут. Сразу направился домой, то есть в замок, залез в постель, немного почитал, потом уснул. Утверждает, что ничего не знает.

— Что делает в замке? Живет здесь?

— Только в настоящее время. А вообще проживает в Праге у разведенного отца и его подруги. В замке проводится инвентаризация. Не хочу снова поучать тебя, но это что-то среднее между ревизией и оформлением документации. На каждый предмет заводится карточка, куда заносятся все известные данные и приклеивается фотография. Фотографирует весь этот хлам Бенеш.

— Значит, инвентаризация. А я думал, здесь готовят какую-то выставку.

— И это тоже. Поэтому здесь столько народу. Инвентаризацией руководит некая Альтманова, фотографирует Бенеш, перекладывает барахло Беранек. Помогала им и Залеска, потому что была крупным специалистом. Стоило ей бросить взгляд, и она уже знала, что, к примеру, вон тот разрисованный стеклянный кубок — семнадцатого века. Поэтому их институт разрешил ей доступ в Хранилище, хотя она и не из отдела инвентаризации. Кроме того, Залеска была душой готовящейся выставки старого европейского искусства, хотя руководитель подготовки экспозиции — Рудольф Гакл. В институте он возглавляет маленький отдел выставок и пропаганды. Залеска была его подчиненной. Выставкой занимается также архитектор Карел Яначек, сорока лет. Ну и наконец, есть здесь еще девочка на побегушках, девятнадцатилетняя куколка Ленка Лудвикова. Постоянный экскурсовод.

— А все другие что, какие-то непостоянные?

— Сезонные. Их принимают только на лето. А эта — сотрудница института и круглый год живет в замке. Постоянное место жительства… наверное, есть у нее где-нибудь мама или папа. Гакл, Альтманова, Яначек и Лудвикова утверждают, что вечером и ночью были в своих комнатах.

— Рудольф Гакл… Это имя мне где-то встречалось.

— А мне нет. Видно, согрешил, когда я еще сидел за партой. Хотя он еще далеко не старый. Тридцать лет. Мужчина в самом соку.

— Я не о том. Знаю его фамилию потому, что он что-то написал… что-то интересное… Проклятый склероз! Седлницкого я сразу вспомнил. Недавно была его выставка в Праге, привлекла к себе внимание.

— А мое внимание привлекла Альтманова. Эмила. Одного возраста с Залеской. Вместе учились, остались подругами после института. Полтора года вместе жили в Праге. Эмила переехала к Марии из какого-то отдаленного полуразрушенного замка, который, наверное, уже рухнул. Другого жилья у нее нет, поэтому не удивлюсь, если она по наследству станет хозяйкой квартиры первой категории…

— Что ты мелешь, — не понял капитан и вдруг начал хлопать себя по бокам. — Черт возьми, я сижу на муравейнике!

— Это чепуха, у них здесь всего лишь тропа. Так вот, в последнее время верные подружки здорово между собой ругались, и Залеска даже выгоняла Альтманову из квартиры. Сказала мне об этом Лудвикова, а точнее, успела сообщить между всхлипываниями, потому что беспрерывно ревет.

— Что тебя очень тронуло.

— Это не мой тип. И вообще здесь нет женщин…

Их разговор прервал скрип дверцы. Оба оглянулись. Появилось растерянное лицо ротного Коубы:

— Я ей говорил, — он откашлялся, — что никто не смеет вам мешать…

Но мимо него на верхнюю ступеньку лестницы уже проскользнула молодая женщина. Янда с Коваржем встали.

— Я — Альтманова, — сообщила она им. — И пришла спросить: quousque tandem? До каких же пор? Я имею в виду нашу изоляцию. Понимаете, все проголодались, нервы — как струны, и вообще… Вам это не пойдет на пользу.

Оба внимательно посмотрели на женщину. Коварж сравнил ее с типичным капитаном женской футбольной команды, которая где-то нюхнула классического образования и при любом удобном случае выставляет это напоказ. Зато Янде она поправилась. Сам довольно высокий и крепкий, он всегда был равнодушен к хрупким созданиям. К сожалению, напомнил он себе, женщины, подобные этой, легко могут манипулировать тяжелым предметом с полуострой гранью…

— Вы совершенно правы, — кивнул Янда. — Сейчас все организуем. А вы подождите меня здесь, мне необходимо с вами поговорить.

Оп прошел с поручиком во двор. Эмила осталась ждать. Ей казалось, что время ползет неимоверно медленно, еще медленнее, чем в конференц-зале. Она начала прохаживаться, со злобой отшвыривая попадавшиеся под ноги голыши и неприязненно поглядывая на ротного Коубу, который терпеливо стоял на ступеньках с таким видом, будто ничто его не касается.

Наконец появился Янда. Извинился за долгое отсутствие и послал Коубу к Коваржу.

— Пойдемте, пани Альтманова, — улыбнулся он ей, — если не боитесь муравьиных троп, можем сесть на ступеньки и поговорить.

— Допрос? — спросила она хмуро, садясь рядом с капитаном на ступеньку и теребя в руках носовой платок.

— Ну что вы, ведь вы же все рассказали поручику Коваржу. Завтра нужно будет только повторить, чтобы занести в протокол, понимаете? Возможно, вспомните что-то еще, сегодня вы очень взволнованы… Я же хочу расспросить вас как специалиста совсем о другом. Но пока не забыл: после того, как поговорим, съездите с Петром Коваржем в Прагу и окажете ему одну любезность — покажете квартиру умершей, которая… хм… является ведь и вашей.

— Вы хорошо информированы, — заметила она язвительно, а про себя чисто по-женски подумала: «Хорошо, что перед поездкой сюда мы с Марией убрались в квартире».

— Поручик и двое или трое его коллег вас не задержат надолго, — успокаивающе добавил Янда.

— Понимаю и подчиняюсь необходимости, — кивнула Эмила. — Полиция еще никогда не выворачивала наизнанку мою квартиру. Но человек должен испытать все. Для чего я вам нужна как специалист?

— Чтобы вы растолковали мне, что это за художественные произведения, — указал он на странные скульптуры. — Вначале они меня немного испугали, мой подчиненный даже опасался, как бы я не заболел на нервной почве.

— Поначалу они потрясают каждого. Мимо них равнодушно не пройдешь, правда? — Лицо ее немного проявилось. — Они действительно вас интересуют?

— Можете, конечно, подумать, что я хвастаю или пытаюсь произвести на вас впечатление, что считаю почти невозможным, но я действительно интересуюсь изобразительным искусством. Иногда хожу на выставки, что-то смотрю, читаю. Я видел выставку папа Седлницкого и жду — не дождусь, когда, как вы говорите, выверну наизнанку его квартиру и обнаружу новые полотна… Знаете, я хорошо помню сравнительно недавнюю моду на поп-арт, но такое искусство, наверное, еще никто не выдумывал.

Эмила кивала и с гордостью глядела на кикимор.

— Так расскажите, кто и когда их создал и зачем. В общем-то, мне понятно, почему вы их с таким благоговением сохраняете. Ведь это уникальные творения.

— История их такова… — Эмила похлопала себя по карманам вельветовых брюк.

— Курите? — догадался Янда и предложил ей сигарету.

— Благодарю. — Она наклонилась к огоньку зажигалки.

— А теперь рассказывайте.

— О создателе этих скульптур известно, — начала Эмила, — что звали его Матес. Мы, правда, не знаем, имя это или фамилия. В молодости был вором, даже грабителем — это уже ваша область, пан капитан. Только в те времена с такими не нянчились и сажали надолго, а не на два-три года, как сейчас.

— Ошибаетесь… — начал было Янда, но Эмила махнула рукой и продолжила рассказ.

— В общем, вышел он из тюрьмы уже в зрелом возрасте. Даже в перезревшем. Что дальше? О таких несчастных во все времена заботились разные благотворительные организации. Так было и в середине прошлого века. В то время замок Клени арендовал у дворянского рода женский монастырь, кажется, урсулинок. У них здесь было что-то вроде педагогической школы для послушниц ордена, отсюда они разъезжались по всему миру. Им как раз нужен был садовник, и они наняли старого Матеса. Вам будет небезынтересно знать, что вел он себя здесь как паинька, короче, руки не распускал. Да и возраст уже не тот. Он был рад, что у него есть крыша над головой, что может хорошо поесть, а от работы в саду не надорвешься. В свободное время вырезал из дерева фигурки. Ему приписывают несколько работ из раздела народного творчества нашей коллекции. Большинство из них сделано на религиозные темы по довольно примитивным каноническим шаблонам. Но умело. А потом обуяла его гордыня.

— Решился на создание большого произведения?

— Точно. Как родилась идея — неизвестно, но существует предположение, что побывал он в Куксе, и это вдохновило его. Как утверждает Рафаэль Седлницкий, садовник мог ездить туда за какими-нибудь саженцами. Мне это кажется притянутым за волосы. К тому же, как сами изволите видеть, нет и намека на влияние Брауна. Только тема. Но, утверждают, что и Маттиас Браун заимствовал тематику то у Бернини, то у Калло… В конце концов, аллегорические фигуры, олицетворяющие семь смертных грехов, в прошлые века не были редкостью. Но, я считаю, Матес несколько изменил принятую когда-то трактовку этих образов. Сейчас их скорее можно назвать олицетворением наиболее отрицательных черт характера, а в целом нельзя не согласиться: здесь выбраны действительно самые гнусные человеческие пороки. Это тщеславие, жадность, зависть, разврат, обжорство с пьянством, злоба и лень.

— Ну и дела, — удивился Янда. — Семь смертных грехов. Они из песчаника?

— Да, из местного. Здесь неподалеку, — Эмила показала на солнце, клонящееся к горизонту, — есть несколько небольших каменоломен. До сих пор из них берут камень для ремонта и реставрации порталов, панельных обшивок стен, оконных проемов…

— Скажите, а кто их так ужасно раскрасил?

— Кваша. То есть Седлницкий. Думаю, под напором эмоций. А может, был слегка…

— Навеселе.

— Ну да, бедняга. Но он утверждает, что только восстановил их первоначальный вид. К скульптурам Матеса Рафаэль относится страшно серьезно. Злится, когда мы называем их кикиморами. Утверждает, что это — одна из вершин примитивного искусства…

— Подождите, — неожиданно вспомнил Янда, — а что же монашки? Неужели они разрешили все это Матесу? Почему не велели отвезти скульптуры куда-нибудь на свалку?

— Не знаю, может, у них было развито чувство юмора, — улыбнулась Эмила. — В монастыре, наверное, особых развлечений не было, так хотя бы это…

— В любом случае вряд ли скульптуры ассоциировались у них с семью смертными грехами. Я не могу распознать ни один из тех, что вы назвали.

— И все же попробуйте угадать, пан капитан. Что означает первая фигура? — Она показала на скульптуру у наружной стены.

— Завтракающий водяной.

— Ошибаетесь, это зависть. Она кусает собственную руку — так ее мучает зависть, ясно?

— А почему у нее лицо зеленое, как трава?

— От зависти же зеленеют. А теперь подумайте, что символизирует вторая кикимора?

— В руке она сжимает что-то вроде кубка — видимо, обжорство и пьянство. Здесь больше подходит бутылка. Довольно забавно получается, скульптура явно удалась. Только почему она так пестро раскрашена?

— Скорее всего Седлницкий испытывает к ней особое расположение, поэтому расписывал с особым старанием. Это же его личная аллегория, — заметила злорадно Эмила. — Ну а следующая?

— Не знаю, что она символизирует, но это повешенный, — заявил Янда уверенно. — Уж я их повидал! То есть… простите… — забормотал он в растерянности.

— Нет, он же не висит на этом столбе, а опирается о него. Правда, шея у него действительно изогнута сильно… Это лень.

— А мне эта фигура с синими глазными впадинами и черным ртом больше напоминает труп… А что за жуткий красный пиджачок и зеленые штаны у следующей скульптуры? Если не ошибаюсь, разврат? Паразитирующий бесстыдник! Впрочем, это моя трактовка… Кстати, что, собственно, считалось тогда развратом?

— Ну… наверное… что-то из области секса. — Эмила опустила глаза. — Каждое отклонение от нормы.

— Верно, это бывает причиной преступлений, — кивнул капитан. — Итак, пятая фигура… нет, не могу догадаться. Какой-то космический вампир. Весь вытянут вверх, белые буркалы вытаращены в небо, а изо рта течет кровь. А может, у художника расплескалась красная краска…

— Тщеславие. Шестой — сморщенный карлик с мошной в руке — жадность, его вы узнали бы легко. Последняя кикимора олицетворяет злобу, это несложно вычислить.

— Разгневанная дама, — улыбнулся Янда. — Заметили, как у нее вздымается грудь? Она — фиолетовая от ярости, это художник точно схватил. Благодарю вас, пани Альтманова. — Янда встал и отряхнул брюки. — Это очень интересно. И поучительно.

— пан капитан, — Эмила тоже встала, — я бы хотела… об этом случае… ужасном… для меня… — Голос у нее сорвался, глаза наполнились слезами.

— О нем позже. Всему свое время. Мы заставляем Петра Коваржа слишком долго ждать. Еще позвольте последний вопрос. — Капитан вновь повернулся к кикиморам. — Что за камень там, у самой дверцы? он должен был стать восьмой скульптурой?

— На этом Седлницкий и строит свою гипотезу, что Матес должен был видеть композицию Брауна в Куксе. — У Эмилы еще слегка дрожал голос. — Там ряд скульптур, символизирующих пороки, венчает ангел смерти. Не знаем, почему Матес не закончил его. Возможно, старость… болезни…

— Откуда вы знаете, что речь идет об ангеле? — засомневался Янда. — Всего лишь грубо отесанная глыба…

— Вам не хватает воображения, — дерзнула заявить Эмила. — Все же совершенно ясно! Ангел сидит, подперев голову рукой. Крылья сложены, он дремлет. Может быть, слишком широко расставлены колени, но такое впечатление из-за просторной одежды, в которой Матес, видимо, хотел сделать глубокие складки…

— Ну хорошо. Еще раз благодарю. Коваржа найдете скорее всего во дворе. А я, если позволите, еще немного погуляю здесь.

3

Петр Коварж проехал Козью площадку, осмотрелся и осторожно свернул в одну из улочек Старого Города. Четверть часа назад куранты неподалеку отбили одиннадцать. Газовые фонари светили тускло, вокруг — ни души.

В середине улицы он изящно развернулся и остановился у дома, богато украшенного лепкой. Вышел из машины, нажал одну из кнопок у входа и, отойдя на проезжую часть, поднял голову к освещенным окнам третьего этажа.

Открылось не то окно, на которое он смотрел, а соседнее. Кто-то выглянул, крикнул: «Ловите!» — и в ту же минуту к ногам поручика упал ключ. Звякнув, он несколько раз подпрыгнул на брусчатке, едва не свалившись в сточную канаву.

На третьем этаже за приоткрытой дверью в просторной прихожей его поджидал пожилой человек. Он принадлежал к такому типу мужчин, которых дамы после шестидесяти — а возможно, и моложе — провожают восхищенными взглядами. Старости пока не удались попытки согнуть высокую стройную фигуру. Его густые серебристые волосы спадали игривой волной на воротник элегантной рубашки в клеточку.

— Добрый вечер, пан поручик, — улыбнулся он вошедшему. — Боюсь, что Йозеф уснул. Поджидая вас, он включил телевизор.

— Что показывали? — молодой человек обул приготовленные для него тапочки.

— Каких-то певичек. Под них лучше всего спится. Пойду поставлю воду вам для кофе. Да и сам не откажусь.

— Яник на меня клевещет, — подал голос капитан, появившийся на пороге комнаты. — Я вовсе не спал, а…

— Размышлял, — закончил за него поручик и пошел вслед за своим начальником. Комнату с эркером освещала только настольная лампа. Темная массивная мебель в полумраке не казалась излишне громоздкой; не бросался в глаза и обычный мужской беспорядок. Как всегда, Коваржем овладело здесь необъяснимое чувство облегчения, спокойствия, уюта.

Когда Йозефу Янде было тридцать, то есть пятнадцать лет назад, от него ушла жена, которой не нравилось частое, а точнее сказать, беспрерывное отсутствие дома молодого криминалиста. Она стала мечтать о семейной жизни с техником, у которого было безобидное хобби — авиамоделирование. Так что он никуда, кроме службы и заседаний клуба, из дома не отлучался. Квартиру при разводе разменяли, причем Йозеф Янда по-джентльменски оставил бывшей жене современную двухкомнатную, а сам поселился в Старом Городе в двух комнатах с соседями, пожилыми супругами Гронеками. Доктор Ян Гронек был когда-то известным пражским адвокатом, и нынешние комнаты Янды служили ему канцелярией и приемной для клиентов. Когда переехал новый жилец, Гронек еще работал в адвокатской конторе. С самого начала отношения между соседями установились добрые, а после смерти пани Гронковой мужчины постепенно стали друзьями.

Доктор Гронек утверждал, что интерес к работе Янды поддерживает в нем жизнь. А сейчас, в семьдесят три, и хорошую форму. «Я еще хоть куда, — недавно с гордостью сказал он Петру Коваржу, — крепкий, как репа. Да и голова пока в порядке, еще кумекает…»

Капитан к самодовольным речам Гронека относился снисходительно. Даже соглашался, что старый адвокат дал ему немало добрых советов, так как знал людей не только с лучшей стороны. При такой богатой адвокатской практике в этом не было ничего удивительного.

Как только старик понял, что в воздухе запахло новым делом, в нем словно возродились жизненные силы. Он быстро приготовил кофе, поставил чашки на поднос, добавив блюдо с кусками пирога, начиненного ревенем. Проголодавшийся Коварж сразу же принялся жевать.

— О, это сказка, — поручик в наслаждении прикрыл глаза. — Которая же из бесчисленной толпы безнадежно страдающих вдовушек сотворила такое чудо, пан доктор?

— Никаких вдовушек, — улыбнулся Гронек. — На этот раз честная замужняя дама. — Он поднял палец к потолку: — Пани Борецка, что живет наверху.

— Это новость! Есть у нас какой-нибудь параграф против нарушителей покоя семейного очага? — Коварж проворно ухватил еще кусок.

— Будешь рисовать, Петр, — капитан принес стопку канцелярской бумаги и карандаш. — Рисовать поручик любит, — поделился он с Гронеком. — Гораздо хуже с написанием бумаг, здесь у него никак не клеится. Всегда в конце концов писать приходится мне. Но завтра сия чаша тебя не минует. Будешь вести протокол. А потом все продиктуешь Ружене, она напечатает. Черт возьми, кончай жевать пирог, оставишь Яника без завтрака.

— В Старом Городе, — бормотал Коварж с полным ртом, — живут в основном одинокие дамы в расцвете лет… — он наконец прожевал кусок, — позаботятся…

Старый адвокат, которому льстили слова поручика, самодовольно посмеивался. Он поплелся в угол комнаты, «чтобы не мешать», и принялся перебирать что-то в буфете.

— Так, прежде всего — план местности. — Коварж пододвинул к себе лист бумаги и нарисовал прямоугольник. — Это главное здание. К нему под прямым углом примыкают два крыла, восточное — над железнодорожными путями и рекой — и западное — над косогором с автомобильной дорогой. — Два прямоугольника дополнили рисунок. — Все здания связаны между собой на всех этажах. Каждое крыло закапчивается башней, которая называется…

— Бастион? — подсказал из своего угла Гронек.

— Верно. В бастионе западного крыла — главные ворота, перед ними мостик через ров. Здесь у нас двор… закрытый первой прямой стеной. Вторая стоит полукругом, так что между ними расположен этот… как его… барбакан. Такой выдвинутый вперед укрепленный дворик. Одна дверца со двора, другая снаружи, от нее ведет тропинка через край леса вниз, к железнодорожному полотну. Так. В барбакане ряд скульптур. Кошмарных. — Коварж быстро нарисовал ряд из семи кружков, потом, чуть поколебавшись, у самой дверцы разместил восьмой, побольше. — Незаконченная скульптура, — пояснил он. — А здесь место, где была найдена убитая. — Около пятого кружка появился знак X. — Моя версия: убийца стоял на нижнем выступе постамента, который, кстати сказать, самый широкий из всех, и сверху нанес смертельный удар. Теперь перейдем в замок.

Янда обошел стол и, встав за поручиком, склонился над его плечом.

— В первом этаже главного здания никто не живет, здесь будет постоянная выставка художественных ремесел. Сейчас помещения ремонтируются, но в интересующее нас время никто из строителей там не работал. Не знаю, бывают ли они там вообще, я пока не видел ни одного. В западном крыле ряд комнат, — в прямоугольнике появились поперечные линии, — в которых размещается коллекция мебели. Теперь восточное крыло, в нем живут. Начнем с края, от бастиона. Здесь большое помещение, сейчас — склад труб и досок для строительных лесов: в замке готовятся проводить капитальный ремонт. Далее квартира управляющего. Прямо со двора можно войти в прихожую. Из нее двери ведут вправо, на кухню и в большую комнату, и влево, в маленькую каморку. В ней постоянно живет Иво Беранек, заведующий хранилищем. В последние дни у него ночевал квартирант. — Петр Коварж пририсовал прямоугольничек второй постели, — архитектор Яначек, занимающийся подготовкой большой выставки. Двоим в этой конуре должно быть довольно тесно.

— Почему этого архитектора не поселил у себя управляющий? — Янда показал на прямоугольники двух гораздо больших комнат.

— Меня это тоже заинтересовало. Потому, ответили мне, что управляющий — человек со странностями, присутствие постороннего мешало бы его работе. И он бы беспокоил сожителя, потому что рисует в основном ночью.

— Ян Рафаэль Седлницкий, — произнес Янда громко. Из темного угла послышался звон стекла: старый адвокат переставлял бокалы.

— Как же, — подал он голос, — знаю, знаю… Пишет монументальные композиции с большим количеством фигур. В первое мгновение ничего не можешь разобрать, а когда рассмотришь, поймешь идею — дух захватывает! Хороший художник. Еще он пишет женские портреты на фоне пейзажа, в них чувствуется влияние итальянского Ренессанса… С удовольствием познакомился бы с ним. С большим удовольствием. Какой он?

Капитан не ответил. Взял план первого этажа и стал рассматривать его вблизи.

— Из этого пока ясно, — заметил он, — что Беранек может контролировать Яначека, и наоборот. Седлницкого — никто.

Коварж тем временем на новом листе нарисовал еще три прямоугольника.

— Второй этаж, — начал он, — в главном здании состоит из анфилады залов, в них сейчас монтируется выставка старой живописи. В боковых крыльях расположено несколько хранилищ. — Карандаш летал по бумаге, — В западном конце длинного коридора — лестница. Этот коридор соединяет выставочные залы, окна из него выходят во двор. Здесь… в восточной части центрального строения… рыцарский зал, видимо, когда-то самый парадный в замке. Национальный комитет использует его сейчас как зал для бракосочетаний. И оформлен он соответственно: стол у стены, над ним государственный герб, на столе ваза с цветами и два подсвечника. Ничего особенного, правда? Но женихи и невесты сюда валят валом. Рыцарский зал нравится всем. На стенах и потолке сохранились старинные фрески. И каждый сюжет словно предупреждает женихов: наберитесь мужества! Очень уместное оформление.

Доктор Гронек оставил в покое бокалы в буфете и, подойдя к столу, начал убирать кофейные чашки на красивый резной поднос.

— И что же на тех фресках? — спросил он с интересом.

— Сцены мне знакомы, а вот имена героев выпали из памяти. Например, тот римлянин, что сам себе сжег над огнем руку.

— Муций Сцевола, — рассмеялся довольный адвокат.

— Точно. Или знаменитый сенатор, который ползал на четвереньках в тюрьме, обреченный на голодную смерть. Потом господин, которого посадили в бочку с набитыми внутрь гвоздями и скатили с горы.

— Знаю… все это из римской истории… как только…

— Хватит об этом, — вмешался Янда. — Яник, унеси наконец свои чашки, освободи стол! Ты, Петр, забыл нарисовать конференц-зал, в который запер после обеда всех обитателей замка. Он же рядом с рыцарским.

Коварж быстро пририсовал квадрат.

— Он, собственно, на границе главного здания и восточного крыла. Входят в него через рыцарский зал. А теперь самое главное: здесь, в углу, — он нарисовал маленький прямоугольник, — стоит раскладушка, на которой смотрит свои сладкие эротические сны наш знакомый Дарек Бенеш. Молодой, подающий надежды фотограф. Ему якобы больше негде было поселиться. У неудобной спальни есть, однако, одно замечательное преимущество — парень может ходить куда хочет и когда хочет, и никто его не проконтролирует. На этом этаже больше никто не живет.

— Наш знакомый? — заинтересовался капитан.

— Есть в нашей картотеке. Поступали заявления, что он приставал к женщинам, пугал их. Случаев насилия, однако, не было. Поэтому отделался довольно легко, но условный срок еще не кончился.

— Кого же он выбирал в жертвы?

— Розы в полном цветении, — ответил Коварж поэтической фразой. — Не слишком молодых, но и не старух… Так, теперь третий этаж. — Он взял новый лист бумаги. — Планировка, по существу, такая же. Лестница… длинный коридор. Залы, в которых будет продолжение экспозиции. А в крыльях — отдельные комнаты, что-то вроде гостиничных номеров. В восточном перегородили комнату и сделали две каморки с отдельными входами. В первой проживает экскурсовод Ленка Лудвикова, у которой постоянно глаза на мокром месте. Видно, слишком близко принимает все к сердцу. Лучше бы у себя убралась — беспорядок там у нее страшный. Вторую каморку занимает Рудольф Гакл, руководитель одного из отделов института охраны памятников, в настоящее время как бы мини-шеф. Дальше, в бастионе, хранится разбитая мебель и прочее барахло, там никто…

— Что за мини-шеф? Хватит шуточек, — прервал его Янда.

— Слушаюсь, Гакл руководит отделом выставок и пропаганды, который сейчас готовит выставку из коллекции, хранящейся в замке. Из его отдела в Клени находится только Яначек. Была еще Залеска… Так что сейчас он командует единственным солдатом. Альтманова и Бенеш занимаются инвентаризацией и работают совсем в другом отделе — кажется, учета и документации. Остаются постоянные обитатели замка: Седлницкий, Беранек и Лудвикова — они, как и другие управляющие и их помощники, подчиняются отделу исторических объектов. В Клени всем заправляет Седлницкий. Сам мне говорил, что он — как капитан на корабле. Еще вопросы?

— Рудольф Гакл! Это уже второй знакомый из замка, — вмешался Гронек, который снова откуда-то вынырнул. Он положил на пустой поднос две бумажные салфетки и высыпал на них окурки из пепельницы.

— Мне тоже это имя что-то напоминает, — повернулся к нему Янда, — только никак не могу вспомнить…

— Да ведь «Река»! Она у тебя там, в шкафу.

— Как я мог забыть! — хлопнул себя по лбу капитан.

— Какая-нибудь книга? Уж не написал ли ее Гакл? — спросил недоверчиво Коварж. — Мне он показался глуповатым.

— Отличная книга. Можешь посмотреть ее, даже взять почитать. Только потом, сейчас надо работать. Значит, в восточном крыле комнаты Лудвиковой и Гакла. Остается западная часть замка.

— Здесь, — Коварж нарисовал еще один прямоугольник, — комната не перегорожена, в ней жили вместе Альтманова и Залеска. Но они поссорились. Поэтому Мария собрала вещи и переселилась в соседний бастион. Как и в противоположном крыле, здесь накидана всякая рухлядь, в основном ненужная мебель. Она немного разгребла ее и поставила кровать. В ссоре этих женщин, как ни странно, виноват не мужчина, а кляуза, которую Эмила написала на Марию.

Янда подровнял листы с планами помещений замка и сложил их в синюю папку.

— Хочешь знать, что я нашел в квартире Залеской? — спросил поручик.

— Скорее всего ничего.

— Да, к сожалению. Все прибрано и все в полном порядке. Денег в доме немного, как и на сберкнижке. Вот… взял с собой хотя бы несколько фотографий, чтобы ты составил о ней представление. Альтманова позволила их одолжить.

— Могу я тоже посмотреть? — попросил старый адвокат.

— Почему бы нет? — разрешил Янда.

На большинстве снимков Мария была запечатлена, видимо, во время работы — об этом свидетельствовали разные замки на заднем плане. Наверное, фотографии делал коллега-любитель. Было также несколько портретов анфас и в профиль. И, наконец, пара фотографий — в купальнике у какого-то бассейна.

— Слушайте! — воскликнул доктор Гронек. — Это та женщина, которая изображена на всех портретах Седлницкого! А я еще обвинял его в подражании итальянскому Ренессансу! Но все дело, оказывается, в ней. Обратите внимание, — показал он Коваржу на покатый профиль с тонким носом и выпуклым лбом. — В пятнадцатом веке такой профиль был очень моден, дамы даже выбривали волосы надо лбом. Ей это не надо было делать. Прекрасная женщина. Большой узел волос на затылке… У красоток эпохи Возрождения были золотистые волосы, впрочем, крашеные. Они покрывали кудри специальной мазью, а потом до умопомрачения сидели под полуденным солнцем. У этой же волосы — как воронье крыло…

— А фигура — словно точеная, — Коварж взял в руки снимок в бассейне.

Янда сложил фотографии в папку и отвернулся. Ему хотелось одернуть Гронека и Коваржа, но вместо этого он сжал зубы и нахмурился. С минуту боролся с волнением — глупым и, как считал, непонятным у человека, много лет расследующего убийства. Но как избавиться от него, когда сталкиваешься с насильственной смертью такой красивой молодой женщины! Впрочем, в случаях с пожилыми людьми он чувствовал себя еще хуже. А о детях и говорить нечего! Убийство — самая большая мерзость, на которую способен род человеческий. Как же случилось, что оно не попало когда-то в число смертных грехов? Почему убийство не стало самой отвратительной скульптурой в барбакане замка Клени? «Оно не может там быть, — подумал он вдруг, — и это правильно. Потому что каждый порок может привести к убийству, а в определенных обстоятельствах — все семь…»

— Что ты делаешь? — услышал он вопрос Коваржа.

— Считает что-то на пальцах, — объяснил Гронек. Янда словно очнулся от сна.

— Какие еще открытия ты сделал, герой?

— Ну… главным открытием была квартира. Сама по себе.

— То есть?

— А… ты не любишь панельные дома, — махнул рукой поручик.

В этом Коварж был прав. Некоторое время назад национальный комитет предлагал Янде и Гронеку равноценные отдельные квартиры в новом микрорайоне. Оба дружно отказались. Старый адвокат боялся одиночества, а капитан — новой квартиры. Он привык к своему кварталу с красивыми старинными домами, к большим, но уютным комнатам с массивной мебелью. Он был даже не столько против новых квартир, сколько против обстановки в них — стандартной, безликой, невыразительной. «Это та пани, — говорил он о какой-то женщине, — у которой дома набор мягкой мебели «Дорне» и стенка «Стелла». — «Хотел бы я посмотреть, — защищал ее Коварж, — как ты втиснешься в такую квартиру с чем-нибудь еще». — «Поэтому и не хочу туда», — заканчивал разговор капитан.

— Тебе надо было идти со мной, — заметил поручик, — ты бы изменил свое мнение о панельных домах.

— Так хороша квартира?

— Еще как! Правда, в Богницах, но на самом краю микрорайона. Двухкомнатная, просторная, со вкусом обставлена. А что за вид из окон! Перед домом — ровный травяной газон, площадка для детей, за ней — спуск к Влтаве. Слева видишь центр Праги, Градчаны… изгибы реки… теплоходы на ней… Справа открывается панорама до Розтоков и дальше на север… Сказка!.. Эмила Альтманова, — добавил он неожиданно сухо, — проживает там постоянно полтора года, другого жилья у нее нет. Так что вся эта красота, видимо, останется ей. Cui prodest? Кому выгодно? — говорят юристы. Так ведь, пан доктор?

Какое-то время было тихо.

— Хм… ты прав, убивают и не за такое, — согласился капитан.

— Вот именно. Сразу же имеем мотив. Но их определенно будет больше. Возможно, пять, шесть…

— Семь, — сказал старый адвокат и взглянул на Янду.

— Оставь уж, — проворчал тот, — и иди варить свой грудной чай.

— У меня сложилось впечатление, — продолжал Коварж, — что Альтманова очень дорожит той квартирой, прямо трясется за нее. Может, наша надежда женского футбола надеется с ее помощью и замуж выйти.

— Она что, неинтересная? — полюбопытствовал Гронек.

— Вовсе нет, — поспешно ответил Янда. — Выглядит совсем неплохо. Натуральная блондинка, голубоглазая, высокая, даже немного обворожительная…

— Прекрасная женщина. Если бы вы, пан доктор, смотрели во-он туда, — поручик начал пародировать известного комика, — а она стояла во-он там, — он показал на противоположную стену, — к тому же была на две головы ниже и на десять килограммов легче, и если бы к тому же сгустились сумерки и упал туман, — слово «туман» он подчеркнул, — то у вас возникло бы такое чувство, — Коварж почесал в затылке, — что, возможно, где-то за вами стоит красивая женщина.

Старый адвокат рассмеялся, взглянув краем глаза на Янду.

— Работать Петр любит не спеша, — бросил на это капитан, — но зато с ним не скучно. А что с бывшим мужем Залеской? Они встречались?

— К убийству он абсолютно не причастен. Уже пятую неделю лежит в больнице с раздробленным бедром. С постели еще не встает. Я звонил врачам, мне сказали, что начали с ним заниматься лечебной гимнастикой, но ходить начнет только в начале следующего месяца,

— Авария?

— Да как сказать. Его сын — от второго брака, с Залеской у них детей не было — одолжил у кого-то… ну такую доску на колесиках, на которой катаются.

— Скейтборд, — сказал Гронек.

— Вы прямо энциклопедист, пан доктор.

— Я видел это по телевизору. Вот выделывают коленца!

— Залеский не выделывал. Они только пошли с сыном на улицу попробовать. Отец встал на доску и покатился с небольшой горки. И это все.

— Человек может разбиться и в ванне, — кивнул Янда. — И все же поговори с Залеским.

— Я хотел сегодня, но было уже поздно.

— Можно и завтра. Точнее, послезавтра. Завтра будешь со мной вести протокол, потом постараешься придать показаниям приличную литературную форму. Я пойду в этот институт, охраняющий исторические памятники. Договорись с директором о встрече… скажем, в два часа. Позвони также в отдел кадров, пусть приготовят личные дела тех семерых. Да, самое главное! Пусть в Клени быстро проведут ревизию. Не инвентаризацию, а обычную ревизию, быструю и оперативную. Это задание пометь восклицательным знаком. В замке много такого, что может навести на грех. Еще… Как с ключами?

— Ключи всех видов, — поручик вздохнул, — хранятся у Яна Рафаэля Седлницкого в большой жестяной коробке от голландских сухарей. Каких там только нет! Прямо-таки исторические реликвии, оставшиеся, наверное, от времен короля Артура. Как ты знаешь, в стенах барбакана две дверцы, два замка, к которым соответственно полагается два ключа. Когда началась инвентаризация и одновременно с ней подготовка новой экспозиции, в замке появилось много жильцов, и ключей стало не хватать. У управляющего было всего шесть пар, включая его собственные. Две пары пришлось заказать в городе, в универмаге, где дубликаты делают в присутствии заказчика. Седлницкий клянется, что других ключей не существует — незачем было их делать.

— Два остались от Залеской, — уточнил Янда.

— Они у меня. — Петр сунул руку в карман и показал ключи, соединенные колечком.

— На самом деле было необходимо, чтобы их имел каждый? — усомнился Янда.

— Это служебный вход для работников замка. Главные ворота тоже охраняются как памятник, вечером их запирают разными историческими щеколдами и замками, довольно сложными.

— Ну, на сегодня все. Яник, ты еще здесь? Тебе давно пора баиньки. Полвторого ночи, а у него глаза, как блюдца.

— Но мне совсем не хочется спать, — произнес адвокат тоном капризного ребенка. — Я так хочу увидеть те… кикиморы! Вы ничего не понимаете, может быть, это ценные художественные произведения…

— Только не впутайся во что-нибудь снова! Неисправимый романтик. Я тебя вижу насквозь!

— Без романтики, — заявил торжественно доктор Гронек, — жизнь будет такой пресной, что останется только повеситься.

4

Поручик Чап устроился у магнитофона. Коварж подсел к столу Янды.

— Допросим первым Седлницкого, — решил капитан. — Он управляющий замком.

На самом же деле ему не терпелось увидеть художника.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил он вежливо вошедшего и посмотрел на него вскользь, стараясь ничем не выдать своего интереса к живописцу. «Прекрасная голова, — было первой мыслью Янды. — От такой головы скульпторы впадают в экстаз». Он смутно вспоминал, что на какой-то выставке уже видел эту голову, сделанную в бронзе или камне… А спина горбатая из-за повреждения позвоночника. Наверное, ушиб в детстве или что-нибудь в этом роде… «Жаль, очень жаль, это был бы высокий мужчина, не ниже меня. Но стройнее. Ему всего тридцать пять, — вспомнил капитан, — а голова уже седая». Бросив еще раз беглый взгляд на художника, он увидел, что это не седина, а очень белые волосы, такие, что на гребне волны блестят, как серебро, а за изгибом, в тени, темнеют до черноты. «Жаль, очень жаль. Голова короля Олафа на теле Квазимодо. А серые глаза — быстрые, интеллигентные».

— пан Седлницкий, сверим быстренько ваши данные. Вы даете свидетельские показания, поэтому обязан предупредить вас, что…

Рафаэль Седлницкий слушал обычные в таких случаях фразы и одновременно бормотал что-то насчет того, что все знает, давно об этом слышал, к чему ненужная бюрократия.

— Мы государственные чиновники, пан Седлницкий, — ответил капитан, услышав его последнюю фразу. — У нас есть инструкции, и мы их должны исполнять. Как и каждый на своей работе. Вы, кстати, тоже. Хотя, разумеется, совсем другие. Не будете же отрицать, что в живописи есть свои закономерности, которых необходимо придерживаться.

— Довольно курьезное сравнение, — озадаченно заметил на это Седлницкий. — Но чего только в жизни не бывает.

— Теперь расскажите нам, — продолжил капитан, — коротко, но точно, обо всем, что произошло со времени вашего последнего разговора с убитой до того момента, когда вы ее нашли и позвонили нам.

— Снова? — удивился художник.

— На этот раз ваши показания будут занесены в протокол, который вы по прочтении подпишете.

— Ладно, будем действовать по инструкции. В тот день около девятнадцати часов я пошел в питейное заведение под названием «В раю» в населенном пункте Клени с целью напиться. В стельку.

— У вас для этого была причина?

— Да. Вам, наверное, все равно уже рассказали. С Марией, то есть с пани Залеской, примерно полчаса тому назад мы страшно поругались. Во дворе. Поэтому слышал каждый кто хотел.

— Из-за чего возникла ссора?

— Ну… мы ругались часто. Дразнили друг друга… Мы были друзьями. То есть она меня терпела, а я ее любил, — объяснил Рафаэль просто. — Но в последний раз все было намного хуже, чем всегда. Уже несколько дней я наблюдал, как Мария мучается. Из-за мужчины, который не стоит ногтя на ее мизинце. Вот я и сказал ей, что она дура безмозглая и так далее — синонимов здесь много. Я хотел как-то образумить ее, привести в чувство. Но реакция ее была ужасной, я такого еще не видел. Она просто была в шоке, кричала страшные слова. Впервые в жизни сказала… о моем физическом недостатке. Ну и еще разные вульгарности.

— Для вас это тоже было шоком, — кивнул Янда, — и вы ушли.

— Вот здесь моя ошибка. Ведь я же знал ее лучше, чем себя, а не догадался, что нервы, видно, у нее в тот момент были ни к черту. Потому что такое поведение противоречило всей ее натуре. А я ушел, оставил ее. Из-за этого все и случилось. И виноват во всем я.

— Преувеличиваете…

— Вовсе нет! — Рафаэль остановил капитана движением руки. — Я виноват. Сейчас поймете. Она пришла за мной в ресторан, было около… начало десятого. За столом со мной сидели Беранек и Бенеш. Мария была немного… напугана, говорила, что за ней кто-то крался. На косогоре, у железнодорожной колеи, там есть тропа, знаете? Беранек сказал что-то насчет развратников, а Дарек Бенеш, который появился незадолго до нее, обиделся и ушел. Понимаете, он принял это на свой счет, потому что…

— Мы знаем, пан Седлницкий, — помог ему Коварж. — У него еще не истек условный срок.

— Бедняга парень. Он немного чокнутый. Потом мне Мария сказала, что это скорее всего был не он.

— Она что, подозревала кого-нибудь другого?

— Я лучше буду по порядку. Бенеш ушел, Беранек пересел к матросам — те пели у большого стола, — мы остались с Марией. Она просила у меня прощения. Как просила! — У Рафаэля сорвался голос, он опустил голову. — А я вел себя с ней как палач. Сказал, что все напрасно, что я ее любил, а теперь от этого мучительного чувства избавился и теперь свободен, как птица. Что я к ней совершенно равнодушен, и она может идти куда хочет.

— Вы действительно так неожиданно охладели к ней? — удивился Янда.

— Черта лысого! — Седлницкий заорал так, что все вздрогнули. — Просто, — он закрыл лицо руками, — мне захотелось покуражиться. Хоть однажды, на миг, взять верх над ней. Она действительно хотела идти домой, но боялась. Говорила, что кто-то ее подстерегает. Я подумал, что это выдумка, обычная женская уловка. Не верил я ей, вот поэтому во всем виноват, — едва слышно закончил он.

— Пожалуйста, поподробнее, — попросил капитан. — Вспомните, как она высказала свои опасения? Почему не подозревала Бенеша?

— Но знаю, смогу ли вспомнить дословно… К тому времени я уже порядочно выпил. Несколько раз повторяла, что ей очень плохо.

— Нездоровилось?

— Нет, испытывала тоску, страх — психически чувствовала себя плохо. Да, она ясно сказала, что боится, что я ей очень нужен, — Рафаэль неожиданно всхлипнул. — Я ничтожество, тварь. — Трясущейся рукой он вынул платок и тут же уронил его на пол. Потом неуверенным движением поднял.

— Спокойно, спокойно… — пробормотал Янда.

— Я смеялся над ней: по косогору за тобой крадется Даречек. «Это, кажется, был не Дарек», — ответила она мне. Да, так и сказала.

— Она говорила о своих опасениях еще что-нибудь? Вспомните.

— Нет, больше ничего. Встала и пошла. У дверей остановилась, помедлила, потом повернулась и направилась к речникам. Через минуту ожила, пела, веселилась. Беранек тоже был с ними, но в полночь ушел. А Мария осталась. Она сидела рядом с молодым парнем. Потом они начали любезничать.

— То есть?

— Обнимались и шептались. Я видел их нечетко, был уже того… И здорово. И вдруг меня словно подожгли. Видно, взыграл алкоголь. Помню, стучал по столу и что-то кричал, наверное, ничего хорошего… Она убежала. Исчезла моментально. И здесь на меня навалилась тоска. Я не могу вам это объяснить — словно ясновидец, почувствовал смертельную опасность. Но во мне было слишком много алкоголя, тут уж ничего не поделаешь. Я бросился за ней… А что было дальше — не помню, — добавил он уныло.

— Вы имеете представление, — спросил Коварж, — сколько было времени, когда вы вышли из ресторана?

— Не знаю. Могу только предполагать. Беранек ушел в полночь, потом все происходило довольно быстро. Где-то в первом часу, скорее всего в половине.

— Вспомните, пан Седлницкий, — Янда наклонился в кресле. — Понимаю, это трудно, и все же… Когда вышли вслед за Залеской, заметили вы кого-нибудь, что-нибудь необычное… какую-нибудь мелочь…

— Это нелегко. Не знаю, как пьете вы, — усмехнулся Рафаэль, — а я — много. Достаточно взглянуть на меня, чтобы попять причину.

— Не понимаю, — замотал головой Янда. — Но мы здесь не для того, чтобы воспитывать вас.

— И не пытайтесь. Если вы хоть однажды были в стельку, то можете представить, что человек в такие минуты способен запомнить. Если бы мимо меня прошел скелет в джинсах и в каске, то я и на него не обратил бы внимания. Я хотел найти Марию, но ее нигде не было. Нигде. Наверное, спряталась от меня. Помню, добежал примерно до половины горы. Как оказался в заказнике, где уснул — не знаю, честное слово.

— Значит, вы не знаете, — вмешался Чап, — сразу улеглись спать или еще бродили там.

— Не знаю.

— Поэтому теоретически возможно, — продолжил Коварж и сделал паузу, ожидая взрыва, — что вы могли Залеску убить. Скажем, в полном беспамятстве. Ключ от входа в барбакан у вас был. Орудие убийства — какую-нибудь железку — могли найти. Мы пока еще не знаем, чем…

«Вот сейчас будет взрыв», — подумал он.

— Теоретически это возможно, — на удивление спокойно ответил Рафаэль. — Но фактически это полный абсурд. Я никогда не смог бы обидеть Марию. Ни в белой горячке, ни в приступе бешенства. Никогда. Это я знаю твердо. Хотя, конечно, вы не обязаны мне верить.

Никто ему не ответил.

— Я под подозрением, — усмехнулся Рафаэль. — У меня есть так называемый мотив, да? Несчастная любовь, беспробудное пьянство…

— Тот парень, с которым она, как вы говорите, любезничала, — продолжал Коварж, — работник Чехословацкого лабско-одерского пароходства Вацлав Мауэр. Он дал показания в Дечине, что перед уходом вы громко заявили, что убьете пани Залеску.

— Возможно, я говорил это много раз. Чаще всего на людях.

— Остается описать, как вы ее нашли. Можно кратко. Капитан посмотрел на часы.

Рафаэль старался быть лаконичным. Но Янде казалось, что он все видит своими глазами. Как картину.

Туманное холодное утро. Полумрак. Сзади неясно вырисовывается стена барбакана. На переднем плане — темные силуэты причудливых скульптур, созданных скульптором-самоучкой. Семь смертных грехов, вытесанных из песчаника, раскрашенных крикливыми красками, которые приглушают сумерки и туман… У постамента самой высокой скульптуры — женщина. Она лежит, уткнувшись лицом в траву. Самое яркое пятно — ее белый свитер. Самое темное — черные волосы, спутанные, рассыпавшиеся по земле. Под ними лужа, тоже темная, расплывшаяся, потому что почва в барбакане каменистая и медленно впитывает влагу. Становится светлее, и лужа краснеет. Вот ее края стали отчетливо алыми. За серой стеной загорается утренняя заря, такая же алая…

— Время? — спросил Чап. Янда вздрогнул, словно пробудился ото сна, а Седлницкий удивленно посмотрел на поручика.

— Который был час? — уточнил он.

— Не знаю, — склонил голову художник.

— В отделение вы звонили в седьмом часу. Что вы делали до этого времени?

— Не знаю.

— Оставь, Зденек, это уже не имеет значения, — вмешался Янда. — Установлено, что смерть наступила около часа ночи, то есть в то время, — он строго посмотрел на Рафаэля, — когда вы бродили на вершине горы.

— Я же говорю, что во всем виноват. Никогда себе этого не прощу.

— Это глупость, пан Седлницкий. Если вы не убивали, то ни в чем не виноваты.

— Не убивал я ее.

— Тогда кончим на этом. Ваши показания перепишем на машинке и… знаете что? Я сам привезу их на подпись. В замок. Могу вас посетить?

— Что за вопрос!

— И прошу не отлучаться надолго из замка без нашего разрешения.

Рафаэль молча кивнул.

— Я хочу спросить вас еще кое о чем. Например, о Бенеше. Не замечали вы в последнее время, что его… хм… склонность как-то проявилась? Не думаете, что он был бы способен…

— Не думаю. Хотя, понятно, поклясться не могу. — Седлницкий немного оживился. — Мне кажется, он — несчастный человек, понимаете? Не совсем нормальный, то есть не только душевно, а прежде всего физически. Не знаю, понятно ли я говорю. Те нападения, или даже страх, который он внушает, были, пожалуй, какой-то формой протеста против несправедливости природы. Я его могу понять лучше, чем кто-либо другой. У Дарека вообще странные увлечения, и всегда он перехлестывает через край. Короче, бросается из одной крайности в другую. Недавно это была йога, теперь спиритизм. Ругаю себя, — тут Рафаэль улыбнулся, — что наболтал ему… о привидениях в замке. Кое-что взял из местных легенд, что-то сам придумал. Он теперь постоянно слышит шаги по ночам, совсем из-за этого свихнулся. В полночь не высунет носа из замка. Да что из замка — из комнаты рядом с рыцарским залом, где стоит его кровать.

— Нет ли у вас каких-нибудь других подозрений? Может быть, смутных? Мы, конечно, не хотим, чтобы вы кого-то обвиняли. — Коварж поднял глаза от рисунка, который набросал в блокноте: скелет в джинсах и с каской на черепе.

Но Рафаэль только покачал головой.

— В начале допроса, — продолжил поручик, — когда рассказывали о ссоре во дворе, вы упомянули мужчину, из-за которого страдала панн Залеска. Кто это?

— Я не хотел бы говорить.

— Вы должны сказать.

— Это Гакл.

— Вы его не любите?

— Люблю, не люблю! — вспылил художник. — Негодяй, ей в подметки не годился, а она в него втрескалась. Он использовал ее в своих интересах, сделал из нее чуть ли не служанку, а потом бросил ради молодой дурочки. Это Лудвикова, моя подчиненная, и я лучше других знаю, что это за фрукт. В позапрошлом году перед самыми экзаменами ее выперли из школы за какую-то вечеринку, которая больше походила на бордель. Скандал был на весь город. Я не выдаю ничью тайну, об этом у нас знает каждый…

— Гакл ведь женат.

— Ну и что? — Рафаэль мрачно расхохотался. — Ему здорово везет в жизни. Пани Гаклова занимает какой-то важный пост в министерстве. Говорят, только поэтому Гакл стал руководителем отдела, а так его бы никогда не назначили. Я не люблю бабские сплетни, но всем известно, что эта богатая дамочка купила недавно своему драгоценному новую тачку. Какое-то заграничное чудо, — Седлницкий грубо ругнулся.

— Автомобиль? Какой? — заинтересовался Коварж.

— Не знаю, я ненавижу эти вонючки.

— А если бы вам кто-нибудь подарил симпатичный лимузин? — рассмеялся поручик Чап.

— Я его тут же утопил бы во Влтаве! — Рафаэль стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Если бы вы видели, как, развалясь в машине, этот сноб, мещанин, беглый студент…

— Паи Гакл действительно не доучился? — поинтересовался Янда. — Но, сдается мне, он все-таки не так уж плох. Написал великолепную книгу.

— Его единственный успех, — кивнул Седлницкий. — Это, видно, такой источник, который фонтанирует однажды в жизни.

— Другой не способен и на такое, — возразил Янда. — Ну ладно, поблагодарим вас и закончим на этом. Протокол я привезу в замок. Еще один личный вопрос, сверх программы. Почему вы, известный художник, работаете управляющим в замке?

— Я не знаменитый художник.

— Мне удалось посмотреть вашу последнюю выставку. Если скажу, что она мне понравилась, это вряд ли вас взволнует. Но пришел я туда в будний день к вечеру, и, к моему удивлению, народу было полно. У двух-трех картин даже пришлось постоять в очереди. Согласитесь, для пражского выставочного зала явление довольно непривычное.

— Это ничего не значит, — буркнул Рафаэль. — Вы и представить себе не можете, около какой дряни иногда стоят люди в очереди. Почему работаю управляющим? Чтобы оставаться самим собой. Чтобы эти очереди меня не интересовали. Чтобы когда-нибудь начал писать так, как надо. Пока не получается… Только не понимаю, почему я вам об этом рассказываю.

— Наверное, потому, что я спросил, — спокойно ответил Янда.

Ленка уже не выглядела зареванной девочкой. Косметика была в идеальном порядке, брови подрисованы, ресницы густо накрашены.

— А теперь, барышня Лудвикова, — обратился к ней Янда после выполнения всех формальностей, — скажите нам, пожалуйста, когда в последний раз и при каких обстоятельствах вы видели Марию Залеску, а также что вы делали двадцать второго вечером и ночью.

— Ну, этого не забудешь, — начала Ленка охотно. — Особенно если потом узнаешь, что разговаривала в последний раз с покойницей. Можно здесь курить?

— Ради бога.

Ленка проворно вынула из пачки сигарету. Коварж протянул руку с зажигалкой.

— Значит, Залеску в последний раз я видела в тот день вечером. — Она вытянула нижнюю губу и выпустила вверх столб дыма. — Точно вам не скажу, но могло быть около половины девятого. Уже начинало темнеть. Я стояла в коридоре второго этажа у окна и смотрела во двор. Просто так, отдыхала. С этой выставкой за день так набегаешься… Вдруг слышу голоса и вижу, как Мария с Рудой Гагатом спускаются по лестнице с третьего этажа.

— О чем они говорили?

— Ни о чем серьезном. Кажется, он звал ее погулять, а она делала вид, что не хочет. Притворялась, потому что была влюблена в Руду по уши. Я спряталась в оконной нише, а когда они спустились вниз, выскочила. Ради смеха, понимаете?

— Понимаем, понимаем, — улыбнулся Коварж и покосился на ее ноги.

— Потом я с ними немного постояла…

— О чем вы разговаривали?

— Говорю вам, стояли мы недолго. Почти сразу пришел пан Яначек и начал рассказывать о Шекспире.

— Сразу — о Шекспире?

— Он постоянно пристает к Руде. Говорит, что во дворе замка надо играть пьесы Шекспира или античные драмы. Болтает об этом когда надо и не надо. Мария собралась уходить… Как подумаю, что это я ее послала в ресторан… то есть посоветовала ей пойти туда за Квасаном…

— За кем?

— Пардон, за моим шефом Седлницким. В тот день они зверски поцапались. Во дворе. Пан Яначек прав, там шикарная акустика для драм. Ну и наш Ква… управляющий страшно из-за этого расстроился, а когда он расстроен, то идет в «Рай».

— Что вы сказали пани Залеской?

— Ну… чтобы шла туда, потому что если он начнет, то не знает, когда кончит. Чтобы его усмирила, что ли.

— И она вас послушала?

— Куда там послушала, — возразила Ленка. — Но она все равно пошла бы. Совесть ее мучила. С ней пошел Яначек — я следила за ними из окна, — но у входа в барбакан они разошлись в разные стороны. Да, чуть не забыла, сразу после ухода Марии сверху спустилась Эмила, то есть пани Альтманова, и спросила, куда та пошла. Я сказала, что за Квасаком, и она тоже направилась вниз. Только во дворе она не появилась, — уточнила Ленка и добавила: — Больше Залеску я не видела.

— Вы остались в коридоре второго этажа с паном Гаклом?

— Ну… мы были вместе весь вечер… и всю ночь.

— То есть… что вы имеете в виду?

— Мы собираемся пожениться.

— Но пан Гакл женат, разве нет?

— Несчастливый брак. Он разведется.

На это нечего было возразить, и на мгновение настала тишина.

— Всю ночь, — повторил Коварж. — Вы были в его комнате или в вашей? Впрочем, это все равно, ведь комнаты рядом.

— Я была у него. Утром мы еще спали, когда начался весь этот шум.

— Послушайте, дитя, — по-отечески обратился к ней Янда, — как долго вы работаете в замке?

— Больше года.

— Хм, значит, уже хорошо знаете обстановку. И людей, которые там работают или время от времени туда приезжают. Вы догадываетесь…

— Я ни о чем другом не думаю, — перебила капитана Ленка. — Но здесь есть масса вариантов. Может, ее кто-нибудь трахнул по голове со злости — она со многими ссорилась. Или кто-нибудь что-нибудь украл — наш замок до крыши набит цепными вещами, прямо обалдеть можно, а Мария могла пронюхать. Вот он и заставил ее замолчать. Или кто-нибудь шел воровать, открыл отмычкой дверь в барбакан — это грабителю раз плюнуть, а она его там застукала. Или какой-нибудь чокнутый, который за женщинами бегает, тоже мог раздобыть отмычку. Кстати, один, не хочу его называть, шлялся тут за мной полдня по комнатам. Да и этот звонарь Матери Божьей, если напьется, тоже мог…

— Остановитесь, — прервал ее Янда. — Так не годится, из вас бьет целый фонтан версий! Вы говорили о конфликтах. С кем?

— Да с каждым. Руда говорит, что это первый признак старения. Она была замужем, но уже давно. На мужчин поглядывала, пыталась начать с Рудой. У меня даже есть более чем сильное подозрение, что Руда как-то по ошибке что-то с ней имел, а потом не знал, как от нее избавиться. Он, может, будет отказываться, не сердитесь на него. Это были еще до меня, прежде, чем мы узнали, что любим друг друга.

— Крутись и пой, моя шарманка, — продекламировал Янда. — Давайте-ка помедленнее. Были у пани Залеской более серьезные ссоры, чем та, что случилась во дворе?

— Были. С Эмилой Альтмановой.

— А можете сказать нам, но очень кратко, — подчеркнул капитан, — что было причиной ссор?

— Могу. Обе они хороши. Альтманова — порядочная сволочь.

— Это уже сверхкратко.

— Барышня хочет намекнуть, — вмешался Коварж, — что пани Залеска была точно такой же…

— О мертвых только хорошее, — встряхнула золотыми кудрями Ленка. — Видно, у каждого своя судьба. Я даже ревела из-за нее, потому что одно дело видеть по телевизору десять трупов за пятнадцать минут, попивая при этом кофе, и совсем другое, когда с убийством сталкиваешься сама. Это так страшно, что кажется невозможным. Но чтобы у меня из-за нее сердце разрывалось — не скажу, ничего хорошею от нее я не видела. А об Эмиле, если уж спрашиваете… Известно, что Мария всегда была ее покровительницей. Говорят, еще в институте тянула ее, как паровоз, даже диплом, или что там, за нее писала. Потом Залеску пригласила на работу какая-то галерея, но она согласилась с условием, что примут и Эмилу. Так все и шло год за годом. Мария вышла замуж еще студенткой, по быстро развелась, а Эмила в это время уехала из Праги, потому что с собственной матерью не могла ужиться в одной квартире. Работала в разных галереях, снимала квартиры, одну хуже другой. Наконец устроилась экскурсоводом в каком-то замке. Это было полтора года назад. Снова вмешалась Залеска — пристроила в нашем институте, пустила жить в свою квартиру. Короче, великая дружба, хотя, чтобы выдержать с Марией, нужны не нервы, а канаты. Зато Эмила теперь выгадала. Все у них шло хорошо до тех пор, пока не вышла статья. Вот это была бомба!

Ленка сделала театральную паузу, потом рассмеялась. Удовлетворенно. Янда приготовился слушать рассказ о неприятных для Марии Залеской событиях.

— Какая статья? — поощрил он Лудвикову.

— Я забыла сказать, что Залеска недавно выпустила брошюру. Обычное дело, работники института постоянно готовят публикации для наших нужд, в основном путеводители по градам и замкам. Они чаще всего выходят трех видов: вложенный лист с фотографией за две кроны, «гармошка» за три, и брошюрка за пять крон. То, что написала Мария в последний раз, было шире, чем обычно, — информация для посетителей обо всех крупных исторических памятниках нашей области, об их архитектурных стилях. И вот в журнале «Охрана памятников» вышла статья. Рецензия. Разгром страшный! Я ее читала, но не смогу точно пересказать. Достаньте апрельский номер, не пожалеете. Автор сделал из Марии полную дуру, обвинял ее не только в серьезных фактических ошибках, но и в непрофессионализме, в тяжелом, корявом стиле. Короче, критика была убийственной.

— А как реагировала на рецензию пани Залеска?

— Вы же знаете ее… Хотя вы ее не знали… Раскалилась добела, начала разыскивать автора. Статья была подписана только инициалами. Подождите, кажется, две буквы «л». В редакции ей ничего не сказали, но потом она все же разузнала через своих приятельниц, что опозорила ее дорогая Милушка. Это был сюрпризик.

— Не может быть, — невольно вырвалось у Коваржа. Капитан бросил в его сторону осуждающий взгляд.

— Вы, барышня Лудвикова, наверное, знаете, — Янда снова повернулся к Ленке, — какую-нибудь причину такого странного отношения Альтмановой к своей подруге, которой она должна бы быть благодарна за многое?

— Видно, разозлилась на нее здорово. Надо было знать Марию, ее способность вывести человека из себя. Но Руда считает, что дело в женской зависти. У него есть на это своя теория, спросите его.

— Спросим. А когда Залеска узнала, что автор критической статьи — ее подруга?

— Во вторую неделю мая, как раз все съехались в замок, началась инвентаризация и подготовка выставки. Поэтому она и переселилась на склад, не хотела спать с Милой в одной комнате.

— Они разговаривали между собой?

— Только если нужно было по работе. Залеска помогала проводить инвентаризацию. Иногда бросала ядовитые замечания. Это она умела. А недавно Альтманова стала к ней лезть. Может, только для вида, не знаю.

— Что вы имеете в виду?

— То и имею.

— Вы показали, что в тот вечер Альтманова спрашивала, куда пошла Залеска, а потом направилась следом…

— Конечно.

— Хотите сказать…

— Ничего я не хочу сказать! Оставьте меня в покое!

— Возьмите себя в руки. Ненависть Эмилы Альтмановой была такой сильной, что в определенный момент она могла нарушить рамки закона. Это вы имели в виду?

— Да. Она запросто могла.

— Вы возвращаетесь в замок Клени?

Ленка кивнула.

— Никуда не отлучайтесь надолго без предупреждения, привезем вам протокол для подписи. Спасибо и будьте здоровы.

5

Янда на мгновение замер, как замирает экскурсант перед картиной или скульптурой, превзошедшей все его ожидания. «Насколько, наверное, легче жить таким красавцам, — мелькнуло у него в голове. — А может, наоборот, сложнее? Но в любом случае это — капитал».

У Рудольфа Гакла и движения были изящны. Он непринужденно сел и неторопливо поднял голову, придав позе горделивый вид.

«Надо посмотреть картины в замке Клени, — вспомнил капитан. — Петр утверждал, что Гакл похож на какого-то гранда со старинного испанского полотна. Скорее всего это правда. Узкое лицо и бледноватая для брюнета кожа. Волосы иссиня-черные, блестящие. Ровный, узкий нос, классический рисунок губ, подбородок слегка выдвинут. Но прекраснее всего, конечно, глаза… Бедняга Квазимодо Рафаэль! Если этот на кого-то обратит внимание!.. А на нас смотрит свысока, как инфант на своих нерадивых слуг».

Коварж равнодушно и безучастно выполнил необходимые формальности. «Словно он не имеет чести, — подумал, забавляясь, Янда, — беседовать с доном Родольфом, герцогом из Аламеды».

— Пан Гакл, задаю вам те же вопросы, что и всем. Когда вы видели в последний раз Марию Залеску, при каких обстоятельствах и что вы делали вечером и ночью двадцать второго мая?

— Отвечу на все вопросы, но не думаю, что как-то смогу помочь вам пролить свет на эту неприятную историю.

«Убийство он называет неприятной историей», — с неприязнью отметил Янда.

— Марию Залеску, — продолжал Гакл, — в последний раз я видел вечером двадцать второго. Встретил ее на лестнице между вторым и третьим этажами. Она шла на прогулку. Было около половины девятого.

— Вы хотели присоединиться к ней?

— Да. Видимо, вам все уже известно. На втором этаже к нам подошла экскурсовод Лудвикова, а вслед за ней и архитектор Яначек. Речь шла о программе представлений во дворе замка. Потом экскурсовод сказала, что управляющий Седлницкий в ресторане, и Залеска отправилась за ним. Дело в том, что Седлницкий — известный пьяница…

— Кто из вас ее сопровождал?

— Яначек. Они, кажется, вместе вышли только во двор. Впрочем, в окно я не смотрел. А также Альтманова. Она появилась, когда Залеска уходила, спросила ее, куда та идет, я, не получив ответа — они не ладили менаду собой, но об этом вы, наверное, тоже знаете, — отправилась вслед. Мне неизвестно, догнала ли. Я из замка больше не выходил… до следующего утра, когда все мы узнали…

— Понятно. Вечер и ночь вы провели со своей невестой?

— Это… — начал было Гакл, глаза его забегали, а на бледных щеках появился румянец. — Можно назвать и так, — допустил он неохотно.

— С некоторой долей условности, — дополнил Янда. — Ведь вы женаты?

— Это мое сугубо личное дело, — ответил он, — и оно совершенно не связано с расследованием.

— Ошибаетесь, — покачал головой капитан. — Мы расследуем убийство. Здесь что угодно может быть связано с чем угодно. По нашим сведениям, убита ваша интимная приятельница. Или она была таковой, пока вашим расположением… хм… не завладела барышня Лудвикова…

— Клевета, — бросил Гакл презрительно. — Мария Залеска действительно много лет была моим другом и сотрудницей и, если бы не погибла трагически, наша дружба продолжалась бы.

— Значит, между вами были давние дружеские отношения, на которые ваша новая связь не повлияла?

— Конечно.

— Вы были с Залеской в интимных отношениях?

— Позвольте! — взорвался Гакл. «Темные очи инфанта мечут молнии, — продолжал забавляться Янда, — теперь полетят головы». — Если я скажу «нет», вы не поверите. Потому что этому принято не верить. А хотя бы и так, — он опять повысил голос, — разве бросает это на меня какое-нибудь подозрение? В таком случае у нее, — подчеркнул он, — была бы причина ненавидеть меня и покушаться на мою жизнь. Но ничего подобного, разумеется, и близко не было. Она была, — добавил Гакл с достоинством, — благородной личностью.

— В этом никто не сомневается, — заверил его Янда. — Значит, свою… хм… замену барышней Лудвиковой она вам простила полностью, и вы остались друзьями.

— Выражаетесь вы не слишком-то изящно.

— Что делать, — вздохнул капитан, — запущенное воспитание в старости не исправишь. Послушайте, а не знала она какую-нибудь вашу тайну, которыми обычно делятся интимные друзья?

— А я ее убил, чтобы меня не выдала, так? — Гакл вскочил и встал посреди комнаты в величественной позе.

— Этого никто не утверждал, пан Гакл. Сядьте, пожалуйста, и постарайтесь взять себя в руки, — проговорил спокойно капитан.

— Простите, — Гакл опустился в кресло. — Нервы. В последнее время я несколько взвинчен… Знаете, я ее любил. — Он потер пальцами веки, и Янда обратил внимание на прекрасный перстень старинной работы с голубым лазуритом.

— Тем более, — заметил он успокаивающим тоном, — вы должны быть заинтересованы в том, чтобы преступник был найден.

— Да… конечно… я постараюсь…

— Ваша… приятельница Ленка, кроме всего прочего, сообщила, что Марию Залеску ненавидела Эмила Альтманова, хотя, казалось, наоборот, должна быть ей за многое благодарна. Она сказала, что вы можете объяснить нам это с помощью какой-то теории.

— Я просто знаю, — Гакл иронически улыбнулся, — почему Эмила не любила Марию. Из зависти. Мария всегда превосходила Эмилу. Во всем. Ее это унижало, а еще приходилось терпеть постоянную помощь подруги. Но она не могла не принимать эту помощь, потому что самостоятельно из своих неприятностей никогда бы не выкарабкалась. О гордости духа это, конечно, не свидетельствует, скорее о трусости и даже зависти. Эмила завидовала всему, в чем сама не преуспела, — красоте Марии, ее способностям, успехам в работе. Иногда от зависти просто зеленела! Поэтому, кстати, и написала ту грубую, вульгарную критическую статью. Не понимаю, как такое могли опубликовать.

«Интересно, кусала ли Эмила руки, как тот водяной в барбакане», — подумал Янда.

— Значит, по-вашему, можно допустить, — спросил он Гакла, — что болезненная зависть могла привести…

— Нет. Я так не думаю. Хотя… это тоже нельзя исключить. Не хочу вам советовать, но на вашем месте…

— Пожалуйста, советуйте.

— Прежде всего я обратил бы внимание на то, где произошло преступление. Если, скажем, в магазине, то любовь, ненависть, другие чувства я отодвинул бы на задний план и в первую очередь поручил провести ревизию, обратив главное внимание на дорогие и дефицитные товары. В девяноста процентах именно здесь я нашел бы мотив преступления. Замок, — подчеркнул оп, — тоже весьма специфическое рабочее место. Дорогих и дефицитных вещей в нем намного больше, чем в магазине и во всех других местах, где можно украсть. Тут я и искал бы мотив, потому что возможность легкого обогащения притягивает определенных индивидуумов. В замке идет инвентаризация, об этом вам, наверное, известно. Но вы не знаете, как она ведется. Черепашьими темпами. Все предметы, а их более двадцати тысяч, занесены в так называемый предварительный список. Лучше вам с ним не знакомиться! В результате настоящей инвентаризации на каждый предмет будут заведены карточки с точным профессиональным описанием и фотографиями. Но знаете, когда это будет? При наличии двух-трех человек, выполняющих к тому же еще и другую работу? Через два года. Очень Удобное время, прекрасная возможность для ловкачей, которым хорошо известна обстановка, а также план замка. Мария помогала проводить инвентаризацию. Интеллигентная, знающая, она могла гораздо быстрее обнаружить возможную крупную махинацию, чем несколько медлительная Эмила. Преступнику грозило разоблачение. А потому на вашем месте, — поучал он, словно с кафедры, — я прежде всею провел бы ревизию. Списки, количество предметов, инвентарные номера. Уверен, что после этого до раскрытия дела будет рукой подать.

«Теперь он напоминает артиста, который хорошо сыграл роль испанского вельможи и ждет аплодисментов, — продолжал мысленно комментировать поведение Гакла Янда. — Не буду его разочаровывать».

— Пан Гакл, — произнес он торжественно, — в своей профессии вы, безусловно, на своем месте, и мне по-своему жаль. Потому что в ином случае я предложил бы вам стать членом нашего коллектива. Правда, мероприятия, предложенные вами, я уже организовал, но вы не могли об этом знать. Я уверен, что из вас семерых… хм… заинтересованных такая идея пришла на ум только вам. Хотя управляющий замком мог бы подумать об этом. Но пан Седлницкий, видимо, слишком потрясен…

— Отсюда прямиком направился в «Рай», — ухмыльнулся Гакл. — Если не «лечится» за ближайшим углом.

— Такие способности, как у вас, грешно не использовать, — продолжил капитан, — поэтому дайте нам еще один совет. Вы знаете своих коллег, работающих в замке. Кто из них… возможно… при определенных обстоятельствах… был бы способен на такое преступление? Разумеется, мы не арестуем его на основании одного только предположения.

— Учитывать особенности характера — это очень правильно, — великодушно оценил Гакл. — Не хочу никого чернить. Но расскажу вам, если позволите, один случай. Было это почти год назад. — Он уселся поудобнее. Янда бросил взгляд на часы и обреченно вздохнул. — Наш институт, помимо всего прочего, занимается покупкой старинных художественных предметов. Для этого существует закупочная Комиссия. Однажды пришел к нам некий гражданин по фамилии Новак. Принес картину, написанную на доске, — довольно старую, кстати, серьезно поврежденную, где чувствовалось византийское, а возможно, и итальянское влияние. Территория нынешней Югославии, подумал я. Новак подтвердил. Картину якобы вывез как трофей с первой мировой войны его дедушка. Из Далмации. Главным мотивом был крест с распятым Христом, центральную сцену обрамлял ряд маленьких фигур святых. Предположительно пятнадцатый или шестнадцатый век… Я не стал называть Новаку какую-либо цену, сообщил ему лишь время заседания закупочной комиссии. Про себя же подумал, что стоить картина будет около десяти тысяч. Но что произошло дальше! — Гакл сделал драматическую паузу. — Начал там крутиться Яначек. Я видел, как он разговаривал с Новаком, но, к сожалению, не придал этому значения. Остальное же узнал гораздо позже. От Новака. Яначек сказал ему, что мы — несолидная организация, а он по случаю может помочь ему выгодно продать картину. Как раз сейчас у него гостит родственница из Соединенных Штатов. Она с ума сходит по любому антиквариату. Заплатит гораздо больше, чем наш институт, деньги у нее есть. Договорились о встрече у Новака. Яначек пришел с молодой дамой, которая плохо говорила по-чешски и после каждой фразы произносила о'кэй. Одета во все заграничное и так же безвкусно, как настоящая американка в туристической поездке. Яначек играл роль знатока и советчика. Заявил, что это народное творчество конца восемнадцатого века, но картина серьезно повреждена, поэтому оценил ее в две тысячи. Женщина из Оклахомы немного поломалась, но в конце концов согласилась заплатить.

Гакл огляделся и, видимо, остался доволен явным интересом слушателей.

— Но Новаку, — продолжал он, — что-то показалось подозрительным. Его друг сфотографировал картину, и на следующий день с фотографией в руках они отправились собирать информацию. В центре города направились в ближайший крупный антикварный магазин, к сожалению, не знаю, в какой. Друг ждал в магазине, а Новак направился в кабинет. Там спиной к нему сидела длинноволосая дама в потрепанном рабочем халате и попивала кофе. «Заведующего нет, будет после обеда», — бросила она через плечо, потом повернулась. И… вытаращила глаза — Новак тоже, открыла рот — и Новак за ней. Не надо вам объяснять, что перед ним была «американка». Но представьте себе, что этот олух Новак сбежал из магазина вместе с приятелем, вместо того, чтобы позвать… кого-то из вас. Видимо, был в шоке.

— Иногда такое бывает, — кивнул Коварж, — когда человек неожиданно сталкивается с подлостью.

— Новак рассказал мне все только после заседания закупочной комиссии.

— За сколько вы купили картину?

— За десять тысяч. Она действительно была серьезно повреждена.

— Насколько я знаю, Яначек — ваш подчиненный, — вмешался капитан. — Сделали вы из этой истории какие-то выводы?

— Я совершил ошибку, — суверенный вельможа опустил голову. — Вместо того, чтобы наказать Яначека, я откровенно поговорил с ним наедине. Он поклялся, что больше никогда в жизни ни о чем подобном и не подумает.

— А он, возможно, подумал. Это вы хотели сказать нам своим рассказом?

— Вы же спрашивали о подходящем характере.

— Конечно. Благодарим за помощь. Петр, пан Гакл позвонит тебе сюда и сообщит адрес бывшего владельца картины, думаю, что он есть в протоколе закупочной комиссии. Новак опишет нам чехо-американку и сообщит, в каком антикварном магазине произошла встреча.

— Вы хотите этим заняться? — удивился Гакл.

— Нет. Но такие связи не мешает знать.

На мгновение наступила тишина. Коварж рисовал в блокноте, Чан посматривал на магнитофон.

— Ну, — обратился к ним капитан, — есть у кого-нибудь еще вопросы к пану Гаклу? Тогда у меня, — продолжил он, когда никто не отозвался, — личный. Что пишете? Чем хотите нас удивить?

— Я вас, кажется, не понимаю, — потряс головой Гакл, но глаза его загорелись, щеки слегка порозовели, и весь он оживился.

— Не буду говорить, — произнес Янда, — какое впечатление произвела на меня ваша книга, иначе вы решите, что это неуклюжая лесть. Но я, наверное, не единственный, кто пытался высказать вам свое восхищение.

— Все рецензии были благожелательными, и сейчас готовится новое издание, — Гакл словно стал выше.

— А можете сказать, над чем сейчас работаете?

— На этот раз тема гораздо сложнее. Она традиционна, но живопись…

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — отозвался Петр и затем передал трубку Янде: — Тебя. Городской отдел.

— Да… да… — повторял время от времени капитан. — Директор Горчиц Яромир… да… Петр, бумагу и ручку…

Он схватил блокнот, поданный ему поручиком, и стал делать пометки на странице, частично заполненной экспрессивными рисунками кикимор. На миг его глаза выразили удивление, но сразу же взгляд снова стал невозмутимым.

— В замке Клени остались только тени, — с улыбкой произнес он в рифму, когда повесил трубку. — Свидетели, как всегда, ничего не знают. Большое спасибо, пан Гакл, протокол на подпись вам пришлем.

На уходящего Гакла никто не обращал особого внимания, только поручик Чап бросил тихую и, в общем-то, ненужную реплику в адрес людей с раздутым самомнением.

— Рады вас видеть, пан Яначек, в нашем уютном интерьере, — сказал капитан новому посетителю после выполнения необходимых формальностей.

— Интерьеры — мой хлеб, пан капитан, — моментально отреагировал Яначек, — поэтому могу с полной ответственностью заявить, что ваш — один из самых уютных.

— Да, да, — кивал головой Янда, — а вы еще не знаете другие наши помещения. С ночлегом и обслуживающим персоналом.

— Излишества портят людей, поэтому совсем не обязательно мне все знать, — улыбнулся, обнажив великолепные зубы, маленький человечек в очках. «Природа так милосердна, — размышлял про себя Янда, — что каждому дает хоть что-то. Вот и этому коротышке расщедрилась на роскошные челюсти».

— Пан архитектор, мы здесь каждому задаем одни и те же вопросы: когда и при каких обстоятельствах видел Марию Залеску в последний раз и что делал вечером и ночью двадцать второго? Нас это даже начинает утомлять.

— А за дверью ждут еще трое, — с пониманием заметил Яначек.

— Вот именно. Поэтому я сейчас скажу за вас то, что знаю. Двадцать второго вечером, около половины девятого, вы подошли к небольшой группе, которая стояла в коридоре второго этажа замка. Там были Мария Залеска, Ленка Лудвикова и Рудольф Гакл. Вы говорили о драмах Шекспира и о возможности их инсценировки во дворе замка. Потом Ленка Лудвикова сказала что-то о ресторане, где управляющий замком заливает свою хандру. Мария Залеска направилась туда, а вы пошли с ней. Теперь можете продолжать. Куда вы проводили пани Залеску?

— Только до дверцы, ведущей со двора в барбакан. Постояли немного и разошлись. Это может подтвердить Ленка, которая все время пялилась на нас из окна.

— О чем вы разговаривали?

— Да ни о чем особенном. Пани Мария жаловалась мне, что в последнее время очень нервничает, что все ее раздражают. Этим она объяснила ссору с Седлницкий — вечером они крепко поцапались во дворе. Ей, видимо, это было неприятно, она всегда вела себя как воспитанная дама, а тут вдруг раскричалась, как на базаре. Ей хотелось, очевидно, как-то оправдать свое поведение в моих глазах.

— Вы слышали тот разговор во дворе?

— Это был такой «разговор», что не услышать его было невозможно.

— Можете пересказать его содержание?

— Трудно. Они не говорили ничего конкретного, лишь сплошные оскорбления. С той только разницей, что Кваша пользовался своими обычными ругательствами, а пани Мария выступила, так сказать, в оригинальном жанре. Такой я ее еще никогда не видел.

— Подождите. Какими ругательствами пользовался Ква… пан Седлницкий?

— Ну, например, называл свою собеседницу дурехой, пустой головой и шутом короля Филиппа Арагонского. Но он подобными и еще более красочными выражениями пользуется повседневно и говорит их любому. Знаете, — Яначек стыдливо опустил за очками глаза, — это страшно грубый человек, но к его грубости все привыкли.

— Значит, пани Залеска, как его многолетняя приятельница, должна была привыкнуть к его «дурехам» и «королевским шутам»?

— Конечно, — блеснул образцовыми зубами Яначек.

— Почему же в тот раз они ее так разозлили?

— Такая мелочь не могла разозлить ее. Должно было случиться что-то более серьезное.

— У вас есть предположения?..

— Она выбежала из его квартиры прямо во двор, он — за ней, и тут началось… Пани Мария обзывала Седлницкого противным горбачом, тварью и уродом, бессовестным развратником, которого вытерпит только… словом, падшая женщина. Прошу прощения, но я всего лишь повторяю.

— Выбежали из квартиры управляющего… — повторил капитан. — А не сложилось у вас впечатления, что Седлницкий позволил там себе лишнее с Залеской?..

— Не сложилось, — прервал его Яначек. — Это было невозможно, потому что в квартире они были не одни.

— Кто же там был еще? — поспешно спросил Янда.

— Это знаю, наверное, только я, — тоненькие веки за очками замигали лукаво. — Дело в том, что за той сварой я наблюдал из окна напротив, откуда видна дверь в квартиру управляющего. Во время ссоры она открылась, оттуда выскользнула Ленка Лудвикова и шмыгнула под аркаду главного здания. Ее никто не мог видеть, только я имел это удовольствие.

— Из окна напротив, хм… То есть из правого крыла замка. С какого этажа? — невинно спросил Янда.

— Со второго. Оттуда был идеальный обзор, — довольно хихикнул Яначек.

— Остается выяснить, что вы там делали, — голос капитана зазвучал холодно. — Там — хранилище самых ценных предметов. Кроме тех, кто занимается инвентаризацией, и, Разумеется, управляющего замком, туда по инструкции никто не смеет входить.

— Такая инструкция существует, — невозмутимо кивнул Яначек, — но на практике все иначе. Если придерживаться всех инструкций, то выставку мы будем готовить год. Я ходил туда с рулеткой, чтобы измерить несколько картин: мне нужно было распланировать их размещение в интерьере. Просить каждый раз из-за этого разрешение в институте, согласитесь, было бы невозможно. В конце концов, Мария Залеска помогала группе инвентаризации каждую свободную минуту. Просто так, из интереса, и у нее тоже не было разрешения.

— Ошибаетесь, было. Она занималась инвентаризацией как первоклассный специалист. А вам там абсолютно нечего было делать. Представьте себе такую ситуацию. — Янда наклонился, оперевшись локтями о стол. — Ревизия, которую проведут в замке в ближайшие дни, не обнаружит некоторых ценных предметов, указанных в списке. Вам, единственному постороннему человеку, заходившему в хранилище без разрешения, это сулит большие неприятности.

— Не думаю, — улыбнулся Яначек. — Вы правы, ревизия определенно выявит какую-нибудь недостачу. У Беранека там такой кавардак! Но ведь надо еще доказать, что именно данный человек похитил. Иначе не избежать осложнений.

— В нормальной ситуации — возможно. Но в замке совершено убийство. В замке, пан Яначек, который доверху набит ценными произведениями искусства. Одним из первых здесь возникает мотив…

— Ошибаетесь, — прервал его Яначек. продолжая улыбаться. — Вы не знаете, да и не можете знать, атмосферы замка Клени. Поэтому в тот вечер я говорил о драмах Шекспира.

Но Янда и не подумал расспрашивать архитектора об атмосфере.

— Как вы попали в хранилище? — спросил он сухо. — Где вы взяли ключ? Или у кого?

— Ключ торчал в замке, — ответил Яначек спокойно, — но я к нему даже не прикоснулся, было не заперто. Там, наверное, где-нибудь шлялся Беранек — возможно, убирался или торчал у другого окна. Спросите его, это было примерно в половице седьмого. Я за той ссорой наблюдал до самого конца, потом измерил, что мне надо, и ушел. Спросите, куда? В свою конуру, ужинать. Питаюсь скромно, я человек небогатый. Потом вернулся в выставочные залы и работал почти до темноты. Закончив, бродил в одиночестве и размышлял. Пока мое внимание не привлек тот крик,

— Крик? — не сдержался Янда.

— Вам, пан капитан, скорее всего рассказывали о мирной беседе в сумеречном коридоре. Прекрасный Рудольф меня уже уговаривал говорить с вами только о моем любимом Шекспире и «забыть» обо всем остальном. Но я на это не пойду. Убийство, сказали вы, — происшествие чрезвычайное, поэтому правда и ничто, кроме правды, будет моим щитом.

— И той правдой является?.. — нетерпеливо вмешался Коварж.

— Прежде всего то, — повернулся к нему Яначек, — что те трое страшно ссорились. Я был в зале недалеко от места, где они стояли, подошел к дверям и увидел, что началась склока. Представьте себе, взрослые люди, а сцепились, как школьники на перемене. Неприятно было наблюдать за этим, поэтому я и вмешался. Они сразу прекратили и стали по-глупому притворяться, что ничего не произошло.

— Вот об этом подробнее, — распорядился Янда. — Кто? С кем ссорился? Из-за чего?

— Гаклу, видимо, очень нужно было поговорить с Марией наедине, и он пытался увести ее на улицу. Ленка противилась этому. Вначале казалось, что дамы сумеют договориться. Они дружно называли его лгуном или обвиняли в аморальности, точно не помню. Потом Ленка перегнула палку — сами понимаете, юность иногда безрассудна, — сказала, что Гакл несет ей всякую чушь или что-то в этом роде. Он надулся, отвернулся от нее и хотел увести Марию. А та вдруг стала грозить, что может кое-что рассказать о пашей крошке. Скорее всего имела в виду ту сцену у Рафаэля. Лейка подскочила к Марии как тигрица. Гакл с большим трудом оттащил ее. В этот момент я и заговорил о Шекспире.

— Хм… — покрутил головой Янда, — расскажите все еще раз, сначала.

Яначек повторил все, добавляя подробности и используя яркие метафоры.

— Пан капитан, — завершил он торжественно, — Шекспиру фантастически подходят стены замка Клени, но с таким же успехом там можно играть и античные драмы, поскольку речь в них идет, как правило, о семейных трагедиях. Ведь и в пашей истории, поверьте мне, — его голос зазвучал еще торжественней, — все дело в семейной трагедии. В определенном смысле. Здесь действует genius loci — гений места, злой искуситель, атмосфера, традиции места. Не хочу сегодня отнимать у вас время, но когда-нибудь расскажу хотя бы некоторые эпизоды из истории замка Клени. Это была хмурая крепость, и не проходило столетия, чтобы там не разыгрались две-три страшные трагедии… всегда, так сказать, на семейной почве. Как вы думаете, почему такой прекрасный замок его хозяева сдали в аренду монахиням? Потому что не могли там жить. Боялись тех стен, пропитанных уносом и страданиями, боялись, что все может повториться. Не-ет, в данном случае не годятся обычные, привычные версии — кража, спекуляция и подобные пороки. Темные инстинкты, любовь, переходящая в ненависть, уродливые страсти — вот символы замка Клени! В любом другом месте садовник остался бы садовником, не смог бы стать подлинным художником, чьи произведения являют собой как иллюстрацию этого проклятого, дьявольского места. Ни в каком другом месте в его сознании…

— С пани Залесной, — вклинился Янда, — вы расстались во дворе. Что делали потом?

Потребовалось некоторое время, чтобы Яначек, разгоряченный монологом, среагировал на этот простой вопрос.

— Пошел прогуляться, — ответил он вяло.

— Куда? Ведь ворота уже были заперты. Вы пошли вместе с Залеской через барбакан?

— Нет… Должен вам признаться в одной мелочи. Дело в том, что я умею открывать ворота. Чтобы справиться с этими допотопными запорами, много умения не надо. До того вечера об этом никто не догадывался. Но едва я… ну, немного отогнул засов, — появился этот недоношенный паршивец Бенеш. Хитро ухмыляясь, он попросил, чтобы я и его выпустил наружу. Что мне оставалось делать… Он направился вниз, к деревне, а я в другую сторону. Там над заказником есть горка, с которой открывается красивый вид… Словом, небольшая вечерняя прогулка. Ведь я романтик по натуре.

— Когда вы вернулись?

— Примерно через полчаса. После девяти. Сразу же отправился в свою конуру, которую делю с Беранеком. Моего соседа не было дома. Я немного почитал и уснул.

— Знаете, когда вернулся Беранек?

— Когда он пришел, то разбудил меня. Но сколько было времени, не имею понятия.

— Больше никого вы не видели, ничего не слышали?.. А когда стояли у дверцы, не заметили пани Альтманову?

Яначек отрицательно покачал головой.

— Благодарим. Мы с вами еще встретимся.

— Я очень огорчусь, если этого не произойдет, — очкастый человечек поклонился, прощаясь.

— Когда Седлницкий говорил о шуте, — заметил после его ухода Коварж, — то он определенно имел в виду этот хилого романтика.

6

С Беранеком была сплошная морока. Отвечал он односложными фразами, и каждую из них приходилось тащить клещами.

Одет он был так нелепо, что это потрясло даже Янду, привыкшего за многие годы работы ко всему. Самыми приличными были джинсы — грязные, оборванные, заправленные в высокие ботинки с потрескавшейся кожей неизвестно какого года выпуска. Но это было ничто по сравнению с неописуемой робой, похожей на рубашку русского крепостного крестьянина прошлого века, подпоясанной жеваным ремешком. Впечатление дополняли густая смолисто-черная борода, полотняная кепка со сломанным козырьком, которую Беранек снял только после того, как ему напомнил об этом Коварж, и подстриженные под горшок волосы.

«Ниже пояса, — размышлял Янда, — похож на ковбоя Вили, золотоискателя из Эльдорадо, а выше — на бурлака с Волги. Нарядился для нас. Не доставлю ему радости, не буду обращать внимания».

Из ответов, состоявших в основном из междометий, удалось выяснить, что из замка Беранек ушел около восьми, в ресторане увидел Квазимодо а подсел к нему. Примерно в девять появился Дарек Бенеш а вслед за ним — Марин Залеска. Описание вечера, но существу, совпадало с показаниями Седлницкого. Ресторан покинул в полночь, поднялся к домку по косогору и сразу пошел к себе. По дороге никого не видел, ничего не слышал. Да, Яначек был дома и спал.

— У вас есть собственный взгляд на это трагическое событие? — спросил после длинной паузы Петр Коварж, потому что Янде этот волосатик уже так надоел, что у него пропала охота задавать вопросы.

— Нет.

— Но узнав об убийстве… должны же вы были подумать хоть о чем-нибудь.

— Не должен.

Коварж бессильно развел руками.

— Пан Беранек, — обратился к нему Янда, — есть у вас какой-нибудь другой костюм, кроме того, в котором вы нас посетили?

— Ну.

— Почему же вы его не надели?

— Не годится для общества.

— А для чего годится?

— Для путешествий.

— Хм. Что это за костюм?

— Штормовка.

— В таком случае хорошо, что вы надели свой выходной костюм, — вздохнул Янда.

— И я говорю, — кивнул довольный Беранек.

— В штормовке его сюда не пустили бы, — процедил Коварж. — Итак, подведем итоги: за весь вечер, от вашего ухода из замка до возвращения, из своих сотрудников вы видели только Седлницкого, Бенеша и Залеску.

— Этого я не говорил.

— Как не говорили? — разозлился поручик.

— Так вы же меня не спрашивали. Только о том, встречал ли я кого-нибудь по дороге туда и обратно.

— Значит, вы видели еще кого-то? — Коварж с трудом овладел собой.

— Ну. Ту пышку.

— Которую?

— Лудвикову. Стояла и смотрела в ресторан через окно.

— Вы выходили наружу?

— Ну. Помочиться.

— Сколько было времени?

— Примерно четверть одиннадцатого. В десять я глянул на часы.

— О чем вы говорили?

— Ни о чем. Она меня не видела.

— Как это не видела?

— Стояла у углового окна как приклеенная и пялила глаза внутрь.

— Что вы подумали?

— Ничего. Я о своих маленьких потребностях не размышляю.

— Хватит! — Янда неожиданно закричал так, что Коварж и Чап вздрогнули, но Беранек даже не моргнул. — Или вы будете давать показания как следует, или мы вас оставим здесь! Доводов найдется не меньше десяти!

Беранек открыл было рот, но передумал отвечать. Капитан закурил и несколько раз глубоко затянулся.

— Как вы думаете, кого она высматривала? — продолжал Коварж.

— Скорей всего кого-нибудь из речников. Среди них есть симпатичные.

— Это вы подумали тогда?

— Ну.

— Потом вы ее уже не видели?

— Нет.

— Еще раз подведем итог, — вздохнул поручик. — По дороге в ресторан из своих сотрудников вы не видели никого. «В раю» — Бенеша, Залеску и Седлницкого. Примерно в четверть одиннадцатого снаружи вы увидели Лудвикову, но она вас не видела. По дороге домой — снова никого. Так?

— Так.

— Значит, на тропе не было никого, во дворе тихо и темно, все спали. Правильно?

— Нет.

— Парень, я из-за тебя с ума сойду! — закричал теперь уже Коварж. — Прошу тебя, — обратился он к Янде, — арестуй его, такое никто не сможет выдержать.

— Я же даю показания, — обиженно отозвался Беранек. — Вы сказали: «Темный двор, все спали», а я на это: «Нет». Рассказываю как могу, за что арестовывать? Это вы называете законностью?

— Что вы видели во дворе? — спросил Янда сухо.

— Светилось окно. После полуночи. Значит, спали не все.

— Какое окно?

— На втором этаже. Справа. В углу.

— Это в подсобном помещении рядом с залом бракосочетаний, которое вы называете конференц-залом?

— Ну. Там живет Дарек. Наверное, еще читал. Когда я прошел двор, как раз дочитал.

— Погасил?

— Ну.

— Теперь, — сказал уставшим голосом Коварж, — я еще раз прочитаю вам ваши показания. В третий раз и, надеюсь, в последний.

Теперь Беранек со всем согласился.

— Что вы делали перед тем, как пойти в ресторан? — спросил Янда. — Конкретно в половине седьмого?

— А что?

— Задаем вопросы мы. Вспомните.

Бородатый ковбой выглядел уставшим.

— Я был в хранилище, — произнес наконец он.

— В котором?

— На втором этаже, в глубине, где стоят кушетки.

— Вы слышали ссору между Залеской и Седлницким?

— Нет.

— Странно. Они так шумели, что слышали все.

— Я покемарил немного. Чтобы вечером быть в форме,

— В хранилище?

— Это было после работы.

— Но ведь ваша комната почти рядом. Почему вы не пошли спать туда?

— Это трудно объяснить, — забормотал уже слегка обалдевший Беранек.

— Трудно или легко, но объяснить вы должны.

— Опять будете грозить камерой? Ладно, скажу.

Он долго мялся, мямлил, каждое слово из него приходилось выдавливать, как пасту из тюбика. И, к большому удивлению присутствующих, выяснилось, что, укладываясь время от времени в антикварные кровати в стиле ампир или барокко, с альковом или без, Беранек любит перед сном представить себя наследным владельцем замка. А также деревни, окрестных полей и лесов. Лежит он и размышляет, как проведет следующий день. И ночь.

— С деревенскими девушками? — ухмыльнулся Коварж. — Большая выгода — никаких алиментов. Дело в том, что пан Беранек, — объяснил он Янде, — из-за этих неприятных платежей не получает зарплату. За ним числился большой долг, и дело дошло до суда.

— Но на ресторан ему остается, — заметил капитан.

— Хожу туда раз в сто лет, — пробормотал притихший Беранек.

— Знаете, что очень странно? Что в полночь, в разгар веселья, вы вдруг вспомнили о работе.

— Это я сказал в шутку. Горчиц боялся, что мы не заплатим за ящик вина, и старший среди речников велел всем выложить деньги на стол. А я хотел, чтобы у меня хоть что-нибудь осталось. На потом.

Наступила тишина. Янда незаметно зевнул.

— Хотите ли вы дополнить свои показания? — спросил после паузы Коварж.

— Нет.

— Тогда свободны, — отпустил его Янда. — Из замка не отлучаться. Еще поговорим.

Беранек встал с кресла так, словно на шее у него висела двухпудовая гиря. Ни на кого не глядя, поплелся к двери. В коридоре остановился перед Альтмановой и Бенешем.

— Я довел их до ручки! — заявил он с победным видом.

— Проходи и садись, — пригласил Коварж Дарека Бенеша. — Историю твоих приключений знаем, она даже есть у нас в архиве, но я обязан снова спросить тебя, когда ты родился…

— Не тыкайте мне, — вяло возразил Бенеш и упал в кресло, словно у него подкосились ноги.

— Не тыкайте ему, товарищ поручик, — строго сказал Янда. Пока выполнялись формальности, он рассматривал молодого фотографа. Хрупкая фигура с узкими плечами, белые тонкие девичьи руки. В открытой схватке с молодой, здоровой женщиной у него нет никаких шансов. Самое большее, на что он способен, — вызвать испуг. «Разве что, — подумал капитан, — застанет врасплох. Нападет из засады…» Ему вспомнилась узкая и длинная фигура из песчаника, установленная на слишком широкий постамент.

Лицо Дарека Бенеша — вытянутое, бледное — было покрыто рыжеватыми веснушками. Волосы густые, тоже с рыжим оттенком. «Если следовать моей теории, — подумал Янда, — что природа каждого наделяет хоть чем-то, то Бенешу достались глаза». Они были большими, миндалевидными. Сейчас, правда, в них спрятался испуг. На вопросы Коваржа Дарек отвечал дрожащим сиплым голосом.

Около половины девятого он увидел, как Яначек ловко открыл старые запоры ворот. Они вышли вместе. Яначек направился на горку в заказнике, а Бенеш — вниз, к деревне. В ресторан «В раю» пришел после девяти, подсел к Седлницкому и Беранеку. Вскоре появилась Залеска. Дарека стали подозревать, что он крался за ней по косогору. Это было неправдой, он же шел через деревню. Поэтому Бенеш обиделся и покинул ресторан. В замок возвращался той же дорогой, потому что не любит, когда на путях на него кричит oбxoдчица. Лег, попытался читать, но за день слишком устал, поэтому быстро уснул. Кроме Яначека, по дороге в ресторан и обратно никого из обитателей замка не встречал. Ничего не слышал и не знает.

— Хм. Теперь кое-что уточним, — обратился к нему Янда. — Из замка вы вышли около половины девятого, в ресторан пришли после девяти. Путь через деревню у вас занял больше получаса. Вы, наверное, время от времени останавливались и смотрели на звезды?

— Я зашел в национальный комитет, — ответил Дарек. — Был вторник, у них в этот день приемные часы вечером. С семи до девяти.

— Что вы там хотели?

— Договориться насчет субботы. Я фотографирую на свадьбах в рыцарском зале. Подрабатываю. Это не запрещено.

— Хорошо… А когда вы вернулись в замок?

— После половины десятого.

— Как вы попали внутрь?

— Не понимаю.

— Архитектор Яначек, обладающий искусством открывать без ключа запертые ворота — кстати, только изнутри, — вернулся на полчаса раньше вас. Видимо, он оставлял их приоткрытыми, а по возвращении снова тщательно запер. Вы можете открыть ворота снаружи?

Дарек покраснел, веснушки на его лице потемнели. Заикаясь, объяснил, что обошел замок со стороны заказника и во двор вошел через барбакан.

— Значит, прогулялись. Видели вы кого-нибудь по дороге?

Бенеш замотал головой.

— Во сколько вы вернулись в помещение, в котором ночуете?

— Около десяти.

— Сколько времени вы читали, прежде чем погасили свет?

— Примерно полчаса.

— Во сколько вы проснулись?

— В семь утра. Начался шум…

— Подождите, мы не поняли друг друга. Во сколько вы просыпались ночью?

— Я вообще не просыпался.

— Значит, крепко спали до утра?

— Конечно.

— И ничто вас не потревожило?

— Нет.

— Вы не зажигали свет, чтобы, скажем, посмотреть на часы? Или, может, выходили в туалет?

Дарек отрицательно завертел головой.

— Пан Бенеш, все, что вы говорите, будет занесено в протокол. Предупреждение об ответственности за ложные показания вы слышали. Еще раз повторяю: вы утверждаете, что обошли наружную стену, прошли через барбакан, вошли замок и направились в свою комнату. Затем около половины одиннадцатого погасили свет, уснули и проснулись только в семь утра. Ночью вы не просыпались, не зажигали свет, не покидали постели. Так?

— Да.

— Ну как хотите. Вы — взрослый человек и полностью за себя отвечаете. А что касается конкретно вас, то в дело имеется также справка от врача. С прошлых времен.

Дарек заморгал, сжал руками подлокотники кресла, но не сказал ни слова.

— Когда в последний раз вы разговаривали с пани Залеской? — продолжил Янда.

— По-после обеда. В хранилище. Она помогала нам… примерно с четырех до пяти. Когда мы закончили, я пошел на улицу. На прогулку.

— Куда вы направились?

— Далеко. Мне нужно было прогуляться. После этого фотографирования… я был… — Он глотнул, голос его застрял где-то внутри.

— Одеревеневший, — помог ему Петр Коварж, а про себя подумал: «Как наш шеф сейчас от тебя. Надо ему помочь».

— Да. Я ходил к большому шлюзу. Вернулся… через барбакан, — уточнил он, с опаской взглянув на Янду, — около половины девятого. Когда подошел к дверце, услышал, как с другой стороны, во дворе, пани Залеска разговаривала с Яначеком. Я… немного испугался. Поэтому, когда дверца открылась, прижался к стене. Она прошла мимо, не заметив меня. А я снова открыл калитку и у ворот догнал Яначека. В общем-то вначале я хотел идти в замок, но потом вспомнил, что надо зайти в национальный комитет.

— Пан Бенеш, — снова вмешался Янда, — что вас испугало в разговоре Яначека с Залеской, который вы слышали с другой стороны дверцы?

— Ну… так… вообще…

— Послушайте, дорогой мой. Вы уже достаточно долго ходите вокруг да около, а ведь именно вы, — подчеркнул он, — должны давать предельно точные и ясные показания, потому что от этого зависит, выйдете ли вы отсюда. Предупреждаю вас, что содержание разговора нам известно от другого свидетеля. Нужно только кое-что уточнить. Пани Залеска была очень взволнована? До такой степени, что временами срывалась…

— Точно, срывалась. Это… было ужасно. Поэтому я и не хотел, чтобы она меня видела. — Дарек вынул платок и вытер веснушчатый лоб. — Она страшно сердилась на пана архитектора за то, что он ходил в хранилище на втором этаже. Яначек… понимаете… ему нечего там делать. Пани Залеска говорила, что уже предупреждала его раньше и что он ей обещал…

— …что этого больше не будет, — помог ему Коварж.

— Да. Только он не сдержал слово. Больше всего ее разозлило, что он был там в тот день после обеда, она увидела его в окне снизу, со двора. Говорила, что во время инвентаризации возникли подозрительные неясности, и… — Дарек облизнул губы, — что об этом она сообщит руководству института… Что это ее обязанность.

— А что Яначек? Отвечал ей дерзко?

— Что вы! Уговаривал. Но она стояла на своем. Потом заскрипел ключ в замке, и я отскочил к стене.

— Вы же тоже входите в группу инвентаризации, — вспомнил Янда. — О каких неясностях шла речь?

— Это вам лучше скажет пани Альтманова. Я только фотографирую то, что принесут мне на стол. Слышал, что там было что-то перепутано… Обе говорили о каких-то французских портретах, не могли никак их найти.

— Залеска разговаривала с Альтмановой? Я думал, они были в ссоре.

— Это верно, но о делах они говорили между собой, — и неожиданно добавил: — Милушка Альтманова очень хорошая, добрая.

— Значит, вы на ее стороне, — улыбнулся Янда. — А Мария Залеска была доброй?

— Это бы-была дама. Жа-жалко ее.

Таким коротким некрологом Дарек Бенеш завершил свои показания.

— Самое лучшее оставляют на конец, — Янда улыбкой встретил Эмилу Альтманову.

— Самое лучшее? — Она уселась в кресло для свидетелей. — А мне, бедняжке, казалось, кто на конец вы оставляете того, кого больше всех подозреваете.

— Вы на самом деле так думали?

Петр незаметно посмотрел на начальника. «Если это бедняжка, — подумал он, — да к тому же и маленькая, то я — как там у поэта? — мальчик босенький утром на летней лужайке».

В этот раз Янда сам задал наводящие вопросы и быстро перешел к сути дела.

— Марию Залеску в последний раз я видела в тот день вечером, — отвечала Эмила тихим и грустным голосом. — Она пришла ко мне в комнату примерно в четверть девятого. Точнее, остановилась на пороге комнаты. Позвала меня на прогулку. Я отказалась, к сожалению, слишком решительно, чего сейчас себе простить не могу. Вы, видимо, информированы, что мы хоть и были давними подругами, но в последнее время… — Она запнулась.

— В последнее время отношения между вами были не самыми лучшими, — помог ей капитан.

— Да. Благодарю вас. Вначале объясниться с ней хотела я, но Мария была неприступной. А в тот вечер все было наоборот. Она звала меня на улицу, чтобы побеседовать, внести в наши отношения ясность. Но я вдруг уперлась. Почему — не могу объяснить.

— Нет необходимости. Она ушла, а вы остались в своей комнате?

— Не больше десяти минут. Я опомнилась и побежала за ней. В коридоре на втором этаже стояли Гакл и Лудвикова. Мария, видимо, с ними только что разговаривала и уже собиралась уходить. С Яначеком. Я позвала ее, но она не оглянулась. Ленка Лудвикова сказала, что Залеска пошла в ресторан за Седлницким, который там, так сказать…

— Пьет, — добавил Янда. — Все это мы знаем. Вы пошли за ними?

— Да, но только до первого этажа. Там стеклянные двери, я остановилась перед ними — не могла решиться пойти дальше. Мария и Яначек стояли у дверцы, ведущей в барбакан, и оживленно разговаривали. Точнее, оживленной была Залеска, кажется, она отчитывала архитектора. Затем ушла на барбакан, а я все стояла и размышляла, бежать за ней или пет. Потом увидела Бенеша, он проскользнул в дверцу и побежал к воротам, в которые мгновение назад вышел Яначек. Не знаю, что они там делали вдвоем. Двор опустел, я решила, что будет лучше, если вернусь в свою постель. А завтра — видно будет. До сих пор жалею, — добавил а Эмила подавленно, — что не пошла тогда за ней.

— Значит, вы вернулись в свою комнату на третьем этаже правого крыла замка?

— Да.

— И больше ее не покидали?

— Примерно в десять вышла умыться, но это рядом, за стенкой. Уснула где-то в половине одиннадцатого.

— То есть примерно с девяти вечера до утра вы не передвигались по замку, и вам даже в голову не приходило покинуть его. Простите, что я повторяю, но мы ваши показания заносим в протокол.

— Вы все сказали абсолютно точно.

— Вот видите, как это просто. Совсем просто. — Янда простодушно улыбался. — Теперь скажите, не бросилось ли вам что-нибудь в глаза, не заметили что-то необычное? В тот день или в предыдущие? Может быть, знаете нечто, что нас может заинтересовать?

— Нет. Я же целыми днями сижу в хранилищах. Разве что… она подняла голову, — но здесь нет никакой связи…

— Неважно, все равно скажите.

— Мне показалось это странным. Очень. Но здесь определенно нет никакой связи с делом, которое вы расследуете!

— Вам показалось странным… — повторил капитан.

— Яначек дал Беранеку деньги. В тот день, в полдень. Мы с Дареком подогревали обед в подсобной комнате. Он мешал в кастрюле, а я стояла рядом. Вдруг мне показалось, что кто-то вошел в рыцарский зал — там только один вход, знаете?

— Знаю.

— Я подумала, может быть, идет Мария, и на цыпочках подошла к двери посмотреть. В зале я увидела эту парочку. Яначек как раз передавал Беранеку банкноту. Она была сложена, но по цвету безошибочно можно было определить бумажку в пятьсот крон.

— Может быть, он попросил его что-нибудь купить?

— Яначек?! — Эмила прыснула со смеху. — Сразу видно, что вы его не знаете. Он никогда в жизни не даст никому даже геллера. Ни на покупки, ни на что другое. Он болезненно скуп, не попросит вас купить даже рогалик, потому что боится, как бы его деньги не пропали. Но покажите ему крону, и он полезет за ней в пекло, если понадобится. Вот так-то, пан капитан.

— Выходит, вы действительно увидели странную вещь. Но не могло быть ошибки? Яначек действительно дал пятьсот крон?

— Абсолютно точно. К тому же Беранек после обеда говорил, что вечером отведет душу в ресторане. Есть на что, подумала я. Обычно он — как церковная крыса.

— Вы полагаете, что между переданными ему деньгами и посещением ресторана есть прямая связь? То есть здесь было определенное намерение?

Эмила какое-то время молча смотрела на Янду.

— Каждый, — сказала она наконец, — кто снабдит Беранека деньгами, может быть уверен, что наш Иво вечером отправится в ресторан и скоро оттуда не вернется. В этом можете не сомневаться.

— Когда заведующий коллекцией сидит в ресторане, по хранилищу гуляют мыши, так? Вы сказали: «Скоро оттуда не вернется». Но он пошел домой в полночь, в разгар веселья. Почему?

Эмила снова задумалась.

— В этом виновата пятисотенная банкнота, — заявила она. — Яначек перестарался. Если бы дал ему сотню, парень сидел бы в «Раю» до утра. А пятьсот крон — большие деньги. Такая сумма сломала Иво. Он начал подсчитывать, беречь на потом. Может быть, кто-то в ресторане захотел, чтобы Беранек за нею заплатил.

— А вы умная, — оценил Янда. — А теперь подумайте: если мы узнаем, что болезненно жадный Яначек дает Беранеку довольно большую сумму, то какой вывод мы сделаем?

— Я — никакой. Это не моя профессия. Мне только кажется, что это не связано с делом, которое вы расследуете. Им ищете убийцу, а не спекулянта или мелкого мошенника.

— Даете мне понять, что вор обычно не убивает. Вы правы. Но в данном случае дело дошло до убийства,

Эмила пожала плечами.

— Вы меня спрашивали, — добавила она после паузы, — что необычного я заметила в тот день. Я ответила.

— Послушайте, — Янда задумчиво мял подбородок, — поручик Коварж неплохо рисует. Он изобразил мне планы всех этажей замка Клени. Так красиво — просто глаз радуется. А сейчас, — он вытянул шею, — вместо того, чтобы делать заметки, рисует в блокноте толстых кошек. Что поделаешь, талант. Ему надо было бы стать архитектором, вместо вашего Яначека.

Эмила выжидающе смотрела на капитана.

— Рассматривая его планы, я заметил, что ваша комната на третьем этаже находится над хранилищем. То есть его потолок — пол вашей комнаты. В ночной тишине — а ночью в замке должно быть тихо — вы могли что-нибудь услышать. Я имею в виду ту ночь.

У Эмилы впервые забегали глаза. Светлая кожа на ее лице порозовела.

— Вы ничего не слышали? — повторил Янда.

Она молча замотала головой.

— Жаль. Мне бы хотелось, чтобы Яначек был простужен, а вы среди ночи услышали его характерный кашель, донесшийся снизу. Я сразу же поехал бы за ним и привез сюда. Но что поделаешь. Значит, вы, пани Альтманова, — он широко ей улыбнулся, — с девяти вечера до утра находились в своей комнате, не выходили из нее и, к сожалению, ничего не слышали.

— Конечно. Вы это уже говорили.

— Недостаток людей моего возраста, — с притворным огорчением заметил сорокапятилетний капитан. — Мы любим повторяться. Ну, мы сейчас быстренько соберем здесь листы, а вы подождите меня, пожалуйста, в коридоре. Как вам известно, кресла и пепельницы там есть.

Эмила с удивлением посмотрела на капитана, но ничего не сказала.

— Беседа в неофициальной обстановке? — спросил Коварж после ее ухода. — Ты верно выбрал.

— Я тоже так думаю, — кивнул Янда, потому что знал, что на этот раз Коварж не имел в виду женские достоинства Эмилы.

7

Капитан шел быстро, но Эмиле, казалось, не стоило большого труда идти с ним в ногу. Засунув руки в карманы вельветовых брюк, она легко двигалась на длинных ногах, беззаботно насвистывая. «Музыкального слуха у нее нет, — отметил про себя Янда, — но мелодию узнать можно». Ему с трудом удавалось сдержать улыбку.

— Насколько я поняла, вы меня арестовали. И куда же мы теперь идем? — спросила Эмила, когда они вышли на Национальный проспект.

— Арестовал, — подтвердил капитан хмуро. — А веду я вас туда, где вы сразу признаетесь.

— Это — пожалуйста. Мне все равно, а вам приятно. Тут на меня всегда можете положиться.

— Вот это я люблю, — ответил Янда весело. — Никакой волокиты: признаюсь — и конец. В награду приглашаю вас на обед. Понимаете, когда ем один — теряю аппетит, — он открыл дверь «Монастырской винарии». — Представьте эту жуткую перспективу: ковырять в тарелке и пережевывать в голове вопросы и ответы. Прошу за мной.

— Но я… — она заколебалась, — я не одета…

— О чем речь, вы — очаровательны, — заверил ее Янда и направился к столику в углу, неподалеку от окна с тяжелыми шторами.

— Хорошо, пусть вельветовые брюки и вытянутый свитер будут вашим позором, — сказала она садясь. — За обеды с преступниками платит казна?

— Преступники стоят нам стольких денег, — он улыбнулся и подал ей меню, — что какой-нибудь жалкий шницель никто и не заметит. Советую заказать, его здесь еще не научились портить.

— Ну уж нет, — она сосредоточенно изучала меню, — я закажу печень по-пражски.

— Вам принесут большую колбасу на маленьком кусочке печенки, — предупредил Янда, но Эмила упрямо стояла на своем. Когда подали обед, выяснилось, что прогадал капитан, которому пришлось вступить в упорную схватку с жестким шницелем.

За кофе зашла речь об обедах в замке Клени, которые, как рассказала Эмила, были страшно однообразными.

— Так что, если мне выпадает случай хорошо поесть, я принимаю приглашение и от полицейского, — заявила она и сразу же виновато улыбнулась: — Я иногда несу чушь, Да? — потом, закурив сигарету, спросила: — Как вам понравились наши показания?

— Это было прекрасно, — улыбнулся Янда. — Вы все, как один, лгали.

Эмила в этот момент поднесла к губам чашку с кофе, но, не отпив, опустила руку.

— Один за другим, — продолжал безжалостно капитан. — Горы лжи, целый горный хребет.

Эмила напряженно смотрела на Янду, веки ее задрожали.

— Мне кажется, — проговорила она, слегка опомнившись, — этот обед мне обойдется дорого. Вы хотите сказать, пан капитан, что и я… некоторым образом…

— Конечно, — кивнул он живо, — я же говорю: горы лжи. Но пусть вас утешит то, что вы не одиноки.

— В чем же я, по-вашему, солгала? — спросила она обиженно.

— Вы знаете это так же хорошо, как и я.

Он замолчал. Эмила настороженно наблюдала за ним, делая короткие затяжки и стряхивая дрожащей рукой пепел мимо пепельницы.

— Было бы лучше, — произнес наконец капитан, — если бы вы сказали правду сейчас. Но я вам дам еще один шанс. Впрочем, его получат и все остальные — перед подписанием протокола. Если же подпишут свою несуразную ложь — совершат уголовно наказуемый проступок. А кому это надо? Есть такое понятие: «профилактика преступления», — улыбнулся Янда. — Когда они поймут, что разоблачены, а так же осознают, от каких неприятностей я их уберег, — заговорят по-иному. И следствие двинется вперед семимильными шагами. Может быть, сразу к финалу.

Эмила неотрывно следила за собеседником большими голубыми глазами.

— Вот, например, у нас есть такой метод, — продолжал капитан. — Если мы сравним показания, относящиеся ко времени происходивших событий, то получится, что и убитая говорила неправду. Она якобы из замка сразу отправилась в ресторан за Седлницким. Но вышла Залеска в половине девятого, а в «Раю» появилась в девять десять. А ей всего-то нужно было спуститься по косогору и перейти пути. Дарек Бенеш вышел из замка после нее, прошел кружным путем через деревню и еще договаривался в национальном комитете о фотографировании. Здесь он, кстати, говорит правду. Что из этого вытекает? — задал он риторический вопрос и тут же на него ответил: — Что по дороге она задержалась. Села на траву и любовалась вечерним видом окрестностей. Была полна забот, беспокойства. Сидела и размышляла. Я даже знаю, — добавил он гордо, — где она сидела. В самом низу, недалеко от насыпи.

Янда замолчал, потому что к их столу приблизилась старушка с корзиной, полной букетиков ландышей.

— Хотите цветы? — спросил он.

— Перестаньте! — возмущенно воскликнула Эмила и судорожно вздохнула.

— В следующий раз, — сказал Янда старушке, и та направилась к другой паре. — Ландыши за мной, — улыбнулся он Эмиле. — Или вы любите другие цветы?

— Перестаньте, — хрипло повторила она, как заклинание.

— Тогда я продолжу. Это страшно увлекательно, правда? — усмехнулся он. — Итак, Мария Залеска сидела у подножья горы и, возможно, пробыла бы там дольше и в «Рай» пришла еще позже, если бы ее кто-то не потревожил. Неизвестная личность, кравшаяся за ней по косогору, в тот момент чем-то себя выдала. Марию, и без того возбужденную, это привело в ужас, и мы можем предположить, что она помчалась в безопасное место, в данном случае в ресторан. Там Залеска даже поделилась своими опасениями. Подозрение пало на Бенеша, но Мария с этим не согласилась. Я не знаю, кого подозревала она, но зато знаю точно, кто за ней крался в темноте. Даже могу сказать вам: сегодня утром мне сообщили из городского отделения, что это запротоколировано в свидетельских показаниях путевой обходчицы.

— Я не кралась, — сказала Эмила. — Зачем мне это было нужно? Просто я медленно шла, а потом, когда перебегала пути… — в ее голубых глазах появились слезы. — Старая Нечасова меня узнала, да? Но она закричала «хулиганы», а не «хулиганка», вот я и решила… — голос изменил ей, она вынула платок и прижала к глазам. Голова ее опустилась, а плечи затряслись от плача.

— Успокойтесь! — Янда наклонился к ней через стол. — Здесь подумают, что мы разводимся.

— Я… удивляюсь вам… как вы можете… — вырывалось у нее прерывисто, — постоянные шутки…

— Я не шучу, Эмилка. Прошу вас, перестаньте плакать, ведь вы такая мужественная девушка. Откройте глаза, высморкайтесь… вот так, отлично. Я где-то читал, что интеллигентный человек может взять себя в руки в любой ситуации. Теперь вам надо чего-нибудь выпить. Что вам заказать?

Эмила спрятала платок, но продолжала сидеть, как статуя, сжав зубы и подавляя всхлипы.

— Выпейте, вам будет лучше, — убеждал ее Янда.

— Мне… чего-нибудь полегче, — наконец произнесла она.

— Очень жаль, — вздохнул Янда. — Но что делать, подчиняюсь необходимости. — Он подозвал официанта, который уже несколько минут с интересом наблюдал за ними.

— Два «мартини».

— Момент, сейчас принесу, — и действительно, бокалы появились через несколько мгновений. А официант вынул салфетку и стал сосредоточенно вытирать соседний столик.

— Выпейте, Эмилка. Кстати, я уже два раза назвал вас так, и вы не возразили. Значит, могу…

— Если вам нравится это противное имя… — она скривила слегка опухшие от плача губы.

— Мне нравится. Вас назвали так в честь кого-нибудь из родственников?

Официант тем временем закончил вытирать соседний столик и начал выравнивать стулья около другого, находившегося тоже в пределах слышимости.

Эмила еще раз высморкалась и сделала большой глоток из бокала.

— Отец, — ответила она, — был большим поклонником философии Жан-Жака Руссо. Я должна была родиться мальчиком, и меня хотели назвать Эмилем. По имени героя знаменитой книги.

— Но родилась девочка, — кивнул Янда. Официанта тем временем позвали новые посетители. — С вашим именем вы должны быть мужественной и готовой к жизненной борьбе.

Эмила кивнула и допила «мартини».

— Выпейте еще, — он незаметно пододвинул ей свой полный бокал. — Для меня это слишком сладко, а вам нужно собраться с силами. Итак, Эмилка, покончим с этим делом.

— Я действительно не понимаю, почему сразу не сказала вам, — она сделала глоток и поставила бокал. — Ведь в этом не было ничего особенного.

— Хорошо, скажите сейчас.

— Просто… ссора с Марией была мне очень неприятна. Я сделала великую глупость, написав ту статью, но это объясню вам позже. В моих показаниях там, у вас, — все правда до того момента…

— …когда вы увидели сквозь застекленные двери Яначека и Дарека, выходивших за ворота?

— Да. Но тогда я еще колебалась: идти мне за Марией или нет. Хотя перед этим она сама предложила мне поговорить, но потом, когда я ее окликнула, она даже не обернулась… Наконец, я, почти решившись, медленно пошла через двор. Никого не встретила и, видимо, меня никто не видел. Было уже довольно темно, я спускалась к насыпи, но не кралась — мне это было ни к чему. Марию я нигде не видела и решила, что она уже давно в ресторане. Я остановилась у путей и осмотрелась. И тут заметила Марию, сидевшую рядом с тропой под насыпью! На нее падал слабый свет от фонаря у будки. Я перебежала пути, и старая Нечасова подняла крик. Но так как она пользовалась ругательствами только мужского рода — а я довольно высокая, угловатая и хожу в брюках, — то решила, что она меня не узнала. Но ее крики испугали меня, и я спряталась в кустах под насыпью. Мария встала, огляделась и вдруг полетела как стрела. Перевела дух, наверное, только в ресторане. Я пошла за ней, но очень медленно, так как все еще колебалась. Наконец решилась войти в ресторан и уже взялась за ручку, когда навстречу мне выскочил Дарек. Весь взъерошенный, возбужденный, он сразу начал мне жаловаться, что его подозревают… и так далее. Мне стало его жалко, и у меня окончательно пропало желание заходить в ресторан. Я предложила ему вместе пойти домой, он с благодарностью согласился. Мы не спеша поднимались в гору и беседовали. А наверху, где тропа проходит через заказник, решили посидеть. Разговор шел какой-то странный. Даже сейчас, когда вспоминаю о нем, у меня мурашки бегают по коже. Речь шла о смерти и загробной жизни. Оп, бедняга, попал под влияние какого-то спиритического кружка. Я пыталась развеять его мистические убеждения, но не очень-то успешно. И тут я вдруг услышала, как наверху над нами заскрипел в замке ключ. Кто-то открыл и закрыл дверцу, ведущую из барбакана в заказник. Я невольно приглушила голос и стала смотреть, кто появится на тропе. Но там никого не было. Перепуганный Дарек схватил меня за руку. Он действительно суеверный. К тому же этот негодник Рафаэль порассказал ему местные байки — а он умеет преподносить их со страшно серьезным видом. Но настоящий мастер в этом деле — Яначек. Каждому встречному рассказывает о мрачных замковых стенах, пропитанных кровью. Я очень удивлюсь, если он вам этого еще не говорил Но представьте себе, в тот раз кто-то действительно крался, обходя нас стороной. От Дарека страх передался мне. И мы сидели, дрожали от страха, как две мышки, держались за руки и напряженно слушали темноту, пока это не обошло нас и не исчезло где-то внизу… Понимаю, конечно, что все выглядело страшно глупо…

— При всем уважении к вам, Эмилка, — выглядело. Хороша картинка! Можете хотя бы приблизительно сказать, в какое время происходил весь этот ужас?

— В самом начале одиннадцатого. В четверть мы были уже во дворе, и я посмотрела на часы.

— Хм… Скорее всего это была Лудвикова. Она шла вниз к ресторану.

— Вы уверены в этом? — удивилась Эмила. — Почему же она опасалась нас?

— Впрочем, это мог быть кто угодно, — пожал плечами капитан, — включая выжидавшего свой час убийцу.

— А вы еще удивляетесь, что мы испугались, — упрекнула Янду собеседница.

— Я уже ничему не удивляюсь. Вы говорите, что в четверть одиннадцатого были во дворе? Что делали потом? Пошли спать?

— Не сразу. Дарек предложил пройти к нему — вы, наверное, знаете, что ночует он в подсобной комнате, где есть электрическая плитка. Позвал меня на чашку кофе. Идея показалась мне замечательной, однако я обнаружила, что у меня кончились сигареты. Согласитесь: кофе без сигареты…

— Только не говорите, что вы пошли снова в ресторан. Это меня доконает.

— Ну что вы. Мы стали думать, у кого можно одолжить. Дарек не курит, но он вспомнил, что Беранек после обеда принес из магазина целый блок сигарет. Как вы знаете, у него появились деньги.

— Но Беранек был в ресторане.

— Да, но мы подумали, что в комнате может быть Яначек, а тот чужое отдаст охотно.

— В то время он больше часа должен был находиться в комнате.

— Но его не было. Мы стучали в окно, потом вошли в прихожую и стали барабанить в дверь каморки Беранека. Но она была заперта, и ключ изнутри не был вставлен.

— Может быть, крепко спал…

— Это невозможно. Мы так шумели, что разбудили бы и мертвеца. Потом нам пришло в голову — было еще не поздно — зайти к Ленке или Руде Гаклу. Оба курят. И мы направились на третий этаж.

— Это уже становится занимательным. Ну, Ленки дома не было.

— Гакла тоже. Мы заглянули в обе комнаты — наверху двери обычно никто не запирает, достаточно, что закрыт вход в замок, — но нигде никого не было. Мы решили: майская ночь…

— Цветущий куст нам шепчет о любви…

— Да, просто пошли куда-нибудь вместе погулять.

— Значит, вы остались в замке одни. Двое бедняг: зеленый «водяной» и бессовестный паренек.

— Что вы себе позволяете! — от возмущения Эмила даже привстала. — Сравнивать нас с кикиморами! — в волнении она схватила бокал и, только поднеся его к губам, сообразила, что он пуст. Янда рассмеялся, и это разозлило ее еще больше. — Если вы Дарека сравниваете с Развратом — ваше дело, хотя это и не очень красиво, потому что он несчастный парень. Но почему меня — с Завистью? Боже мой! — она резко встала и презрительно посмотрела на капитана. — Я — и зависть! Ну-у, попали в точку!

Янда принялся ее успокаивать, убеждать, что это была неуклюжая попытка пошутить.

— Вы отомстили мне за полицейского, — нашла она наконец объяснение дерзости Янды. — Ладно, счет равный.

Мир был восстановлен, и капитан предложил за это выпить. Заказал два виски со льдом. Эмила не возражала, даже попросила побольше льда, так как на улице было жарко. Пока их обслуживали, обсуждали необычно теплую для конца мая погоду.

— Давайте покончим с делом, а потом уже спокойно посидим за бокалом, — предложил Янда. — Что вы делали, когда обнаружили, что совсем осиротели?

— Нам стало как-то неуютно. Понимаете, вначале эти байки о привидениях, таинственные шаги, пустой замок на горе, темнота… Дарек заявил, что выпьет сильное снотворное, чтобы крепко заснуть. Я попросила его и мне дать таблетку.

— Что он и сделал.

— Конечно. Я проглотила таблетку сразу, в его комнате, потому что там в холодильнике была содовая вода. И, представьте, едва дошла до третьего этажа. Я не привыкла к снотворному, к тому же у его таблеток была огромная убойная сила. Я легла в постель, едва успела вздохнуть — в конец.

— Дарек тоже принял таблетку?

— Я же вам говорила.

— Подождите, Эмилка. Вы видели, — Янда подчеркнул это слово, — как он положил ее в рот?

— Минутку… — Эмила подняла глаза к прокуренному потолку. — А знаете, нет… Видимо, принял потом.

— Видимо, — кивнул Янда. — Дарек баловался наркотиками, и его таблетки с огромной убойной силой на него но действуют. Иначе как бы он ночью включал и гасил свет?

— Он это делал? — спросила она недоверчиво, но капитан только пожал плечами. Потом он заявил, что Эмила и Дарек — обманщики. Как после всего этого можно верить чьим-либо показаниям, даже занесенным в протокол?

Щеки Эмилы порозовели, она опустила глаза.

— Понимаете… я… когда это случилось… мы с Дареком договорились…

— Это мне ясно, — махнул рукой капитан. — Вы вдвоем слонялись в тех местах, где позже было совершено убийство. Никто не видел, как вы прошли в замок — и мне ничего не остается, как только поверить вам, так?

Эмила хотела что-то возразить, но ее прервал шум, с которым буквально ворвались в зал иностранные туристы. Они заняли свободные соседние столики и стали громко переговариваться между собой.

— Я пересяду к вам поближе, — предложил Янда, — иначе нам придется кричать друг другу через стол. Хоть рассмотрю вас получше, — добавил он с улыбкой и взглянул ей в глаза.

— Мне до сих пор все случившееся кажется нереальным, — сказала она. — Все. С той ночи — до этого момента.

— Такое всегда кажется нереальным, — произнес он как-то туманно. — Да, повторите, пожалуйста, — это уже относилось к официанту.

— Наверное, мы не должны… — слабо возразила Эмила.

— Не должны. По крайней мере я. Потому что в это время мне нужно было бы подъезжать к вашему институту, где меня нетерпеливо ждут. Прежде всего из любопытства.

— Я тоже любопытна, — Эмила бросила на капитана игривый взгляд. — У вас есть уже… какая-нибудь теория?

— Нет. Что вы, Эмилка, я и теория! До чего бы я докатился… Мне правится, что вы не краситесь. Иначе после тех слез у вас остались бы на щеках размазанные черные полосы. А сейчас только слегка покраснели веки, по это вас не портит. Я выслушал две теории, и обе интересны. Пан Гакл считает, что убийство связано исключительно с воровством. А вот пан Яначек видит это преступление на фоне стен, пропитанных кровью… и так далее. Все это вам известно: эмоции и роковые страсти.

— Я бы склонилась к Яиачеку, — поразмыслив, заметила мила. — Слушайте, я только сейчас вспомнила! Это, действительно, странно. Яначек всех расспрашивал, не догадывается ли кто-нибудь из нас, как выглядело орудие убийства — какой было формы и так далее… Какой-то нездоровый интерес, правда? Но с его теорией о стенах, пропитанных кровью, я, в общем-то, согласна.

— А я считал вас убежденной реалисткой. Кстати, что вы думаете о беспорядке в хранилище? Там, кажется, не все на месте?

— Кое-что уже нашли. Но если что-нибудь действительно пропало, то будет большой скандал. Но это выяснится в самом конце инвентаризации, — она отодвинула пачку сигарет, зажигалку и носовой платок, брошенный на стол, чтобы официант мог поставить перед ней очередной бокал. — Мне кажется, — заметила она с огорчением, — что сегодня меня следует сравнить с кикиморой под названием Обжорство и Пьянство. А вот Луизу де ла Вальер никак не можем найти.

— Луиза!.. — капитан почти крикнул.

— Де ла Вальер, — повторила Эмила печально, по сразу же рассмеялась: — Что вы на меня так смотрите? Если бы вы ее видели!

— Луиза, — повторил Янда на этот раз почти шепотом.

— Ее портрет, понимаете? — Эмила заговорила, как школьная учительница. — Семнадцатый век, масло на холсте, овал размером тридцать девять на тридцать два сантиметра. Я все это знаю уже наизусть. Автор — Пьер Миньяр. Он написал много портретов родственников и друзей Людовика Четырнадцатого. И самого короля писал, разумеется не однажды. Юная Луиза была придворной дамой жены брата Людовика. Происходила она из небогатого провинциального дворянского рода, при дворе не занимала какого-то особого положения, но, представьте себе, король от этого создания был без ума.

— Мне не надо объяснять, — прервал ее Янда, — кто такая Луиза де ла Вальер.

— Не понимаю вас, — пожала плечами Эмила.

— Она была моей первой любовью. А первая любовь, как известно, никогда не забывается. Мальчишкой — мы жили тогда в небольшом городке, отец там работал на почте — я много читал. Выбора, конечно, большого не было, как у всех других мальчишек. Мы обменивались между собой всякой приключенческой литературой, книгами о животных, о путешествиях… Да, «Три мушкетера». Этой книгой владел я, но одалживал ее редко, потому что постоянно перечитывал. А из всех книг о мушкетерах мне больше всего нравилась «Десять лет спустя», где одна из главных героинь — Луиза де ла Вальер. Я любил ее. Она была единственной женщиной, о которой я мечтал в юности. Я представлял Луизу такой, как описал ее Дюма: блондинка с небесно-голубыми глазами… Скажите, — нетерпеливо спросил он, — а вы видели ее портрет? Какая она там?

— Вынуждена вас разочаровать, — с грустью ответила Эмила. — Мы располагаем только описанием и размерами картины. «Мадемуазель де ла Вальер» в наших списках — среди самых ценных экспонатов. Я впервые провожу инвентаризацию в замке Плени, и пока именно эту картину Миньяра мы не можем найти.

— Какой-нибудь француз с толстым кошельком не пожалеет за нее больших денег, верно? Вот видите, — вздохнул Янда, — я уже вернулся на землю, и во мне снова говорит профессионал.

— Мария эту картину искала упорно, не отступалась. Может быть, Луиза еще и найдется. У нас ведь больше двадцати тысяч единиц храпения.

— Должна найтись! Да ради этого стоит перевернуть замок вверх ногами!

В зале стало потише: иностранные туристы принялись поглощать чешские кнедлики. И тут Эмиле показалось, что из соседнего зала, где был вход в ресторан, раздался знакомый голос.

— Для вас, маэстро, всегда найдется местечко. Прошу за иной, маэстро… — щебетал официант, провожая, видимо, очень важного гостя. Теперь его увидел и Янда.

Рафаэль Седлницкий двигался неуверенно, высоко поднимая ноги, и взгляд его был устремлен в нирвану. Посему он налетел на стул одного из обедавших. Официант принес за него извинения, а «маэстро» продолжал двигаться дальше, к столику в углу у окна. Капитана и Эмилу он увидел в самый последний момент.

— Ха! — воскликнул художник радостно и расставил ноги. — Глаза мне не лгут? Это не фата-моргана? — он слегка качнулся. Туристы перестали есть и принялись рассматривать его как одну из необычных культурных достопримечательностей Праги. — Может, это какое-нибудь неразгаданное явление природы, что-то вроде миража?

— Если уж пришли, то садитесь и не шумите, — строго сказал капитан.

Но Рафаэлю садиться не хотелось.

— Они здесь выпивают вдвоем! — загудел он и трагическим жестом показал на высокие бокалы, в которых таял лед. — И еще как выпивают! — только теперь он свалился на стул, который угрожающе покачнулся.

За его спиной появился официант с маленьким подносом, на котором стояла пузатая рюмка, наполненная коричневатой жидкостью.

— Унесите этот коньяк. Пан больше пить не будет, — сказал официанту Янда. — Вы же знаете предписание. Принесите ему кофе.

— Всюду слышу: кофе, кофе, — с насмешкой в голосе Произнес Рафаэль. — У одного приятеля был этот… попугай. Он все время кричал: «Кофе, кофе!» Больше ничего не умел.

Художник склонил голову и как будто задремал. А сам в это время с пьяным лукавством одним глазом стал рассматривать Эмилу.

— Значит, ты нашла, наконец, себе хахаля, — сказал он доброжелательно. — Правда, полицейский, но все-таки мужчина…

Эмила глубоко вдохнула воздух и открыла было рот, но сдержалась и крепко сжала губы. Взяла со стола сигареты, зажигалку и сунула их в карман.

— Вынуждена попрощаться с вами, пан капитан, — произнесла она с достоинством. — Благодарю за приглашение и приятное общество.

— Минуточку, Эмилка, я иду с вами, — Янда кивнул официанту, который приближался к ним с чашкой. — Посчитайте нам, пожалуйста. И кофе тоже.

Рафаэль посмотрел на него прищуренными глазами и забормотал, что отплатит, когда капитан приедет в замок Клени.

— Вы уже арестовали Гакла? — неожиданно выпалил он. У официанта затряслись руки, он сунул в карман мелочь и, лавируя между столиками, быстро направился к кухне.

— Почему именно Гакла? — спросил Янда.

— Мне надо идти, — заторопилась Эмила.

— Цыц, Мила! — Рафаэль наклонил голову. Он словно сразу протрезвел. — Потому что он ее убил. Никто… из нас… на это не способен.

«Его все еще гложет ревность», — подумал капитан.

— Пан Седлницкий, вам известна причина, из-за которой Гакл мог пойти на это?

— Не знаю, — Рафаэль потряс головой и несколько раз глухо икнул.

— Вот видите. Каково было бы вам, если бы Гакл обвинил вас?

— Я разбил бы ему голову! — Он стукнул по столу.

— Я ухожу, — Эмила решительно двинулась к выходу.

— Да-ама убегает от вас, — Седлницкий громко расхохотался.

— От меня не убежит, — ответил Янда и направился следом.

8

Рафаэля Седлницкого, наделенного богатой фантазией, каждый день посещали сновидения. «Сны я вижу только цветные, — рассказывал он в «Раю». — Куда до них цветному телевидению! Я имею персональную телепрограмму, которую включаю каждую ночь».

В тот вечер художник проснулся около одиннадцати. Так случалось с ним порой, когда днем он выпивал сверх всякой и меры и после обеда засыпал. А проснувшись, до самого утра стоял у мольберта, утверждая, что ночные часы для творчества — самые плодотворные. В этот раз он дольше обычного находился в состоянии полудремы. Ему снился какой-то странный кукольный оркестр: мужчины с большими головами и длинными усами, выкрашенными черным лаком, били в маленькие посеребренные бубны, и под эту музыку танцевали балерины — фигурки из мейсенского фарфора в национальных костюмах.

Проснувшись, он понял, что это барабанят по оконным стеклам капли дождя. Но вскоре Рафаэль снова уснул, и виделось ему во сне, как какая-то темная фигура крадется по двору ко входу в главное здание замка.

Неведомая сила подбросила его с постели, и только ощутив босыми ногами холод досок, он понял, что это ему приснилось. Но на всякий случай подошел к окну, прорубленному в толстой стене замка, из которого виден был двор. От неожиданности художник даже вскрикнул. В этот момент ему пришел в голову начальный стих одной из сур Корана: жизнь и сон одно есть.

Выходит, права сура. Несмотря на дождливую ночь, на фоне светлой стены ему удалось разглядеть расплывчатую темную фигуру человека, который, крадучись, подобрался к стеклянным дверям, открыл их и проскользнул внутрь.

«Беранек с Яиачеком спят в соседней комнате, — быстро начал соображать Рафаэль, — Ленка где-нибудь вместе с Гаклом, не будет она шляться здесь одна… Эмила ночью никуда не выходит. Дарек! Только он! Мерзавец, снова принялся за свои фокусы. Ну, подожди…»

Натянул на ноги тапочки — он уснул в брюках и рубашке, — в одни карман сунул связку ключей, в другой — фонарик. Тихо вышел во двор и сразу попал под сильную струю воды, лившуюся из поврежденного желоба.

Перебежал через двор и попытался открыть замок входных дверей, но он не поддавался. Случайно взялся за ручку — открыто! Это разгильдяйство еще больше разозлило его. Не включая света, вбежал на второй этаж — он знал здесь каждую щербинку в ступенях. В коридоре было чуть светлее: сдвоенные окна пропускали едва заметный свет. Он решил тихо пройти через рыцарский зал и, неожиданно ворвавшись в подсобную комнату, накрыть там Дарека, пока тот не успел раздеться. А потом как следует взгреть, пригрозить увольнением из института.

Рафаэль неслышно ступал по мраморным плитам, но в конце коридора застыл. На несколько секунд задержал дыхание как и кто-то, невидимый, но, без сомнения, спрятавшийся глубокой нише у входа в рыцарский зал. Наконец неизвестный не выдержал и выдохнул, выдав этим свое присутствие.

Седлницкий совсем забыл, что у него есть фонарик. Обычно он не носил его с собой — не было нужды: по замку мог ходить и с завязанными глазами.

Какое-то время они стояли молча друг против друга.

— Дарек, — решил тихо позвать художник, но в ответ ни звука. «Или это не он, или совсем свихнулся и сейчас бросится на меня, — подумал Рафаэль. — А вдруг это не кто-то, а что-то…» Он почувствовал, как мурашки побежали по всему телу. Но Рафаэль был не из трусливых. Пятиться назад не имело смысла, пассивно ждать нападения тоже. Поэтому он бросился вперед, к темной нише.

Двумя руками схватил кого-то за плечо, но тот вывернулся и сильно толкнул художника. Мокрые подошвы тапочек заскользили по гладкому полу, и он растянулся во всю длину. При падении из кармана выпал фонарик, но Рафаэль успел подхватить его и направить луч на убегавшего человека.

Архитектор Яначек медленно повернулся, прижмурив глаза от света, и ухмыльнулся. На лице мелькнули растерянность и испуг.

— Что это вы здесь делаете, маэстро? — попытался он иронизировать.

— Лежу, развлекаю публику, уважаемый, — злобно ответил Рафаэль и встал, потирая ушибленное колено. — Клоун Квазимодо к вашим услугам. Теперь вы мне ответьте, почему в полночь играете здесь в привидения, вместо того, чтобы лежать в постели?

— А если я не захочу отвечать? — дерзко бросил Яначек.

— В таком случае позвоню в полицию. Шутки кончились.

— Ну хорошо. Вы меня поймете, вы же тоже свихнулись на почве искусства, — произнес он примирительно. — Просто я ходил здесь и занимался медитацией. Начал слагать полуночный сонет. В нем пойдет речь о романтике старых стен, о дожде в полуночной тьме и о прикосновении невидимых пальцев.

— Не считайте меня идиотом! — заорал раздраженно Рафаэль, и крик эхом вернулся к нему изо всех уголков замка.

— Что здесь происходит? — раздался голос сверху, с лестницы, и одновременно вспыхнул еще один кружок света.

— Идите спокойно спать, Рудольф! — крикнул ему Яначек нарочито веселым голосом.

— Наоборот, идите сюда, вы — свидетель! — ярился Рафаэль. — Архитектор пробрался в замок, где ночью ему абсолютно нечего делать, и напал на меня в темноте.

— Позвольте, — Яначек повернулся к подошедшему Гаклу. — Он сам ни с того, ни с сего бросился на меня и перепугал до смерти. Я тут хожу, читаю стихи — в той конуре невозможно спать: тесно, душно, Беранек храпит, — останавливаюсь у ниши, а он — бах на меня!

— Бах! — закричал художник. — Я тебе дам бах! Я расшиб колено, не знаю, что с ним…

— Руда! Я боюсь, — послышался сверху плаксивый голос Ленки.

— Почему вы не отозвались? — свирепо спрашивал управляющий. — Я пялился в темноту и звал Дарека.

— Я здесь, — отозвался покорный голос от входа в рыцарский зал, и там тоже загорелся фонарик.

— Тихо! Всем! — приказал Гакл, которому хотелось показать Ленке свое умение овладеть обстановкой. — Я считаю, — обратился он к Яначеку, — вы должны рассказать нам, что здесь делали. Седлницкий прав: в полночь вам незачем было сюда приходить. Ждем объяснений, — Рудольф повысил голос, — правдивых и логичных. Вы сами должны признать…

— Что поэтические занятия — глупость, — закончил за него архитектор. — Согласен. Но объяснения, абсолютно правдивые и логичные, — он поднял голову и окинул всех взглядом, — я дам завтра следователям. Они все равно сюда приедут.

— Это отговорки! — крикнул Рафаэль.

— Мы хотим получить объяснения сейчас, — настаивал Гакл.

— Я не обязан давать их вам, если заявляю, что завтра все сообщу представителям власти. А до того времени буду молчать — в интересах собственной безопасности. Ведь убийца находится в замке.

На мгновение все в растерянности замолчали.

— Я бы на это не клюнул, — неожиданно для всех произнес Дарек.

— Верно. Пусть назовет его сейчас, открыто, — начал Седлницкий, но замолчал, так как внизу хлопнули двери, а потом раздался звучный топот на лестнице. В конце коридора в лучах света трех фонариков появился Беранек с растрепанными волосами на голове и всклоченной бородой. Он остановился и сощурил глаза. Двумя руками Иво сжимал рукоятку тяжелого меча.

— Меч! «Зачем вам меч сейчас, милорд?» — громко процитировал кого-то Яначек.

— Это меч палача, — сказал Рафаэль, подошел к Беранеку и без труда отобрал у него оружие. — Один из пяти, которые есть в здешней коллекции. Интересно, на месте ли остальные. Зачем ты стащил его, негодяй?

— Я… — Иво моргал и нелепо переступал с ноги на ногу. — Я вышел наружу… вижу в замке огни, слышу крик. Думал, вы здесь сражаетесь с грабителями.

— Я тебя спрашиваю, зачем ты стянул этот меч? — не отставал управляющий замком.

— Что значит стянул? — возмутился Беранек. — Ты забыл, что я заведую хранилищем? Ничего я не стянул. Я держал меч у себя, потому что отчищаю его хвощем. Он как раз сейчас растет.

— Кто из специалистов поручил тебе, — продолжил Рафаэль официальным топом, — чистить таким способом экспонаты?

— Мария Залеска.

— Это ложь, — раздался голос сверху, и лучи фонариком направленные в ту сторону, высветили высокую фигуру Эмилы. Она стояла на лестничной площадке между этажами. — Давно наблюдаю за вами, как с галерки, — она оперлась локтями о перила, — и, убедившись в вашей беспомощности, вынуждена вмешаться. Во-первых, Мария не признавала такие архаичные способы, как чистка пеплом из хвоща, а, во-вторых, возникни необходимость, она доверила бы меч специалисту, а не этому… — она презрительно засмеялась.

— Хватит! — снова крикнул начальственным голосом Гакл. Потом вынул из кармана голубой платок, обернул рукоять меча и забрал его у удивленного Седлницкого.

— Отпечатки, — объяснил кратко. — Думаю, что это может иметь какое-то значение. С вашего позволения, меч следователю передам я.

Все смотрели на него с изумлением. Первым пришел в себя Седлницкий:

— Это экспонат, который должен находиться в хранилище.

— До завтра он будет у меня, и никто к нему не прикоснется. На нем отпечатки ваших и Беранека пальцев, — произнес он многозначительно.

— Я с мечом палача в комнате спать не буду, — неожиданно взвизгнула Ленка.

Гакл принялся ее успокаивать и не спеша повел к лестнице, одной рукой обнимая за талию, а другой придерживая за рукоятку тяжелый меч, лежавший на плече. Но у самой лестницы девушка вырвалась от него.

— Пойду спать! — крикнула она пронзительным, почти детским голосом, повернулась и стремглав бросилась вниз. Седлницкий и Яначек подошли к окну, но увидели только белую тень, мелькнувшую у дверцы, ведущей в барбакан.

«Дела у них, кажется, не очень», — подумал Рафаэль, а вслух произнес:

— Дождь уже не льет.

Чтобы как-то выйти из неловкого положения, Гакл вновь начал командовать, требуя, чтобы все разошлись по комнатам.

— Да идем уже, — ответил ему один Дарек и заботливо добавил: — Запритесь все, пожалуйста, хорошенько.

— Привет, Рафаэль, — раздалось сверху.

— Привет, Эмила, — ответил художник. — Пойду работать. Утром отправлюсь охотиться на ворон, потом буду варить суп. Приходи в обед, угощу.

— Не могу. Мне надо в Прагу. В восемь утра приедут ревизоры, позаботься о них.

С этими словами она исчезла в своей комнате.

— У меня сегодня было свидание, понял? — заявил в тот вечер дома Янда.

— Может, сварим кофе? — предложил доктор Гронек. — Сядем на кухне, попьем, потому что разговоры о свидании — исключительно кухонное дело.

Янда охотно последовал за пим. Ему нравились эти домашние посиделки. Кухня была просторной, с комбинированной плитой, которую можно топить и газом и углем, так что зимой здесь всегда было тепло. Там стоял огромный peзной буфет и под стать ему — стол. Но больше всего нравилась Янде кушетка, покрытая лохматым шерстяным одеялом, на которой громоздилась гора подушек. Она хороша была тем, что на нее можно было перебраться сразу после сытного обеда.

К приготовлению кофе старый адвокат всегда относился с большой ответственностью. Янда, устроившись поудобней на кушетке и наблюдая за обрядовыми манипуляциями Гронека с кофеваркой, чашками и ложками, рассказывал о том, что узнал от Эмилы Альтмановой о портрете Луизы де ла Вальер. А потом в красках описал появление Седлницкого,

— Не следовало платить за его кофе — излишний красивый жест, — заметил Гронек, убавляя газ под кофеваркой. — Он сейчас побогаче тебя. Недавно Национальная галерея купила у него картину. С той выставки.

— Откуда ты знаешь?

— Так, от знакомых. Поговаривают о том, что Рафаэль становится знаменитым. А это убийство сделало ему прекрасную рекламу у снобов. Представь себе, убитая изображена чуть ли не на половине его картин. Своего рода сенсация! Как ты думаешь, не могло это стать мотивом?

Янда рассмеялся.

— Ты безнадежен, Яник. Седлницкому не нужна такая реклама.

— Ты прав, для этого он слишком талантлив. Хотя кто знает… — произнес с сомнением адвокат. — Как я понял из твоего разговора с Петром, вы его серьезно подозреваете, — заметил он как бы между прочим, разливая кофе по чашкам. — Выбежал за ней из ресторана, шлялся неизвестно где… А мотив всегда найдется. Он был без ума от нее, если судить но его картинам. К тому же это пьянство и…

— Советую тебе, — улыбнулся Янда, — выбросить и головы те сумасшедшие скульптуры. И вообще мне кажется, что порок не в неумеренном пьянстве, а в злоупотреблении пищей. Автор кикимор, как и ты, не знал об этом, потому и вытесал фигуру с кубком.

— Я думаю, смысл аллегории — невоздержанность в чем угодно — в пище, вине и так далее, — возразил Гронек. «Так что, если скульптор изобразил пьяницу, он выбрал вполне типичный случай, — он поставил чашки на стол и уселся на белый табурет. — Послушай, я очень хочу познакомиться с Рафаэлем! И с кикиморами тоже… Я думаю, они вдохновили его на несколько сюжетов. А что, если я поеду в замок Клени?

— Ты не сможешь попасть туда, — покачал головой Янда. — Замок закрыт для посетителей — готовится новая экспозиция, — он отпил из чашки и от удовольствия прикрыл глаза. — А ты знаешь, что я целый день дожидаюсь вечера, чтобы насладиться твоим кофе?

— Послушай, а если я с ним… случайно… заведу разговор, могу сказать, что я твой друг?

— С кем?

— С Седлницким…

— Но не вздумай вести там какое-нибудь частное расследование!

— Конечно, нет! Удивляюсь только одному: я — старый турист, облазил много мест, бывал в далеких краях, а в Клени, который, можно сказать, под боком, до сих пор не попал. — Радуясь, что Янда не запретил ему посещение замка, я опасаясь, как бы этого не произошло, Гронек начал рассуждать о достоинствах архитектуры замков, построенных в стиле ренессанс. Но Янда его прервал.

— Сразу видно, что ты не бывал в замке Клени. Это могучая мрачная крепость, степы которой пропитаны кровью, как утверждает архитектор Яначек.

Возбужденный Гронек пришел в еще больший восторг.

— Это, наверное, связано с его историей? Он рассказывал тебе что-нибудь?

— Он бы наговорил! Но я вовремя его остановил. Этот шут изложил мне целую теорию. Наплел, что в том замке издавна правит жестокий, злой демон. Люди там просто обязаны были совершать преступления, если даже и не хотели. Это место необузданных страстей и семейных трагедий. Кривляка! Он хотел отвлечь мое внимание от своих махинаций.

— Каких махинаций?

— Не будь слишком любопытным. Это мелкий мошенник. О делишках Яначека я узнал от его начальника Гакла. У того, кстати, тоже есть своя версия, и довольно реалистичная: замок набит ценностями, поэтому мотив убийства — крупное хищение.

Они молча допили кофе. Старый адвокат принялся тщательно мыть кофеварку.

— Что собой представляет Гакл? — спросил он через некоторое время. — Мы же читали…

— Помню. Ну, на мой вкус довольно чванливый. Видимо, слава вскружила ему голову. Представь себе, — Янда оживился, — об этих теориях, если их можно так назвать, мы разговаривали с Альтмановой, и она склоняется к версии Яначека. Меня это удивило, я считал ее трезво мыслящей женщиной.

— Расчетливой.

— Возможно… Хотя…

Гронек бросил на него лукавый взгляд и тут же воспользовался паузой, чтобы задать следующий вопрос.

— А что ты скажешь о Ленке? Впрочем, она еще ребенок…

— Милый ребенок, — махнул рукой капитан. — Хитрый и лживый.

— Она лгала?

— Лгали все. Без исключения. Любимая привычка свидетелей, — усмехнулся Янда. — Лгут по глупости, из-за пустяков… Иной мужчина рискует быть заподозренным в убийстве, лишь бы супруга не узнала, что он был за городом с сотрудницей Прохазковой. А женщины? Вспомни Чапека. В одном рассказе он утверждает: женщина ни за что не признается вам, что три часа провела у портнихи — будет уверять, что ходила на мамину могилу, — он зевнул. — Яник, через минуту я буду трупом, — проинформировал друга капитан и положил голову на гору подушек. Потом пробормотал едва внятно: — Барышня Ленка болталась ночью неизвестно где, но нам, наверное, тоже скажет, что была у мамы.

— На могиле? — недоверчиво спросил Гронек.

Янда рассмеялся.

— С тобой не соскучишься! — Он потянулся и взял сигарету. — Мать Ленки, кстати, давно уже не Лудвикова, работает официанткой в ресторане для автомобилистов около Гавловиц, в четырех километрах от Клени. Я узнал об этом сегодня в институте.

— И Ленка ее навещает?

— Видимо, потому что уже дважды собиралась уволиться. Говорила, что в ресторане у матери и отчима, который им заведует, заработает намного больше. Но каждый раз брала заявление обратно. Людская молва утверждает, что из-за Гакла. Хотела постоянно быть рядом с ним.

— Она была соперницей Марии? — задумчиво спросил Гронек. Хотел еще что-то добавить, но неожиданно резко повернулся к окну.

— Что случилось? — Янда моментально напружинился и только потом сообразил, что сидит дома и к тому же на третьем этаже.

— Дождь пошел, — грустно ответил адвокат. Рамы задрожали от порывов ветра, крупные капли забарабанили по стеклу.

Янда вздохнул и с сомнением покачал головой:

— Ты хочешь ехать в замок завтра? Я бы тебе не советовал…

— Завтра! — огорченно воскликнул Гронек. — Ты же слышишь, идет дождь! Забыл о моей подагре?

— Болезнь у тебя, как у лорда, — засмеялся капитан. — И где у тебя болит?

— Стреляет аж вот сюда, — туманно ответил его друг. — Прихватывает каждый раз, когда сыро, поэтому боюсь дождя. Послушай… а вот, у которого условный срок… он тоже лгал?

— Дарек Бенеш, — уточнил Янда. — Еще тот фрукт. Сегодня после обеда я посмотрел его дело. Говорил с доктором Вошагликом. Он считает, что в таких случаях убийство возможно: его психическое отклонение может перерасти в крайнее насилие. У меня опасения, что в нашем списке Бенеш пробивается на первое место. Правда, Седлницкий утверждает, что фотограф ночью и носа не высунет из замка — так он напуган жуткими историями о привидениях.

— А там они есть? — удовлетворенно засмеялся адвокат. — Еще больше убеждаюсь, что с Рафаэлем мне обязательно надо… — слово «познакомиться» он предусмотрительно опустил и перевел разговор на другую тему: — Думаю, не во всем надо верить докторам. В своей практике я не раз наблюдал случаи, когда такие, как Бенеш, выздоравливали.

— Несчастный парень! Эмила, кстати, тоже хотела меня в этом убедить. Представь себе, — улыбнулся Янда, — они сидели вдвоем ночью на косогоре, тряслись от страха и держались за руки!

— Ну и что? Может, он ее любит, поэтому никогда не обидит. Может, на ней, единственной, так сказать, зафиксирован и готов сделать для нее все, что угодно…

— Глупости, — махнул рукой капитан. — Меня интересует в данном случае другое…

— Что? — едва слышно спросил Гронек.

— Ну… когда они вернулись в замок, — Янда принялся размышлять вслух, — то в комнате, где спал Дарек, приняли снотворное. Около половины одиннадцатого. Потом пошли спать каждый в свою постель. Бенеш утверждает, что до утра ни разу не проснулся. Но когда в четверть первого в замок возвращался Беранек, то увидел в окне у Дарека свет. Через некоторое время он погас. Странно, что фотограф это категорически отрицает.

— Может, Беранек лжет, — предположил Гронек.

— Возможно. Или лжет Бенеш. Мне очень хотелось бы знать, кто же все-таки из них.

— У тебя неувязка со временем?

Янда засмеялся, встал с кушетки, зевнул и с удовольствием потянулся.

— Здесь столько неувязок… — бросил он легкомысленно. — Ну ничего, все прояснится. Как всегда. Ну, пойду спать. Завтра тоже будет день. И ты ложись, а то к твоей подагре добавится еще что-нибудь.

— Иду, Йозеф, — покорно согласился старый адвокат. — Только сварю себе травки… Что ты, сырость для меня хуже смерти!

9

После ночного дождя утро было сырым и туманным, по Гронек все же отважился на путешествие в замок Клени. Выйдя из трамвая на Гибернской улице и купив в буфете напротив вокзала бутерброды на дорогу, он с удовлетворением отметил, что сквозь туманную дымку проглядывает голубое небо.

Народу в электричке было много, но адвокату удалось занять место у окна. Правда, к его сожалению, не с той стороны, откуда видна река. Поэтому ему ничего не оставалось, как разглядывать крутые склоны, в то время как пассажиры, сидевшие у противоположных окон, наслаждались видом на долину Влтавы.

Туман исчез окончательно, и солнце позолотило запыленные окна. Гронек бросил последний взгляд на скалы, поросшие желтыми цветами, потом развернул на столике слегка промасленный сверток с бутербродами, вынул из портфеля термос с кофе. Попутчики рассматривали его с интересом. Старый адвокат, по его собственному мнению, был одет достаточно элегантно для небольшой весенней загородной прогулки. На нем был светло-серый костюм из вельветовой ткани в мелкий рубчик и тонкий белый шерстяной свитер, на ногах — такие же светло-серые замшевые туфли типа «фермер». Элегантные темные очки контрастировали с седыми волосами.

В Ростоках освободилось место на противоположной стороне, и Гронек моментально воспользовался этим — свернул недоеденные бутерброды и пересел. С радостным чувством школьника, едущего на экскурсию, он наблюдал за убегающим пейзажем, залитым солнцем. Мимо него проплывали скалистые холмы, поросшие березами, с руинами старинных крепостей на вершинах, склоны с террасами фруктовых садов и веселыми красными черепичными крышами дач. В некоторых местах Влтава протекала почти под самой насыпью. Уровень воды довольно высокий, подумал Гронек, глядя на стволы косматых верб, торчащих прямо из реки. «Выхожу на первой загородной станции», — напомнил он себе, когда впереди над излучиной реки увидел дома деревенского типа.

Вокзал был небольшой, по-деревенски уютный. Рядом шумели деревья и река, а во дворе неподалеку без устали пел петух. Несколько человек, вышедших из поезда, направились по узкой тропе к деревне, Гронек же отважно двинулся по путям напрямую к замку. Вскоре за поворотом показалась будка блокпоста. Адвокат посматривал на нее с опаской. Когда проходил мимо, окно будки открылось, и в нем появилось пухлое, нахмуренное лицо.

— Целую ручки, — приветствовал женщину Гронек, слегка поклонившись и продолжая двигаться дальше.

Появление джентльмена на железнодорожных путях потрясло пани Нечасову. Растерянно пробормотав: «Добрый день», — она медленно прикрыла окно. Но старый адвокат продолжал затылком чувствовать ее взгляд, поэтому спустился с насыпи к кустам, где, как он предполагал, сидела в ту роковую ночь Марин Залеска. Остановившись, начал осматривать гору, на котором стоял замок.

Сияло весеннее солнце, блестела свежая листва, щебетали птицы, а замок на вершине выглядел мрачным и хмурым. «Разве это замок, — подумал Гронек, — это крепость с недоброй историей». Он вспомнил теорию Яначека и в душе согласился с ней.

Адвокат спустился к домикам у реки и остановился перед рестораном. С минуту боролся с искушением войти и побеседовать с директором, но, вспомнив запрет Янды, отказался от этой идеи. Пошел к деревне, в эти утренние часы безлюдной. Дорога огибала гору, предлагая путешественнику полюбоваться на старинный замок с разных сторон. У развилки стоял щит с оборванным по углам плакатом, приглашающим посетить памятник культуры и осмотреть его богатую коллекцию. За развилкой извилистая дорога повела наверх, к фасаду замка со рвом и каменным мостом.

Нигде ни души. Лишь за последним поворотом Гронек увидел пожилого мужчину с повязкой дружинника на рукаве.

— Здравствуйте, — ответил он на приветствие адвоката. — Идете в замок? К сожалению, он закрыт для посетителей. Об этом сообщалось во всех газетах. — Он вынул пачку сигарет. — Извините, у вас нет спичек? Мои кончились.

— Я, к сожалению, некурящий, — сказал Гронек участливо. — В замок иду с частным визитом. К пану Седлницкому.

— Тогда пожалуйста. Только подольше звоните. Или даже покричите. Он, кажется, пошел в заказник стрелять ворон, — мужчина со вздохом спрятал сигареты, двумя пальцами коснулся козырька фуражки и не спеша отошел на несколько шагов.

Гронек тоже поплелся еле-еле, потому что последний отрезок дороги был слишком крутым, к тому же вид с моста на роскошный портал ворот, сложенных из песчаника, был великолепен. Он оперся о широкие каменные перила и наслаждался, рассматривая эту красоту.

— Куда путь держите? — услышал вдруг сзади.

Повернувшись, старый адвокат сразу понял, что перед ним тот самый человек, с которым он мечтал познакомиться.

Поначалу его, правда, смутила одежда художника: охотничий костюм, по всей видимости выброшенный каким-нибудь лесничим на свалку. Разорванные брюки, когда-то зеленая куртка, шляпа, на которой сохранило первоначальный цвет только яркое перышко сойки. На правом плече у него висел дробовик, на левом — большая потрепанная сумка. Правильное, можно сказать, красивое лицо, если не обращать внимания на белесую щетину на давно не бритых щеках. Фигуру портила сгорбленная спина. В целом выглядит, решил Гронек, как обедневший дворянский отпрыск.

— Замок закрыт, — объяснил Седлницкий, — но, чтобы вознаградить вас за напрасно потраченное время, могу рассказать, что этот портал, на который вы с таким восхищением взираете, был построен около тысяча пятьсот шестидесятого года по приказу пана Флориана из Гриесбаха. Ему, кстати, принадлежал и замок.

— Благодарю за информацию, пан Седлницкий, но мне это известно. По старой туристской привычке уже кое-что прочел о замке. Я, — Гронек лучезарно улыбнулся, — приехал сюда с визитом. К вам. Но опасаюсь, что вы этому не очень-то будете рады.

— Хорошим людям я всегда рад, — сказал художник, вдохнув в адвоката оптимизм. Но, когда он услышал, что Гронек — друг капитана Янды, приветливая улыбка исчезла с его лица. Напрасно гость горячо убеждал, что цель его визита — прежде всего сам художник и его работы, которые с таким большим успехом демонстрировались на пражской выставке. Рафаэль только злобно фыркал.

— Не заговаривайте мне зубы, — ворчал он. — Сразу видно, что вы — законник. А законники у меня идут сразу за искусствоведами, которых я ни в грош не ставлю… Ладно, проходите.

Мощные каменные стены произвели на Гронека глубокое впечатление. Он опять вспомнил Яначека.

— Оставьте это и пойдемте выпьем кофе, — пробурчал Седлницкий. — Я должен чашку вашему приятелю.

— Я хотел бы сначала… не сердитесь, пожалуйста, — стал просить Гронек, — хотел бы попасть в барбакан. Посмотреть кикимор. Я столько о них слышал…

— Тогда идите один, — решительно произнес Рафаэль, — я открою вам. — Он направился к стене, отделяющей двор от барбакана. — Потом захлопнете ее, — у открытой дверцы художник смерил посетителя с головы до ног, — и придете ко мне, — он показал на левое крыло замка, — туда, под тот красивый портал и по коридору направо. Я пока буду варить суп из ворон.

Ритуал знакомства, к счастью для Гронека, закончился для него вполне сносно. Могло быть и хуже, констатировал он удовлетворенно и остановился на ступеньках. Кикиморы под лучами утреннего солнца сняли всеми цветами радуги и на первый взгляд были похожи на больших, но совершенно невинных садовых гномов. Искусство подождет, решил Гронек, спускаясь по ступеням и осматривая каменистую площадку.

Он убедился, что стена между двором и барбаканом была действительно очень высокой. Гладкая, ровная, с почти неповрежденной штукатуркой, она примыкала к боковым крыльям замка, почти достигая высоты третьего этажа. Другая стена, полукруглая, отделявшая этот странный дворик от леса, была чуть ниже, однако, чтобы перелезть через нее, подумал адвокат, надо быть не только альпинистом, но и иметь специальное снаряжение. Убийца мог пройти только через дверцу. Замки не были повреждены, следовательно…

После этих умозаключений Гронек позволил себе удовольствие пройтись мимо выстроенных в ряд скульптур. Они заинтересовали его гораздо больше, чем можно было предположить. Каждый из людских пороков, которые он угадывал в крикливых красках, характерных жестах и гримасах кикимор, живо напоминал ему процессы, в которых приходилось участвовать, людей почти забытых, скрытых временем в тень подсознания…

Неожиданно ему сделалось плохо, он закрыл глаза и закачался. Видно, солнце припекало слишком сильно.

— Пан адвокат! — раздался голос со ступенек. — Кофе ужо — как собачий нос!

Но Гронек не отвечал, и Седлницкий побежал к нему.

— Что с вами? — спросил он озабоченно и взял адвоката за локоть.

— Я почему-то неважно себя почувствовал… — Гронек провел ладонью по лицу. — Наверное, от солнца.

— Так пойдемте быстрее в тень. — Рафаэль повел его к замку. — Дам вам выпить чего-нибудь холодного. Кофе, например.

Во дворе Гронек освободил свою руку и пошел твердой походкой.

— Холодный кофе пейте сами, — сказал он, повернувшись к Седлницкому. — И вообще катитесь вместе с ним к черту!

— Или в… — художник произнес ядреное слово и захохотал довольный. С этой минуты он стал смотреть на своего гостя приветливей.

— Да, да, именно туда, — согласился адвокат, всегда умевший найти верный тон в разговоре с разными людьми.

Они прошли через кухню, по которой разносился аромат из кастрюли с кипящим вороньим супом, и вошли в большую комнату, где пахло масляными красками, скипидаром и смолой. Художник усадил посетителя в потертое кресло и начал колдовать с напитками. Сквозь узкое окно в толстой стене Гронек видел двор, залитый солнцем. Потом он окинул взглядом комнату. Все стены были завешаны картинами, а те, которые не уместились, стояли где придется.

— Только не вздумайте таращить глаза на картины и болтать об искусстве, — предупредил Рафаэль.

— Это мне и в голову не придет, — отрезал Гронек. — Я только что насытился настоящим искусством. И каким искусством! Однажды я прочитал, что в одно мгновение можно прожить всю жизнь. Мне казалось, что это всего-навсего поэтический образ. Черта лысого! Если бы я еще немного побыл среди тех скульптур, то поверил бы, что бедняжку Залеску убил я, и пошел бы сдаваться Янде!

Седлницкий как раз собирался подать адвокату высокий бокал, наполненный льдом и какой-то красной жидкостью. Услышав слова Гронека, он быстро поставил напиток и с удивлением посмотрел на гостя.

— Вот видите, — произнес он медленно, — а большинство называют их кикиморами…

— Я тоже, — вздохнул Гронек, — пока не увидел. Наверное, это большинство поймет их только в будущем веке.

— Вы говорите мои слова, — заявил серьезно Рафаэль. — Кто бы мог подумать о вас такое! Выпейте, вам будет легче. Вы — очень впечатлительная натура.

— Хорошо… — блаженно протянул Гронек, отпив из бокала несколько маленьких глотков. — Скажите, а что вы туда намешали?

— Содовая вода, лед, чуть-чуть водки и сок черной смородины. Домашний, Мила привезла.

— Кто?

— Есть тут одна, — махнул рукой Рафаэль в сторону главного здания замка. — Тоже искусствовед. На скульптуры Матеса смотрит как на забавный кич.

— Вы, видимо, имеете в виду пани Альтманову?

— Барышню, уважаемый, барышню! Перезрела наша Эмила. Даже любовника не смогла найти. Но сейчас у нее вроде появилась надежда. Видел я ее в «Монастырской винарне» с этим вашим капитаном.

— К сожалению, — вздохнул адвокат, — ее надежда, кажется, небезосновательна.

— Эта ему подойдет, — сказал художник с непонятной мстительностью в голосе. — А знаете, я себе тоже намешаю коктейль. Только пропорции изменю немного.

— Еще даже не полдень, — деликатно заметил адвокат.

— Но он приближается. К тому же меня ждут дела. Очень серьезные. — Рафаэль бросил на Гронека испытывающий взгляд, ожидая, видимо, что тот спросит, какие. Но именно поэтому гость не стал спрашивать — знал, что в таком случае лучше подождать, пока плод сам созреет.

— А тут еще ночью был настоящий переполох, — продолжил художник. — Из-за этого психа Яначека. Приедет сегодня ваш капитан? Расскажу только ему, хотя все это, наверное, не так важно, — и, не дожидаясь ответа, милостиво разрешил: — Вы пока здесь можете осмотреться, я сейчас приду.

Гронек послушно бросил взгляд на развешанные картины, но даже не поднялся с кресла. Хоть он и высоко ценил творчество Седлницкого, но сегодня у него было другое настроение. Неожиданно его внимание привлекла висевшая на тоне старинная гравюра, заключенная в раму. Он встал и подошел ближе.

Это была гравюра на меди с изображением мужчины в расцвете лет в высокой черной шляпе, с колетом вокруг шеи и плащом, накинутым на плечи. Грудь закрывал блестящий панцирь. Внизу изящно выведена подпись: «Петр Седлницкий из Холтиц, полковник и начальник кавалерии моравских рядов. 1620».

— Рассматриваете гравюру? — спросил Рафаэль с порога.

— Ваш предок? — полюбопытствовал адвокат.

— Кто знает. Фамилия, как видите, совпадает. Но этот красавец не очень-то похож на меня. Нашел я его на одном аукционе. Но ничего, теперь барышням рассказываю, что хоть я и уродина, зато из старинного дворянского рода.

— А может, на самом деле… Вы знаете о нем что-нибудь? — кивнул адвокат в сторону гравюры.

— Пытался разузнать, я же тщеславен. — Рафаэль горько усмехнулся. — В начале семнадцатого века Седлницкие были довольно распространенным дворянским родом. Одна ветвь так называемых свободных господ жила в Чехии. Этот Петр активно участвовал в дворянском восстании, а после его поражения бежал в Голландию, где вскоре умер. Я пробовал выяснить историю своего рода, но никакой связи с этим паном не обнаружил. Самый древний предок, до которого мне удалось добраться, — отец моего прадеда Ян Седлницкнй, могильщик в Стржедоклуках.

— Это — профессия мудрецов, — заметил Гронек. — Может, вы от него унаследовали склонность к философии.

— Не делайте из меня шута! — взорвался художник, но тут же, словно спохватившись, рассмеялся. — Так выпьем за это! — Он бросил настороженный взгляд на собеседника, но тот спокойно отпивал из бокала напиток. — Давайте посидим и пофилософствуем о жизни, — предложил он тогда, усаживаясь на стул с противоположной стороны стола.

— Жизнь… — протянул Гронек, чтобы как-то начать разговор, — штука сложная.

— Жизнь прекрасна, и течет вода, — заявил Седлницкий.

Адвокат весьма удивился. Вроде пан ничего еще не пил, подумал он.

— Вы хотите сказать, — попытался он уточнить, — что жизнь течет, как вода…

— Нет. Я сказал, что течет вода, и она должна течь, потому что полдень.

Да он чокнутый, испуганно решил адвокат.

— Сейчас ровно двенадцать, — подчеркнул Рафаэль. — У меня одиннадцать пятьдесят.

— Значит, ваши отстают. Молчите и слушайте. Внизу… прямо под нами… глубоко…

Художник наклонил голову, направив ухо в сторону пола, Гронек машинально сделал то же. Он действительно услышал глухой шум, идущий откуда-то из подземелья. Это был, по-видимому, довольно мощный поток. Рокочущий звук от текущей воды усиливался, и адвокату даже показалось, что старые стены слегка задрожали. Это галлюцинация, успокоил он себя. Ну и денек сегодня…

Подземный шум прекратился как-то сразу. Рафаэль поднял голову.

— Остановили, — сообщил он. — Теперь до завтрашнего полудня будет тишина.

— Внизу есть какой-то водосток, — предположил Гронек. — А вообще-то известно вам, что находится под замком, внутри горы? Ведь его собираются ремонтировать, поэтому статики в первую очередь…

— Статические исследования, — прервал его Седлницкий, — уже начались. Но я знаю, что гора крепкая, и, хотя внизу постоянно ходят поезда, замок даже не шелохнется. Но в этой горе множество старых подземных ходов. Настоящий лабиринт. Местами они завалены, кое-где заделаны кирпичом, потому что у моего предшественника были маленькие дети, и он боялся, как бы они туда не залезли. Самые нижние ходы заполнены углекислым газом. Если верить легенде, один из ходов глубоко под Влтавой ведет на другую сторону.

— Это страшно интересно, — подивился Гронек, задумчиво глядя в узкое окно. — Посмотрите, кто-то идет по двору.

— Яначек, — сказал художник, бросив взгляд в окно. — Несет свой бутерброд с сыром, скупердяй. Будет обедать в барбакане, ему солнце не повредит.

— А что же с этим водостоком? — вернулся Гронек к прежней теме.

— Вас интересует, кто каждый полдень выпускает воду? — кивнул Рафаэль с таким таинственным видом, что у робкой натуры побежали бы мурашки по коже. Но его гость был не из слабаков. — Тогда нам надо немного углубиться в историю. Издавна здесь стояла крепость. К началу шестнадцатого века в ней никто не жил. Около тысяча пятисотого года ее купил господин Флориан из Гриесбаха, о котором я уже имел честь вам говорить. Название Клени ему не нравилось, оно связано с тем, что место это считалось проклятым — в языческие времена здесь совершались жестокие культовые обряды с человеческими жертвоприношениями. Господин Флориан постепенно перестроил крепость в замок и дал ему другое название. Но оно не привилось, Клени остался Клени. Подземные ходы здесь тоже были издавна, а господин из Гриесбаха решил расширить и усовершенствовать их сеть. Времена, как известно, были неспокойные. Впрочем, знакомы ли вам спокойные времена? Так вот, в горе все перестраивали, укрепляли и прокладывали новые ходы. А тот, который вел из замка, должен был остаться тайным. В нем построили ловушку — в момент опасности обитатели замка могли его покинуть и открыть шлюз, так кто преследователи утонули бы, как щенки. Но как сохранять в тайне ход, который прокладывали двенадцать каменотесов? Господин Флориан велел их замуровать, и они находятся в подземелье до сих пор. И до сих пор никто не знает, где тот тайный подземный ход.

— Местная легенда, — улыбнулся Гронек. — Но у каждой легенды есть реальная основа. Видимо, там действительно какой-то водосток…

— Чепуха! — рассердился Рафаэль. — Неужели вам совсем не интересно, кто там, внизу, открывает и снова закрывает шлюз? Каждый день ровно в двенадцать? — Он состроил жуткую гримасу и медленно поднял ладони с раздвинутыми пальцами. — Двенадцать, — теперь он показывал указательный и средний пальцы, — двенадцать несчастных, которые не имеют покоя и жаждут вызволения.

— Откуда вы знаете? — улыбнулся адвокат. — Они вам говорили об этом?

— Я их видел, — художник снизил голос до глубокого таинственного шепота. — Однажды… я шел охотиться на уток. Днем они на реке, а ночевать прилетают в заказник. Поэтому отправился рано, едва начало светать. Иду через барбакан и хочу открыть дверцу в заказник. И вдруг слышу за собой такой тихий, словно приглушенный туманом, скрип. Оборачиваюсь — и вижу: посреди площадки стоит фурверк.

— Простите? — не понял Гронек.

— Повозка. Такая старинная, грузовая, с толстыми досками но бокам. Я не мог понять, как она попала в барбакан, ведь и него ведут только две узкие дверцы. Приблизился на несколько шагов, вижу… в нее наложены отесанные камни. В повозку запряжены два черных коня, их удерживает за вожжи парень. Остальные абсолютно бесшумно передвигаются рядом и, передавая друг другу камни, укладывают их посреди площадки. Одеты в какие-то балахоны из мешковины с капюшонами. И тут я пришел в ужас, увидев большую черную дыру… Вход в подземелье! Я не видел лиц этих людей и никак не мог понять, кто они и что здесь делают… Подошел поближе. Один из них повернулся — и я увидел, что под капюшоном у него нет лица! Только какая-то мертвая гримаса… — Рафаэль замолчал, незаметно наблюдая, какое впечатление произвел его рассказ.

— Мне у вас ужасно нравится, маэстро, — улыбнулся Гронек. — Приятное общество, хороший напиток и жуткие рассказы. Великолепный букет!

— Вы не верите? — мрачно спросил Рафаэль.

— Почему же? Сразу видно, что в шестнадцатом веке не было профсоюзов. Это же неслыханно — замуровывать каменотесов! И вообще трудящийся после смерти заслуживает покоя, пан Седлницкий. Это единственный недостаток вашей байки. По-настоящему пугать обитателей замка должен был бы господин Флориан из Гриесбаха.

— Да ведь и он тоже! — воскликнул Рафаэль. — Я не хотел вам об этом рассказывать — слишком жуткая история, а вы — человек впечатлительный. Иногда по ночам и рыцарском зале такое творится — не описать. Бедняга Дарек — он спит рядом — только и делает, что целые ночи дрожит под одеялом как заяц.

— Мой друг Янда сказал, что вы пугаете Дарека Бенеша. Не знаю только, делаете это для развлечения или по какой другой причине.

— Слишком жестокое развлечение — пугать несчастного пария, — покачал головой Рафаэль. — Нет, у меня есть причина. Даже две. Педагогическая и тактическая. Во-первых, привидения действуют с воспитательной точки зрения: за каждый проступок следует страшное наказание.

— Спасибо за такую педагогику! — возмущенно воскликнул Гронек.

— Вы не поняли меня. Но главная причина — вторая, — подчеркнул художник. — Этот несчастный… В общем, он и здесь стал заниматься своими глупостями. Крался за Ленкой, за Марией, шлялся ночами по деревне… Вначале я только попробовал попугать, а он клюнул! Тогда напугал его как следует. Чего только не нагородил! Обставил все соответственно…

— Не сомневаюсь в вашем умении. Только что на себе испытал… Смотрите, какой-то оборванный бородач. Боже мои, ну и лохмотья на нем!

— Вы подсматриваете за всеми, как любопытная баба. — Седлницкий снова посмотрел в окно. — Это Беранек, заведующий хранилищем. Тоже идет на сиесту в барбакан… Еще в Праге, — продолжил он, — Дарек поднабрался мистики от каких-то чокнутых спиритов. Ну, а я довел его до кондиции. Так что каждый вечер он запирается у себя, и ни за какие коврижки его оттуда не вытащишь. Лучше, уважаемый пан адвокат, пусть он верит в духов, чем пугает девушек.

— Видимо, в данном случае вы правы, — допустил Гронек. — Но зачем вы пугали меня?

— Настоящий хозяин, — объяснил Рафаэль, — гости угостит, уделит ему внимание, развлечет. Скажите, разве вам было скучно? Надеюсь, еще у нас задержитесь — угощу вас супом, какого вы не едали. Но вначале нужно принять аперитив. — Он налил две рюмки водки. — А в истории с Дареком… поймите меня правильно. Управляющий замком — как капитан на корабле. Его обязанность — следить за командой и не допускать никакого баловства. Стоит повести себя безнравственно одному, как деревенские тетки обвинят всех. В здешнем магазине, а главное, на площадке перед ним, — местный Гайд-парк… — Он опустил глаза к носкам своих разорванных тапочек. — А сейчас я хочу сказать вам… об одной проблеме…

— Минуточку, дойдет и до нее очередь. Я с вами тоже хочу кое-чем поделиться. Это касается Дарека Бенеша.

— Слушаю. Он под подозрением?

— Наверное. Впрочем, так же, как вы и все остальные. Но не в этом дело. Есть там одно противоречие… Пани Альтманова заявила, что рассталась с Дареком в его комнате в половине одиннадцатого и что оба выпили снотворное. Бенеш сам утверждал, что спал, как бревно. А Беранек, который возвращался в замок примерно в четверть первого, видел в окне у Дарека свет, который вскоре погас. Но именно это фотограф отрицает. Как вы думаете, кто из них говорит правду?

Гронек не очень надеялся, что Седлницкий поможет ему решить эту проблему. Но художник ответил сразу и уверенно:

— Беранек. Все совпадает, — он заметил удивленней взгляд адвоката и добавил: — Это было ровно в двенадцать двадцать, потому что, когда Дарек зажег свет, он посмотрел на часы. А потом выключил.

— Как вы можете… знать так точно? Ведь вы в то время были…

— В «Раю» пьяный в стельку, хотите вы сказать. Видите ли, у Дарека здесь не так много приятелей. Собственно, двое. Эмила Альтманова — бог знает, почему он ее обожает, — и я. Но ей он не может излить до дна душу. С одной стороны, это женщина, ей не расскажешь о своих интимных проблемах, а они его беспокоят, а с другой — она реалистка, практичная натура. Не верит в духов. — Рафаэль рассмеялся. — Стоит Дареку заговорить об этом, начинает злиться, доказывать свое. Так что плачется он только в мою Жилетку.

— Он сказал вам, что зажигал ночью свет, — понял Гронек. — Но зачем? А главное, почему не хотел в этом признаться?

— Вы считаете, что во время официального допроса он мог рассказать следователям, что именно в ту ночь привидения бесились как никогда?

— А они действительно бесились? — с любопытством спросил адвокат.

— Дело было так, — начал художник, отпив из бокала большой глоток. — Дарек с Милой вернулись сюда уже напуганными. Кто-то в заказнике мимо них прошел, а точнее, Прокрался стороной… Даже у Милы душа ушла в пятки. Потом, обнаружив, что в замке они одни-одинешеньки, решили выпить снотворное, чтобы ночью никакие духи их не тревожили. Мила выпила таблетку сразу и пошла спать, а Дарек все не решался.

— Он сказал вам, почему?

— Да, и я ему поверил. После снотворного он целый день ходит как мешком стукнутый. А это мешает работе. Дел у него выше головы — надо за день оформить документации на тридцать предметов. Если что-нибудь испортит — приходится переделывать, и все выбиваются из графика. Поэтому он лег и решил уснуть без снотворного. Первое привидение появилось в соседнем рыцарском зале в положенное ему время — ровно в полночь. Дарек уже засыпал, но сразу проснулся. Он слышал крадущиеся шаги, потом громкий треск мебели. Между нами, для здешней старой рухляди — дело обычное, особенно ночью после жаркого дня, когда воздух остывает. Я, вопреки своей привычке, сказал ему об этом, но он считает, что приходил прямо-таки образцовый полтергейст — это специальный спиритический термин. Переводится как веселый или шумный дух… Просто это такой вид привидений, которые очень сильно громыхают мебелью. Потом дух, крадучись, ушел. Дарек уже решился принять снотворное, но таблетку оставил где-то на кухонном столе, а встать с постели боялся. Он лежал и какое-то время смотрел в темноту надеясь, что духи закончили свой шабаш. Но тут началось снова. Крадущиеся шаги, на этот раз без грохота и треска. Но зато что-то зазвенело, как маленький колокольчик. Это привело Дарека в еще больший ужас, потому что когда смерть приходит собственной персоной…

— В какое время? — нетерпеливо прервал его Гронек.

— Примерно в четверть первого. Когда все затихло, он включил лампу на столике у постели. Было как раз двадцать минут, как я вам уже говорил. Дарек подбежал к кухонному столу, схватил таблетку — и назад в постель. В этот момент Беранек и видел со двора, как погас свет в окне.

— Потом Бенеш уже не слышал ничего?

— Какое слышать, он все утро проспал. Кто-то мне говорил, что не могли до него достучаться.

— Он на ночь запирается?

— Конечно. Ведь рыцарский зал с привидениями — за дверью, я постоянно твержу вам об этом…

— Знаю, — Гронек со вздохом начал выбираться из глубокого кресла. — Хорошо здесь у вас сидеть, но нас зовет долг. Пойдемте, пан Седлницкий.

— Куда? — Рафаэль поднял на него удивленные глаза.

— В рыцарский зал, если, конечно, не возражаете. Вы — капитан корабля. Но я вас очень прошу. А еще, — он невольно понизил голос, — было бы хорошо, если бы нас ни кто не увидел. Но это, наверное, не получится?

— Можем попытаться. — Рафаэль направился в кухню. — Выключу суп, и пойдем.

— В группе инвентаризации, — информировал он Гронека, пока они шли через двор, — появились еще две кучерявые красотки, которые вкалывают как одержимые. До полвторого они просидят без перерыва. Надо быть поосторожней в коридоре, можем налететь на Гакла…

— А чем занята пани Альтманова? — спросил адвокат, которому очень хотелось познакомиться с Эмилой.

— Она усвистала куда-то с утра. Может быть, — Седлницкнй открыл застекленную дверь главного здания, — снова где-нибудь сидит с вашим приятелем. Теперь — тихо!

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж и неслышно, как духи, стали красться по коридору. С правой стороны тянулся ряд окон, выходящих во двор, с левой было несколько входов в выставочные залы.

В конце коридора Гронек неожиданно обо что-то споткнулся и едва не грохнулся на мраморные плиты пола. К счастью, Седлницкий успел подхватить его. Выяснилось, что нога адвоката попала в петлю из тонкой, но очень прочной силоновой нити, на свободный конец которой он, видимо, наступил другой ногой. Обрывки нитей, на которые вешали картины, валялись повсюду.

— Устроили свинарник, — громко возмутился Рафаэль. — Кто все это будет убирать? Опять я?

— Ведь я мог расшибиться! — вторил ему Гронек. Под ноги ему попалась деревянная рейка. Он с яростью пнул ее, и по коридору разнесся повторяемый эхом грохот.

— Тсс!.. — зашипел Рафаэль, первым вспомнивший, что они должны проникнуть в рыцарский зал незаметно.

Зал привел адвоката в восхищение. Свет падал сюда из двойных окон, расположенных с двух сторон. На стенах — росписи. Древнеримские сюжеты, вспомнил Гронек, когда увидел Муция Сцеволу, героически сжигающего себе руку на огне перед этрусским царем Порсеной. Просторный рыцарский зал казался пустоватым: мебели в нем стояло немного. Но именно эта пустота делала его величаво-строгим. Пол был закрыт современным одноцветным ковром. В центре стоили два ряда стульев для участников свадебных церемоний. У стены — старинный длинный стол, на нем — два больших подсвечника, несколько забытых листов бумаги. Над столом висел государственный герб, размещенный так умело, словно он был здесь с незапамятных времен.

— Кто это все оборудовал? — тихо спросил адвокат.

— Яначек, — так же шепотом ответил Рафаэль. — Неплохо, правда? Но стол и вон тот секретер здесь временно, он решил отдать их на реставрацию.

Гронек посмотрел на секретер, стоявший между окнами. Настоящий шедевр, восхитился он про себя. Седлницкий, заметив его интерес, пустился в объяснения, как заправский гид:

— Италия, — шептал он на ухо адвокату, — вторая половина семнадцатого века, мореное грушевое дерево. Инкрустирован черепашьей костью с использованием флорентийской мозаики.

Вся вычурная верхняя часть секретера, со множеством маленьких колони и ящичков, покоилась на доске, опиравшейся на элегантные тонкие ножки.

— Вот посмотрите, когда его реставрируют, — продолжал художник. — Труднее всего было найти черепашью кость, но Яначек достал, он умеет проворачивать такие дела. Его вместе со столом должны были уже увезти, но тут случилось это несчастье… А взгляните, — он взял Гронека за плечо, — туда, напротив. Это Дельфт. Тоже семнадцатый век. Такое не везде увидите.

Напротив секретера стояла великолепная бело-голубая ваза. В ней было несколько сухих, со вкусом подобранных веток.

— Хорошая идея, — оценил Гронек. На этом осмотр интерьера закончился.

— Как вы думаете, что здесь может громче всего трещать? — тихо спросил адвокат.

— Наверное, все, — пожал плечами Рафаэль.

Гронек прежде всего прошел между стульями, раскачивая некоторые из них. На два или три сел и повертелся. Стулья были новые и довольно крепкие. Тогда он направился к секретеру, желая прежде всего полюбоваться великолепной инкрустацией.

Художник, перестав обращать внимание на его манипуляции, подошел к окну и посмотрел наружу. С этой стороны открывался вид на долину Влтавы, залитую полуденным солнцем. Хорошо знакомый пейзаж снова привел его в восторг. Он хотел позвать к окну Гронека, но адвокат уже стоял за его спиной.

— Пан Седлницкий, — зашептал он прерывисто, — помогите мне, — возбужденный Гронек подвел художника к секретеру. — Наклонитесь, пролезьте между ножками и посмотрите снизу на доску.

Рафаэль опустился на четвереньки, залез под секретер и поднял лицо вверх. В тот же миг на нем появилось изумленное выражение.

— Надо это вынуть, — сказал он дрожащим голосом, вылезая из-под секретера. — Черт знает что…

Массивную доску снизу скрепляла широкая деревянная рама. А в нее была вставлена другая, овальная, которая вошла туда на удивление плотно. На всякий случай ее еще прижимали деревянные брусочки-распорки, вставленные с двух сторон. Когда Рафаэль попытался вынуть овальную раму, раздался громкий треск.

— Полтергейст, — ухмыльнулся Гронек, — шумный дух.

— Нет, не получается, — пыхтел художник. — Надо вынуть брусочки. Держите секретер.

Гронек уперся ладонями в край доски, художник снова на четвереньках влез под нее. Секретер весь затрясся, потом раздался оглушительный, подобный выстрелу, грохот, и на пол упала картина. Рафаэль не успел подняться на ноги, а адвокат уже схватил холст, натянутый на раму, и с жадным нетерпением стал рассматривать.

На него смотрели синие глаза красавицы с нежным, цвета розовых лепестков, лицом. Над высоким лбом — пепельно-серые кудрявые волосы, обрамляющие лицо и спадающие на тонкие обнаженные плечи. Маленькие, но полные и выразительные губы затаили легкомысленную и слегка ироническую улыбку.

Поясной портрет был написан на темно-сером фоне. На красавице платье из розовой парчи, расшитой серебром и жемчугом. Рукава из прозрачной жемчужно-серой ткани, уложенной складками, едва прикрывают ее плечи. Вырез украшен серым кружевом, легким, как дыхание.

— Боже мой, — прошептал потрясенный Рафаэль, глядя из-за плеча Гронека. — Боже мой…

— Вы могли бы определить, — повернулся к нему адвокат, — автора этой картины? Или хотя бы школу, век…

— Конечно, — кивнул головой художник. — Держу пари, что это Миньяр. Француз, семнадцатый век… В хранилище есть несколько его картин, тоже в овальных рамах. Серия портретов… Но этот я там не видел.

— А может это быть, — подсказал ему Гронек, — Луиза де ла Вальер, любовница Людовика Четырнадцатого?

— Да! — воскликнул Рафаэль. — Именно эту Луизу всюду искала Мария. Картина была в списках, но нигде не могли найти ее следов. Представьте себе, сегодня утром приезжали за секретером, хотели увезти его на реставрацию! Но их не пустили парни из органов общественной безопасности.

— Кто приезжал?!

— Не знаю. Какие-то реставраторы. Организовал все, как обычно, Яначек, — художник неожиданно замолчал, а потом, забыв о всякой конспирации, закричал: — Яначек! Этот вор, стервец! Поэтому он здесь ночью громыхал мебелью!.. А может, он спрятал картину только вчера? Я в полночь застукал его в коридоре… Что будем делать? Звонить в отделение? Телефон в моей квартире. — Он сделал шаг к двери.

— Подождите, — остановил его Гронек. — Мы обязательно позвоним, но чуть позже. Дайте мне подумать.

Адвокат испытывал чувство удовлетворения: события, факты, догадки выстраивались в ряд, хорошо состыковывались. И в то же время ему казалось, что он еще не все нашел, не все продумал до конца, что способен добиться большего. Сейчас, сию минуту…

— Дарек Бенеш рассказывал вам, — обратился он тихо к Седлницкому, — что слышал полтергейст в полночь. Думаю, в тот момент Яначек прятал здесь картину. Не знаю, что он делал в замке нынешней ночью — определенно ничего хорошего, но это мы выясним. Доска скрипела и трещала, когда архитектор укреплял под ней картину, вставляя распорки, чтобы, не дай бог, она не выпала во время сегодняшней перевозки. Те, кто сегодня утром выдавал себя за реставраторов, были его сообщниками… Послушайте, а Яначек — отважный человек, не побоялся, что Дарек застанет его врасплох.

— Тут он мог не беспокоиться, — проворчал Рафаэль. — Сам постоянно запугивал Дарека. И потом, он бы услышал, как дверь открывается, успел бы что-нибудь придумать.

— Но, — Гронек поставил картину на пол, прислонив к секретеру, — после этого пришел другой «дух». Он не громы хал, а звонил. Как в колокольчик…

— Хватит уж, — буркнул художник.

— Он, может, действительно приходил, пан Седлницкий. Что есть в комнате металлического?

— Чешский лев, — показал Рафаэль на герб. — И еще подсвечники… — Он не закончил фразу, а Гронек был уже на полпути к ним.

Оба подсвечника были одинаковые, но адвокат, заложив руки за спину, внимательно осмотрел каждый из них. Потом сосредоточил свое внимание на левом.

— Девятнадцатый век, — информировал его художник. — Ничего особенного — так, пышное украшение. Выглядят как серебряные, но это мельхиор. К тому же страшно тяжелые, — он хотел приподнять подсвечник, по адвокат хлопнул его по руке.

— Не трогайте. Достаточно того, что мы захватали картину.

Подсвечник был высотой примерно три четверти метро. Подставка в форме пирамиды украшена литьем. Вверх от нее шел стержень, заканчивавшийся чашечкой с довольно острыми краями. В тонкой гравировке, украшавшей чашечку, адвокат обнаружил почти незаметные остатки ржавого пятна, которое, видимо, пытались стереть.

Он оперся о крышку широкого стола — от волнения у него слегка подкашивались ноги. Потом вынул из кармана авторучку, помнившую давние времена, но зато с золотым пером, и слегка ударил по подсвечнику. Раздался неожиданно чистый мелодичный звон, не утихавший несколько секунд.

— Пан Седлницкий, — решительно произнес Гронек, — вы подождите здесь и никого сюда не пускайте, если даже из-за этого придется драться! Это в ваших интересах! Пойду позвоню и сразу же вернусь. Телефон, вы сказали, в вашей квартире? В Прагу можно дозвониться?

— Как войдете на кухню, в правом углу на шкафчике. Код Праги написан на стене. Я, конечно, подожду, но почему это в моих интересах?

— Потому что, — адвокат наклонился к нему, — если подтвердится, что подсвечник — орудие убийства, вы вне подозрений!

— Не понимаю… — Рафаэль недоуменно вытаращил глаза.

— Ну подумайте сами! Вы выбежали из ресторана за пани Марией, едва держась на ногах. У вас определенно не было столько сил, а главное, времени, чтобы зайти сюда за подсвечником и потом вернуться с ним в барбакан. Во-первых, вы посбивали бы здесь все стулья, а во-вторых, за это время пани Залеска давно пришла бы домой.

— Вы правы, — произнес тихо Рафаэль, — если, конечно, это тот подсвечник… Я говорил вам, что ночью был переполох в коридоре. В конце концов там собрались все, а перепуганный Беранек примчался с мечом. Этот экспонат из коллекции он, как объяснил нам потом, держал у себя в комнате, чтобы очистить особым способом. Гакл отобрал у него меч, считая, что это — орудие убийства.

— Вы его не разубеждайте. И даже распространяйте эту версию. А о нашей находке, — адвокат кивнул в сторону подсвечника, — надо молчать. Сможете?

— Я что, баба? — обиделся художник.

— Вы не баба, но это действительно необходимо сохранить в тайне…

— Не беспокойтесь, — нетерпеливо прервал его Рафаэль. — Я все никак не могу сказать вам одну очень важную вещь. Постоянно нас что-то отвлекает…

— Так я слушаю вас.

— Кто-то, — Рафаэль опустил глаза и бессильно развел руками, — стянул у меня служебный пистолет. Он всегда лежал в одном и том же месте. А теперь нигде не могу найти. Была там и коробка с патронами, ту тоже прихватили.

10

В тот солнечный майский день поручик Петр Коварж сидел в своем сером унылом кабинете. На улице все сияло, а в комнате были сумерки, потому что единственное небольшое окно выходило на северную сторону. Но настроение от этого у него не портилось.

Капитан Янда отбыл куда-то с утра, никому ничего не сказав. Петр намеревался изучить брошюру Марии, острую критическую рецензию на нее, написанную Эмилой, и иллюстрированную монографию Гакла под названием «Река», принесшую известность ее автору.

Поручик уселся поудобнее, попросил секретаршу Руженку приготовить кофе, закурил и углубился в чтение. Статья о наиболее значительных градах и замках наскучила ему через несколько страниц. Залеска, подумал он, была, видимо, обворожительной женщиной, но писать совсем не умела. Коварж добросовестно продирался сквозь нудный текст, насыщенный длинными витиеватыми фразами, пересыпанный архаизмами. Казалось, писала его не молодая женщина, а восьмидесятилетняя старуха. Вскоре он понял, что прочесть всю брошюру, ничего не пропуская, — выше его сил. Тогда решил выбрать главы о тех замках, которые знал, где когда-то бывал на экскурсиях. Но и эти памятники были описаны так, что поручик не узнавал их. К тому же текст Мария напичкала множеством скучных исторических подробностей, второстепенных, ничего не говорящих читателю деталей… С трудом добравшись до половины, Петр со вздохом отложил брошюру.

А критическая статья Альтмановой ему понравилась сразу. Поначалу он полностью соглашался с автором. Ему даже польстила мысль, что у специалиста Альтмановой и дилетанта Коваржа одни и те же замечания и претензии к брошюре. Правда, подумал он, Эмила высказывает их слишком жестким, саркастическим тоном. Чем дальше Петр читал, тем больше хмурился. А в конце пришел к выводу, что это не справедливая критика, а самое настоящее избиение… Если бы мне такое сделал друг, подумалось ему, я его, наверное, убил бы. Но убита не Альтманова, а Залеска…

Он сидел в задумчивости, по привычке черкая в блокноте. Потом потянулся и пододвинул к себе бестселлер Рудольфа Гакла.

После всего прочитанного иллюстрированная монография была подобна освежающему душу оазису. Вначале поручик ее бегло пролистал, лишь изредка останавливаясь на некоторых фотографиях, цветных и черно-белых репродукциях. Но вскоре книга полностью завладела его вниманием. Она знакомила с творчеством крупных чешских художников девятнадцатого и двадцатого веков, которые в своих картинах запечатлели Влтаву.

Репродукции и сопровождающий их текст создавали пестрый калейдоскоп, потому что расположены были не хронологически — в соответствии с годами жизни и творчества художников или временем написания картин, а так, как течет река, — от топкого родничка в темном лесу, ручейка, пробирающегося среди огромных валунов, маленькой речки, пересекающей широкую долину, к величавой возвышенности, в которую глубоко врезалось русло реки. На других полотнах было запечатлено строительство плотин. Потом шли современные пейзажи с обширными водохранилищами.

Прагу с влтавскими берегами художники разных времен писали особенно часто. Поэтому Петр стал быстро перелистывать этот раздел, решив рассмотреть все внимательно после, но не выдержал, стал снова медленно переворачивать страницы. С полотен художников двадцатых годов на него дышала история, недавняя и уже такая далекая. Петр подумал, что доктору Гронеку и капитану Яндо книга должна особенно нравиться. Ведь они каждый третий вечер сидят и вспоминают о том, что и как в Праге было раньше.

Перевернув сразу несколько страниц, Коварж узнал места, где Влтава покидает Прагу. Они были ему хорошо знакомы, потому что он провел там детство, и на речных берегах проходили его мальчишеские игры. Ему захотелось прочитать текст. Оказывается, писали эти места многие известные художники. Ведь я видел их, вспомнил он, с мольбертом, палитрой на большом пальце, а иногда и с кистью в зубах… Но то были, наверное, не эти знаменитые мастера. Его увлекла статья об одном из известнейших художников, написанная с теплым юмором. Рассказывая о создании той или иной картины, автор сообщал любопытные сведения из жизни их создателя, причем всегда связанные с рекой.

Известный основатель чешского импрессионизма писал когда-то на Тройском острове Влтаву с виноградниками на противоположном берегу. Работа не шла, и художник — а он славился взрывным темпераментом несколько раз срывал с мольберта незаконченную работу, разрывал картон и выбрасывал. Его поклонники и просто зеваки сидели в кустах, и наиболее ловким из них удавалось завладеть отвергнутой работой. Художник заметил это после того, как выбросил листов пять, страшно разозлился и стал гонять ротозеев по острову. При этом они свалили треногу фотографа, предлагавшего свои услуги гуляющей публике…

Книга не только заинтересовала Коваржа, но и немного сбила с толку, потому что заставила его изменить мнение о Рудольфе Гакле. В тот момент Петр был от него в восторге. Казалось, автор жил в одно время с теми художниками, о которых рассказывал. Словно был одним из тех случайных прохожих, что смотрели художнику через плечо. Ему были известны внутреннее состояние, мысли и чувства живописцев в тот период, когда они писали свои полотна.

Петр посмотрел в конец книги. Там он увидел несколько репродукций картин, запечатлевших место слияния Влтавы с Лабой. Потом пролистал несколько страниц назад, словно возвращаясь вверх по течению, — и неожиданно обнаружил работу Рафаэля Седлницкого. Творчество современных авторов было представлено в книге весьма скромно. Поэтому поручик отдал должное Гаклу, включившему в нее полотно Седлницкого.

С особым интересом — всегда ведь приятно встретить знакомого — он начал рассматривать эту цветную репродукцию. Картина не была реалистической, по и не абстрактной — Петр распознавал только эти две крайние позиции, Дальше его знания в области живописи не распространялись. Все здесь как-то перемешано, пришло ему в голову. Он начал разгадывать картину, как ребус, делая это, к своему удивлению, с радостным интересом, которого никогда не испытывал раньше. Он узнал крутой изгиб реки и даже догадался, что он виден из окон замка Клени. На переднем плане художник изобразил знакомую вершину горы с черной узкой пропастью, уходившей, казалось, к центру земли… Рядом — силуэты причудливых фигур, в которых Петр узнал скульптуры Матеса. В жизни их было семь, но на картине была написана и восьмая, светлая, словно ее только что вытесали из песчаника. Она не стояла, а летела по диагонали над пейзажем с рекой, простирая странные крылья, похожие на грубо обработанные каменные блоки.

Ну и дела, подумал Петр. Он продолжал бы рассматривать репродукцию бесконечно долго, если бы его не отвлекла Руженка. Она крикнула из двери, что в кабинете Янды его просят к телефону. Кто-то срочно искал капитана, а узнав, что его нет, захотел поговорить с поручиком Коваржем.

— Звонит мужчина, он страшно взволнован, — добавила девушка, пока Петр шел к кабинету своего начальника. Звонил доктор Гронек. После разговора с ним началась спешная подготовка к выезду.

Когда машина с группой, руководство которой поручик взял на себя, готова была отъехать, Коварж вспомнил, что не оставил для капитана сообщение о неожиданных открытиях его друга. Помчался наверх, прыгая через две ступеньки, быстро начеркал несколько фраз, бумагу положил на стол и прижал пепельницей.

— Руженка, когда приедет товарищ капитан, передайте: в деле Залеской неожиданный поворот! — крикнул он с порога. — Едем без него, это ему в наказание за то, что не сказал, куда ушел. Сообщение на столе, я помчался!

На лестнице он на секунду остановился. Подумал, что мог бы взять книгу Гакла с собой, чтобы вечером спокойно почитать. Но сразу же рассмеялся над собственной мыслью. Сегодня скорее всего не будет ни вечера, ни покоя!

В этот раз они сидели в кафе «Славня» за столиком на двоих, рядом с окном, и время от времени смотрели на противоположный берег реки, освещенный солнцем.

— Я была в больнице у пана Залеского, бывшего мужа Марии, — сказала Эмила.

— Я тоже хотел туда заехать, — бросил Янда, словно речь шла об обычном визите вежливости.

— Тут вот какое дело… Он позвонил соседям и просил передать, что хочет со мной поговорить. Когда я пришла. Залеский попросил меня уладить одно дело, связанное с имуществом Марии.

— Какое имущество, он ничего наследовать не будет. Есть сестра умершей, живет в Брно…

— Не в этом дело. Видите ли, мне придется совершить небольшое путешествие, поэтому заранее сообщаю вам об этом. Ведь вы говорили каждому, что если нужно куда-то отлучиться, то следует вас проинформировать. По вашему приказу мы как бы интернированы в замке Клени…

— Есть немного, — усмехнулся капитан.

— Нот видите. Но я хочу вам все объяснить. Четыре года назад Залескнй арендовал на длительное время дачу на Слапском водохранилище. Кстати, это охраняемый памятник архитектуры — бывший дом священника. Снял он его для Марии, она ездила туда работать, да и жила там часто. Но в то время, когда я к ней переехала, то есть примерно полтора года назад, дом этот ей почему-то опротивел. Ездила она туда очень редко и никогда не звала меня с собой. Когда будем вместе работать над какой-нибудь большой вещью, говорила она мне, то переедем туда. Но ни над какой большой вещью мы не работали…

«Эту девушку, — подумал Янда, вспомнив свою теорию, — природа одарила щедро, а что касается глаз, то тут она произошла себя. Такую синеву не часто встретишь».

— После того как Мария… ушла… — Эмила опустила свои лазоревые очи, — надо что-то делать с дачей… Пан Залескнй хочет сказать своим, что снял ее только сейчас, понимаете? Доставит радость Йоланке, пани Залеской номер два. Она будет туда ездить с мальчиком на каникулы. Это у самой воды, место для детей идеальное… Но там остались вещи Марии. Он попросил меня заехать туда и посмотреть. Я, конечно, сказала, что могу вывезти какие-то личные мелочи, книги, рукописи, женские тряпки… Сегодня хочу осмотреть все там для ориентации и, возможно, что-то уже отвезу.

«И это она говорит мне только сейчас, — подумал Янда. — В первый же день мои сотрудники осматривают пражскую квартиру в ее присутствии и, естественно, не находя ничего заслуживающего внимания. А теперь со своим невинным темно-синим взглядом она рассказывает о поповском доме в Слапах! Уже приготовила сумку — вон как крепко сжимает ее коленями! — и готова тотчас же отправиться».

— Где это точно находится? Что, если я завезу вас туда? — бросил он пробный шар и ждал отказа. Дождался.

— Какой-то маленький поселок. Называется Угошть. Но… Понимаете… не сердитесь, но в первый раз я бы хотела побыть там одна. Почтить ее память. Верю, что вы удовлетворите мою просьбу. — Она доверчиво посмотрела ему в глаза.

— Это невероятно, — непроизвольно подумал вслух капитан.

— Простите?

— Ну… этот Залескнй, — сразу же опомнился он. — Ведь он давно развелся с Марией, у него уже сын школьник. Почему же четыре года назад, как вы говорите, он арендовал в длительный срок дачу своей бывшей жене? По какой причине?

— Чтобы ей было где работать. Над своим трудом, который…

— Что вы мне рассказываете! — Янда повысил голос, но, к счастью, кафе было полупустым. — Нанимает Марии дом, видимо, за собственные деньги, а его жена об этом даже не догадывается. Она узнает только сейчас, когда вы ликвидируете все следы пребывания там Марии. Этот Залеский продолжал поддерживать с ней связь?

— Да нет же! В этом — вся ваша натура, — возмутилась, в свою очередь, Эмила. — Мужская, — уточнила она. — Сразу же думаете бог знает о чем. Он просто не мог о ней забыть.

— Да ведь я говорю…

— Подождите! — Поджав углы губ, она нахмурила лоб и посмотрела куда-то вверх, в сторону люстры. Дав этим понять, что ее собеседник — человек невыносимый, Эмила продолжила: — Я попытаюсь вам все объяснить. Как известно, человек всегда мечтает о том, чего не имеет.

— Это верно, — серьезно согласился Янда.

— Мария вышла замуж юной. Была амбициозной, работала как одержимая. У нее было множество планов. Она вечно пропадала в градах, замках, крепостях. А Залеский, наоборот, — домосед. Но, к сожалению, выяснилось это после свадьбы.

— Он хотел, чтобы жена постоянно была дома, — понял капитан, вспомнив историю собственной женитьбы.

— Не только это. Ему также хотелось, чтобы в доме все блестело, всегда было наварено, нажарено, рубашки выглажены. Надраен паркет и пришиты пуговицы. Но от Марии этого нельзя было ожидать. А почему, вы думаете, она позвала меня с собой жить? Да потому что все хозяйственные заботы я взяла на себя. Конечно, была между нами и искренняя дружба, зачем кривить душой… Короче говоря, в семье возникли разногласия. Чем дальше, тем их было больше. Потом Залеский начал рассказывать дома, что у них на стройке — он архитектор, знаете? — работает бухгалтером какая-то Йоланка — старательная, энергичная, чистюля, по-матерински заботится о строителях… Когда Марии надоело слушать ежедневные речи об образцовой Йоланке, она ушла из дома. Кажется, поселилась в замке Клени. Потом они развелись, а пан Залеский женился на Йоланке.

— А потом ему Йоланка наскучила…

— Вовсе нет! У него с Йоланкой до сих пор так называемый счастливый брак. Залеский и Мария совсем не подходили друг другу, а теперь у него заботливая жена, хороший ребенок… Просто образцовая семья, чего еще надо? Кажется, ничего, только… хочется иногда поговорить немного. Скажем, о новых тенденциях в современной мировой архитектуре. Но с Йоланкой об этом не поговоришь. Поэтому через какое-то время Залеский попытался встретиться с Марией. Она не была против. У нее уже давно был кто-то другой, и она совсем не сердилась на своего бывшего мужа. Мне кажется, Мария даже немного злоупотребляла его отношением к ней.

— Как?

— Он считал себя перед ней виноватым — оставил бедняжку ради другой. Поэтому старался как-то загладить свою вину. Вот и снял для нее дом в Угошти. Квартиру в Богницах тоже достал он. Знаете, строитель, есть знакомства. Но между ними ничего не было, — подчеркнула Эмила.

— Святая простота! — вздохнул Янда и улыбнулся ей. — Да, пану Залесному исключительно повезло.

— Почему? — не поняла она.

— Потому что во время убийства он не мог передвигаться и находился в больнице. Но мы это еще проверим, и не дай бог, чтобы появилась восьмая кикимора… А с этой квартирой в Богницах вам повезло, не так ли?

— Ничего мне не повезло! — зло отрубила она. — Неужели вы думаете, что я там останусь? Ни в коем случае, уеду как можно скорей.

Капитан удивленно посмотрел на нее.

— А вы могли бы выдержать эти намеки? — продолжала она возмущенно. — Даже от моих тактичных коллег? Как я из-за смерти этой бедняжки выиграла! И вообще, кто знает, может, я сама… Да если бы и не было этих разговоров! Я не цепляюсь за ее квартиру! Переехала в нее по настоятельной просьбе Марии.

— Где же вы будете жить?

— Мне все равно, — тряхнула она головой. — Скорее всего в замке Клени. Кваша не хочет там оставаться, эта трагедия слишком потрясла его. Он даже не может войти в барбакан… Ищет в Праге ателье. Теперь он может себе это позволить. Ну а я стану управляющей. Эта жизнь для меня.

— Я вам просто завидую, — искренне признался Янда. — А будут ли там принимать друзей и поклонников… старинного искусства, любителей древних замков и шекспировских трагедий?

— Если вы говорите о себе, то всегда будете там желанным гостем, — просто ответила Эмила.

— Договорились. Послушайте, это, конечно, не мое дело, но вам не будет тяжело войти в барбакан?

Эмила напряженно застыла, черты ее лица словно заострились, а в глазах вместо синевы появились сероватые кусочки льда.

— Простите… — прошептал он, не отрывая от нее взгляда.

— Не за что, — ответила она медленно, пристально вглядываясь в противоположный берег реки. — Яначек вспоминал не только шекспировские, но и античные трагедии. А в них говорится, что дух умершего будет умиротворен только после мести за его смерть. Расплаты, которая настигнет убийцу.

— Вы же не верите в духов!

— Я верю не в духов, а в вековые принципы.

— Если вы кого-то подозреваете, — он наклонился к ней через столик, — что-нибудь знаете или предполагаете, скажите мне об этом сейчас же! Сейчас же! — повторил он настойчиво.

— Я ничего особенного не знаю, — сказала она тихо. — 'Гак, одно воображение… Ну, мне уже пора. Поеду в Угошть.

— Не поедете, — возразил он сухо.

— Простите?

— Эмилка, я старый практик, к тому же еще немного и прорицатель. И пусть кое-кто не признает интуицию — криминалистика без нее обойтись не может.

— Я вас совершенно не понимаю.

— Не говорите! У вас есть идея. Я даже знаю, какая. Это действительно одна из возможностей, один из путей. Но вы этим путем не пойдете. Во всяком случае, в одиночку. К тому же нам нужно ехать в замок Клени. Там сейчас собрались все, кроме вас. Я везу протоколы, на месте мы дополним их свидетельскими показаниями, которые будут существенно отличаться от первых. Потом все подпишут их. Видите, ваше присутствие необходимо. А дом Марии в Слапах осмотрим вместе, согласны? Возьмем с собой Петра и Зденека Чапа…

— А я уже приготовила машину. По Праге сейчас не проедешь — сплошные «пробки». Поэтому оставила ее на стоянке у выезда из города. — Она нахмурилась и недовольно выпятила губы. Потом, видимо, что-то решив для себя, улыбнулась ему.

— Какая у вас машина?

— Старая «шкода». Мы купили ее вместе с Марией. Пока бегает хорошо, не подводит.

— Так вы водите машину, это прекрасно! Доедем на такси до стоянки, а оттуда вы меня отвезете в замок, согласны?

— Почему бы нет, — легко согласилась она.

— Только позвоню Петру, чтобы ехал в Клени без меня. Но это чуть позже, — задержал он ее. — Мы все время говорим с вами о чем угодно, только не о том, что меня интересует прежде всего. Так давайте покончим с этим.

— Пожалуйста. — Она села, положив сумку на колени; в глазах ее появилась настороженность.

— Да что вы все время держитесь за свою сумку так, словно в ней полкило мышьяка? Положите ее сюда. — Он показал на мраморный подоконник.

Эмила послушалась и выпустила наконец сумку из рук. Но тут же вздрогнула от испуга: ей показалось, что дно сумки слишком громко ударилось о мрамор, так что звук разнесся по всему залу.

— Так о чем же вы хотели меня спросить? — обратилась она к капитану, быстро овладев собой. — С чем мы должны покончить?

— Скажите, почему, в общем-то, на незначительную работу Залеской вы написали такую убийственную рецензию? Откровенно говори, ваш поступок удивит кого угодно. Это же не критический разбор, а желание сломать хребет. Так не поступают, особенно с друзьями.

Эмила склонила голову.

— Я не хотела, чтобы Мария узнала, что это написано мной. Одно дело, когда человек просто прочитает о себе острую критическую рецензию, и совсем другое, если узнает, что написал ее ближайший друг. Тогда критика теряет необходимое задуманное воспитательное воздействие. Пострадавший считает такой поступок предательством, сильно страдает, а главное, не делает необходимых выводов. Он не допускает, что написанное — правда, над которой в собственных интересах стоит задуматься. Не понимаю, — вздохнула она, — кто мог проболтаться. В редакции знали об этом всего два человека…

— Подождите, — прервал ее капитан. — Это похоже на то, как если бы я спрашивал убийцу, почему он убил, а он бы ответил: надеялся, что об этом никто не узнает. Почему вы написали такую жестокую статью?

— Не сравнивайте меня с вашими убийцами! — воскликнула Эмила. — Ведь я же говорю вам: для того, чтобы Мария пришла наконец в себя и не сходила с ума! Мне было ее ужасно жалко! Как я только с ней не разговаривала — и нежно, и грубо, — ничего не помогало! Минуточку, у меня с собой ее книжка. — Она раскрыла сумку и стала шарить на дне. Потом положила брошюру на стол, а сумку поставила на сиденье. — Могу открыть ее на любой странице, — она быстро принялась листать, — и всюду найду только глупости. Ну вот, наугад, хотя бы здесь! — Она ткнула пальцем, наклонилась и стала читать: — «После смерти короля Яна владельцем града стал его старший сын Карел, будущий Отец родины, с чьего дозволения в граде поселился его младший брат Ян Индржих, князь тирольский и каринтийский, со своей супругою Маркетой, прозванной губастой, из Тироля изгнанный». — Она победоносно взглянула на капитана. — Каково? «Будущий Отец Родины»! А эти «изящные» причастия, которые встречаются почти всюду… — Она решительно захлопнула брошюру. — Так пишет историк-искусствовед в конце двадцатого века! Это чтиво небезопасно для читателя. Его может хватить инфаркт.

— Ну ладно, оставим это. — Янда махнул рукой, подзывая официанта.

Он пошел звонить, а Эмила осталась ждать его в фойе. Она подошла к гардеробу, и пожилая женщина за стойкой, у которой из-за хорошей погоды сегодня почти не было выручки, с надеждой посмотрела на нее.

Эмила поставила сумку на стойку, вынула из нее связку ключей, бумажник с документами и кошелек. Пошарила в кармашке для мелочи и положила рядом с сумкой монету в пять крон.

— Будьте любезны, пани, — просительным тоном заговорила она, — не могу ли я оставить у вас эту сумку? Вы присмотрите за ней. Мы срочно уезжаем в командировку, и мне не хочется понапрасну с ней таскаться. Я возьму ее вечером или завтра утром. Можно?

— Конечно, милая. — Сумка исчезла под стойкой. Эмила спрятала в кошелек номерок, улыбнулась гардеробщице и вышла на тротуар перед кафе.

Через мгновение выскочил капитан.

— Эмилка, скорее! — крикнул он. — Если за три минуты не поймаем такси, до вашей машины добираться не будем, пойдем за моей. В замке Клени буйствует мой друг Гронек!

В этот момент произошло почти чудо. Из-за угла появилось свободное такси и на сигнал Янды остановилось у тротуара.

11

В помощь Альтмановой, Беранеку и Бенешу, занимавшимся инвентаризацией в замке Клени, институт охраны памятников прислал двух опытных ревизоров из отдела учета имущества — Магдалену Антошову и Гелену Чигакову. Вместе закончив экономическую школу, Мадленка и Геленка уже семь лет были неразлучны — проводили инвентаризацию в замках, градах и крепостях. Они считались специалистками высокого класса. Девушки были даже немного похожи одна на другую — обе чуть полноватые кудрявые брюнетки и обе хохотуньи.

С первых же минут пребывания в замке подруги принялись преувеличенно откровенно выражать свое восхищение Рудольфом Гаклом. Их огорчало, что он не работает с ними в группе, ибо восхищаться Беранеком или Беиешем невозможно при всем желании. К тому же Бенеш раздражал их своей медлительностью и ленивой апатией. Сами они были ловкими, быстрыми, работа в их руках горела.

Но в то утро она продвигалась вперед не очень быстро, потому что Иво чуть ли не каждую минуту докладывал девушкам о том, что на улице прекрасная погода.

— Беранек, не пяльтесь в окно, а подайте мне вон тот ящик, — сказала Мадленка слегка раздраженным тоном, когда, наверное, уже в десятый раз он принялся рассказывать ей о голубом небе, о солнце и о том, что сейчас можно потрясающе загореть.

Иво со вздохом принес верхний ящик из большого шкафа и заявил, что к окну больше не подойдет, что пусть солнце светит как ему вздумается и что он на этой каторжной работе совершенно выбился из сил.

В ящике находились мелкие безделушки — несколько часов-луковиц из дешевого металла, брелоки, пряжки для поясов, пакетик с пуговицами от старинного охотничьего костюма… Мадленка брала в руки предмет за предметом и громко объявляла их инвентарные номера Геленке и Дареку, а те заносили цифры в свои блокноты. Для большей точности велся двойной контроль.

В тот момент, когда Мадленка принялась считать охотничьи пуговицы, записанные под одним номером, раздался голос неисправимого Иво:

— Смотрите, Яначек со своим бутербродом идет в барбакан. Полдень, конец работе.

Девушки дружно взялись его отчитывать. Дарек солидно поддержал их. Но усилия коллектива, направленные на укрепление трудовой дисциплины Беранека, успеха не принесли. Он вразвалку направился к выходу, бормоча под нос, что каждый имеет право на обеденный перерыв, и исчез в коридоре.

Оставшиеся углубились в море предметов, списков и цифр. Работа пошла в таком темпе, что Дарек едва поспевал. Когда все почувствовали голод и Геленка собралась объявить перерыв, раздался стук в дверь, и в комнату вошел Рудольф Гакл.

Обе девушки как по команде прекратили работу.

— Ах, вы пришли на нас посмотреть!

— Как это мило! Не хотите ли позвать нас на обед?

— Или на пикник. В заказник.

— Пикник! Пикник! — зааплодировала Геленка.

— Костер на лужайке, — ехидно поддакнул Дарек, — и жареные шпикачки.

— А к ним — красное вино, — продолжила Мадленка мечтательно, — и пить из бутылки, передавая ее от уст к устам…

Рудольф слегка опешил.

— Я, собственно, только хотел спросить, — пробормотал он растерянно, — нет ли здесь Ленки.

— А мы обо Ленки! Мад-ленка, Ге-ленка, — ухватив его за руку, Мадленка пошла с ним в коридор.

— Дарек, не забудь закрыть, — бросила через плечо Геленка, догнала Рудольфа и подцепила его под руку с другой стороны. — А вы у нас — Дольфичек. Ру-дольфичек.

Они спустились по лестнице и повели обалдевшего Гакла через двор.

— А куда ты, собственно, идешь с нашим Дольфичеком? — спросила Магдалена.

— Уж я бы знала, куда с ним пойти, — Геленка многозначительно засмеялась, — лишь бы ты не помешала. Дольфичек, будьте таким хорошим, — она отпустила его руку, не забыв при этом ее погладить, — одолжите нам ключи от барбакана. Обещаем вам вернуть.

— Примерно через час. — Подруга протянула руку. — Только подкрепимся в ресторане на пристани. А может, и вы с нами?

— Мне очень жаль, поверьте. — Он самодовольно улыбнулся. — Но работа… А если завтра? Можем поехать в город, пообедать во «Влтаване»… Если, конечно, вы не будете меня стыдиться.

Девушки с негой в голосе произнесли все, что от них ожидалось. При расставании Гакл помахал рукой так, словно погладил их на расстоянии. Подруги открыли дверцу и по очереди прошли на ступеньки.

— Клюнул! — радостно заверещала Геленка.

— Он абсолютно глуп! — пришла в восторг Мадленка. — Абсолютно! Ну, мы ему преподнесем сюрприз!

— Надо еще сделать что-нибудь с Беранеком. Терпеть не могу лентяев. Посмотри, там еще один валяется!

Мадленка взглянула в ту сторону, куда показала подруга. Около последней кикиморы лежал маленький мужчина в серых брюках и клетчатой фланелевой рубашке.

— Это архитектор Яначек, — узнала она. — Знаешь, что? После обеда тоже поваляемся немного на солнышке. Пан архитектор! — позвала Мадленка и направилась было в его сторону.

— Подожди! — задержала ее Геленка. — Он… лежит как-то странно… Может, получил солнечный удар…

Они подошли вплотную, хотя уже за несколько шагов поняли, что случилось.

Мадленка набрала воздуха и завизжала. Геленка подняла глаза к голубому небу, потом веки ее закрылись, и пухленькое тело девушки опустилось на землю.

Ее подруга даже не оглянулась. Она стояла ровно, как столб, и продолжала визжать. А архитектор Яначек смотрел на нее в упор неподвижными вытаращенными глазами. Он лежал на спине, а голова его была повернута в сторону. Это и насторожило несколько мгновений назад Геленку.

Шея и плечо были залиты темной кровью. Петля из тонкой, но прочной склоновой нити, на которую в замке вешали картины, глубоко впилась в горло. К обоим ее концам были привязаны куски реек, таких же, какими Яначек закрепил под крышкой секретера портрет Луизы де ла Вальер.

Первым в барбакан вбежал Гакл, вслед за ним — Беранек. В спешке они столкнулись на ступенях, и Гакл едва не упал. Но за несколько шагов до Яначека оба разом застыли. Мадленка продолжала визжать, но уже тише. На ступенях появился Седлницкий, а вслед за ним — никому из присутствующих не знакомый пожилой мужчина. Увидев убитого, они тоже на мгновение застыли, но первыми пришли в себя и начали действовать: мужчина наклонился над лежащей в обмороке Геленкой, Рафаэль подошел к охрипшей Мадленке и похлопал ее по щекам. Девушка сразу же замолчала, закрыла рот, заморгала и начала удивленно оглядываться по сторонам. Она вновь встретилась с застывшим взглядом Яначека, попятилась назад, уселась на землю и расплакалась. Одновременно пришла в себя и Геленка. Доктор Гронек сунул ей в руку свой носовой платок и вернулся к остальным.

— Ни к чему не прикасаться! — приказал Гакл. — К нему даже не приближайтесь! Надо срочно позвонить, вызвать сотрудников органов общественной безопасности.

— Без вас мы бы не додумались, — процедил Рафаэль.

— Что вы сказали?! — набросился на него Гакл с неожиданной злобой. — Кто этот мужчина? Что он здесь делает?

Гронек в этот момент смотрел на часы.

— Тринадцать пятьдесят, — произнес он. — Об этом нас будут спрашивать.

Никто ему не ответил, возможно, его даже не слышали. Он поднял голову и прислушался. До него донесся шум въезжающей во двор машины.

— Это доктор Гронек, — с опозданием сообщил Седлницкий Гаклу. — Приехал ко мне в гости. — Его взгляд снова остановился на убитом. — Зверство… — начал было он, но голос его неожиданно сорвался.

Беранек, который все время стоял неподвижно, вдруг сообразил, что на голове у него кепка. Резким движением он сдернул ее и обеими руками прижал к груди. Так стояло все молча в обществе ярко раскрашенных скульптур, пока на ступенях не появился поручик Петр Коварж.

Сверху все было видно как на ладони. На лице его появилось изумленное выражение, словно он не верил своим глазам.

За городом начался длинный спуск, и Эмила съехала по нему с выключенным мотором.

— Бесплатно, — заметила она с улыбкой. Включив в нужный момент скорость, чуть-чуть прибавила газу. Машина тихо заурчала и продолжала двигаться с прежней скоростью вдоль реки.

— Вы не просто водитель, вы — ас, — сделал ей комплимент капитан.

— Посмотрите, там уже виднеются вершина горы и деревья заказника, — показала она.

— Скажите, почему три куста акации и пять кустов бузины вы называете заказником? Это необъяснимая загадка.

— Вот и объясняйте, на то вы и детектив.

Они проехали деревню, и первое, что увидел Янда на дороге, ведущей к замку, — две машины с мигалками на крыше и старшего сержанта возле них.

— Черт возьми, что-то случилось! — воскликнул капитан. «Дли того чтобы понять это, не нужно быть детективом», — ехидно подумала Эмила, но вслух ничего не сказала. Она стремительно преодолела крутой подъем, но на площадке перед мостом вынуждена была затормозить, потому что дорогу к замку загородили машины.

Янда выскочил из кабины и помчался к воротам. Даже не поблагодарил, обиделась Эмила. Сквозь открытые ворота она увидела Петра Коваржа, окруженного людьми в форме и гражданской одежде.

Поручик встретил своего начальника с чувством облегчения. Кратко доложил о главных событиях: Гронек нашел похищенную картину и, по всей вероятности, орудие первого убийства. Потому первого, что сегодня между двенадцатью и часом было совершено второе. Петр сразу же вызвал подмогу из близлежащего городка, обеспечил охрану места происшествия и проделал все, что полагается в таких случаях. Труп пока не увезли, можно сразу пойти посмотреть. Конечно, в барбакан, где же еще совершаются убийства в замке Клени? Коварж, предполагая, что допросы свидетелей будут произведены здесь и сразу же, приказал также приготовить для этого подсобную комнату рядом с рыцарским залом. Никому из находящихся в замке не разрешается его покидать.

Янда внимательно слушал поручика, кивал, иногда прерывал короткими вопросами. Потом они отправились в барбакан.

Группа экспертов закончила свою работу. Неподалеку уже стояли двое мужчина с носилками. Доктор поставил чемоданчик на постамент скульптуры, олицетворяющей Зависть, и начал в него что-то укладывать.

— Причина смерти настолько ясна, — сказал он Янде, — что о ней, надеюсь, не стоит и говорить. Убийство совершено между двенадцатью и часом, я уже говорил об этом. А если точнее… Полагаю, незадолго до половины первого. Кто-то говорил, что этот человек шел сюда с бутербродами. Но их не нашли. Вскрытие покажет…

Янда поблагодарил доктора и собрался уходить.

— Закончи здесь, — сказал он Коваржу, — и приходи в замок. Проследи, чтобы никто отсюда не исчез, понятно? Ты за это отвечаешь!

Петр удивленно посмотрел на капитана: надо ли в таком тоне говорить об очевидных вещах? Видимо, нервничает — совершено убийство, которое не удалось предотвратить.

— Кто будет вести протокол? — спросил Янда.

— Зденек. Можем одолжить у Седлницкого магнитофон.

— Не надо. Чап запишет главное, этого будет достаточно. Не вижу Гронека. Мотается, наверное, там, где не следует. Пусть срочно придет ко мне! И еще… Где картина и подсвечник?

— Картина пока в подсобной комнате, у входа стоит вахмистр Прокоп. Подсвечник запакован и приготовлен к отправке в лабораторию.

— Сказал кто-нибудь Гронеку и Седлницкому, что о своей находке не смеют даже пикнуть?

— Конечно, но они и сами знают.

— Хоть это… — Янда вынул платок и вытер лоб, потом прошел через дверцу во двор. — В лабораторию пошли кого-нибудь пошустрей, чтобы там все сделали быстро. При нем! Ты видел этот подсвечник?

— Да. Думаю, что Гронек прав. Форма точно соответствует, а те пятна… Вон он! — вдруг радостно воскликнул Коварж, довольный тем, что не придется бегать и искать адвоката.

Гронек стоял перед входом в главное здание, переступая с ноги на ногу и растерянно оглядываясь. В своем элегантном вельветовом костюме, с гривой седых волос, он был похож на хозяина замка, к которому неожиданно съехалось слишком много гостей, и он теперь не знает, что делать.

— Ну, привет, — Янда со вздохом положил ему руку на плечо. — Я сердился на тебя, хотел отругать… но передумал. Знаешь, я даже восхищен тобой. Приехать и сразу найти похищенную картину и орудие убийства — вот это достижение! Зато я… — он снова вздохнул, — меня начальство не похвалит. Убийство, которое не сумели предотвратить…

Они поднялись по широкой лестнице на второй этаж. В коридоре валялись обрывки силоновых нитей и обрезки реек. Янда наклонился и поднял кусок нити.

— Так вот чем… — произнес он печально. — Сколько здесь валяется этого добра.

— Не заслуживаю я похвалы, — удрученно сказал Гронек. — Радовался удаче в тот момент, когда скорее всего совершалось убийство. И ничто во мне не шевельнулось… Тоже мне, Цезарь — пришел, увидел, победил!

— Седлницкий был с тобой? — Янда вошел в рыцарский зал. Вахмистр Прокоп громко приветствовал его.

— Все время. Не отходил от меня ни на шаг, разве что выходил из комнаты в кухню, где варился суп, но при этом все время разговаривал со мной.

— Значит, он вне подозрений… Послушай, — капитан понизил голос и показал на стол, — там стоят два подсвечника.

— Все верно, — Гронек наклонился к его уху: — У Седлницкого их несколько. Вместо того, что взял Петр, он поставил другой. Никто ничего не видел.

— Молодцы, — одобрил Янда.

— Слушай, Рафаэль непричастен и к первому убийству. В том случае, если подсвечник действительно… — Гронек начал излагать свою версию, но капитан слушал его невнимательно. Уже с порога подсобки он увидел лежащую на столе овальную картину. Быстро подошел и нетерпеливо взял ее в руки повернув так, чтобы свет из окна падал на полотно.

— Да… это Луиза, — с волнением сказал он через мгновение. — Именно такой я представлял ее себе. Таинственная красавица, умело плетущая интриги при дворе… с лицом невинного ребенка. Какие глаза, какая синева в них! Надо сказать ребятам, чтобы сделали для меня фотографию.

— Да ты меня не слушаешь! — понял наконец Гронек. — А через минуту у тебя не будет времени.

— Будет. Ты теперь у нас главный свидетель, — капитан осторожно прислонил картину к стене с таким расчетом, чтобы ее было видно от стола, и только после этого сел. — Знаешь, что? Расскажи мне все по порядку. С самого начала. Ты приехал в замок… Во сколько? Первый, кого ты встретил, был…

— Седлницкий. Стоял на мостике. Я представился…

Рассказ адвоката был краток и точен — сказывался большой профессиональный опыт.

— Стоп! — прервал его Янда, когда он начал рассказывать, как увидел в окно Яначека, шедшего к барбакану. — Сколько было времени?

— Как раз перед этим замурованные под землей каменотесы выпускали воду и Седлницкий утверждал, что должен быть полдень. Мои часы показывали одиннадцать пятьдесят, но он сказал, что они отстают…

— Покажи мне часы!

Гронек отогнул рукав и поднес руку к глазам капитана.

— Действительно, отстают. На десять минут. Значит, был полдень. Рассказывай дальше.

— Вслед за ним в барбакан прошел Беранек. Мы его тоже увидели в окно. Оба.

— Можешь сказать, через какое время?

— Подожди… Яначек прошел, а мы заговорили о тех каменотесах и о таинственной повозке… Четверть часа! Плюс-минус минута, не больше.

— Значит, Беранек прошел в четверть первого. Вы видели, как он возвращался? Видели еще кого-нибудь?

— Больше никого. Мы поговорили еще минут десять-пятнадцать. Рафаэль рассказывал о привидениях, которые путали Дарека — громыхали и звенели в рыцарском зале…

Гронек подробно описал разговор. Рассказал, как они отправились в рыцарский зал — было около половины первого, — никого по пути не видели и не слышали. Как нашли картину и пришли к мысли о подсвечнике. Потом Рафаэль остался в рыцарском зале, а Гронек пошел в его квартиру звонить по телефону.

— Стоп! — снова остановил его капитан. — Ты оставил там Седлницкого одного?

— Кто-то же должен был присмотреть за вещами!

— Конечно. Во сколько ты звонил в Прагу?

— Когда я шел через двор, то посмотрел на часы. Были тридцать пять первого, значит, на самом деле — без четверти час. В квартире был минут пятнадцать, может, чуть больше. Вначале я никак но мог соединиться с Прагой, потом там не было тебя, поэтому искали Коваржа, потом я ему все рассказал…

— Значит, у Седлницкого нет алиби…

— Ну… в общем-то, ты прав, — сказал в замешательстве Гронек. — Но послушай, когда я вернулся в рыцарский зал, он сидел там, как мышка, и пялился на барышню де ла Вальер…

— Ты сам хорошо знаешь, что это ничего не значит. Он спокойно мог все успеть сделать.

— Но зачем?..

— Мотив лежит на поверхности, независимо от того, кто убивал. Яначек и «другой дух» заходили в рыцарский зал по очереди, не забывай об этом. Скорее всего архитектор заметил своего «коллегу» и остался посмотреть, что тот будет делать в рыцарском зале, — опасался за спрятанную Луизу. Значит, он видел убийцу с подсвечником в руках. Поэтому и расспрашивал потом всех подряд об орудии убийства. Готов держать пари, что он допустил роковую ошибку — попытался шантажировать убийцу. Этот человек все считал на деньги. Может быть, намекнул убийце, что кое-что знает, и этого было достаточно…

— Пока не забыл! — прервал его адвокат. — Седлницкий раза два вспоминал о какой-то суматохе, которая была минувшей ночью в коридоре второго этажа. То ли гонялись друг за другом, то ли еще что-то… Он хотел рассказать тебе об этом подробно, напомни ему.

В комнату вошли Коварж и Чап.

— Садитесь, — пригласил их Янда. — Мы уже заканчиваем. Что вы делали потом? — спросил он Гронека.

— Петр по телефону заверил меня, — адвокат улыбнулся поручику, — что уже мчится сюда на машине. Я прикинул, что на дорогу ему надо не меньше часа… Все это время мы сидели с Седлницкий в зале и разговаривали. О разном — о жизни, искусстве, о женщинах и вечности. Потом пошли в коридор поджидать Петра у окна. Но стояли там недолго — раздался этот визг. Бедная девочка выла, как сирена.

— Вы не видели, как девушки шли по двору?

— Нет. Мы стояли у окна всего несколько секунд. А потом сразу бросились посмотреть, что там случилось. Но нас опередили Беранек и Гакл, которые выскочили из квартиры управляющего. Я приводил в сознание девчушку, упавшую в обморок… Но это несущественно. Там я громко объявил время: без десяти два. Значит, было два часа… И приехал Петр.

— Ну хорошо, — Янда провел рукой по лицу. — Начнем, пожалуй. Где они у тебя, Петр?

— В первом выставочном зале. Все, то есть Седлницкий, Беранек, Бенеш, Гакл, Лудвикова, Альтманова и те две Ленки.

— Он уже знает, как их звать, — съязвил Гронек.

— Ленками здесь хоть пруд пруди, — усмехнулся Янда. — Ну, ничего, имя красивое. Тогда начнем с них. Быстренько снимем показания и отправим в Прагу. Обстановка здесь сейчас не для них.

— Если позволишь, товарищ капитан, — вмешался Чап. — Там Беранек буйствует. Всхлипывает, скулит. Парень совсем распустил нюни. Просит, чтобы его допросили первым. Говорит, признается во всем. Кроме убийства, конечно…

— Это следовало ожидать. Пусть пока дозревает.

— Гакл тоже хочет идти первым, — продолжил поручик. — Говорит, что, вероятнее всего, нашел орудие убийства. Какой-то старинный меч. Он заперт у него в комнате, в Гакл просит, чтобы мы сняли с него отпечатки пальцев.

— Скажи, что мы благодарим его за инициативу. Пусть потерпит, и до него дойдет очередь.

— И еще… — Чап стоял в нерешительности. — Альтманова… Она хочет уехать. Говорит, до обеда все время была с тетей, а потом вы приехали вместе, так что она вне подозрений…

— Я ей дам «вне подозрений», — угрожающе проворчал Янда.

— Ну и глупец же я! — неожиданно воскликнул Гронек и хлопнул себя по лбу. Все удивленно посмотрели на него. — Я забыл тебе сказать, — обратился он к Янде, — что у Седлницкого пропал служебный пистолет.

— Ну хватит! — капитан стукнул ладонью по крышке стола. — Развели настоящий базар! Что ты здесь еще делаешь? — набросился он на Гронека. — Насколько я знаю, ты приехал сюда как турист. Тебя интересует искусство, и управляющий замком позволил тебе познакомиться с новой экспозицией. Так иди, смотри картины и не мешай нам! Товарищ Чап! — продолжил он, когда за Гронеком закрылась дверь. Поручик выпрямился. — Приведи этих двух ревизорш.

— Обеих сразу?

— Если говорю двух, значит, двух! А Альтмановой передай, что охрана все равно не выпустит ее из замка. Никому не разрешено покидать его.

Мадленка и Геленка уже пришли в себя от потрясения, глаза их возбужденно блестели. Еще бы: стать вдруг свидетельницами такого события! Сколько теперь разговоров будет!

Говорили сразу обе, перебивая и дополняя друг друга. Но они привыкли так изъясняться, и рассказ их о том, как обнаружили труп, был довольно стройным.

— Все четко и ясно, — похвалил девушек капитан. — Теперь будьте внимательны и постарайтесь вспомнить точно. В хранилище до обеда вы все время были вместе?

Подруги подтвердили, что они действительно неразлучны.

— С вами работали Бенеш и Беранек. В какое примерно время они уходили и приходили?

— Бенеш был постоянно с нами, — начала Геленка.

— Подожди, перед десятью мы послали его за булочками, — напомнила ей Мадленка.

— Точно. Здесь пекут потрясающие булочки — душистые, с маком. Их привозят в десять, еще горячими. Вот мы и погнали Дарека в магазин. Вернулся около одиннадцати. Он там еще выпил пахты, стоял за ней в очереди. А в Праге ее вообще не достанешь.

— Дарек пришел без десяти одиннадцать, — уточнила Магдалена.

— Ну, это уже детали. Потом все время был с нами. Хотя, — вспомнила Геленка и захихикала, — этой пахты он выпил, верно, многовато, бегал потом в туалет.

— Не понимаю, зачем Гелена все это рассказывает, — возмущенно вмешалась Магдалена. Она смотрела Янде прямо в глаза: — Дарек Бенеш вернулся незадолго до одиннадцати и был с нами до без четверти два, когда пришел пан Гакл. И мы, уходя, напомнили Дареку, чтобы запер дверь.

— Но он, кажется, никуда не пошел, потому что ему все еще было плохо, — добавила Гелена.

— Ну хорошо, — вздохнул Янда. — А как с Беранеком? Тоже все время был с вами? Я бы очень удивился…

— Практически он тоже был постоянно с нами, но мы с ним намаялись! — Геленка бессильно развела руками. — Лентяй каких свет не видывал! С утра слонялся из угла в угол, по где-то после одиннадцати мы его силой власти…

— И угрозами, — дополнила Мадленка.

— …заставили поработать с час. И то он постоянно подходил к окну, заводил разговоры о солнышке, о том, как хорошо сейчас загорать. Хотел сломить нашу волю.

— Но не сломил. А сам ушел в двенадцать, — продолжила Магдалена.

— Вы помните это точно?

— Он снова стоял у окна, — перехватила инициативу Гелена, — и вдруг говорит, что Яначек идет обедать в барбакан и что якобы ровно двенадцать, обеденный перерыв. Мы не хотели его пускать, но задержать было невозможно. С того времени мы его не видели, только там…

— Не догадываетесь, где он мог быть с двенадцати до двух?

— Нет, — произнесли дружно девушки.

— Кого еще вы видели за это время?

— Никого.

— Только пана Гакла, когда он к нам зашел. Спрашивал Ленку, а мы… — начала Мадленка, но капитан прервал ее.

— Спасибо. Вы сказали, что Гакл одолжил вам ключи от дверцы в барбакан. Она была заперта?

Девушки задумались.

— Была, — твердо сказала Гелена. Ее подруга согласно кивнула. Янда вопросительно посмотрел на Коваржа.

— Другая тоже, — сказал поручик. — Убийца добросовестно запер жертву в барбакане. Возможно, сила привычки.

Девушки сразу вздрогнули и побледнели.

— Заканчиваем, — успокоил их Янда. — Еще несколько уточнений, и подпишете протокол.

— Простите, — робко спросила Гелена, — а можно нам домой? В Прагу?

— Даже нужно, — улыбнулся им капитан.

После их ухода Чап хотел позвать Беранека, но Янда решил иначе:

— В прошлый раз мы начинали с Седлницкого. Не будем нарушать традицию.

С художником дело продвигалось вперед быстро. Он говорил как опытный юрист. Подробно и в то же время без излишних деталей описал, как была найдена картина, обнаружены следы крови на подсвечнике. Подтвердил, что за время отсутствия Гронека не покидал зал. Никто к нему не заходил, никого не видел и не слышал. Некоторые моменты капитан захотел уточнить.

— Значит, вы, пан Седлницкий, тоже видели в окно Яначека, который нес в барбакан свой… хм… обед, и было это в двенадцать. Откуда вы знаете точное время?

— А в полдень мимо замка проезжает скорый поезд, поэтому снизу слышен гул.

— Наконец-то слышу разумные речи, — иронически улыбнулся Янда. — А я ждал, что вы будете рассказывать о замурованных каменотесах, которые спускают воду сквозь подземный шлюз.

— Замурованные каменотесы? — на лице Рафаэля появилось приторное удивление. — Подземный шлюз? Но, пан капитан…

— Не притворяйтесь, — пригрозил ему пальцем Янда. — Что вы наговорили доктору Гронеку? О подземных ходах, о водостоке…

— В этом, кстати, что-то есть, — прервал его художник. — Такая легенда существует. Если побудете подольше в замке, услышите, как время от времени под землей шумит вода.

— Может быть, там на самом деле есть какой-то водосток, — допустил капитан. — А вы действительно предполагаете, что один из входов в подземный лабиринт идет из барбакана? Я, по крайней мере, видел это на репродукции вашей известной картины.

— Я не предполагаю, я это знаю.

— Из чего вы сделали такое заключение?

— Художники не делают никаких заключений. Они или знают, или не знают, — решительно ответил Рафаэль.

— Ну ладно, у нас есть проблемы посерьезней. У вас что-то пропало. Некий предмет, предназначенный для охраны экспонатов.

— К сожалению, — Рафаэль виновато посмотрел на капитана. Он рассказал, что пистолет вместе с запасными ключами и другими нужными вещами все время хранил в сейфе. Правда, тут же признался, что под сейфом подразумевает уже известную жестяную коробку от голландских сухарей. Пропажу обнаружил только сегодня утром.

— Это прокол. Думаю, что у вас будут серьезные неприятности. Зачем вам потребовалось оружие именно сегодня?

— Я… — забормотал покрасневший Рафаэль, — просто мне пришло в голову, что не помешает иметь его под рукой.

— Кому-то это пришло в голову раньше. Какой у вас был пистолет?

— Наш, «зетка».

— Это я знаю. Какой калибр?

— Шесть-тридцать пять.

— Номер?

— Не помню на память, но он записан в паспорте.

— Если его тоже не стащили. Слушайте, когда эта ваша пушка найдется, — Коварж с Чапом удивленно вытаращили на капитана глаза, — моментально приобретете сейф и будете хранить ее там, ясно?

— Да, конечно, — кивнул огорченный управляющий. В глубине души он был доволен, что так легко отделался. — Еще я хотел рассказать о том шуме, что был сегодня ночью в замке.

— Я уже об этом кое-что слышал. Рассказывайте!

Рафаэль предусмотрительно не стал говорить о своем сне и о его совпадении с действительностью, даже не процитировал стих суры, утверждающий, что жизнь и сон одно есть. Начал с того, что проснулся около одиннадцати, выглянул из окна и увидел у входа в главное здание темную фигуру.

— Значит, меч палача, — удивился Янда, когда художник закончил рассказ. — Чего у вас только нет! Разве в замке совершались казни?

— Нет, этот меч привезли из замка Конопиште, — объяснил Рафаэль. — Через два года, когда там закончится реконструкция, он снова туда вернется.

— Никогда не видел меч палача. Чем он отличается от других? — поинтересовался Петр.

— Можете посмотреть, он у Гакла в комнате. Лежит там и ждет, когда с него снимут отпечатки пальцев, — ухмыльнулся Рафаэль. — От других этот меч отличается тем, что на конце не острый, а как бы обрубленный, понимаете? Получается такой вытянутый прямоугольник. Иногда на нем гравируют узоры или надписи. На этом выгравировано «Отче наш» по-латински и по-немецки.

— Почему, по-вашему, Гакл думает… — начал было Чан, но Рафаэль прервал его.

— Об этом спросите у Гакла! Скорее всего подозревает в убийстве меня или Беранека. Меч ведь был у нас под рукой. Или этот Гакл больший дурак, чем я думаю, или тут кроется злонамеренность. Не исключено, конечно, что Беранек хотел стянуть меч, но, с другой стороны, молодец, что примчался с ним защищать нас.

— Тоже хороший парень, да? — усмехнулся Янда. — В замке Клени в основном обитают или бедняги, или хорошие парни. Теперь немного подождите, подпишете свои показания.

12

Эмиле удалось выйти из замка благодаря ее удивительной дерзости. Просто воспользовалась тем, что все видели, как она приехала с капитаном.

По двору прошла быстрым деловым шагом, раздавая улыбки направо и налево. Сотруднику, стоявшему у ворот, туманно дала понять, что выполняет поручение Янды: ей нужно заехать в городской национальный комитет, иначе завтра сюда приедут толпы новобрачных. Взаимные улыбки, кивок на прощанье, и дорога свободна.

На стоянке патрульных не было. Быстро завела мотор, и вскоре машина скрылась за деревенскими постройками. Но на ровном участке у реки Эмила неожиданно затормозила и начала испуганно шарить по карманам. Наконец в курточке, брошенной на заднее сиденье, нашла кошелек. Облегченно вздохнув, на всякий случай убедилась, на месте ли номерок, выданный гардеробщицей в кафе «Славия».

На ветровое стекло упали капли дождя, откуда-то издалека донесся угрожающий рокот громовых раскатов. «Этого мне только не хватало», — подумала Эмила озабоченно, тронула машину с места и включила «дворники».

В это время в замке Клени Рафаэль Седлницкий по прозванию Квазимодо подписывал протокол.

— До завтра замок не покидать, — предупредил его капитан. — И как договорились: никому ни слова.

Художник кивнул и вышел вместе с поручиком Чапом, который получил приказ привести несчастного Беранека.

— Все останутся здесь до завтра? — спросил Коварж.

— Да, кроме Дарека. Его, видимо, увезем с собой.

— Бенеш же непричастен к убийству, у него алиби, — заметил поручик.

— Думаешь?

Вошли Чап с Беранеком, который растерял весь свой независимый вид. Он выглядел убитым, лицо опухло от слез. Не дожидаясь приглашения, сел в кресло, являя собой образ человека на краю отчаяния.

— Хочешь сигарету? — Петр пододвинул ему пачку. Беранек кивнул и, видимо, хотел поблагодарить, но у него сорвался голос, и из горла вырвался то ли хрип, то ли писк. Трясущейся рукой вытянул сигарету, поручик поднес огонь, и Иво начал часто и глубоко втягивать в себя дым.

— Вы, кажется, хотели признаться, — обратился к нему Янда громко, словно к глухому. — Это хорошо. Правда, смотря в чем. Я приветствовал бы признание сразу во всем, включая оба убийства. Они все равно взаимосвязаны…

— Не-ет! — завопил Беранек громко. Он закрыл ладонями лицо и повторял сквозь всхлипывания: — Я никого не убивал, я никого не убивал…

— Возьмите себя в руки! — строго сказал капитан. — Когда я увидел вас впервые, вы напоминали героя ковбойских фильмов, а сейчас от страха поджилки трясутся. Соберитесь и постарайтесь отвечать внятно. Вы мужчина ила пет?

Его слова, кажется, подействовали на Беранека. Он вытер глаза и сел прямо. Путаясь, повторяясь, порой лопоча что-то невнятное, он начал давать показания.

Причиной всему была лень, и Беранек сам охотно признал это. В хранилище, которым он заведовал, царил невообразимый беспорядок. Предметы из него забирали на выставки и возвращали, добавилось несколько коллекций из других замков, где собирались проводить реконструкцию. Иво все это куда-то рассовывал. Никакого учета, никакого порядка. «Что они могут мне сделать? — размышлял Беранек, подразумевая под словом «они» не только свое начальство, по и, по-видимому, все человечество. — Ну, обнаружат этот кавардак, выгонят меня, только и всего. Пока не тревожат, а потом увидим…»

Это «потом» наступило в мае. Началась инвентаризация и одновременно с ней подготовка новой экспозиции. Работники института сразу обнаружили беспорядок в хранилище, они только не знали его масштабов. Хаос в хранении экспонатов страшно злил Марию Залеску и очень заинтересовал архитектора Яначека. Он начал запугивать Беранека. Не привидениями, как Дарека, а строгими судебными карами, которые обрушатся на него за лень и разгильдяйство. Самое малое, что его ждет, — это многолетние выплаты за утерянные предметы. «Но не исключена и тюрьма, — пророчествовал Яначек, — где тебе, дорогой, придется не сидеть на нарах, а трудиться на стройках с лопатой. И трудиться по-ударному, только в газетах о тебе писать не будут…» А когда Беранек созрел и чуть не заболел от страха, архитектор предложил ему единственно возможный выход. Совершить кражу. Разумеется, хорошо закамуфлированную. С выломанными замками, с пустыми рамами от нескольких ценных картин. Но это в самом конце. Вначале надо незаметно похитить парочку самых дорогих полотен. Заработать на всю жизнь, чтобы гарантировать себя от всех превратностей судьбы.

Яначек разрабатывал план, а Беранек безропотно ему подчинялся. Архитектор сосредоточил свое внимание на трех картинах. «Луиза де ла Вальер» Миньяра, потому что через продавщицу одного антикварного магазина — Янда с Коваржем при этом обменялись взглядами — есть связь с каким-то французским коллекционером. Затем «Пейзаж с замком» еще одного француза, Пьера Шовена, восемнадцатый век. Третью картину выбрали тоже для заграничного покупателя, для кого — Беранек не имел понятия. Речь шла ни много ни мало о полотне итальянского художника эпохи Возрождения Джулио Романо «Святое семейство».

План Яначека был разбит на несколько этапов. На первом Беранеку следовало вносить в работу хранилища как можно больше беспорядка. Прятать где-нибудь картины, потом находить их. А три отобранных полотна засунуть в такое место, где их невозможно обнаружить. Прежде всего начнут искать портрет Луизы, потому что по спискам он числится в первом зале хранилища. Поэтому его нужно в первую очередь вывезти из замка. Затем — еще два. А потом уже хранилище взломают неизвестные преступники.

Похитить картины Яначек планировал с помощью «реставраторов». Вывоз мебели ни у кого не вызовет подозрений. Кроме того, забирать ее из замка будут по частям и отвозить разным реставраторам.

За первым предметом, секретером из рыцарского зала, должны были приехать утром двадцать третьего мая. А накануне вечером в него следовало спрятать Луизу. Но в последний момент Беранек струсил. Тогда архитектор решил дать ему что-то вроде задатка, чтобы Иво исчез со сцены и не испортил дела.

— Пятьсот крон! Не очень-то щедрый задаток, — заметил Янда. Беранек кивнул, даже не удивившись, что капитал знает сумму.

Вечером, как договорились. Иво пошел в ресторан. Вернуться должен был после полуночи, к тому времени Яначек кончит работу. Беранек действительно пришел в замок между четвертью и половиной первого, и свет у Дарека на самом деле горел, а потом погас — тут его показания были правдивыми. Но в их общей комнате Яначека он не застал — ни бодрствующего, ни спящего. Иво сидел на постели и трясся от страха. Архитектор пришел только минут через десять. Сообщил, что все в порядке, а задержался потому, что кто-то там шлялся…

— Стоп! — воскликнул Янда. — Он назвал имя?

— Нет. Сказал, что кто-то шлялся, и еще о том, что эта свинья всюду сует свой нос… Говорил не мне, а скорее бормотал про себя. Я понял так, что он на кого-то наткнулся у входа в рыцарский зал… Может, ему помешал Дарек, сказал я, потому что в окне у него горел свет. Но Яначек только рассмеялся: он просто боится сидеть в темноте. А если что и услышал, то спрятался под одеяло, полумертвый от страха.

— По замку Яначек передвигался без света?

— Да. Когда привыкнешь, это легко. Тому, конечно, кто знает здесь все уголки. Ночь была светлая, иногда выглядывала луна, а окна в коридоре и в зале широкие.

Потом Беранек рассказал о событиях утра следующего дня. Убийство спутало все их планы. Вначале они подозревали друг друга, но разнесся слух, что убийство было совершено незадолго до часа ночи. В это время они вместе находились в своей комнате. Потом — новая неприятность: в замок не пустили «реставраторов». Луиза осталась под крышкой секретера в рыцарском зале. «Переждем несколько дней, — сказал Беранеку Яначек, — а ты, главное, дай правдивые показания. Опиши вечер в ресторане, путь в замок, расскажи, что видел свет в окне у Дарека. И будь с ними немного фраером, ведь ты умеешь. Не забудь самое важное: когда ты пришел, я спал, как сурок. Сам много не говора, пусть из тебя все вытягивают. Не беспокойся, они постараются».

— Но Яначек, — медленно произнес Янда, — мог также сказать вам в половине первого ночи «Собирайся и пойди встреть Залеску. Она грозилась, что завтра утром сообщит о моих посещениях хранилища и о других вещах, в которых меня подозревает. Мы не можем допустить, чтобы она сорвала нам все дело, которое обеспечит нас на всю жизнь. Короче, сделай так, чтобы она замолчала. Мне все равно, каким образом. Пригрози чем-нибудь». Ну, вы и отправились в барбакан.

— Нет! — закричал Беранек. — Нет! Нет! Ничего такого он не говорил! Я никогда бы не послушал его! Он не мог сказать это мне — знал, что я слабохарактерный!

— Слабохарактерные — самые опасные, — заметил Коварж.

— Я ничего не сделал! Я никому ничего не сделал! — всхлипывал Беранек. — Вы должны мне верить. Я говорю правду.

— Но кое о чем вы забыли, — сказал капитан. — Куда ходил Яначек около половины девятого?

— Он сказал об этом вскользь… что идет к шоссе. Там у него состоялось свидание с продавщицей из антикварного магазина. Она должна была знать, могут ли приезжать реставраторы.

— А что вы можете рассказать о сегодняшней ночи, когда Яначек и Седлницкий сцепились в темном коридоре? — спросил Коварж. — Что там делал ваш приятель?

— Хотел посмотреть, на месте ли картина и хорошо ли она закреплена. Но он туда не дошел, Квасан набросился на него, как на вора.

— Как на вора, — покачал головой Петр. — А что с мечом? На него тоже нашелся бы покупатель, а?

— Я очищал его. Хвощом. Ведь он весь изъеден ржавчиной. Мы с Залеской решили, что лучше всего здесь попробовать пепел хвоща. Не верьте этой врунье Альтмановой…

— Полегче на поворотах! У нас к вам еще много вопросов! — прикрикнул на него Янда. — Например, как все происходило сегодня? В четверть первого вы вслед за Яначеком направились в барбакан. Это видели несколько человек. Но никто не видел, как вы оттуда выходили. Времени на то, чтобы избавиться от неприятного свидетеля или сообщника, было предостаточно…

— Нет, нет! — вновь завопил Беранек и начал торопливо объяснять, желая, видимо, как можно скорее избавиться от всех подозрений. — Из хранилища вышел в двенадцать, зашел в свою комнату за едой, потом действительно направился вслед за Яначеком в барбакан. Но пробыл там четверть часа, не больше. Припекало солнце, захотелось пить, пошел в подвал за пивом. Когда уходил, Яначек дремал.

— Вы — последний, кто видел его живым, — сказал Янда. — О чем вы разговаривали?

— Ни о чем серьезном. Мы ведь вместе живем… то есть жили, на разговоры было много времени. Яначек говорил о, солнце, о жаре, я о том, что хочется пить. Потом он стал клевать носом, я вам об этом уже говорил.

— В какой подвал вы пошли за пивом?

— В квартире, где живем мы и Седлницкий, в общей прихожей есть дверца, а за ней — лестница, ведущая в подвал. Там прохладно, вот мы с Квасаном и оставляем на ступеньках бутылки с пивом. Потом я пошел в свою комнату, выпил пива и уснул. Разбудил меня Гакл. Вначале постучал, потом ввалился внутрь.

— Что он хотел от вас?

— Спрашивал, не знаю ли, где Ленка, она куда-то запропастилась. Я сказал, что не знаю, хотя было ясно, что она где-нибудь с шефом из ресторана.

— Подождите! С каким шефом?

— Ну, он пока еще не шеф, а мальчик на побегушках в ресторане «Гавловице», где работает ее мать со своим Боушкой. Но мальчик перспективный, закончил специальную школу, и, когда Боушка уйдет на пенсию, он его заменит. Звать его Михал, фамилию не знаю. Хорошая партия для Ленки.

— Скажу откровенно, Беранек, сейчас вы меня удивили, — на лице капитана отразились одновременно недоверие и ирония. — Нас почти тронули рассказы о романтической любви Лудвиковой и Гакла. Ленка говорила, что они поженятся, Гакл это подтвердил. Оба в один голос утверждали, что в ту трагическую ночь до утра не расставались ни на миг…

— Болтовня, — прервал его Беранек. — Я же видел Лудвикову в четверть одиннадцатого перед рестораном.

— Может, она бегала милому за сигаретами. Не будете же вы отрицать, что они похожи на влюбленных голубков, А тут вдруг появляется Михал! Какого черта ему здесь надо?

— Вы не знаете Ленку, — Беранек улыбнулся с видом посвященного. — Просто она гонится за двумя зайцами. Гакл — красавец с манерами аристократа, хотя и недоучка, и не будь его знаменитой книги, никто ему не доверил бы заведовать отделом. Главное его достоинство — огромный успех у женщин. Ну а Михал — человек надежный, солидный, а эти качества каждая женщина ценит.

— Вы думаете? — заинтересовался Янда. — В таком случае мужчины, которых считают надежными и солидными, должны быть в фаворе. К сожалению, весь мой опыт криминалиста убеждает меня в обратном.

— Просто она держит его в резерве, — пожал плечами Беранек. — Не выйдет с одним — есть другой.

— Наверное, вы правы. Значит, Гакл разбудил вас и спросил о Ленке. В котором часу?

— Этого я не знаю. Но едва я пришел в себя ото сна и ответил Гаклу, раздался страшный вой. Настоящая сирена. Было ясно: что-то случилось, и мы помчались туда. Остальное вы знаете.

— Ну и дела, — неопределенно произнес Янда. Потом обратился к Чапу: — Это твоя обязанность. Обеспечь доставку и все остальное. А по дороге пригласи сюда Ленку Лудвикову.

Поручик Чап кивнул и поднялся.

— Идем, — бросил он через плечо. Беранек послушно встал и направился следом. У двери, ко всеобщему удивлению, повернулся и раскланялся на прощанье.

— Громкого дела здесь не будет, — повернулся Коварж к Янде. — Соучастие в краже, которая не состоялась. К тому же было принуждение с помощью шантажа…

— К сожалению, не будет, — согласился капитан. — А я очень желал ему повкалывать как следует пару лет. Может, хотя бы мышцы стали не такими дряблыми, не то что мозги.

— А на свободе вернулся бы к прежней жизни.

— Может, да, а может, нет…

— Оптимист, — с улыбкой начал Коварж. Но его провал стук в приоткрытую дверь, а затем в комнату робко вскользнула девушка в строгом брючном костюме. Янда посмотрел на нее удивленно, потому что в первый момент не узнал. Но уже через мгновение осознал, что это действительно Ленка, и пригласил сесть.

На ее лице не было никакой косметики. Исчезли густые тени, румяна, под которыми, оказывается, скрывалось кругленькое и простенькое девичье личико. Крашеные волосы, густой гривой спадавшие раньше на плечи и спину сейчас были гладко причесаны и стянуты на затылке.

— Итак, Ленка, — улыбнулся ей капитан, — где вы были сегодня днем? Ваш начальник Гакл искал вас в хранилище, в комнате Беранека — хотя не совсем понимаю, что вы могли там делать.

— Он мне не начальник, — заявила Ленка. — Мой начальник — управляющий историческим объектом Седлницкий.

— Хорошо, тогда жених.

— Он мне не жених, — закачала она головой.

— С каких же это пор? Кто нам здесь совсем недавно говорил обратное? Женщины, правда, бывают капризны и часто меняют свои решения, но, мне кажется, у вас это проходит как-то чересчур быстро.

Ленка строптиво тряхнула головой.

— Так вам идет гораздо больше, — заметил капитан, интересом разглядывая ее.

— Михал не хочет, чтобы я красилась, — произнесла она гордо.

— Кто же этот Михал? Уж не жених ли?

— Он сейчас в замке. И не отойдет от меня ни на шаг, потому что здесь убивают всех подряд.

— Хм… — Янда нахмурил лоб. — Итак, мы поговорили о женихах и о косметике, а теперь, если позволите, перейдем к более серьезным вещам. Все в порядке, Зденек?

Вопрос был адресован возвратившемуся поручику Чапу. Тот кивнул и сел на свое место.

— У меня алиби, — заявила Ленка. — С Яначеком это случилось около часа, а я с одиннадцати до двух, до того, Как началась эта суматоха, сидела с Михалом в огороде.

— Где это?

— На косогоре. Там есть такая терраска с несколькими грядками. На них Кваша выращивает овощи. Он любит готовить, поэтому хочет иметь всегда свежие. Мы сидели там потому, что оттуда самый лучший вид на реку и окрестности.

— Интересно, нее тут любят красивые виды, — усмехнулся Янда. — Вы там сидели целых три часа. Многовато. Не лучше ли вам было в это время работать?

— И не подумаю! — Она снова упрямо тряхнула головой. — Пока эти убийства не будут раскрыты и убийцу не посадят в тюрьму, я не буду слоняться одна по пустому замку. Только и слышу: Ленка, иди в хранилище! Ленка, найди ножницы! Ленка, унеси чашу, она не годится для этой витрины! Возьми вместо нее у Беранека мейсенский фарфор с третьей полки налево в первой комнате… Бегаю и бегаю по всем коридорам и углам — тысяча удобных мест для убийства! Я знаю, что должна находиться здесь, как и все. Поэтому папа отпустил Михала с работы, чтобы он меня охранял.

— Папа — это, видимо, пан Боушка, шеф ресторана?

Она молча кивнула.

— Ну… это разумно, — согласился капитан.

— Михал, конечно, подтвердит ваше алиби — те три часа, проведенных среди овощей, — улыбнулся ей Петр. — Как его фамилия?

— Медржицкий.

— Где вы его оставили?

— Видимо, в зале, где все, — ответил за девушку капитан.

— Ну, конечно! С этими… он ждет меня в моей комнате, — произнесла она с достоинством.

В этот момент оконные стекла, покрытые каплями дождя, вдруг осветила вспышка молнии, и сразу же раздался такой грохот, что задрожали рамы. Ленка вздрогнула и едва не упала со стула.

— Хорошая гроза, — произнес одобрительно Янда. — Моя бабушка всегда говорила, что в такие минуты надо вспоминать всех, кто в пути.

— И радоваться, что сам сидишь в сухой комнате, — добавил Коварж. — Так я пойду за Медржицким?

— Подожди. Это будет формальность. Показания барышни Лудвиковой не вызывают сомнений. А вот на ночь убийства Марии Залеской у нее нет никакого алиби. Меня очень удивило, когда она так бесстыдно рассказывала нам о ночи любви, тем более что все это было ложью! Вас видели в деревне, девочка. Так что, несмотря на предупреждение, вы совершили уголовно наказуемое преступление — дали заведомо ложные свидетельские показания. Преступление есть преступление, — добавил он строго.

Ленка вынула платок и принялась вытирать покатившиеся из глаз слезы. Вот оно, преимущество естественной красоты, подумал Янда. Совсем недавно в такой ситуации она была бы уже похожа на клоуна.

— Я… я вам все скажу, — произнесла она немного спустя.

— Тогда начнем, — кивнул он спокойно.

— Но… у меня есть одно условие.

— Простите? — удивился Янда и нахмурил лоб. — У вас еще есть и условие?!

— Да. Я вам все скажу, как на исповеди. Но только вам. Никто, кроме вас, — она окинула всех взглядом, — не должен здесь быть, а вы никому не должны говорить.

— Вы были когда-нибудь на исповеди? — улыбнулся Янда.

— Буду сейчас, — разоружила она его своей детской доверчивостью. — Я никогда не смогу… перед людьми… совсем откровенно…

— Хм… Ну и дела! — капитан глубоко вздохнул. — Так, кто у нас еще остался?

— Бенеш и Гакл, — ответил Чап. — Альтманову не считаю, ее не было в тот момент в замке. Бенеша, собственно, тоже…

— Что тоже! — рассердился Янда. — Допросим всех. Идите с Петром к Медржицкому, а потом можете пойти перекусить. Хотя нет, это протянется слишком долго… Лучше походите по залам, займитесь самообразованием.

— Итак, прекрасная грешница, — повернулся он к Ленке, когда они остались одни, — какой бы тяжелой ни была ваша вина, если искренне во всем признаетесь и ничего не утаите, то мы подумаем, что для вас сможем сделать.

— Вы все шутите. — Она поджала губы. — А это серьезная вещь.

— Я и не думал шутить. Смерть человека — самая серьезная вещь на свете. Так начнем. Вечером двадцать второго мая… — подсказал он ей. На улице снова загрохотал гром, рамы задрожали под напором воды. Подходящий драматический фон для исповеди грешницы, подумал Янда.

— Дело в том, что я… наделала массу глупостей.

— В тот вечер?

— В тот вечер тоже, но я имею в виду вообще. Не прерывайте меня, я вам все расскажу, но только по-своему. Просто у меня бывала сумасшедшая жизнь. Но чему тут удивляться, мама развелась, когда мне был год, потому что отец был алкоголиком. Потом вышла за другого…

— Он тоже оказался алкоголиком, — перебил ее Янда.

— Откуда вы знаете? — удивилась она.

— Дорогая, психологи написали об этом массу книг! Людям свойственно совершать в жизни одни и те же ошибки. Если я правильно вас понял, вы хотите сказать, что не получили хорошего воспитания из-за неблагоприятных условий, в которых росли.

— Да, это я имела в виду, — вздохнула она с облегчением. — Эти условия, как вы сказали, улучшились только в последнее время, когда мама сошлась с моим теперешним отцом, то есть с паном Боушкой. Это очень добрый, порядочный человек, с ним мама наконец-то зажила спокойно. Но эта хорошая перемена отразилась на мне не сразу, кое-то время я жила так, как привыкла. Ну, например… эти мужчины…

— О них как-нибудь потом, Ленка, а сейчас ближе к делу!

— Я как раз и хочу рассказать о Руде. Он стал ездить сюда месяца за два до того, как начался монтаж новой экспозиции. Писал сценарий… думаю, что вместе с Залеской. Она появлялась здесь реже. Я в него втрескалась по уши. Ничего удивительного, потому что прежде чем узнать Руду, я была… платонически… влюблена в одного испанского дворянина из шестнадцатого века. Звать его Гарсия Хуртадо де Мендоза, его портрет висит во втором зале, сразу направо. Вы не видели? Господин де Мендоза, — добавила она с какой-то гордостью, — был родственником короля.

Янда кивнул с улыбкой, вспомнив о своей юношеской любви к Луизе.

— Я пока не видел здесь ни одной картины, — ответил он, — не было времени. Но с нетерпением жду встречи с господином де Мендозой и всеми остальными.

— Когда увидите — сами убедитесь. Руда фантастически похож на него, все это говорят. Поэтому ясно, что я должна была влюбиться в Гакла. Но, может, это длилось бы недолго, если бы не Мария.

— Тут я не совсем вас понимаю.

— Все очень просто. Каждому было известно, что Руда и Мария… интимные друзья. — Ленка вопросительно посмотрела на капитана, и он кивком головы одобрил выбранный термин. — Интимные друзья, — повторила она, — и уже давно. Правда, Руда женат, и жена его, говорят, занимает какой-то крупный пост… Но я совершенно случайно узнала, что она самая обычная референтка. Руда очень любит хвастать. Ему, конечно, очень нравилось, что за ним бегала Мария — липла, висла, вилась вокруг, — Ленка выбирала глаголы по восходящей, — вы такого в жизни не видели.

— Я уж видел… — махнул рукой Янда.

— Это было что-то исключительное. Потому мне и хотелось вырвать его из ее когтей. Я использовала каждый его приезд, старалась вовсю. И не поверите — долго безуспешно.

— Почему не поверю? Залеска была красавицей.

— Но она была старше его на два года. Ему скоро тридцать. А мне, кстати, восемнадцать. Он встречался с ней долго, знал ее наизусть. К тому же она навязывалась ему чем дальше, тем больше, требовала, чтобы он развелся, хотела иметь его рядом с собой всегда…

— Что ж, это аргументы, — кивнул головой Янда.

— Потом я узнала, что он тоже влюбился в меня. Но… Он ее страшно боялся, и я с этим долго ничего не могла поделать.

— Подождите! — Янда выпрямился в кресле. — Почему он ее боялся? Вспомните все, что знаете…

— В том-то и дело, что не знаю, — Ленка беспомощно развела руками. — Раза два он сказал, что она может его уничтожить, но, как я ни пытала, не объяснил, почему… Потом я уже не спрашивала — знала, что ему это неприятно. В конце концов, я получила то, что хотела. Сразу, как только он сюда переехал для работы над экспозицией.

— Тогда же в замке поселились и другие?

— Да. Мы стали любовниками. Все смотрели на это спокойно, кроме Марии, конечно. Та бесилась.

— Устраивала сцены?

— Ну что вы! Она была дамой. — Ленка презрительно хмыкнула. — Но страшно злилась. На всех. К тому же поссорилась с Эмилой, и некому стало изливать душу. А мне, когда была возможность, тихо говорила что-нибудь ядовитое.

— Не удивительно…

— Она пыталась удержать Руду угрозами, — продолжила Ленка, не желая отвлекаться на комментарии. — Но это меня… — она склонила голову, — только подзадоривало. Мы ненавидели друг друга, я ей с удовольствием демонстрировала свою власть над Рудой. Говорю же вам, — она перешла на шепот, — что я была дрянью…

— Если об этом говорите в прошедшем времени, значит, считаете, что сейчас вы уже не такая?

— Может быть, если стала понимать… Я же не могла знать, что все так ужасно кончится, — Ленка опять принялась вытирать глаза. — В тот день, двадцать второго, все ужасно обострилось. Мария была настоящей фурией, с утра со всеми переругалась. Ну, а потом случилось это… с Квашой… Не знаю, как вам…

— Знаю, — помог ей Янда. — Застала вас в комнате вдвоем в, так сказать, пикантной ситуации.

— Да ничего там особенного не было, — запротестовала она.

— А что же тогда было?

— Вам все разложи но полочкам. — Она влезла всеми десятью пальцами в свою аккуратную прическу и растрепала ее. — Знаете, что Кваша обожает больше всего?

— Коньяк.

— Его, к сожалению, тоже. Но не думайте, он не алкоголик. Он может страшно напиться, а на следующий день ни капли в рот не возьмет. А иногда несколько дней подряд работает и в это время не пьет и не ест. Но я имела в виду другое. Однажды узнала, что он обожает компот из брусники. У нас она не растет, поэтому в магазинах бывает редко. А в тот день, двадцать второго, я с утра была в городе, и представляете себе, что увидела в универсаме?!

— Бруснику.

— Да, компот. Взяла три последние банки. Днем мне было некогда, а к вечеру отнесла их Квасану. Он страшно обрадовался. Сказал, что завтра купит мясо, сделает к ужину фантастическое блюдо, и мы слопаем его вдвоем. Я согласилась и поцеловала его в щеку. Просто так, от радости. Он поцеловал меня в ответ. Мы сидели в кухне на кушетке, смеялись и обменивались шутливыми поцелуями. Больше ничего. Я только подумала: видела бы Мария своего последнего поклонника и рыцаря. Он был ее последним поездом до станции Любовь. Мы хохотали, я упала на кушетку, а он склонился надо мной. Потом вдруг отпустил меня, и я увидела, что у него побелело лицо: в кухне стояла Марин. В тот момент я неосмотрительно засмеялась, она выскочила наружу, он — за ней, и во дворе разразился тот страшный скандал. Я вам скажу, она, если начинала, умела ругаться. Я постаралась смыться, но мне было ясно, что эта ведьма… простите, о мертвых только хорошее… Короче, все расскажет Руде.

— На что и намекнула вам вечером в коридоре. Перед тем, как отправиться в ресторан. И тогда вы чуть не подрались.

— Вы и об этом знаете?

— Яначек рассказал нам в подробностях.

— Сказал, что она мне угрожала?

— Говорил, что грозилась раскрыть… хм… пикантную тайну.

— Если бы не Яначек, который вдруг неизвестно откуда появился, она рассказала бы Руде.

— Чем она угрожала Гаклу?

— Я же говорила вам: не знаю. Потом она ушла с Яначеком, а мы с Рудой отправились в его комнату. Я хотела все объяснить, но он не стал слушать. Хотя было видно, что это не дает ему покоя. Меня начала разбирать злость. Я выиграла, но не могла как следует насладиться победой. Представила себе, как она распишет в красках сцену у Кваши. И поняла, что это конец. Ведь у Руды огромное самомнение, он всегда должен быть единственным. И как бы я ни старалась ему объяснить, он поверит ей, потому что она никогда не лгала…

— Понимаю, — кивнул Янда.

— От злости я вся горела. Без преувеличения. Как во время болезни. Я сказала Руде, что скоро вернусь, и вышла во двор.

— Вы пошли к ресторану…

— Не сразу. Вначале просто гуляла по двору, чтобы успокоиться. Потом увидела приоткрытые ворота.

— Сколько было времени?

— Не знаю… может быть, четверть десятого. Я скользнула за ворота, оставив в них щель.

— И вам было все равно, что на ночь вход в замок остался не заперт? Вы не подумали, кто это сделал?

— Конечно, подумала. Яначек. И я знала, что снова их закроет. Он умел открывать всевозможные замки и запоры и думал, что об этом никто не догадывается.

— Куда вы пошли потом?

— Побрела через деревню к ресторану. Глянула через окно внутрь. Мария и Квасан сидели рядом и о чем-то живо разговаривали… Я вам хочу признаться, но поймите меня правильно…

— Выкладывайте!

— Я хотела ее дождаться. И подкараулить где-нибудь в темноте.

— Ну?

— Я была такая злая…

— Что вам хотелось стукнуть ее, да? Но пока поджидали, злость прошла.

— Ну, все было не так просто. Я хотела найти… что-нибудь… чем бы ее ударить, — выдавливала из себя Ленка хриплым голосом. — Палку или ветку… Пошла к реке. Но там была такая тьма, что я свалилась в какую-то ложбинку и ушибла колено. Вернулась к ресторану с пустыми руками и снова заглянула в окно. Квасан сидел один, а она… Вокруг нее речники, могучие парни. Самый молодой и самый красивый сидел рядом и не сводил с нее глаз. Они обнимались с ним, пели песни… и я поняла, что ошибалась, что ее последний поезд не ушел, что тех поездов у нее полная станция… И я как-то смирилась с поражением. Даже немного восхищалась ею. Как вы думаете, могут побежденные восхищаться победителями, когда пройдет злость? Потом вылез Иво и стал, поросенок, мочиться прямо с крыльца. Я замерла, и он, наверное, меня не заметил. Как только он вернулся в ресторан, я убежала.

— Назад в замок?

— Нет, в Гавловице, к нашим. Думала… может, там будет Михал. Поймите меня правильно…

— Хватит уже об этом Когда вы добрались до Гавловиц?

— В половине двенадцатого. Михал был в Праге. Мама мне дала поужинать и красивую зажигалку — кто-то из гостей оставил месяца два назад и не пришел за ней.

— Ленка, прошу, по делу!

— О зажигалке, между прочим, по делу. Потому что иначе я не попала бы в замок.

— Как это?

— Так… Мама меня не пускала, но я не могла усидеть месте… Решила, что должна поговорить с Рудой раньше, чем Мария. И отправилась назад. Ночи я не боюсь, знаю здесь все. К тому же временами светила луна. Но только в деревне вспомнила, что у меня нет ключей! И не сомневалась, что ворота уже крепко заперты. Пришлось лезть по скалистому косогору в огород.

— Зачем?

— А вы не знаете этот путь? Странно, ваш поручик облазил здесь все.

— Видимо, ему никто из вас не сказал.

— Значит, не спрашивал. Я вам опишу этот путь так, как будто вы идете со двора. Входите в квартиру управляющего. Налево — дверь к Беранеку, направо — к Квасану, прямо — в подвал.

— Открываю дверь в подвал, — продолжил Янда, — там ступеньки, а на них охлаждается пиво.

— Правильно. А дальше?

— Не знаю.

— Вот видите. Под замком — огромное подземелье, не изученное, но частично доступное. Когда спускаетесь но ступенькам, попадаете в первое помещение. Из него ведет несколько ходов, но они завалены, это сразу видно. Поэтому найдете не заваленный, он справа, и идете по нему вниз до большого сводчатого зала, в нем старый, давно пересохший колодец. Оттуда ведут круто вниз два хода. Нужно выбрать левый, потому что правый приведет к завалу. И этим ходям спуститесь к деревянной расшатанной дверце, которую даже закрыть невозможно. Выйдете наружу — и вы на террасе, где овощные грядки и прекрасный вид. Под вами — скалы почти до железной дороги. По ним можно спуститься вниз, а забраться тем более, потому что вверх лезть легче. Мне в ту ночь ничего другого не оставалось. К счастью, светила луна. Так я попала во двор. В окне у Руды горел свет. Я тихо свистнула — подала наш условный сигнал. Он спустился, открыл мне и страшно отругал.

— За что?

— Беспокоился за меня. Я вышла на минутку, а вернулась в два часа ночи. Точнее, без четверти два. Сердился и за то, что я пошла тем путем. Могла свалиться со скалы. Да и в подземелье разбить лоб… если бы не было зажигалки.

— У вас, Ленка, авантюристическая натура. Что вы сказали Гаклу о том, где были?

— В Гавловицах, зачем мне было лгать. Но о том, что знает Залеска, не решилась ему сказать. К тому же я страшно устала, у меня закрывались глаза. Мы спали, пока нас не разбудил утром этот гвалт. Когда узнали, что случилось, нам обоим стало плохо. Вначале никто ничего толком не знал. Поэтому Руда подумал, что она покончила с собой. Страшно расстроился, считал, что он во всем виноват. Потом мы узнали правду… У меня было что-то вроде шока. Беспрерывно текли слезы, и я никак не могла их остановить. Руда мне велел о своих ночных приключениях вам не рассказывать. Сказал, что на меня падет подозрение, а это ни к чему. Он подтвердит мое алиби. От такого грязного дела, как убийство, лучше держаться подальше. Скажем, что вместе провели всю ночь. Правда, тогда всем станет известно о наших отношениях. Но ему на это наплевать, потому что он меня любит и будет разводиться… Согласитесь, это было благородно с его стороны. Но не думайте, что я была без ума от счастья… у меня слезы не просыхали. Наверное, я оплакивала… — Ленка замолчала.

— Договаривайте.

— Я вам покажусь глупой и наивной. Наверное, я оплакивала свою любовь. — Она на мгновение замолчала. — Я почему-то поняла, что она ушла… Странно, правда?

— Совсем нет.

— Но вы должны признать, пан капитан, что с его стороны это было благородно. Если бы я тогда рассказала вам то, что сейчас, вы меня бы арестовали. — Она вопросительно посмотрела на Янду.

Он качал головой, собираясь ответить, но в этот момент открылась дверь, и внутрь заглянул Петр Коварж.

— Уже можно? — спросил он.

— Еще минутку, Петр. Дитя своего века заканчивает исповедь.

— Вы… — Она не закончила вопрос.

— Скорее всего я перегнул бы вас через колено и как следует надавал по мягкому месту. Впрочем, желание это не пропало у меня и сейчас. Вот чего вам в детстве очень не хватало! — Он улыбнулся ей, поднялся и начал ходить по комнате. — Но вместо этого предлагаю заключить такой дружеский договор. — Капитан остановился около ее кресла. — Доверие за доверие, хорошо?

Она посмотрела на него и молча кивнула.

— Забудьте всех и останьтесь с Михалом, — произнес он серьезно.

— Да… я сама…

— Оставайтесь в замке, как и все остальные, — продолжил Янда. — Но Михал пусть не отходит от вас ни на шаг. Вцепитесь в него, как клещ.

— Спасибо за совет, пан капитан. Я так и сделаю, — сказала она слабым голосом, а Янда подумал, что это действительно еще ребенок.

Потом он открыл дверь в рыцарский зал и позвал своих сотрудников.

13

Эмила не обращала внимания на дождь и, пока была видна дорога, ехала с приличной скоростью. Но перед Прагой на нее обрушилась гроза. «Дворники» уже не справлялись с потоком воды, по крыше забарабанил град. Гроза бушевала прямо над головой. То и дело воздух рассекали молнии, и одновременно землю сотрясали громовые удары.

Сбавив скорость, Эмила медленно ехала по обочине, пока не заметила поворот на проселочную дорогу. Свернув на нее, заглушила мотор. Ливень все усиливался, и Эмила начала нервничать. Непредвиденная задержка ломала ее планы. Нужно было еще заехать в кафе «Славия», а это немалая потеря времени в переполненном машинами центре города. «Если гроза продлится даже не слишком долго, — подумала она, — все равно в Угошть попаду в сумерках. А скорее всего ночью».

Ей пришлось ждать почти час. Наконец ливень стад переходить в дождь, интервалы между грозовыми разрядами увеличились, и на западе прояснилось.

Эмила открыла дверцу и осмотрелась. Дала задний ход, выехала на шоссе и по асфальту, покрытому лужами, покатила к Праге.

— Пан Гакл, — начал Янда, — сегодня мы постараемся закруглиться побыстрее, поэтому сразу скажу вам, что в ваших показаниях нас прежде всего интересуют два момента. Первый: что вы делали сегодня с двенадцати до двух и когда вы в последний раз видели архитектора Яначека. И второй: что вы на самом деле делали вечером двадцать второго мая, а также ночью, начиная с того момента, когда Мария Залеска рассталась с вами в коридоре второго этажа… С кем вы разговаривали, кого видели, кто видел вас… Думаю, нет нужды говорить, что ваши первые показания неправдивы а что вы совершили серьезный проступок. У вас есть возможность исправить положение. Прошу вас, начинайте. Сначала о сегодняшнем дне.

— Если позволите, я предложил бы начать с третьего. С показаний о событиях сегодняшней ночи…

— Об этом я информирован. Знаю также, что меч палача находится в вашей комнате. Мы его передадим в лабораторию. Вы, видимо, предполагаете, что у Седлницкого и Беранека, в комнате которого хранился меч, в ночь убийства под рукой было наиболее подходящее орудие…

— Не только у Седлницкого и Беранека, — прервал его Гакл, — там ведь жил и Яначек. Возможно, он видел убийцу с мечом. По крайней мере, ночью в присутствии всех утверждал, что знает, кто убил Марию, и что этот человек находится среди нас. Его заявление, между прочим, могло стать причиной…

— Его смерти. Возможно, вы правы. Может быть, вы действительно обнаружили орудие убийства и таким образом как бы… вырвали занозу из пятки. Уверяю вас, мы уделим этому должное внимание. А теперь прошу рассказать о сегодняшнем дне, — предложил капитан вежливо, но твердо.

— Понимаю, — Рудольф быстро заморгал длинными черными ресницами. — Все время до обеда Яначек работал со мной на экспозиции. Но, скажу вам честно, работа не клеилась. В воздухе прямо ощущалось какое-то напряжение. Вначале нам помогала Ленка, которая пришла попозже, потому что ночевала у матери. Уже около десяти она стала жаловаться на головную боль. Выбегала каждую минуту — то выпить таблетку, то потому, что после выпитого лекарства ей стало плохо. Наконец я ее отпустил, чтобы она пошла полежать.

— Во сколько? — спросил Коварж.

— Еще не было одиннадцати. Ушла и больше не появись. Мы остались с Яначеком, который выглядел каким-то обиженным.

— Можете объяснить почему?

— Трудно сказать. Он с утра фырчал на меня и на Ленку. Может быть, причиной были какие-нибудь сплетни. В этом нет ничего удивительного, после того… первого… убийства мы живем в ненормальной обстановке, отношения между нами напряженные. Ночью в коридоре чуть не подрались… Около двенадцати Яначек заявил, что идет обедать. Я попросил его — да, попросил! — задержаться, чтобы закончить зал. Он ответил, что после обеда будет достаточно времени, и ушел. Больше я его не видел. Живым.

— А вы остались в зале и продолжали работать?

— Что мне оставалось делать? Я хотел быстрее закончить, чтобы уехать наконец из этого проклятого Клени. Вешать картины на силоновые нити одному без помощника очень неудобно — нити скользят, узлы развязываются. Но я сжал зубы… Твою работу за тебя никто не сделает, сказал я себе.

— Заходил ли в это время кто-нибудь в зал?

— Нет, все время я был один. Но видел, как Рафаэль Седлницкий и тот… пожилой мужчина, что у него гостит, крались по коридору. Они то и дело шипели друг другу: «Тсс!», поэтому при нашей прекрасной акустике их было слышно во всех залах. Я, тоже крадучись, подошел к двери посмотреть, что происходит, и видел, как гость попал в силоновую петлю. Тут они уже стали ругаться громко. Я решил, что Кваша снова сходит с ума, разыгрывает своего гостя, и вернулся к картинам.

— Сколько было времени, когда вы их услышали?

— Понятия не имею. Мне не пришло в голову посмотреть на часы. Может быть, они знают.

— Значит, вы продолжали работать…

— Да, какое-то время. Потом я почувствовал голод и решил, что пора пообедать. Только тогда я посмотрел на часы — была половина второго. Я отправился за Ленкой, чтобы, если ей лучше, вместе куда-нибудь пойти. К моему удивлению, ее не было в комнате, и даже постель оказалась непримятой. Я подумал, что, возможно, она в хранилище у девушек, с которыми немного подружилась. Заглянул туда, но Ленки там не было, а девушки вместе с Бенешем вовсю трудились. Они тут же решили устроить перерыв и пойти на обед в ресторан. И меня позвали с собой. Я спустился с ними вниз, но от приглашения отказался, так как мне не давало покоя отсутствие Ленки… Одолжив девушкам ключа от барбакана, чтобы они сократили себе путь, я пошел насмотреть, пет ли Ленки у Беранека или Седлницкого. Иво крепко спал. Едва я успел его разбудить, как раздался рев. Ужасно громкий, бьющий по нервам. Мы побежали в барбакан… Вот, собственно, и все.

— Благодарю, — кивнул Янда. — Есть у кого-нибудь вопросы по этой части показаний?

Он немного подождал, но его подчиненные молчали.

— Тогда они есть у меня. Как посетитель выставок знаю, что силоновые нити часто используются для подвешивания картин. Но нить упругая, узел, завязанный на ней, легко может развязаться. Поэтому некоторые оформители слегка подогревают узлы над пламенем зажигалки, волокно плавится…

— И узел уже не развяжется, — добавил Гакл. — Яначек тоже так делал.

— И убийца, — сказал Янда. — Так он укрепил концы нитей на обрезках реек. Слушайте, Яначек же не курил. Вы что, одалживали ему для прижигания узлов свою зажигалку?

— С какой стати! — Гакл бросил на капитана раздраженный взгляд. — У него были спички. Ленка постоянно покупала их в магазине. Сам он и коробка не купил бы.

— Значит, вы и Яначек умели связывать силоновые нити. Кто еще из обитателей замка? Кто вам мог бы помочь развешивать картины?

— Понимаю, что вы имеете в виду, — улыбнулся Рудольф. — Но это умеют делать все. Здесь нам помогала Ленка, но я знаю, что и Альтманова оформляла несколько экспозиций, в прошлом году вместе с Бенешем делала рекламную фотовыставку. Седлницкий, конечно, тоже умеет, свою пражскую выставку оформлял сам, никому не доверял. Не знаю, работал ли с силоном Беранек, но я вообще не видел, чтобы он когда-нибудь работал.

— Ну ладно, продолжим, — Янда закурил сигарету и задумался. — Судя по вашим показаниям, вечер и ночь с двадцать второго на двадцать третье мая вы провели с Ленкой Лудвиковой. Но она нам сообщила, что вечером отправилась к матери в Гавловице и вернулась в замок глубокой ночью. У вас есть последняя возможность изменить свои показания, то есть сказать правду.

— Простите, пожалуйста. — Гакл потер пальцами глаза. — Конечно, я говорил неправду. Но, надеюсь, вы поймете ситуацию, когда тридцатилетний мужчина влюблен в молоденькую девушку… Эта сумасшедшая девчонка летала бог знает где, наконец вернулась в замок необычным, очень опасным путем… Все это выглядело невероятно… и подозрительно…

— Вы джентльмен, я знаю, — усмехнулся капитан. — Но расскажите нам о себе. Что вы делали весь вечер и всю ночь?

— С чего мне начать? — спросил Рудольф. Его густые темные ресницы дрожали.

— Мария Залеска ушла в ресторан за Седлницким, вы и Ленка остались в коридоре второго этажа. Продолжайте.

— Почти сразу мы ушли ко мне. Ленка приготовила холодный ужин, но аппетита у нас не было. Я еще не видел Ленку такой нервной Видимо, Залеска еще раньше чем-то угрожала ей — не знаю, зачем она это делала. Но остается фактом, что они друг друга не любили. Ленка была неспокойной, не могла минуты усидеть на месте. Потом сказала, что скоро вернется, и ушла. Это ее «скоро» продлилось до двух ночи. Я ждал, не спал, мучился… Вот и все.

— Все? Мне кажется, маловато. Когда она долго не шла, не отправились ли вы ее искать? В замке или, может быть, в окрестностях?

— Нет. Она вела себя… непристойно. Я сказал себе: придет — хорошо, не придет — тоже. Но уснуть все равно не мог.

— Надо понимать так, что вы не покидали своей комнаты?

Гакл задумался, потом посмотрел на капитана и кивнул.

— Значит, будете сидеть в той комнате завтра.

— Зачем? У меня работа…

— Мы проведем следственный эксперимент — реконструкцию событий. Поэтому все вы должны оставаться в замке.

— Понятно.

Настало молчание. И так как никто больше не задавая вопросов, Гакл поинтересовался:

— Я уже могу идти?

— Еще минуточку. Мне кое о чем нужно спросить вас, как друга Залеской. Вы знаете, что ее бывший муж продолжал поддерживать с ней контакты?

— Она что-то говорила об этом.

— Он снял для нее домик. Где-то в Слапах. Вы были там когда-нибудь?

Гакл отрицательно покачал головой.

— Но вы знали об этом? Она ездила туда работать.

— Знал. Вы не совсем точно информированы. Залеский не снял, а купил бывший дом священника.

— Почему вы нам об этом ничего не сказали раньше? — не удержался Коварж.

— Я… но это же не связано…

— Как это не связано, — перебил Янда. — Мы подробно осмотрели все, что осталось после нее, и вдруг выясняется что вне нашего внимания оказался целый дом. В каком точно месте он находится?

— Не знаю, поверьте мне. Мария туда почти не ездила Спросите Залеского, он знает, где…

— Странно, что вы, ее друг, ничего об этом не знаете.

— Мария никогда не вспоминала о доме. Не дорожила им.

— Хм… Жаль, что вы не можете нам помочь. Поездка к Залескому означает для нас задержку.

— Мне тоже очень жаль.

— А пани Альтманова? — спросил Петр. — Она была близкой подругой погибшей. Может быть…

— Она точно не знает!

— Почему вы так уверенно говорите?

— Ну… мы с ней были в одинаковом положении. — Он сглотнул слюну. — Оба близкие друзья, но Мария от нас таилась. Эмила там тоже никогда не была.

Дверь приоткрылась, и в комнату осторожно заглянул доктор Гронек. Встретившись взглядом с капитаном, он виновато улыбнулся.

— Можешь заходить, — пригласил его Янда. — Мы заканчиваем.

— Если ты не будешь сердиться… — Адвокат быстро скользнул в комнату.

— Почему я должен сердиться? Говорю же, можешь…

— Потому что хочу попросить кое о чем пана Гакла. — Гронек расплылся в улыбке. — И вообще это не имеет отношения… к вашим делам.

— Ну если пан Гакл не будет возражать, — пожал плечами капитан.

— Будьте любезны, не можете показать мне ваш прекрасный антикварный перстень? — обратился Гронек к Рудольфу. — Я заметил его сразу… Видите ли, антиквариат — моя страсть. Спросите капитана Янду, какой мебелью заставлена моя квартира.

Рудольф охотно снял с пальца золотой перстень с лазуритом и подал его адвокату.

— Это, собственно, не настоящий антиквариат, — объяснил он. — Примерно конец девятнадцатого века, романтическая имитация под старину. Но для меня он имеет огромную цену, — Гакл понизил голос, — потому что я получил его в подарок от Марии.

— Да, — кивнул Гронек, возвращая ему перстень, — потому это и произошло.

— Что произошло? — быстро спросил Гакл.

— Ничего, просто мой приятель любит всякие загадочные изречения и произносит их к месту и не к месту, — Янда бросил на адвоката свирепый взгляд. — Благодарю вас, до завтра прошу оставаться в замке. И пошлите к нам, пожалуйста, Дарека Бенеша.

— Посмотри, что у меня есть! — сказал после ухода Гакла Коварж, помахивая пакетиком с молотым кофе.

— Надеюсь, тебя не подкупил какой-нибудь правонарушитель, — рассмеялся Янда.

— В этот раз нет. Когда ты нас выгнал отсюда, мы пошли в магазин.

— А еще купили сахар и бутерброды, правда, не первой свежести, — сообщил Чап. — Плитка в углу, осталось найти воду и чашки.

— Это предоставь хозяину, он как раз входит, — показал Янда на фотографа, в некоторой растерянности стоявшего в дверях. — Проходите, Дарек. Ведь вы ночуете в этой комнате? Значит, сумеете сварить на своей плитке кофе?

— Сумею, пан капитан. — Бенеш слегка поклонился.

— Вы сегодня выглядите намного лучше. Вот что значит чистая совесть. Стыдно вспоминать ваши с Альтмановой показания — сплошная ложь! Ладно, берите кофе, сахар я принимайтесь за дело. Кто хочет кофе? Все, значит, четверо. Дарек пятый.

Бенеш поставил воду на плитку, вынул из степного шкафа чашки.

— Вы у нас сегодня последний, потому что с вами все более или менее ясно, — объяснял между тем Янда. — Да и мы уже немного устали. Поэтому вместо допроса предлагаю беседу за чашкой кофе.

Все дружно одобрили идею капитана.

— У вас здесь собрался довольно занятный коллектив, — продолжил Янда. — И очень пестрый. Я имею в виду уровень образования. Мы, естественно, наводили обо всех справки, и мне эта пестрота кажется странной. Вот вы, например. У вас диплом среднего художественно-промышленного училища, отделение фотографии. Вы — человек на своем месте.

Дарек улыбнулся и начал разливать кофе в чашки.

— А взять, скажем, Беранека… Как он вообще мог попасть на это место?

— Для меня это тоже загадка, — произнес серьезно Бенеш, неся кофе Янде. Коварж и Чап стали помогать ему разносить чашки. — Может быть, это сделано преднамеренно, кто-то хотел, чтобы в хранилище… было больше беспорядка.

— Не исключено, — кивнул Янда. — А что вы думаете Ленке? Училась в гимназии, не закончила ее.

— Здесь много недоучек, — заметил Петр.

— Ленке не повезло. Ее выгнали за два месяца до экзаменов.

— Сурово, — возмутился Янда. — Так же не делают.

— Там у нее… — фотограф поймал плечами. — Она устроила какую-то дикую вечеринку. Курили наркотики. Четверых увезли в больницу, едва спасли. Но Ленку можно только пожалеть. У нее было несчастное детство. Ее отец…

— Был алкоголиком, — прервал капитан. — Да и с отчимами ей не везло, только последний — приличный человек. Я уже сегодня это слышал… Ну, а Гакл? Что скажете о нем?

— Этот тоже недоучка, и вообще… — поморщился Бенеш.

— А что он, собственно, не закончил?

— Последний раз факультет истории искусств. Выгнали с третьего курса, — охотно ответил Дарек.

— Что значит — последний раз? — удивился Петр.

— Потому что перед этим изучал архитектуру, там его выгнали уже со второго. Злые языки утверждают, что еще раньше учился в художественно-промышленном училище, по всего полгода. Только прошу вас, — он неожиданно понизил голос, — не говорите ему, что это я вам рассказал. Он такой спесивый, какого вы, наверное, никогда не встречали.

— Но он стал все-таки руководителем отдела, — как бы с сомнением заметил Петр.

— В отделе два с половиной человека, — махнул рукой Бенеш. — Руководителем его сделали только потому, что написал книгу, которая его прославила. Но как он пыжится! А сейчас книгу представили на какую-то премию. После этого с ним невозможно будет общаться.

— Видимо, он одарен литературными способностями, — размышлял вслух Янда. — Иначе при таких амбициях жизнь его сложилась бы трагически.

— Но самое непонятное происходило с Яначеком, — неожиданно изменил тему Дарек. — Это был прекрасный специалист, знал свое дело. Но его несчастьем была жадность.

— Простите мне мое старческое любопытство, — вмешался Гронек. — А какой была Залеска? Ведь вы, пан Бенеш, неплохо ее знали. Я же видел только фотографии, на которых она выглядит прекрасно.

— Это ничто, — покачал головой Дарек. — Она была не очень фотогеничной. В жизни — намного красивее. Красота ее заключалась в движении, в цветах и оттенках. У нее были голубые глаза и смоляные волосы… Кожа имела слабый золотистый оттенок… А длинная шея, а посадка головы…

— Королевская, — дополнил Гронек. — Это видно и на фотографиях… А мужчины ее оставляли. И последний — Гакл. Думаю, для всех это было настоящей трагедией, ведь она его так любила.

— Еще как! — воскликнул Бенеш. — С ума по нему сходила!

— Но ведь они были так непохожи, верно?

— Что такое любовь? — неожиданно драматическим тоном произнес Дарек. — Биолог вам будет говорить что-то о железах и гормонах. А в Древней Греции утверждали, что виной всему — стрела Купидона. И от нее нет спасения. Поразит она, скажем, прекрасную царицу Титанию — и та влюбится в осла.

Все изумленно смотрели на Дарека, потрясенные его красноречием. Только Янда невозмутимо поглаживал подбородок.

— Я старый практик, — заметил он после паузы, — и отдаю предпочтение Купидону. Это наиболее приемлемое объяснение.

Петр встал и принялся собирать чашки. Дарек хотел помочь, но его остановил Чап, который подсел рядом и начал спрашивать, какими он пользуется фотоаппаратами, пленками, проявителями… Янда собирался вмешаться, но в это время к нему наклонился Гронек и зашептал:

— Хочу сказать тебе, что уже знаю убийцу.

— Не может быть!

— Послушай, я тебе объясню, как узнал его.

— Ничего не хочу слышать! — Капитан поднял обе руки, словно защищаясь. — Знаешь что? Когда дело будет завершено, мы соберем всех в замке, подведем итоги и заодно расскажем о своих поисках, умозаключениях, догадках. — Он повернулся к фотографу, который уминал бутерброды, принесенные поручиками. — Послушайте, Дарек, а вам не будет сегодня еще раз плохо?

Бенеш, откусивший бутерброд с лососем, непонимающе посмотрел на капитана.

— Пол-литра пахты, — напомнил Янда. — Мне девушки рассказывали, как вас мутило с нее. Они боялись, как бы вы в туалете не потеряли сознание.

— Ходили стучать в дверь… Говорили, не меньше часа ждали вас, — быстро сообразив, подхватил Коварж.

— Все было не так страшно, — покраснел Бенеш. — Некоторые считают, что иногда это даже полезно для здоровья.

— Вы были в туалете, когда Беранек увидел Яначека, идущего в барбакан, так? Вы были там еще и тогда, когда к девушкам зашел Гакл? Значит, вы его не видели?

— Ну и болтушки, — разозлился фотограф. — Когда пришел Гакл, я уже давно был в хранилище! Все перепутали, коровы!

— Не сердитесь, это я большой путаник, — улыбнулся Янда. — Послушайте, мы здесь попиваем кофе, ведем беседы, а о вашей приятельнице совсем позабыли. Сейчас мы это исправим. Зденек за ней сходит…

— Если вы имеете в виду Милушку, — прервал его Бенеш, — то она уже уехала.

— Что?! — капитан нарушил один из своих железных принципов — в присутствии подследственного или свидетеля не проявлять никаких чувств.

— Я думал, вы об этом знаете, — усмехнулся Дарек с явным удовлетворением.

— Что она вам сказала? — подскочил к нему Коварж.

— Ничего. Мы все стояли в первом зале и ждали вызова на допрос. И вдруг она мне говорит: меня это не касается, я поехала, чао, Дарек. И пошла.

— Когда это было? — Янда вытер вспотевший лоб.

— Думаю… когда здесь был Седлницкий.

— Тогда дело дрянь. Едем в город, в отделение? — Петр вопросительно посмотрел на капитана. — Позвоним оттуда. Здесь скорее всего не аппарат, а историческая реликвия.

— Наверное, ничего другого не остается. Пан Бенеш, благодарю вас, можете идти, но замок не покидайте.

Дарек исчез с поразительной быстротой.

— Ты у нас знаток географии, — повернулся Янда к Чапу. — К какому району относятся Слапское водохранилище и его окрестности?

— К двум районам, — ответил Чап без колебаний, — Бепешовскому и Пржибрамскому. Ты должен назвать конкретное место.

— Угошть.

— Знаю, — ожил поручик. — Поселочек на самом берегу, три-четыре домика, костелик, примерно в километре гостиница. Бенешовский район, ближайшее отделение в селе Невеклов.

— Ну, мастак, — с уважением произнес Янда. — Тогда едем, — и он направился к двери.

— Мне кое-что пришло в голову, — остановил его Чап, решивший, видимо, сегодня неустанно отличаться. — Все ли сейчас в замке? Альтманова не подчинилась твоему приказу и улизнула у нас из-под носа. А что, если еще кто-нибудь, кроме нее… Это было бы серьезным…

— Уж точно, было бы! — капитан снова вытер лоб. — Проверь. Быстро! Пусть все снова соберутся в том зале. Проведем перекличку. — Он невесело улыбнулся.

Опасения Чапа подтвердились. Отсутствовала не только Эмила. Янда, побледневший, с крепко сжатыми губами, приказал немедленно выезжать.

— Как это могло случиться? — набросился он в машине на Петра.

— Альтманову выпустили патрульные, — объяснил поручик, — потому что она приехала с тобой. К тому же она им что-то наплела. Но он должен был исчезнуть совсем недавно, причем его никто не видел, в ворота он не выходил. — Коварж бессильно развел руками.

— Вышел через подземелье в огород, — устало объяснил Янда, — и спустился по скале. Для этого вовсе не надо быть альпинистом.

— Какое подземелье? — Петр выглядел расстроенным. — Я его не знаю.

— Об этом можешь мне не говорить. А ты должен был его знать. Новичок и тот не имеет права допускать таких ошибок. А за ошибки отвечают. И расплачиваются. Да что и тебе объясняю!

Петр решил, что сейчас лучше всего помолчать и переждать бурю. Он втиснулся в угол заднего сиденья и задумчиво смотрел на приближающиеся заводские трубы городской окраины.

— Прежде всего позвоним в Невеклов, — размышлял вслух Чап, сидя за баранкой. — Но если ее нужно перехватить в Угошти… не знаю… ее там может уже не быть.

— Будет, — уверенно сказал капитан. — Ее, скорее всего, задержала гроза. Потом она обязательно заезжала в Праге в кафе «Славия».

— Почему именно в «Славию»? — решился подать голос Петр.

— Хм… Потому что она оставила там в гардеробе пушку, — процедил Янда сквозь зубы, довольный в душе тем, какое впечатление произвели его слова на Петра.

— Ту, пропавшую? — выпалил поручик.

— Ту самую, — снова буркнул капитан и неожиданно набросился на Гронека: — Что ты пялишь на меня глаза?

— Я меняю свою версию! — заявил возбужденно адвокат. — Убийства совершили… разные люди, да?

Янда в ответ промычал что-то невнятное.

— А она, — продолжал Гронек, — во время убийства Яначека была с тобой, да? Отличное алиби… Позвонила тебе и назначила свидание.

В этот момент Чап остановил машину у тротуара.

— Приехали, — сообщил он и открыл дверцы. Янда хотел выйти, но Гронек схватил его за полу пиджака. Он спешил изложить капитану свои догадки.

— Он ее любит, да? Единственную! А остальных женщин презирает и мстит им. Месть — в этом его девиация, его отклонение от нормы.

— Пусти, — попытался освободиться Янда, — швы трещат.

— Он фиксирован на ней, — не унимался адвокат. — Настолько, что готов был ради нее на все. И на это убийство сегодня в барбакане…

— Не задерживайте нас, — вмешался Коварж, — иначе случится еще одно несчастье. А их и так было больше чем достаточно.

Янде наконец удалось выбраться из машины.

14

Вечер был хмурым. Отшумевшая гроза оставила после себя сырость и холод. Но Эмила не закрывала окно в машине. Холодный поток воздуха обдувал ее лицо, трепал волосы и слегка бодрил. С приближением к старому дому в Угошти росли ее нервозность и неуверенность.

Она включила дальний свет и по серпантиновой дороге начала спускаться к водохранилищу. С обеих сторон, словно монолитная стена, чернел лес.

Вскоре он кончился, стало светлее. Тускло блестела вода, к ней сбегал травянистый склон, заканчивавшийся небольшим мысом. На нем стоял старенький низенький костел средневековой массивной кладки, окруженный каменной стеной. Рядом — довольно большая одноэтажная постройка с маленькими окнами и островерхой крышей. Мыс соединялся с берегом насыпью, бывшей когда-то валом. Дальше по берегу темнели силуэты еще двух небольших домов.

Эмила остановила машину у края дороги над травянистым склоном и осмотрелась. Нигде никаких признаков жизни. Видимо, сюда приезжают только на выходные, а сегодня будний день, подумала она. На всякий случай решила сразу развернуться, чтобы при необходимости можно было быстро уехать.

Включила фары и снова осмотрелась. Темнело быстро, постройки начали исчезать в тумане, поднимавшемся от воды. Эмила надела кожаную куртку, из ящичка в приборной доске вынула большой круглый фонарь, потом открыла сумку, лежавшую на переднем сиденье. Вначале достала из нее два сцепленных колечком ключа, затем небольшой пистолет, который сунула в правый карман. Теперь ей осталось выйти из машины, запереть дверцу и с сумкой через плечо осторожно спуститься к самой большой из построек, что стояла рядом с костелом.

Она хорошо знала этот дом, была в нем с Марией несколько раз. Здесь ее показания, данные следствию, расходились с истиной.

Дом для священника строил хороший архитектор, но сейчас дом имел заброшенный вид. Залеский собирался отремонтировать его нынешним летом. Левой рукой Эмила приподняла дверь — только в таком положении ключ поворачивался в замке.

В прихожей, сразу за дверью, был подвешен распределительный щит. Стоило повернуть главный выключатель — и во всех комнатах загорелся бы свет. Так они с Марией делали всегда. Но сегодня Эмиле и в голову это не пришло. Она включила фонарик и направилась в глубь дома. Длинная комната с четырьмя окнами, расположенными попарно, нависала почти над самой водой. Эмила с испугом заметила, что одна из рам едва держится на разболтанных петлях — сюда без особых усилий мог влезть кто угодно. Пробежала кружочком света по комнате. Никто не влезал, вздохнула она с облегчением. Пока.

В двух шкафах стояли книги и журналы. Книги Эмила трогать не стала, а стопки журналов вынула и по частям перенесла на письменный стол — эта комната служила Марии рабочим кабинетом. С ловкостью банковского чиновника, пересчитывающего деньги, принялась быстро перелистывать журналы. Стопка за стопкой, связка за связкой… Остались переплетенные годовые подшивки, их Эмила оставила без внимания. В ящиках письменного стола лежали сломанные и высохшие авторучки, свечные огарки и несколько номеров прошлогодних газет.

Со вздохом она откинула волосы со лба и принялась складывать назад тяжелые кипы журналов. Потом, перекинув через плечо пустую сумку, направилась в спальню. Два окна в ней смотрели на узкую дорогу, бегущую по склону и сворачивающую к дому. Сквозь третье окно в боковой стене было видно, как эта дорога, виляя вдоль берега, исчезала темноте. Эмила приоткрыла окно — сквозь грязные стекла ничего невозможно было разглядеть, а ей вдруг показалось, будто на дороге мелькнул огонек. Не заметив ничего подозрительного, она подошла к своей последней надежде — прекрасному антикварному секретеру, стоявшему противоположном углу комнаты. Это была единственная ценная вещь в доме, и достала ее в свое время Эмила. Во время случайной распродажи, за бесценок. Перевозка в Угошть, смеялась Мария, стоила дороже. Секретер ей очень нравился. Она взяла у реставраторов несколько кусочков облицовочной фанеры и сама произвела мелкий ремонт. Но прежде всего они осмотрели многочисленные ящики, ящички и тайник, скрытый за зеркалом, — секрет его мог разгадать и ребенок. Достаточно было нажать пружинку, укрытую не очень заботливо.

Эмила нажала эту пружинку и, едва взглянув на бумаги, лежащие в тайнике, поняла, что приехала сюда не напрасно. Она принялась укладывать разноцветные папки в широко раскрытую сумку. Во рту у нее пересохло, стало трудно дышать. Укладывая последнюю папку, решила, что на обратим пути остановится у ближайшего придорожного ресторана и выпьет стакан или два холодного сока…

Она погасила фонарик и неожиданно поняла, что снаружи кто-то ходит, в этом не было сомнений.

Согнувшись, Эмила подобралась к окну, которое оставила приоткрытым, и выглянула. Она увидела лишь силуэт, но и этого было достаточно, чтобы распознать мужчину. Он был высокий, стройный и, судя по тому, с каким проворством и даже изяществом перескочил небольшой заборчик у дома, — молодой и ловкий. Эмила в полусогнутом состоянии попятилась от окна, потом выпрямилась и прижалась спиной к стене. Теперь она следила за движениями мужчины на слух, который в минуту опасности резко обострился. Вынув из кармана пистолет, направила его на боковое окно — неожиданный посетитель мог обратить внимание на то, что оно приоткрыто, и воспользоваться им… Но осторожные шаги удалялись. Вот затрещали обломки старой черепицы, оставшейся на тропинке после прошлогоднего ремонта протекавшей крыши. Идет за дом, поняла она, на тропу, ведущую вдоль берега. Там заметит разболтанную раму и влезет в кабинет. В это время ей надо выскочить в боковое окно и бежать к машине.

В вечерней тишине у воды был слышен каждый звук. Даже каждый всплеск слабой волны у каменистого берега. Эмила стояла неподвижно, продолжая опираться о стену. Раздался шелест — ага, он уже в кабинете. Ищет. Как совсем недавно я. Не найдет и придет сюда.

В этот момент ей в голову пришла мысль, которую она сформулировала весьма лаконично: «Застрелю его, как собаку!» Она слышала гулкие удары своего сердца. Стало трудно дышать. Сжала зубы и попыталась успокоиться.

Она никогда не убила ни одной собаки. И никогда не смогла бы этого сделать. Но сейчас упорно повторяла свою фразу неслышным шепотом. Приоткрытое окно было рядом с ее плечом, нетрудно было через него вылезть и быстро добежать до машины. Все, что ей было нужно, лежало в сумке. Но она продолжала стоять, наполненная страшной решимостью, дрожа и сдерживая громкое хриплое дыхание.

«Убью его, как собаку. И признаюсь, сразу признаюсь. Что мне смогут сделать? Я защищалась… Я могу объяснить свое присутствие здесь, он — нет. Скажу, что он напал на меня…»

Дрожь усиливалась, словно в неожиданном приступе лихорадки. «Умираю, — мелькнула в голове безумная мысль. — Но мне же надо отсюда выбраться… Нет, я должна его застрелить… Как только он появится на пороге, зажгу фонарь и назову его по имени. Потом выстрелю». Она вдруг схватилась за желудок, преодолевая неожиданную тошноту.

И тут совсем близко раздался шум мотора. Машина приближалась быстро, фары ярко осветили противоположную стену комнаты. Эмила услышала голоса, стук в дверь. Она стала приходить в себя, словно после тяжелого сна. Спрятала пистолет в карман и, слегка пошатываясь, подошла к окну. «Волга» стояла у самого входа в дом, о нее опирался мужчина в форме и рассматривал постройку. Эмила высунулась из окна. Он направился к ней — в лучах фар было видно, что это молодой человек, — улыбнулся и отдал честь.

— Добрый вечер. Вы — Эмила Альтманова?

Она молча кивнула и глубоко вдохнула свежий ночной воздух. Он посветил на нее фонариком, она зажмурилась и отвернула лицо.

— Описание соответствует. Документы можете не предъявлять. Нам сообщили, что вы будете здесь. Вроде бы очень важный свидетель, поэтому попросили присмотреть за вами.

— Зачем? — спросила она хриплым голосом и откашлялась.

— Чтобы с вами ничего не случилось. Здесь — как в пустыне, в будний день ни души… Ну, едем? А если вам нужно еще что-нибудь сделать, то мы подождем.

— Зачем? — тупо повторила она вопрос.

— Мы должны вас немного проводить. В безопасное место. Проедем с вами до автострады, а в Праге вас встретят. Это ваша машина там, на дороге? — показал он в темноту на берегу.

— Какая машина?

— «Фиат» сто двадцать семь.

— Что вы, где мне взять на такой лимузин. — Она нервно рассмеялась. — Моя консервная банка там, наверху.

— Так мне подождать? — улыбнулся он в ответ.

— Я как раз собиралась уходить. Буду вам благодарна, если меня проводите. Здесь мне уже стало страшно.

Она вышла с сумкой через плечо и попыталась запереть дверь. Руки у нее тряслись, так что удалось ей это только после нескольких попыток.

— Почему вы не зажгли свет?

— Там что-то сломалось.

— Так где ваша машина?

— Наверху, на склоне.

— Мы вас туда подвезем. — Он открыл заднюю дверцу, а сам уселся рядом с водителем. «Волга» начала взбираться в гору.

— Вам повезло, что этот «фиат» не ваш, — заметил молодой человек.

— Почему? — прохрипела она все еще зажатым горлом.

— Остановился посреди дороги, оставил машину без огней. Не знаете, кому принадлежит?

— Я нездешняя, — пришла ей на ум отговорка.

— Неважно, я записал номер. Вот будет радость владельцу, когда получит повестку, — произнес он злорадно.

С нее неожиданно спало все — прошли оцепенение, тошнота, лихорадка. Они знают номер его машины!

Больше ее ни о чем не расспрашивали. Действовали по инструкции: найти и проводить до автотрассы.

…Промелькнули огни придорожного ресторана, но она уже не испытывала жажды. Посмотрела на часы. Одиннадцать… «К полуночи буду дома. Кофе! Прежде всего приготовлю кофе, а потом решу, куда звонить. Самое главное, — неожиданно пришло ей в голову, — никому не открывать. Он знает, что я была на даче. Надо будет покрепче запереть дверь. Собственно… ведь меня где-то ждут…»

По городу ехала медленно. Размышляла, комбинировала, принимала и отвергала решения. Проехала через свой микрорайон, остановилась на последней улице, у того места, где открывался вид на реку.

Прежде чем вышла из машины, увидела капитана Янду.

У него тоже была старая «шкода». Он стоял, опираясь на нее, и курил. Увидев Эмилу, подбежал, показывая рукой, чтобы оставалась в машине.

— Разворачивайтесь, поедете за мной.

Он не сердился, как она ожидала, но говорил сухим служебным тоном.

— Зачем? — в который раз за вечер задала она один а тот же дурацкий вопрос.

— Вам нельзя оставаться дома, надеюсь, это вам понятно. И потом, нам надо поговорить. И не на бегу.

— Куда мы поедем?

— Держитесь за мной. Я поведу машину медленно, чтобы вы не потерялись. И никаких глупостей! — добавил он угрожающе. Потом направился к своей машине, наблюдая, как разворачивается Эмила. Сев за руль, на всякий случаи поправил перед собой зеркало. Так, чтобы постоянно можно было видеть ее лицо.

Утро было чистое, как кристалл, прохладное и полное солнечного света, такого щедрого, словно природа решила загладить свою вину за вчерашнюю непогоду.

О прошумевшей накануне грозе напоминал лишь мокрый песок во дворе. Спортивные тапочки Эмилы оставили на нем узорчатые следы. Она слегка дрожала — то ли от холода, то ли еще от чего. Хотя одета была довольно тепло: в свои любимые вельветовые брюки и кожаную куртку. Подойдя к стеклянной двери, попробовала нажать ручку — было не заперто. Она забросила на плечо туго набитую сумку и начала подниматься по лестнице.

В замке в эту пору было как в монастыре — пасмурно и тихо. Ну и сони, подумалось ей, ведь скоро уже восемь. Впрочем, крепко спят те, у кого совесть чиста. Или почти чиста.

Рудольфа Гакла она нашла в последнем зале за работой. Он прикреплял к рамам отпечатанные таблички с фамилиями авторов и названиями картин.

— Привет! — поздоровалась Эмила. — Я знала, что застану тебя здесь. Все храпят, трудится только наша ранняя пташка.

Он смотрел на нее как на призрак. Потом опустил глаза я прикусил нижнюю губу.

— Похоже, сегодня все будет закончено? — Эмила осмотрела зал. — Это последняя часть экспозиции? Жаль, что нет Марии, — произнесла она простодушно. — Ведь сценарий этой выставки писала она, правда?

— Зачем ты пришла? — спросил он, уже спокойно глядя на нее большими темными глазами.

— Мне нужно с тобой поговорить. Но не здесь. — Она снова огляделась. — Акустика этих залов непредсказуема и ненадежна.

Он смотрел на нее еще несколько секунд, потом спросил:

— Куда пойдем?

— А что, если в барбакан? — предложила она. — К кикиморам? Туда сейчас ни одна живая душа не сунется.

— Мне надо туда… идти вместе с тобой? — заколебался он.

Она поняла, что его смутило.

— Нас никто не должен видеть вместе, — сказала быстро. — Я пойду первая, ты придешь позже. Только поскорей, мне ждать некогда.

— Хорошо, — произнес он едва слышно. Склонив голову, посмотрел на таблички, которые держал в руках. Потом выбрал одну и пошел с ней через весь вал к картине какого-то голландца, на которой были изображены танцующие крестьяне.

Эмила поправила на плече ремень от сумки, вышла в коридор и сбежала вниз по лестнице. Быстро пробежав через двор, открыла ключом дверцу, но запирать не стала. Дойдя до грубо обработанной глыбы песчаника — незавершенной скульптуры ангела смерти, — уселась между его колен, как в кресло. Вскоре услышала стук дверцы и скрип ключа. Значит, он запер за собой. Она подвинулась на самый край колен ангела, выпрямилась и насторожилась. Сумка лежала у самых ног, длинный ремень ее был рядом с левой рукой. Правую она держала в кармане куртки.

— Так в чем дело, Эмила? — бросил он дружески и начал приближаться к ней.

— Сядь к Тщеславию, — показала она на кикимору напротив себя. — На цоколь. Он достаточно широкий.

— Зачем мне садиться к Тщеславию, когда я могу подсесть к Эмиле? — игриво ответил Гакл и сделал еще два шага. Потом вдруг замер, словно уперся в стену.

— Боже! — воскликнул он удивленно, не в силах отвести взгляда от направленного на него пистолета. — Ты его стащила у Квазимодо! Слушай, тебя ждут большие неприятности.

— Сядь на цоколь, — повторила она, — и начнем разговор. Не тяни время.

Гакл послушался, сел на самый край и оказался точно напротив нее. Их разделяли почти четыре метра.

— Боже, — повторил он, — с каким отчаянием искал Квасан свой кольт!

— Это не кольт, — уточнила Эмила, не спуская глаз с Гакла, — а автоматический пистолет калибра шесть тридцать пять. Если попытаешься броситься на меня, застрелю. Совершенно спокойно, верь мне.

— Себе не навреди, девочка, — произнес он с ухмылкой.

— Стрелять я умею, — продолжала она, игнорируя его реплику. — Не знаю, если Мария… короче, в студенческие годы в Свазарме я получила права на вождение всего, что имеет колеса, несколько раз летала на планере, а также стреляла. Даже диплом есть с каких-то соревнований.

— Да, ты такой тип. — Он презрительно хмыкнул. — Летала, стреляла, а Мария писала за тебя курсовые и даже диплом.

— За меня она ничего не писала, только помогала. А вот тебе…

— Что мне? — Он прищурил глаза.

— За тебя Мария написала «Реку» — всю, от начала до конца. А потом подарила ее тебе — из непонятной, глупой, рабской и великой любви. Вы с ней скорее всего даже не ожидали, что книга будет пользоваться таким большим успехом. Вас это, наверное, удивило так же, как и всех нас. Кто мог предвидеть такой восторг, такое восхищение? Ты пил славу большими глотками, раздувался от гордости, как та кикимора, под которой сидишь. Мария радовалась за тебя, верила, безумная, что теперь, когда она таким образом доказала свою любовь, ты принадлежишь ей навсегда. Но ты — и навсегда?! Ты же не можешь быть постоянным ни в чем и ни с кем.

— Почему я должен это выслушивать? — Гакл прервал ее в ярости. Лицо его побагровело, он попытался встать, но сразу же сел, потому что Эмила вытянула вперед руку с пистолетом.

— Ни в чем и ни с кем, — повторила она громче. — Ни в учебе, ни в работе, ни с женой, ни с любовницей. Главная ошибка Марии в том, что она решила связать свою жизнь с тобой. А когда поняла, что может потерять тебя, от отчаяния стала угрожать. Несчастная, до чего она докатилась! Опустилась до шантажа! Нормальный человек… — Эмила подняла руку, и Гакл занял прежнюю позу. — Не вертись! Не хочу тебя дырявить, но буду вынуждена! Нормальный человек, — продолжила она, — сделал бы какой-то выбор. Или, чтобы избежать разоблачения и скандала, остался с Марией, хотя это и трусливый поступок. Или расстался с ней и мужественно пережил скандал, которого не удалось бы избежать. Потому что Мария была из тех, кто или любит, или ненавидит, а она стала бы мстить. Но на такие поступки способен нормальный человек. Это не для тебя.

— Почему… — он захрипел и стал откашливаться, — почему не для меня?

— Потому что ты этого не перенес бы. Всю жизнь ты был неудачником. И ничтожеством. Но всю жизнь вынашивал грандиозные планы. Блестящие идеи, прекрасные намерения! Я талантлив, я совершенен, увидите все, на что я способен! Но тебя нигде не могли долго выдержать, отовсюду гнали. И вдруг повезло! Пришла слава. Неожиданно. Ведь «Река» — далеко не эпохальное произведение, но по каким-то таинственным законам приобрела необычайную популярность. Твое имя стало известным. Ты быстро забыл, что в этом нет твоей заслуги. И вдруг — она захотела все сразу забрать! Опозорить тебя, вернуть даже не в обыденность, где ты был раньше, а бросить гораздо ниже, в пекло позора, насмешек, безысходности… Оттуда ты уже никогда бы не выбрался. Поэтому ты ее и убил. Из-за болезненного тщеславия.

— Хочешь сделать из меня ненормального? — Он коротко хохотнул. — Мало нам Дарека…

— Конечно, это ненормальное, порочное тщеславие, — кивнула она. — Другой переживал бы позор, может быть, не менее тяжело, но потом сумел бы взять себя в руки и занялся чем-нибудь, далеким от искусства. Стал бы работником сберкассы, жилищного кооператива, туристического бюро, планетария, общества садоводов и огородников. Просто начал все снова и, главное, в другой области. Может быть — как знать, — и с большим успехом. Но этого не можешь сделать ты, Рудольф Гакл. Ты должен быть звездой и сиять во что бы то ни стало. Ты обязательно хочешь выделяться и, чтобы не очутиться среди таких заурядных людей, как, скажем, я, ты предпочел стать убийцей. Даже двойным. Ни с места! — крикнула Эмила и соскочила с колен ангела.

Гакл замер. Лицо его побледнело, нос заострился, Щеки опали, губы вытянулись в тонкую линию. Глаза стали красными, взгляд помутнел.

— Может, тебе интересно, — она заговорила быстрей, — Как я догадалась. Прежде всего, я единственная из всего окружения Марии, кто знал ее много лет. А потом, я не такая ограниченная, как ты повсюду твердишь обо мне. Как считаешь, мне поделиться своими соображениями со следователем?

— Я ждал этого. — Он облегченно вздохнул, оперся сливой о постамент и сунул руки в карманы. — Я все время ждал, что из тебя вылезет именно это.

— Что — именно это?

— Предложишь мне сделку. — Он криво усмехнулся. — Надеюсь, не будешь требовать, чтобы я на тебе женился или что-нибудь еще в этом роде. Я всегда был убежден, что ты реалистка. Но все это болтовня, ты же не сможешь ничего доказать.

— Смогу. Вчера вечером мы встретились с тобой на даче Марии. Тебе не повезло, я приехала раньше. Рукопись «Реки» здесь, в сумке, — показала она носком ноги, не спуская с него глаз. — Рукопись в истинном смысле слова, то есть написанная рукой. Рукой Марии. И еще много заметок, планов, карточек с выписками из книг, вырезок, полная библиография и фотокопия макета книги.

— Ты забрала все это, чтобы меня шантажировать. — Он говорил с трудом. — Ну хорошо, я готов с тобой договориться. Только прошу быть разумной и не желать невозможного. Но доказать, что я убил Марию, — он медленно покачал головой, — ты не сможешь.

— Смогу, — спокойно ответила она, следя за каждым его движением. — Следователи никак не могут найти орудие убийства, верно? Они, кажется, уже потеряли надежду. В любом случае им неизвестно, чем, собственно, Марию…

— Ты забыла о мече! — возразил он с победным видом. — Его увезли в лабораторию. А помог им я. Капитан сразу сказал, что это скорее всего орудие…

— Всего лишь отвлекающий маневр, — прервала она его. — Ты же лучше других знаешь, что орудие убийства — подсвечник из рыцарского зала. Яначек видел тебя с ним в замке и рассказал мне об этом. А я видела тебя с подсвечником во дворе. В тот момент, когда ты выходил, я стояла под порталом. Там была глубокая тень, ты не мог меня заметить. Я вышла посмотреть, не вернулся ли…

Несмотря на то, что она все время была настороже, его прыжок застал ее врасплох.

Эмила выстрелила с опозданием. Оружие давно не смазывали, и курок шел туго. Целила вниз, в ноги, но промахнулась. Он попытался схватить ее за горло, но она почти не уступала ему в силе. Борясь, они упали к ногам ангела смерти. И в этот момент Гакла схватили несколько пар рук. В горячке он продолжал рваться к своей жертве. Потом, видимо, сообразив, что произошло, удивленно замер. На его запястьях щелкнули наручники.

Перемена с Гаклом произошла молниеносно, на глазах у всех. Уже не было высокомерного гордеца, несколько секунд назад хладнокровно покушавшегося на жизнь человека. Скорчившись, он валялся у подножия скульптуры ангела, и растрепанные длинные волосы закрывали его лицо.

— Не очень-то вы спешили, — укоризненно бросила Эмила, выразительно потирая горло.

— Это все Петр, он страшно неуклюжий, — посетовал капитан. — Никак не мог открыть дверцу.

— Да ведь она не была заперта, — возразила Эмила.

— Что-то там заело, — в растерянности пожал плечами Коварж. — И немудрено: такая рухлядь…

— Зато в этой суматохе мы моментально надели на него наручники, — гордо подчеркнул Чап.

— Ну ладно, мастера, заканчивайте здесь, — приказал ям Янда, наблюдая, как вахмистр Прокоп пытался поставить на ноги безвольное тело Гакла. — А я отведу нашу пани Ватсон в корчму под названием «У Седлницкого». Думаю, сейчас ей просто необходимо чем-нибудь подкрепиться.

Он взял Эмилу под руку, и они направились к замку.

15

Обещанная капитаном Яндой встреча с участниками и очевидцами трагических событий состоялась через два дня в замке Клени. Он все еще был закрыт для посетителей, поэтому собрались в субботу после обеда. Душой общества был доктор Гронек. Адвокат обожал посиделки, устраиваемые после окончания каждого дела, которое вел капитан. Не в последнюю очередь они ему нравились потому, что на них его друг давал ему вволю высказаться.

И сегодня в комнате Седлницкого адвокат уже готов был произнести вступительную речь, но его остановил Рафаэль:

— Минуточку, пан доктор. Помните ли вы мой главный принцип?

— У вас есть принципы, господин из Холтиц? — удивился Гронек.

— Этим принципом является, — продолжил художник, не обратив внимания на выпад, — стремление сделать все, чтобы мои гости чувствовали себя как можно лучше. Я уже говорил вам об этом, — произнес он топом учителя, делающего замечание забывчивому ученику.

— Действительно, — хлопнул себя по лбу адвокат, — как я мог забыть! Сейчас, чтобы нам стало совсем уж хорошо, пан Седлницкий начнет нас пугать до смерти. Но его можно простить — тяжелая наследственность. Как потомок известного семейства могильщиков…

Седлницкий предпочел ретироваться на кухню. Вскоре он вернулся оттуда с подносом, на котором стояли бутылка виски, сифон с газированной водой и стеклянная миска с кусочками льда. Его появление было встречено горячим одобрением.

— Знаю, какие напитки уважает пан капитан, — заметил художник скромно.

— Да, да, пан капитан вообще не любит ни в чем себе отказывать, — подтвердил Гронек, — поэтому к старости накопит… — он быстро поднял руку, останавливая Рафаэля, с языка которого готово было сорваться ядреное слово, и закончил фразу сам: — …на запасные части к своей старой «шкоде».

— И правильно, — отозвалась Эмила. — Судьба Яначека учит, к чему может привести жадность. Но нальет наконец кто-нибудь, или мы будем на все это только смотреть?

За дело взялся Михал Медржицкий.

— Жалко, — огорченно сказала Ленка, — мы с Мишей должны будем скоро уйти.

— Уйти? — нахмурился адвокат.

— К сожалению. В ресторане сегодня свадьба, надо помочь родителям.

— Я тоже туда иду. Фотографировать, — извиняющимся тоном произнес Дарек и развел руками: — Бизнес есть бизнес.

— Тоже мне, общество! — разочарованно протянул Гронек.

— Оставьте их, пан доктор, — стал успокаивать его Рафаэль. — Нам и без них будет неплохо. А знаете что? Вы здесь переночуете!

— Начинайте уж, — попросила Ленка Янду. — Мы правда скоро умчимся…

— Поспешай медленно, — остановил ее капитан. — Вначале выпьем, а потом мой друг Гронек объяснит вам суть дела. Он это умеет, не то что я. — Он поднял рюмку. — Предлагаю выпить за красоту присутствующих женщин, в том числе и моей бывшей любви.

— Бывшей? — удивилась Эмила. — Вы ее уже не любите?

Янда бросил взгляд на мольберт, где стоял — предупредительность, проявленная Рафаэлем, — портрет очаровательной женщины с голубыми глазами кисти Пьера Миньяра.

— Только в воспоминаниях, — печально улыбнулся оп. — Но очень хорошо, что она сегодня с нами. Итак, Яник, начинай.

Довольный Гронек завертелся в кресле, потом выпрямился и заговорил торжественным тоном:

— Каждое дело имеет свои особенности, свою специфику. А наше «дело семи кикимор» — следователи простят мне, что я так называю его, — было исключительным. Против этого никто не осмелится возразить, хотя взгляды на него могут быть различными. Скажем, пани Альтманова увидит здесь только странное стечение обстоятельств, над которым не стоит особенно ломать голову. А художник Седлницкий будет считать, что такие необычные события могли произойти только в замке Клени, полном загадок и тайн.

Так или иначе, остается фактом, что было совершено злодейское убийство молодой, красивой и очень одаренной женщины. С учетом специфики места преступления и других данных, с самого начала можно было сосредоточить внимание на семи подозреваемых, у каждого из которых, как сразу же выяснилось, был мотив для преступления, правда, у одних он был очевидным, у других — неясным. Пикантность ситуации заключалась в том, что мотивы эти впадали с теми человеческими пороками, которые в середине прошлого века аллегорически изобразил в своих необычных творениях скульптор-самоучка, которого я считаю великим художником.

Гронек помолчал, отпил из бокала и, окинув взглядом аудиторию, остался доволен: никто не спускал с него глаз.

— По замыслу скульптур должно было быть восемь, — продолжил он, — но последняя, ангел смерти, осталась незаконченной. Тем не менее этот набросок в камне идейно является логическим завершением всего ансамбля. В каждом из нас в той или иной степени присутствуют отрицательные черты характера, которые символизируют скульптуры. Один — скряга, другой — мот и гуляка, третий завидует соседу, купившему новый автомобиль, четвертый излишне мнит о себе… чаще всего без всяких на то оснований. Знаем мы и таких, в общем-то, вполне приличных людей, которые в определенные моменты, когда на них найдет, бывают злобными… Короче, все мы не без недостатков, и с этим, наверное, ничего не поделаешь.

Но автор скульптур имел в виду иное. Да, его интересовали перечисленные мной пороки, но только в том случае, когда они переходят всякую меру. Тогда они логически ведут к распаду личности, несчастью, а часто и к смерти. Поэтому незаконченную скульптуру я считаю логическим завершением…

— Пора переходить к делу, — неучтиво прервал его капитан.

— Как раз к нему и перехожу, — слегка обиженно ответил адвокат. — Ни о чем ином я, собственно, и не говорю. Хочу только заметить, что по странному стечению обстоятельств каждый из семи подозреваемых как бы… хм… страдал одним из недостатков, воплощенных в кикиморах, но было ясно, что только у одного из них негативная черта перешла границы нормы, стали пороком, толкающим к убийству. Но какой из семи смертных грехов и кто тот злодей? Вот что нужно было узнать.

Вначале серьезное подозрение пало на пана Седлницкого. И не буду напоминать, какая из кикимор ему… скажем, ближе…

— Не надо, — махнул рукой Рафаэль. — Меня знают все и всюду.

— То же самое и с Дареком, — адвокат посмотрел на фотографа с извиняющейся улыбкой. — Прежде всего потому, что за вами кое-что уже числилось…

— Это не всегда является основанием для подозрений, — прервал его Янда. — Но в интересах истины надо признать, что в отличие от Седлницкого вы, Дарек, довольно долго находились у нас под подозрением. Был момент, когда я склонялся к тому, чтобы приписать вам второе убийство, а доктор Гронек вас — точнее, Эмилу и вас — подозревал до самого конца.

— Что?! Почему меня? — удивилась Эмила. — Пан доктор, этого от вас никак не ожидала. Чем же я заслужила?

Адвокат опустил голову:

— Йозеф, прошу тебя, объясни ей.

— Вы, Эмилка, не должны обижаться. Подозревал вас не только Яник, — начал Янда в некоторой растерянности. — Дело в том, что во время следствия мы установили факты, которые вам, может быть, неизвестны до сих пор. Вы говорили, что старый дом в Угошти пан Залеский для Марин снял, а на самом деле он его купил.

— Это я знала. Но не хотела, чтобы вы подумали о Марии… ну, что она принимала такие подарки… Хочу вам также признаться, что я была там несколько раз, поэтому знала расположение комнат и смогла найти рукопись «Реки». Мне хотелось самой разоблачить…

— А знаете ли вы, что являетесь совладелицей того дома? — прервал ее Янда.

Новость эта оказалась для Эмилы неожиданной и искренне ее удивила. Вначале она вообще не могла поверить, что такое возможно, по потом, поразмыслив, заключила: в этом поступке — вся Мария. Самоотверженная и бескорыстная — за что и поплатилась.

— А вы еще удивляетесь, — она едва сдержала слезы, — почему я хотела застрелить этого подонка Гакла!

— У меня возникли опасения на сей счет сразу же, как только я узнал, что вы сбежали от нас, а он — вслед за вами. Я сказал себе: или он совершит третье убийство, что станет настоящей катастрофой, или у нее помутится в голове, она его застрелит и будет иметь кучу неприятностей. Вот мы и помчались к телефону, чтобы послать туда своих людей. В тот момент, — Янде хотелось немного успокоить Эмилу, — на вас уже не лежало подозрение.

— Но было раньше. Почему?

— Ну, честно говоря… вы, по сути, получили отличную квартиру, автомобиль, дом у воды… Компенсацию сестре Марии за ее половину наследства выплатите легко, она не будет большой…

— Вы подозревали меня в зависти, — горько произнесла Эмила. — Я была зеленой кикиморой. Вы поверили Гаклу…

— Не удивляйтесь, Эмилка, — Янда широко улыбнулся ей. — Вы написали такую разгромную статью…

— Сейчас, надеюсь, понимаете почему! — воскликнула она раздраженно.

— Конечно, понимаем, — успокоил ее Гронек. — Не сердитесь, голубушка. У нас же дружеская беседа, а не допрос.

— Я с самого начала подозревала, что автор «Реки» — Мария. Ведь я знала ее с юности. Правда, когда переехала к ней, книга была уже в типографии. — Эмила вытерла глаза и продолжила спокойным голосом: — Мария никому не открывалась, даже мне, но и слепой мог увидеть, что она сходила с ума по этому красавцу. Не знаю, как такое могло случиться, ведь она же во всем была выше его на две головы…

— У Дарека, — вмешался Янда, — на этот счет есть любопытная теория.

— Любая теория сути дела не изменит, — вздохнула Эмила. — Короче, мое подозрение, что она из любви преподнесла Рудольфу такой великий дар, переросло в уверенность. Особенно после того, когда я перечитала ее прежние статьи. Ведь стиль сильно изменить нельзя. Разозлило меня это страшно, ведь Мария была мне как сестра, никого другого у меня нет. Но открыто сказать, что мне известна правда, я не могла. Надо было знать Марию. Тогда я потеряла бы ее навсегда. И я решила забыть, не думать об этом. Но, к сожалению, этот случай не стал единственным. Гакл, который надувался прямо на глазах, стал намекать, что готовит новую книгу — о крупнейших памятниках архитектуры и их влиянии на чешскую культуру… Мария стала чаще удаляться в Угошть — без меня. Готовилось новое жертвоприношение идолу. А потом вышла эта ее ужасная брошюра. Меня до сих пор зло берет. Дальше ехать было некуда. Не думаю, чтобы Гакл просил ее написать брошюру… она сама хотела снять любые подозрения, если они у кого-нибудь появятся в будущем. Брошюра была на ту же тему, что и готовящаяся книга, но складывалось впечатление, что писал ее дебил. Короче, я решила: пора вмешаться. Напишу критическую статью на тему: способная, подающая надежды специалистка вдруг абсолютно поглупела. И этим выбью оружие из ее рук. В редакции со мной согласились, потому что тоже удивлялись таким переменам. Не случись этой трагедии, ее с Гаклом афера все равно рано или поздно провалилась бы.

— Когда Залеска узнала имя автора, вам пришлось несладко, — как бы размышляя вслух, заметил Гронек.

— Вначале она страшно бушевала, а потом принялась ходить за мной. Видно, хотела уговорить, чтобы я держала язык за зубами.

— Ну хорошо, — вмешался Дарек, — а какая здесь связь со мной? Вы сказали, что вместе с Милушкой…

— Еще одна специфика этого дела — сплошная ложь в показаниях свидетелей, — принялся объяснять Янда. — Мадленка и Геленка в один голос твердили, что вы ни на миг не покидали их. Но потом проболтались о кружке выпитой вами пахты. И когда я спросил вас, как долго вас мучил желудок, вы запаниковали и вдребезги разбили свое алиби. Нам было известно, что вы обожаете Эмилу, но — как знать? — может, обожаете настолько, что готовы сделать для нее бог весть что… Встречу в то утро назначила мне она. Позвонила неожиданно…

— Это, — вмешалась Эмила, — ваша идея или… — Она скосила глаза на Гронека.

Янда молчал.

— У меня было всего лишь смутное предположение, — смущенно забормотал старый адвокат, — одна из множества версий. На самом деле прежде всего я подозревал Гакла и хотел, кстати, сказать об этом Йозефу, но он все не находил время меня выслушать. Гакла я не просто подозревал — я знал, что это он. Из всех мужчин только у него был перстень. Массивный, с большим камнем, к тому же на правой руке. Он задел им за подсвечник, когда шарил в темноте в рыцарском зале. Этот звон вы, Дарек, и услышали.

— Выходит, я… — Дарек усмехнулся, — находился под подозрением потому, что бегал в туалет. Как мало надо, чтобы человека постигло несчастье.

— В истории, — поднял указательный палец Рафаэль, — найдется не одна сотня случаев, когда люди попадали под подозрение и не за такое.

— Хорошо, согласен, — кивнул великодушно Дарек. — Ну ладно, со мной и Милушкой мы покончили. Теперь можно поговорить о Ленке.

— Но… нам уже надо идти. Правда. Скажи, Михал, — засуетилась девушка.

— О Ленке потом. Сейчас на очереди Яначек и Беранек, — пришел ей на помощь Янда, хотя толком не знал, что говорить об этой паре. С ними все было ясно.

— Слушай, Эмила, — вспомнил Рафаэль, — это правда, что вы с Яначеком рассказали друг другу, как видели Гакла с подсвечником — он в замке, а ты во дворе?

— Помилуй! — фыркнула Эмила. — Человека считают интеллектуалом, хоть и слегка деградировавшим, — а он вдруг ляпнет такую глупость! Если бы Гакл хоть чуть-чуть подумал, он на это тоже не клюнул бы.

— Значит, вы все выдумали?

— Конечно! Хорошо, что о подсвечнике почти никто не знал. Ты молчал, а Яначек решил на этом деле подзаработать и поплатился жизнью. Гакл понятия не имел, что известно следователям. Поэтому, когда я заговорила об орудии убийства, он впал в шоковое состояние, не смог сдержать себя…

— И дал нам в руки прямые улики, — дополнил Гронек.

— Мы могли арестовать его и раньше, — заметил Янда. — Он единственный не имел «железного» алиби, давал противоречивые показания, путался во времени. Несоответствий было много. Ну вот, например: такой расчетливый человек никогда не предложил бы подтвердить взаимное алиби девушке, которая выскочила из замка, кипя от злости на убитую, а во время совершения убийства шлялась неизвестно где. Но он это сделал спокойно. Потому что знал, что Ленка — не убийца. Или, скажем, Гакл утверждал, что все время ждал Ленку в своей комнате, но двое из свидетелей его там не нашли. Далее, он хотел уничтожить мотив преступления, но ему не повезло — наш сотрудник записал в Угошти номер его машины. А самое главное — кроме следов крови, на подсвечнике нашли в отпечаток пальца Гакла. Этих доказательств было достаточно, чтобы изобличить его как убийцу, хотя повозиться, конечно, пришлось бы немало. А благодаря Эмиле все разрешилось быстро и просто. Ее мужественное поведение заслуживает уважения.

— Большое спасибо за все, но нам уже пора, — сказала Ленка, поднимаясь со стула.

Стали прощаться. Вместе с Ленкой и Михалом отбыл и Дарек с сумкой и сложенным штативом.

— Послушайте, пан капитан, — продолжил беседу Рафаэль, — одна вещь мне до сих пор непонятна. Гакл вроде бы видел нас, когда мы с паном адвокатом крались по коридору и путались в силоновых нитях. Было около половины первого. Не получил ли он таким образом частичное алиби?

— Он вас, конечно, видел и даже рассказал нам, как Яник попал ногой в петлю и как вы чертыхались. Этот эпизод, думаю, навел его на мысль о втором убийстве. Точнее, способе его проведения. Потому что на убийство он уже решился. Яначек вначале пугал его намеками, а в то утро перешел к шантажу. В выставочных залах не было никого, кроме вас. Ленка, как известно, убежала к Михалу. Но в тот момент убийца допустил одну серьезную ошибку. Не проявил любопытства. Каждый нормальный смертный, увидев двоих взрослых мужчин, которые играют в индейцев, спросил бы их, чего они сходят с ума, или направился вслед за ними. Это Гакл должен был сделать! Он увидел бы, как вы нашли картину и, главное, подсвечник. Ему не пришлось бы совершать второе убийство — можно было изменить тактику и добавить нам массу трудностей. Но он был одержим мыслью, что главная опасность для него — Яначек.

— Но я никак не могу понять, — Гронек провел рукой по серебристым волосам, — почему этот пройдоха Яначек так глупо себя вел? Пытался шантажировать убийцу — и проявлял полную беззаботность! Улегся дремать на солнышке там, где никого не было. Один. К тому же все знали, что ровно в полдень в хорошую погоду он постоянно ходил туда есть свои бутерброды.

— Вспомни: он задремал, когда рядом с ним был Беранек, — ответил Янда. — Яначек уснул и не знал, что Иво ушел за пивом. У Гакла было достаточно времени, чтобы совершить это зверское убийство. Впрочем, — капитан лукаво подмигнул, — так же, как и у вас, пан Седлницкий.

— Как это — у меня? — ощетинился Рафаэль.

— Примерно без четверти час доктор Гронек оставил вас и пошел звонить. Он отсутствовал минут пятнадцать-двадцать. Вы могли выбежать в барбакан и спокойно все успеть сделать…

— Катитесь-ка вы с вашими подозрениями, черт вас побери! — разрядился художник.

— Никто вас не подозревал. — Янда дружески обнял его за плечи. — Ваш… хм… недостаток не выходит за нормальные границы, если иметь в виду теорию, прекрасно изложенную нам доктором Гронеком.

— Целую ручки, ваша милость, вы соблаговолили утешить несчастного человека, — съязвил Рафаэль. — Ну ладно, хватит уж об этом. Я хочу спросить еще кое о чем, но боюсь Эмилы. Вы не представляете себе, в кого она может превратиться, если ее разозлить по-настоящему. Хор фурий по сравнению с ней — вокальная группа девочек.

— Болтун, тебе все равно никто не поверит. Его, конечно, интересуют, — повернулась Эмила к Янде, — какие-нибудь пикантные подробности.

— Наоборот — дело в высшей степени пристойное, — запротестовал художник. — Но оно связано с Ленкой, а у тебя на нее аллергия.

— Ну, удивил! Да какое пристойное дело может быть связано с Ленкой?!

— Помолвка с Гаклом. И разрыв с ним. Все произошло молниеносно. Что-то здесь не так. И вообще почему она двадцать третьего целый день ревела?

— Потому что ей тоже показалось: что-то здесь не так, — ответил Янда. — Что бы Ленка сейчас ни говорила, но в Гакла она была влюблена по уши. А в тот день прощалась со своей любовью.

— Прощалась? — удивленно повторил Рафаэль.

— После того как Ленка ночью убежала от Гакла и шлялась неизвестно где, что в соответствии с его принципами считалось недопустимым, он предложил ей не только алиби, по и руку. И при всех вел себя как жених. Она понятия не имела об истинной причине такого поведения, но подсознание заставило ее насторожиться. Ленка чувствовала, что демонстративное внимание к ней Гакла насквозь фальшиво. Она стала бояться его, всячески избегать. Хорошо, что рядом оказался Михал…

— У нее всегда кто-нибудь рядом, — не удержалась Эмила.

— А что, — потряс головой художник, — с тобой разве нет никого сейчас рядом? Так что не завидуй, кикимора зеленая. — Он рассмеялся, потому что Эмила инстинктивно сделала попытку отодвинуться от Янды, но он удержал ее.

В этот момент пол слегка задрожал, раздался далекий ум, потом тихий рокот… На лице Рафаэля появилось таинственное выражение, он приподнял руки и округлил глаза…

— Длинный состав, пан Седлницкий, — заметил Янда.

— Скорый Прага — Берлин, — разочарованно признался художник.

— А может, это ваши каменотесы взялись за работу? — усмехнулся капитан.

Рафаэль надулся, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

— А не прогуляться ли нам в барбакан, пока не стемнело? — предложил Янда. — У меня так и не было времени спокойно рассмотреть скульптуры.

— Ноги моей там больше не будет, — пробурчал художник.

— А мне достаточно и одного раза, — присоединился к нему Гронек. — Меня едва не хватил удар, так что увольте.

— Эмилка, — спросил Янда, — а вы меня не отвергнете?

Она растерялась, бросила взгляд на Седлницкого, но тот С большим интересом изучал этикетку на бутылке. Эмила кивнула и встала.

Едва за ними закрылась дверь, Рафаэль оживился. Унес недопитую бутылку на кухню, вынул из посудного шкафа две большие тарелки, вилки, ножи, миски, банки с пряностями… Выбегая время от времени на кухню, колдовал там над плитой. Наконец принес два бокала с темно-красной жидкостью и с колечками лимона, нанизанными на край стекла.

— Сейчас примем аперитив, — художник уселся напротив адвоката, — а тем временем все будет готово на кухне… Я приготовил вам такой ужин, о котором будете вспоминать долго. И хватит смотреть на эту Луизу, и так ясно, что перед вами обыкновенное чудо.

— Я не на нее смотрю. Мне интересно, что за полотна повернуты лицом к стене? Вон те два. Пан Седлницкий мне не позволит…

— Не позволит, — сказал Рафаэль. — Не обижайтесь, я объясню почему. Первую картину, видно, никогда не закончу. Но и не уничтожу. Просто засуну куда-нибудь. Я начал писать Марию… как она там словно спала… под той пылающей зарей… Я до самой смерти буду видеть эту картину. Но дописать… нет, не смогу.

Рафаэль помолчал, провел длинными пальцами по лбу, а потом вдруг начал внимательно рассматривать собеседника.

— А вторая картина? — решился спросить Гронек.

— А вторую не могу показать потому, что только начал ее. Я всегда трепещу перед начатой работой, боюсь ее. Чтобы не предала, понимаете? Потому что у меня есть четкое представление, как все должно выглядеть, но часто я теряю контроль над замыслом, и он начинает жить своей жизнью, приобретая совершенно иной смысл…

— С моей стороны, наверное, дерзость спрашивать, какое представление вы имеете о своей начатой работе? — робко поинтересовался адвокат. Он заметил на себе пристальный взгляд художника. — Что вы на меня так смотрите?

— Буду писать вас. Как только перееду в Прагу, чтобы вы были неподалеку. Ваша голова великолепна!

Адвокат, не лишенный тщеславия, зарделся от удовольствия.

— Спрашиваете, какое у меня представление о картине? — Седлницкий поднял глаза к закопченному потолку. — Об этом, мой дорогой, очень трудно говорить. Рад бы рассказать, да боюсь, что не смогу. Но попробовать можно… Представьте подземелье и себя в нем. Сплетение ходов — и ни лучика света! Куда идти? И вдруг — слабый отблеск. У вас уже появляется надежда выбраться, но это всего лишь случайный отблеск камня. Вы идете дальше, ударяетесь головой о потолок. С вами идут люди. Те, кто слабее, сдаются, усаживаются где-нибудь в углу, вы стремитесь вперед. Наступает момент, когда вы можете только ползти, потому что потолок все ниже и ниже. Потом вдруг отламывается глыба, удар… и выход завален. Вы ищете другой ход, и на него последняя надежда… И вот конец тоннеля. Солнце и ветер ударяют вам в лицо, распрямившись, стоите вы на скалистой вершине, радуясь всему, что видите, — зелени внизу и голубизне неба, и вы чувствуете, что у вас вырастают крылья, и вы испытываете великое счастье…

Художник замолчал и смущенно посмотрел на собеседника.

— Я же говорил, что из этого ничего не выйдет, — мрачно проворчал он. — Больше никогда не просите меня рассказывать о будущих картинах. Когда напишу — может, покажу, если раньше не разорву в клочья!

Рафаэль в сердцах ударил ногой по массивной ножке стола.

— Последний тост давайте поднимем за успех вашей картины, — предложил адвокат, чтобы разрядить обстановку.

Художник посмотрел на него из-под бровей, а потом, усмехнувшись, поднял бокал.

notes

Примечания

1

Барбакан — оборонительное сооружение в виде ловушки между наружными и внутренними стенами крепости или замка. Подобные сооружения встречаются в русских северных монастырях и кремлях и называются захаб или кожух. (Здесь и далее прим. пер.)

Table of Contents

Анна Бауэрова Смерть и семь немых свидетелей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Примечания

1