- Андрей Снежков учится жить.

- АНДРЕЙ СНЕЖКОВ УЧИТСЯ ЖИТЬ

- 24 февраля, понедельник

- 25 февраля, вторник.

- 27 февраля, четверг.

- 28 февраля, пятница.

- В тот же день.

- 1 марта, суббота.

- В тот же день.

- 2 марта, воскресенье.

- 3 марта, понедельник.

- 4 марта, вторник.

- 5 марта, среда.

- 6 марта, четверг.

- В тот же день.

- 7 марта, пятница

- В тот же день.

- 8 марта, суббота.

- 9 марта, воскресенье.

- 10 марта, понедельник.

- 11 марта, вторник.

- 12 марта, среда.

- 13 марта, четверг.

- 14 марта, пятница

- В тот же день, вечером.

- 15 марта, суббота.

- 17 марта, понедельник.

- 18 марта, вторник.

- 19 марта, среда.

- 20 марта, четверг.

- 21 марта, пятница

- В тот же день.

- 22 марта, суббота.

- В тот же день.

- 23 марта, воскресенье.

- В тот же день.

- 25 марта, вторник.

- 13 апреля, воскресенье.

- ФОМИЧЕВЫ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- ЭПИЛОГ

Андрей Снежков учится жить.

АНДРЕЙ СНЕЖКОВ УЧИТСЯ ЖИТЬ

Дневник юноши

Где застигнута снегами

наша юность кочевая,

Под какой звездой проходят

наши лучшие года?

В. БАГРОВ

24 февраля, понедельник

Мне всегда почему-то казалось, что дневники пишут лишь девчонки, и то из тех, у которых ветер в голове, да всякие великие люди — ну, разные там писатели, ученые, художники. Им — ничего не поделаешь! — многие странности прощаются, на то они и великие!

А вот чтобы кто-нибудь из мальчишек нашего класса стал пачкать зря бумагу, увековечивая для потомков свою драгоценную жизнь, этого я даже представить себе не мог.

А теперь — нежданно-негаданно — сам...

Но с чего все началось? С записки. Да, с записки. Сегодня Борька Липкович (в школе его зовут Извинилкиным) наконец-то принес мне «Лунный камень». Целых полгода ждал я от Борьки эту книжищу.

— Прячь в парту! — зачастил шепотком Борька. — И ни-ни. Чтоб никому не показывать! Да смотри не запачкай. За нее отец, знаешь, сколько — полсотни отвалил!

Из школы домой чуть не бегом примчался. Достал из полевой сумки «Лунный камень» — и к столу.

«Уроки успеют, — сказал себе. — А пока мамы нет, почитаю».

Но сначала решил посмотреть картинки. Может, и стыдно шестнадцатилетнему верзиле увлекаться картинками, — как-никак не маленький, — а все-таки до сих пор люблю рассматривать в книгах рисунки.

Листаю книгу и вдруг вижу какую-то бумажку. Из тетради в клеточку. Развертываю и... и глаза на лоб! Оказывается, это записка. И не кому-нибудь, а мне. Вот она:

«Андрюша, добрая минутка!

Сколько раз я начинала сочинять в уме письмо к тебе и сколько раз твердила себе, как ты мне нравишься. Ты не можешь представить себе те душевные переживания и волнения, которыми я (тут старательно зачеркнуто какое-то слово) мучаюсь при каждой встрече с тобой. Я очень извиняюсь, что первая написала. Сверхъестественная сила принудила меня сделать это.

Прошу тебя: тайна должна остаться между нами! Буду ждать тебя завтра в восемь вечера на углу Тургеневской и Садовой, около «Гастронома»... Ждать ли мне счастья или с поникшей головой прервать свои мечты и покрыть все мраком?»

В конце стояло число, а подписи никакой. Протер кулаком глаза — и снова читать всю записку сначала. Раз тридцать, наверно, читал, не меньше. А голова кругом, будто на карусели полдня катался. Еще бы! Закружится, пожалуй: я ведь никогда в жизни не получал никаких писем от девчонок. Это первое. И вон какое:

«Ждать ли мне счастья или с поникшей головой прервать свои мечты и покрыть все мраком?»

Но кто, кто все это написал?

Бросился на тахту (ночью она служит мне постелью) и, закинув за голову руки, стал вспоминать девчонок из своего класса.

Еще мальчишкой, в четвертом, я влюбился в первый раз в соседку по парте — быстроглазую, озорную Нельку Емельянову. Но мне — ноль внимания. Тогда я решил Нельку отдубасить. Подкараулил как-то в темном переулке и давай молотить кулаками по спине. Но эта самая Нелька сильная была, егоза. Увернулась от кулаков да как треснет меня по башке портфелем с учебниками! Так треснула, что у меня из глаз искры посыпались. И бежать во все лопатки, только смешные косички да розовый помпончик на вязаной шапке запрыгали!

После этого у меня всякая любовь к Нельке пропала. И вообще я больше в девчонок из нашего класса не влюблялся. А Нельку после того случая даже видеть не мог. И очень обрадовался, когда она в прошлом году, после восьмого, ушла из школы и поступила работать в ресторан.

В седьмом я снова, несчастный, влюбился! В девочку из другой школы — с Восточных Песков. Была она такая тоненькая, бледненькая, вся какая-то прозрачная, как весенний подснежник. За городом, на Дубовой Горе, я ее впервые увидел. Пришел с ребятами на лыжах покататься, и она там с крохотными салазочками. Уставился на нее, синеглазую, и взгляда оторвать не могу. Она даже смутилась. Посмотрела на меня так сердито-сердито — у меня от ее взгляда мороз по спине пробежал. А через миг смутилась и чуть не заплакала. Схватила свои салазочки, шлепнулась на них как попало и понеслась с головокружительной крутизны вниз, словно ветер, только снежная пыль столбом поднялась. В первую минуту я даже о лыжах не вспомнил. А когда закрепил ремешки на ногах да скатился вниз, ее и след простыл!

На другой день в классе написал этой девочке письмо в стихах, хотя все еще по-прежнему не знал ни ее фамилии, ни имени, ни адреса. Забыл только, как оно начиналось... Кажется, так:

Сижу я за уроком,

Решаю А плюс Б,

А мысли лезут боком

К тебе, к тебе, к тебе!

Письмо это я целый месяц таскал с собой в кармане, а потом изорвал. Духу не хватило отдать его той девочке, которая чем-то была похожа на подснежник...

Только к чему я все это сейчас вспоминаю?.. Снова стал перебирать в уме девчонок из своего класса. Всех перебрал, решительно всех. И почему-то ни про одну не подумал: это она — Маша или там Римка — написала записку! А может, я зря ломаю голову? Может, написала-то девчонка из другого класса? Но вот вопрос: когда она положила записку в Борькину книгу?

За этими дурацкими гаданиями меня и застала мама. Она забежала на минуточку — положить какой-то кулек (ходила, видно, в банк, а по пути зашла в лавку). Увидела меня и сразу же расстроилась:

— Андрей, ты заболел?

Как будто одни только больные валяются на тахте!

— Нет, — говорю, — и не думал. Просто так... отдыхаю.

Но мама смотрит на меня по-прежнему как-то недоверчиво.

— Сейчас же поставь градусник! У тебя все лицо горит... Если температура — прими стрептоцид. И ни шагу из дому.

И уже от порога:

— Обедай один — приду поздно... срочная работа.

Мама смахнула со лба прядку волос, — они у нее на удивление мягкие, пушистые. Чуть пригибая голову, вышла в коридор.

Наверно, я в нее такой высокий.

Как только за мамой захлопнулась в сенях дверь, я вскочил — и к зеркалу.

Ну-ну, морда: вся багровая — точь-в-точь как после бани, а носище совсем огненный, будто у деда-мороза! (Почему у меня всякий раз краснеет нос, когда я волнуюсь? Не носом же я думаю?) И вообще непонятно, что я за урод: волосы вечно дыбом, уши в стороны, ручищи до колен — прямо-таки грабли. Неужто в такого можно влюбиться?

Тут я вспомнил про записку и бросился к столу. Хорошо еще, мама не заметила. А то бы провалился со стыда!

Долго думал, куда спрятать. До этого у меня никаких тайн не было, а теперь вот... Так и не придумал, куда спрятать записку. Сложил вчетверо и сунул в нагрудный кармашек лыжной куртки. В этом кармашке я всегда комсомольский билет ношу.

Потом на скорую руку перекусил и за уроки принялся (отделаюсь от них — и за книгу). Просидел битый час над двумя задачками по алгебре и как назло ни одной не решил. А все потому, что записка из головы не шла.

Разозлился на алгебру, отложил учебник и за химию взялся. Но и с химией не повезло... Плюнул я тогда на уроки и завалился на тахту с «Лунным камнем».

25 февраля, вторник.

Ох и скучища была нынче на уроках! По химии, как и ожидал, Юрочка влепил мне двойку. Но я нисколечко не огорчился. В следующий раз подготовлюсь и на четверку сдам, успокою Юрочку, а то он чуть не плакал, когда двойку в журнал записывал.

Вторая половина дня тянулась так же нудно и скучно, как и в школе.

На свидание я пошел в начале восьмого, хотя от нашего дома до «Гастронома» на углу Тургеневской и Садовой можно преспокойно дойти минут за десять. Выхожу из ворот, а навстречу Глеб — наш квартирант. В руках у него какой-то длинный предмет, завернутый в брезент.

— Андрюха, швартуйся ко мне!

— Некогда, — отвечаю и хочу пройти.

А он цап за руку и как крутанет к себе — такой медведище!

— Зайдем домой на секунду, дело есть.

Лицо у Глеба — блин масленый, все в улыбке.

Пока я включал свет, Глеб уже на столе брезент принялся разворачивать.

— Видишь, елова голова? — спрашивает, а сам зубы скалит — белые и все как на подбор.

— Вижу, — бурчу, а сам губы кусаю: того и гляди опоздаю на свидание.

— Что же ты видишь? — не унимается Глеб.

— Охотничье ружье. Есть еще вопросы?

А на столе действительно лежала централка — моя давнишняя мечта. Правда, ружье было не новое, но, по всему видно, хорошо сохранившееся.

Глеб тянет меня к столу и опять улыбается:

— Бери — тебе! И никаких возражений. Точка!

Я знал — возражения бесполезны. Такая уж у Глеба натура: он любит дарить — и всегда неожиданно, и всегда от души.

Подарок этот был настолько щедрым и настолько дорогим для меня, что в первую минуту, ошалев от радости, я лишился дара речи.

Глеб, видимо, это понял и, повернувшись ко мне спиной, чтобы не смущать, принялся не спеша стягивать со своих — в косую сажень — плеч затасканный и прожженный в нескольких местах ватник.

Он был во всем медлительный, этот удивительный человечище: в разговоре, в работе, за обедом. Но зато все, за что бы ни взялся, делал крепко, прочно, будто на века.

Придя кое-как в себя, я подбежал к Глебу, все еще стоявшему ко мне спиной, стиснул руками его шею — короткую, бычью — и боднул лбом в шишковатый затылок. А потом бросился опрометью к двери.

На свежем вечернем морозце я окончательно очухался. И, чтобы не опоздать на свидание, припустился по улице бегом.

Но у «Гастронома» что-то заробел. Вдруг, думаю, кого-нибудь из знакомых повстречаю? Иду и озираюсь. На углу Тургеневской и Садовой — ни души. Это меня немного ободрило. Принимаю беспечный вид и давай ходить взад-вперед: полквартала по Садовой, полквартала по Тургеневской. Из магазина нет-нет да кто-нибудь выйдет, но все ненашенские.

Так я, пожалуй, с четверть часа промаршировал. И вдруг из-за угла Зойка, наш комсорг, выплывает. Только этого не хватало! Я сразу — кругом и воротник поднял. Думал, Зойка не заметит меня. Да не тут-то было.

— Андрей, погоди!

Что тут делать? И хотя меня разбирает на Зойку страшная злость, я все же оборачиваюсь. И даже стараюсь улыбнуться.

— Добрый вечер, Андрюша, — лепечет Зойка и в глаза мне заглядывает.

Уж не помню сейчас, что пробурчал в ответ. А сам думаю: как быть, если вот сию минуту появится та, которая записку прислала? Как тогда отшить Зойку?

Покосился на нее украдкой, а она какая-то сама не своя. Лицо смущенное, бледное и прямо-таки на удивление нежное. Раньше Зойку никогда такой не видел!

— Что с тобой? — говорю. — Ты влюбилась?

А она вся как вспыхнет и сразу неинтересной стала. Лишь глаза остались прежними: робкими, тревожными и в то же время горящими. Я даже смутился, когда посмотрел в Зойкины глаза.

А она еще гуще, до самых ушей, заалела и рукой машет:

— Вот дурной, тоже сказанул!

Теперь, думаю, она непременно отцепится от меня. Да нет, шалишь!

Я иду, и она тоже рядом вышагивает. Минут пять, должно быть, играли в молчанку, надоело даже.

— Ты что тут, — спрашиваю, — ждешь кого-то?

— Нет, — говорит, — то есть да... девочку одну. А ты?

— Тоже, — говорю, — нет. — И тотчас добавляю: — Ага, парнишку одного. А его, видно, леший оседлал...

И чтобы скрыть смущение, смеюсь. Смех получился совсем ненастоящий, как у Борьки, когда он играл в школьном спектакле балагура-тракториста, героя целины.

Зойка тоже засмеялась и тоже как-то не по-настоящему.

Тут уж я совсем разозлился на Зойку. Ну в самом деле, чего она ко мне прицепилась? На часах в «Гастрономе» — пятнадцать девятого. Вдруг придет сейчас  т а, а я все еще от Зойки не отделаюсь. Засунул руки в карманы шубняка и срочно стал думать, как вежливо отвязаться от Зойки.

— Знаешь, Андрюша, — ни о чем не подозревая, сказала Зойка, — а ведь скоро уже таять начнет. Посмотри, какие сосулищи с крыш свисают! Ведь уже весна на пороге!

«Здрасте, — думаю, — будто я и без тебя не знаю, что весна на носу!»

— А ты любишь ее? — опять говорит Зойка.

— Кого это? — спрашиваю с досадой.

— Весну! — Голос у Зойки почему-то дрожит. — Ты нисколечко меня не слушаешь!

— Ну вот еще, сочиняй! — отвечаю сердито.

— Нет и нет! Ты совершенно о другом думаешь!

Я смешался и не знал что соврать.

Так мы еще — уж не знаю даже, сколько там минут, — проходили: полквартала по Тургеневской, полквартала по Садовой.

Вдруг Зойка резко так повернулась ко мне и поспешно проговорила:

— Ухожу! Не придет, наверно, девочка.

А сама чуть не плачет.

— Что с тобой? — спрашиваю.

— Озябла.

— Зайди в магазин, отогрейся.

— Нет, — мотает головой, — я домой!

И побежала.

А я еще как дурак с полчаса прокрутился возле этого «Гастронома» — провалиться бы ему! И тоже здорово прозяб. Ушел домой ни с чем.

Ох и не самостоятельный же народ эти девчонки! Никогда теперь ни одна пигалица не поймает меня на удочку. Пусть пишут записочки и сами ходят на свои свидания.

27 февраля, четверг.

А не блажь ли все это — разные там дневники? Кажется, вот теперь, после неудавшейся прогулки на свидание, мне и записывать нечего!

Да, чуть не забыл: под вечер ходил со своей централочкой на Волгу, к песчаной горе. Надел на ветку краснотала клочок газеты, отмерил двадцать пять шагов и бабахнул. Ни газеты, ни ветки. Классно стреляет!

Надо уговорить Борьку махнуть как-нибудь на Телячий остров. Глядишь, и зайчишек выследим. Удивляюсь, почему Борька так редко ходит на охоту — у него же преотличное ружье!

И еще: Елена Михайловна попросила остаться после уроков. Давно замечаю: меня всегда охватывает какое-то странное, ну совсем-совсем странное волнение, стоит лишь увидеть Елену Михайловну. И не потому, что я ее боюсь: чего ее бояться, она такая маленькая и такая молоденькая — преподает всего первый год. Окружат Елену Михайловну наши тараторки, и не поймешь сразу, кто тут учительница географии (и классный руководитель в придачу), а кто ученицы девятого «Б»!

Сел боком за парту, жду (и что за парты в нашей школе: ноги некуда деть, просто весь изломаешься, пока уроки идут). В классе, кроме Елены Михайловны и меня, ни души. А она неторопливо складывает в новенький портфель книги и вздыхает. И эти ее вздохи прямо-таки на части сердце мое разрывают.

— Андрюша, — вдруг говорит Елена Михайловна. Я даже вздрагиваю: еще никогда ни одного ученика не называла по имени Елена Михайловна. — Ты меня, Андрюша, огорчил: за два дня две двойки...

(К этому времени у меня еще двойка появилась, по алгебре.)

Нервы мои не выдерживают, и я вскакиваю, больно ударившись коленкой о парту.

— Елена Михайловна! Вот погодите... на той неделе у меня ни одной не будет! Ну ни одной!

Не знаю почему, но она смеется. А когда Елена Михайловна смеется, ее синие, с веселинкой глаза совсем пропадают в узких щелочках, опушенных черными ресницами.

— Верю, верю, — кивает она. — Можешь идти, Андрюша.

А я стою точно столб — и ни с места. И все не могу оторвать от нее взгляда. Елена Михайловна даже смущается...

Не помню уж, как выскочил из класса. Вниз по лестнице летел, перепрыгивая через три ступеньки. Чуть не сшиб с ног учительницу биологии.

На улице по аллее прогуливался Юрочка. (Вокруг нашей школы расчудесная тополиная аллея. Такие есть высоченные богатыри!) Будто бы так прогуливается, а сам нет-нет да на парадную дверь поглядит. Это уж я знаю к чему: Елену Михайловну поджидает.

Совсем неплохой парень наш химик Юрочка (он тоже из молодых педагогов, всего третий год преподает), простецкий такой, справедливый — напрасно никогда не занизит оценку. А какой вратарь — лучший в городе! Но вот только почему, когда вижу Юрочку с Еленой Михайловной, я его начинаю ненавидеть? Почему?

Грохнула в сенях щеколда: мама, похоже, идет. Сейчас срочно буду прятать дневник. (Эх ты, думал, нечего писать, а сам вон сколько накатал.) А про Елену Михайловну в другой раз как-нибудь еще расскажу. А сейчас за уроки. Должен же я сдержать свое слово!

28 февраля, пятница.

Сегодня у нас легкий денек: всего-навсего четыре урока. А два часа производственного обучения в счет не идут! Потому что многие ребята и девчата просто-напросто филонят. А ходит к мебельщикам исправно лишь наша троица да еще кое-кто из мальчишек, ну из тех, которые и вправду любят что-нибудь мастерить.

Алексей Алексеич нынче сказал, придирчиво осмотрев дощечки, из которых мы собираемся делать футляр для приемника (а он куда какой скупой на похвалу):

— По всей видимости, что-то получится... Грешным делом, я спервоначалу и рукой махнул — плакал, думал, матерьялец!

И он, поглаживая сивые, обвисшие усы, принялся «резонить» (поучать) нас. Оказывается, чтобы из этих, пока еще просто-напросто ничем не приметных досок получилось художественное произведение — надо ой-ой сколько попотеть!

Слушали Алексея Алексеича молча, с благоговением. Колька Мышечкин даже рот открыл от усердия, а Данька Авилов сопел носом, будто паровоз.

Пробыли мы сегодня в «Красном мебельщике» не два часа, как того требует расписание, а целых три с половиной. И еще бы поработали, да Алексей Алексеич прогнал уроки учить.

Шли дорогой и рассуждали, какой бы получился толк из производственного обучения, если бы со всеми ребятами вот так возились мастера, как с нами Алексей Алексеич. А помнится, многие из нашего класса вначале с охотой ходили на Пензенскую улицу... Но расскажу-ка лучше все по порядку, как было дело.

Еще в начале зимы у нас в расписании появился новый предмет — производственное обучение. Раз в две недели мы должны были отправляться в артель «Красный мебельщик» «для приобретения навыков столярного дела» — так сказал наш Голубчик (директор школы Осип Яковлевич).

В этой артели мастерят диваны, матрацы, ремонтируют старую мебель. Диваны, между прочим, почему-то все обивают одной и той же материей голубого цвета с лиловыми и брусничными маками огромных, с тарелку, размеров.

В первый день нас вела Елена Михайловна. Я смотрел на нее и удивлялся: так ей все шло! И эта белая вязаная шапочка, и эта короткая меховая шубка, и эти резиновые черные ботики... Вот она оглянулась, взмахнула рукой и задорно, точно девчонка, закричала:

— А ну, Липкович, запевай!

И Борис, будто он только и ждал команды, тотчас запел:

Дан приказ: ему — на запад,

Ей — в другую сторону...

Ребята дружно подхватили песню. И ряды сразу выровнялись, все зашагали в ногу, в такт песне размахивая руками. Потом затянули вторую, за ней — третью. Пели ладно, стройно, прохожие оглядывались и улыбались.

Подошли к приземистому кирпичному зданьицу артели. Елена Михайловна, приказав нам не расходиться и не шалить, юркнула в низкую, облупившуюся дверь.

Но как тут устоять на одном месте, когда высоко-высоко над головой светит не жаркое, но такое улыбчивое солнце, под ногами весело поскрипывает крупитчатый снежок, а в морозном воздухе пахнет — как бы вы думали, чем? — дынями! Да, дынями! Словно по Пензенской улице только что провезли воз спелых желтобоких костянок. Нет, ни за что не устоишь на месте в такой расчудесный денек — последний зимний денек!

Наш строй нарушил лобастый Колька Мышечкин. Он сбегал к синеющему у забора сугробу, зачерпнул в пригоршни пушистых снежных звездочек. А потом, щурясь, как кот на колбасу, подкрался к Зойкиной подружке Римке, остроносой недотроге-зазнайке, и высыпал снег ей за шиворот.

Римка взорвалась, точно атомная бомба! Она завизжала на всю улицу, запрыгала, замахала руками, И тут такое началось! Трусихи девчонки бросились врассыпную, мальчишки — за ними. То здесь, то там росла куча-мала. Визг, смех, крики.

Когда на крылечке показалась Елена Михайловна, она от изумления всплеснула руками. Но ругать никого не стала. Только шутливо сказала:

— Ну-ну, хватит, рабочий класс! Стройтесь по два. Быстро!

И вот мы ходим по цехам — низким, захламленным помещениям, пропахшим столярным клеем, скипидаром и поджаренными сухарями. Заведующий производством, какой-то нечесаный человек с одутловатым, заспанным лицом, скучным голосом объясняет:

— Здесь, значить, раскраивают материю... И здесь, значить, это самое, обивают диванные спинки.

Смотрю, а у иных наших молодцов на лицах недоумение... Все два часа прошли в какой-то бестолковой толкотне.

Не лучше было и в следующие дни «занятий», когда мы заявлялись в «Красный мебельщик» уже без Елены Михайловны. Тот же нечесаный и непроспавшийся человек скучным голосом говорил: «А вы глядите, вникайте». Но нельзя же все время лишь ходить да глядеть! Мы ведь не туристы. Да и глядеть-то, собственно, не на что.

Иной раз, случается, ребята помогают рабочим принести со склада кули со стружкой или связки гремящих пружин, другой раз — прибить планки к диванам, после того как их обтянут материалом. А чтобы как-то пристроить всех к определенному делу, до этого никто не додумался.

Скоро многие мальчишки и девчонки стали хитрить; потолкаются в цеху минут пять для отвода глаз и удирают. Некоторые же и совсем бросили ходить.

А Борька Извинилкин во время второго нашего посещения артели чуть без пальца не остался. Оказывается, он, миляга, в жизни топора в руках не держал. А тут вдруг расхрабрился перед девчонками, захотел пофасонить, ну и оконфузился.

— Девочки, извините, прошу внимания, — разыгрывая из себя бывалого мастера, петухом кукарекал Борис перед увивавшимися вокруг него сестрицами Полякиными — тощими и длинными, как жерди, девицами. — Вот всего-навсего топор... примитивное орудие производства наших волосатых предков. И вот еще... деревянный чурбан. Сейчас из этого чурбана мы сделаем вещь. Извините, прошу внимания. Берем в правую руку топор, левой придерживаем чурбан. Делаем взмах — и р-раз!..

Тут-то несчастный Боренька и тяпнул себя по руке.

К счастью, отделался он лишь испугом и небольшой царапиной. Пока перепуганные до смерти сестрицы бегали куда-то за йодом и бинтами, побледневший Борька, зажимая платком кровоточащую рану, сказал, обращаясь ко мне:

— Андрей, проводишь меня до дому, а?

— А сам-то ты что... дорогу забыл?

— Не хочу, понимаешь, чтобы мать... Она какая у меня? Психопатка! Раскричится, расплачется. — Борис поморщился. — Пойдем, как друга прошу.

И хотя мне не очень-то хотелось топать в Забегаловку и встречаться с Борькиной маменькой, все же пришлось — надо выручать товарища!

Жил Борис со своими родителями не в центре Старого посада, а на окраине, но зато в каком домище! Комнат семь, наверно. А при доме сад, баня, водопровод. Как говорит мама, не дом, а полная чаша. Борькиному отцу этот домище достался после бабушки — бывшей учительницы музыки, преподававшей когда-то еще в гимназии.

Парадную дверь Борис открыл собственным ключом. В длинном застекленном коридоре мы долго вытирали ноги. А когда вошли в прихожую, Борис прошептал:

— Постой пока тут, я сейчас тебе шлепанцы принесу.

— Не утруждайся, — буркнул я, — мне домой надо.

Он собирался сказать что-то еще, но тут из столовой выплыла маменька — пышноволосая красивая женщина в длинном, до пола, халате.

— Боренька, с кем это ты шепчешься? — спросила она, что-то поправляя на груди. И внезапно остолбенела, увидев забинтованную руку сына.

Я думал, вот сейчас бросится к Борису, вот сейчас закричит... Но вышло все наоборот: Борька сам бросился к матери, прижался к ее груди и, чуть не плача, залепетал:

— Ничего страшного, не волнуйся. Так, царапина. Спроси хоть Андрея — он все видел... Только не волнуйся, тебе вредно.

С минуту она молчала, гладя сына по голове белой, в кольцах, рукой. А потом зашипела — ну гусыня да и только:

— Я кому говорила — не ходи? Тебе, да? К директору пойду... Мой сын не собирается в плотники, он в университет пойдет. Я ему скажу, этому болвану, он у меня будет знать, как издеваться...

Борька пытался остановить мать, но она ничего не хотела слушать и все шипела и шипела.

Мне надоело смотреть на эту расходившуюся гусыню, и я ушел, хлопнув дверью.

Шел и вздыхал — так было жалко Бориса. Испортят парня, честное слово, испортят! И откуда у нас, скажите, пожалуйста, такие маменьки берутся?

Было еще не поздно, и я решил снова вернуться в «Красный мебельщик».

Должен признаться: мне всегда было по душе возиться с разными там рубанками, стамесками. Как-то сломалась у нас табуретка, и я сам ее починил. А показал мне, как и что делать, Алексей Алексеич — мастер-краснодеревщик, сосед по двору. С тех пор я и чиню дома мебель. А прошлой осенью даже крышу над сенями перекрыл. И все один, без чьей-нибудь помощи.

До войны Алексей Алексеич в Москве работал. Работа была тонкая, художественная — реставрировал музейную мебель. А когда народ поднялся против фашистов, Алексей Алексеич ушел на фронт добровольцем. Всю войну пробыл в саперных частях. Вернулся домой без ноги, но на пенсии и дня не сидел. В сорок шестом году у него умерла жена. Вот тогда-то Алексей Алексеич и приехал в наш город к сестре.

Сейчас Алексей Алексеич работает в той самой артели, где мы проходим производственное обучение. Он ремонтирует всякую мебель — столы, стулья, гардеробы. Изредка поступают и специальные заказы: кому-то надо сделать шахматный столик, книжную этажерку, буфет. И тут уж Алексей Алексеич весь преображается. Строгое лицо его начинает улыбаться, глаза то и дело подмаргивают. Поглаживая сивые усы, мастер негромко посвистывает, пристально разглядывает доски, из которых предстоит мастерить вещь.

Вот к Алексею Алексеичу я и «приклеился», когда нас привели в артель «Красный мебельщик». Бывалый мастер работал на отшибе — в конце цеха, в небольшом чулане с одним окном.

Он хмуро оглядел из-под очков ребят, гурьбой столпившихся в дверях чулана, и скрипуче проговорил:

— Баловаться пожаловали, шалопаи? И к чему вас только сюда пригнали? Ну разве к делу какому эдак приучаются... когда руки в брюки?

Заметив меня, уже мягче добавил:

— И ты, сосед, тут? Ну, заходи, заходи, побалакаем!

Но как-то особенно расположил я к себе старого ворчуна после происшествия с Борькой, когда я, проводив Извинилкина домой, вернулся в цех.

Наших уже никого не было. Я прошел к Алексеичу в чуланчик и принялся помешивать в банке, стоявшей на плитке, столярный клей. Какое это удовольствие — не всякий поймет. Тягучий, коричневато-золотистый, с бьющим а нос острым запахом — лишь вначале неприятным, — клей постепенно замасливался, как бы таял, и мешалка все свободнее и свободнее ходила вдоль стенок банки.

Бывалый мастер стоял у верстака и задумчиво смотрел на лежавшую перед ним дубовую доску. Он не сразу повернулся ко мне, не сразу заговорил.

— Вот, стало быть, доска, — все еще глядя на верстак, произнес наконец Алексей Алексеич. — В сучках, трещинках. Для всех прочих она и останется доской. Ну вот, скажем, для того шалопая, как этот ваш... «деревянный чурбан». Ну, который руку себе чуть не оттяпал. А вот мастер, тот эту дощечку насквозь видит... Посмотрит, посмотрит и представление составит, что из нее можно сотворить...

В этот день мы с Алексеичем ушли из цеха в сумерках. По дороге я толковал с мастером о том, как бы всех наших ребят пристроить к какому-то делу. А то придут и бродят по цехам без толку.

— Всех разве пристроишь? — вороша усы, сказал мастер, припадая на левую ногу. — Да и желание не у каждого есть... это прямо видно. А вот любителей, ежели найдутся, можно бы испробовать.

На другой день в школе я говорил с некоторыми ребятами. По-серьезному на выучку к Алексеичу, кроме меня, захотели двое: конопатый Данька Авилов и Колька Мышечкин (боюсь только, что его азарта ненадолго хватит — куда какой несамостоятельный парень).

К Алексею Алексеичу мы и стали наведываться каждую неделю — по своему, не школьному, расписанию.

В тот же день.

Прикончил «Лунный камень». Ничего, читать можно. Но я ожидал большего. И вообще какое-то странное я существо: в школе все зачитываются разными книжками про шпионов, а меня они ничуть не волнуют. Проглотил штук восемь — и сыт по горло! Во всех одно и то же: какие-то недотепы диверсанты и на удивление ловкие, как две капли воды похожие друг на друга, лейтенанты и майоры госбезопасности.

Хотел запихать в полевую сумку Борькину книжку, да случайно обратил внимание на обертку. Крупными буквами на газетном листе было написано: «Когда налетел ураган».

«Может, интересная?» — подумал я и, освободив книгу от обертки, стал читать статью... Она меня потрясла.

Статья рассказывала о том, как шестеро студентов-альпинистов в зимние каникулы отправились в туристический поход по Закарпатью. В горах парней застиг снежный ураган. Когда же альпинисты, сбившись с маршрута, спустились в какую-то лощину, на троих из них вдруг обрушилась снежная лавина. Трое же других ничего не сделали, чтобы спасти погребенных под толщей снега товарищей. Они даже не сообщили своевременно о случившемся несчастье на туристскую базу. И те трое погибли...

1 марта, суббота.

Пишу на уроке истории. Вчера долго-долго не мог уснуть. Все думал о случае, прочитанном в газете. Ведь они все были товарищами. Оставшиеся в живых, кроме всего прочего, спортсмены. Значит, люди сильные. И как же они могли так постыдно бросить на верную гибель засыпанных снегом своих сверстников? Как же теперь они будут смотреть в глаза людям, на весь белый свет? У меня просто в голове это не укладывается.

Ворочался и все думал, думал. Неужели и я мог бы так же вот подло смалодушничать, как эти в Карпатах? Смалодушничать и бросить на произвол судьбы... ну, скажем, Борьку Липковича, или Максима Брусянцева, или еще кого-то из ребят? А Борис и Максим? Случись со мной какое-то несчастье, неужели они бросили бы меня в беде?

Я рисовал в своем воображении страшной силы ураган... в наших вот, Жигулевских, горах. Они, Жигули, ничем, пожалуй, не уступят Карпатам. Есть такие вершины — смотришь, и голова кругом! А ущелья, а бездонные пропасти! Удивительное дело, почему мы у себя тут туризмом не занимаемся?.. Вот все трое мы карабкаемся по узкой горной тропинке. Слева — отвесная скала, справа — пропасть. А вокруг завывает ветер, в лицо хлещет колючий снег. Вдруг Максим — нет, пусть Борис... Да, срывается Борис и, не успев даже вскрикнуть, летит стремглав в пропасть, увлекая за собой снежную лавину.

Случись такое на самом деле с Борисом, что бы мы тогда стали делать? Ведь Максим такой щуплый, худущий... Вспоминаю, как осенью, когда я получал двойку за двойкой (у меня их накопилось в ту пору прямо-таки воз — целых шесть!), этот вот самый болезненного вида тихоня Максим и вцепился в меня мертвой хваткой. Каждый день после школы он шел за мной по пятам как тень. Я к себе во двор — и он за мной, я в сени — и он в сени. Я раздеваюсь в прихожей — и Максим молча раздевается.

Порой мне хотелось схватить в свои лапы упрямца и вышвырнуть его за дверь! Но Максимка не боялся ни свирепых моих взглядов, ни стиснутых до синевы кулаков.

Приглаживая на голове мягкие, вьющиеся, как у девчонок, волосы, он раскладывал на столе учебники и негромко так говорил:

— Начнем с геометрии...

И не отстал от меня до тех пор, пока я все свои двойки не ликвидировал!

И вот когда вчера ночью я думал о Максиме, я знал: он и в пургу не струсил бы, не оставил бы в беде товарища. Так же, по-моему, поступил бы и Борис. Уж сколько раз он выручал, когда у меня копейки не было за душой. И билет купит в кино, и мороженое. Правда, я всегда возвращал долг, как только появлялись гроши. А книги? У Бориса дома ух какая большущая библиотека! Но Борькина мать — этакая жадюга — запрещает ему давать книги ребятам, а он все-таки дает. Нет, Борис тоже надежный товарищ! Ну, а я? Совестно бахвалиться, но... нет, я серьезно думаю, и я бы поступил так же... Лучше уж самому погибнуть, чем остаться на всю жизнь презренным трусом.

В тот же день.

Вхожу в сени, а за дверью, в прихожей, разговор.

М а м а. Нет, Глеб, так нельзя! Зачем вы мне балуете сына? Вы же знаете, сама я не могу ему делать такие подарки...

Г л е б (перебивая). Любовь Сергеевна, да разве я...

М а м а. Подождите! Поладим так: с марта вы не платите за квартиру до тех пор, пока...

Снова взволнованный, сердитый голос Глеба:

— Любовь Сергеевна, да вы что...

М а м а. Нет, Глеб, только так!

С минуту за дверью молчали. Эта минута мне показалась годом. И вот опять голос мамы — теперь уже совсем мягкий, задушевный:

— Ну, Глеб, ну что вы? Вы же знаете, как мы вас оба (тут мама запнулась) ...как мы вас оба уважаем!

Вдруг дверь с треском распахнулась, и мимо меня пробежал Глеб, на ходу надевая свой ватник. Меня он не заметил. А я долго еще стоял в углу, прижавшись плечом к поленнице мелко наколотых дров. (Пилить, колоть дрова — моя страсть!)

2 марта, воскресенье.

Выходной, а у меня будничное настроение. С утра помогал маме по хозяйству: натаскал в кадушку воды, сходил на рынок за картошкой (своя уже вся кончилась). А потом, чуть поразмявшись на турнике — мы его с Глебом осенью соорудили, — сел за уроки. Занимался усердно, до обеда. Мама даже удивилась моей усидчивости.

За обедом чуть развеселился, когда увидел на столе свои любимые пирожки с картошкой. Они были такие аппетитные: румяные, поджаристые, с золотистыми потеками на сгибах. Думал, штук десять уничтожу. Да не дотянул — только семь. Жаль, Глеба нет (он теперь работает без выходных), Глеб тоже любит мамины пирожки. Говорит, даже в Москве, в разных там «Метрополях» да «Асториях», и понятия не имеют о таких пирожках! Мама смущается и сердится, когда Глеб расхваливает ее кулинарные способности.

Вечером ходил в баню. На базарной площади повстречал Зойку и Римку. Шли и смеялись. Увидела меня Зойка, схватила за руку Римку и тащит ее на другую сторону улицы. А та, как послушная телка, за ней.

Никак не пойму: и чего это последние дни Зойка все время сторонится меня? Подошел к ней вчера, как к комсоргу, посоветоваться насчет предстоящей встречи с главным инженером Гидростроя, а она и не смотрит на меня. Говорит нехотя, сквозь зубы.

Странно, очень даже странно! Такая была компанейская, прямо как мальчишка, а теперь, нате вам, — нос задирает! Неужели правду говорят, будто разные там ответственные посты портят иных людей?

Пока вышагивал до бани? все думал про девчат. Уж сколько раз за зиму пытался дружить с ними, да ничего путного из этого не получилось. То какие-то несамостоятельные: нынче с тобой идет из школы, а завтра с другим мальчишкой; то какие-то надоедливо-липучие, вроде вот этой Римки: каждый день пиши ей записочки, води в кино по крайней мере три раза в неделю и ни на кого не заглядывайся...

Бьюсь и не могу догадаться, кто же все-таки написал мне письмо? Вчера в большую перемену занимался психологическим анализом. Подходил по очереди к каждой девчонке из нашего класса и смотрел ей в глаза. Расчет такой: которая покраснеет, та и написала! Покраснело девчонок пять. (Угадай, которая из них писала! Или, может, они коллективно сочиняли?) Другие фыркали, убегали, показывали язык. А вот одна из сестриц Полякиных, Валька, — такая нахальная девка, — с ухмылочкой сказала:

— Андрейка, ты что смотришь на всех, как удав?

То-то было смеху. Я смутился и удрал на второй этаж, к малышам.

Теперь остается применить еще один эксперимент — сличить почерки. Ими я займусь в пятницу. В пятницу я дежурный. В большую перемену выставлю всех из класса, в дверные скобы просуну ножку от сломанного стула и посмотрю все девчачьи тетради...

3 марта, понедельник.

Сразу же после занятий двинулся на Пензенскую. Домой что-то не тянуло.

Алексеич на мое приветствие и не подумал откликнуться. А его быстрый косой взгляд как бы сказал: «Не приставай, видишь — занят!»

Мастеру действительно было не до меня. Он... как бы это точнее сказать... священнодействовал. Да, Алексеич священнодействовал, склонившись над туалетным столиком на тонюсеньких ножках.

Скромненько прижавшись к дверному косяку, я замер, замер, как солдат на часах.

Обмакнув тампон в стеклянное блюдце с прозрачной золотисто-оранжевой политурой, Алексей Алексеич проворно, почти незримо провел им по гладкой крышке стола. И только влажный след, оставшийся на доске, как бы подтверждал, что тампон и в самом деле секунду назад коснулся стола. Но вот новое легкое порхание руки, новое касание тампоном дерева, теперь еле-еле начавшего поблескивать...

На моих глазах происходило чудо: тусклая поверхность столика постепенно приобретала какую-то сверкающую глубину. В ней, в этой прозрачной глубине, отражалась и мелькающая рука мастера, и переплет тусклого, прокопченного окна, и грушевидная лампочка на потолке... И уж начинало казаться, что перед тобой не крышка какого-то там столика для красавицы, а творило волшебного колодца, наполненного живой, чудодейственной водой.

Возвращался домой, а перед глазами он — волшебник Алексеич со своим чудом.

«Эх, если бы и нам так... так отполировать футляр для радиоприемника, — вздыхал я, то и дело облизывая пересохшие губы. — Он сказал: можно. Только старание да терпение нужно. Да руки чтоб золотые... А где их взять, руки-то золотые? Алексеичу что, ему и ветер в спину — за его плечами тридцать лет работы!»

Шел, шел и не заметил, как на человека чуть не налетел. Хотел извиниться, смотрю, а это Зойка. Думал, отвернется, а она цап за руку и спрашивает:

— Андрейка, ты откуда? И куда идешь?

У меня сразу портится настроение. Отчего? Сам не знаю.

— «Откуда, откуда»... Из артели, — бурчу себе под нос.

Зойка удивляется:

— А что ты там делал? Сегодня же нет производственного обучения!

Тут уж во мне зло закипело, и так-захотелось в клеточку разделать нашего комсорга!

— Что же ты, — говорю, еле сдерживаясь, — неужели всерьез считаешь, будто есть какая-то путная польза от этих наших шатаний-болтаний раз в две недели? Да это ж просто... просто воронам на смех! Потому-то многие ребята и халтурят!

Думал, Зойка зафырчит, надуется. А она — нисколечко. Пожимает мою руку и горячо так говорит:

— Верно, Андрейка, и я такого же мнения. Я и с Еленой Михайловной говорила, и на комитете. Во всех классах такая же история. Все видят, все говорят, один Голубчик ничего не хочет видеть. Слышала, скоро он в райкоме комсомола будет докладывать... Вот там-то и поговорим.

— Поздно уж говорить-то, — ворчу я, не глядя на Зойку. — Зима кончается, не за горами каникулы, а там — последняя четверть.

Зойка кивает головой. А потом заглядывает мне в глаза и улыбается:

— Ну, не хмурься, погляди солнышком! Пойдем в кино... Мы с Римкой на «Стрекозу» собрались. Понимаешь, комедия, посмеемся вдоволь!

В кино, конечно, сходить не мешало бы, эту самую «Стрекозу» я еще не видел, но где взять гроши? У меня и копейки ни в одном кармане не сыщешь!

— Пойдешь, Андрюша, да? — Зойка смотрит на меня таким просящим взглядом, что я краснею и отворачиваюсь.

— Неохота что-то, — тяну я, — да и дома уйма дел: уроки надо выучить, матери воды натаскать... стирать собирается вечером.

Из ворот вприпрыжку выбегает Римка. Увидев меня, сбавляет прыть и к нам подходит солидной походкой, прижимая к груди зеленую сумочку с блестящим ободком. Тоже мне «барышня»!

— Римма, вот нам и компаньон, — обрадовавшись приходу подружки, защебетала Зойка. — Только он что-то ломается. Давай обе уговаривать!

Римка меня терпеть не может. Это я уж давно знаю. Она поджимает губы и дарит таким взглядом, про который говорят: «сентябрем смотрит».

Зойка идет на хитрость.

— Андрейка, — заявляет она, — ты никакого римского права не имеешь отказываться! У нас три билета... Одна девочка собиралась, а потом отказалась. Не пропадать же билету! Правда, Римочка?

Римочка молчит, будто деревянный истукан. А Зойка хватает меня и Римму за руки и тащит, весело посмеиваясь, в сторону кинотеатра. Наверно, со стороны было забавно смотреть, как Зойка волочит двух сбычившихся упрямцев. И я тоже начинаю смеяться. Назло Римке. Уж теперь я и в кино пойду — пусть себе на здоровье дуется!

4 марта, вторник.

В школе никаких происшествий, дома тоже. Эх, скорее бы каникулы, что ли! С Глебом и мамой веду себя так, будто я ничегошеньки не знаю про их разговор о ружье. В руки его не возьму до тех пор, пока мама не рассчитается с Глебом. И дернула же меня нелегкая принять от Глеба в подарок ружье! Сколько теперь месяцев придется маме обходиться без тех денег, которые обычно каждый месяц платил Глеб? А они были нам таким подспорьем.

Стоял у окна и, прижавшись горячим лбом к стеклу, смотрел на пустынный, весь заснеженный огород. Нынче морозно, светит солнце. Снег сверкает, искрится, но совсем уже не так, как зимой. А через весь огород протянулась засиненная тень от шеста со скворечником.

Над самым окном с крыши свисает здоровущая сосулька. Сегодня она не пускала слезу! К ее острому, словно пика, концу примерзло сизое голубиное перышко. Ветер треплет его, пытается оторвать, да не тут-то было!

Эти забористые мартовские морозцы на руку строителям. Особенно электросварщикам. До ледохода им надо сварить два трубопровода. Длина каждого километр. По этим огромным трубам с Телячьего острова на правый берег Волги будут перекачивать песок на перемычку. Об этом мне сам Глеб рассказывал. Когда трубы будут сварены, их прямо со льда опустят на дно Волги. Счастливый человечище наш Глеб! Он теперь часто пропадает на Волге с раннего утра и до позднего вечера. Хорошо бы, если бы эти самые дюкеры (то есть трубы) стали опускать в волжскую пучину во время школьных каникул. Вот уж интересно-то будет!.. А руки так и чешутся, так и чешутся... так охота самому взяться за какое-то стоящее дело. У нас тут на Волге заваривается такое дело. Уже сейчас весь мир начинает трубить о нашей стройке. На работу сюда едут люди со всех концов страны. А я вот все сижу и сижу, как маленький, за партой. И ничего-то совсем не умею делать. Когда же этому придет конец?

5 марта, среда.

Проспал. Было уже восемь, когда я вскочил как угорелый. По-быстрому оделся, на плечо — полевую сумку, в карман — краюшку, и в школу одиннадцатым без пересадки! Хлеб сжевал по дороге — даже не заметил когда.

Пришел в школу к концу первого урока. Такая досада! Ведь нынче с утра география. Я как-то особенно полюбил ее в эту зиму.

На школьном дворе, у гаража, вдруг увидел Максима. Оказывается, он тоже опоздал. Это меня чуть обрадовало — не один, значит, я разнесчастный.

Максим стоял, засунув руки в карманы осеннего пальто (он и зимой форсил в этом порыжевшем от времени «ветродуе»), и от нечего делать смотрел на шустрых, нахохлившихся воробьев, прыгавших, как мячики, по выпавшему за ночь снежку — такому белому и такому пушистому. Мохнатые снежинки были до того невесомы, что поднимались над землей даже от слабого дуновения, возникавшего от взмаха крыльев какого-нибудь особенно бойкого воробышка, налетавшего на разбросанные Максимом хлебные крошки.

Максим был хмур и неразговорчив. Когда я поздоровался и спросил: «Загораешь?», — он кивнул как-то нехотя.

Немного погодя мы поплелись в школу, потому что вот-вот должен был прогреметь звонок. И тут-то я заметил под глазом у Максима синяк:

— Эге, дуля! Кто посадил?

Максим покраснел и отвернулся. Он всегда, даже по пустякам, розовеет, будто красная девица.

— Нет, правда, за что разукрасили?

— Да ну тебя, — отмахнулся Максим. — Колол вчера дровишки... ну, и сучок... — Он вздохнул и добавил: — С мамой ночью было плохо. Думал... думал...

Смотрю, а у него плечи дрожат. Сначала я даже растерялся. Остановился у парадного и молчу. Максим тоже остановился. Вытер кулаком глаза, прокашлялся и сказал:

— Ты... и теперь смеяться надо мной будешь? Да?

— Что ты... Максим! — Я сграбастал Максима, прижал его к себе. — А что с ней, с мамой-то?

— Сердечный приступ.

— Так, может, тебе лучше домой вернуться?

Он замотал головой.

— Там хозяйка за ней присмотрит. А врач уже был. Пойдем.

Мы молча разделись и молча поднялись к себе на третий этаж. В коридорах стояла тишина, но тишина какая-то особенная — гудящая, такая только в школьных коридорах бывает, когда за дверями, в классах, сидят десятки и сотни шумливых мальчишек и девчонок.

Тут-то, перед самым звонком, мы и напоролись на Голубчика — Осипа Яковлевича.

Он был, как и всегда, в своей неизменной «форме» — в суконном офицерском кителе с аккуратно заштопанными дырочками от орденов, в пузатых галифе, заправленных в начищенные до блеска сапоги.

Осип Яковлевич появился у нас в школе два года назад. Тогда-то про нового директора и стали говорить, будто он всю войну провел на фронте и дослужился чуть ли не до полковника. А некоторые утверждали, будто они доподлинно знают, что наш Осип Яковлевич долго партизанил где-то на Смоленщине и награжден тремя орденами Красного Знамени. «Видели, сколько дырочек на кителе? — восторженно говорили ребята. — То-то! Такого директора у нас еще никогда не было!»

Может, все это и так, не знаю, только я что-то ни разу, даже на праздники, не видел на груди директора ни одного ордена. Или он из скромности их не носит?

Когда мы напоролись на Голубчика, проходившего по коридору на цыпочках, бежать было уже поздно: он нас тоже заметил.

Подойдя к нам и не отвечая на наши «здрасте», директор взмахом руки приказал пройти к нему в кабинет.

Здесь, уже ступая грузно и скрипя во всю ивановскую сапогами, он прошел к столу и прочно утвердился на стуле. А потом долго смотрел на нас своими выпученными глазами.

— Молчите, голубчики? — заговорил, наконец, директор. — Молчите? Распустили вас, понимаешь, на мою голову!

Мы с Максимом непонимающе переглянулись.

— Не притворяйтесь! Ишь, мне порядочки завели: опоздания, синяки под глазами... И чего только смотрит ваш классный руководитель?

Я не выдержал и сказал:

— А при чем здесь Елена Михайловна? Она, что ли, учит нас опаздывать?

Максим схватил меня за кисть руки и крепко так сжал ее.

У Голубчика даже нос посинел от злости. Не знаю, что было бы дальше, но в кабинет вдруг влетел запыхавшийся завхоз.

— Осип Яковлевич, там во дворе грузовик... шофер ругается и вас требует.

Директор встал, одернул китель и, отпуская нас, пообещал:

— Я, голубчики, понимаешь, доберусь еще до вас!

День был окончательно испорчен.

Не понимаю, ну чего этот Голубчик все время придирается к нашей Елене Михайловне? Прошлый раз на общем собрании ругал наш «Б» за плохую успеваемость, хотя у нас неуспевающих не больше, чем в других классах. На днях — в стенгазете за дисциплину. Что мы ему — поперек дороги, что ли, встали?

А я вот думаю совсем наоборот, наш класс куда лучше других. И особенно после того, как у нас стала работать классным руководителем Елена Михайловна.

За зиму мы не раз ходили всем классом в кино. Потом — в Отрадное на нефтепромыслы. Было еще несколько лыжных походов в подшефное село Березовку. Даже с концертом в колхозном клубе выступали, и про нас в областной комсомольской газете писали. Ну что, мало этого? Пожалуйста, еще: вместе с ребятами из девятого «А» наши мальчишки (Максим, Борис, Колька Мышечкин) оборудовали в декабре школьный радиоузел. А наши вечера «Далеких путешествий и странствий»? Кто их придумал? Елена Михайловна! К нам на эти вечера ребята из других классов ходят.

А тот, осенний мой случай? Если бы не Елена Михайловна, может, я тогда... школу даже бросил бы.

Это в то время, когда я нахватал, как репьев, шесть двоек, к нам домой пришла нежданно-негаданно Елена Михайловна. А мама как раз в то время болела воспалением легких.

Увидел Елену Михайловну, и ноги от страха подкосились — не за себя, за маму. Ну, думаю, узнает она сейчас от учительницы о моей «преотличной» успеваемости и еще пуще расхворается.

А Елена Михайловна, видимо, сразу все заметила: и мою растерянность, и мамин настороженный взгляд.

И когда мама после взаимных приветствий дрогнувшим голосом спросила: «Мой-то... натворил чего-то?» — Елена Михайловна широко так заулыбалась и сказала с неподдельной искренностью (я прямо-таки оторопел):

— Что вы, Любовь Сергеевна! Наоборот! Все преподаватели говорят, что сын ваш лучше стал учиться. Представьте себе: ни одной двойки. Думаю, если поднатужится, и троек не будет. — Елена Михайловна помолчала. — А зашла я вас проведать... Андрей как-то говорил: мама прихворнула. Вот маленький гостинец вам...

Взяв с полу сумку, учительница вынула из нее небольшой пакет.

Мама вся порозовела, как яблоко, выглядывающее из пакета, и замахала рукой:

— Нет, нет! Для меня ваши слова дороже всяких гостинцев!..

Елена Михайловна собралась уходить, и мама настояла, чтобы я ее проводил.

Мы вышли на улицу оба смущенные. Молчала Елена Михайловна, молчал и я. Мне было так стыдно: лучше бы уж сквозь землю провалиться!

Заговорила первой учительница:

— Ты меня извини... Я никогда и никому неправду не говорила...

— Не подведу я вас, Елена Михайловна! — вырвалось у меня. — Ни за что!

И, забыв даже попрощаться, помчался сломя голову домой.

Вот она какая, наша Елена Михайловна!

6 марта, четверг.

Почти всю большую перемену Елена Михайловна проговорила с девчонками. Наши тараторки о чем-то с ней секретничали, а она, стоя у двери в класс, то чему-то улыбалась, кивая головой, то что-то негромко говорила, все время держась рукой за дверную скобу.

Я прохаживался по коридору из стороны в сторону, будто ничего не замечая, а сам все украдкой смотрел и смотрел на Елену Михайловну... Кто бы только знал, как мне хотелось постоять в это время рядом с ней! Ходил и завидовал Маше Гороховой — самой тихой девочке из нашего класса, которую Елена Михайловна обняла за плечо.

А когда минут за пять до звонка Елена Михайловна ушла в учительскую, а девчонки разбежались кто куда, я подошел к двери и с замиранием сердца провел ладонью по железной скобе. Скоба была еще совсем-совсем теплой, согретая маленькой, нежной рукой... ее рукой.

В тот же день.

Теперь расскажу, что было вчера вечером. Из школы я вернулся злой и голодный. И только присел за стол поесть, как в сенях — стук-стук!

Открываю дверь, а на пороге парень, длиннущий — вроде меня.

— Тебе кого?

А он мнется, переступает с ноги на ногу и молчит.

Смотрю, а парень чуть ли не босиком: на голых ногах рваные брезентовые ботинки. Это в марте-то!

— Есть хочешь? — спрашиваю без всяких церемоний.

Мотнул головой, а сам опять молчит. Хватаю его за рукав и волоку в прихожую.

— Раздевайся, — говорю, — и мой руки.

Стащил он с плеч мохристенький пиджачишко, а под ним — ну и ну! — дырявая майка без рукавов.

— И умыться можно? — спрашивает. — А то я... уж не помню, когда умывался.

— Валяй, — отвечаю и бросаюсь в комнату за полотенцем.

А когда вернулся в прихожую, смотрю, а мой парень руки о волосы вытирает — длинные и жесткие, как солома.

— Это ты что делаешь?

— А они у меня... вроде полотенца! — улыбается.

Прошли в комнату.

— Давай теперь знакомиться, — говорю. — Меня Андреем, а тебя как?

— Ванькой! — А сам на стол украдкой озирается. Догадался: голоден, видать, Иван, как самый последний бездомный кутенок.

— Садись, — киваю, — и безо всякого Якова ешь до завязочки!

Улыбается, а глаза синие такие — прямо по плошке.

Пока обедали, ни о чем не расспрашивал его. Пусть уминает за обе щеки. Ведь вон какой — кожа да кости: шея длинная, тонкая, лицо прямо-таки прозрачное, а на висках, будто паутина, голубые жилки.

Насытился, и улыбка на лице еще светлее, еще шире.

— Спасибочко! — говорит. — Как у мамки, на праздник повечерял! Право слово!

— А мамка-то есть? — спрашиваю.

— Была когда-то...

— Умерла?

— А бис ее знает! — Иван помолчал, на лбу собрались гармошкой морщины, совсем как у взрослого. — Все ничего жили — она на работе в конторе, бабка в хате возится... С Украины я, из-под Запорожья... А пришло извещение: убит под Берлином отец, ну, и мамка того... сорвалась с катушек. Через год двойняшек принесла от святого духа. Ребятишек в детдом отволокла, а сама опять пить да гулять. А потом и совсем укатила... в неизвестном направлении... с типом одним — директором какой-то базы.

Иван наклонил голову и осторожно колупнул ногтем большого пальца крышку стола — будто слегка прикоснулся к только что затянувшейся ране.

Я сказал первое, что пришло на ум:

— А не сходить ли тебе, Иван, в баню?

Он поднял на меня глаза и мгновение-другое смотрел, ничего как будто не понимая. А потом, краснея, проговорил, разводя руками:

— Я бы с радостью... да у меня ни копейки за душой и бельишка тоже... Как из колонии отпустили, я сразу сюда — к вам на стройку. Да в дороге беда случилась: обокрал меня урка — он вместе со мной из колонии вышел. Тоже хотел на стройку, да обманул, сука! Ну и пришлось мне свою новую робу загонять... не помирать же с голоду!

Я проворно вскочил и бросился к старому пузатому комоду (мама даже любит этого смешного уродца — он был куплен когда-то давным-давно бабушке в приданое!). Выдвигаю скрипучий ящик. Нет, не тот. Выдвигаю другой — кряхтит, как неподмазанная телега. Здесь мое белье. Выхватываю из ящика рубашку, трусы, носки... Попались на глаза лыжные штаны в заплатах — их тоже в кучу. Наскреб по карманам и рубль сорок мелочью.

— Валенки надевай пока мои, — говорю Ивану. — А там придумаем что-нибудь. И вот этот шубняк тоже. А свое барахло выброси... во дворе бани ящик для мусора стоит. Ясно?

Иван смеется.

— Ясно. Ты только заверни мне все это... в газету, что ли. Я уж после бани надену — и валенки и полушубок... А как ты думаешь, на работу я тут устроюсь?

— Устроишься. У нас тут люди нарасхват.

Иван опять смеется.

— А примут меня... такого?

— Вот чудак, конечно, примут!

Запихал я все «снаряжение» для Ивана в рюкзак, рассказал, как дойти до бани.

— А теперь дуй давай! — и шлепнул Ивана по плечу.

Иван вышел уже в сени, когда я кинулся вслед за ним:

— Стоп! — кричу. — А мыло и мочалку? Забыли!

Проводил, наконец, парня, перемыл посуду — и за уроки. А на душе как-то тревожно. А вдруг, думаю, мой Иван не вернется? В чем я тогда завтра в школу пойду? Гоню от себя эти противные мысли — ну, можно ли не верить в человека? — и еще ниже склоняюсь над учебником истории.

И не услышал, как мама после работы вернулась.

— Андрюша, — спрашивает, — что с тобой?

Я даже вздрогнул. Ну надо же! И в лицо-то еще не посмотрела, а сама догадывается о чем-то.

— Разве не видишь? — говорю. — Уроки учу.

— Вижу, — мама улыбается и больше ни о чем не спрашивает.

А мне уж и самому невтерпеж, так и тянет рассказать ей про Ивана. Не прошло, наверно, и пяти минут, как я решительно так поворачиваюсь вместе со стулом к маме и заявляю:

— Пожалуйста, только не перебивай!

Она выслушала меня и ничего не сказала. Лишь вздохнула.

Прошел час, а Иван все не возвращается. Решаю задачи, а сам нет-нет да на будильник посмотрю. Проходит еще полчаса. Тут уж окончательно не выдерживают мои нервы, и я вскакиваю и направляюсь к вешалке. Хватаю старенькую телогрейку, в которой вожусь по хозяйству, и вдруг слышу из кухни мамин голос:

— Андрей, ты куда?

— Да вот, понимаешь... хочу сходить Ивана встретить... может ведь и заплутаться.

— Ну, что ты! У нас дом приметный, найдет.

Я захожу нерешительно на кухню и, остановившись возле мамы, заглядываю ей в глаза — в добрые, карие глаза, всегда почему-то немного грустные.

— Ты на меня сердишься?

Мама качает головой:

— Нет.

И только я снова сел к своему столу, как он и заявился — пропадущий Иван. У меня сразу от сердца отлегло.

«Эх, болван, — обругал я себя, — и надо ж было нехорошо о человеке подумать!»

А Иван уже снимает шубняк. Гляжу на него... ну и ну, будто подменили парня! Весь чистый, сияющий: волосы приглажены, рубашка в самую пору, штаны тоже. Щеки чуть порозовели, а глаза — глаза Иван тоже, казалось, промыл: они совсем поголубели и смотрели сейчас мягко и доверчиво так. Только вот залихватский чубик, свисавший на лоб, был совсем-совсем ни к месту. Тут мама из кухни вышла и говорит:

— С легким паром, молодой человек!

— Спасибо, — кивает Иван смущенно.

Знакомлю их и приглашаю Ивана к своему столу — он у меня у окна, рядом с тахтой притулился. Раньше, когда мы жили одни, у меня в той, другой, комнате и тахта и стол этот стояли. И полочка с книгами. Теперь у Глеба вместо полочки книжный шкаф. Он в каждую получку столько книг покупает! И не одну лишь беллетристику, но и разные научные, да с такими иногда названиями, что, пока прочтешь, раза три споткнешься!

— Садись, — говорю Ивану. — Будь как дома.

Иван присаживается на краешек тахты и молчит. Наверно, стесняется мамы. А мама ходит по комнате туда-сюда и, чтобы не смущать Ивана, старается не смотреть в нашу сторону.

Все молчим. А будильник отстукивает минуты. Ну что бы такое придумать, о чем заговорить? Выручает Глеб. Он, как медведь, вваливается с шумом, широко распахивая дверь, и еще от порога приветствует:

— Добрый вечер! Только у меня он не очень добрый — в полынью чуть не угодил.

Выходит на середину комнаты, приглаживая копну густых черных волос, и добавляет, скаля сверкающие зубы:

— Никак в нашем полку прибыло?

И по-приятельски подмигивает Ивану.

Первой заулыбалась мама, за нею Иван. А я подлетел к Глебу и напал на него сбоку.

— Андрюша, как не совестно, — говорит мама. — Глеб устал, а ты... Перестань сейчас же!

Но мы ее не слушаемся. Немного погодя я зову на помощь Ивана. И такая начинается веселая возня!.. Воспользовавшись оплошностью Глеба, мы, наконец, валим его на пол.

— Сильны мужички, нечего сказать! — отшучивается Глеб. — Подождите малость, подзаправлюсь, я вам покажу! Узнаете, почем фунт лиха! — И, обращаясь к Ивану, добавляет: — Только знай, парень, мы эдаких силачей, как ты, на стройку не берем. Беды от вас не оберешься — все покалечите!

— А ты откуда знаешь, что он на стройку к нам приехал? — спрашиваю я с удивлением.

Глеб отрезает от буханки добрый ломоть, солит его круто и смеется.

— По глазам вижу. Вон они у него какие — озера!

И снова смеется.

— Нет, правда, Глеб, ты поможешь Ивану куда-нибудь устроиться на работу? — пристаю я к нашему квартиранту.

Иван смотрит на Глеба с надеждой и тревогой. А тот с минуту молчит, а потом спрашивает, уже совсем серьезно:

— Паспорт имеешь?

— Имею, — кивает Иван. — И справку еще и грамоту...

— Ого, и грамоту даже! Тогда, парень, твое дело в шляпе. Только знай: стройка наша особая, передовая. На нее весь мир смотрит. Не подведешь?

Иван опускает глаза и негромко говорит:

— Нет.

И щеки его опять загораются, как час назад, когда он вернулся из бани.

Спать мы легли с Иваном на моей тахте. Уснул он сразу, лишь только опустил на подушку голову.

Интересно, куда Глеб его пристроит? Если бы шел разговор обо мне, я попросился бы к самому Глебу в ученики. Очень уж по душе мне его работа!

7 марта, пятница

Неудача! Собирался в большую перемену проделать эксперимент насчет сличения девчачьих почерков, да помешали Борька Извинилкин, Колька Мышечкин и кто-то еще из ребят — уж не помню сейчас кто.

Сидели на подоконнике и всю перемену гадали: красится Римка или не красится?

Борька говорил — да, другие — нет. Решили заманить Римку в класс и проверить. А она не пошла. Вырвалась и убежала.

В тот же день.

После уроков высыпали на улицу целой оравой: наших сорванцов десятка полтора да чуть ли не столько же из девятого «А». Едва отошли от школы, как началось «Бородинское сражение»: задиры «ашники» (так мы зовем ребят из девятого «А») двинулись стенкой на нашу братву. Бой был принят. Скоро в ход пошли портфели, шапки, фуражки. Мы, конечно, не дрались, а так, ради забавы, тузили друг друга — чтобы поразмяться. Смех, крик, гогот на всю улицу!

Вдруг Данька Авилов как заорет:

— Полундра! Голубчик на горизонте!

Смотрю, и верно: от часовой мастерской прямо на главные борющиеся силы величественно шествует Голубчик в своих скрипучих, до блеска начищенных сапогах.

Кто-то из ребят бросился подбирать рассыпавшиеся по снегу тетради, кто-то, схватив шапку, метнулся в первую попавшуюся калитку. Но самые горячие головы, войдя в азарт, даже и не подумали разбегаться, а продолжали баталию с прежней силой.

До поля боя оставалось шагов с полсотни, когда Голубчик, подняв воротник, перешел на противоположную сторону. И так же величественно прошествовал до самой школы.

Когда смельчаки из нашего класса, победив «ашников», отряхивались от снега, в дверях часовой мастерской показался улыбающийся Борька Извинилкин.

Ребята встретили его криками «приветствия»:

— Ура нашему Кутузову!

— Да здравствует победитель!

— Отставить! Вольно, храбрые воины! — попытался отшутиться Борис, но его подхватили на руки и начали качать.

Вид у Бореньки после усердствования его «храбрых воинов» был отнюдь не блестящий.

— Ну вас к черту, пошутить не умеете, — ругался растрепанный Борька, приводя себя в порядок.

Но через минуту смягчился и всех щедро одарил сигаретами.

— А ты, Андрюшка? — Борис размахивал перед моим носом оранжевой, с золотым ободком коробкой. — За компанию!

— Выдумал! — заржал Колька Мышечкин. — Наш Андрюха Каланча праведник! Он и не курит и за девчонками...

— Заткнись! — сказал я и, чтобы унять зубоскала, кивнул Борьке: — Давай!

Прикурил и, ни на кого не глядя, принялся дымить, как лесопилка. Не скажу, чтобы мне было приятно: в горле першило, на глаза навертывались слезы, но я не обращал внимания на эти пустяки. Пусть все знают: я тоже умею курить!

И все бы, кажется, кончилось благополучно, если бы на углу, после того как распрощался с мальчишками, мне вдруг не стало плохо... Закружилась голова, закружилась так, что едва не упал. Хорошо хоть один был. А то бы на всю школу завтра просмеяли!..

Вечером опять ходил в школу — на занятия спорткружка. А когда, собравшись домой, вышел из раздевалки, в полутемном коридоре наткнулся на Машу Горохову.

— Ты чего тут скучаешь? — спрашиваю.

— Так... подружку поджидаю, — приветливо заулыбалась Маша: видно, ей надоело одной стоять.

Неожиданно в голове мелькает мысль: а не поцеловать ли Машу? Я ведь еще ни разу, ну, совсем ни разу, ни одной девчонки в жизни не целовал.

Пришвартовываюсь к Маше и осторожно так начинаю обнимать ее за плечи.

— Не балуйся, ну тебя! — поводит плечом Маша. — А то еще увидят.

— Так уж и увидят? — говорю, а сам думаю, что у меня все как-то неуклюже получается — наверно, от неопытности.

Нагнулся, чтобы поцеловать, а Маша вся как-то сжалась, зажмурилась и прямо-таки не дышит. Тут я и целоваться передумал. Еще расплачется! И, ничего не сказав, пошел к двери.

Всю дорогу до дому ругал себя на все корки. Правда, ну разве я нормальный человек! Все ребята как ребята, а я? Ростом вымахал с пожарную каланчу, а сам ни курить не научился, ни с девчонками обходиться... Эх, горе да и только!

8 марта, суббота.

Пропал Максим. Вот уже два дня нет его в школе. Перед началом последнего урока Елена Михайловна спросила:

— Кто знает, что случилось с Брусянцевым?

Римка, только что собиравшаяся вручить учительнице горшок с чахлой геранью, вручить торжественно, с прочувственными словами, сразу как-то скисла.

— Ну, кто же знает, что стряслось с Брусянцевым? — снова повторила Елена Михайловна.

Все переглядывались, но молчали. Вдруг поднялась чья-то рука.

— Разрешите, Елена Михайловна?

— Говори, Иванова.

Встала Зойка. Тряхнула кудряшками и сказала:

— Мне кажется, Елена Михайловна, к Максиму может сходить... — Зойка лизнула кончиком языка губы и добавила: — Снежков. Они как-никак друзья.

И Зойка, краснея, уколола меня пронизывающим взглядом.

Вертя в руках карандаш, Елена Михайловна посмотрела внимательно вначале на Зойку, уже севшую на свое место, а потом на меня.

Чувствуя, как загораются щеки, я опустил глаза и пробурчал:

— Ну да, если какое поручение... так всегда Снежкова вспоминают.

Но в душе я был рад, что именно меня вспомнила Зойка.

Борька Извинилкин с задней парты крикнул:

— Прошу извинить, но кандидатура вполне подходящая!

Кто-то засмеялся. Елена Михайловна постучала карандашом по столу:

— Тише, продолжаем урок.

Прямо из школы я пошел к Максиму. Шел и думал: Максим, конечно, мне друг, но странный он все же какой-то человек. Скрытный, молчаливый... Бывало, зимой, только кончим готовить уроки, Максим сразу же начинает собираться домой. Мама оставляет чай пить, а он одно: «Спасибо, мне домой пора». Скажу: «Я провожу тебя», — а он опять: «Спасибо, один дойду». А если, случалось, я и увязывался с Максимом, то всегда прогулка кончалась так: дойдем до его квартиры, постоим у ворот и разойдемся. Правда, почему он такой... такой не совсем понятный?

Ну, вот и шатровый домик с покосившимся парадным крыльцом. Тут-то и живет Максим. Брусянцевы занимают вторую половину, и вход к ним со двора.

На мой негромкий стук в дверь никто не ответил... Первым, кого я увидел, войдя в дом, был Максим. Он стоял у стола и... гладил белье. Да, проворно и ловко водил по белоснежной мужской сорочке тяжелый утюг, водил так, будто всю жизнь только этим и занимался!

В школе все думают: заболел Максимка, а он — нате вам, чертом пляшет вокруг стола, размахивая утюгом, и, по всему видно, готовится пойти на какой-то бал!

У меня, наверно, была идиотски смешная рожа, когда Максим, подняв от стола всклокоченную голову, глянул на дверь. Короче, он растерялся еще больше, чем я.

Тонкая рука Максима, водившая утюг по рукаву сорочки, вдруг приросла к одному месту, а глаза, не мигая, уставились на меня.

— Максимушка, утюг... убери скорее, спалишь сорочку.

Я невольно повернул голову и... вздрогнул. На простой железной койке лежала женщина, прикрытая до подбородка байковым одеяльцем. Продолговатое лицо ее с ввалившимися щеками казалось неживым. Живыми были на этом гипсовом лице только глаза — светлые, тихие — вылитые Максимкины глаза.

«Мать! — подумал я. — Но почему же Максим ни разу не обмолвился, что она у него такая больная?»

Максим поставил утюг на конфорку от самовара и покосился на дверь в соседнюю комнату. А там, за дверью, кто-то весело напевал:

Незабудки, эх, незабудки,

До чего ж ми-илые цветы...

— Не прожег? — снова шепотом спросила женщина. Максим яростно затряс вихрами.

Внезапно дверь из комнаты распахнулась, и в Максима полетела стоптанная сандалия.

— Эй, ковыряло-шевыряло, подавай сорочку! — Грубый этот выкрик, раздавшийся вслед за шлепнувшейся у Максимкиных ног сандалией, совсем не был похож на приятный, бархатистый тенорок, только что заливавшийся соловьем.

Я ничего не понимал. А Максим, осторожно взяв сорочку — двумя пальчиками правой и двумя пальчиками левой руки, — понес ее в комнату.

Женщина проводила Максима жалостливым и любящим взглядом и негромко сказала, обращаясь ко мне:

— А вы проходите, присаживайтесь.

Я не знал, что делать: бежать ли мне или пройти к столу и сесть на табуретку? Тут из комнаты вышел Максим. Притворил дверь и сказал:

— Садись, садись, Андрюша, он сейчас уйдет.

Помолчал и обратился к матери:

— Ты, мам, пожалуйста, ничего ему не говори.

Я присел. Максим принялся убирать со стола утюг, конфорку, простыню...

Немного погодя в дверях комнаты показался стройный, очень моложавый мужчина лет сорока, распространяя вокруг себя крепкий запах духов. На нем было синее дорогое пальто с серым каракулевым воротником. Ноги, обутые в белые бурки, ступали мягко, бесшумно, словно лапы кота.

Заметив меня, он тотчас растроганно заулыбался и — как пишут в книгах — галантно раскланялся. Ну совсем-совсем молодой человек этот изысканный с виду... отец Максима или кто-то другой. Только волосы чуть подкачали: на самой макушке вылезли, и там стыдливо розовела большая, с чайное блюдце, лысина.

Проходя мимо Максима, улыбающийся франт ласково потрепал его по голове. Максим весь вспыхнул, отвернулся.

Оба — мать и сын — облегченно вздохнули, когда синее пальто окончательно скрылось за дверью.

Я как-то не решился спросить Максима, почему он не был в школе, а молча достал из полевой сумки книги и тетради и стал их раскладывать по столу.

Когда сделали все уроки, я сказал Максиму:

— Ну, а теперь давай помогу тебе... Какие на очереди хозяйственные дела? Говори!

— Не-ет, я сам, — Максим замахал руками. — Спасибо, что пришел вот...

— О тебе сегодня Елена Михайловна спрашивала. А Зойка сказала: пусть Снежков сходит.

Максим как-то смутился и потупил блеснувшие радостью глаза.

— Ты уж... извини, — немного погодя сказал он, все еще не поднимая глаз. — У отца работа нервная, он все время на людях... ну и, случается, выходит из себя.

У меня чуть не сорвалось с губ: «Да неужели... это был твой отец?» Но сдержался. И только спросил:

— А где он работает?

— В ресторане... заведующим.

Ушел я от Максима часа через два. За это время мы с ним и голландку истопили, и воды натаскали, и раскололи десятка два сучкастых сосновых чурбаков.

Максим совсем оттаял и, провожая меня до ворот, шепнул на ухо:

— А ты... ты теперь приходи! Ладно?

Я уже, дошел до своего дома, когда вдруг подумал: «А тот синяк у Максимки под глазом... может, отец ему тогда поставил? В припадке «нервного расстройства»?

Не знаю, как помочь Максимке, а как-то надо бы. Ох, видать, и нелегко, ох нелегко живется Максимке с матерью! А болеет она, оказывается, уже несколько лет. Несколько лет не встает с постели, и все хлопоты по дому лежат на худых костлявых Максимкиных плечах. А он никогда, ни разу за всю зиму не пожаловался на свою невеселую жизнь...

Дома был один Иван. Едва я переступил порог, как он бросился мне навстречу — возбужденный, сияющий.

— Андрюха, с понедельника работать начинаю!

— Да ну? — закричал я, подбрасывая к потолку малахай.

— Право слово, бис рогатый! Мы с Глебом Петровичем все кадры обошли... На земснаряд матросом меня зачислили. И земснаряд этот самый видел. У-у, скажу тебе: махина! Прямо как крейсер... право слово!

На Иване была широченная спортивная куртка, висевшая мешком. А на ногах — тяжелые солдатские ботинки, и тоже богатырских размеров. Препотешно выглядел Иван в этом наряде из «гардероба» Глеба.

Так и хотелось от души рассмеяться.

А Иван, ничего не замечая, поймал мою руку и крепко сжал ее в своих жарких руках.

— Век не забуду, Андрюха... Поверь моему слову! И в первую же получку и с тобой, и с Глебом Петровичем...

— Перестань! — не на шутку рассердился я. — И как тебе не совестно?

Не успел я еще повесить на вешалку шубняк, как заявился Глеб, нагруженный разными свертками. Я сразу догадался: у квартиранта получка.

— Держите, ерши, еловы ваши головы! Чуть донес! — сказал Глеб, топчась у порога.

Мы с Иваном перетащили на стол кулечки, пакеты и свертки. И чего тут, оказывается, только не было! И банки с рыбными консервами и сгущенным молоком, и сахар, и пакеты с крупами, и большущая тяжелая книжища «Русское искусство первой половины XIX века», и даже... шоколад. Красивую коробку с шоколадом Глеб бережно протер носовым платком и положил в буфет, в самый угол, за чашки.

— Теперь, — сказал он, — давайте чай пить. Кипяток у нас есть?

— Сейчас будет, — сказал я и побежал на кухню. Признаюсь, я и сам здорово проголодался.

Когда пили чай — густой, крепкий, настоящий китайский чай (Глеб никому не доверял заваривать чай, даже маме), пришел Борька.

— Извините, — проговорил он от порога, снимая котиковую шапку. — Я не помешал?

— Никак нет, милости просим, товарищ изобретатель! — с притворной изысканностью заговорил Глеб, почему-то не любивший Извинилкина. — Может, с нами чайку откушаете?

— Спасибо, благодарю, — вежливо ответил Борис, распахивая, но не снимая кожаную куртку. — Вы, Глеб Петрович, каждый раз все по-новому меня величаете. Я уж и профессором у вас был, и художником...

— Уважаю, — хохотнул Глеб, хитро щуря глаза. — Не уважал бы — не величал!

Борис прошел вперед и сел на тахту.

— Держи, Андрей, тебе.

Я взял из рук Бориса книгу. Она была, как и все книги, которые приносил Борька, в газетной обертке. Посмотрел на первую страницу и чуть не подпрыгнул: «Русский лес» Леонида Леонова, — вот здорово! Этот роман Леонова у нас в Старом посаде невозможно было нигде достать. В библиотеках — длинные-предлинные очереди. Через полгода и то не дождешься!

— Ой, Борис, какой же ты молодец! — сказал я, присаживаясь рядом с товарищем. — Где это ты раздобыл?

Борис чуть снисходительно улыбнулся и тронул ладонью заботливо расчесанные на косой пробор волосы — редкие, какие-то пепельные.

— Книги не по моей части. Отец с матерью за ними охотятся. Между прочим, им этот фолиант что-то не по душе пришелся... Хочешь, возьми насовсем. А гроши как-нибудь потом отдашь.

Борис опять улыбнулся.

— А вот взгляни-ка, что я раздобыл нынче.

И он вынул из кармана миниатюрный, поблескивающий никелем и лаком фотоаппарат.

— Немецкий. На толкучке по случаю купил. Оборванец носил. Спрашиваю: «Сколько просишь?» А он: «Сколько дашь?» Я возьми да и скажи для смеху: «Две бумажки». А этому аппарату самая меньшая цена шесть сотен. Бродяга даже глазом не моргнул: «По рукам!» Денег со мной не было, и я пошел дальше. Но бродяга не отстает. Догнал и цап за руку: «Давай, парень, полтораста, и дело с концом!» Пришлось, знаешь ли, домой его вести... Уж очень мне понравилась вещица.

Иван, со вниманием слушавший рассказ Бориса о его коммерческой сделке, убежденно заметил:

— Вещица, может, и хороша, но ясно как день — ворованная!

Борис сощурился и посмотрел куда-то в угол, мимо Ивана:

— Я не милиционер и в тонкостях такого рода не разбираюсь.

Глеб захохотал, взявшись руками за бока.

— Пригож гусь, нечего сказать! Напрасно я тебя изобретателем назвал, ты, оказывается, просто комбинатор! Ну и ну!

Я осерчал на Глеба. Ну что он, в самом деле, пристает к парню? Действительно, откуда мог знать Борька — краденый аппарат или не краденый? Уже совсем собрался сказать об этом Глебу, как вдруг Борис встал и тронул меня за плечо:

— Проводишь, Андрюша?

Удивляюсь ледяному Борькиному хладнокровию и выдержке. Я бы на его месте сейчас так вспылил! На улице, пожимая плечами, Борис сказал:

— Не понимаю, ну что он всегда ко мне привязывается... А этот... другой, что за тип? Неужели еще квартиранта пустили?

Не знаю почему, но мне что-то не захотелось ничего говорить Борису про Ивана. Ответил уклончиво:

— Один знакомый парень... Приехал поступать на стройку.

Борис взял меня под руку, и мы прошлись до угла.

— А не сходить ли нам завтра на зайчишек? А? — сказал Борис, останавливаясь. — Ведь выходной. Пойдем на Телячий?

Мне уж давно хотелось побродить по острову. Но я не знал, говорить ли Борьке о появившемся у меня ружье или нет? Да и к ружью мне не хотелось пока прикасаться.

— Ну как? — опять спросил Борис.

— Только, знаешь... давай и Максима позовем с собой. Втроем еще веселее!

Борис с минуту молчал, негромко посвистывая.

А я уже загорелся желанием во что бы то ни стало вытащить Максимку на прогулку. Он всю зиму никуда с нами не ходил — ни на экскурсии, ни просто так на Волгу или в бор, на лыжах.

— Пожалуйста, я разве против? — сказал наконец Борис. — А он не болен? Ты у него нынче был?

— Мать у него болеет... Я еще раз схожу к нему. Идет?

— Идет!

Мы условились, где утром встретимся, и я побежал к Максиму. Максим вначале и слушать не хотел об охоте, но на мою сторону встала его мать, и он сдался.

Ура! Уж завтра погуляем вволю!

9 марта, воскресенье.

Последний раз на Телячьем острове я был месяц назад (с Колькой Мышечкиным ходили на лыжах за тальниковыми прутьями, из которых потом мастерили птичьи клетки для живого уголка). Месяц — срок будто пустяшный, а какие перемены за это время здесь произошли!

Тогда всего лишь одна буровая вышка маячила на песчаной косе восточной оконечности острова. А теперь таких вышек мы насчитали по всему острову целых девять штук! Геологи изучают структуру почв острова. Ведь через пять лет, когда построят гидростанцию, тут, между Старым посадом и Телячьим островом, будут красоваться судоходные шлюзы «Большая волжская лестница» — так сказал про эти шлюзы геолог, совсем еще молодой парень в брезентовом плаще, надетом на ватник, когда мы подошли к одной из буровых.

По этой лестнице волжские суда станут подниматься на двадцатишестиметровую высоту. Распахнутся гигантские ворота, и перед пассажирами откроются необозримые просторы нового моря. Даже представить сейчас все это невозможно!.. И везет же нам! Скоро наш город будет стоять на берегу моря, настоящего моря!

По желанию Бориса мы свернули вправо и пошли на запад. Здесь вышек не было. Вошли в рощу. Огромные, в три обхвата, осокори встречались на каждом шагу. Но и здесь, хотя и было всюду безлюдно, ни один зайчишка не попался на глаза. Даже следов свежих не заметили.

Борька шел и все ворчал: «Распугали, черти, всех зверей. А какая была тут охота!»

Мы же с Максимом не горевали. Шли и любовались прямоствольными осокорями, тонкими березками, синими, узорчатыми тенями на слепившем глаза снегу.

В одном месте, в овражке, Максим заметил следы лосихи и лосенка. Они прошли здесь недавно, вероятно на рассвете. Присев на корточки, мы долго смотрели на отпечатки копыт сильного и гордого зверя. Наверно, лосиха приводила сюда лосенка с той, Жигулевской, стороны полакомиться рябинником.

Потом мы пошли дальше. (Борис ушел вперед, он лишь мельком глянул на лосиные следы.) Немного погодя вышли на светлую солнечную полянку, и в глазах сразу зарябило от пламенеющих костром кустов шиповника.

— На штурм! — закричал Максим и первым побежал вперед.

Придерживая ружье, я бросился за ним. Все ветки шиповника были прямо-таки унизаны крупными, как цыганские серьги, пурпурными ягодами. Просто чудо, какие они были вкусные: сладковато-кислые, приятно холодные.

Посмеиваясь и толкая друг друга, принялись наперегонки обирать ягоды. В рот отправляли целыми горстями. Наелись до отвала. Хотели еще в карманы набрать, да подошел хмурый Борис и начал над нами подтрунивать.

— Вы, двуногие, оставьте немного ягод четвероногим! — говорил он. — Где ваша комсомольская сознательность?

— А ты, Борька, только попробуй, — простодушно сказал Максим. — Эх и сила! Лучше всякого там винограда!

— Я все же предпочитаю виноград! — Борис шагнул к Максиму, все еще сидевшему у куста шиповника, и, схватив его за плечи, повалил навзничь. — Хватит! Давайте-ка соревнование по стрельбе устроим, раз охота не удалась.

Его предложение мне понравилось. Решили стрелять влет. Я дал Максиму свою варежку и попросил бросать ее вверх.

Первым стрелял Борька. Шесть выстрелов — и ни одного попадания!

— Я сегодня не в норме! — сказал он, опуская к земле дымившееся ружье. — Вечером гости были... пришлось изрядно заложить за воротник... Стреляй теперь ты, Андрюшка.

Я попал в варежку только после третьего выстрела. В ней оказалось пять дырочек.

— Да, кстати, — сказал Борис, взяв из моих рук централку, — где это ты раздобыл ружьецо?

— У. знакомых взял, — ответил я. — Максим, давай варежку, теперь тебе стрелять.

— Ну еще, — Максим замотал головой. — Я разве попаду... Я в жизни в руках ружья не держал!

Но я настоял на своем. Показал ему, как надо целиться, спускать курок. Потом отбежал с варежкой в сторону.

— Максим, не робь! — крикнул я и подкинул вверх варежку.

Первый раз Максим промазал, зато второй его выстрел в клочья разнес мою варежку!

Я ликовал. Максим смущенно молчал. А Борька, покровительственно похлопав Максима по плечу, утешительно заявил:

— Чистая случайность, старик, не горюй!

Было уже три часа. Тронулись в обратный путь. Когда вышли из рощи, Максим сказал:

— Ребята, а ведь мы осенью тут работали... Помните, свеклу совхозу копали?

Оглядевшись, Борис направился к запорошенному снегом холмику. Раз ткнул ногой, другой, и — что вы думаете? — из-под снега показались те самые «крысиные хвостики», которые мы выкапывали в один из воскресных дней октября.

— Видите? — сказал нарочито строго и назидательно Борис. — Ваши, понимаешь, труды, товарищи учащиеся!

Глянув по сторонам, я увидел еще множество таких же запорошенных снегом кучек.

Правда, свекла не удалась, но в совхозе тогда сказали, что собираются скормить ее скотине. Почему же она осталась зимовать здесь?

А Борька все острил:

— Не вешайте носа, понимаешь! Это чудо агротехники — неприкосновенный фонд!

Он преотлично передразнил нашего Голубчика, и при других обстоятельствах я бы рассмеялся. Но сейчас при взгляде на эти грустные холмики мне стало обидно. Оказывается, мы напрасно трудились...

— Учтите, понимаешь, это один из видов производственного обучения! А наша артель «Красный мебельщик», понимаешь?.. — начал было снова острить Борис, но его оборвал Максим:

— Перестань! Сами виноваты. Надо было потом проверить и взбучку закатить совхозному начальству.

Уже спускались по крутояру к воложке, когда Борька, шедший все это время молча, стал хвастаться своими успехами у девчонок.

— Знаете, ребята, то одна — пригласи в кино, то другая — возьми на танцульки, — как-то легко и небрежно говорил Борис. — Умора да и только. Или еще записки... столько разных получаю! И во всех объяснения в любви!

— Н-неужели? — чуть заикаясь, спросил Максим. Он всегда заикался, когда сердился. — Так уж н-непременно все в любви объясняются?

— Телок ты, Максим! — снисходительно усмехнулся Борька. — Если хочешь знать... извините, но одна особа прямо-таки на шею вешается. Из нашего класса. Такая, с кудряшками. Совсем неинтересная. Догадываетесь? Только у меня к ней никаких чувств!

— 3-зойка? — бледнея, выкрикнул Максим. — Ты... ты врешь!

И он замахнулся, собираясь наотмашь ударить Бориса кулаком по лицу. Я вовремя схватил его руку.

— Пусти! — вырывался Максим. — Пусти меня, я морду набью этому хвастунишке! Как он смеет... как он смеет такое говорить!?

Борис тоже побледнел. У него дрожали губы. Поправив за спиной ружье и не проронив ни слова, он с опаской обошел Максима и чуть ли не трусцой засеменил по белому от снега льду воложки.

На той стороне, в окружении сизо-синего бора, стоял на высоком песчаном берегу наш древний Старый посад с многочисленными куполами церквей.

Весь путь через воложку мы прошли с Максимом молча. Я шел и думал: «Неужели Борька не врал? Прямо-таки не верится... чтобы Зойка да вешалась на шею!..»

Как только поднялись в гору, Максим тут же, на набережной, попрощался. Ему идти налево, а мне прямо.

Когда я проходил по Советской, меня окликнула Маша Горохова. Она сидела на лавочке у калитки и щелкала семечки.

— Андрей, ты с охоты? — спрашивает Маша, смешно как-то щурясь.

— Ага, — киваю. — Двух зайчишек убил.

— Ой, правда? — визжит она. — Покажи!

И надо ж — поверила дуреха! Приосаниваюсь для солидности и машу рукой:

— Максимка Брусянцев забрал. У него свежевать будем.

— Ой, какой же ты! — опять восторженно визжит Маша. — А шкурки покажешь?

— Отчего не показать? Покажу! — отвечаю, не моргнув глазом: врать так уж врать!

И шагаю дальше, совсем развеселившись.

Около кинотеатра «Буревестник» стоит наш химик Юрочка. Я еле-еле его узнал: он в шляпе и модном пальто. Ну прямо жених да и только! Стоит и во все стороны вертит головой. Ясно — ждет кого-то. Неужели Елену Михайловну?

И мое веселое настроение как рукой сняло...

А дома ждала еще одна неприятность. Вхожу во двор, а из-за угла дровяного сарайчика кто-то несмело и робко зовет:

— Андрюха, подь сюда!

Приближаюсь к сараю и... глазам не верю: «Чи это Иван, чи не Иван?» Морда будто Ванькина, а одежда... горьковские босяки и то богаче одевались.

— Не дивись, Андрюха, это подлинный я... собственной персоной! — стуча зубами, заговорил Иван. — С кем грех да беда не случается, не дивись!

— Да что с тобой стряслось? — спрашиваю. — Раньше так, говорят, только на святки наряжались.

— Э, какие там святки, бис их подрал бы, — Иван вздыхает. — Если б это было понарошку, а то... Поди посмотри, есть ли кто дома? Пуще всего Глеба Петровича боюсь. Я ведь, Андрюха, тут часа два торчу... скоренько сосулькой от холода стану. Право слово!

Я побежал домой. К счастью Ивана, мама с Глебом ушли в клуб. Об этом извещала мамина записка:

«Обедайте, не ждите, мы с Глебом ушли в клуб строителей на концерт».

Возвращаюсь к Ивану, говорю:

— Драпай, да живее! А то люди увидят, стыда не оберешься!

По моему настоянию, шикарные свои лохмотья Иван сбросил в сенях. А пока я собирал на стол, он отогревался на печке. Потом мы сели обедать.

Иван молчал как рыба. И только когда я, рассерчав, пригрозил обо всем рассказать Глебу, он сдался. Водя ложкой по дну пустой тарелки, подавленно проговорил:

— Всю свою робу, Андрюха, в картишки просадил... Так не хотел, так не хотел, а вот на тебе, бис попутал!

— А в чем же ты, герой, на работу завтра отправишься? — спрашиваю.

Иван еще ниже клонит голову. Молчит. Я тоже молчу. Встаю и начинаю шагать по комнате. Соображаю, как помочь парню, хотя и злюсь на него страшно. Наконец предлагаю такой план:

— Завтра Глебу во вторую. Значит, тебе раньше всех вставать. Надевай мои штаны, лыжную куртку, шубняк... одним словом, всю амуницию. И подобру-поздорову, пока люди спят, улепетывай на земснаряд!

— А ты как же? — все еще не поднимая на меня глаз, спрашивает Иван.

— А я... ну, я больным притворюсь. И буду валяться в постели. А за день что-нибудь да придумаем.

Иван бросается мне ни шею.

— Андрюха, ты меня спас! Право слово, спас! Мне только бы до работы добраться. Завтра спецовку обещали... полное обмундирование. Даже сапоги получу. Стараюсь сохранить на лице прежнюю серьезность.

— Заруби на носу... чтобы твой бис тебя больше не путал. Ясно?

— Есть зарубить на носу, товарищ багермейстер! — сияет Иван.

И валится на тахту. Ему завтра вставать чуть свет. Ну и человечек!..

Просидел до часу ночи, пока не записал в дневник события этого длинного дня.

10 марта, понедельник.

Все разыграно как по нотам. Обманул и мать, и Глеба. Иван удрал на земснаряд, когда все еще спали... Лежу и читаю одну Глебову книжку по электросварке. Здорово занятная книженция!

11 марта, вторник.

Нынче было два события.

Событие № 1. Вызывал Юрочка и поставил по химии четверку (по алгебре двойку я ликвидировал еще на той неделе).

Событие № 2. В большую перемену Елена Михайловна заметила, как Колька Мышечкин обнимал Римку в темном углу коридора. Римка хихикала и только так, для отвода глаз, пыталась вырваться.

После уроков Елена Михайловна оставила весь класс и стыдила нас, мальчишек, за то, что мы будто бы не умеем вести себя с девчонками. А потом нас отпустила, а девчонок оставила. Интересно, о чем она с ними говорила?

12 марта, среда.

Настроение — дрянь. Делать ничего не хочется. И все-таки, придя из школы домой, заставил себя скрепя сердце сесть за уроки.

Начал с трудного — с геометрии. Вызубрил все заданные параграфы. Потом принялся решать задачи. Их было три. Одну раскусил сразу. Над другой пришлось попыхтеть. А третья, сорок шестая, ни в какую не давалась.

Заявился откуда-то Иван. Ему скоро на вахту. Оказывается, в понедельник он все перепутал: надо было во вторую смену идти на работу, а он отправился в первую.

Сели обедать. Разговор почему-то не клеился. Вдруг Ванюшка сказал, грустно как-то глядя на свои новые сапоги (спецовку он, баловень судьбы, и на самом деле позавчера получил):

— По всему видно, Андрюха, в конце месяца я от вас того... с якоря снимусь.

— Как это так? — спрашиваю. — Что-то не пойму.

— Койку в общежитии обещают.

Ловлю себя на мысли, что все мы, пожалуй, — и мама, и Глеб, и я — как-то уже привыкли к Ивану и нам будет жалко с ним расставаться.

Веселый и общительный парень этот Иван. И за что ни возьмется, все сделает. Испортился динамик — починит в два счета. Перегорела электроплитка — пожалуйста, получайте через пять минут в полном порядочке. А какие свистульки из бузины мастерит! Или возьмет два куска хлеба, белого и черного, и такие фигурки из мякишей слепит — прямо загляденье! Тут тебе и собака с длинными ушами, и хитрющий кот с хвостом трубой, и горластый петух-хвастун.

Когда Иван, надев новый ватник, нахлобучивает до бровей шапку, я внезапно решаю идти с ним. Провентилирую мозги, глядишь, и задачку решу быстрее.

— Со мной? — обрадованно говорит Иван, и глаза его вдруг голубеют: точь-в-точь так же, как в тот первый день нашего знакомства, когда он пришел из бани. — Пойдем, Андрюха, пойдем, бис рогатый! Каяться не будешь.

Землесосный снаряд стоял в широкой майне Еремкинской заводи — между восточной оконечностью Телячьего острова и левым высоким берегом, заросшим сосняком. С трех сторон земснаряд окружал лед — у самых бортов мелкий, дробленый, искрившийся в лучах солнца несметными богатствами алмазных россыпей, прозрачных как слеза. А дальше, за этой сверкающей мешаниной, лениво колыхались большие, со стол, глыбы молочновато-синего мрамора и нежного, в прожилках, малахита. И лишь метрах в тридцати от земснаряда тянулось пока еще плотное, бугристое поле льда. Бугры эти казались лишаями на здоровой коже — с пупырчатой, уже кое-где изъеденной солнцем поверхностью.

На минуту задержавшись у деревянного помоста, перекинутого со льда на борт земснаряда, Иван говорит:

— Помнишь, Андрюха, я тебе как-то сказывал... ну, про земснаряд, будто он вроде крейсера? Чепухенцию я тогда смолол. Но машина эта... тоже своего рода сила! Право слово! Крейсер по суше не ходит, а земснаряд ее не боится. Прет, да и на тебе. Сам сейчас убедишься.

Мы поднялись на борт земснаряда. Отсюда — на служебный мостик.

— Направь очи вниз,- сказал опять Иван. — Видишь, насколько земснаряд в остров врезался?

Это верно, земснаряд уже вырыл в острове широкую траншею. Половина корпуса судна помещалась в ней свободно. Пройдет еще несколько деньков, и весь земснаряд очутится в канале, вырытом им же самим.

— Там под водой хобот с рыхлителями-ножами, — просвещает меня Иван, показывая на узорчатую стрелу, нависшую над берегом. — Ножи-то и ввинчиваются в грунт.

Смотрю вниз на спокойную поверхность майны, отливающую холодной сталью, и мне сначала кажется, что там, под водой, ничего особенного не происходит. Возможно, рыхлитель поломался?.. Прошла минута, вторая, третья, и вдруг у самого берега с нависшими над обрывом тонюсенькими кустиками ивняка по воде пробежала мелкая-мелкая рябь. И тотчас от берега откатилась высокая бутылочного цвета волна и с шумом ударилась в тупой нос земснаряда. Можно было подумать, что там, на дне, начинается землетрясение. А уж в следующий миг в воду ухнула песчаная глыба, увлекая за собой кустарник. И вверх, чуть ли не до нашего мостика, ударил ослепительный фонтан.

— Ну как, разве не сила? — Иван тряхнул головой. — Бисова сила, право слово!

— Ты как тут... обживаешься? — немного погодя спросил я Ивана.

Ответил Иван не сразу. Он все еще смотрел на бурлящую, клокочущую майну, будто закипевшую со дна и вот-вот готовую выплеснуться из берегов. А земснаряд, потревоженный обвалом глыбы, внезапно лихорадочно задрожал всем своим железным телом и с ненасытностью прожорливого кита принялся всасывать в пасть стальной трубы мешанину из песка и воды.

— Теперь этот компот, по-нашему — пульпу, погнали по трубопроводу. И знаешь куда? В тело перемычки шлюза. Во-он туда, — Иван махнул рукой в сторону устья воложки. Помолчав, прибавил: — Не знаю, как дальше, а пока, в новинку, вроде тут и ничего. Дела не шибко большие: то швабрю палубу, то вместе с другими матросами зачаливаю снаряд, когда он меняет место... Ну и еще время от времени очищаю фрезу от корней кустарника. Они, бисовы души, вместе с песком в самую трубу норовят угодить. Такие попадаются... вроде огромных пауков или этих самых... осьминогов. Как видишь, Андрюха, ничего особенного... без геройства обходимся.

Тут на мостик поднялся невысокий, узкоплечий паренек в телогрейке и ушанке, с виду прямо-таки восьмиклассник.

— Заявился? — спросил он Ивана, протягивая красную, костистую руку. — У меня, брат, вахта прошла без сучка и задоринки. Того и тебе желаю.

Озорно подмигнув, парень, которого Иван назвал Сашком, подтолкнул его к трапу.

— Пошли, Вань. Сдам тебе вахту, приму душ и... баян через плечо да на весь вечер к девчатам в общежитие!

Вслед за ними я тоже спустился вниз. Попрощался и зашагал в город.

Вблизи Еремкинской заводи рабочие грузили на тракторные прицепы бревна. Сюда, в воложку, осенью пригнали столько плотов для стройки!

Два увальня-парня, дымя самокрутками, наблюдали за слаженной погрузкой.

— Глянь-ка, Микола, на плоты... Вроде они не похожи на те, какие по Волге всегда сплавляли? Эге? — сказал один из них, лупоглазый и толстощекий, кивая вниз на разбросанные по песчаному берегу скрученные стальными тросами пучки бревен.

— Ясно — другая вязка, — ответил второй парень. — Вот когда плотину построим и море тут разольется, только таким манером и будут плоты вязать. Их и по морю и через шлюзы куда как сподручнее прогонять.

Теперь у нас здесь часто можно услышать эти слова: «Вот когда плотину построим и море разольется...» Строительство гидростанции только-только начинается, а уж все говорят о ней как о чем-то совсем недалеком, близком и кровном, без чего скоро нельзя будет жить.

Прихожу домой, а мама и Глеб ужинают. Оба такие веселые, разговорчивые. И мне опять, как и утром, стало что-то не по себе.

«Не подождали, веселятся... Словно без меня им куда как хорошо. А что у меня на душе творится, им и горя мало».

— Андрей, ну где ты пропадаешь? — спрашивает мама, придавая лицу строгое выражение, которое ей так не идет, так ее старит. — Ждали, ждали тебя... Мой руки и за стол!

Я промолчал. Зачем по пустякам трепать нервы!

После ужина мама ушла на заседание какой-то комиссии. Ведь она у меня депутат райсовета!

Глеб читал книгу, а я сидел за своим столиком и рисовал хвостатых чертей. Не хотелось ни решать недорешенную задачку, ни готовить другие уроки. Прогулка на земснаряд не пошла впрок...

Я даже не слышал, как подошел Глеб и взял меня за плечи.

— Ты что, елова голова, паруса опустил?

Молчу.

А Глеб вдруг прижимает меня к своей груди, крепко так прижимает и говорит:

— Я тут без тебя посмотрел... Вижу, задачка не дается. А у тебя уж руки опустились. Негоже, Андрюха, так. Негоже! Никогда, ни при каких случаях не опускай, парень, руки. Всегда своего добивайся. Вот тогда настоящим человеком будешь.

Глеб прошелся по комнате, присел на тахту.

— Меня вот тоже, как и нашего Ивана, не баловала судьба. Бог ты мой, кем только я не был: и каменщиком, и трактористом, и матросом и... и дьявол знает, еще кем! И побывал всюду. И в пустынях Азии, и на Крайнем Севере, и на Дальнем Востоке, и на торговых судах Черноморья. Когда из дому ушел после смерти отца (он у меня на «Красном Сормове» литейщиком робил... а мать еще раньше умерла)... когда, знаешь ли, ушел из дому, за плечами у меня семилетка была и никакого жизненного опыта, как говорится. Но где бы я ни был, я всегда слышал голос отца... В самые тяжелые для меня минуты этот голос говорит: «Ты, Глеб, человек рабочей кости. А на рабочем человеке вся земля держится. И за порядок на этой самой земле ты головой отвечаешь! Заруби себе на носу: не кто-нибудь, а ты хозяин жизни. Вот и строй ее, сынок, жизнь-то, крепко, на века, чтобы людям жилось весело и радостно». — Глеб помолчал. — Хотел тебе один случай рассказать, да не стоит, пожалуй. Ну их, елова голова, разные там воспоминания... стариковское это дело!

— Нет, расскажи, Глеб, — попросил я. — Ну правда, расскажи!

Погладив крепкий бугристый затылок, Глеб подобрал под себя ноги в полосатых шерстяных носках и еще некоторое время молчал, задумчиво глядя в мглистое темнеющее окно. И я уже настроился услышать какую-то суровую, быть может даже трагическую, историю из жизни неусидчивого, жадного до больших дел Глеба, как вдруг ни с того ни с сего он встал и махнул рукой:

— В другой раз как-нибудь, Андрюха. Нам еще с тобой о мно-огом надо переговорить... В другой раз, елова голова. А сейчас статейку пойду писать. Привязались из редакции — напиши да напиши про свою работу. А писака из меня... Эх-ма!

И Глеб ушел в свою комнатку. А я зажал руками голову и долго-долго так просидел... Сам даже не знаю, о чем думал. Только некоторое время спустя, стиснув до боли челюсти, придвинул к себе учебник геометрии и снова взялся за треклятую задачку. И что вы думаете? Решил-таки! Час просидел, а решил.

Не опускай, Андрюха, паруса!

13 марта, четверг.

Весна! Она смело шагает по улицам Старого посада. И чувствуется она во всем: и в запахе пресноватого ветерка, и в резвящемся стригунке, взлягошки бегающем по Базарной площади, и в крошечной елочке у памятника борцам революции, вдруг сразу, в какое-то мгновение, сбросившей с себя снежные оковы. А синие-синие лужи, в которые подолгу засматривается солнышко, — разве это не весна? А крыши домов, словно бока пятнистых коров (лишь на северной стороне они пока еще все в снегу)? А рыхлые, потемневшие тропинки в городском саду, в полдень курившиеся пряным парко́м? А щебечущие воробьиные стаи, будто справляющие свадьбу за свадьбой? Разве это не весна — веселая, проказливая?

Все живое радуется наступающей весне, только у меня на душе почему-то черным-черно. Сам не знаю, что со мной. Уроки готовлю кое-как, спустя рукава, матери грублю, со многими мальчишками из класса почти перессорился, перессорился процентов на пятьдесят.

Но как-то особенно тяжело мне стало в последние дни. Будто я что-то потерял... что-то самое дорогое, самое близкое...

Весь вечер сидел над учебниками, а в голову лезла всякая дребедень! Потом стало совсем невмоготу. Тогда я вскочил и кинулся к вешалке. Мама что-то сказала, но я ничего не слышал.

Шагал по хрупающему под ногами ледку, подставив лицо освежающему ветру. Где-то забрел в лужу, где-то налетел на телеграфный столб. Какая-то тетка, которую я чуть не сшиб с ног, на всю улицу раскудахталась: «Едакий молоденький, а уж водку хлещет, прости господи! Образовали молодежь, нечего сказать!»

Опомнился на тихой, с редкими фонарями улочке. В мае тут зеленым-зелено. А какая сирень цветет в палисадниках! Но зачем я сюда пришел, чего мне здесь не хватало? Когда же взгляд остановился на небольшом домике с белым крылечком, тогда-то... да, тогда-то я все, все понял. Вот уже четыре дня она не появлялась в школе. Кто-то сказал: заболела. Четыре дня не видел ее. Целых четыре, дня!

Смотрел в зашторенное занавеской окно, освещенное лампой с зеленым абажуром, и с тревогой спрашивал себя: что с ней? Как помочь, чтобы она не страдала? Может, срочно, не мешкая, надо отправиться в путь за каким-то целебным лекарством, которое спасет ее от грозящей смерти? Пусть только прикажет — пойду куда угодно, хоть на край света. Меня ничто не остановит — ни распутица, ни метель, ни бурлящие ледяной водой овраги и реки...

Смотрел не отрываясь на окно и все думал, думал о ней. А может, ей ничего и не требуется: ни каких-то там особенных лекарств, ни моей жизни? А хочется просто-напросто чуть-чуть развеселиться, потому что целый день валяться в постели даже здоровому человеку до тошноты наскучит.

И я стал перебирать в голове все веселые трюки, какие только знал. Можно пройтись на руках вниз головой, волчком покрутиться на пятке. Или вот еще: показать, как воет медведь, когда его, шельму, жалят пчелы в наказание за съеденный мед. А не хочешь ли послушать, как разговаривают в лесу птицы? А фокусы? Знаю целую сотню, не хуже разных восточных факиров!

Вдруг свет в окне мигнул и погас. И весь дом погрузился в темноту.

Спокойной ночи! Просыпайся завтра здоровой и веселой. Я хочу... я так хочу тебя видеть!

14 марта, пятница

У нашей троицы хлопот полон рот. Готовим к полировке свой футляр. Охота до каникул с ним разделаться.

Алексеич только что сдал книжный шкаф и сейчас, сидя на верстаке, отдыхает.

— Погляжу вот на вас, молодых, — медленно и глуховато говорит он, ковыряя щепочкой в желтых от курева зубах, — погляжу, и так иной раз муторно на душе сделается... Полезное вроде дело — производственное это самое ученье, только не всем оно впрок. Есть и такие среди вас: который вон парень кровь с молоком, а не нагнется, доску не поднимет. С другой стороны, и у нас тут порядка нет... государственного размаха не хватает. — С минуту мастер молчит. — Теперь возьмем другое дело. Куда ни ткнись — ясли, детсады, школы, библиотеки, опять же кино и клубы разные. И для кого все, спрашивается? Для вас, подрастающее поколение, ядрена мать!

Данька Авилов прыскает и тотчас замолкает, зажав ладонью рот.

— А ты не фыркай, я дело толкую, — косится на него Алексеич. — Лучше скажи вот... Столько хорошего для вас народ делает, а ценить вы это научились? Молчишь, то-то мне!.. Идешь который раз с работы — тут валяется пьяный лоботряс, там другой нагрубил старшему, а который еще и драку затеет. Разве гоже это? Был я в прошлые выборы нарзаседателем. И разбирали одно такое кляузное дело: трое парней с лесопилки нализались и дебош учинили в девичьем общежитии. Так они вместо того чтобы покаяться да наперед зарок дать, принялись других обвинять. «Вот если б, — говорят, — у нас почаще концерты устраивали, да новую радиолу в красный уголок дали, да пластинок танцевальных побольше приобрели...» И пошли и поехали! Не удержался тут я и говорю: «И как же вам, ребята, не совестно! Ведь вы вон какие лбы, десятилетку кончили, народ ученый, самостоятельный, а вам все дай да подай! Вы что же, век собираетесь недорослями быть? И чтобы все за няньками да за мамками жить? Что же тогда мы-то должны были делать в наши молодые годы? Ведь ничего тогда такого не было, что вы сейчас имеете! Выходит, нам в ту пору оставалось только перепиться да перерезаться? Так, по-вашему, выходит?»

В это время кто-то насмешливо сказал:

— Да разве можно сравнивать одно с другим? Вы тогда разве жили? Вы просто существовали!

Оглядываюсь, а это Борька Извинилкин стоит в дверях чулана. Нате вам: не ходил, не ходил да заявился! Стоит, руки в боки, на лице ухмылка.

Алексеич тоже поднимает голову. Проводит ладонью по бурой, исхлестанной морщинами жилистой шее. Вижу, как багровеет лицо мастера. Краснота пошла даже по шее — все еще крепкой, рабочей.

Думал, выйдет сейчас наш Алексеич из себя и так-то отчитает Борьку, что тому тошно станет! Но старик сдержался.

— Ошибаетесь, юноша, — тихо сказал Алексеич, только голос его чуть задрожал. — Ошибаетесь! Жили мы. Да, жили! И обходились без драк и пьянства. И росли не лодырями. Были не хуже вашего брата, образованного!

Мастер слез с верстака и, прихрамывая, отошел в угол, к настенному шкафчику с разным своим инструментом.

— Зачем же ты так? — говорю Борису, оттаскивая его от двери.

— А что я ему сделал? — Борис пожимает плечами. — Решительно ничего!

Он заглядывает в соседнюю комнатушку, где наши девчата помогали работницам кроить обивочную ткань, и кричит:

— Эй, вы, кончайте, по домам пора!

Но тут в цех заявляется, скрипя сапогами, Голубчик. Борька сразу к нему.

— Здрасте, Осип Яковлевич!

Голубчик снимает шапку, машет себе на потное раздобревшее лицо и спрашивает:

— Трудитесь, голубчики?

— Трудимся, Осип Яковлевич! — Борька разводит руками, показывая на сосновые скелеты будущих диванов. — Вот... видите?

— Ну-ну! — кивает директор. По всему видно, он пребывает в благодушном настроении.

Борька ходит с Голубчиком по цеху, что-то объясняет, что-то показывает. Потом директор отправляется в контору артели, а мы гурьбой выкатываемся на улицу.

— Ну и олух! — шепчет Борька, хихикая. — Я ему сочиняю, а он знай башкой кивает. Напялил на себя китель с чужого плеча и чванится...

— Как с чужого? — спрашиваю.

— А так! Он и на фронте никогда не был. Мой отец этого Голубчика как облупленного знает. Вместе во время войны на одном объекте работали. — Борис, как бы спохватываясь, берет меня за руку. — Смотри, не звони — между нами!

И он, попрощавшись, заворачивает за угол. А я шагаю дальше. Немного погодя догоняю Зойку. Идет одна, вернее, не идет, а плетется, еле передвигая ноги.

— Ты что, — спрашиваю, — заболела?

— Нет, — трясет головой и отворачивается.

Прохожу дальше — некогда мне антимониями разными заниматься, пусть уж Борька с ней нянчится, если она к нему липнет. Но Зойка вдруг догоняет меня и говорит:

— Андрюша, пойдем... пойдем в кино, а? Помнишь, как хорошо было в прошлый раз?

— Тебе, — говорю, — что, мало одного мальчишки?

Зойка бледнеет.

— Не притворяйся! Кому письма пишешь? С ним и в кино ходи. Думаешь, не знаю? Сам Борька...

С минуту Зойка смотрит так дико, что у меня слова в горле застревают. А потом срывается и бежит от меня прочь, бежит изо всей силы, откуда только прыть берется!

Из-за угла вывертывается грузовик с какими-то ящиками, треногами, измерительными рейками, и Зойка чуть не попадает ему под колеса. Шофер тормозит, высовывается из кабины, ругается. А она, не оглядываясь, точно оторопевший от страха длинноногий жеребенок, перебегает дорогу и скрывается в воротах с резными петухами.

В тот же день, вечером.

Ну и ну, Иван! С этим сорвиголовой опять приключилась история. На этот раз романтическая. Только кончилась она для него плохо — явился вчера домой с подбитым глазом и расквашенной губой.

Шепотом спрашиваю: «Что с тобой?» (мама уже спит), а он сопит себе и ни гу-гу. Ну, думаю, и молчи, раз тебе нравится! Сбрасываю рубашку, штаны и валюсь на тахту. Немного погодя, погасив настольную лампу, лезет ко мне под одеяло и сам Иван.

Оба не спим, молчим. Иван нет-нет да вздохнет.

— А ты знаешь, Андрюха, эх и злющие у вас парни, — начинает наконец он изливать душу. — Ну, прямо кобели! Право слово! Иду сейчас по улице, а у ворот эдакая куколка... будто из витрины универмага сбежала. Из того, который на Кооперативной. Видел, с кудряшками завлекательными? Она красуется в средней витрине. И эта живая, представь себе, как родная сестра той: тоже и кудряшки, и ресницы длиннущие... Одним словом, стоит одна и головой вертит — туда-сюда, туда-сюда. Подхожу поближе и самым таким культурным образом спрашиваю: «Фа-мажор, не скучно вам одной?» Она улыбается и охотно отвечает: «Скучно, очень даже скучно!» Ого, думаю, клюет. Ну, слово за слово... одним словом, знакомимся. Только собрался самым таким культурным образом ее за талию обнять, как вдруг откуда ни возьмись детина... с воротной столб, право слово! Хватанул меня за грудки и говорит: «Ты что это, малявка, с чужими девочками заигрываешь?» — «А на ней, — отвечаю, — не написано — чужая она или твоя» — «Оставь, — говорит, — шутки шутковать. Знай наперед — в нашем городе это не принято, чтобы отбивать. А теперь проси прощения и вон с моих глаз!» Видал ты такого! Прощения проси! Шалишь, думаю, не на того нарвался! В гробу я тебя видел, в белых тапочках! А он опять свое: «Будешь извиняться?» — «Нет, — мотаю головой, — не буду!» — «Ах, так», — басит детина и как развернется, как даст мне по скуле. На небе ни звездочки, а у меня перед глазами сразу они засияли! — Иван вздыхает. — Сызнова спрашивает: «Будешь извиняться?» Опять молчу, только зубы плотнее сжимаю. Тогда он еще раз звезданул. И в третий раз спрашивает, самым таким преспокойным образом... Вижу, деваться некуда. С эдаким кобелем мне не справиться! А куколка, между прочим, стоит в сторонке и в платочек хихикает. Ну и я, это самое, под давлением обстоятельств, извинился... бис его растерзай на мелкие клочья! Сказал: «Paxмат!» — и самым таким культурным образом домой направился.

Свистящим шепотом Иван говорит что-то еще, но что — я уже не слышу.

15 марта, суббота.

Идет урок литературы. Вдруг — шлеп! — на парту записка!

«Есть одно гениальное предложение. Чур, только секрет! На перемене расскажу. Борис».

Складываю записку, а через плечо Максим заглядывает (мы с ним соседи по парте):

— Тоже писульки от девчонок?

— Не-ет, — отвечаю. — Парень один пишет.

— Врешь? — не отстает Максим.

— Ей-ей, не вру! — Вижу по глазам — не верит Максимка. Взял и сказал: — От Борьки, доволен?

Максим сразу поджимает губы и отворачивается. Они теперь с Борисом, после того случая, не разговаривают.

Но вот и звонок. Борис ждал меня уже в коридоре. Взял за руку и повел в самый конец, к запасному выходу — там было сумрачно и пусто.

— Хочешь, старик, повеселиться? — с таинственным видом начинает Борис, потирая руки. — Такой подвернулся случай!

Молча жду, что он дальше скажет. А Борька наваливается мне на плечо и шепчет, как заговорщик:

— Укатили в Самарск мои благоверные. И вернутся лишь завтра вечером... Смекаешь? Прекрасный случай устроить маленькую домашнюю вечеринку. Примешь участие?

— А что мы будем делать?

— Мало ли что! Потанцуем, послушаем пластинки... у нас всяких полно!

— Еще кто будет?

— Девочки — Нелька с подругой. Помнишь Нельку? Она в прошлом году бросила школу.

— Помню. — Я помолчал. — А если одним... без девчонок?

— Чудик! — Борька смеется. — Ну что за вечеринка без девчонок? Да ты не бойся, не съедят же они тебя! Приходи, Андрей, часиков в восемь. Идет?

Мне не хотелось идти к Борису на эту его вечеринку, но он не отставал до тех пор, пока я не согласился.

«Ну ладно, схожу, — думал я по дороге домой. — Пожалуй, не мешает немного встряхнуться».

Когда вечером собрался к Извинилкину, маме сказал, что иду помогать товарищу чинить радиоприемник. (Почему-то язык не повернулся сказать про вечеринку.)

17 марта, понедельник.

Вчера не брал в руки дневник. И весь этот день до того было противно на душе, словно мне туда наплевали. А виной всему эта проклятая вечеринка. И зачем я, дурак, туда сунулся?

Расскажу все по порядку, хотя вспоминать об этом тошно.

К Борису пришел ровно в восемь. Едва постучал в дверь парадного, как ее тотчас открыли. Борька потащил меня в прихожую, от него несло одеколоном. Не люблю, когда мальчишки одеколонятся! По дороге Борька шепнул:

— Учти, твой объект — Нелька, а мой — Сима, ее приятельница. Договорились?

— А зачем она мне... Нелька? — начал было я, но Борька перебил:

— Ну что тебе стоит... ну, чуть так за ней поухаживать? Вот увидишь сейчас, какая она стала... Пожалуйста, только не будь букой!.. Раздевайся, вешай сюда.

В комнате, куда меня провел Борис, горела люстра, а на столе... ну, точно праздник какой-то собирались отмечать! Тарелки с разными закусками, конфеты и даже... две бутылки. Одна с красным вином, а вторая с водкой. И за этим праздничным столом уже сидели расфуфыренные Нелька и ее подруга — такая же полная девчонка, и тоже, как и Нелька, завитая и накрашенная.

— Андрюша, приветик! — закричала Нелька, вставая из-за стола. Можно было подумать, что мы с ней не видались всего лишь день или два, никак не больше. Все так же радушно и весело Нелька продолжала: — Знакомься — моя закадычная, моя верная подружка Симона! На одном фронте с ней потеем. На фронте нарпита.

Смотрю, и Борька разнаряжен. Один я в своем постоянном «снаряжении»: в лыжной куртке и помятых старых штанах.

Порхая бабочкой, подлетела Нелька и потащила знакомиться с Симой — то есть Симоной.

Сели за стол. Рядом со мной Борис пристроил Нельку, а возле себя посадил ее подругу. Потом в рюмки всем налил водку.

— Не буду, — сказал я и отставил от себя рюмку.

— Неужели ты все еще одно парное молочко пьешь? — чуть насмешливо спросила Нелька, ласково трогая меня за плечо. От нее тоже пахло какими-то крепкими духами. Хитрые, черные, быстрые глаза смотрели, казалось, в самую душу.

Как она, Нелька, изменилась за этот год! Прямо-таки не узнать в ней бывшую ученицу восьмого «Б». И неужели это она когда-то треснула меня по голове портфелем?.. Да, ничего не скажешь, Нелька стала настоящей... настоящей красивой девушкой. Только уж что-то кричащее, неестественное было в ее красоте.

— Не ломайся, Андрюша, выпьем! Выпьем за нашу школу, за все, что было и чего не вернешь! — говорила Нелька, опять ставя на прежнее место мою рюмку.

— А ты не жалеешь, что бросила школу? — спросил я, все еще не отводя от Нельки взгляда.

Она повертела между пальцами вилку, вздохнула.

— Как тебе сказать? Сначала вроде жалко было... Меня ведь семейные обстоятельства заставили. Умер отец, а у мамки нас пятеро. И я самая старшая.

— А сейчас, видно, неплохо живешь: вон какое платье, часы золотые...

Нелька заулыбалась — чуть снисходительно и чуть загадочно:

— Жить надо уметь, верзилка-мурзилка!.. Помнишь, я тебя все так называла?

Но тут закричал Борис с другого конца стола:

— Хватит вам вдаваться в разные воспоминания! Давайте кувыркнем!

Вместе со всеми я нерешительно взял рюмку, чуть отлил и закашлялся. Все сделали вид, будто ничего не заметили.

— Закуси, светик, соленым огурчиком, — ворковала Нелька, что-то кладя мне на тарелку. — И грибки хороши. А потом — ветчинки попробуй. И порядочек будет!

Я молчал, изо всей силы стараясь сдержать душивший меня кашель, и называл себя тряпкой, мочалом и еще разными очень и очень злыми эпитетами.

— Между прочим, Андрейка, наши девочки работают в ресторане, где директором отец этого... нашего неврастеника Максима, — сказал Борька. — И человек он, представь себе, мировецкий! Я раз с двоюродным братом — он в отпуск зимой приезжал — захожу в это шикарное местечко. Ну, посидели, выпили — все как положено, стал рассчитываться с официантом, а деньжат не хватает. Так, малость — рублей тридцать... Захожу к Семену Палычу — отцу Максима, и он без никаких: «Пожалуйста, что за разговор!»

— А откуда ты знаешь отца Максима? — удивился я. — Ты же у них никогда не был.

— Знаю! — Борька опять стал наполнять рюмки. — Верно, девочки, мировецкий человек этот Семен Палыч?

— Ага! — сказала Сима и как-то лукаво глянула на Нельку. — Такой ухажористый, такой внимательный... сто очков любому мальчишке даст. Правда, Нелли?

Нелька и бровью не повела. Лишь ехидно заметила, обращаясь к Борису:

— Боренька, подай мне... нет-нет, не консервы, а сыр... Спасибочко, котик. А должок-то ты забыл, наверно, вернуть мировецкому человеку? А? Как не раз уж забывал и мне...

— Брать да отдавать — одна путаница! — захохотала Сима и сама первой чокнулась с Борькой.

Меня подмывало сказать, какой он «мировецкий», этот препротивный Семен Палыч, но я сдержался. А сейчас так жалею, так жалею... Не притрагиваясь больше к своей рюмке, я поднялся, сказал, что забыл носовой платок, и вышел в прихожую. Сорвав с вешалки шапку и шубняк, открыл дверь в сени и — бегом от этой теплой компании. Ноги моей больше не будет у Борьки!

18 марта, вторник.

Сегодня на уроке думал о Борьке. Смотреть на него тошно! После школы захотелось побыть одному, и я направился к волжскому берегу.

Шагал, не разбирая дороги, по хрустевшему под ногами игольчатому снегу. Прямо в лицо смотрело веселое, доброе мартовское солнце. Не знаю, от его ли слепящих лучей или еще от чего-то другого, только у меня по щекам текли слезы...

Когда шел к Волге, увидел грача. Первого грача в эту весну.

Большой и грузный, весь глянцевито-черный, он важно расхаживал по рыжеватой проталинке и что-то клевал, то и дело наклоняясь к земле.

Мне не хотелось его пугать, и я остановился, прижался плечом к желтой, будто намазанной сливочным маслом березке.

Удивительны эти березки в марте! Смотришь на тонкие, статные деревца, а по их чеканно очерченным стволам как будто огоньки перебегают — так просвечивает на весеннем солнышке молодая береста. В другое время года такого не заметишь.

А грач все по-прежнему важно разгуливал по кочкастой проталинке и, кажется, совсем не собирался отсюда улетать. Смотрел на грача, а сердце в груди тук-тук, тук-тук... И с каждым разом толчки становились сильнее и настойчивее. К чему бы это? Может быть, всему виной весна? Ведь и небо, и земля, и все-то, все вокруг было весеннее, чистое, новое...

Почему-то вдруг вспомнил, что в разлив в эту низинку всегда заходит вода. В большое половодье она разливается почти по всему острову. В апреле прошлого года, как-то в выходной, мы нагрянули сюда на лодке целой ватагой. В низинку только-только начинала прокрадываться вода. Она поблескивала между прозрачно-зеленой щетинистой травкой, как утренняя роса.

А однажды здесь же я случайно стал свидетелем удивительно забавного случая. Было это так.

Я сидел на корточках за кустом краснотала и, затаив дыхание, подсматривал за кряквой, хлопотавшей возле своего гнезда на обгорелом пеньке. Внезапно совсем рядом всплеснулась вода, и по сверкающей поверхности заводи медленно пошли круги. Не успел я еще сообразить, что происходит, как молодая травка, всего лишь утром оказавшаяся в воде, зашевелилась, точно живая, и прямо на моих глазах стала исчезать — былинка за былинкой. Чуть приподнявшись, я раздвинул кусты и увидел... щуку. Это она, зубастая, безбоязненно выбравшись на мелководье, щипала, будто коза, нежную травку. Но вот щука чего-то испугалась, подпрыгнула, вся извиваясь, и скрылась в глубине...

А вот здесь, нет, чуть подальше... да, вон на том месте мы развели под вечер костер и варили уху из первого улова (опять вспомнил нашу прошлогоднюю поездку). Один сазан, самый большой, когда я его очистил от чешуек-гривенников и стал мыть, вдруг вырвался у меня из рук и, вильнув хвостом, ушел в омут, сверкнув черной, смоляной спиной...

Чтобы не мешать грачу, я повернул назад и побрел к видневшемуся справа озерцу. В этом озере, покрытом позеленевшим ледком, всегда водились головастики.

Еще мальцом, когда мне было не больше семи, нас с Колькой — закадычным приятелем — привез как-то на остров бакенщик Тихоныч, Колькин отец.

Было жарко. Тихоныч ушел куда-то по своим делам, строго-настрого наказав никуда не отходить от этого озерца — мелкого, тинистого; а нам так хотелось купаться! И вот Колька первый решился войти в озеро, хотя тоже, как и я, боялся головастиков.

Крупные, жирные, с коричневатыми спинками и белыми брюшками, они выныривали из воды и жадно хватали тупыми рыльцами разных зазевавшихся букашек.

Колька храбро вошел в воду по самую грудь и окунулся с головой. А потом опрометью выскочил на берег, весь обвешанный ядовито-зелеными махорками тины. Выскочил и заплясал, приговаривая:

— Эх ты, труса, эх ты, труса! Труса, труса, перетруса!

Мне оставалось только одно: налететь на приятеля с кулаками (я был сильнее и мог бы в два счета расквасить ему нос). Но Колька, разгадав мое намерение, прытко отбежал в сторону и снова принялся дразнить.

Тогда, пересилив страх и отвращение к этим уродливым тварям, я вошел в воду по шейку и тоже окунулся с головой. А потом с вызовом крикнул Кольке:

— Выкусил? А? Вот и не боюсь твоих головастиков! А хочешь, возьму и утоплюсь. И нисколечко не забоюсь!

И тоже опрометью выбежал на берег. И мир между нами был восстановлен.

Хороший был друг Колька! В один год мы пошли с ним в школу, в один год вступили в пионеры. Мы и сейчас учились бы вместе, если бы.... если бы три года назад Колька не утонул в воложке. Он катался в начале декабря на коньках по тонкому, еще прогибавшемуся под ним ледку. Катался, катался, да и ухнул под лед. А вблизи никого не было.

Вытащили Кольку из воложки только на другой день. Он был без шапки и валенок. Как сейчас помню: из штанов торчали белые-белые ноги, точно руки прачки. А на длинных ресницах застыл ледок.

После похорон Кольки я заболел и целую неделю провалялся без памяти. А когда выздоровел, поклялся: все, что буду делать в жизни доброго, буду делать вдвойне — за себя и за Николая.

...Домой вернулся под вечер. Мне повезло: ни мамы, ни Глеба, ни Ивана.

Снял шубняк и заковылял к тахте (гудевшие от усталости ноги совсем не слушались). Уснул мертвецким сном, едва только уткнулся лицом в подушку.

19 марта, среда.

По дороге в школу меня догоняет Максим. И сразу, даже не поздоровавшись, спрашивает:

— С-скажи... твой эт-тот Иван, он на стройке в отделе снабжения работает?

— Здрасте! — отвечаю. — Откуда ты взял? Иван на земснаряде... Разве я тебе не говорил?

Максим бычится. Несколько шагов проходим молча.

— С-странно, — опять начинает Максим, пожимая плечами. — П-прихожу вчера из школы, а во дворе м-машина... шофер и твой Иван. Дрова сбрасывают, разный там валежник. Говорю: «Из ресторана отец прислал?» — «Нет, — отвечает Иван, — из отдела снабжения». Свалили дрова, п-попрощались и укатили. Вечером спросил отца, а он ни о каких дровах и знать ничего не знает.

Тут я вспоминаю, как несколько дней назад Иван затеял по какому-то поводу разговор о Максимке. Кажется, он даже спросил, где тот живет.

Максиму ничего не говорю, а сам решаю ужо обо всем разузнать у самого Ивана...

Вечером у нас было комсомольское собрание. А когда оно кончилось, ко мне подошла Зойка. Глядит в пол, говорит тихо, чтобы только я слышал:

— Ты не поднимешься в наш класс?. Приходи минут через пятнадцать, а то сейчас мне в комитет надо.

И убегает.

Что за спешка, думаю? И зачем я ей вдруг понадобился? Хотел домой идти, да все же остался. Зашел в комнату драмкружка и проболтал там с ребятами минут двадцать. У них нынче должна была состояться репетиция какой-то смешной пьески (не сказали, хитрецы, какой!), да руководитель Иван Иваныч, учитель литературы, не пришел почему-то. Пьеску ребята готовят к школьным каникулам. Говорят, у всех животики полопаются от смеху!

На третий этаж я поднимался бегом. Так запыхался, что к своему классу уже подошел шагом. Вдруг слышу, из-за двери пение раздается:

Называют меня некрасивою,

Так зачем же он ходит за мной

И в осеннюю пору дождливую

Провожает с работы домой?

Неужели это Зойка так хорошо поет? А негромкий, такой задушевный и грустный-грустный голос выводит:

И куда ни пойду, обязательно

Повстречаю его на пути.

Он в глаза мне посмотрит внимательно,

Скажет: «Лучше тебя...»

Тут меня угораздило задеть за дверь рукой, и голос оборвался. Тогда я отворил дверь. В классе было темно.

— Андрей, ты? — откуда-то от окна спрашивает Зойка. — Не зажигай света. Иди сюда.

— Но я ничего не вижу. Сейчас на парты наткнусь и нос расквашу. Что я тебе... кошка какая-нибудь?

— Не наткнешься, — настаивает на своем Зойка.

После ее пения мне почему-то реветь хочется... Зойка торопит:

— Заходи и закрывай дверь. Что ты там прирос?

Ну и причуды же у этих девчонок. Всегда чего-нибудь да выдумают!

Когда я притворил дверь, в классе стало как будто светлее. У окна, спиной ко мне, стояла Зойка. Ее тонкий силуэт четко вырисовывался на фоне оконного проема, освещенного уличным фонарем. Пытаясь скрыть какое-то неловкое чувство, охватившее меня, спрашиваю развязно и насмешливо:

— Ну, что же мы будем делать? В жмурки играть?

— Не знаю как тебе, а мне не до жмурок, — отвечает Зойка. Сказала с трудом, принужденно — словно насильно из себя выдавила.

И вдруг резко поворачивается ко мне лицом.

— Возьми, прочитай... И если тебя не затруднит... как-нибудь верни сочинителю!

Даже опомниться не успел, как Зойка, точно подхваченная вихрем, вылетела из класса. А в руках у меня оказался какой-то сверточек.

Включил свет, сел за парту. В магазинном пакетике из-под крупы лежали письма Бориса Извинилкина к Зойке. Три письма. В одном он объяснялся в любви. В другом тоже были разные вздохи и прочие трали-вали, а в конце просьба назначить место и час для встречи. В третьем же послании он уже требовал свидания и предупреждал: если Зойка не придет, то пожалеет об этом.

Когда я снова спровадил в пакет Борькино творчество, мне почему-то захотелось вымыть руки... Какой же молодец Максимка! Он сразу не поверил Борькиной трепотне... тогда, на Телячьем острове.

Может, сходить сейчас к Максиму и показать ему эти Борькины сочинения? Нет, не стоит, пожалуй. Лучше я просто передам их новоявленному Дон-Жуану. Нет, лучше всего положить ему их завтра на перемене в парту.

Но почему Зойка отдала мне эти письма? Почему? Неужели только потому, что я отказался в прошлый раз идти с ней в кино и... и намекнул насчет ее амуров с Борисом?

А с Борькой, между прочим, после той вечеринки я больше не дружу. Разные мы с ним люди. И хотя я с ним не объяснялся, он, похоже, догадывается о моем к нему отношении и сам меня сторонится. Это и к лучшему.

Совсем собрался уходить из класса — спрятал в карман Борькины письма, щелкнул выключателем, как вдруг за спиной полыхнуло белое пламя. Подбежал к окну — и дух захватило!

На той стороне, в Жигулях, загорелись прожекторы. Золотисто-матовым светом были залиты и долина оврага, и берег Волги. Цепочка огней протянулась даже через ледяное поле реки, по которому один за другим катили самосвалы.

Если приглядеться, то, несмотря на даль правобережья, можно все же увидеть и длиннущую стрелу шагающего экскаватора в Отважинском овраге, и копры с красными звездочками, забивающие что есть силы тяжелыми молотами в дно Волги стальные шпунты, чтобы отхватить у реки под здание ГЭС добрых четыреста метров. Чуть подальше ухающих копров стояла, сверкая сигнальными огнями, огромная, как морской корабль, землечерпалка «Пятилетка».

А ведь совсем-совсем недавно, еще прошлой зимой, над лесистыми кряжами Жигулей в ясные морозные ночи теплились одни лишь звезды. И стоило, бывало, выйти в такую ночь на берег, скованной ледяными торосами воложки, как ухо начинало улавливать в глухой немотной тишине протяжный, тоскливый вой, до того тоскливый и унылый, что в жилах стыла кровь. Это завывали голодные волчьи стаи в окутанных дремой столетий Жигулевских горах.

Но вот пришли сюда осенью строители и навсегда прогнали из этих мест сонную тишь! Смотрю в окно на мириады огней, и сердце стучит так, точно в груди моей ухает мощный копер — один из тех, беспрерывно вбивающих в волжское дно стальные сваи!..

Дома в прихожей натыкаюсь на Ивана. Он собрался куда-то идти.

— Привет труженику дровяного склада! — говорю. — Ты, оказывается, по совместительству еще в отдел снабжения поступил?

Иван явно смущен. Топчется на месте, крутит между пальцами пуговицу на ватнике.

— Я тебе все разъясню, Андрюха, толичко ты... никому ни-ни! Идет?

— Не тяни, — отвечаю.

— Шагаю в субботу на вахту, а навстречу твой друг Максим. Салазки тащит с дровами. Дорога плохая, а поклажа у него тяжелая. Смотрю, весь в мыле хлопчик. Хотел ему подсобить, да время в обрез... Иду и думаю: видно, плохи у малого дела, если с салазками по дровишки ходит. Пока шагал до земснаряда, и комбинацию одну обмозговал...

Перебиваю Ивана:

— Это ты для... для своей комбинации и про Максима меня расспрашивал?

— Каюсь, поп Андрюха, для этого. — Иван смеется.

А я не знаю, куда мне деться от стыда... Называюсь товарищем Максима, а сам... Эх, а еще собирался о нем заботиться!

Иван треплет меня за плечи.

— Ты чего это?

Через силу опрашиваю — надо ж что-нибудь говорить:

— А где... машину взял? А где... дрова раздобыл?

Он снова смеется.

— Машину?.. Побачил одного шофера. А дрова... да ими хоть пруд пруди! На такое место напал: сколько хочешь, столько и бери. Сушняк, валежник — порох, не дрова! Надо, и вам привезу. Лесник разрешил!

— У нас есть — К горлу подкатывает какой-то комок, он мешает говорить. — А вот... за Максимку...

Но Иван не слушает. Хватает шапку — и к двери:

— Наше вам с кисточкой!

20 марта, четверг.

Через два денечка каникулы. Скорее бы! Алексей Алексеич договорился с начальством из артели взять нашу троицу к себе в ученики на время каникул. Каждый день будем вкалывать по шести часов (почти как настоящие рабочие!). Станут и зарплату начислять.

А летом непременно поступлю на курсы электросварщиков. (При стройке открывается целый учебный комбинат.) Максим тоже собирается — на курсы электромонтеров.

Теперь расскажу по порядку о событиях нынешнего дня.

Прежде чем сунуть в парту Борьки его письма, печатными буквами написал на пакете: «Избранные сочинения Бориса Липковича-Извинилкина». А потом весь урок наблюдал за Борькой. Когда он обнаружил пакет, доставая что-то из парты, все яйцевидное лицо его тотчас запылало. Заалела даже полоска на коже головы — там, где жидкие волосики были старательно расчесаны на косой пробор.

«Ага, выкусил?» — подумал я со злорадством.

Чтобы никто не заметил его смущения и стыда, Борька низко-низко склонился над партой.

— Липкович, вы дремлете? — вдруг раздался голос Сергея Леонидовича, учителя физики, писавшего на доске какую-то формулу.

Борька опрометью вскочил и первым делом... извинился! По классу прокатился хохот.

— Что же вам, батенька, пригрезилось? — щуря уставшие близорукие глаза, спросил учитель.

— Извините, но мне... я и не думал спать, — развел руками Борька.

— Ах, вы и не думали? — Сергей Леонидович поклонился. — Тогда уж меня извините... Значит, мне, старому, померещилось! — Протягивая Борису мел, прибавил: — Прошу к доске. Чтобы класс лучше усвоил формулу, вы нам ее еще раз объясните.

Борька подошел к доске, подошел не совсем-то уверенно, без прежней прыти. Взял мел, поглядел на доску, потом перевел свой растерянный взгляд на лица товарищей. В классе не нашлось ни единой души, которая бы попыталась ему подсказать.

— Что же это вы, Липкович? — вздохнул учитель. — Круглый, можно сказать, отличник, и нате вам!

— Извините, Сергей Леонидович, — начал было Борька, но тот поднял большую мягкую руку, остановил его:

— Садитесь. С кем грех да беда не бывают!

Борька возвращался к своей парте при общем веселом оживлении. Только сейчас я понял, что его не очень-то любят в нашем классе.

Сразу же после уроков собралась редколлегия классной стенгазеты «Отличник учебы»: Максим, Римка и я.

— Завтра в классе должен висеть новый номер газеты, — сказал я и хлопнул ладонью по красной папке с заметками. — Ясно? А теперь давайте разберем, что к чему, и за дело.

Отобрали для номера статью Елены Михайловны «Итоги третьей четверти» (она только вчера появилась в школе после болезни). Потом Зойкину заметку о производственном обучении, Кольки Мышечкина о радиокружке и разную мешанину в отдел «Кому что снится».

— А теперь, братья ежики, — начал было я, но Римка перебила:

— У меня есть предложение!

— Ну, ну, чего еще? — не очень-то любезно отозвался я. Эта Римка вечно имеет какие-то предложения. Для Римки стенгазета будто резиновая — всегда старается всякую чушь в нее напихать!

— У меня есть такое предложение, — раздельно, с выражением сказала Римка, кивая головой, точь-в-точь как учительница немецкого языка. — Мы буквально не уделяем внимания отношениям между мальчиками и девочками.

— Точнее, — поморщился я.

— Ну что у тебя за привычка перебивать? — возмутилась Римка и тряхнула косичками. — Хоть совсем рта не раскрывай!

«Это ты не раскрываешь рта? Вот умора!» — хотелось мне возразить Римке, но Максимка толкнул меня под партой коленкой, и я смолчал.

Римка закатила глаза, для солидности кашлянула и продолжала:

— Предлагаю... У нас имеются нехорошие случаи, когда мальчики пишут девочкам письма... с предложением дружить. А когда девочка не желает с этим мальчиком дружить, то мальчик начинает насмехаться над девочкой и даже.... даже говорит наоборот.

— Что наоборот? — спросил я

— Вот видите? — Римка трагически вздохнула и посмотрела на Максима: — Наоборот — значит наоборот! Что же тут непонятного? Значит, говорит, что не он, а она ему писала.

— А ты кого имеешь в виду? — спросил Максим и побледнел.

Римка опустила глаза.

— Это не столь важно, можно без фамилий. А злую заметку об этом или карикатуру надо непременно дать в газете.

Я сразу догадался, кого имела в виду Римка. Борьку, конечно! Но какой смысл об этом писать, да еще не конкретно? И высказался против.

Римка — горой за свое предложение. Максим поколебался, поколебался и взял ее сторону.

— Хорошо, — сказал я. — Пожалуйста, сочиняйте, что хотите: фельетон, басню, лирический стишок — что хотите. Но я вам не помощник!

И принялся печатными буквами переписывать статью Елены Михайловны, потом Зойкину. И тут-то, когда я вглядывался в каждое слово, в каждую буковку Зойкиной заметки, мне стало казаться... Но я решил об этом пока даже не думать. Возьму Зойкину писанину с собой и дома сличу с тем письмом. А сейчас не надо терять присутствия духа.

Когда прикончили стенгазету, когда повесили ее на стену, я заторопился домой. Шел самым коротким путем — через пустырь, мимо лесопилки.

Да, так и есть. И письмо и статейку писал один человек... Вот тебе и на! А я-то и не догадывался... Эх, и олух же царя небесного! Такой, наверно, во всем Старом посаде только один и есть — Андрей Снежков!

21 марта, пятница

Случилось то, чего так боялся!.. Столкнулся с ней в раздевалке.

И она и. я опаздывали. Не знаю уж, сказал ли я «здравствуйте!», но только она, повернувшись от зеркала, посмотрела на меня внимательно и приветливо.

А когда поднимались по лестнице, она положила мне на плечо свою теплую ладошку и участливо спросила:

— Андрюша, что с тобой? Ты так...

Она не успела договорить: я уронил полевую сумку. Вниз полетели, кувыркаясь по ступенькам, учебники, тетради.

— Ой! — вырвалось у меня, и я стал подбирать свое имущество.

Я не торопился. Разогнул спину лишь после того, как она поднялась на третий этаж.

В тот же день.

У стенгазеты толпа. Все тянутся к Максимкиной карикатуре. Разодетый с иголочки парень держит в обеих руках по десятку писем (Максим старался изо всех сил и своего добился — этот франтоватый типчик с губками сердечком очень смахивает на Борьку Извинилкина). Свои письма он предлагает убегающим в разные стороны девчонкам. Над карикатурой стоит одно слово: «Сердцеед». А внизу: «Не знаком ли он вам?»

В необычном восторге девчата. Шушукаются, пересмеиваются. На нас, мальчишек, смотрят с загадочными улыбочками.

А Борька Извинилкин делает вид, будто ничего не замечает.

К великой моей радости, Зойка нынче почему-то не появлялась в школе.

С утра был крепкий мороз, и в школу я пошел в валенках. А днем так развезло, так развезло! На дорогах лужи, да эдакие огромные — самая пора болотные сапожищи надевать. Пока шлепал до дому, насквозь промочил валенки... Как-то там, на Волге, дела у Глеба?

Я все еще в мыслях витал на ледяном поле Волги, где сейчас дорога каждая минута в битве за трубопровод, когда на пороге появилась мама. Увидела мои босые порозовевшие ноги, следы на полу, раскисшие валенки, которые я еще не успел спровадить на печку сушить, и такой подняла переполох!

— Андрей, ты маленький? На дворе мокредь, а он разгуливает в валенках! А если простудишься, а если свалишься?

Пришлось зажать ладонями уши, чтобы не слышать эти бесконечные «если».

— Сейчас же надевай ботинки с калошами — и в баню! Слышишь? Сейчас же!

Ну что поделаешь с женщинами, когда они разойдутся по какому-нибудь пустяку! По-моему, в таких случаях надо мужественно молчать. И я молчал. Махнул на все рукой и стал собираться в баню.

По дороге повстречал нашего химика Юрочку. Шел невеселый, грустный, уставясь себе под ноги. Он-то с чего такой?

А в бане, к своей радости, увидел нашего Ивана. Но Ванюшка почему-то не очень обрадовался моему появлению. Что-то все ежился, отворачивался, а садиться старался ко мне спиной. Кисейная барышня, да и только!

Никак не мог догадаться, что с ним происходит. Только у душа, когда Иван стоял, щурясь от удовольствия, под брызжущими струями воды, только тут вдруг понял, в чем дело. На груди у Ивана, под сосцами, была выколота замысловатая татуировка.

22 марта, суббота.

У нас в классе скандал. Это в последний-то день перед каникулами!

На первом уроке, на географии, Борис Извинилкин преподнес Елене Михайловне букет живых цветов.

На щеках у Елены Михайловны проступили красные пятна. Почему-то особенно запунцовела левая щека с такой крошечной ямочкой. Она сказала:

— Лучше бы вы, Липкович, девушкам преподнесли цветы. А мне за что? За тройку, которую вам по географии поставила?

Первыми захихикали девчонки. Потом засмеялись парни. Но Борька не очень-то смутился.

— Извините, Елена Михайловна, но я думаю — эта единственная тройка... чисто случайное явление. К. тому же вы здесь ни при чем. Просто я не подготовился.

И он пошел на свое место. Цветы остались лежать на столе. Елена Михайловна к ним не притронулась.

Развязка наступила на следующем уроке. По просьбе Кольки Мышечкина Елена Михайловна рассказывала об Индонезии (два дня назад мы смотрели в школьном зале фильм «По Индонезии»), Вдруг между партами от заднего ряда покатился глобус. Подпрыгивая на сучковатых половицах, словно большой спелый арбуз, он летел прямо к столу учительницы. Но глобус пустили слишком сильно. Он ударился о противоположную стену, у самой доски, отскочил назад и волчком завертелся на одном месте на глазах у всего класса.

На Елене Михайловне не было лица. С минуту она слова не могла вымолвить. Потом медленно встала, поправила на шее воротничок белой кофточки и спросила:

— Кто же это... веселую детскую игру затеял?

Молчание.

Тогда Елена Михайловна взяла со стола классный журнал. Помешкала мгновение и направилась прямо к двери.

— Я буду в учительской, — уже стоя у порога, сказала Елена Михайловна. — А тот, кто это сделал, пусть поразмыслит над своим поступком. Думаю, стоит.

И ушла.

Едва за Еленой Михайловной захлопнулась дверь, как вскочил Максим. Повернувшись лицом к парте, за которой сидели Борька Извинилкин и Данька Авилов, он закричал:

— Ты, ты, Авилов... ты что, б-белены объелся? Как ты п-посмел!..

Максим вдруг закашлялся, закрыл руками лицо и мешком опустился на свое место. Тут уж загудел весь класс.

— Безобразие!- визжали девчонки. — Позор на всю школу!

Кричали и ребята — кто во что горазд.

Зойку бы сейчас сюда. Она навела бы порядок. Но Зойка и нынче почему-то не пришла на занятия.

Не знаю, как уж это случилось, только я вдруг встал и грохнул по парте кулачищем.

— Хватит! Перестаньте!

И, удивительное дело, шум постепенно смолк. А я уже подходил к трясущемуся Даньке. Что он отъявленный трус, я знаю давно.

— Говори, заячья душа, ты или не ты?

Конопатый Данька моргал красными веками и жался к Борьке.

— Ты, спрашиваю? — Я вплотную подошел к парте.

— Не я, не я... это он... он меня подговорил, Борька! — плаксиво заныл Авилов.

За шиворот стащил Даньку с парты. А потом развернулся и ударил Бориса в лицо. Получай, гад!

В тот же день.

После уроков меня вызвали к директору. В кабинете, кроме Голубчика, никого не было. Едва я притворил за собой дверь, как на мою бедную голову посыпалась самая отборная брань.

— Хулиган, разбойник! — орал раскрасневшийся Голубчик, стуча по столу волосатым кулаком.

Я молчал. Молчал, уставившись на багрово-синий нос Голубчика с широкими ноздрями, раздувавшимися, как кузнечные мехи. Сейчас вот даже удивляюсь, почему я нисколечко не испугался, когда бушевал Голубчик.

Устав, директор откинулся на спинку стула, крякнул и с минуту собирался с новыми силами, как думал я, чтобы снова начать упражнять свои голосовые связки.

— Расскажи-ка мне, голубчик, как это ты отличился? — спросил он спустя некоторое время, расстегивая верхний крючок на стоячем воротнике кителя с заштопанными дырочками от орденов. Того самого кителя, которым так восхищались наши первоклассники.

Я, кажется, ничего не ответил, только передернул плечами.

— Это ты, понимаешь, подговорил Авилова свалить все на Липковича? — снова последовал вопрос.

В первое мгновение я даже не понял, о чем спрашивает Голубчик.

А он продолжал:

— Вы с Авиловым были в заговоре. Это ты, понимаешь, подговорил его пустить глобус? А потом свалили на Липковича? Так ведь?.. У меня не отвертишься! Учти, понимаешь, если во всем не признаешься, не извинишься перед Липковичем...

— Ни за что! — вырвалось у меня. — И признаваться мне тоже не в чем! Пусть ваш Липкович...

Я не успел договорить — распахнулась дверь, и в кабинет вошли наши ребята, человек десять. Впереди всех Максим и Римка.

— Вам чего? — недовольным голосом пробурчал Голубчик, снова багровея. — Не видите — занят!

— А мы тоже по этому вопросу, — храбро выступая вперед, заговорил белый как снег Максим. — Мы уже были в комитете комсомола и сказали... — Максим перевел дыхание. — Весь наш класс возмущен хулиганством Липковича и Авилова. А Снежков... правильно он его по морде! Тоже вот и вам говорим... Ни Елену Михайловну, ни Снежкова не дадим в обиду! А Липковича.. пусть он из нашего класса убирается! Так ведь, ребята?

— Правильно!

— Долой Липковича!

Громче других орала Римка.

Голубчик дрожал от возмущения. Но ругаться больше не решился. Он лишь махнул рукой:

— Идите... все идите!

Шумной гурьбой мы высыпали в коридор. Хотелось обнять и расцеловать ребят. Даже Римку я не прочь был чмокнуть. Но я не сделал ни того, ни другого. А повалился на перила лестницы и покатился вниз, крича во весь голос:

— Берегись, задавлю!

23 марта, воскресенье.

Мама расщедрилась и напекла пирожков — с картошкой и с капустой. Неплохо начинаются каникулы! За стол сели вдвоем: ни Глеба, ни Ванюшки нет дома. В последние дни Глеб наш совсем перестал приходить ночевать. А Ивана утром срочно вызвали на работу: кто-то у них там не явился на вахту.

Сидим скучные. Это, наверно, потому, что мы уже отвыкли от тихой жизни. А с тех пор как Глеб перестал заглядывать домой, мама почему-то стала раздражительная, нервная. И даже не улыбнется.

Вот и сейчас: держит в руке пирожок, а сама смотрит в окно и о чем-то думает. Весь лоб в морщинах, как разлинованная бумага.

— Слушай, мам, — говорю, — а не отнести ли Глебу пирожков? А? Хочешь, в момент слетаю?

Но она не слышит. Тогда я еще раз окликаю ее. И тут мама сразу оживляется. Забывает про свой пирожок и бежит к плите.

— Да ты поешь вперед сама, — говорю ей, но она громыхает кастрюлями и знать ничего не хочет!

Когда собрался в дорогу, мама вручает мне самую большую кошелку, какая только у нас есть.

— И чего ты туда насовала? — ворчу я, разглядывая пузатую кошелку.

— Иди, иди, да побыстрее! — Мама смеется. Она преображается на глазах. — Смотри не застуди пирожки! Скажи ему — прямо со сковородки!

На улице тихо. С низкого белесого неба сыплет снежок. Сыплет неохотно, словно по принуждению.

Город остался позади, когда из сосняка, громыхая колесами, показался железнодорожный состав. (Эту новую ветку, соединяющую областной город с нашей стройкой, протянули в начале зимы.) Вагоны, платформы. Казалось, им не будет конца.

Все эти мелькающие в глазах тракторы, самосвалы, штабеля труб и стройматериалов железнодорожники везут Гидрострою.

Как-то на днях я прошелся мимо очередного состава, прибывшего на станцию, и был прямо-таки ошарашен. Вся страна, от края и до края, включилась в строительство Волжской ГЭС!

«Волга. Гидрострою. Ленинград» — было написано на одном из вагонов. На платформе с громоздкими частями экскаваторов — другая надпись: «Уралмаш — Волга». Грузы на стройку поступали отовсюду: из Москвы, Саратова, Выксы, Сибири, с Прибалтики, из Армении.

Когда я, глазея, брел мимо состава, между железнодорожниками, стоявшими возле новенького, сверкающего краской вагона, происходил такой разговор:

— Скажи на милость, а этот вагон, видать, по ошибке сюда заслали.

— Почему по ошибке?

— Ну как же не по ошибке: написано — «удобрение». К чему оно здесь, удобрение это самое?

— А сады? Тут же, паря, новые города начнут строить. А какая красота жизни без садов?

Шагал дальше и думал: вот уже кто-то позаботился и о тех садах, которые через несколько лет расцветут здесь, на берегах нового Волжского моря, радуя глаз кипенью нежных лепестков. Как это здорово!

...Состав, наконец, кончился. А снежинки все летят и летят, тихо кружась.

Иду быстро. И вот уже место сварки трубопровода. Черная кишка огромного дюкера четко выделяется на белой, припорошенной поверхности льда. Эта первая километровая нитка трубопровода уже готова к спуску на дно Волги. Сейчас электросварщики варят вторую нитку Работа не замирает даже ночью.

Глеба разыскиваю не сразу. Все электросварщики на удивление похожи друг на друга в своих грубых брезентовых комбинезонах, натянутых на ватные куртки и штаны. Лица их закрывают серые щитки, чем-то напоминающие корыта, в которых хозяйки рубят мясо. Попробуй-ка тут разыщи нужного тебе человека!

И все же я без посторонней помощи отыскиваю Глеба. Толстый и неуклюжий, словно водолаз в полном снаряжении, он лежит на досках, положенных прямо на лед, и варит потолок трубопровода.

Невольно замираю на месте, ослепленный мириадами шипящих искр, разлетающихся во все стороны.

А распластавшийся под трубой Глеб ничего не видит, ничего не замечает, кроме своей «волшебной» палочки — держателя с электродом. Это из-под нее-то и вырываются крошечные голубоватые молнии.

По всему чувствуется: работа у Глеба трудная, требующая большого напряжения воли и, может, даже большого виртуозного мастерства! В самом деле, попробуй полежи в мороз час, да в неудобной позе на льду, беспрерывно сжимая в застывшей руке держатель с электродом.

Электросварщик должен точно, очень точно рассчитывать каждое свое движение. Водя держатель у стыка труб, он обязан так наловчиться расплавлять металл, чтобы пенящийся, раскаленный до белизны сплав успевал быстро застыть и затвердеть в нужном месте. (Обо всем этом я вычитал из Глебовой книжки.)

А какие швы красовались там, где уже прошлась «волшебная» палочка Глеба: ровные, плотные! Крепко сварено, ничего не скажешь!

Проходит, наверно, с полчаса, прежде чем я вспоминаю про свою кошелку с пирожками.

— Глеб! — кричу, закрываясь рукой от слепящих искр-молний. — Вылезай, я обед тебе принес!

Он даже не шевелится. Лишь свободной рукой дает знать: обожди, мол, торопыга, — недосуг!

Но вот, наконец, Глеб неуклюже поворачивается на бок, вытаскивает из-под трубы ноги, садится на доски. И медленно, будто у него одеревенели руки, приподнимает над головой щиток. Я не сразу узнаю Глеба. Предо мной незнакомое, залубенелое от долгого пребывания на холоде лицо, с лиловыми пятнами на опавших щеках. Вдруг по этому незнакомому, как бы отлитому из металла лицу пробегает широкая, светлая улыбка. Ощеривается до самых ушей и рот, блистая зубами молочной белизны. Теперь передо мной уже не кто-нибудь, а настоящий Глеб — веселый, добрый медведь, которого я так люблю!

— Ты чего это, елова голова? — спрашивает Глеб, все также медленно и неуклюже вставая и разминая ноги. — У нас ведь тут буфет. Жратвы хватает!

Но моим приходом он все же доволен, хотя, видимо, и пытается это скрыть.

— Ты лучше угадай, чего я принес! — говорю Глебу, размахивая кошелкой. — Ну, попробуй!

— Знаю, знаю, пирожки! — Глеб весело хохочет. — Любовь Сергеевна, она... Славная, брат Андрюха, у тебя мать!

Глеб на миг отворачивается. А потом берет меня за плечо и ведет в будку-теплушку, стоящую тут же на льду.

В будке чадно и жарко от раскаленной докрасна чугунной печки. Пока Глеб расправляется с пирожками, все еще дымящимися парком, я разглядываю неприхотливое убранство теплушки. Рядом с печкой тянутся в два яруса нары. У окна крохотный столик. В простенке доска соревнования. Глеб Петрович Терехов первый на этой доске... Ого, шесть норм в смену! Ну и Глеб! А ведь дома — ни слова. Рядом с доской небольшой плакатик, написанный на скорую руку:

«Равняйтесь на Глеба Терехова — лучшего электросварщика великой стройки!»

В эту минуту меня неудержимо тянет броситься к нему, Глебу, на шею и задушить его в своих объятиях. Но я стесняюсь: ведь не маленький! Но руку все-таки тяну и, незаметно для Глеба, глажу ладонью холодную полу его брезентовой куртки (садясь обедать, он так и не разделся).

Когда собираюсь домой, Глеб говорит, вытирая шапкой лицо — лобастое, все в крапинках пота:

— Спасибо, Андрюха. Теперь еще часиков пять отмахаю — и на боковую... Жуть как хочу спать!

— Домой придешь? — спрашиваю.

— Не-ет, здесь вот притулюсь. Нам сейчас, елова голова, много спать не положено.

Всю обратную дорогу думаю о Глебе. А перед глазами — его лицо, лицо простого рабочего человека, страшно уставшего, но такого еще сильного, упрямого и волевого, которому все нипочем!

И мне хочется быть похожим на Глеба.

В тот же день.

Вечером ходили с Иваном в кино на «Чапаева» — старую, но такую нестареющую картину. Не помню, сколько уж раз ее видел! Иван говорит: знает наизусть. А смотрели с таким захватывающим волнением, будто впервые видели и будто не с кем-то там, на экране, а с нами все это происходит.

Когда вышли из кинотеатра, какой-то шкет, пробегая мимо нас, закричал:

— Эй, Петька! Айда завтра в клуб строителей. Говорят, там Чапай не тонет!

Из кинотеатра мы шли с Иваном быстро, обгоняя разные парочки, не обращавшие никакого внимания на сыпавший хлопьями снег, — возможно, последний в эту зиму. С широкой и многолюдной Советской свернули на тихую Садовую.

Возле одного уютного палисадничка стояли двое: высокий парень в длинном пальто и девушка в шубе. Плечи того и другого были запорошены снежными хлопьями. Они так увлеклись поцелуями, что не заметили подкравшегося к ним Ивана.

— Ре-бемоль! — встав на цыпочки, басом прокричал Ванюшка над ухом парня. Прокричал и, тотчас отбежав в сторону, присел за решетку палисадника.

Девушка испуганно вскрикнула, а разъяренный парень обернулся, чтобы надавать тумаков непрошеному шутнику.

В это время по кочкастой дороге прогромыхал грузовик. Молочновато-оранжевый сноп света вдруг так ярко осветил стоявших у палисадника, что я сразу признал в высоком отца Максима, а в девушке... Нельку. Да, это была она. Ослепленная ярким светом, Нелька зажмурилась и уткнулась лицом, показавшимся мне неестественно бледным, в грудь Семена Палыча.

Я не стал ждать, что будет дальше, и быстро пошел прочь. За мной топал Иван, озорно крича:

— Суюнчу, суюнчу ярату!

И откуда он столько знает киргизских, казахских и татарских слов? Да еще в придачу к ним какие-то музыкальные термины! В другой бы раз я вместе с Иваном посмеялся над его проделкой, но сейчас мне было вовсе не до смеху.

25 марта, вторник.

Ночью на скорой помощи привезли Ивана. Увидав его опоясанную бинтами голову, мама чуть не разревелась.

— Не беспокойтесь, — говорила сестра в белом халате, помогая Ванюшке снимать ватник. — Ваш сын легко отделался: одними царапинами.

Мы стояли с мамой в стороне — перепуганные, кое-как одетые, не зная, что нам делать.

— Сейчас укладывайте его спать, — продолжала сестра, — а завтра из поликлиники заглянет врач... Пусть только лежит и не снимает бинты.

Она ободряюще улыбнулась маме, попрощалась и направилась к двери. Я вышел ее проводить.

— Очень и очень ему повезло, — заговорила полушепотом сестра, спускаясь с крыльца. — Милиционер, который в больницу его привез, говорил: если бы постовой вовремя не подоспел, ухлопали бы бандиты вашего брата.

И лишь наутро, уже от самого Ванюшки, узнал подробности его ранения.

Он возвращался с вечерней вахты домой, когда возле ресторана заметил каких-то людей, показавшихся ему подозрительными. Иван не пошел дальше своей дорогой, а повернул в обратную сторону, к площади, где было отделение милиции.

Вдруг его окликнули. Не отвечая, он ускорил шаг. Тогда за Иваном побежали двое. Он тоже припустился что было мочи. До площади оставалось не больше сотни шагов, когда кто-то из преследовавших бросил Ивану под ноги кол. Падая, он закричал... Очнулся Ванюшка в больнице. Оказывается, его крик услышал постовой милиционер. Он-то и подоспел вовремя.

Нынче мне не пришлось идти на работу в артель: весь день сижу возле Ивана. Он все пытается что-то рассказывать... Врач, приходившая в полдень, посоветовала ему меньше говорить! Тут же она дала Ивану выпить какой-то порошок, после чего мой говорун вскоре заснул.

На улице метет метель — такой и зимой даже не было! По железной крыше грохочет ветер, будто разъяренный слон топает ножищами. А в окна лепит и лепит сырой снег. Ничегошеньки не видно, что делается на белом свете. По стеклам сползает, тая, жидкая кашица.

Смотрю на эти белесые бельма и думаю о Глебе. Неужели он и сейчас, когда вокруг не видно ни зги, а под ногами хлюпает вода, неужели он и сейчас с прежней неутомимостью колдует своей «волшебной» палочкой?

И что бы этой взбесившейся метели повременить малость? Кончили бы электросварщики варить трубопровод, опустили бы его на дно Волги, вот тогда бы и милости просим! (Первый еще в субботу опустили. Такая жалость — не видел.)

Завтра — в любую погоду — непременно навещу Глеба. Завтра же... нет, послезавтра отнесу Максиму в подарок «Русский лес» Леонова (с Борькой уже давно рассчитался за книгу). У Максима послезавтра день рождения. А узнал я об этом случайно — сам он ни за что бы не сказал. Думаю, обрадуется подарку. Максимке давно хотелось иметь роман Леонова.

Под вечер просыпается Иван и просит есть.

— Сейчас, сейчас, — говорю и бегу на кухню.

Он съедает тарелку супа, пару морковных котлет и стакан клюквенного киселя. Заодно с ним и я навертываю за обе щеки из солидарности. Радуюсь Ванюшкиному аппетиту — значит, скоро поправится!

Мою посуду, а он, глядя на меня в марлевые щелочки, говорит:

— Эх, у нас и случай был вчера, Андрюха! Прихожу на вахту, а ребята рассказывают... Ты моего сменщика знаешь? Сашко его зовут.

Пожимаю плечами:

— Откуда мне знать? Я и был-то на твоем земснаряде всего раз.

Иван машет рукой:

— Знаешь, знаешь! Когда мы с тобой на мостике стояли, к нам поднялся хлопец такой... такой плюгавый с виду. Вспомнил?

Тут я и на самом деле припоминаю этого Сашка — узкоплечего, невысокого.

— Наш Сашок, Андрюха, героем вчера стал. Право слово. Настоящим героем!

Иван так воодушевляется, что ему уже не лежится. Он приподнимается на локте, но я быстренько его укладываю.

— Смотри, — говорю, — не станешь слушаться, отлуплю!

— А ты слушай, не перебивай! — сердится он. — Вчера утречком команда решила наращивать пульпопровод... Смекаешь, для чего? Чтобы земснаряд продвинулся дальше в глубь острова. Он теперь у нас, бисова душа, такую длиннущую траншею прорыл. Приходи как-нибудь на днях, ахнешь!..

Помолчав, Ванюшка продолжал:

— Вначале все шло как обычно: подогнали запасный понтон с трубой, потом слесари стали разъединять магистраль пульпопровода. И тут-то как назло эдакая волнища ударила в понтон! Так ударила, что понтон накренился, и шаровое соединение — большущее стальное кольцо — сразу ухнуло в воду. Чуешь, какая беда стряслась? В этом шаровом соединении ни мало ни много, а пятнадцать пудов! Багром такое колечко не подцепишь и на свет божий не вытащишь. Кто-то из слесарей говорит: «Водолазов надо вызывать». А механик головой качает: «Раньше завтрашнего дня они не появятся. А мы ждать никак не можем». Пока шли тары-бары да растабары, мой сменщик Сашок приволок с палубы стальной трос и давай разоблачаться. Разнагишился до самых трусиков и нырять собирается. Механик и слесари в один голос: «Вода — огонь, ты умом, хлопец, рехнулся!», — а Сашок конец троса в руки и — чебурых в воду! Глубина метра три с половиной, но Сашок не растерялся. Оказывается, он с детства ныряльщик отменный. Нащупал под водой кольцо, просунул трос, завязал узлом, и был таков! Закутали ребята Сашка в тулуп и в машинное отделение поволокли, а он зуб на зуб попасть не может. Еле выговорил: «Тащите лебедкой трос, и порядок будет!» Так и сделали. Заявляюсь на вахту, а земснаряд как ни в чем не бывало робит себе, сопит насосами!

Ванюшка устал: на подбородке выступили бусины пота. Облизав языком припухшие губы, он со вздохом прибавляет:

— У нас там столько всякого дела, мне и лежать-то некогда. Послезавтра, вот увидишь, сбегу на земснаряд! Право слово, сбегу!

Я молчу. Собираю со стола перемытую посуду и тащу ее на кухню. Ничего не скажешь — молодец этот Сашок, сменщик Ванюшки! Молодец!

Немного погодя на цыпочках возвращаюсь в комнату. Ванюшка спит, подложив под забинтованную щеку ладонь. Но сон его беспокоен: припухшие губы шевелятся, нос морщится...

А за окнами по-прежнему бушует неугомонная метель. И я опять начинаю думать о Глебе. О нем, наверно, и мама сейчас думает на работе, крутя ручку своего арифмометра.

13 апреля, воскресенье.

С чего начинать? Даже не знаю... Мама принесла мне чистую тетрадку, в ней-то я сейчас и пишу. Бедная мама, как она изменилась за эти две недели: вся-то, вся поседела. Еще бы! Столько переживаний свалилось на ее плечи...

Вчера я первый раз поднялся с постели. Больница стоит на бугре у дубков, и отсюда, из окна палаты, и Старый посад, и Волга, и Жигулевские горы видны как на ладони. Смотрел на синеющие вершины Жигулей, на фиолетовые ущелья с белыми языками снега на дне, смотрел на зеленую, вспученную Волгу (не нынче-завтра начнется ледоход), а нетерпеливое воображение уже забегало вперед, и перед глазами рисовалась иная картина.

Вот здесь, у левого берега, поднимутся высокие-высокие ворота судоходных шлюзов, а через всю. неоглядную ширь Волги протянется железобетонная сливная плотина. (Стоит на секунду смежить ресницы и представить себе эту плотину, как в ушах возникает яростный рев низвергающегося водопада.) А вот у правобережья, в Отважинском овраге, где сейчас работяги-экскаваторы роют котлован, будет красоваться из стекла и камня здание самой мощной в мире гидроэлектростанции. И где-то здесь же, возможно у входа в шлюзы, возможно на самой плотине, встанет на века, как часовой, Глеб Петрович Терехов, изваянный из бронзы или гранита, — один из рядовых многотысячной армии великой стройки.

Глеб мне представляется таким, каким я его видел последний раз — 27 марта, в день гибели. На нем неизменная брезентовая роба, в правой руке «волшебная» палочка, в левой — щиток.

Последний шов варил на трубопроводе Глеб, когда под ним обрушился лед и он упал в обжигающую огнем студеную воду, все еще не выпуская из рук держателя с электродом.

Вблизи, кроме меня, никого не было. А я так растерялся, так перепугался. Что тут делать, как помочь Глебу?

— Доску... доску, елова голова! — хрипло, задыхаясь, выкрикнул Глеб, показываясь из воды.

Он хватался за ноздреватую, хрупкую кромку льда, но лед под ним обламывался, и он снова с головой уходил под воду.

Бросив на лед доску, одним концом к майне, я и сам, поскользнувшись, упал на нее. Но когда огрузневший Глеб, совсем выбившийся в последние дни из сил, навалился грудью на доску, она затрещала и... Не знаю, как это случилось, но в тот же миг я тоже ухнулся с головой в ледяную купель.

Вынырнув, я не увидел Глеба. Хватаясь стынущими пальцами за обломок доски, я закричал что было мочи:

— Помогите! Помогите!

В это время над крошевом льда показалась рука Глеба.

«Тонет!» — мелькнуло у меня в голове.

Студеная вода знобила тело, невидимыми путами сковывала руки и ноги... Летом я переплывал Волгу, а тут с трудом преодолел каких-то три-четыре метра, отделявшие меня от Глеба. Обхватил Глеба за плечи и повалил себе на грудь так, чтобы его голова держалась над водой. Но Глеб был очень и очень тяжел в своей намокшей спецовке, и мы оба пошли книзу...

Больше я ничего не помню. Пришел в себя лишь несколько дней назад. А о гибели Глеба мама рассказала только вчера. Прибежавшие на мой крик рабочие вытащили его из майны уже мертвым.

Рассказывая о том, как вся стройка хоронила нашего Глеба, мама не сдержалась и зарыдала.

Когда она ушла, я подошел к окну. Слезы текли по щекам и капали, капали на подоконник. В этот миг я думал только об одном: как бы другие больные по палате не заметили моей слабости...

Нынче у меня было много гостей: Алексей Алексеич — мастер из «Красного мебельщика», Ванюшка, Максим.

У Ванюшки на память от стычки с бандитами на виске остался красный рубец, но он его мало тревожит. Как и мама и я, Ванюшка не может все еще смириться с мыслью, что среди нас уже никогда-никогда больше не будет Глеба.

А Максим так вытянулся за эти две недели, так возмужал!

Мой хороший Максимка тоже много пережил за это время. Еще бы, такой удар: в один прекрасный день Семен Палыч, забрав свои чемоданы, ушел из дому.

На прощание он сказал жене, и сыну:

— Хватит, посидели на моей шее, пора и совесть знать!

Школу Максим уже бросил. Он поступил на шестимесячные курсы электромонтеров. Теперь не кто-нибудь, а он, Максим, кормилец больной матери (сто пятьдесят рублей стипендии плюс двести десять за вечернюю работу в проектном отделе стройки).

Максим принес мне целый веник распушившейся вербы. От этих белых, обрызганных желтком трогательно-нежных шариков пахнет молодой, светлой весной.

— Где, — спрашиваю, — наломал веток? У Черного мыса?

Максим почему-то краснеет. Мнется, мнется и говорит:

— Зойка... это она тебе прислала. Она со мной до больницы дошла, а потом... убежала. Это, знаешь ли, ее отец меня... и на курсы и на работу.

Лицо Максима — словно маков цвет. Опуская взгляд, он еле слышно добавляет:

— Она такая... такая хорошая. Лучше всех на свете!

Мне тоже что-то хочется сказать Максиму. Да, спросить... но разве это возможно? А вдруг я чем-то выдам себя, как только что выдал себя Максим? И я молчу, стиснув губы.

Но вот уходит и Максим. Я с завистью смотрю ему вслед. Через шесть месяцев он будет настоящим рабочим. И не просто рабочим, а строителем небывалого в мире гиганта!

Если две недели назад я только еще смутно думал о профессии электросварщика, то теперь — и это я точно знаю — непременно им буду! Сразу же после окончания школьных занятий пойду, как и Максим, на курсы. А когда выучусь на электросварщика, поступлю на стройку (десятый класс буду кончать в вечерней школе).

Но что это! Чей это голос за дверью:

— Скажите, к Снежкову можно?

— Пожалуйста, — отвечает сестра.

Сердце проваливается куда-то в пятки. Елена Михайловна... Она, это она! Вот сейчас откроется дверь, и она войдет... войдет в палату! Мне и радостно и страшно. Что делать? Как быть? Не притвориться ли спящим?

ФОМИЧЕВЫ

Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Дмитрий Потапыч Фомичев двадцать один год работал на Волге бакенщиком, и на четвертом техническом участке пути его считали самым старым, бывалым волгарем. Ему много раз предлагали должность обстановочного старшины, но старик всегда отказывался.

— Мне так лучше, — смущенно говорил он, почесывая переносицу. — Тут я сам над собой хозяин. Надо что — сделал. А спрашивать с других не умею. Старшине же без этого нельзя. Порядок свое требует.

Пост Дмитрия Потапыча находился в семи километрах от деревни, вверх по реке, возле небольшого, но с крутыми, почти отвесными склонами Задельного оврага, по соседству с Молодецким курганом.

Маленький, в два окна домик стоял на высоком каменистом берегу, и от него на много километров хорошо была видна Волга.

Каждую весну домик заботливо белили и над окнами черной краской крупно выводили цифру «1420» — номер поста.

Дмитрий Потапыч любил порядок: около поста всегда было чисто и опрятно. В гору поднималась лесенка в несколько ступенек из серого камня, перед домиком стояла врытая в землю скамья, возле которой Дмитрий Потапыч в погожие дни вязал сети. Тут же в ряд стояли красные и белые запасные бакены, а около сеней чернел таган с закопченными и обгорелыми рогульками для котелка.

— Любы-дороги мне наши тихие места, — улыбался старик, глядя с кручи вниз. — Они, Жигули-то, одни такие на всю Волгу.

Сам старик был тоже тихий и добрый и больше всего на свете боялся шума и скандала. Даже когда Дмитрий Потапыч бывал навеселе, что с ним непременно случалось в дни посещения Ставрополя, районного городка, куда приходилось изредка ездить на базар, он не буянил, а спешил скорее лечь спать.

Жена, немного ворчливая, но тоже с мягкой, кроткой душой старуха, встречала подгулявшего мужа неодобрительными словами:

— Ах, грех-то какой, опять старик напился!

Дмитрий Потапыч молча проходил в горницу, долго снимал сапоги, а потом тут же, не успев положить на кровать ноги, засыпал.

У старика было два сына.

Старший, Константин — женатый, имел уже двух сыновей. Константин вышел весь в отца: и ростом и привычками. В затруднительном положении он так же, как и старик, почесывал широкую переносицу и хмурил белесые негустые брови.

Константин работал бакенщиком, на одном посту с отцом. Ему тоже по душе были и глухой Задельный овраг в Жигулях и ежедневные, вошедшие в привычку, поездки на бакены.

Жена его, Катерина, сухопарая, рослая женщина с сильными мужскими руками и наивными тихими глазами, никогда не сидела без дела, будто не знала усталости.

Она любила мужа, считала его красивым и ревновала к другим женщинам.

Если, случалось, Константин не являлся домой двое суток, Катерина начинала волноваться, думая, что он утонул. Зато, когда муж приходил, она обретала покой и счастье.

Проворно собирала на стол обед, подавала мужу чистый ручник, ставила перед ним кружку холодного хлебного квасу, то и дело спрашивая: «Костенька, еще чего подать?», чем приводила его в смущение.

Младший, Павел, служил в Красной Армии. Осенью его ждали домой. Особенно тосковала по сыну старуха. Павел все виделся ей во сне, и она любила об этом рассказывать соседкам.

— Придет Павел, — говорил иногда Дмитрий Потапыч, — женю его, и тогда моей жизненной линии можно подводить черту.

Старик заготовил бревен для нового дома, который решил выстроить Константину; младшего сына он собирался оставить с собой.

— Нам со старухой и кухни хватит, а ему с молодушкой в комнате да в горнице не тесно будет, — говорил он.

Август прошел в ожидании Павла. Наступил сентябрь, а парня все не было. Старуха так истомилась в тоске по сыну, что заболела. Тревога жены передавалась и Дмитрию Потапычу. Ему стали приходить в голову всякие мысли; но больше всего он боялся, как бы Павел не попал в крушение. Старик никогда не ездил в поезде и считал, что на железных дорогах каждый день происходят крушения. Самым надежным транспортом, по мнению Дмитрия Потапыча, был водный.

Но вот, наконец, явился и Павел. Он приехал в субботу, когда старуха с Катериной топили баню.

Павла первым увидел Егор — шустрый краснощекий мальчишка, игравший во дворе с пятилетним братом Алешей.

— Бабушка, — закричал Егор, бросаясь в предбанник, — дядя Паша приехал!

Старуха перестала мешать в кадушке золу и как была с ковшом в руках, так и выбежала во двор.

Павел стоял у крыльца и подкидывал на руках визжавшего от восторга Алешу, а на земле валялись брошенные впопыхах вещевой мешок и скомканная солдатская шинель.

Утром на следующий день у Фомичевых долго стряпали, потом в горнице долго ели, пили водку, настоянную на черной смородине, и Дмитрий Потапыч все любовался Павлом.

Сын сидел за столом прямо, выпятив грудь, увешанную разными значками, и после каждой рюмки жмурил широко расставленные, как у матери, глаза и гладил ладонью короткие, бобриком остриженные волосы.

— Что скажешь про моего сына, Евсеич? — заговорил вдруг Дмитрий Потапыч, обращаясь к своему приятелю, тоже бакенщику, веселому, непоседливому старику. — Чем не красавец, а?

— Прямо скажу, всем обличием первой статьи жених, — охотно согласился Евсеич и, проворно вскочив из-за стола, высоко поднял стакан. — Выпьем за героя Красной Армии. Дай бог не последнюю!

А немного захмелевший, улыбающийся Павел откинулся на спинку стула и спросил:

— Ну, а как в Яблоновом? Бурят?

Дмитрий Потапыч от такого вопроса оторопел, поморщился.

— И не говори... Загадили совсем Яблоновый, — медленно произнес он. — А ведь какая тишь и благодать была! Эх!..

Старуха, уставшая от больших хлопот и свалившейся на нее радости, после первой рюмки совсем ослабла и уже не могла сидеть за столом. Она ушла на кухню, где у нее за печкой стояла кровать, и ее отсутствия никто не заметил. Только часа через два Павел неожиданно вспомнил о матери, взял в обе руки по рюмке и направился на кухню.

— Выпьем, матушка, со свиданием! — сказал он.

Мать не ответила. Она сидела на кровати, привалившись спиной к стене. Глаза у нее были закрыты, и казалось, что она спит, — так спокойно было ее старое лицо с тонкими в строчку губами, слегка тронутыми улыбочкой.

Павел вдруг понял, что произошло, и, страшно закричав, метнулся к двери.

На шум из горницы пришли Катерина и Дмитрий Потапыч. Старуху бережно положили на кровать и до пояса накрыли одеялом.

II

Пошла вторая неделя со дня приезда Павла в Отрадное, а ему уже не сиделось дома. Тянуло в горы, в Яблоновый овраг, где зарождалась новая, такая необыкновенная для этих мест жизнь.

Нефть в Яблоновом овраге, расположенном в трех километрах от деревни, была открыта еще перед уходом Павла в армию. Тогда в овраге, вглубь прорезавшем Жигулевские горы, стояла одна вышка. Сейчас их было около десятка. С каждым месяцем промысел увеличивал добычу нефти, и овраг, когда-то тихий, заросший дикими яблонями и орешником, все больше и больше оживлялся.

В давние годы деревенские бабы с ребятами каждое лето набирали в овраге мешки яблок. Яблоки были до невозможности кислые, но моченые они становились вкусными, и зимой на праздники их подавали к столу как лакомое блюдо. Потом год от года яблок в овраге стало родиться меньше, и в эти места, кроме мальчишек, никто не ходил.

Подростком Павел любил бегать с товарищами в овраг. Они играли в «разбойников», искали клады, ловили силками синиц и горихвосток.

На левом склоне горы из расщелин ключом била студеная, волшебной прозрачности вода. Мальчишки жадно, помногу пили, черпая воду пригоршнями из неглубокого колодца у подножия скалы...

Как-то утром после приезда Павел пошел к конторе промысла, чтобы с попутной машиной отправиться в Яблоновый овраг.

На крыльце конторы сидел пожилой, в засаленном ватнике и грязных сапогах усатый мужчина. Внимательно оглядев из-под густых лохматых бровей Павла, он негромко кашлянул в увесистый кулак и спросил:

— Случайно, не на промысел пришел устраиваться?

Павел покосился на усача, сказал:

— Не собирался пока.

— А стоит! — оживляясь, продолжал незнакомец. — К чему интерес имеешь?

— Могу в ремонтную мастерскую, могу на движок. Я в армии танкистом был, — сухо ответил Павел.

— Танкистом? Молодчина! — взяв Павла за руку, усач взглянул ему в лицо: — А на буровую, к примеру, не хочешь? А? Мне как раз человека нужно.

— А вы кто сами будете?

— Мастер. Фамилия моя Хохлов.

К зданию конторы подкатил запыленный грузовик. Из кабинки высунулся шофер и прокричал, обращаясь к усачу:

— Прошу, Авдей Никанорыч!

Мастер потянул Павла за рукав:

— Поедем, на месте и потолкуем.

Машину нещадно трясло, бросало из стороны в сторону. Извиваясь и петляя, дорога тянулась по берегу Волги мимо гор.

Река была прозрачного синего цвета — кроткая и задумчивая. Такой ее можно видеть только в сентябре.

И в эту безмятежную водную гладь смотрелись Жигули. Горы уже оделись в осенний пестрый наряд. По склонам багрово-малиновыми кострами полыхали клены. Густым частоколом стояли у зубчатых вершин неприступные молчаливо угрюмые сосны. В оврагах среди иссиня-зеленых дубков красовались молоденькие березки, щедро увешанные круглыми, похожими на золотые монеты листьями.

Павел смотрел то налево — на Жигули, то направо — на их четкое отражение в воде, и ему казалось, что машина несется по горному ущелью.

Широко расставив ноги и навалившись грудью на кабину, Хохлов громко говорил:

— Через несколько лет большой промысел, парнище, тут будет! А теперь... самое начало. Ни дорог, ни других условий. Глушь, матушка!

Помолчав, он засмеялся:

— Ничего, мы калачи тертые. И не в таких переплетах бывали!

Мастер сказал это просто, без всякого бахвальства, и Павел сразу понял, что Хохлов — человек, видевший всякое.

Буровая Хохлова стояла на расчищенной от орешника площадке. Выкорчеванные пни еще не были убраны и валялись по краям поляны.

Остановившись вблизи вышки, поднимавшейся к голубеющему небу, мастер сказал Павлу, взмахнув рукой:

— Вот оно, мое хозяйство!

Павел еле расслышал слова Хохлова: от буровой разносился лязгающий грохот станка.

Широким, неторопливым шагом Хохлов направился вперед. Павел вслед за ним поднялся по отлогим мосткам к буровой.

— Две сотни метров пробурили. Третью начали, — крикнул мастер, наклонившись к Павлу. Заметив, что тот смотрит на вращающийся в центре вышки круг, похожий на низенький стол, который, оказалось, и производил такой грохот, Хохлов добавил: — Ротор. Он вращает на забое бурильные трубы с долотом... А у лебедки бурильщик. Всей этой техникой управляет.

Через полчаса, после осмотра буровой, насосного сарая, глиномешалки, котельной, Павел подумал: «Хозяйство и, верно, немалое!»

— Ну, что теперь скажешь? — спросил Хохлов как бы между прочим, свертывая цигарку. — Нефть добывать, чего и говорить, нелегкое дело. Сразу ее за хвост не поймаешь!

— Я, пожалуй, согласен, — сказал Павел. — Только дома надо с отцом поговорить... Старик у меня уж больно такой... — Павел замялся, — не любит он шуму. Бакенщиком всю жизнь работает.

Хохлов перебил Павла:

— Постой. Ты Фомичев?

Павел кивнул головой.

— Тогда я знаю твоего отца. Дмитрием Потапычем его звать? Ну-ну!

Мастер покрутил ус, сощурился.

— Я с ним прошлым летом на рыбалку как-то ездил. Славный старик. Но нас, нефтяников, это верно, недолюбливает.

Вечером, помогая Дмитрию Потапычу выгребать из коровника навоз, Павел сказал:

— Думаю, папанька, на нефтепромысел пойти.

Старик разогнул спину, хмуро посмотрел сыну в лицо.

— В Яблоновый, говоришь? — через силу спросил он и, помолчав, прибавил: — А я-то другое думал...

Неожиданно Дмитрий Потапыч швырнул в угол вилы и торопливым шагом зачастил к двери.

В эту ночь Павел долго не мог заснуть. Он все думал о размолвке с отцом. Но своего решения — наутро отправиться на буровую к Хохлову — он не изменил.

III

Первое время Павлу приходилось трудно на буровой. Здесь для него все было в новинку. Да и сама работа оказалась тяжелой. Он так уставал, что дома, едва переступив порог, тотчас валился с ног.

Но прошла неделя, вторая, наступила третья... И вот Павел стал своим человеком в бригаде. Он уже не терялся, когда бурильщик отдавал приказание: «Подготовить элеваторы!» Он уже не путал один инструмент с другим, он научился с полслова понимать товарищей.

А вечером, старательно умывшись и с аппетитом пообедав, Павел садился за толстую, как библия, книгу «Бурение».

— И что с парнем такое творится? — со вздохом говорила мужу Катерина. — Ему бы с девками гулять, а он в книжку уткнется и сидит себе и сидит, как старик! Этакому молодцу да самую наилучшую невесту...

— Подожди, подцепит еще какую-нибудь. За этим дело не станет, — отмахивался Константин.

Дмитрий Потапыч совсем не разговаривал с сыном. И Павел старался реже попадаться на глаза отцу. Он делал вид, будто не замечает ни косых взглядов старика, ни его молчаливости.

Раз Хохлов — случилось это после смены — спросил Павла:

— Как живет-может Дмитрий Потапыч?

Павел махнул рукой.

— Осерчал на меня старик... Хоть бы вы потолковали с ним, Авдей Никанорыч.

— Отойдет, — ободрил рабочего мастер и, чуть помедлив, добавил: — Может, загляну как-нибудь в выходной.

— Вот бы хорошо! — обрадовался Павел. — Непременно заходите, Авдей Никанорыч.

* * *

В воскресенье Катерина пекла пироги. Завтракать сели поздно.

Все хотели есть, а худенький белоголовый Алеша, давно занявший свое место за столом, нетерпеливо поторапливал:

— Мамка, ну скоро ты там? У меня кишочки подводит!

Наконец из кухни показалась Катерина с большим блюдом, на котором лежали горячие пироги.

— Алешеньке первому, — сказала она, подходя к столу.

— Мне самый большой кусок, — потребовал мальчик, сверкая перламутровыми белками.

— Самый большой! — засмеялась Катерина.

Павел сел между Алешей и Егором — подальше от Дмитрия Потапыча.

Во время завтрака пришел Хохлов.

— Вот и гостя хорошего нам бог дал, — сказал Дмитрий Потапыч, вылезая из-за стола и направляясь навстречу кряжистому мастеру.

— Хороший или плохой, а уж раз пришел — не выгоните, — посмеиваясь в усы, заговорил Хохлов, протягивая хозяину широкую с мосластыми пальцами руку.

Павел, почему-то смутившись, тоже встал и с полыхающим лицом подошел к Хохлову.

— Садитесь, Авдей Никанорыч, с нами завтракать, — сказал он, когда тот разделся.

Мастера усадили за стол, и Катерина, особенно любившая принимать гостей, поставила перед ним тарелку с разными угощениями: тут были и пирог с осетриной, и румяные ватрушки с творогом, и сдобные плюшки.

— Напрасно беспокоитесь, — Хохлов расправил большим пальцем густые усы. — Я ведь позавтракал.

— И пироги кушали?

— Нет, пирогов не было. Блины и картошка жареная со свининой... Насчет картошки я особенный любитель.

— А теперь пирога нашего попробуйте, — настаивала Катерина. — Только из печки. Ну, прямо живой — дышит! Кушайте на здоровье.

Взяв большой кусок горячего пирога с глянцевитой масляной корочкой, Хохлов сказал:

— Уговорили. Выходит, блинам и картошке потесниться придется и нового жильца на уплотнение пустить!

— А ты ешь себе, Авдей Никанорыч, не сумневайся, — успокоил гостя хозяин. — В животе для такого кусочка всегда место найдется.

Катерина схватила со стола полведерный самовар и унесла его подогревать.

— Поживаешь как, Авдей Никанорыч, здоровьице как? — спросил Дмитрий Потапыч гостя, наливая в блюдце чай. — Давненько тебя не видел.

— Мое здоровье от бурения зависит. Есть меры проходки — значит, и на сердце поспокойнее, — Хохлов вытер масленые губы, посмотрел на Павла. — А с бурением у меня сейчас вроде как ничего... Трудностей всяких, само собой, не оберешься. Тяжелая тут местность для нашего брата-бурильщика. Горы, овраги, дорог никаких. А зимой и подавно. Куда как трудно зимой! — Мастер вздохнул, наморщил лоб. Но прошла секунда-другая, и в глазах у него сверкнул упрямый огонек. — Да, скажу вам, мне даже по душе эти места. Люблю, когда мозгами надо шевелить, расторопность проявлять. Природа свои капризы выставляет, а ты ей все наперекор да наперекор, да все по-своему делаешь!

Появилась Катерина. Она поставила пыхающий самовар на прежнее место, налила всем чаю и отошла к подтопку.

— Иной раз эдак думаешь, — после некоторого молчания проговорил Хохлов, водя пальцем по клеенке, — я, скажем, тридцать лет жизни бурению отдал, а другой человек про мою профессию толком ничего не знает. И обидно сделается. Как же это так? Я дня не проживу без своей работы, а он о ней и понятия не имеет.

Мастер насупил лохматые брови, отпил из стакана.

— В девятьсот одиннадцатом в Баку начинал, — не спеша продолжал он. — Тогда на дно в скважину или, по-нашему, на забой, долото опускалось на железных прутьях или на канате. Долото падало на забой и врезалось в породу. Потом его опять немного приподнимали вверх и опять опускали. А самые первые скважины вручную бурили — при помощи ворота и коромысла. А уж когда я попал в Баку, стали паровой машиной приводить в движение коромысло. В то время глубина скважины была не больше двухсот метров. Целый год уходил на бурение такой скважины. А породу из скважины вынимали желонками. Ведрами, по-другому говоря... Слабых да больных на промысел не брали. Потому как тяжело. А мне тогда все нипочем было! Раз мастер — лютой человек — кулачищем в лицо со всего размаха ударил. Другие от такого благословения к стене отлетали, а я на ногах устоял. Кровь лишь из носа потекла. Посмотрел мастер на меня выпученными глазищами да как заорет: «Сволочь деревенская!». Ну, думаю, сейчас еще обласкает. А его как не было на буровой. До конца вахты не появлялся. А потом уж меня больше не трогал. Ребята все смеялись: «Мастер о твою внешность кулак расшиб...» Помню, даже обратно на родину вернуться как-то хотел. Я ведь тоже волгарь. В Симбирской губернии, в деревне Бураловке отец хлебопашеством занимался. Да тоже не жизнь была, а маята одна. Из года в год неурожаи, а семья в восемь душ. Так, значит, и не собрался на родину.

Авдей Никанорыч посмотрел на притихших мальчишек и продолжал:

— Оглянешься этак на прошлое, и самому удивительно сделается, до чего это мы теперь совсем другими стали! — Он взял Павла за руку. — Ты верно как-то сказал — завод. Так оно и есть. В наше время буровую по-другому и не назовешь... Длинные теперь стали руки у бурильщиков. Лежит в земле нефть на глубине, скажем, в две тысячи метров, а мы и до нее добираемся.

Катерина, по-прежнему стоявшая у подтопка, вдруг негромко сказала:

— Матушка моя, и надо ж!

Все посмотрели на Катерину, и она, смутившись, покраснела.

Авдей Никанорыч погладил по голове Алешу.

— Кем, глазастый, будешь, когда большой вырастешь? — спросил он мальчика. — Бурильщиком, как дядя Паша?

— Нет, — сказал Алеша, — я капитаном хочу. На самом большущем пароходе.

— Тоже дело, — похвалил мастер. И, наклонившись к мальчику и хитровато подмигнув, он полушепотом спросил: — Капитаном-то когда будешь, нас с дедушкой хоть разок бесплатно прокатишь, а?

Алеша отвернулся, прикрыл рукой лицо.

Егор, уже давно проявлявший беспокойство и все что-то порывавшийся сказать, наконец сбивчиво проговорил:

— Скажите... сколько надо работать, чтобы таким быть, как вы?

Мастер внимательно посмотрел на мальчишку.

— В каком это смысле — как я?

— Ну, чтобы... — Егор отбросил с широкого лба спутанные волосы и смело глянул в глаза Хохлову. — Чтобы мастером быть?

— Ни много ни мало, а уж четырнадцать лет мастером работаю, — задумчиво сказал Авдей Никанорыч. — Ну, а ежели бы раньше... раньше до бурильщика дотянул бы — и крышка. Все! А вот в настоящее время, если с головой да старание есть, легко можно все тонкости бурения постигнуть и мастером стать. Я ведь, скажу тебе, лишь в двадцать седьмом году грамоте научился. А теперь... Техника, она, милок, крупно шагает. За ней только успевай! А отстал — значит, в хвосте будешь плестись и пользы от тебя, как от гроша ломаного...

— Да-а, — протянул Дмитрий Потапыч, обращаясь к Хохлову. — Все бы ничего... и заработки у вас большие, только работа вот, того... грязная больно. И беспокойная. И для себя беспокойно и для других. Что с Яблоновым-то делаете, а?

Старик крякнул, встал и, ни на кого не глядя, зашагал в чулан.

IV

Прошел еще месяц. У Павла стало находиться время и для отдыха. То он пойдет в клуб на кинокартину, то на танцы, то на вечер самодеятельности.

Некрасивый, молчаливый, Павел выделялся своей опрятностью, вежливым обращением. Девушки танцевали с ним охотно.

На танцах Павел и познакомился с молоденькой восемнадцатилетней девушкой Машей. Она работала в конторе промысла счетоводом. Это была, не в пример Павлу, живая, веселая девушка с длинными, темными косами.

Когда поздними вечерами Павел провожал Машу до дому, она всегда без умолку болтала. Павел внимательно слушал ее, улыбался и молчал.

Маша удивлялась молчаливости Павла и пыталась заставить его о чем-нибудь рассказывать — о детстве, о службе в армии.

— Служба, она и есть служба. Чего о ней можно еще сказать? — натужно выговаривал Павел. — В шесть часов подъем, физзарядка, завтрак, а потом идем на заправку машин и тренировку...

Говорил Павел неинтересно, односложно, и Маша перестала мучить его своими расспросами, а чтобы не было скучно дорогой, рассказывала что-нибудь сама.

У девушки рано умерли родители, и она воспитывалась в детском доме большого степного города. Проучившись десять лет, она поступила работать в трест «Востокнефть» ученицей машинистки. Машинистка, пожилая, молодящаяся особа, была злой и нервной женщиной. Она не учила Машу работе на машинке, а заставляла ее только резать бумагу, менять изношенную ленту на новую, разносить по кабинетам напечатанный материал да по два раза в день бегать в «Гастроном» за булками и чайной колбасой.

Так продолжалось около года. Наконец Маше все это надоело, и она поступила на курсы счетоводов при тресте.

Когда Маша окончила курсы, ей предложили два промысла: Сызрань и Яблоновый овраг в Жигулях. Она выбрала последний. Девушке показалось в названии этого промысла что-то романтическое. Маша собиралась в Яблоновый овраг словно в далекую Сибирь, в затерявшийся в тайге поселок.

Приехала она сюда в мае и сразу была очарована и Волгой, и Жигулями, и тихой деревенской жизнью.

Отрадное лежало в широком устье долины, с трех сторон защищенное от ветров горами.

С тех пор как в соседнем Яблоновом овраге открылся нефтепромысел, Отрадное начало преображаться. Появились бараки, пекарня, столовая для рабочих и служащих, большое двухэтажное деревянное здание конторы.

Но все же это была деревня, окруженная лесистыми горами, на берегу широкой привольной реки. Ночи здесь стояли глухие, без единого шороха и звука, только изредка в горах ухал филин, и эхо далеко разносило его стон, потом снова наступала такая тишина, что если долго прислушиваться к ней, то начинало звенеть в ушах.

* * *

Была вьюжная ночь, густо падал снег. Ветер с Волги метался по деревне, сырыми хлопьями осыпая с головы до ног выходивших из клуба.

Павел поднял беличий воротник Машиной шубки, крепко прижал к себе руку девушки, и они пошли по безлюдной улице в конец Отрадного, где Маша снимала комнату у одинокой вдовы.

— Что нового на буровой? — спросила девушка.

— Бурим! — коротко ответил Павел.

— А у вас как идут дела? — снова спросила Маша.

— У меня? Как всегда... — внезапно Павлу захотелось рассказать девушке о том, что уже второй день он выполняет обязанности помощника бурильщика и что не всякого так быстро переводят на такую ответственную работу, но не решился.

«Не стоит, — подумал он. — А то еще покажется ей, будто я хвалиться люблю».

— А я вот знаю, — начала Маша и засмеялась.

— Что же вы знаете? — смутился Павел.

— Ай-яй! Работает уже помбуром, а сам — «как всегда!» Не знала, что вы такой...

— Да нет... Я просто... мне... — начал он сбивчиво и, окончательно растерявшись, замолчал.

— Так и быть, на первый раз прощаю! — сказала Маша, весело улыбаясь.

И тут же переменила разговор:

— Скоро открываются курсы бурильщиков. Не думаете поступать?

— Давно жду таких курсов.

— Но они будут без отрыва от производства. Пожалуй, трудно.

— Ничего. Меня в армии научили не бояться трудностей!

Около домика с двумя деревцами под окнами Павел остановился.

— Маша, вы не озябли? — спросил он девушку, всю засыпанную снегом.

— Я не слышу. Что вы говорите? — засмеялась она и попыталась откинуть воротник.

— Подождите, я сейчас... — сказал он.

И когда поднял руки, чтобы помочь Маше, на него повеяло таким волнующим теплом и запахом расцветающей сирени, что, не владея больше собой, он обнял девушку и поцеловал ее в холодные-холодные губы.

Маша не знала — любит ли она Павла, но он был добр и ласков с ней, она уже мечтала о замужестве и ребенке, а девушке еще никто не говорил слов любви. Сбивчивое, путаное объяснение Павла она приняла с радостью и так разволновалась, так разволновалась, что даже заплакала.

* * *

Вечером, за ужином, не поднимая от стола взгляда, Павел сообщил, что он женился. Нынче зарегистрировался, а завтра собирается перевезти домой вещи невесты.

За столом вдруг наступила тишина. У Дмитрия Потапыча выпала из рук ложка. Всем стало неловко.

Старик кое-как поел, не проронив ни слова, поспешно перекрестился на иконы в переднем углу и ушел к себе за печку.

Молчал и Константин. Тут же после ужина он начал вязать сеть и весь углубился в свою работу.

Зато сообщению Павла обрадовалась Катерина. Она давно поговаривала о женитьбе деверя и теперь привязалась к нему с расспросами, позабыв про неубранную со стола посуду.

Павел, краснея, отвечал односложно, скупо и все порывался уйти в горницу, но Катерина не отставала.

За этой сценой внимательно наблюдал Егор, то и дело пряча в учебник расплывавшееся в улыбке лицо. Наконец он не выдержал и сказал:

— Мама, ну чего ты приклеилась к дяде Паше?

Катерина обернулась к сыну и, взявшись руками за бока, покачала головой:

— И чему вас учат в школе? Ума не приложу!

Павел благодарно посмотрел на племянника и торопливо ушел в горницу.

Дмитрий Потапыч всю ночь не спал. Видно, он стал никому не нужен, всем мешает, думалось старику. А сыновья смотрят на него, как на пустое место. Взять Павла. С каким нетерпением он ждал сына, как много думал о поездках с ним на бакены, о его женитьбе. О женитьбе Павла он думал, наверно, больше, чем сам сын... Дмитрию Потапычу представлялось, что это произойдет совсем не так, как у других, а гораздо лучше. А Павел даже не посоветовался с отцом и решил все один. Старик не помышлял женить сына на нелюбимой девушке, нет, но эта городская — кто ее знает, что она за птица? Уж больно скоро вскружила парню голову, а сама, пожалуй, и прореху не зашьет на рубахе.

Дмитрию Потапычу стало жарко, и он сбросил с себя полушубок. Он пытался ни о чем не думать, заставлял себя слушать однотонную музыку сверчка, но на полатях громко, на всю кухню храпел Егор, мешая старику забыться. Дмитрий Потапыч опустил на пол ноги, достал из горнушки трубку и кисет с табаком.

— Зря я, пожалуй, плеснул себе на каменку, — тихо сказал он, набивая табаком трубку, — зря огневался.

А на душе все же не светлело.

Рано утром старик вышел во двор. Хотя и стоял январь, но было тепло. Ночью выпал снежок, он лежал ровным мягким слоем, и во дворе стало чисто и просторно. Около коровника жеманно прогуливалась сорока. Завидев старика, она с неохотой взмахнула крыльями и медленно полетела.

Дмитрий Потапыч разыскал деревянную лопату и принялся расчищать тропинки.

За горой всходило солнце. Блеклое, бесцветное небо, на котором томились редкие, еще не угасшие звездочки, озарили первые лучи, и оно запунцевело.

Скоро на крыльце появился Павел. Он взглянул вверх и вдруг зажмурился. На лице появилась кроткая улыбка.

Дмитрию Потапычу сын в это время показался подростком, каким он его больше всего любил, и неожиданно тяжесть, всю ночь давившая на сердце, пропала, старику сделалось легко.

— А ведь солнышко будет, — сказал Павел, застегивая ватник.

— Обойдется денек, — ответил старик и оперся о лопату.

Сыну показалось, что отец хочет что-то сказать, и он нарочно медленно стал спускаться по ступенькам вниз.

— Сейчас на зайца хорошо бы пойти, — снова сказал Павел.

— Это ты верно. На зайца сейчас в самую пору, — согласился старик, и когда сын проходил мимо, направляясь к калитке, добавил, как бы между прочим: — Ты, Павел, повремени с перевозкой ее барахлишка. Негоже так сразу. Надо свадьбу сыграть, как положено в таких случаях.

— А я думал, без этого обойдемся, — усмехнулся тот.

— Нет, это ты оставь. Нельзя, чтоб люди потом говорили про нас всякое... И вам было бы что вспомнить.

— А я не против, папанька, можно и так, — согласился сын.

— Так и сделаем, — облегченно вздохнул Дмитрий Потапыч и, взглядом проводив сына до калитки, покачал головой.

— Уж такая теперь пошла молодежь! — сказал он себе и снова взялся за лопату.

* * *

Свадьбу сыграли веселую и богатую. Было много гостей, много всяких закусок, пирогов и вина. Бурильщик с промысла, молодой татарин Саберкязев, играл на баяне, парни с девушками танцевали, а посаженый отец невесты — колхозный пчеловод Максимыч пустился в пляс и так развеселил всех, что уж другие гости, степенные и солидные, не могли удержаться и тоже пошли вприсядку.

Разошлись по домам под утро, многие еле стояли на ногах, а баянист Саберкязев и друг Дмитрия Потапыча Евсеич не могли идти, их уложили на полу в горнице возле комнаты молодых, и они тут же заснули.

Бодрее других выглядела Катерина; она советовала всем пить огуречный рассол, проворно бегала из кухни в чулан и обратно, мыла посуду, и в одиннадцать часов у нее был готов завтрак.

Во время завтрака опохмелялись. И только молодушка не хотела пить и все прижимала к вискам носовой платок.

— А ты выпей, ангелочек наш бесценный, и с тебя всю дурноту как рукой снимет, — приставала к Маше захмелевшая Катерина. — Выпей, Мареюшка!

— Выпей, — сказал Павел жене и, проколов вилкой соленый груздочек, подал ей на закуску.

Маша поднесла к губам рюмку и зажмурила глаза.

— Одним духом, Мареюшка! — закричал старик.

Она выпила. Дмитрию Потапычу понравилась сговорчивость молодушки.

* * *

В доме Фомичевых к Маше скоро привыкли. Она как-то сразу к себе расположила. В один из первых дней ее замужества, когда немалая теперь семья села обедать и Катерина поставила посреди стола большую эмалированную миску, до краев наполненную рыбными щами, Маша с искренним удивлением сказала:

— Ой, да тут целое ведро будет!

Константин негромко засмеялся и тут же покраснел. А Дмитрий Потапыч ласково сказал, поглаживая мягкую волнистую бороду:

— Ешь, сношенька, на здоровье да поправляйся!

И та стесненность, которая всегда появляется за столом при новом человеке, неожиданно пропала, и все стали вести себя непринужденно.

Возвратившись однажды под вечер из леса, куда они ездили с Константином за дровами, старик вошел в избу, обирая с усов сосульки, да так и замер у порога.

Маша мыла полы. Она была в красной коротенькой юбке и полинялой синей косынке. Косынка вот-вот могла развязаться, и тогда тяжелые косы, сложенные на затылке кольцами, развернулись бы и упали на плечи. Маша проворно возила влажной тряпкой по желтым как воск половицам, и так увлеклась своей работой, что не заметила свекра.

Дмитрий Потапыч почесал переносицу и, переминаясь с ноги на ногу, сказал:

— Мареюшка, неужто нынче суббота?

Сноха выпрямилась, поправила мокрыми тонкими пальчиками косынку и улыбнулась.

— Нет, папаша, среда.

— А чего же ты уборкой занялась? — недоумевал старик. — Может, завтра праздник какой?

— Просто так, чтобы грязи не было.

И она снова легко и весело принялась за работу. И хотя у старика болела поясница и он собирался перед обедом полежать на печке, он отворил дверь и вышел. В сенях старик столкнулся с Константином.

— Обожди, — сказал Дмитрий Потапыч, — там Мареюшка пол моет.

Соседям Дмитрий Потапыч после говорил:

— Мне, слава богу, в снохах везет. Что старшая, что младшая — цены нет. Жалко — старуха не дожила. Покойнице на том свете, должно быть, и во сне не снится, что ее старик из тарелки ест... Мареюшка каждому по тарелке да по ложке алюминиевой купила, даже внукам — Егору и Алеше. Надо, говорит, по-культурному жить. Слышали? Что значит городской человек! Ну, с тарелкой я еще туда-сюда свыкся, а уж с ложкой — нет. Так деревянной и ем. Гневайся, говорю, Мареюшка, али еще что делай, — не могу.

V

Зимой у старика было много свободного времени, и на досуге он любил рассказывать внукам про старые времена и своего деда — волжского бурлака Мартьяна.

Примнет пальцем табак в окованной медью трубке, не спеша возьмет из подтопка уголек, прикурит и заговорит:

— Сам дед Мартьян был из-под Вологды, а поселился у Волги, в Отрадном. По ту пору, сказывал, тут дворов не больше полста было. И народ все удалой да бедовый...

Как-то раз Дмитрий Потапыч сидел на расстеленной на полу кошме, протянув к подтопку ноги, и сосал трубку. Старший внук Егор играл с неуклюжим большеголовым щенком. Егор валил его на спину, и щенок силился перевернуться, перебирая в воздухе мягкими мохнатыми лапами, но у него ничего не получалось. Щенок начинал сердиться, старался поймать Егора за руку и укусить.

Младший, Алеша, тихий, болезненного вида мальчик, полулежал на кошме, подперев кулаками щеки и пристально смотрел в открытую дверку подтопка на яркое пламя. И оттого, что он долго и внимательно глядел на огонь, мальчику начинало казаться, что он видит какие-то фантастические картины, и у него сверкали от возбуждения глаза.

Вдруг Алеша поднялся, схватил Дмитрия Потапыча за рукав.

— Дедушка, — громко сказал он. — Вчера Егорка синичку поймал и дал ее мне подержать. Она клюв открывает и шипит, и сердце у нее шибко-шибко колотится. Спрашиваю ее: «Ты испугалась?» — а она молчит. Ничего не сказала, а глазами сердито смотрит, и вижу я, она все понимает, а говорить не хочет. Дедушка, почему птицы не говорят с нами, а только сами с собой?

— Так уж в мире устроено, Алеша, — молвил старик. — Ты говорить можешь, кузнечик стрекотать, а чайка летать горазда. А о чем она думает да кричит — того никто не знает... В том-то и штука, что никому не дано все знать. А то что было бы, когда человеку при его рождении вся жизнь как на ладони открылась? Скучно тогда было бы! Вот шестой десяток подходит, а мне многое еще не ведомо, и хочется допытаться, что к чему, будто бы и старости нет.

Он замолчал, и старое от долгой жизни лицо его отдыхало, ничего не выражая, кроме покоя, а быстрые и пытливые глаза были сощурены, смотрели в себя, но казалось, что старик только так — притворяется, а сам думает о чем-то очень важном, о чем не говорят, но думают все люди, и каждый по-своему.

— Потерпи, Алеша, вырастешь большой, многое узнаешь, — сказал Дмитрий Потапыч и погладил мальчика по голове.

В подтопке нет-нет да и стрельнет сучок, в фиолетовые окна ветер бросал горстями сухой снег, вокруг становилось все темнее, а по углам уже прятался мрак, и детям чудилось, что там кто-то притаился и слушает, и от этого им было немножко страшно.

Изредка вечерами, когда у Маши было свободное время, а читать что-то не хотелось и Павел все еще не возвращался с промысла — через день он посещал курсы бурильщиков, — она выходила на кухню послушать Дмитрия Потапыча. Она тихо опускалась возле Алеши и подолгу сидела не шевелясь: у нее было покойно и радостно на душе.

Иногда Маше казалось, что она маленькая девочка, а Егор и Алеша — ее братья и они домовничают с дедушкой. Скоро придет мать, и Маша, опередив мальчишек, бросится ей на шею... Или Маше представлялось, что их с Павлом впереди ждет какая-то большая, яркая жизнь, и она начинала волноваться, и у нее учащенно билось сердце. Летом они с мужем возьмут отпуск, надо только решить, как лучше его провести. Поехать ли им на пароходе до Астрахани или бродить по горам, отыскивать глухие уголки, удить рыбу на заре, когда Волга так тиха и спокойна, словно стоит на месте?.. А потом у них родится ребенок. Об этом Маша больше всего любила мечтать.

В один из таких тихих вечеров к Фомичевым пришел Евсеич.

Старик снял с большой лысой головы шапку и, держа ее в вытянутой руке, низко поклонился в передний угол, потом хозяевам и громко, нараспев, проговорил:

— Мир вашему сидению, не рады ли нашему появлению?

Алеша засмеялся, а Егор крикнул:

— Рады, рады, Евсеич, садись!

— То-то мне — рассумерничались, дедовы бывальщины все слушают, а он и рад соврать по дешевке, — пошутил Евсеич.

Старик сел на скамейку, и короткие ноги его не достали до пола.

— А где у вас другие домочадцы? — спросил он.

— Павел с работы не вернулся, а Константин со своей ушел к соседям в карты баловаться, — ответил Дмитрий Потапыч. Набив табаком трубку, он подал кисет Евсеичу, сказал: — Закури-ка моего забористого, в твоем крепости мало.

Гость свернул козью ножку. С минуту старики сидели молча, с наслаждением глубоко затягивались, потом Евсеич начал крутить головой и кашлять до слез.

— Ну и ну, пес тебя подари, — промолвил гость и, бросив цигарку в лохань, вытащил из шубы свой кисет. — С такого табачку немец сразу бы околел, истинный господь!

Ребята засмеялись, а Дмитрий Потапыч, попыхивая трубкой, сказал:

— С немцами я в прошлую войну воевал...

— Да-а... Какой пожар в мире раздувают эти фашисты... Ты газеты, лежебока старый, видно не читаешь? — с упреком заметил Евсеич.

— Нет, — сказал Дмитрий Потапыч. — Мареюшка с Павлом читают, а я нет. Пусть их там воюют, если им того хочется, нам-то что до этого? Мы другим дорогу не загораживаем, пусть и нам не мешают жить, как мы хотим.

Евсеич хлопнул рукой по колену и стал быстро расстегивать шубу.

— Меня от этих твоих слов даже в жар бросило, садовая твоя головушка, — укоризненно проговорил он. — Сразу видно, что в международных делах ты вроде как ребенок...

Гость поднял согнутый палец и убежденно добавил:

— С Гитлером у нас мира долгого не будет, потому что никогда такого не было, чтоб зло с правдой вместе ужились... Все дело в том, что в мире зла много и всегда оно хочет правду одолеть.

Дмитрий Потапыч нагнулся к дверке подтопка, выстукал трубку, повертел ее в руке — старую, с обкусанным мундштуком, и в раздумье медленно проговорил:

— Зачем загадывать вперед, поживем — увидим.

В избе сразу стало тихо-тихо. Все почувствовали какую-то тревогу. Словно большая беда и в самом деле должна была вот-вот разразиться.

Тягостное молчание нарушил Евсеич, ему сделалось неловко за то смутное волнение, которое он принес в этот дом, и он сказал:

— У берега уж майна появилась. Весна зимушку торопит, а старухе не хочется уходить, она ночью возьмет да ледком майну и затянет.

Евсеич поманил к себе Алешу и, когда тот подошел, зашептал мальчику на ухо какую-то смешную сказку. Лицо у Алеши посветлело, он прикрыл рукой рот и тотчас весело захохотал.

VI

С возвращением Павла, особенно же с его женитьбой, в доме Фомичевых начались разные перемены, и заведенные когда-то порядки стали рушиться. Уже не завтракали и не обедали вместе, как раньше, разве только по воскресеньям, когда Павел и Маша не работали. Теперь в горнице всегда было чисто, появились пестрые дорожки. И шелуху от семечек на пол бросать не полагалось.

Тяжелее всех приходилось Константину: он никак не мог привыкнуть к новым порядкам и с нетерпением ждал весны, чтобы уехать на бакены.

И оттого, что он все свои переживания таил в себе, он сделался еще молчаливее. За зиму Константин всего один раз пообедал с удовольствием, и то не у себя, а у кума, потому что там ели из общей миски.

Каждое утро он вставал с одной мыслью: «Как снег сойдет, дом начну строить. Пора и самому хозяином быть».

А весна шла медленно. Уже стоял конец марта, а по ночам еще гулко трещал от мороза лед и утренники были крепкие, забористые.

Но к полудню снег все-таки начинал таять, на унавоженных дорогах змейками извивались быстрые ручьи, и на них, как и на солнце, невозможно было смотреть. На завалинках появились старики, они расправляли бороды и грелись на солнышке, полузащурив слезящиеся глаза.

С Волги доносился стук топоров и молотков. По берегу рыбаки конопатили, чинили и смолили лодки, готовясь к путине. В большой майне ребятишки удочками ловили рыбу.

Над берегом и майной летали стаями вороны, они садились на кромку льда и грелись, ощипывали взъерошенные перья. Вода в майне текла тихо, и река была еще безмолвна в зимнем своем одеянии, хотя позеленевший лед с каждым днем становился все тоньше и тоньше и на нем проступали лужицы чистой воды, в которые любило засматриваться солнце.

Пришел на берег и Дмитрий Потапыч с Алешей. Мальчик держал в руках удилище и баночку с червями. Всю дорогу он шел важно, как заправский рыбак, и не обращал никакого внимания на своих сверстников, у которых не было удочек.

Завидев Волгу, он забыл о напускной солидности и во всю прыть пустился к майне, высматривая себе удобное для рыбалки место.

— Васька, — закричал он, приметив среди мальчишек своего товарища. — У меня леска волосяная, лучше твоей!

Дмитрий Потапыч здоровался с рыбаками, приподнимая над головой малахай, с одними перебрасывался словцом, с другими останавливался поговорить, и шел по берегу дальше, к своим лодкам. Лодки у них с Константином были новые, в ремонте не нуждались, но старика тянуло на Волгу, хотелось повидать Евсеича, уже третий день пропадавшего на берегу.

В сдвинутой на затылок шапке Евсеич конопатил перевернутую вверх днищем лодку, ловко орудуя долотом и маленьким топориком.

— Бог в помощь, годок! — приветствовал Дмитрий Потапыч своего друга.

Евсеич проворно выпрямился и протянул подошедшему руку.

— Тружусь, как жук вожусь, — улыбнулся он нестареющими, веселыми глазами.

— Припекает? — спросил Дмитрий Потапыч, заглядывая в раскрасневшееся лицо приятеля с проступившими капельками пота у широкого приплюснутого носа.

— Эге, весна свое берет, — ответил Евсеич и, сняв с головы шапку, посмотрел на влажную, пропахшую потом, засаленную тулью.

И старики постояли минуту-другую молча, нежась под солнцем.

* * *

Константин с каждым днем становился беспокойнее. Ночами он плохо спал, и во сне ему все мерещился сруб нового дома. Проснувшись, он ощущал запах влажной смолистой щепы.

Целые дни он проводил во дворе, отрывал из-под снега бревна, ходил к плотникам и подолгу рядился с ними о плате за постройку. Потом возвращался домой, перебирал в сарае тес, прикидывал в уме: хватит ли его на крышу и другие работы.

Уставший и взволнованный, он усаживался на ступеньку крыльца, грелся на солнышке и все думал о своем доме.

Из кухни выходила Катерина босиком, в подоткнутой юбке и просила мужа пойти в избу и отдохнуть.

Константин неохотно отвечал:

— Ладно, приду, — и продолжал сидеть.

Пришел из школы Егор, как-то сразу выросший за эту зиму. На нем был короткий и узкий в плечах суконный пиджак нараспашку. Константин сказал:

— Давай-ка, Егорка, перевернем бревнушки, чтобы их лучше просушило.

Отец с сыном взяли колья и начали ворочать лес. Ворочали они его долго и старательно.

Отворилась калитка, и во дворе появилась Маша.

— А вы все работаете? — приветливо улыбнулась она. — Может, помочь?

— Где уж тебе, — снисходительно засмеялся баском Егор и важно добавил: — Не женское дело!

Маше не хотелось идти в дом, она остановилась на крыльце и, ни о чем не думая, долго смотрела на горы, сверкающие снежными вершинами. Но она не видела Жигулей, она совсем не замечала ничего вокруг, она даже забыла, казалось, о своем существовании.

На работе Маша тоже часто теперь впадала в такое состояние. Она отодвигала в сторону арифмометр и, оболокотившись на расчетные ведомости, минутами глядела в окно. На Машу обращал внимание бухгалтер, лысый, в очках, пожилой мужчина, страдавший изжогой, а она по-прежнему была где-то далеко со своими мыслями. Чтобы избавить ее от неприятного объяснения, смелая, бойкая девушка Валентина Семенова громко говорила:

— Мария, дай мне резинку!

Маша оборачивалась к подруге — бледной, угрястой девушке, — и вместо резинки протягивала ей карандаш, а Валентина изгибалась и весело шептала в заалевшее Машино ухо:

— В тебя наши очки влюбились...

Постояв на крыльце еще некоторое время, Маша прошла в свою комнату. Она сняла шерстяное платье и надела домашнее, с короткими рукавами, поправила перед зеркалом волосы, пристально разглядывая появившиеся около носа веснушки.

С замужеством Маша вся как-то изменилась. Она стала задумчивее и медлительнее в движениях. Миловидное лицо с ямочками на пухлых, слегка разрумянившихся щеках кротко и застенчиво улыбалось, когда к ней кто-нибудь обращался.

Если нечего было делать в кухне, Маша садилась в комнате перед окном, возле столика с кружевной скатертью, брала книгу, читала одну-две страницы, потом опускала книгу на колени и смотрела на голубую с белыми лилиями фарфоровую вазу для цветов — подарок Павла.

Она думала о наступающей весне, и в груди теснились неопределенные желания: глухая тоска о чем-то несбывшемся и какие-то стремления к неизвестному, загадочному, к тому, что не имеет имени, но волнует и тревожит.

Павел все больше и больше втягивался в работу. С промысла он нередко возвращался поздно. Он заметно похудел, серые глаза его ввалились и под ними появилась синева, но домой он приходил возбужденным и бодрым, будто и не уставал. Павел рассказывал Маше о своей учебе на курсах, о соревновании между вахтами, о новом оборудовании и о многих других делах бригады, которые принимал близко к сердцу.

Как-то под вечер, в один из последних дней месяца, он пришел особенно оживленный.

— Машенька, поздравь, — весело сказал он. — Наша буровая план выполнила. Первой на промысле!

За обедом Павел много и с охотой ел и все находил вкусным: и щи, и пшенную кашу, и оладьи в сметане.

— Устал? — спросила Маша.

Павел поднял на нее глаза, и они загорелись юношеским огоньком, и он вдруг так преобразился, что Маше захотелось обвить его ребячески тонкую шею и целовать его долго-долго.

— Когда работа спорится, не замечаешь усталости, — сказал Павел, опуская глаза. — А нынче проходка скважины шла хорошо. Оглянуться не успел, как и дня нет.

Покончив с обедом, Павел обычно шел в комнату и, почитав газету, садился готовиться к очередному уроку. Когда из района привозили новые фильмы, он с Машей ходил в клуб. Но на танцах они не бывали: не хватало времени. Маша записалась в кружок кройки и шитья и теперь не пропускала ни одного занятия.

В этот вечер Павел особенно долго читал «Правду». А потом, опустив на колени газету, задумчиво сказал:

— Да-а... Плохи же там дела...

— О чем ты? — спросила Маша, занятая вышивкой дорожки.

— Война в Европе все разгорается. Немцы Англию каждый день бомбят.

И он снова углубился в чтение. Маша бросила работу и промолвила:

— Павел, неужели и нам придется воевать?

— Кто знает? Может быть... — Павел взглянул в побледневшее лицо жены и замолчал.

Ему вдруг стало жалко Машу: ну зачем, зачем он ее так растревожил?

В другие вечера, случалось, устав от занятий, Павел снимал со стены гитару и спрашивал Машу:

— Сыграешь?

Маша брала из рук Павла гитару, пробовала струны и начинала играть что-нибудь протяжное и грустное. Если она была в настроении, то негромко подпевала. Пела Маша с чувством, и слушать ее было всегда приятно. Павел нежно обнимал жену, откидывал назад голову, и замирал, довольный своим счастьем.

Маша расходилась все больше и больше. Немного кокетничая, она пела, ласково заглядывая в лицо Павлу:

Меж крутых бережков

Волга-речка течет,

А по ней на волнах

Легка лодка плывет...

«Кажется, я его люблю», — растроганная и возбужденная, говорила себе Маша.

А Павел думал о том, какая у него хорошая, милая жена и какое большое выпало ему счастье.

Но такие вечера случались не часто. Почти постоянно Павел бывал уравновешенным и даже, когда Маша мечтала вслух, например, о том, как летом во время отпуска они будут жить на тихой Усе, он рассудительно замечал:

— Надо к тому времени полог брезентовый достать.

— Зачем?

— Палатку сделаем, чтобы дождь не промочил, ежели ненастье случится.

Рассуждения мужа Маша находила будничными, скучными, и ей уже не хотелось после этого ни о чем говорить.

А Павел продолжал:

— Тебе тогда придется беречься да беречься!

Маша молчала. Павел не допускал мысли, что у них может не быть ребенка. Каждый вечер, ложась в постель, он спрашивал Машу:

— Ничего не чувствуешь?

— Нет, — смущенно и подавленно отвечала она.

И это неведение уже начинало тревожить и угнетать Машу, а вопросы Павла больно кололи в самое сердце.

Как-то после работы он поспешно вошел в комнату в промасленной спецовке. Маша шагнула к нему навстречу, но вдруг взялась руками за шею и отвернулась, прижалась лбом к спинке кровати.

Павел бросился к жене.

— Что случилось? — испуганно спросил он, боясь дотронуться до жены, чтобы не причинить ей лишнюю боль.

— Плохо... тошнит меня... — неожиданно Маша повернула к нему бледное лицо и закричала: — Уходи скорее, от тебя нефтью пахнет... Ой, не могу!

С этого раза Маша не могла переносить запаха нефти. Возвращаясь с промысла, Павел на кухне снимал спецовку, долго и старательно умывался с мылом. Теперь, когда он появлялся в комнате, она наполнялась тонким ароматом спелой земляники.

Однажды Маша совсем отказалась от ужина.

— Может быть, тебе кислого молока принести, Мареюшка? — участливо спросила Катерина.

— Нет, — покачала головой Маша. — Я хочу моченых яблок. Третий день только о них и думаю. Целое блюдо съела бы!

Катерина вдруг просияла. Потом понимающе закивала головой, но ничего не сказала.

Павел озадаченно потрогал небритый подбородок и недовольно проговорил:

— Что это с тобой?

Дмитрий Потапыч, строго посмотрев на сына, сказал Катерине:

— Ты уж, милая, расстарайся, а яблочков завтра достань.

— Знаю, — ответила та. — Со мной тоже такое было...

Лицо у Маши порозовело, она встала из-за стола и убежала в свою комнату.

Когда на следующий день она вернулась с работы, Катерина, светясь улыбкой, поставила на стол тарелку с мочеными яблоками.

— Ешь на здоровье, Мареюшка. Бегала, бегала, кое-как нашла.

Не раздеваясь, Маша присела к столу и нетерпеливо взяла первое попавшееся яблоко. Съела его с жадностью и принялась за другое. Откусила два раза и почувствовала, что уже сыта.

— Наелась, Катюша, — сказала Маша, не зная, что делать с яблоком: есть больше не хотелось, а положить его обратно на тарелку было жалко. — Думала, никогда не наемся, а вот смотри...

— Когда я первенького понесла, меня на грецкие орехи позвало, а в лавке их не случилось. Пришлось Косте в Ставрополь ехать, — проговорила Катерина, подперев щеку большой морщинистой рукой с потускневшим серебряным колечком на безымянном пальце.

— Неужели, Катюша... — взволнованно начала Маша и, не договорив, закрыла руками лицо.

Всю домашнюю работу Катерина старалась теперь делать сама, а Маша этого не хотела, она помогала ей и даже научилась доить корову. И за то, что она не сторонилась самой грязной работы, Катерина все больше привязывалась к ней.

После смерти свекрови всем хозяйством управляла Катерина. И хотя у нее много прибавилось новых забот, она даже пополнела и разрумянилась.

Катерине казалось, что счастливее ее нет никого на свете. Единственно, чего она еще желала, это родить дочь. Детей она любила маленькими — до двух-трех лет, а когда они начинали вырастать, Катерина немного остывала к ним. После первого, Егора, у нее все дети скоро умирали и только восьмой, хилый мальчик Алексей, остался жить. Но с тех пор Катерина уже больше не рожала.

VII

На солнечной стороне, под окнами, кое-где появилась первая травка, но ей было еще холодно, особенно ранним утром, и она от этого краснела. Радуясь теплу, ребята сбрасывали пиджаки и выбегали на улицу по-летнему. На колхозном гумне резвились телята.

Вот-вот должна была вскрыться Волга. Лед пучило, ломало, и по реке разносился шум и треск, будто где-то рядом стреляли из пушки. По Волге уже не ходили: на почерневшей дороге в двух местах образовались трещины, и между разошедшимся льдом плескалась синяя вода.

В полночь Дмитрия Потапыча разбудил протяжный гул, волной прокатившийся по Отрадному.

«Тронулась, должно быть», — подумал он и, накинув на плечи шубняк, вышел на крыльцо.

Было темно и холодно. Буянистый ветер ломился в ворота, хлопал оторвавшимся где-то ставнем, рвал у Дмитрия Потапыча полы шубняка. А с реки доносился монотонный, неумолкающий шум, как будто там невидимые жернова-гиганты перемалывали лед в порошок.

— Тронулась, матушка, — сказал Дмитрий Потапыч и, зябко поеживаясь, вернулся в избу.

Ложась в кровать, он подумал: «Обсохнет земля, и дом надо Константину строить. К осени поделю сынов, а то тесно стало».

...В эту ночь Маша разбудила Павла и взволнованно зашептала ему на ухо:

— Павлуша, он у нас будет...

Павел никак не мог понять спросонья, о чем ему говорит жена, и спросил осипшим голосом:

— Кто приедет?

— И дуралей же ты какой, — засмеялась Маша и легонько ударила мужа по лбу. — Ребеночек у нас будет, понял теперь?

Павел сразу очнулся и, порывисто притянув к себе Машу, горячо поцеловал ее в губы.

Они уже больше не спали и до самого утра перешептывались.

Собираясь на работу, Павел сказал:

— Скоро, Машенька, и праздник. Для меня этот день...

Он натянул сапог, притопнул подошвой и разогнулся.

— Курсы на днях кончаю, а в мае... — Павел передохнул и взволнованно добавил: — В мае, Машенька, я встану за тормоз!

Трое суток на Волге шел сплошной лед. На суводях кружило мелкие грязные льдины, и на них не спеша, надвигались огромные, иногда необычайно белые глыбы. Они все подминали под себя и плыли дальше — вызывающе грозные, не признавая весны, которой пока не под силу было их сокрушить.

Как-то на одной из таких льдин проплыл большой черный ворон. Он не шевелился и нельзя было понять. — живой он или мертвый.

Наконец лед пошел реже, мельче, и все чаще стали появляться на Волге светлые полоски воды.

На шестой день с утра Дмитрий Потапыч с Константином поплыли на свой пост ставить береговые бакены. А еще через два дня под вечер по Волге прошел первый пароход. И был это всего только буксир, а на берег высыпало много народу; все смотрели на него внимательно и улыбались, а мальчишки махали руками и подкидывали в небо фуражки.

Маша тоже стояла на берегу и неотрывно смотрела на пароход, на клубы густого черного дыма, стелившегося по воде, и у нее было тревожно и радостно на душе, как будто она должна была сейчас куда-то далеко поехать и впереди ее ждала новая, неизведанная жизнь.

Наступил май — последний месяц весны. Первые дни стояли ветреные, на небе появлялись белые барашки облачков, и когда они вдруг ненадолго закрывали солнце, становилось свежо. За Отрадным в овраге еще лежал кое-где потемневший, грязный снег, но по склонам уже разрослась яркая зелень и лиловыми звездочками зацвели хохлатки.

У подножия гор в кустарнике надсадно кричали птицы. Пока не слышно было соловья, зато зяблик звонко и задорно распевал свою коротенькую песню. Он выкрикивал ее порывисто, торопливо и заканчивал всегда одной и той же звучной нотой.

Потом настало тепло. После нескольких дней настоящей летней жары леса начали нарядно одеваться зеленью. Особенно хороши были березки с душистыми клейкими листочками. Лопались и распускались тугие почки у клена и липы, в подлеске зацвела черемуха. И лишь осина, обвешанная сережками, похожими на какие-то нелепые подвески, имела непривлекательный вид.

Однажды после работы Маша уговорила Валентину Семенову пойти с ней в лес за цветами. Домой Маша принесла букет фиалок, желтой ветреницы и синей медуницы.

Цветы она поставила в голубую с белыми лилиями фарфоровую вазу, и в комнате стало как-то светлее и просторнее, она наполнилась благоухающим ароматом весны.

Павел, вернувшись с промысла, вошел в комнату и, быстро взглянув на стол, протянул к жене руки:

— Машенька!

И, обнимая жену, горячо прошептал ей на ухо:

— Хорошая ты моя!

В середине мая мальчишки начали купаться, и белые их тела, издали казавшиеся особенно нежными и хрупкими, целыми днями мельтешили на берегу Волги, и было шумно от визга, смеха и всплеска сверкающей на солнце воды.

Наконец были наняты плотники, и через проулок, на пустыре, начали рубить сруб дома для Константина. Константин часто появлялся в деревне и суетливо бегал по пустырю, горячился, кричал, отдавал разные распоряжения, и сразу было видно, что пользы от него здесь мало и в плотничьем деле он ничего не смыслит. Плотники терпеливо выслушивали его противоречивые указания и все делали по-своему.

По воскресеньям Павел с Машей садились в лодку и поднимались вверх по Волге к Дмитрию Потапычу на пост. Нередко с ними увязывались и Алеша с Егором.

Возле Яблонового оврага Павел реже опускал весла в воду и чутко прислушивался к доносившемуся с берега шуму бурильных станков. Он улыбался и, указывая на вышку, снизу обитую новым тесом и сразу бросающуюся в глаза своей слепящей желтизной, говорил жене:

— Это наша. На тысячу метров бурение производим.

Маша смотрела на вышку, на белые, пухлые облачка пара, расстилавшиеся по берегу, и радовалась за Павла и завидовала ему, счастливцу, нашедшему себе такую работу, которой можно было так горячо увлечься.

«А у меня скучное занятие, — думала она, — никак что-то не влюблюсь в расчетные ведомости».

— У нас мастер хороший человек, — продолжал Павел, взмахивая веслами. — С ним легко, он насквозь дело знает.

— Это ты про Хохлова? — спросила Маша.

— Про него, Авдея Никанорыча.

— Говорят, у Хохлова характер не в меру крутой. Требовательный уж очень.

— Требовательный? Это верно! — согласился Павел. — И к себе и к подчиненным. А как же иначе, Машенька? В нашем деле без дисциплины нельзя. Авдей Никанорыч это понимает. Он душой и сердцем за нефть болеет.

Дмитрий Потапыч встречал гостей радушно. Он всегда поджидал их на берегу — высокий, прямой, в коротком сером ватнике и синей рубахе до колен. Из-под глубоко надвинутого на лоб картуза старик смотрел на подплывающую лодку и приветливо кивал головой.

Павел последний раз ударял веслами о воду, и лодка врезалась носом в шуршащую гальку. Алеша выпрыгивал на дощатые мостки и подавал деду цепь.

Дмитрий Потапыч привязывал лодку к черной дуплистой коряге и спрашивал:

— Солнышко не разморило вас?

К обеду старик варил вкусную уху из свежей рыбы Павел привозил бутылку водки, и они с отцом выпивали. Случалось, с левого берега наведывался Евсеич, и тогда за обедом было весело и шумно.

Потом Павел с Машей отдыхали где-нибудь в тени под деревом или бродили по оврагу, купались и грелись на солнце. А когда спадала жара, они плыли обратно в Отрадное, загорелые, бодрые, в приподнятом настроении.

Выплывали на середину спокойной полноводной реки. Павел складывал весла, и быстрое течение подхватывало лодку. Кругом было так тихо, что Маше порой чудилось, будто она слышит, как вздыхает вышедшая из берегов Волга.

Она глядела на заросшие лесом Жигулевские горы с дикими голыми скалами, местами грозно нависшими над рекой, на затопленный левый берег с могучими осокорями, высоко устремившимися к прозрачному небу, и у нее навертывались на глаза слезы.

Поездки к старику развлекали впечатлительную Машу, она их полюбила, и не было воскресенья, чтобы они с Павлом не побывали у старика в гостях.

VIII

На третьей неделе июня, в выходной, молодые тоже были в гостях у Дмитрия Потапыча. Но к полудню у Маши почему-то разболелась голова, и домой они собрались раньше, чем всегда.

В Отрадное Павел и Маша приплыли засветло. На берегу их поджидала Катерина с заплаканными, красными глазами, и едва Маша взглянула на невестку, как сразу испугалась, сердце заныло в предчувствии какой-то неминуемой беды.

Не успела еще Маша сойти с лодки, как Катерина кинулась к ней и во весь голос завопила:

— Ой, касатка, ты моя бедная да разнесчастная...

— Катюша, что случилось? — закричала Маша.

Побледневший, растерявшийся Павел остановился посреди лодки с кормовым веслом в руке и не знал, что ему делать: оставить ли весло тут или идти с ним на берег.

Недалеко от лодки по пояс в воде стоял посиневший мальчишка. Прижав к груди руки и вобрав в плечи тонкую шею, он смотрел на Павла.

— Дяденька, война началась! — вдруг весело закричал мальчишка и бултыхнулся вниз головой в воду.

А через восемь дней Павла провожали в село Моркваши на пристань, где раз в сутки останавливался пассажирский пароход местной линии. День проводов Павла прошел для Маши быстро, словно в полусне. Она не плакала и внешне была спокойна, заботливо собирала мужа в дорогу и ни о чем не забыла, что следовало положить ему в вещевой мешок. И ей все думалось, что делает это она по какому-то недоразумению и Павел никуда не уезжает, а если и уедет, то ненадолго и скоро вернется, и все вещи, которые она собирала для него, придется раскладывать по своим местам.

Павел был рассеян и забывал, что ему надо делать. Он все ходил за Машей из кухни в комнату и обратно и смотрел на нее грустными глазами.

В Морквашах у пристани собралось много молодых мужиков и парней, с тяжелыми мешками, женщин, девушек и стариков, и все они громко разговаривали, суетились, бегали по берегу, распрягали лошадей. Возле телеги с поднятыми оглоблями однотонно вопила вполголоса баба, закрыв руками лицо, а у пристани, рядом с мостками, сидел подвыпивший конопатый мужик в новой суконной гимнастерке и начищенных сапогах и нескладно горланил:

Остался я в жизни мира,

Остался круглой сиротой...

Семейные давали женам советы, утешали их, холостые шутили с девушками, старики, приехавшие провожать сыновей, толковали между собой о разных хозяйственных делах, но никто не упоминал о войне, будто ее вовсе и не было.

— Тяжело, Дуся, сначала будет. Но духом не падай, — говорил жене молодой загорелый колхозник с черными густыми усиками. — Главное, старайся и машину береги, У меня трактор всегда работал как часы.

В другом месте смущенный мужик гладил по плечу всхлипывающую женщину и уговаривал:

— Ну, перестань... Эх ты, дурочкина дочь! Слышишь — побью фашистов и приеду. Куда же я денусь?

Говорил он не спеша и рассудительно, словно собирался в луга косить траву.

После митинга к Дмитрию Потапычу подошел знакомый старик из Валов.

— Сыночка провожаешь, Дмитрий Потапыч? — спросил он, протягивая Фомичеву шершавую руку с крепкими узловатыми пальцами. — Которого это ты?

— Младшего, Павла. Константина не трогают, он на особой статье, как бакенщик.

— А я двоих сразу. Погодки они у меня, — старик достал табакерку и, прежде чем открыть ее, постучал ногтем по крышке. — Да-а, Потапыч, дела... Второй раз на нашем с тобой веку Россия с немцем схлестывается... Побьем, как есть, зачем только зря лезет, проклятый!

Свечерело, а парохода все не было. Потом объявили, что он опаздывает, придет ночью, и Дмитрий Потапыч с Катериной собрались домой. Павел советовал и Маше пойти с ними, но она осталась.

Павел сидел с женой у самого берега на большом пористом камне и перочинным ножом сдирал с гибкого прутика кожицу — шершавую снаружи и влажно-гладкую внутри.

— Тебе пиджак на плечи набросить? — спросил Павел, продолжая орудовать ножом.

— Что ты, тепло, — Маша вздрогнула и теснее прижалась к мужу.

И они снова долго сидели молча. Вдруг Павел бросил в воду прут и с досадой ударил себя по коленке рукояткой ножа.

— Машенька, — в отчаянии сказал он, — я карточку твою на столе забыл.

Пароход пришел под утро. Когда он вывернулся из-за горы, на притихшем было берегу опять поднялся шум. Мимо пробежала, спотыкаясь о гремящие голыши, баба.

— Микола, а Микола! Куда же ты делся?

Стал собираться и Павел. Он зачем-то развязал вещевой мешок, и, склонившись над ним, снова принялся затягивать веревочку. Маша заглянула мужу в лицо и на глазах у него увидела слезы.

— Павлуша... — прошептала она осекшимся вдруг голосом.

Павел выпустил из рук мешок, притянул жену к себе и жадно стал целовать ее в полуоткрытые губы. Потом он вскинул на плечи мешок, схватил пиджак и, не оглядываясь, побежал к пристани.

В Отрадное Маша пришла на рассвете. Дорога была не длинной, но она еле тащила ноги, и шедшие позади женщины обгоняли ее. Маша почувствовала, наконец, всю усталость от последних беспокойных дней, и ей захотелось спать.

Дверь в сени открыла Катерина.

— Уехал? — спросила она и посмотрела на горы с туманно-синими склонами. От подножия гор через всю деревню протянулись густые тени.

— А мне сон сейчас какой приснился, — обернувшись к Маше, улыбнулась Катерина и тут же смущенно замолчала.

Маше утром надо было идти на работу, и она попросила невестку разбудить ее в восемь часов.

Она прошла в горницу, расстегивая кофточку, распахнула дверь в комнату и тут увидела на полу черепки голубой с белыми лилиями фарфоровой вазы. На мгновение Маша замерла на месте с расширенными от ужаса глазами, потом схватилась руками за волосы и, пробежав по хрустевшему под ногами фарфору к убранной кровати, упала ничком в постель.

Маша вдруг поняла, что она давным-давно любила Павла, даже раньше их знакомства. Когда она еще совсем не знала его, он часто появлялся в ее девичьих снах, и от волнения она просыпалась среди ночи и прижимала к груди смоченную слезами подушку.

— Павлуша, Павлик, — шептала Маша искусанными в кровь губами.

И чем шире раскрывалась перед ней ее большая любовь к Павлу, тем яснее становилось для нее, что он уехал и, может, никогда уже не вернется. Сердце замирало от горя, и ей казалось, что оно сейчас остановится.

IX

Каждый день Маша ждала писем. Собираясь утром на работу, она с надеждой думала о том, что сегодня, может быть, придет долгожданное письмо. Маша жила этой надеждой, и когда ей становилось невыносимо тяжело крутить ручку арифмометра или щелкать на счетах, она говорила себе: «Потерпи, дурочка, уж два часа, скоро конец работы. А дома письмецо от Павлуши». Но время, как нарочно, тянулось медленно.

— Катя, письма нет? — замирая от волнения, спрашивала она невестку, когда приходила домой.

Потом Маша уже не стала об этом спрашивать. Мельком взглянув в лицо Катерины, она шла в свою комнату, садилась перед окном и брала со стола маленькую фотографию мужа. Маша нарочно не носила фотокарточку с собой в сумочке. «Если не будет письма, — говорила она себе, — буду разговаривать с Павлушей».

Когда они поженились, Павел просил Машу съездить в Ставрополь и сфотографироваться вдвоем. Она почему-то стеснялась и уговорила его отложить эту поездку до весны. А весной тоже не собрались, и теперь она очень огорчалась, что не послушалась в свое время мужа.

Она подолгу смотрела на подстриженного молодого мужчину с едва приметными стрелочками белесых бровей, совсем не похожего на того, которого она так любила, и глубоко вздыхала.

Каждый день ей открывалась какая-нибудь новая, хорошая черта в характере мужа, раньше ею не замеченная, и любовь к нему — большая и сильная — все возрастала.

Приходил Алеша и звал ее обедать. Маша смотрела на мальчика, не понимая, что ему от нее надо. Когда же он опять повторял свое приглашение, она вставала и покорно шла за ним на кухню.

Как-то вечером, после комсомольского собрания, на котором обсуждался вопрос о помощи фронту, к Маше подошла одна из девушек, вместе с ней посещавшая зимой кружок кройки и шитья.

— А что, если нам, Машенька, — заговорила девушка, — таким заняться делом... Если нам опять всем собраться в кружок? И после работы, в вечерние часы, шить белье для госпиталей? Что ты на это скажешь?

— Ну, конечно, конечно! Это даже... здорово будет! Пойдем-ка с секретарем посоветуемся, — горячо откликнулась Маша.

А спустя неделю кружок уже приступил к работе. В клубе не оказалось свободной комнаты для девушек, тогда Маша, посоветовавшись дома с Катериной, заявила:

— Давайте-ка, подружки, разобьемся на три-четыре группы и будем работать на дому, у кого посвободнее. Вот у нас вполне можно собираться одной группе.

— У нас тоже можно! — сказала девушка, работавшая на промысле оператором.

— И у нас. Мы только с мамой живем, а дом просторный, — раздался еще один голос.

И вот в доме у Фомичевых бойко застучали три швейные машины. За ними сидели, наклонив головы, Маша, Валентина Семенова и Матильда Георгиевна, жена бухгалтера, худая, с пышными седеющими волосами.

Катерина, закончив уборку по дому, тоже помогала: обметывала петельки, пришивала пуговицы. Работали по два-три часа каждый вечер.

Уходила домой Матильда Георгиевна, за ней начинала собираться Валентина. Маша провожала подругу до калитки и, недолго постояв у ворот, прислушиваясь к вечерней тишине, снова возвращалась в дом и садилась за машинку.

За работой ее меньше беспокоили тревожные мысли о Павле.

— Хватит, Мареюшка, кончай, — говорила Катерина. — Пора на покой.

— А ты иди, ложись, Катюша, — отвечала Маша, не поднимая головы от шуршащего коленкора. — Я еще с полчасика посижу...

Маша уже не могла носить платья, пришлось сшить халат из пестрого сатина с мелкими цветочками, купленного весной предусмотрительным Павлом. Халат пришелся ей по вкусу, но она страшно конфузилась ходить в нем на работу.

Спала она плохо и чутко. Малейший шорох будил ее. Лопалось пересохшее дерево гитары, издавая тихий жалобный стон, или по завалинке пробегала кошка — она уже просыпалась и после этого не могла скоро уснуть.

Иногда, в выходные дни, Маша бывала на посту у Дмитрия Потапыча. У старика за последнее время заметно испортился характер, но к Маше он по-прежнему относился ласково.

Старик стал ворчливее, придирчивее и строже к себе и другим. Он работал теперь больше, чем прежде, часто делал промеры фарватера на своем посту, в изобилии заготовлял вешки и крестовины на случай обрыва наносом или плотом бакена, экономил керосин и аккуратно раз в неделю проводил с Константином травление реки.

Дмитрий Потапыч суетился с утра до позднего вечера и за работой, казалось, забывал о Павле. Но когда он ложился спать, тоска о младшем сыне возвращалась снова, и он подолгу метался на кровати. Он видел кошмарные сны и часто просыпался измученный, весь в поту.

Константин по-прежнему был занят постройкой своего дома, он каждый день ездил в деревню. Излишнее усердие старика в служебных делах и работе сердило его.

— К чему, батюшка, все это? Каждую неделю попусту дно реки тралим, а за все время одну корягу выловили, — недовольно сказал как-то он, уставившись на порыжевшие носки сапог, давно не видевшие дегтя.

— Так по инструкции положено, — строго ответил Дмитрий Потапыч, продолжая обтесывать топором комель у молодой осины.

— А другие так не делают, — равнодушно ответил Константин. — Мало ли что можно там написать, в бумагах-то этих...

Старик опустил топор и с минуту сердито смотрел на сына.

— Время сейчас какое? Мы с тобой как бы на военной службе находимся!.. Вдруг караван на карчу налетит и авария случится? А караван в Горьком ждут, он нефть туда везет. Что ты на это скажешь?

Константин втянул шею в худые плечи и больше уж ничего не говорил. Дмитрий Потапыч изо всей силы принялся стучать топором.

А Константин сидел и думал, где ему достать железо для голландки. Он так был занят постройкой дома, что ему даже некогда было проводить на пристань брата.

— Посиди, куда торопишься, — сказал тогда за обедом Павел, подавая Константину стакан водки.

— Плотники меня ждут. Гвоздей надо им отнести, — ответил тот и, опорожнив стакан, торопливо пожевал кусок вяленой рыбы и вылез из-за стола.

— Давай простимся, брательник, — сказал Константин.

Павел подошел к нему, и они поцеловались.

У Константина вдруг стало больно и тоскливо на душе. Он посмотрел на Павла, и ему захотелось крепко прижать его к своей груди. Он поднял руки, но смутился и, не сказав больше ни слова, вышел в сени.

Константин оброс сивой бородой, редко ходил в баню и все сердился на плотников, что они тянут с постройкой. Вначале у него работали три плотника: старик Петров и бывший псаломщик Маркелыч с сыном Сергеем. В июле Сергей ушел воевать, и остались одни старики. Маркелыч начал выпивать, дело пошло хуже. У сруба не было еще потолка и крыши. Не хватало леса на косяки, двери и перегородки.

Но дом получался хороший, ладный, и Константину доставляло большое. удовольствие ходить вокруг сруба, похлопывать ладонью по гладким пахучим сосновым бревнам с янтарными капельками теплой смолы.

Дмитрий Потапыч не раз советовал сыну заколотить на время сруб. «Пока нет Павла, — говорил он, — всем хватило бы места и в одном доме». Но Константин не слушался. Он хотел жить в своем доме.

* * *

Маша и Катерина с ребятами обедали, когда Константин грузным, тяжелым шагом вошел в избу и, ни на кого не взглянув, стал неторопливо снимать брезентовую куртку.

— Вот и отец к обеду явился, — сказала Катерина и, поспешно вскочив с табуретки, легкой походкой прошла в чулан за тарелкой.

Константин повернулся лицом к окну, посмотрел на руки — большие, темные от загара и въевшейся в поры грязи, отколупнул с ладони рыбную чешуйку, сверкнувшую жемчужной матовостью, и сел за стол.

— А мы тебя еще вчера ждали, — говорила Катерина, ставя перед мужем тарелку с вкусно пахнущим супом. — Я уж хотела Егора на бакен посылать. Что, думаю, там у них?.. Смотри, не обожгись, суп горячий.

— Батюшка все выдумывает, — нехотя и ворчливо сказал Константин и подул на ложку. — Ему даже во сне карчи покою не дают. Замучил совсем работой. А нынче старшина явился с новой выдумкой.

Он опустил ложку и с раздражением хлопнул ладонью по краю стола.

— Просто покою нет! На соседнем участке баба работает. Муж ее воевать ушел. Так баба эта собирается рыбы наловить пятнадцать пудов и безо всякой платы сдать ее для армии. Ну и валяй, если тебе хочется. А наш старшина по-другому рассудил. Нам, мужикам, говорит, зазорно хуже бабы быть. Она, говорит, хорошее дел придумала.

Константин нахмурился, почесал переносицу.

— А ты ешь, не расстраивай себя, — сказала Катерина.

— Утром у конторы слышал... По радио передавали про один город — названия не запомнил, — как немцы в него ворвались и над жителями издеваться стали, — сказал Егор.

— А дома взорвали и в церкви конюшню устроили, — проговорила Маша, и на лбу у нее собрались молодые морщинки.

Катерина покачала головой, вздохнула.

— Ну, что это на белом свете делается? — спросила она. — И как только земля таких иродов носит!

Константин ничего не ответил. Молча доел суп и пошел спать.

* * *

Через полтора месяца после отъезда Павла Маша получила наконец от мужа письмо.

Вначале шли поклоны родным, затем Павел сообщал, что не писал так долго нарочно: еще уезжая из дому, он дал себе слово послать письмо только после боевого крещения. Все это время он очень беспокоился о ней, тосковал и однажды чуть не нарушил своего слова. Павел советовал жене беречь себя, в ее положении это особенно нужно, и не волноваться. Он водитель мощного танка и в первом же бою их экипаж подбил две фашистские машины. После того как закончился бой, писал Павел, он был принят в большевистскую партию. Это был очень большой и радостный для него день, память о котором сохранится в его душе навсегда. Павел просил Машу обязательно выслать ему фотографию и написать, как идут дела на промысле, особенно в бригаде бурового мастера Хохлова. А письмо заканчивалось такими словами:

«За нашу землю русскую, за тебя, милая Машенька, и за будущее наше я жизни своей не пожалею. Твой Павел».

Маша была так взволнована этим дорогим для нее письмом, что в этот день никак не могла собраться с мыслями, раз пять начинала писать ответ, но у нее ничего не получалось, и она рвала бумагу.

«Завтра встану пораньше и до работы напишу», — решила она.

Вошла на цыпочках Катерина с крынкой в руках и почему-то шепотом спросила:

— Парного молочка, Мареюшка, не желаешь? Ты уж теперь не горюй, а поправляйся.

И Маше неожиданно захотелось парного молока. Она с наслаждением выпила целый стакан и подумала: «Почему я раньше его не пила, ведь оно такое вкусное!»

Собираясь уходить, Катерина сказала:

— Больно уж я о своем печалюсь. Возьмут его туда — в момент пропадет. Совсем мужик по этой части неспособный — курице голову отрубить боится.

Рано постаревшее лицо Катерины избороздили мелкие сухие морщинки. Ее светлые, тихие глаза смотрели печально и, казалось, что вот-вот из них закапают слезы. Маше стало жалко невестку.

— Катюша, успокойся, — ласково проговорила она. — Константина Дмитриевича не возьмут, он и здесь нужен.

Спать Маша легла в сумерках, тут же заснула и за всю ночь ни разу не просыпалась. Наутро она встала рано, бодрая, повеселевшая; распахнула окно, прибрала постель и села писать мужу письмо.

Нужно было много рассказать Павлу о своих чувствах, раньше таившихся где-то в глубине души и казавшихся такими неопределенными и непонятными даже ей самой. Маша так разволновалась, что, когда кончила писать и посмотрела в зеркало, щеки ее горели ярким румянцем, уже давно не появлявшимся у нее на лице.

Потом Маша долго разглядывала свою девичью фотографию, на которой она была совсем подростком, с распущенными косами и смутной улыбкой на полуоткрытых губах.

Она вздохнула и, все еще не отрывая от карточки взгляда, потянулась за ручкой. Сбоку исписанного листа она сделала приписку:

«Посылаю, Павлуша, свою карточку. На ней я куда интересней, чем сейчас. Боюсь, что разлюбишь, когда вернешься. Целую тысячу раз. Твоя Машенька».

По дороге на работу Маша зашла на почту и, прежде чем опустить письмо в голубой ящик, внимательно перечитала на конверте адрес. А, когда опускала конверт, у нее мелко дрожала рука и приятно замирало сердце.

X

Часто на пост к старику приплывал с левого берега Евсеич. Он потерял свою прежнюю веселость, помрачнел и стал курить такой крепкий табак, что у Дмитрия Потапыча после двух затяжек набегали на глаза слезы и першило в горле.

Старики садились на скамейку перед домиком и подолгу молчали, греясь на солнышке и чадя махоркой.

Внизу бежала Волга, играя на стрежне жаркими отсветами солнца, в лугах за рекой курились синие дали, еле шевеля крылом, парил в поднебесье коршун. И когда Дмитрий Потапыч глядел на этот вольный простор и необозримое раздолье, душа его наполнялась тихой грустью.

Евсеич нервно курил одну цигарку за другой и бросал на приятеля косые взгляды. Дмитрий Потапыч тоже курил свою трубку, но медленно и невозмутимо... Наконец Евсеич не выдержал и сердито закричал:

— Опять отступили!

— Отступили, — негромко, с болью в голосе сказал хозяин.

Евсеич крякнул и пересел на другой конец скамейки.

Снова помолчали. Но вот Евсеич кинул под ноги окурок и обернулся к Дмитрию Потапычу:

— Вчера отступили. Нынче отступили. И завтра, значит, отступят? Это до каких же мест отступать будут?

Дмитрий Потапыч неторопливо вынул изо рта трубку.

— Подожди, годок, потерпи. Велика наша Россия... Просчитается фашист, ох просчитается!

Он сковырнул носком сапога камешек, и тот покатился, подпрыгивая, под берег.

— Думалось мне, не полезут они на рожон, потому тебе тогда зимой и не шибко поверил, — сказал он и вздохнул.

Притихшим уезжал Евсеич от своего друга.

Садилось за лесом солнце, густела над Волгой синяя мгла, и Дмитрий Потапыч тоже направлялся к лодке.

На пост он возвратился в сумерках. Острым взглядом окинув реку с мерцающими красными и белыми огоньками бакенов над загустевшей серо-мраморной водой, поднялся в гору, к домику, и стал готовить себе ужин.

Старик не спеша начистил в котелок молодой картошки, налил из кадки прозрачной, отстоявшейся воды и развел костер.

В овраге ни ветерка, ни звука; не шелохнет листва на деревьях, словно все вокруг омертвело. Лишь изредка трещал сучок на огне или выплескивалась и шипела забурлившая в котелке вода, и снова становилось тихо.

К вершинам кленов и дубков робко тянулись малиновые языки пламени, но нависшая над оврагом кромешная тьма давила их к земле и, ослабевшие, они тускнели и растворялись в ней.

Поужинав, старик вошел в домик и лег немного отдохнуть, опустив над кроватью марлевый полог. Где-то рядом звенел одинокий комар. Дмитрием Потапычем овладели думы о Павле.

Где он сейчас, его сын, и что с ним: на грохочущем ли танке несется в пламени жаркого боя, чтобы сразиться с врагом, или у него сейчас короткий отдых и он, утомленный, лежит возле своей еще не остывшей машины и думает о семье? А может быть, в полевом госпитале мечется в бреду на жестком матраце походной койки и грудь его, как обручем, стянута бинтами в алых пятнах? Или уж нет Павла в живых, и его изуродованное тело похоронили под собой искореженные обломки металла, и со дня на день надо ждать скорбную весть?

«Как сумрачно у меня на душе, — в тоске думал старик. — Недавно получили от Павла письмо — жив он и здоров, а покоя после этого все равно нет и нет... Почему так тяжело?»

Чтобы как-то развеять свои мрачные мысли, старик начинал вспоминать, каким был Павел в детстве и юности. После отъезда сына на фронт эти воспоминания стали особенно дороги его сердцу.

Восьми лет Павел уже ездил с отцом и на пост и на рыбную ловлю. Мальчик был упрям, терпелив и настойчив. Он никогда не жаловался Ни на комаров, ни на дождь, ни на холод.

Как-то раз Павел весь день не был дома. Он явился под вечер грязный и голодный. В руках мальчишка держал длинное удилище и ведерко, до краев наполненное мелкой рыбешкой.

Негромко и неторопливо, подражая отцу, он сказал матери:

— Ты мне уху сварила бы. Я с утра ничего не ел...

Подростком он многое умел делать самостоятельно: косил траву, ездил в лес за дровами, ставил вентеря, зажигал на посту фонари.

Дмитрию Потапычу вспомнился такой случай. Однажды, когда Павлу пошел тринадцатый год, его оставили одного на посту: Дмитрий Потапыч болел, а Константин с утра ушел на сенокос.

Под вечер разыгрался шторм, наступали сумерки, а Константина, обещавшего вернуться к заходу солнца, все еще не было. Тогда Павел один поплыл к бакенам. Он зажег фонари и стал грести к берегу. Ветер гнал от Жигулевских гор навстречу лодке высокие беляки, и Павел совсем выбился из сил. Через борта несколько раз обрушивались волны, и в лодке плескалась вода.

Уже стемнело, когда Павел пристал к берегу.

Константин вернулся поздно.

— Я огни зажег, — сказал ему Павел, уже обсохший у костра.

— Один? — удивился брат.

— Один, — кивнул головой Павел и ничего больше не сказал...

Постепенно сознание Дмитрия Потапыча стало гаснуть, мысли путаться, и он задремал.

В полночь старик встал. В окошко подсматривала луна, и в домике все предметы были отчетливо видны. Из потайного места старик достал узелок и бережно его развязал. На холстяной тряпочке лежал георгиевский крест. Старик поднес его на ладони к глазам и долго рассматривал.

«Да, — подумал он. — В сентябре пятнадцатого года в бою под Петликовцами отличился. Семь немцев тогда в штыковой атаке заколол».

И он принялся вспоминать, как было дело. Память Дмитрию Потапычу изменяла, и он многое позабыл или помнил смутно, неясно. Только один миг пережитого тогда все еще ярко и волнующе вспыхивал в сознании.

...Цепи сближались. Дмитрий Потапыч смотрел перед собой и видел пожилого, полного немца, бежавшего прямо на него, с далеко выставленной вперед винтовкой.

Вдруг Дмитрий Потапыч почувствовал, что ему сделалось жарко, захотелось вытереть рукавом мокрый от пота лоб, но тут же он об этом забыл и ускорил шаг и все смотрел на немца с бледным ощеренным лицом и мутными стеклянными глазами.

Но как Дмитрий Потапыч проколол немца штыком, он не помнил даже тогда. Немец грузно и молча повалился на землю, а он уже бежал вперед и смотрел прямо перед собой...

— В этом же году и братец погиб, Захар Потапыч, — сказал вслух старик, — царство ему небесное.

Дмитрий Потапыч бережно завернул в холстину крест и опять спрятал узелок. Он надел ватник и зашагал к двери.

Тихим призрачным светом был залит овраг, и от дурманящих запахов ночи кружилась голова. Над Волгой курился туман, поднимаясь столбами к небу, и мерещилось, что какие-то духи в белых саванах шагают по воде.

К стене домика были приставлены весла. Дмитрий Потапыч взял их на плечо и стал спускаться по лесенке к берегу.

«В такой туман только и гляди, что беду наживешь», — размышлял он, зябко поеживаясь от сырости, проникавшей за воротник ватника.

XI

В Морквашах Константин пробыл недолго. Знакомый столяр оказался сговорчивым, и Константин по сходной цене срядился с ним о поделке оконных рам для дома.

Со двора столяра бакенщик вышел в веселом расположении духа.

«Все-таки к зиме я перееду в свою избу, — думал он, спускаясь по отлогому берегу к Волге. — Вернется ли скоро Павел, не вернется ли, а мне в своем углу спокойнее будет».

Константин сощурился и посмотрел из-под руки на небо. От края и до края оно было чистое, синее, и хотя солнце поднялось еще невысоко, но уже припекало.

Минут пятнадцать назад от пристани отвалил пароход, идущий вверх до Ульяновска, и на берегу уже никого не было. Даже морквашинские колхозницы, приносившие для продажи пассажирам топленое молоко, яйца и масло, разошлись по домам.

У пристанских мостков лениво покачивалась на тихой волне лодка Константина. Бакенщик отвязал веревку от перил мостков и собрался было шагнуть в лодку, когда за спиной услышал слабый женский голос:

— Дяденька, вы далеко собираетесь?

Константин оглянулся и увидел немолодую черноволосую женщину с худым болезненным лицом, закутанную в поношенное байковое одеяло. Возле женщины стояли остроносый мальчик и маленькая кудрявая девочка. Бакенщик оглядел женщину с головы до ног и, ничего не сказав, полез в лодку.

— Эй, Фомичев, — крикнул бородатый старик в ушанке, сидевший на борту пристани. — Возьми с собой бабу, ей в Отрадное.

— А кто она такая? — спросил Константин, подняв вверх голову. — Цыганка, что ли?

— Я русская, — застенчиво сказала женщина, подходя к перилам мостков. — У меня брат, Авдей Никанорыч Хохлов в Отрадном живет. Он на промысле работает. Я бы пешком пошла, да дети не дойдут, сил у нас совсем нет...

— А ты откуда сама будешь? — спросил бакенщик, снова остановив на женщине холодно-серые, строгие глаза.

— Из под Воронежа... От немцев убежали. Колхозники мы, — торопливо проговорила женщина.

— Садись, — сказал Константин, — только спокойно, лодка у меня вертлявая, перевернете еще.

Поставив в лодку девочку, женщина села на лавку и протянула руку мальчику:

— Осторожно, Миша.

— А я сам, — сказал мальчик и смело шагнул в лодку.

Константин снял пиджак, оттолкнулся кормовиком от мостков и сел за весла. Километра два он греб молча, изредка бросая исподлобья на пассажиров быстрый, угрюмый взгляд.

Женщина смотрела на высокие горы с непролазными зарослями орешника и торчащими над ними тонкими, как свечи, соснами, на светлую, манящую даль просторной реки, сливающуюся на горизонте с голубизной безоблачного неба, и на глазах у нее навертывались слезы.

— Мама, ты опять плачешь? — негромко, с укором и лаской в голосе сказал мальчонка, прижимаясь щекой к руке матери.

— Нет... Я не плачу... Я так это...

Женщина провела ладонью по голове девочки, смирно сидевшей у нее в ногах, и вздохнула.

— Вы так, налегке, или вещи какие на пристани остались? — спросил Константин.

— Немец у нас все разграбил... А деревню спалил. Богатый был колхоз, теперь ничего не осталось.

— Да что ты... спалил? — переспросил Константин, переставая грести.

— Всю, как есть... — сказала женщина. — Выгнали ночью всех до единого в чистое полюшко, разграбили добро наше, а дома пожгли...

Она уронила на колени руку, державшую на груди одеяло, Константин увидел ее наготу и содрогнулся.

Он взялся за весла и уже больше ни о чем не спрашивал.

В Отрадное приплыли около полудня. Женщина вылезла из лодки и стала благодарить бакенщика. Мальчик и девочка вошли в воду и, смеясь и брызгаясь, принялись мыть ноги.

Константин взял с сиденья пиджак, протянул его женщине.

— Возьми, — сказал он.

— Не надо, зачем это вы? — еле слышно проговорила женщина, и щеки ее покрылись бледным румянцем.

— Возьми, — повторил опять Константин, — нечего стыдиться.

Он бросил на руки женщины пиджак, отвернулся, крепко потер ладонью лоб.

* * *

Теперь Маша стала спокойнее и жизнерадостнее. Возвращаясь с работы, она обедала, помогала Катерине убирать со стола посуду и, не дожидаясь прихода подруги и жены бухгалтера, садилась за швейную машинку... А поздним вечером, оставшись в горнице одна, Маша шила кружевные чепчики, распашонки, простыни и все думала, кого она родит: сына или дочь? Павел желал, чтобы у них родился сын, а Маше хотелось, чтобы была девочка.

Собираясь спать, она перечитывала письмо мужа, а потом уже ложилась в постель. Помечтав немного о том времени, когда в мире наступит покой и счастье и Павел вернется к ней, она тихо засыпала.

Раз как-то Маша пришла из конторы необычайно взволнованной.

— Катюша, — сказала она, прижимаясь к невестке плечом. — Нам нынче благодарность вынесли. За пошивку белья. Честное слово!

И весь вечер глаза у Маши светились большой радостью.

В субботу с поста приехал помыться в бане Дмитрий Потапыч. Он вошел в горницу, увидел детское приданое, разбросанное по столам и стульям, и растрогался. Старик подержал в руках легкую, как пушинка, рубашечку и сказал Маше:

— Мареюшка, а ты смотри, не утруждай себя шибко...

Отзвук сердечного отношения уловила в его голосе Маша и с благодарностью взглянула на старика.

В это время прибежал со двора чумазый и загорелый Алеша.

— Дедушка! Иди в баню. Готова! — закричал он, сверкая перламутровыми белками.

Старик взял под мышку свернутое трубкой белье и направился в баню. Он всегда ходил в баню первым. Ее топили жарко, так, что уже в предбаннике лицо обдавало сухим горячим воздухом.

Дмитрий Потапыч разделся и, немного приоткрыв тяжелую разбухшую дверь, боком пролез в баню. Едва он переступил порог и прихлопнул за собой дверь, как грудь словно сдавило тисками и нечем стало дышать.

— Хорошо, — крякнул он, проводя рукой по волосатой широкой груди. Тело старика было белое и молодое. На кирпично-красной шее, исхлестанной крупными и мелкими морщинами, болтался на пропотевшем гайтане медный крестик.

Дмитрий Потапыч открыл раскаленную дверку парной отдушины, зачерпнул полный ковш воды и плеснул на каменку. И тут же присел. Шевеля волосы, над головой со свирепым свистом пронесся пар.

— Добрый парок, — сказал старик и, выплеснув в отдушину еще три ковша воды, полез на верхний полок.

В избу Дмитрий Потапыч еле вошел и у порога повалился на чистые половицы.

— Испить, Алешенька, — задыхаясь, проговорил он и уронил голову на распаренную руку со вздувшимися венами.

За ним в баню пошла париться Катерина. Вернулась она через полчаса и тоже чуть стояла на ногах. Потом отправились Егор и Алеша, и уж за ними Маша. К ней пришла Катерина.

— Давеча я и помыться не смогла, — сказала она, притворяя дверь.

Теперь в бане было не так жарко, как вначале, но Маше было трудно дышать, и она попросила Катерину открыть дверь в предбанник.

— Ты что, Мареюшка, а по мне так холодно, — удивилась та, но все же сжалилась над невесткой, открыла в стане отдушину и полезла с тазом на полок.

После бани пили чай с ежевикой. Подобревший старик щекотал Алешу, и тот смеялся. На щеках Алеши играл румянец, и мальчишка выглядел намного здоровее, чем зимой.

— Дедушка, когда же мы поедем рыбачить с ночевой? — спросил он. — Зимой обещал меня взять, когда лето придет, а теперь не хочешь!

— Поедемте, папаша, нынче, — негромко сказала Маша и посмотрела на Дмитрия Потапыча.

— Вот это верно! — с мальчишеским задором подхватил Егор. — Поедемте, дедушка. Бредень тятя починил, а вечер тихий. Ловиться рыба хорошо будет.

Дмитрий Потапыч подумал и кивнул головой.

— Поедем завтра в ночь. А после бани нельзя... Мы с Егором будем с бреднем ходить, а Мареюшка с Алешей рыбу собирать. А утром прямо ко мне на бакен уху варить отправимся.

— Что ты, батюшка, выдумал? — развела руками Катерина. — Да Мареюшка простынет.

Маша радостно засмеялась и сказала:

— Я, Катюша, пальто надену и шерстяные носки с калошами.

XII

Ночь была тихая, теплая, но рыба ловилась плохо. Дмитрий Потапыч с Егором сделали два заброда, а вытянули лишь пять подлещиков, судака и десяток густерок.

— От берега рыба отвалила, непогоду чует, — сказал Дмитрий Потапыч. — Не озяб, Егорушка?

— Нет, — ответил Егор и поднял клячу. — Давай, дедушка, еще половим.

Дед с внуком вошли в воду, не спеша побрели вдоль берега. Бьющуюся о песок рыбу Маша собрала и сложила в корзину с крышкой.

— Ее надо в воду поставить, — шепотом сказал Алеша, присев рядом с Машей. Оглядевшись по сторонам, он таинственно добавил: — А ко мне ночью бабушка приходила. С собой меня звала. «Пойдем со мной, внучок, сказала, у меня хорошо...» Разве покойники говорят и ходят?

— Нет, Алеша, что ты! — промолвила Маша и закрыла корзинку.

Они взяли корзинку за ручки и поставили ее у берега в сонную и теплую, как парное, молоко, воду.

— А ты меня обманываешь, — недоверчиво сказал мальчишка.

Маша обняла Алешу и прижала его к себе.

— Глупенький, зачем же я тебя стану обманывать? — негромко сказала она, и ей захотелось поцеловать Алешу, такой он был хороший и славный со своей детской искренностью и простотой. Но Маша почему-то не посмела, она лишь ласково провела ладонью по щеке мальчика.

— Ты меня любишь? — спросил Алеша и посмотрел Маше в глаза.

— Люблю.

— И я тебя тоже. Давай друг другу будем только правду говорить. А то большие всегда маленьких обманывают. Ладно?

— Согласна, Алеша, — серьезно сказала Маша.

— Давай руку, — потребовал Алеша.

К утру поднялся низовой ветерок, и на реке появились первые пятна ряби. Снизу шел буксир с нефтянками и тяжело хлопал по воде плицами колес.

Дмитрия Потапыча и Егора начала пробирать дрожь, и они вытащили бредень на берег. Егор надевал рубашку и прыгал с ноги на ногу по вязкому песку.

— К-ком-му др-рож-жей, дешево пр-ро-одаю! — озорно кричал он, и длинные волосы рассыпались у него по широкому лбу.

Маша и Алеша натаскали кучу валежника, зажгли костер.

— Пудика два поймали на первый случай, — сказал Дмитрий Потапыч, раскуривая трубку и застегивая на все пуговицы пиджак. — Я так думаю: пудов тридцать до конца навигации выловим и в подарок защитникам нашим сдадим... Правильно говорю, Егор? — повернулся он к подошедшему внуку.

— Наловим, дедушка, не сомневайся, — кивнул головой Егор и протянул к огню посиневшие руки.

Меркли веселые огоньки бакенов. Над мутной в тумане и белых барашках Волгой носились беспокойные острокрылые чайки. Пенные волны лизали прибрежный песок, намывали гальку.

На правом берегу молчаливо высились сизые от непогоды горы с высокими мрачными соснами на хребтах, в вершинах которых путались облака.

Свернувшись клубочком, спал Алеша. Голову он доверчиво положил к Маше на колени. А Маше спать не хотелось, ей было хорошо, она как-то по-особенному, не как всегда, все воспринимала и чувствовала. И старик, и мальчишки, и Катерина с мужем, и все другие люди казались ей гораздо лучше, чем они представлялись ей раньше.

Егор подложил в костер хворосту, и сникшее было пламя вновь быстро разгорелось по ветру.

— Расскажи, дедушка, что-нибудь о прошлом, — попросил он. — О бурлаке Мартьяне расскажи.

Дмитрий Потапыч спрятал в карман трубку, высвободил из-под воротника бороду и расправил ее по сторонам.

— Жизни в деде Мартьяне было много. До девяноста лет пресвободно себя чувствовал, — заговорил он. — А к концу дней своих задумываться начал, таять. Уставится в одну точку и часами сидит не шелохнется. «О чем, дедушка, думаешь?» — спросишь его, а он посмотрит на тебя, будто на пустое место, с неохотой проговорит: «Так, разное житейское». Раз утром — в сенокос это случилось — мы с родителем и брательником Захаром в луга собрались, а дед слезает с печки и говорит: «Ты, Митюшка, не ходи, на Молодецкий курган меня повезешь». Это мне, значит. Я у него любимым внуком был. Вижу, родителю неохота меня отпускать, да и сам знаю — не к сроку дед каприз выдумал. «Дедушка, — говорю, — может, повременим, опосля сенокоса на курган съездим?» А он: «Не перечь, касатик, вези!» И родителю: «Оставь его, Потап. Потерпи, скоро не буду вам помехой...» На Молодецкий курган дед еле взобрался. Проведу его шагов несколько, а он задыхается. «Погодь, — говорит, — отдышусь». — «Может, вернемся, — говорю, — трудно тебе, дедушка?!» — «Нет, — отвечает, — взберемся. Хочу в последний раз на просторы вольные взглянуть, с миром проститься». Привел его на курган. День выдался веселый. Глянул дед Мартьян вокруг — конца края нет матушке земле. И заплакал. «Не сладка была жизнь, — говорит, — а помирать не хочется». Всю обратную дорогу, пока плыли до Отрадного, дед молчал, думы тяжелые думал. Не вытерпел я, говорю: «Сказал бы мне, дедушка, свои мысли, может, тебе и полегчало бы». Дед поднял голову, пристально так на меня посмотрел, а потом отвечает: «Зелен ты еще, Митюшка, даром что чуть ли не с воротний столб вымахал. Не все мысли свои можно людям доверять. Который, может; и поймет, о чем ему скажешь, а которому, может, оттого и плохо случится». Когда вошли в избу, перекрестился он на образа и в передний угол лег на лавку. «Теперь, — говорит, — и помирать можно». А через день и взаправду помер.

Ветер разыгрывался. Дмитрий Потапыч надвинул на глаза выгоревший картуз с потресканным козырьком и спросил Егора:

— Согрелся? Ну, тогда поехали.

Алеша еще спал. Маша заглянула ему в лицо. Оно светилось какой-то особенной, сонной улыбкой. Только у детей бывает такая улыбка.

— Алешенька, — тихо сказала Маша, — проснись.

Мальчик широко открыл большие глаза, все еще чему-то улыбаясь, увидал костер, Машу, серое небо с голубыми бездонными колодцами и окончательно проснулся. Дрогнули и разомкнулись вишневые губы.

— Я не сплю. Я это просто так, — молвил он и поднял голову.

А Егор с Дмитрием Потапычем уже скатали разбросанный по песку бредень. На желтом крупитчатом песке отпечаталась причудливая кружевная вязь.

— Поплыли? — спросил Егор, когда на дно лодки возле бредня и корзинки с рыбой уселись Маша и брат.

С кормы помахал рукой Дмитрий Потапыч. Егор толкнул лодку и повис у нее на носу, болтая над мутной водой ногами.

Старик умело направлял лодку навстречу волне, стремящейся захлестнуть борта, и каждый раз увертливое суденышко взлетало на пенистые гребни, так и норовившие подмять лодку под себя.

— А здорово Волга расходилась! — прокричал Егор, сильно налегая на весла и упираясь широко расставленными ногами в копань.

— Шалит, — ответил старик. — Когда она разыграется, так не то еще бывает.

Егор ощущал в себе неудержимый прилив молодых, растущих сил, ему не страшна была разбушевавшаяся стихия, он знал, что одолеет ее, и от сознания этого ему было весело. Он далеко закидывал весла и подставлял разгоряченное лицо под холодные, освежающие брызги.

Первые минуты Маша сидела с закрытыми глазами, взявшись руками за края бортов. Когда лодка срывалась с гребня волны и падала вниз, у нее замирало сердце и ей казалось, что сейчас они провалятся на дно Волги. Но вдруг лодку подхватывала какая-то неведомая сила, и она будто на крыльях вырывалась на простор. Постепенно Маша привыкла к этим ежесекундным взлетам и падениям. Наконец она полуоткрыла глаза. Посмотрела на качающиеся вдали берега и улыбнулась солнцу, поборовшему тучи и на минуту заглянувшему на землю.

Когда-то в давние времена, думала Маша, в такую же вот непогоду, увязая в сыпучих песках и глине, шел по берегу, спотыкаясь от усталости, бурлак Мартьян, и жесткий лямочный хомут больно врезался в израненные плечи. Какие сокровенные мысли тревожили перед смертью старого бурлака? Не о смысле ли жизни задумывался он? Не тосковала ли его душа о правде, которая, придет время, одолеет зло на земле, как бы велико оно ни было?

Все ближе и ближе угрюмые громады гор. Черной щетиной стоял густой сосняк. Маше показалось, что кто-то притаился в его таинственном мраке и пристально смотрит неподвижными темными глазами, и ей сделалось жутко, у нее по спине пробежали мурашки.

Внезапно с самой высокой сосны сорвалась большая серая птица и, взмахивая огромными крыльями, полетела над рекой.

— Ястреб! — закричал Алеша и заглянул из-под руки на небо.

Ястреб летел медленно, свесив вниз голову, зорко высматривал добычу. Были видны белые подкрылья птицы.

Тише стал ветер и спокойнее волны, а у подножия дальней горы, спускавшейся прямо в Волгу, вода казалась гладкой, словно по ней только что прошелся утюг.

Берег был совсем рядом. Над окнами белого домика четко вырисовывался номер поста. По каменистой дороге в сторону Яблонового оврага лениво плелась лошадь. В телеге трясся мужик с длинной хворостиной в руке.

У мостика в лодке сидел, ссутулившись, Константин. Он ездил тушить бакены, вернулся недавно и теперь, отдыхая, поджидал на смену старика, чтобы отправиться в деревню.

— Папа, а мы рыбу ловили! — закричал Алеша, махая отцу фуражкой. — Мы ее дяде Паше на фронт пошлем!

Лодка пристала к берегу. Дмитрий Потапыч положил на колени кормовник и сказал Константину:

— Всем стадом ездили. Да погода разненастилась, мало наловили.

Константин промолчал. Он перегнулся через борт и, зачерпнув в пригоршню воды, стал пить.

XIII

Домой Маша вернулась уставшей, ей хотелось спать. Она умылась, но прежде чем лечь на кровать, взглянула в зеркало. Она очень подурнела. Лицо вытянулось, щеки опали, и на них уже не появлялись ямочки, даже когда она улыбалась. На лбу и висках проступали землистые пятна. Зато большие черные глаза с золотистыми искорками стали еще приметнее.

«Катя сказала, что перед родами со всеми так бывает, а потом пройдет...» — утешила себя Маша, укладываясь спать.

По крыше шумел, все усиливаясь, дождь. Было приятно лежать в мягкой чистой постели, и волнение постепенно улеглось.

«Получил Павлуша мое письмо или нет? — рассуждала Маша. — Пожалуй, нет. Девять дней прошло, как я послала ответ. А он-то, должно быть, с таким нетерпением ждет!»

Она улыбнулась. Отяжелевшие веки закрыли глаза, и ей показалось, что она снова плывет в лодке по зыбким волнам, которые так укачивают, что хочется спать...

...В контору Маша пришла ровно в девять. Она торопилась, чтобы не опоздать, и запыхалась. Лицо у нее горело, над верхней губой и на подбородке проступили капельки пота.

Маша украдкой взглянула в угол и увидела склонившуюся над бумагами лысину. Бухгалтер поднял голову и кашлянул в кулак. Потом снял очки и, тут же опять оседлав ими нос, встал из-за стола.

— Мария Григорьевна, — сказал он, обращаясь к Маше, и как-то неестественно сжал сухие костлявые руки.

«Неужели замечание сделает? — пронеслось у нее в голове. — И почему «Григорьевна»? Он всегда меня только по имени звал».

И так ненавистен был сейчас Маше этот человек, что она не попыталась скрывать своего чувства к нему, когда их взгляды встретились.

— Я должен выразить вам, Мария Григорьевна, — продолжал бухгалтер, — свое крайнее... — он остановился, подыскивая нужное слово, и пожевал губами, — свое глубокое соболезнование в постигшем вас горе.

— Не понимаю вас, Борис Львович, — в недоумении пожала плечами Маша.

В комнате вдруг наступила напряженная тишина, и мерное постукивание ходиков, обычно неслышное, теперь стало угрожающе громким.

— Разве вы не слышали последних известий по радио? — растерянно спросил бухгалтер и, не дождавшись ответа, повернулся к окну.

Дрожащей рукой он долго не мог попасть в карман, потом вытащил из него помятый платок и поднес к лицу.

— Голубушка, — прошептал он.

В глазах у Маши помутился свет, она схватилась рукой за спинку стула и мешковато опустилась на сиденье.

* * *

Под утро Константин разбудил жену.

— Ну, ты и спишь, — вполголоса сказал он, ощущая неприятную сухость во рту. — Мне сейчас такое приснилось... будто наш дом сожгли.

Моргая сонными глазами, Катерина посмотрела в измятое и бледное лицо мужа. Впервые за всю их совместную жизнь Константин показался ей некрасивым и чужим.

— Чего ты уставилась на меня? — спросил Константин. — Ох, я и напугался. Строил, думаю, строил, а немцы взяли сожгли.

— Какие немцы?

— Будто фашист в Отрадное пришел. Стою будто я на берегу, а из деревни баба бежит. «Дом твой, — кричит, — немцы подожгли. Они всю деревню хотят спалить!»

— С ума ты спятил! — сказала Катерина.

Константин лег на спину и, закинув за голову руки, уставился в потолок. Через час Катерина встала и ушла доить корову, а он все еще беспокойно ворочался, кутался в одеяло. Наконец он задремал и проспал до самого завтрака.

Ел Константин мало и через силу. Как только Катерина стала убирать со стола посуду, Константин сказал:

— Пойду посмотрю, что там плотники делают.

Когда он пришел на постройку, плотников возле дома не было.

— Бездельники, — сердито проворчал он. — Велел вчера крышу крыть, а они и одной доски не прибили.

Константин поднялся по ступенькам в дом. На усыпанном стружками полу сидели плотники. Перед стариками стояла бутылка с водкой и глиняная чаплашка.

— Жизнь, она штука серьезная, — философствовал беззубый Маркелыч, не замечая остановившегося на пороге Константина. — На вид так себе, — неприметный был человек, а, гляди, силу какую жизнь в него вдохнула. И нет его больше среди нас, а славу о себе вечную оставил... Наливай, Федосеич. Воздадим должную славу герою и иже с ним. Как это царь Давид сказал?

Маркелыч потрогал опухший багровый нос и, воздев вверх руку, торжественно начал:

— Славлю тебя всем сердцем моим...

Константин кашлянул. Маркелыч замолчал и повернул к двери голову. Другой плотник, старик Петров, протянул было руку за бутылкой, чтобы убрать ее, но не тронул и только вздохнул.

— Что же это вы, старики? — укоризненно спросил Константин. — Опять пьете?

Маркелыч поднял наполненную водкой чаплашку и протянул ее Константину.

— Помяни брата Павла, царствие ему небесное, — сказал старик, отводя в сторону тоскующий взгляд.

— Брата? — испуганно вскрикнул Константин, отступая назад. — Павла... убили?

Но ему никто не ответил.

— От Сергея тоже второй месяц писем нет, — вдруг глухо и подавленно сказал Маркелыч и сжал в кулаке бороду.

Константин непонимающе посмотрел на плотников и, подняв руку, стукнул чаплашкой о подоконник. Он старательно вытер о штанину облитые водкой пальцы и направился к выходу.

На крыльце Константин постоял, потеребил жидкую бороду.

— Вот тебе какая штука, — растерянно пробормотал он и стал медленно спускаться вниз.

Кончилась околица, а Константин все продолжал идти дальше по укатанной дороге, тянувшейся вдоль правого склона горы, снизу заросшего густым кустарником.

И чем больше он думал о брате, о войне, которая напоминала ему о себе все чаще И чаще, тем сильнее его начинало охватывать какое-то непонятное беспокойство. В голове у Константина беспорядочно возникали разные мысли, воспоминания. Он то принимался думать о наступающей осени и недостроенном еще доме, то почему-то вспоминал сестру бурового мастера Хохлова, которую он привез на лодке из Морквашей.

Константин так был занят своими размышлениями, что совсем не заметил, как он далеко ушел от деревни.

Навстречу приближалась лошадь, запряженная в двухколесную бричку. Она шла шагом, мерно помахивая головой, а сидевший в бричке мужик в пропыленных сапогах совсем, видимо, не собирался ее торопить.

Ленивое постукивание лошадиных копыт о землю и тарахтение ошинованных колес вывели Константина из задумчивости, и он поднял голову. В бричке сидел секретарь партийной организации колхоза Василий Зиновьевич.

«Вот еще... повстречался», — сказал про себя Константин и хотел было свернуть с дороги в кустарник, но Василий Зиновьевич его окликнул. Константин поморщился и остановился.

Лет десять назад Василий Зиновьевич работал старшиной бакенщиков. Однажды в дождливую и ветреную сентябрьскую ночь на посту Константина потух один фонарь, и он этого не заметил.

Строгий и требовательный к себе и людям, Василий Зиновьевич в ту ночь проверял бакены и обнаружил погасший фонарь. Он зажег его, приплыл на пост и спокойно сказал Константину:

— Я за тебя фонари зажигать больше не буду. Ты это учти.

А через несколько дней приказом по участку пути Константину был объявлен выговор. С тех пор Константин невзлюбил Василия Зиновьевича и всегда сторонился его.

Лошадь встала. Секретарь вылез из брички и пожал Константину руку.

— Куда это ты? — спросил Василий Зиновьевич, доставая из кармана брюк кисет с табаком.

— Да так... — замялся Константин и, не договорив, махнул рукой.

— Понимаю, — сказал Василий Зиновьевич и принялся старательно скручивать цигарку.

Наступившее молчание было неприятно Константину, ему показалось, что секретарь, занявшись папироской, о нем совсем забыл. Но вот Василий Зиновьевич закурил и, внимательно рассматривая покрывшийся пеплом кончик цигарки, неторопливо и глуховато сказал:

— Я нынче все утро только об этом и думаю. В поле поехал, а сам все об этом.

Он помолчал, плотно сжав тонкие губы и сощурив глаза.

— Да-а... Закрою глаза и вижу: обгоревший танк накренился набок, вокруг немцы валяются, а немного подальше еще четыре подбитые машины с фашистской свастикой.

Секретарь опять помолчал.

— Завхоз наш встретил меня в поле, говорит: «Пашка-то Фомичев, а? Кто бы мог подумать?» А я не удивляюсь. Советская власть на ноги поставила. Она парня вскормила.

Василий Зиновьевич бросил на землю окурок и, пристально посмотрев в лицо Константину, сел в бричку.

— Присаживайся, подвезу до дому...

— Спасибо, я пешком пройдусь, — сказал Константин и свернул на узкую тропинку, скрывавшуюся в кустарнике.

Он шел, сам не зная куда. Он не переставал думать о том, что смерть Павла это не какой-нибудь несчастный случай. Нет! Брат погиб на войне, он сражался с врагом, который хочет хозяйничать всюду на русской земле и даже вот здесь, на Волге!

«За народ головушку сложил. А я вот тут... дом себе строю», — Константин неожиданно почувствовал, как у него при этой мысли похолодели плечи и где-то глубоко внутри появилась тупая, сосущая боль.

Он остановился и, прижимая к левому боку ладонь, устало огляделся вокруг.

Начавшийся с раннего утра ветер срывал с деревьев листву и то кидал ее охапками на землю, то подбрасывал в синеющую вышину и багряно-золотыми тучами нес над лесом, над Волгой...

Константин стоял на тропинке, усыпанной светлыми листьями. Теперь даже в глухую темную ночь не заплутаешься в сентябрьском лесу.

А ветер все шумел и шумел, и листья все падали и падали, застилая землю причудливыми коврами.

И этот тревожно-шумливый листопад усиливал тоску и смятение, все больше и больше охватывающие душу Константина.

Константин тронулся дальше, начиная осознавать, что теперь, после смерти Павла, в его собственной жизни должны произойти какие-то перемены, но он никак не мог решить: что же ему надо делать?

Константин никогда не замечал красоты Жигулей, привыкнув к ним с детства, но почему-то сейчас, когда он вышел из сумрачных дубовых зарослей, подступающих к Молодецкому кургану с юга, и его взору вдруг открылись с головокружительной высоты необозримые пространства, он почувствовал, как сладостно защемило сердце.

Перед ним лежала Волга — тихая и светлая, с многочисленными в этом месте протоками — «воложками», омывавшими оранжево-зеленые острова и песчаные мели, а вдали до самого горизонта тянулись поля, перелески. Кое-где по берегу расположились деревни и села с еле приметными очертаниями домиков.

Серединой Волги шел буксир с караваном барж; буксир и баржи были похожи на детские игрушки, сделанные искусным мастером.

Веселы и приветливы были берега. А как нежна была бирюзовая даль реки, сливавшаяся на горизонте с чистым и высоким небом!

На самом ближнем острове, прямо перед Молодецким курганом, лежало полукругом озеро, точно оброненный кем-то назубренный серп. А на берегу стояли два багряных сверху донизу клена. В лучах заходящего солнца они казались огромным костром.

Взгляд Константина остановился на этих кленах. И ему вдруг показалось, что он видит, как ярким пламенем горит танк.

У Константина часто забилось сердце. Он шагнул в сторону обрыва и, вытирая со лба холодную испарину, сел на каменистый выступ. Какая-то неясная еще мысль настойчиво и властно начинала заполнять все его существо.

XIV

В этот вечер Дмитрий Потапыч не готовил ужина, он собирался в деревню и ждал на смену себе Константина. «Связался с этим домом и делать больше ничего не хочет», — думал с раздражением старик.

В сумерках из Отрадного приплыл Егор. Он кое-как замотал за уродливую корягу цепь от лодки и в-три прыжка одолел лесенку.

— Дедушка, — закричал он поднявшемуся со скамьи старику. — Отца тут разве нет?

— Сам видишь — нет, значит, нет, — сердито сказал старик.

Егор вытер рукавом рубахи лицо, взглянул на деда и вдруг в глазах его сверкнули слезы:

— Дедушка, дядя Паша...

Подросток не договорил и отвернулся.

— Что случилось, Егор? — старик больно взял внука за дергающееся плечо и так повернул его к себе, что у того назад откинулась голова.

...Дмитрий Потапыч очнулся поздним вечером. Он лежал вниз лицом возле домика и в ногах у него валялась сломанная вешка.

Когда уехал Егор и что он сам делал все это время, старик не помнил. Он сел и почувствовал боль в плече.

«Что со мной было?» — подумал он и разжал крепко стиснутую в кулак руку. На ладони лежали смятые стебельки травы, вырванные из земли с корнем.

— Травка, — сказал старик и бросил траву в сторону. Она была теперь мертвая и напоминала ему о смерти сына.

Старику захотелось встать. Но стоило ему подняться, как закружилась голова, и он почувствовал во всем теле такую слабость, словно ему пришлось прохворать несколько месяцев. Осторожно, держась за дверь, он вошел в домик и лег на кровать. Он все старался представить себе Павла, но перед глазами медленно проплывали совсем незнакомые лица. Особенно преследовал старика какой-то мужик с ехидно прищуренными глазами.

Дмитрию Потапычу подумалось, что ему близко знакомо это отталкивающее лицо, и он принялся вспоминать, где его видел. Но усилия его были напрасны... Наконец он устал и незаметно для себя уснул.

Было уже утро, когда он проснулся. Он вспомнил, что на бакенах еще не погашены фонари, проворно встали увидел, что рубаха у него разорвана от воротника до низа. И он ясно вспомнил все, что с ним было вечером, в часы безутешной скорби.

Вчера он не знал, что с собой делать, сейчас у него было тоже горе, оно будет и завтра, оно будет всегда, но оно уже больше не сможет его одолеть. Измученная душа Дмитрия Потапыча продолжала еще тосковать, но тоска эта уже начинала уступать место рассудку и мужеству.

Он спустился к берегу и посмотрел из-под руки на Волгу. Фонари на бакенах не горели.

«Кто их потушил? — подумал старик. — Константин? А где же он сейчас?.. Может, Евсеич?»

Он еще раз внимательно оглядел реку, но она в этот утренний час была пустынна и безмолвна, хотя и светило солнце.

Старик вернулся к домику и сел на свою любимую скамейку.

«Как там Мареюшка теперь? — вспомнил он о снохе. — Каково-то ей горемычной... Такая молоденькая — и вдова».

В дубняке, скрывающем крутую тропинку, которая вела на Молодецкий курган, послышалось шуршание листьев и приглушенное падение осыпавшихся камней. Дмитрий Потапыч оглянулся.

Показался Константин. Тяжелым, медленным шагом он направился к старику, сдернул с головы фуражку и опустился рядом с отцом на скамейку.

Старик посмотрел на широкую спину сына с прицепившимися к черной рубашке хвойными иголками и сказал

— Где это ты пропадал?

Константин кашлянул и ничего не ответил.

Дмитрий Потапыч достал из кармана трубку, но, вспомнив, что в кисете нет табаку, спрятал ее.

— Ты, батюшка, не гневайся на меня... Не могу я тут больше. Душа покой потеряла, — вдруг осипшим голосом сказал Константин и поднялся. — Хочу вместо Павла туда проситься...

Отец молча обнял сына и поцеловал.

С чувством какой-то необычной легкости спускался Константин по лесенке вниз. На последней ступеньке он задержался, поднял голову.

— Батюшка, — крикнул он, — у сруба дверь и окна досками забейте. Достроим, когда вернусь.

Дмитрий Потапыч стоял у обрыва и пристально смотрел на каменную дорогу, тянувшуюся вдоль самого берега.

Сын скрылся за оголенным выступом скалы, а он все еще смотрел на дорогу, часто моргал веками, и глаза его наполнялись слезами, и весь мир для него был как в тумане.

* * *

Врач боялся, как бы у Маши не начались преждевременные роды, но все обошлось по-хорошему, и на четвертый день ей стало значительно лучше.

Маша все еще ничего не ела. Когда вошла Катерина и поставила на стол тарелку куриного бульона и другую с ломтиком белого хлеба, пахнущего хмелем, Маша ни к чему не притронулась.

«Как нелепо, — подумала она, — Павлуши нет, а они все суетятся и беспокоятся... Ему вот ничего не надо. Его нет и больше не будет. Не будет!»

Маше вдруг показалось невероятным, немыслимым, что от любимого ею человека ничего, кроме воспоминаний, не осталось в жизни. И при этой мысли сжалось сердце и пересохли губы. Гитара на стене, спинка кровати и все другие предметы в комнате стали двоиться, казались нечеткими и смутными. Маша крепко зажмурила глаза, и по щекам потекли теплые струйки.

Она не вытерла их и так, не шевелясь, лежала долго, часто облизывая кончиком языка губы и, чтобы ни о чем не думать, повторяла какие-то нелепые, бессмысленные слова, возникавшие в больном воображении, пока сознание не поборол облегчающий, успокоительный сон.

Когда Маша открыла глаза, она увидела Авдея Никанорыча Хохлова.

Он вошел в комнату застенчиво и на предложенную Катериной табуретку сел осторожно, сначала потрогав ее рукой, будто боялся, что она под ним сломается.

Возле ног Хохлов поставил плетенную из соломы сумку, кашлянул в кулак и расправил большим пальцем усы.

Прошло минуты две, а мастер и не собирался говорить. Маше было невыносимо это молчание, и она безучастно и недружелюбно спросила:

— Какие новости на промысле, Авдей Никанорыч?

Хохлов поднял голову и, виновато улыбаясь, переспросил:

— Вы о чем, простите, не расслышал?.. Работаем, как же! Взяли новое обязательство — как только узнали о гибели...

Хохлов запнулся и покраснел. Не зная, как скрыть свою неловкость, он нагнулся к сумке и бережно вынул из нее макет буровой вышки.

— Пожалуйста, примите... Вроде как на память, — сказал он и снова покраснел.

У маленькой нефтяной вышки из гладко выструганных прутиков и палочек все было как у настоящей, большой.

Даже маршевые лестницы не поленился сделать мастер. Огибая вышку, они поднимались к самой вершине с площадкой, напоминающей скворечник. Над входом в вышку висела красная дощечка с надписью:

«Буровая № 5 имен Героя Советского Союза П. Д. Фомичева».

Маленькая вышка была чудесной работы, большую любовь и кропотливый труд вложил в нее бывалый мастер, и Машу глубоко тронул этот подарок. Порывисто приподнявшись с постели, она взволнованно сказала:

— Как вы добры ко мне. Я никогда не забуду... Никогда!

Мастер смутился и встал.

— Что вы... Вот уж право... — пробормотал он и стал искать фуражку.

Маша посмотрела ему вслед и подумала: «А он добрый, хороший и Павлушу, видимо, очень любил».

Неожиданно в раскрытое окно дунуло холодным ветром с пылью, и кто-то с яростью захлопнул створки. Испуганно вскрикнув, Маша соскочила с кровати.

На улице творилось что-то невообразимое..

Днем хмурилось небо, было душно, и хотя восток заволокли черные тучи, изредка рассекаемые змейками молний, а над дальним лесом на левом берегу Волги несколько раз нависал дождь, — все еще думалось, что гроза пройдет стороной.

Но к вечеру с востока потянуло холодом, подул ветер и черная туча стала быстро расти и приближаться.

Маша держалась рукой за косяк окна и широко раскрытыми глазами смотрела на улицу.

Впереди тучи неслись косматые седые вихри, они поднимали с земли столбы пыли, срывали с крыш сараев и коровников солому и крутили, подбрасывали ее вверх.

Уже где-то близко загромыхали сердитые раскаты грома, а на западе ярко светило летнее солнце, и горизонт был безмятежно голубой, без единого облачка, и от этого почему-то еще страшнее казалась приближающаяся гроза и еще тревожнее билось сердце.

А одинокая тонкая сосенка на Могутовой горе, терзаемая ветром, и белые голуби, в смятении носившиеся по черному, как ночь, грозовому небу, долго еще будут возникать перед Машиными глазами и бередить душу неясной, смутной тоской о том, что когда-то было и безвозвратно ушло в прошлое.

И Маша поняла, что прежнее все кончено и никогда, никогда больше не повторится, а впереди у нее трудная, тяжелая жизнь, но она верила, что придет время и снова наступит счастье и радость на русской земле.

«Павлуша! Как я хочу во всем быть такой, как ты! Я буду много-много работать и растить ребенка, твоего ребенка, — думала Маша. — А как я буду его любить!»

Ветер смолк, и на какую-то минуту все вокруг замерло в томительном ожидании. Маше показалось, что эта минута длится целую вечность. И вдруг пошел дождь — крупный и частый. Маша открыла окно, и в комнату ворвался бодрый, освежающий воздух, лицо и грудь обдало приятным холодком.

Она обернулась и увидела Алешу. Мальчик стоял посреди комнаты.

— А я думал, ты спишь, — сказал он и застенчиво улыбнулся.

Маша надела халат и усадила Алешу рядом с собой на кровать.

— Что же ты ко мне не приходил? — спросила она.

— Мать не велела. «Она, — говорит, — родить собралась...» Где же у тебя маленький?

— Его еще нет, Алешенька, но он скоро будет.

Мальчик насупил брови и вскинул на Машу строгие глаза:

— Ты смотри, только братишку роди, я девчонок не люблю. Ладно? — Он помолчал и добавил: — Мы нынче с тобой одни остались. Мать с Егором на бакен уехали деда сменить. Его на промысел звали, речь говорить... А мать совсем теперь вместо отца работать там будет.

Дождь незаметно смолк. По улице неслись бурные потоки грязной воды, и на гребнях ее возникали и лопались пузыри. Ребятишки в засученных до колен штанах уже смело перебегали ручьи и весело смеялись.

В горах курился розовый туман. Где-то далеко-далеко, вероятно еще за околицей, шло стадо, а хлопки пастушьего кнута, уже слышались в деревне.

— Пойдем корову встречать, — сказала Маша и встала с кровати.

— Я один встречу, а ты дойницу готовь, — решил мальчик.

Маша цедила сквозь ситечко парное молоко, когда стуча о пол сапогами, на кухню вошел Дмитрий Потапыч. Он шел неестественно прямо, аккуратно печатал каждый шаг, и лицо у него было строгое и бледное.

— Папаша, что с вами? — испуганно спросила Маша.

Старик хотел что-то сказать, но только махнул рукой и пошел к себе за печку.

Дмитрию Потапычу очень хотелось сказать снохе, что он любит ее так же, как любил Павла, сказать ей какие-то сердечные, ласковые слова, но он не нашел нужных слов. И он боялся еще, как бы Маша не подумала, что он говорит все это просто так, чтобы ее утешить.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Удивительный в этом году выдался сентябрь! Уже наступила вторая половина месяца, а было так тепло, словно летом. И еще не начинался листопад. Лишь кое-где валялся палый лист. Леса как бы все еще не хотели расставаться со своим пышным, цветастым нарядом.

И вечера стояли тихие, задумчивые.

Прижимая к груди ребенка, Маша подошла к берегу Волги. В эти вечерние часы она всегда любила бывать на реке. Сюда Маша ходила с Павлом, подолгу сиживала здесь и после проводов мужа на фронт.

Что может быть чудеснее заката на Волге!

Уже заходило солнце, и небо, размашисто разрисованное невыразимо яркими, светящимися красками, на полотне художника выглядевшими бы совершенно неестественно, отражалось в реке, чистой и прозрачной, и, казалось, неподвижной, как горное озеро.

Маша спустилась к воде, села на белый ноздреватый камень и все смотрела и смотрела на Волгу. А перед ней распласталась сказочная птица с чудовищно огромными огненными крыльями. Как-то незаметно, и тоже сказочно, птица эта на глазах Маши превратилась в фиолетово-синее страшилище. А еще минуту-другую спустя и страшилище сгинуло, и вместо него по воде понеслись быстрые струги с малиновыми парусами.

Весь этот день Маша думала только о Павле, только о нем.

Завтра исполняется год со дня гибели мужа. А кажется, всего лишь недавно познакомилась с ним Маша, кажется, только вчера была их свадьба.

Полгода прожила Маша с мужем, а сколько осталось воспоминаний — светлых и радостных, горьких и печальных. И в памяти они воскресали одно за другим, одно ярче другого...

По узкой тропинке, усыпанной мелкой галькой, медленно и грузно прошел высокий парень, заложив за спину руки. Он даже не взглянул на Машу, но, отойдя от нее, отойдя всего на несколько шагов, внезапно повернул назад.

— Не скажете, который час? — спросил он, останавливаясь против Маши и сразу загораживая плечистой фигурой все небо.

Отвечая, Маша вскинула на парня глаза — большие, черные, с золотыми искорками и, сама не зная почему, вдруг смутилась. Ей показалось, что она уже где-то видела это лицо — такое простое и открытое, с подкупающей застенчивой улыбкой на припухлых мальчишеских губах.

— Спасибо, — поблагодарил парень и тотчас пошел в гору, шагая легко и быстро.

«А ведь я тоже засиделась. Надо идти, а то скоро Коленьку кормить, — подумала Маша и наморщила лоб. — Но где я все-таки видела этого молодого человека? Где?»

Она склонилась над сыном, осторожно провела кончиками пальцев по его лбу, поправила волосы — пока еще такие редкие, еле заметные, что к ним было страшно притрагиваться. А мальчик уже проснулся, завертел головой, улыбаясь и лопоча что-то бессвязное, и Маша, растроганная и счастливая, тоже улыбнулась.

— Неужели, Коленька, кушать захотел? — сказала она, заглядывая сыну в глаза. — Проголодался, галчонок?

Мальчик высвободил из пеленок руку и потянулся к груди, по-смешному разевая рот.

Решив сейчас же вот накормить ребенка, Маша огляделась по сторонам. Вокруг никого не было, лишь по прибрежной полосе прогуливалась, раскачиваясь из стороны в сторону, ворона, преисполненная собственного достоинства.

Маша поудобнее уселась на камне и стала расстегивать кофточку.

Солнце уже село, но было еще так светло, что у гуляющей по сырой гальке вороны отчетливо виднелось на спине сизое вздыбленное перо.

«А ведь это же Трошин, — неожиданно сказала про себя Маша. — Бурильщик из бригады Авдея Никанорыча. Почему я сразу не вспомнила? Его портрет на днях в газете напечатали».

Она не видела, как с горы спустилась, размахивая плащом, молодая худущая женщина в темном шерстяном платье.

Маша оглянулась, когда незнакомка была уже рядом.

И по мере того как женщина приближалась к Маше, совсем растерявшейся, смуглое лицо ее с коротким вздернутым носом начинало расплываться в улыбке.

Мельком взглянув в лицо незнакомки, Маша не удержалась и тоже улыбнулась, уже не чувствуя ни растерянности, ни смущения, сама не понимая, отчего это ей так стало хорошо.

— Какой я строгий, даже брови нахмурил! — сказала со смехом женщина. Она остановилась, с ласковым любопытством рассматривая ребенка, прильнувшего губами к полной белой груди с голубоватыми ниточками жилок. — Это у вас первый?

Маша кивнула головой.

— Наверно, так рады? Правда?

— Да, — сказала Маша и негромко рассмеялась.

— Как комично он хмурит брови! — Незнакомка снова улыбнулась и присела перед Машей на корточки.

— А вы, видимо, приезжая? — спросила Маша.

— Да. Мы с мужем только на днях появились на этой земле. Его директором промысла сюда прислали... Каверина моя фамилия. А зовут Ольгой.

Маша и Каверина возвращались в деревню вместе.

— А как здесь изумительно! Какие горы! — говорила Каверина. — А закаты... — она обернулась назад и вздрогнула. За Волгой полыхало зловеще-багровое пожарище. — Ой, как жутко!.. Рассказывают, вот так в Сталинграде.

Маша тоже оглянулась и крепче прижала к себе сына. Некоторое время они шли молча, глубоко задумавшись. Каверина проводила Машу до калитки.

— Заходите, пожалуйста, когда будет время, — пригласила Маша свою новую знакомую. — Я вечерами всегда дома.

— Обязательно зайду, Машенька! — пообещала та, и по всему чувствовалось, что говорила она это искренне и уж свое слово непременно сдержит. — Смотрите, берегите малыша. Он такой у вас хороший!

II

Еще в апреле на пустыре, начинавшемся тут же за Отрадным и кое-где заросшем кустарником, было тихо и безлюдно. Но прошел месяц, и сюда стали возить кирпич, цемент, лес. Появились каменщики и плотники. И вот к осени на пустыре выросло несколько бараков и кирпичных домиков будущего городка нефтяников, но в жилье по-прежнему была большая нужда, и много рабочих семей еще продолжало оставаться в деревне.

— Если бы не война, разве стали бы строить времянки? — посмотрев на длинные приземистые бараки, тихо сказала Каверина шагавшей рядом с ней Маше.

На пригорке весело и дерзко зеленела сирень, словно собираясь остаться в этом своем наряде и в зиму. Маша сошла с дороги и сорвала кустик с жесткими неувядающими листьями и воткнула его в середину пунцово-золотистой охапки веток, которую она держала в руках.

После прошедшего на той неделе дождя снова установилась солнечная, безветренная погода, не часто бывавшая в эту пору года в Жигулях. Бездонно синеющее небо целыми днями оставалось чистым и безоблачным, как в лучшую летнюю пору, и все же по всему чувствовалось: это последние погожие денечки.

Маша радовалась, что согласилась пойти с Кавериной, недавно избранной секретарем комитета комсомола, в рабочий поселок — вечер был теплый и тихий.

— А ты знаешь, Машенька, в последнее время я все чаще начинаю думать... — грустно заговорила Каверина, — семья без детей... Ну разве могут люди быть в полную меру счастливы без детей?

Маша собиралась что-то сказать, но, взглянув Ольге в лицо, промолчала.

Комендант общежития, неопределенных лет человек с юркими, заплывшими глазками, встретил Каверину и Машу недружелюбно.

— Все ходють и ходють всякие, — ворчал он, сопровождая нежданных гостей. — А чего смотреть, чай тут не царские палаты!

И в какую бы комнату Ольга и Маша ни заходили, везде было одно и то же: грязные полы, кучи мусора по углам, голые, унылые стены.

— У вас что же, так принято — убираться раз в месяц? — спросила Каверина.

— Убираемся, — лениво протянул комендант. — Каждый день убираемся. Да разве всюду поспеешь!

С одной из кроватей приподнялся чернявый паренек и с усмешкой проговорил:

— Не верьте — врет! Дня четыре уборщицы не видим. Только в одной комнате — в конце полутемного коридора — было несколько чище, опрятнее.

Подходя к этой комнате, комендант ядовито заметил:

— А тут у нас самая что ни на есть капризная публика обитает. То им вешалку подавай, то зеркало... А понятия того нету, что война, не до этого...

— А кто же именно? — перебила Ольга коменданта, еле сдерживая накипавшее против этого человека раздражение.

— Соловей-разбойник. По фамилии Трошин. И еще с ним двое.

На сумрачном до этого лице Ольги затеплилась улыбка. Она уже познакомилась с Трошиным — он был членом комсомольского комитета.

— Мы сейчас, Машенька, и запишем, с чего нам тут начинать, — сказала Каверина, обращаясь к Маше. Как будто лишь сейчас заметив в руках у Маши охапку веток, она вдруг оживленно добавила: — А давай-ка устроим их куда-нибудь... ну хотя бы на подоконник. Они так украсят комнату!

— Давай, Оля, — охотно согласилась Маша, — только во что вот их поставить?

— А вот если... в кувшинчик? — Каверина взяла с тумбочки небольшой эмалированный кувшин.

Через минуту букет уже стоял на подоконнике, и от его огненных и оранжевых листьев в комнате и в самом деле стало светлее и уютнее.

Достав из кожаной сумки бумагу и карандаш, Ольга присела к столу.

— Придут ребята и порадуются: откуда, скажут, взялось такое? — Ольга негромко засмеялась и покосилась на дверь, за которой только что скрылся комендант. — Первым запишем: починить полы, исправить двери. Так? Потом побелка.

— А не лучше ли, Оля, нам уйти отсюда? Неудобно в чужой комнате, — проговорила Маша, все еще продолжая стоять.

— Ой, какая же ты трусиха...

Каверина не договорила — в комнату неожиданно вошел Трошин с книгой под мышкой.

— Здравствуйте! Вот не ожидал гостей! — непринужденно сказал бурильщик, подходя к столу. — А я нынче во второй смене.

Ольга первой протянула бурильщику руку:

— Хотелось сказать — не ожидал непрошеных гостей?

— Что вы! Гостей всегда надо с радостью встречать. А начальство особенно! — улыбаясь, Трошин повернулся к Маше.

Пожимая Машину руку — узкую, с длинными тонкими пальцами, — бурильщик пристально и доброжелательно посмотрел в ее лицо.

— А что же вы не садитесь? — с добрым участием спросил он и подставил табуретку.

— Спасибо, — ответила, краснея, Маша.

Положив на тумбочку книгу, Трошин и сам устроился у стола.

— А вы что же тут, товарищ Каверина, акт, что ли, какой составляете? — заговорил он шутливо. — Неужели мы в чем провинились?

— Никакой акт не поможет... Надо гнать в шею вашего коменданта. Вот что! — Каверина подняла голову. — Серьезно говорю.

— Согласен, — кивнул Трошин. — Этому пьянице давно пора по шее надавать.

Каверина повертела между пальцами карандаш, потом зачертила нарисованную на бумаге птичку.

— А еще, Оля, запиши: в туалетной комнате нужно повесить новые умывальники, — сказала Маша. — Те, что сейчас там, — худые, ржавые. И занавески на окна. Это тоже обязательно.

— Занавески... А с ними и верно неплохо будет! — простодушно проговорил бурильщик, снова уставясь на Машу.

Но Маша даже не взглянула на Трошина.

«А он совсем и не заметил нашего букета», — с неприязнью отметила она про себя.

Через полчаса Ольга и Маша собрались уходить. Проводив их до крыльца общежития, Трошин на прощание сказал:

— Заглядывайте почаще. А за букет пребольшое спасибо. Мы эти веточки до весны сохраним!

И он посмотрел на Машу светло-серыми, мягко засиявшими глазами, как будто угадывая, что это она принесла в его комнату последнюю память о прошедшем лете.

III

Еще когда в бригаде Хохлова работал Павел, Егор изредка прибегал на буровую. Особенно он любил бывать во время подъема или спуска бурильных труб. Робко остановившись на мостках и затаив дыхание, паренек во все глаза смотрел на длинные стальные трубы — «свечи», которые быстро, одну за другой, поднимали из скважины рабочие.

Но вот дядя уехал на фронт, и Егор перестал ходить на буровую. Снова его увидели там через полгода после получения известия о гибели Павла.

— Фомичев? — спросил мастер, проходивший мимо рослого, краснощекого паренька, и взял его за плечо.

— Здрасте, — с хрипотцой сказал мальчишка, недоверчиво покосившись на Авдея Никанорыча.

— Так, так, — протянул Хохлов, оглядывая с головы до ног подростка. — Интерес, значит, к нашему делу имеешь? Бурильщиком, как дядя Павел, хочешь быть?

Егор ничего не ответил, он лишь проворно опустил лучисто просиявшие глаза. Глаза эти были расставлены широко, точь-в-точь как у дяди Павла.

— А учишься как, хорошо?

Мальчишка мотнул головой.

— Ну, то-то. Учись старательно. Теперь в нашем деле без учения нельзя. Вон их сколько, машин-то разных! — Хохлов помолчал, еще раз внимательно оглядел Егора. Беспокойные, глубоко запавшие глаза мастера потеплели в улыбке. — Ну, то-то! Заглядывай еще, когда вздумаешь!

И вот с тех пор паренек все больше и больше стал привязываться к старому мастеру. Теперь он уже чаще наведывался на буровую. Когда кто-нибудь из рабочих сердился на Егора, пристававшего с разными расспросами, Хохлов говорил, хитровато щурясь:

— До всего допытывайся, Егорка! Ко всему присматривайся. Наша работа, парень, сто́ящая. Нефть для машин нужна, как хлеб для человека. Вот оно что!

Ему все больше и больше нравился этот шустрый, любознательный подросток, которому до всего было дело.

Егор никогда не скучал на буровой и всегда находил себе занятие: то вертелся возле ремонтируемого насоса, подавая слесарю разные гайки и ключи, то помогал рабочим готовить раствор, с азартом кидая в глиномешалку полные лопаты тяжелой комковатой глины, то очищал от песка и мучнистого шлама желоба.

— В Павла, в дядю пойдет. Такой же до работы горячий будет, как и тот, — негромко, себе под нос, говорил мастер, присматриваясь к лобастому, не по возрасту сильному и выносливому пареньку.

А заслужить одобрение Хохлова, человека требовательного и к людям и к себе, было не так-то просто.

На каждом промысле — большом или малом — можно найти буровую скважину, первой в свое время давшую нефть в этом районе. Была такая скважина и на промысле в Жигулевских горах.

Невысокая вышка стояла в начале устья Яблонового оврага, метрах в полутораста от берега Волги, и нефтяники в шутку называли ее «бабушкой». Эту скважину-открывательницу и пробурил в тридцать седьмом году мастер Хохлов.

Всякий раз, заявляясь на промысел, Егор старался пройти непременно мимо этой вышки. А изредка он даже присаживался около «бабушки» на пенек и пытался представить себе то недавнее, совсем недавнее время, когда она сиротливо стояла одна-одинешенька во всем этом лесистом и — опять уже в прошлом — таком глухом овраге.

Об этой буровой Егор знал все, решительно все, не зря же он пытливо и настойчиво выспрашивал Авдея Никанорыча о его работе в Яблоновом овраге.

...Вышка затерялась среди диких яблонь и орешника, густо разросшихся по широкому оврагу. Грохот бурильного станка пугал птиц и зверей, но стоило лишь ненадолго умолкнуть станку, как над оврагом водворялась немотная таежная тишина, словно вокруг на много километров лежала нехоженая земля.

Авдей Никанорыч жил в то время в палатке, раскинутой между кудрявыми яблонями. В дождливые августовские ночи мастер просыпался от стука спелых дичков, падавших с веток на тугой намокший брезент палатки. Подолгу ворочаясь с боку на бок, он думал о том, удастся ли отыскать в Жигулях «большую нефть».

Еще до Хохлова геологоразведочная партия пыталась пробурить в овраге глубокую скважину, но произошла крупная авария — оборвалась колонна труб, и все работы были прекращены. Постигла неудача бурильщиков и при бурении другой скважины.

— Случись такая авария и у нас на буровой, — вспоминая то время, говорил потом Авдей Никанорыч, — разведка в Жигулях затянулась бы, леший ее знает, на сколько еще месяцев!

Наконец бурение было закончено. Тревога Авдея Никанорыча оказалась напрасной. Из скважины ударил нефтяной фонтан. Первый нефтяной фонтан в Жигулевских горах.

Потом Хохлов бурил новые скважины, осваивая богатое месторождение. Обычно больше двух лет Авдей Никанорыч редко где задерживался на одном месте. Хохлову всегда была по душе работа разведочной партии — трудная и смелая. Он любил первым приходить в глухие края, где еще не были открыты богатства земных недр, но которые надо было во что бы то ни стало отыскать. Опытный мастер бурил скважины и в знойных солончаковых пустынях Эмбы, и на штормовом берегу Охотского моря, и на реке Ухте, и в степях Кубани. Но здесь, в Жигулях, Авдей Никанорыч осел надолго.

— Не собираешься, Никанорыч, в другие земли податься? — спрашивал его изредка кто-нибудь из бурильщиков. — Говорят, на Украине, под Ромнами, нефть начинают искать.

— Какой ты чудной, милок! — не спеша отвечал мастер. — Ты что же думаешь, тут всю нефть открыли? Не-ет, милок. Тут еще работы хватит. Эти горы все на нефти плавают!

Эти крылатые слова старого мастера о родных Жигулях пришлись Егору по душе. Даже в сочинении по литературе, рассказывая о минувших летних каникулах, Егор написал:

«То и дело бегал в Яблоновый на буровую к мастеру Хохлову, тому самому, который нефть в Жигулях открыл. Не кто-нибудь, а Хохлов Авдей Никанорыч сказал про наши Жигули: «Эти горы все на нефти плавают!»

Но особенно частым гостем в бригаде Хохлова Егор стал этой вот осенью.

Прослышав о том, что бывалому мастеру поручено искать в Жигулях новый нефтеносный горизонт — девонский, по предположению геологов еще более мощный, чем тот, который разрабатывался, Егор готов был дневать и ночевать на буровой Хохлова.

А когда над новой буровой, уже получившей свой номер — 27, — нависла угроза срыва графика ее пуска и комсомольцы промысла решили помочь хохловцам, Егор подумал: «А мы, комсомольцы школы, мы что, малосильная команда? Разве мы не умеем лопаты в руках держать? Или топоры?»

Кто-кто, а уж Егор знал, как обрадуется Хохлов каждой новой паре рабочих рук!

Бригаде Авдея Никанорыча сейчас приходилось куда как туго.

— На два фронта воюем, — говорил Хохлов. — На старой буровой заканчиваем проходку и тут вот, на двадцать седьмой, потеем.

Невысокий и кряжистый, с виду угловатый и неповоротливый, Авдей Никанорыч изумлял всех своей непоседливостью.

Медленно шла нагрузка машин на глинокарьере для старой буровой, и он мчался туда, размахивая короткими руками, сам брался за лопату и показывал, «как еще могут работать старики». И уже вместо трех-четырех рейсов в день машины начинали делать по два рейса в полтора часа. Происходила заминка у монтажников, устанавливающих паровую машину на двадцать седьмой, и мастер тут как тут — уже поднимался на приемные мостки новой вышки.

— Ну, чего, мокрые курицы, топчетесь на одном месте? — спрашивал он и, постояв минуту-другую, задумчиво покручивая ус, советовал, что и как надо делать.

Явившись как-то на поляну после обеда, Хохлов остановился на пригорке и посмотрел вокруг, на работавших всюду людей.

К Авдею Никанорычу подошел бригадир вышкомонтажников Устиненко, пожилой рябоватый украинец.

— Помощники-то, Никанорыч, все подваливают! — сверкая маленькими колючими глазками, сказал он и повел рукой в сторону траншеи. — Еще с двух буровых комсомолия притопала.

Приглядываясь к рабочим, копавшим траншею для водопроводных труб, мастер проговорил:

— А за теми кустами... там что за команда?

— Это Егорий Фомичев с приятелями. Прямешенько из школы прикатили. Давай, требуют, дядя Устиненко, и нам работу!

Бригадир вышкомонтажников тоже глянул на ребят и с одобрительной ухмылкой добавил:

— Славные хлопчики!

Авдей Никанорыч зашагал к траншее. Первым его заметил Егор. Разогнув спину, мальчишка провел рукой снизу вверх по разгоревшемуся, кирпично-смуглому лицу и крикнул:

— Здравствуйте, Авдей Никанорыч!

— Как она, жизнь-то, стригунки? — спросил Хохлов.

Егор был без фуражки, и длинные пряди волос то и дело спадали ему на широкий выпуклый лоб. Привычным кивком отбросив назад волосы, он сказал:

— Как всегда, Авдей Никанорыч!

— А не пора ли вам домой, уроки готовить?

— Успеем с уроками. Мы еще часочка два порубаем! — загалдели мальчишки, окружив мастера. Их было много — десятка три.

— Авдей Никанорыч, а правда, на реке Ухте уже добывается девонская нефть? — поборов смущение, обратился к мастеру белобрысый веснушчатый паренек, тонкий, как тростник. — А то у нас тут спор получился.

— Добывается! На Ухтинском промысле мне довелось поработать...

— Говорил же я вам. А еще не верили, — сдержанно, с упреком сказал Егор товарищам.

— Авдей Никанорыч, — снова смущаясь и розовея, подал голос все тот же белобрысый паренек, — а мы хотим... кончим весной семилетку — и на промысел. Вы нас возьмете к себе?

Старый мастер поднял с земли перекрученный, точно связанный в узел, обрубок корня — не то шиповника, не то осины, — повертел его в руках и задумчиво, со вздохом, сказал:

— Если бы не война, учиться бы вам, стригунки, да учиться!

Хохлов поглядел на Егора и добавил, ласково потрепав подростка по плечу:

— А тебе, Егор, спасибо... И всем вам, ребятня, рабочее наше спасибо за подмогу.

Авдей Никанорыч помолчал.

— А насчет буровой... Кончите школу, приходите. Разумею так: работа у нас всегда найдется, особливо для тех, кто ее не страшится.

Когда Хохлов отошел, Егор, ни на кого не глядя, стиснул в руках лопату и, чуть нагибаясь, изо всей силы вонзил ее в неподатливую, слежавшуюся веками землю.

IV

В середине ноября выпал первый снег. А потом начались морозы — трескучие, январские. Но сегодня в полдень вдруг оттеплило, осел снег, и на потускневшей дороге появились темные пятна. И хотя весь день ни разу не показывалось солнце, во всем чувствовалось весеннее оживление, а от сизо-красных веток вербовника пахло мартом.

Маша сняла белые пуховые варежки и, нагнувшись, захватила в горсть тяжелого, вязкого снегу.

«Весна... настоящая весна, да и только! — улыбалась она, сжимая тонкими пальцами податливый комок. — А у меня голова немножко кружится. Это, наверно, оттого, что на воздухе давно не была».

Она возвращалась из рабочего поселка, куда ходила в общежитие к заболевшему бригадиру вышкомонтажников Устиненко за нарядами.

Дорога тянулась мимо горного склона, полукругом обступающего пустырь. Эта остроребрая гора с разросшимися у подножия дубками и голая у вершины чем-то напоминала крыло беркута. Она надежно защищала поселок от суровых, пронизывающих ветров, частенько гулявших зимой по Волге.

Маша смотрела по сторонам и вспоминала... Ведь это было совсем-совсем недавно, всего лишь в прошлом году. Она лазала по склону горы, держась рукой то за гибкие кустики бузины, то за белые камни, вросшие в землю, и рвала фиалки, желтую ветреницу, сиреневые колокольчики, трогавшие ее своей непритязательной простотой. Где-то рядом собирала первые весенние цветы Валентина Семенова, подруги часто перекликались, и Маше было весело и радостно.

Дома Маша поставила букет в голубую с белыми лилиями фарфоровую вазу; когда вечером пришел с работы уставший Павел, он сразу заметил в комнате цветы и весь просиял в улыбке...

Воспоминания о молодой любви, о первых месяцах замужества так захватили и взволновали Машу, что она даже не слышала, как кто-то ее окликнул. Это был Трошин.

— Мария Григорьевна!.. А я вас сначала и не узнал, — как-то растерянно и смущенно сказал бурильщик, подойдя к Маше. — Вас что-то не было видно. Вы, кажется... болели?

— Чуть ли не месяц пролежала. Сегодня первый день на работу вышла.

Незаметно для себя они пошли дальше уже рядом и некоторое время не знали, о чем говорить.

— А нынче такой день... совсем весенний! — вырвалось вдруг у Маши.

— В ночь, вероятно, метель начнется. Рано в этом году зима нагрянула.

— А почему метель?

— Дымок из труб понизу стелется. Быть непогоде.

— Вы так говорите, будто сотню лет живете, — сказала Маша, улыбаясь.

У Трошина дрогнули обветренные губы, и он засмеялся.

— Моему деду сто лет. Не верите?

— Нет, почему же?.. Да вы и сами сотню годков проживете.

— Меньше не собираюсь! — весело щуря глаза, спутник Маши закончил: — Меньше мне никак нельзя!

— Доживете до старости и будете рассказывать внукам сказки?

— А чем наше время не сказочное? Лет через пятьдесят вот об этих наших днях легенды сложат!

— Да, возможно, — задумчиво проговорила Маша.

Ей вдруг стало грустно и как-то не по себе... Она не замечала ни шустрых воробьев, скакавших по дороге итак близко подпускавших к себе, что можно было разглядеть на их серых взъерошенных грудках черные точки, ни пятнистого теленка с курчавой шерсткой на лбу, бегавшего по огородам, ни белой полосы за Волгой, медленно поднимавшейся от горизонта вверх по небу.

Трошин тоже замолчал, и Маша была благодарна ему за это.

Вышли на широкую, просторную улицу. Маше показалось, что никогда раньше она не видела в Отрадном столько детей.

Они играли в снежки, катались на лыжах, возили друг друга на салазках, и на улице было шумно и весело.

Возле колодца, невдалеке от конторы, Маше и Трошину встретилась молодая женщина с полными ведрами воды на коромысле. Впереди женщины шла маленькая девочка. Прижимая к животу старую глиняную крынку с отколотым краем, в которой плескалась вода, девчурка смотрела на мир ясными, радостными глазами.

Маша сошла с дороги и встала.

— Посмотрите, какая она хорошенькая, — сказала Маша бурильщику.

Увидев пробегавшую мимо черную лохматую собаку, девочка закивала ей головой. Старая крынка выскользнула из рук, ударилась о землю и разлетелась на мелкие черепки.

Голубые ясные глаза, только что радостно и доверчиво смотревшие на мир, вдруг затуманились, наполнились слезами. Обильные и прозрачные, они в два ручья потекли по розовым пухлым щекам, и казалось, что ничем нельзя будет утешить девочку в этом ее детском горе.

— Ну перестань, моя ласковая, ну перестань! — уговаривала женщина дочь, гладя ее по голове. — Дедушку Ивана попросим, он тебе — ух какие! — ведерки сделает. Такие ма-ахонькие-махонькие!

Глядя на Машу добрыми, грустными глазами, женщина терпеливо продолжала:

— Ну перестань, перестань, ласковая! Посуда, доченька, к счастью, говорят, бьется. Может, от папки весточку вскорости получим.

Пошарив в кармане своей короткой шубки, Маша вынула граненый цветной карандаш.

— Хочешь, подарю? — сказала она, наклоняясь к девочке.

Девочка посмотрела на красную палочку и, все еще всхлипывая, протянула руку.

Получив карандаш, она засмеялась, запрыгала.

— Сколько лет вашей дочке? — спросила Маша женщину.

— Пятый годок пошел, — ответила та и взяла дочь за руку. — А ты, Зиночка, спасибо скажи тете.

У конторы Маша попрощалась с бурильщиком.

— Вы на промысел? — спросила она, уже взявшись за ручку двери.

— Пораньше лучше... до метели, — ответил Трошин и еще раз повторил: — Будьте здоровы. Не болейте.

Маша взглянула на небо.

Короткий ноябрьский день пожух и посерел. И по мере того как темнел воздух и все вокруг приобретало дымчатую, унылую однотонность, огромная туча, уже нависшая над деревней, становилась все белее и белее. Было все еще тихо и тепло. Где-то громко кричали вороны, а на стоявшей в соседнем дворе голой березе с опущенными ветвями резвились синицы.

В коридоре конторы Машу уже поджидала Валентина Семенова.

— Мария, — зашептала подруга, обдавая Машу крепким табачным запахом. — Когда ты успела завести себе такого интересного ухажера?

От жгучего любопытства и волнения продолговатое синюшное лицо Валентины покрылось вишнево-сиреневой сыпью.

— Какого ухажера? — обомлела, ничего не понимая, Маша.

— Ты меня тронутой считаешь? — обиделась подруга. — Будто мы не видели в окна. Мы все стояли и глазели, как он тебя до конторы провожал.

— Да это же Трошин, бурильщик из бригады Хохлова, — беспомощно разводя руками, сказала Маша. — И как вы... и как ты могла такое подумать! До ухажеров ли мне сейчас... с ребенком.

— Ну, тоже мне! — Валентина хохотнула. — Не прикидывайся казанской сироткой! Такого красавца... дурехой будешь, если упустишь!

И она, даже не взглянув на побледневшую Машу, направилась к двери с табличкой «Бухгалтерия», что-то громко, по-мужски насвистывая.

V

Маша поднимала голову, прислушивалась.

На улице начиналась вьюга. На старые тополя в палисаднике вихрем налетал бешеный ветер и безжалостно трепал их, пытаясь пригнуть к земле. Деревья качались, скрипели, но не поддавались ветру. Рассерженный, он уносился куда-то в горы, и тогда все вокруг затихало.

Отодвинув занавеску, Маша глядела на легкие лиловые пушинки, в косом луче света вдруг загоравшиеся радужными искорками, и задумчивые глаза ее начинали блестеть, и по лицу скользила смутная, неясная улыбка.

«Вот и на самом деле собирается буран, — думала Маша. — Этот Трошин как наворожил».

Снова налетал ветер, подхватывая с земли снег, и яростно бросал пригоршнями в окно. Стекла жалобно звенели, осыпанные белой пылью.

Маша сидела на своем любимом месте у окна, а прямо перед ней на столике, покрытом кружевной скатертью, ярко горела лампа.

Ровный желтоватый свет ласково ложился на рукоделье, разостланное у Маши на коленях, на кроватку, стоявшую у перегородки, между столом и дверью, и не мешал думать.

«Нынче закончу, уж немного осталось», — говорила себе Маша, проворно работая иглой.

Она смотрела на темно-синий шелковый лоскуток с вышитыми по нему белыми ромашками и пыталась представить уставшего солдата с молодым открытым лицом, который после многочасового боя торопливо достает из кармана шинели скатанный в трубочку кисет. Все еще ожесточенный и хмурый, солдат развернет кисет, мельком взглянет на него и вдруг по-мальчишески улыбнется обветренными, жесткими губами. И заставят улыбнуться его эти вот простенькие ромашки. Глядя на них, он вспомнит далекую родимую сторонку, стариков родителей, любимую девушку... А когда закурит и бережно спрячет кисет, может быть, помянет добрым словом и ту неизвестную, которая с такой любовью и старанием вышивала его.

Стоило лишь почудиться, что в кроватке начинал шевелиться ребенок, как Маша уже забывала про все и с трепетным волнением приподнимала белую легкую простынку и подолгу смотрела на сына. И сердце ее наполнялось большой, горячей нежностью, какой она никогда еще не испытывала раньше.

Было уже поздно, но в доме Фомичевых еще никто не ложился.

В горнице, рядом с комнатой Маши, Егор готовил уроки, а на кухне Катерина затевала в квашне тесто, негромко и протяжно напевая:

То не ласточка-касаточка

Вкруг тепла гнезда увивалася...

«Опять Катерина начинает... О Константине все тревожится, — сокрушался Дмитрий Потапыч, бросая на сноху косой взгляд. — Экий эти бабы народ чувствительный».

Старик сидел посреди кухни под висячей лампой и подшивал валенки.

С начала ноября в горах на заготовке дров для пароходства работала бригада бакенщиков. Дмитрия Потапыча назначили бригадиром лесорубов, и он теперь почти каждый день возвращался домой в сумерки.

Пообедав, старик ненадолго забирался на печку «прогреть косточки», а потом принимался за какое-нибудь дело.

— И чего это тебе не лежится, батюшка? — говорила с укором Катерина. — Отдыхал бы себе. Чай за день-то намаялся. Не молодой.

Поглаживая поясницу и посмеиваясь, Дмитрий Потапыч отвечал:

— У меня душа молодая...

На лавке возле Дмитрия Потапыча примостился Алеша. Не спуская с деда глаз, мальчик спрашивал:

— А какая же, дедушка, белка из себя?

— Да совсем обыкновенная, — не спеша говорил старик и, поплевав на пальцы, черные от вара, брался за дратву. — Маленькая да юркая, а хвост большой, пушистый. Я сперва ее и не разглядел, когда к дереву подошел. А обушком постучал по стволу, белочка тут и прыгнула на соседнюю сосну. А потом на другую. И поминай как звали!

Дмитрий Потапыч и Алеша не заметили, как мимо них с большой глиняной квашней медленно прошла Катерина.

Поставив квашню на край печки и уже не сдерживая больше слез, она, задевая плечом за стену, подошла к постели и, опустившись на нее, прижала к мокрому лицу жесткие ладони.

...Константин уехал из Отрадного в конце сентября 1941 года. Недели через три от него получили первое письмо. Константин сообщал, что его определили в саперы, а их часть стоит недалеко от Сызрани. И Катерина, до этого часто просыпавшаяся по ночам, наконец заметно успокоилась.

А вскоре от Константина получили еще письмо. Так же как и первое, оно было коротко, в несколько строк:

«Жив-здоров. Находимся на прежних позициях, задание командования выполняем успешно, о чем и сообщаю».

И уже все следующие письма Константина заканчивались этими же словами.

Дмитрию Потапычу письма от сына были, не по душе.

— Надо немцев; бить, а они, мужики здоровенные, в тылу отсиживаются, — ворчал старик.

А Катерина, с неприязнью посматривая на свекра, думала: «Павла вот уж нет... Не хочешь ли ты теперь, чтобы и второй сын головушку сложил?»

Она в сердцах хватала со стола письмо мужа и уходила на кухню, где долго еще сердито громыхала ухватами. Всегда добрая и отзывчивая, в эти минуты Катерина люто ненавидела свекра.

Всю зиму от Константина приходили письма, и Катерина стала уже привыкать к мысли о том, что муж где-то недалеко и вне опасности и, возможно, и дальше не случится с ним ничего плохого. Но как-то в мае Константин неожиданно сообщил, что их часть отправляется «на новые позиции», намекая о фронте, и для Катерины снова началась тревожная жизнь, С этого времени дорогие сердцу короткие весточки от мужа она получала все реже и реже.

Теперь Дмитрий Потапыч часто говорил:

— Как-то там наш солдат поживает? Поди, мосты разные делает да окопы роет... Дело нужное, на войне без этого не обойдешься!

«И что это я, глупая, расплакалась? — спрашивала себя Катерина, вытирая фартуком глаза. — Может, ему чуть прихворнулось, вот и задержался с весточкой-касаточкой. Время ведь вон какое — не лето красное... Метель не на шутку разбушевалась, того и гляди крышу сорвет».

А на улице и в самом деле было метельно. С пронзительным завыванием и разбойничьим посвистом носился по крышам, ветер, ломился в закрытые ворота, громыхал о стену рабочей столовой железной вывеской и ради потехи наметал выше завалинок, по самые наличники, снежные сугробы.

Но вот Катерина выпрямилась, поправила волосы. Прислушалась.

«Вроде к нам кто-то стучится в сенную дверь? Или мне померещилось?» — спросила она себя, но не успела встать, как из горницы показался Егор.

— Алешка, перестань! — цыкнул он на брата, заливавшегося смехом, и с непокрытой головой, необутый, в одних лишь пестрых шерстяных носках, выскочил в сени.

Возвратился Егор с бакенщиком Евсеичем, приятелем Дмитрия Потапыча. Маленький шустрый старик вкатился в избу снежным комом. Размахивая шапкой, даже не поздоровавшись, он закричал:

— Что вы тут, ядрена мать, приуныли?

Распахнув шубу, с которой на пол падали белые хлопья, распространяя вокруг приятно свежий, пресный запах только что выпавшего снега, Евсеич схватился руками за бока и оглядел всех веселыми, по-молодому задорными глазами:

— Немцев под Сталинградом наши окружили!.. Пляшите, черти полосатые!

Новость эта всех так обрадовала, так ошеломила, что в первую минуту никто даже слова не вымолвил.

А потом все сразу засмеялись, заговорили, перебивая друг друга. Давно у Фомичевых не было такого шумного веселья, как в этот вечер. А непоседливый Алеша, забравшись за печку, кидал в Егора валенки и победно выкрикивал:

— По немцам-фашистам — огонь!

Дмитрий Потапыч попросил Катерину пошарить в буфете: не найдется ли там по стопочке? И та, расторопная и улыбчивая, принесла из горницы и поставила на стол неполную бутылку вишневой наливки.

Принимая от хозяина рюмку, Евсеич посмотрел через нее на свет и, щурясь, сказал:

— За наших бойцов, удалых молодцов!

Машу тоже уговорили выпить, и она чуть прикоснулась губами к рюмке.

— Было бы можно, все выпила бы и еще попросила! — со смехом сказала Маша.

Ее лицо, все еще бледное и осунувшееся, но даже сейчас не потерявшее своей обаятельной миловидности, чуть зарумянилось.

Катерине, взглянувшей в этот момент на Машу, невестка показалась той прежней хорошенькой, свежей девушкой, какой она была на свадьбе около двух лет тому назад.

Наступило время кормить ребенка, и Маша ушла к себе в комнату. А он уже барахтался в пеленках, морщил покрасневшее от натуги лицо и вот-вот готов был расплакаться.

Она взяла на руки сына.

«Он такой слабый и беспомощный, — думала Маша, — а я его люблю, люблю и люблю!»

Через полчаса, снова уложив сына в кроватку и заботливо укрыв его теплым одеяльцем, Маша подошла к темному окну. Над скованной морозом землей в непроглядной мгле бушевала непогода, и жутко было даже представить себе, что кто-то, возможно, бредет сейчас по бездорожью, пронизываемый ледяным ветром, то и дело отирая с лица озябшей рукой хлопья таявшего снега.

«Может, и под Сталинградом такая же вот погода?» — неожиданно подумала Маша и прислонилась горячим лбом к холодному стеклу.

Немного погодя, забывшись, она сказала вслух:

— А что сейчас делается на буровых в Яблоновом?

И Маша долго еще стояла у окна, взявшись руками за переплет рамы и крепко-крепко, до боли в деснах, стиснув зубы.

VI

Всю ночь по Отрадному гуляла шальная метель. А с неба хлопьями валил и валил густой снег, и как ни пытался буянистый ветер разметать его в разные стороны, эта работа ему была не под силу. На рассвете, когда все стихло и ударил мороз, оказалось, что вся деревня утонула в рыхлых, сыпучих сугробах.

За Волгой медленно всходило солнце, большое и багровое, а множество прямых столбов, поднимавшихся над крышами изб высоко в небо, заря опоясала алыми лентами, и они были похожи на колонны какого-то воздушного замка.

Но не это поразило Машу, когда, собравшись на работу, она вышла на крыльцо. Всей грудью вбирая в себя свежий холодный воздух, она посмотрела по сторонам и, увидев горы, вдруг замерла, широко открыв свои большие изумленные глаза.

Раньше впечатлительную Машу всегда так трогала природа, но после гибели Павла она стала совсем другой. В ней словно что-то замерло. Даже после родов, охваченная любовью к ребенку, Маша как будто все еще находилась в полусне.

И вот сейчас неожиданно с глаз точно спала пелена. И глядя на эти огромные горы с трепетно розовеющими вершинами, с трех сторон обступавшие Отрадное и так очаровавшие ее своим сиянием, Маша подумала о том, что окружающая природа по-прежнему была все такой же, как и при Павле, и на душе стало и радостно и больно.

Спускаясь по ступенькам, пронзительно потрескивающим от мороза, Маша увидела выходившую из коровника Катерину.

— Мареюшка, обожди! — крикнула Катерина и заспешила к ней навстречу, держа в слегка отставленной в сторону руке тяжелую дойницу.

Невестка остановилась перед Машей, обдавая ее приятным, смешанным запахом парного молока и сена, и, кивнув на сверток, который та прижимала к груди, спросила:

— Ты уж подарки несешь?

— Подарки, — ответила Маша. — Кисеты, пару теплого белья да шерстяной свитер.

— Постой тут, я сейчас, — сказал Катерина и гулко застучала по ступенькам подошвами солдатских ботинок.

Через минуту она выбежала из сеней, волоча за собой большой, чем-то набитый мешок.

— Смотри только батюшке ни-ни, — шепотком зачастила Катерина. — Тут Костенькин полушубок. Тот, что перед войной купили... И надевал-то всего раза два, на праздники.

Маша посмотрела на невестку удивленными глазами.

— Только бы вернулся, Мареюшка. Тогда новый наживем! — Катерина вздохнула, и разрумянившееся лицо ее покрылось паутиной мелких морщинок. — Я помогу тебе, донести до конторы, а с Колечкой пока Алешка побудет.

— Ну, что ты! Совсем и не тяжело, — сказала Маша, поднимая с земли мешок.

Сотрудницы бухгалтерии встретили Машу шумными возгласами:

— О наступлений наших под Сталинградом слышала?

— Девушки, да у Машеньки целый мешок подарков!

— Покажи скорее, что принесла.

Бесцеремонно расталкивая всех, к Маше подошла Валентина Семенова.

— Представься нынче всю ночь не спала. То плакать начну, то смеяться, — закричала подруга и чмокнула смущенную, улыбающуюся Машу в губы.

* * *

Маша уже совсем поправилась. Быстрая утомляемость, легкие головокружения, которые она испытывала в первое время после болезни, вскоре исчезли, и Маша чувствовала, как с каждым днем к ней все больше и больше возвращаются силы.

И завтракала и обедала она теперь хорошо, расхваливая Катерину за ее умение вкусно готовить. Во всем находила она что-нибудь привлекательное, новое: и в сверкании снежных нетронутых сугробов, и в пронзительно щемящем голубоватом пятнышке на небе, вдруг появившемся между рыхлыми серыми тучами, и в улыбке Коленьки, с ее помощью сделавшего по комнате первые четыре шага и очень довольного этим.

Давно никто не видел Машу такой жизнерадостной, такой непоседливой. А ей все чего-то хотелось исключительного, какой-то живой, большой работы, которой она могла бы по-настоящему увлечься и отдавать все свои молодые силы.

Возвращаясь домой из конторы, она подолгу нянчилась с мальчиком, помотала Катерине по дому.

В этот вечер после обеда Маша мыла полы, а потом, закончив уборку, отдыхала. Перед ужином к ней зашла Катерина.

— Садись, Катюша, — предложила Маша. — Читаю вот роман «Сестра Керри». О бедной американской девушке, о ее мытарствах. До чего же трогательно написано... ты представить себе не можешь!

— Хорошо тебе, Мареюшка! А я вот... Получу когда от мужа письмо и целый день мусолю его, — Катерина вздохнула, морща в горькой усмешке тонкие губы. — Рано пришлось в детстве школу бросить.

— А ты знаешь, Катюша, — заговорила Маша, порывисто вставая, — я тебе помогу учиться. Хочешь? Это не так уж трудно...

— Выдумываешь! Легко ли мне теперь... Годы-то не те, — перебивая невестку, сказала Катерина, расправляя на коленях пестрый фартук. — Как-то Егор меня уговаривал, да я отругала его тогда... чтобы не приставал!

Остановившись около Катерины, Маша ласково заглянула ей в лицо:

— А ты не бойся, не бойся, говорю тебе! Если будем заниматься, ну скажем, через день, то к маю ты и писать и читать хорошо научишься. Правду говорю!

— Возилась у печки с горшками и нужды не было в грамоте, — вздохнув, проговорила Катерина. — А на бакене стала с батюшкой работать заместо Кости... Приезжает старшина. А я одна дежурю. «Покажи, говорит, дневник. Что ты там о дежурстве записала?» А я глазами только моргаю. Совестно свои закорючки показывать. Или при закрытии навигации. Приказ привез старшина. Благодарственное слово про нас с батюшкой прописано, и подпись надо поставить. Батюшка хоть и не шибко письменность одолел, а все же расписался быстро, а я царапала, царапала...

Катерина снова вздохнула и тоже встала.

— Пожалуй, и ужинать пора собирать... Заговорились мы тут с тобой.

— Завтра, Катюша, — сказала Маша, — завтра и начнем. Возьму в библиотеке учебники для взрослых и заниматься будем.

— Разве и в самом деле попытать? — нерешительно спросила невестка и шепотом добавила: — Ты, Мареюшка, нашим-то ни слова. Мы с тобой потихоньку... а то еще просмеют!

* * *

Когда в субботу Маша шла с работы домой, было уже совсем темно.

Морозило, а с Волги задувал острый, колючий ветришко.

Маша спрятала в муфту руки и уткнулась подбородком в пушистый воротник.

У ворот ее поджидала Катерина.

— Мареюшка, касатка! Письмо ведь пришло. От Костеньки моего!

— Да что ты, Катюша? Вот как хорошо! — обрадовалась Маша. — Я тебе говорила... О чем же пишет Константин Дмитриевич?

— Наградили, Машенька, моего муженька! Идем скорее, почитай мне сама. А то Егорка, баловник, из школы все не воротился, и батюшка тоже пропал... Алешка — и тот где-то бегает. И ты как на грех что-то припоздала. Извелась вся, поделиться радостью не с кем!

— У нас комсомольское собрание было. Вот и задержалась на полчасика, — говорила Маша, едва поспевая за невесткой. — А как Коленька, Катюша?

— Все забавлялась с ним. Возьмет в ручонки мячик, кинет и смеется. Угомонился только что, — невестка протянула Маше угольником сложенное письмо. Заметив приставшую к нему хлебную крошку, Катерина осторожно отколупнула ее ногтем, улыбнулась. — Читай скорее.

Маше пришлось читать письмо тут же, даже не раздевшись, потому что взволнованная Катерина не хотела больше ждать ни одной минуты.

— «Как вы живете, все ли живы, здоровы? — читала Маша. — Я не писал долго по той самой причине, что не мог. А причина такая: у нас, у саперов, всю осень по горло работы: мы обеспечиваем бесперебойную переправу наших войск через Волгу. А какие сейчас дела под Сталинградом, вы знаете из газет и по радио. Прошу не серчать на меня за долгое молчание. Напишите про свои новости. Как растет сынок Павла, пропишите про учение Егора и что поделывает Алеша. Батюшку прошу почаще поглядывать на сруб дома. Чтобы ничего там не растаскали. Еще сообщаю, за исправное выполнение заданий командования я награжден медалью «За боевые заслуги». Кланяйтесь от меня всем знакомым и Евсеичу. Остаюсь ваш рядовой Константин Фомичев».

Маша положила на стол исписанный крупным почерком листик из ученической тетрадки.

Катерина провела ладонью по письму. Мелкие сухие морщинки, рано избороздившие ее лицо, разгладились, и она вдруг вся как-то расцвела, помолодела.

— Так бы, кажись, до утра сидела и слушала! — сказала она. — Пробеги-ка еще, Мареюшка, уж больно ты складно читаешь.

В это время в избу вбежал запыхавшийся краснощекий Егор в потрепанном, порыжелом пиджаке нараспашку и сбитой на левое ухо шапке. С шумом захлопнув дверь, он бросил на лавку стопку учебников и тетрадей, опоясанных полосатым шарфом, и, сверкая темными бусинами озорных глаз, возбужденно закричал:

— А я чего скажу сейчас вам! К апрелю во всех домах радио заговорит! А на промысел оборудование для новой электростанции присылают!

— Слышали, слышали... Опоздал со своей новостью! — улыбнулась Маша.

Катерина, оглядев с головы до ног сына, покачала головой:

— И в кого ты растешь непутевым? Ну, разве можно так ходить, долго ли простыть?

— Что ты, мам, мне жарко! — усмехнулся Егор, нетерпеливо сбрасывая с себя пиджак.

— Обожди раздеваться. Иди Алешку-пострела разыщи, — напуская на себя строгость, сказала Катерина. — Попрошу ужо Мареюшку написать отцу, как от рук оба отбиваетесь, тогда узнаете.

— А разве от папы письмо получили?

— Иди, тебе говорят!

— Нет, правда получили?

— Потом узнаешь! — Катерина взмахнула рукой и, не сдержавшись, засмеялась: — Жив наш отец, жив!

Егор, подхватив пиджак, бросился к двери. Проводив взглядом сына, Катерина вздохнула:

— Давно ли на руках пестовала?.. А теперь вон какие стали! Егор семилетку по весне закончит. И уж о работе на промысле поговаривает, а пострел Алешка будущей осенью в школу пойдет... Так и ты, Мареюшка, не заметишь, как большим станет Колечка!

Маша прикрыла рукой лежавшую на столе руку Катерины и, запинаясь, сказала:

— Хочу тебя попросить... Я так тебе обязана, Катюша! Тебе, конечно, надоело возиться с Коленькой...

— Тоже мне придумала, — перебивая Машу, покачала головой невестка. — Да я, Мареюшка, если хочешь знать, страсть как люблю нянчиться с маленькими! Меняю Колечке рубашечку или купаю когда, так и кажется, будто со своим вожусь.

— Посиди уж завтра с Коленькой, — снова заговорила Маша. — Завтра все наши комсомольцы на промысел пойдут. На днях новую скважину должны начать бурить. А рабочие-вышкомонтажники не успеют ее к сроку сдать, если им не помочь... Не могу же я дома сидеть в такой день, Катюша!

Катерина подняла на Машу глаза.

— Иди, ну разве мне жалко? Тяжелого смотри остерегайся поднимать. И от простуды берегись. А то долго ли опять свалиться. — Помолчав, она ворчливо добавила: — Тоже, начальники. Дите у женщины малое, а им иди, и знать ничего не хотят!

— Меня никто и не заставляет. Наоборот даже, — мягко сказала Маша. — Но пойми, Катюша... У меня ребенок, у Вали Семеновой мать болеет, а у третьей еще какая-нибудь причина найдется. Не поможем мы завтра монтажникам, тогда и буровая бригада не начнет вовремя бурение. А нефти сейчас требуется много. — Она поправила волосы и улыбнулась. — Ну зачем это я все говорю? Ты и сама все понимаешь!.. А Коленьку утром я покормлю грудью, а потом ты кашки манной сваришь. Ладно, Катюша?

— Ладно, ладно. Это ведь я так, — невестка махнула рукой. — Раздевайся... Вон и сорванцы наши, кажись, с дедушкой идут. Обедать сейчас будем.

VII

Начинало светать. Скованная льдом Волга и громады Жигулей вырисовывались пока еще неясно, сквозь густую лиловую дымку. Но дымка эта постепенно бледнела и таяла, уступая место робко льющемуся с востока свету. И скоро уже можно было разглядеть и далекую желтеющую полоску противоположного берега, и вздыбленные в два-три яруса стеклянно-синие льдины на Волге, и снежные склоны гор с тонкими графитно-черными стволами деревьев, и обрывистые, отливающие багрецом, оголенные утесы.

Уже совсем рассвело, когда шумная толпа девушек подходила к Яблоновому оврагу. Прямо в лицо дул холодный ветер, но девушки всю дорогу пели песни, и Маша, шедшая под руку с Валентиной Семеновой, изредка тоже подтягивала.

— Ты не озябла? — спрашивала Машу подруга. Семенова была в теплом пуховом платке и длинном овчинном полушубке.

— Нет! — со смехом отвечала Маша. — У меня телогрейка толстая, а под ней кофта шерстяная.

А в это время звонкие голоса дружно выводили:

Орленок, орленок, товарищ крылатый,

Далекие степи в огне...

Маша закрыла глаза, и ей показалось, что она видит, как над пустынной, притихшей Волгой несется быстрокрылая птица, поднимаясь все выше и выше, к самым вершинам хмурых гор. Набрав полную грудь воздуха, Маша тоже запела.

Вдруг сзади кто-то закричал:

— Смотрите, помощников сколько подвалило!

Маша оглянулась и увидела Егора, шедшего во главе ватаги запыхавшихся и разгоряченных быстрой ходьбой ребят.

Девушки остановились, окружили мальчишек.

— Школьники? — спросила Каверина и, остановив свой взгляд на Егоре, с улыбкой добавила: — А ты что же, самый главный заводила?

— Ученик седьмого класса Фомичев, — ответил Егор. — А они, — он кивнул в сторону своих товарищей, — тоже семиклассники. Все комсомольцы.

Высокая и тонкая, Каверина проворно повернулась к Маше.

— Это твой племянник? — спросила она.

— Да, — сказала Маша, глядя на Егора, варежкой вытиравшего лоб. — Теперь с такими помощниками не пропадем.

— Мы же не маленькие! Мы все можем делать! — взмахивая варежкой, вставил Егор. — Правда, ребята?

Среди девушек послышался смех.

Шумной толпой тронулись дальше. А когда кто-то из девчат запел «По долинам и по взгорьям», песню подхватили и ребята.

У Яблонового оврага дорога жалась к самому подножию горы с отвесными склонами, исхлестанными глубокими расщелинами. Кое-где из расщелин вверх тянулись сизо-зеленые сосенки.

Гора обрывалась сразу высоким уступом, и неожиданно открывался вид на широкую долину, далеко вглубь прорезавшую Жигули.

Ольга Каверина, шедшая впереди всех, остановилась на самом горбу дороги, сбегавшей в овраг, и закричала, взмахивая рукой:

— Девушки, скорей сюда!

Солнце пряталось за рыхлыми белесоватыми тучами, затянувшими все небо, и снежные зубчатые вершины гор не поражали блеском изумрудных россыпей, не выделялись четко и каменные глыбы, уступами нависшие над обрывами, но долина Яблонового оврага, стиснутая этими молчаливыми великанами, как-то сразу бросалась в глаза, и от нее уже трудно было оторвать взгляд.

В разных концах долины высоко к небу поднимались своими легкими и тонкими железными сплетениями буровые вышки. Вокруг вышек расположились насосные сараи, пристройки с глиномешалками, котельные, из труб которых струился дымок. Усердно кланялись до земли балансиры качалок глубоких насосов. Несколько в стороне, на возвышенности, грузно втиснулись в каменистую породу огромные красные баки, за ними виднелось белое кирпичное здание электростанции, а ближе к берегу тянулись тесовые склады.

Кое-где в овраге затерявшимися островками стояли деревья и даже целые рощицы, на фоне вышек казавшиеся жалкими кустами зачахшего молодняка. Но и рядом с ними уже что-то строили, корчевали пни.

По извилистым неровным дорогам ползли тракторы, волоча за собой нагруженные глиной и трубами сани. Резкий ветер доносил грохочущий гул бурильных станков, ворчливый рокот тракторных моторов.

Маша около двух месяцев не видела этих мест, и сейчас, взглянув на промысел, схватила Каверину за рукав заячьей шубы и еле слышно сказала:

— Ай-яй! Перемены!

Большими, широко открытыми глазами Маша смотрела вниз на расстилавшуюся у ног долину Яблонового оврага и, все еще сжимая руку Кавериной, думала: «Вот этой вышки здесь не было. И этой вон, у тех деревьев...»

— А ведь здорово, подруженьки, а? — раздался за спиной Маши звонкий девичий голос.

— Помнишь, Настенька, как мы сюда бегали за яблоками-кислушками и орехами? — проговорила другая девушка.

— А как же! Однажды парни нас напугали. Вот уж было потом смеху! — ответил все тот же звонкий голос.

— Это только начало, девчата! — сказала Каверина. — Весной в Жигулях начнут поиски новых месторождений нефти. В одном из таких же оврагов застучит бурильный станок. Глядишь, годика через три и там тоже вырастет промысел. — Она помолчала. — А какие появятся города!

Смуглое, по-мальчишески скуластое лицо Кавериной опалил жаркий румянец. Подняв на Каверину глаза, Маша вдруг поймала себя на мысли, что она уже не раз мечтала о красивом городе в Жигулях с асфальтированными улицами, по ночам залитыми электрическим светом, и тихо и радостно засмеялась

На промысле, около подготовляемой к пуску буровой, девушек поджидал бригадир монтажников Устиненко.

— Пришли, трясогузки? — спросил Устиненко, жмуря влажные колючие глаза. — Носики отморозили?

— Тоже выдумали! — засмеялась Валентина Семенова. — Мы ведь невесты! И женихи с нами!

И она попыталась обнять Егора. Но Егор вырвался, отбежал в сторону.

— Вся табачищем провоняла, а еще лезет! — проворчал он себе под нос, диковато сверкая белками.

— Вижу, дивчины бойкие. А с делом справитесь — посватаюсь, — сказал Устиненко и принял картинную позу, молодцевато выпятив грудь и расправив покатые плечи. — Чем не жених? А что усы побелели, так их, пес возьми, в два счета сапожной ваксой намажу!

Перебрасываясь с девушками шутками, Устиненко повел шумную толпу молодежи к траншее, прорытой от водокачки к насосному сараю буровой. На дне траншей уже лежали водопроводные трубы.

— Ваша боевая задача, — сказал мастер, — закончить утепление этой линии. Траншея наполовину уже засыпана землей. Берите лопаты, ломы и начинайте...

Работали девушки дружно и старательно. Ни в чем не уступали им и подростки.

В половине четвертого, во время очередного отдыха, к Маше подошла Каверина. Маша сидела на низеньком пенечке, обхватив руками колени, и весело смеялась.

Она смотрела на высокую Семенову и маленькую, толстенькую девчурку, чертежницу из геологического отдела, с визгом и хохотом бегавших друг за дружкой вокруг большого порожнего ящика с надписью: «Осторожно. Не кантовать!»

— Валька, берегись! — кричала Маша, когда подругу настигала проворная толстушка, и та, размахивая длинными руками и пронзительно взвизгивая, бросалась в сторону.

— А ты какая веселая! — сказала Каверина и посмотрела Маше в лицо.

— Девчонки озорничают, а мне смешно, как маленькой, — улыбнулась Маша и подвинулась, освобождая краешек пенька. — Присаживайся.

— Очень устала? — спросила Ольга.

— Немножко.

Маша посмотрела на буровую. По приемным мосткам рабочие волоком тащили чугунную часть какой-то машины.

Когда, возвращаясь домой, Маша с Егором проходили вблизи вышки, стоявшей в самой середине оврага, мальчишка сказал:

— А это, тетя Маша, девонская... Столько с ней осенью натерпелись! Если бы не Хохлов, наверно, в срок так и не пустили бы!

Маша остановилась.

— А я только собиралась тебя спросить, где буровая Хохлова... Я очень давно не была у Авдея Никанорыча...

— Зайдем? — спросил Егор, которому тоже хотелось заглянуть на буровую, хотя он и был здесь всего лишь два дня назад.

Они свернули на тропинку, ведущую к вышке.

Буровая работала. Лязганье цепей и грохочущий скрежет ротора становились все отчетливее и громче, и Маша уже не слышала, что говорил Егор, оживленный и веселый.

Около приемных мостков, поднимавшихся к воротам вышки, Маша взяла Егора за плечо и прокричала:

— Иди узнай, где Авдей Никанорыч.

На буровой мастера не было. Выйдя из ворот вышки, мальчишка помахал Маше рукой, показывая на культбудку. Но не оказалось Хохлова и в домике.

— На буровой говорят: если нет Авдея Никанорыча в культбудке, значит, на склад ушел, — сказал Егор, переступая вслед за Машей порог домика.

От раскаленной чугунной печки пахло золой и печеной картошкой, и Маше вдруг захотелось есть.

«А нас дома Катюша уже ждет обедать, — подумала она и оглянулась по сторонам. — Но до чего же тут грязно!.. Стены все в копоти, на полу кочки, в углах кучи мусора... У Авдея Никанорыча то же самое... Ну разве так можно? Сюда бурильщики приходят пообедать, согреться, а мастер... он здесь и ночует часто».

Маша остановилась в дверях комнаты Хохлова и прислонилась плечом к некрашеному косяку.

— Тронулись? — спросил Егор. — Теперь Авдей Никанорыч не скоро вернется.

Покрутив между пальцами конец платка, Маша повернулась к племяннику.

— Беги, Егорушка, на буровую за ведром и лопатой, а потом в котельную за горячей водой.

Она толкнула Егора к двери: — Да проворнее, смотри! А спросят — зачем, скажи — уборщица из конторы пришла. Ну, беги!

Племянник ушел, хлопнув разбухшей дверью, а Маша решила до прихода Авдея Никанорыча закончить уборку.

Она заглянула во все углы, под стол. В комнате мастера за железной кроватью Маша обнаружила старый мешок.

«Вот повезло! — обрадовалась она. — Теперь и начинать можно. Сначала мусор весь соберу».

...Маша домывала пол, когда дверь распахнулась и в культбудку вошел, задевая плечом за косяк, Трошин.

«Куда же Егор делся? Ведь я просила его у двери подежурить и никого сюда не пускать?» — подосадовала Маша, одергивая юбку.

— Здравствуйте, Мария Григорьевна, — смущенно проговорил бурильщик, снимая ушанку.

Маша вскинула глаза и тихо ахнула. К ногам упала тяжелая мокрая тряпка, обдавая молочно-белые икры теплыми брызгами.

По скрипучему крылечку поднимался еще кто-то, раскатисто покашливая.

Маша протянула к бурильщику влажную руку с приставшей к запястью зеленой сосновой иголкой и торопливо, чуть не плача сказала:

— Пусть подождут. Я скоро кончу.

А Трошин все стоял, не трогаясь с места, как будто совсем и не слышал, что ему говорят, не спуская глаз с хорошенькой разрумянившейся Маши, стройной и гибкой, которой так шла и эта голубенькая вязаная кофта с разбросанными по всей груди снежинками, и эта черная немного узкая юбка.

— Ну, вы что же? Ведь я вас прошу? — повторила дрогнувшим голосом Маша и посмотрела парню в его серые, повлажневшие глаза.

Трошин виновато улыбнулся и полуоткрыл свежие, прямо-таки по-детски припухшие губы, собираясь что-то сказать, но дверь распахнулась, и он, крепко сжимая в своей сильной руке ушанку, повернулся к Маше широкой спиной, плотно обтянутой брезентовой курткой.

— Тебе чего надо, Иванников? — глухо сказал бурильщик, загораживая кому-то дорогу, и шагнул в дверь, осторожно прикрыл ее за собой.

VIII

Несколько дней подряд Маша только и говорила о прошедшем воскреснике, о промысле.

— Ты знаешь, Катюша, там так хорошо, — рассказывала она. — А сколько вышек новых появилось, построек разных!

Вспоминая, как она мыла пол в культбудке на буровой № 27, Маша весело улыбалась.

Еще в воскресенье, возвращаясь с промысла в Отрадное, Маша попросила племянника никому не рассказывать о посещении буровой Авдея Никанорыча.

— Понимаешь, Егорушка, — ни слова, — сказала она подростку.

— А почему? — удивился Егор.

— А так, ни к чему совсем, — уклончиво ответила Маша. — Ладно, Егорушка?

— Ладно. От меня никто ничего не добьется... Как от камня! — солидно пообещал Егор.

«Побелить бы в домике стены да плакатами украсить, — думала Маша. — Может, поговорить об этом как-нибудь с Кавериной? Чтобы тоже вроде воскресника... Или еще лучше — поход за чистоту всех культбудок объявить! Как вот осенью... Взялись комсомольцы за общежитие и такой порядок навели!»

В этот вечер обедали раньше, чем всегда. Обычно обедать без Дмитрия Потапыча не садились, а он всегда приходил поздно, но сегодня старику что-то нездоровилось, и он явился из леса еще засветло.

Когда все встали из-за стола, Маша убрала посуду и отправилась к себе в комнату кормить сына.

Занятия с сыном всегда доставляли Маше большую радость. Она не замечала, как быстро летит время... Накормив малыша, Маша посадила его на свою кровать, разложила по одеялу игрушки. Некоторые из них были куплены еще Павлом перед самым началом войны, и Маша особенно любила давать их сыну.

— А где у Коленьки утка? — спросила Маша мальчика, вертевшего в руках мяч.

Сын поднял на мать серые, широко расставленные глаза и замер.

— А где же у нас уточка? — снова повторила Маша. — Утя, утя, утя...

Мальчик улыбнулся, бросил мячик и потянулся к желтой гуттаперчевой утке с длинным красным носом. В комнату вошел Алеша.

— Иди скорее на кухню, — сказал он. — Там к тебе тетенька пришла.

— Какая тетенька? — спросила Маша.

— Какая-то... — мальчик посмотрел на Машу. Темно-карие глаза его озорно засияли. — Вся смешная какая-то! В вывернутом шубняке!

— Ну, ты, Алешенька, чего-то выдумываешь.

— Нет, тетя Маша, не выдумываю, — горячо, скороговоркой промолвил Алеша и, нагнувшись, поднял с пола уроненную малышом игрушку. — Я и сам так сумею, только у меня шубняк черный, а у нее белый.

— Поиграй с Коленькой, я сейчас приду.

Маша вышла.

На кухне у порога стояла Каверина.

— Пришла тебя проведать, — сказала она. — Не помешаю?

Радостно суетясь, Маша пригласила Каверину к себе в комнату.

— Проходи сюда, — говорила Маша. — А я, знаешь, о тебе сегодня думала... Как хорошо, что ты зашла!

Грея у голландки руки и со смехом рассказывая о том, как впотьмах она по ошибке зашла в чужой двор, Каверина окинула взглядом комнату, оклеенную сиреневыми обоями, чистенькую, опрятно прибранную. Заметив в простенке над столом портрет молодого мужчины с едва приметными стрелочками белесых бровей над широко расставленными глазами, она подумала, что это наверно, муж Маши, но спросить не решилась.

Маша видела, как гостья смотрела на портрет. Прижимая к себе сына, она сказала:

— Это мой Павлуша...

В дверях появилась Катерина.

— Я за Коленькой, Мареюшка, пришла, — сказала она. — Давай-ка его сюда... А ты, Алеша, игрушки собери.

Невестка взяла на руки ребенка.

— Совсем забыла, — Каверина раскрыла кожаную сумочку и вынула из нее плитку шоколада в красной с золотыми разводами обертке.

— Тебе принесли. Бери скорее, — сказала она, протягивая мальчику шоколад.

Посмотрев на чужую тетю пристально и серьезно, мальчик еще крепче вцепился пальцами в кофту Катерины и засопел, собираясь заплакать.

После ухода Катерины и Алеши Маша и гостья некоторое время молчали. Первой заговорила Каверина.

— Я, Машенька, детей даже во сне вижу, — медленно начала она, поднимая свои задумчивые, внимательные глаза. — Как сейчас вижу... Кудрявая, с пухлыми щечками девочка. Прижимаю ее к груди, а она ручонками мою шею обвивает. И мне тогда кажется, что я самая счастливая на свете мать. А проснусь...

— А у тебя не было детей, Оля? — спросила Маша.

Наклонив голову, Каверина провела ладонью по гладкой спинке стула.

— Во всем, что случилось... во всем этом виновата только одна я, — бледнея, сказала гостья. — Когда я вышла замуж, я была такая глупая. И вот когда вдруг узнала, что у меня будет ребенок, я почему-то ужасно перепугалась. — Она помолчала, потом снова провела ладонью по спинке стула. — Ни муж, ни мама не знали... Никто не знал об этом моем страшном шаге... После аборта я чуть не умерла. Болела долго. А потом... Врачи говорят, Машенька, что у меня никогда не будет детей.

Каверина отошла от голландки и долго смотрела в темное окно.

— Позавчера и в парткоме и на комитете комсомола шел разговор о тебе, — заговорила, наконец, снова она, все еще стоя к Маше спиной. — Комитет одобрил твое начинание.

— О чем это ты? — растерянно сказала Маша.

— Не скромничай, мне Трошин все рассказал. — Каверина присела рядом с Машей. — Решение приняли такое: взять шефство над всеми буровыми промысла. Чистота, порядок, свежие газеты в культбудках... Так ведь, Машенька?

— Я тоже так думаю! — вырвалось у Маши, и она, еще больше краснея, наклонилась, стряхнула с подола платья только ей одной видимую соринку.

— Ты будешь руководить бригадой по обслуживанию культбудки Хохлова. Согласна? Ну и чудно! — Каверина поднялась с места. — Гони меня, Машенька. А то я до полуночи у тебя засижусь!

Когда на кухне Каверина надевала свою легкую заячью шубу, из-за печки вышел Дмитрий Потапыч. Маша познакомила свекра с гостьей.

Пожимая жесткую руку старика, Каверина проговорила:

— Теперь, кажется, я почти со всем семейством Фомичевых познакомилась... Вы не болеете?

— Что-то поясницу ломит. Да к утру пройдет, — неторопливо сказал Дмитрий Потапыч и посмотрел себе под ноги. — Мне болеть, скажу вам, никак не можно. Слово такое дал.

— Какое же слово, Дмитрий Потапыч, если не секрет?

Старик опять посмотрел себе под ноги, почесал широкую переносицу.

— Душой чую... Она, война-то, словно камень, на душу людям легла. Потому и должен каждый стараться. А у меня сын, Павел мой... В самые первые месяцы... Вот и дал я слово такое: пока карачун фашистам не придет, работать и работать... без передыху!

— Папаша у нас на лесозаготовках. Так старается — от молодых не отстает, — вставила Маша.

— Смотри, Мареюшка, не сглазь. У тебя глаза вон какие черные, — пошутил Дмитрий Потапыч.

— Хорошее вы дали слово! — Каверина посмотрела старику в глаза. — От всего сердца желаю здоровья и успехов.

Проводив гостью, Маша отнесла в комнату уснувшего сына, уложила его в кроватку.

«Завтра же поговорю с Валентиной и другими девчатами. Чтобы вместе в одной бригаде работать, — решила Маша и села у голландки на стул, подобрав под себя ноги, как она любила делать в детстве. — А начинать надо с побелки. Обязательно с побелки».

Вдруг она негромко рассмеялась.

— А я то, глупая, думала... думала, Трошин никому не расскажет, как я полы в культбудке мыла.

В комнату вошла Катерина и, закрыв на крючок дверь, заговорщицки прошептала:

— Батюшка на печке лежит, Егор уроки учит, а пострел Алешка самолет строит. Говорю, пойду к Мареюшке юбку кроить... Начнем, Мареюшка?

— Мы нынче будем писать предложения, — сказала Маша, раскладывая на столе тетрадь.

Но едва Катерина взяла в негнущиеся пальцы ручку, как кто-то сильно нажал на дверь.

На пол со звоном полетел крючок. В следующее мгновение дверь распахнулась, и на пороге появился Алеша.

— Ага, закрылись! — закричал мальчишка, хитровато сверкая глазами.

За его спиной стоял Егор.

— Я же говорил: тетя Маша с мамой занимается, — возбужденно сказал Егор. — Так оно и есть!

Прикрывая локтями учебник и тетрадку, Катерина смотрела на детей смущенно и растерянно, не зная, что ей теперь делать.

— Ну и правильно! — не замечая смущения матери, продолжал Егор, ероша волосы. — Ты это правильно, мам, одобряю.

Дмитрий Потапыч тоже одобрительно отнесся к учебе старшей снохи.

— Давно пора, — сказал он и, обращаясь к Егору, добавил: — А ты, Егорка, того... усерднее помогай матери по хозяйству. Дровишек там внеси со двора, за водой сходи. Все ей поменьше заботы будет.

— Теперь заниматься будем открыто, без всякого секрета! — смеялась Маша, обняв за плечи все еще смущенную Катерину. — Так-то лучше дело пойдет!

IX

Теперь Дмитрий Потапыч уже каждый день, вернувшись из леса, спрашивал:

— Свежая газетка имеется?

И если газета была, он тут же, не дожидаясь обеда, садился читать. Особенно радовали старика сообщения «В последний час». Когда же Дмитрий Потапыч не находил на газетном листе столь желанных вестей, он уверенно заявлял:

— Готовятся наши... А может, уж и опять устроили немцам жаркую баньку, только пока что не объявлено повсеместно об этом. А завтра узнаем!

Дмитрий Потапыч разглаживал мягкую волнистую бороду и добродушно улыбался.

— А ведь наша бригада, скажу вам, седьмой день по три нормы выполняет, — говорил он. — Думку имеем обогнать морквашан и знамя получить.

В этот вечер после обеда Дмитрий Потапыч не лег отдыхать, хотя и чувствовал себя уставшим. Торопливо выкурив трубку, он разложил на столе газету с сообщением о полной ликвидации немецких войск, окруженных в районе Сталинграда, и сказал Алеше:

— Подай-ка, внучок, очки. Они, кажись, на божнице лежат.

И когда мальчик принес очки с поломанным заушником, Дмитрий Потапыч, чуть тронув подолом рубашки пыльные стекла, оседлал ими нос и склонился над газетой. Он неторопливо водил по строчкам шершавым пальцем, пожелтевшим от табака, и губы его напряженно шевелились.

Закончив уборку на кухне, Катерина вышла во двор кормить корову, а когда вернулась, старик все еще читал, изредка вытирая рукавом лоб, покрытый крупными горошинами пота.

— Что там хорошего нашел, батюшка? — спросила сноха, направляясь к умывальнику.

Дмитрий Потапыч поделился с Катериной большой радостной вестью и добавил:

— Тут каждое слово вроде как кровью писано. И цена ему дороже золота... Чую сердцем, Катерина, смертельную рану нанесли наши зверю. Не оправиться немцу после Сталинграда!

* * *

Однажды Маша получила письмо от фронтовых товарищей Павла. Они просили написать о жизни и работе семьи Фомичевых.

«Особенно просим Вас, Мария Григорьевна, подробно сообщить о своем житье-бытье, — писали фронтовики. — Передайте также наш солдатский привет бурильщикам нефтепромысла, с которыми работал Павел Дмитриевич. Для своих мощных танков мы получаем отличный бензин, вырабатываемый из волжской нефти».

Это коротенькое письмецо, написанное незнакомым, неразборчивым почерком на помятом листочке из блокнота, тронуло не только Машу.

Когда она прочитала письмо вслух, Дмитрий Потапыч, сидевший у подтопка, сказал:

— Не забыли... и про друга-товарища не забыли, и про нас, его сродственников.

И старик принялся усиленно дымить трубкой.

А Катерина вдруг притянула к себе притихшего Алешку, стоявшего возле нее, и стала гладить мальчика по голове, часто моргая веками.

Молчание длилось минуту, другую... Но вот старик открыл дверцу подтопка, не спеша выбил трубку и сказал:

— Надо бы, Мареюшка, и Авдею Никанорычу письмецо показать.

— А я завтра, дедушка, могу отнести ему. Прямо после школы и схожу на промысел, — сказал Егор, ероша волосы.

— Сходи, сходи, Егорка, — одобрительно закивал Дмитрий Потапыч. — Как же! Не кто-нибудь, а сами фронтовики поклон шлют!

Весь вечер Маша писала ответ фронтовым товарищам Павла. Вокруг нее за столом сидели Дмитрий Потапыч, Алеша, Егор и Катерина. Все внимательно следили за каждым движением Машиной руки, аккуратно выводившей на синеватом листе бумаги ровные строчки прямых тонких букв.

— Обо всем по порядку отпиши, Мареюшка, — говорил Дмитрий Потапыч, разглаживая бороду. — С Константина начни. Старший, мол, братец вашего товарища, Константин Дмитрич, отказался от брони и отправился на фронт. За разные боевые дела награду получил. Про Катерину тоже не забудь. Как она вместо мужа на бакен определилась. По себя сообщи... про сыночка тоже... Растет, мол, сын Павла Дмитрича, растет, соколенок!

Старик прижал к себе малыша, сидевшего у него на коленях, пощекотал его бородой.

— Мужичок с ноготок, — ласково приговаривал Дмитрий Потапыч, — когда подрастешь, с дедушкой на бакен поедешь?

От волнения у Маши путались мысли, и на бумаге появлялись не те слова, которые были нужны. Тогда она комкала лист и начинала сначала.

«А что же я буду писать о себе? — думала она. — Как в бухгалтерии сижу и на счетах щелкаю?»

В последнее время Маша часто начинала задумываться о необходимости переменить работу. Ее теперь не удовлетворяли ни посещения культбудки мастера Хохлова, ни занятия с Катериной, она хотела отдаться какому-то большому, увлекательному делу.

Застенчивая по натуре, Маша никак не решалась откровенно поговорить обо всем этом с Кавериной, боясь, как бы та не подумала о ней как о человеке несерьезном и непостоянном. И она ненавидела себя за эту свою робость и застенчивость.

Катерина глядела на фиолетовые строчки, появлявшиеся на чистом листе, и думала: «Скоро и я, может, буду так же писать, как Мареюшка. Стараться надо. Без старания не научишься».

Пришел Евсеич, как всегда веселый и непоседливый. Он распахнул шубу, погладил ладонью свою лысину и спросил:

— И чего это вы сгрудились все у стола? Ну сущие запорожцы, грамоту которые турецкому султану сочиняли!

Узнав в чем дело, старик перестал шутить и тоже придвинулся к столу.

— Ты, Мареюшка, и про меня черкни, — сказал он немного погодя, смущенно покашливая в кулак. — Фигура я вроде как бы маленькая... вроде птички-невелички... а хочется вот, чтобы знали на фронте... как мы тут все стараемся. Низкий поклон, черкни, шлет вам, нашим защитникам, старый бакенщик Петр сын Евсея по фамилии Шатров...

* * *

На работе Маша весь день была молчалива и задумчива.

— Ты не болеешь? — спросила ее Валентина Семенова.

— Нет.

— Дома что-нибудь случилось?

— Нет, — все так же односложно отвечала Маша.

— Ты просто какое-то странное создание! — сказала Валентина. — То болтает без конца и смеется неизвестно над чем, то как воды в рот наберет. Даже подружке слова не скажет!

Вернувшись домой, Маша тут же после обеда ушла в свою комнату.

Она села к столу и, взяв рукоделие — детский фартучек с длинноухим зайцем, грызущим морковь, — стала вдевать в иголку шелковую нитку. А потом, опустив на колени руки, казалось, забыла обо всем на свете и долго ничего не делала.

Она не слышала, как, приоткрыв дверь, в комнату боком проскользнул Алеша. Постояв у кроватки брата, прижимая к подбородку ладонь, мальчишка собрался было уходить, но в этот момент Маша громко сказала:

— А Коленьку можно в ясли...

Алеша отнял от подбородка выпачканную в чернилах руку и спросил:

— Тетя Маша, а Коля скоро вырастет?

Маша оглянулась и, обняв племяша, посадила его к себе на колени.

— И руки, и лицо, и рубашка!.. Где же ты весь запачкался в чернилах? — сказала она с удивлением.

— Лошадок рисовал. И человеков еще, — ответил мальчишка и заглянул Маше в глаза. — Знаешь, чего хочу тебе сказать?

— Говори, Алешенька!

— Я люблю, когда ты такая... как всегдашняя. А не как нынешняя.

— А разве я нынче другая?

— Сама знаешь!

Маше вдруг стало весело, и она засмеялась и, еще сильнее прижимая к себе Алешу, поцеловала его в щеку, всю в лиловых пятнышках, точно осыпанную лепестками сирени.

На другой день после работы Маша встретила на улице Каверину.

Робко падал снежок. Было тихо. Голубые и легкие, словно воздушные, снежинки опускались медленно, плавно кружась, и все вокруг — и дома, и деревья, и горы — было отчетливо видно в прозрачной синеве начинавшегося вечера.

— А я к тебе в комитет хотела зайти, — как-то нерешительно сказала Маша Кавериной.

— Вечером на парткоме мой отчет о комсомольской работе. Готовилась сейчас. Уста-ала, — вздохнула Каверина. — Пройтись вот собралась... Хочешь, провожу тебя до дому, и поговорим дорогой?

Маша согласилась, и они пошли рядом.

— Люблю зиму! — после короткого молчания заговорила Каверина. — Особенно, когда снежок. А еще люблю на лыжах по лесу мчаться — с холма на холм. — Она взяла Машу под руку и, нагнувшись к ее лицу, продолжала, немного помедлив: — Послушай, какие стихи:

Чародейкою Зимою

Околдован, лес стоит,

И под снежной бахромою,

Неподвижною, немою,

Чудной жизнью он блестит.

Замечательные, правда?.. Да ты что молчишь, Машенька? И почему, скажи, не приходила ко мне в этот выходной? Ты же обещала?

— Весь день дома сидела, — ответила Маша. — У нас Авдей Никанорович был. Чай пили, разговаривали... Товарищи мужа по фронту письмо прислали...

— Да, о Хохлове, — сказала Каверина. — Захожу в партком, а там Авдей Никанорыч. «Прочитал, — говорит, — Я своим орлам письмецо фронтовиков, Марья Григорьевна Фомичева которое получила, а комсомольцы меня в оборот взяли! Скважину номер одиннадцать, говорят, мы пробурили на тридцать дней раньше плана, а эту, девонскую... если все силы приложить, вполне можем на сорок дней раньше срока закончить!»

Каверина засмеялась:

— Понимаешь, какой случай с твоим письмом произошел!

И тут же, оборвав смех, напомнила:

— Ты мне что-то хотела рассказать. Не забыла?

— Нет, но... мне что-то неловко. Может быть...

— Рассказывай! Какая же ты, право... Ну, я слушаю!

— Просят меня фронтовые товарищи Павлуши написать о себе. А что я им скажу! Как в конторе на счетах щелкаю? Стыдно и писать-то об этом. Я молодая, здоровая... На производстве я куда как больше принесу пользы, а в конторе и старушки разные управятся, — Маша, потеребила воротник шубки. — Вот я и хотела с тобой посоветоваться.

Каверина ответила не сразу.

— Надо подумать, куда определить тебя... Не хочешь пойти в лабораторию глинистых растворов? Работа интересная и живая. Или еще оператором можно... Хорошенько прикинь, а потом скажешь.

Они остановились у калитки. По-прежнему было тихо, и по-прежнему медленно падали редкие пушинки. Тополя в палисаднике, неподвижные, осыпанные снежком, высоко поднимались над крышей дома; белые вершины их таяли в густой синеве наступающих сумерек.

— Вот мы и пришли! Быстро, правда? — облегченно засмеялась Маша.

На сердце у нее было и тревожно и радостно.

X

В Яблоновый овраг Маша и Валентина Семенова отправились поздно, часов в одиннадцать.

Светило солнце, и все вокруг искрилось от инея: и деревья, и телеграфные столбы с толстыми белыми шнурами проводов, и розовые каменные глыбы, нависшие над головой.

Валентина всю дорогу много говорила, размахивая колючей сосновой веточкой.

— Вчера в парткоме был разговор о нашей шефской бригаде, — рассказывала Маше подруга. — Нас вовсю расхвалил сам секретарь парткома! Не веришь? Мне бурильщик Кирем Саберкязев передавал.

Семенова заглянула Маше в глаза:

— Довольна?

— Мы еще так мало сделали... И расхваливать нас, Валюша, пока совсем не за что, — сдержанно сказала Маша.

— А ну тебя! — отмахнулась Валентина. — Вечно всем недовольна!.. Ты лучше послушай, что я тебе еще скажу. Про Саберкязева. Он за мной напропалую ухаживает...

Валентина захохотала.

Маша посмотрела на горы, на прямые с красными стволами сосны, с которых изредка срывались пушистые комки снега, дымя белой пылью, и отстранилась от Семеновой. Стараясь не обидеть подругу, она мягко сказала:

— Но ведь у него, говорят, жена и ребенок?.. И вообще, Валюша, никак не могу тебя понять. Перед войной ты дружила с техником Борисом Русиным. Борис тебе и сейчас пишет с фронта.

Семенова резко взмахнула сосновой веткой, и та сломалась. Валентина посмотрела под ноги на рассыпавшиеся по снегу сочные зеленые иголки, потом перевела свой недовольный взгляд на оставшийся в руках обезображенный голый черенок.

— Кто мне скажет, когда вернется Борис? И вернется ли еще... Скоро уже два года, как идет война, — она отбросила в сторону оставшийся от ветки черенок, и все лицо ее сморщилось и сразу как-то поблекло и постарело. — А Кирем очень добрый и внимательный... Мне его даже жалко... Жену с девочкой он вынужден был оставить... Она ему отравляла всю жизнь своей бабьей ревностью.

Валентина замолчала и, прижимая к губам скомканную варежку, отвернулась.

— Перестань серчать, — первой заговорила Маша, нарушая затянувшееся молчание. — Ты говоришь: кто знает, когда вернется Борис? А мне кажется, если любишь по-настоящему, крепко, можно ждать и ждать. Ждать и ждать!

Впереди показалась грузовая машина. Она неслась стремительно, громыхая на ухабах, с каждой минутой вырисовываясь все отчетливее и отчетливее.

Подруги сошли с дороги и сразу чуть ли не до колен увязли в рыхлом, сыпучем сугробе. Машина пролетела мимо, обдавая их холодным ветром и снегом из-под колес. В пустом кузове стоял, вцепившись руками в крышу кабинки, бригадир вышкомонтажников Устиненко.

— О-го-го, трясогузки! — прокричал он, размахивая лад головой рукавичкой.

— Шальной черт! — как-то неестественно громко рассмеялась Валентина. Отряхнув с плеча жесткие белые комочки, она добавила: — А скоро ведь Яблоновый.

Когда подошли к промыслу, Маша сказала:

— Мне надо в лабораторию глинистых растворов зайти.

— Это тебе зачем? — спросила Семенова.

— Поручение одно есть, — Маша замялась. — Видишь ли, одна знакомая девушка — ты ее не знаешь — собирается на промысел поступить. Ну и просила подыскать работу.

Лаборатория помещалась в небольшом деревянном домике, стоявшем в стороне от дороги, почти у склона горы. Маше не хотелось, чтобы подруга сопровождала ее. Не доходя до тропинки, поднимавшейся в гору, она поспешила передать Валентине сверток свежих газет.

— Иди, Валюша, на буровую, а я на минутку забегу.

— И я с тобой. Время у нас есть, все успеем сделать, — ответила Семенова и первой зашагала по тропинке к домику с растворенной сенной дверью.

В лаборатории было жарко как в бане. У высокого стола, обитого железом и заставленного какими-то приборами, суетилась полная низенькая женщина в синем халате.

— Да тут изжариться можно, — сказала шепотом Валентина, толкнув Машу в бок.

Женщина повернулась к вошедшим, и на ее уставшем и совсем еще не старом лице появилась приветливая улыбка.

— Мы к вам, товарищ Обручева, посоветоваться, — проговорила Маша, поздоровавшись. Она немного знала заведующую лабораторией: несколько раз встречалась с ней на буровой Хохлова.

— Рады гостям, присаживайтесь, — все так же приветливо улыбаясь, заговорила Обручева и тряпочкой провела по лавке, которая и без того была чистой, выскобленной до восковой желтизны. — К нам сюда редко кто заглядывает. Присаживайтесь.

Валентина и Маша сели. Заведующая тоже опустилась на табуретку и положила на колени пухлые белые руки.

Маша сбивчиво рассказала о цели прихода.

— Правильно. Совершенно правильно объяснила вам товарищ Каверина, — сказала Обручева, внимательно выслушав Машу. — Наша работа очень интересная. И, я бы добавила, чрезвычайно ответственная. Ведь роль глинистого раствора в бурении очень и очень велика, девушки.

Из лаборатории подруги вышли минут через пятнадцать. Пройдя несколько шагов, Семенова насмешливо проговорила, распахивая полушубок и подставляя грудь свежему ветерку:

— Ну и нашла же ты работу своей знакомой! Хорошую, нечего сказать!

— А чем же она плоха? — произнесла Маша и посмотрела на расстилавшуюся перед ней долину Яблонового оврага.

— Каждый день шататься по всему промыслу, лазить по горам... Буран ли, дождь ли на улице, а ты иди! И зачем, спрашивается? Чтобы взять на буровых пробу жидкой грязи! — У Валентины искривились в брезгливой усмешке накрашенные губы. — Уж-жасно увлекательное занятие!

Немного погодя она приблизилась к Маше и, подцепив ее под руку, продолжала — теперь уже вкрадчиво и ласково:

— Знаешь, Мария, мне на днях одна наша сотрудница говорит: «Совершенно не понимаю Фомичеву! При ее положении — ведь она жена Героя Советского Союза — и сидеть в бухгалтерии счетоводом! На месте Машеньки я потребовала бы себе какое-нибудь теплое местечко. Скажем, должность секретаря директора промысла. Там и ордера всякие под рукой и положение!»

У Маши красными пятнами покрылись щеки. Некоторое время она шла молча, часто-часто моргая веками. А на глаза все набегали и набегали слезы и, уже не имея больше сил их сдерживать, она вдруг заплакала, заплакала навзрыд, закрывая ладонями мокрое лицо.

— Что с тобой, Мария? — озадаченно воскликнула Семенова.

Маша не ответила. Тогда Валентина, растерянно говоря какие-то слова, которых Маша совсем не слышала, попыталась отнять от ее лица руки с негнущимися пальцами, такие узкие и такие холодные.

— Ну, отчего это ты ревешь коровой? Я прямо понять ничего не могу! — говорила Валентина Маше, медленно шагавшей по глубокому, сверкающему синими искорками снегу.

Внезапно Маша сама отняла от лица ладони и, прямо держа голову, глянула на Семенову через плечо.

— Можешь передать этой... этой сотруднице, — голос у Маши окреп и стал сильным и звонким, — пусть обо мне не беспокоится! И еще скажи ей, что я уже нашла себе... вполне хорошее место!

Маша заправила под шаль выбившуюся на лоб волнистую прядь волос и быстро зашагала к буровым, прямо через снежное поле, пробиваясь к тянувшейся невдалеке большой широкой дороге, которая так манила ее к себе.

XI

Всю первую половину марта держались морозы — забористые, палящие. А в горах сутками бушевали снежные метели, и как-то уж не верилось, что со дня на день должен наступить конец долгой, наскучившей всем зимушке-зиме.

Чуть ли не каждый день Дмитрию Потапычу приходилось расчищать во дворе тропинки. Выйдя ранним утром на крыльцо и сразу увязнув в рыхлом сугробе, старик говорил:

— Загостилась зимища! Пора бы и совесть знать... Эко сколько опять навалило!

Старик глядел на тусклое, белесоватое небо, на занесенный снегом двор и недовольно крякал. А потом, схватив широкую деревянную лопату, размахивал ею над головой, пугая тощих, горластых ворон, сидевших на коньке сарая.

— Кыш, проклятые! — кричал Дмитрий Потапыч. — Того и гляди опять несчастье накличете!

Вороны нехотя поднимались в воздух. Пролетая над двором, каркали еще громче, как бы дразня старика.

Но весна все же пришла, и пришла внезапно — дружная, веселая, говорливая. Еще двадцать второго марта сыпал снежок и ночью потрескивали от стужи деревья, а наутро из-за туч выглянуло солнышко. Выглянуло и больше не захотело прятаться за тучами. И уж к полудню так развезло, так раскиселило, что в валенках нельзя было нигде пройти.

Снег сразу осел и налился тяжелой синевой. С крыш домов стремительно, с глухим уханьем срывались огромные засахаренные глыбы, пугая разозоровавшихся воробьев. А по улицам бежали светлые, бурливые потоки, и шустрые, бедовые ребятишки пускали в них свои легкие кораблики.

Маше, ушедшей на работу в валенках, Катерина отнесла в середине дня туфли с ботиками.

— Глянь-ка в окошко, Мареюшка! Моря-океаны разлились! — певуче говорила Катерина, уставясь на Машу чистыми, точно омытыми снеговой водой глазами. — Ну и веснушка-красавица! В один день с зимой расквиталась.

Выйдя вечером из конторы, Маша несколько минут простояла на крыльце, дыша глубоко, всей грудью. Согретый солнцем воздух был напоен терпкими запахами талого снега, отпотевших крыш и какими-то другими, еле ощутимыми, но такими волнующими ароматами молодой светлой весны.

«Вот и зиме конец, — улыбнулась Маша и направилась домой. — Вот и конец моей работе в бухгалтерии. Завтра в это время я буду возвращаться из Яблонового оврага».

Маша, взглянула на высокое небо, сияющее голубизной, и снова улыбнулась, прижимая к груди руки. Сердце билось сильными, порывистыми толчками.

Она шла медленно. Ноги тонули в зернистом снегу, и глубокие ямки с ясными отпечатками каждой клеточки подошвы тут же наполнялись студеной водой.

«Так бы и не уходила с улицы. До чего же все вокруг хорошо!» — думала Маша, прислушиваясь к переливчатому звону быстрых ручейков.

Прежде чем войти во двор, она задержалась у калитки и еще раз огляделась вокруг.

Вдоль улицы стояли гладко выструганные сосновые столбы с туго натянутыми проводами. Столбы, фарфоровые изоляторы, проволока — все блестело в лучах заходящего солнца, и улица выглядела необыкновенно праздничной. Маша вспомнила, как они всей семьей копали в промерзлой земле ямы вот для этих красавцев столбов с застывшими струйками прозрачной смолы на нежно-кремовой гладкой поверхности, и рассмеялась.

Дома к Маше, лишь успела она переступить порог кухни, вприпрыжку бросился Алеша.

— А я нынче пароходики-кораблики пускал! — закричал мальчишка, повиснув у Маши на руках. — И сам капитаном был! Право слово!

У окна Дмитрий Потапыч перебирал рыбачьи сети. Ему помогал Егор. Внук сидел возле старика на корточках и громко, с юношеской горячностью рассказывал:

— Завтра вечером будем слушать Москву. Включим репродуктор — и пожалуйста: «Говорит Москва. Передаем последние известия...» Здорово, правда, дедушка?

— Я тоже хочу слушать Москву, — сказал Алеша, освобождаясь из объятий Маши.

— Коленька, — позвала Маша, останавливаясь в нескольких шагах от сидевшего на войлоке сына, — иди скорее к маме.

Мальчик проворно встал и торопливо и неуклюже зашагал, широко растопырив ручонки.

Подхватив сына, Маша подняла его высоко над головой.

Перед обедом Маша сказала Катерине:

— А меня нынче в гости приглашали.

Она наклонилась к невестке и шепотом продолжала:

— Валентина приглашала. «Нынче, — говорит, — день моего рождения. Двадцать лет исполняется. Обязательно надо отметить!»

— Сходи, сходи, Мареюшка, — закивала Катерина, ставя в угол ухват. Она взглянула на Машу и вздохнула. — Как подумаю про твою новую работу, ну прямо вся душа изболится... Тяжело ведь тебе будет, Мареюшка. Ох, как тяжело! И Коленька еще такой крошечный, такой крошечный...

— А кому теперь легко, Катюша? — спросила Маша. — Константину Дмитриевичу на фронте? Мастеру Хохлову? Папаше на лесозаготовках? Или, может быть, тебе?

Катерина вдруг обняла Машу и поцеловала ее в щеку.

Пока Маша собиралась к подруге — гладила праздничное шерстяное платье, которое ни разу не надевала с тех пор, как уехал на фронт Павел, доставала из чемодана туфли на высоких каблуках, отыскивала шелковое кашне, — ее все сильнее и сильнее охватывало какое-то тревожное и в то же время радостное волнение.

«И что это такое со мной? — думала Маша, заглядывая в зеркало, а сердце замирало в груди сладко-сладко. — А у меня снова появились веснушки. Разве припудрить их немножко?»

Провожая Машу, Катерина вышла в сени и сунула ей в руки какой-то сверток.

— Тут, Мареюшка, я хлеба завернула, леща соленого и два кома сахару. Теперь ведь у всех не густо, — зашептала невестка. — А сахарок нынче по твоим карточкам получила.

Когда Маша подошла к небольшому домику в три окна и постучала в наличник, дверь открыла мать Валентины.

— А вот и Машенька! — ласково сказала старуха. — А моя-то уж беспокоится. Все-то уж в сборе, а тебя нет и нет.

— Держите, Петровна, — Маша притворила дверь. — Разве можно развязкой выходить?

— Экие, право, вы все озорницы, — вздохнула старуха, покорно принимая от Маши сверток. — Приходит каждая, и знай одно: «Возьми, Петровна, пригодится!» Узнает Валентина, разбушуется!

В маленькой горенке было тесно и шумно. На тумбочке у окна играл патефон, оглушая всех хриплыми звуками вальса.

— Машенька, Машенька пришла! — закричала одна из девушек, помогавшая хозяйке накрывать на стол.

Маша обняла подлетевшую к ней Валентину.

— Тебя, Валюша, просто не узнать, — негромко сказала она подруге. — В этом платье и с этой прической... Ты нынче всех затмишь!

Глянув на дверь, Маша вдруг замолчала.

В горенку вошел бурильщик Саберкязев, всего лишь неделю назад назначенный мастером, а вслед за ним неловко, как-то боком, в дверь протиснулся Федор Трошин.

На мгновение смех, разговоры смолкли, и все устремили свои взгляды на вошедших. Маше показалось, что смотрят только на Трошина, которому так шел этот серый в полоску костюм, красиво облегавший его широкую в плечах фигуру.

И то волнение, которое не покидало Машу во время сборов к Валентине, снова нахлынуло на нее с прежней силой.

«А со мной... ну, что это такое делается со мной?» — опять спрашивала она себя и опять не находила ответа.

— Вот и кавалеры наши пришли. Должна была еще Каверина... да она под вечер выехала в Сосновку — срочно в райком вызвали. Теперь все в сборе, и можно садиться за стол. — Валентина вышла на середину комнаты и развела руками. — Надеюсь, и Федю Трошина, и Кирема Саберкязева все знают?

— Маленько подожди, Валя, — сказал Саберкязев, и черные, горячие глаза его весело заблестели. — Скажи наперед: ты нас женить надумала-придумала?

Все засмеялись.

— А ты что же, Кирем, разве больше не собираешься жениться? — спросила Саберкязева толстушка-чертежница из геологического отдела.

Саберкязев глянул в сторону бойкой на язык девушки и погрозил ей пальцем.

— Зачем мне, сдобнушка, жениться, когда вон сколько вас!.. Холостому куда свободнее!

Снова поднялся хохот. Стали усаживаться за стол.

— Угощений сколько всяких... Ну, прямо как в довоенное время, — толкая Машу локтем в бок, зашептала чертежница, любившая поесть. — Даже колбасу вижу. Ужасно люблю колбасу!

Опустившись на стул возле не отстававшей от нее толстушки, Маша поправила волосы и огляделась вокруг. Прямо перед ней, по другую сторону стола, сидел Трошин.

— Вы что-то, Мария Григорьевна, совсем перестали ходить на буровую в мою вахту, — сказал бурильщик, устремив на Машу внезапно просиявшие глаза. И щеки его тотчас заалели, как у конфузливой девушки.

— Нет. Почему же? — ответила Маша и тоже покраснела.

— Валька, у тебя вино настоящее? — спросила чертежница молодую хозяйку, разливавшую из графина по рюмкам какую-то жидкость рубинового цвета. — Настоящий портвейн?

— А как ты думаешь? — сощурилась Валентина и расхохоталась. — Портвейн собственного завода. Это мы с мамулькой... из сушеной ежевики!

— Есть предложение, — сказал Саберкязев и, подождав, когда наступит тишина, продолжал: — Мое предложение такое: выпить сначала маленько-маленько беленькой.

И он поставил на стол бутылку с водкой.

— Присоединяемся, — тотчас вслед за мастером проговорил только что появившийся тракторист, ухажер чертежницы, и тоже поставил на стол бутылку.

— Боже мой! И что теперь с нами будет? — с преувеличенным испугом вскричала Валентина. — Это тут... все водка?

— Нет, — с серьезным видом сказал Трошин. — Тут, девушки, просто-напросто святая вода из церковного алтаря.

Чертежница засмеялась и, прижимаясь к Маше, тихо сказала:

— Этот Федор такой весельчак... Вот увидишь, скоро всех уморит со смеху!

А Трошин в это время чувствовал себя страшно неловко. Ему подумалось, что Маша даже поморщилась, услышав его глупый каламбур. Пока сидели за столом, бурильщик не произнес больше ни слова. Он выпил рюмки три, но ничем не закусывал и все только украдкой поглядывал на Машу.

Маше казалось, что она сидит на раскаленных угольях — так смущали ее эти взгляды.

Но вот наконец Саберкязев заиграл на баяне, и первые пары закружились в вальсе. Маша тоже встала, намереваясь поскорее уйти домой никем не замеченной, но ее кто-то окликнул. Она оглянулась и увидела Трошина.

— Выпьем, Мария Григорьевна, — сказал бурильщик. останавливаясь рядом с Машей и протягивая ей рюмку.

— Да вы... что с вами? — смутилась Маша и слабо улыбнулась. — Я и так... не знаю даже, сколько выпила! Голова кружится.

— Не хитрите, — усмехнулся Федор. — Я же все видел. Видел, как вы в чашку сливали... Не подумайте, что я пьян. Просто, когда я вижу вас... Но с вами мне хочется выпить. За ваши успехи на новом месте.

Маша взяла рюмку.

— У меня нет еще никаких успехов. А вот за ваши...

Они чокнулись и выпили. Бурильщик поспешил подать Маше ломтик соленого огурца, но она замотала головой, морщась и прижимая к губам носовой платок.

— Мария Григорьевна... Мария Григорьевна, — растерянно, скороговоркой произнес Трошин, не зная, что ему теперь делать.

— Ой... ой, какая горькая-прегорькая, — с трудом переводя дыхание, выговорила Маша и, взглянув Трошину в лицо, вдруг рассмеялась.

В это время музыка смолкла, и к Маше, расталкивая гостей, подбежала с гитарой в руках запыхавшаяся Валентина.

— Мария, пожалуйста... все просят, все присутствующие! — закричала подруга, веселая и радостная, все еще возбужденная танцами.

— Ну что ты выдумала? — еле слышно промолвила Маша, умоляюще взглянув на Валентину. — Перестань. Перестань, пожалуйста!

— Нет, не перестану! Девушки, все идите сюда! Просите! У Марии такой голос!

Валентина схватила за рукав тракториста и подтолкнула его к Маше:

— Проси, Саша!

— Я, право... Я и гитару не помню, когда брала в руки, — сказала Маша, прижимая к пылающим щекам ладони.

— На гитаре не играете, пожалуйста — на баяне можно. Любую песню играть могу, — заулыбался захмелевший Саберкязев. — А зачем отказываться? Нехорошо отказываться! Народ просит!

— Послушайте, варвары рода человеческого! — со смехом проговорил Трошин. — Ну что вы привязались к Марии Григорьевне? Возможно, она и на самом деле сейчас не может... Давайте-ка что-нибудь вместе споем, а?

— Все, все будем петь! — закричала чертежница.

— Споем по любимой песне каждого, — продолжал бурильщик, стараясь отвлечь от Маши всеобщее внимание. — Согласны? Тогда назовите кто-нибудь свою самую любимую... Или начнем лучше с хозяйки.

— Вот выдумал, — засмеялась Валентина. — Наоборот, гостям все внимание.

Но девушки окружили Семенову и наперебой стали просить, чтобы она назвала свою любимую песню.

— Я сегодня получила с фронта письмо... от Бориса Русина, — с волнением сказала Валентина. — Многие из вас, надеюсь, его помнят. Он техником на промысле работал.

Семенова на секунду смолкла, потупив глаза, и снова заговорила:

— У нас у всех есть на фронте и родные, и близкие, и товарищи. Давайте споем фронтовую и представим себе хоть на минуту... будто они все тут, вместе с нами!

— Фронтовую! — гаркнул тракторист.

— Споем «Играй, мой баян», — предложила одна из девушек.

И все дружно запели:

С далекой я заставы,

Где в зелени дом и скамья...

Потом Валентина подошла к Трошину:

— А уж теперь, Федя, твоя очередь! Не отвертишься!

— Ох, попался! — взмахнул руками бурильщик. — Да уж ладно. Только сначала немного истории. Случилось это, когда я был мальчишкой, лет четырнадцати. Не помню, зачем я тогда пришел на Волгу. Скорее всего, купаться. Стоял теплый летний вечер — как пишут в романах. Уже стемнело. Волга была такая тихая-тихая, даже вода не колыхалась у берега. Забыл совсем сказать... Я ведь из этих мест. Из Царевщины. Рядом с нашим селом Царев курган, а напротив, в Жигулях, Ширяево. Ну вот... Хорошо все представляю, будто вчера было. На берегу костер горел, а возле него во всем белом девушка и юноша. Девушка молоденькая, сама эдакая хрупкая, а коса длинная, тяжелая, во всю спину. Она смотрела на огонь... смотрела большими, чуть грустными глазами и пела. А юноша лежал немного в стороне от девушки и лениво бросал в костер хворостинки. Они не слышали, как я подошел совсем близко и осторожно опустился на остывающий песок... такой приятно прохладный, Девушка пела негромко, проникновенно и трогательно. Когда она кончила, ее спутник встал и медленно-медленно пошел к лодке. А девушка еще долго сидела, как будто ничего не замечая вокруг себя. Потом она вздохнула и тоже поднялась. Юноша помог девушке войти в лодку, и они поплыли на ту сторону — оба грустные и молчаливые. А я еще долго сидел неподвижно и как завороженный глядел на затухающий костер, на тихую Волгу с маячившей вдали лодочкой, а в ушах все звучала песня — грустная и трогательная. И почему-то до слез было жалко девушку.

Трошин замолчал.

Маша украдкой глянула на бурильщика.

«А он похудел. И глаза запали, и щеки ввалились... Не легко, видно, приходится на девонской буровой», — с участием подумала Маша.

— Федя, золотко, — сказала Валентина, прижимая к груди гитару, — скажи скорее, не мучай...

— Я люблю многие песни, — задумчиво проговорил Трошин, — но та, которую услышал в далекий памятный вечер на берегу Волги, всегда как-то особенно сильно волнует... Как сейчас вижу грустную девушку в белом, костер... гаснущие на лету искры...

Маша вдруг шагнула к подруге и выхватила у нее гитару. Опустившись на подставленный кем-то стул, она прикоснулась к струнам легкими и чуткими пальцами и запела:

Мой костер в тумане светит,

Искры гаснут на лету.

Нас с тобой никто не встретит,

Мы простимся на мосту.

Все, что было дальше, Маша помнила смутно... Вскоре она осторожно прокралась в кухню, стараясь быть незамеченной, кое-как оделась и выбежала в сени.

Вокруг было, темно и глухо, с Волги порывами дул резкий, по-зимнему студеный ветер.

Маша шла торопливо, не разбирая дороги, часто попадала в лужи, затянутые ледком. Наконец Маша остановилась, огляделась по сторонам, стараясь определить, куда же она забрела.

«Вот это... это столовая, — с удивлением подумала она, всматриваясь в тускло освещенные окна кирпичного здания. — Но как я сюда попала? Мне же надо совсем в другую сторону».

Она повернула назад. В это время из темноты раздался тревожный голос:

— Мария Григорьевна?.. Это вы, Мария Григорьевна?

И тут же показался Трошин в своем длинном пальто нараспашку.

Федор осторожно и молча взял Машу под руку. Когда они остановились у калитки Машиного дома, Федор заглянул Маше в глаза и, запинаясь, сказал:

— Я многое отдал бы за то, чтобы вы были счастливы.

— Спасибо, — чуть слышно промолвила Маша. И тут же торопливо распахнула калитку...

— Я так поздно... Ты, Катюша, наверно, спала? — спросила Маша невестку, отпиравшую ей дверь.

— Нет, — ответила Катерина. — Я писала. А батюшка и ребята давно завалились... Из книги, Мареюшка, списывала. Ты на досуге посмотри, я, поди, наврала много.

В комнате на столике лежали раскрытый учебник и листик бумаги из ученической тетради, весь исписанный крупными ровными строчками. В глаза Маше бросилось «т», до смешного неуклюжее, раза в два больше других букв. В левом углу листа расплылось чернильное пятнышко.

Расстегивая на груди мелкие пуговки, Маша наклонилась над детской кроваткой и поцеловала крепко спящего сына.

В дверь заглянула Катерина.

— А я, Мареюшка, забыла со стола убрать, — шепотом проговорила невестка.

— Иди спи, Катюша. Я уберу, — ответила Маша, стараясь как можно дольше снимать платье, чтобы Катерина не видела ее лица.

— Я теперь не скоро усну, — мечтательно протянула Катерина, осторожно притворяя дверь.

Маша подошла к стулу, чтобы повесить на его спинку платье, но взгляд неожиданно скользнул по фотографии мужа, и она выронила из рук платье. Каким-то далеким и чужим показалось сейчас Маше лицо Павла.

«Павлуша, Павлик! — беззвучно шевеля губами, прошептала Маша. — Ты был для меня самым дорогим, самым любимым, и я никогда... никогда тебя не забуду. Только почему у меня так смутно, так неспокойно на душе? Павлуша, родной, ну почему, почему тебя нет со мной?

И, вспоминая, как она убежала от Валентины, как ее провожал Трошин, такой внимательный и такой чуткий, и как ей, совсем растерявшейся и оробевшей, было приятно опираться на его сильную руку, Маша бросилась на кровать и горько-горько заплакала.

XII

В эту зиму Катерине некогда было «ни охнуть; ни вздохнуть», как любила говорить она сама. Но Катерина никогда не жаловалась на усталость и поспевала везде — и печку истопить вовремя, и постирать, и посидеть с Коленькой. Находилось время и для учебы.

К Коленьке она привязалась особенно сильно. Катерина радовалась каждому шагу мальчугана и часто первой замечала, когда у него прорезывался новый зуб или когда он сам поднялся на ноги и, держась за табуретку, подошел к окну. И как только приходила с работы Маша, Катерина говорила, сияя в улыбке:

— А мы нынче, мамочка, тыкву по полу катали. Да такую большую-большую!

И Маша тоже улыбалась и спешила скорее к сыну.

От Константина письма приходили редко, и Катерина по-прежнему тревожилась за мужа.

Перед каждым занятием Катерина старательно умывалась, надевала чистое платье и являлась в комнату невестки принаряженной. Училась она прилежно и настойчиво. День, когда Катерина в первый раз без запинки прочла вслух целую газетную статью, был для нее настоящим праздником.

И зима прошла как-то незаметно в трудах, заботах и маленьких радостях.

А с наступлением весны хлопот у Катерины прибавилось вдвое. Дмитрий Потапыч уже начал готовиться к открытию навигации. Надо было починить и просмолить лодки, подготовить все несложное с виду, но требующее времени хозяйство поста. Одному старику было нелегко со всем управиться, и Катерине здесь тоже нашлось дело. Она приводила в порядок фонари и лампы, чинила марлевые пологи, помогала свекру смолить лодки.

Первые дни апреля стояли теплые, погожие. В начале второй недели в деревне лишь кое-где можно было встретить синевато-бледные полоски снега. По черной, размокшей от весенней воды дороге прогуливались важные нахохлившиеся грачи.

Как-то в полдень, выйдя во двор, Алеша увидел бабочку-крушинницу. Она низко кружилась над землей, мелькая лимонно-желтыми крылышками. Мальчишка погнался было за крушинницей, размахивая фуражкой, но она взмыла вверх и, пролетев над двором, растаяла в прозрачной голубизне.

Но снегу еще много было в горах, хотя на солнечных полянах, защищенных от ветра, уже пробивалась светло-зеленая колючая травка. В горах становилось все оживленнее от птичьего гомона. Прилетели малиновки и дрозды. И теперь в сосняке то и дело раздавалась отчетливая и звонкая песня дрозда, напоминающая переливы флейты.

Однажды Дмитрий Потапыч отправился в лес, чтобы срубить два-три молодых деревца для вешек. Вернувшись домой, он присел на ступеньку крыльца, снял с потной головы картуз и сказал Катерине, домывавшей в сенях пол:

— Благодать-то какая! Прямо май, да и только!

Отдохнув, старик пошел с Алешей на Волгу к лодкам, а Катерина, закончив с уборкой и радуясь, что осталась одна, села писать мужу письмо. Писала Катерина долго, обдумывая каждое слово, медленно и старательно выводя каждую буковку.

Она собиралась о многом сообщить Константину: и о том, что дома все в порядке и все, слава богу, живы и здоровы, и что в первых числах апреля отелилась Нежданка и телочку уже выпускают во двор, и что они с батюшкой взялись обслуживать два поста. Хотя им будет нелегко, но они справятся.

Увлекшись своим занятием, Катерина не слышала, как Коленька, игравший перед столом, ушел в чулан и, усевшись на пол, принялся перебирать в старом чугуне угли.

И лишь закончив письмо и запечатав его в конверт, Катерина вспомнила о мальчике. Войдя в чулан, она так и ахнула.

Весь перепачканный золой и сажей, как заправский трубочист, Коленька уже плескался в ведре с водой.

— Коленька, цветик лазоревый! — закричала Катерина.

А Коленька смотрел на тетку и заливался веселым, озорным смехом, размахивая чумазыми руками.

Про свое письмо, которое Катерина отнесла под вечер на почту, она никому не сказала.

* * *

С каждым днем Маша все больше и больше увлекалась своей работой. За ней было закреплено четыре буровые, расположенные в дальнем конце промысла. Ежедневно она обходила скважины и тут же на месте при помощи несложных приборов определяла удельный вес, вязкость глинистого раствора, содержание в нем песка. Потом, записав в журнале все нужные показания и наполнив раствором маленькое ведерко с крышкой, Маша шла на следующую буровую. Обойдя буровые, она спешила в лабораторию.

Скоро молодую лаборантку уже знали все рабочие закрепленных за ней скважин, и когда утром Маша подходила к остановке грузовых машин, доставляющих на промысел вахты, многие бурильщики еще издали кричали:

— С добрым утром, Мария Григорьевна!

И она со всеми здоровалась и, улыбаясь, замечала:

— А нынче опять хороший будет денек.

Домой Маша возвращалась немного уставшей, но всегда в приподнятом настроении.

За обедом Маша рассказывала о своей работе, где она нынче была и что видела, как идут дела на промысле.

— Слышали? — сказала как-то Маша, садясь за стол. — Валюшка Семенова уходит из конторы. К нам в лабораторию устраивается.

— А как, Мареюшка, у Авдея Никанорыча? — спрашивал Дмитрий Потапыч. — Скоро они там до нефти этой... ну, какой-то там особенной доберутся?

Старик все чаще и чаще задавал Маше этот вопрос. А как-то раз, не утерпев, он и сам отправился в Яблоновый овраг. Он долго ходил по промыслу, по-стариковски зорко ко всему присматриваясь. Побывал он в гостях и у Хохлова.

А вернувшись домой, Дмитрий Потапыч сказал Катерине:

— Вот... что могут сделать люди!

— Ты о чем, батюшка? — переспросила сноха.

— Да все о том же... о Яблоновом! — рассердился вдруг старик. — Какая ты непонятливая!

Семнадцатого апреля на Волге начался ледоход. Через четыре-пять дней Дмитрий Потапыч и Катерина должны были отправиться на свой пост в Задельный овраг.

Маша в самом начале месяца определила сына в ясли. Первое время она очень беспокоилась за Колю: сыт ли он, не обижают ли его другие дети, надежен ли присмотр? Но постепенно она перестала тревожиться. Сын чувствовал себя хорошо, и когда вечером, вернувшись с промысла, Маша заходила за ним в ясли, мальчик всегда был весел.

— А Коленька у вас такой спокойный, — говорила няня, гладя мальчика по голове. — Играет, смеется...

XIII

Маша ежедневно бывала на буровой № 27. Она являлась сюда не как лаборантка: ответственная скважина была закреплена за более опытной работницей. Теперь, когда долото все ближе и ближе подходило к девону и работа на буровой Хохлова стала особенно напряженной, у Маши тоже прибавилось много забот.

— Сейчас, девушки, нам надо так стараться, так стараться! — говорила Маша Валентине Семеновой и толстушке-чертежнице — членам шефской бригады. — Рабочие частенько остаются ночевать в культбудке, и они должны чувствовать себя как дома. Чтобы и чистота кругом, и чай всегда наготове, и газеты свежие, и журналы с книгами.

И в культбудке через день мылись полы, протирались окна, а на тумбочке, покрытой белой скатерткой, каждый вечер можно было найти свежие газеты.

В эти дни в культбудке бригады Хохлова то и дело звонил телефон. Всех интересовал один и тот же вопрос: «Когда кончаете бурить?» Вот и сегодня от телефонных звонков не было никакого покоя, Маше, помогавшей свободному от вахты рабочему готовить очередной номер боевого листка, уже надоело вставать из-за стола и подходить к телефону.

Весь номер стенгазеты они сделали на удивление быстро. Не хватало лишь «шапки» — общего заголовка над колонками, когда рабочего вдруг вызвали на буровую. И Маша осталась одна.

В комнатке мастера зазвонил телефон — настойчиво, требовательно.

— Опять! — со вздохом проговорила Маша и, бросив ручку, встала.

«Кто это так названивает? Уж не из области ли?» — промелькнуло в голове у Маши, и, придерживая рукой прическу, она бегом влетела в комнатку Хохлова.

— Слушаю, — сказала она в трубку и тут же слегка отстранила ее от уха. Тоненький писклявый голосок не то мальчишки, не то девчонки спрашивал:

— Буровая товарища Хохлова?.. Это буровая товарища Хохлова?

— Буровая слушает, — ответила Маша. — Кто говорит?

— Это Соня Дегтярева, ученица пятого класса, — продолжал тот же тоненький голосок. — Скажите, пожалуйста, когда вы до девонской нефти дойдете? Мне это очень и очень нужно знать.

— А зачем, Сонечка? — спросила Маша и улыбнулась про себя.

— Я вам сейчас, тетя, обо всем, обо всем расскажу. Только по секрету. Мы с Борькой Новиковым от пионерского отряда такое задание получили: в день, когда будет... когда бригада нефть добудет... Мы цветы будем вручать бригаде. От пионеров и школьников.

Вернувшись снова к столу и перечитав набросок заголовка, Маша тут же перечеркнула его.

Через полчаса боевой листок был закончен. В глаза бросалась крупная, четкая надпись, сделанная красным карандашом:

«Все силы на завершение проходки! Родина ждет от нас девонскую нефть!»

Еще раз перечитав все заметки, помещенные в номере, Маша прибила листок рядом с доской показателей.

В Отрадное она возвращалась вместе с Валентиной Семеновой, задержавшейся в этот вечер в лаборатории. Они доехали до деревни на попутной машине.

— Проводи меня до яслей, Валюша, — попросила Маша подругу, когда они у конторы слезли с машины. — И на Коленьку посмотришь. Ты его уже давно не видела. А он теперь стал такой здоровяк. И, знаешь, говорить уже начинает. Да так хорошо!

— Ну, пойдем, от тебя разве отвяжешься! — нехотя согласилась Валентина и вздохнула. — Перешла в эту чертову лабораторию из-за Кирема... думала, поближе к нему буду, а он... а он теперь даже не замечает.

Маша ничего не сказала. Она лишь посмотрела на Семенову долгим, изучающим взглядом.

Взяв из яслей сына и попрощавшись с подругой, Маша направилась домой. Дорогой ей повстречалась молоденькая девчурка почтальон.

Встряхивая потрепанной кожаной сумкой, девчурка скороговоркой зачастила:

— А я, Марья Григорьевна, раза три заходила к вам, да что-то никого дома у вас не было... Вот держите-ка. Это вашей невестке.

— Спасибо, — поблагодарила Маша, беря в руки тонкий конверт, и, не сдержавшись, улыбнулась: — Катюше такая будет радость!

Но, пройдя несколько шагов, она остановилась.

— А ведь это письмо не от Константина Дмитриевича, — испуганным полушепотом проговорила Маша, разглядывая конверт, на котором незнакомым красивым почерком четко был выведен адрес. — А вдруг с Константином Дмитриевичем что-то случилось? От него так давно не было писем...

Маша быстро надорвала конверт и вынула из него небольшой листок бумаги. Фронтовой друг Фомичева сообщал:

«...В завязавшемся бою с немцами ваш муж, Константин Дмитриевич, погиб смертью храбрых. Случилось это месяц тому назад, но я все не решался написать вам об этом. Сам я, правда, в операции не участвовал, но мне рассказывал разведчик Микитенко...»

Маша не помнила, как подошла к соседнему дому, как опустилась на скамью у палисадника... Коленька соскользнул с колен матери и, загребая ногами землю, побежал к сидевшему у подворотни лохматому рыжему коту.

«Что теперь будет с Катюшей, с ребятами? А папаша... это известие совсем его убьет, — думала Маша, комкая в руках конверт. — Даже представить себе не могу... Приду домой... Нет, нет!»

Она порывисто поднялась со скамьи, схватила на руки сына и торопливо, чуть не бегом, зашагала в сторону клуба.

Каверина только что вернулась из района, когда запыхавшаяся Маша влетела в комнату комитета комсомола.

— Что случилось, Машенька? — спросила Каверина. — На тебе лица нет.

Каверина хотела было взять у Маши ребенка, но та, крепко прижимая к себе сына, протянула ей измятый конверт.

Прочитав письмо, Каверина в первую минуту не нашлась что сказать. Она то сгибала, то разгибала листик бумаги, потом, присев рядом с Машей на диван, ласково взяла ее за руку.

— Может быть, тут какая-нибудь ошибка произошла? — тихо заговорила она некоторое время спустя. — Ведь это же не официальное извещение командования.

Помолчав, Каверина продолжала:

— Вот у главного геолога... Больше года не имел он никаких известий от жены с фронта. Месяц назад партком отправил письмо генералу, командиру дивизии, в которой служила врачом жена геолога. А сегодня получили известие: нашлась! Оказывается, все это время жена Полещикова находилась в партизанском отряде...

И Каверина стиснула Машину руку.

— Напишем-ка давай о муже твоей невестки в часть, а? Чтобы точно все выяснить?

— Не знаю, я ничего не знаю, — закачала головой Маша. Вдруг она пристально посмотрела в глаза Кавериной: — Может быть, и в самом деле написать, как ты говоришь? А об этом письме, Оля, пока никому не говорить? Понимаешь, никому?

Каверина подумала.

— Оставь его у меня. Я сегодня же напишу в часть.

Когда Маша принесла домой Коленьку, Егор и Алеша уже обедали.

— Мы, тетя Маша, на промысле были! — закричал Алеша. — На машине ездили. И туда и обратно... Я там все, все видел!

— И здорово проголодались. Терпения никакого нет, — сказал Егор и вылез из-за стола. — Садись, тетя Маша. Я сейчас вам с Коленькой супу налью.

— Подожди. Мне что-то не хочется пока. А Коленьку недавно в яслях кормили, — сказала Маша и тяжело опустилась на табуретку.

— Ну, тогда с матерью будешь. Она нынче собиралась приехать с бакена. Вот-вот явится, — Егор опять взялся за ложку. — На двадцать седьмой были, — немного погодя продолжал он. — Оказывается, им всего сотню метров осталось бурить до намеченной глубины.

— Как же я вас не видела? — удивилась Маша. — Вы почему в культбудку не зашли?

— А мы раньше тебя, наверно, были. Мы по всему промыслу шатались, — махнул рукой Егор. — На бурскладе Авдея Никанорыча встретили. И знаешь, тетя Маша, что он мне сказал? Отгадай!.. Э-э, не отгадаешь! Ни за что даже! — Егор засмеялся, показывая белые зубы, ослепительно сверкавшие на его смуглом, загорелом лице с золотым пушком на щеках. — «В июне, Егорка, еду с бригадой на Бахилову поляну. Новое месторождение разведывать. Так что будь готов. Рабочим в бригаду возьму». Вот что сказал мне Хохлов!

— А ты серьезно все продумал? Может, лучше десятилетку окончить или пойти в техникум? — спросила Маша.

— Пока война, пойду работать. Мы так в школе вчетвером решили. — Егор сцепил на затылке руки и мечтательно сощурился. — Побьют наши фашистов, явится отец, а я уж, наверно, даже бурильщиком буду. Может, даже таким, как дядя Паша или Трошин... А учиться не поздно и после войны. Нефтяной техникум никуда от меня не денется. Я своего добьюсь!

* * *

Дмитрий Потапыч сидел на крыльце и усиленно дымил трубкой. Он словно не слышал, как звякнула щеколда и в калитку вошла Маша.

Маша несколько дней не видела Дмитрия Потапыча, и когда она посмотрела в старое от долгой жизни лицо свекра, ей почему-то показалось, что он или заболел или чем-то встревожен.

— Папаша, — окликнула она, останавливаясь у крыльца. — Вам нездоровится?

— А-а, Мареюшка, — протянул не спеша Дмитрий Потапыч, поднимая голову. — С промысла? А где же у тебя Коленька?

— Я, папаша, всего на часок. Покормлю вас с ребятами обедом — и опять в Яблоновый. А Колю позднее возьму из яслей, — сказала Маша. И снова поглядела старику в лицо: — Что с вами?

— Из Совета пришел. Вызывали... На пустыре-то, где у Константина сруб, хотят буровую ставить.

Маша уже давно слышала о намерениях геологов пробурить разведочную скважину на окраинах деревни, но никак не предполагала, что буровую будут ставить на месте, выбранном Константином под свой дом.

— Что же теперь будет? — спросила Маша.

— Сказали: промысел на другое место переставит дом. Все честь по чести... Только я так рассуждаю: надо ли?

Дмитрий Потапыч вздохнул, отвернулся.

— Может, его, Константина-то, и в живых уж нет? — немного погодя промолвил он.

— Что вы, папаша, говорите! Разве так можно?

— Война, Мареюшка...

Вскоре Маша на попутном грузовике отправилась в Яблоновый овраг.

«Неужели, — спрашивала она себя, взяв в рот горький стебелек молодого полынка, — неужели Константин Дмитриевич и в самом деле погиб?»

XIV

Теперь у Маши было по горло разных забот. Особенно много времени отнимала буровая № 27, которую в последние дни передали ей. По просьбе геолога Маша два раза в день делала на этой скважине анализ глинистого раствора.

Она любила бывать в бригаде Хохлова. Здесь работа у людей всегда спорилась, они все делали живо, с огоньком, с полуслова понимая друг друга. Каждый раз Маша уходила с буровой № 27 в приподнятом настроении.

Второй анализ глинистого раствора Маша обычно производила вечером, часов в семь, закончив все свои дела в лаборатории. Но сегодня она отправилась на буровую около восьми.

Неожиданно начавшийся в середине дня дождь застал ее на самой дальней скважине, и в лабораторию она пришла поздно, совсем промокшая.

Дождь лил как из ведра, холодный, осенний, и по оврагу, перегоняя друг друга, с шумом неслись быстрые, грязные потоки. За какие-то полтора часа земля вся размокла и превратилась в жидкую липкую кашицу, в которой по колено вязли ноги. На промысле сразу встали все грузовики.

А дождь все хлестал и хлестал не переставая, и в двух шагах ничего не было видно.

В лаборатории стал протекать потолок. Сначала закапало в углу, у двери, потом вода полилась и над столом, и у шкафа с приборами.

— Караул, утонем скоро! — смеялась никогда не унывающая Валентина Семенова, шлепая босыми ногами по мокрым половицам.

— Ну, чего же тут смешного? — вздыхала заведующая лабораторией, поглядывая на окна с мутными, волнистыми стеклами от сбегавших по ним ручейков. — Теперь сколько буровых, пожалуй, встанут. Все дороги размыло.

Но к вечеру ливень все же стих. Заморосил мелкий, точь-в-точь октябрьский дождичек, и по всему выходило, что нынче не прояснится и ненастной погоде неизвестно когда наступит конец.

Семенова, собиравшаяся было переждать дождь, решила все-таки идти домой.

— Валюша, будь добра, забеги в ясли и скажи, что я не скоро приду за Коленькой, — говорила Маша подруге, тоже выходя из лаборатории, чтобы отправиться на буровую № 27.

Перед крыльцом лаборатории простиралась огромная, словно озеро, лужа.

— Какой ужас!.. Ну что делать? — дурачась, вскричала Семенова, увидев серое, тусклое озеро, беспрерывно прокалываемое тонкими иголками дождя. Она посмотрела на свои еще не просохшие чувяки с красными ободками и схватилась за голову. — Здесь в болотных сапожищах и то утонешь. Прямо хоть по воздуху лети!

— Разувайся, нечего фантазировать. Смотри, как Машенька шагает, — посоветовала, выйдя на крылечко, заведующая.

А в это время Маша, держа под мышкой узелок с обувью, смело шла по луже, высоко подобрав подол платья. Выбравшись на бугорок, она оглянулась и, смеясь, помахала рукой:

— Не бойся. Тут не глубоко. Только вода холодная.

Когда Маша пришла на буровую Хохлова, вахта заканчивала спуск труб.

Как и всегда, спуск проходил в быстром темпе, хотя чувствовалось, что все страшно утомились, работая под проливным дождем. Больше других устал, конечно, Трошин, не покидавший буровую подряд целые сутки. Даже в самый ливень он ни на секунду не отходил от рычагов тормоза.

Лицо Федора, обычно загорелое и румяное, заострилось и побледнело, и бледность эту особенно подчеркивала брезентовая спецовка, вся насквозь промокшая и потемневшая, словно ее облили дегтем. Но, увидев Машу, поднимавшуюся по мосткам, Трошин вдруг весь просиял. В это время Хохлов громко прокричал:

— Майна!

Трошин приподнял рычаг.

Висевшая на талях «свеча» стала плавно опускаться в скважину. Вот над ротором осталась лишь замковая муфта, и Федор остановил инструмент.

В одну-две секунды трубы были свинчены и опять раздалось: «Майна!» И вот уже новая «свеча» опущена в скважину.

Рабочие легко и красиво выполняли одну из тяжелых и трудоемких операций. Особенно же Машу поражал Трошин. Он не делал ни одного лишнего движения. В то же время бурильщик все видел: и то, что происходило перед ним, и то, что делалось на «полатях», с поразительной точностью управляя лебедкой.

«И как это он может так... У него все удивительно естественно и просто получается, — с какой-то даже завистью подумала Маша. — А если бы я встала к тормозу? Разве я смогла бы работать, как он?»

— Марья Григорьевна, зачем вы себя беспокоили? В такую-то погодку! — окликнул ее Хохлов. — Мы и сами сделали бы второй анализ... Идите-ка себе домой.

— Нет, что вы, — сказала Маша. — Сейчас дождь потише стал... Вот каково вам тут в ливень было?

Покачивая головой, Хохлов проговорил:

— Истинный потоп! Чуть с ног не валило. Досталось же нынче моим ребятам. На соседней буровой даже авария приключилась... А грязь какую развезло! Весь транспорт встал. Мне глину должны были подвезти к началу второй смены. Звоню на бурсклад, а там: «Будет завтра!» Как, говорю, завтра? Мне что же, ночью буровую останавливать? Звоню в транспортный, а начальник свое: «По такой грязище лишь гусеничные могут кое-как пройти. А у меня один трактор». Давай, говорю, на чем хочешь, а глину вези! Обещал в скором времени прислать.

В восемь часов Авдей Никанорыч сменил Трошина, хотя тот совсем не собирался покидать буровую.

— Иди в культбудку и отдыхай! — строго проговорил мастер, вставая на место бурильщика. — И выдумал тоже: «На третью смену останусь». Ишь мне, Илья Муромец!

Спустившись с мостков, Федор столкнулся с Машей. Она несла из культбудки, прижимая к груди, приборы, необходимые для анализа глинистого раствора.

Маша была в коротком, намокшем пиджачке и синем с белыми горошинками легком платье.

— Озябнете! Вы очень легко одеты, Мария Григорьевна! — проговорил бурильщик, помогая Маше взобраться по скользким мосткам.

Маша подняла раскрасневшееся лицо.

— Спасибо. — Больше она ничего не сказала.

...Домой Маша возвращалась в сумерках. С Волги задувал ветерок. Мелкий, частый дождичек все еще не собирался переставать.

Маша подходила к складам, когда на дороге из Отрадного показался гусеничный трактор, волоча за собой большую колесную повозку.

Эту машину не страшило даже здешнее бездорожье! Тяжело пофыркивая, лязгая стальными гусеницами, трактор подминал под себя хлюпающую грязь и безостановочно двигался вперед.

На повозке стояли, плотно прижавшись друг к другу, девчата. Они горланили какую-то песню.

«Да ведь это же наши все... Тут, кажется, и Каверина, и Валентина, и конторских полно», — прислушиваясь к голосам, подумала Маша.

Она бросилась навстречу трактору, громко крича:

— Девушки! Подождите, и я с вами!

Трактор встал. Маша подбежала к повозке.

— Залезай, Машенька, — толстушка-чертежница протянула Маше руку.

— Мария, а я тебе пальто везу и сапожки, — затараторила Семенова. — Посмотри, как мы оделись... А Колю твоего Катя взяла из яслей. Она нынче дома... Ну, лезь давай, держись за мою руку!

Десяток рук свесился через край борта. И, смеясь и крича, девушки подхватили Машу и втащили ее в повозку.

Трактор снова тронулся.

— Мы, Машенька, на карьер отправляемся. За глиной для буровой Хохлова. Ты, должно быть, устала? — заговорила Каверина, но Маша ее перебила:

— Я тоже с вами!

Семенова набросила на плечи Маше пальто и, прижимаясь к подруге, зашептала ей на ухо:

— А у вас дома радость. Константин Дмитриевич приехал!

— Кто? — испуганно переспросила Маша.

— Говорю тебе — муж Кати! Он, оказывается, ранен был и в госпитале лежал. С ногой у него что-то... А теперь насовсем приехал.

— Да неужели? — все еще не веря своим ушам, сказала Маша. — Вернулся? Что ты говоришь!

XV

Константин приехал к отцу на пост после обеда.

Дмитрий Потапыч невольно залюбовался сыном. Весь этот необычный для Константина наряд — и поношенная гимнастерка, схваченная пропотевшим солдатским ремнем, и брюки с пришитыми на коленях лоскутками для прочности, и тяжелые добротные сапоги — совсем преобразили молодца.

«А косолапым, видно, так уж на век останется, — глядя, как сын загребает правой ногой землю, подумал, вздыхая, Дмитрий Потапыч. — Ну, да ничего. На лодке бакены зажигать-тушить ему от ноги помехи не будет. Только что-то не очень торопится Константин на пост садиться. Который день дома, а сам и словом о том не заикнулся».

Константин подошел к скамеечке и, поздоровавшись с отцом, сел.

— Солнышко-то... спину так и греет! — сказал он и расправил плечи.

Он не спеша достал из кармана шелковый кисет, так же не спеша скрутил цигарку.

— Закуривай, батюшка, махра-то еще фронтовая, — проговорил Константин.

Разглядывая черный кисет с пунцовым цветком мака, старик спросил сына:

— Нагулялся, что ли?

— Нагулялся. Можно и за работу приниматься, — Константин пошевелил негустыми белесыми бровями. — Нынче целый день шатался. И на промысел наведался, и в рабочий поселок... И в Жигулях-то всего-навсего полтора годка не был, а гляди-ка ты — не узнать Яблонового! Как грибы после дождя, растут буровые.

— В контору заглядывал?.. Насчет дома?

— С самим директором разговор имел.

— Ну, и как?

Константин почесал переносицу, помолчал.

— Дотолковались. На днях перетащат мой дом на Постройку. Я уж и местечко себе облюбовал... Скоро там, батюшка, и электричество и к тому же водопровод...

Дмитрий Потапыч выпустил из рук кисет и весь повернулся к сыну:

— На Постройку? Это к чему же?.. Иль ты тоже в нефтяники метишь?

— Похоже на то, батюшка, — натужно выговорил Константин, не глядя на отца. — К мастеру Хохлову в бригаду поступаю. Вместе с Егором.

Несколько минут Дмитрий Потапыч не мог вымолвить и слова. Кисет соскользнул с колен и упал под ноги, и на землю просыпалась крупитчатая душистая махорка. А старик все глядел и глядел прямо перед собой, на стоявший у обрыва голый еще дубок, и деревцо двоилось и троилось у него в глазах.

* * *

Как-то под вечер Маша и Каверина вместе возвращались в Отрадное. Шли по краю каменистой дороги, тянувшейся вдоль крутого обрыва. А внизу плескалась полноводная, вышедшая из берегов Волга. Река затопила всю прибрежную полосу, и осины, и ветлы, цепочкой выстроившиеся до самого Отрадного, стояли в мутной воде с радужными нефтяными разводами.

Было начало мая. Погода еще часто менялась: то наступит по-летнему жаркий день, то совсем похолодает, заморосит дождь, подует ветер — ну, совсем как осенью.

Но сегодня денек выдался особенно хороший: утром на землю пал теплый, тихий дождичек, а потом небо очистилось от облаков и засияло лучистое солнце. Сейчас оно уже клонилось к зубчатой, сиреневой гряде дальних гор, полукругом огибавших Волгу.

— А ведь как хорошо у нас здесь, Оля! — вдруг сказала Маша, замедляя шаг и неотрывно глядя на Волгу, на Жигули, на зазеленевшие деревья с бледной синевой между ветвями.

Каверина остановилась и тронула рукой молодую тонкую осинку, приютившуюся у самого обрыва.

— А запах? Чувствуешь? — продолжала Маша, тоже останавливаясь. — Только в это время так пахнет молодой, распускающейся листвой... И если бы ты знала, до чего же у меня нынче светло на душе! К чему бы это?

— Да ведь нынче же праздник, Машенька! — Каверина повернулась к Маше. — У меня у самой тоже... У меня ведь, Машенька, дочка появилась!

— Дочка? — переспросила Маша. — Какая дочка?

— Да, дочка! Вчера с мужем привезли из детского дома. И такая хорошенькая! Ты сегодня же должна ее увидеть, нашу Леночку.

Неожиданно из-за ближайшего скалистого выступа, закрывавшего вид на Отрадное, показался старенький скрипучий «газик».

— Муж, кажется, едет, — посмотрев на машину, проговорила Каверина.

Машина, поравнявшись с ними, остановилась. В дверку высунулся директор промысла. Поздоровавшись с Машей, он обратился к жене:

— Оля, ты мне нужна... Садитесь и вы, Фомичева.

— А можно узнать, зачем? — спросила Каверина.

— Телеграмму из Комитета Обороны получили. С победой нас поздравляют за освоение девонского месторождения. Поедемте-ка на митинг.

В это время распахнулась задняя дверка.

— Ба, Федя! Ты чего разъезжаешь, именинник? — обратилась Каверина к показавшемуся, из машины Трошину.

Трошин провел ладонью по мягким, волнистым волосам и ничего не ответил.

— Уезжает он завтра от нас, — пояснил директор. — Жалко — хороший бурильщик. Через год мастером стал бы. Да ничего не поделаешь... Пришлось отпустить. Давно парень рвался на фронт. Поедет фашистов добивать!

Когда Каверина опустилась на сиденье рядом с мужем, Трошин вдруг выскочил из «газика» и загородил Маше дорогу.

— Езжайте! Мы пешком! — крикнул он директору промысла.

«Газик» тронулся.

Федор с усилием проговорил:

— Мария... Григорьевна!

Маша не ответила. Она глядела куда-то в сторону, вся застыв в неловкой, скованной позе. Лишь гибкие пальцы, тонкие и длинные, теребили шерстяной поясок, плотно обхватывающий ее девически тонкий стан.

Громыхая и поскрипывая, машина уже давно скрылась за деревьями, а Трошин и Маша по-прежнему стояли молча, не зная, о чем же им говорить.

— Я нынче во сне вас видел. Весь день о вас думал, — снова через силу сказал Федор. — И кофточка на вас будто та самая, в которой вы тогда у нас в культбудке были. Помните?

Он поднял на Машу глаза и тихо ахнул.

На Маше была та самая голубая вязаная кофта с белыми звездочками, в которой она зимой первый раз пришла в культбудку Хохлова.

— Писать будете? — спросила вдруг Маша, стараясь казаться спокойной, и, наклонив голову, уже глуше добавила: — Оттуда... с фронта?

— Буду. Конечно, буду... Машенька!

Трошин заглянул Маше в лицо и весь затрепетал, загорелся: в ее глазах, больших и бездонных, стояли слезы.

ЭПИЛОГ

В родные края Трошин возвращался в конце апреля 1946 года. От речного вокзала шумного волжского города пароход отошел ранним пасмурным утром.

Федор стоял на палубе и, крепко сжимая пальцами перила сетчатого барьера, с волнением смотрел на хмурую, в пенных барашках Волгу.

Три года не был Трошин на родине. По дорогам войны он прошел не одну сотню километров, он видел много больших и малых рек, форсировал Днепр и Одер и закончил свой боевой путь на Эльбе, но лучше русской красавицы Волги, ему казалось, не было на свете ни одной реки. На фронте Федор часто вспоминал и Волгу, и Жигули, и Яблоновый овраг с нефтяными вышками...

Трошин медленно прохаживался по пустынной палубе, продуваемой забористым ветром. Он подолгу стоял на носу, вглядываясь в затянутый сиреневой мглой горизонт, туда, где нечетко вырисовывались Жигулевские ворота — две гряды высоких гор, между которыми клокотала и бурлила хмельная полноводная Волга, привыкшая к простору и свободе.

Все трогало и радовало Федора: и необозримая ширина реки, и густо застроенные фабриками, заводами и рабочими городками берега, и стоявшие в воде великаны осокори, мимо которых шел пароход, борясь с быстрым течением и верховым ветром, и сам пароход, такой чистый и белый.

Трошин смотрел на преобразившиеся за эти годы волжские берега и все думал и думал о родной Царевщине, о Жигулевских нефтепромыслах и, конечно, о Машеньке, которая ничего не знала о его демобилизации.

Перед Трошиным вырастали громады гор, близкие с детства Жигули. Даже вот сейчас, в это пасмурное апрельское утро, когда горы казались мрачными, лилово-серыми, какими-то хаотическими нагромождениями (листья на деревьях еще не распустились, а полосы сосняка с темной хвоей как бы лишними мазками подчеркивали унылую картину), Федор был в восторге от Жигулей.

Немного в стороне от него стоял невысокий, располневший мужчина в модном синем пальто, что-то рассматривая в бинокль.

Как-то совсем неожиданно для себя Федор подошел к пассажиру в синем пальто и сказал:

— Разрешите на минутку...

— Пожалуйста, прошу, — проговорил тот и протянул Трошину бинокль.

Федор поднес к глазам бинокль и посмотрел на самые дальние хребты. До этого видимые словно в тумане, они сразу приняли четкие очертания и как бы приблизились. И вдруг на одной из оголенных вершин Трошин увидел... Неужели это была буровая вышка? Он повел бинокль вправо: еще один, точно спичка, тоненький штрих столбика. Это безусловно буровые вышки нового, Родниковского нефтепромысла, возникшего тут в его отсутствие.

— Вы, кажется, что-то интересное заметили? — полюбопытствовал пассажир, все это время наблюдавший за Трошиным.

— Да, буровые вышки! — хриповатым голосом ответил Федор, возвращая бинокль. От сильного волнения, охватившего все его существо, у Трошина совсем пересохло в горле. — Понимаете — нефтяные вышки. Там промысел. Жигулевскую нефть добывают.

Разведрилось, и на небе появилось солнце, но верховой ветер, начавшийся с раннего утра, все крепчал, набирая силу.

У подножия когда-то безлюдных гор с непроходимыми оврагами, заросшими осинником и орешником, теперь километра на два вдоль берега растянулись постройки промысла и рабочего поселка.

Посмотреть на Родники на палубу вышло много пассажиров.

— Анечка! — кричала высокая девушка в шелковом плаще, заглядывая в окно одной из кают. — Иди-ка скорее сюда.

— Что люди могут сделать, а? — заговорил стоявший рядом с Трошиным старик в очках, придерживая рукой шляпу. — Давно ли это место глухим считалось? По утрам лоси ходили сюда на водопой...

— Лоси? — переспросил старика его сосед слева — вихрастый паренек в лыжной куртке.

— Именно лоси, молодой человек! — сказал назидательно старик. — Здесь рядом заповедник. У нас не только лоси, но и дальневосточные пятнистые олени обитают... Несколько лет назад на добрый десяток километров вокруг такая тишина была...

— Не рады беспокойным соседям? — не удержавшись, спросил Федор.

— Почему же? — старик поднял голову, посмотрел на Трошина. — Скрывать не стану: промысел немного потеснил нас... Возможно, и еще потеснит, но у заповедника угодья большие. Здесь всем места хватит!

«Еще в сорок третьем тут везде, до самого берега, сплошной стеной деревья стояли», — вспоминал Федор, глядя на кирпичные здания мощных силовых установок, на нефтеналивные баки, расположившиеся на отшибе, на домики рабочего поселка, на груды кирпича, бревен, бочки с цементом. А буровые вышки стояли везде: и рядом с только что отстроенным гаражом, и неподалеку от глинобитных мазанок — временного жилья рабочих, и у подножия гор, и по оврагам. Две буровые даже забрались на самую вершину хребта. Белые клочкастые облака, проплывавшие над горами, вот-вот, казалось, заденут за макушки вышек, устремившихся вверх, к необъятному голубеющему простору небес.

«Это те самые, которые я в бинокль видел», — весело щурясь от яркого солнечного света, подумал Трошин, собираясь спуститься вниз, сойти на пристань. Но, оказалось, в Родниках еще не поставлен дебаркадер, а приставать к берегу было немыслимо при таких беляках. И пароход, не останавливаясь, пошел в Отрадное.

Прямо с пристани, взобравшись на попутный грузовик, Трошин отправился в Яблоновый овраг. Машина неслась по гладкой асфальтированной дороге, опоясавшей подножие гор, неслась с такой невероятной скоростью, что на мелькавшие по обеим ее сторонам белые столбики было невозможно смотреть.

— Давно проложили? — спросил Трошин пожилого рабочего, сидевшего на мешках с каустической содой.

— По осени, — ответил тот и, надвигая до самых бровей промасленную кепку, добавил: — Теперь нам нипочем непогода!

Федор собирался сначала повидаться с Авдеем Никанорычем Хохловым, но лишь показался промысел и машина поравнялась с первой буровой вышкой, оглушившей грохочущим лязганьем ротора, как он нетерпеливо постучал по фанерной крыше кабинки.

Спрыгнув на землю и поблагодарив шофера, Трошин торопливо зашагал к буровой. Одолев крутые мостки в несколько прыжков, он остановился у лужицы загустевшего глинистого раствора и жадным взглядом человека, давно истосковавшегося по любимой работе, охватил все сразу: и станок, и светлоглазого паренька у лебедки, и массивную тушу талевого блока.

Прислушиваясь к тяжелому громыханию цепей, к шумным вздохам грязевого насоса, Федор подумал о том, что где бы он ни находился в эти три долгих года разлуки с Волгой и Жигулями, он всегда с душевным волнением мечтал о возвращении в Яблоновый овраг. Вот эти счастливые минуты встречи с родным промыслом так часто грезились ему во сне!

И Федору неудержимо захотелось сейчас же взять в руки тормозной рычаг, подчинить своей воле сильные механизмы. Он шагнул к невысокому пареньку и громко прокричал, стремясь не выказывать своего волнения:

— А ну-ка, хозяин, разреши попробовать! Давно не приходилось!

Паренек уже раньше заметил молодого высокого военного в шинели нараспашку. Он даже пересчитал ордена и медали на его кителе, но делал вид, что занят своей работой и до незнакомца ему нет никакого дела. Но стоило Трошину запросто обратиться к рабочему, как тот сразу забыл о напускном равнодушии и весь растаял в улыбке. Он понял, что перед ним человек, которого война оторвала от бурильного станка, и уж готов был уступить Федору свое место у рычагов, как вдруг насупился. А что, если этот демобилизованный лейтенант, подумал паренек, совсем разучился управлять лебедкой? Долго ли тогда до беды?

Не глядя на Трошина, он спросил:

— Вы что, тут раньше работали?

— Да, бурильщиком. — Трошин ухмыльнулся. — Не веришь? А Хохлова Авдея Никанорыча знаешь?.. Так я у него в бригаде первую девонскую бурил.

— Кто не знает Хохлова! — проговорил паренек и опять заулыбался. — Его все нефтяники Второго Баку знают!

И, передавая Федору тормозной рычаг, он добавил, чуть покраснев:

— Смотрите, недолго. А то бурильщик скоро подойдет... Я-то ведь пока помбур.

— Какой забой? — спросил Федор.

— Семьсот шестьдесят метров. Нагрузку предельную держим.

Бросив взгляд на циферблат индикатора веса, Трошин сказал себе: «Когда с машины слезал... тогда определил: доломиты проходят. Так и есть!»

Легонько подавая вперед бурильный инструмент, он нет-нет да и поглядывал на измерительный прибор. Но все было в порядке.

Придирчиво следя за собой, Федор с возрастающей радостью думал о том, что способность точно рассчитывать каждое свое движение, всегда безошибочно угадывать, не глядя на индикатор веса, какую породу дробит долото, какой груз прижимает его к забою, им совсем не утрачена и, значит, он может хоть завтра смело вставать к лебедке!

Паренек, все это время стоявший рядом с Трошиным, торопливо потянулся к рычагу.

— Отойдите в сторону! — крикнул он. — Бурильщик идет.

Уступая место, Федор оглянулся назад, ожидая встретить пожилого, умудренного большим жизненным опытом человека. Но какое было удивление Трошина, когда он увидел мальчишку, которому едва ли перевалило за восемнадцать: на его молодом, без единой морщинки лице задорным озорством сверкали рыжевато-темные глаза, а на округлых щеках пламенел здоровый румянец.

Бурильщик шел прямо на Федора, и во всем его уже возмужавшем, крепко сложенном теле чувствовалась большая сила.

Трошин еще раз посмотрел на бурильщика, и ему показалось что-то очень и очень знакомое в его лице. Их взгляды встретились, и здоровяк парень, взмахнув руками, чуть ли не бегом бросился навстречу Федору, до ушей осклабив в улыбке рот.

— Вот так встреча! — закричал он, хватая Трошина за руку.

— Неужели это ты, Егор? — оторопело проговорил Федор и тотчас вспомнил: еще в конце прошлого года Маша что-то писала о Егоре, о его работе на буровой.

— Так точно, товарищ лейтенант! Он самый — Егор Фомичев! — посмеиваясь, отрапортовал молодой бурильщик.

Трошин порывисто шагнул к нему, и они крепко, по-мужски пожали друг другу руки.

— Первую буришь? — спросил Федор.

— Можно сказать, первую. У Авдея Никанорыча всего три месяца бурильщиком работал, — прокричал Егор и осторожно, одним пальцем, прикоснулся к ордену Ленина на широкой груди Трошина. — За что получил?

— За форсирование Днепра в сентябре сорок третьего, — ответил Трошин и, наклонившись к Егору, добавил: — Пойдем на мостки, здесь ни черта не слышно.

— Иди, я сейчас, — кивнул бурильщик и направился к своему помощнику.

Через минуту Егор вслед за Трошиным вышел на мостки, и они уселись на трубы. Некоторое время молчали.

— Совсем? — первым заговорил Егор.

— Совсем! — Федор достал портсигар и, раскрыв его, протянул Егору. — Что ты меня томишь? Выкладывай, как у вас тут идут дела? — Он засмеялся. — Да смотри, подробнее обо всем!

Разминая между пальцами папиросу, Егор наклонил голову, подумал.

— Прямо с дороги? — спросил он. — Тут у нас столько нового! Столько буровых появилось... Про все и не расскажешь сразу! Да ты походи и сам увидишь. Одно прибавлю: наш промысел так разросся... ну, просто на удивление!

Трошин окинул Егора внимательным взглядом:

— Давно ли ты, Егор, мальцом к нам на двадцать седьмую бегал. Помнишь? Такой любознательный был. А теперь, посмотри-ка на него — бурильщик!

Егор в смущении потер ладонью лоб.

— Как семилетку окончил, тут же и подался в бригаду к Авдею Никанорычу вместе с отцом. А бригаду в Родники послали. Первую разведочную скважину бурили. Ни дорог, ни жилья, ни электроэнергии... Кругом лес, глушь. — Егор помолчал. — Говоришь, совсем приехал? Куда же собираешься?.. На какую работу?

— На буровую! Куда же еще!

— Соскучился?

— И не спрашивай! — Трошин положил на плечо Егора руку. — Не возьмете ли в свою бригаду? Хоть сегодня в ночь готов на вахту встать!

Егор вздохнул.

— Бурильщик нужен, да ты разве пойдешь к нам? — с горечью произнес он. — Тебе на самой лучшей буровой место найдется. Тебя сам Хохлов вместо любого бурильщика к себе возьмет. А у нас что? Бригада новая... Все больше молодежь зеленая. Плана не выполняем.

Егор замолчал и, скомкав окурок, бросил его под ноги.

Трошин повернулся к Егору.

— Сколько в бригаде комсомольцев и коммунистов?

— Четыре комсомольца. Коммунист один — мастер.

— Ого. Это уже сила! Ну и еще одного коммуниста считай... Я так думаю: вы просто плохо боретесь за честь бригады.

— Кого ты имеешь ввиду? Второго коммуниста откуда взял?

— На фронте я в партию вступил...

— Так ты это в самом деле? Правда, собираешься к нам в бригаду? — встрепенулся Егор, уставясь Трошину в глаза. — А не передумаешь? А то, может, к Авдею Никанорычу пойдешь? У него легче будет. Там все налажено...

Федор резко мотнул головой.

— У меня характер не такой. Не люблю, когда легко. Будем вместе вытаскивать бригаду.

— Значит, вместе? — и Егор протянул руку.

— Вместе! — засмеялся Трошин и встал.

Хотелось еще о многом расспросить Егора, а главное — надо было во что бы то ни стало узнать о Маше, но, как-то не решившись сразу начать о ней разговор, он собрался уходить.

До самого вечера бродил Трошин по промыслу. Он побывал и на буровых Хохлова и Саберкязева. И тот и другой приглашали Федора к себе работать, особенно долго уговаривал Авдей Никанорыч. Но Трошин отказался. Он уже твердо решил идти в молодежную бригаду.

— Хотя и жалко мне с тобой расставаться — все думал: вернется Федор с войны, будем опять вместе бурить, — да, видно, ничего не поделаешь! — покачивая головой, говорил Хохлов. Старый мастер был все такой же, как и раньше, — непоседливый, горячий. Казалось, годы совсем не берут Авдея Никанорыча. — Там ты и в самом деле нужнее будешь. Иди, вытягивай буровую!..

Когда Трошин стал прощаться, Авдей Никанорыч похлопал его по спине и спросил:

— Ты, Илья Муромец, с жильем устроился?

— Пока нет. Договорюсь завтра о работе и домой на денек отправлюсь. Я прямое дороги сюда. А за это время в каком-нибудь общежитии, глядишь, и койка свободная найдется.

— А нынче где будешь ночевать?.. Приходи-ка ко мне. Места хватит: квартира из двух комнат. Я теперь в городке живу, — Авдей Никанорыч сказал адрес. — Так что вечером приходи. Буду ждать.

На промысле Трошин так и не встретил Машу. Когда он был на буровой Саберкязева и как бы между прочим спросил: «А как поживает... эта самая, Фомичева? Помнишь, лаборантка была?» — татарин улыбнулся, сказал:

— Как же, приятель Федор! Да она только что на буровой у меня была. Вот только перед тобой... Мария Григорьевна теперь в техническом отделе работает.

И тотчас завел разговор о другом.

«Что же теперь делать? Во что бы то ни стало я должен увидеть ее сегодня!» — думал Федор, возвращаясь в Отрадное.

Еще во второй половине дня крутой верховой ветер стал ослабевать, а потом и совсем стих.

Присмирела и Волга: на гладкой поверхности от берега до берега ни всплеска, ни рябинки. Даже как-то и не верилось, что несколько часов назад по Волге разгуливали мутные беляки в пенных завитушках, точно готовясь сокрушить на своем пути любую силу. И не только пароход, но и берега, казалось, сотрясало и покачивало.

А быть может, ничего и не было? Возможно, и не куролесила Волга в хмельном угаре? Но стоило лишь взглянуть на шоколадно-бурую реку, на обвешанные махорками ноздреватой пены деревья, стоявшие в воде, на выброшенный на берег мокрый хворост, как и не видевшему шторма становилось понятным, что тут недавно творилось.

Неторопливо шагая вдоль каменистого обрыва, Трошин все думал и думал о Маше. Все эти три года они переписывались. Маша писала часто. И какие это были теплые, сердечные письма! В переписке Маши и Федора не проскальзывало и намека на какие-то чувства, но Трошину тогда казалось это совсем не обязательным. Ведь надо было только уметь читать между строк! За самыми простыми словами в письмах Маши ему мерещилось что-то большое и сокровенное, и какой-то внутренний голос шептал Трошину, что Машеньке он не чужой, что им никак нельзя друг без друга.

Но вот сейчас... сейчас все это представлялось Федору всего лишь чудесным сном.

Федор долго ходил по Отрадному, никак не решаясь свернуть в улицу, на которой жила Маша. Наконец он осмелился... И как забилось сердце в груди, когда он увидел постаревший дом с высокими тополями в палисаднике! Здесь жила она. И вот подойти бы к покрашенной калитке, открыть дверь, но... он прошел мимо.

Спустившись под берег, Федор присел на глинистый бугорок с пробивавшейся кое-где бледной травкой и снял фуражку. По виску медленно покатилась светлая капля. Собравшись вытереть мокрый лоб, он тут же забыл об этом, скомкав в кулаке платок.

Долго ли он просидел так, уставясь в одну точку и ни о чем не думая, смутно чувствуя порой, что и тело и душа его словно немеют, Трошин не знал... Вдруг им овладело беспокойство. Подняв голову, Федор посмотрел прямо перед собой, оглянулся назад.

Неподалеку от него на старом пне, покрытом сероватым мхом, стоял мальчик в синей куртке с блестящими пуговицами и коротких штанишках. В руках он держал прямо, как флаг, красный марлевый сачок.

Мальчик не шевелился, он как будто прирос к пеньку, широко открытыми глазами, ясными, точно полуденное голубое небушко, уставясь на Трошина. С любопытством и боязнью смотрел он, не мигая, на незнакомого человека, совсем не зная, что ему делать: продолжать ли и дальше стоять на пне или спрыгнуть на землю и бежать во все лопатки в гору?

Федор подошел к малышу и, присев перед ним на корточки, сказал:

— Ты что тут — бабочек ловишь?

По-прежнему не сводя с Трошина глаз, мальчик беззвучно пошевелил полуоткрытыми губами.

— А у тебя, оказывается, языка нет? — Федор сделал удивленное лицо.

— Нет, есть, — неожиданно чистым, звонким голосом сказал тот и показал язык.

Этот курчавый большеглазый мальчик трогал и располагал к себе. Видимо, и мальчик почувствовал доверие к незнакомцу, говорившему с ним так просто, как равный с равным. У него опять дрогнули алые губы, и он спросил:

— Дядя, у тебя есть сачок?

— Нет. Такого сачка никогда не видел!

— А сыночек есть?

— Тоже нет.

Глаза у мальчика округлились, он наклонил набок голову и некоторое время озадаченно молчал. Потом, чуть подавшись вперед, пристально посмотрел Трошину на грудь.

— Ты взаправдашный герой? — спросил он, показывая пальцем на ордена.

Тут уж Федор не удержался и захохотал.

— На войне, брат, был, а вот до Героя не дотянул!

В это время из-за домиков, разбросанных у крутого спуска к реке, послышался тревожный женский голос:

— Сынок!.. Куда ты пропал?.. Сынок!

Трошин взял мальчика за плечо:

— Это тебя разыскивают? Убежал от мамы?

Тот мотнул головой и вздохнул:

— Опять мама зовет!

— Ничего не поделаешь. Придется идти, — с сочувствием сказал Федор и поднял мальчика на руки.

Он взбирался в гору упругим шагом, испытывая приятное, волнующее ощущение от доверчиво прильнувшего к груди теплого живого существа.

На горе стояла молодая женщина в легком сером пальто, и на фоне завечеревшего неба, окрашенного багрецом, особенно четко вырисовывалась ее стройная фигура.

Что-то давно знакомое показалось Трошину в этой одиноко стоявшей на горе женщине, и у него тревожно забилось сердце.

«Кто же это? И почему я так волнуюсь?» — спрашивал он себя, нарочно замедляя шаг.

Крепко обнимая рукой Федора за шею, мальчик возбужденно кричал:

— Мам! Смотри, где я!

Легко пробежав навстречу Трошину несколько шагов, женщина остановилась, откинув назад голову с тяжелым узлом волос на затылке.

— Федя? Ты ли это? — негромко, с изумлением и нескрываемой радостью сказала она.

У Трошина сразу потемнело в глазах. Он не заметил, как мальчик соскользнул с рук и бросился к матери. Вот мальчик с разбегу уткнулся лицом в колени женщине, вот он понесся дальше, крича: «Мам, догоняй!», а Федор все стоял, не двигаясь с места, совсем не зная, что же ему делать.

Женщина сделала еще несколько шагов навстречу Трошину и снова остановилась.

— Что с тобой, Федя? — уже с тревогой выкрикнула она и прижала к пылающим щекам ладони.

И вдруг у Федора словно выросли крылья, и он со всех ног ринулась вперед.

— Машенька... Машенька! — задыхаясь, сказал Трошин и уронил на плечо Маше голову.

Одной рукой Маша прижимала к себе Федора, а другой быстро-быстро гладила его мягкие, волнистые волосы, что-то шепча непослушными губами.

Table of Contents

Андрей Снежков учится жить.

АНДРЕЙ СНЕЖКОВ УЧИТСЯ ЖИТЬ Дневник юноши

24 февраля, понедельник

25 февраля, вторник.

27 февраля, четверг.

28 февраля, пятница.

В тот же день.

1 марта, суббота.

В тот же день.

2 марта, воскресенье.

3 марта, понедельник.

4 марта, вторник.

5 марта, среда.

6 марта, четверг.

В тот же день.

7 марта, пятница

В тот же день.

8 марта, суббота.

9 марта, воскресенье.

10 марта, понедельник.

11 марта, вторник.

12 марта, среда.

13 марта, четверг.

14 марта, пятница

В тот же день, вечером.

15 марта, суббота.

17 марта, понедельник.

18 марта, вторник.

19 марта, среда.

20 марта, четверг.

21 марта, пятница

В тот же день.

22 марта, суббота.

В тот же день.

23 марта, воскресенье.

В тот же день.

25 марта, вторник.

13 апреля, воскресенье.

ФОМИЧЕВЫ Роман

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

ЭПИЛОГ