Annotation

Ханс Кристиан Андерсен, прославившийся во всем мире как гениальный сказочник, гораздо менее известен произведениями в других жанрах, а между тем его перу принадлежат романы, пьесы, стихи, путевые заметки. Роман «Всего лишь скрипач» во многом автобиографичен, в Кристиане, одаренном юноше из бедной семьи, нетрудно узнать черты самого Андерсена, хотя герою повезло меньше, чем его создателю: ему не удалось прославиться, и он умер сельским скрипачом. На русском языке роман издавался лишь в пересказе и почти 100 лет назад.

- Ганс Христиан Андерсен

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

Ганс Христиан Андерсен

Всего лишь скрипач

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Среди руин, обходить которые придется часа два, особенно выделяется большой храм с почти полностью сохранившимся порталом. Прямо-таки трогательно видеть на самом верху, как раз над каменной орлиной головой, гнездо аиста. Увы, его обитатели только что вселились в свою летнюю резиденцию в Европе, так что, возможно, кто-нибудь из моих любезных читателей видел, как владельцы величественно поднимались в нее, в то время как мне оставалось лишь созерцать пустое гнездо.

Г. фон Пюклер Мускау

Земилассо в Африке

Когда растает снег, когда зазеленеют леса, аисты возвращаются из своего долгого путешествия. Они были в далекой Африке, пили воду из Нила, отдыхали на пирамидах. Жители сицилийского побережья и предгорий вокруг Неаполя говорят, что ежегодно в одно и то же время большие стаи аистов перелетают через море и отдыхают на обрывистых склонах, снизу доверху покрывая их; внезапно они снимаются и летят на север, над альпийскими снегами и облаками, разделяясь при этом на стаи. И, будь стая велика или мала, она не собьется с пути и попадет точнехонько к себе домой. Та, что летит в крохотную Данию, отнюдь не меньшая из всех. Каждая птица знает свой родной залив, знает изгиб леса и белую трубу над зубчатым коньком крыши, где ждет ее гнездо. Удивительные, загадочные птицы! На ваших спинах в страну влетает бог весны, и леса становятся еще зеленее, трава сочнее, воздух теплее…

Вернулась домой и чета аистов, свившая гнездо на крыше одного флигеля в городе Свеннборге. Дел у них было по горло; сейчас они тащили в гнездо, нуждавшееся в починке, соломенный жгут почти в три локтя длиной, который нашли на земле. Их хлопоты наблюдали и обсуждали двое мужчин. В том, который стоял во дворе, прислонившись к открытому окну, не было ничего сколько-нибудь примечательного, кроме густых черных усов и фуражки военного образца. В комнате сидел на столе человек не менее крепкого сложения. Солдатский кивер лучше выглядел бы на его темных волосах, нежели надетая на нем сейчас полотняная шапочка, сабля в руках подходила бы к ним больше, чем швейная игла, блестевшая между пальцами.

Человек за окном был фельдфебель, человек в комнате — портной. Маленький мальчуган прижался носом к окопному стеклу, чтобы лучше рассмотреть аистов, про которых толковали взрослые.

— Курьезные, диковинные, непонятные создания, — сказал фельдфебель, поглаживая усы. — Я бы ни в жизнь не застрелил аиста, пусть мне даже посулили бы за это месячное жалованье. Они приносят счастье тому дому, на котором свили гнездо, недаром наши живут на крыше у евреев.

— Да, гнездо они свили и правда у евреев, — ответил портной. — Но и мы не в обиде. Каждый год они платят свою десятину — яйца снесут, птенцов высидят. А какая потеха смотреть, как они клюют их в шею — ну в точности как будто втыкают иголку! — и вытаскивают из гнезда. А как они кормят птенцов, как учат их летать — ну просто умрешь со смеху! Стоя во весь рост в гнезде, поворачивают длинную шею за спину, клюв у самого хвоста — ни дать ни взять, циркач перегибается назад, чтобы достать с полу серебряный скиллинг. Выгибают шею, поворачивая ее обратно, и выплевывают лакомых лягушат и ужат, которые идут на угощение потомству. Но самое забавное — как аисты учат своих отпрысков летать. Экзерциции проводятся на коньке крыши. Аистята идут шеренгой, балансируя крыльями, как канатные плясуны, потом начинают подпрыгивать, сначала невысоко, потому что тушки у них тяжелые. Каждый год, стоит мне увидеть аистов, возвратившихся из долгих странствий, мне кажется, что это я сам только что вернулся из дальнего путешествия: воспоминания оживают во мне, я думаю о высоких горах, на которые взбирался, о великолепных городах, где дома были похожи на дворцы, а церкви убраны так богато, что напоминали императорскую сокровищницу. Да, приятно побывать в чужой стороне! — вздохнул портной. — Там почти весь год стоит лето. Воистину, мы не дети, а всего лишь пасынки Господни… Но я не о том хотел сказать. Мы ведь говорили об аистах. Невозможно постигнуть до конца всю диковинность этих созданий. Прежде чем улететь в далекие края, они всегда собираются гигантской стаей. Я однажды видел такое собрание под Кверндрупом — несколько сотен, вот это были маневры! Аисты щелкали клювами все разом, так что шум стоял оглушительный. Верно, они обсуждали предстоящее путешествие. Держали совет, и вдруг вся стая накинулась на нескольких бедолаг и заклевала до смерти; с дюжину птиц остались лежать мертвыми. Говорят, аисты убивают своих больных и слабых собратьев, у которых не хватит сил для дальнего полета. И вот вся стая взмыла в воздух и давай описывать крути — точно сверло ввинчивалось в небо. Господи, спаси и помилуй! Ну и высоко же они взлетели! Стали похожи на рой мошкары, а потом и вовсе исчезли. А желток-то в яйце у аиста красный, словно огонь или кровь. Сразу видно, что это яйцо птицы, видевшей солнце. В нем лежит птенец из жарких стран.

— А меня аист тоже принес из жарких стран? — спросил вдруг мальчик, который не отрывал лица от стекла, но тем не менее слышал каждое слово.

— Тебя он выловил у мельничной запруды, — ответил отец. — Ты же знаешь, всех маленьких детей аисты находят у мельничной запруды.

— Но дети же все голенькие! — сказал мальчик. — Как же аист может различать мальчиков и девочек?

— Потому-то он так часто и ошибается, — сказал фельдфебель. — Приносит девчонку, хотя мы ожидали парня.

— Где запруда, там вода, а где вода, там и водочка, — сказал портной, беря карманную фляжку с комода, украшенного чайником и чашками, между которыми сидела нарядная кукла, подобная тем, которые в католических странах изображают Богоматерь.

— Матушка Мария хороша, — сказал фельдфебель. — Не иначе как вы сами ее сделали?

— Голова из Австрии, — ответил портной, разливая водку. — Одежду я сшил сам. Кукла напоминает мне мои юношеские странствия. Дети сажали такую куклу на столик возле входной двери, зажигали перед ней огарок свечи и просили милостыню у прохожих. «Сегодня у Мадонны день рождения», — говорили они. А теперь посмотрите на мою картину «Перевоплощение». Я сам ее сделал. — Он показал на грубо намалеванную цветную картину в большой раме. — Это доктор Фауст посреди своей комнаты, он погружен в размышления о науке. С одной стороны стоят часы, они показывают полночь, с другой стороны лежит Библия. Теперь потяните за вот этот шнур слева. Видите, часы превратились в Сатану, который собирается искушать доктора. А теперь мы тянем за другой шнур, Библия раскрывается. С ее страниц сходит ангел и призывает к миру на земле.

Все происходило именно так, как говорил портной, причем одновременно с каждой фигурой показывался также стишок, передающий искусительные слова дьявола и предостережение ангела. Портной снова потянул за шнур справа, и ангел вернулся обратно в Библию, переплет захлопнулся, а дьявол остался с Фаустом.

— Черт побери! — воскликнул фельдфебель. — И это все вы сами придумали? Надо же вам было стать портным с такой головой на плечах!

— Эту картину я смастерил по образцу той, которую видел однажды в Германии. Я разбираюсь в механизмах. Историю про чародея Фауста я тоже не сам придумал: я видел ее во время моих странствий. Ее представляли в кукольном театре. Ангел восставал из Библии и остерегал доктора Фауста, но часы превратились в Сатану, и, когда ангел исчез и книга закрылась, доктор оказался во власти дьявола. У этого Фауста был еще фамулус, как они его называли, — слуга, прислужник, он знал о договоре хозяина с дьяволом и сам был готов войти в союз с нечистой силой, но вовремя опомнился; в последнем акте спектакля мы видим его бедным и жалким, он служит ночным сторожем в том городе, где живет разбогатевший Фауст. Фамулус знает: стоит ему объявить, что часы пробили двенадцать, как явится дьявол и заберет его господина. Слышится бой часов, фамулус молитвенно складывает руки на груди. «Часы… — кричит он, еле слышным шепотом добавляет: — Пробили», набирает в легкие воздуху и… не может или не хочет произнести «двенадцать». Но это не помогает, и Фауст все равно вылетает из своего окна верхом на языке пламени.

— Вы не созданы для портняжного стола, — сказал фельдфебель. — Видеть мир — только это вам и интересно. Военная служба — вот подходящее поле деятельности для вас. Вперед! Шагом марш! Ордена и медали на груди. Не пройдет и года, как вы станете унтер-офицером…

— А жена и сынишка? — возразил портной. — Ему дудеть в дудку, а ей пойти в маркитантки? Разве это жизнь? Нет, лишь покаты ничем не связан, перед тобой открыт весь мир. Я только и жил те пять лет, когда был сам себе голова. Девятнадцати лет от роду я не имел ни отца, ни матери, ни возлюбленной. Фоборг, где я родился и пошел в учение, — прелестный городок. Соседская дочь Мария была девушкой на выданье уже тогда, когда меня все еще называли мальчишкой, поэтому я гордился тем, что взрослая красавица, с которой многие хотели бы «подружиться», подавала мне руку и лукаво улыбалась при этом, но желать, чтобы она стала моей возлюбленной, — нет, так высоко я не заносился! К тому же я хотел, когда выучусь на подмастерье, отправиться странствовать, хотел повидать белый свет. И потому, как только у меня приняли пробную работу и дали звание подмастерья, я сосчитал накопленные скиллинги, завязал рюкзак и распрощался с добрыми друзьями. А надо тебе знать, что в Фоборге церковь находится в одном конце города, а сторожевая башня в другом. Вечером я проходил мимо башни и там встретил Марию. Она взяла мою голову в ладони и поцеловала — прямо в губы. Меня словно обожгло, никогда с тех пор ничей поцелуй не пронизывал меня так до мозга костей; как хотелось мне, чтобы весь город видел меня в эту минуту! Но мы были наедине. Я посмотрел на верхушку башни. Там нет настоящей галереи для стражников, она лишь нарисована на стене, а на ней — два стражника в натуральную величину и в красках; различить их можно до сих пор, потому что их все время подновляют. Как я хотел, чтобы они были живыми! Я не удержался и в сердце своем произнес: «Вы видели, как самая красивая девушка в городе поцеловала меня!»

— И после этого вы обручились? — спросил фельдфебель.

— Ну да, что-то в этом роде. Я разохотился, как зверь, почувствовавший вкус крови, но я был непоседой и дома не остался, наоборот, после этого случая путешествовать еще больше тянуло. Пять лет бродил я из страны в страну. Я был подручным у порядочных людей, у славных мастеров, но оставался все таким же непоседой.

— А не стали вы после поцелуя Марии охочи до женщин?

— Не хочу казаться лучше, чем я есть, но, Бог свидетель, когда в чужой стране в первый раз обнялся и поцеловался с женщиной, я вспомнил Марию. Она смотрела на меня, и, знаете, я даже покраснел. Вообще-то я всюду чувствовал себя своим. Прожив месяц в городе, я был там как дома, своих тамошних приятелей словно знал всю жизнь и насвистывал вместе с ними их немецкие песенки. Лишь когда что-то воистину потрясало меня, например старый собор святого Стефана в Вене или высокие горы, к склонам которых лепились облака, а у подножия все цвело и плодоносило, как в самом богатом саду, перед моим мысленным взором вставал Фоборг со всеми добрыми знакомыми; слезы выступали у меня на глазах при виде великолепия мира, и я невольно вспоминал сторожевую башню в Фоборге с намалеванной галереей и двумя изображениями стражников, которые видели, как Мария поцеловала меня, и мне думалось, что для меня все здесь было бы еще стократ красивее, будь рядом старая башня, а под ней — Мария в своей душегрейке и зеленой юбке. Но я начинал насвистывать песенку, и опять становилось весело на сердце. Тра-ля-ля! И я вместе с товарищами продолжал путь по белу свету.

— Но ведь и у нас здесь тоже красиво, — перебил его фельдфебель.

— Да, красиво, когда цветут фруктовые деревья, когда клеверные поля благоухают, как букет засушенных цветов в кувшине! Но стоит перевалить через высокие синие горы, что называются Альпами, и словно попадаешь в большой сад; с ним не сравнится графское имение Глоруп, он превосходит любой королевский парк в северных странах! Чужеземцы высекают из гор мрамор, белый, как сахар, и строят из него дворцы, мраморные колонны увивает виноград, крупный и мясистый, как наши сливы. Три года провел я там; а потом однажды пришло письмо от племянника из Хорне, и внизу с самого краю была приписка: «Привет от Марии, она просит не забывать ее». Она приписала это собственной рукой. От этих слов сердце мое растаяло, я понял, что это и есть любовь, и с тех пор уже не знал покоя. Я тосковал, меня тянуло домой, и я решил вернуться. Много ночей шел я в одиночестве, мимо больших монастырей, через города, через горы и долины; наконец я снова услышал датскую речь, увидел шпиль церкви в Хорне, поросшие вереском пригорки у Фоборга, и я посватался к Марии и получил согласие. Теперь уж я больше не странствую. Лишь смотрю на аистов, как они улетают в далекие края и возвращаются домой. Порой меня одолевает тоска, но Мария придумала средство, как с ней бороться: каждое лето один раз мы выезжаем на лодке на остров Торсенг и немного гуляем там. Чем не путешествие? В долгие странствия отправится мой сын, когда вырастет. Он шустрый мальчик.

— И за это мы ему тоже дадим хлебнуть, — ответил фельдфебель, протягивая ребенку полрюмки.

Мальчик схватил ее обеими руками и выпил, слезы потекли у него из глаз.

— А вот и наша мадам, — приветствовал фельдфебель входящую Марию. Пышная фигура, большие темные глаза — да, ради такой стоило вернуться с юга. Она сурово посмотрела на мужа, зато на долю гостя, потрепавшего ее по плечу, выпал короткий, но довольно любезный кивок. — Я сейчас выслушал всю вашу любовную историю. Слово в слово.

— Да, он только это и умеет, — отрезала Мария и положила свою косынку в ящик комода. — Коли уж на этом юге так распрекрасно, мог бы там и оставаться. Одному Богу известно, что ему понадобилось здесь. То ему слишком холодно, то дождь идет слишком часто. Я и говорю ему: уезжай! Никто тебя не держит. Я могу пойти в услужение и уж как-нибудь прокормлю мальца!

— Мария, — сказал ее муж, — ты это, конечно, не всерьез. Если бы я не вернулся, ты небось по сей день сидела бы в девках.

— Я могла бы иметь хоть дюжину мужей! Сын богатого крестьянина из Эрбека сватался ко мне еще до тебя, только дурой я была, как все мы, бабы.

— И ты не пожалела об этом, Мария, — нежно произнес муж и прижался щекой к ее щеке. Она поцеловала его. Улыбнулась и вышла на кухню, откуда вскоре заскворчала рыба, жарившаяся на ужин для маленького семейства.

II

Они гуляли по цветам,

Друг друга обнимая,

И страсть сжигала их.

А.Г. Эленшлегер[1]

В маленьких городках обычно при каждом доме есть садик или огородик, но при этом доме его не было. Однако нельзя же совсем не иметь хоть крошечного клочка земли, пусть на нем поместится лишь горсть репчатого лука да несколько стеблей портулака. И хозяева нашли выход, создав, если можно так выразиться, один из висячих садов Семирамиды для бедных. Это был большой деревянный ящик с землей, установленный на желобе крыши между двумя соседскими домами, на такой высоте, чтобы утки не могли добраться и разорить его.

Когда надо было собрать немного овощей к столу, брали лестницу и ставили ее на кухне между оловянным желобом и трубой. Один держал неустойчивую лестницу, другой поднимался до потолка, открывал люк, высовывался до пояса и наклонялся над ящиком.

Для маленького мальчика было праздником, когда его поднимали туда; однажды ему разрешили даже, паря между материнскими руками и дверцей люка, поставить ноги на край ящика.

— Я думаю, нас не меньше радует наш небольшой клочок зелени, чем соседа-еврея его роскошный сад, — сказала Мария.

— И все же хорошо бы у нас был такой сад, — ответил ей муж. — Какие в нем, наверно, чудесные цветы! Редкостные растения, каких не найдешь нигде в Свеннборге. Летними вечерами, когда ветер дует оттуда, я чувствую аромат жасмина. Мне часто хотелось приставить лестницу к крыше, забраться в гнездо аистов и заглянуть в этот сад. Знаешь, Мария, великолепный тополь, который возвышается над самой крышей, порой наводит меня на неожиданные мысли. Летними ночами, когда светит полная луна и он выделяется черной тенью на фоне синего неба, мне кажется, что я вижу огромные кипарисы в Италии. Часто, когда ты спала, я вставал и открывал окно, до меня долетал теплый, благоухающий жасмином воздух, и я представлял себе, что я далеко, в чудесной Италии.

— Уши вянут от твоей болтовни, — сказала Мария и ушла, но мальчик ловил каждое слово. Как хотелось ему вместе с аистами улететь в далекие края… да нет, ему хватило бы посидеть в их гнезде и посмотреть вниз, в сад еврея. Там, внизу, жил по своим законам таинственный мир. Однажды он с матерью был в том доме во время еврейского праздника Суккот и никогда в жизни не забудет зеленый свод елки, и аспарагус, и крупные темно-красные гранаты под потолком, и тонкий, пресный хлеб. Долгими зимними вечерами отец читал ему вслух из «Тысячи и одной ночи»; собственные путешествия отца казались мальчику такими же сказочными; аист был для него таким же волшебным существом, как птица Рух, а сад еврея, никогда им не виденный, — все равно что сад богов, где Геспериды охраняли золотые яблоки, или сад Шехерезады с золотыми фонтанами и говорящими птицами.

Стоял июль. Малыш играл в пустом торфяном сарае, который служил границей между его родным домом и волшебным царством. В углу несколько кусков торфа разошлись; мальчик лег на пол и стал смотреть в щели, но видел только зеленые листья, сквозь которые пробивалось солнце. Дрожащей рукой, словно ему предстояло нарушить заклятие, он осмелился вытащить один кусок торфа; тот, что был над ним, перекосившись, соскользнул вниз. Сердечко у малыша колотилось, он не смел шелохнуться. Через несколько минут он собрался с духом. Отверстие стало побольше, но все равно он видел лишь маленькую площадку, на которой помещался один-единственный кустик клубники. Однако для детской фантазии в нем заключалось такое же богатство, такое же роскошное зрелище, каким на взгляд взрослого было бы пышно разросшееся фруктовое дерево, с пригибающимися к земле под тяжестью спелых плодов ветвями. Листья на клубничном кусте были большие и сочные, между некоторыми пробивались солнечные лучи, другие, наоборот, прятались в тени и казались темными, и среди всего этого зеленого изобилия висели две большие красные ягоды, свежие и мясистые. Ханаанская виноградная ветвь не лучше свидетельствовала о плодородии, нежели эти две ягоды. Так и хотелось их сорвать, но на это мальчик никак не мог осмелиться. Вынуть кусок торфа из стены было достаточным грехом на первый раз.

На следующий день торфяные кирпичи лежали, как он их оставил. Зеленые листья у отверстия покачивались от сквозняка. Ягоды тоже были на месте; маленькая рука боязливо протянулась к ним, но не сорвала; однако же, когда она протянулась во второй раз, пальцы обвились вокруг стебелька, но в это самое мгновение рука встретилась с другой, совсем маленькой детской ручонкой, и мальчик отдернул свою с таким проворством, что второй кусок торфа выскочил, а сам он отпрянул в сторону. Лишь после нескольких секунд напряженного ожидания он решился снова заглянуть в расширившееся отверстие.

Пара больших черных детских глаз встретила его взгляд. Потом они быстро исчезли, но еще скорее снова вернулись. Прелестная маленькая девочка, не рискуя слишком близко подойти к отверстию, с любопытством заглядывала в него.

Это была Наоми, внучка еврея, примерно на год младше самого мальчика. Он видел ее однажды — она стояла на подоконнике дедушкиного окна, обутая в желтые сафьяновые сапожки, которые произвели на мальчика неизгладимое впечатление.

Они постояли, глядя друг на друга.

— Мальчик, — сказала Наоми. — Ты можешь зайти ко мне. Сделай дыру побольше.

И, словно повинуясь приказу могущественной феи, еще два куска торфа выпали из отверстия.

— Как тебя зовут? — спросила девочка.

— Кристиан, — ответил мальчик и просунул голову в освещенный солнцем благоухающий сад.

Наоми отодвинула в сторону виноградные лозы, буйно увивавшие стену. И он очутился в стране грез.

Взрослый увидел бы здесь всего лишь красивый садик в полном цвету, много редкостных растений, увитые диким виноградом стены, один тополь и немного поодаль две акации; но взглянем на этот уголок глазами проникшего туда ребенка, вдохнем вместе с ним благоухание цветов, ощутим прикосновение теплых солнечных лучей, погрузимся в созерцание буйной роскоши!

Пышно разросшийся широколистный дикий виноград, душистая жимолость, синяя и красная повилика сплетались вдоль стен до самого верха наподобие ковра. Кусты махровых роз окружали полумесяц великолепнейших левкоев, на редкость крупных и разнообразной окраски — от темно-синей до белоснежной; их аромат, казалось, заглушал все остальные. Рядом, с тополем, вокруг которого обвивались плотные темно-зеленые листочки плюща, стояла Наоми. Ее живые газельи глаза и смуглое лицо выдавали азиатское происхождение; на круглых щечках, обрамленных черными локонами, играл прелестный свежий румянец. Темное платьице с кожаным поясом облегало красивую детскую фигурку.

Наоми потянула Кристиана к скамейке под акацией, на которой обильно цвели бледно-розовые гроздья. Там дети вволю наелись прекрасной сочной клубники. Мальчик оглядывался вокруг, будто перенесенный в охраняемый Гесперидами сад богов, такой далекий от обычного, будничного дома. Но тут сверху защелкал аист, и мальчик узнал гнездо и аистят, которые, казалось, смотрели на него умными глазенками. Тогда он подумал о маленьком огороде своих родителей — ящике с луком и портулаком наверху, у желоба, и удивился, что все это так близко. Аисту было видно и то, и другое.

Наоми взяла Кристиана за руку, и они пошли в маленькую беседку; там могло поместиться всего четыре человека, но детям она казалась просторным залом: ведь для детской фантазии достаточно что-то начертить палочкой на земле — и вот уже готов дворец с залами и галереями.

Единственное окно с пурпурным стеклом причудливо освещало пеструю обивку, на которой переплетались животные, цветы и растения; под куполом висело страусиное яйцо, в багрово-красном освещении оно тоже приобретало удивительный огненный цвет. Наоми показала на стекло, Кристиан посмотрел сквозь него и увидел все окружающее в странном свете: ему вспомнилась огнедышащая гора, о которой рассказывал отец. Все было б огне! Каждый куст, каждый цветок пылал, облака пламени плыли по пламенному небу. Даже аист, гнездо и аистята были охвачены огнем.

— Пожар! — закричал Кристиан, но Наоми рассмеялась и захлопала в ладошки.

Дети посмотрели в открытую дверь и снова увидели свежую зелень, даже как будто еще зеленее. Цветы снова стали разноцветными, а аист — белым с красными ногами.

— Давай играть, как будто мы продаем деньги, — сказала малютка Наоми и продернула травинку сквозь два листа. Получилось что-то вроде весов. Желтые, красные и голубые лепестки были деньгами. — Красные самые дорогие, — сказала девочка. — Ты можешь их купить, но ты должен что-то дать мне. Это будет залог. Можешь дать мне свои губы. Это же только игра, на самом деле я их не возьму. Дай мне твои глаза.

Она сделала движение рукой, как будто берет его глаза и губы, а Кристиану дала и красных, и голубых лепестков. Никогда еще он не играл в такую чудесную игру!

— Господи, спаси и помилуй! Кристиан, что ты там делаешь! — воскликнула Мария, просунув голову в отверстие, через которое дети нашли друг друга.

Мальчик испуганно выпустил руку Наоми, уронил пестрые лепестки, выполз обратно через отверстие и получил несколько увесистых шлепков. Мария, как умела, поставила на место куски торфа и строжайше запретила впредь, как она выразилась, откалывать подобные номера; но во время работы она немного помешкала и полюбовалась садом; а кроме того, сорвала ближайшую ягоду клубники и съела ее.

На следующий день со стороны сада стена была тщательно забита досками: видимо, Наоми рассказала о нежданном госте. Тщетно Кристиан прижимал камни к доскам, осмелился даже постучать. Увы, вход в прекрасную страну цветов был ему заказан.

Вся эта роскошь — деревья и цветы, красное стекло в окне и прелестная Наоми — так и стояли у него перед глазами. О них он думал весь вечер, пока не заснул.

III

Черным смерчем средь развалин дыма крутятся столбы.

Слух пронзают стоны, вопли, о спасении мольбы.

Ф. Гауди

Песнь об императоре

Когда Кристиан проснулся, была ночь; багряное сияние, в точности как в беседке через цветное стекло, освещало комнату. Он высунулся из-под одеяла. Да, оконные стекла были такого же огненного цвета, на небе пламенело такое же ослепительное зарево, и темный тополь, казалось, пылал. Было большим удовольствием увидеть снова все это буйство огня.

Вдруг с улицы раздались крики «Пожар!». Родители вскочили с постели. Весь дом еврея был объят огнем, искры дождем сыпались в соседние дворы; небо отливало пурпуром, причудливые языки пламени тянулись высоко в воздух. Мария отвела Кристиана к соседям напротив, а сама в спешке стала собирать лучшее из своего скарба, то, что она хотела вынести в безопасное место, потому что от огня уже занялся флигель, тот самый, на крыше которого свил гнездо аист.

Спальня старого еврея находилась в мансарде, выходящей в сад, но он еще спал, когда пламя охватило его своей смертоносной красной сетью. С топором в руке портной прорубил дыру в стене, ограждающей сад, и вместе с несколькими соседями прошел через нее. Там было жарко, как в печи, но ветерок гнал искры над их головами.

На пожарной каланче все еще не били в набат, стражники кричали, но в трубы не трубили: один оставил свою дома, потому что ведь до сих пор в ней никогда не было нужды, у другого труба была с собой, но, когда он подул в нее, оказалось, что у нее, как он выразился, «пропал голос».

Дверь взломали. Но из нее никто не вышел, только вдруг раздался звон разбитого стекла — это перепуганная кошка, с громким мяуканьем пробив себе дорогу, взлетела на дерево и исчезла на крыше флигеля.

Известно было, что внутри находятся трое: старый еврей с маленькой внучкой Наоми — это были господа — и старик Юль по прозвищу Шахермахер — единственный слуга; правда, у них была еще приходящая прислуга, женщина по имени Симония, которая помогала Юлю, но она ночевала у себя дома, и сейчас ее здесь не было.

— Выбейте окна в мансарде! — кричали вокруг.

К окну приставили лестницу. Густой черный дым клубился над окном; черепица полопалась от жара, и огонь дерзко вырывался из-под балок и стропил.

— Юль! — закричали все.

Старик, в заношенном шлафроке, накинутом на худое желтое тело, выскочил из двери. Длинные пальцы сжимали серебряный кубок; под мышкой он держал маленькую шкатулку из папье-маше, в какой хранят женское рукоделье. Это было все, что он успел инстинктивно схватить при бегстве.

— Дедушка и ребенок… — запинаясь, бормотал он; оглушенный страхом и жаром, он привалился к стене и показывал вверх, на мансарду. Там открылось окно и вылез старый еврей, полуголый, с маленькой Наоми на руках. Ребенок прижимался к деду. Несколько человек из зрителей подскочили и крепко держали лестницу.

Старик с ребенком на руках уже ступил на нее обеими ногами, но вдруг остановился, издал странный вздох, повернулся вместе с малышкой, снова влез в окно и исчез. Черный дым и искры на мгновение закрыли проем.

— Куда же он? Ведь сгорит, сгорит вместе с ребенком!

— Ну как же, он забыл свои деньги.

— Дорогу! — воскликнул громовой голос, и человек со смуглым выразительным лицом протиснулся вперед и вскочил на лестницу, схватился за оконную раму, верхняя часть которой почернела от копоти. Внутри уже занялось, сияние дрожало под вздувшимся потолком. Мужчина влез в комнату.

— Кажется, это норвежец, что живет на Хульгаде? — спрашивали в толпе.

— Он самый. Ему сам черт не брат.

В комнате было светло как днем. Наоми лежала на полу. Деда не было видно, но густой удушливый дым проникал из соседней комнаты, куда только что открыли дверь. Норвежец схватил ребенка и выбежал на шаткую лестницу. Наоми была спасена, однако старик, которого вдруг потянуло к обитому железом сундуку, уже задохнулся.

Крыша с треском провалилась. Столб искр, бесчисленных, как огоньки Млечного Пути, взвился высоко в воздух.

— Господи помилуй! — такова была короткая поминальная молитва о душе, которая в этот миг сквозь огонь уходила в царство мертвых.

Спасти хоть что-нибудь было невозможно. Все было объято пламенем. Старая служанка Симония в слезах отчаяния простирала руки к костру, в котором сгорели ее господин и все то, что еще вчера было ее домом. Юля Мария увела к себе, туда же пришла Наоми.

— Аист, несчастный аист! — закричали все.

Огонь добрался до гнезда; аистиха-мать стояла, расправив широкие крылья, пытаясь укрыть ими птенцов от нестерпимого жара. Самца не было видно, он, наверно, куда-то улетел еще раньше. Аистята забились поглубже в гнездо и боялись вылететь, мать махала крыльями и тянула вперед голову и шею.

— Мой аист! Моя любимая птица! — кричал портной. — Упаси Бог хотя бы тебя!

Он приставил к стене лестницу, а остальные, галдя и кидаясь мелкими камушками, пытались согнать аистов с места, но те не улетали. Густой, угольно-черный дым окружал стену, портному приходилось низко наклонять голову, вокруг которой как снежная вьюга кружились искры и головешки. Пламя коснулось сухих веток, из которых было сделано гнездо, и оно вспыхнуло; аистиха-мать стояла посреди огня и горела заживо вместе со своими детьми.

К концу дня пожар потушили. Дом еврея превратился в дымящуюся груду угля и пепла, где и нашли обугленное тело хозяина дома.

К вечеру портной с сыном стояли у пожарища; поднимающийся там и сям дымок свидетельствовал о том, что в глубине еще тлело. Вместо красивого сада перед ними был разоренный пустырь. Вокруг валялись черные головешки, виноградные лозы и чудесная повилика были сорваны со стен и втоптаны в землю. Аллеи превратились в пожоги. Красивых левкоев не осталось совсем, живая изгородь из роз была сломана и запачкана землей, половина акации сгорела, и вместо освежающего чудесного аромата цветов дышать приходилось дымом и гарью. Беседка сгорела дотла. Найденный Кристианом четырехугольный кусочек пурпурного стекла — вот и все, что напоминало о ней; он посмотрел через стекло, и небо окрасилось заревом, как тогда, когда они с Наоми смотрели сквозь пурпурное окно. Зато он увидел на крыше своего собственного дома аиста — это был самец, который, вернувшись, не нашел ни гнезда, ни дома, на крыше которого оно прежде было свито. Аист делал странные движения головой и шеей, будто искал что-то.

— Бедный аист, — сказал портной. — Как вернулся, так и кружит беспрестанно над пожарищем. Пусть теперь немного отдохнет. Я положу на крышу перекладину, может, он совьет себе новое гнездо; смотрите, как он ищет птенцов и их мать! Никогда больше не полететь им вместе в теплые края!

В почти пустом доме в глубине двора, где в стенах зияли отверстия, ведущие в разоренный сад, стоял старый Юль; худой рукой он держался за ржавый-железный крюк в стене, а его грустные черные глаза не отрывались от предмета, завернутого в передник, который лежал на большой пустой кровати в комнате; тонкие бледные губы старика шевелились, он еле слышно шептал:

— Итак, плетеный короб стал твоим гробом, богатый отпрыск корня Соломонова! Передник бедной женщины стал твоим драгоценным саваном. Увы! Дочь Израилева не омоет твоих членов, за нее это сделали языки пламени. Огонь был суше, чем травы, краснее, чем розы, которые мы кладем в сосуды, окутывающие наших мертвых благоуханием. Однако надгробье твое все же будет возвышаться на Бет-ахаим[2]. Бедный Юль один проводит тебя в последний путь. Но ты попадешь в свою могилу в освященной земле, откуда черная подземная река когда-нибудь принесет тебя в Иерусалим.

Он откинул в сторону передник, снял крышку с короба, где лежали обуглившиеся останки еврея. Губы Юля зашевелились еще быстрее, как будто их била судорожная дрожь, слезы покатились по его щекам, слова зазвучали глухо и неразборчиво.

— Да будет милостив к нему Спаситель! — воскликнула Мария, входя в комнату, и тут же лицо ее вспыхнуло: ей показалось, что, упомянув Спасителя, которого Юль не признавал, она оскорбила его чувства. Поэтому она повторила быстро и с нажимом: — Господь да будет к нему милостив.

— Его надгробье будет воздвигнуто рядом с могилой его дочери, — ответил Юль, снова закрывая крышкой сгоревшие останки.

— Ну да, она ведь похоронена в Фредерисии, — сказала Мария. — Вам пришлось проделать далекий путь, пока вы нашли место для ее могилы. Я хорошо помню ту ночь, когда ее увезли. Гроб заботливо укрыли соломой; отец покойной, который сам теперь превратился в пепел и золу, и ты, Юль, тронули с места. А дождь лил как из ведра. Как жаль несчастную сиротку! Кроме дедушки, у нее никого не было на этом свете.

— Ее мать была из нашего народа, — сказал Юль и добавил не без гордости: — Наша община никогда не оставит своих в беде. Я старик, но и я найду себе кусок хлеба и разделю его с ней, если для нее не сыщется места за столом побогаче. Ведь христианские дети живут в христианских домах, — добавил он так тихо, что никто не расслышал.

— Сейчас девочка у нас, — сказала Мария, — и, ради Бога, пусть она у нас и остается, пока не устроится как-нибудь получше. Там, где хватает каши на троих едоков, хватит и на четвертого.

На следующий вечер, поздно, когда на улицах было темно и безлюдно, небольшая процессия брела к пирсу; первым шел портной, освещая дорогу фонарем, за ним следовал Юль с узелком за спиной и плетеной корзиной под мышкой. Шествие замыкала Мария, ведя за руки Кристиана и Наоми. Девочка плакала. Юль поцеловал ей руку, поцеловал в лоб и поднялся на борт шхуны. Самое необходимое уже было сказано, и теперь они молча стояли на дощатом причале, ожидая, пока суденышко отдаст концы.

Взошла луна на ущербе, и Кристиан увидел, как развернулся белый парус, как кораблик заскользил по волнам. Юль стоял на палубе, держа под мышкой корзину; все очертания казались особенно четкими в бледном свете луны.

Один поэт рассказывает о том, как цыгане сняли своего казненного барона с виселицы, надели на него корону и пурпурную мантию и пустили труп по глубокой реке, которая должна была донести его до самого Египта: там он будет покоиться в глубине большой пирамиды. Нечто подобное вообразил себе Кристиан: ему казалось, что Юль вместе с покойником направляются в далекую-далекую фантастическую страну, возможно, лежит она не так уж далеко от Иерусалима, еврейской столицы.

— Как похоже на Рейн у Майнца! — воскликнул портной и показал на фьорд и на близлежащий остров Торсенг.

— Тьфу, пропасть, — сказала Мария, — и ты еще можешь думать об этом в такую минуту! У нас должно быть другое на душе, хотя хороним мы всего лишь еврея. Несчастные люди, даже после смерти нет им покоя! Прежде чем лечь в землю, приходится еще поскитаться!

Она мрачно посмотрела вслед суденышку, скользящему по волнам фьорда.

IV

Моя куколка, счастьем полны твои дни.

Пройдут и, увы, никогда не вернутся они.

Колыбельная песенка

Как легко и быстро забывает ребенок свои горести, быть может, столь же легко и быстро и мы забудем свою земную жизнь, когда души наши переселятся в потусторонний мир.

Давно ли Наоми все глаза выплакала, горюя по дедушке, и вот уже слезы сменились улыбкой; огромный цветущий земной шар всего один раз повернулся вокруг своей оси, а для детского горя это то же самое, что недели и месяцы для взрослых. В комнатушке портного с новым братцем и товарищем по играм она чувствовала себя как дома. Ей прислали траурное платьице, оно было красивое, почти не ношенное, и девочка очень обрадовалась обновке.

— Мне можно носить его каждый день? — спросила она. — Его не нужно беречь? А то ведь оно не будет новым, когда мне в следующий раз придется надеть траур.

О своих красивых игрушках, кукольном доме с настоящей кухней и гостиной она спрашивала чаще, чем о дедушке. Так обычно и ведут себя дети. В отличном настроении Наоми сидела на высоком пороге, держа в руке большой стебель щавеля: он был для нее опахалом, зеленой беседкой и садом; мало того, этот большой зеленый лист заменял ей прежний восхитительный сад, с его цветами, красками и благоуханием.

Высокое крыльцо портнова жилища, на ступеньке которого сидела Наоми, состояло из бесформенных булыжников; они скорее как попало громоздились друг на друга, нежели были уложены в определенном порядке. Промежутки между камнями девочка называла своей мельницей, а песок, который сыпал в них Кристиан, был зерном, требующим помола. Игры приходилось придумывать самим, потому что единственной игрушкой Кристиана был кубарь, который, жужжа, вертелся перед Наоми; но и это было восхитительно; посреди кубаря проходил латунный шов, а вокруг него шла роспись красной и синей краской.

— Это наш цветок, смотри, цветок танцует! — сказала Наоми.

— Нет, — возразил Кристиан, — пусть лучше это будет наш тролль; он работает на мельнице, но, чтобы он не ленился, его нужно ударить хлыстом. Слышишь, как он заворчал? Видишь, как подпрыгнул?

— А теперь он умрет, — сказала Наоми. — Тогда мы похороним его, как моего дедушку, и будем понарошку горевать о нем и устроим похороны, вот будет весело!

Кристиан играл роль и пастора, и причетника. Дети положили кубарь в дыру между камнями и присыпали его травой. Потом они стали играть в пожар. Забили в колокола, и народ прибежал на помощь. Это были несколько соседских ребятишек. Дети с полуслова понимали друг друга. Они сразу подружились, как будто были знакомы сто лет, хотя Наоми никогда прежде не играла с ними. У детей с их сверстниками все происходит точно так же, как у нас, взрослых, когда мы видим розу или гвоздику: мы сразу же узнаем их, хотя именно эту розу или гвоздику видим впервые в жизни.

Никто из нас, взрослых, не догадался бы, какую новую игру затеяли дети. Они сняли башмачки, поставили их рядком вдоль стены и стали прогуливаться мимо них взад-вперед. Это была иллюминация, и они вышли полюбоваться ею.

В те времена в Свеннборге был такой обычай: свадебные гости с факелами и свечами провожали новобрачных из дома невесты в дом жениха; вот и дети взяли каждый свой башмачок вместо свечи и устроили шествие, сопровождая Кристиана и Наоми, которых называли женихом и невестой. Никогда в жизни Наоми не играла так весело — ведь что такое кукольный дом, картинки и цветы по сравнению с товарищами по играм из плоти и крови! Девочка нежно обхватила Кристиана, а он обнял ее за шею и поцеловал в губы; она сняла медальон, который носила на груди, дала ему и сказала, что, если Кристиан наденет это украшение, он станет графом; и они снова поцеловались, а другие дети стояли вокруг и светили им башмачками.

Это была настоящая жанровая картина; ласточка над ними подчеркивала смысл, устраивая себе гнездо под стрехой крыши, а в голубом небе облака встречались друг с другом и сливались воедино, но сразу же разъединялись и плыли в разные стороны — нижнее на восток, верхнее на запад; воздушные потоки несли их, повинуясь физическим законам мироздания.

Игра детей была внезапно прервана. Открытая коляска, какие были в ходу двадцать с лишним лет назад, деревянная махина, выкрашенная в голубой цвет и изнутри обитая серой ворсистой тканью, грохоча, катила по неровной булыжной мостовой, приближаясь к ним. Еще и теперь, правда только в маленьких городах и в деревнях, у состоятельных пасторов можно увидеть такой, экипаж, в котором уже по кучеру и упряжи видно, что они принадлежат к другому поколению и изжили себя. Лошади были в отличном состоянии и дорогой породы, у кучера в старомодной ливрее на лице было написано, что он прекрасно знает, каких знатных господ везет. Коляска остановилась у аптеки, где произошел обмен большим количеством коробочек, горшочков и пузырьков. Все очень торопились. Коляска тронулась, но снова остановилась перед дверью, где играли дети. Кроме кучера и лакея, в коляске сидели две дамы — одна помоложе, явно из штата подчиненных, возможно что-то вроде компаньонки, вторая — высокая важная дама, худая и болезненного вида; она была укутана в несколько шалей и плащей и непрерывно подносила к носу яйцевидный флакон с нюхательной солью.

Мария тут же подошла и поклонилась; она почтительно поцеловала руку старой аристократки и заверила, что ее желание будет немедленно исполнено.

Кругом в соседских домах приоткрывались окна; некоторые лавочницы высунулись из дверей, не наряженные, как было бы теперь, в шелка и траурный креп, нет, — по обычаю того времени, на них были красные шерстяные фуфайки и чепцы. Дети перестали играть, выстроились цепочкой вдоль степы, обняв друг друга за шею, и наблюдали. Из всего этого Кристиан понял только, что Наоми в величайшей спешке повязали на шею платок, посадили ее в коляску к незнакомым дамам, и, похоже, ничего удивительного в этом не было: Мария кланялась, а портной стоял в дверях с шапкой в руке.

— Я не хочу уезжать, — сказала Наоми.

Но хотела она того или нет, уехать все-таки пришлось. Коляска покатила, а девочка плакала и простирала руки. Тогда расплакался и мальчик: перемена в его жизни наступила слишком внезапно, слишком неожиданно.

— А ну, прекрати! — прикрикнула на него Мария. — А не то так всыплю, что тебе и правда будет из-за чего реветь.

— Куда поехала моя жена? — спросил Кристиан.

— Повидать белый свет! Благодари Господа, что у тебя есть отец и мать, когда-нибудь ты это еще поймешь. Тебя не увезут вот так чужие люди. — Мария задумчиво посмотрела на мальчика и крепко прижала его к груди. — Зато я разрешаю тебе сходить в гости к крестному на Хульгаде. Собирайся поживей! — И она потянула его за собой в комнату.

V

Смычок взлетал, как жезл волшебника, что высекает воду в нашей немецкой балладе. Смычок взлетал, скрипка пела, все новые, и новые, и новые звуки, неведомые песни.

Жюль Жанен

Фантастические сказки

Свеннборг до сих пор носит отпечаток, характерный для маленьких городков прежних столетий: непропорциональные постройки, где часто верхний этаж выдается над нижним, поддерживаемый стоящим отдельно столбом; эркеры, загораживающие вид соседям, широкие лестницы перед домом с каменными или деревянными скамейками, чтобы посидеть на свежем воздухе. Над многими воротами — вырезанные из дерева надписи, частично по-датски, частично по-латыни. Неровные улицы кажутся мощеными холмами, по которым идешь ломаными линиями то вверх, то вниз.

В некоторых местах казалось, будто находишься в довольно большом городе в горах; особенно это относилось к Хульгаде, которая в паши дни была бы известна как средоточие контрабандной торговли и домов свиданий. Если посмотреть вниз с самой высокой в городе Ховедгаде, зрелище открывается чрезвычайно живописное. Огромные валуны, поставленные один на другой, образуют подножие ближайших домов, и, поскольку улица резко идет вниз, на таком же уровне находятся стены других. Таким образом, с Ховедгаде можно увидеть крыши и трубы узкого переулка, а также большую часть фьорда, весь поросший лесом берег с его деревьями-великанами и частично острова Лангеллан и Турё.

В этом-то переулке и жил Кристианов крестный. Мальчик уже стоял на углу и смотрел на его дом, расположенный так, что казалось, будто он находится ниже водной глади: трехмачтовый парусник во фьорде держал курс прямо на дымовую трубу.

Пo обычаю, дверь на улицу была закрыта, но из-за нее доносились звуки скрипки. Каждый, кто не глух к музыке, поразился бы, услыхав их. Это было то мелодичное стенание, которое породило легенду о скрипке Паганини, якобы убившего свою мать, чтобы ее душа трепетала в струнах его инструмента.

Мелодия стала невыразимо скорбной. Уле Булль[3], Амфион Севера, назвал эту пьесу, созданную его скрипкой, «Боль матери, похоронившей ребенка». Разумеется, игра не достигала совершенства, которым обладали упомянутые два корифея нашего времени в искусстве Иувала[4], но она напоминала об обоих, как зеленая ветка во всех подробностях напоминает дерево, из которого растет.

Как и Уле Булль, скрипач был норвежец: мы слышали, что так его называли во время пожара, где он спас Наоми. Среди скал с водопадами и глетчерами раскачивалась на изогнутых полозьях его колыбель. Он рассказывал Кристиану о своей родине, о водяном с длинной белой бородой, который жил в реке и часто при свете луны сидел посреди водопада и играл на скрипке так чудесно, что хотелось броситься в воду. Но когда он играл чудеснее всего, мальчишки насмехались над ним. «Зато у тебя нет бессмертной души», — говорили они; тогда из глаз у водяного капали крупные слезы, и он исчезал в реке.

«Наверняка это водяной научил твоего крестного играть на скрипке», — сказал однажды Кристиану кто-то из соседей, и с тех пор всякий раз, как мальчик слышал его игру, ему представлялся водяной в шипящем пеной водопаде, и он становился тих и задумчив.

Поэтому сегодня он сел у закрытой двери, прислонил к ней голову и стал вслушиваться в удивительные звуки; лишь когда скрипка замолкла, он постучал в дверь ногой.

Мужчина, которого мы уже однажды видели, в расцвете лет или разве только чуть-чуть постарше, открыл дверь; смуглое лицо, черные, как смоль, волосы выдавали в нем южанина либо человека иудейского происхождения, но этому противоречили его необыкновенные блекло-голубые глаза: они могли принадлежать только северянину; их ясная светлая лазурь составляла разительный контраст с черными кустистыми бровями. По первому впечатлению могло показаться, что лицо и волосы были всего лишь нарисованной маской — ведь только у светлокожего блондина могли быть такие светлые глаза.

— А, это ты, Кристиан, — сказал хозяин дома, искоса глянув на мальчика странным взглядом.

В глазах Кристиана смешивались привязанность и страх, ибо в присутствии крестного ему всегда бывало немного не по себе, вроде как от игры водяного или взгляда змеи. У себя дома Кристиан тосковал по крестному, мечтал пойти к нему в гости; но в его доме, как нигде больше, он испытывал неприятное чувство, какое охватывает нас в тесной кладбищенской часовне или в большом лесу, где мы сбились с пути. При каждом посещении Кристиан получал от крестного две «селедочных чешуйки», как называют в народе маленькие тяжелые медные монетки, идущие по шесть штук за скиллинг (кстати, они тоже назывались скиллингами); по не это привлекало его; нет, его привлекали удивительные истории о непроглядных еловых чащах, о глетчерах, о водяных, троллях и великанах, а больше всего привлекала музыка. Скрипка на свой лад рассказывала такие же удивительные вещи, как те, что крестный выражал словами.

Впустив мальчика, норвежец тут же снова закрыл дверь. На стенах в комнате висели грубо намалеванные картины, особенно интересовавшие Кристиана, — это были пять частей из «Пляски смерти», раскрашенные рисунки по мотивам картин в церкви святой Марии в Любеке.

Никто не мог уклониться, всем пришлось танцевать, от Папы Римского и императора до младенца в люльке, который недоуменно пел:

О смерть, как мне это понять?

Ходить я не умею, а должен танцевать!

Кристиан посмотрел на картины; некоторые были повернуты к стене, и мальчик спросил почему.

— Это такая фигура в танце, — сказал крестный и повернул их лицом. — У них закружилась голова от пляски смерти. Ты долго сидел под дверью?

— Нет, совсем недолго! Ты играл, и я хотел послушать. Зато если бы я был в комнате, увидел бы пляску смерти, от которой у картин закружилась голова. Ведь ты сказал мне правду?

— Возьми их себе. — Крестный стал снимать со стены картины. — Скажешь отцу, что я их тебе подарил. Стекла и рамы я оставлю себе. Это красивые картины. Теперь ты любишь меня? Ведь я добрый? Скажи мне.

Мальчик подтвердил слова крестного, все-таки немного побаиваясь его.

— А почему ты не взял с собой подружку? Кажется, ее зовут Наоми? Вы могли бы прийти вдвоем.

— Она уехала, — вздохнул Кристиан. — Уехала в коляске с важным кучером.

И он, как умел, рассказал, что произошло. Крестный слушал с интересом и улыбался. Смычок плясал по струнам, и, если скрипка пела о том же, о чем думал крестный, улыбаясь такой улыбкой, это наверняка были лихорадочные, злые мысли.

— Научись и ты играть на скрипке! — вдруг воскликнул крестный. — Глядишь, и разбогатеешь. Игрой ты сможешь и зарабатывать, и прогонять прочь заботы, если они у тебя будут. Вот тебе моя старая скрипка, свою лучшую я пока не отдам. Смотри — пальцы надо держать вот так.

Крестный поставил пальцы мальчика, взял его другую руку со смычком в свою и стал водить ею по струнам.

Звуки пронзили трепетом все тело мальчика: еще бы, ведь он сам произвел их! Его уши воспринимали каждую ноту, а маленькие пальчики гибко склонялись к струнам. Почти час продолжался этот первый урок, а потом крестный сам взял скрипку. Он играл звуками, как жонглер играет золотыми яблоками и острыми ножами.

— Сыграй танец смерти, — попросил малыш, и крестный несколько раз с силой провел смычком по струнам, а потом взял несколько мощных аккордов. Квинта в это время тоненько дребезжала.

— Слышишь, это император. Он входит под пение труб, но вот появляется Смерть, она похожа на завывание ветра. Слышишь, а это Папа Римский. Он поет псалмы, а Смерть заносит над ним косу. Красавица девица кружится в вальсе, но Смерть… ты слышишь? Она стрекочет, как сверчок.

Крестный закрыл глаза, лоб его покрылся крупными каплями пота.

Он отложил скрипку и открыл дверь в огород, обращенную в сторону фьорда; там плавали в недвижной воде поросшие лесом острова. Солнце садилось.

Весь маленький огород был засажен капустой; Кристиан с особым вниманием разглядывал кое-где уже созревшие кочаны.

— Вот этот кочан выбрал бы себе палач!

— Что ты мелешь, парень? — резким тоном спросил крестный.

— Палачу пригодился бы вот тот большой кочан, — сказал Кристиан. — В прошлом году мы с матушкой как-то проезжали мимо его дома и огорода, засаженного такой же капустой. Матушка сказала, что, если я хочу стать палачом, меня отдадут к нему в учение и каждый раз, когда мы будем есть капусту, хозяин будет учить меня перерубать топором кочерыжку точно в том месте, в котором он заранее сделал насечку.

— Замолчи! — воскликнул крестный с непривычным раздражением и толкнул мальчика так, что тот упал среди капусты. При этом выскользнул наружу медальон, который Наоми повесила ему на шею. — Что это у тебя? — со странным выражением спросил крестный, когда, помогая мальчику встать, заметил украшение. Он взглянул на локон, вложенный в медальон, и растянул губы в зловещей ухмылке. Потом, не сказав ни слова, ушел, но скоро вернулся с картинами, свернутыми в трубку, и двумя «селедочными чешуйками», аккуратно завернутыми в бумагу. Он открыл калитку, выходящую на Хульгаде: на сегодня визит был окончен. Кристиан еще услышал, как снова заиграла скрипка, струны звучали радостно, но эта радость походила на веселье на невольничьем корабле, когда рабов кнутами заставляют танцевать на палубе, чтобы они немного размялись.

На следующий день крестный нанес ответный визит родителям Кристиана. Он принес свежий капустный лист и немного травы-мокрицы для канарейки, чья клетка превратилась в зеленый купол; между прутьев крестный просунул гибкие спелые колосья подорожника, и птичка тут же залилась песней радости и благодарности. Крестный настороженно прислушивался к ликующим дерзко высоким ноткам, как будто хотел позаимствовать их, чтобы вдохнуть в свою скрипку. Портной с удовольствием слушал игру крестного, она пробуждала в нем воспоминания о странствиях в чужих краях; Мария же, напротив, считала, что в ней есть что-то от ворожбы, и, пожалуй, мы должны с этим согласиться.

Из Парижа к нам пришло много гравюр под общим названием «Diabolique»[5]; все демоническое, что может быть создано богатой фантазией, бьет ключом на этих гравюрах. На одной изображено место казни. Одиноко возвышается столб, к которому привяжут преступника; на верхушке столба сидит дьявол; руки он спрятал, но обе ноги раскинуты в разные стороны под прямым углом к столбу, таким образом, получается подобие креста с Голгофы. Молодая девушка стоит перед ним на коленях: думая, что это святыня, она склонилась в молитве, а вокруг, насмехаясь, выглядывают отовсюду демоны. При первом взгляде на картину нам кажется, что девушка поклоняется кресту, но скоро становится ясно, что перед нею дьявол. Такого же рода картины, только изображенные в звуках, представляла собой музыка крестного.

Крестный предложил продолжить начатое вчера обучение и впредь давать мальчику два-три урока в неделю: у того и пальцы подходили для скрипки, и способности имелись.

— Может, это даст ему заработать на хлеб насущный, — сказала Мария.

— Может, это даст ему повидать мир, — вздохнул портной.

— По-твоему, он должен стать бродягой! — воскликнула мать. — Ты был бы рад сделать из него канатного плясуна, тогда бы ему сам Бог велел слоняться по дорогам.

— Отличная мысль, Мария! — ответил отец. — Это было бы для него счастьем. Кристиан, тебе понравится быть легким, как птица, танцевать на толстом канате и слышать, как люди аплодируют тебе? И ты бы ездил из страны в страну, и много чего довелось бы тебе повидать и услышать.

— Да, ему бы довелось получать колотушки, — сказала Мария. — Ив еду ему бы подливали растительное масло. Противное жирное масло, от которого человек становится гибким. Нет, такого нам не надо. Пусть просто учится играть на скрипке, не обязательно становиться скоморохом.

— Своей игрой он будет покорять девичьи сердца, — сказал крестный. — Я вижу по нем, он будет здорово охоч до баб.

— Что ж, — сказала Мария, — пусть живет так, как ему нравится, только бы не лгал и не воровал. Хотя, по совести говоря, с такой физиономией трудно стать бабником, одному Господу ведомо, в кого он уродился!

Для родителей их дети всегда красавцы. Но Мария была редким исключением: она видела, что сын ее некрасив, хотя и безобразным его бы никто не назвал. Его портрет как раз в том возрасте можно еще и сегодня увидеть в Свеннборге, стоит только зайти в церковь святого Николая. Там, в главном притворе слева висит большая картина: ее пожертвовал некто Кристен Морсинг, пастор с Торсенга, по случаю смерти своей супруги; на ней сам он изображен стоя, вместе с нею, их двумя дочерьми и семью сыновьями, все в полный рост. Перед ними лежат в пеленках еще трое, умершие в младенчестве. Стало быть, детей у него было двенадцать, и все прелестные, за исключением одного, по-видимому младшего, который по сравнению с другими совсем не был хорош собой. Художник дал ему в руки розу, как бы желая одарить его хоть чем-нибудь красивым. Этот паренек был вылитый Кристиан. Родители мальчика всегда поражались сходству, на него-то и намекнул также и крестный, сказав:

— Скрипка будет розой у него в руке, совсем как на картине в церкви.

VI

Линк:

Бим, бим, бим, бим, бим, бим, бим, бим,

Бим, бим, бим, бим, бим, бим, бим.

Хаммср.

Помни колокола звон.

И.И. Хейберг

Ней

— Когда я как-нибудь соберусь на Торсенг, возьму Кристиана с собой, — пообещал однажды крестный.

В середине августа об этом праздничном дне было возвещено: завтра мы едем. Погода ожидалась хорошая, закат был ясный — ни облачка на западе.

— А до завтра еще долго? — спросил малыш, когда его уложили в постель.

— Закрой глазки да засыпай поскорее, тогда и оглянуться не успеешь, как наступит завтра, — ответила мать; но посреди ночи он снова позвал ее и спросил, долго ли до завтра. — Вот сейчас встану и отшлепаю тебя хорошенько, — был ответ, и после этого вопросы прекратились.

На рассвете Кристиан встал, надел рубашку из грубого льняного полотна с воротником из тонкого, воскресный костюм и новые ботиночки на шнурках, в свое время прошитые белыми вощеными нитками.

Крестный уже ждал у двери, и они тронулись в путь, но не к парому, поскольку нынче был не тот день недели, когда паром перевозит жителей города бесплатно; они направились к близлежащим рыбацким хижинам у усадьбы святого Йоргена (где теперь больница). Роса выпала обильная, земля блестела как море, птички пели, и крестный насвистывал, вторя им. Собирать цветы было некогда, они только вырвали из зеленой изгороди длинную плеть повилики с белыми цветочками и обвили ее, как венок, вокруг Кристианова картуза, а лист папоротника стал его развевающейся-кисточкой.

В ложбине, где еще с католических времен стоит высеченное из живого дерева распятие, расположилась за завтраком группа веселых жнецов; кувшин с пивом ходил по кругу.

Шляпу милого украсило перо,

В Копенгагене он служит королю! —

пропела одна из девушек и потянулась к Кристиану, но крестный обнял ее за талию и поцеловал в губы.

Через рощицу, принадлежавшую пасторской усадьбе, они подошли к старой церкви и монастырю, высившимся на южной оконечности острова Фюн. Слева, у подножия небольшого пригорка, примостилась рыбачья хижина с выкрашенными красной краской трубами; между ивами были натянуты сети. У низкой каменной дамбы покачивалась лодка. В лодке было двое мужчин — один вычерпывал дождевую воду, другой убирал парус. Они поджидали желающих переправиться на тот берег.

— Мальчонку с собой берете? — с неодобрительной миной спросил один.

— Он понесет мою поклажу, — сказал, улыбаясь, крестный. — Пусть посмотрит Торсенг. Побывает в замке и на башне в Брайнинге. Ведь ты у меня хороший ослик? — обернулся он к Кристиану.

Крестный взял одно из весел; ветер был слишком слаб, чтобы пользоваться парусом, и приходилось грести. Лодка летела, оставляя за собой пенный след на чистой зеленой воде. Кристиан сидел на корме рядом с рулевым. Прозрачные медузы, словно большие мясистые цветы, лежали на поверхности воды и своим легким колыханьем выдавали, что вода не так абсолютно недвижна, как кажется. Зеленое дно исчезло; теперь малыш видел только отражение лодки и собственного лица, которое, когда он кивал, отвечало ему кивком. Они пересекли течение и вошли в тень, которую отбрасывал Торсенг на поверхность воды. Крестный приподнял шляпу, как будто бы случайно, но на самом деле это было давнее суеверие его родины — приветствие, возможно адресованное водяному, чье господство сильнее всего там, где тень скал падает на воду.

Они вытащили весла и ступили на землю Торсенга. Крестный с рыбаками о чем-то посекретничали, но Кристиан не слышал их. Незнакомое зрелище изобилия поразило его.

Они долго шли вверх между домами и садами. Фруктовые деревья клонились от тяжести плодов; под сгибающиеся ветки были подставлены подпорки. Вокруг изгородей буйно вился дикий хмель, а под самым склоном примостился крытый соломой крестьянский дом, вокруг которого стебли хмеля, поставленные наклонно, дотягивались до крыши, где, словно богатейшая виноградная листва, переплетались усыпанные цветами лозы, образуя нечто вроде шалаша. Перед каждым домом был разбит цветник. Красные и желтые штокрозы высотой были в половину стены. Здесь, где все было укрыто от ветра, солнце припекало особенно сильно. Странник, внезапно перенесенный в этот зной и это буйство растений, мог бы предположить, что оказался в южной стране; Свеннборгский пролив наверняка напомнил бы ему Дунай. Да, здесь было лето, восхитительное лето. Буйно разросшаяся мята благоухала в низинах, в тени пунцовых барбарисов и бузины, на которой уже появились ягоды.

— Этак мы совсем упаримся, — сказал крестный, но в утешение добавил, что их наверняка нагонит какая-нибудь телега.

Ни облачка не было на небе. Какая-то хищная птица, вяло махая крыльями, парила над лесом. Казалось, весь зной этого дня покоится на спине у птицы. Крестный был в необычно приподнятом настроении: он вырезал Кристиану дудочку из стебля цикуты, а из ветки бузины сделал чудесную флейту. Они продолжали путь, болтая о всякой всячине, попадавшейся им на глаза.

Наконец-то их нагнала повозка, окутанная клубами пыли, похожей на пороховой дым после пушечного выстрела; пыль не рассеивалась в неподвижном воздухе. Повозка остановилась, они сели, и Кристиан даже получил большой капустный лист, полный спелых, черных вишен, — подарок от крестьянина, оказавшегося добрым знакомым крестного.

Не прошло и минуты, как у них появились попутчики: двое верховых нагнали повозку.

На наших мирных островках не бывает разбойников, однако эти двое выглядели весьма подозрительно. У каждого в нагрудном кармане был пистолет, а в руках — заряженное ружье. Глядя на крестьянина так, словно видели его насквозь, всадники приказали ему остановиться. Они переворошили солому на телеге, но, ничего в ней не найдя, пробормотали нечто вроде извинения и ускакали столь же быстро, как и появились.

Крестный все это время сохранял полнейшее бесстрастие; крестьянин же, напротив, самоуверенно ухмылялся.

— На этот раз остались с носом, — был его насмешливый комментарий.

— Не позавидуешь вам, — сказал крестный. — Пока лето, еще куда ни шло, но когда белые мухи запорхают в воздухе да ветер завоет над морем, мало радости мерзнуть всю ночь под открытым небом для того лишь, чтобы тебя оставили в дураках те, кто поумнее. А вообще-то будьте осторожны, Аннерс Хансен, они глаз с вас не спускают. Я, пожалуй, — добавил он, улыбаясь, — испорчу себе репутацию тем, что еду вместе с вами.

Кто были эти всадники? Что они искали? Случай этот долго занимал мысли Кристиана, но в конце концов его вытеснили пестрые впечатления дня. Он снова увидел Торсенгский замок, где когда-то был с родителями. Это было самое большое здание, которое он когда-либо видел, даже больше, чем церковь в Свеннборге. Но прежде Кристиан видел замок только снаружи и заглядывал в окна. Теперь ему повезло: замок как раз показывали туристам и они с крестным поднялись высоко по лестнице, бродили по длинным коридорам и большим комнатам. Множество портретов, написанных в далекие времена, изображений тех, кого могила давно превратила в прах, смотрели на них со степ. С каждой картиной были связаны разные случаи и легенды, проливавшие на них особый свет, — так по-другому выглядит мраморная статуя, если осматривать ее при свете факелов. Портрет пышущей здоровьем женщины, улыбающейся и уверенной в своей красоте, трогает нас до боли, когда мы вспоминаем, что женщина эта жила столетия тому назад.

За все золото мира не согласился бы Кристиан спать в старой кровати под балдахином, с шуршащими шелковыми занавесями; ведь по ночам картины наверняка выходили из рам и из-под чехлов; хозяин дома, покоритель морей Нильс Юль, с мечом в руке садился в цветастое кресло с высокой спинкой. Даже в высоких зеркалах, в которых человек отражается с головы до ног, было что-то загадочное для мальчика, который до сих пор видел только свое личико в отцовском зеркале для бритья.

Кристиан вздохнул с облегчением, снова оказавшись на дворе, и почувствовал себя вдвойне счастливым, спустившись на берег к рыбацким хижинам, где женщины разрешили ему вдоволь лакомиться ягодами, еще оставшимися на кустах крыжовника, а рыбацкие дети принесли свой корабль, сделанный из отцовского деревянного башмака, но украшенный мачтой и вымпелом. Он плавал в соленой воде, как и другие суда, которыми управляли настоящие матросы. Стрекоза покружила над корабликом, села на рубец надувшегося паруса и затрепыхала мерцающими прозрачными крыльями.

Дети захлопали в ладоши: теперь на борту у них был живой пассажир.

У самого острова Турё, там, где великан Бальдер, по преданию, ударил свою жену Руне, чтобы она замолчала, было пришвартовано небольшое плоскодонное двухмачтовое судно; крестный подгреб к нему на лодке. Ему было о чем поговорить с матросами; Кристиана он взял с собой.

Море было тихое, солнце жаркое.

— Ну, теперь-то ты наконец искупаешься, — сказал крестный. — Сегодня твои родители забыли нам запретить: прогулка-то намечалась по суше.

Кристиан улыбнулся. Ему хотелось поплавать в прозрачной прохладной воде; дома, в городе, мать разрешала только снять чулки и войти в воду до колен.

— Вот это будет купанье, не то что дома, когда матушка ставит тебя в лохань и поливает пресной водой. А ну, раздевайся, парень!

Кристиан разделся. Крестный уже стоял и ждал, играя мускулами; он посадил малыша себе на плечи, велев продеть ноги под его руки и обхватить ими его бока. Ни дать ни взять изображение святого Христофора, переносящего младенца Иисуса через реку.

Раздался сильный всплеск — и вода сомкнулась над ними, разойдясь большими кругами и забурлив в том месте, где они исчезли. Через секунду на поверхности показалось смуглое лицо с прилипшими ко лбу и щекам черными волосами, но Кристиана не было видно — во время прыжка он соскользнул с плеч крестного. Тот сразу же хватился его, мгновенно нырнул на самое дно и поднял мальчика на поверхность. Соленая вода хлынула у малыша изо рта, и он заплакал.

— Ну, не хнычь! — сказал крестный, делая вид, что ничего не случилось, но сердце у него билось чаще обычного. Радуясь, что приключение закончилось так, а не иначе, он и помыслить не мог, что сегодня же вечером предстоит другое событие, гораздо более важное.

Одна из лучших точек обзора на острове — колокольня Брайнинге; там, как в трактире на Броккене и других подобных часто посещаемых местах, имеется и книга, в которую турист вписывает свою фамилию, а иногда также банальные сердечные излияния в плохих стихах или остроту, которая кажется забавной лишь самому автору.

Время было военное, и потому на самом верху установили оптический телеграф, откуда черные сигнальные плиты что-то таинственно сообщали на своем безмолвном, но исполненном смысла языке. Солнце еще не зашло, когда Кристиан и его крестный поднялись на колокольню, чтобы нанести визит новому телеграфисту.

Внизу перед ними, как на географической карте, простирались фьорд, острова и море. За Турё и Лапгеланном, которые лежали на воде, подобные цветочным клумбам, виднелась Зеландия. Мимо скользили парусники; корабли стояли на якоре, рыбачьи лодки сновали по извилистому заливу. И все же гораздо больше, чем все это, внимание Кристиана привлекали черные плиты. Они действительно могли говорить, как говорят глухонемые; мальчик видел, как они все время то опускаются, то поднимаются, то принимают самые различные положения.

Крестный сидел за накрытым столом; Кристиан же увлеченно играл с сыновьями телеграфиста, двумя бойкими мальчиками. Они вышли из дому и затеяли игру в прятки.

Кристиан забрался в отверстие в стене, через которое можно было пройти к большим колоколам; между колоколами лежала широкая прочная перекладина, по ней можно было перейти в резонатор, находившийся в углублении противоположной стены. Солнце бросало туда длинные лучи, в которых плясали пылинки. Через резонатор можно было смотреть вниз — хорошее развлечение, пока его ищут; недолго думая, Кристиан соскочил с перекладины между колоколами и мог теперь видеть весь остров, море и корабли. Он услышал, как один из сыновей телеграфиста, тот, что водил, поднимается по лестнице, увидел его голову: мальчик заглянул в нишу, где, скорчившись, сидел Кристиан.

— Ты здесь? — спросил мальчик. — Сюда нам не разрешают ходить, колокола могут убить насмерть.

Кристиан не ответил: он не из тех, кто даст себя запугать! Ведь колокола висели неподвижно, как будто вмурованные в стену. Да и не достанут они до того места, где он прячется. Сын телеграфиста ушел ни с чем.

Солнце стояло над самым горизонтом и, казалось, торопилось зайти. Кристиан отчетливо видел, как оно опускалось и в конце концов скрылось; наступили сумерки. Кристиан посмотрел на большой колокол, висевший перед самой нишей с резонатором, где он стоял. Вдруг колокол дрогнул и слегка сдвинулся; Кристиан хотел было уйти, но в это самое мгновение колокол поднялся выше, вся его полая чаша повернулась к мальчику. Испугавшись, он попятился и вжался в стену. Первый удар колокола прогремел у него над ухом.

Здесь, как и во всех датских сельских церквах, был обычай бить в колокола на закате; никто и понятия не имел, что на колокольне кто-то есть.

Кристиан инстинктивно чувствовал, что стоит ему сделать шаг вперед и колокол размозжит ему голову. Громче и громче звучали удары полого металла. От колебаний воздуха и от страха что-то оборвалось у него внутри: по ногам потекла струйка. Он не смел отвернуться и всякий раз, как чаша колокола с гулом открывалась перед ним, впивался в нее глазами. Громко позвал он на помощь, но никто его не услышал; ему самому его крик показался беззвучным на фоне колокольного звона.

Чаша колокола, в которую смотрел Кристиан, казалась ему разверстой пастью огромной змеи; язык стал жалом, которое тянулось к нему. Смутные видения нахлынули на него; это было чувство, похожее на то, которое он испытал сегодня, когда крестный нырнул с ним в воду; но сейчас в ушах шумело сильнее, переливающиеся краски перед глазами соединились в ужасные картины: перед ним мелькали старые портреты из замка, но с искаженными лицами и постоянно меняющимися формами: то высокие, то угловатые и неуклюжие, то похожие на медуз; они били в литавры и барабаны и вдруг растворялись в зареве, в котором предстал мир перед ним и Наоми, когда они смотрели через красное стекло в окне беседки. Он горит! Он плывет по огненному морю, и все время перед ним маячит змеиная пасть с шипящим жалом. Его охватывает судорожная тяга схватить язык колокола руками, но тут внезапно наступает тишина, хотя в голове у него ужасающий гул и грохот продолжаются с прежней силой. Он чувствует, что одежда у него прилипла к телу, а руки вмурованы в стену. Перед ним — змеиная голова, мертвая, повисшая; большой колокол молчит; глаза Кристиана закрываются, он засыпает. На самом деле это обморок.

Кристиану казалось, что он видит сон, кошмарный сои. Вокруг было темно, и он решил, что находится в брюхе змеи, — значит, она все-таки проглотила его. Стало быть, она не умерла, она шевелилась, барахталась под ним, сжимала его руки и ноги, высоко поднимала и низко опускала его. Это была борьба не на жизнь, а на смерть.

— Суньте ему в рот ключ от церкви, — услышал он чей-то голос как будто издалека. Звук замер, и вместе с ним кончился и его кошмарный сон; он проснулся, совершенно обессиленный.

Кристиан лежал на кровати, рядом стояли крестный и незнакомая женщина.

Его хватились и нашли. У него были сильные судороги или, вернее, что-то вроде припадка — раньше с ним такого никогда не случалось. Теперь мальчик пришел в сознание, только глаза болели. Он четко помнил, что произошло.

— Лишь бы Господь сохранил ему рассудок! — вздохнула женщина.

— Он у меня получит, — сказал крестный. — Да так, что кровь потечет по пяткам.

— Мои сорванцы свое уже получили, — заверила женщина. — Хотя, Бог свидетель, они ни в чем не виноваты.

Чтобы восстановить силы Кристиана и поднять ему настроение, ему дали крендель и немного меду. Крестный посадил его себе за спину и понес к берегу — ведь домой они обязательно должны были вернуться сегодня вечером. По ту сторону фьорда мигали огоньки Свеннборга; у самого берега рыбаки с фонарями ловили угрей; наступила летняя ночь, безветренная и прохладная.

VII

В путь, мой друг! Всем цветам

Здесь и там

Расцветать

И цветов не сосчитать.

Так что, друг, ты в пути

Не грусти: Весел будь,

И веселым будет путь.

Л. Тик[6]

В народе верят, что пыльца с цветка барбариса — яд для зерна, от нее на спелом колосе появляются пятна разъедающей ржавчины. Благороднейший, ослепительно белый мак через год теряет свой цвет, если растет среди пестрых. Незримая рука, которая изменяет первоначальный элемент в его развитии, называется окружающей средой.

Когда ваятель формует мягкую глину, мы не сразу можем понять, какое произведение он собирается создать. Требуется время и труд, пока перед нами предстанет гипсовый слепок, и только после этого оживет под ударами резца мрамор. Насколько же труднее предугадать в ребенке его развитие и судьбу! Вот мы видим бедного паренька в Свеннборге. Его внутренний инстинкт и влияния извне показывают, словно стрелка компаса, только два противоположных друг другу направления. Он станет либо выдающимся артистом, либо убогим, растерянным горемыкой. Цветочная пыльца окружающей среды уже воздействует на него своими запахами и красками.

Бог мелодий поцеловал его еще в колыбели, но что принесет ему песнь богинь времени — вдохновение или безумие? Граница между тем и другим узка. Предстоит ли ему вызывать восторг тысячной толпы или, может быть, на старости лет он будет в убогом трактире играть перед буйной, грубой молодежью, подвергаться насмешкам и слыть придурковатым за свою вечную погруженность в мечты, — он, чья душа получила незримое крещение музыкой?

Известно, что герцог Рейхнггадтский был мертворожденным; напрасны были все усилия вдохнуть в него жизнь; но когда грянул залп сотен пушек, младенец открыл глаза и у него появился пульс. Он был сыном великого императора, и потому мир узнал эту историю; однако же никто не знает очень похожей, случившейся с ребенком из бедной семьи: он тоже был трупом, новорожденным трупом, его уже положили на стол у разбитого окна, но тут с улицы донеслись звуки флейты и скрипок — мимо проходили бродячие музыканты; сильный женский голос запел грустную песню, и новорожденный открыл глаза и пошевелил ручонкой. Звуки ли вернули обратно его отлетавшую душу, чтобы она делала свое дело здесь, на земле, или это было всего лишь случайное совпадение, на которое всегда ссылаются здравомыслящие люди?

Он мог стать выдающимся артистом, а мог — жалким бедолагой, воробышком с крыльями, украшенными фольгой, которого за это украшение другие воробьи готовы заклевать до крови. Ну а если он и стал бы артистом? Много ли было бы в том для него проку? Много ли славы для человечества с его гордым сердцем? Люди стираются с лица земли и забываются, как снежинки, упавшие в текущую реку, есть лишь единицы, чье дело и имя сохраняются в будущих веках. Завидная судьба! Но грядущие радости могут ожидать нас в новом существовании, где не важно, как высоко мы стоим, лишь бы стояли прочно! Такова утешительная песнь мира, это гулкий, как грохот прибоя, рокот огромных человеческих волн, утешающих себя, обрушиваясь на берег вечности.

По узлам на стволе большой ели мы можем узнать возраст дерева; на человеческой жизни также остаются заметные глазу зарубки. Важный переходный период, можно сказать, ключевой момент в детстве Кристиана представляло это лето: знакомство с Наоми, начало занятий музыкой, поездка на Торсенг.

Как цветок поворачивается к солнцу, душа Кристиана стремилась к звукам. Музыка органа влекла его в церковь, незатейливый псалом казался прекрасным, как Miserere Аллегри. Он завидовал узникам в ратуше, которые в день рождения короля и королевы могли из своих застенков всю ночь слышать музыку, потому что над головами у них танцевали. Чем более раздражительны становились его нервы, тем полнее открывался слух языку звуков. Злосчастные приступы судорог повторялись все чаще, и после них оставалась странная дрожь в веках, боль в глазах, а все окружающее представало в разноцветных, то и дело меняющихся красках. Мальчик часто недомогал, а душа его постоянно витала среди фантазий и грез. При таком характере отцовская тоска по странствиям и причудливая натура крестного были для него все равно что воздух и вода. Только школа с ее превосходством строгости и разума могла охладить этот жаркий ветер фантазий, расслаблявший его душу и тело, но в то время во всем городе не было еще ни одной настоящей школы. Лишь честный и порядочный старик господин Севель вместе со своей глухой женой хоть чему-то учили детей; жили они в старом запущенном здании монастыря, который теперь взорван вместе с развалинами церкви.

Монахи, и на юге и на севере, всегда умели выбирать самые красивые места для постройки своих монастырей. Францисканский монастырь стоял у самого фьорда, с видом на Торсенг и Турё; в сводчатой палате, где, скорее всего, у монахов была трапезная, теперь помещалась школа; в маленькой нише в стене, где когда-то было распятие, теперь стояли розги и висели недовязанные чулки. Под сводчатым потолком на больших скамьях и маленьких скамеечках сидело молодое поколение с малым катехизисом Лютера, где, однако же, картинки — китайцы, курившие длинные трубки, и Дева Мария с младенцем — были не совсем в лютеранском духе, но они-то и были интереснее всего. Узкие окна находились под самым потолком; ничего удивительного, что стоило господину Севелю или учительнице хоть на миг отлучиться, как дети вскакивали на скамьи и столы, чтобы взглянуть на зеленый лес и большие корабли.

Совсем рядом со школой находилась старая пустая церковь; надгробья были снесены, алтарь отсутствовал, но на стенах сохранились полустертые фрески. Надгробные камни еще лежали в коридорах, стекла в окнах были выбиты, сквозь трещины пробивалась сорная трава, а там, где прежде висели большие медные люстры, ласточки устроили себе гнезда. Старая церковная дверь, на которой еще сохранилась надпись железными буквами: «Jesus hominum salvator[7]», иногда бывала открыта, и, если в это время школьники находились где-нибудь поблизости, они устремлялись туда и поднимали дикий крик, который становился просто оглушительным благодаря сильному резонансу.

На Кристиана же церковь производила совсем иное впечатление; он становился там тихим и задумчивым, и все же для него не было места милее: здесь находил он пищу для своих мечтаний и приближался к миру преданий и духов. Он мог так долго смотреть на поблекший портрет, что казалось, тот устремлял на него ответный взгляд, он мог так долго сидеть на корточках рядом с надгробьем, стараясь разобрать буквы, что ему начинало чудиться, будто мертвец снизу стучит по камню, чтобы прогнать непрошеного гостя. Когда от сквозняка плети мокрицы дрожали перед разбитыми окнами или ласточка с бешеной скоростью порхала под потолком, Кристиан думал о невидимых духах, которые играли высокой травой или выгоняли птиц из их спален.

Кристиан по-прежнему был слаб здоровьем; злосчастные припадки судорог мучили его все чаще. К врачам не обращались, так как простой народ не слишком-то в них верил, к тому же это стоит денег. Мария считала также, что можно заболеть от глупостей, которые они прописывают; и от всех болезней у нее было одно чудодейственное средство: ягоды можжевельника, выжатые в водку, — питье полезное и укрепляющее. Это-то лекарство и давали Кристиану.

Время шло, а он не поправлялся; тогда мать решила, что лучше всего было бы при случае поговорить с одной мудрой женщиной в Кверндрупе. Случай представился, и женщина присоветовала несколько магических средств. Кристиану измерили руки и ноги шерстяной ниткой и прописали носить на груди мешочек с освященной землей и сердце крота — надежнее средства лекарка не знала.

Так, неделя за неделей, день за днем, прошли еще два года. Мудрая женщина посоветовала посетить источник в Фрёрупе: он помог многим больным, от которых отказались доктора, и Мария уверовала в его силу, как в слово Божие. В народе еще бытует суеверие, сохранившееся со времен католичества, что некоторые источники у нас, в Дании, обладают чудодейственной силой. На острове Фюн считается, что наибольшая сила присуща источнику святой Рихильды, что у деревни Фрёруп, и, поскольку там устраивается еще и ярмарка паломников, туда устремляется масса пароду. За много миль в округе, даже с другой стороны Оденсе и Свеннборга, идут сюда больные в Иванову ночь; они пьют воду, купаются в ней и ночуют под открытым небом. Три года подряд больной должен прийти сюда, и если за это время он не станет здоровехонек, значит, говорят в народе, ему уже не выздороветь никогда.

— Только источник, — говорила Марии вещунья. — Только источник, и тогда ты увидишь, как все переменится.

Сама того не зная, женщина оказалась пророком: не только Кристиану, но и всему маленькому семейству предстояли в связи с этим паломничеством большие перемены; во всяком случае, оно приблизило их. Сколько раз с тех пор Мария повторяла:

— Да, не пойди мы тогда к источнику, кто знает, может быть, все было бы по-другому!

Может быть? Но ведь мы свободны в своих действиях!

Мария считала, что ради ребенка она должна побывать у источника, не сделай она этого, ей придется отвечать перед Богом. Муж не верил в это столь истово, но ухватился за возможность прогуляться по белу свету. Его друг фельдфебель сейчас как раз находился в городе, его отпустили на несколько дней, поскольку его полк стоял в Оденсе.

До источника было четыре мили, но он находился совсем рядом с трактом, так что мать и ребенок часто могли подсесть в повозку, возвращающуюся в Нюборг; оба друга шли пешком, так они чувствовали себя свободнее, да и веселее идти лугами и лесами. Художник может передать нам игру красок в чудесный весенний день, может заставить нас почувствовать теплый воздух, но он не в силах передать прелесть благоухания, которая воздействует на наши чувства с такой же приятностью, как и формы и цвета предметов: аромат бузины и цветов боярышника, зеленых листьев, дикой розы живых изгородей. Вокруг чирикали тучи воробьев, и портной весело подпевал, как, бывало, в чужих странах.

В путь пешком, в путь пешком, Вот и встретишься с дружком! — с переливами, на тирольский манер, пел он и вскоре уже сел на любимого конька — стал рассказывать о своих странствиях по ту сторону Дуная и По.

— Смотри, вот летит аист, — перебил он сам себя. — Ах, мой бедный аист так и не вернулся! Умер ли он от тоски по своей подруге и птенцам или все еще путешествует, чтобы забыть их? Да простит меня Бог, но я думаю, что, странствуя, можно оправиться от любой утраты.

— Я тоже так думаю, — сказал фельдфебель. — Потому-то я никогда и не высказывал своего мнения в присутствии вашей жены: а не то она затаила бы на меня зло. Вы должны взять тысячу далеров, такую сумму дают по нынешним временам многие крестьянские парни, чтобы не покидать свой состоятельный дом и послать кого-то другого служить вместо себя. На деньги, которые вы получите, Мария с ребенком проживут безбедно. Вы станете унтер-офицером, снова увидите чужие страны, а вы ведь только об этом и мечтаете. Время сейчас неспокойное; ни один солдат не знает, куда попадет. До Франции от нас так же близко, как и до Германии.

Портной покачал головой.

— Этого Мария мне никогда не простит, — сказал он и добавил немного грустно: — Мне кажется, что и я не смогу без нее. Нет-нет! Нечего и думать об этом.

Они шли быстро, направляясь к усадьбе Брохольм. Листья в лесу просвечивали, фиалки цвели целыми кустами. Ясменник был весь в цвету, а между стволами проглядывали Бельт и Лангелани, неясно вырисовывавшийся в вышине со своими лесами и ветряными мельницами.

Когда мы читаем «Письма покойника» Пюклера Мускау — безусловно, лучшее произведение этого писателя, — перед нами предстает изумительная картина английских парков и загородных домов, и мы отчетливо видим перед собой эти аллеи с большими старыми деревьями, ведущие к усадьбе. Такая же аллея ведет к усадьбе Брохольм. Все песни Вильгельма Мюллера — это маленькие картины, слушая их, мы видим, как вертятся мельничные колеса. Вода низвергается на самое большое колесо; такая же мельница находится неподалеку от упомянутой аллеи, но так низко, что Die schöne Müllerin[8] вынуждена смотреть снизу вверх на того, кто едет по дороге.

Из наших собственных датских народных сказаний нам воображаются тихие озера, посреди которых когда-то стоял остров со старым рыцарским замком; но он ушел под воду, и лебеди плавают над шпилем башни. Такое же озеро лежит совсем близко от аллеи и мельницы, но остров со своим старым замком не ушел под воду; большая круглая башня с медной крышей и шпилем отражается в воде: это и есть Брохольм. Еще видны бойницы в стенах, еще бежит свежая и чистая вода по двойному рву.

В людской, под сводом, покоящимся на толстых столбах, сидели за длинным столом, в столешнице которого каждый из слуг вырезал свое имя, наши двое путешественников. Был тут и еще один посторонний — молодой крестьянин из Эрбека, брат первого ухажера Марии.

Еще и сегодня внешний вид усадьбы не изменился. Оленьи рога красуются над комнатой егерей, а путь в господские покои проходит через высокую башню, где винтовая лестница из огромных балок, положенных одна на другую, идет до самой маковки. Во внутреннем дворе вдоль стен цветет ряд старых могучих лип.

Глядя на все эти приметы былых времен, портной начал вспоминать, что он видывал похожего в дальних странах, и делать сравнения. Такие прекрасные липы, как здесь, были разве что в Богемском лесу, где он бродил в тени длинных аллей, распевая местную песенку о красавице девице. Само старое здание, как ему казалось, он видел где-то далеко, на Дунае, когда с легким сердцем плыл на корабле над безднами и водоворотами. Прохладное помещение со сводчатым потолком, где они теперь сидели и пили среди массивных колонн, напоминало ему монастырские залы тех времен. И что было у него на сердце, тут же выплескивалось из уст, а интересно это слушателям или нет — все равно.

И слушатели отвечали на его песни припевом:

— Пора вам снова в путь!

— Мне пришел черед надеть красный мундир, — сказал молодой крестьянин, — через месяц в поход, но у меня есть деньги, и я хочу откупиться. Тысячу риксдалеров ассигнациями на бочку! Как вам такое предложение?

Тысяча риксдалеров ассигнациями! Какой аромат исходил от этих бумаг, аромат, который наполнял сердце мечтой о богатстве. Бедолага портной смотрел в окно на кроны лип, и ему чудились на них не зеленые листья, а белые бумаги, сильнее всего волновавшие его сердце.

За пределами усадьбы, неподалеку от кузницы, и сейчас виден толстый пень могучего дуба. В те времена старое дерево еще было цело; железный крест, уцелевший со времен католичества, был укреплен на его стволе. Когда испанцы в 1808 году занимали Фюн, это дерево было для них придорожным распятием, алтарем под открытым небом, перед которым они преклоняли колени и читали свои молитвы. Смуглые люди, стоя на коленях на свежей траве, с верой и надеждой устремляли свои темные глаза на крест, священник стоял впереди, и звучала молитва на незнакомом мелодичном языке. Теперь дерево было уже не то, что прежде: в прошлом году в него попала молния и убила в нем жизненную силу, единственная зеленая ветка торчала среди других, голых и иссохших. Дорогу требовалось расширить, и старый дуб решили срубить. Топор уже глубоко вошел в ствол, обвязанный длинной веревкой, к которой в достаточном отдалении была прицеплена упряжка лошадей. Дерево накренилось, готовое вот-вот рухнуть.

Портной и его спутники стояли на дороге, когда раздался щелчок кнута и лошади со всей силой рванулись вперед. Старое дерево покачало своей сухой кроной, но ствол устоял. Еще один рывок, и ствол повалился с громким треском и глухим гулом. В падении он перевернулся, и железный крест оказался сверху. На земле лежал труп гордого дуба с орденом на груди…

Фельдфебель высказал нечто в этом роде вслух. Портной задумчиво смотрел перед собой; собственные мысли становились все яснее для него самого: пасть с честью в бою — это ли не лучшая смерть! А ведь, возможно, он и останется в живых! Эх, если бы Мария думала так же!

— Ну так что, не хотите попытать счастья? — спросил фельдфебель. — Жить на вольной воле — это совсем не то, что сидеть дома на столе. Сегодня утром вы впервые в этом году увидели аиста! Вы видели его в полете, это означает: пора и вам в дорогу!

Портной молчал.

У дороги лежало старое, могучее дерево, с верхушки которого сотни лет аист тараторил на своем языке благую весть о теплых летних днях. Старая господская усадьба отражалась в воде. Воображение и действительность сливались в прекрасное целое. Место и окружающая природа воздействовали на мечтательную душу, как взмах смычка, рождая в ней созвучия…

Сталактиты, крылья летних птиц, плывущие облака — все это несет в себе удивительные письмена природы, которые человеку не дано прочесть, а между тем они возвещают развивающуюся силу мира. В некоторых случаях и человеческое сердце содержит подобные знаки, которые оно само не способно разгадать. Невидимый правитель пишет там свое «мене, мене, текел, упарсин»[9], и пробуждается необходимость в действии — необъяснимое «я должен».

— Слыхали вы когда-нибудь про Венерину Гору? — спросил мечтатель. — О ней упоминают стародавние предания. Если путник, будь то рыцарь в роскошных доспехах или бедный странствующий подмастерье с котомкой за плечами, забредал в это волшебное царство, то оставался там навсегда; а если кто-нибудь и возвращался домой к семье, он с тех пор был как будто сам не свой, тосковал и чувствовал, что должен вернуться туда или умереть. Да, конечно, это всего лишь легенда, но ее наверняка сочинил тот, кто вдоволь настранствовался, а потом был вынужден отказаться от этого счастья и сидеть дома, вдали от чудесных краев. Те пять лет, что я бродил по чужим краям, я тоже провел в Венериной Горе, что на самом деле означает не что иное, как прелесть реального мира. Сейчас я снова дома, и меня снедает беспокойство, тоска водит моей иголкой, жажда дальних странствий — моя подушка по ночам. И если бы Мария согласилась — но она должна согласиться!.. — Глаза портного сверкали, он схватил фельдфебеля за руку. — Я буду солдатом!

VIII

Святой родник! К нему со всей страны

Приходят толпы набожных крестьян.

И я смотрю, как воду пьют они.

В воде ли сила иль в сиянье солнца,

Но щеки их цветут румянцем вновь.

А.Г. Эленшленгер

Милях в двух от Нюборга, между деревнями Эрбек и Фрёруп, но ближе к последней, находится источник святой Рихильды, названный, как повествуют народные сказания, в честь весьма богобоязненной женщины, которую жестоко преследовали злые люди — они даже отняли жизнь у ее ребенка, но на том самом месте, где это произошло, тут же забил чудесный источник. Когда госпожи Рихильды давно уже не было в живых, много набожных паломников приходили издалека, чтобы испить воды из этого источника; они построили во имя святой часовню и повесили там ее портрет, а каждый год в день святого Бодольфа, то есть 17 июня, здесь читалась проповедь. Когда в стране было введено учение Лютера, часовню сровняли с землей; источник, однако журчит по-прежнему, и каждый год в Иванову ночь посещают его люди; тогда-то здесь и бывает ярмарка.

Постепенно утвердился, хоть и не распространился широко обычай в Иванову ночь привозить к источнику хворых. На закате они совершают омовения, и им устраивается ложе на ночь; утром, когда они поднимаются, самых слабых везут домой, те же, кому здоровье позволяет, идут на ярмарку.

В деревне Фрёруп уже ставили для ярмарки шатры и балаганы. Все тропинки были заполнены людьми — кто вез, кто вел своих больных; некоторые уже достигли луга, где, окруженный орешником и ольхой, струится источник в тени высоких деревьев, на которые еще и сегодня по католическому обычаю народ вешает свои жертвы, то бишь ставит свечи. Живые изгороди вокруг должны служить ширмой для больных, которые раздеваются и совершают омовения; их старые одежды, развешанные на ветках, выпрашивают для себя бедные.

Мария шла одна, ведя за руку Кристиана; она несла старое одеяло для него и большую мужнину куртку, которую собиралась надеть сама, если ночью будет холодно.

— Я буду рядом с тобой, — сказала она, — если смогу заснуть — хорошо, а если нет — так не впервой мне не смыкать глаз ради тебя. Да, дитя мое, ты не знаешь, через что мне пришлось ради тебя пройти. Дети не понимают материнского горя и тревоги, пока у них самих не родятся дети. Как мне было страшно, когда я носила тебя под сердцем! Я могла с жизнью расстаться из-за тебя. Долгими ночами я не смыкала глаз, ходила по комнате с тобою на руках, прислушиваясь к твоему дыханию, а потом дни проводила за работой. И снова бессонная ночь — такова была моя доля… Я делала все для тебя и хочу все сделать сейчас, чтобы ты, дитя мое, снова стал человеком. Только ты у меня и есть. Пусть отец уезжает с Богом, если уж иначе он не может.

Мария громко зарыдала, но скоро успокоилась; она поцеловала ребенка в глаза и в губы и подошла к источнику.

Мысли так и роились в ее голове. В Эрбеке она встретила мужа с фельдфебелем и молодым крестьянином, братом своего прежнего ухажера; вместе с ними Мария зашла в его усадьбу, и он шутил с ней и сказал, что все это могло бы принадлежать ей. Они угостились крепким пивом, медом и домашним пшеничным хлебом, и хозяин сообщил ей, сначала в шутку, а потом и всерьез, о том, что ее муж хочет заступить на место его брата в армии.

— Понимаешь, это еще не значит, что он сразу уедет, — добавил фельдфебель, — он просто будет числиться на военной службе.

Не преминул он и неоднократно ввернуть в разговор упоминание о тысяче риксдалеров.

— Пусть делает, что хочет, — отозвалась Мария. — Я его не держу.

Таково было ее последнее слово, но ей казалось, что сердце ее сейчас разобьется на тысячи кусков. Остаться она не захотела.

— Вечерняя молитва заменит мне сегодня ужин, — сказала она и ушла, а ее муж с фельдфебелем остались ночевать.

И вот она у источника. Некоторые уже начали омовения. Другие были заняты приготовлением себе ложа на ночь; самым роскошным была старая кровать, которую вынесли из близлежащего крестьянского дома и поставили в зарослях орешника; другие состояли всего лишь из вязанки соломы, а кое-кто устроился на телегах, где была постлана опять же солома или перина. За низкой насыпью из дерна пылал костер, на нем кипел кофейник, несколько пожилых людей согревали у огня руки.

Картина эта, все реже встречающаяся в нашем столетии, казалось, переносила нас на несколько веков назад. Если бы покойник, у могилы которого звучало пение монахов в католической Дании, восстал из гроба и на закате в образе завесы тумана воспарил над лугом, он мог бы вообразить, что в Дании ничего не изменилось с тех пор, как закрылись его глаза. Народ по-прежнему собирался у источника с тем же богобоязненным суеверием в сердце, так же звонили колокола на закате, как и некогда, сзывая на Ave Maria, а в самой деревенской церкви улыбалось изображение Богоматери с младенцем. И ближайшая господская усадьба, старая Эребакке-Лунде, все так же высилась в своем готическом облике, с зубчатыми фронтонами и высокой башней.

Недалеко от того места, где Кристиана искупали в холодной чистой воде, расположились две женщины с девочкой лет тринадцати. У нее не было никакого физического недостатка или видимых признаков болезни; выглядела она свежей и здоровой, все формы уже почти достигли полного развития, длинные густые волосы падали на белые округлые плечи. Багряное вечернее солнце освещало улыбчивое, жизнерадостное лицо. Младшая из двух женщин, мать девочки поливала ее голову из чаши с водой; капли мерцали на спине и плечах. Девочка тряхнула своими длинными волосами и запела звонким голосом:

Слышу ночыо, вижу днем,

Из шипов венец на нем.

Расцветайте, розы!

Женщина постарше, ее бабушка, преклонив колени и молитвенно сложив руки, читала «Отче наш».

Вечер был необычно теплым, но вдали, над Бельтом, собирались тяжелые тучи.

Общее несчастье и общая надежда сближают людей. Все рассказывали друг другу о своих больных и обсуждали силу источника. Старуха полагала, что от судорог он не помогает, но, прибавила она, если Господу будет угодно, может помочь и от этого.

— Есть одно средство, — сказала она под конец, — самое верное.

И старуха поведала о средстве, считавшемся универсальным среди простого народа, которое, хотя новое поколение сочтет его не иначе как плодом фантазии Эжена Сю, действительно еще использовалось у пас в Дании: отвратительный обычай привести несчастного малютку на место казни и там вымолить у преступника дозволения испить его теплой крови, когда голова его будет отделена от тела.

Мария содрогнулась: нет, об этом не может быть и речи!

Вскоре они стали располагаться на ночлег. Для девочки и бабушки устроили постель в телеге. Местечко в ногах телеги было предложено Кристиану. Мать девочки и Мария, завернув юбки на голову, сели на вязанку соломы, прислонившись к телеге спиной.

Кругом стало совсем тихо; слышен был плеск источника и глубокое дыхание спящих. Кристиан — помолился на ночь, как учила его мать, и закрыл глаза, но заснуть ему не удалось. С некоторым страхом думал он о слабоумной девочке, чьих ног касались его ноги; она спала глубоко и крепко. Он поднял глаза к небу, высокому-высокому, бездонно-синему, усыпанному бесчисленными звездами; Большая Медведица сияла как раз у него над головой. Мальчик не спал и не бодрствовал: он видел сны, но сознавал, что это сны. Он помнил, где находится, потому что по-прежнему слышал журчанье источника, но, оглядываясь кругом, находил в том, что видел, удивительное сходство с садом еврея, где он однажды играл с Наоми; только здесь все было гораздо больше, шире, просторнее. Небо посветлело, ему слышался голос Наоми, она даже позвала его по имени, но он не решался ответить, потому что ведь от этого могла проснуться безумная девочка, которая спала у его ног. Все вокруг стало как будто уютнее, каким-то домашним. Увидел он и аиста, который летел над его головой, нес пищу своим птенцам. Наоми сидела рядом с Кристианом, он смотрел в ее большие черные глаза, она сыпала на него душистые цветочные лепестки и говорила, что это деньги. Они так чудесно играли, и, как и в первый раз, он отдал ей в залог свои глаза и губы, и она в самом деле взяла их, это было больно, и все вокруг окутал ночной мрак, но Кристиан слышал, как отъезжает ее карета. «Прощай! Прощай!» — крикнула Наоми, и карета взмыла высоко в воздух. Тогда Кристиан встал, и, хотя ему жгло пустые глазницы и окровавленные губы, Наоми больше всего занимала его мысли. Он чувствовал себя легким, как пушинка в воздухе, и способным полететь вслед за ней, но безумная девочка проснулась и удержала его. Она обвила руками его ноги и держала крепко-крепко, а карета между тем уносилась все дальше. Кристиан напряг все свои силы, чтобы вырваться, и… проснулся. Это был coir, подумал он, но далеко в небе все еще грохотали колеса, и что-то тяжелое навалилось на ноги Кристиана. Он приподнял голову. Девочка сидела, похожая на белоснежного мерцающего эльфа, грудь и плечи были обнажены, густые волосы развевались… но видел он ее лишь один миг, фосфорическое сияние, окружавшее ее, погасло, стало темно, хоть глаз выколи, а далеко в небе загрохотали раскаты грома.

— Я горю, — сказала девочка. — Как будто из меня вытекла вся кровь, и в моем теле одно лишь жаркое пламя. Ты спишь, мальчик?

Кристиан не решился ответить. Девочка, стоявшая на коленях у его ног, и вправду была сумасшедшая, она сорвала с себя одежду, воздела к небу обнаженные руки.

— Ты слышишь, как ревут быки там наверху? — спросила она. — Они бегут с быстротой оленей, а рога у них огненные! Если они боднут тебя, ты умрешь, если они коснутся твоего дома, он сгорит! Самое большое дерево разлетится в щепки. Видишь ты эти рога? Они блестят, как медь и олово. Не бойся! Сейчас они промчатся мимо, только маленькие телята еще побегут за ними. У них коротенькие рожки, вот они зигзагом выступают из-за края черной тучи!

Ослепительная молния и последовавший тут же за пей удар грома перебудили всех спящих вокруг. Испуганно вскочили женщины. Старуха кинулась к полуголой девочке, которая стояла во весь рост посреди телеги. Буря подхватила ее длинные волосы и легкое одеяло, окутывавшее разве, что ее ноги, и взметнула то и другое высоко в воздух.

У всех зашлось дыхание. Каждый старался как мог прикрыть своего больного. Кристиана укутали большой лошадиной попоной, но следующий порыв ветра набросился на нее с такой силой, что ее унесло бы прочь, если бы Мария не прижала ее своим телом. Деревья и кусты гнулись как тонкие былинки, листья и ветки летали вокруг, и посреди всего этого хаоса Кристиан слышал, как девочка поет, а женщины молятся.

Сверкнула устрашающая молния, и тут же оглушительный грохот прокатился над ними. Телега заходила ходуном, и на мгновение ослепительный свет озарил все вокруг. Кристиан увидел каждый куст, каждое дерево, церковь и дома с величайшей отчетливостью, а впереди, в телеге девочка в одной белой холщовой рубахе вновь поднялась на ноги. Она расправила руками свои длинные волосы, испустила дикий крик и спрыгнула на землю; в то же мгновение кромешная тьма вновь окутала все вокруг. Воцарилась мертвая тишина.

— Где Люция? — закричали мать и бабушка. — Куда она подевалась?

Они протягивали руки во все стороны, но натыкались лишь на кусты и деревья. Хлынул проливной дождь. Гром заглушал отчаянные крики обеих женщин. Бабушка ощупывала руками землю, мать умчалась в дождь и мрак, зовя: «Люция! Люция!» Кристиан крепко прижался к своей матери; то была ужасная ночь.

Еще одна молния и удар грома, такой же силы, как и тогда, когда исчезла девочка, — и вот уже гроза, казалось, утихомирилась, молнии и гром стали слабее, дождь падал редкими каплями. Но тем страшнее было несчастной матери, которая, не зная, где искать свою горемычную дочь, бежала, не разбирая дороги. На мгновение, когда ей подмигнула молния, ей померещилось что-то белое, парящее над полем; она бросилась туда, но на ее пути вставали то пригорок, то куст, через чьи ветви приходилось продираться. Ей казалось, что среди дождя и завывания ветра она слышит голос дочери, хотя на самом деле рев бури заглушал всякий звук. Идти можно было только по ветру, который гнал ее вперед, как игрушку. Порой женщине даже чудилось, что ее приподняло и несет над землей. Наконец она остановилась перед высоким пригорком, машинально поднялась на него, и тут же вихрь столкнул ее вниз, в высокую траву по другую сторону. При свете молнии она увидела перед собой старую господскую усадьбу Эребакке-Лунде с башней, широкими пилястрами и готическими эркерами. Женщина оказалась в парке со старомодно подстриженными живыми изгородями и белыми каменными статуями; почудилось ли несчастной матери при свете молнии, что шевельнулась одна из них, или то была ее дочь? Ноги у бедняжки подкосились; дрожащим голосом звала она дочь по имени, а буря между тем взвихряла молодую зелень на деревьях и желтую палую листву на земле…

Рано утром Кристиан пробудился от глубокого сна. Мария и старуха сидели впереди, на оглобле и, ловя каждое слово, слушали рассказ матери Люции. Она только что вернулась, и ее счастье было так же велико, как прежде — страх. Теперь ее дочь спит крепким здоровым сном у садовника в Эребакке-Лунде; мать отыскала ее в парке среди белых статуй. Девочка сидела на корточках, прижавшись головой к пьедесталу одной из них. Из-за непогоды в усадьбе не спали; в доме садовника светились окна, и там испуганная мать нашла помощь. Люцию уложили в постель. «Матушка, я же совсем не одета!» — сказала девочка, когда, задрожав всем телом от могучей молнии, ударившей совсем рядом, пришла в сознание. Потом она заплакала, потом испугалась, но наконец закрыла глаза и теперь спит сном праведника.

— Как знать, быть может, Господь смилостивился над нею, — сказала старая бабушка. — Она была здорова телом и душой, как мы с вами, но однажды после такой же непогоды, как нынче, пришла домой с поля, где молния ударила в дерево, разбив его в щепки. Случилось ли при этом что-нибудь с девочкой, или еще до грозы она спала на солнце и получила солнечный удар, или тут приложила руку нечистая сила, желая показать, как она способна замутить мозг человека, — никто не знает, но девочка лишилась рассудка. Это было ясно. Мы приезжаем с ней к источнику уже второй раз. Господи, просвети ее разум или забери ее!

IX

Как славно быть солдатом!

Э. Скриб

К середине дня окрестности источника приобрели праздничный вид. На зеленом лугу, где ночью вздыхали и молились, теперь под звуки скрипки и кларнета, наяривающих старинный английский танец, парни и девушки распивали кубок любви — той любви, которую чувствует кровь, но не душа.

В деревне раскинулась пестрая ярмарка. Обувь и горшки, веселые балаганы и мелочной товар — просто глаза разбегаются. Кристиан, как видно, уже сделал покупку: свою старую шляпу он нес в руке, а на голове у него красовалась новая, еще завернутая в газету и перевязанная веревочкой. Вместе с родителями он стоял у сверкающей лавки, где ослепляли глаз шелковые шапочки, вышитые орнаментом с блестками, висели восхитительные в своей пошлости нюрнбергские картинки, изображавшие прусских солдат и турок в гареме. «Похоже на школу для девочек», — сказала Мария. Рядом расположился бродячий торговец-итальянец с доской, на которой стояли гипсовые фигурки, незатейливые, но пользующиеся спросом в этих краях: выкрашенные зеленой краской попугайчики и статуэтка Наполеона. Портной тут же, как умел, заговорил по-итальянски, помогая себе жестами, и Мария сказала фельдфебелю, что ей одно ясно: они говорят не по-немецки. Когда слышишь родной язык на чужбине, это действует, как мелодии детства на стариков, даже если поет их резкий, пронзительный голос. Итальянец заулыбался, закивал, что-то залопотал и даже подарил Кристиану попугайчика с отбитым хвостом.

Совсем рядом на шесте развевались шелковые ленты и клетчатые платки. Шест был прибит к столу, за которым стоял некто знакомый и кричал им: «Здравствуйте!» Это был старый Юль, который некогда служил у деда Наоми и потом повез обгоревшие останки своего господина хоронить на кладбище отцов.

— Да, с внучкой все хорошо, — ответил он на вопрос, — маленькая Наоми не знает нужды. Она носит шелк и муслин, на пальцах у нее золотые кольца, а на груди бриллианты; она похорошела и стала прекрасна, как библейская Эсфирь.

— Давно ли вы заходили в имение?

— Нет, я туда не хожу, таков уговор. Я не был там с тех пор, как мой господин обратился в уголь и пепел и я пришел туда как вестник, чтобы рассказать, что бедное дитя осталось одно на всем белом свете. Я говорил с молодым графом и старой графиней, хоть от нее и воротит скулы, как от горьких лекарств, которые она пьет. Но я такой человек! Мне хватает места на земле, даже если я и не захожу на чужую. У Наоми все хорошо. Ах, как вспомню ее несчастную мать — никогда я не видел женщины прелестнее, а теперь цветок превратился в прах, ее белые зубы украшают безобразный скелет.

— А этот платок украсит тебя, моя прелестница, — сказал портной, указывая Марии на голубой ситец в крупных красных и желтых цветах. — Бери его! Мы теперь богаты.

Он хлопнул по карману, где лежали деньги — половина суммы, пятьсот риксдалеров, — и предписание заступить на место молодого крестьянина в армии.

Мария покачала головой, глубоко вздохнула, но все же не могла отвести глаз от платка — краски были такие яркие, узор такой своеобычный.

— Если я сегодня ваш первый покупатель, — сказал портной, — вы хорошо расторгуетесь, у меня легкая рука. Ну, не раздумывай так долго, Мария! Один Бог знает, когда мы в следующий раз попадем на ярмарку у источника, и будет ли тогда так же светить солнце, и найдется ли у нас столько же денег в карманах.

Он набросил красивый платок ей на шею, и она улыбнулась сквозь крупные слезы, в точности так же, как улыбнулась потом, дома, когда муж разложил ассигнации на столе и с довольным видом сказал:

— Гляди! И это только половина того, чего стоит твой муж. Ну, не надо плакать. Ведь соленая вода капает на деньги, и из них уходит счастье и благословение. Я стал унтер-офицером, это начало хорошей карьеры, так что ты оглянуться не успеешь, как тебя станут звать «мадам».

— Через две недели ты поедешь в Оденсе на учения, — сказала Мария, — ты говоришь, они продлятся лишь месяц, потом ты снова будешь со мной! Ну, это еще бабушка надвое сказала. Такой уж ты беспокойный на свет уродился. Ты не можешь иначе. Думаешь, я не слышала, как по ночам ты вздыхал во сне и говорил о чужих странах! Ты плакал как ребенок, и это разрывало мне сердце. Старый календарь, в котором ты за границей отмечал, где находился такого-то числа такого-то года, да-да, этот календарь, который ты так часто достаешь, заглядываешь в него и рассказываешь мне: «Боже милостивый, подумать только, в этот день столько-то лет назад я был там-то и там-то, а не сидел здесь на столе», — так вот, он кажется мне колдовской книгой, из которой ты не вычитал ничего хорошего. Теперь ты можешь вписать туда и день, когда бросил жену и ребенка. Не знай я тебя как облупленного, подумала бы, что там, за границей, ты влюбился и разлучница не снимает с огня колдовское варево, привораживая тебя, потому ты и мечешься. Но никто не любит тебя так, как я, и к ребенку ты привязан, это я твердо знаю, и совесть моя спокойна.

— Мария, — возразил муж, — не надрывай мне сердце. Если я поступил глупо, все равно сделанного не воротишь. Давай постараемся видеть во всем хорошее. Сегодня вечером к нам придут фельдфебель и крестный нашего малыша, пригласи еще перчаточника и старого Хеймерандта, и мы разопьем чашу пунша, как в канун свадьбы.

Никогда еще Кристиан не видел так много людей в их маленькой комнатке — целых девять человек. Крестный принес с собой скрипку, он играл танцы и рассказывал истории про жену, которая гнусавила, и мужа, который говорил тоненьким голоском; обоим он точно подражал на скрипке. Было много смеха и песен, вечер получился веселым.

Но тем печальнее было следующее утро, а всего хуже был тот день, когда отец уезжал в Оденсе. Мария и Кристиан проводили его до Кверндрупа, а там взобрались оба на высокий пригорок, где стояла церковь, чтобы еще раз, пока это было возможно, увидеть повозку, откуда отец махал им шляпой. Но повозка скрылась за поворотом, и больше они не могли его видеть. Тогда Мария прижалась головой к церковной стене и заплакала. Потом она тихо бродила среди могил, поправляла увядшие венки, там и сям выпалывала траву.

— Кто еще спит так спокойно, как они! — сказала Мария. — Но до могилы надо пройти трудный путь.

Вокруг церкви на пригорке венцом стояли высокие старые деревья; на каждое пастор повесил небольшие таблички с набожными изречениями для поднятия духа и восстановления сил.

— Жаль, что это рукописные буквы, — сказала Мария. — Иначе я могла бы прочитать их. А ты можешь, дитя мое?

Кристиан прочел ей набожные слова, и они легли ей на душу, будто каждое дерево таило в маленькой табличке Нагорную проповедь.

— Господь может сделать так, что все будет хорошо, — сказала Мария. — А теперь мне хочется узнать, что ждет нас в будущем.

Она спустилась в деревню и подошла к одному из крайних домов, где хлебная печь полукругом выступала на дорогу. Лошадиная подкова, прибитая к порогу, и половинка огнива в дверном косяке указывали на то, что здесь не хотят иметь дело со злыми духами. Это был дом той самой мудрой женщины.

Поставили кофейник, и в гуще на дне чашки пророчица увидела надежду и отчаяние, но надежда преобладала — надежда, что прокладывает кусочек бархата между оковами раба и его исхудавшими членами, надежда, что пишет слово «помилование» на смертоносном мече палача, надежда, чей нежный голос поет сладкие, но фальшивые песни. Мария осмеливалась надеяться.

Каждое письмо, приходившее с тех пор, сочилось маслом утешений. Время шло. «Он приедет через неделю», — сообщала Мария друзьям и соседям. «Сегодня осталось только шесть дней!» И в назначенный день он приехал, вот это была радость! Бедняга Кристиан хворал и лежал в постели, сила источника еще не победила его недуг. Но ведь отец пришел домой, и Мария ликовала, правда, недолго: счастье сменилось горем, горе излилось в слезах. Только на одну эту ночь муж мог остаться с нею: его осчастливили милостью провести дома сорок восемь часов. Полк выступает, путь лежит в Голштинию, где они должны соединиться с французскими частями; северогерманская армия, поддержанная шведами, угрожает границе.

— Не тужи, Мария! Ты будешь гордиться мною. А когда мы возьмем добычу, я позабочусь о тебе, мы еще можем разбогатеть. Ну не плачь, так уж сложилось. Сегодня мы проведем приятный вечерок, потом я два-три часика посплю — ив Оденсе. Я не больше устал от перехода, чем если бы дошел сюда от больницы святого Йоргена! Какая досада, что я вижу тебя в слезах, а ребенка больным и жалким! Неужели последний вечер останется в моей памяти таким унылым?

— Нет, — сказала Мария, — не останется, — и раздавила последние слезинки между темными ресницами.

Накрыли стол, пришел крестный и стал расхваливать солдатскую жизнь, сказал, что, может быть, и он к ним присоединится, когда они меньше всего будут этого ожидать. Больной Кристиан так и не смог встать с постели; он заснул и проснулся только утром от отцовского поцелуя. Глаза отца и сына встретились, жгучая слеза упала на губы мальчика, и отец поспешно вышел из комнаты. Мария последовала за ним.

Весь день она была тиха и задумчива.

— У тебя больше нет отца, — это были ее единственные слова.

Датский корпус в составе десяти тысяч солдат должен был присоединиться к французской армии под командованием маршала Даву. Их целью были Голштиния и Мекленбург. «Вперед!» — звала барабанная дробь, и войско поспешало за ней; но еще быстрее поднялись перелетные птицы, которые уже в теплые летние дни предчувствовали зимний холод севера.

— Вот летят аисты, — сказал портной. — Но в этом году я лечу вместе с ними.

И он не мог оторвать от стаи глаз, пока она не растворилась в голубом небе, как рой мошкары.

У датской границы стояло вражеское войско; сыны степей, азиаты с донских лиманов, в развевающихся кафтанах с копьями наперевес гарцевали по датским пашням; бог войны — в этом веке его называли Наполеоном — сражался в одиночку против рыцарей всех стран. Это был его последний большой турнир, и потому он сражался один; маленькая Дания была у него на посылках, но силы ее не соответствовали готовности преданного, восторженного сердца.

Для тех, кто остался дома, дни и недели пролетали в неизвестности и ожидании. Немало славных сражений было выиграно в Мекленбурге, но в Германии французы терпели поражение, и потому Даву вынужден был отступить, преследуемый Бернадотом, который возглавлял северогерманскую армию. Непрестанные марши, то вперед, то назад, стычки на передовых постах и неуверенность в завтрашнем дне. Датский корпус под командованием Фредерика Гессенского был разделен на три бригады; одна, под командованием генерала Лальмана, заняла Любек, другая отступила к Ольдеслоэ, в то время как часть северогерманской армии вместе со шведскими вспомогательными частями преследовала третью.

Где был отец Кристиана, которого тоска по Венериной Горе выманила из тихого родного дома? Видел ли ты колонну солдат, движущуюся по полю, видел ли ты ее, после того как прозвучал приказ: «на смерть»? Точно огромный крокодил с пестрой блестящей шкурой из мундиров и штыков, вытянула она свое гигантское тело. Пушечные выстрелы — голос исполинского зверя, пороховой дым — его дыхание. Ты не видишь отдельных чешуек, которые в бою отрываются от исполинского туловища, а ведь каждая чешуйка — это человеческая жизнь. Для того чтобы смертельные удары были заметны, надо разрубить на куски все огромное тело; как у разрубленного червя, дрожит, барахтаясь, пытаясь убежать, каждая часть на земле.

Мария получила большое густо исписанное письмо с печатью, за которое потребовали при вручении крупную сумму денег. Оно гласило:

«Сударыня!

Не впадайте в отчаяние, прочитав мое послание, хотя, конечно, у Вас есть на то причина. Мы стояли в Любеке, но генерал хотел пощадить город и потому отошел через Сегеберг к Борнхёведу. Как Вы, должно быть, знаете, между этими городами лежит безлесная равнина. До этого несколько (много) дней подряд шли дожди, дороги были никуда не годные, два шага вперед — шаг назад, и мы совсем выбились из сил; буквально по пятам пас преследовала шведская конница, которая была сильнее нас, но все же дело не заходило дальше отдельных коротких перестрелок между дозорами. Пока еще Вам рано приходить в отчаяние, сударыня, горестная весть вряд ли появится на этой странице письма. Я бы мог, конечно, сообщить Вам ее сразу, но чем позже узнаешь такое, тем лучше. Во второй половине дня мы подошли к Борнхёведу; здесь равнина сменилась более пересеченной местностью, так что мы были лучше защищены от вражеской конницы. Теперь скажу Вам, что принц Гессенский приказал занять Борнхёвед, а сам с двумя другими датскими бригадами вышел нам навстречу. Польские копьеносцы, которых здесь называют пикинерами, замыкали наш отряд. Чтобы удержать врага на расстоянии, пока бригада входит в город, принц поставил на дороге перед городом две пушки, а рядом с ними батальон метких стрелков, среди которых был мой друг, Ваш благоверный — ведь письмо, как Вы уже наверняка поняли, написано о нем. Но не отчаивайтесь: как говорится, сегодня ты, а завтра я. Прямо перед нами развертывалась шведская конница; наш батальон с каждой стороны стоял сомкнутыми колоннами, одна хотела перестроиться в каре, но вражеская конница проскакала мимо и атаковала Борнхёвед, а другая часть стояла перед нами; паши ряды смешались, и, если бы враг воспользовался этим, с нами было бы покончено, но он этого не сделал. Сударыня, письмо получается длинным, но Вы должны знать все подробности, и поэтому я переписываю большую часть своего рапорта, чтобы Вы полностью могли оценить обстоятельства. Мы сформировали батальон, но часть вражеской конницы, как я уже сказал, прорвалась к Борнхёведу, польские пикинеры, которые замыкали нашу бригаду, испугались и врезались в голштинских конников, а те, в свою очередь, в авангард. Артиллерия, стоявшая впереди всех, полностью преграждала дорогу, возникла ужасная давка, более сотни солдат были растоптаны и погибли страшной смертью. В такой давке сражаться было невозможно. Враги напирали бок о бок. Тем временем датская пехота палила из ружей как могла, шведам пришлось отступить обратно к дороге, где стояли наши батальоны, они уходили по рвам, пригибаясь к лошадиным шеям, но двести человек погибли во время отступления. Расчеты двух пушек защищались храбро и до последнего солдата продолжали стрелять картечью, но в живых остался только один человек, лейтенант. Стало быть, сударыня, Вы вдова. Приношу свои соболезнования.

С глубочайшим почтением и дружбой,

Йордсак, фельдфебель».

X

Надежды прочь!

На плахе страх сумел я превозмочь

И с твердостью встречаю ночь.

А. Шамиссо

«Смерть» — целый мир боли заключается в этом коротком словце. Это раздвоенный меч, который, убивая то, что дорого нашему сердцу, одновременно проникает в грудь и к нам, так, что у нас чернеет в глазах и мир кажется нам темным, хотя миллионам счастливцев светит солнце. Только одно слово, такое же короткое, дает нам силы подняться, вдыхает в нас надежду, только одно слово — «Бог».

— Что ж, я была к этому готова, — сказала Мария, но готова она не была.

Мрачное, слякотное предзимье давило, как гробовая доска, особенно на тех, кто и так был убит горем. Небо было серое, дождь и мокрый снег падали на грязные улицы. Мрак снаружи и мрак внутри, в мыслях.

— Не плачь, матушка, — сказал Кристиан, — а не то заболеешь, и тоже умрешь, и оставишь меня одного. Ты можешь стирать и гладить, я — играть на скрипке, мне будут платить деньги, и как-нибудь мы проживем.

— Ангел ты мой, — сказала Мария, — дай я поцелую твои глазки и твои сладкие губы. Ради тебя мне придется жить, иначе что будет с тобой?

Никогда еще Рождество не приближалось так тихо и так грустно, как в эту зиму.

— Хозяин усадьбы в Эрбеке все-таки порядочный человек. Он прислал мне хлеба, и масла, и гуся на Рождество. Вот только не имеет ли он на меня виды? Нет, этого шага я не сделаю больше ни в жизнь. На Рождество я приглашу твоего крестного, хоть я его и не люблю, но ради тебя пойду на это. Может, когда ты станешь постарше, он помянет тебя в своем завещании.

Стол был накрыт. Сердце Кристиана исполнилось рождественской радости. Мария достала книгу псалмов.

— У вас есть голос, — сказала она крестному. — Вы пойте, а мы будем вам подтягивать.

— Я не знаю ни одного псалма, — ответил он. — Эта книга послужит нам для другого: мы раскроем ее наугад и она предскажет нам судьбу. В этом что-то есть! Все, что должно с нами случиться, записано в этой большой книге, так же как в нашей крови и нашей душе.

Мария открыла книгу.

— Свадебный псалом! — воскликнула она. — На этот раз гаданье не получилось. Я больше не выйду замуж. Я хочу одного: видеть моего мальчика здоровым и сильным и помочь ему добиться успеха в жизни.

— Это зависит от его звезды, — сказал крестный. — Мы можем сделать что-то сами, но не слишком много. Коли в нем заложено, что он будет воровать или бегать за женщинами, изменить это нельзя. Пусть его воспитывают самые порядочные люди, пусть внушают ему самые благородные мысли — все равно, ежели зло сидит в нем, оно выйдет наружу. Его можно попридержать, но только до определенной черты: наступит час, наступит возраст, когда оно вырвется с тем большей силой. Дикий зверь сидит в каждом, у одного это прожорливый волк, у другого змея, которая умеет ползать на брюхе и лизать пыль. Зверь внутри нас неистребим: все дело только в том, кто сильнее — он или мы, а сила человека никогда не зависит от него самого.

— Господи, избави нас от лукавого, — прошептала Мария, опустив глаза.

Ей показалось, что злой дух, которого она боялась, сидит с ней за одним столом. Речи, которые она слышала, были вроде эльфов: спереди они казались реальными и красивыми, но сзади у них была пустота — признак того безбожного мира, к которому они принадлежали.

— Я много читал, — продолжал крестный, — читал о чужеземных народах. На земле живет много народов, и все они разные. То, что мы считаем грехом, другие находят правильным. Дикарь съедает своего врага, и тамошний священник говорит ему: теперь ты попадешь на небо! У турка много жен, и его Бог обещает ему еще больше жен в раю. Генерал получает ордена и славу, воюя на службе у короля, хотя война эта несправедливая, в то время как кто-то другой, столь же умный и находчивый, становится вором. Все дело в обычаях, и кто сказал нам, что мы следуем лучшим обычаям, если поступаем как все? Кто знает, быть может, зверь внутри имеет больше прав, чем человек, исполняющий законы, которым его научили? Разве это не правда?

— Правда, — сказала Мария, — но это дурные мысли. — Она со страхом отложила книгу псалмов, разрезала гуся и перевела разговор на другую тему: — Лишь бы мой милый Кристиан поправился! Я, впрочем, знаю одно средство, мне говорили о нем многие, но слишком уж это жутко! Выпить горячей крови…

— Только не это! — воскликнул крестный. — Я сроду не мог видеть, как отрубают голову курице! Я знаю более невинное средство — так называемую магию, и именно в такой святой вечер, как сегодня, следует ею заниматься. Я произнесу несколько сокровенных тайных слов, и мальчик выпьет ледяной воды из моей горсти.

Мария отпрянула:

— Вы были на войне? Вы убили человека?

Лицо крестного побелело как мел.

— Типун вам на язык! — буркнул он, отводя глаза.

— Однажды у нашего причала стояло шведское судно; я говорила со шкипером о болезни моего мальчика и советовалась, как ее излечить; я рассказала о средстве, которое известно у нас в стране: выклянчить у кого-нибудь глиняный горшок, набрать в него крови преступника на месте казни и чтобы больной выпил эту кровь. Тогда шкипер сказал, что у них в Скопе бытует такое же поверье, но есть и другое: если в помощи нуждается ребенок, то достаточно, чтобы он выпил холодной воды из руки, которая пролила человеческую кровь, это подействует не хуже. Поэтому, сказал шкипер, я бы обратился к какому-нибудь солдату, побывавшему на войне, или даже к самому палачу. Эти слова и те, что вы произнесли только что…

— Похожи, — перебил ее крестный. — Да, вы правы. Но что сказали бы вы, если бы я дал вам горсть цветочных семян, целый род прекрасных цветов, а вы взяли бы их и они лежали бы у вас, пока не потеряли бы свою силу? Не было ли бы это то же самое, что вытоптать целый цветочный луг? У нас в Норвегии есть предание о девушке, которая боялась рожать детей и потому в вечер своей свадьбы, в свадебном венце и фате, отправилась на водяную мельницу, где жила ведьма; она попросила ведьму сделать так, чтобы у нее никогда не рождались дети, и ведьма дала ей двенадцать зерен, которые невеста должна была бросить под колесо; девушка сделала это, не задумываясь, но каждое зернышко, упавшее в воду, издавало диковинный звук, похожий на вздох: это разрывалось сердце ребенка. Девушка вышла замуж, но детей не имела и, только став седой старухой, испугалась содеянного. На ее руках не было крови, и все же она была убийцей. И душа ее мучилась, как будто она кого-то убила. Однажды в полночь она пришла в церковь, чтобы замолить свой грех, и там увидела у алтаря своих двенадцать нерожденных сыновей, а позади них — их нерожденных детей, целый род, они заполняли все коридоры церкви, и тогда она опустилась на колени и стала молиться — она, убийца целого рода[10]…

Вы понимаете смысл этого предания? Таких убийц — убийц целого рода — много бродит по свету. Таков и я, таким и останусь. В моей крови живет отвращение к физической близости с женщиной. Со спокойной совестью разрешите мальчику испить из моей руки. Хоть на ней и не видно крови, на самом деле она по локоть ею обагрена.

Он задержал дыхание, чтобы скрыть глубокий вздох.

— Не иначе как вы больны, — сказала Мария и посмотрела на него со страхом.

Когда крестный ушел и Мария с Кристианом укладывались спать, она сказала:

— Никогда больше не буду приглашать твоего крестного к нам. Как будто сам дьявол побывал у нас в гостях. Сложи-ка руки и помолись на ночь. Я научу тебя одной молитве, из моего молитвенника, она как раз подходит к этому случаю.

«Солнце на лето, зима на мороз», — гласит старая пословица. В новом году выдалось много дней, когда царил пронизывающий холод. В комнате было совсем темно, и замерзшие окна приходилось оттаивать при помощи горшка с горящими углями.

— Теперь проселочная дорога стала гладкой, как пол в комнате, трескучий мороз пошел ей на пользу, — сказал крестьянин из Эрбека однажды, когда приехал в гости к Марии. — Вам надо взбодриться! Поедемте ко мне! Возьмите с собой мальчика, я жду вас в фургоне.

— Я буду рада доставить ребенку удовольствие, — ответила она.

И если она сделает глупость и второй раз выйдет замуж, то это будет тоже только ради ребенка, но этого она в жизни не сделает… и все же не успела трава в ближайший год превратиться в солому, как Мария стала колебаться между «да» и «нет».

— Я пошла на это только ради тебя, мое дорогое дитя, — сказала она.

Кристиан плакал; новый отец совсем не был ни добрым, ни веселым. Он бранил скрипку и называл его игру надоедливым пиликаньем.

— Мария! Ты знаешь, что всегда была мне по вкусу. Тем не менее ты вышла за другого, я тоже женился на другой, но теперь мы оба свободны, мне нужна хозяйка в моем доме, мать для моего сына. Я мог бы жениться на Ане Птичнице, она красивая женщина! У нее двое детей, за каждого она будет получать десять риксдалеров в год в течение десяти лет; это целый капитал, из-за одного этого стоит подумать о женитьбе. У тебя пет ничего, и еще мальчишка в придачу, но я тебя люблю, и если ты согласна, то в это воскресенье пастор огласит наш брак.

Мария протянула ему руку.

— Да, это ради тебя, дитя мое, — повторила она, и зеленые луга, усадьба и скотина весело промелькнули в ее мыслях, заслонив мужчину, целый год занимавшего их, хотя он любил странствия больше, чем свою жену и дом.

Чем горше ты плачешь, тем скорее выплачешь свое горе. Из вдовьего. покрывала шьется свадебная фата, и над этим смеются венки из цветов — тот, что на голове у невесты, и тот, что на челе у покойника. Да, он смеется даже в гробу и своими пестрыми красками рассказывает мертвецу: горе и ты сам позабудетесь, позабудетесь, словно история, которую прочли в книге и над которой пролили несколько слезинок. Да, вот что рассказывают покойнику смеющиеся цветы, пока сами не поблекнут и не рассыплются в прах, и тогда скелет в гробу посмеется над тем, что вот и они тоже навеки умолкли, как он.

— Ну, вот и пришел конец нашей игре на скрипке, — сказал крестный. — Я думал, все будет по-другому, но человек предполагает, а Бог располагает. Теперь тебе предстоит не играть на скрипке, а ходить за плугом. Ты пойдешь по другой дороге, а может быть, просто сделаешь крюк. Этого нельзя знать заранее. Но старую скрипку я тебе подарю. Нотную тетрадь с маленькими пьесками тоже. И книжку с картинками про хитрого Лиса, ведь ты так любишь ее. Бери, бери! Я люблю тебя, а ты меня. Верно? Не плачь, малыш! Только поцелуй меня! Да, так, и еще раз! Обними меня за шею. Запомни навсегда то, что я тебе сейчас скажу. Перебесись в юности, чтобы к зрелым годам пресытиться необузданностью и буйством. Грехи юности люди прощают, зрелого человека они судят более сурово. Лови радость, пока молод, чтобы в старости не плакать о том, что у тебя нет грехов; грехи в жизни необходимы, как соль в пище. Лучше взять от жизни слишком много, чем потом в одиночестве вздыхать о том, что не наслаждался ею, покуда мог. Такую запись я делаю в твоем альбоме.

Бог или дьявол — в чей полк ты определен служить — да будет тебе добрым господином.

Крестный протянул Кристиану скрипку и книги.

Больше мальчик не ходил на Хульгаде.

XI

Увы! Прекрасная, но детская надежда!

Обман мечты!

Ф. Шиллер

Дон Карлос[11]

Канун свадьбы — нелегкий день для невесты в крестьянской среде; ее наряжают, и в первый, а может быть, единственный раз в жизни она должна показаться на люди с непокрытой головой; ей моют голову щелоком, от чего волосы становятся жесткими и непослушными, и сооружение прически делается еще мучительнее; зачастую невеста падает в обморок во время этой процедуры. Но с Марией этого не случилось. «Волосы у нее, как тончайший шелк», — сказал кто-то в группе зрителей, вместе с которыми мы наблюдаем за процессией, отправившейся в церковь. Как вдова Мария не обязана была венчаться с непокрытой головой, но ей хотелось покрасоваться своими роскошными волосами, и люди сочли это проявлением гордыни. Вся женихова родня вообще была настроена против нее, потому что она не принесла в дом ничего, кроме долговязого подростка.

На пути была сооружена арка почета, кумовья, как их называли, гарцевали на лошадях взад-вперед по дороге. Первой ехала невеста со своими подружками; их большие свадебные букеты торчали из повозки, как маршальские жезлы, звенящие бубенчики и маленькие зеркальца были скрыты среди цветов — мир еще не видел свадебных букетов роскошнее. Трубы и скрипки звучали даже в притворе церкви, заглушая орган. Церковь была украшена зеленью и всем, что создает «шик-блеск», как выражается простой народ: тут был и король на коне, изображенный на монете в четыре скиллинга, и цветной рецепт вместе с бутылочкой, на которой еще можно было прочитать «на шесть скиллингов можжевеловых капель», и старая красная шелковая муфта, и много других вещей, одна другой краше, висели среди зеленых веток и венков. Ни одна крестьянская свадьба, если ее хотели сделать по-настоящему великолепной, не обходилась без этих ребяческих украшений.

Среди приглашенных женщин, сидящих в переднем ряду, две нам знакомы — это мать и бабушка, которых мы встречали у источника, дочь Люция тоже с ними. Никакого страха или путаницы в мыслях нельзя больше заметить в ее выразительных голубых глазах. Тихо и набожно сидит она среди гостей. Как гроза в ту ночь, буря в ее душе улеглась. Кристиан, место которого было по другую сторону, среди мужчин, сразу узнал ее; она же, напротив, смотрела на него, как на незнакомого, и звонким голосом пела псалом.

Жених и невеста подошли к алтарю, их свита остановилась позади. Две паши знакомые шептались:

— Следи внимательно за женихом и невестой, кто первым пошевельнется, тот раньше и умрет.

— Смотри, она шевельнулась!

— А я слыхала другую примету, — сказала младшая. — И в ту я больше верю. Она всегда сбывалась. Угадать, кто раньше умрет, можно по имени жениха и невесты. Надо подсчитать буквы и сказать: «Адам умирает! Ева умирает!» — это то же самое, что сказать: он умирает, она умирает; у кого имя длиннее, тот умрет первым. Но ее зовут Мария, это пять букв, если писать через одно «р», а его «Петер», тоже пять букв, получается десять — четное число, а при четном числе первой умирает Ева.

— Его зовут Пер, а не Петер, — поправила старшая.

— Но как его нарекли при крещении? — спросила вторая. — Если Пер, он умрет первым, а если Петер, то она, и это совпадает с тем, что она первая шевельнулась.

Их прервала небольшая стычка, которая, хоть if проходила в полном молчании, нарушила молитвенное благоговение. Сын жениха Нильс, двенадцатилетний парень с плоским злобным лицом, весьма недружелюбно оттолкнул в сторону своего новоиспеченного брата Кристиана, чтобы самому протиснуться вперед. Тот неохотно отступил, обе женщины нахмурились, безмолвно призывая к тишине, и Кристиан смущенно опустил глаза на свои ослепительно белые чулки, но в этот самый миг Нильс наступил ему на ногу своим намазанным ваксой башмаком, да так, что у Кристиана на глазах выступили слезы. Люция осуждающе посмотрела на Нильса.

Венчание было закончено. Как в день Страшного суда вострубили трубы в притворе. Жених поспешил уехать, ему не терпелось попасть домой. Там в сенях выстроились музыканты. Тут же молодожены встречали гостей, и каждый клал на стоявшую перед ними тарелку свой свадебный подарок; тот, кто дарил ассигнацию покрупнее, не забывал ее расправить, чтобы, когда у него самого или у его родни будет свадьба, сегодняшний хозяин дома не остался в долгу. Потом ели, пели псалмы, и распорядители в танце привели новобрачную в объятия мужа.

Люция, хоть и была немного постарше Кристиана, уделяла все свое внимание только ему; они танцевали и прогуливались вместе, а все вокруг называли ее красивой учительской дочкой.

На второй день праздника они сидели в саду, где цвели крупные гвоздики, и девочка рассказывала Кристиану про своего двоюродного деда Петера Вика, которого называла дядюшкой, — у него был чудесный корабль, он носил имя «Люция», то есть был ее тезкой. «Люция» плавала по морю в Германию и в Копенгаген.

Ах, дядюшка такой добрый и веселый; один раз каждым летом корабль заходил в Свеннборг, и дядюшка навещал их; он подарил ей книгу о терпеливой Елене, которая, как говорилось в книге, была «очень забавна, но подавала дурной пример». Тогда Кристиан принес свою книгу про Лиса, подаренную ему крестным. Они вместе рассматривали гравюры, Люция читала заголовки, и дети хорошо понимали, как Лис обманул медведя и других зверей.

Но тут появился Нильс. Он тихонько подкрался сзади, пинком вышиб книгу у них из рук и послал ее высоко в воздух, откуда она упала в кусты крыжовника. Кристиан заплакал, а Люция стала бранить Нильса и сказала ему, что он, как Лис в книге, злое животное.

Парень обратил к пей свое плоское лицо.

— Полоумная Люция, — был весь его ответ.

Румянец сбежал со щек девочки. Нильс глубоко задел ее, намекнув на ее прежнее жалкое состояние, от которого теперь не осталось и следа. Она обиженно взглянула на него и ушла в дом, где царило веселье.

На третий день праздника Люция и Кристиан танцевали, и Нильс был вместе с ними в хороводе. Детские ссоры не длятся дольше одного дня. Гости прощались с хозяевами, произнося вошедшее в обычай присловье: «Вот и веселью конец!»

Ни для кого эти слова не были столь пророческими, как для Кристиана. В первые педели новый дом, сад и поля немного разнообразили жизнь и развлекали, но он не чувствовал себя дома, как в Свеннборге. Отчиму не правилось, когда он играл на скрипке, и поэтому Мария повесила инструмент высоко над дверью, откуда его не так просто было достать. Нильс презирал городского мальчика, который боялся скотины, не отличал быка от коровы и не мог усидеть на спине у спокойной старой клячи, когда она шла на водопой. Ухмыляясь, он рассказывал об этом отцу и работникам, и те обидно для Кристиана смеялись. Единственное, в чем оба мальчика сходились, была книга с картинками. Животные интересовали Нильса, но он считал большим недостатком, что они черно-белые. Так что вовсе не по злобе он однажды в отсутствие Кристиана вытащил книгу и, уверенный, что делает как лучше, раскрасил все гравюры пронзительно-яркими красными и желтыми красками. Ведь и раньше отец и работники говорили ему, что у пего есть способности к рисованию. На всех воротах и дверях красовались его наброски людей и животных, но при всем внешнем сходстве было в них что-то глупое и даже непристойное. Несколькими штрихами и добавлениями Нильс придал такой же характер гравюрам в книге о Лисе и сам посмеялся, довольный своей изобретательностью.

— А что я тебе сейчас покажу! — сказал он Кристиану, когда тот пришел. — Вот теперь книга — просто загляденье!

— Ты испортил всю книгу! — воскликнул Кристиан и так огорчился, что в нем вспыхнул неистовый гнев, вообще-то чуждый его природе. Он кинулся на Нильса с кулаками, но тот мгновенно сбил его с йог.

— Обоих бы вас выпороть как следует, — сказала подоспевшая Мария. — Нильса я не трону, но ты мой родной сын, тебя я имею право наказать.

И Кристиана наказали за двоих.

Отец тоже считал, что книга стала гораздо лучше, и пошлые добавления ему понравились: «Этот парень, черт его подери, понимает, что к чему».

Предоставленный самому себе и своим мыслям, Кристиан, никому не нужный, бродил по округе. День ото дня он становился все более тихим и замкнутым. Правда, иногда мать бурно выражала ему свою любовь, особенно если в доме что-то было ей сильно не по душе или если она слышала, как мужнина родня бранила ее за то, что она ничего не принесла в хозяйство. Тогда она решалась дать сыну скрипку, и он играл пьесы из нотной тетради — сокровища, которое берег больше всего на свете; и все же он его не сберег.

Однажды над домом взвился чудесный бумажный змей, Нильс смастерил его из старых газет и нотной тетради, которая для него не представляла никакой ценности. Змей взлетел высоко в воздух: мальчишки не смогли удержать его, полет становился все быстрее, и змей исчез над торфяным болотом.

Наступила зима… и прошла. И вот уже снова лето. Настал черед Кристиана тоже приносить пользу в хозяйстве. На лугу, там, где ручей бежал среди ольховника, он по очереди с Нильсом пас гусей; надо сказать, что делал он это охотно: ему нравилось уединение. На большом пне, рядом с тем местом, где ручей образовывал небольшую тихую заводь — ее можно было назвать прудом, — в тени больших кустов, сидел он, погруженный в мечтания, и смотрел на небо, отраженное в воде. Там, внизу, плыли облака, принимавшие разные образы, летали птицы с распростертыми крылышками, как раз на такой же глубине, на какой высоте они парили над поверхностью воды. Деревья, растущие вокруг, виделись ему кронами вниз, корнями вверх. Так же вверх тормашками отражался он сам; теперь он понимал, как все выглядит по другую сторону земли. Пузырьки, там и сям поднимавшиеся из воды, он называл своими водяными падающими звездами. Сама поверхность воды была для него океаном; стрекозы, проносившиеся над нею, — пиратами. Ну и мчались же они! По сравнению с ними водяные растения становились огромными, как деревья в тропическом лесу. Ряска была зелеными плавучими островами, а проплывавшая лягушка — чудовищем вроде тех, о которых рассказывалось в «Тысяче и одной ночи». Там, где сидел Кристиан, вода плескалась у самых пней и заходила под торчащие корни; в этих углублениях было мрачно и таинственно; ни один рыбак не воображает себе большего, проплывая мимо гротов в скалах у Капри, чем Кристиан при виде черных пещер между корнями и кусками дерна, которые нависали над водой, не касаясь ее. Ударом палки мальчик мог привести в волнение целый океан, и он видел длинные океанские волны, отливы и приливы, при которых углубления на берегу скрывались или, наоборот, увеличивались. Он думал, что крестьянские дети знают то же самое, что знал он из рассказов отца или крестного, думал, что они видят в воде и окружающей зелени то же, что видит он; и он говорил с ними об этом, как о чем-то реальном. Они ничего не понимали, слушали его с удивлением и любопытством: то ли он был умнее их, то ли просто помешанный.

— Ну конечно, он помешанный, — сказал Нильс.

И все поверили ему.

Мальчишки будто только и ждали этого сигнала, чтобы наброситься всем скопом на Кристиана. Один привязал зеленой вязкой берестой длинную ветку вербы сзади к его шейному платку, другие кололи его гвоздями, а Нильс свистел и кричал: «Да здравствует помешанный Кристиан!»

В отчаянии мальчик, как затравленный зверек, пустился наутек через поле, а все остальные с криком бежали за ним и бросали в него шапками и деревянными башмаками. Он добежал до сада, перепрыгнул через канаву; крестьянские мальчишки преследовали его по пятам, и он закричал, призывая на помощь мать. Мария была в саду. Кристиан подбежал к ней, а Нильс и другие мальчишки оставались по ту сторону канавы.

— Ну что у тебя опять случилось? — спросила Мария. — Ты не можешь играть с ними? Сейчас я тебя научу!

Он убежал в дом, чтобы не слушать, как мальчишки насмехались над ним.

Однажды Кристиан гулял один в поле и придумал такую игру: складывал цветы и листья таким образом, что получалось нечто вроде человеческих фигурок. Маленький листик щавеля был пышной блузкой дамы, длинные красные цветы — руками, дикая роза — лицом; у мужчин же ноги и руки были из остей, а зеленые куртки — из подорожника. Да, на это стоило посмотреть! он поставил их всех вокруг дерева и стал любоваться своей чудесной компанией.

За этой игрой его застала мудрая женщина из Кверндрупа, та самая, что была его пророчицей и излечила его, — она пришла сюда собирать трифоль и нарезать дягиля.

— Ай, что это такое ты сотворил? — спросила она, взглянув на кукол. — Это же привидения! Они совсем как люди, но дать им душу ты не смог. Что ты скажешь в Судный день, когда придется отвечать за то, что по твоей милости они стали телами без души?

Женщина покачала головой и покинула его; но ее слова: «Они потребуют от тебя, чтобы ты дал им душу» глубоко запали в его воображение.

Чем дольше он смотрел на своих кукол, тем ему становилось страшнее; не осмелившись разодрать их на части, он поднял кусок дерна, выкопал яму, положил их всех туда и прикрыл дерном. Теперь они были похоронены. Но всю ночь видел их во сне, ему казалось, что маленькие цветочные мужчины и женщины окружают его постель, забираются на нее и говорят: «Ты должен дать нам душу». Сон казался ему явью, но он не смел никому в этом признаться. На следующий день Кристиан пошел к тому куску дерна и поднял его. Цветы завяли и свернулись, он вынул их, расправил, насколько это получилось, положил на большой лист щавеля, прочитал над ними «Отче наш» и пустил вниз по ручью, чтобы зеленый корабль смерти никогда не смог вернуться.

XII

А л ь р и к.

Ты здесь! Какая радость!

Э д м у н д.

Найдется ль море,

Чьих вод достанет смыть вину, гнетущую меня?

Никандер

Над благородными или одаренными людьми часто насмехаются потому, что окружающие не в состоянии понять своеобразие человека или преобладание в нем добра. Осел нередко топчет самый красивый цветок, человек — сердце своего собрата.

Ты, чьи глаза пробегают по этим страницам, был ли ты когда-нибудь по-настоящему одинок? Знаешь ли ты, каково это — не иметь человека, к которому ты мог бы прислониться сердцем? Ни друга, пи брата — одиночество средь толпы… Если да, то ты поймешь, какой побег пророс в душе Кристиана, — побег, чей горький запах старит, придает зрелость мыслям, а из рун мудрости, которые он прочерчивает в нашем сердце, сочится кровь.

Сначала детская фантазия мальчика находила утешение в скрипке, но отчим решил, что из-за скрипки он становится нытиком, и ее продали за несколько марок деревенскому музыканту.

— Теперь наконец прекратятся вечные разговоры про эту скрипку, — сказала Мария.

Кристиан, не говоря ни слова, прокрался на гумно, лег на сено и плакал до тех пор, пока сон не коснулся его утешительным поцелуем; мальчику снились минувшие дни, когда отец рассказывал о дальних странах, а крестный предрекал, что скрипка будет розой в его руке и принесет ему счастье.

А наяву все было не так, как в этом прекрасном сие, да и во всех других, что он видел потом. Пришла осень, на дворе стало так же неуютно, как дома.

— Вечно он хнычет, этот парень, — сказала Мария. — Ну в точности его отец. Однако никто не может меня упрекнуть, что я балую его.

Желая быть хорошей мачехой, она стала выказывать меньше любви своему родному дитяти.

— Вот так история, — сказал однажды ее благоверный, возвратившись из Свеннборга. — Норвежца, того, что жил на Хульгаде и был не разлей вода с твоим первым мужем, посадили в тюрьму. Он признался в страшном преступлении. Много лет назад в Норвегии он убил женщину, да и здесь в Свеннборге — ты помнишь дочь еврея Сару, мать маленькой Наоми, или как бишь там ее кличут, той, что теперь залетела так высоко, — выходит Саре он тоже помог уйти в лучший мир.

— Страсть какая! — воскликнула Мария.

— Да, сидит как миленький в кандалах. А самое интересное — как все это вышло наружу. Он тяжело заболел, врач сказал, что ему не выжить, норвежец ему поверил, захотел облегчить душу и исповедался в содеянных грехах; но с этой самой минуты он пошел на поправку, здоровье вернулось к нему, и он прямо из постели больного попал на тюремные нары. Помилования ему не будет. он совершил два убийства, и к тому же промышлял контрабандой, то-то он и ездил все время на Торсенг.

— О да, — вздохнула Мария. — По нему было видно и по речам его слышно, что в нем сидит сам дьявол. Я и сейчас вздрагиваю, как вспомню, какие речи он вел прошлым Рождеством. А скрипка его звучала, как голос Каина. Слушать ее было омерзительно.

Она так хорошо помнила все это, что дрожала всем телом.

Ужин был на столе, Нильс пришел, а Кристиана никак не могли найти. Его ждали, его искали, но он как сквозь землю провалился. Было уже около одиннадцати.

— Проголодается — придет, — сказал отец.

— Я его мать, — сказала Мария. — Я лучше всех знаю, как дорог он моему сердцу. Найти я его должна, но за свои фокусы он заплатит.

Однако найти его не удалось.

Послеполуденные часы Кристиан провел в своем любимом местечке у ручья. Ветер закручивал вихрями палую листву, солнечные лучи были неяркими и холодными. Перелетные птицы улетели уже несколько дней назад, поэтому мальчик очень удивился, увидев совсем рядом с собой припозднившегося аиста, — может, он был в неволе, а стая тем временем улетела, потом он вырвался на свободу, и теперь ему предстояло одиноким пилигримом проделать долгий путь по воздушной пустыне к далекому югу.

Птица прыгала вокруг Кристиана — казалось, она совсем не боится его — и поглядывала на мальчика своими умными глазами. Кристиан вспомнил о гнезде на крыше дома еврея, ему подумалось, что это тот самый аист, и дорогие сердцу воспоминания детства нахлынули на него. В голове промелькнули рассказы отца об этих удивительных птицах; но стоило ему попытаться подойти поближе, как аист отлетал на несколько шагов. «Ах, если бы можно было забраться аисту под крыло и улететь с ним в далекие края!» — часто говаривал отец, и никогда еще подобное чувство с такой силой не охватывало его сына, как в эту минуту. «Улетать хотя бы в Свеннборг к крестному», — подумал он, пересек, замечтавшись, поле и луг, и тут аист гордо взмыл в вышину и полетел над лесом, а Кристиан, счастливый, каким давно уже себя не чувствовал, зашагал по дороге, ведущей в Свеннборг.

Лишь когда стемнело и мальчику захотелось есть, он вспомнил о доме и испугался, что так долго отсутствовал и что бросил гусей в поле. Будет уже совсем поздно, когда он вернется к матери и отчиму, и что они скажут? Кристиан остановился и заплакал: наверняка будут бить, а все из-за аиста.

Мальчик поручил себя Божьей воле и не стал поворачивать назад.

Становилось все темнее, вскоре не стало видно ни зги; тогда он взобрался на вал, внезапно выросший перед ним, прижался головой к стволу вербы, прочитал «Отче наш» и остался сидеть под деревом.

Вообще-то было часов девять вечера, никак не позднее. Кристиану показалось, что далеко-далеко между деревьями мелькает яркий свет; он слышал музыку, чудесные, нежные звуки долетали до его ушей, и он ловил их с таким благоговением, с каким блаженные души будут внимать гармоничным созвучиям на небесах. Норой ему казалось, что музыка льется из крон деревьев, порой — что из облаков на небе. А может быть, правду говорит предание, что лебеди поют, но только так высоко в небесах, что люди не могут их слышать? Может, сейчас их песни дошли до человеческого слуха? Облака заблестели, посветлело, все стало видно; всходила луна на ущербе, и ее неяркое сияние вызывало из тьмы кусты и деревья.

Кристиан забрел к усадьбе Глоруп и сидел на валу, ограждающем старинный парк. Музыка, которую он слышал, доносилась из главного здания, оттуда же исходил свет. Кристиана непреодолимо потянуло подойти ближе; он соскользнул вниз между кустами и очутился в парке.

Могучие старые деревья, тесно сплетясь ветвями, образовывали бесконечно длинную аллею; женская фигура из белого мрамора стояла, прикованная цепями к обломку скалы. Все, что Кристиан слышал, когда ему читали «Тысячу и одну ночь», о заколдованных садах и дворцах, казалось, превратилось в действительность в этом чудесном месте. А вдруг здесь ему помогут и он станет счастливым, как обычно становятся счастливыми герои сказок? Он прочитал вечернюю молитву и с богобоязненной надеждой подошел к статуе Андромеды, которая служила украшением парка. Разумеется, это была прекрасная принцесса, которую заколдовали и превратили в камень. Кристиан коснулся ее ноги — она была холодна как лед. В лунном свете ему показалось, что статуя взглянула на него с невыразимой скорбью.

Под сенью деревьев ни зги не было видно, и тем ярче выступали освещенные аллеи. На равном расстоянии друг от друга стояли каменные столбы, увенчанные массивными торсами. Они казались Кристиану карликами, охраняющими дорогу; точно такая же аллея с такими же столбами продолжалась по другую сторону озера с крутыми берегами, посреди которого находился небольшой островок, осыпанный пестрой осенней листвой, казавшейся в сумраке роскошными цветами. А в конце ее высилось главное здание, оно сияло огнями, подцвеченными пестрыми шторами, и оттуда лилась волшебная музыка. Аллея казалась бесконечной, и в этом, несомненно, тоже заключалось какое-то колдовство.

Наконец Кристиан очутился перед входом и при свете луны увидел исполинских каменных орлов, которые держали герб графов Мольтке; ему показалось, что это живые стервятники, и он испугался, что сейчас они расправят огромные крылья, подлетят и заклюют его, но птицы не шевелились. Тогда он поднялся по широкой лестнице, увидел сверкающие звезды светильников, которые висели под потолком на фойе зеркал; красивые женщины легко, как мыльные пузыри, проплывали мимо; мужчины были в нарядных костюмах. Кристиан не решился войти в волшебный замок, он осмелился только упиваться звуками, и одно это вливало жизнь в истомившееся сердце.

На лестнице лежало нечто вроде шерстяного одеяла — подстилка для господских собак, чтобы им не было холодно и жестко на твердом камне; в нее завернулся Кристиан, его голова устало склонилась, и он заснул. Ветер посыпал спящего мальчика желтой листвой. Сон перенес его на какую-то иную землю, частью которой он стал. Губы его беззвучно шевелились во сне. Дитя бедности на лестнице в холодную ночь, не большего ли ты стоишь, чем мраморный шедевр? Бессмертный дух обитает в твоей груди.

Музыка умолкла, свет погас, во всем обширном имении стало тихо, но тем полнозвучнее были мелодии и ярче свет, заполонившие душу Кристиана; во сне он находился в роскошном зале, красота которого теперь стала живой красотой природы. Стенами были летние облака, порталом — чудесная радуга, а орлы ожили, забили большими черными крыльями, и с перьев посыпались звезды. Звучала музыка, и танцующие кружились в воздухе, словно лебединый пух, а когда Кристиан с портала посмотрел в парк, он разглядел вдали чудесные голубые горы, о которых рассказывал ему отец, и с них рука об руку спустились Наоми и Люция; они приблизились к замку, он помахал им, они были уже совсем близко — и тут Кристиан проснулся. Луна светила ему прямо в лицо, и в первое мгновение ему показалось, что это продолжение его сна.

Дул холодный ветер; мертвая тишина царила кругом. Кристиан замерз, он был одинок и заброшен, и эта явь быстро и отчетливо дошла до него. Он встал, сделал несколько шагов; в вымершем здании, в длинных, прямых, как стрела, аллеях с белыми статуями было что-то жуткое; зубы у Кристиана стучали. Чтобы укрыться от резкого ветра, он зашел в небольшую рощицу; здесь была ложбина, вернее, небольшой песчаный карьер, и он спустился туда. Вдруг перед ним выросла фигура крупного мужчины.

— Кто там? Чего тебе надо? — спросил грубый голос.

— Господи Иисусе! — выдохнул Кристиан, падая на колени.

— Ты ребенок? — спросил мужчина.

Кристиан сказал, кто он такой и как попал сюда совсем один, и тотчас же очутился в объятиях мужчины.

— Ты не узнаешь меня? — шепотом спросил тот. — Не узнаешь своего крестного? Только смотри, говори тихо, совсем тихо.

И Кристиан обрел дар речи. Он прижался к крестному и расцеловал его в щеки.

— Как ты весь оброс щетиной! — воскликнул мальчик.

— Но от этого я не превратился в волка, который съел Красную Шапочку и ее старую бабушку, — ответил крестный.

— Ну да, эту историю ты когда-то рассказывал мне. Как давно никто не рассказывал мне историй! Мою скрипку они продали, из нотной тетради Нильс сделал воздушного змея — но все это будет не важно, если только ты возьмешь меня жить к себе.

Крестный обнял его за шею, на свой лад приласкал и ответил, что отправляется в путешествие, потому-то они и встретились в таком месте и в такой час. Луна уже поднялась так высоко над верхушками деревьев, что хорошо освещала их обоих. Лицо у крестного было изжелта-бледное, борода и волосы давно не стрижены. Кристиан сидел у него на коленях и слушал историю, которую рассказывал крестный, как бывало прежде, но ему не приходило в голову, что норвежец рассказывает историю собственной жизни.

— Однажды родился на свет добродетельный человек. А теперь я расскажу тебе, какое это было странное создание. Он лежал в колыбельке, весь белый и розовый, с невинными глазками, и все называли его ангелочком. Его собирались воспитать в невинности, но по ночам приходил сатана с черной козой и давал младенцу сосать ее молоко, так что в крови у него забурлила необузданность, но никто не замечал этого, потому что все его повадки были как у добродетельного отрока. Юношей он краснел от веселой шутки. Он читал Библию, но всегда натыкался на то место в Песни Песней, где лучше всего была описана красивая женщина, прекраснейшая из жен Соломона; читал он и о купающейся Сусанне, и о Давиде с Вирсавией. Никто не знал его мыслей, слова его были чисты, как свежевыпавший снег. Добродетельный человек гордился своей двойственностью и был бы рад, если бы его возили в железной клетке по всему миру, показывая людям, как редкостное животное. Ты знаешь, что старинным хмельным напитком — медом — можно выкормить василиска; дьявольское молоко — еще крепче, оно создало внутри у человека еще более страшную тварь; она гордилась собой, и добродетельный человек гордился собой. В нем было два самца, которые гордились своей двойственностью. Однажды оп гулял в лесу, и ему навстречу вышла лесовичка, прекрасная и нежная. Ее красота пробудила силы чудовища, и добродетельный человек превратился в объятиях лесовички в дикого зверя. Она звала на помощь, но весь этот случай был задуман дьяволом, и добродетельный человек сжимал ей горло до тех пор, пока ее голос не замер, а сама она не посинела и не застыла, а потом столкнул ее в пропасть. Но из ее прекрасного тела, пока он сжимал его в объятиях, вылезли змеи и ящерицы, они шипели вокруг него, у них выросли крылья, и они пели с деревьев и кустов: «Ты грешен, как и все другие». И черные ели кивали и говорили: «Ты — убийца». Тогда добродетельный человек бежал в чужие страны, где деревья не знали о его поступке и потому молчали; но ящерицы с крыльями полетели за ним, они пели в кустах, они стрекотали, как сверчки в углу у печи, — тогда он брал скрипку и играл для них и строил им гримасы, пока они не засыпали. Кровь его стала горячее, а соседская дочка… Да ты не слушаешь, мальчик, — перебил крестный сам себя и пробормотал: — Он спит; как хорошо спать вечно! Спать без сновидений! Это будет добрым делом.

Крестный провел рукой по лицу Кристиана, пальцы коснулись горла.

— В эту минуту смерть пересекает твой жизненный путь! Твоя душа чиста и невинна; если существует райское блаженство, ты имеешь на него право, и я толкаю тебя туда, помимо твоей воли освобождая от земной жизни. Ха! Как мало надо, чтобы стереть человека с лица земли! Но я не хочу! Пусть все они мучаются и страдают, как страдал я! Люди будут вонзать свои острые языки в твое нежное сердце, пока оно не обрастет жесткой кожей; их глаза будут злобно смотреть на тебя, пока в твои мысли не просочится яд. Люди злы. Даже у самого лучшего из них бывают мгновения, когда с его языка каплет яд, и, если ты его раб, ты должен молча целовать его руку с ненавистью в сердце.

Рано утром Кристиан проснулся. Поискал глазами крестного, но его не было. Мальчик поднял голову и увидел, что прямо над ним на ветке качается мертвец — рот судорожно раскрыт, глаза выпучены, черные волосы развеваются вокруг посиневшего лица. Кристиан вскрикнул, узнав крестного. На мгновение он прирос к земле от ужаса, потом побежал что есть мочи между шелестящих кустов и мчался, пока не добрался до изгороди и проселочной дороги. Лес остался за его спиной, как дурной сон, где раскачивалось ужасное видение.

XIII

В бурном море я живу.

Фартук — флаг на нашей мачте,

Парус — женская сорочка,

И одни лишь рыбы — рыбы.

Без штанов мои здесь шутки,

Их не жарю и не парю

И товарищей моих

Я сырыми угощаю.

Й. Баггесен

Да здравствуют морские волки!

Народная комедия «Каприччиоза»

Кристиан увидел впереди женщину и молодую девушку; он нагнал их, и они окликнули его по имени. Это были Люция и ее мать: они вышли из дому в такую рань, чтобы навестить дядюшку Петера Вика, чья шхуна сейчас стояла на приколе в Свеннборге.

Кристиан сбивчиво рассказал о крестном, повесившемся в лесу, и, из свойственного простому народу страха перед самоубийством, а также боясь оказаться замешанной в полицейское расследование, мать Люции прибавила шагу, а разговор между тем продолжался.

— О Господи Боже ты мой! — воскликнула женщина. — Вы что, вместе пошли туда ночью?

— Я встретил его там, — сказал Кристиан и признался наконец, что ушел из дома без ведома родителей.

— Что же ты наделал! Они, верно, места себе не находят. Возвращайся скорее домой. Конечно, достанется тебе на орехи, а может быть, даже и побьют, но ведь это пройдет и забудется.

— О нет, — вздохнул Кристиан, — разрешите мне пойти с вами. Не прогоняйте меня! Я буду кормить кур и уток, чистить птичник. А спать буду на гумне на своей вывернутой наизнанку одежде. Только не заставляйте меня возвращаться домой.

Он разрыдался и принялся целовать женщине руку и передник.

У Люции тоже выступили слезы на глазам и она стала просить за него:

— Пусть он останется у нас! Разве ты не помнишь, как сводный брат обижал его в церкви?

— Но у меня нет никаких прав на него. Я не могу забрать его у родителей.

— Он может хотя бы пойти с нами в Свеннборг. Дядюшка разрешит ему переночевать на шхуне, а завтра он вернется вместе с нами; ты сходишь к его родителям и замолвишь за него словечко, а когда гнев их поостынет, он пойдет домой. Согласна?

Кристиан печально посмотрел на девушку; она взяла его за руку:

— Не тужи! Моя матушка хорошо к тебе относится! — И Люция просительно посмотрела на мать.

— Ладно! — ответила та. — Господь привел тебя к нам; ну так оставайся. Этой ночью в Свеннборге ты будешь как у Христа за пазухой. А завтра вернешься с нами.

— Хорошо, — вздохнул Кристиан.

Женщина снова начала расспрашивать о крестном — что он был за человек, — и мальчик, как умел, отвечал на ее вопросы. Люция рассказывала о любимом дядюшке и его шхуне, на борт которой они поднимутся, об уютной маленькой каюте с красными шторами на окошках, между которыми висит дагеротип его покойной жены — она была шведка из Мальмё. Еще там висит полка с Библией, Псалтырем и книгами о приключениях Альберта Юлиуса и старая скрипка.

При этом слове глаза Кристиана сверкнули.

— Скрипка! — воскликнул он.

Только теперь он понял, насколько этот человек может быть любимым.

Около полудня они добрались до Свеннборга. С каким восторгом Кристиан вновь увидел Торсенг, бухту и весь дорогой его сердцу город; ему хотелось поклониться каждому дому, ведь это все были старые знакомые. Они поднялись по Мёллегаде, и мальчик увидел внизу дом крестного — ставни были открыты, а дверь заперта. Они подошли к причалу.

— Вот «Люция», — показала мать на шхуну.

— А вот дядюшка! — воскликнула Люция.

Теперь они чуть ли не бегом бежали.

Кристиан увидел толстого коротышку в ситцевой пижамной куртке в цветочек, с красным добродушным лицом. Это и был дядюшка Петер Вик.

— Кого я вижу! Глазам своим не верю! — воскликнул он. — Где это записать? Лисбет и моя любимая сухопутная Люция. Южный ветер принес вас с севера. Ну, переходите по доске!

— А она выдержит? — спросила Лисбет.

— Уж если она не проваливается под таким грузом, как я, то двух цыплят вроде вас и подавно выдержит. Как ты выросла, Люция! Прямо невеста. А этот юнец с тобой, — он показал на Кристиана, — никак, твои будущий супруг? Ну ничего, с годами станет мужчиной. Смотри в оба, мой мальчик, как бы она не сбежала от тебя прежде, чем ты успеешь надеть на нее обручальное кольцо.

— Просто удивительно, как здесь чисто и прибрано, — заметила Лисбет.

— Черт возьми, а ты думала, что мой корабль похож на свинарник? Нет, моя морская Люция каждый день моется и наводит красоту, как юная кокетка, а когда мы выходим в море, то соленая водица отдраивает ее еще чище. Палуба должна сверкать. По будням это мой променад, а по воскресеньям моя церковь. Но ваш визит — вот это сюрприз так сюрприз! Удачная мысль пришла тебе в голову, Лисбет!

— Честно говоря, — ответила та, — она пришла в голову не мне, а Люции; дочка покоя мне не давала, пока мы не собрались в путь.

— Я не видела тебя больше года, дядюшка, — сказала Люция.

— Будь я на двадцать лет моложе, а ты на пару годков постарше, Люция, не могу поклясться, однако, возможно, ты стала бы носить имя мадам Петер Вик. Но что поделаешь! К тому времени, как подрастают самые красивые девушки, глядишь — а ты уже стал старым моржом. Да, надо послать Эсбена, пусть принесет три порции похлебки и немного жаркого, вы пообедаете у меня на борту. Эсбен варит кофе с цикорием, которым не стыдно было бы угостить императора! Я научил его очищать цикорий кожей камбалы. Пошли теперь в каюту. Мне придется протискиваться боком, очень уж я растолстел. Ни с кем я в жизни не ссорился, кроме как с дверью моей каюты, она все норовит ущипнуть меня за бока. А ведь был и я когда-то тощий, как таракан!

Внутри все было именно так, как описала Люция. Короткие красные шторы шевелились перед маленькими окнами каюты, между которыми висел дагеротип мадам Вик. Над ними на полке лежали книги и скрипка; Кристиан уставился на нее во все глаза: простая и неказистая с виду, для него она была лампой Аладдина, повелительницей духов, могучих духов музыки.

— Следовало бы прорубить окна пониже, — сказала Люция, — тогда здесь было бы светлее.

— Пониже? — возразил Петер Вик. — Чтобы море залилось внутрь шхуны? Ты разбираешься в морском деле не лучше гуся, тот хотя бы умеет грести лапами. Вы, крестьяне, сухопутные крысы! Да, правильно написано про вас в книге, в истории о лодке, или корабленке. У людей не было денег купить большую шхуну, и купили они маленькую лодку, которая была привязана позади корабля; они думали, что это детеныш, который еще вырастет; они выпустили лодку на пастбище, но она не ела траву, тогда они подумали, что она больна или тоскует по дому, и заплатили шкиперу, чтобы он разрешил еще на год оставить лодку у матери, пока она не научится есть сама. «Смотри, как развеселилась!» — сказали они, когда лодка запрыгала по волнам вслед за большим кораблем. Ну как же, вы, крестьяне, первоклассные моряки!

Потом Петер Вик стал расспрашивать о Кристиане. Он услышал всю его горестную повесть, узнал и о том, что мальчик убежал из дому, но что касается крестного, тут, как он выразился, лучше всего предоставить этой истории плавать отдельно, они не хотят попасть в ее кильватер. Ночевать Лисбет и Люция отправились на квартиру Петера Вика в городе, сам же он остался на борту, где и для Кристиана нашлась койка. Только теперь, оставшись наедине, они познакомились поближе.

— Ну, мой мальчик, — сказал Петер Вик, — будем вдвоем сражаться против Оле Лукойе. Но он убаюкает нас, можешь не сомневаться. Раскачает и забросит на седьмое небо. Сейчас я приготовлю себе грогу, закурю трубку и немножко поболтаю с вами обоими. Ты ведь говорил, что умеешь играть на скрипке. Дайка я послушаю, как ты пиликаешь!

Прикасаясь к струнам, Кристиан дрожал от радости. Он сыграл несколько самых сложных пассажей из тех, которым научил его крестный.

— Да, конечно, — сказал, улыбаясь, Петер Вик, — это очень славная мелодия, если бы только ты сыграл ее в другой тональности. Ты играешь в норвежско-арабском духе. Твоя музыка ударяет в голову, как старый коньяк. А ты не знаешь такой, которая ударяла бы в ноги, заставляя людей пуститься в пляс?

Он взял скрипку сам и сыграл веселый танец «молинаски». Потом стал расспрашивать о доме и о сводном брате.

— Но почему ты не вел себя, как настоящий мужчина? — спросил он. — Надо было постоять за себя. Дал бы ему по чайнику так, чтобы свернуть носик в другую сторону. Продали твою скрипку? Стыд и срам! Ты должен стоять на собственных ногах; ну, а раз ты не мог стоять, ты сбежал. А, черт! Часто на земле ветер дует сильнее, чем на море. А кто был твой родной отец?

Кристиан рассказал.

— Знавал я его, — сказал Петер Вик. — Он участвовал в битве при Ливорно, был среди тех, кто прикрывал нас с тыла, с суши. Вот уж воистину храбрый был портняжка.

— Ах, если бы и мне повидать чужие страны! — вздохнул Кристиан. — О, будьте так добры, разрешите мне остаться здесь, на шхуне!

Он схватил моряка за руку, и глаза его были столь же красноречивы, сколь и уста.

— По мне, так оставайся, мне как раз нужен юнга, только бы твоя мать согласилась, но хочу тебя предупредить: мы не каждый день стоим в гавани! Мы, чтоб ты знал, выходим в море, где очень сильно качает, где ты не раз получишь холодную головомойку, а порой — оплеуху или крепкий подзатыльник от меня, только тебе уж некуда будет убежать, мой мальчик! И не каждый день мы, как сегодня, пьем кофе и едим сдобу. Ну, а теперь спи в коечке, ты лежишь в ней, как в ящике материного комода.

Петер Вик остался сидеть на палубе с грогом и трубкой, а Кристиан пошел и лег на узкое ложе. Надежда на Господа переполняла его мысли, вера в нем крепла.

По привычке он встал рано утром, что пришлось по нраву шкиперу.

— Ты встаешь с курами, спозаранку уже на ногах. Молодец! Но сейчас лучше бы ты взял курс на сушу и подождал, пока будут готовы твои документы и мамаша разрешит тебе уйти в плаванье. О Господи, он того гляди разревется! Не надо, море и так соленое.

— Пусть остается у тебя, дядюшка, — попросила Люция, которая в это время подошла и узнала, чем так огорчен Кристиан. — Матушка еще вчера сходила к его родителям и рассказала им все. У пего нет никого, кто был бы ему таким добрым родичем, как ты мне! — И ее ручонка нежно погладила морщинистую щеку дядюшки.

— Ну ты смотри на нее, она уже знает уловки покойной мадам Петер Вик, когда та хотела заставить меня плыть нужным ей курсом. Вы, женщины, большие искусницы в этом деле.

Люция не отступалась, пустив в ход все свое умение убеждать, и в конце концов Кристиану разрешено было остаться на судне до тех пор, пока не станет известно решение его родителей.

Уже в полдень следующего дня Мария пришла в Свеннборг одна, без мужа и сразу же разыскала шхуну. Она одновременно целовала и бранила сына:

— Да как ты смел вот так взять и убежать от нас! Ты вылитый отец, от него я тоже наплакалась. Я не собираюсь тебя бить, хотя это пошло бы тебе только на пользу. Что ж, испытай, каково оно — жить среди чужих людей. Я еще не забыла, как намучилась с твоим отцом. И клянусь, я ни в жизнь не вышла бы замуж второй раз, не будь у меня тебя. Бог свидетель, жизнь у меня не сладкая, но ты еще мал, чтобы это понять, сопляк несчастный! Ну ладно, плавай себе на шхуне, а если она потонет, и ты вместе с ней, будет у меня еще одна причина лить слезы!

Примерно таков был разговор, и Кристиан стал юнгой. Подписали своего рода контракт; единственным, что усвоил из него Кристиан, было его право играть на скрипке шкипера: эту мольбу он, запинаясь, высказал, когда его спросили, все ли он понял.

Теперь ему предстояло узнать, что такое нактоуз, штаг, фок и кливер, и вскоре он уже перелетал с каната на канат, как чайка, хотя прежде никогда не увлекался лазаньем и прыжками.

XIV

У поручней стою я,

Гляжу в пучину вод.

На темпом рифе, как на троне

Там дремлет царь морской,

И даже арфы струн не тронет

Он соyною рукой.

И над собой не замечает

Плывущие суда.

Лишь головой седой кивает

Им вслед он иногда.

Эйхендорф

Восемнадцатого октября на борту все было готово к отплытию. Кроме Петера Вика команда состояла из троих матросов; на борту было также два пассажира. Одна из них — пожилая гувернантка; в годы своего расцвета она выступала в труппе графа Трампе в Оденсе, но, по ее словам, покинула сцену, считая это занятие безнравственным; кроме того, она писала стихи, но только по-немецки, потому что возвышенные чувства, по ее мнению, можно выразить лишь на этом языке. Она ехала в Копенгаген, где ее наняли служить в каком-то аристократическом доме. Второй пассажир постоянно жил в Копенгагене; он был коллежским советником — чин, хлопотать о котором его в свое время заставила жена.

Шхуна с надутыми парусами прошла мимо больницы святого Йоргена и рыбачьего поселка, уходя, как казалось Кристиану, далеко в широкий мир. Китай или Копенгаген — для него это было одинаково далеко, одинаково ново. Им предстояло миновать острова и выйти в открытое море.

Пассажиры быстро познакомились, и не успела шхуна миновать Эрё, как коллежский советник с брюзгливым красноречием развернул перед слушателями картину своих радостей и страданий. Он тоже оказался поэтом, в свое время писал в газету «Афтенпостен» и ежегодник «Нюторсгаве» Паульсена, но под псевдонимом. Его подлинным коньком была элегическая поэзия; впрочем, писал он и каталоги для аукционов, рецензии и другие произведения.

— Но от этого не получаешь никакого удовольствия, — сказал он. — Корпишь, выискивая погрешности в стиле, просто зло берет, а представляешь сочинение на суд публики, так она же на тебя и накидывается, Irritabile genus[12], как сказал Гораций о поэтах. Я пробовал свои силы во всех стихотворных формах Горация: асклепиадической, алкейской и сапфической. Новейшие поэты упускают их из виду, и это не может не оскорбить воспитанный на классике вкус; я также поднял свой голос, я выступал против этого, возмущался и возмущал многих других; они бранили меня и писали на меня эпиграммы, но я в газетах читаю только то, что сам написал. Однако на свой день рождения я получил с посыльным бумажонку с грубыми оскорбительными виршами.

Возмутительно, что люди хотят писать, а сами не знают грамоте, все равно как если бы хотел держать речь человек без единого зуба во рту! Эту мысль я должен записать, — перебил он сам себя, вполголоса повторил ее и записал карандашом. — . Видите ли, йомфру, я никогда не теряю того, что может пригодиться; если мне приходит в голову забавная мысль, что бывает часто, я ее записываю. Должен вам сказать, что я взял на себя переписывание ролей в нашем театральном обществе, и, подобно Жан-Полю[13], я держу у себя в ящике стола записочки с удачными мыслями и вписываю их в роли. Это очень улучшает их.

Тут и гувернантка рассказала, что она уже одиннадцать лет ведет дневник по-немецки.

В них обоих прежде всего бросалась в глаза реальность повседневной жизни, достойная быть предметом низкой комедии; но мы могли бы ухватить в них также и красивую, поэтическую сторону, которая есть у всех нас, пусть проявляется она у иных только в редкие мгновения. Даже в смешной гувернантке было нечто глубоко трогательное. Она рассказала, например, что как-то целый год прожила на жидком чае; она пила его утром, в обед и вечером — это было единственное, на что бедная женщина могла заработать своим прилежанием. Ее idee-fixe была сама по себе прекрасна: она заключалась в том, что целью и смыслом нашей жизни является добродетель. Коллежский советник был верным приверженцем старины и ничего нового не признавал — не его была вина, что небо не наделило его гением двуликого Януса, который одинаково хорошо видит, глядя и вперед, и назад.

Когда солнце стояло в зените, шхуна покинула лабиринт бухт и фьордов и вышла в открытое море. Точно морской страус, бегущий по бескрайней пустыне океана, шхуна, слишком тяжелая, чтобы подняться в воздух, тем не менее походила на птицу. Надутые паруса напоминали расправленные крылья. Кристиан видел, как родные берега все больше изменяют свои знакомые очертания; быстрота движения, свежий ветер и новизна всего окружающего навели его на неожиданные мысли.

Сырой туман, поднявшийся с моря, поглотил последние лучи солнца. Стало темно. Свет фонаря за кормой освещал лишь ближайшие канаты. Волны с однообразным плеском бились о борт судна, которое на большой скорости проплывало над дворцом морского царя. Длиннобородый царь наверняка сидел внизу и смотрел на киль шхуны… Вдруг судно на что-то наткнулось, послышался громкий крик, и снова наступила тишина, однако волны плескались сильнее, и внизу, под ними, что-то словно бы скреблось.

— Господи Иисусе! — воскликнул рулевой и сделал резкий поворот.

Высоко подняв фонарь, обнаружили лодку, Кристиан получил приказ звонить в колокол. Все было напрасно. В ночной темноте они наскочили на лодку с людьми. И Кристиан подумал о смерти.

Да, умереть… Таится в слове жало.

Но мы об этом знаем слишком мало.

Прекрасен смерти дар и так велик,

Что пет поэта, кто б его постиг.

Когда бы разум то открыл для нас,

В могилу б поспешили мы тотчас.

Мы дети здесь, и знают все на свете,

Что многого понять не могут дети.

— Как холодно, — пожаловался коллежский советник, выглядывая на рассвете из своей каюты.

Лицо у него было мертвенно-бледное, а желтый шелковый платок придавал ему еще более жалкий вид. Сильный ветер разорвал туман на отдельные тучи, на темно-зеленом море выделялась белая пена.

— Погода не внушает доверия.

— Да, здорово она распустила губы, — ответил Петер Вик, кивая на потоки дождя.

— Вам уже приходилось бывать в море при такой плохой погоде? — спросила гувернантка.

— Чем плоха погода? Наоборот, она так благоприятна, как только можно пожелать! При штормовом ветре шхуну качало бы еще не так!

Он умолк и, стоя у руля, вглядывался в пенящееся море.

— Ну, я-то подготовился к морской болезни, — сказал коллежский советник, — у меня ноги обернуты пергаментной бумагой, живот — оберточной, в подложечной ямке — мускатный орех, а для еды — кусочки лимона с пряностями.

У гувернантки была только зеленая шерстяная нитка на левом запястье да совет всегда поворачиваться лицом к ветру.

— Не надо думать о том, что вам может стать плохо, дорогая йомфру, — сказал коллежский советник. — Давайте я прочитаю вам небольшую статью. Это предложения, с которыми я обращаюсь к дирекции королевских театров. Может быть, это вас отвлечет.

«Прежде всего каждый певец должен петь любую партию, какую ему дадут; бас или тенор, главное — голос у него есть, значит, он должен петь». Как вы понимаете, йомфру, это многое изменило бы к лучшему.

«Во-вторых, каждый автор должен нести ответственность за свое произведение. Если выручка за первый и второй спектакль не достигает определенной суммы, он должен возместить театру недостающее». Как вы понимаете, сборы сильно вырастут, а ведь это главное; кроме того, поубавится писательский зуд у начинающих авторов.

— Мне на самом деле очень плохо, — сказал гувернантка.

И тут же верхушка большой волны перелилась на палубу и добавила соли в свежеиспеченный театральный регламент.

— Возьмите кусочек лимона, — предложил советник.

— О Господи, — вздохнула она. — А ведь, находясь на суше, я так люблю море!

— Очень оригинальное высказывание, — заметил он. — С вашего разрешения, йомфру, я запишу его и использую.

Он вынул записную книжку и начал писать. Петер Вик попросил йомфру спуститься в каюту.

Советник же остался наблюдать искусство кораблевождения: хотел написать о нем статью, ибо не было предмета, о котором он бы не писал — от навоза до характера Гамлета, — и во всем разбирался одинаково хорошо. Поэтому он надеялся, что правительство однажды обратит на него внимание и возьмет его на службу либо инспектором конных заводов, либо главным лоцманом, либо директором театра; в любой области его пригодность была очевидна.

На следующее утро советник сидел и созерцал крутой утес на острове Мён, мимо которого они проплывали. В руках он держал рукописное собрание стихов гувернантки, в котором, к сожалению, отсутствовало стихотворение, посвященное тому месту, где они сейчас находились, «Beim Anblick der Insel Möen im Mondschein»[14], - она написала его в Копенгагене за изучением «Юношеских странствий» Мольбека[15], где этот утес был представлен в сверхнатуральную величину.

— По-латыни он называется «Insula Моnа», — сказал советник. — Как удивительно звучен язык древних! Вот это были люди!

Он погрузился в тихий восторг по поводу того, что две тысячи лет назад люди были умнее, чем мы, потом взял записную книжку и занес туда эту блестящую мысль.

К вечеру из залива Кёге-Бугт возникли башни Копенгагена и Кристиансборг; они были едва различимы, и не успел глаз воспринять их контуры, как стемнело. Так иногда всплывают в памяти обрывки странного сновидения, но только мы хотим представить себе картину в целом, как на них опускается тьма; однако если мы знаем, что наступающее утро наверняка высветит для нас очертания Копенгагена, то неизвестно, увидим ли мы когда-нибудь отчетливо ту, иную реальность.

Все больше судов встречалось им; вдали засветились огоньки Копенгагена и Амагера. Кристиан услышал скрип раскручивающегося брашпиля: шхуна бросила якорь; рядом послышались голоса; Петер Вик спустился в лодку, советник и гувернантка, сунув в руку юнге несколько скиллингов, последовали за ним.

Уже этой ночью они будут спать в большом удивительном городе. Но Кристиан только завтра утром увидит его. Намного ли он больше Свеннборга? Похожи ли дома на замок на Торсенге и есть ли здесь музыка? Пока Кристиан думал обо всем этом, протрубил егерский рожок из Цитадели; ветер донес по морю нежные, печальные звуки; и Кристиан сложил руки для молитвы.

XV

И я побывал однажды в танцевальном зале.

К. Дальгрен

Едва занялся день, Кристиан был уже на палубе. Если бы перед ним открылся город с домами из мрамора и дворцами из прозрачного стекла, он бы не удивился — его воображение было готово ко всему. Он думал, что будет потрясен, но увидел совсем не то, чего ожидал. Много кораблей, несколько домов, а на узкой косе слева — ряд высоких строений, которые, казалось, плыли по воде.

Взошло солнце и осветило множество недостроенных кораблей на верфях, где уже появлялись рабочие; шхуна скользнула в широкую протоку, и показались дома, башни и мосты; они плыли словно по улице — это был Нюхавн. Высокие дома громоздились по обе стороны — ни в одном доме в Свеннборге не было так много этажей. Большие и маленькие суда стояли бок о бок в широком канале, и на каждом развевались пестрые флаги, потому что здесь, в порту, была свадьба, в честь которой и подняли флаги все корабли. Они выглядели так великолепно, как будто вот-вот ждали приезда короля. По узким улочкам с обеих сторон канала с шумом катили кареты и экипажи, люди шумели и кричали, мужчины и женщины, разодетые, как господа, проходили мимо друг друга, не здороваясь.

«Люцию» подтянули к пирсу и пришвартовали.

Там, где кончался канал, была площадь, и оттуда доносилась музыка, такая праздничная и чудесная, — видно, и впрямь здесь, в большом городе, было одно сплошное гулянье и веселье! День промелькнул, как один час, а когда стемнело и флаги спустили, во всех окнах зажегся свет в честь жениха и невесты; сияющие огнями дома освещали канал и отражались в воде. Шарманщик играл свою печально-веселую мел од то.

Кристиан молил Бога о том, чтобы навсегда остаться среди этого великолепия и красоты.

Петер Вик уже уехал в гости; двоим матросам было разрешено сойти на берег, Кристиан попросил взять его с собой. Один стал возражать: не вести же мальчишку к Стефановой Карете! Но все же Кристиан выпросил разрешения пойти с ними. Они ступили на сушу, пересекли большую площадь. Здесь восседал на коне бронзовый король, а вокруг возвышались четыре огромных черных фигуры. Здания, которые видел Кристиан, казались ему дворцами, а на улице, на которую они свернули, его ослепили модные лавки, одна великолепнее другой. Толкотня была, как на ярмарке; мимо проезжало больше экипажей, чем в Свеннборге, когда в ратуше давали бал. Потом улицы стали узкими, но дома были такие же высокие и красивые. Важные дамы, такие нарядные, точно собирались на бал, стояли у открытых окон и кивали им приветливо и дружелюбно, как добрым знакомым. На углу улицы, на холодном, грязном камне перед домом сидела молодая, бледная, как смерть, женщина в лохмотьях; маленький полуголый мальчик плакал, положив голову ей на колени, болезненно-желтый младенец сосал исхудавшую грудь, а она, откинув голову назад, бормотала проклятья, и казалось, не замечала ни старшего ребенка, ни младшего.

— Она больна! — воскликнул Кристиан. — Может быть, надо рассказать о ней какой-нибудь из важных дам?

Матросы засмеялись и повели его в переулок, где из низенького, мрачного на вид дома доносились звуки флейт и скрипок. Они вошли в этот дом.

Чудесные ликующие звуки наполнили душу Кристиана, свет многочисленных свечей в люстрах и бра ослепил глаза, хоть вокруг и плавали облака серого дыма. Кристиан сиял шляпу и вежливо раскланялся на все стороны. Никто этого не заметил. Мужчины были вовсе не при параде, но тем великолепнее выглядели дамы, и щеки у них алели, как розы. Один мужчина танцевал, не вынимая трубки изо рта, и выпускал через плечо своей партнерши густые клубы дыма. У дверей совсем юная барышня прижалась к кавалеру, — наверное, они были помолвлены. Тут в зал вошла высокая дама в белом платье, с цветами в волосах и бутылкой пива в руках — Стефанова Карета собственной персоной. Она была хорошо знакома с матросами, более того, наверняка состояла с ними в родстве, потому что радушно обняла и расцеловала обоих. Это была исключительно любезная дама. К Кристиану она тоже обратилась дружески и просто, как к старому знакомому, и угостила его пуншем; он поцеловал ей руку, а она ласково отвела назад волосы, упавшие ему на лоб. У этой дамы, несомненно, было доброе сердце.

С величайшим почтением и благодарностью покинул Кристиан ее дом. Сказка о крестьянском мальчике, ставшем императором, пришла ему на ум. О, если бы эта благородная дама приняла в нем участие, он мог бы сделаться скрипачом, играл бы в оркестре у нее в доме или стал бы кем-то еще более важным, но это непременно было бы связано с музыкой.

На улице стало довольно тихо — ведь был уже поздний вечер, но в доме у Стефановой Кареты Кристиан не заметил, как прошло время. Все еще слышалась музыка флейт и скрипок, а через отверстия в форме сердечка, вырезанные в ставнях, вырывался длинный луч света. В соседнем переулке раздался свисток стражника, громкие голоса — там был какой-то скандал. Немного погодя появилась странная процессия: стражники несли на плечах лестницу, к которой была привязана молодая женщина, такая же разодетая, как дамы в танцевальном зале. Кристиан не знал, что и думать об этом городе и этих людях. Они вернулись на шхуну; дома вокруг все еще сверкали иллюминацией, огни отражались в воде. Матросы строго запретили мальчику рассказывать Петеру Вику о том, где они были.

Переполненный впечатлениями дня и вечера, Кристиан долго не мог заснуть. Одна мысль особенно живо владела им: ах, если бы остаться здесь навсегда! Дама, которая поцеловала и приласкала его, казалась ему такой доброй и могущественной. Да, он доверится ей! Она многое может сделать для него и наверняка сделает, если он сумеет объяснить ей, как сильно его стремление, как велика его тоска. Он истово помянул ее в своей вечерней молитве и, твердо решив, что однажды тайком придет к ней днем и один, наконец уснул.

На следующий день Кристиан сидел на самой верхотуре и смолил снасти; перед ним открывался широкий обзор: справа большая площадь с бронзовой статуей, слева, за Хольменом, темно-синее море и шведский берег, но больше всего привлек его внимание сад, расположенный совсем близко, за низкой стеной, у которой была пришвартована шхуна. Там росли диковинные, редкостные растения, высился большой тополь, и все это очень напоминало сад еврея, который Кристиан видел ребенком. Низкие стеклянные дома, внутри которых виднелись зеленые ветки, были разбросаны там и сям между изгородями и клумбами с великолепными осенними цветами. Это был ботанический сад. Все, что Кристиан до сих пор видел в Копенгагене, было чудесно — а ведь ему говорили, что он еще ничего не видел. Да, здесь он хочет остаться; с Божьей помощью у него это получится. Как только ему снова разрешат побродить по улицам, он разыщет приветливую добрую даму, с которой были связаны все его надежды.

Через неделю был день рождения королевы; все суда в гавани подняли флаги, на улицах звучала музыка и горели фейерверки. Кристиану разрешили погулять одному; теперь дело было только за тем, чтобы найти узкую улочку, гдё он был в первый вечер.

Широкую великолепную улицу с множеством модных лавок Кристиан нашел быстро. Пестрые портьеры развевались вокруг дверей, забавнейшие игрушки красовались в витринах, а вывески у подвалов и первых этажей были как настоящие картины, которые не стыдно повесить в парадной гостиной. Мальчик бродил по улицам и смотрел во все глаза. Той, которую искал, он не нашел, зато вышел на большую площадь, где вода била плотными струями и играла золотыми яблоками в честь сегодняшнего праздника. Да, Копенгаген великолепный город, но как же найти ту даму? Оставалось только еще раз увязаться за матросами, когда они пойдут к ней, и тут уж постараться лучше запомнить дорогу.

Вечером город сиял разноцветными огнями, на площади опять полыхали фейерверки, рассыпая снопы красных искр, подобных развевающимся огненным волосам; король с королевой в роскошной карете проследовали в театр.

— Когда-нибудь мы с тобой тоже пойдем в театр, — сказал Кристиану Петер Вик. — Там ты послушаешь музыку и увидишь веселое представление.

Как будто может быть музыка прекраснее той, что он слышал на улицах! Как будто где-нибудь может быть веселее, чем в доме нарядных дам!

Они как раз шли переулком. Кристиан узнал его: свет пробивался сквозь сердечки, прорезанные в ставнях. Ну конечно, это был тот самый дом! Кристиан постарался точно запомнить место и улицу.

В воскресенье утром мальчик попросил разрешения пойти в церковь. Он надел свою лучшую куртку, действительно пошел в ближайшую церковь и подпевал там мелодии органа без слов, поскольку Псалтыря у него не было, а потом отправился на поиски и нашел нужную улицу. Ставни в доме были закрыты. Он пошел по длинному темному коридору и отыскал дверь, но, прежде чем постучать, преклонил колена, прочитал «Отче наш» и помолился о том, чтобы Господь склонил сердце доброй дамы помочь ему найти путь к музыке; чего в точности ему хотелось, он и сам не знал.

Кристиан постучал в дверь.

Ему открыла неопрятно одетая старуха и спросила, чего ему надо. Объяснение мальчика звучало неубедительно, и она уж совсем было собралась захлопнуть дверь перед его носом, но тут за ее спиной появилась сама Стефанова Карета в весьма легком утреннем капоте и сапожках со шнуровкой, отделанных пушистым мехом.

— Это ты! — сказала она ему, как старому знакомому, улыбаясь всем лицом. — Тебя прислал Сёрен?

Старуха отступила в сторону. Кристиан поцеловал даме руку и весьма наивно стал рассказывать о своем стремлении к музыке, о том, как плохо ему было дома и как получилось, что он оказался в людях.

— Да, мой хороший, — кивала дама. — Я и сама люблю музыку. Если бы ты хоть был девочкой!

Она потащила его к открытому буфету, дала ему пунша и яблок, потом разразилась веселым смехом.

— Ты не иначе как гений, или как там это называется, — сказала она.

Тут из соседней комнаты появились еще несколько благородных дам, одетых так же легко. Выслушав историю Кристиана, они почему-то смеялись и глупо на него таращились.

На что он мог надеяться, что она ему обещала? Покидая дом, мальчик был вне себя от радости: она протянула ему руку, назвала его гением и наказала не падать духом — он непременно добьется успеха.

Кристиан и сам был уверен в этом, как всякий истинный гений, отдающий свою судьбу в руки состоятельного человека, будь то мужчина или женщина. Надо сказать, что последние чаще бывают способны оценить истинный гений — примерно так же, как оценила она!

XVI

А л и н а.

Да, то Иоанна, сестра.

Л у и з а.

На нас она не поглядела.

Ф. Шиллер

Орлеанская дева[16]

— Сегодня мы пойдем в театр комедии, — сказал Петер Вик и повел Кристиана с собой.

Существует анекдот о крестьянине, который в первый раз в жизни попал в театр: в вестибюле он сразу направился к билетной кассе, просунул голову в четырехугольное окошечко и ждал, полагая, что сейчас ему будут показывать картинки, как в волшебном фонаре. Кристиан вполне мог поступить так же — ведь он никогда прежде не бывал в театре. Для него зрелищем было все, от караула солдат, выставленного в вестибюле, до сплошного людского потока, поднимавшегося по лестнице.

— Сейчас мы попадем в комод, — сказал Петер Вик. — У нас с тобой места в верхнем ящике. Как видишь, нижний ящик немного выдвинут, чтобы дамы не помяли свои наряды.

Они сели на переднюю скамью. Кристиан затаил дыхание: театр напоминал ему большую церковь.

— В этих кроватях с балдахинами по обе стороны от нас будут сидеть король и королева, — сказал Петер Вик. — Большое размалеванное одеяло впереди поднимется вверх, как парус на шхуне, потом выйдут бабенки и начнут дрыгать ногами, сначала одной, потом другой, совсем как муха, упавшая в кувшин со сливками!

Свечи ярко горели над позолоченными ложами, где сидели богато разодетые дамы. И вот появился король в сопровождении всего двора. Кристиана охватил безотчетный страх, и одновременно нахлынула радость: он в одном зале с королем, стоит ему громко крикнуть, и король услышит и непременно спросит: «Кто там кричит?»

Воцарилась полная тишина, а потом море звуков наполнило зал. Началась пьеса, и Кристиан услышал пение, какого не слыхивал никогда прежде. Слезы навернулись ему на глаза; он постарался скрыть это, зная, что над ним будут смеяться. Само небесное блаженство не могло превзойти счастья сидеть здесь вечно, а между тем вокруг говорили, что пьеса была скучновата, вот после нее начнется по-настоящему интересное — великолепный балет «Рольф Синяя Борода».

Музыка зазвучала как человеческие голоса, более того, как сама природа. Кристиану казалось, что он слышит грозу в ту ночь у источника, когда деревья гнулись словно тростник, а палые листья вихрем завивались вокруг его ног. Кристиан слышал ветер, подобный тому, что завывает вокруг мачты и снастей, но теперь он пел мелодично и восхитительно, это напоминало скрипку крестного, но было гораздо прекраснее.

Занавес взвился вверх. Убитые жены Рольфа Синей Бороды в белых саванах парили вокруг ложа своего убийцы; музыка говорила могучим языком смерти, и воображение Кристиана на мощных крыльях летело вслед романтической поэзии. Как он завидовал детям, танцевавшим перед Изаурой! Как ему хотелось быть в их числе! Более счастливой судьбы, чем у них, не было ни у кого на свете. О, если бы он посмел прокричать о своем стремлении, о своей мечте сидящему здесь королю, тот без сомнения, услышал бы его и помог ему! Но Кристиан не решился. Жизнь актера казалась ему волшебным воплощением счастья и красоты — не он один питает такие иллюзии.

В Париже идет балет «Хромой бес» — там все шиворот-навыворот, это противоположность тому, что зрители привыкли видеть. Мы как бы переносимся на сцену и оттуда смотрим на воображаемый зрительный зал; кулисы повернуты неразрисованной стороной, задник поднимается, как занавес, а за ним открываются ряды партера, где публика аплодирует и свистит. Танцующие на сцене повернуты к настоящей публике спиной. Таким образом сценически раскрывается мысль автора, и она сразу становится понятной — но если бы так же легко могли мы заглянуть в человеческие сердца, какой мир теней, полный страстей и слез, открылся бы перед нами! Эта толпа веселых, танцующих женщин видит у себя дома только бедность. Один из хористов мог бы занять ведущее место на сцене, но дирекция его не ценит, а режиссер терпеть не может. В театральном государстве человек, как в древних Афинах, находится под властью тридцати тиранов. Жалованье у артиста такое, что впору ему и его семье добиваться пропуска в бесплатную столовую для бедных. Авторы не получают пенсии, может быть, затем, чтобы мысль о нищей старости поддерживала в них необходимый трагический накал…

— Вот сидит Наоми! — воскликнул вдруг Кристиан, внезапно разрушив чары. — Да, это она!

Он отвел взгляд от волшебного мира на сцене и не видел, как борется Изаура с искушением открыть запретную комнату; взгляд его был устремлен на стройную, хорошенькую девочку с черными газельими глазами и южным цветом лица. Она сидела в первом ярусе среди других нарядных дам.

— Мы вместе играли, — объяснил Кристиан Петеру Вику и с этой минуты не знал, куда смотреть — на сцену или на Наоми.

Скоро, увы, слишком скоро великолепное зрелище подошло к концу, и все ринулись прочь так поспешно, будто за ними гнались. В давке Кристиан тщетно пытался отыскать взглядом Наоми, но она исчезла; быть может, это она сейчас промчалась мимо в грохочущей карете.

Музыка еще во всей полноте звучала в ушах Кристиана, весь спектакль живо вставал перед его глазами — с такой живостью звезды видятся человеческому глазу еще долго после того, как погаснут. Теперь Кристиан понял, что происходящее с ним — это нечто более высокое и благородное, чем повседневные занятия обычного человека; звуки пробудили его собственный талант, и он стремился к воплощению. Он угадывал в своей душе жемчужину, священную жемчужину искусства; мальчик не знал, что она, так же как и морская жемчужина, чтобы засиять во всей красе, нуждается в ловце, который поднимет ее на свет Божий, а также в раковине или устрице, к которой она могла бы прирасти, то есть в высоком покровительстве.

— Похоже, ты с удовольствием прыгал бы вместе с ними, — заметил Петер Вик.

— О да! — пылко воскликнул Кристиан.

— Это незавидный кусок хлеба, мой мальчик! — покачал головой шкипер. — За то, что мы с тобой платим по три марки, им приходится кривляться перед нами.

Нет, с этим Кристиан не мог согласиться: ведь король и тысячи людей смотрели и слушали с благоговением, как внимают пастору в церкви. Мальчик помнил весь спектакль до мелочей, и на фоне этого великолепия перед ним витал образ Наоми, любимой подруги детских игр.

Обуреваемый роем мыслей, лежал он на узкой койке под низким потолком каюты; сырой осенний туман разлился по палубе и укрыл шхуну, так же как сам Кристиан внутри шхуны был укрыт от всего большого города и забыт всеми. Быть может, это было прообразом его будущего — такое ведь не раз случалось с одаренными людьми. Талант подобен яйцу, которое нуждается в тепле и должно быть оплодотворено удачей — иначе из него не вылупится птенец.

Было далеко за полночь, когда веки мальчика смежил сон.

И еще много вечеров подряд сидел он один в маленькой полутемной каюте; в гавани не теплилось ни огонька; он то проигрывал на скрипке то, что запомнил из «Рольфа Синей Бороды», то пытался подобрать мелодию, которая передала бы песнь ветра в снастях шхуны. Из обрывков музыки, ежедневно доносившейся до него с главной улицы, в его памяти сохранились целые такты, и он играл их в пестром попурри. Часто его посещала надежда, что та приветливая дама, его добрая фея, неожиданно появится на борту и мановением волшебной палочки изменит его жизнь. Думал он и о Наоми: она все-таки любит его, она ведь плакала, когда они расставались.

Однажды вечером он опять остался совсем один на шхуне, а большой дом у самой воды сиял огнями и оттуда доносилась чудесная ликующая музыка. Там танцевали. Все это напомнило ему вечер в Глорупе. Он стоял, прислонившись к мачте, и вдыхал аромат мелодий.

Вдруг ему пришла в голову одна мысль: он взобрался по снастям и оказался на одном уровне с залом, где танцевали. Одно из верхних окон было открыто, и через него он разглядел все нарядное общество. Оно состояло в основном из детей — это был чудесный детский бал. Все были веселы и празднично одеты. Большие картины висели на стенах; две мраморных статуи стояли высоко на блестящих консолях, а вокруг горели свечи, отражаясь в зеркалах, удваивающих их свет. Мимо него проплыла в танце тоненькая прелестная девочка; ее черные как смоль волосы волнами падали на красивые детские плечики, живые темные глаза лучились весельем.

— Наоми! — громко крикнул Кристиан.

Девочка удивилась, посмотрела по сторонам и засмеялась. Кристиан видел только ее, она одна была в его мыслях. Он соскользнул со снастей, перепрыгнул на берег и вошел в дом. Поднялся по лестнице, идя на звуки музыки, открыл двери и оказался посреди великолепного, ярко освещенного зала, в гуще нарядных детей, изумленно взиравших на бедного юнгу, который теперь, ослепленный свечами и всей этой роскошью, в какой-то мере образумился и оробел.

— Чего тебе надо? — спросили несколько подростков.

По их глазам было ясно видно, что их отцы обладают состоянием или должностью, которые обеспечивают им всеобщее уважение. Они были из тех нулей, которые не придают достоинства семье, а сами пользуются уважением благодаря цифре, которая им предшествует.

Наоми тоже подошла ближе и с любопытством смотрела на мальчика. Она улыбалась — ну, разумеется, она узнала его. Кристиан взял ее за руку и с запинкой произнес:

— Наоми!

Она покраснела до ушей.

— Грязный оборванец! — воскликнула она и вырвала руку. Тут подоспел слуга.

— Чего тебе надо? — спросил он весьма нелюбезно, толкнув Кристиана в плечо.

Кристиан пробормотал что-то невнятное, а слуга сказал, что парень ошибся адресом, здесь, мол, ему делать нечего. Кристиана вывели на лестницу; он не посмел противиться и, полный горечи, спустился по ней и вернулся на шхуну. Там, обхватив руками мачту, он заплакал тяжелыми крупными слезами, а веселая танцевальная музыка между тем, ликуя, лилась из дома Наоми.

Обида детской души столь же глубока, как самое большое горе взрослого человека; в страдании у ребенка нет надежды, рассудок не протягивает ему руку помощи, в тяжкую минуту ему не за что ухватиться, кроме самого горя. Она сделала вид, что не узнала его, а ведь он любил ее как сестру! Он познал в полной мере, как чувствуют парии свою принадлежность ко всеми презираемой касте. Оковы, стеснявшие его душу, в этот миг стали еще тяжелее. Сверстники в деревне насмехались над ним, называли помешанным; Наоми, которая когда-то понимала его, теперь отвернулась от «грязного оборванца».

Вот в такие-то минуты pi строится жизненный опыт. Веселье и ликование в том богатом доме было бенгальским огнем, который осветил заключительную сцену драмы Кристианова детства. Он снова взобрался по снастям, заглянул через открытое окно в зал, где счастливые дети рука об руку скользили под звуки жизнерадостной музыки, слуги разносили дорогие кушанья в хрустальных чашах и чудесные фрукты, каких он никогда и не видывал, а посреди зала стояла черноглазая Наоми, и смеялась, и хлопала в ладоши. А снаружи шел холодный мокрый снег, и серый туман окутал своим влажным плащом «грязного оборванца», крепко державшегося за отсыревшие снасти.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

— Я помчусь

Белой гладью моря!

— Не страшись, ведь сам Мороз

Долго строил и надежно

Этот мост.

А Морозу верить можно.

Кристиан Винтер

На берег наступает лед,

Из трещин пена бьет и бьет,

Громово фыркают валы.

А.Г. Эленшлегер

Зима в этом году выдалась суровая, лед лежал толстым прочным слоем между Зеландией и Сконе. Шведский крестьянин, который всегда первым обновляет выстроенный морозом мост, уже проложил санный путь в Данию. Хотя поговаривали, что над фарватером, там, где проходит течение, лед еще не очень крепок, по нему перегоняли скот. Между Копенгагеном и расположенной в четверти мили от него крепости Трекронер протянулась широкая дорога, разъезженная, как настоящий тракт; вдоль нее вились тропинки для пешеходов. Там, где несколько месяцев назад уверенно покачивались в глубокой воде большие трехмачтовые корабли, сидели теперь старухи за накрытыми столами и продавали пшеничный хлеб и разные напитки; были разбиты палатки, на которых развевались на фоне морозного голубого неба датские флаги, и днем вокруг них кишмя кишел народ; суда вросли в лед так крепко, как обломки затонувшего корабля врастают в песчаное дно. До самого шведского берега, насколько хватал глаз, двигались в обе стороны черные точки — люди ехали или шли из одной страны в другую.

Ледяное и снежное поле в четыре мили, разумеется, отличалось от обычного поля: стоило подняться сильному ветру, и вдобавок течению изменить направление — и за несколько минут лед мог вскрыться; но, как виноградари выращивают свои лозы на теплой лаве и безмятежно спят рядом с вулканом, крестьянин спокойно едет по льду, утешаясь мыслью, что все в руке Божьей.

Как мы знаем, покойная жена Петера Вика была шведкой родом из Мальмё; там жила ее семья. Шкиперу, чье судно зимует, вмерзши в лед, заняться нечем. Теперь, когда в Швецию была проложена дорога посуху и люди так и сновали туда и обратно, Петеру Вику тоже захотелось прогуляться, и он взял Кристиана с собой.

Они пустились в путь ярким солнечным утром. Зунд был похож на обычную равнину; в некоторых местах ветер намел снег в небольшие пригорки, в других, наоборот, как бы смел его, и островки гладкого льда напоминали пруды и озерца.

— Ну, — сказал Петер Вик, — теперь только бы выдержала крышка, а не то мы окажемся на дне горшка, где нет ни солнца, ни огонька. Но мы с тобой морские волки, затвердел лед или нет, мы все равно пойдем.

Когда они уже отошли на милю от берегов Зеландии, задул сильный ветер, нагнал темные тучи, но Петер Вик продолжал шутить и смеяться. Навстречу им попалось стадо скота; пастух заверил их, что лед хороший, крепкий, но погода к концу дня наверняка изменится.

— Хорошенькое будет дело, если лед вскроется, пока мы будем на том берегу, — сказал Петер Вик. — Ну что ж, если нас понесет по волнам, меньше ноги устанут. Пошли скорее, а то ползем, как муха по липучке.

Небо совсем потемнело, стали падать редкие снежинки; а между тем паши путешественники не прошли еще и полпути. Вдруг тучи принялись стряхивать на них снежные вихри.

— Натяни шейный платок на уши, — сказал Петер Вик. — Мы получим хорошую взбучку, но от этого не умирают.

Они нагнули головы, идя навстречу налетающим шквалам снега. Ветер свистел в вышине, словно размахивая бичом.

— Не похоже, что он скоро уймется, — покачал головой Петер Вик, остановившись и прислушиваясь. И тут под ним раздался треск, громкий, как пушечный выстрел. — Ну, если лед трещит, значит, он крепкий, — сказал Петер Вик, взял Кристиана за руку и быстро зашагал вперед. — Надо идти точно по прямой, тогда мы как раз выйдем к пирсу Мальмё. Сегодня пена хлещет сверху, — добавил он, с трудом дыша под напором снежного вихря. Внизу опять раздался грохот: сильное течение ломало лед, хотя на поверхности трещин пока не было видно. — Да, хорошие пушки там внизу, — усмехнулся Петер Вик. — И почему только из них не палили в день рождения королевы?

Снег стал падать реже; странный звук, непохожий на те, что они слышали раньше, скорее напоминавший вздох, донесся до них снизу, как будто бездна, закрытая крышкой льда, пыталась глотнуть воздуху.

Петер Вик снова остановился, пристально глядя перед собой.

— Мы не прошли еще и полпути, — сказал он. — Я думаю, сегодня шведы обойдутся без нас.

Как моряк он понимал, что крепкий лед при изменении течения и юго-восточном ветре (ветер тоже переменился) за короткое время может вскрыться и льдины начнут дрейфовать к северу. Это одно из наиболее впечатляющих зрелищ, которым может похвастаться природа нашей страны. Огромные льдины являют величественную картину, особенно у Хельсингёра, где ширина Зунда не превышает полумили. Могучие льдины напирают и громоздятся друг на друга, течение поднимает их торчком, переворачивает, превращает в причудливые стеклянные скалы. Зунд кажется единым плавучим глетчером.

Пока еще ничто не предвещало описанной выше картины, но знак был подан, конь под всадником с косой заржал. Снова повалил густой снег. Петер Вик повернул назад; идти стало легче, потому что ветер дул им в спину. Вдруг прямо за собой путники услышали тихий, но душераздирающий испуганный плач. Они оглянулись, и как раз вовремя, не то на них бы налетел маленький легкий возок с четырьмя пассажирами, кативший прямо между двумя берегами. Петер Вик успел крикнуть: «Эй!» — ему ответили, и возок остановился.

Важный датчанин сидел на облучке рядом с кучером, а на сиденье — две дамы, одна — пожилая, другая — совсем юная девушка; это она рыдала в голос. Пожилая дама зябко куталась в плащ.

— Как вы думаете, далеко ли до Зеландии? — спросил господин.

— Примерно две мили, — ответил Петер Вик, — но если господа поедут в ту сторону, куда вы сейчас правите, выйдет большой крюк по суше. Этот курс ведет в Пруссию. Там — Швеция, а вот там — Зеландия… — И он показал рукой направление.

— Это точно? — спросил датчанин.

— У меня в голове компас, — заверил его Петер Вик.

— Проклятая погода, — сказал незнакомец. — Когда мы выезжали из Швеции, небо было совсем ясное. Сейчас мы поблизости от острова Вен?

— Нет, Вен повыше. Разрешите мне быть вашим штурманом? Кроме того, негоже так мчаться галопом: прямо перед вами в дороге может оказаться щель.

— Дорогой шкипер, это вы? — спросила пожилая дама. — Доберемся ли мы живыми до земли?

Петер Вик посмотрел на нее — стало быть, она его знает?

— О да, сударыня, — сказал он, — тот, у кого есть голова на плечах, не пойдет прямиком ко дну. Справимся и на этот раз.

Дама глубоко вздохнула. Петер Вик узнал гувернантку, которую вез в Копенгаген. Он взялся за вожжи, кучер слез, и на его место сел Кристиан. Незнакомому господину можно было дать лет тридцать с небольшим, и весь его облик говорил о том, что он принадлежит к высшему классу. Два дня назад вместе с девушкой — он назвал ее своей приемной дочерью — и ее учительницей он поехал в Скопе, ведь лед был крепкий и надежный. Сегодня они хотели вернуться, но погода вдруг изменилась, и в снежном буране они сбились с пути — вместо Вена взяли курс на Амагер.

Они снова тронулись в путь. И опять под ними прозвучал тот самый звук, похожий на горестный вздох; их слегка приподняло, потом опустило, лошади остановились, а Кристиан зашептал молитву.

Молодая девушка обняла приемного отца.

— Я думаю, лучше мне слезть! — сказал он.

— Не надо, — возразила она. — Мы сейчас утонем! Лед трескается.

Она распахнула плащ и смотрела прямо перед собой, бледная, как смерть, длинные черные волосы упали на щеки белее мела. Кристиан уставился на девушку — он узнал ее, но не решился окликнуть по имени. Это была Наоми. От неожиданности он совсем забыл про опасность.

Там и сям на сером небе появились просветы, зато позади них, менее чем в ста шагах, льдина встала дыбом, и темная полоса, причудливо разветвляясь, поползла в обе стороны от нее. Вдруг раздался диковинный звук, глухой и жалобный; он исходил не из моря и не из воздуха. Рассказывают, что так мычат сирены; положив передние ласты на скалы, они обращаются к своим близким родственникам, пасущимся на берегу, которого им, сиренам, все равно никогда не достичь, — вот какой был этот звук.

— Что это было? — спросил важный господин, вглядываясь в даль.

Петер Вик молчал.

Снова лед качнулся под ними, и белый снег стал сероватым от промочившей его морской воды.

— Что это там, справа и впереди? — спросил Петер Вик и повернул лошадей. Изо льда торчала палка. — Похоже, это знак. Здесь наверняка лунка, пробитая рыбаками.

— Там, кажись, амбар, — сказал возница.

— Неужто мы на суше? — спросил Петер Вик, понизив голос.

— Эй, — раздалось совсем рядом, потом снова прозвучало мычание, какое они уже слышали прежде.

Неподалеку от того места, где они остановились, оказалось что-то вроде деревянного сарая, наполовину засыпанного снегом. Там они нашли пастуха со стадом молодняка, мычавшего в холодное небо.

— Что это за ящик вы отыскали? — спросил Петер Вик. — Решили здесь переждать?

— Да, это самое разумное, что может сделать человек, — ответил пастух. — Здесь хоть у тебя суша под ногами, а над тобой — Господь. Я бы осмелился посоветовать и вам остаться. Тут ведь усадьба… — И он показал на строение всего в нескольких шагах, судя по всему, крестьянский дом.

Они находились на плоском островке под названием Сальтхольм; зимой надо льдом выступают лишь самые высокие его места, посещаемые охотишками на зайцев, которых здесь водится много. Летом, напротив, остров представляет собой прекрасное пастбище, куда жители Амагера перевозят свой скот. Еще во время войны здесь построили домик, впоследствии его расширили до размеров солидной усадьбы, где поселилась семья.

Пастух сказал, что один человек остается в доме на всю зиму, но сейчас он нигде не мог его найти, наверное, тот поехал в гости на Амагер или в Швецию и не успел вернуться; дом стоит пустой.

Итак, маленький караван сделал привал, покинутый остров стал для путников спасительной гаванью.

Внутри их встретили четыре голых стены, блестящих от замерзшей сырости. Кухня и жилая комната находились в одном помещении. В углу на каменном полу стояла неубранная сломанная кровать; ее поспешно вынесли. В каморке рядом был хороший запас торфа; позаимствовав часть его, с помощью нескольких старых досок Петер Вик развел огонь. В комнату внесли сиденья, снятые с возка, — из них получились замечательные кушетки.

Все, вместе взятое, напоминало уединенный приют по дороге на перевал Симплон, где снежная метель и непогода заставляют путников искать убежища. Было достаточно холодно, чтобы вообразить, будто находишься на горной вершине, а серое сыплющее снегом небо над плывущими по течению льдинами причудливых очертаний в какой-то мере напоминало тучи, скользящие мимо горных склонов.

— Вот уж не думал, — сказал, улыбаясь, Петер Вик, — что между Зеландией и Сконе я попаду в переделку вроде тех, что описаны у Альберта Юлиуса. Вы знаете эту книгу, сударь? «Удивительные судьбы некоторых моряков». Она стоит на полке у меня в каюте. С голоду мы не умрем, потому что здесь есть и говядина, и телятина, от жажды тоже, потому что снег лежит в локоть высотой. Либо море очистится совсем, и тогда мимо будут проплывать суда, либо оно опять замерзнет, и тогда мы доберемся до Амагера и поедим овощей, которых сегодня не хватает в нашем супе.

Незнакомец — гувернантка называла его господином графом — пребывал в таком же веселом расположении духа, как и бравый шкипер. Гувернантка взялась за уборку и в два счета навела почти домашний уют. На полке под потолком стояли две старых глиняных миски; она оттерла их снегом, и одна послужила подойником, а другая — кастрюлей. Пастух принес свежего молока, а в возке нашлась провизия, припасенная на дорогу, и две бутылки вина. Огонь весело потрескивал, в то время как стекло в окне дребезжало от ветра, а снаружи завывала буря и кружился снег.

Кристиан усердно помогал; он поплотнее укутал одеялом и плащом Наоми, которая все еще не могла оправиться от пережитого страха. Девушка сидела, как мраморная статуя, не сводя с пего своих больших темных глаз, и он впервые увидел, что порой огонь бывает угольно-черным.

Петер Вик, сидевший на корточках перед печкой, кивнул гувернантке, как старой знакомой.

— Вы теперь куда бодрее, чем когда в прошлый раз мы с вами вместе были на море, — заметил он, — и под нами была настоящая вода. Тогда, сударыня, вы выглядели гораздо несчастней, сейчас вам явно лучше. Вот уж никак не ожидал, что мы с вами так скоро встретимся на море!

— На суше мы тоже не так далеко друг от друга, — ответила она. — Ваша шхуна стоит под самыми нашими окнами, я часто видела вас по утрам на палубе, а по вечерам слышала вашу скрипку.

— Значит, в гавани мы соседи, — заключил Петер Вик.

— Так это вашу скрипку я слышал? — спросил граф. — Вы своеобразный музыкант. Похоже, вы играете не пьесы, а фантазии на их тему. Не раз я был вашим незримым слушателем.

— Да, скрипка действительно моя, — ответил Петер Вик, — по фантазиями я никогда не балуюсь. Играет вот этот паренек. Он не знает как следует ни одной музыкальной пьесы, потому и перескакивает с одного на другое. Получается, как я это называю, гуляш из объедков за всю неделю.

— Так это ты? — спросил граф и посмотрел на Кристиана с некоторым интересом. — У тебя есть талант. Тебе следовало выбрать музыкальное поприще, там, возможно, тебе бы улыбнулось счастье.

— Ну как же, непременно! — усмехнулся Петер Вик. — Но, видите ли, сударь, когда в доме ничего нет, кроме хлеба и соли, что толку рассуждать о том, какое жаркое вкуснее, говяжье или баранье.

И он рассказал, в своей обычной шутливой манере, каким образом мальчик попал к нему на шхуну.

— Так ты, оказывается, маленький авантюрист, — сказал граф, кивнув Кристиану с улыбкой.

Сердце у Кристиана забилось чаще под взглядом незнакомого знатного господина, но, хотя речь шла о нем самом, он не посмел выговорить ни слова. Ему очень хотелось, чтобы Наоми сказала: «Я тоже знаю его. Мы вместе играли», но она сидела молча, не отрывая от него своих черных глаз.

Они поели, по выражению Петера Вика, не менее роскошно, чем на пирушке в Михайлов день.

Солнце клонилось к закату, обрамляя края туч багрянцем. Море представляло весьма своеобразное зрелище. Если стоять лицом к Зеландии, вся белая поверхность льда, покрытая трещинами, расходящимися в самых разных направлениях, походила на контурную карту, где и реки, и горные хребты, и государственные границы изображены темными линиями; непрестанный треск, вкупе с легким движением, предвещал перемену, которая уже произошла с частью пролива, обращенной к Швеции: здесь покачивались огромные глыбы льда и ледяные поля, похожие на большие стеклянные плиты. Они громоздились друг на друга и вместе плыли по зеленой вздувшейся воде.

Ближайшая ледяная кромка оторвалась от берега острова, ветер погнал ее в море.

— Смотрите, на ней зверек! — закричала Наоми.

Бедолага заяц в страхе стоял на самом краю льдины, как бы измеряя взглядом расстояние до берега, которое все увеличивалось. Льдина была его кораблем мертвых.

— Забавно будет посмотреть, как он прыгнет, — сказала Наоми. — До берега ему не достать.

Осознав наконец, что сама в безопасности, она улыбалась, как улыбаются испанки, глядя на бой быков.

В доме тем временем все было наилучшим образом подготовлено к ночлегу. Наоми и гувернантке отдали сиденья от возка, мужчинам же предоставлялось устраиваться кто как может. Пастух остался на дворе; усевшись в гуще своего стада и натянув шапку на уши, он заснул в тепле и уюте, как король, — во всяком случае, снилось ему то же, что фараону: тучные и тощие коровы. Когда граф вернулся с вечерней прогулки, все спали, кроме Кристиана, который сидел и подбрасывал торф в огонь.

— А ты не собираешься спать, мой мальчик? — спросил граф.

— Мне не спится, — ответил Кристиан, глядя на огненные картины, которые его фантазия рисовала ему в пламени.

Вот так горел дом, когда Наоми вынесли через окно, вот так охватило пламя тополь и гнездо аиста. Он помнил все, как будто это было вчера, а Наоми забыла! Она ни словом не обмолвилась о том, что они знакомы, а между тем они встречались глазами, как в ту пору, когда играли разноцветными лепестками. «Ты совсем не помнишь меня?» — чуть не сорвалось у него с языка, когда она пожелала ему спокойной ночи, но слова застыли на губах. И все же Наоми его узнала, и мысли ее, когда она засыпала, вертелись вокруг тех же событий, что и мысли Кристиана. Она хорошо помнила, как они вместе сидели на высокой ступеньке и как он принес ей большой лист щавеля и поцеловал ее в губы и щеки, но теперь он — всего лишь бедный-юнга.

Граф придвинулся к нему поближе.

— Значит, это ты играешь по вечерам в темной каюте? Что же ты больше любишь, море или музыку?

— Музыку! — ответил Кристиан, сверкнув глазами.

— Ну, если у тебя есть талант, а я думаю, что есть, то рано или поздно он пробьет себе дорогу. Не горюй, что ты беден. Бедное детство было у большинства великих артистов. Но и не возгордись, ежели паче чаяния когда-нибудь возвысишься до них. Если тысячи людей будут аплодировать тебе, у тебя может закружиться голова. И еще, — добавил граф уже более серьезно, — бедняку, чтобы возвыситься, нужен очень большой талант, и очень многому приходится учиться!

— Я буду делать все! — воскликнул Кристиан. — Все, что потребуется!

Разговор, казалось, забавлял господина графа; он рассказывал о выдающихся артистах, об их тяжелой судьбе, да и о том, сколь многие из них так и не узнали счастья и признания в своей земной жизни. Кристиан слушал, и ему мнилось, что его собственное будущее предстает перед его глазами в причудливых, но на диво реальных образах.

— О, сударь! — произнес он сдавленным голосом и не смог сдержать слез. — Я не знаю никого во всем городе, кто бы согласился мне помочь. Я хочу учиться музыке! О, я бы повторял про себя день и ночь то, чему бы меня учили.

И мальчик рассказал о своем доме, о том, как он одинок и всеми покинут.

Граф смотрел на пего участливо, а Кристиан прижал его руку к своим губам, оросил ее слезами и сказал, что готов служить ему, чистить ему башмаки и сапоги, быть у него на посылках, если только господин граф поможет ему учиться, чтобы стать артистом, подобно тем, о ком он рассказывал.

— Видишь ли, мой славный мальчик, — сказал граф, — это не так легко, как ты думаешь. Кроме того, нужен, как я сказал, большой талант, а есть ли он, покажет только время. Вспомни, что ты беден! Талант твой никуда не денется, если ты еще одну навигацию покувыркаешься по вантам. Per aspera ad astra[17]. Преодолевая трудности, ты очищаешь, облагораживаешь свой талант. Если что-то должно из тебя получиться, тебе поможет небесное провидение, можешь быть в этом уверен, я же ничего не могу сделать для тебя, у меня так много других забот!

Он открыл кошелек, дал Кристиану серебряный далер и еще раз повторил свои утешения: мол, истинный талант всегда пробьет себе дорогу. Затем поплотнее завернулся в плащ и прислонил голову к стене, чтобы поспать.

Граф прикрепил к плечам Кристиана Икаровы крылья, предназначенные для смелого полета, но слепленные воском. Слова его были старой песней, которую из поколения в поколение приходилось выслушивать артистам, и с различными вариациями она будет звучать еще тысячи лет, пока мир таков, каким он был, когда подносил Сократу чашу с ядом и надевал на голову Христа терновый венец.

Кристиан заснул только перед рассветом, но вскоре его разбудил Петер Вик, который сообщил, что ветер переменился, лед снова замерз и надо воспользоваться благоприятным моментом, чтобы добраться до Амагера. В возок запрягли лошадь и подготовили все к отъезду. Пастух погнал свое стадо впереди, потому что где могло пройти стадо, там лед наверняка выдержит легкий возок с гувернанткой и Наоми.

Процессия двинулась в путь. Лед вокруг трещал. Много раз им приходилось ехать в объезд, чтобы не попасть в зияющую щель; в других местах надо льдом стояла вода, которую надо было переходить вброд. Наоми от страха зажмурила глаза.

— Мы утонем, — шепнула она Кристиану, который поместился на заднем сиденье.

— О нет, Бог не допустит нашей смерти, — ответил он.

Сани накренялись, лед как будто качался. Лошади поднимали тучу брызг, и тогда Наоми сжимала обеими ладонями руку Кристиана. Гувернантка наклонялась в другую сторону, чтобы выровнять сани. Наконец они выехали на более ровный и крепкий лед.

— Ну, вот мы и снова на проселочной дороге, — сказал Петер Вик. — Никто не напишет о нас скорбную песнь, если только я не сочиню ее сам, но это не мой хлеб. Я лишь один раз занимался писаниной, и мое сочинение украсило надгробье моего закадычного друга на кладбище в Хольмене: «В 1801 году он встал на ноги и устоял, в 1807 году он слег и с тех пор лежит».

— Ты совсем не помнишь меня? — шепотом спросил Кристиан у Наоми, завидев церковь в Амагере, где им предстояло расстаться.

— Помню, — ответила Наоми, но так же тихо, и ее бледные щеки порозовели. — Это ведь ты вошел к нам в зал в мой день рождения.

— А в Свеннборге?… — начал он.

— Ах, тогда! — сказала она. — Это я помню очень хороню. — Она вдруг повернулась к гувернантке: — Скоро приедем! — И снова Кристиану: — Не разговаривай со мной. — И снова гувернантке: — Какой холод! — И Наоми крепче стянула платок вокруг лица.

Кристиан слез и пошел за санями. Сам не зная почему, он был удручен; ему хотелось лечь на лед и проспать много лет, как семеро юношей из легенды[18].

Теперь они уже видели людей на берегу, и скоро всем страхам пришел конец. Когда путники достигли суши, граф предложил Петеру Вику деньги.

— Нет, сударь, — ответил тот, — ведь не я перевозил вас на своей шхуне, и если уж кому и платить, так это мне и моему парнишке за честь побывать в таком высокопоставленном обществе.

Гувернантка протянула шкиперу руку, то же сделал граф, и Наоми последовала их примеру. Кристиан, сняв шляпу, второй раз в жизни смотрел, как подруга его детских игр важно катит по белу свету, покидая его.

— Мы поедем немного позже, на собственных подметках, — сказал Петер Вик.

II

Дитя, и мы с тобой знали

Веселого детства дни.

Давно миновали игры

И не вернутся вновь.

Г. Гейне [19]

Только в последние годы наш глаз привык видеть на скачках прекрасное зрелище — лошадей в их естественной красоте. Таким образом мы можем отчетливее представить себе их вольный бег в родных степях. Наиболее наглядное описание этих животных мы находим в «Путешествии в прерии» Вашингтона Ирвинга. Он ведет нас в вековые леса, лозы дикого винограда, перекидываясь с дерева на дерево, образуют там изгородь длиною в много миль, а за ней мы можем видеть бесконечные равнины, где волнуются, как море, высокие травы и большие табуны диких лошадей с развевающимися гривами и сверкающими глазами смело скачут по равнине. Пусть бы всегда они пребывали в этом состоянии гордой свободы! Но охотники накидывают лассо на свободное, гордое животное, и оно встает на дыбы, изо всех сил стараясь вырваться из пут, но руки, которые держат веревку, сильнее; удар кнута обрушивается на спину лошади, и, взмыленная, с пеной на губах, она последний раз пытается напрячь все силы, но тщетно; она бросается на землю, притворяясь мертвой; еще один удар кнута — и она безропотно встает и следует на привязи за вьючной лошадью. Царица степей стала рабыней.

Есть нечто бесконечно грустное в этой метаморфозе. Между дикой лошадью в степи и жалкой рабочей клячей, впряженной в крестьянскую телегу, неизмеримое расстояние, но они из одного племени, и при самом блестящем начале возможен такой конец. Ни одно животное не имеет так много общего с человеком в переменчивости судьбы. Конь, носивший короля, привыкший к холе и ласке, если ему не повезет, становится собственностью простого драгуна, а кончает телегой живодера.

К размышлениям на эту тему особенно располагает в ясный морозный день, когда крепкий снежный наст сверкает и искрится, или вечером, в лунном свете, большая площадь в Копенгагене, носящая имя Конгенс Нюторв. Вокруг конной статуи короля, окруженного огромными бронзовыми фигурами, мчится ряд саней, которые здесь выдаются напрокат. Уличные мальчишки и самый простой люд отдают по два скиллинга, чтобы сделать два круга — объехать короля, как это здесь называется. Сани обычно старые и имеют самый жалкий вид, но еще более плачевно выглядят лошади: когда хозяин уже не может использовать их для работы, он впрягает их в эти сани для бедняков. И под ударами кнута изнуренная кляча трогает с места, а возвратившись, стоит, взмыленная и забрызганная грязью, на жгучем морозе, пока очередной седок снова не пустит ее в галоп. Часто кончается тем, что лошадь падает, и это, безусловно, большое счастье для нее.

Был ужё поздний вечер; упомянутые сани мчались вокруг бронзового коня, звенели бубенчики, щелкали кнуты, раздавались ликующие возгласы мальчишек-возниц. Большинство прохожих делали большой крюк, лишь немногие решались пересечь площадь; эти смельчаки зорко следили за санями и быстро лавировали между ними.

Среди смельчаков был господин в широком плаще — знакомый нам граф. Он легко проскользнул перед несколькими санями; приближались еще одни — в них сидели два развеселых матроса и мальчик; граф остановился, чтобы пропустить их, но поздно: они повернули и покатили прямо на него. Лошадь была так близко, что обрызгала его пеной, но вдруг покачнулась и упала, а сани, резко остановившись, опрокинулись на бок. Несчастная коняга раз-другой вздохнула, выкатила полные муки глаза и испустила дух. Сбежался парод, подоспели с кнутами в руках несколько хозяев, сдающих сани внаем.

— А, это Чудачка сдохла! — говорили они. — Ну, ей-то давно пора на покой.

Чудачка — эта кличка вызвала в душе графа воспоминания о прошедших временах; он живо представил себе старинную родовую усадьбу в маленьком городке, свою сиятельную матушку, обожавшую Лафонтена[20], и потому назвавшую красивую кобылку в честь героя его романа «Чудак». Кобылку подарили юному графу на день рождения; это было гордое животное дивной красоты; когда граф проезжал верхом по улицам Свеннборга, горожане сбегались к окнам, любуясь и лошадью, и всадником. Прекрасная Сара, дочь еврея, трепала Чудачку по холке своей тонкой рукой, целовала в голову, и та отвечала громким ржанием. Лошадь очень любила гувернантку, как ее называли в усадьбе. Но еще больше любил смуглую красавицу всадник, и потому ее уволили — печальная была история! А юного графа услали за границу; тогда закатилась и счастливая звезда Чудачки — ее продали на ярмарке в Оденсе.

Возможно — нет, точно, это была та самая изнуренная, замученная кляча, которая сейчас издохла у его ног. Волна мыслей и воспоминаний нахлынула на графа при имени Чудачка — единственном, что осталось у лошади от лучших дней. Поэтому он задержался на площади дольше, чем сделал бы при иных обстоятельствах, и по той же причине не заметил другого, более важного несчастного случая, происшедшего здесь же: мальчик, сидевший в санях, очевидно, пострадал и его внесли к цирюльнику.

Теперь мы вместе с графом покинем холодную вечернюю улицу и войдем в его уютный дом, перед которым стоит шхуна с покрытыми снегом снастями. Теплый воздух, пряный от курений, окутывает входящего. Восковые свечи в серебряных канделябрах освещают комнату, пол которой устлан пестрыми коврами, такими мягкими, что нога утопает в них. Картины Юля и Гебауэра украшают стены. Гипсовые слепки «Умирающего гладиатора» и «Римского мальчика, вынимающего занозу из стопы» стоят по обе стороны книжного шкафа из красного дерева; в этом шкафу проживают только серьезные писатели — Гёте, Расин, Свифт, но ни единой датской книги здесь не найти; это характерно для домашней библиотеки так называемого высшего класса и свидетельствует о хорошем вкусе, но обладают ли таковым их владельцы, выясняется только в разговоре. Тот факт, что целую полку занимают «карманные издания», заставляет в этом усомниться. В соседнюю комнату ведет не дверь, а арка, занавешенная, по восточному обычаю, пестрыми шелковыми тканями, которые нужно сдвинуть в сторону. Эта вторая комната — поменьше; вьющиеся растения свисают с пирамидок между камчатными шторами. Голубые и розовые колокольчики гиацинтов звенят благозвучием ароматов. За чайным столом, где хозяйничает гувернантка, сидят Наоми и пожилой господин. Это камергер, он ведет речь о Торвальдсене, который как раз в это время стал приобретать европейскую известность.

— …Я был с ним знаком, — говорил камергер. — Я тогда был камер-юнкером, а он — никем; но у него есть талант, и о нем пишут в газетах. Да, видит Бог, я встречал его имя даже в «Журналь де деба»! Этот человек стал знаменит, но к королевскому столу его все равно не допускают, потому что у него нет чина статского советника.

На столе лежали изысканные гравюры и цветные рекламные картинки — виды Италии, где побывал граф.

— Magnifique! Magnifique![21] — воскликнул камергер. — Это Генуя! Я был в этом городе двадцать семь лет назад. Там прелестные женщины. И в Болонье — ах, женщины Болоньи! Какие глаза… — Гувернантка опустила свои. Камергер понизил голос: — Красивые женщины! Ведь ради них мы и путешествуем.

Граф за чаем рассказал, как его в этот вечер чуть не переехали сани, и вспомнил, что при этом, очевидно, пострадал мальчик.

— Кажется, тот самый маленький музыкант, — добавил он.

— Он давал концерт в нашем доме, — улыбаясь, сказала Наоми. — Слуги затащили его к себе, он играл, и они аплодировали ему, однако Ханс, кучер, решил пошутить и приколол ему на грудь, как орден, трефового валета. Он понял, что кучер хотел посмеяться над ним, и чуть не заплакал, но тут пришла Элиза, — Наоми показала на гувернантку, — и должное уважение было восстановлено.

— Бедняжка, — сказал граф, — теперь он попадет в больницу.

— Но я, кажется, слышу его скрипку, — заметила гувернантка. — Это та же музыка, что и всегда.

Позвали слугу.

— Узнай, кто там играет, — приказал граф. — Спроси, не случилось ли чего с юнгой во время катания на санях.

Слуга скоро вернулся и сообщил, что юнга действительно вывихнул ногу, но ему вправили ее, и теперь он стоит за дверью со скрипкой, которую слуга велел ему принести с собой.

— Но я совсем не этого хотел, — сказал граф. — Впрочем, хорошо, что он цел и невредим.

— Может быть, посмотрим на это маленькое чудо? — предложил камергер. — Прекрасные глаза фрёкен Наоми говорят, что она не прочь поощрить юного артиста.

Граф улыбнулся, и в следующий миг Кристиан без башмаков, в одних чулках, пряча скрипку за спиной, уже стоял в освещенной комнате. Как тепло и ароматно, как богато и красиво было все, что его окружало! Цветы и Наоми, совсем как тогда, когда он пробрался сквозь дыру в стене в сад еврея. Они хотят послушать его игру! Мальчик трепетал от радости.

И тут вошел высокий худой господин с недовольным суровым лицом. Мрачно и вопросительно взглянул он на Кристиана, словно недоумевая, что делает здесь этот голодранец.

— Он талантливый юный музыкант, — сказал граф и в двух словах поведал историю их знакомства.

Серьезный господин посмотрел на мальчика еще суровее, и граф тут же спровадил Кристиана, сказав, что послушает его в другой раз; мальчику сунули в руку серебряный далер, но это послужило для него слабым утешением, когда пришлось покинуть великолепные хоромы.

Слуга повел его в комнатку горничной, и тут, как и вчера, ему пришлось играть перед челядью. Над ним подшучивали, но все же его тщеславие было польщено. Здесь ему тоже дали денег, и уходил он вполне довольный. На лестнице ему встретился давешний серьезный господин с суровым взглядом.

— Они же смеются над тобой, — вот и все, что он сказал, но это была большая ложка дегтя в Кристиановой бочке меда.

Петер Вик встретил его на борту не менее сурово.

— Какого черта ты шляешься туда? — спросил он. — Ты что, стал придворным музыкантом? Пиликай сколько хочешь внизу, у себя в каюте, но не наверху для этих лизоблюдов, а не то получишь оплеуху. Вот что думает об этом Петер Вик!

Понурясь, Кристиан тихонько спустился к себе и лег на узкую койку.

III

Б л у м.

Так здесь она?

Б р а н д.

О да! Царица фей, сама царица!

И.М.Р. Ленц

Страдающая женщина

Молись за дев, обет принявших,

За узников во мгле темниц,

И помолись за женщин падших,

Любовь предавших плоти жриц.

В. Гюго

Крайности как круги на воде — дальше всего от центра они сходятся. Именно у гроба любимого человека мы как никогда верим в бессмертие.

Вот и Кристиан теперь, когда действительность, казалось бы, разрушила все мыльные пузыри его надежд, крепче всего верил в свое будущее. Артисты, о которых рассказывал ему граф на Сальтхольме, не шли у него из ума.

За эту зиму оп прочитал две книги: «Альберта Юлиуса» и Ветхий Завет; обе он считал непреложной истиной, и в обеих борьба и испытания вознаграждались счастливым концом. Альберт Юлиус находил счастье на своем скалистом острове; библейские истории — а ведь они были словом самого Господа — тоже всегда хорошо кончались. Бедный пастушонок Давид становился царем Израилевым, к Иову возвращались здоровье и богатство, злого Амана повесили, а Эсфирь царь Артаксеркс сделал царицею.

«Истинный талант всегда пробьет себе дорогу», — сказал граф. «Господи! — молился Кристиан, доверчивый, как ребенок. — Дай мне истинный талант, я употреблю его лишь во славу Твою».

Звездными вечерами он по многу часов с благоговением и надеждой смотрел на небо. Когда-то астрологи полагали, что звезды влияют на судьбы людей, живущих под ними. Теперь эта вера утрачена: мы знаем, что такой силой обладают только звезды на груди у человека. Кристиан ждал помощи и от звезд на небе, и от графа, звезда которого сверкала так же великолепно, но увы! Помощь не приходила ни с той, ни с другой стороны.

Однажды вечером, размышляя обо всем этом в темной каюте, он заснул, и ему на удивление живо привиделась та, о ком мы уже почти забыли, а многие, верно, хотели бы забыть, — Стефаиова Карета. Она вела его за руку по иссохшей пустыне, где земля растрескалась так, что на каждом шагу им грозила опасность упасть в глубокую щель, но в конце концов они пришли в чудесный цветущий сад, воплощение музыки и радости. Стефаиова Карета дала ему серебряную скрипку, и, когда смычок заскользил по струнам, его пению стали вторить тысячи других инструментов; от их громких звуков он проснулся с радостью и умиротворением в душе: женщина, чей образ вытеснил граф, явилась ему снова, как добрый ангел. Она, правда, не давала ему денег, как граф, зато от всего сердца пожимала ему руку и нежно смотрела в глаза. И, как ни удивительно, в этот самый миг с трапа, ведущего в кубрик, донесся голос, очень похожий на ее. Значит, она все-таки пришла, как добрая и могущественная фея, чтобы повести его к славе и счастью! Кристиаи хотел броситься ей навстречу, но она была не одна — за нею шел матрос. «Есть там кто-нибудь?» — раздался его громкий окрик, но необъяснимый страх лишил Кристиана дара речи.

— Что ты хочешь мне сказать? — спросил матрос женщину.

— От тебя зависит, — ответила она, — отправится ли мое тело в выгребную яму, а душа — в геенну огненную.

— С каких это пор ты стала святошей? — засмеялся матрос.

— Я должна высказать тебе все, что у меня на сердце, — жалобно проговорила женщина.

Кристиан прислушался, хотя было ясно, что речь пойдет не о нем.

Мы не будем отворачиваться, да это и не нужно. Когда мы видим на садовой дорожке уродливую большую склизкую жабу, она нам противна, но если, преследуемая или мучимая, она издает свой монотонный крик, нам становится ее жаль, отвращение переходит в сострадание; так насколько же сильнее должны быть эти два противоположных чувства, когда речь идет о человеке — о таком же существе, как мы с вами. Не отворачивайся от этой женщины, хотя я показываю ее тебе не среди танцующих одалисок, под сенью пальм, на берегах полноводного Ганга. Не отворачивайся, хотя ты видишь ее под низким потолком кубрика на маленьком суденышке, а не при блестящем дворе, где графы и герцоги добиваются благосклонного взгляда королевской фаворитки. Здесь порок стоит на своей низшей ступени, потому что его одеяние — бедность; не в золоте и шелках он предстает тебе, а в нищете; ты видишь его подобным василиску, посмотревшему на себя в зеркало, от чего разрывается каждый его нерв. Есть нечто трагически-волнующее в человеке, опустившемся на уровень животного и в своем падении осознавшем, что он был создан по образу и подобию Божию. Блажен тот, у кого был дом, где его воспитали в стыдливости и научили эту стыдливость сохранить. У Стефановой Кареты такого дома не было. Сладкие слова мужчины вливают яд в женскую душу, и она соглашается на бесчестье. Если бы ты восемнадцать лет назад увидел стройную четырнадцатилетнюю девочку с чистыми и ясными жизнерадостными глазами, ты бы вспомнил миф о Семеле — она пожелала, чтобы Юпитер явился к ней во всем своем величии, и ее возлюбленный явился — но не теплым солнцем, а жгучим огнем, и в его объятиях она превратилась в пепел. В пепел, в прах обращается земная красота.

Мы больше не верим в привидения, не верим, что в полночь мертвецы, одетые в белые саваны, витают среди нас, живых. Но в больших городах мы их видим. В лунном свете, когда метет поземка и мы поплотнее закутываемся в плащи, нам встречаются существа женского пола в белых, по-летнему легких одеждах; проходя, они делают нам знак. Они дышат на нас ядовитым могильным смрадом; не верьте здоровому румянцу на их щеках — мертвые головы раскрашены; они улыбаются, но с отчаянием или потому, что пьяны. Эти создания мертвы, но более страшной смертью, чем обычные покойники. Они похоронили душу, а тело ходит по земле, как привидение; как вампиры, они питаются человеческой кровью, потому-то и цепляются за уличную пьянь, за таких подонков, от которых тошнит даже мужчин. Это очень несчастные призраки, потому что с рассветом они не успокаиваются в своих могилах — нет, тогда к ним приходят сны отчаяния, их мучают кошмары и не дают покоя мысли о презрении окружающих, о более достойной жизни. Слезы текут по размалеванным щекам, и, чтобы прогнать эти думы, женщины хватаются за рюмку; ядовитое клеймо смерти становится еще заметнее на следующий вечер, когда они снова бродят как привидения. «Спаси меня! Я еще не умерла, лишь впала в летаргию, во мне еще живет душа!» — молит несчастная, но люди, услышав голос из могилы, в испуге, убегают, а у нее нет сил поднять крышку гроба — сложившиеся обстоятельства, и тяжелую землю — грехи, которые давят на нее.

— Спаси меня! — таковы были и первые слова, услышанные Кристианом от той, кого он считал богатой, знатной дамой, до сих пор знакомой нам как одно из его светлых видений. — Я утопаю в трясине. Все меня презирают. Я сама себя презираю. Спаси меня, Сёрен! Я честно отдавала тебе часть своих денег. У меня еще осталось сорок далеров. Женись на мне! Забери меня из этого проклятого заведения, увези в такое место, где меня никто не знает, где ты не будешь стыдиться меня! Я буду работать до кровавых мозолей. О, возьми меня с собой! Еще год — и будет поздно.

— Ты хочешь, чтобы тебя я привел к своим престарелым родителям? — усмехнулся матрос.

— Я буду целовать им ноги, пусть бьют меня, я готова покорно сносить побои. Я уже немолода, мне скоро двадцать восемь, но ведь я и прошу тебя не о любви, а о милосердии! Больше мне просить некого. Если этого не сделаешь ты, мне останется лишь пить, покуда у меня не начнет трещать голова и я не забуду, до какого жалкого состояния сама себя довела.

Она ухватилась за грязную матросскую робу.

— Это и есть та важная вещь, которую ты хотела мне сказать? — фыркнул Сёрен и оттолкнул женщину.

Ее слезы, душераздирающие вздохи и слова, полные отчаяния, пронзили сердце Кристиана; исчезла картина, созданная мечтой, и он увидел изнанку действительности.

Он снова был один.

Через несколько дней надо было прорубать фарватер. Матросы и Кристиан вгоняли топоры глубоко в крепкий лед, и он трескался на большие плиты. В ледяную массу вмерзла белая тряпка. Матросы расширили трещину и нашли там женщину, одетую в белое, как на бал; на шее у нее были янтарные бусы, в ушах золотые серьги, а скрещенные руки примерзли к груди. Это была Стефанова Карета.

Кристиан не мог забыть это зрелище — заключительную сцепу пьесы, начавшейся в тот памятный вечер. Чему учил его крестный во время их последней встречи в Свеннборге? «Пользуйся радостями жизни, пока можешь, чтобы в старости не плакать от того, что у тебя нет грехов! Лучше наслаждаться жизнью слишком необузданно, чем потом в одиночестве вздыхать о том, что ты не насладился ею, пока мог!» Кристиан понял теперь, что слова эти были от дьявола. Он обратился к Господу и прочитал молитву «Избави нас от лукавого».

В тот вечер, уйдя от Сёрена, молодая женщина проскользнула в воду между ледяным полем и корпусом шхуны. Холодное течение погасило пожар отчаяния. Кристиан больше не надеялся, что сбудутся его мечты. Феи бывают только в сказках, но не в реальной жизни.

IV

Друг мой, прощай! Я иду от тебя…

Нет, все как прежде, опущены шторы,

Спит еще все, и во сне еще грежусь ей я.

Г. Гейне [22]

Проходя сквозь плотный лепесток цветка, свет приобретает окраску, то пурпурную, то голубую — всех цветов, какие мы знаем; с той же силой светит Господь через каждое свое творение; как свет проникает через цветок, так всемогущество Господне посылает свои лучи через все сущее. Все творение — чудо, которого мы не понимаем, но к которому привыкли и потому не видим в нем ничего особенного. Чудеса из выдуманной сказки кажутся нам сверхъестественными только потому, что в них разрывается цепь мудрого порядка, который у нас повседневно перед глазами в более значительной, данной Богом сказке, действующие лица которой — мы сами.

«В реальном мире все не так, как в историях, которые мне рассказывали, — вздыхал Кристиан. — Здесь нет могущественных фей». Это верно, но здесь есть Бог, более могущественный, чем все феи, вместе взятые; о Его мудрости говорит все творение вокруг нас, о Его благости — все, что есть в нас самих.

— Через две недели, — сказал Петер Вик, — наша посудина снова отправится бороздить моря. Хватит с нас копенгагенских развлечений.

Им предстояло возвращение в Свеннборг — было уже первое марта. Кристиана пронзил неизъяснимый страх: его пугала сама мысль о возвращении домой. Воспоминания о доме казались ему кошмарным сном. Он хотел остаться в Копенгагене, уверенный, что здесь ему рано или поздно улыбнется счастье. «Если я сойду на берег и затеряюсь в лабиринте улиц, меня не смогут найти. Я сделаю это в последний день, тогда и времени не будет искать. Но кто позаботится обо мне? Однако, если я буду совершенно одинок, люди не дадут мне пропасть, и Господь наверняка этого не допустит».

Решение день ото дня зрело в душе Кристиана, но в то же время его мучила совесть: ведь он отплатит черной неблагодарностью Петеру Вику за всю его доброту и благожелательность! Побуждаемый раскаянием, Кристиан трудился с особым рвением, чтобы напоследок угодить шкиперу.

«Быть может, граф только и ждет такого шага с моей стороны, чтобы поверить в силу моего стремления. Стоит мне так поступить, и он поможет мне».

Это был веский довод рассудка. И все, вместе взятое, склонило его к решению в ночь перед тем, как будет поднят якорь, покинуть шхуну — а там что Бог даст.

В последний вечер Кристиан стоял возле якоря и смотрел на дом, где жила Наоми. Великолепные весенние цветы закрывали все окно. Буйная растительность Южной Африки не поражает путешественника богатством красок столь сильно, как эти комнатные цветы поражали нашего юного моряка. Бедняк, на пороге еще большей нищеты и заброшенности, он воображал, какой роскошный замок построит, когда разбогатеет: каждое окно в нем вот так же будет изукрашено цветами, и Наоми, в шелках и золоте, будет царить среди всего этого великолепия. Потом он опять вспомнил о Петере Вике и о том, что они проводят вместе последний вечер. Мысль эта тяжелым камнем легла ему на сердце.

— Посмотреть на тебя — ни дать ни взять мокрая курица, — сказал Петер Вик. — Подумай, ты едешь домой, в Свеннборг. Неужто ты не рад, что увидишь Люцию? Ведь она тебе по душе?

— Да, очень, — ответил Кристиан, и его противоречивые чувства разрешились слезами.

— Какого черта ты разревелся? — спросил Петер Вик. — Уму непостижимо, сколько соленой воды может уместиться в человеке! Тебе нечего делать на судне, я уже не раз думал об этом.

Кристиана бросило в жар. Хотя он сам собирался покинуть Петера Вика, но чтобы тот намеревался отказаться от него — нет, такое никогда не приходило ему на ум. Поэтому слова шкипера привели его в ужас.

— Не бойся, за борт я тебя не брошу, — засмеялся Петер Вик, дружески привлекая его к себе. — Ты хороший парень, и я привязался к тебе, но море тебя не влечет, в этом я убедился.

Кристиану, увы, нечего было возразить.

— В сущности, ты заслуживаешь хорошей оплеухи, — сказал Петер Вик. — Тебе следовало открыть мне, что у тебя на сердце. Я давно хотел потолковать об этом с тобой, но духу не хватало. Давай-ка поговорим начистоту и оба успокоимся.

Неужели Петер Вик знал все? Неужели он проведал, что нынче ночью Кристиан собирается тайком уйти с судна? Грешник с нечистой совестью опустил глаза.

— В ту ночь на Сальтхольме, — продолжал Петер Вик, — когда ты сидел, уставившись на огонь, а потом болтал с графом насчет того, чтобы стать знаменитостью, глаза у Петера Вика были закрыты, но он не спал. Я слышал весь вздор, которым он заморочил тебе голову и которому ты, дурень, поверил. И твою исповедь я слышал, и просьбу. Каким же ты был простаком! Тогда-то я и решил распрощаться с тобой. На шхуне ты мне не нужен. Но это еще не значит, что тебе придется голодать и холодать. К родителям я тебя не отправлю, нет! Я хочу определить тебя к господину Кпепусу в Оденсе, у него ты сможешь чему-то научиться, он знает толк в музыке, вот и посмотрим, на что ты годишься.

Кристиан крепко сжал его руку.

— Ну-ну, не хнычь, — сказал Петер Вик. — Коли из тебя выйдет что-то путное, я буду рад, но матрос из тебя никакой.

Кристиан снова чуть не заплакал, вспомнив, что он собирался сделать сегодня ночью; это лежало тяжестью на его сердце, но признаться в своем грехе он не решился. он будет учиться музыке, будет жить ради музыки! Его самое заветное желание исполнится, и помощь пришла от Петера Вика, хотя как раз у него он ее никогда не искал. Кристиан преклонил колена в темном углу, послал воздушный поцелуй и возблагодарил доброго, заботливого Бога.

На рассвете заскрипел трос у причала, и «Люция» вышла из гавани. Кристиан радостным и вместе грустным взглядом смотрел на окна Наоми. «Сегодня наверняка и она, и граф, и все в доме только и будут говорить о том, что мы ушли, — думал он. — Несчастная Стефанова Карета, как ей хотелось уехать с нами!»

И шхуна вышла в открытое море.

— Нашего шкипера больше нет, — заметила гувернантка, взглянув в окно. — Вместо него стоит другое судно, с борнхольмскими часами.

— Ну и хорошо! — отозвалась Наоми. — Значит, и мальчишки тоже нет. Он был такой назойливый, такой дерзкий! Когда я была маленькая, мы иногда виделись, его родители жили рядом с нами, и один раз мы с ним поиграли. Это было давным-давно, не понимаю, с какой стати он счел себя вправе ворваться прямо сюда, в гостиную. Право же, у него не все дома. Ты не представляешь, как он замучил меня, когда мы возвращались по льду из Сконе. К сожалению, мне пришлось обойтись с ним нелюбезно, но у меня не было другого выхода.

— Интересно получится, если у него и правда есть талант и он сумеет доказать это. Клаус Шаль, который сочинил прекрасную музыку к балетам Галеотти, вырос в бедной семье. Он попал в балетное училище при театре, потом в кордебалет, а теперь он известный композитор.

— Совсем как в романе, — сказала Наоми. — Но мне бы хотелось, чтобы в конце жизни все оказались несчастливы. Так было бы интереснее.

V

Пусть некрасиво,

Зато правдиво.

И.Х. Вессель

Теперь мы отправимся в Оденсе, старую столицу острова Фюн; тогда в ней было больше своеобычного, чем теперь. В то время там было много старых домов — толстые стены, барельефы над окнами, высокое крыльцо с широкими ступенями, каменными перилами и вбитым в стену грубым медным навесом. Один из домов украшали деревянные фигуры двенадцати апостолов, на другом гримасничающие лица показывали язык с каждой выступающей вперед балки; дворянские гербы блистали на стенах; правда, тогда у города не было одной особенности, которая отличает его теперь и наверняка весьма примечательна, — это манера хоронить своих покойников.

Ступившему на кладбище святого Кнуда никогда не придут на ум слова Байрона: «Пусть волнуется трава над вашими могилами». Все могилы замощены булыжником, совсем как улица. Живые, желающие выказать почтение к своим покойникам, заботятся о том, чтобы содержать булыжник в порядке, и выпалывают каждую пробившуюся между камнями травинку.

Как уже было сказано, сего странного обычая еще не существовало в 1816 году, когда мы вместе с Кристианом прибыли в этот город, зато многие дома сохранили в целости свой облик прежних времен, женщины мещанского сословия романтично выглядывали из эркеров, а ремесленные цехи процессиями ходили по городу со знаменем и своим шутом во главе.

В пасхальное утро простой люд собирается на Монастырском холме, чтобы «посмотреть, как играет солнце, радуясь воскресению Спасителя». Правда, почти всегда солнце закрыто облаком, так что наблюдать игру не удается, но каждый истово верит, что за облаком солнце играет.

Одна из наименее почитаемых церквей в Оденсе — церковь святого Ханса, и все же именно о ней, по народному поверью, Сивилла, посетившая царя Соломона, предсказала, что однажды, когда в церкви будет больше всего народу, она провалится сквозь землю. Крытый проход соединяет эту церковь с замком, чей сад граничит с кладбищем, а на краю кладбища стоят несколько жилых домов. В одном из них и обитал господин Кнепус.

Красно-бурый костюм, состоящий из панталон до колен, кафтана и камзола, украшенного металлическими пуговицами, был его обычным одеянием; парик с косичкой, маленькая шляпа-треуголка и большая трость с янтарным набалдашником довершали наряд. В то время в Оденсе кое-кто щеголял в военных мундирах прошлого века. Господин Кнепус не разрешал выбивать пыль или чистить щеткой свой костюм — это, мол, его испортит; при первом же взгляде на костюм становилось понятно, что его владелец придерживается именно такой точки зрения.

Был конец апреля, когда Кристиан с маленьким узелком под мышкой и рекомендательным письмом от Петера Вика, поднявшись по каменным ступеням, постучал железным молотком в дверь, которую всегда держали на запоре.

Стройная горожанка в чепце с развевающимися, но грязноватыми лентами открыла ему; это была мадам Кнепус.

— Наверное, вы приемный сын Петера Вика! — воскликнула она, пожала Кристиану руку и, не умолкая ни на минуту, повела его по коридору, где метла хоть и поработала, но не сказать, чтобы на совесть; однако сверху пол был посыпан свежим песком. Два старинных памятника, купленных при сносе францисканского монастыря, и несколько надгробий украшали голую стену; непонятно было, входишь ли ты в церковь или в жилой дом.

— Жизнь мы ведем тихую, — говорила хозяйка. — Кнепус участвует только в двух торжествах: состязании стрелков и дне рождения короля. Но у него, сами увидите, есть свое особое развлечение.

Тут появился и ее муж; он был в грязно-желтом ночном колпаке на почти лысой грушевидной голове; тесноватый плащ, служивший ему шлафроком, был стянут кожаным поясом; тощие ноги прикрывало только исподнее.

Супруги обращались друг к другу на «вы».

Мадам Кнепус приготовила для Кристиана комнату под крышей с видом на замковый сад. Правда, одновременно эта мансарда служила и домашней библиотекой, и кладовкой, но надо было как-то выходить из положения: ведь не мог же ночевать в комнате, примыкающей к спальне хозяйки, юноша, который к тому же скоро станет взрослым мужчиной, — это, по ее мнению, дало бы повод для пересудов. Так что пришлось Кристиану довольствоваться мансардой; там же в соседней комнате спал господин Кнепус.

Уже в восемь часов вечера, особенно зимой — а по его понятиям сейчас на дворе еще стояла зима, — господин Кнепус ложился в постель, под предлогом, что завтра рано вставать. Через четверть часа к нему заходили жена и служанка. Этот первый вечер Кристиан провел с ними, знакомясь с их чудачествами.

Все стены были обклеены карикатурами и увешаны различными музыкальными инструментами; на полках лежали детские игрушки, а ребенок, для которого они были предназначены, то есть сам господин Кнепус, лежал в постели. На столе перед кроватью из маленькой суповой миски шел пар от горячего пунша. Хозяин пил и смотрел в волшебный фонарь, время от времени кивком головы давая знак служанке, что пора сменить картинку, а мадам Кнепус читала ему вслух какого-то немецкого классика. Все это вместе господин Кнепус называл своими «kindische Stunden»[23] и проводйл так все вечера. Лишь когда он устало откидывал голову на подушки и мадам, время от времени прерывавшая чтение вопросом «Schlafet Du, mein Lammchen?»[24], не получала на него ответа, они со служанкой тихонько уходили и становились сами себе хозяйками.

Итак, господин Кнепус лег и, поскольку сегодня собралось такое большое общество, предложил сыграть в фанты, он — в постели, остальные на полу; получилось очень забавно. Кристиану выпало поцеловать мадам под большим одеялом, которое господин Кнепус набросил на них; мальчик зажмурился и поручил себя воле Божьей. После этого ему дали стакан пунша, так что в свою спальню он ушел в самом веселом настроении. Комнатка с низким скошенным потолком, уютно обшитая панелями, очень напоминала каюту Петера Вика. Большую часть комнаты занимала этажерка с книгами — среди них были сочинения Виланда и справочник по физике Шульца, а все остальные были так или иначе связаны с музыкой. Старое надгробье с вырезанными на нем святыми, некогда украшавшее один из склепов в церкви францисканского монастыря, но проданное, когда ее сносили, служило чем-то вроде ширмы в ногах очень короткой кровати, как оказалось, составленной из корыта для опары и кресла. За надгробьем висели копченый лосось и несколько связок сальных свечей. А рядом стоял бочонок со сливочным маслом на донышке. Два стула и стол довершали меблировку.

— Видите, как уютно я все устроила, — сказала мадам Кнепус. — В ящике стола вы будете держать свое чистое белье, а в этот ранец под кроватью класть грязное. Во всем должен быть порядок! Господин Кнепус ходит умываться к водоразборной колонке, но молодой человек должен все делать как принято. Вот здесь, в бутылке из-под пива, — вода. Вы можете поливать себе на руки прямо в окно. Потом мы еще поставим вам умывальник. Все наши зеркала слишком велики для этой комнаты, так что вам придется довольствоваться вот этой коробочкой с зеркальцем в крышке. В шесть часов вам подадут кофе в постель, раньше вставать не надо.

Кристиан остался один в своем новом жилище; на душе у него было спокойно и радостно: наконец-то он вышел на проторенную дорогу к своему счастью. Он открыл окно и в ясном лунном свете стал разглядывать лежащий за двориком Кнепусов замковый сад. Среди толстых старых деревьев зеленела лужайка с большим прудом, где плавали два лебедя, грациозным движением загибая свои длинные белые шеи назад, над спиной. Было тихо-тихо, лунная дорожка лежала на воде, по которой плавали лебеди. Глядя на них, Кристиан вспоминал все, что он уже успел пережить, и мир снова стал представляться ему сказкой, а белые птицы на зеркальной глади — феями, которые понимали, как он счастлив и благодарен.

Начиная со следующего утра день Кристиана был расписан самым разумным образом: вне дома он с другими мальчиками посещал обычную школу, а дома надо было изучать «Руководство по генерал-басу» Тюрка. Во всем должен быть порядок, утверждал господин Кнепус, а порядок, на его взгляд, состоял в том, чтобы во всем доме звучала музыка. К своей дражайшей половине он заглядывал всегда в одно и то же точно определенное время и заставал ее за прялкой, вязаньем или шитьем. Надо сказать, что она пряла, вязала и шила только в те минуты, пока муж был у нее; стоило ему покинуть комнату, как шитье откладывалось и прялка останавливалась. Некая бедная женщина пряла нить, которую мадам впоследствии выставляла напоказ, как образец своей домовитости и прилежания; но почему бы ей, как она говорила, не дать бедной женщине возможность заработать несколько скиллингов? И зачем ей, самой мадам Кнепус, так портить себе жизнь? Она тем временем читала романы, взятые в библиотеке Лемкилле и Хемпеля, и была в курсе литературных новинок в той мере, в какой это возможно в провинциальном городе.

Кристиан вел деятельную жизнь; в его обязанности входило, в частности, сопровождать господина Кнепуса на рыбную ловлю и помогать мадам втихомолку приставлять соломинку к двери: если потом она видела, что соломинка опрокинута, значит, служанка тайком выходила куда-то развлекаться. У самой мадам в комнате стоял старый клавесин, на крышке которого изнутри были изображены пастухи и пастушки, танцующие и играющие на флейте и свирели. Ах, как хотелось Кристиану хотя бы одной рукой сыграть быструю веселую мелодию, однако ноты хоралов поднимали свои большие головы и говорили, как господин Кнепус: «Медленнее! Не торопись!» Бах и Гендель, имен которых он никогда прежде не слыхивал, теперь постоянно звучали у него в ушах, ибо для господина Кнепуса это были имена святых в музыке. О, как много ему еще предстояло услышать, как многому научиться!

В июне наступил один из двух праздников, в которых господин Кнепус принимал участие, но незадолго до этого случай создал новый праздник, о котором мы не можем не упомянуть, поскольку он ярко выделялся на фоне серых буден, более того, являлся событием из ряда вон выходящим: то был своего рода праздник очищения, составивший целую эпоху в доме и даже в домах по соседству. После многолетних разговоров на эту тему в доме господина Кнепуса устроили генеральную уборку, и добыча была так велика, что мусор выносили корытами; сами хозяева очень смеялись, и мадам даже пригласила нескольких соседок посмотреть, по такому случаю угостив их кофе.

Но мы хотим рассказать о более великом празднике — состязании стрелков; он сохранился в Оденсе во всем своеобразии до наших дней. Ранним утром под духовой оркестр процессия почтенных горожан выходит из города. Сооружаются триумфальные арки, так называемые западные ворота города увенчиваются зелеными ветками и украшаются надписями. В школах отменяются занятия, в мастерских — работа, а к вечеру, когда процессия возвращается в город, все окна, выходящие на главную улицу, заполнены зрителями.

Как раз в этот праздничный день в город приехал Петер Вик — нанести визит господину Кнепусу и мадам, а главное — проведать Кристиана.

— Я везу из Штеттина бочонок пива, чтобы позолотить вас изнутри, — сказал он, входя, — и немного сластей для мадам. Я не был здесь двенадцать лет, и за это время не появился на свет ни один маленький Кнепус! Может быть, еще появится, но тогда вас надо будет называть героической мамашей.

Мадам громко рассмеялась.

— Кнепус сегодня на стрелковом празднике, — сказала она. — Вы можете пойти туда со мной.

— Там наверняка вылетит больше пробок из бутылок, чем пуль попадет в мишень, — усмехнулся Петер Вик. — Где самое безопасное место? Я думаю, поближе к мишени, а не то получишь пулю между ребер. Но скажите мне наконец что-нибудь о моем питомце! Надеюсь, он хорошо себя ведет?

— О, он так добр и к тому же так чист сердцем! У него нет недостатков.

— Посмел бы он иметь недостатки! Ему здорово досталось бы от меня!

— А сейчас он тоже на стрелковом празднике. Вы не представляете, как к лицу ему зеленый бант на картузе! Он, видите ли, в числе мальчиков, которые понесут впереди процессии королевский приз победителю состязаний — серебряный кубок. Эта честь досталась ему после долгих споров — на нее претендовал также сын кронпринца прошлого состязания, то есть того, чей выстрел по меткости занимал второе место после королевского. Но Кнепус победил: кубок понесет его ученик!

Тут в комнату, запыхавшись, ворвалась служанка: сынишка прачки заходил сказать, будто его мать слышала от стражника, который пришел с состязаний, что господин Кнепус попал почти в самое яблочко и что лучше него стреляет только оружейник, но на сей раз оружейник промахнулся; так что господин Кнепус стал королем.

— Только не это! — воскликнула мадам, хотя на самом деле была счастлива. — Лучше бы он стал кронпринцем, ведь быть королем обходится так дорого, он должен всех угощать. Приз кронпринца — половник, а он мне так нужен в хозяйстве.

— Ну так пойдемте туда, — сказал Петер Вик. — Разрешите предложить руку королеве. — Он взял мадам под руку. — Пошли, только потихонечку. Моим ногам сейчас недоставало только идти в процессии.

День клонился к вечеру, и у окон уже толпились люди. Стрельба была закончена, на традиционном аукционе продана простреленная мишень, и, по старинному обычаю, уличные мальчишки должны были отнести ее в город. Шестеро старших и самых сильных, которым предварительно поднесли шнапсу, взвалили ее себе на спину, двое самых храбрых влезли на нее, растащив гирлянды и надписи с триумфальных арок, и, украшенная ими, мишень поплыла в город, а остальная орава мальчишек с зелеными ветками в руках шла за ней с ликующими кликами; под конец они встали в две шеренги, чтобы пропустить шествие почтенных горожан. Оно приближалось под громкие звуки оркестра.

Король стрелкового состязания и те двое, что по меткости заняли места вслед за ним — кронпринц и принц крови, — с широкими лентами, украшенными серебряными пластинками, через плечо, шли во главе процессии. Перед каждым мальчик нес его награду. Кристиан горделиво шагал впереди господина Кнепуса с кубком в руках.

— Это мой муж! — только и смогла произнести мадам Кнепус.

— Да, теперь у него есть кубок, — сказал Петер Вик. — Есть куда наливать, чтобы подносить остальным.

Кристиан, довольный, смотрел то вверх, на окна, то вокруг, на волнующееся море голов.

На каменных ступеньках крылечек стояли люди, прижавшись друг к другу, словно цветочки хмеля на одной шишке, и все лица светились радостью. На одном углу была большая давка, и в этой сутолоке выделялся человек высокого роста с бледным, нездоровым цветом лица. Он уставился на Кристиана и кивнул ему, точно старому знакомому.

— Господи Иисусе! — выдохнул мальчик, опуская глаза.

Ведь это был его отец! В человеке, кивнувшем ему, Кристиан узнал своего отца, павшего на войне. Мальчик снова посмотрел в ту сторону. Да, ему не почудилось — на самом верху лестницы, возвышаясь над другими, стоял его отец, уже оплаканный как покойник. Руки у мальчика задрожали, он едва не выронил кубок. Ликование вокруг стало ему противно.

Процессия направилась к клубу, где праздник должен был закончиться пирушкой, которая будет продолжаться три ночи. Будут провозглашаться все новые и новые тосты, и трубы будут трубить из открытых окон, а какой-нибудь простолюдин самого низкого сословия, в шутовском наряде, с лицом, вымазанным сажей, и жезлом в руке, будет разыгрывать традиционную роль в поддержании веселья.

Как только процессия вступила в клуб, мальчики с мишенью, на которой все еще стояли два веcелых Диоскура, отправились по улицам сначала к дому лучшего стрелка — где мадам встретила их реверансом; потом к бургомистру и к капитану городского ополчения; вся орава сопровождала их, размахивая зелеными ветками. Совсем как в «Макбете», где, согласно предсказанию, лес двинулся на замок короля.

Все время этих увеселений Кристиан находился в центре празднества — клубном зале. Сотни ровесников позавидовали бы его счастью, он же ничему больше не мог радоваться: бледное, но улыбающееся лицо, которое он давеча увидел в толпе, обратило его в камень, как голова Медузы.

«Это был мой отец, — повторял он про себя. — Но ведь мой отец мертв! Моя мать снова вышла замуж. Однако это не было случайное сходство; нет, это был он, точно, он. Он смотрел на меня, кивнул мне. О, это ужасно!»

В одиннадцать часов Кристиан вернулся в свою уединенную комнатушку. С необычным страхом осмотрел он все темные углы. Старое надгробье, стоявшее в ногах кровати и служившее ширмой, впервые навеяло на него нечто вроде жути. Священник с женой и тремя детьми, написанные в перспективе, пристально смотрели на него с полотна, словно призраки. Раскрашенные резные изображения святых в рамках взирали с тем же демоническим выражением; поэтому он повесил на ширму свое платье. Он погасил свет, и в темноте ему казалось, что со стен и из-за закрытых окон все еще таращатся на него безобразные существа. Ему не спалось; четырежды он слышал бой церковных колоколов. Наступила полночь.

И тут Кристиан услыхал странный звук за окном — словно кто-то скребется; в другой вечер он едва ли обратил бы на это внимание, но сегодня… Он взглянул на окно. За стеклом показалась чья-то голова.

«Это мне только кажется», — сказал себе Кристиан, приподнимаясь в постели.

Теперь он лучше видел белое лицо в окне. В стекло тихонько постучали и Кристиана окликнули по имени. От страха волосы зашевелились у него на голове, и он, словно оцепенев, продолжал сидеть в постели.

— Ты спишь? — спросило таинственное существо. — Открой!

Теперь он узнал голос. Это была мадам Кнепус.

Под мансардой, где жил Кристиан, был всего один этаж, причем с низким потолком; по невысокой приставной лестнице взобраться к нему не составляло труда, и все-таки… Зачем хозяйка явилась таким способом и в такое время?

Он вскочил с постели и отворил окно. Да, это была мадам, и она стояла на перекладине лестницы. В старинной песне о русалке говорится: «Женщина сверху, а снизу — рыбий хвост», но про одеяние мадам Кнепус надо было бы петь: «Сверху белый ситец, снизу бумазея».

— Я наверняка напугала тебя до смерти, — весело сказала она вполголоса. — Помоги мне влезть.

Кристиан приставил к окну стул и подал мадам руку, не понимая, что все это значит.

— Я пришла воровать, — пояснила она и смело ступила из окна в комнату героя, одетого в ночную рубашку.

Вспомним, что в коридоре почти не подметали, а только насыпали свежий песок поверх старого; что мадам занималась пряжей и шитьем лишь те несколько минут, которые проводил в ее комнате супруг, а также несколько других мелких штрихов, которые уже дали нам некоторое представление о том, как велось хозяйство в этом доме. Описываемое ночное путешествие призвано довершить картину.

Служанка утверждала, что сливочного масла, которое ей выдавали на неделю для стола и кухни, не хватает; мадам заявила, что это вздор, и в доказательство поспорила со служанкой на три марки, что, мол, одну неделю она сама будет стряпать и накрывать на стол и ей масла хватит; чтобы мадам не могла взять добавку из запаса, который, как мы знаем, хранился в комнате Кристиана, ключ от комнаты, как только мальчик ложился спать, отдавали служанке. Масло у мадам кончилось, но проигрывать пари ей не хотелось, как-никак три марки, да еще урон для чести, — вот она и совершила восхождение на мансарду, чтобы украсть масло у себя самой.

— Я в ужасном положении, — вздохнула она. — Что сказали бы люди, если бы увидели, как я лезу в окно к молодому мужчине! Но я делаю это ради чести, а для благого дела все средства хороши.

И мадам взяла масла из бочонка.

VI

— Ты думаешь, я уезжаю с таким же легким сердцем, как приехал?… У меня не осталось ничего — ни жены, ни ребенка, никого, кто позаботится обо мне на старости лет!.. Еще один поцелуй, последний… Прощай! Я больше никогда не увижу тебя, никогда! О Боже! Храни мое дитя!

Соваж и Люрьё

Матрос

Было утро, и уже совсем рассвело, когда Кристиан проснулся от того, что кто-то произнес его имя; он открыл глаза. Перед ним стоял Петер Вик, а за его спиной он разглядел человека, которого видел вчера. Да, это был его отец. Покойный отец.

— Это я, — сказал Петер Вик. — А там, где я, не бывает привидений. Твой отец не умер, вот он — живехонек. Я не решился позволить ему прийти к тебе в одиночку, ты ведь не герой, в тебе течет портняжья кровь, а трусость портных всем известна. Вы составляете исключение, — обратился он к отцу Кристиана, пожав ему руку.

Портной прижал сына к груди и разрыдался, как в то утро, когда они расставались. Только за обеденным столом Кристиан услыхал все по порядку. Фельдфебель написал Марии чистую правду: расчеты двух орудий действительно погибли.

— Никто не заметил, — рассказывал портной, — что меня в давке сорвало с места и прижало к шведской лошади, потерявшей всадника; я был так стиснут, что едва мог взяться пальцами за подпругу — такой плотной стеной напирали со всех сторон люди. У меня уже темнело в глазах, но тут шведы, чтобы не задохнуться, решили отойти. Я едва держался на ватных ногах; между тем стоило мне упасть, и меня бы затоптали; я собрал последние силы и залез на лошадь. Я никогда не ездил верхом, но захочешь жить — научишься. Шведская кавалерия галопом помчалась вдоль вала, а паши палили им вслед; моя лошадь поскакала вместе со всеми, и пули собственных товарищей свистели у меня в ушах. Не успел я оглянуться, как оказался вместе со шведами за пригорком. Мы, датчане, были беспощадны к пленным, а шведы пощадили меня, сохранив мне жизнь. Казаки взяли несколько пленных, меня втолкнули к ним; нас собрали вместе, привязав друг к другу за большой палец на руке, и погнали прочь, как скотину на убой. Я стремился на юг, но мне выпал другой путь, пришлось испытать зимнюю стужу в русских снегах, такую стужу, какой никогда не бывает здесь, в Дании. Ах, об этом можно было бы написать целую историю, но я рассказываю только, каким образом я покинул родину. А потом расскажу о том, каково мне пришлось, когда я вернулся. Там, в России, я понял, как хорошо, как замечательно у нас дома; Дания кажется южным курортом после таежных морозов. Когда кончилась война, меня выпустили на свободу, и я написал об этом домой, но, видно, письмо мое не дошло. Я пустился в путь, но внутри у меня засела лихорадка; около девяти месяцев я провалялся в больнице в Митаве. Оттуда я послал со странствующим подмастерьем, отправлявшимся в Либаву, еще одно письмо, попросив пария отослать его с первым же судном, идущим в Данию; но и это письмо где-то затерялось. Я думал о нашем прекрасном острове, вспоминал счастливые часы, проведенные там, тосковал по Марии и по тебе, сынок. Я мучительно раскаивался в том, что покинул вас. Вот уже три года, как я ничего о вас не знал. Я прошел пешком от Митавы до Либавы, но там не было ни одного корабля. Я пошел в Мемель, потом в Кенигсберг. Казалось, Бог хотел наказать меня, не давая увидеть вас: куда бы я ни приплелся, оказывалось, что последнее судно отчалило незадолго до моего прибытия. Потом я сел на первое судно, открывшее навигацию в Балтийском море. Прибыл в Хельсингёр, пешком прошел всю Зеландию и, наконец, оказался на острове Фюн. О, я был счастлив, как ребенок! Я представлял себе, как расскажу своим домашним о битве при Борнхёведе, о скитаниях по России и о том, что я там увидел и выстрадал. Как я тосковал по Марии и по тебе, мое дитя! Усталый и голодный, дошел я до Эрбека и решил зайти к богатому крестьянину, брату того парня, вместо которого я завербовался. Думал, он приютит меня на ночь, а заодно расскажет, как обстоят дела у вас в Свеннборге. Вхожу я в горницу и вижу: крестьянин сидит и качает в люльке грудного младенца. «Добрый вечер», — сказал я, а он спросил, кто я такой. «Мертвец, — ответил я, — но можете пощупать: у меня теплая плоть и кровь, так что не бойтесь». И я поведал ему, насколько ложны были слухи о моей смерти. «О Господи!» — воскликнул он с таким странным выражением, что я сам испугался. «Моя жена умерла?» — спросил я. Он взял меня за руку и стал умолять немедленно покинуть дом и даже страну. «Вот тебе деньги, — сказал он и дал мне пятьдесят ригсдалеров. — Откуда нам было знать, что ты жив? — продолжал он. — Мария теперь моя жена. Младенец в люльке — это наше с ней дитя. Вот она идет! Она не должна тебя видеть!» И он вытолкал меня за дверь, ведущую в сад. Мария не видела моего лица, потому что я не оглянулся. Как она могла так скоро снова выйти замуж! Я был глубоко оскорблен, но не высказав этого и ушел молча. Я стал расспрашивать людей о тебе, мой мальчик, и узнал, что за все мои страдания Господь устроил твою жизнь к лучшему. Я хотел еще раз увидеть тебя, а потом снова отправиться в большой мир, теперь уже на юг, где когда-то мне было так хорошо. Я пришел в Оденсе вчера и отыскал твой дом, но дверь была заперта — все ушли на стрелковый праздник. Я пошел туда и встретился с процессией, когда она входила в город. Мне сказали, что ты несешь королевский приз, и я действительно увидел тебя с кубком в руках. Ты узнал меня? Я кивнул тебе, помнишь? Эту ночь я провел на постоялом дворе, там я встретил двух подмастерьев; завтра утром они уходят в Германию, и я пойду с ними. Теперь уж мы больше никогда не свидимся, дорогой мой мальчик! Сюда я не вернусь. Будь честен и услужлив, радуй сердце добрым людям, которые помогают тебе, бедняге. Если твоя мать не узнает от других, что я жив, ты никогда не говори ей об этом. Это ляжет тяжким бременем ей на сердце, а я все еще люблю ее.

С этими словами отец заключил Кристиана в объятия.

— Надо принимать жизнь такой, как она есть, а не мечтать о несбыточном, — сказал Петер Вик. — Если жизнь бьет меня, я стараюсь увернуться. Надо плыть по ветру. Что же касается парня, то из него очень даже может получиться что-то путное. Для моей «Люции» на море он не подошел, но моя Люция на суше — не девушка, а дар Божий — благосклонна к нему. Я хочу сделать его достойным человеком, чтобы со временем она могла выйти за него замуж, если захочет. Они уже и сейчас пишут друг другу письма. Отец научил ее немецкому языку и истории, а теперь она будет учиться кроить и шить; я устрою ее на пансион и отдам в учение здесь, в Оденсе. Она приедет через полтора месяца.

Кристиан улыбнулся, и на сердце у него потеплело. Значит, добрая, милая Люция была его суженой! Прежде это не приходило ему в голову. А ведь именно ей он был обязан своей удачей: если бы не ее заступничество, все сложилось бы для него совсем иначе и весьма печально. Судьба отца натолкнула его на мысли о собственной судьбе, в которой счастливая звезда была на подъеме, в то время как отцова звезда закатилась. Впрочем, подъем и закат в судьбе суть понятия относительные, так же как восход и закат солнца и звезд. Все зависит от того, как на это посмотреть.

Если путь к тому блаженству, которое обещает нам как наше внутреннее чувство, так и христианская религия, ведет с земли к самым дальним звездам, а от них к еще более дальней и еще более прекрасной, то всю нашу жизнь можно рассматривать как познавательное путешествие, странствие из города в город по дороге к небесному Иерусалиму. Наши странствия здесь на земле — маленькое, но наглядное отображение этого великого полета. Мы завязываем знакомства, заводим друзей, с которыми расстаемся в слезах, с горечью и мукой думаю том, что никогда больше с ними не свидимся; мы вынуждены проводить дни и часы с людьми, чье общество нам мучительно, а потом, расставшись с ними, вспоминаем их как забавных чудаков; то, что причиняло нам больше всего горя и страхов, как раз и оказывается точками нашего высшего расцвета. Возможно, из небесного града, цели наших стремлений, мы будем смотреть на звездное небо, где среди других мерцающих точек увидим и нашу Землю; мы узнаем ее, как дом нашего первого существования, и все прошедшее, подобно воспоминаниям детства, промелькнет перед нами. Где они, те, с кем неразрывно связаны мои лучшие минуты на Земле? Не знаю, но где бы они ни были, они сейчас вспоминают эти самые минуты и, так же как и я, радуются свиданию. Мы показываем на планету, где получили такое ценное воспитание, и оглядываемся на прожитые там годы. Вот так же здесь, на Земле, совершив то, что тут называют большим путешествием, мы вспоминаем его и говорим, разглядывая карту: «Ах, Париж! Там я провел четыре месяца. Рим, я жил там полгода!» — и тоскуем по тем, кого полюбили и с кем были вынуждены расстаться, но эта тоска не мешает нам радоваться счастью настоящей минуты. В великом путешествии вечности мы учимся любить не только отдельных людей в определенном месте, мы становимся гражданами не только Земли, но Вселенной; сердце человеческое должно быть похоже не на комету, чьи лучи идут лишь в одну сторону, а на солнце, которое сияет одинаково ярко во всех направлениях.

Такие мысли, хоть и не столь ясно выраженные, мелькали в голове Кристианова отца, внушая ему своего рода покорность судьбе.

Поздно вечером они распрощались. Кристиан пошел проводить отца до постоялого двора.

— Прощай, мой мальчик! Когда увидишь аиста в полете, подумай обо мне. Я тоже всякий раз, как увижу эту птицу, вспомню нашу комнатушку в Свеннборге, откуда мы смотрели на гнездо. Я попрошу аиста передать привет моему мальчику, в какой бы точке мира я ни находился. Прощай, мое милое дитя! — И отец со слезами на глазах поцеловал Кристиана. — Нет, ты не пойдешь обратно один, я хочу еще несколько минут — последних минут — побыть с тобой.

И отец проводил Кристиана обратно до кладбища, на краю которого жил господин Кнепус. Тут они простились, теперь уже навсегда.

На следующее утро с рассветом трое подмастерьев вышли из западных ворот города; они держали путь в Ассенс, чтобы там сесть на паром и переправиться в Шлезвиг. Среди них был отец Кристиана.

VII

Юность — пора иллюзий.

Вольтер

Что прекрасна ты,

Это знаешь ты.

Но знанья нет опасней.

Когда б ты знала

Об этом мало,

Была б еще прекрасней.

Ф. Рюккерт

Вокруг дворцового парка вьется тропинка, ведущая из одного конца города в другой; по этой тропинке часто гуляли Кристиан и Люция, когда встречались. Был конец августа; девушка прожила в Оденсе уже несколько месяцев, обучаясь, по решению Петера Вика, кройке и шитью.

Солнце стояло низко над горизонтом и не слепило глаза.

— Оно словно идет к нам навстречу, — сказала Люция. — Будь это так на самом деле и будь оно не больше, чем кажется сейчас, я подошла бы взглянуть на него.

— А я бы ради этого пробежал тысячу миль, — ответил Кристиан. — Но я хотел бы обязательно быть первым, кто добежит, и чтобы немногие достигли того же. Тогда весь мир заговорил бы обо мне, мое имя появилось бы в газетах.

— Ну и что в этом проку! — поморщилась Люция. — Ты просто тщеславный.

— Нет, это не тщеславие. Как ты можешь говорить такое! Я хотел бы полететь на воздушном шаре, подняться высоко-высоко, где до меня никто не бывал. Ели был остался моряком и при этом сам мог решать, куда мне плыть, я путешествовал бы по великому океану и делал бы открытия или добрался до полюсов и прошел бы по вечным льдам.

— Но когда бы у тебя замерзли руки, ты бы поспешил вернуться.

— Ты меня совсем не знаешь. В мелочах я не герой, и не стыжусь этого. Но не сомневайся, если речь пойдет о чем-то важном, у меня достанет мужества. Да, я и в самом деле боюсь переплыть наш Оденсейский канал в утлой плоскодонке, но я не побоялся бы выйти в открытое море, плыть на всех парусах по великому океану, будь у меня цель; да, я боюсь коров, ведь они бодаются, но ежели я попаду в Африку, то отправлюсь в джунгли охотиться на тигров не хуже других, потому что это цель, ради которой стоит рисковать жизнью. Как это мелко: ах, он утонул в Оденсейском канале! Ах, его насмерть забодала корова! Я не побоюсь рискнуть жизнью, если с этим связано что-то необычное.

— Однако почему ты хочешь быть не как все! — в сердцах воскликнула Люция, но не договорила, потому что они уже дошли до пригорода, где тропинка поворачивала обратно. Они увидели старую женщину в мужской шляпе, украшенной пером от солдатского кивера и старым искусственным цветком. Стайка ребятишек вилась вокруг, они дразнили ее, смеясь.

— Это полоумная жена сапожника, — объяснил Кристиан. — Мальчишки всегда дразнят ее.

— Бедняжка, — вздохнула Люция и покраснела; она вспомнила о своем собственном былом недуге, но ей не пришло в голову, что и Кристиан подвергался подобным насмешкам.

— Несчастная женщина, — ответил Кристиан, — но наверняка сама она этого не сознает.

Люция покачала головой.

— Возблагодарим Господа за то, что он нам дал, — сказала она. — Будем молиться о том, чтобы не потерять этого никогда. Это важнее, чем долететь до Солнца или добраться до Северного полюса. Господь дал нам так много, что грех желать большего.

— А я хочу! — совсем по-детски упрямился Кристиан. — Я хочу прославиться, а иначе мне и жизнь не нужна.

— Какой же ты еще ребенок, — улыбнулась Люция, и они распрощались.

Кристиан пошел обратно, но тут кто-то потянул его за рукав. Это была сапожникова жена.

— Не сын ли ты блаженного Лазаря? — спросила она.

От ее слов нашего героя, который вовсе не был героем, хотя и собирался охотиться на тигров в джунглях Африки, и взлететь выше облаков, чтобы делать там открытия, и достичь обоих полюсов, бросило в жар. Мгновение он смотрел на женщину, потом… пустился наутек. Хорошо хоть, никто не видел!

Смелые мечты свойственны юности; дерзновенно бросается она в бурный поток, учится плавать и часто достигает цели; старшие, напротив, размышляют, взвешивают и приходят к цели слишком поздно; они подобны человеку из евангельской притчи, который для верности закопал деньги в землю, в то время как рискнувшие употребить их в дело удвоили данную им сумму. Счастливая пора юности, перед твоими глазами открываются сто путей к почестям и удаче!

Много диковинных идей рождалось в голове у Кристиана, и каждую новую смелую мысль он высказывал Люции, как показывают знающим толк в лошадях людям нового скакуна, но никогда дело не доходило до того, чтобы, образно выражаясь, выпустить его на ипподром. Обычно Люция, улыбаясь, качала головой и говорила, что он еще совсем ребенок. Она рассказала ему, как сама в детстве мечтала найти драгоценный клад, который сделал бы ее богаче всех на свете: она взяла лопату и стала копать то в саду, то в поле, надеясь, что случайно наткнется на сокровище. Таким же ребячеством она считала его фантастические планы.

После каждого такого разговора Кристиан сердился на Люцию, но через несколько часов злость его проходила. Он понимал ее правоту и начинал сердиться на самого себя. Всякий раз собственные дерзкие слова «я хочу быть знаменитым или вовсе не жить» ложились тяжким грехом на его сердце. Оставшись один, он молил Господа о прощении, и это его немного успокаивало, но потом дерзкие мечты возвращались; так иной католик, получив индульгенцию, тут же принимается снова грешить.

Впереди их ждал праздник. Разговоры о нем пошли еще много месяцев назад. Этой зимой предстоял «графский визит», как выражалась мадам Кнепус. Раз в пять лет высокопоставленные господа проводили зиму в своем имении на острове Фиш и праздновали там день рождения, на который в их великолепную усадьбу приглашались со всей округи люди искусства и самые почтенные горожане.

Господин Кнепус и его супруга были бережливы и прежде всего подумали о том, как бы меньше потратиться. Они взяли напрокат отслужившую свое старомодную карету; в нее загрузили сначала провизию, потом футляр со скрипкой, и наконец уселась чета Кнепус; Кристиан поместился между супругами; напротив них заняли места важный чиновник с женой, нянькой и ребенком, а на колени всем для тепла положили общую перину. Прямо над головой у Кристиана висел фонарик, еще немного — и у него загорелись бы волосы. На перине лежала коробочка с колодой карт, ибо путешественники собирались скоротать время за игрой. Они решили ехать ночью, чтобы добраться к утру: поскольку на следующий же вечер они уедут обратно, им не понадобится ночлег, не придется давать чаевые, и время аренды кареты сократится на двенадцать часов. Получится большая экономия.

И ведь в закрытой карете так хорошо спится, вдобавок ночная поездка напомнит господину Кнепусу его былые путешествия по Германии в почтовом дилижансе.

Что касается их визави, то о них и сказать нечего, разве только что жена однажды болела нервной лихорадкой и потому все ее воспоминания разделялись на «до» и «после моего тяжелого недуга». О ее муже вообще ничего нельзя сказать, потому что единственная характерная черта появилась у него много позже, когда он стал почитателем книги Николаи «Италия как она есть на самом деле»[25].

Снег был глубокий и согревал пашни земледельца в суровый мороз, а дороги были, по расхожему выражению, подобны паркету в гостиной. Карета быстро катила в сумерках надвигающейся ночи. Кристиан был на верху блаженства.

Они переждали несколько часов в деревенском трактире в двух-трех милях от господской усадьбы, чтобы не заявиться в гости слишком рано утром.

Розоватые на заре облака, снег и молодые елочки радовали глаз. Подле кузницы на верхушке перепиленного тополя чернело пустое гнездо аиста; его хозяин, очевидно, сейчас пил свой «утренний кофе» из Нила под знойным солнцем Африки. У Кристиана защемило сердце; так бывает, когда в своем Псалтыре находишь засушенный цветок, сорванный много лет назад там, где ты знал счастье.

И вот перед ними раскинулась усадьба со всеми надворными постройками и флигелями. Она разделялась на две части: старую усадьбу и новый дом. Дорога шла вокруг старого крепостного рва, вода в нем зимой замерзала, но тем не менее было видно, что ров поддерживается в надлежащем состоянии. Старое здание с толстыми стенами из красного кирпича, немногочисленными окнами, башней и бойницами не сулило особых удобств; тем больше обещал их новый дом, по современной моде двухэтажный. К главному входу вела широкая каменная лестница, на нижней ступеньке которой лежали два сфинкса. Коридор напоминал оранжерею: южные растения, деревья и цветы, стояли по обеим сторонам, а на холодном каменном полу лежали шерстяные ковры; теплый воздух благоухал.

Здесь было представлено все, что считается необходимым для зимних увеселений в датской дворянской усадьбе. Вокруг высокого шеста, на котором развевался датский флаг, по льду крепостного рва кружились сани. В узкой, обсаженной орешником аллее, спускавшейся с крутого пригорка, была прекрасная ледяная дорожка, по которой катались на салазках, а на лужайке возвышались два огромных снеговика с угольками вместо глаз и ледяными щитами. Длинные подпорки для хмеля, облитые водой, были их сверкающими копьями. Между двумя воинами стояла пушка — она должна была выстрелить в то мгновение, когда за праздничным столом поднимут заздравный кубок.

В одной из комнат, скрытый за роскошной портьерой, играл любительский оркестр под управлением господина Кнепуса, состоявший, в частности, из двух пасторов и одного бургомистра. На столе лежали богатые подарки, а посередине — натюрморт работы Наоми, не срисованный ею с натуры, а составленный из трех других натюрмортов: трюк, весьма распространенный у нас; самой Наоми в комнате не было, она вышла во двор и являла собой центральную фигуру в гораздо более интересной картине. Тоненькая, похожая на сильфа девушка, уже не ребенок и еще не женщина, наделенная детской прелестью и женской грацией, играла с цепной собакой, громадным прожорливым зверем, который пользовался ее особой любовью; его черные лапы лежали на ее белых плечах, из пасти свисал длинный красный язык; пес мог бы сожрать девушку в два счета, но вместо этого радостно вилял хвостом, а она гладила изящной ручкой его лохматый бок и смеялась: они с собакой были лучшими друзьями.

— Огонь-девка! — сказала старая графиня. — Когда-нибудь она напугает меня до смерти, тем более что смерть моя и так недалека. То она спускает с цепи дикого зверя-людоеда, то носится по полям и лугам без седла на самом строптивом жеребце. Господь милостив к ней, иначе она давно стала бы калекой. Мне бы хоть частичку ее жизненной силы, она помогла бы мне лучше всех микстур и капель!

И пожилая дама с землистым цветом лица села на кушетку и заговорила с гостьей из Оденсе, чьи воспоминания делились на «до» и «после моего тяжкого недуга».

— Говорят, появилась какая-то совсем новая болезнь, — сказала та, — называется «краснуха».

— У меня она наверняка была, — ответила графиня, — я ведь перенесла все возможные хвори, и в такой тяжелой форме, как никто другой; я испробовала на себе все существующие лекарства. Могу показать вам целый шкаф баночек и пузырьков. Попробую и брошу, ничего не помогает. Представляете, даже в те недалекие поездки, которые я, слабая, больная женщина, могу себе позволить, приходится брать с собою всякие снадобья. На прошлой неделе я была на большом приеме у амтмана[26], хотела немного отвлечься, так мне пришлось в карете держать ноги на опаре, и за карточным столом тоже. Я неизлечимо больна, а врач только посмеивается! Он знает, что не может меня исцелить, и не уделяет мне должного внимания. А между тем стоит мне увидеть ветряную мельницу, как у меня начинается головокружение.

Дамы разговаривали вполголоса, а музыка все играла; Наоми тоже зазвали в комнату, и теперь она стояла у окна и развлекалась тем, что дула на бутоны графининых тюльпанов, пока их лепестки не раскрывались. И тут зазвучало соло на скрипке, такое виртуозное и смелое, что все прислушались.

— Прелестно! — воскликнула графиня по-французски, забыв о своих воображаемых хворях.

Наоми отдернула портьеру, и перед ней за низким пюпитром предстал ученик господина Кнепуса, Кристиан, со скрипкой под подбородком.

— Мы встречались раньше, — сказал граф, — но где и когда?

— В Копенгагене, — еле слышно ответил Кристиан.

— Я его наставник в музыке, — добавил господин Кнепус.

Кругом звучали аплодисменты и похвалы. Сама Наоми улыбнулась с несказанным очарованием и завела с Кристианом долгий разговор, но только не о былых временах.

Какой это был для него счастливый и радостный день!

Потом все пошли к ледяной горке; Наоми каталась смело, как мальчишка, Кристиан же стоял в сторонке.

— Вы боитесь? — спросила его Наоми; тогда Кристиан сел в салазки, но тут же перевернулся; он даже не ушибся, однако услышал, как Наоми шепотом сказала: «Экий увалень…» После этого он стал молчалив и не решался больше обращаться к ней, хотя и не сводил с нее глаз.

Перед тем как сели за стол, юного скрипача опять попросили сыграть, и его репутация была восстановлена. Старая графиня завела с ним светскую беседу, и, когда она услышала его историю, оказалось, что она прекрасно знает о его прежней болезни, которая теперь как будто прошла; знала она также и о Люции.

— Все больные на много миль вокруг мне не чужие, — сказала графиня. — Не спорю, некоторые мучились больше, чем я, но это более сильные натуры, они переносили страдания легче, чем чувствительные люди вроде меня. Ах, я так бесконечно чувствительна!

Можно было подумать, что Кристиан вызвал больше интереса своей давней болезнью, чем игрой на скрипке; графиня предложила ему погостить в усадьбе три-четыре дня. И у него ведь будет оказия вернуться в Оденсе: господин граф собирается быть там через четыре дня, проездом в Англию.

Стол был празднично накрыт. Ослепительно белые салфетки торчали веерами в высоких бокалах для шампанского, свечи сияли в массивных серебряных канделябрах. Каждый из господ выбрал себе даму; Наоми птичкой выпорхнула из стайки дам и подошла к Кристиану.

— Не угодно ли господину артисту быть моим кавалером? — спросила она, взяла его под руку и повела к столу.

Он вспыхнул и стал еще более неловким.

— Вот так же будет на том свете, — шепнула Наоми гувернантке. — Райская птица будет сидеть рядом с вороной… Но вы должны ухаживать за своей дамой, — обернулась она к Кристиану. — Или вы предпочитаете, чтобы мы поменялись ролями? — И она налила ему вина.

Какая она была веселая, как свободно держалась, не то что он! Да и во всем Кристиан чувствовал ее превосходство. Она подтрунивала над ним, и вместе с тем в ее словах, обращенных к нему, сквозило своего рода расположение. Кристиан сознавал, что Наоми все больше овладевает его душой. Она все время подливала ему, и он неосторожно выпивал бокал за бокалом. Кровь быстрее заструилась по его жилам, язык немного развязался, он «сделал успехи», как выразилась по этому поводу девушка. Неподалеку от них сидел белокурый Людвиг, сын полицмейстера, и, мучимый ревностью, ел за троих — самое разумное средство от несчастной любви, — а Наоми весьма недвусмысленно давала ему понять, как она увлечена Кристианом.

— За ту, о ком вы думаете, — шепнула она, чокаясь с ним.

— То есть за вас, — ответил осмелевший от вина Кристиан.

Наконец все встали из-за стола; Наоми тут же ускользнула. Кристиан смущенно отошел в сторонку, не решаясь приблизиться к ней; он понимал, что еще далеко не готов к тому, чтобы вращаться в светском обществе.

Начались танцы; в них Кристиан ие мог принимать участие, поскольку не умел ступить и шагу. Наоми мотыльком порхала по залу; разгоряченная движением, она стала еще красивее: яркий румянец проступил на нежных щеках, освещение было выигрышным для ее смуглого лица. Она была очень хороша: прелестная, словно Гётева Миньона[27], разве что слишком хрупкого сложения для дочери Юга.

— Она допляшется до лихорадки, — заметила графиня.

Господин Патерманн, здешний духовник, льстиво улыбаясь, подтвердил мнение ее сиятельства. Оба они уже очень давно не танцевали, и танцы внушали имужас; так у слишком долго не пившей собаки развивается водобоязнь.

Наоми, казалось, больше не замечала Кристиана, теперь счастливчиком был белокурый Людвиг, но ведь Кристиан все равно не умел танцевать. И вдруг она подошла к нему, положила руки ему на плечи и увлекла в вихрь вальса. У Кристиана кружилась голова, но не мог же он выпустить девушку из объятий! Он наступал ей на ноги, толкал коленями ее коленки.

— Мне плохо, — выдохнул он, и Наоми, посмеиваясь над ним, подвела его к стулу, а сама снова бросилась в вихрь вальса с другим партнером.

Один американский писатель рассказывает, что лось, смертельно раненный охотником, покидает стадо, чтобы умереть в одиночестве. Подобный же инстинкт погнал прочь и Кристиана: он ведь был подбитой птицей среди летящей высоко в небе стаи.

Слуга с зажженным фонарем проводил его через двор к старому зданию — в новом все гостевые комнаты были заняты. Они вошли в узкие ворота и оказались на маленькой четырехугольной площадке, которая в былые времена была двором усадьбы, и по винтовой лестнице, ведущей сквозь старомодные палаты с высокими потолками на самый верх башни, поднялись в комнатушку, наспех приспособленную под спальню. Стены были увешаны различного рода оружием и бесчисленным множеством хлыстов.

— Вот здесь вы будете спать, — сказал слуга, зажигая свечу. — А вот прародительница наших хозяев, которая будет охранять ваш сон, — добавил он с улыбкой, освещая портрет дамы над дверью; она была в средневековом наряде и, как это ни странно, в железном собачьем ошейнике, с которого спускалась на грудь цепь.

— Она была настоящая бой-баба, — продолжал слуга. — Уж конечно, ей не приходилось оплачивать такие счета от аптекаря, как нашей старой графине! Она враждовала с соседом и попала к нему в плен; он велел надеть на нее ошейник и приковать к собачьей конуре. Времена тогда были, сами знаете, суровые. Потом он устроил пир, а женщине тем временем удалось освободиться; она вернулась домой, подняла своих людей, и они разгромили врага. После этого она и заказала свой портрет с цепью на шее.

Слуга ушел, и Кристиан остался наедине со своими мыслями и портретом мужественной женщины.

У нее были темные глаза, как у Наоми, которая наверняка не уступала ей в ловкости и смелости. Кристиан посмотрел в окно; стекло было толстое и потемневшее от времени, сквозь него он различал только освещенные окна в новом здании. Кристиану вспомнился тот вечер в Копенгагене, когда он, бедный юнга, висел на мокрых снастях и заглядывал в окно, за которым так же кружилась в танце охваченная весельем Наоми. Думал он и том, что произошло сегодня час назад, о своих несовершенствах и о разбитых надеждах.

Лишь далеко за полночь сон смежил его глаза; он слышал, как уехала чета Кнепусов, и пожалел, что согласился остаться.

Но сон — лучшее лекарство для сердечных ран, особенно в молодости.

Когда Кристиан проснулся, солнце ярко освещало портрет. Железная цепь на шее женщины натолкнула юношу на новые размышления.

«Вот так же и я прикован цепью к собачьей конуре, в то время как другие развлекаются в зале! Но я тоже порву цепь! Когда-нибудь я выступлю перед ними великим музыкантом, и они склонятся перед могуществом гения, как во сне Иосифа снопы других склонились перед его снопом. И я тоже закажу свой портрет, но не с символом ярма, которое некогда носил, нет, — я буду изображен рука об руку с Наоми. Она прекрасна, как ангелы Господни, но не так добра, — впрочем, кому из смертных это доступно!»

И он преклонил колена и прочел утреннюю молитву, не преминув попросить также об исполнении своей чудесной мечты.

К одиннадцати часам графиня пригласила всех оставшихся гостей к себе. В старом здании, где она жила вместе со своей прислугой, их ждал шоколад.

В покои графини можно было попасть по винтовой лестнице через башню. За последние столетия здесь мало что изменилось. Стены были украшены зелеными ткаными коврами, на которых был изображен девственный лес — среди ветвей там и сям выглядывали оленьи головы. Большая изразцовая печь была установлена перед замурованным старинным очагом, украшенным двумя каменными сфинксами. Большой шкаф с дверцами, завешенными ковром, скрывал лесенку, ведущую в нижние покои. Столь же старомодно выглядели стулья и диваны, а единственной современной вещью в комнате был гипсовый Наполеон, поместившийся на старинной этажерке в форме пирамиды, каждая ступенька которой была уставлена пузырьками, баночками, коробочками из-под пилюль и тому подобными трофеями, завоеванными ее сиятельством в борьбе с болезнями. Поместить героя среди этих трофеев — не такая уж плохая мысль. Каждый сражается на своем поле боя.

— Вот моя резиденция, — сказала графиня. — Эту зиму новое здание будет пустовать; управляющий со всей челядью переместится в старое, и только здесь будут гореть свечи — увы, у одра болезни.

Гости еще не пришли. Наоми стояла на стуле и рылась в верхнем ящике старинного шкафа, украшенного искусной резьбой.

— Ах ты, плутовка! — сказала графиня. — Настоящий Уленшпигель. Слезай, сейчас гости придут.

— Не каждый день удается заглянуть в святая святых, — шутливо ответила Наоми. — Сегодня ты сама мне разрешила.

— Там всего лишь старый хлам, сувениры полувековой давности.

— А этот женский портрет почему здесь лежит? Какая красавица! Но она похожа на еврейку!

Графиня поглядела на портрет, потом перевела глаза на Наоми и серьезно сказала:

— Это твоя покойная мать.

Обе помолчали; первой заговорила Наоми:

— Моей матери не место среди старого хлама.

И она засунула портрет себе за корсаж.

— Закрывай ящик, слезай, гости идут! — сказала графиня. — От волнения у меня ускоряется ток крови, а мне это вредно.

— Расскажи мне о моей матери, — серьезно сказала Наоми.

— И не подумаю. Да это тебя бы и не порадовало.

Графиня повернулась к девушке спиной. В комнате появились первые гости, и разговор прервался.

Кристиана попросили сыграть. Поскольку господин Кнепус отсутствовал, юноша стал импровизировать. Наоми задумалась, Кристиану показалось, что она мечтательно смотрит на него. Никогда еще он не видел ее такой. «Она восхищается мною», — промелькнуло у него в голове, и он заиграл еще более вдохновенно. Другие тоже заметили, что сегодня Наоми необычно молчалива и задумчива.

Решено было, что после шоколада все пойдут играть в волан в большом зале нового здания. Наоми осталась с графиней; она взяла ее за руку и сказала твердо, как взрослая:

— Расскажи мне о моей матери. Я должна и хочу все знать.

— Опять ты пугаешь меня до смерти! Я сама ничего не знаю. Иди играть в волан.

— Ты всегда обращаешься со мной как с ребенком, но я уже выросла. И хочу знать, кто я такая. Я ведь не посторонняя, которую вы взяли к себе из милости. Насколько я понимаю, я — дочь твоего сына. Ты приходишься мне родной бабушкой. Я легкомысленна и потому так и не спросила о своей матери. Всего дважды я упомянула о ней в разговоре с отцом, и оба раза он с раздраженным видом выходил из комнаты. Ты тоже не хотела мне ничего говорить, а я в своей детской наивности мирилась с этим, а потом и вовсе забыла; но сегодня, найдя материнский портрет, я хочу узнать больше, и ты мне скажешь!

— Наоми, ты знаешь, как я слаба, — сказала графиня. — Не мучь меня! Я не могу и не хочу выполнить твое требование. Через несколько лет, когда я, скорее всего, уже давно буду лежать в могиле, мой сын сам расскажет тебе обо всем. А теперь сходи в прихожую и принеси мне мое коричневое пальто.

— Я выйду из комнаты, а ты закроешь дверь на щеколду, и я не смогу войти. Ты уже проделывала это раньше. Бабушка, ты знаешь, что я ничего не боюсь. В крепостном рву есть прорубь, и, если ты сейчас же не ответишь на мой вопрос, я пойду и брошусь туда!

— Несносная девчонка! — сказала графиня. — Как ты жестока с больной старой женщиной. Я подчиняюсь тебе, но знай, что это будет удар в твое собственное сердце. — Щеки старой дамы, обычно болезненно бледные, окрасились лихорадочным румянцем, она заговорила быстрее: — Нет, ты не моя плоть и кровь, и не моего сына тоже, хотя он иногда по слабости и глупости сам в это верит… — Весь яд, которым напитывает нашу кровь горечь, звучал в интонации, с которой графиня произносила свою речь. — Твой дедушка — старый еврей из Свеннборга, его дочь была красавица, какой тебе никогда не стать. Она была гувернанткой в нашей усадьбе, она служила у нас, понимаешь, служила! Но она была умна, образованна, и мы обращались с нею как с равной. Мой Фриц влюбился в нее, его отцу это стало известно, и гувернантку уволили. Она вернулась в Свеннборг, а Фрица мы отправили путешествовать; но они переписывались, продолжали любить друг друга, хотя некоторые говорили про твою мать дурно. Был-де в Свеннборге некий музыкант, норвежец, который наведывался к ней и был ее наперсником и даже чересчур близким другом. Фриц вернулся домой; мы думали, что все забыто, он увлекся охотой, но оказалось, что под предлогом охоты он исправно посещал Свеннборг. Я узнала об этом; мне было ясно, что все они погрязли во грехе, ты не можешь этого понять, глупо даже пытаться тебе объяснить. Я рассказала Фрицу, что знала, но он верил в любовь твоей матери, пока однажды сам не застал у нее этого наперсника. Нет, ты не из датского дворянства, может быть, разве что из норвежского! Фриц убедился в ее неверности и повел себя как разумный человек. Когда родилась ты, твоя мать стала писать ему жалобные письма, но Фриц не поверил небылицам. В конце концов она наложила на себя руки, а ты после смерти деда оказалась у нас; л сама ездила за тобой в Свеннборг.

— Благодарю за рассказ, — сказала Наоми спокойно, хотя и была бледна как смерть. — Значит, я из норвежского дворянства, а не из датского! То-то Хакон ярл у Эленшлегера всегда больше нравился мне, чем Пальнатоке[28].

— Дитя мое, — сказала графиня, — такое возбуждение может тебе повредить. Я никогда не общалась с людьми твоего сословия! Но ты не понимаешь всю историю в целом. Придет время, когда ты будешь плакать кровавыми слезами из-за того, что узнала в эту минуту.

— Я узнала, что моя мать была красавица. Я узнала, что она была разумна и что у нее хватило мужества умереть, когда ее оскорбили слишком глубоко. Ее портрет будет висеть у меня в комнате, всегда украшенный цветами, и я буду часто целовать его. Ну, а теперь я пойду играть в волан.

Она вышла с улыбкой, но на лестнице в башне остановилась и заплакала горючими слезами. Через пять минут Наоми, улыбающаяся и шаловливая, уже играла в волан. Инстинкт подсказал ей, что слезы находят сочувствие только у товарища по несчастью.

VIII

Склонясь, на бледный лик

Она взгляд нежный устремила.

Короны стоил этот миг!

Но в сердце что она таила?

Э. Тегнер

Аксель

«Старая графиня солгала мне, — думала Наоми. — Она хотела унизить меня! Сочинила всю эту историю или сама поверила лживым слухам. Я должна, я хочу все узнать!» И она постаралась выведать правду у графа, который говорил с ней о предстоящей разлуке.

— Мы не увидимся два года, зато когда мы наконец встретимся, я возьму тебя с собой в Париж и Лондон, прекрасный, оживленный Лондон!

— Ты добр ко мне, — сказала Наоми. — И ты единственный, кто сумел подчинить себе мои мысли, мою волю. Остальных, кого я будто бы люблю, я люблю только ради себя самой, ради удовольствий, которые они мне доставляют, и, хотя я не могу обойтись без них, часто они ужасно раздражают меня.

— Они не потакают тебе, как я, — ответил граф.

— Ты? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Ты потакаешь мне? Нет, ты не исполняешь даже моего самого невинного и самого горячего желания. И поэтому я терплю унижения, о которых даже не смею тебе рассказать, зная, что ты тут же станешь жестким и холодным. — Она прижалась щекой к его щеке, навила прядь его волос себе на палец и, казалось, не смела дохнуть. — Ты стыдишься признать открыто, что я твоя родная дочь! А если нет, скажи, по крайней мере, кого мне любить как отца.

— Меня, — твердо сказал граф. — Меня! Ты — мое дитя!

Но взгляд его стал сумрачным, и лоб прорезали морщины, глаза словно бы опровергали то, что говорил язык.

— А кого считают моими родителями люди? Матерью — дочь еврея, а отцом?

— Ты никогда не слыхала его имени, — ответил граф. — Одного норвежца. Он умер. Страшной смертью, какой и заслуживал.

— Умоляю, расскажи мне!

— Нет, — ответил граф и ушел.

«Он тоже ко мне жесток, — подумала Наоми. — Все люди мучают друг друга. Только Норман мой верный и добрый друг, он любит меня больше всех, и его-то посадили на цепь». Она вышла во двор и стала ласкать и целовать пса, потом спустила его с цепи, и они отправились на прогулку вокруг двора. Пес был на верху блаженства: он катался по снегу, вилял хвостом и высоко подпрыгивал; длинный красный язык свисал из широкой пасти, извергавшей клубы пара.

— Мой милый Норман, — вздохнула Наоми. — Что ж, ты и должен меня любить, ведь «Норман» значит «норвежец». Ради одного твоего имени стоило дать тебе свободу.

Кристиан в это время возвращался со своей одинокой прогулки по саду.

Сегодня потеплело, и один из снеговиков, вчера таких горделивых, был ранен в ноги и выронил копье. Зазвонил колокол к обеду, и Кристиан пошел на его зов. Но, едва отворив калитку, он увидел Наоми с собакой, которая громко лаяла и скалила свои острые зубы. Увидев, как он испугался, Наоми громко расхохоталась. Пес повернулся к Кристиану; тот бегом возвратился в сад, умоляя девушку привязать зверя.

— Трусишка! — воскликнула Наоми.

И в это время пес вырвался, бросился всем своим весом на калитку, распахнул ее и погнался за Кристианом. Увидев рядом с собой огромную зверюгу с красной, изрыгающей пар пастью и острыми белыми зубами, юноша вскрикнул. Он инстинктивно попытался залезть на снеговика, обеими руками ухватившись за его упавшее копье, но собака мгновенно настигла его и укусила. Снеговик с глухим звуком рухнул наземь, к счастью для Кристиана: шум и поднявшийся снежный вихрь заставили пса отступить.

Прибежали несколько слуг. Наоми молча стояла у открытой калитки.

— Он весь в крови! Собака укусила его! — кричали вокруг.

— Вот к чему приводят твои дикие выходки, — строго сказал граф.

Кристиана подняли с земли.

— Пристрелите пса! — велел граф.

Наоми бросилась к нему и стала умолять пощадить собаку, потом схватила Кристиана за руку и, жалостно заглядывая ему в глаза, попросила заступиться за ее любимца. Она коснулась губами его щеки, и он не смог ей отказать.

Из ближайшего городка был вызван врач. Боялись, что укус может оказаться опасным; Кристиана окружили заботой и ухаживали за ним как могли. Наоми зашла к нему и села у его постели. Она была молчалива и серьезна; в знак прощения он протянул ей руку и, дабы сказать приятное, повторно выразил желание, чтобы псу была сохранена жизнь.

— Мне кажется, я могла бы полюбить тебя, — с удивительной пылкостью произнесла Наоми, глядя в бледное лицо юноши сверкающими глазами.

Графу пора было уезжать, однако о том, чтобы Кристиан доехал с ним до Оденсе, не могло быть и речи. Господину Кнепусу сообщили о случившемся письмом.

— Страх и печаль убивают меня, — сказала графиня сыну. — Ты покидаешь нас, и я знаю, что больше мы никогда не свидимся. Когда ты вернешься через год или два, зайди в деревенскую церковь, открой наш фамильный склеп, и ты найдешь там одной гробницей больше.

— Ах, матушка, так пишут в романах, — улыбнулся граф.

— Так написано в моем материнском сердце, — торжественно провозгласила графиня.

Отъезд графа был большим и важным событием в усадьбе, однако же мы ограничимся кратким сообщением: он уехал.

Наоми сидела в комнате у Кристиана. Все говорило о его нежности к ней, и от этого в ней самой впервые в жизни тоже пробудился некоторый интерес к нему. Она спросила, кто научил его играть.

— Мой крестный. Он был норвежец, но жил в Свеннборге. — И юноша рассказал, какой это был необычный человек. — Я как-то слышал легенду об одном чародее, который ходил по улицам и играл на скрипке, и все дети выбегали из домов и шли за ним. Он вошел внутрь горы, и дети исчезли вместе с ним. Вот так же, по-моему, играл и мой крестный. Он говорил, что научился играть у водяного. Однажды он рассказал мне одну историю, и я думаю, что речь в ней шла о нем самом, Жил-де когда-то в Норвегии бедный крестьянский паренек, который очень любил играть на скрипке; его отцу это очень не нравилось, он хотел, чтобы сын работал. И вот однажды мальчик взял скрипку и тайком прокрался к реке; оттуда вынырнул водяной и пообещал, что научит его играть еще лучше. Он взял мальчика за руку и стиснул ее так, что кровь брызнула из-под ногтей; но зато после того вечера никто не мог сравниться с ним в игре. Все наперебой приглашали его; он зарабатывал много денег, и отец больше не запрещал ему играть. Но как-то утром, когда он возвращался со свадьбы, водяной поджидал его у моста и потребовал, чтобы паренек нырнул вместе с ним на дно и остался там навсегда: он, мол, принадлежит ему. Паренек побежал что было мочи, водяной — за ним; не догадайся бедняга укрыться в церкви, у самого алтаря, водяной схватил бы его.

— А может быть, твой крестный сам был водяным? — улыбаясь, спросила Наоми.

Глаза ее сверкали, щеки горели. Она расспрашивала Кристиана еще и еще: ведь речь шла о ее отце; Кристиан же видел в этом интерес к собственной судьбе и с удовольствием возвращался к рассказам о своем крестном. Наоми узнала и о поездке на Торсенг, и о встрече в Глорупе, и о том, как наутро крестный висел на дереве; слушая Кристиана, она улыбалась загадочной улыбкой.

— Он был необыкновенным человеком, хотя и несчастным; однако же это гораздо интереснее, чем быть счастливой посредственностью. Ты тоже в детстве пережил много приключений, но теперь все интересное миновало, ты прозябаешь в скучном спокойствии, один день похож на другой. Тот, кто идет по ровной торной дороге, никогда не достигнет высот; во всяком случае, другие толкают его совсем не в том направлении, какое он выбрал бы сам. Будь я на твоем месте, я спрятала бы скрипку в шейный платок и убежала бы от всех этих скучных людей, как две капли воды похожих друг на друга.

— Что бы я мог сделать? Ведь я беден…

— Ты был еще беднее, когда ушел из дому. Тогда ты не умел играть так, как сейчас, и все же странствие вывело тебя на путь к удаче. Ну, допустим, ты денек поголодаешь или поспишь пару ночей на гумне; что с того? Ведь это так интересно! Подумай, с каким удовольствием ты будешь вспоминать об этом, когда станешь знаменитостью! Мир будет восхищаться твоим смелым поступком, а я, кажется, смогу тогда полюбить тебя. Но только в этом случае! Иначе — никогда! Нет и нет! Ты должен достигнуть высот.

Она держала его за руку и развивала перед ним свои романтические взгляды на жизнь, которой совсем не знала. Гордому своевольному ребенку льстила возможность направлять другого; Кристиан был для Наоми чем-то вроде куклы. Через него она хотела воплотить в жизнь собственные романтические мечты. Набми испытывала к Кристиану сильное чувство, не имевшее, однако, ничего общего с любовью. Она рассказывала ему о дальних странах, об известных людях, мужчинах и женщинах, и сожалела о том, что сама принадлежит к последним. «Но во всяком случае, — уверяла она, — я буду не похожа на других!»

Кристиан все больше и больше втягивался в очерченный ею магический круг; в его мыслях и мечтах были только приключения, слава и Наоми.

Его лихорадило. Ночник у постели готов был вот-вот погаснуть; язычок пламени превратился в точку.

«Если я успею прочитать «Отче наш» прежде, чем лампа погаснет, я стану когда-нибудь знаменитым и Наоми выйдет за меня, а если огонек погаснет, быть мне пропащей душой и в том, и в этом мире!» Кристиан сложил руки и стал молиться, не вдумываясь в слова; он не сводил глаз с лампы, пламя трепетало, и он заторопился; молитва кончилась, а лампа все еще горела.

«Но я пропустил «избави нас от лукавого», — вспомнил он, — значит, это не в счет. Я должен второй раз прочитать молитву, тогда мое желание наверняка исполнится». Он помолился еще раз, а лампа все горела. «Я буду счастлив», — обрадовался Кристиан. И тут лампа погасла.

Как-то в середине недели Наоми сказала:

— В это воскресенье ты от нас уедешь. Лекарь говорит, что ты очень скоро будешь так же здоров, как все мы. Помни о своем обещании! Я знаю, ты любишь меня, но я никогда не полюблю заурядного человека, а ты не можешь стать никем иным в мещанском Оденсе, живя у этого глупца господина Кнепуса. Сделай мужественный шаг в широкий мир! Вот тебе сто далеров из моих сбережений, только смотри, никто не знает и не должен знать об этом. Помнишь, ты рассказывал мне о нашей первой встрече в саду, когда я взяла в залог твои глаза и губы? Ты все еще мой, я — частица тебя. Как только ты почувствуешь себя совсем здоровым, решайся на смелый шаг. Предупреди меня об этом, и в ту ночь, когда ты отправишься в странствие, я буду бодрствовать и думать о тебе.

— Я все сделаю! — вскричал Кристиан и обвил рукой ее шею; она сидела неподвижно, с гордой улыбкой, и позволила ему поцеловать свою пылающую щеку.

Окружающий мир отражается в нашей душе таким, каковы мы сами. Если бы мы в тот вечер спросили Кристиана, Наоми и, например, старую графиню, каждый из них вынес бы уверенное суждение, однако же совершенно отличное от двух других.

Кристиан сказал бы, что мир — это Божий храм, где все сердца открыты для любви и веры, где расцветают надежды и сбываются мечты. Поцелуй Наоми был для него крещением, музыка — звуками органа, от которых у души его вырастали крылья.

Наоми считала, что мир — это большой маскарад. «Надо уметь с достоинством играть свою роль, — думала она, — уметь произвести впечатление. Человек — это образ, который он сумеет себе создать, ничего более. Я хотела бы быть амазонкой, или мадам де Сталь, или Шарлоттой Корде, или кем-нибудь в этом роде, конечно, в тех обстоятельствах, в каких я живу».

«Мир — это больница, — сказала бы старая графиня. — Едва родившись, мы начинаем болеть. Каждый прожитый час приближает нас к смерти. А если почитать медицинские книги, узнаешь о недугах еще более страшных: оказывается, в невинном стакане воды находятся маленькие живые существа, и, попав к нам вовнутрь, они начинают расти. Можно заболеть раком, язвой, нервным истощением и всякими ужасными смертельными болезнями. Мы умираем, потому что живем! Больны все, только многие это скрывают, другие пренебрегают своими недугами, а есть и тупицы, лишенные нервов и с нездоровой кровью, которая окрашивает румянцем их щеки, и такие люди в своем слабоумии почитают себя здоровыми!»

IX

Страсти — это ветры, которые подгоняют наш корабль, а разум — это рулевой, ведущий его; корабль не двинется с места без ветра и потонет без рулевого.

Esprit des esprits оu Pensées choisies [29]

Чудесный зимний день, когда иней лежит на ветвях и черные вороны выделяются на фоне белого снега в ярком солнечном свете, пробуждает охоту к странствиям. Совсем не таков был день, когда Кристиан уезжал в Оденсе: сырой туман окутывал всю округу, черные голые изгороди, с которых свисали крупные капли воды, торчали из грязного снега; и все же именно это зрелище обостряло его жажду странствий, подогревало в нем стремление к романтическим приключениям. Родина казалась ему заколдованным кругом, где царили слякоть и холод, стоило вырваться из него — и мир станет полон солнца и тепла.

«Здесь удача придет ко мне не сразу и будет продвигаться маленькими шажками, как наше северное лето, — думал он. — Я хочу убежать отсюда, навстречу своему счастью!»

Но, проспав ночь у себя в мансарде, где Наоми больше не вдохновляла его, Кристиан одумался. Он вспомнил Петера Вика и все, что тот сделал для него, и ему стало стыдно: второй раз собирался он ответить своему покровителю черной неблагодарностью.

«Зато когда я вернусь знаменитым, это будет для него нежданной радостью! Но с чего же мне начать?

Пусть Библия послужит мне оракулом!» Он открыл Священное писание на том месте, где Спаситель говорит расслабленному: встань, возьми постель твою, и ходи[30]. «Да, Господь желает этого! Он говорил со мною через Священное писание. И к тому же у меня есть деньги Наоми — такая огромная сумма! Я богаче, чем когда-либо. Решено, я отправлюсь в Германию!»

Господину Кнепусу было невдомек, с какой целью его ученик расспрашивает о Госларе, Браушнвейге и других местах, которые он посетил, путешествуя по Германии. У Кристиана был готов своего рода план, но в нем не хватало двух важных пунктов, а именно — он еще не решил, куда направиться в первую очередь и, кроме того, как разжиться паспортом, без которого путешествие было невозможно; однако же Наоми, у которой было больше связей и сообразительности, полагала, что паспорт сможет раздобыть она.

Сын полицмейстера, белокурый Людвиг, который смотрел на нее, как персидский соловей у Хафиза на розу, которую он воспевал, — вот кто поможет ей! Он ведь был левой рукой в учреждении, где его отец был правой, а правая рука могла не знать, что делает левая. Наоми попросила его оформить паспорт, «годный для разных европейских стран». Она впервые обратилась к нему с просьбой, и Людвиг не мог не выполнить ее. Молодость и любовь побуждали его очертя голову пойти на риск, но помимо этих свойств у него было еще и третье, то, что пышно расцветает среди фолиантов архива ратуши, в пыльных камерах для допросов. Это свойство, о котором Наоми и не подозревала, зовется осторожностью; Людвиг же впитывал осторожность у себя дома ежедневно вместе с утренним и вечерним чаем, и потому, хоть он и вправду тайком достал ей паспорт, «годный для разных европейских стран», на имя Кристиана, шестнадцати лет, музыканта, однако сделал его недействительным, внеся в него под рубрикой «приметы» описание самой Наоми — темные, блестящие газельи глаза, тонкая изящная фигура, черные волосы; никто, кроме нее самой, не мог путешествовать по этому паспорту. Если она заметит, что в паспорте вместо внешности того, кому он предназначался, описана ее собственная, решил Людвиг, он скажет в свое оправдание, что ее образ витал перед ним, что она занимала все его мысли, потому-то он и допустил подобную ошибку. Так или иначе, Кристиан по этому паспорту не смог бы даже перебраться с острова Фюн в Ютландию.

Кристиан назначил свой побег на пасхальные каникулы и заранее придумал предлог: он-де хочет навестить мать и отчима, которых не видел с тех пор, как ушел из дому. Дни страданий и погребения Спасителя станут для него началом радости и свободы.

Чему еще он может научиться у господина Кнепуса? К чему приведет его дальнейшее пребывание у него?

Он написал Наоми и, сообщив день, когда начнет свое странствие, настоятельно просил ее встретиться с ним на постоялом дворе в полумиле от графской усадьбы; там они увидятся в последний раз и попрощаются. Отправив письмо, он почувствовал себя Цезарем, перешедшим Рубикон. Ах, как хотелось ему довериться Люции! Но она не поняла бы полета его мысли; она бы высмеяла его или постаралась бы воспрепятствовать ему.

Решающий день приближался, и Кристиан собрал свой узелок, но снова развязал его; то и дело он вспоминал о чем-то необходимом, что забыл взять, и ради этого вынимал из узелка какую-нибудь уже упакованную вещь. Не мог он расстаться только со скрипкой и с Библией.

Черная неблагодарность, какую он выказывал по отношению к Петеру Вику, все больше угнетала Кристиана; слезы потекли по его щекам; он схватил перо и бумагу, написал прощальное письмо и попросил у своего благодетеля прощения, но тут же порвал листок.

Внезапно ему пришла в голову новая мысль; глаза его загорелись, и он возблагодарил Господа — решение было принято. Он быстро написал длинное письмо, перечитал его и порадовался: да, это было то, что нужно. «Теперь на душе у меня покой, — подумал Кристиан. — Наоми тоже будет довольна. Сам Господь вразумил меня». Он лег в постель и заснул без сновидений.

Рано утром он с оказией доехал до Нюборга.

Наоми получила письмо Кристиана и была захвачена волнующим приключением, вдохновленным ею же самой. Она решила на самом деле встретиться с ним на постоялом дворе, но сделать это тайком. Уйти из дома было нетрудно под предлогом прогулки верхом, но девушке не хотелось, чтобы ее узнали на постоялом дворе в обществе простолюдина.

Наоми поспешно отправилась к садовнику, тщедушному человечку, которого его положение обязывало ходить нарядно одетым.

— Я задумала одну шутку, — сказала она. — Одолжи мне свое воскресное платье!

Затем она прокралась в конюшню, сама оседлала свою лошадь, и через четверть часа маленький смелый всадник в наряде садовника уже скакал по тополиной аллее; он помахал шляпой сторожу, открывшему перед ним калитку.

На постоялом дворе Наоми потребовала лучшую комнату и приказала позаботиться о ее лошади.

Как часто она поглядывала на дорогу — не идет ли Кристиан! Как тщательно изучила все имена, выцарапанные на окопном стекле! Больше трех часов это было ее единственным развлечением.

«Да не придет он вообще, — говорила она себе, — духу у него не хватит!»

Но герой пришел, хотя и с большим опозданием, усталый и вспотевший от долгой ходьбы.

— Наконец-то, — сказала Наоми.

Кристиан оторопел при виде ее маскарада и не сразу обрел дар речи, чтобы сообщить свои новости. Наконец он рассказал о том, что мучило его в последнее время, и протянул ей письмо, которое собирался послать Петеру Вику. В нем он не только прощался со своим благодетелем, но и чистосердечно излагал весь свой план, не упоминая, правда, имени Наоми. Кристиан развивал ее взбалмошные взгляды на жизнь, выражал твердую уверенность в том, что должен попытать счастья в широком мире и что на самом деле станет великим артистом. Он просил у Петера Вика разрешения уехать, иначе-де его замучит совесть.

Показав письмо Наоми, он собирался отослать его и в доме у матери дождаться ответа.

— Ты серьезно? — спросила Наоми. — Мне следовало этого ожидать. Ты никогда не станешь знаменитым!

Она вышла из комнаты, не желая с ним больше разговаривать, потребовала счет и поскакала домой, растворившись в вечерней тьме.

Кристиан остался один; она даже не попрощалась с ним и не взяла назад свои деньги, которые теперь жгли ему руки.

Бог сновидений расцвечивает покров ночи самыми причудливыми узорами, какие только может создать фантазия; в них есть и сила Микелнджело, изображающего проклятые души в день Страшного суда, и нежность Рафаэля, рисующего Царствие небесное. С той же смелостью рисует себе крайности — отчаяние и надежду — юное сердце, и переход от одного к другой столь же резок, однако юности всегда ближе светлая сторона: даже если в минуту большого горя она воображает себе черный сырой склеп, называя его земной жизнью, и, чтобы подчеркнуть свои страдания, показывает нам как символ себя самой брошенный на землю розовый бутон, обреченный увянуть и обратиться в прах, мы видим, как мало-помалу бутон пускает корни, расцветает, на нем появляются листья и новые побеги, и склеп превращается в увитую розами беседку, а скоро между бутонами и листьями начинает просвечивать весеннее солнце и проглядывает голубое небо.

Таков же был переход, совершившийся этой ночью в душе Кристиана, пока он брел наугад по лабиринту тропинок, ведущих по направлению к Эрбеку.

Цветом надежды считается зеленый. Ведь весной, когда пробуждается жизнь, луга и леса зеленеют. Но разве утро, когда мир восстает из мрака ночи, не более подходит для аллегории? В таком случае цвет надежды пурпурный. Багряная полоска, возникающая на востоке, предвещает возрождение света и жизни, если только она — как и человеческая надежда — не обманывает нас, будучи заревом пожара.

Кристиан увидел, как посветлело небо на востоке, но солнце не вставало.

На самом деле это был пожар. В Эрбеке горел дом его отчима. В усадьбе все спали, и пламя без помех протянуло свои щупальца сквозь крышу и окна. Небо и снег окрасились багрянцем; ржали лошади, запертые в конюшие, ленивые коровы и быки оглашали мычаньем тихое утро. Но люди спали, а кто спит, тот счастлив.

Кристиан не знал, чья усадьба горит; он смотрел на пожар с интересом, какой вызывает у молодого человека зрелище, не имеющее к нему отношения, но что он скажет потом? На рассвете все было кончено; сгорел прошлогодний урожай, сгорела скотина, а хозяин погиб под рухнувшей стеной. Две ветхие трубы торчали из дымящихся развалин. Вокруг суетились и шумели соседи и пожарные.

Сюда-то и явился Кристиан со своим узелком и скрипкой. Его дом стал пепелищем.

X

— Чтобы стать пастором, надо просто этому учиться.

— Ну что ж, и треснувший колокол может сзывать на молитву.

К. Левийн

Пиковая дама

Он умер, твердо веря, что его народ — прекраснейший на земле и, несмотря на вырождение и на все свои бедствия, остается народом, избранным Богом.

Б. С. Ингеман

Старый раввин

Когда господа нанимают слугу, они смотрят не только на его умение выполнять свои обязанности, но и хотят, чтобы в его внешности и произношении не было ничего смешного. Актер, выступающий на сцене, должен обладать наружностью, соответствующей персонажу, которого он будет играть, иначе он не донесет до зрителя замысел автора пьесы. Особенное значение придается голосу. Почему же пастор, устами которого вещает сам Господь, имеет у нас право на самый писклявый фальцет и смешную манеру говорить? Наши пасторы проповедуют нараспев, гнусаво, вычурно, как правило, повторяя ошибки столичных пасторов, которые блистали во времена их молодости. Подобно тому, как некогда казался невозможным перевод Библии на родной язык, многие считают невозможным чтение Библии вслух без той аффектации, с которой передают слово Божие наши пасторы. Вместо того чтобы говорить естественно, от сердца, глядя в глаза своей пастве, эти священники пыжатся, как индюки, склоняют набок голову, закатывают глаза. А между тем слово Божие должно преподноситься как благородное вино, в чистом серебряном бокале.

Все недостатки, которые должны быть чужды духовному лицу, наличествовали у местного священника господина Патерманна, который по желанию графини готовил Наоми к конфирмации. Не зря уста его источали мед, не зря он пресмыкался как змея; в его вечной улыбке было что-то омерзительно приторное, льстивое; он обращал к людям свое приятное лицо, в то время как сзади у него была пустота[31].

Гувернантка утверждала, что у господина Патерманна лик апостола, что его обхождение — это поэзия в прозе жизни. Мы не можем разделить ее точку зрения. Господин Патерманн очень курьезно использовал чужие удачные выражения — собственные экспромты никогда не приходили ему в голову. Но и мысли других он не умел перемножать со своими и получать произведение — скорее он вычитал свои минусы из чужих плюсов. Наоми он не нравился.

— Так вот кто должен сделать из меня человека! — поморщилась она и перечислила в уме все выдающиеся качества господина Патерманна.

Он был ей смешон, а смешным ни в коем случае не должен быть человек, проповедующий Священное писание. Она его не уважала, и он часто давал ей повод выказать присущий ей дух противоречия. Подготовка к конфирмации превращалась таким образом в постоянные диспуты. Пастор заискивал перед барышней из господского дома, но срывал зло на грешной деревенской молодежи; он вел себя как учитель, который за проступки сына богача бил собственного, говоря: «Ты моя плоть и кровь, вот же тебе, получай!» Обычно Наоми приезжала в пасторскую усадьбу верхом, и достопочтенный учитель сам помогал барышне сойти с лошади. Но сегодня его опередил подручный скотника, поскольку у него было поручение от одной бедной женщины: у нее-де в доме лежит умирающий и он очень просил барышню прийти к нему.

— Что за чепуха! — фыркнул пастор. — Ведь она вдова. Это лживая уловка, чтобы выклянчить денег.

И он повел Наоми в гостиную.

Надо же было случиться такому совпадению, что сегодня они читали притчу о милосердном самаритянине.

— Он сделал доброе дело, и мы должны следовать его примеру, — заключил пастор.

— Значит, я напрасно не пошла к той бедной женщине, — сказала Наоми.

Не надо понимать это так буквально, — возразил господин Патерманн. — В нашей стране бедняки — это подлый сброд, который только и думает, как бы обманом и всякими уловками выманить деньги у тех, кто их имеет. Здесь нельзя поступать так, как в восточных притчах!

И он засмеялся, очевидно полагая, что удачно сострил.

Умирающий лежал на охапке соломы в пристройке у вдовы арендатора, где к кормушке была привязана ее единственная корова; кусок дырявой мешковины прикрывал ему ноги. Он был один, только корова с любопытством поглядывала на него поверх разделявшей их решетки. Худые бессильные пальцы больного находились в непрерывном движении.

Дверь отворилась, и вошла арендаторская вдова. Она принесла кружку воды, поставила рядом с больным и сказала жалобно и вместе с тем ворчливо:

— О Господи! Не хватало только, чтобы он умер здесь у меня. Вот награда за то, что я пустила его переночевать. Да ведь вчера, когда старый коробейник попросился ко мне, смерть уже смотрела из его глаз. Боже, спаси меня и помилуй!

Умирающий приподнял голову и словно бы улыбнулся, потом снова закрыл глаза.

— Барышня не придет, — сказала женщина. — Я так и знала, к тому же пастор рассердился. Мне за это еще достанется.

Умирающий глубоко вздохнул. Вдруг он приподнялся и показал на свой перевязанный короб.

— Ты хочешь, чтобы я открыла его? — спросила женщина.

— Да, — прошептал он.

Внезапно взгляд его прояснился, он протянул вперед руки: в дверях стояла Наоми.

— Я видела тебя прежде, — сказала она. — Ты всегда так почтительно здоровался со мной. И так странно смотрел на меня. Ты даешь ему воду? — обернулась она к женщине. — Принеси чего-нибудь получше!

— Да, ему бы не помешал глоток вина, но вот уже две недели, как в моем доме нет ни капли.

Наоми дала женщине денег и велела купить вина. Та повиновалась не сразу, сбитая с толку.

Воробьи влетали в пристройку, чирикали на каменном полу. Холодный ветер задувал в щели. Умирающий, казалось, ожил; он заговорил:

— Дай поглядеть на тебя, Наоми!

— Тебе известно мое имя?

— Я узнал его раньше, чем ты сама, — сказал он с горькой усмешкой. — Я носил тебя на руках, но ты не можешь помнить старого Юля.

— Я видела тебя прежде. Но ты никогда не приходил к нам в усадьбу.

— Мне запретили. Да я и не хотел.

— Что ты собирался мне сказать?

Он указал на раскрытый короб. Что прятал он там? О чем поведал? Если бы ты понимал чириканье ничтожных воробьев, они передали бы тебе его слова, обращенные к Наоми. Будь тебе внятны звуки, которые холодный ветер ранней весны извлекал из своей эоловой арфы — ветхой плетеной стены, ты бы знал, почему на обратном пути Наоми была задумчива и ехала шагом.

«Не породил ли иудаизм христианство, а теперь сам, подобно Эдипу, принужден скитаться по свету и терпеть издевательства со стороны своего же детища?» Возможно, она размышляла об этом, а не то — так о милосердном самаритянине, о котором рассказывал сегодня пастор. Ее тонкие пальцы перелистывали какую-то книгу, а глаза смотрели в нее с таким же жадным интересом, с каким алхимик заглядывает в тигель, где плавится смесь различных веществ. Что это была за книга — учебник епископа Балле или повое, исправленное издание сборника псалмов, откуда прозаичный издатель вырвал самые поэтичные, подобные ароматным лепесткам страницы? Нет, для этого формат был слишком велик, переплет слишком стар, а вместо лепестков были всего лишь листы бумаги с поблекшими от времени буквами. Это было наследство, полученное высокородной барышней от матери. В книге были записаны стихи и мысли, а между страниц вложены отдельные листки.

«Разве это позор — принадлежать к народу, известному во всем мире? — спрашивала себя Наоми. — Отец моей матери был богат. Юль всю жизнь служил ему верой и правдой. Когда я осталась одна, когда все погибло в огне и превратилось в пепел, он нашел для меня дом, тот, где я живу и должна жить. Старый преданный друг!»

Слезы навернулись ей на глаза, но она сдержала их, сомкнув черные ресницы.

Вдова арендатора в одних подшитых кожей чулках бежала за ней.

— Барышня, он умер! — кричала она.

Наоми остановила лошадь.

— Вот как, стало быть, он умер! Кстати, что он сказал вам, когда просил позвать меня?

— Он сказал только, чтобы я привела вас, мол, он не может умереть, не поговоривши с вами. Я знала, что сегодня вы будете у пастора…

— Вы его неправильно поняли, — холодно перебила Наоми. — Потому-то и сделали такую глупость. Поедали за мной, а ведь он мне совсем посторонний человек. Я его знать не знаю. В усадьбе не поблагодарят вас, если услышат об этом. Я-то буду молчать, обещаю вам, только сами не проговоритесь. Сообщите о его смерти фогту.

— Как, вы его не знали?

Наоми смерила женщину ледяным взглядом:

— Что у меня общего со старым евреем?

И она ускакала прочь, но сердце у нее отчаянно колотилось.

«Бедный Юль! Если сам Бог отвернулся от твоего народа, так могу и я отречься от тебя!» Она снова вынула книгу, спрятанную на время разговора с женщиной, немного почитала, потом пришпорила коня и галопом вернулась домой.

Самого бедного крестьянина хоронят в освященной земле кладбища; если его неимущая родня не в состоянии поставить крест на его могиле, натягивают кусок холста между двумя ивовыми прутьями и пишут на нем черным его имя и дату его смерти. А честный Юль, который некогда совершил далекое путешествие, чтобы похоронить золу, оставшуюся от его господина, в освященной земле, сам упокоился за каменной оградой кладбища, там, где арендаторская вдова пасла у дороги свою корову. Четыре дня еще был виден белый песок, которым женщина посыпала могилу, но потом мальчишки с присущей им жестокостью забросали его камнями: они ведь знали, что здесь лежит еврей. И всеми презираемые воробьи садились на камни и чирикали, и холодный ветер ранней весны играл на своей эоловой арфе — ветхой изгороди…

В самом процессе чтения заключена некая магия: мы смотрим на черные буковки, а видим живые образы, которые проникают к нам в душу и захватывают нас с не меньшей силой, чем сама действительность. Наоми читала книгу и письма, и дом, который сгинул, превратившись в пепел и золу, вставал перед нею: старинные резные шкафы, надписи на дверных косяках: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя»[32]. Прелестные левкои благоухали, а солнце светило сквозь пурпурное стекло в беседку, где под потолком висело страусиное яйцо.

Значит, старая графиня все-таки сказала правду о матери Наоми, но она не поведала о том, как норвежец, узнав о ее тайных встречах с прежним возлюбленным, темной ночью прокрался к Саре вместо графа; он поджидал его, затаившись, подобно тому, как червь беззвучно источает стебель, на котором висит перезревший плод. Потом явился граф, и сплетни подтвердились для обоих. Любовь дарит великое счастье, но тем больнее наносимые ею удары.

Прекрасная Сара плакала, как Сусанна, дочь Хелкии, но Даниил не закричал: «Чист я от крови ее». По этому поводу в книге было сказано много важного и интересного, но, в сущности, это было неподходящим чтением для отроковицы, которая еще только готовилась к конфирмации.

Еще там была приписка, сделанная дрожащей рукой старого Юля: «Норвежец — отец Наоми. Несчастная Сара, рождение ребенка стало несмываемым пятном на твоей безупречной репутации. Отверженная, ты возненавидела отца своего ребенка, но у тебя не было никого, кроме него. С проклятьями ты все же пришла к нему, и он запечатал печатью смерти твои уста: твои жалобы пробудили в нем духа зла и он убил тебя. Суров Бог Израилев, карающий детей за грехи родителей до четвертого колена!»

«Итак, мой отец норвежец! — сказала себе Наоми. — В этом, пожалуй, теперь нет сомнения. А моя мать? Через нее я принадлежу к отверженному народу. Уж в этом-то точно сомневаться не приходится. — Она подошла к зеркалу. — Я не голубоглазая блондинка, я ничем не похожа на людей, рожденных под северным сиянием, среди туманов. Волосы у меня черные, как у детей Азии, мои глаза и моя горячая кровь говорят, что я из народа, жившего под южным солнцем!»

Теперь она читала Ветхий Завет с жадным интересом, как аристократ — свое родословное древо. Сердце ее начинало биться сильнее, когда она доходила до глав о смелых женщинах, о которых повествует Священное писание: храброй Юдифи, разумной Эсфири.

«Народ моей матери был просвещенным, победоносным народом, когда на севере бродили орды дикарей. Колесо истории повернулось!»

— Глубокоуважаемая барышня, вы настоящий искуситель, — говорил господин Патерманн на уроках.

И действительно, Наоми иной раз задавала вопросы, которые привели бы в смущение и более мудрого священника, чем он. Ее мысли развивались, лишенные чьего-либо руководства, и порой давали дерзкие, чересчур дерзкие побеги. Никто ей был не указ, и она любила вступать в дискуссию со своим наставником и побеждать его, что случалось довольно часто. Ее интересовало, чему учил свой народ Магомет и в чем заключается мудрость браминов, живущих на берегах Ганга. «Надо знать все, чтобы выбрать лучшее, — говорила она. — Больных и расслабленных держат на диете, но я здорова и сильна и хочу перепробовать все кушанья».

На такие речи господин Патерманн отвечал поклоном, а про себя думал: «Если кому-нибудь и суждено гореть в геенне огненной, так это ей». И обо всех недостатках Наоми докладывал старой графине, а та, в свою очередь, передавала это сыну. Гувернантка, которая совсем не подходила для того, чтобы руководить развитием Наоми, перешла на службу к графине в качестве лектрисы, сиделки и собеседницы. То, что ангел Господень предрек Агари о сыне, которого она родит, казалось, относилось к Наоми в точности так же, как к Измаилу: «Он будет между людьми, как дикий осел; руки его на всех, и руки всех на него»[33]. К последним относились графиня, пастор и гувернантка. «Я знаю, — говорила Наоми, — что, когда пар поднимается с болот, могут собраться темные тучи. Но мне нравится гроза, особенно если я сама ее вызвала. Мне смешно, что эти люди хотят распоряжаться мною. Только графа я признаю своим господином и повелителем. Ну а если эти людишки захотят сыграть роль злого Амана, у меня хватит смелости преподнести им сюрприз, как у Эсфири, причем тогда, когда они меньше всего будут этого ожидать. Я знаю, что рука более могущественная, чем рука белокурого Людвига, водила пером, когда в паспорт этого нытика из Оденсе было внесено описание моей внешности». И она читала и перечитывала страницы о богатых стадах Авраама, о победах Давида и великолепии Соломона.

На римском Форуме есть руины языческого храма, внутри которого, между высоких мраморных колонн, построена христианская церковь; древнее и новое сплетаются, но глаз зрителя дольше задерживается на древних развалинах; точно так же мысли Наоми, когда она рассматривала две переплетающиеся религии, христианскую и иудейскую, больше задерживались на последней. В то время как обычно юношеская фантазия преобразует каждый миф в действительность, Наоми выказывала склонность видеть в истории собрание легенд. У нее создалось мировоззрение, похожее на то, что в наши дни в какой-то мере получило распространение в Германии, — своего рода религиозное свободомыслие. Впрочем, если точнее определить, кем, в сущности, она была в период конфирмации, то скорее последовательницей иудаизма, нежели христианкой. Извергающий громы и молнии беспощадный судия Иегова был ей ближе, чем кроткий дух, к которому мы можем воззвать «Авва, Отче!». Прочитанное в Ветхом Завете связывалось для нее с воспоминаниями детства, и она все чаще думала о Юле, о своем последнем разговоре с ним.

Когда Наоми в первый раз прошла мимо его могилы, на этом месте паслась корова вдовы арендатора. Девушка заглянула за кладбищенскую ограду и улыбнулась.

«Какая разница, по какую сторону лежать? И тут и там его сожрут черви. Библия пророчит воскресение из мертвых, а эта книга, как мне говорят, есть слово Божие; но там же сказано: «Редеет облако, и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет»[34]. Раз так написано в Библии, значит, и это истина. Я должна верить ей, как и той, другой. В Библии сказано, что бессмертия не существует. Самое совершенное творение Иеговы рассыплется в прах, перестанет существовать еще скорее, чем статуя, созданная человеком из праха; все творения Божии, все светила распадутся, пусть для этого потребуются миллионы лет, но в конце концов они распадутся; в одиночестве будет витать Иегова над руинами своего творения, над хаосом, как витал он в одиночестве до сотворения мира. «Редеет облако, и уходит; так нисшедший в преисподнюю не выйдет», — говорит мне Библия. И еще: «Дни мои бегут скорее челнока, и кончаются без надежды»[35]. Значит, живи, не откладывая! Радуйся, пока можешь, а потом умри мгновенной смертью!»

В следующее воскресенье церковь была разукрашена гирляндами еловых веток, перед алтарем горели пурпурные свечи, а по полу шуршали атласные шлейфы. Наоми стояла первой в череде конфирмующихся, ведь она сделала самые большие успехи. Никто не мог сравниться с ней в точности ответов, никто не доказал так убедительно, что усвоил христианские догматы.

Карета отъехала от церкви; колеса прошлись по могиле Юля.

«Сегодня я присягнула христианскому знамени, — задумчиво сказала себе Наоми. — Для этого меня воспитали, меня кормили и поили, чтобы потом я стала одной из них. Я знаю, перебежчиков карают. Не важно, служишь ты в пехоте или в кавалерии, но служить ты должен только одному королю. О Господи, такова и моя судьба в этом мире!»

И слезы блеснули между ее черных ресниц.

Слуга позвал ее на праздничную трапезу. Господин Патерманн вел к столу старую графиню. Наоми была в атласном платье с розовым бутоном, приколотым как раз в том месте, где бешено колотилось сердце.

XI

Эти образы и вещи

То смешны, а то зловещи.

Приходите посмотреть

На их круговерть.

Ф. Рюккерт

Подобно тому как бедные женщины для удобства всегда оставляют на веретене ниточку старой пряжи, чтобы привязать к ней новую, простой народ в своих письмах тоже начинает со старой традиционной формулы: дескать, я пребываю во здравии и благополучии, чего и тебе желаю; при этом зачастую дальнейшее содержание письма полностью противоречит сказанному. Так было и с ответом честного Петера Вика на послание Кристиана: за традиционным вступлением следовало:

«Какая муха тебя укусила, что ты чуть ли не напрочь ума решился? Ты не с того начал: пока еще у тебя на борту нет никакого груза, а ты уже распустил все паруса. Смотри, не растеряй и той капельки познаний, которая уже накопилась у тебя в голове. Впрочем, остаюсь до самой смерти твоим преданным другом.

Петер Вик, владелец и капитан шхуны «Люция».

Рука друга бьет больнее, нежели вражеская; к тому же Петер Вик был отчасти прав. Кристиан не мог этого отрицать и потому хоть и огорчился, но не был оскорблен, как тогда, когда Наоми покинула его, рассерженная, что он не бросился слепо выполнять ее сумасбродные планы. В нем проснулось чувство собственного достоинства, и он горько сожалел, что не швырнул ей назад ее деньги. Теперь в голове у него вертелись сотни колкостей, которые он мог бы ей при этом сказать. Но получилось так, что на следующее утро он увидел вместо своего дома груду дымящихся развалин, мать, всеми покинутая, горько сетовала, и он отдал ей половину этих денег, надеясь потом возместить их при счастливом случае или собственным трудом; это был мгновенный порыв. Хочешь потерять друга — возьми у него в долг. Кристиан доказывал на собственном примере истинность этих слов, нарочно вызывая в памяти те случаи, когда Наоми вела себя с ним холодно и резко. «Я не люблю ее больше! — говорил он себе. — Ну да, она красива, но что еще в ней хорошего?» И все же он постоянно думал о ней, вспоминал, как она сидела у его постели, как протянула ему руку и как он сам однажды поцеловал ее в щеку. Это был чудесный сон. Половину денег Наоми он отдал матери — это тяготило его, как оковы, и тяготило вдвойне, потому что деньги совсем не сделали мать счастливее.

Сейчас она жила со своим младенцем в бедной комнатушке арендатора. Богатая мужнина родня никогда не жаловала ее, а теперь и вовсе не желала признавать. Ребенка родичи хотели взять к себе, но Мария не отдавала его и, осмелев от отчаяния, наговорила им резких слов. Нильс присутствовал при ссоре.

— Ты можешь вернуться к своему портному, — сказал он. — Он получил от нас сотню ригсдалеров.

— И даже больше, — отвечала Мария. — Но за них он заплатил своей жизнью.

— Нет, он был не дурак, чтобы лезть в самое пекло, — возразил Нильс. — Не думай, что он погиб, я видел его ровно год назад. Как-то вечером он явился к нам в усадьбу, и отец дал ему ассигнацию не то в сотню, не то в полсотни ригсдалеров с условием, что он покинет страну. Так что не хнычь, ты еще можешь заполучить своего муженька.

— О Господи, что ты такое говоришь, Нильс? — спросила Мария, прижимая к груди руки.

— Я говорю, что ты не смеешь бранить мою семью за то, что она не хочет тебя содержать. Ты ничего не принесла в дом, и мы ничего тебе не должны. Твой первый муж жив, вот и ступай к нему, скатертью дорога!

У Марии от его слов сжалось сердце.

— Ты — злобный звереныш, — сказала она. — Все это ложь!

И она залилась слезами.

В Оденсе прибыла проездом в Копенгаген труппа цирковых наездников.

В городе только и разговору было что об этих красавцах мужчинах и великолепных лошадях; Кристиан и другие музыканты-любители аккомпанировали их выступлениям.

Наоми и старая графиня тоже побывали в Оденсе. Обе остались довольны представлением. Единственная дама в труппе выглядела, по словам графини, настолько порядочной, что можно было без всякого смущения смотреть на ее обнаженные руки и ноги; в шляпе с развевающимися перьями, с флажками в каждой руке она стояла на спине вороного коня, который мчался с такой скоростью, точно у него выросли крылья. Мужчины были все атлетического сложения, мускулистые и сильные; самые сложные трюки они исполняли играючи, однако же ходили слухи, что среди них был один еще более выдающийся — Владислав, поляк двадцати одного года от роду. Утверждали, что его трюки были рискованными до безумия; недавно он перенес тяжелую болезнь и пока еще не мог выступать перед публикой. Впрочем, на манеж он вышел и во время парада-алле вел одну лошадь; все обратили внимание на поистине идеально красивого мужчину, чье лицо, хоть и осунувшееся и изжелта-бледное после болезни, выдавало дерзость и, пожалуй, даже высокомерие. Черные ресницы подчеркивали остроту взгляда, но вместе с тем глаза были полны безысходной печали, — возможно, этот след оставили в них недавно перенесенные страдания. Владислав вызывал у публики больше всего интереса, хотя никто еще не видел воочию его вольтижировки. Молва не скупилась на предположения: одни говорили, что он из знатного рода и по неосторожности убил свою невесту, другие утверждали, что ему пришлось покинуть родину из-за дуэли, третьи — что он оставил свой богатый дом из любви к прекрасной наезднице, которая недавно умерла. Молва превращала догадки в непреложные истины, но, будь то правда или небылицы, бледный, серьезный наездник интересовал всех.

— Да, он был очень болен, — с видом знатока подтвердила графиня, — и какой уход мог быть у этого несчастного! Только я, знающая, что такое недуг, могу понять его. Что за ужасная жизнь — не иметь крыши над головой, скитаться из страны в страну; некому даже сварить хворому овсяного супу!

— Я считаю эту жизнь прекрасной, — возразила Наоми. — Я завидую циркачке с ее флажками и перьями.

— В конце концов все они ломают себе руки или ноги. Становятся несчастными калеками, а то и разбиваются насмерть.

Наоми тряхнула головой и вернулась к мыслям о красивом циркаче. С Кристианом она не перемолвилась ни словом с того вечера, когда в гневе бросила его на постоялом дворе; теперь, пока она смотрела на наездника, Кристиан, в свою очередь, не сводил глаз с нее. По словам Плавта, любовь равно богата и медом, и желчью; сердце Кристиана было тому порукой.

Места графини и Наоми были совсем рядом с оркестровой ямой. Господин Кнепус заговорил с ее сиятельством, и Кристиану ничего не оставалось, как поклониться, однако Наоми он не сказал ни слова. В самом конце представления она нагнулась к нему и прошептала:

— Вот тебе и представился случай. Наймись в эту труппу капельмейстером и поезжай странствовать вместе с ними.

— Ну и чего я этим добьюсь? — спросил он твердым голосом, хотя сердце его тут же стало мягким, как воск; он готов был не медля поцеловать ей руку и попросить прощения за каждую свою недобрую мысль о ней.

— По крайней мере, сменишь климат, — холодно ответила Наоми и больше уже не разговаривала с ним.

Надо сказать, что тема климата всегда была наготове, когда в графском доме шла светская беседа. Сколько бы поэты и патриоты ни воспевали прекрасную Данию, Наоми утверждала, что климат здесь премерзкий. «Если бы Бог предвидел, что наша любовь к природе поднимется до таких высот, Он при творении снабдил бы нас раковинами, как улиток, и освободил от вечных забот о пальто, плащах и зонтиках, которые теперь составляют неотъемлемую часть нашей личности. У нас, как в тропических странах, год делится на дождливый и сухой сезоны, с тою разницей, что сухой сезон приходится на зиму, и тогда нас сковывает холод, а сезон дождей мы называем летом, и оно дарит нам свежие благоуханные леса, которыми мы по праву гордимся; оно создает причудливые нагромождения облаков, которые не вызывают того восхищения, какого заслуживают, потому что большинство людей не поднимают глаз столь высоко. В сентябре мы надеемся, что хорошая погода может еще установиться, но, если этого не происходит, утешаем себя, говоря, что нельзя же требовать вёдра осенью. Когда нас поливает злой дождь, мы считаем это благом. Только бы Господь послал нам хороший дождичек, а не то не видать нашим землепашцам урожая! Эту песню — в сущности, наш национальный гимн — поют каждое лето, если только земля не стоит в буйном цветении. Человека, который два или три раза в жизни обманул своего ближнего, мы справедливо называем дурным человеком; лето же, которое коварно подтачивает наше здоровье, лето, на которое нельзя положиться, ибо погода меняется каждую минуту, заставляя нас всегда таскать с собой свою раковину, мы не смеем назвать плохим. Мы должны думать о благе крестьянина, а не о собственном удовольствии, скажут мне. Но ведь крестьянин и сам всегда недоволен! Если год выдастся неурожайным, он с полным основанием восклицает: «О, Боже милостивый! В закромах у меня пусто!» Если же он соберет богатую жатву, то вздыхает: «Боже милостивый, по всей стране хлеба уродилось так много, что придется продавать его за бесценок». Вечно он хнычет и ноет! Так почему же не имеем на это права мы, любители природы, хотя любовь наша мимолетна, как радуга, — по крайней мере, та и другая на мгновение посещают нас лишь после дождя».

Таковы были воззрения Наоми. Графиня говорила, что она плохая патриотка, а господин Патерманн — что она плохая христианка. Не смея объявить ее самое антихристом, он называл свою ученицу Иоанном Богословом в юбке, имея в виду, что она предвещает скорое его пришествие. В отношении религии взгляды Наоми не были ни аскетическими, ни эллинистическими, скорее они предвосхищали воззрения «Молодой Германии»[36]; нам могут возразить, что девушка не имела ни малейшего понятия о философии, но, чтобы разделять учение этой школы, философия потребна лишь в гомеопатической дозе — было бы красноречие, остроумие, а также строгое следование одиннадцатой заповеди: не давай сбить себя с толку.

Итак, господин Патерманн бурчал под нос свое обычное «плохая христианка», а графиня пела свой неизменный гимн «доброй старой Дании» и утверждала, что наша страна лучше всех других; правда, никакой страны, кроме нашей, она не видела.

— Я не поэт, который сочиняет свои вирши, чтобы получить орден, — отвечала Наоми, — и не общественный деятель, стремящийся заслужить более высокий балл в своем политическом табеле; то, что у нас есть красивого, я признаю и, возможно, тоже бы восхищалась, если бы другие меньше усердствовали в этом.

Наоми говорила правду: она, пожалуй, больше, чем они, восторгалась зеленым благоуханным лесом, морем и курганами, поросшими цветущей ежевикой, но она знала также, что в мире существуют и более красивые места и что климат у нас ужасный.

— Ну вот и поезжай туда, где лучше, — заключала дискуссию графиня.

— Не премину, — отвечала Наоми.

Так прошло лето 1819 года; а осенью девушку действительно ожидало путешествие, правда недалекое: всего лишь в Копенгаген. Наоми предстояло жить в семье знатных родственников графа, в светском доме, посещаемом сливками общества, а также выдающимися умами, которых принято приглашать в такие дома, чтобы они развлекали гостей; подобно струям фонтанов, их остроумие и интеллект должны сверкать и переливаться на потребу публике. Наоми с особенным удовольствием предвкушала именно этот интеллектуальный десерт; она была просто счастлива при мысли о переходе от одра больной в светскую гостиную, от скучных речей господина Патерманна к спектаклям и опере. Она ведь была уже взрослая, она знала, что красива и умна; однако же ей не приходило в голову, что в том аристократическом доме гораздо лучшей опорой для нее было бы родословное древо.

— Наконец-то я начинаю жить! — ликовала Наоми. — Наконец-то я вырвалась из Бастилии!

Ради ее же собственного блага мы могли бы пожелать ей посидеть в Бастилии еще хотя бы год — но это она поймет только со временем.

XII

«Хеп! Хеп!» — так дразнили евреев при погромах последнего времени. Не доказано, что это слово применялось в связи с преследованиями евреев в средние века, а толкование его как аббревиатуры из первых букв фразы «Hierosolyma est perdita» (Иерусалим погиб) не выдерживает никакой критики. По-видимому, «хеп» — диалектное название козы, и выражает насмешку над евреями за их бороды. Вызывает удивление, что это слово распространилось за пределы Германии, например, его можно было услышать в Копенгагене.

Немецкая энциклопедия наук и искусств

К вечеру четвертого сентября 1819 года Наоми прибыла в Копенгаген. Какая толпа, какое движение на улицах, особенно удивительное для приезжего из провинции! Таким оживленным, как сегодня, город никогда прежде не казался Наоми. Людской поток бурлил, как кровь в жилах больного лихорадкой. Кучки людей собирались в переулках, мимо пробегали солдаты, точно гонцы, доставлявшие срочные депеши в королевский дворец Фредериксберг. Все говорило о том, что в городе происходит нечто необычное.

Наоми опустила стекло в окне кареты и выглянула наружу. Улица Эстергаде, которую им предстояло пересечь, была вся запружена людьми; раздавались громкие крики, звон разбитых витрин, выстрелы. Вознице пришлось свернуть в переулок. Две пожилые фюнские дамы, попутчицы Наоми, едва дышали от страха.

— Что здесь происходит?! — крикнула Наоми, высунувшись из окна.

Фонарь ярко осветил лицо девушки: какой-то простолюдин уставился на нее, потом крикнул:

— Она тоже из Моисеевой семейки! Их тут целая жидовская компания!

Дикая орда с криками «Хеп! Хеп!» окружила карету; тот самый простолюдин рванул на себя дверцу и заглянул внутрь; в то же мгновение Наоми толкнула противоположную дверцу и очертя голову выскочила на улицу; возница же, щелкнув кнутом, проехал вперед. Несколько гусар с обнаженными клинками врезались в толпу, окружившую Наоми. Девушка быстро взяла себя в руки, удержала крик и опустила на лицо вуаль, хотя по-прежнему не понимала, что происходит.

— Пойдемте, — прошептал кто-то ей в самое ухо; незнакомый человек схватил ее за руку, вытащил из людского скопища и потянул в ближайший подъезд. — Здесь полный штиль. Сейчас мы выйдем черным ходом, пересечем двор, и барышня будет в такой же безопасности, как в ящике комода у своей уважаемой матушки.

— Из-за чего вся эта кутерьма? — спросила Наоми.

— Из-за ваших соплеменников, которых этот сброд хочет выкинуть за борт, — ответил он и назвал фамилию семьи, чьей родственницей, по его мнению, она была; он тоже был немного знаком с этими господами и вызвался проводить Наоми дворами к их дому.

— Я не еврейка, — возразила Наоми.

— Значит, вы идете под чужим флагом. К тому же я видел, как вы выпрыгнули из кареты. Меня звать Петер Вик, моя шхуна пришвартована в Нюхавне. Вы можете мне довериться.

Наоми улыбнулась.

— Мы с вами однажды вместе совершили путешествие из Швеции в Данию по ледяному полю, — напомнила она.

— Было дело! Тогда у нас под ногами не было мостовой.

Наоми и шкипер сразу заговорили как старые добрые знакомые. Наоми назвала адрес дома, где ее ждали, и они отправились туда узким переулком.

— Для стекольщиков наступают золотые деньки, — сказал Петер Вик. — Не у одних евреев будут разбиты витрины и окна. Повезло тем, кто живет на мансардах. В том числе моим бабенкам — у меня их двое, они захотели посмотреть город, пока я стою здесь в гавани. Парень тоже здесь; он преуспел в ученье и теперь лучше умеет пиликать на скрипке. Вон там наверху они все сидят. — И Петер Вик показал на одну из мансард.

— Беспорядки начались только сегодня? — спросила Наоми.

— Да, сегодня. Но вряд ли они быстро улягутся. Началось все в Гамбурге, а оттуда перекинулось к нам со скоростью пожара; прошел слух, что на рейде стоят два корабля с еврейскими семьями, которые хотят поселиться в Копенгагене. Это вранье, но народ верит.

Пока он говорил, с недалекой Ховедгаде в переулок хлынула толпа и преградила им путь. Грохнуло несколько выстрелов. Петер Вик растерялся. Группка молодых парней бежала прямо им навстречу. Совсем близко зазвенело разбитое стекло.

— Кажется, мы попали из огня да в полымя, — сказал Петер Вик.

— Все равно надо пройти.

— Но как бы не получить камнем по голове. Боюсь, что камнями кидаются не только на улице. Вполне вероятно, что они летят и с чердака наших соседей напротив. Эти бури на суше страшнее штормов на море. Я думаю, барышне стоит удовольствоваться обществом моих бабенок, покуда я схожу на извозчичью биржу и найму вам карету.

И спереди, и сзади толпа прибывала; они находились на улице, параллельной Ховедгаде, и людская масса, не помещавшаяся там, перетекала сюда по поперечным переулкам, как вода по каналам.

— Если барышне будет угодно держаться за мои фалды, я послужу ей фонарем, — сказал Петер Вик, и они стали подниматься по темной узкой лестнице.

Он постучал в дверь, и испуганный женский голос спросил, кто там.

— Это я, дуреха, — ответил Петер Вик, и они вошли в тесную комнатушку.

Люция стояла со свечой в руке. Ее мать, в полугородском, полукрестьянском наряде, вместе с хозяйкой дома и Кристианом сидели за скудным ужином.

— Обмахните стул для барышни, я схожу за экипажем, — сказал Петер Вик и убежал, оставив маленькую компанию в величайшем изумлении. Все трое вскочили из-за стола, но никто не произнес ни слова.

Наоми попросила извинения за причиненное беспокойство и рассказала о том, что с нею произошло; только тогда и у остальных немного развязался язык.

Все они были перепуганы, особенно Люция, которая вместе с матерью впервые приехала в Копенгаген — ведь и ей тоже хотелось увидеть великолепный город. Вдова, у которой они остановились, была старинной подругой матери: в молодые годы они вместе служили в усадьбе. Петер Вик взял их и Кристиана с собой, поскольку собирался пробыть в городе не более двух недель; половина этого срока уже истекла.

Копенгаген предстал перед скромными провинциалками примерно таким же, каким увидел бы мирный скандинав Париж во время Июльской революции, и все-таки они были в восторге от богатства и великолепия датской столицы; этих воспоминаний им хватит на всю жизнь! Королевские конюшни, с их мраморными колоннами и сводчатым потолком, превосходили все известные им сельские церкви. Биржа с рядами модных лавок по обе стороны — ни дать ни взять две улицы — напоминала маленький город под крышей. Люция и ее мать видели королевскую семью, катающуюся в сопровождении музыкантов на парусной шхуне по каналам Фредериксберга; они побывали на борту линейного корабля, огромного, словно Ноев ковчег, вместивший каждой твари по паре.

Все это мать и дочь рассказывали Наоми своего рода дуэтом, где ведущая партия принадлежала матери; дуэт то и дело прерывался каким-нибудь звуком с улицы — выкриком либо топотом копыт проезжавшего патруля, и тогда женщина, перекрестившись, тихо вздыхала. Люция пожирала глазами Наоми, о которой Кристиан так много рассказывал.

Прошел уже почти целый час, а Петер Вик не возвращался. Очевидно, найти экипаж было не так-то легко. За окном как будто все стихло. Ожидание становилось невыносимым. Всякий раз, когда на улице слышался стук копыт и шуршание колес, пробуждалась надежда, но экипаж проезжал мимо. Попытки снова завести беседу оказывались тщетными; разговор не клеился, все беспокойно поглядывали на дверь, напрасно ожидая появления Петера Вика. Наоми стало неуютно в обществе посторонних в этой тесной комнатушке на чердаке.

Стражник протрубил одиннадцать часов; Петера Вика все еще на было.

— О Господи! — вздохнула Люция. — А вдруг его застрелили? В него могла попасть шальная пуля.

— Они стреляют холостыми, — объяснила Наоми. — Кстати, теперь я уже не боюсь идти, если только Кристиан проводит меня.

Женщины запротестовали; решено было еще подождать. Хозяйка дома принесла колоду карт, предложив скоротать время за игрой.

Наоми спросила Кристиана, не сходит ли он поискать Петера Вика. Юноша охотно согласился и обещал не задерживаться.

— Ради Бога, будь осторожен, — сказала Люция. — Ах, я так боюсь за него!

— Он же взрослый человек! — возразила Наоми. — Кроме того, насколько я его знаю, дальше входной двери он не уйдет.

Однако она ошиблась. Женщины довольно долго сидели одни.

— Слышите, стражник дует в свою дудку, — вздохнула Люция. — Как страшно жить в таком большом городе, да еще на верхотуре: одна семья над другой. Я дорого бы дала, чтобы оказаться сейчас дома, там так спокойно!

— Зато скучно, — сказала Наоми.

— Вот уж нет! Летом в хорошую погоду мы всегда на дворе, а зимой полно дел по хозяйству. Мне больше не хочется видеть ничего, кроме соседской мансарды с перекошенным окном, на которую выходит окошко моей комнатушки под самой крышей; я тоскую по ней, потому что там страх никогда не сжимает мне сердце, как здесь. Совсем недавно я радовалась, что вижу столько нового и великолепного, но даже и тогда меня не покидало странное чувство сродни страху; я думала о том, что среди всей этой толпы никто не знает меня, никому я не нужна и не интересна. Жуть брала от этой мысли!

Кристиан между тем бродил по улицам. Все стихло; по приказу властей люди сидели дома, заперев двери и ворота, но за каждым окошком теплился огонек, свидетельствуя, что никто не спит. Дома напоминали безмолвных лунатиков, в чьи мысли и внутреннюю жизнь никто не может проникнуть. Только в танцевальных залах было темно; ни единого лучика не пробивалось из вырезанных сердечком окошек в ставнях. Кристиан вспомнил Стефанову Карету. Теперь она давно уже лежит в сырой земле… Петера Вика он так и не встретил, а извозчичья биржа была закрыта, и он долго тщетно стучал в ворота. Так что он не смог сообщить ожидавшим его ничего утешительного.

Наоми относилась к происходящему как к романтическому приключению, и это был единственный способ увидеть в событиях нечто положительное. Люция чуть не плакала.

— Если дядюшка не придет до полуночи, — сказала она, — значит, с ним, упаси Бог, случилось несчастье.

— Господь милостив, — ответила мать и раскинула карты для гадания.

— Ах, матушка! — вскричала Люция. — Уберите карты. Гадать в такой вечер — богохульство.

Часы пробили без четверти двенадцать; ожидавшие считали каждый удар. Подобно Колумбовым матросам они назначили точный срок, когда должна умереть надежда; там речь шла о трех днях, здесь — о двенадцати часах.

Честный Петер Вик тоже беспокоился о времени, но было это гораздо раньше; сейчас он уже смирился с судьбой; кстати, он находился в большой компании, к которой уж никак нельзя было применить слова Гёте:

Общество ваше я знаю. Его называют пристойным,

Если в нем повода нет и для малейших стихов[37].

Нет, назвать его пристойным было никак нельзя, но предметом поэзии оно вполне могло стать, особенно романтической; это было смешение всевозможных колоритных фигур, какие может собрать у себя в участке полиция в ночь беспорядков. Все они содержались во вместительном зале, который днем используется для допросов; через окошечко над дверью к ним проникал свет фонаря. Этих людей схватили на улицах как нарушителей общественного спокойствия.

«Закон есть закон, — размышлял Петер Вик. — Конечно, меня-то приволокли сюда по ошибке, но что ж поделаешь! Завтра разберутся». Он подумал о своих родных и о Наоми, которая ждала карету. «Долгонько же ей придется ждать!» Что поделаешь, он не сумел достаточно внятно объясниться с гусарами, которые схватили его вместе с толпой других. Эти молодцы скоры на расправу, ничего слушать не хотят. Их начальник оказался не лучше. Петера Вика втолкнули в зал вместе со всем этим сбродом и задвинули железный засов.

Ничего другого не оставалось, как лечь поспать. Завтра недоразумение разъяснится.

Когда часы били полночь, он спал крепким сном, а его домашние в это время окончательно уверились, что с ним случилось несчастье. Однако что же они могли поделать? Наоми покорилась судьбе; она откинула голову на спинку кресла и, усталая с дороги, скоро заснула. Только после этого Люция дала волю слезам и плакала до тех пор, пока и ее не сморил сон; но, в отличие от Наоми, которой привиделись редкие солнечные дни на острове Фюн, курганы и плывущие по небу облака, Люции снилось беспокойное море, которое они с матерью пересекли, и беспокойный город, в котором они находились; поэтому она прерывисто дышала и грудь у нее вздымалась, как у больной. Тихая кроткая девушка во сне превратилась в олицетворение страсти, в то время как необузданная Наоми казалась мирным нежным созданием, воплощением покоя и отдохновения. Кристиан смотрел на них обеих. Вид мучимой кошмарами Люции вызвал в его памяти давнюю ночь у источника; казалось, во сне ею снова овладело прежнее безумие. Смотреть на это было страшно.

Непроизвольно он подошел вплотную к Наоми и стал пожирать глазами ее одну; кровь в нем загорелась, неукротимый инстинкт внушал жажду прижаться губами к ее губам. Созерцание поило его ядом любви; при виде головы прекрасной Медузы он не обратился в камень, напротив, сердце его таяло, в то время как спящая Люция наводила ужас.

Свеча в подсвечнике догорела; Кристиан заметил это только тогда, когда она ярко вспыхнула в последний раз, перед тем как погаснуть.

XIII

Летит он все быстрее

На огненный закат.

Кудрей струятся волны,

Дерзапьем взор горит.

Орлиной мощью полный

Все выше он летит.

Х.П. Хольст

Я прожил удивительный день, день, какого ты не можешь ни позволить себе, ни добиться! То был сон о радостной жизни, короткий и прекрасный, как весеннее утро, как опьянение шампанским! Но потом…

Волшебный фонарь кавалера

Хозяин дома, где гостила Наоми, носил титул барона. Это был богатый дом; все члены семьи мнили себя патриотами и упрекали Наоми в недостатке любви к родине, зато поборник свободы в любой стране охотно принял бы ее под свои знамена. В этой семье много читали, но знакомство с отечественной литературой ограничивалось адрес-календарем и пьесами датских авторов в театре, который они посещали по абонементу. Английскими же романами всегда восхищались, даже в тех случаях, когда они уступали произведениям нашей собственной литературы. Эти люди забывали, что все на свете подчинено законам природы, в том числе и авторы: их известность зависит не от достоинств их творений, а от размеров их родины; первое умножается на второе, причем достоинства произведения измеряются единицами, а размеры родины — десятками. Семья барона была очень религиозна, другими словами, они часто ходили в церковь и слушали тех проповедников, которых слушал королевский двор. Наоми же к тому времени стала настоящей еретичкой. Подобно тому как в наши дни парижский Пантеон, некогда поставленный во имя святой Женевьевы, украсили, несмотря на сопротивление клерикалов, Вольтер и другие святые разума и духа, Наоми в своем мировоззрении соединила Сократа и апостола Павла, Магомета и Зороастра. В доме отмечали красоту Наоми, но полагали, что еще больше в ней странностей; всем, разумеется, была доподлинно известна ее родословная, и потому в их глазах номинальная стоимость девушки была в несколько раз ниже их собственной. Наоми окружала ледяная вежливость, причем лед был такой блестящий и скользкий, что исключал всякую возможность взбунтоваться. Будь Наоми из знатного рода, она наверняка ценила бы это, ибо получить высокое происхождение в дар, ничего для этого не делая, — конечно, огромное преимущество. Едва ли она в этом случае последовала бы примеру тех аристократов, что, в восторге от первой французской революции, отказывались от дворянства и становились просто гражданами. Теперь же девушка, напротив, прославляла их мужество и говорила, что одним этим своим поступком они доказали свою принадлежность к аристократии духа. Если бы старый Юль вошел в гостиную, где она сидела со своими знатными кузинами, возможно, она сочла бы делом чести гордо сказать: «Я его знаю».

Один датский писатель[38] уже обратил внимание на изобилие камер-юнкеров в нашей стране; он рассказывает, что, когда датчанин приезжает в Гамбург и в гостинице не знают его титула, его именуют камер-юнкером и обычно оказываются правы. Дом барона посещала почти вся их братия, и один из них в отношении Наоми рассматривался под особым углом зрения, а именно как ее официальный поклонник. Он, как и подобает, усердно добивался расположения девушки, но пока не преуспел. Камер-юнкер был голштинец, иначе говоря, немец, причем немец телом и душой; правда, в этом, по мнению Наоми, не было ничего достойного порицания: ведь не политические границы, не реки или горы разделяют между собой разные нации, а язык. Среди северных народов Норвегия и Дания — сестры, Швеция — сводная сестра, Германия — кузина, а Англия — седьмая вода на киселе.

Отцу камер-юнкера недавно исполнилось пятьдесят. «Такими старыми калошами, — думала Наоми, — становятся только те, кто в жизни не делал ничего другого, как следовал предначертаньям Божьим!» Но сказать это вслух она, разумеется, не решалась.

В феврале из Германии приехала труппа цирковых наездников; она собиралась гастролировать до мая, а затем отправиться в Вену. Камер-юнкер взял ложу и пригласил всю семью. Особенно любила лошадей дочь барона фрёкен Эмма; раз в две недели она за два далера каталась верхом с королевским берейтором, так что никто не мог быть более рад приглашению, нежели она. В качестве дуэньи для целой стайки юных дам, впорхнувших в его ложу, была приглашена тетушка камер-юнкера, графиня Хён, которая, по обычаю, принятому среди наших высших классов, вместо титула прибавляла к своей фамилии окончание «ен» и называлась Хёпен; под ее портретом можно было бы с полным основанием поставить слова Лесажа: «C'est la perle des duègnes, un vrai dragon pour garder la pudicité du sexe»[39].

Камер-юикер объяснил, почему его так тянет посмотреть именно это зрелище: все то, что у нас дают на театре, он уже видел в лучшем исполнении и постановке в Гамбурге — крайней северной точке цивилизованной Европы.

Ах, как резво катала карета по зимним улицам! Четыре ее колеса сделали много сотен оборотов, и вместе с ними — большое колесо судьбы. Хорошо бы карета перевернулась, юные дамы бы натерпелись страху, а Наоми сломала бы руку! Да, конечно, это был бы несчастный случай, а кто и когда слышал, чтобы жертвой несчастного случая стал осужденный, которого везут на казнь, — чтобы лошади понесли или сломалась ось…

Зал был полон. Оркестр играл одну из тех легких танцевальных мелодий, которые, когда мы слышим их впервые, вызывают в нашем воображении красивую женщину, входящую в бальный зал: она парит — вся воплощение свежести и жизнерадостности; но потом музыка начинает напоминать ту же даму, протанцевавшую целую ночь: она приелась, свежесть ее ушла. Начался парад-алле. Самые выдающиеся вольтижеры не принимали в нем участия, но Наоми все же узнала их: это была та самая труппа, что приезжала в Оденсе; заглянув в программку, она увидела имя Владислава.

Циркачка с развевающимися перьями уже стояла на спине лошади, размахивая флажками. Наоми казалось, что с той минуты, когда она смотрела на эту женщину в прошлый раз, она едва успела смежить веки и увидеть короткий сон. Те же движения, та же улыбка и та же музыка, хотя за это время наездница успела побывать в Стокгольме и в Петербурге, а летом ей предстояло размахивать теми же флажками перед добродушными и веселыми горожанами Вены. Какая интересная, полная впечатлений жизнь! Как, должно быть, прекрасны эти вечные переезды из страны в страну, вечная новизна! Вперед, не отставай! Не будь отсталой!

Под звуки фанфар на арену выехал Владислав на гордом вороном жеребце. Всадник приветствовал публику с видом сеньора, приветствующего своих вассалов. На нем был польский национальный костюм; темная оторочка медвежьего меха обрамляла шапку, но его собственные волосы, выступавшие из-под нее, были еще темнее. Всякие следы болезни исчезли, но румянец все же не окрашивал щек, гордое лицо было ровного цвета темной бронзы. Глаза смотрели сурово, задумчиво и пронзительно.

Стоило этому красивому, молодому и сильному мужчине появиться на арене, как он привлек к себе интерес всей публики, сколь смешанной она ни была; об этом говорил поднявшийся в зале восхищенный гомон, внимание же всадника целиком принадлежало коню, он ни разу не взглянул в зрительный зал. Стремительным галопом объезжал он арену, подбрасывая в воздух и ловя острые сабли и делая самые смелые прыжки; это выглядело игрой: казалось, и конь, и всадник выкидывают все эти трюки только для взаимного удовольствия. Рискованные курбеты заставляли сердца зрителей замирать от страха, но ужас быстро проходил при виде ловкого и мускулистого всадника. На него смотрели как на птицу, парящую на головокружительной высоте: мы ведь знаем, что крылья не подведут ее.

Не одна дама прикрыла глаза изящной ручкой, в то время как толпа оглашала цирк криками «браво». Наоми перегнулась через барьер ложи; глаза ее сверкали. Впервые она смотрела на мужчину с восторгом, впервые признала, что представитель сильного пола в чем-то превосходит ее.

После Владислава показывали свое искусство другие наездники, но никто не мог сравниться с ним в красоте и храбрости; завершал представление снова он, в образе казачьего атамана Мазепы, которого привязали к спине лошади плашмя, вниз головой, и пустили скакать галопом по необъятной степи.

Это был удивительный вечер; даже с камер-юнкером было интересно, потому что он говорил только о Владиславе. А всю ночь Наоми снился… Кристиан. Она по-своему истолковала этот сон и с некоторой горечью подумала о своем друге Детства.

Через несколько дней фрёкен Эмма сообщила, что несколько дам из общества собираются брать уроки верховой езды у Владислава.

— Я тоже хочу, — заявила Наоми, и, поскольку хозяйская дочь посещала эти занятия, неудобно было отказать в этом гостье.

Камер-юнкер, правда, считал, что всяким бродягам слишком уж везет.

Год 1820-й в Дании был богат событиями. Пробоина обнаружилась в государственном бюджете; несколько горячих голов чуть было не проделали пробоину в корабле самодержавия; в религиозной жизни появилось несколько партий, и каждая видела пробоину в воззрениях своих противников; на фойе столь многочисленных и значительных пробоин мы не решаемся упоминать те, что были пробиты Владиславом во многих женских сердцах: ведь для государственной машины это все равно что пузырьки на воде для мельничного колеса. Сам Владислав был уверен в своей колдовской власти над женскими душами, но уверенность эту ничем не выказывал. Во время занятий он был весьма вежлив, но и весьма молчалив; его речи ограничивались лишь самыми необходимыми пояснениями; лишь однажды улыбка заиграла на его красивых, затененных темными усами губах, и в темных глазах сверкнула молния. Эмма сочла, что лицо его стало злобным, Наоми же, напротив, увидела в нем выражение скрытого страдания; во всяком случае, этот краткий миг вызвал у обеих больше интереса к Владиславу, чем молодой наездник сумел бы добиться, обладай он красноречием Мирабо.

У Владислава обучались как юноши, так и девушки; среди последних никто не мог сравниться с Наоми в лихости и ярко выраженных способностях к вольтижировке; но ведь никто, кроме нее, и не скакал прежде без седла по полям и лесам.

В раннем средневековье наши северные предки чертили любовные руны на яблоке, и ту, к кому на колени падало яблоко, охватывала страсть; но поэт рассказывает нам, что руны могут быть начертаны не только на яблоке, а еще и на лбу, в улыбке и вокруг глаз. Пожатие руки или взгляд может служить яблоком, из которого тот, кто поймает его, высосет ядовитый сок.

Тот, кто любит в первый раз, видит мир как бы сквозь богато ограненный драгоценный камень: каждая грань и каждое ребро переливаются радужными цветами надежды. Самые заурядные люди становятся поэтами, а последние создают свои самые вдохновенные творения.

Если восемнадцатилетней девушке интересен двадцатидвухлетний мужчина, через несколько дней она непременно полюбит его.

В середине апреля наездники давали последнее представление. Зрительный зал был еще закрыт. Двое конюхов готовили к выходу лошадей в угловых стойлах. Рядом с красавцем вороным, на котором обычно выезжал Владислав, стоял и сам прекрасный бронзоволицый атлет; его угольно-черные брови хмурились. Он еще не переоделся для сцены и был в короткой куртке и желтых кожаных штанах, которые облегали его великолепные мускулы, точно собственная кожа. Левая рука покоилась на холке коня, и черный фон особенно подчеркивал ее благородную форму — соединение силы с аристократизмом. Владислав читал письмо: это был всего лишь крохотный клочок бумаги, но розового цвета с золотым обрезом и яркой облаткой. Ясно было, что письмо от дамы. Возможно, поэтому на устах адресата играла тонкая улыбка.

Современные историки искусств утверждают, что в древние времена многие замечательные ваятели раскрашивали свои творения. Возражение, что при раскраске статуя приобретала неестественность, присущую восковым фигурам, они отметают, говоря, что восковые фигуры — это вообще не искусство; поднимись они до высоты последнего, тогда и краски соответствовали бы уровню мастерски переданных форм. Мы не знаем, правы они или нет, но воспользуемся лишь самой их идеей. Представим себе Аполлона Бельведерского, изваянного и раскрашенного с одинаковым мастерством; бронзовое, как у Наполеона, лицо и темные выразительные глаза, какие бывают у сынов Аравии, довершат портрет Владислава.

Сегодня было прощальное представление, публика расставалась с великолепной труппой и с особенным восторгом провожала своего любимца. Семья барона занимала две ложи. Нечего и говорить, что фрёкен Эмма и Наоми тоже были здесь.

Наездники разыгрывали сцену рыцарского турнира. Владислав в доспехах выехал за ограду и в знак приветствия склонил копье как раз перед ложей, где сидели Эмма и Наоми — они ведь были его ученицами. Эмма вспыхнула, Наоми лишь улыбнулась.

О, какие видения населяли сны Эммы в эту ночь! К Наоми же они, видимо, пришли с опозданием, только на следующую, и это наверняка были очень длинные сны: время близилось к десяти, а девушка все не появлялась за чайным столом.

За ней послали служанку, но та не нашла барышню в спальне, нашла лишь записку с извинениями: дескать, Наоми просит не беспокоиться, ей еще вчера вечером пришлось вернуться на Фюн, это был не пустой каприз, а так сложились обстоятельства; с ближайшей почтой они получат подробное письмо, в котором она все объяснит.

Все были изумлены и в тот же день известили старую графиню. Впрочем, всерьез никто не беспокоился: выходка была вполне в духе Наоми — вдруг ей взбрело в голову отправиться на Фюн, и она не замедлила это сделать.

Через несколько дней пришло письмо от старой графини: она была в панике, потому что Наоми у нее не появлялась; хоть бы весточку послала, несносная девчонка!

Как уже говорилось, дело было в середине апреля. Скоро весна, скоро прилетят аисты, эти удивительные птицы: когда они прилетают к нам с юга, нас тянет туда, откуда они явились. Теплое солнышко манит нас выйти из дома; нам хочется посмотреть, набухли ли уже зеленые почки на деревьях, и мы отправляемся гулять по улицам. Копенгагенцы весной идут к морю и смотрят, как отплывают корабли. Пароход выпускает в воздух клубы черного дыма, колеса поднимают брызги, и тем, кто остался на берегу, становится грустно, что они не могут тоже уплыть вдаль. Конечно, найдутся и такие, кто скажет: «Мне и дома хорошо!» — но для того ли путешествует человек, чтобы ему было хорошо, для того ли живет? Однако добропорядочным мещанам этого не понять. Пароход исчезает из виду, обгоняя гордые парусные суда.

Карл Гуцков в своей «Валли сомневающейся» говорит: «Для пошлых душ нет ничего более гениального, чем изобразить самих себя такими, какие они есть; свою тетушку, свою кошку, свою шаль, свои маленькие привязанности, свои слабости. Существуют критики и литераторы, которые восхищаются только копированием действительности. Поэзия стала самооплодотворением. Действительность питается собственным мещанским жирком, которым она заплыла». Дом барона мог бы представить нам много примеров, подтверждающих эту мысль, но мы не хотим ограничиваться буднями повседневной жизни и поспешим оставить место, где ничего другого нам не найти.

Наоми позволила себе внезапно уехать; мы последуем ее примеру, мы покинем Копенгаген — ведь на дворе весна, и пароход готов к отплытию, — но путь его лежит не на Фюн, и мы не сможем проведать Кристиана, Люцию или еще каких-нибудь знакомых на острове; вздымая брызги своими двумя колесами, пароход рассекает Балтийское море. Ну что ж! Для разнообразия отправимся туда. Что-то мы там да найдем, кого-нибудь да встретим. Мы обещаем, что не вернемся в Данию, пока не переживем приключения, которые вознаградят нас за труды; а иначе мы останемся там навсегда, никогда не возвратимся домой. У нас ведь есть в дальних странах хотя бы один знакомый — злополучный портняжка, отец Кристиана, возможно, в эту самую минуту он посылает привет на родину с аистом, собирающимся погостить в Дании.

Итак, мы на борту. Пароход отчаливает.

Говорят: «Что на морское дно упало, то позабылось и пропало». Скорее это можно было бы сказать о поверхности моря… Сколько ни смотри в воду, когда успокоится кильватерная волна, мы не видим больше след корабля; но что, если бы на поверхности всплывало лицо того, кто смотрел в ее зеркало, отразившее выражение, с каким он тогда смотрел? Тогда мы увидели бы красивое гордое лицо Владислава. Ведь прошло всего несколько дней с тех пор, как он вместе со всей труппой проплывал именно этим путем. В сообществе циркачей прибавился еще один член: датчанин, совсем еще юноша, наверняка не старше пятнадцати лет, но и в этом возрасте уже поздновато начинать карьеру циркового наездника; впрочем, юноша силен и гибок, а в глазах читается железная воля; его свежий рот украшают кудрявые усики. Зовут его господин Кристиан, по паспорту он родом с Фюна. Он положил руку на плечо Владиславу; в обнимку стояли они, когда судно приближалось к берегам Мекленбурга. Датчанин смотрел на северо-запад, на море — наши плавучие Альпы, из-за которых весна приходит к нам на две недели позже.

Да, когда наше артистическое сообщество пустилось в путь по суше, луга и леса стояли в таком пышном цвету, в каком у нас они будут только через две недели.

Датский юноша поцеловал Владислава в губы.

— Бери меня, — сказал он. — Я принадлежу тебе.

Владислав усмехнулся:

— Взять тебя! Я взял тебя еще на пароходе.

Кажется, датский юноша покраснел, но лица его не было видно — оно прижалось к лицу Владислава, который возвращал ему поцелуй.

«Я взял тебя еще на пароходе»! Да, верно, хорошенькую историю мы бы услышали, ежели бы могли понять говор волн. Рыбы тоже знали, что произошло, но они ведь немые! Велика мудрость природы. Рыбы созданы немыми, чтобы не разглашать сплетни волн, а черви в земле — чтобы не рассказывать, как скучно мертвым в могиле… Сделаем же вид, что мы тоже немы, и откажемся от толкования этих слов.

Цирковая труппа выбрала кратчайший путь — не через Любек в Гамбург, а через маленький городок Мёльн, прославившийся, так же как Верона и Ассизи, находящейся там могилой[40] — в Мёльне похоронен Тиль Уленшпигель.

Говорят, что Тиль погребен вниз головой; в надгробном камне высечены сова и зеркало[41]. Когда-то здесь росло дерево, и каждый странствующий подмастерье вбивал в него гвоздь — на память и загадав желание. Во время войны дерево срубили. У надгробья люди останавливаются и размышляют: ведь само имя усопшего представляет собой каламбур. С Уленшпигелем произошло то же, что с Гомером: одни сомневаются в его существовании, другие полагают, что под этим именем скрываются несколько разных людей. Но мы не будем ломать над этим голову, мы пойдем дальше в город и поищем нашего собственного Уленшпигеля, как старая графиня иногда называла Наоми.

Мёльн — интересный старинный город. Мы свернем в одну из самых узких улочек и войдем в дом с толстыми стенами, зубчатым фронтоном и немногочисленными окнами, похожими на бойницы. В просторных сенях мы увидим фургон циркачей, карету хозяина и большой свернутый матрас; стол накрыт; можно подумать, что эти «сени» объединяют все комнаты, включая спальни.

Высадившись на сушу, цирковая труппа проделала шесть миль — теперь можно было отдохнуть. Датчанин — тот, кого называли Кристианом, — сидел между Владиславом и Жозефиной, уже знакомой нам наездницей с развевающимися перьями и цветными флажками. За столом царили смех и веселье, даже Владислав выглядел не таким суровым и мрачным, как обычно, взгляд его гордых глаз был на удивление выразительным.

— Noch einmal die schöne Gegend[42], - запел паяц, потом стал болтать о сливочном мороженом и жареных цыплятах, все это на превосходном венском диалекте. А когда Кристиан шепотом сказал, что он устал и хочет спать и видеть сны, паяц глянул на него, подмигнул Владиславу и снова запел на австрийском диалекте:

Купите толкователь снов!

Зачем? Не понимаю.

Всегда один я вижу сон,

И что он значит, знаю.

В Священном писании рассказывается такая история: когда Спаситель сидел в храме, привели к Нему женщину, уличенную в прелюбодеянии, чтобы Он судил ее; Он же сказал: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень», — и все они ушли один за другим[43]. Узнав в датчанине Кристиане Наоми, вспомним эту историю, вспомним также воспитание Наоми, ее окружение и в особенности ее взгляды.

Они с Владиславом остались наедине.

— Я на многое пошла ради тебя, — сказала девушка с печалью в голосе, прежде ей совсем несвойственной. — Не забывай об этом.

— А забуду, так ты сто раз напомнишь, — улыбаясь, ответил он.

— Нет, никогда! Чем бы это ни кончилось! Я все решила сама, я терпеть не могла окружавших меня людей, я их не уважала. Тебя я люблю. Ты можешь убить меня, я все равно буду тебя любить. Это как лихорадка в моей крови. Но никогда я не была счастливее, чем сейчас. Долгая однообразная жизнь, где каждый день — «добрый день», как они выражаются, мне омерзительна. Лучше прожить недолго, но — полной жизнью.

— Меня любило много женщин, — сказал Владислав. — Я мог бы порассказать тебе прелюбопытнейшие истории. Я в грош не ставлю весь ваш пол. Но ты — больше мужчина, чем женщина, и поэтому ты мне нравишься. Я люблю тебя настолько, что даже, пожалуй, буду ревновать. Мне еще неведомы твои недостатки, но, не доехав до Вены, мы изучим друг друга. Ты прекрасна! Тело у тебя теплое, женское, но ум как у мужчины. — Он поцеловал ее в губы и в лоб. — Лежа на моей груди, ты должна верить в Мадонну; перед нею ты должна склониться.

Наоми обвила его руками и ответила на поцелуй.

— Придется твоей женушке первое время носить усы, — сказала она, улыбаясь. — Я не боюсь в роли датчанина Кристиана гарцевать на цирковой лошади. Но у тебя всегда будет получаться лучше, так что я буду тебе завидовать.

— А я, — ответил он, — наверно, не простил бы тебе, если бы ты имела больший успех у публики, чем я.

Они услышали шаги в коридоре.

— Свадебные гости начинают съезжаться, — сказал, входя, хозяин. — Завтра в городе будет праздноваться пышная свадьба. Вся компания из Любека; есть среди них и несколько моряков.

Когда потом Наоми со свечой в руке шла по коридору, ей попался навстречу невысокий коренастый человек с добродушным и веселым лицом; наверняка он с удовольствием предвкушал завтрашнюю свадьбу. В руках у него тоже была свеча; когда он почти поравнялся с Наоми, свечу задуло сквозняком, но девушка успела узнать его: это был Петер Вик. Кровь бросилась ей в лицо, но она быстро успокоилась: нет, он-то не узнал ее, ему ведь и в голову не могло прийти, что копенгагенская барышня в костюме наездника и с усами окажется в добром городе Мёльне. Она смело подошла к нему, зажгла его свечу от своей и еще имела дерзость сказать, что его акцент выдает в нем иностранца.

Петер Вик фамильярно хлопнул ее по плечу, проговорив по-немецки:

— Спокойной ночи, братец.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

И з e н б у p г

Смертельно бледен

За дни разлуки стал ты.

Ф а у с т

Испил я чашу яда.

Глотал я жадно яд сомнений,

И кости выпали, суля беду мне.

Ленау

Фауст

Знаешь ли ты родину индусов? Там немилосердно палит солнце, но ветер веет прохладой с гималайских высот. Благоуханные леса сулят отдохновение; смоковница до земли склоняет свои ветви, они укореняются и образуют хижину; кокосовая пальма предлагает тебе молоко, финиковая — плоды, вокруг порхают разноцветные птицы: пурпурно-красные попугаи, золотисто-желтые нектарницы. Как буйствуют здесь краски! Они расцвечивают и крылышки насекомых, и лепестки роскошных цветов. Полноводная река, украшенная голубыми цветами лотоса, считается священной, и в ней совершают омовения. О родина индусов! Что в тебе яснее, прозрачнее всего? Небо или чистейшие озера, где утоляют жажду антилопы и леопарды?

Именно здесь, как гласит предание, находился рай, откуда были изгнаны Адам и Ева. Рай цветет до сих пор, а новыми изгнанниками стали отверженные, несчастные парии. Монгольские орды вытеснили их с родной земли. Парии разделяют судьбу Агасфера. Цыгане — так называют теперь кочующий народ. Современные парии добрались до самого севера — до бесплодных вересковых пустошей Ютландии. Мы считаем их бродягами и ворами. Летом они расставляют свои шатры в чистом поле, зимой забиваются в глубокие канавы. У лисы есть нора, у птицы — гнездо; у парии нет ничего. В бурю и дождь бредут цыгане по вересковой пустоши. Там же они, подобно диким животным, приносят приплод. А пока цыганка рожает, ее соплеменники пополняют свои запасы, поэтому крестьяне всячески стараются избавиться от беременной женщины; бедняжку перевозят с места на место в убогой скрипучей, подпрыгивающей на кочках телеге, даже не подложив ей соломы, и в пути она производит на свет своего будущего нехристя. Едва оправившись, цыганка встает и привязывает узел с новорожденным за спиной; опираясь на посох, она бредет вслед за мужем по кочковатой пустоши; с моря тянет промозглым туманом, небо серое, и вот-вот пойдет дождь, но ведь эта женщина ничего другого и не видала!

Знаешь ли ты родину индусов? Там ярко светит знойное солнце, но ветерок приносит прохладу с гималайских ледников. Благоухающие рощи сулят покой, смоковница наклоняется к земле, и ее ветви дают новые побеги, образуя хижину, кокосовая пальма предлагает тебе молоко, финиковая — плоды. Какое буйство красок! Родина индусов…

На вересковых пустошах Ютландии, как и под стенами Альгамбры, встречаются отдельные таборы, но больше всего цыган живет в лесах и широких степях Венгрии. Трон цыганского короля — замшелый камень подле котла, в котором варится украденный ягненок. Усталые от перехода люди укладываются отдыхать в высокую траву, черноглазые детишки играют с цветами.

Цыганский табор никогда не осмелится войти в императорскую столицу Вену, но поодиночке они нередко крадутся по улицам, в еще большей мере, чем бедные славонцы[44], окруженные всеобщей подозрительностью.

Чаще всего цыгана можно встретить в одном из предместий, которые так разрослись, что стали больше старой Вены.

В предместье Мариахильф, по аллее, ведущей к Шенбрунну, жарким летним днем 1820-го, того самого года, когда Наоми начала свою карьеру (в буквальном смысле слова, ибо ей не раз приходилось скакать карьером), шли два цыгана в своих обычных белых рубахах и широких коричневых плащах; один был совсем молодой человек в широкополой шляпе, какие носят славонцы: тень падала ему на спину и плечи. Второй, значительно старше, высокий и худой, не нуждался в головном уборе: густые черные с проседью волосы были достаточной защитой от палящего солнца. Они свернули в одну из многих боковых улочек, ведущих от Мариахильфа к летнему дворцу Бельведер.

— Предместья могли бы взять Вену в кольцо, — сказал младший. — Мне сегодня снился забавный сон. Как будто Мариахильф, Йозефштат и вообще все тридцать четыре предместья ожили и пошли войной на город, а обороной командовал собор святого Стефана. Тут такая пошла заваруха, что золотые и серебряные монеты покатились в Дунай.

— Небось выпил липшего, — ответил старик. — Будь осторожен, Цеклеш. Не рассказывай таких снов. У полиции длинные уши. Да и что за дурацкий сон для молодого парня! Нет чтобы увидеть красивую девчонку!

— А мне вот снится война. Эх, был бы я солдатом! Мог бы отсалютовать императору Францу своим оружием! Добрый император Франц! Представляешь, я обнажаю перед ним голову, а он тоже снимает шляпу. И не перед кем-нибудь, а передо мной, нас было только двое на дороге. Император поздоровался с цыганом! Ну а что касается моего сна, то он был ужасно чудной. Собор святого Стефана в своем остроконечном ночном колпаке был генералом. Плечи богатырские, а силы стариковские. Колонну Святой Троицы в Грабене он взял в руки как маршальский жезл. Статуя императора Иосифа на медном коне гоняла по площади Кольмаркт и улице Кертнерштрассе; она созывала портреты с вывесок[45], и они шли за ней. Мраморный великан из Народного парка[46] встал во главе статуй из церкви Капуцинов, и они взобрались на вал, а потом на крышу императорского дворца, чтобы наблюдать за тем, как приближаются предместья. Пригороды Хицинг и Веринг атаковали в первых рядах; толкотня была такая, какой не бывает в Народном парке или на Пратере в праздничные дни.

— И чего только не взбредет на ум человеку, — сказал старик. — Берегись пьянства, Цеклеш! Винные пары образуют вокруг нас заколдованный круг. Сначала там, внутри, все выглядит очень красиво, но, если подбавишь еще несколько чарок, он сужается, обволакивает нас, словно паутиной, и вот уже мы не видим ничего, кроме плодов своего воображения. Паутина опутывает нас так крепко, что мы теряем власть над своим телом; потом мы засыпаем, испарения рассеиваются, но, проснувшись, мы чувствуем, что наши руки и ноги словно бы освободились от пут, а рассудок наш, слишком крепко спавший, никак не может пробудиться и осознать, что же произошло, пока он отдыхал.

За разговором два цыгана быстро продвигались вперед; только дойдя до длинной улицы Хойгассе, откуда уже был виден дворец, примыкавший к ограде предместья, они замедлили шаг.

— Ты хочешь быть солдатом, Цеклеш! — сказал старик.

— Да, и лучше всего бы служить здесь в Вене. Охранять императорский дворец.

— Ты затоскуешь в неволе, Цеклеш. Не можем мы жить все время на одном месте! Бродяжничество у нас в крови, так же как воровство. А убежишь — тебя повесят.

— Ну и пусть! Какая разница, оказаться в утробе червя или в зобу у птицы! И потом, необязательно ждать худшего!

— В зобу у птицы, — повторил старик. — Золотые твои слова. Это достойная могила для цыгана: вечно в странствии, как и наш парод на земле. Даже у молодежи можно чему-нибудь научиться. Когда я буду бродить по венгерским лесам и слушать птичьи голоса, я вспомню тебя. Каркнет ворона — а я подумаю: не у нее ли в зобу глаза того, кого я любил больше всех на свете? Веришь ли, Цеклеш, более ясных глаз, чем были у моего сына, моего Белы, я не видел. Ты ведь знаешь его парня? Владислав похож на отца как две капли воды, только в нем больше гордыни, больше черной крови. Бела был лучше, хоть его и повесили. А его сыну рукоплещут, когда оп мчится на коне и при этом в душе презирает своих зрителей.

— Вот видишь, он ушел из племени, — сказал молодой.

— Но он не осел на одном месте. Его странствия дальше наших, он побывал за морем, которое шире, чем вся Венгрия. Представь себе, чтобы Дунай разлился до такой ширины! Всех императоров и королей, которых мы видели здесь на конгрессе, мой внук повидал у них на родине. Он летает далеко, как перелетные птицы, и удача сопутствует ему во всем.

За разговором они подошли к дворцу с той стороны, какой он повернут к открытой равнине. Солдаты сидели группками и болтали, туристы и горожане входили и выходили из помещавшейся здесь картинной галереи. Цыгане стояли молча и разглядывали здание, как будто просто из любопытства; но тот, кто знал старого цыгана, заметил бы, что он высматривает кого-то за окнами. Он и его молодой спутник встали у открытых ворот, но не вошли в парк, где люди гуляли по чопорно подстриженным аллеям, среди оскопленной природы в стиле Людовика XIV.

Весь первый этаж занимала великолепная картинная галерея — превосходные полотна, в особенности голландской школы. Сегодня здесь было много туристов. Одна группа восхищалась мастерскими барельефами Герардини, другая — богатым собранием полотен Рубенса.

Среди толпы один молодой человек обращал на себя внимание своим поведением — он небрежно переходил от одного шедевра к другому и смотрел, казалось, больше на расстилавшийся за окнами пейзаж — обширный парк, а позади него — императорскую столицу и горы Венгрии; у молодого человека были темные усики, тонкие черты лица и умные глаза. Всякий, кто замечал его, узнавал в нем наездника из труппы, выступавшей в Пратере. Мы же узнаем в нем Наоми.

Она пришла в Бельведер совсем не для того, чтобы смотреть картины, потому-то и не уделяла им особого внимания. Казалось, только одна картина пробудила в ней интерес, и к ней она постоянно возвращалась. Это было полотно Ван Дейка «Самсон и Далила» — воистину великолепное произведение. Отчаянный укор в глазах Самсона так по-человечески выразителен, что его понял бы любой — от Гренландии до Таити. Равнодушие Далилы, любопытство хозяйки — сама реальность. Мы не смеем открыть читателю, была ли Наоми захвачена лишь мастерством художника, или сам сюжет привел ее к далеко идущим сопоставлениям. То и дело подходила она к окну и высматривала кого-то, но потом снова возвращалась к «Самсону». Грудь ее вздымалась от беспокойных мыслей.

В очередной раз глянув в окно, она заметила цыган, после чего быстро вышла из зала и спустилась по лестнице. Цыгане увидели ее, но ничем не показали этого, только побрели медленнее. Наоми пошла за ними. У низенького домика, куда привела их петляющая тропинка, старик остановился, будто бы завязывая шнурок на башмаке; молодой же продолжал путь. Наоми приблизилась к старику, и они заговорили о Владиславе. Старик отзывался о нем дурно.

— Ты лжешь, — не поверила ему Наоми.

— Лгу? — переспросил старик. — Он — моя родная плоть и кровь, и вместе с тем глубокая, незаживающая рана в моем сердце. Его отец был моим сыном. Владислав презирает своего деда и весь свой род. Он не испытывает ненависти к тем, кто ненавидит нас. Однажды я высказал ему правду, и на моем плече остался след его кнута. Я помню об этом! Человек может забыть чистую свежую воду, которой ему дали утолить жажду, но грязную и горькую он не забудет никогда. Владислав, возможно, любит тебя сегодня; но завтра он тебя возненавидит, и за то, что любил, он станет тебя мучить. Я знаю, что ты женщина. Я видел достаточно знаков, которые рассказали мне о твоем прошлом; о будущем я тебе не скажу: его легко угадать. Держи с ним ухо востро! А если душа у тебя под стать твоему костюму, накажи его, если сможешь. Для того-то я и назначил тебе эту встречу. Сегодня ты можешь найти его в Хицинге. Там много красивых женщин.

— Но я вовсе не женщина, — возразила Наоми. — Ты ошибся. Вполне возможно, что Владислав злой; но пускай себе любит женщин, я тоже их люблю. Нет человека, который наслаждался бы своей молодостью полнее, чем я; и мне всегда улыбается счастье.

— И все-таки ты покраснел, — сказал цыган. — Мои глаза не ошиблись, и мои слова дошли до твоего сердца.

Он кивнул в знак прощания и ушел.

Наоми с минуту колебалась, не пойти ли ей за ним, но передумала и направилась сначала к дворцу, потом через старомодный подстриженный парк в городок.

От Петерсплац как раз отходил омнибус на Шенбрунн и Хицинг.

Наоми села в него. Она улыбалась, так же как и все: ведь они ехали развлекаться. Славные венцы с восторгом говорили о своем добром императоре, о колбасках и жареных цыплятах, о комиках братьях Шустер, обо всем вперемешку, как это бывает в пустой светской беседе. Напротив Наоми сидел молодой художник с наглым взглядом. Он услышал по ее выговору, что она не местная, вдобавок он видел ее в Пратере.

— Ваш господин, — сказал он, — наверняка сейчас в Хицинге, он часто там бывает.

«Мой господин», — повторила про себя Наоми. Незнакомец имел в виду Владислава. Они подъехали к летнему дворцу Шенбрунн. Несколько бедно одетых ребятишек бежали рядом с каретой и бросали туда букетики цветов, чтобы получить за это пару крейцеров; художник поймал букет и улыбаясь перебросил его Наоми; та непроизвольно раздвинула ноги, как делают женщины, когда хотят поймать что-нибудь в подол платья; художник усмехнулся, а она вспыхнула.

Совсем недалеко от Шенбрунна расположился маленький городок Хицинг; достопримечательностями его были церковь и прелестные места для увеселений. Задорная музыка лилась из летнего ресторана, в те времена столь же посещаемого, как и сейчас, хотя его еще не прославили оркестры Штрауса и Ланнера. В маленьком саду, втиснутом между домами и грязным ручьем, яблоку было негде упасть из-за столиков и палаток, в нем, как и сейчас, толпились люди.

Владислав с двумя молодыми девушками сидел за столиком, Наоми села неподалеку; мысли у нее были мрачные, как у Саула, но ликующая музыка не умиротворяла их, как гусли Давида. Танцевальные мелодии дышали живой фантазией народного театра, радостями Шенбрунна и Пратера, все сердца подпевали веселому куплету, но для Наоми в нем звучали вздохи и насмешки, тянуло холодом сырых темниц, гнетущим зноем свинцовых рудников.

Владислав надменными дерзкими глазами смотрел на нее, она — на него, но они делали вид, будто незнакомы, хотя следовали друг за другом, неразлучные, точно человек и его тень.

Растяжимость человеческой мысли не знает границ, она неизмерима как Вселенная, чью безграничность нам доказали астрономы; титаны духа расширяют кругозор нашей мысли, но такую же власть имеют и страдания, и великие мгновения нашей жизни; и благодаря им мы можем воспарить мыслью в небеса или низвергнуться в ад. Наоми смотрела взглядом острым, как у Ньютона, но смотрела она в дьявольскую бездну.

Перейдя из сада в освещенный зал, Наоми и Владислав встретились в танце. Поскольку Наоми была одета мужчиной, танцевать ей пришлось с женщиной, и Владислава это явно позабавило; но и теперь они не перемолвились ни словом. Под ликующую мелодию Наоми вертелась, как Иксион[47] на колесе. Грудь ее вздымалась, глаза сверкали. Владислав же был холодей — принцесса Турандот в мужском обличье, с высокомерной, насмешливой улыбкой. О, какие муки причиняет человеческое сердце самому себе! Всегда оно колотится, всегда кровоточит — и это необходимо, иначе нам не жить.

Владислав исчез в толпе; тщетно Наоми искала его. Было уже поздно, последний омнибус ушел, но еще остались несколько крестьян со своими частными маршрутными каретами. Мужчина с двумя дамами сел в карету: да, это был он. Наоми проворно вскочила следом, для нее еще нашлось место, и они покатили.

Сквозь темные деревья светились огни Хицинга и Шенбрунна; в карете сидели еще несколько порядочных бюргерских семей, очень довольных проведенным днем; они судачили об эльфах и феях, хорошо знакомых добрым венцам по представлениям народных театров, цитировали шутки Касперля и Пумперникеля и восхищались своими любимцами братьями Шустер, особенно Игнацем, благослови его Бог!

Наше поколение не знает комическую троицу братьев Шустер, не знает времен расцвета Леопольдштадтского театра, но мы легко можем представить себе все это; пусть нам незнакома муза Бойерле, зато хорошо известны произведения Раймунда и Нестроя, и мы вполне могли бы вместе с добрыми венцами в карете тоже посудачить о волшебном мире народных театров, чудесном мире, в который так легко перенестись наивному бюргеру летним вечером, когда огоньки Хицинга и Шенбрунна мерцают среди деревьев.

Одна из этих новейших пьес начинается с того, что король духов, сидя в своей постели, звонит в колокольчик и спрашивает явившегося камердинера, почему тот сегодня постелил ему такие сырые облака. «В этом году невозможно просушить их, — отвечает тот, — венская полиция тоже подала нам жалобу на этот счет. Времена года перемешались между собой, сейчас не то, что было раньше».

«Позови ко мне сюда времена года!» Те являются на зов. Зима — старик с палкой в руке. Король приказывает ему подойти поближе. «Что я слышу, — говорит он, — на старости лет ты стал таким пьяницей, что просто не просыхаешь! Кончай с этой привычкой. Каждый из вас должен лучше трудиться на своем посту, иначе я отправлю вас в отставку без пенсиона». Времена года смущаются; они почтительно целуют руку королю и обещают исправиться.

В другой пьесе мы видим добропорядочную венскую семью, которая начиталась рыцарских романов и полагает, что те времена были гораздо лучше нашего. Они ложатся спать, а просыпаются в средневековых костюмах: они перенеслись в столь желанную рыцарскую эпоху. Приходит рыцарь-разбойник, он просит руки их дочери, и они на верху блаженства от такой романтической партии. Но вскоре им приходится почувствовать всю грубость того времени и отсутствие всех удобств, какими пользуемся мы. В конце концов они даже попадают в темницу, где приговорены умереть голодной смертью. Теперь бедняги мечтают вернуться в наши счастливые дни, когда можно есть жареных цыплят, ездить в Хицинг и смотреть комедии в предместье. Излечившимися от бредней колдовство снова переносит их в наше лучшее, в паше радостное время.

Ах, как хотелось бы Наоми, чтобы тот волшебный мир, о котором говорили ее соседи, вмешался в реальную жизнь! Чтобы, как горный дух из скандинавского народного сказания превратил в камень ненавистную ему свадебную компанию, она могла превратить в камень Владислава и обеих женщин — но она сделала бы так, чтобы в холодный мертвый камень обратилась лишь нижняя часть его тела, как у принца Агиба из «Тысячи и одной ночи»; пусть в голове его живет мысль, а сердце истекает кровью, дабы он мог полностью прочувствовать свою муку.

Карета остановилась. Владислав сделал вид, что только теперь заметил Наоми. Он обнял ее за плечи так, что ей стало больно и на теле у нее наверняка остались синяки.

— Кристиан! — сказал он, улыбаясь. — Ты тоже вышел на поиски приключений. Хвалю, мой мальчик. Так и заласкал бы, так и зацеловал тебя за то, что ты наконец-то стал таким же, как мы все.

— Пусти, — огрызнулась Наоми, уклоняясь от его бурных ласк, — я с дамой.

Она отвернулась от него и, выражая взглядом больше, чем можно было бы сказать словами, предложила руку одной из спутниц Владислава. Женщина оперлась на нее и зашептала на ухо «кавалеру» непристойные нежные слова, но Наоми уже некуда было дальше краснеть, и сердце ее не могло уж биться сильнее.

В Вене многие улицы соединяются между собой через крылечки и прихожие отдельных домов. Человек, который не знает этого, может подняться по лестнице в полной уверенности, что он вошел в дом, а на самом деле оказаться в переулке.

Владислав со своей женщиной проскользнули в один дом; Наоми бросилась за ними.

— Куда же они девались? — спросила она свою спутницу.

Та рассмеялась и повела Наоми наверх по винтовой лестнице, но и там Владислава не было. Женщина постучала в дверь.

— Где же они? — спросила Наоми.

— Они в другом месте, а мы здесь, — со смехом ответила женщина.

Дверь отворилась; пожилая, хорошо одетая дама с серебряным подсвечником в руке пригласила их войти.

— Проклятье! — выругалась Наоми и чуть ли не кувырком скатилась с лестницы. Огонек свечи спускался: обе женщины шли за ней. Наоми выскочила на улицу. Она никого не увидела, вокруг не было ни души. «Владислав», — пробормотала девушка и до крови закусила губу.

Через полчаса она была у себя дома в Пратере; Владислав еще не приходил. Наоми, не раздеваясь, бросилась на кровать, однако в глазах ее не было ни слезинки, ни вздоха не сорвалось с уст. Наконец послышались шаги — пришел Владислав.

Молча смотрели они друг на друга.

— Ну как, хорошо повеселилась? — ехидно улыбаясь, спросил он.

Наоми молчала, не сводя с него оскорбленного взгляда своих гордых глаз; он же смотрел на нее насмешливо и улыбался.

Она пошевелила губами, собираясь что-то сказать, но промолчала.

— Ты никогда не замечала, — заговорил он, — что, когда я иду по конюшне и моя кобыла не привязана, она всегда ржет и идет за мной следом. Просто потому, что любит меня, а я за это поглаживаю ее по гриве. Ты тоже ходишь за мной по пятам, но не из любви, совсем наоборот. Вот и мне хочется тебя приласкать наоборот, ты этого заслуживаешь.

Он взял со стола кнут и щелкнул им в воздухе в сторону Наоми так, что котик коснулся ее шеи.

Это был словно укус тарантула. Похолодев, девушка не сводила глаз с обидчика. Наконец произнесла единственное слово: «Владислав!» — и вышла из комнаты.

На улице было темно и тихо, только прогрохотала, катя по дороге мимо Пратера, карета. Небо было звездное. Большая Медведица указывала на север. Вспомнила ли Наоми о родине, или ее мысли оставались в дощатом доме у сына парии, гордого Владислава? Глаза ее не пролили ни слезинки, пи единый вздох не сорвался с уст; она в задумчивости сделала несколько шагов, не отрывая глаз от звездного неба. Так смотрела на море Ариадиа, узнав, что Тесей обманул ее. Так улыбалась Медея, здороваясь с Ясоном у Креусы.

В тот самый час, в ту самую ночь, только в другом месте — на скучной проселочной дороге в Зеландии, еще одни глаза смотрели на то же созвездие, однако в них, напротив, читались надежда и вера, какие вдохновляли Леандра, когда он бросился в волны Геллеспонта и поплыл к маяку, зажженному Геро.

Человек, кативший в эту ночь в карете по зеландской дороге в сторону Копенгагена, был Кристиан. Он пришел к убеждению, что у господина Кнепуса многому не научишься и, если он хочет чего-то добиться в жизни, пора ему выходить в широкий мир. Петер Вик рассердился и сказал: пусть, дескать, плывет дальше в одиночку. Люция плакала, но Кристиан был тверд в своем решении. У него были рекомендательные письма, одно из них — к королевскому лакею, и он считал, что это гораздо надежнее, чем пустые обещания и рукопожатия. Стояла прекрасная, тихая летняя ночь, кучер трубил в свой рожок, и ему отвечало эхо. Одна звезда сверкала ярче других — это была звезда Денеб в созвездии Лебедя. «Вот моя счастливая звезда», — подумал Кристиан и спросил соседа, как она называется. «Курица на насесте», — ответил тот.

Кристиан думал о Наоми; а ее мысли в этот час кружились, словно пчелиный рой, отыскивая каждый побег горечи, проклюнувшийся за последние месяцы в ее сердце, и отовсюду приносили ей яд.

Она прислушалась, и ей показалось, что она слышит плеск дунайских волн. По небу, где когда-нибудь будут плавать воздушные шары, пролетела падучая звезда.

Наоми вернулась в дом, где спал Владислав; однако она осталась в коридоре, села на нижнюю ступеньку лестницы, положила руки на перила и прислонилась к ним головой. Она задремала, как дремлет араб, знающий, что его злейший враг спит с ним в одной кибитке: они. ели и пили вместе; гостеприимство — священный щит, который разделяет их, они пожали друг другу руки… но последней мыслью каждого, перед тем как заснуть, было: мы еще встретимся в другом месте! В жилах сына парии и дочери Израиля течет азиатская кровь, в ней пылает жаркое солнце.

II

— Владислав! Владислав! — снова слышен зов.

И тот же голос дает ответ,

Только громче: «Нет!»

Кастелли

Чудо в тот случилось час!

Мой немецкий, датский твой

Понимали мы с тобой.

Речь лилась из наших глаз,

Ключ же к ней — в сердцах у нас.

Стихи в альбом Х.К. Андерсену от Кастелли

— Я хочу бежать, — сказала Наоми Жозефине, наезднице с развевающимися перьями. — Бежать, а там будь что будет.

Жозефина улыбнулась:

— Съездим-ка до обеда в Йозефсдорф и Клостер-Нойбург, только мы вдвоем! Запряжем чалого Орландо в маленькую двуколку и поедем. Видишь, ради тебя я рискую своей репутацией. Еду кататься одна с молодым пылким жокеем! Ты развеешься. А потом Владислав поцелует тебя в то место, куда пришелся удар, и вы помиритесь.

— Никогда! Раздобудь мне втайне паспорт, в Венгрию или в Баварию, куда хочешь, мне лишь бы уехать отсюда. Лишь бы не видеть его больше!

— Сначала поедем покатаемся, — ответила Жозефина. — Попьем шоколаду в Иозефсдорфе и полюбуемся видом с горы, быть может, он соблазнит тебя остаться. Никогда не надо торопиться. Не шагай слишком широко — это не украшает женщину.

— Он не первый раз вливает мне в сердце отраву. В Теплице, через две недели после бегства из дому, я уже могла читать его, как открытую книгу, но тогда он еще давал себе труд соблюдать осторожность. Нет, мое решение неизменно.

Экипаж был готов, и они покатили. По длинным аллеям предместья каталось много людей, кто в экипажах, кто верхом. Молодые мужчины кивали Жозефине, несколько дам улыбнулись Наоми. Дорога шла в гору, с вершины которой открывался широкий обзор утопающей в зелени Среднедунайской низменности.

— Взгляни, — сказала Жозефина, — как красивы эти аллеи между городом и предместьями. Собор святого Стефана гордо возвышается над всеми остальными строениями, а как хорош Дунай со своими прелестными лесистыми островками! А вон те голубые горы — уже Венгрия. Этот пейзаж всегда встает у меня перед глазами, когда я слышу песню «Noch einmal die schone Gegend»[48]. Австрия гораздо красивее Дании.

— Они похожи друг на друга, — сказала Наоми. — В Ютландии у нас холмы ничуть не ниже, чем эта гора, а Малый Бельт и Эресунн гораздо величественнее, чем Дунай. У Вены перед Копенгагеном только два преимущества: тут теплее и ближе к Италии.

— Финн тоскует по своим болотам, эскимос по своим снегам, — улыбнулась Жозефина.

— Я не тоскую по Дании и не вернусь туда, но здесь оставаться тоже не хочу. Я свободная женщина, я не австриячка, мне должны разрешить уехать.

— Но Владислав этого не допустит, — сказала Жозефина. — Не допустит просто для того, чтобы помучить тебя, раз уж на него нашел такой стих.

Их разговор прервали: деревенский могильщик подошел к ним и пригласил посмотреть церковь. Он сказал, что в склепе лежат покойники, которым уже больше века, а выглядят они так, точно их захоронили только вчера.

— Мы предпочитаем смотреть на живых, — сказала Жозефина.

Но старик заверил их, что это очень интересная достопримечательность: не далее как час назад он водил туда одного иностранного господина, и тот нашел все это настолько своеобычным, что описал в дневнике. Правда, он забыл этот дневник здесь, но старик сегодня же передаст его в полицейский участок, а там знают все о каждом туристе, так что еще до вечера он окажется в руках хозяина. Старик дал посмотреть дневник Жозефине.

Запись была сделана по-датски. Почерк показался Наоми знакомым. Она сначала бегло перелистала дневник, потом углубилась в чтение, интересное именно тем, что записи не были предназначены для постороннего глаза.

— Этот человек — датчанин, — сказала она.

— Его прислал король Дании? — оживился старик. — Я помню его очень хорошо, он был у нас на конгрессе, совсем седой и такой же приветливый и вежливый, как наш добрый император Франц.

Старик все больше воодушевлялся, но Наоми не слушала его — она с жадным любопытством читала дневник, краснела и улыбалась.

— Значит, этот турист был здесь час тому назад? — спросила она.

— Да, примерно. Я не заметил, куда он поехал отсюда, но кажется, к монастырю.

— Давайте посмотрим церковь, — предложила Наоми; но она задавала провожатому больше вопросов о незнакомце, нежели о предметах, которые они видели; дневник соотечественника, казалось, занимал ее сильнее, чем исторические пояснения могильщика относительно хорошо сохранившихся трупов.

Наоми и Жозефина снова уселись в маленькую двуколку, чалый Орландо тряхнул гривой и рысью тронул с места. Они направлялись к монастырю, чьи высокие купола с императорской короной красиво выделялись на фоне голубого неба.

Под сводами монастырского коридора они и увидели того самого туриста. У Наоми по спине побежали мурашки: этого человека она меньше всего хотела бы встретить. Да, она верно узнала почерк в дневнике — это был граф, которого девушка называла своим отцом.

Он поклонился, сказал несколько незначащих слов Жозефине; Наоми прошла мимо, не дав ему возможности разглядеть ее более внимательно.

— Здесь нет той красоты и великолепия, как в монастыре Мелька, — говорила Жозефина, — но я люблю это старое здание, оно дорого мне еще со времен детства. Я часто бегала отсюда в Леопольдшлос; рассказывают, что из того окна наверху упало покрывало герцогини и обвилось вокруг тернового куста, который рос на том самом месте, где сейчас стоит монастырь.

— Мне не до твоих побасенок, — дрожащим голосом сказала Наоми. — Идем! Да скорее, скорее! Этот турист — мой родственник.

И она торопливо потащила Жозефину к ожидавшей у входа двуколке. Но только они собрались сесть, как из церкви вышел граф.

— Прошу прощения, — сказал он. — Я слышал, что этот монастырь славится своим винным погребом. Говорят, здесь есть бочка, которая считается местной достопримечательностью.

— Я тоже слышала об этом, — ответила Жозефина, — но сама никогда не видела.

— Бочка здесь, ваша милость! — крикнул бочар, который вместе со своими подмастерьями сидел у ворот, сгибая обручи и строгая клепки для новых бочек.

— Не хотите ли взглянуть? — спросил граф.

Жозефина смущенно посмотрела на Наоми, которая тут же приняла решение; она поклонилась графу и вместе с Жозефиной зашла в мастерскую бочара. Это было большое помещение с каменным сводом; там стояли большие и маленькие бочки, и среди них, как королева среди подданных — знаменитая бочка, в которую помещаются тысяча четыре ведра. По приставной лестнице каждый мог взобраться на самый верх; отверстие в бочке было такой величины, что даже толстяк свободно пролез бы через него внутрь, а там было так просторно, что несколько человек могли, взявшись за руки, водить хоровод[49].

— Мы почистили ее, — сказал бочар. — А господин смотритель винного погреба написал сверху чудесное стихотворение.

Граф прочитал:

Когда второй я разменяла век,

По мне скакали сотни человек.

Но мерзнуть стала в погребе моем.

Что ж, это тоже мы переживем.

— Да, — сказал бочар, — тысячи прыгали на этой бочке, а теперь они лежат, забытые, в своих могилах; бочка же по-прежнему крепкая и чистая, она еще увидит, как дети наших внуков станут прадедами и прабабками. Вот так-то! Но не угодно ли вам будет спуститься внутрь, чтоб уж посмотреть все как есть?

Наоми спрыгнула с лестницы в бочку, граф последовал за ней, поглядев на нее подозрительно: очень уж женственными показались ему ее движения. Жозефина только просунула голову в отверстие — бочка показалась ей величиной с целый зал. Наоми танцевала вокруг графа, «а мысли ее были далеко», как поется в песне.

Вскоре они с Жозефиной снова уселись в свой легкий экипаж и укатили.

Граф спросил бочара, знает ли он, кто эта парочка. Тот покачал головой.

— Это наездники из Пратера, — сказал один из подмастерьев. — Фройляйн Жозефина и маленький жокей. Она хорошо знает свое дело, а он, похоже, для этого не очень годится.

Легкая двуколка катила по дороге, шедшей по склону горы, вдоль Дуная.

— Я должна и хочу уехать, — твердила Наоми. — Жозефина, у тебя же есть родственник в Мюнхене. Дай мне письмо к нему, у меня еще осталось несколько ценных вещиц, первую неделю голодать мне не придется, а мало ли что может произойти за неделю!

О любви написаны целые фолианты, воспеты все ее стороны, все нюансы, но лишь немногие описывали ненависть — а между тем это чувство столь же богато, столь же сильно, как и любовь. Это дьявольское сладострастие, но не любовное, а выказывающееся в желании испепелить того, кто растоптал наши лучшие чувства, нашу чистейшую страсть. Никто не чужд ненависти! Это инфузория, живущая в крови человека.

Наоми была оскорблена, и, как в балете Филиппо Тальони сильфида при первом же чувственном объятии теряет крылья души и умирает, у гордой девушки грубое обращение мгновенно убило любовь: так кубок Тантала, стоит пролить из него хоть каплю, тут же становится пуст до дна.

«Я считала себя выше всех, — думала Наоми, — а сама опустилась до цыганского сына, чье благородство проявляется лишь в ошибке природы, наградившей его аристократической внешностью. Теперь мне так же противно на него смотреть, как на змеиную кожу».

— Ты больше похожа на мужчину, чем на женщину, — сказала Жозефина.

— И потому я думаю, что сумею пробить себе дорогу в жизни. Владислав считает, что я, как все другие женщины, похожу три-четыре дня обиженная, а потом все забуду и прошу. Как бы не так! У нас в Дании есть пословица, она сбывается и в других странах: беда не приходит одна. Сегодня я встретила своего отца — это с ним мы беседовали в монастыре. А вдруг он узнал меня? Я всегда презирала блудного сына, не за то, что он ел со свиньями, а за то, что вернулся. Наверное, знал заранее, что его отец — слабый человек.

Принять милость, благодеяние — это все равно что взять деньги и за это терпеть измывательства. Видел ли когда-нибудь свет благодетеля, который бы не ранил и не унижал того, кто принял его благодеяния? Лучше погибнуть! Я хочу бежать. Владислав теперь значит для меня не больше чем кучер из дилижанса, в котором я проехала небольшое расстояние; моя слабость к нему была нелепым сном, привидевшимся мне в пути.

Как сказал могильщик в Иозефсдорфе, венская полиция знает все о каждом иностранце, и потому он имел возможность в тот же день отправить графу забытый им дневник. По той же причине граф к вечеру узнал, что в труппе наездников, выступавшей в Пратере, был его молодой земляк по имени Кристиан, юноша хрупкого, почти женского сложения, получивший за это прозвище «маленький жокей», но о том, что он был женщиной, никому не было известно. Граф решил сегодня же вечером пойти на представление.

Спектакль начался. Жозефина парила на спине своего коня, размахивая флажками, Паяц на большой скорости крутил мельницу. Появился Владислав, одетый в богатый греческий костюм из темно-красного атласа. Цилиндр необыкновенно шел к его гордому лицу. Угольно-черные глаза сверкали между длинных темных ресниц; на губах классически красивой формы играла столь характерная для него издевательская улыбка. Ни один гладиатор на арене не мог бы похвастаться такой совершенной мужественностью. Раздались аплодисменты; эти звуки были для Владислава так же привычны, как мелодия, под которую он скакал вокруг арены. Мысль его была отравлена ядом, о чем говорила и его улыбка. Он знал, что Наоми, которую он видел в начале представления, собирается уехать, не дожидаясь его конца; нашлись доброжелатели, которые сообщили ему об этом, а также о том, что ей выдали паспорт до Мюнхена. Она была первой женщиной, решившейся пойти наперекор ему.

Он должен отомстить ей! Он высечет ее кнутом, как только настигнет, а это не составит труда. Скорее всего, она в этот миг мчится курьерским экипажем или верхом по дороге на Линц, но в этот вечер тем же путем шел дилижанс, на который ему как раз сейчас заказывали место; если он и сомневался в том, что заставит Наоми вернуться с ним, уж во всяком случае, встреча ее ожидала не из приятных. Уже одного того, что она женщина, а паспорт у нее выписан на мужчину, будет вполне достаточно; от этой мысли Владислав улыбнулся еще более дерзко и высоко подпрыгнул на спине своего коня, в этот миг тоже высоко подпрыгнувшего; конь и всадник понимали друг друга и делили аплодисменты поровну.

Граф сидел близко к арене и на мгновение забыл ту, кого напрасно искали его глаза; когда Владислав покинул арену, он так же самозабвенно кричал «браво», как и все остальные.

Когда представление закончилось и зал осветился яркими огнями, Владислав с одним из конюхов на маленькой двуколке уже въезжал в центр города.

Дилижанс стоял запряженный на почтовом дворе; в него садились пассажиры. У одного был билет до Клостер-Нойбурга, у другого до Зальцбурга, у третьего до Парижа и так далее. В самом дальнем углу сидел молодой человек с повязкой на щеке, в натянутой на уши шапке: у него болели зубы. Ехал он в Мюнхен. Место Владислава оказалось прямо напротив него; теперь все сидящие визави старались устроиться так, чтобы их ноги не мешали друг другу. Вот как шутница-судьба свела Наоми и Владислава. Девушка узнала его, но не поверила своим глазам; однако же стоило ему заговорить, и она убедилась, что это не кто иной, как он.

Наоми сочла наиболее надежным поехать в дилижансе: он двигался по прямой дороге, быстро и без остановок. Появление Владислава не сулило ничего хорошего; она чувствовала, что он охотится за ней. Чем все это кончится?

Кучер щелкнул кнутом, прозвучали последние прощания, и дилижанс пересек Штефансплац и покатил по освещенным улицам. Когда они проезжали мимо Бургтеатра, там как раз кончился спектакль. Из дверей толпой хлынули зрители, все пассажиры дилижанса старались выглянуть из окна, чтобы увидеть знакомых; только Наоми еще сильнее откинула голову назад и отвернулась к стенке кареты, чтобы свет фонаря не упал на ее лицо. Скоро они миновали зеленую аллею и предместье Мариахильф. Люди в дилижансе весело болтали, Наоми притворялась спящей, но ни у кого сознание не работало с такой живостью. Она обдумывала свое положение и решала, что ей делать. Ночь она еще может провести в карете, не вылезая, может даже поспать; но завтра на рассвете, когда все они встретятся за кофейным столом, что тогда? Владислав заговорил с ней, она ему не ответила. Ноги у нее дрожали; не может быть, чтобы он этого не заметил, они ведь были прижаты к его ногам.

Прошел уже целый час с тех пор, как дилижанс выехал из Вены. Теперь они находились в маленьком городке Хюттельдорф, который, как и Хицинг, служит местом летнего отдыха и увеселений для жителей Вены. Однако Хицинг ближе к Вене и совсем рядом с императорским летним дворцом, он пыльный, шумный — нечто вроде летней столицы. Хюттельдорф выглядит более по-деревенски, отсюда открывается более широкий вид на низкие зеленые горы, а здешние виллы, расположенные подальше от большой дороги, поближе к горам, выглядят идиллически.

У постоялого двора дилижанс ненадолго остановился; несколько человек вышли, и Наоми последовала их примеру. Ее решение было принято: она проворно свернула в ближайший переулок, ведущий к лугу, и побежала по нему со всех ног. Справа находилась небольшая вилла; Наоми спряталась в ров, окружавший сад; сердце ее колотилось. Она прислушалась, не идет ли кто-нибудь за нею.

Протрубил рожок кучера, Наоми слышала, как покатила карета, и в сердце своем повторила слова одной из героинь Скриба, хотя и с совсем другой интонацией: «Ну, теперь он уехал!»

Тут она услышала в саду рядом с собой смех и голоса: группка дам и господ вышла через низкую калитку на лужайку и прошла мимо. Это была веселая компания, и все имена, долетавшие до слуха Наоми, были ей знакомы, в том числе имя госпожи фон Вайсентурн, остроумной поэтессы, и актера Костенобля.

— Грильпарцер, завтра утром вы читаете у меня свою «Сапфо», не так ли? — спросила одна дама; все говорили наперебой, оживленно и весело.

«Счастливо! Доброй ночи! Доброй ночи!» — слышались возгласы с другого конца лужайки. «Доброй ночи!» — отвечал им господин, возвращавшийся обратно, — очевидно, хозяин, проводивший своих гостей. С ним была собака, она тотчас же бросилась к канаве, где сидела Наоми, навострила уши и залаяла. Хозяин подошел поближе и спросил:

— Кто здесь?

Наоми встала.

— Вы выбрали себе неудачное ложе, — сказал он, — роса уже пала, не собираетесь же вы в самом деле спать здесь?

— Простите, с кем имею честь?

— Я Кастелли, — улыбнулся господин, — а вы, мой друг?

— Кастелли! — повторила Наоми. — Поэт?

— Он самый.

— Я знаю вас уже много лет, — сказала она. — Ваши стихи всегда так нравились мне. Вашу «Хвалу малышам» я выучил еще в детстве. Далеко-далеко отсюда я читал ваши стихи, но мне, конечно, и в голову не приходило, что я встречусь с вами, да еще при таких обстоятельствах.

— Вы не немец, — заметил поэт. — Судя по вашему мягкому выговору, вы, скорее всего, датчанин.

— Так оно и есть.

— Мне ли не распознать датчанина! Сегодня у меня был в гостях молодой врач, ваш соотечественник.

— Я чувствую к вам доверие, — сказала Наоми. — Мне всегда казалось, что поэт должен быть теплее, благороднее и лучше, чем мы, простые смертные.

— В этом я не могу с вами согласиться, у большинства поэтов есть только то преимущество перед простыми смертными, что они умеют лучше запоминать, лучше использовать, лучше выражать то, что думают и чувствуют.

Он отворил калитку, и они вошли в маленький цветник.

— Счастливый случай привел меня к вам, — горячо заговорила девушка. — Вы должны дать мне совет, помогите мне!

И Наоми рассказала ему, что она — женщина, датчанка, что покинула спокойную и беззаботную жизнь, но здесь была разочарована во всех своих надеждах. Потом она поведала ему о событиях последних двух дней.

Этот добродушный, глубоко порядочный человек несколько смутился, как смутился бы всякий другой на его месте от ее откровенности, не зная, что и подумать о такой женщине. Он сказал, что лучше и вернее всего ей будет обратиться к датскому послу. Но стояла уже глубокая ночь, а Наоми была так красива, так одинока и так красноречива… Поэт позвал свою экономку, и та провела девушку в комнату для гостей с видом на горы. Наоми распахнула окно в тихую ночь; луна на ущербе стояла совсем низко над горизонтом; прежде чем ее полумесяц скроется, надо на что-нибудь решиться. Сонными глазами смотрела Наоми в ясное небо, но мысль ее работала: она строила планы на грядущий день.

III

Прощай! Меня ты за руку взяла?

Не хочешь, чтобы я ушел?

Кастелли

Ты знаешь край лимонных рощ в цвету? Туда, туда!

И.В. Гёте [50]

Когда на следующее утро Наоми спустилась к чаю, поэт дружески протянул ей руку. Собака виляла перед нею хвостом, и Наоми погладила ее. Тявканье накануне вечером было просто ритуалом знакомства.

— Это верный, преданный друг, — сказал поэт. — Если он умрет раньше, чем я, я буду безутешен.

Тут в конце переулка показался кабриолет. Он остановился как раз перед садовой калиткой. Это пожаловали с утренним визитом молодой врач, соотечественник Наоми, о котором говорил вчера Кастелли, и с ним еще один человек, тоже датчанин, который хотел познакомиться с поэтом. Наоми узнала в нем графа, которого называла своим отцом. Врач, как это свойственно большинству датчан на чужбине, обладал большой восприимчивостью ко всему новому в сочетании с искренней любовью к родине, по которой он очень тосковал. Особенно сильно проявлялась в нем тяга к сравнениям, а где найдешь для этого больше почвы, чем в Вене? Он утверждал, что у здешних горожан очень много общего с копенгагенцами, как в доброте, так и в мелочности, только венцы при этом отличаются большею живостью. Пратер с его качелями и фокусниками напоминал ему наш зверинец. Дворец Шенбрунн — точь-в-точь наш Фредериксберг. Правда, для церкви святого Стефана врачу не сразу удалось найти подобие, но потом он вспомнил церковь Спасителя, не менее своеобразное строение: на нее можно подняться по винтовой лестнице с позолоченными перилами, идущей вокруг колокольни с внешней стороны, и выйти на самый шпиль, где стоит медная статуя с развевающимся знаменем; если с церкви святого Стефана открывается вид на горы Венгрии, то вид через Зунд на берега Швеции с церкви Спасителя ничуть не менее красив. Из всех чужеземных городов, где довелось побывать молодому датчанину, больше всего ему нравилась Вена, потому что здесь ему казалось, что он у себя дома. Бывая в гостях, он чувствовал себя совершенно как в датской семье, но часто именно это сокрушало его душу: ведь он так давно не видел свою молодую жену и милую маленькую дочку. Нередко бывало, что, встречая на улицах Вены девочку — ровесницу дочери, он не мог удержаться, и слезы наворачивались ему на глаза. Так случилось с ним и сегодня утром, когда они остановились у деревянного домика, рядом с которым молодая девушка с маленькой сестренкой пасли козу и доили ее всякий раз, когда кто-нибудь из гуляющих изъявлял желание купить бурдючок молока. Граф насмешливо рассказал о сентиментальности молодого человека, как он это называл.

— Вы не знаете, что значит иметь ребенка, — сказал врач. — Будь у вас дочка, вы наверняка вели бы себя в точности как я. Для вас открылся бы новый мир, полный радости. Какое блаженство доставляет нам улыбка нашего дитяти! А если бы вы увидели, как оно протягивает к вам свои крошечные ручонки, если бы вы услышали его первый детский лепет… О! Я от души желаю вам иметь такую же маленькую дочку, как моя!

Граф снова посмотрел странным взглядом на Наоми.

— У меня была дочь, — обронил он. — Она умерла.

Он умолк, а врач смутился: ему вовсе не хотелось огорчать графа.

Дальнейшая беседа вертелась вокруг короткого пребывания графа в Вене и предстоящего ему путешествия в Италию, откуда он затем предполагал вернуться домой через Францию.

Поэт предложил своим гостям прогуляться по саду; Наоми предпочла воздержаться: она видела, что поэту не терпится поведать землякам ее историю, а также рассказать, как он сам впутался в нее. Врач улыбался, граф же был серьезен и задумчив.

Они вышли за садовую ограду на зеленую равнину, простиравшуюся до самых гор; тропинка вилась между садами; но листья подорожника говорили о том, что к будущему году она зарастет.

Не прошло и получаса, как по этой самой тропинке граф и Наоми шли вдвоем, разговаривая на родном языке; им аккомпанировало веселое чириканье воробьев, цветы благоухали, навевая покой и радость; ужи нежились на теплом солнышке.

— Наоми, — сказал граф, — как могла ты так забыться, так опозорить меня и осрамить себя?

— Я предназначена к этому самим своим рождением, — отвечала девушка. — Да, меня можно упрекнуть, но есть что сказать и в мою защиту, если я нуждаюсь в ней. Моя жизнь — плод греха молодости, а яблочко от яблони недалеко падает.

— Ну и как же ты будешь жить дальше?

— Как живут тысячи, — ответила она. — Жизнью, которая недостойна этого названия; но, в отличие от них, я все-таки жила, пусть всего несколько дней. Я чувствовала себя свободной, даже тогда, когда меня глубоко оскорбляли. Только сейчас моя воля скована, потому что ваш взгляд имеет власть надо мной. Свет не считает меня вашей дочерью, вы и сами не верите этому. Да, я всего лишь посторонняя, которой вы сделали добро, и за это вы можете требовать, чтобы я вам подчинялась; но я не была вам послушна, и вы отвергаете меня. Наши пути расходятся. Каждый неверный шаг, каждый грех влечет за собой наказание — ну что ж, я готова понести свое. Я прошу вас добавить к благодеяниям, которые вы мне уже оказали раньше, только еще одно: отныне считайте, что мы незнакомы.

Они остановились под деревом: голос врача звал их вернуться к остальным.

— Меня не интересуют мнения света, — сказала Наоми, — но ваше мне небезразлично; перед вами я хочу предстать такой, какова я перед лицом собственной совести.

— Сюда идут, — сказал граф.

— Мы поспорили! — воскликнула Наоми, улыбаясь приближавшимся поэту и врачу. — Господин граф называет этот маленький блеклый цветок фиалкой, а я — мать-и-мачехой. — И она показала на цветок, растущий рядом с ними.

— Когда этот цветок растет в саду, — сказал Кастелли, — он может достигнуть редкостной красоты. Кстати, я не знаю, откуда он получил свое имя — с ним обращаются здесь как с родным дитятей.

— Он сам выражает свое название, — заметила Наоми, срывая цветок. — Посмотрите, у него пять лепестков, два нижних — неродные дети, они сидят вдвоем на одном стуле. — Она показала на листок, поддерживающий два лепестка. — А эти два по бокам — родные дети матери, каждый сидит на собственном стуле, а этот большой лепесток сверху — сама мачеха: она сидит на двух стульях сразу. — И Наоми показала все это на цветке.

— Остроумное объяснение, — улыбнулся поэт, — такого я никогда не слышал.

— Так говорят в Дании, — сказал врач. — Но удивительно, что в образе Мегеры всегда предстает мачеха, в то время как об отчиме не говорится ни единого дурного слова.

— Возможно, его недостаток — слабость, — вздохнул граф.

Если мы упрекнем в слабости его самого, порукой нам будут собственные глаза. Для этого потребуется лишь перевести взгляд от сада Кастелли на юг, в горы Тироля, где молодые люди с цветком на шляпе поют с переливами в свежем утреннем воздухе, прославляя местного героя Хофера.

Не прошло еще и пяти дней со встречи графа и Наоми, их пустой беседы о злых мачехах и добрых отчимах — и вот жизнь показывает нам такого отчима.

По дороге катит легкая дорожная карета; мимо едут и идут люди, и, хотя они видят отца и дочь в первый и последний раз, граф прикрыл глаза, словно дремлет. Рядом с ним сидит молодая дама в женственном дорожном костюме; на коленях у нее лежит карта Италии, а рядом примостилась «Мэриан Старк» — известный путеводитель по этой стране. Далеко внизу, под дорогой, бурлит и пенится река, облака, словно пух, окутывают высокие горные вершины, дама поднимает глаза на романтический ландшафт, и мы узнаем в ней Наоми. Ее мысли заняты мечтами об Италии, поэтому она не может как следует оценить красоту окружающего: ведь их ждет Фата-Моргана вживе, святая святых искусства. Альпы — ее ворота, орлы — воробьи, которые гнездятся в их карнизах; пинии тянутся вверх колоннами, увенчанными вечнозелеными капителями. Здесь родина музыки, здесь розы цветут зимой.

Земля, по которой ты ступаешь, освящена благородной кровью, мрамором стародавних храмов. Камень превращается в дух и плоть, в образ красоты, который очаровывает твои мысли. Море голубое, как лепесток василька, прозрачное, точно капелька из источника. Гурии, прекрасные, как в магометанском раю, встречают тебя улыбкой. Родина музыки, страна живописи — Италия! «Туда!» — пел поэт Миньоны, и в тысячах сердец отзывался эхом его горестно-сладостный призыв.

IV

Неласкова Природа к беднякам,

Добиться милостей ее так трудно!

Была она совсем не другом нам,

А мачехой, что кормит очень скудно.

К. Баггер

Во французской литературе существует гениальное эссе о «les mansardes», где говорится, что, как разум и талант в человеке занимают самое верхнее положение — в голове, так и писатели и артисты в Париже живут в чердачных каморках. Скриб написал водевиль «Мансарды артистов». Во всех больших городах так же, как и в Париже, удел бедного художника — достигнуть высокого положения только в смысле этажа.

И соответственно этому Кристиан в Копенгагене поселился на пятом этаже в каморке окном во двор, у той самой вдовы, у которой год назад прожил две недели с Люцией и ее матерью. Окно выходило на крыши и трубы, вид замыкался высокой церковной башней, по которой вышагивал стражник. У более состоятельных людей, которые жили ниже, в залах и гостиных, была возможность любоваться всей веселой оживленной улицей, зато Кристиану открывался небесный простор, а в ясные вечера ему светили звезды.

Комната была значительно меньше той, которую он занимал, когда жил у господина Кнепуса; в сущности, она имела форму треугольника: от самой двери косо поднимался потолок с единственным выступающим вперед окошком. Кровать находилась в своего рода алькове, прямо напротив окна, через которое по ночам он мог видеть звезды и луну.

Кристиан был от души благодарен Господу, считая, что ему на редкость повезло: он нашел четыре урока, из которых за два ему платили одну марку в час, а за два других, каждый по два часа, он четыре раза в неделю получал обед, так что ему всего три дня приходилось ограничиваться хлебом с маслом; но с другой стороны, теперь ему необходимо было прилично одеваться, и поэтому он сам чистил и штопал свое платье; если где-нибудь появлялась побелевшая ниточка, он тут же замазывал ее чернилами; башмаки чинил шилом и дратвой, а дырявые подметки его не смущали — лишь бы верх выглядел прилично. Движения его были несколько скованными, особенно когда он вспоминал о дырочке, которую надо было скрыть, или просто о том, что его сюртук не вынесет дерзкого взмаха рукой; Кристиан предпочитал, чтобы это приписывалось его неловкости, лишь бы не бросалась в глаза его бедность. Он скрывал от хозяйки, что три раза в неделю остается без обеда, и делал вид, что ходит куда-нибудь в кафе, а на самом деле съедал свой хлеб, гуляя вдоль моря у Цитадели или сидя в Королевском саду и любуясь фонтаном вместе с детьми и их няньками.

У коллежского советника, бывшего некогда пассажиром Петера Вика на пути в Копенгаген, Кристиан обедал по пятницам и воскресеньям. Это был фешенебельный дом, но наиболее фешенебельным в нем был старший сын хозяев, студент, который хорошо одевался, считался поэтому красивым и завоевал уважение товарищей, устраивая пирушки. С Кристианом он никогда не разговаривал, не здоровался и не прощался. Мать восхваляла его достоинства, а служанка при этом краснела. Когда в доме бывали гости, Кристиана к обеду не приглашали: какое ему удовольствие сидеть среди незнакомых людей? Кристиан и сам понимал, что его костюм, как он его ни чистил, не сравнится с одеждой остального общества.

По вторникам и четвергам он обедал у лакея — не простого лакея, а королевского. Это было полезное знакомство, которое, как он надеялся, приведет его к счастью и славе: ведь лакей мог замолвить за него словечко у сильных мира сего. Жена лакея то и дело намекала на это. Ее муж-де свободно входит в те заветные двери, у которых всякие там коллежские советники, да и гораздо более важные особы должны скромно стоять и ждать, пока их не позовут. Она никогда не говорила, что ее муж служит в лакеях, а выражалась о его работе уклончиво-описательно.

Кристиан учил играть их маленькую дочурку; она была крещена в честь всех женщин королевской семьи: Мария-Каролина-Вильгельмина-Шарлотта-Амалия-Юлиана-Фредерике; в быту ее называли Микке — сокращение от имен Мария Фредерике.

Уютно Кристиан себя чувствовал только в своей тесной каморке, хотя с приходом зимы там стало очень холодно. Он старался экономить каждый скиллинг на торфе и дровах, и мороз разрисовал его окно большими ледяными цветами. Не каждый вечер позволял он себе и зажечь лучину, но ведь во мраке так приятно музицировать.

«К вам приходит в гости прекрасная принцесса», — говорила горничная, указывая на разрисованное ледяными узорами стекло, а хозяйка качала головой, вспоминая, как семь лет назад точно так же ледяная принцесса стояла, примерзнув к стеклу, за окном, подле которого ее муж сидел и тачал сапоги. Он еще сказал тогда: посмотри, мать, какая красивая девица манит меня… А через два месяца он лежал в гробу: это холодная принцесса — смерть — забрала его. Впрочем, Кристиану бояться нечего, ведь он еще совсем молод… И тем не менее он не мог не думать об этом, и посреди лишений настоящего и безнадежности будущего в нем просыпалась радость жизни; Кристиан брал скрипку, и нежные мелодии заставляли его забыть голод и стужу.

Нередко одинокими вечерами звуки заменяли ему вечернюю трапезу, и он играл, пока холод не сводил пальцы. В его импровизациях были душа и талант, но никто их не слышал; удача, единственная, решающая удача, не хотела так высоко подниматься по лестнице, чтобы найти талант под самой крышей.

Мендельсон-Бартольди подарил нам несколько музыкальных композиций — «Песни без слов»; каждая родственная душа сама сочинит к ним текст. Таким же образом мы можем присовокупить текст к импровизациям Кристиана: хорошо бы их слушали в палатах сильных мира сего, хорошо бы хоть раз в столетие единственный талант был спасен от нужды и лишений. О сильные мира сего! Вы понимаете ценность творений живописца и ваятеля, потому что они украшают ваши покои; но произведения поэта или музыканта для вас все еще лишь игра; богатейшие узоры на тех коврах, что не подвластны ни моли, ни времени, вам не понятны. Пройдут столетия, пока вы оцените их божественность. Пусть автор погибает — слова его будут услышаны! Ну разумеется, так же, как услышана игра Кристиана…

В доме лакея, куда ходил Кристиан, господствовала элегантность, выражавшаяся в меблировке; там была великолепная библиотека, все книги — в сафьяне и с золотым обрезом; но если снять книгу с полки и посмотреть, то это оказывался экземпляр «Журнала для народа», переплетенный таким роскошным образом.

Хозяйка дома любила читать и потому была записана в публичную библиотеку, где брала две книги за визит: леденящую душу историю о разбойниках, которую она читала днем, и любовный роман на ночь. Она участвовала также в любительском немецком театре.

Помимо всего этого хозяйка была почитательницей Кристианова таланта — у каждого художника есть, как у Гёте, своя Беттина[51], только не все они пишут; таким образом, она восхищалась им больше всех, вернее, была единственной, кто высказывал ему свое восхищение. Когда у нее бывали гости, она всегда приглашала его — разумеется, со скрипкой, — и он играл для них, а потом до поздней ночи провожал их по домам — тягостный обычай, который кое-где еще существует до сих пор. Нередко, когда Кристиан был в унынии, добрая женщина заверяла его: «О, вы счастливый человек! В этом городе есть тысяча несчастных, которым живется куда хуже».

Существует весьма характеристическое высказывание о большинстве критиков: дескать, они «пережевывают шипу, чтобы определить, не заскрипит ли где-нибудь песок на зубах». Такое пережевывание для коллежского советника стало жизненной необходимостью; но, поскольку сердце у него было в порядке, а болен желудок, он делил книги на две порции: те, которые он будет пережевывать в хорошую погоду, когда настроение у него благожелательное, и те, которыми он займется в ненастье. До оскорбительных личных выпадов он никогда не опускался. Коллежский советник портил кровь себе и другим; ему было словно невдомек, что на том свете, где всех нас будут рецензировать, исправлять наши опечатки и стилистические погрешности, мы будем стоять рядом и посмеиваться, вспоминая свою ретивость в детские годы земной жизни. Критика — мнение одного человека, часто говорящее лишь о том, стоит ли судья выше или ниже того, кого он судит.

Коллежский советник был добр к Кристиану, и юноша высоко ценил это; благодаря влиянию советника ему выпала, как говорится, честь однажды вечером играть на скрипке в антрактах любительского спектакля в театре, где советник был одним из директоров. Кристиан считал, что это будет большой и даже решающий шаг к удаче; он надеялся при этом выступлении обратить на себя внимание многих.

— Я замолвил за вас словечко перед моими коллегами, — сказал советник, — все они согласны, даже режиссер, а его мнение почти так же важно, как мнение директора.

По грязной черной лестнице они поднялись на четвертый этаж, где находился храм Талии, служители которого всячески выставляли себя напоказ. Шла репетиция, и, следовательно, все были не согласны друг с другом. Герой-любовник грозился, что немедленно уйдет, потому что ему не разрешали вставлять отсебятину в тех местах, где он забывал текст. Он был уверен, что сочиненные им слова ничуть не хуже написанных в книге и что он имеет такое же право менять текст, как и коллежский советник. Тридцатилетняя дама, которая должна была играть бабушку, не давала накладывать ей грим старухи; она жеманно говорила, что и так выглядит достаточно пожилой, хотя на самом деле так не думала. Словом, в театре царили свара и неразбериха.

Наконец наступил вечер пятницы; Кристиан получил напрокат черный фрак, и квартирная хозяйка завила ему волосы щипцами. Щеки его горели, сердце готово было выскочить из груди, когда занавес опустился и он оказался наедине с публикой, по большей части городскими мещанами.

Кристиан играл хорошо; довольные директора зазвали его за кулисы, пожимали ему руки и говорили приятные вещи. Подмастерье цирюльника, который сам подыгрывал скрипке, и организатор лотереи, бивший в литавры, прибежали из оркестровой ямы и благодарили Кристиана, превознося его флажолеты и аппликатуру.

«Я победил, — думал Кристиан. — Сегодня вечером все будут только и говорить, только и думать что обо мне». В таком же сладостном заблуждении относительно себя и своей игры находился каждый участник представления, вплоть до стражника, у которого была одна-единственная реплика: «Назад!»

Спектакль закончился поздно, в полдвенадцатого, и лишь в этом смысле о нем можно сказать, что ему суждена была долгая жизнь.

Придя домой, Кристиан не мог лечь спать; он сидел, глядя в звездное небо, и думал о своей удаче, о Люции с Петером Виком, о теплых летних днях и о Наоми.

Каждое письмо, которое он писал в это время домой, дышало радостью и юношеской смелостью; все надежды Кристиана выглядели осуществившимися. Мать, читая его письма, уверилась, что он уже на полпути к своему счастью: ведь он бывал в домах у высокопоставленных людей и играл на скрипке в театре. По сравнению с собственной бедностью жизнь сына казалась ей блестящей. Она знала его доброе сердце, так что, когда Господь взял к себе на небеса ее младшего ребенка, недолго думая села без билета в почтовую карету, хотя чувствовала себя нездоровой, а на дворе было очень холодно, и отправилась в Копенгаген, чтобы не расставаться больше со своим Кристианом, об успехах которого она так много рассказывала соседям и друзьям.

Ее приезд был задуман как сюрприз для ее дорогого мальчика, но стал сюрпризом скорее для нее самой.

Мать и сын зажили вдвоем в маленькой каморке под самой крышей. Снежная вьюга мела за окном, а квартирная хозяйка ходила с кислым видом.

— У тебя все хорошо, — говорила Мария. — У меня все плохо, но я благодарю Бога за тебя, добрая моя душа.

Она дремала на кровати Кристиана, а он плакал, оборотясь к замерзшему стеклу, и молил милосердного Бога сжалиться над ними.

V

Последний нищий там куда богаче,

Чем мы на Севере. Не может быть иначе:

Ведь перед ним сияет вечный Рим.

Ф. Шиллер

В каморке под крышей, где дремлет мать и страдает сын, так неуютно, так холодно; устремимся же прочь оттуда, прочь от стылого воздуха, от глубоких вздохов, улетим в большие роскошные залы, на теплый юг, и разыщем Наоми в Риме, городе памятников, «колоссе мира».

Легкий ветерок веет нам навстречу, лампады горят перед образами Мадонны, вокруг которых стоят на коленях красивые дети и поют с мягким южным выговором свои вечерние молитвы. Свет пробивается сквозь витражи церквей, где звучит пение хора и встречаются влюбленные. Крестьяне и нищие, закутавшись в плащи, укладываются спать на широких ступенях. Процессия людей в масках, со свечами в руках, вьется по узким извилистым улочкам. На площади перед венецианским посольством горят вделанные в стену факелы, перед ними стоят на страже конные папские солдаты. Сегодня бал у герцогини Торлониа. Большую часть приглашенных составляют чужеземцы, пришельцы из-за Альп. Колоннады ослепительно освещены, бюсты и статуи кажутся живыми в подвижном свете факелов; главная лестница украшена цветущими деревьями и пестрыми коврами; картинная галерея превращена в фойе для прогулок. В двух самых больших залах танцуют на сверкающем как зеркало паркете; в соседних комнатах расставлены карточные столы и устроены уютные уголки для беседы. В кабинете разложены гравюры, английские и французские газеты. Мы входим в больший из танцевальных залов. Вокруг сияют роскошные канделябры, шестнадцать люстр свисают с потолка. Прямо перед нами в большой нише исполинский Геркулес, корчась от боли, схватил Лика за ногу и за волосы, чтобы швырнуть его на скалы, — эта сцена составляет выразительный контраст с нежными танцевальными мелодиями и с веселыми улыбками молодых людей.

Граф увлеченно беседовал с итальянцем; его собеседник был красив, лицо его поражало благородством. Это был ваятель Канова, гордость Италии. Он указал на Наоми, кружившуюся в вальсе с молодым французским офицером.

— Редкостная красавица, — сказал Канова, — совершенное олицетворение настоящей римлянки! А между тем я слышал, что она с Севера.

— Это моя приемная дочь, — сказал граф. — А молодой офицер, с которым она танцует, — сын маркиза де Ребара, одного из знатнейших дворян Франции; это молодой человек выдающегося ума и талантов, я знаю его с шестнадцати лет.

Наоми, в расцвете юности и жизнерадостности, казалась младшей сестрой Тициановой Флоры или дочерью Форнарины Рафаэля — в ней было сходство с обоими этими портретами. Ее округлая белая рука покоилась на плече молодого маркиза. Высокий и стройный, с умным и живым взглядом, он был едва старше двадцати трех лет. Краски свежести и здоровья на его лице уже несколько поблекли, ибо молодой человек весьма усердно предавался наслаждениям, но тем более страстными были его глаза. После танца он усадил Наоми на роскошную софу и принес ей прохладительных напитков.

На Севере, где сейчас мела снежная вьюга, Кристиану в его бедной чердачной каморке снилась Наоми — она сидела на краю его дощатой кровати и, обвив руками за шею, целовала его в лоб. В Пратере спал Владислав в домике из деревянных планок, над его кроватью висел кнут; наезднику тоже снилась Наоми, и губы его кривились в презрительной усмешке. Но Наоми в эти радостные мгновения и думать забыла о них обоих.

— Как будто и не уезжал из Парижа, — сказал маркиз. — Все в точности как в наших салонах. Если хочешь получить представление о празднествах древнего Рима, этих веселых вакханалиях в четырех стенах, надо принять участие в пирушке молодых художников. Они пыот, увенчанные плющом, охлаждая разгоряченный лоб свежими розами. В Риме много художников, по большей части это немцы, так что развлекаются они в основном на немецкий лад. Французы, англичане и датчане присоединяются к ним порознь: ведь все художники входят в единую нацию — нацию людей духа. Когда я был здесь впервые, проездом, я участвовал в их своего рода современной вакханалии в Кампанье. Большинство переоделись в маскарадные костюмы, причем самые причудливые, и в таком виде рано утром выехали из города верхом на лошадях или ослах. Представьте себе — Зороастр выезжает на паре львов, которых изображают старые ослы, обряженные в папье-маше и шерстяные маски. Дон-Кихот и Санчо Панса выглядят вполне уместно в его свите… Это было настоящее карнавальное шествие, с копьями, с деревянными саблями; песни на языках всех народов лились в утренней прохладе. За городом, у древних захоронений, где мы решили остановиться, нас поджидал трехглавый Цербер. На зеленом пригорке танцевали гномики; звучали пистолетные выстрелы, горели костры; ослы сбросили наземь уже не одного всадника, и китайский богдыхан лежал рядом с ее величеством царицей Савской. Никогда не забуду скачки: каждый жокей был настоящей карикатурой.

— А дамы тоже участвовали? — спросила Наоми.

— Да, и самых разных национальностей, — ответил маркиз, — я видел там как местных, так и иностранок. А вот в остериях, где каждый вечер собираются художники, дамы не бывают. Помимо того что это не принято, там так накурено, что француз едва может дышать. И все же те несколько раз, что я проводил вечер в остерии, я развлекался на славу. Все в жизни надо испытать! Будь я живописцем, я перенес бы эти пестрые компании на полотно, а будь я поэтом, не преминул бы написать о них водевиль.

— Вы меня соблазняете самой побывать там, — сказала Наоми. — Нельзя ли найти какую-нибудь дырочку, чтобы незаметно подсмотреть?

— Я рискну повести вас туда, только если вы переоденетесь в мужское платье.

— Северянка не позволит себе такого маскарада.

— У одного моего приятеля, — продолжал соблазнять маркиз, — завтра понтемолле. Это старинный обряд, нечто вроде посвящения. В стародавние времена, когда какой-нибудь известный художник приезжал в Рим, его земляки собирались, чтобы встретить его, у одного из мостов через Тибр, и в трактире неподалеку пили за вновь прибывшего. Теперь эта попойка происходит в Риме, в той самой остерии, где они собираются каждый вечер. Любой художник, знаменитый или никому не известный, становится равноправным членом братства, но только после того, как устроит «понтемолле», то есть заплатит за все вино, которое будет выпито в этот вечер всей компанией. Слуга знай ставит на стол полные бутылки. Существует определенный церемониал, очень веселый, после чего соискатель получает диплом и орден — это обыкновенная монетка на шнурке, но член братства должен носить ее на каждую пирушку. Орас Верне, Овербек и Торвальдсен тоже носят такой орден.

Начался новый танец, беседа оборвалась, и Наоми с маркизом снова заскользили в объятьях друг друга по сверкающему паркету.

На следующий день легкий кабриолет маркиза остановился на площади Испании, где жил граф. Маркиз пригласил Наоми прокатиться по Виа Памфилия.

Хотя это совсем близко от стен Рима, там чувствуешь себя как будто на лоне дикой природы. Города совсем не видно, зато открывается широкий вид на Кампанью, где водопровод в шесть миль длиной, вмурованный в каменные стены, возвышающиеся над землей, несет в Рим воду с гор, которые красивой волнистой линией ограничивают горизонт.

Хотя дело было в январе, солнце припекало, погода напоминала теплый сентябрьский день на Севере. Гордые пинии вздымали свои вечнозеленые кроны в чистое голубое небо. Заросли лавра и в особенности лавровишни придавали всему окружающему летний вид. Золотистые апельсины висели среди зеленой листвы, цвели розы и анемоны, и во всех аллеях из ваз и статуй били чистые струи фонтанов. Наоми снова заговорила о своем желании пойти вечером вместе с маркизом в остерию; она сказала, что к предстоящему карнавалу заказала себе мужской костюм и рубаху. Девушка молчала о том, что у нее был в запасе венский костюм жокея: его она бы все равно ни за что не надела, чтобы он не напоминал ей самой и графу о времени, которое следовало позабыть. Однако мужской наряд теперь у Наоми был, оставалось только уговорить отца, чтобы он разрешил пойти ей и сам тоже пошел с ними. Маркиз сказал, что с этим трудностей не будет.

Они объехали сад кругом и оказались снова у решетчатой калитки, выходившей на дорогу. На разбитой капители сидел монах-капуцин в коричневой рясе, в белой соломенной шляпе, защищавшей его голову от солнца, и в сандалиях на босу ногу.

Маркиз поздоровался с ним как со старым знакомым и рассказал Наоми, что этот монах иногда заходит к нему.

— Он собирает пожертвования для своего монастыря и, если остается доволен моим подаянием, угощает меня понюшкой табаку. Кстати, он ваш земляк — датчанин.

— Мой земляк? — удивилась Наоми и стала разглядывать монаха, но тот сразу же поднялся, перебросил через плечо кожаную суму и собрался уходить.

Наоми обратилась к нему по-датски. Кровь бросилась монаху в лицо.

— О Боже, я слышу датскую речь! — воскликнул он, и его глаза сверкнули. — Как давно я не слышал ее! Мне запрещено общаться с земляками, и я их избегаю. О Господи, вы из моей дорогой, любимой Дании!

— Вы оттуда родом? — спросила Наоми.

— Да, это моя любимая родина, — вздохнул монах. — Много счастливых дней прожил я там, но потом мне выпали на долю тяжелые испытания, и в конце концов я оказался здесь и в этом платье.

— В следующий раз, когда будете собирать милостыню для монастыря, — сказала Наоми, — зайдите ко мне в отель на площади Испании.

И она назвала фамилию своего приемного отца.

— Так вы его дочь! — сказал монах. — А меня неужели не узнаете? Я жил в Свеннборге, там у меня были жена и сын. Если б вы знали, какая мне выпала нелегкая судьба! Здесь бы я умер с голоду, если бы монастырь не принял меня в качестве нищенствующего брата.

Это был отец Кристиана; Наоми узнала его…

На закате, когда колокола зазвонили к вечерне, Наоми в мужском костюме, который был ей очень к лицу, и с изящными усиками уже ждала своих спутников. Приближалось время карнавала, да и вообще, полагала она, здесь, в Риме, такой маскарад вряд ли кого удивит. Граф, однако же, покачал головой. Слуга доложил о приходе молодого маркиза; не прошло и получаса, как они уже были на пути в остерию, где собирались художники.

Остерия находилась неподалеку от одной из церквушек, которых множество в Риме; днем она освещалась только через открытую двойную дверь; пол был вымощен простым булыжником. Вдоль одной стены из конца в конец проходила плита; на ней в несколько рядов горели конфорки под различными яствами, которые готовили кухарка, ее муж и два сына, не перестававшие за работой болтать и смеяться. В глиняных мисках были живописно разложены рыба и мясо, украшенные зеленью; посетитель мог выбрать, что ему нравится, и это блюдо сразу же готовилось и подавалось ему. За длинными деревянными столами сидели крестьяне с женами и пили вино из больших оплетенных бутылей. Венчик из красных свечей окружал изображение Мадонны, грубо намалеванное на стене. Нашлось место в зале и ослу со всей поклажей, по всей вероятности ожидавшему своего хозяина. Крестьяне наигрывали на разный музыкальных инструментах, и женщины хором подпевали им. У одной из стен, где кончалась плита, стояла синьора — хозяйка заведения, а рядом лежал в подвешенной к стене колыбельке младенец; он размахивал ручонками и с любопытством выглядывал, заинтересованный пестрой картиной всеобщего веселья.

Граф, маркиз и Наоми прошли через этот зал и поднялись по высокой каменной лестнице в другой, более просторный, где когда-то помещалась монастырская трапезная — монастырь давно снесли, осталась только церковь. Здесь пол был деревянный, что редко можно увидеть на юге, потолок — сводчатый. На стенах висели увядшие венки, а в самой середине — сплетенные из дубовых листьев буквы «О» и «Т». Они обозначали фамилии «Овербек» и «Торвальдсен» в память о том, что оба этих выдающихся человека когда-то устраивали здесь понтемолле.

Так же как и в первом зале, здесь стояли длинные столы, но покрытые застиранными скатертями. На столах стояли подсвечники на шесть свечей каждый; густой табачный дым клубился под потолком. На скамьях вдоль столов сидели художники, молодые и старые, в основном немцы, которые и завели этот разгульный обычай. Все они были с усами и бородками разной формы, некоторые простоволосы и с длинными кудрями, многие в безрукавках, другие в блузах. Здесь можно было увидеть знаменитого старика Рейнхардта в кожаной куртке и красной шерстяной шапке. Его собака была привязана к ножке стола и весело тявкала на другую собаку, привязанную рядом. Немного подальше сидел Овербек с расстегнутым воротом рубашки и длинными локонами, падавшими на белый воротник, одетый так, как одевался Рафаэль, причем не только в честь сегодняшнего праздника — таков был его повседневный наряд. Гениальность позволяла ему приблизиться к Перуджино и Рафаэлю в искусстве, а человеческая слабость заставляла подражать им в одежде. Тиролец Кох, старый художник с веселым и добродушным лицом, протянул маркизу руку; вновь прибывшие уселись. Вскоре появились якобы важные особы, то есть люди, нарядившиеся в честь понтемолле важными особами. Они заняли места во главе стола — для них специально были поставлены стулья; первого называли генералом: его мундир был увешан бумажными орденами и звездами; по правую руку от него сел палач с тигровой шкурой на плечах, пучком розог в одной руке и топором в другой; по левую — миннезингер в берете и с гитарой. Он взял несколько мощных аккордов, и из-за двери прозвучал ответ. Это был новичок, который просил разрешения перейти через Тибр. Их своеобразный дуэт закончился музыкальным приглашением войти, и в комнате появился странник с котомкой за спиной; его лицо было раскрашено белой краской, длинные волосы и борода — из льна, ногти — из картона. Под специально для этого предназначенную музыку новичка подвели к столу. Ему протянули бокал вина и прочитали ему текст обетов, которые он должен принести; важнейшие из них были: «Люби своего генерала и служи ему одному! Не пожелай вина соседа своего…» — и т. п. Потом он встал на скамью и шагнул на стол, ему срезали накладные волосы, бороду и ногти, сняли с него дорожный костюм, и, оказавшись в обычном платье, он спустился со стола по другую сторону — это и был обряд «понтемолле». Все замахали — кто флажком, кто своим бокалом, кто различными эмблемами искусства. Один трубил в трубу, другой бил друг о друга оловянные тарелки, как литавры, собаки лаяли, а тирольцы выводили свои рулады — началась самая настоящая вакханалия. Каждый положил себе на голову салфетку, и, изображая процессию монахов, они, под соответствующее пение, стали обходить стол за столом, а потом взобрались и на столы. Тут не было разницы между всемирно известными художниками и модными пачкунами, которых завтра никто и не вспомнит. Всякий демонстрировал свои таланты, как мог: кто пел смешную песенку, кто — подлинную песню бочара, а все остальные отбивали такт ладонями на столах; была тут и черная доска для забавных рисунков мелом. В разгар веселья в зал ворвались четыре настоящих жандарма со штыками наголо; они схватили одного пожилого известного художника и хотели его арестовать. Поднялась суматоха, крики и протесты; один жандарм разразился хохотом, и оказалось, что это заранее придуманный розыгрыш — вклад того самого художника в общее веселье. Потом внесли и поставили на стол четыре чаши с дымящимся пуншем — угощение от кого-то из гостей, но никто не знал, от кого именно, поэтому спели старинную песню, прославляющую «неизвестного дарителя».

В остерию случайно зашел бедный итальянец; он кормился тем, что показывал фокусы, и попросил разрешения продемонстрировать свое искусство. Он мастерски подражал голосам различных животных, что очень рассердило присутствовавших собак; умел он также изображать гром и молнию голосом и глазами, и ^ этот фокус имел большой успех; но у этого человека была одна слабость: больше всего он любил и хотел петь. Возможно, будь у него смолоду поставлен голос, он блистал бы на оперной сцене, но то, что получалось у него сейчас, было ужасно! Он пел дуэты, причем и за мужчину и за женщину, закатывая глаза и принимая жеманные позы, пока публика самым бесцеремонным образом не оборвала его и не призвала вернуться к голосам животных и к грозе — к искусству, которое он ценил гораздо ниже, но в котором зато был мастером.

Как жалок был бедняга в эту минуту! Все наперебой стали накладывать еду ему в тарелку. Наоми вспомнила Кристиана; она уже давно не думала о нем, но этот жалкий неудачник, в котором она увидела его подобие, освежил ее память.

— Мы, кажется, встречались с вами в Вене? — спросил, кланяясь Наоми, молодой человек с большими усами и остроконечной бородкой. — Помните, мы вместе ехали в карете в Хицинг?

Наоми покраснела; она испытующе вглядывалась в молодого человека, чей наглый взгляд казался ей знакомым… ну да, в тот вечер, когда она искала Владислава в курзале, этот юноша был в карете и сказал ей, что по произношению узнает в ней иностранца, что он видел ее в Пратере и что она наверняка найдет своего господина в Хицинге. Вся эта сцена живо встала перед ее мысленным взором.

— А цирковой наездник Владислав тоже в Риме? — продолжал юноша свои беспардонные расспросы, дерзко улыбаясь и с насмешкой в голосе.

Граф беспокойно заерзал.

— Что говорит этот господин? — спросил маркиз.

— Впрочем, здесь собираются художники совсем другого сорта, — сказал немец и, повернувшись к соседу, что-то зашептал ему на ухо.

Наоми так испугалась, как не боялась еще никогда в жизни. А вдруг ее сейчас выведут отсюда; а вдруг разоблачат и все узнают, что она женщина и к тому же совсем недавно вращалась среди простонародья? Немец пил чашу за чашей; его щеки разгорелись, и он не сводил с Наоми наглого взгляда. Потом все запели хором, и процессия снова двинулась вокруг столов. Проходя мимо Наоми, немец шепнул:

— Вы — женщина!

— Это следует понимать как ругательство? — спросила она.

— Как вам будет угодно, — ответил он и прошел мимо.

Маркиз не слышал этого разговора, он совсем не понимал по-немецки и, кроме того, был полностью захвачен царящим вокруг весельем; даже граф, увлекшись праздником, казалось, забыл неприятную минуту, когда прозвучало имя Владислава. Только когда все снова сели за стол, взгляд его упал на немецкого художника, который нагнулся к Наоми и, злобно усмехаясь, прошептал ей на ухо несколько слов; она побледнела, пальцы ее сжались вокруг рукоятки ножа, и она занесла руку.

Тут раздался крик погонщика осла: пожилой художник в маскарадном костюме въехал верхом прямо в зал. Осел, испугавшись такого большого и такого шумного общества, бросился на стол, за которым сидела Наоми; стаканы, рюмки и подсвечники со звоном попадали от толчка, люди вскочили, так что ни немец, ни кто-либо другой не увидели последствий гнева, охватившего Наоми и успокоенного графом и описанным счастливым случаем.

Веселье было в разгаре, и маркиз заметил, что его спутники ушли, только тогда, когда слуга тронул его за плечо и сообщил ему об этом.

На небе сияла луна; было так светло, как на Севере бывает в иные мрачные дни.

— Ну и напугала ты меня, — сказал граф.

Наоми бросилась ему на шею и разрыдалась.

— Не уходите, сейчас начнется самое интересное! — кричал, догоняя их, маркиз.

— Нашему юному герою стало слишком душно, — объяснил граф. — Еще немного, и его бы стошнило.

— О, все уже прошло, — возразила, улыбаясь, Наоми. — Но возвращаться в зал мне не хочется. Я получила большое удовольствие и благодарю вас за этот вечер.

— Даже в такого рода увеселениях присутствует талант, — сказал маркиз и стал перечислять наиболее удачные, с его точки зрения, выдумки.

У ворот отеля они распрощались.

— Мне кажется, это был мой самый прекрасный вечер в Риме, — шепнула Наоми на ухо маркизу.

В час ночи граф лег спать, и после такого богатого событиями вечера сон его был глубок и крепок. В комнате Наоми тоже погас ночник; там было совсем тихо, но Наоми не спала. Полураздетая, она накинула плащ и открыла дверь на балкон. Приникнув головой к косяку, девушка погрузилась в размышления. Давешняя встреча с приемным отцом в Вене не потрясла ее так, как сегодняшняя с незнакомцем. Как он раздел ее взглядом, как намекнул на тот период ее жизни, который ей хотелось забыть навсегда! Тогда, в Вене, она потеряла все, чем дорожила, и потому ее ничто не волновало; теперь, напротив, девушка боялась спугнуть новые отношения, сулившие блестящее будущее.

Кто в силах описать лунную ночь на юге? Светло, но совсем не так, как днем, не похоже и на наши северные белые ночи. Если сравнить дневной свет с пламенем яркой лампы, а белую ночь на севере — с огоньком лучины, который почти не виден, то ясная южная ночь представляет собой нечто среднее, как керосиновая лампа с ее удивительным мягким светом. Но этот образ что-то говорит только нашим глазам; душа не может получить полного впечатления, потому что мы не вдыхаем южного воздуха. В самые прекрасные летние вечера на севере, у моря или на холмах, веет нежный живительный ветерок, но, если бы ты мог в то же мгновение перенестись на юг, ты почувствовал бы разницу: она так же велика, как между наслаждением чувственным и чисто духовным. Голубое морозное небо севера возвышается над нами как высокая сводчатая крыша, на юге же эта бесконечно далекая граница кажется сделанной из прозрачного стекла, сквозь которое мы видим простирающиеся дальше бездны Вселенной.

Вот этот-то воздух вдыхала Наоми, и все же дышалось ей тяжело. Волшебный свет заливал Рим — город памятников, город цезарей и священников, но она совсем не думала об этом. Под ее окнами был фонтан: большой каменный бассейн в виде полузатонувшей лодки; там, где должна была возвышаться мачта, била мощная струя воды; даже в шуме дня был слышен громкий плеск, теперь же, в ночной тиши, он стал намного слышнее. Лунный луч отражался в воде. Под статуей Мадонны спала на голых камнях целая семья. Наоми открыла еще и окно в другой стене комнаты — оно выходило на площадь Испании, на знаменитую лестницу, очень широкую, а высотой почти равную отелю. И здесь, завернувшись в плащи, спали люди. Густая изгородь, шедшая по верху лестницы, казалась особенно темной на фоне прозрачного неба; высокие белые стены женского монастыря выглядели призрачными. Наоми смотрела на них невидящими глазами. Вот в монастырской церкви зазвонили колокола — нищенствующие сестры бодрствовали всю ночь на колокольне, в то время как другие молились перед алтарем. Колокольный звон пробудил у Наоми мысль обо всех страждущих: ведь эти монахини наверняка были несчастливы. Девушке показалось, будто в темных окнах башни мелькает что-то белое, и она подумала об узницах, которые видят Рим только в ночные часы с высокой башни, видят его словно вымершим, в то время как днем он подобен волнующемуся морю с кораблями куполов. Статуя архангела на гробнице Адриана не представлялась им херувимом-утешителем, идущим навстречу по окаменевшему морю, — нет, он сам окаменел, как жена Лота, и напоминал им: для вас все ваши близкие мертвы.

— Не я одна страдаю, — произнесла Наоми вслух. — Да и не так уж я страдаю. Наша сила воли и взгляды на жизнь — корень нашего счастья или несчастья. Все зависит от нас самих. Я знаю, что мне делать!

Она постояла еще немного, задумчиво глядя на монастырь и на темную аллею, которая ночью казалась входом в царство мертвых, а днем была оживленным бульваром в городе туристов — Риме.

У входа в аллею, там, где кончаются каменные перила гигантской лестницы, стоял, подперев голову рукой, молодой человек; он, казалось, озирал город. Это наверняка был художник, самозабвенно любовавшийся великолепным зрелищем — пусть он был не в силах передать его в красках, он, наверное, хотел запечатлеть его хотя бы в памяти, чтобы черпать из него радость и наслаждение, куда бы потом ни забросила его судьба. То-то все будут ему завидовать! Но нет, он ничего не воспринимал; вино, которым он чересчур безоглядно наслаждался во время празднества в остерии, превратилось в зловредных гномов, они свинцовыми гирями повисли у него на ногах, не давая дойти до дому, а самый тяжелый уселся на голову, так что художнику пришлось низко наклонить ее; ему было страшно спускаться по крутой лестнице, которая казалась ему похожей на водопад в Тиволи: вот что натворили винные гномы! Художник прислонился к перилам лестницы и задремал, что нередко случается с его собратьями в священном городе на семи холмах.

Наоми заметила его и узнала необычную шапку на голове: в такой шапке был немец, когда художники устроили шествие вокруг стола. Только один раз в Хицинге и второй — вчера в остерии встречала она этого человека и все же ненавидела его почти так же, как Владислава.

«Если бы я умела стрелять из лука, — подумала она. — От пули много шуму, а стрела с тихим свистом пролетает в воздухе и вонзается в грудь врага. Никто не слышит ее полета, никто ничего не узнает. Я могла бы убить этого человека. Я могла бы убить Владислава».

«Наши мысли — это цветы, наши поступки — плоды, произрастающие из них», — говорит Беттина фон Арним. Мы придерживаемся той же точки зрения, можем лишь добавить, что не из каждого цветка вырастает плод — по большей части они опадают и превращаются в прах. Что получится из богатого цветника, распустившегося этой ночью в душе Наоми, мы увидим — после того как солнце еще чуть-чуть согреет его, после того как ему нанесут свой визит ядовитые испарения жизни и сирокко страстей; но на все это потребуются по меньшей мере дни, а скорее всего, месяцы и годы.

VI

Кто с хлебом слез своих не ел,

Кто в жизни целыми ночами

На ложе, плача, не сидел,

Тот незнаком с небесными властями.

И.В. Гёте [52]

В тот вечер Наоми в первый и последний раз участвовала в празднике художников в остерии. Она высказалась потом, что это была всего лишь попойка немецких буршей в новом издании; гораздо больше ей нравилось «римское искусство в немецком переводе», как она называла представления, устраиваемые в австрийском посольстве, и, поскольку они оказали влияние на ее судьбу, мы остановимся на одном из них; выберем первое.

Наоми посмотрела все известные картины в церквах, монастырях и галереях Рима. Она проводила долгие часы в церкви Мария делла Пасе, любуясь сивиллами Рафаэля; они представлялись ей совершенными, но стоило ей вернуться в Сикстинскую капеллу, и она забывала их под впечатлением фресок Микеланджело.

Наоми с детства любила живопись, скульптуру же, как и большинство датчан, не знала и не понимала. В нашей стране тогда еще не было повода полюбить этот вид искусства; Видевельт был подобен Иоанну Крестителю, чей глас вопиял в пустыне.

Правда, Наоми уже видела превосходные мраморные изваяния в Вене, Лукке и Болонье, но она не поняла их, не сумела даже оценить их красоту. Только во Флоренции, в зале, посвященном Ниобее, словно пелена упала с ее глаз. Посреди зала стояли Аполлон и Артемида, рассылающие во все стороны смертоносные стрелы; у стен, настигнутые этими стрелами, падали и умирали дети Ниобеи; справа, поодаль, стояла безутешная мать, прикрывая хитоном последнюю оставшуюся в живых дочь; по руке девочки было видно, что стрела приближается и что она не пролетит мимо. Таким образом зритель чувствовал себя участником событий, испытывая одновременно страх и восторг. Вот тут-то у Наоми и раскрылись глаза. Долгие часы она проводила в этом зале; воинствующие гиганты говорили ее сердцу гораздо больше, чем Венера Медицейская с ее чистой идеальной красотой.

Позднее, уже в Риме, осматривая сокровища Ватикана, Наоми пришла к выводу, что творения ваятеля значат для нее больше, нежели работы живописца. Таков уж был ее собственный характер, что она предпочитала сильные характеры Доменикино нежным воздушным образам Рафаэля. Ее гораздо больше привлекал святой Иероним первого, нежели прелестная Психея второго.

В австрийском посольстве устраивались вечера, сочетавшие «живые картины» и нечто вроде «исторических концертов» — они составлены из музыкальных произведений былых столетий, исполняемых в костюмах того времени, причем каждому отделению предшествует рассказ о музыке того века и того жанра, которая сейчас прозвучит. В тот вечер, о котором идет речь, была устроена также выставка картин, наибольшее впечатление произвел знаменитый «Давид» Доменикино: герой победоносно возвращается домой, отрок несет вслед за ним голову Голиафа, а женщины из всех городов Израилевых выходят навстречу ему с тимпанами и кимвалами.

Когда вновь отдернули занавес, зрителям предстала Наоми — одна, одетая в белое, с большим прозрачным покрывалом в руках, совершенно уверенная в том, что до конца понимает творения ваятелей и обладает достаточно прекрасным телом и возвышенной душой, чтобы передать их.

Наоми взяла тамбурин, завернулась в покрывало, подняла одну ногу; все узнали Терпсихору, стоящую в Ватикане в ряду других муз.

Вот она расправила покрывало, протянула его перед собой, как бы защищаясь; смертный страх и мука сквозили в ее взгляде. Это была Ниобея, только более юная, чем осмелился изобразить ее ваятель.

Наоми опустилась на колени, укрывшись покрывалом так, чтобы не видно было ног; грудь покоилась на прекрасных руках, все черты окаменели, а взгляд стал пронизывающим — то был египетский сфинкс, живой сфинкс, а не его каменное подобие, и тем страшнее был его мраморный взгляд.

Каждая живая картина вызывала бурю восторгов, которые зрители были просто не в состоянии сдержать. Сам граф был изумлен талантом Наоми, который она сумела развить в себе втайне от всех. Маркиз осознал, что любит ее; да, он любил, его глаза сверкали, но он восхищался молча.

Вот девушка встала, подняла руки и плечи, наклонила вперед голову, изображая кариатиду, и все увидели, какая тяжесть лежит на ее прекрасных плечах.

Потом она предстала в образе Галатеи, в которую поцелуй Пигмалиона еще не вдохнул жизнь. Постепенно происходила метаморфоза: слепые глаза прозрели, статуя робко шевельнулась, губы, как по волшебству, раскрылись в улыбке.

Занавес опустился.

О, какой прекрасный вечер! Счастье и радость овевали Наоми, как легкий южный ветерок… но в Дании в этот час дул холодный северный ветер, метель вилась вокруг каморки Кристиана, где лежала больная мать, где поселилось горе. Всем нам оно ведомо, но знаешь ли ты горе бедности, когда исхудавшая рука пытается скрыть свою пустоту, а голодные губы улыбаются, не смея просить милостыню?

«У меня есть друзья, — думал Кристиан. — Друг всегда поможет другу!»

Да, весной, когда почва пропитана влагой, в ручье хватает воды, но жарким летом, когда земля изнемогает от жажды, ручей пересыхает, и ты найдешь в нем только твердые, раскаленные камни.

В доме лакея, на лестнице в прихожей, сидел юноша со впалыми щеками и в обтрепанной одежде; рядом с ним стоял горшок с объедками, он собирал их с тарелок и складывал, чтобы удобнее было нести. Хорошенькая комнатная собачка в вышитом ошейнике, тщательно вымытая и причесанная, сбежала по ступенькам и стала принюхиваться к горшку. Юноша повернулся к ней и с горечью сказал:

— Эта еда не для тебя, благородная собака! Ты привыкла к лучшему. А это еда нищих.

И он спрятал горшок под одеждой и понес его в чердачную каморку под крышей, где лежала больная мать.

— Милый Кристиан, я умираю! — твердила она.

Но смерть, как и удача, капризна, она не приходит к тем, кто ее зовет. И все-таки мир прекрасен! Жизнь — благословенный дар Господень! Юдоль скорби она лишь для тех, кому не повезло, — для раздавленного червя, для сломанного цветка. Но Бог с ними! Пусть растоптан один червяк, пусть сломай один цветок! Надо рассматривать всю природу в целом, и тогда мы увидим, что солнце светит миллионам счастливцев; весело поют птички, благоухают цветы.

Не будем же взирать на горе и нужду, поспешим прочь, далеко-далеко, в будущее! Перенесемся одним махом вперед, в грядущие годы Наоми и Кристиана, не затем, чтобы обойти какие-то обстоятельства, но дабы собрать их воедино и рассмотреть с более удобной точки обзора.

Слышишь, как со свистом кружится колесо? Это колесо времени. Двенадцать сложных лет прошло с тех пор, как Кристиан сидел в каморке под крышей у постели больной матери. Двенадцать радостных лет пролетело с того вечера, как Наоми восхищала зрителей, преображаясь в сфинкса, Галатею и кариатиду. Итак, мы в Париже. Трехцветный флаг развевается на Вандомской колонне; на стенах магазинов висят всевозможные карикатуры на избранного самим народом короля-лавочника, хитрого, многоопытного Луи-Филиппа. На дворе начало 1833 года.

VII

Париж со своими парижанами — прекрасный город; Париж — единственное место на земле, где ты можешь жить так, как тебе нравится.

Волшебный фонарь кавалера

В пустых надеждах, в ловле счастья

Не обретет спасенья тот,

Кто, обуян безмерной страстью,

По воле бурных волн плывет.

Х. Херц

Итак, мы в Париже! Мы покидаем свой номер в гостинице и спускаемся по натертой до блеска лестнице; проворные слуги обгоняют нас, спеша по поручениям постояльцев; в вестибюле мы встречаем хорошеньких гризеток, поскольку на самом верху в гостинице обитают несколько студентов и их подружки живут у них; теперь эти милашки спешат на работу — стоять за прилавком или шить, но вечером они вернутся. Швейцар кланяется нам, и вот мы уже на кишащей народом улице, где дома до самых крыш пестрят именами, вывесками и саженными буквами, разноцветными, как наряд арлекина; экипажи проносятся у самых домов; певица поет песни Беранже, кто-то сует тебе в руки открытку, которую ты должен выбросить прочь или поскорее спрятать. Роскошные гравюры притягивают взгляд, но, если ты слишком стыдлив, не смотри на них, а если ты почитаешь монархию, то придешь в ужас от дерзких карикатур, вывешенных на всеобщее обозрение. Мы заходим в пассаж — это улица под стеклянной крышей, по обе стороны в два этажа идут лавки, а вправо и влево наподобие переулков ответвляются пассажи поменьше; в дождь и слякоть ты можешь ходить здесь, не промокнув, а по вечерам перед этими роскошными лавками, где есть все, что твоей душе угодно, сияют газовые фонари. Если ты устал бродить по Парижу, воспользуйся омнибусом, который едет по улице; позади кареты висит лестница, поднимись по ней, и ты попадешь в длинную покачивающуюся комнату, где гости сидят рядами и время от времени выходят, а вместо них входят новые: на каждом углу остановка. Омнибус быстро довезет тебя до кладбища Пер-Лашез, и если ты романтик, то можешь преклонить колена перед общей могилой Абеляра и Элоизы. Если ты фабрикант, то поедешь посмотреть на производство гобеленов; если ты человек набожный, то отправишься на остров, где находится собор Парижской Богоматери; но ты найдешь его пустым, лишь дюжина священников ходит по храму с кадилами, а вся паства — жалкий нищий на паперти. Религия в Париже нынче не в моде, парижане забыли Мадонну, почти забыли Отца и Сына, единоличным правителем стал дух, хотя и не святой. Ты не увидишь на улице ни одного монаха, не говоря уже о процессии; даже со сцены проповедуется вольнодумство: в католическом городе ставят Мейерберова «Роберта-дьявола». Декорации представляют собой развалины женского монастыря; луна освещает сумрачный зал с полуразрушенными надгробиями; в полночь вдруг вспыхивает свет в старинных медных люстрах, саркофаги открываются и из них встают мертвые монахини; сотнями поднимаются они над кладбищем и заполняют зал. Кажется, будто они парят, не касаясь земли ногами; скользят призрачными тенями. Вдруг саваны падают с них, все они предстают в роскошной наготе, и начинается вакханалия, подобная тем, которые происходили при их жизни за высокими монастырскими стенами. Двое играют в кости на крышке собственного гроба, одна сидит на саркофаге и расчесывает свои длинные волосы; тут чокаются и пьют, там спускают веревочные лестницы, чтобы позвать любовника на нечестивое свидание. И все это происходит в католическом городе, и все это — знамение времени. Посмотри на уличную толпу! Все — и торговки лакричной водой, и мальчишки, продающие трости, — украшены трехцветными повязками. Знамя буржуазии развевается на башнях и фасадах домов, даже король Генрих IV — чугунная статуя на Новом мосту — вынужден нести его. Свобода — вот боевой клич времени.

Мы находимся в самом сердце Парижа, в Пале-Рояле с его сводчатыми галереями; тут сидят группкой наши соотечественники и сравнивают действительность с тем, что они видели на сцене в водевиле Хейберга. Действительность поражает их. Цветочницы продают розы, дамы с развевающимися перьями под присмотром своей старой «мамочки», как они это называют, бросают на прохожих зазывные взгляды. Один из датчан только что приехал в Париж; кстати, он нам знаком; остальные наперебой дают ему советы, что посмотреть в первую очередь.

— Начните с Тальони, — говорит один. — Посмотрите ее в ролях Натали и Сильфиды, вот это танец! Она взлетает в воздух как птица и опускается с легкостью мыльного пузыря!

— Поезжайте в Версаль, — советует другой. — Причем обязательно в то время, когда работают фонтаны. И не забудьте «Театр франсез»!

— Я посмотрю все, — отвечал вновь прибывший. — Особенно мне интересно побывать на публичных дебатах в обеих палатах парламента. У меня есть рекомендательное письмо к маркизу де Ребару. Вам знаком этот господин?

— Я принят у него в доме, — сказал один из его собеседников. — Насколько мне известно, его супруга — наша соотечественница, но склад ума у нее истинно французский; это светская дама, чрезвычайно любезная, очень своеобразная личность. Сегодня я приглашен в ложу маркиза в опере. Если угодно, я возьму вас с собой.

— Бесконечно вам признателен, но на сегодня у меня уже есть билет в театр Пале-Рояля на водевиль «Под замком» с участием Дежазе…

— Одно другого не исключает, сначала мы посмотрим «Под замком», а потом пойдем в оперу.

Группка датчан распалась; один собрался насладиться, внимал, как он выразился, божественно прекрасной Гризи (он сказал это по-итальянски, на родном языке певицы), другой направился в театр де Конта, где ставятся комедии в исполнении детей. Там играла хорошенькая девочка, которая скоро вырастет и завладеет его сердцем. Наши новые знакомцы отправились в театр Пале-Рояля смотреть моложавую Дежазе в водевиле, который в нашей стране показывать не смеют. Кстати, красноречивый знаток красот Парижа был датский офицер.

В ложах блистали нарядами светские дамы. В тот вечер давали два водевиля; актриса, ради которой пришли датчане, появилась на сцене уже в первом — очаровательная, по-парижски оживленная, она привела их в восторг, который, однако, не мог сравниться с впечатлением от ее игры в «Под замком». Последний она с начала до конца играла одна, изображая молодую девушку, которую родители, уйдя из дома, заперли на замок. Предполагается, что за дверью стоит ее любовник; она дразнит его, заставляет поверить, что заперлась с другим; потом они мирятся, он ухитряется передать ей шампанское, она пьет и становится еще веселее; под конец она хочет лечь в постель, и тут начинается самое интересное: героиня раздевается, кладет платье на стул, а ноги — на кровать, и вдруг окошко над дверью распахивается и в нем показывается любовник — молодой офицер; она вскрикивает, натягивает на себя одеяло, а любовник спрыгивает в комнату. В этом месте стыдливость заставляет машиниста сцены опустить занавес.

Успех был ошеломительный. Распаленные дамы махали шляпами. «Вот что такое свобода!» — заключил датский офицер; его спутник также нашел это очень характерным, и оба они отправились из меньшего театра в больший, где пленяли своими голосами слушателей Нурри и Даморо и где вновь прибывшего ожидало знакомство с маркизом и его супругой. При упоминании о его соотечественнице он лукаво улыбнулся.

В парижской опере было принято давать не спектакль целиком, а отдельные акты из нескольких; акт из «Вильгельма Телля» уже закончился, сейчас подходило к концу действие из «Графа д'Ори», после которого должен был начаться второй акт из балета «Искушение».

Датские гости поднимались по широким лестницам, пересекали ярко освещенные фойе, где свечи отражались в зеркальных стенах, шли длинными коридорами и, наконец, добрались до ложи маркиза. Элегантные господа, точно сошедшие с модных картинок, с перчатками и шляпами в руках стояли позади дам в бальных платьях; отзвучал последний хор из «Графа д'Ори», занавес опустился, и в партере и ложах стали шумно предлагать бинокли, прохладительные напитки и программки. Часы над просцениумом показывали девять.

Маркиз, постаревший на двенадцать лет с тех пор, как мы видели его в Риме, принял двух гостей с истинно французской любезностью; красивая полная дама с умными темными глазами и царственной осанкой в знак приветствия помахала рукой вновь прибывшему, представившемуся датским полковником родом из Голштинии. Маркиза знала его: ведь когда-то в Дании он ухаживал за ней, и они вместе ездили смотреть на красавца Владислава, который теперь был забыт. Оба наверняка вспомнили это, но, разумеется, светская беседа шла совсем о другом. Выяснилось лишь, что они слыхали друг о друге. Правда, у Наоми судорожно дрогнули ресницы, но в тот же миг она снова стала маркизой, невозмутимой светской дамой; возможно, эта дрожь вообще была случайной, однако датчанин, бывший поклонник, заметил ее. Беседа шла по-французски. Датчанин попросил Наоми рассказать ему содержание балета, который сейчас начнется.

— Главное — зрелище, фабула не имеет значения, — сказала она. — Это история об искушении святого Антония. Нам покажут второй и третий акт. Вы увидите Тальони!

Тем не менее Наоми рассказала ему содержание первого акта.

Декорация изображает дикую горную местность, где поселился Антоний; спит он на циновке. Высоко в горах играют свадьбу, звучат песни; Антоний прислушивается и вспоминает мир людей и человеческое счастье. Появляется паломница, она приносит ему фруктов и вина, он отказывается, однако голод и жажда вынуждают его немного поесть и пригубить вина; оно согревает ему кровь, он снова пьет, и в нем пробуждается вожделение. Он осушает кубок до дна и пьянеет, в крови появляется жар. Антоний пытается схватить благочестивую красавицу, приводя ее этим в ужас; его страсть растет, девушка бежит, но он догоняет ее; обессилев, она опускается на циновку. Его глаза горят, он хочет схватить девушку в объятья, но тут статуя Мадонны простирает руку, и удар молнии настигает Антония. Потом из бездны поднимаются духи, окруженные черными и огненно-красными облаками, они хотят завладеть душой Антония, но с неба опускаются серебристо-белые облака, на них — коленопреклоненные ангелы, а посредине святой Михаил со щитом. Злые и добрые духи вступают в единоборство, но святой Михаил поднимает щит, приказывает всем успокоиться и разрешает душам вернуться в мертвые тела. Духи бездны имеют власть искушать смертных, но не могут соблазнить их согрешить против святого, принадлежащего небесам. «Он наш! — ликуют злые духи. — Мы соблазним его и введем в грех!» Добрые ангелы запевают псалмы, и Антоний приподнимается над землей; таков первый акт. Дальнейшее изображает искушение и победу Антония. Примерно так изложила Наоми своему соотечественнику начало балета.

Занавес взмыл вверх. Начался второй акт, который благодаря своему великолепию дольше всего продержался на сцене. Декорация изображала дно кратера давно потухшего вулкана, а задний план занимала огромная, во всю высоту сцены, лестница; оркестр заиграл марш, и сотни демонов в самых причудливых, самых фантастических обличьях стали спускаться по ней; среди них двигались по отдельности рука, торс, вращающийся глаз демона, всякие страховидные животные. Начался шабаш; котел кипел на опте, и каждый из демонов бросал в него свой дар. Пар над котлом принимал формы фантастических существ, потом из него поднялась прекрасная обнаженная женщина, дитя преисподней, чье предназначение было победить святого. Это был образ красоты, подобной той, что родилась из пены морской или под резцом ваятеля. Тальони парила среди демонов, которые всячески украшали свое детище, учили его пользоваться органами чувств; эфирное создание витало среди безобразных чудовищ; только черный завиток волос на груди женщины указывал на то, что она — исчадье ада. Демоны, торжествуя, поднялись вместе со своим творением на поверхность земли.

Наоми сидела как во сне, не отрывая глаз от сцены, вдруг кровь прилила к ее щекам, потом она побледнела как смерть; веки ее смежились.

— Вам плохо? — шепотом спросил датчанин; она открыла глаза и глубоко вздохнула.

— Ах, пустое, — сказала она, — у меня закружилась голова, но теперь уже все прошло. — Она улыбнулась. — В этом демоническом шабаше столько фантазии, что сознание не может его вместить. Это кажется лихорадочным бредом.

Начался третий акт; декорации изображали замок, воздвигнутый демонами; через окна были видны роскошные палаты; бесенята в поварских колпачках с шумом возились в погребе и на кухне, готовя еду. В зале на самом верхнем этаже танцевали прелестные маленькие дамы.

Появился святой Антоний; усталый и голодный, он просил милостыню — крошку хлеба и каплю воды; повара, смеясь, показали на большой крест на дороге у самого замка: пусть он опрокинет крест и после этого ему разрешат сесть вместе со всеми за стол. Он отказался; в это время к замку подъехала кавалькада демонов в охотничьих костюмах и с ними женщина, которую они создали в предыдущем акте; они предлагали и обещали Антонию то же, что и повара; прекрасная женщина сулила ему все богатства и все великолепие, какие он видел в мире, если он опрокинет крест; тогда Антоний преклонил колена перед крестом, а демоны проехали в замок, и вскоре оттуда раздались их разгульные песни и звон кубков; через окна было видно, как они пируют. Женщина приблизилась к Антонию; его молитва подействовала на нее, как солнечный свет на ядовитое растение, и волос на груди стало меньше; исчадие преисподней, наделенное человеческой мыслью и человеческими чувствами, с удивлением внимало словам святого; когда же он, коленопреклоненный, обнял крест, женщина поникла на землю, а замок со всеми, кто в нем находился, провалился в преисподнюю, и яркое пламя вырвалось из бездны.

Показаны были только эти два акта.

— Этот святой человек, — с улыбкой сказала Наоми, — оказал такое влияние на дочь преисподней, что она сама удостоилась небесного блаженства. Посмотрели бы вы последний акт балета — там Антоний уже на небесах и приводит с собой ее. Духи преисподней, окутанные ярко-желтым серным туманом, заполняют всю нижнюю часть сценического пространства, потом поднимаются белые облака и множество, прямо-таки миллионы коленопреклоненных ангелов — сначала взрослые, в белых одеждах, с большими белыми крыльями, потом дети, а за этими группами, в вечности, намалеванной на задней кулисе с подсветкой, теряется граница между иллюзией и действительностью, зритель смотрит в бесконечное небо, которое, по мере того как поднимаются облака, становится все необъятнее, и тут внезапно падает занавес.

Настало время уходить из театра, был уже первый час, маркиза с женой ждали у них дома гости.

— На нашем приеме вы увидите Александра Дюма и нескольких молодых художников, которые сделали себе имя на декорациях к «Искушению».

Они поехали в дом маркиза. Комнаты были великолепны. В первом зале висели две новые картины, купленные у молодых художников; для них было создано наиболее благоприятное освещение. На одной была изображена сцена из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго: Квазимодо, привязанный к позорному столбу, изнемогающий от боли и жажды, и тоненькая прелестная Эсмеральда, протягивающая уроду черепок с водой. Другая представляла волнующую заключительную сцену из новейшей трагедии Казимира Делавиня «Дети Эдуарда»: дети сидят одетые в кровати, прислушиваясь; они знают, что их должны убить, но знают также, что делаются попытки спасти их; если они услышат мелодию английского гимна «Боже, храни короля», значит, спасение близко — и мелодия действительно звучит, мы видим это по улыбке на лице младшего из братьев; но тут дверь распахивается, врываются убийцы и убивают их, прежде чем успели отзвучать последние такты. Лица детей Эдуарда являли собой портреты актеров, изображающих их на сцене, — Меньо и Анаис.

Лишь один гость стоял и рассматривал картины; зато в просторной гостиной, где принимали маркиз с супругой, собралось большое общество. Молодой офицер рассказывал об укреплениях Антверпена, осаждаемого французской армией, в другой группке обсуждались последние дебаты в палате пэров. Никого никому не представляли, гости просто приходили и уходили; все скорее напоминало официальный прием, чем частный салон.

Некий молодой эстет завел разговор с голштинцем и, узнав, что он из Дании, стал рассказывать об опере «Густав», которая, по его мнению, должна была заинтересовать соотечественника упомянутого короля. Говорил он также о новом водевиле, в котором речь шла о Берпадоте, французском маршале, ставшем датским королем. Для него не было разницы между Данией и Швецией; северные страны представлялись тогда еще загадочными, как Апокалипсис, — это было до того, как Франция послала к нам Мармье, который талантливо и живо расскажет о гейзерах Исландии, о скандинавских землях с их скалами, лесами и душистыми пустошами, о политическом могуществе Швеции и научных заслугах Дании. Зато молодой француз прекрасно разбирался в английской и итальянской литературе; бывший же поклонник Наоми стоял, глядя на него… мы не хотим употреблять плоское выражение «как баран на новые ворота», но выразимся более изящно: как Моисей на землю обетованную, на которую ему не суждено было ступить. Чтобы сказать наконец нечто глубокомысленное, он произнес фамилию Гёте. Глаза француза засверкали при упоминании «Корнеля Германии», создавшего мудрую философскую поэму «Фауст».

Наоми, стоявшая поблизости, с улыбкой вмешалась в разговор, утверждая, что она тоже в восторге от «Фауста».

— «Фрагмент из второй части», — заметила она, — напоминает мне удивительную комету, но за ее ядром летит длинный скверный хвост, да еще написано «Продолжение следует». Кстати, я полагаю, что в этой поэме усматривают много такого, чего автор и не думал в нее вкладывать. Когда Европа покончит с комментариями к «Фаусту», у нее найдется время обратить внимание на другие поэмы, которые ничуть не хуже. По-моему какой-то немецкий писатель однажды высказал ту же самую мысль, — добавила она.

— Гёте умер, — сказал ее земляк. — О мертвых либо хорошо, либо ничего.

— Истинный и великий поэт бессмертен, — парировала Наоми, — и потому мы можем говорить о его недостатках. — Она с насмешливой улыбкой посмотрела на своего бывшего поклонника.

Разговор снова перешел на Данию, на Скандинавию вообще, и Наоми с большим остроумием развивала мысль, что именно Север — земля истинной романтики; она рассказывала о сумрачных скалах Норвегии, о бурлящих водопадах, ничуть не уступающих швейцарским, об одиноких хижинах на высокогорных пастбищах и о густых еловых лесах. Ей удалось наглядно показать, как красиво расположена Дания с ее прелестными островами, словно цветущая лагуна между Северным и Балтийским морями; рассказывала она и о старых песнях, звучавших там некогда, и о цыганах на вересковых пустошах Ютландии, и об одиноком кургане посреди душистого клеверного поля…

Француз сказал:

— Ваше описание, да еще если сохранить ваш стиль, могло бы стать украшением журнала «Ревю дю Нор».

Наоми улыбнулась.

Увешанный орденами господин перевел беседу в политическое русло, и Наоми смело высказывала свои воззрения обо всем на свете, начиная с города на болотах Петербурга и кончая легкими шатрами арабов; только перед Наполеоном, героем нашего века, склонялась ее гордая душа.

— Вы видели великолепный вулкан издалека, — сказал придворный, высоко оценивавший многоопытного Луи-Филиппа и считавший его первым из правителей, принадлежащим к новому веку человечества. — Если бы ваша светлость были одной из французских матерей, чьих сыновей Наполеон оторвал от родного очага, если бы вы видели, как их, связав за большие пальцы, гонят, точно скотину, по стране, вы вряд ли благословляли бы его имя. Он был тщеславен и холоден; не только внешне походил он на Нерона.

— В миропорядке, созданном Господом, которого мы все почитаем, нам тоже видятся теневые стороны, но правы ли мы? Наполеон прошел по земле как бич Божий, он отделил новое столетие от старого. Когда плуг вспахивает землю, он перерезает цветочные корешки, вырывает траву и расчленяет ни в чем не повинного червяка, но это необходимо, чтобы потом на этих бороздах смерти колосилась благословенная пшеница. Миллионы оказались в выигрыше!

Разговор перешел на злободневную политику, и высказывания Наоми становились все более оригинальными. Потом сели за карточные столы. Наоми играла с азартом, одновременно оставаясь воплощением красноречия; каламбуры и остроты сыпались как из рога изобилия; маркиза была предметом всеобщего восхищения и заслуживала этого. Глаза ее светились умом и жизнерадостностью.

Было три часа ночи, когда в доме погасли огни. Наоми сидела в своей комнате в ночной рубашке, подперев щеку округлой рукой; ее длинные волосы падали на плечи, лицо пылало; она с жадностью выпила стакан воды.

— Я вся горю, как в лихорадке, — сказала она горничной. — Устала, но не могу уснуть. А ты иди к себе.

Оставшись одна, Наоми перевела дыхание; грудь ее вздымалась.

— Как я несчастна! Почему я обречена страдать? Почему вечно маюсь этими придуманными муками, которые год от года становятся горше! — И она вспомнила исчадие демонов в «Искушении», существо, которому силы зла дали жизнь и человеческие чувства; ей пришло на ум, что сама она сродни этому существу. — Да, демоны вызвали меня к этой жизни! О, хоть бы прошлое исчезло, рассыпалось в прах, как мы сами исчезнем, когда умрем! Не иначе как это у меня болезнь: всякая встреча с земляком для меня пытка, а мой палач здесь — жаль только, что его труп не лежит на дне Сены. Владислав, — выдохнула она и внезапно умолкла. — Нет, больше я не буду мучить себя! Буду наслаждаться ароматом этой фальшивой жизни!

Она посмотрела на портрет маркиза, висевший на стене.

«Он улыбается, — подумала она. — Так буду же и я улыбаться! Грехи моей молодости не больше, чем его, и вдобавок… может быть, в это самое мгновение он целует белокурый локон на глупой головке. Грассо говорила мне… К несчастью, я люблю его».

Она долго сидела молча, склонив голову; лампа стала угасать. Наоми задремала.

Белый день уже пробивался сквозь гардины, когда она очнулась от своей беспокойной дремоты, бросилась на постель и заснула по-настоящему, обуреваемая сновидениями.

VIII

Она плакала кровью сердца, которая называется слезами.

А. Дюма

Знаешь ли ты Тиволи? Не живописный городок в горах Римской Кампаньи, нет, я имею в виду сад в пригороде Парижа, куда зазывают тебя афиши — эти немые сирены. Фиакр, одноколка или омнибус за несколько су довезут тебя до входа, а там за три франка на тебя обрушится Ниагара веселья. Оркестр Мюзара играет галопы из «Густава» и «Искушения», вальсы Штрауса и кадрили из оперетт. За те же деньги ты можешь посетить два театра, в меньшем увидишь физические опыты, в большем — целый водевиль; санки летят с искусственных горок, тысячи ламп горят среди зелени, а услышав возглас: «Фейерверк!» — ты последуешь за толпой на темную арену, где скоро трехцветные ракеты обратят ночь в день.

Туда, в этот шумный водоворот, мы сейчас и направимся.

Видишь этих прелестных женщин? Наверно, это аристократки, в жилах которых течет благородная кровь? Да, все дело в крови. Своей горячей кровью они заслужили эти богатые наряды, это женщины из той же касты, что и всемирно известные Лаис и Аспазия. Трехцветные фонари как фальшивые радуги сияют среди темных ветвей, чуть подальше звучит музыка — это песнь демонов из «Искушения», и женщины, вышедшие из грязи, кружатся в танце с сыновьями благородных семейств.

Это своеобразное зрелище; отойди в сторонку, в густой кустарник, и оттуда взгляни на пестрое освещение, на кружащихся в вихре танца людей, на санки, съезжающие с искусственных горок, закрепленных на вершинах самых высоких деревьев: тебе покажется, что ты попал на Броккен в разгар ночного шабаша.

Об этом ли думает человек, сидящий среди кустов рядом с темной ареной, где скоро начнется фейерверк? Он только что привязал последнюю ракету. Он сидит в траве, его худые узкие руки дрожат, лицо изжелта-бледное, под черными глазами синие круги, движения вялые — похоже, что душа в его теле трепыхается, как летучая мышь среди руин.

Этот человек, на которого и смотреть противно, когда-то волновал кровь записных красавиц; его жалкое тело с впалой грудью было слепком с античного героя; злобный взгляд черных глаз — гордым, орлиным. Тому, кто скорчился здесь — больной, всеми презираемый, забытый, — некогда рукоплескали огромные залы цирков. И вот чем все кончилось… Привязывать ракеты к колесу — нечего сказать, почетная должность! Сын парии, Владислав…

Когда неумеренное наслаждение жизнью изрядно потреплет твои нервы, они начинают петь дребезжащими голосами; вот и сейчас он слушал их песню, которую не раз повторят грядущие поколения:

«Моя мысль не может воспарить, она привязана к моему телу, лежащему лениво и апатично, мучимому разными недугами; она ощущает сырой туман, осевший у нее на крыльях, потом погружается в дремоту; она чувствует освежающий ветерок, но в нем — смертный холод; обессиленные нервы трепещут, мои ноги подгибаются, голова кружится, в мозгу как будто гуляет ветер и свистит там в пустую раковину. Мне ничего не хочется, только спать, сонно и вяло движутся мои ослабевшие члены. Горячие солнечные лучи обжигают меня. Если когда-нибудь моя мысль и пробуждается, она подобна больному на костылях: как бы ни улыбались луга, как бы ни грело солнышко, он ни на миг не забывает о своих костылях».

В Тиволи был блестящий, веселый вечер. Богатый отдавал свои луидоры, бедный — свои су, а молодежь — розовые лепестки своего здоровья и свежести, приближая время, когда она присоединит свои голоса к песне Владислава, каркающего, как ворон в своем одиноком гнезде.

Если ты побывал в больших городах Европы и в Париже старался увидеть все его достопримечательности, ты, наверное, не раз встречал Наоми. Если парижские открытые судебные разбирательства служили тебе заменой испанского боя быков с такой же толчеей и таким же скоплением нарядно одетых дам, ты наверняка видел среди них Наоми, которая была их прилежной слушательницей. Когда из тюрьмы Бисетр выводили осужденных и скованных одной цепью вели на галеры, среди красивых экипажей, которые останавливались, чтобы господа могли посмотреть на это леденящее душу зрелище, ты узнал бы экипаж маркизы. В ночной тиши, когда только красный фонарь с надписью «Здесь сдают номера на одну ночь» горел перед окном, и тряпичник, враг дневного света, рылся в мусорных кучах, Наоми занимала место за расчерченным на клетки столом, где звенело золото, а глаза людей горели страстью.

По приказу Луи-Филиппа вокруг Парижа были возведены крепостные сооружения для защиты города, но парижане говорили, будто на самом деле это для того, чтобы стрелять по ним самим. Противники короля-буржуа стали поднимать голову. Приближалась годовщина Июльской революции; стены домов запестрели дерзкими карикатурами и угрозами. Умный правитель относился к этому спокойно[53], предоставляя недовольным таким образом выпустить пар. Ожидали, что к празднику на площади Людовика Пятнадцатого* установят обелиск, дар египетского вице-короля, но он еще не прибыл, и пока установили его деревянную модель. Делалось все, чтобы отпраздновать эти всемирно известные три дня так торжественно, как только возможно, а кульминацией должно было стать водружение фигуры Наполеона на Вандомскую колонну. Она была в лесах, и работа кипела; ночью изваяние было установлено; голубое покрывало, расшитое серебряными пчелами[54], окутывало его: оно упадет только в момент торжества.

Наоми была одной из многих, кто предрекал, что в эти три праздничных дня разразится политическая гроза, и она ждала ее с нетерпением. Только в дни революции, когда не призрак свободы, а сама свобода предводительствовала благородным французским народом, эта женщина чувствовала себя хорошо; дерзко разряжала она свой пистолет из окна в королевских гвардейцев. Ее душевное беспокойство требовало борьбы и движения также и в окружающем мире.

Три юбилейных дня приближались, принеся радость нескольким дочерям павших героев: они получили в подарок роскошное приданое. Еще на рассвете, как увертюра к празднику, раздались пушечные выстрелы у Ратуши и у Инвалидов. Трехцветные знамена развевались на Новом мосту и на верхушках всех церковных башен. Ратуша и Аркольский мост были украшены памятными трофеями и гирляндами.

Наоми прислушивалась к выстрелам, лежа без сна, как в ту памятную ночь в Пратере или другую, не менее памятную ночь в Риме — увы, таких ночей было слишком много и в кипящем жизнью Париже. Крупные суммы, взятые вперед в счет будущих доходов, были проиграны, Владислав объявился в Париже, да еще приехал земляк, наверняка осведомленный, какого она роду-племени.

На площади Бастилии, у фонтана Невинности и перед Лувром были воздвигнуты траурные алтари, украшенные крепом, знаменами, венками из иммортели и громкими именами; играла траурная музыка, и каждые четверть часа раздавался пушечный выстрел. Необычная тишина опустилась на всегда такой шумный Париж. Шагом, как в похоронной процессии, двигались экипажи, люди медленно проходили мимо места скорби и бросали букеты цветов.

Наоми ехала в открытой коляске; пешеходы, рискуя попасть под колеса, то и дело хватались за экипаж; кто-то прикоснулся к руке Наоми и вложил в нее свернутый листок бумаги. Она огляделась, но не увидела ни одного знакомого лица.

Вечером, когда длинные черные полотнища были вывешены на домах, где жили родные и друзья павших, а над памятниками зажглись синие газовые горелки, Наоми прочла письмо — оно было от Владислава. Он писал, что заходил к пей домой, но его не пустили, настоятельно требовал встречи и со злой иронией напоминал о счастливых минутах.

— Сколько человек за этот год были найдены убитыми в Париже и его пригородах? — спросила Наоми у своей камеристки.

— Насколько я помню, двадцать три! Их убили, а трупы бросили в Сену. Не правда ли, ужасно, сударыня?

— У парижан горячая кровь, — сказала Наоми. — В городе все спокойно?

— Да, но меня пугает завтрашний праздничный день.

— Меня тоже, — задумчиво ответила Наоми, а думала она о Владиславе.

В «Тысяча и одном дне»[55] описывается дерево типа пальмы, в кроне которого спрятан богатый клад; взобраться на дерево легко — его широкие листья склоняются тебе навстречу, гибкие, как тростник, но, стоит тебе повернуть назад и захотеть спуститься, каждый лист превращается в огромный нож, острый и крепкий, и, если ты не чист душой и не безгрешен, он вонзается в твое тело; эта картина промелькнула в голове у Наоми.

«Мой грешок был зеленым душистым побегом, которой склонялся под моей рукой, — вздохнула она. — Теперь же, когда я оглядываюсь назад, он превратился в меч палача. Ах, я больна, как старая графиня в Дании, недуг мой воображаемый, как и у нее, но это и есть самые мучительные недуги!»

Шел второй день праздника. Бульвар длиной в полмили служил плац-парадом для Национальной гвардии; вдоль зеленых аллей тянулись щегольские ряды гвардейцев, а позади них все окна и балконы, так же как и сам бульвар, были полны людей; озорные мальчишки висели на ветвях деревьев, балансировали на каменных оградах фонтанов. Всюду была толчея, как в каком-нибудь популярном парижском пассаже.

Показался Луи-Филипп в окружении сыновей и генералов; он пожимал руки и раскланивался со своими подданными; возгласы: «Да здравствует король!» — перемежались криками: «Долой форты!»

Голубая ткань, расшитая серебряными пчелами, еще покрывала статую Наполеона на высокой Вандомской колонне; у окон и на крышах толпился народ. Король и первые люди государства стояли перед колонной, обнажив головы; прозвучал сигнал, и пелена упала. Народ взорвался восторженными криками: «Вечная слава Наполеону!»

Где пушки везут, где полки маршируют,

Народ точно море[56].

Наоми стояла у окна, глядя на толпу, и под самым окном, между бочек, которые кто-то сдавал внаем как отличные зрительские места, увидела Владислава — изможденный, больной, это все же несомненно был он; его взгляд был устремлен на нее, он улыбнулся улыбкой демонов из давешнего балета, широко раскрыл ладонь и стал водить по ней указательным пальцем, изображая, будто пишет.

Наоми отошла от окна. Зрелище продлится еще несколько часов, кульминационный момент был уже позади; она взяла маркиза под руку, и они покинули дом, пройдя черным ходом — иначе было не выйти. В коридоре им встретилась старуха; она сунула маркизу в руку письмо, которое тот поспешил спрятать.

Вечером в парке Тюильри был большой общедоступный концерт, в нем участвовали пятьсот музыкантов и триста барабанщиков; на Сене украшенные иллюминацией корабли разыгрывали морской бой; церковные башни и купола были обведены огненными контурами, выделявшимися на фоне синего неба. Кроме того, был устроен роскошный фейерверк.

«Жизнь оглушительна, как эти звуки, ослепительна, как этот искусственный свет, — думала Наоми. — Зачем же мучить себя? Мой муж больший грешник, чем я. Я устрою, чтобы именно он сообщил мне о письме Владислава. Пусть хоть минуту ему будет так же плохо, как мне».

На улицах царили ликование, шум и ослепительный свет. Стоя у окна, Наоми смотрела на купол церкви Инвалидов, светившийся, как купол собора святого Петра в пасхальный вечер. Она глубоко дышала, вспоминая разговор с мужем.

«Я не покажу тебе письмо! — повторяла она про себя. — Не покажу ради твоего собственного спокойствия!» Таковы были его слова, когда я спросила, кто и о чем ему пишет. Но я видела, что он смутился. Он пошутил: маркиза-де не разберет каракули блондинки.

Все мужчины одинаковы, буду же и я поступать, как все женщины!»

Камеристка принесла маркизе бальное платье: завтра в Ратуше должен был состояться банкет и бал для всех сословий; бедная рыбачка была приглашена туда наравне с королевой Франции.

— Я хочу быть красивой завтра, — сказала Наоми. — Употреби все свое искусство! Найди место для моих богатейших украшений, для всего моего жемчуга!

А про себя она подумала: «Та блондинка тоже придет на праздник, простенькая, прелестная и невинная, как пишут в романах».

Наступил третий и последний день праздника. Наоми с маркизом поехали на Елисейские поля, которые на всем своем протяжении, до самой Триумфальной арки, в то время еще не достроенной, были заполнены народом. В городе были открыты все театры и давали средь бела дня бесплатные представления; Елисейские поля развлекали народ музыкой, качелями и фокусниками — все даром. Под открытым небом расположились две труппы цирковых наездников с общим манежем, давая представления по очереди. Много лет прошло с тех пор, как Наоми в последний раз видела вольтижировку, не хотела она смотреть на нее и сейчас, но маркиз настоял: он превозносил до небес одну наездницу, которой едва сравнялось шестнадцать. Наоми почувствовала себя задетой, и с улыбкой стала поддразнивать мужа, намекая на вчерашнее таинственное письмо.

— Муж и жена не должны ничего скрывать друг от друга, даже если это небольшой грешок! — заявила она.

Маркиз смотрел на нее недвижным взглядом; ей показалось, что он смущен, и она с улыбкой подумала, что знает, чем будет впредь донимать его. Кругом царили праздник и радость; играли четыре оркестра; простолюдины тщетно старались взобраться на гладкий скользкий шест, надеясь получить вожделенную награду. Внимание толпы привлек своеобразный турнир на Сене: лодки двигались навстречу друг другу, у каждой на носу стоял матрос, одетый в красное или синее, держа в руках длинное копье с плоской пластинкой на конце, которой он толкал своего противника за борт; упавший в воду должен был доплыть до середины реки, а зрители аплодировали победителю.

Взгляд Наоми беспокойно скользил по толпе, на турнир на Сене она не смотрела; маркиза же, напротив, очень заинтересовало это зрелище, и он внимательно следил за маневрами лодок.

«Как он спокоен, хотя на сердце у него грех», — подумала Наоми и поискала глазами хорошенькую блондинку, а может быть, брюнетку, но не нашла ни той, ни другой.

За обедом Наоми с улыбкой предложила тост за здоровье блондинки.

Пора было заняться своим туалетом. Перья райской птицы развевались на переливающемся тюрбане, драгоценные камни сверкали на полной груди; Наоми с гордой улыбкой посмотрела на себя в зеркало.

В дверь постучали. Камеристка подошла и приняла письмо для ее светлости — оно было от господина маркиза. Письмо состояло всего из двух строк, повторявших слова, сказанные самой Наоми сегодня утром: «Муж и жена ничего не должны скрывать друг от друга, даже если это небольшой грешок!»

В письмо было вложено еще одно — от Владислава. В нем было описано все, от первого поцелуя до удара кнутом; мстительный наездник раскрывал все секреты.

«Из мести, — писал он, — она не пустила меня на порог; она счастлива, я жалок и нищ! Как Бог свят, каждое слово здесь — правда».

У Наоми побелели губы. «Теперь все кончено!» — подумала она.

— Карета подана, — доложил слуга. — Господин маркиз ждет.

Наоми чуть не лишилась чувств. Атлас шуршал, бриллианты сверкали. Маркиз проводил ее до кареты. Два господина, друзья дома, ехали вместе с ними; завязалась общая беседа, и маркиз принимал в ней живое участие.

На улицах продолжалось ликование; как и накануне, все башни и купола были ярко освещены. Карета остановилась у ратуши, и пассажиры вышли. Лестницы были устланы пестрыми коврами и душистыми цветами. Два танцевальных зала на втором этаже соединялись перекинутым через двор висячим садом с апельсиновыми деревьями и цветными фонарями; посредине бил фонтан одеколона. В большем зале был воздвигнут королевский трон, по обе стороны которого террасами поднимались ряды сидений, один ряд над другим; их занимали нарядно одетые дамы всех сословий — и мещанки, и супруги пэров; пестрое сборище походило на цветочную гору. Играл большой оркестр, музыка гремела; в танцевальных залах была толчея, и всюду поблескивали лорнеты, через которые мужчины разглядывали дам. Наоми, правда, была уже не первой молодости, но ее красота и статность фигуры, подчеркнутые с особым вкусом подобранным нарядом, привлекали к ней взоры. Стар и млад смотрели на нее, восхищались ею, а она радостно улыбалась, ослепительная в своей роскоши, и трепетала крылышками, как мотылек, наколотый на булавку.

Широкие двустворчатые двери распахнулись. Король, королева и их дети вошли в зал; в тесноте они лишь по одному могли приблизиться к трону. Музыка играла галоп из оперы «Густав», тот самый, во время которого шведского короля застрелили. Разумеется, эту музыку выбрали чисто случайно, однако все увидели, какое действие она произвела на королеву: в глазах у нее появился страх, в чертах — страдание, она не могла скрыть снедавшего ее страха за мужа и детей. Многие из ближайших зрителей подумали о непрерывной муке, в которой проходит жизнь этой женщины в бриллиантах и перьях райской птицы. В похожем наряде была Наоми, всегда улыбающаяся жизнерадостная красавица — такой ее считали, — и каждый пожелал, чтобы благородная королева была бы так же счастлива, как она.

В два часа ночи начался ужин; маркиз и Наоми уехали. На улицах все еще было людно, сияли огни, праздник продолжался.

— Ты прислал мне письмо, — сказала Наоми. — Каждое слово в нем — правда. Что же ты теперь собираешься делать?

— Читать его тебе вслух каждый раз, когда ты захочешь встать между мною и моими радостями, в которых не отказывает себе ни один женатый мужчина в Париже. Когда я целую белокурый локон, думай о письме. Впрочем, я позабочусь о том, чтобы не доводить дело до скандала. Будущим летом мы поедем на Север! Мне хочется посмотреть на благоуханную зелень, о которой так часто рассказывали мне ты и твои земляки. Полагаю, это будет интересная поездка для нас обоих, но возьми с собой письмо, непременно возьми, оно может пригодиться!

IX

О, в этой жизни мы вечно отказываем се6 e во всем — а во имя чего? Быть может, во имя иллюзии? Носим терновый венец во имя веры, быть может, ошибочной? Что, если все, что вы думаете, вы, бледные человечки, всего лишь жестокий каприз дурного сна? О, простите мне эти жестокие сомнения!

К. Гуцков

Человеческие характеры

Смотрит аист на луга и нивы:

С кровли даль широкая видна.

День грядет чудесный и красивый.

Ты пришла, желанная весна!

Б.С. Ингеманн

В Дании у себя в усадьбе сидела старая графиня в окружении пузырьков и аптечных склянок, такая же умирающая, как двенадцать лет назад. «Ну и живучая! — говорили о ней люди. — Даже лекарства ей нипочем!» На деревенской церкви сделали новый шпиль и построили новую школу; ослепительно белые занавески в классах были видны через окна. У двери играли два малыша; они втыкали в землю сухие веточки и воображали, будто это цветущий сад. На пороге сидела женщина за тридцать с шитьем на коленях, ласково кивала, когда малыши спрашивали ее о чем-нибудь, но прикладывала палец к губам, потому что муж читал ей вслух газету. Это были Люция и ее семья.

— Ведь правда, завтра воскресенье? — спросил младший парнишка, в отличие от брата, хорошенький, с живыми карими глазенками. — Завтра воскресенье, завтра придет скрипач и принесет нам белый хлеб или картинки! В прошлое воскресенье его не было.

— Да, завтра придет Кристиан, — ответил отец, откладывая газету. — Хорошо бы он приходил каждое воскресенье, слушал проповедь и не посещал бы эти их молитвенные собрания. Недавно у меня был разговор о них с господином Патерманном. Церковные власти это запрещают. Святоши сходятся в доме у Пера Хансена, и Кристиан читает им вслух из Библии. Они творят всякие непотребства! Говорят, они держат в горшке щенка и целуют его, чтобы показать свое уничижение.

— Это злые наговоры! — сказала Люция. — Раз туда ходит Кристиан, я точно знаю: не могут они заниматься такими глупостями. Хорошо бы все были такие добрые христиане, как он! Я говорила с ним об этом, и он признался мне как на духу, что силу жить ему дают Библия и общение с набожными людьми. Если даже среди двенадцати апостолов нашелся Иуда, то неужели не найдутся в маленькой христианской общине несколько ему подобных, которые могут дать повод для дурной молвы? Лучше переусердствовать в вере, чем верить недостаточно. Человека, которому тяжело пришлось в жизни, могло потянуть к распутству, так уж лучше пусть его тянет к Библии и к слову Божьему.

— А чем уж так тяжело пришлось Кристиану в жизни? — спросил ее благоверный. — Ну да, он был из бедной семьи. Зато твой дядя заменил ему отца. Если ему пришлось подтянуть пояс в Копенгагене, то это приходится делать многим, а то, что он взял к себе мать, было неразумно и с его, и с ее стороны. Твой дядя рассказывал мне, как он нашел там их обоих в нужде и бедности. Но теперь с этим покончено! Твой дядя забрал их сюда, и ни одна пирушка не обходится без скрипки Кристиана; тому, кто чему-то научился в жизни, не о чем жалеть. В каждой господской усадьбе он дирижирует любительским оркестром, ни одна свадьба не обходится без него. Он получает отличный доход!

— Но в этом мире для человека важнее не то, что его окружает, а то, что у него внутри, — возразила Люция. — Для Кристиана не в этом было счастье. Он мечтал стать знаменитым, объездить весь мир, но не нашлось никого, кто бы помог ему, а без посторонней помощи это невозможно. Быть сельским музыкантом — не к этому он стремился. Но я думаю, что теперь он успокоился. Когда земная надежда обманула его, он обратил свои взоры к небесной.

— Да, но в жизни он смыслит так же мало, — заметил муж. — Ему надо жениться, стал бы другим человеком; холостяк — всегда бедолага; славная женушка вроде тебя, Люция, научила бы его радоваться жизни, а то ведь он все равно несчастлив, по крайней мере, часто ходит, повесив нос. Раньше я его недолюбливал, думал, он имеет на тебя виды. Петер Вик нередко подшучивал на эту тему. Уж очень хотелось твоему дядюшке, чтобы вы с Кристианом поженились!

— В этом смысле я для Кристиана была все равно что пустое место; еще мальчишкой он любил маленькую Наоми, ну а когда она стала взрослой барышней, и вовсе потерял от нее голову. Но они не были созданы друг для друга! Красивой она и вправду была, и он от этого просто ума лишился. Я рассказала ему, какая про нее ходит молва — и тут люди не лгут, — будто она убежала за границу с цирковым наездником. Он был так потрясен, что впредь запретил мне говорить о ней и сам тоже никогда не упоминает ее имени; но я голову дам на отсечение, он до сих пор о ней думает.

— Но теперь про нее говорят, — сказал муж, — что она во Франции и стала там знатной дамой. Я своими ушами слышал это в господской усадьбе; там говорили, что будущим летом она приедет в гости. Значит, тот, прежний слух был все-таки ложный… А может быть, этот наездник был из эмигрантской семьи, которая бежала из страны во время революции, а теперь вернулась в прежнем блеске и великолепии; это вполне могло быть, и таким образом получается, что оба слуха верны и связаны между собой.

Наступило воскресенье. Пришел Кристиан — скрипач, как его здесь называли; он целовал детей, особенно младшего, хорошенького темноглазого мальчугана.

Не раз задумывался он о несправедливости жизни: отчего внешность больше всего говорит нашим чувствам? «Был бы я красив, как ты, — думал он, — вся моя жизнь сложилась бы иначе. Даже самый благородный, самый хороший человек восхищается красотой. О, какой Божий дар, какой источник удовлетворения заключается в красоте! Для мира красота — олицетворение рая. Каждый встречает красивого собрата по человечеству с улыбкой на устах, его всегда окружает толпа. Если лицо его так прекрасно, он и сам должен быть совершенен! Лицо не может обмануть, а на нем написан высокий дух и добрая душа. О, красота на земле — более счастливый дар, чем гений или высокий дух!» И, думая так, он целовал того из детей Люции, что был красивее; ему Кристиан подарил лучшую картинку и отрезал самый большой кусок принесенного пирога.

— А твой аист не передавал нам привет? — спросил мальчуган.

— Ну конечно, передавал, тысячи приветов, — ответил Кристиан. — Теперь к нему вернулись здоровье и сила, и он наверняка может лететь наперегонки с другими. Потому-то я и боюсь, что, когда все аисты соберутся в теплые края, он улетит от меня. Аисты и ласточки — добрые птицы, поэтому им дано улетать в дальние страны, в то время как чибисы и воробьи остаются мерзнуть здесь. Я рассказывал тебе историю про аиста и ласточку? Дело было в Страстную пятницу, Спаситель висел на кресте, и над ним пролетали три птицы. Чибис сказал: «А ну его в болото», — и теперь сам обречен жить на болоте. Вторая птичка воскликнула: «Хоть бы кто-нибудь приласкал его!» — и за это ее зовут ласточкой. Аист защелкал клювом, как будто бил в барабан, и сказал: «Смелее! Господь даст тебе силы!» — и потому эти птицы приносят людям детей, и ни один человек никогда не обидит аиста.

Рассказывая, Кристиан думал об аистах, которые удивительным образом сопровождали его всю его жизнь: аист на крыше у еврея, аист на лугу, соблазнивший его выйти в широкий мир, и вот теперь аист, поселившийся у него дома, единственное живое существо, скрашивавшее его одиночество. Прошлой осенью, когда стаи улетали в теплые края, Кристиан услышал однажды вечером странный звук в трубе: оказалось, туда упал аист и при падении сломал ногу. Кристиан перевязал его как умел, выходил, и за зиму они стали такими добрыми друзьями, что теперь, когда другие аисты вернулись, птица не покинула Кристиана и каждый вечер, прихрамывая, возвращалась в торфяной сарай, где устроила гнездо.

Дети Люции взяли Кристиана за руки и потащили его на луг, где он сделал им гренадерские шапки из тростинка; еще одну шапку он сплел для их матери и, загнув верхний конец, наполнил ее красивыми полевыми цветами — получился рог изобилия, настолько восхитительный, что Люция повесила его над зеркалом.

Стол был накрыт к обеду, скатерть сверкала белизной, и дети знали, что сегодня их ждет какое-то необыкновенное и очень вкусное блюдо: раз в две недели, когда к ним приходил в гости скрипач, мать всегда стряпала что-то особенное. Дети считали, что скрипач мог бы приходить и каждое воскресенье, ведь идти-то было всего две мили.

С детьми Кристиан сам возвращался в детство и, как послушный ребенок, терпеливо сносил нотации учителя, в которых, однако, было зерно истины.

— Ты разбогател, — говорил учитель. — Наверняка кое-что у тебя и прикоплено. Негоже человеку быть одному; женись, а не то кому достанется твоя кубышка? Уж не сборищу ли святош, которые хотят ввести у нас в стране католичество?

Тут учитель сел на своего конька и начал витийствовать против папы и духовенства упомянутой конфессии.

— Католичество сделало много добра, — возразил Кристиан. — Теперь посеянное им принесло урожай, он питает нас и дает нам силу; во времена варварства только оно охраняло науки и искусства; оно родило прекрасную идею большого человеческого сообщества, оно поставило духовное начало выше грубой силы!

— Но теперь оно выродилось, — не сдавался учитель, — и превратилось в гонителя духа и свободы.

— Я думаю, — сказал Кристиан, — вернее будет рассматривать его как теплицу, которая помогла человечеству пережить суровую зиму средневековья. В монастырях, укрытые за их стенами от грубой силы, которая правила бал в миру, пышно расцветали науки; они развивались в ожидании будущего лета. Теперь лето пришло: для духа и свободы всюду светит солнце, все вокруг цветет и зеленеет гораздо ярче, чем в католической теплице; теперь мы чувствуем, что тепло там искусственное, воздух спертый, а цвет зелени нездоровый; теперь снаружи лучше: все сделало успехи, продвинулось вперед, в теплице же все осталось как прежде, там стало даже меньше благородных деревьев, потому что они теперь растут на воле, под солнцем.

— Опять свару затеяли! — шутливо заметила Люция.

— Он хвалит католичество, — ответил ее муж. — С ним просто сладу нет.

— Я просто хочу, чтобы над всеми верующими, в какую бы церковь они ни ходили, простерлось бы единое покрывало любви, — сказал Кристиан. — Когда-нибудь я сыграю вам католический гимн — слова и музыку я узнал от одного итальянца, у него на родине этот гимн поют на Пасху крестьяне в горах. Он дышит истинным христианством, совсем как наши старые псалмы.

Солнце уже зашло, а детей уложили в постель, когда Кристиан тронулся в обратный путь; в двух милях отсюда ждал его одинокий дом. Был один из тех прекрасных лунных вечеров, которые художник старается запомнить и запечатлеть на холсте, ал поэт вдохнуть в себя, чтобы его стихи стали красивее и больше трогали бы душу. На Кристиана тоже подействовал аромат красоты, разлитый в этом вечере; в такие минуты он все еще чувствовал, что внутри у него спрятано великое сокровище духа; казалось, стоит только дождаться благоприятного полуночного часа, и он сумеет поднять этот клад — но вдруг все гасло, и оставалась лишь надежда, что время придет в другом мире, мире духов.

Он не прошел еще и полпути, как спокойствие и радость, навеянные прекрасной природой, покинули его. А ведь он должен быть счастлив! Ему не довелось пережить измены и разлуки с женщиной, когда-то безраздельно любившей его. К нему хорошо относятся, он свободен от заботы о завтрашнем дне. Он не обязан успехом могущественному покровителю и не должен из благодарности вечно унижаться перед ним, зная, что на самом-то деле он — полное ничтожество. Ему не приходится ежедневно видеть, как ту, кого он любит, целует другой, как она мечтает о другом, в то время как с ним, Кристианом, всего лишь добра и любезна. Ему не нужно за улыбкой скрывать свои муки. В его жизни не было больших потрясений и катастроф; над его могилой пастор скажет: «Спокойно и счастливо текли его дни. Ни разу грозовая туча, тяжелая и сверкающая молниями, не нависала над его головой!» Нет, небо над ним было серым, всегда ровного серого цвета, так что, если долго смотреть на него, оно начинало казаться голубым.

Дома некому было порадоваться его приходу. Он был пуст — Кристиан всю жизнь прожил таким же одиноким, какими все остальные люди будут в могиле. Он зажег свечу, сделал кое-что по хозяйству, закрыл ставни, которые были в доме изнутри, и заглянул в торфяной сарай, где жил аист. Птица спала. Тогда Кристиан раскрыл большой выкрашенный синей краской сундук и достал из потайного отделения два тяжелых мешочка. Он осторожно высыпал их содержимое на стол, пересчитал блестящие серебряные монеты, разложил их столбиками и улыбнулся такой же улыбкой, какой улыбался детям Люции.

«Вот как много я успел скопить, — подумал он. — Все это для нее. Да, когда ей будет уж совсем невмоготу, она вернется сюда; другие и знать ее не захотят, но я буду ей братом. Больше ей не придется страдать!» И Кристиан снова улыбнулся: ведь он думал о Наоми.

Легкомыслие молодости толкнуло ее в большой мир; разумеется, это не могло хорошо кончиться. Рано или поздно она вернется сюда с какой-нибудь бродячей труппой, бедная и больная. Он видел это во сне и не сомневался, что сон был вещий. Сколько раз, услышав, что в трактире или в соседней деревне дают представление бродячие комедианты, он ходил туда в надежде отыскать Наоми; это для нее он копил блестящее серебро.

Библия, скрипка и аист — это были его три друга. Птица, прихрамывая, без страха заходила через дверь в комнату, порой, улетала в рощицу по ту сторону луга, но всегда возвращалась.

— Ах, если бы ты перезимовал у меня, — вздыхал Кристиан, — если бы не улетал в теплые края со своими собратьями! Нет, лети! Раз уж ты умеешь летать… Я тоже когда-то мечтал о далеких краях, но остался здесь, и мне уж не суждено вырваться… Лети, может быть, ты увидишь Наоми! Может быть, ты пролетишь над могилой моего отца…

С этими словами Кристиан взял красную ленточку, написал на ней «Привет из Дании», привязал ленточку к ноге аиста и сказал:

— Лети себе с остальными, но обязательно возвращайся весной!.. Уже тринадцать лет я не видел Наоми! В моей памяти она осталась молодой и красивой, с гордым взглядом. Ах, если бы я был так же хорош собой, как тот наездник!

И мысли его умчались далеко-далеко…

Часто дети, будь то мальчики или девочки, в свои самые ранние годы кажутся нам прямо-таки безобразными, но вот проходит несколько лет, черты и формы развиваются, и мы видим красоту там, где прежде ее не замечали, и не можем не любить за нее этих детей. Так и после смерти, в потустороннем мире тот, чью внешность мы здесь находили отталкивающей, меняется, его чересчур резкие черты смягчаются, обретая красоту, и он завоевывает наше сердце, заставляя нас любить его. Ведь человеческая внешность — это всего лишь личина; стоит лишь упасть лохмотьям, и оборванный нищий станет красив, как аристократ. Вот о чем думал, о чем втайне мечтал Кристиан…

Наступил сентябрь — время роскошного расцвета датской природы; однажды Кристиану приснилась Наоми, причем в таких удивительных обстоятельствах… Все это как живое стояло у него перед глазами, когда он внезапно проснулся среди ночи; но утром он уже ничего не помнил, кроме того, что она положила голову ему на грудь и сказала: «Я умираю, похорони меня в своем садике».

Сон привел его в душевное смятение; он прочитал псалом и стал искать слово утешения в Библии.

Выйдя днем прогуляться, Кристиан услышал где-то впереди звуки трубы, веселые призывы и крики крестьянских ребятишек. У одной изгороди стояли, глядя на дорогу, несколько старух.

— В чем там дело? — спросил он.

— Комедианты едут, хотят дать представление на постоялом дворе.

Тут и Кристиан увидел человека в костюме паяца, но бедном и грязном; он ехал верхом на чахлой лошаденке, а впереди него сидела девочка с красивыми темными глазами и тамбурином в руках. Паяц громким голосом зазывал зрителей: дескать, в послеобеденное время на постоялом дворе будет показана удивительная комедия с участием марионеток, а кроме того, в высшей степени диковинные фокусы. Лицо у паяца было раскрашено белой краской, и он корчил причудливые гримасы. Девочка выглядела болезненной; всякий раз, когда отец дудел в трубу, она била в тамбурин.

Кристиан вспомнил свой сон, вспомнил Наоми — быть может, это ее муж, ее ребенок?

Он пошел на постоялый двор и сразу увидел крытый фургон комедиантов; сверху была выложена для просушки старая перина. Внутри во всю длину стояла убогая сцена с занавесом, куклы в оборванных и грязных нарядах висели и лежали как попало. Толстая простоволосая брюнетка с проседью в черных волосах держала на руках младенца; неопрятная одежда была расстегнута — она кормила его грудью. Другая женщина, помоложе, пришивала бумажную звезду к платью большой куклы. Кристиан заговорил с ними; голос его дрожал, пока он» не убедился, что Наоми среди них не было.

Такое бывало с ним часто — он разочаровывался и все же был рад. Вид этих людей вкупе с воспоминанием о давешнем сне глубоко взволновал его.

Вернувшись домой, Кристиан не застал аиста. «Ну ничего, придет, — подумал он и оставил дверь в торфяной сарай открытой. — Впрочем, кто знает, возможно, он уже летит сейчас с остальными над соленым морем. Листья-то совсем пожелтели!»

Ночью Кристиан спал неспокойно; на рассвете он оделся и вышел в свой маленький сад, тот самый, где в его сне Наоми просила похоронить ее. Внезапно он услышал диковинные звуки, доносившиеся с большого луга, и увидел сотни аистов — птицы взлетали и сшибались друг с другом. Крестьяне говорят, что так они пробуют силы для перелета. Несколько аистов оказались побежденными, и другие заклевали их до смерти своими крепкими клювами. Затем большая стая поднялась в воздух и улетела, хлопая крыльями.

Кристиан пошел на луг; там лежали семь мертвых аистов, их вырванные перья еще кружились в воздухе.

— Природа не наделила вас силой и тем самым обрекла на смерть. Ваши собратья не взяли вас с собою в теплые края! Бедные птицы!

С этими словами Кристиан нагнулся над убитыми и увидел у одного на ноге красную ленточку. Кристиан взял птицу на руки — она была еще теплая, белые перья запятнаны кровью, длинная шея безжизненно повисла. Это был его аист. Кристиан прижал птицу к груди.

— Вот так исполнился мой сон! Тебя, а не ее держу я мертвым в своих объятиях. Я похороню тебя под цветами в саду.

Он поцеловал мертвую птицу, выдернув из ее крыльев черное и белое перо, укрепил их над зеркалом, а затем вырыл могилу, обложил ее зелеными листьями и похоронил в ней аиста. Куст шиповника с желто-зелеными плодами рос у изголовья могилы.

— Итак, я снова один! — вздохнул Кристиан. — Ты не прилетишь ко мне весной. Ты мертв. Все умрут. Мы всех потеряем. Так будем же ловить мгновение, будем счастливы! Полной грудью буду я вдыхать последние солнечные лучи этого года, я буду наслаждаться ясной морозной зимой и грядущей повой весной!

Но зима принесла только слякоть, снег с дождем и серые дни; деревья в лесу стояли мокрые, черные ветки в тумане казались опутанными паутиной; вся природа, казалось, закуталась в кокон, который лишь через много месяцев лопнет под солнечными лучами.

Кристиан прихварывал, но все же, как и прежде, неизменно посещал Люцию, у которой всегда был желанным гостем. Однако это бывало лишь раз в две недели, по воскресеньям, поэтому Люция очень удивилась, увидев его однажды в будний день; он был бледнее обычного.

— Нет, со мной ничего не случилось, — сказал Кристиан, — просто мне сегодня нечего было делать, и я очень соскучился по детишкам, вот и решил прийти.

Кроме того, он слышал новость, но не торопился ее выложить. Лишь позднее он рассказал, что узнал от графского садовника: этой весной господа ждут гостей — французского дворянина с супругой, и это якобы не кто иная, как Наоми; она уже много лет замужем за ним и стала богатой и важной дамой.

Глаза Кристиана наполнились слезами.

— Все же я сегодня нездоров, — сказал он. — Малейший пустяк так волнует меня!

Люция сжала ему руку.

Ах, как одиноко стало у него в доме! Раньше он часто пересчитывал свое сокровище с мыслью о Наоми, теперь же больше не раскрывал сундук и не складывал столбиками блестящее серебро.

Зима была такой длинной, такой серой — правда, ее называли сиротской зимой, доброй к беднякам, которые не слишком мерзли; но до чего же она была слякотной и до чего серой, бесконечно серой! Эта зима походила на осень, которая незаметно перетекла в весну.

Была середина мая, первый чудесный солнечный денек, но дети Люции стояли опечаленные у кровати Кристиана: он хворал и Люция ходила за ним.

— Благодарствуй за всю твою любовь, Люция! — сказал Кристиан. — Все же этот мир прекрасен и люди такие добрые! Я хорошо помню, как ты много лет назад сказала мне: самые обычные дары Божьи нам, смертным, так велики, что просто грешно желать еще большего. Тот, кто стоит высоко, стоит на самом ветру, а нас, стоящих внизу, он не так пробирает. Ты помнишь чудесный псалом: «Розы растут в долине — там мы и встретимся с Иисусом»? Выдающийся человек стоит в пересечении лучей, но лучи сжигают его. Мы можем позавидовать ему, потому что он полнее воспринимает все вокруг себя, но при этом он больше, чем мы, чувствует и разрушительную силу окружающего. Он отдает с горячей душой то, что мы, простые смертные, принимаем нашими холодными душами, он приглашает нас к себе на пир, и мы приходим, как гарпии, злые птицы, о которых я читал, приходим, чтобы все загадить.

Сам того не замечая, Кристиан теперь хулил человечество, которое несколько минут назад называл добрым и полным любви.

— Наши мысли тщеславны, наши деяния ничтожны, — продолжал он. — То, что мы называем великим и бессмертным, когда-нибудь для других поколений будет чем-то вроде надписей углем на стенах тюремной камеры, которые теперь читают любопытные… Когда я умру, дай детям мою Библию. В ней спрятан ключ к сокровищу, которое не источит ни моль, ни ржа! Я увижу Наоми, прежде чем умереть, — вдруг добавил он, и глаза его просветлели, — да, я чувствую, что увижу ее!

— Не говори о смерти, — ответила Люция. — Ты не умрешь, мы еще много лет проживем все вместе.

Ласточки вернулись; аист сидел в своем гнезде; датчанин вновь гордился своими зелеными лесами; в эту пору Люция сложила руки покойного на груди, закрыла ему глаза и приказала детям в последний раз взглянуть на дорогого Кристиана. Малыши плакали.

— Ему теперь хорошо, — сказала Люция, — по-настоящему хорошо, как никогда не было на этом свете.

Приколотили крышку, и соседи вынесли неказистый гроб из дома; Люция с мужем и детьми шли за ними. Дорога на кладбище была узкая; вдруг навстречу вылетела господская карета, запряженная четверкой лошадей. Это были гости из усадьбы, французский маркиз и ее светлость Наоми.

Пропуская важных господ, крестьяне со своей ношей сошли в канаву на обочине. Они обнажили головы, а ее светлость Наоми с неизменно гордым взглядом и прелестной улыбкой высунулась из окна и помахала им. Покойник был бедным человеком. Всего лишь скрипачом.

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Вряд ли найдется читатель, который не знал бы Ханса Кристиана Андерсена (1805–1875) как великого сказочника. Именно благодаря сказкам он завоевал мировое признание, что удалось немногим из его соотечественников. Другой всемирно известный скандинавский писатель, швед Август Стринберг, сказал о романе Андерсена «Всего лишь скрипач»: «Это большая сказка, и одна из лучших у Андерсена». Действительно, в романе есть все, что отличает сказки Андерсена, — поэтичность, гуманизм, юмор, а с другой стороны — острое неприятие эгоизма, лести, спеси, самодовольства. Так же как в сказках, реалистические картины сосуществуют в нем с удивительными событиями, крутыми поворотами в судьбах, неожиданными встречами и совпадениями. Так же как в сказках, в нем присутствуют странно-необычные, неправдоподобные явления — из области фантастики или мистики.

Андерсена всегда любили и много переводили в России; рецензию на его первый роман «Импровизатор» писал еще В.Г. Белинский в 1845 г. «Всего лишь скрипач» — второй из пяти романов Андерсена (вышел в Дании в 1837-м) также издавался в России (правда, не в переводе, а в переложении) в 1890-м и 1909-м[57].

«Всего лишь скрипач», как, впрочем, и многие произведения Андерсена, автобиографичен. Недаром писатель дает герою свое имя. Андерсен, сын бедного башмачника, проведший детство и раннюю юность в крайней нужде, как бы проигрывает варианты собственной судьбы в случае, если бы ему не улыбнулась удача (или — добавим через полтора столетия — он не был бы, в отличие от Кристиана, истинно гениален, а не просто талантлив). Многие персонажи списаны с натуры, отдельные эпизоды взяты из жизни. Впечатления самого Андерсена от путешествий по родной стране и по Европе (Андерсен отдал щедрую дань также и жанру путевых очерков) легли в основу многочисленных ярких описаний.

Одновременно «Всего лишь скрипач», как по своей стилистике, так и по проблематике, занимает место в ряду литературы романтизма. Его основная тема — художник и общество — разрабатывалась такими, например, известными немецкими писателями-романтиками, как В.Г. Вакенродер, Л. Тик, Э.Т.А. Гофман. Вариацией на эту тему можно считать и образ Наоми, но авторскому замыслу противопоставленный Кристиану. Ей «повезло» — бедную сиротку без роду-племени взяли на воспитание в графский дом, и с этой «стартовой площадки» волевая и энергичная девушка сумела взлететь на верхи светского общества. Но творческие способности, которыми она, безусловно, была наделена, не получили развития и заглохли, недюжинный ум растрачивается в пустой светской болтовне… Пожалуй, Наоми повезло еще меньше, чем Кристиану, не добившемуся славы, но сохранившему талант и душу.

В одном из многочисленных лирических отступлений Андерсен сравнивает литературные произведения с узором на ковре. Это сравнение как нельзя более подходит к самому роману, художественная ткань которого пронизана символами, лейтмотивами, ассоциациями, подчеркивающими авторскую мысль, — читатель наверняка заметил в книге эту особенность. Таким лейтмотивом, например, является образ аиста — «удивительной, загадочной птицы», — проходящий через всю книгу и через всю жизнь Кристиана.

В сегодняшней Дании роман «Всего лишь скрипач» обретает новую жизнь. В 1988 г. он был издан в серии «Датские классики» с большим послесловием и серьезными комментариями. С этого издания и сделан перевод.

Мы надеемся, что читатель оценил по достоинству этот роман, проникнутый подлинной поэзией и удивительной человечностью, которыми неизменно чарует нас великий сказочник Ханс Кристиан Андерсен.

С. Белокриницкая

notes

Примечания

1

Здесь и далее стихи, кроме особо оговоренных случаев, даны в переводе И. Гуровой.

2

Еврейское кладбище. — Здесь и далее, где это не оговорено особо, примечания переводчика.

3

Булль Уле (1810–1880) — известный норвежский скрипач и композитор.

4

Амфион — в греческой мифологии сын Зевса, мастер в музыке и пении. Иувал — в Библии потомок Каина, создатель первых музыкальных инструментов.

5

Возможно, имеются в виду гравюры с «Каприччос» Гойи.

6

Перев. В. Микушевича.

7

Иисус — спаситель человеков (лат.).

8

Прекрасная мельничиха (нем.). Одноименный песенный цикл Шуберта написан на стихи немецкого поэта Вильгельма Мюллера (1794–1827).

9

Это предостережение, которое невидимая рука начертала на стене, когда царь Валтасар пировал в Вавилоне, означало, что его царство захвачено персами.

10

Заканчивается легенда так. Пастор, разгневанный грехом женщины, не раз говорил ей: «Я не прощаю тебя, и Господь тоже не простит! Скорее розы вырастут из нашего каменного пола!» Той ночью, о которой идет речь, пастору приснилось то же самое, что увидела женщина в церкви, а наутро оказалось, что каменный пол растрескался и из щелей выросли двенадцать прекрасных роз: это были двенадцать ее нерожденных сыновей. «Теперь ваша мать — покойница», — сказал пастор. Пошел искать ее и нашел мертвой перед алтарем. (Примеч. автора.)

11

Перев. В. Левина.

12

Раздражительное племя (лат.).

13

Псевдоним немецкого писателя Ж. П. Рихтера (1763–1825).

14

При виде острова Мён в лунном свете (нем.).

15

К. Мольбек (1783–1857) — датский писатель и критик, в какой-то мере послужил прототипом советника.

16

Перев. В. Жуковского.

17

Через тернии к звездам (лат.).

18

Существует легенда о том, что в III веке, во время преследований христиан, семеро юношей были замурованы в пещере и проспали 200 лет.

19

Перев. И. Елина.

20

Лафонтен Август (1759–1831) — немецкий беллетрист.

21

Великолепно (фр.).

22

Перев. Н. Добролюбова.

23

Детские часы (нем.).

24

Ты спишь, мой ягненочек? (нем.).

25

Г. Николаи (1795–1852) в упомянутой книге, вопреки тогдашней моде, описал Италию с самой отрицательной стороны.

26

Амтман — в Дании глава административной власти в округе.

27

Персонаж романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера»

28

Герои исторических драм Эленшлегера, соответственно норвежец и датчанин.

29

Соль разума, или Избранные мысли (фр.).

30

Иоанн, 5, 8.

31

По народным поверьям у короля эльфов вместо спины — пустое место, нечто вроде корыта для опары.

32

Пс. 136, 5.

33

Быт., 16, 12.

34

Иов, 7, 9.

35

Иов, 7, 6.

36

«Молодая Германия» — литературное течение 30-х — начала 40-х гг. в Германии, вдохновленное Июльской революцией 1830 г. во Франции.

37

Перев. Вс. Рождественского.

38

Карл Бернхард. (Примеч. автора.)

39

Жемчужина среди дуэний, истинный дракон на страже целомудрия (фр.).

40

В Вероне похоронены Ромео и Джульетта, в Ассизи — святой Франциск.

41

«Уленшпигель» дословно означает «совиное зеркало».

42

Снова эти чудные места (нем.) — ария из популярной в те годы оперетты «Алина».

43

Иоанн, 8, 3–9.

44

Историческое название хорватов, которым в те времена, как и цыганам, не разрешалось ночевать в Вене.

45

В Вене у каждой лавки есть вывеска, но которой и названа лавка, например: Кардинал, Мадам Каталани, Датский король и т. д. Чаще всего эти изображения обладают портретным сходством, а некоторые и художественной ценностью; такова вывеска у аптеки, изображающая возвращение юного Товии. (Примеч. автора.)

46

Тесей, скульптура Кановы. (Примеч. автора.)

47

Иксион — мифический царь лапифов. В наказание за попытку соблазнить Геру, Иксион в Тартаре привязан к вечно вращающемуся огненному колесу.

48

См. сноску на с. 248.

49

Бочка составляет в длину 14 футов 4 дюйма, а в разрезе 12 футов. (Примеч. автора.)

50

Перев. Б. Пастернака.

51

Беттина фон Арним (1785–1859) — немецкая писательница, опубликовавшая свою переписку с Гёте.

52

Перев. Ф. Тютчева.

53

Ныне площадь Согласия.

54

Пчелы были символом империи Наполеона (в отличие от лилий — символа французских королей).

55

Сборник персидских сказок (не путать со сказками «Тысячи и одной ночи».)

56

В. Гюго. «Ода колонне».

57

Первая публикация: «Это только скрипач» сост. по повести Андерсена Е.А.Сысоевой, «Родник», СПб., 1890, № 9-12. То же самое под названием «Только скрипач», «Читальня народной школы», СПб., 1909, выи. 9-10. То же в виде книги, «Читальня народной школы». СПб., 1909.

Table of Contents

Ганс Христиан Андерсен Всего лишь скрипач

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57