Annotation

Эту книгу мне купили давным-давно. Я ещё только начал ходить в первый класс. Но читал тогда, уже очень хорошо.  Сказка мне очень понравилась. И она до сих пор одна из моих любимых.  В Интернете я видел её. Но название - «Дракон» - и первод мне не понравились. Поэтому я решил её отсканировать, что оказалось трудным из-за очень красивого нестандартного шрифта, и сделать электронную книгу.

- Глава первая

- Глава вторая

- Глава третья

- Глава четвертая

- Глава пятая

- Глава шестая

- Глава седьмая

- Глава восьмая

- Глава девятая

- Глава десятая

- Глава одиннадцатая

- Глава двенадцатая

- Глава тринадцатая

- Глава четырнадцатая

- Глава пятнадцатая

- Глава шестнадцатая

- Глава семнадцатая

- Глава восемнадцатая

- Глава девятнадцатая

Глава первая

ЗАГАДОЧНАЯ ЧЕШУЯ

Все началось в один жаркий летний день. Кругом было тихо и безлюдно, как всегда бывает после полудня в крепости боярина Калоты и соседней деревни Петухи. Ничто не предвещало каких-либо происшествий. Крестьяне работали, кто в поле, кто в лесу, а сам боярин почивал в прохладных покоях своего замка. В эту пору ни один человек не отваживался шуметь. Даже кузнец переставал махать молотом, ковать лемеха и мотыги, чтобы не тревожить господского сна. Даже пчелы и те жужжали вполсилы, вроде бы шепотком, потому — худо, если Калота прогневается. Боярин спуску никому не давал — Да он собственного пса, самого злого и сильного из всей своры, велел увязать в мешок и бросить со скалы в реку только за то, что завыл в ночную пору на луну и разбудил хозяина. Старики тогда сразу сказали, что пес выл не к добру. А то с чего бы ему выть-то, коли ошейник на нем серебряный, с золочеными шипами и кормят его до отвала, да не чем-нибудь — живыми петухами?! Почуял пес беду, вот и завыл!

Толки эти дошли до боярина, и хоть он не показал виду, что струхнул, стражи у крепостных ворот поприбавилось. Бывало, там один только одноногий Бранко топтался на своей деревяшке, а теперь поставили еще и Стелуда, самого надежного боярского стражника.

Уж девять дней миновало с тех пор, как боярин Калота удвоил стражу у крепостных ворот, а никакой беды все не приключалось. Да и что может приключиться в такую жарынь, когда кругом ни живой души, а сам боярин вкушает сон и даже кузнец перестал ковать лемеха и мотыги?

Так рассудили и Бранко со Стелудом. А потому поснимали с себя кольчуги и сели играть в кости. И до того оба распалились, что не замечали, как орут.

— Пять и шесть! — радовался Бранко своему везению. — Плохо твое дело, Стелуд, бедняга! Во всей округе нет такого игрока в кости, как я!

— Это мы еще посмотрим! — не сдавался Стелуд.

Стучат костяшками, препираются, друг дружку в плутовстве обвиняют и больше ничего не видят, не слышат. И не обращают внимания, что в лесу кто-то зовет на помощь. Только когда голос раздался совсем близко, стражники побросали кости, вскочили на ноги и видят — бежит к ним деревенский паренек.

— Караул! — кричит. — Помогите!

А сам мчится, что есть мочи, хотя никакой погони не видно. Стражники на всякий случай поскорей натянули на себя кольчуги, подхватили копья с земли.

— На помощь! Скорее! — не унимался паренек. — Зико пропал!

А как подбежал, дух у него перехватило — слова вымолвить не может.

— Воды! Дай ему воды, Стелуд! — сказал Бранко. Вспомнил он, что холодная вода успокаивает.

И верно, как глотнул паренек студеной воды, так сразу пришел в себя и рассказал, что случилось. Пошел он вместе с Зико, своим дружком, в лес по дрова. Зико и говорит: «Приметил я возле пещеры громадное дерево. Давай срубим, дрова из него выйдут хорошие!» Витко — так звали паренька — сначала не соглашался: уж больно толстое было дерево, но Зико стал смеяться над ним, да подзадоривать, ну он и уступил. Замахали они топорами — тюк да тюк — и повалили дерево.

Пока Витко рассказывал стражникам, как они с Зико рубили дерево у пещеры, к крепостным воротам сбежалась чуть не вся деревня — небось, на всю округу слышно было, как он на помощь звал. А как услыхали люди, что произошло, расшумелись.

— Тихо вы, мужичье! — прикрикнул на них Стелуд. — Боярина разбудите!

Один крестьянин в штанах из козлиной шкуры мехом наружу — у него и прозвище поэтому было Козел — подскочил к Витко.

— Вы срубили священное дерево?! Да отвечай же! Срубили? — спросил он.

— Срубили... — ответил Витко. Крестьяне схватились за головы, заохали, запричитали:

— Ох, горе нам, горе! Беда!

— А Зико куда девался? — допытывался крестьянин по прозвищу Козел.

— Исчез он! П-пропал! — отвечал паренек, с перепугу он даже заикатъся начал. — Только разок крикнул, я оглянулся, я его уж и нету... И такой вокруг треск п-поднялся!..

— Да что трещало-то?

— Почем я знаю... — говорит Витко, а сам съежился, голову в плечи вобрал — подзатыльника опасается. — Никого не видать было, а треск и рев стоял такой, что я чуть не оглох.

— Не к добру это, люди! Ох, не к добру! — закричал Козел.

Тут из толпы выступил человек с расчесанной надвое бородой, такой огромной, будто у него была не одна борода, а сразу две.

— Я вот что думаю, — сказал он. — Давайте поклонимся боярину — пусть пошлет туда свое войско. Разбуди Калоту, Бранко!

— Да вы что, рехнулись? — огрызнулся Бранко. — Не зря боярин зовет вас олухами безмозглыми. Чего это ради буду я его милость тревожить? Велика важность — один болван сгинул в лесу, а другой с перепугу ума лишился! Да у нас дня не проходит, чтобы кто-нибудь не пропал в лесу. Кого медведь задерет, либо волк, кто грибами отравится, в реке утонет, в пропасть сорвется... А боярин из-за каждого свое войско посылай? Еще чего не хватало! А ну, проваливай отсюда! — Бранко наставил на толпу копье, да как гаркнет: — Разойдись!

— Послушай, — стал увещевать его Козел. — Одно дело — человек погиб, другое — священное дерево. Великая беда надвигается! Ты так боярину и скажи!

— Не велено! — рявкнул Стелуд. — Понятно вам? Не велено!

— Тогда мы сами его разбудим! — Крестьянин с расчесанной надвое огромнющей бородой, почему и прозвали его Двухбородым, вскочил на глинобитную ограду, приставил ладони воронкой ко рту и закричал:

— Э-ге-гей, боярин, проснись! Выходи, Калота, к народу!

— А ну, смолкни, не то насквозь проткну! — пригрозил Бранко и замахнулся копьем.

— Прочь отсюда, козлы вонючие! Разойдись, покуда я вас всех не перестрелял! — крикнул Стелуд, хватаясь за колчан со стрелами.

Крестьяне носили штаны из козлиных шкур. От этих шкур, в особенности, как солнышко припечет, отдавало душком, потому стражник и обозвал крестьян вонючими козлами. Но они, понятно, обиделись и тоже не остались в долгу:

— Дубина стоеросовая!

— Шишка на ровном месте!

— Давно ли сам простым мужиком был, а теперь нос воротит!

Такого поношения Стелуд стерпеть не мог. Он выхватил меч и бросился на крестьян. Но кто-то из них изловчился, кинул ему под ноги пастуший посох, и Стелуд растянулся во весъ рост.

Тут окно боярского замка распахнулось, и оттуда высунулся Калота, желтый от злости.

— Что здесь за собачья свора, а?! — заорал он. — Забыли, что ваш повелитель спит?

Сразу стало тихо — Калоту, конечно, все боялись. Только Двухбородый набрался храбрости, выступил вперед и с поклоном сказал:

— Человек погиб, твоя милость! Пропал человек! Потому мы и осмелились твой покой нарушить.

— Погиб, говоришь? Ну и что? Может, вы хотите, чтобы я воскресил его?

— А главная беда — священное дерево срубили. Вот уж это беда, так беда! — вмешался Козел, как увидел, что Калота вот-вот захлопнет окно.

— Срубили? Священное дерево? — Боярин выпучил глаза, и сна сразу как не бывало. Лоб у него наморщился, брови нахмурились. — Сейчас спущусь! — сказал он и скрылся.

Немного погодя раздался звон серебряных шпор, а затем появился и сам боярин — толстопузый, с бычьей шеей, глаза налиты кровью.

— Кто посмел срубить священное дерево?! — заорал он еще издалека. — Отвечайте! Кто этот несчастный?

— Двое их — пареньки, твоя милость, — поспешил ответить Бранко. — Один сгинул, а другой — вот он... — Стражник оглянулся, чтобы указать на Витко, но того уж и след простыл. — Нету. Удрал, твоя милость...

— Они посмели прикоснуться к священному дереву! Отцов их на кол посажу, дома спалю, с виновников шкуру спущу! Созвать скорее старейшин, пускай скажут, какой нам теперь беды ждать.

Бранко свистнул два раза, и на сторожевой башне забили в барабан.

— А ты, Стелуд, — обратился Калота ко второму стражнику, — садись на коня и скачи к пещере! Погляди, вправду ли срублено священное дерево! Осмотри все вокруг. Стрел с собой прихвати! Скачи!

Боярин еще договорить не успел, а стражник уже вскочил на горячего коня и помчался во весь опор.

Толпа расступилась, давая дорогу боярским советникам. Старейшины низко поклонились Калоте, оперлись на тяжелые посохи — ждут, о чем его милость спросить соизволит. Штаны на них не то что на крестьянах — из выделанной кожи, с черными да зелеными галунами.

— Старейшины срублено священное дерево! — завопил боярин. — И я желаю знать, ведомо ли вам, что теперь будет?

Старейшины только молчат да переглядываются, кто в затылке почешет, кто в ладошку кашлянет. Наконец самый младший и самый жирный — по имени Гузка — стукнул посохом о землю и сказал:

— Мне было велено: берегите священное дерево, не то — быть беде! Вот что ведомо мне, Гузке.

— Беде-то, беде, да какой?

— Этого я не знаю. Помню, когда был я мальчишкой, под священным деревом совершались жертвоприношения. А для чего да почему — мы не спрашивали. Голова была забита другим: нет ли где дупла с пчелиным роем. Зальем дупло водой и лакомимся всласть медом. Вот о чем была наша забота. Не то что нынешняя мелюзга — ждет, пока ей кусок в рот положат...

— А что скажешь ты, Кутура? — спросил Калота.

— Я знаю, — ответил старец с самой длинной и самой белой бородой, — что в старину, когда речь заходила о священном дереве, наши деды сплевывали и шептали: «Чур меня, чур!» Только ведь спросить, чего они чурались, у меня тогда и в мыслях не было!

— Э-э, выходит, вы не больше моего знаете! — засмеялся Козел. — А ведь меня не величают старейшиной и не выдают мне из боярских закромов каждый месяц по три меры зерна только за то, что отрастил длинную бороду.

— А ну, тихо там, не то прикажу вырвать язык! — рявкнул Калота. — Кто еще из старейшин хочет говорить? Ты, дед Варадин?

— Какой я дед? — обиделся мелкорослый, кругленький Варадин. — Мне еще и ста годков не стукнуло. А насчет вопроса твоего, боярин, так ты меня про снадобья разные да травы спрашивай. Коли надо стрелу из раны вынуть, вывих вправить или грыжу — зови меня. А когда про священные деревья речь, тут деда Панакуди спрашивать надо. Он живого ужа вокруг шеи обернет и глазом не моргнет, а считать умеет даже за сто.

— Привести немедля! — распорядился Калота. Крестьяне побежали исполнять приказ, а боярин опять не доволен.

— Вы что еле ноги передвигаете, лодыри проклятые?! — кричит,— вам бы только на боку лежать, да песни распевать, а как до дела дойдет...

Не успел Калота договорить — послышался громкий конский топот, прискакал Стелуд.

— Был я у пещеры, твоя милость, — сказал он. — Дерево и впрямь срублено, а мальчишки нигде не видать. Поискал я в лесу — ни следа. Только возле дерева подобрал вот эту штуковину...

— Ну-ка, Гузка, погляди, что это такое, — приказал Калота.

— Похоже, чешуя... — ответил старейшина, разглядывая находку со всех сторон. — Ну да, рыбья чешуя, только рыбина, должно, преогромная.

— Какая еще чешуя! — вмешался Кутура. — Больше на щит похоже... А ну, дай-ка мне, Бранко, твой меч, испробуем...

Пока Бранко соображал, чего от него хотят, Кутура выхватил у него меч из ножен, размахнулся и хватъ по этой самой штуке, которую стражник в лесу нашел. Только оказалась она такой твердой, что меч отскочил.

— Вот это да! Вот это щит! — воскликнул Кутура.

А Гузка свое — никакой, мол, это не щит!

— Дед Панакуди идет! — закричали в толпе. — Дайте дорогу! Дорогу деду Панакуди!

Расступался народ, и к боярину подошел Панакуди. Старичок с виду чахлый и такой сухонький, будто его нарочно сушили. На нем. — длинная, до пят, холщевая рубаха с лыковой опояской. Панакуди не поклонился боярину, только головой кивнул. Калота нахмурился.

— Давно, старик, живешь на свете? — спросил он, а сам так и впился в старика своими глазками.

— Ась? — Панакуди прикинулся, будто не слышит, и к уху ладонь приставил.

— На свете, говорю, сколько лет живешь?

— Да кто их считал... Годков сто шестьдесят, должно, будет...

— Тогда растолкуй нам, что это такое. Боярин мигнул Бранко, и тот подал старику загадочную находку, которую Гузка принял за рыбью чешую, а Кутура — за щит.

Повертел ее Панакуди в руках, оглядел со всех сторон, ногтем поскреб и вернул стражнику.

— Змеева чешуя это, вот что! — сказал он. — У меня дома такая же есть.

У Калоты глаза на лоб полезли.

— Змеева?

— Она самая... Дед деда моего отца...

— Где же он, змей этот? — прервал его боярин.

— В пещере... Спит там с незапамятных времен. Наши деды-прадеды ходили на него войной, только одолеть никак не могли, пока не сыскалась умная голова — кто-то взял да и посадил у входа в пещеру дерево, то самое, священное. От его листьев дух идет — бог его знает какой, только усыпительный. Вот змей и заснул и с тех пор спит то ли двести лет, то ли триста...

— А что будет, ежели срубить священное дерево? — спросил Козел.

Старика даже оторопь взяла.

— Нипочем его рубить нельзя! — воскликнул он. — Еще чего не хватало.

— Да срублено оно уже, срублено! — закричал Двухбородый. — Двое дурней взяли и повалили его!

— Ну, тогда беда! Беда неминучая! Я-то отжил свое, а вот вам теперь всем горе горевать!

— Ох, хлебнем мы лиха, люди добрые! — запричитал своим скрипучим голосом Козел.

Толпа загудела, будто потревоженный пчелиный рой.

У старейшин душа в пятки ушла, стоят, переминаются. А Калота схватился за меч.

— Молчать, остолопы! — крикнул он. — Какой еще змей? Ты сам-то видал его?

— Видать — не видал, — ответил Панакуди, — а слыхать — слыхивал...

— Вот то-то, что не видал, чучело ты гороховое! А стариковских побасенок мы и сами каких только не слыхали...

Тут на дороге кто-то завопил истошным голосом:

— Боярин! Боярин Калота-а!

Обернулись люди — со стороны реки со всех ног человек бежит. В островерхой шапке, высокий да кряжистый, с палкой в руке. Подбежал к Калоте, вытер пот с лица, перевел дух и говорит:

— Из купцов я, твоя милость! Зерном торгую. Были у меня верблюд и осел. Везли поклажу. Вдруг, откуда ни возьмись, засвистело, завыло. Оглянулся я — ни верблюда моего, ни осла... Один недоуздок в руке остался. Вот, глядите!.. Весь товар пропал, скотина пропала...

— Может, это ураган был? — спросил Гузка.

— Ураган, не иначе, — поддакнул Калота. — Сильный ураган, он может...

Не успел Калота объяснить, что может и чего не может ураган, как на дороге еще один человек показался. Бежит — только пыль столбом. За спиной бурка развевается, в руке у него длинный пастуший посох.

— А ты кто такой? — спрашивает боярин подбежавшего.

— Пастух я, твоя милость, Гаки меня звать. С вестью я к тебе: в пещере змей объявился!

Глава вторая

СУМАТОХА В ДЕРЕВНЕ ПЕТУХИ

Все заметили, как побледнел боярин Калота, как задрожала на рукояти меча его рука, когда он в третий раз услышал про змея.

— Ты с-сам в-видел? — спросил он, заикаясь.

— Собственными глазами! Сглотнул пять или десять овец разом — толком не знаю, не успел сосчитать, — а потом в пещеру уполз. Хвост у него здоровенный, так и сверкает, так и переливается... Все это я собственными глазами видел... И еще слыхал, как он ревет.

— Может, это ураган был? — поддел Панакуди боярина, а тот стоит, будто остолбенел, и не знает, что ему теперь делать.

Будь боярин помозговитее, созвал бы он военный совет, поднял бы на ноги войско и сразил змея. Но поскольку Калота был умом не богат, то приказал он стражникам запереть крепостные ворота на все засовы, подъемный мост поднять, приготовить котлы с кипящей смолой да стрел побольше.

А сам, конечно, за ворота заторопился, в крепость, и старейшины с ним.

Кое-кто из крестьян, как увидел, что боярин уходит, за ним ринулся. В толпе поднялся ропот.

— Сто-ой, боярин! — закричал пастух Гаки. — Ты, стало быть, засядешь в крепости, а нам куда деваться прикажешь?

— Мы эту крепость строили, нам в ней и укрываться! — расхрабрился один дровосек, вскинул топор на плечо и мотнул головой товарищам. — А ну, за мной!

Человек десять бросились за ним, толпа дрогнула, вот-вот в боярскую крепость нахлынет. Но тут Гаки образумил народ.

— Стойте! — кричит. — Мы-то схоронимся, а стада наши? Что станется с нашими волами и овцами? Бросим их на съедение змею?

Крестьяне зашумели: кто говорит одно, кто другое — ничего разобрать нельзя. Тогда Панакуди взобрался на ограду.

— Люди! — крикнул он. — Не то беда, что умом вы небогаты. А то беда, что и последнего умишка лишились. Ну, набьетесь вы в боярскую крепость. А жить вы там сможете, я вас спрашиваю? Поглядите, сколько вас! Соберитесь вместе и одолейте змея либо сами умрите! Уж коли помирать, так не от голода за крепостными стенами, а в бою! Под открытым небом! Эх вы, трусы! Дайте мне лук и стрелы!

Панакуди давно умолк, а односельчане все стояли понурившись — совестно друг дружке в глаза поглядеть. А боярин вместе с советниками своими взобрался на сторожевую башню и ждет, что дальше будет.

Первым опомнился Гаки. Расправил он плечи и загремел:

— Правду говорит дед Панакуди! Я поведу отряд в бой! Барабанщики, бейте сбор!

На сторожевой башне снова ударили в барабан, да так, что Калота и его советники уши позатыкали.

На боярской конюшне заржали кони — видно, почуяли битву. Крестьяне бросились за оружием, женщины распустили волосы и заголосили, как велит обычай, а ребятишки забрались на крыши и запели боевой марш деревни Петухи.

Ветер свищет, речка плещет.

Ветер свищет, речка плещет.

То не ветер, то не ветер —

свищут камни, топорища!

То не речка, то не речка —

то мечи на солнце блещут!

Враг уж смазывает пятки —

удирает без оглядки!

Кукурузные початки

тучей вслед ему летят.

Помни битву, супостат!

Тра-та-та-та, тра-та-та-там!

Тра-та-та-та, тра-та-та-там!

Кое-кто из ребят насыпал в пустые тыквы гальку и потряхивал ими в такт песне. Выходило и громко, и задорно, и воинственно — одним словом, здорово.

До того здорово, что даже боярин Калота, который со сторожевой башни наблюдал, что дальше будет, не выдержал — выхватил свой меч и давай колотить по щиту. В угоду боярину и военачальники из боярской свиты, и старейшины тоже начали отбивать такт — кто посохом, кто мечом. Тем временем к крепостным воротам стекалось все больше народу. Люди вооружились кто чем мог — топорами, палицами, булавами, пращами. Когда все собрались, барабан смолк, и опять вперед вышел пастух Гаки.

— Люди! — сказал он. — Нечего зря время терять. Я, пастух Гаки, берусь сразить змея. Все, кто почитает себя храбрецом, ко мне! Ну, готовы? — И взмахнул своим пастушьим посохом.

— Готовы, готовы! — раздалось в ответ. Но вдруг по толпе пробежал ропот.

— Ежели кто готов, тому скатертью дорожка! А мы, дровосеки, за пастушьим посохом не пойдем! — закричал Колун, главный дровосек деревни Петухи. — Неужто не сыщется среди нас военачальник получше, чем Гаки? Да он не знает даже, с какого конца за меч взяться!

При этих словах толпа загудела, послышались смешки. Гаки растолкал обступивших его людей и — к Колуну.

— А велика ль цена твоему мечу? — сказал он обидчику. — Что ж, выходи, ты — с мечом, я — с дубиной. Посмотрим, чей верх будет!

Вроде спокойно так сказал, глотку, как Колун, не надсаживал, а у самого лицо побагровело, сразу видно, что обида нанесена смертельная и смоет ее только кровь.

— Выходи, чего ждешь?

— Думаешь, напугал?

Колун выхватил меч, размахнулся, да как заорет: «У-ух!» Это у дровосеков клич был такой.

Дубина и меч скрестились, кому-то одному — либо Колуну, либо Гаки — не миновать бы смерти или тяжкой раны, если бы громкий окрик не прекратил поединка.

— Стойте, полоумные! — закричал главный охотник Зверобой.

Этот Зверобой нельзя сказать, чтобы так уж силен был или грозен с виду, зато голосище — что твоя труба.

— О чем спор-то? — продолжал Зверобой, когда Гаки с Колуном опустили оружие. — Что дровосек, что пастух — одна вам цена. Война не ваше ремесло, это дело охотников. В ход пойдут стрелы, а вы их сроду в руках не держали. Против змея людей поведет охотник!

— Верно, — поддержали его остальные охотники. — Это вам не в жмурки играть, а со змеем биться!

— В змея из лука стрелять собрались! — прыснул со смеху Колун. — Да твоими стрелами разве что блох на змее щелкать! Он весь чешуей покрыт, и что ни чешуйка — щит! Понимаешь ты это, чурбан неотесанный? Ее пробить только топору под силу. А потому поведет дружину дровосек !

— Верно! Верно! — поддержали своего вожака дровосеки.

— Нет, неверно! Не дровосеки пойдут на змея, а пастухи! — стояли на своем пастухи.

— Охотники — ко мне! Подальше от этого сброда! — снова закричал Зверобой и стал продираться сквозь толпу.

— Это мы-то сброд?! Мы?! Как сейчас тюкну топором по башке, тогда узнаешь, кто сброд!

Один из дровосеков бросился за Зверобоем, но охотники выхватили ножи и преградили ему дорогу. Между охотниками и дровосеками началась потасовка, пастухи тоже ввязались в драку, замахали своими пастушьими посохами, и пошло — ножи лязгают, топоры скрежещут, дубины трещат. И такой галдеж поднялся!

— Кишка тонка с пастухами тягаться!

— Чтоб дровосеки над охотниками верх взяли? Сроду такого не бывало!

— Чтоб пастухи дровосеками верховодили? Не бывать этому!

— Да угомонитесь вы!!! Зря ведь друг дружке ребра ломаете! — пытался урезонить их дед Панакуди, только никто не слушал его.

Тогда Двухбородый набрал в груды побольше воздуху и гаркнул, что было силы:

— Жребий! — И повторил еще раз: — жребий! Киньте жребий, кому первому идти против змея, пока мы сами друг дружку не порешили!

Его слова возымели действие. Драка прекратилась. Панакуди зажал в руке три соломинки — кто самую длинную вытянет, тот и поведет своих людей на змея.

Самая длинная соломинка досталась Гаки. Он тут же стал готовиться к походу. Первым делом собрал всех пастухов и велел деду Панакуди сосчитать их. Оказалось — сто три человека, все усатые да бородатые, с дубинками и пастушьими посохами. Потом Гаки приступил к осмотру оружия.

— Эта дубина годится, проходи! И твоя тоже хороша, тяжеленная, — похваливал он одних. — А у тебя разве дубина? Легче перышка! Закинь ее подальше! Хотя нет, погоди. Вот тебе веревка, привяжи к дубине камень, выйдет палица — что надо! — советовал он другим. — Эта буковая, живо сломается, кизиловую сыщи. А твоя — ишь ты! — с кремнем. Почище топора будет!

После этого Гаки велел своей дружине построиться по двое и сказал:

— Пастухи! Ежели мы все разом трахнем змея по спине, от него мокрого места не останется!

— Не останется! Не останется! — подхватили пастухи и загромыхали дубинами по булыжнику.

— Вперед! — Гаки взмахнул посохом и зашагал впереди своей рати к логову чудища.

— Эй, вы, штаны запасные не забудьте! — крикнул им вслед Колун.

В толпе засмеялись. Но пастухи уже затянули боевую песню и не слышали насмешек.

Солнышко клонилось к закату. Тени росли, становились все страшнее. Близился вечер. В воздухе застыли тревога и ожидание...

Глава третья

ПАСТУХ ГАКИ ИДЕТ ВОЙНОЙ НА ЗМЕЯ

Хотя уже смеркалось, никто не думал уходить. Только женщин отослали домой, а мужчины остались поджидатъ вестей с поля брани. Даже боярин по-прежнему стоял на башне в окружении свиты и ждал, что будет дальше.

Пока Калота глазел на дорогу, что вела к пещере, а крестьяне у крепостных ворот думали-гадали, как там дела у пастухов, в крепости лихорадочно готовились к бою: копьеносцы проверяли копья и доспехи, стрелки отбирали самые толстые стрелы, секироносцы точили свои секиры, алебардщики — алебарды. Все понимали, что Калота неспроста целый день торчит на башне — видно, опасается за свою твердыню.

Время шло, а вестей не было никаких. Калота приказал одному стражнику влезть на крышу сторожевой башни, да только и оттуда ничего не удалось разглядеть. Окрестные леса посинели, потом почернели, а гонца все не было. Боярин уже собрался послать к пещере Стелуда на коне, как вдруг из ущелья донесся страшный рев. Рев повторился еще и еще раз, да с такой силой, что боевой барабан на башне сам по себе дрогнул и загудел.

Колун, Зверобой, купец, который принес весть о змее, Козел, Двухбородый и все, кто сидел в ожидании у ворот крепости, как один вскочили на ноги, насторожились.

— Пойти, что ли, на подмогу? — сказал, наконец, Козел.

— Еще чего! — напустился на него Зверобой. — Чтобы пастух Гаки потом бахвалился, будто это он одолел чудище?

— Нет! — поддержал его Колун. — Никакой подмоги. Пускай пастухи уразумеют, что без дровосеков им грош цена!

Не успел главный дровосек договорить, как раздался рев громче прежнего.

— Ну что там? — спросил Калота.

— Ничего не видать, — отозвался дозорный с крыши.

— О господи! — взмолился боярин. — Ниспошли им победу над змеем. Не то мои мельницы у реки все до одной опустеют, пропадут пропадом...

— Ниспошли, господи! — хором вторили боярину старейшины и военачальники.

— Мы жизни лишиться можем, а у него о мельницах забота, — проворчал кто-то, только в темноте было не разобрать, кто.

Немного погодя тот же голос выкрикнул:

— Послал бы своих стражников, боярин, пастухам на выручку!

— А кто крепость охранять будет? — гаркнул сверху Калота. — Отвечай, болван!

Но ответа так и не последовало. И рева тоже больше не было слышно. Наступила гнетущая тишина.

Что же это был за рев? Предсмертный или победный? Что стало с удалыми пастухами? Крестьяне, старейшины, боярские военачальники, простые ратники, даже женщины и дети, которые без сна лежали дома под овечьими шкурами, — все ломали себе над этим голову, но никто, ни один человек не мог догадаться, что случилось на самом деле. А случилось вот что.

Сначала все шло как по маслу. Пастух Гаки храбро шагал во главе своей дружины, в одной руке дубина, в другой — меч. И даже мурлыкал себе под нос боевой марш деревни Петухи.

Когда впереди показалась пещера, срубленное священное дерево да белые щепки вокруг, пастухи сжали покрепче свои дубины и дальше пошли на цыпочках, чтобы не шуметь. Из пещеры на них дохнуло — нет, не дохнуло, в нос шибанул тяжкий смрад и уши заложило от оглушительного храпа.

— С нами бог! — зашептал Гаки. — Змей храпит, это нам на руку: кто так храпит, тот ничего не слышит. Мы подкрадемся поближе и захватим чудище врасплох. Как я подам знак: «У-ух!» — пускайте в ход дубины, только чтобы все разом. Дубасьте его до тех пор, пока не расплющится в лепешку. За мной!

Гаки первым нырнул в пещеру, с мечом в одной руке, с дубиной — в другой.

Сначала пастухи хоть что-то различали, а потом уже шага без ощупи не могли ступить — чем глубже в пещеру, тем гуще становилась тьма. Летучие мыши зашмыгали у них над головой, заухал, захохотал филин. Но сытый змей продолжал спать. Не проснулся он даже тогда, когда пастухи наткнулись на его тушу. По знаку вожака отряд разделился и стал обходить чудище с двух сторон. Вот тут-то и стряслась беда: один из пастухов споткнулся и нечаянно охнул. Кое-кто принял это «ох» за сигнал «у-ух» и кинулся в атаку, а другие только пялились в темноту. Одним словом, вместо того, чтобы разом оглушить чудище, пастухи себе на беду разбудили его.

Змей почуял опасность и взревел. Рванулся было к выходу, но не тут-то было, брюхо мешало, как-никак десяток овец проглотил целиком, с рогами и копытами, да осла с верблюдом впридачу. Тогда чудище забило хвостом, и пастухам пришлось худо. Одним махом змей отшвыривал дюжину пастухов. С грохотом посыпались камни, раздались предсмертные стоны. Уцелевшие не сдавались. С боевым кличем смельчаки продолжали молотить змея, но их увесистые дубины раскалывались в щепы.

Гаки смекнул, что сражаться с таким чудищем дубинками, пускай даже окованными, — пропащее дело и взялся за меч. Но и меч, уж на что крепкий, только слегка царапнул змея и переломился. От этой царапины змей взревел во второй раз, а когда кто-то из пастухов саданул его по уху, — в третий. На этом удачи нападающих и кончились. Чудище совсем осатанело, оно металось так, что крушило и давило все подчистую.

Уцелели только трое пастухов — их спасли трещины в стенах пещеры. Этим троим удалось живыми выбраться наружу. Но один испустил дух у самого выхода из пещеры, другой — по дороге в деревню, а третий, единственный из ста трех храбрецов, которые двинулись во главе с Гаки на змея, весь израненный, дотащился до боярской крепости и принес страшную весть.

Да, страшнее и не придумаешь. Погибли сто два пастуха — цвет и гордость деревни Петухи.

— Хорошо еще, что в пещере тесно и он не мог разинуть пасть вовсю, — объяснял раненый любопытным, — а не то бы и мне нипочем не уцелеть. Чешуя у него — что броня. Я пырнул ножом, лезвие враз погнулось. Во, глядите! — И он показывал свой нож, не переставая стонать да охать. — Ох, настала погибель наша!

— Вот что бывает, когда верховодит пастух! — Воскликнул главный дровосек Колун. — Виданное ли дело? Загнать в пещеру весь отряд! Кабы этот Гаки остался в живых, его бы за такое повесить мало! Я бы на его месте...

— А кто тебе мешает? Бери своих дровосеков и отправляйся! — подзадорил его Зверобой. — Или, небось, страшно?

— Это кому страшно? — раскипятился Колун.

— Пока у меня в руках топор, мне ничего не страшно!

— Змей-то о трех головах! — предостерегающе сказал раненый пастух.

— Тебе это, небось, со страху померещилось. Да коли и так — что с того? Голова на шее сидит, а шею и отрубить можно! — храбрился Колун.

— Да чешуя-то на нем непробиваемая! — Возразил раненый еле слышно — он очень ослабел. — Держи ухо востро.

Но у Колуна другое было на уме.

— Ты мне лучше вот что скажи, — спросил он пастуха, — глаза у змея есть или нет?

— Я только один глаз видел, — из последних сил проговорил раненый. — Сверкает, будто раскаленный уголь, потому его и видно было.

— Это все, что я хотел узнать! — Колун повернулся к односельчанам и решительным тоном произнес: — Люди! Ступайте теперь спать, а назавтра, чуть свет, чтобы все дровосеки, до одного, с топорами были на этом самом месте. И кто-нибудь пусть захватит тростинку и меру горького перца. Все понятно?

— Понятно! — ответили дровосеки.

— Тогда — по домам! — Колун поклонился боярину, потом народу и громко, чтобы все слышали, повторил: — По домам! И помните, завтра, еще до того, как солнце выглянет из-за гор, змеева туша будет лежать на этом самом месте! Или пусть разразит меня гром!

Глава четвертая

ПРОТИВ ЗМЕЯ ИДЕТ КОЛУН

На другой день, затемно, к главным воротам крепости собрался народ. Еще никогда в жизни не вставал боярин в такую рань, да, видно, и ему не спалось этой ночью — даром, что Колун страшной клятвой поклялся одолеть змея. Темнее тучи взобрался Калота на сторожевую башню и вместе со своей свитой стал дожидаться, что будет дальше.

Последним явился сам Колун. Не было при нем ни меча, ни ножа, только тяжеленный топор блестел за поясом. Идет, плечами поигрывает, за спиной бурка развевается из рысьей шкуры. Остановился главный дровосек и зычно, на всю округу, скомандовал:

— Дровосеки, ко мне!

А когда товарищи обступили его, спросил:

— Топоры у всех с собой?

— У всех! У всех! — ответили дровосеки.

— Поднять топоры! Дровосеки повиновались.

— Матушки! — ахнула толпа. — Лес целый!

— А тростинка у кого? — спросил Колун.

— Вот она! — ответил дровосек по прозвищу Заячья Губа. — И тростинка, и мера перца — все, как ты наказывал.

В толпе засмеялись.

— Пускай дураки гогочут! — презрительно обронил Колун. — А вы, дровосеки, слушайте меня. Я придумал, как одолеть змея. Все знают, где пещера?

— Знаем, знаем!

— А орешник у пещеры знаете?

— Знаем, знаем!

— Тогда слушайте мой приказ! Вы все засядете в орешнике — держите топоры наготове и — ни гугу. Ты, Заячья Губа, подкрадешься к пещере сверху, ляжешь у самого края, наберешь перца в тростинку и — жди... Ну, а я, — продолжал объяснять Колун, — притаюсь у входа в пещеру и зареву по-ослиному. У змея, небось, со вчерашнего уже брюхо подвело с голодухи. Как заслышит ослиный рев, ясное дело, выползет наружу. Только он высунется, тут Заячъя Губа и дунет ему перцем в глаз... Понятно?

— Как не понять! — обрадовались дровосеки. — Перец кого хошь ослепит...

— Змея перцем ослепить удумали! — хохотали в толпе.

— Да, ослепить! — упорствовал Колун. — Хоть не надолго, а змей ослепнет. Вот тут-то мы ему и покажем, что пастух — это одно, а дровосек — совсем другое!

— Совсем другое! — закричали дровосеки.

— Глядите! — Колун выхватил у Заячьей Губы тростинку и всыпал в нее немного перца. Никто и опомниться не успел, как он направил на дровосеков тростинку и дунул. Что тут сделалось! Одни закашлялись, другие расчихались, и все глаза трут и слезы проливают. Только и слышно:

— Ой, ослеп!

— Ой, ничего не вижу!

— Воды! — Дайте воды!

— Вот что такое перец! Настоящее боевое оружие! Нет, не поздоровится змею! — бахвалился Колун. — А теперь несите воды, спасайте дровосеков.

— Марш за водой, Бранко! — приказал Калота стражнику и со злостью посмотрел на своих военачальников — почему, мол, не додумались до такого оружия?

После того, как дровосеки очухались, Колун посмотрел на небо, видит — пора выступать.

— Смир-но! — гаркнул он. Дровосеки окаменели.

— Топоры на пле-чо! Запевалы, вперед! К пещере змея шагом марш!

Дровосеки выполнили команду так быстро и точно, что Калоту даже всего передернуло. Зверем посмотрел он на своих военачальников, что-то пробурчал себе под нос, а что пробурчал, никто не разобрал, да и разбирать было некогда — дровосеки дружно грянули песню.

Ветер свищет, речка плещет.

Ветер свищет, речка плещет.

То не ветер, то не ветер —

свищут камни, топорища!

То не речка, то не речка —

то мечи на солнце блещут!

Враг уж смазывает пятки —

удирает без оглядки!

Кукурузные початки

тучей вслед ему летят.

Помни битву, супостат!

Тра-та-та-та, тра-та-та-там!

Тра-та-та-та, тра-та-та-там!

— Видали? — сказал Гузка со сторожевой башни. — Эти будут драться по-умному, а не тяп-ляп, как иные-прочие.

В толпе помалкивали. Только Зверобой — видно, зависть укусила — обратился к боярину:

— По моему разумению, зачем ослеплять змея перцем, коли стрелой это верней будет?

— Стрела может и не попасть! — вмешался дед Варадин. Он терпеть не мог Зверобоя с той самой поры, как вытащил ему из ноги стрелу, а Зверобой ничем не расплатился за услугу. — Стрела может и не попасть! — повторил он.

— Это смотря кто стрелять будет, — ответил главный охотник. — Моя стрела не пролетит мимо цели.

— А чем плох перец-то? — спросил Калота, которому хитроумный замысел Колуна пришелся по душе.

— Да ведь от перца у змея только слезы прольются, а ослепнуть — он нипочем не ослепнет, — твердил свое Зверобой.

— То-то и оно, что слезы. Из-за слез он ничего и не увидит, — настаивал Калота.

— Куда там, одно другому не помеха! — не уступал Зверобой, откуда только смелости набрался перечить боярину.

— Да как же он будет видеть, ежели у него слезы ручьем потекут! На что хошь спорю — ослепнет! — поддержал боярина Варадин.

Мало-помалу в спор втянулись все, кто был у крепостных ворот. Одни кричали, будто слезы змею — тьфу, другие — что совсем наоборот. Каждый уперся на своем, люди уже не кричали — вопили, размахивали руками, а там заработали и кулаки. Одним словом, началась катавасия.

— Тихо вы, олухи безмозглые! — гневно рявкнул боярин. — Bаше дело — помалкивать, старейшины без вас во всем разберутся. Для того они и старейшины. Ну-ка, советники мои, пораскиньте мозгами и скажите — может змей видеть, ежели у него слезы польются?

Не успели старейшины рта раскрыть, как раздался ужасный рев.

Люди совсем оробели, прижались друг к дружке, озираются. Боярин, старейшины и военачальники попрятались кто куда, уши заткнули, глаза зажмурили. А змей все сильней ревет, будто с него живьем шкуру сдирают.

Только на поверку все вышло куда-куда страшнее. Не змей, а славные дровосеки погибали лютой смертью!

Что же это? Замысел Колуна плох оказался, либо дрогнула, его дружина? Ни то, ни другое. Дровосеки были люди отчаянные, а замысел их воеводы хитер. И все бы обошлось как по-писаному, если бы в решающую минуту не сплоховал дровосек по прозвищу Заячья Губа.

По уговору ему следовало дожидаться змея над самым выходом из пещеры и оттуда дунуть перцем в единственный глаз чудища. Хорошо. Только когда змей заслышал ослиный рев и высунул голову, у Заячьей Губы руки-ноги затряслись, и перец попал змею не в глаз, а в нос, в огромные его ноздрищи! Что тут сталось! Змей зашатался, чихнул, и всех, кто залег в засаде, подхватило ветром и отбросило к обрыву.

Змей чихнул еще раз, потом еще, так что в пропасть рухнули даже те, кто спрятался за валунами. Деревья, камни, люди, топоры — все смешалось в одну лавину. А змей продолжал чихать, реветь и в ярости дробить хвостом скалы.

Колун и тут не растерялся. С горсткой уцелевших храбрецов он пробрался снова к пещере, чтобы сразить змея или с оружием в руках пасть в бою. Новый вихрь отшвырнул дровосеков назад. Они поняли, что все их усилия напрасны, и отступили на ближнюю поляну. Там уже собрались все, кто остался в живых. При виде Заячьей Губы Колун так и затрясся от злобы.

— Трус! — закричал он. — Размазня! Предатель! Убью! На куски разрублю!

— Я... я... п-промахнулся... — оправдывался тот.

— Брось, — уговаривали своего вожака дровосеки. — Пускай живет! Пускай позором расплачивается за свою трусость. Эта плата подороже, чем смерть!

— А мне-то как теперь быть? — сокрушался Колун. — Как снести насмешки Зверобоя?

— Скажи спасибо, что змей чихнул и нас отбросило от пещеры, не то — верная бы гибель, — утешал Колуна молодой дровосек со сломанной рукой.

— А мне вот усы оторвало. Начисто. Как сбрило. Видали? Будь он трижды проклят, этот змей! — горевал об усах другой дровосек и, видно, не замечал, что ранен в голову.

— Усы-то отрастут. А вот змея врасплох застать нам уже не удастся! — не успокаивался Колун. — Никогда! Ох, и поиздевается надо мной Зверобой! Нет, уж лучше смерть! Зарубите меня!

— Чем друг дружку рубить, лучше Зверобою башку снести, коли посмеет насмешки строить, — сказал дровосек со сломанной рукой.

Колун подумал немного и согласился:

— Твоя правда. Пожалуй, это куда лучше. — Глаза его мрачно сверкнули, он топнул ногой и скомандовал: — вперед, домой, шагом марш!

Близился полдень, когда дровосеки подошли к деревне Петухи. Идут — кто хромает, кто стонет, кто охает. Впереди шагал Колун в разодранной до пояса рубахе, весь в синяках и кровоподтеках, зато взгляд непокорный, голова гордо поднята. У крепостных ворот ратники остановились.

Боярин по их виду понял, что произошло, и ну ругаться:

— Скоты! Негодяи! Удрали! Что, струсил, Колун-хвастун?

— Не удрали мы, твоя милость, — попытался втолковать ему Колун. — Сдуло нас, точно ураган налетел.

— А ума не хватило набить в карманы камней, чтобы вас не сдувало? Похвалялись еще — мол, дровосеки похитрей пастухов будут! — не унимался Калота.

— Пошел бы ты сам на змея, твоя милость! У тебя вон, небось, войско есть, стражники да слуги, — сказал Колун, дерзко глядя на боярина и сжимая в руке топор.

— А крепость, болван? — ехидно спросил Калота. — Кто будет крепость мою оборонять от таких вот, как ты, ежели я поведу войско и слуг на змея?

— Давно бы нам снести эту проклятую крепость, обрушить тебе на голову! — Колун погрозил боярину топором. — Давно бы!

— Бунтовщик! Вяжите его! — завопил Калота.

Стражники кинулись к Колуну, но дровосеки стеной загородили его — было ясно, что они не дадут своего вожака в обиду.

Хитрый Гузка шепнул Калоте:

— Что ты, боярин! Не зли мужиков, они теперь и так не в себе, того и гляди бунт поднимут. Ты уж помягче пока...

— Ах, так! — Калота даже позеленел от злости. — Ну, тогда мне тут делать больше нечего. Пускай мужики сами выпутываются, как знают. Пускай попробуют прожить без боярина, твари неблагодарные!

Гузка делал ему знаки, чтобы говорил потише, но боярин ничего не хотел замечать.

— Скатертью дорожка! Больно ты нам нужен! — загудела толпа.

И Калота ушел. Военачальники последовали за ним, а старейшины, по совету все того же Гузки, остались наблюдать за ходом событий.

Шум у крепостных ворот стоял громче прежнего.

— Боярин засел в крепости, ему все трын-трава! — кричал Козел. — Он там не один год отсиживаться может. Небось, подвалы ломятся от запасов. И вяленое мясо, и зерно, и вино — всего напасено вдоволь. А вот нам как быть, коли змей сюда двинется? Куда прятаться?

— Подадимся в горы, — сказал молодой дровосек со сломанной рукой.

— Куда это? К орлам поближе? А воду где брать будем? А хлеб? — огрызнулся Двухбородый. — Ну уж нет! Либо мы, либо змей!

— Давайте подожжем лес, — предложил кто-то. — Змею деваться некуда — он и окочурится.

— А мы, углежоги, что делать будем, ежели весь лес сгорит? — вмешался в спор черный, как арап, старик-углежог.

— А мы, охотники?

— Козопасы тоже не согласны! Козу золой не прокормишь!

— Давайте завалим пещеру камнями и замажем глиной, — подал голос каменщик. — Змей и сдохнет.

— Да он своим хвостищем как махнет разок — скалы рушит, а ты замуровать его надумал! — закричали дровосеки.

— Тихо вы! — прервал их спор Гузка. — Боярский совет решил пойти со змеем на мировую.

— На мировую?! — удивился народ.

— Да, на мировую, — повторил Гузка. — Больше нам ничего не остается... Будем платить ему дань. Одну козу из каждых десяти, одну корову их каждых двадцати... Как боярину!

— Выходит, нам теперь вместо одного боярина двух кормить придется! — возмутился Колун.

— Скажи лучше — двух чудищ, — поддал жару Козел.

В толпе опять поднялся ропот. Тут выскочил вперед Зверобой, замахал своей лисьей шапкой и закричал во все горло, чтобы и старейшинам с боярином слышно было:

— Люди! Чем лес сжигать, лучше пойти на мировую со змеем. Это говорю вам я, Зверобой. А у меня на теле от кабаньих клыков десяток ран, от волчьих столько же, да и от медвежьих не меньше...

— Хоть бы они тебя совсем задрали! — обозлился Козел. — Это ты к боярину подъезжаешь, чтобы тебя начальником над стрелками поставил. А о том не думаешь, где нам столько коз да коров набрать, чтобы обоих змеев прокормить!

Козел, конечно, верно сказал, да только охотники все, как один, поддержали Зверобоя, а Гузке того и надо было.

— Вот это умные речи! — вновь раздался его голос. — Теперь поскорее послать к змею гонца, спросить, согласен ли он и дело с концом. Будем жить да поживать в мире и счастье.

— Кто пойдет? — Варадин обвел толпу взглядом.

Все молчат, как воды в рот набрали. Кто к змею идти боится, а кто не согласен на мировую.

— Кто пойдет? — спросил Гузка.

— Пускай кто-нибудь из старейшин, — отозвался Двухбородый, а сам односельчанам подмигнул. — Они поумней нас, им и идти!

— Для этого дела ума не требуется. Были бы ноги да здоровая глотка. Чтобы змей издалека услыхал. Вон у Волопаса зычный голосище, пускай он и пойдет, — предложил Гузка.

Народ расступился, и перед всеми предстал парень с короткой толстой шеей и туповатым лицом.

— Ну-ка, крикни, — приказал Гузка. — Послушаем, мастер ты кричать или нет.

— Э-ге-ге-гей! — без долгих уговоров заревел Волопас. И еще: — Э-ге-ге-гей! — хотя и с первого раза все поняли, что другой такой глотки не сыскать в целой округе.

— Хватит, хватит! — взмолился Гузка и заткнул уши. — Ступай поскорее к змею и спроси, согласится ли он с нами на мировую. Только смотри, в пещеру не ходи. Ступай на другую сторону ущелья и влезь на скалы. Оттуда и кричи. Спроси, какой дани он с нас потребует. Понял?

— Ага! — кивнул Волопас, подвязал покрепче свои царвули и с важным видом зашагал к ущелью вести переговоры с чудищем.

Глава пятая

ПЕРЕГОВОРЫ СО ЗМЕЕМ.

ПОЧЕМУ БЫЛО РЕШЕНО ПРОДОЛЖАТЬ ВОЙНУ

Волопас исполнил все в точности, как приказал ему Гузка. Перешел реку, которая текла по дну ущелья, и взобрался на скалы, что высились как раз против пещеры. Оттуда пещеру хорошо было видно, к тому же там было совсем безопасно.

Горластый парень выбрал самый высокий утес, вскарабкался на него, да как заорет:

— Э-ге-ге-гей! Змей, слышишь меня, да?

— Да-а! — откликнулось эхо.

А Волопас решил, что это сам змей ему отвечает.

— Боярин и старейшины желают знать, — продолжал дурень, — согласен ты на мировую, коли мы будем платить тебе дань?!

— Да-а!

Волопас обрадовался.

— Какую ты хочешь дань? Может, пригнать тебе коз?

— Ко-оз! — ответило эхо.

— А коней?

— Не-ет!

«Ишь ты, привередничает! Коней, вишь, ему не надо, а у купца осла да верблюда за милую душу слопал», — подумал Волопас.

— Тебе, небось, теляток надо?

— Да-а!

«Губа не дура! Понимает, что сладко, чудище проклятое», — размышляет Волопас.

Потом набрал побольше воздуху и задал новый вопрос:

— Сколыко голов тебе надобно в день? Говори!

— Ри-и! — откликнулось эхо.

«По три в день?! — ужаснулся Волопас. — Матушки мои! Волов бы ему старых скормить, чтоб подавился, так нет — ему телят подавай».

— А кого тебе — тельца или телицу?

В ответ дурню послышалось «девицу». Как услышал это Волопас, выпучил глаза, схватился за голову.

«Девицу?! Да мыслимое ли дело девицу отдавать змею на съедение? Может, я ослышался? Спрошу-ка еще раз».

— Тебе, и вправду девицу подавай?

— Дава-ай! — ответило эхо.

«Пропади ты пропадом, чудище проклятое! — ругнулся про себя Волопас. — Я еще в жизни ни на одну девушку взглянуть не посмел, а он ими обедать собирается».

— Эй, змей! Мы тебе вместо девицы по две телицы давать будем. Согласен, нет? — крикнул Волопас.

Видно, не так уж он глуп был, как казался. Только в ответ, конечно, прозвучало:

— Не-ет!

Тогда Волопас пустился на хитрость:

— Может, ты лучше старейшин наших слопаешь? Они жирные. Каков будет твой ответ?

— Не-ет!

«Вот обжора окаянный, знает, небось, что у старейшин мясо старое, жилистое, а у девушек — нежное. Чтоб тебе сдохнуть!»

Волопас, хоть и дурачок был, сердце у него было доброе. Всю обратную дорогу он думал, как быть, а потом махнул рукой: «Перескажу старейшинам, что ответил змей, пускай сами решают, что делать. Значит, так...»

Парень остановился и стал пальцы загибать, чтобы не сбиться.

— Значит, так... Одну козу, трех телят и одну девушку... Каждый день! Вот беда!

Узнав, что змей требует каждый день на обед козу, трех телят и одну девушку, крестьяне всполошились. Опять сбежались к крепостным воротам, снова — крик, спор.

— Девушек — ни за что! — заявил Козел. — Даже в кабале у твердолобых мы не терпели такого, чтобы девушек в жертву приносить.

— Телята, козы — так и быть, но девушек — нет! — сказал молодой дровосек со сломанной рукой. — Где мы возьмем ему столько девушек? У нас в Петухах и без того девушек мало, нашим парням приходится умыкать невест из соседних деревень.

— Змей и вправду девушек требует? — уж в который раз спрашивал Гузка злосчастного Волопаса.

— Разрази меня гром, коли я не слышал этого своими ушами! — уж в который раз клялся дурень. — Спрашиваю его, кого, мол, тебе надо — тельца или телицу, а он в ответ одно долбит: девицу да девицу.

— Разве змей по-человечьи говорить умеет? — удивился Панакуди, но тут Калота из окна своего замка прикрикнул на него:

— Да он своими ушами слышал! И не одним ухом, а двумя... Ведь двумя, верно? — обратился он к Волопасу. — Ты обоими ушами слышал?

— Обоими, обоими! — подтвердил парень. Но Панакуди все еще сомневался.

— Да у тебя, небось, уши не мытые, — сказал он.

Калота опять оборвал старика:

— Это не помеха! По себе знаю! — А потом крикнул народу: — Слово за вами, мужики! Думайте и решайте. У меня в замке ни одной девушки нет.

— А дочка твоя, боярышня Анна-Мария-Лизекалота? — напомнил Колун.

— Она уже сосватана за боярина из Нижнего Брода и в счет не идет! — ответил Калота со злобой.

— Опять изворачивается! — в толпе зашушукались, зароптали, только в открытую возразить боярину никто не посмел. Один Двухбородый трижды ругнулся:

— Кабан толстобрюхий! Кабан толстобрюхий, кабан толстобрюхий!

— А ну, утихомирьте-ка их! Распустили языки, — приказал Калота стражникам.

И хотя Гузка подавал ему знаки — мол, не суйся, твоя милость, я уж как-нибудь уломаю мужиков, — боярин еще долго не унимался.

А когда тишина, наконец, восстановилась, вперед выступил Панакуди.

— Предлагаю перегородить реку. Вода подымется и затопит змея.

— Не годится, — ответил Калота. — Не годится! Если запрудить реку, что станет с моими мельницами? Вам самим негде будет пшеницу молоть. С голоду околеете. Не понимаете, что ли?

— Была б пшеница, она и немолотая хороша, — вари да ешь. Пшеницы не будет — желудями прокормимся! — раздалось в ответ.

Но Калота и тут нашел увертку.

— Вы еще, того и гляди, сено жрать начнете! Нет, не позволю. Чтобы потом не говорили, будто при боярине Калоте люди желудями кормились, как дикие свиньи.

— Лучше смерть от змея принять! — поддакнул боярину Гузка.

— Ясное дело, лучше! — подхватили остальные старейшины, — Губить мельницы нельзя!

— Оттого у них о мельницах забота, что там денежки боярина Калоты! — выкрикнул Панакуди под смех толпы.

— Что? Что ты там сказал про Калоту? Боярин обвел всех грозным взглядом. Смех разом прекратился.

— Не про Калоту, а про охоту, твоя милость, — ловко увильнул Панакуди.

— Какую охоту?

— Да на зайцев. Любил я в молодости на зайцев охотиться.

— Кривишь душой, Панакуди, — укорил его Колун.

— Не душой кривлю, а языком мелю, — ответил Панакуди. — Что еще делать остается?

— Думать, как беде помочь! У всех у нас девицы есть — либо дочери, либо невесты...

— Так защищайте их, на то вы и мужики! Слова Панакуди приободрили крестьян:

— Не отдадим змею девушек!

— Лучше пойдем на него войной!

— Как нам без жен на свете жить!

— Кто нам детей будет рожать?

— Кто будет в поле жать?

— Кто прясть будет?

— Огороды копать?

— Кто будет нас утром обувать, вечером разувать?

— Кто будет на стол подавать?

— Пол подметать?

— Белье стирать?

Вопросы сыпались градом, а под конец крестьяне, как один, объявили:

— Не-ет! Не отдадим змею девушек! Не отдадим!

— Опомнитесь! Это значит снова со змеем воевать! — старался перекричать всех Гузка.

Но крестьяне не отступались:

— Девушек не тронь! Война — так война!

— Ну, дело ваше! — махнул Калота рукой. — Воюйте, коли есть охота. Кто поведет вас в бой?

Крестьяне переглянулись. Один глаза опустил, другой назад попятился...

— Видать, желающих нету? — спросил Гузка насмешливо, — вчера каждый домогался, чтобы быть первым, а нынче?..

— Я уж попытал счастья! — сказал Колун и рванул с себя рубаху, чтобы все увидели кровавые раны.

— Где Зверобой? Где главный охотник? — крикнул Козел. — Ведь он хотел пойти на змея?

— Зверобой! Где Зверобой! Найти Зверобоя! — раздались голоса.

— Зве-ро-бой! Зве-ро-бой! — закричала толпа хором.

Где был главный охотник — за чужими спинами прятался или отсиживался в какой-нибудь хижине по соседству — неизвестно, только вдруг он растолкал народ и объявил:

— Здесь я!

— Поведешь своих охотников на змея? — спросил Гузка.

Зверебой подумал немного, потом тряхнул головой и произнес дважды:

— Поведу!.. Поведу! — И добавил: — Только есть два условия. Коли вернусь живым, будете меня кормить и поить да с ног до головы одевать до самой моей смерти. Это первое... И второе: в награду за то, что я спасу девушек, двух отдадите мне, одну — в жены, другую — жене в прислужницы.

Как услышали такое крестьяне, нахмурились, а девушки наоборот — сбились в кружок, смеются, перешептываются. Потом вышла вперед Джонда, самая статная да пригожая девушка во всей деревне, и сказала:

— Что ж, мы, девушки, согласны! Только ты, Зверобой, должен обеим избранницам принести по ожерелью.

— Да хоть по три ожерелья! — бахвалился главный охотник. — И не только им всем девушкам деревни Петухи!

— Погоди, храбрый Зверобой, не торопись, прежде выслушай до конца, — сказала Джонда. — Не простые ожерелья, из ракушек либо желудей, а из когтей чудища. Воротишься с такими ожерельями — выбирай любую из нас. Каждая согласится стать тебе женой иль жене твоей — прислужницей.

— Умница, девушка, — похвалил ее Панакуди, а толпа одобрительно зашумела.

— По рукам! — согласился Зверобой. — Будут вам ожерелья из когтей змея.

Потом скомандовал товарищам:

— Охотники, ко мне!

Глава шестая

ПОХОД ЗВЕРОБОЯ КАК ОН НАЧАЛСЯ...

Все расступились, чтобы пропустить охотников, и перед Зверобоем выстроилась сотня храбрецов — все с колчанами и кривыми ножами у пояса, с луками, в шапках из звериных шкур.

— Клещи захватите! — распорядился главный охотник. — Чтобы было чем змеевы когти выдирать. Да шнурок не забудьте — когти нанизывать. Я обещал всем девушкам деревни по три ожерелья из когтей змея!

— А хватит у него когтей на всех? — спросил один из охотников.

— Не хватит когтей — из зубов ожерелья наделаем! — сердито ответил Зверобой.

— Слава Зверобою! Слава! — закричали и Калота, и Варадин, и Кутура, и все боярские военачальники.

А крестьяне только слушали да головами качали. Один лишь дед Панакуди не стерпел.

— Хвали сон, когда сбудется! — сказал он.

Зверобой, конечно, на такие пустяки и внимания не обратил. Он отдавал приказания, распоряжения, проверял, готов ли его отряд к бою.

Охотники проходили перед ним, а он осматривал луки, ножи, стрелы, пробовал, крепки ли ремни, глядел, довольно ли сала и овсяных лепешек в торбах. Если все в порядке, хвалил — мол, молодчина, проходи! А коли нет — отчитывал:

— Оперение у стрел сменить!

— Острия наточить!

— Почему стрелы ореховые? Кизиловыми заменить!

Негодные стрелы тут же — раз — и пополам.

— Почему наконечник ржавый? Болван! На точильном камне продраить! И в другой раз — запомни — стрелы медвежьим жиром смазывать.

И так, пока друг за дружкой все войско перед ним не прошло. Пора было строиться.

— Стано-вись! — гаркнул Зверобой.

Не успело эхо отозваться, как охотники уже построились, будто по ниточке.

— Руку на колчан кла-ди!

И эту команду также выполнили без сучка, без задоринки.

— Стрелу выни-май!

Раздался свист — фьютъ! — и у каждого в руке появилась стрела.

— Тетиву натя-ни!

Охотники нацелили луки, готовые по первому знаку Зверобоя пустить, куда надо, свои стрелы.

— Смир-но!

Охотники замерли. Крестьяне стоят — обомлели, сроду такого видеть не доводилось. А Зверобой твердым шагом подошел к боярину, поднял меч над головой и возвестил:

— Главный охотник имеет честь доложить твоей милости, что дружина готова сразиться со змеем во славу твоего боярского имени!

— Ах, подлец! — зашушукались в толпе. — Подмазывается к Калоте.

А польщенный боярин расплылся в улыбке.

— Вперед! — крикнул он. — На змея! — И тоже выхватил из ножен свой меч.

— У-лю-лю! — раздался в ответ боевой клич охотников.

— Шагом марш! — прозвучала команда. Охотничья дружина зашагала вслед за своим предводителем, и снова грянул боевой марш:

Ветер свищет, речка плещет.

Ветер свищет, речка плещет.

То не ветер, то не ветер —

свищут камни, топорища!

То не речка, то не речка —

то мечи на солнце блещут!

Враг уж смазывает пятки —

удирает без оглядки!

Кукурузные початки

тучей вслед ему летят.

Помни битву, супостат!

Только вместо припева : «Тра-та-та-та, тра-та-та-там», охотники улюлюкали:

У-лю-лю-лю,

У-лю-лю-лю!

С этого и начался поход Зверобоя, доблестного предводителя охотников, на теле которого было десять ран от кабаньих клыков, столько же от волчьих, да от медвежьих не меньше.

Глава седьмая

КАК ПРОХОДИЛ И, ГЛАВНОЕ, ЧЕМ ЗАКОНЧИЛСЯ ПОХОД ЗВЕРОБОЯ

Охотничья дружина шла прямиком через лес, только не к пещере змея, а к скалам, что на другой стороне ущелья. За охотниками следом потянулись толпой козопасы, дровосеки, рыбаки, даже старики и дети. Всем хотелось посмотреть, что будет.

— Эй, Зверобой, пещера-то вовсе не в той стороне! — обратился к главному охотнику пожилой козопас.

— Во-первых, я тебе не Зверобой, а воевода. А что до пещеры, так это не твоего ума дело, на то есть воевода и военный совет!

Козопас умолк, но Зверобой уже не мог остановиться:

— Отвечай «так точно, воевода!» — приказал он.

— Так точно, воевода, — покорно повторил козопас.

— Это тебе не коз пасти! — не унимался Зверобой. — С охотником разговариваешь!

После этого небольшого столкновения поход дружины к скалам, что высились против пещеры, проходил без помех.

С этого самого места Волопас вел утром переговоры с чудищем.

— Готовьсь! — скомандовал Зверобой, как только завидел вход в пещеру. — За-лечь!

Охотники залегли.

Сам Зверобой остался стоять. Сдвинул набекрень свою лохматую лисью шапку и важно огляделся. Смотрит — неподалеку столпились зеваки, сочувствующие, гомонят вовсю. Зверобой даже рот разинул от удивления — их было куда больше его собственной рати. А по дорожкам и тропинкам все прибывали новые. Он протер глаза, потом зажмурился, потом снова вытаращился, хотел было обругать их, да прикусил язык. Смекнул Зверобой, что настал для него счастливый час: да поведи он за собой не только охотников, а всю эту толпу, быть ему первым из первых во всей округе! Разве посмеет кто тягаться со славным героем, победителем страшного чудища?

Он снова зажмурился, перевел дух и произнес негромко, зато внушительно:

— Люди! Коли хотите разделить с нами радость победы, разрешаю вам. Только чур, слушать мою команду и все исполнять в точности. Тогда и праздновать вместе будем... Копьеносцы, будьте наготове! Дровосеки и рыбаки — в засаду! Детям залечь в кустарнике! Старикам забраться на деревья! Трубач, труби!

Все стали по местам. Раздались звуки боевого рога, они вызывали невидимого врага на бой.

— В пещеру цель-ся! — отдал Зверобой последнюю команду охотникам.

Сотня, а то и больше исправно отточенных, смазанных медвежьим жиром стрел нацелились на пещеру.

Время шло. Раз десять повторило эхо приказ главного охотника и смолкло, а чудище все не показывалось. Охотники стоят — луки натянуты, сколько хватает сил. А ведь каждому известно, как туги луки из кизилового дерева, да вдобавок хорошо высушенного. Только змей все не вылезал и не вылезал из своего логова.

-Долго нам дожидаться? — не выдержал, наконец, охотник с выгоревшими бровями.

— Глупые вопросы прекратить! — рявкнул Зверобой. — Рано или поздно чудище высунется.

Солнце покатилось к закату, тени от копий стали вдвое длиннее самих копий, а змей все не показывался.

— Зря только глаза таращим. Нету там никакого змея! — снова подал голос охотник с выгоревшими бровями.

— Враг испугался, потому и не вылезает, — объяснил Зверобой.

— Да он, может, и вовсе не вылезет, — сказал Колун, который, пересилив стыд, тоже притащился сюда.

— Верные слова! Змей будет отлеживаться себе в пещере, а нам что — так и держать луки наготове? — спросил кто-то из охотников.

— Ну, ладно, — с неохотой согласился Зверобой. — Так и быть, опустите луки. Только как же нам быть дальше? Что скажете?

— Я думал, все по-иному будет, — первым заговорил Колун. — Накинемся все разом на чудище, кто с топором, кто с луком либо с дубиной, и вышибем из него дух... А мы застряли тут и ни тпру ни ну...

— Сразу видно неуча-дровосека! — разозлился Зверобой. — Ничегошеньки в ратном деле не смыслит, а туда же лезет... Послушать — так уши вянут. Кто же теперь топорами да дубинами воюет? Так дикари воевали, пока стрел не придумали.

— Известное дело! — поддакнули охотники.

— Стрела — оружие непобедимое. Только надо знать, как с этим оружием обращаться. Я вот раз выстрелил в кабана, — бахвалился главный охотник, — и что ты думаешь? Стрела вошла в пятачок, а вышла из хвоста! Так я кабана на этом вертеле и испек...

— Одно дело — кабан, другое — змей, — возразил дровосек со сломанной рукой. — Кто-кто, а уж я-то знаю, с чем его едят.

— Да, вы, дровосеки, его поперчить пробовали, да переперчили! — съязвил Зверобой.

— Эй, хватит вам спорить курам на смех! — сказал один козопас. — Хотите, я выманю змея из пещеры, коли за этим дело стало?

— А что, выманивай! — согласился Зверобой.

Козопас встал на краю скалы и заблеял — жалобно так, точь-в-точь коза, у которой отняли козленка. Долго ему блеять не пришлось — донесся грохот и сиплый хрип, а потом из пещеры высунулась голова чудища.

— Вылезает! — завопил кто-то из копьеносцев и плюх со страху на землю.

— О, боги! — ужаснулся народ.

— Луки! Стрелы! живо! — крикнул Зверобой. — Стреляй!

Целая сотня охотников вмиг натянула тетивы своих луков, и сто стрел зажужжали, засвистели — полетели в чудище. Да только все до одной отскочили от его чешуи и попадали наземь — какая погнулась, какая и вовсе переломилась.

Козопас первым заметил это.

— Зря стараетесь, братцы! — крикнул он стрелкам. — Даром только добро переводите. Стрелы ваши ломаются об его броню, как соломинки.

— Броня, значит, — призадумался Зверобой. — Ежели чешуя у него, как броня — значит, надо с него чешую эту содрать.

Народ так и ахнул.

— Это как же? — спросил один из дровосеков. — Освежевать, что ль, хочешь змея?

— Зачем свежевать? Ошпарить его, и дело с концом! — ответил Зверобой, но, увидев, что никто его слов в толк не возьмет, принялся объяснять: — Ежели змея ошпарить, чешуя с него сама слезет. Стрелы тогда не будут отскакивать, и уж тут-то ему не сдобровать! Остается, значит, ошпарить змея, и все.

— Да как же мы его ошпарим-то, воевода? — спросил козопас. — Как цыпленка, что ль? Приказывай! Говори!

— Как? Да проще простого, — с важностью ответил Зверобой. — Женщины вскипятят сто котлов воды, мужчины перетаскают котлы к пещере, рыбаки накинут на змея сети, чтобы не уполз. Тогда мы окатим его кипятком и...

— И вот тебе пареный змей! — прыснул Колун. — Воевода нанижет его на стрелу, а мы испечем на костре. Что скажете, рыбаки?

— Можно! Отчего же, — отозвался главный рыбак. — Только прежде пусть воевода покажет, как змея в сеть поймать.

— Я охотник, а не рыбак! — рассердился Зверобой.

— Дурак ты, воевода, коли хочешь знать! — не сдержался тут козопас. — Дурак, каких свет не видывал. Змея ошпарить собрался! На костре зажарить! Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха! — покатились со смеху дровосеки, за ними копьеносцы и рыбаки, под конец захихикали исподтишка и охотники.

Хи-хи-хи! — заливались в кустах ребятишки.

— Хо-хо-хо! — гоготали на деревьях старики.

— Не сметь! — завизжал Зверобой, весь белый от злости, глаза выпучил. — Что? Не подчиняться? Бунтовать?

— А ну, Колун, вправь ему мозги! — крикнул главный рыбак.

— Охотники, ко мне! На помощь! — завопил Зверобой и выхватил меч, но вместо того, чтобы драться, бросился наутек, не переставая орать: — Бунтовщики! Бунт!

В эту самую минуту змей как заревет! Охотники решили, что он двинулся на них, и опрометью — за Зверобоем. На скалах остались только зеваки да сочувствующие, и Колун среди них.

— Э-эй! Куда? — кричал главный дровосек вслед Зверобою. — Забыл ожерелья-то! Э-эй!

Но главный охотник даже головы не повернул.

Никто в Петухах не ожидал, что поход Зверобоя окончится таким позором. Никто! Ни один человек. И меньше других боярин Калота. Он загодя велел натянуть на двух шестах баранью шкуру и нарисовать на ней стол, ложку да жирный бараний курдюк. Стол и ложка означали «добро пожаловатъ», а курдюк — «славные победители». Ведь когда в Петухах пировали победу, самый жирный бараний курдюк полагался самому храброму воину.

Двое парнишек держали на шестах шкуру, а позади толпились девушки с букетами цветов и женщины — они принесли кувшины с медовухой, чтобы усталым ратникам было чем утолить жажду. Были тут и седобородые старцы, и боярские советники, и даже сам боярин Калота — обрядился в праздничные доспехи, сияет, как масленый блин.

— Не видать? — то и дело спрашивал он дозорного на сторожевой башне.

— Нет, не видать... — отвечал дозорный.

— Расчехвостят чудище, как пить дать! — бодрился Калота. — Зверобой служил под моими знаменами. Ему ли не одолеть змея? Только где они так долго застряли?

— Может, свежуют змееву тушу? предположил Гузка.

— А зачем ее свежевать? — удивился Варадин.

— Да ведь змеево мясо, небось, не хуже медвежатины, — ответил Гузка. — Навялим целую гору да на базар свезем. За вяленую змеятину втридорога платить будут. А уж прославимся!

— Из шкуры нашьем царвулей, — сказал Варадин так, будто чудище уже лежало перед ним обезглавленное. — Царвули из змеевой кожи — шутка ли сказать!

— Почему царвули? — вмешался Кутура. — Лучше сапоги. Всю деревню в сапоги обуем.

— Ишь ты! Мужиков надумал в сапоги обувать! — Калота даже поперхнулся от возмущения. — Где это видано, чтобы мужики в сапогах щеголяли? Сапоги сошьем только для боярской рати.

— Известное дело, — поддакнули советники.

— А из чешуи, — распалился Калота, — щитов наготовим! Двести, триста щитов, а, может, и целую тысячу! Непробиваемых! Все соседние земли покорим — пусть дань платят. А на каждом щите будет выбита голова змея. Что скажете, старейшины? — И поглядел на своих советников — вот, мол, я какой хитрый да умный. Старейшины молча закивали — дескать, одобряем, твоя милость. Только Кутура снова сунулся с советами:

— Куда лучше набить шкуру змея соломой и сделать чучело. Погрузим чучело на телегу и поедем по белу свету.

— Это еще для чего? — удивился Гузка.

— Как, для чего? Да мы этим чучелом на весь мир страху нагоним! А со страху и покорятся нам. Глядишь, и дань платить станут... — доказывал Кутура. — Лопатами будем деньги загребать!

Калота сначала хмурился, но как услыхал про деньги, вся хмурь разом с него соскочила.

— Верно говоришь! — похвалил он Кутуру. — А еще — приятно, что люди, как завидят чучело, закричат: «Смотрите, покорители змея едут! Победители! Смотрите, какие они! Ой-ой-ой!»

— Ой-ой-ой! — раздалось вдруг сверху. — Ой-ой-ой!

Все задрали головы и увидели, что кричит дозорный на сторожевой башне, кричит и рукой в сторону пещеры указывает. А по дороге несется Зверобой.

В ту же самую минуту послышался рев — даже земля дрогнула.

— Что это? — закричал Калота. Хочет выхватить меч из ножен, да руки трясутся.

— Должно, змей, — проговорил Гузка.

— Пропали мы! Погибли! — зарыдали женщины, побросали кувшины с медовухой и бросились по домам.

— У-у, хвастуны! Трусы! Позор! — закричали крестьяне, увидев на дороге охотников, которые поспешали за своим предводителем.

— Как ты смел, прохвост ты эдакий! — напустился боярин на Зверобоя. — Все наши планы, все надежды1 насмарку...

— Без вины виноват, твоя милость! — оправдывался Зверобой, бросаясь в ноги боярину. — Это все рыбаки! Отказались ошпарить змея! А дровосеки и вовсе взбунтовались прямо у врага на виду. Вели покарать их страшной карой!

Опять эти дровосеки! Опять эти голодранцы! — заорал Калота и уже раскрыл рот, чтобы приказать страже связать дровосеков, да тут змей снова взревел — страшнее и громче прежнего. Значит, он приближался к Петухам.

Увидев, что дело дрянь, Калота прикусил язык. А толпа — в крик:

— Вызволи из беды, боярин ! Пошли на змея свое войско!

— Войско?! — сразу пришел в себя Калота. — А ежели вы1 бунтовать начнете? Могу я без войска остаться? Не-ет! Меня на эту удочку не поймаешь!

Тут вперед выступил Гузка и сказал:

— Слушайте меня, люди! Время дорого! Живо гоните сюда телят, соберите девушек! Заплатим дань змею, пока он сам за нею не пожаловал. По всему видать, проголодался он.

— Что там проголодался — он в лютой ярости! — крикнул Зверобой, рад-радешенек, что дешево отделался.

— Гузка дело говорит. Надо накормить змея. Эй вы там! — крикнул Калота присмиревшим крестьянам. — Скорее ведите десять коз!

— Только коз разве? — шепнул ему Гузка.

— И телят пяток, да пожирнее! — добавил Калота.

— А девушку, боярин? Забыл про девушку, — подсказал Варадин.

— И девушку тоже! — повелел Калота. — Бранко пустит в небо стрелу. На чей двор стрела упадет, оттуда и девушку возьмем.

— Помилуй, боярин! Как можно? — хором возразили Калоте старейшины. — Такое дело с бухты-барахты не решают. Надо хорошенько обмозговать.

Калота понял, что дал маху.

— Ладно, — согласился он. — Пастух пускай гонит к змею телят и коз, чтоб чудище поело и успокоилось, а мы пока обдумаем, как выбрать девушку. Ну, живей поворачивайтесь!

Немного погодя телята и козы затрусили по дороге к пещере. Потом они пропали из виду. Змей перестал реветь, и толпа с облегчением вздохнула.

— Слава богу! — воскликнул Гузка. — Чудище насытилось...

— Скажи лучше «слава телятам», — хмуро обронил Козел да тут же смолк — Зверобой пронзил его злобным взглядом, схватился за меч и завопил:

— Богохульник! Вот такие, как он, отказались исполнить мою команду, взбунтовались прямо на виду у врага! Такие, как он, помешали мне одолеть змея.

— Брось, — остановил его боярин. — Придет срок, они за это поплатятся. Пошли теперь обсудим на спокойствии, кого из девушек змею отдать.

Калота повернулся и зашагал к замку, старейшины и военачальники — за ним. Окованные ворота закрылись. Стелуд, Бранко и еще трое стражников скрестили копья — стоят, не шелохнутся, точно истуканы.

— Ну, змея накормили, теперь можно и по домам — утро вечера мудренее, — сказал дед Панакуди. — Новый день, новое счастье!

— Наше счастье — дождь да ненастье! — отозвалось разом несколько голосов. — Телят подавай, коз, девушек — вот и все наше счастье!

— Разой-дись! — рявкнул Стелуд, услыхав крамольные речи, глаза его угрожающе сверкнули из-под шлема. — Разой-дись!

Первым двинулся домой Панакуди, остальные — за ним. У крепостных ворот остались только стражники. Солнце спряталось за вершинами гор. На соломенные кровли деревни Петухи опустилась черная, зловещая ночь.

Только в замке горел свет. Боярский совет обдумывал важное решение.

Глава восьмая

В КРЕПОСТИ

Зал боярского совета помещался в самой середине замка. Он был большой и круглый, вокруг каменного стола стояли каменные скамьи, на которые садились советники боярина. Зал как зал — ничего особенного, если не считать входов. Один-то был обыкновенный, с обыкновенной дверью, а вот другой назывался длинным или еще страшным. Чтобы попасть через него в зал, надо было миновать девять подземелий, где были собраны все страсти и ужасы замка.

В одном, например, находилась псарня. Псов там была целая сотня, кровожадные, как волки, каждый ростом с теленка, на шее — железный ошейник, а на груди — шило острое, как кинжал. Осужденных на смерть бунтовщиков передавали псарям, которые травили их псами, и несчастные один за другим погибали мучительной смертью.

Другое подземелье называлось змеиным. Тут не было ни единого окошка и всегда стояла кромешная тьма. В случае надобности подземелье освещал и факелами.

Третье подземелье называлось морским — его можно было затоплять водой. Было еще подземелье оружейное, подземелье призраков. В подземелье страданий доживали свои дни узники — обросшие бородами, бледные, отощалые, живые мощи. У них уже не было сил кричать, они только тихонько стонали да позвякивали ржавыми цепями, которыми были прикованы к стене. В зале трофеев хранилось отбитое у неприятеля оружие. Там все было устроено так, чтобы каждый, кто приходил к боярину с намерением поспорить с ним, мог собственными глазами убедиться в его силе и могуществе, намотал бы себе на ус и сделался сговорчивым да покладистым.

Старейшины тоже были сговорчивыми да покладистыми. Когда они уселись в парадном зале боярского совета вокруг каменного стола, Калота повелел им высказать свое мнение. Те, понятно, мнутся, никто первым говорить не желает.

— Давайте решать, какую девушку отдадим змею, — торопил боярин. — Ну!

Кутура сделал вид, будто задумался и ничегошеньки не слышит. Варадин притворился, что его донимает кашель. А Гузка исподтишка на боярина поглядывает, ждет, куда ветер подует.

— Ну, старейшины! — в третий раз понукает Калота. — Чего молчите? Дождетесь, что змей сам явится сюда за девушкой!

— Все-таки... — отважился в конце-концов Кутура, — отчего бы и впрямь не послать против змея войско? Ежели на него нападут враз триста воинов, каждый в латах да с оружием, это будет...

— Чушь! — рявкнул боярин и топнул ногой. Золотые шпоры угрожающе звякнули. — Жертвовать охраной, когда можно поладить и миром? Вечно ты, Кутура, попадаешь пальцем в небо! Скажи лучше, какую девушку выбрать...

Боярин так посмотрел на Кутуру, что тот уж и не чаял, как вывернуться.

— Жребий, — предложил он. — Это будет самое справедливое.

— Опять глупость сморозил! Ха-ха-ха! — покатились со смеху старейшины.

— Ты понимаешь, что говоришь? — налетел на Кутуру Гузка. — В таком деле положиться на жребий! А ежели он, к примеру, твоей дочери выпадет? Значит, урон знатному старейшинскому роду? Разве это разумно?

— Разумней всего, — сказал Варадин, — выбрать девушку из такой семьи, где много дочерей.

— О какой семье речь ведешь? — Боярин так и выпучил на Варадина свои лягушачьи глазки.

— У кузнеца три дочери.

— Ни за что! — Кутура подскочил, точно ужаленный. — Ни за что!

— Потому что он тебе кум? — ехидно осведомился старейшина по имени Кукуда.

— Потому что он кузнец! — со злостью ответил Кутура. — А ежели мы обидим нашего единственного кузнеца, кто будет ковать топоры и мотыги? Наконечники для стрел? Мечи? Кто? Отвечай!

— Он прав! — поддержал его Калота. — Это нанесет урон нашему славному войску.

— У Зубодера тоже три дочери, — снова подал голос Варадин.

— Ну нет! — На этот раз подскочил сам Калота. — У Зубодера двоюродный брат — главный копъеносец в моем войске. Не хватало нам еще с военачальниками разругаться.

— Да, да, военачальников лучше не трогать, — поддакнул боярину Гузка. — Надо подумать... А что, если взять сироту безродную, без отца — матери? Некому будет убиваться, некому сердиться да обижаться. Верно? А не то ведь начнется морока — не приведи господи! Отцы и матери заголосят, братья да сестры рев подымут! А так — все обойдется без шума, кроме самой девушки и тревожиться-то будет некому.

— Да ей-то чего тревожиться? — подхватил Калота, которому предложение Гузки сразу пришлось по душе. — Чего ей тревожиться? Что на смерть идет? А будь она копьеносцем либо там стрелком, разве не пришлось бы на смерть идти? Не только пошла бы, да еще бы и «у-лю-лю» кричала. Разве не так? В конце-концов, двум смертям не бывать, а одной не миновать!

— Что верно, то верно! — хором поддакнули боярские советники.

— Каждый из нас готов умереть, — вставил Гузка. — Было бы за что.

— А вдруг, — заговорил Кутура, — змей потребует девицу из хорошего рода? Что тогда? Так и в сказках сказывается. Змею подавай не какую ни на есть девицу, а чтоб непременно богатую да родовитую.

— Коли о моей дочери речь, — забеспокоился Гузка, — то змей на такую уродину и взглянуть не захочет, а уж есть и подавно.

— И моя тощая, как вобла, — сказал Кукуда. — А змею, небось, жирненькую надо!

— Да что вы там мелете? — рассердился боярин. — Ведь решено: сироту! Называйте имя, и делу конец. Скоро светать начнет, змей, того и гляди, опять рев подымет.

— Из сирот самая красивая — Джонда, — сказал Гузка.

— Жалко! Этакую красавицу в пасть чудищу кидать! — проворчал себе под нос Варадин, а вслух произнес: — Согласен! Согласен! Если змею некрасивую подсунуть, он обозлиться может.

— То-то и оно! Не будем змея сердить, — согласились старейшины.

Один Кутура ничего не сказал, только головой кивнул. Было решено, что на рассвете Бранко со Стелудом схватят Джонду, свяжут ее и вместе с козами и телятами доставят чудищу на завтрак.

Решение закрепили зарубками на посохе Гузки. Старейшины один за другим отвесили боярину поклон и удалились.

Калота, как остался один, хлопнул в ладоши. Тут же открылась потайная дверь, и появился вооруженный до зубов начальник стражи.

— Говори! — приказал ему боярин.

— В крепости, твоя милость, все спокойно. Да вот соглядатаи донесли — в деревне творится неладное...

— Что?

— Мужики болтают, будто ты боишься послать войско на змея, пошел с чудищем на мировую и терпеть этого больше нельзя.

— Да это бунт! — Калота как взбесился — ногами затопал, лягушачьи свои глазки еще больше выпучил. — Кто смеет говорить такое? Отрубить языки! Нет, головы — напрочь!

— Их много, твоя милость. Перво-наперво старый злоязычник Панакуди, — принялся перечислять начальник стражи. — Потом — пройдоха по прозвищу Козел. Третий — того же поля ягодка, прозвище ему Двухбородый.

— По волоску обе бороды ему выщиплю! По волоску! — шипел боярин, такая на него злость накатила.

Потом пастухи, которые в живых остались... Почти все дровосеки...

— У-у, олухи безмозглые! — скрипнул зубами Калота. — Еще кто?

— Колун.

— У-у, я этого Колуна так разделаю, что он костей не соберет! Пес шелудивый! Я его в главные дровосеки произвел, а он?! — еще больше разъярился Калота и пошел сыпать ругательствами и угрозами. А как облегчил душу, обратился к начальнику стражи: — Твои люди готовы?

— Стража всегда наготове, твоя милость! Только знамение, вишь, было недоброе — на правой лопатке жертвенного агнца проступили дурные знаки...

— Что же делать? Надо же злоязычников усмирить?

— Не могу знать, твоя милость. Как прикажешь, так и будет исполнено. А что делать, о том прорицателя спрашивай. Советы давать — это по его части! — ответил начальник стражи с поклоном.

— Хорошо! Зови сюда прорицателя.

Калота стал вышагивать взад-вперед по парадному залу, пока перед ним не предстал главный прорицатель. Был он до того тощий, словно сроду не прикасался к съестному. Ногти на руках длинные, нестриженные, волосы дыбом, и в них три павлиньих пера торчат. Как услыхал прорицатель, для чего боярин его к себе призвал, замотал башкой и коротко, но решительно произнес:

— Ни-по-чем!

— Что «нипочем»? — удивился Калота.

— Стража нипочем не должна хватать и избивать виноватых! — объяснил прорицатель. — А ты, боярин, схорони пока свой норов в самом глубоком подземелье. Понял?

— Нет еще... — признался Калота.

— А коли не понял, слушай дальше, — продолжал прорицатель. — Крестьяне и без того тебя терпеть не могут. А если ты на них стражу напустишь, так ведь они народ отчаянный, разнесут твой замок по бревнышку, да и с тобой церемониться не станут.

При этих словах Калота вздрогнул, однако сдержался, ничего не сказал. Главному прорицателю были ведомы все небесные тайны, и боярин его побаивался.

— Тут не силой, а ловкостью надобно действовать. Призови злоязычников — вроде бы на совет. Побеседуй с ними , посмейся, да не гневайся попусту, будь с ними помилостивее. Среди этого сброда будет и наш человек. Все и без тебя сделается, — гнусавил прорицатель. — Простой народ любит по пустякам препираться. Начнется спор, потом пойдут тычки, драка. А в драке всякое бывает. Наши люди тут под шумок и уложат, кого надо.

— Ну и голова у тебя! Ну и голова! Позавидуешь! — воскликнул Калота в восторге от хитрости прорицателя. — С твоим могуществом да моим умом — тьфу ты, наоборот, — с твоим умом и моим могуществом можно творить чудеса! Я даже придумал, кто это сделает.

— Что сделает?

— Да уберет с моей дороги злоумышленников! Знаешь, кто? Главный охотник, Зверобой.

— Да, этот годится. Из подлецов подлец! — одобрительно кивнул главный прорицатель. — Любого прикончит за милую душу и глазом не моргнет. Оружие всегда при нем, его люди тоже вооружены, и убивать для них — дело привычное. Кроме того, они разобижены, а сверх всего — в долгу у тебя, потому как ты не покарал их за трусость. Им только мигни — сразу схватятся с дровосеками. А как начнется свалка да пойдут в ход ножи, и тем, и другим достанется.

— Здорово! — обрадовался Калота. — Вот только охота мне помучить их перед смертью. Хоть бы ненадолго собакам кинуть. Либо шкуру содрать кремнем...

— Нельзя, твоя милость. Избавимся от них — и то хорошо. Больше того, тебе еще придется пролить слезу над их могилой и обвинить Зверобоя в убийстве добрых людей. Тогда ты прослывешь самым что ни на есть справедливым боярином на земле.

— А если Зверобой проболтается?

— Сперва он попробует удрать, а твоя стража схватит его и изрубит на куски — он и пикнуть не успеет.

— Господи, что у тебя за голова! Дай хоть пальчиком потрогать, — попросил Калота. — Увериться хочу, что ты не призрак.

— Изволь, — прорицатель наклонил голову. — Трогай. Только за волосы не дергай — не мои.

— А твои где же?

— Спалили... Я тогда был еще молодым да зеленым. Предсказал дождичек, а повалил град, ну и побил все посевы. Обидчики мои — те же самые люди, которые теперь против тебя бунтуют. Они ни тебе не верят, ни мне. Мелют, будто я не умею предсказывать, неведомы мне тайны небесные...

— Ну, уж это слишком! — возмутился Калота. — Да они сами не знают, чего хотят.

— Нет, нет, очень даже знают... — сокрушенно покачал головой главный прорицатель. — Хотят, чтобы не было ни крепости, ни боярина, который забирает у них треть добра, ни главного прорицателя, который забирает треть остального. Вот чего они хотят! Да только этому не бывать! Клянусь небом: ни-по-чем! ¦

— И я! — воскликнул боярин. — Я тоже клянусь. А теперь ступай, сыщи Зверобоя и обо всем с ним условься. Коли засомневается в чем, вот тебе мой боярский перстень, дай ему в знак того, что твоя воля — это моя воля. И на словах передай, что поставлю его начальником над моими стрелками, если докажет свою преданность.

— Ладно...

Прорицатель повернулся и заковылял к двери, да тут боярин спохватился:

— Погоди! А как же змей?

— Прежде дай с врагами управиться, а змей нам не страшен. Через крепостные стены ему не перескочить — не из крылатых, небось. Значит, и тревожиться не о чем.

— Хорошо, ступай.

Калота махнул рукой и прорицатель юркнул за потайную дверь.

Боярин, довольный, что дела пошли на поправку, поспешил в опочивальню. А за окном мало-помалу гасли звезды, занималась заря...

Глава девятая

БЕССОННАЯ НОЧЬ В ДЕРЕВНЕ ПЕТУХИ

Все, кто имел дочерей, не сомкнули в эту ночь глаз.

Не заснули и парни. У того невеста была, у другого — сестренки любимые. А уж девушкам и подавно не спалось. Никто ведь не знал, какую из них, принесут в жертву.

В хижине деда Панакуди было набито битком. Были тут Козел, Двухбородый, молодой дровосек со сломанной рукой, двое-трое пастухов, углежог из Дальних выселок со своим семнадцатилетним сыном, которого звали Саботой. Судили-рядили, как дальше быть.

— Надо тайком увести всех девушек в лес, — предложил Козел.

— А ну-ка, — шепотом сказал Панакуди, — сперва положите в рот по два ореха, и уж потом говорить будете. Стены трухлявые, все насквозь слышно, а у боярских соглядатаев ушки на макушке. Когда во рту орехи, не разобрать, кто говорит и что говорит.

Все кивнули — дескать, твоя правда. А Панакуди подмигнул и давай кричать:

— Да здравствует боярин Калота и боярский совет! Да пошлет им бог здоровья и всяческих благ!

Потом взял в рот два ореха и проговорил:

— А шейчаш дауайте говоуитъ по пуавде.

— Все равно разобрать можно, дедушка, — вдруг подал голос Сабота, сын углежога. — Лучше по-другому.

— Это как же? — спросил Панакуди.

— Перед каждым слогом говорить «чи». Вот так: чи-а чи-сей-чи-час чи-да-чи-вай-чи-те чи-го-чи-во-чи-рить чи-по-чи-прав-чи-де!

— Шмотьи ты, что пьидумал хитуец! Здоуоуо! — Панакуди выплюнул орехи. — Сто шестьдесят лет живу на свете, а до такого не додумался! Ай да малый! Кабы мне раньше-то знать! Я из-за этих орехов до сроку без зубов остался. Видали! — Старик разинул рот, и все увидели, что у него и вправду не достает трех зубов.

— Чи-до-чи-лой чи-бо-чи-я-чи-ри-чи-на чи-Ка-чи-ло-чи-ту! — выкрикнул Козел.

— Чи-до-чи-лой! — согласился Панакуди. — Только давайте поговорим о деле, а то чи-вре-чи-мя чи-не чи-ждет.

И дальше пошел такой разговор (никто, понятно, не забывал вставлять перед каждым словом «чи».

— Давайте тайком уведем девушек в дальний лес и спрячем в пещерах, — настаивал Козел.

— А что толку? Стражники Калоты похватают старых и малых и выведают, куда спрятали девушек, — возразил Панакуди.

— Даже из нас только один будет знать, где они, — стоял на своем Козел.

Но все остальные были против. И впрямь, девушек в деревне наберется с сотню, а их мало спрятать, нужно еще и кормить. А такое разве укроется от боярских глаз?

— Надо разузнать, кого из девушек собираются отдать змею, и только ее спрятать, — предложил Панакуди.

Тогда Двухбородого послали подстеречь Варадина, когда тот выйдет из крепости, и с глазу на глаз вызнать, какое решение принял боярский совет.

Двухбородый сразу отправился исполнять поручение. Они с Варадином считались приятелями, потому что вместе ходили в горы собирать лечебные травы.

На дворе уже настала ночь, а никто и не думал расходиться. Сидят, все о том же толкуют.

— Во всем виноват боярин, — сказал сын углежога. — Взять бы да и спровадить его на тот свет!

Все так на него и уставились, а отец взялся бранить:

— Дурень! Молокосос безусый, а туда же — в мужской разговор лезет. Как влеплю сейчас затрещину за твои дурацкие слова!

— Воля твоя, батюшка, бей, только дозволь еще спросить, — говорит Сабота.

— Это о чем же?

— Хочу спросить у дедушки Панакуди. чем думают мужики в нашей деревне — мозгами или усами?

— Молчать! — Отец замахнулся на Саботу, но Панакуди остановил его:

— Не обижай! — А потом обернулся к Саботе: — верно, сынок, наши мужики и впрямь думают не мозгами, а усами. Кабы мозгами, разве они пошли бы на змея поврозь, разве Гаки завел бы, почитай, всех наших пастухов в пещеру, а Зверобой додумался бы ошпаривать змея кипятком? Ничего этого не было бы. — Старик так разгорячился, что и про «чи» забыл.

— Чи-ти-чи-хо! — напомнил ему Козел.

— Никаких чи-ти-чи-хо! Ты мне рта не затыкай! — раскричался дед Панакуди. — Пускай делают со мной, что хотят. Хоть вешают, хоть псам кидают. Мне все едино, и так уж одной ногой в могиле стою.

Старик вынул кисет, набил трубку и стал высекать огонь, да, видно, от волнения бил не огнивом по кремню, а наоборот.

— Какое там усами! — продолжал он. — Наши мужики ремешками думают, которыми у них царвули подвязаны.

— Чем бы ни думали, — заговорил дровосек со сломанной рукой, — сражаться со змеем нам не под силу.

— А зачем сражаться? Можно было... ну, к примеру, спалить его! — кипятился дед Панакуди. — Завалить вход в пещеру хворостом и дровами и поджечъ.

— А он как дунул бы разок, так бы весь огонь наружу и выдул. А коли лес заполыхает, опять худо придется нам, а не змею, — не соглашался молодой дровосек.

— Может, и так, только надо было прежде пораскинуть хорошенько мозгами, — не унимался Панакуди, а сам кремнем по огниву чик да чик, пока Сабота не сказал ему, что так огня вовек не высечь. Панакуди спохватился, ударил огнивом по кремню, и трут загорелся.

Сабота все смотрел, как старик высекает огонь, а когда трут загорелся, вдруг ни к селу, ни к городу спросил:

— Дед Панакуди, а не найдется ли у тебя еще трут?

— На что тебе? Уж не начал ли ты курить?

— Чи-най-чи-дет-чи-ся чи-и-чи-ли чи-нет?

— Что другое, а это найдется...

— Чи-а чи-сколь-чи-ко? — продолжал допытываться Сабота.

— Да мешок... А, может, и два будет... У меня другого занятия нету, брожу день-деньской по лесу, трут для трубочки собираю.

— Два мешка! — воскликнул Сабота, от радости и про «чи» забыл. — Тогда считайте, что змей уже околел!

Тут углежог опять приструнил сына:

— Рехнулся ты, парень, разрази меня гром!

А остальным интересно: как понимать слова Саботы, что он надумал? Но Панакуди сделал знак Саботе, чтоб помалкивал.

— Молчи, сынок! — сказал он. — Ежели пустое, никому и слушать не след. А коли умное что надумал, того пуще язык за зубами держи. Не то злые люди прослышат и помешать могут.

— Дедушка, я только тебе одному! — Сабота подошел к старику и зашептал ему на ухо.

Панакуди слушал и только моргал, а потом вдруг и моргать перестал — глаза вытаращил, рот раскрыл, всплеснул руками и кинулся обнимать Саботу.

— О боже! О громы небесные! — воскликнул старик. — Пока у нас не перевелись такие парни, деревня Петухи не пропадет. Не пропадет!

* * *

Вот какие разговоры велись у старого Панакуди в ожидании Двухбородого.

А Двухбородый как только вышел из хижины, первым делом скинул царвули — чтобы не шуметь — и крадучись направился к боярской крепости. В ту пору луна спряталась за тучу, и он, никем не замеченный, добрался до потайной дверцы, откуда, по его расчетам, должен был выйти Варадин. Ночная тьма надежно укрывала его, но Двухбородый для верности связал концы бороды на макушке узлом, вроде платка, и голова у него стала ни дать, ни взять — птичье гнездо.

Притаился, ждет. Только никто не идет ни из крепости, ни в крепость. И лишь слышно, как расхаживает ночная стража на крепостной стене.

«А что ежели Варадин через главные ворота выйдет?» — подумал Двухбородый. И только было собрался покинуть свой пост, как послышался тихий скрип. Смотрит — потайная дверца медленно отворилась, и выходят два человека в длинных, до пят, плащах. Огляделись по сторонам, прислушались, пошептались о чем-то и — назад, к дверце. Оттуда им подали какие-то узлы.

Вдруг что-то звяк о булыжник, и Двухбородый мигом смекнул, что из крепости выносят ножи либо мечи — одним словом, какое-то оружие. Незнакомцы взвалили узлы на спину и зашагали к деревне, да не по дороге, а напрямик, через луга. Тут луна из-за тучки выглянула, и Двухбородый успел заметить на одном из них меховую шапку с лисьим хвостом. В Петухах такую шапку носил только главный охотник!

Стало быть, затевается что-то недоброе, если тайком, в неурочный час, выносят из крепости оружие. Что там звякнуло о булыжник? Может, поискать?

Двухбородый подкрался к потайному входу и давай шарить руками по земле. Наконец нащупал что-то холодное и твердое. Смотрит — стрела!

Двухбородый сунул ее за пояс и поскорей назад, в деревню.

У Панакуди ждут его, не дождутся. Каждому не терпится узнать о решении боярского совета. А вместо этого Двухбородый рассказал о двух таинственных посетителях крепости, лисьей шапке Зверобоя и стреле.

— Дай-ка ее сюда! — сказал Панакуди. — А ты, Сабота, лучину зажги, поглядим, что за штука...

Все увидели — стрела хорошо отточена, так и сверкает, не охотничья, боевая стрела. Значит, Зверобой и его подручный вынесли ночью через потайную дверь целых два узла таких стрел. Если они уготовлены для змея, тогда зачем таиться? Не иначе Калота решил свести счеты со своими врагами. Просто так, за здорово живешь, боярин оружия раздавать не станет. И взялся за это дело боярский прихвостень Зверобой!

Крестьяне долго думали-гадали, как им быть дальше, и в конце концов сошлись вот на чем: сначала разделаться со Зверобоем, а уж потом за змея взяться.

Углежог предложил поджечь дом Зверобоя, тогда вместе с боярскими стрелами, может, и сам Зверобой сгорит. Молодой дровосек вызвался размозжить Зверобою голову топором. Козел доказывал, что надо Зверобоя связать и бросить на съедение змею. Но Панакуди в ответ только мотал головой.

— Нет! — проговорил он. — Боярин того и ждет, чтобы напустить на нас свое войско и перебить всех до единого. Вот что: я тут посижу подумаю, а вы ступайте-ка по домам спать да сил набираться. Сдается мне, завтра нам все наши силушки понадобятся.

На том и порешили.

— Сабота пусть у меня ночевать останется, — попросил Панакуди углежога. — Поясницу так ломит, что мне самому ни лечь, ни укрыться. — А остальным сказал: — Как солнце встанет, соберите народ у крепостных ворот, да глядите, чтоб вести себя смирно, без шума. Без моего знака ничего не начинайте.

Пропели уже вторые петухи. Сабота взялся стелить постели, да старик остановил его.

— Нет, нет, сынок, нам с тобой спать некогда! Я Калоту с малых лет знаю, и уж поверь мне, старику, всем нам верная гибель, ежели мы ему укорота не сделаем. А для этого надо заставить Зверобоя выложить всю правду.

— Да легче заставить змею яд выплюнуть, чем Зверобоя правду сказать!

— Есть средство заставить его. Только мне понадобится твоя помощь.

— Говори, что делать, — я готов!

— Тогда слушай, — зашептал Панакуди. — Есть у меня корень чудодейственный. Стоит человеку проглотить его — пусть хоть самую малость, — как он начинает говорить одну только чистую правду, и длится это целых три дня и три ночи.

— Отчего же ты не дашь отведать этого корня нашим односельчанам? — удивился Сабота. — Пускай бы все говорили правду!

— При таком-то боярине, как наш Калота? Упаси господи! — Панакуди даже руками всплеснул. — Дам я корень, к примеру, Козлу. А он возьмет и брякнет Калоте в глаза: ты, мол, кровопийца и душегуб. Гузке скажет, что он подлец и подлиза, главному прорицателю — что врун и обманщик. Что тогда? Беднягу кинут на растерзание псам, и на свете станет одним хорошим человеком меньше.

— Это верно, — согласился Сабота. — Да ведь тогда можно...

— Молодец, сынок! Я знал, что ты сразу смекнешь. — Старик похлопал Саботу по плечу. — Верно, сынок, можно этот корень против наших врагов употребить. Сколько раз уж я собирался, да все откладывал. А теперь час настал, пора. И начать надо, видно, со Зверобоя.

Сабота вскочил, глаза блестят.

— В одном загвоздка, — сказал Панакуди. — Как заставить его проглотить этот корень?

— С молоком! — сообразил Сабота. — Ведь козопас каждое утро оставляет Зверобою под дверью ведро с козьим молоком. Кинуть туда корешок — и готово дело!

— Молодец! Сразу видать, что ту штуку со змеем ты придумал не случайно. Котелок у тебя варит. — Панакуди снова похлопал паренька по плечу. — Вот тебе корень. Беги, спасай врагов Калоты.

Сабота взял мешочек с толченым чудодейственным корнем и — к двери. Потом вернулся и почтительно поцеловал старику руку.

— Постой! — спохватился Панакуди. — Из-за этого Зверобоя мы не договорились насчет змея...

— Потом, когда покончим со Зверобоем.

— Ладно! — Старик обнял Саботу и подтолкнул его к двери. — Торопись, сын углежога, и да поможет тебе небо!

Глава десятая

ЧУДОДЕЙСТВЕННЫЙ КОРЕНЬ ДЕДА ПАНАКУДИ

Сабота вышел от деда Панакуди уже под утро. В этот час возчики доставляли боярину и его приближенным парное молоко в козьих бурдюках. В крепость возчиков, известное дело, не впускали. Они сгружали бурдюки перед высокими крепостными стенами и выливали молоко в деревянные чаны, откуда оно по желобам текло внутрь, в крепость. А там любой стражник либо боярский слуга отвернет кран — и пей сколько влезет.

Сабота подошел к дому Зверобоя, прислонился к забору и сделал вид, будто вынимает из пятки занозу. Забор высоченный, ворота на запоре, а по двору разгуливают три собаки.

Пока он раздумывал, как ему поступить, послышалось звяканье медного колокольца и появился козопас, который привез Зверобою на завтрак козье молоко.

— Помочь, что ль? — с улыбкой спросил козопаса Сабота, когда тот стал сгружать бурдюк.

— Помоги, коли охота.

Сабота подхватил второй бурдюк, ловко вытащил пробку и кинул внутрь щепотку толченого корня. Потом быстро водворил пробку на место и потащил молоко к дому, улыбаясь самой невинной улыбкой, — дескать, я не я и лошадь не моя.

Возчик поднялся на крыльцо, дернул за ручку двери, дверь открылась, и Сабота своими глазами убедился, что молоко из обоих бурдюков было вылито в ведро. Возчик закрыл дверь, сел верхом на осла, бросил Саботе через плечо: «Будь здоров!» — и повернул назад, в горы.

Только он отъехал, Сабота влез на дикую грушу, которая росла у дороги, и притаился в ветвях.

Долго ему ждать не пришлось: сначала послышался громкий, протяжный, как у медведя, зевок, потом дверь дома с шумом распахнулась, и во дворе появился Зверобой собственной персоной. Протер глаза и, как увидел, что уже светло, торопливо вернулся в дом, а когда выбежал снова, в руках у него были лук и стрела. Он натянул тетиву, и стрела с пронзительным свистом взметнулась в небо. Свист не прекращался, пока она не упала, и Сабота подумал, что это, должно быть, сигнал к сбору. После этого главный охотник принес ведро, поднял его и стал жадно пить. Теперь Саботе больше нечего было тут делать. Довольный, он слез с дерева и сперва крадучись, а потом со всех ног побежал к деду Панакуди.

Солнце в тот день всходило сонное, багровое, огромное. А как открыло глаза, ужаснулось: десяток стражников окружили дом Джонды, а двое других ворвались внутрь, схватили девушку, связали и повели к крепостным воротам. Испуганная Джонда не проронила ни звука, зато вопли ее младшего братишки всполошили всю деревню. Из соседних домов выскакивали неумытые, нечесанные, заспанные люди. Все они с криками и бранью толпой повалили за стражниками.

Услыхал шум и выглянул в окно своего дворца боярин в полотняной ночной рубахе. Смотрит — у крепостных ворот толпятся крестьяне, кричат, возмущаются, а с дальнего конца деревни приближаются охотники во главе со Зверобоем. Глаза у боярина так и заблестели. Он захлопал в ладоши и кликнул слуг:

— Подать мои золотые доспехи и сапоги со звончатыми шпорами!

Слуги вмиг исполнили повеление. Боярин не торопясь стал облачаться. А зачем ему было торопиться? Он не сомневался, что Зверобой сделает все, как полагается.

Если кто в то утро и торопился, так это Панакуди. Услыхав крики и шум, он сразу кинулся обуваться, да впопыхах правый царвул надел на левую ногу, а левый — на правую. Переобуваться было некогда, и он выскочил за порог. Сабота — за ним.

— Дедушка, скажи, что мне делать? — спрашивает.

— Беги к крепостным воротам! — говорит Панакуди, запыхавшись от быстрой ходьбы. — Сыщи Козла и Двухбородого. Пусть велят всем помалкивать. До моего прихода чтобы никто рта не раскрывал. А если станет совсем невтерпеж, пусть кричат: «Добро пожаловать!» либо «Что делать думаете, друзья дорогие?»

Сабота полетел, как на крыльях, и вскоре наказ деда Панакуди пополз от одного к другому, от другого к третьему. Толпа смолкла.

Тут как раз подоспели охотники, все вооружены до зубов, во главе — Зверобой. Идет, в руке меч, глазами так и шныряет — с кем бы затеять свару. Потому что главный прорицатель сто раз повторил ему: «Сначала ссора, а потом уж драка и резня».

Он шагал через толпу, расталкивал крестьян, наступал им на ноги своими подкованными сапожищами, нагло пялился в глаза, обзывал их «пентюхами», «деревенщиной». А они вместо того, чтобы, как обыкновенно, злиться и негодовать, кричали: «Добро пожаловать!»

Зверобой увидел, что боярин в золотых доспехах поднимается на сторожевую башню. У главного охотника руки чесались поскорее пустить в ход оружие, а негодные мужики только улыбались, кланялись да твердили свое «Добро пожаловать!»

Вдруг навстречу Зверобою выступил не кто-нибудь, а сам Козел.

— Что делать думаете, друзья дорогие? — спросил он громко, чтобы все слышали, и отвесил низкий поклон:

— Укокошить вас всех! — выпалил Зверобой.

— Это почему же? — последовал новый вопрос, и рядом с Козлом вырос дед Панакуди. Он все-таки поспел вовремя.

— Боярин Калота велел, — с готовностью ответил Зверобой. — До заката солнца все его враги до последнего должны быть уничтожены!

На миг наступила тишина. Затем из сотен глоток вырвалось громкое «ах!»

Боярин никак не ожидал такого оборота дел. Он весь позеленел, потом побагровел.

— Замолчать, скотина! — заорал он что есть мочи. — Ты врешь!

Зверобой даже бровью не повел. Решительным шагом подошел к башне, топнул и еще погромче боярина гаркнул:

— Сам ты врешь, боярин! Прорицатель принес мне твой перстень в знак того, что передает твою волю. Вот он, глядите! — Зверобой поднял руку, а на ней драгоценный боярский перстень так и сверкает.

— Негодяй! — Калота заскрежетал зубами, схватился за меч.

— Сам ты негодяй! — огрызнулся Зверобой. — Сколько лет подряд мою охотничью славу присваиваешь! Я кабана пристрелю, а ты похваляешься, будто твоя добыча. И меня же негодяем обзываешь!

— Молчать! — снова рявкнул боярин вне себя от ярости. — А не то прикажу бросить тебя моим псам! Шкуру с тебя спущу!

— Ха-ха-ха! Ты кого пугаешь? Меня, главного охотника, псам бросишь? А ты спустись, спустись сюда, скрестим мечи, тогда увидишь, кто из нас негодяй, а кто...

Договорить он не успел. Пущенное со сторожевой башни копье вонзилось ему в грудь. Главный охотник зашатался и рухнул наземь.

— Бросить псам! — закричал Калота. — Живо, пока не издох! Своими глазами хочу полюбоваться, как они раздерут изменника в клочья. От врага, как заяц, улепетывал, а еще воеводой себя величал! Змея кипятком ошпарить собирался, дурья башка! Быстрей тащите его псам! живо!

Стражники подхватили Зверобоя и поволокли в замок. Немного погодя дружный вой сотни собачьих глоток прокатился над деревней Петухи. Охотники остались без вожака.

Глава одиннадцатая

ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ ДЕДА ПАНАКУДИ

Во время стычки Зверобоя с боярином никто из крестьян не проронил ни слова. А охотники, увидев, как оборачивается дело, порознь и горстками разбежались кто куда, подальше от боярских глаз.

— А теперь, — со сторожевой башни обратился Калота к народу, — объявляю вам, что боярский совет предлагает отдать змею девицу по имени Джонда.

— Да вы уже связали ее! — крикнул Двухбородый, а Панакуди толк его в бок: мол, помалкивай.

— Да, связали! — ничуть не смутился боярин. Только если кто из вас пожелает освободить ее, вот мой меч. Отдаю любому. Я согласен отпустить Джонду.

Никто не двинулся с места. Потом несколько человек расступились и вперед вышел Сабота.

— Меня еще не считают настоящим мужчиной, — громко произнес он, — только я все равно скажу вам, что это позор! Девушку приносят в жертву чудищу, а мужчины пальцем не шевельнут. Надо убить змея, а не подносить ему угощение!

— Верно, правильно! — глухо прокатилось по толпе.

— Да ведь мы уже пробовали! — крикнул Гузка. Он сидел возле боярина — руки на животе, глаза закрыты, а тут сразу вскочил. — Все видели, что из этого вышло. Видели ведь?

— Надо биться с чудищем и сразить его! — стоял на своем Сабота.

— Любопытно, а кто же это сделает? — спросил насмешливо Калота.

— Я!

Сабота шагнул вперед и смело взглянул на боярина.

— Да кто ты такой?

— Сабота, сын углежога из Дальних выселок.

— И ты берешься убить змея? — захихикал Гузка.

— Берусь!

— Как же ты это сделаешь?

— Сам полезет змею в глотку! — загоготал Калота.

— Тот сразу и подавится! — подхватил кто-то из боярских прихлебателей. — Бедняга змей, что его ждет!

— Люди, послушайте меня! — обратился Сабота к односельчанам, но Гузка опять перебил его:

— Слушайте, все слушайте, как яйца курицу учить будут!

Боярская свита покатилась со смеху — не потому вовсе, что им было так уж смешно, просто каждый старался выслужиться перед Калотой.

«Ха-ха-ха!» — корчились они от хохота, а сами краешком глаза поглядывали на боярина.

— Уважаемые старейшины! — обратился Сабота к боярским советникам. — Я знаю, что...

— Что ты можешь знать? У тебя еще молоко на губах не обсохло! — в бешенстве оборвал его Калота. — Тут есть люди, которые поседели в сражениях, а ты, сосунок, с советами лезешь? Убирайся прочь! Стража-а! Спровадить этого молокососа подальше отсюда!

Стелуд и Бранко двинулись к Сабо те. Но он не стал дожидаться, юркнул в толпу — только его и видели.

Тогда вперед вышел дед Панакуди. Погладил свою белую бороду и сказал:

— Братья односельчане, боярин — доброго ему здоровья — правду говорит. Тут воеводы оплошали в битве со змеем, да еще какие воеводы! Неужто теперь нас спасет какой-то безусый паренек! Мыслимое ли это дело? Давайте лучше, пока не поздно, накормим змея досыта.

— Мудрые слова, старик, — одобрительно закивал Калота. — Продолжай, продолжай! — И приказал страже: — Сесть человеку подайте. Седовласый старик стоя речь держит, а они смотрят, бессовестные.

— Благодарю тебя, боярин, только не нужно этого! — замахал руками Панакуди. — Моя речь будет недолгой.

— Говори, мы слушаем! — милостиво улыбался Калота.

— Нельзя отсылать змею девушку нечесанную, необряженную. Так дары не подносят. Надо одеть ее по-праздничному, сшить платье нарядное, на шею мониста да ожерелья повесить, чтобы она была достойна предстать перед чудищем. Лучше запоздать до завтрашнего дня, чем выказать змею неуважение. Верно я говорю, люди?

— Верно, верно! — отозвалась толпа.

— И впрямь, не стоит гневить змея. Что скажешь, главный советник? — обернулся боярин к Гузке.

— Ежели змей согласится переждать денек, так отчего же?

— Дадим ему телят, он будет рад-радешенек! — крикнул Панакуди. — Волопас погонит их, а я, коли твоя боярская милость дозволит — пошли тебе господи долгих лет жизни, — пойду, спрошу у змея, согласен ли он денек подождать.

— Дозволяю, спрашивай! — Калота был польщен смиренным тоном старика. — Но чтоб завтра в этот час девушка была здесь, на этом самом месте, причесанная и наряженная, как следует быть!

— Будет исполнено, твоя милость, — с поклоном ответил Панакуди. — Все жители деревни Петухи благодарят тебя, от всех низкий тебе поклон.

Главный прорицатель, который стоял за спиной у Гузки, шепнул ему на ухо:

— У старика что-то на уме. С чего это он так подмазывается?

— Пускай подмазывается, — ответил Гузка. — Крепостные стены, небось, не станут от этого тоньше и ниже, а мечи боярской рати не затупятся. Взяла охота подмазываться — на здоровье...

— И все-таки не худо бы удвоить стражу, которая стережет девушку, — сказал прорицатель.

— Это я как-нибудь и без тебя соображу, — язвительно усмехнулся Гузка. — Ты вот лучше отправь соглядатаев вслед за стариком, пускай своими ушами удостоверятся, согласен ли змей ждать до завтра или нет.

— Спасибо, что надоумил, — так же язвительно ответил прорицатель.

Этой короткой схватки никто не заметил. Крестыяне встретили согласие боярина отложить на день гибель Джонды восторженными криками. Громче всех вопили Двухбородый и Козел.

— Да здравствует боярин Калота! Да здравствует тысячу лет! — надрывались они и подталкивали остальных, чтобы тоже орали изо всех сил.

Ведь это дед Панакуди надоумил их кричать, что есть мочи, и улыбаться, улыбаться во весь рот.

Глава двенадцатая

ПОЧЕМУ КОЗЕЛ И ДВУХБОРОДЫЙ УЛЫБАЛИСЬ

И впрямь, почему это они улыбались и всех заставляли улыбаться и славить боярина Калоту?

Да потому, что Панакуди шепнул им: «Хотите, чтобы завтра не осталось и следа от боярской крепости и от самого боярина?» «Еще бы не хотеть!» — ответили оба. «А хотите, чтобы змея на куски разорвало?» «Еще бы!» — обрадовались они, но тут же помрачнели снова: зачем, мол, говорить о том, чему никогда не бывать. Глядят с укоризной на деда Панакуди, а тот им в ответ: «все будет, как я сказал, и не позже, чем завтра. А нет — пусть растерзают меня боярские псы!» И добавил: «Только вы должны делать все в точности, как я велю!» «Само собой!» — согласились Двухбородый и Козел. И как сказали, так и сделали — вовсю улыбались и кричали: «Да здравствует боярин Калота! Да здравствует тысячу лет!»

Но с какой же это стати Панакуди наобещал им семь верст до небес? И что он такое задумал?

Когда между Калотой и Зверобоем началась перепалка, Сабота легонько толкнул старика локтем: «видал? Будь у нас побольше таких кореньев, напоили бы мы всех, кто засел в крепости, они бы там передрались и сами перебили друг дружку! Хотя, — со вздохом продолжал он, — боярин да крепостные стены все равно останутся...». «Почему останутся?» — спросил дед Панакуди. «Потому что нет такого средства, чтобы сравнять их с землей...» — ответил Сабота. «Сравнять крепость с землей нам не под силу, зато мы можем ее затопить! — зашептал в ответ Панакуди. — После тебе все объясню. А теперь протолкайся вперед и скажи боярину, что хочешь сразиться со змеем».

Зверобоя в ту пору и помин простыл. А когда Сабота удрал от боярских стражников, Панакуди велел крестьянам отобрать для чудища трех телят. Сам же отправился домой — будто бы сырые яйца пить, чтобы голос был позвонче, когда станет с чудищем разговаривать.

Перешагнул он порог хижины, смотрит — Сабота уже там, дожидается его. Старик подал ему знак — дескать, молчок! Взял с постели овчину, накинул себе на голову и поманил Саботу, чтобы тоже залез под шкуру.

— Мы же могли говорить на языке «чи-чи», — сказал Сабота и сморщил нос от запаха старой овчины.

— С твоим «чи-чи» больно долго получается, а у нас времени в обрез. Слушай внимательно! — Старик перевел дух и торопливо продолжал: — Ежели к завтрашнему дню не затопим крепость, красавица Джонда угодит в пасть змея, а мы с тобой — боярским псам на обед.

— Этому не бывать! — прервал его Сабота.

— Еще не знаешь, что делать надобно, а уж кричишь «не бывать», — рассердился Панакуди. — Значит, тоже не головой думаешь, а усами, хоть они у тебя еще не выросли.

— Но почему же, дедушка? Я все обдумал. Ты давеча сказал, что крепость можно затопить. С какой стороны? Как? Ясное дело, с той, где река. Крепости всегда строят так, чтобы в случае осады не остаться без воды. Значит, где-то в крепостной стене есть потайная преграда. Откроешь ее, и речка хлынет в крепость. И я даже знаю, где эта преграда, — у водопада! Прошлым летом, когда слуга главного прорицателя послал нас с ребятами на речку ловить раков, я нырнул и слышу — стена гудит, будто за нею нет ничего, пусто. Мне тогда ни к чему было, а теперь, как ты сказал, что крепость затопить можно, я сразу и вспомнил! Вот, а ты говоришь, что я не головой думаю...

— Ладно, ладно, сынок. Не вгоняй в краску. Ты так толково рассуждаешь, что меня, старика, стыд берет. Только все равно знай — дело мы с тобой затеяли нелегкое. Когда в крепости из-за наших чудодейственных корешков поднимется кутерьма, придется тебе, сынок, пройти через все девять подземелий к потайной преграде и пустить воду. Да смотри, сам не захлебнись! Тебе еще предстоит со змеем сразиться — без тебя нам нипочем не справиться. Вот что тебя ждет!

— Кому в крепости известно, как открывается потайная преграда? — спросил Сабота.

— Про то двоим известно, — отвечал Панакуди. — Перво-наперво, Калоте, ежели, конечно, этот дуролом не забыл еще, потому что на уме у него только охота да обжорство. И главному прорицателю. Этому вралю и проныре все известно, все боярские соглядатаи, небось, под его началом ходят. Сам на место боярина метит.

— Больше мне знать ничего не надо, — сказал Сабота. — Считай, что крепость затоплена!

— А девять подземелий? Одно страшнее другого. Как начнешь с псарни...

— У псов — только зубы, а у меня руки есть, — настаивал Сабота. — Да еще усы, которые, хоть не выросли, вполне могут заменить голову. Верно? — ввернул он и продолжал: — Ладно, дедушка, подземелья да главный прорицатель — это моя забота. А ты, как «договоришься» со змеем, пойди набери побольше своих чудодейственных корешков. Без них мне не добраться до потайной преграды.

— Со змеем у меня разговор будет недолгий. Крикну: «Ответь мне, змей, нет или да?». Эхо в ответ: «Да-а» — и дело с концом. Даже возвращаться, чтобы боярину об этом доложить, не надо — соглядатаи главного прорицателя все равно раньше моего прибегут. Так что я оттуда прямиком за кореньями. Прихвачу с собой Двухбородого и Козла — вместе-то больше наберем. Маловато осталось их в наших лесах, кореньев этих — кабаны выкапывают.

— Да-а... — Вздохнул Сабота. — Ежели не хватит кореньев, красавице Джонде не сдобровать...

— Никак, приглянулась она тебе? — Панакуди сбросил овчину и заглянул Саботе в глаза. — Да ты ее любишь! Давно?

— Не помню... — засмущался Сабота и снова полез под овчину.

Но Панакуди отшвырнул ее.

— Тебе сколько годков, а? Небось, не сто шестьдесят, как мне. Не помнит! Эх ты!.. Вчера дело было, а он уж забыл.

— Не вчера, дедушка. Прошлым летом... Девушки собирали чернику на Медвежьей поляне, я тогда ее и увидал...

— А не догадался, умная голова, горсть ягод у нее попросить?

— Парень не должен подходить к девушке, пока у него усы не выросли... Так испокон веку ведется. А то бы я обязательно подошел... — Сабота потупился, даже уши у него покраснели.

— Ах, ты! Почему ж ты мне ничего не сказал, сынок! — заахал Панакуди. — Да у меня такая мазь есть, что назавтра усищи отрастают. Какие пожелаешь! Хочешь — вверх закрученные, хочешь — вниз отвисшие, хочешь — пушистые, хочешь — с острыми кончиками. Вон у Козла какие усы — все от моей мази, прежние-то у него на пожаре спалило. А Двухбородый мне по гроб благодарен — целых две бороды ему вырастил! Ко мне за усами, знаешь, откуда народ приходит! Раз даже из Глиганицы боярский сын прискакал да не медяшками, чистым золотом заплатил. Три золотые монеты подарил. Ну, уж и я расстарался — усы сотворил ему густые, русые, кверху закрученные, как бараньи рога. А тебе какие надобно, говори.

— Коли сейчас намазать, когда усы вырастут? — спросил Сабота.

— К завтрашнему утру. Когда солнце выглянет из-за гор, у тебя уже будут усы.

— Тогда мажь, дедушка, — обрадовался Сабота. — Они мне во как нужны... Пускай длинные будут, чтоб зимой вокруг шеи обматывать — для тепла... И голову чтоб, коли понадобится, закутать можно было...

— Сейчас, сейчас... — Панакуди взял с полки бутылочную тыкву, где у него хранился жир какого-то неведомого зверя. — Будут тебе такие усы, какие желаешь. Только знай: иной раз усы — помеха. Когда кашу ешь иль молоко пьешь. Так что больно густые ни к чему.

— Не беда, дедушка! Молоко я через соломинку пить буду.

— Это надо же! — изумился Панакуди. — Сто сорок два года ношу усы и бороду и не догадался молоко через соломинку пить, а юнец зеленый догадался. Одно могу сказать: далеко ты пойдешь, сынок. Ежели к такой умной голове еще усы да бороду — прямая тебе дорога в главные советники. Само собой, коли не станешь этим остолопам-боярам говорить того, что в самом деле думаешь... — Мазнул он Саботу в последний раз волшебной мазью и говорит: — Носи, сынок, усы, носи и радуйся! А вместе с тобой пусть радуется красавица с золотыми косами.

— Спасибо, тебе, дедушка! — Сабота поклонился старику. — А теперь ступай со змеем договариваться да коренья собирать, а я пока наточу свой меч.

— Целую торбу кореньев притащу, а дальше — все в твоих руках, сынок.

Панакуди махнул на прощанье и торопливо вышел из хижины.

Глава тринадцатая

МЕЧ САБОТЫ

Когда дверь за дедом Панакуди закрылась — если можно назвать дверью плетенку из прутьев, — Сабота, вместо того чтобы точить меч, выбрал овчину почище, лег на спину и уставился в потолок. Ничего интересного в этом потолке не было, но так лучше думалось.

Сабота думал, как ему пробраться к потайной преграде и как потом унести ноги, когда вода хлынет в крепость. Хотя в Петухах любили похваляться силой своего оружия, тут оружием не совладаешь. Даже если он проберется в боярскую крепость с мечом или копьем, там против него поднимутся триста мечей и триста копий. Сабота сказал деду Панакуди, что останется наточить свой меч. Но мечом для него была мысль. И надо было отточить ее так, чтобы оказаться сильнее трехсот мечей и трехсот копий, чтобы преодолеть все опасности, которые подстерегали его в замке.

Прежде всего он надеялся на чудодейственные корешки деда Панакуди. Отведают их в крепости, и поднимется там суматоха. Кто с кем схватится, кто выйдет победителем, кто побежденным, заранее не угадаешь. Но под шумок можно проникнуть к главному прорицателю и выведать у него все про потайную преграду.

О том, как напичкать обитателей крепости чудодейственными корешками, Сабота заботился меньше всего. Достаточно взвалить на плечи бурдюк молока — будто бы для того, чтобы помочь возчикам, — и толченые коренья поплывут по деревянным желобам в крепость. «Главный прорицатель! Главный прорицатель! — твердил Сабота. — Как добраться до него?» Лежит, весь красный, в одну точку уставился. Потом вдруг как закричит:

— Придумал! Придумал!

Он вскочил на ноги, но тут же спохватился, что решил пока только одну задачу. А их было не одна и не две. Он снова лег на овчину и уставился в потолок.

* * *

К вечеру дед Панакуди принес две торбы кореньев.

— Все в порядке! — крикнул он еще с порога. И стал рассказывать, как «говорил» со змеем, как подслушивали соглядатаи, как он потом вместе с Двухбородым и Козлом искал корешки. А это было совсем не просто — кореньев в лесу осталось мало, пришлось лезть на Голый бугор.

— А ты что за это время успел? — спросил под конец старик.

— «Меч» свой наточил, дедушка, — ответил Сабота. — И сдается мне, неплохо.

— Дай-то бог! — Старик поднял глаза к потолку. — А как в крепость пробраться придумал?

— Придумал. Только мне понадобятся золотые монеты, которые дал тебе за усы боярский сын из Глиганицы.

— Бери, пожалуйста. Больше ничего тебе не требуется?

— Нет. Дудку и перец я сам раздобуду.

— Я не ослышался? — Панакуди наклонился к нему.

— Нет. У тебя, дедушка, слух острый! — Сабота засмеялся, а потом вдруг спросил: — Когда главный прорицатель надевает свою маску?

— Когда беседует с небесными светилами. А ты почему спрашиваешь?

— Так, на всякий случай...

— Ладно, сынок, открою тебе все, что знаю. Может, тебе завтра пригодится. Только обожди малость... Сейчас я пойду обряжать Джонду. Причешем ее, нарядим, как пообещали боярину, а завтра посмотрим, кому она достанется: змею или... — старик подмигнул, — его победителю.

— Хорошо, дедушка, подожду, — сказал Сабота. — Скажи, где у тебя перец?

— А вот он. — Панакуди сдернул со стены связку красных стручков и протянул Саботе. — Только берегись, перец у меня острый. Не обжигает, а прямо сжигает.

С этими словами старик исчез за дверью, а Сабота взял стручки, положил в деревянную ступку и стал толочь. Толчет и песенку распевает:

Ах вы, перчики горьки,

до сих пор вы языки

обжигали беднякам —

молодым и старикам.

А теперь погорячей

обжигайте богачей!

Жги их, перец ядовитый,

ешь, пали всех родовитых!

Попадай ты в цель как раз,

не щади носов и глаз,

Пусть чихают, слезы льют!

Будь, мой перец, зол и лют,

Ты им спуску не давай —

жги,

пали

и выедай!

Толчет и поет, а время идет. За окном стемнело. К деревне подступила ночь.

Этой ночью должно было решиться, будет ли затоплена боярская крепость, наступит ли в Петухах новая жизнь и останется ли на свете змей...

Вернее, сколько будет змеев — два, один или ни одного...

Удастся ли спасти красавицу Джонду...

Вырастут ли усы у влюбленного парня...

Ночь медленно опускалась на землю. Одна за другой зажигались на небе звезды.

Глава четырнадцатая

КОГДА РАССВЕЛО...

Когда рассвело и над деревней разнесся звон колокольцев, из хижины деда Панакуди вышел Сабота с торбой на спине и направился к крепости.

Вскоре туда же подъехали возчики, сгрузили бурдюки с молоком и только принялись выливать его в желоба, как ослы вдруг задрали хвосты и давай брыкаться, а потом кинулись бежать. Это Сабота ухитрился подсадить беднягам слепней — да не одного, не двух, а целую пригоршню. Возчики бросились ловить ослов, а Сабота тем временем откупорил один из бурдюков и высыпал в него толченые коренья. Он даже успел вылить в желоб молоко и из этого бурдюка и из всех остальных.

Возчики вернулись потные, поблагодарили Сабо ту за помощь, собрали пустые бурдюки и двинулись назад, в горы. А Сабота подошел к крепостным воротам.

У ворот стоял в карауле Бранко.

— Это ты, что ль, вызвался вчера змея убить, дурья башка? — спрашивает, а сам ухмыляется.

— Я.

— Кабы ты вчера не удрал, я б тебе показал змея! Да я и сейчас могу схватить тебя за шкирку и — в замок.

— Давай! Я тебе только спасибо скажу. Мне позарез в замок нужно, — ответил Сабота.

— Это еще зачем? — Стражник подозрительно оглядел его с головы до ног.

— А затем... — Сабота вытянул руку, а на ладони у него сверкнули золотые монеты деда Панакуди. — Вот нашел монеты, хочу главному прорицателю показать. Он ведь все знает. Небось, скажет, кто их потерял.

Бранко как увидел золотишко, так и замер. А Сабота подал одну монету стражнику:

— На, возьми, ежели хочешь. Мне все равно — две монеты показывать прорицателю или три!

Бранко огляделся по сторонам, схватил монету и — за пазуху. Потом стукнул копьем о булыжник, и в воротах появился караульный.

— Отведи к главному прорицателю! — распорядился Бранко. — Проверено! — И подмигнул Саботе — мол, помалкивай, что не обыскал тебя, и будь благодарен.

Только караульный, даром, что спросонок, все равно обыскал Саботу — а вдруг у него под одеждой оружие спрятано? Но ничего не обнаружил, кроме дудочки и торбы с едой, и повел раннего гостя к главному прорицателю.

Загляни караульный в торбу, он бы диву дался: хлеба там была всего краюшка, зато толченого перца — невпроворот. Только караульный не стал развязывать ее: в такой торбе кинжала не спрятать, а уж меча либо копья смертоносного и подавно.

Во дворе крепости Сабота увидел, как слуги с ведрами и кувшинами шли за молоком для своих господ — боярских военачальников, вельмож и старейшин. Караульный шагал впереди и вдобавок спал на ходу, а не то заметил бы, как просиял Сабота.

Вдруг навстречу им вышел отряд закованных в латы стрелков. Их начальник так и уставился на Саботу. Хорошо, что стрелки спешили сменить ночную смену, и начальнику было недосуг расспрашивать, что нужно этому голодранцу в замке, да еще в такую рань.

Караульный и Сабота миновали мощеный булыжником двор и вступили в узкий, мраморный коридор. Они долго поднимались и спускались по лестницам, прошли через три двери и четыре преддверия и, наконец, очутились перед дверью, окованной серебряными гвоздями. Там стоял на часах человек в башлыке и в бурке на лисьем меху.

— Соглядатай главного прорицателя явился! — сказал караульный. Он и вообразить не мог, чтобы крестьянин мог прийти к главному прорицателю по какой-нибудь другой надобности.

Часовой в ответ кивнул и исчез за дверью. Он тут же появился снова, промычал что-то и махнул рукой — проходи!

Сабота перешагнул порог и очутился в зале с серыми стенами и бойницами вместо окон. Пол был застлан медвежьими шкурами. Главный прорицатель, как завидел Саботу, злобно сощурился.

— Тебе что здесь надо? — прошипел он и впился в него своими круглыми, птичьими глазками. — Ты не состоишь у меня на службе. Как ты очутился здесь?

— Я пришел, чтобы показать твоей милости вот это! — ответил Сабота и с низким поклоном протянул руку, в которой блестели две золотые монеты. — Я нашел это золото и не знаю, кому отдать. А тебе, конечно, известно, кто его потерял.

— Это... это хорошо! — Прорицатель смерил Саботу взглядом и воззрился на его раскрытую ладонь. — Очень хорошо! — Глазом опытного сребролюбца он сразу определил, что монеты чужеземные.

Пока главный прорицатель рассматривал монеты, Сабота успел оглядеть залу. На серебряном столе он заметил кувшин с молоком.

— Ой, горе мне! Что я наделал! — закричал Сабота в притворном отчаянии и стал колотить себя по голове. — Я переступил твой порог прежде, чем ты позавтракал! Отец никогда не простит мне этого!

— А ты не говори ему, что приходил ко мне, пускай это останется между нами, — заюлил прорицатель. — А завтрак? Я вот сейчас выпью молока. — И он с жадностью осушил кувшин до дна.

— Слава богу! — с облегчением сказал Сабота. Главный прорицатель опустил монеты в глубоченный карман и проговорил:

— А теперь скажи мне честно, зачем ты все-таки принес сюда эти славные монетки?

— Я же сказал, — ответил Сабота. — Чтобы ты узнал, чьи они.

— Будто бы!

Сабота заметил, что зрачки у прорицателя расширились.

— И пришел я к тебе, а не к кому-нибудь другому, потому что ты всех умнее.

— Пожалуй... — согласился прорицатель. — Правда, если не считать старого Панакуди... Сколько раз пытался я отравить этого старого хрыча, только ничего из этого не вышло — ведь он одними травами да кореньями кормится.

Сабота понял, что чудодейственные корешки начали действовать. Синяя жила на виске прорицатель набухла, шея покрылась красными пятнами, глаза блестели так, будто их смазали медвежьим жиром, а язык без удержу выбалтывал правду.

— Отравить не удалось, зато теперь я подослал к нему душителя! Такого ловкого мастера этих дел, что старик сам не заметит, как испустит дух.

— Да за что же? — спросил Сабота и почувствовал, как у него перехватило горло.

— За то, что больно много знает.

— А про потайную преграду он тоже знает?

Этот вопрос ничуть не удивил прорицателя.

— Очень может быть, — ответил он, будто не с посторонним говорил, а сам с собой. — Только это не страшно, потому как одно дело знать о потайной преграде, а другое — открыть ее.

— Как же она, интересно, открывается? — с опаской спросил Сабота, но прорицатель спешил выложить все, что знал.

— Очень интересно открывается! Прорицатель вынул из ладанки, которая висела у него на шее, три птичьих коготка и сказал:

— Белый коготь — орлиный, он больше всех. Каждый подумает, что это и есть ключ к потайной преграде. Как бы не так! Не орлиным и не соколиным когтем надобно ее открывать, а самым маленьким и тупым. Вот, берешь коготь обыкновенной галки, вставляешь в отверстие, и готово — вода хлынет в крепость!

— Да ну?! — восхитился Сабота.

— Это еще не все, — продолжал прорицатель. — Повернешь коготок влево — затопит замок до половины, повернешь вправо — затопит всю крепость со стенами и башнями, и все, кто в ней есть, погибнут! Это на тот случай, если враг ворвется в крепость. Хитро придумано, а?

— Хитро! — горячо подтвердил Сабота. — Ох, хитро!

— Это мой прапрадед придумал во времена прапрадеда нашего боярина. У Калоты тоже есть такие когти, да он знать не знает, каким из них открывается преграда. Только я один и знаю. Захочу — всех утоплю, как крыс! Все у меня в руках, все до единого! Нет меня сильнее! — Прорицатель потряс кулаками и понес такую околесицу, что уж и понять-то ничего нельзя было: — Я велик, я могуч! А ты ничтожная малявка! Дуну разок — и нет тебя! Стоит только захотеть! Ха-ха-ха! Я всех могу сдуть! Всю деревню! Всю вотчину боярскую вместе с крепостью! Я все могу-у-у! Гу-гу-гу! — Прорицатель вдруг запел, закружился, видно, наглотался чудодейственных кореньев больше, чем нужно.

Глава пятнадцатая

КТО ЧТО МОЖЕТ, ИЛИ О ТОМ, КАК ПОЛЕЗНО УТРЕННЕЕ МОЛОКО

Главный прорицатель подпрыгивал и кружился по залу. Ладанка у него на шее моталась, и Сабота — со страхом следил — вдруг кости рассыплются и затеряются в медвежьей шерсти. А прорицатель скакал все быстрее и быстрее и распевал во все горло:

Я все могу, я все могу! Чего бы я не мог?

Вся деревушка вверх взлетит, коль дуну я разок!

А стоит поднапрячься мне да пораздуть бока,

как разом прогоню с небес все тучи-облака!

Могу разрушить крепость и речку двинуть вспять!

Чего мне стоит, например, боярина прогнать?

Лишь дуну я разок, и вмиг его простынет след.

Да, силачей таких, как я, нигде на свете нет!

Я все могу, я все могу! Чего бы я не мог?

Зажгу я молнией костер, подвешу котелок

И суп гороховый сварю, чтоб угощаться всласть...

И над старейшинами я имею тоже власть!

Вы все, вы все в моих руках,

Пока есть страх, пока есть страх!

Я все могу, я все могу! Чего бы я не мог?..

— Можешь, все можешь! Только остановись, сделай милость, — успокаивал его Сабота. — Передохни хоть, а то вон вспотел. Не дай бог простудишься. Кто тогда затопит крепость, ежели ты вдруг умрешь, да простятся мне такие речи? Кто?

— И то правда... — ответил прорицатель и остановился — весь мокрый, как мышь.

— Говори скорее, как попасть к потайной преграде? — спросил Сабота напрямик.

— Надо пройти девять подземелий длинного входа, только чтоб беспременно в маске... Перед этой маской, — прорицатель кивнул на священную маску с кабаньими клыками и буйволовыми глазами, которая висела на стене, — все двери открываются. Как пройдешь девять подземелий, спустишься по ступеням. Их столько, сколько пальцев на руке, потом надо подняться вверх, пройти столько ступеней, сколько пальцев на руках и ногах, и очутишься в сводчатом коридоре, который ведет к потайной преграде. Там, на самой середине, приметишь отверстие величиной не больше блохи, вставляй в нее коготок и...

Он не договорил. Двери распахнулись, и в зал ввалились два стражника.

— Мы от боярина! — рявкнул один и поклонился.

— Калота кличет главного прорицателя! — возвестил другой и тоже отвесил поклон.

Вид у стражников был встревоженный. В открытые двери долетали ругань, крики, дикий хохот. Сабота с ужасом смотрел, как мотается ладанка на шее у прорицателя. Надо было подскочить, сорвать ее, да теперь уж поздно...

— Увяз Калота с головой, ему моя голова понадобилась.

С этими словами прорицатель двинулся за стражниками, а Сабота следом за ним: сообразил, что в одиночку ему отсюда не выбраться.

«Подожду, погляжу, что дальше будет!» — решил он.

Часового в башлыке на посту уже не было. По коридорам, как ошалелые, носились боярские слуги — руками размахивают, горланят, что есть мочи.

Через много дверей прошли главный прорицатель, Сабота и двое стражников, пока, наконец, не остановились у двери, окованной золотом. Отворили ее стражники, впустили прорицателя и снова закрыли, а сами встали перед ней — ноги расставили, копья скрестили...

Саботе волей-неволей пришлось ждать.

— А ты кто такой? — спросили его стражники.

Оба были не в духе — видно, еще не успели напиться молока.

— Я с главным прорицателем, — соврал Сабота, не моргнув глазом.

Стражники опять хотели о чем-то спросить, но тут за дверью послышался крик.

— Как ты смеешь так разговаривать со мной? — орал Калота. — С ума, что ли, спятил? Наглец!

— А ты болван! — не остался в долгу прорицатель. — Давно пора скинуть тебя с престола! И старейшины тоже так считают, только вот трус этот, начальник стражи, все не осмелится... Что ты на меня уставился? И так-то ума в тебе незаметно, а как выпулишься — и вовсе дурак-дураком...

— Ах, так?! — Калота уже не кричал, а хрипел. — Значит, вот какую змею я пригрел у сердца!

— Перво-наперво, нет у тебя сердца! — быстро проговорил прорицатель, словно боялся, что не успеет высказать все до конца. — Будь у тебя сердце, разве ты задушил бы родного брата, чтобы завладеть его замком! Разве спихнул бы с берега в омут его жену!

— Замолчи! Убью! — задыхался от злобы боярин. — Убью! Утроба ненасытная! Я осыпал тебя серебром и золотом, а тебе все мало?!

— Золотом?! — вскричал прорицатель. — Это золото ты заграбастал у...

Вдруг послышалось: хрясть! — и прорицатель умолк. Окованная золотом дверь распахнулась, и Сабота увидел боярина. Стоит — гроза грозой, в руках окровавленный меч держит, а на полу корчится главный прорицатель. Все, кто проходил по коридору, сбежались к дверям. Раздались голоса:

— Наш боярин шутить не любит!

— Мало-помалу он так с нами со всеми разделается!

— Небось псов кормить надо, а они больно до человечьего мяса охочи!

Тут вмешался слуга, который, верно, тоже не пил утром молока с кореньями.

— Да вы что — сбесились? За такие слова знаете, что бывает? О, господи, боже мой! — запричитал он и поспешил отойти прочь.

Калота спрятал меч в ножны и приказал:

— Старейшин — ко мне! Всех! Немедля!

Один из стражников бросился исполнять приказание. Калота шагнул к толпившимся в дверях.

— А вам что тут надо, козлы вонючие? Убирайтесь! Живо!

— А ты, полегче, не ори! — огрызнулся воин со шрамом на лбу. — Видали? Теперь мы для него «козлы вонючие». Да кабы не мы, быть бы тебе в плену. Бой у Кривого утеса помнишь?

— Что-о? Что ты сказал?

Взбешенный Калота подскочил к нему, но тот и бровью не повел.

— Истинную правду сказал!

— А кто войском командовал? Не я? Разве не я впереди всех был?

— Был... пока неприятель улепетывал! А вот когда мы на засаду напоролись, ты первый дал тягу и со страху зарылся в стог сена. Забыл, как я тебя откапывал?

— Ха-ха-ха! — все так и покатились со смеху.

— Молчи! Гнилое семя! Вы что, ополоумели все?

Громкий шум заглушил его слова. Из ближнего коридора доносились яростные вопли.

— Это кто вор? Я?!

— Ты! Ты! Обобрал его жену. Самого убил, а потом разрыл могилу и снял с него пояс с серебряной пряжкой!

— Эй, дурачье! — заорал Калота. — Вас что, собаки бешеные искусали? С чего вы все сегодня взбесились?

— А тебя кто покусал? Чего лезешь, куда не просят? — отозвался кто-то злым голосом, и перебранка возобновилась:

— Все вы, стрелки, прохвосты и негодяи! Отсиживаетесь в кустах, пока мы бьемся врукопашную и крови своей не жалеем!

— А вы, меченосцы, грабители и подлецы! — гремело в ответ. — Мы вас прикрываем своими луками, а вы убиваете женщин, грабите жилища, могилы раскапываете!

— А вы...

— Нет, вы...

— Да уймутся они, наконец, иль нет! — гаркнул Калота и замолотил ножнами о каменные плиты пола. Только никто не обратил на него никакого внимания. В соседнем коридоре раздался звон мечей — значит, спорщики пустили в ход оружие.

— Где начальник стрелков? — кричал боярин. — Где начальник меченосцев?

— Тоже дерутся между собой во дворе, — ответил слуга, который проходил мимо с бутылью вина на плече.

Между тем Сабота топтался у окованной золотом двери, стараясь улучить минутку и прошмыгнуть к прорицателю, чтобы снять с него ладанку. Но стражник не сходил с места и смотрел в оба.

Сабота прикидывал, как поступить, да тут боярин, сам того не ведая, пришел ему на помощь — взял и послал стражника за охраной: видно, сообразил, что в крепости творится неладное.

Сабота не растерялся, кинулся к прорицателю, но только было протянул руку к ладанке, как дверь из соседних покоев отворилась и в зал влетела боярыня с кувшином в руке.

Сабота юркнул под каменный стол, накрытый толстой парчевой скатертью, и затаился.

Боярыня наткнулась на тело главного прорицателя и в ужасе отпрянула.

— Ой, что это?! — воскликнула она. — О, небо!

Послышались шаги, и появился Калота в сопровождении старейшин. Сабота из-под стола видел только ноги, но сразу распознал их.

Боярыня подбежала к мужу.

— Ты, я вижу, занялся делами и даже не испил молока!

— Успеется! Поставь кувшин и ступай! — попробовал боярин отослать жену, но не тут-то было.

— Нет, нет... Сначала молоко, а уж потом дела! Не уйду, пока не вышьешь!

— У заботливой жены муж в холе, — со вздохом сказал боярин.

Сабота услышал громкое бульканье — владелец замка пил молоко.

«Что-то теперь будет!» — подумал Сабота. Уши насторожил, ждет.

А боярин, отведав чудодейственных кореньев, прямо жене в лицо и ляпнул:

— Господи, какая же ты страхолюдина!

Стало тихо, потом старейшины как грохнут хохотом.

— Шутить изволишь, боярин, да не ладно выходит, — со злобой сказала боярыня. — Сплоховал ты на этот раз!

— Верно говоришь, сплоховал... В молодости, когда женился на тебе... Вот возьму да отошлю тебя назад, к твоему батюшке, боярину из верхнего Брода.

— Что ты мелешь? Как это я вернусь к нему через столько лет? Мне там делать нечего! — Боярыня еле сдерживалась.

— Как это нечего? — помолодевшим голосом воскликнул Калота. — Скажем, враг осадит вашу крепость, ты только поднимись на сторожевую башню. Как увидят тебя, все вмиг разбегутся. И ни войску урона, ни казне убытка! Ха-ха-ха! — гоготал Калота, довольный собой.

— Ха-ха-ха! — гоготали старейшины.

— Ты мне заплатишь за это! Брюхан! — прошипела боярыня.

— Что еще скажешь? — весело спросил Калота. — А не бросить ли мне тебя на съедение псам!

— Ты что, решил объявить войну верхнему Броду, теперь, когда змей у наших ворот? — вмешался Гузка.

— Цыц, изменник! — цыкнул на него Калота. — Молчи, а не то...

— Ну, договаривай! Да не юли, как эта старая лиса, главный прорицатель! Значит, я изменник?

Это Гузка-то! Дерзнул такие слова боярину сказать, не оробел! Сабота просто не верил своим ушам.

— Он еще смеет спрашивать! Да вы все изменники! Главный прорицатель признался, что вы собирались скинуть меня и посадить на мое место другого. Разве не так?

— Так! — хором подтвердили старейшины.

— В первый раз в жизни прорицатель правду сказал, — добавил Кутура.

— В первый и последний! — небрежно обронил Варадин и, переступив через труп прорицателя, шагнул к боярину. Он стоял теперь так близко к столу, что Сабота мог схватить его за ногу. — Может, растолковать, за что мы хотели тебя «скинуть», как ты изволил выразиться? — спросил старейшина с ухмылкой. — За то, что ты нам поперек горла стал! Хочешь, чтобы мы поддакивали любой твоей глупости. И мы, трусы, поддакиваем, с души воротит, а поддакиваем. Потому что всяк знает: начнешь перечить — угодишь в темницу, а то и с жизнью распростишься. Вот за что! И еще за то, что ты, проклятый, только о себе и думаешь!

— А как же? — удивился Калота.

— Вотчина твоя обнищала и ты вместе с нею, а тебе плевать!

— Ах, вы, пиявки! А то мало вы крови попили? — ехидно перебил его Калота. — Пиявки вы и есть!

— Пускай мы пиявки, спорить не будем! А ты зато — знаешь, кто? Свиное рыло! — выкрикнул Гузка.

— Чирей волосатый!

— Чирей в доспехах!

Старейшины орали наперебой, обступая боярина со всех сторон.

— Ай-ай-ай! Стража! Сюда! Скорей! — запищала боярыня, испугавшись за мужа: хоть какой, а все свой, без него всему их роду погибель.

Кувшин из-под молока брякнулся у самых ног боярина и разлетелся на тысячу черепков. Пошли в ход посохи с набалдашниками. Старейшины приступили от угроз к делу, но руготня не затихала.

— Пиявки!

— Свиная харя!

— Тупая скотина!

Калота бегал вокруг стола и вопил: «Стра-жа! Стража!» Старейшины поспешали за ним.

Сабота подумал, что теперь самое время вылезать — может, в суматохе удастся завладеть ладанкой. Как на грех, у него зачесалась верхняя губа. Зуд такой — прямо мочи нет. Потрогал — а там усы! Густые, пушистые... Вот радостъ-то! Собственные усы! Только теперь не время было радоваться...

Вдруг в коридоре послышался топот, и в зал ворвались вооруженные воины во главе с начальником стражи.

— Обезглавить! Всех до одного! — радостно крикнул Калота. — Ой, нет, погодите! Сразу не убивайте, пусть подольше помучаются!

— Старейшины-ы! — раздался голос Гузки. — Впе...

Но страшный рев змея заглушил все.

— Скорей гоните к змею девушку! — завопил Калота. — Он голодный!

Один из воинов бросился со всех ног выполнять приказ боярина. Плащ соскользнул у него с плеч и остался лежать на полу.

Сабота понял, что медлить больше нельзя. Высунулся из-под стола и подтащил плащ к себе. В плаще, да еще усатого, его никто не узнает. Уже без опаски вылез он из своего укрытия.

Свалка, крики и брань не прекращались. Калота науськивал воинов на старейшин. Пока Сабота пробирался к прорицателю, его раза два огрели посохом по спине и порядком намяли бока, но он и не почувствовал. Когда же наконец Сабота нагнулся, чтобы взять заветную ладанку, кто-то рявкнул над самым его ухом.

— Ты что делаешь?!

Это был начальник стражи. Весь потный, красный, он держал в руках тяжеленную палицу.

— Расчищаю поле сражения! — по-военному четко ответил Сабота и указал на мертвое тело.

— Тащи! — одобрительно сказал начальник стражи и замахнулся палицей на Кутуру.

Сабота поволок труп прорицателя за дверь. В коридоре он наконец завладел ладанкой, но тут снова раздался голос начальника стражи:

— Э-э, да ты, видать, успел обыскать его! А ну, давай сюда, что ты там нашел!

— Слушаюсь!

Сабота сунул руку в торбу. Это было последнее, что видел начальник стражи. В ту же минуту будто жаркое пламя ослепило его: все лицо ему облепил красный перец.

— Ой-ой! — завопил начальник стражи и выронил палицу.

А Сабота зашагал к девяти страшным подземельям. И хотя шел быстро, ему казалось, что он ползет, как черепаха, потому что по каменным коридорам неслись вдогонку вопли ослепленного начальника стражи:

— Держи его! Держи!

«Да беги ты, беги!» — закричал бы наверняка Панакуди, если бы был здесь. Только Сабота рассудил, что, побеги он теперь, это сразу выдаст его. Поначалу он думал вернуться в святилище прорицателя за священной маской, да вовремя смекнул, что о смерти прорицателя скорее всего известно уже всей крепости, и стража, завидев человека в священной маске, сразу заподозрит неладное.

Сабота решил положиться на перец. Вместо того чтобы прибавить шагу, он шел все медленнее. А вдруг преследователей окажется не один и не два? Как ослепить их всех разом? Эх, были бы здесь Двухбородый, Козел, дед Панакуди!.. Сообща они бы с любыми преследователями справились, не то что в одиночку...

Сабота свернул за угол и притаился в глубокой арке двери. Погоня, не заметив его, пробежала мимо. Тогда он помчался следом за стражниками.

— Разбойник! Вор! Догоним — шкуру спустим! Соломой набьем! — кричал Сабота вместе со всеми.

Когда они приблизились к длинному входу, Сабота выскочил вперед и крикнул:

— Я видел, он сюда побежал! Держи его!

У входа сидели, скрестив копья, караульные, но стражники повалили их и ворвались внутрь.

Тут могучий рев снова потряс стены крепости. Воины переглянулись — змей ревел с такой силой и на этот раз так близко, что зазвенели висевшие на стенах алебарды.

Сабота сорвал одну из алебард, поднял ее над головой и с криком «Вперед! Держи вора!» — побежал к первому подземелью, где помещалась псарня. Остальные ринулись за ним.

Глава шестнадцатая

ДЖОНДЕ ГРОЗИТ СМЕРТЬ

В ту самую минуту, когда Сабота и стражники ворвались в коридор, который вел к псарне, змей взревел во второй раз.

Он проголодался. Еще бы! Волопас, который накануне погнал змею телят, отдал ему только одного теленка, а двух других увел в лес, зарезал и зажарил.

— Хоть раз в жизни поесть телятинки вдосталь.

Боярин, заслышав змеиный рев, распорядился отвести чудищу красавицу Джонду.

Воля боярина была бы тотчас исполнена, если бы начальник стрелков, с утра напившись молока, не затеял драку с начальником меченосцев. Они уже давно ненавидели друг дружку, каждому хотелось стать главным предводителем боярского войска. Напрасно посланный воин метался по двору крепости и звал:

— Начальник стрелко-ов! Начальник стрелко-ов!

Джонда в это время стояла у крепостных ворот — ни дать ни взять боярышня, в белом льняном платье, расшитом желтыми и красными шнурами, золотые волосы расчесаны на пробор. Длинные ресницы опущены, но грудь дышит ровно: девушка спокойно ожидала своей участи.

— Страшно тебе? жалко, небось, с жизнью расставаться, — жалели бедняжку женщины.

Но Джонда отвечала:

— Нет! Когда мужчины — трусы, жить не хочется!

Джонду стерегли Бранко со Стелудом. Крестьяне стояли вокруг понурившись.

Дед Панакуди тоже был здесь. Только он один и стоял с поднятой головой. Стоит — на боярский замок поглядывает и кончик уса покусывает, видно, тревожится. Да и как же тут не тревожиться, когда от Саботы ни слуху, ни духу! Правда, окно в боярских покоях все еще закрыто. И Калота, хотя солнце уже давно встало, еще не показывался, а стражники на крепостных стенах суетятся, о чем-то спорят, и главные ворота все еще не открывались. Значит, в крепости творится что-то неладное.

Она стояла целая-невредимая, грозная, неприступная, упершись своими башнями в самое небо. Разве этакую твердыню одному под силу разрушить или затопить? Даже если Сабота проберется к потайной преграде, сумеет ли он открыть ее? Скорей всего сам погибнет. А тогда и красавицу Джонду уже не спасти...

Панакуди вздохнул и положил руку на пояс. Там у него была припрятана скунсовая мазь — последняя надежда старика. Если Саботу постигнет неудача, Панакуди подойдет проститься с девушкой и, гладя ее по голове, незаметно намажет ей волосы этой мазью. Известно, какой запах у скунса, — даже голодные волки нос воротят, а уж привередливый змей и подавно!

Тут раздался оглушительный рев. По всему было видно, что змей вылез из пещеры и приближается к деревне.

Крестьяне кинулись прятаться — кто за ближние скалы, кто в лес. Перепуганные стражники озирались на крепостные ворота, ожидая боярского приказа. Но ворота не открывались.

Панакуди смотрел на крепость и беззвучно шептал: «О, небеса! О, боги милосердные! Помогите доброму, умному Саботе! Не дайте ему погибнуть! Ради Джонды, ради всех нас отведите от него меч и копье! Пусть он мчится резвее серны! Пусть сражается напористей вепря! Помогите ему, и я принесу вам в жертву трех самых жирных своих баранов!»

Панакуди молился. Змей, не переставая реветь, двигался к деревне. Стражники нетерпеливо поглядывали на ворота в ожидании приказа. А Сабота в развевающемся плаще с алебардой в руке мчался к псарне.

Глава семнадцатая

ВПЕРЕД, С АЛЕБАРДОЙ В РУКЕ!

Когда пятеро воинов ворвались в псарню, боярские псари — вооруженные железными крюками и палицами верзилы — сидели и распивали вино. Они вскочили, чтобы остановить пришельцев.

— Прочь! Мы преследуем преступника! — вскричали воины. — Прочь с дороги!

Впереди из одного конца подземелья в другой тянулись узкие высокие мостки. Псы, как ни подпрыгивали, не могли достать проходящих. Зато они подгрызли деревянные опоры, и теперь мостки держались на честном слове.

— Пароль! — потребовали псари.

— Как смеют псари преграждать дорогу благородным боярским воинам, которые преследуют преступника? — крикнул Сабота и обрушил алебарду на голову одного верзилы.

Воины выставили копья и ринулись вперед. Они уже были посередине мостков, когда мостки угрожающе прогнулись и закачались из стороны в сторону. Затрещали деревянные опоры. Сабота понял, что если мостки рухнут, то даже перец не спасет его.

«Кажется, пришел мой конец!» — подумал он, поднял глаза кверху и увидал, что над самой его головой свисает с потолка толстая веревка с крюком на конце. Это был крюк ста смертей: боярские палачи подвешивали на нем осужденных, несчастные раскачивались в какой-то пяди от клыков песьей своры и прощались с жизнью не один раз, а сто, если не больше. Сабота смекнул, что теперь этот крюк для него — единственное спасение. Только он подпрыгнул и ухватился за него, как мостки переломились и рухнули.

Раздались душераздирающие вопли и громкое рычание. Внизу творилось что-то страшное. А Сабота раскачивался на крюке. Свирепые псы не могли равнодушно видеть жертву, подвешенную на веревке. Они прыгали, лаяли, пытаясь укусить Саботу. Огромный пес вцепился в его царвули повис. Хорошо, что ремешок царвула лопнул. Иначе не сдобровать бы Саботе. Теперь веревка раскачивалась так сильно, что он изловчился, оттолкнулся о стену и, выпустив крюк, спрыгнул на другом конце псарни.

Не оборачиваясь, Сабота побежал к двери змеиного подземелья.

— Посланец боярина идет! Откройте! — громко закричал он и забарабанил кулаком в дверь.

Одна из створок медленно приоткрылась, в щели показалась голова заклинателя змей.

— Тайный знак? — спросил заклинатель.

— Вот!

Сабота запустил руку в торбу и швырнул ему в лицо пригорошню горького перца. Заклинатель взвыл, Сабота огрел его обухом алебарды, и тот упал навзничь у раскрытой двери.

Сабота проворно перескочил через него и вбежал в подземелье, не забыв, по совету деда Панакуди, накинуть плащ на алебарду и выставить перед собой.

Огромное подземелье освещал один-единственный факел. Со всех сторон неслось тихое, злобное шипение. Сабота застыл, не смея шевельнуться. Вдруг словно из-под земли перед ним выросли две змеи. Как две черные молнии, метнулись они к плащу и вонзили в него свое ядовитое жало. Он потянулся за спасительным перцем, но змеи исчезли так же внезапно, как и появились. Сабота не стал дожидаться, пока они покажутся снова. Да и кто знал, есть ли у змей веки и ослепит ли их перец. «Лучше всего, — решил Сабота, — пустить в ход алебарду, у нее рукоять длинная». Он стянул с алебарды плащ и собрался шагнуть вперед. Но тут дверь с шумом распахнулась, показалось перекошенное от страха лицо боярского слуги.

— Пожар! Горим! — крикнул он. — Все за мной, гасить!

— А змеи? Как я пройду? — спросил Сабота.

— А колокольчик у тебя на шее для чего? Слуга думал, что говорит с заклинателем.

В два прыжка Сабота очутился возле заклинателя, который все еще не пришел в себя, и мигом сорвал с него колокольчик. Теперь Сабота шагал по подземелью без оглядки. Шипенье смолкло, ни одной змеи не было видно. Он быстро дошел до противоположной двери. Но тут его взяло сомненье: зачем идти дальше, если в крепости пожар? Наводнение может даже оказаться спасительным. Пожалуй, прежде чем открывать потайную преграду, надо узнать, что творится в замке.

Сабота бросился вслед за слугой, который звал гасить пожар. И правильно сделал — слуга знал здесь все ходы и выходы, как свои пять пальцев, самому Саботе ни за что бы не найти дороги.

Они бежали по запутанным коридорам, и к ним присоединялись все новые и новые люди. Бледные, как мертвецы, они растерянно моргали, видно, отвыкли от света. Одни были совсем нагишом, другие — в звериных шкурах. Кто тащил меч, кто трезубец, либо арканы, пращи, ножи. Все эти подземные мучители, отравители, надзиратели бежали не пожар гасить, а спасать свою шкуру — боялись, что останутся погребенными под развалинами крепости.

«Кто поджег крепость? А может, это какой-то обман?» — соображал Сабота, пока мчался следом за боярскими слугами по темным коридорам, освещенным лишь факелами.

Вдруг дневной свет ударил им в лицо. Они очутились в просторном дворе крепости.

Глава восемнадцатая

ВОЗМЕЗДИЕ

Первое, что увидел Сабота...

Вернее сказать, он увидел разом много всего, и там было от чего прийти в ужас. Пламя уже охватило замок. В тучах пыли и клубах дыма падали бревна, балки. А боярские слуги и воины, вместо того чтобы тушить пожар, дубасили друг дружку.

Кровожадные боярские псы носились по двору и вцеплялись в каждого, кто подвертывался. Люди улепетывали от них либо отбивались чем попало.

Сабота не знал, что, когда на псарне обрушились мостки, один из псарей успел выскочить за дверь. Собаки с бешеным лаем ринулись за ним и выбежали во двор.

Случилось так, что Калота первым поплатился за свою жестокость. Заслышав собачий лай, он высунулся в окно посмотреть, что происходит. Тут боярыня подскочила да как толкнет его в спину — воспользовалась случаем расквитаться с мужем. Он и вылетел в окно — прямо в зубы своим псам.

— Помогите! Спасите! — вопил Калота. Только никто его не услышал.

Сабота в ту пору еще был в змеином подземелье. Когда же он появился во дворе, от боярина остались только смятые золоченые латы.

Недосуг было Саботе разбирать, что, как и почему. Надо было скорее спасать Джонду.

Он хотел податься к крепостным воротам, да увидел, что они заперты. Оставался один выход — перелезть через стену. Бросился Сабота на лестницу, а там толчея: кто вниз бежит, кто вверх, кто, схватившись врукопашную, кубарем по ступеням катится. Но сын углежога не оробел и быстро поднялся на крепостную стену. На миг ему почудилось, что все ужасы и опасности, наконец, позади. Он огляделся — может, где веревка завалялась. Как вдруг копье пронеслось у него над головой, царапнув его по уху, второе пробило рукав, третье чуть не вонзилось в ногу. Трое копьеносцев двинулись на него. У всех рожи красные, глаза блестят, точь-в-точь, как у прорицателя, когда он горланил свою песню. Единственным спасением был перец. И Сабота, не мешкая, пустил в ход испытанное оружие. Раздались вопли, проклятия.

— О, небо! Что это? Я ничего не вижу! — вопили копьеносцы и отчаянно терли себе глаза, а Сабота тем временем подбежал к самому краю стены.

Он увидел, что Бранко со Стелудом ведут по дороге Джонду. Змея было не видно, но огромное облако пыли и рев указывали, что он недалеко — за ближними скалами. Дед Панакуди семенил следом за стражниками, а те отгоняли старика, то и дело замахивались на него копьями. Позади с тяжелыми дубинами в руках шагали Двухбородый и Козел, видно, задумали отбить Джонду у вооруженных стражей.

— Стойте! Я послан боярином Калотой! Остановитесь! — что было силы закричал Сабота и даже сам удивился, откуда у него взялся такой громкий голос.

Бранко со Стелудом обернулись, видят — на стене стоит усатый воин, в плаще, с алебардой в руке.

— Это приказ боярина! Остановитесь! — снова крикнул Сабота.

Стражники повиновались.

Сабота глянул вниз: а стены высоченные, у подножья — глубокий ров с водой. И как на зло, ни лестницы, ни веревки под рукой. Только котлы со смолой да пучки соломы — огонь разжигать, чтобы кипящей смолой от змея обороняться. Два-три костра уже полыхали. Стрелки поливали смолой копьеносцев. Видно, от этого пожар и начался.

Не долго думая, Сабота схватил перевязанный лыком сноп соломы и спрыгнул в ров.

Солома погрузилась в воду, но сразу же всплыла на поверхность, прежде чем «посланец Калоты» успел наглотаться воды.

Крестьяне с радостными криками бросились к Саботе, протянули ему посох, он ухватился за него, выбрался на берег и — бегом за стражниками.

— Развяжите Джонду! — закричал Сабота.

— Ты сначала пароль скажи! — огрызнулся Бранко, хватаясь за меч.

Сабота опять сунул руку в торбу, только на этот раз там оказался не перец, а какое-то месиво: все размокло в воде!

Бранко замахнулся на него мечом. Стелуд наставил копье. Но тут в воздухе просвистела брошенная кем-то дубина, и копье брякнулось оземь. Вторая дубина обрушилась на голову Бранко.

— Отведите Джонду домой! — приказал Сабота.

Крестьяне стали развязывать веревки, опутывавшие девушку.

Тут снова взревел змей, будто почуял, что жертва ускользает от него. Уже было слышно, как трещит кустарник, сыплются камни — голодное чудище приближалось.

— Беги! — раздался крик. — Спасайся, кто может!

— Надо отвести речку! — распорядился Сабота. — И пригоните осла с двумя тюками сухого трута! Скорее!

— Двухбородый, ты что — заснул? Марш за ослом! Возьми в моей хижине два мешка трута и привези сюда! — крикнул Панакуди. — А ты, Козел, живо — к реке! Отводите реку, как велит этот храбрый воин! — Старик сразу узнал Сабо-ту, но виду не подал. — Живей поворачивайтесь! Змей уже близко!

Это быта чистая правда. За соседним холмом так скрипело и скрежетало, будто тысяча цепей волочилась по земле. И вот показалась огромная, с гору, спина змея, покрытая толстой, сверкающей чешуей.

Крестьяне во главе с Козлом уже подбежали к речке, чтобы отвести воду в другое русло. Двухбородый изо всех сил тянул за собой навьюченного двумя тюками осла, но упрямое животное упиралось.

— Живей, Двухбородый, живе-ей! — кричал Панакуди.

А Сабота и змей недвижно стояли друг против друга. Чудище снова взревело, хвост его заходил ходуном, вверх полетели камни и комья земли.

Между тем Двухбородый успел пригнать осла и передать недоуздок Саботе.

— Давай, дедушка! Зажигай! — сказал Сабота.

Кремень у Панакуди был наготове, он высек огонь, и трут загорелся. Сабота схватил его и сунул сначала в один тюк, потом в другой.

А змей уже не замечал вокруг себя ничего, кроме жирного осла, которого Сабота и Панакуди гнали прямо в разинутую пасть чудища.

Вдруг в толпе, которая издалека наблюдала, что будет, раздались крики — в них были и досада и страх, потому что змей принюхался, замотал головой и попятился.

Сабота и Панакуди переглянулись.

— Откуда такой запах? — спросил Сабота, зажимая нос.

— Солнцем припекло, вот и запахло! — торжествовал старик. — Выходит, змея можно спровадить одним запахом. Будь у меня побольше скунсовой мази, уж я бы с ним управился! На, гляди...

Панакуди шагнул было к чудищу, но Сабота схватил его за руку.

— Куда ты? Заклинаю тебя, дедушка, отойди подальше! Иначе все пропало!

— Видал, как пятится? — с довольным смешком сказал Панакуди. — Значит, мы безо всякого оружия можем выжить змея из наших мест. Только для этого потребуется, самое малое, сотни три вонючек.

— Уйди ты, дедушка, не то все погибло! — продолжал упрашивать Сабота. — Трут в тюках разгорается. Беги скорей отсюда!

Панакуди, хотя и без большой охоты, послушался, а змей снова пополз вперед. Опять заскрежетала по камням чешуя, могучая спина выгнулась дугой.

Сабота тянул осла вперед, а длинноухий уперся и ни с места — не желает по доброй воле лезть к чудищу в пасть и все тут. А трут разгорается все больше, дым валит столбом, надо спешить. Сабота подтащил осла к пенечку, привязал, а сам, пятясь, отбежал назад.

— Эй вы! — крикнул Панакуди крестьянам. — Надо подманить змея! Блейте по-овечьему или мычите, да погромче, слышите?

Кто заблеял, кто замычал, а следом заревел и привязанный к пню осел. Это раздразнило змея, он разинул пасть, и бедняга исчез в его утробе.

— Слава небесам! — закричал Панакуди. — Не видать тебе девушки, как своих ушей! — И старик вдруг пустился в пляс. Он взмахивал руками, подпрыгивал и пел:

Слава небесам! Слава!

Слава молодцу! Слава!

Нет его в мире смелее!

Нет его в мире умнее!

Он хитрецов обхитрил —

корнем их всех накормил!

В замок боярский пробрался

и невредимым остался!

С грозной стены крепостной

спрыгнул, и вот он — живой!

Девицу сам — уж поверьте —

спас он от лютой смерти!

Но из затей затея —

трутом напичкать змея!

Трутом моченым,

трутом сушеным,

трутом горящим,

трутом палящим!

Панакуди пел и плясал, но все смотрели не на него, а на змея. Проглотив осла, чудище облизнулось и повернуло назад, к пещере. Скрежет чешуи постепенно затих вдали.

Но недолго длилась тишина. У крепостных ворот послышался скрип железных цепей: кто-то собирался опустить подъемный мост.

Сабота бросился к воротам.

— Несите скорей бревна! — крикнул он односельчанам. — Надо заложить ворота, а не то боярские псы разорвут всех в клочья! Они пострашней змея! Скорей тащите бревна!

Крестьяне бросились подпирать ворота и мост. Но тут раздался такой грохот, что земля заходила ходуном под ногами. Все в ужасе попадали ниц, только Сабота остался стоять. И Панакуди.

— Началось! — радостно воскликнул старик и проворно вскарабкался на глинобитную ограду. Он сразу увидел змея.

Сабота последовал за ним и хорошо сделал, потому что такое можно увидеть раз в тысячу лет: змей — может, последний змей на земле — метался, издыхал в страшных муках. Темные клубы дыма валили из его ноздрей, чудище изрыгало желто-зеленые языки пламени, и все вокруг — трава, кусты, деревья — занималось огнем. Змей метался по ущелью в поисках воды, но воды не было ни капли — не зря Сабота велел Козлу отвести речку в другое русло. Огонь меж тем разгорался все сильнее. Змей карабкался вверх по склону, поджигая деревья, кусты и с грохотом срывался вниз, на каменистое дно ущелья. Он неистово бил хвостом, и от этих ударов и дикого предсмертного рева тряс ласы земля, раскалывались скалы.

Змей, наконец, почуял, где вода, и, не переставая реветь, потащился по высохшему руслу. Он не полз, а словно подскакивал, на ходу разбивая хвостом камни и скалы. Крестьяне попрятались кто куда. Панакуди уже не смеялся: если разъяренный змей дотащится до деревни, он испепелит ее, сравняет с землей.

— О небеса! — взмолился старик. — Смилуйтесь над нами!

Змей приблизился к крепости и ринулся ко рву, по которому текла мутная вода. В ту же самую минуту под ударом хвоста крепостные стены пошатнулись, накренились и рухнули, доверху завалив оборонительный ров.

Змей дернулся в каком-то отчаянном прыжке, но тут же брякнулся оземь и лопнул, разлетевшись на тысячу кусков!

Все, кто наблюдали за этим зрелищем, онемели.

Долго еще сыпались с неба чешуя, камни, комья земли. Когда же небо, наконец, очистилось, под развалинами загремело:

— Да здравствует свобода!

То-то радости было в Петухах. Не стало ни змея, ни боярина, ни старейшин, ни главного прорицателя! У кого были волынки и свирели — заиграли плясовую, кого бог голосом наградил — запели, а кто не умел ни петь, ни играть — заплясали, ногами затопали. Шум стоял до небес.

Панакуди отыскивал в толпе Саботу, но его нигде не было...

Глава девятнадцатая

РАДОСТЬ В ПЕТУХАХ

Куда же подевался Сабота? Может, пошел к Джонде? Нет! Сабота хотел было пойти к ней, да не посмел. Что он скажет девушке? Да и как показаться в таком виде? Усы длиннющие, а бороды нет. Волосы всклокочены. Весь в синяках и ссадинах. На плечах плащ, зато ноги — одна обутая, другая босая. Нет! Надо либо найти второй царвул, либо и этот скинуть... И плащ тоже скинуть, потому что воинский плащ хорош при сапогах... Но тогда будет видно, какая у него мятая и грязная рубаха, вся в саже и крови... Как быть?

Вот о чем размышлял Сабота, пока последние останки змея сыпались с неба. А когда грянула музыка и крестьяне закружились в хороводе, он решил, что надо первым делом умыться, в воду на себя поглядеть, а тогда уж решить, как быть дальше...

Перепрыгивая через дымящиеся балки, камни и змееву чешую, Сабота спустился в буковую рощу, где протекал прозрачный родничок. Наклонился над водой. А как увидел свое отражение, шарахнулся назад. «Как мог Панакуди выкинуть такую штуку? Сделать мне черные усы при русых волосах!»

Он снова глянул в воду. Так и есть — усы были черные, как вороново крыло!

Вдруг рядом с его головой в водяной ряби отразилось лицо деда Панакуди.

— Ты что тут делаешь? — спросил старик, еле переводя дух от быстрой ходьбы.

— Водицы пришел испить.

— А отчего нос повесил?

— Зачем ты сделал мне такие ужасные усы, дедушка? — воскликнул Сабота, а сам чуть не плачет. — Черные! Торчат! Ни пригладить их, ни закрутить!

— Так вот в чем беда! — удивился Панакуди. — Не желаешь черные — вымоем ореховым отваром, и станут в точности, как твои волосы. Не хочешь, чтобы торчали — мазну разок блошиной мазью и станут, как шелковые. Коли нет у тебя другой заботы, то напейся поскорее воды и пойдем! Джонда хочет видеть своего избавителя...

— Как я пойду? Босиком?

— Зачем босиком? Я, когда еще в женихах ходил, сшил себе сапоги — кожаные, с красным кантом да бубенчиками, а надеть ни разу не довелось: Калота запретил крестьянским сыновьям сапоги носить. Вот они и стоят новехонькие, ненадеванные, тебя дожидаются.

— Ах, дедушка! Да я.... — Сабота не знал, как ему благодарить старика. Только Панакуди и слушать не стал.

— А еще, — говорит, — боярский сын из Глиганицы подарил мне вместе с золотыми монетами кафтан верблюжьей шерсти, с широким поясом. Сдается, он тебе как раз впору будет.

— Я... — порывался Сабота сказать слова благодарности, но Панакуди снова прервал его:

— Не за что меня благодарить. Дай вот тебя обнять за то, что спас нас от двух чудищ разом!

— Пойдем, дедушка, пойдем, а то, небось, нас люди ждут...

— Ох, вижу я, не мешало б тебе самому отведать тех корешков, — ухмыльнулся дед и покачал своей седой головой. — Говоришь «люди», а думаешь о Джонде. Так ведь?

— Так... — ответил Сабота.

Смотрит Панакуди — опять о чем-то задумался парень.

— Ты о чем? — спрашивает.

— Да о кореньях твоих. Думаю — хватит ли на земле этих корешков, чтобы все люди отныне всегда говорили одну только правду?

— Раз больше нет на свете ни боярской крепости, ни самого боярина, ни его псов, палачей и слуг, народ и без всяких кореньев будет всегда говорить правду, сынок. Нет больше в них нужды. Пошли, милый. Джонда, поди, ждет не дождется.

Старик взял Саботу за руку, и они зашагали к деревне, где все веселились, плясали и пели.

Конец

Table of Contents

Глава первая ЗАГАДОЧНАЯ ЧЕШУЯ

Глава вторая СУМАТОХА В ДЕРЕВНЕ ПЕТУХИ

Глава третья ПАСТУХ ГАКИ ИДЕТ ВОЙНОЙ НА ЗМЕЯ

Глава четвертая ПРОТИВ ЗМЕЯ ИДЕТ КОЛУН

Глава пятая ПЕРЕГОВОРЫ СО ЗМЕЕМ. ПОЧЕМУ БЫЛО РЕШЕНО ПРОДОЛЖАТЬ ВОЙНУ

Глава шестая ПОХОД ЗВЕРОБОЯ КАК ОН НАЧАЛСЯ...

Глава седьмая КАК ПРОХОДИЛ И, ГЛАВНОЕ, ЧЕМ ЗАКОНЧИЛСЯ ПОХОД ЗВЕРОБОЯ

Глава восьмая В КРЕПОСТИ

Глава девятая БЕССОННАЯ НОЧЬ В ДЕРЕВНЕ ПЕТУХИ

Глава десятая ЧУДОДЕЙСТВЕННЫЙ КОРЕНЬ ДЕДА ПАНАКУДИ

Глава одиннадцатая ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ ДЕДА ПАНАКУДИ

Глава двенадцатая ПОЧЕМУ КОЗЕЛ И ДВУХБОРОДЫЙ УЛЫБАЛИСЬ

Глава тринадцатая МЕЧ САБОТЫ

Глава четырнадцатая КОГДА РАССВЕЛО...

Глава пятнадцатая КТО ЧТО МОЖЕТ, ИЛИ О ТОМ, КАК ПОЛЕЗНО УТРЕННЕЕ МОЛОКО

Глава шестнадцатая ДЖОНДЕ ГРОЗИТ СМЕРТЬ

Глава семнадцатая ВПЕРЕД, С АЛЕБАРДОЙ В РУКЕ!

Глава восемнадцатая ВОЗМЕЗДИЕ

Глава девятнадцатая РАДОСТЬ В ПЕТУХАХ