Annotation

«Туча» явилась откликом на самую актуальную проблему современности – угрозу атомной войны. На страницах повести развертывается глубокая человеческая трагедия. Жертвой испытаний водородной бомбы оказалась дочь американского миллиардера, нефтяного короля, одного из непосредственных вдохновителей создания этого оружия массового уничтожения.

История Патриции Ван Ден Брандт по-настоящему волнует читателя, как волнует участь жителей Хиросимы и Нагасаки.

- Мартина Моно

- От издательства

- I. Бал у Кэтрин

- II. Солнце встает на востоке

- III. В когтях болезни

- IV. Любовь, моя нежная любовь

- V. Патриция уходит

- notes

- 1

Мартина Моно

Туча

От издательства

Предлагаемая вниманию читателей повесть «Туча» – третье по счету произведение французской писательницы Мартины Моно. В первом романе «Малячерта», посвященном событиям второй мировой войны, автор рассказывает о борьбе итальянских партизан, во втором – «Виски королевы» – действуют представители правящих кругов Англии и Америки первых двух десятилетий нашего века.

«Туча» явилась откликом на самую актуальную проблему современности – угрозу атомной войны. На страницах повести развертывается глубокая человеческая трагедия. Жертвой испытаний водородной бомбы на этот раз оказалась дочь американского миллиардера, нефтяного короля, одного из непосредственных вдохновителей создания этого оружия массового уничтожения.

История Патриции Ван Ден Брандт по-настоящему волнует читателя, как волнует участь жителей Хиросимы и Нагасаки.

В наши дни, когда народы всех стран мира горячо приветствуют благородные усилия Советского Союза, направленные к прекращению испытаний ядерного оружия и к его полному запрещению, повесть Моно звучит особенно актуально.

I. Бал у Кэтрин

Вестибюль дома Ван Ден Брандтов уставлен высокими узкими зеркалами, отделенными друг от друга тонким медным кантом. У стен глубокие диваны, обитые желтым шелком. На невысоких тумбах белого мрамора с металлическим цоколем – дорогие цветы.

Сегодня бал, а уж Кэтрин Ван Ден Брандт умеет подготовить все как нужно. Ее супруг, Джозеф Ван Ден Брандт, верил, что самое лучшее – это всегда самое дорогое. Ему хотелось иметь все самое лучшее. Кэтрин всегда угадывала его желания, и бал устраивался для него, вернее, ради его сделок. Сегодня вечером он продаст много нефти, и жена по мере сил поможет ему.

Кэтрин стояла у входа в гостиную. Ее стройная фигура блестяще завершала ряд зеркал в конце вестибюля. Кэтрин была само совершенство, и она это знала. Она была достаточно умна, чтобы это будило ее тщеславие, и лишь испытывала глубокое удовлетворение.

Белое платье, бриллиантовое колье, никаких украшений в черных как уголь волосах, обрезанных очень коротко и почти не завитых, зеленые глаза ирландки, молчаливая улыбка ярко-красных губ, точно вспышка огня на фоне очень белых зубов. Восхитительные линии рук, прелесть роскошных плеч, высокая грудь, сапфир на пальце правой руки, – вот Кэтрин подняла ее, чтобы приветствовать своего друга, скульптора Бронсона. Сапфир блеснул голубым огнем, отразившимся во всех зеркалах.

Приглашенные прибывали. Бронсон знал, что жест Кэтрин был предназначен только для него, и ни для кого другого из этой толпы, что двигалась по вестибюлю, блистая драгоценностями на обнаженных плечах и шеях. Однако он даже не улыбнулся, едва подняв руку в ответ. Эта женщина, которую он любил, оставалась к нему равнодушной. Рана открывалась каждый раз, как только он встречался с Кэтрин.

Уже на пороге анфилады комнат, являвшейся гордостью архитектурного вкуса Ван Ден Брандтов, слышалась неистовая музыка оркестра. Гости танцевали. Некоторым это нравилось. Другие, как, впрочем, и Кэтрин, занимались своими делами. В углу, недалеко от маленькой портативной стойки, Джозеф говорил: «Я знаю один трюк…» Кэтрин улыбалась. Этот «трюк» означал, что в какой-то определенный момент, и безусловно в ближайший, деньги этого толстяка, слушавшего ее мужа, перейдут из его кармана в карман Ван Ден Брандта. Еще не было случая, чтобы операция протекала в обратном направлении. Доллары, доллары, доллары, доллары, доллары, доллары… Бронсон танцевал со своей женой Моникой – у нее была сверхъестественная красота статуи.

Вереница автомобилей около дома становилась все длиннее. Было очень тихо. Калифорния великолепна в середине марта. С Тихого океана, который был совсем рядом, доносился легкий ветерок. В саду уже уединялись пары. На террасе можно было услышать прерывистый шепот, приглушенный смех, вызванный неубедительным ответом, шелест вечерних платьев.

Кэтрин стоически играла свою роль хозяйки, хотя ей и было скучно играть эту роль в одиночестве. «Если бы Софи была здесь! Или хотя бы Патриция. Нет, лучше Софи», – Кэтрин думала сегодня о своей старшей дочери без неприязни, хотя обычно она ее раздражала.

Софи было 22 года. Кроме черных волос, она от матери ничего не унаследовала. Во всем остальном она походила на Ван Ден Брандтов – характерное для них плотное сложение, крупные глаза и самоуверенность. Бог создал нефть, следовательно, бог велик и заслуживает поклонения, но Ван Ден Брандты делают нефтяной бизнес, поэтому они так же близки богу, как Магомет аллаху.

Софи никогда не смеялась слишком громко, ела устрицы вилкой и дружила только с нужными людьми. И, что самое ужасное, – все это делалось не по расчету, а было у нее в крови. Замуж она вышла за какого-то дурня, по имени Гарри Бромфилд, единственного сына банкира Бромфилда, специализировавшегося на дальневосточных делах. Софи жила теперь в Токио, где ее муж управлял японским отделением банка.

«Она меня утомляет, – думает Кэтрин, – хотя она находчива и всегда знает, что следует, например, сказать жене доктора, про которую все, кроме ничего не подозревающего мужа, знают, что она является любовницей сенатора». В светских отношениях Кэтрин видела одну лишь скуку.

Патриция не имела с Софи ничего общего. Она была необыкновенно хороша и упряма как осел, ирландка до мозга костей. Два месяца назад ей исполнилось 18 лет. На этом балу она ничем не помогла бы матери. Она безумно веселилась бы, смеялась, флиртовала и танцевала до сумасшествия. Она бы немного выпила, не слишком, конечно, а ровно столько, чтобы стать зажигательной. Водопад рыжих волос, в которых ни один гребень не держался больше пяти минут, глаза, похожие на материнские, – жизнь била в ней ключом. Патриция любила одеваться в белое и ненавидела драгоценности.

– Отдай их все Софи, мама, она будет так рада!

– Скорее сдохну! – говорила Кэтрин.

– О матушка, вы позволяете себе выражения, не подобающие настоящей даме.

Она так хорошо подражала манерам и голосу Софи, что обе смеялись до слез, опрокидываясь на подушки дивана.

– У Софи есть прекрасные качества, – говорила Кэтрин, стараясь быть беспристрастной.

– О, масса… – вздыхала Патриция.

И снова их объединял неудержимый смех.

Сегодня Софи была бы очень эффектна. Но Патриция, подобная солнечному лучу, оставалась вне сравнения.

– Кэтрин, этот вальс?…

Перед ней склонился Бронсон. Бедный Бронсон – гениальный, но неспособный понравиться. Он взял в жены Монику, как покупают прекрасный мрамор, чтобы им полюбоваться. Теперь она, конечно, ему наскучила. Впрочем, все женщины, кроме Кэтрин, ему надоели.

Пока он вел ее в круг танцующих, Кэтрин встретилась взглядом с Джозефом. Он улыбнулся ей и сделал чуть заметный знак глазами. Они хорошо понимали друг друга. Джозеф находил ее красивой и представительной. Она подарила ему двух детей и, с интересом занимаясь ими, старалась не делать глупостей. Она ценила его твердость. Он был надежный, милый, немного мешковатый, но вполне здравомыслящий, и это ей нравилось. Ни тот, ни другая не были сентиментальны. Каждый по-своему, они были даже немного грубоваты. Джозеф в делах, Кэтрин в своих отношениях с такими людьми, как, например, Бронсон. В этом Патриция была дочерью, достойной своих родителей. Софи охотно проливала слезы, устремив глаза в небо. Ее умиляли беспомощные котята. Патриция была прямолинейна, как черная стрела на листе белой бумаги.

Отец Джозефа был жадным и напыщенным – сущий дьявол в облике человека. Он мнил себя первым после бога и то при условии, что бог будет придерживаться его точки зрения. Можно было подумать, что он был связан прямым телефоном с небом, откуда и получал твердое одобрение своих поступков. Ко всеобщему облегчению, он умер. Его жена отдала все его внушительные доходы на содержание каких-то вдохновенных голодных евангелистов и на многочисленные благотворительные затеи по защите молодых девиц. Ей помогала сестра Джозефа, печальная незамужняя женщина, притом девственница. Кэтрин радовалась за род человеческий в связи с тем, что не нашлось мужчины, который захотел бы жениться на ее золовке.

Джозеф был сносен только потому, что он бесконечно мало походил на Ван Ден Брандтов. У него была славная солдатская твердость. Видно, одна из бабушек согрешила когда-то, – впрочем, Кэтрин не вдавалась в эти подробности.

– Над чем вы смеетесь? – спросил Бронсон. Помимо его желания, в вопросе чувствовался вызов. Ему всегда казалось, что Кэтрин смеется над ним. Сегодня это было особенно жестоко. У него не было иной возможности обнимать эту женщину, кроме как в танце. А она смеется!

– Я вспомнила свекровь, – сказала Кэтрин.

– Ваша свекровь вовсе не смешная.

– Да, она мрачная. Мой отец утверждает, что, если бы в молодости ему пришлось остаться с ней на необитаемом острове, он, может быть, набрался бы храбрости лет через десять, сказать ей: «Здравствуйте, мадам, как вы себя чувствуете?» А она, безусловно, ответила бы ему: «Я не та, за которую вы меня принимаете». – Она тихо рассмеялась, на этот раз с оттенком умиления.

Старый доктор Том О'Хеллоран не пожелал сегодня покинуть свою заваленную картинами и книгами комнату и спуститься в залы.

– Ненавижу балы, – объяснил он дочери. – Нельзя курить трубку, ходить в халате, к тому же надо танцевать с толстыми дамами.

По мнению доктора Тома, это служило прекрасным определением балов.

– Что такое для вас бал, Бронсон? – спросила Кэтрин.

– Как и все остальное – рай, когда вы рядом, и ничто, когда вас нет.

Это и делало Бронсона таким утомительным. Он, который создавал такие величественные формы в скульптуре, чей гений был живым и дерзким, оставался невероятно плоским. «Твой замороженный влюбленный», – называла его Патриция, или еще: «бедный тип». Патриция никогда не испытывала чувства жалости, но всегда была предельно искренна. Она говорила то, что думала, делала то, что говорила, и никогда не сожалела об этом. На мгновение Кэтрин страстно захотелось, чтобы Патриция была здесь. Сквозь открытые окна первый утренний ветер освежал, подобно лимонной корочке. Ветрено было и на Японских островах. Патриция была далеко отсюда, где-то в Тихом океане, в том самом, что плескался здесь, почти под окнами. В этот океан Патрицию уносила яхта, которую Джозеф и Кэтрин подарили дочери ко дню восемнадцатилетия, – блестящее чудо из навощенного дерева и начищенной до блеска меди. Который час может быть сейчас на широте Японии – если она Действительно где-то существует?…

– Где может быть сейчас «Мэри-Анна»?

Меня восхищает, – пожаловался Бронсон, – ваша способность в моем присутствии всегда думать о чем-нибудь постороннем.

– Вполне естественно, что я беспокоюсь за Патрицию.

– Патриция похожа на вас. Она ужасная грубиянка, которая всегда находит выход из всех положений.

– Патриция очень хорошая, – сказала Кэтрин.

Они продолжали танцевать молча. Праздник понемногу достигал своего апогея. Оркестр не умолкал ни на минуту. «Если бы среди кружащихся с запрокинутыми головами девиц была бы хоть одна для меня», – мечтал саксофон. Он недурен, этот саксофон, и хорошо знает свое ремесло. Дочерей миллиардеров соблазнить нелегко.

«Но кто знает, – думал он с тайной надеждой, – кто знает…»

– Это жизненно важный вопрос для Соединенных Штатов, – послышался голос Джозефа.

Кэтрин улыбнулась про себя: первая стадия пройдена. Брандт говорит уже о патриотических чувствах. Судя по беспокойному выражению глаз собеседника, успех Брандта почти обеспечен.

Блестевший на камине миниатюрный платиновый кран-деррик своими строгими линиями резко подчеркивал хрупкость орхидей.

– Подарок моих служащих, – говорил Брандт. – Не орхидеи, конечно, а кран.

Пятидесятилетие Джозефа! Какой праздник был для всех служащих! Очаровательная миссис Ван Ден Брандт в простом платье из серой фланели с красными гвоздиками на груди обнимала молоденькую, оробевшую девушку. Это происходило в приемном зале фирмы «Ван Ден Брандт корпорэйшн». Там собрались служащие центрального управления. Все пили, смеялись. Когда Джозефу преподносили этот кран из платины, Кэтрин почувствовала себя счастливой. Джозеф, должно быть, так популярен среди своих подчиненных! Генеральный директор это очень хорошо выразил в своей маленькой речи. Кэтрин увидела, как люди в этот момент заулыбались. Улыбки были несколько сдержанные, как всегда в минуты волнения.

– Прекрасный день, – говорил директор.

«Прекрасный день», – думала Кэтрин.

И молчание служащих, конечно, должно было означать: «Прекрасный день!»

Под переходившим с одного лица на другое любезным взглядом директора служащие широко улыбались.

– Почему она назвала свою яхту «Мэри-Анна»? – спросил Бронсон.

– Это имя моей матери.

– Но она ее никогда не знала!

– Вы никогда не думали, что Патриция может иметь сердце? – спросила Кэтрин с большой нежностью.

Когда доктор Том узнал о решении своей внучки, вначале он никак не реагировал. Потом страшно сморкался, проворчал несколько туманных фраз, а на другой день Патриция получила кольцо с большим опалом. При нем была визитная карточка, совершенно официальная: «От доктора Томаса О'Хеллоран мисс Патриции Ван Ден Брандт, потому что она не такая негодяйка, как кажется».

Мэри-Анна умерла через год после рождения Кэтрин, но тоска у доктора Тома все не проходила.

– У Патриции – сердце? – усомнился Бронсон.

Как раз в этот момент проплыла Моника, танцуя с сыном губернатора, который держал ее как раз на таком расстоянии от себя, какое предписывается доброй нравственностью.

– О Моника! – сказала Кэтрин. Жена Бронсона опустила ресницы, удаляясь под ритм медленного фокстрота, подобно большой рыбе, скользящей вниз по замедленному на середине течению реки. Признаки живого существа не рассеивали впечатления о том, что она изваяна из мрамора. У Моники была неподвижная красота сказочно-древних городов, которую открывает порой в глубине вод мелькнувший луч солнца – часть стены, колонну храма, пустой взгляд статуи – отсутствующий мир… Случалось, правда, что в этих глазах порой вспыхивало пламя. Долго это никогда не продолжалось. И кто мог угадать мысли Моники?

– Это безумие – делать такой подарок девочке в ее возрасте, – проворчал Бронсон.

– Не вмешивайтесь не в свои дела, – услышал он в ответ.

Купить яхту было поручено Софи и этому простофиле Бромфилду. Патриция уже два месяца, с самого Нового года, находилась в Токио у своей сестры. Кэтрин заметила, впрочем не слишком убедительно, что занятия Патриции от этого пострадают. Тогда Брандт с неоспоримой логикой поинтересовался, что, собственно, изучает Патриция. Поразмыслив, Кэтрин призналась, что об этом ей ничего не известно.

– Очень важно знать другие страны, – скромно сказала Патриция, надевшая по этому случаю маленький белый школьный воротничок.

– Она права, – произнес Брандт.

Кэтрин промолчала – знак согласия. Но спустя четверть часа, в более интимной обстановке, она внушительно дала понять дочери, что ей противно, когда ее принимают за дуру. Так Миллс-колледж в Оклэнде потерял ученицу сомнительного прилежания, и красивая рыжая мисс с блестящими от любопытства глазами отправилась созерцать маленький народ, живущий на островах.

Деррик из платины в день пятидесятилетия Джозефа, яхта в день рождения Патриции – жизнь текла нормально, хотя и своеобразно.

Кэтрин оставила Бронсона. Теперь она танцевала с неврастеничным молодым человеком, который вследствие сложной комбинации наследств представлял много, много стали. Затем она танцевала с «железными рудниками» и снова со «сталью».

Бронсон закурил папиросу. Песенка, которую исполнял оркестр, вызывала в памяти прошлое. Оно встает перед глазами, будто букет искусственных цветов, когда думаешь, что все уже кончено. А на деле оказывается совсем не так.

Террасу украшали львы из золота. Они отвратительно сверкали и походили на китайских болонок. Бронсон вспоминал. То было лет пять тому назад.

– Нужно, чтобы все блестело, – говорил Брандт, – и чтобы было изысканно, в стиле Версаля или в этом духе.

– Версаль не блестит, – отвечал Бронсон.

– Пф! Все эти французы – нищие.

Он, Ван Ден Брандт, не был нищим и хотел, чтобы об этом знали все. Это понятно Бронсону? Тому ничего не оставалось, как выполнить желание Брандта. Он сделал львов из золота.

– Вот это вещь, – отметил Брандт с удовлетворением, – что ты на это скажешь, Кэтти?

Кэтрин осторожно улыбнулась.

– Это очень оригинально. Это, безусловно, самые необыкновенные львы, которых я видела в моей жизни.

Бронсон бросил на нее взгляд, полный муки. Она еще раз очень мило улыбнулась и, в то время как Брандт в экстазе вертелся вокруг своих львов, прошептала:

– Надеюсь, это не самое лучшее, что вы создали, не правда ли?

Бронсон почувствовал, что он возвращается к жизни.

– Слишком много золота, – сказал он кратко.

– Слишком! – согласилась Кэтрин.

Подошел Брандт, бросив на них омраченный взгляд.

– Следовало заказать слонов, они более декоративны.

– Во всяком случае, более внушительны, – сказала Кэтрин.

– В Версале есть слоны? – спросил Брандт.

– Масса, – ответил Бронсон.

Так все и началось. Странно, что какие-то две-три ноты смогли в одно мгновение вызвать воспоминания. В то утро Кэтрин была одета в белый джемпер с короткими пышными рукавами; в руке она держала первый тюльпан. Красный тюльпан, как у червонной дамы. Юдифь, полная гнева и наслаждений. Не Рашель Карро, не Аржина Трефля, не Палла Пика. Именно Червонная Юдифь, причиняющая горе и обожаемая всеми.

Ни на миг не смог он ее забыть. Ни разу за эти пять лет она не сделала ни намека на то, что любит его. И так будет продолжаться вечно. Сегодня, в своем длинном белом платье, она была прежней – такой же, как тогда, в маленькой гостиной, когда она сказала ему, что этого никогда не произойдет.

– Прощайте, дорогой Бронсон.

Но бывает так много оттенков этого слова… На самом деле ей не очень хотелось, чтобы он уходил. Ведь так мало людей, с которыми можно быть совершенно откровенной. Он остался, зная заранее, что ничего не произойдет, и решил попытать счастье с Моникой – этой пустой статуей.

Издалека дом Ван Ден Брандтов с широко раскрытыми окнами, должно быть, походил на фонарик. По всей лестнице, что вела из сада к морю, раздавался смех. Наступил час конфетти и бумажных колпаков. Брандт в костюме мушкетера гарцевал по галерее перед веселящейся толпой, которая расхватывала колпаки клоунов и волшебников и ковбойские шляпы. Моника легким движением фокусника вытащила из своей перчатки газовый шарф, но раскрыть секрет этого трюка не захотела. Оркестр играл так, как будто от этого зависела вся жизнь музыкантов.

– Губернатор, виски, – сказала Кэтрин, – я ведь знаю, что вы не прочь.

Губернатор любит виски, а вместе с ним и весь штат Калифорния пребывает в состоянии легкого опьянения.

– Выпьем за нашу сделку, – сказал Брандт.

Его «трюк» и «высшие интересы Соединенных Штатов» сделали свое дело. Нужный человек был покорен. Настоящее французское шампанское скрепило соглашение.

Кэтрин, у которой немного кружилась голова, выслушивала комплименты гостей. Она уже подумывала о том, что им пора расходиться. Нужно было пить шампанское, а желания у нее не было. В такой момент, думала она, Софи, жена Бромфилда, подала бы фруктовый сок. Это было бы кстати. Хотя самоуверенность Софи иногда и раздражала ее. На борт яхты Патриции она, конечно, заставила погрузить больше ящиков с райскими яблочками, чем с виски. Было бы крайне неприятно, если бы Патриция много пила. Она была полна такой нетронутой чистоты, что тяжесть опьянения казалась несовместимой с ее свежестью. Посреди океана Патриция была на своем месте… Патриция, непостоянная и поразительная, как морская пена и соленый воздух, Патриция – море и ветер – совсем не была создана для подобных балов, где накрашенные женщины тускнеют так быстро, где пудра сыплется с блестящих носов и влажных рук.

– Чин-чин, – говорит Кэтрин.

Брандт подал Кэтрин бокал. Она выпила. Несмотря на духоту и жару, она была так же прекрасна и безупречна, как и в начале бала. В открытые окна была видна светлая полоса, которая все больше и больше захватывала небо. Начинался день. Электрический свет становился бледным.

– Последний танец, Кэтрин, бал кончается… – сказал Бронсон.

Очень далеко, где-то в глубине дома, за бесчисленными драпировками зазвонил телефон. Телефон в пять часов утра – вещь довольно необычная. Но его почти никто не услышал. Оркестр вопил о мексиканских страстях.

– О да! – говорил Брандт, совершенно размякший, – у меня две дочери…

– Вы нагоняете тоску, Бронсон, – говорила Кэтрин. – Я не люблю старые истории.

Саксофон вкладывал всю свою разочарованную душу в «Те quiero Bcrolinda»,[1] – романс о том, как горько еще раз убедиться, что дочери королей не выходят замуж за пастухов.

– Телефон! – услышала Моника.

Это были ее первые слова на балу. Весь вечер она танцевала в манере, свойственной ей одной, – без малейшего движения корпусом, и только длинные ноги ее двигались в такт музыке. Лишь к концу бала из ее белокурых волос, высоко собранных на затылке, выпала прядка, вернее, один локон, это напомнило о том, что и она – простая смертная. Она смотрела на Кэтрин с улыбкой. Не потому ли, что телефонный звонок в пять часов утра редко приносит радость? Значит, можно было предполагать, что Монике свойственно злорадство. Она продолжала танцевать с сыном губернатора, и, когда мимолетная улыбка исчезла, ничего уже нельзя было прочесть в ее широко открытых глазах.

На фоне зеркал, подобно маленькой испуганной крысе, появилась Сюзи, горничная Кэтрин. Она хорошо понимала, что ее появление нарушает гармонию лиц и туалетов. Эти зеркала были созданы не для того, чтобы отражать белые передники и черные платья. Было уже утро. Вдалеке прозвучали заводские гудки, старые «форды» и довоенные «шевроле», автобусы и пешеходы двигались к заводам. Близился час, когда приходящие служанки спешили в дома богатых хозяек, чтобы навести там порядок. Но здесь, в резиденции Ван Ден Брандтов, все еще жили вчерашним днем.«Те quiero. Те quiero», – не веря себе, повторял оркестр. Сюзи понимала, что должна передать важное сообщение. Ей всегда казалось, что то, что происходило с ее хозяевами, должно быть более трагично, чем могущее произойти с нею самой. У нее был брат, который погиб в шахте. Мать горько плакала. Матери всегда плачут – и никто не находит в этом ничего удивительного. Для Сюзи это тоже было большим горем. Брат был на год старше ее и иногда, пока она еще не служила, водил ее на танцы. Странно, там звучала та же музыка, но все было по-другому. «Те quiero» – что это значит? И почему несчастья многих людей считаются чем-то нормальным? Проходя мимо зеркал, она украдкой осматривала себя. Ведь это спешащий, осторожный черный микроб!

– Золото, мой милый, – говорил Брандт, – золото в слитках…

– Я пойду на вашу выставку, – говорила Кэтрин, – вы знаете, что это меня ни к чему не обязывает.

– Я уверена, что звонил телефон, – повторила Моника.

– Мадам, звонят из Японии, – сказала Сюзи. Черное платье, наконец, добралось до белого. Воцарилась тишина. Саксофон Застыл с открытым ртом. Прощай, «Те quiero›. Гости по инерции продолжали двигаться, будто кривляясь, – музыки уже не было. В другом конце комнаты Брандт поднимает бокал. За что он пьет? За нефть?

– Кто вызывает? – спрашивает Кэтрин. Она оставила Бронсона – его уже не существовало.

– Это мадам Софи, – говорит Сюзи. Она гордится такими хозяевами, которым звонят из Японии, хотя это стоит массу денег.

В доме три аппарата. Один около постели, другой у входа, третий в библиотеке на бюро. Кэтрин выбрала последний. Библиотека Брандта очень внушительна. Полный Шекспир и компания. Если хочешь взять книгу, вытаскиваешь сразу пятнадцать. Фирма из Сан-Франциско обставляла библиотеку не книгами, а метрами заполненных полок. Позади лорда Байрона находился прелестный миниатюрный буфет.

– Алло!

– Алло, мама? – будто сквозь ватные стены доносится голос Софи.

– Да, говорит Кэтрин, что случилось?

Но Софи никогда не забывает, что она благовоспитанная женщина.

– Ты здорова, мама?

Кэтрин почти плачет от раздражения.

– Да! Софи, что случилось?

– А папа и дедушка тоже?

– Да! Софи, если можешь, не будь идиоткой! Что случилось?

Пауза. Софи, наверное, обижена или, скорее, раздосадована.

– Послушай, мама, странная история. Я прошу тебя приехать.

– В Токио?

– Да.

– Зачем?

Как только наступает пауза, где-то слышно какое-то неприятное жужжание. А у Софи бесконечные паузы.

– Зачем? – кричит Кэтрин.

– Послушай, мама, не волнуйся…

– О-ох! – почти застонала Кэтрин.

Это не входило в принятые Софи правила хорошего тона.

– Если ты будешь нервничать… – говорит она тоном, который не смягчался даже расстоянием.

Свободной рукой Кэтрин нажимает на фигурку корсара. В открывшемся шкафчике с напитками Кэтрин хватает бутылку виски. Если бы изысканная миссис Бромфилд была здесь, она с удовольствием разбила бы эту бутылку о ее голову. И когда-нибудь она это обязательно сделает. Или обдаст ее содовой из сифона. Эта заманчивая перспектива приводит ее в равновесие. А пока она отпивает виски.

– Я не нервничаю.

– Прошу тебя, не волнуйся…

– Софи, не выматывай из меня душу. Я очень спокойна. Но я требую, чтобы ты мне сказала сейчас же…

Софи задерживает дыхание. Через тысячи километров Кэтрин слышит легкое щелканье и вздох.

– Послушай, мама… Патриция… Она больна, и я не могу понять, что с ней.

– Как, ты не знаешь, что с ней?

– Нет. Во всяком случае, я не знаю, как тебе это сказать.

Кэтрин замерла. Что подразумевает эта святоша Софи?

– Какая-нибудь история с мальчиком?

– О мама! – Софи возмущена. – Как ты можешь говорить такие вещи!

– Такие вещи случаются.

Между матерью и дочерью воцаряется молчание. Но тревога Софи слишком естественна, чтобы подчиниться наигранному гневу.

– Мама, я боюсь.

– Закончили? – спрашивает телефонистка.

– Нет! – кричит Кэтрин. В ответ она слышит «Нет!» Софи. Но телефонистка не слышит. Щелчок. Разговор между Токио и Ван Ден Брандтами прерван.

II. Солнце встает на востоке

Несчастье пришло неожиданно, будто с неба свалилось. Впрочем, именно так и было.

Порой, узнав о смерти какого-нибудь знакомого, мы говорим: «Быть не может, только вчера я с ним обедал». Но между «вчера» и «сегодня» встает смерть, и, несмотря ни на что, сознание протестует против необходимости принять это как нечто вполне естественное.

Патриция не умерла; ее поразила болезнь. Выживет ли она? С нею происходило что-то совершенно неправдоподобное.

В то утро, когда разразилась катастрофа, жизнь текла, как всегда. «Мэри-Анна» тихо плыла в океане без всяких приключений. Казалось, Тихий океан укротил свои тайфуны и смерчи, штормы и циклоны. Величаво, спокойно простирался он под облачным небом. За серой ватой облаков угадывалось солнце. Может быть, где-то далеко-далеко еще ревела буря, бушевали мутно-желтые волны, покрытые белыми жесткими гребнями, обдавая брызгами фантастически освещенное черное и в то же время мерцающее небо; мало кто возвращается из штормового ада, чтобы рассказать об этом зрелище.

Но это – далеко. Здесь же ничто, кроме равнодушного форштевня «Мэри-Анны», не нарушает покоя тихих вод. Спокойная морская прогулка. На яхте – старые друзья. И, конечно, экипаж – люди, о существовании которых хорошо известно и которые совсем не стесняют. Можно даже улыбнуться им при встрече. Спокойная морская прогулка.

На таком небольшом пространстве, как палуба судна, естественно, нельзя игнорировать присутствие экипажа. И все же здесь ощущалась какая-то «ничейная земля», где не стреляют пушки, не взрываются мины. Люди четко разделены непреодолимой стеной. Как в геометрии никогда не сходятся две параллельные плоскости, так и люди эти никогда, никогда не сойдутся. Можно разговаривать, можно улыбаться, можно коснуться друг друга, но даже измеряемое световыми годами расстояние, разделяющее звезды, ничто по сравнению с невидимой стеной, отделяющей Патрицию Ван Ден Брандт – принцессу нефти – от человека, стоящего у штурвала. Не то, чтобы Патриция была гордячкой: она очаровательна, но при этом она – Патриция Ван Ден Брандт!

– Нефть!

Было бы слишком просто, если бы одной улыбки было достаточно, чтобы превратить «ничейную землю» в равнину, усеянную маргаритками.

Джек Финлей, капитан, воспринимался, конечно, как член экипажа. Он был похож на мастодонта – с редкими волосами и длинными усами, с меняющимся от двух до пяти числом подбородков, – он обладал слоновьей способностью молчать и до тонкости знал Тихий океан, на волнах которого качался уже тридцать лет. Джек Финлей водил самые разнообразные торговые суда, занимался всеми видами контрабанды и ходил под флагами почти всех государств мира. Сегодня же все было законно, его охранял флаг Соединенных Штатов, и он вез миллиардеров. Однако факт этот на него никак не влиял. Никакое опьянение, кроме алкогольного, на Джека Финлея не действовало. Он никогда не пил на судне, но в первом же порту напивался до бесчувствия. Было что-то скорбное в этом большом теле, осевшем в глубине какого-нибудь бара; официантки и боялись, и жалели его.

В пределах «ничейной земли» держался лишь один из путешествующих на «Мэри-Анне». И, несомненно, чтобы не страдать от этого, он раз навсегда решил сохранить позицию саркастического созерцания.

То был врач Венсан Мальверн, тридцати двух лет, шатен, с выгоревшими на солнце волосами; светлые глаза его удивительно контрастировали с горькой складкой вокруг рта.

Однажды утром, в Европе, посмотрев в зеркало впервые за много-много дней, он обнаружил у себя эту складку. Сначала он неподвижно смотрел на свое отражение, а затем улыбнулся. Улыбка Венсана в то время была не очень веселой. И за прошедшие с тех пор годы она не стала веселее.

В это утро Европа была далеко. Лондон, где маленькие флажки на кучах строительного мусора указывали разрушенные бомбами дома… Франция… Нормандия, чьи заминированные луга взлетали в воздух, засыпая землей церкви… Прогнавший оккупантов Париж, потоком разлившийся по улицам, расцвеченным национальными флагами… Германия, проклятая земля, искалеченные дети, опустошенные города, продающие себя девушки, беженцы… И потом – столько взглядов… Надежда. Ненависть. Страх. Злоба. Сговор… Германия – главное действующее лицо в этой войне, в которой Венсан узнал, что жизнь не так проста. Этот лагерь, куда они ворвались на танках, искаженные ужасом лица санитаров, живые скелеты, лишь смутно вспоминавшие о том, что когда-то, в прошлой жизни, они умели улыбаться, и эта девочка пятнадцати лет, которая предлагала себя в Берлине: отец умер, мать умерла, братья умерли, жизнь умерла, счастье тоже… Ей не оставалось ничего, как только продаваться за сигареты, стараясь позабыть об этой непрерывной смерти.

Он вспоминал застенки гестапо под Руаном, этот терпкий запах прелых яблоневых листьев. Сможет ли человек когда-нибудь освободиться от этих воспоминаний? Шинели почти одинакового цвета, почти одинаковые каски, люди почти одного возраста, и берлинская проститутка, похожая на студентку из Калифорнийского колледжа. Мужчины его круга предпочитали немок, так как они были более доступны и в германских домах было больше ванных.

Германия, встреча на Эльбе, советские солдаты, что бросались в воду и плыли, желая ускорить встречу. Дружеские объятия, похлопывание по плечу – казалось, они вот-вот начнут говорить на общем языке.

– О чем ты мечтаешь? – спросил Володя, маленький, коренастый переводчик из Киева.

– О перемирии, – сказал Венсан, – о дне, когда будет покончено с этим сумасшествием. А ты?

Володя ответил не сразу. Он думал о Киеве. О разрушенном доме, о погибшей жене, о ребенке, который никогда не родится.

– Я думаю о Мире, – наконец сказал он.

Тихий океан, океан штормов, чье имя звучит как заклинание… За эти десять лет Венсан нигде не нашел себе места. Даже в маленьком городке, в Миннесоте, где его уже никто не ждал: девушка, которую он любил, никогда не умела ждать. Она вышла замуж за владельца гаража. Венсан хотел быть врачом, и он стал им. А затем? Он был из тех, которых война еще держит в своих тисках. Глаза товарища, подернутые дымкой смерти, не забываются, как ни пытался он их забыть. Вернувшись в маленький городок в Миннесоте, он нашел там достаточно пациентов; все, казалось, было на месте: и старые товарищи, и гольф-клуб, и красивая секретарша, и бридж по средам у Смитов и по пятницам у Джонсов.

Венсан так никому и не сказал, отчего в одно дождливое утро он уехал в своем стареньком «форде». Похоже было, будто он поехал с визитами, но в багажнике лежали его чемоданы. Даже самому себе он не признался в истинной причине отъезда.

Его новая секретарша тоже ничего толком не поняла. А первую он был вынужден рассчитать. То была очаровательная маленькая брюнетка. Может быть, слишком брюнетка. Один пациент догадался, в чем дело. Он прибыл с Юга и не давал спуску тем, у кого в жилах была хоть капля черной крови. Венсан уступил. Девушка должна была уйти. Месяц спустя она покончила с собой. Узнав об этом, Венсан весь вечер пил. А на другой день утром он уехал.

Так он покинул свою страну во второй раз. Нанявшись в качестве врача на грузовое судно, совершавшее рейсы на Дальний Восток, он привязался к простой жизни и к простым людям. Жизнь на корабле напоминала ему братство во время сражений, о котором он в глубине души тосковал.

Это была безысходная жизнь. Он знал это. Она ни к чему не вела, кроме старости. Но Венсан не был уверен, что ему хочется чего-то иного.

Теперь он был здесь, на яхте «Мэри-Анна». Он нанялся на эту роскошную яхту случайно, и новизна обстановки немного его развлекала. В последний момент Софи спохватилась, что на борту нет врача, и подняла крик. Так как Патриция категорически отказалась откладывать отъезд, пришлось взять то, что подвернулось под руку. В конце концов, у Венсана была репутация хорошего специалиста.

– Я думаю, он подойдет, – вздохнула Софи, – у него довольно изысканный вид.

– Он красив, – сказала Патриция.

Софи почувствовала, что ее охватывает ужас. К сожалению, менять что-либо было уже поздно, и Венсан Мальверн взошел на борт «Мэри-Анны».

Кроме Патриции, пассажиров было трое. Аллан и Диана – дети стального короля Бенсона, и Тедди Брент, который терзал своего отца, генерала Харлана Брента, отказом от военной карьеры, как, впрочем, и от всех других занятий. Тедди был приятный молодой человек со средним состоянием. Он считал, что не следует утруждать себя работой за какие-нибудь несчастные доллары, гораздо лучше жениться на богатой женщине. Сначала он мечтал о Патриции, но она относилась к его попыткам приблизиться с такой иронией, что он быстро понял свое заблуждение. Поэтому он переключился на Диану Бенсон, и его дела пошли успешно.

Диана была маленькая блондинка, всегда безукоризненно причесанная, накрашенная, наманикюренная и прекрасно одетая. Она была умна, но у нее не было сердца. Патриция ценила в ней естественную шаловливость и способность все точно формулировать, порожденную большой черствостью души. Диана ясно видела маневры Тедди, но еще не решила, как ей следует к этому относиться. Она была, пожалуй, склонна сказать «да». Тедди был не так богат, как она, и финансовых выгод это не обещало, но его отец занимал крупный пост в Дальневосточном командовании. Но, что бы ни случилось, она всегда сохранит здравый смысл. Она обеспечит себя таким контрактом, который сделает из ее мужа комнатную собачку. Он будет иметь дом, его будут кормить и одевать – делают же прекрасные попонки и туфельки для собак, будки с проточной водой и центральным отоплением и ошейники из кожи самого лучшего качества – крик моды. Ни шагу без нее. Каждую неделю она будет давать ему карманные деньги, обставляя это как подарки – она так любит делать подарки!

Аллан наблюдал эту пару с некоторой неприязнью. Нежность его к сестре была весьма относительна.

Что касается его самого, то все в его жизни было полностью рассчитано. Он будет помогать отцу, пока не займет его место. Потом женится на Патриции. Правда, Патриция об этом еще ничего не знала, но Аллан не беспокоился, будучи уверен, что при настойчивости всегда можно добиться желаемого. А, надо сказать, Аллан Бенсон был весьма настойчивым молодым человеком.

Во время этого путешествия ему дважды удалось поцеловать Патрицию. Кажется, на нее это не произвело особого впечатления, что его несколько озадачило. В первый раз она мило похлопала его по щеке, говоря: «Ну, ну». Во второй раз она спросила его, не расстроили ли его воображение чары южного моря. По-видимому, все это не говорило о ее бурной страсти. «Однако она ведь не сказала „нет“, – думал Аллан и строил планы третьей атаки.

В этот полдень «Мэри-Анна» находилась на 11°53' северной широты и 170°58' восточной долготы. По крайней мере именно такую запись прочел Венсан в судовом журнале. Для Патриции и ее друзей это не имело никакого значения. Но Венсан, как обычно, заглянул в каюту капитана Финлея. Он хотел знать, в каком пункте этого огромного водного пространства, самого большого океана в мире, они находятся.

Довольно большую часть карты занимал прямоугольник, тщательно обведенный карандашом цвета ярко-красной герани. Финлей называл его периметром. И если кто-нибудь на «Мэри-Анне» упоминал о нем, то называл также периметром…

Периметр означал запрещенную для навигации зону в этой части Тихого океана и охватывал морское пространство 335 на 150 миль. Здесь были два коралловых островка – Бикини и Эниветок, имевшие форму лошадиных подков, которые, как известно, приносят счастье. Бикини и Эниветок неожиданно вошли в историю. Все суда в этих широтах знали о периметре. Хозяева больших японских баркасов, выходивших из Уайзи, что в южной части островов, для ловли тунца и акул, также обходили периметр. Австралийские и филиппинские суда, идущие из шумных американских портов с грузами, о которых лучше всего не распространяться, старые английские корабли, каждый из которых представлял собой маленький британский остров, где верили в Бога, Королеву, Флот, Фунт и Виски, – все относились с уважением к периметру.

В этом уголке океана поселилась Атомная Бомба. Именно эта точка на планете явилась опытным участком для надводных взрывов. Воды расступались и снова смыкались; тысячелетние архипелаги навсегда погружали в пучину свои кораллы; выбрасывали пламя и снова затухали вдруг возникавшие вулканы; волны, сливаясь друг с другом и все замедляя свой бег, лизали берег. Здесь Пентагон играл с Атомом. И с каждым разом игра эта становилась все опаснее.

Эксперты ограничили «периметром» зону опытов. Посаженная в клетку, нарисованную на карте, Бомба считалась безопасной. Венсан знал, что на борту «Мэри-Анны» под опытным руководством Джека Финлея он мог чувствовать себя в такой же безопасности, как если бы находился в Лондоне или Нью-Йорке.

Тем не менее эта карта его притягивала. Полдень был позади, скоро наступит час, когда пьют чай. В шесть часов коктейль, затем обед. Небо по-прежнему было покрыто тучами, но сквозь них настойчиво пробивалось солнце. Жара стала гнетущей.

Патриция мечтала в шезлонге на палубе яхты. Она едва прислушивалась к голосам Аллана, Тедди и Дианы, спорившим с равной осведомленностью о лошадях и о собаках. По-видимому, это доставляло им удовольствие. Сквозь полуопущенные веки Патриция наблюдала за Венсаном, который читал, тоже растянувшись в шезлонге, чуть поодаль. «Да, он красив, – думала она. – Это мужчина, настоящий мужчина, не мальчишка». Ей вдруг страшно захотелось привлечь его внимание. Но уже решив окликнуть его, она почувствовала, что не в состоянии это сделать. Поглощенный своей книгой, он, видимо, был далек от всего, что происходило вокруг, и это ее обескураживало. «Если я ему помешаю, он примет меня за избалованную девчонку и эгоистку, которая злится, что не является центром внимания. Но мне хотелось бы, чтобы он поговорил со мною или хотя бы заметил, что я существую. Мне наплевать на кобыл из Кентукки, на трехлетних собак и на их родословную. Почему он со мной так нелюбезен? В сущности, он невежа, эгоист. Китайский болванчик. Я заставлю его заговорить», – размышляя так про себя, она продолжала молчать и делать вид, что слушает других.

Так Патриция обнаружила у себя робость, и это все лило в нее какое-то беспокойство.

Это произошло в полной тишине. Когда пассажиры яхты «Мэри-Анна» впоследствии делились воспоминаниями, то оказалось, что именно тишина поразила их больше всего. Это напоминало немой кинофильм. Не проронив ни звука, они неподвижно созерцали происходящее, затаив дыхание. Будто их всех околдовали. Словно Медуза превратила их в камень, словно их зачаровали сады Армиды. Может быть, это конец света, что сковывает все, как мороз воду? Но конец света еще не наступил. Просто на востоке взошло второе солнце. Тучи осветились снизу, яркие вспышки в небе окрасили серое море в розовый цвет. Это было похоже на утреннюю зарю. Невероятный восход неправдоподобного солнца. А на горизонте вспыхивало что-то вроде крупных искр. То была заря Эниветока, заря, которая не вяжется с представлениями астрономов о солнечной системе. Здесь астрономия терпела поражение. Это была другая галактика с законами, полными неожиданностей, которых человек еще не знал, подчиняющаяся какой-то таинственной логике.

Полыхание неба угасло. Второе солнце постепенно исчезло. Вспыхнули и погасли последние искры. Окружающий мир возвратился к обычному состоянию. Тогда пассажиры яхты переглянулись.

Под обычным солнцем их лица казались мертвенно бледными. Заострившиеся черты показали, как они будут выглядеть в старости. На мгновенье Венсан подумал о сказочных межпланетных путешествиях; молодые и сильные люди отправляются исследовать звезды. Они перелетают с Венеры на Сатурн и с Марса на Юпитер. Они путешествуют шесть месяцев, – так по крайней мере они считают, но по возвращении на землю видят, что прошло шестьдесят лет. И сейчас же этот возраст дает себя знать: их плечи опускаются, лица покрываются морщинами, сердца бьются со страшной силой – и они умирают.

Может быть, и эти несколько минут длились годы? Нет, так бывает только в фантастической литературе. Здесь были настоящие минуты. Жизнь продолжалась.

Оно не было видением, это нереальное солнце. Не зря же был установлен периметр. Ни у кого из присутствующих это не вызывало сомнения. Они только что наблюдали взрыв атомной бомбы – то, что в действительности это была водородная бомба, они узнали гораздо позднее, когда это не имело уже никакого значения.

Было ли страхом то, что они чувствовали? Скорее это была тревога. Люди отправляются на морскую прогулку, смеются, флиртуют. Жизнь – словно хорошо смазанная машина, работающая без перебоев и толчков. И в этом сверкании праздника, в этом фейерверке вдруг появляется разрывающий душу свет. Ни дрожащий смех Патриции, ни приглушенный голос собравшихся в стороне моряков – ничто не может избавить от гнетущего впечатления. Это не газетная сенсация. Здесь нет репортеров. И радио не сообщает, что в такой-то день и в такой-то час… Завтра на четвертых страницах газет будет сообщено о бомбе. Но они на этот раз сами все видели, и в них что-то бесповоротно изменилось.

– Я не предполагала, что это можно видеть на таком расстоянии, – прошептала Диана.

Она сказала то, что думали все, и никто ничего не добавил.

Понемногу небо прояснилось. Медленно рассеивались тучи, принимая причудливые формы: вот голова льва, птица с распростертыми крыльями, русалка с развевающимися волосами. Появилась на миг волчья морда.

– Погода будет прекрасная, – сказала Патриция.

Никто не ответил, да и сама она говорила только для того чтобы что-то сказать.

– Не выпить ли стаканчик? – предложил Тедди.

Он прибегал к этому во всех случаях жизни.

Они выпили. Тако, стюард японец, с неизменной ловкостью смешивал коктейли. Принимая от него бокал, Венсан посмотрел ему прямо в глаза. Тако не отвел взгляда, и Венсану пришлось отвернуться первому.

До сих пор Венсан не произнес ни слова. Он не был в состоянии говорить банальности, а то, что ему хотелось произнести, – не мог, ибо это было огромное, колоссальное, чудовищное ругательство. «Если б меня заставили говорить правду, – думал он, – я бы сказал самые ужасные слова, которые я знаю. Подряд. На всех языках. И твердил бы их целыми часами. И только их».

Когда он смотрел на Тако, ему пришло в голову, что никто не подумал, какие мысли могли всплыть в сознании маленького японца в момент взрыва. Кто знал, где родился Тако, где он жил или где находился в день трагедии Хиросимы? Кто из присутствующих хоть раз подумал о Тако иначе, кроме как о замечательном слуге-роботе? Для них атомное сияние было лишь безопасным эпизодом. Для Тако это было, возможно, тяжелым воспоминанием.

– Все кончилось, – сказал Тедди, – и я не жалею, что видел это.

Аллан неприветливо посмотрел на него.

– Потому что тебя под ней не было.

– Почему ты хочешь, чтобы я был под ней?

– Ведь она создана для того, чтобы под ней были люди, – послышался голос Венсана.

Тон Венсана заставил всех вздрогнуть. Он сам не узнал своего голоса. Он закричал, хотя и не хотел этого.

– Послушайте, Мальверн… – начал Тедди. Патриция вовремя спохватилась, что она хозяйка.

– Ладно, не спорьте. У вас бычий голос, док, когда вы выходите из себя. А ты, Тедди, не будь уж настолько генеральским сыном. Бросьте эту историю, сыграем лучше в карты.

Патриция не была создана для скорби и не могла долго оставаться в ее власти. Ее неудержимо тянуло к счастью. Она считала горе, страх, ожидание чувствами, лишающими комфорта. Она исключала их из своей жизни. Своеобразный склад ее ума всегда поддерживал в ней ощущение радости. Патриция никогда не боялась грозы, а вспышки молнии доставляли ей удовольствие. Она была сама приветливость. Любила говорить о живописи, кораблях, садоводстве, платьях, музыке, кино, любви – и уж, во всяком случае, не о войне, бомбе или нефти. В этом она была похожа на Кэтрин, которая приводила в отчаяние Брандта, отказываясь вести так называемые «серьезные разговоры».

– Джозеф, – говорила она, – я видела удивительного Матисса. Именно такую картину я хотела бы для своей столовой. Это более интересно, чем твои идиотские маленькие китайские островки, названия которых не может запомнить ни один здравомыслящий человек.

– Ангел мой, может быть, судьбы мира решаются на этих идиотских маленьких китайских островках.

– Какой ты глупый, мой милый, – спокойно говорила Кэтрин.

Такова была наследственность Патриции.

Сейчас Патриция была целиком поглощена картами, напоминала охотника, выслеживающего лисицу. Глядя на нее, Венсан был уверен, что она уже совсем забыла о необычном происшествии.

Он не играл.

Однажды декабрьским вечером в Вогезах шел снег. Его товарищи всю ночь играли в покер. Близился конец войны: нужно было лишь, чтобы этого не почувствовали эсэсовцы. В пустыне, когда человек засыпает, окружив себя веревкой, он спокоен: змеи никогда не переползут через нее. Нужно лишь, чтобы змеи не поняли обмана. Германия проиграла войну. Нужно лишь не говорить об этом эсэсовцам и быть бдительными. Холмистая местность лежала под слоем снега. Играли всю ночь. Не играл один Венсан. Он думал о противнике, притаившемся совсем близко и выжидавшем момента, подходящего для нападения. Почему сегодня здесь, на яхте, у него такое же чувство? Не потому ли, что где-то притаился страшный зверь?

Диана выигрывала. Это ей нравилось. У нее было прекрасное настроение. Она играла и одновременно думала, какой успех ожидает ее рассказы о взрыве.

Венсан только сейчас заметил, до чего у нее были зеленые глаза. Такие же зеленые, как у Патриции. Но глаза Патриции были живые, меняющиеся, как вода в озере перед грозой или море около скал. Глаза Дианы были жесткие, как изумруд.

Человек никогда не знает, в какой момент он станет мечтать о женских глазах. Венсан удивлялся. Никогда раньше он не обращал так много внимания на этих двух девушек.

Патрицию можно было сравнить с нежным теплым блеском жемчуга – этой единственной драгоценностью, которая прекрасна, только когда она касается человека. Диана была безукоризненна и резка, как бриллиант. Не вследствие ли этого могущественного взрыва, изменившего небо на сотни километров, подумал он о смерти, а теперь позволил себе мечтать о сладости любви?

Патриция трогательна, изящна, как вздрагивающая в утренней свежести березка. Диана точна, как подстриженное тиссовое дерево или как четко распланированный сад.

Патриция могла, безусловно, наделать много глупостей, но она была само великодушие. Диана всегда поступала обдуманно, она была похожа на богиню математики.

«Я хотел бы провести ночь с Дианой, – мечтал Венсан, – она достаточно хороша, чтобы это было приятным, и достаточно умна, чтобы захотелось с нею позавтракать на другой день. Но, конечно, не больше. Ночь с Патрицией… – какой я подлец», – подумал он и стал упрекать себя за картины, что он вызвал в своем воображении. Не потому, что она ему не нравилась или была менее хороша, чем Диана. Просто его цинизм или то, что он называл цинизмом, терялся перед такой чистотой.

Венсан смотрел на море и не видел его. Ему мерещился красный прямоугольник, танцующий какую-то странную сарабанду. Он становился квадратом, ромбом, пятиугольником. О! Да это же Пентагон… Он спрашивал себя, что бы случилось, если бы Джек Финлей был менее сведущим капитаном и они подошли бы к периметру ближе. Возможно, они что-нибудь услышали бы или почувствовали бы жар. Может быть, их жизнь оказалась бы в опасности. Внезапно ему пришла в голову мысль, что он ничего не знает о разрушительном действии атомной бомбы. В Хиросиме люди получили страшные ожоги. Ожоги особого рода – по крайней мере так он думал. Надо познакомиться с документами. Не из-за опасности: «Мэри-Анна» была и остается вне ее, – просто это его интересовало.

Небо потемнело. Игроки забыли все на свете, кроме своих карт. Странно. Среди пятерых Венсан был единственным, кому довелось убивать людей. Угрызений совести у него не было. Тем не менее его одного бесконечно потрясла разрушительная сила того, что они увидели. Но они – ведь это уже другое поколение? Этой молодежи было примерно по десять лет, когда первая атомная бомба была сброшена на Хиросиму. Может быть, этот факт для них – деталь нормального мира? Нет, решил он, глядя на Патрицию, во всяком случае, не для нее. Тогда… Тогда… Нет, думать слишком утомительно. Занимайся своим делом, доктор, и не ломай себе голову.

В море время почти не движется. В волнах и пене ничего не изменяется, кроме оттенка. Жизнь как бы неподвижна. Медленно тянутся долгие дни.

У Тако был скверный гнойник в колене, который он тщательно скрывал; все же он чуть заметно прихрамывал. Венсан решил сделать перевязку. Ему хотелось пробить брешь в бесконечной вежливости Тако, найти предлог поговорить с ним. Венсан мысленно сравнил себя с корсаром, который готовится к абордажу. Только он, Венсан, будет действовать не крючьями и кинжалом, а скальпелем и антибиотиками.

Когда Тако пришел в каюту доктора и стал закатывать свои белые брюки, их взгляды опять встретились и ни один не отвел глаз. На этот раз Венсан решил не отступать и до конца выяснить правду, которую он предугадывал.

– Ты видел это зарево, Тако?

– Я его видел, господин.

– Говори мне «доктор».

– Я его видел, доктор.

– Что ты об этом думаешь, Тако?

– Это огромное зарево, доктор.

– Ты его боишься, Тако?

– Почему я должен бояться, доктор?

– Ты, конечно, слышал об атомной бомбе, Тако?

– Нет, доктор.

Венсан почувствовал приступ дурноты. В руках он держал тампон из ваты и дезинфицировал больное колено. Спирт жег рану, но Тако и глазом не моргнул.

– Ты никогда не слышал об атомной бомбе, Тако?

– Конечно нет, доктор.

Рассерженный Венсан грубо ткнул тампон в рану. У Тако задрожали веки, но он ничего не сказал. «Я зверь», – подумал Венсан. Он наложил марлю и подготовил повязку.

– Почему ты лжешь, Тако?

– Почему я должен говорить с вами об этом, доктор?

Голубые глаза, твердые, как камень, встретились с твердыми как камень черными глазами.

– Я не враг тебе, Тако. Посмотри, я лечу тебя.

– Это ничего не значит. Лечение здесь ни при чем. Я не верю вам, – не верю потому, что вы один не можете смеяться и играть в карты после того, что видели.

– Ты за нами шпионил?

– Я смотрел на вас.

– Колено болит?

– Это пустяк.

– Тако! Что ты можешь мне сказать?

– Мне надо идти, доктор.

– Тако, ты как угорь. Исчезаешь в водовороте, скользишь в струях. Ты необыкновенный слуга, Тако.

– Я очень обыкновенный слуга, доктор.

Венсан колеблется. Он хочет найти в себе силы сказать, что ему наплевать на этого маленького японца. Он медленно бинтует ногу.

– Тако, ты можешь принять меня за идиота. Я видел горящий дом в эльзасской деревне. Внутри кричал ребенок… Я оказался там слишком поздно, Тако. Я лишь собрал обуглившиеся остатки.

Тако встал. Что он страдает – это ясно. Но не в этом Дело. Он смотрел сейчас на Венсана Мальверна сверху – тот, не вставая и не поднимая глаз, собирал свои инструменты.

– Я подчиняюсь, доктор. Я вам расскажу. На это потребуется не более пяти минут, которые остались у меня до обеда. Свою работу я считаю первым делом, доктор. Так вот. У меня была невеста. Она работала в детском саду в том городе – вы знаете, доктор, мне очень больно, когда я произношу: Хиросима. Это был большой город, доктор. Моя невеста превратилась в головешку.

– Замолчи, Тако!

– Почему, доктор? Надо смотреть правде в глаза. Моя невеста сгорела заживо. Говорят, что это ужасные страдания.

– Замолчи, Тако!

– Но вы сами начали, доктор. Можно мне идти готовить обед?

– Иди, Тако.

Худощавый, молодой, не более тридцати лет. Ничего нельзя прочесть на его лице. Тем не менее Венсану кажется, что он достиг некоторой интимности – относительной, конечно. Тако кланяется, перенося тяжесть корпуса на здоровую ногу.

– Все это не имеет значения, доктор.

– Не имеет значения, Тако?

– Уголь – товар очень дешевый, доктор.

– Тако!

– Разве вы не знаете, доктор, что не следует заводить разговоры с подчиненными?

Тако скользит к двери. Он сейчас выйдет. Он уходит со словами:

– Родители этого ребенка в Эльзасе, должно быть, вас обожают, доктор.

И вот – он уже, наверное, приправляет шампиньонами салат в своей блещущей порядком кухне.

«Как это играют в канасту? Пойду на палубу, сяду рядом с ними, – думает Венсан, – выпью стаканчик, который мне подаст – ну, конечно же, – бесценный Тако. Мои нервы могут не выдержать, но если это заметят, то виноват в этом буду я сам».

Он почувствовал, что кто-то стоит позади него: громадный силуэт загородил дверь. Это, как всегда, загадочный Джек Финлей. Однако тот, кто знал его близко, мог заметить что-то необычное в его взгляде и во всей его фигуре. Когда он заговорил, в его голосе зазвучала необычная нота.

– Ты можешь подняться ко мне, док?

– Могу, – сказал Венсан, – а что случилось?

– Странная штука.

Не спеша Венсан собрал свои инструменты – он чувствовал себя смертельно усталым. Против обыкновения, это, кажется, раздражало Финлея.

– Да не копайся же!

– Не командуй, пожалуйста, – сказал Венсан, – это меня нервирует.

Финлей сжал свои большие кулаки. «Я переборщил, – подумал Венсан, – а потом иду на попятную». Но того, что он ожидал, не произошло.

– Нервы у всех играют, – сказал Финлей. – Без шуток, док, шевелись!

Хотя извинение и не было ясно сформулировано, Венсан его почувствовал. Он стал торопиться.

На палубу падал снег.

Мелкая белая пыль, похожая на кристаллики сахара. В ярком синем небе висела туча, подобная дождевой, из нее сыпался пепел. Он падал в море и, едва коснувшись воды, мгновенно исчезал. На снастях судна слой его становился все толще. В воздухе бесшумно кружились хлопья неизвестного вещества. Мягкий как вата снег. Снегопад в марте месяце, в открытом Тихом океане! Море приняло темную окраску, и на этом фоне искрилась блестящая пыль,

У Патриции волосы стали белыми. Это произошло в одну минуту. Подняв лицо, она, смеясь, подставляла лоб, щеки, глаза, рот – на вкус хлопья были пресны, как вода.

Забытые карты покрывались белым слоем. Пепел медленно падал на игроков. Диана была похожа на маркизу Помпадур, которую плохо напудрили. Тедди и Аллан походили на призрачных патриархов.

– Итак, док, – говорил Финлей, – что это такое?

Оба они находились на мостике. Венсан отчаянно призывал на помощь все свои знания. Конечно, между этим дождем и заревом была связь. Но какая? Вдруг он схватил Финлея за руку.

– Поклянись, что ты не нарушил периметра.

– Я поклянусь, – сказал Финлей, – а затем дам тебе по физиономии за то, что ты мне задал такой вопрос.

– Ладно, – сказал Венсан. – Я предполагаю, что где-то, кому-то все это ясно, но интересно, где и кому?

– В Хиросиме пепел пошел сразу и он был черный, – сказал Тако.

Между двумя высокими американцами он выглядел крошечной черной маслиной. Они не знали, как он сюда проскользнул, но факт, что он был здесь; в его взгляде угадывалась враждебность человека, хорошо понимающего, что происходит.

– Этот пепел белый, – сказал Венсан, – и взрыв произошел два часа тому назад.

Тако слегка кашлянул, – все знали его привычку: слегка кашлянуть перед тем, как он скажет что-нибудь серьезное.

– Я не хотел бы попасть под этот снег, доктор. Я думаю, что он нехороший.

И снова голубые глаза встретились с черными. Без ненависти, но и без симпатии. Каждый что-то знал, но не мог заставить понять другого.

Венсан решился.

– Эй, – закричал он пассажирам, – я хотел бы, чтобы все ушли вниз.

Все четверо посмотрели на него. Он быстро оглянулся и увидел, что на палубе из членов экипажа никого не было.

– Куда делись люди? – спросил он Финлея. Мастодонт улыбнулся.

– Они не так глупы. Когда они чего-нибудь не понимают, они прячут голову под крыло. Ты их найдешь в каютах.

– Тебе бы тоже этого хотелось, а?

– Да, – сказал Финлей просто, – но я капитан. Это очень грустно.

Патриция шла им навстречу. Ее волосы были похожи на осенние листья, которые посеребрил ранний иней. Она была поразительно хороша своею молодостью и уверенностью в себе. Пепел, который продолжал падать, придавал ее лицу, всей ее прекрасной фигуре какую-то необычайность.

– Это изумительно! Не правда ли? – сказала она.

– Нужно уйти, – сказал Венсан.

– Почему? – спросила Патриция.

– Этот снег опасен.

– Почему?

– Это радиоактивный пепел.

– Что это значит? – спросила Патриция.

«Она отвратительна, – подумал Венсан, – совсем отвратительна, я не постесняюсь сказать ей это прямо в лицо». Он перевел дыхание и сказал:

– У нас очень мало точных сведений об этих атомных явлениях, мисс Ван Ден Брандт. Я предпочел бы, чтобы вы ушли отсюда.

Патриция болезненно восприняла эту «мисс Ван Ден Брандт». Она почувствовала, что это ее сильно огорчает, и неожиданно присмирела. Ей захотелось сказать что-нибудь неприятное Венсану. Но ответ ее оказался самым жалким.

– Ладно, ладно… Раз вы настаиваете… Идемте, друзья. Доктор выставляет нас в безопасное место… Ах! Ах! Ах!

В красивом салоне, отделанном вощеным деревом, который служил баром и столовой, Тако разливал кон-сомэ. Завтрашний день уже приближался; завтра – это уже новый день. Снег падать перестал. В совершенно чистом небе зажглись первые звезды. Все тучи рассеялись, все до одной. Странный день кончался. Обе девушки одели вечерние платья, им хотелось быть красивыми.

Окутанная тюлем, усыпанным блестками, с бархатной вставкой, плотно облегавшей грудь, Диана поправляла свои локоны.

– Ты очаровательна, моя милая, – говорила Патриция, одетая в белый муслин и вся пушистая, как цветок хлопка; – кому ты хочешь понравиться?

– Всем и никому, дорогая. А ты?

– Ему.

– О, мисс Ван Ден Брандт!…

Звуки джаза разливались по морю. Для музыки нет преград. Патриция танцевала в объятиях Аллана. «Это решено», – думал он. «Никогда», – думала она. На фоне ночного неба вырисовывался высокий силуэт Венсана Мальверна.

Через четыре дня появились первые ожоги. И самые тяжелые были у Патриции.

III. В когтях болезни

Самолет только что покинул Гонолулу. Следующая остановка – Уэйк Айленд. Завтра около десяти часов – Токио. Кэтрин говорила «Токио», а думала «Патриция»… Она бросила все и отправилась в дорогу. Она еще слышала, как трещало ее вечернее платье, корсаж которого она порвала, чтобы поскорее из него выбраться.

– Я последую за вами, как только освобожусь, – сказал Брандт, – держите меня в курсе дела. Она ему машинально сказала «да», не слушая. Патриция, Патриция, о Патриция!

Когда она поднялась проститься с отцом, ее ожидал сюрприз. Доктор Том, закутанный в огромное кашне и одетый в клетчатую куртку, которую он считал идеальным костюмом для путешествий, отдавал противоречивые приказания Сюзи, склонившейся перед бесформенным, помятым чемоданом.

– А, вот и ты, – закричал он сердитым голосом, увидев Кэтрин. – Ты даже не смогла научить это несчастное создание упаковывать чемодан! Спрашивается, где тебя воспитывали?

Повернувшись к Сюзи, бросавшей на свою хозяйку взгляды замученного пуделя, он продолжал:

– Дитя мое, люди, которые не являются умственно отсталыми, обувь и книги укладывают поверх рубашек…

– Но, папа… – заговорила Кэтрин.

– Но, мистер… – взмолилась Сюзи.

– Потому что, – продолжал безжалостно доктор Том, – люди, которые не являются умственно отсталыми, то есть, к сожалению, меньшинство, захотят сменить обувь и прочесть хорошую книгу прежде, чем они подумают о смене рубашки. Не делай такого лица, Кэтрин. Я еду в Токио, хочешь ты этого или нет.

– Это утомительное путешествие, папа.

– Пф! – ответил доктор Том.

Вот каким образом они оказались в одном самолете, но на некотором расстоянии друг от друга, – по мнению доктора Тома, его дочь дрыгала ногами, как сумасшедшая, что мешало ему размышлять. На самом же деле он он спал Кэтрин должна была признаться себе, что присутствие отца удивительно ее успокаивало.

– Не желаете ли чего-нибудь выпить, мадам? – спросила стюардесса.

Стюардессе нельзя было отказать в догадливости. Кэтрин хотелось именно пить. С самого начала она курила сигарету за сигаретой, и у нее пересохло во рту.

– Благодарю. И пачку сигарет, пожалуйста.

– Вы хорошо себя чувствуете, мадам? Не дать ли вам журнал?

У стюардессы был профессиональный нюх и наблюдательность. Она догадывалась, что дама была расстроена, хотя на первый взгляд это было незаметно. А ведь ей платили деньги как раз за то, чтобы пассажиры не испытывали беспокойства.

– Все отлично, – сказала Кэтрин и смело посмотрела на улыбающуюся, красивую, но безличную стюардессу, склонившуюся над ней. «Ты лжешь›, – говорили глаза последней. „Лгу, – отвечали глаза Кэтрин, – но это касается только меня“. Стюардесса скользнула к следующему креслу. Она двигалась бесшумно, подобно санитарке в больших белых коридорах роскошных клиник.

Когда Патриции было семь лет, у нее был аппендицит и ее оперировали. С тех пор ей не приходилось лежать в больнице. Кэтрин вспоминала часы ожидания в вестибюле клиники, где стены, также как и все остальное, были покрашены блестящей масляной краской. Там тоже были журналы и сигареты. Коктейлей не было. Но Брандт принес с собой фляжку виски. Они пили, курили, рассматривали журнальные картинки – ожидание в больнице не сулит особого разнообразия. Аппендицит – не бог весть что. Но все же страшно, ужасно страшно. Одно хорошо, что страх был недолгим. Самое тяжелое страдание – это не самое сильное, а самое длительное.

На аэродроме в Уэйк Айленд доктор Том, воспользовавшись остановкой, переодел туфли и бросил на Кэтрин торжествующий взгляд человека не понятого, но который прав наперекор всем и всему. Теперь он читал Софокла в подлиннике. Это была далеко не единственная причуда доктора Тома.

Самолет набирал высоту. Тихий океан исчезал под блестевшими на солнце облаками. Такое удивительное свечение облаков можно увидеть только в этих широтах. Кэтрин закрыла глаза, но не спала. Она вновь переживала ночь бала и сумасшедшее утро с беспрерывными телефонными разговорами. Она вызывала Софи. Затем попыталась связаться с Бенсонами. Миссис Бенсон путешествовала по Европе. Была ли она в Риме или Париже, секретарша точно не знала. Но пусть миссис Ван Ден Брандт не беспокоится, она этим делом займется. Мистер Бенсон? Мистер Бенсон в Вашингтоне, у него встреча с президентом. Право, его не стоит беспокоить. Не может ли миссис Ван Ден Брандт позвонить попозже? Что? Извините меня, я не совсем хорошо поняла. Пожалуйста, повторите…

– Идите и занимайтесь своими делами, – повторила Кэтрин и повесила трубку.

Софи объяснила все довольно бессвязно. Выходило, что Патриция подверглась действию атомного излучения и это вызвало какое-то заболевание. Кэтрин находила это немыслимым. Что делала Патриция рядом с атомной бомбой? С ней же нельзя столкнуться на углу улицы. Софи ничего не знала, но – «Мама, я тебя умоляю, приезжай, умоляю, мама…» Ее голос дрожал. Кэтрин поняла: благоразумная Софи, невозмутимая Софи была в паническом ужасе. И по мере того, как Кэтрин приближалась туда, где находилась Патриция, ее охватывал тот же страх. Ей удалось взять себя в руки, она еще сохраняла контроль над собой, но сердце сжималось, и в глубине души она чувствовала себя несчастной.

Самолет пошел на посадку. Под ними был уже не Тихий океан, а Япония. Вот проносятся взлетные дорожки, вот и расписанный квадратами токийский аэродром Ханеда; полет замедляется, самолет садится. Последняя передышка кончилась, теперь придется столкнуться с правдой жизни.

На аэродроме Кэтрин ожидали Софи с мужем. Вид Гарри, конечно, соответствовал обстоятельствам. Кэтрин моментально почувствовала раздражение, но сейчас же, ее начали мучить угрызения совести. Но угрызения совести ее тоже раздражали, и получался какой-то порочный круг, в который она попадала каждый раз, когда встречалась со своим зятем.

– Как Патриция? – спросила она.

– Ты хорошо доехала, мама?

– Отвечай матери, – гневно закричал доктор Том. – Как Патриция?

– Здравствуй, дедушка, – сказала Софи.

Даже землетрясение не заставило бы ее отказаться от светских привычек. «Как тогда по телефону», – подумала Кэтрин. Сама она тоже не должна волноваться, она это знает. Внимание, Кэтрин, если ты потеряешь покой, ты потеряешь все. Она тихо спросила:

– Как Патриция?

– Патриция тебя ждет, мама, она говорит только о тебе.

– Как она себя чувствует?

– Плохо.

Это слово ударяет, как камень. Кэтрин прикладывает руку к щеке.

– Поедем к ней немедленно.

Патриция находилась в клинике за городом. Чтобы попасть туда с аэродрома, нужно было пересечь весь Токио. В кремовом кадиллаке все молчали. Гарри, надо было отдать ему справедливость, вел машину прекрасно. Сидя рядом с ним, доктор Том осматривал все своими живыми глазами. Он никогда не был ни в Японии, ни в Азии вообще и сейчас не мог не волноваться. Позади сидела Кэтрин, она держала за руку Софи. Кэтрин отказалась заехать к Бромфилдам, где можно было оставить багаж и принять душ.

– Где Бенсоны? – спросила она.

– Диана тоже в клинике, но она почти не пострадала. Аллан у Брентов, он и Тедди, можно сказать, здоровы.

– Значит, только Патриция?

Софи не ответила.

Улица кишела народом. Люди толкались и спешили. Кэтрин видела, как во сне, непонятные вывески, фонарики из бамбука и бумаги – красные, зеленые, оранжевые, они висели над дверьми домов. Одни походили на тыквы или на огромные арбузы, другие имели формы животных. В небе качались длинные рекламы, привязанные к воздушным шарам, из массы низких домов с террасами выступали редкие небоскребы.

– Императорский дворец, – сказал Гарри.

Каменные стены, окаймленные соснами, ров, полный воды, ивы. Чуть дальше – изогнутые крыши, крепость с потайными входами, мосты; Токио – город шести тысяч мостов.

Доктор Том был в восторге. Кэтрин снова закрыла глаза. «Как долго тянется этот город…»

А потом начались сады. Газоны у каменных входов, портики, которые никуда не вели, стаи уток, плавающих зигзагами на зеркальной поверхности прудов. Погода была поистине восхитительна. Софи опустила стекло машины, и они буквально купались в нежном воздухе. «Ожоги, – думала Кэтрин, – ожоги, где?» Ее преследовала мысль о том, была ли Патриция обезображена. С самого начала она хотела задать этот вопрос, но не решалась. Тем не менее ее практический ум строил планы на будущее, даже в случае такой драмы. Ведь пластическая хирургия делает чудеса. С мучительной болью она вдруг осознала, что, может быть, речь идет не о красоте Патриции, а о ее жизни.

Машина подъехала к воротам клиники. Их ждала сиделка Эванс. Высокая, плотная женщина лет пятидесяти, некрасивая, седая, с уверенным взглядом, устремленным сквозь простые без оправы очки. Когда она была санитаркой на дальневосточном фронте, судно, на котором она находилась, было торпедировано. Тридцать восемь часов провела она в шлюпке со своими ранеными. Трое умерли. Чтобы поддержать других, она пела им песни и рассказывала всякие истории. Она ни на мгновение не уснула, не переставала быть веселой и громко высказывала уверенность, что все будут спасены. Смеясь и шутя, она благословляла ночь, которая мешала людям видеть, как по ее лицу текли слезы. Такой была сестра Эванс. Кэтрин умела правильно оценить достоинства человека. Она протянула руку Эванс, как своему другу. Вернее, как товарищу в борьбе. Она чувствовала, что эта женщина поможет ей спасти дочь, они будут вместе бороться не на жизнь, а на смерть. Старая, некрасивая, одинокая женщина и ослепительная миссис Ван Ден Брандт поняли друг друга с одного взгляда. И их рукопожатие было несколько более продолжительным, чем обычное.

– Доктор Максвелл у мисс Ван Ден Брандт, – сказала Эванс, – у нее маленькое осложнение.

Комната Патриции была на первом этаже. Нужно было пройти через гостиную. Комната была огромная, с тремя окнами и террасой, роскошно обставленная. Кэтрин быстро прошла гостиную. На пороге, перед закрытой дверью, она задержалась. Затем резким толчком открыла дверь и вошла.

Лежавшее на постели существо протянуло к ней руки и позвало ее. Это был голос Патриции. Кэтрин стояла неподвижно и смотрела на то, что сделали с ее дочерью. Кожа Патриции стала черной. На лбу, щеках и руках были кроваво-красные пятна. А волосы – эта огненная река, обычно красиво падавшая на ее нежные плечи, – волосы наполовину вылезли.

– Мама, – сказала Патриция.

– Я здесь, – ответила Кэтрин.

Это была Патриция, полная гнетущего отчаяния. Ужасно распухшая рука была некогда нежной, маленькой, доверчивой ручкой ребенка, которого Кэтрин водила гулять и который топал ножками рядом с ней. Эти обезображенные щеки – сколько раз она их целовала… «У тебя щечки, как яблочки», – говорила она. Она вспоминала первый бал, как долго причесывала она волосы Патриции, изменяя прическу десятки раз. Она хотела, чтобы дочь имела успех. Патриция вернулась под утро, счастливая, сияющая, свежая, как роса, полная смеха и рассказов. Она бесшумно вошла и разбудила мать поцелуем в глаза. Они вместе отправились в кухню. Кэтрин приготовила кофе, и они опустошили холодильник. Патриция путалась, рассказывая о Джимах и Джеках, ела помидор, на ходу дремала и напевала вальс. Кэтрин слушала ее, намазывала хлеб маслом и вместе с ней беззлобно посмеивалась над Софи, которая, как всегда, торопилась в постель, как моряк в родной порт, и наверняка уже спала, как обычно, без всяких сновидений.

В тот вечер у Патриции была прическа с шиньоном. Это ее немного старило, но придавало ей царственный вид. В волосах был гребень – Кэтрин видела его, как сейчас, – он был похож на корону. Тогда, в кухне, Патриция вынула гребень, и волосы распустились с шелковым шелестом.

– Смотри, мама, – сказала Патриция.

Она взяла прядь волос в руку и потянула. Прядь отвалилась и обнажился кусочек черепа. Страшные рыдания потрясли Патрицию.

Кэтрин боролась с чувством тошноты. Она не хотела верить во все это. Это кошмар, а кошмары имеют то преимущество, что в конце концов всегда просыпаешься. «Если я заставлю себя думать, что это неправда, я, может быть, смогу изменить действительность». Но это правда. И силой воли можно только признать факты, а не отрицать их.

Она разлагалась, ее дочь. Это было хуже проказы. Дочь, которую она носила девять месяцев, родила, вырастила, любила; она была ее гордостью и страстью. Ее дочь, заживо сгорающая сейчас на медленном огне.

Патриция звала свою мать, как заблудившееся дитя. И Кэтрин, сжимая ее в своих объятиях, без конца говорила: – Я здесь… Ты поправишься… Мой цветочек, моя лесная розочка, ласточка моя… Я с тобой.

Патриция опустила веки, лишенные ресниц; кожа на них чудом не была поражена; ее дыхание стало ровнее, она почти улыбалась.

– Останься со мной, – сказала она совсем тихо.

И Кэтрин повторила то, что не перестанет повторять в течение многих месяцев.

– Я с тобой.

Тем временем в гостиной доктор Том допрашивал доктора Максвелла. Последний отвечал уклончивыми фразами ученого. Но разговаривать таким образом с доктором Томом было довольно трудно.

– Одним словом, вы знаете, что произошло, но не способны сказать, что произойдет в дальнейшем, – сказал доктор Том.

– Это совершенно новая область в медицине, – осторожно заметил доктор Максвелл.

Доктор Том презрительно фыркнул. «Все кретины! Я тебе покажу новую область! Если не можешь лечить людей, иди торговать в бакалейную лавку. Чему же они научились за эти десять лет?» – думал он. Но вслух сказал:

– Будь это атомная болезнь или не атомная, девушку надо спасти. Что вы рассчитываете делать?

Доктор Максвелл сдержанно пожал плечами.

– Я хотел бы, чтобы вы поняли, что мы находимся в полном неведении.

Говоря с доктором Томом, он чувствовал страшную усталость. Тот буквально сверлил его глазами, всем своим видом он обвинял его. Но разве этот старик мог знать, сколько дней и ночей он провел у больной и, задыхаясь от ярости, смотрел, как разрушается это прекрасное тело? Скрытая болезнь овладела Патрицией, зараза, которую не могли удалить и которая ее пожирала. Он вспоминал слова одной японской женщины: «Видно, когда это начинается, но никогда нельзя сказать, когда кончится. Никто ничего не знает. Так же как нельзя никогда сказать, что будет, если дать детям играть со спичками».

Доктор Максвелл поднял свой профессорский палец.

– Послушайте, вы мне поможете потом, если вам это удастся. Во-первых, яхта вашей внучки подверглась атомному облучению против всякой логики и ожидания. Во-вторых, болезнь протекает со страшной быстротой. В-третьих, я отдам свою собственную жизнь, чтобы спасти вашу внучку. И если вы мне не верите, то мне наплевать.

– Моя внучка… – произнес доктор Том.

Она назвала свою яхту «Мэри-Анна». Он вдруг увидел перед собой тоненькую брюнетку, с жестами смешными и быстрыми, с милой улыбкой. Как-то раз она надела красное платье с черными кружевами. Перед сном она распускала косы, и шпильки из них сыпались дождем. У нее родилась Кэтрин, а у Кэтрин – Патриция. У этих трех женщин было что-то общее, вероятно, – очарование.

В своем белом халате доктор Максвелл напоминал иллюстрацию к статье «Врач» в энциклопедическом словаре.

– Расскажите мне все с самого начала, – попросил доктор Том.

Было много всевозможных начал. Появление первого ожога. Взрыв, момент, когда генералы, называвшие друг друга Билл и Том, решили, что все-таки нужно узнать, что имеется внутри так называемой водородной бомбы. Зарево. Радиоактивная пыль. Может быть, началом была Хиросима? Начала не было, была лишь почерневшая кожа Патриции.

Туча, которой так опасался Венсан Мальверн, рассыпалась белой пудрой, и ничего больше не произошло. Они прочесали волосы, вытрясли одежду, подмели палубу. Все следы пепла исчезли, «Мэри-Анна», как и все другие суда, продолжала свой путь через мирный, безобидный океан. Пассажиры удили рыбу, играли в настольный теннис, танцевали. Аллан в третий раз поцеловал Патрицию, которая стала чуть безразличнее. Порой машины на несколько часов останавливали, чтобы можно было выкупаться. В этих местах Тихий океан очень глубок, следовало опасаться акул. Но ни одна акула так и не показалась, и молодые люди беззаботно играли. Они испытывали странную радость, думая о морской пучине, что притаилась под ними. Тысячи метров!… Это потрясающе и восхитительно.

Ничего из ряда вон выходящего не происходило. Единственным больным на борту был Тако с его коленом. Островок, который служил опорой для бомбы, исчез с лица океана. Земля содрогнулась. Старые кораллы архипелага Бикини потряс внезапный, сильный прилив и нечто вроде тайфуна. Эксперты из Пентагона подожгли свой вулкан. Не было ни Помпеи, ни Геркуланума – только бушующий водоворот и паническое бегство рыбы. Но на «Мэри-Анне» все было спокойно.

На четвертый день утром Патриция почувствовала зуд. Кожа была чистой, но невидимая лихорадка грызла ее изнутри. Долго терпеть она не могла. Венсан не раздумывая дал ей мазь. По его мнению, у нее был солнечный удар. Накануне они провели слишком много времени на палубе. Диана жаловалась на те же явления, да и сам он ощущал неприятное покалывание… На грузовых судах, на которых он обычно плавал, люди не хныкали по пустякам. Итак, он уверенно лечил этих двух девиц от солнечного удара.

К вечеру Патриция позвала его в свою каюту. Было предобеденное время, чуть смеркалось. В каюту, которую она делила вместе с Дианой, он вошел с некоторым волнением. Дианы не было. Вероятно, она была в баре, где усиленно поощряла ухаживания Тедди Брента. В каюте пахло лавандой. Патриция сидела перед зеркалом и пристально себя рассматривала. Он заметил, что она была не одета, на ней был только голубой шелковый халат. Внимание Венсана привлекло лицо девушки.

– Что это со мной? – спросила Патриция. – Ведь за один день не становятся негритянкой.

Негритянка – это, конечно, было преувеличение. Но ее кожа приняла странно черноватый оттенок. Чернильный цвет, вернее, цвет чернил, разбавленных водой.

– Пусть меня повесят, если это результат солнечного удара, – сказала она.

– И меня тоже, – согласился Венсан.

Никогда он не находился так близко от нее. Под халатом она была голая. Каюта была маленькая. По-видимому, Патриция только что вышла из ванной. Несмотря на почерневшую кожу, она была очень хороша. По ее взгляду он понял, что нравится ей. Он подошел и положил руку ей на плечо. Она подняла на него глаза цвета моря и не шевельнулась. Воцарилось неловкое молчание. Венсан думал: «Я умираю от желания. Если я не овладею ею сейчас же, значит, я еще не последний негодяй. Но ее нужно лечить».

И он начал ее лечить.

Лечение не помогало. На другое утро Патриция проснулась с ожогами на щеках, затылке и руках. Места ожогов страшно распухли. Патриция страдала. У других, в том числе и у Венсана, кроме зуда, ничего не было, у Патриции же было такое чувство, будто ее гладили горячим утюгом.

Вечером, когда Тако подал виски, Венсан был мрачен. Он отказался от соды и положил лед. Подобно бешено вертящемуся колесу, его мысль не останавливалась ни на минуту. Если это не солнечный удар, то что же это такое? Нет, это не солнечный удар. Почему Патриция, напоминавшая ветку цветущей бело-розовой яблони, становилась черной? Нет, это не солнечный удар! Это тело, которое он желал, точит изнутри какое-то гниение, оставляющее страшный след. Отвратительный червь, поразивший великолепный плод.

Они были одни, Тако и он. На этот раз начал Тако.

– Вы озабочены, доктор?

У Тако прекрасный английский язык, образец знания грамматики.

– Мисс Ван Ден Брандт больна, Тако.

– Я ее видел. Она просила чаю.

Молчание. Затем Тако сказал:

– Я преклоняюсь перед мисс Ван Ден Брандт, доктор.

Венсан подбрасывал рукой забытые кем-то на буфетной стойке кости для игры в покер. Ему везло – выпадало много очков. Он, очевидно, выиграл бы. Но партнера не было, и он машинально продолжал играть белыми кубиками.

– Тако, я думаю, надо вернуться в Токио.

– Я тоже так думаю, доктор.

– Это похоже… на то, с чем ты уже встречался, Тако?

– Это похоже, доктор, но есть и разница.

– В чем?

– То действовало быстрее.

– Сейчас медленнее, несомненно, из-за того, что мы находились довольно далеко.

– Человек никогда не находится достаточно далеко от неприятностей, доктор.

В тот же вечер Венсан поговорил с Джеком Финлеем. Тот также считал, что лучше вернуться.

– Что ты думаешь, док? Это знаменитая лучевая болезнь?

– Боюсь, что так.

Финлей замолчал, глядя на карту.

– Лжецы, – сказал он наконец.

Никогда никто из пассажиров на борту «Мэри-Анна» не забудет этого возвращения. Кроме Патриции, никто по-настоящему не заболел. У Дианы на руках сходила кожа, у всех было отвратительное ощущение во рту, но дальше этого не шло. Среди матросов, у которых кожа была менее нежной, никто не жаловался. Венсан сделал все, чтобы его подопечные не волновались. Он изобразил себя педантом и буквально затопил их научными выражениями, объясняя возвращение в Японию необходимостью лечить Патрицию. Нельзя было скрывать серьезность ее положения.

Маленькая яхта двигалась полным ходом. Делая записи в судовом журнале, Джек Финлей подолгу в задумчивости стоял перед периметром. На карту, в которую он прежде верил, он смотрел с ненавистью. Никогда Джек Финлей не был так зол. Разве только в молодости, в кабачке Гонконга, испытал он такую же ярость, когда какой-то мошенник обчистил его за покером. Он доверял, играл честно, а перед ним оказались жулики.

Его провели, периметр был фальшивый.

– Лжецы, – повторял он и с неприязнью посматривал на Тедди Брента, – ведь он был сыном генерала.

– Это не его вина, – защищал Венсан. Он также не симпатизировал Тедди, но еще меньше ему нравились навязчивые идеи.

– Все равно, – мрачно возражал Финлей.

Когда он, заложив руки за спину, уходил, взгляд его выражал упрямство. Ночью он снова неустанно делал вычисления, чтобы еще раз убедиться в своей невиновности.

Венсан также познал неудержимую злобу. Мысль о том, что эта ужасная сила была освобождена и, по-видимому, никем не контролировалась, наполняла его безграничным ужасом. Атомная смерть была хладнокровно брошена в воду, и никто не знает, где ей заблагорассудится остановиться. Море кажется необитаемым, но в действительности оно густо населено. Целые флотилии судов и суденышек всегда находятся в этом уголке Тихого океана. В основном это рыбаки. У каждого капитана на карте – все тот же красный прямоугольник. И все прониклись доверием к его границам. Но на скольких из этих кораблей люди теперь удивляются странным ожогам и продолжают вялить тунца и акулу, подавляя стоны ругательствами?…

Тунец и акулы… Поверхность моря несет на себе суда, а в глубинах – рыба. Рыба, которую ловят, чтобы есть. А разве атомная зараза не может настигнуть рыбу?

Венсан почувствовал холодок. Что случится с тем, кто поест атомной рыбы? Ему рисовались японские рынки, огромные тележки, пахнущие соленой водой, и запах свежей рыбы в лавках, где рыбная чешуя переливается на солнце всеми цветами радуги. Он видел лавчонки, около которых люди едят рисовые шарики с тунцом и акулой. И своеобразные японские кушанья из сырой рыбы. Этот острый запах, запах пены и волн, который заставляет облизывать губы перед заманчивым рыбным блюдом. Сезон рыбной ловли кончался. Отовсюду возвращались рыбаки со своим грузом. Сколько тонн рыбы было в их трюмах? Сколько смертей притаилось в их просоленных углах?

При входе в порт яхту зарегистрировали. Они подверглись нашествию счетчиков Гейгера. Их судно было не первым. Здесь уже были многие из сотен судов, обманутых периметром. Симптомы повсюду были одинаковые. Наименее пострадавшие испытывали зуд и нечто похожее на состояние после солнечного удара. На сампане «Фукуруци Мару» один моряк был почти в таком же состоянии, как Патриция. Его отправили в больницу в Токио. Все капитаны клялись, что они строго обходили периметр. Венсан был не единственным, подумавшим о рыбе. Улов контролировался. Везде раздавалось щелканье счетчиков Гейгера.

Это название становится обиходным термином нашего времени. Однажды, в молодости, Венсан был в лаборатории ядерной химии. Он только начинал учиться на врача. Там была девушка, худая, нервная, умный взгляд которой и маленькие упругие груди притягивали его к себе. Она работала в подвале, и они шли туда по длинному коридору. Когда они вошли в комнату, он поцеловал ее в шею, но она его оттолкнула.

– Вы мне мешаете, – сказала девушка. – Я жду Лану, чтобы провести опыт. Это же серьезно, глупый. Вы не знаете, с чем мы играем.

В конце коридора послышались шаги Ланы. Она несла тщательно упакованное радиоактивное вещество – предмет опыта. Лана медленно шла по полутемному коридору, освещенному слабым светом, проникавшим с лестницы. При ее приближении внезапно раздалось щелканье незнакомого Венсану прибора.

– Что это? – спросил Венсан.

Девушка улыбнулась но ничего не сказала. Лана шла. Поведение прибора становилось все более странным. Он был похож на ритмично клюющую птицу. Это был счетчик Гейгера, он угадывал радиоактивность и предупреждал о ней.

– Отойди, Лана, – сказала девушка.

Лана послушалась, и щелканье стало реже.

– Подойди, Лана!

Счетчик застрекотал быстрее. Венсан был поражен. Между предметом в руках Ланы и счетчиком Гейгера установился невидимый контакт. Счетчик реагировал на приближение и удаление Ланы. Он регистрировал какую-то невидимую силу, которая хотя и существовала, но оставалась неощутимой. «Что отныне содержит воздух, которым я дышу!» – подумал Венсан.

Девушка бросила на него косой взгляд. Когда Лана переступила порог комнаты, счетчик заработал утомительно часто, как громко идущие часы.

На берегу за счетчиками следили специалисты. Рыбу продавали с этикетками: «Продается с гарантией по счетчику Гейгера». Но уловы, выгруженные первыми, оказались вне контроля. Поэтому по всей стране, в ресторанах, на кухнях отелей, в дорожных кабачках – везде ходили сосредоточенные молодые люди с приборами и считали щелчки. Очень беспокоились о банкете, где тридцать профессоров университета Васеда ели тунца, которого, что было точно известно, им доставили с атомного судна. Зараженную рыбу бросали в костры или в заводские печи. Она скорее жарилась, чем горела, а потом добровольцы зарывали золу поглубже в землю. Япония отказывалась есть рыбу, и страх охватывал тех, кто, ничего не подозревая, поел ее в первые дни.

Яхта «Мэри-Анна» привела в действие счетчик Гейгера на расстоянии более двадцати метров. Вся она была радиоактивна.

Японский техник, руководивший регистрацией, чувствовал себя несколько неловко. До сих пор он имел дело только с японскими рыбаками. А тут попали в ловушку сами представители расы победителей. Это отчасти приносило удовлетворение, но вызывало также и осложнения.

Когда Патрицию сняли с яхты, температура у нее была сорок градусов. В этот день у нее впервые начали кровоточить десны.

Кэтрин смотрела на спящую Патрицию, – ей сделали укол и она заснула. Сумрак постепенно охватывал комнату. У дверей, далеко от постели, горела одна маленькая лампочка. В этом полумраке Патриция была почти красивой; прекрасные линии ее тела не были затронуты разрушительной болезнью.

– Моя жимолость, – тихо говорила Кэтрин, – медвежоночек мой, моя июньская ноченька…

Если бы она посмотрела в окно, она увидела бы огонек в зелени сада. Красноватый огонек сигареты. Венсан Мальверн пришел справиться о здоровье Патриции. Он ждал.

IV. Любовь, моя нежная любовь

Моряки с яхты «Мэри-Анна» не пострадали. Врачи считали, что это было результатом их осторожности: они не выходили на палубу во время атомного дождя. Дело было, конечно, и в том, что они сравнительно мало интересовали врачей, так как у моряков, кроме рубцов в местах ожогов, никаких признаков болезни не было. Порой они испытывали невероятную усталость. Но это не помешало им снова наняться на корабль. Отныне лишь время будет свидетелем их судьбы.

Один Джек Финлей не пошел в море. Он исчез бесследно. Было известно только, что он взял все со своего счета в банке, а счет этот был невелик. «Мэри-Анна» стояла в порту Токио. Никто не заметил, что карта из каюты капитана исчезла. Кто-то сорвал ее, и обрывки бумаги еще висели на четырех кнопках.

Диана вышла из больницы. Внешне она была здорова, но ее продолжали лечить. У нее было что-то с белыми кровяными шариками.

– Ей повезло, – – сказал доктор Том.

– Посмотрим, что будет через шесть месяцев, – ответил доктор Максвелл.

– А что случится через шесть месяцев?

– В доисторический период при каждом повороте тропы люди спрашивали себя, что их ожидает. У них была одна уверенность: будет страшно.

– Разве сейчас – доисторический период? – спросил доктор Том.

– Для Дианы Бенсон – да.

Для Аллана и Тедди тоже. И для Венсана Мальверна. Быстрота, с которой в их крови таяли белые кровяные шарики, тревожила врачей. Их лечили и обещали вылечить. Аллан и Тедди верили этому, но Венсан не верил. Он часто думал о том моменте, когда в человека вселяется смерть. Сердце бьется, все работает нормально. Человек ничего не подозревает, никто не видит опасности, но в каком-то уголке организма уже засела смерть. Вот и над ними проплыла эта туча и назначила каждому свой срок. Она держала в своей власти Тако, Джека Финлея, моряков, которые в этот момент были в Сингапуре, Сиднее или Нагасаки. Она держала в своей власти детей короля стали и сына генерала. А сейчас смерть со всей своей силой набросилась на нефтяную принцессу Патрицию.

С каждым днем Патриции становилось все хуже. На ее коже, там, где были кровоточащие ожоги, появились странные рубцы в форме наконечника копья. Из них непрерывно сочилась желтая жидкость, слегка смешанная с кровью. Постоянно болело горло, и страшная дизентерия, которую невозможно было остановить, лишала ее последних сил. Голову покрыли вышитым чепчиком, так как волос у Патриции больше не было. В воспаленных деснах блестели длинные белые зубы. Ежедневно приходивший дантист делал чудеса, чтобы сохранить их, но они шатались от малейшего прикосновения. Ногти ломались.

Приезжал и тут же уезжал Брандт. Дочь умирает, но ведь нефть остается.

Приглашали самых лучших врачей из Соединенных Штатов. Прилетел сам начальник медицинского отдела Комиссии по атомной энергии. Он привез новейшие лекарства, имеющиеся в его распоряжении. Патриция была очень послушная больная. Она принимала все: микстуры, сыворотки, мази. Она так верила в жизнь, что приближающаяся смерть не могла ее деморализовать. Она отказалась смотреться в зеркало. Она говорила, что сделает это, когда поправится. Было что-то трагическое в этом решении. Патриция говорила тоном благоразумного ребенка, и это разрывало сердце. Кэтрин все дни проводила у ее постели. Когда она шла отдохнуть, ее заменяла сиделка Эванс. У обеих не было ничего показного, их взаимное понимание установилось без лишних фраз. Утром, когда Кэтрин закурила свою первую папиросу в саду клиники, к ней подошла Эванс. Сначала они говорили о марках табака, а потом о Марлоне Брандо. Они шли рядом, такие же разные, как рабочая лошадь и чистокровный породистый рысак. Затем они заговорили о розах. Обе увлекались садоводством; Эванс занималась этим в своем маленьком цветнике, у Кэтрин были розарии, тянувшиеся на километры. Они осматривали сад. Аллея была выложена плитками, разделенными полосками мелкой травы, лужайки опускались по склонам искусственных холмов, причудливые лестницы вели во все концы сада.

Внезапно Эванс схватила руку Кэтрин:

– Тяжело, да?

– Да, – сказала Кэтрин, – тяжело.

Она знала, как держать себя с сестрой Эванс. Они были немногословны, так как понимали друг друга с полуслова, а порой молча обменивались мыслями, не высказывая их вслух.

– Я думаю, что могу это сказать, – продолжала Эванс, – я заплатила за это право: я ненавижу войну.

Кэтрин коротко усмехнулась.

– Но мы не воюем.

– Разве вы не заметили, – сказала Эванс, – что послевоенное время – это время подготовки к новой войне?

– Надеюсь, что войны больше не будет, – ответила Кэтрин банально.

– Вот именно, надейтесь! – бросила Эванс. – Это не утомляет.

В тоне сестры Эванс прозвучала оскорбительная нотка, но Кэтрин не рассердилась. В течение двух месяцев, что Патриция лежала в постели, мысль о войне ежедневно приходила в голову Кэтрин. Генерал Брент выразил сожаление о том, что американские граждане пострадали от последствий взрыва. Обычно эта зона посещалась только японскими рыбаками. И, кроме того, периметр был установлен со всей серьезностью. В конце концов, если и была допущена ошибка, никто не мог подумать, что жертвой окажется яхта, подобная «Мэри-Анне».

– Одним словом, – сказала Кэтрин медленно, – вы не были уверены в своих расчетах.

– Нет, мы были уверены. У нас была двойная гарантия безопасности: во-первых, наши расчеты, во-вторых, убеждение в том, что ошибка, всегда возможная при испытаниях нового оружия, не скажется настолько большой.

– Мне говорили, что на Маршалльских островах тоже были пострадавшие.

– Это прискорбно, – сказал генерал. Но было видно, что это его не слишком беспокоило.

Возвращаясь в то утро к Патриции, Кэтрин пыталась все это осмыслить.

– Скажите, Эванс, разве в болезни и смерти не все люди равны?

– Конечно, нет.

– Что вас заставляет так думать?

– Я так чувствую сердцем, – не задумываясь, ответила Эванс. – Различную цену людям придает наличие или отсутствие богатства, умение помочь товарищу, благородство и, конечно, многое другое. Это зависит от разных обстоятельств.

– Если бы пришлось выбирать между американцем и японцем, кого бы вы спасали?

– Какой глупый вопрос! Конечно, более достойного, и при возможности – обоих.

– Пойдемте, – сказала Кэтрин, – Патриция нас ждет.

Кэтрин вела странный образ жизни. Бромфилды стали ей далекими, не интересовал ее и доктор Том, погруженный в сложные исследования и с отчаянием искавший способы лечения Патриции. Зловещая комната, где лежала Патриция, была центром ее существования. Она спала на диване, дыхание Патриции регулировало ее жизнь. Все, что существовало прежде, терялось в густом тумане. Любящий Бронсон, Брандт, ежедневно звонивший и появлявшийся время от времени на час-два в зависимости от расписания самолетов, дом в Калифорнии, желтые диваны, отражающиеся в зеркалах… Забыто все, что не связано с Патрицией. Целых два месяца она не была у парикмахера и совсем перестала заниматься собой. Ее лицо было освещено только страданием.

– Мое сердечко, – шептала ей Кэтрин, – моя козочка, мое облачко…

Патриция говорила мало. В день, когда она потеряла первый зуб и во рту у нее образовалась черная дыра, с ней осталась сестра Эванс. Кэтрин вышла из комнаты, чтобы пообедать у Софи.

Когда она возвращалась, в городе зажигались первые огни. Кэтрин не хотела, чтобы Гарри провожал ее. Она собиралась взять такси или идти пешком – ей хотелось побыть одной. Она выносила сочувствие Эванс, потому что та молчала. Если не считать ее, мир, казалось, состоял из сочувствующих и многословных болтунов. Падал похожий на росу дождь. Кэтрин завязала концы легкого шарфа и направилась в город.

– Простите меня. – В тени подъезда клиники появился мужчина, очень высокий и тонкий. На нем была короткая блуза. Перед тем, как заговорить, он бросил папиросу. Лицо его было плохо видно, но Кэтрин сразу узнала его. Он был на целую голову выше ее. Его щеки стали мокрыми от дождя, но он не обращал на это внимания.

– Здравствуйте, доктор Мальверн.

– Я как раз задал себе вопрос, помните ли вы мое имя.

– Как видите, вспомнила, – медленно улыбнулась Кэтрин.

В сгущающихся сумерках им было трудно различить черты друг друга. В первый раз они встретились несколько месяцев назад, в день приезда Кэтрин, а может быть, на другой день.

Она видела его в кабинете доктора Максвелла. На нем была эта же блуза. Когда она вошла, он так же, как сейчас, бросил папиросу.

– Доктор Мальверн, – отрекомендовал Максвелл, потирая свои маленькие пухленькие ручки, – молодой коллега с прекрасным будущим.

Венсан запротестовал.

– Тс… Тс… – продолжал настаивать доктор Максвелл, шутливо грозя пальцем, – я знаю, что говорю. Не скромничайте, коллега.

Доктор Максвелл был неплохим врачом. У него была даже профессиональная совесть. Как он сказал доктору Тому, он действительно отдал бы свою жизнь, чтобы спасти Патрицию, поскольку Патриция была его больной. Но он растворялся в светской суетливости. Это бывает со многими незаурядными людьми.

У Кэтрин было такое чувство, что доктор Мальверн не позволял доктору Максвеллу восхвалять себя не из простой вежливости. И даже не из скромности: «Может быть, это его раздражает, – думала она, – но нет, этого молодого человека не раздражает, когда им восторгаются, если он этого заслуживает… Вот в чем секрет: он думает, что он этого не заслуживает. Он, кажется, крайне горд и способен очень холодно рассуждать». Кэтрин смотрела на него с той беззастенчивой откровенностью, с которой она наблюдала все явления в жизни. Перед ней были такие синие глаза, подобных которым она еще не видела.

Голос у доктора Максвелла был очень приятного тембра:

– Бедный Мальверн тоже немного пострадал. Но, конечно, это пустяк по сравнению с нашей дорогой Патрицией. Все же он должен быть осторожен.

– Я себя чувствую очень хорошо, – сказал тогда Мальверн.

Вдруг Венсан шагнул к Кэтрин и взял обе ее руки своими жесткими, сухими руками, которые причинили некоторую боль, но и влили ощущение дружеского участия.

– Мне очень жаль Патрицию, миссис Ван Ден Брандт, все, что я мог сделать, это поскорее вернуться. Я предпочел бы, чтобы это случилось со мной.

Во второй раз врач предлагал отдать свою жизнь ради жизни Патриции.

Что касается доктора Максвелла, то Кэтрин устало выслушала рассказ своего отца и подумала, что слова стоят немного. К этому же незнакомцу она подходила осторожно. Обычно она не считала себя хорошим психологом. Однако она была твердо уверена в одном: если бы доктору Мальверну сказали, что, пронзив себя кинжалом, он спасет Патрицию, он сделал бы это немедленно. На бюро доктора Максвелла был нож для разрезания бумаги – грозное на вид оружие, – и доктор Мальверн взял бы его и пронзил бы себе сердце. Только ведь это ни к чему бы не привело. Она также была уверена и в том, что Мальверн никогда напрасно ничего не сделает. Все это молниеносно пронеслось у нее в голове. В одно мгновение она представила себе тело Венсана Мальверна, распростертое на китайском ковре кабинета, и разрезной нож, покрытый кровью. И, конечно, на губах у него замрет вот эта же улыбка… Надо будет быстро закрыть ему глаза, иначе этого не вынесешь. Как можно думать о таких вещах? Последняя мысль пронзила ее воображение. Она, Кэтрин, рыдает на коленях около большого, неподвижного тела… Затем к ней вернулось хладнокровие. В конце концов, что значит для нее жизнь и смерть этого весьма посредственно одетого молодого человека?

– Я скажу Патриции, что я вас видела, – сказала она, прощаясь.

Его ответ оказался неожиданным.

– Пожалуйста, не говорите этого, если она сама не заговорит обо мне.

– Она говорила о вас.

– Но она не хочет меня видеть?

– О, она никого не хочет видеть!

Это было правдой. Патриция категорически отказалась видеть кого-нибудь из участников морской прогулки, и особенно она не хотела видеть Венсана Мальверна. Кэтрин вспомнила этот разговор.

– Только не его, мама, поклянись мне, только не его.

– Ты его любишь, Патриция?

– Я его ненавижу.

И, как последняя дура, она поверила этому. Теперь глядя на молодого человека, она была уверена, что дело обстояло иначе.

– Проводите меня до дверей.

Когда они дошли до входа, она спросила:

– Вы флиртовали с Патрицией?

Внешне он остался спокоен, но она заметила, что на виске у него начала биться жилка.

– Ничего подобного, миссис Ван Ден Брандт. Я ее интересовал не более, чем любой человек, побывавший, на войне, знающий южные моря…

– Вот как вы судите о моей дочери!

– Много таких девушек, миссис Ван Ден Брандт; ваша – одна из лучших. – Он на секунду задумался и продолжал с усмешкой: – Может показаться глупым, но, надеюсь, что вы мне поверите, если я скажу, что ни разу даже не поцеловал ее.

– Это, действительно, кажется глупым, но я вам верю, – сказала Кэтрин. – До свидания, доктор Мальверн.

– До свидания, миссис Ван Ден Брандт. Могу я вас попросить об одной любезности, если она вас не затруднит, конечно?

Снова к ней подкралось сомнение. Придав голосу интонацию полного равнодушия, она спросила:

– Для Патриции?

– Да! Скажите ей, например, что меня тоже лечат, не здесь, а где-нибудь в другом городе. Она будет рада.

– Я не понимаю, – сказала Кэтрин.

– Узнав это, Патриция не будет чувствовать себя такой одинокой. Она будет знать, что кто-то разделяет ее участь. Она будет меньше страдать.

– Вы ее любите?

– Я? – спросил Венсан удивленно. – Нет, что вы. Я просто хочу ей помочь. Вы сами прекрасно знаете, что Патриция не может быть в одиночестве.

Он был прав. Кэтрин удивлялась, что не подумала о той громадной поддержке, которую могли оказать Патриции участники этой драмы. Но кто, кроме Венсана, согласился бы на подобную ложь?

– Это неправда, – сказала она.

– Миссис Ван Ден Брандт, я неважный врач, но кое-что я знаю. Между Патрицией и мной разница во времени. Значит, я лгу только относительно.

– Доктор Максвелл говорил, что вы пострадали очень мало.

– До свидания, миссис Ван Ден Брандт.

Ничего не ответив Венсану, Кэтрин пошла к Патриции. Ею овладела мысль, что смерть может войти в маленькую щель так же легко, как и в широко открытую дверь.

Венсан вышел на тихую улицу, где старухи и подростки безуспешно пытались продать цветы посетителям клиники, «Вы любите ее», – сказала она. Он пожал плечами. Необъяснимая злоба внезапно охватила его. Не оглядываясь, он пошел быстрым шагом.

Вдруг он почувствовал, как чья-то рука пытается остановить его. Это была очень старая японка с лицом, видно, не озарявшимся улыбкой. Она протягивала ему букет.

– Иди к черту, – грубо отмахнулся Венсан.

– Если не хотите для нее, господин, возьмите для себя.

До сознания Венсана дошло только это «для нее».

– Для нее? Что ты хочешь сказать, ведьма?

– Возьмите для себя, – повторила старуха. – Цветы украшают разгневанного мужчину.

– Я не разгневан, – сказал Венсан.

– В руках спокойного мужчины цветы являются даром божьим, – продекламировала старуха.

Венсан прочел иронию в полузакрытых глазах японки. Ему захотелось ударить ее, но он сдержался, подумав о бесконечной подлости подобного поведения.

– Я беру твои цветы, – сказал он неожиданно, – всю корзину. Но не давай их мне. Отнеси в клинику вот с этим.

«Это» было клочком разорванного конверта. Убедившись, что на нем нельзя прочитать его имени, Венсан написал печатными буквами: «Ван Ден Брандт».

– Торопись. Не говори, кто тебя послал. Если только попытаешься меня описать, я найду тебя и переломаю кости.

– Я сделаю так, как вы хотите, – сказала старуха.

Венсану вдруг стало очень стыдно. Эта старуха годилась ему в бабушки, а он вел себя так развязно… В его родной Миннесоте самая бедная торговка давно бы бросила корзинку ему в физиономию. Может быть, он слишком расстроен, или просто не церемониться с японцами вошло в привычку? И то и другое, конечно. Он никогда не был бы так груб, если бы не страдал. То, что перед ним была японка, все упрощало, можно было грубить, ничем не рискуя.

Но ведь он достаточно ненавидел этих крупных парней своей расы, которые считали себя хозяевами мира и факт рождения не в Соединенных Штатах считали восьмым смертным грехом.

Венсан взял руку торговки и голосом, в котором звучала просьба, сказал:

– Нужно меня извинить. Я несчастен. Займитесь моими цветами, пожалуйста, это доставит мне удовольствие.

– Я займусь ими.

Японка ничего больше не сказала. Казалось, она даже не слышала его извинений. И он ее понимал. Он вынул деньги, чтобы расплатиться. Первым движением ее было принять деньги, но затем она отвела его руку в сторону.

– Дорога разбита, можно мне взять вас под руку?

Это была очень старая, горбатая женщина. Когда Венсан к ней нагнулся, он прочел в ее миндалевидных глазах взгляд, очень похожий на взгляд Тако.

– Для меня большая честь помочь такой достойной даме, – сказал он.

Польщенная, она тихо засмеялась. Этот иностранец был обходителен. Он был непохож на других, имел совесть и находил в себе смелость в этом признаться. Надо было показать, что она простила его. И, чтобы перейти маленький ручей, который она тысячу раз переходила одна, она оперлась на его твердую руку.

– У меня дома цветы гораздо лучше, – сказала она, – я отнесу их туда.

Венсан поклонился. Она в свою очередь кивнула ему и удалилась. Он посмотрел ей вслед: она удалялась, прижав к себе корзину.

Спустя несколько часов Кэтрин прочла: «Ван Ден Брандт». Это было для Патриции. Затем она подумала, что это могло быть также и для нее. Не зная почему, она была уверена, что цветы были от этого синеглазого молодого человека, которого звали Венсаном.

Вот судьба и свела их. Она его не сразу узнала. История с цветами, с этим двусмысленным адресом, врезалась в ее сознание. Долго она задавала себе вопрос, кому они были предназначены – ей, или Патриции. Может быть, именно это помешало ей забыть Венсана? О, конечно, она вспоминала об этом только в часы досуга. У Патриции же сомнений не было. Цветы были для нее, она была уверена в этом, и Кэтрин долго не могла забыть эту удивительную улыбку, осветившую, подобно лучу, обезображенное лицо дочери. Она ликовала.

– Он думает обо мне, мама.

– Он тебе нравится?

– Да.

Ее улыбка, казалось, светилась чистотой всех девственниц мира.

Кэтрин снова спросила:

– Патриция, ты его любишь?

Тот же вопрос она вчера задала Мальверну. Ответы были разные.

– Я не знаю. Там видно будет.

В ожидании этого «будет видно» она хранила цветы еще долго после того, как они совсем увяли.

– Только бы его хорошо лечили.

Кэтрин последовала совету Венсана, хотя это и было неприятно. Она передала мягче: по ее словам, Венсан нуждался в длительном, продуманном лечении, но не больше.

– И он тоже… – сказала Патриция. Она сразу почувствовала себя лучше оттого, что не является исключением. О Венсане она могла думать как о друге, который страдает так же, как и она, но о котором не нужно слишком беспокоиться. Когда она вспоминала о Венсане, она ощущала радость, не больше. Мать вызывала в ней более глубокие чувства. Действительно, Патриция нуждалась в поддержке, но она была слишком поглощена собственной участью, чтобы думать о ком-нибудь другом. Большая любовь, возможно, могла бы привести к этому. И если бы у нее было время, может быть, она полюбила бы Венсана большой любовью. Но именно времени Патриции и не хватило.

Все это, подобно фильму, пущенному очень быстро, промелькнуло в голове Кэтрин, когда она снова увидела Венсана, впервые с момента их встречи у доктора Максвелла. Она попыталась быть к нему холодной, затем вспомнила про цветы.

Все эти дни она много раз повторяла себе, что глупо воображать, будто он думал о ней. «Десятиминутный разговор – и букет! Ты сошла с ума, Кэтрин. Ведь тебе за сорок». Однако она с радостью отмечала все признаки равнодушия у Патриции. Пожалуй, именно это ее и занимало. Кэтрин не отдавала себе отчета в том, как все это произошло. Просто в какие-то несколько минут Венсану удалось нарушить ее покой. И она ставила это ему в вину.

Теперь он стоял перед ней. Он был именно таким, каким она его вспоминала. Что делал он в этой нише стены? Почему он к ней подошел? «Мне совсем не хочется задавать все эти вопросы», – думала Кэтрин. Тем не менее она спросила:

– Что вы здесь делаете?

Резкость ее голоса поразила его. Но он сделал вид. что не обратил на это внимания. Во всяком случае, так можно было судить по той сдержанной радости, которая прорывалась в его словах.

– Я рад, что вы меня не забыли. Мне кажется, что я должен был давно поговорить с вами.

Кэтрин ощутила внутреннюю дрожь. Она так много думала о состоянии Патриции, что порой забывала о причине ее заболевания. Она поняла, что в присутствии Венсана Мальверна забыть это будет невозможно. Для нее теперь не имело значения, о ком он думал, когда писал «Ван Ден Брандт». Если это была загадка для нее, для него она не была таковой. При появлении Венсана в голове Кэтрин возникло лишь одно женское имя: «Мэри-Анна», и никакого другого. Кэтрин вновь представляла себе Тихий океан, тучу, этот странный снег, падающий на волосы Патриции. Драма снова всплывала перед ней. Когда часто о чем-нибудь говоришь, то кажется, что сам все это пережил. Закрывая глаза, Кэтрин слышала, как катятся волны. А тихо падавший пепел будто был солоноват на вкус.

– Я разгадала вас, – сказала она и тут же подумала, что это довольно глупо. И сухо прибавила то, что ей подсказало сознание: – Вы не слишком часто приходите.

– Я здесь каждый день, – сказал Венсан.

Он побывал у доктора Максвелла и затем уехал, поскольку его не задерживали. Впрочем, недалеко. Он не подписал нового контракта, отказавшись под предлогом необходимости лечиться. В действительности его заставило остаться желание знать, что будет с Патрицией. Он получал краткие сведения от сиделок. Они вскоре узнали, что он часами простаивал под окнами Патриции, и, увидев в этом романтическую историю, отнеслись к нему с большой нежностью. Он был в курсе всех событий. Конечно, он мог бы получать все сведения от доктора Максвелла. Но это его не очень устраивало – он узнал, что Кэтрин живет с Патрицией.

Дождь все шел. Кэтрин поежилась.

– Пожалуйста, пообедайте со мной, – сказал Венсан.

Он чуть улыбнулся, опасаясь, что внезапность его приглашения отпугнет Кэтрин. Сквозь окружавшую их сетку дождя она не заметила этой улыбки. Тем не менее она согласилась.

Она разговаривала с Дианой, с Тедди, с Алланом. Она пыталась узнать все детали путешествия. Но их рассказы были какими-то сухими. Этот высокий, склонившийся перед ней молодой человек расскажет ей новые подробности. По крайней мере этим она оправдывала свое быстрое согласие.

У Венсана не было денег на дорогой ресторан, тем более на такси. Они шли пешком. Время от времени, когда дорога была особенно плохой, он поддерживал ее под руку. Ресторанчик, куда он ее вол, был недалеко. Его хозяин Морено приехал когда-то в Токио в поисках приключений. Чем только он не занимался! Годы взяли свое, он женился на скромной японке, которая готовила удивительные кушанья, комбинируя рецепты европейской и японской кухни. В ресторанчике было тихо, он был едва различим с улицы.

Только при свете лампы они по-настоящему смогли рассмотреть друг друга. Кэтрин не выглядела больше светской дамой, ей вполне можно было дать за сорок – так и было в действительности. У Венсана были резкие черты лица и глубоко запавшие глаза. Кэтрин сбросила шарф, мокрые волосы прилипли ко лбу. Венсан предложил сигарету. Чтобы прикурить, она взяла его за руку. Они не обменялись рукопожатием при встрече. Только на плохо освещенных улицах она опиралась на его руку. Теперь ее нежные, длинные пальцы лежали на его руке. Оба достаточно прожили, чтобы понять глубину охватившего их волнения. Эта женщина была на двадцать лет старше Дианы и Патриции. Все смутные мечты, которые вызывали в нем обе девушки, сейчас были смешны. Эта женщина была красива, благородна и отличалась от них решительностью.

«Я старше его, – думала Кэтрин, – я так устала, мне так хотелось бы опереться о его плечо». По привычке она курила сигарету за сигаретой. Вдруг, вспомнив о Патриции, она внутренне осудила себя: «В такой момент думать о мужчине!…»

Кэтрин любила Брандта спокойной любовью. Он ей нравился, они хорошо понимали друг друга, она ему никогда не изменяла. Правда, у нее иногда появлялось такое желание, но она не осуществляла его. У нее бывали увлечения, они укрепляли ее веру в себя, и Брандт ничего не имел против этого. Никакой страсти, просто большая уверенность в прочности их семейного очага. С Брандтом не надо было решать никаких проблем. Дочери их связывали накрепко. Замужество Софи обещало им в недалеком будущем внуков. Брандт был в восторге. Кэтрин готовилась к этому с достоинством. В свое время она была очаровательной молодой девушкой, затем восхитительной невестой, обворожительной молодой дамой, хорошей матерью семейства, прекрасной хозяйкой. Скоро она будет улыбающейся бабушкой. Такова всегда молодая миссис Ван Ден Брандт. Сегодня вечером она была просто Кэтрин. Женщина, обедающая с мужчиной, который ей нравился. Она могла дать руку на отсечение, что Патриция не сердилась бы на нее, если бы узнала об этом. Патриция верно угадала, что представлял собой Венсан, но для нее ничего не изменилось, для Кэтрин же все приняло новое значение.

Венсан не понимал, что с ним происходит. Эта явившаяся нежданно женщина поразила его, подобно молнии в тихий безоблачный вечер. Кругом все спокойно, затем разражается гроза, одна из тех летних гроз, что все взбудораживают и затем успокаивают нервы. Он подошел к ней, ни на что не рассчитывая. Перед ним была мать Патриции, и он хотел говорить с ней о девушке. И совершенно неожиданно он увидел перед собой женщину, о которой мечтал всю жизнь. А дождь все поливал и поливал Токио, и город дышал свежестью.

Она была рядом с ним, не похожая ни на одну из тех, что он знал прежде. Сколько ей могло быть лет? Он улыбнулся. У нее не было возраста – это была Кэтрин…

Она – как удар грома. Нет, гром – это ребяческое сравнение. Кэтрин скорее ослепительная вспышка молнии. Огненный шар, электрический разряд. Но это трагично, это ведь не ослепление двадцатилетнего юноши. В наши годы мы знаем, что все дороги куда-то ведут. Куда приведет нас наша дорога, Кэтрин?

Кэтрин посмотрела на себя в зеркало, закрывающее всю стену. Ей бросились в глаза все ее недостатки. Спутанные волосы, блестевший нос, бледные губы. Ногти, с которых давно сошел лак. «Я похожа на школьную учительницу», – подумала она. Однако все это не вызвало у нее ни малейшей досады.

Не предает ли она Патрицию?

Будет ли Патриция страдать? Зная людей, Кэтрин видела, что именно Патриция нашла в Венсане Мальверне. Он отличался от всех, кто ее окружал. Патриция его не любила, но как раз это «иное», что его отличало от всех, ее и привлекало. Он не был ни «нефтью», ни «сталью» и ничем другим в этом роде. Он был Венсаном Мальверном, с дипломом врача и без счета в банке. Нет, это не будет нечестно по отношению к Патриции. Ведь Патриция мечтала о чем-то нереальном, а здесь были: мужчина – он, и женщина – она.

Японский ресторанчик – подходящее ли это место для китайской истории? А она как раз вспомнила одну китайскую историю.

А Венсан все говорил. Он рассказывал о яхте, о Патриции, немного о себе. Он, наконец, понял, почему Патриция так влекла его и почему между тем он не мог ее полюбить. Она была похожа на Кэтрин, но все же не была ею. У нее было то неуловимое незавершенное очарование, которое у Кэтрин проявлялось во всей полноте. Он не знал Кэтрин в ее роли блестящей светской дамы, Кэтрин с обнаженными плечами и бриллиантами на шее. Вряд ли она сознавала это, но если она дала жизнь Патриции, то и Патриция в свою очередь сполна вернула ей долг. Из ожидания, страха и тревог, связанных с рождением дочери, Кэтрин возродилась обновленная, очистившаяся, с прежним выражением лица, с трепетными губами и подрагивающими ресницами, с округлыми линиями щек – и пусть слеза иной раз прокатится по щеке, – Кэтрин не станет от этого менее прекрасна, ей нет причин бояться испорченного грима. То была Кэтрин Ван Ден Брандт, сорокалетняя женщина, из тех, что способны становиться еще очаровательнее, когда на них смотрит понравившийся им мужчина.

Он заказал коньяку и фруктов. Она держала свой стакан в руках, чтобы согреть его, и, не опуская глаз, смотрела на этого упавшего с неба юношу. Ей нечего было сказать ему, так как все сразу стало бы слишком интимным. Даже китайская история, которую она хотела рассказать, приобретала в этой обстановке настолько прямой смысл, что это ее смущало. Но все-таки у нее не было ощущения, что она поступает нехорошо.

В эти дни все, что она делала, диктовалось состоянием Патриции. А Патриция ничего не имела бы против этой встречи. Напротив. Все дело в том, что надо выгодно продавать нефть, по крайней мере так все считают. Но нужно также быть здесь, получать новые морщинки, прочитывая один за другим печальные бюллетени врачей, ходить под майским дождем под окно, чтобы взглянуть на больную. Кто в этот момент делил с ней жизнь – Брандт или Венсан?

– Я хотел бы рассказать вам одну историю, – сказал Венсан.

– Китайскую историю?

Он удивленно улыбнулся.

– Почему китайскую?

Она его заверила, что сама не знает, почему, просто ей пришла в голову такая мысль. И она подумала, что все зависит от того, какую историю он расскажет. Свою она расскажет после. Если она вообще ее расскажет. В зеркале напротив она с удивлением увидела, что сильно похудела. Как только он раскрыл рот, Кэтрин подумала, что не перенесет его легкомыслия. «Если он не окажется остроумным, я задушу его».

– В болотистых местностях много тюрем, – начал Венсан. – Считается, что торфяные болота, колючая трава и подвижные пески стоят решеток. Как и во всех тюрьмах, люди там мечтают о побеге. Некоторым это удается. Они бегут, погружая ноги в тину. Они знают, что есть тропинки, и ищут их. Иногда кто-нибудь застревает на каком-то камне, не находя других, чтобы двигаться дальше. Это похоже на обманчивую любовь. Порой люди находят брод, но их преследует стража, она натравливает на беглецов собак. Надо бороться за свою свободу. Тогда узник сворачивает с дороги, на которой, знает он, его поймают. Он погружается в яму с водой, закрывает глаза, закусывает губы, он совсем уходит под воду. Но, чтобы не умереть, он берет в рот тростинку и дышит через нее. Это похоже на настоящую любовь, Кэтрин, такова моя любовь.

Они были сегодня последними клиентами ресторанчика Морено. Огни были погашены, за исключением маленькой лампочки над их столиком. Японка мыла в кухне тарелки, напевая непонятную мелодию. Морено, надев очки, подсчитывал за стойкой выручку. По-прежнему был май и по-прежнему шел дождь. Время остановилось.

Так в кино, когда останавливается аппарат, герои 5* 67

фильма застывают в случайных позах, с улыбкой на лице, с незаконченным жестом руки. Венсан и Кэтрин молча смотрели друг на друга. В их власти было продлить или прекратить это окаменение. Всей их жизни не хватило бы, чтобы насмотреться друг на друга, надо было пользоваться каждой минутой.

– Теперь моя очередь, – сказала Кэтрин. – Китайский император хотел выдать замуж свою дочь. Он ее очень любил и поэтому позволил ей самой выбрать жениха. «Я выйду за того, кто принесет мне голубую розу», – сказала принцесса. Явился вельможа, который преподнес ей розу, вырезанную из сапфира лучшим ювелиром Китая. «Это не голубая роза», – сказала принцесса. Другой вельможа принес из своего сада розу, выкрашенную в голубой цвет лучшими из алхимиков. «Это не голубая роза», – сказала принцесса. Ей приносили десятки всевозможных роз. Розы из голубого бархата, из голубого камня тибетских гор, из голубого стекла – такие нежные, что их мог бы разбить даже самый слабый ветерок. Приносили их знатные люди. «Это не голубая роза», – говорила неизменно принцесса. Пришел дворцовый садовник. Он ежедневно проходил со своими ножницами под окнами принцессы. Ему было двадцать лет, и был он очень хорош собой. Он протянул ей полевую маргаритку. «Вот это голубая роза», – воскликнула китайская принцесса.

Закончив рассказ, Кэтрин посмотрела Венсану в глаза. Он молчал.

«Не следует поддаваться игре воображения, – думал Венсан, – еще есть время отступить. Любовь, о которой я ей говорил, можно еще предать забвению. Я могу выбросить эту женщину из моей жизни, я могу с ней распроститься, оставить ее здесь и пойти в кварталы „девочек“, где можно получить любовь за очень небольшую плату. Не потому, что мне этого хочется, а чтобы стать самому себе противным. Когда запутываешься – это один из выходов. Но нет, уже поздно. Кэтрин – тростинка, через которую я дышу. Голубая роза – это как голубой Дунай. Желтая река, полная песчаной мути, превращается влюбленными в голубую ленту. Кэтрин – тростинка, через которую я дышу. Кэтрин – голубая роза». Венсану вдруг захотелось напомнить ей, что в нем тоже сидит атомная болезнь. Но из осторожности он промолчал. Достаточно трагедии с Патрицией.

– Я хотела бы выйти, – сказала Кэтрин.

Дождь перестал, но улицы были еще мокрые. Они шли, держась за руки. Когда они попадали в лужу, они смеялись. Они встречали другие пары. В такой час никто не интересуется встречными. Вдоль стен слышался шепот, а выглянувшая из-за туч луна тускло освещала обнявшиеся тени.

Улица была узкая и извилистая Иногда желтый свет уличного фонаря освещал поворот. Из садов тянуло ароматом влажной листвы. Ни Венсан, ни Кэтрин не думали, чем это кончится. «Завтра» было где-то далеко, а эта ночь принадлежала им. «И если утро прозвучит, как удар гонга, мы встанем с усталой медлительностью боксеров перед боем. Кэтрин – мой мировой чемпионат…»

За поворотом улица расширилась. Вдоль улицы тянулась очень низкая стена ограды, за которой шумела бегущая вода и угадывался тенистый сад. Они бессознательно замедлили шаги. Так просто перешагнуть эту стену… Наверное, там тянутся глухие аллеи; по всей вероятности, это один из тех заброшенных садов, где все еще царил кажущийся порядок. Мох покрывает камни, полуразрушенные статуи отмечают перекрестки дорожек, в беспорядке растут цветы.

Стена обрывалась в том месте, где когда-то была калитка; там виднелись две колонны. Разрушенная крыша зияла, как пасть дракона. Перед реальностью желания голубая роза становилась далекой сказкой. Теперь надо было говорить уже не символами.

– Кэтрин, – сказал Венсан, – я не знаю, что со мной происходит. Я не сумасшедший, и если я часто думаю о любви, то это не значит, что я одержимый сексуалист. Простите, Кэтрин, мне эту грубость. Но вы меня потрясли. Никогда в жизни я не переживал ничего подобного. Вы очень хороши, но дело не только в этом. Я не лгу, когда говорю вам, что до нашего знакомства ничего подобного я не испытывал. Кэтрин, вы сама прелесть жизни.

– Венсан, – сказала Кэтрин, – я старше вас. У меня есть муж и двое детей. Все это существует, но сегодня вечером существуете только вы.

Их плечи касались друг друга, но между ними оставалась пустота. Сердца их захлестывались сложностью переживаний. Для Кэтрин с избытком хватило бы забот о Патриции. Почему же все бури обрушиваются одновременно?

«Ты дрожишь от страха за Патрицию, а этот юноша будит в тебе трепет любви. Да, Венсан – это моя туча, это мой дождь из пепла, второе солнце, новый восход. Моя вселенная рассыпается на кусочки. Сама я лечу куда-то, как падающая звезда… Патриция, Патриция, Патриция! Я сжигаю себя».

– Кэтрин, – говорит Венсан, – снова пошел дождь… Ваши губы свежи, как родник.

– Венсан, знаете ли вы, что я на девять лет старше вас и что никакие романтические сравнения ничего не могут в этом изменить?

– Вы – сама мудрость жизни. Хотите, чтобы я рассказал вам еще одну историю?

– Мы, кажется, похожи на Шехерезаду, которая отдаляла день смерти, рассказывая сказки.

– Какой смерти, Кэтрин?

Она затрепетала. Никогда она не чувствовала в себе столько жизни, как в этот вечер. И все же смерть пронизывала всю эту историю.

– Присядем на стену, и расскажите.

– Это из жизни небесных светил. Прядильщица, которую мы называем Вега, любит погонщика. Они знали друг друга на земле, они жили вместе, и то, что они стали звездами, ничего не изменило. Злые силы разъединили их Млечным путем. Они не могут его пересечь и смотрят друг на друга с разных берегов. И только один раз в году, единственный раз, ночью, прядильщица соединяется с погонщиком. Это бывает на седьмой день седьмого месяца. В этот день все птицы мира собираются вокруг Млечного пути. Крыло к крылу они образуют мост, по которому переходит прядильщица. Соединившиеся влюбленные придают небу ослепительный свет бриллиантов. Сегодня наша ночь, Кэтрин.

Позади ждал сад. «Это первый и последний раз, – думала она, – первая и последняя ночь. Я не хочу лгать, я не хочу двойной жизни, я не создана для тайной любви. Сейчас я переживаю прекрасный момент, завтра это будет обман, затем алиби, и кончится тем, что я буду оправдана. Мне кажется, я люблю этого человека, но наша встреча – случайность времени и пространства. Чтобы сохранить друг друга, надо остаться совершенно неподвижными, остановить жизнь – свою, других, движение мира. Так пусть эта ночь будет нашей ночью. И чтобы „завтра“ никогда не наступило. „Отдай мне эту ночь, Патриция. И уже завтра я буду принадлежать только тебе“.

Он был уже по ту сторону стены. Когда она прыгнула туда же, он принял ее в свои объятия.

V. Патриция уходит

Врачи сделали все, что могли. Светила медицины выложили около постели Патриции все свои бесполезные знания. Болезнь неумолимо прогрессировала. Впрочем, это была уже не болезнь, а смерть, которая пришла обследовать свои будущие трофеи и овладеть остатками человеческого существа. Смерть Патриции Ван Ден Брандт не была тихой смертью, это была ужасная смерть, самое адское воображение не могло бы придумать худшего.

Атомная смерть была очень занята в те дни. Она посетила рыбака Кубояма, который разлагался почти с такой же быстротой, что и Патриция. У нее было много забот с теми, кого настигла туча. В разной степени, но все они носили в себе атомную смерть, смерть тех, кому суждено быть сожженными заживо. Диана, вернувшаяся в Америку, уже не поднималась больше со своего шезлонга. «У нее просто слабость», – говорила мать. Аллана лечили чрезвычайно сложно, надеясь по мере возможности восстановить его силы, которые быстро покидали его юное тело. Генерал Харлан Брент никогда не говорил о своем сыне Тедди. Было даже не известно, куда он его отослал и что с ним стало.

Патриция почти не разговаривала. Когда она очень страдала, то требовала морфий. Если ей отказывали, она прибегала к особому виду шантажа, который был ее собственным изобретением.

– Дайте мне зеркало, – говорила она, – я хочу посмотреться.

Она была неузнаваема не только физически. Ее красота нежной жемчужины превратилась в нечто отталкивающее. Она проводила часы, погруженная в мрачное раздумье. Глаза ее были открыты, но она ничего не видела. Ее окликали:

– Патриция!

Она не отвечала. Она была далеко, она полностью отсутствовала. Кэтрин смотрела на эту чужую девушку и страдала еще больше.

Когда доктор Максвелл делал свой ежедневный осмотр, Патриция молча наблюдала за ним. Лечение доктора Максвелла заключалось в подбадривании. Все его больные выглядели сегодня лучше, чем вчера, у них был прекрасный пульс, и они явно выздоравливали. Он пытался этот метод применить и к Патриции. Но ее тусклый, неподвижный взгляд замораживал его. Он бормотал свои оптимистические фразы, чувствовал их несостоятельность и убегал.

Кэтрин ни с кем не виделась и фактически не покидала клиники. Каждое утро появлялся доктор Том. Он справлялся о состоянии внучки, не делал никаких замечаний и садился в углу. Через час он уходил. Она узнала, что остаток дня он проводил в одном и том же парке, на одной и той же скамейке, перед одним и тем же бассейном, созерцая одних и тех же уток. Бодрого, крепкого старика, успешно боровшегося со своим возрастем, уже не было. Остался лишь старый, грустный господин, который спрашивал себя, почему он не умер раньше.

Брандт приезжал регулярно. Было горько сознавать, как мало утешения находила Патриция в обществе отца. Она больше не разговаривала с ним. Это началось с того дня, когда Брандт, думая, что она спит, заговорил с Кэтрин о делах. Дела шли успешно, его положение в Ираке укреплялось, он получил интересное предложение во Франции – эти болваны купались в нефти и, кажется, не понимали этого. Сбыт был прекрасным. Оставалось только одно темное пятно, вечное темное пятно – Баку и другие нефтяные месторождения СССР. Но это не было трагично. Нельзя держать в секрете кладезь нефти. Но Баку – это такая прекрасная мишень…

– А что, одной атомной бомбы будет достаточно, чтобы уничтожить Баку? – спросила Патриция.

Они подскочили. Брандт увидел, как Кэтрин побледнела.

– Я думал, ты спишь, – объяснил он.

– Атомная бомба очень удобна, папа! Ты очень рад, что она существует, не так ли?

Голос Патриции был полон ненависти. Опираясь на локти, она посмотрела на отца долгим взглядом. Затем упала на подушки и закрыла глаза. Больше Патриция ни разу не сказала отцу ни слова, даже не улыбнулась. Всю жизнь перед его глазами будет картина: обезображенная дочь, которая его ненавидит.

Это было невыносимо. В свой следующий приезд он привез огромный бриллиант.

– Для тебя, Патриция.

Она ничего не ответила. Когда он захотел одеть кольцо ей на палец, она сжала руку в кулак. Брандт посмотрел на эту крепко сжатую руку, сунул бриллиант в карман и больше о нем не говорил.

Кэтрин жила как-то странно. Ей казалось, что она находится в полубессознательном состоянии. Две противоречивые мысли бились в ее голове, разделяли с ней бессоницу, ставили вопросы, на которые не находилось ответа.

Начиналось с Патриции. Часто, сидя ночами на постели, опершись локтями на колени и машинально следя за дыханием дочери, она размышляла о событиях, случившихся за последнее время. Она была счастлива. Она относилась к тем немногим женщинам, которые считали себя счастливыми. Все было просто, все было в порядке, даже Бронсон и Моника. Трагедия на «Мэри-Анне» разрушила этот маленький тихий мир. Что-то треснуло, и сквозь образовавшуюся щель Патриция проникла в больницу, на эту постель.

Все ночи Кэтрин проводила без сна. В ночном молчании она ждала, когда пробьют часы, находящиеся на расстоянии нескольких километров, над крышами Токио. Каким образом оказалась Патриция в этом отчаянном положении? Почему она не могла уберечь ее от горя, ужаса и смерти? Почему материнская любовь оказалась такой беспомощной?

Она всегда делала для Патриции все необходимое. Напрягая свою память, она не могла себя ни в чем упрекнуть. Патриция имела в детстве все, что было лучшего. Лучшие школы, лучшие врачи. Она ее растила, надеясь уберечь, дать ей ключи ко всем дверям, шиты против всякого оружия, но этого она не могла предвидеть.

И по мере того, как монотонно текли минуты ночи, она начинала думать о крушении своей жизни. Была и другая мысль, нехорошая, роковая мечта, лишавшая ее сна. Как она сможет существовать без Венсана Мальверна?

Вот о чем она без конца думала.

С того дня, когда Кэтрин ему отдалась, она его не видела. Когда Венсан по озаренным рассветом улицам медленно вел ее к больнице, она сказала ему о своем решении. Венсан выслушал ее спокойно, подумав, – решила она, – что он ей не поверил. Они пили бесцветный кофе в баре, который открывался для рабочих очень рано. Он положил на ее руку свою – как она накануне. Но в нем было столько страсти, что одно его прикосновение заставило ее задрожать. Кэтрин попросила еще кофе. Ожидая, когда его подадут, она протянула ему свою ладонь. Она думала, что он протянет ей свою руку и их руки соединятся. Но Венсан нагнулся, и она почувствовала его губы в том месте, где линия сердца соединяется с линией ума. Линия счастья пересекает руку, а линия жизни спускается к запястью. Не было ничего, кроме этих всепожирающих уст. Ей казалось, что его волосы пахнут теплым хлебом; свободной рукой она ласкала его склоненную голову.

– Довольно, – сказала она, – пожалуйста, довольно.

– Тебе не нравится?

«Уже утро, я иду к Патриции, – думала Кэтрин. – Я сказала, что эта любовь началась и кончится этой ночью. Я знаю, что, как только он уйдет, я не перестану ждать его. я ничего не буду делать, только ждать…»

Все же Кэтрин держалась стойко.

Днем она послала ему короткое письмо. Оно получилось очень сухим из-за присущей Кэтрин деловитости. Точность фраз казалась безжалостной, и она плакала, когда писала это письмо.

Для Венсана письмо было ударом. Он обожал эту женщину и перечитывал письмо много раз, пытаясь найти что-нибудь между строк. Это было странное любовное послание. От Кэтрин у него ничего не было, ни фотографии, ни платка, ни перчатки. Он приколол письмо на стену, пододвинул кресло и, глядя на письмо, начал мечтать.

Патриция потеряла почти все зубы. Она ела жидкие каши, ей давали мясной бульон и немного вина. Весь ее организм разрушался. Она лишь вязала да слушала радио. Кэтрин и Эванс читали ей вслух. Она благодарила их подобием улыбки. Из того, что ей нравилось прежде, ее ничто не интересовало.

Иногда у нее появлялись странные капризы.

– Мама!

Она говорила очень тихо, но Кэтрин ее всегда слышала, где бы она ни была. Когда Софи и Патриция были маленькими, было точно так же. Кэтрин не проснулась бы, даже если бы рушился дом, но стоило только одной из девочек вздохнуть во сне громче, чем обычно, как она моментально просыпалась, готовая помочь своему ребенку.

– Что ты хочешь, дорогая?

– Я хочу поехать в Хиросиму.

Произнеся это, Патриция начала смеяться. Ее смех был ужасен, он сотрясал ее истощенное тело и искажал лицо, на котором оставались только одни глаза. Она, очевидно, поняла абсурдность своей просьбы и поэтому добавила:

– Хорошо, не буду предаваться иллюзиям, я не могу поехать. Я хочу видеть девушку из Хиросимы.

– Но, дорогая… – начала Кэтрин недовольно.

Патриция заволновалась. Ведь было так легко сделать то, что она просила. Так же просто понять, как и выполнить.

– Я хочу видеть девушку моего возраста, жившую в Хиросиме, когда упала первая атомная бомба. Это же не сложно.

Так как Кэтрин не двигалась, настоящая злоба охватила Патрицию.

– Можешь поверить, нам надо обменяться кое-какими признаниями, – бросила она резко. – В конце концов человек ищет таких друзей, какие могут его понять.

Так спустя три дня появилась Фумико. Это была молодая красивая японка двадцати восьми лет, не понимавшая, чего от нее хотят, и это ее несколько тревожило. Ничего хорошего от американцев она не ожидала. Но она была доброй. Когда она увидела Патрицию, ее сердце смягчилось. Она взяла ее за руку и улыбнулась. Патриция также улыбнулась. Улыбка была такой же ужасной, как и смех.

Фумико прекрасно помнила события в Хиросиме. Она потеряла отца, мать и младшего брата. Но с нею самой ничего не случилось.

– Правда, это дело случая, – прошептала Патриция, – но я, как видите, страшно влипла.

Было столько скорби в ее голосе, что ни Кэтрин, ни Фумико не нашлись ничего ответить. А Патриция продолжала:

– Одним словом, вы единственная спаслись из вашей семьи.

– Единственная, – сказала Фумико.

– Вы можете позлорадствовать, – сказала Патриция с сухим смешком, – видя американку в таком состоянии.

– Это ничего не улучшает, – сказала Фумико.

Она слегка наклонила голову. В ее памяти снова запылала Хиросима: ее маленький брат выбежал из школы живой головешкой…

– Мне вас очень жаль, – сказала она.

Она была искренна. До последней минуты она задавала себе вопрос, должна ли поведать американкам свою тайну. Они не узнают, если она им не скажет, хотя это их и не касается.

Патриция закрыла глаза. Этот визит ее утомил. Кэтрин сделала Фумико знак.

– Спасибо, – сказала она тихо, – и до свидания.

Фумико осторожно встала.

– Она спит? – спросила она.

– Нет, – сказала Патриция усталым голосом, – я совсем не сплю. До свидания, дорогая.

Фумико бесшумно направилась к двери. Она думала, что ей все же нужно сказать о себе до конца. Она не знала, что об этом подумают американки, но умолчать об этом ей казалось неуместным.

– Вы знаете, – сказала она вдруг, – я бесплодна. Это сделала ваша бомба.

И она исчезла в коридоре.

«Бесплодна, – думала Кэтрин. – Это значило: никогда не будет детей, никогда ты не почувствуешь теплоты их маленького тела, шелка их волос, крошечных ножек и той неудержимой радости, которая их охватывает при виде солнечного луча или лепестков цветка. Бесплодна! Бомба убивает не только настоящее, но и будущее…»

– Ты слышала, мама, – сказала Патриция. – Она сказала: «ваша бомба»…

В последующие дни Патриция снова говорила о Фумико. Приход молодой японки пробудил в ней интерес к жизни. Кэтрин благословляла эту перемену. Все же это лучше, чем сонливый и вялый взгляд, каким Патриция смотрела на все окружающее. В болезни наступила какая-то пауза. Временами Патриция была почти весела, спрашивала то об одних, то о других знакомых, просила принести книги и журналы.

Однажды вечером, когда были Софи и Гарри, она захотела сыграть в канасту. Пригласили сестру Эванс, но та заворчала. Она находила эту игру идиотской и признавала только бридж. Четвертой пришлось играть Кэтрин. Когда закончили игру, Патриция попросила апельсинового соку. Было так удивительно, что она выразила какое-то желание. Все бросились его выполнять. Она выпила сок и попросила Эванс поправить простыни. Разбросанные карты остались на одеяле. Она взяла одну: туз червей. Любовь. Самое совершенное воплощение любви.

Эванс поправила подушку. Патриция откинулась на нее. Всего несколько месяцев назад она не осмелилась бы сказать то, что думала, но времена изменились. Для Фумико трагедия с бомбой уже закончилась вполне определенным результатом. Других, кого она не знала, ожидали иные бедствия. В одном она была уверена. Она не будет молчать. В один из ближайших дней, который, она предчувствовала, будет последним в ее жизни, она скажет все.

– Приятно жить. Но надо остерегаться этого ужаса. Если нужно, я согласна рассказать всем мою историю, чтобы возненавидели эту бомбу.

– Успокойся, моя радость, – сказала Кэтрин.

– У меня нет желания успокаиваться Я хочу, чтобы весь мир узнал о том, что со мной случилось.

– Это ничего не изменит, дорогая, сначала поправься.

– Но она убивает, мама! – воскликнула Патриция таким пронзительным голосом, какого никто у нее раньше не слышал. – Она убивает, ты понимаешь! Надо об этом сказать! Надо…

Силы покинули ее. Фраза осталась неоконченной.

Через семь дней у Патриции наступила агония. Это случилось в тот же час, когда рыбак Кубояма понял, что он никогда больше не увидит свой родной порт, рыбацкую флотилию, отправляющуюся в море с наступлением ночи, и силуэт жены, окруженной ребятишками, на конце пирса. С Патрицией уходило начало жизни. С Кубояма уходила уже законченная жизнь. Злодеяние водородной бомбы объединило дочь миллиардера и бедного рыбака. Равенство в духе Бикини.

В комнате задернули шторы. Совсем маленькая на большой кровати, Патриция умирала. Она встретила дракона и не могла этого пережить. Около нее была одна Кэтрин. В гостиной ожидали остальные.

В чертах Патриции не осталось никакой суровости, одно только огромное удивление. С каждым ее вздохом все меньше было уверенности в том, последует ли другой. Как только наступал следующий вздох, Кэтрин начинала думать о чуде. Ничего больше не существовало, кроме этого дыхания. Земля не вращалась. Патриция умирала.

Венсан был отброшен в небытие. Кэтрин никогда в жизни не испытывала ни сожаления, ни угрызения совести. В настоящий момент у нее не было даже воспоминаний. Все, что не было Патрицией, не находило места в ее сердце.

Патриция! Как она не сумела уберечь ее?

Начинался рассвет. Со стороны моря поднимался легкий туман. В какой стороне была Хиросима? Кэтрин представила себе бесконечное количество пролитых слез. Тогда это ее не касалось. Нужна была смерть Патриции, чтобы и Кэтрин примкнула к тем, кого война заставила пролить слезы.

Будь откровенна, Кэтрин. Если бы тебе рассказали историю рыбака Кубояма, и только его одного, разве тебя тронуло бы это? Но то, что жертвой испытаний оказалась Патриция, меняло все дело.

Теперь она начала думать об этом. Не было ни внезапного морского прилива, ни урагана, ни землетрясения. Была бомба, созданная человеком, брошенная человеком. Человек был в ответе за все.

В комнате, которую постепенно наполнял утренний свет, перед постелью Патриции, подтягивающей к груди простыню извечным жестом умирающих, Кэтрин размышляла о бомбе и о будущем человечества.

Запретить ее! Нужно, чтобы все поняли, что это гнусно, и запретили ее. Она была готова пожать руку всем тем, кто согласился бы преградить дорогу бомбе.

– Если бы мы только захотели… – прошептала она с внезапной яростью.

Она больше никогда не найдет себе покоя. Она встретится с Фумико и с этим юношей, о котором ей говорил Венсан, с этим стюардом, по имени Тако. Она нарушит свое слово, найдет Венсана, поднимет на ноги весь мир!…

Но Патриция… Патриции уже нет…

notes

Примечания

1

Я люблю тебя, Беролинда (исп.).

Table of Contents

Мартина Моно Туча

От издательства

I. Бал у Кэтрин

II. Солнце встает на востоке

III. В когтях болезни

IV. Любовь, моя нежная любовь

V. Патриция уходит

Примечания

1