Annotation

Роман «Шагающий магазин игрушек» был включён почти во все топ-списки лучших произведений мировой детективной беллетристики.

- ЭПИЗОД С БЛУЖДАЮЩИМ ПОЭТОМ

- ЭПИЗОД С ЭКСЦЕНТРИЧНЫМ ПРОФЕССОРОМ

- ЭПИЗОД С ЧИСТОСЕРДЕЧНЫМ СТРЯПЧИМ

- ЭПИЗОД С НЕГОДУЮЩИМ ПОКЛОННИКОМ БЕССМЕРТНОЙ ДЖЕЙН

- ЭПИЗОД С КОСВЕННЫМИ СВИДЕТЕЛЯМИ

- ЭПИЗОД С НАЧИТАННЫМ ВОДИТЕЛЕМ

- ЭПИЗОД С ПРЕЛЕСТНОЙ ЮНОЙ ЛЕДИ

- ЭПИЗОД С ЭКСЦЕНТРИЧНОЙ МИЛЛИОНЕРШЕЙ

- ЭПИЗОД С НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНЫМ МЕДИУМОМ

- ЭПИЗОД С ПРЕРВАННЫМ СЕМИНАРОМ

- ЭПИЗОД С НЕРВНЫМ ДОКТОРОМ

- ЭПИЗОД С НЕДОСТАЮЩИМ ЗВЕНОМ

- ЭПИЗОД С ВРАЩАЮЩИМСЯ ПРОФЕССОРОМ

- ВСЕ ОБЪЯСНЯЮЩАЯ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

ЭПИЗОД С БЛУЖДАЮЩИМ ПОЭТОМ

Ричард Кадогэн поднял револьвер, тщательно прицелился и спустил курок. В маленьком садике прогремел выстрел и, подобно расширяющимся кругам, бегущим от камешка, брошенного в воду, беспокойство и тревога охватила местность Сент-Джон-Вуд. С пыльных деревьев, покрытых осенней золотисто-коричневой листвой, сорвалась стайка перепуганных птиц. Где-то в отдалении завыла собака.

Ричард Кадогэн подошел к мишени и обследовал ее с расстроенным видом. На ней не было ни малейшего следа выстрела.

— Промахнулся, — сказал он задумчиво. — Невероятно.

Мистер Сноуд, представитель фирмы «Сноуд, Натлинг и Орлик», издававшей литературу высокого класса, позвенел мелочью в кармане, вероятно, желая привлечь к себе внимание.

— Пять процентов с первой тысячи, — сказал он, — семь с половиной во второй. Больше мы не продадим. И без аванса.

Он смущенно кашлянул. Кадогэн вернулся на исходную позицию и, слегка нахмурясь, разглядывал револьвер.

— Конечно, из них не надо целиться, — сказал он. — Надо стрелять прямо с бедра.

Он был худощавый, стройный, с резкими чертами лица; надменные брови оттеняли строгие темные глаза. Его чопорная, пуританская наружность вводила в заблуждение — на самом деле он был дружелюбен, добр и к тому же романтичен.

— Это вам подойдет, полагаю? — продолжал Сноуд. — Это обычные условия.

Он опять покашлял. Мистер Сноуд ненавидел говорить о деньгах.

Согнувшись пополам, Кадогэн читал по книжке, лежащей у его ног на сухой редкой траве.

«При стрельбе из пистолета, — бормотал он, — стрелок смотрит на предмет, в который он целится, а не на пистолет». Нет, я хочу аванс. По меньшей мере пятьдесят фунтов.

— Откуда у вас эта мания стрелять из пистолета? — спросил Сноуд.

Кадогэн выпрямился и вздохнул. Он ощущал тяжесть каждого месяца из своих тридцати семи лет.

— Послушайте, — произнес он, — будет лучше, если мы оба будем говорить только на одну тему в данный момент. Это не Чеховская пьеса. Кроме того, вы уклоняетесь от ответа. Я просил аванс за книгу — пятьдесят фунтов.

— Натлинг… Орлик… — Сноуд смущенно развел руками.

— Эти ваши Натлинг и Орлик какие-то мифические личности, — твердо сказал Кадогэн. — Они просто козлы отпущения, которых вы выдумали, чтобы на них ложился позор за вашу собственную скупость. Возьмем меня. Я, по общему признанию, являюсь одним из трех наиболее выдающихся из ныне здравствующих поэтов. Обо мне написано три книги (все ужасно глупые, но это неважно) — явление в двадцатом веке исключительное.

— Да, да, — Сноуд встал и поднял руку, словно человек, пытающийся остановить автобус. — Разумеется, вы очень знамениты. Несомненно, — он снова откашлялся. — Но, к несчастью, из этого отнюдь не следует, что ваши книги хорошо раскупаются. Публика весьма некультурна, а фирма не настолько богата, чтобы мы могли рисковать.

— Я ухожу в отпуск и МНЕ НУЖНЫ ДЕНЬГИ, — Кадогэн отмахнулся от комара, звеневшего у его головы.

— Да, конечно, понимаю. Но ведь вы можете… Еще несколько стишков… для джазовых танцевальных песенок?..

— Разрешите доложить вам, мой дорогой Эрвин, — тут Кадогэн наставительно постучал в грудь своего издателя, — что я ДВА месяца писал стишки для танцевальной музыки, но так и не смог подобрать рифму к слову «Бритт».

— Побрит, — робко предложил Сноуд.

Кадогэн посмотрел на него с презрением.

— Кроме того, — продолжал он, — меня тошнит от необходимости зарабатывать себе на жизнь танцевальными стишками. Я обязан, конечно, содержать престарелого издателя, но всему есть предел, — и он опять постучал в грудь мистера Сноуда.

Сноуд вытер лицо платком. Его профиль представлял почти правильный полукруг — высокий лоб, скошенный назад, к лысине, загнутый крючком нос и жалкий подбородок, переходящий в шею.

— Быть может, — рискнул он, — двадцать пять фунтов?..

— Двадцать пять фунтов? Двадцать пять фунтов… — Кадогэн многозначительно помахал револьвером. — Как я могу отдохнуть на двадцать пять фунтов? Я начинаю загнивать здесь, мне все осточертело. У меня нет свежих идей, мой дорогой Эрвин. Я нуждаюсь в перемене обстановки. Мне нужны новые лица, приключения, впечатления. Как поздний Вордсворт в последние годы, я живу на свой духовный капитал.

— Поздний Вордсворт? — Сноуд хихикнул, но тут же, опасаясь, что его поведение неприлично, умолк. Кадогэн продолжал свое поучение, не обращая на него никакого внимания:

— Я в самом деле жажду романа. Поэтому-то и учусь стрелять из револьвера. И, возможно, застрелю вас, если вы не дадите мне пятьдесят фунтов.

Сноуд отступил в испуге.

— Я превращаюсь в растение. Я старею раньше времени. Сами боги постарели, когда Фрейю оторвали от ухода за золотыми яблокам!. Вы, мой дорогой Эрвин, должны были бы оплатить мне роскошный отпуск вместо того, чтобы трястись и изворачиваться из-за каких-то жалких пятидесяти фунтов!

— А не хотите ли провести несколько дней в моем загородном доме «Кекстон-Фолли»? — спросил Сноуд с робкой надеждой.

— А сможете ли вы предложить мне там волнения, приключения, прекрасных женщин?

— Ох, уж эти мне романтические причуды! — воскликнул Сноуд. — Впрочем, там находится моя жена…

Он не поколебался бы принести в жертву свою жену не только ради духовного возрождения знаменитого поэта, но и, говоря откровенно, ради кого и чего угодно. Его Эллен иногда бывала просто невыносима.

— Кроме того, — продолжал он воодушевленно, — не забывайте об этой поездке по Америке с лекциями, которые вам предлож…

— Я уже сказал вам, Эрвин, — оборвал его Кадогэн и начал ходить по лужайке взад и вперед, — что об этом не может быть и речи. Я не умею читать лекции. Я не желаю читать лекции. Я отказываюсь это делать. И мне совсем не нужна Америка. Повторяю, я старею и кисну. Я начинаю жить по расчету. Я беспокоюсь о завтрашнем дне. Сегодня утром я поймал себя на том, что оплатил счет, как только его принесли. Это надо прекратить. Живи я в другом веке, я бы пожирал еще трепещущие сердца невинных малюток, чтобы вернуть свою утраченную молодость. А теперь, — он остановился около Сноуда и хлопнул его по спине с таким энтузиазмом, что бедняга едва не упал, — я поеду в Оксфорд!

— Оксфорд! — Сноуд оправился от удара. Он был рад хотя бы временному отступлению от неприятной темы о финансовых делах. — Прекрасная идея! Я сам иногда сожалею, что перевел свое дело в Лондон. Человек, проживший там так долго, как я, не может не испытывать ностальгии.

Он самодовольно похлопал себя по лиловому жилету, плотно облегающему его пухленькую маленькую фигурку, как будто тоска по родине поднимала его кредит.

— Иначе и быть не может, — сказал Кадогэн, придавая своим патрицианским чертам выражение суровости. — Оксфорд — цветок всех городов… Хотя, может, это было сказано про Лондон? Ну, да все равно.

Мистер Сноуд осторожно почесал кончик носа.

— Оксфорд… — напыщенно продолжал Кадогэн. — Город мечтательных шпилей, город, полный колокольного звона, — до отвращения полный — и очаровательных жаворонков, город, обобранный жуликами и окруженный реками. Оксфорд — колыбель цветущей юности. Нет, это, кажется, про Кембридж, но это не меняет дела. Впрочем, — Кадогэн для убедительности помахал перед глазами потрясенного Сноуда револьвером, — я ненавидел его, когда был студентом, я находил его скучным и мелким. Но я забуду это. Я вернусь туда с увлажненными глазами и с сентиментально открытым ртом. Но для всего этого, — его голос зазвучал угрожающе, — мне нужны деньги. — Сердце Сноуда екнуло. — Пятьдесят фунтов.

Сноуд кашлянул.

— Я, право, не думаю, что мои партнеры…

— Поскандальте с Натлингом. Выгоните Орлика, — сказал Кадогэн с воодушевлением. Он ухватил Сноуда за локоть. — Пойдемте в дом и обсудим все за стаканчиком виски для успокоения нервной системы. Боже мой! Сейчас я уложу чемодан, сяду в поезд и снова окажусь в Оксфорде!

Обсудить удалось все. Сноуд был довольно чувствителен к действию алкоголя и к тому же испытывал отвращение к спорам из-за денег. Когда он, наконец, ушел, в его чековой книжке остался корешок на сумму пятьдесят фунтов стерлингов к выплате Ричарду Кадогэну, эсквайру. Поэт выиграл эту битву, как и следовало ожидать.

Когда издатель удалился, Кадогэн затолкал в чемодан кое-какие вещи, поспешно отдал распоряжения прислуге и без промедления отправился в Оксфорд, несмотря на то, что была уже половина девятого вечера. Он не мог позволить себе иметь собственную машину и добирался до вокзала на метро. На вокзале Паддингтон, поглотив не одну кружку пива, он уселся в поезд, направляющийся в Оксфорд. Поезд шел медленно, но Кадогэну было все равно. Он был счастлив от того, что хоть на некоторое время сбежал от тоскливого и мерзкого наступления старости, от скучной жизни в Сент-Джон-Вуд, от нудных литературных вечеров, от дурацкой болтовни знакомых.

Несмотря на свою литературную славу, он влачил одинокое и, как ему казалось иногда, нечеловеческое существование. Правда, он был не настолько оптимистом, чтобы верить, что этот отпуск с его развлечениями и удовольствиями не будет похож на все предыдущие. Но его радовало, что, несмотря на свою умудренность опытом и разочарованность жизнью, он все еще восприимчив к сладким прелестям перемен и новизны. Атлантида все еще манила его из белой пены океана, а за далекими горами его все еще ждало ложе из роз в садах Гесперид и Девы. Он весело рассмеялся, что заставило его соседей по купе посмотреть на него с опаской, а когда купе опустело, он пел и дирижировал воображаемым оркестром.

В Дидкоте вдоль поезда прошел проводник, выкрикивая: «Пересадка!». Он вышел. Было около полуночи. Сквозь клочья рваных облаков светила бледная луна. Наведя справки, он узнал, что состав на Оксфорд скоро подадут. Несколько пассажиров находились в том же положении, что и он. Они ходили по платформе, разговаривая тихо, как в церкви. Некоторые сидели нахохлившись на деревянных скамейках.

Кадогэн уселся на сваленные в кучу мешки с почтой, но скоро пришел дежурный и прогнал его. Ночь была очень тихая и теплая. Наконец, к платформе подошел поезд. Все сели в него, но проводник снова закричал: «Пересадка!», и они опять вылезли и наблюдали, как гас свет в одном вагоне за другим.

Кадогэн обратился к проводнику, намереваясь узнать, в какое время будет поезд на Оксфорд. Тот послал его к другому проводнику, которого Кадогэн обнаружил за чаепитием в буфете. Он совершенно спокойно заявил, что сегодня ночью поездов в Оксфорд не будет. Это заявление вызвало протест со стороны третьего проводника, который уверял, что 11.53 еще не прибыл, но проводник, пьющий чай, настаивал, что со вчерашнего дня 11.53 не ходит и никогда больше ходить не будет. Для убедительности он изо всей силы стучал кулаком по столу. Однако третий проводник не сдавался. Какого-то сонного мальчугана отправили разузнать все у машиниста только что прибывшего поезда, и тот подтвердил, что сегодня поездов в Оксфорд больше не будет. Кроме того, мальчишка обескуражил их сообщением, что автобусы уже два часа, как не ходят.

Эти грустные факты несколько поумерили энтузиазм Кадогэна, но он решил не поддаваться подобному настроению, этому постыдному проявлению подкрадывающейся старости, жаждущей покоя и удобства.

Остальные пассажиры, горько сетуя, отправились на поиски отеля. Кадогэн же решил оставить свой чемодан на вокзале и отправиться в Оксфорд пешком в надежде поймать какой-нибудь запоздалый грузовик или легковую машину.

Шагая, он восхищался игрой слабого лунного света на уродливых кирпичных домах с их узенькими асфальтовыми дорожками перед фасадами, железными оградами и кружевными занавесками на окнах. Машины не желали останавливаться. Шел 1938 год, и британские водители были охвачены очередным приступом страха перед похитителями автомобилей. Наконец, рядом затормозил огромный четырехтонный грузовик, и Кадогэн вскарабкался в него.

Водитель был крупным мужчиной с покрасневшими от долгой ночной езды глазами.

— Старый Моряк делал это лучше меня, — сказал Кадогэн весело, когда они тронулись. — Ему удавалось останавливать одного из трех.

— Я читал про это в школе, — сказал водитель после долгого раздумья. — «Тыщи, тыщи склизких тварей жили там, и я там жил!» И это называется поэзия! — Он сплюнул в окно.

Слегка ошеломленный, Кадогэн ничего не ответил. Они сидели в молчании, пока грузовик подпрыгивал по окраине Дидкота, выбираясь на открытую дорогу. Прошло минут десять.

— Книги это вещь, — наконец, изрек водитель. — Страсть как люблю читать. Только не поэзию. Любовные истории и убийства. Я записался в эту, как ее… — он испустил глубокий вздох, его мозг усиленно работал, — передвижную библиотеку. — Он нахмурился. — Но мне все это опротивело. Все интересное я уже прочел.

— Вырос из пеленок?

— Хотя недавно мне попалась одна книжица. Вот это да! «Любовник какой-то там леди». Вот это вещь! — Он хлопнул себя по ляжке и сладострастно фыркнул.

Немного ошарашенный таким проявлением «культуры», Кадогэн опять не смог ничего ответить. Они мчались вперед, освещая фарами живые изгороди по обеим сторонам дороги. Какой-то заблудившийся кролик, ослепленный светом, сел и смотрел на них так долго, что едва выскочил из-под колес.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Кадогэн произнес с некоторым усилием:

— У меня было чертовски неприятное путешествие из Лондона. Уж очень медленный поезд. Останавливался у каждого телеграфного столба, как собака.

Водитель после некоторого сосредоточенного размышления начал смеяться. Он смеялся так долго и безудержно, что Кадогэн испугался, как бы он не потерял управление. Однако они благополучно добрались до окружной дороги Хедингтона и со страшным скрежетом затормозили.

— Я тебя тут выброшу, — сказал водитель, все еще сотрясаясь от беззвучного смеха. — В город я не поеду. Спустись с этого холма и скорехонько дойдешь до Оксфорда.

— Спасибо, — сказал Кадогэн, вылезая из машины. — Большое спасибо. И спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — сказал водитель. — Так говоришь, как собака? Вот здорово!

Он включил передачу, при этом раздался шум, какой бывает, когда слон продирается сквозь джунгли, и уехал, громко хохоча.

Вскоре шум грузовика затих вдали. Окружная дорога с ее редкими фонарями была пустынной. Кадогэну впервые пришла в голову мысль, что он не знает, где ему сегодня ночью придется преклонить голову. В отелях места не найти, а колледжи все заперты. Тут он улыбнулся. Для Оксфорда это пустяки. Стоит ему только перелезть через забор своего старого колледжа (одному Богу известно, сколько раз он проделывал это в юности), и он прекрасно выспится на кушетке в чьей-нибудь гостиной. Это никого не потревожит: хозяин гостиной не удивится и не обидится. Оксфорд — единственное место в Европе, где эксцентричные поступки не вызовут ни у кого ни интереса, ни эмоций. В каком еще городе, спросил он себя, вспоминая свои студенческие годы, может человек обратиться к полисмену с лекцией о фонетике в дивный предрассветный час, чтобы тот выслушал его без возмущения и подозрения?

Кадогэн шел мимо магазинов, мимо кинотеатров на перекрестке, вниз по длинной, извивающейся вдоль холма улице. Сквозь просвет в деревьях он увидел Оксфорд, похожий при слабом свете луны на подводный город. Призрачно высились башни и шпили, словно памятники Атлантиды, погрузившейся в глубины океана. Крохотная точка желтого огонька померцала несколько секунд и погасла. В тихом воздухе он услышал слабый удар колокола, пробившего час ночи. Сказочным перезвоном к нему тут же присоединились остальные, будто затонувшие колокола бретонского мифа, всколыхнувшиеся темно-зелеными волнами, и умолкли.

Довольный он шел быстро, напевая тихонько, не думая ни о чем: он только смотрел вокруг и восхищался.

На окраине Оксфорда он немного заблудился и потратил несколько минут, отыскивая правильную дорогу. Что это за улица? Ифли-роуд или Каули-роуд? Этого он никогда не мог запомнить, даже когда был студентом. Неважно. В конце улицы будет мост Магдалины и Хай-стрит, а за ней колледж Святого Кристофера, покровителя путешественников.

Кадогэн был разочарован, что его путешествие окончится так мирно, без приключений. На пути с холма он не встретил ни пешеходов, ни машин. Обитатели этого респектабельного квартала давно спали.

С одной стороны улицы тянулись магазины, она была длинная и пустынная. Легкий ветерок подкрался из-за утла и пошевелил белый тент, который какой-то небрежный торговец забыл убрать с окна. Взгляд Кадогэна остановился на нем. Поравнявшись с магазином, он поискал имя хозяина, но оно было скрыто тентом. Тогда он посмотрел в окно, но шторы были опущены, и ему не удалось увидеть, чем там торгуют.

Движимый праздным любопытством, он подошел к двери и, сам не зная зачем, толкнул ее. Она открылась. Теперь он остановился и задумался. Странно, что хозяин оставил на ночь магазин незапертым. С другой стороны, было уже очень поздно, и если жулики залезли в магазин, — что ж, это, конечно, нехорошо, но это не его дело. Возможно, владелец жил наверху, над магазином. В таком случае, он должен быть доволен, что его разбудили и уведомили. А, может, и нет?

Кадогэн ужасно не любил вмешиваться в чужие дела, но он был любопытен. Отступив назад, он разглядывал темные, безжизненные окна над тентом, затем, внезапно приняв решение, вернулся к двери. В конце концов, черт побери, он отправился в отпуск, обуреваемый жаждой приключений, а дверь в магазин, если и не была типичными вратами в царство романтики, явно таила в себе необычность и призывала к исследованию. Он широко распахнул ее и почувствовал холодок в груди, когда она громко скрипнула. Возможно, он поймает грабителя, но более вероятно то, что его самого арестуют, приняв за такового. Осторожно прикрыв за собой дверь, он стоял не дыша, прислушиваясь. Никого. Луч его электрического фонарика осветил маленький магазинчик с прилавком, кассой и игрушками на полках — железные дороги, конструкторы в коробках, куклы и кукольные дома, кубики и оловянные солдатики. Он двинулся вперед, проклиная собственное безумие, и тут же умудрился перевернуть ящик с воздушными шарами (к счастью, ненадутыми), произведя страшный шум. Казалось, грохот был подобен выстрелу из пушки. Кадогэн застыл на месте, боясь шевельнуться. Опять ничего. Тишина. Обойдя прилавок, он поднялся по трем ступенькам к двери. Проскользнув в нее, он увидел перед собой не покрытую ковром крутую лестницу, ведущую на верхний этаж. Он стал подниматься по ней, внутренне проклиная все, спотыкаясь на скрипящих ступеньках. Наконец, измученный, с нервами, напряженными до предела, он очутился в коридорчике с полом, покрытым линолеумом, и двумя дверями с каждой стороны и одной в конце. Теперь он был вполне готов к появлению разъяренного домовладельца с ружьем в руках и старался придумать подходящее объяснение своему вторжению. Ведь вполне естественно для любого человека, увидя дверь магазина открытой, зайти узнать, не случилось ли чего… Хотя, как объяснить его старательные, но тщетные попытки сохранить тишину?

Однако в доме по-прежнему не было слышно ни звука. Какая-то нелепость, думал Кадогэн, надо войти в одну из комнат — это, вероятно, гостиная, — быстро убедиться, что все в порядке, и поскорее унести ноги.

Взяв себя в руки, он на цыпочках подошел к первой двери и повернул ручку. Белый кружок его фонарика скользнул по плотно задернутым портьерам, по дешевому полированному буфету, осветил радиоприемник, стол, неудобные кожаные кресла с большими голубыми и оранжевыми подушками из шелка. На оклеенных обоями стенах не было ни картин, ни фотографий. Пыль, лежащая толстым слоем, и затхлый воздух говорили о том, что в квартире давно никто не живет. Он сделал шаг вперед, споткнулся обо что-то и посветил фонариком под ноги. Затем он тихонько присвистнул и произнес: «Так-так… так-так», потому что то, что лежало на полу, было телом пожилой женщины, и не оставалось ни малейшего сомнения в том, что она мертва.

Кадогэн был странно спокоен и нисколько не удивлен: он понимал теперь свое необъяснимое желание войти в эту лавчонку. Он прервал свои раздумья. Фонарик в руке мешал, и он решил зажечь свет. Выключатель щелкнул, но без результата: под безвкусным абажуром с оборочками лампочки не было. Кадогэн вспомнил, что видел свечу на столе в коридоре. Он вышел из комнаты, нашел свечу, зажег ее и, оставив фонарик на столе, вернулся в гостиную и поставил свечу возле трупа.

Женщина лежала на правом боку, левая рука была закинута под стол, ноги вытянуты. Ей было лет под шестьдесят, насколько он мог судить по ее почти совсем поседевшим волосам и коричневой. сморщенной коже на руках. На ней был костюм из твида, подчеркивавший ее полноту, и белая блузка. На ногах грубые шерстяные чулки и коричневые туфли. Отсутствие кольца на левой руке и плоская грудь говорили о том, что, скорее всего, это старая дева. Около нее, в тени стола, лежало что-то белое. Кадогэн поднял это и увидел, что это кусочек бумаги с цифрами, написанными карандашом наклонным женским почерком. Мельком взглянув на бумажку, он засунул ее в карман. Затем он взглянул в лицо женщины. Это было жуткое зрелище. Лицо было черно-лиловое, так же, как и ее ногти. В уголке рта застыла пена, рот был широко раскрыт, обнажив множество золотых коронок, которые мерцали при свете свечи. В шею впилась тонкая веревка, туго затянутая сзади. Она впилась так глубоко, что складки кожи почти скрывали ее. На полу около головы виднелась лужица крови, и Кадогэн, ощупан череп убитой, обнаружил рану чуть ниже темени, но, насколько он мог определить, кость была цела.

До сих пор он испытывал только любопытство, но прикосновение к мертвому телу вызвало у него отвращение. Он быстро вытер кровь с пальцев и встал. Надо поскорее вызвать полицию. Что еще надо запомнить из окружающих деталей? Ах, да. Золотое пенсне, валяющееся на полу поблизости, разбитое…

Внезапно он весь напрягся, как будто под действием сильного электрического тока. В коридоре послышался шум. Это был слабый, почти неуловимый звук, но он заставил его сердце бешено заколотиться, руки его начали дрожать. Как ни странно, ему раньше не приходило в голову, что тот, кто убил женщину, мог все еще находиться в доме.

Повернув голову, он стал вглядываться через полуоткрытую дверь в темноту. Он стоял совершенно неподвижно. Звук в коридоре не повторился. В мертвой тишине его наручные часы оглушительно тикали. Он понимал, что если там кто-то есть, это вопрос выдержки и нервов: тот, кто первый шевельнется, даст другому преимущество.

Минуты текли — три, пять, семь, девять, — длинные, как космические эры. И разум начал брать верх. Звук? Ну и что же? Дом, подобно острову Просперо, был полон звуков. Во всяком случае, какой смысл стоять в неестественной позе, как восковой болван? Затекшие мускулы присоединили свой протест к голосу разума, и он, наконец, сдвинулся с места, взял со стола свечу и, оглядываясь и соблюдая осторожность, начал продвигаться в сторону темного коридора. Он был пуст. Все двери были закрыты. Его электрический фонарик лежал на столе, где он его и оставил. Надо было поскорее вырваться из этого жуткого дома и найти полицейский участок. Он взял фонарик, задул свечу, положил ее на стол и нажал на кнопку. Фонарик не зажегся. В бессильной ярости Кадогэн потратил полминуты на бесцельную борьбу с кнопкой, пока не понял в чем дело: фонарик был слишком легким в его руке.

С нехорошим предчувствием он отвернул донышко и ощупал внутренность фонарика. Батарейки не было. Пойманный в ловушку в полной темноте этого затхлого коридора, он потерял самообладание. Он смутно сознавал, что к нему приближаются мягкие кошачьи шаги, помнил, что он швырнул свой бесполезный фонарь, и слышал, как тот ударился о стену. И он скорее ощутил, чем увидел ослепительный свет, вспыхнувший позади него. Затем последовал страшный глухой удар — его голова, казалось, взорвалась. В вспышке сверкающего красного пламени он услышал гул, напоминающий вой ветра в проводах, увидел ярко-зеленый шар, который вращался и уменьшался в размерах. Потом его поглотила полная тьма.

Он очнулся, чувствуя страшную головную боль и сухость во рту. С трудом поднялся на ноги. Приступ тошноты заставил его уцепиться за стену. Через некоторое время в голове немного прояснилось, и он смог оглядеться. Он находился в комнате чуть побольше чулана, в ней хранились различные предметы для уборки жилья — ведро, тряпки, щетки, банка с мастикой. В маленькое окошко проникал слабый свет. Он взглянул на часы: половина шестого. Четыре часа он был без сознания. Начинало светать.

Почувствовав себя немного лучше, он осторожно потрогал дверь. Заперто. Но окно было открыто настежь. Он с трудом взобрался на ящик и выглянул. Он был на первом этаже и увидел перед собой заброшенный заросший садик, огороженный деревянным забором, в конце которого находились полуоткрытые ворота. Несмотря на слабость, он без труда выбрался наружу. Едва он вышел за ворота, его опять охватил приступ тошноты, и его вырвало. Но после этого сразу стало легче. Повернув налево, он очутился в переулке, который вывел на дорогу, по которой шел четыре часа назад. Да, это была, несомненно, та самая дорога, и он находился на три магазина дальше от лавки игрушек — он сосчитал — ближе к мосту Магдалины. Остановившись только для того, чтобы запомнить приметы и зафиксировать их в памяти, он поспешил по направлению к центру города, где находился полицейский участок.

Было уже достаточно светло, и он смог разглядеть на углу табличку с названием улицы — Ифли-роуд.

Вскоре он вышел на перекресток, где стояла старинная каменная кормушка для лошадей. Перед ним был мост Магдалины — серый, широкий и безопасный.

Он оглянулся и увидел, что за ним никто не идет. Оксфорд просыпается поздно, и единственным живым существом в поле зрения был молочник. Он в изумлении уставился на окровавленную и растерзанную фигуру Ричарда Кадогэна, ковыляющего по Хай-стрит. Очевидно, он принял его за позднего гуляку.

Свежесть зарождающегося утра омыла стены колледжей. Ночная луна была похожа на тусклую монету, прикрепленную на утреннем небе. Воздух был прохладен и освежал лицо Кадогэна. Хотя голова его по-прежнему трещала от боли, он вновь обрел способность мыслить.

Насколько он помнил, полицейский участок находился на улице Сент-Олдгейт, где-то вблизи почты и городской разутой. Одно удивляло его. Он нашел в своем кармане фонарик, свой фонарик, но с батарейкой. Более того, кошелек с чеком мистера Сноуда был в целости и сохранности. Бандит оказался весьма деликатным.

Тут он вспомнил старушку с туго затянутой веревкой на шее, и настроение у него упало.

Полицейские были милы и любезны. Они выслушали его довольно несвязный рассказ, не прерывая, и задали несколько дополнительных вопросов о нем самом. Затем сержант — ответственный дежурный ночной смены, плотный краснолицый человек с пышными черными усами, сказал:

— Хорошо, сэр. Лучшее, что мы можем сейчас сделать, это перевязать вашу голову и дать вам чашку горячего чая и немного аспирина. Наверное, вы чувствуете себя весьма и весьма неважно.

Кадогэн был слегка раздражен тем, что ему не удалось внушить представителю власти всю серьезность положения.

— Разве вы не хотите, чтобы я немедленно проводил вас туда?

— Погашаете ли, сэр, вы были без сознания четыре часа, как вы сами говорите. Вряд ли они оставили труп лежать там, для нашего удобства, так сказать. Ведь комнаты над лавкой нежилые?

— По-моему, нет.

— Ну вот. Значит, мы свободно прибудем туда прежде, чем они откроют лавку и поглядим, как и что. Куртне, промой джентльмену рану и перебинтуй его. Вот ваш чай и аспирин, сэр. Вы сразу почувствуете себя лучше.

Он был прав. Кадогэну стало лучше не только от чая и перевязки его раненой головы, но и от жизнерадостной уверенности его компаньонов. Он с неудовольствием вспомнил о своей жажде приключений, о которой он вчера с таким жаром рассказывал Сноуду. «Достаточно с меня, — решил он, — более чем достаточно».

К счастью, он не знал, что еще для него уготовано судьбой.

Было уже совсем светло, и многочисленные башенные часы Оксфорда били половину седьмого, когда они сели в полицейскую машину и поехали обратно вниз по Хай-стрит. Молочник, еще не закончивший расставлять бутылки на порогах домов, со скорбным выражением покачал головой, завидя Кадогэна, который с забинтованной головой, как восточный владыка в чалме, сидел в машине в сопровождении полицейского.

Но Кадогэн не заметил его. Он на время забыл маленькую, но смертельно опасную игрушечную лавку, восхищаясь Оксфордом. До сих пор у него почти не было времени оглядеться, но теперь, мягко и плавно пролетая по гордым проспектам к высокой башне Магдалины, он глубоко вздохнул, любуясь городом.

Они проехали по мосту, миновали перекресток с кормушкой для лошадей и въехали на Ифли-роуд.

— Э-э, — сказал Кадогэн. — они подняли тент над витриной.

— Вы уверены, сэр, что это то самое место?

— Конечно! Это напротив церкви из красного кирпича.

— Да, сэр. Это церковь баптистов.

— Остановитесь! — сказал Кадогэн возбужденно. — Вот церковь справа, вот переулок, из которого я вышел, а вот…

Машина остановилась у тротуара. Приподнявшись на сиденье, Кадогэн застыл, онемев. Перед ним был магазин с витриной, заполненный консервами, чашами с рисом, мукой, чечевицей. За стеклом были живописно разложены бекон и другие гастрономические товары. На лавке красовалась вывеска:

«Уинкуорс — семейный поставщик провизии и бакалеи».

Лавка игрушек исчезла.

ЭПИЗОД С ЭКСЦЕНТРИЧНЫМ ПРОФЕССОРОМ

На смену серому рассвету пришло золотое утро. В парках и садах уже падали листья, но деревья еще мужественно сверкали багрянцем, бронзой и золотом. Серый лабиринт Оксфорда начал оживать.

Студентки появились первыми. Одни, нелепо одетые, стайками мчались на велосипедах, прижимая к себе мешающие им портфели, другие топтались у библиотеки, ожидая, когда откроются двери, и они вновь смогут углубиться в проблемы влияния христианства на католичество, в исторические даты (по возможности), в сложности гидродинамики и кинетической теории газов, в дебри законов, что-нибудь вроде «не связанного с нарушением контракта или договора правонарушения, дающего основание предъявить иск», или в тайны расположения и назначения околощитовидной железы.

Студенты вставали неторопливо, натягивали брюки, надевали пиджаки и шарфы поверх пижам и, спотыкаясь, пересекали квадратные дворы, чтобы отметить явку на занятия, а затем, спотыкаясь же, возвращались в постель.

Студенты-художники появлялись редко, укрощая плоть в стремлении поймать хорошее освещение — неуловимое и почти такое же недосягаемое, как Грааль.

Торговый Оксфорд тоже проснулся: магазины открывались, двигались автобусы, улицы заполнялись транспортом. По всему городу — в колледже, церквях, на башнях и колокольнях — механизмы часов зажужжали, лязгнули и пробили девять часов в сумасшедших синкопах несовпадающих ритмов и тональностей.

Нечто ярко-красное на колесах промчалось вниз по Вудсток-роуд. Это был крошечный, необыкновенно громкоголосый и сильно побитый спортивный автомобиль. Поперек его капота крупными белыми буквами было написано: «Лили Кристин-III». Радиатор украшала хромированная обнаженная женская фигурка, наклонившаяся вперед под опасным углом.

Машина доехала до перекрестка Вудсток-роуд и Банбери, повернула налево и выехала на дорогу, идущую вдоль колледжа Святого Кристофера, покровителя путешественников (для тех, кто не знает, следует сказать, что этот колледж находится рядом с колледжем Святого Иоанна).

Затем она свернула в открытые кованые ворота и проследовала со скоростью шестьдесят километров в час по покрытой гравием и окаймленной лужайками и кустами рододендрона короткой дорожке, которая заканчивалась полукругом, где машине было очень трудно развернуться.

Было совершенно очевидно, что сидящий за рулем не особенно хорошо владел искусством вождения. Он отчаянно боролся с рычагами передачи. Машина рванулась прямо к окну, в котором президент колледжа, скромный худой человек с незатейливыми эпикурейскими вкусами, грелся на солнышке. Осознав опасность, он в панике отскочил. Но машина промахнулась, и даже не зацепив стены его жилища, промчалась до конца дорожки, где водителю удалось, невероятно вывернув руль, сделать полный разворот, изрядно попортив травяной бордюр.

Теперь, казалось, ничто не могло помешать ему умчаться по пути, которым он приехал, но, к несчастью, выравнивая руль, он перестарался, и машина, с ревом проскакав по лужайке, уткнулась носом в куст рододендрона, фыркнула, чихнула и заглохла.

Водитель вылез и сурово посмотрел на машину. В это время она неожиданно громко стрельнула выхлопной трубой. Он нахмурился, взял с заднего сиденья молоток, открыл капот и стукнул по какой-то детали. Потом, закрыв капот, сел на свое место. Мотор заработал, и машина, сделав гигантский прыжок, помчалась задним ходом к дому президента. Президент, который вернулся к окну и со страхом наблюдал за этой сценой, ретировался не менее поспешно, чем в первый раз. Оглянувшись через плечо, водитель увидел возвышающийся над ним, словно лайнер над моторной лодкой, дом президента. Без колебаний он перевел рычаг передачи на передний ход. Машина издала пронзительный визг, затряслась, как человек в пароксизме малярии, и остановилась. Через мгновение из выхлопной трубы грохнул неописуемый прощальный выстрел.

Водитель с достоинством поставил ее на тормоза, вылез, достал с заднего сидения портфель.

Прекратившийся шум позволил президенту рискнуть опять подойти к окну и даже распахнуть его.

— Мой дорогой Фэн, — укоризненно сказал он, — я рад, что вы оставили нам кое-что от колледжа для продолжения занятий. Я боялся, что вы снесете его начисто!

— О! Правда? — сказал водитель веселым, слегка носовым голосом. — Напрасно волновались, мистер президент. Я великолепно вожу машину. В моторе что-то не в порядке, только и всего. Не могу понять, почему она издает эти звуки после остановки. Я уже все перепробовал.

— А я не вижу необходимости, — брюзгливо заметил президент, — чтобы вы въезжали на нашу территорию на машине.

Он захлопнул окно, но без злости.

Эксцентричность Джерваса Фэна, профессора английского языка и литературы, члена Совета колледжа Святого Кристофера, не укладывалась в обычные шаблоны профессорских причуд. Фэн энергично пересек лужайку, миновал ворота в кирпичной стене, у которой в весеннее время пышно цвели персиковые деревья, и вошел в главный сад колледжа.

Фэн был высокий, стройный человек лет сорока, с веселым, худощавым, свежим, гладко выбритым лицом, его темные волосы, старательно прилизанные с помощью воды, торчали вихрами на макушке. На нем был огромный дождевик и необыкновенная шляпа.

— А, мистер Хоскинс, — сказал он студенту, который расхаживал по лужайке, обняв за талию хорошенькую блондинку. — Уже трудитесь, я вижу?

Хоскинс, крупный, костлявый, меланхоличный и немного напоминающий грустного сенбернара молодой человек, кротко поморгал.

— Доброе утро, сэр, — сказал он.

Фэн прошел дальше.

— Не бойся, Дженни, — сказал Хоскинс своей подружке, — смотри, что я для тебя приготовил.

Он вынул из кармана пальто большую коробку шоколада.

Тем временем Фэн прошел по открытой галерее, выложенной каменными плитами, повернул в дверь направо, взбежал по лестнице на второй этаж и вошел в свой кабинет. Это была длинная светлая комната с окнами, выходящими во двор и в сад. Стены были кремового цвета, ковер и портьеры — темно-зеленого. Низкие полки были уставлены книгами, на стенах висели китайские миниатюры, а на камине стояло несколько весьма потрепанных бюстов и барельефов английских писателей. Напротив окна у северной стороны стоял большой письменный стол с двумя телефонами, нуждающийся в уборке. В одном из роскошных кресел с затравленным видом сидел Ричард Кадогэн.

— Да, Джервас, — проговорил он медленно тусклым голосом, — немало воды утекло с тех пор, как мы с тобой были студентами.

— Господи! — воскликнул потрясенный Фэн. — Ты? Ричард Кадогэн?

— Да.

— Ну. конечно, я очень рад приветствовать тебя, но ты приехал в довольно неподходящее время…

— А ты так же невоспитан, как и раньше.

Фэн уселся на край стола с выражением болезненного изумления.

— Что за неслыханное обвинение! Разве я сказал тебе хоть одно неласковое слово?

— Это ты написал рецензию на мою первую опубликованную поэму: «Без этой книги может обойтись любой»?

— Ну, да, — сказал довольный Фэн. — Какой сжатый стиль был у меня в те дни! Как ты поживаешь, дружище?

— Ужасно. Ты ведь не был профессором, когда я в последний раз видел тебя. В Университете тогда было больше здравого смысла.

— Я стал профессором, — твердо ответил Фэн, — благодаря моим потрясающим научным дарованиям и острому, могучему уму.

— Но ты писал мне в то время, что не обошлось без протекции.

— Я? Разве? — смутился Фэн. — Ну, сейчас это не играет роли. Ты уже завтракал?

— Да.

— Тогда закуривай.

— Спасибо… Джервас, я потерял лавку игрушек!

Фэн взглянул на него внимательно и, протягивая ему зажигалку, спросил с осторожностью:

— Может быть, ты будешь так добр, что объяснишь мне это странное заявление?

Кадогэн объяснил. Он долго объяснял. Он объяснял с чувством праведного негодования и оскорбленной души.

— Мы прочесали все окрестности, — горько жаловался он. — И, вообрази, там ВООБЩЕ нет игрушечной лавки. Мы спрашивали людей, которые прожили там всю жизнь, но они никогда о ней не слыхали. А я уверен, что не ошибся. Бакалейщик! Хм… Мы вошли внутрь и это действительно была бакалейная лавка, а дверь вовсе не скрипела… Но ведь существует смазочное масло? — добавил он без особой уверенности. — И еще… Там сзади была дверь точно такая же, как я видел. Но я узнал потом, что все магазины в этом ряду построены по одному проекту. Но самое ужасное, это полиция, — простонал он. — Они не грубили и не хамили. Нет. Они были ужасно милы и ласковы, как мы бываем с людьми, дни которых сочтены. Когда они думали, что я не слышу, они говорили о контузии. Все несчастье в том, что при дневном свете все выглядит иначе и, вероятно, я колебался, делал ошибки и противоречил сам себе. Так или иначе, они отвезли меня обратно на улицу Сент-Олдгейт и посоветовали обратиться к врачу. Я расстался с ними, позавтракал и пришел сюда. И вот, я перед тобой.

— Насколько я тебя понял, — сказал Фэн с сомнением, — вы не поднимались в квартиру над лавкой?

— Ах, да! Я просто забыл упомянуть об этом. Поднимались. Там. конечно, не было никакого трупа, и вообще все было совсем иначе. Так, например, лестницу и коридор покрывали ковры, все чисто и проветрено, на мебели чехлы, и гостиная совершенно не похожа на комнату, в которой я был. Мне кажется, что именно тут полиция окончательно убедилась в том, что я сумасшедший.

Кадогэн замолчал, переживая боль невыносимой несправедливости.

— Ну, — осторожно сказал Фэн, — если допустить, что этот рассказ не является плодом расстроенного воображения…

— Я совершенно здоров!

— Не ори на меня, мой дорогой, — обиделся Фэн.

— Конечно, я не могу обвинять полицию в том, что они считают меня сумасшедшим, — в Кадогэне заговорило оскорбленное достоинство.

— … и допуская, — продолжал Фэн с раздражающим спокойствием, — что игрушечная лавка на Ифли-роуд не отрастила крылья и не упорхнула, не оставив после себя даже дырки, зададимся вопросом: что могло заставить людей глубокой ночью подменить игрушки бакалеей?

Кадогэн сердито фыркнул.

— Это абсолютно ясно. Они знали, что я видел труп, и хотели сделать так, чтобы меня сочли за психа, когда я стану рассказывать об этом. Шишка на голове может служить доказательством причин моих галлюцинаций. А окно в чулане нарочно было оставлено открытым, чтобы я мог вылезти.

Фэн ласково посмотрел на него.

— Прекрасно. — сказал он, — но это не объясняет основную загадку этого дела — почему вначале БАКАЛЕЙНУЮ лавку переделали в ИГРУШЕЧНУЮ?

Об этом Кадогэн не подумал.

— Понимаешь, — продолжал Фэн, — они не могли знать, что ты сунешь нос в эту лавку. Бакалея была убрана, а игрушки подложены совсем по другой причине. Их в любом случае должны были снова вернуть на место.

Кадогэн почувствовал облегчение. Он уже сам начал было подозревать, не страдает ли он галлюцинациями. Право же, в Фэне было что-то успокаивающе-обнадеживающее. Кадогэн придал своему тонкому надменному лицу хмурое выражение.

— Но зачем? — спросил он.

— Я могу найти множество причин, — сказал Фэн мрачно, — но, вероятно, все они будут неверными.

Кадогэн потушил сигарету и полез в карман за другой. Пальцы его нащупали клочок бумага, который он поднял около убитой. Он был потрясен сознанием того, что он мог забыть о нем.

— Послушай, — воскликнул он возбужденно, вытаскивая клочок из кармана. — Смотри-ка! Вещественное доказательство! Я нашел это возле трупа. Я совсем забыл про него. Мне лучше опять пойти в полицию! — он с воодушевлением вскочил с кресла.

— Успокойся, друг мой, — сказал Фэн, беря клочок из его рук. — Дай-ка мне взглянуть, что именно эта вещь доказывает.

Он вслух прочитал написанные карандашом цифры:

— 07691! Очевидно, это номер телефона.

— Может быть, это номер телефона убитой?

— Мой дорогой Ричард, какое поразительное отсутствие сообразительности… Никто не носит с собой свой собственный номер телефона.

— Она могла написать его для кого-нибудь. Или это не ее бумажка!

— Нет, — сказал Фэн, размышляя над клочком, — поскольку ты забываешь довольно многое, то, я полагаю, ты не помнишь, не попадалась ли тебе ее сумочка и не заглядывал ли ты в нее?

— Я уверен, ее там не было. Ясно, если бы она была, я заглянул бы в нее в первую очередь.

— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным, имея дело с тобой, — Фэн глубоко вздохнул. — Ну-с, единственное, что можно сделать с этим номером, это позвонить по нему.

Он снял трубку, набрал цифры и подождал. Через некоторое время ему ответили.

— Хэлло, — сказал слегка дрожащий женский голос.

— Хэлло, мисс Скотт. — сказал весело Фэн. — Как поживаете? Давно ли вернулись из Белуджистана?

Кадогэн вытаращил глаза.

— Простите, — ответил голос, — но я не мисс Скотт.

— О, — Фэн в смятении смотрел на телефон, как бы опасаясь, что он в любой момент может рассыпаться на части. — А кто это говорит, скажите, пожалуйста?

— Миссис Уитли. Вы, вероятно, ошиблись номером.

— Да, конечно. Ужасно глупо. Простите, что побеспокоил вас. Всего наилучшего!

Фэн бросил трубку и, схватив телефонную книгу, начал ее перелистывать.

— Уитли, — бормотал он, — … Уитли… Ага, вот: Уитли, Д.Х., Нью-Инн-Холл-стрит. Оксфорд, 07691. Эта леди, кажется находится в добром здравии. И я надеюсь, ты сознаешь, мой дорогой Кадогэн, что это может быть телефон любой из сотен других телефонных станций.

Кадогэн устало кивнул.

— Да, понимаю. Это, действительно, безнадежно.

— Послушай, а вы с полицейскими ходили на задворки? Туда, откуда ты вылез?

— Нет.

— Тогда мы это сделаем сейчас. Мне хочется взглянуть на это место. — Фэн на минуту задумался. — У меня в десять часов консультация, но ее можно отложить.

Он быстро нацарапал несколько слов на обратной стороне старого конверта и поставил его на камин.

— Пошли. — сказал он. — Мы поедем на моей машине!

И они поехали. Езду с Фэном вряд ли можно было назвать удовольствием для человека, находящегося в физическом состоянии Кадогэна. На Сент-Джилс-стрит было еще ничего, так как эта улица очень широкая и на ней было чрезвычайно трудно врезаться во что-нибудь, за исключением пешеходов, которые непрерывно сновали через дорогу, как разволновавшиеся куры, с отчаянным презрением к смерти. Но зато на Брод-стрит, несмотря на ее ширину, они чуть не вмазались в крытый грузовик с рекламой магазина корсетов, проскочили на красный свет на Кинг-Армс и пересекли Холли-Уэлл и Лонг-Уолл-стрит меньше, чем за минуту. Их триумфальный въезд на забитую машинами Хай-стрит Кадогэн описывал впоследствии как наиболее кошмарную часть своего приключения, так как Фэн был не из тех людей, которые будут ждать кого-то или чего-то.

Кадогэн отключил слух и зрение и старался размышлять о вечных истинах. Выбравшись, наконец, из этой толчеи, они проехали по мосту Магдалины, и Кадогэн в третий раз за это утро очутился на Ифли-роуд.

Фэн резко затормозил, и «Лили Кристин-III» остановилась, вся дрожа, на некотором расстоянии от мифической лавки.

— Ты уже был здесь раньше, — сказал он. — Кто-нибудь может узнать тебя, — «Лили» громко выстрелила. — Лучше бы она этого не делала… Я иду на разведку местности. Подожди меня здесь.

Он вылез из машины.

— Ладно, — сказан Кадогэн. — Ты без труда найдешь магазин. Прямо напротив церкви.

— Когда я вернусь, мы обойдем дом сзади.

Фэн зашагал со свойственной ему энергией.

Утренний наплыв покупателей еще не начался, и заведение Уинкуорса, семейного поставщика провизии и бакалеи, было пусто, за исключением самого поставщика — облаченного в белоснежные ризы толстяка с круглым добродушным лицом.

Фэн решительно вошел, заметив, однако, что дверь не скрипит.

— Доброе утро, сэр, — сказал поставщик любезно, — чем могу служить?

— О, — сказал Фэн, оглядываясь с любопытством. — Я хотел бы фунт… — он пошарил в уме в поисках чего-либо подходящего, — … сардин.

Торговец был явно удивлен.

— Боюсь, что мы не продаем их на вес, сэр.

— Тогда бутылку риса!

— Простите, что, сэр?

— Это вы — мистер Уинкуорс? — Фэн поспешно отбросил тему о покупках.

— Что вы! Нет, сэр. Я только продавец. Владелец магазина мисс Уинкуорс, мисс Элис Уинкуорс.

— Могу я ее видеть?

— К сожалению, ее сейчас нет в Оксфорде.

— А она живет здесь, наверху?

— Нет, сэр. — Продавец окинул его странным взглядом. — Наверху никто не живет. А теперь займемся вашими покупками.

— Я думаю заняться ими несколько позже, — мягко ответил Фэн. — Значительно позже, — добавил он.

— Я к вашим услугам в любое время, сэр, — высокопарно заметил продавец.

— Жаль, — Фэн внимательно наблюдал за ним, — жаль, что вы не продаете игрушек.

— Игрушек? — вскричал продавец, и было ясно, что его изумление искреннее. — Ну, знаете ли, сэр, вряд ли вы найдете игрушки в бакалейной лавке. Не правда ли?

— Да, не правда ли? — весело сказал Фэн. — И трупы тоже. Доброго вам утра!

И вышел.

— Ни черта, — сказал он Кадогэну, который сидел в «Лили Кристин» и поправлял бинтовой тюрбан на голове. — Я убежден, что этот человек ничего не знает. Хотя он вел себя довольно странно, когда я спросил о владельце магазина. Это некая мисс Элис Уинкуорс.

— Пошли лучше на задний двор, — сказал Кадогэн, — если ты считаешь, что это имеет смысл. — Судя по его тону, у него не было уверенности в успехе.

— Да, между прочим, — сказал Фэн, когда они шли по узкому переулку, куда выходили задние двери магазинов, — там был кто-нибудь, когда ты вернулся с полицией?

— В магазине? Нет. Никого. Полиция открыла дверь отмычкой или еще чем-то. Дверь была заперта. — Они подошли к воротам. — Здесь, — сказал Кадогэн.

— И кого-то тут вырвало, — с отвращением сказал Фэн.

— Меня, — сказал Кадогэн, заглядывая в ворота.

Заброшенное, заросшее место, которое казалось таким зловещим в рассветных сумерках, выглядело сейчас вполне обычным.

— Видишь вон то маленькое окно, — сказал Кадогэн, — справа от двери? Это чулан, откуда я вылез.

— Да ну? — сказал Фэн задумчиво. — Пойдем, взглянем на него.

Маленькое окошко все еще было открыто, но оно находилось гораздо выше, чем казалось Кадогэну, и даже такой высокий человек, как Фэн, не мог заглянуть в него. Слегка разочарованные, они подошли к задней двери.

— Открыто, — сказал Фэн.

Кадогэн стукнулся о железный мусорный ящик.

— Ради бога, постарайся не шуметь, как бегемот, — прошипел Фэн.

Он осторожно вошел, Кадогэн за ним. Ему не было ясно, что они собираются делать. Слева был небольшой коридорчик с чем-то вроде кухни, пустой и запущенный, справа — дверь в чулан. Из магазина доносились голоса и звон кассового аппарата. В чулане больше не было ни щеток, ни тряпок. Вместо этого громоздились горы бакалейных товаров и консервов.

И Кадогэна вдруг охватили сомнения. А что если все это было бредом? Вполне возможно, что по дороге в Оксфорд он упал, ушиб голову и вообразил всю эту историю — ее содержание было достаточно кошмарным.

Он огляделся. Прислушался. И затем, охваченный тревогой, дернул Фэна за рукав. Сомнений не было. К двери приближались шаги. Фэн не колебался ни минуты.

— Каждый за себя! — крикнул он, прыгнул на груду ящиков и выскочил в окно.

К несчастью, во время прыжка вся эта груда со страшным грохотом развалилась, отрезав Кадогэну путь к отступлению. Собирать всё времени не было, дверь тоже исключалась — ручку уже кто-то поворачивал. Кадогэн схватил в одну руку банку тушеных бобов, а в другую — почек в соусе и ждал, приняв угрожающую позу. В кладовую вошел жирный продавец. При виде незнакомого гостя он остолбенел, выпучил глаза и разинул рот, но к удивлению Кадогэна не сделал никакого агрессивного жеста. Вместо этого, он воздел руки к небу, словно муэдзин, взывающий к Аллаху, и громким театральным голосом закричал: «Воры, воры, воры!» После этого он выскочил из кладовой со всей прытью, на которую только был способен. Несомненно, он гораздо больше боялся Кадогэна, чем Кадогэн его.

Но Кадогэн не стал задерживаться для размышлений над этим вопросом. Он пустился бежать.

Фэн сидел в «Лили Кристин-III» и сосредоточенно читал «Таймс». А возле лавки собралась небольшая толпа, которая с вялым интересом прислушивалась к несмолкаемым крикам продавца. Кадогэн скользнул на заднее сиденье и лег на пол. Машина скачком рванулась вперед. Когда они проехали мост Магдалины, Кадогэн сел и горестно произнес:

— Ну и ну!

— Спасайся, кто может! Не забывай, дорогой Кадогэн, я должен беречь свою репутацию. Это был продавец?

— Да.

— Ты его треснул?

— Нет. Он от страха убежал… Черт побери, — сказал Кадогэн, — я унес с собой эти две банки!

— Ну, что ж, мы их съедим за ланчем. Конечно, если тебя не арестуют раньше за мелкую кражу. Он тебя видел?

— Да… Послушай, Джервас…

— Ну?

— Я хочу докопаться до истины в этом деле. Я загорелся. Давай-ка съездим на Нью-Инн-Холл-стрит.

ЭПИЗОД С ЧИСТОСЕРДЕЧНЫМ СТРЯПЧИМ

В доме номер 229 по Нью-Инн-Холл-стрит, скромном, но привлекательном, были меблированные комнаты. Он находился почти рядом с женской школой. Его хозяйкой являлась миссис Уитли, маленькая, застенчивая, суетливая пожилая женщина. Разговаривая, она нервно мяла передник.

— Этим займусь я, — сказал Кадогэн Фэну, когда они подъехали. — У меня есть план.

Говоря откровенно, никакого плана у него не было. Фэн неохотно согласился. Он взял «Таймс» и начал решать кроссворд, без малейшего затруднения заполняя клетки, касающиеся литературы. Но сосредоточиться он не мог и стал сердито разглядывать прохожих.

Когда миссис Уитли открыла дверь, Кадогэн все еще пытался придумать, с чего бы начать разговор.

— Полагаю, — сказала она с волнением, — джентльмен интересуется комнатами?

— Именно! — он вздохнул с облегчением.

Она впустила его.

— Какая прекрасная погода, — сказала она, как будто это явление природы было делом ее рук. — Вот гостиная.

— Миссис Уитли, простите, но я обманул вас. — Теперь, уже находясь в цитадели, он решил отбросить уловки. — Меня интересуют совсем не комнаты… Дело в том… — он откашлялся. — …нет ли у вас родственницы или подруги — пожилой леди, незамужней, седой и… э-э… любящей носить костюмы из твида с блузками?

Нахмуренное, встревоженное лицо миссис Уитли просияло.

— Не имеете ли вы в виду мисс Тарди, сэр?

— Э-э… скажите еще раз ее имя.

— Мисс Тарди. Эмили Тарди. Мы ее всегда звали «Лучше поздно, чем никогда» из-за ее фамилии[1], понимаете? Как же, как же, Эмили моя старинная подруга. — Лицо ее омрачилось. — Надеюсь, с ней ничего не случилось? Ничего плохого, сэр?

— Нет, нет, — поспешил заверить ее Кадогэн. — Я встретил вашу приятельницу некоторое время назад, и она сказала, что, если я когда-нибудь буду в Оксфорде, то должен обязательно повидать вас. К сожалению, я забыл ее имя, хотя ваше запомнил твердо…

— Очень приятно, сэр, — лицо миссис Уитли вновь засияло. — Я очень рада. Друг Эмили — желанный гость. Если вы пожелаете пройти вниз, в мою гостиную, и выпить чашку чая, я вам покажу ее фотографию, чтобы освежить вашу память, сэр.

«Вот это удача», — подумал Кадогэн, спускаясь за миссис Уитли в нижний этаж.

Он почти не сомневался, что Эмили Тарди и женщина, которую он видел в игрушечной лавке, одно лицо.

Гостиная была забита плетеными стульями, дешевыми статуэтками, календарями с цветами, выгоревшими репродукциями и плохими тарелками на стенах с изображениями висячих китайских мостов. У стены стояла огромная плита с кипящим чайником. Быстро заварив чай, миссис Уитли поспешила к комоду и извлекла оттуда довольно сильно пожелтевшую фотографию.

— Вот она, сэр. Ну, та ли это леди, с которой вы познакомились?

Несомненно, это была она, хотя снимок был сделан лет десять тому назад, и он видел это лицо распухшим и посиневшим. Мисс Тарди улыбалась с фотографии ласково и рассеянно, на носу сидело пенсне, седые волосы слегка растрепались. Но это отнюдь не было бесхарактерное, безвольное лицо старой дамы. Напротив, несмотря на рассеянную улыбку, в нем чувствовалась уверенность.

— Да, это она, — кивнул он.

— Могу ли я спросить, сэр, вы ее видели в Англии?

— Нет, за границей, — на подобный вопрос это был безопасный ответ, — и довольно давно, месяцев шесть-семь назад, я думаю.

— Ах, это когда она была во Франции? Большая путешественница, наша Эми! И откуда у нее столько храбрости — жить среди всех этих иностранцев — понять не могу. Вы простите мое любопытство, сэр, но вот уже четыре недели, как от нее нет писем, и это довольно странно, она всегда была очень аккуратна в переписке. Я боюсь, уж не случилось ли с ней чего.

— К сожалению, я тут ничем не могу вам помочь.

Попивая чай с сигаретой в этой уродливой комнате под взволнованным взглядом миссис Уитли, Кадогэн чувствовал отвращение к своему притворству. Но рассказывать ей о грубой действительности не имело смысла, даже если бы он знал все точно.

— Она много путешествовала… Э-э… путешествует, значит? — спросил он, поддерживая светский разговор.

— О, да, сэр. В основном по маленьким городам Франции, Бельгии и Германии. Иногда она останавливается в них всего на день-два, иногда на несколько месяцев — в зависимости от того, понравится ли ей место. Вы знаете, вероятно, прошло уже три года с тех пор, как она в последний раз была в Англии.

— Довольно неблагоустроенный способ существования, я бы сказал. Есть ли у нее родственники? Должен вам заметить, мне она показалась какой-то одинокой.

— По-моему, у нее была только одна тетка, сэр… Давайте я налью вам еще чаю. Вот так… Но она недавно умерла. Некая мисс Снейс, очень богатая и эксцентричная особа. Она жила на Уор-Хилл и любила смешные стишки. А что касается Эмили, она обожает путешествовать и, знаете, это ее устраивает. У нее есть небольшие сбережения, и то, что она не тратит на детей, она тратит на то, чтобы увидеть новые места и новых людей.

— На детей?

— Она без ума от детей. Жертвует деньги больницам и детским домам. Это очень благородное дело, на мой взгляд. Но разрешите спросить, как она выглядела, когда вы ее видели?

— Не очень, мне кажется. Я не очень хорошо ее знаю. Мы жили в одном отеле два дня, не больше. Мы оказались там единственными англичанами и, естественно, немного поболтали друг с другом…

Кадогэн был потрясен непринужденностью своей речи. Но ведь недаром кто-то сказал, что поэзия это всего лишь усовершенствованная ложь.

— Ах, — сказала миссис Уитли, — я полагаю, вас раздражала ее глухота?

— Э-э… Да, немного. Почти забыл об этом…

Кадогэн невольно подивился складу ума тех людей, которые способны подойти сзади к старой глухой женщине, стукнуть ее по голове, а потом удавить тонкой веревкой.

— Мне, право, очень жаль, что она вам не пишет.

— Ну, может быть, потому, что она находится на пути к дому. Она ужасно любит делать сюрпризы — появляться на пороге без малейшего предупреждения. Она ведь всегда останавливается у меня, когда приезжает в Англию, хотя бедняжка, наверное, будет чувствовать себя в Оксфорде не очень уютно — я ведь переехала сюда только два года назад, и я точно знаю, что она никогда раньше не была здесь, — миссис Уитли сделала паузу, чтобы перевести дыхание. — Я так беспокоилась о ней, что пошла и спросила мистера Россетера.

— Мистера Россетера?

— Это стряпчий мисс Снейс. Я подумала, что, поскольку Эмили была близкой родственницей покойной леди, возможно он получил от нее письмо, когда старушка умерла. Но он ничего не получал, — миссис Уитли вздохнула. — Но нечего раньше времени бить тревогу, ведь правда? Я не сомневаюсь, что все будет хорошо. Еще чаю, сэр?

— Нет, благодарю вас, миссис Уитли.

Кадогэн встал под аккомпанемент громкого скрипа, который издал плетеный стул.

— Мне пора. Благодарю за гостеприимство.

— Не за что, сэр. Если Эмили приедет, как передать ей, кто приходил?

Фэн был в желчном настроении.

— Ты торчал там чертову уйму времени, — проворчал он, трогая «Лили Кристин».

— Игра стоила свеч, — ответил Кадогэн.

Он дал короткую сводку того, что узнал. Этого хватило на всю дорогу до колледжа Святого Кристофера.

— Угу, — задумчиво промычал Фэн, — это действительно кое-что, согласен. И в то же время я смутно себе представляю, что мы можем сделать. Очень трудно расследовать убийство, не имея состава преступления. Там поблизости должен был болтаться здоровенный грузовик, пока ты валялся без сознания. Интересно, может, кто-нибудь из соседей что-то слышал?

— Понимаю, что ты хочешь сказать: ведь на чем-то перевозили игрушки, мебель и бакалею? Ты абсолютно прав! Главная проблема — это для чего вообще понадобилось переделывать бакалейную лавку в игрушечную?

— Мне кажется, эта загадка несколько прояснилась, — сказал Фэн. — Твоя миссис Уитли сказала, что мисс Тарди заблудилась бы в Оксфорде. И если бы кто-нибудь захотел завлечь ее в такое место, которое она потом никогда не смогла бы найти…

— Но какой смысл? Если ее собирались убить, то было неважно, что она увидит.

— Правда, — озадаченно сказал Фэн, — и впрямь смысла нет. — Он остановил машину у ворот колледжа и сделал слабую попытку пригладить волосы. — Вопрос в том, кто ее наследники. Ты говоришь, у нее были некоторые деньги?

— Да, но не очень много. Она, по-моему, принадлежала к тому типу старых дев, которые скромно живут на пенсию и дрейфуют около Ривьер и Ницц, по не настолько обеспеченных, чтобы их стоило убивать ради их денег.

Фэн затряс головой.

— Людей убивают ради поразительно ничтожных сумм. Твоя миссис Уитли не имела ни малейшего представления, что ее приятельница в Англии?

— Никакого.

— И, насколько я понимаю, если кто и должен был знать об этом на земном шаре, то только она.

— Да. Одинокая женщина, чье исчезновение не должно вызвать большого удивления.

— Знаешь, — печально сказал Фэн. — это мерзкое дело.

Они вышли из машины и через маленькую калитку в больших дубовых воротах вошли в сад колледжа. Справа находился домик привратника. Он сидел у окна, склонив голову на руку, словно заколдованная принцесса в средневековом замке. Это сходство отнюдь не касалось внешности: Парсонс был крупный грузный мужчина в очках в роговой оправе, имевший склонность к задирчивости и непоколебимое убеждение, что в иерархии колледжа он стоит выше закона, пророков, профессоров и самого президента.

— Есть что-нибудь для меня?

— Э-э, нет, сэр, — сказал Парсонс, оглядывая ряды ящиков для писем. — Но э… мистер Кадогэн…

— Да?

Привратник был расстроен.

— Я бы хотел… — он оглянулся на праздно шатающихся студентов. — Не будете ли вы добры зайти ко мне на минутку, сэр?

Удивленный Кадогэн вошел, Фэн за ним. В сторожке было душно от работающего электрического камина с плохо выполненным подобием пылающих углей. На крючках висели ключи, стены украшали старые объявления, университетский календарь и плакаты о предупреждении пожаров. Еще были там газовая плитка и два неудобных стула.

У Парсонса был откровенно заговорщический вид, и Кадогэн чувствовал себя так, будто его собираются вовлечь в какой-то сатанинский обряд.

— Они пришли за вами, сэр, — прошептал Парсонс тяжело дыша. — Из полицейского участка.

— О, боже!

— Два полисмена и сержант. Они ушли минут десять назад, узнав, что вас здесь нет.

— Это проклятые банки, которые я взял, — сказал Кадогэн.

Привратник с интересом посмотрел на него.

— Джервас, что мне делать?

— Чистосердечно признаться во всем, — безжалостно ответил Фэн, — и вызвать своего адвоката. Хотя, нет, подожди. Я позвоню начальнику полиции. Я его знаю.

— Я не хочу, чтобы меня арестовали.

— Об этом надо было думать раньше. Хорошо, Парсонс, спасибо. Пошли, Ричард. Пойдем в мою комнату.

— Что мне сказать, сэр, — спросил Парсонс, — если они опять придут?

— Угости их пивом и выпроводи с правдоподобными и убедительными заверениями.

— Слушаюсь, сэр.

Они прошли через два дворика, встретив только одного запоздалого первокурсника в ярко-оранжевом халате, идущего в душ, и поднялись в кабинет Фэна. Фэн немедленно начал звонить, а Кадогэн мрачно курил и рассматривал свои ногти.

В доме сэра Ричарда Фримена на Уор-Хилл раздался звонок. Он взял трубку.

— Хэлло, сказал он сварливо. — Что? Что? Кто это?.. Ах, это ты.

— Слушай, Дик, — сказал Фэн, — твои клевреты охотятся за моим другом.

— Ты говоришь о Кадогэне? Да, я слышал насчет его небылиц.

— Это вовсе не небылица. Там был труп. Но не в этом дело. Они гонятся за ним, потому что он кое-что натворил в бакалейной лавке.

— Господи, этот парень и впрямь спятил. Сначала игрушечные лавки, а теперь бакалейные… Но я не могу вмешиваться в дела Полицейского управления.

— Право же. Дик…

— Нет, нет, Джервас, это невозможно. Действие законов, каковыми бы они ни были, не может быть остановлено твоим телефонным звонком.

— Но это же Ричард Кадогэн, поэт!

— А мне наплевать, хоть пана Римский… Кроме того, если он не виновен, ничего с ним не случится.

— Но он, к сожалению, виновен.

— О, в таком случае только министр внутренних дел может спасти его… Джервас, тебе никогда не приходило в голову, что «Мера за меру» написана о проблемах власти?

— Не лезь ко мне с пустяками! — сказал Фэн раздраженно и дал отбой.

— Да, здорово помогло, — с горечью усмехнулся Кадогэн. — Я мог спокойно пойти в участок и сдаться.

— Нет, постой, — Фэн стоял у окна, задумчиво глядя в сад. — Повтори-ка фамилию стряпчего, к которому ходила миссис Уитли?

— Россетер. А что?

Фэн нетерпеливо забарабанил пальцами по подоконнику.

— Понимаешь, я недавно где-то встречал это имя, но не могу вспомнить где. Россетер… Рос-се-тер… Это было… Ох! Вспомнил! — Он схватил кипу газет и начал быстро их листать. — Вспомнил, вспомнил!.. Это было в разделе частных объявлений — о розыске пропавших родных и прочее. В «Оксфорд мейл». Это, кажется, было вчера или позавчера. Вот! Позавчера. Я заметил его потому, что оно такое странное. Смотри! — Он передал Кадогэну страницу, ткнув пальцем в колонку частных объявлений.

— Ну и что? — сказал Кадогэн. — Не понимаю, чем оно нам поможет? — Он прочел объявление вслух: «Райд, Лидс, Уэст, Молд, Берлин. Аарон Россетер, стряпчий, 193-А Корнмаркет». Ну, и что ты заключил из этого?

— Не знаю точно, — сказал Фэн, — и все же я чувствую, что здесь что-то есть. Шерлок Холмс разжевал бы это в два счета, он был мастак по частным объявлениям. Молд, Молд… Что такое Молд, между прочим? — он вытащил том энциклопедии. — «Молд», — прочитал он, — «районный центр и рынок, город во Флинтшире. Тринадцать миль от Честера, крупные свинцовые и угольные шахты… Кирпичи, черепица, гвозди, пиво и т. д.» Тебе это ничего не говорит?

— Абсолютно. По-моему, все эти названия вполне нормальны.

— Может быть. — Фэн положил книгу на место. — Но если это и так, то это поразительная коллекция. Молд, Молд, — добавил он со слабым упреком.

— И во всяком случае, — продолжал Кадогэн, — было бы невероятнейшим совпадением, если бы это имело какое-нибудь отношение к Эмили Тарди.

— Не отбрасывай совпадения так небрежно! — сурово сказал Фэн. — Знаю я таких, как ты. Про самые невинные встречи в детективных романах вы всегда говорите, что они надуманы, а сами, однако, встретив за границей человека из соседнего прихода, визжите: «Как мир тесен!» Мое твердое убеждение, — добавил он торжественно, — что это объявление имеет отношение к смерти Эмили Тарди. Я не знаю почему. Я предлагаю пойти повидать этого типа Россетера.

— Ладно, — ответил Кадогэн. — при условии, что мы не поедем на этой адской красной штуке. И откуда только ты ее выкопал?

Фэн был явно обижен.

— Я купил ее у одного студента последнего курса, которого выгнали. А чем она плоха? Она бегает очень быстро, — добавил он заискивающе.

— Знаю.

— Ну, хорошо, пойдем пешком. Это недалеко.

Кадогэн вырвал из газеты объявление Россетера и положил его в бумажник.

— А если из этого ни черта не выйдет, — сказал он, — я иду прямо в полицию и выкладываю им все, что знаю.

— Конечно. Между прочим, где эти банки, которые ты украл? Я сильно проголодался.

— Они в машине, но ты о них забудь.

— А может быть тебе загримироваться?

— Не валяй дурака, Джервас… Я вовсе не боюсь ареста. В крайнем случае меня оштрафуют. Мне претит объяснять и доказывать им что-то, и я не хочу представать перед мировым судьей… Что ж, пойдем, если ты считаешь, что это нужно.

Корнмаркет — одна из наиболее деловых улиц Оксфорда, хотя вряд ли наиболее привлекательная. У нее есть свои достоинства — приятный, хотя и несколько полинявший фасад старого отеля «Кларендон», спокойный островерхий каретный двор «Золотого креста» и красивый вид на удлиненную тыкву «Уошли Тома». Но в основном это улица больших магазинов. Над одним из них находился № 193-А, контора мистера Аарона Россетера, стряпчего, — такая же грязная, мрачная и неудобная, как и большинство контор стряпчих.

Клерк, напоминающий диккенсовских персонажей, в очках в стальной оправе, с кожаными заплатками на локтях пиджака, провел их в святая святых.

Внешность мистера Россетера, хотя и азиатская, не оправдывала семитского звучания его имени. Это был маленький смуглый лысый человечек с массивной выдающейся вперед челюстью и высоким лбом в очках в черепаховой оправе и брюках, которые были ему коротковаты. У него были резкие манеры и приводящая в смущение привычка: он внезапно сдергивал с носа очки, быстро-быстро протирал их платком, вынутым из рукава, и столь же внезапно водружал обратно. Вид у него был слегка побитый молью, и можно было подозревать, что его профессиональные способности были посредственными.

— Ну-с, джентльмены, — сказал он, — могу я вас спросить, что вам угодно?

Он с некоторой тревогой рассматривал огромную фигуру Фэна. Фэн широко ему улыбнулся.

— Этот джентльмен, — сказал он, указывая на Кадогэна, — троюродный брат мисс Снейс, стряпчим которой вы были при ее жизни, насколько мне известно.

Мистер Россетер был поражен этим драматическим откровением почти так же, как и Кадогэн.

— Неужели? — спросил он, дробно постукивая пальцами по письменному столу. — Разумеется, я рад с вами познакомиться, сэр. Окажите мне честь, присядьте.

Укоризненно глядя на Фэна, Кадогэн повиновался, хотя ему было не совсем ясно, каким образом он может оказать честь мистеру Россетеру, опустив свой зад в кожаное кресло.

— Я практически потерял связь со своей кузиной, — заявил он. — Особенно в последние годы ее жизни. Собственно говоря, она совсем не была моей троюродной сестрой. — Тут Фэн злобно взглянул на него. — Моя мать, одна из шропширских Кадогэнов, вышла за моего отца… Нет, это не совсем так или, вернее, именно так — мой отец был одним из семи детей, и его третья сестра Марион развелась с мистером Чайлдсом, который потом женился и имел троих детей — Поля, Артура и Петицию — один из них… или одна… не помню… обвенчался на склоне лет с племянницей, а может быть, и с племянником некой Боканнет. Боюсь, что все это слишком сложно и запутанно, как в романе Голсуорси.

Россетер нахмурился, снял очки и начал быстро протирать их. Очевидно, он не находил все это забавным.

— Может быть, вы изложите свое дело, сэр? — рявкнул он.

В этот момент Фэн, к ужасу Кадогэна, разразился Хохотом.

— Ха-ха! — запивался он, охваченный весельем. — Ха-ха-ха, ха-ха-ха!.. Вы должны простить моего друга, мистер Россетер. Он забавный парень, но абсолютно лишен делового чутья, абсолютно! Ха-ха-ха! Роман Голсуорси, а? Это очень, очень смешно, старина! Ха-ха-ха! — Он овладел собой с явным усилием. — Но мы не должны тратить драгоценное время мистера Россетера на пустяки. Так ведь? — строго заключил он.

Поборов в себе озорного чертенка, готового на новые проказы, Кадогэн кивнул.

— Прошу извинить меня, мистер Россетер. Дело в том, что я иногда пишу вещицы для Би-би-си, и люблю сначала попробовать их на людях.

Россетер ничего не ответил, его земные глаза смотрели настороженно.

— Ну, так вот, — сказал Кадогэн, — мистер Россетер, я почти ничего не знаю о смерти моей кузины. Надеюсь, ее кончина была спокойной и мирной?

— Фактически нет, — сказал Россетер. — Ее, к несчастью, переехал автомобиль.

— Я очень огорчен услышать это, — сказал Кадогэн, пытаясь придать своему голосу оттенок скорби. — Хотя, понимаете ли, — добавил он, почуяв фальшь в своих словах, — я встречался с ней всего один-два раза, так что я не был особенно потрясен ее смертью. «Не плачьте долго обо мне, когда умру, а лишь пока гудит звон погребальный!» Вы меня понимаете?

— Конечно, конечно, — вздохнул Фэн без всякой надобности.

— Нет, — продолжал Кадогэн, — я буду с вами откровенен, мистер Россетер. Моя кузина была богата, и у нее было мало родственников… э… что касается… э… завещания…

Он деликатно умолк.

— Понимаю, — Россетер заметно повеселел. — Насчет этого, боюсь, я должен вас разочаровать, мистер… э… Кадогэн. Мисс Снейс оставила все свое довольно значительное состояние ближайшей родственнице — мисс Эмили Тарди.

Кадогэн бросил на него острый взгляд.

— Мне, конечно, известно это имя.

— Весьма значительное состояние, — со смаком провозгласил мистер Россетер. — Почти миллион фунтов стерлингов!

Он посмотрел на посетителей, довольный произведенным эффектом.

— Огромную сумму, естественно, поглотили налоги на имущество, но более половины первоначального капитала осталось. К сожалению, мисс Эмили Тарди уже не имеет возможности предъявлять права на наследство.

— Не имеет возможности? — Кадогэн вздрогнул.

— Условия завещания несколько странные, мягко выражаясь. — Россетер опять отполировал свои очки. — Я ничего не имею против того, чтобы рассказать о них вам, джентльмены, поскольку завещание было уже утверждено, и вы можете узнать подробности в Сомерсет-Хаус. Мисс Снейс была эксцентричная старая леди, я бы сказал, очень эксцентричная. У нее было сильно развито чувство… э-э… семейных уз и она дала обещание оставить все имущество своей ближайшей родственнице, мисс Тарди. Но в то же время она была женщиной… э-э… старомодных взглядов и не одобряла образа жизни, который вела ее племянница, путешествуя и почти постоянно находясь на континенте. Вследствие этого, она добавила в свое завещание странное условие: я должен был помещать объявления для мисс Тарди в английских, но не в континентальных газетах, с точно указанной регулярностью и, если она в течение шести месяцев со дня смерти мисс Снейс не явится за получением наследства, она автоматически теряет на него право. Таким способом мисс Снейс полагала отомстить мисс Тарди за ее образ жизни и за невнимание к тетке, с которой, по-моему, она не имела связи уже много лет, что не мешало последней сдержать свое обещание и завещать племяннице все свое состояние. Джентльмены, шесть месяцев истекли вчера в полдень, а я не имею никаких известий от мисс Тарди.

Наступило долгое молчание. Затем Фэн сказал:

— А состояние?

— Оно пойдет на благотворительность!

— Благотворительность! — воскликнул Кадогэн.

— Если хотите, в различные сферы благотворительности. Я как раз был занят этим распределением, когда вы пришли. Мисс Снейс назначила меня своим душеприказчиком.

Кадогэн был озадачен. Если Россетер не лгал, главный мотив убийства ускользнул у них из-под носа. Благотворительные общества не убивают старых дев ради получения пожертвований.

— Вот таким образом, джентльмены, — сказал мистер Россетер, вставая. — А сейчас, прошу извинить меня, — он указал на бумаги на столе, — куча работы.

— Еще один вопрос, если вы будете так любезны, — прервал его Фэн, — или точнее, два вопроса. Встречались ли вы когда-нибудь с мисс Тарди?

Кадогэну показалось, что стряпчий избегает смотреть Фэну в глаза.

— Один раз. Особа с большой силой воли.

— Понятно. А это вы поместили объявление в «Оксфорд мейл» позавчера?

Мистер Россетер рассмеялся.

— Ах, это? Это не имеет отношения ни к мисс Снейс, ни к мисс Тарди, уверяю вас. Я не настолько непопулярен, — он хихикнул с детской шаловливостью, — чтобы иметь только одного клиента, поверьте мне.

— Странное объявление…

— Да, не правда ли? Но, боюсь, что потеряю доверие клиента, если стану вам объяснять. А теперь, господа, если я могу быть вам полезен в каком-нибудь деле…

Диккенсовский клерк проводил их. Когда они выходили, Кадогэн, скривив рот, сказал:

— Троюродная сестра! Миллионерша. И не оставила ничего, даже книги комических стишков! — добавил он, припомнив замечание миссис Уитли насчет страсти мисс Снейс.

Жаль, что он не оглянулся в эту минуту, потому что мистер Россетер смотрел ему вслед со странным выражением лица.

Солнце мягко освещало оживленную улицу. Студенты на велосипедах ныряли в щели между автомобилями и автобусами.

— Как ты думаешь, — спросил Кадогэн, — он сказал правду?

— Мы могли бы это узнать, — сказал огорченно Фэн, — если бы ты не начал вдруг вести себя, как обитатель сумасшедшего дома.

— А ты не должен был так внезапно, без предупреждения навязывать мне это жульничество. Слушай, по-моему, теперь центр интереса переместился с мисс Тарди на мисс Снейс и ее миллион.

— Я считаю, что он переместился на мистера Россетера.

— То есть как это?

— Понимаешь, — Фэн налетел на шедшую впереди женщину, которая внезапно остановилась у витрины, — понимаешь, любой стряпчий, если к нему ворвутся два совершенно незнакомых человека и потребуют от него подробностей о частных делах его клиентов, несомненно, выгонит их в шею. Почему же мистер Россетер был так любезен, откровенен и чистосердечен? Потому, что он наговорит нам кучу брехни? Но, как он справедливо заметил, мы можем проверить его слова в Соммерсет-Хаус. И все же я не верю мистеру Россетеру.

— Ну, я пошел в полицию, — сказал Кадогэн. — Больше всего ненавижу книги, в которых герои не идут в полицию, хотя у них нет причин не ходить.

— У нас есть причина не делать это немедленно.

— Какая?

— Пивные уже открыты, — с чувством сказал Фэн, словно человек, который после долгой ночи, наконец, увидел рассвет.

ЭПИЗОД С НЕГОДУЮЩИМ ПОКЛОННИКОМ БЕССМЕРТНОЙ ДЖЕЙН

— В общем это означает, — сказал Кадогэн, — что мы так и не сдвинулись с мертвой точки.

Они сидели в баре «Жезл и Скипетр». Фэн пил виски, Кадогэн пиво. «Жезл и Скипетр» — большой уродливый отель в самом центре Оксфорда, без всякого стыда соединяющий в себе почти все архитектурные стили, созданные со времен каменного века. Несмотря на такое невыгодное оформление «Жезл и Скипетр» мужественно боролся за то, чтобы создать атмосферу уюта и комфорта.

Часы показывали только четверть двенадцатого, поэтому в баре было еще немного пьющих. Молодой человек с крючковатым носом и толстыми губами разговаривал с барменом о скачках. Другой юноша, в толстых очках, худой, с длинной шеей, был погружен в книгу под названием «Кошмарное аббатство». Бледный, несколько неряшливый студент с растрепанными рыжими волосами говорил о политике с серьезной девушкой в темно-зеленом джерси.

— Итак, вы понимаете, — говорил он, — что таким образом денежные боссы на бирже разоряют миллионы мелких держателей акций.

— Да, но это совсем другое дело…

Мистер Хоскинс, более чем когда-либо напоминающий грустного сенбернара, сидел за столом с красивой брюнеткой по имени Мириам. Он пил шерри из небольшого стаканчика.

— Но, дорогой, — проговорила Мириам, — это же будет просто ужасно, если ректор увидит меня здесь. Ты ведь знаешь, что девушек исключают из колледжа, если поймают в баре.

— Ректоры никогда не ходят по утрам, — сказал Хоскинс, — и, кроме того, ты совсем не похожа на студентку. Ну, успокойся. Смотри, я принес тебе шоколад, — сказал он, вытаскивая из кармана коробку.

— Ах, милый…

Кроме указанных лиц, в баре был еще один посетитель — худой, с кроличьей мордочкой человек лет пятидесяти, весь закутанный в шарфы и пальто. Он сидел в одиночестве и пил гораздо больше, чем нужно.

Фэн и Кадогэн обсуждали подробности дела, насколько оно было им известно. Подробности сводились к удручающе малому. Во-первых, бакалейная лавка на Ифли-роуд была в течение ночи превращена в игрушечную и потом опять в бакалейную. Во-вторых, некая мисс Эмили Тарди была найдена там мертвой, а ее труп впоследствии исчез. И, наконец, в-третьих, богатая тетка мисс Тарди, мисс Снейс, была задавлена автобусом и оставила свое состояние мисс Тарди с определенными условиями, которые практически не оставляли шансов мисс Тарди узнать о получении ею наследства (если Россетер сказал правду).

— И наверно, — сказал Фэн, — ему было запрещено держать связь с каким-либо из известных адресов мисс Тарди. Кстати, я все хочу спросить: ты дотрагивался до трупа?

— Да.

— И какой он был?

— Что значит, какой?

— Ну, я хотел сказать, успел ли он окоченеть? — нетерпеливо спросил Фэн.

Кадогэн задумался.

— Пожалуй, нет… Я даже уверен, что мисс Тарди еще не окоченела, потому что ее рука упала, когда я поднял ее голову, ощупывая рану. — Он слегка вздрогнул. — Это, конечно, не так уж много дает.

— Логично будет предположить, — рассуждал в раздумье Фэн, — что она была убита до наступления полуночи. А это в свою очередь дает нам право сделать вывод, что она фактически видела объявление о смерти мисс Снейс и, по всей видимости, успела обратиться к Россетеру. Отсюда можно заключить, опять-таки предположительно, что Россетер лжет. Все это очень странно, но похоже на то, что Россетер не убивал ее.

— Почему?

— Ты согласен с тем, что тип, стукнувший тебя по черепу, вероятно, и был убийцей?

— Да, дорогой мой Сократ!

Фэн сверкнул на него глазами и отхлебнул глоток виски.

— В гаком случае, он тебя хорошо рассмотрел!

— Согласен.

— Теперь предположим, что Россетер и есть убийца. Он узнает тебя, когда ты приходишь к нему в контору, ужасно напуган, когда ты расспрашиваешь его о тетке убитой и о самой убитой? Ничего подобного не происходит. Что же он делает? Он дает подробные сведения об условиях завещания, которые мы можем проверить, и затем утверждает, что он ничего не слышал о мисс Тарди, зная, что после того, что ты видел, ты просто не поверишь ему. Следовательно, он не узнал тебя. Следовательно, не он бил тебя по голове. Следовательно, убийца не он!

— Довольно умно, — сказал Кадогэн с завистью.

— И вовсе не умно, — простонал Фэн. — Версия течет по всем швам, как застрахованный пароход. Во-первых, мы не знаем, был ли тот, кто ударил тебя, убийцей. Во-вторых, все эти разговоры по поводу завещания могут оказаться брехней. Есть еще много зияющих дыр. Возможно, мисс Тарди была убита вовсе не в лавке. Но в таком случае, зачем привозить туда ее тело? А потом увозить опять? Все это сплошная загадка, и мы слишком мало знаем, чтобы делать выводы.

Восхищение Кадогэна несколько поумерилось. Он угрюмо уставился на только что вошедших посетителей бара.

После обсуждения возможный план действий сводился к четырем пунктам.

Первое — попытаться найти труп (невозможно).

Второе — расспросить еще раз Россетера (сомнительно).

Третье — добыть дополнительные сведения о мисс Элис Уинкуорс, владелице «Уинкуорс, семейный поставщик провизии и бакалеи» (возможно).

Четвертое — позвонить приятелю Фэна в Соммерсет-Хаус и уточнить детали завещания мисс Снейс (необходимо).

— Что касается меня, — добавил Кадогэн, — я иду в полицию. Мне тошно от этой беготни туда-сюда, да и голова до сих пор болит адски.

— Мог бы и подождать, пока я прикончу свой стакан виски, — сказал Фэн. — Я не собираюсь заболеть из-за твоего обостренного чувства долга и совестливости.

До сих пор он говорил тихо и теперь был рад возможности повысить голос. К тому же он принял порядочное количество виски. Его лицо раскраснелось, волосы торчали с несгибаемой жизнерадостностью, и он улыбался во весь рот, глядя на сидящего с удрученным видом Ричарда Кадогэна.

— …и конечно закрытые учебные заведения, — продолжал долдонить рыжий парень девушке в зеленом джерси.

Читавший «Кошмарное аббатство» устало поднял голову при упоминании этой избитой темы. Крючконосый субъект у стойки продолжал безостановочно говорить о лошадях.

— …закрытые учебные заведения вырабатывают жесткое мышление правящего класса!

— А разве вы сами не учились в одном из них?

— Да, но я стряхнул с себя эти оковы.

— А другие?

— О нет, для них это на всю жизнь. Только исключительные люди могут освободиться от всего этого.

— Понимаю.

— Фактически вся экономика нации должна быть реформирована…

— Не беспокойтесь о ректоре, голубка, — успокаивал Хоскинс свою брюнетку, — тут нечего бояться. Давай лучше съедим по шоколадке.

— Мы можем пока поиграть во что-нибудь, — сказал Фэн, у которого в стакане оставалось еще изрядное количество виски. — Например, есть такая игра: «Несимпатичные герои в литературе». Один игрок называет имя персонажа, другой должен с ним согласиться. Каждому дается пять секунд на то, чтобы вспомнить имя. Если не успеешь, теряешь очко. Кто потеряет три очка, проигрывает. Герои должны быть те, которым симпатизирует автор.

В этот момент в бар вошел университетский проктор. Прокторов назначают из числа преподавателей по очереди, и они ходят в сопровождении крепко скроенных парней в темно-синих костюмах, известных среди студентов под именем «быки». Студентам не разрешается посещать заведения, торгующие горячительными налитками, так что основная задача прокторов — выявление нарушителей и наложение на них штрафа.

— Боже, — прошептала Мириам.

Самоизбранный реформатор национальной экономики страшно побледнел. Хоскинс заморгал. Молодой человек еще больше углубился в «Кошмарное аббатство». Крючконосый, которого бармен ткнул в бок пальцем, перестал говорить о лошадях. Только Фэн остался невозмутимым.

— Вы студент университета? Являетесь ли вы студентом? — весело заорал он, воспроизводя обычный вопрос проктора. — Эй, усы, являетесь ли вы студентом нашего Университета?

Проктор вздрогнул. Этот моложавый на вид мужчина отрастил огромные кавалерийские усы еще во время войны 1914 года, и у него не хватало духа сбрить их. Он оглядел бар, старательно избегая взгляда Фэна, круто повернулся и вышел.

— О-ох, — с облегчением выдохнула Мириам.

— Ведь он не узнал тебя, да? — сказал Хоскинс. — На, скушай еще шоколадку.

— Вы видите? — победоносно воскликнул рыжий. — Даже порядок в университетах у капиталистов поддерживается с помощью террора.

Он взял дрожащей рукой свою кружку с пивом.

— Ну, давай играть. Ты начинаешь, — сказал Фэн. — Внимание, приготовились, начали!

— Эти болтуны Беатриса и Бенедикт!

— Согласен. Леди Чатерлей и ее лесник!

— Да. Кормилица из «Ромео и Джульетты»!

— Да. Почти все у Достоевского!

— Да. Э-э…

— Ага, — воскликнул Фэн торжествующе. — Одно очко! Эти вульгарные распутные, охотящиеся за мужьями девчонки в «Гордости и предрассудках»!

Услышав этот победный клич, похожий на кролика человек за соседним столиком нахмурился, встал и, пошатываясь, подошел к ним.

— Сэр, — сказал он, прервав Кадогэна, который собирался предложить Анну Каренину, — я, вероятно, ошибся, но мне показалось, что вы неуважительно отозвались о бессмертной Джейн?

— Король Лир, — сказал Фэн, — делая слабую попытку продолжить игру. Но тут же повернулся к незнакомцу. — Послушайте. дружище, вы немного хватили лишку, не так ли?

— Я совершенно трезв, благодарю вас. Большое спасибо! — Кролик взял свой стакан, подтянул свой стул и уселся рядом с Кадогэном. — Прошу вас, не говорите так неуважительно о мисс Остин. Я читал все ее романы много-много раз. Их изящество, их дыхание высшей, прекрасной литературы, их острый психологический анализ… — он замолчал и одним глотком осушил свой стакан.

У незванного гостя было слабовольное худое лицо с зубами грызуна, воспаленными веками, светлыми жидкими бровями и низким лбом. Несмотря на теплый день, он был одет самым экстравагантным образом: меховые перчатки, два шарфа и, по-видимому, не одно пальто. Заметив изучающий взгляд Кадогэна, он сказал:

— Я очень чувствителен к холоду. — Он пытался держаться с достоинством. — А эта осенняя прохлада… — он замолчал, вытащил платок и высморкался. — Я надеюсь, что вы ничего не имеете против того, что я присоединился к вам, господа?

— Имеем, — раздраженно отрезал Фэн.

— Не надо быть грубым, прошу вас. Я сегодня такой счастливый. Разрешите мне угостить вас! У меня куча денег… Официант!

Официант появился у их столика.

— Два двойных виски и кружку пива!

— Право же, Джервас, я должен идти, — смущенно промямлил Кадогэн.

— Не уходите, сэр. Остановитесь! Отпразднуйте со мной!

Не было никакого сомнения в том, что человек-кролик здорово пьян. Он нагнулся вперед с видом заговорщика и понизил голос:

— Сегодня я избавился от своих мальчишек!

— А-а, — ничуть не удивленно откликнулся Фэн, — и куда же вы дели их трупики?

Кролик хихикнул.

— Э… Вы пытаетесь поймать меня. Я имею в виду своих учеников, школьников. Я ведь учи… Я был учителем. Бедным учителем. Удельный вес ртути 13,6, — нараспев заговорил он, — прошедшее время от «умереть» будет «умер».

Фэн с отвращением глядел на незнакомца. Официант принес заказанные напитки, и кролик заплатил за них из сильно потрепанного кошелька, не поскупившись на крупные чаевые.

— Ваше здоровье, господа! — сказал он, поднимая стакан. — Но я еще не представился. Джордж Шерман, к вашим услугам!

Он низко поклонился и чуть не уронил стакан, который Кадогэн едва успел подхватить.

— В данный момент, — задумчиво сказал мистер Шерман, — я должен был бы преподавать латынь в четвертом классе. А сказать вам, почему я не делаю этого? — он опять нагнулся вперед. — Вчера ночью, господа, я унаследовал большую сумму.

Кадогэн буквально подпрыгнул, а у Фэна расширились глаза. Видно в это утро наследники так и сыпались с неба.

— Очень большую сумму, — невнятно продолжал Шерман. — И что я сделал? А? Я пошел к директору и сказал: «Спавин, — сказал я, — ты властолюбивый дурак и горький пьяница, и я не хочу больше работать на тебя. Теперь я джентльмен с независимым положением и хочу очистить свои вены от засорившего их мела!» — Шерман довольно ухмыльнулся.

— Поздравляю, — сказал Фэн с опасным добродушием. — Поздравляю!

— Это еще не все! — произношение мистера Шермана ухудшалось с угрожающей быстротой. Он сказал «вше». — Я не один такой щщасливщик! О, нет! Есть и другие! — Он широко развел руками. — Много-много других. И вше-вше богатые, как Крезы. А одна из них, красивая девушка с лазурными глазами. Моя любовь, похожа на голубую розу, — запел он вдруг надтреснутым голосом. — Ззнаете, я попрошу ее выйти жа меня жамуж, хотя она всего-навсего продавщица. И дочка продавщицы. — Он с серьезным видом повернулся к Кадогэну. — Вы должны познакомиться с ней!

— С большим удовольствием.

— И правильно, — одобрительно сказал Шерман и опять затрубил в платок.

— Выпейте со мной, старина, — сказал Фэн, принимая эстафету дружбы на почве возлияния, и хлопнул Шермана по плечу.

— Я пплачу, — сказал тот и икнул.

Они опять выпили.

— Ах. — сказал Фэн, глубоко вздохнув. — Вы счастливчик, мистер Шерман. Как бы я хотел, чтобы у меня умер родственник и оставил мне кучу денег!

Но Шерман погрозил ему пальцем.

— Не ппробуйте выпытать у меня, я ничего не скажу. Поняли? Я держу рот закрытым. — Для иллюстрации он плотно закрыл рот, но тут же открыл снова, чтобы влить в него еще порцию виски. — Я поражен, — добавил он плаксиво, — после всего, что я жделал для вас. Пытаться выспрашивать меня! — лицо Шермана вдруг изменилось, голос ослабел и он схватился за живот. — Иззвините меня, господа, — сказал он, — я щщас вернусь! — Он встал, постоял немного, качаясь, как рожь на ветру, и засеменил неверной походкой по направлению к уборной.

— Мы из него много не вытянем, — мрачно сказал Фэн. — Когда человек не хочет рассказывать что-то, опьянение делает его более упрямым и подозрительным. Однако вся эта история — странное совпадение.

— «Сове и в перьях холодно», — процитировал Кадогэн, глядя вслед тощей закутанной фигурке.

— Да, — сказал Фэн, — как старик… О, моя шерстка! О, мои усики!

— Господи, что еще случилось? — с тревогой спросил Кадогэн.

Фэн вскочил со стула.

— Удержи Шермана здесь, — сказал он выразительно, — пока я не вернусь. Обрабатывай его при помощи виски. Говори с ним о Джейн Остин. Только не дай ему уйти.

— Но, послушай, я же собирался пойти в полицию…

— Не будь трусом. Ричард! Это же ключ! Нить! Я не имею ни малейшего представления, куда это приведет, но, клянусь, это ключ. Не уходи. Я недолго!

И Фэн вышел из бара.

Мистер Шерман вернулся на свое место более трезвым и осторожным, чем раньше.

— Ваш друг ушел? — спросил он.

— Ненадолго.

— А-а, — Шерман со смаком потянулся. — Восхитительная свобода! Вы не можете представить, что такое быть школьным учителем. Я видел сильных людей, которые не выдерживали. Это вечная война. Вы можете, если вам повезет, обуздывать мальчишек лет тридцать, но в конце концов они вас доконают!

— Это звучит страшно.

— Так оно и есть, страшно. Вы стареете, а они всегда в том же возрасте. Как император и толпа на Форуме.

Они заговорили о Джейн Остин. Тема для Кадогэна была трудноватой из-за слабого знакомства с автором. Однако Шерман восполнил этот пробел — у него хватало и знания предмета, и энтузиазма. Кадогэн чувствовал все увеличивающуюся неприязнь к этому человеку, к его мутным маленьким глазкам, торчащим вперед верхним зубам, к его взглядам на педагогику. Неоспоримо, мистер Шерман являл собой отталкивающий пример огромной жадности, внезапно получившей удовлетворение.

Он больше не упоминал ни о своем наследстве, ни о «других», которые разделили его с ним. Шерман разглагольствовал о литературе. Кадогэн вставлял односложные реплики, а сам раздумывал с некоторым нетерпением о нелепом поведении Фэна. Время приближалось к ланчу, и бар начал наполняться студентами, актерами и приезжими, остановившимися в гостинице. Гул голосов делался все громче, и лучи солнца, вливающиеся в готические окна, разрезали легкий туман табачного дыма на бледно-голубые треугольники.

— А теперь взглянем на персонажи Уилки Коллинза, — продолжал Шерман.

С неохотой Кадогэн сосредоточился на них.

Без пяти двенадцать на улице раздался громкий рев, сопровождаемый шумом, напоминающим грохот упавшей на каменный пол полки с кастрюлями. Через минуту в бар, под звуки прогремевшего взрыва влетел Фэн. Он буквально источал вокруг себя энергию. В руках он держал книгу в яркой обложке и с нежностью на нее глядел. Минуя бар, он направился вглубь отеля, к конторке портье. Ридди, портье, разодетый в голубое с золотом, приветствовал его с некоторой опаской. Фэн вошел в одну из телефонных будок. Оттуда он позвонил в Соммерсет-Хаус.

— Хэлло, Ивэнс, — сказал он, — говорит Фэн! Да, очень хорошо, спасибо, приятель. А как ты? Не можешь ли ты посмотреть кое-что для меня? — невнятное кряканье. — Я не слышу ни слова… Я хочу знать подробно о завещании мисс Снейс с Уор-Хштл, Оксфорд, которая умерла шесть месяцев тому назад. Оно не было утверждено до недавних пор… Что? Ладно, позвони мне сюда. Хорошо… Да… в «Жезл и Скипетр». Да. Порядок. Пока! «Моя душа рассыпается в прах», — запел он, дергая за рычаг телефона. Сунув в щель еще два пенни, он набрал местный номер.

В кабинете начальника оксфордской полиции зазвенел телефон.

— Да! О, господи, это опять ты! Опять насчет этого Кадогэна?

— Нет, — спокойно сказал Фэн. — Как раз нет. Хотя, должен тебе заметить, от тебя не много пользы.

— Ничего не выйдет. Продавец раздул скандал вокруг этого дела. Ты лучше не лезь. Ты ведь знаешь, что получается, когда ты во что-нибудь вмешиваешься!

— Сейчас не об этом речь. Имеешь ли ты представление о мисс Снейс, которая жила рядом с тобой?

— Снейс? Снейс?.. О да, знаю. Занятная старуха.

— Занятная? Чем?

— Она безумно боялась, что ее убьют из-за денег. Жила, как в осажденном замке, с огромной сворой свирепых английских догов, которые везде бродили. Недавно умерла. А что?

— Ты когда-нибудь встречался с ней?

— О, раз или два. Знал ее очень мало. А что?..

— Чем она интересовалась?

— Интересовалась? Образованием, кажется. Ах, да, она вечно писала глупые книжки о спиритизме. Не знаю, печатала ли она их. Надеюсь, нет. Но она страшно боялась смерти — особенно боялась, что ее убьют. Я думаю, ее утешала мысль о загробной жизни. О себе могу сказать, если мне придется вернуться на землю после смерти для того, чтобы передавать по буквам идиотские послания посредством вертящихся столов, я предпочитаю не знать об этом заранее… На самом деле она была очень милая и добрая старушка. Но, как я уже говорил, боялась быть убитой. Единственный, кому она доверяла полностью, был какой-то стряпчий…

— Россетер?

— Пожалуй, да. Так его зовут. Но, послушай, зачем…

— Полагаю, не было никаких сомнений, что она погибла от несчастного случая?

— Боже мой, нет, конечно. Попала под автобус. Прямо пошла под него. Около нее никого не было. Можешь поверить, что, зная все обстоятельства и то, что она богата, мы расследовали дело очень тщательно.

— Она много путешествовала?

— Нет. И это тоже одна из ее странностей. Всю жизнь проторчала в Оксфорде. Да, кстати, Джервас, насчет «Меры за меру»…

Фэн повесил трубку. В данный момент у него не было намерения обсуждать эту пьесу. Пока он обдумывал то, что узнал, в будке зазвонил телефон, и он снял трубку.

— Да, говорит Фэн. Ах, это ты, Ивэнс! Быстро.

— Очень легко нашел, — сказал невидимый сотрудник Соммерсет-Хаус. — Элизабет Энн Снейс. Уор-Хилл, Оксфорд. Завещание датировано 13 августа 1937 года. Засвидетельствовано Р. А. Старки и Джейн Ли. Состояние 927643 фунта стерлингов! Ничего себе кусочек! Несколько мелких сумм завещано в дар прислуге, вероятно. Но весь капитал переходит племяннице Эмили Тарди с целой массой дурацких предписаний насчет публикаций для нее, но только в английских газетах, и запрещения сообщаться с ней непосредственно, и еще бог знает какой галиматьей. Да, еще ограничение срока для предъявления требования о наследстве до шести месяцев после смерти этой Снейс. Похоже, что она сделала все, что могла, чтобы не дать несчастной Тарди ухватить денежки.

— А что случится, если она не предъявит вовремя свои права на наследство?

— Подожди секундочку, это на другой стороне. Ах, вот. В таком случае все переходит мистеру Аарону Россетеру, проживающему в Оксфорде, улица Корнмаркет, 193-А. Счастливый, черт!

— Так, — сказал задумчиво Фэн. — Спасибо, Ивэнс, большое спасибо!

— Всегда к вашим услугам, привет Оксфорду! — Он повесил трубку.

Выйдя из телефонной будки, Фэн немного постоял, все обдумывая. Постояльцы отеля проходили мимо него, останавливались около портье, чтобы узнать о расписании поездов, вызвать такси или взять газету. Ридди быстро, со знанием дела, управлялся с ними. В ресторане накрывали столики к ланчу.

Несомненно, у мистера Россетера были причины, и очень веские, чтобы убить мисс Эмили Тарди. Если он был не единственным душеприказчиком, у него не было возможности лишить ее наследства обманным путем, не напечатав объявления в газетах.

Значит, она все-таки приехала…

Фэн потряс головой. Ничего не получается! Во-первых, неправдоподобно, чтобы мисс Снейс вложила в руки Россетера такую власть, как бы она ни доверяла ему. Во-вторых, если Россетер убил мисс Тарди и стукнул Кадогэна по голове, почему он не узнал его? А если узнал, то почему был так откровенен? Конечно, совсем не обязательно, что именно убийца напал на Кадогэна. Это мог быть его сообщник. Но причем тут игрушечный магазин?

Фэн глубоко вздохнул и погладил книжку, которую держал в руке. У него часто менялось настроение. Сейчас он чувствовал себя несколько подавленно. Он помахал рукой Ридди и направился в бар. К этому времени разговор между Кадогэном и Шерманом зашел в тупик. Шерман полностью высказал свои взгляды на Джейн Остин, а Кадогэн не мог придумать свежей темы.

Однако Фэн обратился к грустному костлявому Хоскинсу. Хоскинс отнюдь не был трудным студентом, он учился вполне прилично, хотя и без особого рвения, воздерживался от пьянства и вообще вел себя как джентльмен. Его наиболее удивительной чертой была неизменная способность очаровывать хорошеньких женщин. Сейчас он сидел за вторым стаканом разведенного вина и уговаривал чернокудрую Мириам съесть еще одну шоколадку. Извинившись перед девушкой, которая взирала на него с благоговейным трепетом, Фэн вышел с Хоскинсом из бара.

45

— Мистер Хоскинс, — сказал Фэн, — я не стану спрашивать вас, почему вы тратите золотые часы вашей юности на противозаконное употребление горячительных напитков в этой подделке под Шартрский собор…

— Очень признателен вам, сэр, — поблагодарил Хоскинс без особого волнения.

— Я хотел только узнать, — продолжал Фэн, — не окажите ли вы мне услугу?

Хоскинс моргнул и поклонился.

— Интересуетесь ли вы романами Джейн Остин, мистер Хоскинс?

— Мне всегда казалось, сэр, что в ее произведениях женские типы слабо обрисованы, — ответил Хоскинс.

— Уж вам ли не знать. — ухмыльнулся Фэн. — Так слушайте. Есть тут один скучный, противный тип, обожающий творения Джейн Остин. Сможете ли вы задержать его здесь на час или около того?

— Проще простого, — сказал Хоскинс с некоторой самоуверенностью. — Но мне кажется, будет лучше, если сперва я отправлю свою девушку домой.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Фэн.

Хоскинс опять поклонился, вернулся в бар и вскоре появился, провожая Мириам с успокаивающими объяснениями. У дверей он тепло пожал ей руку, помахал вслед и подошел к Фэну.

— Скажите мне, мистер Хоскинс, — спросил Фэн, внезапно охваченный бескорыстным любопытством, — чем вы объясните вашу поразительную притягательность для женщин? Пожалуйста, не отвечайте, если считаете мой вопрос неуместным.

— Ничуть! — лицо Хоскинса говорило, что этот вопрос ему даже приятен. — Это очень просто — я успокаиваю их страхи и кормлю сладостями. Это всегда срабатывает.

— О, — сказал немного озадаченный Фэн. — Ну, большое спасибо, мистер Хоскинс. А теперь, вернемся в бар и вы… — и он дал ему все инструкции.

Кадогэн был в восторге, когда Хоскинс принял его «вахту». Когда они с Фэном уходили из бара, Хоскинс и Шерман были погружены в дружескую беседу.

— Ну, что происходит? — спросил Кадогэн, когда они вышли из бара.

Он был слегка пьян после пяти кружек пива, но голова болела значительно меньше. Фэн потащил его по коридору, и они уселись на стулья около конторки портье. Фэн рассказал о своих телефонных звонках.

— Нет, нет, — сказал он раздраженно, оборвав возмущенный выкрик Кадогэна насчет Россетера. — Я считаю, что он не мог сделать этого.

Он изложил свои соображения.

— Это все трепотня, — ответил Кадогэн. — И все из-за твоих романтических фантазий по поводу объявления.

— Я как раз к этому и подошел, — сказал злорадно Фэн. Он замолчал, разглядывая закутанную в меха юную блондинку на очень высоких каблуках, которая проходила мимо них. — Потому, что на самом деле СУЩЕСТВУЕТ связь между этим объявлением и мисс Снейс.

— Какая там еще связь?

— А вот какая! — Фэн с торжеством помахал книгой, которую он принес. Он был похож на прокурора, предъявившего присяжным изобличающее доказательство.

Кадогэн в полном недоумении посмотрел на книгу. Она была озаглавлена «Вздорные стихи Эдварда Лира».

— Ты, вероятно, помнишь, — продолжал Фэн, поучительно выставив указательный палец, — что мисс Снейс любила комические стишки. Это, — он постучал по книге, — комические стихи.

— Ты меня удивляешь.

— Комические стихи высшего класса, заметь! — Фэн вдруг отбросил свои поучительные манеры и сказал огорченно: — Есть люди, которые соображают, что Лир неспособен написать последнюю строчку лимерика[2] так, чтобы она отличалась от первой, тогда как…

— Ну, да, — нетерпеливо сказал Кадогэн, вынимая из кармана газетную вырезку. — Я понимаю, что ты хочешь сказать: Райд, Лидс, Уэст, Молд, Берлин. Фантастический способ обозначать людей персонажами из лимериков.

— М-м, — промычал Фэн, перелистывая страницы. — И у меня есть мрачное подозрение, что наш мистер Шерман один из них. Вот, слушай… «Жил-был странный старик из Молда, который ужасно боялся холода» — поэтому он купил себе муфты, шарфы, шубы и закутался. На картинке он похож на шарообразного медведя. Разве не подходит?

— Да, но…

— Кроме того, Шерман получил солидное наследство ВЧЕРА. Так же, как и остальные, по-видимому.

— Райд. Лидс, Уэст и Берлин?

— Точно. Вот: «Жил-был на Западе[3] некий старик. Жилет цвета сливы носить он привык».

— А, — Кадогэн остановился, почувствовав, что он выпил лишнее. — А что насчет Райда?

— «У одной юной леди из Райда, блондинки, всегда на месте шнурки в ботинках». Она покупала башмаки на деревянной подошве и маленьких пятнистых собачек, и часто гуляла по Райду. Ну, шнурки в ботинках обычно бывают на месте. Вряд ли речь может идти о деревянных подошвах. Итак, остаются пятнистые собачки.

— А Берлин?

— «Жил-был очень худой старик из Берлина…» — Фэн впервые заколебался. — Все это звучит несколько дико, а?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да, собственно, ничего, — ответил Фэн и задумался. — Какая-то несвязная цепочка: мисс Снейс — комические стихи — Россетер — объявление — наследство Шермана. Но, признаюсь, мне пришло в голову, что Шерман и «другие», о которых он говорил, могут оказаться наследниками в случае, если мисс Тарди не заявит о своих правах.

— Но ведь не они наследники, а Россетер.

— Это так, но… — Фэн достал сигарету из золотого портсигара, — существуют такие вещи, как тайная доверенность. Ты оставляешь деньги одному лицу и приказываешь выплатить их другому лицу с определенными условиями. В таком случае никто не может узнать, кому в действительности завещаны деньги.

— Но чего ради надо было мисс Снейс заниматься такой чепухой?

Фэн закурил сигарету, попробовав пускать кольца.

— Уверяю тебя, Россетер мог бы нам рассказать, но не расскажет. Мерзавец, — добавил он.

— И Шерман не скажет, — мрачно подтвердил Кадогэн, — я пытался разговорить его.

— О, я был убежден, что он не проговорится.

— Кстати, зачем ты подсунул ему этого студента?

— Главным образом для того, чтобы держать его под наблюдением, пока я поговорю с тобой.

— Понятно. Что ж, нам осталось только найти, во-первых, человека в жилете сливового цвета; во-вторых девушку с пятнистой собакой; в-третьих, худого человека и, в-четвертых… Между прочим, что там насчет Лидса?

— «Жил некогда в Лидсе русый человек, он множество бусин носил в голове…»

— Дорогой Джервас, все это слишком нереально и безнадежно.

Но Фэн покачал головой.

— Не совсем, — сказал он. — Если мы сможем отыскать красивую продавщицу с лазурными глазами и с пятнистой собакой… Начнем поиски сейчас же.

— Начнем! Сейчас же!

ЭПИЗОД С КОСВЕННЫМИ СВИДЕТЕЛЯМИ

Вспоминая эту историю впоследствии и подробно рассказывая ее в лицах откровенно недоверчивым слушателям, Кадогэн пришел к убеждению, что это была самая необыкновенная и невероятная часть всего дела.

Правда, его ощущение действительности было несколько ослаблено воздействием пива, но даже тогда он понимал, что поэт и профессор, рыщущие по магазинам города в поисках голубоглазой красавицы с пятнистой собакой в надежде, что, найдя ее, они смогут пролить свет на исчезновение игрушечной лавки с Ифли-роуд, вряд ли могут долго оставаться на свободе в уважающем себя обществе.

Однако Джервас Фэн не испытывал подобных приступов малодушия. Он был уверен, что Хоскинс не выпустит Шермана из рук до конца своей «вахты». Он был уверен, что объявление Россетера имело какое-то отношение к смерти мисс Тарди, и что он правильно это понял. Он был также уверен, что голубоглазая красотка, из магазина с пятнистой собакой не сможет ускользнуть от их внимания в таком небольшом городе, как Оксфорд (насчет этого Кадогэн придерживался иного мнения), и вообще вел себя так, как будто у него не было в мире другого дела, кроме поисков этой девицы.

Его план заключался в том, что каждый из них должен был пройти по одной из сторон Джордж-стрит, заходя во все магазины по пути, выискивая красивых голубоглазых дев. И если таковые будут найдены, разузнать по возможности насчет их любимых животных.

Стоя на тротуаре и слушая многоголосый бой часов, отзванивающих четверть первого, Кадогэн с прискорбием согласился с планом; во всяком случае, подумал он, меня почти наверняка арестуют прежде, чем я дойду хотя бы до середины улицы.

— Райд — единственная юная леди в этих пяти стишках, — заметил Фэн, удрученно поглядывая на длинную Джордж-стрит, — так что это вполне может быть девушка, о которой говорил Шерман. Мы с тобой встретимся в конце улицы и посмотрим, кому что удалось разузнать.

Они двинулись вперед. Первым магазином на пути Кадогэна была табачная лавка, которой заправляла толстая крашеная особа неопределенного возраста. Кадогэну пришло в голову, что и без того трудное дело сильно осложнялось некоторыми обстоятельствами: во-первых, он не был уверен в том, какие именно дамы, с точки зрения Шермана, являются образцом женской миловидности. Во-вторых, ему трудно было определить точно цвет глаз другого человека, не вглядываясь в них с очень близкого расстояния.

Прикинувшись близоруким, он поближе придвинул лицо к крашеной блондинке. Она поспешно отодвинулась и жеманно улыбнулась. Глаза у нее, — подумал он, — не то голубые, не то зеленые.

— Чем могу служить, сэр? — спросила она.

— У вас есть пятнистая собачка?

К его удивлению и недовольству, она взвизгнула и позвала:

— Мистер Ригс, мистер Ригс!

Из задней двери появился взволнованный прыщавый юнец с напомаженными волосами и в помятом костюме.

— В чем дело, мисс Блаунт? Что случилось?

Мисс Блаунт указала дрожащим пальцем на Кадогэна и сказала, замирая:

— Он спросил, нет ли у меня пятнистой собаки.

— Как вы могли, сэр?..

— А что такого я спросил?

— Но, сэр… Не считаете ли вы, что это немного… возможно… так сказать… это… это…

— Если состав словаря непристойностей не разросся со времени моей юности, то нет, — сказал Кадогэн и вышел на улицу.

Заходы в следующие магазины также не увенчались успехом. В них или не было красивых девушек с голубыми глазами, а если и были, у них не было пятнистых собак. Его вопросы встречали то со злостью, то с насмешкой, то с удивлением, то с холодной вежливостью.

Время от времени он видел Фэна на противоположной стороне улицы, делал ему отрицательные жесты рукой и нырял в следующую дверь. Постепенно он впадал в уныние и начал делать покупки в магазинах — тюбик зубной пасты, шнурки для ботинок, собачий ошейник.

Когда Кадогэн, наконец, встретился с Фэном на перекрестке Джордж-стрит и Корнмаркет, он был похож на новогоднюю елку.

— Объясни, ради бога, для чего тебе все это барахло? — спросил Фэн и, не дожидаясь ответа, заметил: — Да, скажу я тебе, ничего себе работенка! Одна особа, кажется, решила, что я хочу на ней жениться!

Кадогэн со страдальческим видом переложил корзинку для бумаг — наиболее крупную из его покупок — из одной руки в другую. Он не отвечал. Его внимание было занято. Кадогэн был твердо уверен, что за ними следят. Два субъекта мощного телосложения в темных костюмах все время следовали за ними, пока они заходили в лавки, а теперь эти двое стояли неподалеку на противоположном углу. Эти двое были как будто всецело поглощены длительным и непростым процессом закуривания папиросы. Они не были полицейскими, но наверняка имели отношение к смерти Эмили Тарди. Но в тот момент, когда Кадогэн хотел указать на них Фэну, тот внезапно схватил его за руку.

— Смотри! — воскликнул он.

Кадогэн повернул голову. Из переулка, пролегающего позади магазинов, на Корнмаркет вышла девушка. Ей было года двадцать два. Высокая, с прекрасным гибким телом, золотистыми волосами, большими голубыми глазами и четко обрисованным подбородком. Когда она повернулась, чтобы позвать кого-то из переулка, ее ярко-красные губки сложились в лукавую улыбку. На ней была блузка с галстуком, темно-коричневый костюм и полуботинки. В ее походке чувствовалась прирожденная грация и великолепное здоровье. Рядом с ней выступал далматинский дог.

— Я бы не сказал, что он маленький, — произнес Фэн, глядя на приближающихся девушку и далматинца.

— Но он мог подрасти, — возразил Кадогэн.

Чувство облегчения от того, что им больше не нужно обходить магазины, побороло необходимость соблюдать осторожность, и Кадогэн неблагоразумно повысил голос.

— Это, должно быть, ТА девушка!

Девушка остановилась и посмотрела в их сторону. Постепенно улыбка увяла на ее алых губах. В прекрасных голубых глазах промелькнул страх, и блондинка мгновенно изменив свой маршрут, пересекла дорогу и, поминутно оглядываясь, почти побежала по Брод-стрит.

После некоторого замешательства Фэн схватил Кадогэна за рукав и потащил его через дорогу. Он не обратил даже внимание на то, что в это время дали красный свет, и автомобили угрожающе взревели включенными двигателями. Фэн и Кадогэн рванулись на противоположную сторону улицы, словно Орест и Пилад, преследуемые фуриями.

Краем глаза Кадогэн увидел, что типы в темных костюмах двинулись за ними. На миг они потеряли девушку из вида, но вскоре вновь увидели ее. Она торопливо пробиралась сквозь толпу на тротуаре. Фэн и Кадогэн бросились за ней.

Брод-стрит[4] заслуженно носила это имя, кроме того, она короткая и прямая. Посреди улицы находится стоянка такси, а в конце видны Хартфордский колледж, книжный магазин мистера Блэкуэлла, Шелдонский концертный зал (окаймленный по фасаду каменными головами римских императоров, суровых и зловещих, как тотемы древнего индейского племени) и библиотека Бодли.

Полуденное солнце, теплое и ласковое, выбивало золотисто-голубые искры из пепельно-серых каменных стен. Студентки по-прежнему неутомимо крутили педали велосипедов, спеша на последние утренние занятия. Фэн и Кадогэн бежали по Брод-стрит и Кадогэн пронзительным голосом кричал: «Эй!»

Когда они стали приближаться, девушка уже почти бежала. Собака скакала рядом. Кадогэн и Фэн были все ближе и ближе, и они обязательно догнали бы ее через минуту или того меньше, если бы путь им не преградила внушительная фигура полицейского.

— В чем дело? — изрекла фигура. — Давайте не будем нарушать!

Кадогэн перепугался, но тут же сообразил, что полисмен не узнал его, а просто задержал их за эту погоню сатиров за нимфой.

— Девушка, — кипя от злости, указывал Фэн пальцем, — вон та девушка!..

Полисмен почесал нос.

— Что же, — сказал он, — мы в органах правопорядка все за любовь, но справедливость прежде всего. Надо по одному, и никаких массовых забегов. Пойдите-ка лучше перекусите, — добавил он добродушно.

Очевидно, он заподозрил у них какую-то новую извращенную форму сатириаза.

— О, господи! — воскликнул Фэн с отвращением. — Пошли, Ричард! Теперь уже нет смысла пытаться догнать ее.

Под ласковым взглядом блюстителя закона они перешли дорогу и, соблюдая достоинство, вошли в готический портал Балиол-колледжа. Очутившись внутри, они промчались через его владения на территорию колледжа Святой Троицы, находящегося рядом.

Поспешная разведка через витые чугунные ворота показала, что полисмен, успокоенный их мнимой покорностью, удалялся от них в направлении Корнмаркет, а девушка стояла в нерешительности около Шелдонского театра. Подозрительная парочка в темных костюмах околачивалась напротив, у витрины портняжной лавки. Кадогэн показал на них Фэну и высказал свои подозрения.

— Хм, — сказал Фэн задумчиво. — Я считаю, что неплохо было бы удрать от них, если удастся. С другой стороны, мы не можем рисковать потерять девушку. Давай попытаемся ее догнать и будем надеяться на лучшее. Очевидно тот, кто стукнул тебя по башке вчера, решил приглядеть за тобой, но, по-видимому, они не собираются предпринимать ничего, кроме слежки.

Фэн явно получал удовольствие от всего происходящего.

— Ладно, пошли.

Как только они вышли на Брод-стрит, девушка увидела их и, после минутного замешательства, повернулась и вошла в театр, оставив собаку на улице. Пес уселся и стал терпеливо ждать.

Фэн и Кадогэн ускорили шаг. Парочка в темных костюмах, чье знакомство с топографией Оксфорда было явно поверхностным, заметила их не сразу и пустилась за ними вслед, когда они уже были у входа в театр.

Это здание, построенное по проекту сэра Кристофера Рена, состоит из высокого круглого зала с галереями, органом и разрисованным потолком. В нем дают концерты, проводят конференции и выдают университетские дипломы. В нем репетируют большие хоры и оркестры. Как раз такая репетиция Общества имени Генделя и шла в тот момент под темпераментным руководством доктора Артэмуса Рэйнса.

Когда Фэн и Кадогэн поднялись по каменным ступенькам и подошли к дверям, могучий взрыв фатализма Хельдерлина в интерпретации Брамса и в переводе преподобного Д. Траубека потряс их слух.

«Слепыми, — гремел хор, — слепыми мы умираем!» Оркестр сопровождал их пение раскатистыми арпеджио и резкими вскриками медных инструментов.

Фэн и Кадогэн осторожно заглянули туда. Оркестр сидел внизу в зале. Вокруг, расположившись рядами, стоял хор в триста или больше человек с нотами в руках, неуверенно поглядывая то в ноты, то на исступленную жестикуляцию доктора Рейнса, открывая и закрывая рты в единодушной пантомиме.

«Но человек не должен медлить, — распевали они, — ибо нигде не найдет он покоя».

Среди альтов, угрюмо гудящих, словно теплоходы в Ла-Манше в тумане, Кадогэн заметил девушку, которую они искали. Он пнул Фэна, тот кивнул, и они вошли в зал. Вернее попытались войти. К несчастью, в этот критический момент путь им преградила скромная, но решительная студентка в очках. Она немного косила.

— Ваши членские билеты, пожалуйста, — прошептала она.

— Мы пришли только послушать. — нетерпеливо сказал Фэн.

— Ш-ш-ш, — девушка приложила палец к губам. Могучий рев хора нарастал. — Никому не разрешается входить, профессор Фэн, за исключением хористов и оркестрантов.

— О, неужели, — сказал Фэн. — Это, — он указал на Кадогэна, — доктор Пайль Хиндемит, знаменитый немецкий композитор!

— Рат поснакомиться с фами, — прошептал Кадогэн с иностранным акцентом. Потом он повторил то же по-немецки.

— Бросьте, герр Хиндемит, — вставил Фэн, — я уверен, что мистер Рэйнс будет в восторге, увидев вас.

И не ожидая дальнейших протестов, они вошли в зал.

Девушка с золотистыми волосами и голубыми глазами находилась в самой гуще альтов, и к ней невозможно было пробиться иначе, как через басы, которые стояли рядом, позади оркестра. Они стали прокладывать себе дорогу между инструментами, сопровождаемые яростными взглядами доктора Артэмуса Рэйнса.

Второй трубач, рыжеватый человечек, от негодования сбился с такта. Брамс громыхал и трубил им в уши.

«Слепо, — ревел он, — слепо от одного страшного часа к другому».

Они неверно выбрали путь и сшибли по дороге подставку для тарелок ударника, который взмок от усилий, считая такты, и пропустил следующее вступление. Добравшись, наконец, до басов, Кадогэн и Фэн столкнулись с новыми трудностями. Шелдонский зал не особенно велик, и хористы были стиснуты, словно заключенные «Черной Ямы»[5] в Калькутте.

Когда Кадогэн с Фэном, обливаясь потом и создавая по мере продвижения местные очаги суматохи, все же просочились в строй басов (Кадогэн по дороге сеял шнурки для ботинок, зубную пасту, корзинку для бумаг и собачий ошейник), они намертво застряли, и даже просека, которую они проложили, безвозвратно сомкнулась. Все смотрели на них. Какой-то старик, поющий в хоре Общества имени Генделя уже полвека, сунул им в руки ноты Брамса. Идея была не слишком удачной, так как Фэну, не видевшему возможности двинуться дальше в ближайшее время и вполне удовлетворенному тем, что с места, где он находился, можно было наблюдать за девушкой, пришла в голову мысль присоединиться к поющим. Его хотя и громкий голос отнюдь не был мелодичным. К тому же он фальшивил.

«Мы не сто-о-о-им, — врезался он внезапно в хор, — мы блужда-а-а-ем!»

Многие басы, стоявшие впереди него, дернулись и оглянулись, как будто кто-то огрел их по спине.

«Обремененные горем, — продолжал беззаботно вопить Фэн, — обре-е-е-мененные го-о-о-рем смертные-е-е»…

Для доктора Рэйнса это было слишком. Он громко застучал палочкой по пюпитру, хор и оркестр впали в молчание. Слышен был только невнятный ропот, все уставились на пришельцев.

— Профессор Фэн, — сказал доктор Рэйнс с болезненной сдержанностью. Все замолкли. — Вы, по-моему, не поете в этом хоре? В таком случае, не будете ли вы столь добры оказать мне услугу и покинуть это помещение?

Однако Фэна нелегко было смутить даже в присутствии четырехсот враждебно настроенных любителей музыки.

— Я считаю это нетерпимостью, Рэйнс, — отразил он удар через ряды разинувших рты хористов, — нетерпимостью и невежливостью. Из-за того только, что я сделал ничтожную ошибку в исключительно трудном пассаже…

Паучья фигурка доктора Рэйнса перегнулась через пюпитр.

— Профессор Фэн… — начал он бархатным голосом.

Но закончить ему не удалось. Голубоглазка, воспользовавшись тем, что все внимание внезапно сосредоточилось на Фэне, проскользнула между рядами альтов и теперь быстро шла к двери. Раздраженный новой помехой, доктор Рэйнс повернулся в ее сторону. Фэн и Кадогэн рванулись с места, энергично проталкиваясь между басами и оркестрантами и не останавливаясь для извинений.

Но все же этот процесс задержал их, и девушка исчезла из зала но крайней мере за полминуты до того, как они выбрались на свободу. Доктор Рэйнс наблюдал за происходящим с сардоническим интересом.

— Теперь, когда факультет английского языка и литературы покинул зал, — услышал Кадогэн, выходя из зала, — вернемся к цифре девять.

Репетиция продолжалась.

Было уже около часа дня, когда они вышли на залитую солнцем Брод-стрит. Она была почти пуста. В первый момент Кадогэн никого не увидел, потом он заметил далматинца, бежавшего рысцой в ту сторону, откуда они пришли, и девушку в нескольких шагах впереди. На противоположном тротуаре двое в темных костюмах изучали витрину магазина Блэкуэлла.

— Сцилла и Харибда, — указав на них, сказал Фэн с некоторым удовольствием. — Все еще охотятся за нами. Но у нас сейчас нет времени на них. У этой девицы есть что-то на совести, если она удирает от двух незнакомцев на оживленной улице среди бела дня.

— А, может быть, она узнала меня, — сказал Кадогэн, — может, это она стукнула меня по голове?

— Надо припереть к стенке эту деву, — сказал Фэн.

— О?

— О, нет, ничего.

Погоня продолжалась, но с большей осторожностью на этот раз. Фэн и Кадогэн преследовали девушку, Сцилла и Харибда преследовали Фэна и Кадогэна.

Они повернули направо на обсаженную деревьями Сент-Джилс-стрит, миновали Бомонт-стрит, ворота колледжа Святого Иоанна. И тут, к изумлению Кадогэна, девушка вошла в колледж Святого Кристофера.

В колледже Святого Кристофера сохранилась давнишняя и крайне неудобная традиция. Ланч бывает там в половине второго, а ежедневное богослужение начинается в час дня. Когда Фэн и Кадогэн прибыли, служба только что началась. Привратник Парсонс, помимо сообщения, что полиция опять приходила и ушла, сказал, что девушка вошла в часовню за несколько минут до их прихода, и указал на сидящую у входа собаку.

Кадогэн и Фэн вошли в часовню. Эта часть колледжа была прекрасно реставрирована в конце прошлого века. Жуки-древоточцы были уничтожены. Однако в то же время часовне намеренно не стали придавать слишком новый вид, который был бы здесь неуместным. Необычным в часовне было отдельное место для женщин, известное среди обитателей колледжа под названием «Ведьмина кухня», с отдельным входом.

В это утро президент колледжа, сидя на своей персональной скамье, изолированной, как опасная бацилла, чувствовал себя расстроенным. Во-первых, рискованные утренние маневры Фэна на «Лили Кристин-III» потрясли его больше, чем он хотел бы признаться; во-вторых, в «Санди таймс» отказались печатать поэму, которую он написал и предложил им; в-третьих, с детства привыкнув есть ланч в час дня, он никак не мог, со времени его назначения президентом, смириться с тем, что ланч перенесен на половину второго. Когда в час начиналось богослужение, его желудок неизменно начинал требовать пищи, и в середине службы его гастрономические страдания достигали апогея. В остальное же время он сидел, погруженный в болезненную тоску, чрезвычайно пагубную для его набожности.

В результате всего этого он нахмурился при виде голубоглазой девушки, вошедшей в «Ведьмину кухню» во время второго псалма; он помрачнел еще больше, когда несколькими минутами позже, громко перешептываясь друг с другом, появились Кадогэн и Фэн; и уж совсем рассердился, когда после короткого интервала за ними последовали двое мужчин в темных костюмах, чье знание литургии было явно минимальным.

Чтобы быть поближе к девушке, Фэн и Кадогэн пробрались на скамью около хора, Сцилла и Харибда уселись неподалеку.

Служба шла с непринужденной грацией.

Разочаровавшись в хоровом пении, Фэн принялся разглядывать молящихся. Кадогэн, позабыв обо всех невероятных событиях, в которые он впутался, присоединился к президенту в его страданиях о пище (по неудачному стечению обстоятельств глава из Библии, которую читали сегодня, была в основном посвящена продуктам, которыми Иегова снабжал древних иудеев в пустыне).

Девушка скромно молилась. Сцилла и Харибда вставали и садились невпопад. Только с «Отче наш» они, казалось, попали в точку, так как эта молитва была немного им знакома, но они, очевидно, не знали, что она сокращена, и поэтому громко провозгласили «ибо твое есть царствие небесное», когда все остальные сказали «Аминь».

В конце службы возникла серьезная проблема. Выход из часовни подчинялся строгим правилам, за соблюдением которых строго следили специальные дежурные из студентов. Женщины, и без того уже отделенные подобно азиатскому гарему, выходили через особую дверь. Хор и священник удалялись в ризницу, остальные же выходили затем через западные двери в порядке их рангов, начиная с президента и членов Совета. Дело еще больше замедлялось привычкой многих преклонять колена перед уходом. Тем, кто не знал всех этих тонкостей, лучше было посидеть на своей скамье, делая вид, что слушаешь орган, пока все не выйдут.

А неприятность заключалась в следующем: в то время, как девушка могла уйти немедленно и без задержки, ни Сцилла, ни Харибда, которые находились довольно далеко от двери, ни тем более Кадогэн и Фэн, сидевшие еще дальше, не могли рассчитывать выбраться из часовни раньше, чем через три минуты. Поскольку Фэн не сидел сейчас вместе с другими профессорами, он не мог протолкаться и присоединиться к ним. Очевидно, девушка это учла. Если бы она ушла во время службы, они могли бы разыграть недомогание и последовать за ней. Но когда служба кончилась, не иначе, как только апоплексический удар мог дать им возможность уйти из часовни, нарушив строго установленный порядок. Девушка же вышла немедленно после молитвы, как только органист грянул так называемую токкату Дориана, и Фэн и Кадогэн осознали всю сложность ситуации.

Три минуты давали ей возможность скрыться в обширных владениях колледжа, и они могли потерять ее навсегда — дежурные, мускулистые и угрюмые студенты, не допускали ни малейшего проявления беспорядка. Оставалась только одна возможность, и после короткой инструкции Фэна они ею воспользовались. Пристроившись в хвост хору, они вместе с облаченным в пурпур капелланом проследовали из часовни. Скосив глаза, Кадогэн увидел, как дежурный задержал Сциллу и Харибду, вскочивших с места. Другой дежурный, захваченный врасплох таким наглым способом ухода, растерялся, а когда спохватился, было уже поздно. Упершись взглядом в костлявую шею и одетую в стихарь спину идущего впереди баса, Кадогэн продолжал торжественно и неторопливо шаркать к ризнице. Там они с Фэном поспешно протолкались сквозь толпу хихикающих мальчиков-певчих и выскочили через дверь, которая вела в северный двор. Капеллан сердито сверкнул на них глазами.

— Спокойно, — сказал он мальчикам и объявил заключительную молитву. В конце молитвы ему пришла в голову идея. — «И ниспошли, Господи, молим Тебя, — понес он отсебятину, — на профессоров этого древнего и благородного университета долженствующее чувство уважения к Дому Твоему и к их собственному достоинству. Аминь».

Никаких следов девушки во дворе не было, Парсонс ее не видел, не заметили ее и два праздношатающихся студента, которых расспросил Фэн.

— Послушай, есть что-то такое, — сказал Кадогэн, — что адвокаты называют «косвенным свидетелем». Мне кажется, что эта девушка как раз подхо…

Фэн прервал его. Его худощавое лицо выражало недоумение, а волосы торчали больше, чем всегда.

— Она должна быть где-то в колледже, но я не представляю себе, как мы сможем обыскать каждую комнату в этом проклятом заведении… Пойдем на южный двор.

Им не везло. По двору с фонтаном рококо и колоннами в стиле короля Иакова I в одиночестве лениво слонялся молодой человек — обладатель прыщей, небрежно повязанного красного галстука и зеленых вельветовых брюк. Его смущенная, заискивающая речь тоже ничего не прояснила.

— Ну, кажется, мы ее потеряли, — произнес Кадогэн. — Как насчет ланча?

Он терпеть не мог пропускать время принятия пищи.

— Мы должны заглянуть в наиболее очевидное место, — ответил Фэн, игнорируя призыв Кадогэна. — А именно — в часовню. Пошли обратно.

— Хорошо бы сначала поесть.

— Она не могла, черт побери, уйти далеко. Идем и перестань стонать и причитать о жратве. Противно!

Они вернулись в часовню. Никого и ничего. В ризнице тоже. Из ризницы темный коридор без окон вел в холл, куда выходили комнаты двух профессоров колледжа. Выключатель там есть, но никто не знает, где именно, и поэтому свет никогда не горит. Со стороны Фэна и Кадогэна было неосторожностью входить в этот короткий темный колодец. Слишком поздно — лишь в тот момент, когда он почувствовал руку, обхватившую его сзади за талию, как стальные тиски, и услышал придушенное восклицание Фэна, — только тогда Кадогэн вспомнил о Сцилле и Харибде.

Их безобидное преследование внезапно переросло в опасную активность. К обоим ответвлениям сонной артерии, пролегающим под ушами Кадогэна, были крепко прижаты опытные пальцы. Он пытался крикнуть, но не мог. В те мгновения, которые пронеслись перед тем, как он потерял сознание, Кадогэн слышал слабый, до смешного слабый шум драки около себя. Вертя головой из стороны в сторону в тщетной попытке избавиться от жесткой хватки, Кадогэн почувствовал, что колени его подгибаются и перед глазами плывут яркие пятна…

Больше он ничего не помнил.

ЭПИЗОД С НАЧИТАННЫМ ВОДИТЕЛЕМ

— «Фэн вмешивается…» — произнес Фэн. — «Возвращение Фэна», «Фэн бросает вызов смерти, или история Джерваса Фэна».

Кадогэн застонал и приоткрыл веки. К его изумлению темнота перед глазами не исчезла, лишь узор из зеленых и красных звезд померк, сменившись орнаментом из оранжевых теннисных мячей. Фэн по-прежнему оставался покрытым мраком. Кадогэн закрыл глаза. Мячики исчезли, а звезды появились вновь.

Он опять застонал. Рядом бубнил голос Фэна. Кадогэн постепенно начал ощущать свое бренное тело. Он попытался двигать отдельными членами, но не достиг в этом больших успехов, так как его руки и ноги были связаны. Тогда он потряс головой и почувствовал, что ему значительно легче. Кроме того, оказывается, он не ослеп, как подозревал, — слева наверху виднелась узкая полоска света.

— «Смерть крадется по университету». «Шаги убийцы». «Кровь на священных ступенях». «Фэн наносит ответный удар»…

— О чем это ты? — спросил Кадогэн слабым булькающим голосом.

— А, дорогой друг, как ты себя чувствуешь? Я придумываю заголовки для Криспина.

— Где мы?

— Думаю, что мы в шкафу в конце коридора, где на нас напали. Я, идиот, не принял мер предосторожности. Ты связан?

— Да.

— Я тоже. Но они должны были спешить, так что. наверное, будет не слишком трудно распутаться.

— Валяй, факир, покажи пример!

— Ладно, — обиженно сказал Фэн. — Придумай-ка, как выбраться отсюда.

— Шуми! Кричи!

— Я уже шумел на все лады. Беда в том, что здесь очень редко ходят, особенно во время ланча. Тут рядом комнаты Уилкса и Берроуза. но Уилкс глухой, а Берроуз вечно болтается в Лондоне. Мы просто должны ждать, пока кто-нибудь не пройдет мимо. Эта часть колледжа слишком изолирована, чтобы нас могли услышать.

— Я считаю, мы все же должны попытаться.

— Какой ты надоедливый… Ну, и что мы должны делать?

— Надо кричать «Помогите!» и стучать ногами в дверь.

Они стучали и кричали довольно долго, но безрезультатно.

— Пожалуй, стоит помолчать и не тратить зря силы, — наконец сказал Кадогэн. — Как ты думаешь, который теперь час?

— Без десяти или без пяти два, не больше. Я не отключался полностью ни на минуту и, может быть, не совсем четко, но осознавал все происходившее. Я окончательно пришел в себя, как только они засунули нас сюда.

— Что-то колет меня в зад.

— Понимаешь, это очень интересно, — в голосе Фэна зазвучали менторские нотки, — все указывает на то, что, если бы мы поймали девушку, она могла бы рассказать нам нечто очень важное, а Сцилла и Харибда, очевидно, должны были во что бы то ни стало помешать нам услышать это. И у меня есть еще нехорошее предчувствие, что они в данный момент заняты тем, чтобы заставить ее замолчать… — голос его умолк.

После небольшой паузы он продолжал:

— Это или Россетер, или тот поганец, который стукнул тебя по голове и натравил их на нас. Я лично поставил бы на последнего.

— Шерман?

— Нет, он не выходил из бара после того, как мы встретились с ним. Если бы он узнал тебя, он не говорил бы так откровенно. Шерман отпадает.

Последовало долгое унылое молчание. Неестественное скрюченное положение начало сказываться — все тело как будто кололи тысячи булавок. У Кадогэна болела голова, пересохло во рту и ему ужасно хотелось закурить.

— Давай играть в «Нечитабельные книги», — предложил он.

— Давай. «Улисс».

— Да. Рабле.

— Да. Тристам Шенди.

— Да. Гомер.

— Да. Вальтер Скотт.

— Нет. Я люблю его.

— О, боже! Тогда Радклиф.

— Да. Тит Ли…

— Tсс… помолчи, мне кажется, кто-то идет…

Действительно слышались шаги, легкие и неровные. Кто-то шел по каменным плитам коридора.

— Ну, теперь давай орать вместе, — торопливо сказал Фэн, — раз, два… три!

Они издали устрашающий, оглушительный вопль.

«Подобно ветру, — механически процитировал Фэн, — который завывает всю ночь на пустыре, куда никто не ходит…»

Шага замедлились, затем кто-то подошел ближе и остановился. В замке повернулся ключ, дверца шкафа открылась и хлынувший яркий дневной свет заставил находившихся в нем зажмуриться. Маленький, облаченный в мантию профессор, очень старый и глухой, заглянул в шкаф.

— Крыса, — проскрипел он. — Крыса за шпалерами. — Он сделал движение, как бы пронзая их мечом, и это взбесило Фэна.

— Уилкс, — рявкнул он, — ради бога, не дурачьтесь и выпустите нас отсюда.

— Что это вы придумали? — спросил Уилкс.

— Развяжите нас, глупый старик! — заорал Фэн.

— Что за детские проказы, — невозмутимо продолжал Уилкс. — Хе-хе. Ладно. Надо же кому-то спасать вас от последствий ваших глупостей.

Он решительно атаковал своими дрожащими пальцами узел носового платка, стягивающего кисти рук Фэна.

— А все ваши детективные истории! Вот! Люди, играющие с огнем, непременно обжигаются! Хе-хе.

— Завел волынку, — проворчал Фэн, развязывая веревку на ногах и с трудом вылезая из шкафа. — Который час, Уилкс?

— Половина послепоцелуйного, — сказал Уилкс. — Пора опять целоваться.

Он освободил кисти Кадогэна. Часы на башне колледжа захрипели и пробили два. Кадогэн распутал ноги и выпрямился, чувствуя сильную слабость.

— Теперь слушайте, Уилкс, — сказал Фэн очень серьезно, — потому что это крайне важно…

— Ни слова не слышу.

— Я говорю, что это очень важно.

— Что важно?

— Я еще не сказал вам.

— Я знаю, что не сказали, потому и спрашиваю. Хе-хе, — Уилкс потер руки от удовольствия и выкинул замысловатое коленце. — Но вы не воображайте, что я не знаю. Это насчет той девушки, за которой вы охотились. Я вас видел!

— Да, да! Вы ее видели?

— Прямо Казанова! Хе-хе. Я видел ее, когда шел сюда.

— Ну?

— Ее утащили привидения.

— Нет, серьезно, Уилкс. Это очень важно и срочно…

— Хе-хе, — сказал Уилкс. — Срочно? Не верю ни одному вашему слову, но, так или иначе, она была во дворе, когда я шел сюда, и разговаривала с парочкой головорезов. Они, кажется, очень торопились увезти ее…

Ему не пришлось закончить своей речи, так как Фэн и Кадогэн исчезли. Они промчались по гулкому, выложенному каменными плитами коридору под готическими арками и выскочили во двор, где находился попорченный временем бюст основателя колледжа, и Кадогэн, отдуваясь, позавидовал неожиданным легкоатлетическим способностям Фэна. Студенты, позавтракав, расходились но своим комнатам, но никого постороннего видно не было.

Они совершили мощный рывок и оказались у ворот. На другой стороне улицы они увидели, как девушка, собака и два молодчика в темных костюмах усаживались в большой закрытый «хамбер». Фэн и Кадогэн выскочили на дорогу, крича и размахивая руками, но это только ускорило события. Дверцы поспешно захлопнулись, мотор взревел и громадина двинулась вверх по Банбери-роуд.

— «Лили Кристин»! — воскликнул Фэн голосом заклинателя, вызывающего джинна. — Где «Лили Кристин»? — повторил он более настойчиво, не видя поблизости своей машины.

— Ты ее оставил около «Жезла и Скипетра», — напомнил ему Кадогэн.

— О, мои лапки! — огорченно воскликнул Фэн.

Он оглядел улицу в обоих направлениях. Если бы там стояла чья-нибудь машина, он, несомненно, украл бы ее, но, увы, машины не было. Единственным транспортом, едущим в направлении Банбери-роуд, был огромный четырехтонный грузовик. Фэн все же помахал ему и, к удивлению, тот остановился.

— Привет, — сказал водитель Кадогэну. — Вы тот псих, которого я вчера подвозил. — И он рассмеялся сочным добродушным смехом.

— Привет, — сказал Кадогэн. — Нам надо догнать тот черный «хамбер», смотри, вон, его еще видно!

Водитель взглянул.

— Господи, боже мой! — сказал он. — Вы, что же думаете, что моя машина — ураган «Флора»? Нет, конечно, кое-что она может, — добавил он скромно, — если вы не возражаете порастрясти свои косточки.

Кадогэн с отчаянием оглядел улицу, но ничего более подходящего не увидел. Вдруг он заметил, что Фэн занят перебранкой со старым Уилксом, который только что приплелся за ними:

— Нет, нет, Уилкс, — возражал он, — вы будете ужасно мешать нам. Идите к себе. Кыш-ш! — Он похлопал в ладоши, прогоняя его. — Ради бога, поехали, — сказал он, — или вообще незачем будет ехать.

Все еще пререкаясь, они взгромоздились в кабину, и грузовик тронулся. Он действительно шел недурно. Правда, езда в этой калымаге имела такое же воздействие на сидящих в ней, как массаж между двумя жерновами.

— Это потому, что у нее кузов пустой, — объяснил водитель. В это время стрелка спидометра переползла за отметку сорок миль.

Грузовик налетел на выбоину, и все сидящие в нем буквально подлетели в воздух.

— Эта проклятая черная машина скрылась! — выругался водитель. — Мы ее ни за что не догоним.

Фэн был склонен согласиться с ним.

Они чувствовали себя как сардины в банке. Фэн был вынужден держать Уилкса у себя на коленях, и подобное «удобство» не доставляло ему большого удовольствия. Его раздражение отнюдь не смягчилось детской радостью Уилкса, который упивался приключением. Кадогэн опять начал мечтать о ланче. Водитель же был безмятежен, очевидно, рассматривая все происходящее в кабине своего грузовика как вполне повседневное явление. Они представляли собой весьма странное зрелище.

— Не понимаю, зачем вы поехали, Уилкс? — злобно ворчал Фэн. — Вы только всем мешаете.

— Тихо, — сердито буркнул Уилкс.

Мимо мелькнули дома на Банбери-роуд. Сейчас они выбрались на более свободную от машин часть дороги, и грузовик делал пятьдесят миль, не обращая внимания на знаки ограничения скорости.

— Сколько, по-твоему, шансов, что этот дьявольский «хамбер» не свернул на какую-нибудь боковую улицу? — спросил Фэн.

— Один из ста, полагаю, — отозвался Кадогэн.

— Но поездка тем не менее была приятной.

— Что? — спросил Уилкс.

— Я говорю, приятная поездка!

— Рад за вас, — обиженно сказал Уилкс.

Они подъезжали к перекрестку, на котором стоял дежурный по противовоздушной обороне, и грузовик замедлил ход.

— Слушай, друг, — окликнул его водитель, — ты не видал здесь черный «хамбер»?

— Тебя сгребут копы, — ответил дежурный, — за этакую скорость. Разобьешь свою телегу.

— Не обращай внимания, петушок, — сказал водитель. — Лучше скажи насчет этого «хамбера». Ты его видел?

— Пару минут назад, — неохотно ответил дежурный. — Ездишь, как псих. Он свернул налево.

Водитель победоносно вывернул руль круто влево, и они помчались в указанном направлении.

Вскоре дома остались позади, и теперь они встречали лишь редкие коттеджи и фермы. По обе стороны простирались плоские поля, к северу на горизонте виднелась гряда холмов. Несколько раз они проезжали по узким горбатым мостикам, перекинутым через маленькие извилистые речки, окаймленные ивами и ольхой. Живые изгороди цвели какими-то белыми пышными цветами, кусты были черными от спелой ежевики. Ласковое солнце бабьего лета сияло над ними в безоблачном фарфорово-синем небе.

— Индустриальная цивилизация, — неожиданно сказал водитель, — проклятие нашего века. Мы потеряли контакт с природой. Мы все бледные как покойники! — Он сурово посмотрел на румяное лицо Фэна. — Мы все потеряли, — он угрожающе помолчал, — ощущение собственного тела.

— Я нет, — язвительно сказал Фэн, встряхивая Уилкса, сидящего на его коленях.

Кадогэна осенила мысль.

— Все еще читаете Лоуренса?

— Ага, угадал. — Он пошарил около себя и вытащил потрепанный томик «Сыновей и любовниц» для всеобщего обозрения, а затем опять убрал его. — Мы не чувствуем власть пола, великую первобытную силу, темный таинственный источник жизни. Не могу сказать, — добавил он доверительно, — чтобы я лично чувствовал эту потерю, когда, прошу прощения, лежу в постели со своей старухой. Но все же индустриальная цивилизация и меня сцапала своими когтями.

— О, это совсем незаметно!

Водитель предупредительно поднял руку.

— Но это факт. Я бездушная машина, вот кто я, всего лишь бездушная машина. — Он замолчал. — Э, а чего теперь-то делать?

Они добрались до развилки. Слева, довольно далеко от дорога, стоял коттедж, но нигде не было видно ни души, и не у кого было спросить о черном «хамбере». Положение становилось безнадежным.

— Поехали налево, — предложил Кадогэн, — хотел бы я…

Но что именно он хотел бы, они так и не узнали, потому что в этот момент из коттеджа, мимо которого они проезжали, раздался выстрел.

— Стой! — закричал Кадогэн. — Стой! Во имя Лоуренса!

Водитель резко затормозил, и они стукнулись лбами о ветровое стекло. Уилкс обвил руками шею Фэна.

— Прилип, — заворчал Фэн, — как банный лист…

Но он тоже не договорил. Кто-то продирался сквозь живую изгородь. Потом на дороге показался далматинский дог. На боку у него растекалось красное пятно. Он сделал по направлению к ним несколько неуверенных шагов, коротко гавкнул, завизжал, упал на бок и издох.

Виола Карстерс была зла на судьбу. Больше того, она ее ненавидела оттого, что до сих пор судьба была не слишком ласкова к ней. О, конечно, не в материальном отношении. Хотя они с матерью были очень ограничены в средствах с тех пор, как умер ее отец. Но они все же сводили концы с концами, жили скромно, но уютно, и прекрасно уживались вместе. Не было в ее жизни ни бурных развлечений, ни безмятежных дней. Вряд ли работу у Леннокса, торговца мануфактурой и галантереей, можно было назвать облагораживающей или созидательной. Но, если не считать этих недостатков, жизнь обращалась с ней мягко. Виола Карстерс легко шагала по жизни, не пугаясь мелких сомнений и тревог.

У нее полностью отсутствовало жеманство и был искренний интерес к окружающему миру и людям. Она в избытке обладала той естественной могучей жизнеспособностью, о которой (хотя она этого и не знала) водитель грузовика в данный момент читал лекцию двум профессорам и известному английскому поэту.

— Ты благородная девушка, — сказал ей однажды пожилой жуир.

— Ах-ха, какое оскорбление! — ответила Виола, решительно отводя его руки от того места, куда они подбирались.

Но в этом состояла правда: у нее был гордый характер, а внешность такого высокого класса и породы, которая редко встречается даже в самом высшем слое общества, что, как это ни странно, чаще всего обнаруживается в так называемом «низшем классе».

Итак, жизнь для нее была достаточно приятна. До вчерашнего дня.

Она оглядела маленькую гостиную коттеджа. Комната была неуютно, даже безобразно обставлена — полная противоположность ее собственной гостиной дома. Стулья, стол и сервант из дешевого дерева, выкрашенные в тусклый, унылый коричневый цвет; обивка и занавески тошнотворно зеленые и сильно потрепанные; картины на стенах указывали на безрадостную религиозность — Святой Себастьян, пронзенный стрелами, злополучный Иона, выбрасываемый за борт, и (наиболее удивительная) сладострастного вида Сусанна, резвившаяся на глазах у двух явно скучающих старцев.

Виола пожала плечами и только тут почувствовала, что вся дрожит. Она села, держа на коленях сумку, и попыталась овладеть собой, глядя сквозь грязные дымчатые стекла окон на запущенный сад. Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса двух мужчин, совещавшихся о чем-то. О, если бы она не была так одинока и беспомощна!

Ее мысли вернулись к событиям дня. Она не собиралась идти на репетицию в Общество имени Генделя, хотя и знала, что должна там быть, — она была слишком встревожена, чтобы петь. Когда тот человек с холодными глазами крикнул что-то насчет нее там, на улице, она испугалась. В конце концов они могли быть из полиции. А потом, когда второй, высокого роста, которого, как она смутно припоминала, видела где-то в городе, оказался профессором Фэном, она встревожилась еще больше. Тогда она удивилась тому, что человек, подвиги которого в роли детектива были широко известны, может выглядеть так привлекательно. Теперь же она сердито сказала себе: «Идиотка! А как он должен выглядеть?»

Погоня была кошмаром, даже когда стало ясно, что они не из полиции (если бы это было так, они, несомненно, остановили бы репетицию). Она уже бывала в часовне и знала, что, если они последуют за ней туда, у нее будет возможность улизнуть от них в конце службы. Вообще она была в такой панике, что ничего другого не придумала. В те минуты она не спрашивала себя, зачем бежит сломя голову — это было чисто инстинктивное и, как она склонна была думать теперь, глупое действие. Однако…

Там были и те двое, которые находились сейчас в соседней комнате. Они перехватили ее вскоре после того, как она вышла из часовни, считая, что, наконец-то избавилась от погони. Но несмотря на их наружность (персонажи дешевого гангстерского романа, — сказала она себе), она почему-то поверила им. Во-первых, они разговаривали вежливо, а Виола всегда доверяла вежливым людям. Старший из них, со сплюснутым носом, который очевидно был главным, сказал:

— Простите, мисс, но мне кажется, что вас беспокоят те двое. Пусть это вас не тревожит, они не из полиции и у них нет никаких сведений о том, что случилось вчера ночью.

Она резко повернулась к нему:

— Вы знаете?..

— Чуть-чуть, мисс. Берлин сказал мне. Вы помните Берлина?

Она кивнула.

— Между прочим, мисс, это он послал нас искать вас. Он, кажется, узнал кое-что такое, что здорово снимает с вас подозрения. Он велел нам привести вас к нему поговорить.

Она заколебалась, почувствовав, с одной стороны, внезапное облегчение, а с другой, тревогу.

— Я… А где это? Далеко?

— Нет, мисс. Это неподалеку от Банбери-роуд. У нас за воротами стоит машина, и это не займет и десяти минут.

Заметив ее нерешительность, он добавил:

— Ну же, мисс, пойдемте. Какие у нас могут быть причины желать вам зла? Судя но тому, что я слышал, вы уже попали в такую переделку, что хуже не будет. И, кроме того, посмотрите на это дело так: если бы даже Берлин был убийцей, — а он не убийца, — крайне неразумно с его стороны было бы причинять вред единственной особе, у которой нет железного алиби. Разве не правда?

Она содрогнулась, но доводы показались ей убедительными, и она, наконец, решилась.

— А как с этими двумя, которые преследуют меня?

Тот, что помоложе, усмехнулся:

— Как? С ними все в порядке, мисс. Мы их пустили по ложному следу. Они сейчас уже далеко.

И она пошла с ними. Кто-то что-то кричал им, когда они садились в машину, но они отъехали так быстро, что она не смогла разглядеть, кто это был. И вот теперь они здесь, и очень странно, что их никто не встретил. Ее спутники сказали, что он вероятно задерживается, и предложили ей подождать. Сами они извинились и вышли поговорить. Она не хотела никуда идти, чувствовала себя плохо и ненавидела эту маленькую противную комнату.

— Данни, — позвала она.

Далматинский дог, беспокойно бродивший по комнате, подошел к ней и положил голову ей на колени. Она погладила его и тут же решила, что во что бы то ни стало надо отсюда уйти. Она уже раньше обнаружила окна с решетками, так что единственный выход был через крохотную переднюю, в которой разговаривали эти двое. Ее подозрения возросли до такой степени, что она открыла дверь в прихожую медленно и нерешительно. Она успела уловить слова: «… всегда может узнать, кому принадлежит этот дом», а затем они повернулись к ней. Но это были уже совсем не те люди. Прежней оставалась только их внешность. Их отношение к ней переменилось. Виола заметила, что младший с жадностью оценивающе рассматривает ее тело, а в глазах другого было нечто худшее.

— Я полагаю… Я полагаю, мне пора идти, — сказала она нерешительно и поняла, что это безнадежно. — Вы отвезете меня обратно в Оксфорд?

— Нет, мисс. Думаю, вы пока не сможете уйти, — сказал старший. — Вас здесь продержат довольно долго.

Она рванулась к дверям, но молодой оказался шустрым. Он одной рукой обхватил ее, а другой зажал рот. Она кусалась, лягалась и яростно дралась. Виола не принадлежала к типу девушек, падающих в обморок, когда им грозит опасность. Собака лаяла и рычала, кусая молодого за ноги.

— Убери ты, Христа ради, этого пса! — крикнул он второму.

Раздался громкий выстрел, и собака завизжала от боли. Виоле на мгновение удалось высвободить рот.

— Вы дьяволы! — задыхаясь крикнула она, — Данни… иди! Уходи, мой мальчик!

Но тут же горячая нотная ладонь опять зажала ей рот. Собака постояла в нерешительности и убежала в заднюю комнату коттеджа.

— Останови это животное! — завопил младший.

— Нет, лучше помоги мне справиться с этой сукой!

Они втроем метались по маленькой прихожей. Силы Виолы иссякали, и им удалось больно заложить ей руку за спину. Она сделала последнюю попытку вырваться, но почувствовала, как чьи-то пальцы сдавили ей горло. Через несколько секунд мир для нее погрузился во мрак…

Виола пришла в сознание, чувствуя себя лучше, чем могла ожидать. Правда, голова болела и тело ломило, но боль понемногу проходила. Первой ее мыслью было посмотреть, закрывает ли юбка ее колени.

Она снова была в маленькой гостиной и лежала на кушетке, пахнущей нафталином. Вокруг нее находились четверо мужчин в разных стадиях бездеятельности. Двух из них она видела раньше. Джервас Фэн с волосами, торчащими как иглы дикобраза, рассматривал картину с Сусанной и старцами, причем делал это с большим вниманием; у Ричарда Кадогэна, озабоченно глядящего на нее, повязка на голове сбилась набок, что делало его похожим на римского императора после продолжительной и неистовой оргии; Уилкс в глубине комнаты был занят тем, что наливал в стакан виски и пил его. А шофер грузовика, тяжело дыша, произносил монолог.

— Ублюдки проклятые! Я должен был догадаться, что ихний черный гроб стоит сзади дома. Теперь их не догонишь, конечно, да еще у одного из них есть пушка!..

Он собирался сплюнуть с отвращением, но, заметив, что Виола открыла глаза, воздержался.

— Ну, мисс, как ваше самочувствие?

— Уф, — Виола села.

Так как это действие не возымело дурных последствий, она обрела уверенность.

— Это вы спасли меня?

— Не совсем так, — сказал Кадогэн. — Ваши дружки, увидя, что мы идем к дому, испарились. Мы нашли вас лежащей на полу в передней. Все в порядке? У вас ничего не повреждено?

— Да, кажется, все в порядке. Спасибо.

Фэн закончил обследовать Сусанну и повернулся к ним.

— Эти подлецы проделали с на… — он оборвал на полуслове.— Эй, Уилкс, прекратите дуть виски!

— Его ведь совсем мало, — с укоризной сказал Уилкс.

— Тем больше причин, чтобы оставить для других хоть немного. Вы жадный старый алкоголик!

— Честное слово, у меня уже все прошло, — сказала Виола.— И я вообще ненавижу виски!

— Тогда, Уилкс, отдайте-ка его мне, — сказал Фэн.

— Данни, — в глазах Виолы появилась тревога. — Что с ним случилось? Что с моей собакой?

— Боюсь, что он мертв, — сказал Кадогэн. — Застрелен.

Она молча кивнула, смахнув слезу.

— Я так и знала.

— Если бы не он, мы бы не узнали, что вы здесь.

Это было не совсем правдой — выстрел все равно привел бы их сюда. Но зачем говорить ей это, подумал Кадогэн, собака все же сделала свое дело.

— А теперь, — мягко сказал Фэн, — может быть, вы расскажете нам обо всем?

Однако тут они неожиданно наткнулись на каменную стену ее упорства: Виола была перепугана. Она сегодня уже поверила одной компании и не собиралась верить другой, хотя бы ей и казалось, что они желают ей добра. Кроме того, она поклялась не говорить об этом никогда — для собственного блага. Ни Фэн, ни Кадогэн, ни Уилкс (который, по общему признанию, ни на что не годился), ни шофер, ни все они вместе взятые не могли выжать из нее ни слова.

Предостережения, убеждения, лесть — все было бесполезно. Она благодарна всем, говорила она, очень благодарна, но не может ничего рассказать, вот и все.

Наконец, Фэн, пробормотав что-то себе под нос, выскользнул в переднюю и позвонил в «Жезл и Скипетр».

— Мистер Хоскинс, — сказал он, когда того подозвали к телефону, — говорит Фэн. У меня есть для вас другая работенка; если вам только удастся с ней справиться.

— Да, сэр? — сказал грустный голос Хоскинса.

— У нас тут есть очаровательная юная леди, которую мы не в силах убедить довериться нам. Сможете ли вы что-нибудь сделать в этом направлении?

— Возможно, да.

— Хорошо. Приезжайте сейчас же на «Лили Кристин-III», она стоит около отеля. Поезжайте вверх по Банбери-роуд, пока не доедете до перекрестка, где стоит дежурный ПВО. Там поверните налево и держите прямо, переедете через три мостика и увидите развилку. Не доезжая нее слева стоит коттедж, там мы и находимся. Ошибиться невозможно.

— Хорошо, сэр. А как насчет мистера Шермана?..

— Ах, да. А в чем дело?

— Бар сейчас закроется и нам, разумеется, придется уйти. Однако ему, кажется, понравилось мое общество, — Хоскинс как бы сам не верил в такую победу, — и он дал мне свой адрес, чтобы я заходил в гости.

— Блеск! Предоставьте мистера Шермана его судьбе. Он здорово пьян?

— Не то слово.

— Да… Ну, ладно. До свиданья!

— До свиданья!

Фэн уже собирался отойти от телефона, когда ему в голову пришла одна мысль, и он набрал номер телефона начальника полиции.

— Хэлло!

— Хэлло, это опять я.

— О, господи, где твоя справедливость? Что еще случилось? Слушай, Джервас, ты не укрываешь этого типа Кадогэна, а?

— Как ты мог подумать такое обо мне?.. Я просто хотел бы узнать, кто владелец одного коттеджа. Помоги мне в этом.

— Зачем?

— Не твое дело.

— А как он называется?

— Как он называется? — заорал Фэн в гостиную.

— Кто как называется? — отозвался Кадогэн.

— Этот коттедж.

— А-а. «Вязы». Я заметил надпись на воротах, когда мы шли сюда.

— «Вязы», — крикнул Фэн в телефонную трубку.

— Не ори так, ты меня пугаешь. На какой это дороге?

— «В-507», где она пересекается с «В-309». Где-то между Такли и Вутоном.

— Ладно. Я позвоню тебе, когда узнаю.

— Я думал, у тебя есть прямой провод в полицейский участок. Разве ты не можешь им воспользоваться?

— Ах, конечно, я забыл. Подожди минутку. — Последовала долгая пауза. Наконец в трубке ответили: — Так вот, коттедж принадлежит мисс Элис Уинкуорс. Это тебя устраивает?

— Да, пожалуй, устраивает. Спасибо.

— Джервас, это же мнение широкой публики, что «Мера за меру» — пьеса о целомудрии…

— Публики, — фыркнул Фэн. — Все публичное предосудительно и непристойно. До свидания, — и он повесил трубку.

Вернувшись в гостиную, он объяснил, что скоро за ними прибудет транспорт, и уселся на диван. Шофер грузовика, который в последние несколько минут выказывал признаки нетерпения, сказал, что он должен ехать.

— Если я буду тут с вами прохлаждаться, — объяснил он, — я потеряю работу, это уж точно!

Все поблагодарили его.

— Это было сплошное удовольствие, — ответил он. — Хотя вы все, по-моему, немного чокнутые. Все равно, желаю вам удачи, хоть и не понимаю, в чем дело. — Он подмигнул Кадогэну. — Телеграфные столбы, а? — и он вышел, тихо посмеиваясь.

Так как говорить было не о чем и заняться тоже нечем, они стояли и сидели, погрузившись в молчание, пока оглушительный шум, за которым последовал мощный взрыв, не возвестили о прибытии Хоскинса.

Он был великолепен. Предложив Виоле шоколадку, он поместил свой крупный корпус в кресло рядом с ней с видом, который вызвал доверие даже у Кадогэна.

Все потихоньку вышли из комнаты. Необходимость объяснять обстоятельства дела Уилксу отпала сама собой, так как он прикончил все, что было в бутылке, и отправился на поиски подкрепления. А менее чем через десять минут Хоскинс позвал их в гостиную. Виола улыбалась, ее голубые глаза сияли.

— Боженька, какая я была ослица, — произнесла она. — Я хотела рассказать вам, честное слово, но все так ужасно, и я так волновалась… Вчера ночью убили одну старушку. Но я ее не убивала.

— Хорошо, — сказал Фэн, — а кто же?

Она посмотрела на него.

— В этом-то весь ужас, — ответила она. — Я не имею ни малейшего понятия.

ЭПИЗОД С ПРЕЛЕСТНОЙ ЮНОЙ ЛЕДИ

Это разочаровывающее заявление нисколько не повлияло на веселую самоуверенность Фэна.

— Если вы были там, когда мисс Тарди убили…

— Вы знаете, кто она? — перебила она его. — Труп найден?

— Найден, — сказал Фэн напыщенно, — и вновь потерян. Да, мы знаем кое-что, но не очень много. Лучше будет послушать ваш рассказ с самого начала. — Он повернулся к Кадогэну. — Я полагаю, нет никаких сомнений, что это не был несчастный случай или самоубийство? Все известные нам обстоятельства напрочь исключают такие предположения. Но все же мы еще не готовы сделать окончательные выводы.

Кадогэн мысленно вернулся назад в темную душную гостиную на Ифли-роуд и покачал головой.

— Нет, это не самоубийство, — сказал он медленно. — Веревка вокруг шеи была затянута и тщательно завязана. Скажите, возможно ли совершить самоубийство таким способом? Но давайте послушаем, что нам скажет мисс… мисс…

— Виола Карстерс, — ответила девушка. — Зовите меня просто Виола. Меня все так зовут. Вы хотите знать, что произошло? Смешно, но теперь я искренне хочу рассказать кому-нибудь… У вас есть сигареты?

Фэн протянул ей портсигар и зажигалку. Виола некоторое время сидела молча, нахмурясь и дымя сигаретой. Солнце сверкало в ее золотых волосах и освещало маленький решительный подбородок. Она выглядела растерянно, но больше уже не боялась. Уилкс возвратился после бесплодных поисков спиртного и по молчаливому приказу Фэна уселся с удивительной кротостью. Хоскинс моргнул сонными, грустными, серыми глазами. Кадогэн попытался поправить бинты на голове. Фэн прислонился к стене, засунув руки в карманы и держа сигарету во рту, его голубые глаза смотрели с интересом и вниманием.

— Понимаете, — начала Виола, — все это началось больше года назад. Был, кажется, июль. Стояла ужасная жара, и оставалось всего два дня до моего двухнедельного отпуска. Помню, это был вторник, потому что я всегда была в этот день утром одна в магазине. Оставалось пять минут до того, как я должна была закрыть магазин на обед…

…О витринное стекло билась муха. Раскаленные лучи солнца падали на розовое и голубое белье на витрине, постепенно вытягивая из него краски, но в магазине было сумрачно и прохладно. Виола укладывала черные шелковые трико в картонки. «Как можно носить эти безобразные штуки?» — удивлялась она. Приближалось время ланча. Через две минуты ее рабочий день на сегодня заканчивался. Она закроет магазин, оставит ключи своей напарнице, Джанет Гиббс, в доме номер 27, и пойдет домой завтракать, а потом будет читать. Во второй половине дня она поедет в Уитли с Филиппом Пейджем, он такой невинный и трогательный, а вечером отправится с Джанет в кино. Хотя это и не особенно блестящая программа, подумала она, но все же лучше, чем магазин и прилавок. А самое главное, скоро отпуск, и она сможет расстаться с Оксфордом хотя бы на время. Она страстно надеялась, что никому не придет в голову делать покупки в этот час, ведь тогда ей придется задержаться, наскоро проглотить ланч и бежать в ресторанчик «Ягненок и Флаг», где ее будет ждать Филипп, чтобы выпить коктейль прежде, чем отправиться в путь и…

Большая машина остановилась у магазина, и она подавила вздох, услышав, что открывается входная дверь. Она все же улыбнулась и вышла из-за прилавка, чтобы помочь старой даме, которая вошла, опираясь на руку шофера.

Это была феноменально уродливая старуха, неимоверно толстая, с длинным носом и коричневым лицом, изрытым множеством морщин, глубоких и мелких. Она была похожа на ведьму. Под-стать внешности был и характер дамы. Она со старческой брюзгливостью придиралась к пытавшимся ее усадить Виоле и шоферу, обвиняя их в неуклюжести.

— А теперь, дитя мое, — приказала она, — покажите мне носовые платки.

Она рассматривала платки и делала это так долго, что Виола уже готова была завизжать. Ничем нельзя было ей угодить: одни были из плохого материала; другие размером походили на простыни; на третьих отделка слишком изысканная; четвертые же, наоборот, такие простые, что годятся только на то, чтобы накрывать ими банки с джемом; пятые подрублены так плохо, что края их вот-вот начнут осыпаться; а вот эти были бы безукоризненны, но инициалы в уголке…

Стрелка часов ползла — четверть… двадцать минут первого. Шофер, очевидно, привыкший к таким вещам, смотрел в потолок. А Виола, с огромным трудом подавляя нетерпение, улыбалась старухе, была вежлива и бегала от полок к прилавку, принося все новые и новые коробки с платками. Она чуть не потеряла власть над собой, когда, наконец, старая леди сказала:

— Нет, по-моему, здесь нет ничего на мой вкус. Все это меня страшно утомило. Я должна беречь себя. У меня больное сердце, понимаете?

Последнее высказывание старухи неожиданно вызвало у Виолы чувство еще большей неприязни к ней.

— Джарвис, — шофер шагнул вперед, — подойдите и помогите мне.

Выходя, она обернулась к Виоле, которой теперь предстояло задержаться еще на некоторое время, чтобы убрать всю эту гору платков в коробки и расставить их по местам, и сказала неожиданно:

— Очевидно, я вас сильно задержала, милочка. Вы, наверное, проголодались?

— Нет, не беспокойтесь, мадам, — ответила Виола, улыбаясь (с некоторым усилием, надо признаться). — Мне очень жаль, что вы ничего не подобрали себе по вкусу.

Старуха пристально посмотрела на нее.

— А вы вежливая девушка, внимательная и деликатная. Я люблю вежливых, обходительных людей, а в наше время их нелегко найти. Интересно узнать…

Ее прервало чье-то царапанье за дверью, находящейся за прилавком, и Виола поразилась, увидев, как старуха подскочила и задрожала.

— Что это? — прошептала она.

— Это моя собака, — сказала Виола, взволнованная бурной реакцией старухи. — Данни. Он, наверное, хочет есть.

— О, — дама с усилием взяла себя в руки. — Впустите его сюда, милочка.

Виола открыла дверь, и Дании, тогда еще шестимесячный щенок, кинулся к ним.

— Так, так, так, — сказала старая дама, — а вот и маленькая пятнистая собачка. Джарвис, поднимите его, я хочу его погладить.

Шофер повиновался, и Дании, который в ту пору относился к людям восторженно и без разбора, лизнул его в нос.

— Ах, ты мой красавчик! — старуха неожиданно хихикнула. — А вы — юная леди из Райда, — сказала она Виоле.

Та, не зная, что ответить, улыбнулась.

— Вы будете здесь завтра, детка, если я загляну? Но на этот раз не для того, чтобы покупать платки.

— Да, конечно, буду.

— Значит, до завтра. Не буду вас больше задерживать… Джарвис, возьмите меня под руку.

Леди медленно заковыляла из магазина.

Казалось, на этом все закончилось. Но на следующий день старуха действительно пришла, как обещала, записала адрес, имя и фамилию Виолы и дала ей конверт.

— Храните его, — сказала она, — смотрите, не потеряйте. Вы каждый день читаете «Оксфорд мейл»?

— Да.

— Продолжайте читать. Просматривайте раздел частных объявлений каждый день, не пропуская. Когда вы увидите в объявлении название Райд (не вашу фамилию, а именно Райд), отнесите этот конверт в Ллойдовский банк и отдайте его директору. Он даст вам взамен другой конверт. Отнесите его по адресу, указанному в объявлении. Вы все поняли?

— Да, но…

— Это всего лишь маленькая безделушка, — старая дама была странно настойчива. — Стоит не более нескольких шиллингов, но мне хочется оставить ее вам в своем завещании. Эта вещичка мне очень дорога, с ней связаны трогательные воспоминания. Так вы обещаете мне сделать все, что я прошу?

— Да, обещаю. Это очень любезно с вашей стороны…

— Дайте честное слово.

— Честное слово.

Больше Виола ее никогда не видела. Она положила конверт, не распечатывая, в ящик комода и вспоминала о нем, лишь просматривая объявления в «Оксфорд мейл». Это превратилось в некий бессмысленный ритуал, но тем не менее она выполняла его, потому что он не требовал особых хлопот и отнимал всего несколько минут в день. Конечно, она считала это абсурдом, вся эта история была слишком похожа на сказку о доброй фее-крестной, и она пришла к выводу, что у старушки не все дома.

И вот однажды, спустя год с лишним, объявление действительно появилось. «Райд, Лидс, Уэст, Молд, Берлин. Аарон Россетер, стряпчий, 193-А, Корнмаркет».

Виола была так поражена, что долго сидела, глядя на эти слова. Затем, немного успокоившись, она взглянула на свои часики. Магазин скоро закроется на обед, она зайдет за конвертом и пойдет прямо в банк. Разумеется, она будет выглядеть полной идиоткой, если все это шутка, но все же надо было рискнуть.

Однако все произошло, как и сказала старая дама. Взамен своего она получила в банке большой толстый коричневый конверт. Выйдя на улицу, полную деловито снующих людей, она почувствовала себя как во сне, вокруг все казалось каким-то нереальным.

Она пошла по указанному в газете адресу, но контора оказалась закрытой на обед, и ей пришлось зайти позднее. С первого взгляда Виоле не понравился мистер Россетер, и она отдала ему свой конверт с большим недоверием. Россетер был очень вежлив, даже подобострастен, спросил ее о семье, работе, заработке, доходе. Наконец, он сказал:

— Так вот, мисс Карстерс, у меня есть для вас хорошая новость! Мисс Снейс оставила вам по завещанию большую сумму денег.

Виола широко раскрыла глаза:

— Вы хотите сказать, что та старая дама, которая…

Россетер покачал головой:

— Я совершенно не в курсе дела, как и при каких обстоятельствах вы познакомились с мисс Снейс. Факты таковы: пройдет еще шесть месяцев, пока разрешатся все формальности по завещанию. Но вы можете положиться на меня, я свяжусь с вами при первой необходимости.

— Но это какая-то ошибка, — сказала Виола.

— Никакой ошибки, мисс Карстерс. Эти документы подтверждают ваши права. Разумеется, пройдет еще некоторое время, пока вы получите деньга, но я не сомневаюсь, что банк пойдет вам навстречу и выдаст авансом любую сумму.

— Послушайте, — сказала Виола с отчаянием. — Я видела мисс… мисс Снейс всего два раза в жизни. Она пришла в магазин как покупательница. Боже мой, не могла же она оставить мне деньги только потому, что посмотрела несколько коробок носовых платков и ни одного не купила?!

Россетер сдернул очки с носа, протер их платком и водрузил на место.

— Моя покойная клиентка была очень эксцентричная дама, мисс Карстерс, очень эксцентричная, несомненно. Ее поступки редко кто мог бы назвать разумными.

— Уж я-то это знаю, — сказала Виола. — Но к чему все эти загадки с конвертами и объявлениями? Почему она не могла завещать мне это самым обыкновенным путем?

— А вот тут-то и сказалась еще одна из ее странностей. Видите ли, мисс Снейс жила в постоянном страхе быть убитой. Это была ее мания. Она предпринимала самые тщательные меры предосторожности и жила как в осажденном замке, боясь собственных слуг и родственников. Естественно, оставляя деньги незнакомцам, она делала все, чтобы они заранее не знали об этом и чтобы, даже если у них и были кровожадные намерения, не возникло соблазна, как бы это выразиться, ускорить события.

— Да, да, — сказала Виола, припоминая, — она сказала мне, что оставит мне какую-то безделушку, совсем дешевую. Какая же она была странная, вы знаете, мне, право, жаль ее. — Она помолчала. — Скажите, мистер Россетер, я не хочу быть любопытной, но все же я не понимаю…

— Для чего эти конверты? Это очень просто. Мисс Снейс предпочла оставить деньги тайной опеке — это значит, что в завещании я был назван наследником. Настоящие наследники, как вы, например, должны обратиться ко мне за своей долей. Бумаги, которые вы получили и дубликаты которых находятся в банке, составлены так, чтобы я не мог обмануть вас при дележе наследства.

Россетер позволил себе скромно хихикнуть.

— О, — озадаченно произнесла Виола, — я понимаю. — Она встала и хотела уже уходить, когда новая мысль остановила ее. — А сколько же я унаследовала?

— Почти сто тысяч фунтов стерлингов, мисс Карстерс.

— Я… простите, я не расслышала…

Россетер повторил сумму. Виола была ошарашена. Она никогда даже не мечтала о чем-либо подобном. Сто тысяч! Астрономическая. неправдоподобная цифра. Какая девушка в такой момент не представила бы себе блаженные видения — шикарные туалеты, автомобили, путешествия, роскошь, свободу и праздность? Виола, во всяком случае, сейчас же представила себе все это. А она-то ожидала в лучшем случае сто фунтов!

Она снова села, у нее подкосились ноги, и подумала, что это все ей снится.

— Довольно большое состояние. — дружелюбно сказал мистер Россетер. — Поздравляю вас, мисс Карстерс. Вам, конечно, понадобится теперь кто-нибудь для ведения ваших дел. Могу я предложить вам свои услуги?

— Я… да… Полагаю, что да. Понимаете, это было настоящее потрясение.

Это было действительно настолько сильное потрясение, что, когда Виола покинула, наконец, контору мистера Россетера, она вынуждена была все время напоминать себе, что этот разговор был наяву, что это не бред. Странное чувство суеверия заставило ее скрыть эту новость от всех, даже от матери. Виола уже имела опыт и знала, что цыплят по осени считают, а не то можно горько разочароваться. Поэтому она решила продолжать жить своей обычной жизнью.

Но на следующее утро она получила письмо. На нем стоял обратный адрес: 193-А, Корнмаркет. За исключением подписи, письмо было напечатано на машинке. Оно гласило:

«Дорогая мисс Карстерс! Я надеюсь, вы простите мою дерзость, но я хотел бы просить вас о небольшом одолжении. Еще одна наследница мисс Снейс, некая мисс Тарди приезжает сегодня вечером в Оксфорд, и совершенно необходимо, чтобы она немедленно повидалась со мной. Мисс Тарди совсем не знает Оксфорда и, кроме того, она совершенно беспомощная пожилая женщина. Не будете ли вы так добры и любезны встретить ее и привезти ко мне на квартиру, Ифли-роуд, 447? Конечно, я сделал бы это сам, но меня задерживают неотложные дела, а мой клерк, которого я, конечно, послал бы вместо вас, уехал в отпуск. Поезд прибывает в 10.12. Мисс Тарди — пожилая дама в золотом пенсне. Если вы сможете оказать эту услугу, то не утруждайте себя ответом, если нет, то попрошу вас позвонить мне в контору — Оксфорд 07033. Приношу извинения за причиненное беспокойство. Искренне ваш Аарон Россетер».

Виола была свободна и вечером отправилась на вокзал.

…Виола взглянула на присутствующих в тесной гостиной коттеджа.

— Не знаю, может быть, я излагаю все запутанно и непонятно, — сказала она извиняющимся тоном.

— Ничуть, — мрачно ответил Фэн. — Многое становится кристально ясным.

— Подлец! — неожиданно взорвался Уилкс в благородном негодовании.

Кадогэн вкратце обрисовал ему происходящее, пока Хоскинс практиковался в своем хитром искусстве.

— Что вы сделали с письмом? — спросил Фэн.

— К сожалению, я сожгла его, — беспомощно ответила Виола, — я же не думала, что оно важное, понимаете?

— О, ну тут уж ничего не поделаешь. Знаете, мне бы хотелось поточнее знать даты. Сегодня пятое октября… Минутку…

Он вышел в переднюю, поговорил с кем-то по телефону и вскоре вернулся.

— Я так и думал, — сказал он. — Я позвонил в редакцию «Оксфорд мейл» и попросил их заглянуть в архив. Мисс Снейс покинула этот грешный мир четвертого апреля сего года, то есть вчера исполнилось ровно шесть месяцев с того дня.

— Значит обусловленный в завещании для мисс Тарди срок истек вчера в полночь, — вставил Кадогэн.

— Да, вчера в полночь. Но самое интересное заключается в том, что объявление Россетера должно было появиться в газете СЕГОДНЯ, а появилось ПОЗАВЧЕРА, не так ли? — Виола Кивнула. — На два дня раньше. Продолжайте, Виола. Мы еще не дошли до самого главного. Возьмете сигарету?

— Нет, спасибо, не сейчас. — Виола наморщила лоб. — Да, самое худшее еще впереди. Я встретила поезд, встретила мисс Тарди и объяснила ей, что я от мистера Россетера. Это ее не удивило. Все было хорошо. Мы взяли такси и поехали на Ифли-роуд. Между прочим, поезд опоздал на десять минут и было уже совсем темно. Мисс Тарди мне очень понравилась, она ужасно много путешествовала и очень увлекательно рассказывала об этом и еще массу интересного о детских домах и приютах, с которыми она возилась всю жизнь. Но я ничего не сказала ей о завещании.

Квартира мистера Россетера помещалась над ужасной лавчонкой игрушек — мы вошли через магазин в дверь, находящуюся за прилавком, и поднялись по лестнице в гостиную. Комната выглядела нежилой, все покрыто пылью, и мы очень удивились, что там никого не было. Я подумала, что мы попали не в ту комнату. Попросив мисс Тарди присесть на минутку, — она не отличалась крепким здоровьем, и лестница утомила ее, бедняжку, — я отправилась на поиски. Подойдя к следующей двери по коридору, я постучала. И тут я получила первое потрясение. Из двери вышел человек с забинтованным лицом. Я не знаю, кто это был. Но он объяснил мне, что с ним произошло несчастье — он обжог лицо, — а мистер Россетер еще не вернулся. Он также извинился за запущенность квартиры, объяснив, что в собственном доме мистера Россетера лопнули трубы, и ему пришлось временно переехать в эту квартиру. Затем он сказал, что мистер Россетер просил его заняться с мисс Тарди, пока он не вернется, и представился мне как мистер Скадмор. Я познакомила его с мисс Тарди и вскоре ушла. Вернее, сделала вид, что ушла. На самом деле я почувствовала, что тут что-то не так.

Мне хотелось своими глазами увидеть, что мисс Тарди уйдет оттуда в целости и сохранности. Поэтому я громко хлопнула входной дверью (она к тому же еще и заскрипела) и присела на пол за прилавком. Мне было страшно, и я толком не знала, зачем я это делаю, но чувство тревоги не покидало меня.

Вскоре я поняла, что в доме, помимо мисс Тарди и человека, назвавшегося мистером Скадмором, были еще люди. Я слышала шаги и голоса, затем последовало долгое молчание. Минут через двадцать сверху послышался громкий шум какой-то возни. Я хотела узнать, в чем дело, и стала прокрадываться к лестнице. И вдруг, прежде чем я успела опомниться, я увидела мистера Россетера, спускающегося по лестнице навстречу мне. С ним были мужчина и женщина, оба в масках. Увидев меня, он остановился как вкопанный и дрожащим голосом пробормотал:

— О, вы все еще здесь, вот как? Оставаться здесь было безрассудством. Поднимитесь наверх и взгляните, что случилось.

Я оцепенела от страха, но ради мисс Тарди решила подняться. Она… она лежала на полу, синяя и распухшая, с куском веревки, затянутой на шее. Человек с забинтованным лицом склонился над ней. Мистер Россетер сказал:

— Вы видите, ее убили, но вы никогда и никому не расскажете об этом. НИКОГДА и НИКОМУ. Молчите, и тогда вы получите свои деньги и никто вас не потревожит. Дело в том, что вы должны были получить наследство в том случае, если она не предъявит свои права до полуночи, а она убита, прежде, чем смогла сделать это.

Он говорил очень быстро, бесцветным монотонным голосом, пот лил с него градом. Все остальные смотрели на меня, и никто не двигался.

От долгого сидения на полу за прилавком я была вся в пыли и моя одежда помялась. Все тело зудело, как будто по мне бегали муравьи. — Виола содрогнулась от воспоминаний. — Он сказал мне: «Может быть, это ВЫ убили ее, я не знаю. Вам было очень удобно сделать это, и полиция очень заинтересуется вами, особенно, когда узнает, что именно вы привели ее сюда». Я сказала: «Но ведь это вы велели мне сделать так». Он ответил: «Я буду отрицать это, и никто вам не поверит. Я скажу, что не посыпал вам никакого письма, и вы не докажете обратного. Все присутствующие здесь поклянутся, что вы прекрасно знали, что привели ее сюда на верную смерть. Я ничего не выигрываю с ее смерти. Вы — да! Скорее поверят мне, чем вам. Так что вам лучше молчать. Мы займемся всем сами. Вот все, что от вас требуется: идите домой и забудьте о ней и о нас!» И я… я…

— И вы пошли домой, — мягко сказал Фэн. — И чрезвычайно благоразумно сделали.

— Я поступила, как последняя трусиха!

— Ерунда. Будь я на вашем месте, я бы вообще бежал из Англии. Ну, а потом было еще что-нибудь?

— Нет, это все. Правда, все. Я ужасно нескладно рассказала… Ах. да… мне кажется, что человек с забинтованным лицом врач, и кто-то из них называл его Берлин. Это одно из слов в объявлении, помните? Эти двое, которых вы прогнали, сказали мне, что он узнал что-то, что снимает с меня подозрения. Я должна была пойти с ними. Я припоминаю еще, что Берлин очень худой.

Фэн кивнул.

— А как насчет остальных двух?

— Я была слишком напугана, чтобы разглядеть их, как следует. Женщина была полная и пожилая, а мужчина — щуплый и низкорослый. Лиц их я, конечно, не видела.

— Шерман? — предположил Кадогэн.

— Возможно, — ответил Фэн. — Итак, у нас имеется теперь Берлин, Молд, Лидс — очевидно та женщина, и Райд, то есть вы, Виола. Остается неразгаданным только Уэст. Виола, вы можете сказать, в котором часу все это происходило?

Она покачала головой.

— К сожалению, очень неточно. Все произошло приблизительно между одиннадцатью и двенадцатью. Я слышала, как пробило полночь, когда шла домой.

Они долго молчали, потом Кадогэн сказал Фэну:

— Как ты считаешь, что там случилось?

Фэн пожал плечами:

— Совершенно очевидно, что часть наследников, подстрекаемых Россетером, вошла в заговор с целью убить Тарди прежде, чем она предъявит свои права на наследство. После ее смерти надо было поскорее избавиться от трупа (что, вероятно, и было сделано) и все было бы шито-крыто. Вы, Виола, должны были привести мисс Тарди в игрушечный магазин, чтобы ни один из настоящих заговорщиков не был даже отдаленно связан с ней на тот случай, если возникнут какие-либо подозрения. А потом, — он угрюмо усмехнулся, — во-первых, вы бы ничего не подумали дурного. Ведь так? А если бы и подумали, Россетер отрицал бы, что написал вам письмо, уверял бы, что ничего не знает, ни об игрушечном магазине, ни о квартире над ней. Какое дело можно было бы возбудить? Против него, естественно. И за какое преступление? При отсутствии состава преступления, без магазина игрушек, без трупа? Все было продумано до тонкостей.

Но все пошло вкривь и вкось: вы вместо того, чтобы уйти, остались в магазине; Кадогэн зашел в магазин без приглашения и даже обнаружил труп; и он же впоследствии гонялся за вами с явным намерением получить от вас информацию.

Поэтому вас нельзя было оставлять на свободе: вы также должны были исчезнуть, что почти и было сделано. Единственно, что приводит меня в полное недоумение, это то, почему Россетер был так потрясен и почему он подумал, что вы могли убить мисс Тарди. Это наводит на мысль…

Нет. я не знаю, на какую мысль это наводит. Так или иначе я еду обратно в Оксфорд. Хочу еще раз поговорить с мистером Россетером, а по дороге я заеду в колледж и захвачу револьвер.

ЭПИЗОД С ЭКСЦЕНТРИЧНОЙ МИЛЛИОНЕРШЕЙ

Но на этот раз план не удалось осуществить сразу. Этому помешало неожиданное происшествие по дороге в Оксфорд.

Итак, все пятеро, с большим трудом втиснулись в «Лили Кристин-III». Виола сидела на коленях у Кадогэна, что весьма ему нравилось. Фэн был за рулем. Они мчались по опасной узкой дороге, перелетая через горбатые мостики, стараясь не наехать на прохожих и отбившуюся от стада скотину. Как им удалось не убить и не изуродовать дежурного ПВО на перекрестке, Кадогэн так и не понял. Тот остался с разинутым ртом и вытаращенными глазами, слишком потрясенный, чтобы кричать. Кадогэн в отрывочных, телеграфных фразах познакомил Виолу и Хоскинса с известными им с Фэном подробностями дела.

— Боже мой! — охнула Виола, когда он закончил свой рассказ, и задумчиво добавила: — Вы верите тому, что я рассказала? Ведь верите? Я понимаю, что все это звучит фантастично, но…

— Моя дорогая Виола, в этом диком деле я бы поверил вам, даже если бы вы сказали, что вы Офелия.

— Вы ужасно забавно говорите, — ее слова утонули в шуме ветра и реве мотора.

— Что? — переспросил Кадогэн.

Уилкс повернулся к нему — он и Фэн сидели впереди. Старик, как ни странно, лучше слышал при шуме.

— Она говорит, что вы забавно говорите, — крикнул он.

— Да?

Кадогэну никогда не приходило в голову, что он «забавно говорит». Эта мысль его почему-то расстроила.

— Я не хотела вас обидеть, — сказала Виола. — Что вы делаете? Я хотела спросить, какая у вас профессия?

— Я поэт.

— Боже! — Виола была поражена. — Я никогда еще не встречала поэта. Вы не похожи на поэта.

— Я и не чувствую себя им.

— В школе я часто читала стихи, — продолжала Виола, погружаясь в воспоминания. — Ой, не слишком ли тяжело вам держать меня?

— Нет, нет, мне это очень приятно!

— Как это, наверное, здорово быть поэтом! — размышляла вслух Виола. Никто тобой не командует, никто не заставляет тебя работать, когда ты не хочешь.

— Да, это было бы замечательно, если бы этим можно было еще и зарабатывать деньги, — ответил Кадогэн.

— А сколько вы зарабатываете?

— Как поэт около двух фунтов в неделю.

— Боже, не очень-то много! Может быть, вы еще не очень знамениты?

— Да, очевидно, поэтому.

Видимо, это удовлетворило Виолу, потому что она сидела, весело мурлыкая себе под нос песенку. Так продолжалось до тех пор, пока Фэн, делая резкий поворот на углу, не въехал на тротуар, что сразу вернуло всех их к действительности.

А чуть позже случилось то, что прервало их путь. По мере приближения к Оксфорду все чаще стали появляться магазины, движение на дороге становилось более оживленным, а количество пешеходов (в основном, студентов) возрастало с каждой минутой. Как раз перед поворотом, ведущим к Леди-Маргарет-Холлу, Кадогэн, который рассеянно смотрел в окно автомобиля, вдруг завопил Фэну: «Стой!», и Фэн так резко затормозил, что только чудом на них не наскочила идущая позади машина. Но, к счастью, она успела отвернуть, объехав их и только чуть-чуть зацепив. Обернувшись, Фэн спросил:

— Объясни, ради бога, что случилось?

Кадогэн молчал и лишь его рука указывала на что-то позади автомобиля. Все устремили взгляды в этом направлении. Примерно в 50—60 шагах от того места, где они остановились, была… лавка игрушек.

— Мне кажется, это именно она, — сказал Кадогэн, вылезая из машины. — То есть, я даже уверен в этом…

Все последовали за ним и столпились у витрины.

— Да, — сказал Кадогэн, — я хорошо помню, что подумал тогда, какая же уродливая вон та кукла с треснутым лицом в красном платье с зеленой отделкой.

— Я тоже помню ее, — подтвердила Виола.

— А вот и коробка с воздушными шарами, которую я тогда опрокинул…

Кадогэн посмотрел на вывеску. На ней витиеватыми выцветшими буквами было написано «Хелстон».

Кадогэн и Фэн вошли в магазин, в котором был только молодой человек с копной рыжих волос.

Поприветствовав в отдельности каждого из вошедших, он спросил:

— Чем могу быть для вас полезен? Кукольный домик для маленькой девочки? — Молодой человек, очевидно, выписывал «Руководство для работников прилавка».

— Какой маленькой девочки? — спросил Фэн осторожно.

— Или коробку кубиков, или, возможно, оловянных солдатиков?

Кадогэн купил воздушный шарик и вышел на улицу, чтобы преподнести его Виоле.

— Могу я видеть хозяйку магазина? Это ведь магазин мисс Элис Уинкуорс? — спросил решительно Фэн.

— Да, сэр, Элис Уинкуорс. Но ее, к сожалению, сейчас нет, сэр… Не могу ли я чем помочь вам?..

— Нет, мне нужно поговорить с ней лично. Вы, вероятно, не знаете ее адреса?

— Боюсь, что нет, сэр. Видите ли, я работаю здесь совсем недавно. Но в этом доме она живет. Это я точно знаю.

Больше говорить было не о чем. Но уже выходя, Фэн обернулся и спросил:

— Сегодня утром, когда открывали магазин, вы не заметили ничего необычного?

— Знаете, сэр, очень странно, что вы спрашиваете об этом, потому что многие вещи были не на своем месте. Я даже испугался, что нас ограбили, но все замки были целы и, насколько я мог проверить, ничего не пропало…

Когда все опять уселись в машину и поехали к колледжу Святого Кристофера, Фэн сказал:

— Очевидно, это и есть постоянное местопребывание лавки игрушек. Интересно также, хотя и не неожиданно, что владелицей является эта Уинкуорс. Похоже, что она снабдила этот спектакль декорациями. Она, вероятно, и есть «Лидс».

— Мы должны были похоронить Дании, — неожиданно сказала Виола, — нельзя было оставлять его там просто так.

Они подъехали к воротам колледжа в молчании. Парсонс, привратник, остановит их, когда они проходили мимо него.

— Полиция в третий раз приходила за мистером Кадогэном, — сказал он сурово. — Они начинают сердиться. Они осматривали вашу комнату, профессор Фэн. Я наблюдал, чтобы они ничего не трогали.

— Что вы им сказали, Парсонс?

— Сказал, что ничего не знаю. Лжесвидетельство, вот что это такое!

Ворча что-то под нос, Парсонс удалился и снова сел читать «Дейли миррор».

Всей группой они пересекли два дворика, отделяющих их от обиталища Фэна.

— За что его разыскивает полиция? — прошептана Виола Фэну.

— За порнографические книжки, — ответил он выразительно.

— Нет, серьезно.

— Он украл консервы у бакалейщика, когда мы сегодня утром вели розыск.

— Боже, какая глупость!

В комнате Фэна оказался посетитель. Мистер Эрвин Сноуд, один из учредителей фирмы «Сноуд, Натлинг и Орлик», издающей литературу высшего класса. Он поднялся с кресла, явно волнуясь:

— Привет, Эрвин, — сказал изумленный Кадогэн, — что вы здесь делаете?

Сноуд нервно откашлялся.

— Дело в том, что я искал вас. Я был в Оксфорде и решил заодно повидать вас. Насчет вашей поездки в Америку с лекциями.

Кадогэн застонал.

— Позвольте мне представить вас, — сказал он, — мистер Сноуд, мой издатель. Профессор Фэн, мистер Хоскинс, доктор Уилкс, мисс Виола Карстерс.

— Я подумал, раз это ваш бывший колледж, тут я вас и найду, — сказал Сноуд Кадогэну. — Я надеюсь, вы простите меня за вторжение, — обратился он к Фэну.

Его полукруглый профиль выражал волнение, а редкие волосы были взъерошены. Он вытер лицо платком.

— Жарко, — пожаловался он.

Действительно, было жарко. Солнце спустилось ниже, но все еще палило с неослабевающей силой. Все окна в этой зелено-кремовой комнате были распахнуты, но все равно дышать было нечем. Кадогэн подумал, что неплохо было бы принять душ.

— Когда вы приехали? — спросил он Сноуда не потому, что это его интересовало, а просто он не знал, что сказать.

— Вчера вечером, — ответил Сноуд с явными признаками испуга.

— О? — интерес Кадогэна резко возрос. — Но вы же сказали мне, когда уходили, что едете в свое поместье «Кекстон-Фолли»!

Сноуд совсем растерялся. Он многократно откашлялся.

— Я, понимаете ли, на обратном пути зашел на минутку в контору и нашел там письмо с просьбой немедленно приехать сюда. Я приехал на машине. Я мог бы и вас подвезти, но, когда позвонил вам, вас уже не было. Я остановился в отеле «Жезл и Скипетр», — добавил он вызывающе, как будто это было объяснением всему.

Фэн, который занимался организацией чая для всего общества с помощью пожилого безрадостного типа, оказавшегося его служителем, вернулся в комнату, отпер ящик своего неряшливого письменного стола и достал оттуда маленький автоматический пистолет. В комнате сразу наступило молчание.

— Мне очень жаль, что я вынужден вас покинуть, — сказал он, — но я, право, не могу больше откладывать этот разговор. Чувствуйте себя как дома. Виола, не высовывайте отсюда носа, пока я не вернусь. Помните, что вы еще представляете опасность для этих типов. Мистер Хоскинс, не спускайте глаз с Виолы, не отходите от нее ни на шаг!

— Я не смог бы этого сделать, даже если бы захотел, сэр, — галантно сказал Хоскинс. Виола лукаво улыбнулась ему.

Любопытство и жажда чая вела немую борьбу в душе Кадогэна. Победило любопытство.

— Я тоже иду! — заявил он.

— Ты мне не нужен, — сказал Фэн, — вспомни, что ты наговорил в прошлый раз. Голсуорси!

— Но если я останусь здесь, — возразил Кадогэн, — полиция найдет меня.

— Давно пора, — пробормотал Фэн.

— А, кроме того, я любопытен.

— О, моя шерстка! — вздохнул Фэн. — Полагаю, бесполезно пытаться удержать тебя.

— Я только заеду на вокзал и заберу чемодан, у меня там есть револьвер.

— Ну, нет, — твердо сказал Фэн. — Я совсем не желаю, чтобы ты носился по улицам Оксфорда и стрелял направо и налево, как ковбой. И кроме того, подумай, что будет, если тебя арестуют и найдут при тебе оружие… Перестань спорить и пошли!

Сила характера Фэна была такова, что Кадогэн перестал спорить и пошел.

— Я рад, что удрал от Сноуда, — сказал он Фэну по пути в контору Россетера.

— Почему?

— Он хочет отправить меня в Америку читать лекции о современной английской поэзии.

— Никто никогда не приглашал меня в Америку читать лекции ни на какую тему, — горько произнес Фэн. — Ты должен радоваться. Я бы радовался. — Но его настроение быстро улучшилось. — Что ты скажешь об этой девушке. Виоле?

— Красотка!

— Да я не о том, старый ты развратник! — сказал насмешливо Фэн. — Меня интересует, правду ли она говорит.

— Я в этом убежден. А ты разве нет?

— Я тоже так думаю, но у меня недоверчивая натура. И вообще это какое-то странное дело, правда?

— Настолько странное, что нарочно не придумаешь.

— Да, ты прав. Знаешь, мне в последние дни часто приходит мысль, что установление точного времени не играет большой роли. От мисс Тарди надо было избавиться прежде, чем сна поднимет гвалт о своих нравах. Вот и все. И, конечно, предпочтительнее, чтобы она исчезла до того, как кто-нибудь узнает, что она в Англии. Не знаю, когда она точно приехала, ночевала ли где-нибудь и навещала ли кого-нибудь до приезда в Оксфорд. Склонен думать, что нет. Это оставило бы слишком много следов. В таком случае было бы опасно избавляться от нее.

— А как ты думаешь, куда они дели труп?

Фэн пожал плечами.

— Может быть, топка, а может, чей-то задний двор. В данный момент, вероятно, уже невозможно найти тело.

Они прошли церковь Святого Михаила, стоящую почти напротив того магазина, где работала Виола, пересекли Корнмаркет и пошли мимо отеля «Кларендон» по направлению к конторе Россетера. Движение на улицах стало менее оживленным.

Кадогэн умирал от голода, и у него опять разболелась голова. Он до сих пор ощущал, что проглотил слишком много пива в баре «Жезл и Скипетр».

— Я чувствую себя, как на верблюде.

— На верблюде?

— Меня тошнит.

— Это не страшно. Мы попьем чаю у «Фуллера» после разговора с Россетером… Вот… Пришли.

Они поднялись наверх. Первая комната, где должен был сидеть диккенсовский клерк, была пуста. Они подошли к двери с матовым стеклом, ведущей в комнату Россетера. Кадогэн заметил, что рука Фэна сжимала в кармане револьвер. Толкнув дверь, он не вошел сразу, а только заглянул туда. И эта комната была пуста. Кадогэн даже не удивился.

— Похоже, он улизнул.

— Не знаю… — протянул Фэн с сомнением и вошел в комнату.

— Руки вверх, оба! — раздался голос позади них. — Быстрее, пожалуйста, или я стреляю.

Кадогэн резко обернулся, и в эту долю секунды он увидел, как боёк револьвера откинулся от нажатия курка и приготовился, — без особого энтузиазма, — к переходу в вечность. Но выстрела не последовало.

— Вы совершили большую глупость, мистер Кадогэн, — сказал Россетер слегка дрожащим голосом. — Вы должны были понять, что я не могу позволить себе ни малейшего риска.

Дуло револьвера, который он держал, было каким-то странным, что-то вроде трубки со множеством дырок. Держащая револьвер рука блестела от пота, но была совершенно тверда. Россетер уже не был одет в строгий темный костюм, который служит своего рода униформой для людей его профессии. Теперь на нем был костюм светло-серого цвета. Зеленые глаза за стеклами очков сузились в щелки в напряженном прицеле. Его слегка заостренная кверху лысая голова отражала свет, и Кадогэн впервые заметил, что его толстые холеные руки покрыты рыжим пухом.

— Я знал, господа, что вы придете рано или поздно, — продолжал он. — Я ждал вас. Вы будете рады узнать, что я дал выходной своему клерку, и мы можем говорить без помех. Пожалуйста, проходите в мою комнату и не пытайтесь опустить руки. — Он двинулся за ними и повернул ключ в замке. — Разрешите мне освободить вас от револьвера, профессор. Бросьте его на пол, будьте добры… Спасибо. Мистер Кадогэн, я вынужден взглянуть, нет ли у вас… — он ощупал одежду Кадогэна.

— Щекотно, — сказал Кадогэн.

— Приношу извинения, — насмешливо произнес Россетер. — Теперь можете опустить руки, но не делайте резких движений, прошу вас. Вы понимаете, разумеется, что я сейчас в очень нервном состоянии. Стойте в конце комнаты, около двери.

Отпихнув ногой револьвер Фэна к своему столу, Россетер осторожно опустился на вращающееся кресло. Затем он положил свой револьвер на край стола, но внимания не ослабил. Их было двое против одного, и он не собирался полагаться на Провидение.

— Как заядлый посетитель кино, — продолжал он, — я прекрасно знаю, как опасно подпускать вас слишком близко. А с такого расстояния, как сейчас, я могу застрелить одного из вас и перевести прицел на другого прежде, чем он успеет броситься на меня. А стреляю я неплохо — в прошлом году, к примеру, я занял первое место на международном чемпионате в Стокгольме.

— Хотя эти ваши биографические подробности чрезвычайно интересны, — спокойно сказал Фэн, — мы пришли сюда, собственно, не за этим.

— Конечно, нет, — промурлыкал Россетер. — Как это я не подумал об этом. Дело в том, господа, что с тех пор, как мне доложили о глупой, досадной неудаче двух моих людей, я сам не свой. Я неважно чувствую себя, господа.

— Весьма прискорбно, — ответил Фэн.

— Но я знал, что вы явитесь ко мне, и вынужден был ждать. Вы действительно были большой помехой, очень большой! Я должен был разделаться с вами. Мне придется убить вас, даже если для моей личной безопасности в этом нет необходимости.

— Я, право, не представляю, как вы рассчитываете выйти сухим из воды? — насмешливо спросил Фэн.

— А вот как. Во-первых, на этом револьвере, как видите, глушитель. Во-вторых, у меня есть возможность скрыть ваши трупы до того момента, когда я окажусь вне досягаемости закона…

— У нас есть друзья, которые знают, где мы сейчас. Они будут крайне удивлены, если мы вскоре не вернемся, понимаете?

— Ну, конечно же, у вас есть друзья, — милостиво согласился Россетер, — но я этого не упустил из виду. Они получат сообщение, что вы погнались за мной, ну, скажем, в Эдинбург. А? Или в любое другое место, достаточно отдаленное.

— А вы сами?

— Я? Я успею попасть на вечерний самолет из Кройдона. В Париже я «потеряю» свое имя и к середине завтрашнего дня буду на борту судна, принадлежащего стране, с которой у Британии нет договора о выдаче преступников… Как видите, все это крайне утомительно и совсем не то, что я первоначально планировал. Теперь у меня совсем не осталось времени, чтобы закончить дело о наследстве мисс Снейс.

— Это вы убили мисс Тарди? — спросил Кадогэн.

— Вот в этом-то самая большая несправедливость, — Россетер воздел левую руку к небу, изображая обиду за незаслуженное гонение. — Не я. Разумеется, я собирался сделать это, но кое-кто опередил меня.

Фэн в упор посмотрел на него.

— Но вы знаете кто?

Россетер неожиданно хихикнул, по-домашнему, совсем беззлобно и с искренним удовлетворением.

— Представьте, знаю. А уж как вы удивитесь, когда я вам скажу, кто это! Все казалось таким трудным, таким невероятным, почти как в детективных романах с трупами в запертых изнутри комнатах. Настоящее «невозможное» убийство, но я разгадал его. Разгадал! — Он опять хихикнул. — А убийца, являющийся, конечно, одним из наследников, заплатит мне за эту разгадку. Шантаж — увлекательное искусство. Мое бегство не помешает распределению денег мисс Снейс. Будет назначен другой душеприказчик, и в положенное время все наследники получат то, что им причитается. Но одно лицо из числа наследников не сможет полностью насладиться своей долей, так как большую часть придется перевести мне, в другую страну. Если же это лицо не выполнит моих условий, один из моих друзей, заинтересованный в дележе, передаст полиции немало информации, весьма занимательной. — Он кивнул головой в сторону портфеля, стоящего на полу у стола. — Я перешлю ему эту информацию по почте, как только покину пределы Оксфорда.

— А вам не приходило в голову, — спросил Фэн, — что все эти наследники привлекут пристальное внимание полиции после вашего бегства?

— Разумеется, привлекут, — ласково улыбаясь, сказал Россетер. — Но в чем их могут обвинить? В убийстве вас двоих? Но тут будет ясно, что преступник я. В убийстве мисс Тарди? Но как это доказать? По показаниям этой девчонки Виолы? Уважаемый сэр, в полиции сидят не такие уж идиоты. Они даже не подпишут ордер. Должен вам сказать, я узнал от самой мисс Тарди, что нет никаких подтверждений ее приезда в эту страну. Никаких! Она села на пароход в Дьеппе, который прибыл вчера в середине дня, и приехала прямо в Оксфорд, нигде не останавливаясь и ни с кем не встречаясь. Что касается свидетельств билетеров, контролеров и тому подобных лиц, если они даже запомнили ее, что маловероятно, то хороший адвокат без труда совьет из них веревку. Наконец, от трупа избавились таким образом, что нет никакой надежды его обнаружить. Нет, конечно, у наследников могут быть кое-какие неприятности, но им абсолютно нечего бояться.

Впервые Кадогэн по-настоящему осознал, что Россетер в самом деле собирается убить их. Теперь, когда он все это рассказал, ему ничего другого не оставалось. Кадогэн ощутил внезапный холодок внутри. Каждое слово Россетера, каждый новый факт, приводимый им, вколачивал еще один гвоздь в крышку их гроба. Но глядя в окно на так хорошо знакомую ему улицу, он с трудом мог поверить в свою неминуемую гибель. В нем как бы спорили два человека. Один говорил: «Я не сплю, значит все произойдет, как говорит Россетер», а другой утверждал: «В наше время такие вещи случиться не могут». Он взглянул на своего друга. В синих глазах Фэна не осталось и следа обычной детской наивности, они смотрели сурово. Но что происходило в его голове, определить было трудно.

— А теперь, — продолжал невозмутимо Россетер, — вам, вероятно, очень хочется узнать все с самого начала? У меня есть еще полчаса свободного времени, прежде чем я должен буду уйти, а вы заслужили право узнать подробности. Мне не надо начинать издалека, вы уже знаете отношение мисс Снейс к ее племяннице, мисс Тарди. Знаете и ее странности, знаете и то, что я лишь передатчик ее состояния наследникам по тайной доверенности. Причина этого проста. Она так часто меняла свое завещание, что всем надоела. По тайной же доверенности она могла вносить эти изменения с большими удобствами. Имена своих наследников она не открывала даже мне, поскольку, как вам известно, ее мучил преувеличенный страх перед насильственной смертью. Несомненно, она воображала, что я сейчас же кинусь искать этих наследников и уговорю их убить ее. После ее смерти я должен был получить документы, содержащие имена этих счастливчиков, и, когда истекут данные мисс Тарди шесть месяцев, я должен был напечатать для них объявление в «Оксфорд мейл». Они должны были отнести свои конверты, врученные им самой мисс Снейс, в банк и получить там документы, подтверждающие их права и обеспечивающие невозможность посягательства с моей стороны на наследство. Должен добавить, что мисс Снейс увлекалась произведениями Эдварда Лира и поэтому обозначила своих избранников названиями, взятыми из его лимериков. Они и были напечатаны в объявлении, которое вы видели — Райд, Лидс, Уэст, Молд и Берлин.

«Заживо погребенный, — проносилось между тем в мыслях Кадогэна. — Кажется, там герой тоже слышал, как заколачивали крышку его гроба?»

— Я печатал объявления для мисс Тарди, — продолжал Россетер, — согласно требованиям завещания. — Его револьвер по-прежнему покоился на краю стола. — Поймите, что в то время я не имел никаких преступных намерений. Я просто сожалел, что такая куча денег будет истрачена попусту, на глупости, которые мисс Тарди воображала своим долгом, — детские приюты и тому подобное. И, признаюсь, я обозлился, что мисс Снейс не сочла нужным оставить мне ни копейки. Боюсь, что мое прошлое трудно назвать безупречным, и я не стал бы упоминать об этом, если бы это существенно не повлияло на последующие события. — Еще один гвоздь. — За три дня до истечения шестимесячного срока я получил от мисс Тарди письмо, официально предъявляющее права на наследство и извещающее, что она находится на пути в Англию. Она писала из Динкельсбюля в Германии. А приблизительно через час после получения письма произошло то, что положило начало всему делу. Ко мне пришел человек, назовем его пока Берлин. Каким-то образом он узнал, что я адвокат мисс Снейс. В свое время он тоже получил от нее конверт и, сообразив что к чему, пришел узнать у меня, не является ли он наследником по завещанию. Я, конечно, ответил, что не имею права ничего ему рассказывать. Вот тут-то мое прошлое и сыграло против меня.

Он жил в Америке, как раз когда я там находился, и был знаком с фактами, касающимися меня и вполне достаточными для того, чтобы крайне осложнить мне жизнь, если они получат огласку. Я был вынужден, господа, рассказать ему о завещании и о мисс Тарди. Мысль о том, что такие огромные деньги ускользают из его рук, очевидно, была для него невыносимой. Сначала он потребовал, чтобы я скрыл иск мисс Тарди, но я объяснил ему, что такой план нелеп и невозможен. Тогда он предложил заставить мисс Тарди подписать отказ от наследства. Однако вероятность того, что подобное действие возымеет желанный эффект, была очень мала: любой подписанный мисс Тарди документ должен быть наследниками предъявлен суду и обстоятельства его подписания будут тщательно изучены. Но пока мы разговаривали, я придумал свой план, и поэтому не стал знакомить его со всеми этими тонкостями. Наоборот, я сделал вид, что согласен с ним. Мы договорились встретиться здесь попозже для дальнейшего обсуждения, и он ушел.

И тут я начал действовать по своему плану. Я послал мисс Тарди телеграмму, придумав благовидный, чисто технический предлог, вынуждающий ее приехать ко мне сразу же по приезде в Англию. Кроме того, я дал в газету объявление для других наследников на два дня раньше срока. Все они, за исключением одного, посетили меня. Я не буду вдаваться в подробности, скажу только, что двое из них — люди с сомнительной репутацией. Жадность заставила их стать сообщниками в этом абсурдном, странном заговоре, и они согласились отдать мне часть своих денег из наследства за мои услуги.

Одно из этих лиц согласилось предоставить, так сказать, сцену для спектакля — магазин на Ифли-роуд, который должен был временно «загримироваться» под магазин игрушек, чтобы мисс Тарди никогда не смогла найти его опять, когда уйдет оттуда. Для меня все это было просто комедией. Заговорщики должны были быть в масках, чтобы не могли узнать друг друга впоследствии. Я согласился на всю эту чепуху, внутренне изумляясь их глупости. Ведь я-то с самого начала знал, что единственно эффективный способ воздействия на мисс Тарди — это убийство.

Наступило долгое молчание. Кадогэн слушал шум оживленной улицы и видел блики солнца на окнах пустой квартиры напротив. На подоконник сел воробушек, встряхнул перышками и улетел.

— Обидно, что все вышло так неудачно, — снова заговорил Россетер задумчиво. Он ни на миг не снимал палец с курка. — Ужасная жалость. Во-первых, кто-то убил старуху прежде, чем я привел в исполнение свой план. Во-вторых, эта девчонка вернулась в магазин и увидела меня. И, в-третьих, вы, мистер Кадогэн, влезли и увидели труп. Все это было совершенно не предвиденно. Сам по себе план, я считаю, был задуман прекрасно. Мисс Тарди сообщила телеграммой о времени своего приезда, и ничего не подозревающая Виола Карстерс становилась приманкой. Она не должна была видеть меня в лавке, а только нашего друга Берлина, который представился ей под фальшивым именем. Таким образом, она не должна была связывать меня с этим делом, если бы что-нибудь вышло не так, как было задумано. Единственная улика — письмо, но я бы поклялся, что не писал его. Я не буду утомлять вас всеми деталями, скажу только, что если что-то пойдет неладно и отсутствие мисс Тарди будет замечено, все подозрения должны пасть на наследников. Я бы оказался вне подозрений, разве что самую малость. Конечно, я надеялся, что все пройдет гладко и мисс Тарди просто исчезнет. Убив ее, естественно, не давая подозрению пасть на меня, я объясню им невыгодность их положения. В таких делах я не новичок, и они были бы мне только благодарны (в финансовом смысле, конечно), лишь бы все замять и жить спокойно дальше. Как вам известно, — Россетер встал и вышел из-за стола, — план сорвался. Но позвольте рассказать вам, что фактически произошло и назвать настоящие имена людей, замешанных в этом деле (смешно продолжать называть их этими детскими псевдонимами). — Он стоял, черным силуэтом выделяясь на фоне окна, освещенного солнцем. — Во-первых, там был…

Внезапно с улицы раздался звук, похожий на обычно издаваемый «Лили Кристин». Россетер остановился на середине фразы, его глаза потухли, как свечи, внезапно задутые порывом ветра, рот беззвучно открылся и из его уголка потекла струйка крови.

Он упал лицом на письменный стол, а оттуда соскользнул на пол. Кадогэн стоял, ошеломленно глядя на аккуратно круглую дырочку в оконном стекле.

ЭПИЗОД С НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНЫМ МЕДИУМОМ

— Ему крышка, — сказал Кадогэн, наклонившись над телом.— Пуля в шею из винтовки, полагаю. Шантажисты иногда кончают именно так. Все-таки лучше он, чем мы.

Кадогэн даже не почувствован облегчения от их чудесного спасения, ибо в глубине души не верил, что будет убит. Но Фэн не дал ему времени на эти размышления.

— Пуля вошла горизонтально, — сказал он, — значит, она вылетела из верхнего окна в доме напротив. Короче, «наш друг» как раз сейчас уходит оттуда. Пошли! — И он поднял с пола свой револьвер.

— А не позвонить ли в полицию? — робко предложил Кадогэн.

— Потом, потом, — ответил Фэн, увлекая его за собой. — Пока мы будем названивать в полицию, мы упустим преступника!

— Но он же все равно скроется, — Кадогэн зацепился за ковер на лестнице и чуть было не рухнул вниз, — не воображаешь ли ты, что он сидит там, дожидаясь нас? А?

Ответа он не получил. Светофор глядел на них зеленым глазом, так что они, не задерживаясь, перешли улицу. Правда, они потратили несколько минут на поиски входа в квартиру, а когда нашли дверь в переулке, позади магазинов, то выяснилось, что она заперта.

— Если эта квартира тоже принадлежит мисс Элис Уинкуорс, я буду визжать, — сказал Фэн, и похоже он не врал.

Стоящий на другом углу полисмен с любопытством наблюдал за их действиями, но Фэн, даже не подозревавший об этом, вскрыл окно квартиры и полез в него прежде, чем Кадогэн успел его остановить. Полисмен поспешил к ним через дорогу и обратился в исчезающей в окне фигуре Фэна:

— Эй, эй! Что это вы себе позволяете?

Фэн успешно влез в окно и, высунувшись наружу, заговорил, словно проповедник, обращающийся с амвона к своей пастве.

— В квартире напротив застрелили человека, — сказал он с упреком. — И застрелили его отсюда. Это достаточно веская для вас причина?

Полисмен вытаращился, как Валаам на свою ослицу в момент обретения ею дара речи.

— Вы шутите?

— Ничуть, — сказал Фэн с достоинством. — Ступайте и посмотрите сами, если вы мне не верите.

— Святый боже! — полисмен поспешил обратно через дорогу.

— Простачок, — заметил Кадогэн. — А может ты залез, чтобы ограбить квартиру.

— Дурачок, она же пустая, — ответил Фэн и исчез.

Вскоре он снова появился в окне.

— Никого, — сказал он, — но сзади взломано окно возле пожарной лестницы, ведущей в садик за углом. Одному небу известно, куда он дел ружье. Все равно у нас нет времени его искать.

— Почему?

Фэн влез на подоконник и спрыгнул на тротуар.

— Потому, старый ты книжный червь, что я не хочу задерживаться для дачи показаний этому полисмену. Нам придется тащиться в полицейский участок, а это займет по крайней мере час.

— Но, послушай, дружище, не пора ли позволить полиции заняться этим делом вплотную?

— Да, — согласился Фэн, — пора. Если бы я был сознательным гражданином, я бы позволил. Но я не сознательный гражданин и считаю, что это дело наше. Начнем с того, что полиция не поверит нам, если мы изложим им все, как есть. Кроме того, именно мы провели все расследовать и именно мы рисковали жизнью. И считаю, что мы имеем полное право продолжить и закончить дело сами. Во мне кровь кипит. Я все-таки романтик, — добавил он мечтательно, — я по духу искатель приключений, только родился не в том веке.

— Какая чепуха!

— Ну и не лезь, если тебе не нравится. Беги скорей докладывать полиции. Они все равно упекут тебя в каталажку за украденные консервы.

— Ты совсем забыл, что я болен, ранен.

— Ладно, — с нарочитой небрежностью сказал Фэн, — делай что хочешь, меня это не касается. Я могу обойтись и без тебя.

— Ты занимаешь какую-то странную позицию по отноше…

— Друг мой, я все понимаю, — прервал его Фэн. — Не будем больше говорить об этом. В конце концов ты ведь поэт, и этого следовало ожидать.

— Чего следовало ожидать?! — вскричал разъяренный Кадогэн.

— Нет. ничего. Это я так, не обращай внимания. Ну, я пошел, пока полисмен не вернулся.

— Раз уж ты настаиваешь на поведение, достойном двухлетнего младенца, — сказал Кадогэн, — я вынужден идти с тобой.

— О! Неужели? Смею заметить, ты будешь мне только мешать, — язвительно протянул он.

— Ничего подобного.

— До сих пор ты только мешал.

— Это ужасно несправедливо… Смотри-ка, полисмен возвращается.

Переулок за домом изгибался, упираясь дальним концом в Маркет-стрит, которая соединялась с Корнмаркет почти напротив конторы покойного Россетера. Как раз в этом направлении Фэн и Кадогэн осторожно скрылись, потеряв из вида полисмена.

— На рынок, — сердито сказал Фэн, и они повернули в ту сторону.

Оксфордский рынок очень велик, и здесь можно было затеряться, если полисмен решил бы преследовать их, хотя, как заметил Фэн, он вряд ли это сможет сделать, пока кто-нибудь не прибудет на место происшествия, чтобы приглядеть за конторой.

Рынок пересекали два главных прохода, по обе стороны которых тянулись прилавки с мясом, фруктами, цветами и овощами. Кадогэн с Фэном двинулись по одному из проходов. Их толкали снующие туда-сюда домохозяйки. После палящего зноя снаружи, внутри этого огромного, похожего на ангар помещения было прохладно.

— Я настаиваю, что это наша добыча и ничья больше, — продолжал рассуждать Фэн. — Конечно, слава нашему уважающему законы веку, в котором человек не смеет сам защитить себя, но без этого жизнь была бы банальной. Между прочим, мы имеем полное право действовать сами. Мы обнаружили уголовное преступление и разыскиваем правонарушителя, а если полиция не поспевает за нами, это уж их забота. — Он резко оборвал свои тонкие рассуждения. — А в общем, мне плевать, имею я право или нет! А, вот кафе! Зайдем, выпьем чаю и перекусим.

Кафе было маленькое, простенькое, но чистое. Кадогэн алчно набросился на еду, и вскоре жизнь для него снова обрела смысл. Фэн вышел поискать телефон и позвонил Хоскинсу в свою собственную комнату.

— Мистер Сноуд ушел, — доложил ему тот, — вскоре после вас. Не знаю, куда он пошел, но он слегка волновался. Виола и доктор Уилкс еще здесь.

— Отлично. Вам будет приятно узнать, что Россетера шлепнули прямо на наших глазах. Но он сказал, что не убивал мисс Тарди.

— О, боже, — Хоскинс был потрясен услышанным. — Как вы думаете, он не соврал?

— Полагаю, что нет. В конце своей исповеди он намеревался убить нас, поэтому у него не было причин врать. Кто-то застрелил его из ружья из дома напротив. Возможно, кто-то, кого он шанта… О, мои усики! О, моя шерстка!

— Что с вами! — встревоженно спросил Хоскинс. — У вас все в порядке?

— Внешне да, но с головой явно нет, — горестно ответил Фэн. — Я только что кое-что понял, но теперь уже поздно. Неважно. Вы обо всем узнаете позже. А пока, не смогли бы вы установить личность одного из подозреваемых? Берлин, доктор и необыкновенно худ. Звучит просто, но на деле все может оказаться очень сложно.

— Я попытаюсь сделать, что смогу. Но мне придется оставить Виолу. Она говорит, что должна уйти, ей уже давным-давно надо быть на работе, в магазине.

— Она должна остаться в моей комнате! Пусть Уилкс приглядит за ней. Плохо, конечно, что он такой крепкий, бодрый и влюбчивый, но уж тут ей придется рискнуть…

— А вы скоро вернетесь, сэр? Где я могу найти вас, если разыщу его?

— Я буду в баре «Жезл и Скипетр» около четверти седьмого. — Фэн понизил голос и дал Хоскинсу необходимые инструкции.

Когда он вернулся к столу, Кадогэн, покончив с булочками и маслом, расправлялся с куском торта.

— Сцена с поэтом-обжорой, — произнес Фэн, закуривая. — Можешь лягнуть меня, если хочешь… Нет! — рявкнул он сердито, — не валяй дурака, я говорю это не в буквальном смысле. Знаешь, по-моему, одряхление уже затронуло мои мозга.

— А в чем дело? — промычал Кадогэн с набитым ртом.

— Слушай, Ричард, нет никакой надобности откусывать такие огромные куски сразу… Вопрос в том, куда наш кровожадный друг пошел после того, как покинул ту пустую квартиру?

— Ну, и куда же он пошел?

— Очевидно, в контору Россетера. Ты ведь помнишь, что сведения, которые могли бы погубить убийцу, находились в портфеле Россетера? Не было никакого смысла его убивать, если бы документы остались в конторе. А я был так возбужден, что оставил портфель там.

— Бог мой, — воскликнул Кадогэн удрученно, — ведь мы могли бы выяснить все, не сходя с места!

— Да. Не грусти. Теперь поздно об этом тужить. Портфель или у убийцы, или у полиции. Меня сейчас сильно интригует, как убийца унес ружье? Наверное, оно совсем маленькое, может быть калибра 22, но все равно он должен был уложить его во что-то, выглядевшее вполне невинно, вроде чехла, в котором носят клюшки для гольфа, чтобы пронести его по улице.

Фэн с досадой вздохнул.

— А что нам теперь делать? — спросил Кадогэн.

— Искать мисс Элис Уинкуорс! — бодро воскликнул Фэн.

Женщина, сидящая за столиком неподалеку, встала и подошла к ним.

— Вы упомянули мое имя? — сказала она.

Кадогэн даже подпрыгнул. Всегда невозмутимый Фэн и тот на мгновение потерял самообладание. Появление этой особы казалось невероятным, но, с другой стороны, почему мисс Элис Уинкуорс не могла бы пить чай в том же кафе, что и они. Им это казалось странным, ей, несомненно, тоже, но в целом ситуация была вполне вероятной.

Она смотрела на них с величественным неодобрением. У нее было полное желтое лунообразное лицо с зачаточными черными усиками, коротким толстым носом и маленькими злыми глазками — лицо женщины эгоистичной и властной. На закрученных буклями над ушами седеющих волосах красовалась черная шляпка, расшитая множеством крошечных красных и лиловых бусин. На руке вызывающе сверкал бриллиант, одета она была в дорогой, но плохо сидящий на ней черный костюм.

— Вы говорили обо мне? — повторила она.

— Присядьте, — вежливо предложил Фэн, — и давайте поболтаем.

— У меня нет никакого желания сидеть с вами, — ответила мисс Уинкуорс. — Вы, насколько я понимаю, и есть те самые мистер Кадогэн и мистер Фэн, которые пристают к моим служащим с вопросами обо мне, и вы, мистер Кадогэн, к тому же еще украли принадлежащие мне вещи. Вот теперь я вас поймала и сейчас же отправлюсь в полицию и сообщу, что вы здесь.

Фэн встал.

— Присядьте! — повторил он уже отнюдь не вежливым тоном.

— Как вы смеете угрожать мне? — возмутилась мисс Уинкуорс.

— Молчите! Вы прекрасно знаете, что вчера ночью была убита женщина. Нам нужны некоторые сведения, которые вы можете дать.

— Что за ерунда! Я категорически отказы…

— Она была убита в ВАШЕМ доме, в вашем собственном доме и при вашем попустительстве, — беспощадно продолжал Фэн. — И вам ее смерть была выгодна!

— Вы ничего не можете доказать…

— Наоборот, я могу доказать очень многое. Россетер проболтался. Он тоже мертв, как вы, вероятно, знаете. Ваше положение весьма незавидно. Лучше расскажите нам все, что вам известно!

— Я вызову своего адвоката. Как вы смеете так оскорблять меня? Я посажу вас обоих в тюрьму за клевету.

— Прекратите валять дурака, — резко сказал Фэн. — Идите в полицию, если вам угодно. Вас немедленно арестуют за соучастие в убийстве, если не за само убийство.

Нерешительность и страх отразились в маленьких злых глазках.

— Однако, — продолжал Фэн, — если вы расскажете нам все, что знаете, возможно, нам удастся не очень впутывать вас в это дело. Я говорю, ВОЗМОЖНО, потому что не знаю, удастся ли. Ну, теперь вы сделали свой выбор?

Мисс Уинкуорс неожиданно тяжело рухнула на стул, вытащила надушенный лавандой кружевной платочек и вытерла вспотевшие ладони.

— Я не убивала ее, — вымолвила она тихо и жалобно. — Мы не собирались ее убивать. — Она оглянулась. — Мы не можем здесь разговаривать.

— Не вижу причин, почему бы и нет, — сказал Фэн спокойно.

И действительно, в кафе было почти пусто. Единственная официантка, прислонясь к двери, задумчиво глядела на улицу, держа в руках тряпку. Хозяин неумело протирал и без того сверкающую электрокофеварку.

— А теперь, — коротко сказал Фэн, — вы должны ответить на мои вопросы.

С большим трудом они вытягивали из нее более или менее связный рассказ, и постепенно начала вырисовываться довольно ясная картина.

Она подтвердила слова Россетера о плане запугивания мисс Тарди, добавив лишь маловажные детали, но на вопрос, знает ли она остальных заговорщиков, она ответила отрицательно.

— Они были в масках, — сказала она. — Я тоже. И мы назывались именами, которые нам дала старуха.

— А каким образом вы познакомились с мисс Снейс?

— Я медиум. Духовный медиум. Я обладаю могуществом. Старуха хотела вступить в контакт с потусторонним миром, она ужасно боялась смерти. — В ее глазах и уголках рта появился намек на усмешку. — Конечно, не всегда удается вступать в контакт с духами, так что мне иногда приходилось кое-что подстраивать, чтобы не разочаровать ее. В этих случаях мы получали очень успокоительные послания — именно такие, как ей хотелось. — Она едва не улыбнулась.

— Значит, введенное вами в заблуждение несчастное создание оставило вам деньги за обман, за подлые фокусы? Продолжайте. Магазины на Ифли-роуд и Банбери-роуд принадлежат вам, не так ли?

— Да.

— Вы отвечали за перемещение товаров из одного магазина в другой?

— Да. Я перевезла игрушки с Банбери-роуд на Ифли-роуд на своей машине. Это было не трудно. Мы сложили продуктовые товары позади магазина, а на их место разложили игрушки. Шторы в обоих магазинах были опущены, так что прохожие не могли заметить перемены.

— Знаешь, — сказал Фэн Кадогэну, — становится ужасно смешно, когда представляешь себе этих преступных безумцев, глубокой ночью перетаскивающих игрушки, крупу и консервы. Я согласен с Россетером, трудно представить себе более идиотский, ребяческий план.

— Но ведь он оправдал себя? — ядовито сказала женщина. — Полиция не поверила вашему приятелю, когда он толковал им про эту свою драгоценную игрушечную лавку.

— Но ненадолго. Игрушечная лавка, которая стоит на своем месте, предмет, не вызывающий подозрений, но если она передвигается… Царь небесный, это дело тоже вопиет о расследовании… Кстати, откуда вы узнали о Кадогэне и полиции?

— Мистер Россетер узнал и позвонил мне.

— Понятно. А кто был ответственным за перевозку игрушек обратно?

— Тот, кто должен был отделаться от трупа!

— И это был?..

— Не знаю, — к их удивлению ответила она. — Они тянули жребий.

— Что?

— Я же сказала: они тянули жребий. Ведь это опасная работа, и никто не хотел быть добровольцем. Вот они и тянули жребий.

— Комедия превращается в фарс, — сухо заметил Фэн, — хотя нельзя вам отказать в здравом смысле. И кто же вытянул роковой билет?

— Я не знаю. Они не должны были открывать этого. Тот, кто вытянул его, ничего не говоря, должен был уйти со всеми вместе, а потом вернуться. Он же перевез и игрушки. Я оставила свою машину и в ней ключи от двух магазинов. Машину он должен был оставить в определенном месте, где я ее и нашла сегодня утром, а ключи он прислал заказным письмом. Мы ушли. Я не знаю, кто из них вернулся.

— В котором часу это было?

— По-моему, мы ушли в половине первого.

— А, — сказал Фэн и повернулся к Кадогэну. — А ты ввалился туда в начале второго. Ты нанес тому, кто прятал труп, сильный удар.

— Это он мне нанес удар, — угрюмо сказал Кадогэн.

Они прекратили разговор, так как подошла официантка, чтобы получить по счету и убрать со стола. Когда она ушла, Фэн спросил:

— А кто был непосредственно замешан в заговоре?

— Я, мистер Россетер и двое мужчин, Молд и Берлин.

— Как они выглядели?

— Один из них был очень маленький, а другой очень худой. Второй, мы называли его Берлин, был доктором.

— Хорошо. Теперь, расскажите, как все случилось, поподробнее, — сказал Фэн.

Мисс Уинкуорс помрачнела.

— Я не собираюсь ничего больше говорить и вы меня не заставите.

— Ах, нет? В таком случае идемте в полицию. Уж они-то заставят вас заговорить, будьте уверены!

— У меня есть право…

— Преступники не имеют никаких прав в здоровом нормальном обществе.

Кадогэн никогда еще не видел своего друга таким суровым. Это была новая и незнакомая ему сторона его характера. Впрочем, может, это была просто соответствующая моменту поза.

— Неужели вы думаете, что после вашего грязного, подлого заговора убить глухую беспомощную женщину кто-нибудь побеспокоится о ваших правах? Лучше не суйтесь с ними и не испытывайте их на прочность.

Мисс Уинкуорс приложила платочек к своему толстому носу.

— Мы же не собирались ее убивать!

— Кто-то из вас собирался.

— Уверяю вас, это не я! — выкрикнула мисс Уинкуорс так, что хозяин кафе с изумлением взглянул на нее.

— Ну, уж об этом мне судить, вы или не вы, — сказал Фэн. — И, пожалуйста, говорите спокойнее, если не хотите, чтобы об этом все узнали.

— Я… я… вы ведь не допустите, чтобы у меня были неприятности? Нет? Я не хотела ничего плохого. Мы не собирались причинять ей никакого вреда.

Теперь ее голос перешел в отвратительное хныканье.

— Я… я думаю, было уже четверть одиннадцатого, когда мы закончили расставлять игрунки в магазине. Потом мы все поднялись наверх. Мистер Россетер, Молд и я пошли в одну из спален в задней части дома, а тот, кого звали Берлин, остался, чтобы встретить старуху Тарди. У него была забинтована голова и лицо, чтобы никто не мог его узнать. Мистер Россетер распоряжался всем, он сказал, что объяснит нам, что и как делать. Мы должны были заплатить ему деньги за помощь.

Кадогэн мысленно вернулся в отвратительную темную квартиру: коридор с покрытым линолеумом полом и колченогим столиком, на котором он оставил свой электрический фонарик, две гостиные в передней части, две спальни позади, крутая узкая лестница, запах пыли и ощущение ее на кончиках пальцев, задрапированные окна, дешевые кожаные кресла и буфет, слабый запах крови и ее тепловатая липкость, и синее распухшее лицо убитой…

— Затем, — продолжала мисс Уинкуорс, — девушка привела ее, а сама ушла, мы так думали. Мы слышали, что Берлин немного поговорил с женщиной, а потом вернулся. Тогда мистер Россетер сказал, что ему тоже надо поговорить с женщиной, и чтобы мы подождали его. Я подумала, что это странно, потому что он был без маски, но решила ничего не говорить. Прежде, чем выйти, он сказал нам, что будет лучше, если мы разойдемся по разным комнатам и подождем там. Молд спросил, почему? Он выпил и был настроен агрессивно, но Берлин велел ему успокоиться и делать все, как сказано. Он объяснил, что уже обсудил все с мистером Россетером, и все это входит в план. Мне показалось, что мистер Россетер был несколько удивлен его словами, но все же кивнул утвердительно. Берлин ушел во вторую гостиную, а я осталась в той, где была. Молд прошел в первую спальню. Через некоторое время Берлин пришел ко мне, а немного спустя мистер Россетер…

— Подождите минутку, — остановил ее Фэн, — а где все это, время был Россетер?

— Он был с этой Тарди. Я видела, как он вошел туда.

— А когда он вышел оттуда, она была еще жива?

— Да, я слышала ее голос, она что-то говорила ему, когда он закрывал дверь.

— Кто-нибудь еще входил туда, когда он был там?

— Нет. Моя дверь была открыта, и я бы видела.

— А когда он вышел, то прошел прямо в вашу комнату?

— Да. Он сказал мне и Берлину, что запугать ее — работенка не из легких. Он и Берлин заспорили о чем-то, и я сказала им, что если они не закроют дверь, она их услышит. И они прикрыли дверь.

— Значит, Молд мог убить ее, — вмешался Кадогэн.

— Подожди немного, — сказал Фэн. — О чем они спорили?

— О чем-то юридическом, насчет засвидетельствования документа, или что-то в этом роде, я не поняла. Минут через пять тот, другой… Молд, пришел и сказал, что кто-то бродит по магазину, и нам лучше некоторое время посидеть тихо, что мы и сделали. Я беспокоилась, не уйдет ли мисс Тарди за это время, но Россетер шепнул мне, что все в порядке, но ее пока еще не удалось запутать. Он сказал ей, что ему надо подготовить кое-какие документы, а это займет довольно много времени. Я помню, что как раз в это время городские часы пробили без четверти двенадцать.

Наконец, мы начали опять разговаривать, решив, что это была ложная тревога. Затем мистер Россетер дал Молду револьвер и еще какую-то официальную бумагу и велел действовать.

— Подождите. Вы были все вместе в комнате с того момента, когда вошел Молд и сказал, что кто-то ходит по магазину?

— Да.

— Никто ни на миг не выходил?

— Никто.

— Сколько времени, вы полагаете, вы были там все вместе?

— Около двадцати минут.

— Хорошо, продолжайте.

— Оказалось, что Молд был выбран для этой работы, запугивать ее, я имею в виду. Он сказал, что позовет нас, когда будет нужно, и вышел. Но через минуту он вернулся и сообщил, что в комнате, где была Тарди, не горит свет (перегорела лампочка, предположил он). Он решил, что она ушла, и пытался в темноте нашарить свечку, которую он раньше видел там. И вдруг споткнулся и упал на нее. Она лежала на полу. Мы взяли электрический фонарик и… Она была мертва, опухшая, с затянутой на шее веревкой. Берлин сказал, что он доктор, и нагнулся к ней. Мистер Россетер пожелтел от страха и сказал, что это сделал кто-то посторонний, что надо обыскать магазин. Когда мы начали спускаться вниз, мы увидели девушку, которая пряталась там. Мистер Россетер показал ей труп и, сказав что-то, что сильно ее напугало, отослал ее домой. Нам это не понравилось, но он заметил, что мы в масках, и она нас не узнает и вообще будет молчать для своего же блага. Берлин поднялся с колен, посмотрел на нее страшно и внезапно сказал: «Никто из нас не мог сделать этого». А мистер Россетер возразил: «Не валяйте дурака. Кто же еще мог это сделать? Вы все попадете под подозрение, если это выплывет наружу». Тогда Молд сказал: «Нам придется сохранить это в тайне». И я согласилась с ним. Вот тогда они и решили бросить жребий, кому прятать труп.

Мисс Уинкуорс резко оборвала свою речь. Это повествование потребовало от нее огромного физического напряжения, однако Кадогэн не заметил признаков моральной оценки перечисляемых ею фактов. Она говорила об убийстве так, словно речь шла о погоде. Слишком эгоистичная, толстокожая и лишенная воображения она едва ли осознавала свою причастность к этому непоправимому трагическому финалу.

— Мы подбираемся к сути дела, — мечтательно сказал Фэн. — Итак, действующие лица: Молд — равняется нашему мистеру Шерману; Берлин — доктор, не опознан; Лидс — вот эта тварь; Райд — Виола. Уэст? Когда, наконец, этот загадочный Уэст выйдет на сцену, хотел бы я знать? Предъявлял ли он свои права на наследство? Россетер о нем ничего не говорил. Один бог знает, какую чушь наговорил Россетер Шерману и доктору, и в чем заключается их драгоценный план. Теперь это неважно. Неважно также, как Россетер собирался привести в исполнение свой истинный план убийства. Это тоже провалилось. Суть не в том, кто СОБИРАЛСЯ убить ее, а в том, кто УБИЛ. Признаюсь, мне очень интересно узнать, что доктор имел в виду, когда сказал, что никто из вас не мог совершить убийство. Это перекликается со словами Россетера о «невозможном убийстве».

Он опять повернулся к женщине, которая нюхала соль из маленького флакончика. Кадогэн заметил, что у нее грязные ногти.

— Есть ли какая-нибудь вероятность того, что кто-то спрятался в квартире или в магазине до того, как вы все приехали?

— Нет. Все было заперто и, кроме того, мы все тщательно осмотрели.

— Мог ли кто-нибудь влезть в окна комнаты, где была мисс Тарди?

— Нет, они забиты гвоздями, как и все окна в квартире. Я не пользовалась ею больше года.

— Тогда Уэст отпадает, — сказал Фэн. — Если бы кто-нибудь вошел через магазин, Виола сказала бы. Другого входа в квартиру, кроме лестницы, идущей из магазина, ведь нет?

— Нет.

— Пожарной лестницы, например?

— Нет… Я убеждена, — неожиданно сказала она, — что это сделала девчонка!

— На данном этапе это вполне возможное предположение, — согласился Фэн, — за исключением того факта, — добавил он, обращаясь к Кадогэну, — что она вряд ли с такой готовностью делилась бы с нами всем, если бы это действительно сделала она. Чтобы так блефовать, надо иметь колоссальную выдержку и железные нервы. В любом случае ей незачем было говорить, если она не хотела. Посмотрим. — Он взглянул на часы. — Двадцать пять минут. Мы должны идти. Я хочу проверить, в порядке ли Виола, а потом пойти в «Жезл и Скипетр» и подождать вестей от Хоскинса. Нам придется возвращаться обходными путями. Если тот полисмен знает свое дело, половина полиции Оксфорда сейчас бегает вокруг, разыскивая нас.

— Послушайте, — настойчиво сказала мисс Уинкуорс. — Вы ведь не допустите, чтобы мое имя было замешано в эту историю? Нет?

— Господи, что вы, как можно? — сказал Фэн, к которому, казалось, вернулась его обычная веселость. — Ваши показания слишком ценны. Ведь не могли же вы поверить, что вас оставят в стороне? Смешно.

— Ты ублюдок, — прошипела она. — Мерзкий ублюдок!

— Фи, что за выражения, — укоризненно сказал Фэн. — Такая дама и такие выражения. Между прочим, не пытайтесь покинуть Оксфорд, вас все равно поймают. Всего доброго.

— Послушайте же…

— Всего доброго, я сказал. Прощайте!

ЭПИЗОД С ПРЕРВАННЫМ СЕМИНАРОМ

Комнату в Нью-колледже уже не освещают солнечные лучи и в ней царит приятная прохлада. В тени над камином висит картина Учелло «Мученики». Редкостные книги, первые издания, стоят в беспорядке на полках. В комнате удобные глубокие кресла, каждое из них снабжено огромной медной пепельницей. На серванте поблескивают бокалы и графины с вином.

Хозяин комнаты, мистер Эйдриан Барнаби с бокалом мадеры в руках сидел, удобно откинувшись в кресле, и с отвращением прислушивался к разговорам заполнявших комнату студентов.

Эти чайно-мадерные вечеринки в духе эпохи Реставрации, — размышлял он, — были бы терпимы, если бы на них не заявлялись некоторые типы, не удосужившиеся как следует вымыться и переодеться после долгих часов тренировок по академической гребле. А кроме того, если приглядеться повнимательнее, среди них можно обнаружить множество тех, кого я, если мне не изменяет память, вовсе не приглашал и, между прочим, вообще никогда раньше не видел…

Барнаби почувствовал легкое раздражение. Остановив свой взгляд на стоящем поблизости волосатом юноше, пожиравшем намазанные маслом пшеничные лепешки, он, попытавшись придать своему лицу выражение доброжелательности, спросил:

— Кто вы?

— О, все в порядке, — ответил молодой человек. — Я пришел с Зайцем. Он сказал, что вы не будете против.

— С Зайцем? — не понял Барнаби. — А кто это?

— Да вон, смотрите, тот лохматый парень.

— А-а… — понимающе протянул Барнаби, однако припомнить Зайца не смог.

— Послушайте, — сказал волосатый, — надеюсь, вы не сердитесь за вторжение и все такое?

— Конечно, нет, — ответил Барнаби.

— Классный у вас портвейн, — продолжал парень, указывая на графин с мадерой.

Барнаби снисходительно улыбнулся ему, и он отошел.

К хозяину комнаты подошел другой молодой человек, почти такой же элегантный, как сам Барнаби.

— Эйдриан, — сказал он, — кто все эти люди? Это ужасно, они говорят только о гребле.

— Да, дорогой Чарлз. Наверное, придется запирать двери, а не то все гребцы Оксфорда сюда ввалятся. Смотри! — Барнаби даже крякнул и выпрямился в кресле. — Еще один идет.

Но он тут же расплылся в улыбке. В комнату входил Хоскинс, который, как было широко известно, никогда не занимался никаким спортом, кроме самого древнего в мире. Беспрестанно извиняясь, он протолкался сквозь говорящую вразнобой толпу и с легкой улыбкой на грустном лице предстал перед Эйдрианом.

— Дорогой Энтони, как я рад видеть тебя! — сказал Барнаби с нескрываемой радостью. — Извини за подобных гостей, но они всегда приходят без приглашения. Что будешь пить?

— А что это пьет Чарлз?

— О, кефир с молоком или что-нибудь в том же роде. Ты же знаешь его. Бедняга до сих пор не может осознать, что времена декаданса прошли. Он все еще пишет стихи о разной чепухе. Как насчет мадеры?

Хоскинс налил себе в бокал вина и спросил:

— Эйдриан, ты знаешь кого-нибудь из местных врачей?

— Господи всевеликий, ты… нет… ты болен, Энтони?

— Абсолютно здоров. Я разыскиваю одного человека для Фэна.

— Для Фэна?.. Понимаю. Кто-то совершил кошмарное преступление, — со вкусом проговорил Барнаби. — Но я лично езжу к доктору в Лондон. Надо подумать, кто у нас… Так, есть. Конечно, Гауэр!

— Гауэр?

— Ипохондрик из Уэлса, мой милый Энтони. Он живет в Холлиуэлле в нескольких шагах отсюда. Уж Гауэр-то знает ВСЕХ докторов в Оксфорде. Мы можем пойти к нему хоть сейчас, если хочешь. Я буду только рад удрать от этих «гостей».

— Очень мило с твоей стороны.

— Ерунда! Это чистый эгоизм. Пошли. Допей свою мадеру!

Они вышли из комнаты, причем Барнаби по дороге рассыпал никому не нужные извинения. После недолгой прогулки они подошли к обиталищу Гауэра.

Гауэра они нашли в состоянии такой ипохондрии, которая, казалось, не встречается больше со времен Мольера. Комната была набита пузырьками, бутылочками, коробочками, горшками, аппаратами для ингаляции и подкладными суднами. Из-за наглухо закрытых окон в комнате стояла нестерпимая духота. Сквозь плотные занавеси почти не проникал свет. Несмотря на всю эту обстановку больничной палаты вид у мистера Гауэра был почти неестественно здоровый.

— Ребята, вы? Я болен, чтоб вы знали, — сказал Гауэр, едва они вошли. — Сейчас, когда я пытаюсь побороть приступ лихорадки мне вредны посетители.

— Друг мой, ты выглядишь совершенно измученным, — сказал Барнаби. Признак удовлетворения появился на лице Гауэра. — Я убежден, что в любой момент ты можешь отойти в вечность. Это мистер Хоскинс, — закончил он столь необычное приветствие.

— Мы не должны были тревожить вас в вашем состоянии, — похоронным тоном произнес Хоскинс.

Гауэр протянул ему вялую руку для пожатия.

— Мой дорогой Тобайес, я купил тебе немного фруктов, — воскликнул Эйдриан Барнаби, у которого были большие способности к импровизации, — но по рассеянности я съел их сам.

— Фрукты мне противопоказаны, чтоб ты знал, — сказал Тобайес Гауэр. — Но благодарю тебя за внимание. Ну, чем вам может быть полезен бедный инвалид?

— Знаешь ли ты в Оксфорде доктора, отличающегося феноменальной худобой?

— О, доктора! Все они шарлатаны, чтоб вы знали. Я их всех перепробовал. Их счета значительно превышают их знания. У меня нет никаких иллюзий на их счет. Человек, который вас интересует, один из самых худших из всей их братии. Слабительное — вот его панацея от всех болезней. Я вам не советую к нему обращаться.

— А как его фамилия?

— Хеверинг, доктор Хеверинг, специалист по сердечным болезням Но не ходите к нему. Он никуда не годится. Ох, ваши разговоры меня утомили, чтоб вы знали!

— Конечно, конечно. — успокаивающе сказал Хоскинс. — Мы уходим. Значит, Хеверинг?

— Ах ты бедный, бедный мальчик, — сказал Барнаби. — Попытайся уснуть. Я скажу твоей квартирной хозяйке, чтобы НИКТО тебя не беспокоил!

— Пожалуйста, закройте дверь поплотнее, когда будете уходить, а то она хлопает, и это отдает мне в голову.

Он повернулся к ним спиной, показывая, что разговор окончен, и Хоскинс с Барнаби ушли.

— Ну, ты получил, что хотел? — спросил Барнаби, когда они вышли на улицу.

— Да, — сказал Хоскинс, стоя в нерешительности. — Думаю, мне надо пойти навестить этого Хеверинга. Но я не могу пойти один. Он может оказаться опасным.

— Боже, как страшно, — воскликнул Барнаби с нескрываемой иронией. — Ты храбрец, Энтони. Разреши мне пойти с тобой.

— Ладно. Мы можем захватить с собой нескольких членов банды, пьющих в твоей комнате.

— О, необходимо ли это? — Эйдриан был разочарован. — Хотя в таких делах нужна грубая сила. Ты найди его адрес в телефонной книге, а я подберу подходящих людей. Я знаю нескольких парней устрашающего вида.

В данном случае Эйдриан не преувеличивал. Действительно он знал таких парней, которые согласились принять участие в деле, привлеченные смутными обещаниями волнующего приключения и более конкретными обещаниями выпивки. Барнаби оказался блестящим организатором. Он чувствовал себя, по его собственным словам, «как офицер, набирающий рекрутов».

Когда набралась дюжина молодцов в различной степени опьянения, Хоскинс обратился к ним с речью, полной мрачных намеков на убийство и на грозившую некой юной деве опасность, после чего «головорезы» радостно гаркнули «ура!»

Доктор Хеверинг, как выяснилось, жил неподалеку от больницы Радклифа на Вудсток-роуд, куда и направилась возбужденная мадерой компания.

Доктор Хеверинг не подозревал о надвигающейся беде. Он сидел одни в своем кабинете и смотрел в окно.

Фэн и Кадогэн без помех добрались до колледжа Святого Кристофера. Возможно, что розыски Кадогэна временно прекратились и, вероятно, констебль, которому они сообщили об убийстве Россетера, пока их не опознал. Во всяком случае привратник не доложил им о новом нашествии полиции…

— Уилкс и Виола, наверное, играют от скуки в покер на раздевание, — сказал Фэн, когда они поднимались по лестнице, и затем серьезно добавил: — Надеюсь, с ними ничего не случилось.

С ними, конечно, ничего не случилось, хотя Виола очень беспокоилась по поводу своего отсутствия на работе. Уилкс нашел в шкафу у Фэна графин с виски и находился теперь в дремотном состоянии. Он встрепенулся только тогда, когда оглушительно затрезвонил телефон. Фэн подошел к аппарату и услышал пре-исполненный негодования голос начальника полиции:

— Наконец-то явились, — зарычала трубка. — Что ты о себе воображаешь? Насколько мне известно, ты и этот ненормальный Кадогэн были свидетелями убийства, но потом вы просто удрали.

— Ха-ха! Надо было меня слушать с самого начала, — резко ответил Фэн.

— А ты знаешь, кто это сделал?

— Нет. Я сейчас и пытаюсь узнать это, но мне приходится тратить попусту время на дурацкие телефонные звонки. Скажи лучше, около трупа нашли портфель?

— А зачем тебе это? Нет, не нашли.

— Так я и думал, — сказал Фэн. — Слухи об убийстве Россетера еще не распространились?

— Нет.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен. О нем ничего не будет сказано до завтрашнего утра. Никто, кроме тебя, твоего психованного Кадогэна и полиции ничего не знает. Теперь слушай меня. Я еду в город и хочу тебя видеть. Оставайся на месте, слышишь? Тебя надо бы посадить под замок и твоего бесценного друга тоже. С меня хватит! Я не удивлюсь, если вы сами прикончили этого стряпчего.

— Знаешь, Дик, я все думаю о том, что ты мне говорил насчет «Меры за меру».

— Ха! — сказал начальник полиции и повесил трубку.

— Пожар на танкере! — весело воскликнул Фэн, вешая трубку. — Огонь проникает вглубь. Так что, мальчики, хватайте ведра и… Кстати, Виола, надеюсь, никто не проходил через магазин, пока вы там прятались?

— Боже, нет, конечно!

— Вы абсолютно уверены?

— Абсолютно. Я умерла бы от страха, если бы кто-нибудь вошел.

— Может быть, вы объясните нам, что произошло? — капризно сказал Уилкс. — Или вы хотите все оставить при себе? Эй, вы, детектив!

— Мистер Россетер, — недоброжелательно глядя на Уилкса, сказал Фэн, — получил награду за свои злодеяния. Мы узнали кое-что о том, что произошло в лавке игрушек, но этого недостаточно, чтобы сказать, кто убил мисс Тарди. Россетер намеревался сделать это, но не успел. У остальных было намерение заставить ее отказаться от наследства. Мы познакомились с хозяйкой игрушечной лавки — худшую тварь трудно себе представить.

— Мистер Хоскинс отправился на поиски доктора? — спросила Виола.

— Да. А почему ушел Сноуд?

— Понятия не имею. Наверное, у него свидание. Он проглотил чашку чая и ушел.

— Больше ничего не было, ни посетителей, ни телефонных звонков?

— Один студент оставил вам эссе. Я читала его. Оно называется… — Виола наморщила свой хорошенький лобик, — «Влияние сэра Гоуэйна на стихотворение Арнольда «Эмпедокл на Этне».

— О, боже ты мой, — простонал Фэн. — Это, наверное, Ларкинс, самый неутомимый исследователь бессмысленной переписки, какого когда-либо знал мир. Но нам сейчас не до него. В 5.45 у меня семинар по «Гамлету», а сейчас уже 5.40. Мне надо отложить его, если я не хочу попасть в лапы полиции. Постойте-ка, — он щелкнул пальцами. — У меня идея!

— Господи, защити нас, — проникновенно сказал Уилкс.

— «Лили Кристин» здесь?

— Да.

— Прекрасно! — сказал Фэн. — Теперь мы все отправимся на семинар, за исключением вас, Уилкс, — добавил он поспешно.

— Я тоже иду, — твердо заявил Уилкс.

— Почему вы такой надоедливый? — возмутился Фэн. — От вас невозможно избавиться!

— Пусть он пойдет с нами, профессор Фэн, — попросила Виола, — он такой милый.

— Милый, — многозначительно проговорил Фэн, но не видя поддержки, вынужден был сдаться.

Он достал из шкафа шляпу и плащ, и они отправились в путь. Кадогэн недоумевал: что задумал Фэн? Впрочем, вскоре он узнал это.

Лекционный зал, в котором Фэн должен был проводить семинар, был небольшим. О том, что обычно этот зал предназначался для занятий классического факультета, говорили огромные фотографии Гермеса и Праксителя в одном конце и Венеры Медицейской, в другом. На нее в момент скуки задумчиво взирали студенты. Невероятно истрепанное издание Лиделя и Скотта лежало на столе, стоящем на возвышении. Студенты в мантиях[6] лихорадочно болтали. Студенты без мантий тоскливо взирали на Венеру. Их книги и тетради валялись на столах.

Когда в сопровождении свиты вошел Фэн, наступила выжидающая тишина. Профессор взобрался на возвышение и, прежде чем заговорить, внимательно оглядел студентов. Затем он произнес:

— Мой скучный долг — обсуждать сегодня с вами «Гамлета», произведение известного английского драматурга Уильяма Шекспира. Возможно, правильнее было бы сказать: «Это должен был бы быть мой скучный долг обсуждать…» и т. д., так как я не намерен делать ничего подобного. Вы, вероятно, припоминаете, что у главного персонажа этой трагедии есть высказывание о том, что природный цвет решимости слишком часто покрывается бледным гипсом мыслей и т. д. Говоря короче, хотя и менее точно (а вы должны помнить, что без точности нет поэзии), это означает: хватит трепаться, займемся делом. Что я и собираюсь сделать с помощью двух джентльменов, здесь присутствующих.

«Поэзии нет без точности» — записали студенты (в основном, студентки) в тетради.

— Леди и джентльмены, — драматично продолжал Фэн, — меня преследует полиция. — Все оживились. — Отнюдь не за какое-нибудь совершенное мною преступление, а только потому, что по наивности они не понимают, что я выслеживаю преступника, совершившего исключительно жестокое и хладнокровное убийство. — С задних рядов зааплодировали. Фэн поклонился. — Благодарю вас. Для начала я, пожалуй, представлю вам этих людей. — Он с гримасой оглядел своих партнеров. — Вот этот грязный потрепанный субъект — мистер Ричард Кадогэн, известный поэт. — Громкие восторженные крики. — Это доктор Уилкс, которого выкопали из древнего склепа при закладке фундамента библиотеки Бодли. — Еще более громкие крики «ура!»

— Эта библиотека, — добродушно сказал Уилкс, — ужасное сооружение.

— А эту очаровательную юную особу зовут Виола Карстерс.

Бурные, переходящие в овацию аплодисменты и крики. Отдельные голоса: «Номер телефона?» Виола застенчиво улыбалась.

— Это мои партнеры, — продолжал Фэн, — я мог бы даже сказать, мои союзники.

— Кончай это, — неожиданно сказал Уилкс. — Мы не можем торчать тут всю ночь, слушая твои разглагольствования. Что мы теперь предпримем?

— Успокойтесь, Уилкс, — сердито сказал Фэн. — Я сейчас подхожу к этому… Мистер Скотт, — позвал он высокого худощавого молодого человека, сидящего позади.

— Да, сэр?

— Вы умеете водить машину?

— Да, сэр.

— Мистер Скотт, готовы ли вы отказаться от обеда и побыть немного мной?

— Разумеется, сэр.

— Это потребует от вас огромной находчивости, мистер Скотт.

— У меня безграничная фантазия, сэр.

— Здорово! Великолепно! Если вы поняли меня, вы должны выглядеть, как я, но я, пытающийся изменить свою внешность. — Фэн вынул из кармана темные очки. — Если вы наденете это, мою шляпу и пальто…

Мистер Скотт так и сделал. Он прошелся по залу, отрабатывая походку Фэна. Даже на близком расстоянии сходство было таким, что могло обмануть кого угодно. Фэн одобрительно кивнул.

— Теперь нам нужен кто-нибудь, чтобы изобразить мистера Кадогэна, — заявил он. — Мистер Бивис, вы как раз подходящего роста. Но вам тоже нужны очки, пальто и шляпа. — Он задумался. — Виола, милая, не сбегаете ли вы в мою комнату? Вы найдете пальто и шляпу у меня в шкафу, годится любое, а темные очки в левом ящике моего письменного стола. Не знаю, как насчет фальшивой бороды… Нет, пожалуй, не надо!

Виола убежала.

— Теперь, джентльмены, я хочу сделать следующее: через несколько минут полиция будет здесь, разыскивая меня и Кадогэна. Вы знаете мою машину?

— Еще бы, сэр!

— Понятно! Она стоит около главных ворот, не заперта и ключи в ней. Как только полиция прибудет, я хочу, чтобы вы, господа, вскочили в нее и уехали со скоростью, какую только сумеете выжать. Вам придется очень точно рассчитывать, чтобы полиция заметила вас и бросилась в погоню, но в то же время вы должны успеть отъехать подальше, чтобы создать между вами разрыв. Понятно?

— Вы хотите, чтобы мы их отсюда выманили?

— Умницы. И заставьте их погоняться за собой по всей округе. Я рассчитываю на вашу изобретательность. Бак полон бензина, а бегать «Лили Кристин» умеет быстро. Вам ясно, конечно, что они не должны поймать вас и обнаружить подмену…

— Не думаю, чтобы этот трюк удался, — заметил с опасением Бивис.

— Непременно удастся, — ответил Фэн ободряюще, — потому что никто не подумает, что такой трюк можно использовать в реальной жизни, а не в романе. Добавлю еще, что я оплачу все штрафы за превышение скорости и выручу из любой другой беды, в которую вы, возможно, попадете. Надеюсь, к вечеру все выяснится, но пока мне нужно убрать полицию со своей дороги. Ну, как, вы на все готовы?

Взглянув друг на друга, Скотт и Бивис утвердительно кивнули.

Виола вернулась с пальто, шляпой и очками и помогла Бивису одеться.

— Он совсем на меня не похож, — сказал Кадогэн.

— Он вылитый ты! — возразил Фэн. — Та же крадущаяся, шаркающая походка… Благодарю за внимание, леди и джентльмены. Семинар окончен. В следующий раз, — добавил он вдруг вспомнив о своем долге, — мы вернемся к «Гамлету» и обсудим это произведение сполна, поговорим, в частности, и о не дошедшем до нашего времени его более раннем варианте. Вы найдете там широкое поле для самых буйных догадок… Ну, если все готово…

Чары были разрушены, и студенты начали выходить, возбужденно обсуждая этот семинар.

Скотт и Бивис, немного посоветовавшись, отправились дожидаться полиции.

— Мне не очень нравится ее фигура, — сказала Виола, глядя на Венеру.

— Пошли в башню, — сказал Фэн, — там есть окно, и мы сможем увидеть, как все произойдет.

Им не пришлось долго ждать. К воротам подкатила черная полицейская машина. Из нее вышли начальник полиции — седовласый человек с усами, сержант и полисмен. Вид у них был решительный и угрюмый. Скотт и Бивис дали им войти в главные ворота, а затем, выскочив из боковых дверей, стремглав бросились к «Лили Кристин». Наступил ужасный момент, когда Кадогэн подумал, что вдруг мотор не заведется. Но послышался рев, «Лили» рванулась вперед по Вудсток-роуд, где в этот момент доктор Реджиналд Хеверинг столкнулся лицом к лицу со своей судьбой, впрочем, он об этом не подозревал.

Шум привлек внимание начальника полиции в тот момент, когда он хотел переступить порог факультета. Он оглянулся.

— Вот они! — заорал он в бешенстве. — Скорее за ними, дурачье!

Все три представителя власти побежали к автомобилю и через минуту ринулись в погоню. Фэн вздохнул с облегчением.

— О, мой бедный, дорогой друг, — пожалел он. — Теперь, может быть, нас оставят в покое хоть ненадолго. Пошли, ребята! Мы идем в «Жезл и Скипетр». Я жду известий от Хоскинса.

В те безмятежные мирные дни, когда крепкий эль лился рекой и снабжение спиртными напитками еще было бесперебойным, бар «Жезл и Скипетр» открывался в половине шестого вечера. Когда Фэн, Виола и Уилкс с Кадогэном пришли туда, было почти шесть часов. Молодой человек в очках сидел в своем углу, дочитывая «Кошмарное аббатство». Помимо него единственным посетителем этого готического великолепия был Шерман, известный им теперь под именем Молд, по-прежнему закутанный. Казалось, он не трогался с места с тех пор, как они покинули его, отправившись на поиски Виолы.

Он помахал им рукой, но тут же отпрянул назад в кресле, завидев среди них Виолу. Лицо его внезапно исказила гримаса растерянности и страха.

— Вот он-то мне и нужен, — дружелюбно произнес Фэн, подходя к нему. — Ричард, возьми нам что-нибудь выпить, будь добр. — Фэн возвышался над тщедушным Шерманом, как великан над Мальчиком-с-Пальчик. — Ну-с, мистер Шерман, надеюсь, вы узнали мисс Карстерс, вашу сонаследницу, которую вы видели вчера ночью на Ифли-роуд?

Шерман облизнул пересохшие губы.

— Я не знаю, о… о… о чем вы говорите?..

— Ну же, ну, — Фэн придвинул стул для Виолы и сел сам. Уилкс отправился к стойке бара, чтобы помочь Кадогэну принести напитки. — Мы узнали многое с той поры, как расстались с вами. Слишком многое, чтобы вам был смысл притворяться дальше. Россетер говорил. Мисс Уинкуорс говорила. — Фэн сделал суровое лицо. — А теперь вы будете говорить!

— Я же сказал вам, что я не понимаю, о чем идет речь. Я никогда не видел эту девушку. А теперь отстаньте от меня!

— Между прочим, мисс Уинкуорс — вы ее знаете под именем Лидс — сказала, что она видела, как вы убивали мисс Тарди.

Шерман запаниковал.

— Это ложь! — воскликнул он.

— Значит, вы все-таки знаете, что она была убита, не так ли? — спокойно заметил Фэн. — Сиречь, вы там были.

— Я… я…

— Выкладывайте-ка, как все произошло, но без вранья, так как у нас есть возможность сличить показания.

— Вы из меня не вытяните ни слова.

— О, обязательно вытянем, — мирно сказал Фэн, — и не одно слово. — Он остановился, так как Уилкс и Кадогэн появились с пивом, виски для себя и сидром для Виолы. — Начинайте, мистер Шерман!

Но Шерман постепенно обретал уверенность. Он даже обнажил свои длинные передние зубы в подобии улыбки.

— Вы ведь не из полиции, стало быть, вы не имеете права задавать вопросы.

— Ну, в таком случае, мы вас отведем в полицию, и они зададут вам вопросы.

— Вы не имеете право отводить меня куда бы то ни было.

— Представьте себе, имеем. Каждый гражданин имеет право и даже обязан задержать человека, совершившего уголовное преступление. Тайный сговор с целью убийства является уголовным преступлением, как вам известно, — сказал Фэн с обаятельной улыбкой.

— Докажите это, — злобно ответил Шерман.

Фэн задумчиво посмотрел на него.

— Там, где речь идет об убийстве, нет места гуманным чувствам. Отсюда — допрос третьей степени в Америке. Такое преступление, как ваше, подтверждает законность и справедливость подобных методов.

В воспаленных глазах Шермана появился страх.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что мы можем отвезти вас куда-нибудь и сделать вам очень больно.

Шерман стал подниматься со стола. Кадогэн, с интересом следивший за их диалогом, больно щелкнул его по лбу. Шерман взвизгнул и затих.

— Сволочи, — злобно процедил он.

— Вы будете говорить?

Шерман задумался.

— Признание под угрозой ничего не стоит в суде, — сказал он, — и никто не сможет доказать, что я замешан в каком-то заговоре. Хорошо, я расскажу вам все, а дальше делайте, что хотите.

— Вот это уже благоразумно.

В бар вошли новые посетители, и Шерман понизил голос.

— Я пришел в ту лавчонку и помогал перетаскивать эти чертовы игрушки — раз уж вы такие умные, вы знаете зачем. Потом мы ждали, когда придет эта женщина. Наконец, она появилась. Россетер рассадил всех нас по разным комнатам, а сам стал разговаривать с мисс Тарди. Потом эти трое — Россетер, Берлин и та женщина, Лидс, собрались в одной комнате. Вскоре я услышал, что кто-то тихонько ходит по магазину, и пошел предупредить их. Мы выждали некоторое время, сидя молча и прислушиваясь. Потом я пошел к мисс Тарди. Меня удивило, что в комнате нет света. Мисс Тарди была мертва. Вот и все. Можете делать, что хотите. Если дойдет дело до суда, я буду все отрицать.

— Так, так. Ничего, — сказал Фэн. — Это тоже кое-что проясняет. Это вы спрятали труп и треснули Кадогэна по голове?

— Нет, не я. Это или Россетер, или Берлин. А теперь уходите и оставьте меня в покое.

Шерман вытер грязной рукой влажные от пота жидкие брови.

В бар вошел рассыльный отеля.

— Мистер Эллиот! Мистер Эллиот! Мистера Эллиота к телефону, — нараспев прокричал он.

Ко всеобщему изумлению Фэн ответил: «Это меня», — встал и вышел, провожаемый заинтересованными взглядами присутствующих.

Взяв трубку, Фэн услышал утративший свою обычную невозмутимость голос Хоскинса:

— Лис выскочил из норы, — пропыхтел он в трубку. — Вырвался в поле, но ищет убежище.

— Ату его, — сказал Фэн. — В каком направлении он бежит!

— Если вы сможете обогнуть колледж, вы преградите ему путь. Он на велосипеде. Я говорю из его кабинета. Вам надо спешить! — Хоскинс повесил трубку.

Фэн помчался в бар. Он появился в дверях грозный, как всадник Апокалипсиса, и яростно замахал своим компаньонам.

— Идем! — кричал он. — Скорей!

Кадогэн, только что отхлебнувший большой глоток пива, поперхнулся. Они бросились за Фэном, оставив Шермана наедине с его гнусными мыслями.

— Они нашли доктора, — захлебывался от возбуждения Фэн. — Он удирает, нам придется побегать. О, моя «Лили Кристин»!

Они выскочили из дверей отеля. Уилкс, дни атлетической юности которого давно миновали, схватил стоявший там единственный велосипед (надо ли объяснять, что это был не его велосипед) и завихлял на нем из стороны в сторону, в то время, как Фэн, Виола и Кадогэн побежали что было сил вниз по Джордж-стрит, за угол, мимо музыкального магазина Тафуза на Бомонт-стрит (где их чуть не задавил автобус), мимо «Птички и бэби»… Там они остановились перевести дух и их взору предстало потрясающее зрелище: по Вудсток-роуд в их направлении на велосипеде мчался пожилой, невероятно худой человек. Его редкие седые волосы развивались на ветру, глаза были полны дикого отчаяния. Прямо за ним, сломя голову неслись Сцилла и Харибда, преследуемые толпой орущих, улюлюкающих студентов во главе с мистером Эйдрианом Барнаби, тоже на велосипеде. Дальше, втиснувшись в крохотный автомобильчик марки «остин», следовали младший проктор Университета Маршала и два «быка» в котелках. Они выглядели сурово и непреклонно, но неубедительно. Последним, неуклюже подскакивая, несся совсем обессилевший Хоскинс.

Это было зрелище, которое Кадогэн запомнил до конца своих дней.

ЭПИЗОД С НЕРВНЫМ ДОКТОРОМ

События разворачивались с неимоверной быстротой. Доктор Хеверинг летел вниз по Сент-Джилс-стрит, а по правой стороне прямо навстречу доктору мчался Уилкс. Хеверинг в последний миг успел заметить опасность, свернул чуть вправо, избегая столкновения, и очутился лицом к лицу с Фэном и Кадогэном, бегущими ему навстречу. Толпа студентов надвигалась сзади. Доктор заколебался, потом с внезапной решимостью свернул влево. Уилкс резко затормозил, едва не упав. А Хеверинг бешено закрутил педалями и свернул в переулок между пивной «Ягненок и Флаг» и колледжем Святого Иоанна.

Без малейших раздумий все последовали за ним, все, за исключением проктора со свитой — они остановились, так как переулок был слишком узок для машины. После некоторого замешательства они развернулись, чтобы выехать на Парк-роуд, куда выходил переулок, но им не повезло — они наскочили на гвоздь и потеряли всякую надежду продолжить преследование.

Какая-то изобретательная личность соорудила поперек дороги заграждение, которое можно было обойти только пешком, и толпа чуть не схватила Хеверинга, но он ускользнул, успев проскочить преграду, и вновь оседлал велосипед. Хеверинг катил со скоростью ветра по направлению к Парк-роуд. И Уилкс, и Барнаби, единственные, у кого были велосипеды, вряд ли могли тягаться с Хеверингом ни каждый в отдельности, ни даже оба вместе. Им не удавалось развить скорость, с какой удалялся от них доктор. Сердце Кадогэна готово было лопнуть. Но парни Эйдриана Барнаби были крепкими молодцами. Фэн бежал легко и упруго, Виола тоже демонстрировала великолепную тренировку. К счастью она была в туфлях на низких каблуках и в юбке с разрезом.

Сцилла и Харибда не выдержали гонки и выбыли из состязания. На них сейчас никто не обращал внимания, и они бежали в конце, с трудом передвигаясь неуклюжей рысцой.

С Парк-роуд Хеверинг свернул налево в окаймленную деревьями Саут-Парк-роуд. На хвосте у него висела вся неутомимая свора. Два профессора классической литературы, углубленно обсуждавшие Вергилия, оказались захваченными этим людским потоком, но вскоре вновь остались в одиночестве, удивленные, но ничуть не смутившиеся.

— Дорогой друг, — сказал один из них, — как вы думаете, это что, университетские состязания в беге с препятствиями?

Но так как ответить на этот вопрос было некому, то он оставил эту тему.

— Итак, как я уже говорил, Эклоги Вергилия…

В конце Саут-Парк-роуд доктор Хеверинг совершил непростительную ошибку, которую можно приписать только охватившей его слепой панике. Очевидно он рассчитывал избавиться от погони гораздо быстрее, и их упорство довело его до безумия. Во всяком случае как раз в тот момент, когда Фэн попусту тратил свое дыхание, распевая на бегу «Не торопись, стрелок, не нажимай курок, добыча близка, не дрогнет рука», Хеверинг въехал в аллею, ведущую к «Радости пастора», бросил велосипед, швырнул привратнику шестипенсовик и скрылся внутри. Преследующая его свора испустила торжествующий победный вопль.

Здесь необходимо некоторое разъяснение. Поскольку Оксфорд является одним из немногих цивилизованных городов в мире, он создал для своих обитателей возможность купаться единственно правильным способом, а именно нагишом. «Радости пастора» предназначены исключительно для мужчин. Пляж представляет собой широкую, огороженную кустарником с похожими на конюшни купальными кабинками полосу газона, спускающегося вниз к излучине реки, где она огибает остров. Юные леди, катающиеся на плоскодонках, должны объезжать остров с другой стороны, или краснеть от стыда, выслушивая самые непристойные замечания. Им на реке предоставлено другое место для купанья — «Восхищение дам», хотя, насколько известно, они им не особенно широко пользуются. Но главное заключается в том, что из «Радости пастора» нет другого выхода, кроме как через единственные ворота или через реку, чем и объяснялся восторг преследователей доктора Хеверинга.

Эйдриан Барнаби прибыл первым. Соскочив с велосипеда, он сунул фунт в руку привратника, сказав:

— Это все мои друзья. Впустите всех, пожалуйста!

Это требование, однако, было слишком самоуверенным. Никто и ничто в мире не смогли бы заставить привратника впустить Виолу, и она вынуждена была остаться снаружи, всеми покинутая и унылая. Кадогэн, вбежавший последним, обещал ей вскоре вернуться и обо всем рассказать.

Вечер был теплый, и несколько человек плескались в воде или стояли на берегу, когда Хеверинг нарушил их покой. Какой-то старичок так перепутался нарастающего рева погони, что тотчас же убежал в свою кабину. Доктор, постояв мгновение в нерешительности, огляделся в отчаянии, а потом кинулся к противоположному концу ограды, попытавшись перелезть через нее.

В этот момент появился Барнаби. Доктор взглянул на него беспомощно, рухнул на зеленый дерн и, вскочив на ноги побежал к плоскодонке, которая покачивалась у трамплина. Короткая борьба с веревкой, удерживающей ее, и он вскочил в лодку и стал отталкиваться от причала. Но в этот момент авангард преследующих настиг его.

Выкрикивающий что-то нечленораздельное и извивающийся как влекомая в ад грешная душа, он был вытащен на берег перед изумленными взорами купальщиков. И тут они вдруг услышали с улицы крики о помощи. Кричала Виола. Незадачливые бегуны, Сцилла и Харибда, забытые в пылу охоты, схватили ее. Оставив Хеверинга под надежной охраной, Кадогэн повел войско на помощь девушке. Битва, которая за сим последовала, была краткой, жестокой и решающей. Пострадавших было только трое: Сцилла, Харибда и сам Кадогэн, которому один из его же бойцов так съездил по скуле, что он едва не оказался в нокауте. Наконец, эту парочку негодяев приволокли в «Радость пастора» (привратник был одарен еще однофунтовой бумажкой и конспиративной улыбкой Барнаби) и там победоносно швырнули их в реку, невзирая на их истошные вопли и площадную брань.

Погрузившись в жидкую среду, они изменили отношение к окружающим на более мирное, главным образом потому, что не умели плавать. Стоящий на берегу доктор технических наук, похлопывая себя по животу, рассматривал их с обнадеживающим интересом.

— Сейчас самое время научиться, — сказал он ободряюще. — Приведите тело в горизонтальное положение и расслабьте мышцы. Поверхностное натяжение воды поддержит вас.

Но они только громче орали: «Тону! Спасите!» Их шляпы плавали рядом. Течение постепенно оттащило их на отмель, где они смогли выбраться на берег. После этого фиаско они, вероятно, покинули Оксфорд, так как их больше никто не видел.

Тем временем происходили более важные события. Во-первых, Фэн при помощи обмана и лести одолжил плоскодонку у ее упирающегося владельца. Во-вторых, в нее усадили Хеверинга. Если вы думаете, что он молча и покорно согласился на этот шаг, то смеем вас заверить, что это не так. Он умолял, жалобно и слезливо, горстку потрясенных голых купальщиков выручить его. Но даже если бы они не были в таком незащищенном виде, у них хватило бы осмотрительности, чтобы не пытаться встать на пути буйного студенческого племени. К тому же их поддерживали, — нет, ими руководили, — знаменитый поэт и профессор английского языка и литературы. Некоторые даже слабовольно поддержали толпу, что является достаточным доказательством известной всем силы мнения большинства.

Хеверинг вошел в лодку вместе с Фэном, Кадогэном, Уилксом и Хоскинсом. Виола обещала вернуться в комнату Фэна и там подождать. А Барнаби со своей армией стоял на берегу и махал им, выкрикивая приветствия.

— Слишком в стиле Ватто, мой дорогой Чарлз, — сказал Эйдриан Барнаби. — «Отплытие на Цитеру» или, скорее, «Отправление души Артура на Авалон»!

Однако Чарлз больше находил сходство с «Летучим Голландцем». Дождавшись, когда лодка достигла середины реки, они вернулись в комнату Барнаби допивать недопитое вино. Проходя через ворота, они отчетливо услышали, что привратник звонит в кабинет проктора. Рассказ о его горестях выплескивался в раскрытое окно, и они слышали его причитания, пока не удалились на большое расстояние.

Некоторое время пятеро в лодке молчали. Злоба в душе Хеверинга уступила место страху. Кадогэн с любопытством разглядывал его, сидя вместе с Хоскинсом на веслах и гребя в направлении, приблизительно указанном Фэном. Худоба доктора впечатляла. Кости черепа, казалось, вот-вот прорвут туго натянутую блестящую кожу лица. Тело было худым как щепка. Тонкая паутина совершенно белых волос развевалась над куполообразной головой. Острый, слегка крючковатый нос, большие с длинными ресницами зеленые глаза под изогнутыми бровями, остекленевший взгляд. Резко обрисованные вены на лбу, странно дергающиеся движения и постоянная дрожь в руках — все указывало на начало нервного расстройства. Хеверинг напоминал Кадогэну истощенную голодом, злобную, полудикую дворняжку, которую он видел как-то в канаве Ист-Энда. Его вид, как и Россетера, носил отпечаток поношенности и материальной неустроенности.

— Куда вы меня везете? — нарушил тишину лишенный интонации голос Хеверинга. — Вы заплатите за это, все заплатите!

— В тихую гавань, — мечтательно заметил Фэн. — Совсем недалеко отсюда. Когда мы приплывем, вы расскажите нам обо всем, что случилось вчера ночью.

— Ошибаетесь, сэр. Я не собираюсь делать этого.

Фэн не ответил. Он смотрел вдаль, скользя взглядом по берегам, по ивам, купающим в воде ветви, наблюдая игру ярких вечерних отблесков в реке.

На западе собирались грозовые тучи, готовясь поглотить клонящееся к закату солнце. Стало прохладней. С ветки дерева, под которым они проплывали, вспорхнул, сверкая зеленым и голубым оперением, зимородок. Сидящий на носу лодки Уилкс впал в дрему. Хоскинс, большой и грустный, упорно работал веслами. Кадогэн, у которого от удара все еще слегка гудела голова, греб не так прилежно. Сказать по правде, он уже начал уставать от всей этой авантюры.

Вчера вечером, произнося пламенные речи перед Сноудом, он и не предполагал, что его путешествие в Оксфорд так обернется, а если и предполагал что-то подобное, то все было окутано дымкой романтики, напоено ностальгическими воспоминаниями студенческой поры. Кадогэн робко надеялся, что конец этой истории не за горами, что его больше не будут бить, и что Хеверинг окажется убийцей. Он вдруг вспомнил о Скотте и Бивисе. Как-то они там управляются с полицией? Впрочем гадать об этом было бессмысленно, и он обратился к Хоскинсу:

— Как вы его нашли?

Хоскинс под злобным молчаливым взглядом Хеверинга как всегда медленно и безрадостно рассказал обо всех перипетиях.

— К нему нас направил один уэльсец, — начал Хоскинс. — Выслушав наше описание Берлина, он сразу понял, о ком идет речь. И действительно, он не ошибся. Я проник в его кабинет благодаря хитрости — мол, тяжелые роды, нужна его помощь. Мои помощники расположились вокруг дома на случай, если он вздумает удрать. Как только я очутился в кабинете Хеверинга, я спросил его в лоб о том, как ему удалось избавиться от трупа. Доктор очень испугался, хотя теперь, наверное, будет отрицать это.

— Мерзавец, — прервал его Хеверинг. — Конечно, я буду отрицать.

— Я продолжал нажимать на него, — невозмутимо продолжал Хоскинс, — задавая вопросы о его действиях в ту ночь, о наследстве, о мистере Россетере и прочем. Я видел, как с каждой минутой его тревога нарастает, хотя он и пытался это скрыть. Потом я сказал, что не удовлетворен его ответами и вынужден отвести его в полицию. Он сказал, что это нелепо, что я спутал его с кем-то, что ему вообще непонятно, о чем я говорю, и прочее и прочее. Однако, он добавил, что готов пойти со мной в полицию, чтобы доказать свою невиновность, и что он заставит меня дорого заплатить за то, что он загадочно называл «клеветническое вторжение». Он вышел, чтобы взять пальто и шляпу, и, как я и предполагал, не вернулся. Через несколько минут он уже выводил тайком через задние ворота свой велосипед с привязанным к багажнику чемоданчиком. — Тут Хоскинс остановился и нахмурился. — Единственное объяснение тому, что наши парни не схватили его немедленно, это то, что ответственным за этот участок был Эйдриан Барнаби, а он не может надолго сосредоточиться на чем-то одном. Так или иначе, доктор вскочил на велосипед и уехал прежде, чем была объявлена тревога. Я задержался на минутку в его кабинете, чтобы позвонить вам в «Жезл», а остальное вам известно.

— Так, — сказал Фэн. — А почему вы не уехали на своей машине, Хеверинг?

— Я направлялся по делам своим обычным способом, — огрызнулся Хеверинг.

— О, мои лапки! — пропел Фэн. — Я скорее думаю, вы побоялись, что мистер Хоскинс услышит шум мотора. А может быть, машины просто не оказалось под рукой? А? — Он огляделся. — Ну, мы приехали. Табань левым. Нет, Ричард, левым!

Лодка прошуршала по полосе камыша и скользнула в заводь, которую указал Фэн. Место было довольно неприятное, вода затянута зеленой ряской, в воздухе звенели полчища комаров. Кадогэн не понимал, зачем Фэн привел их сюда, но к этому моменту он уже перестал задавать вопросы и был пассивен, как вол.

— Начнем, — сказал Фэн, вставая.

Лодка опасно закачалась, Уилкс проснулся. Кадогэн и Хоскинс подняли весла, выжидательно глядя на Фэна. В глазах Хеверинга отразился еще больший испуг.

— В этом деле было слишком много нерешительности, — неторопливо произнес Фэн, — и у меня больше нет времени, Хеверинг, на ваши детские увертки и взрывы притворного негодования. Нам известно достаточно об убийстве мисс Тарди, но мы пока не знаем, кто ее убил. Только поэтому мы мараем о вас руки.

— Если вы воображаете, что угрозами…

Фэн остановил его, подняв руку.

— Нет, нет. Действиями, мой драгоценнейший доктор, действиями. У меня нет времени на угрозы. Будете отвечать на мои вопросы?

— Не буду! Как вы смеете держать меня здесь? Как вы…

— Я вас просил прекратить этот треп, — грубо оборвал его Фэн. — Мистер Хоскинс, будьте любезны, помогите мне сунуть его голову в эту грязную вонючую воду и подержать ее там.

Плоскодонка — самая безопасная лодка для борьбы в ней, ее просто невозможно опрокинуть. У Хеверинга не было никаких шансов. Шесть раз его голова погружалась в зеленую тину. Уилкс был чем-то вроде комментатора, подбадривая и аплодируя.

— Макай его, макай! — кричал он со средневековой жестокостью. — Макай кровожадного старого дьявола!

Когда они погрузили в воду его голову в седьмой раз, Фэн сказал:

— Хватит! Вытаскивайте его утопленную часть за локоны!

Хеверинг кашлял и задыхался, у него был несчастный вид, жидкие, мокрые и растрепанные волосы прилипли к голове. Он весь был облеплен водорослями, и от него исходил неприятный запах тины. По всему было видно, что долго он не выдержит.

— Будьте прокляты, — прошептал он. — Будьте прокляты. Довольно! Все! Я скажу вам… Я скажу все, что хотите.

Кадогэн почувствовал к нему жалость. Он дал Хеверингу платок, чтобы вытереть лицо и голову, и тот взял его с благодарностью.

— Итак, — безжалостно начал Фэн, — во-первых, что вы знаете о Россетере, что вынудило его принять участие в вашем плане завладения деньгами мисс Снейс?

— Он… он… был адвокатом в Филадельфии. Молодым врачом я имел там практику. Он был замешан в очень подозрительных делах, махинациях на бирже и, как следствие этого, подлог и растрата доверенных ему денег. Он… Можно мне закурить?

Дрожащими пальцами Хеверинг взял у Фэна сигарету, несколько раз жадно затянулся и продолжал свой рассказ.

— Не буду вдаваться в подробности, но кончилось это тем, что Россетер (его тогда звали иначе) вынужден был покинуть страну и приехать сюда. Я не был с ним знаком, знал только понаслышке.

Несколько месяцев спустя я погубил свою карьеру в Америке, произведя нелегальный аборт. Люди тогда были менее терпимыми. Я успел отложить денег, поэтому, переехав в Англию, я купил практику. Десять лет назад я обосновался здесь, в Оксфорде. Я узнал Россетера, он о моем существовании даже не подозревал. Но я не собирался ни о чем напоминать ему, хотя, наверное, мог бы. — Хеверинг оглядел всех, пытаясь узнать их реакцию. — У меня есть газетные вырезки о Россетере, понимаете, и фотографии. Он не мог допустить их опубликования.

В камышах заквакала лягушка, комары становились все назойливей. Кадогэн закурил и, выпуская густые клубы дыма, тщетно пытался их отогнать. Уже стемнело и бледные звездочки проглядывали сквозь рваные края туч. Стало прохладно. Кадогэна слегка знобило, и он плотнее запахнул пиджак.

— Как специалист по сердечным болезням я приобрел хорошую практику, — продолжал Хеверинг, — у меня было много пациентов. Конечно, в материальном отношении — ничего особенного, но на жизнь вполне хватало. И вот однажды меня вызвали к одной старой даме.

— Это была мисс Снейс?

— Да. Она вообразила, что у нее больное сердце, хотя оно было вполне здоровое, для ее возраста, конечно. Но она хорошо платила, и, если ей нравилось считать себя на пороге смерти, я не собирался ее разочаровывать. Вместо лекарств я давал ей подкрашенную воду и регулярно осматривал ее. В один прекрасный день, приблизительно за месяц до того, как ее сшиб автобус, она сказала мне: «Хеверинг, вы подхалим и дурак, но вы проявляете стремление поддержать во мне жизнь. Возьмите вот это!» и дала мне конверт, велев следить за объявлениями…

— Да, да, — нетерпеливо оборвал его Фэн. — Это мы все знаем. А вы догадывались, что она что-то оставляет вам по завещанию?

— Она назвала меня Берлин, — сказал Хеверинг, — из-за идиотских стишков. Да. — Он поколебался, не зная, как продолжить свой рассказ. — Я узнал, что Россетер ее стряпчий, и некоторое время спустя после ее смерти, я пошел к нему. Я не хотел его шантажировать. Но у нее было много денег, у этой старухи. Может быть, она оставила мне большую сумму, и я хотел знать, какую именно. Вам, наверное, смешно, что я так жаждал получить эти деньги. Я не нуждался, у меня нет долгов. Я просто хотел денег, много денег. В Америке я видел людей, обладающих огромными капиталами. — Он рассмеялся дребезжащим смехом. — Вы, конечно, думаете, что в моем возрасте вас не будет интересовать ни возможность покупать красивых женщин, ни роскошь. Но я хотел именно этого.

Он посмотрел на слушателей, как бы ища сочувствия и снисхождения. Но у Кадогэна он вызывал теперь только чувство омерзения.

— Этого хотели многие мужчины, — сказал Фэн. — Тюремные кладбища тому подтверждение.

— Я не убивал ее! Они не могут повесить меня! — закричал Хеверинг. Потом, немного успокоившись, продолжил: — Повешение отвратительная вещь. Когда я был полицейским врачом, я присутствовал при казни в Пентонвилле. Та женщина кричала и боролась, и палачи потратили пять минут только на то, чтобы надеть ей на шею петлю. У нее нервы не выдержали, понимаете… Я задумывался над тем, каково это ждать, пока доски под ногами упадут вниз. — Он закрыл лицо руками.

— Продолжайте, — сказал Фэн, не давая ему передохнуть.

Хеверинг взял себя в руки.

— Придя к Россетеру, я сказал, что все знаю о нем. Сначала он все отрицал, но вскоре ему пришлось сдаться. Он рассказал мне об условиях завещания. Вы знаете их?

— Да, знаем. Дальше.

— Мы решили заставить эту Тарди подписать отказ от денег. Россетер сказал, что ее легко будет запугать.

— Это не совсем то, что он говорил нам, — вмешался Кадогэн.

— Не то, — согласился Фэн, — но при данных обстоятельствах этого можно было ожидать.

— Зачем только я впутался в эту историю? — горестно сказал Хеверинг. — На что мне теперь эти деньги? Во всем виновата эта проклятая старуха со своими дурацкими выдумками! — Он помолчал. — Потом Россетер привел двух других наследников. Я был против этого, но он сказал, что мы подстроим все так, что если что-нибудь случится, вина падет на них. Это было неплохо. Затем наступила ночь, и мы приготовили на Ифли-роуд все, как надо. Россетер не хотел, чтобы мисс Тарди видела его, так как они виделись раньше, и она могла его узнать, а нас она не знала. Мы решили, что я забинтую лицо, якобы пострадавшее в результате ожога, а потом, когда я отошлю сопровождавшую мисс Тарди девушку, другой человек (мы называли его Молд) должен был заняться настоящим делом. — Хеверинг опять замолчал, глядя на своих слушателей. — Я нервничал. Я очень сильно нервничал. Иначе я должен был сразу же догадаться, что это значило, когда Россетер вдруг сказал, что он пойдет поговорить с ней, велев нам всем при этом разойтись в разные комнаты. Оставшись один, я внезапно понял, что раз он позволил старухе увидеть себя, значит он решил убить ее. И это рассаживание нас по разным комнатам было задумано им для того, чтобы потом можно было бы обвинить в содеянном КАЖДОГО из нас. — Он вновь зажег потухшую сигарету. — Все это звучит фантастично, не правда ли? Это и было на самом деле фантастично. Мне кажется, что каждый из нас понимал, что тут дело нечисто, но беда в том, что мы слишком доверились Россетеру, все было в его руках. Теперь-то я понимаю, что он просто подставил нас. Я пошел в другую комнату, к той женщине, Лидс, чтобы иметь алиби. Через некоторое время Россетер вернулся. Я считал, что он уже убил ее, но он этого не сделал, потому что я слышал, как она сказала ему что-то насчет каких-то официальных формальностей.

— Постойте-ка. Не помните, который тогда был час?

— Помню. Я как раз взглянул на часы. Было двадцать пять двенадцатого.

— Значит, она была еще жива. Имеете ли вы представление, о чем говорил с ней Россетер и зачем?

— Не знаю. Наверное, он подготавливал себе «сцену». Можете спросить у него самого.

Кадогэн быстро взглянул на своих компаньонов. У всех мелькнула одна и та же мысль. Притворялся ли он, что не знает о смерти Россетера, или же действительно не знал?

— Россетер сказал нам, что запугать эту женщину будет не так легко, как он предполагал, и что, пожалуй, лучше будет бросить эту затею, как слишком опасную. Я поспорил с ним для вида, я ведь был уверен, что он убьет старуху, но не хотел, чтобы он понял это. Пока. Тот, другой человек, Молд, вышел из своей комнаты и сказал, что по магазину кто-то ходит. Мы потушили свет и некоторое время сидели молча. Довольно долго. Наконец мы решили, что тревога была ложной. Россетер дал Молду револьвер и велел ему идти и начинать.

— Который был час?

— Приблизительно без четверти или без десяти двенадцать. Он вернулся очень быстро, сказав, что она мертва. Я осмотрел ее. На шее у нее была затянута веревка, и смерть, разумеется наступила от удушья. В то время, когда я ее осматривал, появилась девушка. Она все время пробыла внизу, в магазине. Россетер отослал ее домой и обещал нам, что она будет держать язык за зубами. Он был напуган и нервничал. Это удивило меня, ведь я был убежден, что это он убил ее. Мы все волновались и хотели поскорее уйти, но кому-то надо было убрать труп и вернуть обеим лавкам их прежний вид. Мы обдумали, как все это сделать. Женщина ушла, а мы, трое мужчин, бросили жребий, и я вытащил короткую спичку. Все ушли, я остался. Я очень боялся, ведь меня могли застать с трупом. И тут я услышал, как в лавку кто-то вошел. — Он взглянул на Кадогэна. — Это были вы. Я оглушил вас и затащил в чулан внизу. Я запер дверь, чтобы вы не смогли опять проникнуть в лавку и обнаружить, что в ней все изменилось, но оставил открытым окно, чтобы вы могли уйти. Я понял, что вы пойдете в полицию, но надеялся, что, когда они придут с вами и увидят, что трупа нет и вообще лавка не игрушечная, как вы утверждаете, а бакалейная, они не дадут делу ход. Я… Я не хотел причинять вам зла, вы понимаете…

— Бросьте извиняться, — сказал Фэн. — Что случилось с трупом?

— Я вынес его и уложил в машину, оставленную Лидс. Старуха была очень тяжелая, а я человек слабый, и это заняло много времени. Она уже начала коченеть, и это еще больше осложнило дело. Это было ужасно. Я отвез ее к реке, набил ее одежду камнями и столкнул в воду. Я думал, что там глубоко, но ошибся, и она… она лежала на мели в тине. Мне пришлось вытаскивать ее и нести в другое место. Было темно, один раз я поскользнулся и мокрая старухина рука упала мне на шею… Мне пришлось вынуть камни… было слишком тяжело…

Хеверинг опять закрыл лицо руками.

— Куда вы ее в конце концов дели? — спросил Фэн.

— Я оставил тело немного ниже по течению, недалеко отсюда. Там на берегу растут три ивы.

В полумраке пролетела летучая мышь. Громко застрекотал кузнечик, где-то далеко, в городе, часы начали отбивать половину восьмого. Река была теперь совсем черная. Они сидели в лодке, вырисовываясь смутными силуэтами, и лишь время от времени в темноте вспыхивали огоньки сигарет. Фэн спросил:

— А куда девалась ее сумка?

— Россетер взял ее с собой. Я не знаю, что он с ней сделал.

— Продолжаете.

— Я был весь мокрый и грязный, а мне еще надо было вернуться, чтобы преобразить квартиру, увезти игрушки и положить на их место бакалейные товары. Когда я заканчивал, уже стадо светать. Я слышал, как вы, — обратился он к Кадогэну, — зашевелились и ушли… Я торопился, расставляя последние банки и ящики в кладовой. Потом я ушел. Не думаю, чтобы меня кто-нибудь видел. — Его ровный, безжизненный голос перешел в хихиканье. — Никто ничего не сможет доказать.

— Как это вы «преобразили» квартиру? — спросил Кадогэн.

— Я все вычистил, вытер пыль, переставил всю мебель, смазал петли входной двери. Я знал, что вы видели только одну комнату, и надеялся, что, вернувшись, вы подумаете, что перепутали место.

— Вы правы, — согласился Кадогэн, — на какое-то время это сработало. Но почему входная дверь в магазине была открыта?

— В этом виноваты эти дураки. Я не знал, что, уходя, они ее не захлопнули. Если бы не это, ничего бы не случилось.

Фэн вытянул свои длинные ноги и пригладил волосы.

— Кто-нибудь знает о том, что вчера ночью вы уходили из дома?

— Никто, — хмуро ответил Хеверинг. — Моя прислуга ночует у себя дома. От меня она уходит в девять вечера и приходит в семь тридцать утра.

— А к этому времени вы, конечно, уже спали в своем доме сном праведника. А что вы делали сегодня между половиной пятого и пятью часами дня?

— Что? — изумленно спросил Хеверинг. — Зачем это вам?

— Неважно, отвечайте на вопрос.

— Я… я… возвращался домой после дневных визитов к больным.

— Когда вы пришли домой?

— В самом начале седьмого. Я не знаю точно.

— Видел ли вас кто-нибудь, когда вы пришли домой?

— Да, моя служанка. Но зачем…

— В котором часу вы ушли от последнего пациента?

— Ну вас к черту, я не помню! — взорвался Хеверинг. — Какое это имеет отношение ко всему? В чем дело? Послушайте, я не убивал эту женщину, и вы не сможете доказать обратное. Меня не повесят! Я больной человек и больше не могу выносить все это!

— Успокойтесь, — сказал Фэн. — Это вы пустили по нашему следу этих двух типов?

— Да.

— Откуда они?

— Их прислал один мой знакомый из Лондона по моей просьбе. Это люди готовы на все и не задают лишних вопросов, лишь бы хорошо платили.

— Как это произошло?

— Россетер позвонил мне, — обратился Хеверинг к Кадогэну, — и сказал, что вы были у него. Описал вашу наружность и спросил, не знаю ли я, каким образом вы влезли в это дело. По описанию я признал в вас человека, которого я… э… положил в чулан. Я испугался и послал Унвера и Фолона следить за вами. Их задачей было не допустить, чтобы вы смогли поговорить с кем-нибудь из тех, кто может выдать нас, особенно с девушкой.

— И когда мы, казалось, были близки к этому, они избавились от нас и увезли ее, что закрыть ей рот раз и навсегда.

— Я не давал распоряжения убивать ее…

— Не виляйте, пожалуйста. Коттедж, куда они отвезли ее, принадлежит мисс Уинкуорс. Откуда они знали, куда увезти Виолу?

— Я знаю мисс Уинкуорс. Я узнал ее вчера, несмотря на маску, а она узнала меня. Я позвонил ей и сказал, что девчонка опасна для нас и ее надо запереть куда-нибудь на несколько часов. Она предложила свой коттедж близ Вутона.

— Она, несомненно, знала, что подразумевается под словами «запереть на несколько часов».

— Это ложь!

— Но ведь девушка могла потом узнать имя владелицы этого коттеджа?

— Мы велели Уиверу и Фолону взломать замок двери. Тогда никакой ответственности на нее не падало.

— Оставим это. Эта ваша уловка не лучше других. А теперь… — Фэн слегка наклонился вперед. — Мы подошли к самому важному. Скажите точно, что вы такое увидели, когда осматривали тело мисс Тарди, что заставило вас сказать: «Никто из присутствующих здесь не мог убить ее!»

Хеверинг глубоко вздохнул.

— А, вы слышали об этом? Что ж, это правда. Я был полицейским врачом, как я уже говорил. Никогда нельзя абсолютно точно установить, сколько времени назад умер человек, но чем быстрее вы осмотрите тело, тем точнее можно определить время смерти. Я осмотрел труп приблизительно без десяти двенадцать. И могу поклясться, что старуха умерла не позже 11.45 и не раньше, чем в 11.35. Вы понимаете, что это значит?

— Конечно, — ответил Фэн спокойно. — Кстати, мне интересно, сообщили ли вы об этом всем остальным?

— Я сказал Россетеру.

— Ах, да, — Фэн в темноте улыбнулся. — Между 11.35 и 11.45 вы все были вместе, в другой комнате. И никто не мог войти в дом извне.

Хеверинг дрожал и был почти в истерике.

— Следовательно, — сказал он, — если никто из нас не мог этого сделать, ее убила девушка, больше некому!

ЭПИЗОД С НЕДОСТАЮЩИМ ЗВЕНОМ

— Черт, — сказала Виола, — дождь пошел!

К сожалению, она была права. Темные тучи заволокли ночное небо, звезды скрылись. В листве зашуршали тяжелые капли.

— В конце сада когда-то была беседка, — сказал Кадогэн. — Бежим туда живей!

Беседка оказалась на месте, и они, слегка запыхавшись, взбежали по ступенькам под крышу. Кадогэн зажег спичку и осветил неуютное пыльное помещение, составленные у стен складные стулья, садовые инструменты, ящики и тому подобное. Напротив входа стояла большая дубовая скамья, и они сели на нее. Кадогэн вглядывался в темноту.

— Эта беседка… брр… у меня мороз по коже от нее, — сказал он и добавил: — Когда я был студентом, я здесь э… э… ухаживал за одной девушкой.

— Хорошенькой?

— Нет, не особенно. У нее были довольно толстые ноги, а звали ее… звали ее… черт побери! Забыл! Напрочь забыл… Я себя неважно чувствовал и не вкладывал в это занятие много пыла. Не думаю, чтобы она получила особенную радость, бедняжка.

С момента задержания Хеверинга прошел час, и теперь его временно поместили в комнату рядом с Фэном, где он сидел словно одурманенный, безразличный ко всему. Фэн выставил всех, заявив, что ему нужно подумать. Хоскинс ушел с Уилксом, пригласившим его к себе выпить, поскольку запасы спиртного у Фэна иссякли. И сейчас везде был мир и покой, если не считать доносящихся из комнаты какого-то студента звуков джаза.

— Все-таки странно поступают некоторые люди. — сказал Кадогэн, — а некоторые совершают сверхстранные поступки. Например, мисс Снейс, Россетер или… — мрачно добавил он, — или Фэн.

— А вы все свое время расходуете на то, что помогаете ему охотиться за убийцами?

— Я? — Кадогэн неожиданно хихикнул. — Нет, боже сохрани. Это смешно.

— Что смешно?

— Вчера вечером, только вчера вечером я жаждал приключений, волнений и тому подобного лишь бы отдалить приближение старости. Гете сказал, что надо быть очень осторожным в своих желаниях, потому что они могут сбыться. Как он был прав! Я хотел избавиться от скуки, и боги поймали меня на слове.

— Никак не думала, что вы ведете скучную жизнь.

— К сожалению, это так. Вижу одних и тех же людей, делаю одно и то же. Пытаюсь делать то, что люблю и за что мне заплатят чуточку больше.

— Но вы знамениты, — возразила Виола. — Профессор Фэн сказал это. А я вспомнила, где видела ваше лицо раньше. В «Радио таймс».

— А, — произнес Кадогэн без особого энтузиазма. — Было бы лучше, если бы они не печатали таких портретов, не спросясь. Я там похож на мистика, пытающегося наладить связь с неведомым миром, страдающего к тому же несварением желудка.

Виола улыбнулась.

— Я до сих пор не могу себе представить, что вы пишете стихи. Это потому, что вы такой простой, с вами легко.

— Знаете, вы меня обрадовали, а то я боялся, что вырождаюсь в «обыкновенного прядильщика слов, подобно червяку».

— Ну вот, вы все портите, когда так говорите.

— Простите. Это была цитата об Александре Попе.

— Мне наплевать, о ком эта цитата. Нехорошо с вашей стороны цитировать то, что я не понимаю. Это то же самое, что говорить с кем-нибудь на языке, которого он не знает.

— О, господи! — Кадогэн искренне огорчился. — Честное слово, это просто привычка. Но ведь было бы гораздо хуже, если бы я говорил с вами, как с ребенком.

Виола продолжала свою мысль о том, что Кадогэн не похож на поэта.

— Вы должны иначе выглядеть!

— Почему? — спросил Кадогэн. — Нет никаких причин, чтобы поэты выглядели как-то особенно. Вордсворт был похож на лошадь, Честертон — вылитый Фальстаф, Уитмен — сильный и волосатый, как золотоискатель. Фактически «поэтического типа» не существует. Чосер был государственным служащим, Сидни — солдатом, Вийон — вором, Марвелл — членом парламента, Бернс — крестьянским парнем, Хадеман — профессором. Можно быть любым человеком и все же быть поэтом. Поэт может быть чванливым, как Вордсворт, или скромным, как Харди. Богатым, как Байрон, или бедным, как Фрэнсис Томпсон, верующим, как Каупер, или язычником, как Кэрью. Не важно, во что он верит. Шелли верил во все бредовые идеи, какие только существовали. Китс не верил ни во что, кроме священной сердечной привязанности. И держу пари, милая Виола, что вы могли бы встречать Шекспира по дороге на работу каждое утро в течение двадцати лет, ни разу не обратив на него внимания… Боже милостивый, получилась настоящая лекция.

— А все-таки у поэтов должно быть что-то общее!

— Конечно. Все они пишут стихи. Но хватит об этом. Я вам, вероятно, наскучил.

— Чудак, — Виола ущипнула его. — Мне очень интересно.

Они замолчали, прислушиваясь к шуму дождя, барабанившего по крыше.

— По-моему, вам надо жениться, — сказала Виола после долгой паузы. — Ведь вы не женаты?

— Нет. Но почему такой странный рецепт? Почему мне надо жениться?

— Чтобы кто-то присматривал за вами, развлекал вас, когда у вас мрачное настроение.

— Может быть, вы правы, — ответил Кадогэн. — Хотя сомневаюсь. Я за всю свою жизнь был по-настоящему влюблен только один раз, и было это сто лет назад.

— Кто она? — спросила Виола и быстро добавила: — Нет, я не должна быть такой любопытной. Вам, наверное, неприятно говорить об этом.

— О, абсолютно ничего не имею против, — весело сказал Кадогэн. — Все это давно уже быльем поросло. Ее звали Филлис Хьюм, она была актриса — черные волосы, огромные глаза, великолепная фигура. Но если бы мы поженились, наша жизнь была бы сплошным адом. Мы оба злостные эгоисты и могли выдерживать друг друга только в малых дозах. Если нам случалось провести вместе неделю, мы грызлись, как псы.

— Вся беда в том, — сказала Виола, — что вы плохо знаете женщин.

— Правда, плохо, — согласился Кадогэн. — Но поскольку я не собираюсь жениться, меня это мало тревожит. Вот с вами, Виола, дело обстоит хуже…

— О?

— Очень многие захотят теперь жениться на вас.

— Благодарю за комплимент, но почему?..

— Потому что вы. Виола Карстерс, невероятно богаты.

Она подскочила.

— Вы думаете, что я все же получу это наследство?

— Не вижу причин, почему бы и нет.

— Но… э… не знаю… ведь мисс Тарди предъявила права. И это все ее.

— Не думаю. У нее нет никого, ни близких, ни дальних родственников. Миссис Уитли, ее единственный близкий друг, совершенно точно сказала, что у мисс Тарди никого нет — и вы должны получить деньги.

— О, воскликнула Виола, — я буду очень осторожна!

— Только не будьте чересчур осторожны!

— То есть?

— Если чрезмерно бояться и не доверять людям, вы рискуете остаться старой девой.

— Ну, не настолько же я глупа, но никак не могу поверить, что у меня такая куча денег. Что бы вы сделали, если бы они были ваши?

— Уехал бы в Италию, чтобы спастись от английской зимы,— моментально ответил Кадогэн, — и устроил бы у себя хорошо укомплектованный винный погреб. А вы что будете делать?

— Куплю коттедж и найму служанку для мамы. Накуплю гору платьев, туфель, мехов. И машину. Сначала поеду в Лондон, потом в Париж, потом… в разные места… — У нее больше не хватило воображения, и она добавила, рассмеявшись: — Но до тех пор, пока не получу денег, буду работать у Леннокса.

Кадогэн вздохнул:

— Да, этот сумасшедший день принес вам огромное состояние. А что он принес мне?

— Приключения. — не без ехидства ответила Виола. — Волнения. Ведь вы жаждали именно этого?!

Кадогэн встал и прошелся по беседке.

— Да, именно этого. Но с меня уже хватит. Дайте мне взамен волнений хорошую прогулку за городом по холмам и полям. Теперь я склонен думать, что для меня достаточно волнующим приключением может стать момент, когда я утром открываю занавеси на окнах и смотрю, какая погода. Понимаю, что это звучит по-стариковски, но в конце концов я ведь уже не молод, и от этого никуда не денешься, а после сегодняшних приключений я даже рад этому. Человек среднего возраста знает, что для него важно и нужно. Все это дело, для меня по крайней мере, — сплошная бессмыслица и отныне я решил беречь свою энергию для вещей значительных. Если когда-нибудь меня будут соблазнять рекламные плакаты кругосветных путешествий, я шепну себе «Шерман». Как только увижу газетные заголовки о международных преступниках, скажу себе «Россетер». И вообще я дня через два вернусь в Лондон и начну опять работать, хотя у меня есть кошмарное предчувствие, что еще не все закончилось в этом деле.

— Боже, я почти забыла обо всем этом! А вы мне еще не рассказали, что вам удалось выпытать у этого доктора.

— Он сказал, что единственный человек, кто мог убить мисс Тарди, это вы.

Виола оцепенела, а Кадогэн внутренне выругался, но сказанного не вернешь…

— А почему он так сказал? — тихо проговорила Виола. — Наверное у него есть какие-то причины? Да?

Кадогэн объяснил ей, что есть неувязка со временем смерти старухи.

— Но, может быть, он врет, — добавил он.

— Вы думаете?

Он поколебался, прежде чем ответить.

— Откровенно говоря, нет. Но это не значит, что вам есть о чем волноваться. Тут есть какая-то загвоздка, но какая? А может быть, он просто ошибается?

Но этому он тоже не верил. Они долго молчали.

— Понимаете, это совпадает с тем, что говорили эти мерзавцы Уинкуорс и Россетер, — сказал Кадогэн, — по поводу того, что это «невозможное убийство», и Хеверинг тоже сказал тогда, что «никто из присутствующих не мог этого сделать».

— Но ведь он мог им солгать.

— Зачем?

— Потому что… Ну, хотя бы потому, что он сам убил ее, и знал, что указание настоящего времени выдаст его.

— В таком случае, зачем же ему было утверждать, что НИКТО из присутствующих не совершал этого? Ведь в тот момент он не знал, что вы находитесь внизу, в магазине.

— Может, он кого-то выгораживал.

Кадогэн глубоко вздохнул.

— Что ж, это возможно, но во имя неба, кого? Россетера? Шермана?

— Может быть, эту женщину? Вы сказали, что он знал ее.

— Да, но если бы вы видели ее… И, кроме того, единственное время, когда она была одна, это то, в которое Россетер был с мисс Тарди. Как же она могла сделать это?

— Они все могут лгать!

— Но опять-таки, зачем? Если человек хочет прикрыть убийство, свое или чужое, он не станет намеренно делать его «невозможным».

— Неужели вы не понимаете, — воскликнула Виола, — они могли придумать все это после того, как узнали, что я была там?!

— О! — Кадогэн был ошеломлен. Несомненно, это было возможно. Но тут же всплыло новое опровержение. — В таком случае, они не старались бы избавиться от вас.

— Нет, для них было бы безопасней, если бы вы никогда не услышали ничего, совсем ничего, что смогло бы навести нас на след, а мой рассказ как раз и сделал это.

— Я понимаю, все понимаю, но я все же верю, что Хеверинг сказал правду.

Он так увлекся диалектикой, что не замечал того, что методично разбивает ее защиту. Но полный слез дрожащий голос, прозвучавший в темноте, заставил его опомниться.

— Боженьки, я влипла!

— Чепуха, — сказал Кадогэн, преисполненный жалости и раскаяния, — никуда вы не влипли. Мы все знаем, что вы не виноваты, и скоро выясним, кто это сделал. Это только вопрос времени…

Он успокаивающе положил руку ей на колени, но тут же, опомнившись, поспешно отдернул ее.

— Да ладно уж, — одновременно плача и смеясь, сказала Виола, — чего вы испугались, чудак? Вы же мне в отцы годитесь!

— Ничего подобного, не гожусь еще.

Они оба рассмеялись.

— Так-то лучше, — произнес Кадогэн.

— Ой, не обращайте на меня внимания. Я веду себя, как ребенок. Я сама ненавижу плаксивых женщин.

— Пудрясь в темноте, вы вряд ли исправите повреждения, нанесенные вашей красоте.

— Ничего не поделаешь. Если вы увидите, что я похожа на мельника, когда мы вернемся в дом, вы мне скажите. Ладно?

Кадогэн обещал.

— Мне бы надо домой, знаете, — сказала она. — Мамочка, наверное, волнуется и думает, куда я делась?

— Нет, пока не ходите. Позвоните ей и побудьте вечер с нами. К тому времени, когда мы вернемся в дом, Джервас будет знать, кто убийца.

— Боже, хотела бы я верить в это. Он странный человек, правда?

— Пожалуй, да, если подходить к нему, как к обычному профессору. Но внутренне он… ну, я бы лично не хотел иметь его своим врагом. В нем есть нечто такое, что можно назвать грозным (не внешне, конечно). Он умеет быть обаятельным. Но если кто и может добраться до сути дела, то только он.

— Но ведь он знает не больше, чем вы.

— Он лучше имеет анализировать факты. Такие проблемы не для моего слабого мышления.

— А все-таки, кто, вы думаете, убийца?

Кадогэн задумался. Перед его мысленным взором вереницей прошли лица. Желтый, азиатского типа, с выпирающей челюстью и профессиональной мягкостью манер Россетер. Кроликоподобный, весь закутанный, пьяный и противный Шерман. Мисс Уинкуорс с ее усиками и свиными глазками. Нервный, тощий, дергающийся, перепуганный Хеверинг. Адвокат, учитель, лживый медиум, врач. Это им старая глупая женщина доверила свои дела и деньги, а вместе с ними и жизнь своей племянницы. Но кроме них был еще один — загадочный Уэст. Потребует ли он когда-нибудь свою долю наследства? Не является ли он тайной силой, управляющей всеми остальными.

Кадогэн встряхнулся.

— Многое уже ясно, — сказал он, — у нас в руках много нитей: план запугать мисс Тарди, план Россетера убить ее и еще один подобный план. Из первых двух ничего не вышло, а в третьем, который удалось осуществить, не за что зацепиться. И, как вы сказали, вполне вероятно, что они все врут. В таком случае все наши домыслы бесполезны, и лучше бросить все это.

Они вновь замолчали и неожиданно поняли, что дождь перестал.

Они молча пошли по мокрой лужайке, отделявшей их от колледжа, к светящемуся окну комнаты Фэна.

Однако им не удалось беспрепятственно добраться туда. В ведущем из сада на задний дворик переходе, который освещался одинокой висящей высоко под сводом лампочкой, они нагнали пухленькую фигурку Сноуда, шествовавшего в том же направлении, что и они. При виде Кадогэна его лицо просияло.

— Ах, вот где вы, мой дорогой, — радостно воскликнул он. — Вот это удача!

— Послушайте, Эрвин, — сурово произнес Кадогэн. — Не знаю, какое дело привело вас в Оксфорд, но считаю, что бестактно с вашей стороны преследовать меня, когда я нахожусь в отпуске. Как гнусное привидение вы появляетесь и уговариваете меня ехать читать американцам лекции на тему, которая их явно не интересует.

Привидение обиженно заморгало и откашлялось.

— Это же очень хорошее турне, — пробормотало оно, — Гарвард, Иельский и другие университеты… А вы знаете, что Америка полна красоток?

— Не объясните мне, во имя всего святого, какое это имеет отношение ко мне? Я не поеду в Америку читать лекции. Ясно? Бога ради, или поднимитесь по лестнице или дайте нам пройти.

— Вы идете к профессору Фэну?

— А вы думали, мы идем в зоопарк?

— У меня с собой гранки вашей новой книги стихов.

— Давно пора. Наверняка, полно опечаток. Пошли наверх, Эрвин, выпьем. Мы на пороге раскрытия очень крупного преступления.

Слабо протестуя против неудобства такого вторжения, Сноуд дал увлечь себя наверх. Они застали Фэна за телефонным разговором (он сделал им знак сохранять тишину). Уилкс и Хоскинс, заметно подкрепленные виски, расположились в креслах. Единственным источником света был стоящий у камина торшер. На столе лежал револьвер Фэна, и свет, падая на него, отражался блестящей полоской на коротком дуле. Кадогэн с удивлением заметил, что все с любопытством взглянули на Сноуда.

— Да, — говорил Фэн в трубку, — да, мистер Барнаби, как можно больше, сколько сможете достать. Пьяные, говорите? Ну, если они не утратили способности владеть ногами, это не важно. Адрес знаете?.. Да, все правильно. И, ради всего святого, не позволяйте им поднимать слишком много шума. Это отнюдь не забава. Да, мы придем. Я обещаю, это в последний раз. Ладно. До свидания! — Он положил трубку и повернулся к вошедшим.— Рад вас видеть вновь, — любезно сказал он. — Вы как раз подоспели к финалу.

— Я бы не прочь пообедать, — сказал Кадогэн.

— У кого кишка тонка, пусть не лезет в эту драку, — отрезал Фэн. — Это и к тебе относится.

— Судя по всему, — не менее сердито буркнул Кадогэн, — ты воображаешь, что уже нашел убийцу.

— Это совсем просто, — отозвался Фэн, — проще простого. Твой мистер Сноуд…

Но тут уж Кадогэн не выдержал.

— Эрвин! — воскликнул он. — Эрвин убийца! Не говори ерунду. — Он повернулся к Сноуду и увидел, что тот вытаращил глаза.

— Если бы ты дал мне договорить, — язвительно сказал Фэн, — то смог бы кое-что понять. Я хотел сказать, что твой мистер Сноуд, несомненно, является пятым наследником. Помните: «Жил-был на Западе некий старик. Жилет цвета сливы носить он привык»? — Он указал на розовато-лиловатый жилет Сноуда.

— Недостающее звено! — восторженно воскликнул Кадогэн. — Эрвин — недостающее звено.

Сноуд кашлянул.

— Не нахожу ничего смешного, Кадогэн, — с достоинством сказал он. — Я не имею понятия, чем вы все так увлечены, но когда дело доходит до личных оскорблений…

— Мистер Сноуд, — прервал его Фэн, — вы находитесь во мраке неведения. Приблизительно год тому назад ваша фирма еще помещалась в Оксфорде, не так ли?

— Да, — ошеломленно ответил тот, — это так.

— Имели ли вы когда-нибудь дело с некоей мисс Снейс с Уор-Хилла?

— О, — Сноуд побледнел. — Да, да, имел.

— Дело касалось вашей профессии?

— Да. Она хотела, чтобы мы опубликовали книгу, которую она написала. О спиритизме. Очень плохая книга.

— Но вы все же опубликовали ее?

— Да, — беспомощно ответил Сноуд. — Мы не собирались этого делать. Дело в том, что мы потеряли рукопись почти сразу же после того, как получили ее.

— Издательства постоянно теряют рукописи, — объяснил Кадогэн присутствующим. — У них постоянная неразбериха.

— Мы нигде не могли ее найти, — продолжал Сноуд, — понимаете? Мы даже не успели прочитать ее, и никто не смел написать ей о том, что случилось. А она все время звонила и спрашивала, нравится ли нам ее творение. Мы под всевозможными предлогами отделывались от нее. Наконец один из наших сотрудников нашел рукопись, она была засунута в американскую корреспонденцию, в которую никто никогда не заглядывал. Мы посчитали себя просто обязанными напечатать ее, продержав целый год.

— Моральное мужество в издательском ремесле, — заметил Кадогэн.

— Она была вам очень признательна, — закончил за Сноуда Фэн, — и дала вам конверт, велев следить за колонкой частных объявлений в «Оксфорд мейл».

— Откуда вы знаете? — ахнул Сноуд.

— Он гадает на кофейной гуще, Эрвин, — сказал Кадогэн.— А может, ему шепнул об этом дух Кромвеля. Короче говоря, вы сделали то, что вам велела старуха?

— Нет, — смущенно ответил Сноуд, — не сделал. Я отложил этот конверт, чтобы заняться им попозже, потом забыл о нем, а когда вспомнил, он куда-то запропастился, — растерянно закончил он.

— Я вам советую отыскать его и поскорей, — сказал Кадогэн. — потому что он стоит приблизительно сто тысяч фунтов.

— Ч-ч-что? — Сноуд был близок к обмороку.

Они коротко и сжато объяснили ему случившееся. К их раздражению Сноуд на всем протяжении их рассказа твердил, как попугай: «Не валяйте дурака, не может быть!», но в конце концов им удалось-таки убедить его.

— Кстати, — спросил Фэн, — что привело вас в Оксфорд вчера ночью?

— Дела издательства, — ответил Сноуд. — Здесь живет Натлинг, и он хотел, чтобы мы вместе проверили гранки нового романа Ставеллинга. Роман клеветнический и могут быть неприятности, — объяснил Сноуд.

— В котором часу вы приехали?

— Около часа ночи, полагаю. У меня случилась поломка недалеко от Тейма, и понадобилось несколько часов, чтобы наладить мотор. Вы можете это проверить, — взволнованно добавил он.

— А почему вы так поспешно сбежали с чаепития днем? Когда Россетера убили, я сильно подозревал вас.

— О… о… Дело в том, что я очень застенчив, — робко произнес Сноуд, — и, не зная никого из присутствующих, чувствовал себя лишним.

— Что вы, — сказала Виола, тронутая его смирением. — Вы совсем не были лишним.

— Так значит, Эрвин не убийца, — разочарованно протянул Кадогэн.

— Нет, — ответил Фэн. Он критически посмотрел на Сноуда, как каннибал, оценивающий миссионера в смысле кулинарных возможностей.

— Подумать только, — горестно сказал Кадогэн, — он теперь получит столько денег, что не будет знать, куда их девать. И все потому, что, потеряв рукопись, не имел мужества сознаться в этом. Я бы не отказался получить хотя бы часть этих денег.

— Я бы тоже, — печально сказал Фэн, на время забыв о своем высоком долге, поимке преступника, под влиянием обиды на судьбу, столь несправедливо швыряющую деньга не туда, куда надо. — Никто никогда не подумал оставить мне состояние. — Он взглянул на часы. — О, мои усики, о, мои лапки! Нам пора идти.

— Ты еще не сказал нам, кто убийца.

— Да ну? Разве? А что ты сам думаешь? Попробуй пошевелить тем небольшим запасом мозгов, которым тебя снабдила природа.

— Я, — нерешительно сказал Кадогэн, — я бы сказал — Шерман.

— Почему?

— Ну, хотя бы вот почему. Ты помнишь, эта милая дамочка Уинкуорс сказала, что, когда она, Россетер и Хеверинг были вместе в комнате, они закрыли дверь? Как раз в это время он и мог войти к мисс Тарди и убить ее.

Фэн улыбнулся.

— Но ты забываешь, что Россетер присоединился к Хеверингу и Уинкуорс в 11.25. В 11.30 Шерман был уже с ними, а мисс Тарди не могла умереть раньше, чем в 11.35.

— Хеверинг мог соврать насчет времени смерти.

— Ради чего? Защищая Шермана, тогда как он сам трясся за свою шкуру?

— Может, он ошибся?

— Практически невозможно, поскольку он осматривал тело очень скоро после смерти. В ранней стадии признаки совершенно безошибочны.

— А не мог ли Шерман сделать это, когда вошел к мисс Тарди с револьвером. Ты помнишь, он болтал всякую ерунду о пропавшей лампочке, объясняя свою задержку.

— Дорогой мой Ричард. Хеверинг сразу узнал бы, что она умерла минуту назад. Это прямо указало бы на Шермана. И опять-таки, во имя чего Хеверинг стал бы выгораживать его, когда все дело выплыло наружу? Наоборот, у него были все основания не делать этого. К тому же все их версии в отдельности настолько совпадают, что нет никакого сомнения в том, что они говорят правду. В твоей теории есть следующее противоречие: хотя Шерман мог удавить ее между 11.25 и 11.30 или в 11.50, но она фактически умерла между 11.35 и 11.45.

— Ладно, — сердито буркнул Кадогэн. — Шерман не убивал ее. Кто же тогда?

— Да, конечно же, Шерман, — ответил Фэн, направляясь к двери, ведущей в комнату, где в заточении находился Хеверинг.

— Что-что? — заикаясь, проговорил Кадогэн.

Фэн отпер дверь и заглянул туда.

— Спит. Можете себе представить? Спит с полотенцем на голове и со всей тяжестью преступлений на груди! — он вновь закрыл дверь.

— Послушай, Джервас, это же нелепо. Ты только что доказал, что Шерман не мог…

— Перестань ныть, — сказал Фэн. — Шерман убил Эмили Тарди. Шерман убил ее. Понятно?

— Хорошо, хорошо. Ты ведь сам только что доказал обратное. Зачем же нервничать и кричать.

— О, мои лапки! — сказал Фэн. — Конечно, ты слишком глуп, чтобы понять это. А сейчас нам пора идти, чтобы встретиться с Барнаби и его бандой у дома Шермана. Виола, вам лучше не ходить. Не забывайте, что этот человек уже убил двоих.

— А я пойду, — быстро ответила Виола.

Фэн улыбнулся ей.

— Пошли!

ЭПИЗОД С ВРАЩАЮЩИМСЯ ПРОФЕССОРОМ

Джордж Шерман жил на Большой Королевской улице, которая находится в дешевом районе по соседству с вокзалом. Дом, где он обитал (у него была приходящая неряха-прислуга, готовившая ему пищу и делавшая вид, что убирает комнаты), стоял в некотором отдалении от остальных домов в этом ряду и мог похвастать подобием садика, если, конечно, островки буйно разросшейся травы, грядка с кочанами капусты и две пышных, но бесплодных яблони могут претендовать на такое название.

Домик был небольшой, из серого камня с побеленным фасадом. Зеленая краска на крыльце облупилась. Он назывался «Тихий приют». Прислуга, завершив трудовой день, заполненный в основном принятием внутрь крепкого пива и чтением бульварных романов в гостиной, возвращалась к себе домой в восемь часов. Так что, когда Фэн, Уилкс, Кадогэн, Виола и Хоскинс встретились с Барнаби в конце улицы, Шерман, по-видимому, был уже в одиночестве.

Барнаби был полон самых фантастических планов атаки. У него в руках была большая карта города, которую он изучал при свете уличного фонаря, и хотя он делал это с большим вниманием, но судя по всему весьма слабо разбирался в ней.

— Все в сборе, дорогой Энтони, — сказал он Хоскинсу, движимый боевой яростью и алкогольными парами. — Абсолютно все пути к бегству охраняются самыми отчаянными головорезами из студентов.

— Вполне возможно, конечно, что он уже удрал, — сказал Фэн. — Но я не хочу рисковать. Уилкс, вы останетесь в тылу вместе с Виолой.

Воинственно размахивающий зонтом Уилкс кивнул в знак согласия. Фэн был так потрясен этим внезапным актом послушания, что забыл, что хотел сказать. Впрочем, он быстро опомнился и продолжил:

— Мистер Барнаби, охраняет ли кто-нибудь задние ворота?

— О, разумеется!

— Отлично. Мистер Хоскинс, останьтесь здесь. Вы будете помогать мистеру Барнаби. Ричард, передние ворота твои. Я войду в дом и немного побеседую с этим господином, если он там.

— Совсем как на войне. Прямо «Вечер битвы» Берри Джонса.

Все разошлись по своим позициям, чувствуя себя немного глуповато. Опять пошел дождь. На черном мокром асфальте отражались уличные фонари. Вокруг не было ни души. Иногда слышались приглушенные звуки перемещений рекрутов Барнаби.

Кадогэн стоял у телеграфного столба и, приложив к нему ухо, слушал пение проводов. Он ощущал скорее любопытство, чем волнение. Ведь перевес был явно на их стороне.

Фэн быстро прошел по асфальтовой дорожке, ведущей к парадному. Увидев записку, приглашающую стучать и звонить, он постучал и позвонил. Подождал. Опять постучал и позвонил. Не получив ответа, обогнул дом и скрылся из вида. Очевидно, он намеревался проникнуть в дом воровским способом, через окно. Дождь перешел в ливень, и Кадогэн поднял воротник пиджака. Он слышал, как Барнаби беседовал с Хоскинсом на тему, не имеющую отношения к делу.

Прошло две минуты. Все было по-прежнему. Три минуты. Четыре. И вдруг из дома раздался грохот выстрела, оглушительно громкий, озаривший резкой вспышкой пламени одну из погруженных в темноту комнат. И тотчас же послышался голос Фэна, кричавшего что-то, но слов разобрать было нельзя. Кадогэн с напрягшимися мускулами и колотящимся сердцем заколебался, соображая, куда идти и что делать. Наконец, он бросился, спотыкаясь и скользя по мокрой глинистой лужайке, в направлении, в котором ранее скрылся Фэн. Передние ворота остались без охраны, но вдоль дороги повсюду стояла стража.

Огибая угол дома, краешком глаза Кадогэн заметил проскользнувшую сквозь кусты с друтой стороны темную фигуру и предостерегающе крикнул. В тог же миг из ближайшего окна вывалился Фэн, ругаясь на чем свет стоит. Он махнул ему рукой, приказывая вернуться на покинутый пост.

— Он выскочил, — крикнул он, — и у него револьвер!

Они побежали обратно, скользя и спотыкаясь в темноте.

Даже впоследствии Кадогэн так и не смог разобраться точно, почему они тогда потерпели фиаско.

Нельзя забывать, что армия Барнаби была не слишком трезва. К тому же в темноте нелегко было отличить друга от врага, в результате чего Барнаби повалили на землю и сидели на нем, пока его жалобные вопли не обнаружили ошибки. Кроме того, каждый из них, уверенный в том, что видит «дичь», покинул свой пост в критический момент и присоединился к всеобщей бесплодной и бестолковой беготне взад-вперед.

Вскоре выяснилось, что Шерман вылез через дыру в заборе в конце сада в пролегающий позади переулок. Разъяренный Фэн послал двух студентов обратно к дому, чтобы убедиться в том, что они не ошиблись. Барнаби (пострадавшего физически и потому очень злого) и остальных он отправил к вокзалу, а сам с Кадогэном, Виолой, Хоскинсом и Уилксом двинулся в единственном оставшемся направлении бегства — к окраинам Ботли.

— Он хочет создать суматоху и отвлечь наше внимание, — сказал Фэн, — и, клянусь богом, ему это удалось… Смотрите внимательно по сторонам и, бога ради, не забывайте, что он вооружен…

— Если он не совсем спятил, он не пойдет на вокзал, — сказал Кадогэн. — Поэтому я и послал туда всех остальных. Они так пьяны, что не смогут поймать черепаху в кроличьей клетке… Виола, я серьезно считаю, что вы должны вернуться!

— А? Ну, уж нет. Не бойтесь, доктор Уилкс сумеет защитить меня.

— Поняли? — гордо спросил Уилкс.

— Тщеславный старик, — сказал Фэн, — надеюсь, вы понимаете, Уилкс, что вам подобает заканчивать свой жизненный путь, погрузившись в мудрые, философские размышления, а не бегая, задрав хвост и защищая юных дев.

— Вы — неблагодарный пес, — сказал Уилкс, чем так огорошил Фэна, что тот надолго умолк.

Улица, по которой они шли, не в пример Большой Королевской, была очень оживленной, и временами они с трудом пробирались сквозь сплоченную стену мокрых зонтов. Мимо них проезжали ярко освещенные автобусы с дымящимися под дождем радиаторами. В водостоках бурлила вода. Полисмен в плаще с капюшоном величественно дирижировал уличным движением. Но, увы, следов Шермана нигде не было видно.

— О, черт, — выругался Фэн. — Мы не найдем его. Он мог пойти куда угодно. Черт бы побрал этого Барнаби и его прихвостней, чтоб они сгорели в аду за то, что они натворили…

Но неожиданно Виола решила взять бразды правления в свои руки. Она перебежала дорогу, едва успев увернуться из-под такси, и подошла к полисмену.

— Привет, Боб! — сказала она.

— Гляди-ка! Виола! — ответил он. — Господи, ну и погодка! Вы не должны подходить ко мне, когда я на посту, поняли?

— Я ищу одного мужчину, Боб, он мне очень нужен!

— А как же иначе? — подмигнул Боб.

Он дал сигнал грузовику, стоящему у перекрестка, чтобы тот проезжал.

— Все шутишь, да? — сказала Виола. — Нет, Боб, право же, это очень серьезно. Он должен был пройти именно здесь. Такой маленький, тощий, с торчащими как у кролика зубами, сильно закутанный.

— Ах, этот?! Видал я его с минуту назад. Его чуть не раздавили в лепешку, он попер на красный свет.

— Куда он пошел?

— В киношку. — Мотнув головой, Боб указал направление. — Вот уж не ваш тип кавалера, я бы никогда не…

Но Виола уже бежала назад к своим спутникам, раскрасневшаяся и гордая.

— Он пошел в кинотеатр «Грандиозный», — сказала она им.

— Молодец, — похвалил Фэн. — Приятно иметь в своей компании, кроме меня, еще одного человека, обладающего сообразительностью. — Он испепелил взглядом Кадогэна и Уилкса. — Ну-с, пошли в кино.

«Грандиозный», самый маленький и захудалый кинотеатр, находился в нескольких десятках шагов от них. К тому же, с точки зрения механики и аппаратуры, он был примитивен, как первый удачный эксперимент изобретателя кино Люмьера. Билетерши апатичны, швейцар стар, неуклюж и склонен создавать очереди, едва появлялось несколько посетителей сразу, хотя билетов было сколько угодно. Фильмы шли древние, склонные ко всем недугам, какими обычно страдает сильно потрепанный целлулоид, начиная с непрерывного треска и кончая обрывом пленки. Дело усугублял тот факт, что механик, помимо того, что постоянно пребывал в подпитии, казалось, весьма слабо разбирался в своем ремесле. Кроме всего прочего, «Грандиозный» был излюбленным местом парочек, находящихся в далеко зашедшей стадии любовного восторга, и хулиганов из студенческой среды, посещающих его ради удовольствия поглазеть на то, как там все идет кувырком.

Фэн собрал свое воинство у входа.

— Нет надобности всем заходить внутрь, — сказал он. — Кому-то надо приглядеть за этим входом и за выходом на углу. Надеюсь, он не вышел в ту дверь сразу же, как вошел в эту, но тут уж ничего не поделаешь. Ричард и вы, мистер Хоскинс, останьтесь снаружи, хорошо?

В сопровождении Виолы и Уилкса он вошел в кинотеатр, чтобы купить билеты. Швейцар попытался поставить их в очередь, но они отпихнули его. К счастью в «Грандиозном» не было балкона, и им предстояло обследовать только партер. Билетерша разорвала билеты пополам и, выполнив этот простой акт разрушения, вновь погрузилась в апатию.

Они вошли в зал, в теплую вибрирующую тьму. На экране в этот момент появилась дверь. Она медленно открывалась, пропуская в щель дуло пистолета. Затем дверь мгновенно сменилась изображением седовласого старца, пишущего за столом. Невидимые скрипки во всю мощь играли тремоло, приглушенно хрюкали тромбоны, замирая и в то же время угрожающе. Музыка дошла до могучего фортиссимо и резко оборвалась. Прогремел выстрел, старец рухнул лицом на стол, выронив перо из безжизненной руки.

— Убит, — сказал Фэн замогильным голосом.

В этот момент кто-то подошел к ним и усадил их на места. В кинотеатре было не очень много народа. Прямо перед ними сидела довольно большая группа студентов, но остальные места были заняты сидящими вразбивку немногочисленными посетителями. Рядом с ними молодая женщина полулежала, прочно зажатая в крепких объятиях молодого человека, демонстрируя поразительную длину стройных ног и явно не замечая тревожных событий на экране. Впереди кто-то спал. При отсвете экрана и слабой желтой лампочки над входом разыскать Шермана было трудно.

«— Он был славный парень, — сказал экран, — кому нужно было его убивать?»

Фэн встал и пошел вниз по проходу. Билетерша, желая помочь, поспешила к нему и указала, где находится «для мужчин». Не обращая на нее внимания, он продолжал вглядываться в темноту.

«— О'кей, мальчики, — сказал фильм, — заберите его в морг. Ну-с, миссис Харгбен, знаете ли вы кого-нибудь, имеющего причины ненавидеть вашего мужа?»

Торча в проходе, Фэн мешал сидевшим сзади зрителям. Один из них встал и сказал:

— Эй, приятель, сядь!

— Сам сядь! — одернул вставшего кто-то позади него.

Фэн презрел их обоих и вернулся к Виоле и Уилксу.

— Попытаюсь с другой стороны, — сказал он.

«— Так, теперь займемся этой дамочкой, Клэнси, — доносилось с экрана.

— Это скверное дело, шеф. Мне все очень не нравится!»

Оба детектива исчезли с экрана, их сменили герой и героиня, склеенные в поцелуе. Потом без всякой паузы последовал пейзаж, через который галопом скакали ковбои, как полоумные стреляя в кого-то впереди себя.

— Не та часть! Из другого фильма! — завопили в восторге зрители. — Осберг, ты опять пьян в стельку!

В ответ на это экран (вероятно, из сочувствия) забился в судорогах и погас, оставив зал почти в полной темноте.

— О, черт! Проклятье! — выругался Фэн.

Студенты все разом повскакали, громко высказывая намерение сунуть голову Осберга в ведро с холодной водой. Некоторые из них действительно кинулись в кинобудку.

Перед экраном появился хозяин кинотеатра, маленький, толстенький человечек в смокинге, освещенный, весьма неудачно, красным прожектором, что придало ему вид вампира, только что насосавшегося свежей крови. Без особой надежды на успех он попытался воззвать к терпению.

— Маленькая техническая неполадка, — задыхаясь и пыхтя пытался он перекричать зрителей. — Она будет немедленно устранена. Оставайтесь на своих местах, леди и джентльмены. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах!

Но никто не обращал на него внимания. Из кинобудки донеслись вопли и шум борьбы…

— Оставайтесь на местах! — молил хозяин.

Фэн, Уилкс и Виола тоже вскочили вместе с остальными.

— Мы потеряем его в этой суматохе, — сказал Фэн. — Идем! Нам лучше выйти наружу. Если он видел, как мы вошли, он не упустит такую возможность удрать.

Когда они выходили, на экране внезапно возникло изображение, придав стоящему впереди него хозяину странный вид пятнистого призрака.

«— Слушай, киска, — сказал фильм, — если они спросят у тебя, где ты была вчера ночью, не говори ничего. Поняла? Это ловушка!»

В вестибюле никого не было, кроме кассирши в кассе, крупной меланхолической фигуры Хоскинса, да швейцара, за неимением другого занятия перебирающего свои медали.

— Что происходит? — спросил Хоскинс. — Я слышал ужасный рев. — Он стряхнул капли дождя со своей насквозь промокшей шевелюры.

— Он здесь не выходил?

— Нет.

В этот момент они услышали топот бегущих ног, и из-за угла выскочил вымокший до костей Кадогэн и в отчаянии закричал:

— Он вышел! Он удрал!

Фэн застонал:

— О, моя шерстка! О, мои лапки! Почему же ты, оболтус, не задержал его?

— У него в руке револьвер, — ответил Кадогэн. — Если ты воображаешь, что я, как какой-нибудь идиот в фильме, кинусь прямо на револьвер, то ты заблуждаешься!

Фэн опять застонал:

— В какую сторону он скрылся?

— Вниз вон по той боковой улице. Он украл велосипед.

Фэн без колебаний бросился к стоящему у тротуара маленькому голубому автомобилю марки «хилман», хозяин которого забыл его запереть, забрался внутрь и включил зажигание.

— Давайте все сюда! — помахал он рукой. — Все принадлежит народу, и будь я проклят, если упущу его опять из-за отсутствия телеги!

Кое-как втиснувшись в машину, они помчались, а хозяин «хилмана», распивавший пиво в соседней пивной, еще долго ничего не знал о пропаже. Они свернули в узкую боковую улочку. Из-под колес веером летели брызги, заливая кирпичные стены, заклеенные афишами. В свете фар капли дождя сверкали серебряными иглами.

Вскоре дорога расширилась, и они увидели Шермана, с бешеной скоростью крутящего педали и время от времени оглядывающегося через плечо. Когда они подъехали ближе, фары на мгновение высветили его вытаращенные глаза и кроличьи зубы.

Поровнявшись, Фэн крикнул:

— Слушайте, Шерман, если вы не остановитесь, я загоню вас на тротуар и прижму к дому.

Не успел он это сказать, как Шерман резко свернул и… исчез. Это показалось им чудом, потому что они не сразу поняли, что он повернул на узкую глинистую тропинку слева.

Фэн затормозил, затем поспешно и нервно дал задний ход, но проезд был слишком узким, чтобы можно было ехать на машине. Бросив «хилман» на произвол судьбы, они выскочили и побежали, шлепая по лужам, промокнув до нитки, туда, где сиял свет, пахло керосином и хрипло звучала музыка.

Но только Виола поняла, что они попали в тупик. В конце его находилась ярмарка и другого выхода, кроме того, через который они вошли, не было. Пробегая мимо паровой машины, которая пыхтела, пуская пар, под хлещущим дождем, они увидели велосипед Шермана, валяющийся на земле у входа в большой, крытый полосатым тентом балаган.

Оставив Хоскинса и Кадогэна караулить вход, Фэн с Виолой и Уилксом ворвался внутрь. В первый момент свет и грохот музыки ослепил и оглушил их. Народу было мало, погода не слишком подходила для ярмарочных развлечений. Справа от них был тир, у которого напомаженный молодой человек доказывал девушке свою доблесть. Слева — мишени для метания дротиков, кегли, хироманты. В дальнем конце начинала набирать обороты тяжелая карусель, хотя на ней было всего два пассажира. Пустые колясочки, мотоциклы, лошадки бесцельно кружились. Из включенных на полную мощность громкоговорителей неслась джазовая танцевальная музыка.

«Бэ-э… би-и, — пело радио голосом великана, — не говори мне «нет», о, бэ-э… би-и…»

По мере того, как скорость увеличивалась, словно поезд метро, механизм карусели скрежетал и стучал все громче. На ней была надпись: «У этой карусели нет предела скорости». В одном месте крыша тента прохудилась, по сухой, утрамбованной глине растеклась лужа. Стайка юных девушек в беретах и дешевых шерстяных пальто, с ярко накрашенными губами стояла, глядя на игру в лошадки — разновидность рулетки, или на красиво разложенные призы — куклы, коробки конфет, канарейки, золотые рыбки, пачки сигарет, которые являли собой великолепие пролетарской окраины.

Горячий, пахнущий паром, керосином и мокрым брезентом воздух был наполнен оглушительной музыкой. «Как сцена из романа Грэма Грина», — подумал Кадогэн. Но у них не было времени вглядываться в детали. Неожиданно из-за одной загородки выскочил Шерман и, пригнувшись, побежал к задней стенке брезента, пытаясь нащупать выход. Но выхода не было.

Он обернулся, оскалившись как зверь, и Фэн быстро оттолкнул Виолу, убирая ее с линии огня. Шерман рванулся вперед. В безумной панике он подбежал к быстро вращающейся карусели и, невзирая на крики служителя, схватился за одну из подпорок, когда она пролетала мимо. Рывком, едва не оторвавшим ему руку, он очутился на карусели. Ни на секунду не задумываясь, Фэн бросился за ним. Какая-то женщина закричала, и служитель, теперь уже не на шутку встревоженный, попытался удержать его, но упал. Фэн тоже упал, споткнувшись, вскочил, пробрался к самому краю платформы и невзирая на страшную боль в руках вцепился изо всех сил в деревянный мотоцикл с бархатным сиденьем. Борясь с центробежной силой, он старался сохранить равновесие. Неподалеку от него вцепившийся в лошадку Шерман пытался достать револьвер.

— Вот сволочи, — сказал служитель Кадогэну, который только что вошел вместе с Хоскинсом и присоединился к Виоле и Уилксу. — Они что, самоубийцы?

Огни на карусели, достигшей своей нормальной скорости, внезапно потускнели. Механик, сидящий посредине, спокойно взирал на происходящее.

— Остановите эту штуку, — резко выкрикнул Кадогэн. — Человек, который вскочил первым — убийца. Он вооружен и очень опасен. Остановите ее, ради бога!

Служитель уставился на него:

— Какого черта?..

— Это чистая правда, — с неожиданной твердостью сказал Уилкс. — Виола, идите звонить в полицию, а потом отправляйтесь на вокзал и приведите всех сюда.

Побледневшая Виола молча кивнула и выбежала. Вокруг начал собираться народ, интересуясь, в чем дело.

— О, боже мой! — произнес служитель, наконец поверив им.— Эй, Берт, останови ее! Быстро! — крикнул он человеку в центре карусели.

Его слова утонули в свисте ветра и скрежете карусели. Человек в центре круга делал вопросительные жесты руками. Шерман достал револьвер, прицелился и выстрелил. Механик открыл рог, зашатался и упал.

— Ублюдок! — завопил охваченный внезапной яростью служитель. — Этот ублюдок застрелил его!

К ним подбежали владельцы тиров и других заведений ярмарки, а потерявшая управление карусель продолжала набирать скорость, ужасающе вибрируя и сотрясая весь балаган. Нелепая музыка продолжала трубить: «Милая, любимая, я плачу о луне…» Лица присутствующих исказились от страха. Один из двоих кружащихся на карусели людей издал полный ужаса пронзительный вопль.

— Ложитесь! — закричал служитель. — Ложитесь и прижмитесь к подпоркам! Боже мой… — добавил он тихо, — если кто-нибудь из них вылетит, когда она крутится на полную железку, ему не придется рассказывать об этом.

А скорость все нарастала.

Крутом все стихло. Все увеселения были забыты. Стоящие около карусели все больше ощущали яростное завихрение воздуха…

— Мы не сможем ее остановить, — пробормотал служитель. — Мы не сможем теперь… Пока не кончится пар.

— То есть, как это, черт вас побери? — Кадогэна охватил ужас.

— Машина и пульт управления там, в центре… Туда теперь никак не добраться. Если вы при такой скорости попробуете это сделать, вы сломаете свою дурацкую шею, поняли?

— А сколько же это будет еще продолжаться?

Служитель пожал плечами.

— Полчаса, — мрачно ответил он, — если она до этого не своротит к чертовой матери весь балаган.

— О, господи, — произнес Кадогэн, чувствуя, что ему делается дурно. — Нельзя ли взять одно из ружей и подстрелить его?

— Если вы попытаетесь стрелять, то попадете во что угодно, но только не в него!

Карусель крутилась все быстрей.

— Я знаю, что делать! — воскликнул Кадогэн. — Если мы выломаем доску, огораживающую карусель, то сможем пролезть в центр снизу, да?

Служитель вздрогнул.

— Можно бы, — ответил он, — но там до чертовой матери всяких механизмов, и, прежде чем вы доберетесь до центра, скорее всего вам оторвет башку.

— Все равно, надо попробовать, — сказал Кадогэн, — хотя бы ради этих двух несчастных. Они оба в панике и в любой момент могут сорваться.

Служитель недолго колебался.

— Я пойду с вами! Фил, дай мой инструмент!

Пробовали ли вы, равнодушный читатель, висеть, вцепившись в перила карусели, вращающейся с бешеной скоростью? Если ваши ноги прочно упираются во что-нибудь, вы можете отклониться внутрь под углом шестьдесят градусов и не потерять равновесия. Собственно говоря, только таким способом и можно удержаться. Сидите прямо — вам понадобится вся ваша сила, чтобы не быть вышвырнутым, как булавка, положенная на вертящийся диск патефона. Во всяком случае карусель не слишком подходящее место для ловли отъявленного злодея, хотя следует отметить, что трудности равны для обеих сторон. Надо добавить, что при этом все ощущения смещаются. Спустя некоторое время только стремящаяся сбросить вас с круга сила говорит вам о том, что вы вращаетесь. Все остальное, включая зрение, создает иллюзию, что вы поднимаетесь и поднимаетесь по бесконечному отвесному склону, который по мере возрастания скорости становится все круче. В дальнейшем вы воображаете несуществующее притяжение, тянущее вас вниз, и начинаете бороться с ним.

Этот полет в темном ветряном тумане создает необычайно странное ощущение. Лица зрителей сливаются в бесконечный утомительный цветной мазок и, наконец, когда мускулы всего тела уже изнемогают от нестерпимого напряжения, все превращается в сплошной кошмар, отчаянную борьбу за жизнь.

Фэн чувствовал боль в руках от первого, страшного рывка, но вначале ему было даже весело. Потом, несколько запоздало, до него дошло, насколько нелепым было это последнее усилие в погоне за Шерманом. Какой-то глупый импульс толкнул его на это, точно так же, как желание спастись бегством заставило Шермана хоть ненадолго искать спасения в этом временном и ненадежном убежище.

«Но, — подумал он, — раз я уже здесь, надо этим воспользоваться». С горечью он вспомнил, что револьвер так и остался лежать на столе в его комнате. Единственным утешением была мысль, что, если Шерман выстрелит в него, то почти наверняка промахнется. Если пробраться ближе к центру карусели, двигаться будет легче, но там становишься лучшей мишенью. Обдумав все, он решил оставаться на месте и не предпринимать ничего против Шермана, пока карусель не остановится. Времени будет достаточно и тогда.

Однако все эти благоразумные решения рассыпались прахом, когда Шерман сделал свой первый выстрел. Его бессмысленный поступок пробудил в Фэне нечто, что нельзя было назвать ни героизмом, ни яростью, ни даже инстинктом. Трудно выразить словами, что именно им двигало. Пожалуй, это было заложено с основу самой личности Фэна. Вероятно, точнее всего это можно было бы описать как своего рода бесстрастное чувство справедливости, глубоко укоренившееся в нем.

Так или иначе, его внезапно обуяло желание действовать. Тихонько фальшиво напевая финал из «Гибели богов», он скорчился рядом с одним из деревянных мотоциклов и, прижимаемый центробежной силой, пополз вперед. Шерман с револьвером в руке оглянулся, увидел его и стал поджидать, когда он приблизится, чтобы выстрелить наверняка. Его воспаленные глаза горели безумным огнем… Он что-то кричал, но свист ветра и скрежет механизмов поглощали его слова. Мир, находящийся за пределами крута, вращающегося с сумасшедшей, все возрастающей скоростью, будто перестал существовать. Казалось, на всей планете их было только двое.

Фэн продолжал двигаться вперед. Это было очень медленное, до предела напряженное продвижение, особенно в промежутках между рядами колясочек и мотоциклов. Упираясь ногами в пол, цепляясь за любые мало-мальские выступы, он обламывал почти до крови ногти в усилии удержаться. Пот струился с него, в ушах звенело. Он еще не знал, что сделает. Если бы он попытался швырнуть чем-нибудь в Шермана, то это вряд ли ему удалось, а главное, бросить было нечего. Фэн приближался к Шерману, они находились уже в шести футах друг от друга, не подозревая, что под каруселью к пульту управления машиной пробираются Кадогэн и служитель.

И вот произошло нечто из ряда вон выходящее — изобретательность Фэна иссякла! Он не знал, что делать. Броситься на Шермана было не только физически невозможно для Фэна, но и привело бы его к неминуемой гибели.

Как человек несколько старомодный, он воззвал к богам, и они услышали его. Вероятно, они просто решили, что события вечера зашли слишком далеко. Словом, случилось следующее. Шерман качнулся и потерял равновесие. Пытаясь восстановить его, он выронил револьвер. В то же мгновение Фэн бросился на него. А еще через мгновение они, тесно сплетясь друг с другом, катились к краю карусели.

Теперь Фэн знал, что надо делать. Едва они оказались на краю, он оторвал свои руки от Шермана, левой вцепившись в перила ограждения, а правой что есть силы ударив Шермана, и столкнул его с вращающегося круга. Центробежные силы, как вихрь подхватили Шермана. Стоящая вокруг толпа, затаив дыхание увидела, как он взлетел вверх, со страшной силой ударился об опорный столб, откуда его швырнуло вниз, по ступенькам, где он и остался лежать. Почти в ту же секунду Кадогэн и служитель благополучно добрались до рычагов управления. Карусель потеряла скорость и остановилась. Десятки рук протянулись, чтобы помочь Фэну и двум другим несчастным, насмерть перепуганным, но целым и невредимым, ступить на твердую землю.

У всех троих кружилась голова. Механик Берт был без сознания, но вне опасности — пуля перебила ему кисть руки. Уилкс поднялся с колен после осмотра разбитого и окровавленного тела Шермана.

— Он не умер. — сказал он. — У него множество переломов, но он выживет.

— Чтобы быть повешенным, — дрожащим от усталости голосом добавил Фэн. — Что, — добавил он уже тверже, — сделает мир бедней на одного поклонника бессмертной Джейн.

Едва Фэн проговорил это, как на «Лили Кристин-III» подкатили Скотт и Бивис. За ними следовал начальник полиции со своими клевретами. Затем подъехали владелец угнанного «хилмана» и вызванная Виолой полиция. Не заставили себя ждать и хозяин велосипеда, украденного Шерманом, и Барнаби со своей «армией», порядком подзаправившейся из запасов привокзального буфета. Следом появились проктор, университетский инспектор и два «быка».

Это была действительно встреча друзей.

ВСЕ ОБЪЯСНЯЮЩАЯ

— Объяснения, — угрюмо сказал Фэн, — объяснения, объяснения. Объяснения в полиции, прокторам, газетам… Я веду собачью жизнь в последние сорок восемь часов. Моя репутация погибла. Меня перестают уважать. Студенты открыто хихикают надо мной. Люди указывают пальцами на «Лили Кристин», когда я проезжаю. А я просто не понимаю, что я сделал, чтоб заслужить такое.

Он печально глотнул виски. Но никто не выразил ему сочувствия. Даже по прошествии двух дней все они еще были окрылены успехом. Виола, Кадогэн, Уилкс и Хоскинс сидели вместе с ним в готическом баре «Жезл и Скипетр». Часы показывали восемь, в баре было полно посетителей.

Молодой человек в очках закончил «Кошмарное аббатство» и читал теперь «Таинственный замок», студент с толстыми губами все еще спорил с барменом о лошадях, а рыжий социалист по-прежнему донимал свою подругу проблемами экономического неравенства.

— Следствие по делу Россетера, — продолжал Фэн, — полицейские допросы… Почему я украл машину? Почему доктор Уилкс угнал велосипед? Почему мистер Кадогэн свистнул консервы? Мелкие умишки. Просто противно. Правосудия нет.

— Насколько мне известно, признания Шермана подтвердили твои выводы, — сказал Кадогэн, — но мне пока не удалось узнать, в чем они заключаются.

— Все подтвердилось, — по-прежнему мрачно ответил Фэн. — Труп мисс Тарди нашли там, где указал Хеверинг. Портфель Россетера и ружье, из которого он был убит, найдены в доме Шермана, — оно было небольшое и, я думаю, он спрятал его под своими многочисленными одеждами. Полиция поймала эту гадину Уинкуорс, когда она пыталась удрать из Англии, — вы знаете об этом? Хеверинга они, конечно, тоже взяли. Их, несомненно, будут судить.

Он подозвал официанта и заказал для всех еще выпивки.

— Доктора говорят, что Шерман оправится не раньше, чем через полгода. Говоря откровенно, я тоже. Мне пришлось извиняться перед капелланом за то поведение в ризнице. Мне! Унизительно и обидно. И никто спасибо не сказал.

— Мне кажется, что все то, что эти типы рассказывали о случившемся в игрушечной лавке, имело целью скомпрометировать Виолу.

— Возможно, не буду спорить. Но если предположить, что они говорили правду, то был один единственный способ совершения убийства и совершить его мог один единственный человек — это Шерман.

— Не понимаю. Она действительно умерла в 11.40, как сказал Хеверинг? Если да, то все они находились вместе в другой комнате.

Официант принес поднос с напитками и Фэн расплатился с ним.

— О, да. Это так. Она умерла в 11.40, — сказал он. — И отнюдь не естественной смертью. Дело в том, что она была… задушена.

— Задушена?

— Видите ли, симптомы удавления и удушения совершенно схожи. Очевидно, и в том и в другом случае смерть наступает от прекращения поступления воздуха в легкие — в первом случае через рот, во втором через горло. Удавление действует почти моментально, а удушение может продолжаться довольно долго.

Кадогэн судорожно глотнул пива.

— А как же следы… на шее?

— Они могли быть сделаны после смерти. — Фэн пошарил в кармане и вытащил измятый клочок бумаги. — Я выписал это для вас из справочника: «Судебной медициной установлено, что следы удавления, нанесенные живому человеку, почти невозможно отличить от следов, нанесенных трупу, особенно если смерть наступила незадолго до этого». А смерть наступила очень незадолго. Смысл всего этого сводится к следующему: если вы удавили человека, вы безусловно присутствовали при его смерти, но, если вы его удушили, присутствие не обязательно.

— То есть, как это? — в недоумении воскликнул Кадогэн.

— Сейчас поймешь. Версия удушения сразу же указала на Шермана. Вы все помните ситуацию? Россетер разговаривал с мисс Тарди и, по утверждению двух свидетелей, а также на основании его собственных слов, она была жива и разговаривала с ним, когда он уходил от нее. Стадо быть, она не могла находиться в начальной стадии удушения. Затем Россетер присоединился к Хеверингу и мисс Уинкуорс. Единственным человеком, оставшимся без наблюдения, был Шерман. Все очень просто. Шерман, конечно, понял, что выдумка с запугиванием никуда не годится. Поэтому он вошел в комнату к мисс Тарди, ударил ее по голове, она потеряла сознание, ватой (которую он, конечно, всегда имел при себе, затыкать от простуды уши) он заткнул ей ноздри, запихнул ей в рот носовой платок и оставил ее умирать. А когда Россетер послал его с револьвером «пугать» старуху, он быстро убрал все следы удушения и затянул на ее шее веревку, объяснив причину своей задержки поисками пропавшей лампочки.

— Но объясните, ради бога, — сказал Кадогэн, — зачем ему потребовалось устраивать это, как «невозможное убийство»? Кроме того, она могла бы оказаться еще живой, когда он вернулся, что погубило бы все.

— Он вовсе и не намеревайся делать его «невозможным», — нетерпеливо ответил Фэн. — Когда Шерман, удушив старуху, вернулся, то увидел, что все остальные находятся вместе, тогда как он рассчитывал, что они в отдельных комнатах и нельзя было бы доказать, что они их не покидали. А теперь подозрение, вне всяких сомнений, падало на него. И Шерману пришлось наспех что-то придумывать. Имитация удавления была единственным выходом.

— А как насчет кого-то постороннего в магазине? Виола говорит, что там никого не было.

— Конечно, не было. Он слышал Виолу. Ведь я правильно говорю, Уилкс?

— А-а? — Уилкс вздрогнул от неожиданности.

— Видите, — продолжал Фэн, — ясный и острый ум Уилкса мгновенно пришел к такому же выводу. — Он ехидно взглянул на своего престарелого коллегу. — Разумеется, все зависит от того, говорят ли свидетели правду. К счастью, нет необходимости проверять их, потому что Шерман сам себя выдал при нашем втором с ним разговоре. Он сказал: «Ни одна душа не может доказать, что я был участником какого-то заговора». Но Россетер мог бы это доказать, будь он жив (не забывайте, что заговорщики были в масках и не знали друг друга). Единственными, кто знал об убийстве Россетера, были мы двое, полиция и… убийца. Следовательно Россетера убил Шерман, и он же убил мисс Тарди.

— А как он познакомился с мисс Снейс? Почему она оставила ему деньги? Это выяснили?

— Дело в том, что он опубликовал идиотскую книжонку об образовании и воспитании, а мисс Снейс интересовалась этим вопросом. Они начали переписываться и впоследствии встретились. Он лицемерил, льстил ей, старухе это нравилось. Отвратительный мелкий подхалим.

В наступившей вдруг тишине до них донеслось:

— Каждому по потребностям, — бубнил рыжий, — не является абсолютным равноправием, потому что у людей бывают разные потребности.

— А кто должен решать, какие потребности должны быть у народа? — спросила его спутница.

— Разумеется, правительство. Не задавай такие глупые вопросы.

Фэн вернулся к своим обидам.

— Из-за того только, что Скотт и Бивис вынудили начальника полиции прокатиться за ними полдороги до Лондона и обратно, — удрученно сказал он, — я не считаю, что он имел право обзывать меня последними словами, как извозчик.

— Между прочим, каким образом они очутились на ярмарке?

— Они встретили банду Барнаби около вокзала. Кстати, через десять минут мы должны идти к нему в «Нью-Колледж», мы приглашены на выпивку. Давайте-ка закажем еще по одной на дорожку.

— Отличная идея, — согласился Кадогэн и подозвал официанта. — Сноуд уехал в Лондон искать конверт. Я пытался заставить его увеличить мой гонорар, но ничего не вышло. Он скользкий, как угорь.

— Значит, вы будете писать новую поэму? — спросила Виола.

— Да. Это мой хлеб. Может быть, даже роман попробую написать.

— Этого еще не хватало, — пробурчал Фэн.

— А что вы будете делать. Виола?

— О, я не знаю. Пока не закончатся все формальности и я не получу… деньги мисс Снейс, я буду продолжать работать. Иначе я не буду знать, чем занять целый день. А вы, Энтони?

Хоскинс пожал плечами.

— Буду продолжать учебу… Добрый вечер, Жаклин! — приветствовал он проходившую мимо шатенку.

— Уилкс, — резко сказал Фэн.

— А? Что?

— Чем вы думаете заняться теперь?

— Не ваше дело! — огрызнулся Уилкс.

Кадогэн быстро вмешался.

— А ты сам, Джервас, что будешь делать?

— Я? Я буду продолжать свой благородный и величественный путь к могиле.

Число посетителей в баре увеличивалось, табачный дым начинал щипать глаза.

Фэн мрачно пил виски. Молодой человек в очках закончил «Таинственный замок» и начал «Опасный дом». Виола и Хоскинс были увлечены разговором. Уилкс начал впадать в дремоту. Кадогэн ощущал приятную пустоту в голове.

— Давайте играть в «Неприличные строки из произведений Шекспира», — предложил он.

Однако им не удалось сразу осуществить это предложение, потому что Хоскинс неожиданно сказал:

— У женщин непонятные пути в жизни.

Все замерли, почтительно слушая великого знатока женщин.

— Если бы не эксцентричность мисс Снейс, ничего этого не случилось бы. Вы помните, что сказал о женщинах Поп в своей поэме «Похищение локона»? — он вопросительно оглядел присутствующих. — Там говорится:

«С бесконечным тщеславием, всегда, везде,

Шутя передвигают они игрушечную лавку своих сердец…»

О, боже мой…

notes

Примечания

1

Tardy (англ.) — опаздывающий. (Прим. ред.)

2

Лимерик — шуточное стихотворение из пяти строф. (Прим. ред.)

3

West — (Уэст) Запад. (Прим. ред.)

4

Broad (англ.) — широкий. (Прим. ред.)

5

Название тюрьмы. (Прим. ред.)

6

Оксфордские студенты носят мантии (должны носить, но не всегда это делают). (Прим. ред.)

Table of Contents

ЭПИЗОД С БЛУЖДАЮЩИМ ПОЭТОМ

ЭПИЗОД С ЭКСЦЕНТРИЧНЫМ ПРОФЕССОРОМ

ЭПИЗОД С ЧИСТОСЕРДЕЧНЫМ СТРЯПЧИМ

ЭПИЗОД С НЕГОДУЮЩИМ ПОКЛОННИКОМ БЕССМЕРТНОЙ ДЖЕЙН

ЭПИЗОД С КОСВЕННЫМИ СВИДЕТЕЛЯМИ

ЭПИЗОД С НАЧИТАННЫМ ВОДИТЕЛЕМ

ЭПИЗОД С ПРЕЛЕСТНОЙ ЮНОЙ ЛЕДИ

ЭПИЗОД С ЭКСЦЕНТРИЧНОЙ МИЛЛИОНЕРШЕЙ

ЭПИЗОД С НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНЫМ МЕДИУМОМ

ЭПИЗОД С ПРЕРВАННЫМ СЕМИНАРОМ

ЭПИЗОД С НЕРВНЫМ ДОКТОРОМ

ЭПИЗОД С НЕДОСТАЮЩИМ ЗВЕНОМ

ЭПИЗОД С ВРАЩАЮЩИМСЯ ПРОФЕССОРОМ

ВСЕ ОБЪЯСНЯЮЩАЯ

Примечания

1

2

3

4

5

6