Annotation

Соломон Кейн, бесстрашный защитник слабых и обездоленных — один из наиболее ярких и интересных героев, вышедших из под пера Роберта Говарда. Суровый пуританин, вооруженный острой шпагой и не знающими промаха пистолетами, в одиночку встает на пути предвечного Зла, вырвавшегося из самого сердца ада.

Мир, в котором жил Соломон Кейн, — это не какая-то неопределённая эпоха... наоборот, это тот богато насыщенный событиями период (1549-1606 гг.), когда мир большей частью был ещё не изведан...

- Роберт Говард

- 1

- 2

Роберт Говард

Черепа среди звёзд

1

В Торкертаун вели две дороги. Первая, более короткая и прямая, шла верхом через лесистые пустоши. Другая, окольная и куда более длинная, кружила между поросшими мхом островками, обходя стороной непролазные трясины болотного края и огибая холмы с востока. Последний путь был непрост и считался опасным. Согласитесь, что Соломон Кейн имел все причины удивляться, когда из деревни, которую он только что покинул, выбежал паренек, что-то крича ему на бегу и размахивая руками. Догнав англичанина и чуть отдышавшись, он принялся умолять его, заклиная именем Господним, предпочесть короткой дороге путь через болота.

— Дорога через болота? — Кейн удивленно переспросил мальчишку.

Соломон Кейн был высокого роста, очень худ и жилист. Его бледному и суровому лицу с пронзительными неулыбчивыми глазами как нельзя лучше соответствовало черное, непритязательное, хотя и не лишенное определенного стиля, одеяние пуританина, которое этот человек предпочитал любому другому.

— Да, да, сэр. Она окрест спокойней будет... — закивал головой парень на его удивленный вопрос.

— Не иначе там, на пустошах, сам Сатана объявился? Не твои ли односельчане советовали мне держаться подальше от болот?

— Истинно так, не ровен час во тьме в трясину угодите, добрый сэр. И то право, вернулись бы вы лучше назад, а по утречку и в добрый путь!

— По болотной дороге?

— Точно, сэр! — довольно ухмыльнулся паренек. Кейн пожал плечами и возразил:

— Не успеет как следует стемнеть — выйдет луна, — так что я не заблужусь. А там, если по пустошам, через пару часов я уже буду в Торкертауне.

— Не ходите туда, добрый сэр, Божьим именем вас заклинаю! — не отставал от него мальчишка. — Незачем туда ночью отправляться честному христианину. И то сказать, на проклятой дороге даже жилья-то человеческого нет. А на болоте хоть старый Эзра живет. Тот самый, у которого полоумный кузен Гидеон удрал из дому и сгинул в болотах. Так он с тех пор совсем один живет. А Гидеона так и не нашли. Наши мужики искали-искали, да разве трясина чего отдаст... Хотя старый Эзра порядочный скряга, неужто он откажет живой душе в ночлеге? Право, добрый сэр, остановитесь у него до утра. И уж если вам идти невтерпеж, то идите с миром по болотной дороге!

Слегка озадаченный пламенной речью, Кейн некоторое время, прищурившись, молча смотрел на деревенского парня. Тот переминался с ноги на ногу, чувствуя себя неуютно под этим пронизывающим взглядом серо-стальных глаз.

— Мальчик, — спросил его наконец пуританин, — если пустоши настолько опасны для путешественников вроде меня, то почему твои односельчане ограничились полунамеками и сразу не выложили мне всю историю от начала до конца?

— Понимаете, добрый сэр, люди не любят об этом болтать... Наши деревенские подсказали вам держаться болот и думали, что вы последуете доброму совету. А потом глянь — а вы, видно, и в мыслях не держите сворачивать на развилке. Ну тут уж меня вам вдогонку нарядили, чтобы я уговорил вас образумиться.

— Пламя Гадеса! — вырвалось у Соломона Кейна, и только зная его отвращение к сквернословию, можно было оценить всю силу накопившегося в нем раздражения. — Болотная дорога опасна, дорога через пустоши тоже опасна! Скажешь ты наконец, что мне грозит там наверху, или нет? Чего ради я должен делать здоровенный крюк и месить болотную жижу, рискуя вообще навсегда сгинуть в топях?

— До-обрый сэр, — затянул мальчишка, затравленно озираясь. Он понизил голос и пугливо придвинулся поближе к пуританину. — Мы тут все простые крестьяне и стараемся липший раз, тем более к ночи, не поминать нечисть, чтобы беду себе на голову не накликать. Только дело в том, что верхняя дорога, ну навроде как... словом, проклятие на ней. Вот уже поболее года будет, как мы на пустоши и носу не кажем. Верная гибель туда ночью отправиться, истинный крест, добрый сэр! Кое-кто неосторожный, упокой Господи его душу, сам в этом убедился. Дело в том, что завелась там жуткая нечисть и умерщвляет людей...

— Стало быть, нечисть? И как же выглядит эта тварь?

— Это никому, добрый сэр, не ведомо. Из тех, кто с ней повстречался, ни один не вернулся, чтобы рассказать об этом. Но случалось, что наши, припозднившись из леса, слышали там вдалеке за топями адский хохот. А то, — парнишка перекрестился, — оттуда долетали и страшные крики путников. Добрый сэр, именем Творца нашего умоляем вас вернуться в деревню, переждать ночь. А по солнышку и ступайте себе в Торкертаун по болотной тропе!

В бездонных глубинах глаз Кейна начало разгораться странное пламя, подобное мерцанию ведьминых огней, что светят со дна замерзших рек из-под толщи серого льда. Кровь быстрее побежала по его жилам. Приключение! Смертельный риск, острота чувств, упоительный восторг победы!

Надо сказать, что Соломон Кейн сам ни в коем случае не оценивал подобным образом охватившие его чувства. Наоборот, он считал, что им движут мотивы противоположные — желание защитить слабого, спасти невинные души, освободить соотечественников от нависшей над ними опасности, наконец. И он, свято веря в истинность своих слов, так ответил мальчишке:

— То, о чем ты говоришь, безусловно есть происки сил зла. Должно быть, сам повелитель ада наложил заклятие на здешние места. Лишь сильные духом могут дать отпор Сатане и присным его, а посему не пытайся более отговорить меня: никогда прежде не уступал я рогатому дорогу, не уступлю и теперь!

— Добрый сэр... — начал было парнишка, но осекся под тяжелым взглядом пуританина. Он только осмелился добавить: — Мы находили трупы жертв, сэр. Они были сплошь покрыты жуткими ранами...

Так мальчик и остался стоять у развилки, шмыгая носом и провожая взглядом неведомо как оказавшегося в их краях жилистого, широкоплечего путешественника, так уверенно шагавшего по дороге навстречу верной гибели.

Солнце уже коснулось горизонта, когда изрядно запущенная дорога вывела Кейна на вершину холма, за которым, собственно, и начиналось невысокое нагорье — край пустошей и верховых торфяников. Неестественно большой кроваво-красный диск дневного светила медленно погружался за линию окоема. Солнечные лучи, казалось, подожгли чахлые кусты и густое разнотравье. На какой-то миг пуританину почудилось, что он стоит на единственном островке суши в алом море крови, однако солнце коснулось горизонта, и зарево заката быстро померкло.

Несмотря на то, что дорогой долгое время не пользовались, она все еще была хорошо различима. Пуританин шел быстро, но весьма осторожно и с оглядкой, держа под рукой и рапиру, и пистолеты со взведенными курками, — его смелость отнюдь не была безрассудной или опрометчивой. Соломон Кейн упрямо шагал вперед, ничуть не смущенный сгустившейся темнотой. Надо сказать, что, когда он двигался к цели, такие мелочи, как смена дня и ночи, его вообще не волновали.

Одна за другой на небе зажигались звезды, и легкий ветер шуршал травой, наполняя подлунный мир призрачным шепотом ночи. Наконец появилась и луна. Темные пятна на круглом лике, походившие как две капли воды на провалы глазниц, придавали ей жуткое сходство с непристойно скалившимся черепом, висящим среди звезд.

Неожиданное предчувствие заставило Кейна замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. Явным диссонансом обычным звукам ночи где-то впереди прозвучал странный, леденящий душу отзвук. Вот только что могло его вызвать? Зловещий звук повторился снова, на этот раз куда ближе. Кейн, готовый к любым неожиданностям, двинулся вперед, гадая, не обманывает ли его слух. Но нет! Теперь до него явственно донеслись раскаты устрашающего хохота, исходящие откуда-то из сердца пустошей.

Звук раз за разом усиливался, источник его приближался. Соломон Кейн уже понимал, что, кто бы ни издавал подобный смех, человеческим существом он не являлся. В звуках сатанинского веселья не было ни грана радости, лишь всепоглощающая ненависть, ужас и страх, разъедающий душу. Кейн снова остановился. Нет, испуга он не испытывал, но ему было определенно не по себе.

И тут сквозь раскаты демонического хохота прорвался отчаянный и, несомненно, человеческий крик. Кейн, проклиная ночные тени и причудливое эхо, ругая себя за нерешительность, бегом устремился вперед. Луна поднималась все выше и выше, но по-прежнему ничего нельзя было толком рассмотреть. Хохот становился все безумней и громче, вопли вторили ему аккомпанементом адовой музыки. Вскоре Кейн расслышал топот человека, мчавшегося не разбирая дороги. Пуританин во весь дух бросился навстречу неведомому путнику.

Там, впереди, кто-то из последних сил спасался от смерти, а за ним по пятам гнался безымянный ужас пустошей. Что это было за существо, ведал лишь Господь всемогущий. Внезапно топот смолк, сменившись душераздирающими воплями. К ним примешивались и другие звуки, которым Кейн затруднялся подобрать определение. Само человеческое естество отвергало их. Судя по всему, Ужас настиг свою жертву. Кейна бросило в холодный пот, когда его воображение нарисовало кровавую картину: рогатый, с кожистыми крыльями демон из преисподней повалил человека и вскочил ему на спину, терзая и раздирая податливую плоть клыками и когтями.

Словно по мановению волшебной палочки, на пустоши пала абсолютная тишина, нарушаемая лишь шумом неравной отчаянной схватки. Вновь послышались шаги, но на сей раз спотыкающиеся и неуверенные. Человек еще кричал, но это уже были звуки агонии, кровь булькала в разодранном горле бедняги. Кейн содрогнулся. Это воистину была ночь ужасов!

“Господь мой! — страстно взмолился он. — Все в руке твоей! Сделай так, чтобы стало хоть немного светлее”. Судя по отчетливости каждого звука, кровавые события разворачивались прямо у него под носом, быть может, даже за ближайшим кустом. Но неверное сияние низкой луны больше искажало картину мира, чем позволяло что-либо рассмотреть. Каждое корявое деревце представлялось жутким монстром, каждый дрожащий на ветру куст — призраком.

Кейн закричал во все горло, не в силах бежать быстрее. Он надеялся, что, может быть, его крик отвлечет внимание палача от несчастной жертвы. Вопли гибнущего человека сменились пронзительным отвратительным визгом. Вновь звуки борьбы. И тут заросли густой травы раздались, и, чуть не столкнувшись с пуританином, оттуда вывалилось существо, в котором с трудом можно было угадать человека.

Одежда на мужчине висела клочьями, он с головы до ног был покрыт кровью. Бедняга протянул руки к Соломону Кейну, но тут силы его оставили, и он рухнул наземь, не оставляя, однако, попыток ползти вперед. Мужчина что-то пытался сказать, но лишь надсадно хрипел. Затем, обратив к луне жутко изуродованное лицо, он судорожно задергался и умер. Из его искаженного предсмертным ужасом рта прямо на сапоги пуританина хлынула кровь.

И только теперь луна засветила в полную силу. Кейн склонился над телом, и его передернуло. Без того бледный лоб пуританина стал еще белее — а уж он-то, побывав и в застенках испанской инквизиции, и в цепях на турецкой галере, видел самые разные лики Смерти.

Кем был этот человек, бесформенной массой лежащий ныне у его ног? Скорее всего, запоздалым путником, решил Кейн. И вдруг он явственно ощутил, как ледяные пальцы сжали его сердце, — он был не один. Пуританин буквально всей кожей чувствовал разлившееся в воздухе инфернальное присутствие. Соломон вскинул голову и впился взглядом в окружающие его тени. Ничего не было видно, но его не оставляло ощущение, что за ним наблюдают чьи-то глаза. Глаза ужасающего существа, не принадлежавшего этому миру. Осторожно распрямившись, он направил пистолет в ту сторону, откуда появился умирающий человек, и стал ждать.

Тем временем луна поднялась достаточно высоко. Серебристый свет ночного светила набирал силу и заливал пустоши, возвращая кустам и травам их истинный вид. Кейн с удовлетворением отметил, что, по крайней мере, дьявольское отродье не сможет подкрасться незаметно.

Пуританин на мгновение перевел взгляд на разлившуюся у его ног лужу крови. Стоило ему вновь посмотреть вперед, как он сразу же увидел это! Сперва ему показалось, что за высокую траву зацепился гонимый ветром клок болотного тумана. Но предчувствие заставило его вглядеться попристальнее в это... видение?

И вдруг полупрозрачная размытая тень начала обретать форму. Вот уже в расплывчатых провалах глазниц разгорелся холодный огонь, напоминавший гнилостное мерцание болотных испарений. Казалось, это был отблеск древнего, как сам мир, ужаса. Того ужаса, который под спудом наследственной памяти, восходящей к Изначальным Временам, когда страх был непременным спутником жизни человека, таится в каждом из нас.

Говорят, что глаза — зеркало души. И если у этого призрачного существа — кем бы или чем бы оно ни являлось — имелась душа, то она была совершенно безумна. И это было вовсе не то безумие, которое имеют в виду обыватели, уравнивая его с простым помешательством. Нет. Это было безумие окончательного распада личности, прошедшей бесконечными дорогами ада.

Облик неведомой твари по-прежнему оставался расплывчатым, претерпевая ряд отвратительных трансформаций. Можно сказать, что он был почти человеческим, но это неуловимое “почти” делало монстра куда более страшным и омерзительным, чем крылатая и рогатая тварь, созданная воображением Кейна. Один только его вид грозил повредить разум, менее закаленный, чем у пуританина. И сквозь пульсирующую, словно копошащиеся могильные черви, плоть отчетливо можно было различить траву и кусты, находившиеся позади призрака.

Кровь застучала в висках Кейна, но, что бы вокруг ни происходило, присутствия духа он никогда не терял. Каким образом призрак, сотканный из болотных испарений, мог причинять человеку вполне материальный вред, было выше его понимания, однако об этом красноречиво свидетельствовали окровавленные останки на земле. Уяснив, что каким-то непостижимым образом дьявольскому созданию это удалось, тренированный разум пуританина, не теряя драгоценного времени на отвлеченные переживания, лихорадочно искал выход из создавшегося положения.

Англичанин понятия не имел, с каким противником свела его судьба, и на что был способен неведомый враг. Знал же он точно другое: Соломон Кейн не станет удирать по пустынной дороге, не будет с криком падать, раз за разом сбиваемый с ног богомерзким существом. Может, ему и придется умереть, ибо таков удел смертных, но он умрет с оружием в руках, как подобает мужчине, и все раны будут у него — на груди.

На его глазах призрачная пасть разошлась щелью, и ночь огласилась уже знакомым ему хохотом. Раздаваясь в нескольких ярдах от пуританина, этот смех потрясал и выворачивал душу. Наверняка слабохарактерный или суеверный человек застыл бы в этот момент без движения, услышав в этих звуках трубы Судного Дня, но не таков был Соломон Кейн. Пуританин самым хладнокровным образом навел твердой рукой длинноствольный пистолет на призрака и нажал на курок.

Сразу за грохотом выстрела последовал ужасающий вопль, в котором ярость и изумление дерзостью смертного создания соседствовали с насмешкой. Тень метнулся к пуританину, словно клуб дыма. Искривленные прозрачные руки потянулись к горлу Кейна, готовые душить и терзать человека.

Англичанин, когда его к этому вынуждали обстоятельства, мог быстротой движений поспорить с хищным зверем. Призрак еще был в ярде от него, когда Соломон разрядил в него второй пистолет — правда, и этот выстрел не причинил духу никакого вреда. За оставшуюся долю секунды Кейн успел выхватить из ножен тяжелую рапиру и нанести молниеносный укол прямо в грудь нападавшего — стальное лезвие прошло насквозь, не встретив никакого сопротивления. А в следующее мгновение ледяные пальцы уже вонзились в плоть Кейна, с нечеловеческой силой раздирая и одежду, и кожу.

Соломон Кейн отбросил бесполезный клинок и попытался схватиться с противником врукопашную. Но это было все равно что сражаться с туманом или облаком, да еще вооруженными стальными когтями. Яростные удары Кейна пропадали втуне, натыкаясь на пустоту. И хотя пуританин обладал огромной силой и стальной хваткой, можно ли было схватить руками тень? Существо было нематериально, за исключением по-паучьи длинных пальцев, заканчивающихся кривыми когтями, да еще жутких мерзостных глаз, сама пустота которых стремилась вытянуть жизненные силы пуританина.

Одежда Кейна превратилась в окровавленные клочья, тело покрывали дюжины глубоких ран, но он не отступал ни на шаг. Решимости у пуританина ничуть не убавилось, и мысль о возможности бегства или, как говорили трусы, “отступления под натиском превосходящих сил противника” даже не приходила ему в голову. А если бы подобная идейка и закралась в его мозг, пуританин, верно, покраснел бы от стыда. Чтобы он, Кейн, сошелся с кем-то в поединке, да вдруг отступил?

Человек отлично понимал, что гибель близка и он предотвратить ее не в силах, что его тело вскоре рухнет бездыханным рядом с останками неведомого путника. Но мысль о смерти не пугала его — он прожил жизнь не зря. Гораздо важнее сейчас было достойно постоять за себя, не посрамив рода людского, и причинить сверхъестественному существу максимально возможный ущерб — пускай хотя бы моральный.

Демон и человек сошлись в яростной схватке, стоя над мертвым телом, и лишь темные глазницы лунного черепа равнодушно взирали на них с небес. На стороне демона были все преимущества, за исключением одного. И это единственное преимущество пуританина поистине стоило всех остальных. Так же, как ненависть оказалась способна придать потустороннему существу смертоносную материальность, так и мужество оказалось единственно действенным оружием против квинтэссенции зла.

Кейн продолжал сражаться, нанося мощные удары руками и ногами, стараясь боднуть или укусить своего неуязвимого противника. И вот в какой-то миг он обнаружил, что демон начал пятиться, а сводящий с ума хохот сменился воплями ярости и разочарования. Отвага — вот истинное оружие воина. Мужественный человек без страха выступит на штурм самих врат ада, и все легионы Тьмы не смогут его остановить.

Соломон Кейн в тот момент совершенно об этом не думал — его подхватила и понесла багровая волна того безумного неистовства, что вела в бой древних берсеркеров. Он только отметил, что когти, терзавшие его тело, стали утрачивать прежнюю алмазную крепость и остроту, а в глазах твари появилась какая-то неуверенность. Задыхаясь, шатаясь от запредельного напряжения, человек раз за разом пытался вцепиться в горло фантому. И его упорство было вознаграждено — ему удалось стиснуть руки на чем-то материальном. Оба противника рухнули на землю. Демоническая сущность извивалась и билась в руках Кейна, напоминая змею, сотканную из струй обретшего материальность дыма.

И тут на Кейна снизошло озарение, пронзившее мозг подобно грозовому разряду, заставив волосы пуританина встать дыбом. Внезапно ему стал понятен смысл криков и причитаний ужасного существа. Жуткие тайны, слетавшие с призрачных уст, ледяными осколками впивались прямо ему в мозг. Теперь Кейн знал, что это было за существо.

2

Лачуга старого Эзры, прозванного скрягой, наполовину скрытая от любопытного взора разросшимися вокруг кривыми уродливыми деревьями, стояла у дороги в самой середине болот. Просевшая крыша чудом еще не обвалилась, а прогнившие стены покрывала плесень. Огромные, склизкие, мертвенно-зеленые грибы, словно пальцы утопленников, торчали из трухлявого дерева. Особенно густо поганки облепили окна и двери — казалось, их манит внутрь какой-то инстинкт. Нависшие над домом деревья так переплели серые ветви, что в густом полумраке строение представлялось уродливым карликом, над плечом которого скалились людоеды.

Прямо у порога хибары проходила дорога, которая вела мимо гниющих пней, поросших осокой кочек, редких кругов чистой воды и кишащих гадами топей вглубь болот. Сколько народу ни переходило этой ненадежной тропой за последний год, но лишь немногие видели старого Эзру. Да и то им представало лишь желтое лицо, видневшееся мутным пятном сквозь покрытое многолетней грязью и заросшее грибами оконце.

Сам Эзра-скряга, похоже, перенял свой облик от окружавшей его болотной растительности: весь скрюченный, узловатый и мрачный. Его пальцы точь-в-точь походили на цепкие древесные корни, а не ведавшие расчески космы свисали со лба, точно пучки мха с веток, прикрывая привыкшие к вечному сумраку болот глаза. Эти рыбьи бельма, лишенные живого блеска, напоминали скорей глаза утопленника, чем живого человека. Их немощная зелень порождала мысли о бездонных пучинах, таящихся под обманчиво прочным покровом тины.

Вот такой человек рассматривал пришельца, безжалостно измолотившего дверь рукояткой грозного пистолета. Что могли они увидеть? Был этот путник высок и статен, хотя мог бы показаться излишне худощавым; его руки и шею покрывали свежие повязки; удлиненное бледное лицо было исполосовано глубокими царапинами, но каштановые волосы аккуратно расчесаны. За его спиной, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, толпился деревенский люд.

— Ты ли Эзра, живущий на болотной дороге?

— Ну так. Чего вам от меня надо? — угрюмо буркнул старик в ответ.

— Скажи нам, где твой двоюродный брат Гидеон, тот одержимый юноша, что жил вместе с тобой?

— Гидеон?

— Да.

— Так это всем давно известно! Однажды он ушел в болота и не вернулся. Должно быть, бедняга заплутал и не смог найти дорогу назад. Я думаю, парень либо нашел смерть в волчьих зубах, либо его засосала трясина, а может, гадюка укусила, кто знает?

— И давно это случилось? — Голос Кейна был суров и неприветлив.

— Да уж поболее года будет.

— Все ясно. А теперь послушай меня, Эзра, прозванный скупцом. Вскоре после того, как исчез твой родственник, один из жителей деревни, возвращавшийся к себе домой через пустоши, подвергся нападению неведомой твари и был растерзан на мелкие кусочки. Именно с тех пор верхняя дорога сделалась смертельно опасной. Сперва погибали местные жители, а после и путешественники, имевшие несчастье забрести в эти негостеприимные края... Всех их постигла печальная участь в когтях нечистого духа. За этот год умерло немало людей, и ужасен был их конец.

Побывал прошлой ночью на проклятых пустошах и я. Мне довелось там услышать и увидеть то, что вряд ли я забуду до конца своей жизни. Я слышал, как убегал очередной несчастный, взывая о помощи; слышал, как демон нагнал его; слышал, как сатанинское отродье терзало христианскую плоть. Этот чужак, не ведавший о том зле, что нашло себе приют на пустошах, был сильным человеком. Уже раненный, дважды вырывался он из бесовских когтей, и дважды чудовище настигало свою жертву. И наконец бедняга умер прямо у моих ног — упокой Господь его душу! Умер в таких муках, что зрелище их заставило бы содрогнуться даже Торквемаду.

Крестьяне беспокойно топтались и испуганно перешептывались за спиной Кейна. Эзра потихоньку утрачивал самообладание. Водянистые глазки старого скряги перебегали с одного лица на другое. С ним произошла разительная перемена — больше он уже не напоминал полоумного старика, скорее — хищную птицу.

— Да, да, ужас-то какой! Вот ужас-то! — забормотал он торопливо. — Не пойму только, с какой стати ты мне эти страшные вещи рассказываешь?

— А вот с какой, ты слушай дальше. Неуязвимый призрак явился по мою душу из теней, и мы бились насмерть над бездыханным телом. Долгим и тяжелым был наш поединок. Не знаю точно, сколько прошло времени, но я стал брать над ним верх. Видно, Силы добра и света были на моей стороне, и порождение Сатаны не могло против них выстоять. Силен был зловредный дух, да только я оказался сильнее. Демон бежал от меня, и мне не удалось его настигнуть. Однако, прежде чем вырваться из моих рук, адское создание открыло мне страшную правду.

Старый Эзра ошалело глядел на пуританина, съеживаясь прямо на глазах.

— За... зачем ты мне эт... это описываешь? — пробормотал он.

— Я вернулся в деревню и все рассказал людям, — неумолимо продолжал Соломон Кейн. — Ибо я понял, что мне дарована власть навсегда освободить эту землю от павшего на нее проклятия. Собирайся, Эзра!

— Куда?.. — выдохнул старый скупец.

— На пустоши, к сгнившему дубу! — был ответ Кейна.

Эзра пошатнулся, словно от удара. Потом издал бессвязный вопль и побежал прочь от страшного человека в черном.

Резким голосом Кейн отдал приказ, и двое дюжих мужиков сейчас же поспешили вперед и изловили беглеца. Выбив из старческой руки, оказавшейся неожиданно крепкой, кинжал, они грубо заломили Эзре руки — и оба содрогнулись от отвращения, прикоснувшись к его холодной и влажной, словно у жабы, коже.

Кейн жестом велел им следовать за собой и целеустремленно двинулся по болотной дороге. Деревенские повалили следом, причем мужики прикладывали значительные усилия, чтобы удержать хилого с виду старика.

Постепенно дорога становилась суше, и, придерживаясь заросшей тропы, процессия вышла на дорогу, что вела на холм и далее на пустоши. Солнце уже клонилось к закату, и старый Эзра, тараща водянистые глаза, смотрел на него, будто видел в первый раз.

Посредине обширных торфяников возвышался могучий дуб, вершину которого некогда расщепила молния. У начавшего гнить дерева полностью истлела вся сердцевина, оставив лишь изъеденную жуками пустую оболочку с несколькими корявыми ветвями, которые придавали дереву сходство с виселицей. Именно оно и было целью Соломона Кейна.

Эзра-скряга отчаянно извивался в руках своих пленителей и невнятно подвывал.

— Год с лишним назад, — начал Кейн, повернувшись к крестьянам и старику, — ты, Эзра, убоявшись, как бы твой ненормальный кузен Гидеон не поведал людям о тех мерзостях и жестокостях, которые ты над ним учинял, увел его из дому. Увел той самой тропой, которой мы только что прошли. И на этом месте, под покровом ночи, в полнолуние, ты жестоко убил его...

Эзра дернулся и злобно выкрикнул:

— Пустая ложь! У тебя нет никаких доказательств!

Кейн подозвал к себе юношу помоложе и сказал ему пару слов. Тот немедля вскарабкался на пустой остов дерева. Там, высоко наверху, у обломанного нижнего сука, оказалось обширное дупло. Парень запустил туда руку и что-то извлек из нутра дерева. Он с отвращением бросил свою находку вниз, и она со стуком рухнула прямо к ногам старика. Эзра страшно вскрикнул, и на губах его выступила пена.

На земле лежала груда человеческих костей, а череп, безрадостно скалившийся в пасмурное небо, был расколот.

— Ты... Как ты смог узнать? Ты сам, должно быть, Сатана!.. — забормотал изобличенный убийца.

Кейн скрестил руки на груди.

— Тварь, которую я одолел минувшей ночью, сама поведала мне об этом. Я ее преследовал до самого этого дерева. Демон-убийца — не что иное, как неупокоенный дух Гидеона! — вскричал пуританин.

Эзра завыл и остервенело забился в руках крестьян, совершенно потеряв сходство с человеком.

— Ты знал все, — хмуро продолжал пуританин. — Ты знал, кто является причиной всего зла, творящегося на пустошах. Ты сам до смерти боялся призрака злосчастного безумца, который и в смерти не обрел успокоения. Поэтому ты не смог заставить себя забрать кости отсюда, чтобы скрыть следы своего преступления в бездонной трясине. Тебе было ведомо, что горемычный дух твоего кузена витает близ места своей погибели.

— На твое счастье, Гидеон и при жизни-то был слабоумен. Где ж ему было смекнуть, как найти тебя! Иначе он давно бы уже добрался до твоей хибары. Из всех сынов Адама он ненавидит тебя одного — именно эта ненависть удерживает его на этом свете, — но беда в том, что его помраченный дух не в силах отличить одного человека от другого. Вот он и губит одну несчастную жертву за другой, чтобы ненароком не упустить своего погубителя, ибо в каждом человеке видит тебя, Эзра-убивец!

Однако стоит ему встретиться с тобой, он безошибочно почувствует, кто перед ним. И тогда призрак Гидеона воздаст братоубийце по заслугам, после чего успокоится в мире. Ненависть овеществила его дух, придала ему способность убивать и калечить живую плоть. И как бы ни страшился он тебя при жизни, теперь того страха нет и в помине!.. — Кейн на мгновение замолк, глядя прямо на солнце. — Все это мне открылось, когда я дрался с ним... Иногда он безумно смеялся, иногда бормотал невнятно, а то и молчал, что было хуже самого страшного крика. И открылось мне также, что утолить его жажду сможет только твоя смерть...

Стояла мертвая тишина, стих даже ветер. Деревенские, так же как и сам Эзра, слушали затаив дыхание.

— Нелегко мне, — продолжил после тяжкого вздоха Соломон Кейн, — вот так хладнокровно приговаривать человека к смерти, да еще назначать ему казнь вроде той, что сейчас у меня на уме. Но ты, Эзра, прозванный скрягой, умрешь именно так. Умрешь, чтобы могли жить другие люди. И — Господь мне свидетель! — ты более чем заслуживаешь смерти. Но тебе не суждено погибнуть от петли, пули или топора палача. Тебе уготовлена другая участь — ты окончишь свою жизнь в когтях порожденного тобою Ужаса. Ничто другое не успокоит эту заблудшую душу и не сможет положить конец кровавой череде смертей.

Когда Эзра-Каин услышал вынесенный ему приговор, остатки разума покинули престарелого убийцу. Колени его подломились, старик повалился наземь и забился в пыли, вымаливая себе у Кейна другую смерть. Безумец умолял сжечь его на костре, содрать кожу с живого или придать другой сколь угодно лютой смерти. Но лицо пуританина оставалось непроницаемо, неподвижно и непоколебимо — так взирала бы на свою жертву Немезида.

Страх, как известно, порождает жестокость. Ухватив пронзительно визжавшего Эзру, крестьяне сноровисто привязали его к остову дуба. Кто-то посоветовал старику в оставшееся ему время примириться с Создателем. Эзра ничего не отвечал, лишь надрывно кричал и кричал на одной ноте. Один из крестьян замахнулся было, чтобы ударом остановить этот невыносимый вой, но пуританин удержал его руку.

— Предоставь ему примиряться хоть с самим Вельзевулом, благо скоро они с ним увидятся, — мрачно сказал пуританин. — Солнце вот-вот зайдет. Ослабьте его путы, чтобы к наступлению темноты старик сумел освободиться. Все-таки негоже встречать смерть связанным. Мы же не язычники, и это — не жертвоприношение!

Люди в молчании потянулись прочь от страшного дуба, предоставив Эзру его судьбе. Какое-то время до них еще долетали бессвязное бормотание и какие-то нечленораздельные завывания, но вот и они стихли. Старик умолк и лишь с ужасающей пристальностью вглядывался в багровый диск заходящего солнца, словно дожидаясь откровения.

Пробираясь по торфяникам, окруженный толпой крестьян, Соломон Кейн лишь единственный раз оглянулся на привязанного к дереву человека. В неверном свете ему привиделось, будто на изломанном прогнившем стволе вырос чудовищный гриб с глазами мертвеца.

И как раз в этот момент приговоренный к смерти человек испустил один-единственный жуткий вопль:

— Смерть! Смерть! Я вижу черепа среди звезд!

— Любому существу дорога его жизнь, даже такому погрязшему во зле созданию, — вздохнул пуританин. — Помолимся же за спасение его души. У Иисуса, чьему состраданию нет предела, наверняка найдется местечко и для грешных душ вроде этой. Может быть, пламень Божий очистит их от скверны, подобно тому как огонь плотника очищает древесину от гнилостных грибов. И все-таки тяжело у меня на сердце...

— Да что вы так убиваетесь из-за грешного братоубийцы, добрый сэр? — удивился один из мужиков. — Вы ведь волю Божью исполнили. Этой ночью только добрых дел пребудет!

— Если бы знать, — невесело проговорил Кейн. — Если бы знать...

Солнце село, и темнота сгустилась с удивительной быстротой. Словно из бездны по ту сторону небес на мир пали великанские тени и поспешили окутать его ночным мраком, будто укрывая от неведомой опасности, — да может, так оно и было, кто мог сказать? И вдруг откуда-то из глубин ночи донесся замогильный хохот. Люди невольно замедлили шаг, оглядываясь на то место, которое только что покинули.

Однако напрасно всматривались они во тьму. Непроглядная тень легла на бескрайние пустоши — ночь надежно укрывала свои тайны. Зловещую тишину нарушал лишь слабый шелест высокой травы на ночном ветру.

Внезапно из-за далекого горизонта появился диск луны. И на его фоне на какое-то мгновение промелькнул черный, четко очерченный силуэт мчавшегося сломя голову мужчины. Скрюченный, кособокий, он, тем не менее, пронесся едва касаясь земли. А за ним, неумолимо настигая беглеца, проплыла эфемерная тень — безымянный ужас, вызванный из небытия деянием рук человеческих.

На одно неуловимое мгновение, которое людям показалось бесконечно долгим, оба силуэта застыли на фоне рябого лика луны, потом слились в жуткий бесформенный клубок и растворились в тенях.

По пустошам прокатился отголосок леденящего душу призрачного смеха, в котором явственно прозвучало удовлетворение. И пала тишина...

Table of Contents

Роберт Говард Черепа среди звёзд

1

2