Annotation

На основе экой книги был сделан одноимённый телесериал.

Если коротко, то о двух офицерах по призыву. Полтора года в полевом госпитале на корейской войне.

- Ричард Хукер

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- КОНЕЦ

Ричард Хукер

M*A*S*H

1

Когда выпускник школы Радар О’Рэйли покинул Оттумву, штат Айова и поступил на военную службу, его единственной целью было сделать карьеру в Сигнальном Корпусе Армии США [1]. Роста в Радаре было всего пять футов и три дюйма, но при этом у него была длиннющая шея и огромные уши, ответвляющиеся от головы под совершенно прямым углом. Кроме того, при благоприятных атмосферных и метаболических условиях, усиленно сосредоточась, и призвав на помощь уникальные экстрасенсорные способности, он мог получать сообщения и улавливать разговоры на расстояниях недоступных простому человеческому слуху.

Имея такое веское преимущество, Радар был уверен, что органически впишется в армейские службы связи. Поэтому сразу по окончанию школы он решил добровольно пойти служить Родине, отвергнув целую кучу весьма лестных, и даже пару вполне законных карьерных предложений. До того как его забрали в армию, он еженощно спал и видел целый парад сменяющихся рангов и званий, где полосы на рукаве перевоплощались в нашивки на плече, а те уж постепенно превращались в четыре звезды на его погонах, под сенью которых он руководил важными заседаниями в Пентагоне, посещал торжественные ужины в Белом Доме, и гордо проносил себя через толпу к самым завидным столикам популярнейших ночных клубов Нью-Йорка.

В середине ноября 1951 года Нашей Эры, Радар О’Рэйли — капрал Медицинского Корпуса Армии Соединенных Штатов, обнаружил себя сидящим практически верхом на 38 параллели Южной Кореи в Покерной Доброго Поляка, которая была одновременно и Зубоврачебным кабинетом 4077-го Передвижного Армейского Хирургического Госпиталя, мучительно пытающимся собрать стрит-флэш. Осознав, что шансы добиться благосклонного отношения Фортуны равны 72192 к 1, он на самом деле стал прислушиваться к телефонному разговору.

Разговор этот проходил в условиях отвратительной телефонной связи между бригадным генералом Хамильтоном Хартингом Хаммондом — Важным Медицинским Генералом из Сеула — сорока пятью милями южнее, и лейтенант-полковником Генри Брэймором Блэйком, сидящим в офисе командующего 4077 м МЭШэм в сорока пяти ярдах восточней Радара О’Рэйли.

— Слушайте…, — сказал Радар О’Рэйли, медленно двигая головой взад-вперед в привычном сканирующем движении.

— Чё слушать-то? — спросил Капитан Уолтер Коскиуско Валдовски — офицер-дантист (он же — Добрый Поляк).

— Генри…, — ответил Радар О’Рэйли. — Он пытается выклянчить нам двух новых потрошителей

— Я на полном серьезе! Мне нужны еще двое, — полковник Блэйк кричал в аппарат так, что Радар всё прекрасно слышал.

— Ты что себе там воображаешь? — кричал генерал Хаммонд. И его Радар так же прекрасно слышал. — Что у тебя — Клиника Уолтера Рида?

— Да послушайте же меня! — говорил полковник Блэйк.

— Успокойся, Генри, — говорил Генерал Хаммонд.

— Не буду! — кричал полковник Блэйк. — Если мне сейчас же не пришлют двух…

— Ладно! Чёрт с тобой! — орал генерал Хаммонд. — Пошлю я тебе двух отличных парней.

— Вот я надеюсь, что лучших? — услышал полковника Блэйка Радар, — Иначе я…

— Я же сказал — лучших из всех кто у меня есть, — уловил ответ Радар.

— Вот и хорошо! — донеслись до Радара слова Полковника Блэйка. — И шлите их сюда сию же минуту!

Уши Радара излучали розовое сияние после такой огромной нагрузки

— А Генри, — сказал он, — нам-таки двух хирургов только что выпросил!

— Пусть он им скажет, чтобы по пути все бабки не растратили, — посоветовал капитан Валдовски. — Тебе сколько сдавать?

Таким образом, персонал 4077-го МЭШа узнал о скором изменении как своего количества, так и, вполне возможно, качества.

И таким образом, в серое, сырое утро десять дней спустя в 325-м Эвакуационном Госпитале в Йонг-Донг-По, что через реку Хан от Сеула из противоположных концов Общежития транзитных офицеров вышли капитаны Агустус Бедфорд Форрест и Бенджамин Франклин Пирс. Они взвалили на плечи по сундуку и, волоча по земле вещмешки, потащились в сторону выделенного для их нужд джипа.

Капитан Пирс был двадцати восьми лет отроду. В нем было чуть больше шести футов росту. Плечи его были покатыми. Он носил очки, а его коричневые волосы сильно нуждались в ножницах.

Капитан Форрест был на год старше. Он немного не дорос до шести футов, и был более плотным. На его черепе топорщился рыжий «ёжик», а под светло-голубыми глазами извивался нос, не вполне вернувшийся в своё естественное состояние после контакта с чем-то более твердым, чем он сам.

— Это ты в 4077-й собрался? — спросил капитан Пирс капитана Форреста, когда они встретились возле джипа.

— Ну, я, — ответил капитан Форрест.

— Тогда забирайся, — сказал капитан Пирс.

— Кто рулить будет? — спросил капитан Форрест.

— Ща посмотрим, — сказал капитан Пирс и полез внутрь вещмешка. Пошарив немного, он извлёк небольшую бейсбольную биту Луизвилльского Слаггера Стэна Хэка.

— Бросай! — сказал он, протянув ее капитану Форресту.

Капитан Форрест подбросил биту вертикально в воздух. Пока она летела вниз, Пирс мастерски схватил её левой рукой прямо за перебинтованное основание. Капитан Форрест схватился за биту левой рукой выше руки Пирса. Капитан Пирс перехватил биту правой ладонью, и капитану Форресту осталось только хватать правой рукой воздух над закончившимся деревом.

— Намотай на ус, — сказал капитан Пирс. — Всегда играй собственной битой.

Больше он ничего не сказал. Они залезли в джип, и не разговаривали миль пять, пока, наконец, капитан Форрест не нарушил молчание.

— Ты-ы… энто, как…, — спросил капитан Форрест, растягивая слова в сильном южном акценте. — Нормальный будешь, или придурок какой?

— Вполне возможно, — ответил капитан Пирс.

— Меня Дюком Форрестом кличут. Тебяя… энто, как называть?

— Ястреб Пирс

— Ястреб Пирс? — удивился капитан Форрест. — Это что за имя такое, чёрт побери?

— Мой старик одну только книжку в жизни прочитал — «Последний из Могикан» называлась, — пояснил капитан Пирс.

— А, ясно, — сказал капитан Форрест, и потом добавил: — Ты-ы… энто, откуда будешь?

— Городок Райско-Яблоневая Бухта.

— Энта… еще, где такое?

— Штат Мэйн, — ответил Ястреб. — А ты откуда?

— Из города Форрест.

— Энта еще, где такое? — передразнил Пирс.

— Штат Джорджия, — ответил Дюк.

— О Боже, — сказал Пирс. — Мне нужно срочно выпить.

— У меня есть, — участливо сказал Дюк.

— Сам сделал, или что-нибудь настоящее? — поинтересовался Ястреб.

— Там где я родился, настоящим признают только то, что сам сделал, — ответил Дюк Форрест, — А эту фигню я купил у правительства Янков.

— Ладно. Тогда я попробую.

Капитан Пирс свернул на обочину и затормозил джип. Капитан Форрест разыскал флягу в вещмешке и откупорил. Так они и сидели, уставившись на обросшую неубранным и уже облепленным ноябрьскими ледышками рисом дорогу, разговаривая, и то и дело, передавая друг другу флягу.

Дюк Форрест узнал, что Ястреб Пирс был женат, и уже успел родить двух сыновей. А капитан Пирс выяснил, что капитан Форрест тоже был женат, и являлся счастливым папой двух маленьких девочек. Кроме того, они узнали, что оба имеют похожее образование, подготовку и опыт, и, к взаимному облегчению, ни тот ни другой не считает себя Великим Хирургом.

— Ястреб, — начал капитан Форрест после некоторого молчания. — Ты-ы… энто, представляешь, как это потрясающе?

— Что — потрясающе?

— Ну вот, я, видишь, из Форрест-Сити, штат Джорджия, а тыы… энта, янки из Лошадино-Яблочной…

— Райско-Яблоневой…

— …Райско-Яблоневой Бухты Мэйна, а у нас столько общего!

— Дюк, — сказал Ястреб, поболтав флягой в воздухе и, отметив, что содержимое в ней уменьшилось больше чем наполовину, — Зато вот этого общего у нас стало намного меньше, чем раньше.

— Поехали тогда, что ли? — ответил Дюк.

Они катили на север, и только бормотание джипа нарушало тишину. Пошел холодный дождь, и его серые штрихи спрятали остроконечные, почти совсем лысые холмы по обе стороны долины. Они подъезжали к Уижонгбу — убогому лачужному поселению, с размытой грязной центральной улицей застроенной туристическими достопримечательностями, главной из которых был ВсемирноИзвестныйПубличныйДомБыстрогоОбслуживания в северной части города.

Слава ВсемирноИзвестногоПубличногоДомаБыстрогоОбслуживания, в силу своего удачного местонахождения вдоль самой загруженной дороги между Сеулом и линией фронта, гремела далеко за пределами города: здесь останавливались практически все водители грузовиков снабжения. Уникальность заведения заключалась в методе обслуживания, а также в похвальном вкладе в облегчение острой проблемы венерических заболеваний, стоявшей перед Армейским Медицинским Корпусом США. Заведение состояло из полудюжины глиняных и тростниковых хижин, рекламируемых вывеской «Ваш последний шанс. Следующая возможность — в Пекине», и возвышающегося среди них центрального сооружения, увенчанного американским флагом. Заигрывающий и подмигивающий штат борделя, разодетый в самые цветастые наряды, предлагаемые каталогом Сиэрс-Роэбак, выстраивался вдоль дороги независимо от погоды, и многие водители челночных рейсов пользовались предлагаемыми услугами в грузовом отсеке своих машин, предпочитая их грязным соломенным матрасам глиняных хибар.

Джип Пирса и Форреста пробирался сквозь машущий и аукающий калейдоскоп.

— Тебе здесь что-нибудь нужно? — спросил Ястреб, заметив, что Дюк безостановочно салютовал и кивал.

— Не-а, — ответил Дюк. — Я вчера в Сеуле отоварился, теперь другую проблему думаю.

— Доктор! Вы же доктор! Разве можно так неосторожно? — сказал Ястреб.

— Да нет же, — ответил Дюк. — Я всё думаю про энтого полковника Блэйка.

— Подполковник Генри Брэймор Блэйк, — сказал Ястреб. — Я им интересовался. Обычный армейский тип.

— Пить хочешь? — поинтересовался Дюк.

Скрывшись подальше от настойчивых глаз сирен, Ястреб вновь свернул на обочину. Когда жидкость во фляге закончилась, в холодный косой дождь добавились плоские мокрые снежинки.

— Обычный армейский типчик, — всё повторял Дюк. — Прям как Миид, и Шерман, и Грант.

— Ты знаешь, я вот как на это гляжу, — наконец сказал Ястреб. — Большинство этих армейских типов на самом деле — неуверенные в себе слабаки. Если бы они таковыми не являлись, то отправились бы пробовать силы в большом, свободном мире. А так их единственный механизм утверждения личности состоит из эффективности и продуктивности вверенного им учреждения.

— Точно, — сказал Дюк.

— У этого Блэйка, скорее всего, возникла какая-то проблема, иначе он бы не стал молить о помощи. А мы, наверно, и есть эта помощь.

— Точно, — сказал Дюк.

— Вобщем, я думаю, — продолжал Ястреб, — Мы с тобой будем вкалывать на совесть, когда будет работа, и постараемся затмить конкурирующие таланты.

— Точно, — сказал Дюк.

— И тогда у нас появится заслуженное право качать права, которое мы сможем использовать при любом удобном случае для нашей пользы.

— Ты-ы… энта, знаешь что, Ястреб? — сказал Дюк. — Я тебя уважаю.

Прямо за палатками, известными как Канадская Станция Перевязки, они наткнулись на развилку. Дорога направо, согласно указателю, вела к Пуншевой Чаше и Хребту Разбитых Сердец; дорога налево обещала увести их в северном направлении в сторону Чорвона, Холма Свиной Отбивной, Старого Лысого и МЭШа 4077.

Проехав четыре мили, они обнаружили, что бурный речной поток снес мост, и патрульные махнули им в сторону, чтоб встать в очередь из дюжины других военных машин, где было даже два танка. Там они прождали около часа, наблюдая за ростом очереди, пока впередистоящие не стали, наконец, двигаться. Ястреб провел джип по илистому дну через плещущую на пол машины речку.

В результате всех задержек темнота уже спускалась на долину, когда напротив знака «ВОТ ЭТО ОНО И ЕСТЬ — 38-Я ПАРАЛЛЕЛЬ» они разглядели менее броский знак «4077-Й МЭШ, ТО МЕСТО, ГДЕ Я НАХОЖУСЬ — ГЕНРИ БЛЭЙК, ПОДПОЛКОВНИК», указавший им, что пора свернуть влево с главной дороги. Следуя указателю, они сначала наткнулись на четыре вертолета, принадлежавших 5-й Воздушно-Спасательной Дивизии, а затем обнаружили несколько дюжин палаток всяческих размеров и форм, безнадежно пытавшихся выстроиться по форме подковы.

— Ну вот. Приехали, — констатировал Ястреб, останавливая джип.

— О, чёрт, — ответил Дюк.

Дождь уже совсем превратился в снег, и земля везде, кроме дороги, стала белой. Когда мотор замолчал, они услышали отдаленные артиллерийские раскаты.

— Гром? — спросил Дюк.

— Ага. Искусственный, — ответил Ястреб. — Они так всех новеньких встречают.

— Теперь-то что? — спросил Дюк.

— Нужно столовку найти, — ответил Ястреб. — По-моему, это вон та фиговина — вон там.

В столовой они нашли несколько офицеров, сидящих за одним длинным столом. Пирс и Форрест выбрали свободный стол, сели и были обслужены корейским мальчиком в военных штанах и грязно-белом пальто.

Они ели, чувствуя на себе изучающие взгляды. В конце концов, один из офицеров поднялся и подошел к ним. Он был пяти футов восьми дюймов роста, толстеющим и лысеющим мужчиной с несколько красноватыми лицом и глазами. На крыльях его воротника блестели серебряные дубовые листья, а лицо выражало настороженность.

— Полковник Блэйк, — представился он, оценивая их взглядом. — Куда путь держите?

— Никуда, — ответил Ястреб. — Нас сюда приписали.

— Вы в этом уверены? — спросил полковник.

— Вы-ы… энто, просили двух отличных парней, — сказал Дюк, — Вот Армия вам нас и послала.

— А где вы весь день пропадали? Я вас к полудню ожидал.

— Мы на водочную мельницу заезжали, — объяснил Дюк.

— Дайте ваши направления.

Они достали бумаги, протянули их полковнику, и наблюдали за тем, как он читает, а потом заново измеряет взглядом их обоих.

— Н-да. Все понятно, — наконец сказал Генри. — Лично мне вы кажетесь подозрительными кретинами, но если будете хорошо работать — делайте что хотите. А будете плохо работать — задницы начищу.

— Вишь? — сказал Ястреб. — Я ж тебе говорил?

— Я действительно тебя уважаю, — ответил Дюк.

— Полковник, — сказал Пирс. — Ничего не боись, с Дюком и Ястребом — подружись!

— Посмотрим, как вам дружить захочется утром, — сказал Генри. — Сегодня ваша смена заступает в девять вечера, а мне только что сообщили, что узкоглазые вдребезги разнесли холм Келли.

— Мы готовы, — сказал Ястреб.

— Точно, — сказал Дюк.

— Жить будете с Майором Хобсоном, — сказал Генри. — О’Рэйли?

— Сэр? — спросил Радар О’Рэйли, уже давно стоявший рядом с полковником, выполнив команду до того, как её отдали.

— Прекрати это, О’Рэйли, — взмолился Генри. — Все нервы мне истрепал.

— Сэр?

— Проводи этих офицеров…

— В палатку Майора Хобсона, — завершил Радар.

— Я говорю, прекрати это, О’Рэйли, — снова сказал Генри.

— Сэр?

— А-а-а! Проваливай отсюда! — бросил Генри.

Вот и получилось, что Радару О’Рэйли, первому прознавшему о их грядущем появлении, довелось вести капитанов Пирса и Форреста к их новому дому. На момент их прихода, майор Хобсон отсутствовал, и Ястреб с Дюком, сориентировавшись и выбрав койки, повалились спать. Только они начали проваливаться в сон, дверь открылась.

— Добро пожаловать, друзья, — загудел голос. Вслед за голосом появился майор средних размеров, и с теплейшей улыбкой на губах протянул им свою руку.

Майору Хобсону было тридцать пять. Он долго работал в поликлинике, иногда делал несложные операции, и каждое воскресенье читал проповеди в Церкви Назарена в маленьком городишке Среднего Запада. По воле судьбы и войны, ему досталась должность, к которой у него не было ни подготовки, ни способностей, и окружение людьми, которых он не в состоянии был понять.

— Еще раз, добро пожаловать, — прогудел он. — Хотите, я вам наш лагерь покажу?

— Нет, — ответил Дюк. — Мы весь день пьяные в дым шлялись. Надо бы проспаться.

— В девять Президенту грыжу вправлять будем, — пояснил Ястреб. — Мы у Гарри семейными врачами числимся. Мы бы позвали ассистировать, но Секретная Служба тебя как китайского агента заметёт.

— Ага. Как косоглазого янки с севера, — добавил Дюк. — Нууу, ты… энта, понимаешь, в общем.

Джонатан Хобсон смутился. Новички совершенно сбили его с толку, а из сказанного ими он почти ничего не понял. Он вообще перестал что-либо понимать сразу после девяти часов. Косоглазые действительно разгромили холм Келли, раненые заполнили весь лагерь, и у пятерых хирургов ночной смены руки не останавливались с 9 вечера до 9 утра.

В 9 утра стало ясно, что большая и труднейшая часть работы была выполнена Ястребом Пирсом и Дюком Форрестом. Кроме всего прочего, эта двойка, работала так слажено, будто годами стояли за операционным столом друг напротив друга. Они сделали две резекции кишечника, что означало вырезание из солдата куска кишечника, пострадавшей от инородных тел вроде осколков патронов или мин. Еще они сделали торакотомию, с целью предотвратить внутреннее кровоизлияние, что означало вскрытие грудной клетки, чтобы остановить кровь, бьющую из сосудов разорванных аналогичными инородными телами. Наконец, они извлекли расстрелянную селезенку и изрешеченную почку из одного и того же пациента.

Легкость, с которой они проделали эти и еще множество менее серьёзных операций, вполне понятно, вызвала многочисленные комментарии и предположения в их адрес. Но после завершения работы и окончания завтрака Ястреб и Дюк почувствовали себя слишком усталыми, чтоб обращать внимание на шушукающихся, и отправились через лагерь в Палатку Номер Шесть.

Сооружения госпиталя 4077 располагались вдоль воображаемой подковообразной линии таким образом, что крытая жестяным шифером операционная палатка находилась в середине дуги. Предоперационная палатка и лаборатория стояли справа от неё, а послеоперационная — слева. За лабораторией следовала Покерная и Зубоврачебная Клиника Доброго Поляка, потом столовая, рентген-кабинет, душевые, цирюльник, и палатки рядовых. С другой стороны, следом за послеоперационной, располагались палатки офицеров, за ними начиналась страна медсестер, и завершали подкову жилища наёмных корейских работников. В пятидесяти ярдах от всего этого военно-архитектурного великолепия, на краю минного поля зеленела одинокая палатка. Это был Офицерский Клуб. Если осторожно пройти от Клуба наискосок ярдов семьдесят пять на северо-запад, стараясь не свалиться в заброшенный бункер, то можно было очутиться на высоком берегу, открывающем вид на широкий, хотя и обычно очень мелкий приток реки Имджин.

— Эй, южанин, — подходя к палатке, сказал Ястреб. — У меня сейчас одна мечта: срочно выпить огромную порцию беспошлинного солдафонского пойла, выкурить сигаретку и завалиться спать.

— Яяя… энто, тоже так хочу, — ответил Дюк, открывая хлипкую входную дверь палатки.

— Ой, смотри! — воскликнул Ястреб.

Дюк последовал взглядом туда, куда указывал палец Пирса. В углу, на земляном полу их жилища, на коленях и облокотившись на свою раскладушку перед развёрнутой Библией, сидел майор Хоббс. Он в отрешении медленно шевелил губами, и совершенно не реагировал на внешние раздражители.

— Боже мой, — воскликнул Ястреб.

— Не. Не похож, — ответил Дюк.

— Думаешь, он свихнулся?

— Не-а, — ответил Дюк. — Он — из религиозных чудиков. У нас дома таких навалом.

— Угу, у нас в Бухте тоже попадаются, — сказал Ястреб. — За ними нужно глаз держать востро…

— Тыы… энта, сам держи, — ответил Дюк. — Мне надоест быстро.

Майор не изменил позы за всё время, которое понадобилось капитанам на поглощение не одной, а целых двух огромных порций беспошлинного солдафонского пойла. Он даже не среагировал, когда ужасными, громкими и скрипучими голосами они спели всё, что были в состоянии вспомнить из «Вперёд, Христианские Солдаты», после чего заползли в свои спальные мешки в полном изнеможении.

Когда они проснулись, на лагерь уже снова надвигалась темнота, а с машин отгружали новых раненых. Массы окровавленных солдат продолжали поступать в течение всей недели, а новые хирурги продолжали перевыполнять норму по работе и выносливости. Их поведение вызвало большое уважение со стороны коллег, правда, смешанное с чувствами неуверенности и сомнения, так как оно не вписывалось ни в какие привычные рамки.

2

Через девять дней после появления капитанов Пирса и Форреста в Двойном-Неразбавленном — так окрестили 4077-й местные игроки в кости, произошли два важных события. Волны поступающих раненых утихли, в лагере наступил штиль, и как следствие первого, распорядок в операционной изменился: двойка стала работать в дневные смены. Такой распорядок гораздо больше устраивал и того и другого, за исключением того, что теперь при пробуждении и выходе на завтрак им приходилось наблюдать и обходить своего соседа, распластавшегося в религиозном исступлении на полу возле раскладушки.

— Майор, — обратился Ястреб к соседу, когда тот закончил свой продолжительный ритуал, — Вы чересчур озабочены религией, на мой взгляд. Это у Вас по жизни увлечение, или так — очередная навязчивая идея из тех что скоро проходят?

— Можете глумиться сколько угодно, — гудел в ответ майор, — но я буду продолжать молиться, особливо за Вас и за капитана Форреста.

— Эй! Тыы… энта… — начал было Дюк.

Ястреб остановил его. Было видно, что Дюк совершенно не желал получать отпущение грехов от первого попавшегося янки-евангелиста, поэтому Ястреб кивнул ему, предлагая выйти из палатки.

— Пошел он к чёрту, — выйдя на улицу, сказал Дюк. — Не нравится он мне, и вдобавок он мешает нашему утверждению в здешних общественно-культурных кругах.

— Точно, — согласился Ястреб. — Только он такой наивный простофиля, что мне даже неудобно над ним издеваться. С другой стороны, жить с ним я тоже не могу.

— Что же мы можем сделать? — спросил Дюк.

— Придется от него избавиться, — ответил Ястреб. — Только по-тихому. Без боли и шума.

Ястреб и Дюк постучали в дверь палатки полковника Блэйка, и были приглашены внутрь. Оба устроились максимально комфортно, и Ястреб открыл рот.

— Как Вы себя сегодня чувствуете, полковник? — вежливо поинтересовался он.

— Вы не за этим сюда пришли, — ответил полковник, разглядывая с подозрением.

— Итак, Генри, — продолжил Ястреб, — Мы не собирались сначала тебе рассказывать, но у нас сложилось подозрение, что твоя фантастическая репутация, заслуженная столь успешным командованием такой потрясающей организацией, может быть слегка или совсем испорчена, если конечно ты не выкинешь из нашей палатки этого угодника.

– Вашей палатки? — рассердился было Генри, но потом еще раз подумал. Он сидел молча с минуту, пока огромные эмоциональные волны хлестали одна другую на его красном лице.

В конце концов, тщательно взвешивая слова, он продолжил:

— Я в Армии давно служу, и точно знаю, что у вас на уме. Вы вообразили что можете себе со мной позволить что угодно. И в какой-то мере, вы правы. Вы хорошо оперируете. От нас скоро уйдут наши опытные сотрудники. На их место придут желторотые новички. Поэтому получается что вы — просто незаменимы. Но не наглейте же, прошу вас. Я не в состоянии выполнить каждое ваше требование. Если я сейчас пойду у вас на поводу, то вашим причудам конца не будет.

— Полковник, — ответил Ястреб, — мы прекрасно понимаем твою позицию.

— Точно, — сказал Дюк.

— Теперь я обрисую в двух словах нашу позицию, — настаивал Ястреб. — Пока мы здесь, мы обещаем работать с такими усердием и отдачей, на какие мы только способны. Даже если нас завалят ранеными с головой, мы будем прилагать все хирургические усилия, чтобы не уронить честь этой организации. В конце концов, нас сюда для того и направили.

— Точно, — сказал Дюк.

— В то же время, давай мы будем демонстрировать умеренное уважение к тебе и твоей должности, а ты взамен будешь игнорировать некоторые анормальные аспекты поведения, не принятые тут до нашего появления. Не думаю, что эти аспекты будут совсем уж из рук вон, но если тебе что-то не понравится, то нам с тобой скорее всего придется расстаться.»

— Ох, ребята, — поразмышляв, вздохнул полковник, — не знаю, в какой омут я тут лезу, но так и быть. Хобсона из вашей палатки я сегодня переведу.

Он запустил руку под раскладушку и выудил оттуда три банки пива.

— Будете? — спросил он.

— Нуу… ты… энта. Ещё спрашиваешь, — ответил Дюк.

— Ах да. У нас еще одна малюсенькая просьба — сказал Ястреб.

— Какая? — удивился Дюк.

— Нужен хирург-грудник — ответил Дюку Ястреб.

— Ах да! Точно, — сказал Дюк полковнику.

— Вы что? — удивился полковник.

За время затишья, установившегося западном корейском фронте, до слуха редко долетали звуки одиноких выстрелов. Основной поток пациентов составляли пострадавшие в дорожных происшествиях, и жертвы голодных желудков, забредшие на минные поля в поисках фазанов или оленей. Ястреб и Дюк штопали животы и нижние конечности неудачливых охотников с присущей им легкостью. Когда же дело доходило до каскадёров на джипах, с их переломами ребер, вдавленными травмами грудины, и всеми сопутствующими осложнениями, оба друга жалели о недостаточной практике в области грудной хирургии.

— Это точно, — обратился Дюк к полковнику. — Тыы… энта, нам еще грудника найди. Иначе — не жизнь

— Хватит выдумывать. Ишь, размечтались, — сказал полковник, — пейте своё пиво.

— Мы тут подумали, — развивал тему Ястреб, — и решили, что ты мог бы запросто махнуть двоих-троих здешних клоунов Медицинских Войск, на кого-нибудь, кто ближе знаком с анатомией легких и сердца. На всякий случай и дождливый денёк…

— … я б даже сказал, моросит уже вовсю, — добавил Дюк.

— Слушайте, вы! — бросил Генри. — Я вам сейчас скажу так же, как мне генерал Хаммонд ответил. Вы себе что тут вообразили — клинику Уолтера Рида? Обойдетесь.

— Как же. Обойдемся! — настаивал Ястреб. — И так уже как котята слепые ковыряемся, ладно хоть…

— … ладно хоть нам везло до сей поры, — закончил Дюк.

— Всё. Проехали, — ответил Генри. — Как пивко?

— Ничего не проехали! — ответил ему Ястреб. — Ты просто закрываешь глаза на проблему. Здесь травмы грудины гораздо более обычное дело, чем в любой больнице дома, и нам нужен опытный в грудных вскрытиях человек. Мы, конечно, стараемся, учимся, но этого не достаточно. И ты это прекрасно сам понимаешь, без нашей подсказки.

— Точно, — прибавил Дюк.

— Хватит. Забыли, — ответил Генри, — да, и кстати, поскольку Хобсон в вашей палатке с этого момента не проживает, будьте любезны подежурить как следует для него в предоперационной.

В 4077-ом давно стало правилом для хирурга на дежурстве, если он конечно не требовался за столом, коротать время в предоперационной. В спокойные дни, это было совершенно лишним. О прибытии раненых всегда сообщалось заранее, к тому же никто не мог отойти больше чем за триста ярдов от лагеря. Таким образом, доктора всегда были поблизости.

Сие логическое рассуждение к сожалению избежало встречи с майором Хобсоном, и как командующий сменой он изволил возложить это бестолковое бдение в предоперационном отделении на плечи капитанов Пирса и Форреста с момента их перехода в дневной состав. Ястреб и Дюк сразу же его не послушались, сообщив что их завсегда можно найти за никогда не прекращающейся игрой в Покерной (и одновременно — Зубоврачебном кабинете) Доброго Поляка. Там Валдовский — капитан Армейских Зубоврачебных Частей из Хамтрамка, Штат Мичиган — двадцать четыре часа в сутки раздавал карты, пиво и безболезненно удалял зубы всем желающим.

— Не знаю, Генри, — сказал Ястреб. — Ты слишком много от нас хочешь. Но, если б ты нам грудного потрошителя достал…

— Вон отсюда! — возмутился Генри. — Допивайте пиво, и проваливайте!

Время, не занятое покером, Ястреб и Дюк обычно проводили в своей палатке. В этот день, когда наступила послеобеденная тишина, Ястреб сидел за игрой, а Дюк устроился на раскладушке с подставкой для письма на коленях в теперь уже их совершенно личной палатке. Каждый день он писал преданные письма жене, что было процедурой весьма времяпоглощающей. Он с головой погрузился в своё сочинение, когда в палатку влетел майор Хобсон и потребовал чтоб капитан Форрест сию же минуту проследовал в предоперационную.

— Пациенты есть? — спросил Дюк.

— Это не имеет никакого значения! — раздраженно рявкнул в ответ майор.

— Если… энто, там нет пациентов, я никуда не пойду.

— Явитесь в предоперационное отделение незамедлительно! — орал майор. — Это приказ!

— Ты-ы… энто, валил бы отсюда, — тихо посоветовал Дюк.

Майор перешел в нападение с видом карающего ангела. Дюк поднялся с койки с видом футбольного защитника из Джорджии, каковым он был в прошлом, и майор Джонатан Хобсон неожиданно обнаружил себя распластавшимся в снегу и слякоти, отлетев от палатки на добрые шесть футов.

Ястреб узнал о происшедшем и тут же вернулся в палатку.

— А вот это, мой несмышленый бунтарь, — заявил он, — отдаёт таким же идиотизмом, как и Нападение генерала Пиккета под Геттисбургом. За это мы можем схлопотать по шее.

Ждать появления полковника Блэйка на пороге палатки пришлось всего пару минут. Дверь распахнулась, в неё влетел Блэйк, и дверь с грохотом захлопнулась следом за ним. Лицо полковника сделалось совсем фиолетовым, и выражало страшную обиду на нанесенное оскорбление воинской чести лично ему и Армии вообще.

— Да вы с ума сошли! — орал он, — я вас под трибунал отдам!

— Генри, — сказал Ястреб, — я тут вообще не причём. Это всё глупый южанин натворил. Хотя я с удовольствием приму личное и посильное участие в несении наказания. Где нас будут судить? В Токио, или может быть, в Сан-Франциско?

— Разбежались — Сан-Франциско! Прямо здесь и сейчас. С этой секунды вам обоим запрещено на месяц покидать территорию лагеря. Вот вам краткая версия суда, и я его только что совершил!

— Но ты-ы… энто, не имеешь права… — начал было Дюк.

— Послушай, Генри, — мягко сказал Ястреб, — будь благоразумен. Я сам бы ни в жисть не смог удрать из этого лагеря, даже если бы сильно захотел. Но давай оставим дороги открытыми: вдруг меня выберут Министром Здравоохранения Соединенных Штатов.

— Да. И меня, — добавил Дюк.

С рыком, командир лагеря покинул палатку и, вполне вероятно, его наказание возымело бы силу. Вот только на следующий день майор Хобсон, воспряв духом, возобновил свою деятельность с утроенным энтузиазмом. Он начал молиться в столовой по пятнадцать минут перед каждым приемом пищи.

— Это ему так просто не сойдёт, — предсказал Дюку Ястреб.

И не сошло. Полковника Генри Блэйк проявил гораздо больше терпимости, человеколюбия и сострадания к ближнему, чем обычно полагалось Офицеру Регулярных Медицинских Войск, но уже на третий день он бросил свой обед недоеденным, ушел к себе в палатку, позвонил в Командный Пункт 8-й Армии, выпросил направление на имя майора Хобсона, отвёз его в Сеул, и посадил его в самолет до Токио. Оттуда майор улетел в направлении дома, где вскоре подошла к завершению его принудительная служба. Почётно уволенный в запас, он вновь был волен целиком отдаться своей поликлинике, мелким операциям, и церкви.

Отправив столь Важную Посылку домой, полковник Блэйк вернулся из Сеула сильно уставшим и помятым. Он смешал себе коктейль, отхлебнул и повалился на койку. Ему не удалось заснуть, потому что на пороге нарисовались Ястреб Пирс и Дюк Форрест. Изображая сильнейшее раскаяние, оба молча соорудили себе по коктейлю и, плеснув жидкость в глотки, повалились на колени перед своим командиром, принялись отбивать земные поклоны.

— О Боженька-Всемогущий Полковник, Наш Родной, Вездесущий Сэр!» завывали они, — отправь и наши задницы домой.

Поднимаясь в гневе, полковник Блэйк крикнул:

— Катитесь отсюда нафиг вместе со своими задницами!

— Слушаемся, Великий Сэр! — пробормотали капитаны, пятясь задом и отвешивая поклоны.

3

Спустя несколько недель после ухода майора Хобсона, Радар О’Рэйли сообщил, что к 4077-му МЭШу приписали нового хирурга. Сообщение Радара вскоре подтвердил полковник Блэйк, располагавший также скудной информацией, что это будет специалист по травмам грудины из Бостона.

— Здоровско! — обрадовался Ястреб.

— Чёртов янки, — возразил Дюк.

— Несомненно, отличный парень, — подтвердил Ястреб.

Он пришел в холодное и снежное утро, в районе девяти. Генри притащил его в столовку выпить кофе и представить остальным хирургам, большинство из которых из-за лени косоглазых, уже три дня бездельничали именно там.

В новеньком было шесть футов росту, и около ста тридцати фунтов весу. Его звали Джон Макинтайр. Мешковатая форма и огромная парка надежно защищали его от изучающих взглядов. Он отреагировал на приветствия неопределенным мычанием, сел за стол, достал из кармана банку пива и вскрыл её. Потом его голова исчезла в недра парки, будто огромная черепаха втянула шею в панцирь, и туда же провалилось пиво.

— По-моему, замечательный мужик, — констатировал Дюк, — хоть и янки.

— Ты откуда, Доктор Макинтайр? — спросил кто-то.

— Из Винчестера.

— А что за школу закончил?

— Винчестерскую среднюю, — донеслось из недр парки.

— Да нет же. В смысле, где медицинское образование получил?

— Не припомню.

— Такой ответ должен прекратить на время разговор, — сказал Ястреб Дюку, — Сдается мне, где-то я это уже видел. Вылез бы мужик из своего кокона.

Капитан Ужасный Джон Блэк — главный анестезиолог, судя по всему, решил выкурить новенького из куртки. На протяжении длинного рабочего дня от анестезиолога не требуется вмешиваться в работу остальных членов хирургической команды, и от этого Ужасный Джон сильно тосковал по разговору. Лаконичные ответы новичка уже делали его более общительным, по сравнению с лишенными чувств пациентами Ужасного Джона.

— Добрался нормально?» поинтересовался он.

— Не-а.

— По воздуху?

— Не-а.

Ужасный Джон почесал голову и решил подыграть новенькому.

— Тогда как, пешком, что ли?

— Ага.

— Превосходная идея, — заметил Джон. — Как это я сам не сообразил?

Голова высунулась из внутренностей парки и с некоторой тревогой и заботой осмотрела Ужасного Джона с головы до пят.

— Не знаю, — констатировала голова.

К этому моменту группе собравшихся любопытных стало понятно, что в их отделении ненормальных прибыло. Все, включая Дюка и Ястреба, внезапно заспешили по делам. Пока новичка ориентировали на местности, посвящали в распорядок и систему работы, выдавали всякие ценные указания, большинство старожилов лагеря посетило Генри с убедительной просьбой ИМЕННО К НИМ капитана Макинтайра не подселять. Большинство. За исключением Дюка и Ястреба.

— Поживем — увидим, — сказал Ястреб.

— Ага, — согласился Дюк.

Это случилось позже в тот же день. Дверь в палатку откинулась, и в нее вошли новенький, вещмешок и остальной багаж. Новичок швырнул багаж на одну свободную раскладушку, а себя на другую. Рука исчезла в глубинах парки и выудила оттуда банку пива. Следующий нырок в бездну явил на свет открывалку. Новенький открыл пиво и в первый раз взглянул на своих соседей по палатке.

— Да-а-а. Места маловато, — сказал он, — но, думаю, мне здесь будет неплохо.

— Меня зовут Пирс, а вот этого — Дюк Форрест, — протягивая руку, представился Ястреб.

Новенький не шелохнулся.

— Где-то я тебя видел, не так ли? — спросил Ястреб.

— Не знаю. Как сам думаешь? — ответил Макинтайр.

— Госссподибожемой, Макинтайр, ты всегда такой общительный? — потребовал ответа Дюк.

— Только в такой хорошей компании, — ответил Макинтайр.

Ястреб вышел на улицу, нагрёб в ведро снега и сделал мартини. Наполнив два стакана, он подумал, пожал плечами и спросил новенького: нет ли у того желания присоединиться?

— Хочу. Оливки имеются?

— Нету.

Рука отправилась в путешествие к ядру парки, и через минуту вытащила оттуда баночку оливок. Новенький выудил одну и положил в стакан с мартини.

— Что, тоже оливку хотите?

— Ага.

Каждый получил по оливке. Дюк сдержанно вздохнул.

— Макинтайр, — сказал он, — Ты — настоящий жмот.

Ястреб громко рассмеялся. Мартини и голова вылезли из парки, посмотрели на Пирса, и снова исчезли.

Дюк и Ястреб дежурили в ночную смену. Новичка на время приставили к ним. Немного западней лагеря, батальон канадцев провел весь день, подставляя себя под пули, и оттого ночь выдалась бурная. Попались и несколько грудных ранений. Все познания о подобных ранениях Дюк и Ястреб, да и все остальные в Двойном-Неразбавленном, приобрели через горький и трудный опыт нескольких предшествующих недель. Новенький особенно много не говорил, но зато вылез из своей парки и показывал им, что нужно делать. Забравшись в третью грудь, он залатал разорванную легочную артерию так же непринужденно, как Джо Ди отправлялся в рутинный полет. С наступлением утра, когда ночная смена направилась в столовку, их просто уже распирало от любопытства к этому новому груднику из Бостона. За завтраком, очередная банка пива материализовалась из нутра парки и, откупорившись, вновь в нём исчезла.

В Двойном-Неразбавленном в качестве официантов шестерил целый взвод корейских оборванцев. Один из них поставил миску овсянки и чашку кофе перед доктором Макинтайром. Парка выстрелила головой, два мутных глаза которой уставились на корейского мальчика.

— Это что?

— Овсянка, сэр.

— Не хочу овсянку. Неси фасоль.

— Нетуя фасолия.

— Ладно. Фиг с ней.

Далее завтрак продолжался в тишине. Как только троица вернулись в Палатку Номер Шесть, они попадали на койки. Причем новичок так и остался в куртке.

В 4 часа дня Дюк и Ястреб проснулись, умылись и оделись. Парка признаков жизни не подавала, пока вдруг откуда-то из её центральной области не раздались слова:

— Как там насчет мартини?

Ястреб сделал напиток, а парка снова разродилась оливками. После первого стакана новичок встал, снял куртку, умылся, причесался, и одел её обратно. Рассмотрев его еще раз как следует, Дюк убедился в своем диагнозе, поставленным прошлой ночью в операционной: Доктор Макинтайр был невообразимо, ненормально, просто неприлично тощ.

— Эй, пацан, у тебя… энто что, триппер?»

Незамедлительного ответа не последовало. Но голова выползла наружу, и даже выглядела слегка заинтересованной.

— С чего ты взял, что у него триппер? — спросил Ястреб. — Даже специалист по трипперу не может диагноз через парку поставить.

— Вот чего выы…энто… даже не подозреваете, так это, что лично я окончил высшую Армейскую Школу Полевого Медицинского Обслуживания, которая находится в форте Сэм техасского города Хьюстона. С похвальным листом! И, если я чего там и выучил, так это то, что у солдата бывают только две неприятности: он может поймать или пулю, или триппер. Крови я на нем не наблюдаю, стало быть, это триппер.

— Ты так убедительно объясняешь, — сказал Ястреб, — что я начинаю тебе верить. Хотя вдруг этот — исключение из правил?

— Нету у меня никакого триппера, — выдохнула парка.

— Вот видишь? Что я тебе говорил! — сказал Ястреб.

Шли дни, а Макинтайр продолжал оставаться загадкой. Он и Ястреб понемногу разговаривали, понемногу приценивались друг к другу, и Пирса не оставляло ощущение что где-то он этого новенького уже видел.

Прошло около недели. Однажды снег растаял, и, пользуясь случаем, персонал лагеря затеял игру в футбол. Неудачно пущенный мяч шлепнулся к ногам Макинтайра, когда он и Ястреб выходили из палатки. Он нагнулся и очень, очень медленно поднял мяч. Ленивым жестом он махнул Ястребу, чтобы тот отбежал в конец поля. Когда Пирс удалился ярдов на тридцать, Макинтайр запустил великолепный пас прямо ему в руки. Они продолжили свой путь в столовую молча, и Ястреба продолжали мучить странные отрывчатые воспоминания, которые он никак не мог сфокусировать.

— Джон, ты где учился в колледже? — поинтересовался он за кружкой кофе.

— В маленьком местечке. Но мне там нравилось. А ты где?

— В Андроскоггине.

Макинтайр показал зубы в улыбке, но ничего не сказал.

К середине дня снова пошел снег. Дюк, прервав жалобы на чёртову погоду янков, писал письмо жене, а Ястреб читал газету Мэйнский Рыбак, когда Макинтайр вдруг поднялся и подошел к двери.

— Ты куда? — удивился Ястреб.

— На Зимний Карнавал.

С этими словами он вышел и отправился в западном направлении — в сторону ближайшей горы. Через полчаса его уже было видно на полпути к вершине.

— Это, — сказал Дюк Форрест, — самый наистраннейший сукин сын, каких я видел. Если бы он не был лучшим грудным потрошителем Дальневосточного Командного Округа — пнул бы я его отсюда подальше.

— Дай ему время, — ответил Ястреб.

Наступило время мартини. Дюк и глубоко задумавшийся Ястреб еще только пригубили первый коктейль.

— Я уверен… Точно где-то я его уже видел, — сказал он наконец, — И я, черт побери, когда-нибудь вспомню где! И эта фигня — насчет Зимнего Карнавала… Думаю, он учился в Дартмаутском университете. Вдобавок, Дэниел Вебстер называл Дартмаут «маленьким местечком» и всякое такое. Да, кстати, я тебе говорил, как я единолично выиграл у Дартмаутцев?

— Ага. Всего только шестнадцать раз. Расскажи-ка еще разок!

— Значит, в середине сезона играли обычно легкую для Больших Зеленых матч, но поднявшаяся метель держала счет 0–0 до последней минуты. У них был один парень, пасы которого считались непревзойденными. Вобщем, кидает он… Снег вокруг и всё такое, и тут…

И тут дверь открылась, и в неё влез запорошенный снегом Макинтайр.

— А где мартини? — спросил он.

Ястреб поднял на него взгляд и внезапно путающиеся воспоминания пролетевших лет, равно как и расстояние в девять тысяч миль, растворились, и память наконец сработала: то ли по вине Дартмаута, то ли из-за снега. Он аж подпрыгнул.

— Иисус на Христос, йо-хо-хо и бутылка рома! Дюк! — вскрикнул он. — Ты в курсе, с кем мы живем уже целую неделю? Мы живем с единственным в истории человеком, которому обломилось прямо в женском сортире поезда Бостон-Мэйн! Когда кондуктор обнаружил его в дамском туалете с подружкой, которую он снял на Зимнем Карнавале, она завизжала «Он меня сюда как в ловушку заманил!». И с тех пор к нему пристало прозвище Ловец Джон. Боже, Ловец! Я говорю за себя и Дюка: какая честь находиться в твоем обществе! Скушай мартини, Ловец.

— Спасибо, Ястреб. Я уж чуть надежду не потерял, что ты меня узнаешь. Я-то сразу — как тебя увидел, вспомнил того парня, что мой пас перехватил. Хорошо еще у тебя рот был закрыт, а то попал бы мяч прям тебе в глотку.

«Эх, Ловец, Ловец, Ловец, — повторял Ястреб, качая головой. «Расскажи, чем же ты всё это время занимался?

— Особо — ничем. Так, поддерживал свою репутацию.

Дюк встал и пожал Ловцу руку.

— Весьма приятно завести знакомство, Ловец, — сказал он. — Ты уверен насчет триппера? Уж очень видок у тебяя… энто…, понимаешь, совсем запущенный.

— Нету никакого триппера. Уже нету. Я худой оттого, что не ем ни черта.

— Это еще зачем?

— Отвык.

— Ну, не переживай об этом, — сказал Ястреб.

— С кем не бывает, — прибавил Дюк.

Итак, двойка превратилась в тройку. Часом позже тройняшки шатаясь ввалились в столовку, держа друг дружку под руки.

— Джентльмены, — пафосно объявил Ястреб, — Разрешите представить: Ловец Джон, гордость Винчестера, Дартмаутского Колледжа, и Палатки Номер Шесть. Если кому-нить из вас — необразованных бездельников, он не нравится, то вам придется отвечать за это перед Дюком Форрестом и Ястребом Пирсом.

4

Через несколько недель после идентификации капитана Джона Макинтайра, как Ловца Джона, ситуация в лагере утряслась и пошла рутина. В течение двенадцатичасовых смен доктора иногда работали до изнурения, иногда гоняли мух, но чаще всего работали где-то между этими крайностями.

Основная масса раненых поступала круглые сутки из фронтовых медпунктов на машинах скорой помощи, за исключением наиболее серьезных раненых — доставляемых на вертолете. Это означало, что наиболее тяжелые ранения поступали обычно днем, так как вертолеты не летали ночами. Дежурных ночной смены, проработавших с 9 вечера до четырех утра и уже прибравших за собой операционную, можно было увидеть в едва просачивавшемся в долину утреннем свете, вытягивающими шеи на север, заглядывающими за минное поле и реку с её железнодорожным мостом. Они всею душой надеялись, что из туманной дымки не материализуются вдруг вертолеты.

Когда раненых было много, расписание смен игнорировалось, и каждый работал пока мог соображать и действовать. До тех пор пока буквально не валился с ног. Поверженные усталостью, доктора отползали поспать несколько часов, и возвращались на рабочее место. Когда же на фронте наступало относительное спокойствие — как правило, зимой и ранней весной — в лагере вдруг появлялось свободное время и исчезали идеи: что с ним делать?

Палатка Номер Шесть, жилище Форреста, Пирса и Макинтайра, стала центром социальной активности. Палатку прозвали «Болото», частью от того, что она напоминала облюбованные привидениями руины посреди какой-нибудь трясины, частью от того, что Пирс, будучи студентом колледжа, не был в состоянии платить за комнату в общежитии, и проживал рядом с территорией колледжа в сарайчике, которую одноклассники прозвали Болотом. Красные большие буквы — БОЛОТО— были нарисованы на двери Номер Шесть.

Коктейльный час на Болоте начинался в 4 дня. В это время обычно просыпалась ночная смена и заглядывала в Болото на пару стаканчиков перед ужином. В это же время дневная смена, если уже нечего было делать, могла расслабиться. Коктейли делались из гораздо более качественных сортов выпивки, чем большинство участников могло себе позволить дома. Любимым напитком был мартини, разливаемый до краев в обычные стаканы для воды.

Частым посетителем вечеринок в Болоте был лагерный католический капеллан — Отец Джон Патрик Мулкахи, уроженец Сан-Диего и бывшей Мэринолл Миссии. Он был худ, выглядел вечно голодным, крючконосым, рыжеволосым, а в глазах обитателей Болота он был единственным и неповторимым.

Обитатели Болота не были рьяными почитателями какой-либо из религий. Ястреб утверждал, что его растили прилежным баптистом, но в последнюю минуту у него сдали нервы. Дюк слыл омывающим ноги баптистом, а Ловец Джон — бывшим сторонником римской католической церкви, давно сдавшим свои наколенники в утиль. Дюк присвоил священнику кличку «Даго Красное [2]», а последний принял ее, совершенно не обижаясь.

До армии, Даго Красное прожил пять лет в Китае, и семь лет на вершине горы в Боливии. Его контакты были ограничены. С появлением Дюка, Ястреба и Ловца Джона, у него появился стимул разговаривать на различные темы, включая политику, хирургию, грехи, бейсбол, литературу и даже религию. Даго Красный сочетал в себе достоинство своей профессии с мудростью, пониманием и человеколюбием простого миссионера, способного относиться с терпением даже к обитателям Болота. Он стал практически одним из них.

Однажды в два часа ночи в операционной Ястреб и Ловец Джон сражались и проигрывали битву за жизнь одного парнишки, которому прострелили и грудь, и живот. Невзирая на то, что кровотечение было под контролем, и свежая кровь своевременно вливалась, пациент, чья брюшина десять часов заражалась утечкой из разорванной прямой кишки, уходил во все более глубокий шок.

— Думаю стоит послать за Даго Красное, — сказал Ястреб.

— Позовите Даго, — приказал Ловец Джон.

Санитар побежал. Священник появился в считанные минуты.

— Чем могу вам помочь, друзья? — спросил Отец.

— Поколдуй над ним напоследок, — сказал Ястреб. — Ему недолго осталось.

Отец Мулкахи свершил полагающийся умирающему последний обряд. Вдруг прямо после этого давление пациента подскочило от нулевого до 100, пульс убавился до 90, а позже пациент совсем выздоровел.

После этого случая Даго Красное часто звали «поколдовать». Для обитателей Болота говорили об этом в шутку, но когда ситуация действительно становилась серьезной, никто не хотел обходиться без «колдовства».

С точки зрения Даго все его действия были совершенно серьезными. Многие бессонные ночи он провел колдуя или вливая пиво, виски, кофе напополам с утешением в расстроенных хирургов, чьим пациентам его колдовство не помогло, или пока еще не подействовало.

Все это делалось с лучшими намерениями, но несколько раздражало Дюка Форреста. Протестантские убеждения были в нем сильны, а от такого тесного соседства с аккредитованным представителем оппозиции его иногда тошнило.

— Вы-ы… эт-та, Даго, трясете чётками весьма эффективно, — сказал он однажды вечером, — но, как знать, может и любой из моих парней может делать это с таким же успехом, а?

— Я в этом уверен, — спокойно ответил Даго.

— Я те вот чо скажу, — сказал Дюк, — В следующий раз если надобность будет, я попрошу Трясучку Сэмми поколдовать.

Трясучка Сэмми был протестантским капелланом. Его обитель находилась в инженерном подразделении — дальше по дороге. Его прозвали Трясучкой Сэмми потому, что он просто обожал жать и трясти всем руки. Как только он приезжал в госпиталь — тут же начинал жать всем руки, и уже не останавливался. В одно прекрасное утро люди, чьи руки уже были пожаты Трясучкой на въезде в лагерь, стали маневрировать, чтобы снова и снова появиться на его пути. Трясучка Сэмми пробыл в лагере два часа, и за это время пожал руки триста раз у пятидесяти человек.

Невзирая на кучу предупреждений, Трясучка так же не мог избавиться от дурной привычки писать письма домой за раненых солдат, не интересуясь степенью и местом их ранения. Однажды, еще до того как Дюк смог его пригласить поколдовать, Сэмми написал письмо за парня, умершего два часа спустя. В письме он написал матери солдата, что все хорошо, и он скоро вернется домой. Он совершенно не поинтересовался состоянием пациента. Медсестра, случайно видевшая письмо, рассказала об этом Дюку и Ястребу. Они вывели Трясучку Сэмми из госпиталя, проводили его подальше, и прострелили все четыре колеса его джипа. Это надолго отвадило Трясучку Сэмми от лагеря.

— Да, похоже, придется соглашаться на услуги вашего язычника с чётками — сказал в тот день Дюк, — может, удастся его обратить?

Дискуссия на тему переобращения была прервана прилетом вертолета двумя серьезно раненными бойцами. Осмотр входного отверстия пули, вспухший живот и серьезная степень шока предполагали, что пуля пробила отверстие в малой вене кава правого предсердия, или даже в брюшной аорте. Поскольку малая вена кава и брюшная аорта отводят и поставляют кровь в нижнюю часть тела, шансов на выживание у бойца было весьма мало.

Ястреб, Дюк и Ловец сразу же приступили к работе: начали вливать кровь, дали пациенту Левофед для поднятия давления. Была бы возможность — они бы подождали, пока его состояние стабилизируется, но времени не было совершенно.

Ужасный Джон Блэк — анестезиолог — вставил трубочку в трахею, что позволило ему подавать и контролировать анестезию. Ястреб Пирс вооружился скальпелем, и они приступили. Доктора перевязали вену кава гораздо быстрее, чем это было принято на гражданке. Ястреб всадил огромную иглу в аорту, чтобы качать кровь из основного источника.

— Тащите сюда Даго, быстро, — крикнул он в первую подходящую секунду.

Отец Мулкахи уже входил в операционную.

— Чем помочь, ребята? — спросил он.

— Всем своим умением и Крестом; простым текстом или с наворотами. Главное — старайся! — ответил Ястреб.

Благодаря постоянному вливанию крови и действию Левофеда, из хаоса и отчаянья медленно стала зарождаться надежда. Настоящему чуду сильно помогли юность и мощь пациента, быстрая и ловкая хирургия, виртуозное и эффективное употребление Креста Даго Красным.

У Дюка и Ястреба в следующую субботу был выходной, и они приняли на грудь несколько больше рекомендуемого.

— Нам чото надо для Даго Красного сделать… — заявил Дюк — Ну, что-нибудь, чтоб показать, что мы ценим все его колдовство, махание чётками и мастерское обращение с Крестом.

— Безусловно, — ответил Ястреб — Ты что-нибудь придумал?

— Не-а, ниче пока не пришло в башку, но душа требует чего-то впечатляющего.

— Может, кого в жертву принесем?

— Ястреб! Ты, энта, просто настоящий гений. Айда за Трясучкой Сэмми!

— Мудрый выбор, — ответил Ястреб — давай, нарой нам джип, а я разыщу Ловца.

Через считанные мгновенья они уже считали ухабы в темноте по дороге к инженерному корпусу, где затаился Трясучка Сэмми. Его взяли тепленьким во сне, связали, заткнули кляпом, и бросили на заднее сидение джипа.

В шесть часов воскресного утра, когда Даго Красное появился у капелланской палатки с целью свершить раннюю Мессу, его глазам предстало ужасное видение: он увидел крест. Привязанным к кресту висел его протестантский коллега — Трясучка Сэмми. Вокруг него на земле была набросана куча соломы и прочего воспламеняющегося мусора, в том числе пара матрасов. На матрасах валялись капитаны Пирс, Форрест, и Макинтайр.

— Что здесь происходит? — спросил святой отец Джон Патрик Мулкахи.

— Мы обязаны это сделать! — икнул Ловец Джон.

— Вы все пьяны! — возмутился священник.

— Дык, мы всего чуток выпили — промычал Дюк.

— А ну-ка, прекратите все это, а то вам попадет, — сказал священник и заметил в руке Дюка бутылку — А ну, дай сюда бутылку, Дюк!

— Там вовсе не выпивка, Красненький, — заявил Дюк показав на кусок тряпки, которым было заткнуто горлышко.

— Я, — продолжил он, — председатель Комитета Огненного Креста, а эта хрень — коктейль Молотова.

— Это в честь тебя, Даго, — объявил Ястреб — встань чуть подальше и наслаждайся зрелищем. Время пришло!

Он поднял канистру с бензином и вылил содержимое на мусор, окружавший Трясучку Сэмми, и на него самого тоже. К этому моменту начала сползаться толпа. Толпа сонная, несоображающая, но уже проявляющая интерес.

— Доктор Джон Франсис Ксевиер Макинтайр произнесет заупокойную, — продолжал объявлять Ястреб, — ну, или как там оно называется…

— Дважды-три, зажигается мусор… — заголосил Ловец, — Сэмми скоро увидит Иисуса!

Хотя сразу несколько человек бросились к Дюку, он все же умудрился поджечь фитиль на коктейле Молотова, и швырнул его в погребальный костер Трясучки. Сэмми заорал, а обитатели Болота дали дёру в сторону своей палатки. Толпа кинулась к костру, а фитиль на Молотове пошкварчал и потух.

Наливая в три стакана, Ястреб подытожил: «Нет вы представьте себе: они действительно подумали что мы этого козла бензином облили. А вообще, после того письма (а Бог его знает, сколько он таких написал!) — стоило бы».

— По-моему, мы влипли, — заметил Ловец, — такое дерьмо легко с рук не сходит.

— Обычно нет, — ответил Ястреб, — но в этом случае нас пронесет.

— С чего бы? — поинтересовался Дюк.

— Потому что в семь часов три канадских подразделения планируют штурм холма 55. Когда они начнут — тут все будет забито ранеными. Лично я под арестом работать не собираюсь.

— Хто так сказал? — спросил Ловец.

— Мне канадский полковник нашептал вчера вечером.

— Посмотрим, посмотрим, — проворчал Ловец, — забаррикадируйте дверь и давайте спать.

Когда они проснулись в четыре часа дня, всё было тихо. Дюк выглянул за дверь, и сразу же её захлопнул.

— А что значат аббревиатура «В.П.»? — поинтересовался он.

— Береговой Патруль, — отозвался Ловец Джон.

Ястреб заглянул в щелку брезента палатки, и обнаружил что с тыльной стороны она не охраняется. Он умылся, причесался, напялил на себя все чистое, капитанские нашивки и прочую атрибутику военного мундира, который, практически, никогда не носил. Он пролез под полотном палатки, а его сообщники быстро вернули палатку в исходное положение.

Через некоторое время благостно улыбающийся капитан Пирс нарисовался перед стоявшими на посту у палатки двумя Военными Полицейскими, и отсалютовал им.

— Подполковник Блэйк сказал что вы можете возвращаться в свой батальон, — сказал он постовым, — Проблема разрешилась. Идите быстрее, а то скоро стемнеет.

Был промозглый день, так что полицейские охотно покинули пост. Спустя час и по стакану мартини на нос, троица из Болота лениво вошла в столовую и уселась за столы. Подполковник уставился на них, зашипел и стукнул кулаком по столу.

— Где караульные?! — заорал он. — Вы все под арестом в палатке, пока за вами не приедут из Сеула!

— Вы, эт-та… тот Береговой Патруль имеете ввиду? — невинно спросил Дюк.

Генри затрясся. Его рот двигался, но оттуда не выходило ни звука.

— Какие-такие караульные, Генри? — поинтересовался Ястреб. — Что, кто-то нахулиганил? Мы проспали весь день, введи нас в курс дел.

— Взять их! — закричал Генри, в ярости забыв что кроме него и нескольких медсестер в столовке никого не было. Никто не двинулся с места.

— Вы эт-та, приказ Пол-половника слыхали? — обратился Дюк к сестрам, — Взять нас!

— Я всё хоть раз да попробую, — заявил Ловец.

— И я уже завелся похлеще кота с тремя яйцами, — поддержал Ястреб, — Расчистить стол для действа!

В этот момент вошел Даго Красное.

— Ну-ка, быстро за мной, — приказал он, выталкивая их из столовки по направлению к Болоту. Там, утратив все иллюзии и сильно разочаровавшись, он ругал, умолял и настаивал, чтобы доктора извинились перед Трясучкой Сэмми.

— Даго, — начал Ястреб, — Я сейчас совершенно серьезно говорю. Я не собираюсь извиняться перед Трясучкой Сэмми. Я не перевариваю безмозглых докторов, и по тем же хорошим причинам ненавижу идиотов-проповедников и всех остальных ненормальных, прибившихся к бизнесу человеко-душе-спасения. Так что фиг ему, а не извинения.

Дискуссия не успела далеко зайти, так как слухи о штурме канадцами холма оправдались. Машины Скорой Помощи и вертолеты извергали из своих недр дюжины раненых. Обитатели Болота позабыли о проблемах, возникающих при церемониальном приношении человеческих жертв, и отправились в операционную. Никого не удивило что их никто не остановил. Четыре дня подряд они пахали практически беспрерывно, и никто даже не упомянул жертвоприношение прошлого воскресенья.

Через пять дней стало легче, предоперационное отделение было чистым и пустым, и новых раненых не ожидалось. Доктора пропустили по маленькой в девять-тридцать этого ясного теплого утра, и переоделись в чистое. Они одолжили наручники у сержанта снабжения, упросили троих рядовых заковать себя и взять под стражу. Так, чтобы даже с ружьями стража была. Усевшись кучкой на земле перед палаткой подполковника Блэйка, они пустили бутылку по кругу и затянули собственную версию тюремной песенки.

Были-б у нас подполковничьи крылья,

Давно бы к горам Пиренейским слетали.

Бюро по стиральным услугам открыли

И со скидкой для Генри трусы стирали.

Подполковник Блэйк вышел на шум…

— Эй, Генри! А офицерам в Левенворте [3] шлюхи полагаются?

В стрессовых ситуациях Генри иногда начинал заикаться.

— Вы с-с-сукины дети, убирайтесь от-от-отсюда к ч-ч-чертовой матери! Может вас заменить и некем, но если вы сию же минуту не провалите, клянусь Господом-Б-б-б-богом, я в-в-вас прикажу расстрелять!

5

Капитан Уолтер Коскиуско Валдовски, уроженец Хамтрамка, что в Мичигане, и по совместительству офицер-дантист 4077-го МЭШ, был очень хорошим зубным. Он заботился о бивнях сотен вояк, многие из которых предпочли бы штурмовать бункер голыми руками, нежели идти к зубному. Он чинил треснутые челюсти и выдирал зубы с ловкостью, которую редко удается наблюдать даже дома. Факт что его должны называть Добрый Поляк был настолько очевиден, что никто не мог присвоить себе авторских прав на эту кличку.

Добрый Поляк командовал единственной по-настоящему популярной зубоврачебной клиникой во владениях Дальневосточного Командования. По крайней мере — уж точно во всей Корее. В этой клинике был самый настоящий стол для покера. Еще там был небольшой переносной бильярдный столик, проигрыватель, огромный запас пива и других необходимых легко-переносимых вещей, а так же одно зубоврачебное кресло. Иногда в особо напряженной для военных хирургов ситуации, вечная, непрерываемая игра в покер останавливалась на несколько часов. Это было редким событием, так как даже в дни сильной загруженности операционной, игра, тем не менее, продолжалась. Игроки могли меняться каждые пятнадцать минут, но кто-то всегда был за столом. Кто-то приходил расслабиться, чтобы заснуть. Кто-то — наоборот, чтобы проснуться. В любое время играли и пациенты: либо ожидающие возвращения Поляка из операционной; либо уже с вырванными зубами, коротающие время в ожидании пока остановится кровотечение. Другие игроки сползались отовсюду, зная что всегда найдут игру в Покерной Доброго Поляка и его Зубоврачебной Клинике.

Вследствие этого, капитан Валдовски был хорошо известен даже за пределами лагеря, и уж конечно был самым популярным человеком внутри его. В отличии от других докторов, он уже имел частную практику до призыва на фронт. В отличии от других докторов, он обеспечивал свою жизнь. Такое благополучное состояние дел было практически непостижимо для разума многих его теперешних коллег. Ему нравились все, и он редко находился вне компании.

Его самое большое хобби и интерес, кроме управления Покерной и Зубоврачебной Клиникой, были женщины. Как холостяку, ему было просто предписано природой и судьбой ударять сразу за всеми медсестрами лагеря, и покровительствовать Сеульским базарам телесных утех, но он не обращал на них внимания, как игрок Большой Лиги игнорировал бы приглашение на бейсбольную игру на школьном дворе. Дома, в Хамтрамаке, судя по его рассказам, он был рекордсменом Большой Лиги. В данное время, если ему не изменяла память, он был помолвлен как минимум с тремя юными красавицами. И хотя такой трёп обычен в любой военной организации и сразу принимается за выдумки, его похождения и победы списать на воображение не удавалось даже самым убежденным скептикам…

Добрый Поляк был одарен несомненно самым большим инструментом во всем Армейском Зубоврачебном Корпусе США. Он был владельцем и эксплуататором Гордости Хамтрамака. Офицеры и рядовые со всего окололагерного пространства часто посещали 4077-й, якобы с целью попользоваться душевой, а на самом деле — в надежде, что им посчастливится воззреть на ИНСТРУМЕНТ. Ассистент Доктора Валдовски, к слову сказать, значительно увеличил размер своей скудной зарплаты за счет поставки информации войскам о намерениях капитана принять ванну. В душевой офицеры и простой люд с выпученными глазами и восхищением рассматривали Гордость.

А однажды некий капрал из Миссиссиппи выразился за всех:

— Я бы, что угодно отдал, чтобы увидеть ЭТО сердитым!

К сожалению, примерно раз в месяц Добрый Поляк винтом впадал в депрессию, длившуюся не менее двадцати четырех часов, и редко более трех дней. Нормальные для Клиники действа продолжались, но вот когда его заставляли работать, Уолт просто лежал в своей койке и пялился в стенку. Радар О’Рэйли, конечно же, за несколько дней мог предсказать приближение таких эпизодов депрессии, так что клиенты Клиники были предупреждены. Но однажды Ястребу выпало первым оповестить лагерь о самом серьезном приступе капитана Валдовски.

В тот день Ястреб проработал без остановки двенадцать часов, и сделав дело смело отправился в душевую. Он медленно разделся, выронив стетоскоп из заднего кармана камуфляжных штанов, и повесил его на гвоздь вместе с портками. Он встал под душ, наслаждаясь его теплом, расслабился и размечтался о Райско-Яблоневой Бухте. Вернувшись в реальность, он подошел к лавке, на которой оставил свою одёжку. Он обнаружил Доброго Поляка, сидящим на ней. Единственной его одеждой был стетоскоп Ястреба и встревоженное выражение лица. Он вслушивался, прикладывая стетоскоп к Гордости Хамтрамака.

— Что случилось, Уолт? — спросил Ястреб.

— По-моему, он умер, — печально ответил Уолт, и в трансе отправился под душ с все еще торчащим из ушей стетоскопом.

Тем же вечером Добрый Поляк вошел в Болото и присел на койку. Ему налили, и он совершенно равнодушно выпил.

— Думаю, вам, ребята, следует знать, — начал он свое заявление.

— Знать что?

— Что я собираюсь покончить жизнь самоубийством.

Наступил момент молчания. В конце концов Ловец дотянулся со своей койки и сжал руку Уолта.

— Нам будет тебя не хватать, — сказал он, — Надеюсь, тебе на новом месте понравится.

— Эй, Уолт, завещай-ка мне свой проигрыватель? — попросил Дюк.

— На когда назначено отправление? — поинтересовался Ястреб. — Ты бы Генри предупредил хоть заранее, чтобы он тебе замену начал искать.

В течение всего допроса Добрый Поляк сидел отрешенно и не пытался отвечать.

— А ты каким способом отбываешь? — продолжил Ловец. — Из 45-го промеж глаз, или как-то более утонченно?

— Я, собственно, об этом и хотел спросить, — наконец промолвил Уолт. — Может, вы чего посоветуете?

— Ссорок пятым, эт-та, запросто и надежно, — ответил Дюк, — Безотказно… Только вот довольно грязно. Может, лучше черную капсулу?

— А что это?

— Верное средство, притом легко и даже приятно, — объяснил Ястреб. Выпьешь пару коктейлей, сглотнешь капсулу… В следующий момент ты уже слушаешь божественный хор, распевающий Победный Марш Хамтраковской Общеобразовательной Школы.

— А у вас есть эти черные капсулы?

— Для такого хорошего пацана как ты, — заявил Дюк — провалимся, но найдем, раз уж ты на эт-та решился.

— Да, я решился. Мне только нужно завещание составить. Дюк, можешь рассчитывать на проигрыватель. Я закрываю Клинику завтра утром. И тогда завтра вечером… того. Вы приходите. Выпьем, и я съем черную капсулу. Или две.

Добрый Поляк вышел. За ним последовал Ястреб.

— Смените меня через три часа, — проинструктировал он соболотников на выходе. — Придется следить за этим чудиком, пока это не кончится.

На следующее утро о намерениях Уолта узнал и Генри. Он сильно переживал, и строил планы эвакуации Поляка, зачем и пришел в Болото.

— А что с ним, черт возьми, случилось-то? И почему на меня сваливаются все главные сумасброды со всей нашей Армии? Где мне теперь нового зубного найти?

Ловец был в Зубной Клинике в качестве сиделки, а Дюк и Ястреб отговаривали Генри от его планов эвакуации.

— Вам, эт-та, не надо его отсылать, Генри, — заявил Дюк, — Он от этого оправится.

— Боже, Генри, — поддержал Ястреб — Если ты его спровадишь, то какой-нибудь псих терапевт его электрошоком тряхнет пару раз, да и отправит в другую часть. Мы электричеством его и тут вылечим.

— Нет уж, ребята, — возразил Генри. — Тут дело серьезное. Если он сбрендил от работы, мне конца лекций не услышать.

— Генри, не мне тебе говорить, — продолжил Ястреб, — о великой чести, оказываемой нашему заведению присутствием Гордости. Более того, Гордость является сильнейшей рекламой, когда либо выпавшей на долю военной душевой палатки. Ты же понимаешь что наш персонал и войска со всех окрестностей приходят манимые созерцанием Гордости Хамтрамака, и таким образом они стали самыми отмытыми солдатами в Корее. Генри, во имя санитаризации и персональной гигиены, дай нам сроку в двадцать четыре часа, чтобы вылечить Доброго Валдовски.

— Да, Генри, — подключился Дюк, — Дай нам, пожалуйста, сроку…

— Ваше безумие заразно, и я тоже рехнулся, раз уж позволяю вам его лечить. Валяйте, лечите, только выпустите меня отсюда! — проорал он, уходя.

— Ну и как мы его собираемся излечить? — спросил Ястреб у Дюка.

— Проще простого, сказал Дюк, — Как и обещано, найдем ему какую-нить черную капсулу, натолкаем в нее штук пятнадцать гранул амитола, напоим его и дадим её проглотить. Думаю, когда он проснется — все будет в порядке.

— Тогда лучше бензедрин или что-нибудь на подхвате держать, на случай если он долго не просыпаться будет.

— Ну да, наверное.

— Только надо бы поторжественней все организовать. Лучше уже сейчас этим заняться. Начнем с подготовки Даго Красного.

Они просеменили к палатке капеллана, зашли и вскрыли две банки пива.

— Как Ваши овцы, несчастный святоша? — спросил Ястреб, — Что там от Папы слыхать?

— Зачем пожаловали, развратники?

— Мы Вас… эт-та, пришли на последний ужин пригласить, — объяснил Дюк.

— Добрый Поляк, — продолжил Ястреб, — собрался на тот свет в районе одиннадцати вечера, и выразил желание перед путешествием преломить хлеб и разделить вино со своими друзьями и корефанами. Он так же высказал просьбу, чтобы несчастный святоша Мулкахи пришел готовый произвести последнее причастие согласно обрядам Церкви Трясущих Чётками. А то он боится что в последнее время без особого воодушевления относился к Церкви, вот и хочет чтоб Вы ему чуток полозья смазали.

— Ну что мне сделать, чтоб вы меня оставили в покое? Что вы мелете? — слабо запротестовал Даго.

— На полном серьезе, Красный, — ответил Ястреб, — Добрый решил встать на вечный причал. А мы не хотим, чтоб его услали, потому что он хороший, он нам нравится, и он нам еще нужен. И надеемся ему мозги вправить, только нужна Ваша помощь.

— А что от меня требуется-то?

— Именно то, что мы и говорим. Приходи, поужинаем, выпьем немного, потом ты поколдуешь в точности так как обычно это делаешь, и самое главное — спокойно относись ко всему, что увидишь или услышишь.

— О'кей. В этом случае я вам доверяю, — согласился Отец Мулкахи. — Только молюсь о том, чтобы Начальник в Риме не прослышал об этом.

— Черта с два я ему расскажу! — пообещал Ястреб.

После этого они пошли к сержанту снабжения и заказали сборку гроба.

— Вы кого замочить собрались? — спросил сержант.

— Никого. Нам для Доброго Поляка нужно. Он собрался сам себя порешить.

— Так нельзя! — запротестовал сержант.

— С чего бы?

— У нас навалом дантистов, но только одна Гордость Хамтрамака!

— Ну и что?

— Что — «Ну и что»?! Гордость принадлежит миру! Вы должны его остановить!

— Не боись. Мы ему не дадим. Ты Радара не видел?

— Радар в Сеул уехал. За кровью. К вечеру вернется. А зачем он вам?

— Он тоже может понадобиться. Скажи ему, чтобы в Болото шёл как только вернется.

Капсулу изготовили в фармакологическом отделении. Затем парочка промаршировала в столовую, где нашла прославленного шеф-повара Сержанта Мама-Дорогая. Мама-Дорогая был негритянским парнишкой из Бруклина, за свою военную карьеру прославивший себя различными достижениями, далеко не все из которых — кулинарные. Он представлялся президентом Манхэттэнской Компании Уцененных Монументов и Памятников. Вооружившись фотооткрытками и впечатляющими бумагами, подразумевающими владение различными общественными зданиями, статуями и парками, он месяцами вел выгодный бизнес торговлей недвижимости. Кстати, всего за пару дней до визита Ястреба и Дюка, он загнал Бруклинский Ботанический Сад белобрысому рядовому из Миссиссиппи за двести долларов.

— Блин, — спрашивал его менее изощренный товарищ по камбузу, — как тебе это удалось?

— А чё, — делился опытом Мама-Дорогая, — проще простого! Этот лох еще бы и Бруклинский мост купил, но утверждал что неоднократно слышал от родственников, что его дедушка уже давным-давно его купил.

— Мама, — сказал ему теперь Ястреб, — Хочешь получить Медаль Лауреата Кавалеров д’Эскуффие Франции?

— Ага, — ответил Мама. — А что это?

— Это золотая медаль, — пояснил Ястреб.

— Классно.

— В Париже каждый год вручают, — продолжал Ястреб, — мужчине, избранному Лучшим Поваром Года.

— А я как в списки кандидатов попаду? — спросил Мама.

— Путем приготовления сегодняшним вечером особенно роскошного…

— О нет, — заявил Мама — Я на заказ не работаю. Это не по уставу. По уставу я должен готовить три раза в день…

— Мама-Дорогая, тебе нравится капитан Валдовски? — спросил Ястреб.

— Конечно. Я его за кое что вообще очень сильно уважаю.

После этой реплики и благословляющего кивка Дюка Ястреб обрушил на Маму душещипательную информацию об умственном и эмоциональном состоянии Доброго Поляка, и, заламывая руки, воззвал о помощи. Когда он завершил, Мама-Дорогая был готов участвовать в спасении Гордости Хамтрамака.

Тем вечером Игра в Клинике приостановилась, а покерное и бильярдное оборудование, включая зубоврачебное кресло, были вынесены. Из столовой притащили два длинных стола, зажгли свечи, и обитатели Болота начали хозяйничать за импровизированным баром. Гости — доктора, пилоты вертолетов, простые служаки уже начали теплеть, но Добрый Валдовски грустно сидел в углу и почти не реагировал на прощальные пожелания от друзей и почитателей.

Ровно в полночь подали Последний Ужин, роскошь которого удивила 4077-й в первый и последний раз. Отчасти это была заслуга вдохновленного Мамы-Дорогой, а также удачной засады против Канадского грузовика снабжения, осуществленной несколькими часами ранее. Как результат, копченый лосось Гаспэ сменился гороховым супом, затем жареным мясом, нарезанным ломтиками индивидуально заказанной толщины, с тремя овощами, зеленым салатом, десертом «Печёная Аляска», чаем-кофе, Драмбуи и сигарами «Антонио и Клеопатра».

Добрый Поляк пил мало и без удовольствия, но Дюк следил чтоб его коктейли имели высокий градус. Добрый кушал без аппетита, и по завершении ужина, когда гости по очереди вставали и произносили в его адрес короткую речь, почти уже не замечал ни тостов, ни добрых пожеланий.

Когда речи кончились, внесли гроб. Он был выстелен одеялами и снабжен тремя новыми колодами карт, коробкой покерных фишек, бутылкой Скотча, несколькими мелкими зубоврачебными инструментами, и тремя фотокарточками невест Валдовски. Добрый вдруг проявил интерес к происходящему.

— Что это? — спросил он.

— Эт-та… вот, гроб тебе, значит. — проинформировал Дюк.

— Но я же еще не умер.

— Ну да. Но ты все-таки не такой уж легкий, — объяснил Ястреб, — Мы тебя таскать замучимся, после того как ты черную капсулу съешь. Мы решили, ты в гроб заберешься, и там ее проглотишь. Сам подумай — так намного удобней ведь.

Добрый покосился с недоверием.

— Эй, Добрый, — крикнул кто-то, — Как думаешь, тебя куда возьмут: наверх или вниз?

— Я попросил Отца Мулкахи договориться с кем надо, — ответил тот, оглянувшись на Даго Красного.

— Красный, у тебя там все по-прежнему схвачено? — спросил Ловец Джон. — Не напутают там ничего? А то Добрый передумает.

— Я не передумаю, — огрызнулся Добрый Поляк.

Отец Мулкахи совершил искусный обряд последнего причастия. Он старался вовсю, и по завершению тщательного колдовства толпа одобрительно зашумела.

— Красиво работает, — заметил Дюк.

Когда Добрый собирался лезть в гроб и проглотить капсулу, Ловец и Ястреб стали нервно поглядывать на дверь. Внезапно она распахнулась, и влетел встревоженный и запыхавшийся Радар О’Рэйли. Глотая воздух он завопил:

— Подождите!!!

— В чем дело? — спросил Ястреб.

— Я только что узнал! — вопил Радар — Колдовство не поможет, и Добрый свалится обратно!

Тихий ропот недовольства раздался над головами. Все повернулись к Отцу Мулкахи.

— В чем дело, Красный? — спросил Ловец, — Теряешь квалификацию?

— Отставить инкриминацию, — распорядился Ястреб, — Продолжаем!

Он вдруг извлек парашют, а один из пилотов помог надеть его на Валдовски. Доброго к этому времени уже развезло.

— Я не хочу прыгать с парашютом, — обижался он, — это вредно, я могу погибнуть.

— Это уж точно, — успокаивал его Ястреб, — Давай, залезай уже. Время на взлет.

Укомплектованный парашютом, Добрый влез в гроб. Он кинул в рот черную капсулу и запил порцией виски. Через пять минут он был в Стране Сновидений.

Ловец Джон подошел, неся в руках голубой бант. Прочно, но просторно завязал его вокруг Гордости Хамтрамака, после чего возобновилась игра в покер. Периодически один из обитателей Болота подходил проверить пульс, дыхание и давление Валдовски.

Один раз, когда Добрый показался уж слишком глубоко уснувшим, ему вкололи маленькую дозу стимулирующего. На рассвете он начал подавать признаки скорого пробуждения. Его вынули из гроба и перетащили к ожидающему на площадке за предоперационной вертолету Пятого Воздушно-Спасательного Эскадрона. Достигнув высоты около пятидесяти футов над поляной, Доброму вкололи лошадиную дозу бензедрина и свесили на веревке с вертолета. Парашют открыли. Внизу собрались спасатели с натянутым одеялом. Пилот обрезал веревку, и Добрый, под радостные хлопки встречающих, грохнулся со своим парашютом с восьми футов прямо в одеяло.

Пока его распутывали из парашюта, Валдовски тер глаза и удивленно озирался.

— Что тут происходит, пацаны?

— Сами удивляемся, — ответил Ястреб. — Айда на Болото.

— Ты сухо выглядишь, — заметил Ловец, протягивая ему банку пива.

— Я щас приду, — сказал капитан Валдовски, проглотив содержимое банки в три глотка.

Вернувшись, Добрый сиял от гордости и удовольствия, размахивая голубуй лентой [4].

— Ребят, я не знаю, где меня черти носили, но где бы то ни было, я там первое место занял! Срежемся в покер?

6

Доктора 4077-го отводили много времени обсуждению троицы из Болота. При упоминании имени Дюка, основная масса соглашалась, что, пожалуй, из всех троих он был самым приятным в общении. Неоспоримое хирургическое мастерство ловца Джона принесло ему заслуженное уважение. Зато мнение о Ястребе Пирсе сильно разделялось.

Человеком, который более всех ненавидел Пирса, был капитан Фрэнк Бёрнс. На это у него были веские причины. Ястреб Пирс его доводил. Капитан Бёрнс был начальником одной их смен, а Ястреб — начальником другой. Иногда график работы нарушался. Время одной смены наползало на другую, и личный контакт был неизбежен. Чем чаще они встречались, тем больше ненавидели друг друга.

Франк Бёрнс родился в семье лекаря, и стал хирургом в небольшом городе штата Индиана. После года стажировки по династийному признаку он три года до призыва проработал с отцом. У него были две машины и дом стоимостью в тридцать пять тысяч.

Те же три года Ястреб Пирс провел практикантом без зарплаты, полагаясь на заработки жены и свои выигрыши в покер в больнице. По мнению Ястреба, Фрэнк Бёрнс, невзирая на техническую компетентность, редко думал и был изрядной сволочью. По мнению Фрэнка Бернса, Ястреб был неотесанным мужланом, который не понимал, что обучение хирургии у мало что в ней смыслящего родителя все равно в тысячу раз лучше, чем формальное образование на курсах в госпитале.

Капитан Бернс, рожденный в достатке, привыкший к собственному авторитету, был строгим начальником своей смены. Его раздражали добровольцы-срочники. Как минимум раз в неделю ему необходимо было нажаловаться Блэйку на подчиненного, уличая последнего в разгильдяйстве. В такие моменты капитан Пирс вставал на защиту рядовых, что всегда делал успешно. Это бесило Бернса, и однажды он подошел к Ястребу для выяснения отношений.

— Фрэнк, — сказал Ястреб, — Ты — вонючка. Я еще не знаю, что я с тобой сделаю, но когда-нибудь я найду решение. Советую топать отседа, ложиться в кровать, и считать вместо овечек свои дивиденды. Не стоит ускорять моё решение на твой счет к собственному твоему сожалению.

Фрэнк тут же побежал к подполковнику Блэйку и нажаловался. Блэйк появился в Болоте.

— Пирс, — спросил он, — Тебя что-нибудь беспокоит?

— Как Вам сказать, — начал Пирс, — Однажды скаут из Носков [5] осмотрев меня, сказал, что по нормам Большой Лиги я способен лишь на слабый бросок мяча…

— Господи, — сказал Генри, — Да ты— действительно придурок. В любом случае, отстань от Бернса. Я знаю твое о нем мнение, но у нас хирурги на дороге не валяются. Если не оставишь его в покое — задницу надеру.

— Слушаюсь, Мой Повелитель! — покорился Ястреб, выскакивающему из палатки Генри.

Тем же вечером Ястреб встретился на дежурстве с Фрэнком.

— Эй, Фрэнк! — сказал он, — мой младший братик вышел из тюряги. Я написал ему, чтобы он сгонял в Индиану и сжег твой домик стоимостью в тридцать пять тысяч.

И снова Фрэнк побежал ябедничать Блэйку, который только утром уговаривал Пирса.

— Пирс, ты чего, спятил? — потребовал объяснений Генри.

— Не понял? — спросил Пирс, уже забывший о случившемся.

— Мне сказали, что твой брат намеревается сжечь дом Фрэнка.

— Который из братьев? Их у меня шесть.

— Который только что из тюрьмы вышел.

— Ну, Боже мой, Генри, разве я могу за ними уследить отсюда? Это может быть любой из них. Они в тюрьме по очереди сидят! Не волнуйся. Ни один из них, даже при попутном ветре, не в состоянии найти Индиану.

Когда под давлением Генри и для собственной передышки Пирс прекращал издеваться над капитаном Бернсом, от лица срочнослужащих за Фрэнка принимался Дюк Форрест. В этот раз он отстаивал рядового Лорензо Буна — главного болвана Двойного-Неразбавленного.

За свои девятнадцать лет рядовой Бун мало, что видел в своей жизни, и пока еще не был замечен в чем-либо полезном. Казалось, он ничего не может сделать правильно. Видимо потому его назначили на должность третьего ассистента управляющего по смене и чистке уток в послеоперационной палате. Несмотря на тугодумие, он старался. С каждым днем он справлялся с обязанностями всё лучше и лучше.

Со временем рядового Буна поставили следить за количеством потребляемой и выделяемой жидкости у более серьезных пациентов. Задача была несложной. Многие пациенты получали жидкость только внутривенно. Почти у всех стояли катетеры мочевого пузыря. Так что особого труда измерить объем мочеиспускания не требовалось. Согласно медицинским традициям, рядовой Бун должен был измерить этот объем в кубических сантиметрах. Сокращенно — «КС», которых в литре ровно ОДНА ТЫСЯЧА.

Спустя несколько дней записанные рядовым Буном цифры вызвали подозрение. Согласно его данным, несколько пациентов потребили только один, два, а, в крайнем случае — четыре или пять кубических сантиметров жидкости за двадцать четыре часа, а мочеиспускания вообще не было записано. Расследование показало, что в понимании Буна «КС» означало «кофейные стаканы», но это разъяснение не привело к улучшению его деятельности.

Спустя некоторое время капитан Бернс заболел. Его скрутило так, что он три дня не покидал свою палатку, и, хотя природу его недуга установить не смогли, его источниками считались следующие:

Капитан Бернс страдал от известных отмазок докторов: если его пациент умирал, то он это либо (1) — по воле Божьей, либо (2) по какой-то другой причине. Однажды он провел шесть долгих часов, оперируя серьезно раненого солдата, который был в глубоком шоке в течение всей операции. Полчаса спустя пациент умер в послеоперационной. Перед кончиной солдата стошнило, и он начал захлебываться блевотиной. Рядовой Бун по собственной инициативе, быстро принес прибор для откачивания жидкости.

Прибор не функционировал. Впрочем, как и пациент. В этот момент появился капитан Бернс.

— Бун! — воскликнул он, наблюдая бесплодные усилия рядового, — Ты убил моего пациента!

Рядовой Бун побелел. Он тихо ушел в темный угол и заплакал. Капитан сказал ему, что он убил человека. А капитан — доктор, а доктор знает всё.

Дюк Форрест присутствовал при этом.

— Фрэнк, — обратился он к капитану Бернсу, — можно с Вами, эт-та, поговорить на улице?

Корейские ночи темны. Нередко не видно даже собственной вытянутой перед лицом руки. Так и Капитан Бернс не заметил ни руки, сломавшей ему нос и рассекшей губу, ни колена, согнувшего его в весьма болезненное положение на три последующих дня.

Ловцу Джону выпало быть следующим в очереди посчитаться с капитаном Бернсом. Это было связано с кардиомассажем. Кардиомассаж заключается в сжатии руками остановившегося сердца. Это делается через наскоро прорезанное отверстие в груди, зачастую при напрасной надежде, что сердцебиение возобновится и пациент поправится. Процесс осуществляется путем сдавливания и расслабления сердца пальцами руки, воссоздающими ритм и частоту нормального сердцебиения. А капитан Бернс, бесспорно, был лидирующим кардиомассажистом в Дальневосточном командовании.

Однажды утром за завтраком Ловец Джон Макинтайр выбросил быстрый правый хук в адрес челюсти Фрэнка, а тот повалился на песочный пол, как заколотый бычок. За последний месяц это был уже второй случай, в котором один из обитателей Болота заехал в морду Франку. Если первый случай прошел без свидетелей, то здесь все случилось на людях. Вот уж в который раз разгневанный Генри появился на пороге Болота.

Стоя над раскладушкой, в которой валялся и потягивал пиво Ловец, Генри прорычал свой обычный вопрос.

— Да что с вами, в самом деле?!

— Вот и я не знаю, Генри, — ответил Ловец. — По слухам, он смог подняться. Видимо, теряю в силе.

Ловец повернулся на бок, игнорируя Генри.

— Генри, хочешь, я тебе все объясню? — вызвался Ястреб.

— Еще бы!

— Ну, вот ты помнишь, как мы все были заняты вчера утром? Самое легкая операция была на пареньке, которому правое бедро разорвало осколком. Фрэнк решил разобраться с ним побыстрее, чтобы приступить к другим раненым. Как обычно, он не подумал. Он взял паренька с давлением в восемьдесят на пятьдесят, приказал начать анестезию, и полез ковыряться в бедре. Оказалось, у парня разорвало бедренную артерию, и он потерял много крови. Сердце остановилось, и Фрэнк полез его размять. Оно забилось вновь, кровотечение остановили и начали вливание крови. К середине дня раненый вроде бы пошел на поправку. Но когда наша смена заступила, парень опять был в шоке. Им занялся Ловец, так как, похоже, началось кровотечение в груди, раскромсанной Фрэнком. Ловец стабилизировал и поднял давление, и снова вскрыл грудь, чтобы остановить кровотечение.

— Теперь с парнем будет все в порядке, — добавил Ястреб, — Но из-за того, что скотина-Бернс проигнорировал несколько основных принципов, мальчишка чуть не умер. Вместо того, чтобы пинать себя из вины за почти потерянного пациента, Фрэнк вышагивает героем, потому как он сделал хороший кардиомассаж. Вот потому Ловец и накормил его бутербродом из костяшек пальцев.

На самом деле только фамм-фаталь смогла более-менее установить мир в 4077-м. Её звали Майор Маргарет Халиген — новая Старшая Медсестра, и одним июньским деньком она появилась — правда, не из ракушки, как Венера Боттичелли, а из вертолета. Она была высока, утонченна, блондиниста. Ягодка опять, одним словом. У нее была изящная фигура. Она вообще целиком прекрасно выглядела для женщины сорока лет.

В течение положенных суток по прибытию, майор Халиген сделала все возможное, чтобы переговорить о проблемах медсестер с начальником каждой из смен. Капитан Бернс был в накрахмаленной военной форме и в наилучшем расположении духа, что не помешало ему пожаловаться на неадекватность некоторых медсестер и внести предложения по улучшению их работы. Майор нашла, что она полна хороших впечатлений от капитана Бернса.

Обратные чувства вызвал капитан Пирс. Она застала его в столовой, одетым в грязную форму, за поздним завтраком. Она представилась, и Ястреб предложил присоединиться к нему на чашку кофе.

— Капитан Пирс, — начала майор Халиген, — я наблюдала за ходом ночной смены, и должна заметить — впечатление от медсестер удручающее. А как вы относитесь к ситуации с сестрами?

— Майор, — ответил Ястреб, — У нас командная работа. Я отвечаю за свою команду. В ней участвуют и доктора, и медсестры, и санитары. Мы уже шесть месяцев вместе — практически без перемены персонала. Я всеми доволен.

— Надо же, — заметила она, — а вот капитан Бернс совсем недоволен.

— О, мама! — сказал Ястреб, — капитан Бернс — придурок, и если Вы этого еще не заметили, то Вы…

Майор Халиген резко поднялась.

— Удивительно, — спросила она, — как только таким людям как Вы доверяют столь ответственные должности в Армейском медицинском Корпусе?!

— Лапочка, — ответил Ястреб, — если бы я это знал, меня бы здесь точно не было.

— Все понятно, капитан, — сказала майор Халиген. — Похоже, мы с Вами не сойдемся характерами. Ну что ж… Независимо от этого, хочу чтобы Вы знали: я буду всячески стремиться к сотрудничеству на благо общего дела.

— Майор, — улыбнулся Ястреб, — тогда вы согласитесь на еще одну чашку кофе?

Она присела с неохотой и продолжила разговор. Поскольку она была очень расстроена, Ястреб взялся объяснить положение дел.

— Майор, понаблюдайте за обеими сменами. Обратите внимание на то, какая из них выполняет больше работы и с меньшими оплошностями. Обратите внимание, сколько людей в каждой смене работают с радостью, а сколько — из-под палки.

— Я заметила, что и срочники, и медсестры называют Вас «Ястреб».

— Меня так зовут.

— Такая фамильярность недопустима, — декларировала майор Халиген, — и вредит эффективности такой организации, как госпиталь.

— Ну, что Вам сказать, — вставая и продвигаясь к выходу, заявил Ястреб, — Я, пожалуй, пропущу пару раз виски, и завалюсь спать. Очевидно, что Вы — женский вариант обыкновенного Клоуна Регулярных Войск. Не трогайте меня и мою шайку, и между нами будет мир и согласие. Привет и до следующих встреч.

Оказавшись столь бесцеремонно опущенной капитаном Пирсом, майор Халиген потребовала разрешения конфликта у командующего. И эта встреча закончилась плохо. Подполковник Блэйк, к своему несчастью дал ей выговориться и сообщил, что скорее отделается от капитана Бернса, нежели от капитана Пирса, но не может себе позволить потерять ни того, ни другого.

Майор Халиген окончательно расстроилась, но не выносила окончательного приговора целую неделю. Спустя неделю, она окончательно убедилась в том, что обитатели Болота, и, в частности, Пирс, оказывают дурное влияние на подполковника, да и на весь лагерь. Зато капитан Бёрнс, как она заметила за это время, был хирургом-виртуозом. Кроме того, его поведение было военным; его форма и выправка были военными; он был, на ее взгляд, офицером, джентльменом, и хирургом.

Очевидное продолжало обходить ее стороной. Уже несколько месяцев смена капитана Бернса оказывалась в сложных и неприятных ситуациях. Её члены, мучаясь сомнениями, обращались за помощью не к Бернсу, а к обитателям Болота. В результате, подполковник Блэйк решил-таки ввести должность главного хирурга, в которую — помимо обычной нагрузки, входило ассистирование любой из смен в особо сложных случаях. Все в подразделении, за исключением, конечно же, капитана Бернса и майора Халиген, считали Ловца Джона единственным кандидатом на эту должность. Ему она и досталась.

Услышав решение подполковника, и убедившись, что командующий двинулся разумом, майор Халиген пригласила капитана Бернса в свою палатку на военный совет. Она предложила ему выпить. Он объяснял ей трагедию передачи работы госпиталя во власть недоумка, и, поскольку она была согласна с ним, он стал превозносить её проницательность. Затем, они составили донос за её подписью генералу Хаммонду в Сеуле. Но генерал донос так никогда и не получил, так как Ястреб договорился с почтовым клерком, чтобы тот проверял всю исходящую корреспонденцию. После этого майор предложила Фрэнку выпить еще, а Фрэнк обнял её и поцеловал. Потом они неохотно направились в столовую, так как настало время ужина.

В Болоте, тем временем, вечеринка в честь новоиспеченного Главного Хирурга шла полным ходом. Приглашенных было много. В пять-тридцать кто-то заметил (и его поддержали все присутствующие), что Главного Хирурга надобно чествовать с бОльшим уважением. Ловцу это понравилось, и он заказал собственную коронацию и перенос на руках в столовую силами туземцев.

Сложность заключалась в том, что короны практически не встречаются в корейских дебрях, а корейские вольнонаемные отказались исполнять роль туземцев, сославшись на то, что ни под чем таким не подписывались. Вместо этого пришлось липкой лентой приклеить к голове ловца утку, а Ястреб, Дюк, Ужасный Джон, и Безбольный Поляк подцепили раскладушку, на которой отдыхал свежекоронованный Главный Хирург, и потащили ее в столовку, сопровождаемые свитой собравшихся гостей.

— Слушайте все! — объявил ужинающим Дюк, — Пред вами — ваш новый Главный Хирург. Он был только что коронован, так что, эт-та, пожалуйте почести.

И тогда члены свиты и двора главного Хирурга грянули песню:

Славься Король и Начальник всех хирургов,

Где королева, твоя душой и телом?

— Вот именно, — лениво ответил Ловец с раскладушки, — А кто это вон там?

Он указал перстом в глубь столовки. Там, сидя отдельно от всех и, выражая глубочайшее отвращение, находились майор Халиген и капитан Бернс.

— Кто, вот эти, Ваше Высочество? — спросил Ястреб, — да это птичница и свинопас.

— Свинопас не подходит, — заявил Ловец, — но птичница мне может и понравится.

Майор Халиген и капитан Бернс удалились утешить друг друга, и составить план мести. Они удалились в её палатку, и планировали ответный удар до 1:30 ночи. По крайней мере, так доложил Радар на следующее утро.

Обитатели Болота уже завтракали, когда в столовую вошли Майор Халиген и капитан Бернс. Когда они проходили возле их стола, глядя строго вперед, Дюк заговорил.

— Здарова, Фрэнк, — сказал он.

— Как жизнь, Горячие Губки? — обратился Главный Хирург к Старшей Медсестре. — Теперь, раз я Главный, мы с тобой просто обязаны это сделать.

Фрэнк остановился, повернулся, и сделал угрожающий шаг в сторону Болотников.

— Присоединяйся, Фрэнк, раз тебе хочется, — пригласил Ястреб, — Сегодня превосходный денек, чтобы топтать курочек.

Капитан Бернс счел лучшим провести майора Халиген к дальнему столику. Но его момент наступил тем же вечером, когда он и Ястреб оказались в подсобке рядом с операционной, где подавали кофе. Ястреб только что налил себе кружку, сел и закурил, потягивая кофе. В этот момент к кофейнику подошел капитан Бернс.

— Эй, Фрэнк, — сказал Ястреб, — та курятина, которую ты топчешь — ничего?

— Еще одно слово, — взорвался Фрэнк, — И я прибью тебя!

— Ну и прибивай, — ответил Ястреб.

В этот момент вошел подполковник Блэйк, и увидел всё, что ему было нужно. Он увидел капитана Пирса, мирно сидящего за кружкой кофе и сигаретой. Он увидел капитана Бернса, в противоположном конце комнаты, поднимающего тяжелый кофейник и швыряющего его в увернувшегося капитана Пирса. Потом он увидел, что капитан Бернс последовал за кофейником и накинулся на Ястреба с кулаками. Ястреб, заметив подполковника, лишь закрывал голову руками и кричал.

— Генри! — молил он. — Спаси меня, Генри, Он сошел с ума!

На следующий день капитана Бернса перевели в госпиталь в Штатах. Хотя обитатели Болота и торжествовали, подполковник был угрюм. Он пришел поделиться своими проблемами в Болото.

— О’кей, — сказал он, — вы выиграли очередной раунд — выжили Бернса. Мне было пофигу, если он трахал Горячие Губки. Я повторю — если, в чем я сомневаюсь. Но вам все мало. Я просто хочу вам сказать — я знаю как вы все подстроили. Он был козлом, не спорю, но он был нам нужен. Теперь его нет, а виноваты вы.

— Генри, — сказал Ястреб, — Христа ради, присядь и расслабься. Никому такие, как он, не нужны. Ты все напрягаешься о количестве персонала. Этот клоун создавал больше работы, чем выполнял. Без него лучше.

— Может быть, — вздохнул Генри, — Не знаю…

— Генри, — спросил Дюк, — а если я тоже трахну Горячие Губки и поколочу Ястреба Пирса, можно меня ты меня тоже домой отправишь?

7

За каждой докторской палаткой в 4077-м был закреплен корейский паренек, в чьи обязанности входило прибираться, следить за печкой, стирать, чистить обувь и прочие бытовые услуги. Называлась эта должность «домовод».

Само собой ясно, что в Болоте эта должность называлась «болотовод». Болотовода звали Хо-Джон. Он был высоким для корейца. Он был худ. Он был сообразителен. До войны он обучался в сеульской церковной школе. Был христианином и бегло объяснялся по-английски.

Хо-Джон был убежден в том, что на свете нет никого лучше Ястреба Пирса, Дюка Форреста, и Ловца Макинтайра. В отличие от других домоводов, Хо-Джону позволялось находиться в Болоте в его свободное время. Обитатели Болота помогали ему читать и писать по-английски, выписывали для него книжки из Штатов, и за каких-нибудь несколько месяцев дали пареньку приличное среднее образование. Ум Хо-Джона был как ловушка на медведя. Он крепко ухватывал все что попадалось на его пути. Когда доктора трепались в Болоте, он тихо сидел в углу и слушал. В особо напряженных ситуациях Обитатели Болота брали его в операционную санитаром.

Обитатели Болота были о Хо-Джоне такого же высокого мнения, как и он о них. К сожалению и вопреки стараниям подполковника Блэйка, который под давлением докторов из Болота пытался повлиять на решение Корейского правительства, на семнадцатый день рождения Хо-Джон был призван в ряды Корейской Армии. Отчаяние и несчастье заполнили Болото в день отъезда Хо-Джона. Обитатели Болота подарили ему одежду, деньги, сигареты и консервы. Ястреб лично взялся отвезти Хо-Джона в Сеул. Там они оба навестили семью Хо-Джона, живущую в грязном сарайчике на омерзительной улице. Реакция корейских родственников на щедрость американских докторов по отношению к их сыну была одновременно впечатляющей и жалкой.

Ястреб быстро ретировался. Он нашел Клуб Офицеров Военно-Воздушных сил, где долго и сердито пил, так и не добившись положительных эмоциональных результатов от крепкого военно-воздушного виски. Он думал, что больше никогда не увидит Хо-Джона. Он думал о Райско-Яблоневой Бухте, не понимая, как он мог раньше считать свое материальное положение и возможности ограниченными. По сравнению с Хо-Джоном, у него было всё.

Как оказалось, капитану Пирсу и Хо-Джону было суждено свидеться еще. Шесть недель спустя Хо-Джон вернулся к ним в форме солдата Армии Республики Корея. Форма была залита кровью, а глубоко в груди Хо-Джона сидел осколок снаряда.

В Двойном-Неразбавленном, как и в остальных мобильных госпиталях, всех раненых сначала быстро осматривали в приемном отделении, после чего наиболее серьезно пострадавших переводили в предоперационное отделение. Здесь проверялась группа крови, санитары и медсестры измеряли давление, начинали переливание, вставляли катетеры Фолея в мочевые пузыри и трубки Левина в желудки, развешивали рентгеновские снимки на проволоке у раскладушек пациентов.

Заступив на смену этим утром, Ястреб, Дюк и Ловец обнаружили, что предоперационная забита ранеными. Они обошли ряды коек, составляя план работы. Когда они подошли к последней койке, санитар отметил:

— Не повезло парню.

Ястреб взглянул на снимок. Глубоко в груди мальчишки застрял осколок снаряда.

— Этот твой, Ловец, — сказал он, — Я тебе помогу, а Дюк пусть поработает над раной живота вон там.

Затем капитан Пирс впервые взглянул на пациента.

— Боже! Это же Хо-Джон. — сказал он.

Ловец взглянул на мальчика.

— Д-да… Это Хо-Джон. Сейчас мы его заштопаем.

Хо-Джон открыл глаза. Он увидел своих друзей и улыбнулся.

— Все будет хорошо, — сказал ему санитар.

— Я знаю, — прошептал Хо-Джон. — Капитана Пирса и капитана Макинтайра мне помогут.

— Уж это — ты, верно, заметил, — сказал капитан Пирс. — Ты отдыхай, а мы придем, когда тебе вольют еще пинту крови.

Дюк уже почти занялся серьезнораненым в живот, когда друзья решили сказать и ему. Все трое вышли покурить.

— Что нам предстоит, Ловец? — спросил Ястреб.

— Ранен в правую сторону груди. Прошило как ракетой. Он потерял много крови. Боюсь, повреждено не только легкое. Слишком глубоко.

— Ловец, а помнишь, как мы представляли, что могло бы получиться из такого паренька, как Хо-Джон, будь у него шанс получить порядочное образование?

— Угу, — промычал Ловец.

— Если мы его вытянем, то я обещаю протолкнуть его в Андроскоггинский колледж.

— Мы его вытянем, аж прямо в Дартмутский, — сказал Ловец, жуя сигарету. — Если все чему он захочет научиться — это ловле раков, то этому он и тут с успехом научится.

Угрюмая пара хирургов отправилась работать над Хо-Джоном.

— Нам надо больше места, — сказал Ловец, — придется убрать шестое ребро.

— Хватит болтать, папаша, давай уже делай.

Они вскрыли плевру, вставили распорку для ребер, и осушили полость груди от крови. Пульс и давление Хо-Джона держались ровно. Ловец погрузил руку вглубь туда, где малая вена кава входит в правое предсердие. Он нащупал осколок.

— Нашел! Вот, сам посмотри, — сказал он.

Ястреб попробовал найти осколок.

— Я ничего не чувствую.

— Господи! — выдохнул Ловец и проверил.

— Что случилось?

— Должно быть, эта дрянь проскочила внутрь. Я не могу ее найти тоже.

— Не понимаю, — нервно сказал Ястреб.

— Должно быть, осколок сидел в вене каве, заблокировав собою отверстие. Когда я его щупал, видимо осколок освободился. Я не чувствую его в сердце. В правой пульмонарной артерии его тоже нет… Должно быть, он теперь в левой пульмонарной артерии.

— Что будем делать?

— Закрывать, делать рентген, и снова в бой — в другой день.

— О'кей, — грустно ответил Ястреб.

Рентген показал, что Ловец не ошибался. Осколок снаряда застрял в левой пульмонарной артерии. Три дня спустя Хо-Джон смог вставать, и был счастлив и горд тем, что был прооперирован двумя из трех его героев, абсолютно не догадываясь о том, как малы его шансы на выздоровление, и совершенно не беспокоясь об исходе предстоящей дополнительной операции.

Вытащить осколок из пульмонарной артерии сейчас не представляет особого труда, но немногие из хирургов в Корее были знакомы с техникой этой операции. Кардиоваскулярная хирургия была на ранней стадии развития, и такие процедуры обычно не выполнялись в палаточных условиях. Обычно пациентов с такими ранениями эвакуировали в Токио, но никто не мог серьезно подумать, что кто-либо на Дальнем Востоке в состоянии проделать такую операцию лучше, чем Ловец Джон. Подполковник Блэйк высказал было идею об эвакуации, но тут же затих, так как Ястреб посмотрел на него очень выразительно.

Угнетающая атмосфера стояла в Болоте всю неделю. Юмор иссяк. Неподобающие армии разгильдяйские выходки поутихли. Однажды вечером Ястреб пустил по кругу бутылку виски, почувствовав, что во имя повышения эффективности, им необходимо было что-то предпринять.

— Когда будем оперировать, Ловец? — спросил он.

— Второго июня.

— Почему второго июня?

— Я тогда Гарвард двумя бросками разгромил.

Ловец Джон не сказал более ни слова той ночью. Он лежал на своей койке, потягивал виски и пялился в потолок.

В то важное утро Хо-Джон уже лежал на операционном столе, выжидающе, но уверено глядя на Ужасного Джона. Ужасный Джон сказал: «Не волнуйся, Хо-Джон. Все будет хорошо».

Хо-Джон улыбнулся: «Я знаю, Капитана Блэка».

Ужасный Джон подал пентотал и кураре, и через три минуты вставил в трахею трубочку, через которую Хо-Джону предстояло дышать, пока над ним работали его друзья. После этого Хо-Джона повернули на правый бок, а Ловец Джон, с помощью Ястреба и Дюка, удалил пятое ребро. Сделав это, Ловец проник в полость плевры и без труда нашел осколок, застрявший в левой пульмонарной артерии. Вскрывая околосердечную сумку, он сделал сечения вокруг основания артерии и временно перетянул пуповинным жгутом участки выше и ниже осколка.

— Как он? — спросил Ловец Ужасного Джона.

— Все в порядке, — ответил Ужас. — Не отвлекайся.

Работа Ястреба заключалась в наложении перетяжки выше осколка, а Дюк сделал то же самое с другой стороны. Ловец вскрыл артерию, вынул осколок, и зашил отверстие артериальным шелком.

— Снимите жгуты, посмотрим где кровотечение, — сказал Ловец.

Ему пришлось наложить еще один шов, и кровотечение прекратилось.

— Как он там? — спросил Ловец анестезиолога.

— Отлично, — ободрил его Ужасный Джон.

Обитатели Болота посмотрели друг на друга, и Ловец заявил: — Пацаны, теперь можно и расслабиться.

Остаток дня был проведен в экстремальном расслаблении, и память о нем весьма размыта в мозгах переживших случившееся, включая Хо-Джона. Хо-Джон начал вставать, и вскоре вновь приступил к обязанностям болотовода, совершенствуя попутно свой английский. Он начал терять свою привычку вешать «а» на конец чуть ли ни всех слов. Он с рвением читал все, что ему доставали Обитатели Болота.

— Ну а теперь, — сказал однажды Ястреб, — я постараюсь зачислить его в Андроскоггинский колледж.

— Дартмутский, — поправил Ловец Джон.

— Нет, лучше в Джорджию, — заявил Дюк.

— Ребята, — настаивал Ястреб, — это может быть только Андроскоггин. Дартмутский университет слишком большой и дорогой. А в Андроскоггине он сможет начать помедленней, и ему уделят больше внимания. Если он так умен, как он думает, то в высшую лигу переберется попозже. Ну, а Джорджия — я не думаю, что подходящее для него место, даже если Клан уже и не содержит свое отделение на кампусе.

Обитатели Болота остановились на Андроскоггинском колледже.

— Ну, тогда я напишу декану, — сказал Ястреб, садясь за письмо. Он написал:

«Уважаемому Джеймсу Лоджу,

Декану Андроскоггинского Колледжа.

Андроскоггин, штат Мэйн.

Дорогой Доктор Лодж,

Теперь, спустя несколько лет, возможно, Вы и согласитесь прочитать мое письмо. Хотя я и припоминаю, что когда покидал Вас и направлялся в Армию в далеком 1943-м, вы не ощутили особого чувства потери. Армия США, известная своей безграничной мудростью, позволила мне получить медицинское образование, к которому я так хорошо подготовился в Андроскоггине.

Ныне я в Корее, работаю хирургом в Армейском Передвижном Госпитале. Но ближе к делу: здесь я хорошо познакомился с одним корейским парнем, которого хотел бы послать учиться в Андроскоггин. Вы отважились зачислить тогда меня. Раз Вы были на такое способны, то уверяю Вас, мой друг Хо-Джон достоин быть зачисленным в два раза быстрей меня. Он очень талантлив.

Я пишу это со всей серьезностью, на какую способен. Если вы согласитесь на это, пожалуйста, дайте знать: сколько это будет стоить, и я здесь постараюсь раздобыть средства.

Ваш бывший отличник,

Ястреб Пирс».

Ответ пришел через три недели.

«Дорогой Ястреб,

Как я, со своей Деканской памятью, смог бы Вас забыть. В моей работе перепадает и радостей, и передряг, и с Вашей помощью я натерпелся и того и другого.

Поэтому я прекрасно понимаю, что, идя Вам навстречу, я скоро заполучу какого-нибудь неграмотного семидесятилетнего беженца из колонии прокаженных. Невзирая на то, что за последние несколько лет у Вас был шанс хоть немного повзрослеть, я не питаю никаких иллюзий.

Должен отметить, что предложенное Вами завоевывает здесь все бОльшую популярность. Если Вы считаете, что Ваш парень в состоянии выдержать нагрузку на уровне колледжа, и сможете прислать его сюда, снабдив по тысяче долларов за каждый год обучения, то мы его зачислим. Прилагаю вступительную анкету для заполнения Хо-Джоном.

С уважением,

Джеймс Лодж,

Декан, Андроскоггинский Колледж»

— Ребят, — сказал Ястреб, — нам всё обойдется тыщ в пять-шесть, с учетом переезда и прочего.

— Я уверен, что мы найдем бабки, только не уверен как, — ответил Дюк.

Вошел Даго Красный. Он принес несколько фотографий обитателей Болота, снятых прошлой зимой. В то время у Ловца Джона была борода, и он носил на голове большой сноп нечесаных волос.

— О, гляньте-ка на волосатую обезьяну! — воскликнул Дюк.

— Не, — возразил Красный, — С таким худым аскетичным лицом и проницательными глазами он больше на Спасителя похож.

Взглянув еще раз, он перекрестился и отмел такую версию.

— Если Спаситель похож на это чудище, — сказал Дюк, — то я обращусь в буддизм.

— Дай сюда, — потянулся к фотографии Пирс.

Он присмотрелся. — Боже мой, действительно похож на Него! — согласился Ястреб и провалился в безмолвное раздумье.

Спустя некоторое время Ястреб сел на кровати, зажег сигарету и спросил: — Эй, Ловец, сколько тебе времени понадобится, чтобы снова такую же бороду отрастить?

— Недели две. А что ты придумал?

— Дык, где денег добыть для Хо-Джона…

— Каким же образом заросший бородой Янки поможет добыть денег для Хо-Джона? — спросил Дюк.

— Легко! Мы его сфоткаем, сделаем кучу копий, и продадим как фотографии настоящего Иисуса Христа, по доллару за каждую. Если это прокатит, он сможет еще и лично встретится с публикой пару раз.

Ловец смотрел заинтересованно.

— Я всегда думал, что мне в жизни многое удастся, — сказал он, — Но я не подозревал, что так быстро заберусь на самый верх.

— Все, я переезжаю в другую палатку, — рассердился Дюк, — Вы, придурки, накличете на мою голову проблемы.

— Погодите, ребят, не стоит этого делать, — запротестовал Даго Красный.

— Может и так, — ответил Ястреб, — но деньги-то нужны. Идея безумная, но в армии полно безумцев. Фото Ловца пойдет нарасхват. Многие купят, чтобы поржать или в качестве сувенира. Мы никому не навредим. И вообще, это все делается с благородными намерениями. Все, что нужно — это обдумать детали.

Через две недели борода отросла, фотография была снята, и с нее сделано семь тысяч копий. Ловец Джон два дня надписывал автографы. Даго Красный был в отчаянии. Доктора были готовы к действию. Военнослужажим нравились обитатели Болота, и они с удовольствием приобретали карточки с изображением Ловца Д. Иисус-Христоса Макинтайра, по доллару за копию.

— У нас целых две сотенных, — сказал Дюк, сбагривший за всего один день 200 копий. — Погнали в Сеул? Может, бросим на кон все двести и наварим в игре в кости?

— Черт с ним, — заявил Ястреб, — если завтра будет тихо, возьмем машину в автопарке и рванем по окрестностям.

В восемь утра обитатели Болота как следует позавтракали. Грузовик был получен. Под одеялами в кузове покоился заранее заказанный у сержанта снабжения большой крест. Там же под одеялами был спрятан и полуголый, обросший бородой, длинноволосый, с шерстью на груди Ловец. При нем имелись две дюжины банок пива и термос со льдом. В кабине лежали шесть тысяч восемьсот фотографий, с автографом «Иисус Христос».

Они колесили по постам сбора трупов, фронтовым медпунктам, артиллерийским отделениям и прочим подобным местам. Подъезжая к очередному пункту, они вздергивали крест, с привязанным к нему веревками в узнаваемой позе распятия Ловцом Джоном. Ястреб рулил. Нарезав пару кругов по очередному лагерю, он останавливался. На каждой остановке Ловец закатывал в молитве глаза к небу, а местный офицер выступал из толпы и выяснял: «Что здесь происходит?!»

— Взываем к состраданию, — объяснял Ястреб, — Собираем бабло, чтоб послать нашего домовода в колледж. Всего за доллар Вы можете приобрести настоящую фотографию и личный автограф Всевышнего… Ну, или почти что настоящую.

Торговля шла бойко. Никого не возмущало представление, до тех пор как они въехали в лагерь Миссисипских Национальных Защитников. К тому моменту, Ловец, бОльшую часть этого жаркого дня упрятаный под одеяла, употребил уже много пива. Несмотря на уже выпитое, ему было жарко и хотелось пить, когда он в очередной раз водрузился на крест. И пока Дюк всучивал фотографии желающим, Ястреб тайком дал ему потянуть пивка из холодной жести банки. Четверо Защитников, намеревающихся отколупнуть кусочки креста на сувениры, заметили это и возмутились. Возмущение передалось массам. Обитатели Болота поспешили удрать и вернулись в 4077-й подсчитать улов за день, который на радость всем измерялся тремя тысячами.

В тот вечер они решили поторопить Фортуну. Луна была яркой, что позволяло взлететь вертолету. Таким образом к делу были привлечены пилоты Воздушно-Спасательного эскадрона. Ястреб и Дюк с фотографиями в руках направлялись на джипе в условленные пункты, где было достаточное скопление служащих. Они объявляли о поступивших в продажу карточках, лично подписанных Иисусом Христом, точно рассчитывая время на восхваление товара. Как только рекламный треп заканчивался, они зажигали ослепительную фосфорную шашку, и появлялся вертолет. На висящем под вертолетом кресте распятый и подсвеченный жутковатым светом шашки, народу являлся тощий, заросший, полуголый, и к тому моменту окончательно одурманенный Ловец Джон.

Народу нравится любое добросовестное представление. Фотографии расхватывали. По возвращении на Болото в час ночи, прибыль снова была подсчитана. Они собрали шесть тысяч пятьсот долларов.

— Давайте на этом остановимся, — сказал Дюк, — Нам уже хватит.

На следующий день Ястреб оформил перевод пяти тысяч долларов своему отцу — Бенджамину Франклину Пирсу Старшему, с сопроводительной запиской:

«Дорогой отец,

Высылаю эти пять тысяч для моего друга Хо-Джона, чтобы он поступил в Андроскоггинский Колледж. Пожалуйста, присматривай за ним и за деньгами, до тех пор, пока я не вернусь домой,

Пока,

Ястреб»

В течение следующего месяца Ястреб получил два письма. Первое было от его отца:

«Дорогой Ястреб,

Я внес пять тысяч долларов в Порт-Валдовскую Фондовую Компанию на счет Хо-Джона. Не понимаю, почему ты шлешь какого-то иностранца в колледж, а мне предоставляешь заботу о выручении твоих братцев из тюрьмы. Я всегда призывал тебя хорошо учиться. И, вот смотри, что получилось. Твоего брата Джо посадили за вождение в пьяном виде. С мамой все хорошо.

Твой отец,

Бенджи Пирс»

Второе письмо было от Декана Андроскоггинского Колледжа, Доктора Джеймса Лоджа.

«Дорогой Ястреб,

Мы получили анкету Хо-Джона. Его аттестат выглядит отлично, хотя и несколько необычно. Письмо, прилагаемое с анкетой, было в особенности впечатляющим, и оказало должное влияние на наше решение его принять. Мое предположение, что письмо было написано за него Вами лично, вызвало хрюканье среди сотрудников факультета Английского языка, которые Вас хорошо помнят.

Вчера грузовик полный приманки для омаров, выезжая с территории кампуса, остановился прямо перед административным зданием. Джентльмен гигантских размеров, назвавшийся Вашим папой, вылез из машины и всучил нам тысячу долларов в счет платы за обучение Хо-Джона. Мы с ним истребили пинту виски «Старый Бэнтэм», которая при нем случайно оказалась. Сегодня мне плохо, а здание воняет лодкой для ловли омаров. Невзирая на это, мы с удовольствием ждем приезда Хо-Джона.

Всегда Ваш,

Джеймс Лодж,

Декан, Андроскоггинский Колледж»

В оставшиеся деньки Хо-Джону купили билет и одежду. 20-го августа 1952-го года, он завершил свои обязанности болотовода. 10-го сентября он прибыл в Андроскоггинский колледж. Вскоре после этого Ястреб гарантировал новым членам старого своего Братства [6], что школьное образование Хо-Джона включало в себя приготовление мартини и игру в кости, благодаря чему Братство приняло Хо-Джона в свои ряды.

8

Ловец Джон Макинтайр вырос в доме расположенном рядом с одним из лучших кантри-клубов Бостона. Его родители были членами клуба, и к своим семнадцати годам среди юных игроков в гольф он был одним из лучших во всем Массачуссетсе.

Гольф не слишком повлиял на формирование личности Пирса. Миль за десять от Райско-Яблоневой Бухты было поле для гольфа, используемое отдыхающими, которые приезжали сюда летом. В периоды, когда ловля омаров и ракушек не приносила прибыли, Ястреб подрабатывал носильшиком клюшек для гольфа — кадди. Иногда он играл в гольф с такими же носильщиками, как и он. Со временем он стал чемпионом среди кадди Гольф-клуба Вавенукского Залива. Это значило, он был единственным из десяти мальчишек, в состоянии разменять девяносто очков.

Во время учебы в колледже, условия льготного приема Пирса на обучение подразумевали вовлечение его во все возможные виды спорта. Но во время медицинской практики и стажировки он играл в гольф при любом удобном случае. Вступить в клуб у него не было возможности. Даже уплатить за одноразовое использование поля было выше возможностей его кармана. В связи с этим он разработал тактику, позволявшую ему играть на некоторых открытых для публики и не особо выпендрежных гольфовых полях. Он входил в проходную такого заведения с сияющей улыбкой, развешивая направо и налево комплименты о состоянии трассы, и называл себя Джо, Дэйвом или Джеком Кой-Каковским — профи из Доувера. В восьми случаях из десяти этот треп заканчивался приглашением сыграть бесплатно. Если приходилось вступать в более детальный разговор, он прикидывался профессионалом из Доувера, Нью Хэмпшера, Массачусеттса, Нью Джерси, Англии, Огайо, Делавэра, Тенесси, или Доувер-Фокскрофта, Мэйна — смотря что казалось менее опасным.

В Двойном-неразбавленом было достаточно места для того, чтобы размахнуться клюшкой, и с наступлением весны Ловец и Ястреб уболтали пилотов вертолетов привезти им из Японии клюшки и мячи. Затем они устроили нечто вроде полигона для практики на поляне позади офицерского сортира. Корейские мальчики превосходно справлялись с розыском мячей, так что Обитатели Болота проводили массу свободного времени, практикуя удары деревом и железом[7]. Скоро они возомнили, что попади на настоящее гольф-поле, они всех в пух и прах разделают. По крайней мере, на ударах от ти до грина[8], но, конечно, это было так же вероятно как их шансы получить Нобелевскую премию в медицине.

На следующий день после Второго Пришествия Ловца Джона на военных занятиях возле Кокуры в Японии молодой рядовой армии США получил ранение в грудь осколком дефективной гранаты. Рентген показал, что произошло кровоизлияние в плевру правого легкого; возможно — кровоизлияние в околосердечную сумку, и наличие инородного металлического тела, находившегося, на взгляд докторов Кокуры, в самом сердце.

Случай осложняли два обстоятельства: 1) в округе не было грудного хирурга, а 2) папаша раненого солдата был членом Конгресса. Если бы не второе обстоятельство, пациента послали бы в Токийский Армейский Госпиталь, где с проблемой разобрались бы быстро и умело.

Но когда Конгрессмена оповестили о ранении сына, он тут же проконсультировался с друзьями из медицинских кругов и был направлен за советом к широко известному Бостонскому хирургу. Бостонский хирург сказал Конгрессмену, что несмотря на рекомендации Армии, человек, которому Конгрессмену полагалось доверить жизнь сына, это — доктор Джон Ф. Кс. Макинтайр, приписанный к находящемуся сейчас где-то в дебрях Кореи 4077-му Мобильному госпиталю. Уже через пару часов реактивным самолетом из Кокуры (с пересадкой на вертолет из Сеула) летели рентгеновские снимки, описание ранения и приказы срочно прибыть в Кокуру для капитана Макинтайра и любого, кого ему угодно прихватить с собой ассистентом.

Не ведая о таком развитии дел, Ловец Джон и Ястреб упражнялись на своем импровизированном гольф-поле. Как вдруг появился вертолет из Сеула. Они услышали, а затем и увидели как он подлетел, но, поскольку смена была не их, да и вертолет все равно прилетел с юга— проигнорировали его. Ловец, пока что пребывающий в своем новом образе, еще не успел побриться или постричься. Он склонился над ти и готовился ударить по мячу, когда, следуя чьему-то указанию, к нему подошел пилот.

— Капитан Макинтайр? — сказал пилот.

— Чё надо? — спросил Ловец, поднимая лицо и поворачиваясь в сторону визитера.

— Боже! — ужаснулся пилот, увидев человека, приведшего в бурный экстаз целую цепь людей: от генералов до стенографистов.

— Его Сын, — встрял Ястреб, — Не желаете приобрести фотокарточку с автографом всего за…?

– Вы… и есть — капитан Макинтайр? — спросил пилот.

— Так меня Армия зовет, — ответил Ловец. — Снимите рубашку, покажите язык и расскажите: где болит?

Совершенно сбитый с толку, пилот молча протянул белый конверт, в котором находились приказы и сопроводительное письмо от Генерала Хамильтона Хартингтона Хаммонда, а с ним большой коричневый пакет с рентгеновскими снимками сына конгрессмена. Ловец прочитал содержимое первого и передал Ястребу. Затем он вытянул снимок, расположил его против солнца, и они оба сунули в него свои носы.

— Хорошо, что чертов осколок не попал в сердце, — не слишком уверенно констатировал Ястреб.

— Конечно, его в сердце нет, — убедил его Ловец, — но не будем огорчать Конгрессмена. Давай, похватаем клюшки и — срочно в Кокуру.

Задержавшись лишь для того чтоб поставить Генри в известность, они дотащили и затолкали клюшки в вертолет, и залезли в него сами. Сеульский аэропорт Кимпо был окружен туманом и дождем, что не препятствовало посадке вертолета, но мешало взлёту транспортного С-47, планирующего доставить их в Кокуру. Чтобы скоротать время в приятной компании, оба хирурга направились в Офицерский Клуб, где после изначального шока, собравшиеся в баре служащие ВВС приняли их как своих.

— Да вы позорно выглядите, — заявил один из них после четвертой дозы. — Неужели вы думаете что ВВС согласятся доставить двух таких типчиков в Японию?

— Наша проблема, — объяснял Ястреб, — заключается в том, что мы находимся на пике самой длинной полосы везения в истории военной медицины, и поэтому, чтоб не сглазить, не рискуем бриться или мыться. Вы можете порекомендовать что-нибуть другое?

— Ну, может хоть оденем вас понормальней, — сказал другой офицер.

— Я очень люблю английскую фланель, — сказал Ястреб.

— А я — импортный ирландский твид, — добавил Ловец.

Летчики недавно устраивали маскарад в своем клубе, и у них остались пара костюмов «Папа-Сан». Название «Папа-Сан» произошло от корейских стариков, носивших такие костюмы. Они представляли собой длинные просторные черно-белые халаты, дополненные высоким головным убором, напоминающим птичью клетку.

В 2 часа ночи Ловец и Ястреб поднялись на борт С-47-го, блистающие в своих белых занавесках и птичьих клетках, с сумками клюшек через плечо. Через пять часов они сошли под яркое солнце Кокуры, разыскали автомобиль с надписью «25-й Стационарный Госпиталь» на боку, залезли в него и разбудили шофера.

— Пшли нафик! — рыкнул шофер.

— Чего? — не понял Ловец.

— Он из Бруклина, — перевел Ястреб, — он хочет, чтобы мы освободили автомобиль.

— Я-кзал пшли нафик! — повторил сержант, — А то я вас…

— В чем дело, дорогой? — сказал Ловец, — Тебя же выслали встретить двух профи, которые должны оперировать Конгрессменского сынулю, не так ли?

— Чё? — воскликнул сержант, — Так это что ли, вы и есть доктора?

— Да провались к черту твоя жопа, мил-человек, если это не так, — подыграл Ястреб.

— Не повезло пареньку, — сокрушался сержант, — Чёртова армия.

— Послушайте, сержант, — сказал Ловец, если Вам мешает селезенка, так мы её удалим в два счета прям тут. А если нет — давай жми на педали.

— Чертова армия, — проворчал сержант.

— Вот именно, — добавил Ястреб, — И по пути просвяти-ка нас на предмет местных гольф-заведений. А то нам надо прооперировать мальчика и успеть сыграть хотя бы восемнадцать лунок.

Сержант избрал путь наименьшего сопротивления. По дороге он сообщил, что неподалеку от госпиталя есть приличное гольф-поле, но поскольку завтра начинается Открытый Чемпионат Кокуры, поле будет закрыто для публики.

— Это значит, нам нужно принять единственно верное решение, — сказал Ловец.

— Какое? — спросил Ястреб.

— Как мне представляется, — сказал Ловец в сторону сержанта, — Мы можем или сначала прооперировать парня, а потом квалифицироваться на право играть в Кокурском Чемпионате, или сначала квалифицироваться, а потом оперировать, если бедняга еще будет жив.

— Чертова армия, — огрызнулся сержант.

— Решения, решения, решения… Которое из них, — задумчиво сказал Ястреб, — В конце концов, не мы же парню гранатой в грудь засадили.

— Именно! — поддержал Ловец, — и потом это же не наша грудь.

— Это даже не наш сынок, — сказал Ястреб, — Он принадлежит какому-то Конгрессмену.

— Вот-вот, — ответил Ловец, — Но давай все-тки сначала прооперируем, тогда мы будем расслабленными и готовыми квалифицироваться на Чемпионат. Мы же не хотим рисковать и испортить наши шансы.

— Отлично придумал, — сказал Ястреб.

— Проклятая чертова армия! — сказал сержант.

Их подвезли к 25-му Стационарному Госпиталю. Ловец и Ястреб вошли внутрь и приблизились к посту дежурной. За столиком сидела очаровательная представительства Женского Армейского Корпуса, чьи огромные голубые глаза раскрылись как бутоны вьюнка, при виде двух представших перед ней чудес природы.

— Какой у Вас прекрасный клуб, душечка! — обратился Ястреб, — Где тут комната для профи?

— Что? — удивилась она.

— А с какого часа бар работает? — спросил Ловец.

— Что?? — сказала она.

— А носильщики клюшек у вас есть? — спросил Ястреб.

— Что??? — выдохнула она.

— Слушай, милая, — продолжил Ловец, — ты вместо «что» лучше говори «да».

— Вот-вот, — согласился Ястреб, — Ты поразишься тому, сколько у тебя сразу появится друзей в этой армии.

— Да, — сказала она.

— Уже лучше, — обрадовался Ловец. — А где здесь рентген-кабинет?

— Да, — ответила она.

Они пошли вдоль коридора, привлекая к себе внимание всех попадающихся на пути людей, и наконец достигли рентген-отделения. Они вошли, поставили клюшки в угол, уселись, водрузили ноги на стол рентгенолога, и зажгли по сигарете.

— Бороду не спали, — предупредил Ястреб Ловца.

— Не получится, — ответил Ловец, — она огнеупорная.

— Это что еще за…? — раздался голос из образовавшейся вокруг них любопытной толпы рентгенологов.

— Значит так, — Сказал Ловец, — Ну-ка, кто-нибудь, тащите мне самый свежий снимок пацана с осколком в груди.

Никто не пошевелился.

— Быстро! — крикнул Ястреб, — Мы профи из Доувера, а последнему снимку, который мы видели, уже часов сорок восемь исполнилось!

Совсем сбитый с толку техник, сам не зная почему, принес снимки. Профи внимательно их изучили.

— Как я и предполагал, — сообщил Ловец, — довольно простая задача.

— Ага, — сказал Ястреб, — Видать, они тут из-за каждой мелочи паникуют. Где пациент?

— В шестой палате, — ответил кто-то.

— Ведите.

Прибывшие в шестую палату профи вежливо поинтересовались у медсестры: могут ли они взглянуть на больного. Бедная девушка, покинувшая Штаты много месяцев назад, полностью морально приготовившись к любым пыткам, которые могут употребить против нее враги, к происходившему не была готова.

— Я не знаю, — ответила она, — Я не могу вас пустить к нему без разрешения майора Адамса.

— Адамс? — спросил Ловец, — Джон Адамс?

— Адамс? — вторил Ястреб, — Джон Куинси Адамс? [9]

— Нет. Джордж Адамс.

— Про такого не слыхал, — сказал Ловец, — Ну пожалста, ну добрая тётя-доктор, ну пустите нас к больному…

Они последовали за бедняжкой медсестрой к пациенту. Беглый осмотр показал что хотя у мальчика и был двухсантиметровый осколок наряду с кровью в правой стороне груди, и что и то и другое подлежало изъятию как можно скорее, юноша не находился в сложнейшей ситуации и опасности. Зато состояние его духа и самочувствие ничуть не улучшились от вида заросшего человека в хламиде и странной шапке, бросившего чехол с гольфовыми клюшками у его кровати и принявшегося прослушивать его грудь.

— Оставь все страхи, молодец, коль тебя лечит Джон Ловец! — с пафосом продекламировал Ястреб. А затем тихо прошептал на ухо пациенту: — Не волнуйся, сынок. Это капитан Макинтайр. Он лучший из хирургов на Дальнем Востоке, а может и во всей Армии США. Он тебя хорошо залатает. Твой папа об этом позаботился.

Обитатели Болота узнали у сестры, что у пациента уже определена группа крови, и что уже выделено достаточное количество донорской крови. Они подхватили клюшки и, согласно указанному сестрой маршруту, направились в операционную, где были остановлены свирепой капитаншей Службы медицинских сестёр.

— А ну-ка стоять! — приказала она.

— Не ругайтесь, мэ-эм, — сказал Ястреб, — мы просто хотим везде успеть.

— Пошли вон отсюда! — заорала она.

— Послушайте, мамаша, — сказал Ловец, — Я профи из Доувера. Мы с моим садовником хотели бы починить грудь этого парня, и свалить на гольф-поле. Найди лучше нам анестезиолога, и скажи ему: пусть вколет пациенту весь необходимый для начала набор медикаментов. Затем найди этого майора Адамса и объясни ситуацию. Ну, и раз уж ты всё-равно идешь, прихвати мне на обратном пути банку фасоли. А мой садовник хочет яиц с ветчиной. Сейчас восемь, я намерен начать в девять. Так что — поторопись.

Что она и сделала, к собственному удивлению. Подали завтрак, незамедлительно сменившийся майором Адамсом. Майор, отойдя от изначального шока, вполне смирился с происходящим, когда выяснилось, что у всех троих имеется целая куча общих друзей в медицине.

— Но за К.О. я не берусь отвечать, — сказал Майор Адамс, имея ввиду командующего офицера.

— А кто это? — спросил Ястреб.

— Полковник Ракстон П. Меррилл. Служака из регулярной армии.

— Не волнуйся. Мы с ним разберемся, — пообещал Ловец.

Операция началась в девять утра. В девять-ноль-три подполковник Меррилл, прослышав о необычном вторжении в его учреждение, штурмовал операционную. Он был без халата, марлевой повязки, посему Ястреб, дорожащий положенными операционной антисептическими мерами и поведением, повернулся к медсестре и приказал:

— Выгнать из операционной этого грязного старика!

— Да я — полковник Меррилл! — заорал подполковник Меррилл.

Ястреб обернулся и вперил в него ледяной взгляд.

— А ну, свали, дедуля! Если в эту грудь попадут микробы, я на тебя конгрессмену нажалуюсь.

После этого происшествия в отделении воцарилось спокойствие, и рутинная операция, как и предсказывали обитатели Болота, прошла без запинки. Они сделали всю основную работу за сорок пять минут, после чего осталось только зашить грудь пациента.

С начала операции анестезиолог 25-го Стационарного Госпиталя был так занят усыплением пациента, чтобы поспеть за графиком, установленным двумя профи из Доувера, что даже забыл представиться. Кроме того, он еще не видел их лиц, скрытых хирургическими повязками как, впрочем, и они его. Но когда ему удалось наконец слегка освободиться и расслабиться, когда фрагмент снаряда и пролившаяся в полость кровь уже были извлечены к несомненной пользе для больного, он написал сверху на карточке анестезиолога имя «Ястреб Пирс» в графе «Первый ассистент». Он написал это с огромным удовольствием и уважением.

Анестезиолога звали капитан Изыкиел Брэдбури (Моя Трах) Марстон пятый, из городка Сосновый Залив, штат Мэйн. В Сосновом Заливе, штат Мэйн, имя «Марстон» синоним романтических видений прошлого, в частности старинных клиперов [10], и денег.

Первый владелец этого имени служил капитаном такого клипера, выкупил его, и построил еще три таких же. Второй командовал флагманским судном этого флота, и купил еще четыре. Номер III был шкипером на «Сосновом Заливе», который пошел ко дну со всей командой возле мыса Хаттерас, всего через три года после того как сорока милями южнее мыса Горн в его капитанской кабине родился номер IV. Номером V стал Моя Трах Марстон, единственный боров в Сосново-Заливной школе, у которого язык поворачивался сказать «Моя трах, твоя трах?». Таким немудреным способом он зарабатывал относительный успех у местных юных девиц.

Ястреб Пирс тоже не раз мечтал об этом, но именно Моя Трах Марстон гулял продолжительное время с отличницей и выпускницей 1941-го года Порт-Валдовской школы. В ноябре 1941-го, после того как Сосновый Залив разгромил Порт Валдо 38-0 [11], Пирс и Марстон схлестнулись, но драка не завершилась явным преимуществом ни одного из них. В последующие годы они вступили в одно и тоже Братство в Андроскогоссинском колледже, играли в одной футбольной команде, ходили на один и тот же медфакультет, а во время практики, делили комнату в общежитии. Моя Трах был одним из свидетелей на свадьбе Ястреба Пирса с той же Порт-Валдовской отличницей, а Ястреб оказал ему такую же же услугу когда Моя Трах женился на Бабенции из селения Орлиная Голова, с которой Ястреб тоже когда-то встречался.

В свой подростковый период Моя Трах гордился своим прозвищем. Поскольку возраст и положение повлияли на его поведение, некоторое время он просто терпел эту кличку. К 1952-му году его так не называли уже года три. Именно столько он не виделся с Ястребом Пирсом.

Итак, этим ясным теплым Кокурским утром пятый из серии капитанов Марстонов поднял взгляд со своей анкеты и спросил:

— Имя хирурга узнать можно?

— Он — профи из Доувера, а я — Призрак Курилки Джо, — ответил Ястреб.

— Кому-нибудь еще это впаривай. Тоже мне, умный раколов нашелся, — ответил капитан Марстон.

Хирурги остановились. Первый ассистент наклонился и заглянул в заполняемую анестезиологом карточку. Он узнал и почерк, и автора, и остался доволен собою.

— Моя Трах, познакомься с ловцом Джоном.

— Настоящим Ловцом Джоном? Тем корешем что бросил тебе пас, а потом еще больше прославился на маршруте Бостон-Мэйн?

— Единственным и неповторимым, — подтвердил Ястреб.

— Ловец, плохую компанию водишь, — сокрушался Моя Трах, — Но я все же с удовольствием пожму тебе руку, как только ты грудь закроешь. Как сам-то, все на поездах катаешься?

— На самолетах в основном. Думаю попробовать и на рикше. А ты все так же напролом действуешь?

— Не. Прекратил с тех пор, как на Бабенции женился. Уже четыре года без действий.

— А чем ты тут занимаешься, черт возьми? — спросил Ястреб. — Не сказал бы, что вы все тут в работе по уши. И ты хочешь мне сказать что не бегаешь за местными девками?

— Интерес пропал отчего-то. Я как приехал сюда, первый месяц ни черта не делал, только часы заводил да ссал. Теперь я учусь на курсах Управления Борделем.

— С подачи Армейского отдела Продвижения Карьеры?

— Нет, по собственной инициативе.

— Богатство Марстонов добыто характерным для Янки усердием и изобретательностью, — отметил Ястреб. — Я горжусь тобой, Моя Трах. И куда ты на курсы ходишь?

— В Самый Лучший Педиатрический Госпиталь и Бордель Доктора Ямамото, — ответил капитан Марстон.

— Да ладно трепаться, Моя Трах. Это уже слишком, даже для тебя.

— Я серьезно. Он заведует педиатрической клиникой и публичным домом, всё в одном здании.

— Так ты что, сводник?

— Не, я веду бухгалтерию, проверяю девок, и лечу некоторых детишек. Иногда я еще барменом или вышибалой могу подрабатывать. Ведь для такой карьеры необходимо разностороннее образование.

Несмотря на болтовню, грудь зашили. В раздевалке обитатели Болота переоделись обратно в свои наряды «Папа-Санов» и продолжили воссоединение с Моя Трах Марстоном.

— Слушай, а что там с этим полковником Мерриллом? — спросил Ловец.

— Служака из регулярной армии, — ответил капитан Марстон, — Всю кровь вам выпьет, если ему позволите.

Вошел посыльный и сообщил что капитанам Пирсу и Макинтайру надлежит срочно явиться в кабинет полковника.

Моя Трах записал им адрес Борделя Доктора Ямамото и предложил встретиться там часов в семь, чтоб отужинать и всякое такое.

— Окей, — сказал Ястреб и повернулся к посыльному, ждавшему, чтобы проводить их в кабинет полковника. — Тележки для клюшек имеются?

— Чего? — спросил посыльный.

Печально вздохнув, они закинули чехлы с клюшками за плечи и последовали за проводником. Не застав полковника на месте, вместо того чтоб просто сидеть и перечитывать почту на его столе, доктора решили не терять времени и попрактиковаться в паттинге [12] на ковре кабинета.

— Вы оба под арестом! — заорал полковник, ворвавшись в комнату.

— Тихо! — сказал Ловец. — Не видишь, я тренируюсь?

— Ах вы…

— Давайте обратимся к голым фактам, полковник, — прервал его Ястреб, — Вполне вероятно, наше присутствие здесь и не требовалось. Но, по-любому, ваши мОлодцы лажанулись. Мы во всем разобрались, а для одного конгресмена это было очень важно. По нашему мнению, парня надо наблюдать в течение следующих пяти дней, а так же, по нашему мнению, мы должны участвовать в Открытом чемпионате Кокуры. Если Вас это не устраивает, мы позвоним паре конгрессменов…

— По крайней мере — одному, — добавил Ловец.

Сказанное было грубостью, но не слишком, и они знали, что оно подействует. Подхватив клюшки, доктора вышли. У входа в госпиталь стоял автомобиль — тот самый, который доставил их сюда. Это была машина полковника. Сержант болтался неподалеку, ожидая начальника. Ловец и Ястреб забрались на переднее сиденье.

— Эй, постойте! — сказал сержант.

— Нам полковник разрешил, — проинформировал сержанта Ястреб, — после Чемпионата отдадим.

— Вот-вот, — сказал Ловец, — начальник велел тебе идти написать пару писем для конгрессменового сынка.

— Чёртова армия, — сообщил сержант.

Они подъехали к гольф-полю, запарковались, достали клюшки и направились в приемную клуба. Несмотря на то, что членами клуба были в основном служащие американских или британских войск, заведующий был японцем. Он встретил двух корейских Папа-Санов с видимой враждебностью.

— Как нам попасть в списки игроков? — спросил Ястреб.

— Вступительный взнос — двадцать пять долларов, — ответил заведующий, оглядывая его холодным взглядом.

— Но я же профи из Доувера, а это — мой ассистент, — назвался Ястреб протягивая удостоверение Мэйнской Гольф-Ассоциации.

— Ах, вот как, — прошипел японец.

— Мы родственников в Корее навещали, — проинформировал Ловец, — Наши шмотки сгорели. Других нам не достать, пока не заработаем на Чемпионате призовые деньги.

— Ах, вот как, — снова прошипел японец. Удовлетворенный объяснением он тут же снабдил их туфлями для гольфа и двумя кадди женского пола.

Сопровождаемые изумленными девушками, тащившими клюшки на спине, они направились к первой ти. Там, ожидая их очереди, они попрактиковали дальние удары, что вызвало интерес со стороны всех присутствующих, после чего к ним подошли четверо британских офицеров, один из которых был полковником. Судя по его разминочным ударам, полковник вовсе не приехал по обмену с английского турнира Кубка Куртиса, а по обескураженному выражению лица было заметно, что он не горит желанием делить гольф-трассу с всякими-тут папа-Санами.

— Проклятый наряд, — жаловался Ястреб Ловцу, — я в нем размахнуться не могу как следует.

— Вот и здорово, — ответил Ловец, прибавляя неуклюжести своим действиям.

— Не понял, что в этом хорошего? — спросил Ястреб.

— Тише говори, — ответил Ловец, — по-моему, этот сейчас наживку заглотит.

— Послушайте, вы, двое, — заблеял полковник, подходя к ним, — Не знаю, кем вы себя тут воображаете, но думаю…

— Вот ты еще раз и подумай, — ответил Ловец.

— К вашему сведению, я — полковник Корнвалл…

— Корнваллис? — перебил Ястреб, — мы-ж тебя вразумили еще под Йорктауном [13].

— Я сказал Корнвалл.

— А там так очаровательно весной, — добавил Ловец, — Рододендроны и всякое такое.

— Слушайте вы! — покраснев рявкнул полковник. — Не знаю, чего вам тут надо, но чтобы не раздувать скандал, потрудитесь уступить нам ти.

— Слушай, Корни, — сказал Ястреб, — Успокойся, а то мы тебя вместо ти приспособим.

— Нет, полковник, давайте лучше вот что, — сказал Ловец, — Вы на вид спортивный типчик, давайте чтоб разрешить сей диспут по-спортивному, мы вдвоем против вас поставим десяти-фунтовый Нассау.

— Извините, что?

— Вы правильно расслышали, — ответил Ястреб.

— Извините на минуточку, сказал полковник, развернувшись и отправившись к своим компаньонам обсудить предложение.

— Ну, что думаешь? — спросил Ястреб.

— Мы его подцепили, — ответил Ловец, изображая самый неуклюжий в рамках правдоподобности размах клюшкой.

— Идет, — шепнул Ястреб.

— Ладно, — сказал полковник, — Играем. Только имейте ввиду: мы будем следить за вашим каждым ударом.

Болотники открыли ляповыми драйвами[14], расчитанными не на дистанцию, а чтобы начать игру, и оба оказались ровно посередине — около 225 ярдов до лунки. Ловец достиг ее в четыре-пар[15]. Ястреб сделал красивый удар пятым айроном[16], но не расчитал дистанцию, ударил веджем обратно, но промахнулся на пять футов и заработал богги[17].

Вторая лунка была короткой пар-три, и никаких затруднений не вызвала. Оба получили богги на третьей и четвертой, что сделало очевидным, что, практикуя драйвы в Двойном-неразбавленном, они совершенно не отработали ни паттинг ни способность верно определить дистанцию. Невзирая на это девушки-носильщицы были под впечатлением, особенно от Ловца, чьи движения они наблюдали едва дыша.

На седьмой лунке он уже был посередине, ярдов 260, Ястреб слегка позади. Второй удар Ястреба был совсем никудышный, и ему оставалоь играть только пятый-айрон. Зато Ловец удивил всех превосходным ударом вторым вудом, слегка закрутив удар так, что мяч упал на фэйрвэй [18], подскочил, перелетел через песочную яму, и, прокатившись, замер в двух шагах от лунки.

— Иисусе! — отреагировал Ястреб, а кадди настолько многозначительно переглянулись, что и обитатели Болота поняли, в чем заключался все увеличивающийся ажиотаж. К счастью, у Ястреба в кошельке нашлись несколько фотокарточек с автографом, копиями которых он широким жестом одарил девушек, тем самым подтверждая их предположения и вгоняя в экстаз. Ястреб отвел их в сторону, чтобы успокоить, после чего объяснил что игра Мастера немного хромает, и что Он хотел хоть лунок восемнадцать сыграть до всенародного объявления о своем возвращении.

— Эти девахи, — сообщил он подходящему к восьмой ти Ловцу, — настоящие Христианки, так что не разочаруй их смотри.

Ловец схватился за драйвер, поморщился и посмотрел на ладони.

— Чертовы гвозди, — пожаловался он.

Оставшиеся несложные и недлинные лунки Ловец сыграл на пар, и закончил трассу с семьюдесятью-тремя очками. Ястреб так и не смог прочувствовать трассу и на восемнадцатой лунке оказался аж в десяти футах от ямки. Ловец благословил и мяч, и лунку, Ястреб ударил и мяч закатился в лунку будто у него были глаза. Носильщицы, постоянно кланяясь, удалились распространять благую весть.

— Итак, — сказал Ловец, — приготовимся облегчить кошелек Корни. Если этот жулик только скажет, что разменял восемдесят-пар — я его в Верховный Суд потащу.

Доктора, облачив Ловца по полной форме, отыскали бар. Они уже заказали по второму виски, когда заметили заглядывающие в оконца японские лица и полковника Корнвалла со свитой, расталкивающих толпу у входной двери.

— Я не понимаю, — заявил полковник отряхиваясь, — в чем дело, кто-нибудь знает?

— Конечно, — ответил Ястреб, показывая на Ловца, кланяющегося толпе в дверях и у окон. — Великая Религиозная Личность приветствует своих поклонников.

— Конечно же, — засмеялся полковник. — Надо же! Как потешно, не правда-ли?

— Что потешно, сэр? — спросил один из его коллег.

— Да, вот наш приятель изображает Иоанна Крестителя! — кивнул он на Ловца.

— Полковник, — обратился к нему Ястреб, протягивая фотокарточку, — Очевидно вы не узнаете игроков, не посмотрев на карточку результатов игры.

— О, надо же! — восторгался полковник, — И впрям похож, не так ли? Я теперь понимаю. Ребятки, давайте я вас угощу! Ну, надо же!

Доктора выпили несколько раз за его счет, а когда пришло время сравнить очки, полковник, сыгравший в восемьдесят, заплатил без возражений.

— Корни, — вдруг услышал сам себя Ястреб, — А не хотел бы ты и эти вот твои джентельмены пойти с нами на ужин в Самый Лучший Педиатрический Госпиталь и Бордель Доктора Ямамото?

— О, надо же! — воскликнул полковник, — Это так заманчиво!

Вскоре после семи вечера, мирно посасывающий мартини в баре СЛПГиБ Моя Трах Марстон услышал подозрительный шум за дверью. Отворив её, он обнаружил Ястреба, за ним — Британский контингент, и прикрывающего тыл Ловца. Ловец пытался выпутаться из облепивших его новообращенных и просто любопытных.

Моя Трах, — сказал Ловец, оказавшись внутри, — Я больше не могу, тащи ножницы и бритву.

Вскоре Ловец был побрит, подстрижен и вымыт, после чего ужин был подан заботливыми девицами. Когда гости принялись за послеобеденные ликеры, Моя Трах извинился и вышел совершить обход в соседствующем госпитале. Он вернулся через несколько минут с озабоченным выражением на лице.

— Ребят, а что вы сегодня планируете на вечер? — спросил он.

— Ну как, — сказал Ловец, — мы думали: щас закажем нам…

— Не могли бы посмотреть одного малыша?

— Слушай, Моя Трах, — возразил Ястреб, — это ты тут на стажировке…

— Да заткнись ты, и лучше иди сюда, посмотри малыша.

— А что с ним? — спросил Ловец.

— Ну, как сказать, одна из наших менее осторожных девиц два дня назад родила восьмифунтового японско-американского мальчугана.

— И что с ним?

— Каждый раз, когда мы его кормим, он или назад все сдает, или заходится кашлем, синеет и сильно мучается.

— А причем здесь мы, — сказал Ловец, — Позвони в свою гребаную Армейскую больницу, скажи пусть приготовят липиодал для пищевода, чтоб сделать рентген.

— Но ведь уже пол-одиннадцатого ночи. Мы их ради гражданского не поднимем. Они им не займутся.

— Спорим что не так, Моя Трах — спросил Ястреб. — Звякни им и скажи что два профи из Доувера с пациентом уже на пути к ним. И скажи пусть операционную готовят, потому что чувствую тебе придется подавать газ пока я буду помогать Ловцу закрыть трахео-пищеводную фистулу.

— Надо же, — встрял любознательный полковник, — а что это?

— Это дырка между пищеводом и трахеей там, где её не должно быть, — объяснил Ястреб.

— И вы это можете починить?

— Можем попробовать, — ответил Моя Трах.

Дежурный офицер 25-го Стационарного Госпиталя был предупрежден звонком капитана Марстона о скором прибытии тяжелого пациента на рентген. Вскоре в рентген-отделение вошли Ястреб и Ловец в костюмах Папа-Санов, и Моя Трах, с младенцем на руках.

Подоспевший дежурный капитан Бэнкс поинтересовался: — Что все это значит?

— Это значит у нас больной ребенок, — ответил Ястреб. — Мы хотим сделать рентген и прямо сейчас, и не хотим впутываться в бесцельные разговоры, навязываемые нудными офисно-военными типчиками вроде тебя.

— Но мы не можем…

Ястреб усадил капитана Бэнкса на край его стола и протянул телефонную трубку.

— Ну, будь хорошим, капитан. Позвони рентген-технарю. А если будешь нам мешаться, мне и Ловцу Джону придется начистить тебе рыло. Мы отвергнутые любовники, и потому весьма опасны.

Капитан Бэнкс позвонил. В ожидании техника, Ловец и Моя Трах вставили маленький катетер в пищевод малыша. Через несколько минут через катетер было впрыснуто контрастное вещество. Снимок показал, что между пищеводом и трахеей существует аномальное отверстие и совсем незначительное сужение пищевода. Это означало, что все, что съедал малыш могло оказаться прямо в его легких, и что если отверстие закрыть, то пищевод сможет справляться с потребляемой пищей. Для этого были нужны тщательная подготовка, анестезия, срочная, но компетентная хирургия, и куча везения.

— Моя Трах, давай иголку в вену вставлять, — сказал Ловец. Затем обернувшись к капитану Бэнксу распорядился: — Эй ты, в блестящих ботинках, скажи лаборатории пусть сделают анализ и выделят пинту донорской крови. Нам столько не потребуется, но иначе они вряд ли поймут. А потом скажи — пусть подготовят операционную к торакотомии [19]. Оперируем через два часа. Ястреб, проследи за эффективностью этого Алисы, или как там его зовут.

Дежурному офицеру ничего не оставалось кроме как отличиться эффективностью. Вызвали медсестер, вовсе не пышущих желанием оперировать во второй раз под руководством двух профи из Доувера. Было выражено даже откровенное негодование, быстро пресеченное Ястребом Пирсом.

— Дамы, — обратился он, — мы тоже сожалеем, что подняли вас в такой поздний час. Но нам попался этот случай, и мы не можем его бросить, не важно чьими и какими правилами приходится пренебрегать. Если мы ему не поможем, малыш умрет, так что давайте не будем возмущаться и будем думать только о ребенке.

К счастью, такие доводы подействовали на сестер, и они прекратили попытки протестовать, особенно после того как увидели малыша. Зато капитана Бэнкса Ястреб поймал во время звонка полковнику Мерриллу.

— Ну, капитан, — побранил его Ястреб, — Возможно мне и придется отвесить вам тумаков, но сначала позвольте я звякну в Самый Лучший Педиатрический Госпиталь и Бордель.

Звякнув, он переговорил о ситуации и подал несколько идей полковнику Корнваллу. Через пятнадцать минут примчавшийся к госпиталю полковник Р.П. Меррилл был встречен четырьмя Британскими офицерами, бесцеремонно засунут в их Лэнд Ровер, и доставлен в СЛПГиБ.

После того как раздетый догола капитан Бэнкс был заперт в шкафу со швабрами, операция в конце концов началась. Анестезия Моя Траха была великолепна, слаженность сестер — безупречна, а Ловец и Ястреб не выпендрились ни разу, по сравнению с их первым появлением в госпитале. Спустя полтора часа осторожной работы, Ловец с успехом закрыл фистулу. Сняв халаты, они обсудили послеоперационное лечение.

— Наверно его лучше здесь оставить, — сказал Ловец. — Ты вряд ли сможешь заботиться о нем в том шлюшкином госпитале, а, Моя Трах?

— Не так хорошо как здесь, но не вижу каким образом нам разрешат его тут оставить. Завтра с утра Меррилл на нас наедет.

— Оставь малыша тут, — ответил Ястреб, — Мы будем тут часто появляться и проверять его и того пацана, которого мы утром оперировали. И я знаю КАК отвязаться от Меррилла.

В три ночи, уже снова в СЛПГиБ, они выпили с Британскими офицерами, которые сообщили, что полковник Меррилл дрыхнет наверху после выпитого коктейля с подмешанным снотворным.

— А что будет когда он проснется? — спросил Моя Трах.

— А ты подсунь ему в номер голую шлюху и сфотографируй пару раз, — посоветовал Ястреб.

— Ну надо же! — отозвался полковник Корнвалл.

Через несколько минут полковник Меррилл завозился и проснулся, когда девушка залезла в его кровать. Свидетели заполнили весь коридор, а Ловец Джон лениво отщелкивал фотографию за фотографией.

— А я вам говорил, я вам говорил! — подстрекал Ястреб. — Пошлый грязный старикан. Позор военной форме!

— Изгнать это ничтожество из рядов, — заключил полковник Корнвалл дрожащим от наигранного возмущения голосом.

— Думаю, пусть искупает вину примерным поведением, — сказал Ловец пряча плёнку в карман.

Первая ти обитателей Болота была назначена на десять утра. Моя Трах проинструктировал ассистента раздобыть подобающую одежду, поскольку они не желали все время носить костюмы Папа-Санов.

Проснувшись в 8, усталые но намеревавшиеся быть готовыми к чемпионату, они выпили кофе, позавтракали мясом с яйцами, поданными девушками прямо в постель, и облачились в небесно-голубые штаны и рубашки гольф-фасона.

По дороге на поле, они заглянули проведать своих двух пациентов. Малыш еще был в довольно серьезном состоянии, зато сын конгрессмена явно шел на поправку. Перед уходом они зашли в офис к полковнику.

— Где этот старый пошляк? — спросил Ястреб у секретаря.

Полковник вышел, но рычать не стал.

— Полковник, — начал Ястреб, — Мы тут в Кокурском Открытом турнире играем. Так что нам надо на поле. Мы надеемся, ваши люди позаботятся о малыше, которого мы вчера ночью прооперировали. Да так, будто это внучок конгрессмена, коим в принципе он мог бы и быть. Если его состояние ухудшится, немедленно нам об этом сообщите, а если мы вернемся и что-то будет не в порядке, мы сожгем дотла всю больницу.

Полковник им поверил.

В девять-тридцать они появились на поле, попрактиковались в паттинге и чиппинге, под ободряющие крики их английских сообщников, пару раз размахнулись в свинге и сообщили о своей полной готовности. Это было враньем, так как события предыдущих дней и ночей окончательно их вымотали, и к концу третьего дня соревнования, постоянно отвлекаясь на осмотр малыша и конгрессменского сыночка, они безнадежно плелись в конце списков.

— Ну, думаю — всё, — подытожил Ловец сидя в клубном баре. — У нас есть, конечно, шансы: если трое из игроков падут замертво, а полдюжины остальных срочно заболеют эхинококком.

— А что это? — встрял любознательный полковник Корнвалл.

— Печенка так распухает, что мешает клюшкой замахнуться, — ответил Ястреб, — так что у нас шансов нет.

— Все равно молодцы, мы вами гордимся, — уверил их полковник. — Вы старались как могли, это точно. Но я бы все-таки не рекомендовал бросать хирургию ради профессионального гольфа.

— Да уж и мы это уже поняли, — сказал Ловец, — вот только не знаю, что мы теперь с малышом будем делать?

— Но вы, ребят, уже сделали свое дело, — ответил полковник.

— А вот и нет, — сказал Ловец. — После всего того шуму что мы подняли, спасая его жизнь, теперь-то что делать? Отдавать его обратно в бордель?

— Положитесь на меня, — сказал Ястреб, — думаю, уже можно перевести малыша в Самый Лучший Педиатрический Госпиталь и Бордель доктора Ямамото.

Они вернулись в 25-й Стационарный Госпиталь, попрощались с сыном конгрессмена, который быстро выздоравливал, и забрали своего маленького пациента. Сидящего в Лэнд Ровере Ловца по пути в СЛПГиБ посетила идея.

— Надо бы назвать этого безотцовщину.

Ястреб размышлял над этой проблемой уже сутки, и даже кое-что уже подготовил.

— Я уже его назвал, — сказал он.

— А как?

— Не знаю, удастся ли уболтать Моя Трах Марстона, — продолжил Ястреб, — но я его назвал Изыкиел Брэдбури Марстон VI.

— Надо же, — удивился полковник Корнвалл.

— Вполне очевидно что ты или сбрендил, или что-то знаешь, — в конце концов спросил Ловец. — Так, что же из двух?

— Я знаю кое что. Я знаю например что у Моя Трах и Бабенции из Орлиной Головы есть одна дочка, и это всё, больше детей не будет. Я сберегу тебе следующий вопрос. Помнишь как я прошлой ночью отлучился? Я ходил в международный переговорный пункт и звонил Бабенции, которую я знаю даже дольше чем Моя Трах. Короче, она со мной совершенно согласна что такое имя как Изыкиел Брэдбури Марстон умереть не должно!

— Ястреб, ты просто великолепен! — восхитился полковник.

— В этот раз я пожалуй соглашусь, — подтвердил Ловец.

Прибыв в СЛПГиБ, они положили Изыкиел Брэдбури Марстона-шестого в бельевую корзину, приложили записку с инструкциями, и вернулись в бар, где и нашли ничего не подозревающего будущего родителя Моя Трах Марстона.

— Моя Трах, а что ты собираешся делать с малышом? — спросил Ловец.

— Не знаю.

— Боже мой, Моя Трах, на что ты годишься как мэнеджер борделя, если у тебя нет идей по поводу такой ситуации.

— Симпатичный ребенок, — добавил Ястреб, — а кто его мать?

— Хорошая умная девушка. Она меня сегодня спрашивала: что мы будем делать с мальчиком. Я рассматриваю несколько возможных решений, но сразу скажу, нет среди них ни одного хорошего.

— Как жаль. Пацаненок-то наполовину американец, — огорчился Корнвалл, — а нельзя его в Штаты как-нибудь?

— Только одним путем, — ответил Моя Трах.

— Каким-же?

— Если его кто-нибудь усыновит.

— Моя Трах, а почему бы не тебе его усыновить? — спросил Ястреб.

Моя Трах выглядел убитым. Он зажег сигарету и хлебнул выпивки.

— Я об этом думал с того момента как мы его прооперировали, — сказал он наконец, — но каким образом? Я что, вот так просто позвоню жене и скажу что высылаю домой полукровку-безотцовщину из японского борделя?

— Тебе и не придется, сказал Ловец, — Ястреб вчера ночью твоей жене уже позвонил. Все согласовано. Тебе только о деталях позаботиться осталось.

Помедлив лишь с минуту, Моя Трах встал, сходил в помещение госпиталя, взял ребенка и принес его обратно в бар.

— Как назвал-то, Моя Трах? — спросил Ловец.

— Джентльмены, разрешите представить: мой сын Изыкиел Брэдбури Марстон VI, жителя Соснового Залива, штата Мэйна.

Позднее тем вечером летчик, побывавший днем в Сеуле, принес известия об ожесточении военных действий в районе Старого Лысого. Следующим же утром профи из Доувера, сняв свои заявки из списка Чемпионата, но все еще наряженые в небесно-голубые брюки и рубашки, садились в самолет до Сеула.

9

В разгар жаркого, влажного и кровавого дня, подполковник Генри Блэйк закончил резекцию кишечника, проанализировал ситуацию в пред— и постоперационных палатах, вышел покурить, и, вышагивая туда и обратно, с надеждой оборачивался и вглядывался в южный горизонт. Количество и характер поступаемых ранений, а так же конфиденциальная информация от Радара О’Рейли свидетельствовали о том, что ситуация на Старом Лысом намного усложнится перед тем как улучшиться. Так что он понимал, что и у него, и у всех остальных скоро возникнет много проблем. Отводя взгляд от южного горизонта, он в который раз проклинал армейское начальство за то, что оно забрало двух его лучших хирургов в Кокуру, и до сих пор не возвращает.

Затоптав окурок, он глубоко вздохнул, сделал жалкую попытку распрямить поникшие плечи, бросил последний взгляд вдоль долины, и увидел невдалеке облачко пыли. Впервые за двадцать четыре часа Генри улыбнулся и расслабился, так как он знал, что чуть впереди этого облачка пыли просто обязан был быть джип с Ястребом Пирсом за рулем. Считанные мгновенья спустя Ястреб и Ловец, одетые в небесно-голубые штаны и гольф-рубашки, выпрыгнули из джипа.

— Хайль, о наш галантный лидер! — отсалютовал Ястреб.

— В лагере суета, — заметил Ловец Ястребу, — И вот что мне интересно: почему это наш галантный лидер прохлаждается на солнышке без дела?

— Кто его знает, — ответил Ястреб.

— Ну-ка, ребята, быстро за работу! — крикнул Генри.

— Слушаюсь, сэр, — козырнул Ловец.

— Ладно, Генри, — сказал Ястреб, — но мы будем тебе благодарны, если ты вытащишь из джипа наши клюшки и почистишь их.

Они побежали в предоперационную, вид которой заставил их осознать, что сегодня, пожалуй, будет самый трудный день в их жизни. Чего они пока не знали, так это того, что всему персоналу 4077-го МЭШ предстояли самые тяжелые две недели за все время существования Двойного-неразбавленного. Две недели раненые все поступали и поступали. Все две недели, ежедневно, каждый хирург, медсестра и санитар, независимо от расписания смен работали по двенадцать, четырнадцать, шестнадцать, а то и все двадцать из двадцати четырех часов.

В госпитале царил хаос. ИХ привозили вертолетами и машинами — артерии, легкие, кишки, мочевые пузыри, печень, селезенки, почки, гортани, глотки, кости, желудки. Полковник Блэйк, хирурги, Ужасный Джон и Добрый Валдовски, который в свободное от починки челюстей и выдирания зубов время помогал Ужасному Джону подавать наркоз, постоянно отрывисто переговаривались, стараясь хоть как-то поддерживать порядок и плавность потока. Они должны были максимально подготовить каждого пациента к моменту начала его операции. Расписание операций естественным образом определялось наличием свободного операционного стола и хирурга. Очередность постоянно нарушалась вновь прибывшими вертолетами, приносящими более серьезных раненых, которых приносили с вертолета в приемную и сразу на стол.

С одного вертолетного рейса обитатели Болота получили восемь новых пациентов, из которых все одновременно нуждались в срочном и максимальном внимании. Хуже всех был чернокожий рядовой. Он был без сознания, с приколотой к нему запиской из фронтового медпункта. В записке было сказано, что пациент потерял сознание, когда на него обрушился бункер, затем очнулся, но скоро вновь потерял сознание. Это явно была травма нейрохирургического характера. Но в 4077-м нейрохирурга не было потому, что обычно раненных с такими травмами отправляли в 6073-й МЭШ, где было несколько нейрохирургов.

Ловец Джон прочитал записку и оглядел парня. Он заглянул ему под веки. Правый зрачок был расширен и недвижим. Пульс был замедленный, давление практически отсутствовало.

— Боюсь, у него эпидуральная гематома [20], — сказал он, — Дюк, ты что-нибудь в этом смыслишь?

— Да, — отозвался Дюк, — Но недостаточно чтоб назваться профессионалом.

— Считай себя отныне профессионалом, — сказал Ловец.

Дюк быстро обследовал пациента. Он нашел признаки давления на мозг крови, скапливающейся между черепом и внешней оболочкой мозга.

— Немедленно, — приказал он, — несите этого в операционную.

Дюк побежал, опережая носилки. В операционной ему повезло застать босса, шефа, начальницу, вождя и тренера всех операционных сестер — капитана Бриджит МакКарти, из Бостона, штат Массачусеттс.

— Скорей, Громила, — скомандовал он, — ты-этта, тащи мне перчатки, нож, молоток, зубило, гемостатик и насос.

Капитан Бриджит МакКарти сочетала в себе около тридцати пяти лет, пять футов восемь дюймов крепкого, как кленовая древесина тела, и, обычно, она не терпела наезды ни от хирургов, ни от своей прямой начальницы майора Маргарет Халиген. Последняя черта характера нравилась обитателям Болота, прозвавшим её Громилой не за красивые глаза, а зная точно, что в драке она одолеет любого из них. Но кроме всего прочего, она была медсестрой, прибывшей в госпиталь именно для того чтобы быть медсестрой. Так что, когда Дюк с горящими глазами отдал приказание, она не задала вопросов, а лишь бросила: «Да, сэр».

Правая сторона головы раненого была быстро побрита и вымыта, и Дюк сделал надрез до кости. У него напрочь отсутствовало желание лезть в череп с молотком и зубилом, но и выбирать не приходилось. Подходящие случаю дрели для сверления отверстий в черепе находились в руках нейрохирургов 6073-го, так что он выкручивался как мог. С долей удачи и мастерством порожденным необходимостью, менее чем за минуту он пробил в черепе небольшую неровную дыру с острыми краями. Кровь тут же хлынула из нее фонтаном. Фонтан быстро перешел в едва сочащуюся струйку, и тогда Дюк прибег к весьма похвальной хирургической мудрости: мудрый хирург, в особенности работая не по специальности, знает, когда ему следует остановиться. Поэтому и Дюк не стал копаться под твердой мозговой оболочкой, а ограничился этим поверхностным осушением кровоизлияния, и давление на мозг сразу же упало. Он залепил отверстие гемостатическим гелем, вставив трубочку для отхода крови, зашил кожу хирургическим шелком, и солдат начал стонать и ворочаться. Его дыхание улучшилось, пульс восстанавливался, а Дюк произнес слова, которые — в случае если в его честь воздвигнут медицинский университет — могут быть высечены в камне на фасаде главного здания:

«Теперь у него есть шанс выжить, даже если всё, что я сделал — это стукнул его по голове топором».

Пока Дюк направлялся в послеоперационную, чтобы предписать уход за пациентом, капитан Бриджит МакКарти пошла в противоположную сторону палатки узнать, из-за чего там шум. Суматоха была по поводу раненого, прибывшего тем же рейсом, что и пациент с гематомой. Ястреб быстро осмотрел раненного, нашел, что тот находится в полубессознательном шоковом состоянии, но опасаться пока было нечего. Его одежда и волосы были пропитана грязью, а шея обмотана окровавленным грязным бинтом.

— Снимите эту повязку чтоб мне видно было что там у него, — распорядился санитару Ястреб и направился к пациенту на соседних носилках.

Санитар снял бинт. Пациент повернул голову влево. Кровь брызнула на полметра в высоту из дыры, пробитой осколком снаряда в правой стороне его шеи. Солдат завопил.

— Мама! Мама! — кричал он, — О, Мама, я умираю!

Кровь била, подобно сильному роднику, и собравшаяся публика смотрела заворожено на это зрелище. Когда струя, утихая, изогнулась и залила лицо и рот пациента, он закашлялся, забрызгав собравшихся кровью.

Ястреб мигом подлетел. В спешке он инстинктивно сунул свой правый указательный палец в отверстие раны, заблокировав таким образом разорванную сонную артерию. Поток крови он остановил, но при этом потерял свободу правой руки, и теперь стоял, соображая: «Черт, а теперь то, что мне делать»?

— Тащите его в операционную прямо на этих носилках, — крикнул он, — Я не могу вынуть палец. Найдите Ужасного Джона, скажите чтобы его задница тут была немедленно!

Громила МакКарти спешила за Ястребом в операционную, не имея возможности задавать вопросы. Ястреб продолжал выкрикивать команды.

— Кто-нибудь, режьте на нем одежду… Скажите пусть из лаборатории принесут пока две пинты нулевой [21] группы, выяснят его группу и готовят еще пинт пять-шесть донорской… Найдите кого-нибудь, чтобы начать переливание… И вот еще что — начинайте искать доноров, и пошлите кого-нибудь в Сеул за всей кровью какую можно добыть!.. И тащите сюда анестезиолога!

— Я уже здесь, — отозвался Ужасный Джон.

— Хорошо, — сказал Ястреб, — давай ему наркоз, и трубку вставь, если сможешь. У него сонная артерия разорвана, а он так дергается, что я ничего делать не могу. Нету времени на предоперационную возню.

— Мама! Мама! — орал пациент, — я умираю!

— Не дергайся, — сказал Ястреб, — иначе гарантировано умрешь.

Ужасный Джон сделан надрез и попал в вену. Он начал переливание, затем ввел Пентотал и кураре, вставил внутритрахейную трубку. Положение оставалось напряженным. Хотя пациент и получил свою дозу наркоза, Ястребу еще предстояло как можно скорее пережать сонную артерию.

— Зови на помощь, — приказал он Громиле МакКарти. — Я буду продолжать держать пальцем, иначе мы его потеряем. Я не могу ни отпустить артерию, ни зажимать ее одной рукой.

Но он попытался. Схватив скальпель левой рукой, он расширил рану вокруг своего грязного указательного пальца правой, который должен был оставаться в ране. Затем он попробовал просунуть туда зажим Келли и пережать артерию, но это ему не удалось. Тогда он взял ретрактор и, удерживая его левой рукой, добился хотя бы более легкого доступа вглубь раны. Ему срочно нужна была помощь.

— Слушай, Ужас, — обратился он к Ужасному Джону, и без того занятому анестезией и переливанием крови, — возьми-ка зажим Келли, проведи его вдоль моего пальца с той стороны, с которой ты стоишь и зажми… Тогда мы эту заразу остановим…

Ужас сделал так, как ему велели. Засунув зажим вглубь раны, он открыл его как можно шире. Чувствуя, что зажим охватывает что-то довольно крупное, он с силой захлопнул его, крича «Вот она, попалась!».

Увы. Ему попался конец пальца Ястреба. Рефлексивно Ястреб отдернул руку. Вновь хлынула кровь. Ястреб бросился обратно к ране и заткнул отверстие, но уже левой рукой. В конце концов ему удалось зажать артерию.

— Отбой тревоги, — сказал он Громиле МакКарти и хирургу другой смены, спешившим к нему, — но Профессора все равно веди.

Большинство хирургов набиралось опыту в лечении артериальных травм прямо на месте, но все равно они в этом деле еще были новичками. Потому Армия направила в Корею с лекциями профессора сосудистой хирургии из Вашингтонской клиники Уолтера Рида. К счастью, в тот момент он оказался в Двойном-неразбавленном, чем выручил и пациента, и Ястреба.

Ловец Джон, между тем, был по локти в чьей-то груди, а Дюк разбирался с несколькими футами тонкой кишки совершенно теперь не нужной её владельцу. Ястреб вернулся в предоперационную, где распоряжался теперь подполковник Блэйк.

— Какой счёт? — спросил Ястреб.

— По серьезному пациенту на каждом столе, еще десять тяжелых ранений на очереди, и около тридцати тех, которые могут подождать пока тут затихнет.

— Кто готов?

— Вон тот вон, — указал пальцем Генри.

«Вон тем вон» оказался очень черный негр — один из эфиопских вкладов в войска ООН. Ястреб заштопал печень и кишечник как раз к тому моменту, когда понадобилось ассистировать Ловцу Джону в операции над очередной грудью. От Ловца он перешел к Дюку, чтобы помочь вынуть почку и часть толстой кишки, принадлежавшие ранее капралу Иену МакГрегору.

— А этот какого сорта? — спросил Ястреб Дюка.

— Ты эт-та, что, не видишь что оперируешь представителя Канадской Легкой Пехоты Принцессы Патрисии?

— У, высший сорт, — ответил Ястреб.

Так они справлялись день за днем. Как только один из них заканчивал работу на своем столе, он шел помогать другому, пока ему не приносили собственного пациента. Получив от подполковника Блэйка краткие наставления, хирург начинал делать все, на что способен. Когда последние из тяжелых случаев были распределены, освободившиеся хирурги начинали работать над менее серьезными случаями: вынимать осколки из ран конечностей. Иногда попадались трещины в костях, иногда было необходимо отрезать палец на ноге или руке, или даже ампутировать ступни или руки. Но все равно — случаи эти намного легче всего того, что они уже сделали. Все это время они и все вокруг со страхом прислушивались: не появится ли шестичасовой вертолет.

Шестичасовых вертолетов — будь то утром или вечером — боялись все, так как сам факт, что пилот рискует лететь в полусумеречном утреннем или вечернем небе означало, что в его носилках лежат тяжелораненые солдаты. Так что дважды в день — на рассвете и на закате, когда часы приближались к шести, все в лагере — сестры, санитары, хирурги, повара, и в особенности подполковник Блэйк тщательно прислушивались. В это время Великого Потопа слышался не один шестичасовой вертолет, а целых три или четыре.

— Да что там у них происходит, черт возьми? — спросил в сердцах Блэйк в очередные 18:00, когда рев вертолетов заполнил послеоперационную, в которой подполковник и обитатели Болота подводили итоги.

— Китаёзы, — пробрюзжал Ловец, — очевидно объявили набор в клуб Материнской Золотой Звезды [22].

— И нам выпало постараться ограничить количество новых членов, — сказал Ястреб, — так что вперед, за работу.

— Точно, — поддержал Дюк, — мы их можем чинить с той же скоростью, с которой в них стреляют.

— Черта с два «точно», — сказал Генри, — вы так долго не протяните. Не спите вообще.

— Точно, — сказал Дюк.

— Ты как себя чувствуешь?

— Лучше, чем пациенты.

— Тогда какого черта тут стоишь? — сказал Генри.

Новая группа раненых была интернациональной. Ястребу достался турок, которому он заделал изрешеченную толстую кишку. Дюк ампутировал ногу пуэрториканцу, частью бедренной кости которого была пробита грудь его приятеля по окопу. Он теперь лежал на соседнем столе под ножом Ловца. Когда Ловец закончил с ним, он перешел к китайскому военнопленному и зашил разорванную диафрагму. Дюк тем временем ассистировал профессору сосудистой хирургии, пытавшемуся спасти ногу нидерландского рядового путем вырезания фрагмента разорванной вены и замены его аналогичным куском из другой ноги. А Ястреб, с помогавшим ему Питом Риззо, погрузился в австралийский живот.

— Черт возьми, — воскликнул он примерно через полчаса, — Нам просто не хватает рук!

— Я знаю, — ответил Пит Риззо, — но у меня их только две.

— Громила!

— Да, сэр? — спросила капитан Бриджет МакКарти.

— Одевай перчатки и становись нам помогать, лады?

— Не могу, Ястреб, — ответила капитан Бриджет МакКарти, — у меня уже слишком много дел.

— Тогда найди еще кого-нибудь.

— Да, сэр.

Через десять минут Ястреб почувствовал присутствие помощи — что-то белое перчаточно-шапочное повязочно-халатное с его левой стороны. Не поднимая головы он взял руку нового ассистента и вооружил ее ретрактором.

— Тяни, скомандовал он.

— Как тянуть, Ястреб? — услышал он голос Отца Мулкахи. — Это всё немного не по моему профилю.

Целыми днями и уже и по ночам Даго Красный выполнял свою работу. Сутки напролет он ходил от пациента к пациенту — черным, белым, желтым — и к друзьям, и к врагам. Некоторые не знали кто он такой, но знали на чьей он стороне. Уверенный в выздоровлении пациент лучше переносит операцию, равно как и уверенный хирург, и у Даго Красного находились правильные слова и для того и для другого.

— Просто тяни, — сказал Ястреб спокойно. — Вот так,… и на себя. Еще… Хорошо. А когда мы из этого выкарабкаемся, можешь произвести первое в истории хирургии простерилизованное колдовство.

А они все прибывали. Животы, груди, шеи, артерии, ноги, руки, глаза, тестикулы, почки, спинной мозг — все простреленные, к чертовой матери. Выиграть или проиграть. Жизнь или смерть. В самом начале всего этого хирурги, и в особенности обитатели Болота, пережили большую внутреннюю перемену. В периоды нерегулярной занятости, они частенько изрядно выпивали, чрезмерно жаловались на жизнь, но с наступлением Великого Потопа они вновь превратились в полезных людей, в состоявшееся, эффективное, сражающееся подразделение, а не просто в сборище непотребных бомжующих нытиков, застрявших черт знает где вдали от жизни. Такая встряска хороша в небольших количествах, но дело зашло слишком далеко. К концу второй недели они все были бледны, красноглазы, уставшие как собаки, и на грани срыва. Кроме того, им самим было очевидно, что их рефлексы притупились, а принимаемые решения иногда были сомнительными.

— Так не может продолжаться, — в пятнадцатый или шестнадцатый раз за последние две недели сказал подполковник Блэйк, когда наступило пять сорок пять дня.

Генри и доктора из Болота стояли на улице прямо за дверью в послеоперационную. В очередной раз они умудрились справиться со всеми сложными случаями, и теперь другая смена занималась трещинами и ампутациями. Они же вышли вроде как покурить, но каждый знал, что они заняли пост наблюдения за северным горизонтом, надеясь изо всех сил не увидеть шестичасовых вертолетов.

— Ну когда-то же это должно кончится, — бормотал Генри, — Когда-то ведь должно!

— Как и все войны и разборки, — сказал Ловец, — когда-нибудь подходят к концу.

— Ну тебя к черту с твоим «когда-нибудь», Ловец, — сказал Генри, — Что это такое? Когда — вот в чем вопрос. Когда?

— Не знаю, — ответил Ловец.

— А кто знает, черт побери? — спросил Генри. — Вот я звоню три раза в день, но эти люди в Сеуле тоже ни черта не знают. Им известно еще меньше чем нам. Но кто знает, черт побери?

— И я не знаю, — сказал Ястреб, — зато может быть Радар…

— О’Рейли, сэр, — пискнул Радар О’Рейли откуда-то из-под локтя подполковника.

— Прекрати это, О’Рейли! — сказал Генри, — Черт возьми!

— Я думал вы меня звали, сэр, — ответил Радар.

— Слушай, О’Рейли… — начал подполковник.

— Слушай, Генри, — прервал его Ястреб, — может у меня крыша поехала…

— Может, уже у нас всех, — согласился Генри.

— Ну тогда может Радар нам поможет.

— Не, мы точно сумасшедшие, — затряс головой Генри. — Абсолютно невменяемы.

— Слушай, Радар, — обратился Ястреб. — Нам нужно…

— Пирс, я сам тут разберусь, — остановил его Генри. — О’Рейли?

— Сэр?

— Говори начистоту, без вранья…

— Сэр, что Вы! Да Вы же меня знаете, да я никогда…

— Не обращай внимания, О’Рейли, — продолжал Генри, — Я не хочу чтоб ты все это слушал, но хочу чтоб ты знал кое-что.

— Что, сэр?

— Черт возьми, — Генри повернулся к остальным, — я же ведь еще не сошел с ума по-настоящему?

— Нет, Генри, — сказал Ловец, — продолжай.

— Ага, продолжай, — добавил Дюк.

— Слушай, О’Рейли, — сказал Генри глядя тому прямо в лицо, — Ты чего-нибудь слышишь?

— Ничего, сэр.

— Ничего! — воскликнул Генри, — Что ты за чертовщину мелешь — «ничего»?

— Я совсем ничего не слышу, сэр.

— Ну… А что это значит?

— Мне кажется, сэр, — сказал Радар, — что это значит, что действия на севере прекратились.

— Хорошо! — сказал Дюк.

— Послушай, О’Рейли, — продолжал Генри, — ты правду говоришь?

— Сэр, что Вы! Да Вы же меня знаете, да я никогда…

— Прекрати это, О’Рейли!

— Слушаюсь, сэр.

— Радар, — сказал Ястреб, — А скажи-ка нам еще вот что…

— Что, сэр?

— Ты слышишь шестичасовые вертолеты?

— Нет, сэр.

— Ты уверен?

— Да, сэр.

— Ну а как ты, черт возьми, собираешься их услышать, стоя здесь? — спросил Генри указывая на север. — Ты должен слушать там.

— Да, сэр.

Радар медленно пошел в северном направлении, и они последовали за ним. Образовалась маленькая процессия: Радар во главе с оттопыренными красными ушами, торчащими из вращающейся в привычном сканирующем движении головы на тонкой шее. Они прошли около пятидесяти ярдов по оголенной земле, и остановились подойдя вплотную к колючей проволоке, за которой простиралось минное поле.

— Ну? — спросил генри.

— Ничего, сэр.

— Еще попробуй.

— Да, сэр.

К северу долина уже укрылась тенью черных западных холмов, но краски заката еще золотили вершины восточных холмов. В полной тишине они стояли позади О’Рейли, чтобы видеть и его, и небо одновременно. Они видели как последние цветные блики покинули восточные холмы. И только небо теперь слегка отсвечивало над сумрачной долиной.

— О’Рейли, — сказал Генри, — уже шесть часов.

— Ничего, сэр.

— Шесть ноль пять.

— Ничего, сэр.

— Слава тебе, Господи! — воскликнул Дюк.

— Молодец, О’Рейли, — сказал подполковник, — Свободен.

— Спасибо, сэр.

— И вот еще кстати, Радар, — сказал Ястреб, — зайди-ка завтра на Болото за бутылкой виски.

— Спасибо, сэр, — ответил Радар, — Очень щедро с вашей стороны, но ведь вы же хотели сказать «за двумя бутылками».

— Окей, — сказал Ястреб, — Ты прав, с нас причитается две.

— Спасибо, сэр.

— Мы все сошли с ума, — добавил Генри.

Бурной радости не было. Они все слишком устали. Даже не устали, а измождены, полностью выжаты, так что хирурги сразу же повалились в койки. Когда наступило и прошло 6:00 утра, а никаких вертолетов не наблюдалось, они продолжали дрыхнуть. Так что, когда в 8:00 утра появился Радар О’Рейли, в сопровождении лаборанта, он мог бы выбрать любого из троих себе в жертву — не на предмет двух пузырей с виски, а на предмет пинты резус-отрицательной крови группы А, заказанной, но не прибывшей из Сеула.

— Капитан Форрест? — потряс Радар Дюка, — Сэр?

— Не сейчас, дорогая, — промычал Дюк, — Спи дальше.

Радар тихонько распрямил правую руку Дюка и ловко сделал укол новокаина рядом с веной. Дюк повозился, но не проснулся. Пока ассистент затягивал рукав футболки Дюка в качестве жгута, Радар не без мастерства ввел в вену иглу № 17 и радостно откачал пинту крови.

— Где взял? — поинтересовался подполковник Блэйк, после того как Радар быстро проверил кровь на группу и предстал с нею перед начальником, — Двадцать минут назад ты говорил, что больше нету.

— А я донора нашел, сэр, — ответил Радар.

— Какой хороший мальчик, — похвалил подполковник.

Через два часа подполковник сам был гостем в Болоте. К этому моменту Ястреб был где-то посреди Мусконговской бухты, между Островом Развалин и маяком Франклина. Он и Большой Бенджи Пирс вытягивали ловушки с омарами.

— Лучшие в мире, — заявил Ястреб.

— Давай, Пирс, — тряс его Генри. — Ну, давай же, просыпайся!

— Что случилось, батя?

— Черта с два батя, — сказал Генри, — это же я.

— Кто?

— Слушай, Пирс, — сказал Генри, — там в предоперационной корейский пацаненок. Аппендицит вот-вот лопнет. Кто его вырезать будет?

— Ты, — пробормотал Ловец, поворачиваясь в раскладушке на другой бок.

— А почему я? — спросил Генри.

— А потому что, — промычал Ловец, — пусть ты и лидер среди людей, но людей у тебя не осталось.

10

Операции на пациентах повышенного риска в любое время дело тяжелое и огорчительное, а когда их приходится делать постоянно, это может вредно повлиять на психику тех, кто ими занимается. Таким образом, вполне можно было ожидать последствий Великого Потопа не только на выживших пациентах, но и на хирургах, способствовавших их выживанию. Первый обитатель Болота, на ком проявились последствия того, через что они прошли, был Ястреб Пирс, а первой их жертвой стал анестезиолог Ужасный Джон.

Хороший анестезиолог просто незаменим при любой важной операции. Без него беспомощен даже самый лучший в мире хирург. А с ним даже средненький хирургишко может выглядеть хорошо. Когда человек во главе стола понимает хирургическую задачу и нужды хирурга, когда он понимает физиологию и фармакологию действий, проносящих пациента через такую ответственную процедуру, когда он может не только держать пациента в глубоком, контролируемом сне все нужное время, но и разбудить по окончании операции или около того, тогда он и есть анестезиолог и друг всего человечества. А если все, на что он способен — это держать пациента в бессознательном состоянии, то он просто газопроводчик. В Корее было много газопроводчиков, но в лице капитана Ужасного Джона Блэка — ясноглазого, темноволосого, и несомненно самого красивого мужчины во всем госпитале, 4077-й заполучил именно анестезиолога.

Ужасный Джон работал, возможно, больше всех в команде. Теоретически в его обязанности входила лишь подача газа и контроль за анестезией пациента. В действительности же, являясь единственным из всех специалистом с законченным образованием анестезиолога, он считал своим долгом, если не военным, то моральным, всегда быть под рукой. Из-за этого он неоднократно дежурил круглосуточно, в течении нескольких дней, лишь с редкими перерывами на полузабытье. В отчаянные времена — такие как Великий Потоп, хирурги прекрасно осознавали и его перманентное истощение, и более чем сверхчеловеческое напряжение. И все же, к очередному трудному пациенту для обеспечения анестезии они требовали именно Ужасного Джона, или, по крайней мере, чтоб он был где-нибудь поблизости, чтобы контролировать процесс. Одно его присутствие, или даже мысль о том, что он прикорнул где-то в уголке предоперационной, была эмоциональным бальзамом на сердце человека с ножом.

Одним из постоянных клиентов 4077го МЭШ была Дивизия Содружества, состоявшая из английских, канадских, австралийских, новозеландских и других войск из колоний Великобритании. Располагались они в нескольких милях к западу. Капитан Блэк абсолютно, непоколебимо, горячо, непримиримо ненавидел всех медиков Дивизии Содружества. По очень простой причине: каждому раненному солдату они давали полгранулы морфина и чашку чая. Если солдат не был способен глотнуть чай, ему все равно давали полгранулы морфина. В результате такого «лечения» приходилось ждать, пока пройдет действие морфина, чтобы оценить состояние пациента. А если требовалась экстренная хирургия, в процессе усыпления пациента рвало чаем прямо на колени Ужасного Джона. Зачастую прибывали раненые с дырками в животе или тонкой кишке. В таких ситуациях колени Ужаса оставались чистыми. Хирургам же приходилось откачивать чай из брюшной полости, куда он просачивался через дыры. В МЭШе 4077 диагноз «воспаление брюшины чаем» хирурги встречали в историях болезни чаще, чем за всю историю медицины.

В свободное время Ужас считал своим долгом чинить внутритрахеальные трубки. Эти трубки просовывают через горло в трахею и подсоединяют к контролируемой анестезиологом машине, которая дает кислород и анестетики в нужных концентрациях. Внутри дыхательного горла трубки закрепляются маленькими воздушными шариками, которые надувают после введения трубки.

Шарики лопались, что, впрочем, свойственно любым шарикам. Снабжение новыми трубками было мизерным, а то и вовсе прекращалось по не вполне понятным причинам. Поэтому-то капитану Блэку и приходилось постоянно чинить трубки. А источник материала для новых шаров был единственным.

Каждую неделю — дней десять, военная лавка получала груз всякой всячины. В такие дни скапливалась длинная очередь, преимущественно из медсестер. Во главе вереницы людей всегда стоял Ужасный Джон Блэк. Когда лавка открывалась, он входил внутрь и хорошо поставленным, громким голосом заявлял во всеуслышание:

— Дайте мне 60 резиновых контрацептивных приспособлений. Надеюсь, черт побери, ЭТИ будут лучше, чем в прошлой партии. ТЕ — все порвались.

Затем он разворачивался и строго взирал на заинтересованную толпу, лишь немногие из которой знали, что он делает с шестьюдесятью презервативами каждую неделю.

В свободное от работы или объединения трубок и презервативов в рациональный дуэт, Ужасный Джон любил пропустить стаканчик — другой. В таких ситуациях он накачивался в Болоте и изливал свою злость на всех медиков Британской империи.

— Эти вшивые ублюдки! — орал он. — Ведь ни один же из них не поздоровается с собственной бабушкой. Зато с удовольствием обдолбает её полгранулой морфина, а потом утопит бессознательную в кружке чая.

Такой образчик мужества был обречен на большое уважение среди обитателей Болота, и его всегда встречали тепло и по-дружески. Вообще-то, инцидент, который произошел с Ужасным Джоном и Ястребом Пирсом, был незначительным, но он стал первой ласточкой надвигающейся беды.

Каждый нетривиальный медицинский случай в Болоте обсуждали и анализировали со всех возможных точек зрения и в мельчайших подробностях. Великий Потоп породил множество тем для бесед, и два вечера спустя обитатели Болота были заняты обсуждением, когда дверь открылась и посыльный просунул в нее голову.

— Эй, Ястреб, — сказал он, — тебя в операционную зовут.

— Я не на дежурстве. Передай, пусть свои задницы подставляют.

— Полковник приказал и твою задницу туда доставить.

— Ну, ладно.

В операционной у двоих из ночной смены были обычные проблемы военной хирургии в виде обширной раны груди, брюшины и конечностей. Брюшное ранение уже само по себе представляло большой риск и не давало шансов на ошибку. Докторам был нужен совет и помощь. Ястреб вымыл руки и наскоро переговорил с Ужасным Джоном.

— Сколько крови в него влили до начала операции? — спросил Ястреб.

— Пинту, — ответил Ужас.

— Ради Христа, Джон, какого черта ты позволил этим деревенщинам браться за такоедело всего с одной пинтой?

— Ну, — стал оправдываться Ужас, — они…

— Послушай, черт возьми, — заводился Ястреб. — Ты не хуже меня знаешь, что надо было подождать еще час и влить как минимум еще 3 пинты, прежде чем тащить его под нож. Да ты в своем уме, черт побери?

— Я же не могу делать здесь все, — огрызнулся Джон. — Я, черт возьми, всего лишь анестезиолог.

— Это не освобождает тебя от обязанности соображать башкой!

— Хирурги сказали, что он готов, — ответил Ужас. — Эти ребята знали, что делают. Потому я и не стал с ними спорить.

— Тогда не спорь и со мной, — сказал Ястреб.

— Ну, может ты и прав, — сказал Ужас, — но вот что я тебе скажу: с тобой становиться сложно уживаться, Пирс!

— Зато без этого парня на столе кому-то тоже будет трудно жить на этом свете, — парировал Ястреб.

После этого он ознакомился с делом и взял его на себя. Он включился в операцию так быстро, как только смог. Он использовал все хирургические хитрости, которым научился за десять месяцев военной практики. Окончив, он позвал Даго Красного на помощь.

— Пожалуйста, Красный, — сказал он, — призови Его на помощь.

Но иногда дыр бывает больше, чем на них хватает заплаток и усилий. Несмотря на все старания и молитвы, парень умер через час после операции.

Отец Мулкахи отвел Ястреба Пирса в свою палатку, дал ему сигаретку и флягу, наполовину заполненную разбавленным скотчем. Лежа на койке Красного, Ястреб прикурил, глотнул выпивки и заявил:

— Красный, мои подкрученные ни на что не годятся, а быстрые и черепаха обгонит [23].

— Говори по-английски, Ястреб. И тогда, возможно, я помогу тебе.

— Слушай, Пастушок Мулкахи, — заволновался Ястреб, — ты что, собираешься меня в свою отару загонять?

— О, перестань, Ястреб, — сказал Даго Красный, — ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы говорить такие глупости.

— Ну да, знаю. Прости. Я наверное слишком устал за эти дни, но я справлюсь. Может, изредка я и выгляжу чокнутым, но я не псих.

— Конечно, ты не псих, — сказал Даго, — но вам, Болотные люди, надо бы оставить идею-фикс о том, что можно спасти каждого привезенного в госпиталь. Люди смертны. Раненные вынести лишь то, что в их силах, а хирурги способны сделать лишь то, что в их.

— Красный, эта философия «невозможно-спасти-всех» не годится. В Болоте принято считать, что если уж они прибыли сюда живыми, они такими и останутся, если все сделать правильно. Ясно, что всегда так не бывает, но как идея — это более чем справедливо. Так что избавь меня от рациональных измышлений.

— Приляг, Ястреб, — сказал отец Мулкахи. — Тебе надо поспать.

Ястреб лег, но сон его был тревожен и утомителен. В девять утра на следующий день он вернулся к жизни и встретил там брюшину капитана Уильяма Логана.

Капитан Уильям Логам, моложавый менеджер большого супермаркета, вступил в Национальную Гвардию Миссисипи вскоре после увольнения с пятилетней службы во время Второй Мировой войны. Когда Национальную Гвардию Миссисипи направили в Корею, капитан Логан оставил супермаркет, свою жену, свой новенький фирменный комплект клюшек для гольфа «Бен-Хоган», троих детей, и отправился вместе с ней.

Капитан Логан, майор Ли на гражданке работавшим в бюро похоронных услуг, полковник Сколам, владелец дистрибьюторской фирмы Кадиллака, были из одного города. Они были членами одной масонской ложи и одного и того же кантри-клуба. Полковника Сколама, майора Ли и капитана Логан однажды утром потревожили корейцы, напавшие на гаубичную батарею капитана Логана, и в брюхо капитана пополнилось парой осколков снарядов.

К моменту начала операции на капитане Логане, Ястреб уже успел и проспаться, и еще кое-чего впридачу. Он удалил целый фут тонкого кишечника и реанастомизировал его. Иными словами, он, соединил концы оставшейся кишки. Закончив, он подумал, что черезчур затянул шов, но решил оставить все как есть. Это было ошибкой, пока еще только первой.

В последующие восемь дней капитан Логан был плох. С каждым днем ему становилось все хуже. Ястреб присматривал за ним, беспокоился и работал. И каждый раз, оборачиваясь, он натыкался на полковника Сколама и майора Ли, желавших знать как идут дела их товарища.

— Не очень, — продолжал говорить им Ястреб.

— Почему? — спрашивали они.

На восьмой день они спросили его об этом уже трижды.

— Потому, черт подери, что я плохо сделал анастомозию, — объяснил им Ястреб.

На девятый день Ястреб снова отправил капитана Логана, абсолютно больного, под нож. Он исправил неаккуратный шов, в то же время обнаружил, что пропустил еще одну дырку в прямой кишке. Сделал колостомию, и пять дней спустя капитана Логана, с улучшениями и вне опасности, выписали. Это была суббота, а субботними вечерами люди отовсюду стягивались к палатке, служившей 4077-му Офицерским Клубом.

Ястреб Пирс получил полезный урок, вытащив капитана Логана с самого края, и был все еще недовольным собой. Когда он вошел, за баром с бутылкой отличного скотча стояли полковник Сколам и майор Ли, они позвали его.

Настроение у Пирса упало ниже некуда. Он повесил голову. «Сейчас эти негодяи будут меня бить,» — подумал он, — «И имеют на это полное право».

Он подошел к бару и сел к ним.

— Капитан Пирс, — начал полковник Сколам, протягивая ему выпивку, — мы кое-что хотим вам сказать.

— Я так и думал…

— Мы тебе хотели сказать, что люди вроде нас, на линии фронта, чувствуют себя чертовски хорошо, зная, что есть такие доктора. Такие, как ты — кто позаботится о нас в случае ранения.

Ястреб растерялся. Он глотнул изрядный глоток скотча и произнес:

— Ради бога, полковник, ты что, не понимаешь, что я чуть не угробил вашего кореша? Я же почти убил его своей отвратительной операцией. Да, я его вытащил из беды, но он в нее и попадать-то не должен был!

— Мы наблюдали за тобой, Пирс, — сказал полковник Сколам, а майор Ли согласно кивнул. — Ты ж беспокоился за этого парня, будто он был твоим родным братом. А теперь он в порядке. Это все, что нам нужно знать. Нам даже наплевать, что ты Янки. Выпей еще, Ястреб!

— Господи! — воскликнул в сердцах Ястреб. Он поставил свой стакан на барную стойку, повернулся спиной к полковнику Сколаму и майору Ли, и вышел из заведения.

Три дня спустя к Ловцу Джону и Дюку попал паренек Анжело Риччио из восточного Бостона.

Рядовой Риччио вылядел неплохо. Он был в сознании. Пульс был немного учащен. Давление застыло на отметке 100 на 80. У него были множественные осколочные ранения, и лишь один из них внушал опасения.

Дюк Форрест, заступая в ночную смену и осматривая очередь раненых, не обратил особого внимания на Анжело, пока не увидел его рентген. Сердце мальчишки показалось ему слишком большим. Осматривая раненого повторно, Дюк решил, что один из осколков застрял в сердце, вызвав кровоизлияние в сердечную сумку, окружающую и вмещающую его.

Дюк отыскал Ловца Джона в столовой — он смотрел фильм, который видел в Штатах уже дважды. Ловец пришел, взглянул на рентген, и они с Дюком присели к Анжело.

— Как считаешь, Носки [24] в этом году хорошо будут играть? — спросил парнишку Ловец.

— Без Славного Парня [25] им ничего не светит, — сказал Анжело, — а я знаю этот наш верзила тоже где-то здесь.

— Точно, — сказал Ловец. — Тебя успокоит, что даже такой мужик как он здесь?

— Шутишь, док? — сказал Анжело. — Я бы врагу такого не пожелал. Мне было бы легче, если б он вернулся и выиграл несколько матчей для нас.

— Ну, он обязательно вернется, — сказал Ловец, — И ты тоже вернешься и увидишь его.

— А ты откуда, док? — спросил Анжело.

— Из Винчестера.

— Знаешь моего двоюродного брата, Тони Риччо? Он твой ровесник примерно.

— Конечно, знаю, Анжело. Он был кэтчером — ловил мяч за среднюю школу Винчестера.

— Ага, — сказал Анжело. — Им интересовались Носки, но он вывихнул руку.

Вежливая ностальгическая беседа на этом закончилась.

— Анжело, мы собираемся тебя прооперировать, — сказал Ловец.

— Хорошо, — ответил мальчик, — давайте. Вы же врачи.

Ловец и Дюк прооперировали его. Ловец заранее составил план действий.

— У него кровь в околосердечной сумке. Прежде чем вскрывать его, надо взять под контроль нижнюю полую вену. Нам нужно много донорской крови. Как только доберемся до сердца, нужно немедленно зашивать дыры, или мы проиграем.

Они делали все, что было в их силах… И на совесть, но когда вскрыли предсердие, все пошло к чертям. Осколок снаряда сделал несколько дырок в правом предсердии. Ловец и Дюк починили его лучше, чем это сделал бы кто-либо во всей Корее, но им и Анжело не хватило трех-четырех минут.

Анжело умер. Не суждено ему было увидеть, как Тэд Уильямс снова выходит на поле. Через полчаса Даго Красный обнаружил Ловца Джона Макинтайра, слоняющегося в темноте, отвел его в палатку и вручил банку пива. После этого он пошел на поиски Дюка Форреста и нашел его в Болоте. Дюк уже открыл банку пива, но не пило, а плакал в нее.

— И ведь из-за Янки… — пробормотал Дюк, чтобы скрыть свое смущение, когда он поднял голову и увидел Даго Красного. — Знаешь, что? С моим везением мне янки даже трогать не стоит, тем более оперировать.

Стало понятно, что с хирургами нужно что-то делать. Это стало понятно Даго Красному. Это было ясно полковнику Блэйку, понявшему что у него большая проблема с его проблемными ребятами, слишком уставшими и удрученными для создания своих обычных проблем. Еще это стало очевидным и для Радара О’Рэйли, настраивавшегося на волну каждого. Он был самым проницательным служащим 4007-го МЭШ, и он нашел два решения.

Первым стал доктор Р.С. Кэрролл. Доктор Р.С. Кэрролл прибыл в дурдом имени Янки Дудля из дебрей Оклахомы недель пять назад и каким-то образом за время получения медицинского образования и двух лет выпускной практики умудрился остаться абсолютно неподготовленным к обыденным вещам человеческой жизни. Ловец Джон, как самый воспитанный обитатель Болота, взял доктора Кэрролла под свою опеку.

— А я-то думал, что живу с самыми неотесанными деревенщинами во всей Корее, — сказал Ловец Джон, — до тех пор пока не появился этот лопух.

Кличка «Лопух» приклеилась к Кэрроллу. Будучи новеньким в части, он еще не успел стать своим в том тесном кругу, который регулярно собирался в Болоте пропустить стаканчик перед ужином, но изредка заглядывал сюда. Однажды вечером, во время депрессии, нахлынувшей после Великого Потопа, он постучал в дверь. Его пригласили войти. Хирурги были одни.

— Простите, — сказал Лопух, — но капрал О’Рэйли сказал, что вы, ребята, хотели меня видеть.

— Радар, — сказал Ястреб, задумавшийся над своим мартини, — должно быть, перепутал волну.

— Не обращай внимания на капитана Пирса, — сказал Ловец Джон, протягивая Лопуху большой стеклянный стакан с мартини, который он смешал для себя. — Присядь и выпей.

— Что это? — поинтересовался Лопух.

— Мартини… Более или менее, — ответил Ловец.

— А стакан — как для воды, — сказал Лопух.

— Правильно, — сказал Ловец, — это что-то типа воды, только не такой, которую от жажды пьют.

— Ага, — сказал Дюк.

— Ну… да… — сказал Лопух.

Наверное, Лопух хотел пить. Он прикончил стакан в пять минут и дал понять, что хочет еще. Ловец дал ему еще один, но уже недоверчиво.

— Знаете че? — заговорил Лопух.

— Че? — спросил Дюк.

— Я тут чуть больше месяца, — сказал Лопух, — но возбужден хуже чем сука в течке.

— Эт хорошо, — одобрил Дюк.

— Ага, — сказал Ястреб. — Это значит, что ты здоров.

— Ну… да… — сказал Лопух.

— Тогда в чем проблема? — спросил Ястреб.

— Нуу, — сказал Лопух, — че мне делать-та?

— А о медсестрах ты задумывался? — сказал Ястреб.

— Все время, но мне показалось, они все уже заняты, или просто сразу отшивают.

— Могу поручиться за сестер, Лопушок, — утверждал Пирс. — Они тоже люди, как и мы.

— Ну да? — удивился Лопух.

— Некоторые из них готовы всегда. Другие — иногда, ну и многомесячные наблюдения убедили меня что лишь немногие из них — лесбиянки.

— Ну… да… — сказал Лопух, отглотнув сразу половину второго мартини, — но как мне эт-выяснить-та?

— Это не ко мне, — сказал Ловец. — Капитан Пирс у нас по этой части спец.

— Ну, — сказал Ястреб, млея от комплимента, — есть два метода. Первый простой, «правильный», американский, банальный, гражданский подход, когда ты тратишь все свое свободное время на неделе, ублажая бабу выпивкой, ужинами, возишь ее в Сеул в ее увольнение, водишь в наш, так называемый, Офицерский Клуб по вечерам в субботу, накачиваешь ее и провожаешь до палатки или к реке, прихватив одеяло.

— Ну да?… — произнес Лопух.

— Но если выбираешь вариант с одеялом, — добавил Ястреб, — ни в коем случае не отходи от Клуба дальше чем на десять ярдов к северу, иначе расстелешь одеяло прямо на мине. Взорвавшаяся мина может создать главному герою репутацию Тора, бога Грома, но это не лучшее завершение акта.

— Ага, — сказал Дюк.

— И, конечно, — добавил Ястреб, — этот метод не гарантирует успеха. Можешь и проиграть. Избранный цветок женственности может потребовать не одну, а две недели культивации, а затем попадешь под действие закона убывающей отдачи. Наши лучшие тактики рекомендуют для этого метода максимум неделю.

— Ну да, — сказал Лопух, показывая, что хочет мартини номер три, — но есть ведь второй метод?

— Второй метод быстрый и статистически более надежен. Ты болтаешь с бабой пару минут на людях, лучше за выпивкой, и говоришь «Дорогая, давай пойдем куда-нибудь и «потремся». Она или согласится, или убежит как трусливый краснозадый бабуин. Огромный плюс этой тактики в том, что ты выигрываешь или проигрываешь сразу же, и в случае проигрыша свободен идти окучивать следующий бутончик, не теряя времени, усилий и хорошей выпивки.

— И какой метод ты рекомендуешь? — поинтересовался Лопух.

— Ну, по правде говоря, не знаю, — ответил Ястреб. — Для меня это все теория. Как считаешь, Ловец?

— Ну, сказал Ловец, — может ему следует публично объявить о своей готовности? Сейчас все кофе в столовке попивают, так что, давайте пойдем — перекусим.

Лопуха, которому теперь и ноги передвигать было сложно, проводили до двери столовой. Большая часть сестер действительно присутствовали в палатке. Силуэт Лопуха прорисовался в дверях, обитатели Болота спрятались по бокам от него, и он сделал заявление.

— Я вставлю каждой чертовой сестричке по самое небалуй! — громко продекламировал он.

— Начиная с Горячих Губок Халигэн, — прошептал ему Ловец Джон.

— Начиная с Горячих Губок Халигэн, — задиристо крикнул Лопух.

Хирурги не пошли за ним внутрь. Они вернулись в Болото, выпили и поужинали позже. На следующее утро Лопух знал только, что ему плохо, а после взбучки от полковника Блэйка, что он как-то опозорился. Так все оставалось до прибытия спустя несколько часов Роджера Хитреца Дэнфорта, после чего всем стало не до него.

Роджер Дэнфорт по кличке Хитрец был хирургом МЭШа 6073 — в двадцати пяти милях к востоку. Роджер и Ужасный Джон Блэк вместе проходили практику в Штатах, так что Дэнфорт и обитатели Болота давно уже были хорошо знакомы. К тому же, их объединяло как неуважение к большинству вещей, которые признавались достойными другими, так и взаимное уважение друг к другу. И хотя Хитреца Роджера не считали большей угрозой чем троих обитателей Болота, он был, как минимум, равный им по чокнутости.

— Слава Богу, — говаривал полковник Блэйк после визитов Хитреца Роджера, — что и этот сукин сын не приписан к нашей части.

На следующий день после Заявления Лопуха, в полдень в дверях столовой появился Хитрец Роджер. Ястреб только закончил ампутацию ноги у единственного клиента сегодняшнего утра — корейца, решившего, что у него иммунитет к минам, и отправился в столовую слегка перекусить.

— Где ребята? — спросил он у Даго Красного.

— Хитрец Роджер здесь, — сказал Даго. — Он с Ужасным Джоном и твоими друзьями уже засели в Болоте, так что… дай нам Бог силы.

— Поддерживаю предложение, — обратился к небесам Ястреб, — Не заправиться ли мне поплотнее?

После плотного обеда Ястреб направился к Болоту со смешанным чувством предвкушения и неохоты. На полпути через поляну, отделявшую Болото от столовой, его поприветствовал Хитрец Роджер. Он стоял в дверях Болота со стаканом в руке и орал: «Привет, Ястреб, старая деревенщина! В задницу регулярную армию! Как делищи?»

— Лучше не бывает, — ответил Ястреб.

— Выпей, — пригласил Хитрец Роджер. — Вот, притащил две бутылки собственного.

— Какого черта ты тут делаешь, а? — поинтересовался Ястреб.

— Не знаю, если честно — ответил Роджер. — Мне вчера вечером позвонил некий чертов полковник О’Рэйли, приказал приехать…

— Кто? — спросил Ястреб.

— Не в курсе, — сказал Хитрец Роджер. — Выяснилось, у вас тут один О'Рэйли, капрал, похож на сраного синоптика. Да какая к черту разница? Выпей.

— Как раз собирался, — сказал Ястреб.

Все выпили по паре стаканов, и дружеский накал стал заполнять Болото. Все шло хорошо, за исключением того, что Роджер Хитрец, несомненно, получивший звонок, чтобы зажечь свет в этом темном царстве, настойчиво требовал подходить к двери каждые пятнадцать минут и орать: «В задницу регулярную армию!»

Днем, с 3 до 4 часов, душевые в МЭШе 4077 занимали сестры. Часть сестер была уже не первой молодости. Некоторые из них забыли о диете. Им приходилось проходить мимо Болота по пути к душевым и обратно, и кое-кто из этой процессии попал в поле зрения Хитреца Роджера, в очередной раз призывавшего население к неестественным связям с армией.

— Все сестры, — кричал теперь Хитрец Роджер, — слонихи!

Потом он сменил пластинку на: «У всех слоних триппер!»

— А Горячие Губки Халигэн, — подсказал Ловец Джон, — их погонщик, и должна понести наказание.

— А Горячие Губки Халигэн, — проорал Хитрец Роджер, — их погонщик, и должна понести наказание.

Естественно, наступили последствия. В течение двух часов полковник Блэйк сидел в своей палатке, слушал эти лозунги, и тщетно надеялся на их окончание. Он вызвал отца Джона Патрика Мулкахи, и за пивом они обсудили варианты действий.

— Откровенно говоря, — сказал полковник Блэйк, — я боюсь. Любой командующий, будь у него хоть толика мозга, изначально не допустил бы такого.

— Нет, полковник, ты не прав, — сказал отец Мулкахи. — В нашей ситуации что-то должно было сломаться, и я справедливо боялся, что сломаются наши ребята.

— Знаю, — сказал полковник. — Намедни Дюк назвал меня «сэр». В любой момент я ждал, что Пирс отдаст мне честь. С ними не всё в порядке, точно тебе говорю. Они выжаты, и потому я позволил Хитрецу Роджеру снова приехать сюда. Ой, чую, что-то случится.

— И уже скоро, сказал отец Мулкахи, когда они оба в ужасе услышали, как Хитрец Роджер выкрикивал заклятия в адрес начальницы медсестер. — Я, наверное, пойду к себе, или хотите, чтоб я остался?

— Нет, — сказал полковник Блэйк. — Это моя вина, я сам разберусь с этой амазонкой.

Не успел отец Мулкахи уйти, как прибыла майор Халигэн. Они прилетела прямо из душа, кончики ее волос все еще были сырые и веревка шапочки для душа болталась позади обмотанного полотенца. Она была в ярости, и Генри, даже если б захотел, не смог бы не обращать на нее внимания.

— Это не госпиталь, — услышал он как кричит на него Главная медсестра. — Это дурдом, а виноваты — Вы!

— Ну, минутку, майор, — начал Генри, — вы…

— Не минутакайте мне тут! — продолжала Главная медсестра, — Если вы не остановите этих чудовищ, эту ТВАРЬ, которую они зовут Ловцом Джоном, и которая называет меня Горячие Губки и всех на это подбивает, я просто уволюсь и…

— Да черт возьми, Горячие Губки, — услышал свой голос Генри, — увольняйся к чертовой матери, и проваливай отсюда!

Пять минут спустя здоровый крепкий сон Радара О’Рэйли был резко прерван. Его разбудил телефонный разговор между Маргарет Халлиган и генералом Хаммондом, в котором майор Халлиган живописала картину военного госпиталя, где царят анархия и вседозволеность. Затем последовал разговор между генералом Хаммондом и полковником Блэйком, из которого Радар услышал, как генерал сказал:

— Генри, ради Бога, какого черта у тебя там происходит? Завтра утром в 9:30 тащись сюда, и я очень надеюсь, что твоя версия будет, черт возьми, намного лучше.

Радар поспешил в Болото. К тому времени Хитрец Роджер, окутав себя еще одной легендой, уехал к себе в госпиталь, оставив Ужаса и обитателей Болота расчищать поле битвы. Радар посвятил их в услышанный разговор.

— Знаешь, у Генри могут быть реальные проблемы, — сказал Ястреб. — Эта чертова дурища-сестра стала настоящей угрозой.

— Точно, — подтвердил Дюк.

— Ловец, — сказал Ястреб, — какого черта ты все время зовешь ее Горячие Губки?

— Я вовсе не всегда зову её Горячие Губки. Например, сегодня с утра я был с ней очень даже мил. Я назвал ее «Майор Горячие Губки».

— Что делать-то будем? — спросил Дюк.

— Ну, — сказал Ловец, — думаю, если б я не назвал эту террористку «Горячие Губки», а потом не натравил на нее Лопуха и Хитреца Роджера, генерал не жевал бы сейчас задницу Генри. Поэтому так уж и быть — я снизойду и обсужу это с генералом.

— Мы с тобой, — в голос сказали Форрест и Пирс.

Их встреча с генералом была назначена на 9 утра следующего дня, но они прибыли в его приемную аж в 8:30. На них была рабочая солдатская одежда, имевшая поношенный вид, без знаков отличия. Они присели на скамью, тянувшуюся вдоль стены. В приемной святая святых генерала, за рабочими местами сидели три вполне привлекательных члена Женского Военного Корпуса: лейтенант и два сержанта.

— Ну, — произнес Ловец Джон через несколько минут, — будем?

— Почему бы и нет? — ответил Пирс.

Из дебрей одежды каждый достал бутылочку с черной этикеткой «Джонни Уокер Блэк Лэйбл». Ранее, еще в ДвойномНеразбавленном, эти бутылки наполнили чаем от сержанта Мама-Дорогая, и теперь Дюк Форрест поднялся со скамьи и обратился к лейтенанту ЖВК.

— Эт-та, а нету ли у вас бумажных стаканчиков, дорогая? — спросил он вежливо.

Сбитая с толку лейтенантша достала стаканчики. Их наполнили и зажгли сигареты.

— Как думаете, этим бабищам понравится чай? — поинтересовался Ловец театральным шепотом.

— Это не бабищи, — ответил Ястреб. — Это два сержанта и лейтенант.

— А кто главнее, сержанты или капитаны? — спросил Дюк. — Мы их выше по званию?

— Не знаю, — пожал плечами Ловец.

— Даже если они главнее нас, может им тоже хочется чаю, — сказал Ястреб.

Дюк снова встал, ну ни дать ни взять джентльмен-южанин.

— Пардон, леди, вы эт-та, не желаете ли отведать чаю?

— Нет, спасибо, — холодно ответила лейтенант.

Болотники попивали чай в тишине. Вскоре молчание прервал Ловец Джон:

— А спорим, генералам частенько обламывается?

Лейтенант взвилась из-за своего стола:

— Да, что же вы за люди? — спросила она возмущенно.

— Не кипятись, милочка, — сказал Ястреб. — Всего лишь кучка ошибок природы с фронта. Мы приперлись встретиться с генералом в 9 утра, нормальное штатское время, чтобы вздуть его.

— Генерал ожидает встречи в 9 с тремя военными медиками, — огрызнулась она, теряя самообладание.

— Эт-мы-и-есть, мэм, — заговорил Дюк Форрест. — Если вы, дамочки, от этого чувствуете себя дурно, мы вас с удовольствием осмотрим.

Несмотря на суровую подготовку, обязательную для всех офицеров и младшего командного состава в Военном Женском Корпусе, лейтенант и ее команда были абсолютно неподготовлены к таким ситуациям, и при виде врага дезертировали.

— Наверно, перерыв — кофе пошли попить, — заметил Ястреб.

Через несколько минут разговоров ни-о-чем, Болотники заметили, что время проходит бесполезно. Ястреб извлек пару кубиков и началась игра в кости.

В 8:45 прибыл генерал Хаммонд. Когда он проходил из приемной святая святых в свои внутренние священные покои, он с неприятным удивлением обнаружил отсутствие своих секретарских войск, плюс натюрморт из трех растрепанных игроков в кости и трех бутылок Джонни Уокера Блэк Лэйбл, что не понравилось еще больше.

— Хайль, генерал, как делищи? — поинтересовался Ястреб.

Генерала просто пригвоздило к месту.

— Дюк пытается выкинуть четыре, — сообщил Ловец Джон генералу.

— Давай-же, Малышка Джо! [26] — умолял кубики Дюк.

— У Дюка четверки плохо получаются, — заверил Ястреб генерала. — Он вылетит через минуту и мы к вам присоединимся.

Дюк выкинул семь и встал.

— Рад вас видеть, генерал, — сказал он. — Я продул. Зато Вам везёт — три милашки из ВЖК вкалывают на вас, а вы-та сами на работу только к середине утра приползаете.

— А вот мы прибыли раньше, — объяснил Ловец Джон, — потому что провели ночь в борделе, и нам надо было свалить раньше дневной смены. Хотите рюмку чая?

Он предложил бутылку генералу. Генерал продолжал стоять как каменный.

— Входите, — наконец приказал он.

Генерал, а за ним и хирурги прошествовали в кабинет. Чувствуя себя лучше за родным столом, генерал недобро глянул на них.

— Я слыхал о вас, — сказал он, — но никогда не верил в это. Теперь верю.

— У вас в офисе работают симпатичные штучки, — заметил ему Ястреб.

— Заткнись! — рыкнул генерал.

— Генерал, — сказал Ловец. — Позвольте изменить тон разговора на серьезный. Мы были в каждом госпитале, что под вашим руководством. 4077 — самое лучшее, что у вас есть, и самая главная тому причина — полковник Генри Брэймор Блэйк. Да, это я довел ту глупую медсестру, даже зная, что нервы Генри на пределе. С нами — делай, что хошь. Но будешь чертовым глупцом, если избавишься от лучшего командующего МЭШ только из-за того, что Горячие Губки Халиган не переносит свое имя.

Генерал скрипнул зубами, нервно глотнул воды и зажег сигарету.

— Вы это серьезно, ребята?

— Генерал, — сказал Ястреб, — мы знаем, о чем говорим. Мы знаем изнанку таких госпиталей лучше тебя. Да и стали бы мы так стараться ради какого-то другого полковника Регулярной Армии Нехристей? Будь уверен — мы это серьезно. Прощу прощения, конечно, генерал. Я забыл с кем разговариваю.

— Это видно, — сказал генерал, задумавшись. — Предположим, я заменю Генри кем-то другим? Что тогда будет?

— Парень долго не выдержит, — сообщил ему Ловец Джон.

— Определенно, не задержится, — сказал Пирс.

— Точно, — встрял Дюк.

— Хорошо, — сказал генерал. — Ценю ваше старание и откровенность. За Генри не волнуйтесь.

Обитатели Болота толкаясь выскочили из двери как раз в тот момент, когда взволнованный, испуганный и растерянный Генри, торопившийся на собственную экзекуцию, внезапно ворвался сквозь другую.

— Рад тебя видеть, Генри, — приветствовал его генерал. — Наверно, мне не стоило приглашать тебя к себе за столько миль. На самом деле мне просто наскучила здешняя компания. Я просто хотел с кем-нибудь пропустить пару рюмочек и пообедать.

— А как же насчет майора Халиган? — сглотнул Генри.

— Ты про Горячие Губки? — спросил генерал. — Вставь ей.

— Нннет, ссспасссибо, генерал, — ответил Генри.

11

Каждый полдень, день за днем, воздух прогревался до +35 +38 °C. Каждую полночь, ночь за ночью, градусник показывал + 32 +35 °C. Поскольку жар и темп войны тоже резко подскочил, раненных солдат все привозили и привозили, и скорыми, и вертолетами, а Двойной-Неразбавленный изнемогал и от жары, и от работы.

Хирургам было тяжко оперировать в парилке под волнистой жестяной крышей ангара, да и пациентам это не добавляло здоровья. Все страдали от потери жидкости и солей. Капитан Ужасный Джон Блэк, анестезиолог, заявил, что любой пациент, получивший положенную внутривенную жидкость, выглядел обычно здоровее любого хирурга. Сон для уставших сотрудников был необходим как вода, но поспать было абсолютно некогда, особенно обитателям Болота. Они работали в ночную смену, и пытались отоспаться днем. Хирурги давно отказались от идеи спать днем в своей палатке. Вместо этого троица топала к реке в сотне ярдов к северу, спускала в нее надувные матрасы и дремала, наполовину свесившись в воду, в тени железнодорожного моста, где мягкое течение укачивало их между свай.

Потом случились два события. Во-первых, бои на фронте (а потому и в операционной) затихли. Во-вторых, полковника Генри Блэйка отослали в Токио на временное дежурство в Токийском Армейском Госпитале. На три недели его заменил полковник Гораций ДеЛонг — врач Регулярных Войск, постоянно закрепленный за Токийским Армейским Госпиталем.

Жаркая работа и собственно жара раскалили нервы до предела. Около полуночи, вскоре после прибытия полковника ДеЛонга, привезли солдата, раненного осколками в грудь и живот. Ранение в грудь не было главным, но все же требовало введения дренажной трубки для расправления легкого. Брюшное ранение было экстренным, но было весьма заурядным делом. Такой случай предполагал наличия осмысленного плана предоперационной подготовки, тщательно контролируемой анестезии, разумной торопливости, технически точной хирургии, знания и дотошности. Капитан Пирс вынес этот урок из истории с капитаном Уильямом Логаном: как просто пропустить одну малюсенькую дырочку в кишечнике, когда их десять или двенадцать.

Ястреб Пирс снова был рулевым в этом путешествии в брюшину. Он посмотрел рентген, взглянул на пациента и принял решение, что нужно сделать и когда это нужно будет сделать лучше всего. Он и Ужасный Джон решили, что лучше всего приступить к делу около 3 ночи, после вливания в пациента крови; после того, как ограниченная торакотомия [27] возымеет действие; и после того, как пульс и давление раненного стабилизируются.

Около 1:30 появились признаки что пациент приходит в себя. Так что насчет 3:00 они угадали совершенно верно. В 1:30 Ястреб Пирс вошел в Стоматологическую и Покерную Клинику Доброго Поляка убить время, пока «точатся скальпели». В 1:45 в Клинику вошел полковник ДеЛонг и повел себя согласно своему рангу.

— Капитан Пирс, — заявил он, — у вас тяжело раненный пациент, за которого вы отвечаете. А я нахожу вас за игрой в покер.

Ястреб знал, что полковник превосходит его опытом и возрастом, а еще он знал, что не у всех вырабатываются полезные рефлексы в такой хирургии, как у него самого, занимавшегося ею изо дня в день уже продолжительное время.

— Клянусь Вашей жопой, Папаша.

— Что? — сказал полковник.

— Мне три, — сказал Ястреб капитану Вальдовски.

Добрый Поляк сдал ему три карты.

— Пирс, — завопил полковник ДеЛонг, — солдату требуется экстренная операция.

— Клянусь Вашей жопой, полковник.

— Ну так что, капитан, ты позаботишься о пациенте, или будешь в покер играть?

— Я буду играть в покер до 3 часов, или до тех пор, пока пациент не будет полностью готов к операции. Если тебе не нравится, можешь сам его оперировать прямо сейчас, полковник. От нашего стола — вашему, так сказать. Сверх получки мне все равно не заплатят — буду я сверх меры работать, или нет.

Полковник стоял как вкопанный. У Ястреба на руках была пара тузов, лучше ничего не пришло, и пока что он ждал своей очереди чтобы пасануть, зная, что Добрый Поляк собрал или стрит или флэш.

Полковник все еще стоял рядом. Ястреб прикурил, полностью игнорируя его. Полковник произнес:

— Пирс, мне надо с тобой побеседовать.

Ястреб ответил:

— Слушай, ДеЛонг. Мое настроение и пребывание в должности в этой шарашке сводятся к тому, что я не хочу говорить с тобой. По мне, так ты — очередной нытик Регулярной Армии. А от всех вас, кроме может быть Генри Блэйка, у меня сыпь на заднице. Почему бы тебе или самому напрячься, или присоединиться ко мне в 3 часа?

Игнорируемый игроками, заинтересованными покером больше, чем разыгравшейся интерлюдией, полковник ДеЛонг удалился. В 2:45 Ястреб вышел из-за стола. Пациента перенесли в операционную. Ужасный Джон стал усыплять его.

— Пошлите за полковником ДеЛонгом, — сказал Ястреб санитару.

Полковник пришел и присоединился к Ястребу, вымыв руки. Ястреб вдруг чувствовал угрызения совести за наезд на полковника.

— Полковник, — примирительно сказал он, — в 1:30 в этом парне было меньше пинты крови, он потерял две или три пинты. Пульс был 120, а кровяное давление около 90. Сейчас, в три часа, в нем три пинты крови. Пульс 80 и давление 120. Сдавленное легкое расправилось. Ему внутривенно вкололи грамм террамизина. Теперь мы спокойно можем его оперировать. Сделать надо все быстро, но нельзя делать это безрассудно и неосторожно.

Операция вошла в свой обычный ритм. Несколько дыр заштопали и удалили маленький кусок кишечника. Через час все видимые повреждения устранили.

— Теперь, полковник, — сказал Ястреб, — я огорошу тебя. Ты считаешь, что уже можно выбираться из этого брюха?

— Видимо, ты так не считаешь, хоть я не понимаю, почему, — заметил полковник ДеЛонг.

— Ну, папуля, мы не нашли ран в толстой кишке. Все дырки были в тонком кишечнике, но запах-то другой. Я уловил душок толстого кишечника, но нам ничего не бросилось в глаза, так?

— Так, — подтвердил полковник.

— Так что, если она не бросается в глаза, значит она где-то за брюшиной, — сказал Ястреб, имея в виду, что разрыв должен быть где-то в толстой кишке, спрятанной в брюшной полости. — Исходя из этого, я считаю, что дыра в сигмовидной ободочной кишке, и мы не обнаружим ее, пока не станем искать.

Они поискали и нашли. Полковник был впечатлен. Они зашили разрыв, сделали колостомию [28] и зашили живот.

Несколько позже, сидя за чашечкой кофе, полковник сказал:

— Хорошо, Пирс, прекрасная работа, но и ты меня пойми. Я не могу позволить тебе такую грубость и несоблюдение субординации, которые ты проявил в разговоре со мной за игрой в покер.

— Ну, так и не позволяй, — согласился Ястреб.

— Пирс, ты меня невзлюбил, так ведь?

— Бога ради, полковник, — взорвался Ястреб, — шел бы ты поспать, а? Сейчас я сам себе противен, и, чтобы лопнуть, мне как раз не хватает упреков военврача регулярной армии.

Полковник отправился спать. Больше ему ничего не оставалось.

Два дня спустя делать стало абсолютно нечего. Жара усиливалась. Было слишком жарко даже, чтобы пить. Слишком жарко, чтобы спать. Слишком жарко для игры в бейсбол. Слишком жарко для покера. Обитатели Болота несмело попытались восстановить силы. Они начитались историй Соммерсета Моэма о малайских каучуковых плантациях. В 9 утра они взяли контейнеры со льдом из холодильника в лаборатории. Вскоре все трое восседали в креслах перед Болотом со стаканами пунша Пиммз [29] в руках и воображали себя надзирателями на малайских каучуковых плантациях. Если в поле их зрения попадал корейченок-домовод, они орали на него, чтобы тот взялся за работу и шел делать каучук. Так скромно они и развлекались, когда мимо решил прогуляться полковник ДеЛонг.

— Доброе утро, джентльмены, — поприветствовал он их.

— Только что из дома? — поинтересовался Ловец Джон.

— Нет, я в Токио уже давно.

— Вы… эт-та, женаты? — спросил Дюк.

— Да.

— Вы с женой приехали? — спросил Ястреб.

— Нет, конечно.

— Послушайте, как вам это удалось? — сказал Ловец. — Мы все трое взяли супруг с собой, и это грустно. Они не выносят ужасный климат, но в то же время они не позволяют нам водиться с местными девушками. Даже не представляете, как вам повезло!

— Господа, я надумал спуститься к бассейну и искупнуться, — важно сказал Ястреб.

Он вытащил из палатки надувной матрас и направился к реке. Остальные последовали его примеру, оставив полковника стоять с отвисшей челюстью.

— О, да, полковник, — кинул ему Ловец через плечо, — быть может, соизволите присоединиться к нам потом? Сыграем сет или два парами, когда жара спадет?

Итак, они направились к реке, немного поплавали и немного вздремнули. В 3 часа пополудни Ястреб проснулся, печальный и усталый. Он растянулся на матрасе голым животом вниз, уставившись в мутную воду.

— Эй, Дюк, — спросил он, — ты что-нибудь знаешь о русалках?

— Ни черта, — заверил его Дюк.

Ловец Джон, признанный авторитет во многих вопросах, присоединился к беседе.

— Мне кажется, в этой реке водятся русалки.

— Будем объективны в этом вопросе, — сказал Ястреб. — Если считать что в этой реке есть русалки, то мы просто будем дураками, если не сцапаем нескольких.

— А как ты собирался ловить русалку? — спросил Дюк.

— В ловушку для русалок, понятное дело, — ответил Ястреб.

— А как делают ловушку для русалок?

— Также как для омаров, только больше.

— Ну, так давайте сделаем.

— Давайте.

Они подгребли к берегу, оделись, отправились в палатку снабженца, где сотрудник сержант вручил им материалы и инструменты. Ястреб Пирс в детстве сплел множество ловушек для омаров. Для человека с его опытом и прошлым сооружение ловушки для русалок не составляло большой проблемы, и на следующее утро полковник ДеЛонг застал обитателей Болота за работой над своим проектом.

— Чем занимаетесь, джентльмены? — спросил он.

— Строим ловушку для русалок, — сообщил ему Дюк. — Вы… эт-та, хотите помочь?

Полковник, как хамелеон, попытался слиться с окружением.

— Ясненько, — сказал он. — А где собираетесь ловить русалок?

— Река кишит ими, — ответил Ловец.

— Понятно, — сказал полковник. — Допустим, вы способны поймать одно из этих существ, и что вы тогда собираетесь с ней делать?

Ястреб нетерпеливо и презрительно посмотрел на полковника.

— Вставим ей в зад, — заявил он.

Полковник отчаянно старался не уступать.

— У вас есть основания полагать, что русалки подходят для этих целей?

— О да, лучше всех в мире, — заверил его Ястреб.

— Нумеро уно, — сказал Ловец Джон.

— Агааа, — протянул Дюк.

Полковник ДеЛонг ретировался к себе подумать. Полковник Блэйк перед отъездом в Токио намеренно, а может и злонамеренно, не написал ему о нраве обитателей Болота.

Тем временем Ястреб беседовал с Дюком и Ловцом вот о чем:

— Я несколько лет не плел ловушки для омаров и потерял сноровку. Эта ловушка для русалок уже получается больше меня самого. Предлагаю изменить правила игры и разыграть полковника ДеЛонга. Давайте убедим его, что мы чокнулись, и, может быть, он вышлет нас отсюда ненадолго, пока Генри не вернется и не разберется, в чем дело. В Сеуле же есть психиатры, так что мы будем недалеко, если снова появится работа.

Ловец понял намек. Он сходил в соседнюю палатку и переговорил с Рафаэлем Родригесом, лейтенантом корпуса медицинского обслуживания.

— Раф, — сказал он, — подсоби нам. Мог бы ты пойти к полковнику ДеЛонгу и сказать, что мы спятили и нам нужна срочная психиатрическая помощь?

Рафаэль Родригес несколько месяцев был записан у хирургов в число хороших друзейнехирургов, и теперь ему выпал шанс оправдать высокое доверие. Он пошел в палатку полковника ДеЛонга, вежливо постучал и получил приглашение войти.

— Садись. Угощайся пивом, лейтенант, — предложил полковник.

— Спасибо, сэр. Сэр, вы выглядите озабоченным. Может, я могу чем помочь? Я тут уже давно. Ну, вы понимаете…

— Может, ты и сможешь, — сказал полковник. — Я тут новичок, и эта ситуация мне кажется необычной и странной. Меня очень беспокоит состояние трех наших хирургов: Пирса, Макинтайра и Форреста. Хоть я тут и недавно, но согласен — их мастерство впечатлит кого угодно, но в последние два-три дня их поведение ставит меня в тупик.

— Сэр, я не виню вас. По правде, именно поэтому я и пришел к вам. Я знаю их с тех пор как они прибыли. Они были хорошими ребятами, но должен сказать, что тоже беспокоюсь за них. Сэр, я очень хорошо их знаю. Что-то случилось. Сэр, я думаю, им нужна психиатрическая помощь.

— Это все, что я хотел узнать, — сказал полковник ДеЛонг. — Я тоже так думал, но мне нужно было подтверждение надежного свидетеля, давно наблюдавшего за ними. Я возьму на себя ответственность сказать им об этом.

— Спасибо, сэр, — сказал Рафаэль Родригес. — У меня самого не хватило бы духу.

— Понимаю, лейтенант, — сказал полковник ДеЛонг.

Раф вернулся в Болото, набулькал виски и радостно сообщил обитателям, что им светит психиатрический осмотр. После виски он ушел, пока полковник не застукал его в палатке. Полчаса спустя в Болото вошел полковник ДеЛонг.

— Джентльмены, — произнес он, — я вот по какому делу. Я в курсе, что ваша работа здесь свыше всяких похвал. Но исходя из моих наблюдений, правильность которых подтверждена и другими, вам нужна помощь. Совершенно очевидно что затянувшаяся ответственность в такой напряженной ситуации, плюс жара и одиночество сделали свое дело. Я договорился, завтра утром вас отправят в 325 эвакуационный на пару дней, отдохнете, вас осмотрит психиатр. Там они сами решат, как быть дальше.

Ястреб посмотрел на Ловца Джона:

— А я всегда знал, что ты недоумок, — сказал он.

Дюк Форрест заныл:

— Я не поеду в госпиталь. Я хочу поймать русалку!

Ловец встал с койки:

— Полковник, если я сегодня вечером поймаю русалку, вы разрешите мне взять ее с собой в госпиталь? Пожалуйста?

— Конечно, — сказал полковник.

-

Полковник, — сказал Ястреб, — я соглашусь с тобой лишь по одной причине. Пребывание там даст мне шанс попользовать шлюху-эпилептичку, что давно стало одной из моих жизненных целей. В данной географической плоскости, пожалуй, это единственное что интересует меня больше, чем русалка.

Полковник ДеЛонг вдруг страстно захотел расспросить спросить насчет шлюхи с эпилепсией, но одернул себя.

— Машина заказана, — сказал он им. — Вас заберут в 8:00 часов.

— Отличненько, — согласился Ястреб, когда ушел полковник. Дюк и Ловец повернулись к нему.

— Что ты там болтал насчет шлюхи с эпилепсией? — поинтересовались они.

— Да просто пришло что-то в голову. У меня дома есть друг, психиатр. У него есть пациентка с эпилепсией, и каждый раз, когда к ней подкатывает муж, у нее случается припадок. Как только он в нее втыкался, начинался прям-таки конец света. Мне всегда это казалось забавным. Кто знает, может у них в Сеуле есть шлюха с эпилепсией. По-любому, мы как-нибудь сможем раскрутить такую историю. А вот как мы разберемся с психиатром?

Ловец настолько напрягся с мыслями, что это почувствовали и его коллеги. Так что на несколько минут установилась полная тишина. Наконец он заговорил.

— Мы не скажем этому мозгоправу ничего, кроме имени, звания и личного номера. И что хотим шлюху с эпилепсией.

Снова наступила тишина, пока Дюк и Ястреб обдумывали предложение.

— Ну, как думаете? — спросил Ловец.

— Я думаю, что Генри вернется ровно через четыре дня, — сказал Дюк, — это значит что ровно через четыре дня нас выведут на чистую воду.

— А я думаю, все будет О’кей, — сказал Ястреб. — Давайте скажем мозгоправу о бабах у миссис Ли. Лично я не намереваюсь провести четыре свободных дня без психо-сексо-физиологического отдыха.

— Думаю, — сказал Ловец Джон, — все присутствующие согласны.

Ловец смешал всем еще по напитку. Через несколько минут заговорил Ястреб.

— Надо бы придумать что-нибудь поправдоподобней, — сказал он. — Психиатры не отличаются сообразительностью, но даже самый из них тупица почует подвох, если мы все вместе придем и заявим одно и то же. А я жажду хлеба и зрелищ. Почему бы вам, ребята, не сказать мозгоправу, что вы в порядке, а ввязались в это, чтобы защитить меня, и еще что мне, к сожалению, стало хуже. Мне кажется, что я смогу душу вытрясти из того глупенького сукина сына, который нам попадется.

— Думаю, ты прав, Ястреб, — согласился Ловец. — Играем с твоей подачи.

— А как ты думаешь его провести? — спросил Дюк.

— Легко, — ответил Ястреб. — Я буду нести ему чушь. Все, что вам надо делать, ребята, это нацепить серьезные мины, произвести на него впечатление своей «положительностью» и особо подчеркнуть, что до сих пор я был вменяем, ну и ценная личность вообще, и что вы меня очень любите. После беседы с ним встретимся у миссис Ли.

Как и обещал полковник ДеЛонг, карета прибыла в 8 утра, и чокнутых отвезли в психиатрическое отделение 325 эвакуационного госпиталя в Йонг-Донг-По. Дюк и Ловец заботливо ввели Ястреба. Они вошли к майору Хаскеллу, главному психиатру. К счастью он был в Корее всего две недели, и новости из 4077 МЭШ еще не дошли до него.

Ловец и Дюк попросились к нему первыми, объяснили, что согласились с фишкой про русалку в надеже помочь Пирсу, и, что они подверглись этому суровому испытанию надеясь что он выйдет из этого состояния в последний момент. Но из его поведения в течение последних 12 часов стало ясно, что психика Пирса сильно пошатнулась. Они конечно же верили что майор сделает все возможное, и проследит, чтобы ему оказали должное внимание незамедлительно.

— Мы с ним были близки, майор, — всхлипнул Дюк. — Он был образованным хирургом. Он был оплотом силы для нас. Теперь ему нужна помощь. Мы уверены, вы-этта, сделаете все возможное.

— Ценю вашу заботу, джентльмены, — заверил их майор Хаскелл, — и я примерно даже знаю степень вашей близости с пациентом. Я понимаю смятение чувств, которым делятся друг с другом в таких трудных ситуациях. Из вашего рассказа я понял, что вы в принципе ухватили суть проблемы. Думаю так же что вы понимаете, а если нет — должен вас предупредить: проблема весьма серьезная. Мне это кажется одной из форм шизофрении, и в таких случаях, с описанными вами резкими ухудшениями, прогноз обычно неблагоприятен.

— Ну да?.. — огорчился Дюк.

— Кстати, — продолжал майор, — у меня тут рапорт полковника ДеЛонга. Он тут что упоминал про шлюху-эпилептичку. О чем это он?

— Есть тут одна у миссис Ли, — сказал ему Ловец. — Я слыхал, дикая штучка. Мы благодарим вас за все, что сможете сделать для капитана Пирса.

Дюк и Ловец ушли, а Ястреба ввели. Майор пригласил его присесть и предложил сигарету.

— Как вы чувствуете себя сегодня, капитан?

— Я протрубил в рожок который

никогда не сыграет «отбой»,

Я сердца вынимаю людские.[30]

Эй, у тебя есть записи Гарри Джеймса?

Майор Хаскел глубоко вздохнул и сделал вид, что не заметил вопроса Пирса.

— Расскажите о себе, капитан. Кто вы?

— Ястреб Пирс.

— Я знаю, а кроме этого, кто вы?

— Я лучший в мире по паттингу на коротких дистанциях, не говоря уже о том, что потомок Роберта Форда.

— А кто это?

— Грязный маленький трусишка, застреливший мистера Ховарда.

— А зачем же вы прибыли ко мне сегодня?

— А я не к тебе прибыл. Я прибыл по делу.

— Вы имеете ввиду шлюху-эпилептичку?

— Клянусь Вашей жопой, майор.

— Капитан, мы уходим от темы разговора. Видимо, кое-что случилось с тех пор, как полковник стал во главе твоего госпиталя.

— Точно, сэр. Он настроен против меня.

— Почему ты так думаешь?

— Этот грязный оборотень собирался стащить мою русалку.

— Чем-нибудь еще полковник ДеЛонг вас беспокоит?

— Ага. Он напоминает мне моего старика.

— Понятно, — сказал майор Хаскелл. — Ну теперь-то мы, наверное, кой-чего добьемся. Чем именно он напоминает вам отца?

— Он не играет в теннис.

— А почему ваш отец не играет в теннис? — спросил майор Хаскелл автоматически, и пожалел о вопросе еще до того, как услышал ответ.

— Поскольку гарпии прибрежные желают морского орла ощипать[31], - объяснил Ястреб. — Он больше не может взять мяч на подаче[32], и вот они положили бедного Джесси в могилу[33].

— Понятно, — ответил майор. — Капитан Пирс, расскажите о себе. Говорите все, что захотите. Я хочу помочь вам. Может вам расслабиться и открыться и дать словам волю, вам станет легче, и я смогу помочь вам.

— Папуля, мне и так хорошо.

— Поговорите со мной, капитан. Просто говорите все, что придет вам в голову.

— Смерть — это слон со светящимися глазами, жуткий, с пенными боками и ужасный, — прокомментировал Ястреб.

Майор Хаскелл зажег сигарету.

— Вы нервничаете или что? — спросил Ястреб.

— Совсем нет, — ответил майор нервно.

— Эй, папуля, предлагаю скидки на слона. Осинь систая. Принимал пенициллин. Лучший в мире.

— Капитан Пирс, чего вы добиваетесь? По правде говоря, я не могу сказать, что вы сумасшедший или придуриваетесь.

— Ну, почему бы тебе не помозговать над этим подольше. Так на что будем меняться?

— Вы про что?

— Я про чистую сделку с чистым слоном, или ты хочешь всучить мне бэушного слона в обмен на моего лучшего слона?

— Послушайте, капитан Пирс?

— Ты ненавидишь меня, так ведь? — сказал Ястреб. — Также, как Дюк и Ловец ненавидят меня.

— Я уверен, никто не ненавидит Вас, капитан.

— Они-то точно ненавидят.

— Почему?

— Потому что я великий погонщик слонов. Я — слонбой. Я всегда хотел стать пастухом слонов, потому что слоны меня так любят, а люди ненавидят меня.

— Капитан Пирс, думаю, я пошлю вас в Штаты на лечение.

— Лучше не бывает, — сказал Пирс вставая, и добавил: — Моя душа, ответь Ему быстрей, ликуйте, мои ноги, — и удалился на быстрых ликующих ногах в направлении заведения мистера Ли, где за предшествующими ланчу мартини нашел Дюка и Ловца. Они выглядели необычайно довольно.

— А вот и чокнутый, — сказал Ловец. — Как они оценивают твою сегодняшнюю безнадежно прогрессирующую шизофрению?

— Мозголом сказал, что собирается послать меня в Штаты, — сообщил им Ястреб. — Может, мне не стоит разубеждать его в этом. С другой стороны, я не знаю как они это лечат, и узнать не хочу. А теперь вы скажите, отчего такие счастливые.

— Ты ни за что не поверишь, Ястреб, — ввел его в курс Ловец, — но у миссис Ли на самом деле есть девочка с эпилепсией, или, по крайней мере, девочка, у которой случаются конвульсии каждый раз когда она обслуживает клиента. Ее пугаются глупые посетители, но с правильно проведенной рекламной акцией у нее от клиентов отбоя не будет.

Дюк и Ловец уже сообщили миссис Ли о возможной ценности ее конвульсирующей служащей. Они заметили, что ей вскорости могут позвонить и спросить, есть ли такая и доступна ли она? Когда зазвонил телефон, миссис Ли ответила, на ее круглом ангельском личике расползлась широкая улыбка и она быстро закивала головой.

— Деваська с эпилепсии есть-есть, да-да, — заверила она собеседника на другом конце телефона. — Осеня систая, скольная усительниса.

Миссис Ли всех девочек описывала как «осеня систая». Кроме того, все они делились на три суб-категории: киноактрисы, девственницы и школьные учительницы. Статус девочки миссис Ли меняла в зависимости от нужд клиента.

На главном входе возник шум и вошел майор Хаскелл с двумя военными полисменами. Ястреба отвели в уединенную комнатку миссис Ли перед тем как Хаскелл и сотоварищи вошли в столовую.

— Был здесь капитан Пирс? — потребовал он ответа у Ловца и Дюка.

— Черта с два, — сказал Дюк. — мы думали, он под вашей опекой. Как он смылся?

— Не знаю, — сказал Хаскелл, — но у него с мозгами сосвем плохо, мне надо его найти во что бы то ни стало.

— На вашем месте я проверил бы причалы в порту, — предположил Ловец. — Он может искать русалок.

— А как насчет помочь, ребята? Вы сказали, что он для вас — все. Вас же должно волновать, как мне кажется, где он, не навредил ли себе, или еще чего похуже.

— Если он и правда псих, то и черт с ним, — сказал Ловец.

— Ага, — протянул Дюк. — У нас все равно свидание с девочкой с эпилепсией.

— Я устал слушать про шлюху-эпилептичку, — заявил майор. — О чем это вы все?

— Есть-есть деваська с эпилепсии, да, майора, — улабнулась миссис Ли. — Осеня систая, скольная усительниса. Первакласная.

Майор Хаскелл вздернул уши на макушку при последних словах, но прежде чем он успел сделать выводы, начал говорить Ловец.

— Майор, — сказал он, — парень твоей профессии просто обязан попробовать эту штучку из чисто профессионального интереса. Это же шанс, которого может быть больше не будет. Ты можешь сделать себе имя, написав о ней диссертацию.

Майор сел, заказал выпить и извинился перед военными полисменами.

— А в этом что-то есть, джентльмены. Можете меня выручить? Это должен быть чертовски интересный случай.

— Самая быстрая скачка на всем дальневосточном фронте, — поддержал его Ловец.

— Вы… эт-та, можете пользоваться моей бронью, — сказал ему Дюк. — Я был записан на 3 часа, но вижу, что для вас это значит куда больше.

— Очень мило с вашей стороны, капитан, — ответил майор Хаскелл.

Они выпили еще, доели затянувшийся ланч, и в 3 часа майор Хаскелл отправился на свидание.

— Удачи, — пожелал Ловец. — не сломайте свой ствол.

— Вы… эт-та, главное не упустите, когда рыбка задергается, — предупредил Дюк.

Через пятнадцать минут майор, бледный и выпотрошенный, снова появился и нервно заказал двойной скотч.

— Быстро вы, — сказал Дюк. — Майор, вы должно быть из тех скорострельных спринтеров.

Майор не ответил.

— Да брось, майор, — приставал Ловец, — как это было?

— Не думаю, что это эпилепсия. Думаю, это просто истерические конвульсии, — ответил майор.

— Ага, а как прошло-то все? — настаивал Дюк.

— Потрясающе, — сказал майор и ушел.

В последующие два дня бизнес у миссис Ли процветал. Шлюха с эпилепсией пользовалась бешенным спросом. Обитатели Болота околачивались поблизости, с интересом наблюдали, болтали со многими выжившими, но сами не пользовались ее услугами.

На второй день Ястреб спросил:

— А когда вы-то ее попробуете?

— Может, завтра, — ответил Ловец.

— К чему спешить? — спросил Дюк. — А ты сам-то когда ее отведаешь?

— Никогда, — сказал Ястреб. — Я человек скромных запросов, которые уже вдоволь успел удовлетворить.

На третий день полковник Генри Блэйк, вернувшись к своим обязанностям командующего МЭШ 4077, остановился в 325 эвакуационном, позвонил в свою часть и запросил машину. Он побеседовал с полковником ДеЛонгом, который и сообщил ему, что обитателей Болота отправили проходить психиатрический осмотр в 325 эвакуационном.

Генри с удовольствием поржал, но про себя. Он отыскал майора Хаскелла, и тот сообщил, что Макинтаер и Форрест у миссис Ли, а Пирс скрылся.

— Не волнуйся, майор, они все у миссис Ли. Я схожу туда. Когда мой водитель подъедет, будь так любезен, пошли его туда за нами.

— Прости, полковник, но даже если Пирс отыщется, я не смогу позволить ему вернуться к делам. Вот увидишь его и сам со мной согласишься.

— Пирс теперь не более сумасшедший, чем был всегда, — успокоил его Генри. — Не беспокойся за него.

— С удовольствием согласился бы, — сказал Хаскелл.

Они нашли хирургов в баре заведения миссис Ли.

— Приветик, Генри. Как делишки? — спросил Ястреб. — Спорю, тебе в Токио много перепало, так ведь?

— Заткнись, Пирс. Что тут происходит?

— Я сошел с ума, — сказал Ястреб, кивая на майора. — Спроси у него.

— Думаю, тебе лучше поехать со мной, Пирс, — сказал майор Хаскелл.

Вмешался Ловец:

— Генри не верит тебе, Ястреб. Скажи что-нибудь на шизофреническом.

— Папаша вращал Эддистоунский маяк.

С Русалкой разок переспал с перепоя,

Из их союза родились мы трое:

Безмозглый дельфин, глупый ёрш, ну и я[34]

— Вот видите? — сказал Дюк.

Полковник Блэйк повернулся к майору Хаскелу:

— Я отвечаю за него. Поверьте, вас надули. Считайте, вам повезло. Меня кормили этим дерьмом месяцами. А вам посчастливилось выслушивать их всего пару часов.

Ястреб подозвал миссис Ли и шепнул ей что-то на ухо. Миссис Ли отозвала полковника поговорить наедине и отвела его наверх в известную комнату, а Ястреб тем временем заказал выпивку для всех и сказал майору Хаскеллу:

— Жаль разочаровывать тебя, папуля, но я не такой дурак, как убедил тебя. Я собираюсь вернуться в МЭШ вместе со всеми, когда Генри насладится Стремительнейшей Скачкой на всем дальневосточном фронте. Выпей со мной, и больше никаких стонов за баром пока мы не уехали.

— Хорошо, — согласился Хаскел, — но я все еще убежден, что ты ненормален.

— А я и есть ненормальный. Нормальные люди сойдут с ума в этом месте.

Когда все пили по второй, вернулся полковник Блэйк.

— Ну, — спросил Ловец Джон.

– О, бойся Бармаглота, сын! — сказал полковник, обращаясь к майору Хаскелю, и продолжил, — Он так свирлеп и дик, А в глуше рымит исполин — Злопастный Брандашмыг! [35]

— Майор, — сказал Ястреб Хаскеллу, — похоже, это по вашей части.

— Ага, майор, — сказал Дюк, — Вас… эт-та, учили лечить такое, а нам, пожалуй, пора…

12

В конце лета интерес к бейсболу, в который изредка сражались обитатели Болота, чтобы хоть чем-то убить время, выдохся, и оздоровительные упражнения приняли новую форму. Бейсбол сменил американский футбол. В минуты праздности доктора обменивались пасами и ударами, носились друг за другом с одного конца поля на другой под крики: «Я свободен!», «Классный захват!», «Ястреб, я сейчас сфинтю Дюку, а ты финти блок нападающего, я тебе передам мяч по дороге», «Давай! Кидай! Молодчина! Сэмми Бо [36] для нас никто!»

— Знаете, что нам нужно сделать? — сказал Ястреб, когда однажды днем они, измочаленные игрой, ввалились в Болото.

— Выпить, — веско заявил Дюк.

— Не, — отверг Ястреб, — нам надо создать футбольную команду.

— Ага, а играть-то с кем? — спросил Дюк.

— С «Медведями Чикаго», — сказал Ловец, — это шанс попасть домой.

— Нет, спасибо, — сказал Дюк. — Я уж лучше здесь сдохну.

— Послушайте, парни, — сказал Ястреб. — Я не шучу. Мы тут снова стали ссориться. Надо чем-нибудь заняться. Тот бугай — Волмер, из снабженцев, играл центровым за Небраску. Лопух был запасным полузащитником в Оклахоме.

— Помоги нам Бог, — взмолился Ловец.

— Еще есть Пит Риззо.

— Он был игроком третьей линии на поле, — сказал Дюк.

— Но он же еще в школе в футбол играл.

— А как команду назовем? — спросил Дюк.

— «Грин-Бэйские толстокожики Горячих Губок» — предложил Ловец.

— Тогда Громила МакКарти, чур, за нашу команду играет, — сказал Дюк.

— Да, погодите вы, — сказал Ястреб. — Я серьезно. Там у них есть какая-то лига. 325 эвакогоспиталь в Йонг-Донг-По заявил, что они чемпионы, потому что в прошлом году разгромили две другие команды. Я знаю где достать настоящего профессионального игрока, а если мы их обыграем, можно подзаработать на ставках.

— Да он чокнутый! — сказал Ловец.

— Агааа, — сказал Дюк, — что за игрок-то?

— Вы когда-нибудь слыхали об Оливере Венделе Джонсе? — спросил Пирс.

— Неа, — сказал Ловец.

— Звучит как имечко для нигера, — сказал Дюк.

— Отбрось расовые предрассудки. А о Копьеносце Джонсе слыхали?

— Ага, — сказал Ловец.

— Это, быть может, лучший фуллбэк в профессиональной лиге со времен Нагурски [37], — сказал Ястреб.

— Хорошо, — сказал Ловец. — А какое он отношение к нам имеет?

— Ты же ничего в последнее время о нем в газетах не видел, так ведь? — спросил Ястреб.

— Может быть только мельком, — сказал Дюк.

— Ври больше, — сказал Ястреб. — А знаешь, почему ты о нем ничего не слыхал?

— Не-а, — сказал Дюк, — просвети нас.

— Нет, наоборот не говори, — сказал Ловец. — Мы с удовольствием проведем все свободное время в догадках.

— Вы ничего не слыхали о Копьеносце Джоне, — сказал Ястреб, — потому что его настоящее имя — доктор Оливер Вендел Джонс, и он нейрохирург в 72 эвакуационном госпитале в Тэгу.

— Черт, — сказал Ловец.

— Ага, — согласился Дюк.

— Но как получилось, — поинтересовался Ловец, смешивая напитки, — что ты такой эксперт в этом вопросе?

— Потому, — ответил Ястреб, — что когда я был Тэгу перед тем, как меня, упирающегося и орущего, притащили сюда, я жил в одной палатке с Копьеносцем. Он учился в каком-то захолустном колледже для цветных, но учился усердно, и поступил в медшколу. В колледже он играл в футбол, но его не замечали. После медшколы он женился и решился на ординатуру. Естественно, ему нужны были деньги, и потому по выходным он стал играть в полупрофессиональной лиге где-то около Нью-Джерси. Кто-то заметил его и его взяли в «Филадельфийские Орлы». Он был великолепен несмотря на то, что не мог все время отдавать игре. О том, что доктор, он помалкивал. Но это быстро всплыло бы, если бы не призыв в армию, как раз когда он становился знаменитым.

— И ты единственный здесь, кто знает об этом? — спросил Ловец.

— Парочка цветных знает кто он такой, но будут молчать, потому что он попросил их.

— Хорошо, — сказал Ловец. — И ты правда думаешь, что нам удастся его добыть?

— Конечно, — сказал Ястреб.

— Эй, минуточку, — вмешался Дюк. Знаю я вас, янки, чего вы там задумали. Вы эт-та, собираетесь притащить этого нигера и поселить его в Болоте? Так?

— Так, — подтвердил Ястреб.

— Хорошо, — сказал Дюк. — Если уж вы сможете жить с ним, то и я смогу. Дома все равно отмываться после житья с парочкой янки.

— Так как мы его сюда вытащим? — спросил Ловец.

— Проще простого, — сказал Ястреб. — Мы скажем Генри, что больше жить без нейрохирурга не можем. Если он на это не клюнет, скажем правду. В Генри тоже живет маленький корыстолюбец.

— Окей, — согласился Ловец. — Пошли его штурмовать.

— А этот Нигер в хорошей форме? — поинтересовался Дюк.

— Этому сукину сыну долго жрать пончики придется, чтоб из неё выйти. Уж среди наших-то его точно никто не остановит, — заверил Ястреб. — А еще вдобавок он классный парень.

Пять минут спустя, ввалившись без стука, хирурги прервали Генри Блэйка, который стоя на карачках увлеченно копался в армейском сундуке в поисках, затесавшихся среди носков и рубашек, личных документов.

— Упс, — сказал Ловец, когда Генри поднял на них взгляд. — Не туда попали. Это, наверное, какой-то синтоистский храм.

— Похоже на то, — сказал Ястреб. — Прости нас, о святой человек!

— Да бросьте кривляться, — сказал Генри, поднимаясь. — Чего вам, негодяи, надо?

— Выпить, — сказал Ловец.

— У вас и палатке хватает выпивки, — отпарировал Генри, пялясь на них. — Еще чего надо?

— Держи, — сказал Ловец, протягивая Генри скотч, пока Ястреб и Дюк наливали себе. — Расслабься.

— Генри, — начал Ястреб, — ты ведь не первый, кого застукали за религиозным возрождением. У нас тоже возрождение веры.

— Чего-чего? — начал Генри. — Какого…

— Генри, — сказал Ловец, — на нас снизошло озарение. Нам нужен нейрохирург.

— Точно, — подтвердил Дюк.

— Да вы, чо, сбрендили? — сказал Генри.

— И после всего, что мы сделали для армии, — сказал Ловец, — разве мы много просим?

— Пожалуйста, — сказал Ястреб, преклоняя колена перед Генри. — Пожалуйста, о Святой Отшельник, пошли нам нейрохирурга.

— Мы серьезно, — сказал Ловец.

— Ага, — сказал Дюк.

— Хорошо, — сказал Генри, все еще пялясь на них. — В чем тут подвох?

— Футбол.

— Что?

— Футбол.

— Какой к черту футбол? — сказал Генри.

— Ну, правда, — сказал Ястреб, — все просто. Мы хотим создать футбольную команду и сыграть с 325 корпусом в чемпионате Кореи, а для этого нам нужен нейрохирург. Ты же хочешь, чтобы 4077 МЭШ стал чемпионом Кореи по футболу? Кто знает, может нас пригласят на Роуз Боул [38]?!

— Да черт с ним, — сказал Ловец. — Прикинь только, сколько можно заработать на ставках на самих себя!

— Объясните только, — сказал Генри, навострив уши, — а какое отношение к этому имеет нейрохирург?

— Слыхал об Копьеносце Джоне? — сказал Ястреб. — Ну цветной. Игрок профессиональной лиги.

— И что?

— Прямо сейчас он не в лиге, и мы можем получить его.

— Мы? Как?

— Скажи генералу Хаммонду, что тебе позарез нужен нейрохирург, и нужен именно капитан Оливер Вендел Джонс из 72 эвакуцационного.

Потребовалась минута, чтобы до Генри дошло.

— Ты серьезно? — сказал Генри? — Ты не шутишь?

— Видите? — обратился Ястреб к остальным. — Я же говорил вам, Генри верит в свободное предпринимательство.

— Ты чертов свистун, — сказал Генри. — Ты правда думаешь, что нам его удастся заполучить?

— Конечно, — сказал Ястреб. — Никто тут не знает кто он, кроме пары его друзей, которые ничего не скажут.

— Отлично, — сказал Генри и стал мерить пол шагами. — Хорошая мысль. А знаете еще что?

— Что?

— Хаммонд, — сказал Генри, расхаживая, — он воображается себя местной звездой и называет себя тренером 325 госпиталя. Да ведь он застрял где-то в футболе времен Пуджа Хеффелфингера [39]. Да он, черт возьми, не знает даже основ современной игры!

— Хорошо, — сказал Ловец.

— Он настолько генерал, что вместо футбольных упражнений на тренировках только всех строит, — сказал Генри.

— Тогда мы можем провернуть дельце? — спросил Ястреб.

— Да, — ответил Генри, — но с одним условием.

— Каким?

— Я хочу быть тренером, — сказал Генри.

— Все, что пожелаете, Тренер, — подтвердили они в унисон.

— Хаммонд, ха! — сказал Генри. — С какой стати он решил, что он тренер?

На следующий день Ястреб написал письмо капитану Оливеру Венделу Джонсу и посвятил его в свой план. Он восхвалял условия работы в Двойном-неразбавленном; в ярких красках расписал дружескую атмосферу Болота и пригласил капитана Джонса стать в их тесном кругу четвертым. Затем обратил внимание на выгоды, как финансовые, так и материальные, которые можно извлечь из скромного матча против 325 части. В то же время полковник Генри Блэйк, хихикая про себя, сделал соответствующий запрос генералу Гамильтону Хаммонду. Десять дней спустя в двери Болота оказался капитан Джонс, зслонивший собой весь дверной проем.

— Бог мой! — сказал Ловец. — Полное затмение, темнота в полдень! Вы посмотрите на его габариты!

— Пьет он двойной бурбон и колу, Ловец, — сказал Ястреб, подпрыгивая и пожимая руку капитана Джонса. — Добро пожаловать, Копьеносец!

— Вы уверены, что я по адресу? — сказал капитан Джонс, ухмыляясь.

— Точно по адресу, — сказал Ястреб. — Познакомься с Ловцом. Пожми руку Дюку. А теперь пожми руку двойному бурбону.

Капитан Джонс пожал. Если честно, он подал руки нескольким двойным бурбонам, пока остальные, как обычно, признавались в любви к мартини марки «Ловец». Ястреб и капитан Джонс обменялись парочкой воспоминаний, а затем вмешался Ловец.

— Скажи мне вот что, — обратился он к капитану Джонсу. — откуда такое погоняло: Копьеносец?

— Приходилось и копье метать, — сообщил им Джонс. — Кто-то стал называть меня так, и газетчики решили, что это неплохое прозвище, и оно ко мне прилипло.

— А как вы с Ястребом стали таким друзьями не разлей вода в Тэгу?

— Ну, — сказал Джонс. — Меня туда направили, там совсем не было цветных, и отдельной комнаты для меня не нашлось. Ястреб пошел к командующему и сказал: «Скажите этому верзиле, что может жить со мной, если хочет».

— Мило, — сказал Ловец, — но маловато для ордена Доблестного легиона. [40]

— Да никто и не раздает тут медали, — сказал Копьеносец, — но вокруг столько двуличностей. Самые худшие из них — типы, которые просто из кожи вон лезут чтобы показать, что цвет кожи для них не имеет значения, а вот если бы я не был цветным, они бы меня и не заметили. Они — часть бремени черных.

— Понятно, — сказал Ловец.

— Ну а вообще, — продолжал Копьеносец, — там было полно цветных, и я знал нескольких. Некоторые изредка заходили ко мне. Иногда Ястреб оставался с нами, но чаще всего он сбегал. Однажды я спросил: «Ястреб, почему ты избегаешь моих друзей?»

— И этот парень, — сказал Копьеносец, кидая в сторону Ястреба, — говорит мне: «Тебе все здешние белые нравятся?» Я ответил: «Нет, Ястреб, и спасибо». Вот так и вышло.

— Ну, и черт с этим, — произнес Ястреб. — Давайте сменим тему.

— Минуточку, — сказал Дюк, до сих пор лишь наблюдая за беседой. — Я кое-что хочу сказать.

— Что? — сказал Копьеносец, глядя прямо на него.

— Я из Джорджии, — сказал Дюк.

— Я в курсе, — сказал Копьеносец.

— Если, эт-та, у меня с тобой будут недоразумения [41], — сказал Дюк, — только мы сможем их понять. Эти янки не смогут, но что я хочу сказать — у меня нет к тебе претензий. А если у тебя возникнут — скажи мне.

Капитан отхлебнул выпивки, оскалился и посмотрел на Дюка.

— И у меня к тебе нет, Малыш-Дюк, — сказал он.

— Минуточку, — сказал Дюк, уставившись на капитана Джонса. — С чего это ты зовешь меня Малышом Дюком?

— Ну, — сказал Копьеносец, — Ястреб написал мне про вас двоих, и сказал, что ты из городка Форрест в Джорджии, так?

— Ну да, — откликнулся Дюк, — но…

— Твой папаша — доктор?

— Ага.

— У него маленькая ферма к северу от городка?

— О, нет, — сказал Ловец. — только не это…

— Да подожди ты, — сказал Дюк. — Он прав. Пусть говорит.

— А кому сдавали в аренду ферму? — спросил капитан Джонс.

— Джону Маршаллу Джонсу, — ответил Дюк.

— Мне стоило стать юристом, — сказал Оливер Вендел Джонс. — А что стало с Джоном Маршаллом Джонсом?

— Его прирезал другой негр, — ответил Дюк.

— А что с его семьей?

— Они уехали на север.

— Точно, — сказал капитан Джонс. — Они подались на север. А знаешь, откуда они взяли денег на поездку?

— Нет.

— Доктор продал ферму, заплатил по долгам семьи и дал моей маме тысячу долларов. Они прозвали его Большой Дюк. Как тебе это, Малыш Дюк?

Капитан Форрест промолчал. Он просто сидел, глядя на капитана Джонса, и тряс головой.

— Понял, почему я не в обиде? — сказал Копьеносец.

— Дюк, — сказал Ястреб, — как сказал Грант генералу Ли в Аппоматоксе: «Сдаешься?» [42]

— Ага, — ответил Дюк.

13

Хотя дел у полковника Генри Блэйка было больше чем когда-либо со времен Потопа, он был счастливей, чем когда-либо со дня прибытия в Корею. Первое, что он сделал после появления нового нейрохирурга, — позвонил генералу Хаммонду в Сеул и все еще хихикая про себя, поинтересовался, не желает ли случайно футбольная команда 325 эвакуационного госпиталя встретиться с одиннадцатью представителями 4077 МЭШ.

Генерал Хаммонд пришел в восторг. В прошлом году его команда так навешала единственным двум самопальным командам в Корее, оказавшимися достаточно глупыми, чтобы выйти на его амбалов, что обе кучки горе-игроков отказались от дальнейших игр. Таким образом генерал провел серию беспроигрышных игр из целых двух побед, мечтая когда-нибудь попасть в компанию Папашки Уорнера, Эймоса Алонзо Стэга и Кната Рокни. [43] Свидание назначили на День Благодарения, через пять недель, на поле чемпионов в Йонг-Донг-По.

Следующим, что сделал полковник Блэйк, стало написание заявки в Специальную Службу в Токио, где он заказал срочной вертолетной доставкой две дюжины футбольных форм, шлемов, ботинок и наколенников. Затем он надиктовал сообщение с призывом ко всем кандидатам в команду явиться завтра в 2 часа пополудни. Копии объявления расклеили в столовой, в уборной, в душевых и в Стоматологической Покерной Клинике Доброго Поляка. После этого он явился в Болото.

— Ну, — сказал Блэйк, закончив доклад, — и когда же мы начнем делать ставки?

— Эй, попридержи коней, тренер, — осадил Ловец Джон, — может, подождем, пока выявим свои таланты?

— Да, неважно, кто у нас выявится, — ответил Генри. — Этот Хаммонд все равно ни черта не смыслит в футболе.

— Но, если ты будешь вести себя чересчур ретиво, тренер, — сказал Ястреб, — ты можешь раскрыть наши карты.

— Возможно, ты прав, — согласился Генри.

В тот же день в назначенный час после обеда на поле прибыли 15 претендентов. Спортивного инвентаря не предвиделось еще несколько дней, так что Генри со свистком, болтающимся на веревке вокруг шеи, по совету нейрохирурга дважды прогнали это сборище дилетантов по периметру поля и заставил сделать гимнастику. После всего этого он дал им подурачиться, попинать и покидать три имевшихся в наличии мяча, пока он и обитатели Болота оценивали потенциальных кандидатов.

— Ну, — сказал Генри за коктейлем вечерком в Болоте, — что скажете?

— А еще не поздно отказаться от игры? — спросил Дюк.

— Вот именно, — сказал Ястреб, — чья это была идея?

— Твоя, черт возьми, — ответил Ловец.

— Боже, они выглядят ужасно, — сказал Ястреб.

— Они будут смотреться прекрасно, — сказал Генри, — когда прибудет форма.

— Никогда, — заявил Дюк.

— Послушайте, — сказал Копьеносец. — Тренер прав. Я не конкретно про форму, но ни одна команда не производит впечатления в первые дни своего существования. Я отметил тех ребят, которые очевидно уже играли раньше.

— Кроме того, — добавил Генри, — что этот Хаммонд понимает в футболе? Он все равно, что наш союзник.

— Первое, что нам надо сделать, — сказал Копьеносец, — это решить насчет нападения.

— Правильно, — сказал Генри. — Этим надо заняться в первую очередь. Что будем использовать? Нотр-Дамскую «Коробочку»? [44]

Ловец в Дартумунде был квотербэком[45], в центре игрового построения «фланг-Т», Дюк торчал в хвостике такой-же «Т» в качестве фуллбэка[46] за Университет Джорджии. В Андроскоггине, где Ястреб играл крайним в «крыле», все еще практиковали тактику нападения с одного фланга, ныне пристойную лишь для игр на детских площадках, когда Копьеносец давно играл в стиле «фланг-Т» в колледже и, конечно, в профессиональной команде[47].

На голосовании Ястреб потерпел поражение 3 к 1, причем Генри воздержался, но согласился с большинством.

— Теперь надо продумать игровые стратегии, — сказал Генри. — Почему бы вам, ребята, не заняться этим, пока я обмозгую кое-какие детали?

Копьеносец нарисовал шесть основных схем пробежек и четыре типовые схемы передачи мяча тем же вечером, и, снабдив их пояснительными комментариями, показал Генри. Генри всё внимательно изучил, повесил расписание тренировок в конце столовой и приказал спортсменам сократить дозы табака и выпивки. Хирурги из Болота решили принимать не более двух бокалов до обеда и вообще не пить после, а также снизили никотиновые и табачные ингаляции на половину.

Следующие несколько дней Генри, по совету Копьеносца, сначала разминал команду, а потом гонял их по всем игровым стратегиям. К ужасу Дюка, игравшего за Джорджию в красном, доставленные форменные футболки оказались цвета кардинальского плаща, а шлемы и шорты белые. Генри весь издергался от волнения, пока персонал разбирал экипировку и искал подходящие размеры. Он с трудом дождался, пока они оденутся.

— Великолепно! Отлично! — воскликнул он, когда они выстроились перед ним в шеренгу. — Вы, ребята, смотритесь сногсшибательно!

— Мы выглядим, как чертовы вишенки на мороженом, — сказал Ловец.

— Отлично! — продолжал Генри. — Погодите, вот вас еще генерал Хаммонд увидит! Это будет самым большим сюрпризом в его жизни!

— Это будет последний сюрприз в его жизни, — сказал Дюк. — Потому что он помрет со смеху.

Но дела шли не так плохо, как казалось хирургам. На опытный взгляд их нового собрата, была надежда на то, что его коллеги обладают по крайней мере некоторыми навыками, необходимыми для игры. Ловец Джон, приняв снеп [48] от центрового, поспешил назад и застыл в позе, готовясь бросить. В таком виде он был похож на пугало. Но его рука обладала качествами хлыста, и он вскоре начал восстанавливать её былую сноровку. Ястреб, бегая принимать пасы, показал хорошую технику движения и не-дырявые руки. У Дюка получались короткие сильные пробежки, как и полагается фуллбэку, он бегал быстро, блокировал умело, и во время нескольких схваток за мяч заразился азартом сражения. Сержант Пит Риззо, бывший игрок бейсбольной лиги, был настоящим атлетом и был теперь присвоен звания хавбэка. Среди всех прочих сержант-снабженец по имени Волмер, игравший центровым за Университет Небраски, был лучшим. Ужасный Джон годился на позицию многофункционального защитника. Капитан Уолтер Кошкиузко Вальдовски — Добрый Поляк, оставшийся в живых после пыток любительским футболом в средней школе Хэмтрэмка, был достаточно могуч, силен и зол, чтобы стать полузащитником. Остальных полевых игроков набрали из рядовых, за исключением одного места на краю фланга, на которое, несмотря на протесты Ловца Джона, назначили доктора Р.С. (Лопуха) Кэрролла.

Копьеносца, конечно, держали в укрытии как козыря, позволив лишь немного потолкаться за мяч и принять пару пасов. Если его хоть кто-нибудь видел, он неумело ронял мяч. Никто не узнал его, и потому шпионы из эвакуационного госпиталя смогли доложить генералу Хаммонду лишь что в 4077-м есть какой-то цветной клоун, что кем бы ни были хирурги из Болота когда-то, и кем бы они не пытались стать снова, им это ни за что не удастся из-за чрезмерного употребления виски и табака, и что дольше первой четверти им не продержаться. Более того, у них было лишь четверо запасных.

Ястреб в свою очередь шпионил за 325 частью. Он прокрался туда однажды вечером и прикидываясь, что у него много неотложных дел возле шиферных ангаров, окружающих спортивную площадку, тем временем приглядываясь к противникам.

— У них ничего нет, — доложил он по прибытии. — Парни в защите выглядят, будто играются в студенческий футбол, но они, похоже, ничем не лучше Ловца, Дюка и меня. У них вшивый подающий, но их линейные крупнее наших, да и подготовлены они лучше. Мне кажется, без Копьеносца мы с ними сыграли б на равных. А с Копьеносцем — им с нами не сравнится.

— Хорошо, — сказал Ловец. — Тогда, думаю, сделаем так: прячем Копьеносца до второй половины и попридержим пока половину наших ставок. На вторую половину выходим, проигрывая десять очков, или даже два тачдауна [49], а потом ставим всю оставшуюся наличность на реальные шансы.

— Великолепно! — сказал Генри. — Все выворачиваем карманы!

Когда скинулись все — доктора, сестры, лаборанты, санитары, снабженцы и персонал столовой, у Генри оказалось 6 тысяч долларов. Следующим утром, за пять дней до матча, он позвонил генералу Хаммонду, а когда отошел от телефона и рассказал о переговорах обитателям Болота, стало ясно, что он расстроен.

— Что случилось? — спросил Ловец. — Ты не смог поставить?

— Смог, — ответил Генри, — 3 тысячи баксов.

— Что, плохие ставки? — спросил Дюк.

— Да нет, — ответил Генри. — Он дал мне 2 к 1. Причем, с удовольствием накинулся на это предложение.

— Так-с, — сказал Ловец. — Запахло жареным.

— Ага, я тоже чую, — сказал Генри. — Но забраться в мозг Хаммонду сложнее, чем мухе в бычий зад. Он что-то задумал, и мне это не нравится.

— Слушайте, что нам нужно делать, — сказал Ястреб. — Когда я шпионил за теми клоунами, они мне не показались лучше нас, но ведь и они жаждут получить свои денежки, так что, может я чего и не разглядел? Лучше Копьеносцу завтра съездить туда и все разнюхать. Уж он-то узнает профессионального игрока, если увидит.

— Я согласен с вышесказанным, — сказал Копьеносец.

Следующей ночью капитан Джонс вернулся из разведки в Йонг-Донг-По. И выглядел он ничуть не лучше чем Генри сутки назад.

— Твое мнение? — спросил его Ловец Джон.

— У них два такла [50] из «Браунсов», и хавбэк, игравший в «Рамс».

— Но это же нечестно! — крикнул Генри, подпрыгивая. — Игра де должна быть…

— Минуточку, — сказал Ястреб. — А эти парни действительно хороши?

— А тебя когда-нибудь приглашали в профессиональный футбол? — ответил Копьеносец.

— Намек понял, — сказал Ястреб.

— У меня что-то рука разболелась, — заявил Ловец. — Мне кажется, я не могу играть.

— И что будем делать? — спросил Генри.

— Ну, эт-та, ты ж тренер, — сказал Дюк. — Что будем делать, тренер?

— Назад дороги нет, — сказал Генри, попрощавшись с мечтами о славе и богатстве.

— Эти бандиты нас надули, — сказал Ястреб.

— Может и нет, — сказал Копьеносец. — Мы еще что-нибудь придумаем.

— Например? — сказал Дюк.

— Например выведем из строя того хавбэка как можно быстрее, — ответил Копьеносец.

— Ты его знаешь? — спросил Дюк.

— Нет, — сказал Копьеносец, — но я за ним наблюдал. Он всего год играл запасным с «Рамс» до призыва. Он цветной, весит всего около 180 фунтов, но бегает как ракета, и к тому же — выпендрежник.

— Не понял, что это значит? — спросил Генри.

— В смысле, — ответил Копьеносец, — если он видит свободное для пробежки пространство, он любит устроить из этого шоу, ну понимаешь, обманные шаги и резкие смены курса и все такая дребедень. Обычно он бежит напролом и никак не может научиться тому, что надо бы сгруппироваться, когда видишь, что тебя сейчас снесут. Так что, я думаю, если получится его хорошенько стукнуть, мы сможем вывести его из игры.

— Давайте пнем им мяч как следует в начале игры, — сказал Дюк, — и выпнем его с поля.

— Хорошая мысль, — сказал Генри.

— Нет, — вмешался Копьеносец. — На открытом месте он вас просто убьет. Надо его зажать в уголке, где он замешкается и сдастся.

— Хорошая мысль, — повторился Генри.

— Конечно, — заметил Ястреб, — а как это сделать-то?

— Они прикроют его таклами и пустят по правой стороне поля, — сказал Копьеносец, — или поставят его в отдалении. Ястреб должен выбить ему издалека и завернуть его в сторону, а когда он захочет свою сделать фирменную резкую смену курса и увильнуть слева, вот тогда Дюк врежет ему сверху, а Ястреб снизу.

— Отличная идея! — сказал Генри. — Мы еще покажем этому Хаммонду.

— Ага, — сказал Дюк. — А мы сдюжим?

— Это единственный способ, — сказал Копьеносец. — Если вы не достанете его с первого раза, — он даст вам еще кучу возможностей.

— Но когда мы отделаемся от него, если сможем, конечно, — вставил Ястреб, — нам придется сломать ему ногу — иначе вернется.

— Не обязательно, — сказал Ловец Джон. — У меня есть мыслишка.

— Какая? — спросил Генри.

— Скажу позже, — ответил Ловец, — если сработает.

Ловец Джон извинился, вышел из Болота, пошел в палатку Генри и куда-то позвонил. Он разговаривал минут пять, а когда вернулся, его товарищи по команде и их тренер углубились в обсуждение проблемы двух таклов из «Браунс».

— Не рвитесь внутрь поля, пока я не выйду во второй половине, — объяснял Копьеносец. — У этих двух амбалов перевес фунтов в 20–30. Бегайте себе по флангам. Ну, может быть изредка Дюк пасанет в середину поля Ловцу, чтобы получить преимущество в скорости.

— Да поможет мне Бог, — сказал Ловец.

— И мне тоже, — добавил Дюк.

— Короче говоря, — сказал Копьеносец, — смысл в том, чтобы измотать их беганьем в первой половине. Это единственное преимущество, которое я прошу вас создать, джентельмены.

— Здорово! — сказал Генри. — Хаммонд ни за что бы до такого не додумался!

В День Благодарения первый удар был назначен на 10 утра, так что вскоре после рассвета футбольная команда 4077, Красные Рейдеры Имджина, все пятнадцать человек плюс тренер, плюс водонос, ну и группа поддержки, погрузились в джипы и грузовик. Хирурги ехали в одном джипе в полном молчании. Никто не передавал бутылочку, никто не затягивался сигареткой. А когда они прибыли в Йонг-Донг-По и направились к шиферному ангару, отведенному их команде в качестве раздевалки, Ловец Джон извинился и исчез.

— Где тебя черти носили? — спросил Ястреб, когда их квотербэк наконец вернулся, и уже давно пора было переодеваться и разминать руку.

— Ага, — сказал Дюк. — Мы уж того-этого, думали, что ты свалил в холмы.

— Мне надо было увидеться с одним пареньком по поводу нашего выскочки, — ответил Ловец. — Старый добрый Остин из Бостона.

— Кто? — спросил Дюк.

— Ты это о чем? — спросил Ястреб.

— Расскажу если дельце выгорит, — сказал Ловец. — Вы, двое дурней, только позаботьтесь о хавбэке.

— Итак, парни, — начал Генри. — Слушайте меня. Все заткнулись. Эта игра…

Он начал разглагольствовать об играх Пэта О'Брайна и Ната Рокни, расхаживая туда-сюда, взывая к их чувству собственного достоинства, напоминая об их чувстве долга, распинаясь о славе цветов их одежды и банковских счетах. Закончив, обессловленный и задыхающийся, красномордый в тон их футболок, он спустил своих псов с цепи навстречу черно-оранжевой орде Хаммонда.

— Да вы только взгляните на габариты тех двух чудовищ, — сказал Ловец Джон, увидев двух таклов из «Браунс».

— Знаем, — сказал Дюк. — Мы бывали здесь уже. Это потребует недюжинной смелости.

— А у меня ее совсем нет, — сказал Ловец.

— У меня тоже, — сказал Лопух Кэрролл.

— Да поможет нам Бог, — сказал Ловец.

Поскольку это была его идея сыграть в футбол, Ястреба, как капитана, послали на встречу лицом к лицу с таклами, чтобы бросить монетку. Вернувшись, он сообщил что проиграл, и им придется выбивать мяч в игру.

— Держитесь подальше от этого торопыжки, — проинструктировал Копьеносец Дюка. — Выбивай кому угодно, только не ему.

— Точно, — сказал Генри, восстанавливая дыхания. — Выбивай кому угодно кроме него.

— Да, знаю я, — отмахнулся Дюк. — Че, думаешь я свихнулся?

— Сделайте их, ребята! — возопил Генри.

Дюк выбил подальше от хавбэка, год игравшего запасным с «Рамс». Он выбил мяч так далеко от него, как только мог, но соперник решил по-другому. Поймавший мяч игрок простым маневром отбежал в сторону и перебросил мяч, сигналя бывшему запасному хавбэку, чтобы тот его принял. Следующее, что успели заметить Красные Рейдеры Имджина, это черно-оранжевое марево, и еле успели выстроиться в линию, чтобы предотвратить очко после тачдауна. Правда, и эта попытка провалилась.

— Остановите его! — орал Генри из-за боковой. — Остановите этого негодяя!

— Ага, — сказал Дюк, когда они выстраивались в линию для получения мяча. — Дай мне винтовку и, может быть, я его остановлю… если только ему завяжут глаза и привяжут к штанге.

Когда мяч выбили соперники, он прилетел к Дюку на десятиярдовой отметке, и он успел добежать с ним до тридцатиярдовой, прежде чем его сбили с ног. После первой схватки за мяч Ловец послал Ястреба, игравшего на левом фланге, вокруг правого фланга, пока Копьеносец не вышел на поле. Ястреб одолел два ярда, а потом Пит Риззо, подоспевший справа, получил мяч и прошел еще пару ярдов.

— Третья попытка, надо взять шесть ярдов, — сказал Ястреб, когда они собрались на совещание. — Я могу пробежать и выбросить в аут.

— Я могу пробежать, и мяч останется в поле, — сказал Лопух, — но лучше кидай Ястребу.

— Рука у меня болит, — заныл Ловец.

— Ты обязан, эт-та, кинуть, — сказал Дюк.

— Господи, помоги, — сказал Ловец.

Когда он получил мяч и заспешил назад для броска, Ловец Джон понял, что блокирующие его защитники уже разгромлены. Он знал это потому, что двое таклов из «Браунс» грозили обрушиться на него лавиной. Тогда он побежал. Он отбежал направо, развернулся, и помчался налево.

— Отлично! — кричал Копьеносец из-за боковой. — Уноси ноги от этих двух амбалов!

— Бросай! — орал Генри. — Кидай его!

Ловец кинул. Ястреб поймал. А когда поймал, он дотащил его до отметки 49 ярдов на половине противника. Дальше на этой попытке стараться было бессмыслено, но четвертая принесла нужные пять ярдов, остановившись на отметке в 44 ярда, и Дюк пошел выбивать пант [51].

— Не старайся выбить далеко, — сказал ему Ястреб. — Пни его вверх так, чтобы мы смогли добраться до цели и завалить этого сукина сына.

— Ага, — ответил, — если смогу.

Он пнул вверх, и так вышло, что хавбэк, год игравший запасным за «Рамс», ждавший на своей двацатиярдовой отметке, увидел приближавшиеся красные футболки. Он посигналил своим рукой, что не сможет бежать с мячом, когда примет его.

— Молодец, — сказал Копьеносец за боковой, — какой же он молодец.

— Крепкий орешек, — сказал Ястреб Дюку, когда они выстроились в линию. — Копьеносец был прав насчет него.

— Ага, — сказал Дюк. — Давайте попробуем его завалить, как сказал Копьеносец.

Кода игра продолжилась, случилось так, как и предсказал Копьеносец. Хавбэк, год игравший запасным в «Рамс», побежал со своей позиции слева, разогнался, прошел через линию таклов и попытался уйти в отрыв. Увидев Ястреба, не тронутого блокирующими, приближающегося издалека, он сделал свой финт. Он блестяще поменял направление движения, перенеся правую ногу перед левой. И как раз в тот момент, когда казалось что он позирует для фотографии на обложку игровой программки, балансируя на носке левой ногой, другая нога в воздухе, а одна рука вверху, его сбили. С одной стороны на него навалились 200 фунтов бывшего грозы Андроскоггинского колледжа, а с другой стороны его придавили 195 фунтов бывшего фуллбэка Джорджии.

— Перерыв! — закричал один из бывших таклов «Браунс». — Перерыв!

На перерыв потребовалось достаточно много времени. Около пяти минут они поднимали на ноги хавбэка, год игравшего запасным за «Рамс», помогли ему дойти до боковой линии, и усадили на скамейку.

— Сколько пальцев? — спросил генерал Хаммонд, встав на колени перед своим звездным нападающим и отставив пальцы одной руки.

— Пятнадцать, — ответила звезда.

— Уведите его, — печально сказал генерал. — Постарайтесь привести его в чувство ко второй половине.

И его увели через поле в 325 часть. Обитатели Болота провожали его взглядом. Первым заговорил Ловец.

— Там, — сказал он, — о нем позаботятся. Минус один выскочка.

— Ты, эт-та, думаешь, мы его так сильно отделали? — спросил Дюк.

— Черт, нет конечно! Но мы его больше не увидим.

— Я кое-что подозреваю, — сказал Ястреб.

— Объясни.

— Старый мой сосед по комнате в Дартмунте, — объяснил Ловец, — работает в этой чертовой части. Я звонил ему прошлой ночью, после того, как Копьеносец описал наш план, и попросил его сегодня побыть дежурным.

— Начинаю въезжать, — сказал Ястреб.

— Этим утром, — продолжил Ловец, — я навестил его и пообещал ему часть нашего выигрыша. Прямо сейчас Остин из Бостона даст этому бугаю, мягко говоря, сильнодействующего успокоительного, и он задержится до конца игры, а может и до конца дня.

— Ловец, — сказал Ястреб, — ты гений.

— Ты эт-та, знаешь чего? — сказал Дюк. — Мне кажется, мы теперь сделаем этих янки.

— Время, — кричал судья и дул в свисток. — Вы вообще собираетесь играть в футбол, или так и будем болтать весь день?

— Если бы у меня был выбор, — сказал Ястреб, когда они отправились к линии, — я бы предпочел поболтать.

— Но выбора-то у тебя как раз и нет, — сказал один из «Браунских» таклов, — и теперь-то свое получите.

— Ты об чем это? — сказал Дюк. — Все было честно.

— Ага, — добавил Ястреб, — сначала поймайте нас.

К тому моменту соперники остановились на отметке в 7 ярдов и им пришлось довольствоваться голом, счет стал 10-0. Со своей стороны Красные Рейдеры приложили все усилия, чтобы замучить двух таклов, гоняя их с одного конца поля на другой. В середине второй четверти они даже умудрились заработать очко, когда Ужас Джон повезло сделать перехват на девятнадцатом ярде вражеской территории. Спустя две попытки продвинуть мяч, Ястреб поймал нерешительный пас, отправленный все еще спасающимся бегством Ловцом Джоном, и ворвался в зону тачдауна. Как раз перед окончанием половины команда хозяев поля еще раз забила мяч, счет стал 17-7 и команды ушли отдыхать и реанимироваться.

— Очень хорошо, джентльмены, — сказал пришедшим Копьеносец, бродя по боковой линии, одетый в шлем и закутанный в попону цвета хаки. — Да, очень неплохо.

— Ага, — сказал Ловец Джон, валясь на пол, — но мне надо…

— … пива, сэр? — сказал Радар О'Райли, прислуживавший во время тайм-аута водоносом.

— Точно, — ответил Ловец, хватая напиток. — Спасибо.

— Вот что я скажу вам, — сказал Ястреб. — Они обходят нас на десять очков, так что мы можем поставить два к одному. Тренер?

— Да, сэр? — откликнулся Генри. — В смысле, да?

— Быстренько шагай туда, — сказал Ястреб, — хватай Хаммонда и попробуй поставить остальные деньги из расчета два к одному.

— Есть, сэр, — сказал Генри. — В смысле, да. Да что это со мной такое?

— Ниче, тренер, — сказал ему Дюк. — Ты-этта, молодец, всё правильно делаешь.

Генри вернулся меньше чем через пять минут. Он доложил, что не добрался даже до раздевалки соперников. На полпути через поле он встретил генерала Хаммонда, только что справившегося о здоровье его звездного нападающего. Он застал его под успокоительным. Со слов Генри генерал был в дикой ярости.

— Он был так зол, — сказал Генри, — что поинтересовался, не желаем ли мы поставить еще денег?

— Ты эт-та, сказал ему да? — поинтересовался Дюк.

— Он был так зол, — ответил Генри, — что сказал, что даст нам 3 к 1.

— И ты согласился? — сказал Ловец.

— Я договорился на 4 к 1, — радостно сообщил Генри.

— Великолепно, тренер! — заорали они. — Так держать, тренер!

— Но, — довольное выражение внезапно сползло с лица Генри, — нам все еще нужно выиграть.

— Расслабься, тренер, — успокоил его Копьеносец. — Если только эти несчастные белолицые отребья дадут мне мяч и уделят внимание двум джентльменами из Кливленда, штат Огайо, я обещаю вам, что доведу наш крестовый поход до победного финала.

Затем Генри словно прокрутил для них запись с собственным обращением. Он мерил перед ними пол шагами, вздымал руки к небу, восклицал, умолял, просил, пока, наконец, его лицо и шея снова не стали того же цвета, что и их футболки, и еще раз, последний, он послал их победить или умереть.

Пока красные Рейдеры Имджина разбегались по своим местам на поле для принятия выбитого в игру мяча, капитан Оливер Вендел Джонс занял позицию у ворот. Мяч выбили не ему, но принявший его капитан Аугустус Бедфорт Форрест сделал все, чтобы передать ему. Без особых помех капитан Джонс направился в зону тачдауна противника. Затем капитан Форрест заработал еще очко голом в ворота, и счет стал 17–14. Пока команды тащились обратно к центру поля, оба такла противника срочно подбежали к своей боковой линии. Они поговорили о чем-то важном с генералом Гамильтоном Хартингтоном Хаммондом, который, когда верзилы покатились обратно на поле, затряс кулаками в сторону подполковника Генри Брэймура Блэйка.

— Эти двое таклов, сэр, — сообщил своему полковнику Радар, — сказали генералу Хаммонду, что узнали капитана Джонса, сэр.

— Так держать! — орал Генри, игнорируя и своего капрала, и своего генерала, — Порвите их!

— Успокойся, Генри, — посоветовал Ястреб. — Нам ведь нужно повторить атаку хотя бы еще разок.

— Лучше не загадывайте, — сообщил им Копьеносец, все еще тяжело дыша. — Все-таки, я не в такой хорошей форме, как думал о себе. Это еще вполне может стать тяжелой битвой.

И стало. Главным образом это была баталия между двумя таклами и Копьеносцем с привлечением явно невиновных участников, таких как Ужасый Джон, Добрый Поляк, Волмер, сержант-снабженец и центровой из Небраски. Когда Красные Рейдеры снова получили мяч, они на миг продвинулись вперед, когда Копьеносец заработал очки на рывке в сорок ярдов, но потом противник нахлынул на них волной, и вновь вырвался вперед. За три минуты до конца счет стал Хаммонд 24 — Блэйк 21, а команда Хаммонда занимала позиции на Блэйковской двадцати-пятиярдовой отметке, чтобы начать первую попытку проити 10 ярдов.

— Мы просто обязаны остановить их там, — сказал Копьеносец.

— Нам нужен тайм-аут, — сказал Ловец, — и немного информации.

— Тайм-аут, — крикнул судье Генри.

— Радар, — сказал Ловец Джон, когда Радар подошел к ним с ведром воды и полотенцами, — как думаешь, сможешь разобрать, о чем болтают на той стороне за чашечкой кофе?

Он кивнул в сторону команды противников, собравшейся вокруг своего квотербэка.

— Наверное, сэр, — ответил Радар. — Могу попробовать.

— Ну, так пробуй, черт возьми.

— Есть, сэр, — ответил Радар, сосредоточив внимание на совещании соперников.

— Что говорят?

— Ну, сэр, — сказал Радара, — квотербэк говорит, что они будут играть старую схему Статуя Свободы, сэр. Он говорит, что их левый крайний пересечет поле и получит мяч из его рук и попробует уйти на правый фланг.

— Хорошо, — сказал Копьеносец. — что еще говорят?

— Ну, сэр, — сказал Радар, — сейчас квотербэк говорит, что если это не сработает, они будут играть двухфланговую схему.

— Хорошо, — сказал Дюк.

— Тссс! — сказал Ястреб. — Что они будут делать на двух флангах?

— Сэр, — продолжил Радар, — теперь спорят о чем-то. Все говорят одновременно, и ничего не разобрать.

— Слушай дальше.

— Есть, сэр. Теперь один из таклов приказал всем заткнуться. Теперь квотербэк говорит о двух флангах, что левый хавбэк пойдет наперерез и возьмет мяч и начнет справа. Замет передаст мяч правому хавбэку, перешедшему на левый фланг.

— Радар, — сказал ястреб, — ты самый лучший со времен Маркони [52].

— Даже лучше, — добавил Ловец.

— Спасибо, сэр, — сказал Радар. — Очень мило с вашей стороны, сэр.

— Время! — позвал всех рефери. — Время!

Случилось все, как и сказал Радар О'Райли. В первый игровой момент квотребэк противника пошел назад, вроде как для паса. Когда он остановился, левый крайний направился направо, и Красные Рейдеры — все одиннадцать игроков — устремились налево. Левый крайний принял мяч из рук квотербэка, сгреб его в охапку, и после короткой перебежки наткнулся на комитет по встрече из десяти мужчин в красном, лишь Ужасный Джон, временно скрытый под 265 фунтами такла, не поспел вовремя.

— На два фланга, — сообщил Копьеносец своим соратникам, когда противник выстроился в линию перед следующим моментом. — На два фланга!

— Хат! Хат! — отрывисто кричал квотребэк противника, сигналя свою готовность получить мяч. — Хат!

На этот раз левый хавбэк взял передачу и стартовал направо. Одиннадцать Красных Рейдеров тут же ринулись к своему правому флангу и, когда правый хавбэк взял мяч у левого, побежал налево и попытался свернуть, его также встретили десять человек в форме неправильного цвета. На этот раз добиться полного аншлага помешал Добрый Поляк, запутавшийся в собственных ногах.

Первым добрался до хавбэка Копьеносец Джонс. Он так в него въехал, что тот сложился пополам и отлетел на 5 ярдов, и так же как вздох вырвался из хавбэка, так и мяч вылетел из рук. Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать мяч, поскольку он находился на дне кучи из шести мужчин, всех одетых в красное.

— Тайм-аут! — заявил Копьеносец, и пошел переговорить с судьей.

— В чем дело? — спросил вернувшегося Ловец. — Давайте потащим мяч на их половину.

— Слишком далеко, а мы все устали, — сказал Копьеносец. — Я сказал рефери, что мы попробуем кое-что другое. Мы сделаем центрового активным игроком.

— Кого? — удивился Волмер — сержант-снабженец и центровой из Небраски. — Меня?

— Точно, — ответил Копьеносец. — Теперь все слушаем, и слушаем внимательно. Мы встанем в линию неравномерно, все справа от центра, кроме Ястреба слева с краю. Прямо перед сигналом на снеп ты, Дюк, подтягиваешься в линию справа от центра, а ты, Ястреб, отходишь на ярд назад. Этот маневр с одной стороны, сохраняет положенные по правилам семь человек в линии, и дает возможность центровому принять пас.

— Мне? — спросил Волмер. — Я не смогу поймать пас.

— А тебе и не придется, — ответил Копьеносец. — Ловец примет снеп и передаст мяч тебе между ног. Ты спрячешь его под футболку к животу и останешься стоять, будто ты блокирующий. Ловец, ты начинаешь отходить назад, как будто мяч у тебя, сигналишь фальшивую передачу мне и продолжаешь идти. На тебя налетят один или оба такла…

— Горе мне… — застонал Ловец.

— Тем временем, — обратился Копьеносец к Волмеру, — когда мимо тебя все пройдут, ты выпрямляешься, прячешь мяч руками и идешь, не бежишь, к линии ворот противника.

— Даже не знаю… — протянул Волмер.

— Ты должен, — сказал Ястреб. — Просто вспомни о деньгах.

— Попробую, — сказал Волмер.

— Все остальные изображайте занятость, — сказал Копьеносец. — Развлекайте всех остальных соперников, но не валите их, а ты, Волмер, помни: ты не бежишь, а идешь.

— Я попробую, — сказал Волмер.

— Горе мне… — сказал Ловец.

— Время, — снова сказал судья, — время!

Выстроиться в линию так чтобы все линейные, кроме Ястреба, были на новых позициях и справа от центра, было довольно сложно. Но и сопернику было трудно подстроиться под них. Когда Ловец Джон подошел и занял свое место за центровым, и Дюк подскочил в линию, а Ястреб отпрыгнул назад, противник растерялся еще больше.

— Хат! — заорал Ловец. — Давай!

Он взял мяч у центрового, тут же незаметно вернул ему обратно, повернулся и пошел назад. Он сфинтил Копьеносцу, направился к линии, а потом, спиной к схватке. Тот кто однажды успешно позировал в роли Спасителя, теперь изобразил картинку «Квотербэк с Мячом». И так удачно изобразил, что не только оба такла из «Браунс», но и еще двое черно-оранжевых линейных попались на удочку и прыгнули на Ловца Джона.

Тем временем на линии сержант-снабженец и центровой из Небраски начал свое одинокое путешествие. Согнувшийся, поддерживая руками мяч, похожий на страдающего от боли человека, которому шлемом или наплечниками попали в живот. Так он прошел прямо меж двух хавбэков противника, чье внимание было привлечено наседавшими на Ловца Джона. Пройдя эту контрольную точку на десяти ярдах от начала своего пути, и оказавшись в чистом поле, сержант теперь стал бросаться в глаза как человек без трусов. Он решил приукрасить действо и свернул к своей боковой линии, будто выходил их игры.

— Что происходит? — заорал Генри на подошедшего центрового. — Да что там происходит? А ты что творишь?

— У меня мяч! — сообщил ему центровой, достаточно открывая руки, чтобы Генри увидел покоящуюся в них свиную кожу мяча.

— Так беги! — заорал Генри. — Беги!

И сержант-снабженец и центровой из Небраски побежал. В середине же поля двое таклов из «Браунс» подобрали Ловца Джона. Каждый взял по ноге и теперь они трясли его как коврик, все еще пытаясь найти мяч. А их сотоварищи стояли кружком и всё ждали, что он вот-вот откуда-то вывалиться, и они сразу накинутся на него. Тем временем в конце поля стоял уставившись в середину поля страховщик. Переминаясь с ноги на ногу, почесывая подмышки, он ждал, когда же что-нибудь произойдет. Он заметил, что центровой направился к боковой линии, явно с травмой, но проигнорировал его. Теперь же, увидев как центровой перешел на бег, словно завыл сигнал тревоги, он наконец бросился за ним. Они встретились, но встретились уже на отметки в два ярда, и сержант-снабженец и центровой из Небраски внес и страховщика, и мяч в зону тачдауна.

— Что случилось? — выкрикивал генерал Хаммонд, тренер. — Нечестно! Против правил!

— Все было честно, — сказал ему рефери. — Они сделали этого центрового активным игроком.

— Жулик, — кричал генерал Хаммонд подполковнику Генри Блэйка с другого конеца поля и тряс кулаком. — Мошенник!

— Сделайте их! — орал Генри! — Задайте им!

— Теперь нам всего то и нужно — остановить их, — сказал Копьеносец после гола Дюка, увеличившего разрыв: МЭШ 28, Эвакуационный 24.

— Только, чур, без меня, — сказал Ловец Джон и пошатываясь ушел за боковую.

И они их остановили. Ключевым игроком обороны стал доктор Р.С. Лопух Кэрролл. Доктор Кэрролл со своими 5 футами 9 дюймами роста и 150 фунтами веса совершенно без толку пробегал весь день по полю, вздымая руки над головой и крича во всю глотку. Он бегал наискосок, вдоль, поперек, коротко и длинно, и даже зиг-загом. Ловец Джон не обращал на него внимания, то же самое стал делать и противник спустя пять минут после начала игры. Теперь же, меньше чем за минуту до конца матча противник был на половине Красных Рейдеров на отметке 40 ярдов, на четвертой попытке и необходимости отвоевать десять ярдов. Копьеносец изменил стиль защиты и послал за шустрым доктором Кэрроллом на замену Ловцу Джону.

— Давайте насядем на того идиота, — услышал Радар О 'Райли как принимающий мяч говорил своему квотребэку, когда Лопух вышел на поле. — Его ставят напротив меня, так что сдавите его в клещи, и я проскочу мимо него.

Они попробовали. Они скрестили фланги ярдов на пятнадцать в глубину, но отвязаться от Лопуха все никак не удавалось. Лопух прилип к нему как банный лист, и спиной к игре не видел, как в их сторону полетел мяч. Он прилетел на максимальной скорости, которую смог придать мячу квотребэк, и со всего размаху ударил сзади по шлему. Удар свалил Лопуха на колени, а мяч отскочил в руки доброго Поляка, упавшего наземь, но вцепившегося в мяч мертвой хваткой.

— Молодцы! — кричал ему Генри из-за боковой. — Отличная защита!

— Смотри-ка! И тебе голова на что-то пригодилась, Лопух, — сказал ему Ястреб, помогая встать на ноги.

— Чего? — сказал Лопух.

— Удачно, говорю, ты мозгами пораскинул, — повторил Ястреб.

— Чего? — спросил Лопух.

Потом Копьеносец, чтобы убить оставшееся время, дважды выбивал мяч за линию, судья выстрелил из пистолета, и они всей толпой потопали с поля в нетерпеливые объятия Генри, проводившего их в раздевалку. Там они попросили пива и повалились на пол.

— Великолепно! — в экстазе повторял Генри, обходил всех по кругу и пожимал руки каждому. — Это была великий успех команды. Вы все герои!

— Ну, так дай нам тогда чертовы Пурпурные Сердца [53], — сказал Ужасный Джон, проведя большую часть дня то под одним, то под другим таклом из «Браунс».

Появился генерал Хаммонд, сама учтивость. В лучших традициях регулярной армии «после-драки-кулаками-не-машут» он поздравил всех и попросил Генри выйти на минутку.

— Товарищи, — сказал Генри после ухода генерала, — он жаждет реванша. Чего скажете?

— Это просто ужасающе милое предложение с его стороны, — сказал Копьеносец.

— Мы наверное сможем сделать их еще разок, а? — сказал все еще сияющий Генри.

— Никогда больше, — сказал Ястреб. — Они нас теперь раскусили.

— Джентльмены, — сказал Дюк, плюхнувшись рядом с Ястребом. — Я хочу сделать заявление. Вы только что видели мою последнюю в жизни игру.

— Мой номер тоже можете снять с активного списка, — заявил и Ловец Джон.

— И мой, — добавил Ястреб.

— Да ладно, ребята, — сказал Генри. — Я же вам так и говорил.

— Что? — сказал Ястреб.

— Да, что этот Хаммонд, — сказал Генри. — Он же ни черта не смыслит в футболе.

14

Следующие несколько дней все свое свободное время Генри посвятил раздаче доходов от выигрыша всем, кто поставил на Красных Рейдеров. Деньги ставились следующим образом: половину поставили до игры из расчета 2 к 1, оставшиеся — во время перерыва из расчета 4 к 1. Итого — 3 к 1. Когда Генри дошел до Болота на второй день и протянул каждому его обитателю их 500 долларов и сверху еще 1500, получатели стали таким богатыми, какими давненько себя не ощущали.

— А потратить негде, — заметил Дюк.

— Отправь домой, — посоветовал полковник.

— Не, — сказал Ястреб. — У меня есть идея получше.

— Какая? — сказал Генри.

— Оставь все деньги себе, а нас отправь домой.

— Ха, не выйдет, — ответил Генри.

— Но почему же, тренер? — завозмущался Дюк. — Если учесть то время, что мы с Ястребом проторчали в Корее до того как нас послали сюда, получается, что мы тут уже дольше всех. Ну, кроме тебя.

— Точно, — сказал Ястреб. — И это несправедливо.

— Простите, — сказал Ловец Джон, поднимаясь, — я уже слышал эту песню и с меня хватит.

— Подожди, я с тобой, — сказал Копьеносец. — Боюсь, тоже не вынесу мученического взгляда.

— Нытики! — крикнул им вслед Дюк. — И только потому, что мы эт-та, смоемся отсюда раньше вас!

— Серьезно, Генри, — сказал Ястреб, — мы с Дюком в мартовском списке на увольнение. Осталось всего-то чуть больше трех месяцев. Пока мы сидим на этом краю света, на наших глазах сменилась целая вереница наших сверстников. Приезжают и уезжают. Новички или по второму разу, шарлатаны, недоучки или свихнувшиеся безумцы, неважно кем бы они ни были, но их всех перевели заканчивать службу в Штатах месяца за три-четыре до увольнения.

— Всё правильно, — сказал Генри.

— Но почему? — изумился Дюк.

— А знаю почему, — сказал Ястреб. — Потому что армия всегда сводит счеты!

— В каком смысле? — спросил Генри.

— В смысле, — пояснил Ястреб, — что Дюк и я — это двое из трех самых больших здешних придурков. Или из четырех, если считать Хитреца Роджера.

— Его я считать не буду, — сказал Генри. — Я даже думать о нем боюсь, а если этот сукин сын снова объявится здесь, — я пристрелю его на месте!

— Да все равно, — сказал Ястреб, — сам подумай. Мы так отличились в раздолбайстве, что теперь армия, блюститель демократии и символ справедливости, собирается с нами расквитаться.

— Нет, — возразил Генри. — Ты не прав. Вы не поверите, но это — не наказание.

— Тогда что же это? — спросил Дюк. — Очень смахивает на наказание.

— Как бы иронично это не звучало, — сказал Генри, — но это оттого, что вы двое, как и Ловец Джон, приехали сюда с подготовкой и опытом куда выше среднего. Вы отлично делали свое дело в тяжелые времена, и теперь мы не можем позволить себе разбрасываться такими кадрами. Если вас сейчас отправить домой, вы никому не принесете пользы, кроме своих жен, конечно. Так что мы вас тут продержим до истечения срока службы.

— Да разве ж это, черт возьми, справедливо? — сказал Дюк.

— Короче говоря, — подытожил Ястреб, — мы накосячили не там, где надо. Если б мы делали тоже самое в рабочее время и с усердием даже ниже практиканта в колледже, мы бы уже вернулись в какой-нибудь штатовский госпиталь, жили бы с женами и вели бы себя как офицеры и джентльмены? Так что ли?

— Ага, — согласился Генри, широко улыбаясь.

— Не выношу армейские госпитали в Штатах, — сказал Дюк. — Слишком много придурков.

Следующим утром парочка появилась перед палаткой полковника Блэйка. Когда полковник вышел в ответ на их зов, они заявили, что Копьеносец устроил их за 25000 долларов в «Филадельфийские Орлы», и что они немедленно отбывают в Город Братской Любви. С этим они укатили на джипе, и от них не было ни слуху ни духу в течение трех дней. Но полковник Блэйк был уверен, что оставшиеся два обитателя Болота были в курсе, где околачиваются их друзья, и смогут вернуть их в течение пары часов, если вдруг появится намек на тяжелую работу.

Через четыре дня после возвращения парочка, чью предыдущую эскападу Генри проигнорировал, снова возникла возле палатки полковника. И снова он вышел им навстречу.

— И куда вас черти понесут на этот раз? — поинтересовался он.

— В Париж, — ответил Ястреб.

— Ага, — добавил Дюк.

— Очень интересно, — сказал Генри. — Зачем?

— Надо подлечить Дюка, — объяснил Ястреб. — Это экстренный случай. Третий день подряд он так мил и любезен со мной, Ловцом и Копьеносцем, что у нас возникло подозрение, что он меняет окрас.

— Ну, — сказал полковник Блэйк, — конечно это крайне тяжелый случай, и мы не можем допустить здесь такие вещи. А почему бы вам просто не отвезти его в Сеул? Это куда ближе.

— Но полковник, — ответил Ястреб, — ты должно быть шутишь. Всего два дня назад ты сам читал рядовым лекцию о том, что в Сеул ездить нельзя, потому что там свирепствует гонорея. А что относится к рядовым, то естественно относится и к офицерам, и мы не хотели бы подавать дурной пример. Мы слыхали, что в Париже не так много заразы, вот потому мы туда и отправляемся.

С этими словами они прыгнули в джип и исчезли. Как выяснилось — еще на три дня. На этот раз полковник понял, что для пользы его подразделения, ему придется сократить внеплановые экскурсии парочки своих временщиков. В тоже время он понял, что эти двое ждут не дождутся окончания срока службы и с каждым днем у них зудит все больше. Ему следовало найти чем их получше занять, и таким образом заставить почувствовать себя счастливыми, как в родном доме. Он мог бы молиться, что бы бои усилились, но для этого он был слишком человечен. Так что он молил о любом другом решении этой задачи. И следующим утром решение явилось в двух обличиях. Они назывались капитан Эмерсон Пинкхэм и капитан Леверетт Рассел.

Капитаны Пинкхэм и Рассел были заменой двух хирургам, которых Генри вынянчил до такого уровня, чтобы поручить им серьезную операцию, и которых несправедливо, но и не особо неожиданно у него сразу забрали. Генри поприветствовал новичков, разместил и пригласил познакомиться с личным составом попозже, вечерком за коктейлем в так называемом Офицерском Клубе.

Это было приятное, но в некотором смысле и волнующее общественное событие и противостояние. Ловец Джон, Копьеносец, Ужас Джон и все, кто не был на дежурстве, решили, что капитаны Пинкхэм и Рассел очень представительны. Они были интеллигентны, вежливы, вероятно, обладали нормальным чувством юмора, их разговоры на темы хирургии производили впечатление. Последнее обстоятельство не могло ни удивить, ни огорчить ветеранов. Мир хирургии меняется быстро, и почти все хирурги-стажеры говорили неплохо. А «старики» так долго были не в курсе новостей их профессии, что когда новенькие излагали новые подходы и новую технику, многие из слушателей размышляли, что, вернувшись домой, им придется начинать все с нуля.

— Ну, — сказал Генри, когда Ловец и Копьеносец после вечеринки направились к столовой, — они вполне ничего себе. Хорошие ребята.

— Согласен, — сказал Копьеносец, — для типчиков из «Лиги Плюща» [54] они ничего.

— Быть может, — сказал Ловец Джон, — но посмотрим, что скажут Ястреб и Дюк, если они когда-нибудь вернутся.

— О, они вернутся, — сказал Генри, — и это навело меня на мысль.

Через два дня, когда вернулись Дюк и Ястреб, Генри прочел им лекцию об их генеалогическом древе. Пока отзвуки имен предков все еще звучали в их ушах, он энергично взялся за свой проект по защите того, что осталось от здравого ума Ястреба и Дюка, и по увековечиванию продуктивности своей организации.

— Пока вы, клоуны, отсутствовали, — сообщил он им, — нам прислали двух людей. Их зовут Эмерсон Пинкхэм и Леверетт Рассел.

— Звучит как имена для типчиков из Лиги Плюща, — заметил Дюк.

— Правильно, — сказал Генри. — Так и есть, но они классные парни. Они умны, у них хорошая подготовка и они уверенно держатся на уровне новых концепций хирургии, о которых вы и слыхом не слыхивали.

— Отлично, — сказал Ястреб. — Пусть они и делают всю работу.

— Нет, черт возьми, — сказал Генри, краснея до кончиков волос. — Ни на минуту. Это и есть проблема нашего лагеря. Пока мы тут бывали заняты, у нас не находилось времени обучить новичков спешнорезке, быстро-швейке или как-хотите-называйте-хирургии, то есть тому, чем приходиться заниматься в таком месте. Когда у нас было время, вы, товарищи, прохлаждались, это моя вина конечно, а в результате все, кто здесь хоть чему-то научился, научились этому абсолютно случайно. Итак, это надо прекратить, и прекратить это надо прямо сейчас. Этих двоих надо научить всему, чему их можно научить, а учить их будете вы!

— Есть, сэр, — сказал Дюк.

— Хорошо, — сказал Ястреб. — Наверное, ты прав.

В тот же день за ланчем Генри представил Ястреба и Дюка капитанам Эмерсону Пинкнэму и Леверетту Расселу, и двое ветеранов пригласили новичков присоединиться к ним, Ловцу Джону и Копьеносцу за коктейлем в четыре часа. В четыре появились новички, им предложили выпивку. Как и раньше, они хорошо приспосабливались в любых условиях. С момента прибытия они уже наблюдали несколько операций, самостоятельно провели две, что вполне естественно, побудило всех сравнить применяемые в МЭШ методы с техникой, которой их обучили в штатовских клиниках при ВУЗах.

— Думаю, не ошибусь, если скажу за себя и за Лева, — сказал капитан Пинкхэм. — что мы на данный момент не сожалеем о своем пребывании здесь. Есть работа, которую кому-то надо делать, и некоторые отдают ради нее жизни. Как минимум, я считаю, мы обязаны отдать свое время и умение, как и они. В то же время каждому хирургу, знающему обо всем, что происходит на его профессиональном поприще дома, приходиться сожалеть о том, что он послан в такое место, больше напоминающее мясной отдел, а не хирургический госпиталь. Без обид, конечно.

Ястреб посмотрел на Дюка, Дюк — на Ястреба, Ловец Джон и Копьеносец — на своих коллег. Это словечко они частенько употребляли в Болоте, а теперь его упомянули пришельцы, да еще и новички.

— Никто и не обижается, — сказал Ястреб. — Выпейте еще.

Так вышло, что в это время в Двойном-неразбавленном дел оказалось умеренно много, и Генри поставил капитанов Пинкхэма и Рассела в пару к Пирсу и Форресту в ночную смену. В первую же ночь прилетел шестичасовой вертолет. Так что сразу же после спринтерского ужина двое ветеранов проводили двоих новичков осматривать пассажиров.

Вертолет принес пострадавших как раз по профилю 4077 МЭШ: оба с ранением в живот и в конечности, а у одного незначительное ранение груди. Ястреб и Дюк держались поодаль пока капитаны Пикхэм и Рассел осматривали больных, затем сообщили новичкам, что с удовольствием помогут оперировать, когда пациентов подготовят и привезут в операционную. После этого парочка хирургов из Болота ушла в лабораторию, где несколько минут спустя их нашла капитан Бриджет МакКарти. Они с жадностью допрашивали Радара О’Рейли, который недавно был на связи с Юпитером.

— Так, вы двое! — приказал капитан МакКарти. — Проваливайте отсюда!

— Какая муха тебя укусила сегодня, Громила? — спросил Ястреб.

— Послушайте, — сказала она. — Эти ваши бойскауты-волчата [55] собираются оперировать тех пациентов прямо сейчас, а пациенты еще не готовы к операции.

— Минуточку, мэм, — сказал Дюк. — А какую ….

— Медшколу я заканчивала? — спросила Громила. — Местную.

— Есть, мэм, — сказал Дюк. — Идем на помощь.

В предоперационной двое выпускников элитных хирургических клиник показывали полное отсутствие опыта. С этими двумя случаями, выпавшими на долю новичков, справился бы и Двойном-неразбавленном, и любом другом МЭШе. Оба пациента были в шоке средней тяжести, но ни у одного не было кровотечения. Обоих требовалось вернуть в сознание способом, известным даже санитарам и корейским подручным.

Капитану Пинкхэму достался случай небольшого, но значительного ранения груди. Когда на огонек забрели Дюк и Ястреб, он суетился вокруг пациента, простукивал и прослушивал его грудь стетоскопом. Короче говоря, он вел себя как доктор, а не как хирург-мясник, так что Ястребу пришлось взглянуть на рентген, оценить ситуацию и заговорить.

— Доктор, — сказал он, — очевидно, что у этого парня дырки в кишечнике и сломано бедро. Перелом несложный, но с внутренним кровоизлиянием — около пинты. Еще как минимум пинта плещется живота, и, возможно, пинта в груди. Согласен?

— Согласен, — ответил капитан Пинкхэм.

Потом Ястреб принялся объяснять, что у пациента также пневмоторакс, что означает, что в его плевральной или грудной полости скопился воздух, пропускаемый разорванным и сплющенным легким. Вдобавок он предположил, что шок от кровоизлияния был усугублен заражением брюшной полости содержимым кишечника.

— Так что перед тем, как вскрывать его, накачивать пентоталом и кураре и вводить трубку в трахею, — сказал Ястреб, — нам надо расширить легкое, влить две или три пинты крови и антибиотик, чтобы минимизировать брюшную инфекцию.

— Понимаю, — сказал капитан Пикхэм, перед которым забрезжил проблеск понимания, — но нам все равно придется вскрывать и грудь, и живот.

— Нет, не придется, — сказал Ястреб. — Ранение груди не опасно. Между вторым и третьим ребром вставь катетер Фолея и прикрепи к нему отсос, легкое расширится. Если у него и было какое-то значительное кровотечение из легкого, он уже прекратилось. Мы его обнаружим после откачки воздуха, когда общее состояние улучшится. В данный момент нам надо вывести этого парнишку из шока и перевести в операционную, чтобы вскрыть живот и обработать бедро.

Двое санитаров принесли то, что в Двойном-неразбавленном требовалось для торакотомии, то есть предметы первой необходимости для помещения трубки в грудину. После того, как Ястреб понаблюдал за капитаном Пикхэмом, как тот снова без толку топчется вокруг пациента, он заговорил снова.

— Послушай, все это хорошо конечно, но будут времена, когда у тебя не будет времени делать все правильно. Дай покажу, как делать это неправильно.

Ястреб натянул пару перчаток, взял у санитара шприц с новокаином, простерилизовал кожу между ребрами и ввел в плевральную полость иглу. При отводе поршня назад, в шприц набрался воздух, он понял что попал куда нужно, запомнил ракурс иглы, вытащил ее, взял скальпель, сделал надрез в полдюйма и погрузил скальпель в грудную полость. На надрезе появились пузырьки воздуха. Затем он зажал конец катетера Фолея зажимом Келли и просунул трубку через отверстие. Сестра прикрепила другой конец к дренажной бутыли на полу, санитар надул шарик на катетере и тогда пузырьки воздуха стали появляться на поверхности воды в бутыли. Ястреб опустился на колени на песчаном полу и принялся всасывать воздух из резиновой трубки, прикрепленной к короткой трубке в бутыли. Пузырьки стали всплывать активнее, и легкое, наконец, начало расширяться.

— Примитивно, правда? — спросил Ястреб.

— Да, — согласился капитан Пинкхэм.

— Сколько времени это заняло?

— Недолго, — заметил капитан Пинкхэм, заметивший также, что дыхание пациента почти нормализовалось.

Тем временем Дюк наблюдал за тем, как капитан Рассел применяет свои заигрывания хурурга-практиканта к другому солдату, нуждавшемуся в переливании крови, все еще в шоке. Капитан Рассел, боясь пропустить что-то, проверял пациента сантиметр за сантиметром, вдоль и поперек, пока санитар нетерпеливо ждал, когда же можно начать переливание.

— Прости, — сказал через какое-то время Дюк, — но все, что ты делаешь сейчас, только задерживает прогресс. Почему бы тебе не дать этим ребятам взяться за работу?

— Но вам не кажется… — начал объяснять капитан Рассел.

— Мне кажется, — сказал Дюк санитару, — что лучше бы уже начать переливание.

Выведя таким образом новичков на ровную дорогу, двое ветеранов направились играть в Стоматологическую Покерную Клинику Доброго Поляка, чтобы скоротать пару часов до того, как пациенты будут готовы к операции. Когда они сочли, что пациентам хватит крови и они достаточно реанимированы, то направились обратно, оделись и присоединились к младшим коллегам.

Дюку и капитану Расселу достался парень с тонкой кишкой, похожей на решето. Ему требовалось удалить две разные части кишечника и зашить несколько отдельных дырок. Такую работу в большинстве клиник для подготовки хирургов делают почти как ритуал, потому что это — основа брюшной хирургии, и ее нужно научиться делать правильно. В результате хирурги-стажеры даже на третий и четвертый год практики, особенно в хороших клиниках, все еще могут оставаться на стадии ритуальной хирургии. И капитан Рассел несомненно на этой стадии и остался.

Дюк определил, что все, что им нужно сделать, это починить тонкий кишечник. И совсем не это стало причиной его решения выстоять операцию до конца. Два часа он стоял там, развлекая себя легкими нападками на Громилу МакКарти, которая не решилась бы ему вмазать, пока он был занят. Он ассистировал капитану Расселу, удивляясь тому, что тот делает резекцию кишечника, как делают ее ординаторы в большой университетской больнице.

— Не возражаешь, если я займусь вот этим? — спросил он, когда капитан Рассел наконец добрался до второго участка, требующего починки. — Я продул в покер двадцать баксов, а такими темпами я никогда не смогу отыграться.

Ответа он не дождался. За двадцать минут он удалил поврежденный сегмент кишечника и сшил концы вместе.

— Возможно ты заметил, — объяснял он капитану Расселу, когда они уже зашивали пациента, — что сшивая и разрезая брыжейку тонкой кишки, я не был так изящен как ты. Еще ты можешь заметить, что аностомозию я делал не тремя слоями разных нитей как ты. На внутренних тканях я использовал один кетгут и отдельную нить в серозной оболочке. Там, где ты у себя делал двенадцать стежков, я делал четыре. Ты заметишь, что просветы в моем шве такие же, что и в твоем, у меня слизистая подходит к слизистой, подслизистая — более или менее подслизистой, мышцы — к мышцам и серозная оболочка — к серозной, и места для протечки просто не найдется. Тебе на это потребовалось два часа, а мне — всего двадцать минут. Ты делаешь это прекрасно, но здесь тебе это не спустят с рук. Такой нерасторопностью ты просто угробишь людей, потому что многие парни, которые смогут вынести два часа операции, не перенесут шести часов.

— Но… — начал капитан Рассел.

— Точно, — сказал Дюк, — а если мне надо будет по настоящему спешить, я просто сошью одной нитью все слои тканей.

Так и пошло в течение нескольких недель. Новенькие вежливо слушали и как истинные интеллигенты учились. Но им обоим так долго прививались элитные навыки, нерасторопность и тщательность, что старые привычки разрушались неохотно. Капитан Пинкхэм, в особенность, норовил увязнуть в мелочах. Он с головой погружался в обработку ранения руки и игнорировал или не обращал внимания на очевидный факт, что пациент может умереть от ранений в живот. Однажды ночью, когда Ястреб был занят где-то еще, он провел шесть часов над случаем, которые не должен был занять больше двух часов и ухитрился пропустить дырку в верхнем своде желудка. Пациент чуть не умер, сначала от затянувшейся операции, а потом из-за пропущенной раны. Ястреб вернул его на стол и два дня спустя, когда пациент уже был на пути к выздоровлению, он был готов привести этой случай в пример.

— Теперь я поделюсь с тобой парочкой соображений, — сказал он расслабившемуся капитану Пинкхэму. — Мы здесь, конечно, по большей части тесаками машем, но, думаю, ты сам заметил, что хирург-мясник — это специальность сама по себе. Нас не столько волнует полное восстановление пациента прямо здесь, сколько факт что ребятишек отсюда увозят живыми туда, где их уже смогут полностью вылечить. Да, до какого-то момента мы занимаемся пальцами, кистями, руками и ногами, но иногда мы умышленно жертвуем ногой, чтобы сохранить жизнь, если другие ранения более важны. Иногда мы можем пожертвовать ногу, потому что пока лишний час будем ее оперировать, в это время другой парнишка в предоперационной может умереть, если не дождется своей очереди на столе.

— Поначалу это трудно принять, — добавил он, — но скажи мне вот что, доктор. Ты играешь в гольф?

— Да, — ответил капитан Пинкхэм, — но давно не практиковался.

— Тогда объясню на его примере, — сказал Ястреб. — На этом поле нашей главной целью является «пар» хирургия. «Пар» — это живой пациент. Мы не машем долго клюшками над мячом прицениваясь: если нам хоть коленками, хоть чем надо забить мяч в лунку чтобы сделать «пар», мы именно так и сделаем.

— С этим не могу поспорить, — сказал капитан Пинкхэм.

— Хорошо, — сказал Ястреб. — Заходи в Болото на рюмочку.

Естественно, полковник Блэйк был более чем доволен. Он не просто выдумал проект, который хотя бы частично занял капитанов Форреста и Пирса на протяжении последних нескольких месяцев. Эта идея явно пошла на пользу капитанам Пинкхэму и Расселу. Он организовал у себя что-то вроде клиники с ординатурой. Потом капитан Пинкхэм нанес визит полковнику Блэйку, а полковник Блэйк нанес визит капитану Пирсу.

— Выпей, Генри, — предложил Ястреб.

— Ага, — сказал Дюк, — присоединяйся.

— Нет, спасибо, — сказал Генри. — Как дела?

— Хорошо, — ответил Дюк. — Теперь нам можно домой?

— Нет, — ответил Генри. — Вот что меня волнует, это как себя ведет капитан Пинкхэм в последнее время.

— Хорошо, — сказал Ястреб, — хоть в последние дни мне казалось, что я его начал утомлять.

— У него проблемы, — сказал Генри.

— У всех проблемы, — отпарировал Ястреб.

— Не такие, — сказал Генри.

— Что с ним не так? — вклинился Дюк.

— Его жена, — сказал Генри.

— Не повезло, — сказал Ястреб, — но ведь это он на ней женат, а не ты. Так почему он тебя волнует.

— Ага, — сказал Дюк.

— С тех пор как он прибыл сюда, — сказал Генри, — он получает от жены письма, где она говорит, что не может жить с его родителями, что ей кажется, что ребенок болен, а доктору так не кажется, и почему бы ему не вернуться и не избавить ее от проблем. Чертова дура думает, что парень может легко свалить отсюда в любое время, когда ей приспичит.

Двое Болотников молчали. Генри переводил взгляд с одного на другого.

— Давайте, ребята, — сказал он. — Вы всегда что-нибудь придумываете. Что мне делать, черт побери? Не думаю, что меня сюда прислали заправлять детским садом.

— Эт-та, будь я на твоем месте, — сказал Дюк, — я бы ничего и не делал.

— Конечно, — сказал Генри. — Вам легко говорить, но я же тут госпиталем заведую, а вы сами в курсе, как трудно найти замену и заодно держать в форме тех, кто уже есть. Этот парень только стал втягиваться в процесс, а на этой неделе он получил целых четыре письма, все о том же, но каждое хуже предыдущего. Она его с ума сведет.

— Ну, я не знаю, — ответил Ястреб.

— Я тоже, — сказал Дюк.

— Большое спасибо, — буркнул Генри, уходя.

На следующий день капитан Пинкхэм получил еще одно письмо от жены. Еще более безысходное. На этот раз он никому о нем не сказал, а в 2 часа ночи Ястребу, наблюдавшему за капитаном, стало понятно, что Пинкхэм старается сконцентрироваться на работе, но у него ничего не выходит. Между операциями он переговорил с Дюком и они привели капитана Пинкхэма в Болото, дали ему пива и спросили:

— В чем проблема? Мы можем помочь?

Капитан Пинкхэм показал им письмо. Прочитав его, они проводили капитана в свою палатку, дали ему снотворное и сказали:

— Спи, и не переживай о работе.

На следующий день капитан Пинкхэм проснулся, все еще проткнутый вилами проблемы, которую смог бы вынести лишь человек с железными нервами. А у капитана Пинкхэма не было железных нервов. Два дня спустя, ко всеобщему облегчению, пришло спасение. Оно пришло к полковнику Блэйку через Красный Крест и Армейское ведомство в виде приказа экстренно отозвать капитана Пинкхэма домой. Его жена рехнулась и ее поместили в частную психиатрическую клинику.

Два хирурга из Болота обнаружили, что утратили капитана Пинкхэма, показавшего себя старательным и способным учеником, и теперь были особенно милы с капитаном Расселом, скучавшим по приятелю еще больше. Между собой парочка перешептывалась, как бы они справились с такой бедой, случись она с ними, но оба сомневались. Они возблагодарили судьбу за жён, не достававших их на расстоянии 9000 миль, сели и написали одинаковые письма:

«Дорогая.

Я тебя люблю. Ты мне нужна. Надеюсь, ты меня любишь и ждешь. Если да, то через две недели я могу быть в твоем распоряжении. Просто следуй этим простым инструкциям:

1. Сойди с ума.

2. Извести об этом Красный Крест.

Люблю…

15

Шли дни, прошли Рождество и Новый Год. На Рождество Красный Даго провел четыре богослужения в ближайших частях, еще одну в дурдоме имени Янки Дудля, где также устроил службу для представителей всех вероисповеданий. После этого он устроил праздничный вечер в столовой, где в красных одеждах и с белой бородой Волмер ― сержант-снабженец и центровой из Небраски, привязав к животу туда, где когда-то прятал футбольный мяч, подушку, раздавал одежду, сигареты и фрукты толпе корейских «домоводов» под аплодисменты своих благодетелей из числа персонала 4077 МЭШ.

На ужин в оба праздника Мама-Дорогая подавал великолепные блюда. Мамочка, все еще будучи президентом Бруклинско-Манхэттонской Компании Уцененных Памятников и Достопримечательностей, проворачивал делишки с белыми из южных Штатов, и пребывал в благодушном настроении. На время осеннего периода бизнес немного затих, но начало праздников вызвало такую лихорадку покупок подарков, что Мамочке даже удалось сбагрить парочку позиций, спроса на которые вообще не было.

Первой из этих позиций был Памятник Солдатам и Морякам на пересечении 89 улицы и Риверсайд Драйв. Его купил рядовой первого класса из Ходжа, штата Алабама, пославший почтовую карточку с изображением Памятника своей невесте и с надписью на обороте:

«Милая,

Я тока шо купил это для тебя. Эта даставят в течении нескальких недель. Паставь эта на своем задним дваре а кагда мы паженимся, я вызаву Палея памочь отащить эта в наш дом.

С Раждеством. Твой друк и будуший муш».

Его друг и земляк из соседнего городка Даттон купил Пятую Авеню (вид на север с сорок пятой улицы) в качестве сюрприза для отца. На обороте карточки выпуска примерно 1934 года, он написал:

«Па,

С Рождиством. Я тебе купил эту улетсу. Все машыны, что ты тама видишь, старые, так што я думаю, ты могешь отагнать их в гаражь и наконетс заняться любимым делом. Я памагу, кагда вернусь. Еще раз с Рождиством».

После праздников время для Ястреба и Дюка тащилось медленно. 4077-й был умеренно занят, так что без дела не сидели. Когда возникали опасения, что хирурги засиделись (а Генри все еще имел пунктик насчет клиники с ординатурой), он выгонял своих пастухов вместе с отарой неопытных коллег на пастбища мясо-хирургии. Длилось все это до одной ранней февральской ночи, когда он вошел в Болото, смел снег с ботинок, налил себе большой бокал скотча, устроился поудобнее на одной из коек и заявил капитанам Форресту и Пирсу:

— У меня приказы на вас, разгильдяи. Отправляетесь через неделю.

Дюк и Ястреб подпрыгнули, засмеялись, крепко обняли Генри, потом обняли друг друга. Копьеносец, которому оставалось еще два месяца до увольнения, тепло поздравил их. В дальнем углу палатки Ловец Джон Макинтаер, которому оставалось еще 6 месяцев рабства, лежал на койке и рассматривал потолок.

Последняя неделя показалась бесконечной. Подготовка к отъезду заняла совсем немного времени, невзирая на значительность события, так что на Болоте было тихо. Наконец Дюк и Ястреб отправились на последнее дежурство, и то, что требовалось от них в операционной, вернуло их с небес на землю.

Артериальные ранения не были необычными для госпиталя, но этой ночью им достались сразу два. Пытаясь спасти правую ногу солдатика из Топеки, штат Канзас, и левую ногу Томми из Бирмингема, Англия, Дюк и Ястреб сделали две пересадки венной ткани, чтобы закрыть дырки в артерии, пробитые артиллерией косоглазых. Когда закончилась смена, они направились к Болоту, уставшие, взвинченные и удрученные. Они только что провели две операции на ногах двух мальчишек, которым их ноги несомненно были очень важны, и уходили зная, что, по всей видимости, они никогда не узнают судьбу этих конечностей.

В Болоте их ждали двое коллег, с уже откупоренными бутылками. К 11 утра они по третьему разу строили планы как только представится случай встретиться в Штатах, разумеется с Копьеносцем и Ловцом Джоном, когда и те получат увольнительные. В тайне каждый подозревал, что планам этим не суждено осуществиться.

— Послушайте, — наконец сказал Ловец, — вы не собираетесь прощаться с Генри?

— Само собой, — сказал Дюк. — Мы к нему благоволим.

— Так почему бы вам не попрощаться прямо сейчас?

— Да, папуля, — сказал Ястреб.

В 11:15 Дюк и Ястреб, все еще в грязных формах, но напялив чистые и серьезные выражения лица, прибыли к кабинету полковника Блэйка. Ястреб подошел к денщику Генри, расправил плечи и заявил:

— Капитан Пирс и капитан Форрест просят аудиенции у полковника Блэйка.

Сержант, знавший этих двоих шесть месяцев, как Дюка и Ястреба, был потрясен.

— Что за фигню вы тут порете? — поинтересовался он. — Не надо выпендриваться, ради Бога.

— Не переживай, — успокоил его Ястреб. — Представь нас.

Сержант постучал в дверь Генри и объявил:

— Капитан Пирс и капитан Форрест просят разрешения поговорить с полковником Блэйком.

Полковник Блэйк побелел. Колени у него затряслись.

— Что они задумали?

— Не могу знать, сэр.

— Ну, давай выясним. Проси их.

Дюк и Ястреб вошли, отсалютовали и встали по стойке смирно.

— Прекратите это, вы, двое! Хватит! — возопил полковник. — Вы же знаете, меня это нервирует. Что вы, черт возьми, задумали на этот раз?

— Скажи ему, Дюк, — сказал Ястреб, все еще стоя по стойке смирно.

— Да ты сам скажи, я не могу.

— Ну, Генри, — объяснил Ястреб, — мы ничего конкретного не придумали…

— Уже хорошо, — сказал Генри.

— … но мы хотели, чтобы ты знал, что мы знаем, что тебе пришлось вынести из-за нас, и что мы это ценим. Мы считаем, что ты классный парень.

Дюк сделал шаг вперед и протянул все еще молчащему, но уже расслабившемуся Генри руку. Ястреб тоже пожал руку, а потом они отдали честь, совершили великолепный поворот кругом и с торжественными лицами вышли, шагая в ногу.

В Болоте собрался почти весь госпиталь, чтобы поднять прощальный бокал. Ужасный Джон, которому предстояло везти их в Сеул на джипе, тоже присутствовал. Еще были Красный Даго и Добрый Поляк, Лопух Кэрролл, Пит Риззо, Волмер, сержант-снабженец и центровой из Небраски, а также другие пережившие Бойню Дня Благодарения, офицеры и рядовые — все толпились в разношерстной давке. Капитан Леверет Рассел поблагодарил их за терпение в прошедшие месяцы. Радар О'Райли одарил их собственной версией их гороскопов. Мама-Дорогая, только что сдавший в аренду концессию гребных шлюпок на Озере Центрального Парка, собрал им в дорогу коробку с ланчем. Полковник Блэйк появился только чтобы вручить им пару бутылок скотча на распитие в джипе. Каждый желал им удачи, жал руки и давал домашние адреса.

— Давай сваливать уже отсюда к чертовой матери, — прошептал наконец Дюку Ястреб. — Я начинаю чувствовать себя как Трясучка Сэмми.

— Я тоже, — ответил Дюк.

Ястреб посмотрел в направлении угла Ловца Джона. У Ловца была бутылка и стакан. Он сел на краешек койки, поочередно делая большой глоток жидкости и роняя голову почти на колени. Ястреб подошел, взял бутылку и стакан и поставил на раковину.

— Всё! Вы, негодяи, — заявил он всем остальным. — Вон! Мы через две минуты уезжаем.

Оставшиеся двинулись к двери, после чего бутылку изъяли с раковины. Дюк наполнил четыре стакана, и они выпили молча. Дюк пожал руки Копьеносцу и Ловцу Джону и вышел, не проронив ни слова. Ястреб Пирс попрощался с Копьеносцем, а затем протянул руку Ловцу Джону.

— Держись тут, — сказал он.

— Проваливай отсюда, — ответил Ловец Джон.

Снаружи их ждал Ужасный Джон, привалившись к колесу джипа. Остальные собрались вокруг машины. Ястреб и Дюк прыгнули на заднее сиденье, а когда Ужасный Джон совершил прощальный выстрел из выхлопной трубы и они сымитировали нацистские салюты, началось их стремительное удаление от веселой толпы.

— Не оборачивайся, — сказал Ястреб.

— А я и не собирался, — сказал Дюк.

Минут пять парочка не смотрела друг на друга и не разговаривала. Первый раз прервали молчание лишь, чтобы высморкаться.

— Ну, — сказал наконец Ястреб, — когда долго живешь в таких местах как это, приходится или полюбить некоторых людей, или ненавидеть. И, на мой взгляд, нам очень повезло. Возможно я не прав. Я только знаю, что ничего подобного с нами уже не случится. Никогда больше, за исключением наших семей, мы ни с кем не будем так близки, как были в этой чертовой палатке в прошедший год, и с Ужасом, и с Даго, и с другими. Я рад, что это было, и я безумно рад, что это сплыло.

— Ага, — согласился с ним Дюк, — и знаешь, что я думаю? Мы приехали на джипе, наполовину пьяные, и мы уезжаем в джипе, наполовину нажравшись.

В Сеуле джип под управлением Ужасного Джона Блэка, нагруженный капитанами Дюком Форрестом и Ястребом Пирсом направился к Офицерскому Клубу Воздушных Войск.

— Не могу поверить. Не могу поверить, что мы действительно едем домой, — повторял Дюк, когда они остановились у бара.

— Вы везучие сволочи, — застонал Ужас. — Не знаю, смогу ли я выдержать здесь еще месяц.

— Ты сдюжишь, Ужас, — заверил его Ястреб.

— Ага, — согласился Дюк. — Считай тебе, эт-та, повезло уже столько вынести, осталось-то совсем ничего.

На ужин они отведали коктейль из креветок и филе миньон. Ястреб, по правде говоря, лично слопал два коктейля и два филе миньон и задумался о третьей порции.

— У тебя глисты? — удивился Ужас Джон. — Ты слопал эти стейки так, будто они собирались тебя сожрать, если ты их первым не сметешь.

— Ты про те закусочки? Господи, парень, видел бы ты, что для меня дома приготовили на обед мои старик и отличница школы Порт-Вальдо!

Ужин наконец закончился, они вернулись в бар. Пока они посасывали бренди, разговор сам собой затормозился и совсем сошел на нет.

— Давайте с этим завязывать и искать место, где нас на ночлег приписали, — наконец сказал Ястреб. — Я устал.

— Ну, ребят, — сказал Ужасный Джон, — когда же я снова увижу вас?

— Ужас, — ответил Ястреб, — это больной вопрос. Надеюсь, скоро, но я не знаю. Если будешь в Мэйне, мы встретимся. Мы встретимся, если попадем на один и тот же медицинский семинар. Сейчас-то легко говорить, что мы все скоро встретимся, но я знаю только одно: ты можешь позвать меня или Дюка через пятьдесят дней или через пятьдесят лет, и мы будем одинаково рады тебя видеть.

— Точно, — сказал Дюк.

— Ага, — сказал Ужасный Джон. — Я вас понимаю.

Ужас отвез их в казарму для транзитных офицеров при 325 эвакуационном госпитале, с разных концов которых 15 месяцев назад эти двое появились, чтобы встретиться в первый раз. Они проводили взглядом исчезающий в темноте на севере джип, несущийся обратно в дурдом имени Янки Дудля.

Открыли дверь казармы они вошли, стряхнули снег с ног, и водрузили на пол свои сумки. Их взгляду предстала мрачная, но привычная военная картина. Большая комната была заставлена трехярусными койками. Пол — весь в старых номерах газеты Звезды и Полосы и в пустых банках. С потолка свисали две дохленьких лампы, стояли два пустых деревянных стола и несколько хлипких стульев. В углу пять молодых офицеров сидели вокруг одного из столов и искренне, серьезно и взволнованно беседовали. Их чистая форма и общее состояние выдавала в них только что прибывших, а не отъезжающих.

Дюк выбрал одну из трехярусных коек. Он осторожно проверил ее, покачав и толкнув.

— Ястреб, — сказал он, — думаю, тебе стоит налить нам немного противоядия от укусов змеи. Это место кишит змеями.

— Не могу спорить насчет змей с человеком из Джорджии, — откликнулся Ястреб, доставая бутылку и бумажные стаканчики из вещмешка. — Сейчас накапаю положенные дозы.

Они сели за деревянный стол, попивали скотч, курили, мало болтали, но выглядели довольными. Длинноволосые, небритые, в грязной одежде. На двоих у них была лишь половина пары капитанских лычек, которую Ястреб носил сзади своей форменной кепки.

Из угла за ними с интересом наблюдали новенькие офицеры. Наконец один из них встал и подошел.

— Можно задать вам вопрос, джентльмены? — поинтересовался он.

— Конечно, генерал, — сказал Ястреб, повернувши форменную кепку так, что стали видны капитанские лычки.

— Я не генерал, капитан. Я лейтенант. Можно спросить, почему вы именно так носите кепку?

— Как так?

— Задом наперед.

Ястреб снял кепку и рассмотрел ее.

— По-моему, мне идёт, — ответил он. — Канешна, я не из Вест Пойнта[56], и откровенно говоря, мне плевать, задом она наперед или передом назад. Более того, если я ее одеваю так, многие думают что я — Йоги Бера[57]

— Йоги Бера? — сказал лейтенант.

— Эй, Дюк, — приказал Ястреб, — дай мою маску.

Лейтенант переступил с ноги на ногу и спросил:

— А давно вы в Корее, джентльмены?

— Восемнадцать месяцев, — сообщил им Дюк. — Как будто вчера прибыли.

Лейтенант ушел к своей группке.

— Они чокнутые, — сказал он своим.

— Боже, — сказал один из них. — Надеюсь, мы такими же не станем за восемнадцать месяцев.

— Ястреб, — обратился Дюк, — ты слыхал, что сказал тот юнец?

— Ага.

— И тебе безразлично?

— В принципе да. Мы сделали нашу работу. Мне ни за что не стыдно. А что думают все остальные — мне лично — плевать.

— Мне тоже, — сказал Дюк. — Но ты ведь не думаешь, что мы правда спятили? Иногда я не совсем уверен.

— Дюк, подожди пока не вернешься к жене и двум девочкам. Ты будешь домашним, прирученным и нормальным, как сам черт. Я тебя и не узнаю через пару месяцев. Расслабься.

— Ага, — сказал Дюк, наливая выпивку и намеренно повысив голос, — а знаешь что? Это первый день за восемнадцать месяцев, когда я никого не убил.

— Черт возьми! И на Рождество тебе не удалось кого-нибудь пристрелить!

— Точно. Я забыл, но ты знаешь, это уже в крови где-то. Думаю, стоит почистить свое оружие на случай, если китаёзы проникнут в эти бараки.

Дюк достал свой пистолет, начал его чистить и многозначительно поглядывать в сторону новеньких офицеров в другом углу. Он налил еще выпивки.

— Ястреб, — громко заявил он, — эти парни — переодетые китаёзы, или по крайней мере мне так кажется. А не застрелить-ли мне их, чтобы успокоиться?

Ястреб с кепкой задом наперед встал и подошел к новеньким.

— Может вам, парни, лучше прогуляться недолго, — предложил он. — Я-то всего лишь возомнил себя Йоги Берром, а у моего приятеля куда более серьезные проблемы. После четырех рюмок он считает себя солдатом морской пехоты.

Заряжая пистолет, Дюк запел: «От чертогов Монтесумы к берегам Окифиноки…»

Новенькие офицеры быстро выскочили в дверь под снег и нашли Офицерский Клуб 325го эвакуационного госпиталя. Не будь они желторотиками, они бы и раньше его нашли. В возбуждении пятеро поведали захваченной рассказом публике, в том числе и бригадному генералу Гамильтону Хартингтону Хаммонду, о событиях в бараке.

— Оставьте этих двоих одних! — прогремел генерал Хаммонд, когда кто-то предложил вызвать военную полицию. — Ради Христа, оставьте их в покое! Просто молитесь, чтобы они отправились первым же утренним поездом. Переселитесь в другую казарму!

Вскоре Дюку и Ястребу стало одиноко.

— Ты распугал наших друзей, — сказал Ястреб. — И они ушли.

— Ага, — ответил Дюк, — но эт неважно. Даже я не верю, что ты Йоги Бера. Я тоже не морской пехотинец, потому что я Грувер Кливленд Александр [58]. А где тот друг Ловца Джона с перчаткой принимающего? Он же сюда приписан. Найдем его и разомнемся в Офицерском Клубе.

— Грувер, — сказал Ястреб, — Ты кидаешь мяч как Харриетта Бичер Стоув. [59]

— Как звали друга Ловца? — спросил Дюк, не заметив подкола.

— Не знаю, — ответил Ястреб. — Мне кажется, Ловец звал его Остин из Бостона.

— Отлично, — сказал Дюк. — Не может быть двух людей с такими именами.

Они прикончили выпивку и вышли в ночь. В течение 45 минут они бродили в снегу, выписывая замысловатые кренделя и во весь голос вопя имя друга Ловца Джона.

— Остин из Бостона, — орали они. — О, Остин из Бостона! Где ты, Остин из Бостона — друг Ловца Джона?

Их крики, само собой, услышали и в Офицерском клубе, где у бара пятеро новеньких обступили генерала Хаммонда, как цыплята курицу. Они боялись попросить вооруженную охрану, чтобы та проводила их до новых казарм, а еще больше они боялись выйти под снег и умереть в одиночку так далеко от дома.

— Черт вас побери! — сказал наконец генерал Хаммонд, устав быть клушей, когда птенчики еще теснее обступали его при каждом жалобном завывании с улицы. — Шли бы вы в казармы проспаться, а?

— Там должно быть ужасно, сэр, — сказал один из новеньких.

— Где там? — сказал Генерал Хаммонд, сдвигая брови.

— Там — на фронте, сэр.

— О, черт возьми, — сдался генерал. — А ваши мамочки знают, что вы здесь?

— Да, сэр, — ответили все разом.

Не найдя друга Ловца Джона, который отлично мог слышать их призывы и мудро решил не отвечать, Ястреб и Дюк вернулись в казарму, где едва добравшись до коек, они захрапели. Три часа спустя Ястреба разбудил Дюк, полностью одетый и собранный. На это потребовалось совсем немного усилий, потому как он ни раздевался, ни распаковывался.

— Эй, ты… того, проснись. Мы едем домой. Поезд уходит в семь.

— А сколько сейчас время?

— Четыре.

— Господи, ты спятил? Я хочу спать.

— Нельзя… эт-та спать. Мне кажется, нас обоих змеи покусали ночью. Надо принять противоядие.

Он протянул Ястребу стакан скотча и зажег сигарету. Пока Ястреб вводил в себя лекарство, Дюк наполнил флягу.

— Столовка открывается в 4:30, — заявил он. — Надо хорошенько заправиться.

Как только открылась столовая, вошли Ястреб и Дюк с мешками и стали заправляться основательно. За чашкой кофе Ястреб полез за новой пачкой сигарет в карман, в который лазал не часто. С сигаретами вылез маленький обрывок бумажки. На нем незабвенной рукой Ловца Джона Макинтаера была начертана незабвенная поэзия Брета Харта:

Я хотел бы сказать,

Говорю без прикрас,

Что на темных путях

И с тузом в рукавах

Дикари косоглазые бродят у нас.

Почему — объясню я сейчас.

И приписка:

«Это поганое маленькое местечко, и теперь оно мне нравится меньше. Если косоглазому дикарю вдруг повезет, не забывай своего старика-Батяню, и знай, что он ни за что на свете не изменил бы того что было».

Ястреб протянул записку Дюку, который прочел ее и достал флягу. Они благоговейно выпили и направились к близлежащему поезду.

Поездка поездом в Пусан длилась полусуток. Первые шесть часов Болотники спали; потом Ястреб читал, а Дюк пялился в окно. Однажды сержант военной полиции, проверяя купе, вежливо попросил Ястреба убрать капитанские лычки с затылка кепки и поместить их спереди. Ястреб, к своему собственному удивлению, вежливо согласился.

— Ну, что? — сказал Дюк после ухода сержанта. — для такого вычурного, феерического драчливого оппозиционного типчика как ты это было вполне мирно. Становишься трусом?

— Нет, — ответил Ястреб, — но я подумал.

— У тебя от этого голова разболелась?

— Я подумал, что ты и я жили здесь такой жизнью, какую познали лишь немногие из тех кого нам еще предстоит встретить. Большинство из бойцов и близких к фронту людей, таких как мы, улетают из Сеула, так что для здешних писарей и тыловых крыс, возомнивших, будто они взаправду пожили в штатовских военных лагерях за рубежом, мы должны выглядеть уродцами. Мы лучше изобразим себя хотя бы полуцивилизованными. По правде, от нас не убудет, если мы постираем форму, когда выпадет шанс.

— Я уже задумывался об этом, — согласился Дюк.

В Пусане их направили во временные офицерские казармы и определи в шиферный ангар. Ангар был разделен на три части, и им досталось одно из крайних звеньев. Каждую часть обогревала масляная печь, и на каждой кровати лежал матрас.

— Я кое что вспомнил, — сказал Ястреб, когда они осмотрели свои места.

— Что? — спросил Дюк.

— Помнится мне, — ответил Ястреб, — что в Болоте ты был одним из ярых блюстителей ночных правил. Почти как ритуал: ты вставал с кровати, делал три шага к двери и делал семь положенных шагов от палатки перед тем как справить нужду. Это условный рефлекс, я просто вспомнил о нем. Он тут ночью не подойдет.

— Я намотал на ус. Еще что-нибудь, тетенька?

Хоть оставшиеся ангары и быстро заполнились и среди посетителей были офицеры-медики, не обнаружилось никого из частей МЭШ. Несколько человек прибыли и сдружились раньше. Так что Дюк и Ястреб довольствовались своим обществом. После разумного количества бокалов и в разумный час они решили завалиться спать, но после пятнадцати месяцев на твердой койке матрас на пружинах не казался удобным. Дюк, попробовав свой, сбросил его на пол и там проспал до 3 утра, когда Ястреба разбудил громкий жалобный голос в соседнем отсеке.

— Эй, приятель, — протестовал кто-то, — здесь нельзя этого делать!

— Как это «нельзя», если я уже сделал? — услышал капитан Пирс ответ капитана Форреста.

Тут же капитан Форрест вернулся к своему матрасу и снова захрапел, а соседи по отсеку продолжали ворчать и жаловаться.

Утром выяснилось, что их приятели-офицеры признали Дюка невменяемым. С опаской они разыскали Ястреба и высказали свои жалобы. С тех пор как Дюк и Ястреб сняли с себя знаки отличия медицинского корпуса, Ястреб не видел причин исправлять впечатление, что он и Дюк были жестокими закаленными в боях ветеранами. Он был вежлив, но тверд.

— Сделаю все, что смогу, — успокоил он комитет, — но даже я не решусь рассердить его. Мне повезет, если по дороге домой он не убьет кого-нибудь или я не получу Пурпурное Сердце. Он дошел до того что с трудом разбирает своих от косоглазых.

Когда Ястреб закончил свои объяснения, к группе присоединился Дюк и в тот же момент проезжавший мимо грузовик выстрелил выхлопной трубой. Ястреб и Дюк упали на пол, одновременно доставая свои пистолеты и ища врага. Потом, поняв, что ошиблись, они встали, изображая смущение.

В ту ночь Ястреб спал беспробудно. Проснувшись, он услышал бормотание другой делегации своих соседей, они стояли в дверях и с явным отвращением смотрели на Дюка, все еще спящего на полу на матрасе.

— В чем дело? — спросил их Ястреб, садясь и протирая глаза ото сна. — Он что, опять на пол сходил?

— Нет, он сделал это на печку.

— А почему же вы его не остановили?

— Мы боялись, что он сделает это на нас.

Тем днем они взошли на борт парома до Сасебо. Когда паром отчалил, они прогуливались по палубе, курили и смотрели на толпу веселящихся корейцев и корейский оркестр, играющих в честь их отплытия. Ястреб выкинул сигарету в бурлящие грязные воды под ними.

— А теперь, — изрек он, — когда мы покидаем Прекрасные Земли Кореи, благодарные аборигены выстроились на берегу и взывают: «Пошли на ***! Пошли на ***!»

— Мне нечего добавить, ты этим все сказал, — согласился Дюк.

Когда паром причалил к японским берегам, из туманной дымки возник Сасебо, вполне милый город. Там были горы, хвойный лес и скалистый берег, который напомнил Ястребу побережье Мэйна, как будто он и так не думал о нем. Там же оказались магазинчики, Офицерский Клуб, и несколько тысяч групп ожидающих отправления домой. Хирурги скинули рабочие одежды, облачились в парадную форму, украсив ее положенными знаками отличия, и теперь в них можно было узнать офицеров-медиков.

Это-то и было ошибкой. Прежде чем любой группе возвращающихся разрешали взойти на борт корабля для перевозки военных, надо было пройти обязательный медосмотр на венерические заболевания, и пройти его на «отлично». Вербовали на эту работу возвращающихся офицеров-медиков, и, услышав об этом, друзья пришли в ужас.

— Чур не я, — сказал Ястреб. — Пусть этим занимаются фармацевты, им привычно. После того, как я 18 месяцев оттрубил мастером скальпеля, я не собираюсь идти на понижение в должности.

— Я тоже, — заявил Дюк.

До них снизошел сержант с блокнотом:

— Вы — офицеры-медики? — спросил он.

— Да.

— Ваши имена, пожалуйста.

— Зачем?

— Я составляю список для завтрашнего медосмотра.

— А, конечно, сержант, — ответил Ястреб. — Меня зовут капитан Джордж Лимбургер, а это — капитан Уолтер Камамбер.

Сержант стал записывать, Ястреб любезно помог ему, назвав фамилии по-слогам.

— Во сколько завтра? — спросил Дюк.

— Вам сообщат.

В больших голых бараках время тащилось медленно. Никто, казалось, не знал, когда же отплытие. После того, как их занесли в список дежурных врачей для «поствольного» медосмотра, доктора решили прошвырнуться по магазинам. Спросом в местных магазинчиках пользовались тонюсенькие прозрачные неглиже, известные как голые костюмчики. Ни один настоящий американский парень не мог вернуться на родину, не привезя с собой несколько неглиже для любимой, или любимых, и местным держателям лавчонок с трудом удавалось удовлетворять спрос.

— Мне надо купить несколько голых костюмчиков, — сказал Ястреб.

— Мне тоже.

В ближайшем магазинчике они оценили ассортимент. Дюк настойчиво требовал дать ему с мехом, желательно, норки, по нижнему краю. После длительной торговли и консультаций между служащими и владельцами, магазин согласился доставить такую одежду в течение суток. Их английский был слишком плох для того, чтобы удовлетворить любопытство: они не вполне уловили объяснения Дюка, о том, что он не хочет чтобы у жены замерзла шея.

На следующее утро уже другой сержант пришел искать капитанов Лимбургера и Камамбера. Он ходил по баракам и орал: «Либургер! Камамбер?» Несколько офицеров поинтересовались, сколько стоит. Некоторые спрашивали крекеры. Сержанту это стало надоедать. Наконец он вошел в отсек, где находились Ястреб и Дюк, только что вернувшиеся после бриться и не успевшие одеть форму и знаки отличия.

— Чего тебе надо от тех парней? — спросил его Ястреб.

— Им положено дежурить на венерическом медосмотре.

— Да ну? Серьезно?

— А что?

— Ты, эт-та, не в курсе что ли? — сказал Дюк. — те двое — самые известные гомики на всем дальневосточном фронте. Это будет самым долгим медосмотром из всех, что ты видел.

Сержант почувствовал логику их аргументов. Он заглянул в свой список.

— А вы знаете таких — Пирса или Форреста? — спросил он.

— Ага, — ответил ему Дюк. — Их еще вчера отправили.

— Ну, тогда большое спасибо, — сказал сержант.

Два дня спустя пришло разрешение. Их приписали на корабль до Сиетла. Они упаковались. Бутылка коньяка не влезала, потому что на корабле пить было запрещено.

— Какая разница, — спросил Ястреб. — Все равно на борту негде будет найти выпивки, чтобы продержаться до Сиетла.

— Есть мыслишка, — сказал Дюк. — Давай выпьем эту бутылку здесь и следующий глоток сделаем уже в Сиетле. Если мы сможем продержаться так долго, значит мы не такие отпетые алкоголики.

— Это первый признак алкоголизма, — сказал Ястреб. — Но ничего, сойдет.

На борт они взошли здорово нагруженные. Узнав о том, что «поствольные» медосмотры регулярно проводятся и на борту, они зарегистрировались своими именами, но затем влезли в новые личины. Значки медицинского корпуса убрали с форменных курток, заменив их обычными крестами корпуса священников.

В попутчики им достались четверо других возвращающихся офицеров, которые не были в восторге от соседства с парой капелланов. Никто почти не разговаривал, пока наконец в один вечер Дюк и Ястреб не растопили лед.

— У вас, джентльмены, случайно не найдется ауреомицина? Его преподобие, похоже, подхватил насморк. На самом деле, джентльмены, сдается мне, его преподобие лишился божьей милости с большим треском.

— Ты о чем это? — спросил один из их соседей по каюте.

— Его преподобие, да прости нас Господи, подхватил сифилис.

Начавшийся было хохот Ястреб прервал суровым взглядом.

— Будьте снисходительны, господа. Помогите нам. Мой коллега хороший человек. Так вышло, что его необычайно околдовали. И я обязан сделать что-то, чтобы исправить трагичные последствия буйства его непомерного либидо до возвращения в Кокомо, где он помолвлен с дочерью Бишопа. Бишопы в своей массе выступают против гонореи, а в частности этот совсем жестко смотрит на это дело.

Тем временем Дюк, очень довольный, стал листать журналы с девочками, пачку которых он заметил торчащими из чемодана.

— Перестань пялиться на эти картинки, преподобный, — скомандовал Ястреб.

Один из компании, большой, крепкий, суровый лейтенант первого класса со скрещенными винтовками пехоты на воротничке и со взглядом бывалого фронтовика, недоуменно разглядывал их. После затянувшегося спектакля он стал ухмыляться.

— Они не священники, — заявил он с сильным южным акцентом. — Это Дюк и Ястреб из 4077 МЭШ. Они два месяца назад спасли жизнь моему брату. Да что с вами такое, ребята?

— Мы путешествуем инкогнито, — сообщил ему Дюк. — Мы сделаем все, что угодно, чтобы только не проводить «поствольный» медосмотр, и мы считаем, что если станем капелланами, нас никто не потребует осматривать три тысячи орудий.

— Ага, — возразил один из них, — но они же знают ваши имена. Это большое корыто, но через две или три недели они все равно вас вычислят.

— А кто-нибудь из вас желал бы стать Форрестом и Пирсом из медицинского корпуса армии США, пока мы тут и до Сиетла? — спросил Ястреб. — И вот что я скажу. Я вам заплачу.

— Сколько?

— Цент за каждый осмотренный «инструмент».

— Слишком мало, — сказал один из них, рыжий капитан артиллерии из Орегона.

— Но это цена вклада в здоровье общества, — сказал Ястреб.

— Я сделаю это по цене два цента за один «ствол», — сказал пехотинец, узнавший их, — и ни пенни меньше.

— Ты нанят, — сообщил ему Ястреб, протягивая медицинские значки. — Теперь ты член военного медицинского корпуса.

— А как надо все далать-то? — поинтересовался свежеиспеченный медик.

— Все очень просто, — объяснил Ястреб. — Ты сидишь на стуле. Сидишь задом наперед, руки сцепив в замок на спинке стула и подбородок положив сверху. Во рту должна быть большая сигара. Ты просто сидишь и смотришь. Большинство ребят сами знают, что делать. Если не знают, ты гаркай: «Оголи и сожми его, солдат». Главное — посуровей распоряжайся. Если тебе кажется, что есть подозрение на венерические заболевания, делаешь жест большим пальцем как Билл Клем [60], вызывающий парня на поле. Потом кто-то оттаскивает парня куда-то. Так я и не выяснил, что с ним дальше происходит. Изредка, чтоб изобразить будто ты действительно внимательно осматриваешь, бормочи: «Не размахиваем им так близко к моей сигаре, Мак». Если будешь следовать этим простым правилам — не ошибешься.

Чтобы чувствовать себя спокойнее Дюк и Ястреб оставили на себе знаки отличия священников на воротничках. Их не интересовали другие доктора, а медицинские значки означали разговоры о медицине. И все-таки роль священников вскоре стала утомительной. Один лютеранский священник из центральной Пенсильвании очень захотел побеседовать с ними. Он спросил у Дюка, как тот оценивает свой опыт в Корее. Дюк его быстро осадил.

— Очень понравилось, — ответил он. — Ни черта не делал, наорался, накричался, напился рому и набегался за местными бабами!

На четвертый день они снова стали капитанами медкорпуса. Двое их друзей уже вошли в роль как доктора по осмотру «стволов», а сами они устали от просьб проваливших медосмотр солдат отпустить им грехи и духовно наставить.

— Теперь-то я знаю, что происходит с ребятами, не выдержавшими осмотр, — сказал Ястреб. — Им вкалывают дозу пенициллина и дают билет к священнику.

Время шло медленно, но все же прошло. Через 19 дней после Сасебо, в таком тумане, что ничего не было видно, даже гору Райнер, вся гурьба сошла на берег в Сиэтле.

Десять часов спустя в такси по дороге в аэропорт капитаны Аугустус Бэдфорт Форрест и Бенджамин Франклин Пирс приговорили четверть галлона виски. В аэропорту вылет задерживался из-за тумана, так что они отправились в комнату для коктейлей.

Сидя там в баре, все им казалось нереальным. Двое людей, бывшие близкими друг другу, теперь были заняты мыслями о других людях, и разговор у них останавливался-останавливался и затих.

— Похоже, я больше не играю роль обитателя Болота, — заметил Дюк.

— Я тоже, но я и не чувствую себя обитателем Болота. Может это и к лучшему.

— Возможно.

— Рейс 401 на Пендльтон, Солт-Лэйк-Сити, Денвер и Чикаго, — в конце концов объявил громкоговоритель.

Во время ранних утренних часов, когда луна сияла над покрытыми снегом Скалистыми горами, стюардесса обратилась к бывшим военным хирургам:

— Могу ли я просить вас, джентльмены, убрать эту бутылку.

— Простите, мисс, — извинился Ястреб. — Мы совсем невоспитанные и по-другому не умеем.

Час спустя стюардесса снова заговорила с капитаном Аугустосом Бэдфортом Форрестом.

— Сэр, если вы не уберете бутылку, мне придется попросить капитана выйти и поговорить с вами.

— О, это отлично, мэм. Буду горд встретиться с ним! Мой приятель — тоже капитан.

Ястреб взял бутылку и убрал ее.

— Не беспокой своего капитана, дорогая, — пообещал он. — А о своем я сам позабочусь.

В 6 утра в мужском туалете Мидвэйского аэропорта в Чикаго Дюк и Ястреб прикончили выпивку и выкинули бутылку в мусорку. Они были слишком возбуждены, чтобы захмелеть. Объявили рейс до Атланты. Дюк обнял Ястреба.

— Я с тобой еще увижусь когда-нибудь, чертов янки. Не волнуйся!

— Чертовски интересное местечко, чтобы разорвать чертовски интересный союз, доктор, — сказал Ястреб Пирс, — но мне было приятно познакомиться с тобой.

Доктор Аугустос Бэдфорт Форрест сошел с самолета в Атланте, где его встретили одна большая женщина и две маленьких. Шесть часов спустя отличница школы Порт-Вальдо 1941 года и двое маленьких ребят смотрели как доктор Бенджамин Франклин Пирс сходил с самолета Северо-восточных авиалиний в Спрус Харборе, штат Мэйн.

Старший из мальчишек прыгнул отцу на руки и спросил:

— Как делишки, Ястреб?

— Лучше не бывает, — ответил отец.

КОНЕЦ

[1] В задачи Сигнального корпуса, в частности входило описывать ход боёв из первых рук.

[2] Сорт вина

[3] Тюрьма в США

[4] Голубой бант, лента — символ победителя соревнования

[5] red sox, Красные Носки — бейсбольная команда из Бостона

[6] Имеется ввиду американская университетская «греческая» система Братств и Сестерств, добровольные члены которых, сменяющиеся с приходом и уходом из колледжа, таким образом связаны с друг другом «братскими узами», не взирая на возраст и годы обучения в данном колледже. Символами каждого братства выбираются три греческие буквы. О поведении этих Братств смотрите «Animal House» («Зверинец»).

[7] Разновидности гольфовых клюшек.

[8] «Ти» — деревянная палочка и место на котором устанавливается мяч в начале разыгрывания одной из лунок трассы; «грин» — коротко подстриженая травка и место где находится лунка.

[9] Джон Адамс и Джон Куинси Адамс — отец и сын, оба президенты США в соответственно 1797–1801 и 1825–1829 гг.

[10] Быстроходное океанское судно

[11] Имеется ввиду игра в американский футбол между командами двух школ.

[12]Патт, паттинг катящий, мягкий удар на грине возле лунки

[13] Чарльз Корнваллис, английский генерал, во время Американской Революции был вынужден сдаться Джоржду Вашингтону под Йорктауном.

[14]Драйв — длинный удар по мячу в гольфе, теннисе и похожих видах спорта

[15]Пар — условный норматив для каждой лунки,

[16] «Айрон», «железка» — вид клюшки; так же клюшки: «вуд», «дерево»; «ведж», «сэнд-ведж», «драйвер»

[17]Богги — количество ударов на один больше чем пар на лунке. Так же: «бёрди» — кол-во ударов на один меньше чем пар, «игл» — кол-во ударов на два меньше чем пар.

[18]Фэйрвэй — бОльшая часть игрового поля между ти и грином, с травой средней длины.

[19] Вскрытие плевральной полости через грудную стенку.

[20] Скопление крови поверх твёрдой мозговой оболочки

[21] Система четырех основных групп крови в Америке изображается английскими буквами А, В, АВ, и О. Последняя — нулевая группа — является универсальной и в экстренных случаях допускается ее переливание обладателям других групп.

[22] Организация в США в поддержку матерей, потерявших сыновей и дочерей в войнах

[23] Имеются ввиду «быстрые» и «крученые» броски мяча в бейсболе

[24] Бостонская бейсбольная команда «Красные Носки» — red sox, слово «носки» в названии команды слегка искажено

[25] Очень популярный игрок Тед Уилльамс, игравший за Красные Носки, служил пилотом ВМФ США во Второй Мировой войне и в войне в Корее.

[26] В игре в кости термин «Малышка Джо» little joe — значит четверку между двумя кубиками. 2 и 2 (называемый Трудным Малышкой Джо), или 3 и 1.

[27] Торакотомия — хирургическое вскрытие грудной полости при травме легкого, сердца, сосудов, пищевода и при операциях на этих органах. В данном случае имеется в виду операция по расправлению легкого.

[28] Колостомия — операция, при которой формируется специальное отверстие (колостома), через которое из организма удаляются каловые массы.

[29] «Пиммз» — фирменное название алкогольного напитка. Содержит джин, карамель, апельсиновое масло и настой из разных растений. Точный рецепт сохраняется в тайне.

[30] искаженный стих об Архангеле Гаврииле, встречающего грешников у ворот в Рай.

[31] Фрагмент стихотворения-песни, спасшего в 1830-м году фрегат Конституция от разрушения.

[32] Теннисные термины

[33] Джесси Джеймс, разбойник Дикого Запада, аналог Робина Гуда, убитый своим другом и членом банды, Робертом Фордом

[34] Искаженная морская песенка про маяк в Плимуте,

[35] Л. Кэрролл «Алиса в Зазеркалье».

[36] sammy baugh — звезда американского футбола.

[37] bronko nagurski — звезда американского футбола, поляк.

[38] rose bоwl — ежегодная студенческая игра в футбол на стадионе Rose Bоwl

[39] william «pudge» walter heffelfinger — знаменитый американских футболист конца 19 века.

[40] Боевая награда, кавалерами которой могут быть "военнослужащие вооруженных сил США и дружественных государств"

[41] Намек на вечные противоречия между северными и южными штатами.

[42] 9 апреля 1865 в здании суда Аппоматтокса командующий армией Конфедерации генерал Ли сдался генералу Гранту.

[43] Имена знаменитых тренеров американского футбола.

[44] Нотр-Дамская Коробочка — одна из однофланговых разновидностей плана нападения команды, используемая командой Нотр-Дамского Университета (штат Индиана).

[45] Квотербэк — нападающий, который получает практически все передачи мяча от центра назад. Он определяет характер игры.

[46] Фуллбэк — нападающий, который бежит впереди хавбэка и расчищать ему дорогу. Хавбэк — тоже нападающий, который выискивает бреши в обороне противника и проносит в них мяч.

[47] «Т» — построение игроков на поле по форме буквы «Т»; другой вариант построения: «крыло»

[48] Снеп — передача мяча от центра назад

[49] Тачдаун — внос мяча в конечную зону соперника. Тачдаун приносит команде 6 очков.

[50] Такл — полузащитник

[51] Пант — удар, который отправляет мяч как можно дальше в сторону чужой зачетной зоны, который вынуждает соперников начинать собственную атаку из глубины поля.

[52] Гульельмо Маркони — маркиз, предприниматель, лауреат Нобелевской премии по физике 1909 г «За выдающийся вклад в создание беспроволочной телеграфии»

[53] Пурпурное Сердце — медаль, вручается за одно боевое ранение.

[54] Лига плюща — группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США, известные высоким уровнем обучения и научных исследований.

[55] Бойскауты-волчата — младшее звено бойскаутов

[56] Вест Поинт — разговорное название Военной академии Сухопутных войск

[57] lawrence peter «yogi» berra — знаменитый американский бейсболист

[58] grover Cleveland «Pete» Alexander — знаменитый американский бейсболист.

[59] harriet beecher stowe, 1811–1896, писательница-аболиционистка

[60] william joseph klem — известен как «отец бейсбольного судейства»

Table of Contents

Ричард Хукер M*A*S*H

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

КОНЕЦ