Annotation

В книге – впервые переиздаваемый после 1927 года роман малоизвестных советских авторов. Их герой Роман Владычин в наполеоновской Франции пытается преобразовать историю в соответствии со своими представлениями и идеалами.

Название надо писать полностью заглавными буквами, чтобы соблюсти тройственную авторскую волю и не истолковать однозначно ту двусмыслицу, которая в нем заложена. Ведь «Бесцеремонный роман» – это была бы характеристика произведения, а «бесцеремонный Роман» – характеристика героя. Авторы хотят, чтобы оба смысла мерцали читателю то враздробь, то вместе, наш долг – уважать их желание.

- Вениамин Гиршгорн, Иосиф Келлер, Борис Липатов

- Н. Ф. Александреев. СТОЛЕТИЕ «ЕСЛИБИСТОВ»

- ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ

- Действующие лица:

- ФУНДАМЕНТ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

Вениамин Гиршгорн, Иосиф Келлер, Борис Липатов

БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН

Н. Ф. Александреев. СТОЛЕТИЕ «ЕСЛИБИСТОВ»

Читатель, поди, признается, что в мысленной неге хоть раз да призадумался он над тем, что было бы, если… Если бы на пути потопа гуннов стал один-единственный пулеметный взвод, если бы провод с током отпрянул от магнита не у Фарадея, а у Архимеда, если бы Coco Джугашвили родился девочкой.

Такие «еслибствия» по отношению к будущему – занятие, по определению, в меру плодотворное.

А по отношению к прошлому? Нет, тут что-то не так, тут сладковато попахивает пороком.

Но мало ли у нас пороков? А этот – на вид безобиден, особенно если предаваться ему понемножку, в свободное от общественно-полезных занятий время. Если понемножку, то это даже приветствуется. Во-первых, упражняешься в начатках абстрактного мышления; во-вторых, отключаешься от воспаленных проблем современности, избавляешь занятых людей и организации от своих докучных запросов: то тебе не так, это не туда; витай себе во вчерашних облаках – благое дело!

Бесполезность «еслибствий» противу злобы дня очевидна. Как было, так было, проверять свои домыслы негде и не на чем. Да и грош им цена, родившимся от чужих книжных упрощений, невольных или лукавых. Но зато какое ощущение всевластия испытываешь! Одна приятность: все цивилизации в твоих руках что воск, цезари и моисеи по твоей указке ходят, все три Мойры ты зараз: и прядешь, и вяжешь, и отсекаешь. От нужды придумал когда-то Эйнштейн «мысленные эксперименты», а у тебя для них уж и целая «мысленная прядильня» готова.

Впрочем, не у всех так уж и готова.

Но на помощь неразворотливым спешат мастера из литературного цеха. И тут тебе чего только нет!

Кто из авторов печется о лоске, изобретают себе в подмогу специальные аппараты – «машины времени» и напускают вокруг научную видимость. Кто попроще, обходятся без этого. В самом деле, зачем машины, когда перескочить во времени-пространстве можно куда угодно, отворив калитку или там дверцу облезлого шкафа или просто от крепкого удара по голове в молодецкой драке?

А за мастерами зорко следят ревнивые наездники-пародисты.

Пародист – творец особого склада. Пока тобою ничего не написано, его как бы не существует, он и сам о своем таланте не знает, но только напиши – он тут как тут и лучше разбирается, что хорошо, что плохо.

И сооружает из авторских огрехов диван. Так приятно покататься-поваляться на таком диване.

И надо сказать, аудитория у пародиста часто гораздо шире, чем у автора. Многие и не читывали автора, знать о нем не знают, но пародии на него репетуют наизусть, широко и задушевно улыбаясь, а среди слушателей немало таких, кто готов подхватить со второй строки при общем радостном чувстве, что делается доброе дело.

Иной автор взъярился бы, возразил бы, что нет, недоброе, но авторы обычно при оглашении пародий не присутствуют; может быть, их не позвали, может быть, их уж нет на свете. И дело, по общему приговору, так и записывается добрым. Пусть записывается, раз участники довольны.

Бывают и на пародистов пародисты, но это уж редчайшие случаи, мы их не затронем, тем более что не о них и речь.

А речь о «еслибной» литературе. Вот мы и вернемся к ней.

«Еслибная» литература обширна и разнообразна.

Исключим из рассмотрения упражнения псевдоисториков и популярных публицистов, «еслибствующих» с серьезным видом, мороча головы простофилям с прорехами в мировоззрении.

Исключим и трагические случаи, когда документы утрачены, а события былых дней так завлекательны, что к фалангам «если-бистов», не устояв, временно примыкают отчаявшиеся авторы исторических гипотез, люди во всем прочем засвидетельствован-но порядочные и до, и после.

Разумеется, исключим «еслибствия», обращенные в будущее. О них, надеемся, разговор еще предстоит.

Что останется?

Останутся обращенные в прошлое «еслибствия» чисто беллетристического содержания. Подавляющую часть из них объединяет одно: так или иначе их авторы «еслибствуют», одновременно взывая к читательскому чувству юмора. Очень редко кто из писателей «ес-либствовал» без улыбки и хитрых подмигиваний в сторону вовсе не «еслибных» обстоятельств. Да, «еслибство» охотно смыкается с эзоповым языком, разговор на эту тему, вообще говоря, не лишен смысла, но здесь не к месту. Здесь к месту указать, что «еслибисты» и «эзопоязычные» равно старательствуют в поисках добротного смеха.

А возможности для смешного в «еслибствиях» и впрямь настолько велики, настолько близки к поверхности, что разрабатывать их можно открытым способом, не тревожась об истощении запасов. Избавим читателя от перечисления примеров.

Наша цель в том, чтобы представить читателю настоящую книгу, включающую два произведения на указанную тему.

Одно из них не так уж и нуждается в представлении. Это всемирно известный роман знаменитого юмориста – «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» Марка Твена. Роману в 1989 году исполнилось сто лет, а его все переиздают и переиздают и читают повсеместно…

‹…›

Прошло тридцать пять лет, и совсем в другой стране, только что пережившей чудовищную перетряску, трое молодых екатеринбуржцев (город только-только переименован в Свердловск, к новому названию еще надо привыкнуть, как, впрочем, и к новейшему экономичному способу поминания путем переименования чужих трудов) открыто заимствуют сюжетную схему «Янки», накладывают ее не на легендарные, а на вполне исторические обстоятельства наполеоновской эпохи, сдабривают Уэллсовой концепцией «машины времени» и поддельным лестным отзывом Альберта Эйнштейна. И с обезоруживающей непосредственностью оправдываются названием, которое дают своему дитяти, – «БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН».

Название надо писать полностью заглавными буквами, чтобы соблюсти тройственную авторскую волю и не истолковать однозначно ту двусмыслицу, которая в нем заложена. Ведь «Бесцеремонный роман» – это была бы характеристика произведения, а «бесцеремонный Роман» – характеристика героя. Авторы хотят, чтобы оба смысла мерцали читателю то враздробь, то вместе, наш долг – уважать их желание. Рукопись рекомендует к изданию известный поэт Николай Тихонов, и в 1927 году она выходит из печати в Москве.

Иного читателя из современных фантастофилов «БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН» разочарует. Разочарует он и любителя непритязательного юмора. А ценитель исторических романов, найдя в книге полтора десятка занимательных страниц, от остальных отвернется с недовольной миной: известных деятелей прошлого здесь дергают, как кукол, заставляют выделывать кунштюки по авторской прихоти, читать про это местами как-то тягостно, и не выручает, а усугубляет дикарство этого театра бесшабашность, отдающая студенческим капустником. Одно слово – фарс.

А фарс тут даже очень при чем.

На поверхности лежит упоминание о пьесе Сарду «Мадам Сан-Жен», а внимательное изучение текста обнаруживает прямое сродство с этим произведением, в своем роде образцовом по легкости в мыслях и профессиональной точности, с какой эта легкость отбалансирована. «Ах, „Мадам Сан-Жен"!» – вздохнет матерый театрал, мигом припомнив, как ломились на этот спектакль в послереволюционные и послевоенные годы, с каким восторгом принимал замордованный штормами истории зритель тех лет ухватки и словечки парижской прачки, взявшей с бою положение герцогини-маршальши, тяготящейся правилами поведения придворной дамы и щеголяющей по сцене в неглиже. Какие актрисы сражались за эту роль! Королевы! Но только уж истинный театрал – зубр, со знанием иностранного языка, припомнит, что французское выражение sans g?ne означает по-русски «бесцеремонный» – вот он, оказывается, где корешок названия предлагаемого чуда-юда, охоту принять которое в свои запасники обнаруживают сейчас одни пародисты.

Пародисты? «БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН» – пародия? Роман-пародия? Разве может быть такое?

Современный русский читатель такого не знает, никогда в глаза не видел. Пародия – язвительное стихотворение по поводу неудачной строки какого-нибудь зарапортовавшегося пииты, особенно уродливо смотрящейся вне контекста. Это да, к этому нас приучили периодическая печать и телепередачи «Вокруг смеха». Знатоки припомнят, что существуют и прозаические пародии, обыгрывающие не столько хромоту, сколько просто манеру чьего-то письма. Но только конченые книжники смутно припоминают сейчас, что пародия может противопоставить себя жанру целиком, наконец, пласту культуры, господствующему мировоззрению. Припоминают, да за примерами ходить приходится далеко-далеко, в другие века и заморские страны. А оказывается, этот пряный фрукт выращивали и в наших садочках, да вот не успели вывести морозоустойчивый сорт.

Мудрая муза Урания согласно кивнет, заслыша такие слова. Да, по определению, пародия – знак неприятия явления, символ осознания механизма его воздействия, веха преодоления этого воздействия способом воспроизведения в карикатурном виде. А масштаб у явления может быть любой: хоть строка, хоть вселенский обычай.

Правило пародии – насыщенность текста и, как следствие, краткость. Исключения есть (одно из них перед нами), они подтверждают правило. Развернутая пародия теряет в насыщенности, теряет остронаправленность, пестрит, раздергивается на мелочи, автор быстро утрачивает власть над утомившимся вниманием читателя и если кого и тешит, то только самого себя.

Нашим глазам «РОМАН SANS-G?NE» отчетливо кажет эти изъяны. Но не авторским, но не глазам тогдашних читателей. Почему? Потому что явился в пору краткой передышки на всеобщем перекате «из огня да в полымя».

Позади… Лучше не вспоминать, что позади; главное, остались живы. Впереди… Слух идет, впереди мировой пожар. Повезет ли так, как повезло? А вокруг мир, тишина, как они призрачны, как хрупки! Хочется кувыркаться, орать, скоморошничать. Что тут за этики-этикеты! Цена им – непросохших пол-«лимона», как раз столько давали во времена «огня» на барахолках и в шалманах. А ты молод, жив, черт побери, насмеяться бы до упаду, успеть мазнуть по всему на свете! И что с того, что обхохочешь беспризорные монументы, навек застывшие руки в растопырку над крапотой лузги? Их прежней чести нет, а от грядущей… А будет ли грядущая? Вот сейчас как бабахнет!…

Может быть, именно этим ощущением проносящегося интервала между «огнем» и «полымем» так привлекают внимание книги тех лет. Что «полымя» шарнуло вовсе не то, что ждали, это неважно, важно дух захватывающее чувство стремительности общего потока; спасибо авторам, что запечатали меж страниц и послали нам это распахнутое, вздернутое до предела состояние ума и сердца.

Трое авторов «БЕСЦЕРЕМОННОГО РОМАНА», безусловно, из их числа.

Прискорбная обнищалость нашего восприятия собственной истории такова, что не вдруг можно назвать литературные и общественные явления, которым достается от авторов «РОМАНА». Стоило бы, наверное, провести всесоюзную викторину: кто укажет большее число китов, стоя на которых «РОМАН» изловчился лягнуть. Со всей определенностью можно сказать, что «Янки» здесь ни при чем, авторы в него не метили, как раз наоборот. В традициях капустника – благодарное избрание в качестве основы общеизвестного сюжета. Зритель (в данном случае читатель), заранее зная сюжет, не отвлекается на его перипетии, а всецело отдается репризам, малым эпизодам, а им соотносимость с главной сюжетной линией может нечаянно придать некоторую глубину и блеск. Авторы явно надеялись вызвать смех, не столько адресуясь к Марку Твену, сколько турнув безупречнейшего из` моралистов графа Сен-Симона в министры полиции, а прекраснодушного Шарля Фурье, по своей прихоти, выставляя осрамившимся бюрократом, проторговавшимся на дележке общественного продукта.

Просматривается, что в «РОМАНЕ» достается не только литераторам и политикам, но и деятелям киноискусства тех лет, да вот сохранились ли в Белых Столбах те лихие киноленты, что так намозолили глаза молодым свердловчанам?

О языке «БЕСЦЕРЕМОННОГО РОМАНА» говорить страшновато.

Здесь и низкопробная газетная скороговорка, и напыщенный словарь неоромантиков, и диалоги-ипереводизмы» обезоруживающе инфантильного склада, и школярские потуги на стиль – и не вдруг скажешь, где это сознательное пародирование, где просто тогдашняя норма речи для литературы подобного сорта, случайная взвесь на ветрах великой социальной бури, вольготно витающая в опустошенных дворцовых залах прежней щепетильной иерархии художественного слова.

Дело осложняется еще и тем, что, по нашему ощущению, намерения и возможности трех авторов существенно различались.

В тексте чувствуется разнобой манер и средств от иронической прозы (а местами и вовсе не иронической, вполне респектабельной) до откровенного бурлеска, до коверной сценки-репризы, подобно многоступенчатой ракете, взметывающей заключительное словцо на рукоплесканье публики. Кто лебедь? Кто рак? Кто щука в нашем триумвирате? Исследовать надо.

Но прежде чем исследовать, надо сделать текст доступным широкому читателю. Именно эту задачу и взяли на себя составители. Они отлично сознают, сколь неблагодарное дело писать предисловия к анекдотам. И, отдавая себе отчет в опасной близости от этой смешной позиции, поспешно устраняются, уступая дорогу патриархам нестройно топочущего в грядущее процветающего племени «еслибистов».

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ

Читатель! Тебя учили, что Наполеон умер на острове Св. Елены, что Пушкин убит на дуэли кавалергардом Дантесом, что Бисмарк и Гарибальди не только не были друзьями, но остро ненавидели друг друга, что в истории не было случая, чтобы папу римского с позором выгнали из Ватикана. Тебя учили, что отошедшие эпизоды мертвы и с ними покончено раз и навсегда.

Но авторы «БЕСЦЕРЕМОННОГО РОМАНА» странные люди! Они утверждают совершенно противоположное, они переделали на свой лад историю человечества и находят, что в таком виде она выглядит гораздо интереснее.

Читатель! Не упускай случая проверить свои исторические познания, не беги от спора с бесцеремонными авторами «БЕСЦЕРЕМОННОГО РОМАНА»! И лишь прочитав эту книгу – торжествуй, читатель!

Действующие лица:

А. И. Владычин, доктор.

Роман, его сын.

Его Высочество, личность эпизодическая.

Мы, авторы.

Наполеон I,

Принц Луи Наполеон.

Даву, Ней маршалы Наполеона.

Александр I.

Граф А. А. Аракчеев.

Князь А. Н. Голицын.

Наташа, его дочь.

Александр Пушкин.

Павел Пестель.

Мадам Рекамье.

Жак Луи Давид, художник.

Фуше, министр полиции.

Талейран, министр иностранных дел.

Граф Сен-Симон, министр полиции.

Генрих Песталоцци.

Шарль Фурье.

Жан Гранье.

Луи Огюст Бланки.

Александр Керено, адвокат.

Эрнест Амадей Гофман.

Фуринже, куплетист.

Люби, репортер.

Агент № 3603.

Мари, работница.

Климент XV, папа римский.

Мадам де-Верно (Диверно), содержательница притона.

Сергеич, камердинер Александра I.

Пик о, камердинер князя Ватерлоо.

И многие другие.

ФУНДАМЕНТ

1

Нас трое, помнящих о Романе.

10 июня 1918 года в городе Екатеринбурге (ныне Свердловск), в доме № 9 по улице Гоголя, у Гиршгорна снял комнату техник Верх-Исетского завода Роман Владычин.

В те годы все делалось быстро, и мы, то есть Гиршгорн и постоянно бывавшие у него Келлер и Липатов, сразу познакомились и подружились с Владычиным.

Мы категорически заявляем, что Роман Владычин – не плод поэтического усердия легкомысленных авторов, а существо вполне реальное. До сих пор в протоколах екатеринбургской милиции можно видеть справку, выданную гражданину Владычину Роману, американскому подданному, взамен утерянных им документов, и наши свидетельские подписи. Мы любим свои имена, особенно в печатном виде. Но тогда только у одного из нас был литературный стаж в размере двенадцатистрочного первомайского напечатанного стихотворения. Стихотворение было с флагами и с восклицательными знаками. Литературный успех позволял счастливому автору ставить под подписью росчерк. На выдававшего справку милиционера не произвели никакого впечатления ни подпись, ни росчерк.

Подписываясь, автор спросил, ставить ли в скобках литературный псевдоним. Милиционер слова «псевдоним» не знал и обиделся. Мы тоже обиделись, и это затруднило получение справки на четыре часа, но по крайней мере мы можем утверждать, что Роман Владычин имел удостоверение личности, род занятий – инженер-механик – и вообще место в стройной системе бытия, чему весьма способствует институт паспортов.

Разговоры о литературе, загранице, о российской революции, о голодном пайке и усеченных рифмах, о терроре, Льве Толстом и даже математике – все это цементировало нашу дружбу, но вот 16 августа 1919 года Роман уехал в Москву, и этот день начал нашу бессрочную разлуку…

Письма Романа бережно нами хранятся, их всего два.

И теперь, когда мы идем в разные стороны, редко встречаемся, у каждого свои интересы и дела, Роман по-прежнему с нами.

2

Роман был хорошим другом и отличным собеседником.

В те напряженные, беспокойные дни 1918 года книги совершенно исчезли из обихода. Разве интересно было в эти эпические дни читать «Преступление и наказание», когда вокруг без числа преступлений и еще больше наказаний? «Война и мир»?!… Война – была. С полей, изъеденных окопами, с традиционных полей война пришла в города, война была на перекрестках, в домах, в комнатах. Мир?… Война была за целый мир!

В те беспокойные дни разговоры заменяли чтение.

По вечерам мы собирались в комнате Романа. В одно из таких сборищ, когда исчерпались все темы – и литература, и политика, и остальное, – Роман рассказал нам о себе.

Было трудное время правления царя «миротворца». Безработная военщина скучала. И удивительно ли, что Его Высочество, командир одной из гвардейских частей, пытался найти мирное применение своей застоявшейся воинской доблести? Отсюда вполне понятное, регулярное, носящее повальный характер обследование всех злачных мест столицы в компании однополчан-гусар.

Его Высочество очень огорчало то, что господа гвардейские офицеры развлекались подобно любому штатскому, и потому он всюду старался создать настроение и уют бивуака в неприятельской местности. Проявленный Его Высочеством интимный, художественный интерес к цыганке-хористке совершенно неожиданно завершился полновесной пощечиной со стороны жениха вышеупомянутой цыганки. Крамола была должным образом ликвидирована, однако в Петербурге болтали о происшествии больше чем следует, и Его Высочество был срочно отправлен в морское путешествие для поправления расшатанных нервов. Болезненное существо, каким внезапно оказался Его Высочество, было снабжено свитой в сто тринадцать человек и доктором Александром Ивановичем Владычиным…

Путешествие продолжалось два года.

В мае 1894 года доктор Владычин вернулся в наследственную орловскую усадьбу. Здесь он впервые увидел своего сына Романа. Ребенок испугался и заплакал, когда незнакомое бородатое лицо склонилось над ним. Доктор тоже заплакал… Рождение ребенка стоило матери жизни…

Доктор пытался воспитывать Романа, и это почти удалось в части домашнего распорядка, своевременного появления к обеду и ужину, преодоления арифметических премудростей и орфографии, но дальше этого не шло – настоящей теплоты, материнской заботливости Роман не знал. Он вырастал одиноким, серьезным, чуть-чуть одичалым мальчиком.

С некоторого времени отец стал замечать, что Роман тяготится некоторыми домашними особенностями… Калейдоскопически меняющиеся в доме женщины – «тетя Люба», «тетя Эльза», «тетя Вера» – вызывали недоумение Романа. Это смутило чуткого отца. Доктор решил отправить сына к своей сестре в Америку, в Балтимору. Он совершенно справедливо полагал, что семейная обстановка, соединенная с обучением в американском колледже, сделает из Романа человека… И он не ошибся.

Роман блестяще окончил университет, его дипломная работа обратила на себя внимание профессуры. «Этому русскому» предсказывали блестящую будущность.

В университете Роман близко сошелся с эмигрантом-поляком Станиславом Церпицким. Церпицкий ввел его в социал-демократический кружок, и Роман с неменьшим увлечением, чем над точными дисциплинами, сидел над книгами, открывавшими ему новый, неведомый, потрясающий своей неумолимой правдой мир.

В 1917 году Роман получил лаконическую телеграмму: «Доктор Владычин убит немецком фронте приезжайте упорядочения дел».

Бросив все, Роман через Японию поехал домой в Россию.

3

Урал.

Екатеринбург.

Здесь – почти Европа. Кто говорит – Екатеринбург город сибирский и, следовательно, азиатский, а другие не согласны.

Вокзал там – замечательный. Туннели и виадуки. Правда, все заросло подсолнечной шелухой, но ведь год был 1917-й…

Извозчик в кафтане с гофрированным задом нестерпимо потеет на козлах.

– Где у вас тут можно остановиться? – обратился к нему Владычин.

– В «Полу-рояль» доведется… Способно будет.

Извозчик зачмокал и задергал, а Владычин пустым взглядом уставился в засаленную спину извозчика.

Горбился Вознесенский проспект. Серо-зеленая пыль текла с колес пролетки… Извозчик кнутовищем указал на белый дворец, мимо которого проезжали.

– Харитоновский дом… Приваловские миллионы про него писаны… А потайный ход, значит, через весь город шел, и станки там фалыиивомонеточные стояли.

Да, здесь не Европа. Здесь не Азия. Здесь – Россия…

Романа извозчик доставил в гостиницу «Пале-Ро-яль».

И потекли дни. Серые и скучные. Нудные и керен-ские.

* * *

Во втором часу ночи, когда еще сон не выбил из рук сторожей надоедливые колотушки, когда над городским прудом всплескивались смех, визг и песни с последних лодок и опустевший бульвар был захвачен приютившимися по темным местам томными парочками, на постель Романа осторожно, с опаской, поводя огромными пустыми глазами, припадая прозрачным тяжелым брюхом к одеялу – на постель Романа – взошла вошь.

В седьмой раз наглое чудовище взбиралось на постель Романа, начиная жестокую тифозную ночь. Это становилось нестерпимым. Надо было раз и навсегда… Надо было покончить… Покончить, покончить… Надо было, наконец, покончить…

Роман подобрал под себя ноги, съежился и, упираясь в подушку неверными руками, сел. Пустые огромные глаза следили за ним, и Роман понял, что это случится сейчас. И когда вошь, протянув волосатые лапы, пошла на него, припадая тяжелым брюхом к одеялу, Роман встал; он поднял босую ногу и последним отчаянным усилием придавил отвратительную скользкую спину врага.

Расколовшись надвое, выпав из бреда, вошь открыла Роману внезапный темный провал, и Роман, цепляясь за края кровати, сорвался вниз, с высоты 41° в прохладную и освежающую пустоту.

Человек в белом сказал:

– Ну, теперь хорошо… Выживет.

В больнице Роман познакомился с главным инженером одного из уральских заводов, и тот уговорил его остаться работать на Урале. Это представлялось лучшим выходом – Роман был без денег и, главное, без социального положения.

Романа смешила мысль о том, что он, помещик, бездельник, рантье – и владычинская орловская усадьба осталась стоять без хозяина до того времени, пока не пришли бородатые мужики с энергичным, горластым фронтовиком во главе и, вызвав управителя, доложили тому, что «общество, значит, господские поля решило поделить, потому как земля – наша, и протчее…».

И 10 июня 1918 года в городе Екатеринбурге (ныне Свердловск) в доме № 9 по улице Гоголя у Гиршгорна снял комнату техник Верх-Исетского завода Роман Владычин.

4

31 мая 1918 года Челябинск был внезапно захвачен чехами.

Сначала не поняли как и почему. На самом деле, трудно было уяснить, почему из чешских эшелонов, ожидавших третьих звонков для отправления дальше на Восток, повыскакивали вдруг солдаты, прошли в комендатуру станции и арестовали всех там находившихся. Так же просто небольшими отрядами в городе были захвачены казармы, и никто сразу не понял, зачем это все. К вечеру появились приказы:

«Ко всем честным гражданам:

Наши доблестные друзья – чехо-словаки… иго комиссаров… взяв в руки оружие… Все на фронт…»

На Екатеринбург! На Екатеринбург! Ближе к Москве… Колокольный звон сорока сороков, салюты, благословение народа… И бело-зеленые сибирские освободители повалили на север.

Вперед! Вперед! Вперед! Впереди – Екатеринбург. В Екатеринбурге есть дом на углу Вознесенского проспекта и переулка того же названия… Ипатьевский двухэтажный дом принадлежал Ипатьеву, екатеринбургскому подрядчику, и теперь в этом доме, окруженном высоким, наспех сколоченным дощатым забором, будками часовых-красноармейцев, заточен самодержец всея Руси, его императорское величество государь император Николай II. Вперед, солдаты! Вперед, на Екатеринбург! Этот дом должен стать вторым Ипатьевским монастырем. Вперед, солдаты. Не обращайте внимания на каламбуры истории – вперед на Екатеринбург.

Пусть смяты красные. Пусть пали Кыштым и Касли, пусть из Уфалея, через оставляемый Екатеринбург, промчались последние отряды дальше на север, пусть это тяжелая неизбежность, но отступавшие обещали:

«Мы скоро вернемся-а!…»

И они вернулись через год.

И постановление о расстреле Николая Романова и его семьи, и несколько револьверных выстрелов, заглушённых шумом автомобильного мотора, – разве это не слишком запоздалое эхо залпов 9 января и Ленской бойни?

И.один обугленный палец и несколько драгоценностей в куче пепла, где-то на торфяном болотце, – разве это не достаточно суровое завершение трехсотлетнего траурного шествия «Ипатьевский монастырь – Ипатьевский дом»?

Вперед, солдаты! Вперед – на Пермь! Не обращайте внимания на злые каламбуры истории, вы в них все равно ни черта не понимаете…

Вперед за эту, как ее там, единую, неделимую, скажем. Вперед…

Год прошел…

Белые – на излете.

5

Мы привыкли, что почти каждый вечер Роман в своей полупустой комнате корпел над чертежным столом.

В это время вступ к Роману был закрыт и все наши попытки товарищеского общения безжалостно и энергично пресекались; на наши возмущенные протесты и демонстративную навязчивость Роман, с завидным лаконизмом, неизменно отвечал:

– Все равно ничего в этом не понимаете…

Вначале мы обижались, но потом привыкли и примирились со своей участью «лирических профанов»… В такие вечера мы, отвергнутые, собирались у Келлера или у Липатова для несложного дружеского времяпрепровождения.

Однажды Гиршгорн пришел взволнованный и рассказал, что Романа только что арестовали агенты контрразведки. Они перерыли чертежи Романа, его бумаги, его вещи в поисках большевистских прокламаций, инструкций какого-то фантастического Повстанческого Совета и хотя ничего не нашли – все же повели с собой нашего друга.

Этот день начался грозой. Роман вскарабкался под потолок, но нет, сквозь маленькое решетчатое окно в глаза Романа смотрело веселое безоблачное небо. Грозы не было, была далекая глухая канонада.

Роман в камере один, другие постепенно уходили. Кто-то сидел наверху в роскошном кабинете и занимался вычитанием, скромное арифметическое число людей превращалось по выходе в именованное – расстрелянных или отпущенных. Последних было немного, ирония случая вывела в числе их одного известного налетчика, который ухитрился во время сна Романа прихватить его ботинки и пиджак…

Канонада была грузна и требовательна. Ее отголоски проглотили топот ног и передвигание шкапов. Забота стирает память, человек наверху, занимавшийся вычитанием, потерял среди втиснутых в портфель бумаг последнюю единичку – за нее уцепилась жизнь Романа, спрятался он сам; портфель захлопнулся, как захлопнулась дверь подвала, стекла задребезжали еще раз, и человек вышел.

– Вылазьте…

Голос был пуст и бесцветен. В нем была скучная обязанность, и только. Ни привета, ни иронии…

– Вылазьте…

Вышел один Роман – худой, обросший, полураздетый, грязный, со взлохмаченной головой – и на всякий случай сказал:

– Я американский подданный…

– Ладно уж там, подданный, вылазь кверху… Пошли…

Конвоир разговорчивости не проявлял, да и Роман не пытался говорить. О чем? Разве не убедительно плюхнулись выстрелы во дворе, когда они выходили из подвала?

– Торопитесь?

– А то как же, – мрачно сказал солдат, – дело ясное; неча миндальничать.

Вот и все.

Еще несколько шагов, небольшие формальности в комендатуре, а может быть, и совсем без них, и Роман подойдет к стенке и подумает: «Только сразу».

В конце коридора солдат остановился около двери, и только здесь Роман заметил, что у солдата гимнастерка без погон… Не понял.

– Сюда…

В углу стояло свернутое красное знамя, а за пишущей машинкой сутулился человек в шапке с красной звездой…

* * *

И вот Роман опять в своей полупустой комнате достает надежные старые документы, пролежавшие безработными год.

6

В начале марта 1922 года мы получили письмо:

«Послание к декабристам.

Дорогие мои, перестаю жить в Москве, перестаю пререкаться с домкомом дома № 14 по 2-й Тверской-Ямской за приспособление под собственный быт ванной комнаты, перестаю потому, что уезжаю.

Фактически я перестаю жить. Это не значит, что меня придется закапывать, и это совсем не значит, что я перестаю существовать. Мне очень хочется перескочить жизнь; жить в каком-нибудь 2000 году, но мысль, что я буду там самым отсталым человеком, удерживает меня.

Как вы живете, знаю из ваших писем. О себе писать нечего.

На днях уезжаю за границу, так как мне нужно закончить мою работу…

Если пропаду, возьмите мои вещи. Распорядитесь ими.

Не думаю, чтоб «до свидания».

Любящий вас Роман.

Москва, март, 22 г.

Сижу на Тверском бульваре, Александр Сергеевич смотрит, что я пишу».

Мы были встревожены, не знали, что предпринять; через четыре месяца мы получили второе и последнее письмо:

«Мои четвероногие друзья!

Когда вы будете читать эти строки, я – Роман Владычин, инженер-механик, электрик и проч. – уже буду находиться далеко от вас.

Продолжайте писать лирические стихи, диспутируйте о левом искусстве и иногда вспоминайте вашего старшего друга

Романа В. Берлин, 1922 г.

10 июля».

Мы открыли хранившийся у нас небольшой чемодан. Кучи тетрадей, свертки чертежей, газетные вырезки, книги. Разобраться во всем этом нам было невозможно. Не помогли никакие словари, никакие технические справочники.

Тогда мы осмелились обратиться к профессору Альберту Эйнштейну с просьбой просмотреть чертежи и записи Романа и дать о них отзыв.

Чрезвычайно любезный и скорый ответ профессора содержал подробный разбор работ нашего друга и кончался следующими словами:

«…теоретические выводы господина Владычина – блестящи, если не сказать гениальны. На очереди конструирование аппарата – труднейшая и ответственейшая задача предстоит г-ну Владычину.

Успешное разрешение ее осуществит наконец прекрасную мечту человечества о победе над временем».

Это письмо позволяет нам думать, что Роман Владычин находится сейчас вне времени, обозначенного ХХ веком, в котором живем и работаем мы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

…Полдюжины бравых наполеоновских канониров удивились, когда неожиданно и любовно оседлал Владычин гладкий ствол пушки.

«Ватерлоо!» – подумал Роман.

– Эй, молодчик, зря ты сюда забрался, – рявкнул канонир с закоптелой рожей и банником в руках, – у нас не так много орудий, чтобы на них кататься верхом!

Владычин, побуждаемый не столь окриком, сколь жжением в некоторой области, плохо защищаемой брюками, соскочил с пушки, и через секунду из дула ее с веселым свистом вырвалось ядро.

Ватерлоо!

Неуклюжие ядра носились в воздухе, бухали ружья, падали люди, вообще все было очень похоже на настоящее сражение.

Роман сделал несколько шагов ногами, обутыми в моднейший остроносый башмак ХХ столетия, ступил в разжиженную дождем глину.

Он попробовал сосредоточиться. Его растерянный вид и диковинный костюм уже привлекли любопытно-недружелюбные взгляды. Грянул новый выстрел, и Романа на мгновение обняли и ослепили клубы густого дыма. Роман зачихал, обстоятельно высморкался и окончательно пришел в себя.

Звякнули шпоры, и молодой офицер отчаянно закричал над самым его ухом:

– Qu'est ce que vous faites ici, monsieur? Repondez, alors! [1]

– Мне нужен император! Немедля проведите меня к императору!

– Но кто вы такой?… Откуда вы взялись?…

– Я спрыгнул с монгольфьера. Шар летит сейчас в сторону англичан. Но мне нужно к императору!

– Смею вас уверить, сударь, что вы увидите императора – немедленно! – иронически сказал офицер.

Двое рослых гренадер, повинуясь категорическому знаку, с категорическими лицами подошли к Владычину.

– В штаб! К императору!

– Который час, сударь? – спросил Роман.

– Первый, вероятно; но, сударь, вас ждут.

«Гм! – подумал Роман. – Значит, Ней уже без артиллерии. Надо поспешить на помощь Наполеону».

Ему подвели лошадь.

Цокали копыта, и навстречу росла группа деревьев с белым пятном – палаткой императора.

2

– В чем дело?

Роман вскинул глаза. Раззолоченная, забрызганная грязью фигура рыжеватого маршала показалась знакомой.

«Даву!»

– В чем дело, лейтенант? – скрипуче произнес Даву.

Офицер объяснил.

– Шпион… Расстрелять! – Даву повернулся, чтобы уйти.

Роман загородил ему дорогу:

– Имею я честь видеть маршала Даву? Маршал, у меня дело к императору. Мне необходимо видеть императора! Я спрыгнул со снизившегося воздушного шара – у меня важное сообщение, и я тороплюсь… Я очень тороплюсь, маршал.

– Но кто вы, сударь? Почему на вас такой странный костюм?

– Я из Америки, маршал. Я спрыгнул с воздушного шара. У меня срочное сообщение о расположении неприятеля.

– Хорошо. Я попытаюсь вам поверить. Идемте!

Пасмурный день лег в палатке скупым отсветом, брезентовые стены намокли от вчерашнего дождя, были они сырые и тяжелые, и, почти сливаясь с ними, тускло яснели в полумраке мундиры генералов.

Взволнованный и бледный, смотрел Роман на этих людей, что шли сквозь жизнь под наполеоновскими знаменами от победы к победе, бряцая оружием и славой что давно уже умерли и сгнили в тесной, тяжелой земле и что вот сейчас, сейчас стоят перед ним, стоят и смотрят пристально и пытливо…

И Владычин увидел кандидата на Св. Елену.

Классическая поза.

Быстрый взгляд.

Знак говорить.

И Роман, протянув Наполеону браунинг, сказал:

– Ваше величество! Вот мое оружие! Прикажите всем оставить палатку. Всего две минуты, но величайшей важности! Вы проиграли сражение, ваше величество!…

Наполеон недоумевающе вертел браунинг.

– Уйдите! – махнул он генералам.

Ветер кромсал и рвал палатку.

– Ну! – бросил Наполеон.

– Выше величество! – сказал Владычин ровным и серьезным голосом. – Ваше величество, приготовьтесь к великому для вас удару – вы проиграли все: битву, империю, свободу. Через полтора часа вам в тыл зайдет Бюлов, а за ним и Циттен. О да, да, я знаю, вы ждете, конечно, Груши – увы, ваше величество, он уже отрезан от вас. Пруссаки заняли дефиле и спешат к Сен-Ламберту! Я видел все с аэростата. Немедля пошлите две дивизии и захватите дефиле с этой стороны; топкие дороги не позволят пруссакам свернуть. Усильте наступление на центр англичан, бросьте туда всю вашу гвардию и отдайте Нею приказ не наступать так густо – у англичан убийственный огонь…

Император опустил голову.

Томительное молчание.

– Рустан! – крикнул Наполеон.

Громадный араб откинул полог палатки.

– Рустан! Возьми этого человека и…

– Ваше величество! – упругим прыжком очутился Владычин около Бонапарта и взволнованно зашептал ему на ухо: – Нельзя медлить!… Верьте, я единственный, кто знает сейчас точно все обстоятельства битвы.

– Рустан! – сказал Наполеон. – Возьми этого человека и обращайся с ним хорошо; очень может быть, что через два часа я его прикажу расстрелять! Введи генералов.

Роман передернул плечами.

Наполеон усмехнулся:

– Что ж делать, сударь? Ведь я всем рискую!

Генералы столпились у входа. Выражения лиц были подобающие моменту – несколько озабоченные, но отнюдь – отнюдь! – не безнадежные. О, наполеоновские генералы – крепкие люди!

Бонапарт отдавал приказания.

«Эге! – подумал Владычин торжествующе. – Эге! Послушался небось меня. Правильно, товарищ Наполеон!»

– Гвардию поведу я сам! – сказал Бонапарт.

– Ваше величество, по окончании сражения мы должны укрепиться в Льеже… Мы…

– Мы?! – оборвал Наполеон. – Я, хотите вы сказать… Молчите, если вас не спрашивают!

Но… после паузы Бонапарт произнес глухо:

– Действительно, необходимо укрепиться в Льеже… Генерал Монтен, вы слышали? Вы возвратитесь по Старо-Льежскому дефиле!

Генералы переглянулись.

Роман, взяв со стола браунинг, подошел к Наполеону.

– Ваше величество, в случае прямой опасности стрелять надо вот так…

Роман передернул ствол и нажал гашетку. Пуля впилась в землю.

– И так далее, – добавил Владычин, – нужно только нажимать.

Император покровительственно сунул револьвер в карман необъятного сюртука и, окруженный генералами, вышел.

– Прошу за мной, сударь! – проворчал Рустан. Они перешли в соседнюю палатку.

– Эй, черномазый страж! – сказал по-русски Роман и прибавил по-французски: – Я голоден, Рустан!…

Тот быстро достал из угла корзину.

«Бордо и холодная баранина! Неплохо!» – подумал Роман и приступил к своей первой закуске за восемьдесят лет до собственного рождения.

* * *

Плотно закусив и выпив, Роман раскинулся в широком кресле. Роман устал…

Необычен и прекрасен был этот день…

Совсем недавно, несколько часов назад, в предместье Брюсселя из гостиницы «Золотой лев» вышел человек с каким-то аппаратом под мышкой. Человек дошел до Ватерлооского поля, сел на камень и задумался. Дышал он глубоко и часто, как будто запыхался от быстрой ходьбы. Но это было не так… Путь еще только предстоял ему… Человек тронул что-то в своем аппарате…

И вот…

Битва при Ватерлоо!… Маршал Даву!… Наполеон!…

Роман задремал.

«Черт возьми, ведь я забыл заплатить по счету в отеле!… А Рустан совсем не такой, как у Сарду в «Мадам Сан-Жен». Что будет завтра в газетах о Советской России?…»

Он заснул…

Спал он без снов… Какой лучший сон мог ему присниться, чем тот, который он видел наяву?…

3

Бюлову удалось сломить наполеоновские дивизии, но когда он прорвался к Сен-Ламберту, ему сообщили о полном разгроме Веллингтона, а через час поредевшие ряды немцев были атакованы победоносной гвардией. С тыла наседал вовремя извещенный Груши… Настроение Бюлова испортилось – и как назло ни Циттена, ни Блюхера.

Через несколько часов Бюлова уже допрашивал император французов.

Битва при Ватерлоо была выиграна. Новые лавры вплелись в триумфальный венец Наполеона. И, вопреки законам небесной механики, с первыми лучами рассвета взошла над миром звезда Романа Владычина…

18 июня Владычин переступил порог маленького крестьянского домика – нового штаба Наполеона.

Из-за стола, заваленного бумагами, радостный и возбужденный выскочил Наполеон и экспансивно заключил Романа в объятия.

– Вы молодец, сударь, – без вашего полета и ценных указаний я очутился бы в незавидном положении.

«Шар сыграл свою роль», – подумал Владычин.

– Однако я не знаю даже вашего имени… Роман назвал себя.

– Влядичии-н?! – переспросил Бонапарт. – Это русское имя?… – Император нахмурился.

– Да, ваше величество, я русского происхождения, но жил преимущественно в Америке… Я бонапартист, ваше величество…

– Бонапартист? Отлично! Вы, конечно, понимаете, месье Влядичин, что я не особенно симпатизирую русским… обстоятельствам!… И мне кажется, вам было бы удобнее называться… князь Ватерлоо!

Роман, желая скрыть улыбку, низко поклонился: рука императора потянулась к нему, и, не поднимая головы, Владычин увидал болтавшийся в петлице крестик Легиона.

– Это вам за смелый прыжок! – проговорил император, а группа маршалов дружно и сыгранно прокричала «виват!».

– Вы можете идти, – обратился к ним Наполеон. Император удержал за рукав новоиспеченного князя.

– Побудьте и расскажите мне ваши приключения… Садитесь, князь.

Роман сел.

* * *

– Расскажите мне о себе, князь. Все это необыкновенно интересует меня, князь! Садитесь, князь.

Наполеон явно подчеркивал свое благоволение к Владычину. Роман импровизировал:

– История моя необычайна и невероятна, как несравненны ваши подвиги, ваше величество, как изумительна та эпоха, в которой мы живем…

Ваше величество! Не удивитесь и не сочтите меня хвастуном, если я скажу, что в настоящее время я представляю собой совершенно исключительную техническую и научную силу… Вы поражены, сир? Я вижу недоумение на вашем лице!… О, ничего волшебного, ничего фантастического!… Сейчас я все разъясню.

Сир! Во время беспощадных европейских войн, в эту героическую и страшную пору, группа серьезнейших ученых – среди них был я, еще раз прошу простить мне мою нескромность, – образовала тайное общество адептов прогресса… Что? Вы не сторонник тайных обществ, сир? Но ведь это было совсем другое!… Да, да! Я продолжаю… Так вот… Мы удалились на один из Антильских островов – Пикатау. Там в спокойной и подобающей обстановке мы и работали… Важнейшие открытия, величайшие изобретения – вот результаты нашей, к несчастью кратковременной, жизни на Пикатау.

Однажды, когда я вернулся… простите, сир, я очень волнуюсь… Однажды, когда я вернулся из научной командировки, меня ждала ужасная новость – остров Пикатау оказался поглощенным океаном… Вулканическое происхождение!… Отчаяние мое было безгранично… Но что делать. Надо быть мужественным, не так ли? Я замечаю, сир, что и вы взволнованы участью моих несчастных коллег. О, я знал, что так будет.

У меня имеются записи всех моих работ и многих работ моих погибших друзей. Я жажду и могу отдать их человечеству и… вам, сир! Лишь с вашей помощью они найдут надлежащее применение.

За этой-то поддержкой я и обратился к вам, осмелился вас побеспокоить… И я счастлив, что попал так удачно и мог сообщить вам расположение фронта…

Моя участь в ваших руках, сир!

Роман замолчал.

Наполеон с минуту помедлил в кресле, потом с шумом поднялся и протянул Владычину руку…

«А здорово наворочено!» – подумал Роман.

4

– Разрешите, ваше величество, дать вам несколько практических советов, – осторожно сказал Владычин.

Наполеон посмотрел вопросительно.

– Я имею в виду осуществить победный маршрут Гамбург – Берлин – Вена, затем назад в Париж.

– Увы, это невозможно, князь, у меня нет армии для такой обширной экспедиции.

Роман непочтительно рассмеялся.

– Вот что, ваше величество… Вы не потеряли огнестрельную штучку, которую я дал вам?

Наполеон выдвинул ящик стола и достал браунинг.

– Прочтите, ваше величество, – сказал Роман.

Наполеон посмотрел надпись на стволе.

– Льеж! Как, он сделан в Льеже?!

– Гм! Но я предполагаю именно там организовать производство для нужд армии, – пробормотал Владычин. – Это конструкция одного из моих коллег – инженера, погибшего на Пикатау. Пистолет называется браунинг.

Роман вынул обойму и объяснил устройство.

– Не правда ли, какой прыжок от шомпольного пистолета, ваше величество!

– М-да!… Но ведь такой крошечный пороховой заряд мал, – скептически и лукаво заметил император.

(О, что касается оружия – он достаточно искушен!)

– У этих патронов снаряжение не пороховое, а динамитное, ваше величество…

– Дина…

– Динамит, ваше величество!

– Динамит… А… что это за динамит? – смущенно спросил Наполеон.

Роман поверхностно рассказал.

– У меня, – продолжал он, – приблизительно следующий план: я осмеливаюсь вам предложить обосноваться с армией в трех опорных пунктах – Намюр, Льеж, Маастрихт…

И Роман, вынув из кармана карту Европы, испещренную значками и цифрами, стал показывать:

– Здесь немцы, вот тут англичане, русских здесь столько-то, род оружия такой-то… (Точнейшие данные, выбранные Романом в 1922 году в Париже из ученых стратегических исследований, из исторических архивов – все было к услугам озадаченного корсиканца.)

«Конечно, Владычин может ошибаться, – думал Наполеон, – но у него чертовский нюх…»

Ординарец, потный от быстрой езды, протянул Наполеону пакет.

– Донесение! – закричал Наполеон. – Блюхер бежал к голландской границе, Веллингтон застрелился!… Это был храбрый воин, но все же… неуместный противник…

У Бонапарта своеобразное джентльменство.

– Ваше величество, обстоятельства нам благоприятствуют, – обратился к нему князь Ватерлоо, – поэтому…

Наполеон кашлянул.

– Я согласен, – сказал он.

«Как по маслу», – подумал Роман.

5

Протесты штаба остались без результата. Наполеон доверчиво и неуклонно действовал «по Владычину».

«Наполеон обработан. Надо сойтись с первыми людьми империи», – подумал Роман и настойчиво пытался сдружиться с соратниками Наполеона.

Весельчак Ней быстрее и охотнее других раскрыл Роману объятия – и не фигурально, так неистов был его восторг перед тактическим даром Владычина.

Жизнь Франции пошла новыми путями, такими неожиданными и странными, что порой немного пугала даже самого Наполеона, того Наполеона, который бесстрашно смотрел в глаза сорока векам, засевшим на популярных египетских пирамидах [2]…

История, эта хитрая и бесчувственная дура, была побеждена при Ватерлоо. Роман швырнул ее на колени. И теперь он полновластно и уверенно правил Францией. Ведь его покровителем и учеником был один из самых понятливых и способных людей эпохи – Наполеон I Бонапарт.

«Маленький капрал» захлебывался от восторга. Блестящая победа, гениальный министр, грандиозные перспективы – разве этого недостаточно?

Наполеон помолодел, оживился, он жаждал работы, и в ней не было недостатка. Князь Ватерлоо был совершенно неистощим на проекты. В Париж летели десятки курьеров… Роман требовал выслать ему специалистов-металлистов, и заводы Крезо были лишены всех своих мастеров по приказу Владычина. Парижские химики вызваны были в Намюр, где Владычин поставил производство динамита; мелкие части всего револьверного заказа были рассованы по заводам Маастрихта, Льежа и Намюра.

Император ускакал в Париж, где общий подъем и ликование достигли крайних пределов. Он был занят армейскими резервами, обучение их велось форсированно.

Армия в шестьдесят тысяч под общим командованием Нея продолжала занимать бельгийский промышленный район.

Коалиция держав против Наполеона, потрясенная новым успехом узурпатора, не отказывалась все же от мысли отнять у него то, что ему удалось создать вновь. В Ганновере происходили перегруппировки союзных армий. Соединенное командование под общим руководством героя Лейпцига, князя Шварценберга, удивлялось бездеятельности Наполеона, и к концу августа союзники начали наступательное движение.

Под Аахеном сводная русско-австрийская армия, предводительствуемая Блюхером, встретила сильнейшие укрепления и убийственный артиллерийский огонь, отвечать на который не было технических средств. Роман предвидел наступление и прежде всего озаботился созданием небольшого парка Макленовских пушечек [3], и союзникам пришлось на первых же порах познакомиться с невиданными доселе гранатами, любезно присылаемыми в их ряды этой грациозной артиллерией. Кроме того, Роман озаботился постройкой минометов окопного типа; их примитивные бомбы серьезно угощали нападавших. Окопная оборона с ружьями старого образца была облегчена возведением проволочных заграждений.

* * *

В октябре император прибыл с резервами в Бельгию, и Владычин произвел вооружение шестидесятитысячной армии револьверами, в конструкцию которых он внес некоторое изменение (у браунинга, подобно маузеру, прицеплялось деревянное ложе и ствол был удлинен).

Однажды за завтраком, после маневров, император спросил Владычина, не может ли Роман переехать теперь в Париж.

– Охотно, ваше величество, тем более что мне как облеченному вашим доверием надо провести в жизнь ряд мероприятий.

– Я так и думал, – благодушно кивнул Бонапарт, – я уже распорядился о помещении для вас, князь… Пале-Рояль!

* * *

Пале-Рояль!

…Урал. Екатеринбург.

Извозчик в кафтане с гофрированным задом нестерпимо потел на козлах.

– Где у вас можно остановиться? – спрашивает Роман,

– В «Полу-рояль» доведется… Способно будет Но «способно» не было. «Пале-Рояль» оказался грязной провинциальной гостиницей с клопами скверной кухней и весьма примитивными «удобствами» Пале-Рояль!

Екатеринбург – Париж. Извозчик – Император.

* * *

Рустан в дверях:

– Лошади готовы, ваше величество.

– Верховые?

– Так точно, ваше величество!…

– М-м… Подай карету, Рустан!

Индейка, страсбургский пирог, бутылка рейнвейна, фрукты, салат. Масседуан [4] – легкий завтрак, слишком тяжелый, однако, для верховой езды.

В пути Роман болтал с Наполеоном относительно императорской диеты. Ему удалось напугать мнительного Бонапарта раком желудка, и тот торжественно обещал не злоупотреблять бесцеремонным обращением с меню, вроде порции потрохов по-кайеннски после мороженого.

Приехали.

Император с восторгом смотрел на упражнения и стрельбища на полигонах.

И Роман слышал, как воинственный корсиканец бормотал в увлечении:

– Весь мир! Весь мир! Весь мир!

С такими средствами Наполеон решился вести зимнюю кампанию; к декабрю 1815 года он уже был в Берлине и расквартировал армию в Бранденбурга и Саксонии; ряд последовательных поражений, понесенных союзниками, обеспечивал спокойную зимовку. Западные княжества и государства без сопротивления присоединились к Франции. Массена, вновь примкнувший к императору, очистил Бельгию и Нидерланды; таким образом вся северо-западная Европа очутилась в руках Наполеона.

* * *

Париж праздновал падение Берлина.

Император отсутствовал, и, может быть, поэтому особенно хорошо прошел этот день…

Париж был весел, приветлив. Париж, привыкший к удачам своего деспота, – ошеломлен.

Так скоро, так легко!…

Ничто, казалось, не могло затмить славы Ватерлоо… и, однако, эта бескровная, нетрудная победа радовала и пьянила.

Париж был на улице… Он плясал, пел, дрался, сквернословил… Он двигался, этот прекрасный сумбурный город… Он жил, он цвел…

Сквозь тесные прорезы улиц, сквозь щели переулков выбирался он на площади и здесь распластывался…

Безумствовала музыка, неистовствовали крики и песни…

Уличные торговки обогащались, выкликая: «Пирожки «Берлин»! «Берлин» с мясом! Хватайте, глотайте, пока Бонапарт не слопал! Жрите, берите за здоровье Наполеона! Горячий «Берлин»! Здесь! Здесь!»

Девочки с бульваров, дешевые куртизанки Монмартра – на сегодня изобрели новый искус… Они поднимали свои юбки выше, чем это могло бы пройти незамеченным, они показывали свои ножки и шептали:

– Взгляни, душка, на мне чулки из Берлина!… На мне панталоны из Берлина!…

7

У Талейрана банкет по случаю падения Берлина.

У Талейрана сегодня избраннейшее общество.

Государственные деятели, крупные финансисты, прелестные дамы.

Император отсутствует, и, может быть, банкет пройдет хорошо.

Дамы так не любят… Нет, нет… Так стесняются императора… Он холоден и циничен… И больно щиплется и смотрит в декольте.

Государственные деятели так не любят… Нет, нет… Так благоговеют перед императором, что им не до веселья…

Финансисты так…

* * *

– А где же, где же?…

– Этот… «князь» заставляет себя ждать. Как, однако, любезный Фуше, сказывается происхождение… Дворянин никогда бы…

– Да, да, дворянин…

– Приехать последним… На час позже обозначенного!… Для этого надо быть по крайней мере императором…

– Что ж, князь сейчас что-то вроде наместника императора в Париже… Ему можно… ха-ха\

– Выскочка! – пробормотал Талейран и вздрогнул…

– Князь Ватерлоо! – доложил лакей, и через секунду на пороге появился долгожданный гость, таинственный, знаменитый и уже ненавидимый князь Ватерлоо, министр, ученый и выскочка…

* * *

Когда кончились представления и поклоны, Роман сел в стороне.

Хрупкое кресло которого-то Людовика жалобно под ним скрипнуло.

«Я никогда не доверял этим „каторзам" [5]», – подумал Роман и улыбнулся.

К нему подошел Фуше.

– Ваша светлость! Я необычайно рад, что наконец познакомился с вами… Я столько о вас слышал… Ваши проекты… Ваши предприятия…

– О, вы слишком любезны, господин министр…

– Уверяю вас… Кстати, князь, не имеете ли вы каких-либо сведений от императора?

– Я имел сегодня депешу от его величества. Он поздравляет меня с победой и…

– Может быть, князь, вы разрешите мне взглянуть… конечно, если это не секрет…

– Пожалуйста! – недоумевающе сказал Роман.

Он протянул Фуше депешу.

«Министр полиции, – подумал он. – Профессиональные замашки!… Напрасно я дал ему депешу…»

Фуше читал: «Сердечно поздравляю вас, князь, с победой… Берлин взят. Благодарю за ваш план – он безукоризнен… Что слышно в Париже? Желаю вам здоровья и счастья… Жму руку… Наполеон».

Фуше передернуло.

Он не получил от императора поздравительной депеши. Неужели и Талейран тоже?… Это надо выяснить.

– Благодарю вас, князь, – возвратил Фуше депешу, – император очень к вам благоволит!… Лишь к немногим из своих сотрудников он так относится.

– Я счастлив, господин министр, что попал в число этих избранников… надеюсь, что и вы…

– Нет, к сожалению, нет, князь… Император иногда ошибается и расточает свое внимание людям недостойным, в то время как истинные его друзья остаются в тени, – сказал Фуше, подчеркивая каждое слово,

Роман промолчал. У него, оказывается, есть враги в Париже… Так… Это забавно! Необходимо быть настороже.

Лакей доложил о ком-то.

Роман не расслышал и обернулся. Он видел, как лицо Фуше выразило крайнее удивление.

Дама в белом отдавала обществу общий поклон.

Опершись на руку сопровождавшего ее мужчины, она пошла по залу. Была она худощава, стройна, необыкновенно изящна, темные ее глаза смотрели ясно и умно.

– Кто это? – спросил Роман.

– Это мадам Рекамье [6] и художник Давид, – сказал Фуше и прибавил: – Ее никак нельзя было ждать сегодня… После ее конфликта с императором она совершенно игнорирует правительственные балы и банкеты. Ее можно видеть лишь в ее собственном салоне… и вдруг – сегодня!… Странно, очень странно… Вам удивительно везет, князь!…

– Могу ли я быть ей представлен, господин министр?

– Конечно, князь. Я даже думаю, что она здесь лишь для того, чтобы видеть знаменитого князя Ватерлоо!… Любопытство – женский порок, – сказал Фуше с иронией.

– Итак, господин министр… – оборвал Роман.

– Я вас представлю, князь…

Они пошли.

8

Наполеон на фронтах, Роман в Париже, оба до бешенства, до изнеможения работали, работали, работали…

Англия не решалась напасть на Бонапарта; армия, потрепанная в Бельгии и возвратившаяся без полководца, была пополнена и отправлена в Испанию и Португалию, в надежде оттуда повторить удачную кампанию 1809 года…

Наполеон, разместив широкую линию гарнизонов по Восточной границе завоеванных областей, в феврале 1816 года, не задерживаясь перед сильно укрепленной Прагой, пошел прямо на Вену, и в марте, во дворце, где меньше года назад происходил конгресс, он под громовые крики и салют гвардии провозгласил своего пятилетнего сына императором Германии и Австрии.

В Шенбрунне Наполеон имел свидание с Марией Луизой, он поссорился с ней, и эта бесчувственная и тупая женщина, покинутая всеми, переехала в один из богемских монастырей, где и умерла в начале мая.

Ее отец, низложенный император Франц, бежал в Турцию, намереваясь впоследствии перебраться в союзную Россию, но переменившиеся обстоятельства так и не позволили ему последовать этому намерению, и он закончил бездарное существование на берегу Босфора.

Меттерних успел улизнуть в Петербург и там распинался перед русским двором, козыряя сожженной Москвой и побуждая Александра выступить против Наполеона.

* * *

Наполеон на фронтах, Роман в Париже…

Наполеон назначил Романа генерал-инженером великой армии.

Роман привлек к сотрудничеству академию и создал ряд научных и промышленных съездов.

Первый съезд.

9

Надо сознаться, он не был блестящим. Роман устал, изнемог, отчаялся… Он надорвал горло, убедительность его жестов достигла апогея, он метался по кафедре, размахивая руками, и слова со взволнованной быстротой, обжигая губы, вырывались из его рта и гасли в холодном молчании зала, переполненного представителями научной и промышленной Франции. Он застывал в твердой и основательной позе, каждое слово чеканил, каждую фразу подчеркивал, но и эти старания были впустую. Холодное молчание зала – оно подступало к кафедре ближе и ближе с каждой минутой. Еще немного – оно захлестнет Романа.

«Черт побери! Как глупо: мне приходится быть на амплуа Коперника перед этим техническим синедрионом», – со злобой подумал Роман.

Роман выпил воды, он пил жадно, большими глотками; края стакана едва заметно, чуть слышно стучали о зубы.

Он волновался.

Это надо прекратить, и, кроме того, съезд не мог так кончиться… Так кончиться съезд не мог…

Роман посмотрел в зал.

В первом ряду старик в пудреном парике, с длинным носом, с ястребиными глазами нахохлился в удобном кресле. От него на весь зал несло иронией. Может быть, он заразил остальных, этот старикашка, это славное прошлое.

Роман посмотрел в зал.

Двое одинаково одетых людей и даже весьма схожих лицом – сходство было, собственно говоря, в полном безличии – подталкивали друг друга и весело улыбались каждому новому заявлению Романа.

Да, пришлось констатировать, что его доклад о мартенах, о бессемеровании, томассировании и некоторых других металлургических процессах [7], мягко выражаясь, не имел успеха.

Отсутствие дерзания, недоверчивость и самодовольство – вот те аплодисменты, которые получил роман. Они звучали, как пощечина.

«Саботажники! Прописать бы им хорошую Чеку!»

Пришлось прибегнуть к приказам. Академия встала на дыбы, но князь Ватерлоо наложил домашний арест на президиум и приступил самостоятельно к организации опытных мастерских. И только когда лабораторные занятия подтвердили предложенные им теории, Роман снял арест с опальных ученых, догадавшихся «сменить вехи».

В декабре Роман открыл Институт металлургии, где широко были поставлены опыты и изыскания и где доучивались инженеры Франции.

Теперь слова Романа стали подхватывать, немедленно была издана его книга, а наиболее рьяные из бывших противников договорились, можно сказать, до полной лирики на эту тему и орали везде о «неометаллургической эре».

Результатом явилась постройка мартеновской печи в Крезо…

Роман усмехнулся, распечатав присланный из Академии пакет, гласивший, что все меры к наискорейшему проведению съезда агрономов приняты и Академия занята по поводу этого тем-то и тем-то.

И, бросив пакет, он направился в чертежную.

* * *

Талейран – министр иностранных дел и Фуше – министр полиции были явно оппозиционны Роману.

Роман не баловал себя иллюзиями насчет прочности и безопасности своего положения, он завел при Пале-Рояле постоянный конвой, и бравые старые гвардейцы Наполеона бдительно и усердно сторожили «Ватерло-оского кардинала», «Ришелье Второго» – клички эти пустили в Париже враги Романа, намекая на бывшего деспота Пале-Рояля.

Но Роману было не до интриг и козней.

Он работал. Он работал с утра до ночи, вездесущий, всезнающий, неутомимый…

Князь Ватерлоо – имя это распласталось над Францией крепким и уверенным росчерком. Оно скрепляло правительственные указы, возглавляло обложки научных книг, стояло в повестках дня съездов и конференций, кричало с листков газет. Самый воздух, казалось, был пропитан гением и дерзостью этого человека.

Роман работал. В промышленных районах он дал тип постройки, отвечающей требованиям гигиены. Идея городов-садов, которая дремала в ХХ столетии, «теперь» была широко проведена.

Растущая металлургическая промышленность Рейнского района была загружена исключительно производством рельс, назначение которых правительством хранилось в тайне.

Съезд по агрикультуре закончился; учреждение мелиоративных институтов в провинции не замедлило последовать; крупный успех имел в винной промышленности способ пастеризации, о котором Роман узнал в «свое время» совершенно случайно. Декрет об обязательной посадке картофеля проводился в жизнь. Настоянием Владычина Наполеон сложил акциз на вино, соль, сахар, кожу и отменил целый ряд пошлин.

Бумажные деньги, печально и неуверенно шелестевшие в руках граждан, были подвергнуты деноминации. Выпуск местных займов, дававших натуральные проценты и талоны на получение швейных машин государственного производства, позволил окончательно улучшить состояние ослабленных финансов.

* * *

Швейные машины.

Ого!

Они перевернули все мировоззрение хлопотливых парижских хозяек…

Аккуратные, блестящие швейные машины красовались в витринах и дразнили видом своим и могучей своей сущностью этих женщин, наполнивших Париж стрекотом оживленных и слышных голосов.

Но до поры до времени были разговоры и волнения – вскоре им предстояло смениться другим стрекотом – ведь приобретение швейных машин было нетрудно и выгодно, а уж тогда-то не до бесед и споров будет хлопотливым парижским хозяйкам…

* * *

«Граждане!

Что было дорого в прошлом году?

Соль, сахар, вино, кожа.

Благодаря чему все это было дорого?

Благодаря акцизам, так как государству нужны деньги.

Теперь же, если вы дадите взаймы деньги государству, вы можете получить в счет процента многие продукты бесплатно.

Подписывайтесь на заем 1816 года!»

«Хозяйки!

Известно ли вам, что такое швейная машина?

Известно ли вам…»

Правительство не скупилось на восклицательные знаки.

* * *

– Огюст! Не смей покупать золотых пуговиц к жилету! Я хочу иметь машину!…

– Жанна, поторопись со стрижкой овец. Ты ведь читала объявление о займе.

10

– Я вас уверяю, граф, что наш корсиканский бульдог сошел с ума вместе со своими министрами. Это положительно скандал! Это черт знает что – издавать такие приказы!

И маркиз д'Эфемер, дрожа от ярости, налил себе и гостю по новому стакану бургундского.

– Успокойтесь, маркиз! – развертывая газету с злополучным приказом, проговорил граф Врэнико. – У императора, очевидно, имеется серьезное основание отдать подобный приказ.

Вы, граф, как будто не отказывали и королю Людовику в серьезности его намерений, когда этот верблюд был еще на Эльбе, – язвительно сказал маркиз.

– Я не вдаюсь в оценку высоких особ, маркиз! – сдержанно ответил на его выпад гость.

(Оппортунизм вообще явление не новое.)

* * *

На первой странице «L'Empire Franзaise» [8] жирно был отпечатан приказ, содержание которого так разобидело бурбонствующего маркиза.

Князь Ватерлоо именем императора осуществлял проведение плана дорожного строительства. По всей империи намечалось возведение насыпей определенного вида, и это внушало многим странное раздумье.

Но что особенно бесило маркиза д'Эфемер и других его круга, это:

«…к работам привлекается все без исключения население империи. Мужчины в возрасте от 17 до 45 лет обязываются предоставить личного бесплатного труда 240 часов в год; женщины от 20 до 35 лет – 180 часов в год. Никакое общественное положение, титул, ценз от этой повинности не освобождают. Исключение делается по отношению только…

…всякому гражданину, почему-либо не могущему или не желающему участвовать в работах, предоставляется возможность внести тройную стоимость рабочей силы в мэрию округа.

…Виновные в уклонении…»

– Титул! А-а? – забрызгал слюною сдержанный доселе граф. – Конфискация?! Тюрьма?! Московский погорелец!… А этот проходимец, произведенный в князья…

– Да как можем мы, дорогой Врэнико, копать землю, мы, в чьих жилах…

– Антуан, еще бургундского!

– Что ж делать, дорогой маркиз, – тюрьма!…

11

В комнате просторной и светлой корпел Роман над чертежным столом. Легко и четко ложились линии…

Тоненькие и грациозные, они группировались, цепляясь друг друга за новые прирастали к ним, веселый хоровод с минуту медлил так, а потом они вдруг разбегались врассыпную, врозь, в сторону, они резвились, и шалили, пока линейка, циркуль и угольник снова не собирали их.

Роман корпел над чертежным столом…

Как дирижер, весь уже во вдохновенном азарте, весь уже не здесь, в темном зале, где насторожился занавес, где суетятся и будоражатся звуки, как дирижер, у которого поет рука, управлял Роман дружным, слаженным оркестром своих инструментов…

Конец увертюре.

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул Роман.

И они вошли – министр полиции Фуше и шестеро в мундирах.

Полиция?… Что бы это могло значить?…

– Чему я обязан чести видеть у себя господина министра в неприемный час? Да еще с такой… свитой?!

Фуше молчал. Шестеро в мундирах были холодны и непроницаемы.

– Я спрашиваю, чему обязан я чести…

– Честь не велика. Вы арестованы по обвинению в государственной измене.

– Делайте ваше дело, – обратился Фуше к полицейским.

Шестеро в мундирах подошли к Роману.

– Но… – сказал Роман.

* * *

– Но… – сказал Роман.

Но вот уже который день он в этой тесной и темной клетушке; вот уже который день взбирается он под потолок навстречу робкому, унылому рассвету…

Сквозь маленькое, решетчатое окно утро смотрит в жадные глаза Романа… По грязному заплаканному небу торопятся облака, словно пушинки, поддуваемые озорником мальчишкой.

Ветер стар и зол, и не к лицу ему эти повадки; но нет. он не хочет сдаваться, он еще покажет себя, он надувает щеки – легче, легче, они лопнут! – он дует изо всех сил… Ветер стар и зол – он кашляет хрипло и натужно; вот он устал, смолк, и только молоденькие стройные ветки еще трепещут под рукой незваного любезника.

У Романа начинает колоть в глазах, он спускается с окна, долго машет затекшими руками…

Потом он садится на край постели, она жестка и безжалостна; Роман часто меняет позы – кажется, он ерзает от какого-то неотвратимого и едкого волнения… Так сидит он с лицом немного удивленным, потом вдруг встает – пять шагов туда, пять назад, вся камера десять шагов, и это в оба конца.

За дверью, тяжелой и низкой, – открывают и закрывают ее большим, ржавым ключом, замок каждый раз долго и глухо гудит, – за дверью беспрестанно, днем и ночью, не стихая ни на миг, – шаги…

Это часовой. Он ходит медленным ровным шагом по длинному коридору. Ему скучно, он зевает, и тогда эхо слышно в камерах протяжным, жалобным звуком… Роман пробует ходить с часовым в ногу; не удается. Для того это – работа, ему некуда торопиться, он выходит положенных двенадцать часов медленно и ровно, он выходит их, а потом завалится спать, и какая-нибудь Жанна рада будет разделить его одиночество… Роману не удается ходить с часовым в ногу, он сбивается, он нервен и тороплив; надо спешить…

Сегодня – четырнадцатый день, завтра – пятнадцатый… А может быть, его и не будет, пятнадцатого… Надо спешить…

Бежать невозможно… Крепки решетки и стены, а за тяжелой, низкой дверью днем и ночью, не стихая ни на миг, – шаги…

Роман думает. Мысли его смешались в беспорядочной чехарде:

«Конечно, заговор… Талейран… Фуше… подлое дворянство… Талейран, Фуше… подлое дворянство…» Перед ним ослепительным миражем вставала Франция, та Франция, которая грезилась ему еще в том времени, в Москве, в маленькой комнатке на 2-й Тверской-Ямской, в тот последний, прощальный год…

Над столом, щедро унавоженным лоскутами бумаги, карандашными стружками, крошками хлеба и сахара, обглоданными хвостами сельдей – скромными дарами торжествующего нэпа, склонен Роман в безмолвии и покое…

В комнатке предвечерний сумрак, густая тишина и нервное дыхание Романа… Из темного угла, бережно неся округлое свое брюшко, подходит к Роману Наполеон… На нем треугольная шляпа и серый походный сюртук… Он смотрит на Романа пристально и серьезно, роман хочет сказать что-то, что-то сказать надо, но слова перекатываются в горле неподатливым шершавым комом, и вот уже трудно дышать… И Наполеон вдруг тянет Романа за пиджак и говорит: «Эй, братишка… снимай, снимай! Ничего! Все одно разменяют!…» И, полураздетый, стынет Роман в подвале, в екатеринбургской контрразведке… «Все одно разменяют!…» Поставят к стенке, залп – готово. Но до этого придется идти по смрадной каменной лестнице, и нескончаемы будут холодные ступени под его босыми ногами. Он замедлит шаги, каждый шаг – шаг к смерти… И конвоир пощекочет его штыком… «Ступай, ступай, нечего!…» И, полураздетый, дремлет Роман в подвале екатеринбургской контрразведки.

Вдруг окрик: «Проснитесь!…» Романа тормошат. Но он не хочет просыпаться – ведь это его последний сон перед тем, самым последним.

Снова:

– Проснитесь! Проснитесь же!… – Романа тормошат. – Да проснитесь же, ваше сиятельство! По приказу суда я обязан немедленно доставить вас…

Роман понял.

– Сейчас, – говорит он. – Сейчас, сейчас, милый друг, сейчас…

Молодой офицер смотрит на Романа участливо. Он в первый раз видит князя Ватерлоо. И хотя князь – арестант, государственный изменник, молодой офицер констатирует уважение к Роману в казенной своей голове и жалость – в присяжном сердце.

И молодой офицер весьма недоволен собой.

А Роман решает, что, может быть, есть небольшое утешение в том, что расстрелян он будет из ружей «его изобретения», по приговору хоть какого ни на есть суда и все-таки, все-таки во Франции, в той самой, что ослепительным миражем вставала перед ним еще в том времени, в Москве, в маленькой комнатке на 2-й Тверской-Ямской, еще тогда, когда он жил в первый раз.

12

Шестеро мудрейших разместились за столом сообразно чинам и специальности. Специальность соответствовала чину. Так, председатель – Талейран – возглавлял стол, секретарь – Фуше – писал что-то, примостившись с краю.

Что же писал вышеуказанный Фуше в то время, как упомянутый там же Талейран допрашивал Романа Владычина строгим и проникновенным голосом?

Беспристрастный ли протокол расползался тонкими, извивающимися, как змейки, строчками из-под руки секретаря? Едкая ли статья для первой страницы «L'Empire Fran?aise» с намеком на близорукость императора и незаслуженное игнорирование дворянства?

Нет. То был приговор по делу Романа Владычина, бывшего князя Ватерлоо, бывшего генерал-инженера имперских войск и пр., и пр., обвиняемого в государственной измене, в своекорыстных замыслах и использовании власти с целью нанесения ущерба интересам отечества.

Правда, приговор этот писался несколько преждевременно, в процессе процесса, так сказать, еще до уединения суда на предмет достойной оценки преступных деяний Романа Владычина. Пусть так, но что иное можно видеть в поспешности г-на Фуше, как не похвальное усердие и патриотический пыл?

И в конце концов, разве не заслужил Роман Владычин той кары, которая вполне определенно, не оставляя места двусмысленным толкованиям, жирно и внятно чернела в конце листа: «К смертной казни через расстреляние».

Пока, впрочем, шло судебное разбирательство…

Продувной вельможа, сохранивший со времен своего епископства все увертки и ухищрения католической церкви, казуист и бестия Шарль Перигор-Талейран допрашивал Романа Владычина.

И порой Роману начинало казаться, что действительно он негодяй, что Талейран искренен, что дело тут не в фактах, а в психологии и что, может быть, он по справедливости подсуден этому суду XIX столетия.

– Но… – сказал Роман. Он возражал, он сопротивлялся, он видел, что это напрасно и что смерть снова тянется к нему, – но…

Это «но» объясняло всю сущность Романа, это «но» – его воля, это «но» – он.

Но! Во что бы то ни стало!

В детстве отец так и прозвал его «Но» и дразнил: «но, но, мой маленький упрямый жеребенок…» А Роман брыкался и плакал в пухлый колыхающийся жилет, который пах отцом, лекарствами и еще чем-то, не то сыростью, не то уютом, – это был запах их гостиной, где шли первые годы Романа, среди пузатых кресел и потрескавшихся зеркал…

* * *

Давали последний акт комедии. Прекрасный режиссер, опытный сценарист; одно явление за другим шли гладко, стройно, в затылок…

Вот это ансамбль! Что за чудное исполнение!

Резонер – Талейран. Простак – Фуше. И только Роман явно играл под героя, выпадая из общего плана…

Наступал интереснейший момент спектакля, после большой паузы, когда публика сидит, затаив дыхание, – вдруг…

* * *

Они допили свои бокалы, последние остроты были одобрены, сказаны были последние слова, они поправили воротнички и стали серьезны.

Кончился суд, кончилась человеческая жизнь, кончалась она их волей. Они ведь тоже люди, их серьезность вовсе не признак душевной слабости, жалкого колебания…

Уважение к смерти!… Уважение к суду!… Суд идет!

* * *

…«Суд, в составе таких-то, таких-то, таких-то, приговаривает Романа Владычина, бывшего князя Ватерлоо, бывшего генерал-инженера имперских войск, считая обвинение его в… доказанным, приговаривает его, Романа Владычина, бывшего князя Ватерлоо, бывшего генерал-инженера имперских войск…»

– Именем императора! – сказал человек, во главе взвода гвардейцев внезапно появившийся в зале. – Именем императора! Согласно собственноручному приказу его императорского величества я, маршал Франции Даву, считаю арестованным наличный состав суда. Господа! Вам надлежит немедленно отправиться в тюрьму, наравне с подсудимым, впредь до особого распоряжения его императорского величества!…

* * *

Да что же это сценарист, с ума он сошел, что ли?…

13

В сентябре 1816 года Наполеон окончательно установил свою Восточную границу по линии Штеттин – Берлин – Прага – Вена – Грац – Триест и после продолжительного отсутствия вернулся в Париж в сопровождении его величества императора германского и австрийского Луи Наполеона.

* * *

Император заправляет в нос изрядную понюшку и добросовестно сморкается. Между креслами собеседников столик с шахматами.

– Мат! – провозглашает Наполеон и очень доволен.

Роман равнодушно относился к поражению. Он занят другим.

Молчание.

Наполеон любовно смотрит на Романа… Потом хлопает его по плечу и говорит:

– Как счастливо, князь, как необычайно счастливо кончилась эта история с заговором. Подумать только, еще несколько часов, и вас не было бы в живых… нет, я просто не могу представить себе этого. И все она, эта маленькая, эта очаровательница!… Слово императора, князь, вы получили жизнь из прекраснейших рук во всей Франции! Ну, как ваша работа, князь?… Довольны ли вы? Побежден ли Париж?

– О да, ваше величество… Но…

– Что – но?

– Но… мало размаха, ваше величество!

– Я не понимаю…

– Я хочу сказать, что устаревшие формы управления…

– Как устаревшие?!…

– Знаете ли вы, сир, термин «ответственное министерство»?

– Это приблизительно можно понять…

Разговор оживился.

* * *

– Так вот, нужно несколько переделать… как бы это сказать… облик правительства, исключительно в целях общественного, промышленного, экономического и интеллектуального благосостояния страны: надо правильно провести в жизнь те знания, те возможности…

– Короче, если я вам предложу пост первого министра?…

– То я составлю ответственный кабинет, такой кабинет, который бы, отчитываясь и перед императором, и перед народом…

Роман вдруг подносит палец к губам. Тсс!…

Он выхватывает из заднего кармана браунинг, резко поворачивается – выстрел – и пуля пробивает огромную картину… Легкий стон и падение чего-то грузного.

Бонапарт вскакивает, он бледен; врывается Рустан и двое гренадер. Бонапарт останавливает их.

Шлепая туфлями, подбирая кисти халата, он поспешно подходит к картине.

– Там что-то упало, Рустан, сними!

Гренадеры помогают рослому мамелюку. Тяжелая картина снята. За нею – ничего; только темная дырочка от пули.

Наполеон шарит рукой по затянутой шелком перегородке. Нажимает там и тут – не поддается.

– Руби, Рустан!

Кривая сабля свистит, рассекая тонкую планку.

– Еще! Еще!

Перегородка рассыпается, открывая темный проход, в проходе лежит человек. Солдаты втягивают труп в комнату.

– Фуше! Министр полиции! – кричит Владычин. Наполеон выпрямляется и говорит холодно:

– Фуше как будто перестарался в своей бдительности. Ха-ха! Негодяй утверждал, что не участвовал в заговоре, что он только исполнял приказания свыше… Только исполнял!… – передразнил Наполеон. – Но как вы узнали? – обращается Наполеон к Роману.

Роман отвечает. Теперь и он бледен.

– Шорох… попал, конечно, случайно…

Роман залпом выпивает стакан вина.

Император поднимает с полу маленькую медную гильзу.

– Жизнь можно уместить в таком цилиндрике, а ее желания не вместит и целый дом! – говорит он.

Наполеон искренно считал себя специалистом по части разного рода mots [9].

14

«L'Empire Franзaise» сообщала:

«Его Величество Император Французский Наполеон и Его Величество Луи Наполеон, Император Германский и Австрийский, новым актом Монаршей милости…

…учреждается Военно-Промышленный Совет, являющийся высшим органом власти в Империи, в котором председательствует Его Величество Император Наполеон, членами которого являются Его Величество Король Неаполитанский Иоахим, маршал Мишель Ней, князь Роман Ватерлоо, граф Клод Бертолле.

Новый состав министерства:

Председатель Ответственного министерства – князь Роман Ватерлоо, он же министр промышленности и обороны, военный министр – маршал Даву, министр юстиции – маршал Массена, министр внутренних дел – граф Сен-Симон, он же начальник полиции, министр воспитания – Песталоцци, министр просвещения – Ампер.

Все дела финансовые, сношения с иностранными державами, равно как вопросы продовольственные и проложение путей подлежат непосредственному ведению В.-П. Совета.

Правительственные комиссары на местах являются надзирающим органом за государственными монополиями.

1 января 1817 г. Фонтенбло».

* * *

Роман торопился с постановкой, хотя бы на среднюю высоту, металлургического производства. Это требовало времени и сложнейших расчетов – за конструктивными эскизами сидела армия инженеров. Развитие промышленности требовало громадных денег. Пришлось акционировать почти все начинания с урезкой прав акционеров а пользу государственного пая. Призыв в трудовую армию, вызвавший неистовые протесты со стороны буржуазии, упрямо поддерживался императором, который не мог простить ей энтузиазма при входе союзников в Париж и травли, которую подняли против него при Людовике. Этим успешно пользовался Владычин.

Французская армия заняла к маю 1817 года Венгрию и Трансильванию – хлеб был нужен.

Находясь в неопределенном состоянии ни войны, ни мира, Европа подошла к экономическому кризису, и Роман решил, что теперь настало время действовать. Ждали приезда Мюрата, короля Неаполитанского, для участия в чрезвычайном собрании В.-П. Совета.

* * *

«Пленум, как говорится», – подумал Роман, усаживаясь в кресло.

* * *

Наполеон, распорядившись занять Венгрию и получив известие о безболезненном, на его масштабы, окончании этой экспедиции, решил, что Россия не такой уж колючий еж, каким она оказалась пять лет назад, и раз «аппетит приходит с едой», то Россию не трудно будет скушать.

Владычин был противником плана российской кампании, предложенного императором; он нашел себе поддержку в лице Нея, обрабатываемого Романом в гуманитарном направлении. Дряхлый граф Бертолле, которому Роман дал интересные указания в его лабораторных занятиях, тоже был противником какой бы то ни было войны. До своего назначения на один из высочайших постов империи Бертолле был в рядах оппозиции новому фавориту, толкавшему императора, как казалось, на весьма опасные авантюры. Но оппозиция потеряла Талейрана, и Бертолле выучился кивать головой именно так, как того желал Владычин.

Иоахим Мюрат, отрастивший брюшко на необременительном престоле и не будучи в силах оторваться от блаженного воспоминания о «лакрима кристи» [10] («лакрима кристи!…» расстаться с ним было очень трудно…), не особенно увлекался перспективой верховой прогулки по холодной России; он не удивился бы июльскому снегу в этой варварской стране. Да, Мюрат стал пацифистом, он находил… и так далее, он многое находил… Он был вообще находчивый малый.

Роман не хотел отдавать Россию Бонапарту.

«Маленький капрал» злопамятен, мстителен, и Россия быстро и больно почувствует тяжелую руку Наполеона, «благосклонный протекторат» Франции.

Нет! Судьбу России будет вершить сам Роман, через них, тех, лучших…

Россия! Уже яснело 14 декабря, уже поклялись Рылеев и Каховский, под когтистым орлом александровского царствования уже дышал Петербург воздухом восстания, уже щурил глаза в ослепительном свете свободы…

Там, в Петербурге, будущие помощники Романа – будущие его друзья…

Роман думал:

«Незачем начинать новое грандиозное кровопролитие, будить патриотические чувства наций; большая Россия, раскинувшаяся снегом и степью на тысячи верст, большая Россия не легко сдастся «маленькому капралу» – игра не стоит свеч, овчинка – выделки».

Роман был решительным противником плана российской кампании, предложенного императором.

Роман предпочитал Россию – очаг революции России-колонии.

В Совете создалась комически заговорщическая атмосфера.

Роман задал Бонапарту коварный вопрос:

– Как бы вы хотели, ваше величество, – чтобы Россия явилась победным лавром или пришла к вам гордая, величественная, в спокойном сознании вашего превосходства, пришла к лучам аустерлицкого солнца, стыдясь пламени московского пожара?

– Гм!… – склонив набок голову, протянул Наполеон.

Он смаковал различные перспективы.

– Гм-да!… – полузакрыв глаза, сказал он через минуту.

Наполеон так разнежился, что даже захотел спать.

– Хорошо, это, знаете ли, интересная тема! Вы зайдите ко мне завтра утром, князь!…

Когда Наполеон выходил, прикрывая рукой растянутый в зевоте рот, Роман услыхал, как Мюрат перешептывался с Неем о выпивке.

15

Сегодня Песталоцци никак не может дописать очередную главу своей книги.

– Господин Песталоцци!…

– Ну что еще? Неужели не можете без меня?

– Ах, господин Песталоцци, этот шалун Бисмарк упал и ушибся!…

– Иду, иду…

И с протяжным вздохом, оторвавшись от бумаги и пера, засунув увеличенную порцию табака в необъятные ноздри неповторимого носа, Песталоцци плетется за воспитателем в воспитательный интернат.

В этом большом, светлом доме жили дети. Их было много – из разных стран, из разных городов, по заранее составленному князем Ватерлоо списку привез их сюда старый Генрих Песталоцци.

Бедняки охотно и быстро отдавали своих детей в государственный воспитательный интернат.

Они удивлялись, они не понимали, зачем сиятельному князю и этому носатому чудаку Песталоцци понадобился именно ребенок, но раздумывать долго было нечего, если уж привалило такое счастье. Семья освобождалась от лишнего рта, да кроме того за это еще и платили.

С богатыми и аристократами Генриху приходилось туже. Он пускал в ход тонкую лесть, делал непонятные намеки на огромное государственное значение интерната князя Ватерлоо, князя Ватерлоо! Гарантировал честолюбивым родителям будущую головокружительную карьеру их ребенка – и в конце концов большей частью добивался своего.

Детей в интернате торжественно встречал сам князь Ватерлоо; он оказывал детям почести больше, чем кому бы то ни было в империи, – Роман их буквально носил на руках.

Детей записывали в большую книгу, а Роман на полях помечал, кем должен быть в будущем новый воспитанник.

Дети были разделены на три возрастные группы, у каждой был свой распорядок дня. Ежедневные занятия, игры, прогулки, спорт составляли воспитательную систему интерната.

Роман смеялся тихо и нежно, когда видел Гарибальди, возящегося с маленьким Бисмарком, Дарвина, играющего в шахматы с сосредоточенным Лессепсом, Белинского, Гюго, Гоголя, Мюссе, усердно трудящихся над учебником.

Шли дни… Дружной, веселой семьей жил интернат. И когда уже довольно взрослый Гюго начинал свои первые строки, стены интерната наполнил детским криком и лепетом Миша Лермонтов.

* * *

…Когда время второй раз пройдет по тем же годам, эти ребята одному делу отдадут свой разум и свой талант.

Одному делу!…

Эти светлые головы, эти золотые руки – они помогут Роману осуществить грандиозный замысел, цель и смысл его жизни…

16

Идея двух великих империй давно привлекала и Александра, и Наполеона, но двенадцатый год внес маленькие неудобства.

Наполеон был готов на все, он знал, что он может, ну, конечно, он может окрутить этого масонствующего славянина, осмеливавшегося помахать мечом у его носа и прописавшего ему поездку на Эльбу.

«Да я ее возьму голыми руками, эту варварскую страну, я заставлю этих поджигателей вылизывать снег с моих сапог!»

У императора аппетиты, видимо, тут и кончились.

Однако он многое уяснил в разных экономических возможностях, выставленных Владычиным; старость становится более компетентной и внимательной в вопросах прямых прибылей.

В начале августа пришел из Петербурга ответ, указывающий, что император российский, усматривая полную непритязательность по отношению империи Российской со стороны Наполеона, в.новь величаемого императором, питает глубокое желание мира во имя божие и считает необходимым присутствие в Петербурге императорского посланника.

* * *

Роман, предполагая отправиться в Россию в начале зимы, решил отдохнуть и взял у императора отпуск. Его забавляла поездка в карете: десятки дней в пути – и ни одной рельсы, ни одного телеграфного столба; Европа была, в общем как всегда, только без электрического освещения и многих других положительных данных. После Женевы, проехав Милан и Венецию, Роман побывал в Генуе, где вспомнил испанское лицо наркоминдела Чичерина и ловчайшего конферансье всех времен и народов Ллойд-Джорджа.

Роман заехал также в деревушку Монте-Карло; там была архаическая простота. Роман гулял по заросшим склонам, причем до ушей адъютанта, неотступно следовавшего за ним, доносились странные слова: «zero… impair… manque!..» [11].

* * *

Владычин возвратился в октябре и привез с собой какую-то еврейскую чету, которую он поселил в задних комнатах дворца, так как зачислил еврея юрисконсультом своей канцелярии.

В Париже было получено известие о смерти Людовика XVIII – обстоятельство, немного обескуражившее Бурбонов, все еще не унимавшихся в своих притязаниях и без толку бродивших по Испании и Англии. Когда о них заговаривали как об эмигрантах, Роман неизбежно вспоминал Николая Николаевича «длинного» [12], Милюкова и многих других и жалел, что не с кем поострить на эту тему.

1817 год расположил Владычина к воспоминаниям, и однажды, только что оповестив Академию о созыве в ноябре, перед своим отъездом в Россию, съезда химиков, он внезапно отодвинул лежавшую перед ним работу и поехал к императору. Набросав картину относительного благосостояния Европы, Роман получил у императора искреннее согласие на устройство национального праздника под названием «Le meilleur jour» [13].

О, Владычин знал, к какому дню это приурочить. Помня разницу в стиле и желая быть пунктуальным перед своей совестью, он распорядился все приготовления в столице и в стране приурочить к 6 ноября 1817 года…

* * *

В это сухое и ясное утро Роман был разбужен доносившимися с улицы звуками «Марсельезы». Он торопливо оделся и вышел на балкон.

Дробя булыжник веселым топотом, колыхая воздух криками и песнями, шли мимо Пале-Рояля толпы. Когда Роман показался на балконе, многие узнали его. Романа любили в Париже. И если при дворе он все еще встречал косые взгляды и прямые насмешки, то простонародье – люди с загорелыми лицами и мозолистыми руками, широкоплечие бородачи-блузники, басистые рыночные «мамаши», плебеи, чернь – всегда поминали добром чудака князя, который не был горд и заносчив, как другие, часто даже ходил пешком, разговаривал запросто, а главное, при нем стало легче жить – работа прилично оплачивалась, продукты подешевели, и фраза «памятуя о благе народном», начинавшая императорские манифесты, перестала вызывать дружный смех, если в конце стояла подпись Романа.

Романа громко приветствовали. И он отвечал широченной улыбкой, кивком головы и махал руками до тех пор, пока совсем не устал.

Он на минуту закрыл глаза.

Внезапный вихрь воспоминаний сорвал с древков трехцветное знамя, смел праздничную толпу, опрокинул оркестры – и на сразу опустевшую площадь другая толпа вынесла другие знамена. Явственно прозвучал «Интернационал».

– Простите, ваше сиятельство! «Интернационал» стих.

Новый чиновник – еврей – стоял в дверях.

– А-а… Подите сюда, господин Маркс!.. Ну, как ваша супруга?… Она ведь как будто…

Еврей радостно смутился.

– О, благодарю, благодарю!..

– Я обещаю вам устроить судьбу вашего ребенка… Если это будет мальчик, мы назовем его Карлом. Не так ли?

17

ИЗ ДНЕВНИКА МАДАМ РЕКАМЬЕ

«Сегодня на балу у Талейрана появился новый человек; его называют Роман Владычин, князь Ватерлоо. Он оказал Наполеону большие услуги и теперь в фаворе. Он своеобразно одет у него отличные манеры и прекрасное произношение. Кажется, он русский, но сейчас из Америки».

* * *

«Интересный день… Князь Ватерлоо посетил мой салон. Я познакомила его с Тальма и Давидом Они говорили об искусстве Князь высказывал замечательные мысли, я поражена их яркостью и новизной.

Я удивляюсь сама себе, но сердце мое билось немного сильнее обыкновенного, когда князь целовал мою руку, прощаясь…»

* * *

«Я непозволительно счастлива сегодня Только что покинул меня князь Роман. Мы провели очаровательный вечер на террасе, раскинувшись в креслах; князь прекрасно поддерживает разговор, каждое его слово блестяще и неожиданно… Он совсем затмил меня…

Я удивлена одним маленьким инцидентом этого вечера: мы только что кончили спор о новой картине Давида; после паузы князь пробормотал, глядя на меня: «Как странно… как странно!..» – «Что странно, князь.7» – спросила я. «Странно, madame, что я встретился с вами… Эта встреча казалась мне совершенно невозможной»… – «Как, встреча со мной? Но разве вы слышали что-нибудь обо мне в вашей далекой Америке?» – «Я читал о вас, madame…» – «Читали, князь? Но где?» Князь замялся: «В американских газетах печатались сообщения о вашем высококультурном салоне, madame…» Я не понимаю, что смутило князя.

Было уже поздно, князь распрощался. Я откинула штору и смотрела ему вслед. Он быстро и легко шел по аллее; вдруг, словно почувствовав мой взгляд, князь обернулся; он заметил меня, низко поклонился, и фигура его растаяла в синей прозрачной мгле. Теплый ветерок колыхал пламя свечи. Я потушила ее и легла. Я долго не могла заснуть».

* * *

«Мое усталое сердце сорокалетней женщины бьется сегодня слишком быстро, слишком слышно… Ах, разве можно было ожидать этого!..

Князь Роман засиделся у меня дольше обыкновенного… Мы беседовали о жизни, смерти и о любви. У Романа красивый голос, интересное лицо… Слушать его – наслаждение. Он рассказывал о некоторых своих идеях; я смутно чувствовала их революционность, хотя разобралась не во всем.

Мы гуляли в парке под огромной, низкой луной… Аромат мирт и померанцев был густ и душен… Как это случилось, я не знаю. Поцелуи Романа сладки и страстны…»

* * *

«Дни большого и полного счастья… Он сказал, что у меня улыбка Моны Лизы…»

«Сегодня ужасный день. Вот в чем дело: я заметила, что с некоторого времени в комнатах мужа происходят какие-то собрания.

Часа два назад я пошла на половину мужа поделиться с ним новостями одного письма, полученного мною утром. Не доходя, я услышала глухой гомон голосов… «А! Очередное сборище. Муж опять занялся делами… Странно… Ведь он, кажется, окончательно бросил коммерцию», – подумала я.

Портьера, складки которой раскинулись, словно крылья гигантской птицы, приютила меня в своей тени.

Дверь была неплотно заперта. Я остановилась с замирающим сердцем. Имя Романа Владычина было несколько раз произнесено кем-то. Голос показался мне знакомым. Я посмотрела в щель…

Талейран…

Я узнала ужасные вещи: это заговор против императора и Романа.

Талейран через Меттерниха вошел в сношение с Англией и Россией. Предполагается переворот, срок которого приурочен ко дню высадки какого-то десанта. Некоторые воинские части уже распропагандированы. Кто надо – подкуплен. Впрочем, может быть, я что-нибудь спутала.

Уже поздно… Меня клонит ко сну, я так устала и переволновалась. Завтра, раненько, поеду к Роману и расскажу ему все. Он, конечно, будет смеяться над этими жалкими изменниками. Он будет смеяться… А я?… У меня дурное предчувствие… Мой Роман!.. Я боюсь не только за его власть… Я боюсь за его жизнь…»

* * *

«Мой дорогой дневник!

Сегодняшняя твоя страница, по правде, должна быть черной. Но она бела – ты ждешь моей откровенности… Прости, только несколько строк. Я так несчастна, прости!..

У меня горе, мой дорогой друг… И если оно непоправимо – то еще одна, последняя, запись, и мырасстанемся навсегда… Запись эта – дата моей смерти. Ибо Жюльена Рекамье умрет в тот самый день, когда не станет Романа, моего Романа.

Я только что от него… Я опоздала, ах, я опоздала, друг мой…

Роман арестован… Они убьют его… Что мне делать?… Глаза мои сухи, но в сердце жадный, жесткий огонь…»

* * *

«Я обманула тебя, мой дорогой дневник… Это еще не запись… А ты уже испугался, бедняга… Ты не хочешь моей смерти, ты сопротивляешься, я не сразу смогла перевернуть страницу своими дрожащими пальцами… Мы с тобой любим друг друга, ты – мой самый нежный, самый послушный…

Я покидаю тебя, но не скучай – я скоро вернусь, я вернусь так скоро, как только смогу, – ведь от этого зависит жизнь Романа и моя жизнь, мой дорогой… Да, да, я не передумала, я только хочу попытаться все поправить… Ведь жизнь лучше смерти, гораздо лучше, поверь… Поверь… до свидания…»

* * *

«Наполеон удивился, увидев меня…

– Вы? – сказал он. – Вы?! – И затем почтительно и церемонно поцеловал мою руку… Он был заметно взволнован и нервно дышал. Вероятно, это просто одышка.

Наполеон расспрашивает меня о Париже – что слышно, какие пьесы идут в театрах, какие новые книги вышли за это время, хотя, кроме гетевского «Вертера», он, кажется, не читает ничего… Он старается быть любезным и обходительным, но я вижу снедающее его любопытство – зачем я здесь?…

Я рассказываю ему обо всем.

– Негодяи, – кричит он, – подлецы/ Я им покажу, черт бы их побрал…

И внезапно смутившись:

– Я прошу прощения, madame… Но смею вас уверить – заговорщики понесут самое тяжкое наказание…

Он успокаивает меня:

– Моя маленькая, моя очаровательница – не тревожьтесь… мы спасем князя Романа…

Вероятно, я слишком горячусь, потому что Наполеон вдруг становится серьезен. Он не может себе представить, что я, когда-то отвергшая ухаживания императора, ныне увлечена первым министром…

– Я прошу прощения, madame! Я прошу прощения!.. Madame так заинтересована судьбой князя… Осмелюсь спросить?…

Он смолкает.

– Разве ваше величество считает князя недостойным еще и больших забот? Разве князь не самый умный… не один из самых умных, – поправляюсь я, – самых талантливых людей Франции?

И этот простак соглашается со мной…

Мне пришлось заночевать в ставке Наполеона…

Я хотела ехать немедленно, но Наполеон упросил меня остаться до утра: мне необходимо отдохнуть, нужные бумаги будут готовы не ранее завтрашнего дня, я обижу его отказом…

В конце концов он так надоел мне, что я согласилась.

Я предчувствовала бессонную ночь – мысль о Романе не покидала меня – и потому не торопилась в постель. Император расцвел от мнимой моей благосклонности… Меня смешило его неизменное «моя маленькая, моя очаровательница» – столько неги и сладости вкладывал он в эти слова. Казалось, он только что от цирюльника и весь, насквозь, пропитан старанием и дешевыми духами…

Право, император мог бы послужить Бомарше отличным сюжетом, уступая Фигаро лишь в ловкости…

По просьбе Наполеона я играла на стареньком расстроенном фортепиано. Несколько пустячков привели его в неистовство.

– Моя маленькая, моя очаровательница.' – простонал он, не нарушая скудной своей фантазии.

Я пожелала императору спокойной ночи.

Устроилась я, и довольно неплохо, на громадной софе. Белоснежное белье носило метки Наполеона, С чувством легкой брезгливости я легла. Когда мысль о Романе оставила меня, я задремала.

В дверь чуть слышно постучали.

Кто там? – крикнула я.

– Это я…

Голос Наполеона дрожал.

– В чем дело? Я не одета.'

– Одна минута, madame!.. Дело необычайной важности…

Накинув платье, я подошла к двери и повернула ключ… Наполеон в халате, со свечой в руках, стоял передо мной.

– Жюльена, – прохрипел он, – Жюльена!.. Я люблю вас!..

Глаза его выпучились, он захлебнулся.

Опустившись на колени, он стал целовать край моего платья… Свеча плясала в его руках, я боялась, что он опалит свои волосы.

– Ваше величество, – сказала я, – опомнитесь, что с вами? Я рассчитывала найти здесь покой и помощь… Ваши поступки… Неужели мы опять поссоримся, ваше величество?!.

Он поднялся с колен.

– Прошу прощения… Я дал волю своим страстям… Это недостойно полководца и джентльмена… Вы можете спокойно спать… Спите, Жюльена, завтра чуть свет вы отправитесь в Париж!.. Ваш долг ждет вас… Спите, моя маленькая, моя очаровательница… Спокойной ночи!

Наутро, в сопровождении десятка гвардейцев, я поспешила в Париж.

Роман был спасен».

* * *

«Я давно не говорила с тобой, мой дневник; друг мой, я забыла тебя для Романа. С того тревожного времени мы видимся почти ежедневно, а в редкие дни разлуки я грущу и томлюсь…

Я люблю горячо и нежно…

Сегодня я подумала, что я уже немолода, а Роману всего двадцать девять… Роман говорит, что он и моложе, и старше меня. Это правда… В нем какая-то мудрость и сила…

Я невольно вспоминаю графа Сен-Жермена…»

* * *

«Сегодня Роман был рассеян и сух. Может быть, причина – его временный отъезд в Россию… Он так озабочен делами… Он обещал писать, поцеловал меня в лоб и ушел…»

* * *

«Я получила маленькое письмецо от Романа:

«Дорогая Жюльена! Я в пути, приближаюсь к России… Интересная и большая моя задача – побороть этого царственного мистика Александра – всецело меня захватила. Скучаю о вас, но боюсь, что мало.

Ваш Роман».

Я обеспокоена».

* * *

«Роман не радует меня письмами… Неужели он забыл меня? Как тяжело думать об этом… Вечера, серые и строгие, темные зимние ночи провожу я одна, наедине со своей тоской… Я забросила свой салон.

Я плакала».

* * *

«Он забыл меня, он забыл!

Он забыл нашу любовь.

Роман, мой милый!.. Как давно мы не видались, мне так скучно…

Я должна писать, иначе я буду плакать… Я пишу… Я пишу, как институтка, мой единственный, как влюбленная, смешная девчонка…

Ты называл меня своей девочкой, Роман, своей солнечной девочкой – и ты забыл меня, мое легкое тело, мой голос, мои ласки…

Роман, почему от тебя нет ни строчки, ведь ты же не оставишь меня, ты не можешь, ты не смеешь!.. Роман, почему?!

Мне так одиноко, Роман, я не сплю ночей, я жду тебя, я хочу тебя… А ты, разве ты не хочешь меня?…»

«Конец… Роман прост и откровенен. Белеет на столе его письмо, оно, отнявшее у меня радость… Он пишет много и хорошо, но – конец…

Может быть, там, в России…

Мне не очень больно, но обидно за свою ненужную любовь, за свою уходящую жизнь. . В зеркале отражается мое бледное лицо и маленькие, едва приметные морщинки…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Когда Даву дернул дверь, украшенную традиционными вензелями, и вошел в кабинет, Наполеон, тяжело отдуваясь, стоял перед сыном.

– А!.. Ты кстати… Мне трудно самому изображать и кошку, и мышку. У германского императора с утра сильные рези, и ты мне поможешь развеселить Его Императорское Величество.

Через минуту ясные глаза мальчугана внимательно следили, как Бонапарт и Даву прыгали через стулья, увлеченные игрой.

Но ничто не помогало; слезы, крупные слезы продолжали бежать по пухлому личику и капать на кружевной воротник, и только когда Наполеон подставил Даву ножку и маршал упал, нелепо задрав длинные ноги, германский император засмеялся и захлопал в ладоши.

Наполеон с огромной любовью несколько раз поцеловал золотые кудри сына (раньше тоже были победы, но эта дала большую радость); повернулся к Даву и заметил туго набитый портфель в руках и глубокие морщины на лбу маршала.

– Ты чем-то недоволен, дружище?

– Очень…

Бонапарт сразу забыл о сыне и подошел к письменному столу.

– В чем дело, маршал? Я догадываюсь, твое беспокойство сидит в портфеле?

– Да.

– Показывай.

Даву начинает потрошить портфель. Наполеон поморщился, он кладет руку на кипу вынутых документов, он недоволен предстоящей утомительной работой.

– Гм… Но только покороче!

– У нас восемнадцатый год, ваше величество, тысяча восемьсот восемнадцатый год!.. – Даву откашливается. – Но мы до сих пор не подумали серьезно о России. Может быть, князь Ватерлоо…

– Довольно! Ты прав. Позвать князя!

Адъютант на полминуты появляется в дверях и исчезает. Даву перебирает свои бумаги и исподлобья следит за императором.

* * *

Владычин застает Наполеона играющим в шахматы с Даву. Маршал поспешно встал. Поклонившись императору, Владычин дружески поздоровался с маршалом.

Наполеон, зажав в кулаке туру, грыз ногти. Он старался не показать своего недовольства. Но пауза была передержана, и Владычин заметил это.

– Что нового на съезде, князь? – неловко начал Бонапарт.

Роман поднял брови.

– На съезде? Простите, ваше величество, но съезд закончился три дня тому назад. Я уже имел счастье вам докладывать.

Даву усмехнулся и стал спиной.

– Так… – протянул Бонапарт. – Вы как будто сердитесь, князь?

– Да.

– Что-о?

– Да! Я сержусь. Мною недовольны… Вы не умеете кривить душой, ваше величество; говорите напрямик, это удобнее для нас. – Владычин взглянул на широкую спину Даву. – Для нас… троих!

– Что вы, князь. Помилуйте! Просто я проиграл больше чем следует моему маршалу. Успокойтесь!

Наполеон встает и усаживает Владычина в кресло.

– Слушайте! Что вы сегодня все с портфелями? Хотите показать свое непомерное прилежание? Смотрите, князь, какую кучу бумаг притащил маршал!.. А у вас что там?…

Владычин усмехается.

– Только приятное, ваше величество.

Даву оборачивается. Роман щелкает пряжкой портфеля и достает листок, испещренный заметками.

– Приятное? Съезд каких-нибудь овцеводов? – спрашивает Наполеон.

– Вы угадали, сир, – язвит в ответ Роман, – это план разгрома императора Александра!

Лицо Наполеона озаряется неподдельной радостью. Старый вояка услышал знакомое, родное слово: разгром!

– Что ты на это скажешь, маршал?…

…Роман не удивился ничуть, когда Даву протянул ему руку и просто сказал:

– Простите, князь, что мог о вас плохо подумать!

* * *

Но в словах Владычина не было «грома оружия». Наполеон быстро потускнел, начал зевать и лишь изредка вставлял свои замечания: невелика слава, если Александра поставят на колени не его войска, а его дипломаты.

– Я думаю, – говорит Владычин, – что маршал тоже не будет особенно настаивать на действиях чисто военного характера. Не правда ли, говоря между нами, двенадцатый год все же таки урок. Как мы ни сильны…

– Да, да! – поспешно соглашается Даву. – Россия сейчас поколеблена. Ее можно взять – по-канцелярски!

Даву морщится. Он не может забыть, что его маршальский жезл висит в числе трофеев в Петербурге в Казанском соборе.

– Только, пожалуйста, на этот раз без поцелуев, – хмурится Наполеон, – мне надоело обниматься с Александром еще в Тильзите и Эрфурте. Сделайте как-нибудь так… без встречи! Нет нужды валять дурака.

– О да! Но с двуличностью Александра придется считаться и ведь вокруг него так и кишат такие же двуличные, алчные и непомерно честолюбивые люди; ведь только у Александра и могут быть такие мезальянсы, как Румянцев и Кушелев, Каподистрия и Нессельроде, Аракчеев и Голицын и, наконец, Аракчеев и Сперанский [14], две такие фигуры…

– Кстати, о Сперанском, – перебивает Наполеон – я его хорошо помню по эрфуртскому соглашению, где я с Александром тасовал королей… Он мне понравился.

– Это заметили в России. Вы ведь знаете, сир, что он сейчас в ссылке?

– Да, да, помню! После ссылки Сперанского при русском дворе хвастались, что одержана первая победа над французами! Ха-ха-ха!..

– Хо-хо-хо! – помогает Даву.

– Ха-ха-ха! Слушайте, маршал, князь! Ведь если я… ха-ха-ха!., сошлю… моего Рустана… не смогу ли я тогда говорить, что одержал победу над… эскимосами! Ха-ха-ха!

– Убийственная логика!

– А что, не правда?… Ну, на сегодня довольно. Складывайте бумаги. Я устал!.. Я согласен, согласен! Прощайте, господа.

В дверях Даву пожал руку Владычину.

– Я еще раз прошу извинить меня, князь!

2

Дорога вскипала под ногами лошадей снежной пеленой. Лошади бежали согласно, упрямо, от столба к столбу, от столба к столбу – как будто каждый следующий был последним и за ним ждало их стойло, овес, похрустывающий в зубах, несложная лошадиная нирвана.

Лошади бежали согласно, упрямо, дорога подвертывалась под ноги лошадей бесконечной лентой фокусника.

Вперед, все вперед, вперед.

Роман смотрит в помутнелые окна кареты.

Германия развертывает перед ним свои сытые пейзажи.

Деревушка встает за деревушкой словно из-под земли, словно в сказке.

Чистенькие домики, столь отличные от русских изб, где ветер гуляет, как свой брат, где голод постоянный нахлебник, чистенькие домики напоминают Роману тот пряничный домик с шоколадной крышей, с сахарной лестницей, где жили Гензель и Гретель его детства, его первого театрального спектакля…

Над крышами плывут легкие дымки, колокольни простерли в небо журавлиные свои шеи, туда, ближе к небу тянется неуклюжая деревенская готика…

Роман смотрит в полутемные окна кареты.

Как не похожа эта Германия на ту «обверсаленную», сжатую в тисках оккупации Германию 1922 года.

– Доллар! Доллар! Мы ваши, lieber Herr! [15]

– Доллар! Доллар! Мы ваши, грабьте нашу страну, lieber Herr!

Вперед, все вперед, вперед.

Под ногами лошадей вскипает снежная пена.

Снег еще не крепок – первоначальный снег германской зимы, и под ногами лошадей иногда темнеет обнаженная, продрогшая недавняя земля…

3

Двадцать четыре ступени гостеприимно вели от двери вниз, к дыму глиняных трубок, к столам, удобным для сна, к вместительным, жженкой обожженным кружкам, к страшной чертовщине, которая издавна гнездилась в погребе Вегенера, сжатая пузатыми бочками, запуганная бесшабашным криком веселящихся студентов, уважаемая во всем Берлине только одним человеком…

– Рассказывают много о том, что артисты любят вдохновлять себя крепкими напитками… Называют длинный ряд имен музыкантов и поэтов… Мне фантазия представляется всегда в виде жернова, да, тяжелого жернова, приводимого в движение потоком, в который художник льет вино, и тогда весь внутренний механизм начинает вращаться с увеличенной быстротой…

– Ты, кажется, уже седьмую кружку льешь в этот поток?!

– Скоро ли заработает твой жернов или необходимо еще несколько кружек?

– Хо, хо!..

– Ах, милый Людвиг [16], лишь тогда, когда я сам себя настраиваю на фантастический лад, я становлюсь свободным и могу творить. Душа оставляет утомленное тело, купленное в собственность за гроши министерством юстиции…

– Ты прав, Эрнест… Медленно взвивается занавес. Я вижу перед собою темный настороженный зал, упирающийся в меня любопытными, жадными глазами, чувствую, что сейчас играю не я, а мой двойник, что артист Людвиг Девриент сидит в уборной, не способный так двигаться, так говорить, так чувствовать, как тот, что на сцене… Каждый из нас живет двойной жизнью, и если первой управляют самодуры короли, жулики директора, тупые начальники департаментов, если первая готова продать себя за несколько тысяч звонких талеров кому угодно, черту, дьяволу, то вторая – свободна, таинственна, как таинственны законы гармонии, как таинственны шаги природы.

– И в погребке Вегенера, величайшего благодетеля человечества, можно ценою нескольких кружек освободиться от проклятого плена и жить ночной жизнью, когда над засыпающей дурью и пустотой властвует одна фантазия.

– Эй! Пунш поскорей! Тушите свечи!.. Еще не пришло время валиться под стол, и Эрнест успеет что-нибудь рассказать.

– Да, но сегодня рассказ будет печален… Сегодня меня опять посетило воспоминание первой любви, сегодня опять Кора Гатт заслонила все остальное… Так слушайте!..

Это было давно, в 1794 году, когда я был студентом… Кенигсберг – колыбель юности, а лекции мудрого Канта так сладко убаюкивали меня. И только заколдованные мелодии, которых я никогда не слыхал, волновали мое воображение. Часто по ночам я мечтал о таком гениальном произведении, которое бы затмило славу великого Моцарта [17], которое бы заставило всех разинуть рты… Но, как только я пытался воспроизвести на фортепиано услышанное внутренним слухом, под пальцами моими все расплывалось в неуловимый туман звуков, и чем больше я овладевал механической стороной искусства, тем безнадежнее оказывались мои попытки. И действительность заставляла заняться преподаванием пения и игры на фортепиано. О, как я проклинал эти уроки! Когда в условленный час я приходил на занятия и протягивал руку к звонку, тайная сила заставляла меня опускать протянутую руку и я с ужасом представлял себе те душевные муки, какие буду испытывать, преподавая музыку тупым, бездарным ученикам. Однажды я получил приглашение давать уроки одной молодой даме… Ее муж – местный купец – не ценил ее высоких душевных достоинств. Она была прекрасна, и ее звали Корой. Я в ней нашел то, что искал и не находил всю жизнь… Мне казалось – вокруг ледяной холод, как на Новой Земле, а я говорю, и меня пожирает внутренний жар. И только вино приносило успокоение. Оно помогало мне становиться свободным и счастливым – ведь в свободе заключается истинное счастье!.. Я привязался к погребку Кунца и по ночам сочинял там «Кронаре», подгоняя фантазию глотками вина… Так в работе, под хохот и непристойные песни, я отдыхал от любовных страданий… Но раз под утро, когда из всех посетителей Кунца я один остался сидеть за столом, дописывая начатую главу, вдруг к табачному дыму примешался странный, тошнотворный запах серы… Скрипнула дверь, я поспешно обернулся и увидел, что в погребок вошел незнакомец… Он оглядел сверху весь погребок, напоминавший поле битвы, усеянное охладевшими телами, он оглядел сверху весь погребок так, как вот этот только что вошедший посетитель внимательно смотрит на нас… Видите, он стал медленно спускаться по неровным ступеням, тот сделал то же самое, и тогда распахнулся случайно плащ, и я заметил, что ноги его оканчиваются копытами… Он приближался все ближе и ближе, наконец заметил меня и, почтительно поклонившись, произнес:

– Простите, кто из вас господин советник Эрнест Теодор Гофман?

– Я…

– Вот вам срочное распоряжение господина министра юстиции. Вам надлежит утром присоединиться к составу личной канцелярии князя Ватерлоо… Не забудьте – утром в семь часов!.. До свиданья!..

* * *

Гофман осторожно вошел в спальню и наклонился над кроватью жены…

Долго смотрел на знакомое лицо, во сне ставшее таким же наивным и трогательным, как шестнадцать лет назад, когда утомленная ласками Михалина первый раз заснула рядом с ним.

Это было в Глогау… Да, в Глогау… Был июль, в комнате было жарко, и едва заметные капельки пота блестели на раскрасневшемся лице Михалины. Сейчас под вздрагивающими длинными ресницами тоже блестели капельки. И Гофман знает, она до сих пор не привыкла засыпать одна, без него, вот и сегодня долго ждала его, но утомилась и во сне вернулась к далеким дням Глогау.

Гофман смотрел на спящую жену, и вдруг фантастическим, бредовым превращением хорошо знакомое лицо стало другим, стало лицом Коры Гатт.

Кора Гатт!

Гофман вспоминает последнюю попытку, когда он приехал в Кенигсберг развести ее с мужем. И навсегда пропало из жизни лирическое имя.

– Кора… Кора!..

Гофман не владеет больше собой… Он должен, прощаясь, погладить ее холодный лоб, ее непокорные волосы… Скорей, скорей, пока она опять не исчезла… навсегда.

– Эрнест… Я не слышала, как ты вошел…

– Не слышала?… Я очень тихо вошел… Я не хотел тебя будить, мой милый Мишка, но нам необходимо проститься.

– Проститься?… Ты пьян!

– Нет… В семь часов еду…

– Ты бросаешь службу? Опять скитание по городам, опять ни минуты покоя! Голодать, как мы голодали в Плоцке, Бамберге? Ругаться с директорами, терпеть унижения, жить в компании бездомных комедиантов? Неужели не надоела тебе, Эрнест, бродячая цыганская жизнь?… Неужели ты не хочешь отдохнуть, Эрнест?

– Ты не угадала, маленький Мишка… Я бросил театральное ремесло. Вот, прочти… В семь утра надлежит присоединиться к составу личной канцелярии князя Ватерлоо… Обрати внимание: князя Ватерлоо!.. Карьера… Огромная чиновничья карьера!

– Прости, Эрнест… Я не знала…

– Я не сержусь, Михалина! Ты меня любишь и мечтаешь видеть своего Эрнеста министром юстиции, с грудью, украшенной орденами. Успокойся, Михалина. С театром покончено все… фантазии пока на отдых, пора бросить дружбу с чертовщиной и погребками Лютера и Вегенера… Но, Михалина, уже шесть часов… Ночь ушла…

* * *

В восемь часов утра кареты оставили Берлин.

В четвертой от конца мечтательно дремал первый секретарь комиссии по переговорам с императором российским – Эрнест Теодор Амадей Гофман, положив утомленную от пунша и пива голову на вместительный портфель.

4

«Граф Виктор Павлович!

Третьего дня, ввечеру, после заседания Государственного Совета имел я беседу с матушкой моей, передав ей между прочим некоторые из твоих прожектов. Она немало обеспокоена настоящим положением вещей и советовала мне принять соответственные сему меры.

Как уже довольно времени протекло предложению императора Н. о возобновлении между моей и его державой нормальных соотношений, то, надо полагать, уполномоченные для выработки соглашения лица могут от него уже находиться в пути. Посему решил я тебе составить соответственный материал на предмет неуклонного исполнения и руководства.

1. Ждать послом Коленкура не приходится, а уж о Лористоне и речи быть не может. Князь Ватерлооский не сделает подобного промаха; кабы он сам не пожаловал. Но для России он человек вовсе новый, и самое важное – произвести в нем впечатление, долженствующее его надлежаще смутить и рассеять. Меры должны быть неожиданны и обстановка для переговоров достаточно подходящая.

2. Сперанского незамедля из Перми вызвать особым милостивым рескриптом и привлечь его к переговорам, не давая ему роли решающей, а только показательную: сие может достаточно удручить наших противников, показывая наше единство. Граф Аракчеев, разумеется, взбесится; но на него я приму меры.

3. Опасаясь, буде из Франции завоз вредоносных новейших идей может последовать, предписываю: все тайные общества – мартинистов, ложи масонские и пр. – закрыть, отобрав подписки личные ото всех членов оных. В дальнейшем – видно будет.

4. Не сомневаюсь, посланцы французского императора будут склонять нас к единству в деле континентальной блокады Англии, сие нам ничуть выгодно быть не может. Составь Комитет для секретного обсуждения сего вопроса: у нас должна быть позиция готова. К занятиям в Комитете привлеки: гр. Каподистрию, Шишкова и Горчакова, четвертым секретарем – Голицына, председательствовать буду я.

За все берись немедля и доноси мне ежедневно.

Бог в помощь вам и мне.

…Пребываю к тебе неизменно благосклонным

Александр

10 Генваря 1818 г.»

На пакете:

«Его сиятельству

графу Виктору Павловичу Кочубею,

Министру внутренних дел».

5

Несколько раз князь Голицын самолично приезжал полюбопытствовать, хорошо ли протопили пустовавший продолжительное время дворец, все ли готово для встречи сиятельного гостя, ибо государь строго-настрого приказал никакой оплошностью не посрамить российского гостеприимства.

Придворный зодчий Росси был назначен украсить с наибольшей пышностью и без того роскошные покои; и вот после недельной спешной работы он доложил Александру Николаевичу о том, что «государева воля исполнена и что глаз французского посланника ни в живописи, ни в лепном барельефе, а не токмо в мебели, не отыщет невежественного изъяна».

* * *

Князя Ватерлооского встречали у заставы почетным караулом лейб-гвардии Семеновского и Преображенского полков и духовой музыкой.

Здесь же в карету князя были приглашены граф Кочубей и Александр Николаевич Голицын, выразившие свое удовольствие по поводу приезда в Петербург такого выдающегося человека.

Роман рассеянно слушал комплименты, взапуски расточаемые лукавыми царедворцами. Его больше интересовало следить улицы милого Петербурга, такие незнакомые и странные.

Голицыну не терпелось завязать более интимный разговор с князем. Ведь князь прямо из Парижа. Далекого, веселого Парижа! Разве могут удовлетворить сведения, что провозят через границы агенты и торгаши, человека, видевшего вплотную жизнь, единственную в мире жизнь этого умопомрачительного города! Александр Николаевич еще мог тряхнуть стариной, отколоть какую-нибудь штучку. Вольтерьянец и… обер-прокурор синода. Тридцатилетний шалопай и кутила на обер-прокурорском кресле! Правда, это было давно, он немного едал, осунулся, угомонился, но… э-эх!

– Конечно, ваша светлость, после Парижа наша столица деревушкой кажется?

– Да, здесь все меньше и проще, но Санкт-Петербург я люблю.

– Первый раз изволите в Петербурге пребывать?

– Нет, бывал… Очень давно!.. Он сильно изменился с тех пор… Не узнаешь!.. Но я доволен, что пришлось вновь побывать в нем.

Голицын так, чтобы не заметил граф Кочубей, прикладывает к груди левую руку.

«В чем дело? – изумился Роман. – А-а!.. вспомнил!»

«Нет, не масон! Иначе б на знак ответил. Жаль!» – подумал Голицын.

– И мы помаленьку строимся. Авось догоним когда-нибудь ваш Париж. На днях Карл Иванович…

– Кто это?

– Росси, придворный зодчий. Проект представил – застроить площадь, что у Публичной библиотеки, театром и правительственными зданиями. А то у нас, сами видите, – провинция!

– Скажите, князь, где предполагаете поместить меня и моих спутников?

– Дворец графа Чернышева в вашем распоряжении.

– Чернышева? Не помню.

– Неподалеку от Сената… на Мойке, у Синего моста…

– Ах да!..

– Осмелюсь посоветовать, ваша светлость, если понадобится кто из служивых людей, то имеется двор при доме надворного советника Бахтина близ Поцелуева моста, тоже на Мойке, где каждый день ставятся для продажи гуртом и в розницу крепостные люди…

– Такого удобства в Париже не отыщешь!

– Париж, ваша светлость, одно слово – Париж!.. а у нас провинция… Азия!..

6

Занесенные снегом пустыри, двухэтажные пестрые домики, тяжело осевшие в наметенные сугробы, с каким-то особым рвением и нерассуждающим усердием придерживались непреложного правила – тянуть фронт, держать общую линейку фасадов как бы для того, чтобы не к чему было придраться суровому полицеймейстеру.

Это был другой город.

И только сквозной зимний Летний сад и выскочивший сбоку, из-за горбатого мостика, чопорный Михайловский замок были знакомы, были Летним садом и Инженерным замком «того» Петербурга… Петрограда. И если бы сейчас, вдруг, впереди показались цветные огни трамвая и мимо, дребезжа и позванивая, пронесся быстрый вагон – Роман даже не удивился бы.

– Э-эх… милые! – причмокивал толстый кучер, и лошади, разбрасывая крупными комьями твердый снег, старались скакать быстрее, белый пар причудливыми плюмажами бился над гривами.

– Э-эх… милые!..

Еще несколько домиков, еще пустырь, и Роман чутьем, ощупью узнал Невский проспект… Мелькнула нелепая мысль, что сейчас впереди возникнут из пустоты гневные кони Аничкова моста и что все – начиная от Ватерлооской битвы и кончая нежностью madame Рекамье – фантазия, сочиненная на досуге его первым секретарем – чудаковатым Гофманом.

– Послушай… Какой год у нас?

Кучер не удивлен, он привык ко всему за свою Долголетнюю службу в дворцовых конюшнях.

– Тысяча восемьсот восемнадцатый пошел, ваша светлость!

– Тысяча восемьсот восемнадцатый?… Спасибо!

Значит, правда, что это другой город.

– Э-эх!.. Милые!..

7

Сегодня в «Северной почте» [18] напечатано:

«23 Генваря княжна Голицына пожалована в фрейлины к их Императорским Величествам».

И пышным празднеством Александр Николаевич отмечает семейное торжество.

Сам государь милостиво обещал приехать потанцевать с Наташей, но князь знал, что это только предлог для первого разговора с французским посланником; и вот князь Голицын терпеливо поджидает Александра в вестибюле.

Уже давно начались танцы, государя все нет и нет…

Голицын начинает тревожиться, вдруг не приедет, вот тогда пойдут разговоры по Толстым да Орловым, и так сплетни что ни день до бешенства раздражают князя, а тут, как назло, этакое несчастье!

И Александр Николаевич, прислушиваясь к музыке, однообразному шарканью ног и звону шпор в парадном зале, качает в такт головой и озабоченно трет виски.

Вдруг в дверях суматоха, напряженно застыли лакеи, и швейцар что есть сил распахнул дверь; Голицын чуть не бегом спустился вниз навстречу Александру.

– Здравствуй, Александр Николаевич… Не ждал, поди?…

– Признаться, ваше величество, сомневался!

– Эх ты, Фома неверный!.. Танцуют?…

– Давно, ваше величество.

– Жаль… Не придется с дочерью твоей потанцевать… А князь Ватерлооский здесь?

– Так точно, государь!..

– Пойдем в твой кабинет; там я с князем потолкую немного…

* * *

– Вы напрасно, Наталья Александровна, говорите со мной по-французски.

– Ваша светлость знает русский язык?

– Мой родной язык…

– Вы – русский?!

– Да, но об этом в другой раз… Вы устали?

– У меня закружилась голова.

– Тогда немного посидим.

– Хорошо.

Наташа с трогательной важностью опирается на руку князя, она знает – зависть заставляет женщин, распушив страусовые веера, снисходительно злословить над неожиданным успехом новоиспеченной фрейлины. И Наташа не может скрыть ликующей гордости, когда в зеркалах высокая, сильная фигура князя любезно наклоняется к ней.

– Теперь поболтаем…

– Князь, расскажите о Париже!.. Я жила там в детстве и помню только долгое путешествие в карете и цветные окна в комнате. Видите, как мало!

– Я думаю, Наталия Александровна, вашему отцу вскоре придется посетить Париж; вот удобный случай и вам проехаться. Знакомые у вас в Париже найдутся, если, конечно, вы до тех пор не забудете меня.

– Вас забуду?… Нет, но я боюсь, что отец…

– Фу, с трудом вас отыскал, ваша светлость!.. Наташа, бабушка домой собирается, с тобой попрощаться просит… Князь, милости прошу в кабинет, знакомиться с государем.

* * *

– Рад видеть у себя первого министра и друга императора французов. Надеюсь, его величество в отменном здравии и руководит, как всегда, мудро и твердо политикой империи.

– Ваше величество, моя любовь и преданность императору не помешает выразить вам свое глубокое восхищение как мудрому правителю огромнейшей страны, так и самому образованному человеку нашего времени.

Александр кривит губы в самодовольной усмешке.

Он знал о головокружительной карьере доселе неизвестного инженера и был втайне обижен назначением «князя Ватерлоо» полномочным представителем Наполеона, ожидая увидеть грубое, дерзкое, невежественное существо вроде Мюрата. Или у Наполеона неожиданно появился вкус, или ему, как всегда, чертовски везет… Во всяком случае…

– Я уверен, князь, что, с божьей помощью, мы быстро столкуемся по всем вопросам, касающимся интересов наших держав.

– Ваше величество, ваша мудрость залог этого!

Александр пытливо смотрит на Романа, чувствует

силу и упорство в этом отлично воспитанном и приятном человеке и от мысли, что такого не так скоро скрутишь, опять впадает в плохое настроение и резко поворачивается к Голицыну:

– Какое помещение отведем для заседаний Комитета?

– Осмелюсь предложить вашему величеству Смольный монастырь как удобное место для разных коллегий.

Смольный!

Роман вздрогнул. Вспомнил фотографии из «Нивы» и «Огонька» и имя искуснейшего зодчего Растрелли, перешедшее в короткое слово, впитавшее в себя всю прямоту, всю жестокость революции…

– Смольный так Смольный!.. До свиданья, князь! Мой министр, секретарь Комитета по переговорам, Александр Николаевич Голицын – всегда к вашим услугам.

Александр вышел.

8

Было по-старому…

Няня входила в спальню и не спеша откидывала шторы; делала она это всегда одинаково: сперва на правом от балкона окне; и никакие события не могли нарушить медленный ход ее привычек, тесно связанных с таким же медленным ходом жизни во всем доме, где каждый знал, что спешить некуда, что благополучие и довольство не убегут, не скроются, и догонять их нет необходимости.

День начинался обязательным появлением ворчливой старушки, и дальше, придерживаясь точного расписания, выработанного два года назад гувернером, мистером Гербертом, Наташа немного бренчала на клавесине, вздыхая над жалостливой судьбой «Бедной Лизы», дальше, смотря по погоде, – или Летний сад, или визиты к подружкам, и наконец зажженные свечи, гости, экосезы, нежное побрякивание шпор, и опять жаркая спальня, сон, сны, беспокойство, – и все для того, чтобы утром няня не спеша откинула штору на правом от балкона окне…

Но был один день, нарушивший воспитательную систему мистера Герберта: сорвавшийся со страниц «Северной почты», он, не обращая внимания на параграфы гувернерского устава, гремел духовой музыкой, за ужином бил посуду, строил гримасы, острил, а главное, вальсом закружил Наташу, бросил в зеркала, расколол множество отражений и ушел, добродушно улыбаясь, в кабинет отца беседовать с государем и унес с собой безмятежность девичьего досуга и простоту снов.

Было по-старому: няня, клавесин, Летний сад, деловитая, на ходу, ласка отца, экосезы и «Бедная Лиза», и только на книгах, в альбомах, на запотелых стеклах – заветное имя: Роман.

И желание еще раз почувствовать сильную руку, сжимающую локоть, опять услыхать насмешливый голос росло с каждым днем, принимало катастрофические размеры.

Наташа бродила по гулким комнатам и не знала, чем заставить себя хоть на время забыть, как кружилась голова, как пьяно кружился вальс, а музыка на хорах пела, пела…

Кажется, так: та-та-ра-та-та-ра-рам…

И вдруг за окном мелькнули сани и в них – нет! она не могла ошибиться – рядом с отцом – князь Ватерлооский…

Наташа отчаянно взвизгнула и побежала к себе…

* * *

– Простите, князь, что перебью вас… Не пора ли отдохнуть маленько… Мы весьма много и много поработали. Я прикажу сюда кофе подать.

– Что ж, отдохнем!.. Таков удел государственного человека – ничего для себя.

– Да, вы правы, ваша светлость… Священный долг службы!.. Исключительно тяжкие времена… Молодость ушла, а личную жизнь работа скрадывает!

– Но, дорогой Александр Николаевич, грех вам на судьбу пенять, еще столько возможностей… Возьмите отпуск и катите в Париж, император будет рад гостю, а я… сами понимаете: дом мой – ваш дом!

– Париж, ваша светлость… Париж!.. Влюблен я в вашу столицу… С юности* влюблен и, кажется, до гроба!.. Эх, пришит хвост у меня, да и без дела по заграницам разъезжать не приходится, разве что при российском посольстве, если удастся!..

– Кстати, Александр Николаевич, кого государь думает назначить послом?

– Не скрою от вас, много говорят, ой как много!.. Но в таких делах его величество больше на волю божью да на себя полагается… А все-таки называют.

– Кого же?

– Сперанского. Известно, что Михайло Михайлович любезен императору вашему, а в деликатной обстановке, подобно теперешней, разумеется, все это учитывать приходится. А ваше мнение, князь? Подойдет Михайло Михайлович послом?

– Отчего же нет?… Он наверное умнее господина Убри. Ха-ха-ха!..

– Не говорите!.. Насмеялись в Париже над Убри. И поделом! За глупость! Да и как можно, что…

Вдруг шум и трах.

Стекла жалобно звякнули. Голицын сурово привстал, а Владычин любопытно повернулся к двери.

Но раньше чем Александр Николаевич успел грозно крикнуть – Наташа!

Наташа подбежала к князю Ватерлооскому и, забыв сделать полагающийся по этикету реверанс, решительно протянула альбом в сафьяновом переплете.

– Ваша светлость, прошу вас, на память напишите мне несколько строчек…

Роман повертел сафьяновый альбом, потом, хитро улыбнувшись, наугад раскрыл и размашистым почерком написал…

9

У Наташи по воскресеньям собирались гости.

Болтали о театре и балете, весело и непринужденно шумели, и никто не обращал внимания на хозяйку.

– Граф, замолчите!.. Я сгораю от стыда.

– Это не фантазия…

– Когда подумаешь, что из знакомых кто-нибудь бывает в «Зеленой лампе»…

– Боже мой, какое бесстыдство!

– Ого!.. Смело!.. Прийти сюда, зная, что всему Петербургу известно имя автора эпиграммы на Александра Николаевича.

– Эпиграммы? Милый граф, расскажите! Я не слыхала.

Вот Хвостовой покровитель,

Вот холопская душа,

Просвещения губитель,

Покровитель Бантыша [19]…

– Только потише, а то еще Натали…

– Наталья Александровна читала вчера у Трубецких.

Напирайте, бога ради,

На него со всех сторон!..

Не попробовать ли сзади?

Там всего слабее он.

– И он здесь?

– Граф, покажите его!

– Вон, у камина, рядом с Вяземским.

– Настоящая обезьяна из кунсткамеры!

– Ха-ха-ха!

В просторном зале становилось тесно и душно; важные лакеи бесшумно перебегали от одной группы к другой, разнося прохладительные напитки и различные сласти.

– …я не испугалась и, протянув альбом, попросила князя написать что-нибудь на память.

– Ах, ma ch?re, a он?

– Написал!

– Написал?

– Да, трогательное стихотворение!

– Натали, прочти… прочти!

– Интересно, что мог написать этот…

– У Вилли, кажется, появился опасный конкурент!

– Наталья Александровна, дайте, Саша прочтет!

– Нет, нет!.. Я сама!..

Быстро вытащили на середину кресло, и Наташа, взобравшись на него, раскрыла альбом и, счастливо улыбаясь, прочитала:

Средь шумного бала случайно,

В тревоге мирской суеты

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид.

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь…

……………………………

Люблю ли тебя, я не знаю –

Но кажется мне, что люблю.

10

Первоначальный план донельзя прост и решителен: забраться пораньше в смирдинскую лавку и через окно следить за подъездом Чернышевского дворца и ждать, когда князь выйдет, чтобы ехать на заседание, – тогда выскочить из засады, смело броситься вперед и привести в исполнение дерзкий замысел…

Смирдин был, как всегда, удивительно любезен и предупредительно вывалил на прилавок перед своим постоянным щедрым покупателем груду недавно полученных иностранных новинок. Но желанные книги только предлог, только повод, а главное там, за стеклом, где сонный швейцар от нечего делать натирает и без того ослепительно блестящие ручки.

Проходит долгий и томительный час, все книги просмотрены, и хотя вчера в игорном доме спущены последние пятьсот рублей, внушительная стопка отложена для покупки, а князя все нет и нет…

Беспокойство, что придется отложить задуманное, сперва едва ощутимое, похожее на понятное в таком деле волнение, росло, металось и гнало вон из лавки и наконец заставило внезапно изменить всю заранее придуманную экспозицию.

– Старое чучело, говорят тебе, пропусти!..

– Сударь, князь спит, и я не могу…

– Да пойми, что он только и свободен, когда спит!..

– Князь приказал…

– Болван! Я должен его видеть непременно и…

– Позвольте, сударь, позволь… Ай-яй!.. Ай!..

Сильный удар в живот заставил преданного Пико опуститься, скрючившись, на ковер, а молодой человек шмыгнул в приоткрытую дверь, пробежал десяток комнат и наобум, случайно ворвался в полутемную спальню.

После яркого зимнего солнца тьма ослепила его, но потоптавшись неуверенно на одном месте несколько секунд, он заметил большую кровать, ринулся к ней и, споткнувшись, упал, беспомощно вытянув руки.

Роман, проснувшись от грохота, выдернул из-под подушки револьвер и зажег высокую свечу.

– Что вам нужно?

– Ваша светлость… простите… поклонник вашего поэтического таланта… Александр Сергеевич Пушкин… Случайно услышанное стихотворение…

Вбежал обеспокоенный Пико, но Роман отослал его, соскочил с кровати, отдернул тяжелую штору и теперь, когда солнце затопило неуклюжую комнату, внимательно посмотрел на своего нового поклонника, поклонника поэтического таланта князя Ватерлооского. Вспомнил издания «Брокгауз и Ефрон».

Вон он рядом – живой, экспансивный юноша, еще не мечтающий о «Евгении Онегине», не знающий, что стихами его будет гордиться русская поэзия и что в тумане грядущих годов уже летит меткая пуля Дантеса…

– Очень рад… Весьма рад, что мой стишок понравился вам, Александр Сергеевич!

– Стишок!.. Вы это называете стишком!

«О, Моцарт, Моцарт!» – пропела память горькие слова Сальери.

– Откровение! Простота!.. Я… тоже иногда пописываю стихи, и мои друзья, в особенности Дельвиг, находят…

И пока Роман одевался, Пушкин говорил о Лицее, Державине, «Руслане и Людмиле», о друзьях – о тех, кому было дано тесно связать свои имена с его бронзовым именем…

11

Резким движением он повернул седеющую голову в сторону двери.

– Чего тебе?

– Поручик Конопелкин вас спрашивает, ваше сиятельство!

– Какого рожна надо поручику? Ночь, поди! Пошли его к матери.

– Дозвольте осмелиться, – залепетал вестовой, – господин поручик говоримши, что они к вам, батюшка, ваше высокопревосходительство, с конфиденцевой!..

– Дурак! – рявкнул Аракчеев [20]. – Веди поручика!

Вестовой шмыгнул за дверь. Аракчеев расстегнул высокий воротник мундира и состриг нагар со свеч.

Поручик Семеновского полка вытянулся в струнку и щелкнул каблуками.

– Имею честь…

– Не ори! Здравствуй. Чего там такого?…

Поручик вытащил из-за обшлага бумагу.

– Вот, ваше сиятельство!

Аракчеев нетерпеливо развернул бумагу и придвинул к себе свечу. Медленно прочитал.

– Откуда взял?

– Нашел, ваше сиятельство! Ввечеру я был назначен в караул к Михайловскому замку со своим взводом. Я шел по мостовой, а впереди ехал ванька с двумя седоками. Оба в партикулярном… Один под мышкой держал пакет с книгами. Не заметивши или нарочно обронил он книгу возмутительного содержания.

– Откуда знаешь, что возмутительного?

– А я ее поднял, равно как и вон ту бумагу, в ней находившуюся.

– Подай сию книгу.

– Извольте, ваше сиятельство… Вольтер!

– Не учи! Грамотный.

– Книжку я по причине темноты рассмотреть не мог, а от взвода отлучиться не посмел. Так они на вань-ке и уехали, оные вольнодумцы.

– Ага! Стало быть, ты и бумагу сию читал?…

– Виноват, ваше превосходительство! Токмо из усердия! Возмутительная вещь и нетерпимая! Из рвения и бдительности… Сдал я караул помощнику и побежал к вам.

– Вы правильно поступили, господин поручик. Но… никто не знает, что вы отправились ко мне?

– Никто, ваша светлость!

– Могли бы присягнуть, что сию бумагу никто не читал, кроме вас?

– Могу!

– Хорошо. Я вам приказываю: во-первых, забыть все происшедшее, а главное, содержание сей возмутительной глупости; во-вторых, отправиться на гауптвахту отсидеть две недели за самовольное оставление караула; в-третьих, поручик, к Рождеству я вам обещаю капитанский чин.

– Рад стараться, ваше сиятельство!

– Скажите там, на кордегардии, что я вас арестовал на улице, без занесения ареста в формуляр.

– Покорнейше благодарен!

– Ступай.

Тщательно очинил перо и уже вывел на широком листе бумаги: «Его высокопревосходительству, господину министру полиции…» – как вдруг, что-то вспомнив, сломал в жестких крючковатых пальцах перо и порвал бумагу.

Аракчеев встал – тень его метнулась по потолку, – запер книгу и рукопись, доставленные офицером, в железный стенной шкафчик и быстрыми шагами заходил по кабинету.

12

В доме Никиты Петровича большая суматоха. Двери комнат настежь, на вощеном паркете – грязные следы; обалделые слуги мечутся взад и вперед, а сам хозяин лежит ничком на тахте, и только долгие истошные крики, несущиеся в раскрытые двери, заставляют Никиту Петровича шевелиться, дрыгать ногами и пухлыми пальцами затыкать уши. Около почтительно замер главный дворецкий, один сохранивший всегдашнее бесстрастие, и теперь, когда весь дом исходит страхом и бестолковой суетливостью, это спокойствие вызывает гнев и бесконечное удивление.

– Ну не стой как идол!.. Пойди узнай!.. Слышишь?…

– Вы бы, Никита Петрович, холодного кваску испили!

– Ой-ой… опять кричит!.. Да что вы все двери распялили?!. Закрой! Закрой! Скоро ли это кончится! А!

– Не извольте волноваться, Никита Петрович, женское дело нутряное, трудное… А кричат они больше для облегчения, а не то чтоб от боли. Вот моя шестым затяжелела… Ничего! Попривыкнет… А вы бы кваску… Никита Петрович, лекарь идет!

– А?… Что?… Доктор?… Доктор, ну как?!

– Все отлишно! Ошень отлишно!..

– А-а вообще?

– Мальшик!..

– С наследником, Никита Петрович, с наследником!

Никита Петрович расцвел счастливейшей улыбкой и, шлепая туфлями, на радостях пошел лично проводить доктора до двери.

* * *

Никита Петрович роговые очки протер фуляром, украсил ими породистый нос и гусиным пером старательно стал выводить на бумаге фамилии разных особ.

Окончил. Довольный, прочел несколько раз и вдруг ударил себя по морщинистому лбу.

Решил. Сына ждали долгие годы… О сыне мечтали в бессонные ночи. Наконец свершилось. Значит, не напрасны многолетние усилия. Нужно грандиозным торжеством ознаменовать крестины.

Блаженно улыбаясь, табак из цветной табакерки медленно-медленно всосал в волосатые ноздри:

– А-а-апчхи!..

13

Стол, на столе двое счетов. Огромная переплетенная в кожу книга раскрыта на средине; над ней согнулись два человека. Каждый то и дело откладывает по нескольку костяшек.

– Ну, кажется, тысяча восемьсот одиннадцатый год кончаем подсчитывать…

– Умаялся я!.. Давай декабрь сосчитаем да и передохнем немного.

– И то! Каково-то им, беднягам, было. Нам сосчитать тяжело, а им столько обедов да чаев изничтожить! Тоже трудов необыкновенных стоит…

– Похоже, мой граф осиливает, почти до четырех тысяч дошло…

– Ну, брось; и князь Александр Николаевич не сдает, тоже за тридцать шестую сотню перевалил.

– Постой! Двадцать первое декабря… У графа Толстого три тысячи шестьсот восемьдесят два приглашения.

– Эх, а у князя Голицына – три тысячи шестьсот двадцать два!..

– Ну-ка, перелистни…

Несколько страниц огромного камер-фурьерского журнала переворачиваются с жестяным звуком.

– Эх, пыли-то! От гордыни князь, нас заставил пересчитывать приглашения.

Обер-камер-фурьеры снова хрустят счетами.

– Конец! Обозлится князь Александр Николаевич.

– Как пить дать… Давай пометим… пиши!

«Подщитано: с начала царствования Государя Императора Александра Павловича по 1 Генваря 1812 года был приглашен к столу их величеств князь А. Н. Голицын – 3635 раз; граф Н. А. Толстой – 3694 раза. О других особах говорить не приходится по несравнимой малости приглашений. Подщеты за последующие годы будут произведены незамедля.

Обер-камер-фурьеры Головкин Петр и Пухлов Антон».

– Говорю тебе, обозлится! Он с графом Толстым об заклад бился, кто из них чаще приглашаем был к столу государеву.

– Ха-ха-ха! Вывихнули, поди, себе утробы!.. По два раза, чай, приходилось иной раз обедать!..

– А сегодня будет князь у его величества?

– Нет, сегодня граф Аракчеев обедает, значит, никого больше не будет. Вчера посол французский обедал. Чудной, говорят. Шесть раз уже обедал.

– Ну, этот не заживается, не объест. Француз – он щуплый, ест мало, больше вилкой портит…

* * *

Аракчеев ел быстро и жадно. Под сухой, медного цвета кожей перекатывались громадные желваки, изредка блестел оскал острых, прямых зубов, а из-за тугого красного воротника, казалось, хотел выбраться и выпасть на тарелку тяжелый угловатый кадык.

Сидевший напротив Александр вяло жевал салат и чертил вилкой узоры.

Когда окончили обедать, Аракчеев шумно встал, вытирая тонкие губы салфеткой, рыгнув в рукав; Александр слегка поморщился.

– Имею я к вам, батюшка, ваше величество, личное касательство, – начал Аракчеев.

– Что такое?

– Худые дела замышляются; мне, конечно, совестно отнести их к доброте вашей, но уж раз настряпали, батюшка, надо валить все!

– Больно ты заковыристо говорить, Алексей Андреевич, начал… То так… в рукав рыгаешь, то как Карамзин…

– Виноват! Не кривлю я! И вам, батюшка, крепче да нерушимее самому бывать следовало!

– Ты что, учить меня собрался?! А? Я спрашиваю, что у тебя там!

– Воля ваша гневаться, а я говорю, эту подколодную гадюку Сперанс…

– Молчать! – Александр топнул ногой.

– Не могу! Не могу молчать, когда моего благодетеля коварно, из-за угла, извести хотят! Я в ваши дела не вмешиваюсь, ваша воля была Сперанского вернуть, я первый ему руку подал… Но сейчас нет мне врага большего!..

– Это я давно знаю, что тебе нет большего врага; при чем тут ненависть твоя?… Из-за угла, говоришь?

– Из-за угла! Дьявольские покусители! Или извольте, батюшка, злодеев мне головой выдать, или вот вам шпага моя – увольняйте меня вчистую, уеду я в Грузино оплакивать!..

Аракчеев упал на колени и захмыкал носом. Александр побледнел, побежал к нему и стал трясти за плечо.

– Ну, полно тебе, Андреич! Не отпущу я тебя… Но и даром поклепа возвести не дам!

– Даром! Даром! – протирая сухие глаза жилистым кулаком, плакался Аракчеев. – Я ведь не негодяй какой там, не канцелярская затычка, зря ябедничать не стану!

– A y тебя… есть… что-нибудь? – с затаенным страхом спросил Александр. – Доказательства на… покусительство?…

– А как же! – Аракчеев поднялся с ковра и сунул руку в задний карман мундира. Вытащил носовой платок. Александр насторожился, но Аракчеев только вытер нос и опять заложил руку за спину, пряча платок.

Император сглотнул слюну.

– Ну, покажешь ты мне что-нибудь?!

– А вот! – Рука, прятавшая платок, возвратилась с небольшой сложенной бумагой. – Желаете прочесть?…

Александр быстро протянул руку, но сейчас же резко отдернул.

«Из-за угла!» – подумал он.

– Нет, нет, читай уж ты. Громче читай!..

Аракчеев исподлобья взглянул на государя, крутнул шеей и отрывисто кашлянул.

– «Проект правил общества „Друзья природы"», – прочел он и выдержал паузу. – «Пункт первый: не надейся ни на кого, кроме твоих друзей и своего оружия. Друзья тебе помогут, оружие тебя защитит. Пункт второй: не желай иметь раба, когда сам рабом быть не хочешь. Пункт…»

И все время, пока Аракчеев читал, Александр прислушивался: когда же слова – «из-за угла»? Нет, пока что довольно мирные пункты идут… и вдруг…

– …«перед силой твоей гордость тирании падет на колена и во прах. Пункт…»

– Постой! Прочти снова… Про тирана!

Аракчеев громко и с удовольствием прочел.

– Это кто же тираны-то? Неужели я, Андреич?

– Стало быть, в безумном ослеплении заговорщики так полагают!

– Вот… изверги! Кто ж сочинитель бумаги этой?

– Сперанский, Михайло Михайлович!.. – медленно и уверенно нанес желанный удар Аракчеев.

– Дай сюда!.. После расследуешь… Один ты у меня, яко скала в море. Ой! Больно!

Александр схватился за грудь и мешковато осел на ковер.

Аракчеев осторожно высвободил бумагу из сведенных судорогой пальцев, сощурил глаза, как бы соображая что-то, усмехнулся и, подойдя к двери, зычно крикнул в коридор.

– Эй, кто там! Тащите воды!.. Медика сюда! Государю трудно после обеда стало!..

14

Роман и Пушкин тихо идут по бульвару Невского проспекта.

– Да, ложа упразднена, как и все другие ложи, Кочубей и нашу прихлопнул… Ведь у нас сейчас не глупое таинственное масонство, а Союз друзей природы!,. Тайная революционная организация!.. К тому же мы собираемся в совершенном секрете…

– Все равно, мне неудобно оказаться замешанным. Я французский посол и…

– Ты боишься, Роман, идти на заседание ложи?

Владычин остановился.

– Если ты говоришь о страхе, Александр, то нет. Мною руководит исключительно благоразумие. Сегодня я не иду далее с тобой.

Пушкин пожимает плечами.

– Жаль… Когда же ты познакомишься с Трубецким, Муравьевыми…

– …Пестелем и так далее… Ах, Саша, да ведь я их всех отлично знаю!.. Да, да!.. Лучше, чем их начальство, в тысячу раз лучше, чем министр полиции императора Александра. Сегодня ты пойдешь один и скажешь, что я приду через несколько дней… Ну, иди… Ты недоволен?… Чудак! Я старше тебя, я отвечаю за все и не хочу, чтоб глупая неосторожность могла погубить общее дело… Прощай!..

– Прощай!..

Сонный ванька не сразу понимает, чего от него хотят, но наконец приходит в себя и помогает барину влезть в нескладные санки, вот он зачмокал, задергал вожжами, и перед Романом заколыхалась безразличная спина с болтающимся жестяным номером.

Пушкин постоял немного в раздумье, потом тоже нанял извозчика и велел ехать по Садовой. Не доезжая Гороховой, расплатился и пошел дальше пешком.

Железные ворота быстро открылись на его стук. Пушкин нырнул в узкую калитку. Тогда из-за угла высунулась чья-то голова, пытливым лисьим взором окинула улицу и опять спряталась.

15

«Дорогой Людвиг!

Вот уже скоро три месяца, как я живу в Петербурге. Ты, конечно, помнишь мое отчаяние в день отъезда. Если бы не жена, я был готов бросить все и бежать куда угодно, опять начать скитаться, подобно Мольеру, с бродячими актерами по грязным городкам, голодать, терпеть всевозможные лишения, но сохранить личную свободу. Это было желание души, но Михалина устала, и мысль о том, что мое бегство причинит ей горе, заставила меня покориться и сесть в дорожную карету.

В дороге, на первой же остановке, я познакомился с князем Ватерлооским, и тут произошло чудо: этот государственный деятель, тонкий политик, то есть человек, принадлежащий к группе людей, которых я больше всего ненавижу, буквально очаровал меня; тебе, Людвиг, хорошо известно, как трудно очаровать меня…

…Варшава мало изменилась за восемь лет. И когда мы въехали в город, меня захлестнули сладкие воспоминания канувшей в вечность молодости. Весь остальной путь до Петербурга меня терзали приступы зловещей меланхолии, и не было возможности спастись от ее страшного голоса, так как далеко позади остался погребок Вегенера и спасительные беседы «Серапионовых братьев».

И только Петербург, новые люди, новая жизнь, дворцовые приемы, процедура деловых заседаний вырвали меня из тягостного плена.

Я живу в роскошном дворце какого-то русского вельможи вместе с князем. Большую часть дня провожу в его обществе и чувствую, как все сильнее и сильнее привязываюсь к нему… Я вижу, ты смеешься и считаешь меня погибшим человеком. Ах, Людвиг, в жизни случаются невероятные вещи, которые подчас сложнее любой фантазии…»

Тихо… Просторная площадь вплотную придвинулась к окнам; от этой близости кажется – разгневанный конь Фальконета примерз к заиндевелому стеклу.

Гофман бросил перо и закрыл глаза…

16

Граф Пален подошел к постели и грубо потряс за плечо Александра.

– Довольно спать! Заставы закрыты. Я говорю: заставы закрыты.

Рука Александра поползла из-под одеяла, коснулась чего-то гладкого и холодного. Отдернул и сразу сел на кровати.

– Ну и… что ж?

Пален щелкнул крышкой пузатых часов и приложил их к уху.

– Пора! В карауле свои люди… все, как один, самые надежные.

– Кто ж именно?

– Те, о коих докладывал: Беннигсен, Яшвиль, Аракчеев и еще один… новенький!

Пален подвинулся, и из-за спины, а то и просто из него вышел округлый живот, надулся, забелел лосинами. У живота отросли тяжелые ботфорты и зарылись в пушистый ковер.

– Не разберу что-то, – шепотом сказал Александр,

– Пустяки! – Пален снял шляпу и положил ее на плечи животу. Живот сразу задвигался, приблизился, заложил руки за спину и пахнул в лицо плохим русским языком.

– Ну, поехали в Микалловский замок! Tuer [21] немного!..

Одеяло гармоникой сбилось у шей. Александр высвободил ноги из-под разом похолодевшей простыни, кинулся между теми двумя, задев лицом, как давеча рукой, за холодные, скользкие ботфорты. Пален стал открывать и закрывать часы у него над головой – всюду, везде, в какой бы угол Александр ни кинулся, везде крышка часов гремит, как выламываемая доска…

Александр прижался голым телом к дверному косяку… А за дверью ширится шум… грохот, точно в темном дворце передвигают целую комнату, вместе с колоннами и хорами…

Александр с дверью – одно, но сил нет, а грохот ширится, идет, идет, трещат дверные доски, и сразу сквозь Александра въехал в комнату колонный зал, поплыли обычные, привычные вещи. Диван прижался к стене, а кровать с шумом заняла средину комнаты… Как все это до ужаса знакомо, та кровать, нет – катафалк, на котором пузырится кто-то, покрытый огромной ненавистной треуголкой.

Влекомый злобной силой, Александр подбежал и сорвал с живота треуголку с кокардой…

– А-а-а!..

Павел! Отец! Зеркала разбились, и миллионы зайчиков лунными пятнами разбежались по паркету Михайловского замка… У Павла лицо синее, черное, фиолетовое – раскрашенное гримером лицо мертвеца, выставленного напоказ в парадном зале. Безобразный призрак с высунутым языком.

Но это мгновенно; из черного провала орбит возникает новый образ… А! А!.. Даже пламя сожженной Москвы не опалило эти тонкие черты… Александр отбегает, силится выскочить из кошмарного квадрата спальни, но… хлоп!.. и треуголка с трехцветной розеткой, пахнущая духами и потом, накрыла и придавила его к подушкам…

– Душно! Душно!..

Часы на камине спокойны, они знают свое дело, цену своим невозмутимым шагам.

Тик-так! Тик-так!..

Александр с трудом высвободился из-под одеяла… Долго сидел на кровати, вспоминая, где дверь, туфли и звонок.

Вспомнил и, боясь, что опять треуголка, как во сне, покроет, придавит, схватил звонок и нарушил тишину спальни…

И все остальное время, от цирульника до аракчеевского доклада, вздрагивал и руками массировал горло.

* * *

В час в кабинет вошел Аракчеев.

– С добрым утром, батюшка, ваше величество!

– Здравствуй.

Аракчееву недовольные складки знакомы…

– Тут, ваше величество, докладик о ходе совещаний. Француз проклятый ловко дела обделывает. Стелет мягко, ой, как мягко, но спать будет жестковато! Я бы осмелился посоветовать…

– Мне не нужны твои советы!.. Ты, кажется, совсем, братец, решил меня на троне заменить!.. Ты, пожалуй, и меня, как Сперанского, сослать захочешь! Запугать меня заговорами вздумал? Иди передай Голицыну, что сегодня я, не француз, буду председательствовать на переговорах!.. Слышишь! Я!.. А не француз!., я!..

Аракчеев задом, задом к двери.

В коридоре отдышался, основательно выматерился, побагровевшее лицо вытер платком и осторожно заглянул в скважину.

Александр в углу без устали перед иконой Спасителя клал земные поклоны.

17

Эрнест Амадей Гофман дочитывал последние пункты предлагаемого князем Ватерлооским проекта соглашения.

Роман рассеянно рассматривал участников совещания, внимательно слушавших первого секретаря, и только теперь заметил желтое лицо Александра и его горящие ненормальным огнем глаза.

Когда кончилось утомительное чтение, царь резко встал; после тишины шум отодвинутого стула заставил всех наморщить брови.

– Всяким дано в мире думать о себе, всяческие дела для себя делать, тешить ум сладкими изысканиями, неосуществимыми прожектами, забывая о других… Только нам, господом богом и отцом небесным на престол венчанным, только нам – крестная ноша – не о себе радеть, а обо всем многомиллионном подданстве. Сознавая ответственность великую не столь перед народом русским, сколь перед судом божиим, согласиться на предложение императора Франции, забывшего про…

Адмирал Шишков стар; адмирал Шишков устал и задремал; адмиралу Шишкову простительно неуважение к высоким словам своего государя и невольное падение с кресла, для годов его весьма неудобного и утомительного, – на мягкий, пушистый ковер.

Потерял Александр мысль, разорванную суматохой, учиненной Шишковым, и теперь беспомощно уставился на Владычина.

– Вы, ваше величество, не докончили фразу, содержание коей я с удовольствием передам моему императору…

– Забыл… забыл!.. О прожекте поговорим после… Думаю, что, за исключением мелочей некоторых, будет приемлем.

И, нервно бросив скомканный шелковый платок, звякая шпорами, император зашагал к двери.

18

– Теперь остались только формальности. Старик вовремя упал… Это крупная дипломатическая победа.

– Да, любезный Гофман… еще несколько дней, и прощай Санкт-Петербург… Вам, наверное, надоело здесь жить?

– Странный город, странные люди!.. Ночью ветер воет, как духи на шабаше, снег кружится, слепит глаза, замораживает душу, и нет кабачка Вегенера, где можно пить и работать… Вот только друзья господина Пушкина напоминают мне своей бесшабашной веселостью, острыми разговорами собрания «Серапионовых братьев»…

– В Берлине ваш долг первым делом свести меня к Вегенеру.

– Ваша светлость, скряга Вегенер лопнет от счастья, а я… Ай-ай!.. Ну конечно, забыл!.. Забыл в конференц-зале папку с некоторыми заметками…

– Бегите скорей назад, я вас подожду…

– Сейчас!..

Роман прислонился к колонне и жадно вдыхал терпкий морозный воздух. Так хорошо после душных институтских комнат подставить разгоряченное лицо под легкие прикосновения снежинок и позволить памяти в поспешном лирическом отступлении спутать эти прикосновения снежинок с нежным холодком пальцев мадам Рекамье.

Из приятной задумчивости Романа вывело осторожное покашливание.

– Да?

– Осмелюсь потревожить вас, ваша светлость!.. Отчаянная дерзость – тревожить ваше раздумье…

Роман недовольно разглядывал знакомое, страшно знакомое лицо, круглое и красное от волнения; силился припомнить, где видал раньше бегающие за роговыми очками, заплывшие жиром глазки, рыхлый подбородок, бесконечными складками спадающий на расстегнутый воротник. Но не мог припомнить.

– А в чем дело?

– Мне трудно, весьма трудно, ваша светлость, начать изложение своей щекотливой просьбы… Богу С необъятных эмпирей престола своего простительно не сразу замечать мелочи человеческой жизни… Я и жена моя долго, весьма долго ждали наследника, но старания не пропадают даром, ваша светлость, и наконец жена принесла мне сына, а государю моему – верного подданного…

– При чем же тут император французский?

– Осмелюсь просить, нет, умолять вашу светлость снизойти к моим отцовским просьбам и согласиться быть крестным отцом!

И тут случилась невероятная вещь. Всесильный князь Ватерлоо весело засмеялся и согласился присутствовать на торжественных крестинах [22].

– Завтра, ваша светлость, в два часа за вами сам заеду!.. Прошу не запамятовать, ваша светлость… Завтра в два часа!

– Хорошо!.. Я помню.

19

На углах застыли золотые подсвечники и, прижавшись к ним, придавленные почерневшей сломанной подковой деловые бумаги; дальше громоздились таинственные стопки книг, рядом – хрустальный письменный прибор, перья, заранее обточенные дворецким, толстые палочки оплывшего сургуча, табакерка, нож, мелкие семейные сувениры, и между всем этим проступала веселая зелень сукна и на ней цвели багровые пятна чернил; в центре – сдавленный аккуратностью и громоздкой деловитостью, окруженный меланхолическим блеском огней портрет государя.

Все хорошо изученное еще в детстве – и портрет, и табакерка, и голая женщина, сжимающая переплетенными руками свечу. И все-таки Наташа каждый день, когда Голицын уезжал по делам, приходила в отцовский кабинет и внимательно смотрела на письменный стол. Казалось, что среди знакомой пышности она вдруг найдет чужую вещь чужого человека; ведь должно же наконец когда-нибудь нарушиться надоевшее однообразие этого стола.

Но дворецкий успевает до прихода Наташи уничтожить все следы пребывания в кабинете сиятельного гостя.

Тряпочка, щеточка, несколько бережных движений – и опять тусклый блеск хрусталя, игра камней и традиционный порядок.

* * *

Сегодня Наташа в кабинете давно… Сидит в глубоком кресле и устало щурит глаза…

Устала от тревожных снов, объяснения которым не найти ни в одном толковом соннике, от новых мыслей, от всего нового, что ворвалось в ее спокойную жизнь. Вот она – возвещенная сентиментальными романами Ричардсона и Карамзина запретная и сладостная любовь.

Неожиданно за дверьми шаги и голос отца.

Наташа вскочила, испуганно оглянулась и бросилась за пузатый шкаф, вся сжалась, слилась с притаившейся в углу темнотой.

В комнате – топот, скрип кресла и басок Голицына:

– Садитесь… Садитесь, господа!.. Нам необходимо поговорить о весьма и весьма серьезных делах… Государь на воскресенье назначил подписание договора, и мы должны как самые близкие к государю люди остановить неизбежное…

– М-да!.. Но как остановить, Александр Николаевич?

– Вот за этим и собрал я вас в моем доме… Алексей Андреевич, вам первое слово для мудрого совета.

Аракчеев гулко откашлялся.

– Что говорить, беда! Государь, как ни тяжко об этом думать, заболел, душевно окачурился! Столько лет твердо на посту выстоял и вдруг – едал. Видно, тревоги последних лет неизгладимые следы в его сердце отметили. А тут еще каверзы всякие…

Аракчеев выдерживает паузу. Вспоминает бумагу, спрятанную в железный ящик, и новые сведения от своих агентов.

«Сказать, что ли, про заговор? Нет, не скажу! Вернее удар будет. Двойной удар!»

– Какие ж это каверзы? – любопытствует Голицын.

– Ну, хоть француза этого взять… Гнет свою линию! Не удастся реванша у Бонапарта взять… А совета государю преподать нельзя… рассеян очень! (Не забыл, как Александр из кабинета выгнал). От мнительности болезненной все планы и советы им отвергаются и явные безрассудства довлеют в его поступках. Ох, владыко мой, тяжко, тяжко, но надежду на просветление воли государевой нам оставить придется… Бог мне судья, но царь-батюшка за поступки свои не ответственен более…

Голицын вздрогнул.

– Что ж, – проговорил он, заикаясь, – ужели… ужели Михайловский замок повторить придется?

Выдохнул эти слова и побледнел.

– Господи сохрани! – замахал руками Аракчеев и себя внутри похвалил за находчивость. – Сначала француз… потом государю полная воля… отречься и уехать в Америку, о чем он помышляет. Болезнь престола лечится домашним врачеванием…

– Но, Алексей Андреевич, ведь много же путей есть, нельзя напролом идти!

– Есть только один… опасный, но есть! И нам придется путь этот избрать.

Наташе за шкафом душно, кровь в голове бьет курантами: шепот Аракчеева давит, давит Наташу к вощеному полу.

20

Роман только в карете догадался спросить:

– А разрешите, сударь, узнать вашу фамилию? Дела государственные память весьма притупляют.

За стеклами роговых очков шевельнулся радостный огонек.

– Член Академии наук, камергер двора Никита Петрович Владычин…

– Владычин?!..

…Орловская владычинская усадьба… Гостиная с приземистыми белыми колоннами, между ними в тяжелых резных рамах – предки. Память, много лет не возвращавшаяся в фамильную галерею, услужливо и поспешно отыскивает среди портретов полного мужчину с камергерским ключом в руках, рядом стол со свертками географических карт и пузатый глобус… Но портрет должен был передать не только черты почтенного предка – художник заботливо придавил стопку фолиантов на столе бюстом императора Александра, а темный отворот мундира украсил двумя значительными угловатыми звездами… Никита Петрович! Да, да!.. Разница только в очках – на портрете их не было, и, с минуту пристально посмотрев на соседа, Роман откинулся в угол кареты, точно прижавшись к пестрому жилету отца, когда тот брал маленького Романа на руки и носил по низким комнатам орловской усадьбы… Отец рассказывал о людях, тех самых, кто с пыльных полотен Рокотова, Левицкого, Кипренского следили новую жизнь тусклыми глазами… Так вот оно что! Родственник! Не просто чудаковатый русский вельможа, чуждый и незнакомый, сидит с ним рядом в карете, а родной, и если уж на то пошло – самый «родной» ему человек в этом перевернутом времени.

* * *

Граненые хрусталики люстры слабо звенят, когда с хор проносится густая волна голосов. Потные верзилы из соборного хора, сглатывая колючие кадыки, старательно выводят величественные, громоздкие строки Бортнянского. Суетливый регент, маленький и чрезмерно вдохновенный, отчаянно волнуется – но хор спокоен, мужчины замолкают вовремя, и звонкие, как сухие липовые дощечки, голоса смолянок подхватывают и бережно доносят до конца аккорды витиеватой фуги.

Дьякона прилежно чадят кадилами, их возгласы тушат шепот толпы и устанавливают божественный правопорядок в занятом под священнодействие зале.

Перед зажженным образом богородицы низенький протоиерей меланхолично цедит слабогрудую молитву; ему так хочется оглянуться, рассмотреть этого самого французского князя, который стоит посередине зала на небольшом бархатном коврике, но старый служака господа бога – только покорный раб своих профессиональных обязанностей, и любопытство даже не убыстряет привычной размеренности его чтения.

– …и да будет едино стадо и един пастырь…

Протоиерей вспоминает, как, высаживаясь из монастырского возка, заметил повара, наискось через двор тащившего связку колотой птицы.

– …и да будет едино стадо и един пастырь… Слова молитвы клейкие, одно к одному, как паюсная икра, намазаны на страницах маленького молитвенника, заложенного розовыми закладками и кипарисовыми веточками, к ним льнет взгляд, и язык послушно протаскивает их через горло, как повар колотых кур через двор.

Никита Петрович возбужден и радостен, он нарушает чопорный этикет двора и церкви, он отгоняет клетчатым фуляром надоедливые струйки ладана, он поминутно протирает розовую лысину, – экая духота! – подбадривает знаками регента. Никита Петрович суетливо теснит приглашенных особ к стене, чтоб не слишком напирали на его будущего кума – посла французского императора, и когда в дверях показывается шествие с главным виновником торжества, он исполняет последний административный и родительский долг – осторожно пробует пальцем, не остыла ли вода в раззолоченной купели…

Торжественная минута близка, она идет, она пришла, и когда священник мокрого, дрыгающего пухлыми ножками младенца передал Роману, Роман с трудом сдержал улыбку, любопытно заглянул в безразличные синие глазки и нежно-нежно поцеловал в мокрый лобик своего дедушку.

21

Императору скучно… Князь Ватерлоо, cher Romain, в России. Император так привык к нему. Князь Ватерлоо, cher Romain, необходим императору…

В халате и туфлях, недовольно морщась, меланхолически позевывая, Наполеон слушает доклады.

Даву входит последним; Наполеон устал, морщится, сердито зевает во весь рот. Даву смотрит на императора: в халате, в туфлях, с лицом обрюзгшим и сонным – это не тот, чьим велением умирали тысячи, не тот, совсем не тот, кому миллионы кричали «vivat!». Доклады и бумаги – не дело императора.

Но… князь Ватерлоо в России. Император не доверяет никому, кроме князя Романа. Да и князь Роман, кстати, не доверяет никому, кроме императора…

По праздникам, в один и тот же час, аккуратно и неизменно, стоит ли над Парижем высокое торжественное солнце, или снег темнеет и тает под ногами пешеходов, – по праздникам, в один и тот же час, на одну и ту же площадь, аккуратно и неизменно выходят войска…

Офицер в пышной форме командует – и громовый салют, такой, что дух захватывает, приветствует появление императора…

Император на белом коне, как всегда…

Парижские гамены довольны. Кроме них, впрочем, никто не посещает еженедельные императорские парады – надоело… Только провинциалы включают императорский парад в свой список театров и музеев…

Скучно, ах, как скучно императору!..

22

«…И склонена держава Российская на колени перед Вами, Ваше Величество. Через неделю назначено торжественное подписание договора, и я думаю, Ваше Величество, что в конце месяца сумею лично приветствовать…»

– Ваша светлость… Ваша светлость! Женщина к вам пришла.

– Женщина?… Странно… Приведите ее сюда… Нет, нет! Постой! Лучше пусть подождет в приемной. Я сейчас.

Думал, опять какая-нибудь сумасбродная придворная дама тайком от мужа решила посетить таинственного француза в надежде, что ее убедительные прелести и жаркая мягкость вскружат «государственную голову», и тогда, в заветном дневнике, число ее тайных мужей увеличится на одного человека. Пустая цифра… Что ж, пусть подождет!

Не спеша еще раз прочитал письмо, вложил в конверт, запечатал сургучом и только тогда позвал Пико.

– Она там?

– Так точно!..

– Проводи сюда.

Наклонился над столом и написал на конверте два слова: «Фонтенбло. Императору».

За спиной услыхал легкие шаги, женские незнакомые шаги, быстро выпрямился и обернулся.

– Наталья Александровна!.. Вы?

– Ваша светлость… Я… никогда… поверьте… не решилась бы на такой шаг!.. Но… но… есть вещи… поймите… которые заставляют…

Запнулась. Комната закружилась, заплясал письменный стол, князь полетел куда-то вверх, а стены, точно пьяные, шатались и падали друг на друга.

– …Вам лучше?

– Да…. да…

Когда Наташа спешила сюда к князю, в дом к князю, она приготовила много-много хороших слов, таких, которые бывают в чувствительных романах о любви и смерти, но теперь, когда рядом, совсем близко, можно протянуть руку и коснуться его – любимое лицо, – Наташа спутала все слова, забыла главы прочитанных романов и могла только, закрыв глаза, с великим трудом уронить короткую фразу.

– Князь, вам грозит смерть.

Сказала, медленно раскрыла глаза и удивилась: у князя спокойное лицо, та же нежная улыбка и насмешливо прищуренные глаза.

– Мне грозит смерть?

– Да!.. я знаю!., может быть, сегодня… они хотят вас убить… О, если он захочет, он сумеет… Он все может!.. А я не хочу, не хочу, чтобы вас убили! Я…

И только Наташа успела сказать, нет, едва заметно пошевелить губами, Роман радостную маленькую Наташу поднял и жадно поцеловал во вздрагивающие губы.

23

Сегодня Роман, перебирая полученную почту, заметил в парижских газетах траурную рамку:

М-М ЖЮЛЬЕНА РЕКАМЬЕ

12 АПРЕЛЯ 1818 Г.

СКОНЧАЛАСЬ В ВЕНЕЦИИ

Умерла. Ушла, оставив загадочно улыбающуюся тень на холсте Жака Луи Давида…

Роман спокойно отбросил газету.

Он окончательно забыл, какая аллея ведет от потайной калитки к балкону спальни м-м Рекамье.

– …Ваша светлость, два часа!

– Милый Гофман, поезжайте один.

– Но…

– Выдумайте что-нибудь… Я хочу поработать…

Два часа. Скоро придет Наташа.

Маленькая Наташа!.. Страх в огромных глазах и тревожные слова:

– Я не хочу… не хочу, чтобы вас убили!

Нет. У Романа еще очень хорошая память.

24

Аракчеев ходит по кабинету и размышляет.

Три удара: убийство французского посла, арест заговорщиков из общества «Друзей природы» и небольшой дворцовый переворот. Таков порядок.

Посмотрел на часы, сообразил что-то. Так. Князь Ватерлооский прибудет к восьми. За ужином можно будет послать приказ, вот только заготовить сейчас надо, потом с Голицыным заехать за остальными и к двум часам ночи во дворец.

Да, такой порядок будет самым лучшим.

Нужно только заготовить приказ об аресте членов общества.

* * *

Пико в почтительном поклоне.

– Какие распоряжения, ваша светлость, последуют на вечер?

Роман поднимает голову.

– Сегодня, старик, приготовь простой плащ, темный костюм и высокие сапоги.

Через пять минут Пико возвращается с пакетом.

– Просят ответ.

Роман разглядывает гербовую печать.

– Кто доставил?

– Ординарец, ваша светлость.

«Ваша светлость!

Покорнейшей просьбе моей внять прошу и дом мой сегодня вечером благосклонным посещением удостоить для бесед о делах государственных и для закрепления дружеских отношений между Вами, ваша светлость, и слугой покорным Вашим

графом Аракчеевым.

Санкт-Петербург, 29 апреля 1818 г.»

Роман усмехается. Вспоминает о Фуше. Аракчеев, по-видимому, тоже переходит в наступление, но он, Роман, готов.

Быстро и не задумываясь чертит строки ответа.

– Поди отдай. Подай мне визитное платье…

Тьфу, какая мелодрама! Имеет ли он право на риск?

А!.. Пусть…

Перед отъездом зашел в книготорговлю Смирдина.

– Вы будете так любезны…

– Кому? – спрашивает Смирдин, беря записку.

– Господину Пушкину.

– Почту за честь!

– Весьма признателен…

Записка:

«Милый Саша. Меня не жди.

Твой Роман».

* * *

Флигель аракчеевского дома. В небольшой комнате, где составлена старая мебель и пыль плотно залегла по углам, – князь Александр Николаевич Голицын.

Голицын сильно взволнован. Он в беспокойстве прохаживается взад и вперед, поминутно взглядывая на часы.

Десять часов. Значит, в доме Аракчеев и князь Ватерлоо после беседы перейдут к ужину, а там…

Старый аптекарь, передавая порошок, клялся, что зелье отменное.

Как время-то медленно тянется.

Голицын шумно вздыхает; какая пытка быть в этаком напряжении. Он грузно опускается в скрипучее кресло, всклубив годами не потревоженную пыль, торчащие из сиденья пружины жалобно проглотили обиду.

Стоящая на столе свеча плывет и громко потрескивает.

Как время-то медленно тянется.

* * *

По краям блюда затейливая роспись. Какие-то пастушки с венками, гроздья плодов и бьющаяся в неводах рыба.

Ловко лакей снимает горбатую крышку, и в ноздри, щекоча приятно, забираются волны ароматного пара.

Но вот клубы пара рассеяны, от блюда идут только тонкие струи.

Утопая в гарнире и сладком соусе, сжав полураскрытым сердечком рта букетик фиалок, блистая стекающим по бокам янтарем, пенорожденной Афродитой раскинулась на блюде астраханская стерлядь.

В опаловой подливе темными жуками замерли маслины и чернослив. Золото лимонов перемешалось с ломтиками нежинских огурцов, матовые шапочки белых грибов манили взор знатока, и пусть по бокам венком положены явно несъедобные зеленые лавровые листья, но разве не обаятельно блещут на них вишневые капли мадеры?

О, Лукулл! О, Гаргантюа!

– Так вот, князь, я вам еще не досказал о Нарышкиной… В заграничном походе государь мой отменно поднадул ее величество… Трепался, как кобель, и с той полячкой положительно запростынился!

Из покривленного усмешкой и пылом анекдотным аракчеевского рта ползет на подбородок и дальше, на салфетку, опаловая струйка соуса. Граф весел, предприимчив, он верит в свою удачу, он смакует слова и пищу.

– У вас, граф, повар – сущий артист!.. Положительно, он достоин высшей похвалы… мой император выразил бы ее в приказе по армии.

– Приказе? – вдруг спрашивает Аракчеев. -Ну-ну!

Жесткой рукой нащупал боковой карман мундира Тихо хрустнул лист бумаги. Успеется еще!

– А вот девочке бы какой-нибудь благодарность в приказе по армии закатить! Вот грому-то было бы! Как вы полагаете, князь? Хо-хо-хо!..

Роман смеялся, весело хлопал графа по плечу, а сам зорко ловил каждое движение рук Аракчеева… Заметил – граф себе из одной бутылки в бокал вина плеснул, а ему из другой…

– Граф! Вы изрядный шутник, и я, признаться, давно так не смеялся.

– Ваша светлость, за здоровье ваше позвольте тост предложить!..

Роман пристально взглянул через аракчеевское плечо. Аракчеев машинально оглянулся назад. Роман быстро переменил бокалы.

– Граф, ваше здоровье!

* * *

Мыши прекратили возню и писк, свеча больше не плывет, минутная стрелка под напряженным взором Голицына остановилась совсем…

Как время-то медленно тянется!

25

Ложа «Трех добродетелей» по приказу министра внутренних дел Кочубея, как и все прочие масонские ложи, прекратила свои занятия, сдала свои архивы, молотки и подсвечники.

Но ложу «Трех добродетелей» немного опоздали распустить.

Что-то покрепче масонского ритуала связало ее бывших членов: князей Сергея Волконского, Илью Долгорукова, Сергея Трубецкого, братьев Муравьевых-Апостолов, штаб-ротмистра Павла Пестеля, и ложа продолжала свои собрания.

Последние собрания бывших масонов были крайне тревожны. Грибоедов потерял секретный устав, но, кажется, все обошлось благополучно, а того, что Аракчеев напал на след и в настоящий момент приказ арестовать сборище лежит в кармане его мундира, – никто не знал.

* * *

Дым, крики, прыгающие от неровного пламени свечей тени, ядреный запах пота в просторной и прокуренной комнате.

Толпа мужчин всяких возрастов и званий. В углу, в куче, мундиры, сюртуки и портупеи. На столе, на залитой вином скатерти, среди опрокинутых бутылок и раздавленных стаканов, стоит взъерошенный красный Пушкин. Среди этого гама, разорвавшего его речь, взволнованный юноша напрасно старается жестами и гневными возгласами успокоить полупьяную аудиторию. Пушкина тянут со стола десятки рук.

– Оставьте Пушкина в покое!

– Долгорукий, помоги Пестелю залезть на стол!

– Не надо, братцы, лучше его послушайте, – отмахивается Пестель. – Не горланьте только так!.. А ты, Саша, продолжай!

Пестель подпирает кулаками голову и сосредоточенно смотрит на Пушкина.

– Продолжай, продолжай, Саша!

– Это гений! Таких слушаться и за таких умирать приказывает история. Бонапарт воистину игрушка у него в руках. Довольно! Пора нам понять, с кем и за кого идти!

– Пойдешь у нас, пожалуй, по Владимирке, разве что!

– Тоже хорошо идти за Владычиным, сидящим в Париже, имея на шее Аракчеева…

– Долой!..

Отрывистый стук в ставень.

Мгновенно – тишина. Некоторые бросаются в угол к оружию. Один из Муравьевых со свечой и пистолетом – в сени.

– Кто там?

– Волконский.

Струя свежего воздуха и силуэт человека в глухом плаще. Вошедший затворяет за собою дверь. Быстрыми шагами входит в душную комнату.

– Не годится, государи мои, о графе Аракчееве так отзываться! – глухо говорит пришелец, закрывая лицо плащом.

Муравьев растерянно смотрит на него.

– Кто вы? Молчание.

Пушкин, спрыгнув со стола, вырвал пистолет у Муравьева и приставил к груди незнакомца.

– Кто вы?

– Саша, рассуждения твои о политике похвальны, но довольно громки!

Шляпа с плюмажем и плащ летят на пол, и перед ошалевшим на миг собранием – спокойный и насмешливый князь Ватерлоо.

И взял у разинувшего рот Пушкина пистолет, внимательно рассмотрел его и промолвил:

– Наверное, штучка эта рублей пятьдесят стоит…

26

Только по догорающей свече он понял, что времени прошло изрядно. Неужели заснул? Вот штука-то!

Шаги…

– Ну как, Алексей Андреевич?

– В лучшем виде-с!.. Выпил весь бокал… До дна!

– А что, скоро ему лихо-то станет?

– Сейчас придет домой, а через час ногами задрыгает!

– Ногами?

– Ногами…

– Хм!.. А что, если повременить бы, Алексей Андреевич…

– Это насчет чего? Аракчеев хмурится.

– Да я… о государе… стоит ли?

– Мочало вы, Александр Николаевич! С вами кашу не сваришь!

– Нет, я ничего. Повременить вот только бы…

– Заладил все – повременить да повременить! Я, брат, не таковский! Сейчас действовать начну! Сей минутой!..

Аракчеев достал из-за пазухи пакет и хлопнул по нему ладонью.

Голицын покосился на печати. На конверте одно лишь слово уловил: «Семеновский». Конечно, полк.

«Эх! И впрямь ведь! Ну что ж, вывози, богородица!»

– Так… во дворец?

– Угу! – мрачно отозвался Аракчеев.

– Пожалуйте стакан лафиту! [23] – вздохнул Голицын.

– Что это ты Палена, князь, вспомнил?

– Да… так!.. Время подходящее.

– Бу-дет! Жаль вот, за ужином тебя не было, стерлядина была что французинка какая! Беда, какая заманчивая.

– Хе-хе-хе! От воображения больше!..

– Ха-ха-ха!.. Ик!.. ик!..

– Поминает кто-то!..

– Князь Ватерлоо, поди! Ик! Ик! Ой!..

Аракчеев внезапно округлил глаза.

– Что-о?… – бросился к нему Голицын.

Аракчеев замахал руками и бросился на пол.

– Алексей Андреевич! Алексей…

– Хррр!.. Жгет!.. жгет!! Хррр!.. А!., а…

Аракчеев тискает руками горло, глаза стеклянные выпирают из глубоких орбит.

Голицын ухватился руками за край стола и неотрывно смотрит. Окаменел.

Около Аракчеева на ковре белеет прямоугольник пакета. Голицын быстро нагнулся и схватил. Сердце заколотилось часто…

«Вот изверг-то! Династию погубить решил! Будь, что будет!»

На остатке свечи поджег с угла. Пепел жирными хлопьями падал на стол…

– Слава богу, – перекрестился Голицын.

Посмотрел на недвижного графа. Медленно опустился рядом и осторожно рукой хотел было дотронуться…

Свеча мигнула и зачадила.

Голицын быстро отпрянул, опрокинул кресло, дверь кое-как нащупал, а там через сад, усердно крестясь, пробежал… от кустов шарахнулся. По улице сторонкой домой…

– Еще на меня государь подумает! Господи, да что же это!.. Ох, Никола-угодник, вывози!.. Вывози раба божьего Александра!..

* * *

Два гвардейца встречаются на Аничковом. Лицо у одного сумрачное, мятое…

– Па-аручик Лежнев, пади сюда! Я, па-анимаешь, загибаю угол, а он, гаврит, у меня ответу нет… и я ему…

– Постой, постой!

– Да что стоять!.. П-панимаешь, Леньку бутылкой!..

– Брось, давай! У меня, брат, новости-то поинтереснее твоих… (Оглядывается.) Знаешь, Настька Мин-кина овдовела!.. ^

– Да что ты?! Неужто Арак…

– В том-то и дело, друже, что – да!

– Гы-ы!..

27

Обратный путь – не пыльная столбовая дорога и не тряская карета, не гордая и дикая природа Псковского края, не мелодичный залив валдайских колокольчиков, а серая гладь Балтики, палуба стройного корвета, скрип блоков и хлопанье парусов.

Разлука…

Наташа плакала, как умеют плакать только страдающие женщины, тихо и неудержимо, шептала бессвязные слова, путая их с другим именем. И ее истекающая слезами боль не хотела признавать ничего, ни человечества, ни долга.

Роман целовал Наташу долгими поцелуями, которые медленно впитывают уходящую возможность вот так целовать, так касаться, зная, что скоро требовательно хлопнет по плечу назначенное время и он уйдет и больше никогда не сумеет вернуться назад…

Разлука.

Александр – император российский – дает торжественный банкет. Фрак Владычина украшен Андреевской звездой [24], все это видят, об этом говорят. Седые головы внимательно склоняются, слушают критический шепот. За щитами вееров больше вздохов, нежели злословия.

Александр – князь – долго не знал, как начать, неловко топтался и перебирал бумаги, наконец, как лодку от берега, оттолкнул выпиравшие из горла слова. Владычин обещал посетить прощальный бал. Наташа машинально двигалась в экосезе и часто убегала пудриться.

Александр – поэт – пришел и уселся на краю постели. Роман открыл глаза. Пушкин молчал, был мрачен.

Роман потянулся рукой к курчавой голове поэта.

Юноша вскочил. Короткий поцелуй, жаркое «прощай», быстрая фигура мелькнула в дверях, замерла на мгновение и скрылась.

Роман заметил небольшой бумажный сверток, брошенный на одеяле, развернул его, начал читать, и глаза, спокойно глядевшие на Ватерлоо, внезапно капитулировали перед строфами Пушкина…

Палуба стройного корвета. Скрип блоков и хлопанье парусов. Серая гладь Балтики.

* * *

Май 1819 года.

28

– Ты знаешь, Сергеич, что смирение и кротость – высшее правило для помазанников божьих… Аракчеев намедни опять ко мне приходил, заставлял… А знаешь что? – Александр наклоняется к уху дрожащего от страха Сергеича; камердинер пятится, трясясь, а царь холодными пальцами теребит плечо напуганного старика.

– Павел – отец мой, пучит глаза на меня, а Алешка Аракчеев все с советом: ваше, говорит, величество!..

Сергеич с криком отскакивает… и – бух в ноги.

– Увольте, государь, от этаких ужастев!.. Я мужик простой, верой и правдой… Боюсь я покойников!

– Стой, Сергеич, погляди, что царям предначертано, – духом нищенствовать! Встань и слушай – подымая старика, торжественным голосом промолвил Александр, – смирение и душевное нищенство – прежде всего, и печать промысла да пребудет на мне!

* * *

Тишину коридора прорезал визг бегущего Сергеича, за которым гнался безумный Александр, только что целовавший сапоги своего старого камердинера…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Маршал Ней любовно обнимает Владычина.

– Наконец-то вы с нами, дорогой князь!

Роман заставляет Нея всю дорогу, от вокзала до Пале-Рояля, рассказывать последние новости.

Так?., так?! Значит, в комиссиях работа кипит вовсю?… Это хорошо, очень хорошо!.. Проект об учреждении фабричных комитетов утвержден императором?… Отлично!.. Генерал Пуатье неожиданно приехал ночью домой и застал в спальне Дагера?… Император часто вспоминал князя Ватерлоо?… Маршал Ней тоже?!. Дворяне недовольны реформой? Их можно успокоить. Маршал питает отвращение к чистокровным аристократам? Он прав! Самое лучшее прошлое – Аустерлиц и Ваграм!.. В России морозы и колкий воздух, как и в двенадцатом году… Маршал хорошо помнит двенадцатый год? Да, Россия тоже не забыла Бородино… Женщины? Женщины… Там женщины не такие, как здесь. Маршал предпочитает хорошее вино? От него легкое опьянение и бодрость?… Да… да… А там – смертельная попойка. Пить – так уж до конца, любить… О, меня слишком балуют! У Пале-Рояля почетный караул! Оркестр! И даже неудачный любовник Дагер! Как мы быстро приехали… Добрый день, старая гвардия, добрый день!..

2

Переулок Трех Святителей [25]…

Как и другие – грязный и узкий, такой узкий, что старожилы обитатели полуразвалившихся домов не помнят, когда последний раз громыхал экипаж по неровной мостовой. И несмотря на это, трудно было найти человека, не знавшего, как удобней попасть в переулок Трех Святителей, где находился кабачок дядюшки Парпиньоля.

Старую вывеску, украшавшую вход в темный и сырой подвал, сорвали во время веселых дней Великой революции, когда толпа студентов, неизвестно для чего, построила в переулке огромную баррикаду; но название кабачка сохранилось – «Фригийский колпак».

Раз побывав во «Фригийском колпаке» и послушав бесконечные рассказы дядюшки Парпиньоля, невозможно было пить в каком-нибудь другом кабачке. Здесь, в этих низких, налитых табачным дымом комнатах, любил промочить горло после долгих споров в Конвенте неистовый Дантон. За одним из этих столов не раз сиживал Демулен, сочиняя легкомысленные статьи, приводившие в бешенство Марата.

О! дядюшка Парпиньоль может много рассказать о тех, кто потерял головы на том же шатком помосте, куда они послали жирного Капета отвесить поклон санкюлотам Парижа. Недаром еще и сейчас Парпиньоль особенно любимым гостям наливает вино из бочки, которую начал красавец Сен-Жюст!

* * *

Сегодня, только Парпиньоль открыл двери кабачка и зажег у входа фонарь, вошел первый посетитель.

– Эй, хозяин! Кружку бургундского.

– Анато-о-ль! Кружку бургундского, да поживей.

Кроме тонкого уменья по запаху, по едва уловимому тусклому блеску различать многочисленные сорта вин, Парпиньоль обладал еще уменьем узнавать, кто из посетителей хорошо платит. Если посетитель (студент ли, неожиданно получивший деньги из дома, или мелкий клерк, обсчитавший простодушного клиента) хвастун и враль, дядюшка сядет рядом и, вытягивая случайные медяки, будет выслушивать нелепые рассказы о прекрасных незнакомках, ночных дуэлях и ревнивых рогоносцах. Если же это поэт, шатающийся по кабачкам в погоне за музой, или мирный горожанин, Украдкой от жены заглянувший в запретное место, дядюшка будет без устали одурманивать гостя имена-ми Дантона и Демулена.

Вот почему, когда Анатоль принес из подвала кружку, Парпиньоль сам понес ее к столу, за которые задумчиво сидел незнакомый посетитель.

– вот… кружка.

– Спасибо.

– Простите, я знаю всех посетителей «Колпака», но вас вижу как будто в первый раз.

– Да?! Я только сегодня приехал.

– А-а, вы приезжий!.. Очень рад, что знакомство с Парижем вы начинаете с моего кабачка. Вы не пожалеете. Ах, молодой человек, теперь не ценят исторические места! Наоборот, теперь изо всех сил стараются уничтожить все напоминающее о прошлом. И только здесь, здесь, в моем кабачке, я оберегаю дорогие тени тех, кто раньше сидел за этими старыми столами… Да-с!.. Кого только я не видал в этом подвале за сорок лет моей работы! Анато-о-ль, еще кружечку сюда, да поживее!.. В наши дни такими вещами не хвастаются, но я буду до гроба помнить дружбу с Дантоном. Как же иначе… Анато-о-ль, займись!.. Как же иначе, молодой человек, когда я знаю, что, не будь моего «Колпака», Франция не имела бы Дантона. Хороший был человек… Анато-о-ль, еще кружку!.. Помню, в день его казни я единственный раз за сорок лет закрыл «Колпак» и пошел посмотреть на своего друга. Ах, что это было за зрелище! Демулен, белый, как известка, старался улыбаться, а Дантон был спокоен и весел, как всегда. Он меня узнал и кивнул, последний раз кивнул дядюшке Парпиньолю. Когда он опустился на колени и положил голову, мне показалось, что он, как часто бывало в «Колпаке», пьяный заснул за столом… Теперь его никто не вспоминает… Только вот Жан и то…

– Какой Жан?

– Да Жан Гранье, мой племянник, слесарь и опасный якобинец. И, помяните мои слова, он и его друзья плохо кончат.

– У него есть друзья?

– Такие же нищие, как и он. Студентишко Бланки, Мильер-бочар и какой-то Дюко.

– И он часто бывает здесь?

– Почти каждый день в это время. Его мать, умирая, поручила Жана моему воспитанию, но этот шалопай…

– Что скажешь, дядюшка, а? Ты опять занят чтением лекций по истории? Ха-ха! Он вам еще не надоел своей болтовней о дураке Демулене и Дантоне, который был умнее других, но не сумел остаться до конца народным вождем? Он изменил революции, а за это – смерть!

– Да, это верно… За измену – смерть.

– Он своей изменой заставил забыть, кто был творцом сентябрьской резни… А все потому, что он был влюблен в революцию, влюблен, как в красивую женщину… Так нельзя. Революцию надо любить как повседневную работу, как подчас скучную необходимость, как тяжелую службу. Вот таким был Марат.

– Да, Гранье, таким был Марат!

– И такими должны быть мы!

– Кто мы?

– Мы… Эй, дядюшка Парпиньоль, тащи-ка сюда кружку вина, но непременно из бочки, которую откупо-рил неподкупный Брут!

3

Господин Радон был удивлен не менее своих клерков, когда распахнулась неожиданно дверь и шум так некстати оборвал его беседу со старшим агентом Птифуаром [26].

– В чем дело?… Что за шум?…

– Господин Радон… Готовится заговор.

– Заговор?

– Да… Да… Опасный заговор.

– Постойте! Кто вы?!

– Это наш агент, господин Радон.

– Наш агент? Вы плохой агент, вы мелете вздор! Какой заговор? Почему Птифуар мне ничего не говорил?… Птифуар, вы слышите: этот молодчик где-то открыл заговор, а вы…

– Господин Радон, я этого агента в последний раз видел…

– Ладно, ладно… Ну а против кого организуется заговор?

– Против всех!

– Против всех?

– Да, против всех…

* * *

Наполеон нервно подергивал выставленной вперед ногой. Сен-Симон, читая докладную записку, изредка поглядывал на императора, видел вздрагивающую ногу и чувствовал, как подкатывает к горлу неприятным комком страх, что вот сейчас император начнет кричать визгливым голосом, брызгать слюной и ругаться.

– Довольно… Мне надоело. Третий доклад, и ни одного заговора. По вашему просвещенному мнению, все французы бесконечно преданы императору!..

– Ваше величество…

– Ваше величество… Чепуха! Полицейские агенты берут пример с вас и ни черта не делают. О! В Особом отделении прекрасно знают, сколько раз в день я читаю, когда встает князь Ватерлоо и у какой потаскушки спал Ней… Это они умеют…

– Ваше…

– Молчите, когда я говорю! В государстве должны быть заговоры! Государство без заговоров ничто! Понимаете, должны быть заговоры!.. Они заставляют быть настороже армию!.. Они озлобляют честных патриотов!.. А вы, как попугай, долбите в дурацких докладных, что нет недовольных… Умер негодяй Фуше – исчезли заговоры! Вздор!.. Я даю вам срок, граф, два дня. Если через два дня не будет раскрыт ни один заговор – подавайте в отставку. Мне такие министры не нужны. Слышите?!.

* * *

Из дворца Сен-Симон вышел в прескверном настроении.

Расстроенный министр по рассеянности сел в карету графа Вольта и приказал трогать… Только в карете Сен-Симон немного пришел в себя и тоскливо подумал, где это он за два дня успеет отыскать заговор… и Сен-Симону казалось – беспутные мальчишки уже бегут по парижским улицам и кричат, размахивая газетами:

«Отставка министра полиции графа Сен-Симона!»

– Граф, пожалуйте.

– Позвольте… А? Кто велел вам ехать в Академию? А? Мне в два дня… Тьфу!.. В два часа нужно быть в министерстве. А?

– Граф, это карета вице-президента Академии.

– Вице-президента? А? Где же моя карета?…

Граф Сен-Симон хотел нанять фиакр, но для этого ему пришлось полдороги сделать пешком, пока он нашел старенький экипаж.

Было четыре часа, когда министр подъехал к министерству.

– Господин граф, вас уже давно ожидает начальник Особого отдела.

– Гони его в шею! Начальник Особого отдела, который берет пример с… Вон!..

– Но он…

– Вон! Не желаю!..

– Он сказал, что опасный заговор…

– Что?… Как ты сказал?…

– Опасный заговор, который…

– Проси. Немедленно проси. Заговор! Какое счастье для империи!

4

– Однако, Жан, ты высоко забрался! Отсюда виден весь Париж.

– Ну, когда в животе пусто, не до того, когда кажется, что даже воздух пахнет сытным обедом…

– Ничего… Нужно немного потерпеть… Придет время – весь Париж будет нашим.

– Это легко говорить, Влад, а трудно сделать… Я знавал молодчиков, говаривавших вначале то же самое, а кончавших тем, что становились владельцами домов, магазинов или петли на шее. Ждать уж очень долго.

– У Батиста сильные руки и храброе сердце, но он не мастер, а солдат. Его время еще не пришло… Помнишь, Жан, когда мы познакомились в кабачке у дядюшки Парпиньоля, я говорил, что сейчас нужны мастера, которые бы терпеливо, день за днем, не обращая внимания на неудачи, вели подкоп под трон Бонапарта… Солдаты пригодятся потом, когда придется защищаться и нападать, когда придется не щадить никого и ничего… Жан, не правда ли, кулаками и сердцем революцию делать нельзя! Это будет бунт, озорство пьяных студентов, мятеж Латинского квартала, а не то, о чем думаем мы.

– Кто это мы?

– Мы, Батист, те, кто говорит, что в мире должна существовать только одна власть – власть мозолистых рук.

– Вот это здорово! Ты прав, Влад! Да, да! Ты прав! Я понял тебя… Знаешь, мы нашу партию назовем «Партия мозолистых рук»!

5

Первый велосипед, выпущенный имперским механическим заводом, торжественно преподнесли императору…

Наполеону подарок очень понравился, но… но на парадах и народных празднествах он продолжал появляться на белой лошади; Наполеон искренне верил, что она приносит счастье.

Зато Париж в продолжение трех месяцев бредил диковинной новинкой… Всюду – на улицах, в кабачках, в театрах, в гостиных – говорили только о ней. Два человека, никому не известные, вдруг сделались самыми популярными личностями в столице: куплетист Фуранже, автор двусмысленной песенки «Колесная лошадка», и портной Такэн, гениальный создатель «велокостюма».

Каждая витрина украшалась портретами новых любимцев легкомысленной столицы; хозяйки салонов наперебой приглашали знаменитостей, а знаменитости, одурманенные все увеличивающейся славой и суммой заработка, добросовестно исполняли незамысловатую роль героев Парижа.

Так шли дни…

Но правительству нужны новые деньги. Проект постройки паровых дорог утвержден императором, предстоит колоссальная заготовка леса и рельс, а министр финансов на каждом заседании Военно-Промышленного Совета, жонглируя цифрами, демонстрирует фокус с пустой кассой.

Налоги… Нет, это вызовет серьезное недовольство, а может быть даже… Члены совета отрицательно качают многодумными головами.

Тут необходимо придумать что-нибудь новое. Что-нибудь…

– Вы должны ошеломить, замучить и победить. Хватайте каждого за шиворот, залезайте в квартиры, не останавливайтесь даже перед спальней; все, что можно, призовите на помощь: художников, артистов, журналистов, поэтов и проституток… Это все народ полезный… Без них империя долго бы не просуществовала…

– Честь, которой ваше сиятельство меня удостоили, предложив руководить таким…

– Пустяки. Просто я уверен, что вы лучше других справитесь с этой, повторяю, трудной работой.

– О, ваше сиятельство!..

– Итак, любезный Фуранже…

6

Роман с удовольствием корректировал первый оттиск нового императорского указа «О религии, церковном имуществе, церковной земле и прочем».

Представлял себе взбешенные лица духовных отцов и весело смеялся, подчеркивая карандашом типографские ошибки.

А вечером голубые афиши частыми заплатами украсили облезлые стены домов…

«Его Величество, Император французский, протектор Российский, Король Итальянский, Испанский, Бельгийский и прочая, и прочая, Наполеон и Его Величество Луи Наполеон – Император Германский и Австрийский…

…Видя всю пагубную и фарисейскую политику главы католического мира папы Климента XV, а также всей ватиканской клики, до сих пор своими интригами мешающей нашей работе, попечению о благоденствии нашего народа, а также находя опасным для экономического состояния империи скопление огромнейших богатств в жадных руках духовенства, – объявляет непреклонное решение:

1) Религиозные культы и служения различного рода считаем доброй волей всякого гражданина, а не средством для политических происков, накопления богатств и уделов.

2) Для экономического возрождения империи, с коим тесно связано благосостояние всего нашего народа, нужны большие средства, а так как обременять новыми налогами население мы считаем невозможным, то и приказываем Военно-Промышленному Совету немедленно приступить к изъятию церковных ценностей, национализации монастырских земель и угодий, причем монахам разрешается учинять трудовые союзы, семьей и домом обзаводиться.

3) Постоянное местопребывание всех пап и теперешнего Климента XV, именуемое Ватиканом, превратить в музей изящных искусств и всемирную библиотеку, для какой работы назначается нами живописец Жак Луи Давид.

Все вышеизложенное в жизнь немедленно провести через Военное Министерство и Военно-Промышленный Совет.

15 января 1820 г. Фонтенбло».

7

В двенадцать часов дня Фуранже подал первый сигнал к началу атаки.

Ободранные, вертлявые мальчуганы обклеили стены разноцветными афишами. Но разве может такая мелочь прервать легкомысленный маршрут настоящего парижанина? Афишки?… Ну кто не знает, что им нельзя верить, что они…

Улицы оставались такими же, как всегда, немного суетливыми, с дремлющими на козлах кучерами, с неизменными продавцами жареных каштанов, с прохладными кафе и песенкой о «Колесной лошадке».

Но вот все стали внимательно прислушиваться.

Да… да… Теперь совершенно ясно слышался какой-то странный, незнакомый шум. Он быстро приближался к центру города, становился все настойчивей и громче, заставлял прохожих останавливаться небольшими группами, удивленно перешептываться и наконец наполнил улицы необычайным грохотом.

Парижане забыли очаровательного Такэна.

Вдоль тротуаров двигалось карнавальное шествие. В пестряди театральных костюмов мелькали знакомые по газетным карикатурам, парадам и фотографиям фигуры государственных деятелей, сделанные из папье-маше, и тогда улицы пузырились веселым хохотом. На каждом углу появились передвижные трибуны, и с них комично одетые люди до хрипоты надрывно кричали одно и то же:

– Все на улицу Равенства! Граждане, запомните: улица Равенства, десять! Открытие ровно в семь часов! Все на улицу Равенства!

* * *

– Валентино… Внизу слишком тихо…

– Я послал все шумовые оркестры… больше нет…

– Значит, их было мало!.. Зарезали! Испортили! Валентино, понимаешь, нужно оглушить, оглушить!.. А там тихо… тихо… зарезали!

– Да ты пойди на улицу и послушай… У меня самого разбухла голова от дьявольского шума.

– Это хорошо!.. Хорошо!.. Валентино, а здание готово?

– Я тебе сто раз говорил, что все готово.

– Ну иди туда!.. Скоро откроем. Я сейчас сам приду… только, дорогой Валентино, умоляю, чтобы все было…

Фуранже остался один в притихшей мастерской. Он доволен, он знает – сейчас только один человек вот здесь, в этой пустой грязной мастерской, напевает «Колесную лошадку», забытую так скоро неблагодарным Парижем.

УЛИЦА РАВЕНСТВА, 10! УЛИЦА РАВЕНСТВА, 10!

УЛИЦА РАВЕНСТВА, 10!

НАЧАЛО В 7!

ГРАЖДАНЕ!

РОВНО!

7!

Вечером к темному небу от взбесившегося города поднимались одна за другой юркие ракеты и там расцветали прихотливым цветением, осыпая лепестки на крыши. Вечером вдоль домов карабкались цветные транспаранты, глазея пылающими буквами в окна, добивая замученного обывателя ненавистным:

УЛИЦА РАВЕНСТВА!

РОВНО В 7 ЧАСОВ!

ГРАЖДАНЕ!

8

Париж был побежден…

Император наградил Фуранже орденом Почетного легиона и особым указом назначил заведующим имперским Отделом художественной рекламы.

Графу Сен-Симону опять не повезло: его подробный доклад о раскрытии опасного заговора был возвращен обратно со следующей резолюцией: «Заговор держите про запас. Теперь Франция занята рулеткой. Не будем ей мешать развлекаться».

Казино на улице Равенства, любимое детище Фуранже, спасло империю от позорного банкротства, а министра финансов от неизбежной отставки; и министр никогда не забывал, при встрече с художественной рекламой, нежно произнести:

– Дорогой Фуранже, вы были правы. Ваше казино – золотое дно!

На что Фуранже, любезно поклонившись, неизменно отвечал:

– Это идея князя Ватерлоо, мы только скромные исполнители.

Влад осторожно поднимался вверх, держась за шаткие перила.

…Все идет отлично. Сен-Симон ничего не подозревает. Сегодня нужно с Жаном выяснить несколько мелочей… Фу, какая крутая лестница… Не забыть бы узнать, что это за птица адвокат Керено… С такими все время начеку… Теперь, кажется, скоро… Да… Вот квартира художника… А вдруг Жана нет дома?!. Нет, в это время он всегда в своей голубятне… Там, наверно, и Батист… Это было бы хорошо…

Наконец узкий коридор. Влад ощупью пробирается вперед, отсчитывая шаги… Знает: прямо – десять, направо – восемь и первая дверь – комната Жана. Вдруг совсем близко веселый смех, прерванный поцелуем.

– Постой, постой, Мари… Я закрою дверь…

Влад бросился в сторону и прижался к стене.

Еще раз метнулся женский смех, потом хлопнула дверь, и мимо Влада, чуть-чуть не задев его, прошли двое… Они шли, тесно обнявшись, и каждый свой шаг отмеряли поцелуем. В один из перерывов сладостного занятия знакомый голос прошелестел:

– Ты меня любишь?

– Да, Жан… Тебя одного…

– Моя маленькая Ма…

И опять долгий поцелуй.

Уже перестали недовольно поскрипывать перила, уже где-то далеко, далеко внизу булькал легкомысленный мотив любовного дуэта, а Влад все еще стоял, прижавшись к холодной стене, прикусив непокорные губы, которые опять вспомнили, как произносится это единственное слово – любовь, вспомнили последние прикосновения и терпкий вкус тяжелой женской слезы.

9

– Нет, нет, князь! Только не сегодня… сегодня я никак не могу.

– Но…

– Завтра… завтра…

– Приказ нашему флоту немедленно выступить к английским берегам.

– Английским берегам?… Так… сегодня… хорошо… Давайте.

– Кстати, позвольте вас, сир, поздравить.

– Благодарю… Благодарю… – на всякий случай бормочет растерявшийся Наполеон.

– Вы, конечно, помните это маленькое событие?

– О, да, да, – чувствуя страшную неловкость, проговорил Наполеон, – но ведь это, князь, такие пустяки, такие пустяки, что, право, не стоило и…

– Но все-таки.

Князь ушел… В саду шелестят деревья заплатанными, закоптелыми в пороховом дыму знаменами.

– О каких событиях говорил князь? Проклятая память! Ничего не помню! Какие события?… Черт, какая память, какая…

Разве мог знать старый император, что в этот самый майский день 1821 года на мрачном и пустынном острове, заброшенном в океане, к нему, оставленному и осмеянному в «том времени», пришла смерть?!.

10

«Заговор держите про запас…»

Так собственноручно написал император.

И в доме, отгороженном от любопытной улицы густо посаженными деревьями, в доме с маленькой едва заметной вывеской «Особый отдел Главной префектуры» заботливо следили за тем, чтобы в назначенный день, когда надоест империи головокружительная рулетка, по приказу императора, добросовестно развлечь скучающего патриота сенсационным заговором.

Для этого ежедневно господин Радон, перед докладом министру полиции, просматривал секретную папку. Первое время тощая и незаметная, она теперь набухла драгоценными уликами.

О, покойник Фуше прекрасно знал свое дело!

Фамилия нужна на улице, фамилия обязательно нужна в синих папках с доносами, но когда человек приходит работать в этот дом, он теряет привычное имя и становится номером. Простым, ничего не говорящим номером… И только смерть вычеркивает его из списка.

– Какие новости, Птифуар?

– Только что пришел № 3603.

– Ну?

– Принес вот бумагу. № 3603…

Кто был этот человек – никто не знал.

В первый же день своего появления в Отделе огромной услугой заслужил благосклонное доверие господина Радона и теперь считался главным агентом. Еще бы! Ведь все нити заговора, наконец-то обнаруженного заговора, находились у № 3603, и господин Радон не скупился оплачивать доставляемые сведения.

И № 3603 добросовестно обходил дымные кабаки, простаивал у заводских ворот, заходил посидеть к старым приятелям и не раз поднимался в мансарду Жана Гранье.

«Жан Гранье» – красиво выведено красными чернилами на обложке. Внутри каждый шорох, каждый жест Жана старательно подшит и занумерован. Рядом «Батист Мильер», и опять бумаги, бумаги, бумаги; и вся жизнь втиснута в тесную папку исполнительным клерком. В третьей – пусто.

Сиротливо лежат несколько записочек, пустяковых, не стоящих чести находиться здесь, в этом доме, но… но они принадлежат Владу.

Господин Радон часто шумно вздыхал, настойчиво тер лоб и жаловался верному Птифуару:

– Против него нет улик… Почему № 3603 их не достает?… Почерк этого проклятого Влада мне ужасно знаком!.. Я где-то видел такой… Подозрительно! Очень подозрительно…

* * *

Граф Сен-Симон вошел, как всегда, неожиданно и шумно, довольный, потирая руки. Император только что удачно кончил очередную шахматную партию с князем Ватерлоо и добродушно посмотрел на министра полиции.

– Ну, как поживает ваш заговор?

– Ваше величество, я думаю, наступил момент, когда нужно действовать. Вот перехваченный циркуляр.

– Давайте сюда!..

Наполеон жадно развернул желтую бумагу и стал внимательно читать ее. Владычин с интересом следил, как постепенно исчезали в глазах императора веселые огоньки, как лицо становилось резче и надменнее.

– Негодяи слишком обнаглели! Князь, полюбуйтесь, что они пишут. Тут и вас прохватывают… Министр прав! Нужно действовать.

– Я, ваше величество, думаю арестовать неожиданно их всех во время собрания. А? Это будет удобно, а главное, в наших руках окажутся все вожаки! А?

– Да!., да… Граф Сен-Симон, правительство ничего не имеет против ареста заговорщиков. Только поменьше шума.

– Тогда, ваше величество, завтра заговор будет Раскрыт.

– Желаю успеха, граф!

И, отвесив глубокий поклон, министр полиции, сияющий, выбежал из императорского кабинета.

11

– Послушайте, № 3603!.. Значит, «Фригийский колпак»?

– Да, в задней комнате.

– Время?

– Восемь часов.

– Вы поведете нас туда?

– Нет.

– Что-о?

– Нет. Меня могут узнать, и тогда…

– Птифуар, № 3603 прав. Мы пойдем одни. Итак, если оцепить весь квартал и медленно сжимать кольцо, впуская в него всех, но не выпуская никого, то голубчики окажутся в западне.

– Да, господин Радон! «Фригийский колпак» не имеет другого входа, а переулок Трех Святителей упирается в тупик.

– Это хорошо!.. Все идет отлично… Можете идти, № 3603… Пока вы свободны.

* * *

Мари знала: около двери есть незаметная щель, и туда Жан кладет ключ, когда уходит надолго.

Сегодня тоже ключ лежал там. Второй день Мари находит его в сырой щели. Второй день Жан не ночует дома. Это заметно сразу: книги, заботливо собранные накануне и сложенные в строгом порядке, спокойно лежат на прежнем месте. Значит, Жан не приходил…

Второй день. Что ж, нужно терпеливо подождать, может быть, он все-таки придет и сумеет найти немного свободного времени для своей маленькой Мари. А если нет…

Мари вздыхает.

Уже стемнело, и скоро нужно уходить, а Жана нет… Второй день…

Ай, ай! Кто-то идет по коридору… Скорей, скорей, глаза, становитесь веселыми… вот так!.. Теперь он может входить.

– Жа-ан!

Радостно рванулась к двери и замерла, увидев кудлатую бороду Влада.

– Это… вы?

– Жана нет?

– Он второй день не ночует, и я очень беспокоюсь.

– Где мне его найти… Мари, Мари! Я дам вам записку к Батисту. Ее нужно сейчас же ему передать. Слышите?

– Да, да, хорошо… Давайте!

– Вот… Слышите, Мари, сейчас же, а Жана я найду сам!

12

Роман честно расплачивается за все плагиаты.

6 ноября 1822 года.

Праздник «Le meilleur jour» посвящен в этом году Академией памяти ученых, трагически погибших на Пикатау.

В Пантеоне – огромные мемориальные доски:

ПЕТРОВ

СИМЕНС

ПОПОВ

ЭДИСОН

Над доской – молния.

Следующая – весы и кирка.

МЕНДЕЛЕЕВ

КЮРИ

МАРТЕН

БЕССЕМЕР

Третья эмблема – земной шар.

ФУКО

ПЛАТО

БЕККЕРЕЛЬ

РЕНТГЕН

Наконец, под изображением реторты, фамилии:

ПАСТЕР

РУ

ЭРЛИХ

МЕЧНИКОВ

* * *

Вечером в Академии пространная речь Владычина и великолепный банкет.

13

У переулка остановились.

Господин Радон жалел, что любезно согласился сопровождать опасную экспедицию; ведь все равно в случае успеха обещана щедрая награда.

Ужасно глупо…

Мелкий, холодный дождь больно сек лицо и настойчиво старался пробраться за плотно поднятый воротник. Плащ вымок и неприятной тяжестью давил плечи. Поэтому, когда Птифуар остановился и таинственно прошептал: «Здесь, господин Радон», – Радон облегченно вздохнул.

– Послушайте, Птифуар… Хорошо ли агенты поняли наш план?

– Мы сейчас проверим.

Птифуар вынул маленький свисток и несколько раз протяжно свистнул; и сразу же эхом в разных местах откликнулись тревожные трели.

– Все на местах! Переулок окружен! Теперь смело вперед.

Господин Радон знал – спрятанные агенты зорко следят за каждым подозрительным шорохом, знал, что рядом шагает верный Птифуар в сопровождении надежного эскорта вооруженных полицейских, – и все же страх заставлял вздрагивать и настораживаться.

Напрасно господин Радон пытался побороть усиливающуюся дрожь и принять соответствующий его высокому званию начальника Особого отдела бодрый и решительный вид. Ничего не помогало. Непослушная челюсть продолжала жизнерадостный пляс.

– Господин Радон, вы что-то изволили сказать?

– Я?., я… н-нет!.. н-нет…

– Вы нездоровы?

– П-пустяки!.. Маленька-ая лихо-орадочка!

Но вот впереди мелькнул тусклый свет качающегося на ветру фонаря.

Каждый старается ступать осторожнее и тише…

Тсс!.. Тсс!.. Рука тянется к поясу, где висит надежный спутник ночных обходов. Еще несколько напряженных шагов – и плотно закрытые грязными занавесками окна кабачка дядюшки Парпиньоля.

Птифуар, как бы обдумывая что-то, постоял у двери, потом тяжело постучал кулаком.

– Сейча-ас!.. Анато-оль, открой!

* * *

Ужин подходил к концу.

Усталые лакеи заботливо следили за бокалами

развеселившихся гостей.

Император, в сопровождении князя Ватерлоо, только что уехал, и неловкость, ощущавшаяся в его присутствии, моментально исчезла. Зал сразу разбух сытым шумом, смехом, нарушившим этикет официальных банкетов, и чрезмерным звоном сдвигаемых бокалов. Вице-президент Академии, наволновавшись в этот торжественный день, оживленно болтал, не замечая, что сосед, министр просвещения, мирно спит, положив лысую голову на блюдо с каким-то сладким соусом.

– Дорогой Песталоцци!.. Дорогой Песталоцци!.. Это будет грандиозно… Уже разработано до мельчайших… Дорогой!

В другом конце – Ней, скинув мундир, влез на стол и показывал непристойный фокус, привезенный им из последнего похода.

– Браво!., браво!.. Маршал, удивительно!

– Верно? Ха-ха!.. Послушайте!.. Идея! Поедемте к мадам де Верно… Мы великолепно закончим удачно начатый день!.. Я был там вчера… У нее есть такие

штучки… такие…

– Маршал… удивительный человек!..

– Едем к мамаше де Верно!

– Но, господа, удобно ли нам ехать в это заведение?

– Мы попросим графа Сен-Симона послать отряд полицейских очистить этот дом от посторонних, а затем во время нашего пребывания охранять его!

– Правильно!

– Маршал, люб-блю!..

– Граф Сен-Симон!..

– Дорогой маршал!.. Я, право, затрудняюсь! Полиция сегодня занята. А? Очень опасная облава… Заговор… А? Так что…

– Возьмите из резерва!

– Хорошо!.. Хорошо!.. Сейчас распоряжусь очистить заведение… А когда вернутся после удачной облавы остальные…

– Молодец Сен-Симон, молодец!..

– Маршал!.. Осторожней!.. Осторо…

* * *

– Сейча-ас! Анато-оль, открой!

Дверь гостеприимно распахнулась, и Птифуар вместе с полицейскими ворвался в кабачок.

– Говори, старый мошенник, где заговорщики?

Испуганный Парпиньоль удивленно икнул и с трудом выдавил:

– Никого нет! Никаких заговорщиков. Только посетители.

– Молча-ать!.. Где задняя комната?

– Там!

– Веди нас туда!

В задней комнате было темно и пусто. Озабоченный Птифуар приказал старательно обыскать кабачок. Полицейские обшарили все подозрительные уголки, но ничего не нашли.

– Господин Радон, нас надули!

– Может быть, удрали… Сегодня такая темная ночь.

– Нет! Агенты говорят, что никто не выходил из переулка.

– Как же это так?… Нет, нет! № 3603 не мог нас надуть! Их кто-то предупредил!.. Но кто? Подозрительно!.. Птифуар! Птифуар!..

– Чего изволите?

– А как же граф Сен-Симон?

14

Дом, доставшийся после неожиданной смерти мужа предприимчивой женщине, по необъяснимой прихоти архитектора выходил на две улицы, и это было главной причиной головокружительного успеха «мамаши Диверно».

И если с одной улицы на смену куцым клиентам явились изысканные франты, предводительствуемые маршалом Неем, то второй выход вел в модный салон мадам де Верно, где вечером собиралось избранное общество Парижа.

И нередко мужчины, предварительно сговорившись, незаметно исчезали из салона и крались на другую половину, находившуюся под высоким покровительством начальника полиции.

Это было приятно, а главное – удобно…

* * *

– Толстое животное! Как он играл Гамлета! Ой, если бы Шекспир на минутку приподнял крышку гроба и посмотрел, как изображают датского принца на сцене «Французской Комедии»… Бедный Шекспир!.. Знаешь, Медальяс, когда я буду играть Гамлета… когда я буду играть… Ты не можешь себе представить, Медальяс, что такое сцена. Потому что ты – старая газетная крыса и у тебя нет таланта… А у меня – талант, огромный талант, но я должен торчать в редакции, писать заметки и терпеливо ждать, как ждали мои предки у Вавилонской речки [27], когда придет директор театра и скажет: «Дорогой Люби! Зачем тебе зарывать молодость в этих четырех стенках, когда тебя ждет слава и богатство!» И я пойду к редактору и…

– Стоп! Хорошо, что напомнил. Редактор просил прислать тебя.

– Разве его уже выпустили?

– Третьего дня, но вчера опять засадили. И кажется – надолго. За статью против Ватерлооского царька. Придется опять менять название.

– За этот месяц будет шестое.

– Что делать! Сен-Симон не хочет стать подписчиком «Красной трибуны». Ну, Моисей, брось мечтать о плаще датского принца и беги к Дюко, спеши, пока его не арестовали вслед за редактором.

– Ха-ха!.. Медальяс, при такой веселой жизни мы скоро переселимся в новое помещение. И на газете напишем: адрес редакции: камера Венсенского замка! Ха-ха!

* * *

Люби грустно посмотрел на швейцара.

– Билет?… Сейчас! Сейчас. А, какая паршивая память, господин швейцар… Понимаете, забыл дома!.. Теперь вспомнил – положил на письменный стол в кабинете и… столько дел, столько дел… Сегодня было две репетиции.

– Без билета нельзя.

– Черт знает что такое! Если вам говорю я, я, Моисей Люби, артист «Французской Комедии»… Мадам де Верно будет знать о вашей наглости!.. Мне, мне не верит швейцар! Мне, когда одно мое слово убеждает навсегда директора! И вдруг… немедленно пропустите меня!.. Слышите!..

– Все равно не пущу!.. Не торчите зря на дороге…

И швейцар оттолкнул Моисея Люби…

С завистью пересчитав освещенные окна, Моисей решил было уже пойти в театр, как вдруг вспомнил анекдот, слышанный в кабачке, где собирались мелкие актеры…

«Один вельможа, по рассеянности перепутав улицы, ввалился в салон мадам де Верно и, находясь в игривом настроении, первой попавшейся женщине предложил…»

И ровно через пять минут Люби сидел в оклеенной дешевыми обоями комнатушке с традиционной выносливой кроватью и взволнованно говорил своей старой приятельнице Берте, более известной в квартале под прозвищем Канарейка:

– Половина гонорара за статью тебе… Чем ты рискуешь? Подумай, королевская плата! Если поймают?… Глупости! Притворюсь пьяным, и только… Ведь я же, Берточка, артист!.. В один раз столько, сколько ты зарабатываешь за четыре ночи. И главное – никакой усталости! Ну?

И Берта согласилась.

С величайшей таинственностью она провела Моисея мимо запертых комнат, где ее подруги принимали гостей, к темному длинному коридору.

– Все прямо и прямо. Потом по лестнице вниз… через сад, увидишь дверь.

– Понял… Офелия, о нимфа! Помяни меня в своих святых молитвах.

– Моисей, итак – половина!

– Ты надоела со своей половиной! Мое слово – камень. Прощай…

И Люби решительно двинулся вперед.

От мамаши Диверно к мадам де Верно.

* * *

«Красная трибуна» – орган ЦК фабзавкомов. Номер от 20 августа 1823 года. На первой полосе жирным шрифтом напечатано:

«МАМАША ДИВЕРНО И ГОСПОДИН СЕН-СИМОН

Вчера состоялся очередной вечер в салоне мадам де Верно или, отдав должное дворянскому происхождению, просто у мамаши Диверно.

На лестное приглашение почтенной дамы поспешил весь цвет Парижа. Нашему сотруднику из общего блеска удалось все-таки выделить несколько звезд первой величины: маршал Ней, министр полиции граф Сен-Симон, вице-президент Академии граф Вольта, артист Тальма, заведующий имперской рекламой Фу-ранже и, наконец, современный «Максимилиан», красноречивый адвокат, владелец огромных виноградников, но «убежденный» революционер и враг «существующего» строя Александр Керено, хорошо известный нашим читателям по своим выступлениям.

Как видите – теплая компания. Удивляло отсутствие князя Ватерлооского. Неужели же мамаша Диверно забыла послать пригласительный билет своему главному благодетелю?

Наш сотрудник задал вопрос министру полиции, господину Сен-Симону, – известно ли ему, что дом выходит на другую улицу и там помещается гнусный притон, в котором мадам де Верно эксплуатирует несчастных девушек?

На что господин Сен-Симон ответил, что это ему неизвестно и он считает низостью клеветать на всеми уважаемую мадам де Верно, которая состоит учредительницей трех благотворительных обществ и заведующей «Воспитательного дома для падших созданий».

Отсюда следует одно: хорошо спелись хозяйка правительственного публичного дома и министр полиции граф Сен-Симон!

М. Л.»

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

«Детально обсудив вопрос, мы предлагаем Вашему Императорскому Величеству экономические интересы наши воссоединить, усматривая в этом торжество мирового прогресса».

Роман читает, Наполеон нюхает табак:

– Что скажете, дорогой князь?

– Трудно охватить открывающийся горизонт новых возможностей, но одно ясно – трезвая экономическая политика перебросилась через океан, и янки довольно прозорливы, предлагая нам экономическую федерацию.

– Я думаю, проект договора вы, князь, возьмете на себя?

– Даже больше, я сам поеду диктовать конгрессу волю моего императора.

– Как, вы опять хотите уехать?!.

– Дело столь серьезно, что трудно кому-нибудь доверить щекотливую роль нового Колумба.

* * *

Три дня тянулась веселая попойка.

Три дня щедро угощал гостей расходившийся шторм, до отвала напоил соленой пеной.

Пароход – опытный пьяница, много гулял по разным портам, а тут не выдержал, нализался. Юнгой, отведавшим впервые джин, качался, спотыкаясь о кувыркающиеся волны, и орал медной глоткой похабные песни…

Роман с трудом вскарабкался по отвесной лестничке на капитанский мостик; ветер упирался влажными ладонями в грудь, норовя опрокинуть назад.

– Это вы, князь! Чертовская погода! Но теперь опасность позади. Я, признаться, думал, что не довезу вас до Нью-Йорка. Но «Франция» выдержала.

Капитан Мирондель произнес название своего судна так же нежно, как другие – имя любимой.

– Не из первой переделки вывозит. Знаете, князь, однажды около Испании, когда мы охотились за проклятым англичанином…

Капитан увлекся; подкрепляя рассказ крепкими ругательствами, он горячо расхваливал выносливость приятеля, но Роман слушал другой голос, голос памяти.

…Балтимора… Университет. Первые опыты и приступы юношеского отчаяния над неудачными чертежами. Нью-Йорк! Небоскребы. Надоедливые рекламы Бродвея, грохот «надземки» и где-то наверху, между громадами стен, кусочек звездного неба.

* * *

Наконец там, где море загибается вверх, возник едва заметный дымок; он казался тучкой, равнодушно шляющейся по горизонту. Но дымок рос, становился плотнее и тянул за собой послушный пароход.

Пароход приближается; на берегу, на высокой платформе, истерично заволновался оркестр, а толпа, заполнившая все проходы и закоулки тесной пристани, загудела, заглушая музыку.

– …И мы бесконечно рады, что император Наполеон для переговоров с американским правительством уполномочил человека, именем которого гордится не только вся французская нация, но и все культур…

Ура-а-а!!! Тра-та-та! Бум! Бум!

– …Просим вас, ваша светлость, принять скромное звание почетного председателя амери…

Ура-а-а-а!!! Тра-та-та!!! Бум! Бум! Тра-та-та! Бум! Бум!

Роман, не забывая любезным поклоном вознаграждать старающихся, потных от чрезмерного умиления ораторов, тоскливо следил с трибуны маленькие домики и кривые улицы Нью-Йорка.

2

Господин Радон едал дела вновь назначенному начальнику Особого отдела барону Ванори; вернее, только одно дело, печально вздохнув, любезно вынув из крокодилового портфеля, передал в требовательную руку барона «Дело ЦК фабзавкомов».

Теперь в кабинете, обитом пушистыми коврами, за письменным столом сидит барон Ванори.

Но Птифуар отдает почтительный поклон не новому начальнику, а письменному столу, ибо отлично знает – начальники меняются, вместе с ними меняются запахи в кабинете, а стол стоит все тот же, широкий, тяжелый и важный.

Барон Ванори пожелал детально ознакомиться с ходом работы агента № 3603. Барон Ванори стойко просмотрел все содержимое секретной папки.

– Птифуар… У меня свои методы… Я все просмотрел… Господин Радон, не имея собственного метода, сделал непростительную ошибку, не арестовав после неудачной облавы этого агента… Он ведет себя крайне подозрительно!.. Теперь нужно весьма осторожно относиться к доставляемым сведениям… Тщательная проверка! Мой метод крайне нов. Я считаю, что теория Фуше устарела… Пока, конечно, работу продолжать по-старому, но постепенно перейдем к моему методу… Итак, Птифуар, взять под особое наблюдение № 3603.

* * *

№ 3603 – занят семейными делами.

Сейчас он не поставщик чрезвычайно важных, дорого оплачиваемых улик, нет, сейчас он нежный любовник, сейчас он занят вещами, отнюдь не входящими в прямые обязанности тайного агента Особого отдела, ибо № 3603 пользуется правом в этот недолгий приятный промежуток выпадать из надоевшей нумерации.

Двое на зыбкой скрипучей кровати – любят.

Отдыхая, лениво перебрасываются словами.

– Теперь приходится начинать сначала… Старый дурак Ванори еще хуже Радона!.. Поцелуй меня, Жю-ли… крепче!., еще… Методы! Методы! Самое лучшее – взять и арестовать! Боятся рабочих… Эх, будь покойник Фуше тут!.. Ты понимаешь? Иметь солдат и бояться рабочих!.. Идиоты!.. Поцелуй меня… Когда их засадят в тюрьму, мы уедем из Парижа. У нас достаточно денег. Не правда ли? Я хорошо заработал. Около Руана кусок земли… Отличной жирной земли!.. Жюли, поцелуй меня… еще! еще… Ведь ты подумай…

№ 3603 – забыл главный совет покойного Фуше.

№ 3603 – доверил тайну женщине.

И это было началом конца.

3

К СВЕДЕНИЮ ГРАЖДАН

Американский конгресс и Географическая Ассоциация, высоко ценя заслуги в деле процветания мирового прогресса ученых, трагически погибших на достославном острове Пика-тау во время землетрясения в 1814 году, приглашает всех граждан

16 мая 1824 года

прибыть к зданию Конгресса для присутствия на открытии монумента.

Комиссия по устройству торжеств.

* * *

Председатель Географического общества отдал последние распоряжения и махнул национальным флажком. И несколько пушечных залпов начали долгий церемониал торжества.

Притихшая толпа внимательно слушала быстро сменяющихся ораторов, а когда председатель прокричал: «Князь Ватерлоо!» – восторженным ревом взорвалась Площадь.

– Дорогие граждане! Волнение, понятное каждому, мешает мне сосредоточиться. Но я знаю – в этот день нужно рассказать о тех, чью память вы собрались почтить. С детства их труды заставляли сладко бриться мое сердце и фантазировать над раскрытыми страницами. Многие люди называли их шарлатанами, но я не боялся не только любить этих мечтателей, но и сделаться усердным учеником их. Много, много трудов стоило собрать в строгом порядке все откровения этих завоевателей времени, но работа была сделана, доведена до конца. Машина времени построена, она работает, перегоняя движение столетий. Так пусть этими именами, доселе неизвестными, гордится человечество!

И упавший футляр обнажил огромный мраморный монумент и бронзовую доску с короткой надписью:

ПАМЯТИ

ГЕРБЕРТА ДЖОРДЖА УЭЛЛСА

И

САМУЭЛЯ КЛЕМЕНСА (МАРКА ТВЕНА) -

ПОБЕДИТЕЛЕЙ ВРЕМЕНИ

Роман внес ряд предложений в конгрессе о развитии промышленности, о воспрещении работорговли, которые после недолгих дебатов были приняты. Кроме этого, он устроил ряд лекций о добывании газа и нефти, встречая со стороны ученых бесконечные восторги.

В этой лихорадочной работе Роман не заметил, как прошло три месяца, и только сентиментальное письмо императора заставило его окончить «гастрольное турне». И уже в каюте Роман долго говорил с героем последних войн за воссоединение Южной Америки – Симоном Боливаром, излагая план дальнейшего собирания маленьких республик в единую федеративную.

4

Сколько раз Мари обещала себе не входить в проклятый «Базар», где неистощимый на рекламные трюки Фуранже еженедельно устраивал «дешевую распродажу». Фуранже знал – если мужчины, нервно глотая слюну, сидят над зелеными столами и уходят только для того, чтобы завтра притащиться вновь или продырявить разгоряченный лоб под настойчивые выкрики «Делайте игру!» – то здесь сумасшедшие женщины оставляют все, что не успели мужья или любовники проиграть в казино.

Здесь нет зеленых столов и охрипших крупье. Здесь изогнувшиеся над прилавками продавцы ворожат над кружевной пеной, над пестрой грудой тканей.

У Мари денег не было, но она не в силах была лишить себя болезненного удовольствия трогать холодеющими пальцами шелк или бархат, любоваться прозрачными, как утренний туман, чулками.

Мари ходила от витрины к витрине, расталкивая сгрудившихся женщин.

– Мари! Маленькая Мари! Фу, черт… Я тебя не узнала… Ты меня так толкнула!..

– Это ты, Жюли! А я думала, какая-нибудь великосветская барыня!..

– Разве я похожа на барыню!..

– Знаешь, Жан, кого я встретила в «Базаре»?

– Как, ты опять была в «Базаре»?!

– Да, Жан. Зашла на минутку… И представь себе, я встретила там Жюли…

– Жюли? Какую Жюли?

– Ну, Жюли, мою старую подругу. Она на днях уезжает в провинцию… отдыхать… У нее богатый муж…

– Разве она замужем?

– Недавно. Ее муж… как его… Алексис… Буало…

– Буало? Ты говоришь – Алексис Буало?

– Да. Чем ты так удивлен? Он служит в полиции, но ему надоело и…

– Он служит в полиции?!..

5

После спокойной Америки, целиком взятой из увлекательных книжек Фенимора Купера, с маленькими деревянными домиками, широко раскинутыми прериями, Европа приветствовала Романа шумом и грохотом Бреста.

Здесь был узел, связывающий с каждым днем все туже два материка; отсюда текли в необъятные трюмы пароходов последние выдумки Европы: сельскохозяйственные орудия, динамо-машины, стальная мануфактура.

В удобном купе скорого поезда Роман разбирал ворох свежих газет… Первой развернул «L'Echo Industriel» [28].

Хроника растянулась длинным столбцом через всю полосу.

«К прокладке трансатлантического кабеля приступ-ле-но, первый пароход выслан».

«Указанный князем Ватерлоо ряд элементов, предусмотренных таблицей, постепенно выясняется; уже доказано господином Гей-Люссаком существование Хе, Аг и Кг; опыты продолжаются».

И еще, и еще…

Европа отдала первый рапорт сжатыми репортерскими заметками, цифрами официальных отчетов.

И Роман отбросил скомканную газету. Опытный глаз нигде не заметил перебоев. Командир оценил исполнительность своей армии. Рапорт принят. Теперь можно посмотреть, что делает неутомимый Фуранже. А, вот его любимое последнее детище: «Folie Reclame» [29] в необыкновенно пестрой обложке.

«Правительственная стальная мануфактура. Шарикоподшипники для всех конструкций. Оптовые цены. Эссен. Бирмингем».

«Зубы покупает дантист Галеви. Улица Лекурб, 11».

«Парижский Институт бактериологии. Рассылка всегда свежих культур бацилл и всевозможных вакцин. На складе „606", „914", „1212"».

«Здесь! Здесь! Здесь! Русские кустарные изделия. Негритянские музыкальные инструменты. Перетяжка зонтов и чистка перчаток. – Базар „Patrimonium Petri" [30]».

«Страхование жизни. Государственная контора при каждой мэрии».

«К сведению бывшего епископа и священнослужителей всех культов: Базар «Patrimonium Petri» дает твердый и верный заработок. Обращаться к председателю правления Антонио Делла-Каприофилакси (на святейшем престоле Климент XV) или его заместителю – Андрэ Дивронь (бывший архиепископ Вормский)».

«Завтра, 11 октября 1824 года, расписание пригородных поездов будет изменено».

«Только у нас! Унитазы типа „Распутин"».

– Вокзал Сен-Лазар, ваша светлость! – гаркнул адъютант, открывая дверцы купе.

6

Назначенный срок пришел… И барон Ванори торжественно сказал агенту № 3603:

– Больше ждать нельзя.

И зажег потухшую сигару.

– Вы совершенно правы, господин Ванори!.. Нужно кончать… Мне кажется, они стали догадываться. Я часа через три узнаю, когда завтра заседание, и посмотрим, как на этот раз они ускользнут. Я осмелюсь попросить господина Ванори распорядиться, чтоб причитающиеся мне деньги заплатили…

– Хорошо!.. Хорошо… В тот час, когда бунтовщиков арестуют, вы получите деньги.

– Сегодня мы кончим. Я обещаю!

* * *

Батист вытащил из кармана, набитого всякой мелочью, клочок бумаги и посмотрел адрес: улица Капуцинов, 61.

– Здесь!

Во дворе полуголые мальчишки в грязной луже устроили морское сражение; неуклюжие бумажные фрегаты беспомощно кружились на одном месте, намокая, становились прозрачными и шли на дно.

Мальчишки радостно взвизгивали и делали ногами бурю. От этого незатейливого занятия их оторвал зычный окрик:

– Эй, морские крысы, в какой конуре проживает Алексис Буало?

Мальчишки, сохраняя комическую важность, посмотрели на Батиста и вернулись к прерванной забаве.

– Вот черти!.. Ну, кто хочет заработать горячие каштаны, пусть скажет, где живет Алексис…

Презрительное молчание сменилось дружным криком:

– По второй лестнице налево, третья площадка, напротив столяра!..

– Ха-ха-хо!.. Ну, хитрецы, получайте!

И десять рук, разбросав бумажную эскадру, нырнуло на дно лужи, отыскивая шлепнувшийся медяк.

«По второй лестнице налево…»

* * *

Уже на лестнице, от ступеньки к ступеньке, перебегает тревожный скрип, предупреждая, что идет человек, а Алексис Буало, довольный обедом, щекочущими поцелуями Жюли и доверием барона, следит, как в зеркале мелькают проворные руки.

Буало знал – там складывают вещи. На помутненной поверхности возникали, висли в воздухе и падали за черную рамку вздрагивающие блузки, белое хрустящее белье и тяжелые платья.

И Алексис Буало ощущал томительное беспокойство, и все сильнее росло желание схватить эти мелькающие руки и вытянуть из зеркала смеющуюся Жюли, но на лестнице, от ступеньки к ступеньке, перебегал тревожный скрип и наконец загнанным псом, запыхавшись, растянулся у двери.

– Алексис!.. К нам стучат…

– Тебе показалось… Жюли, иди ко мне…

– Я говорю, стучат!

Теперь и он услыхал настойчивый стук, и сразу исчезла приятная сытость и нежность, и непонятный страх заставил спросить изменившимся голосом:

– Кто это?

– Открывай, Алексис!..

– Батист?

– Ну да, Батист! Что, не узнал?…

– Нет! Заходи. У меня как раз есть отличная бутылочка. Жюли, знаешь, Батист пришел! А мы только покушали, может быть, ты…

– Брось! Я пришел за тобой. Заседание комитета. Одевайся!

– Почему такая спешка? Ведь хотели вечером?… И вдруг…

– Так велел Гранье. Ну, живей!

– Сейчас… Сейчас!.. Жюли, я ушел! Да, а где будет заседание?

– А зачем тебе?

– Видишь ли, дружище, мне необходимо забежать по одному важному делу. Я тебя догоню.

– Твои дела подождут. Нужно спешить. Мы поедем.

– Поедем? Но мне, повторяю, необходимо… Пойми – необходимо! Важное дело!.. Я догоню… Скажи адрес.

– Алексис, ты стал шутником. Гранье не любит, когда опаздывают.

– Да!.. Я забыл…

– Ты куда?

– Я… я попрощаться с Жюли.

– Успеешь ее потискать потом. Идем!

– Идем…

* * *

Барон Ванори решил вечером, после ликвидации заговора, в ожидании императорских милостей, повеселиться в заведении мадам де Верно.

Мадам сколько раз приглашала барона познакомиться с ее девицами, которых даже избалованный и придирчивый маршал Ней назвал чудом и совершенством. К тому же благосклонное заступничество барона перед министром полиции после одного скандала заставило мадам де Верно, вместе с маленьким подарком в двадцать пять тысяч франков, еще убедительнее просить господина барона посетить ее салон.

Итак, решено – сегодня вечером любовное развлечение с хорошенькими плутовками.

Только личных рекомендаций маршала нужно тщательно избегать. О нем ходят слишком упорные слухи, что из последнего похода, в числе многих трофеев, он привез и…

– Господин барон… Господин…

– В чем дело, Птифуар?

– Агент № 3603!

– Ну?

– Убит!

– Убит?!. Убит?!. Где?!.

– К дежурному на посту 65-А только что прибежал кучер наемной кареты и заявил, что на улице Капуцинов он был нанят двумя неизвестными до предместья Версаля. Когда кучер в назначенном месте открыл дверцы, то на полу кареты лежал один, а другой исчез… Допрошенный кучер заявил, что никаких криков или шума борьбы не слыхал; наоборот, кто-то из них всю дорогу насвистывал. В убитом я опознал агента № 3603. Он задушен.

7

Наполеон на верхушке лестницы старательно изучает карту… И проходит между кружочками городов, кряжами гор и лентами рек, шелестя знаменами, жизнь… Вот тут сладкие мечты о генеральском мундире… Дальше, дальше… Проклятые швейцарские горы!.. Вена и престарелый Франц… Ваграм… Варшава… Тоненькая синяя ленточка отделяет от снежной русской равнины… Здесь первый раз орлу выщипали перья.

Наполеон изучает карту.

Ищет, где еще не гремело над дымом и кровью «да здравствует император»… Азия?… М-да… Но далеко… Слишком далеко… А потом, потом… Турция, что ли?

И внимательно водит палочкой по Анатолийским берегам.

– Князь Ватерлоо!

– Да, да, Рустан, проси, но прежде помоги мне. – И осторожно с лестницы вниз.

– Дорогой князь! Наконец-то… Вы стали забывать о делах империи и о вашем императоре… Нехорошо.

– Я знаю, что вы, сир, всегда напомните мне обо всем ускользающем от моего внимания.

– t А что вы, князь, думаете об индийском походе? Слушайте маршрут: Турция, Персия, Индия. Еду я и армия… Чувствую, необходимо развлечься. – И с легким упреком: – Вот вы все, князь, путешествуете, а меня заставляете торчать в скучном Фонтенбло…

– Да, сир, вы правы. Вам надо развлечься. Я об этом подумаю.

* * *

Дагер несколько раз прочел короткий приказ: «Построить немедленно аппарат по приложенным чертежам, а также…»

– Конечно, построю!

И после длительных и шумных переговоров, отправив жену и детей из дома, плотно закрыв двери, вооружившись циркулем и линейкой, засел за работу.

– Конечно, построю!

* * *

Владычин составляет сановную делегацию, которой и поручено развлечь Наполеона покорнейшей просьбой принять на себя титул Единого Императора, а французские владения именовать Единой Империей.

* * *

В Версальском дворце Наполеон, довольный, слушал речь председателя делегации, кивая снисходительно головой в местах, воспевающих его славу.

«Что ж, придется второй раз проделать церемониал коронации… Только кто же вместо папы наденет корону?… Сам?!. Сам! Своими руками! Это недурно… Что? Единый император… Да, согласен!»

И на всеподданнейшем адресе размашистым почерком начертал «Согласен».

Карта с красной чертой – маршрут индийского похода – снята. Наполеон в обществе портных и художников занят подыскиванием нового коронационного костюма. Горностаевая мантия была уже раз. Трафарет! Нужно что-нибудь пооригинальнее.

8

Наконец был назначен первый «кинематографический спектакль».

Результаты…

Результаты: блестящий двор буквально выл от восторга, но… О, это традиционное «но», которое непременно испортит всякую чистую и непосредственную радость!

Именно: на безукоризненно белом полотне, к всеобщему удовольствию, выделялось, как герцог д'Ивуа Брюель на заснятой коронации, в самый торжественный момент, когда сияющий от счастья император собственноручно возлагал на лысину драгоценную корону, бесцеремонно почесывал ляжку, а юная добродетельная маркиза д'Амбрэ с маркизом Аллен Жилен, укрывшись за декоративную колонну, обменивались продолжительными поцелуями.

В наказание за опрометчивый поступок маркиза была отправлена разгневанными и опозоренными родителями в деревню, а влюбленный маркиз – Наполеоном на два года в служебную командировку по дальним колониям.

По окончании диковинного зрелища Дагер удостоился императорской благодарности.

Но не только для придворных развлечений приказал князь Ватерлоо исполнительному Дагеру смастерить киноаппарат; этим упоительным новшеством должна быть пополнена скудная правительственная казна, с трудом удовлетворяющая бюджет Военно-Промышленного Совета.

А ведь самый лучший способ взимать налоги – когда облагаемый добровольно несет деньги, отдавая их империи.

Великосветские свадьбы, поместья сановников, охоты, парады – все, все снималось в огромном метраже и давало баснословную прибыль.

Были немедленно из артистов «Французской Комедии» организованы две постоянные труппы, которые, под неусыпным наблюдением князя Ватерлоо и Фу-ранже, в специально устроенном ателье в поместье «Макслиндер» фабриковали, одна за другой, лирические и приключенческие драмы.

Великий немой болтал, как никогда!

Даже старый вояка Наполеон, позабыв дела короны и меча, с болью в сердце оставлял темный, прорезанный лучом аппарата зал. Он иногда засыпал там от изнеможения, пока довольствуясь скромным званием – помощника режиссера.

Однажды Бонапарт попытался стяжать лавры сценариста и состряпал историческую драму. Роман читал неразборчиво написанную рукопись, а сам автор сидел напротив и взволнованно ждал компетентного мнения.

ПОХОД НА НЕПОКОРНУЮ РОССИЮ

Великий Император объявляет народу о войне.

Великий Император садится на коня.

Великий Император во главе войск.

Великий Император на отдыхе (на барабане).

Великий Император на отдыхе (в палатке).

Великий Император руководит сражением (с подзорной трубой).

Великий Император перед атакой (с обнаженной шпагой).

Великий Император в бою (на белой лошади).

Великий Император вступает в Петербург.

Великий Император принимает из рук президента шапку Мономаха.

Великий Император возвращается во Францию и так далее…

Среди этих пунктов изредка попадались сцены и без участия «Великого Императора»…

О, Наполеон отнюдь не был честолюбив!

9

В Австралии вышла большая неприятность с Фурье.

На восьмом году существования Единой Империи этот чудаковатый ученый – пой влиянием ли жаркого австралийского климата, в силу ли иных причин – произвел в Австралии изменение существующего строя…

Он восстал…

И вот в декабре 1833 года шатающийся от усталости курьер передал императорскому адъютанту послание, скрепленное подписью председателя Временного правительства Вольной Австралии Фурье, о том, что Великой Империи придется прекратить снабжение Австралии правительственными директивами и что австралийский народ, «бесконечно ценя замечательный ум Александра Македонского нашего времени – Императора Наполеона», все же считает для себя возможным «отдаться на волю провидения и начать вести самостоятельную жизнь, обособленную от жизни Великой Империи».

Послание это взбесило Наполеона, и он сам поехал к Владычину за советом.

* * *

Роман через тайного посла получил письмецо от Фурье:

«Ваше сиятельство, любезный князь! Не знаю, правильно ли понял я ваши замыслы, однако надеюсь на Вашу поддержку. Дело в том, что мною и друзьями моими (и Вашими) произведено в Австралии восстание и изменение существующего строя. Любезный князь! Последний наш разговор перед моим отъездом в Австралию убедил меня в том, что и Вы антибонапартист, что и Вы…»

Роман насторожился.

«…наконец-то, любезный князь, моя теория – этот алмаз души моей – получит надлежащую оправу. Я строю Вольную Австралийскую Республику по „системе дробей"».

Роман засвистал… Фурье оказался плохим помощником… Наполеон вбежал в комнату разъяренный…

– О! – прохрипел он. – Вы не знаете, князь, что наделал в Австралии этот сумасшедший Фурье!

– Что случилось, ваше величество? Что он такое наделал?

– Революцию! Слышите вы?!. Революцию! Революцию… О! Он пишет, что австралийский народ не нуждается в моих директивах, он называет меня… Александром Македонским!.. О!..

Наполеон опустился в кресло. Ярость распирала его. Она выбивалась из всех приспособленных для того частей организма: глаза Бонапарта метали молнии, рот раскрывался лишь для того, чтоб греметь, руки рвали обивку кресла, грудь вздымалась высоко и часто, вздох набегал на вздох, подобно волне, грандиозный этот прибой кончался, как и полагается, девятым валом – грузным всплеском взволнованного Наполеонова живота…

Роман не без интереса наблюдал это стихийное зрелище.

Наконец он сказал:

– Ваше величество, успокойтесь. Ведь Фурье…

– Что – Фурье? Фурье – мерзавец! Фурье – негодяй!.. А его принципы… Боже мой, князь, его принципы! Он бредит разделением материальных благ по системе дробей. Трудящиеся, санкюлоты получают пять двенадцатых, капиталисты – четыре двенадцатых… Какие же они будут после этого капиталисты – Фурье об этом не подумал, ха-ха!.. Одаренным людям Фурье предполагает выдавать три двенадцатых… Князь! По-вашему, я трудящийся? Нет! Может быть, я капиталист? Да, безусловно, я богат, но скорей всего, скорей всего я одаренный человек, талантливый полководец. И я должен буду получать по меньшей категории!.. Ха-ха!.. Властелин Единой Империи!

Роман вежливо улыбнулся.

– Князь! Я предполагаю на днях выехать в Австралию с карательным отрядом. Вам придется заменять меня в трудном деле государственного управления.

– А… принц Луи?

– О, принц, несомненно, справился бы с этим, но, князь, его легкие внушают опасения лучшим врачам двора… Морское путешествие поможет его слабому здоровью…

«Все складывается как нельзя лучше», – подумал Роман и сказал:

– Сир, я глубоко тронут вашим доверием.

Наполеон милостиво пожал руку Романа и, довольный, вышел.

Наконец-то снова будут удовлетворены его воинственные инстинкты…

О, он покажет этим австралийцам!

10

Большая черная стрелка ползла к двенадцати.

Еще несколько минут, и императорский поезд побежит мимо жирных полей, от закоптелого Парижа к Марселю. Отсюда двинется карательная экспедиция в Австралию.

Наполеон у вагона беседует с Романом.

Наполеон доволен, он очень доволен, он шутит и без причины долго и радостно улыбается; и улыбка – как у маленьких детей, получивших долгожданную игрушку, которую наконец можно трогать руками.

– Да… Да, дорогой князь… Как будто в первый раз еду в дело… Такое же чувство… Вы заметили сегодняшнее солнце? А?!. Мое солнце!.. Я приказал Дагеру ехать со мной… Ха-ха!.. Бедняга пытался отказаться от великой чести вертеть ручку аппарата, снимающего победы Наполеона… Дурак! Это гораздо легче, чем вертеть судьбами мира!.. Что я хотел еще сказать?… М-да… Ваш совет хорош! Маршалы нуждаются в небольшой прогулке. Они слишком разленились… Только Даву остается… не мешает иметь про запас хоть одного маршала в столице… Да, напомните Фуранже, поход нужно усиленно рекламировать… Мои подданные отвыкли от войны… Их пора встряхнуть!.. Я думаю по возвращении…

Двенадцать!

– Прощайте, князь… Первая съемка будет посвящена вам…

Поезд тронулся.

На площадке улыбающийся Наполеон сигнализировал надушенным платком последнее прости любимому Парижу…

* * *

Вечером того дня, когда Наполеон решил лично руководить военными операциями в Австралии, Роман с верным человеком послал в Центральное управление судостроительства несколько чертежей отдельных частей подводной лодки с категорическим требованием в кратчайший срок доставить готовый материал для сборки в Марсель.

Пусть Наполеон усмиряет восстание…

Фурье оказался сумасбродным и совсем не понял принципов Романа. Нездоровый уклон нарождающейся революции следовало ликвидировать, и Бонапарт сделает это с успехом, но по возвращении…

Возвращение?…

* * *

– Что это Гранье не идет?…

– Может быть, попался…

– Брось, Луи! Париж занят походом императора.

– Опять проливается кровь по прихоти Бонапарта!

– Как вчера прошло собрание?

– Первым выступил Керено… Ты знаешь, как эта сволочь умеет заговаривать зубы… Старая песенка: добрый император-демократ, союз с буржуазией, национальное собрание… Но Бланки его здорово расчистил… И в конце было такое настроение, что, казалось, сейчас все выйдут на улицу, вывернут булыжники и, свалив несколько тачек, построят шикарную баррикаду…

– Такую, на которой мы мальчишками плясали карманьолу!

– Хорошее было время… Теперь скучно…

– Потерпи, Батист… Мы свое возьмем!

– Жан, ты так тихо вошел, что мы тебя не заметили!

– Эх вы! Кричат хором, а еще заговорщики.

Жан пожимает друзьям руки.

Вот они – самые верные: Бланки – пламенный трибун, Батист, Мильер, смуглый Гарибальди – воспитанник интерната, энтузиаст, призывающий друзей к вооруженному восстанию; Анри Дюко – доктор, ученый фанатик, верный поклонник гильотины, редактор газеты «Красная трибуна».

– Вот, товарищи, я сейчас прочту проекты воззваний, агитационных листков, план сконструирования революционного комитета и схему республики, предлагаемые Владом. Он придет немного позже и просил пока подробно разобрать это…

– Ну-ка, Жан, читай!

– Гарибальди, убери свою гриву, ты закрываешь весь стол.

– Тише!

– Читай, Жан!

11

Казалось, ею можно было пускать солнечных зайчиков, этой несравненной лысиной. Она сверкала нестерпимо в лучах солнца. Прямые острые лучи ударялись об нее и золотыми, горячими брызгами падали на остатки волос диктатора Вольной Австралийской Республики, окружавшие эту несравненную лысину кольцом робкой и неправдоподобной растительности.

Солнце – жгучее, ослепительное, австралийское. Нагревшаяся до кипения кровь приливает к вискам и настойчиво стучит в хрупкие стенки ученого черепа…

Фурье приходит в себя… Только что посетило его видение…

Австралия предстала ему стройными рядами фаланстеров. Они двигались в прекрасном порядке, чинно и аккуратно. Впереди каждого фаланстера колыхалось знамя, нет, не знамя – хоругвь колыхалась впереди каждого фаланстера. И под огромными буквами «В. А. Р.» цифры. Его цифры. 5/12. 4/12. 3/12. И хоругви склонились перед ним. Фурье очнулся. Он вздохнул и пошел в штаб-квартиру Временного правительства.

Там, согнув тощие, мокрые спины, корпели за длинным столом над сложными вычислениями двенадцать писцов.

– Ну как? – спросил Фурье.

– Седьмой миллион делим на фаланстеры, уважаемый председатель.

– Нет ли каких-либо новостей?

– Как же, как же, уважаемый председатель. Слухи о приближении карательного отряда подтверждаются… Говорят, снаряжен целый флот… Наполеон…

Начальник канцелярии замолчал и едва успел поддержать катастрофически ослабевшего Фурье.

– Наполеон… Карательный отряд… Позовите скорее начальника войск… Что делать?… Что делать?!..

* * *

– Но ведь не можем же мы отдать молодое тело нашей республики этому насильнику, этому старому негодяю Наполеону…

– Уважаемый председатель, а я еще раз повторяю: силы наши не настолько значительны, чтобы серьезно противостоять карательному отряду.

– Ах так! Какой же вы после этого начальник войск Вольной Австралийской Республики?… А?!. Или это, может быть, я начальник войск, а вы председатель Временного правительства?… Может быть, это я – начальник войск?!.

– О, несомненно, уважаемый председатель, начальник войск – я. У меня солидное военное образование, а вы в военном деле знаете столько же, сколько я в…

– …сколько вы в моей замечательной системе. И вообще, не будем спорить о наших способностях! Каждый из нас ценен по-своему, мы одинаково ценны – недаром оба мы причислены к третьей категории.

– Вот, вот, именно, к третьей категории! А почему, осмелюсь спросить, уважаемый председатель, я получаю меньше, чем те, которых я должен защищать от Наполеона?…

– Сейчас не время об этом говорить! Ведь, принимая почетные обязанности начальника войск, вы прекрасно знали, как строится Австралийская Вольная Республика.

– Я знал! Да, я знал!.. Должен же был я иметь кусок хлеба величиной хотя бы в три двенадцатых! Но теперь… Теперь, когда мы стоим перед лицом опасности, я заявляю: или мне будет повышена категория, или ни один мой солдат, ни конный, ни пеший, пальца не поднимет… Побеждать – тоже значит трудиться! Xa-xa!

Лицо Фурье позеленело.

– Это ваше окончательное слово?

– О, да!

– И вы настаиваете?

– Да, да!

Пауза. Фурье заметно синеет. Тишина.

– Послушайте… вы… Я… согласен… вообще… только не надо медлить… Против совести иду, верьте…

12

Наполеон недоумевал… Где же повстанцы?

Медленно двигаются по австралийским пескам наполеоновские солдаты… Однообразно колышутся ряды… Ноги солдат глубоко уходят в песок. Песок хрустит под ногами, и Наполеон вспоминает другой поход, такой же хруст под ногами гвардейцев, только там был снег, был холод, был позор, была Березина, был побежденный во главе побежденных – он сам, Наполеон Бонапарт, а позади, припадая на отмороженные ноги, кашляя кроваво, потеряв строй, шла, ползла, лежала – гвардия…

Наполеон ерзает в седле.

Медленно двигаются по австралийским пескам наполеоновские солдаты…

Аделаида.

На белых стенах домов, на низких каменных заборах – прокламации и объявления Временного правительства.

Наполеон останавливает лошадь, читает и облизывает сухие губы.

Население встречает карательный отряд равнодушно…

Скука… Воевать не с кем…

Авось, в Сиднее…

Близ Сиднея повстречались наконец повстанцы с Наполеоном.

Но… Наполеону не удалось таки повоевать как следует. Несколько залпов, несколько раненых – вот и все. Повстанцы выбросили белый флаг. Наполеон выругался и въехал в побежденный город.

Первым приказом Наполеона Фурье и несколько его приверженцев эскортированы были на императорский корабль под строгую охрану. Этим репрессии и ограничились.

Наполеон старел…

13

…Ватерлоо. Кустарная бойня – рядом с Верденом и Ипром. Удивленные канониры и первый разговор с Даву. Деревянный Екатеринбург. «Полу-рояль» с клопами и плохими обедами. Пыль уральская, колючая. Площадь с прицепившимся на краю приземистым Ипатьевским особняком. «Мы, Николай Вторый» – нацарапанный на дверном косяке последний романовский росчерк. Палатка. Треуголка. Приветствие гвардейцев по утрам около Пале-Рояля. Добродушный Ней. Наташа… Крестины дедушки. Безумный шепоток, безумные глаза Александра. Пестель… Муравьев… Пушкин… Бейте в площади бунтов топот. Выше гордых голов гряда… дальше – стерто… Потопы… миры… города…

Тр-р-р-р-р-р-ра-дзин-н!..

Пико, услыхав нетерпеливый звонок, прихрамывая, поспешил в кабинет князя.

– Вы меня зва… ах!

– Что с тобой, дружище?

– Князь в таком странном костюме…

– Разве плохо?

– Нет, но… Подобает ли вашей светлости… этот санкюлотский костюм… Ах, я понял, понял… Сегодня маскарад, и князь…

– Ты не угадал, Пико, маскарад сегодня кончился… Я ухожу.

– Если кто-нибудь будет спрашивать?

– Скажи – князь Ватерлоо умер…

– Изволите шутить… хе-хе…

– Прощай!

Пико, недоумевающе качая головой, собрал разбросанные по комнате части парадного костюма, стряхнул пыль с воротника и бережно повесил в шкаф.

– Умер!.. Князь Ватерлоо умер!.. Хе-хе!..

14

Маршал Даву чувствовал себя прескверно.

То ли к перемене погоды или просто по привычке разболелась старая рана, усиливая горечь обиды на императора.

Оставил его одного в этом дрянном, душном городе. Последняя надежда, самая сокровенная за эти годы, – умереть, как подобает солдату, на поле битвы, надежда, показавшаяся на миг наконец осуществимой, исчезла… Он оставлен в тылу, в глубоком тылу, где даже не слышна далекая пушечная канонада. В отставку уволил император маршала. И еще больнее ныла старая рана, упрямо напоминая прошлое.

Пять часов! Уже давно пора быть на заседании Военно-Промышленного Совета, которое некстати вдруг назначил князь Ватерлоо… Вот одним днем, скучным и спокойным, меньше, а завтра опять кабинетная работа, бумаги, дела…

Нет, нет, сегодня – никуда.

Надоело слушать утомительные доклады, в которых так трудно разобраться, а главное – хочется отдохнуть и побыть наедине со своими невеселыми мыслями. В отставку уволил император маршала.

Время тихо, на цыпочках, проходит по кабинету. И вдруг – тревожное звяканье шпор и без доклада вбежал дежурный офицер.

– Поручик!

– Восстание!..

– Что? Что!..

– Восстание!.. Военно-Промышленный Совет внезапно арестован. Князь Ватерлоо исчез.

– Он! Он! Я ему никогда не доверял!.. Нужно действовать! Кто еще здесь?

– Капитан Рио, поручики Пижон и Агош!

– Хорошо. Немедленно приведите гвардейский батальон, а потом…

Даву был разъярен. Какая непоправимая ошибка – проклятая нерешительность в день Ватерлоо! Вместо того чтобы расстрелять свалившегося с неба шпиона, он лично – лично! – повел его к императору! Да, ловко всех надул князь! Но рановато праздновать победу. Есть еще маршал Даву, есть еще верные гвардейцы, из которых каждый стоит десятка бунтующей сволочи, есть еще император!

– Маршал! Маршал!

– Говорите!

– Прибежали офицеры запасного кирасирского, солдаты отказываются выступать…

– Отказываются? Солдаты?!. Но ведь это… это… мятеж!., револю… Все равно, мы должны бороться. Ко Дворцу Инвалидов, господа! За императора!

* * *

Первые несколько часов принесли много удач.

Военно-Промышленный Совет арестован. Захвачены все министры и правительственные учреждения, парижский гарнизон целиком перешел на сторону восставших… Правда, где-то гуляют на свободе Даву и князь Ватерлоо, Сэн-Сирская школа упорно защищается, а за городом раскинулась таинственная необъятная империя, откуда до сих пор нет никаких сведений, но уверенность в победе росла, крепла во всех приказах Ревкома, набросанных торопливо на случайных обрывках бумаги, переданных устно начальникам отрядов.

– Пропустите меня немедленно!

– Пропуск! я говорю – стой!

– Я – Александр Керено!.. Это безумие – начинать восстание! Народ не подготовлен… Прекратите! То, чего легко достигнуть мирным путем, теперь достигается кровопролитием! На смену твердой законной власти – анархия! Анархия, произвол! Я не вижу настоящих народных представителей!

– Например?

– Хотя бы… меня!.. Да, меня!.. Предупреждаю – мы не признаем! Мы разоблачим!..

– Эй, кто дежурный?

– Я, товарищ Влад.

– Проводите этого… народного представителя… в комнату для арестованных!

– Что? Арестованных?!. Насилие! Позвольте!.. По-зво… Вы ответите! За… демагог!.. дема… А!..

* * *

Приклады дружно барабанят в дверь.

Грохот бежит по пустынному дворцу, прыгая из комнаты в комнату, на ходу подбрасывая стулья, позванивая оледеневшими люстрами…

Пико даже захлебнулся от негодования.

– Я вам, пьяницам, покажу, где…

– Где князь?

– Отвечай, старый кобель!

– Где он?

– Да ты куда сапожищами лезешь? Князя нет! Ушел князь… С утра еще.

– Врешь! Ребята, обыщи весь дом, а ты…

– Я говорю, не лезь сапожищами. Кто потом убирать будет, ты, что ли? Куда? Не пущу! Нет князя.

– Держи его… Держи!

– Ковер… ковер…

15

Этот день, как всегда, толпой молочниц ввалился в просыпающийся город и, как всегда, в условное время, охрипший, потемневший от усталости, подталкиваемый руками вспыхнувших фонарей, выбрался из Парижа.

День был такой, как всегда, и даже такой опытный часовщик, как директор «Комедии», не заметил, что с выверенным механизмом дня происходит неладное, и отдал приказание режиссеру начинать спектакль…

Дают любовную трагедию Карлоса. В зрительном зале тишина… Кажется, что за размалеванными кулисами трещат костры инквизиции, что едкий дым ползет с полуосвещенной сцены и начинает щекотать глаза. И вдруг задрожали стены дворца, кровожадный Филипп поперхнулся начатой репликой и растерянно заглянул в суфлерскую будку.

Там, где кончалось бутафорское царство, с десятком полуголодных статистов, вооруженных деревянными алебардами, гремели огромные пустые бочки, пущенные веселой рукой по булыжникам, сталкиваясь друг с другом. И вопреки шиллеровскому замыслу, разрушая авторские ремарки, в кабинет испанского короля неожиданным явлением ворвался человек.

– Граждане! – завопил неизвестный, не обращая внимания на истеричный шепот суфлера. – Граждане! Корсиканец свергнут. Власть перешла к Революционному комитету. Военно-Промышленный Совет арестован. Ура! Да здравствует республика! Смерть аристократам! Граждане! За оружие! Быть или не быть…

Тишина взорвалась неповторяемым стоном, и блестящий монолог Моисея Люби, наконец-то после нескольких лет томительного ожидания донесенный до сцены, настоящей сцены «Французской Комедии», остался неоцененным, потонув в диком крике, наполнившем зал. Все, перепрыгивая через стулья, толкаясь, ругая соседей, бросились к выходу…

Через несколько минут только один нахохленный, важный старик сидел в первом ряду и презрительно смотрел на Люби, декламировавшего монолог Дона Карлоса. Кончив монолог, Моисей ловко спрыгнул со сцены, подскочил к старику и хлопнул его по плечу.

– Ну вот, опять дожил до революции?!.

Но Люби ошибся – старик не дожил.

16

Император Наполеон и принц Луи, покорив вольную Австралию, – на пути в Париж…

«Однако этот Атлантик – длинная бестия, – думает император. – Вот тоска-то!»

«Как длинен этот Атлантик, – думает принц Луи. – Фу, какая тоска!»

Отец и сын оба смотрят на воду…

Высоко взбегают к бортам и падают волны… Сегодня – тихо. Но от долгого созерцания принц Луи ощущает тошноту. Он идет в кают-компанию, офицеры встают при его появлении; он просит их сесть… Не разрешат ли ему господа офицеры принять участие в игре?…

Офицеры польщены высочайшим вниманием. Принцу Луи поразительно везет в домино, так везет, как может везти только принцу…

Император долго еще смотрит на воду, потом он отправляется к себе.

Он ложится на широкий диван, расстегивает несколько пуговиц. На бархатной подушке с вензелем N покоится его седеющая голова…

Император дремлет. Император устал. Что ж это? Старость? Старость? С юга на восток, с севера на запад раскатывались громы неповторяемых битв, ветер войны, жестокий, напористый ветер, из страны в страну нес сладковатый запах пороха.

Старость?

Наполеон протирает глаза.

– А-а… Ерунда… Чепуха… Сон…

Наполеон подымается, он надевает туфли и идет в уборную [31]…

ФИЛЬМ, НЕ ЗАСНЯТЫЙ ДАГЕРОМ

Кадр 1-й. (Из диафрагмы.).Императорский корабль. Вода. Небо. Горизонт.

Кадр 2-й. Наполеон в уборной. Сидит.

Кадр 3-й. Крупный план. Лицо императора. Задумчивость, характерная для данной обстановки.

Кадр 4-й. Императорский корабль. Вода. Небо. Горизонт.

Кадр 5-й. Наполеон в уборной. Встает.

Кадр 6-й. Крупный план. Лицо императора, сначала спокойное, потом искаженное ужасом.

Кадр 7-й. Императорский корабль. Взрыв. Столб огня. Столб дыма. Очень страшно.

Кадр 8-й. Наполеон в уборной. Паника. Брюки императора не застегнуты и ползут книзу.

Кадр 9-й. Крупный план. Рука императора и ручка двери.

Кадр 10-й. Императорский корабль, расколотый надвое. Вода. Небо. Горизонт. Императорский корабль идет ко дну.

Кадр 11-й. Наполеон пытается открыть дверь – не удается.

Кадр 12-й. Крупный план. Лицо императора, искаженное ужасом.

Кадр 13-й. Дверь с другой стороны. Ее завалило – какие-то бочки, мебель, разный хлам, все смешалось.

Кадр 14-й. Наполеон в уборной… Брюки императора спустились окончательно. Жалкое зрелище. Наполеон смотрит на иллюминатор – стекло разбито, хлещет вода.

Кадр 15-й. Крупный план. Лицо императора, искаженное ужасом.

Кадр 16-й. Вода. Небо. Горизонт. Из-под воды показывается перископ подводной лодки.

(Затемнение.)

17

– Поручик, который час?

– Скоро двенадцать, маршал.

– Как долго нет ответа… Что слышно внизу?

– Со стороны бунтовщиков усиленное наступление.

– Кто в первой линии?

– Гвардейский полубатальон и сводный офицерский отряд.

– Ступайте…

Даву опять один.

Вот сейчас, далеко отсюда, такая же ночь припала к земле; император спит, и даже тревожный сон не хочет предупредить его о надвигающейся опасности. Париж, подстрекаемый дерзким авантюристом, опять полез на баррикады. И только здесь, во Дворце Инвалидов, сохранило всю свою мощь, всю свою свежесть имя – Наполеон.

Хлопнули двери… Шум, нарастая с каждой пройденной комнатой, ударился с разбега в скрещенные ружья караула около кабинета маршала и затоптался на месте.

– В чем дело?

– Гвардейцы захватили двоих, руководивших наступлением.

– Молодцы-гвардейцы! Где бунтовщики?

– Там.

– Сюда!

Окровавленных и избитых Жана и Влада втащили в комнату и поставили перед Даву.

– Кто вы?

– Мы – восставший Париж!

– А знаете вы, что ожидает восставших?!.

– Победа!

– Молчать! Убью, как собаку!

– Поздно! Наше дело сделано.

– Негодяй! Ваше дело – измена императору!

– Императора больше нет. Судно Бонапарта взорвано, империя полетела к черту!

– Взорвано?!. Императорское судно? Ложь! Император жив.

– Бонапарта съели раки!

– Наглый! Ты смеешь оскорблять императора! – Молодой офицер, багровый от гнева, с размаха ударил Влада в лицо, раз и второй.

Черная, кудлатая борода Влада сползла в сторону [32], открыв небритый подбородок.

– Влад, что это?! – крикнул Жан.

– Князь Ватерлоо?!. – прохрипел Даву.

Роман сорвал сбитую набок бороду и вытер кровь с рассеченной губы.

– Князь Ватерлоо?!. – крикнул Жан.

– Князь Ватерлоо, я расстреляю вас! – прохрипел Даву.

– Это ваше право, маршал.

– Да, да, я это сделаю, я исправлю свою ошибку в день Ватерлоо. Убрать их!

18

Всю ночь шлялась вокруг Дворца Инвалидов настойчивая стрельба.

С жалобным звоном продырявленные стекла опадали на паркет и хрустели под ногами. Восемь раз рабочие имперского металлургического завода штурмовали первую линию баррикад, восемь раз, свирепо ощетиниваясь штыками, наполеоновские гвардейцы отбивали приступ и восемь раз тащили раненых по скользкой от крови и грязи лестнице и складывали в задних комнатах.

Но пули с аккуратностью штабных чиновников отправляли в бессрочный отпуск старых вояк; пополнение не прибывало, и на десятый раз, раздавленная, пала первая линия баррикад.

– Неприятель занял все баррикады… Уже дерутся во дворе… Вам нужно бежать.

– Бежать?… Зачем?…

Даву взял тяжелый пистолет. По привычке попробовал, хорошо ли работает курок, потом застегнул на все пуговицы блестящий маршальский мундир…

Пора! Император ждет.

И в едком дыму, наполнившем задрожавшую комнату, замешкавшаяся на мгновение жизнь успела услышать, как внизу кричали:

– Да здравствует республика!..

19

Пою приятеля младого

И множество его причуд.

Благослови мой долгий труд,

О ты, эпическая муза.

(А. С. Пушкин)

Мы прошли с нашим героем сквозь все главы «Бесцеремонного Романа».

Невидимые, мы были с ним все время – начиная с Ватерлооской битвы, когда удивились полдюжины бравых наполеоновских канониров, когда удивился Наполеон, когда удивилась Франция, когда удивился читатель, и кончая событиями того патетического дня, когда замешкавшаяся на мгновение жизнь маршала Даву услыхала:

– Да здравствует республика!

Мы были с нашим героем все время, мы были невидимы, но это мы послали Романа Владычина на выручку Наполеону – и битва при Ватерлоо была выиграна; это мы помогли Роману Владычину с анекдотичной меткостью пристрелить старую лисицу – Фуше; это мы посоветовали Роману Владычину взять в секретари – не кого-нибудь! – самого Эрнеста Амадея Гофмана; мы выбирали Роману Владычину друзей и возлюбленных и при этом обнаружили недурной вкус; мы толкали нашего героя на всяческие опасности: это мы погнали его на мелодраматический ужин с Аракчеевым; это мы нацепили на Романа Владычина фальшивую бороду, и таким образом ему пришлось быть одновременно и князем Ватерлоо, и заговорщиком Владом; мы попросили нашего героя честно расплатиться за наши «плагиаты» – и он поставил памятник Уэллсу и Твену; мы дошли в своей фантазии до полного абсурда – и заставили нашего героя крестить собственного дедушку.

Мы прошли с нашим героем сквозь все главы «Бесцеремонного Романа».

Нас было четверо, мы были дружны и согласны, мы действовали сообща.

Но, когда была написана глава восемнадцатая четвертой части «Бесцеремонного Романа», трое (авторы) заспорили о четвертом (герое).

– Умер герой или не умер? Кончен роман или не кончен? И если не кончен, то что делать с героем?

Первый из авторов предлагал считать героя умершим, а роман – оконченным.

Схема. Герой эффектно умирает на фоне победоносного шествия революции. Самоубийство Даву символизирует крушение старого строя. Мрачную симфонию последних глав пронизывает бодрый и радостный лейтмотив победы, вырастающий ё торжественный заключительный аккорд: «Да здравствует республика!» Второй автор настаивал на том, что герой жив и роман не кончен.

Схема. Романа ведут на расстрел. Роковая развязка близка. Команда офицера «пли!», но… гвардейцы отказываются стрелять, закалывают офицера и переходят на сторону восставших. Роман остается жив, и его дальнейшая деятельность всецело направлена на пользу человечества. Он умирает в глубокой старости, окруженный друзьями, в тихой идиллической обстановке. Третий автор согласился со вторым в том, что герой жив и роман не кончен, но еще больше запутал вопрос, предложив третий вариант конца.

Схема. Романа ведут на расстрел. Роковая развязка близка. Команда офицера «пли!» – но… Роман спасается с помощью своего «аппарата времени». Возвратившись в нашу эпоху, Роман отыскивает нас, авторов, и рассказывает нам содержание «Бесцеремонного Романа».

Спорили долго, мучительно. Каждый категорически настаивал на своем и язвительно улыбался, слушая других. О компромиссе не могло быть и речи. Работа остановилась, и окончание романа грозило затянуться на неопределенное время.

Прошло два месяца. Вопрос не сдвинулся с мертвой точки. Наоборот – за это время вынужденного отдыха каждый автор еще сильнее уверовал в преимущества своего варианта.

Наш «долгий труд» покрывался метафорической пылью, эпическая муза окончательно отвернулась от нас.

И случилось так, что совершенно посторонний человек, управляющий пансионом «Золотой Лев» в Брюсселе Леон Дебу, написал вместо нас, авторов, заключительную главу «Бесцеремонного Романа»:

«Милостивый государь!

21 октября прошлого года в пансион «Золотой Лев» приехал инженер, господин Владычин. Им, с разрешения владельца пансиона, был приспособлен под лабораторию находившийся во дворе каретный сарай, куда с большой осторожностью были перенесены части какой-то машины, доставленные багажом.

Господин Владычин работал на одном из брюссельских заводов. Все вечера он проводил в своей лаборатории. Один или два раза господин Владычин посетил Ватерлоо.

15 февраля с. г. господин Владычин, по обыкновению, в восемь часов вечера заперся в лаборатории; в десять часов лакей принес туда ужин; около двенадцати ночи раздался оглушительный взрыв, затем последовали еще несколько, но уже более слабых. Только через час пожарным удалось из-под развалин извлечь обуглившийся труп.

Так как среди бумаг покойного оказался единственный ваш адрес, то я счел своим долгом обратиться к вам с просьбой известить родных господина Владычина о происшедшем.

Примите уверения в совершенном почтении.

Управляющий пансионом «Золотой Лев»

Леон Дебу.

Брюссель

22 февраля 1924 г.»

Свердловск – Ленинград

1926

notes

Примечания

1

Что вы здесь делаете, месье? Отвечайте же! (фр.) (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Бытует мнение, что двадцатидевятилетний генерал Наполеон Бонапарт перед стычкой близ Каира 20 июля 1798 г. предупредил солдат: «Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!» Ан, оказывается, дело было не совсем так. Они, все сорок, засели там, смотрят, а Наполеон как выйдет вперед, как им навстречу бесстрашно в глаза, в свою очередь, глянет!.. Так сказать, состязание в гляделки между корсиканским чудовищем и сорока веками.

Если это пародия, читателю предлагается самостоятельно догадаться на кого.

А что «обработанный» героем Наполеон начал «немного пугаться», так это типичный пародийный прием снижения. И хоть авторы и утверждают, что он был тот самый, что под Каиром, – они шутят. Не совсем тот: в полтора раза старше и изрядно потрепанный.

3

В середине XIX в., изводясь мыслью, где угодно, а все-таки допечь укрывавшегося супостата, герцог Мекленбург-Стрелицкий изобрел гладкоствольную мортиру весом в один пуд, перемещаемую во вьюке или, без затей, на солдатском горбу. Военное ведомство Николая I использовало изобретение против горцев Шамиля. По солдатскому обычаю выражаться покороче, пушка прослыла «макленом», а потом у гг. преподавателей в артшколах – «Макленовской». Первая стальная пушка в России, сталь варить у нас не умели, и болванки для «макленов» покупали в Пруссии у Круппа. Вряд ли хоть кто-то, кто страдал от огня «макленов» или таскал их на себе по горам, знал слово «грациозный», так что это определение целиком на совести авторов.

4

Масседуан – произвольная смесь, чаще всего из зелени, овощей или фруктов. Название пущено в ход французскими кулинарами под конец XVIII в. Образовано от слова «Македония» в разуменье, что держава Александра Македонского представляла собой причудливую смесь племен и народов. Вообще-то пишется через одно «с», но с двумя смотрится если не вдвое аппетитней, то вдвое иностранней.

5

От фр. «quatorze» – «четырнадцать», вычурная резная мебель в стиле Людовика XIV, не обученная выдерживать обвалы семипудовых задов и грубое обращение.

6

Жанну-Франсуазу-Жюли-Аделаиду Рекамье (1777 – 1849) только наши три автора величают Жюльеной. Все, кто удостаивался ее доверительности, называли ее Жюли. Была выдана замуж в шестнадцать лет, зато потом никому из всеевропейского множества воздыхателей никакими силами так и не удалось завоевать сердце знаменитой красавицы (в том числе и Наполеону; его переданное через третьих лиц капральской прямоты предложение было отвергнуто; в отместку он распорядился разорить законного супруга Жюли, а непокорную выслал из Франции), – эту славу история за ней закрепила.

Так что, даря своего героя любовью мадам Рекамье, авторы потворствуют ему сверх всякой меры, ни у кого не должно быть ни малейших сомнений на этот счет.

7

Речь идет о процессах передела железного лома и жидкого чугуна в сталь, разработанных во второй половине XIX в. Названы по именам изобретателей: француза Пьера Мартена (1824 – 1915), англичан Генри Бессемера (1813 – 1898) и Сидни Джилкриста Томаса (1850 – 1885). Применение этих процессов открыло широчайшие возможности в машиностроении. Повсеместно применяются и сейчас, но те из потомков, кто позабывчивее, называют способ Мартена просто «регенерированием», а способы Бессемера и Томаса – просто «конвертерными».

8

«Французская Империя» (фр)

9

Словечек (фр).

10

«Лакрима кристи» (ит. «слеза Христова») – вино из неаполитанских виноградников. Говорят, славное, да и то сказать, такое имя посредственному продукту не присвоят. Надеемся, авторы пробовали и судят не понаслышке.

Но тут другое. Если авторы всерьез предлагают не уклоняться от споров с ними, надо им заметить, что произведенный Бонапартом в неаполитанские короли и единственный оставшийся на своем троне после первого разгрома Бонапарта его ставленник маршал Мюрат погиб, спеша из Неаполя на подмогу своему божеству при первых же кличах труб «Ста дней». То есть за три месяца до задуманного авторами вмешательства героя в события. Так что авторы насчет Мюрата вольничают даже против ими самими установленных вольностей.

11

Термины игры в рулетку: «зеро», «нечет», «бито» (весь банк в пользу крупье).

12

Великий князь Николай Николаевич (младший) (1856 – 1929), главнокомандующий и командующий фронтом русской армии в первую мировую войну, за свой высокий рост в обиходе прозывался не младшим, а «длинным». В 1919 г. эмигрировал в Италию, затем во Францию, его считали претендентом на русский престол. Приверженность к остротам насчет судеб побежденных и изгнанных – показатель, но чего?

13

«Лучший день» (фр.).

14

Джентльменский набор имен к описаниям нравов александровской эпохи. Сведением в пары подчеркиваются крайние ретроградство и неповоротливость одних (Кушелев, Нессельроде, Аракчеев) и либерально-реформаторские (хотя и не сопоставимые между собой) склонности других. Правильное написание и уместное употребление этих имен свидетельствует о глубоких познаниях употребляющего, что и пародируется.

15

Дорогой господин (нем.).

16

Людвиг Девриент (по некоторым источникам, Девриен) – известный берлинский актер, особенно славившийся исполнением роли Фальстафа и охотно подражавший подвигам шекспировского героя в заведении Вегенера, которое часто посещал вместе с Э. Т. А. Гофманом, поскольку был большим приятелем последнего. Поминать Гофмана в двадцатые годы было очень модно, вот почему и тут без него не обошлось.

17

Опыты Гофмана-композитора быстро забылись, хотя он не оставлял их всю жизнь и возлагал на них большие надежды. А произведения Моцарта Гофман почитал настолько, что свое третье имя «Вильгельм» заменял в литературных публикациях на «Амадей» – второе имя Моцарта. Наши три автора, в свою очередь, настолько почитают Гофмана, что с посвященных ему страниц пародийная бесшабашность улетучивается, неведомо куда.

18

Авторы используют название реальной официозной петербургской газеты, выходившей, однако, полувеком позже. Читателю предлагается самостоятельно дознаться, нарочита ли эта путаница.

19

В. Н. Бантыш-Каменский (1778 – 1829) ко времени написания эпиграммы – чиновник Коллегии иностранных дел, то есть коллега «Саши», но, в отличие от отца и брата, известных ученых, ничем, кроме упоминания в этих строках свое собственное имя не увековечивший.

20

По примеру А. К. Толстого (которого кстати, их герой беззастенчиво обобрал, кружа головы доверчивым петербуржанкам, а заодно и Пушкину), авторы могут сказать, что за чужой не отвечают сон. Тем более за сны самодержцев. Реальный Аракчеев не только не имел отношения к заговору против императора Павла, но и впоследствии использовал свою непричастность к событиям для карьеры. Однако уж коли нехороший человек, так пиши его подколодным змеем повсюду, – пародируется именно такая готовность изготовителей «исторических романов».

21

Убивать (фр.).

22

Нелепость этого зигзага фабулы нацелена на осмеяние самой идеи физического путешествия потомка к предкам. Особенно художественна нелепость для тех, кто хорошо знает формальности обряда и может представить себе иную сцену, ненаписанную, сцену объяснения академика-прадеда с личностью, непонятным образом носящей его фамилию. А тем, кто заметит (чуть позже) лишь несвоевременность «роговых очков», остается только посочувствовать: доли развлечения они лишились.

23

Пожалуйте стакан лафиту! – любимое присловье графа Палена, организатора убийства императора Павла.

24

Орден Андрея Первозванного – высший орден Российской империи, мужские потомки в императорской семье получали орденский знак при рождении на свет. Пародия в том, что звезда нацеплена на фрак. По обычаям русского двора, герой обязан был присутствовать на дворцовом приеме в мундире, соответствующем его титулу и миссии. Осмеем убожество наших костюмологических представлений, происходящее от убожества костюмерных в провинциальных театрах.

25

Трех святителей почитает только русская православная церковь, в католическом Париже о них слыхом не слыхивали. Осмеянию подлежит наивная готовность переносить старомосковские реалии на сады заграничных Семирамид.

26

Существует прием посрамления персонажей бранными кличками, засекреченными иноязычностью. «Птифуар» по-русски означает «жидкое дерьмецо». Посвященные в таких случаях хохочут не столько над прозвищем, сколько над теми, кто не понимает, что тут смешного.

27

Вавилонский царь некогда завоевал Иудею и вывел оттуда население в Двуречье. Полвека ждали там евреи разрешения вернуться. Дождались, но уже от персидского царя, заграбаставшего владения вавилонского. В память об этих событиях поется псалом «При реках Вавилонских – там сидели мы и плакали» (Псалтирь, 136), слова которого перефразирует персонаж, рекомендуясь менее терпеливым потомком тех евреев.

28

«Эхо промышленности» (фр).

29

«Безумство требует» (фр.).

30

«Наследие Петра» (лат.).

31

Если в пародии не помянуть о нужнике, некоторые читатели могут и не понять, что это пародия, вот авторы и пекутся о том, чтобы их правильно поняли.

32

Машины времени, властелины истории, ангелы-хранители у ложа марксоматери и – ярмарочная привязная борода, а затем натуральный расстрел. Блеск и нищета выдумки писателей-фантастов продемонстрированы и посрамлены. Так смейся же, читатель, от души смейся, а над чем и над кем – это мы, как принято, будем разбираться позже.

Table of Contents

Вениамин Гиршгорн, Иосиф Келлер, Борис Липатов БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН

Н. Ф. Александреев. СТОЛЕТИЕ «ЕСЛИБИСТОВ»

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ ЧИТАТЕЛЮ

Действующие лица:

ФУНДАМЕНТ

1

2

3

4

5

6

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32