- Уилки Коллинз

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

- Глава I

- Глава II

- Глава III

- Глава IV

- Глава V

- Глава VI

- Глава VII

- Глава VIII

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

Уилки Коллинз

Желтая маска

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Около ста лет назад в старинном городе Пизе жила знаменитая итальянская модистка, которая, чтобы лучше убедить заказчиц в своем знакомстве с парижскими модами, стала называть себя на французский лад демуазель Грифони. Это была сморщенная старушонка с недобрым лицом, быстрым языком, проворными ногами, деловой сметкой и переменчивым нравом. По слухам, она была неимоверно богата; злые языки шептали, что за деньги она готова на любую пакость.

Несомненно, ценным качеством, возвысившим демуазель Грифони над всеми ее соперницами по ремеслу, была ее несокрушимая стойкость. Не было примера, когда она отступила бы хоть на шаг под давлением враждебных обстоятельств. Вот почему достопамятный случай в ее жизни, грозивший ей разорением, стал для нее случаем блестяще проявить свою энергию и решительность характера. В зените благоденствия демуазель ее опытная мастерица и закройщица подло вышла замуж и, открыв собственное дело, стала ее конкуренткой. Такая неприятность погубила бы обыкновенную модистку, но непобедимая Грифони от этого почти без труда вознеслась еще выше и неопровержимо доказала, что враждебный Рок не может захватить ее врасплох. В то время как модистки низшего ранга пророчили, что демуазель закроет свой магазин, она спокойно вела частную переписку с агентом в Париже. Никто не знал, что содержат эти письма, но прошло несколько недель, и вдруг все пизанские дамы получили циркулярное сообщение о том, что лучшая французская мастерица, какую можно было только найти, приглашена руководить прославленным заведением Грифони. Этот искусный ход решил победу. Все клиентки демуазель отказались давать кому бы то ни было заказы, пока парижская мастерица не покажет уроженкам Пизы последних фасонов столицы мод и изящества.

Француженка прибыла точно в назначенный день, — бойкая и резкая, улыбающаяся и бесцеремонная, лицо — худощавое, фигура — гибкая. Ее звали мадемуазель Виржини, и ее родные бесчеловечно отреклись от нее.

Парижанку усадили за работу в ту же минуту, как она вошла в дверь заведения Грифони. Для ее личного пользования отвели особую комнату; роскошные материалы — бархат, шелк и атлас, с разнообразным ассортиментом лент, кружев и тюля — были предоставлены в ее распоряжение; ей было предложено не жалеть затрат и в кратчайший срок изготовить изящнейшие и новейшие образцы модных товаров для выставки в приемной. Мадемуазель Виржини обещала исполнить всё, что от нее требовали, достала свои папки с образцами, альбом цветных рисунков и попросила дать ей помощницу, достаточно понимающую французский язык, чтобы передавать указания девушкам-итальянкам в мастерской.

— У меня есть как раз то, что вам нужно! — воскликнула демуазель Грифони. — Моя работница — мы зовем ее Бригиттой — самая ленивая девка в Пизе, но очень смышленая. Была во Франции и по-французски болтает так, будто там родилась. Я сейчас пришлю ее к вам.

Мадемуазель Виржини недолго оставалась одна со своими рисунками. Высокая женщина с дерзкими черными глазами, независимым видом и поступью, твердой, как у мужчины, вошла в комнату, похожая на шествующую по сцене трагедийную королеву. Но едва ее взгляд упал на французскую мастерицу, она остановилась, изумленно всплеснула руками и вскрикнула:

— Финетта!

— Тереза! — закричала француженка, бросила ножницы на стол и пошла ей навстречу.

— Тс! Зови меня Бригиттой!

— Тс! Зови меня Виржини!

Эти два восклицания прозвучали в один и тот же миг, а затем обе женщины в молчании уставились друг на друга. Смуглые щеки итальянки отливали тусклой желтизной, и голос француженки немного дрожал, когда она снова заговорила:

— Во имя неба, как случилось, что ты пала так низко? Я считала тебя вполне обеспеченной, когда…

— Молчи! — прервала ее Бригитта. — Как видишь, я вовсе не была обеспечена. Меня постигли несчастья, и тебе меньше, чем кому бы то ни было, следует вспоминать о них!

— А ты думаешь, что со мной не было ничего худого со времени нашей последней встречи? (Лицо Бригитты при этих словах радостно просветлело.) Ты была отомщена, — холодно продолжала мадемуазель Виржини, отворачиваясь к столу и снова берясь за ножницы.

Бригитта последовала за ней, бесцеремонно обняла ее одной рукой за шею и поцеловала в щеку.

— Будем снова друзьями! — сказала она.

Француженка рассмеялась.

— Расскажи, как я была отомщена! — продолжала Бригитта и крепче обняла парижанку.

Мадемуазель Виржини сделала Бригитте знак наклониться и быстро зашептала что-то ей на ухо. Итальянка внимательно слушала, злобными, подозрительными глазами следя за дверью. Когда шепот прекратился, она ослабила свои объятия, потом со вздохом облегчения отбросила с висков тяжелые черные волосы.

— Теперь мы друзья! — прошептала она и лениво опустилась на стул, поставленный возле рабочего стола.

— Друзья! — повторила за ней мадемуазель Виржини и снова рассмеялась. — А теперь за дело! — продолжала она, прикусывая несколько булавок, чтобы иметь их наготове. — По-видимому, я здесь для того, чтобы наказать служившую до меня мастерицу, которая вздумала соперничать с нами. Хорошо, я накажу ее! Расстели-ка, милочка, этот желтый расшитый шелк и наколи на него узор с твоего конца, а я пока наколю с моего! Каковы же твои планы, Бригитта? (Смотри, не забудь, что Финетта мертва и Виржини восстала из ее праха!) Едва ли ты думаешь маяться здесь всю жизнь. (Оставь у выкройки по два пальца со всех сторон!) У тебя должны быть свои планы. Каковы они?

— Погляди на мою фигуру! — сказала Бригитта, становясь в позу посреди комнаты.

— Э-э! — протянула мадемуазель Виржини. — Это уже не то! Слишком ты располнела! Тебе нужны диета, ходьба и корсетница-француженка, — процедила она сквозь колючую изгородь булавок.

— Разве богиня Минерва[1] ходила пешком и пользовалась услугами корсетницы-француженки? Мне кажется, что она мчалась на облаках и жила в те времена, когда еще не были изобретены талии.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что, по моему последнему плану, я надеюсь разбогатеть, позируя для Минервы в студии лучшего скульптора Пизы.

— Кто же это? (Размотай мне вон то черное кружево!)

— Маэстро Лука Ломи — старинная семья, когда-то они принадлежали к знати, но теперь утратили свое положение. Маэстро приходится делать статуи, чтобы прокормить дочь и себя.

— Еще кружев! Пусти их вдвое по лифу… А как позирование у этого нуждающегося скульптора поможет тебе разбогатеть?

— Подожди минутку! В студии есть еще скульпторы, кроме него. Во-первых, его брат, патер, отец Рокко, который проводит там все свободное время. Он тоже неплохой скульптор, но особого рода: отливает статуи и сделал купель для церкви. Святой человек, посвящающий весь свой труд в студии делу благочестия.

— Фью! Посмеялись бы у нас во Франции над таким священником! — Парижанка снова набрала в рот булавок. — Едва ли ты ожидаешь, что от него польются деньги в твой карман?

— Говорю тебе, подожди! Есть еще третий скульптор в студии — настоящий аристократ! Его зовут Фабио д'Асколи. Он богат, молод, красив, единственный оставшийся из их рода и весьма недалек. Представь себе — трудится над скульптурой, словно это ему нужно для куска хлеба, и считает это удовольствием! Ты только подумай: человек, принадлежащий к одной из лучших фамилий в Пизе, дошел в своем сумасбродстве до того, что ищет славы художника!.. Подожди, подожди, самое лучшее впереди! Отец и мать у него умерли, на свете нет никаких родственников, которые имели бы власть над ним, он холост и полный хозяин своего состояния. Необходимо, ну прямо необходимо, мой друг, чтобы явилась умная женщина, протянула руку и завладела его богатством!

— Да, да, теперь я понимаю! Богиня Минерва — умная женщина, она протянет руку и завладеет его богатством с великой готовностью.

— Прежде всего нужно заставить Фабио предложить его ей! Должна сказать тебе, что я буду позировать не ему, а мастеру Луке Ломи, который работает над статуей Минервы. Голову он лепит со своей дочери, но теперь ему нужна натурщица для бюста и рук. Маддалена Ломи и я почти одного роста; говорят, вся разница между нами в том, что у меня хорошая фигура, а у нее плохая. Через одно лицо, работающее в студии, я предложила позировать. Если мастер согласится, я, наверное, буду представлена богатому молодому человеку; а в остальном ты можешь положиться на мою внешность, на мое умение вести себя в свете и ловкий язык.

— Постой! Я передумала и не стану класть кружева вдвое. Пущу их в один ряд и обведу фестонами вокруг всего платья, вот так! Хорошо, а кто же это лицо, работающее в студии? Четвертый скульптор?

— Нет, нет! Самое странное и наивное создание…

В этот миг послышался слабый стук в дверь.

Бригитта приложила палец к губам и раздраженно крикнула:

— Войдите!

Дверь мягко отворилась, и в комнату вошла молодая девушка, бедно, но мило одетая. Она была худенькая и ниже среднего роста, но головка и фигура были удивительно пропорциональны. Ее волосы были того великолепного рыжевато-каштанового цвета, а глаза — той глубокой фиолетовой синевы, которые на портретах Джорджоне и Тициана[2] прославили венецианский тип красоты. Черты ее обладали той четкостью и правильностью, той — по выражению художников — «хорошей лепкой», которая в Италии, как и везде, составляет редчайшую женскую прелесть. Ее щекам, безупречным по форме, не хватало краски. Не было на них налета цветущего здоровья, необходимого для увенчания красоты, — только этого одного лишено было ее лицо.

Она вошла с грустным и усталым выражением глаз, оживившимся, однако, в тот же миг, как она увидела великолепно одетую французскую мастерицу. Изумление, почти благоговение, отразилось в ее глазах. Она оробела и явно была в замешательстве. Помедлив мгновение, она молча повернулась назад к двери.

— Постой, постой, Нанина! — по-итальянски обратилась к ней Бригитта. — Не бойся этой дамы! Это наша новая мастерица; она может многое сделать для тебя. Подними же глаза и скажи, чего бы ты хотела. Тебе недавно исполнилось шестнадцать, а ты ведешь себя, как двухлетний ребенок!

— Я зашла только узнать, нет ли для меня сегодня работы, — проговорила девушка мелодичным голосом, который слегка задрожал, когда она снова попыталась взглянуть на элегантную французскую мастерицу.

— Такой работы, с которой ты справилась бы, детка, сейчас нет, — сказала Бригитта. — Ты пойдешь в студию?

Краска, которой так не хватало щекам Нанины, чуть проступила на них, когда она ответила «да!».

— Не забудь моего поручения, дорогая! И если мастер Лука Ломи спросит мой адрес, скажи, что ты можешь доставить мне письмо, но что покамест тебе запрещено входить в подробности о том, кто я и где живу.

— А почему же запрещено? — наивно спросила Нанина.

— Не задавай вопросов, малютка! Сделай то, что тебе сказано. Принеси мне завтра из студии хорошее письмецо или устный ответ, а я поговорю с этой дамой, чтобы устроить тебе работу. Ты дурочка, что ищешь ее у нас, когда могла бы заработать гораздо больше здесь или во Флоренции, позируя для художников и скульпторов. А впрочем, что они могут писать или лепить с тебя, выше моего понимания.

— Я больше люблю работать дома, чем ходить позировать, — с самым растерянным видом пролепетала Нанина и выскользнула из комнаты, сделав прощальный реверанс, хотя скорее можно было подумать, что это у нее от ужаса подкосились ноги.

— Эта робкая девочка была бы хорошенькой, — заметила мадемуазель Виржини, — если бы она знала, как улучшают цвет лица, да если бы на ней было приличное платье. Кто она?

— То лицо, которое должно ввести меня в студию мастера Луки Ломи, — смеясь, ответила Бригитта. — Не правда ли, довольно забавная союзница для моей затеи?

— Где ты с ней познакомилась?

— Здесь, конечно! Она постоянно торчит тут, в ожидании какой-либо несложной работы, которую она утаскивает в самую нелепую комнатушку в одном из переулков близ Кампо-Санто[3]. Однажды я из любопытства пошла за ней, дала ей войти и вскоре постучалась у ее двери, будто я в гости пожаловала. Ты представляешь себе, как она смутилась и испугалась! Я была сама любезность, проявила необычайный интерес к ее делам и таким образом проникла к ней в комнату. Ну и жилище! Небольшой уголок отделен занавеской, и это спальня. Один стул, одна табуретка и одна сковородка на огне. Перед очагом — косматый пудель, чудовищно безобразный, а на табуретке прелестная девчурка плетет циновочки под тарелки и блюда. Вот и все хозяйство, включая мебель и прочее. «Где твой отец?» — спросила я. «Сбежал и бросил нас много лет назад», — ответила моя маленькая приятельница. Она сообщила это со своим обычным простодушием и полнейшей невозмутимостью. «А мать?» — «Умерла!» Сказав это, она подошла к маленькой плетельщице и начала играть ее длинными льняными волосами. «Это, наверно, твоя сестренка? — спросила я. — Как ее зовут?» «Меня называют Ла Бьонделла», — отозвалась малютка, отрывая глаза от работы. (Ла Бьонделла, Виржини, значит «белокурая»!) «А зачем этот огромный, косматый и уродливый зверь валяется у вас перед очагом?» — спросила я. «О! — воскликнула маленькая плетельщица циновок. — Это наш любимый старый пес Скарамучча! Он сторожит дом, когда Нанина уходит. Танцует на задних лапах и прыгает сквозь обруч и падает мертвым, когда я крикну «куш!». Скарамучча несколько лет назад увязался за нами, когда мы шли домой, да так с тех пор и остался у нас. Он каждый день уходит один, неизвестно куда, и обычно, возвращаясь, облизывается. Поэтому мы боимся, не вор ли он; но его никто еще не накрыл на таком деле, потому что это умнейшая собака на свете!» Девчурка без конца тараторила о зверюге, разлегшейся у камина, пока я не остановила ее. А эта дурочка Нанина стояла рядом, смеялась и подзадоривала ее. Я задала им еще несколько вопросов, на которые получила довольно странные ответы. По-видимому, они никогда не слыхали о каких-либо родственниках. Соседи в доме помогали им после исчезновения отца, пока они не подросли настолько, что стали управляться сами. И они, кажется, нисколько не считают себя несчастными от такой убогой жизни. Последнее, что я слышала, уходя от них в тот день, был возглас Лa Бьонделлы «куш!», потом отрывистый лай, глухой стук о пол и взрыв смеха. Если бы не эта собака, я чаще навещала бы их. Но скверный пес невзлюбил меня: рычит и скалит зубы, как только я подхожу близко.

— Девочка показалась мне нездоровой, когда была здесь. У нее всегда такой вид?

— Нет, она изменилась за последний месяц. Я подозреваю, что наш интересный молодой человек произвел на нее впечатление. Чем чаще она в последнее время позировала ему, тем больше бледнела и теряла спокойствие.

— О, так она позировала ему?

— Она позирует и теперь. Он лепит бюст какой-то языческой нимфы или что-то в этом роде и настаивал, чтобы Нанина позволила ему скопировать ее голову. Дурочка, по ее же словам, сначала так испугалась, что ему стоило огромных усилий добиться ее согласия.

— А теперь, когда она согласилась, не думаешь ли ты, что она может оказаться довольно опасной соперницей? Мужчины так глупы и способны забрать себе в голову такие фантазии!..

— Смешно! Этакая божья коровка, без манер, без уменья два слова связать, ни о чем не имеющая понятия! Что у нее есть, кроме красоты младенца?.. Опасна для меня? Нет, нет! Если мне и грозит опасность, то скорее со стороны дочери скульптора. Не стану скрывать, что мне очень хотелось бы взглянуть на Маддалену Ломи. А Нанина?.. Она будет мне только полезна. Все, что я пока узнала насчет студии и работающих там художников, я узнала через нее. Она передаст то, что я ей поручила, и устроит мне доступ туда. Когда дело настолько продвинется, я подарю ей старое платье и пожму руку. А потом — прощай, невинное созданье!

— Так, так! Я буду рада, если ты окажешься умнее меня в этом вопросе. Но только я не очень доверяю невинности! Подожди минутку, сейчас лиф и рукава будут готовы для передачи швеям. Ну вот, позвони и вызови их сюда! Мне нужно дать им указания, и ты будешь моей переводчицей.

Пока Бригитта направлялась к звонку, энергичная француженка уже начала обдумывать юбку нового платья. Она посмеивалась, отмеривая полосы шелка.

— Чему ты смеешься? — спросила Бригитта, открывая дверь и дергая ручку звонка в коридоре.

— Сдается мне, моя дорогая, что, при своем невинном личике и безыскусственных манерах, твоя маленькая приятельница все-таки лицемерка.

— А я вполне убеждена, милочка, что она самая настоящая простушка!

Глава II

Студия скульптора Луки Ломи состояла из двух больших комнат, неровно разделенных деревянной перегородкой, в середине которой была вырезана арка для прохода.

В то время как модистки заведения Грифони прилежно кроили платья, скульпторы в мастерской Луки Ломи трудились по-своему не менее усердно, облекая в форму мрамор и глину. В меньшей из двух комнат молодой дворянин (которого все в студии, обращаясь к нему, называли просто Фабио) был поглощен работой над бюстом, а в роли натурщицы перед ним сидела Нанина. Его лицо не принадлежало к тем традиционным итальянским лицам, которые обычно глядят на мир с мрачной подозрительностью и коварством. И склад и выражение свободно и откровенно свидетельствовали о характере молодого человека перед всеми, кто его видел. Быстрая сообразительность сверкала в глазах, а в несколько капризном изгибе губ играла добродушная веселость. В общем, лицо юноши отражало не только достоинства, но и недостатки его натуры, ясно показывая, что если он был приветлив и разумен, то, с другой стороны, ему не хватало решительности и упорства.

В конце большей комнаты, ближайшей ко входной двери, стоял Лука Ломи перед своей статуей Минервы в натуральную величину и время от времени давал указания группе рабочих, начерно высекавших драпировку другой фигуры.

В другом конце комнаты, у перегородки, брат Луки, патер Рокко, делал слепок статуэтки мадонны, меж тем как Маддалена Ломи, дочь скульптора, немного раньше позировавшая для лица Минервы, прохаживалась по обеим комнатам и наблюдала за тем, что в них происходило.

Большое семейное сходство было между отцом, братом и дочерью. Все трое были высоки, красивы, темноволосы и темноглазы. Все же их лица имели разное выражение, как ни поражало сходство в их чертах. Лицо Маддалены Ломи говорило о сильных страстях, но о натуре, не лишенной благородства. У отца ее, при тех же признаках вспыльчивости, мрачные складки залегли вокруг рта и на лбу, менее всего заставляя предполагать открытый нрав. Что же касается лица патера Рокко, то оно казалось воплощением невозмутимости и сдержанности, а его манеры, чрезвычайно уверенные и в то же время удивительно спокойные и рассчитанные, усиливали впечатление, производимое его лицом. Дочь, казалось, в одно мгновение могла прийти в ярость и простить так же скоро. Отец, видимо, был не менее вспыльчив, но в его лице было что-то, говорившее яснее слов: «Рассерди меня, и я никогда не прощу!» У священника же был такой вид, будто случай просить прощения или дарить его никогда не мог представиться ему по двум причинам: он не мог бы никого рассердить, и никто не мог бы рассердить его.

— Рокко, — сказал Лука, глядя на лицо Минервы, которое он теперь заканчивал, — моя статуя произведет сенсацию!

— Рад это слышать, — сухо отозвался патер.

— Она вносит нечто новое в искусство, — восторженно продолжал Лука. — Другие скульпторы, имея перед собой классический сюжет, вроде моего, довольствуются идеально красивым лицом и даже не помышляют о том, чтобы вложить в него индивидуальность. А вот я делаю как раз обратное! Я прошу мою красавицу дочь позировать Минервой и даю полное сходство с ней. То, что я теряю в идеальной красоте, я выигрываю в индивидуальности характера. Люди могут обвинять меня в нарушении установившихся канонов, но мой ответ им, что я сам создаю свои каноны! Моя дочь похожа на Минерву, и вот ее точное изображение!

— В самом деле, удивительное сходство! — произнес отец Рокко, подходя к статуе.

— Вылитая она! — воскликнул Лука. — В точности ее выражение и в точности ее черты. Измерь Маддалену и измерь Минерву; от лба до подбородка ты не найдешь и на волос разницы между ними.

— Однако теперь, когда лицо сделано, как будет с грудью и руками? — спросил священник, возвращаясь к своей работе.

— Для этого у меня может оказаться завтра самая подходящая модель. Что ты скажешь о таинственной поклоннице, предлагающей, чтобы я лепил с нее грудь и руки Минервы?

— Ты думаешь принять это предложение? — спросил патер.

— Я думаю поговорить с ней завтра. И если она вправду одного роста с Маддаленой, а грудь ее и руки хороши, я, конечно, приму ее предложение. Это будет как раз та натура, которую я искал несколько недель. Кто она такая? Эту тайну я хочу раскрыть. Как, по-твоему, Рокко, она энтузиастка или искательница приключений?

— Не берусь сказать, так как ничего не знаю.

— Ах, опять твоя всегдашняя сдержанность! А вот я скажу, что она либо то, либо другое. Иначе она не запретила бы Нанине сообщать что-либо о ней в ответ на мои первые естественные вопросы. Где Маддалена? Мне казалось, что она только что была здесь.

— Она в комнате Фабио, — негромко ответил отец Рокко. — Позвать ее?

— Нет, нет! — возразил Лука. Он остановился, оглянулся на рабочих, продолжавших равнодушно долбить свой участок драпировки, потом подошел вплотную к священнику и с хитрой усмешкой шепотом продолжал: — Если бы только Маддалена могла перебраться из комнаты Фабио в нашей студии через дорогу во дворец Фабио на Арно!.. Брось, брось, Рокко, не качай головой! Если бы я мог вскоре привести ее к дверям твоей церкви, как нареченную Фабио д'Асколи, ты, я знаю, охотно избавил бы меня от остальных хлопот и сделал ее женой Фабио. Ты святой человек, Рокко, но все-таки знаешь разницу между звоном мешка с деньгами и звяканьем резца!

— Я с сожалением вижу, — холодно отозвался священник, — что ты позволяешь себе грубо говорить о деликатнейших вещах. Это один из менее тяжких грехов языка, и ты в нем повинен. Когда мы будем в студии одни, я постараюсь убедить тебя говорить о молодом человеке, что в той комнате, и о твоей дочери в выражениях, более достойных их, тебя и меня. А пока что позволь мне продолжать свою работу.

Лука пожал плечами и вернулся к статуе. Отец Рокко, который последние десять минут замешивал мокрый гипс, чтобы придать ему надлежащую густоту для изготовления слепка, прервал свое занятие и, пройдя по комнате в угол, образованный перегородкой, взял стоявшее там большое зеркало псише[4]. Он осторожно поднял его, пока брат стоял к нему спиной, перенес и поставил у своего рабочего стола, а затем снова занялся гипсом. Приготовив, наконец, необходимое ему тесто, он наложил его на обращенную кверху половину статуэтки, с ловкостью и аккуратностью, показывавшими в нем опытного мастера. В ту минуту, когда он успел покрыть нужную часть поверхности, Лука повернулся к нему.

— Ну, как у тебя дела со слепком? — спросил он. — Не надо ли помочь?

— Нет, брат, благодарю, — ответил патер. — Пожалуйста, не тревожь из-за меня ни себя, ни рабочих.

Лука снова повернулся к статуе. И в тот же миг отец Рокко тихо передвинул зеркало к проходу между комнатами, поставив его под таким углом, чтобы оно отражало фигуры находившихся в меньшей студии. Он проделал это с большой быстротой и точностью. Очевидно, не в первый раз пользовался он зеркалом в целях тайного наблюдения.

Равномерными кругообразными движениями замешивая мокрый гипс для второго слепка, священник поглядывал в зеркало и видел, как на картине, все, происходившее во второй комнате. Маддалена Ломи стояла позади молодого дворянина и следила за тем, как подвигалась его работа над бюстом. Время от времени она брала шпатель из его рук и показывала ему с очаровательной улыбкой, что и она, дочь скульптора, понимает кое-что в этом искусстве; нередко, в промежутках разговора, когда ее интерес был особенно поглощен работой Фабио, она рассеянно роняла руку ему на плечо или склонялась к нему так близко, что ее волосы на миг смешивались с его.

Слегка передвинув зеркало, чтобы ввести в поле зрения Нанину, отец Рокко увидел, как каждое повторение этих маленьких жестов фамильярности тотчас сказывалось на лице и манерах девушки. Стоило только Маддалене прикоснуться к молодому дворянину, — все равно, делалось ли это намеренно или случайно, — по чертам Нанины пробегала судорога, ее бледные щеки бледнели еще больше, она ерзала на стуле, а ее пальцы нервно скатывали и расправляли свободные концы ленты, охватывавшей ее стан.

«Ревнует! — подумал отец Рокко. — Я подозревал это уже несколько недель».

Он отвернулся и на несколько минут сосредоточил свое внимание на гипсе. Когда он опять посмотрел в зеркало, то успел стать свидетелем маленького инцидента, внезапно изменившего взаимное положение троих людей в смежной комнате.

Он увидел, как Маддалена взяла шпатель, лежавший на столике возле нее, и начала помогать Фабио, желавшему изменить расположение волос на головке, которую он лепил. Молодой человек сначала достаточно серьезно следил за тем, что она делала; но затем его внимание отвлеклось к Нанине. Она взглянула на него с укором, и он ответил ей знаком, тотчас вызвавшим улыбку на ее лице. Маддалена захватила Нанину врасплох и, проследив за направлением ее взгляда, легко обнаружила, кому предназначалась улыбка. Метнув презрительный взор Нанине, она отшвырнула шпатель и с негодованием обратилась к молодому скульптору, который делал вид, будто снова весь ушел в свою работу.

— Синьор Фабио, — сказала она, — в следующий раз, когда вы забудете, что приличествует вам и вашему званию, пожалуйста, предупредите меня заранее, чтобы я могла уйти из комнаты.

Произнеся эти слова, она вышла. Отец Рокко, внимательно склонившийся над своим гипсовым тестом, расслышал, как, проходя мимо, она процедила сквозь зубы: «Если я имею хоть какое-нибудь влияние на отца, этой нахальной нищенке будет заказан вход в студию!»

«Ревнует и она! — подумал священник. — Надо что-то сделать, и сразу, не то это кончится плохо!»

Он снова посмотрел в зеркало и увидел, как Фабио после минутного колебания поманил Нанину к себе. Она встала, сделала два шага и остановилась. Он шагнул ей навстречу, взял ее за руку и с серьезным видом зашептал ей что-то на ухо. Умолкнув, он, прежде чем отпустить ее руку, коснулся губами ее щеки, потом помог ей накинуть маленькую белую мантилью, которой она на улице закрывала голову и плечи.

Девушка вся дрожала и кутала лицо в мантилью. Тем временем Фабио вышел в большую студию и, обращаясь к отцу Рокко, сказал:

— Сегодня я что-то необычайно ленив или туп. Не клеится у меня работа над бюстом! Я решил прекратить сеанс и дал Нанине полдня свободных.

При первом же звуке его голоса Маддалена, разговаривавшая с отцом, остановилась. Бросив новый гневный взгляд на Нанину, которая, дрожа, медлила в проходе, она покинула комнату. Как только она вышла, Лука Ломи подозвал Фабио к себе, а отец Рокко нагнулся над статуэткой, проверяя, хорошо ли затвердевает на ней гипс. Видя, что все они заняты, Нанина попыталась ускользнуть из студии; но патер остановил ее, когда она хотела прошмыгнуть мимо него.

— Дитя мое, — мягко и спокойно, как всегда, сказал он. — Ты идешь домой?

Сердце Нанины билось так сильно, что она не в силах была ответить словами и только склонила голову.

— Возьми это для своей сестренки, — продолжал отец Рокко, кладя ей в руку несколько серебряных монет. — Я нашел покупателей для циновочек, которые она так мило плетет. Тебе нет надобности приносить их ко мне на квартиру: я вечером загляну к вам, когда буду делать обход паствы, и захвачу их с собой… Ты хорошая девушка, Нанина, и всегда была хорошей. Пока я жив, дитя мое, у тебя всегда будет друг и наставник.

Глаза Нанины наполнились слезами. Она еще плотнее укутала лицо в мантилью и пыталась поблагодарить священника. Отец Рокко ласково кивнул ей и на миг положил ей на голову руку, потом вернулся к своему слепку.

— Не забудь передать то, что я сказал, даме, которая завтра должна позировать мне, — напомнил Лука Нанине, когда она проходила мимо него на пути к выходу из студии.

После ее ухода Фабио вернулся к священнику, который все еще трудился над слепком.

— Я надеюсь, что завтра ваша работа пойдет лучше, — вежливо заметил отец Рокко. — Мне кажется, что у вас нет основания быть недовольным натурщицей?

— Недовольным ею? — горячо воскликнул молодой человек. — Я никогда не видел более красивой головки. Будь я в двадцать раз талантливее, и то я не мог бы надеяться достойно изобразить ее!

Он вышел во вторую комнату еще раз взглянуть на бюст, потом направился обратно в большую студию. Между ним и проходом стояли три стула. Проходя мимо них, он рассеянно коснулся спинок двух первых, но пропустил третий. Входя в большую комнату, он вдруг остановился, словно пораженный внезапным воспоминанием, поспешно вернулся и дотронулся до третьего стула. Проделав это и снова приближаясь к главной студии, он поднял глаза и встретил на себе взор священника, с нескрываемым изумлением устремленный на него.

— Синьор Фабио! — с саркастической улыбкой воскликнул отец Рокко. — Кто бы подумал, что вы суеверны?!

— У меня была суеверная нянька, — отозвался молодой человек, краснея, и смущенно рассмеялся. — Она привила мне разные дурные привычки, от которых я не избавился до сих пор.

С этими словами он кивнул головой и поспешно вышел.

«Суеверен!» — тихо произнес про себя отец Рокко. Он снова улыбнулся, подумал минутку, затем подошел к окну и выглянул на улицу. Дорога влево вела ко дворцу Фабио, дорога вправо — на Кампо-Санто, по соседству с которым жила Нанина. Священник как раз успел увидеть, как молодой скульптор избрал дорогу вправо.

Когда прошло еще полчаса, оба рабочих ушли из студии обедать; Лука и его брат остались одни.

— Теперь мы можем вернуться, — сказал отец Рокко, — к тому разговору, который начался между нами несколько времени назад.

— Мне больше нечего сказать, — угрюмо произнес Лука.

— С тем большим вниманием, брат, ты можешь выслушать меня, — продолжал священник. — Я возражал против грубости того тона, которым ты говорил о нашем молодом ученике и о своей дочери. Еще настойчивее я возражаю против твоей выдумки, будто мое желание видеть их мужем и женой (при условии, если они искренне привязаны друг к другу) проистекает из корыстных соображений.

— Ты пытаешься поймать меня, Рокко, в сеть из тонких фраз, но это тебе не удастся! Я хорошо знаю, почему я сам хотел бы, чтобы Маддалене сделал предложение этот богатый молодой человек. Ей достались бы его деньги, и это было бы всем нам на пользу. Пусть это будет грубо и корыстно, но в этом истинная причина, почему я хочу видеть Маддалену женой Фабио. Ты хочешь того же, — по какой причине, позволь тебя спросить, если не по той же?

— Какая мне польза от богатых родственников? Что значат сами деньги — для человека, следующего моему призванию?

— Деньги нужны всем!

— Так ли это? Когда ты видел, чтобы я обращал на них внимание? Дай мне столько денег, чтобы я мог оплатить мой хлеб насущный и жилье, и вот эту грубую сутану, и хотя бы я желал многого для бедных, мне самому не нужно больше ничего. Когда ты видел меня корыстолюбивым? Разве я не помогаю тебе в студии из любви к тебе и к искусству, не требуя себе хотя бы жалованья поденщика? Когда я просил у тебя больше нескольких лир, чтобы раздать их в праздник моим прихожанам? Деньги! Деньги — человеку, которого завтра могут призвать в Рим, которому могут сказать, чтобы он через полчаса выехал в чужеземную миссию на край света и который будет готов, как только ему это объявят! Деньги — человеку, у которого нет жены, нет детей, нет никаких интересов, кроме священных задач церкви! Брат, видишь ты пыль, и мусор, и бесформенные мраморные осколки, валяющиеся вокруг твоей статуи? Вместо них покрой пол золотом, и хотя бы этот сор изменил цвет и форму, в моих глазах он по-прежнему останется сором!

— Несомненно, весьма благородный взгляд, Рокко, но я не могу присоединиться к нему. И допустим, что ты совершенно равнодушен к деньгам. Объясни же мне, почему ты так жаждешь, чтобы Маддалена вышла за Фабио? Ее руки домогались менее богатые люди — тебе об этом было известно, — но раньше тебя нисколько не интересовало, примет ли она или отклонит предложение.

— Я намекал тебе на причину уже несколько месяцев назад, когда Фабио впервые появился в студии.

— Это был довольно туманный намек, брат! Не можешь ли ты сегодня высказаться яснее?

— Думаю, что могу. Прежде всего, позволь заверить тебя, что против самого молодого человека я ничего не имею. Пожалуй, он немного капризен и нерешителен, но я не нашел в нем никаких неисправимых недостатков.

— Ты хвалишь его довольно холодно, Рокко!

— Я говорил бы о нем гораздо теплее, если бы он не был живым напоминанием об отвратительной развращенности и чудовищном зле. Стоит мне подумать о нем, как я вспоминаю о той обиде для церкви, которая длится, пока длится его нынешнее существование, и если я в самом деле говорю о нем холодно, то лишь по этой причине.

Лука быстро отвернулся от брата и начал механически откидывать ногой мраморные осколки, рассыпанные по полу вокруг него.

— Теперь я вспоминаю, — сказал он, — на что ты тогда намекал. Я знаю, что ты имеешь в виду.

— Тогда ты знаешь, — отозвался священник, — что часть богатства, которым владеет Фабио д'Асколи, честно и неоспоримо его; а другая часть — унаследована им от вымогателей и расхитителей церковного добра…

— Вини в этом его предков, но не его!

— Я буду винить его, пока похищенное не будет возвращено.

— А как ты можешь знать, было ли это в конце концов хищением?

— Я с величайшей тщательностью изучил хроники гражданских войн в Италии и знаю, что предки Фабио д'Асколи отторгли у церкви, в час ее слабости, имущество, на которое они имели дерзость предъявить мнимые права. Я знаю, как в те бурные времена одним росчерком пера раздавали земли, уступая страху или ложным фактам. Я называю полученные таким способом деньги похищенными и говорю, что они должны быть возвращены и будут возвращены церкви, у которой они были взяты.

— А что Фабио отвечает на это, брат?

— Я не говорил с ним на эту тему.

— Почему?

— Потому что пока я еще не имею влияния на него. Когда он женится, жена будет иметь такое влияние; и она заговорит.

— Ты подразумеваешь Маддалену? Откуда ты знаешь, что она станет говорить об этом?

— Разве не я воспитал ее? Разве она не знает своего долга перед церковью, в лоне которой ее вырастили?

Лука встревоженно медлил. Он прошелся по комнате и наконец заговорил снова.

— Это «хищение», как ты его называешь, достигает крупной денежной суммы? — озабоченным шепотом спросил он.

— Со временем я, вероятно, отвечу на твой вопрос, Лука, — произнес патер, — пока же удовлетворись сказанным. Тебе теперь известно все то, о чем я обещал осведомить тебя в начале нашей беседы. Теперь ты знаешь, что, если я хочу, чтобы этот брак состоялся, то — по соображениям, не имеющим ничего общего с личной заинтересованностью. Если бы все имущество, которое предки Фабио бесчестно отняли у церкви, завтра было возвращено ей, ни один грош из него не перешел бы в мой карман. Сейчас я бедный священник и останусь таким до конца своих дней. Вы, мирские солдаты, брат, бьетесь за плату, а я — солдат церкви и бьюсь за ее цели.

С этими словами он решительно повернулся к статуэтке и отказывался говорить или отрываться вновь от своего занятия, пока не снял формы и не отложил заботливо в сторону отдельные части, из которых она состояла. Покончив с этим, он вынул из ящика своего рабочего стола письменный прибор, взял из бювара листок бумаги и написал на нем следующие строки:

«Приходи завтра в студию. Фабио будет с нами, Нанина же больше не вернется!»

Не указав своего имени, он запечатал листок и написал на нем: «Маддалене». Потом взял шляпу и отдал записку брату.

— Будь любезен передать это моей племяннице! — сказал он.

— Послушай, Рокко, — остановил его Лука, в замешательстве вертя двумя пальцами записку. — Ты думаешь, Маддалене удастся выскочить за Фабио?

— Опять грубое выражение, брат!

— Плюнь на мои выражения! Скажи, похоже ли на это?

— Да, Лука, я думаю, что похоже.

Сказав это, он приветливо махнул брату рукой и вышел.

Глава III

Из студии патер Рокко отправился прямо к себе на квартиру, у самой церкви, где он служил. Открыв в своем кабинете шкаф, он взял из ящика горсть мелкой серебряной монеты, изучал около минуты аспидную доску, где были записаны несколько имен и адресов, вооружился карманной чернильницей и несколькими узкими полосками бумаги, затем снова вышел.

Он направил шаги к беднейшему из окрестных кварталов. Когда он входил то в один, то в другой из жалких домишек, обитатели приветствовали его с большим уважением и любовью. Женщины целовали ему руки, притом с такой почтительностью, какой они не оказали бы первым коронованным особам Европы. А он, в свою очередь, говорил с ними легко и непринужденно, как с равными; весело присаживался на край грязных кроватей и шаткие скамьи и распределял свои маленькие денежные подарки с видом человека, скорее уплачивающего долг, нежели оказывающего благотворительность. Там, где он встречался с заболеваниями, он извлекал свою чернильницу и бумажки и писал несложные рецепты; по ним можно было получить лекарство из аптечного запаса одного из ближайших монастырей, выполнявших в те времена одинаковое милосердное служение с учреждениями бесплатной медицинской помощи наших дней. Когда он исчерпал свои деньги и окончил визиты, его провожала из бедного квартала целая свита восторженных почитателей. Женщины снова целовали ему руки, а мужчины сняли шляпы, когда он повернулся и, дружески помахав им рукой, простился с ними.

Оставшись один, он тотчас направился в сторону Кампо-Санто и, поравнявшись с домом, где жила Нанина, несколько минут задумчиво прохаживался по улице взад и вперед. Когда, наконец, он поднялся по крутой лестнице, ведшей в комнату сестер, то нашел дверь полуотворенной. Слегка толкнув ее, он увидел Ла Бьонделлу, которая сидела, повернувшись своим прекрасным профилем в его сторону, и ужинала хлебом и виноградом. В углу комнаты сидел на задних лапах Скарамучча, разинув пасть, и, очевидно, ожидал, что девочка бросит ему кусочек хлеба. Что делала старшая сестра, патер не успел разглядеть, так как собака залаяла в тот же миг, как он появился, и Нанина поспешила к двери выяснить, кто вторгается к ним. Единственное, что он мог заметить, это — что при виде его она была крайне смущена и не могла произнести ни слова. Первая заговорила Ла Бьонделла.

— Благодарю вас, отец Рокко, — сказала девчурка, вскакивая и держа хлеб в одной руке и гроздь винограда в другой. — Благодарю вас: вы дали мне столько денег за мои циновочки! Вот они лежат в углу, связанные в один пакет. Нанина сказала, что ей стыдно допустить, чтобы вы сами несли их. А я сказала, что знаю, где вы живете, и что вы позволите мне доставить их вам.

— А ты думаешь, моя милая, тебе не тяжело будет нести их так далеко? — спросил священник.

— Посмотрите, отец Рокко, могу ли я нести их! — воскликнула Ла Бьонделла, засунув хлеб в один из карманов своего передничка, ухватив зубами за стебель свою виноградную гроздь и мигом вскинув на голову пакет с циновками. — Посмотрите, у меня хватило бы силы и на двойную ношу! — гордо заявила девочка, глядя священнику в лицо.

— Не позволишь ли ты ей отнести их ко мне домой? — спросил отец Рокко, поворачиваясь к Нанине. — Я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз; ее отсутствие дало бы мне эту возможность. Можешь ли ты отпустить ее одну?

— Да, отец Рокко, она часто выходит одна.

Нанина дала свой ответ тихим, дрожащим голосом, в смущении глядя на пол.

— Ступай же, моя дорогая! — сказал отец Рокко, похлопывая ребенка по плечу. — И возвращайся к сестре, как только освободишься от циновок.

Ла Бьонделла сейчас же ушла, торжествуя, и Скарамучча последовал за ней, подозрительно вытягивая нос в сторону того кармана, куда она положила хлеб. Отец Рокко закрыл за ними дверь. Потом, взяв единственный находившийся в комнате стул, он дал знак Нанине присесть возле него на табурет.

— Веришь ли ты, что я твой друг, дитя мое, и что я всегда был расположен к тебе? — начал он.

— Самый лучший и самый добрый друг! — ответила Нанина.

— Тогда ты терпеливо выслушаешь то, что мне нужно тебе сказать; и ты поверишь, что я говорю для твоего блага, хотя бы слова мои огорчили тебя. (Нанина отвернула голову.) Теперь скажи мне для начала: ошибаюсь ли я, если думаю, что ученик моего брата, молодой дворянин, которого мы, называем «синьор Фабио», сегодня навестил тебя… здесь? (Нанина испуганно вскочила с табурета.) Садись опять, дитя мое; я не собираюсь бранить тебя. Я только хочу сказать, как тебе быть дальше.

Он взял ее руку; она была холодна и сильно дрожала в его руке.

— Я не стану спрашивать, что он тебе говорил, — продолжал патер, — так как тебе, может быть, больно отвечать. А кроме того, я имел случай узнать, что твоя юность и красота произвели на него сильное впечатление. Поэтому не буду останавливаться на том, какие речи он мог вести с тобой, а сразу перейду к тому, что теперь должен сказать я. Нанина, дитя мое, вооружись всем своим мужеством и, прежде чем мы сегодня расстанемся, обещай мне никогда больше не видеться с синьором Фабио!

Нанина вдруг повернулась и остановила глаза на священнике, с выражением ужаса и недоумения:

— Никогда?

— Ты очень молода и очень несведуща, — сказал отец Рокко. — Но, наверное, тебе уже случалось задумываться над разницей между синьором Фабио и тобой. Наверное, ты часто вспоминала, что твое место всегда было глубоко внизу, в рядах бедняков, а его — высоко, среди богатых и знатных?

Руки Нанины упали на колени патера. Она склонила на них голову и принялась горько плакать.

— Наверное, тебе случалось думать об этом? — повторил отец Рокко.

— О, я часто, часто об этом думала! — пролепетала девушка. — Я горевала об этом и проплакала тайком много ночей. Он сказал, что я сегодня бледна и что у меня больной и расстроенный вид. А я сказала ему, что это от таких мыслей!

— Что же он на это ответил?

Ответа не было. Отец Рокко поглядел вниз. Нанина вдруг подняла голову с его колен и хотела опять отвернуться. Взяв ее за руку, он остановил ее.

— Послушай! — сказал он. — Говори со мной откровенно. Скажи то, что ты должна сказать своему отцу и другу. Что он ответил, дитя мое, когда ты напомнила ему о различии между вами?

— Он сказал, что, я рождена быть дамой, — пробормотала девушка, все еще стараясь отвести лицо, — и что я могу стать настоящей дамой, если буду учиться и буду прилежна. Он сказал, что, если бы ему надо было сделать выбор и все благородные дамы Пизы стояли с одной стороны и только маленькая Нанина с другой, он протянул бы руку ко мне и объявил им: «Она станет моей женой!» Он сказал, что любовь не знает разницы в положениях и что если он знатен и богат, тем больше у него оснований поступать, как ему угодно. Он был так добр, что мне казалось — сердце мое разорвется от его слов. А моя сестренка так была ему рада, что взобралась к нему на колени и поцеловала его. Даже наш пес, который рычит на всех чужих, подкрался и лизнул ему руку. Ах, отец Рокко, отец Рокко!

Слезы брызнули сызнова, и прелестная головка опять упала, измученная, патеру на колени.

Отец Рокко тихонько улыбнулся и ждал, чтобы она успокоилась.

— Допустим, — заговорил он после нескольких минут молчания, — допустим, что синьор Фабио в самом деле думал все то, что сказал тебе…

Нанина встрепенулась и, вскочив, смело взглянула в упор на патера в первый раз с того мгновения, как он вошел в комнату.

— Допустим?! — воскликнула она, и к щекам ее начала приливать краска, а синие глаза вдруг засверкали сквозь слезы. — Допустим! Отец Рокко, Фабио никогда не обманул бы меня. Я лучше умру здесь у ваших ног, чем усомнюсь в едином его слове!

Священник спокойно сделал ей знак, чтобы она снова села на табурет. «Никогда бы не поверил, что у девочки столько характера!» — подумал он.

— Я умру, — срывающимся голосом повторила Нанина. — Я лучше умру, чем усомнюсь в нем!

— Я не требую, чтобы ты сомневалась в нем, — мягко произнес отец Рокко. — И я готов верить в него так же твердо, как ты. Но допустим, дитя мое, что ты прилежно изучила все то, о чем теперь не имеешь понятия и что необходимо знать благородной даме. Допустим, что синьор Фабио действительно нарушит все законы, управляющие поступками людей его высокого положения, и перед лицом всего света возьмет тебя в жены. Тогда ты была бы счастлива, Нанина. Ну, а он? Правда, у него нет отца или матери, которые имели бы власть над ним; но у него друзья, множество друзей и близких знакомых, его же круга, чванных, бессердечных людей, которые ничего не знают о твоих достоинствах и добродетелях; которые, прослышав о твоем низком рождении, смотрели бы на тебя, да и на твоего мужа, дитя мое, с презрением. Он не имеет твоего терпения и твоей силы. Подумай, как горько было бы ему сносить это презрение, — видеть, как гордые женщины сторонятся тебя, а надменные мужчины говорят с тобой небрежно или покровительственно. Да, все это, и даже больше, ему пришлось бы терпеть или же покинуть тот круг, в котором он жил с детства, круг, для которого он родился. Я знаю, ты любишь его…

Нанина вновь разразилась слезами.

— О, как я его люблю, как я его люблю!.. — лепетала она.

— Да, ты очень любишь его, — продолжал патер. — Но может ли вся твоя любовь возместить ему то, что он должен потерять? Вначале, может быть, да; но придет время, когда его круг восстановит свое влияние на него; когда он ощутит желания, которых ты не сможешь удовлетворить, тоску, которой тебе не рассеять. Подумай о том дне, когда первое сомнение закрадется в его душу. Мы не властны над всеми нашими побуждениями. Самые безмятежные души знают часы непреодолимого уныния, самые стойкие сердца не всегда побеждают сомнения. Дитя мое, дитя мое, мир силен, гордость светских людей коренится глубоко, воля же человеческая слаба! Прими мое предостережение! Ради своего блага и ради блага Фабио прими мое предостережение, пока есть время!

Нанина в отчаянье протянула к священнику руки.

— Ах, отец Рокко, отец Рокко! — выкрикнула она. — Почему вы не сказали мне раньше?

— Потому, дитя мое, что я только сегодня узнал о необходимости сказать это тебе. Но сейчас еще не поздно, да и никогда не поздно, сделать доброе дело. Нанина, ты любишь Фабио? Согласна ли ты доказать свою любовь великой жертвой ради него?

— Ради него я готова умереть!

— Согласна ли ты излечить его от страсти, гибельной для него, а может быть — и для тебя, оставив завтра Пизу?

— Оставить Пизу?! — воскликнула Нанина.

Ее лицо покрылось смертельной бледностью. Она встала и отошла на шаг или на два от священника.

— Выслушай меня, — продолжал отец Рокко. — Мне говорили, что ты жалуешься на недостаток постоянной швейной работы. У тебя будет такая работа, если ты завтра поедешь со мной во Флоренцию. Конечно, поедет и твоя сестричка.

— Я обещала Фабио прийти в студию, — испуганно начала Нанина. — Я обещала прийти в десять. Как же я могу…

Она вдруг смолкла, словно у нее пресеклось дыхание.

— Я сам отвезу тебя с твоей сестренкой во Флоренцию, — сказал отец Рокко, не обращая внимания на эту паузу. — Я поручу тебя заботам одной дамы, которая будет добра, как мать, к вам обеим. Я отвечаю за то, что ты получишь работу и сможешь существовать честно и независимо; и я беру на себя, если тебе не понравится жизнь во Флоренции, привезти тебя назад в Пизу по прошествии всего лишь трех месяцев. Три месяца, Нанина! Это недолгая ссылка.

— Фабио! Фабио! — закричала девушка, снова опускаясь на табурет и закрывая руками лицо.

— Это для его блага, — спокойно произнес отец Рокко. — Помни: для блага Фабио!

— Что он подумает обо мне, если я уеду? Ах, если бы я умела писать! Если бы я только могла написать Фабио!

— Разве ты не можешь положиться на меня? Я объясню ему все, что ему надо знать.

— Ну как я могу уехать от него?! Ах, отец Рокко, как вы можете требовать, чтобы я уехала от него?!

— Я не требую от тебя никаких поспешных поступков. Я дам тебе срок решить до завтра. В девять часов я буду здесь, на улице. И я даже не войду в дом, если не буду знать заранее, что ты решила последовать моему совету. Подай мне знак из окна. Если я увижу, что ты машешь из окна мантильей, я буду знать, что ты приняла благородное решение спасти Фабио и спастись самой. Больше я ничего не скажу, дитя мое, ибо, если я не ошибся в тебе самым печальным образом, я уже сказал достаточно.

Он вышел, оставив ее все еще в горьких слезах.

Недалеко от дома он встретил Лa Бьонделлу с ее псом, возвращавшихся домой. Девочка остановилась сообщить ему о благополучной доставке циновок, но он, кивнув и улыбнувшись ей, быстро прошел мимо. Его беседа с Наниной оставила в нем какой-то след, и он сейчас не чувствовал себя в силах разговаривать с ребенком.

На следующее утро, задолго до девяти часов, отец Рокко отправился в переулок, где жила Нанина. Идя туда, он нагнал собаку, лениво трусившую по мостовой в нескольких шагах перед ним; одновременно он заметил изящно одетую даму, шедшую ему навстречу. При ее приближении собака насторожилась, потом зарычала и, когда она проходила мимо, оскалила зубы. Дама, в свою очередь, издала возглас отвращения, но, видимо, не была ни удивлена, ни испугана угрожающим видом животного. Отец Рокко не без любопытства поглядел ей вслед, когда она прошла мимо него. Это была довольно красивая женщина, и ему понравилась ее смелость. «Этого рычащего зверя я знаю хорошо, — сказал он про себя, — но что это за дама?»

Пес был Скарамучча, возвращавшийся с одной из своих грабительских экспедиций. А дама была Бригитта, направлявшаяся в студию Луки Ломи.

За несколько минут до девяти патер занял позицию в переулке, напротив окна Нанины. Оно было открыто. Но ни она, ни ее маленькая сестренка не показывались в нем. Когда церковный колокол стал отбивать время, священник тревожно поглядел наверх; но знака не было и минуту после того, как умолк бой часов. «Неужели она все еще колеблется?» — спросил себя отец Рокко.

Не успели эти слова слететь с его губ, как в окне затрепетала белая мантилья.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Даже искусный ход, состоявший в замене коварной итальянской мастерицы французской портнихой, выписанной прямо из Парижа, вначале не мог сделать великое заведение Грифони недостижимым для второстепенных бедствий. Не успела мадемуазель Виржини пробыть полную неделю на своем новом посту в Пизе, как уже слегла. Всевозможные слухи поползли о причинах этой болезни; а демуазель Грифони зашла даже так далеко, что утверждала, будто здоровье новой мастерицы стало жертвой каких-то гнусных махинаций химического свойства со стороны ее соперницы по ремеслу. Однако, чем бы ни было вызвано это несчастье, оставался тот непреложный факт, что мадемуазель Виржини была тяжко больна, и другой факт, что, по настоянию врача, ее предстояло отослать на воды в Лукку, как только она в силах будет расстаться с постелью.

К счастью для демуазель Грифони, француженка, прежде чем надорвалось ее здоровье, успела создать три образца своего искусства. Это были: вечерний туалет из желтого расшитого шелка, тот самый, которым она занялась в утро, когда приступала к исполнению своих обязанностей в Пизе; черный плащ с капюшоном, совершенно нового фасона; и очаровательный капотик, о котором говорили, что его впервые ввела в моду французская принцесса крови. Эти предметы одежды, выставленные в приемной комнате, наэлектризовали пизанских модниц, и сейчас же со всех сторон в заведение Грифони посыпались заказы. Их, конечно, с легкостью выполняли рядовые работницы — по выкройкам французской мастерицы. Таким образом, болезнь мадемуазель Виржини, хотя и причинила ее хозяйке временные затруднения, все ж не привела к прямым убыткам.

Два месяца на водах в Лукке восстановили здоровье новой мастерицы. Она вернулась в Пизу и снова обосновалась в своем рабочем кабинете. И сейчас же она обнаружила происшедшую в ее отсутствие важную перемену. Ее подруга и помощница Бригитта отказалась от должности. Все расспросы, обращенные к демуазель Грифони, привели лишь к одному: работница внезапно ушла с места, предупредив об этом за пять минут и никому не сообщив, что она намерена делать и куда собирается направить свои шаги.

Текли месяцы. Настал Новый год, но никаких объяснительных писем не пришло от Бригитты. Промелькнул весенний сезон, когда усиленно шьют и покупают наряды но от нее по-прежнему не было известий. Приблизилась первая годовщина службы мадемуазель Виржини у демуазель Грифони; и тогда, наконец, прибыла записка, сообщавшая, что Бригитта возвратилась в Пизу и что, если француженка ответит ей и укажет, где находится ее частная квартира, Бригитта в тот же вечер посетит свою старую подругу после ее работы. Желаемые сведения были охотно даны, и точно в назначенное время Бригитта появилась в маленькой гостиной мадемуазель Виржини.

Пройдя по комнате своей беспечной и уверенной походкой, итальянка осведомилась о здоровье подруги так равнодушно и опустилась на ближайшее кресло так небрежно, будто они были в разлуке не более нескольких дней. Мадемуазель Виржини рассмеялась с обычной живостью и с веселым удивлением подняла свои быстрые глаза француженки.

— Ну что ж, Бригитта! — воскликнула она. — А ведь в мастерской милейшей Грифони были не так уж неправы, когда прозвали тебя «Мне-то что!». Где ты пропадала? Почему никогда не писала мне?

— Не было ничего такого, о чем стоило бы писать. А кроме того, я всегда имела намерение вернуться в Пизу и повидать тебя, — ответила Бригитта, удобно откидываясь в кресле.

— Где же ты была почти целый год? В Италии?

— Нет, в Париже! Ты знаешь, что я пою?.. Не так уж хорошо, но все-таки у меня голос, а у большинства француженок (прости меня за дерзость!) его нет. Я встретила одну знакомую, и она представила меня режиссеру театра. Так я стала петь, правда, не первые роли, но — вторые. Твои любезные соотечественницы не могли перекричать меня на сцене, зато успешно интриговали против меня за кулисами. Короче говоря, я поссорилась с нашей примадонной, поссорилась с режиссером, поссорилась со своей знакомой. И вот я опять в Пизе, с маленькими сбережениями в кармане и без ясного представления о том, что мне тут делать.

— Опять в Пизе! А почему ты покидала ее?

Глаза Бригитты начали утрачивать свое беспечное выражение. Она вдруг выпрямилась в кресле и тяжело опустила одну руку на стоявший сбоку столик.

— Почему? — переспросила она. — Потому что, когда я вижу, что игра проиграна, я предпочитаю бросить ее сразу, а не ждать, пока меня побьют.

— А, ты имеешь в виду свой прошлогодний план составить себе состояние в среде скульпторов! Мне хотелось бы услышать, как это вышло, что ты потерпела неудачу с богатым молодым скульптором-любителем. Вспомни, что я заболела, прежде чем ты могла сообщить мне что-либо новое. Твое отсутствие, когда я вернулась из Лукки, и почти немедленная женитьба твоего «предмета» на дочери маэстро, конечно, показали мне, что твое дело не выгорело. Но я так и не узнала, как это случилось. Единственное, что мне известно, это — что приз достался Маддалене Ломи.

— Сперва скажи мне, счастливо ли живет она с мужем?

— Мне не довелось слышать, чтобы между ними были разногласия. Она имеет наряды, лошадей, экипажи, слугу-негритенка, самую крошечную комнатную собачку в Италии, короче говоря — всю ту роскошь, какой может желать женщина, а кстати — еще и ребенка!

— Ребенка?!

— Да, ребенка, родившегося немного больше недели назад.

— Надеюсь, не мальчика?

— Нет, девочку.

— Очень рада! Богачи всегда хотят первенца-наследника. Наверное, оба они огорчены, и я этому рада!

— Господи помилуй, Бригитта! Почему у тебя глаза стали такие злые?

— Злые? Вполне возможно. Я ненавижу Фабио д'Асколи и Маддалену Ломи, как мужчину и женщину, но вдвое — как мужа и жену. Постой! Я сейчас расскажу тебе все, что ты хочешь знать. Только раньше ответь мне на один или два вопроса. Слыхала ли ты что-нибудь о ее здоровье?

— Откуда я могла слышать? Портнихи не справляются у дверей знатных господ об их здоровье.

— Правда! Теперь последний вопрос: что с этой простушкой Наниной?

— Я ни разу не видела ее и ничего о ней не слыхала. Очевидно, ее нет в Пизе, иначе она заходила бы к нам за работой.

— О! Если бы я хоть минуту подумала, мне незачем было бы и спрашивать о ней. Отец Рокко, ради своей племянницы, конечно, постарался упрятать ее подальше от Фабио.

— Как?! Он по-настоящему любит эту «божью коровку», как ты ее окрестила?

— Он предпочел бы ее пятидесяти таким женам, как его Маддалена! Я была в студии в то утро, когда он узнал об ее отъезде из Пизы. Ему секретно вручили письмо, уведомлявшее его, что девушка, из чувства чести, покинула город и спряталась так, что ее невозможно будет найти, чтобы не дать ему скомпрометировать себя в глазах друзей женитьбой на ней. Само собой разумеется, он не поверил, что она затеяла это сама; само собой разумеется также, что, когда послали за отцом Рокко и его нигде нельзя было разыскать, Фабио заподозрил руку патера в этом деле. Я никогда раньше не видела у человека такого приступа ярости и гнева. Он клялся, что заставит обыскать всю Италию, что прикончит священника и что ноги его больше не будет в студии Луки Ломи…

— Что касается последнего пункта, он, будучи мужчиной, конечно, не сдержал слова?

— Конечно! При этом моем первом посещении студии я обнаружила две вещи: во-первых, как я сказала, Фабио был по-настоящему влюблен в девчонку, а во-вторых, — Маддалена Ломи была по-настоящему влюблена в него. Ты можешь мне поверить, что я внимательно присматривалась к ней, пока шла эта кутерьма и никто не обращал внимания на меня. Я знаю, все женщины страдают самомнением, но оно никогда не ослепляло моих глаз. Я сразу увидела, что имею перед нею только одно преимущество — хорошую фигуру. Она была моего роста, но не особенно изящно сложена. Волосы у нее были такие же темные и глянцевитые, как у меня; глаза — такие же блестящие и черные, как мои; но остальное в лице — лучше моего. Нос у меня грубой формы, губы толстоваты, и верхняя слишком нависает над нижней. У нее не было ни одного из этих недостатков. А что касается ее способностей, то она укротила неистовствовавшего молодого дурня не хуже, чем укротила бы его я.

— Каким образом?

— Она стояла безмолвно, опустив глаза, с расстроенным выражением, пока он бушевал и метался по студии. Наверное, она ненавидела эту девчонку и ликовала по поводу ее исчезновения, но и виду не подала. «Ты была бы неприятной соперницей даже для более красивой женщины, чем я!» — подумала я, однако решила не отчаиваться слишком скоро и преследовать свой план так, словно происшествия с исчезновением девочки и не бывало. Маэстро-скульптора я умаслила довольно легко, польстив ему разговорами о его репутации и заверив его, что произведения Луки Ломи с детства были предметом моего обожания. Я рассказала ему, что слыхала о его затруднении — что ему трудно подыскать натуру для завершения его статуи Минервы — и предложила себя (если он сочтет меня достойной!) ради чести, — на этом слове я сделала ударение, — ради чести позировать для него. Не знаю, удалось ли мне обмануть его такими речами; так или иначе, он все-таки сообразил, что я и вправду могу быть полезна, и принял мое предложение, рассыпавшись в комплиментах. Мы расстались, сговорившись, что первый сеанс будет через неделю.

— Зачем такая проволочка?

— Затем, конечно, чтобы наш молодой человек успел остыть и вернуться в студию. Стоило ли мне торчать там, пока его не было?

— Да, да, я забыла! И когда же он вернулся?

— Я дала ему больший срок, чем требовалось. Когда состоялся мой первый сеанс, я увидела его в студии и услыхала, что это было его второе посещение со дня исчезновения девчонки. Такие порывистые люди всегда переменчивы и слабовольны.

— Неужели он не пытался разыскивать Нанину?

— Что ты! Он и сам искал ее и других заставил, но без успеха. Четырех дней непрерывных разочарований было достаточно, чтобы образумить его. Лука Ломи написал ему примирительное письмо, спрашивая, что сделали ему он или его дочь, если даже предположить виновность отца Рокко. Маддалена Ломи встретила его на улице и смиренно смотрела в другую сторону, словно ожидая, что он не заметит ее. Одним словом, они пробудили его чувство справедливости и доброту (ты видишь, я способна отдать ему должное!) и сумели вернуть его. Сначала он был в молчаливом и сентиментальном настроении и до неприличия угрюм и резок с патером…

— Я удивляюсь, что отец Рокко не избегал его.

— Отец Рокко, должна тебе сказать, не такой человек, чтобы его можно было запугать. В тот же день, когда Фабио снова показался в студии, вернулся и он. Смело высказав свое мнение, что Нанина поступила вполне правильно и действовала как хорошая и добродетельная девушка, он не пожелал больше говорить о ней и о ее исчезновении. Бесполезно было задавать ему вопросы: он ни за кем не признавал права их ставить. Угрозы, мольбы лесть — все это не производило на него никакого впечатления. Ах, дорогая моя, могу тебя заверить, что самый умный и вежливый человек в Пизе, самый опасный для врага и самый очаровательный для друга — это отец Рокко! Все прочие там, в студии, когда я немного поторопилась и приоткрыла свои карты, обошлись со мной чудовищно грубо. Отец же Рокко с начала и до конца обращался со мной, как с дамой из общества. Искренне или нет, это мне все равно, но он вел себя со мной, как с дамой, тогда как остальные…

— Ну, ну! Не стоит горячиться из-за этого теперь. Лучше скажи мне, как ты сделала первые авансы молодому человеку, которого ты так пренебрежительно называешь Фабио.

— Как оказалось, самым неудачным образом. Прежде всего, конечно, я постаралась внушить ему интерес к себе, сказав, что я знала Нанину. Пока все это было неплохо. Моей следующей целью было убедить его, что она никак не могла бы уйти, если бы по-настоящему любила его одного, и что, по-видимому, у него был счастливый соперник из ее круга, ради которого она пожертвовала им, после того как немного потешила свое тщеславие, заставив молодого дворянина лежать у своих ног. Как ты себе легко можешь представить, не так просто было привести его к подобному взгляду на бегство Нанины. Его гордость и любовь к девушке мешали ему допустить справедливость моего предположения. Наконец, я добилась своего. Я довела его до того состояния уязвленного самолюбия и заносчивости, когда легче всего играть на чувствах мужчины, когда сама эта оскорбленная гордость становится отличной ловушкой для него. Я довела его, говорю, до этого состояния, а потом… в игру вступила она и воспользовалась тем, что сделала я. Удивительно ли после этого, что меня радует ее разочарование, что я с радостью выслушаю всякое дурное известие о ней?

— Но как же ей удалось переиграть тебя?

— Если бы я это заметила, она никогда не достигла бы того, что не удалось мне. Все, что я знаю, это — что у нее было больше случаев видеть его, и она использовала их так хитро, что обманула даже меня. Когда я думала, что приближаюсь к своей цели в атаке на Фабио, я на самом деле отдалялась от нее. Мои первые подозрения возбудила перемена в обращении со мною Луки Ломи. Он стал холоден, пренебрежителен, под конец — просто груб. Я решила этого не замечать; однако случай вскоре открыл мне глаза. Однажды утром я услышала, как Фабио и Маддалена болтали обо мне, думая, что я ушла из студии. Я не могу повторить их слов, особенно ее! Кровь бросается мне в голову, а сердце холодеет, стоит мне только подумать об этом. Достаточно будет сказать тебе, что они издевались надо мной и что она…

— Тсс, не так громко! В доме живут люди. И не стоит тебе повторять то, что ты слышала. Это только напрасно раздражает тебя. Догадываюсь, что они обнаружили…

— Все она, заметь!.. Только она!

— Да, да, понимаю. Они узнали гораздо больше, чем тебе было желательно, и все через нее.

— Если бы не священник, Виржини, я подверглась бы открытым оскорблениям и меня выгнали бы за дверь. Это он настоял на том, чтобы со мной обошлись вежливо. Они говорили, что он боится меня, и смеялись при мысли, что он пытается запугать и их. Больше я не стала слушать. Я чуть не задохнулась от ярости, которую вынуждена была скрывать. Я повернулась, чтобы сейчас же уйти навсегда, и вдруг вижу, за мной стоит отец Рокко. По моему лицу он должен был понять, что я все знаю, но не подал и виду. Он только спросил, — как всегда спокойно и учтиво, — не потеряла ли я чего-нибудь и не может ли он помочь мне. Я через силу поблагодарила его и добралась до двери. Он почтительно открыл ее передо мной и поклонился. Да, он до конца обращался со мной, как с дамой! Был уже вечер, когда я, таким образом, рассталась со студией. На следующее утро я отказалась от места и показала этому городу спину. Теперь ты знаешь все.

— Слыхала ли ты об их браке? Или только предполагала, зная, как все складывается, что он должен состояться?

— Я услыхала о нем полгода назад. В наш театральный хор поступил певец, за некоторое время до того участвовавший в большом концерте, устроенном по поводу их свадьбы. Однако довольно! Меня бросает в жар, как только я начинаю об этом говорить. Ты здесь неважно устроилась, моя дорогая! В твоей комнате прямо нечем дышать.

— Не открыть ли и второе окно?

— Нет, выйдем и подышим воздухом на берегу. Пойдем, возьми плащ и веер; уже темнеет, и нас никто не увидит. Если захочешь, мы можем вернуться сюда через полчаса.

Мадемуазель Виржини без большой охоты уступила желанию подруги. Они направились к реке. Солнце зашло, и внезапная итальянская ночь быстро входила в свои права. Хотя ни о Фабио, ни о его жене Бригитта больше не сказала ни слова, все же она избрала дорогу к берегу Арно, где возвышался дворец молодого графа.

Когда они были уже недалеко от пышного входа, перед ним опустились носилки, появившиеся с противоположной стороны. Лакей после минутного разговора с дамой, сидевшей в носилках, направился к помещению привратника во дворе. Покинув подругу, Бригитта проскользнула за слугой в открытую калитку и спряталась в тени, отбрасываемой высокими запертыми воротами.

— Маркиза Мелани осведомляется, как чувствуют себя сейчас графиня д'Асколи и младенец, — сказал лакей.

— Госпоже не стало лучше с утра, — ответил привратник. — А ребенок вполне здоров.

Лакей вернулся к носилкам, потом опять подошел к сторожке привратника:

— Маркиза велела мне спросить, посылали ли за новым врачом.

— Сегодня из Флоренции прибыл еще один доктор, — снова ответил привратник.

Мадемуазель Виржини, заметив отсутствие подруги, пошла обратно к дворцу искать ее и была немало удивлена, когда Бригитта выскользнула из калитки. На столбах перед входом горели два масляных фонаря, и при их свете, упавшем на лицо проходившей под ними итальянки, видно было, что она улыбалась.

Глава II

В тот час, когда маркиза Мелани наводила справки у ворот дворца, Фабио сидел один в покое, который раньше занимала его жена. Это была ее любимая комната, изящно отделанная, по ее особому желанию, драпировками желтого атласа и обставленная мебелью того же цвета. Фабио дожидался сообщения врачей после их вечернего визита.

Маддалена Ломи не была его первой любовью, и, несмотря на то, что он женился на ней при таких обстоятельствах, которые, по общему и справедливому мнению, не сулят долгого счастья в супружестве, все же этот единственный год их союза они прожили мирно, хотя и без взаимного увлечения. Маддалена умно приспособлялась к сменам настроения мужа, широко пользовалась мягкостью его характера, когда же ею овладевала свойственная ей вспыльчивость, она, поостыв, редко отказывалась признать, что была неправа. Да, она была взбалмошна и досаждала Фабио приступами необоснованной ревности. Но теперь об этих недостатках не приходилось думать. Он помнил только, что она была матерью его ребенка и лежала больная, всего через две комнаты от него, опасно больная, как нехотя признали врачи в этот самый день.

Потемки сгущались вокруг него, и он позвонил, чтобы принесли свет.

Когда вошел слуга, граф с искренним горем в лице и искренней тревогой в голосе спросил, что нового слышно в комнате больной. Но слуга мог сказать только, что госпожа все еще спит, а затем вышел, положив на стол перед хозяином запечатанное письмо. Фабио вернул слугу в комнату и спросил, когда прибыло это письмо. Тот ответил, что оно было доставлено во дворец два дня назад, а он заметил, что оно лежит невскрытое в кабинете хозяина.

Оставшись снова один, Фабио припомнил, что письмо было получено в то время, когда впервые проявили себя опасные симптомы болезни его жены, и что он отбросил его в сторону, заметив, что адрес написан почерком, ему незнакомым. В его нынешнем состоянии тоскливой неизвестности всякое занятие было лучше безделья. Поэтому он со вздохом взялся за письмо, взломал печать и прежде всего полюбопытствовал, кем оно подписано.

Подпись была: «Нанина».

Он вздрогнул и изменился в лице. «Письмо от нее! — прошептал он. — Почему пришло оно как раз в такое время?»

Фабио побледнел, и письмо задрожало в его руках. Те суеверные чувства, которые он приписал влиянию своего детства, когда отец Рокко в студии стал стыдить его, казалось, снова овладели им. Он медлил и напряженно вслушивался в звуки, долетавшие из комнаты жены, прежде чем приступить к чтению письма. Что предвещало оно — хорошее или дурное? С этой мыслью на сердце он придвинул к себе лампу и взглянул на первые строки.

«Может быть, я неправа, что пишу вам? (так сразу начиналось письмо). — Если да, вам надо лишь бросить этот листок бумаги в огонь, и когда он сгорит и исчезнет, больше не думать о нем. Я никогда не упрекну вас за такое обращение с моим письмом, потому что едва ли мы еще встретимся.

Зачем я уехала? — Только затем, чтобы спасти вас от последствий женитьбы на бедной девушке, которая не годилась вам в жены. Разлука с вами чуть не разбила мне сердца; ибо ничто не поддерживало во мне мужества, кроме мысли о том, что я сделала это ради вашего блага. Мне нужно было думать об этом утром и вечером, — думать всегда, иначе, боюсь, я могла бы поколебаться в своей решимости и вернуться в Пизу. Вначале я так жаждала увидеть вас еще раз — только чтобы сказать вам, что Нанина не бессердечна и не неблагодарна и что вы можете пожалеть ее и думать о ней хорошо, хотя, может быть, вы больше и не любите ее!

Только чтобы сказать это вам! Будь я благородной дамой, я могла бы сказать вам это в письме; но я не училась писать и не могла заставить себя обратиться к другим, чтобы они взялись за перо для меня. Все, что я могла, это тайком научиться писать своей рукой. Это был долгий, долгий труд. Но в душе моей жила непрестанная мысль о том, что я должна оправдаться перед вами, и она делала меня терпеливой и настойчивой. Наконец я выучилась писать настолько, чтобы мне не было стыдно самой и чтобы вам не было стыдно за меня. Я начала письмо — мое первое письмо к вам, — но прежде чем я окончила его, до меня дошла весть о вашей женитьбе, и тогда мне пришлось порвать бумагу и снова положить перо.

Я не имела права вторгаться между вами и вашей женой, даже такой мелочью, как письмо. Я имела право только желать вам счастья и молиться об этом. Счастливы ли вы? Я уверена, что да. Разве может ваша жена не любить вас?

Очень трудно мне объяснить, почему теперь я решилась писать, и все же я не могу думать, что поступаю дурно. Несколько дней назад я узнала (у меня есть в Пизе подруга, которая, по моей просьбе, сообщает мне обо всех приятных переменах в вашей жизни), что у вас родился ребенок. И я подумала, что после этого мне, наконец, можно написать вам. Никакое мое письмо в такое время не может отнять у матери вашего ребенка хотя бы одну вашу мысль, принадлежащую ей. Так, по крайней мере, кажется мне. Я думаю о вашем ребенке с таким добрым чувством, что, право, не делаю ничего дурного, когда пишу эти строки.

Я уже сказала то, что хотела сказать, что жаждала сказать весь прошлый год. Я сказала вам, почему покинула Пизу; и, может быть, я убедила вас в том, что я прошла через некоторое страдание и претерпела сердечную боль ради вас. О чем мне еще писать? Всего два слова, чтобы сообщить вам, что я зарабатываю свой хлеб, как всегда хотела зарабатывать его, спокойно, у себя дома — по крайней мере, в том жилье, которое я теперь вынуждена называть своим домом. Я живу у почтенных людей и ни в чем не нуждаюсь. Ла Бьонделла сильно выросла; теперь ей уже не нужно было бы взбираться к вам на колени, чтобы поцеловать вас; а свои циновочки она плетет еще быстрее и красивее, чем раньше. Наш старый пес с нами и научился двум новым штукам. Но вы едва ли помните его, хотя вы были единственным незнакомым человеком, к которому он сразу отнесся дружелюбно.

Пора мне кончать! Прочитав это письмо до конца, я уверена, вы извините меня, если оно написано плохо. На нем нет указания места, потому что, мне кажется, для нас обоих будет спокойнее и лучше, если вы не узнаете, где я живу. Шлю вам свои благословения и молитвы и горячо желаю вам всего наилучшего. Если вы можете думать о Нанине, как о сестре, вспоминайте иногда о ней».

Фабио горько вздыхал, читая это письмо.

— Зачем, — шептал он, — зачем пришло оно как раз теперь, в такое время, когда я не могу, не смею думать о ней?

Пока он медленно складывал письмо, слезы навернулись у него на глаза, и он поднял бумагу, чтобы поднести ее к своим губам. В то же мгновение кто-то постучался у двери. Фабио вздрогнул и почувствовал, как краска стыда залила его лицо. Вошел один из слуг.

— Госпожа проснулась, — медленно и с видимым напряжением произнес он, — и господа, что при ней, послали меня сказать…

Он не успел договорить, так как его прервал один из врачей, последовавший за ним в комнату.

— Я хотел бы принести вам лучшие известия, — мягко сказал доктор.

— Значит, ей хуже? — спросил Фабио, снова падая в кресло, с которого он перед тем привстал.

— Она очнулась более слабой, а не окрепшей после сна, — уклончиво ответил доктор. — Я никогда не теряю надежды до самой последней минуты, но…

— Жестоко скрывать от него положение, — вмешался другой голос, флорентийского врача, только что вошедшего в комнату. — Возьмите себя в руки и выслушайте правду, — продолжал он, обращаясь к Фабио. — Она умирает. Можете ли вы настолько овладеть собой, чтобы пойти к ней?

Бледный и безмолвный, Фабио поднялся и подал утвердительный знак. Он так дрожал, что первый врач должен был под руку вывести его из комнаты.

— У вашей госпожи есть, кажется, близкие родственники в Пизе? — обратился флорентийский врач к слуге, все еще стоявшему возле него.

— Да, господин: ее отец, синьор Лука Ломи, и дядя патер Рокко, — ответил слуга. — Они были здесь весь день, пока госпожа не уснула.

— Вы знаете, где их сейчас сыскать?

— Синьор Лука сказал мне, что будет у себя в студии, а отец Рокко добавил, что его я могу найти у него на квартире.

— Сейчас же пошлите за ними! Постойте, кто духовник вашей госпожи? Его надо призвать, не теряя времени.

— Духовник госпожи — отец Рокко.

— Хорошо! Немедленно пошлите за ним или сходите сами. Теперь даже минуты имеют значение.

Сказав это, доктор отвернулся и, в ожидании последних услуг, какие могли от него потребоваться, опустился в кресло, только что оставленное Фабио.

Глава III

Прежде чем слуга успел дойти до квартиры священника, туда явился посетитель, немедленно принятый самим отцом Рокко. Этот почетный гость был низенький человек, щеголевато одетый и угнетающе вежливый в своих манерах. Он поклонился, садясь на стул, поклонился, отвечая на обычные расспросы о здоровье, и поклонился в третий раз, когда отец Рокко осведомился, что привело гостя из Флоренции.

— Довольно неприятное дело, — ответил человечек, смущенно оправляясь после своего третьего поклона. — Швейка Нанина, которую вы поручили попечениям моей жены около года назад…

— Что же с ней? — с живостью спросил патер.

— К сожалению, должен сказать, что она покинула нас, вместе со своей маленькой сестрой и с этой пренеприятной собакой, которая рычит на всех.

— Когда они ушли?

— Всего лишь вчера. Я сразу отправился сообщить вам об этом, так как вы особенно настойчиво рекомендовали нам присматривать за ней. Не наша вина, что она ушла. Жена была с ней сама доброта, а я всегда обходился с ней, как с герцогиней. Я покупал циновочки у ее сестренки; и даже мирился с воровством и рычанием их неприятного пса…

— Куда они направились? Вы это узнали?

— Я узнал, обратившись в паспортное бюро, что они не покидали Флоренции, но в какую именно часть города они переехали, я еще не имел времени выяснить.

— А теперь скажите, пожалуйста, почему, собственно, она ушла от вас? Нанина не такая девушка, чтобы действовать без основания. У нее должна была быть причина для ухода. В чем дело?

Человечек помедлил и отвесил четвертый поклон.

— Вы помните ваши тайные наставления моей жене и мне, когда вы впервые привезли Нанину в наш дом? — спросил он, беспокойно озираясь по сторонам.

— Да, вы должны были следить за ней, но позаботиться о том, чтобы она не заподозрила вас. В то время легко могло случиться, что она попыталась бы вернуться в Пизу без моего ведома; между тем многое зависело от того, чтобы она оставалась во Флоренции. Теперь я думаю, что был неправ, не доверяя ей; но было крайне важно предусмотреть все возможности и не слишком полагаться на мое доброе мнение о девушке. По этим причинам я, действительно, поручил вам тайно следить за ней. В этом вы вполне правы, и мне не на что жаловаться. Продолжайте!

— Вы помните, — возобновил свою речь маленький человечек, — что первым следствием соблюдения ваших указаний было открытие (о котором мы немедленно вам сообщили), что она потихоньку учится писать?

— Да; и я также помню, что дал вам знать, чтобы вы ничем не выказывали, что вам об этом известно, а выждали и посмотрели, не начнет ли она пользоваться своим новым уменьем и не станет ли относить или отсылать на почту письма. В своем очередном месячном отчете вы сообщали, что она не сделала ничего подобного.

— Ни разу! Но три дня назад мы выследили ее, когда она вышла из своей комнаты в моем доме с письмом, которое отнесла на почту и опустила в ящик.

— И вы заметили адрес, прежде чем она вынесла письмо из дома?

— К несчастью, нет, — ответил человечек, краснея и исподлобья поглядывая на патера, будто ожидая сурового выговора.

Но отец Рокко промолчал. Он размышлял. Кому она могла писать? Если Фабио, то почему, прежде чем послать ему письмо, она ждала месяц за месяцем, после того как научилась пользоваться пером? А если не Фабио, то кому еще она могла писать?

— Я сожалею, что не узнал адрес, я чрезвычайно сожалею об этом, — произнес человечек с низким виноватым поклоном.

— Теперь поздно жалеть об этом, — холодно отозвался отец Рокко. — Расскажите, как это случилось, что она покинула ваш дом; я еще не слышал об этом. Но будьте кратки; меня с минуты на минуту могут призвать к постели близкой и любимой родственницы, которая тяжко больна. Я буду слушать вас с полным вниманием, но вы должны занимать его возможно более короткое время.

— Я буду сама краткость! Во-первых, надо вам знать, что у меня есть — или, вернее, был — подмастерье, лодырь и бессовестный негодяй.

Священник презрительно поджал губы.

— Во-вторых, этот самый бездельник имел нахальство влюбиться в Нанину.

Отец Рокко вздрогнул и стал слушать с особым вниманием.

— Тут я должен отдать девушке справедливость: она ни малейшим образом не поощряла его, и когда он отваживался заговаривать с ней, всегда давала ему спокойный, но весьма решительный отпор.

— Славная девушка! — сказал отец Рокко. — Я всегда говорил, что она славная девушка. Ошибкой с моей стороны было не доверять ей.

— Помимо других проделок, — продолжал человечек, — в которых этот мошенник подмастерье оказался виновным, он позволил себе совсем уж невероятную гадость: вскрыл отмычкой замок моего письменного стола и рылся в моих личных бумагах!

— Вы не должны были хранить их. «Личные» бумаги всегда должны быть сожженными бумагами!

— В дальнейшем так и будет. Я позабочусь об этом.

— Были какие-либо мои письма к вам насчет Нанины среди этих личных бумаг?

— К несчастью, да. О, пожалуйста, простите на этот раз мою недостаточную осторожность! Это никогда не повторится.

— Продолжайте! Подобную неосмотрительность простить нельзя; можно только принять против нее меры на будущее. Я полагаю, что ваш подмастерье показал мои письма девушке?

— По-видимому, так и было. Хотя зачем ему понадобилось…

— Простак! Разве вы не сказали, что он был (как вы это назвали) влюблен в нее и не встречал взаимности?

— Да, я сказал и знаю, что это правда.

— Хорошо! Так не было ли в его интересах, раз он не мог произвести на нее впечатление, по крайней мере добиться права на ее благодарность и попытаться победить ее таким путем? Для этого он мог показать ей мои письма, чтобы она знала, что в вашем доме за ней следят. Но не об этом сейчас речь. Вы высказали предположение, что она видела мои письма. На каком основании?

— На основании вот этого клочка бумаги, — ответил человечек, с покаянным видом вытаскивая из кармана короткую записку. — Несомненно, ваши письма были ей показаны вскоре после того, как она сдала свое на почту, потому что в тот же вечер, поднявшись в ее комнату, я увидел, что она, ее сестренка и неприятная собака, все ушли, а на столе лежала эта записка.

Отец Рокко взял ее и прочел следующие строки:

«Я только что узнала, что за мной следили и подозревали меня, с тех пор как я поселилась под вашей кровлей. Я не считаю возможным оставаться хоть одну ночь в доме соглядатая и ухожу с моей сестрой. Мы вам ничего не должны и свободны жить честно, где нам захочется. Если вы увидите отца Рокко, скажите ему, что я могу простить его недоверие ко мне, но никогда этого не забуду. Доверяя ему всецело, я имела право ожидать, что и он будет всецело доверять мне. Для меня всегда было утешением думать о нем как об отце и друге. Этого утешения я лишилась навек, а оно было единственным, что у меня оставалось.

Нанина».

Священник поднялся со стула, возвращая записку, и посетитель немедленно последовал его примеру.

— Мы должны исправить беду, насколько это возможно, — со вздохом сказал отец Рокко. — Готовы ли вы завтра возвратиться во Флоренцию?

Человечек снова поклонился.

— Разыщите ее и выясните, не нуждается ли она в чем-нибудь и живет ли она в приличном месте. Ничего не говорите про меня и не пытайтесь побудить ее к возвращению в ваш дом. Просто известите меня о том, что вы узнаете. У бедняжки такая сила духа, которую трудно было предполагать в ней. Надо успокоить ее, обращаться с ней бережно, и тогда мы еще сладим с ней. Но помните, на этот раз не должно быть ошибок! Сделайте то, что я вам указал, и ничего больше. Имеете ли вы еще что-нибудь сказать мне?

Человечек покачал головой и пожал плечами.

— Тогда доброй ночи! — сказал священник.

— Доброй ночи! — отозвался маленький человечек, проскальзывая в дверь, которую с предупредительной быстротой открыли перед ним.

— Досадно! — произнес отец Рокко, прохаживаясь после ухода посетителя взад и вперед по своему кабинету. — Худо было причинять этой крошке несправедливость; еще хуже быть в этом изобличенным. Теперь не остается ничего другого, как ждать, пока не станет известно, где она. Мне она нравится, и нравится оставленная ею записка. Она написана смело, деликатно и честно… Славная девушка! В самом деле, славная девушка!..

Он подошел к окну, подышал свежим воздухом и спокойно выбросил все дело из головы. Возвратившись к столу, он больше не думал ни о ком, кроме своей больной племянницы.

— Странно, — сказал он, — что я до сих пор не имею известий о ней. Может быть, Лука что-нибудь слышал. Пойду, пожалуй, сразу к нему в студию и узнаю.

Он взял шляпу и направился к двери. Открыв ее, он очутился на пороге лицом к лицу со слугой Фабио.

— Меня послали просить вас во дворец, — сказал пришедший. — Доктора оставили всякую надежду.

Отец Рокко смертельно побледнел и отступил на шаг.

— Вы уже сказали об этом брату? — спросил он.

— Я сейчас должен был пойти в студию, — ответил слуга.

— Я пойду туда вместо вас и передам ему горестную весть, — сказал священник.

Они молча спустились по лестнице. Когда у выхода они уже готовы были расстаться, отец Рокко вдруг остановил слугу.

— А как ребенок? — спросил он с такой внезапной живостью, с таким нетерпеливым ожиданием, что лакей совсем оторопел и поспешил ответить, что ребенок вполне здоров.

— Что ж, хоть такое утешение! — произнес отец Рокко, удаляясь и обращаясь не то к слуге, не то к самому себе. — Моя осторожность завела меня в тупик, — продолжал он, задумчиво замедлив шаги, когда остался на тротуаре один. — Мне следовало рискнуть и раньше воспользоваться влиянием матери, чтобы добиться должного возмещения. Теперь вся надежда связана с жизнью ребенка. Хотя девочка пока малютка, неправедно добытое богатство ее отца еще может быть ее руками возвращено церкви.

Он быстро продолжал свой путь в студию, пока не вышел на набережную и не приблизился к мосту, который нужно было перейти, чтобы достигнуть дома его брата. Вдруг он остановился, словно пораженный внезапной мыслью. Луна только что взошла, и ее свет, струясь через реку, падал прямо в лицо священнику, стоявшему у парапета перед мостом. Отец Рокко был так погружен в свои думы, что не слышал голосов двух женщин, которые, беседуя, приближались к нему сзади. Когда они проходили вплотную мимо него, более высокая из них обернулась и взглянула на патера.

— Отец Рокко! — вскричала, останавливаясь, дама.

— Синьора Бригитта! — воскликнул священник; сначала он не мог скрыть своего удивления, но сейчас же оправился и поклонился с обычной спокойной учтивостью. — Простите меня, если я поблагодарю вас за честь возобновления нашего знакомства, а затем продолжу свой путь в студию брата. Нам грозит тяжкая утрата, и я иду подготовить его.

— Вы имеете в виду опасную болезнь вашей племянницы? — спросила Бригитта. — Я только сегодня узнала об этом. Будем надеяться, что ваши опасения преувеличены и что мы еще встретимся при менее печальных обстоятельствах. В ближайшее время я не намерена покидать Пизу, и мне всегда приятно будет поблагодарить отца Рокко за вежливость и снисходительность, которые он выказал мне при деликатных обстоятельствах год назад.

С этими словами она сделала почтительный реверанс и направилась к поджидавшей ее подруге. Патер заметил, что мадемуазель Виржини старалась держаться поближе, видимо желая уловить что-нибудь из разговора между ним и Бригиттой. Видя это, он, в свою очередь, стал прислушиваться, когда обе женщины медленно пошли дальше, и до него долетело, как итальянка сказала своей спутнице:

— Виржини, я готова прозакладывать тебе стоимость нового платья, что Фабио д'Асколи женится снова.

Отец Рокко подскочил, услыхав эти слова, как если бы наступил на огонь.

— Моя мысль! — нервно прошептал он. — Мысль, которая явилась у меня за минуту до того, как эта женщина заговорила со мной! Жениться снова! Новая жена, на которую у меня не будет влияния! Новые дети, воспитание которых не будет доверено мне! Что же будет с возмещением, которому были отданы мои надежды, моя борьба и молитвы?

Он остановился и устремил невидящий взгляд в небо над головой. На мосту никого не было. Черная фигура священника возвышалась, прямая, недвижная, призрачная в белом сиянии, торжественно заливавшем все вокруг. Когда он постоял так несколько минут, первым его движением было раздраженно положить руку на перила моста. Потом он медленно повернулся в ту сторону, куда скрылись обе женщины.

— Синьора Бригитта, — произнес он, — я готов прозакладывать вам стоимость пятидесяти новых платьев, что Фабио д'Асколи больше не женится!

Он снова зашагал в направлении студии и не останавливался до тех пор, пока не достиг двери маэстро скульптуры.

«Женится снова? — подумал он, дергая за звонок. — Синьора Бригитта, неужели первой неудачи вам мало? Вы хотите попытаться вторично?»

Лука Ломи сам отпер дверь. Он быстро втащил отца Рокко в студию, к единственной лампе, горевшей на постаменте у перегородки между обоими помещениями.

— Ты принес новости о нашей бедняжке? — спросил он. — Говори правду! Сейчас же скажи мне всю правду!

— Тише! Возьми себя в руки! Я принес новости, — произнес отец Рокко тихим, скорбным тоном.

Лука крепче сдавил руку священника и, затаив дыхание, безмолвно впился взглядом в его лицо.

— Возьми себя в руки, — повторил отец Рокко. — Возьми себя в руки, чтобы выслушать самое худшее. Мой бедный Лука, врачи оставили всякую надежду!

Со стоном отчаяния Лука отпустил руку брата:

— О Маддалена! Дитя мое, единственное мое дитя!

Вновь и вновь повторяя эти слова, он прислонился головой к перегородке и разрыдался. При всей алчности и грубости своей натуры, он искренне любил дочь. Вся его душа была в его статуях и в ней.

Когда приступ горя утих, Лука вдруг пришел в себя от ощущения какой-то перемены в освещении студии. Он сейчас же поднял глаза и смутно разглядел патера, который стоял далеко от него в конце комнаты близ двери, с лампой в руке и пристально что-то рассматривал.

— Рокко! — воскликнул Лука. — Рокко, зачем ты унес лампу? Что ты там делаешь?

Ни движения, ни ответа. Лука приблизился на два-три шага и позвал снова:

— Рокко, что ты там делаешь?

На этот раз священник услыхал и подошел к брату с лампой в руке — так внезапно, что тот вздрогнул.

— Что с тобой? — в изумлении спросил Лука. — Боже милостивый, Рокко, как ты бледен!

По-прежнему патер не произносил ни слова. Он поставил лампу на ближайший стол. Лука заметил, что рука его дрожала. Никогда раньше не видел он брата в таком волнении. Когда всего несколько минут назад Рокко объявил, что на спасение жизни Маддалены нет надежды, его голос, хотя и исполненный горя, был совершенно спокоен. Что означал этот внезапный испуг, этот странный, безмолвный ужас?

Священник заметил, что брат с недоумением смотрит на него.

— Пойдем! — едва прошептал он. — Пойдем к ее постели; нам нельзя терять время. Возьми шляпу, а я пока потушу лампу.

С этими словами он поспешно погасил лампу. Они вместе прошли по студии к выходу. Лунный свет, вливавшийся в окно, падал на то место, где патер стоял один с лампой в руке. Когда они там проходили, Лука почувствовал, что его брат весь дрожит, и увидел, как он отвернул голову.

* * *

Два часа спустя Фабио д'Асколи и его жена расстались навек в этом мире; и слуги дворца шептались, ожидая распоряжений о погребальной процессии для их госпожи на кладбище Кампо-Санто.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I

Приблизительно через восемь месяцев после того, как графиня д'Асколи была опущена в могилу на Кампо-Санто, два сообщения распространились среди пизанского веселящегося света, вызывая любопытство и пробуждая всевозможные ожидания.

Первое сообщение было о предстоявшем во дворце Мелани грандиозном маскараде в ознаменование дня совершеннолетия наследника дома. Все друзья семьи предвкушали это празднество, ибо старый маркиз Мелани слыл одним из самых гостеприимных, но в то же время и одним из самых эксцентричных людей в городе. Поэтому все ожидали, что для развлечения гостей — если он в самом деле даст этот бал — маркиз придумает самые необычайные чудачества, со множеством разнообразных масок, танцев и всяких увеселительных затей.

Второе сообщение гласило, что богатый вдовец Фабио д'Асколи намерен возвратиться в Пизу, после того как он укрепил свое здоровье и душевные силы путешествием по чужим странам, и что можно ожидать его нового появления в обществе — в первый раз после смерти жены: он обещал быть на маскированном балу, назначенном во дворце Мелани. Особый интерес это известие возбудило среди знатных молодых женщин Пизы. Фабио исполнилось всего тридцать лет, и все сходились на том, что это возвращение в общество его родного города означало с несомненностью не что иное, как его желание найти вторую мать для своего маленького ребенка. Все незамужние дамы готовы были биться об заклад так же уверенно, как восемь месяцев назад это предлагала Бригитта, что Фабио д'Асколи женится снова.

Так или иначе, но оба сообщения подтвердились. Из дворца Мелани на самом деле были разосланы приглашения, а Фабио возвратился из-за границы под свой кров на Арно.

При подготовительных мероприятиях, связанных с костюмированным балом, маркиз Мелани показал, что намерен не только поддержать, но еще и усилить свою репутацию чудака. Он изобретал самые сумасбродные костюмы для некоторых из своих наиболее близких друзей; готовил гротескные танцы, которые в заранее назначенные часы на протяжении вечера должны были исполнять профессиональные скоморохи, нанятые во Флоренции. Он сочинил «игрушечную симфонию», включавшую соло на всех шумовых игрушках, какие в то время выделывались для детской забавы. И не довольствуясь тем, что таким образом он уже уклонился от избитых путей в подготовке увеселений для бала, он решил проявить безусловную оригинальность даже в выборе персонала, который должен был обслуживать гостей. Другие люди его положения привыкли возлагать эти обязанности на своих и специально нанятых лакеев. Маркиз же решил, что его персонал будет составлен только из молодых женщин; что две комнаты будут превращены в аркадские беседки; и что все самые миловидные и благовоспитанные девушки Пизы будут распоряжаться в них угощением, одетые, в духе ложноклассических вкусов времени, пастушками эпохи Вергилия.

Единственным недостатком этой блестящей и новой идеи была трудность ее осуществления. Маркиз особо приказал, чтобы было приглашено не менее тридцати пастушек, по пятнадцати для каждой беседки. В Пизе легко было бы найти и вдвое большее число, если бы красота была единственным качеством, требуемым от прислуживающих девиц. Однако для сохранности золотой и серебряной посуды маркиза было совершенно необходимо, чтобы пастушки, помимо хорошей внешности, обладали еще аттестацией о безупречной честности. Приходится, как ни грустно, отметить, что именно этой малой добродетелью большинство молодых особ, соглашавшихся на работу во дворце, не обладало. Шли дни за днями, и мажордом маркиза наталкивался на все большие затруднения, стараясь собрать назначенное число достойных доверия красавиц. Наконец все его ресурсы были исчерпаны, и тогда, примерно за неделю до бала, он явился перед своим хозяином с унизительным признанием, что он не знает, как ему быть. Общее число девушек хорошего поведения и с аттестациями о честности, каких ему удалось завербовать, достигало всего двадцати трех.

— Вздор! — гневно закричал маркиз, как только мажордом доложил ему об этом. — Я приказал тебе достать тридцать девиц, так чтоб их и было тридцать! Нечего качать головой, когда для всех них уже заказаны наряды: тридцать туник, тридцать венков, тридцать пар сандалий и шелковых чулок, тридцать посошков! А ты, негодяй, имеешь наглость предлагать мне только двадцать три руки, чтобы держать их! Ни слова! Я не желаю слышать ни слова! Достань мне тридцать девиц, не то лишишься места!

Последнюю страшную фразу маркиз выкрикнул на самых высоких нотах и при этом властно указал на дверь.

Мажордом слишком хорошо знал своего господина, чтобы спорить с ним. Он взял шляпу, трость и отправился в путь. Бесполезно было снова просматривать списки отвергнутых соискательниц; тут не могло быть ни малейшей надежды. Единственный его шанс был обойти всех знакомых в Пизе, у которых дочери находились где-либо в услужении, и посмотреть, что могут дать подкуп и уговоры.

После целого дня, затраченного на такие уговоры, обещания и терпеливое устранение бесчисленных препятствий, результатом его усилий в новом направлении было прибавление еще шести пастушек. Так он доблестно дошел с двадцати трех до двадцати девяти, и теперь у него оставалась одна лишь забота — где бы еще раздобыть пастушку номер тридцать?

Он мысленно задавал себе этот важный вопрос, когда входил в тенистый переулок, по соседству с Кампо-Санто, на обратном пути во дворец Мелани. Медленно бредя посреди дороги и обмахиваясь платком после изнурительных тягот дня, он увидел молодую девушку, которая стояла у двери одного из домов, очевидно кого-то поджидая, чтобы вместе войти внутрь.

— Клянусь Бахусом! — воскликнул мажордом (пуская в ход одно из тех старых языческих выражений, которые сохранились в Италии и по сей день). — Да ведь это самая красивая девушка, какую я когда-либо видел! Если бы только она стала пастушкой номер тридцать, я с легким сердцем пошел бы домой ужинать. Спрошу-ка ее! От спроса беды не будет, а польза может быть большая. Постой, милая! — продолжал он, видя, что при его приближении девушка повернулась и хотела войти в дом. — Не бойся меня! Я мажордом маркиза Мелани, и меня все знают в Пизе как человека степенного. Мне надо сказать тебе кое-что замечательно хорошее для тебя. Не смотри на меня с таким удивлением; я сейчас дойду до сути дела. Не хочешь ли заработать малость — конечно, честным путем? По виду, деточка, ты не так уж богата!

— Я очень бедна, и мне до крайности нужен какой-нибудь честный заработок, — печально ответила девушка.

— Тогда мы с тобой отлично поладим; у меня как раз есть для тебя самая приятная работа и деньги хорошие на уплату. Но прежде чем нам толковать об этом, не расскажешь ли ты мне немного о себе: кто ты, и прочее? Обо мне ты теперь уже знаешь.

— Я всего лишь бедная работница, и зовут меня Нанина. Право, сударь, мне нечего больше сказать о себе.

— Ты здешняя жительница?

— Да, сударь! Вернее, раньше была. Но я на некоторое время уезжала. Я прожила год во Флоренции, занималась там шитьем.

— Совсем одна?

— Нет, сударь, с маленькой сестренкой. Я ждала ее, когда вы подошли.

— Ты раньше не занималась ничем, кроме шитья? Никогда не была в услужении?

— Была, сударь. Последние восемь месяцев я состояла при одной даме во Флоренции, а моей сестренке (ей уже одиннадцать, сударь, и она очень толковая) позволено было помогать в детской.

— Почему ты оставила это место?

— Дама и ее семья, сударь, уехали в Рим. Они готовы были и меня взять с собой, но не могли взять мою сестру. Мы с ней одни на свете, никогда не разлучались и не разлучимся… Вот мне и пришлось оставить место!

— А теперь ты вернулась в Пизу и не имеешь работы, так, что ли?

— Пока не имею, сударь. Мы возвратились только вчера.

— Только вчера! Твое счастье, девушка, скажу я тебе, что ты встретила меня. Наверное, у тебя есть в городе кто-нибудь, кто мог бы дать отзыв о тебе?

— Хозяйка этого дома могла бы, сударь.

— А кто она, скажи, пожалуйста?

— Марта Ангризани, сударь.

— Что?! Эта известная сиделка? У тебя, детка, не могло бы быть лучшей рекомендации! Я помню, как ее вызывали во дворец Мелани, когда у маркиза в последний раз был приступ подагры. Но я не знал, что она держит жильцов.

— Она и ее дочь, сударь, владеют этим домом с тех пор, как я себя помню. Мы с сестрой жили в нем, когда я была еще совсем девочкой, и я надеялась, что мы опять поселимся здесь. Но наша чердачная комнатка занята, а свободная комната, что пониже, обойдется нам гораздо дороже, чем мы можем себе позволить.

— Сколько же это будет?

В страхе и с дрожью в голосе Нанина назвала недельную плату за комнату.

Мажордом расхохотался.

— А что, если я предложу тебе столько, что ты сможешь оплатить комнату за год вперед? — спросил он.

Нанина смотрела на него в немом изумлении.

— Что, если я предложу тебе именно такую сумму? — продолжал мажордом. — И что, если взамен я попрошу тебя только надеть нарядное платье и предлагать угощение в красивой комнате гостям маркиза Мелани на его большом балу? Что бы ты на это сказала?

Нанина ничего не сказала. Она отступила на шаг или на два, и вид у нее был еще более растерянный.

— Ты, верно, слыхала про этот бал? — кичливо произнес мажордом. — Последний бедняк в Пизе знает о нем. Об этом толкует весь город.

Нанина все еще молчала. Чтобы ответить правдиво, ей пришлось бы признаться, что то, о чем «толкует весь город», не представляло для нее интереса. Последняя новость из Пизы, которая пробудила отклик в ее душе, была новость о смерти графини д'Асколи и об отъезде Фабио в чужие страны. Она была так же мало осведомлена о его возвращении в родной город, как и о слухах по поводу бала у маркиза. Что-то в глубине ее сердца, какое-то чувство, в котором она не имела ни желания, ни способности разобраться, привело ее назад в Пизу, в старое жилище, теперь связанное для нее с самыми нежными воспоминаниями. Думая, что Фабио все еще отсутствует, она считала, что теперь ее возвращение никак нельзя будет истолковать дурно; и она не могла устоять перед искушением вновь посетить те места, где она познала первое великое счастье и первое великое горе своей жизни. Среди всех бедняков Пизы она, пожалуй, была последней, чье любопытство могли возбудить и чье внимание могли привлечь слухи об увеселениях во дворце Мелани.

Но она не могла признаться во всем этом. Она могла только с великим смирением и немалым удивлением слушать, как мажордом, снисходя к ее невежеству и в надежде прельстить ее своим предложением, описывал ей подготовку приближавшегося празднества, восторженно останавливаясь на великолепии аркадских беседок и красоте пастушеских туник. Когда он кончил, Нанина робко заметила, что ей будет не по себе в пышном чужом наряде и что она очень сомневается в своей способности должным образом услужить важным людям на балу. Однако мажордом не хотел слушать никаких возражений и потребовал вызвать Марту Ангризани, чтобы она засвидетельствовала добропорядочность Нанины. К тому времени, как эта формальность была закончена к полному удовлетворению мажордома, появилась и Ла Бьонделла, не сопровождаемая на этот раз обычным спутником всех ее прогулок, ученым пуделем Скарамуччей.

— Вот сестра Нанины, сударь! — сказала добродушная сиделка, пользуясь первым удобным случаем, чтобы представить Ла Бьонделлу великому слуге великого маркиза. — Очень хорошая, прилежная девочка; и большая мастерица плести циновочки под блюда — на случай, если его сиятельству понадобятся. Куда ты дела собаку, дорогая моя?

— Я не могла протащить Скарамуччу мимо мясной лавки, в трех улицах отсюда, — ответила Ла Бьонделла. — Он уселся и желал любоваться колбасами. Боюсь, как бы он не стянул их!

— Прелестный ребенок! — сказал мажордом и погладил Ла Бьонделлу по щеке. — Она пригодилась бы нам на балу. Если его сиятельству понадобится купидон или юная нимфа или что-нибудь этакое маленькое и легонькое, я приду еще раз и скажу вам. А пока что, Нанина, считай себя пастушкой номер тридцать и завтра приходи в комнату экономки во дворце примерить свой наряд!.. Чепуха, не говори мне, что ты боишься и смущаешься! Все, что от тебя требуется, это быть миловидной, а зеркало уже давно сказало тебе, что это ты можешь. Вспомни, моя милая, о плате за комнату и не лишай хорошего случая себя самое и сестренку. Малютка любит сладкое? Ну, конечно! Так вот, если ты придешь услуживать на балу, я обещаю принести ей целую коробку засахаренных слив!

— Ах, пойди на бал, Нанина, пойди на бал! — закричала Ла Бьонделла, хлопая в ладоши.

— Конечно, она пойдет, — сказала сиделка. — Надо с ума спятить, чтобы упустить такой замечательный случай!

Нанина была в замешательстве. Она немного поколебалась, потом отвела Марту Ангризани в уголок и шепотом спросила ее:

— Как вы думаете, во дворце у маркиза не будет священников?

— Господи! Деточка, что за вопрос?! — возразила сиделка. — Священники — на костюмированном балу! Скорее ты увидишь турка, служащего обедню в соборе. Но допустим даже, что во дворце ты встретишь священников, что же из этого?

— Ничего, — глухо произнесла Нанина.

Она побледнела и отошла в сторону. Великий страх владел ею при возвращении в Пизу: страх снова встретить отца Рокко. Она не могла забыть о том, как впервые узнала во Флоренции о его недоверии к ней. От одной мысли снова встретиться с ним, после того как ее вера в него навек была поколеблена, она слабела и у нее замирало сердце.

— Завтра в комнате экономки, — сказал, надевая шляпу, мажордом, — ты найдешь свое новое платье готовым для примерки.

Нанина сделала реверанс и больше не выставляла возражений. Перспектива обеспечить себе кров на весь будущий год среди людей, которых она знала, да к тому же совет Марты Ангризани и горячее желание сестренки получить обещанный гостинец, — все это примирило ее с тяжелым испытанием, каким она считала свое появление на балу.

«Какая радость, что все наконец улажено! — подумал мажордом, как только опять очутился на улице. — Посмотрим, что теперь скажет маркиз! Если он не извинится в том, что назвал меня негодяем, в ту же минуту как увидит номер тридцатый, он будет самым неблагодарным человеком на свете».

Дойдя до дворца, мажордом нашел перед ним рабочих, занятых устройством наружных декораций и иллюминации для бальной ночи. Уже собралась небольшая толпа и глазела, как устанавливали лестницы и сколачивали помосты. Среди тех, кто стоял ближе к краю толпы, мажордом, пылкий почитатель прекрасного пола, обратил внимание на даму, поразившую его своей красотой и изяществом фигуры. Когда он на миг задержался поглядеть на нее, косматый пудель (облизывавший морду, словно он только что славно угостился) протрусил мимо, потом вдруг остановился возле дамы, подозрительно понюхал и начал рычать на нее без малейшего видимого вызова с ее стороны. Мажордом, который вежливо подошел, чтобы прогнать палкой собаку, увидел, как дама вздрогнула, и услышал, как она воскликнула с изумлением:

— Ты опять здесь, чудовище! Неужели Нанина вернулась в Пизу?

Это восклицание дало мажордому, человеку галантному, повод заговорить с изящной незнакомкой.

— Простите, сударыня, — сказал он, — но я слышал, как вы упомянули имя Нанины. Осмелюсь спросить, не имеете ли вы в виду хорошенькую молодую работницу, живущую близ Кампо-Санто?

— Именно ее, — ответила дама, которая очень удивилась и сразу же заинтересовалась.

— Может быть, вам приятно будет узнать, синьора, что она только что возвратилась в Пизу, — учтиво продолжал мажордом, — и более того, что она некоторым образом возвысится в свете. Я только что пригласил ее прислуживать на большом балу у маркиза, и мне едва ли приходится говорить о том, что при таких обстоятельствах, если только она сумеет пустить в ход свои козыри, ее судьба обеспечена.

Дама поклонилась, на миг пристально и задумчиво взглянула на своего осведомителя, потом внезапно удалилась, не произнеся больше ни слова.

«Странная женщина, — подумал мажордом, входя во дворец. — Надо будет завтра спросить о ней у номера тридцать!»

Глава II

Смерть Маддалены д'Асколи произвела полный переворот в жизни ее отца и дяди. Когда прошло первое потрясение тяжкой утратой, Лука Ломи объявил, что теперь, после кончины любимой дочери, он не в силах — по крайней мере на некоторое время — возобновить работу в своей студии, где каждый уголок так грустно напоминает ему о ней. Поэтому он принял приглашение участвовать в реставрации каких-то недавно найденных в Неаполе произведений древней скульптуры и отправился в этот город, оставив мастерскую в Пизе всецело на попечении брата.

После отъезда маэстро отец Рокко распорядился тщательно завернуть статуи и бюсты в полотно, запер дверь студии и, к удивлению всех, кто знал его раньше как деятельного и умелого скульптора, больше не появлялся там. Свои священнические обязанности он выполнял с прежним усердием, но реже, чем это было раньше в его привычках, посещал дома своих друзей. Сравнительно чаще он приходил во дворец д'Асколи осведомиться у привратника о здоровье ребенка Маддалены, и ему всегда сообщали, что малютка процветает на руках у лучших пизанских нянюшек. Что же касается сношений патера с его вежливым маленьким приятелем из Флоренции, то они прекратились уже несколько месяцев назад. Быстро доставленные отцу Рокко сведения о том, что Нанина находится в услужении одной из самых почтенных дам в городе, видимо, избавили его от всякого беспокойства о ней. Патер не делал попыток оправдать себя в ее глазах и только потребовал, чтобы его сверхучтивый маленький посетитель минувших дней дал ему знать, если девушка почему-либо оставит свою должность.

Почитатели отца Рокко, видя перемену в его образе жизни и возраставшую вялость его манер, говорили, что, старея, он все более отрешается от дел мирских. Его враги — ибо даже отец Рокко имел их — не стеснялись утверждать, что перемена в нем безусловно к худшему и что он принадлежит к тому сорту людей, которым меньше всего следует доверять, когда они становятся наиболее смиренными. Священник не обращал внимания ни на своих поклонников, ни на своих хулителей. Ничто не нарушало однообразия и дисциплины его повседневных навыков, и бдительная Сплетня тщетно искала случая застигнуть его врасплох.

Такова была жизнь отца Рокко в период от смерти его племянницы до возвращения Фабио в Пизу.

Естественным образом, священник одним из первых явился во дворец приветствовать возвратившегося молодого дворянина. Как протекало это свидание, в точности неизвестно; но легко было догадаться о каком-то недоразумении между ними, так как отец Рокко не повторил своего визита. Он не жаловался на Фабио, а просто отмечал, что сказал нечто направленное ко благу молодого человека, но его слова были приняты не так, как следовало, поэтому он считает желательным, во избежание неприятной возможности дальнейших столкновений, не показываться некоторое время во дворце. Люди недоумевали. Они были бы удивлены еще сильнее, если бы тема маскарада не занимала как раз в ту пору всего их внимания и не помешала им заметить другое странное событие, связанное со священником. Через несколько недель после того, как прервалось его общение с Фабио, отец Рокко вернулся к своему старому образу жизни скульптора и открыл давно запертые двери студии своего брата.

Прослышав об этом, тотчас явились к нему прежние рабочие Луки Ломи, с просьбой взять их обратно; но им было сказано, что в их услугах теперь не нуждаются. Заходили в студию посетители, но их неизменно отсылали прочь, с разочаровывающим указанием, что они не могут увидеть там ничего нового. Так проходили дни, пока Нанина не оставила своей должности и не возвратилась в Пизу. Об этом обстоятельстве не преминул сообщить отцу Рокко его флорентийский корреспондент; но был ли патер слишком занят статуями, или же то было результатом его осторожного правила никогда не допускать без надобности даже тени умаления своего достоинства, только он не сделал никаких попыток повидать Нанину или хотя бы оправдаться перед ней в письме. Каждое утро он проводил один в студии, а время после полудня посвящал своим священническим обязанностям, пока не наступил канун костюмированного бала во дворце Мелани.

В этот день патер Рокко рано покрыл статуи и запер двери рабочих помещений, потом вернулся домой и больше не выходил. Кое-кто из его знакомых пожелал увидеть его, но всем говорили, что он чувствует себя недостаточно хорошо, чтобы принять их. Если бы они могли проникнуть в его маленький кабинет и взглянуть на него, они легко убедились бы в том, что это не было пустой отговоркой. Они заметили бы, что лицо его необычайно бледно и что его обычное спокойствие нарушено.

Под вечер его взволнованное состояние усилилось, и старая экономка, пытавшаяся уговорить его хоть немного поесть, была изумлена, когда он ответил ей резко и раздраженно — в первый раз за все время ее службы у него. Немного позже ее изумление еще возросло, когда он послал ее с запиской во дворец Асколи и оттуда быстро пришел ответ, церемонно врученный ей одним из слуг Фабио. «Давненько между ними ничего не было! Не хотят ли они снова подружиться?» — подумала экономка, поднимаясь по лестнице к своему хозяину с ответной запиской.

— Я сейчас чувствую себя лучше, — прочтя ее, сказал патер, — да, настолько хорошо, что рискну выйти. Если кто-нибудь спросит меня, скажите, что я ушел во дворец Асколи.

С этими словами он направился к двери, потом вернулся и попробовал замок небольшого шкафа; убедившись, что шкаф надежно заперт, он вышел.

Фабио он нашел в одной из больших гостиных дворца, гневно шагающим взад и вперед и держащим в руках какие-то бумажки, смятые в общий комок. На одном из столов лежало простое черное домино для маскарада следующей ночи.

— Я как раз сам собирался написать вам, когда получил ваше письмо, — без лишних слов начал молодой человек. — Вы предлагаете мне возобновление дружбы, и я принимаю ваше предложение. Не сомневаюсь в том, что ваши замечания при последней встрече на тему о втором браке были благожелательны, но они рассердили меня, и в своем раздражении я наговорил лишнего. Если я вас задел, я сожалею об этом. Погодите! Прошу извинить меня на минуту: я еще не кончил. По-видимому, вы не единственный в Пизе, кому представлялся вопрос о возможности моей новой женитьбы. С тех пор как стало известно, что завтра я намерен появиться на балу, меня преследуют анонимными письмами, гнусными письмами, продиктованными побуждениями, для меня совершенно непостижимыми. Я прошу у вас совета, как мне лучше всего обнаружить авторов; и, кроме того, мне нужно задать вам очень важный вопрос. Но сначала прочтите сами одно из писем: любое может служить образцом.

Пытливо устремив взгляд на патера, Фабио подал ему одну из записок. Все еще бледнее обычного, отец Рокко присел у ближайшей лампы и, затенив глаза, прочел следующие строки:

«Граф Фабио! В Пизе ходит молва, что вы, как молодой человек с ребенком, оставшимся без матери, не прочь снова жениться. Принятие вами приглашения во дворец Мелани, видимо, подтверждает этот слух. Вдовцы, верные своим усопшим женам, не ходят на костюмированные балы проводить время среди самых красивых незамужних женщин города. Пересмотрите ваше решение и оставайтесь дома! Я знаю вас, мне доводилось встречаться с вашей женой, и я торжественно взываю к вам: бегите искушения, ибо вам нельзя жениться вторично! Пренебрегите моим советом — и вы будете в этом раскаиваться до конца своих дней. У меня есть причина говорить так, веская, роковая причина, которую я не могу открыть. Если вы хотите, чтобы ваша жена спокойно лежала в могиле, если вы хотите внять грозному предостережению, не ходите на маскарад!»

— Я спрашиваю вас — и уверен, что со мной согласится всякий, — разве это не гнусность? — яростно выкрикнул Фабио, когда священник возвратил ему письмо. — Попытка запугать меня памятью моей бедной умершей жены! Наглое утверждение, что я снова собираюсь жениться, когда у меня даже мысли такой не было! В чем тайная цель этого письма и остальных, похожих на него? Кому понадобилось не пускать меня на этот бал? Что означают слова «если вы хотите, чтобы ваша жена спокойно лежала в могиле»? Неужели у вас не найдется совета для меня, какого-либо плана, как найти злостную руку, писавшую эти строки? Говорите же! Почему, во имя неба, вы молчите?

Патер, подперев голову рукой и отвернув лицо от света, будто он слепил ему глаза, ответил тихо и спокойно:

— Я не могу говорить, не подумав. Тайну этого письма нельзя разрешить в одну минуту. В нем содержатся вещи, которые могут смутить и озадачить кого угодно.

— Какие вещи?

— Я не могу вдаваться в подробности, по крайней мере — сейчас.

— У вас странный вид: вы чего-то недоговариваете. Неужели вы не выскажетесь более определенно? Не дадите мне совета?

— Я посоветовал бы вам не ходить на бал!

— Вот как! А почему?

— Если бы я привел вам свои причины, боюсь, что я только напрасно раздражил бы вас.

— Отец Рокко! Ни ваши слова, ни ваше поведение не удовлетворяют меня. Вы говорите загадками, сидите в темноте, прячете от меня лицо!

Священник мгновенно поднялся и повернулся лицом к свету.

— Рекомендую вам сдержать свой гнев и быть со мной вежливым, — размеренно и твердо произнес он, пристально глядя на Фабио.

— Мы не будем затягивать этот разговор, — промолвил молодой человек, сделав над собой явное усилие, чтобы успокоиться. — Но я хочу задать вам один вопрос, а после этого мне нечего больше будет сказать.

Патер наклонил голову, в знак того, что готов слушать. Он все еще стоял спокойный, бледный и решительный, в полном свете лампы.

— Мне кажется возможным, — продолжал Фабио, — что эти письма связаны с какими-либо неосторожными словами, сказанными моей покойной женой. Я спрашиваю вас, как ее духовного наставника и близкого родственника, пользовавшегося ее доверием, не высказывала ли она вам когда-либо желания, на случай, если я переживу ее, чтобы я воздержался от новой женитьбы?

— А вам она не высказывала такого желания?

— Никогда! Но почему вы уклоняетесь от ответа, задавая встречный вопрос?

— Потому что я не могу вам ответить.

— По какой причине?

— По той, что я не могу в своем ответе, все равно, положительном или отрицательном, касаться того, что слышал на исповеди.

— Теперь сказано достаточно, — произнес Фабио, с досадой отворачиваясь от патера. — Я ожидал, что вы поможете мне разъяснить это таинственное дело, а вы всячески стараетесь еще больше затемнить его. Каковы ваши мотивы, что означает ваше поведение, мне совершенно неизвестно. Но я скажу вам то, что сказал бы в совсем иных выражениях, если бы здесь были они, те негодяи, которые писали эти письма: никакие угрозы, никакие тайны, никакие заговоры не помешают мне быть завтра на балу! Я могу прислушаться к убеждению, но презираю угрозы. Вот лежит мой костюм для маскарада. Никакая сила на земле не помешает мне завтра вечером надеть его!

С этими словами он указал на черное домино и полумаску, лежавшие на столе.

— Никакая сила на земле! — с улыбкой повторил за ним отец Рокко, делая ударение на последнем слове. — По-прежнему суеверны, граф Фабио? Не думаете ли вы, что силы потустороннего мира общаются со смертными на маскарадах?

Фабио вздрогнул и, отвернувшись от стола, уставился взглядом в лицо патеру.

— Вы только что предложили, чтобы мы не затягивали этого разговора, — заметил отец Рокко, все еще улыбаясь. — Пожалуй, вы правы: расставаясь сейчас, мы еще можем расстаться по-дружески. Вы выслушали мой совет не ходить на бал и отказываетесь ему последовать. Мне больше нечего сказать. Доброй ночи!

Прежде чем Фабио успел отозваться гневной репликой, которая уже была у него на языке, дверь комнаты открылась, закрылась, и священник исчез.

Глава III

На следующий вечер, в час, указанный для сбора в пригласительных билетах на костюмированный бал, Фабио все еще медлил в своем дворце, а черное домино все еще лежало, нетронутое и словно забытое, на столе. Задержка не была вызвана какой-либо переменой в намерении графа отправиться во дворец Мелани. Его решимость присутствовать на балу осталась непоколебленной; и все же в последнюю минуту он медлил и продолжал медлить, сам не зная, почему. Казалось, какое-то странное влияние удерживало его в стенах его одинокого дома. Будто огромный, пустой, безмолвный дворец вновь обрел в этот вечер былое очарование, утраченное со смертью его госпожи.

Фабио покинул свои апартаменты и направился в детскую, где его крошка-дочь спала в колыбели. Он сел и долго смотрел на нее, вспоминая спокойно и нежно о многих происшествиях своей прежней жизни, потом вернулся к себе. Внезапное чувство одиночества нахлынуло на него после посещения комнаты ребенка, но он не пытался подбодрить себя, хотя бы ускорив свое отправление на бал. Вместо этого он спустился в свой кабинет, зажег лампу для чтения и, открыв бюро, вынул из ящика письмо, написанное ему Наниной. Это было не в первый раз, что внезапный прилив одиночества сочетался для него с воспоминанием о письме молодой работницы.

Медленно прочел он его целиком и, кончив, не выпускал из рук. «У меня молодость, титул, богатство, — печально думал он, — все, к чему стремятся в жизни. И все же, когда я пытаюсь подумать о каком-либо человеческом существе, которое искренне и верно любило бы меня, я не могу вспомнить никого, кроме бедной преданной девушки, писавшей эти строки!»

Картины минувших дней, когда он впервые встретился с Наниной, первого сеанса, когда она позировала ему в студии Луки Ломи, первого посещения ее опрятной комнатки в переулке все более и более ярко вставали перед ним. Весь поглощенный ими, он сидел, рассеянно выводя пером на лежавших под рукой листках почтовой бумаги линии и кружки, фрагменты украшений, смутные очертания когда-то задуманных статуй, пока внезапное падение пламени в лампе не пробудило, подобно толчку, его внимания к действительности.

Он взглянул на часы. Было близко к полуночи. Это открытие заставило его, наконец, осознать необходимость немедленного ухода. Через несколько минут, надев домино и маску, он уже был в пути.

К тому времени, как он достиг дворца Мелани, первая часть празднества уже окончилась. «Симфония игрушек» была сыграна, гротескная пляска исполнена среди общего смеха; теперь гости большей частью подкреплялись в аркадских беседках перед новыми танцами, в которых ожидалось участие всех присутствовавших. Маркиз Мелани, с характерным для него чудачеством, разделил свои две античные буфетные комнаты, как он это называл, на «легкое» и «тяжелое» отделения. Фрукты, печенья, сласти, салаты и безобидные напитки были отнесены к первому, а все крепкие вина и плотные блюда — ко второму. Все тридцать пастушек, по приказу маркиза, также с самого начала вечера были разделены поровну между обеими комнатами. Но, по мере того как гости начали все больше и больше устремляться в «тяжелое» отделение, десять из числа пастушек, приставленных к отделению легких блюд, были переведены в другое, чтобы помочь обслуживать голодное и страдавшее жаждой большинство гостей, которых нельзя было удовлетворить пирожными и лимонадом. Среди пяти девушек, оставшихся в комнате легкого угощения, была Нанина. Мажордом скоро заметил, что новизна обстановки сильно волнует ее, и он мудро решил, что, если послать ее туда, где толпа гуще и шум громче, она не только не принесет никакой пользы, но даже будет мешать более уверенным в себе и опытным товаркам.

Когда Фабио прибыл во дворец, «тяжелое» отделение было полно веселым гулом, и многие кавалеры, воспламененные античными костюмами пастушек, уже начинали отпускать им комплименты. Как только ему удалось ускользнуть от приветствий друзей, обступивших его со тех сторон и поздравлявших с возвращением на родину, Фабио удалился поискать более спокойного места. Жара, шум и сутолока так оглушили его после тихой жизни последних месяцев, что для него было подлинным облегчением бродить по полуопустевшим залам и на противоположном конце великолепной анфилады очутиться во второй аркадской беседке, которая казалась достаточно мирной, чтобы заслуживать свое название.

Когда он зашел в эту комнату, там было несколько гостей; но отдаленные звуки начавшейся танцевальной музыки увлекли их прочь. Небрежно окинув взглядом прихотливое убранство помещения, Фабио присел один на диван у двери и, чувствуя, что ему становится жарко и неудобно в маске, снял ее. Не успел он это сделать, как услышал слабый вскрик со стороны длинного стола с закусками, за которым стояли пять прислужниц. Он вскочил и едва поверил своим глазам, когда оказался лицом к лицу с Наниной.

Щеки ее покрыла бледность. К ее изумлению при виде молодого дворянина явно примешивался ужас. Женщина, стоявшая рядом с ней, инстинктивно протянула руку и поддержала Нанину, заметив, что она ухватилась за край стола. Фабио поспешно обошел кругом, чтобы заговорить с ней. При его приближении голова ее опустилась на грудь и она тихо сказала:

— Я совсем не знала, что вы в Пизе. Я не думала, что вы можете быть здесь. О, я верна тому, что обещала в письме, хотя и может показаться, что я изменила своему слову!

— Я хочу поговорить с тобой о письме, сказать тебе, как бережно я храню его и как часто перечитываю, — проговорил Фабио.

Она подняла голову и боролась со слезами, неудержимо навертывавшимися у нее на глазах.

— Нам не надо было встречаться, — сказала она, — никогда, никогда не надо было встречаться вновь!

Прежде чем Фабио успел ответить, вмешалась соседка Нанины по работе.

— Ради создателя, перестаньте говорить с ней здесь! — негодующе воскликнула она. — Если сюда войдет мажордом или кто-нибудь из старших слуг, вы навлечете на нее ужасные неприятности. Подождите до завтра и найдите более подходящее место.

Фабио сразу почувствовал справедливость ее упрека. Он вырвал листок из своей записной книжки и написал на нем: «Я должен сказать тебе, как я чту и благодарю тебя за это письмо. Завтра — в десять часов — калитка позади сада Асколи. Верь в мою правдивость и честь, Нанина, ибо я слепо верю в твою». Написав эти строки, он отцепил от грозди часовых печаток маленький ключ, завернул его в записку и зажал в ее руке. Его пальцы медлили расстаться с ее пальцами. Он уже готов был снова заговорить с ней, как вдруг заметил, что рука соседки Нанины, только что поднявшаяся, чтобы сделать ему знак удалиться, внезапно упала.

Фабио быстро обернулся и увидел маску, одиноко стоявшую среди комнаты и одетую в желтое с головы до ног. На женщине был желтый капюшон, желтая полумаска с бахромой, свисавшей над всей нижней частью ее лица, и желтое домино, вырезанное на рукавах и по краям в виде длинных языков пламени, трепетно развевавшихся в легкой струе воздуха, тянувшей от двери. Черные глаза сверкали зловеще ярко сквозь отверстия маски, темно-желтая бахрома перед ее ртом медленно колыхалась от дыхания. Без слова, без движения, стояла она перед столом, и ее пылающие черные глаза уставились на Фабио, как только он повернулся к ней. Внезапный холод пронизал его, когда он заметил, что желтая ткань домино и маска незнакомки были точно такого же оттенка, как у желтых драпировок и мебели, выбранных его женой после их свадьбы для украшения ее любимого будуара.

— Желтая маска! — нервно зашептали девушки и сбились в кучку за столом. — Опять эта желтая маска!

— Заставьте ее говорить!

— Предложите ей что-нибудь отведать!

— Пусть молодой господин угостит ее! Заговорите с ней, сударь! Заговорите с ней! Она скользит повсюду в своем страшном желтом наряде, как дух!

Фабио машинально оглянулся на девушку, шепотом обращавшуюся к нему. При этом он заметил, что Нанина по-прежнему отворачивается, приложив к глазам платок. Очевидно, она все еще боролась с волнением, вызванным в ней неожиданной встречей, и — скорее всего по этой причине — единственная в комнате не знала о присутствии Желтой маски.

— Заговорите с ней, сударь! Заговорите же с ней! — зашептали две молодые прислужницы разом.

Фабио снова повернулся к столу. Черные глаза, как и раньше, жгли его из-за бурой желтизны маски. Он кивнул девушкам, только что говорившим с ним, бросил прощальный взгляд на Нанину и начал обходить стол, перед которым стояла Желтая маска. Сверкающие глаза провожали его шаг за шагом. Казалось, их злобные лучи все более и более упорно проникали в него, когда он огибал конец стола и приближался к неподвижной призрачной фигуре.

Он подошел к женщине вплотную, но она не пошевелилась, и взгляд ее не дрогнул ни на миг. Фабио остановился и хотел заговорить; но по его телу снова ударила волна холода. Непреодолимый ужас, невыносимое отвращение овладели им; всякое сознание внешних вещей, шепот девушек за столом, мягкий ритм танцевальной музыки, отдаленный гул веселой болтовни — все это вдруг исчезло для него. Содрогаясь, он отвернулся и покинул комнату.

Идя на звуки музыки и больше всего на свете желая теперь очутиться в самой густой толпе, он был остановлен в одной из меньших комнат гостем, который только что встал из-за карточного стола и протягивал ему руку с сердечностью старого знакомого.

— Приветствую вас снова в свете, граф Фабио! — весело начал он и вдруг осекся. — Что это? Вы бледны, и ваша рука холодна! Надеюсь, вы не больны?

— Нет, нет! Но я немного напуган — не могу сказать, почему — крайне странно одетой женщиной, которая своим упорным взглядом совсем вывела меня из равновесия.

— Неужели вы говорите о Желтой маске?

— Да, о ней. Вы видели ее?

— Все ее видели, но никто не может заставить ее открыть лицо или заговорить. Наш хозяин не имеет ни малейшего понятия о том, кто она, а хозяйка ужасно ее боится. Что касается меня, то, по-моему, хватит с нас этой таинственной и жуткой костюмировки, и, зовись я не просто Андреа д'Арбино, а маркиз Мелани, я сказал бы ей: «Синьора, мы собрались здесь посмеяться и повеселиться. Не угодно ли вам открыть уста и очаровать нас появлением в более приятном виде?»

Во время этой беседы оба они присели, спиной к двери, у одного из карточных столов. Во время речи д'Арбино Фабио снова ощутил какое-то гнетущее чувство и уловил звук тихого дыхания позади себя. Он мгновенно повернулся, и что же — между ними, взирая на них сверху, стояла Желтая маска!

Фабио вскочил, и его друг последовал его примеру. Снова пылающие черные глаза в упор впились в лицо молодого человека, и снова их взгляд холодом проник в его сердце.

— Желтая дама, вы знаете моего друга? — с шутливой торжественностью воскликнул д'Арбино.

Ответа не было. Роковые глаза не отрывались от лица Фабио.

— Желтая дама, — продолжал его приятель. — Послушайте музыку! Не хотите ли потанцевать со мной?

Глаза скользнули в сторону, и странная фигура медленно выплыла из комнаты.

— Дорогой граф, — сказал д'Арбино, — эта женщина, видимо, сильно действует вам на нервы. Право, вы теперь стали еще бледнее. Пойдем вместе в буфет и выпейте вина; это будет вам полезно.

Они тотчас отправились в большую комнату с яствами и напитками. Почти все гости к этому времени снова ушли танцевать, и комната была в распоряжении друзей. Среди украшений этого покоя, не вполне согласовавшихся с подлинной аркадской простотой, было большое зеркало, помещенное над обильно уставленной закусочной стойкой. Д'Арбино повел Фабио в эту часть комнаты, на ходу обменявшись поклоном с гостем, который стоял перед зеркалом и, глядясь в него, рассеянно обмахивался маской.

— Дорогой друг! — воскликнул д'Арбино, обращаясь к нему. — Вы вернее кого бы то ни было можете указать нам путь к лучшей бутылке вина во дворце. Граф Фабио, позвольте представить вам моего самого близкого друга, кавалера Финелло, чью семью вы хорошо знаете. Финелло, графу немного не по себе, и я прописал ему хорошую дозу вина. Я вижу возле вас целую батарею бутылок и предоставляю вам выбрать лекарство. Бокалов сюда! Три бокала, милая черноглазая пастушка, три самых больших!

Появились бокалы; кавалер Финелло, выбрав бутылку, наполнил их. Все трое мужчин подошли к стойке, чтобы воспользоваться ею, как столом, и поэтому невольно оказались лицом к зеркалу.

— А теперь выпьем тост из тостов, — сказал д'Арбино. — За женщин Пизы!

Фабио поднес вино к губам и готов был выпить его, как вдруг увидел отраженную в зеркале фигуру Желтой маски. Сверкающие глаза опять были устремлены на него, а голова в желтом капюшоне медленно наклонилась, словно в признание провозглашенного тоста. В третий раз странный холод охватил его, и он опустил бокал нетронутым.

— В чем дело? — спросил д'Арбино.

— Вам не понравилось это вино, граф? — осведомился кавалер.

— Желтая маска! — прошептал Фабио. — Опять Желтая маска!

Все трое сразу же повернулись к двери. Но было поздно — фигура исчезла.

— Знает ли кто-нибудь, что это за Желтая маска? — спросил Финелло. — По походке можно догадаться, что это женщина. Может быть, тут дело в странном цвете, избранном ею для своего наряда, а может быть — в том, как она, крадучись, бродит из комнаты в комнату, но только в ней действительно есть что-то загадочное и жуткое.

— Жуткое — да. Граф подтвердит вам это, — сказал д'Арбино. — Желтая маска виною тому, что он так расстроен и бледен. А теперь она даже помешала ему осушить свой бокал.

— Не понимаю, — сказал Фабио, тревожно озираясь, — это третья комната, куда она следует за мной, и в третий раз ее взгляд останавливается как будто на мне одном. Вероятно, мои нервы еще недостаточно окрепли для балов и всяких приключений: от ее вида меня пробирает озноб. Кто это может быть?

— Если бы она последовала за мной в четвертый раз, — заметил Финелло, — я потребовал бы, чтобы она сняла маску.

— А что, если бы она отказалась? — спросил его друг.

— Тогда я снял бы с нее маску сам.

— Нельзя поступать так с женщиной, — сказал Фабио. — Я предпочитаю скрыться от нее в толпе. Извините меня, синьоры, если я оставлю вас допивать вино. Вы найдете меня, если пожелаете, в большом зале.

С этими словами он удалился, надел маску и сразу же присоединился к танцующим, стараясь все время держаться там, где толпа была гуще всего. На некоторое время этот план действий оказался успешным, и граф больше не видел таинственного желтого домино. Однако вскоре были затеяны новые танцы, в которых приняло участие значительное большинство находившихся в зале. Фигуры напоминали старинные английские контрдансы тем, что дамы и кавалеры располагались длинными рядами одни напротив других. Ряды состояли каждый приблизительно из двадцати пар и вытягивались то вдоль, то поперек зала, а зрителей попросили отодвинуться в обе стороны и разместиться ближе к стенам. Когда Фабио, в числе других, уступил этой необходимости, он взглянул вдоль ряда танцоров, выжидавших окончания вступительных тактов оркестра, и там, снова следя за ним с противоположного конца аллеи, образованной кавалерами с одной стороны и дамами с другой, стояла Желтая маска.

Он быстро перешел к другому ряду танцоров, под прямым углом к первому; но и там, на дальнем конце веселой аллеи из ярко разодетых фигур, перед ним была Желтая маска. Он проскользнул на середину комнаты, но лишь затем, чтобы увидеть, как она заняла его место у стены и по-прежнему, несмотря на скрывавшую его маску, следила за ним сквозь менявшиеся живые ряды. Это преследование становилось невыносимым; он испытывал досаду и любопытство, к которым теперь примешивался смутный страх, уже раньше овладевший им. В его памяти всплыл совет Финелло, и он решил во что бы то ни стало заставить женщину снять маску. С этим намерением он возвратился в ту комнату, где оставил своих друзей.

Они успели уйти, вероятно, в зал, — искать его. На стойке оставалось много вина, и он налил себе бокал. Заметив, что рука его при этом дрожала, он быстро выпил еще несколько бокалов один за другим, чтобы подбодриться к предстоявшей встрече с Желтой маской. Пока Фабио пил вино, он каждый миг ожидал снова увидеть ее в зеркале; но она не появлялась, хотя он был почти уверен, что видел, как она следом за ним выскользнула из зала.

Фабио считал возможным, что она поджидает его в одной из меньших комнат, и, сняв маску, прошел через несколько помещений, не встретив ее, пока не достиг двери того буфета, где он и Нанина узнали друг друга. Прислужница за столом, в тот раз первая заговорившая с ним, заметила его и подбежала к двери.

— Не входите и не говорите больше с Наниной, — затараторила она, не зная, что привело его сюда. — Вы и так уже сперва испугали ее, а потом довели до слез, так что она совсем не в силах была работать. Мажордом сейчас там, и в благодушном настроении, но немного под хмельком. Он заметил, что она бледна, а глаза красные, и сказал, что она уже не годится в пастушки, а так как теперь можно обойтись и без нее, пусть она, если хочет, идет домой. Мы достали ей старый плащ, и она постарается незаметно пробраться по комнатам до лестницы, чтобы сойти вниз и переодеться. Не говорите с ней, прошу вас, а то она снова расплачется, а главное — мажордом вообразит…

Не кончив фразы, она вдруг показала через плечо Фабио.

— Желтая маска! — воскликнула она. — Ах, сударь, уведите ее в зал и дайте Нанине возможность выбраться отсюда!

Фабио быстро повернулся и подошел к Маске. Они поглядели друг на друга, и она медленно отступила перед ним. Прислужница, видя, что желтая фигура удаляется, поспешила назад к Нанине.

Медленно отступала замаскированная женщина из комнаты в комнату, пока не вышла в галерею, ярко освещенную и роскошно украшенную цветами. Справа эта галерея вела в бальный зал, слева — в прихожую перед площадкой дворцовой лестницы. Желтая маска прошла несколько шагов влево, затем остановилась. Сверкающие глаза, как и прежде, устремили свой взор на Фабио, но лишь на мгновенье. Он услышал за собой легкие шаги и заметил, что глаза смотрят мимо него. Он оглянулся в этом направлении и увидел Нанину, закутанную в старенький плащ, который должен был помочь ей незамеченной добраться до лестницы.

— Ох, как же мне выбраться? Как мне выйти? — воскликнула девушка, пугливо отшатываясь при виде Желтой маски.

— Вот сюда! — указал Фабио в направлении зала. — Никто не заметит тебя в плаще. Подумают, что это какое-нибудь новое переодевание. — Он взял ее за руку, чтобы успокоить, и добавил шепотом: — Не забудь про завтра!

В тот же миг он ощутил на себе чью-то руку. Это была рука замаскированной женщины, тянувшая его прочь от Нанины.

Невольно он задрожал при этом прикосновении, но все-таки сохранил присутствие духа настолько, чтобы сделать девушке знак скрыться. С недоумевающим взглядом в сторону Маски и заглушённым возгласом ужаса, она повиновалась и поспешила в сторону зала.

— Мы одни, — произнес Фабио, останавливаясь напротив пылающих черных глаз и решительно протягивая руку к Желтой маске. — Скажите мне, кто вы и почему преследуете меня, а не то я открою ваше лицо и сам разрешу эту тайну!

Женщина оттолкнула его руку и подалась немного назад, но не произнесла ни слова. Он подошел к ней. Нельзя было терять ни секунды, так как в галерее уже слышались быстро приближавшиеся шаги.

— Теперь или никогда! — тихо прошептал Фабио и схватился за маску.

Его рука снова была отброшена; но на этот раз женщина одновременно подняла свободную руку и сама сняла желтую маску.

Лампы мягко осветили ее лицо.

Это было лицо мертвой жены Фабио.

Глава IV

Синьор Андреа д'Арбино, тщетно искавший графа Фабио д'Асколи по разным комнатам дворца, на всякий случай заглянул еще в галерею между залом и главной лестницей и здесь нашел своего друга на полу, в беспамятстве, а подле него — ни живой души. Решив, по возможности, не вызывать переполоха среди гостей, д'Арбино вышел в прихожую позвать кого-либо на помощь. Там он увидел лакея, который подавал плащ кавалеру Финелло, как раз собиравшемуся уходить.

Пока Финелло и его друг переносили Фабио к открытому окну в прихожей, лакей добыл немного воды со льдом. Этого простого средства и перемены воздуха оказалось достаточно, чтобы привести молодого человека в чувство, но, как показалось его друзьям, это уже не был прежний Фабио. Они заметили пустоту выражения и неподвижность его лица; когда же он заговорил, в тоне его голоса тоже была неуловимая перемена.

— Я нашел вас в галерее, — сказал д'Арбино. — Отчего вы потеряли сознание? Вы не помните? Не от жары ли?

Фабио немного помедлил, мучительно собираясь с мыслями. Он взглянул на лакея, и Финелло сделал тому знак удалиться.

— Не от жары ли? — повторил 'д'Арбино.

— Нет, — ответил Фабио странно приглушенным и ровным голосом. — Я увидел лицо, которое было за Желтой маской.

— И что же?

— Это было лицо моей покойной жены.

— Вашей покойной жены?!

— Когда маска была снята, я увидел ее лицо. Не таким, каким я помню его в расцвете молодости и красоты, и даже не таким, как на ложе ее болезни, а таким, каким оно было в гробу.

— Граф, бога ради очнитесь! Приведите в порядок ваши мысли, вспомните, где вы, и отбросьте от себя это ужасное заблуждение!

— Избавьте меня от ваших возражений, — я не в силах выслушивать их. Моя жизнь имеет отныне лишь одну цель: расследование этой тайны до конца. Поможете ли вы мне? Едва ли я в состоянии действовать сам.

Граф говорил все тем же неестественно приглушенным, размеренным тоном. Он поднялся с дивана, на котором лежал, и друзья его обменялись быстрым взглядом.

— Мы поможем вам во всем, — успокаивающе сказал д'Арбино. — Всецело положитесь на нас. С чего вы хотели бы начать?

— Она должна была пройти здесь. Спустимся по лестнице и спросим слуг, заметили ли они что-нибудь.

(Д'Арбино и Финелло оба отметили, что он не сказал «кого-нибудь».)

Они расспросили всех внизу до самого двора. Никто из слуг не видел Желтой маски.

Последняя надежда была на привратника. Они обратились к нему, и в ответ на их вопросы он заявил, что отлично помнит даму в желтом домино и маске, уехавшую с полчаса назад в наемном экипаже.

— Могли бы вы узнать кучера, если бы увидели его? — спросил д'Арбино.

— Ну, конечно! Он мой старый приятель.

— И вы знаете, где он живет?

— Так же хорошо, как то, где живу я сам.

— Мы отблагодарим вас как угодно, только найдите кого-нибудь заменить вас у ворот и сведите нас к его дому.

Через несколько минут они уже шли за привратником по темным, безмолвным улицам.

— Зайдем лучше сперва в конюшню, — сказал их провожатый. — Мой приятель, вероятно, успел только доставить даму. Я думаю, он сейчас как раз распрягает.

Привратник свернул налево. Войдя во двор перед конюшней, они застали там только что въехавший пустой экипаж.

— Отвозили вы с маскарада даму в желтом домино? — спросил д'Арбино, сунув в руку извозчику монету.

— Да, сударь. Эта дама наняла меня на весь вечер; я должен был отвезти ее на бал, а потом домой.

— Откуда вы привезли ее?

— С очень странного места — от ворот кладбища Кампо-Санто.

Во время этого разговора Финелло и д'Арбино стояли по обе стороны Фабио, держа его под руки. Услышав последний ответ, он отшатнулся с криком ужаса.

— А куда вы отвезли ее теперь? — спросил д'Арбино; он нервно озирался, задавая этот вопрос, и в первый раз говорил шепотом.

— Опять на Кампо-Санто, — сказал извозчик.

Фабио вдруг выдернул руки из рук друзей и упал на колени, закрыв лицо. По вырывавшимся у него бессвязным восклицаниям можно было догадаться, что последние силы покидают его и он боится за свой разум.

— Почему он в таком волнении? — быстро спросил Финелло у своего друга.

— Тише! — ответил тот. — Разве не при вас он сказал, что лицо за Желтой маской оказалось лицом его покойной жены?

— Да. Так что же?

— Его жена похоронена на Кампо-Санто.

Глава V

Из всех присутствовавших в той или иной роли на балу маркиза Мелани раньше всех поднялась наутро Нанина. Возбуждение, вызванное в ней странными событиями, так близко касавшимися ее, гнало прочь даже мысль о сне. В долгие часы темноты она не смыкала глаз и, как только забрезжил день, встала подышать утренним воздухом у окна и подумать в полной тишине обо всем, что случилось с той минуты, как она вошла во дворец Мелани прислуживать гостям на маскараде.

Когда минувшей ночью она вернулась домой, все ее прочие впечатления были поглощены смутным чувством страха и любопытства, пробужденным в ней видом жуткой фигуры в желтой маске, которую она оставила наедине с Фабио в галерее дворца. Однако свет утра породил новые мысли. Теперь она развернула записку, вложенную молодым дворянином ей в руку, и читала и перечитывала торопливые карандашные строки, нацарапанные на бумаге. Будет ли это дурно, будет ли это забвением своего долга, если она воспользуется завернутым в записку ключом и пойдет на свидание, назначенное ей на десять часов в садах Асколи? Конечно, нет! Конечно, последней написанной им фразы: «Верь в мою правдивость и честь, Нанина, ибо я слепо верю в твою», — было достаточно, чтобы убедить ее, что на этот раз она не могла поступить дурно, послушавшись, наконец, веления своего сердца. А кроме того, на коленях у нее лежал ключ от калитки. Она никак не могла не воспользоваться им, хотя бы для того, чтобы вернуть его сохранным в руки владельца.

Пока она обдумывала эту последнюю мысль, которая, видимо, устраняла еще оставшиеся у нее сомнения и опасения, ее вспугнул внезапный стук у входной двери. Выглянув тотчас в окно, она увидела слугу в ливрее; он стоял на улице и напряженно всматривался в окна, не зная, поднял ли кого-нибудь на ноги его стук.

— Здесь живет сиделка Марта Ангризани? — спросил посланец, как только Нанина показалась в окне.

— Да, — ответила она. — Позвать ее? Кто-нибудь захворал?

— Сейчас же позовите ее, — сказал слуга. — Ее требуют во дворец Асколи. Мой господин, граф Фабио…

Нанина не стала больше ждать. Она помчалась в комнату, где спала сиделка, и в минуту, почти грубо, разбудила ее.

— Он болен! — задыхаясь, кричала она. — О, поторопитесь, поторопитесь! Он болен и прислал за вами!

Марта осведомилась, кто посылал за ней, и, получив ответ, обещала не терять времени. Нанина сбежала по лестнице сказать слуге, что сиделка одевается. Нахмуренное лицо этого человека, когда она подошла к нему близко, наполнило ее трепетом. Вся ее обычная нерешительность исчезла. Не пытаясь скрыть свою тревогу, она умоляла его сказать ей, какой недуг постиг его хозяина, и как это могло случиться так внезапно после бала.

— Я ничего не знаю, — ответил слуга, не без удивления заметив волнение расспрашивавшей его Нанины, — кроме того, что моего господина не так давно доставили домой в очень печальном состоянии двое синьоров, его друзья; мне показалось, что он не совсем в своем уме. Из их разговора я понял, что его страшно потрясло, когда какая-то женщина на балу сняла маску и показала ему свое лицо. Как это могло быть, мне никак не понять; знаю только, что, когда вызвали доктора, у него было очень серьезное лицо и он толковал, что опасается воспаления мозга.

Тут слуга остановился, ибо, к его изумлению, Нанина вдруг отвернулась от него и, горько плача, ушла внутрь дома.

Марта Ангризани кое-как набросила на себя платье и проверяла в зеркале, достаточно ли приличный у нее вид, чтобы появиться во дворце, как вдруг две руки обвили ее шею, и, прежде чем она успела промолвить хоть слово, Нанина уже всхлипывала у нее на груди.

— Он болен, он в опасности! — плакала девушка. — Я должна пойти с вами и помочь ему. Вы всегда были добры ко мне, Марта, будьте же теперь особенно добры! Возьмите меня с собой! Возьмите меня с собой во дворец!

— Ах ты, ребенок! — воскликнула сиделка, мягко высвобождаясь из ее рук.

— Да, да! Хоть на один час! — молила Нанина. — Хоть на один часок каждый день! Вам надо только сказать, что я ваша помощница, и меня впустят. Марта, у меня сердце разобьется, если я не увижу его и не помогу ему поправиться!

Сиделка все еще колебалась. Нанина снова обняла ее за шею и прильнула щекой, — которая теперь горела, несмотря на то, что минуту назад по ней текли слезы, — к лицу доброй женщины.

— Я люблю его, Марта, хотя он такой большой человек, люблю его всеми силами сердца и души, — быстрым и страстным шепотом продолжала девушка. — И он меня любит. Он женился бы на мне, если бы я не ушла, чтобы спасти его от этого. Я могла держать свою любовь в тайне от него, пока он был здоров. Я могла задушить, сокрушить ее, высушить разлукой. Но теперь, когда он болен, она сильнее меня и мне с ней не совладать. Ах, Марта, не разбивайте моего сердца отказом! Я столько страдала ради него, что заслужила право ходить за ним!

Против этой последней мольбы Марта не устояла. У нее было одно большое и редкое для пожилой женщины достоинство: она не забыла, как сама была молода.

— Довольно, детка, — успокоительно произнесла она, — я не могу отказать тебе! Утри глаза, накинь свою мантилью, а когда мы очутимся лицом к лицу с доктором, старайся показаться ему старой и безобразной, если хочешь, чтобы тебя пропустили со мной в комнату больного.

Медицинский допрос прошел легче, чем ожидала Марта Ангризани. Доктор считал чрезвычайно важным, чтобы пациент видел у своей постели знакомые лица. Нанине поэтому довольно было указать, что он хорошо знает ее и что она была его натурщицей в те дни, когда он изучал искусство скульптуры, чтобы немедленно быть признанной в качестве особой помощницы Марты при больном.

Наихудшие опасения врача в отношении пациента вскоре оправдались. Лихорадка охватила его мозг. Без малого шесть недель томился он в жару, на волосок от смерти: то метался с дикой силой горячечных больных, то погружался в безмолвное, недвижное, бессонное изнеможение, бывшее его единственным отдыхом. Наконец, настал блаженный день, когда он впервые насладился сном и когда доктор в первый раз заговорил о будущем с надеждой. Но и теперь целебные сны Фабио были отмечены той же ужасной особенностью, которая и раньше сказывалась в разгар его болезни. Из слабо произносимых, отрывистых фраз, роняемых им, когда он спал, равно как из буйного бреда тех дней, когда его чувства были помрачены, с неизбежностью вытекало одно печальное открытие: его воображение все еще преследовала днем и ночью и час за часом фигура в желтой маске.

По мере того как телесное здоровье графа улучшалось, пользовавшего врача все больше и больше беспокоило состояние его рассудка. Не было никаких признаков настоящего умственного расстройства, но была угнетенность мысли, неизменное, непреодолимое безучастие, питаемое полнейшей верой в реальность видения, которое явилось ему на костюмированном балу, и это внушало доктору глубокие сомнения в успехе его стараний. Он с горестью отмечал, что пациент, хотя и окреп немного, не проявлял никаких желаний, кроме одного. Он настойчиво хотел каждый день видеть Нанину возле своей постели; но как только его заверяли, что требование его непременно будет выполнено, ничто другое уже не заботило его. Даже когда ему предложили, в надежде пробудить в нем хоть что-нибудь похожее на удовольствие, чтобы девушка ежедневно по часу читала ему из его любимых книг, он проявил лишь вялое одобрение. Проходили недели, и сколько с ним ни бились, его нельзя было заставить хотя бы улыбнуться.

Однажды Нанина, по обыкновению, начала читать ему, но очень скоро Марта Ангризани обратила ее внимание на то, что больной впал в дремоту. Она перестала и, вздохнув, грустно глядела на Фабио, который лежал перед нею, изнуренный и бледный, горестный даже во сне, — так печально изменившийся по сравнению с тем, каким он был при их первом знакомстве. Тяжким испытанием было проводить часы у его постели в ужасное время его горячки; но еще более тяжко было глядеть на него теперь и с каждым днем питать все меньшую и меньшую надежду.

В то время как ее взоры и мысли все еще были с состраданием обращены к Фабио, дверь спальни отворилась и вошел доктор, сопровождаемый Андреа д'Арбино, который, будучи участником странного приключения с Желтой маской, особенно интересовался тем, как подвигается выздоровление Фабио.

— Спит, я вижу, и вздыхает во сне, — сказал доктор, подходя к постели. — Главное затруднение с ним, — продолжал он, обращаясь к д'Арбино, — остается все то же. Я испробовал все существующие средства, чтобы вывести его из этого злосчастного уныния; однако за последние две недели он не продвинулся ни на шаг. Нет возможности поколебать его убеждение в реальности того лица, которое он увидел (вернее — считает, что увидел), когда была снята желтая маска. И пока он будет таким недопустимым образом смотреть на это дело, он и останется лежать так, поправляясь, несомненно, телом, но еще хуже помрачаясь умом.

— Бедняга, я полагаю, не в таком состоянии, чтобы с ним можно было пускаться в рассуждения?

— Напротив, как у всех людей, одержимых навязчивой идеей, у него достаточно понимания ко всему, кроме того, в чем он ошибается. Я тщетно спорил с ним целыми часами. К несчастью, он обладает повышенной нервной возбудимостью и живым воображением. А кроме того, я подозреваю, его в детстве воспитали суеверным. По некоторым метафизическим вопросам с ним, вероятно, бесполезно было бы спорить разумными доводами, даже если бы его мозг был вполне здоров. Он по натуре мистик и мечтатель, а с такими людьми наука и логика мало что могут поделать.

— Он только слушает, когда вы убеждаете его, или и отвечает вам?

— У него на все только один ответ, но такой, что на него, к сожалению, особенно трудно возражать. Как только я начинаю доказывать ему его заблуждение, он неизменно требует, чтобы я дал какое-либо разумное объяснение тому, что с ним случилось на костюмированном балу. А между тем ни вы, ни я, хотя мы и верим твердо, что он стал жертвой какого-то гнусного заговора, до сих пор не могли проникнуть в тайну Желтой маски. Здравый смысл говорит нам, что его точка зрения ложная и что мы правы, отстаивая свою; но, если мы неспособны представить ему ясные, осязательные доказательства, а можем только строить теории, видно, что при его теперешнем состоянии каждый раз, когда мы станем увещевать его, мы только больше и больше будем укреплять в нем его заблуждение.

— Если мы до сих пор блуждаем во мраке, — сказал, помолчав, д'Арбино, — то не по недостатку настойчивости с моей стороны. С той минуты как извозчик, отвозивший женщину с бала, дал свои необычайные показания, я неутомимо вел розыски и расспросы. Я предложил вознаграждение в двести скуди тому, кто ее обнаружит. Я сам допросил слуг во дворце, ночного сторожа при Кампо-Санто, просматривал полицейские книги, списки содержателей гостиниц и меблированных комнат, лишь бы напасть на след этой женщины. Все это ничего не дало. Если полное выздоровление моего друга в самом деле зависит от возможности опровергнуть его заблуждение наглядным доказательством, боюсь, у нас мало шансов помочь ему. Что касается меня, то, признаюсь, я исчерпал свою изобретательность.

— Я надеюсь, что мы еще не совсем побеждены, — возразил доктор. — Доказательства, которые нам нужны, могут появиться тогда, когда мы их меньше всего ожидаем. Конечно, это скверный случай, — продолжал он, машинально прижимая пальцами пульс спящего. — Вот он лежит и нуждается только в одном: восстановить естественную гибкость своего ума; а мы стоим у его постели и не знаем, как снять с него груз, его гнетущий. Я повторяю, синьор Андреа: ничто не выведет его из заблуждения, будто он жертва сверхъестественного вмешательства, кроме представления какого-либо разительного фактического доказательства его ошибки. Сейчас он находится в положении человека, от рождения заключенного в темную комнату и отрицающего существование дневного света. Если мы не можем открыть ставни и показать ему небо за ними, нам никогда не привести его к познанию истины.

С этими словами доктор повернулся, чтобы проводить посетителя, и заметил Нанину, которая при его входе отошла от постели и теперь стояла близ двери. Он остановился, взглянул на нее и, добродушно покачав головой, окликнул Марту, которая в эту минуту была занята в смежной комнате.

— Синьора Марта, — сказал доктор, — помнится, вы как-то говорили мне, что ваша миловидная и старательная маленькая помощница живет в вашем доме. Скажите, она много бывает на свежем воздухе?

— Очень мало, синьор доктор! Из дворца она отправляется прямо домой к сестре. Она очень мало бывает на воздухе.

— Я так и думал! Мне сказали об этом ее бледные щеки и опухшие глаза. Так вот, моя дорогая, — обратился доктор к Нанине, — вы славная девушка и, я уверен, исполните то, что я вам скажу. Каждое утро, перед тем как идти сюда, гуляйте на свежем воздухе. Вы слишком молоды для того, чтобы вам можно было сидеть взаперти изо дня в день без правильного моциона. Предпринимайте каждое утро хорошую, большую прогулку, иначе вы попадете в мои руки как пациентка и будете совсем непригодны помогать здесь… Теперь, синьор Андреа, я к вашим услугам… Помните же, детка: прогулка каждый день на открытом воздухе, за городом, а не то заболеете, я в этом уверен!

Нанина обещала, но она говорила рассеянно и, казалось, почти не замечала приветливой простоты в обращении доктора. Все ее мысли были поглощены тем, что он сказал у постели Фабио. Она не проронила ни слова из разговора о пациенте и о том, от каких условий зависело его выздоровление. «О, если бы только удалось найти это доказательство, которое может его исцелить!» — думала она, тихонько возвращаясь к постели, когда комната опустела.

Придя в тот день домой, она застала ожидавшее ее письмо и была немало удивлена, увидев, что оно написано не кем иным, как маэстро-скульптором Лукой Ломи. Письмо было очень кратко и лишь уведомляло ее о том, что он только что возвратился в Пизу и хотел бы знать, может ли она позировать ему для нового бюста — по заказу богатого иностранца в Неаполе.

Нанина немного поколебалась, отвечать ли на это послание более трудным для нее способом, то есть письменно, или более легким — лично; потом она решила пойти в студию и сообщить маэстро, что никак не может служить ему натурщицей, по крайней мере в ближайшее время. Она должна была бы потратить долгий час на то, чтобы изложить это подобающим образом на бумаге, но всего лишь несколько минут, чтобы высказать то же самое своими устами. Итак, она снова надела мантилью и отправилась в студию.

Когда она достигла калитки и уже дернула звонок, внезапная мысль осенила ее, и она удивилась, что это не пришло ей в голову раньше. Не могло ли случиться, что она встретит отца Рокко в мастерской его брата? Было слишком поздно отступать, но еще не поздно спросить, прежде чем войти, нет ли в студии священника. Поэтому, когда один из рабочих отворил ей, она прежде всего со смущением и тревогой осведомилась об отце Рокко. Услышав, что его нет у брата, она вошла и довольно спокойно принесла свои извинения маэстро.

Она не сочла нужным сообщать ему что-либо сверх того, что теперь она каждый день исполняет обязанности сиделки при больном и поэтому лишена возможности посещать студию. Лука Ломи высказал — несомненно, вполне искренне — разочарование по поводу ее отказа и всячески пытался убедить ее в том, что, при желании, она найдет время и ему позировать и ухаживать за больным. Чем больше она противилась его доводам и уговорам, тем упрямее он их повторял. Когда она пришла, он обмахивал перовкой свои любимые бюсты и статуи, нуждавшиеся в этом после его долгой отлучки. Разговаривая, он продолжал это занятие и обращался к Нанине с новой мольбой пересмотреть свое решение каждый раз, когда переходил от одного изваяния к другому; и каждый раз получал все тот же вежливый, но отрицательный ответ, по мере того как она вслед за ним подвигалась по студии в сторону выходной двери.

Достигнув, таким образом, переднего конца помещения, Лука с новым аргументом на устах остановился перед статуей Минервы. Он уже раньше смахнул с нее пыль, но возвратился любовно повторить это и еще раз посмотреть на нее. Этой статуей он особенно дорожил как единственным хорошим изображением (хотя и воплощавшим классический сюжет) своей покойной дочери. Чтя память Маддалены, он отказался расстаться со статуей, и теперь, вторично подойдя к ней с метелкой, задумчиво умолк и взобрался на табурет поглядеть на лицо вблизи и сдуть остатки пыли со лба. Нанина усмотрела в этом удобный случай ускользнуть от дальнейших назойливых уговоров. Она уже готова была с прощальным словом шмыгнуть в дверь, как вдруг внезапное восклицание Луки Ломи остановило ее.

— Гипс! — закричал маэстро, пристально рассматривая волосы статуи там, где они ниже всего опускались на лоб. — Это гипс! — Он вынул перочинный нож и удалил крошечный комочек белого вещества из промежутка между двумя прядями, касавшимися здесь лица. — Да, это гипс! — возбужденно воскликнул он. — Кто-то делал слепок с лица моей статуи!

Он соскочил с табурета и подозрительно оглядел всю студию.

— Это надо выяснить, — сказал он. — Мои статуи оставались на попечении Рокко, и он отвечает, если кто-нибудь крал слепки с них. Я должен сейчас же потребовать у него объяснений!

Видя, что он больше не обращает на нее внимания, Нанина поняла, что теперь ей легко будет осуществить свое отступление. Она отворила дверь студии и повторила, по меньшей мере в двадцатый раз, что сожалеет о невозможности позировать для маэстро.

— Я тоже жалею об этом, деточка, — отозвался он, раздраженно оглядываясь в поисках шляпы.

Видимо, он нашел ее, когда Нанина как раз выходила, ибо она слышала, как он позвал рабочего из внутреннего помещения и приказал ему говорить, если кто-нибудь спросит, что он ушел на квартиру к отцу Рокко.

Глава VI

На следующее утро, когда Нанина проснулась, жестокий приступ головной боли и общее расслабленное, угнетенное состояние напомнили ей о необходимости последовать совету доктора и подумать о своем здоровье, требовавшем свежего воздуха и движения. У нее оставалось свободных два часа до обычного начала ее дневного дежурства во дворце Асколи, и она решила употребить этот досуг на утреннюю прогулку за город. Ла Бьонделла рада была бы пойти с нею, но у нее был на руках крупный заказ на циновки, и ей пришлось в этот день оставаться дома и работать. Вот почему, когда Нанина вышла из дому, ученый пудель Скарамучча был ее единственным спутником.

Она выбралась из города кратчайшей дорогой. Пес, по своему обыкновению, все время настороженный, трусил рядом, часто ласково тычась косматой мордой ей в руку, или же, всячески стараясь привлечь на себя ее внимание, лаял и прыгал перед нею. Однако его усилия были слабо вознаграждены. Нанина снова обдумывала все то, что врач говорил накануне у постели Фабио. А эти мысли привели за собой другие, не менее важные, касавшиеся таинственной встречи молодого дворянина с Желтой маской. Поглощенная своими думами, Нанина мало внимания обращала на прыжки собаки. Даже красота утра напрасно взывала к ней. Она ощущала свежесть прохладного, благоуханного воздуха, но почти не замечала мягкой синевы неба или яркого солнца, празднично преображавшего самые обычные предметы вокруг нее.

Походив около часа, она немного устала и начала подыскивать тенистое местечко для отдыха.

Впереди и позади — только дорога и открытая равнина; но в двух шагах высилось небольшое деревянное здание — не то гостиница, не то кофейня, с большим тенистым увеселительным садом, ворота которого были гостеприимно распахнуты. В саду несколько рабочих сооружали помост для фейерверка. Если не считать этого, место казалось тихим и довольно уединенным. Им пользовались только по вечерам, когда граждане Пизы собирались сюда подышать чистым деревенским воздухом и развлечься после тягот дня. Видя, что в саду нет посетителей, Нанина отважилась войти, намереваясь отдохнуть четверть часа в каком-нибудь прохладном уголке, прежде чем возвращаться в Пизу.

Пройдя позади деревянной беседки в отдаленной части сада, она вдруг заметила, что возле нее нет собаки. Когда же оглянулась, то увидела, что пудель стоит за беседкой, подняв уши и опустив нос к земле; очевидно, он только что почуял след, возбудивший его подозрения.

Считая возможным, что он замыслил нападение на какую-нибудь злополучную кошку, Нанина осмотрелась вокруг. Плотники, строившие помост, в это время громко колотили по доскам. Этот стук заглушал рычание Скарамуччи, но она почувствовала, что он рычит, как только положила руку ему на спину. Ее любопытство было возбуждено, она нагнулась и заглянула сквозь щель, перед которой стоял пудель, внутрь беседки.

Нанина отпрянула, обнаружив, что там сидят мужчина и женщина. Щель между досками была расположена не настолько высоко, чтобы ей видны были лица. Но ей казалось, что она узнала покрой платья дамы; она как будто видела его в былые дни в ателье демуазель Грифони. Быстро выпрямившись, она нашла в доске — приблизительно на высоте своего роста — дырочку, оставшуюся от выпавшего сучка. Нанина заглянула в нее, чтобы убедиться, сама оставаясь укрытой, была ли носительница знакомого платья тем самым лицом, за которое она ее принимала; и увидела не только Бригитту, как ожидала, но еще и отца Рокко. В тот же миг плотники перестали стучать и начали пилить. Звук, доносившийся от помоста, стал ровным и негромким. Голоса сидевших в беседке доходили теперь до Нанины, и она услыхала, как Бригитта произнесла имя графа Фабио. Мгновенно нагнувшись снова рядом с пуделем, девушка крепко обхватила руками его морду. Это было единственным средством удержать его от нового рычания в такое время, когда не было стука молотков, который помешал бы его услышать. Эти два слова «граф Фабио» в устах другой женщины пробудили в ней ревнивую тревогу. Что могла говорить Бригитта в связи с этим именем? Она никогда даже близко не была от дворца Асколи, какое же право или причину имела она толковать о Фабио?

— Вы слышали, что я сказала? — донесся до нее вопрос Бригитты, заданный самым холодным и жестким тоном.

— Нет, — ответил патер, — по крайней мере, не все.

— Тогда я повторю. Я спрашивала, что побудило вас так внезапно отказаться от всякой мысли о дальнейших опытах над суеверными страхами графа Фабио.

— Прежде всего, результат уже проделанного опыта оказался гораздо серьезнее, чем я ожидал, и я полагаю, что цель, которую я при этом имел в виду, уже достигнута.

— Хорошо, но разве это единственная причина?

— Новое потрясение могло бы оказаться гибельным для него. Я могу пустить в ход оправданный, с моей точки зрения, обман, чтобы не дать графу вторично жениться; но я не могу взять на себя преступление.

— Это ваша вторая причина; но я уверена, что у вас есть еще другая. Внезапность присланной вами вчера вечером записки, назначавшей мне встречу в этом уединенном месте; ваше настойчивое требование, почти что приказ, чтобы я принесла сюда восковую маску, — все это подсказывает мне, что должно было что-то случиться. В чем дело? Я женщина, и мое любопытство должно быть удовлетворено. После тех тайн, которые вы мне уже доверили, я думаю, вы могли бы без колебаний доверить мне еще одну.

— Пожалуй, что так. Да и тайна на этот раз не такая уж значительная. Вы знаете, что восковая маска, которую вы носили на балу, была сделана по гипсовому слепку, снятому с лица одной из статуй моего брата.

— Да, я знаю.

— Брат теперь возвратился в свою студию, нашел кусочек гипса, застрявший в волосах статуи, и требует объяснения у меня, как у того, на чьем попечении оставалась мастерская. Объяснение, какое я мог предложить ему, его не удовлетворило, и он хочет продолжать расследование. Учитывая, что пользоваться маской больше не придется, я нахожу самым безопасным уничтожить ее; и я просил вас принести ее сюда, для того чтобы я своими глазами видел, как она будет сожжена или разломана. Теперь вы знаете все, что хотели. Поэтому настал мой черед напомнить вам, что я все еще не имею прямого ответа на первый вопрос, который я задал вам, когда мы здесь встретились: принесли вы с собой восковую маску или нет?

— Не принесла.

— Почему?

В тот миг, когда был задан этот вопрос, пес начал вырываться, стараясь освободить свою морду из рук Нанины. До сих пор она слушала с таким мучительным напряжением, с такими всецело поглотившими ее чувствами ожидания, ужаса и изумления, что не замечала усилий пуделя и только продолжала машинально удерживать его. Но теперь до ее сознания дошло, что она должна немедленно найти новый способ его успокоить, иначе, дергаясь с такой силой, он освободится и выдаст ее своим рычанием.

Страдая от опасения упустить хоть одно слово из этого важного разговора, она сделала отчаянную попытку воззвать к нежным чувствам своего пса и, обвив руками его шею, поцеловала его шершавую волосатую щеку. Такая стратегия имела успех. Скарамучча за долгие годы не видел от своей госпожи иных знаков внимания, кроме того, что случалось — она потреплет его по голове или бросит ему кусочек сахару. Его собачья натура была ошеломлена неожиданной теплотой ласки, и он изо всех сил забился в руках Нанины, стараясь отплатить ей так же пылко, лизнув ее в лицо. Это ей не трудно было предотвратить и тем самым выиграть еще несколько минут, чтобы послушать за беседкой, без опасности обнаружения.

Она упустила ответ Бригитты на вопрос отца Рокко, но успела уловить ее следующие слова.

— Мы здесь одни, — сказала Бригитта. — Я женщина и не знаю, не пришли ли вы вооруженный. С моей стороны это простая предосторожность — не дать вам случая отнять у меня маску, прежде чем я поставлю свои условия.

— Раньше вы ничего не говорили о каких-либо условиях!

— Верно. Я помню, как я говорила вам, что мне не нужно ничего, кроме новизны участия в маскараде в роли моей мертвой противницы и наслаждения возможностью напугать человека, который грубо высмеял меня когда-то в студии. Это была правда. Но правда и то, что наш эксперимент над графом Фабио задержал меня в городе гораздо дольше, чем я рассчитывала, что я почти без гроша и что я заслужила оплату. Проще говоря, хотите ли вы купить у меня маску за двести скуди?

— У меня нет и двадцати скуди, которыми я был бы волен распоряжаться.

— Если вы хотите получить восковую маску, вам надо найти двести скуди. Я не хочу угрожать вам, но деньги мне необходимы. Я назвала двести скуди потому, что ровно столько публично предлагают друзья графа Фабио за обнаружение женщины, носившей желтую маску на балу у маркиза Мелани. Чтобы заработать деньги, если я захочу, мне достаточно пойти во дворец, взяв с собой маску, и сказать, что я та самая женщина. Допустим, что я решусь на такое признание! Мне не могут сделать ничего худого, и я разбогатею на двести скуди. А вы, конечно, можете пострадать, если станут допытываться, кто изготовил восковую копию и кто предложил мне одеться и сыграть роль призрака.

— Подлая! Ты воображаешь, что мое доброе имя может пострадать от ничем не подтвержденных показаний из твоих уст?

— Отец Рокко! Впервые за то время, что я имею удовольствие быть с вами знакомой, я вижу нарушение вами правил учтивости. Я оставляю вас, чтобы вы успели стать самим собой. Если вы пожелаете извиниться за то, что назвали меня подлой, и захотите приобрести восковую маску, почтите меня своим посещением до четырех часов дня и принесите с собой двести скуди. Если вы промедлите после четырех, будет уже поздно.

На миг стало тихо. А затем Нанина поняла, что Бригитта уходит, так как услышала шелест платья на лужайке перед беседкой. К несчастью, услышал его и Скарамучча. Он завертелся в руках Нанины и зарычал.

Шум потревожил отца Рокко. Нанина услыхала, как он встал и покинул беседку. Быть может, у нее еще хватило бы времени спрятаться за деревьями, если бы она сразу вернула себе самообладание; но она была не способна ни на какое усилие. Она не могла ни соображать, ни даже пошевелиться. Дыхание замерло в ее груди, когда она увидела тень священника, медленно скользившую по траве и огибавшую беседку. Еще мгновение, и они очутились лицом к лицу.

Он остановился в нескольких шагах от девушки и пристально смотрел на нее в мертвом молчании. Она все еще сидела, согнувшись, под стеной беседки и одной рукой машинально удерживала собаку. Это было счастьем для патера. Страшные клыки Скарамуччи были оскалены, косматая шкура топорщилась, глаза горели, угрюмое рычанье перешло на свирепые ноты. Он был готов растерзать в минуту не только отца Рокко, но и все духовенство Пизы.

— Ты подслушивала, — спокойно сказал священник. — Я вижу это по твоему лицу. Ты все слышала.

Она не могла ответить ни слова; не могла отвести глаз от него. Неестественное спокойствие его лица и упрямое, нераскаянное, беспредельное отчаянье в его взоре наполнили ее ужасом. Чего бы она не отдала, лишь бы быть в силах подняться на ноги и убежать подальше!

— Однажды я не поверил тебе и потом тайно следил за тобой, — снова заговорил отец Рокко после короткого молчания, задумчиво и со странной тихой печалью в голосе. — А теперь, как я поступил с тобой, так и ты поступаешь со мной. Когда-то ты вверила надежду своей жизни в мои руки. Потому ли, что они не были достойны доверия, разоблачение и гибель постигают меня, а ты стала орудием возмездия? Может ли быть такова воля неба, или это просто слепое правосудие случая?

Он с сомнением устремил взор ввысь, в сверкающий небосвод, и вздохнул. Глаза Нанины по-прежнему были прикованы к нему. Должно быть, он почувствовал на себе их взгляд, потому что вдруг опустил глаза и снова посмотрел на девушку.

— Что же ты молчишь? Чего ты боишься? — спросил он. — Я не могу причинить тебе вреда: возле тебя твоя собака, и рабочие — в нескольких шагах. Я не могу причинить тебе вреда, да и не хочу. Иди назад в город; расскажи то, что ты слышала, верни разум человеку, которого любишь, и погуби меня. Это твое дело, исполни его! Я никогда не был твоим врагом — даже тогда, когда не доверял тебе. Я и теперь не враг тебе. Не твоя вина, что роковое несчастье свершилось через тебя; не твоя вина, что я отвергнут как орудие справедливого возмещения ущерба Церкви. Встань, дитя, и ступай своей дорогой, а я пойду своей и подготовлюсь к тому, что будет. Если мы никогда больше не встретимся, запомни, что я расстался с тобой без единого резкого слова или гневного взгляда, расстался так, зная, что первые же слова, которые ты произнесешь в Пизе, будут смертельны для моего доброго имени и сокрушительны для великой цели моей жизни.

Выговорив это все с тем же спокойствием, которое с самого начала отмечало его поведение, он еще немного поглядел ей в глаза, вздохнул снова и отвернулся. Уже исчезая среди деревьев, он произнес «прощай!» — но так тихо, что она еле расслышала. Странная неуверенность затуманила ее мысли, когда она потеряла его из виду. Она ли обидела его? Или он — ее? Его слова смутили ее простое сердце и тяжестью легли на него. Неясные сомнения, и страхи, и внезапное отвращение к этому месту за беседкой овладели ею. Она встала на ноги и, не отпуская пуделя от себя, поспешила из сада на дорогу. Там широкий поток солнечных лучей и вид раскинувшегося перед ней города изменили ход ее мыслей и обратили их всецело на Фабио и на будущее.

Жгучее нетерпение поскорее вернуться в Пизу охватило ее. Она, насколько могла, ускорила шаг. Врач был во дворце, как сказали ей слуги, без дела слонявшиеся по двору. Как только она показалась перед доктором, он понял, что случилось что-то важное, и повел ее из комнаты больного в пустой кабинет Фабио. Там она рассказала ему все.

— Вы спасли его! — радостно воскликнул доктор. — Теперь я ручаюсь за его выздоровление. Пусть только эта женщина придет сюда за наградой; предоставьте мне поговорить с ней так, как она того заслуживает! А до тех пор, дорогая моя, ни под каким видом не уходите из дворца без моего разрешения. Я сию же минуту напишу синьору Андреа д'Арбино, чтобы он пришел и услышал о вашем необычайном открытии. Ступайте назад и читайте графу, как обычно, пока я не позову вас опять. Но помните: ни слова ему пока из того, что вы мне сказали! Он должен быть осторожно подготовлен к тому, что мы имеем ему сообщить, и оставаться в полной неизвестности до конца наших приготовлений.

Д'Арбино сам явился в ответ на послание доктора, и Нанина повторила ему всю историю. Когда девушка окончила свой рассказ и удалилась, д'Арбино и доктор на некоторое время заперлись вдвоем. Незадолго до четырех часов они снова вызвали ее в кабинет. Доктор сидел за столом, на котором лежал мешок с деньгами, а д'Арбино наставлял одного из слуг, объясняя ему, что, если во дворец явится дама по вопросу о выпущенном им объявлении, ее следует немедленно провести в кабинет.

Когда часы пробили четыре, Нанине было предложено расположиться на диванчике под окном и ждать там, пока ее не позовут. Когда она заняла указанное ей место, доктор опустил одну из гардин, чтобы скрыть ее от всякого, кто вошел бы в комнату.

Прошло около четверти часа; а затем дверь распахнулась и в комнату вошла Бригитта, собственной персоной. Доктор поклонился, а д'Арбино предложил ей стул. Она превосходно владела собой и весьма изящно поблагодарила их за любезность.

— Я полагаю, что предо мною близкие друзья графа Фабио д'Асколи? — начала Бригитта. — Разрешите спросить, полномочны ли вы действовать от имени графа в отношении награды, предлагаемой этим объявлением?

Осмотрев объявление, доктор сказал, что дама совершенно права, и выразительно указал на мешок.

— Итак, вы готовы, — с улыбкой продолжала Бригитта, — выдать награду в двести скуди тому, кто может указать вам женщину, носившую желтую маску на балу у маркиза Мелани, и рассказать, как ей удалось воспроизвести лицо и фигуру умершей графини д'Асколи?

— Конечно, готовы! — с некоторым раздражением ответил д'Арбино. — Как люди чести, мы не привыкли обещать то, чего не намерены, при соответствующих условиях, исполнить.

— Простите меня, дорогой друг, — вмешался доктор, — Мне кажется, вы немного погорячились. Дама совершенно права, принимая меры предосторожности. Вот у нас здесь двести скуди, — продолжал он, похлопывая по мешку с деньгами. — И мы готовы уплатить эту сумму за требуемые сведения. Однако, — и тут доктор недоверчиво передвинул мешок со стола к себе на колени, — нам нужны доказательства, что лицо, претендующее на награду, действительно имеет на нее право.

Глаза Бригитты жадно следили за мешком.

— Доказательства! — воскликнула она, доставая из-под плаща небольшую плоскую коробку и толкая ее через стол к доктору. — Доказательства! Тут вы найдете такое доказательство, которое установит мое право вне всяких сомнений.

Доктор открыл коробку и посмотрел на лежавшую внутри восковую маску; потом передал ее д'Арбино и снова положил деньги на стол.

— Содержимое этой коробки, конечно, способно объяснить многое, — сказал он, слегка подталкивая мешок к Бригитте, но не снимая с него руки. — Женщина в желтом домино была, я полагаю, одного роста с покойной графиней?

— В точности, — ответила Бригитта. — Глаза у нее были одного цвета с глазами графини; она была в желтом, того же оттенка, что и драпировки в комнате покойной, а под желтой маской на ней был бесцветный восковой слепок с лица покойной графини, который сейчас в руках у вашего друга. Вот все, что касается этой части дела. Мне осталось открыть вам, кто была эта дама. Будьте добры, сударь, подвинуть мешок на дюйм или два в мою сторону, и я с большим удовольствием скажу вам.

— Благодарю вас, сударыня, — отозвался доктор, заметно меняя тон. — Мы уже знаем, кто была дама.

С этими словами он передвинул мешок со скуди на свою половину стола. У Бригитты вспыхнули щеки, и она встала со стула.

— Должна ли я понять, сударь, — надменно произнесла она, — что вы хотите воспользоваться моим положением беззащитной женщины и обманно лишить меня награды?

— Ни в коем случае, сударыня! — возразил доктор. — Мы обязались уплатить награду лицу, которое доставит нам требуемые сведения.

— Хорошо, сударь! Разве я не дала вам часть этих сведений? И разве я отказываюсь дать их вам полностью?

— Совершенно верно. Но беда в том, что вас опередили. О том, кто была дама в желтом домино и как ей удалось воспроизвести черты покойной графини д'Асколи, мы узнали уже несколько часов назад от другого лица. Это лицо, следовательно, имеет преимущество перед вами. По всем законам справедливости, это лицо и должно получить награду. Нанина, мешок принадлежит вам. Подите сюда и возьмите его!

Нанина показалась из своего убежища. Бригитта, как громом пораженная, мгновение молча смотрела на нее.

— Эта девчонка! — хрипло произнесла она и остановилась, задыхаясь.

— Эта девушка была утром за беседкой, когда вы разговаривали там со своим сообщником, — сказал доктор.

Д'Арбино с момента появления Нанины внимательно следил за лицом Бригитты. Теперь он тихонько подошел к ней. И не напрасно: не успел доктор договорить, как Бригитта схватила со стола лежавшую среди других письменных принадлежностей тяжелую линейку, и, если бы д'Арбино не сжал ее руки, она в тот же миг швырнула бы эту линейку в голову Нанине.

— Отпустите меня, сударь, — сказала она, роняя линейку и поворачиваясь к д'Арбино с улыбкой на побелевших губах и с холодной злобой в упрямых глазах. — Я могу выждать более благоприятного случая!

С этими словами она направилась к двери, потом, обернувшись, в упор поглядела на Нанину.

— Жаль, что я не была чуть проворней с линейкой! — сказала она и вышла.

— Ну вот! — воскликнул доктор. — Я сказал вам, что сумею поговорить с ней так, как она того заслуживает. Одним я безусловно обязан ей: она избавила нас от необходимости идти к ней на дом, чтобы заставить ее выдать маску. А теперь, дитя мое, — продолжал он, обращаясь к Нанине, — вы можете идти домой, и кто-нибудь из слуг проводит вас до самой двери, на случай, если эта женщина еще прячется где-либо возле дворца. Постойте! Вы оставили мешок с деньгами.

— Я не могу взять их, сударь.

— Почему же?

— Она взяла бы деньги!

Сказав это, Нанина покраснела и покосилась на дверь.

Доктор одобрительно переглянулся с д'Арбино.

— Хорошо, хорошо, мы теперь не будем спорить об этом! — сказал он. — Пока что я запру деньги и маску. Приходите, милая, завтра, как всегда. К этому времени я обдумаю, как нам лучше всего сообщить о вашем открытии графу Фабио. Только будем действовать медленно, осторожно, и я ручаюсь за успех.

Глава VII

На следующее утро среди первых посетителей во дворце Асколи был маэстро-скульптор Лука Ломи. Он показался слугам взволнованным и выразил настойчивое желание увидеть графа Фабио. Услыхав, что это совершенно невозможно, он немного подумал, а затем осведомился, здесь ли пользующий графа врач и может ли он поговорить с ним. На оба вопроса ему ответили утвердительно и привели его к доктору.

— Не знаю, как мне приступить к тому, что я хочу сказать, — смущенно озираясь, начал Лука. — Прежде всего, разрешите спросить вас, была ли здесь вчера работница, по имени Нанина?

— Была, — ответил доктор.

— Говорила ли она с кем-нибудь наедине?

— Да, со мной.

— Тогда вы знаете все?

— Абсолютно!

— Что ж, я рад хотя бы тому, что цель моего свидания с графом может быть достигнута и разговором с вами. Мой брат, я с сожалением должен это сказать…

Он остановился, смущенный, и вытащил из кармана сверток бумаг.

— Вы можете говорить о своем брате совершенно открыто. Мне известна его роль в создании гнусного заговора с Желтой маской.

— Я ходатайствую перед вами, а через вас и перед графом, о том, чтобы ваши сведения о поступке моего брата не пошли дальше. Если эта скандальная история получит огласку, это погубит мое дело. А я и так уж зарабатываю достаточно мало, — сказал Лука, и прежняя алчная гримаса чуть проступила на его лице.

— Скажите, вы пришли с этой просьбой от имени брата?

— Нет, я пришел только в своих интересах. Брату, по-видимому, все равно, что будет дальше. Он сразу же составил полное показание о своей роли во всем этом; препроводил его своему начальнику (который перешлет его дальше — архиепископу) и теперь ожидает, какой вынесут ему приговор. Я принес копию этого документа, доказывающего, что брат, по крайней мере, правдив и что он не уклоняется от последствий, которых мог бы избежать, если бы скрылся. Закон не может наказать его, но Церковь может, и Церкви он сделал свое признание. Единственное, о чем я прошу, это — чтобы его избавили от публичного посрамления. Это не принесло бы графу никакой пользы, а для меня означало бы непоправимый ущерб. Просмотрите бумаги сами и покажите их, когда сочтете удобным, хозяину этого дома. Я всецело полагаюсь на его честь и доброту, а также на ваши.

Он положил сверток с бумагами на стол, а сам скромно отошел к окну. Доктор не без любопытства стал просматривать бумаги.

Показание, или признание, начиналось со смело высказанного автором убеждения в том, что часть имущества, унаследованного графом Фабио д'Асколи от его предков, была, путем обмана и подтасовки фактов, отторгнута от Церкви. Далее, в строгом порядке, были указаны источники, на которых было основано это утверждение; тут же были приложены любопытные выписки из старинных манускриптов, на собирание и разбор которых, несомненно, было положено много труда.

Второй раздел был посвящен пространному изложению причин, побудивших автора считать своим безусловным долгом любящего сына и преданного слуги Церкви не успокаиваться до того дня, когда он возвратит преемникам апостолов собственность, обманно отнятую у них в былые дни. Автор считал себя вправе, при крайности — и только при крайности, — использовать любые средства для достижения этой цели, кроме таких, которые могли вовлечь его в смертный грех.

В третьем разделе было рассказано о том, как священник способствовал браку Маддалены Ломи с Фабио, и о надеждах, которые он питал на возврат Церкви имущества сначала через свое влияние на племянницу, а потом, когда она умерла, через свое влияние на ребенка. Затем была указана неизбежность крушения всех его планов в случае новой женитьбы Фабио; и время, когда в уме патера впервые зародилось подозрение о возможности такой катастрофы, было отмечено с педантической точностью.

Четвертый раздел повествовал о том, как возник заговор Желтой маски. В вечер смерти племянницы автор находился в студии брата, томимый предчувствием угрозы вторичного брака Фабио и исполненный решимости во что бы то ни стало предупредить подобный гибельный вторичный союз. Идея снять с изваянной его братом статуи восковую маску блеснула перед ним внезапно. Он не знает, что навело его на такую мысль, быть может, то, что он перед этим думал о суеверных задатках молодого человека, проявления которых сам наблюдал в студии. Он утверждал, что идея восковой маски вначале повергла его в ужас; что он боролся с ней как с искушением дьявола; что из страха поддаться этому искушению он даже воздерживался от посещения студии во время отлучки брата в Неаполь; и что он впервые поколебался в своей стойкости лишь тогда, когда Фабио возвратился в Пизу и когда пошли слухи не только о том, что молодой дворянин собирается быть на балу, но и о том, что он твердо решил вторично жениться.

В пятом разделе сообщалось, что после этого автор предпочел уступить искушению, нежели отказаться от сокровенной мечты своей жизни, допустив возможность новой женитьбы Фабио, что он изготовил по гипсовому слепку с лица статуи восковую маску и что он имел два свидания с женщиной, по имени Бригитта (о которой знал уже раньше). Эта женщина, по мотивам личной злобы, с готовностью взяла на себя изобразить на маскараде покойную графиню; ей же пришло в голову, что несколько анонимных писем к Фабио помогли бы желательным образом настроить его перед предстоявшей мистификацией. Она и написала эти письма. Однако, даже после всех приготовлений, автор, по его словам, все еще не решался на такую крайнюю меру, и он готов был бы отказаться от всего плана, если бы однажды Бригитта не предупредила его, что на балу, в числе других, прислуживать будет работница, по имени Нанина. Он знал, что граф был влюблен в эту девушку, и настолько, что хотел жениться на ней; автор подозревал, что она согласилась прислуживать на балу с особыми намерениями, и поэтому он уполномочил свою сообщницу исполнить задуманную для нее роль в заговоре.

Шестой раздел содержал подробности событий на маскараде, а также — признание автора в том, что накануне бала он писал графу, предлагая примириться и забыть о происшедшем между ними разногласии, с единственной целью — отвести от себя подозрение. Затем он сообщал, что брал на время ключ от калитки Кампо-Санто, держа лицо, которому ключ был доверен, в полной неизвестности о преследуемой им цели. Цель же эта состояла в том, чтобы продолжить жуткую инсценировку с восковой маской (на тот, весьма вероятный, случай, если носительницу маски начнут выслеживать и разыскивать) и заставить извозчика принять Бригитту, а затем высадить ее у ворот кладбища, где была похоронена жена Фабио.

В седьмом разделе автор торжественно заверял, что единственной целью заговора было предупредить новый брак молодого дворянина игрой на его суеверных страхах. После этого заверения автор повторял, что второй брак неизбежно разрушил бы планы священника добиться, в конце концов, возвращения Церкви ее имущества, так как значительная часть состояния графа Фабио отошла бы от ребенка его первой жены, который, несомненно, находился бы под влиянием отца Рокко, к другой жене и, вероятно, к другим детям, влияние на которых со стороны патера было проблематично.

В восьмом и последнем разделе автор каялся в том, что, ревнуя к делам Церкви, допустил такие поступки, которые могут опозорить его рясу; высказывал в самых сильных выражениях свое убеждение в том, что, как бы ни смотрели на примененные им средства, поставленная им перед собой цель была самая праведная; и заключал уверением в своей решимости смиренно перенести даже самую суровую кару, какой высшая церковная власть найдет необходимым его подвергнуть.

Просмотрев этот необычайный отчет, доктор снова обратился к Луке Ломи.

— Я согласен совами, — сказал он, — что не было бы никакой пользы от огласки поведения вашего брата, при том, однако, условии, что его церковное начальство исполнит свой долг. Я покажу эти бумаги графу, как только он будет в состоянии ознакомиться с ними, и не сомневаюсь в том, что он согласится разделить мою точку зрения.

Эти слова сняли большую заботу с плеч Луки Ломи. Он поклонился и вышел.

Доктор положил бумаги в тот же шкаф, куда им была спрятана восковая маска. Прежде чем запереть дверцу, он снова вынул плоскую коробку и долго задумчиво смотрел на лежавшую там маску, а затем послал за Наниной.

— Теперь, дитя мое, — сказал он, когда она явилась, — я собираюсь произвести первый опыт над графом Фабио; и я считаю весьма важным, чтобы вы присутствовали, когда я буду говорить с ним.

Он взял коробку с маской и, сделав знак Нанине, повел ее в комнату Фабио…

Глава VIII

Около полугода спустя после описанных нами событий синьору Андреа д'Арбино и кавалеру Финелло случилось гостить у их общего друга в приморской вилле на берегу Неаполитанского залива, близ Кастелламаре. Большую часть времени они приятно проводили в море, удя рыбу и плавая под парусами. В их полное распоряжение была предоставлена лодка. Иногда они весь день сидели и лежали на берегу, иногда же предпринимали прогулки по прелестным островам залива.

Как-то вечером они шли под легким ветром близ Сорренто. Красота местности побуждала их держать лодку поближе к берегу. Незадолго до заката они обогнули необыкновенно живописный мыс, и перед ними открылась небольшая бухта с белым песчаным пляжем. Они увидели сперва окруженную апельсинными и оливковыми деревьями виллу на скалистых высотах в некотором расстоянии от берега, затем — тропинку в скалах, ведшую к пляжу, и, наконец, — небольшую семейную группу на берегу, наслаждавшуюся благоуханным вечерним воздухом.

Взрослые — женщина и мужчина — сидели рядом на песке. На коленях у женщины лежала гитара, и она наигрывала простую мелодию танца. Возле нее маленький ребенок в полном блаженстве катался по песку; а перед ней небольшая девочка плясала под музыку с весьма необычным партнером, в образе пса, который уморительно подпрыгивал на задних лапах. Веселый смех девочки и приятные звуки гитары ясно доносились по тихой воде.

— Держи чуть ближе к берегу, — сказал д'Арбино своему другу, сидевшему на руле, — и оставайся, как я, в тени паруса. Я хочу увидеть лица этих людей, но так, чтобы они не видели меня.

Финелло повиновался. Подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть черты сидевших на берегу и быть громко облаянными собакой, они вновь повернули нос лодки в открытое море.

— Добрый путь, господа! — звонким голосом крикнула девочка.

Они помахали шляпами в ответ, а затем увидели, как она подбежала к собаке и взяла ее за передние лапы.

— Поиграй, Нанина! — услышали они опять ее голос. — Мы хотим танцевать еще!

Вновь зазвучала гитара, и смешная собака в тот же миг поднялась на задние лапы.

— Я слыхал, что он снова здоров, недавно женился на ней и куда-то уехал с нею, ее сестрой и ребенком от первой жены, — сказал д'Арбино. — Но я не подозревал, что место их уединения так близко от нас. Сейчас еще слишком рано врываться в их семейное счастье, иначе я был бы склонен подвести лодку к берегу.

— Я так и не знаю конца этой странной истории с Желтой маской, — сказал Финелло. — Кажется, там был замешан патер, не так ли?

— Да, никто точно не знает, что стало с ним. Он был отправлен в Рим, и с тех пор никто о нем не слыхал. По одним слухам, церковные власти присудили его к какому-то таинственному искупительному заточению, по другим — он будто бы вызвался взять приход где-то в колониях, среди грубых людей и в зачумленном климате. Недавно я спрашивал о нем у его брата, скульптора, но он только покачал головой и ничего не сказал.

— А женщина, носившая желтую маску?

— Ее судьба тоже загадочна. В Пизе ей пришлось распродать все, что у нее было, для уплаты долгов. Ее подруги по модной мастерской, к которым она обратилась за помощью, не пожелали иметь с ней никакого дела. Она покинула город одна и без гроша.

Во время этого разговора лодка подошла к следующему мысу. Они обернулись бросить последний взгляд на берег бухты. Звуки гитары все еще мягко долетали по спокойной воде; но теперь к ним примешивался голос женщины. Она пела. Девочка и собака сидели у ее ног, а мужчина — на своем прежнем месте, рядом с нею.

Через несколько минут лодка обогнула мыс, пляж скрылся из виду, и музыка тихо замерла вдали.

notes

1

Минерва — в римской мифологии богиня, покровительница ремесел и искусств. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Джорджоне — выдающийся итальянский живописец эпохи Возрождения. Тициан — великий итальянский живописец, яркий представитель искусства Возрождения.

3

Кампо-Санто — кладбище (ит.).

4

Зеркало псише — стоячее зеркало, наклон которого можно изменять.

Table of Contents

Уилки Коллинз Желтая маска

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Глава II

Глава III

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

1

2

3

4