Annotation

Кришан Чандар – индийский писатель, писавший на урду. Окончил христианский колледж Фармана в Лахоре (1934). С 1953 генеральный секретарь Ассоциации прогрессивных писателей Индии. В рассказах обращался к актуальным проблемам индийской действительности, изображая жизнь крестьян, городской бедноты, творческой интеллигенции.

- Кришан Чандар

Кришан Чандар

Лицо

Мы осмотрели развалины древнего исторического памятника в Грузии километрах в сорока от Гори и теперь возвращались домой. Мы ехали по горной дороге. Высокие скалы с двух сторон сжимали узкую долину. В прохладном воздухе немного пахло снегом, а вода в речушке была такого удивительного голубого цвета, как будто это само небо текло по земле.

Впереди показалась деревня, маленькие домики которой, как ульи, повисли высоко в долине. Чинары, стоявшие на склоне, уже стряхнули листья. Облетели и золотистокоричневые листья кленов и лип, а тополя стояли, как старые, закаленные в боях солдаты, выставив штыки своих ветвей. Берега реки местами густо поросли камышом, и, казалось, камышинки, переплетаясь между собой, о чем-то тихонько перешептываются, как старухи. Легкий деревянный мост, переброшенный через речку, переходит в утоптанную тропинку, которая ведет к двухэтажному зданию деревенской школы. Из нее с шумом выбегали ребятишки.

Много-много лет я мечтал увидеть маленькую советскую деревеньку. Я видел много больших городов, видел много крупных заводов и обширных ферм, но мне всегда хотелось посетить какую-нибудь маленькую и безвестную деревеньку, в которой живут маленькие и безвестные люди. Они живут в ней так, как живут маленькие люди во всех уголках земного шара, – тихо и мирно, вдали от шумных потрясений. Я хотел побывать в деревушке, окруженной полями, в деревушке, где есть долина, есть речка, есть скромные домики, есть песни, есть свое маленькое горе и свои маленькие радости, в деревушке, где утром открываешь глаза, разбуженный пением птиц, а вечером засыпаешь, убаюканный негромкой колыбельной песенкой речки. Годами зрело в моем сердце желание увидеть такую советскую деревушку.

И вот, наконец, я вижу ее перед собой. Я попросил остановить машину и обратился к одному из своих спутников:

– Вот эту деревню я хотел бы посмотреть!

– Но здесь и смотреть-то нечего, – возразил он, немного удивившись. – Самая обыкновенная деревня, ничего интересного здесь нет.

Я улыбнулся в ответ:

– Вот именно поэтому я и хочу осмотреть ее.

Мой спутник ничего не понял, но мы все же вышли из машины и стали взбираться по склону, направляясь в деревню.

Очень скоро кудахтанье потревоженных за околицей кур и кряканье уток возвестили о нашем прибытии и предупредили об этом крестьян, как бы сказав им:

«Посмотрите, ведь в деревню кто-то пришел!»

Первыми нас окружили деревенские ребятишки. Смотреть на нас и трогать машины, в которых мы приехали, было немалым удовольствием для них. В это время из стоявшего неподалеку белого дома вышел, поглаживая бороду, краснолицый старик и с любопытством посмотрел в нашу сторону. Мой спутник окликнул его и, когда он подошел к нам, что-то сказал ему по-грузински. Старик внимательно оглядел меня с ног до головы и что-то проворчал в ответ. Тогда мои спутники снова заговорили по-грузински. Голоса их звучали просительно. Мне показалось, что суровый старик несколько смягчился, – нечто вроде легкой усмешки появилось на его лице. Теперь лицо его казалось приятным и добрым.

Взяв мою руку, сердечно пожимая ее, он сказал:

– Ты прости меня, сынок. Обычно путешественники в нашу деревню не заглядывают. В наши края если и ездят, то только за тем, чтобы осмотреть древние развалины, а возвращаясь оттуда, минуют нашу деревню так, как будто ее и вовсе нет на свете. А ведь наша деревня…

– Ваша деревня очень красива! – перебил я его.

Лицо старика расцвело от радости, и он обрадованно переспросил:

– Нет, ты скажи, она действительно тебе нравится?

– Очень нравится, – ответил я, – она напоминает мне о моем Кашмире.

Старик обнял меня и сказал:

– Пойдем, я познакомлю тебя со своим старшим сыном. Он у меня председатель колхоза.

Здание, где находилось правление колхоза, было сложено из больших камней и окрашено в голубой цвет. В конторе, куда нас провели, стоял длинный стол и десятка два стульев. Мы все уселись. Напротив длинного стола стоял другой стол, поменьше, весь заваленный бумагами. За этим столом сидел совсем еще молодой человек с глубокими черными глазами, черной бородкой, одетый в черный костюм. Это и был старший сын старика. Старик с гордостью представил его мне. Когда я прижимал его руку, мне показалось, что его лицо мне знакомо, что я где-то встречался с ним раньше. Но где? В первую минуту я не мог вспомнить, где я видел его. Мы начали беседовать. Он произнес несколько приветственных фраз, и я отметил, что голос у него низкий, а говорит он очень серьезно, отчетливо произнося каждое слово.

– Мы живем в узкой долине. Колхоз наш маленький, земли у нас немного. Ничего интересного…

Старик рассерженно стукнул кулаком по столу:

– Это почему у нас «ничего интересного нет»?! Где еще ты найдешь такой виноградник, как у нас? В прошлом году мы заняли первое место по винограду! И все это тебе кажется неинтересным?!

И старик снова стукнул по столу, вызвав общий смех. В глазах сына засверкали искорки радости. Он тоже улыбнулся и обратился ко мне:

– Может быть, вы хотите о чем-нибудь спросить меня?

– Сколько человек живет в деревне?

– В деревне шестьсот двенадцать человек, но работать из них могут около четырехсот.

– Сколько урожаев вы снимаете в год?

– Один, – ответил молодой председатель, – везде в Советском Союзе снимают один урожай в год. Пока один. Пока у нас зимой ничего не может расти.

– А что вы выращиваете?

– Две трети земли у нас занято под кукурузу, а на остальной площади мы выращиваем виноград, который приносит нам все больше и больше дохода.

– Сколько приблизительно зарабатывает в год крестьянская семья?

– Это зависит от числа членов семьи и от того, как они работают, – ответил председатель.

– Ну хоть в среднем! – настаивал я.

Черные брови юноши сдвинулись, и он неторопливо и серьезно начал:

– В нашем колхозе даже самая маленькая семья получает в год не меньше пяти тысяч рублей, но есть и такие семьи, которые в месяц зарабатывают две – две с половиной тысячи рублей. Поэтому я думаю, что не ошибусь, если скажу, что в среднем каждая семья зарабатывает от семисот до девятисот рублей в месяц.

Тем временем в комнату вошли еще несколько колхозников, которые с большим интересом прислушивались к нашей беседе. Один из вновь вошедших, высокий, стройный парень, очень смуглый, но с огненными волосами, стряхнув пепел со своей сигареты, добавил:

– Это еще не все. Каждый из нас получает доход и от своего приусадебного участка, который предназначен для выращивания зелени и овощей для дома. На этом участке мы выращиваем и виноград, на котором совсем неплохо зарабатываем. Возьмите меня: я в прошлом году продал винограду на две тысячи рублей.

– Но ведь вы целый день работаете на колхозных полях, когда же вы обрабатываете свои приусадебные участки? – заинтересовался я.

– Свои? – спросил рыжий и засмеялся. – Теперь у нас вся земля своя. И колхозная – своя, и своя – своя. Вся земля теперь у нас советская. Пять дней в неделю мы работаем на колхозной земле, а два дня – на приусадебной!

– Сколько грамотных в деревне?

– Все. В нашем колхозе есть и своя небольшая библиотека, в ней три тысячи томов. Хотите взглянуть?

В этой маленькой библиотеке маленькой деревни я нашел книги Тагора – «Гитанджали» и «Садовник».

– Я очень люблю Тагора! – сказал молодой председатель, бережно перелистывая страницы книги. Он нашел то, что искал, и с вдохновением прочел отрывок из «Садовника».

Закрыв книгу, он сказал:

– Очень хорошо!

Я осмотрел семь домов в этой деревне, стараясь заходить в те из них, которые снаружи выглядели самыми грязными и непривлекательными. Перед каждым была деревянная веранда, стены домов были сложены из камня, крыши – черепичные. Над верандами были протянуты веревки, на которых сушилось белье. Кое-где спали собаки. При виде чужих они начинали лаять, но потом, разглядев знакомые лица жителей деревни, унимались. Снаружи те дома, в которые мы зашли, не представляли собой ничего особенного, но внутри было очень чисто и опрятно. Каждый дом состоял из двух комнат и кухни, в каждом доме я видел радиоприемники, деревянные или металлические кровати с хорошими пружинными матрацами, кровати были застланы чистыми и нарядными покрывалами; на стенах – картины; на окнах и дверях висят кружевные занавески, часто сделанные вручную женщинами. В трех домах из семи я видел швейные машины. Книги я видел в каждом доме, но в двух домах я нашел книги только по сельскому хозяйству, а в остальных пяти – художественную литературу, и в большом количестве. Я видел книги русских и грузинских писателей, а из иностранных – книги Фучика и Драйзера.

На веранде около каждого дома висел маленький рукомойник с горячей водой, около него лежало мыло, рядом висело полотенце.

– Не покормив, мы тебя теперь не отпустим! – сказал мне белобородый старик.

Но мои спутники решительно запротестовали.

– Нет, нет, это невозможно! Ведь заранее было решено, что обедать вы будете в Гори! Там уже все приготовлено!

Но старик не уступал и упрямо качал головой:

– Первый раз к нам в колхоз приехал гость из Индии, и мы не отпустим его голодным! Так нельзя!

Старик произнес это с такой силой, что моим спутникам волей-неволей пришлось замолчать и согласиться. Старик повел нас к себе.

Нас было ни много ни мало – одиннадцать человек, поэтому из соседних домов сбежались на помощь женщины, и вскоре из кухни к веранде начал распространяться аппетитный запах курицы. Женщины пекли пирожки с мясом и разогревали лепешки. В одной комнате сдвинули столы так, что получился один длинный стол для гостей. Женщины стали накрывать на стол: курица, мясо в подливе двух видов, лепешки, сладости, виноградные вина трех сортов. Гости и хозяева стали провозглашать заздравные тосты, началась застольная беседа. Очень скоро мы все сидели, смеялись и болтали, как члены одной семьи.

Председатель колхоза, который сидел недалеко от меня, сказал мне:

– Вы все время на меня смотрите. В чем дело?

И на несколько минут я забыл обо всем. Я забыл о том, в какой стране я нахожусь, забыл о том, где я сижу. Что это за люди сидят вокруг меня? На несколько минут я перенесся из этой деревни в другую деревню – к себе на родину – в маленькую кашмирскую деревеньку, где прошло мое детство.

Я вспомнил долину, по которой текли две реки. Пространство между ними поросло травой. Долина заросла деревьями дикого граната и шелковицы; нежные фиалки, как пугливые девственницы, прятались среди камней. Часто я и мой друг Бхаду лежали на траве, глядя на ласточек, летящих высоко в небе. Куда ушли те годы, когда каждое утро было открытием, а каждый вечер – чудом. Как далеки от меня теперь волшебные месяцы и годы моего детства. Исчезла голубая река из долины воспоминаний.

– Ты похож на Бхаду, – со вздохом сказал я.

– На какого Бхаду?

– На Бхаду, друга моего детства!

– А где он сейчас?

– Где он сейчас? Так много лет прошло с тех пор! Отец Бхаду был арендатором у одного помещика – брахмана. У него был крохотный клочок земли и глинобитный домишко, два больших дерева джиды отбрасывали на него свою густую тень. Мы с Бхаду частенько уплетали ярко-красную джиду, сидя под этими деревьями; а когда нам случалось до крови наколоть палец о колючки, мы утешали себя тем, что старались заглушить боль от ранки сладостью плодов. Это средство хорошо знают все мальчишки, которые рвут с деревьев плоды.

– Но что же было потом с Бхаду? – с беспокойством спросил меня председатель колхоза.

– Однажды Бхаду не пришел в школу. Нам сказали, что его мать умерла от чахотки. Месяца три после этого он совсем не показывался в школу – ему пришлось помогать своему отцу. Однако дружба наша оставалась по-прежнему прочной. Каждый день после уроков я приходил к нему, и мы вдвоем убегали на берег реки играть, бегать и ловить бабочек. В то время бабочки были удивительно красивых цветов. Знать бы, куда они девались теперь – прелестные бабочки моего детства… Они даже разговаривали с нами…

– А что же потом?

– Прошла весна. Миновало и лето. Пришла и ушла осень. В один из первых зимних снежных дней, когда в школе начались каникулы, я побежал к Бхаду, но его не оказалось дома. Домик был со всех сторон занесен снегом, дверь была открыта настежь и негромко хлопала под порывами снежного ветра. В очаге не было огня, постель не застлана одеялом. В доме никого не было, он был пуст.

– Бхаду! Бхаду! – громко позвал я.

Сильный порыв ветра подхватил мой голос и далеко разнес его. Он зазвучал в окрестностях домика и прозвучал над вершинами деревьев. Но Бхаду не откликнулся на мой зов – его нигде не было. Все было тихо.

– Куда же девался Бхаду?

– Не знаю. На другой день люди рассказали, что наш помещик согнал отца Бхаду с земли и он ушел из деревни, взяв с собой сына, ушел на заработки. Тогда я понял, почему дом Бхаду был открыт, а очаг холоден, почему на снегу остались следы двух пар ног – больших и маленьких. Одиноко стояли два дерева, и ветви их казались покрытыми колючками из снега…

– Бхаду был очень похож на тебя, – сказал я председателю колхоза. – У него был такой же лоб, такие же волосы и глаза, он так же смеялся, как ты. Понимаешь, мне на минутку показалось, что мой Бхаду приехал в Советский Союз.

Глаза председателя казались печальными. Он слегка улыбнулся, и я увидел, как эти влажные глаза засветились огоньком радости. Он негромко заговорил:

– И мое детство было похоже на детство Бхаду. Но теперь… Никто не станет отрывать такого Бхаду от школы. В нашей стране никто не может согнать крестьянина с земли. Все, что ты видишь вокруг, – это все принадлежит нам, и мы посеяли все это своими собственными руками и вырастили все это своим трудом. – Он поднял свой бокал и, чокаясь со мной, сказал: – Я пью за Индию, за ее новую жизнь! И я желаю тем Бхаду, которые там живут, чтобы труд на их полях был благодатным, чтобы деревья их тяжелели плодами, а очаги никогда не оставались холодными!

Обед наш очень затянулся. Не раз провозглашались тосты за дружбу между Индией и Советским Союзом. Когда вечерние тени уже начали ложиться на землю, глава семьи – крепкий, седобородый старик – поднялся со своего стула.

– Я хочу предложить последний тост – за мир во всем мире!

Все молча ждали продолжения.

– Почему я хочу мира? – продолжал старик. – Сегодня я хочу рассказать вам об этом. До революции у меня не было дома, не было земли, до революции я не знал радостей жизни. Все, что вы видите у меня теперь, – все это мне дала революция: и дом, и все, что в нем; мои дети никогда не знали голода; мои внуки учатся в школе. Я хочу мира потому, что я счастлив. Может быть, в других странах людям живется счастливей, чем мне. Этого я не знаю. Счастье ведь не измеришь. Об этом я не могу вам сказать. Я старик, я – старый солдат революции, и я счастлив сегодня. Мне достаточно того, что у меня есть, поэтому я и хочу мира.

Мы живем в маленькой деревушке, в маленькой узкой долине, у нас есть немного земли и с горсточку счастья, – но все это принадлежит нам. Мы сами создали этот мир для себя, и мы будем наслаждаться всеми его плодами. Мы не хотим отнимать счастье у других, но если какой-нибудь дурак попробует протянуть лапу к нашему миру и счастью, то…

Старик умолк, но его глаза, пылавшие гневом, говорили о многом. Он обвел нас всех тяжелым взглядом, и мне показалось, что в эту минуту он видит перед собой весь мир. Вдруг взгляд его смягчился, теперь он был нежным и печальным.

Старик тихо сказал:

– Два моих сына погибли под Сталинградом, но если понадобится – оставшиеся в живых снова пойдут умирать за мир и радость жизни. Поднимите бокалы, друзья…

* * *

Я смотрю в окно гостиницы в Москве и думаю: «В чем же подлинная мощь Советского Союза?» И мне на ум приходит многое из того, что я слышал и знал, я вспоминаю многих людей… Но над всем этим я вижу одно лицо – лицо старого солдата революции, который живет в маленькой безвестной деревушке, километрах в сорока от Гори.

Table of Contents

Кришан Чандар Лицо