Annotation

… В письме к переводчикам Зофья Посмыш рассказывает, что толкнуло ее на создание повести «Пассажирка». Ее поразил крикливый, резкий голос женщины, туристки из Германии, который она услышала в Париже. Этот голос напомнил ей одну из надзирательниц Освенцима. И тогда Зофья Посмыш спросила себя: как бы она поступила, если бы в дни мира встретила эту надзирательницу?

- Зофья Посмыш

- ~~~

- ~~~

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

Зофья Посмыш

ПАССАЖИРКА

Повесть

«ПАССАЖИРКА» ЗОФЬИ ПОСМЫШ

Повесть Зофьи Посмыш начинается жизненно просто. На океанском лайнере едет к месту службы дипломат Федеративной Республики Германии, корректный господин, Вальтер Кречмер и его жена, Анна Лиза, привлекательная дама, сохранившая черты молодости. Едут они в Бразилию. Но за этим мирным, благополучным началом скрывается трагическое прошлое, встает тень второй мировой войны. Постепенно как бы падает завеса — и перед читателем проходят эпизоды ужасающих зверств в нацистском лагере смерти Освенцим. Привлекательная дама, супруга дипломата, оказывается бывшей надзирательницей лагеря Освенцим из его эсэсовского персонала. На пароходе происходит трагическая встреча Анны Лизы и Марты, польской женщины, одной из многих тысяч заключенных в нацистском лагере. Встречаются палач и его жертва.

Прошло двадцать лет с тех страшных дней. Есть в Западной Германии люди, которые пытаются вообще отрицать чуть не все, что происходило в лагерях уничтожения. Вот для примера характерный диалог, который я услышал на границе между Францией и ФРГ. Молодой человек, турист из Мюнхена, на вопрос старика француза, вспоминают ли в Германии о Гитлере, отвечает:

— Если бы не фюрер, мы бы выиграли войну.

— А если бы вы победили? Весь мир покрылся бы лагерями смерти? — спрашивает француз.

— Ах, боже мой! Неужели вы этому верите?

— Значит, ничего не было? Ни Дахау, ни Освенцима, ни Бухенвальда? А фильмы, фотографии, документы?

— Пропаганда… Я этого не видел, этих лагерей. Я живу в Мюнхене.

— От Мюнхена недалеко до Дахау, — говорит француз, — я там сидел за проволокой. Не поленитесь, съездите туда.

— Я предпочитаю ездить в более приятные места.

Этот короткий диалог показывает, как воспитывают западногерманскую молодежь. А у тех, кто постарше, есть другие оправдания нацистского варварства: не все нацисты были палачами, убийцами; оказывается, среди них были так называемые порядочные люди, которым претили зверства ОС и гестапо. При этом иногда стараются провести некую грань между вермахтом — армией — и особыми карательными частями, мол, честные офицеры вермахта и солдаты воевали, и только.

Этот тезис о людях, якобы внутренне несогласных с жестокостью нацизма, пытается отстаивать муж бывщай надзирательницы лагеря Освенцим, Вальтер Кречмер. Он сам как будто бы старался не участвовать в преступлениях нацизма, и его жена, Анна Лиза, тоже вроде хотела быть милостивой, снисходительной к заключенной Марте. Но, в сущности, и она, и ее муж были опорой нацистского режима, так же, как весь чудовищный, созданный гитлеровцами аппарат уничтожения людей, так же, как вермахт, осуществлявший агрессию за агрессией по указанию Гитлера.

Вальтер Кречмер, в свое время отлично приспособившийся к нацистскому режиму, готов и сегодня из карьеристских побуждений служить политике реваншистов, хотя усердно делает вид, что не имеет никакого отношения к фашизму ни в прошлом, ни в настоящем.

Привязанность надзирательницы Анны Лизы к заключенной тоже была небескорыстной. Она всячески стремилась подчинить себе Марту, сломить ее духовную независимость, ее волю. И это было отвратительнее, утонченнее обычных пыток и зверств.

И потому через двадцать лет, встретившись лицом к лицу в мирной обстановке, Марта с отвращением обходит Анну Лизу, как что-то омерзительное. Для Марты нет и не может быть «порядочной» эсэсовки. Бывшая надзирательница терпит полное моральное поражение. Победила Марта, которая олицетворяет собой мужество, стойкость и духовную силу.

«Пассажирка» — первая повесть Зофьи Посмыш. В этой повести все правда, все пережитое, потому что ее автор написала о том, что испытала она сама, восемнадцатилетняя польская девушка, в Освенциме с 1942 по 1.945 год, как заключенная.

После войны она училась, закончила университет, потом работала в прессбюро Общества польско-советской дружбы, в еженедельнике «Дружба», а с 1951 года — редактором литературного отдела Польского радио.

По книге «Пассажирка» создан одноименный фильм, который снимал известный польский кинорежиссер Анджей Мунк, трагически погибший в 1961 году. Несмотря на незавершенность, фильм производит огромное впечатление. Читатели повести и зрители фильма увидели в этих произведениях правду, страшную правду о преступлениях гитлеровцев, и вместе с тем сокрушительный довод против тех адвокатов нацизма, которые сегодня требуют смягчения справедливого приговора Истории палачам и убийцам.

В письме к переводчикам Зофья Посмыш рассказывает, что толкнуло ее на создание повести «Пассажирка». Ее поразил крикливый, резкий голос женщины, туристки из Германии, который она услышала в Париже. Этот голос напомнил ей одну из надзирательниц Освенцима. И тогда Зофья Посмыш спросила себя: как бы она поступила, если бы в дни мира встретила эту надзирательницу?

В повести «Пассажирка» Марта отвечает на этот вопрос. Ее безграничное презрение к Анне Лизе сильнее открытого изобличения. После встречи со своей жертвой удел бывшей надзирательницы лагеря смерти — страх, который будет преследовать ее всю жизнь.

Гневная непримиримость к тем, кто сумел избежать суда и возмездия, страстное отрицание фашизма, вчерашнего и сегодняшнего, вера в победу человеческого достоинства, в торжество справедливости делают повесть значительным современным произведением, которое, несомненно, заинтересует читателей.

ЛЕВ НИКУЛИН

~~~

Эта женщина почему-то привлекла внимание Лизы. Она стояла у входа в бассейн и, видимо, наблюдала за купающимися. Лиза упорно и напряженно всматривалась в незнакомку. Что-то в фигуре женщины тревожило ее, не позволяло отвести взгляд. Смущенная, недовольная собою, она пыталась подавить в себе это странное чувство, разобраться, чем оно вызвано. Задача оказалась невыполнимой, ни одно из приходивших на ум объяснений не удовлетворяло ее. Дело было не просто во внешнем облике пассажирки и не в элегантности ее костюма. Одета она была безукоризненно, но ничем особенным не выделялась. Да это и не удивительно на столь комфортабельном пароходе, где полно красивых женщин в изысканных туалетах. Итак, причина была в чем-то другом, и во взгляде Лизы отражалась все возраставшая тревога.

Если бы у Вальтера, сидевшего рядом в шезлонге, глаза не были закрыты, он, без сомнения, спросил бы: «В чем дело, малышка?» Ведь он читал в ее глазах — пусть эта метафора и покажется избитой, — но он в самом деле ухитрялся «прочесть» все, что в данную минуту таилось в них. Его это очень радовало и забавляло; кто знает, быть может, именно поэтому он обратил на нее внимание, а потом и женился. Она наделила его как бы шестым чувством, Вальтер шутя называл его внутренним слухом, хотя такое определение и не очень подходило к способности, основанной не на слухе, а на зрении. Ему не всегда удавалось разгадать смысл того, что он читал в ее глазах, и в таких случаях он с любопытством, которое со стороны могло показаться смешным, спрашивал: «В чем дело, малышка?» Он неизменно задавал этот вопрос вот уже много лет, точь-в-точь как тогда, когда она зашла к нему в антикварный магазин — это были первые послевоенные годы, и Вальтер занимался торговлей предметами старины, — худенькая, жалкая и такая «невзрослая» в туфельках без каблуков, что он обратился к ней, как к ребенку, именно с этими словами.

Сейчас, однако, Вальтер подставил лицо солнцу и закрыл глаза; таким образом, он обладал лишь тем даром слуха, который присущ всем. Но поскольку Лиза не поддерживала больше его восторженных излияний во славу жизни, на которые оба они не скупились с тех пор, как взошли на пароход, он счел нужным вновь вовлечь ее в разговор.

— Хорошо здесь, Лизхен, правда? Мировая посудина этот наш «Гамбург». Дороговато, ничего не скажешь, но в конце концов… нам можно с этим не считаться. Наконец, Лизхен, мне повезло. Ты понимаешь, что это значит? Теперь мы заживем на широкую ногу, вот увидишь. Давно пора. Как ты думаешь, малышка?

Он не услышал ответа, который должен был бы последовать, и открыл глаза — тут требовалась помощь внутреннего слуха. На лице его отразилось любопытство.

— Поверни голову, Лизхен. Ты загоришь только с одной стороны. — Она по-прежнему молчала, и Вальтер с удивлением спросил: — В чем дело, малышка? Почему ты все время смотришь в ту сторону?

Лиза повернулась к нему.

— Нет, ничего… — произнесла она, но взгляд ее вновь скользнул в сторону незнакомки.»

— Ты ее знаешь? — поинтересовался Вальтер.

— Нет… С чего ты взял? — Его вопрос, казалось, поразил ее и даже озадачил. — Почему тебе это пришло в голову?

— Ты так смотришь, будто знаешь ее.

— Она показалась мне, — Лиза опять взглянула в ту сторону, — немного странной.

— Странной? — Вальтер несколько мгновений внимательно рассматривал незнакомку, потом пожал плечами: — Ничего особенного не вижу.

Лиза многозначительно улыбнулась ему — эта обычная в подобных случаях улыбка как бы окончательно устраняла возникшее между ними мимолетное отчуждение: ведь они оба знали уже, «в чем дело», — и поудобнее расположилась в шезлонге. Вальтер прав, здесь очень хорошо. Первый день путешествия превзошел все ожидания. Погода стояла изумительная, громадный пароход легко скользил по водной глади, качка почти не чувствовалась. Все пассажиры собрались на залитой солнцем палубе, которую здесь называли пляжем. Из бассейна доносились смех и веселые голоса. Между шезлонгами с загорающими пассажирами ловко сновали стюарды, разнося мороженое и прохладительные напитки. Все дышало покоем.

— Германия осталась позади, Вальтер, — сказала Лиза.

— Послезавтра позади останется и Европа. На несколько лет, если ничего не случится. Ты не будешь скучать?

— Не думаю.

— И я не буду. Жизнь в Европе опять становится утомительной.

— Я боялась, что ничего не выйдет.

— И не зря боялась. «Старик»[1] отовсюду убирает людей Штрайта. Своим назначением я отчасти обязан господину Глобке.

— Ты шутишь!

— Нисколько. Просто в мире слишком уж много говорят об этом. Необходимо кое-где установить глушители. Для этого берут молодца вроде меня и посылают туда, где болтают больше всего. Чтобы заткнуть рты крикунам. Мне даже могут присочинить антифашистское прошлое.

Лиза вздрогнула.

— Если бы требовалось такое прошлое, поехал бы Штрайт.

— Отпадает, — ответил Вальтер, смеясь. — И знаешь почему? Потому что у Штрайта оно действительно есть, это прошлое…

Подошел стюард и пригласил их к обеду. Сегодня первый день пути, сказал он, и он рекомендует прийти в ресторан чуть пораньше, чтобы выбрать наиболее удобный столик. Это ведь имеет значение в дальнем путешествии. Он позволил себе подойти именно к ним, так как другие пассажиры…

Действительно, палуба почти опустела. Должно быть, пассажирам теперь больше нравились затененные каюты с вентиляторами, чем слепящее зеркало океана. Только в одном шезлонге под зонтом дремал пожилой седой человек. У его ног неподвижно, как статуя, сидела большая красивая собака.

— Этот болтливый стюард прав, — заметил Вальтер, направляясь к двери. — Сия посудина двадцать суток будет нашим материком. Ты, наверное, захочешь сразу по приезде повидаться с сестрой?

— Нет, это не к спеху. Я поеду к ней, когда мы как следует устроимся, — ответила Лиза, обходя стоявший у нее на дороге шезлонг.

— Но она знает, что мы едем?

— Нет.

— Почему? Разве ты ее не предупредила?

— Я ведь говорила тебе, — ответила Лиза, помедлив; — что сомневалась до последней минуты. Я суеверна и боялась преждевременными разговорами…

— Спугнуть счастье? — засмеялся Вальтер. — Ты совсем ребенок. Но ничего, в этом есть своя прелесть…

И тут произошло нечто странное. Никто — ни Лиза, ни Вальтер, ни пожилой мужчина, хозяин собаки, — не мог бы сказать, как это случилось. У входа на палубу появилась незнакомка, которая раньше так заинтересовала Лизу. Быть может, она сделала какое-то незаметное движение, тихонько свистнула или причмокнула. Никто этого не заметил. Все увидели только, как прыгнула собака. Нет, ничего опасного не произошло, но пес, упершийся лапами в плечи женщины, мог ее напугать. Хозяин окликнул собаку, и она тут же вернулась на место, а он долго извинялся с несколько подчеркнутой, не лишенной своеобразной грации старомодной галантностью.

— Дурочка, — засмеялся Вальтер, глядя на побледневшую Лизу. — Такая собака не сделает ничего плохого, это просто выражение симпатии.

Но Лиза не слышала. Она смотрела, как незнакомая пассажирка спокойно отряхивает блузку, смотрела так, словно от этого зависела ее жизнь. Даже когда женщина ушла, выражение лица Лизы, на котором попеременно отражалось то изумление, то недоверие, не изменилось. Вальтер встревожился:

— Лизхен, что с тобой?

Лиза не ответила. Она смотрела в пространство неподвижным взглядом, и в глазах ее отражался ужас.

* * *

…Собака прыгает. Собаки, десятки и сотни собак. Такие же, как эта, и другие. «Hundes-staffeln»[2] Они то шагают строем, как солдаты, то, как пастухи, гонят стада двуногих существ, которые поражают и вместе с тем отталкивают своим сходством с людьми. Собаки… И дорога, как в кошмарном сне, не похожая ни на одну дорогу в мире, огороженная проволокой, со штабелями дров по обочинам. И на ней люди. Хорошо одетые, как пассажиры «Гамбурга». Беспорядочной толпой бегут они вдоль рельсов, которые не ведут никуда. Это тупик; в буквальном смысле слова — тупик, в буквальном смысле слова — конец. Они все больше приближаются к красному зданию, над которым торчит закопченная труба. В опустевших спальных вагонах еще стоит тяжелый дух… И собаки… Такие же, как эта, и другие. Машина с крестом, снующая взад-вперед по этой странной дороге, груды беспорядочно сваленной одежды, детские коляски, масса колясок, фотографии, втаптываемые в размякшую землю, и опять толпа, голая и отвратительная, перед красным зданием, а позади него проволока, натянутая на белые, изогнутые, как когти, столбы, и крыши, воздвигнутые не над мирными жилищами. У проволоки на коленях стоят существа в полосатых бело-голубых куртках и рядом оркестр. Молоденькая певица исполняет залихватскую песенку: «Нет, не нужны мне миллионы. Без денег можно жизнь прожить…» И руки быстро, быстро мелькают, одна за другой, и на них появляются цифры…

* * *

Вальтер крепко сжимал ее запястье.

— Ради бога, Лизхен, что с тобой?

— Ничего, Вальтер… все в порядке.

— Все в порядке? Ты меня напугала, у тебя был такой вид…

— Я ненавижу собак! Я просто не выношу их! — истерически закричала она и опустилась в ближайший шезлонг.

— Ты ненавидишь собак? — искренне удивился Вальтер. — Вот не знал. Ты никогда об этом не говорила!

* * *

Обед подходил к концу. Это был отличный обед, и Вальтер, любивший вкусно поесть, пришел в великолепное настроение. Он наслаждался каждым блюдом, обсуждая его со свойственным ему грубоватым юмором, и не сразу заметил, что Лиза все время молчит и почти ничего не ест. А — заметив это, выразил удивление и даже недовольство. Неужели ей не нравится здешняя кухня? Ведь это подлинно немецкая кухня, в ее лучшем и самом совершенном виде, даже он, Вальтер, понимающий толк в этом, ни к чему не может придраться. Выяснилось, однако, что у Лизы пропал аппетит и испортилось настроение из-за головной боли. И только поэтому она не захотела, чтобы Вальтер пригласил к их столику своего нового знакомого. По словам Вальтера, он мировой парень и очень к ним тянется. Вальтер сперва надулся, но потом понял, что это не каприз, не женские причуды, чего, как Лизе известно, он не выносит, и что, к счастью, ей несвойственно. Конечно, самочувствие — вещь существенная, и им не следует пренебрегать ради ни к чему не обязывающих светских знакомств. Даже лучше, что «джон-ни» — Вальтер употребил эту добродушно-насмешливую кличку, которую в послевоенные годы стали применять к американцам, — познакомится с его женой в другой раз, когда она будет «в форме» и, как всегда, будет вызывать восхищение. После обеда Лиза примет таблетку от головной боли и приляжет на часок, а он тем временем сыграет с «джонни» партию в теннис. А потом, если Лиза будет себя хорошо чувствовать, они в пять часов пойдут втроем пить чай. Одобряет она та'кую программу?

Конечно, одобряет и очень благодарна мужу за то, что он понял ее. Ведь когда женщина знает, что вид у нее неважный… Когда она чувствует себя усталой и старой, как вот сейчас…

Хороший муж должен в таких случаях возразить или хотя бы рассмеяться. Вальтер так и сделал. Впрочем, его реакция была искренней, даже самый тонкий слух не уловил бы в его тоне фальшивой нотки. В его глазах Лиза не только не была старой — впрочем, слово «старая» в применении к ней вообще звучало нелепо, — в его глазах она ни чуточки не изменилась с той минуты, когда впервые вошла в антикварный магазин и он спросил: «В чем дело, малышка?» Впрочем, если уж об этом зашла речь, она не изменилась не только в его глазах. О беспристрастности его оценки лучше всего свидетельствует сегодняшний случай на пристани: Вальтер имеет в виду поведение доктора Штрайта. Лиза должна признать, что она и сама была поражена. Ведь доктор Штрайт видел ее несколько минут, и когда? Лет десять назад. А все-таки он узнал ее и поклонился, прежде чем заметил его, Вальтера. Узнал, хотя Лиза совсем не помнила Штрайта. Пусть же она перестанет думать о своей внешности и не смотрит на него так, будто он обманывает ее или городит чепуху. Если человека узнают спустя столько лет, это говорит само за себя.

— Чистая раса остается чистой расой, — заключил Вальтер, подмигнув Лизе.

Однако вопреки его ожиданию это умозаключение не доставило ей особого удовольствия. Она лишь заметила с натянутой улыбкой, что слово «раса» звучит в его устах несколько странно и ему лучше не употреблять его, даже в шутку.

Вальтер не любил, когда ему делали замечания, но на этот раз ему было даже приятно. Ну да, жена хорошо знает его, очень хорошо, и понимает, что слово «раса» не в его стиле — отсюда ее реакция, быть может, слишком серьезная, но не беда, в таких делах особая острота восприятия вполне естественна, хотя некоторым это может показаться странным. Жаль, что мистер Бредли не слышит их разговора, для него это было бы интереснее, чем партия в теннис. Вальтер подумал, что Бредли и вовсе отказался бы от тенниса, если бы ему позволили участвовать в их разговоре. Ведь это дало бы ему хороший материал для его исследования, замысел которого, кстати сказать, вероятно, результат своеобразного заскока или одержимости. Вальтер понял это уже из первого их разговора. Да, скорее всего это одержимость, и именно поэтому доктор Штрайт, знакомя их на пристани, счел нужным сказать американцу, что вот, мол, немец, с которым он сможет «говорить обо всем». Штрайт повторил это дважды, и, хотя тон у него был шутливый, Вальтер, хорошо знавший Штрайта, был уверен, что тот говорит серьезно. А когда Вальтер узнал, что мистер Бредли был в Германии с армией, которая их «освобождала», он, как человек сообразительный, сразу понял, что это означает. Парень многое повидал, и его преследует навязчивая идейка. Ему не дает покоя проблема германской души. Он сразу же начал развивать свои мысли, причем не поверхностно, не как политикан, а научно, в свете немецкой философии — Гегеля, Фихте, Канта, Шопенгауэра… Надо отдать ему должное — он изучил эту философию обстоятельно, раздел за разделом. Нет, Лизе нечего иронизировать. До Ницше они просто не успели добраться. Им помешал гудок парохода, надо было прощаться со Штрайтом. Но и Ницше тоже несдобровать. Они обязательно дойдут до него. Оба вместе. В самом деле, почему бы ему, Вальтеру, не помочь Бредли разобраться в этой проблеме? Если, добавил он задумчиво, это вообще возможно.

— А что ты думаешь по этому поводу, Лиза?

Лиза, увы, не думала ничего. Уже несколько минут она не слушала, что говорит муж. Она снова увидела незнакомку. Та шла между столиками в сопровождении метрдотеля и, казалось, кого-то искала. Взгляд ее на мгновение остановился на Лизе, но тут же равнодушно скользнул дальше. Лиза подавила вздох облегчения: на нее смотрел Вальтер.

* * *

Они сидели в уютном уголке бара, чуть в стороне от стойки. Звуки джаза, игравшего в соседнем маленьком зале, доносились сюда приглушенно, словно пропущенные сквозь фильтр. В проеме двери, как на сцене, мелькали танцующие пары.

— Ты изменила прическу… Ради Бредли? Ты никогда еще так не причесывалась.

— Тебе не нравится? — забеспокоилась она.

— Нет, почему же… но ты стала совсем другой. Когда ты подошла к нам, мне даже на мгновение показалось, будто это незнакомая женщина. Вот уж никогда не думал, что прическа может так изменить человека.

— Ты бы рассердился, если бы я это сделала ради него? — спросила Лиза, и Вальтеру послышалась в ее вопросе кокетливая нотка.

Он снова удивился. Что случилось с Лизой? Их отношения давно уже отличались той приятной, свободной от всякого кокетства, товарищеской непринужденностью, которой так дорожат мужчины и на которую женщины соглашаются лишь после того, как обретут полную уверенность в прочности своего брачного союза.

— Нисколько, — ответил он добродушно, решив не продолжать разговор в нежелательном ему тоне. — Я рад, что он тебе понравился. Впрочем, это взаимно. Он тоже, безусловно, относится к нам по-особому… Почему ты так странно поглядела на меня?

— Потому что ты странно выражаешься.

Она не отводила взгляда от двери, за которой была видна часть зала. Неподалеку от оркестра, за несколькими сдвинутыми вместе столиками, сидела довольно необычная компания — пестрая смесь костюмов, типов и языков. Преобладала английская речь, но долетали французские. и даже немецкие фразы. Лиза обратила внимание на эТих людей еще днем, за обедом, но тогда среди них не было…

— Я имел в виду, что принадлежность к партии Штрайта… Лиза, ты не слушаешь! И, черт возьми, опять загляделась на эту бабу!

— Вальтер! Ты становишься несносным.

— Меня это раздражает, понимаешь?

— Ты смешон.

— Она тебе кажется знакомой?

— Может быть.

— И ты никак не вспомнишь, где ее видела? Понятно, в таких случаях мучаешься, пока не вспомнишь.

Лиза не отвечала.

— Но ты напрасно в нее всматриваешься и напрягаешь память. Знаешь, что надо делать в таких случаях? Перенестись мысленно в то место, которое связано с данным предметом или человеком.

Лиза резко, всем корпусом повернулась к нему.

— Бред! Дикий бред!

— Что с тобой?

— Прости… — Она уже взяла себя в руки.

— Я тебя расстроил? Чем?

— Прости меня, Вальтер. Не обращай внимания. Мне нездоровится.

— Нездоровится? Объясни, что все это значит?

— Это значит, что я плохо себя чувствую. Меня тошнит, просто-напросто тошнит, вот и все.

Такая резкость ошарашила Вальтера. Он смотрел на нее внимательно, почти враждебно и только спустя несколько мгновений заговорил своим обычным, ласковым тоном:

— Мне очень жаль. Это похоже на морскую болезнь. Тебе надо принимать таблетки.

— Я так и делаю.

— И не отказывайся от коньяка. Мистер Бредли собирался угостить нас чем-то необыкновенным.

— Ты сказал, что он относится к нам по-особому? — помолчав, уже совсем спокойно спросила Лиза.

Вальтер повеселел. Он любил вещи законченные, мысли продуманные, идеи, сформулированные с математической точностью. Когда спор внезапно обрывался, он испытывал смутное беспокойство. Незавершенная мысль словно повисала в воздухе, превращалась в нечто подозрительно туманное, угрожающее хаосом, спасти от которого могла только творческая, систематизированная деятельность человеческого ума. Он был благодарен Лизе за то, что она вернулась к прерванному разговору.

— Видишь ли, в сорок пятом он попал с армией прямо в Дахау. Это, несомненно, его травмировало. Он до сих пор хранит дамскую сумочку, сделанную знаешь из чего? Из человеческой кожи.

— Это неправда, — сказала она очень тихо, но слова ее прозвучали, как крик. — Это уж наверняка ложь!

— Увы, нет! Кожа покрыта татуировкой. И, в частности, там вытатуирован номер. Это не элемент орнамента. Ты, быть может, не знаешь, но в некоторых лагерях заключенным вытравливали номера.

Она посмотрела на него молча, затем взяла стакан воды и медленно, не отрываясь, выпила.

— И все же — что, несомненно, делает честь нашему мистеру Бредли из Филадельфии — он не всех немцев считает извергами. Это уже кое-что значит. Черт возьми! После всех этих мерзостей не слишком-то приятно быть немцем. И поэтому, между прочим, прав не «Старик», а Штрайт.

— В чем? — спросила она шепотом.

— В том, что необходимо убедить мир: «Немец — это не значит убийца». Нет, Штрайт это формулирует иначе. Остроумнее. «Это не обязательно значит убийца». — Вальтер засмеялся и повторил: — Не обязательно.

С Лизой опять творилось что-то неладное. Лицо ее побледнело, губы дрожали, веки нервно дергались. Несколько секунд она боролась с собой.

— Вальтер… Ты можешь свои споры с Бредли вести не в моем присутствии?

— Но, Лизхен…

— Не могу я их слушать. Просто не в состоянии. Ты говорил, что путешествие будет отдыхом, удовольствием…

— Ты права, — помолчав, ответил он виновато. — Ясно…

К радости обоих, появился Бредли, еще издали показывая бутылку — должно быть, редкостную добычу. Это был моложавый мужчина мальчишеского склада, ставшего теперь модным благодаря американским фильмам. У этого «мальчишки» были совсем седые виски, глубокие складки в углах рта и детская улыбка.

— Специально для вас, фрау Кречмер, — сказал он на ломаном немецком языке. — Вы только взгляните… Я раздобыл ее не без труда.

Он наполнил рюмки.

— Вы разрешите мне выпить за наше путешествие и более близкое знакомство?

Лиза улыбнулась.

— Нам будет очень приятно.

— И за доктора Штрайта, который нас познакомил. Теперь я вижу, что он хороший стратег.

— С доктором Штрайтом, — сказал Вальтер, — мы почти друзья.

— Наверно, все же не такие, как мы с ним, — засмеялся Бредли. — У нас с ним дружба особая. Он для меня останется навсегда первым, моим первым с той стороны, точно так же, как я для него — первым с этой стороны. Но ваша жена не знает, в чем дело. Так вот, я познакомился с доктором Штрайтом, когда, взломав ворота Дахау…

— Простите, — улыбаясь, прервал его Вальтер, — моя жена не входит в число тех людей, с которыми «можно говорить обо всем».

Бредли смутился.

— У нее… слишком слабые нервы, — добавил Вальтер.

— О, очень жаль, что вы меня не предупредили! Я бы никогда не позволил себе… По сути дела, фрау Кречмер совершенно права. Здесь не место, да и не время для таких воспоминаний. Кроме того, мне следовало догадаться, что вас вообще не могут интересовать эти мрачные истории. Войну вы, наверно, плохо помните, ведь вы тогда были еще ребенком…

Воцарилось неловкое молчание. Лиза бросила что-то вроде «ничего, ничего», смущенно добавила еще несколько слов, замолчала и выжидающе посмотрела на Вальтера. Тот, однако, не торопился откликнуться на ее немую мольбу и спокойно, не чувствуя, казалось бы, неловкости положения, закуривал сигарету, которую протянул ему Бредли. В это время в соседнем зале снова заиграл оркестр. Это было чрезвычайно кстати. Через открытую дверь видны были танцующие пары. Можно было проявить к ним интерес, пусть даже притворный, и таким образом преодолеть неловкость. И все трое, ухватившись за эту возможность, быстро, как-то даже слишком быстро, повернулись в сторону зала.

— Странная компания, — заметил Вальтер, указывая на группу, сидевшую неподалеку от оркестра, вокруг сдвинутых столиков, как на совещании.

— Это какая-то международная организация участников второй мировой войны, — пояснил Бредли.

— Любопытный состав… Даже пастор есть.

— Причем немецкий пастор, если хотите знать, — улыбнулся Бредли. — Они едут в Америку на одну из антивоенных конференций.

Он кому-то поклонился.

— Вы знакомы с кем-нибудь из них? — спросила Лиза.

— Нет, просто вон та дама едет в каюте номер сорок пять, мы с ней соседи. Встречаемся в коридоре.

— Ведь это… — начал было Вальтер, но, взглянув на жену, осекся. — У нее странные глаза. Она смотрит как будто… сквозь тебя.

Рука у Лизы дрогнула. Немного вина пролилось на скатерть.

В эту минуту незнакомка наклонилась к своему соседу. Тот кивнул и, подойдя к дирижеру, что-то шепнул ему. Многозначительная, чуть лукавая улыбка, с какою дирижер слушал говорившего, обещала нечто пикантное, какой-то маленький сюрприз. Разговоры в зале умолкли, и в тишину ворвалась вбселая песенка:

Нет, не нужны мне миллионы,

Без денег можно жизнь прошить,

Хотел бы быть всегда влюбленным,

И петь и пить, и петь и пить,

И петь и пить!

— Остряки, — улыбнулся Вальтер. — Нашли «боевик». Это, наверно, из какой-нибудь старинной оперетты. Ты не помнишь, Лизхен?

Она отрицательно покачала головой, отвернулась и оперлась локтями на край стола. Пустая рюмка дрожала у нее в руке. Она поставила рюмку. Незнакомка поднялась, подошла к дверям бара и, остановившись, (обвела взглядом зал. Глаза ее встретились с глазами Вальтера.

— Вы понравились этой даме… — улыбнулся Бредли.

— У этой вашей дамы удивительные глаза, — ответил Вальтер. — Я совсем не уверен, что она меня видит, хотя и глядит на меня.

Лиза поднялась.

— Извините, пожалуйста. Я сейчас вернусь…

Солист был в ударе. Он явно гордился своим умением пародировать старомодную манеру исполнения.

Нет, не нужны мне миллионы,

Без них могу быть счастлив я,

В тебя, как в музыку, влюбленный,

Любовь моя, любовь моя,

Любовь моя!

Незнакомка по-прежнему стояла неподвижно и смотрела. Она не вздрогнула, даже когда раздались аплодисменты. И только потом медленно вернулась в зал, к своей компании.

Лиза все не возвращалась.

— Не случилось ли чего с вашей супругой? — забеспокоился Бредли.

Вальтер извинился. Надо посмотреть, что с ней. Она и раньше чувствовала себя неважно.

Лиза полулежала в кресле. Глаза у нее были закрыты, и, когда Вальтер вошел, она не шевельнулась.

— Неужели тебе так плохо, родная? — спросил он, подойдя к ней.

— Да, мне плохо.

— Я сейчас пойду за врачом.

— Не надо!

— Я тебя не понимаю. Если ты больна…

— Я уже приняла таблетки. Здесь все равно ничего другого нет…

Он присел возле Лизы и взял ее за руку.

— Лизхен, милая, что с тобой? Скажи мне.

— Наверно… морская болезнь.

Несколько секунд он молча смотрел на нее, потом спросил:

— Ты уверена?

— Не знаю… Очень укачивает.

— Ну ладно, — сказал он. — Ладно. Не хочешь врача — не надо. Чем я могу тебе помочь? Что мне делать?

Она ответила, не открывая глаз:

— Я не хочу тебе мешать. Вернись к Бредли. — Но тут же, как будто внезапно испугавшись, добавила: — Только, Вальтер, не оставайся там долго.

* * *

—…Я не совсем с вами согласен, мистер Бредли, не совсем. Особенно с тем тезисом, который можно было бы, правда несколько упрощенно, сформулировать вслед за вами как «попустительство преступлению». Вы сказали, что именно в этом «попустительстве преступлению» состоит, на ваш взгляд, самая большая вина немецкого народа, равная по своим психологическим последствиям тому… «подвигу», чудовищность которого вряд ли мог предвидеть Фихте, создавая свою теорию. Так вот, я не совсем согласен с вашими выводами, хотя почти полностью принимаю предпосылки, на которых эти выводы основаны.

Я верю, что вы встречали в Германии людей, которые, быстро забыв, кто втянул человечество во вторую мировую войну, стоившую десятки миллионов жизней, говорят о несправедливости, постигшей Германию, и, хуже того, искренне верят, что это несправедливость. И я согласен: это идеальная почва для взращивания новых бредовых идей, к восприятию которых, как вы выразились, так склонна отравленная мистицизмом немецкая душа.

Я верю вашему рассказу о человеке, который прожил пятьдесят лет рядом с Дахау и сказал вам, что не знает, что там творилось. Большинство немцев отвечает в подобных случаях: «Не знаю». Они не знали тогда, когда дымились печи крематориев, когда они принимали в качестве «помощи» разные вещи, оставшиеся от казненных, — почему же они должны знать теперь, когда «исторический подход» дает им возможность смотреть на события издалека, сохранять высокомерное равнодушие?

Ведь нельзя ни от кого требовать эмоционального отношения к истории, а это уже история. И даже не история, а историческая сказка, современный вариант саги о Нибелунгах. Почему же они должны отдавать предпочтение именно этой сказке? Отдавать ей предпочтение — значит признать ее реальностью. А этого они хотеть не могут. Я знаю об этом не хуже вас, мистер Бредли. И я тоже объясняю это нежеланием признать реальностью то, что там происходило. Более того, в их «не знаю» я усматриваю невысказанное и, быть может, даже неосознанное стремление оправдать то, что там имело место, согласно с «присущим» — видите, я употребляю любимое словечко всех знатоков немецкой психологии, — итак, с присущим каждому немцу метафизическим убеждением (его сформулировал Гегель), что любая действительность, какой бы она ни была, разумна и необходима.

Поэтому я не могу возражать, когда вы говорите о своеобразном симбиозе в душе каждого немца, где прекрасно уживаются попустительство преступлению и очистительные тенденции. Обратите внимание, что я вслед за вами не учитываю в своих рассуждениях немцев Восточной зоны, ведь, и по вашим словам, «уже одно то говорит в их пользу», что они не удивляются, когда слышат слово «Освенцим».

Я понимаю, что вы не принимаете этого во внимание в своих рассуждениях о немецком характере, так как полагаете, и не без основания, что они могут думать одно, а говорить другое. Итак, возвращаясь к нашей основной теме, я могу согласиться с формулировкой о симбиозе, о том, что в душе каждого немца уживаются попустительство преступлению и жажда возрождения национального духа. У меня есть, правда, некоторые возражения, но я пока не стану высказывать их; я ведь знаю, что вы ждете от меня сейчас не столько возражений, сколько ответа, — и я попытаюсь дать вам ответ.

Итак, вообще говоря, я в основном согласен и с вашими наблюдениями, и с выводами, хотя человеку со стороны, человеку, не жившему в Германии с тридцать третьего по сорок пятый год, делать выводы почти невозможно. Вы дружите с доктором Штрайтом и, должно быть, не раз слышали от него фразу: «Человеку, который не был в концлагере, не понять лагерной жизни, морали узников и их психологии». Я пользуюсь этой фразой, чтобы обосновать свой тезис о том, что невозможно делать выводы со стороны. Вся Германия, мистер Бредли, с ее восемьюдесятью миллионами населения и территорией в пятьсот пятьдесят пять тысяч квадратных километров была сплошным концлагерем.

Бредли чуть заметно улыбнулся. Это была, собственно, даже не улыбка. Просто немного углубились морщины, которые на его мальчишеском лице казались скорее шрамами. Он вежливо подождал, не продолжит ли Вальтер, и затем сказал:

— Простите, герр Кречмер, но вы меня не совсем поняли.

Вальтер кивнул, как бы приглашая его продолжать.

— Говоря о попустительстве преступлению, я не имел в виду позицию немецкого народа во времена Гитлера. Я понимаю, что тогда значило неприятие, не говоря уже о сопротивлении. В этом смысле ваше прошлое, если не оправдано, то, во всяком случае, объяснимо. Меня интересуют сегодняшние немцы, вернее, их отношение к своему конкретному прошлому. Мне это важно не для того, чтобы получить какое-то моральное удовлетворение, а по чисто практическим соображениям. Вы ведь знаете, герр Кречмер, я журналист, а по образованию историк, и иной раз… меня тянет делать прогнозы.

— Основываясь на отношении сегодняшних немцев к тому, что вы называете «подвигом»?

— В частности, и на этом.

— Понимаю, — сказал Вальтер, — и постараюсь вам ответить. Надеюсь, вы меня простите, если я попутно скажу несколько слов о себе. Я имею на это право, поскольку принадлежу к той категории немцев, которых вы — разделив весь народ на узников концлагерей и прочих — всех скопом заклеймили. По-вашему, только первые не виновны, совершенно не виновны как перед прошлым, так и перед настоящим, а быть может, и перед будущим. Все прочие виновны. Все прочие если активно и не участвовали в преступлении, то пользовались его плодами. Такова ваша точка зрения, если я вас правильно понял. Мне бы только хотелось уточнить, чем именно мы пользовались? Имуществом казненных?

— Вы прекрасно знаете, — ответил Бредли, — что я имел в виду не это. Конечно, известная часть немцев пользовалась и имуществом. Но многие пользовались победами Германии, упивались ее торжеством, как хлебом насущным, питались надеждой на мировое господство…

— О!.. — воскликнул Вальтер. — О!.. Оправданы те, кто использовал для своих экспериментов людей вместо подопытных животных, а вы осуждаете других за… надежду?

— Первых оправдали из-за вторых и благодаря этим вторым. — Голос Бредли прозвучал неожиданно жестко. — Именно потому, что маленький человечек, мечтавший попасть на Урал и приобщить к цивилизации тамошних «дикарей», простил сам себя, — именно поэтому были прощены те, кто сначала вселил в него эту мечту, а потом заставил осуществлять ее. Скажите, много ли было немцев, ожидавших с надеждой не победы, а поражения? Томас Манн? И кто еще?

— Вы задали сложный и, не обижайтесь, я бы даже сказал, демагогический вопрос. И вместе с тем, клеймя немцев за их жажду величия, вы показали, что ждали от них этого величия. Величия особенно трудного, почти трагического. Разве естественно, разве соответствует извечным этическим нормам требование, чтобы человек мечтал о поражении своего народа, если этот человек не ренегат или не… гений? Видите, какой тут диапазон? Я знаю, знаю, вы внутренне возмутились и хотите возразить мне, сказать: ренегат ли такой человек или гений — зависит от цели, к которой стремится его народ. Ренегатами были представители побежденных народов, сотрудничавшие с немцами, а гением разума, человечности, германского духа — да, да, того германского духа, который признан людьми, называвшими нас народом мыслителей и поэтов, — был, несомненно, Томас Манн. Но ответьте мне: сколько человек могло понимать преступность целей Германской империи? Чтобы это понимать, понимать полностью, с самого начала, нужно было быть Томасом Манном. Я сознательно не называю другие великие умы той эпохи — на их восприятие событий могли повлиять иные факторы, ведь они принадлежали к народу, по отношению к которому гитлеризм раньше всего обнаружил свой подлинный облик. И, несмотря на все это, я скажу вам, мистер Бредли, что людей, желавших поражения Германии, было больше. И опять, чтобы не облегчать себе задачу, я не буду ссылаться на узников концлагерей, хотя их, как вам известно, было сотни тысяч. Я расскажу вам о тех, кого вы причисляете к преступникам, пособникам режима только на том основании, что они не были его жертвами. Если вы подумаете, то согласитесь, что тут какая-то справедливость наизнанку, и позвольте мне к вашим двум категориям прибавить еще одну. Итак, узники концлагерей, их охрана и… все прочие. Я защищаю этих прочих, ибо они играют главную роль. Это та часть народа, которая не принадлежала ни к активным антифашистам, ни к преторианской гвардии режима. Это была большая часть нации, но из-за своей пассивности она осталась незамеченной как вами, так и теми, кто осудил весь немецкий народ в целом. Я имею право говорить от имени этих^прочих как один из них. И хотя вам это может показаться смешным, я принадлежал к тем, кто хотел поражения Германии. Нет, нет, не переоценивайте значения моей позиции, иначе вам придется, чего доброго, поставить мое имя рядом с именем Томаса Манна, а это меня очень смутило бы. А чтобы вам легче было понять, как я к этому пришел, скажу: я знал с самого начала, что победа невозможна. Итак, мне не надо было преодолевать никаких сомнений, моя жажда поражения была непоколебимой и свободно, без всяких терзаний сосредоточилась на одном: на ожидании, когда это произойдет.

Откуда взялась у меня эта уверенность? Мой отец был инвалидом первой мировой войны, и у него сложилась весьма определенная точка зрения на войну и на те лозунги, во имя которых кайзер погнал на бойню миллионы людей. В тридцать третьем году отца буквально растерзали на улице. Он пытался заступиться за своего бывшего однополчанина, на которого напали штурмовики. Вот оправдательная сторона моей анкеты, мистер Бредли. Вторая сторона — это мой дядя, к концу войны — штандартенфюрер СС. Когда мать осталась одна, он в известной мере заботился обо мне. А что значила эта забота? Если вы хоть немного знаете, какому давлению пропаганды подвергался в гитлеровском рейхе каждый молодой человек, то можете себе представить, как нелегко было юноше, на долю которого выпало сомнительное счастье быть родственником такой персоны.

Я вступил добровольцем в вермахт. Да, мистер Бредли. Ваших коллег по денацификации в сорок пятом году смущал этот вопрос. То есть, собственно, он их не смущал. Все было ясно. Я сам, еще до призыва, пошел сражаться «для родины». Вы знаете, я различал два понятия: «за родину» и «для родины». Сражаться «за родину» — значит защищать ее, а «для родины» — завоевывать ей земли, славу. Конечно, это мое личное деление, не имеющее ничего общего с точными философскими категориями, так сказать, рабочая формулировка. Итак, я пошел добровольцем сражаться «для родины», то есть для того, чтобы помочь Гитлеру завоевать мировое господство.

А теперь я вам скажу то, чего не сказал вашим товарищам по денацификации. Я пошел добровольцем в вермахт, чтобы не пойти в СС. Слишком сильным был нажим со стороны дяди и матери, которую он просто шантажировал. Я тогда понял две вещи: что не смогу быть героем, то есть никогда не сумею открыто противостоять нажиму, но что вместе с тем мне не хочется, ужасно не хочется быть подлецом. И в этом я отнюдь не был оригинален. Позвольте вам сказать, мистер Бредли, что никто не жаждет быть подлецом, разве только тот, кто им родился.

Когда я задумываюсь над источниками моей неприязни к СС, то не нахожу в них нужных вам мотивировок. Я не знал еще тогда, что происходит за проволокой концлагерей, оттуда не просачивалось никаких вестей, а немногие выпущенные на свободу узники молчали. Газовые же камеры Освенцима, о которых узнал мир, были более поздним «достижением». Моя неприязнь к СС была, без сомнения, скорее интуитивной, чем сознательной, и только своей интуиции я обязан тем, что не стал членом преступной организации, как многие мои товарищи, даже по университету. Ведь это было время, когда события разворачивались стремительно; один необдуманный шаг — и ты уже вступал на путь, который обеспечивал звание «военного преступника». Не поймите меня превратно, я не оправдываю тех, кто получил это звание, но подумайте сами: кто мог обладать таким даром предвидения, таким воображением, чтобы угадать, что люди, которые сегодня ходят с шестиконечной звездой на рукаве, будут завтра умирать в газовых камерах? Только благодаря моему спасительному инстинкту мне не пришлось загонять обреченных в камеры… или стать героем, к чему я тоже отнюдь не стремился.

Итак, я очутился на Восточном фронте в качестве добровольного участника борьбы с большевиками. Нет, я не думал сдаваться в плен. Не мог же я хотеть, чтобы они сделали со мной то, что мы делали с ними. Мы, мистер Бредли, — это не значит вермахт, хотя и военные власти не всегда были чистенькими, мы — это значит немцы. Видите, этим «мы» я как бы признаю ваш принцип коллективной ответственности.

— Я надеюсь, вы не станете утверждать, — перебил его Бредли, — что этот принцип наше изобретение.

— Нет, — быстро согласился Вальтер. — Я хотел сказать не это. Но есть другой вопрос, связанный с тем, что вы определили как «никто ничего не знает». Я думаю, мы потом поговорим и об этом, а пока хочу немного рассказать о Восточном фронте. Так вот, одно время я был на участке, где рядом с нашим полком стояла эсэсовская часть. Вы ведь разбираетесь в наших делах и знаете, что, кроме этих частей, были еще эсэсовская полиция, дивизия «Мертвая голова» и другие эсэсовские соединения…

Мистер Бредли кивнул и протянул Вальтеру сигару. Тот поблагодарил и стал аккуратно обрезать ее. Какое-то время они сидели молча и курили. И внезапно перед глазами Вальтера, следившего за таявшим в воздухе ароматным дымком сигары, встала давно забытая картина: заснеженные окопы, солдаты в шинелях, их застывающее на морозном воздухе дыхание.

Он пожалел, что не пришла Лиза. Приди она, не было бы этого томительного разговора. Вальтер предполагал, что она заснула после обеда, и решил не будить ее. Он считал, что сон лучше всяких снадобий поможет организму справиться с морской болезнью. Впрочем, судя по всему, болезнь уже проходила. Лиза чувствовала себя сегодня значительно лучше, была спокойна и весела. Завтракала она, правда, в каюте, но два предобеденных часа провела на палубе и к обеду спустилась в ресторан. Они пригласили к себе за столик мистера Бредли. Оказалось, что он не раз бывал в Бразилии и прекрасно знает не только тамошнюю журналистскую среду, но и тот круг людей, в котором предстояло вращаться Кречмерам. Он давал им меткие иронические характеристики, сдабривая свой рассказ остроумными анекдотами. «Странно, — думал Вальтер, — как он преобразился». Помня впечатление, какое произвело на Лизу упоминание о Дахау, Бредли сегодня не позволял себе ни малейшего найека на эти темы. А ведь Вальтер знал, что Бредли стремится говорить об этом, более того — ищет собеседников именно среди немцев. Его увлечение этой темой смахивало на психоз, и перспектива проводить в пути время за подобными разговорами отнюдь не улыбалась Вальтеру. Он в душе проклинал Штрайта. Какого черта Штрайт сказал этому типу, что 6 ним, Вальтером, можно говорить откровенно? Пусть такие разговоры ведут те, кто виноват. Пусть узнают, что мир думает о них. Но ничего не поделаешь. Вальтер вздохнул. Остается только надеяться, что присутствие Лизы будет охлаждать пыл мистера Бредли. Может быть, стоит даже еще раз напомнить о ее болезненной впечатлительности? Намекнуть, что, мол, кто-нибудь из ее близких погиб в концлагере? Вальтер устроился поудобнее на свернутом канате. Они сидели вдали от всех, одни на верхней палубе. Как видно, придется продолжать.

—…И тогда, — вновь заговорил он, — я впервые увидел то, что лишь инстинктивно предчувствовал, убегая на фронт от «счастливой возможности» стать эсэсовцем. Именно предчувствовал, а не догадывался. Я увидел эсэсовцев в действии — при «ликвидации» двух украинских деревень. И тогда я сказал себе, что должен сделать все, чтобы выбраться оттуда. Если же не удастся выбраться совсем, то, по крайней мере, как можно дальше бежать от этой мерзости, от этой «братской» воинской части. Ведь у нас было общее командование, и за то, что делали эсэсовцы, отвечала вся дивизия. Кроме того, в один прекрасный день мне могли приказать участвовать в уничтожении мирного населения. Как видите, мне и в голову не приходило проявить открытое неповиновение. Я отнюдь не хотел стать героем. И я начал искать пули, мистер Бредли. Вы ведь тоже солдат, вы знаете, когда ищешь пули, то она тебя, как правило, обходит. Но моя пуля оказалась милостивой. Я получил рваную рану в бедро, правда рану не слишком опасную, через два-три месяца меня могли бы снова послать на фронт. И я знал, что пошлют, из Германии бежать было некуда, разве только в СС, на службу в лагерях. Но у меня уже был свой план. В его осуществлении мне очень помогли польские партизаны. Наш санитарный поезд, к которому прицепили несколько вагонов с боеприпасами, где-то под Краковом полетел под откос. Во время этой операции я сумел незаметно «помочь» своей ране, и никто не мог обвинить меня в том, что я умышленно не поправляюсь так быстро, как это нужно родине. Конечно, я мог лишиться жизни или по меньшей мере ноги, но ведь чем-то нужно было рисковать. Восемь месяцев я пролежал в госпитале. Дядя был в восторге от моей доблести — меня даже наградили крестом — и опять предложил свое покровительство, подыскав мне теплое и безопасное местечко в одном из небольших лагерей.

Мать умоляла меня принять эту «должность» (вы говорили о надежде на победу, а ведь обычно это была просто надежда на то, что кончится война, что уцелеют те, кто еще не успел погибнуть), и мне от ее просьб пришлось опять бежать на фронт. Я все же воспользовался помощью дяди, тогда еще обер-штурмбаннфюрера СС, и благодаря ему попал на Западный фронт. И тут мы сдались в плен всей ротой. Это было не так легко, уверяю вас. Наш командир погиб, погиб от немецкой пули. Все наши ребята, кроме этого командира, так же как и я, не мечтали о победе Германии, они вовсе не хотели погибнуть. И подумайте, мистер Бредли, какой парадокс: именно благодаря тому, что я был родственником законченного негодяя, мне удалось сохранить, так сказать, чистоту, хотя и весьма относительную.

Вальтер замолчал, пораженный внезапно пришедшей ему в голову мыслью. Почему этот американец первым узнал о нем всю правду? Ведь даже Лиза знает только, что он попал в плен. Он столько раз повторял это всем, что почти забыл, как было на самом деле. И тут же с беспощадной трезвостью сказал себе: «Вопреки всему, что я здесь наболтал, пытаясь убедить американца, в Западной Германии мне нельзя было в этом сознаться, нельзя было сказать: «Я не хотел сражаться за Гитлера и поэтому дезертировал», — нельзя под угрозой анафемы». Вальтер не успел еще примириться с этой мыслью, освоиться с ней или хотя бы продумать ее до конца, как заговорил Бредли. Он спросил равнодушно, просто из любопытства, без всякой задней мысли:

— Скажите, а что случилось с вашим дядей? Конечно, если вы не считаете мой вопрос бестактным…

— Нет, отчего же, — сказал Вальтер, с облегчением подхватывая нить разговора в этом новом, равнодушном тоне. — Могу вам сказать. В сорок шестом его приговорили к пятнадцати годам. Десять он отсидел, а остальные…

— Ему простили и назначили пенсию, — докончил Бредли. — Он живет в каком-нибудь городишке, окруженный ореолом мученика, пострадавшего за фатерланд, и все, даже те, кто раньше переходил на другую сторону улицы, чтобы с ним не здороваться, теперь ищут случая сказать ему: «Добрый день, господин… господин… полковник».

— Откуда вы знаете?! — Вальтер не сумел скрыть раздражения. Разговор этот ему изрядно надоел.

— Простите. Я, разумеется, не хотел сказать, что в данном случае дело обстоит именно так или что вы, боже упаси, так к нему обращаетесь. Вы меня неправильно поняли. Я имел в виду скорее некое обобщение, а если вам еще не надоела наша беседа, то я позволю себе вернуться к выражению, которое употребил вначале. Именно это я называю попустительством преступлению, и именно это сегодняшнее попустительство я больше всего ставлю немцам в вину. Вы, герр Кречмер, исходя из ваших же собственных рассуждений, должны со мной согласиться. В то время можно было ничего не знать, не хотеть знать или, зная, не хотеть стать мучеником. Но теперь без всякого принуждения говорить такому человеку, как ваш дядя, «здравствуйте» — это ведь то же самое, что говорить «хайль Гитлер». Вы, наверно, заметили, что я в нашем споре сознательно не ссылался на факты из области государственной политики. Всем известно, почему оправдывают этих господ, почему им предоставляют безопасные, удобные убежища, я не так глуп, чтобы не понимать, что ваше правительство — это не немецкий народ, или, во всяком случае, не весь немецкий народ. Но то, о чем я говорил, такое отсутствие морального осуждения со стороны общества, которое, если и не солидаризируется с тем, что представляли и продолжают представлять собой эти люди, то, во всяком случае, терпит их присутствие, не отваживается ни на малейшее проявление протеста, хотя бы в форме общественного бойкота, а иногда даже наоборот…

— Ваши наблюдения, однако, довольно односторонни, — перебил Вальтер, и его слова прозвучали суше, чем ему хотелось бы. — Это тем более странно, что вы познакомились с людьми из окружения доктора Штрайта. Они не мирятся ни с прошлым Германии, ни с теперешним курсом «Старика».

— Это группа интеллигентов, — возразил Бредли, — либералов, в числе которых много бывших заключенных.

— Вы хотите сказать, что эта среда не характерна, не отражает подлинного облика нации?

— Вот именно.

— Послушайте, мистер Бредли. Я принадлежу к единомышленникам доктора Штрайта, правда, лишь частично, так как не был активным антифашистом, да и теперь, как вам известно, не стал общественным деятелем. Я просто человек, с которым «можно говорить обо всем», как меня отрекомендовал доктор Штрайт, давая вам, очевидно, понять, что я не похож на тех немцев, с которыми вы не могли говорить ни о чем. Под этим «ни о чем» я подразумеваю невозможность говорить о том, что вас в Германии больше всего интересует. Мне не хочется сейчас продолжать наш спор, вы понимаете, мне нужно наконец посмотреть, что делает Лиза, может быть, я ей нужен, ведь она обещала сюда прийти. Но я надеюсь, что нам еще представится случай разобраться в этом, рассмотреть причины, по которым средний немец не хочет говорить «обо всем» и предпочитает этаким обиженным «не знаю» выражать «попустительство преступлению», как вы это называете. А теперь я хочу только сказать вам, мистер Бредли, что и по своему прошлому, очень серому, как вы могли убедиться, но весьма типичному для среднего немца, и по тому, чем я являюсь сегодня, я принадлежу к той части народа, которую вы в своем строгом распределении по категориям не заметили вообще: к спокойному, хозяйственному, трудолюбивому, по-мещански умеренному большинству немецкого народа. Мы оба с женой принадлежим к нему, и я могу со всей ответственностью заявить вам: мы ничему не попустительствуем — ни тому, что было, ни тому, что есть.

Он помолчал и как бы мимоходом добавил:

— А что касается моего дяди… Вполне возможно, что он ежедневно получает свою порцию приветствий и среди них доброжелательное: «Добрый день, господин полковник». Я не знаю.

Последний раз я его видел в сорок шестом году.

* * *

Лиза проснулась с тяжелой головой. Снотворное, принятое накануне вечером, продолжало действовать, и поэтому, вместо того чтобы немножко вздремнуть после обеда, она спала неожиданно долго. Взглянув на часы, Лиза испугалась. Вальтер обидится — ведь она обещала выйти к ним. Она торопливо оделась и пошла. В коридоре было довольно темно, свет почему-то еще не зажгли. В маленьком внутреннем холле Лиза остановилась у зеркала, ей показалось, что щека у нее запачкана губной помадой. Она приблизила лицо к стеклу, чтобы лучше рассмотреть, и… чуть не вскрикнула — внезапно зажегся свет, и Лиза увидела в зеркале, в правом углу чьи-то глаза. Нижняя часть лица не была видна, только глаза, испытующие, настороженные. Как сквозь туман Лиза заметила свое собственное лицо; оно стало пепельно-серым. Как эта женщина попала сюда, в этот холл? Ведь она соседка мистера Бредли, и, стало быть, ее каюта в другом конце парохода? Почему она сидела здесь в углу, в темноте? Не она ли зажгла свет? От этих мыслей у Лизы закружилась голова. Она машинально заглянула в сумку, словно ища чего-то, и вернулась в каюту.

Здесь Лиза вновь подошла к зеркалу. С минуту постояла неподвижно, разглядывая свое отражение. Взяла щетку. Откинула волосы со лба. Потом опять зачесала их на лоб. Стерла помаду, взглянула на себя и снова торопливо накрасила губы. Она изучала в зеркале свое лицо, словно чужое.

Вошел Вальтер с ракеткой в руке.

— Ну и замучил же он меня! Я прямо молил бога, чтобы ты пришла на выручку.

Она посмотрела на него отсутствующим взглядом.

— Я как раз собиралась идти.

— Вижу. На час позже, чем мы условились.

— Мне очень жаль, Вальтер.

— Ты спала? У тебя такой вид, будто ты еще не проснулась. Извел меня этот Бредли!

— Ты выиграл?

— Как сказать, это зависит от точки зрения. Но… что у тебя с голосом? Ты охрипла?

— Меня опять схватило. Поэтому…

Он подошел и, взяв ее за подбородок, озабоченно посмотрел ей в лицо.

— Ты меня огорчаешь, право же, огорчаешь. Нам следовало лететь самолетом.

— Да. И я так думаю.

Она опустилась в кресло, опасаясь, что он заметит ее тревогу, и потянулась за сигаретой.

— Не много ли ты куришь, Лизхен? — Взгляд его упал на пепельницу, полную окурков. — Ведь ты не такая уж курильщица. А теперь это тебе просто вредно.

Лиза промолчала. Она держала незажженную сигарету, не решаясь поднести ее ко рту, боясь, что не донесет.

— Тебе нужно выйти на воздух. Ты ужасно бледна.

— Это невозможно.

— Это необходимо. Слушайся врача. Утром ты была почти здорова. Накинь что-нибудь, и выйдем.

— Оставь меня, Вальтер…

— Ты слишком поддаешься болезни. Нельзя весь день сидеть в каюте.

— Я не выхожу потому, что в любую минуту мне может стать дурно.

— Ничего с тобой не случится. Несколько глубоких вдохов — и сразу станет легче. Пошли!..

— Вальтер, прошу тебя…

— Не капризничай. Я знаю, что нужно делать в таких случаях. Пребывание на свежем воздухе входит в курс лечения. Идем.

Не дожидаясь ответа, он накинул на нее плащ и взял под руку. Она подчинилась и разрешила подвести себя к двери. Но, едва переступив порог, испуганно отшатнулась, захлопнула дверь и прислонилась к ней всем телом. Вальтер вспылил.

— Что ты вытворяешь? Почему не выходишь?

— Подожди минутку, — прошептала она, дрожа всем телом.

— Но почему? Что все это значит?

— Тише, умоляю!

Он оторопел.

— Почему тише?! — Он увидел ее глаза, широко раскрытые, неподвижные. — Ты боишься?.. Но кого? Чего ты боишься?

— Тише… — молила она, чуть не плача.

Вальтер схватил ее за плечи.

— Что с тобой творится?

— Ничего… Я сейчас… одну минуту. Давай сядем.

Она продолжала стоять, прислонившись к двери, словно загораживая выход. Вальтер резким движением отстранил ее и выглянул в коридор. Кто-то шел мимо, и Лиза, не глядя, знала кто. Она- слышала, как захлопнулась дверь, как Вальтер подошел к ней. Звуки его шагов мучительно отдавались в ее голове, пока наконец она не услышала его голос:

— Лиза, что все это значит?

Она попыталась овладеть собой. Села в кресло и, глубоко вздохнув, ответила:

— Ничего. Не обращай на меня внимания.

Но этот ответ не удовлетворил Вальтера.

— Ты знаешь, кто шел по коридору?

— Откуда мне знать? — ответила она быстро, слишком быстро.

— И все-таки ты знаешь. Ты не хотела выйти из каюты, чтобы не встретиться с ней.

— С кем… не встретиться? Это твоя фантазия.

— Хотелось бы, чтобы это была фантазия. Но, увы, это, кажется, не так. Ты что-то от меня скрываешь!

— Ошибаешься, я ничего не скрываю.

— Хорошо, если бы это было так. Я согласен ошибиться. Рад был бы ошибиться! Ты знаешь, я не люблю совать нос в чужие тайны. Я не любопытен и, как правило, предпочитаю знать скорее меньше, чем больше. Но, кажется, на этот раз мне следует знать больше.

Она встала с кресла и направилась в ванную. Вальтер остановил ее.

— Пусти! Мне дурно.

— Неправда! Тебе не дурно. Я за тобой наблюдаю со вчерашнего дня. Это не морская болезнь.

— Зачем ты меня мучаешь?

Он помолчал, глядя ей в глаза.

— Я хочу тебя уберечь, — сказал он твердо.

Она отшатнулась.

— От чего?

— Не знаю. Ты ничего не хочешь мне сказать, и… я бы не стал спрашивать, если б не твой страх. Ты ее боишься. Здесь что-то такое… что…

— Ничего здесь нет! — крикнула она. — Это мне просто мерещится!

— Лиза, ты знаешь эту женщину…

— Нет! Я ее не знаю! Мне только кажется! Не может быть, чтобы это была она…

Вальтер поднялся и, словно удивленный тем, что его подозрения подтвердились, медленно произнес:

— Значит… она тебе кого-то напоминает?.. Кого же?

— Не спрашивай! Ты не должен спрашивать!

— Я не могу иначе. Это слишком серьезно, Лизхен… Если ты сама мне не скажешь…

Она побледнела.

— Ты… ты не сделаешь этого…

— И все же… Я не могу допустить, чтобы тебя шантажировали.

— Что ты хочешь сделать?

— Заявлю капитану или поговорю с ней.

Лиза без сил опустилась в кресло.

— Умоляю тебя…

— Лиза! Я должен знать. Если в твоей жизни есть что-то, о чем я не знаю…

Она дрожала как в лихорадке.

— Я ничего от тебя не скрыла. Ты знал все.

— Знал? Что? Что ты имеешь в виду?

— Мою работу во время войны.

— Твою работу? Что-то не припомню. Ах да, на вещевом складе, что ли?

— Да. Это было связано с моей службой.

— Знаю. В женских отрядах. Ты что-то говорила… Ну… и что же? Не понимаю, какое это имеет отношение к твоей истерике?

— Эта женщина… Мне кажется, что я ее знаю… оттуда.

— Откуда? Со склада? Что же тут страшного?

— А то… — она с трудом выговаривала слова, — что это был лагерный склад.

Вальтер все еще не понимал.

— Ну и что же? — спросил он с удивлением. — Работа, как всякая другая.

Тогда она сказала:

— Это была не просто работа. Это была служба. Я… меня направили в отдел лагерей.

Вальтер судорожно глотнул слюну.

— Каких лагерей?

Лиза молчала, и он добавил:

— Были трудовые лагеря, лагеря…

И тут он увидел ее глаза. Они были такие же, как тогда, во время инцидента с собакой. Лиза прошептала:

— Это не то.

Вальтер встал, прошелся несколько раз по каюте и остановился у иллюминатора. Он долго стоял, повернувшись к ней спиной.

— Концлагеря?.. — наконец произнес он. Голос его звучал хрипло. — Ты была в концлагерях? — Он резко повернулся к ней. — Значит, эти женские отряды… просто-напросто СС?! — Лицо его побагровело, казалось, он задыхался: — Эта женщина заключенная?! Говори!

Но Лиза уже овладела собой.

— Нет, не может быть! Мне просто померещилось!

— А вдруг? А если да? — настаивал он.

— Марта? — неуверенно произнесла она.

— Марта, — машинально повторил Вальтер. — Значит?..

Оба замолчали. Он смотрел в ее лицо, такое знакомое. Но сейчас в этом лице появилось нечто ужасающе чужое, что изменило его черты больше, во сто крат больше, чем вчерашняя новая прическа; изменило полностью и бесповоротно.

— Если бы это была Марта… — Лиза запнулась, но тут же с неожиданным спокойствием докончила: — Уж ее-то мне нечего бояться.

— Как прикажешь это понимать?

Лиза приободрилась.

— Бог мой! Я ей сделала столько хорошего. Не раз спасала жизнь. Я была для нее, — с горечью улыбнулась Лиза, — ангелом-хранителем. Этаким… лагерным ангелом-хранителем…

В ожидании ответа она отважилась поднять глаза. Но Вальтер, казалось, ничего не слышал. Он лихорадочно передвигал бутылки в баре. Наконец нашел нужную, наполнил рюмку, залпом осушил ее и сел в кресло, закрыв лицо руками.

— Я была добра к ней, Вальтер. — Голос ее задрожал.

— Ты была добра к ней… — повторил он, как показалось Лизе, с насмешкой.

Она не выдержала.

— Ты не знаешь, ты понятия не имеешь, как трудно было оставаться доброй в том аду!

Вальтер брезгливо поморщился.

— Нельзя ли, — процедил он, — без литературщины?

— Би-Би-Си организовало тогда серию передач, которые начинались словами: «Говорит ад Европы — Освенцим», — как бы оправдываясь, сказала она.

Вальтер даже привскочил.

— Боже мой! Освенцим?

Лиза видела, как на лбу у него выступили крупные капли пота, и не могла выговорить ни слова.

— Освенцим? Именно Освенцим?.. Господи! — И затем бесстрастно, как чиновник, проверяющий анкету, он спросил: — Как ты попала в СС?

Лиза ответила не сразу. Она долго смотрела на него молча, а потом сказала:

— Я верила в Гитлера.

Вальтер сорвался с кресла.

— Ты верила? Ты'? Первый раз слышу! Когда мы познакомились…

— Тогда с этим было кончено. Для меня больше, чем для кого-либо другого.

— Потому что он проиграл?

— Потому что я познакомилась с тобой.

Он снова сел.

— Говори! Рассказывай все, о чем ты умолчала тогда. Говори!

Она выпила воды, потом взяла сигарету и долго искала спички, пытаясь медлительностью движений скрыть растерянность или, быть может, оттянуть свою исповедь. И, наконец, заговорила:

— Я вступила в СС в сорок третьем году. Я не знала… нет, вернее, знала, почему делаю это. Не знала только, во что это выльется… Я пошла туда, чтобы стоять на страже безопасности страны… Мне сказали… что я буду следить за ее врагами. Обергруппенфюрер Поль говорил: «Освенцим — болото, позор немецких концлагерей. Только лучшие из эсэсовцев могут оздоровить это болото». Я считала своим долгом пойти туда, где труднее всего. К словам об «оздоровлении» я отнеслась всерьез. В марте сорок третьего года я уже была в «аду Европы».

То, что я увидела… Обергруппенфюрер Поль… Нет, его слова о болоте не были метафорой. Там было именно болото. В буквальном смысле этого слова. И оно… воняло. За полкилометра от лагеря слышно было зловоние. Две уборные на тридцать тысяч человек… Весь лагерь превратился в сплошное отхожее место. Вонючая, жидкая грязь. Она была всюду. В бараках без полов. На лагерной улице. На поверочных плацах. В грязи валялись трупы. Потеки черного кала на ногах свидетельствовали о болезни. Дистрофия. Это… это было омерзительно. Невообразимо. У меня сжималось горло. Выворачивалось нутро. Меня предупреждали, что нельзя поддаваться жалости. Излишние предупреждения. Для жалости не оставалось места… Все… все другие чувства вытеснило отвращение. Когда я первый раз шла по лагерной улице в Бжезинке[3] единственное, о чем я думала… Но это было невозможно. Оттуда не было выхода.

Старшая надзирательница встретила меня приветливо. Сказала, что ей писали обо мне много хорошего, что она рассчитывает на мою честность и энергию и доверяет мне вещевой склад.

Вещевой склад… Лишь несколько дней спустя я поняла, какой трудный участок мне достался. Эти два барака — неподалеку от железнодорожного тупика и крематория — стояли за пределами лагеря. Они были выделены. Но они… быть может, даже больше, чем самый лагерь, говорили о том, что такое Освенцим. Там, внутри лагеря, еще была жизнь. Отвратительная, как… жизнь свалки нечистот, но все же… А здесь… только мертвые вещи мертвецов.

Старшая надзирательница лично повела меня туда. Мы отправились пешком, чтобы я могла побольше увидеть. Дорога разделяла два лагеря. Мужской и женский. Она шла параллельно железной дороге. Там стояли люди. Никто не пытался их построить. Они стояли как попало; некоторые даже сидели на земле, хотя был март. Казалось, они ждут чего-то. Тогда я еще не знала чего. Я думала, прибыл новый эшелон. Старик с белой бородой пел. Нет, это не было пение. Он выкрикивал не то молитву, не то песню и при этом вскидывал руки кверху… Это было ужасно. Я спросила старшую:

— Нельзя ли заставить его замолчать?

Она ответила:

— Пусть поет. Они тогда спокойнее пойдут туда… — и кивнула в сторону красного здания, похожего на завод.

К этому зданию подъезжали одна за другой машины с красным крестом.

— Увозят больных? — спросила я.

— Нет. Привозят лекарство. Универсальное лекарство от всех болезней. — Мне показалось, что старшая улыбнулась, но она тут же серьезным тоном продолжала: — Надзирательница Франц, раз вы не знаете, то мой долг сказать вам. Эти машины привозят газ «Циклон Б». — А так как я все еще не понимала, она холодно добавила: — Остальное вы узнаете от своих коллег… — И привела меня в барак, где мне предстояло работать.

Я увидела груды вещей, их разбирали женщины-заключенные.

— Вы начнете с того, что разгоните эту шайку, — сказала старшая. — Они все совершенно разложились. Надо заново создать команду.

На следующий день — это было воскресенье — я отправилась к баракам команд, работающих вне лагеря. Шел проливной дождь. Все заключенные убирали плац. Женщины накладывали грязь лопатами на носилки и несли за ворота. Бессмысленное занятие. Жидкая грязь стекала с носилок прежде, чем женщины успевали пройти полдороги. Я сказала об этом наблюдавшему за ними дежурному эсэсовцу. Он посмотрел на меня, как на полоумную. Потом загоготал: «Вы, видно, новенькая…»

Я приказала всем построиться. И когда они уже стояли в два ряда, подумала с облегчением: «Какое счастье, что мне поручили работу не с живыми, а с умершими». Таким смрадом несло от заключенных. Я помню этот запах до сих пор. Сегодня, в коридоре, когда она прошла мимо… я его снова почувствовала… Женщины, из числа которых я должна была отобрать себе работниц, были похожи на тени. Но они были все-таки живые люди, и они понимали: для них это последний шанс — работа под крышей. Они впивались глазами в мое лицо, когда я шла вдоль шеренги, взглядом умоляли обратить на них внимание. Но я их не видела. То есть не различала их лиц. Они были все одинаковы, возможно, потому, что у всех было одно и то же голодное выражение. А ее я заметила. Ее одну. Почему — не знаю. Она ничем не выделялась. Была так же худа, как все, из-под платка у нее, как у всех, торчали коротко остриженные волосы. Лицо ее, как у всех, покрывал пушок, который свидетельствовал о крайнем истощении. Но она не ловила моего взгляда. Смотрела прямо перед собой, может быть, даже на меня. Но так же, как я не видела их, она не видела меня. Впоследствии другие надзирательницы говорили про нее: «В глазах у нее как будто есть дно. И на этом дне совсем не то, что видим мы». Но тогда я еще этого не знала. Я заметила этот взгляд и заколебалась. Я не сразу велела ей перейти в шеренгу отобранных, а сперва заговорила с ней. Не знаю, почему я сочла нужным спросить, хочет ли она работать на вещевом складе. И тогда… тогда она на меня взглянула. Она как будто… вернула этот взгляд откуда-то издалека, посмотрела мне в лицо и сказала спокойно, не проявляя особой радости: «Jawohl, Frau Aufseherin». — «Вы знаете немецкий?» Эта мысль пришла мне в голову мгновенно. Она снова ответила: «Jawohl, Frau Aufseherin». А когда я ей сообщила, что она будет у меня писарем, то услышала эту же фразу в третий раз.

И вот она сидела вместе со мной в конторе, чистая, вымытая, одетая в обычное платье, и, если бы не красная полоса, намалеванная на спине, она была бы похожа на девушку из хорошей немецкой семьи. Однажды я предложила ей половину своего завтрака. Боже мой! До чего же осторожно я это сделала!.. Словно боялась обидеть ее. А ведь она была голодна, чудовищно истощена, и каждый кусок хлеба… И все же она поблагодарила меня так, что я сразу поняла: она благодарит не столько за хлеб, сколько за то, в какой форме я его предложила. Потом я стала угощать ее все чаще, хотя… хотя она по-прежнему не выражала особой благодарности. Я делилась с ней даже обедом, который нам привозили из эсэсовской кухни. Обеды были хорошие, и любая другая на ее месте целовала бы мне за это руки. Но не она… И все же она мне нравилась. Как ни странно, мне нравились в ней именно те черты, которые потом разъединили нас и разрушили мой план. План ее спасения. Она была дисциплинированна, но без тени раболепия. Мне нравилось, как она отвечает на мои вопросы. Льстило, что она встает, когда я с ней разговариваю. Мне хотелось верить, что она это делает из уважения ко мне, а не потому, что так полагалось. Я обращалась к ней на «вы». Впрочем, я обращалась так ко всем заключенным. Пожалуй, я единственная из всех эсэсовцев придерживалась этого правила. Мне было непонятно, как можно поступать иначе. Ведь «ты» говорят только близким. Большинство эсэсовцев не вдавалось, однако, в такие тонкости. Может быть, потому, что фамильярное «ты» они, как правило, сопровождали грубой бранью. Только я да еще старшая надзирательница не давали воли языку. И они, эти «номера», ценили это. Были мне благодарны. Уважали меня. Она тоже. Так мне, во всяком случае, казалось вначале. Если я иной раз говорила ей «ты», то чтобы подчеркнуть свое особое расположение к ней. И она именно так воспринимала это. Краснела. А у меня от радости, становилось теплее на душе. Да, наша близость, скорее внутренняя, не выраженная словами, значила для меня очень много. Особенно вначале, когда я была вся во власти ужаса и отчаяния. Она помогла мне справиться со всем этим, держать себя в руках. Думая о своей дальнейшей работе, я всегда видела ее рядом с собой. Я вспоминала слова коменданта лагеря: «Лучшие из эсэсовцев при помощи лучших заключенных могли бы вернуть лагерю соответствующий облик». Но, постоянно повторяя эти слова, я не сознавала, что мое расположение к Марте переходит дозволенные границы. Я не замечала, что оно противоречит моему служебному долгу, присяге. Посуди сам, Вальтер. Одним из самых грубых нарушений лагерного устава, влекущим за собой наиболее строгое наказание, считалось общение с мужчинами. А я, пользуясь тем, что комендант лагеря разрешил «одалживать» мужчин-заключенных для организации работы на отдельных участках женского лагеря, привела к ней однажды… Да, привела однажды ее жениха… возлюбленного или… в общем, не знаю, кем он ей приходился. Когда они увидели друг друга… Нет, я не могу тебе передать. Его напряженное лицо, ее бледность. И глухое молчание. И рядом с ними — я, приведшая его налаживать отчетность…

Ее остановил приступ сухого, мучительного кашля.

— Выпей воды, — холодно сказал Вальтер.

Лиза не слышала. Взгляд ее был неподвижен.

— Я заколебалась… Тогда мне впервые пришло в голову, что я нарушаю устав. Я подумала, не отправить ли его немедленно назад. Но я не сделала этого, оставила их вместе. Они сидели рядышком, за столом: словно у себя дома читали вместе книгу. Они беседовали. Конечно, не об отчетности. Я следила за ними и все видела. Как он смотрел на нее… Как несколько раз быстро пожал ее руку. Как она старалась сдержать слезы. Как он погладил украдкой ее обезображенную стрижкой голову. Вела ли я себя так, как…

— Выпей воды, — повторил Вальтер, не поднимая головы. — Графин у тебя под рукой.

Лиза выпила, но голос ее звучал хрипло.

— Он был старше ее, лет на десять старше. Видавший виды мужчина, один из первых номеров. Я знала, что это значит. Ветеран, лагерный дока, один из самых крепких, раз он жив до сих пор… И он… не мог справиться с собой, преодолеть волнение. А я смотрела на это и ничего не предпринимала. Подумай только, чем я рисковала! Если бы зашел кто-нибудь из начальства и увидел, как ведут себя эти двое? Когда ему пришла пора возвращаться в мужской лагерь, я сказала: «Вы можете попрощаться со своей невестой». И даже отвернулась. А он поцеловал ей руку. Я видела его бритую голову — он снял шапку и низко поклонился, словно прощался с кем-то из нас. Если б это увидел кто-нибудь из эсэсовцев… Я бы не удивилась, если б… Скажи, Вальтер, можешь ли ты после всего, что ты знаешь об Освенциме, представить себе такую сцену?

Он не отвечал. Не смотрел на нее. Не поднимал головы. Лиза видела только нижнюю часть его лица. Глаза и лоб он закрыл ладонью. Могло показаться, что он спит и совсем не слушает. Но она продолжала, словно теперь ей было уже безразлично, слушают ее или нет, словно ей необходимо было просто высказаться.

— Я была добра к ней. Более того, я была ее лагерным провидением. Когда она заболела… Больных нельзя было оставлять в общем бараке. А в лагерную больницу, переполненную и лишенную элементарного оборудования, приходили только умирать. Однажды утром я не застала Марту на складе. Капо [4] доложила мне, что ее несколько дней сильно лихорадило, а сегодня она легла в больницу. Я поняла, что это значит. Пока заключенный боролся за свою жизнь, он в больницу не ложился. Она сдалась. Я поехала к старшей надзирательнице.

— Мне нужна эта девушка, — сказала я. — Я хочу сделать из нее «проминента». И твердо рассчитываю на успех. Я затратила на нее немало сил. А теперь она легла в больницу.

Старшая отнеслась к моим словам доброжелательно.

— Это хорошая идея, — сказала она. — Если у нее не тиф, можешь перевести ее в общий барак, Анни…

Вальтер поднял голову.

— Она называла тебя Анни? — спросил он с таким изумлением, словно во всем ее рассказе самым невероятным было то, что для одних, в том числе и для него, она была Лизой, а для других, к которым он, Вальтер, не имел отношения, — Анни.

Лиза сразу поняла, что он имеет в виду. Она, казалось, была поражена этим, уж очень обыденным для такого момента вопросом.

— Да… Это же первая часть моего имени. Старшая меня называла Анни, и так уж повелось…

— Там, — дополнил Вальтер, и слово «там» вернуло его к действительности: — Что значило «проминент»? — Ему казалось, что это спрашивает кто-то другой, чужим, скрипучим голосом.

— Это значило привилегированный заключенный. Ему давали хорошую работу, он пользовался свободой передвижения по лагерю, не подвергался коллективным наказаниям, не носил номера.

— Понимаю. За это он, вероятно, обязан был оказывать какие-то особые услуги? Тем, кто предоставлял ему привилегии?

Она не ответила.

— Я думаю, — повторил Вальтер настойчиво, — что эти привилегии не давались даром? Только за красивые глаза?

Она по-прежнему молчала.

— Что был обязан делать такой заключенный, Анни?

— Прошу тебя, не называй меня так! — крикнула она.

— Ответь на мой вопрос!

— Хорошо работать и сохранять лояльность по отношению к лагерным властям.

— Д-да… — протянул он. — Д-да… Звучит совсем невинно. Если… если соответствует действительности… Итак, ты хотела превратить ее в «проминента».

— Я хотела ее спасти. Мне нужен был предлог, чтобы вытащить ее оттуда. Из' этой мертвецкой.

Вальтер молчал, и она заговорила снова:

— Я пошла в больницу, не думая о том, что могу сама заразиться тифом. Это было впервые… В первый раз я вошла на территорию больницы. — Лицо ее исказилось. — Горы трупов у каждого барака. Голые женские тела. Торчащие ключицы и лобковые кости. У каждого барака — гора. До самой крыши. Я шла, глядя под ноги. Лишь бы не видеть всего этого. Шла посредине дороги… Но к бараку, где лежала Марта… мне пришлось подойти вплотную. И тогда… я услышала. Услышала это. Как писк цыплят. Радостный, прожорливый… Мне пришлось, — она дотронулась до горла и громко глотнула воздуха, — пришлось посмотреть. Крысы… — Голос у нее охрип. — Слушай, Вальтер, слушай… Огромные, как кролики… с блестящей шерстью. Они… они пожирали их! Целые полчища. Они рыскали между телами… И издавали эти звуки. Это… радостное визжание, это…

Он сидел неподвижно, затем поднял голову. Увидел лицо Лизы, искаженное гримасой, ее безумные глаза. «Она это видит. Она до сих пор видит все это», — подумал он. Ему стало жаль ее, и вместе с тем он был чуть ли не благодарен ей за то, что она все еще видела это, что у нее была совесть, живая совесть. И тогда и. сейчас. «Мы не подаем руки бывшим эсэсовцам», — Вальтер вспомнил свой разговор с Бредли и в ужасе схватился за голову. От Лизы не ускользнул этот жест. И она снова заговорила, лихорадочно, как бы желая опередить его мысли:

— От старосты барака я узнала, что у Марты всего лишь воспаление легких. Я вошла внутрь. Опять трупы, но еще живые. Они сидели, прильнув к печке, которая тянулась вдоль всего барака. Заметив меня, начали прятаться. От них шел смрад… Меня душила тошнота. Староста показала мне Марту. Она не заметила, как я вошла. Лежала спиной ко мне. Я подошла к ее койке неожиданно. Она рванулась, словно пытаясь вскочить. В глазах у нее было отчаяние. Я не стала с ней разговаривать. Она, видимо, была в бреду. Я не была уверена, поняла ли она мои слова о том, что завтра ее переведут в общий барак и будут лечить.

Назавтра она была уже в бараке. Врач навещал ее каждый день. Я добыла в больнице для эсэсовцев бесценные тогда сульфамиды и витамины. И, можно сказать, спасла ей жизнь вторично.

Лиза прервала свой рассказ и долго молчала, словно ей больше нечего было сказать. Но Вальтер не поднимал головы. Он ждал. И она продолжала:

— Вскоре мое расположение к ней подверглось новому испытанию. На этот раз опасному для меня. Я могла сильно пострадать или… даже совсем погибнуть. Марту арестовали и посадили в бункер. Так называли лагерный карцер. Это равнялось почти смертному приговору. Оттуда мало кто выходил. Особенно когда арест производился по указанию политического отдела. А с Мартой было именно так. Я… я не находила себе места. Она обвинялась не в нарушении лагерных порядков. В такие дела гестапо не вмешивалось. Значит… она либо впуталась в какую-нибудь политическую авантюру — в лагере действовали подпольные организации, — либо прибыла сюда уже с приговором. Первому я не верила. Я слишком внимательно наблюдала за ней, чтобы это было возможно… А приговор… Чем она могла его заслужить? Она попала в Освенцим восемнадцати лет. Какое преступление могла совершить восемнадцатилетняя девушка? Какой вред причинить Германскому государству? Уже одно то, что я задавала себе эти вопросы, было опасно, означало душевный кризис. Я это знала. Я ясно сознавала это и… боялась. Но не могла перестать думать об этом. Мои сведения о концентрационных лагерях, теория о необходимости существования исправительных учреждений для врагов национал-социализма, с которой, приехав сюда, я была полностью согласна, пришла в столкновение с тем, что я увидела здесь. Должно быть, только я одна думала о перевоспитании, что же касается всех остальных… Значит, или Освенцим был, как меня предупреждали перед отъездом, уродливым порождением, которое необходимо оздоровить, изменить по образцу старых, хороших лагерей, или… или он был следующим звеном в цепи развития этой теории, и тогда… Думать об этом было опасно. И нелогично. Ведь если ты признаешь, что истребление миллионов жизней ради того, чтобы очистить место грядущим поколениям, историческая необходимость, то как ты можешь восставать против убийства отдельного человека?

Я не могла с этим справиться. Я чувствовала, как с каждым днем увязаю все больше и больше. По ночам мне снилась Марта. Она тянула меня к себе, в свою камеру, и захлопывала дверь. Я просыпалась с криком, в холодном поту. Это был кризис. Я сознавала это. И знала, что и другие переживают то Же самое. Ведь это неправда, Вальтер, что все, абсолютно все эсэсовцы находили в убийстве радость, наслаждение, порою даже… сладострастие. Многие… впрочем, что говорить… слишком укоренилось традиционное представление. Если б у меня было больше уверенности в себе, если бы я так не боялась самой себя, я пошла бы со своими сомнениями к коменданту лагеря Гёссу… Но я слишком боялась. Недостаточно доверяла себе.

Только когда срок моей стажировки в Освенциме подходил к концу, я к нему обратилась. Но не для беседы. Я хотела получить пропуск в барак номер одиннадцать, в тот самый… бункер. Я хотела повидать Марту. У меня вдруг возникло ощущение, что мне необходимо увидеться с ней перед отъездом. Именно там. Что я должна ей что-то сказать. А в сущности, я ждала, что она мне скажет. Скажет нечто такое, что позволит мне уехать с чувством… такое, что позволит мне как-то завершить наши с ней отношения, оправдает мою слабость, недостойную эсэсовского мундира. Но меня сопровождал Грабнер, начальник политического отдела. Он показал мне все. И бункер, и стоячие камеры… Показал мне даже камеру, где стояли голые мужчины. Я попятилась. Но заметила, что руки у них были связаны сзади… колючей проволокой. Добравшись наконец до камеры Марты, я не могла произнести ни звука. Я не знаю даже, видела ли она меня. Она смотрела на нас, но смотрела так же, как тогда, когда я ее отбирала в свою команду. Она даже не шелохнулась, когда Грабнер сказал: «Вот еще один враг немецкой нации. Она разделит участь всех врагов». В этот миг прозвучали выстрелы. Несколько выстрелов, один за другим. Я не хотела знать, но знала. Казнь. У черной стены. Знакомой мне до сих пор только понаслышке. Грабнер захлопнул дверь, и мы с Мартой не обменялись ни единым словом. И все же… Я сделала одну вещь, которая… если б Грабнер заметил, погубила бы меня. Я уже раньше обратила внимание на охранника с красным треугольником и буквой «П». Поляк. Я воспользовалась моментом, когда моего провожатого позвали к телефону, и, протянув охраннику свой завтрак, сказала: «Передайте это в камеру номер пятнадцать». Он взглянул на меня. Но как! В этом взгляде было все. Насмешка, презрение… Только не то, чего такой жест заслуживал. Их благодарность нам не удавалось завоевать… ничем… Когда я выходила, асфальт двора поливали из шланга.

Она снова замолчала, казалось, у нее перехватило дыхание. Вальтер подождал минуту-другую и спросил:

— А она? Что с ней?..

Лиза хотела ответить, но разрыдалась. Слез у нее не было. Глаза оставались сухими, только плечи вздрагивали.

— Я не могу… я не в состоянии говорить об этом.

Вальтер поднялся с кресла. Ему больше ничего не нужно было знать. Все было ясно. Он снова подошел к иллюминатору.

— Раз так… — сказал он все тем же скрипучим голосом, — то… то это действительно не может быть она. Увы, нет!

Лиза быстро, испытующе взглянула на него. И снова зарыдала.

Он повернулся.

— Ты, должно быть, была слишком привязана к ней. Больше, чем предполагала. — И вдруг закричал: — Проклятая война! Идиотская, проклятая война!

Позвонил телефон. Вальтер не сразу снял трубку. Наконец он поднял ее, но тут же, не слушая, повесил.

— Ты долго была там? На этой… стажировке?

— Нет, — торопливо ответила Лиза, — всего полгода. Вскоре после этого…

Внезапно раздались три коротких гудка. Лиза вздрогнула.

— Что это?

— Что? Ах, гудки… Вероятно, мимо проходит какое-нибудь судно. — Он подошел к иллюминатору и добавил: — Да. Под польским флагом.

— Польский корабль? — прошептала Лиза. — Кто бы мог подумать…

Она сказала это очень тихо, но Вальтер услышал.

—…что такие корабли будут плавать поводам великой Германской империи? — подхватил он. — Что ж! Маленький просчет великого фюрера. Со всяким случается. — И, помолчав, добавил: — И с тобой случилось. И со мной.

— С тобой?

— Да. Я пропустил мимо ушей то, что ты мне рассказала перед свадьбой о своей службе в женских отрядах. Не спросил, что это были за отряды и что ты там делала. Это был мой просчет. А ты…

Он шагал по каюте — четыре шага туда, четыре обратно — и говорил, скорее с самим собой, чем с Лизой, хоть и обращался к ней.

Говорил медленно, делая паузы, как бы с трудом подбирая слова.

— Ты… Ну что же? Мне это хорошо знакомо. Ты была молода. И позволила поймать себя на удочку этой идеологии, этой «программы могущества». Немногие ведь могли предугадать… чем это кончится. Не у каждого была моя проницательность. Да и мое счастье. Я изворачивался как мог, лишь бы быть подальше от всей этой мерзости. И при этом не сложил голову, что было чертовски трудно. Мне известна механика этого дела. Я знаю, как все происходило. И поэтому не могу — возможно, даже не имею права — быть тебе судьей. Более опытные, чем ты, дали себя обмануть. Психический паралич, массовый психоз. Ты все же осталась человеком… судя по твоим словам… и я верю тебе. Верю, что ты не совершила ничего такого…

— Спасибо, — прошептала она, — что ты понимаешь.

Он продолжал, не обращая на нее внимания.

— Черт возьми! Когда подумаешь об этих женщинах-чудовищах, героинях послевоенных процессов!

У Лизы задрожали веки.

— Как тебе удалось выпутаться из всей этой… скверной истории?

Она пальцами прикрыла глаза, как будто они у нее болели.

— Мне помогла сестра.

— Сестра? Какая? Ведь у тебя только одна сестра.

— Да.

— Фрау Хассе? Из Бразилии? — Вальтер инстинктивно понизил голос.

— Я ей многим обязана.

— Но… — Вальтер еще не понимал. — Каким образом? Какое она имела к этому отношение?

Лиза с отчаянием взглянула на него.

— У нее… были большие связи в Берлине.

— Понимаю… — Он немного успокоился. — А… чем она занималась?

В каюте стало очень тихо.

— Она… тоже была там.

— Там? В Освенциме?!

— Да. Надзирательницей.

— Вот как!.. — Вальтер медленно приближался к ней. Лицо его изменилось до неузнаваемости. — А кто там был еще? — прошипел он. — Кто? — И вдруг закричал, теряя самообладание: — Мать? Брат? Отец?!

— Вальтер! — Лицо Лизы побелело,

Не отвечая, он выбежал из каюты.

Она осталась одна и, прислонившись головой к спинке кресла, смотрела в пространство пустым, невидящим взглядом.

Свершилось. Вальтер знает. Слово «Освенцим» произнесено. Может быть, оно разделило их? О чем он теперь думает? Он не осудил ее, не обвинил. Но что будет дальше? Если бы можно было сойти с парохода… Если бы можно было не видеть ее больше.

В дверь постучали, вошел стюард.

— Вы желали кофе?

Она кивнула, почти не вникая в смысл его слов. Но когда стюард был уже в дверях, окликнула его:

— Послушайте!..

— Что вам угодно?

— Я бы хотела кое о чем спросить.

— К вашим услугам, мадам.

— Я хотела бы знать, куда едет пассажирка из сорок пятой каюты и кто она такая?

Стюард заколебался.

— Извините, но это не входит…

— Для меня это очень важно, — прервала она его.

— Понимаю, — сказал он, будто о чем-то догадавшись. — Вообще-то… можно будет. Я в хороших отношениях с горничной и…

— Благодарю вас. И, если можно, поскорее.

— Слушаюсь, мадам. Вы останетесь довольны.

Когда стюард вышел, она с каким-то недоверием огляделась вокруг. Стемнело очень рано — ведь не было еще и семи. Из дансинга доносились ритмичные звуки джаза. Почему стало так темно? Лиза протянула руку к лампе, мягкий свет наполнил каюту. В зеркале напротив она увидела свое лицо и глаза — неподвижные, как стеклянные шарики. Она погасила лампу. В ту же минуту по пароходу разнесся какой-то странный звук, похожий на звон колокола, и Лиза вздрогнула. Гонг? Она включила полный свет. Но по-прежнему слышался гонг, и она видела отчетливо, как на экране, черную ночь, струи дождя, щупальца прожекторов и ряды перед бараками — насквозь промокшие, неподвижные, не похожие на людей фигуры. Лиза провела рукой по глазам, но изображение не исчезло. Тогда она подошла к бару и из первой попавшейся бутылки наполнила стакан.

Надо во что бы то ни стало выбросить из головы образ этой женщины, освободиться от призраков тех лет. Прошлое не имеет значения, ни для кого не имеет значения, и для нее тоже. Так почему же прошлое должно иметь какое-то значение для Вальтера? Именно для него, который все надежды своей жизни и жизни своей нации связывает с будущим? Она рассказала ему и теперь наконец чиста перед ним. Она рассказала ему все.

— Все?

Лиза резко обернулась, но нет, в каюте никого не было, слово прозвучало в ней самой. Что это? Неужели голос так называемой совести?

— Все самое важное, — ответила она этому внутреннему голосу, — все, что произошло между мною и ею, все, что было правдой.

— А что было правдой?

— Хотя бы то, что Марта была счастлива. Счастлива там! Кто еще может похвастаться такой удачей? А она была счастлива. Благодаря мне. У нее была там любовь. И этим она обязана мне. Мне. Мне…

Она повторяла эти доводы страстно, исступленно, ведь в любую минуту мог войти Вальтер, ей надо быть готовой к его вопросам, она должна рассказать ему все это так, чтобы он увидел события прошлого ее глазами и оценил ее разумом.

— Я действительно была добра к ней, я на самом деле хотела спасти ее и, привела к ней Тадеуша.

Но что-то непонятное, то ли совесть, то ли еще что-то, заставило Лизу увидеть маленький предмет… Медальон.

…Да, медальон появился раньше — еще до того, как она что-либо о них узнала. В тот день Лиза пришла на склад за несколько минут до начала работы и застала Марту в слезах. Застигнутая врасплох, Марта не успела вытереть слезы и спрятать то, что держала в руках. Лиза молча взяла медальон. Обыкновенная вещичка, какие любят католики; голова Христа в терновом венце, выгравированная на серебряной пластинке, на обороте — надпись: «Освенцим». Она спросила:

— Откуда это?

— Сегодня пришел транспорт, — ответила Марта.

— Ну, так что же?

— Наверное, выпал из чьих-то вещей.

— Да? И поэтому вы плакали?

Молчание Марты Лиза расценила как подтверждение.

— Такие мелочи производят впечатление на вас?

— Кому-то этот медальон мог быть очень дорог.

— Что вы намеревались с ним сделать?

— Оставить себе.

— Зная, что устав запрещает заключенным хранить такие вещи?

— Да. Я подумала, что этот грамм серебра не представляет большой ценности для немецкого государства.

— А для вас?

— Я хотела бы оставить его себе.

— Хорошо. Только скажите мне, зачем он вам нужен?

— Мне было бы легче… если бы он был у меня.

— Вы верите в чудеса?

— Я верю, что в определенных условиях такие талисманы могут творить почти что чудеса.

— Вы католичка?

— Да.

Она сказала: «Да». Сказала таким тоном, что я подумала, будто угадала ее самые сокровенные мысли. Но Марта обманула меня — совсем не талисман имела она в виду. Я убедилась в этом позднее. Но тогда я не отобрала у нее медальона. Вальтер, я видела в ее глазах благодарность, настоящую благодарность, я просто забыла тебе об этом сказать. Я не заносила своих благодеяний в особую тетрадку и многого уже не помню. А ведь это важно, особенно важно теперь, и я должна сделать все, чтобы вспомнить, вспомнить и подытожить… Стало быть… я привела к ней того парня, ее жениха и…

— Нет!

Теперь Лиза знала. Это был голос Марты, тот самый голос, чистый, может быть, слишком чистый, и этим голосом говорил ее, Лизы, страх. Да. Она боялась. И в то мгновение, когда Лиза осознала, что боится, она поняла также и причину этого страха. Она увидела их почти наяву: Вальтера и ту женщину. Они сидели в баре, сосредоточенные, будто прислушиваясь к чему-то… К чему-то, что доносилось к ним издалека, приглушенно, так, что им приходилось напрягать все свое внимание, чтобы ничего не упустить. Лиза знала: они слушают ее мысли. Та пока еще молчала, пока еще не заговорила. Ждала. Ее глаза, «глаза с дном», были как будто устремлены на Вальтера, на самом же деле они смотрели сквозь Вальтера, искали ее, Лизу. Лиза вскочила, чтобы бежать, чтобы прервать эту ужасную встречу, но тут же бессильно упала на диван. Она ничему не могла помешать, ничего не могла предотвратить. Лиза снова почувствовала взгляд той женщины, устремленный мимо Вальтера на нее: «Он все равно узнает правду, — казалось, говорил этот взгляд, — ведь я здесь и могу рассказать ему, так не лучше ли тебе самой все вспомнить…»

И Лиза вспомнила…

Дорога между Бжезинкой и Освенцимом. Весна. Цветущие луга, звонкое пение жаворонков, дымка тумана над Солой, солнце. И она, надзирательница Анна Лиза Франц, на служебном велосипеде. Она обгоняет идущие на работу группы заключенных, не замечая их. Идиллический пейзаж. Только изредка слышен крик капо или хриплый лай овчарки. Лиза едет дальше. Эсэсовцы провожают ее взглядами. Она новенькая. Приехала сюда с репутацией порядочной девушки, эсэсовки, пользующейся доверием начальства. К тому же она молодая, свеженькая, можно даже сказать, красивая. Надзирательнице Анне Лизе Франц предоставлена большая свобода и большое поле деятельности. Никто не контролирует ее, во всяком случае, к ней относятся очень доброжелательно. Она ценит такое отношение, гордится им и преисполнена решимости оправдать доверие начальства. Ее команда станет образцовой: надзирательница Анна Лиза Франц честолюбива, она сумеет добиться своего. Заключенный, которого она «одолжит» в конторе мужского лагеря, посвятит Марту в тайны идеального ведения учета. Порядок, столь необходимый женскому лагерю, будет наведен прежде всего на вещевом складе.

Освенцим-1, то есть мужской лагерь, чистый, аккуратный, чуть ли не благоухающий после этой свалки нечистот в Бжезинке.

Контора — и досадная неожиданность.

— Как это его нет? Ведь вы же обещали…

Тот и сам удивлен не меньше ее, он кричит:

— Что за порядки, черт возьми? Капо!

Капо Вернер, с красным треугольником без

буквы. «Немец, — думает Лиза, — политический, враг».

— К сожалению, герр обершарфюрер, — объясняет капо, — я не успел вас предупредить: заключенный, о котором шла речь, сегодня отправлен в больничный барак.

— Что? В больницу? Так вдруг, ни с того ни с сего? Ведь он знал, что должен идти в женский лагерь! Вчера был здоров как бык.

И нагло-спокойный ответ капо:

— Какая-то опасная инфекция глаз.

— Вот видите. — Начальник конторы искренне огорчен. — Хотел вам все устроить, а этот… нашел время…

— Господин начальник, — говорит капо таким током, словно это он здесь распоряжается, — может быть, послать кого-нибудь другого?..

— Кого, например?

— Например, Тадеуша. Он знает дело не хуже того. — И, прежде чем обершарфюрер успел что-либо ответить, капо крикнул: — Тадеуш!

Лиза помнит ту минуту, когда он вошел в комнату и остановился перед ней. Сосредоточенное, неподвижное, как маска, лицо, заросшее темной щетиной, короткие уставные ответы: «Так точно, фрау надзирательница», «Нет, фрау надзирательница».

Обратный путь. А потом то мгновение, когда. они встретились — он и Марта. Лиза потрясена.

— Вы знакомы?

Молчание Марты, и его спокойный ответ:

— Так точно, фрау надзирательница.

— Лагерная любовь?! — В голосе Лизы звучит угроза.

— Нет. Мы помолвлены. Были помолвлены. В том мире, где существуют помолвки.

Изображение бледнеет, отдаляется, остаются только те двое, там, в баре, они смотрят на Лизу, не отрываясь, выжидающе.

Да, это правда, когда я везла его в свой лагерь, я не знала, кто он. Но ведь важнее другое: узнав, я не отослала его обратно, разрешила им остаться вдвоем, и только это существенно.

Уже тогда мне стало ясно, что вся история с болезнью того заключенного была придумана, чтобы дать Тадеушу возможность повидаться с Мартой. Я поняла, что нас — начальника конторы и меня — провели, что наш авторитет поставлен под угрозу. И все-таки я не воспользовалась своей властью, дала им этот день, целых двенадцать часов… Подарила им…

Лиза вздыхает с облегчением. Тот голос молчит. Она поднимает голову и, набравшись духу, смотрит в ту сторону, где сидят Вальтер и незнакомка. Нет, она уже не преследует Лизу взглядом. Ее глаза смотрят мимо Лизы — может быть, она вспоминает те двенадцать часов, и Лиза видит в ее глазах то же, что и тогда: благодарность. Лиза лихорадочно ищет блокнот и ставит в нем крестик. Потом еще один.

— Нет, — снова раздается голос. — Ведь это было сделано не бескорыстно.

— Не бескорыстно?

— Конечно! Вспомните, что произошло накануне. Накануне того дня, когда вы привезли…

Голос умолк, но произнесенное- имя, казалось, заполнило всю каюту..

Лиза вздрогнула.

— Накануне? Не помню. Но что бы там ни было, разве это уменьшает мою доброту к вам?

— К нам? Ведь вы преследовали свои цели. Вы хотели выиграть. Только это вас интересовало.

— А если и так: выиграть, но проявив великодушие?..

Взгляд той женщины устремлен на Вальтера.

— Если бы здесь была Зюта…

И голос Вальтера:

— Зюта? Кто это? Я хочу знать, Лиза, кто она…

— Зюта… — Лиза пытается вспомнить. — Зюта… Я действительно не знаю.

— Что же, попросить ее, чтобы она напомнила тебе?

— Нет, нет, не нужно! Я сейчас расскажу тебе, Вальтер. Ведь ты должен услышать это от меня. Только от меня. Что ж тут удивительного, если я не сразу вспомнила? Разве можно помнить все имена спустя столько лет? И почему, собственно, тебе так хочется, чтобы я вспомнила о ней?

— Я хочу знать, кто такая Зюта?

— Зюта… Нежная, стройная блондинка с белой, как фарфор, кожей и серыми, немного навыкат глазами. Да, теперь знаю. Нечестно напоминать о ней. Подло! Ты не можешь представить себе, как это мне неприятно. Я презирала и ненавидела Зюту. Она была первой, кто вынудил меня сделать то, к чему я прибегала с величайшей неохотой и только в крайнем случае: написать рапорт. Она перебрасывала со склада через проволоку теплые носки для заключенных, работавших на дороге. Обкрадывала немецкое государство и немецких солдат на фронте! Я не могла этого допустить. Как же быть? Другие надзиратели в таких случаях расправлялись собственноручно: избивали заключенных или назначали какое-либо наказание. Мне это было противно, я не была садисткой. Мои руки чисты, я никогда не ударила заключенного. И не моя вина, что другие это делали и что наказание, по существу справедливое, превращалось в оргию бессмысленной жестокости. Разве я могу отвечать за то, что рапорт-фюрер[5] Таубе был наркоманом?

Я написала рапорт, потому что это входило в мои обязанности. Провинившихся заключенных, как правило, сажали в бункер или отправляли в штрафную команду. И не моя вина, что Таубе этого было недостаточно.

В тот день мы увидели преступницу у главных ворот. Она стояла нагая, с бритой головой.

На животе у нее была дощечка с надписью: «Все, что я имела, отдала мужчинам». В это время мужские команды, работавшие в женском лагере, уходили с его территории, но, хотя начальники колонн приветствовали выдумку Таубе громким смехом, ни один заключенный, кроме какого-то капо, даже не взглянул в ту сторону. Когда проходила моя команда „я услышала шепот: «Зюта!» Я узнала голос Марты и заметила ее жест. Она приказывала той поднять голову. И та послушалась. В бараке я вызвала Марту к себе и сказала ей откровенно:

— Рапортфюрер Таубе — садист и дегенерат. Своими выдумками он компрометирует воспитательную функцию наказания. И все-таки Зюта заслужила наказание.

Молчание. Тогда я решила действовать напрямик:

— Вы ей сочувствуете?

— Мы с ней в одинаковом положении, фрау надзирательница, — ответила она, подумав.

Я поняла: чувство общности с остальными заключенными отгораживает ее от меня, мешает достижению моей цели. Если мне не удастся побороть в ней это чувство, я проиграю. Ибо то, что происходило между нами, можно назвать только одним словом: борьба. Подожди, Вальтер. Ну конечно же! Этим и объясняется мое отношение к ней. Я вела борьбу с ней и одновременно за нее. Марта принадлежала к нации, которая согласно планам фюрера со временем должна была исчезнуть с лица земли. Только немногие смогут остаться, те, кто сумеет раствориться в немецком организме. Я должна была научить ее захотеть этого. Быть может, поэтому я не отослала Тадеуша: чтобы добиться ее благодарности и вопреки тому, что произошло с Зютой, привязать ее к себе. Но… Разве это плохо, если я хотела спасти ее?

Правда, все мои действия совпадали с указаниями начальства. Ну и что же? Это было случайное совпадение, нисколько, впрочем, не уменьшающее искренности моего отношения к Марте. Чего нельзя сказать о ней. Эта женщина обманывала меня, обманывала нас, Вальтер, она была более коварна, чем мы. Ее дисциплинированность, исполнительность служили ширмой, под прикрытием которой она вредила нам, вредила, где могла и как могла. Ты видишь, она молчит. Не может ничего возразить. Так вот, послушай, что я расскажу, оцени ее поведение, и тогда ты нас рассудишь.

Однажды меня вызвала старшая.

— Анни, — сказала она, — на твоем складе крутится слишком много мужчин, ты знаешь, что твоего предшественника выгнали именно за это. Твоя стажировка проходит успешно, постарайся положить конец нарушениям дисциплины. Используй капо, ну и ту, твою любимицу: помни, мы не справимся без помощи самих заключенных.

Это было очень просто сказать: используй свою любимицу… Я сразу вернулась в лагерь. Вечерняя перекличка уже кончилась, и заключенные находились в бараках. Я решила немедленно поговорить с Мартой, но как и чем убедить ее? На складе было холодно, хотя в печке еще тлели угли. Я попыталась раздуть огонь, и тогда из топки выпало несколько предметов странной формы. Кольца. Вернее, то, что от них осталось. Камни, конечно, расплавились. Кто это мог сделать? Доступ в комнату имели только Марта и капо. Но капо всегда отдавала все, что обнаруживала в вещах. Марта — никогда. Хотя в отсутствие капо заключенные должны были сдавать найденные драгоценности Марте, они никогда ничего не находили. Да… Подозревать можно только ее. «Для немецкого государства это не представляет большой ценности», — сказала она тогда о своей безделушке. А эти вещи представляли большую ценность. Именно поэтому она бросала их в огонь. Много ли ей удалось уже спалить? Сообщить в политический отдел?.. Начнется следствие… Чего я этим добьюсь? Ее уничтожат. Я зашла в барак. Она жила вместе со старостой в отдельной комнатке: я перевела ее туда несколько дней назад.

Когда я вошла, Марта читала письмо. Мне показалось, что, увидев меня, она смутилась.

— Садитесь, — разрешила я ей. Это было большой честью — сидеть в присутствии эсэсовца. — Поговорим.

Марта села. Несколько мгновений я пристально смотрела на нее. Меня так и подмывало показать ей сожженные драгоценности. Но я не сделала этого. А только сказала:

— Команде угрожает отправка на внелагерные работы. Вы догадываетесь, в чем дело? Постоянные шашни с мужчинами.

— В нашей команде? — удивилась она, как будто имела право удивляться.

— Да. Тайная передача вещей и прочее…

— Не было еще случая… — начала она.

— Значит, он может произойти в любой момент.

— Я ничего не могу сделать, фрау надзирательница.

— Вы уклоняетесь от ответственности.

— Это… дело капо…

— Как хотите, — перебила я ее. — Мне все равно, кто здесь будет работать.

Она смотрела на письмо, лежавшее перед ней.

— Из дому?

— Да.

— Что пишут?

Она посмотрела на меня пронизывающим взглядом.

— Радуются, что я здорова и… — она запнулась, но кончила фразу спокойно: — что у меня хорошая работа.

— Послушайте, Марта, — сказала я, возвращаясь к главной теме разговора. — Я многое понимаю. Я доказала это. Разрешила вам встретиться с женихом. Могу и впредь устраивать такие встречи…

Она просияла и не смогла скрыть этого, а я снова почувствовала, как и тогда, при первой их встрече, какую-то досаду и вместе с тем странное удовлетворение оттого, что попала в ее самое слабое место.

— Но вы должны вместе с капо постараться, чтобы мужчины больше здесь не вертелись. Этот месяц решит дальнейшую судьбу команды.

— Разве?.. — Она хотела что-то спросить, но я резко оборвала ее:

— Мне не нужны пустые обещания, я хочу видеть дело.

Что Марта сказала заключенным? Передала им мою угрозу послать команду на тяжелые работы? До сих пор это не помогало. А теперь явно что-то изменилось. Во всяком случае, со следующего дня женщины были глухи и немы, когда мужчины находились поблизости. А если кто-нибудь все же пытался нарушить дисциплину, Марта немедленно наводила порядок. Я видела, как она отобрала у заключенного какую-то тряпку, которую ему подбросили.

Я собрала команду.

— Заключенная, которая это сделала, была бы уже в штрафной команде, если бы не Марта. На этот раз я не напишу рапорта. Здесь действует правило: один за всех, все за одного.

Я могла бы поставить это себе в заслугу, а ведь…

— А что стало с Зютой?

Этот голос раздался неожиданно. И Лиза вся сжалась, как бегун перед препятствием. Финиш был так близок, она неслась к нему все увереннее, почти без усилий. И вдруг сразу почувствовала слабость во всем теле.

— С Зютой? Ведь я уже сказала.

— Нет. Что с ней случилось в тот день… ты знаешь… В тот вечер, когда ты пришла в барак.

Лиза не знала. Она прислушивалась к тяжелым и редким ударам своего сердца и молчала.

Надо было что-то говорить, Вальтер смотрел на нее выжидающе, но что, что она могла сказать? Откуда ей знать, что случилось с той… с Зютой? Она написала рапорт, провинившуюся перевели к штрафникам, стоило ли еще интересоваться ею? И вдруг Лиза увидела. Черные круги на полосатых халатах, лагерная улица, туман. Изображение еще не стало отчетливым, но Лиза уже знала. Да, это было в тот вечер, когда она добилась от Марты молчаливого согласия сотрудничать с нею.

Возвращаясь в лагерь, она вначале ничего не видела. Только слышала крики. Группа заключенных отбывала наказание. Лиза проезжала мимо них по лагерштрассе. Это были штрафники. Лиза мельком взглянула в ту сторону и увидела черные круги на спинах женщин, которые на коленях ползли к сапогам Першля, начальника отдела труда. Увидела жадно ловящие воздух рты, судорожно вытаращенные глаза, когда по команде Першля они падали и поднимались, падали и поднимались. И так на всем протяжении лагерштрассе. Этот образ возник у нее перед глазами — неясный, смазанный, далекий. Она хотела задержать его, приблизить, смутно предчувствуя, что найдет в нем ответ на вопрос о Зюте.

— На четвертом часу «спортивных упражнений» Зюту забили насмерть. Она не поднялась по команде «встать», и Першль прикончил ее.

Лиза услышала тишину, которая воцарилась после этих слов. Она в упор посмотрела на Вальтера, глаза у него были непроницаемые, ничего не выражавшие. Все ее тело покрылось холодным потом.

— Я этого не хотела, Вальтер! Откуда мне было знать, чем все это кончится? Не моя вина, что Таубе любил добивать «музулманок»[6] из двадцать пятого барака, а Першль — истязать заключенных «дисциплинарными упражнениями». Ведь я не могу отвечать за них! Неужели я обязана отвечать за всех и за все?

— Нет. Не обязана.

Ее глаза наполнились слезами.

— Спасибо, Вальтер. Я ведь только написала рапорт, а меру наказания определяли другие. Я была новенькая и даже не знала, как все это происходит в действительности. По правилам штрафник должен был выполнять более тяжелую работу, и только. Я понятия не имела, что это лишь теория. Та заключенная, Зюта, была первой, на кого я вынуждена была написать рапорт.

— И последней?

— Я хотела, чтобы она была последней. Старалась изо всех сил. Для этого мне и нужна была Марта, ее расположение и помощь. За это я обещала устроить ей встречу с женихом. Видишь, мне приходилось прибегать к самым разнообразным приемам. А ведь делала я это для их блага, в их интересах. Когда Марта помешала заключенной перебросить лохмотья мужчинам, она спасла ее от жестокого наказания. Казалось, она могла гордиться этим. Но нет. Марта вела себя неуверенно, беспокойно. Команда расценивала ее поступок иначе, а она не могла переступить границы стадного мышления. Моя признательность, даже некоторые привилегии, предоставленные мною команде, для нее ничего не значили. Марта ходила хмурая — стоило ей приблизиться к какой-нибудь группе заключенных, как они замолкали. Она чувствовала, что ее избегают. В их глазах она была чуть ли не «моим» человеком. Впрочем, я сама… я сама готова была поверить, что выиграла бой за нее. Что она действительно стала «моей». Несомненно, она помогла мне на какое-то время наладить порядок на складе. Это-то и обмануло меня.

Помню разговор со старшей надзирательницей. Дружеская беседа за чашкой кофе. Как завидовали мне другие эсэсовки! Старшая была мною очень довольна и уже говорила мне «ты».

— Твоя стажировка подходит к концу, Анни, ты отлично справилась с командой. Умеешь привлекать заключенных к сотрудничеству. Скажу тебе по секрету: сейчас рассматривается вопрос о назначении тебя старшей надзирательницей в Мюльхаузен. Что ты на это скажешь?

— Боюсь, что не справлюсь…

— Нечего бояться. Могу тебя заверить: в любом другом месте легче, чем здесь, в этой проклятой помойной яме. Я служила в разных лагерях, Анни… И знаю: тому, кто смог работать в Освенциме, никакой лагерь не страшен. Скажу откровенно, мне нелегко было решиться покинуть Равенсбрюк. Но обергруппенфюрер Поль сказал: «Лучшие должны быть на самых трудных постах». И вот я здесь. Ты не должна колебаться, Анни. Такая должность — это спокойная жизнь, по крайней мере на несколько лет. Сможешь завести себе ребенка.

Мне стало как-то не по себе. Старшая, должно быть, заметила это.

— Супруги должны иметь детей, Анни, не говоря уже о том, — она рассмеялась, — что рейхсфюрер считает бездетность чуть ли не проявлением нелояльности к государству. Ведь твой муж приезжает в отпуск с фронта?

…Дети… Я не могла их иметь. Уже давно мне пришлось отказаться от всякой надежды.

А транспорты привозили детей в несметных количествах. Некоторые, со светлыми прямыми волосиками и голубыми глазками, совершенно не отличались от наших немецких карапузов… Я смотрела на них, когда они кувыркались на траве, играли в мяч или скакали через веревочку. Никто никогда не узнает правды о нас. Это невозможно. Разве ты поймешь, Вальтер, что я переживала, глядя на детей? Этого не знал никто, к счастью, никто, разве только… да… она, наверное, знала… Странно, что она знала обо мне больше, чем кто-либо другой, больше даже, чем моя сестра. Как это получилось? Может быть, она следила за мной, так же как я за ней? Но зачем?

Я стала часто задумываться над этим, особенно с момента нашей неожиданной встречи возле барака. В тот день прибыл транспорт с большим количеством детей. Я была в плохом настроении и то и дело подходила к тому месту, откуда виднелась плоская крыша газовой камеры с несколькими трубами. В эти трубы эсэсовец в маске всыпал содержимое банок с надписью «Циклон В». Потом я обнаружила Марту. Она стояла за другим углом барака и смотрела в ту же сторону. А от железнодорожной ветки, играя мячиками, прыгая через веревочку, приближались дети; их беззаботный смех, время от времени сменявшийся плачем, раздавался все ближе и ближе. Мы заметили друг друга одновременно. Я сказала ей: «Идите в барак, здесь вам нечего делать», но в пепельной бледности ее лица я увидела отражение и моих переживаний.

С какой целью она следила за мной? Тогда я думала, что она хотела обнаружить во мне какие-то человеческие качества, которыми могла бы воспользоваться. Мне казалось — и эта мысль не была мне неприятна, — что она, пусть с других позиций, тоже борется за меня, как и я за нее: ищет во мне человеческие качества, так же как я…

— Так же, как ты подавляла в ней человеческие качества, — досказал за нее внутренний голос, голос Вальтера, и Лиза задрожала.

— Нет. позволь мне сказать, Вальтер… Ты преждевременно добавил еще одну гирю к грузу самообвинения. Я постараюсь убедить тебя в том, что твоя оценка по самой своей сути ошибочна. Ты говоришь «человеческое» и подразумеваешь «присущее человеку». Не возражаю против такого понимания. Хочу только напомнить порядка ради, что в этическом словаре, которому меня учили с ранних лет, это слово было синонимом бессилия и неполноценности. Нас учили переступать тесные границы того, что человечно. Но это я говорю только так, для ясности. Вернемся к твоему определению…

Исходя из него, я относилась к ней по-человечески, а следовательно, не могла подавлять в ней человеческие качества. Я относилась к ней, как к человеку, хотя она была только «номером», и каждый самый ничтожный эсэсовец мог в любую минуту вычеркнуть этот номер. Я была человечна, и потому, только потому меня обманули тогда человеческие намерения Марты, так же как теперь ты обманываешь себя, исходя лишь из нравственной стороны содержания этого слова. Она тогда понимала его так же, как мы, а не так, как ты его понимаешь, Вальтер. Она искала во мне человеческие качества для того, чтобы обнаружить мои слабости, а затем использовать их без зазрения совести против меня, именно в тот момент, когда я была убеждена в ее доброжелательности, можно даже сказать, преданности. Разве можно было назвать мою человечность иначе, чем слюнтяйством и неполноценностью?

Разреши, я приведу факт: история с Майором. Майор — так звали собаку моей сестры. Необыкновенный экземпляр, и Хассе ее просто обожала. В сущности, это было доброе животное, но специально выдрессированное и опасное для заключенных. Как-то вечером Майор набросился на девушку из моей команды, стоявшую около проволочного заграждения. Не думаю, что Хассе хотела зайти так далеко, вероятно, она намеревалась лишь припугнуть всех этих любителей флирта через проволоку, которые собирались там по вечерам.

Но, как я уже сказала, собака была дрессированная и оторвать ее от жертвы оказалось делом нелегким. Заключенную в бессознательном состоянии (она потеряла много крови) отнесли в больницу. Страх охватил команду, в которой и без того уже снова упала дисциплина. Потому ли, что Марту тяготило одиночество, или она решила, что я слишком долго не выполняю свое обещание и игра не стоит свеч? Мало того… Вскоре после этого случая… Бедная Хассе! Никогда я не видела ее в таком отчаянии. Собака исчезла. А утром, когда я ехала на работу, я увидела, что наш Майор висит на проволоке мужского лагеря. Хассе плакала, как ребенок: «Бандиты, преступники! Уж я их найду. Все пойдут в газовую камеру». Марта писала что-то с каменным лицом. Как же я не догадалась тогда, что гибель собаки связана с приходом двух заключенных, приятелей Тадеуша? Одним из них был капо конторы Вернер, нахальный тип. Как, впрочем, и все немцы-политзаключенные. Они вошли в комнату, отрапортовали, но все время поглядывали на Марту.

— В чем дело? — спросила я.

— Наш начальник просил передать вам это, — ответил капо.

— Что это такое?

— Новые учетные книги и формуляры.

— Хорошо. Давайте. Ваш начальник пришлет кого-нибудь, чтобы мы могли разобраться в них?

— Уже прислал, фрау надзирательница, — отозвался другой заключенный.

Я догадалась, что это был тот самый писарь, вместо которого мне в прошлый раз подсунули Тадеуша.

— …А-а-а… Это вы? Как у вас дела с глазами? Я вижу, вы все-таки не ослепли.

— Так точно! — Писарь щелкнул каблуками, а капо усмехнулся.

— Старый жулик! — прикрикнула я на него. — Вы когда-нибудь попадетесь, смею вас уверить…

— Так точно, фрау надзирательница.

— Так точно… так точно… Идет война, порядочные люди гибнут на фронте, а такие, как вы, окопались в концлагерях. Трус!

Лицо капо налилось кровью.

— Вы ошибаетесь, — сказал он, отчетливо выговаривая каждое слово. — В тридцать шестом году я сражался в Испании. Добровольно, фрау надзирательница. Рейхсфюрер «наградил» меня красным треугольником не за трусость.

Я взяла себя в руки.

— Замолчите! Делайте свое дело и убирайтесь. Марта, ознакомьтесь с документацией.

Писарь стал объяснять:

— В эту графу… вот сюда… записывается номер транспорта, сюда — откуда прибыл, а вот здесь отмечаются вещи… — Показывая, он той дело вставлял польские слова, а Марта отвечала ему тоже по-польски.

— Говорите по-немецки, — потребовала я.

— Он плохо знает немецкий, — поспешил объяснить капо.

— Так какой мне от него толк? Можете идти. Если понадобится, начальник даст мне Тадеуша. Правда, Марта?

Она покраснела.

— Так точно. — Капо и писарь вытянулись и ушли.

Только спустя несколько дней я сопоставила их приход с убийством Майора. Случалось и раньше, что в мужском лагере гибли эсэсовские собаки: заключенные их просто пожирали. Но на этот раз собаку бросили на проволоку. Лагерное начальство расценило такой поступок как предостережение. Провели расследование, но, разумеется, безуспешно. А я была слепа. Даже когда объявили результаты вскрытия, я ни о чем не догадалась.

У Майора была одна постыдная слабость: швейцарский сыр. Этого никак нельзя было ожидать от породистого пса. Чтобы использовать его слабость, надо было о ней знать. Кто из заключенных мог знать об этом?

Хассе заглядывала иногда к нам на склад. На площадке, где лежали тонны продуктов, она выбирала лакомства для своего любимца. Марта знала об этом. Однажды я застала ее в тот момент, когда она кормила собаку. Я резко указала ей на недопустимость такого поведения. Марта принялась оправдываться: «Надзирательница Хассе оставила собаку в комнате. Когда я вошла, собака зарычала на меня, я испугалась и…» Марта засунула руку в пакет, принесенный Хассе, и Майор, дрессированный пес, принял пищу из чужих рук. Потому что… это был сыр. При. вскрытии в желудке собаки как раз и нашли сыр. Вот каким путем его подманили. Те, кто это сделал, получили сведения от Марты. Капо Вернер и его спутник.

Но все это только гораздо позднее начало складываться у меня в логическую цепь причин и следствий. Тогда же, несмотря на смутные подозрения, я была слепа.

* * *

Резкий, настойчивый звонок прервал ее воспоминания. Она открыла глаза, с трудом возвращаясь к действительности, освобождаясь от видений. Иллюминаторы? Зажжен полный свет? Зачем? Что здесь происходило? Где Вальтер? Звонок раздался снова, Лиза наконец поняла, что это телефон. С бешено бьющимся сердцем она сняла трубку.

— Вальтер?

— Фрау Кречмер? Это Бредли. Добрый вечер!

— А… Это вы… мистер Бредли…

— Прошу извинить за смелость… Я подумал, что вы вздремнули…

— Действительно…

— И можете проспать ужин, если никто не решится…

— Ужин?

— Да, да. Поэтому я по старой солдатской привычке решил взять ответственность на себя…

— Ответственность?.. Не понимаю. О какой ответственности вы говорите?

— Об ответственности за то, что решился разбудить вас. К ужину.

— Ах… да… Спасибо…

— Так, значит, вы вскоре спуститесь?

— Да… то есть… муж. Без меня.

— А вы? Значит, недомогание продолжается?

— Какое недомогание?

— Простите, я не совсем точно выразился. Я имел в виду эту… ну, кажется, вас беспокоила морская болезнь.

— Да, да, вот именно.

— Искренне сочувствую. Если вы разрешите, у меня есть одно средство…

— Американское?

Бредли, казалось, немного смешался.

— Да, американское… Но?..

— Извините. Мне просто вспомнились послевоенные годы. Тогда говорили «американское», и это значило «великолепное, не имеющее себе равных».

Бредли засмеялся.

— Но это на самом деле хорошее средство, неважно, что оно американское.

— Благодарю вас, мистер Бредли. Если вас не затруднит, передайте моему мужу…

— С удовольствием. Значит… Значит, ваш муж вскоре спустится к ужину?

Лиза не сумела скрыть удивления. Так Вальтера с ним не было?

Нет, нет. Не было. Он, Бредли, ждал их, само собой разумеется, их обоих, а потом решил позвонить. Ему очень неприятно, что он обеспокоил фрау Кречмер. Герр Кречмер, несомненно, вскоре появится. Наверное, он прогуливается перед ужином, хотя туман такой густой и отвратительный, что на палубе как будто никого нет. Даже самые заядлые любители морского воздуха попрятались в каюты.

— Мне помнится, — задумчиво произнесла Лиза, — что он собирался осмотреть пароход.

Бредли обрадовался. Конечно же! Как это он сам не догадался! Ведь он видел герра Кречмера каких-нибудь… ну два часа назад в обществе капитана и еще одной дамы, несомненно тоже желавшей осмотреть пароход. Фрау Кречмер поймет, о ком идет речь, если он скажет, что это та, его соседка…

— Соседка? Нет, я не знаю, о ком вы говорите. Впрочем, мистер Бредли, разве это так важно, с кем…

— Да нет же, фрау Кречмер. — Бредли, казалось, развеселился. — Вы наверняка знаете. Я имею в виду ту даму со странными глазами, на которую мы все обратили внимание вчера в баре. Ту, из сорок пятой каюты. Я называю ее соседкой, потому…

— Ваша соседка, из сорок пятой каюты? — Трубка вдруг стала удивительно тяжелой, и Лиза невольно поддержала ее другой рукой.

— Вот именно. Я видел их втроем. Но это было часа два назад.

Она ответила ему что-то. Кажется, высказала предположение, что ее муж и та дама могли остаться ужинать у капитана, и даже посоветовала Бредли не ждать Вальтера. Потом еще несколько мгновений прижимала трубку к уху и, только когда раздались короткие гудки, выпустила ее из рук, а сама сползла с кресла на пол… Перед глазами ее стремительно мелькали ярко-красные лепестки, тяжелые, бархатистые, пахучие.

— Розы. Розы из Райска[7]…

Конечно, Вальтер уже знает о них или будет знать. Та, из сорок пятой каюты, обязательно ему расскажет. Лицо Лизы горело. История с розами. Это было нечто такое, чего она сама ни за что на свете не рассказала бы Вальтеру, ни за что, даже если бы ценой этого признания могла скрыть какой-нибудь более неприятный по существу, более позорный для нее факт. Розы из Райска. Лиза помнила их, отчетливо видела, почти ощущала их запах.

Они заполнили всю каюту, как некогда ее комнату в административном корпусе. Розы, отобранные у Марты.

Теперь Лиза была сломлена, защищаться дальше бессмысленно. Ее сон, полный призраков прошлого, оказался вещим, а его страшный лейтмотив — Вальтер рядом с Мартой — стал фактом.

Они сидели где-то — быть может, действительно в баре — и разговаривали. Вернее, говорила та, Вальтер слушал, а она, Лиза, уже вышла из игры. Она была бессильна, все происходило без ее участия. Ее лишили даже права, которое предоставляется каждому преступнику, — права присутствовать на собственном процессе. Как это случилось? Почему она не предвидела такого поворота событий? Ведь следовало ожидать их встречи, она была неизбежна, подстерегала Вальтера. А ей, Лизе, почему-то казалось, что Марта охотится только за ней.

Как будто уlар может быть направлен лишь непосредственно в нее. И вот случилось. В конце концов ведь Марта знала (она всегда все знала о Лизе), что больнее всего можно ударить Лизу, раскрыв глаза Вальтеру. Так же, впрочем, как она в свое время знала, что победить Марту…

* * *

Она вторично посетила начальника конторы, на этот раз в Бжезинке, куда перевели Тадеуша. Да, она снова хотела взять его «взаймы» и выполнить обещание, данное Марте.

Эсэсовец был очень любезен:

— Тадеуша? Хорошо, но только немного позже. Теперь у него срочная работа для коменданта лагеря. Пойдемте со мной, вы увидите нечто интересное.

Комнатушка в конце барака. На стенах развешаны серебряные тарелки — такие встречаются в старинных замках, на столе — кубки. И освещенная настольной лампой рука заключенного, водящая резцом по кубку. Заключенный встает, вытягивается по уставу, эсэсовец благодушно улыбается.

— Работай, работай, ты, изготовитель древностей! Неплохая коллекция, не правда ли, фрау Франц? — Да, это была мастерская имитация старинного серебра, и человек непосвященный ни за что не догадался бы, что перед ним подделка. — Но самые интересные вещи — в ящике. Тадеуш, покажи нам свои сокровища.

Только теперь она взглянула на заключенного и узнала его.

— Вы? — спросила она.

— Занимаюсь немного. — Он снова встал.

— Продолжайте работу.

Лиза разрешила ему сесть и сама опустилась на стул. Осмотрела предметы, лежавшие в открытом ящике. Там были цветы, выгравированные по серебру, какие-то фантастические узоры, лошадиные головы, портрет коменданта лагеря и еще чьи-то портреты. На самом дне — маленькие пластиночки. Где она могла их видеть? Медальон? Она никогда не носила ничего похожего. Лиза взяла один из них в руки и узнала… знакомые черты. Мадонна в платке, завязанном под подбородком… Эсэсовец вышел, его позвали к телефону. Лиза взяла еще одну пластинку. То же самое. Таких образков было довольно много. Она рассматривала их, чувствуя на себе взгляд Тадеуша.

Теперь Лиза знала, кто прислал Марте тот медальон, почему она плакала, глядя на него, и чьи черты придал художник лику Христа на медальоне. Это был знак от него, может быть, первое за долгое время известие о его существовании, а потом… да… потом… те устроили так, чтобы он смог повидаться с ней.

— Почему вы изобразили ее без волос? — спросила Лиза. — Ведь вы знали ее и с волосами.

— Я вырезал ее такой, какая она сейчас.

— Больше ее стричь не будут, разве вы не знаете об этом? У нее уже, отросли волосы, вы в этом сами убедитесь.

Лиза ожидала какой-нибудь ответной реакции, но его лицо по-прежнему ничего не выражало.

— Вас это не интересует?

Он смотрел на нее несколько секунд с явным интересом, как на какой-то редкостный экземпляр. Заключенным не разрешали так смотреть на эсэсовца, и, будь на ее месте кто-нибудь другой, хотя бы ее сестра, надзирательница Хассе, Тадеуш получил бы пощечину. Она сказала:

— Те двое, капо и… писарь, говорили вам, что видели Марту?

— Да.

— Объясните мне вот что: другие заключенные под разными предлогами ухитряются проникать в женский лагерь. Вы этого никогда не делаете. Почему?

— Это ясно, — ответил он после паузы. — Я не хочу подвергать ее опасности.

— А другие?

— Они рискуют.

— Значит, вы более осторожны?

— Да. — Теперь он смотрел на нее в упор. — Потому что я больше рискую.

— Больше других? Но почему?

Он тяжело уперся руками о стол.

— Не знаю, смог ли бы я сдержаться, если бы ее ударили… при мне.

Неизвестно почему Лиза спросила:

— Вы офицер?

— Так точно. Офицер.

— А это? — Лиза указала на серебряные предметы. — Мне казалось, что вы художник.

— Это моя профессия в мирное время.

— Понимаю. Вы считаете, что во время войны все становятся солдатами.

— Да, фрау надзирательница. — Ей послышалась в его голосе насмешка. — Я так считаю.

— И я того же мнения.

Она снова принялась рассматривать «лагерную мадонну», а он, казалось, изучал ее, старался разгадать.

— Ну так как же? — спросила она шутливо. — Приехать мне еще раз за вами? Со мной вам ничто не угрожает. И ей тоже.

Он помолчал немного, а потом произнес:

— Вы… разрешите быть с вами откровенным?

— Слушаю вас.

— Так, как будто на мне нет моего «мундира», а на вас вашего?

— Говорите.

— Благодарю вас за возможность повидаться с Мартой. Я не воспользуюсь ею.

Удивление Лизы было слишком велико. Она встала. Тадеуш тоже вскочил. Она заставила себя заговорить безразличным тоном:

— Я думала, что вам хочется этого. Во всяком случае, не меньше, чем ей.

Теперь в его взгляде была откровенная ненависть. И презрение.

— Мы оба находимся в концлагере. Марта и я.

Лиза пожала плечами.

— Какое это имеет значение? Если я вам гарантирую безопасность.

— Здесь гарантировано только одно, вы ведь знаете.

— Допустим. Но тем более нужно ценить такую возможность… Не понимаю вас…

— Фрау надзирательница! Раз уж вы разговариваете со мной, как с человеком, то и я отвечу вам, как человеку. Любовь неразрывно связана с жизнью. А здесь…

— Понимаю. Вы имеете в виду, что любовь связывает с жизнью.

Он молчал.

— Еще одно, — продолжала Лиза. — Вы не хотите видеть Марту, боясь за себя или… за нее?

Тадеуш посмотрел на нее с удивлением: она угадала.

— Я сильнее Марты.

Лиза понимала его. И была, как никогда раньше, убеждена в его правоте. Он не хотел поддерживать любовь Марты, создавать иллюзии, расслабляющие волю.

— Хорошо. Продолжайте работу.

В дверях Лиза обернулась.

— Я обещала Марте, что она вас увидит. Могу ли я сказать ей, что вы сами не захотели прийти?

Он встал навытяжку.

— Так точно, фрау надзирательница.

Лиза в бешенстве вскочила на велосипед. Как легко он разгадал ее, как быстро раскрыл ее замысел. Какой-то заключенный выбежал из-за угла барака прямо под колесо. Она спрыгнула с велосипеда, чтобы обругать его, и тут увидела виселицы. Их было четыре. Вокруг них суетилось несколько заключенных. Они подставляли лестницы. Пустые петли чуть покачивались на ветру. Лиза удивилась. Она ехала сюда той же дорогой, но не заметила их.

Она отправилась в женский лагерь, хотя был вечер и ее рабочее время давно кончилось: ей необходимо было увидеть Марту сию же минуту, немедленно. Лагерштрассе поражала странной пустотой. Обычно появление эсэсовца в такое время вызывало переполох. В промежутке между перекличкой и сном заключенные чувствовали себя относительно спокойно. Они занимались своими личными делами, неизменно нарушая при этом лагерный режим, или позволяли себе роскошь уноситься мыслями в прошлое. Но теперь Лиза не видела крадущихся от барака к бараку фигур, лагерь словно вымер. Она поняла, в чем дело, когда услышала пение. Таубе был в лагере. Всегдашняя его песня — «Голубые драгуны».

«Далек наш путь на родину обратный, далек, далек», — разносилось по лагерю стройное, слаженное пение. Ни одна команда не умела петь так, как «отряд» Таубе, с таким чувством мелодии и пониманием духа песни.

— Добрый вечер, фрау Франц. — Приветствуя ее, Таубе поднял деревянную палку, словно маршальский жезл. — Хочу навести порядок, — похвастался он.

Лиза кивнула. Мимо нее вслед за Таубе прошли три пятерки. Тупые лица, пустые глаза, как у Таубе! Все с повязками вспомогательной службы. Старые рецидивистки с многолетним лагерным стажем. Уголовницы. Преступницы. Они несли заступы, а некоторые, как и их начальник, палки. «Ведь человек живет всего однажды, и путь земной ему не повторить», — пели они, направляясь к двадцать пятому бараку, бараку «музулманок». Они выволакивали больных на улицу и убивали ударами заступов или бросали под палку Таубе. А потом получали из его рук треть буханки хлеба и сто пятьдесят граммов колбасы — добавку, предназначенную для работающих в особо тяжелых условиях.

«Далек наш путь на родину обратный, далек, далек», — все еще слышала Лиза пение отряда Таубе, когда подходила к бараку Марты.

Капо просияла, увидев ее.

— Марта у проволоки, фрау надзирательница. Она всегда там стоит в это время. И в тот день, когда Майор покалечил заключенную, она тоже была там. Ей повезло, ведь пес мог и ее изуродовать. Кажется, она даже помогала отнести пострадавшую в больницу.

И тогда, только в это мгновение, у Лизы открылись глаза. Марта участвовала в убийстве собаки. Это ясно. За день до этого пришли те двое из мужского лагеря, и, когда Лиза затеяла нелепый спор с капо Вернером, Марта обменялась с писарем несколькими отрывочными фразами. Конечно, она описала собаку и научила, чем ее можно приманить.

Не говоря ни слова, Лиза направилась к проволоке, капо за ней. Они остановились за углом последнего барака. Марта стояла почти неподвижно, глядя в сторону мужского лагеря. Какая бессмыслица! На таком расстоянии нельзя не только услышать друг друга, но и различить лица. Впрочем, в тот момент у проволоки мужского лагеря никого не было: там происходил общий сбор. Может быть, даже казнь. Но почему он, Тадеуш, отказавшись от почти официальных свиданий с Мартой, счел возможным видеться с ней таким образом? И снова Лиза поняла. Между ними была проволока. Ее нельзя не заметить, пренебречь ею, вычеркнуть из их любви. Он как раз и добивался этого: чтобы она не забывала, где они находятся и что из этого следует. Чтобы она не питала иллюзий, которые раздувают любовь и «связывают с жизнью». Надзирательница Анна Лиза Франц приказала капо привести Марту, но так, чтобы другие заключенные ничего не заметили.

— Ну, Марта, — заговорила она дружески, доверительно, как подруга, принесшая приятное известие. — Я привезла тебе хорошую новость. Завтра здесь будет твой Тадеуш.

Ответа не последовало. Марта молчала, точно так же как недавно молчал он, только лицо ее выражало попеременно неуверенность и надежду, а глаза тревожно бегали по сторонам.

— Что же ты? Не рада?

— Спасибо, фрау надзирательница, — сказала она с усилием. — Я очень рада.

— Ага… Значит, рада… Великолепно. Это очень любезно с твоей стороны, что ты изволишь радоваться. А теперь марш! — закричала Лиза, давая выход долго сдерживаемой ярости. — Разогнать всю эту компанию!

Марта даже не вздрогнула. Она стояла перед Лизой по стойке «смирно», как-то неестественно, даже издевательски выпрямившись. И не искала уже чего-то беспокойным и беспомощным взглядом, а пристально, в упор смотрела на Лизу.

— Живо! — Надзирательница Анна Лиза Франц чувствовала, что бледнеет. — Или… или ты не увидишь его. Ни здесь, ни…

Лиза не закончила фразу. Еще секунду они стояли, глядя друг другу в глаза, потом Марта повернулась и пошла к проволоке. Что-то сказала первой заключенной. Та кинулась прочь.

Немедленно, не оглядываясь. Вторая тоже. Надзирательница Франц впервые наблюдала «их» технику. Эти жесты, сигналы, предупреждающие об опасности, были почти неуловимыми, она сама никогда бы не заметила их. Но сейчас ее интересовало другое.

— Капо! — крикнула она. — Разогнать эту банду!

Капо только этого и дожидалась. Она, как фурия, бросилась на женщин, крича, ругаясь, сбивая с ног, колотя всех, кто подвертывался под руку. Через минуту у проволоки не осталось ни души.

А на следующее утро капо с радостью сообщила надзирательнице:

— Марту бойкотируют. Никто с ней не разговаривает. Из-за вчерашнего…

Лиза выслушала эту новость равнодушно.

— Да? А она?

— Ходит хмурая, с таким видом, словно собирается броситься на проволоку.

Капо была довольна.

— Пришлите ее ко мне.

Лиза ничего не смогла прочесть на лице Марты, кроме всегдашнего показного служебного рвения.

— Учетные книги приготовлены?

— Так точно, фрау надзирательница.

— Кажется, я говорила вчера, что должен прийти заключенный из конторы мужского лагеря?

— Да, фрау надзирательница.

— Он не придет.

— Что я должна делать, фрау надзирательница?

— Записывайте очередные транспорты.

— Слушаюсь, фрау надзирательница.

— Положение изменилось. Вы, вероятно, и сами это поняли?

— Поняла, фрау надзирательница.

Лиза внезапно заговорила мягче:

— Я хочу тебе кое-что сказать, Марта… И, в свою очередь, спросить тебя кое о чем.

— Слушаю, фрау надзирательница.

— Садитесь. — Немного помолчав, Лиза продолжала: — Мне жаль вас. Нет, в этом нет ничего странного, во всяком случае, на мой взгляд. Рано или поздно война кончится, вы вернетесь к нормальной жизни, может быть, даже сумеете найти свое место в будущем немецком государстве. Поэтому я могу, не греша против своей совести, выразить вам свое человеческое или, наконец, просто женское сочувствие.

Лиза увидела в глазах заключенной испуг, и действительно нечто вроде сочувствия шевельнулось в ней.

— Успокойтесь, ничего не случилось. — Она снова помолчала. — Я хотела бы, однако, знать, что бы вы сказали, если бы тот заключенный, имея возможность прийти сюда и увидеть вас, отказался от этого.

Марта побледнела.

— Потому ли…

— Сейчас спрашиваю я…

— Я поняла бы, что он не хочет меня видеть.

— И что вы безразличны ему?

— Может быть… Может быть, и безразлична.

— Так что бы вы об этом подумали?

— Мне кажется, в данном случае не о чем особенно раздумывать, фрау надзирательница, — твердо сказала она. — Я попыталась бы принять это как должное.

— Должное? Отказываться от невесты в такое время, в таком положении, лишать ее хотя бы моральной поддержки, раз уж другая невозможна? Ведь он прекрасно знает, что значит для вас его поддержка, а? Думаю, что только поляки способны на такое.

— Вы не знаете поляков, фрау надзирательница.

— Слава богу. Ни одна даже самая последняя немецкая женщина не потерпела бы такого отношения.

— А я считаю, что он прав.

— Серьезно? Вы в этом уверены? Что бы ни сделал этот ваш «герой»?

— Да. Что бы он ни сделал, все правильно, фрау надзирательница.

Лиза молча смотрела на нее несколько мгновений, потом пожала плечами.

— Сочувствую.

Но хотя она вложила в это слово всю иронию, на какую была способна, оно прозвучало бледно и фальшиво.

— Возвращайтесь на работу. — Лиза снова перешла на официальный тон. — А что касается его прихода… Есть более серьезные причины, нежели «хочу» или «не хочу» заключенного. Нити следствия по делу об убийстве собаки фрау Хассе ведут в контору. Неизвестно, чем все это кончится.

Марта выслушала эти слова с каменным лицом.

— Надеюсь, что вскоре все выяснится.

* * *

Действительно ли Марта не имела ничего общего с этой историей или же разгадала мою игру, поняла, что нужна мне, и потому могла быть спокойна за себя и за Тадеуша? Да, скорее всего второе. У меня накопилось слишком много доказательств того, что она разгадала меня, — ведь последнее время и она и Тадеуш позволяли себе такое, что еще несколько месяцев назад было бы немыслимо. Ну кто из тех лицемерных писак, обожавших изображать только освенцимские ужасы, описал вот такой разговор эсэсовца с заключенным?

— Или историю с розами?

Лицо Лизы покрылось испариной. Никто, никто не заставит ее рассказать об этом случае, даже если бы все остальное и так стало известно. В этом поступке, совершенно незначительном по сравнению с другими, было нечто постыдное, и теперь она чувствовала это еще острее, чем прежде. Лиза гнала от себя воспоминания с упорством и отчаянием, будто именно история с розами могла опозорить ее в глазах Вальтера и других людей. Но она была слишком слаба, чтобы защищаться. Ей казалось, что ее привязали к креслу, каким-то странным способом открыли глаза и заставили смотреть фильм, ужасный фильм, где она играла главную роль. Одним из кадров этого фильма, самым страшным для нее и самым невероятным для постороннего зрителя, были розы из Райска. Она снова видела котел, чувствовала тошнотворный запах лагерной похлебки, непонятным образом смешанный с запахом роз.

В тот день команда работала дольше обычного. Нужно было подготовить место для завтрашнего транспорта. Трупы тех, кого привезли сегодня, сжигали частично в ямах, так как крематорий не мог всех вместить. Дым, смешанный с туманом, стлался над лагерем, и угарный запах паленого мяса усиливался с каждой минутой.

Женщины с пожелтевшими лицами сновали около вещей, некоторых рвало. Работа не клеилась, несмотря на резкие крики капо. Лиза распорядилась, чтобы вечерний кофе принесли из кухни прямо на склад. Ужин и получасовой перерыв. Разлили кофе. Заключенные сидели группами между как попало сваленными вещами и ели. Марты в комнате не было.

* * *

Почему меня это беспокоило? И почему, вместо того чтобы позвать ее, я отправилась на поиски? Что нас связывало, почему я следила за ней даже вопреки моему желанию? Мне хотелось и на этот раз подойти незаметно, чтобы увидеть ее среди заключенных. Я ревновала ее, ревновала в те минуты, когда она сидела среди своих, целиком принадлежала им и разговаривала на непонятном шелестящем языке о чем-то таком, чего я не знала и не понимала… Да, дело было именно в этом. В таких случаях я всегда подзывала ее к себе, они это, наверное, заметили и, может быть, даже посмеивались.

На сей раз я не нашла ее среди них. Они не успели даже предупредить ее, ибо я подошла с другой стороны барака. Марта стояла около груды детских вещей. Здесь валялись тысячи маленьких цветных туфелек, бантиков, миниатюрные платьица из муслина, кружев и игрушки… игрушки… Она стояла там, склонившись над суповым котлом, всматриваясь в него завороженно, как будто молилась.

* * *

— Марта! — окликнула ее Лиза, подходя ближе.

Но та даже не шевельнулась. А когда Лиза остановилась совсем рядом, вдруг сказала как ни в чем не бывало, так естественно и просто, словно была на свободе и обращалась к своей доброй знакомой:

— Посмотрите, какие красивые!

Она вынула их из котла и, как во сне, поднесла к лицу.

Сколько их было там, этих роз с бархатистыми ярко-красными лепестками, бессмысленно прекрасных в этой обстановке, на фоне барахла, оставшегося от только что сожженных людей! Во всяком случае, больше, чем получал кто-либо на свободе.

— Сегодня мои именины, фрау надзирательница, — продолжала Марта, не дожидаясь вопроса, — и Тадеуш мне их прислал.

Марта впервые назвала его по имени, и только теперь Лиза заметила, что у нее сильный жар; да, собственно, ее уже несколько дней лихорадило, но сегодня это было особенно заметно. Лицо у нее горело, глаза неестественно блестели.

Да, Лиза и теперь еще испытывает то же чувство, что в ту минуту.

«Наши розы. Из наших оранжерей в Рай-ске. Мы, немецкие женщины, ограблены… Наши розы. Я никогда не получала таких подарков, не могла даже мечтать, а для этих «номеров» все просто. Для себя они достают все, что угодно. Достаточно одного слова Тадеуша, чтобы кто-то в Райске тайком переслал ему розы с кухонной командой… Им плевать, что они заключенные…»

И Лиза сказала:

— Дай мне их. — А в ответ на вопросительный взгляд лихорадочно блестевших глаз Марты добавила: — Здесь им не место.

Марта молча отдала розы. Выходя, Лиза протянула ей одну.

— Это тебе от меня, к именинам. На другой день Марта не вышла на работу. Она отправилась в больницу.

* * *

В дверь постучали. Появился стюард. Подошел к столику.

— Разрешите…

Она очнулась.

— Что это?

— Ужин, мадам. Baш муж поручил мне принести его вам в каюту.

— Спасибо. Оставьте. Или нет. Заберите все, кроме бутербродов и чая.

— Вам нездоровится?

— Да. Я плохо переношу море.

Она заметила, что стюард мнется, будто ожидая чего-то.

— Вы… вы что-нибудь…

— Да. мадам. Я кое-что узнал. Пассажирка из сорок пятой каюты — англичанка.

— Англичанка, — повторила она.

— Так точно. И направляется в Рио-де-Жанейро.

— Это все?

— Пока все. Если вы пожелаете еще что-либо…

— Спасибо.

Лиза дала ему денег. Стюард поклонился.

— Одну минутку, — остановила она его уже в дверях. — Узнайте еще фамилию. И… одна ли она едет?

— Каюту она занимает одна. Мне кажется, однако, что она входит в состав международной группы… Какая-то комиссия или что-то в этом роде.

— Спасибо.

Стюард ушел, и Лиза поднялась с кресла. Она выбросила окурки из пепельницы, отломила кусочек бутерброда, но тут же положила его обратно и подошла к зеркалу. «Значит, англичанка. И, конечно, у нее другое имя. Не Марта. Почему, в самом деле, ее должны звать Мартой?»

Внезапно на нее напала отчаянная зевота. Как после мигрени, когда под влиянием лекарства боль отступает и остается только ужасная слабость, усталость и необоримое желание спать. Она легла и закуталась пледом. Затем выключила свет. Теперь каюта освещалась лишь отблеском палубных огней, тень какой-то лампы плясала на потолке в такт порывам ветра. Лиза закрыла глаза.

* * *

— Нет, я не удивляюсь, мистер Бредли… Если меня что-либо поражает, так совсем не то, о чем вы с таким беспокойством сообщили мне, а скорее ваше недоумение. Да, да, и я думаю, что, поразмыслив, вы согласитесь со мной: если уж я должен удивляться чему-то, так именно этому. Ведь даже менее проницательный наблюдатель, чем вы, дорогой мистер Бредли, мог бы… да, по крайней мере году в сорок девятом… мог бы предвидеть ход событий и то, во что все это выльется в наши дни. Конечно, в какой-то мере вас оправдывает то обстоятельство, что вы не принадлежите к немецкой нации, а в еще большей степени то, что вы американец.

— Вы хотите сказать, что на всем земном шаре нет нации, которая обладала бы меньшим политическим чутьем, чем американцы? — В голосе Бредли прозвучала нотка легкого раздражения.

— Нет, конечно, нет, уважаемый и дорогой коллега! Если бы я хотел что-либо сказать в том состоянии, в каком нахожусь теперь, то ограничился бы разъяснением, что отнюдь так не считаю. Вместе с тем я полагаю (пусть уж между нами не будет недомолвок), что американцы, как и любая другая нация, — заметьте, я не говорю «американцы в особенности», хотя у меня есть к тому некоторые основания, — так вот, американцы, как и любая другая нация, не слишком охотно замечают изъяны в своей вроде бы идеальной системе государственного устройства. Они часто предпочитают закрывать глаза на эти изъяны или попросту отворачиваться, чтобы не определить своего отношения к ним. Вы согласны со мной?

— Возможно, возможно, герр Кречмер. Однако я не вижу никакой связи между эмоциональным отношением американцев к своему государству и тем, что сейчас происходит в Германии.

— Неужели?

Бредли в темноте не заметил чуть насмешливой улыбки Вальтера. Они сидели на корме, защищенные от ветра и тумана, и, пристроившись на бухте канатов, вели беседу так, словно нашли единственно подходящее для этого место.

Несомненно, здесь можно было разговаривать свободнее, чем в салонах или баре парохода, где атмосфера после передачи последних известий стала напряженной и малоприятной[8].

Кроме того, Бредли, отправившись после ужина, который он съел в одиночестве, на поиски Кречмера, нашел его именно здесь.

— Если это так, — продолжал Вальтер, — то вопрос еще более осложняется. Я отнюдь не намерен брать на себя такую трудную задачу: разъяснять вам эту связь.

Но Бредли не собирался отступать, хотя с самого начала понимал, что Вальтер был бы ему крайне признателен, если бы он оставил его в покое. Бредли чувствовал себя чуть ли не оскорбленным демонстративным нежеланием Вальтера спорить с ним, тогда как он, Бредли, искал этого спора. Плохое самочувствие Кречмера американец не считал достаточно веской причиной и был склонен подозревать, что Вальтер хочет просто-напросто уклониться от ответа на его вопросы. Нет, Бредли и не думал облегчать положение своему собеседнику.

— Доктор Штрайт, мой друг, рекомендовал вас, как человека…

— С которым можно говорить обо всем, — докончил Вальтер. — И в некотором смысле он прав. Однако позвольте мне внести маленькую поправку. «Обо всем» — не значит исключительно о немцах и о Германии, а вы ожидаете от меня только этого. Германия существует в конкретном мире, мистер Бредли.

— Меня интересуют ваши взгляды, герр Кречмер. Впрочем, не буду скрывать: вы единственный человек, с которым можно говорить разумно. Больше я никого не знаю. Рискуя быть навязчивым, я все-таки хотел бы пригласить вас к себе на рюмочку коньяку…

— Признаться, я чувствую себя далеко не блестяще. Надеюсь, в этом нет ничего предосудительного? Вот я и сижу здесь, на палубе, уже несколько часов, несмотря на холод и туман, потому что в каюте… и вообще в утробе этой посудины меня начинает тошнить. Кажется, морская болезнь добралась и до меня.

— Ох, уж эта Атлантика, вечно с ней неприятности! То ли дело Тихий океан — спокоен, спокоен во всех отношениях. А все-таки сколько же вы намерены здесь сидеть? Ведь это небезопасно.

— Благодарю вас. Конечно, я не намереваюсь торчать здесь всю ночь. В конце концов надо и о жене позаботиться. Еще четверть часика, не больше.

— Я останусь с вами, герр Кречмер. Качка все усиливается — мне не хотелось бы, чтобы  вы оказались за бортом или подхватили грипп. Я предусмотрительно захватил с собой кое-что согревательное.

— Спасибо. Вы славный малый, Бредли.

— Хотя и «джонни»?

— Вот именно. — Вальтер улыбнулся.

Плоская бутылка, с которой, как принято считать, американец никогда не расстается, оказалась в руках у Вальтера.

— А в сорок пятом вы нас не любили, — услышал он голос Бредли.

Вальтер сделал несколько глотков и, отдавая бутылку, ответил:

— Согласитесь, никто не любит победителей и мало кто любит миссионеров. Вы были и тем и другим. Вы принудили нас исповедаться перед всем миром, обратиться в вашу веру да еще представить вам доказательства нашего обращения.

— А вы чего ожидали?

— Каждый ожидал, если вообще можно говорить о каком-то ожидании, чего-то своего. И для каждого немца то, что вы, американцы, делали, было не тем, чего он ожидал. Что бы вы ни делали! Таков удел победителей. Правда, вы быстро поумнели, это надо признать. К несчастью, даже слишком быстро.

— К несчастью? Вы это так понимаете?

— Так же, как и вы. Вот почему к вашим словам «не вижу никакой связи» я отнесся, как к риторическому обороту. Ведь невозможно, чтобы вы на самом дёле не видели этой связи. Вы не возражаете — ну, значит, согласны со мной. А раз так, то вы должны понимать, что заданный вами вопрос имеет ко мне лишь косвенное отношение. Скажу больше: я последний, от кого вы вправе ожидать ответа. Конечно, ваш вопрос дал мне возможность лучше вас понять. Ваш интерес к германской проблеме — вы меня извините, несколько необычный для рядового американца, — получил теперь дополнительное освещение, которое раскрывает его глубинный подтекст. Дело даже не в вашем историческом образовании, во всяком случае, не только в нем, а в том подсознательном беспокойстве, которое не покидает вас с той минуты, когда вы, вернувшись домой с этой ужасной войны, впервые увидели двухлетнего мальчугана, вашего сына. Именно это беспокойство, для которого ваше историческое образование и знание предмета послужили дополнительной пищей, заставило вас так внимательно следить за тем, что происходит в этой части Европы. Вы сказали недавно: «Моему сыну сейчас столько лет, сколько было мне в тридцать девятом году, И опять начинается то же самое…»

Что я могу вам ответить на это, мистер Бредли? Не исключено, что многие немцы, может быть, их даже гораздо больше, чем предполагают судьи немецкого народа, такие, как вы и я, сказали бы в эту минуту или хотя бы подумали: «Нет, не то же самое». И это должно вас радовать. Ибо ваш сын, Бредли-младший, если уж ему придется погибать, погибнет, сражаясь не против нас, а вместе с нами…

— …ради вас.

Кречмер не заметил или сделал вид, будто не заметил выпада американца.

— …плечом к плечу, как говорится в таких случаях, против общего врага, который угрожает всему миру. И вам тоже, мистер Бредли.

— Чепуха! Чертовски старая и надоевшая всем выдумка, за которую мир уже поплатился десятками миллионов убитых. Американцы легко могли бы договориться с русскими о разделе сфер влияния и сидели бы за океаном, как у Христа за пазухой.

— Возможно. Я с вами согласен. Ибо, как вы, наверное, заметили, я изложил вам только определенную точку зрения, впрочем довольно распространенную в наши дни, сохраняя по отношению к ней нечто большее, чем просто дистанцию. Но независимо от этого вы совершили одну ошибку. То есть ваше правительство совершило ее за вас, а вы, американцы, не желая выражать свое отношение к ней, предпочли не заметить этой ошибки или на самом деле ее не заметили. Допускаю, что могло быть и так. Во всяком случае, нынешнее положение является следствием той ошибки. Создалась ситуация, когда можно задавать, собственно, только один вопрос: тот, который вы задали мне. Надеюсь, теперь-то вы понимаете, что обратились не по адресу. В результате той ошибки (давайте примем это определение, не вдаваясь в семантический разбор самого слова) ваш сын, мистер Бредли, получит возможность погибнуть смертью храбрых в крестовом походе против большевизма. Что и говорить, перспектива куда более почетная, чем та, которую имели вы, сражаясь против нас. Так решило ваше правительство, и заметьте, что его решение полностью совпало с мнением так называемого среднего немца, позиция которого вызывает в вас такое возмущение. Того самого немца, которому союз с Америкой до такой степени заслонил весь остальной мир, что через пятнадцать с лишним лет после окончания войны он уже забыл, как выглядит смерть. Вы, американцы, здорово помогли ему в этом, приодев костлявую гостью в новые наряды. А ведь она всегда одинаково отвратительна. Я не знаю, сможет ли Бредли-младший представить ее себе, идя на защиту своей родины, которая якобы находится в опасности. Вскоре, однако, если он обладает, как и его отец, даром мышления, его жизненная философия обогатится еще одним понятием: понятием бессмысленной смерти. И в отличие от вас, он пойдет проливать кровь в будущей войне с этим понятием. В отличие от вас, потому что вы не только верили, но и твердо знали: Германия угрожает вашей родине. Вы не могли не знать об этом, даже если бы хотели. Фюрер сделал все, чтобы каждый американец убедился в его агрессивных намерениях, к тому же его союзница Япония успела уже добраться до вас… Между тем ваш сын, если он придерживается тех же взглядов, что и вы…

— Я искал беседы с вами не для того, — Бредли уже не скрывал своего раздражения, — чтобы вы мне рассказывали, как будет умирать мой сын.

— Нет? — Вальтер изобразил на лице удивление. — А зачем же, разрешите вас спросить?

— Теперь, когда радио сообщает вести о важных событиях на вашей родине, я хотел бы знать, как относятся к этому немцы?

Молчание продолжалось так долго, что Бредли уже стало казаться, будто это и есть ответ Кречмера. Неожиданно и на американца начала действовать качка. Он взглянул на часы и встал.

— Минуточку, — проговорил Вальтер. — Мне бы очень не хотелось, чтобы вы ушли, полагая, будто я уклоняюсь от ответа. Вы спросили меня: «Как относятся к этому немцы?» — а такой вопрос требует ясного, прямого и полного ответа. Вот я и думал, возможен ли такой ответ и сумею ли я его сформулировать. Кроме того, мне казалось… что в каком-то смысле я уже ответил на него в нашем предыдущем разговоре. Но я могу выразиться яснее: если война начнется, немцы, мне кажется, увидят в этом перст судьбы. Кстати, это соответствует в какой-то степени вашей теории о немецкой душе, зараженной мистицизмом.

— А как относятся к этому сознательные немцы, даже если их всего единицы? Такие немцы, как вы?

— Благодарю за комплимент и одновременно прошу прощения, если выражусь несколько грубо. Эти сознательные немцы увидят в будущей войне естественный результат политики государства, гражданином которого вы являетесь, вину этого государства, мистер Бредли.

Вы смеетесь? Но если вы можете противопоставить моим словам только улыбку, согласитесь — это немного. А возразить вам нечего…

— Извините, герр Кречмер… Не принимайте мою улыбку за аргумент в споре. Я рассмеялся потому, что мне в голову пришла одна мысль: как изменяется угол зрения в зависимости от перемены позиции наблюдателя! Этот закон из области точных наук великолепно подтверждается и в психологии. Особенно в Германии. Если в сорок пятом году, слыша обвинения в свой адрес, немцы, как правило, молчали, то уже через три года они начали добавлять «но», стремясь переложить вину на Гитлера и его подручных. Все оказались виновными: союзные державы, Версальский договор, все, только не сами немцы. Я внимательно следил за послевоенными публикациями такого рода — теперь они встречаются очень редко, — и что же я обнаружил? Что даже лучшие, говоря о «виновности немцев», не могут удержаться от этого самого «но». Даже величайший и честнейший из немцев — Томас Манн говорит устами Цейтблома:

«Я говорю об этом сравнительно спокойно, так как в согласии со значительной частью нашего населения, даже наиболее тяжко пострадавшей и оставшейся без крова, полагаю, что мы получаем по заслугам, а если расплата за грех страшнее самого греха, то следует помнить: кто посеял ветер, пожнет бурю».

Видите, герр Кречмер: «Если расплата за грех страшнее самого греха». Хотя вряд ли можно определить достаточно страшную кару за те ужасы, за миллионы погибших, которыми Германская империя устилала свой путь к мировому господству. Только один человек говорил об этом, не добавляя «но». Доктор Штрайт. Он говорил о своей собственной вине и ответственности. Собственной ответственности, понимаете, герр Кречмер! Он, который большую часть гитлеровской диктатуры провел за колючей проволокой. Да, их было много, таких, как он, когда мы ворвались в Дахау. А теперь…

— Доктор Штрайт тоже начинает добавлять «но»?

— Нет, не то.

— А что же?

Бредли помолчал немного, потом сказал:

— Западная Германия снова сильна. И Штрайт в одиночестве.

— Послушайте, мистер Бредли. Я не совсем понимаю, куда вы клоните. Если вы хотите доказать мне, что немцы не изменились, то, ради бога, не употребляйте таких туманных аргументов. Я сам это знаю. Но тогда разрешите спросить вас: кто несет за все это ответственность, кто сделал так, что мы вновь стали могущественны? Ведь вы прекрасно знаете, кого благодарят миллионы немцев за стабилизацию и процветание, за то, наконец, что поражение превратилось в победу. Ведь сытую жизнь немцы ценят превыше всего и не видят, что под этим благополучием погребена самая главная возможность — возможность жизни. Да, да, мистер Бредли. Мы были побеждены полностью — морально и физически, мы были так слабы, так беззащитны в нашей духовной и физической нищете, что с нами можно было сделать все, что угодно. И хорошее в том числе. Все дело в выборе направления. Вы сказали: «Германия снова сильна», подразумевая, что немцы снова считают себя невиновными. Но кто помог нам стать сильными? Мы снова стали опасны, ибо убедились, что мир никак не может обойтись без нас, что наши так называемые преступления не столь уж преступны, коль скоро на них махнули рукой, а так называемые военные преступники — вполне порядочные люди, если вчерашние миссионеры и рыцари антигитлеровского крестового похода призвали их на службу новому порядку. И после этого вы еще удивляетесь, что немец, которого вы спрашиваете об этих «преступлениях», отвечает: «Не знаю». Вы пришли сюда, разыскали меня, одиноко сидящего в темноте и тумане, чтобы потребовать у меня, именно у меня, ответа на вопрос: почему ваш сын должен гибнуть за немцев и их грязные дела? Да потому, мистер Бредли, что этого хотело ваше правительство, а если отождествлять правительство с народом, как вы это делаете с немцами, то, значит, и вы сами этого хотели.

Только после длительной паузы Бредли ответил хрипловатым голосом:

— Вы, наверное, шутите. Или впали в полемический азарт. «Вы сами хотели…»! Да мое отношение к событиям мне разрешают выразить только на выборах! А потом… я могу идти спать. Эти господа делают все, что им заблагорассудится, не интересуясь моим мнением.

— Не мое дело убеждать вас, что могло бы быть иначе. Это прозвучало бы странно в устах немща — представителя народа, который в течение многих веков был безвольным орудием своих правительств. В свою очередь, то, что вы сейчас сказали, звучит не менее странно в устах человека, который именно соглашательскую позицию считает главной виной немецкого народа. Ибо при ближайшем рассмотрении окажется, что «попустительство преступлению» было, по существу, приятием действительности, которая поначалу вовсе не была откровенно преступной. И если мы внесем эту поправку, то увидим, что такая соглашательская позиция не является чертой, присущей исключительно немецкому народу. С таким же успехом можно спросить и вас, почему вы попустительствовали тому, что делали рулевые американского политического корабля? Разве это не попустительство преступлению? Пусть оно еще незаметно, только в зародыше, но где же ваше воображение, где политическое мышление? Его не хватило вам, так же как и нам, когда мы, видя на улицах людей с желтыми звездами, не поднимали голоса протеста. Почему? Может быть, и потому, в частности, что ничье воображение не могло предвидеть, что последствием такого рода фактов будут газовые камеры. Разрешите мне сказать еще несколько слов, и закончим эту беседу в тумане. Беседу, которая ни к чему не приведет, может быть, именно потому, что она происходит в тумане и нам не хватает твердой почвы, мистер Бредли. Твердой почвы убеждений, на которой стоит, например, наш общий друг доктор Штрайт. Я позволил себе провести аналогию между нами и вами не для того, чтобы продемонстрировать полемический прием, хотя у вас были основания так думать. Нет, мистер Бредли, это не полемический прием, это говорит моя горечь, столь же искренняя, как и та, которая слышится в ваших вопросах. Моя горечь удивила вас, привыкшего к всеобщему у нас культу Америки. Но ведь именно этот культ ясно указывает, кто главный виновник. Если вообще можно произносить слово «виновник», говоря о действительности, которую принято называть «экономическим чудом». Но я уже объяснил вам, что как раз в этом «чуде» я вижу утраченные немецким народом возможности, в том числе утраченные и мною, мистер Бредли.

Как вы уже знаете, в те времена я постарался сделать все, чтобы не стать негодяем. Я думал тогда об одном: после войны наступит время, когда человек сможет оставаться честным. не прибегая к головоломным выкрутасам, просто и свободно. Программа не слишком героическая, согласен, но я никогда не переоценивал своих возможностей. На мой взгляд, мистер Бредли, человека не следует подвергать слишком тяжелым испытаниям, он их не выдержит. Героизм — удел немногих. Естественное состояние человека не героизм, а потому можно утверждать, что эпохи, рождающие большое количество героев, это эпохи варварства и одичания. Совершенно очевидно, что в задачи человечества отнюдь не входит производство героев. Человек должен иметь одну элементарную возможность: быть добрым, не ломая при этом позвоночника. Я действительно сделал тогда все, что было в моих силах, чтобы не дать втянуть себя в это свинство, я дошел до предела своих сил. И если бы мой дядя, обер-штурмбаннфюрер, в свое время решил во что бы то ни стало пристроить меня в эсэсовскую полицию, вероятно, я не' избежал бы звания «военного преступника». Другое дело, что теперь я спокойно сидел бы где-нибудь в военном министерстве, если не в правительстве, а какой-нибудь другой, «чистый» Вальтер Кречмер страдал бы от угрызений совести, потому что согласился представлять меня на международной арене. Вот что я понимаю под утраченной возможностью — то, что не могу быть порядочным человеком, не вступив в конфликт со своим правительством, общественным мнением и своей совестью. Вы спросите, почему же я все-таки согласился представлять за границей это государство, все более и более напоминающее то, прежнее, двадцатилетней давности? Но до каких же пор можно оставаться внутренним эмигрантом?

Когда вы пришли к нам, я думал, что наступил конец старого мира. Мы были ничем, абсолютным нулем, но у нас зато было нечто исключительно ценное: возможность измениться, стать нацией, способной жить в мире среди других наций. Возможность доказать, что мы изменились, и слова Черчилля: «Немцы могут быть либо под ногами, либо у горла», — уже не относятся к нам. Вы отняли у нас эту возможность, оставив нам ту, другую, о которой говорил Черчилль: мы снова должны тянуться к чьему-то горлу. Такую возможность гарантирует нам первый в немецкой истории и столь желанный для политиков всех времен союз с вами.

— Очевидно, вас привлекала эта возможность, коль скоро вы с таким энтузиазмом согласились на наш союз.

Наступило молчание, и казалось, больше уже ничего не будет сказано. Но после томительно долгой паузы Вальтер снова заговорил:

— Вот почему наш разговор не может дать результата. Мы отбиваем мячик ответственности, будто играем в теннис. Но это не так, к сожалению, ибо я был бы очень рад, если бы наши проблемы ограничились теннисным кортом. Вы начали этот разговор, и, так как я «человек, с которым можно говорить обо всем», что же, пользуйтесь! Может быть, завтра со мной уже ни о чем нельзя будет говорить… Я не утверждаю, что все немцы, весь народ, жаждали морального возрождения, стремились к какой-то очистительной идее. Я хотел лишь сказать, что в тысяча девятьсот сорок пятом году у немцев было два вида прошлого: эсэсовское и лагерное. Да, и лагерное тоже, ведь в концлагерях находилось несколько сот тысяч немцев. Все дело было в том, с каким прошлым захотят победители, от которых тогда зависело почти все, с каким прошлым захотят они связать наш народ, в ту пору более безвольный, чем когда-либо. И вы знаете: доктор Штрайт остался в одиночестве. Почему же вы считаете возможным спрашивать меня, будет ли ваш сын…

* * *

Впервые за много лет Лиза позволила себе вспомнить все, ибо теперь она обрела способность, какой обладают немногие. Если им приснится кошмарный сон, они не стремятся ценой огромных усилий стряхнуть его с себя, проснуться, а, наоборот, принимают в нем активное участке, следят за развитием событий, уверенные в том, что, когда станет совсем невмоготу, они сумеют проснуться.

Уже многие годы, с тех пор как Лиза вышла замуж за Вальтера, она жила под угрозой возможной встречи с Мартой. Страх осаждал ее постоянно. Он подстерегал в ночной тишине, подкрадывался в редкие минуты послеобеденного сна, нападал даже днем, в моменты усталости и расслабления воли. Но никогда он не мог захватить ее врасплох, принять зримый образ. Она мгновенно просыпалась, напрягая волю, и противостояла надвигающемуся кошмару. В такие минуты мозг ее работал точно и четко, предупреждая об опасности. Лиза могла бороться только так, — ведь если враг застигнет ее врасплох, она уже не сумеет с ним справиться. И вот этот недосмотренный сон грубо ворвался в действительность. А когда Лиза, поверженная, охваченная ужасом, поняла, что не в силах проснуться, стряхнуть с себя этот страшный сон, ставший явью, тогда пришел стюард и сказал: «Она англичанка». И Лиза обрела свободу. Теперь она могла себе позволить досмотреть свой сон, досмотреть спокойно, без паники, без замирания сердца, смело глядя в лицо прошлому. Ведь в любой момент можно было позвать стюарда и заставить его повторить: «Дама из сорок пятой каюты — англичанка; она едет в составе международной комиссии».

Лиза улыбнулась про себя. «Международной…» Как болезненно, почти до смешного ненавидела это слово Мария Мандель!

* * *

Бедная Мария! «Если бы я родилась снова, то сделала бы то же самое». Она сказала это в последнем слове перед своей ужасной казнью. А тогда, двадцать лет назад, она говорила Лизе — в то время надзирательнице Анне Лизе Франц:

— Анхен, сюда должна приехать какая-то дурацкая международная комиссия. Мы хотим показать ей твою команду: твои люди выглядят лучше других, у них лучшие бытовые условия. Нужно подсунуть таких заключенных, которые на возможные вопросы ответят как следует. Необходимо принять меры, чтобы не было никаких инцидентов. Как ты думаешь, эта твоя любимица?..

Старшая надзирательница Мария Мандель спрашивала, а она, Анна Лиза Франц, пользовавшаяся ее абсолютным доверием, не могла ответить быстро и точно, как требовалось. Ведь она не знала даже, жива ли еще эта ее «любимица». Уход Марты в больницу оказался для Лизы, к ее собственному удивлению, своего рода освобождением. Как это ни парадоксально, но она почувствовала себя свободной, почувствовала облегчение, как солдат, узнавший о перемирии. Только тогда она поняла, скбль мучительной была их странная игра, а поняв, решила покончить с этим, избавиться от Марты, перевести ее в другую команду, если каким-то чудом та не умрет в лагерной больнице.

А теперь старшая надзирательница спрашивала ее: «Как ты думаешь, эта твоя любимица?..» Что ей ответить?

— Она в больнице.

— Тиф?

— Не знаю. У нее была довольно высокая температура.

— Жаль. Она приметная, твоя Марта.

— Фрау Мандель, — надзирательница Франц, как и подобает хорошему солдату, быстро примирилась с мыслью об окончании перемирия, — что, если перевести ее из больницы в барак? Конечно, если у нее не тиф.

Старшая задумалась:

— А что нам это даст? Они наверняка предпочтут посетить больницу, чем смотреть одну больную.

— Индивидуальный уход может показаться более убедительным…

Несколько мгновений старшая с нескрываемым интересом разглядывала ее.

— Это неплохая мысль, Анни, очень неплохая. Согласна. Переведи больную в барак. Конечно, если у нее не тиф.

У Марты не было тифа, ее перевели в барак и тем самым спасли от почти верной смерти. И это сделала она, надзирательница Анна Лиза Франц. Она сказала Вальтеру правду. А обстоятельства? Кто посмел бы обвинить ее? Ведь только так она могла спасти Марту. Все, что случилось позднее, не было ею задумано. Разве могла она предположить, что, придя в больницу к Марте, встретит там Тадеуша? Это было какое-то странное стечение обстоятельств. Она хотела только перевести Марту в барак, чтобы показать ее комиссии, а то, что было потом… произошло по вине Тадеуша.

* * *

Лиза увидела его у постели Марты, когда сразу же после разговора со старшей зашла в больничный барак. Куда девался его инстинкт старого заключенного? Марта не могла видеть Лизу: она лежала спиной к двери, но он-то! Лиза остановилась у входа и смотрела на него в упор. Тадеуш, по-видимому, забыл, где находится, забыл обо всем. Склонившись к Марте, он что-то говорил ей и даже улыбался. И в этой улыбке было столько серьезной, почти отцовской нежности, что у надзирательницы Анны Лизы Франц сжалось сердце. Женщина, на которую никто так не смотрел, обижена жизнью. Вот о чем она подумала в тот момент и даже не почувствовала стыда от такой мысли. Любовь никогда не была для нее только вопросом физиологии, но другой любви она не знала. И, глядя теперь на Марту, надзирательница Франц завидовала ей. Завидовала этой жалкой заключенной, лишенной даже тени надежды на завтрашний день, ибо каждый новый день мог стать последним в ее жизни. Но Тадеуш… «Любовь связывает с жизнью, а здесь надо быть готовым к смерти», — так ведь заявил Тадеуш, а теперь он улыбался. Разве эти слова говорил он сейчас Марте? Почему же он пришел сюда? Ну конечно! Он отказался только от ее посредничества, от посредничества надзирательницы, лишая ее средства воздействия на Марту. Он разгадал ее тайный замысел. А… что, если вызвать Таубе? Неужели этот «номер» в самом деле не выдержит, если Таубе ударит его невесту?

Она зашла к старосте барака.

— Позовите ко мне заключенного, который пришел навестить больную.

Тадеуш не испугался.

— Так как же? — спросила она.

Он молчал.

— Вы знаете, каковы последствия подобного поступка?

— Так точно, фрау надзирательница.

— Вы ничего не хотите сказать в свое оправдание?

— Нет, фрау надзирательница.

— Подумайте, молчание не всегда золото.

— У меня нет оправданий: ни перед вами, ни перед лагерным уставом.

— А перед самим собой вы можете оправдать этот поступок?

— Фрау надзирательница, идя сюда, вы, конечно, видели горы трупов возле бараков. По ним бегают крысы. — Лиза понимала, что он принуждает себя отвечать ей, и почувствовала удовлетворение. — Завтра и она может оказаться там. И я не увидел бы ее… с отросшими волосами.

Лиза сделала вид, что не поняла намека, хотя на самом деле была потрясена его жестокостью.

— Значит ли это, что вы не намерены встречаться с ней, если она будет здорова?

— Да, именно так.

— Можете идти.

— Разрешите мне только успокоить Марту насчет…

— Я это сделаю сама. А если еще раз встречу вас здесь, то буду рассматривать это как попытку обмануть меня и приму соответствующие меры, не считаясь с Мартой.

Он надел шапку и ушел. Выглянув в окно, Лиза увидела, как Тадеуш обернулся. Она подошла к постели Марты.

— Завтра тебя переведут в барак, — сказала Лиза как можно мягче. — А то, чего доброго, подхватишь здесь тиф.

Марта даже не шелохнулась, в глазах ее было отчаяние.

— И… ты даже не благодаришь меня за заботу?

— Спасибо, фрау надзирательница, — ответила она с тем же выражением.

Тогда Лиза сухо успокоила ее:

— Тебе незачем убиваться. Тадеушу ничего не угрожает. Пока…

— Пока? — переспросила больная.

Впервые в ее глазах была мольба, и надзирательница Франц холодно улыбнулась.

— Я не напишу рапорта, если… Словом, только от тебя зависит, дам ли я этому делу ход.

Следующий день показал, что Марта правильно поняла предупреждение надзирательницы.

Приехала эта идиотская комиссия. Какие-то шведы, швейцарцы, привыкшие зарабатывать на нейтралитете и гуманизме. Боже, как они смотрели на немецкий персонал лагеря! Как на людоедов! Надзирательница Анна Лиза Франц едва сдерживала возмущение. Она чувствовала себя глубоко оскорбленной. По какому праву? Что они о нас знают? Она искренне сочувствовала Марии Мандель, которой пришлось сопровождать комиссию, и вместе с тем восхищалась ее хладнокровием и самообладанием.

Все разыгралось, как по нотам. А ведь на самом деле если и была проведена какая-то подготовка, то лишь очень незначительная. Случайность завершила этот спектакль и придала ему совершенную форму. В эсэсовской аптеке Лиза достала для Марты лекарства, вызвала старшего врача лагерной больницы. Когда раздалась команда «Achtung» и комиссия вошла в барак, у постели больной стояли заключенная — врач, профессионально серьезная, — и она, надзирательница Анна Лиза Франц, которой с этого дня предстояло стать легендарной фигурой, воплощением благородства. Члены комиссии сразу же кинулись к Марте; до сих пор они не встречали больных в бараках. Осмотрели лекарства и обменялись взглядами.

— Что с ней? — спросил врача один из членов комиссии, верзила с лошадиным лицом.

— Воспаление легких.

— Давно больна?

— Неделю.

— С каких пор получает лекарства?

— С сегодняшнего дня.

— Почему так поздно? — возмутился другой член комиссии.

— В больничной аптеке не было нужных лекарств, — спокойно ответила врач.

А Мария добавила холодно:

— Я вынуждена напомнить вам, что идет война. Наши солдаты на фронте не всегда получают эти лекарства.

Члены комиссии снова переглянулись. Один обратился к Марте:

— Вы давно в лагере?

— Полтора года.

— Вы… впервые заболели здесь?

Чуть-чуть помедлив, Марта ответила:

— Да.

— За полтора года? — удивился он. — И вы ни разу не болели? Никакой простуды, гриппа или насморка?

И тогда Марта посмотрела на него.

Не было произнесено ни одного слова, но ведь она говорила! Почему этого никто не услышал? Почему старшая не прервала ее, не велела им уйти? Ведь она говорила! Столько насмешки, столько нескрываемой иронии было в ее. взгляде, что тот, из комиссии, все понял. Он слегка покраснел и отвел взгляд. Посмотрел на коменданта лагеря, потом на Лизу.

— Какую работу выполняет эта заключенная?

— Она работает писарем, — вежливо ответила Лиза. — В моей команде, в конторе вещевого склада.

Теперь в разговор вступил первый, с лошадиным лицом:

— Эта работа утомительна?

И снова тот же взгляд Марты. Нет. Этого нельзя было допустить! Лиза поспешила вмешаться:

— Не более, чем любая конторская работа, не правда ли, Марта?

Та автоматически повторила:

— Не более, чем любая конторская работа…

Члены комиссии уже не знали, к чему бы придраться.

— А… письма из дому вы получаете регулярно?

— Да, — ответила Марта, — регулярно.

— А… могут родственники навещать заключенных?

Тут уж старшая не выдержала.

— Разве вам известна хоть одна страна, где это практикуется? — спросила она ледяным тоном. — У нас здесь политические заключенные!..

— Достаточно того… — Лиза неожиданно для самой себя перебила старшую. Разве могла она предугадать последствия своего легкомысленного поступка? — Достаточно того, что в некоторых случаях заключенным разрешают посещать друг друга. Если они состоят в родстве.

— В каких это случаях? — Комиссия явно заинтересовалась.

— Например, в случае болезни, — ответила Лиза, краем глаза заметив удивленный и одновременно веселый взгляд Марии Мандель.

— Да? Может быть, и в данном случае тоже? — спросил тот, с лошадиным лицом.

Марта побледнела. Ее взгляд на мгновение остановился на лице Лизы. Лиза испугалась: откажется, и не только откажется, расскажет все, как было. Нельзя медлить ни минуты.

— Да. У этой заключенной здесь жених. Тоже политический. Он навестил ее вчера.

Теперь все смотрели на Марту: и комендант, и старшая, и члены комиссии. Но она молчала. Страшная бледность, покрывшая ее лицо, не могла ускользнуть от их внимания. Надо было действовать. Заставить ее ответить, прежде чем она опомнится и на что-то решится.

— Ну что же ты, Марта! Скажи нам, навестил тебя вчера твой Тадеуш? — спросила Лиза, придав голосу добродушно-шутливый тон.

И в тишине, наступившей после этого вопроса, раздалось еле слышное «да».

Провожать комиссию пошел только комендант, старшая осталась.

— Девочка! — хохотала она. — Это было замечательно! Считай, что повышение у тебя в кармане. А твоя Марта… Ну, ну, конечно, она заслужила перевод в группу «проминен-тов». Заканчивай свою стажировку и отправляйся в Мюльхаузен.

— Смогу я взягь с собой Марту? — спросила Лиза и сама удивилась своему вопросу. — Мне кажется, такие случаи бывали в нашей практике.

Старшая похлопала ее по плечу.

— Понятно, понятно. Ты прекрасно усвоила истину: управлять ими с их помощью.

Действительно ли Лиза имела это в виду, обращаясь к начальнице с просьбой, которая для нее самой была неожиданна? Нет, такая оценка ее просьбы была бы слишком примитивной и неверной, хотя анализ ее поведения с позиций сегодняшнего дня давал материал для такого рода предположений. В тот момент, когда Лиза спросила: «Смогу ли я взять с собой Марту?» — у нее не было никаких задних мыслей. Перед ее мысленным взором стоял только один образ: Тадеуш, склонившийся над Мартой. Лиза отнюдь не собиралась разлучать их. Они и так были в достаточной степени разъединены, и не только из-за строгостей лагерного режима, а потому, что сами так решили.

Ведь после истории с комиссией и Марта, конечно, поняла, что здесь не место для любви, так же как она, надзирательница Анна Лиза Франц, поняла, что это последняя партия, которую ей удалось выиграть в ее нелепой борьбе с Мартой. Чем же в таком случае была вызвана странная просьба Лизы, если еще два дня тому назад она твердо решила избавиться от Марты? Она не могла ответить на этот вопрос, не сумела объяснить себе тогда, что руководило ею, да и теперь тоже…

Впрочем… Стоит только позвать стюарда или произнести вслух его слова: «Она англичанка», как все станет на свое место. Значит, можно досмотреть этот сон, не опасаясь, что не проснешься, когда будет особенно страшно. Можно вернуться в прошлое, почти на двадцать лет назад, посмотреть на себя, молодую идеалистку, которая в концлагере пыталась действовать по принципу личных побед над отдельными заключенными. И Лиза, сегодняшняя Лиза, понимает, что ее тогдашняя нелепая просьба нанесла сокрушительный удар по этому принципу. Впрочем, непригодность такого принципа обнаружилась значительно раньше — еще тогда, когда Лиза прибегла к нечестному способу, решив использовать любовь Марты, чтобы подчинить ее себе. Следующей ступенью был шантаж, а потом оставался только террор. Ибо решение забрать уже совершенно ненужную ей Марту в другой лагерь нельзя было расценить иначе, как террористический акт. Теперь отношения между ними строились только на этом. Да иначе и не могло быть. Ведь Лиза вопреки тому, что она о себе думала, начиная службу в СС, приехала в концлагерь с грузом дурацких идеалистических представлений. Ее жалкая теория личных побед была, несомненно, явлением болезненным — любой рядовой эсэсовец мог без труда поставить такой диагноз. И все же она должна была пройти через это. Только так она узнала то, что другие знали с первого дня службы: террор — это единственное средство. Но Лиза никогда не была хорошей эсэсовкой. Она просто не годилась для такой работы. Даже усвоив истину о терроре, она пугалась его последствий. Оказалось, что одних благих намерений, даже подкрепленных верой в фюрера, недостаточно. Необходимо было еще решиться перейти границы того, что сентиментальные слюнтяи окрестили словом «человечность». А она не сумела. Ведь сортировка вещей убитых, которой она занималась на своем складе, это еще не сортировка…

Нет, это уж слишком, надо проснуться.

— Она англичанка, — произнесла Лиза вслух, — она англичанка и ничего не знает. Ничего. Любой пассажир мог сесть там, в темном холле, и зажечь свет, когда я остановилась перед зеркалом. И любой мог по каким-то своим, личным мотивам заказать эту дурацкую песенку, которая так напугала меня.

Вообще если бы исследовать вопрос о восприятии музыки людьми, и не только легкой музыки, тесно связанной с повседневной жизнью и переживаниями слушателей, а всякой, даже самой сложной, наверняка оказалось бы, к ужасу сторонников чисто эстетических эмоций, что восприятие музыки в огромной степени зависит от внешних, внемузыкальных факторов. Разве можно, например, предположить, чтобы у Марты — если, конечно, она жива — музыка «Тангейзера» не вызывала в памяти тот же образ, который уже многие годы, с тех пор как Лиза стала счастливой фрау Кречмер, неизменно преследует ее в концертных залах: симфонический оркестр, оркестранты в полосатых бело-голубых куртках, с бритыми головами?..

Да. Надзирательница Франц заставила Марту пойти на концерт в мужской, лагерь. Это был очередной номер вновь открытой Лизой и, как оказалось, единственно возможной программы — программы террора. Надзирательница Франц прекрасно знала, — что Марта не хочет идти туда. Во-первых, потому, что это была привилегия, предоставленная капо и старостам, с которыми Марта не желала иметь ничего общего. А во-вторых, она как-то сказала Лизе во время одного из концертов: «Здесь не место для музыки». Тем не менее Лиза привела ее туда, в этот единственный в своем роде концертный зал.

Он был великолепен, этот мужской симфонический оркестр. Его стоило бы показать тем типам из комиссии, космополитам, специалистам по вопросам гуманности: наверняка у них в Стокгольме или Цюрихе не нашлось бы лучшего. Ах, как они исполняли Вагнера, эти поляки! Не хуже, чем знаменитый мюнхенский оркестр, который они с Генрихом слушали в последний его приезд. Уже несколько месяцев ее муж, Генрих, не давал о себе знать. Нет, она не страдала. Генрих! Как она разочаровалась в нем! Они просто стали чужими. Возможно, это случилось еще до его отъезда на фронт. Если время от времени Лиза и вспоминала его, то делала это скорее из чувства долга: как-никак он служил в армии фюрера, сражался за родину. И в конечном счете не так уж важно, делал он это по своей собственной воле или нет. Вот теперь мимолетное воспоминание о нем появилось и быстро исчезло, не взволновав Лизу. Шквал мощных звуков налетел на нее, и надзирательница Анна Лиза Франц забыла обо всем. О том, что идет война, что рядом вместо элегантно одетых завсегдатаев концертных залов сидят люди в зеленых-мундирах и вопреки правилам хорошего тона держат на коленях форменные фуражки с уродливой, в сущности, эмблемой; что у нее болит голова от угарного запаха паленого мяса, запаха, который уже целую неделю стелется над лагерем; что по железным дорогам мчатся все новые и новые составы с этим живым мясом; что, наконец, «здесь не место для музы^ ки». Она забыла и о Марте, которую привела сюда для того, чтобы в музыке Вагнера та увидела еще одно проявление мощи немецкого духа, и которая сидела где-то сзади, среди «промииентов», сосредоточенная, внешне спокойная. Лиза закрыла глаза рукой, как это делают меломаны, и с наслаждением погрузилась в мир звуков. Через некоторое время она случайно подняла голову, увидела дирижера в полосатой лагерной форме и, внезапно вспомнив о Марте, захотела взглянуть на нее, чтоб увидеть ее лицо, ее реакцию. Лиза обернулась и несколько минут тщетно искала ее глазами. И тогда она заметила Тадеуша. Он стоял, прислонившись к стене, в углу зала и смотрел в другую сторону. Проследив за его взглядом, Лиза обнаружила наконец Марту. Та сидела, подавшись всем телом вперед, как бы желая приблизиться к нему. Ее лицо было спокойно и безжизненно, как маска.

На этот раз Тадеуш почувствовал взгляд Лизы. Но не испугался, не отвернулся. Некоторое время он смотрел ей прямо в глаза, нагло, почти цинично. Неужели… и он умеет читать ее мысли? Движением руки Лиза указала ему на дверь. Он немедленно вышел. Лиза еще раз взглянула на Марту. И так же, как раньше, следя за его взглядом, она отыскала Марту, так теперь… Он стоял в толпе заключенных за окном и смотрел. Стекло то и дело покрывалось паром от его дыхания, капельки воды стекали вниз, прочерчивая извилистые дорожки, а они смотрели друг на друга, ничего не замечая. Два человека с мертвыми лицами, на которых жили только глаза.

Внезапно раздался всем хорошо знакомый гудок паровоза на лагерной ветке. Несколько эсэсовцев вскочили, среди них комендант лагеря Гёсс. Выходя, он махнул рукой остальным: не отвлекайтесь. В зале снова воцарилась тишина. «Тангейзер» торжествовал.

Полоса света проникла в каюту, и Лиза очнулась. Она увидела в дверях Вальтера, хотела спросить: «Уже поздно?» — но голос изменил ей. Вальтер вел себя как-то странно: с величайшей осторожностью закрыл дверь и на цыпочках прошел к себе. Лиза слышала, как он раздевался, ложился. Сейчас он должен закурить — он всегда выкуривает сигарету перед сном. Ей даже казалось, что она слышит стук сигареты по коробке, но так и не увидела огонька зажигалки. Она продолжала напряженно прислушиваться, не скажет ли он ей хотя бы «спокойной ночи»? Но на его половине была тишина — неестественная, беспокойная, словно кто-то притаился и ждал. Внезапно ее ужаснула мысль, что муж может заснуть, так и не сказав ничего. Она позвала: «Вальтер!» И еще раз, погромче: «Вальтер!» Но Вальтер уже спал или притворялся спящим. Пытаясь успокоиться, Лиза повторяла: «Ведь она англичанка, англичанка», но теперь это спасительное заклинание не помогало. Тогда она дрожащей рукой зажгла ночную лампочку и пошарила в ящике стола. Вынула из коробочки таблетку, потом другую и, подумав, еще одну.

Морщась, запила их холодным чаем,

* * *

Ее разбудил настойчивый телефонный звонок. Наступил день, и сквозь спущенные шторы пробивался солнечный свет. Еще не совсем проснувшись, она огляделась. Вальтера в каюте не было. Лиза подняла трубку.

— Не желаете ли позавтракать, мадам? — спросил голос в трубке. — Ваш муж поручил мне…

Лиза взглянула на часы. Стрелка приближалась к одиннадцати.

— Хорошо, — ответила она. — Через четверть часа.

Поднимаясь с постели, Лиза покачнулась. Голова была тяжелая, словно чужая, лоб ежеминутно покрывался испариной. Она с трудом оделась, подкрасила губы, причесалась. Когда стюард принес завтрак, Лиза выпила чашку кофе и попыталась что-то проглотить, но в этот момент в каюту вошел Вальтер. Он был в свитере, в руке держал теннисную ракетку.

— Ты долго спала, — заметил он, вопреки обыкновению даже не поздоровавшись с ней.

Лиза обиделась.

— Доброе утро, Вальтер!

— Доброе утро…

Их взгляды встретились, и оба тотчас отвели глаза.

— Позавтракала?

— Да.

— Чувствуешь себя лучше?

— Как видишь.

— Ты ужасно бледна.

— Ничего, это пройдет.

— Конечно. Главное — не поддаваться.

Вальтер смотрел на нее в упор и молчал. Ей стало не по себе.

— Умоляю тебя, Вальтер! Ведь я не подопытное животное. Что это значит?

— Успокойся. Ничего особенного. Просто я пытался представить себе, какая ты была в мундире. Впрочем, я не знаю, как выглядела у вас женская форма. У тебя нет фотографии?

— Фотографии?!

— Ну, не сердись на меня…

— Вальтер!

Он подошел к ее столику, взял лежавшую там коробочку.

— Ты принимала снотворное?

— Да.

— До сих пор ты этого не делала.

— До сих пор, ложась спать, ты говорил мне «спокойной ночи», а вставая — «доброе утро». — Голос у нее задрожал, хотя она крепилась изо всех сил.

Вальтер заметил это, и ему стало жаль ее.

— Я не хотел тебя будить.

— Неправда! Я не спала. И ты это знал. Знал, что я жду… И…

— Лиза, нам надо поговорить.

— Это бесчеловечно — вести себя так после того, что я тебе рассказала! Ты злоупотребил моим доверием.

— Лиза, прошу тебя, постарайся взять себя в руки. И не бросайся обвинениями. В конце концов это…

— Одно слово можно было сказать. Независимо ни от чего.

— Быть может, — согласился он. — Но я не мог выговорить его, понимаешь? — Он повысил голос: — Именно это одно слово я не мог произнести.

Лиза взглянула на мужа. Красные, воспаленные глаза, опухшие веки.

— Ты пил?.. Пил из-за этого?

— Неважно. Впрочем… не скрою, я чувствую себя разбитым. Совершенно разбитым. Я все понимаю. Но мне от этого не легче. И ты не должна винить меня за то, что я не мог сразу примириться с этим.

— Вальтер… Я не виню тебя… Но и ты… Ведь ты знаешь все. Знаешь… что ничего такого…

— Знаю, знаю! Но уже одного факта службы в лагере достаточно. Концлагеря! Самая страшная страница немецкой истории, страница, которая навсегда останется в памяти людей. Вчера я наблюдал за тобой. Сам я вышел чистым из этой мерзости, и мне неприятно, что через пятнадцать лет после войны моя жена должна чего-то бояться.

— Ошибаешься! Я не бежала из Германии, как… большинство тех, у кого… у кого были грязные руки. Потому что я не боялась! Мне нечего бояться. Я ни разу не ударила заключенного… ни разу… Мои руки чисты…

Несколько мгновений Вальтер напряженно всматривался в лицо жены.

— Верю. Я верю тебе, Лиза. Должен верить. Ибо в противном случае…

В каюте стало так тихо, что они слышали собственное дыхание.

— Что тогда? — прошептала она.

— К черту! — крикнул Вальтер. — Не слишком большое удовольствие быть немцем после всей этой гадости. Невозможно даже разговаривать с людьми нормально, по-человечески. В глазах собеседника сразу же появляется вопрос: «Интересно, а где ты был «тогда»? Кого убивал?» Следовало бы вешать на грудь табличку: «Не служил ни в гестапо, ни в СС, ни в СА, не состоял в партии». Но это, к сожалению, невозможно. И приходится обо всем рассказывать. Всегда с самого начала. Говорить, говорить, говорить и не позволять себе сердиться, возмущаться, когда собеседник смотрит на тебя скептически и думает: «Какие они все чистенькие, какие невинные, эти немцы! Интересно, где же те, кто?..» Вот что ужасно! Серьезная проблема сводится, по существу, к спору о грамматических правилах. Стоит заговорить о трагедии поколения второй мировой войны, которое было впряжено в колесницу кровавого маньяка, и сразу же находится какой-нибудь Бредли, который с педантичностью языковеда не преминет отметить необоснованное употребление страдательного залога. И вежливо поправит: «Было впряжено? Нет, оно впряглось»,

— Ты был вчера с Бредли?

Он кивнул.

— Тебе не следует разговаривать с ним на такие темы.

Ее слова прозвучали так трезво и до нелепости деловито, что Вальтер несколько мгновений смотрел на нее, не понимая. Внезапно его возбуждение улеглось.

— Не в этом суть, — произнес он устало. — Суть в том, что… весь этот… грамматический спор о действительном и страдательном залогах был… спором о тебе.

— Спасибо, Вальтер. Но он этого не знает?

— Нет. Он пока еще не знает.

— Ему и не следует знать.

Вальтер снова взглянул на нее.

— Конечно. Ему не следует знать.

Он сел на диван и уперся локтями в колени.

— Если бы я мог, — теперь он говорил, обращаясь не столько к жене, сколько к самому себе, — если бы я мог управлять своими чувствами! Я хочу простить тебя не только разумом, но и сердцем. Я не лишен воображения, и оно подсказывает мне все, что там было.

Я представляю себе, как ты исстрадалась, измучилась за те месяцы.

— Спасибо тебе, Вальтер.

— И все-таки… остается какой-то осадок. Удастся ли мне избавиться от него? Нужно время… Пойми это!..

— Я понимаю. Хочу понять…

Он посмотрел на нее.

— Все это очень сложно, Лиза, и… некоторое время нам будет трудно. Мы должны постараться пройти через это и… не потерять друг друга. Расставаться было бы бессмысленно. Да. Мне кажется, бессмысленно.

Напряжение последних часов сломило Лизу. Она разрыдалась.

— Ты так добр, Вальтер, так великодушен… А я подумала… вчера, когда ты молча прошел к себе, я подумала…

— Что я решил бросить тебя?

Эта мысль взволновала и его самого. Он подошел к жене, поднял ее с кресла.

— Посмотри на меня, Лиза. Я знаю тебя настоящую. Тогда была война. Прошло шестнадцать лет. Мы имеем право забыть о ней. Окончательно и навсегда.

— Да, Вальтер.

— Мы уезжаем надолго. Это нам поможет.

— Да…

— Ты рассказала мне, теперь я знаю все, и мы постараемся больше к этоку не возвращаться. Никогда. Это единственный выход, Лиза. Будем жить так, будто ничего не было: ни войны, ни концлагерей, ни твоей службы…

Она плакала тихо, с облегчением. Вальтер не стал успокаивать жену, он снова усадил ее в кресло и прошел к себе. В дверях он остановился и добавил:

— Ах да!.. Та дама, которая тебе так не вовремя напомнила прошлое, англичанка, деятельница какого-то Британского комитета защиты мира.

— Ты разговаривал с ней?

— Нет. Просто в моем присутствии она обменялась несколькими словами с капитаном. Она говорит с настоящим шотландским акцентом. И ни слова по-немецки.

* * *

Бал удался на славу. Оркестранты прекрасно поняли, что от них требуется. Среди элегантной публики в зале почти не было молодежи, преобладали солидные люди среднего возраста. Поэтому лишь изредка, просто чтобы показать богатство репертуара, исполнялся какой-нибудь бешеный современный танец. Как и двадцать лет назад, танцевали главным образом танго, вальс-бостоны и слоу-фоксы.

Вальтер сидел за столиком и улыбался. Лиза уже второй раз танцевала с капитаном. Она сегодня была очень оживленна. Быть может, даже слишком. Вальтер не помнил ее такой и даже немного удивился: после таких потрясений. Он искал ее взглядом среди танцующих пар, когда услышал голос Бредли:

— Я вижу, у вас похитили жену?

— Вот именно. А я даже пикнуть не смею. И не кто-нибудь, а «первый после бога»!

— Да ну? Неужели капитан? — Бредли расхохотался. Он уже успел выпить, был возбужден и, как всегда в присутствии Лизы, далек от мыслей о немецкой проблеме. — На вашем месте я держал бы ухо востро.

Но Вальтер был настроен миролюбиво.

— Почему же? Это в какой-то степени входит в его обязанности — быть внимательным к пассажирам.

— Особенно он внимателен к пассажиркам, заметьте.

— Ну, пожалуй, мы с вами не особенно нуждаемся в его ухаживаниях?

Оба рассмеялись.

— Красивая у вас жена. — Бредли следил за танцующими парами. — В Бразилии это может доставить вам немало хлопот.

Вальтер снисходительно улыбнулся.

— Вы давно женаты?

— Четырнадцать лет.

— Ну и как? Без потомства?

Вальтер поморщился.

— Извините, пожалуйста! — Бредли стал серьезен. — Нужно быть идиотом, чтобы задавать такие вопросы.

«Или янки, пьяным янки», — подумал Вальтер, а вслух сказал:

— Чепуха! Ведь я человек, «с которым можно говорить обо всем».

То, что Вальтер так ловко свел все к шутке, тронуло американца.

— Черт возьми! Не знаю, можно ли с вами в самом деле говорить откровенно…

— Не знаете?

— Нет, я не уверен в этом, хотя своими разговорами здорово вас измучил. Но зато я твердо уверен, что вы самый приятный немец из всех, кого я знаю… более приятный, чем Штрайт.

— Вы так думаете?

— Да. Штрайт всегда мрачен. Он почти не умеет смеяться, а уж если засмеется, так остальным плакать хочется. Не говоря уже о том, что у него нет такой красивой жены. Но мне кажется, что быть человеком, «с которым можно говорить обо всем», чертовски неудобно. Подумайте сами: вечно к вам пристают всякие типы вроде меня — болтливые, навязчивые… Вот ваша жена в этом смысле может быть спокойна.

— Вы в этом уверены?

— К ней не полезешь с такими вопросами, она обезоруживает. С ней нельзя говорить обо всем.

— Моя жена не любит разговаривать «обо всем», если пользоваться вашей формулой.

— Это вполне естественно, герр Кречмер.

— Да? — Вальтер неожиданно для себя стал внимательнее прислушиваться к болтовне американца.

— Вы удивлены?

— Признаться, да. Ведь вы, кажется, не считаете это естественным, скорее наоборот.

— Нет правил без исключения.

— Разумеется.

— А исключения только подтверждают' правила.

— Конечно, конечно.

— А вас не интересует, почему я делаю исключение для вашей супруги?

Вальтеру весь этот разговор уже порядком надоел.

— Нет. Но, вероятно, у вас есть на то причины…

— Разумеется, есть. Я знаю о вашей жене больше, чем вы думаете. — Американец на мгновение умолк, а Вальтер с удивлением обнаружил, что все предметы вокруг стали вдруг расплываться, как в тумане. — Знаю, что она женщина незаурядная, натура исключительно тонкая и впечатлительная. Я догадываюсь также, что у нее было трудное детство. Мы оба с вами прошли через войну и знаем, что такое военное детство. Поэтому нужно оберегать ее и не спрашивать «обо всем». Она слишком молода, чтобы ее об этом спрашивать. Слишком молода… — повторил он и с грустью посмотрел на Вальтера. Он был уже изрядно навеселе.

— Пойдемте в бар, — предложил Вальтер.

— А фрау Лиза, то есть, извините, ваша супруга?

— Она разыщет нас. Не бойтесь. «Первый после бога» доставит ее в целости и сохранности.

Но как раз в этот момент оркестр перестал играть, и Лиза села за столик. Капитан поклонился и ушел.

— Если вы будете так часто оставлять нас одних, нам придется поискать себе другую компанию, — шутливо пригрозил Бредли.

— Не возражаю, — с улыбкой отпарировала Лиза. Она раскраснелась после танца, глаза у нее блестели.

Вальтер почувствовал былую нежность к ней.

— Значит, вы разрешаете? — продолжал американец.

— Конечно.

— Прекрасно. На следующий танец я приглашу свою соседку. В конце концов я каждый день говорю ей «доброе утро» и «спокойной ночи». Ведь это дает мне какое-то право… Как вы думаете, Кречмер?

Вальтер рассмеялся.

— С этим вопросом вам лучше обратиться к моей жене. Я не специалист в этой области.

Он тут же пожалел о своих неосторожных словах. Лицо Лизы с застывшей улыбкой на губах напомнило ему о вчерашней сцене в каюте. Как не ко времени пришлась его шутка! Ведь именно соседка Бредли, дама из сорок пятой каюты, была главной, хотя невольной и косвенной, причиной признания Лизы, роковые последствия которого она, несмотря на свое напускное веселье, конечно, сознавала. Вальтер попытался замять неудачную шутку, но было уже поздно. Бредли повернулся к Лизе:

— Фрау Кречмер! Как бы вы отнеслись, если бы мужчина вроде меня, который каждый день говорит вам «доброе утро» и «спокойной ночи», если бы этот мужчина только по праву соседства однажды вечером, на балу, когда все веселятся…

— Не думаю, чтобы это было достаточным поводом. — Лиза даже не дала ему договорить, и ее слова прозвучали так сухо и неприязненно, что захмелевший Бредли сразу протрезвел.

— Кажется, я снова ляпнул какую-то глупость. Прошу прощения, мне очень неприятно. Я выпил несколько больше, чем нужно. Извините, пожалуйста… — И он поднялся.

— Да ничего страшного, сидите, — шутливо вмешался Вальтер, но Бредли не поддался на уговоры.

— Поищу в баре чего-нибудь отрезвляющего. Если у вас будет желание, приходите ко мне туда.

Он поклонился и направился в бар.

Лиза увидела, как в проходе он встретился с незнакомкой и демонстративно раскланялся, сделав при этом такое движение, будто хотел заговорить с ней. Но она прошла мимо, чуть кивнув головой, лишь какое-то подобие улыбки появилось на ее лице. Увидев эту улыбку, Лиза вдруг похолодела.

— Налей мне… — попросила она Вальтера.

— Не многй ли ты пьешь?

— Не думаю.

— Это может тебе повредить. Вчера ты принимала бром.

— Верно. Ну… Ну, так что же мы будем делать?

— Вот видишь… Тебе уже скучно со мной. Может, зря мы отделались от Бредли?

— Мне он не нужен.

— Мне тоже. Он чересчур откровенно ухаживает за тобой.

Лиза только пожала плечами. Внезапно она почувствовала страшную усталость. Слишком дорого стоила ей эта маска беззаботной веселости, эта непрестанная борьба с тревогой, сжигавшей ее изнутри. Незнакомка из сорок пятой каюты все время находилась у нее перед глазами, и это было невыносимо. Лизе не надо здесь оставаться, ей не надо было вообще приходить сюда. Но Вальтер сказал: «Будем жить так, будто ничего не было», и ей пришлось пойти. Она пила для храбрости, пила больше, чем следовало, чтобы выдержать этот ужасный бал. А время — еще одно орудие пытки — тянулось удивительно медленно. Она взглянула на часы, но вид стрелок не принес ей облегчения.

— Еще рано, — сказал Вальтер. — Бал кончится часа в два ночи.

— Разве мы обязаны оставаться до конца?..

— Это зависит от тебя. Но почему бы нам не остаться? Выглядишь ты великолепно. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. — Он рассмеялся. — Ты проспала почти весь день.

Оркестр заиграл слоуфокс, и они пошли танцевать. Это была одна из тех популярных песенок, в которых слова и музыка одинаково банальны. Но известная французская певица, которая села на пароход в Гавре, исполняла эту песенку так, что безвкусные слова о «чуде вечно молодой любви» звучали искренне и свежо, как волнующее открытие. Танцующие старались держаться поближе к эстраде, чтобы лучше слышать солистку. И неожиданно Лиза увидела незнакомку почти рядом, совсем близко. Она тоже танцевала, и это поразило Лизу, показалось странным, почти невозможным. Ее лицо, видневшееся над плечом партнера, было в эту минуту мертвым, словно маска. Как на том лагерном концерте, когда исполняли «Тан-гейзера», а Марта смотрела на Тадеуша, стоявшего за окном. Только глаза жили на этом лице, пронзительно красноречивые глаза, и взгляд их был устремлен на Лизу. Лиза попыталась выдержать этот взгляд, но не смогла и отвернулась.

— Лизхен, — остановил ее Вальтер, — кто из нас ведет — ты или я?

Поворот, и та исчезла на минуту. А потом снова появилась, но уже с другой стороны. Опять поворот, еще один, ее лицо по-прежнему маячило перед Лизой, а глаза не отрывались от Лизиного лица. Наконец и Вальтер это заметил.

— У тебя, ' оказывается, есть телепатические способности…

— Ты о чем? — через силу спросила Лиза.

— О той женщине, — ответил он тихо, —

которая показалась тебе знакомой. Вчера ты приглядывалась к ней, а сегодня она все время смотрит на тебя.

Лиза оглянулась, словно желая проверить слова мужа.

— Эта… англичанка?

— Вот именно. Разве ты не заметила, что она наблюдает за тобой?

— Нет… не заметила.

— Ну, может быть, мне показалось.

Молча они закончили танец, и Лиза предложила пойти в бар.

— Ты больше не хочешь танцевать? Ведь это только начало.

— Нет, почему же, еще потанцуем, но сейчас пойдем выпьем чего-нибудь.

— Хорошо. Но там мы встретим Бредли.

Они протиснулись сквозь плотную толпу танцующих. Незнакомка и ее партнер, очевидно, продолжали танцевать. Лиза облегченно вздохнула. Три девушки, смеясь, подбежали к Вальтеру и замкнули круг. Лиза помахала ему рукой и, не дожидаясь, пошла в бар. Кто-то окликнул ее: «Мадам!..» Это был стюард, сообщивший ей сведения о незнакомке.

— Не хотите ли мазаграна? — спросил он, а потом быстро и тихо добавил: — Моя информация оказалась не совсем точной, мадам… Пассажирка из сорок пятой каюты — британская подданная, но… не англичанка.

— Не англичанка… — повторила Лиза еле слышно. — А… кто же она?

— Видимо, полька, — ответил стюард, подавая ей стакан. — Она читает польские книги. Горничная видела у нее в каюте…

Должно быть, стакан он подал неловко — раздался звон стекла, и метрдотель поспешил к стюарду с нагоняем. Лиза повернулась и пошла к выходу. Уже в дверях кто-то взял ее за локоть. Она резко вырвала руку.

— Это я, — засмеялся Вальтер. — Куда ты бежишь?

— Я хочу отдохнуть..

— Но, Лизхен, мы же собирались идти в бар.

— А теперь я раздумала.

— Раздумала? Но почему?

— Я слишком много выпила.

— Ну, детка, в баре мы найдем что-нибудь прохладительное. Танцы только начинаются.

— Нет, Вальтер… ты оставайся, если хочешь…

Пока они разговаривали, Лиза все время видела ее, ту женщину. Она шла за Вальтером, а когда он остановился, тоже остановилась неподалеку. Теперь она смотрела на них — нет, на нее. А Вальтер как бы нарочно задерживал Лизу — точно хотел, чтобы незнакомка могла получше ее рассмотреть.

— Не задерживай меня, Вальтер, — сказала Лиза, едва владея собой. — Я немного отдохну, а потом вернусь.

— Ты портишь мне все «удовольствие. — В его голосе звучала обида.

Как объяснить ему? Та направлялась к ним, в упор глядя на Лизу. Еще минута…

— Ради бога, Вальтер, пусти меня! — Голос ее истерически задрожал. — Иначе может произойти нечто ужасное!

Он отпустил ее руку, испуганный выражением ее лица, инстинктивно оглянулся, ища причину странного поведения жены, увидел незнакомку, еще раз взглянул на Лизу и больше не колебался.

— Идем.

Не говоря ни слова, он повел ее в каюту. По коридорам сновали парочки, сюда доносились приглушенные звуки музыки, отголоски веселья. Войдя в каюту, Лиза почти упала в кресло. Вальтер некоторое время молча стоял перед ней, потом глухо произнес:

— Значит, я знаю не все… еще не все…

— Возвращайся на бал, — чуть слышно сказала она, — жалко терять вечер…

Вместо ответа он пододвинул стул, сел рядом с женой, взял в свои руки обе ее маленькие ладони.

— Выслушай меня, Лиза. Если есть что-то такое, что я мог бы узнать… из других источников… будет лучше, если я узнаю это от тебя.

Она молчала. Тогда он повторил более настойчиво:

— Будет плохо, очень плохо, если кто-то другой… откроет мне глаза. Ведь ты этого боишься, правда? — Вальтер повысил голос.

Лиза зажала уши.

— Не кричи! — потребовала она. — Не кричи!

Он схватил ее за плечи.

— Успокойся! Немедленно! — приказал он, бледнея от волнения; потом снова сел рядом с ней и спокойным, хотя и Напряженным, голосом продолжал: — Послушай, Лиза. Перестань бояться и постарайся все обдумать. Если есть что-то серьезное, я должен это знать. Хотя бы для того, чтобы меня не' застигли врасплох, когда… чтобы иметь возможность защищаться… И ' защищать тебя. Тебя тоже. Понимаешь? Одно мне уже ясно: она тебя знает, эта англичанка. Но я не понимаю, почему это тебя так пугает…

— Она не англичанка, — прошептала Лиза.

— Не англичанка? А кто же?

— Полька.

— Ах, вот как!.. Она тоже была… там?

Лиза отрицательно покачала головой.

— Так что же тогда? — допытывался он, отирая пот со лба. — Что? Ведь та… Марта… погибла?

Молчание.

— Разве ты не говорила?..

Лиза резко подняла голову, Вальтер увидел ее лицо, ожесточенное, решительное.

— Нет, ничего подобного я не говорила, — произнесла она холодно. — Когда я уезжала из Освенцима, она была жива. — И внезапно закричала, прижимая к лицу кулаки: — Понимаешь? Жива! Жива!

Вальтер отодвинул стул. Снова, как и накануне, он подошел к иллюминатору, ища чего-то взглядом, хотя за стеклом была ночь и слышалось только завывание ветра. Он искал, лихорадочно искал ответа. Потом стремительно повернулся к Лизе.

— Ты была добра! — воскликнул он почти умоляюще. — Была добра к ней! Так чего же?.. — Он увидел съежившуюся в кресле фигурку жены, опущенную голову и что-то пугающе чужое во всем ее облике. — Разве что… — задумчиво произнес он, — разве что этот бункер, куда…

— Нет! Ее поместили туда не по моей вине.

Я понятия не имела, за что ее взяли. Может быть, она прибыла в лагерь с приговором? Правда, уже за несколько дней до этого я заметила, что с ней творится неладное, но вытянуть из нее что-либо было невозможно. Она не слышала, когда к ней обращались, не отвечала на вопросы, вела себя как помешанная. Не считаясь с лагерными порядками, она часами сидела перед бараком, уставившись в одну точку, словно не могла оторвать взгляда от видневшихся на горизонте гор. Вероятно, она не спала по ночам, потому что глаза у нее покраснели, а зрачки расширились, как у наркоманов. Я заметила также, что другие заключенные стараются не шуметь, проходя мимо нее, а однажды увидела, как они уговаривали ее поесть.

Я вызвала капо.

— Что происходит с Мартой?

— Не знаю. Она… ничего не ест. Совершенно ничего.

Все выяснилось в тот же день. Под вечер на склад явился Грабнер, начальник политического отдела. То, что Марта встала при его появлении, меня не удивило. Таков был устав. Мне и в голову не пришло, что его приход ка-ким-то образом связан с ней. А она. знала. Не успел Грабнер подойти к ней, чтобы проверить номер, как она направилась к дверям. Молча, даже не взглянув в мою сторону, будто меня вообще не было в комнате. Можно подумать, что она с величайшим нетерпением ждала этого момента. А ведь все заключенные прекрасно знали, что такое политический отдел. Я задержала на минуту Грабнера, с которым была в хороших отношениях:

— Что она натворила?

Он загоготал в ответ.

— А вот это мы и выясним.

Мне стало как-то не по себе, но вместе с тем я облегченно вздохнула:

— Значит… особых причин нет?

— Причины всегда найдутся. — Грабнер наклонился ко мне. — У нее здесь был жених. Он сидит, ну и ее нужно… Чтобы одному не обидно было, что другой гуляет на свободе, и., наоборот. — Он снова расхохотался.

— Давно? — спросила я.

— Что… давно?

— Давно он сидит в бункере?

— Несколько дней.

— Он выдал ее?

— Э-э-э… — протянул гестаповец. — У нас есть документы. Она из-за него попала в лагерь. Как его невеста.

Уже несколько дней… Так вот в чем было дело. Мне все стало ясно. Она узнала об этом и потому отказывалась от пищи. Может быть, хотела умереть от голода? Потеряла надежду? Так, сразу? Значит, ей была известна причина ареста, если она горевала о нем, как о покойнике. Что с ним случилось? Жив ли он еще? Что будет с ней?.. И я пошла в политический отдел, чтобы выяснить все эти вопросы. И выяснила. «Ее постигнет участь всех наших врагов», — сказал тогда Грабнер. Судьба ее была решена, и я ничего не могла сделать. Разве она не была врагом Германии? В лагере раскрыли подпольную организацию, и Тадеуш был к ней причастен. Теперь ты видишь, Вальтер, как они были опасны? Даже там, лишенные свободы, они еще вредили нам, замышляя заговоры… А она знала, безусловно знала о его деятельности, даже если сама и не принимала в ней участия. Теперь все было кончено. Моя стажировка в лагере подходила к концу, оставалось еще недели три, не больше, и я решила просить администрацию дагеря, чтобы меня откомандировали раньше срока. Никто не чинил мне препятствий, да и сестра мне очень помогла. Нужно было сдать дела, команду, и… я была свободна.

— А она? — спросил Вальтер. — Ее ты больше не видела?

— Видела… — ответила Лиза после томительно долгой паузы. — Видела. И она… меня видела.

— Значит, ее не расстреляли?

— Тогда впервые пощадили женщину…

— Значит, она вышла оттуда?

— Да… — еле слышно подтвердила Лиза. — Вышла. Вышла только для того, наверно, чтобы посмотреть на меня еще раз… чтобы увидеть меня…

Она снова прижала к лицу свои маленькие, всегда умилявшие его руки, и ему стало жаль ее, так жаль, что он готов был сказать ей еще раз: «Забудем прошлое, ведь тогда была война». Готов был так сказать, но не мог. Предчувствие чего-то ужасного не покидало Вальтера с той минуты, как Лиза сказала: «Я знаю ее оттуда»; теперь он должен посмотреть правде в глаза, хочет он этого или нет. И Вальтер задал вопрос, который не мог не задать:

— Чтобы тебя увидеть?.. Где?

Молчание Лизы подтверждало самые худшие его предположения, он потребовал ответа:

— Лиза, я же просил тебя: скажи мне всю правду, скажи сама. Лучше, чтобы я узнал все от тебя, чем от кого-нибудь другого. Чем от… от нее. Ведь теперь и я начинаю верить, что это… она…

Лиза не выдержала:

— Боже мой! Да ведь я спасла ее от верной смерти. Благодаря тому, что присутствовала приэтом.

— При чем… при этом? — Казалось, он с огромным усилием произнес эти слова, но Лиза, не обращая внимания на его вопрос, продолжала:

— Она наверняка попала бы в газовую камеру. После бункера она была едва жива. Надзирательница Борман с удовольствием отправила бы ее в крематорий. Эсэсовцы ненавидели бывших «проминентов» больше, чем сами заключенные. И если бы я не участвовала в этом… — Лиза говорила все громче, все яростнее, сама того не замечая, не замечая искаженного ужасом лица Вальтера, — если бы я не присутствовала тогда при этом, ее бы не было сейчас здесь. Никогда! Никогда!

— При чем… при этом? — повторил Вальтер.

Она взглянула на мужа, усилием воли взяла себя в руки и продолжала уже спокойнее:

— Я никогда не имела ничего общего с тем, что закрепило за Освенцимом название лагеря уничтожения. Я не была причастна к массовым казням.

И, должно быть, поэтому старшая решила, что в моей стажировке не хватает одного звена. За несколько дней до моего отъезда она сказала мне: «Анни, завтра селекция[9], ты должна принять в ней участие». Я почувствовала, что бледнею. Должно быть, она заметила это, потому что сухо добавила: «Справедливость требует, чтобы все мы несли одинаковую ответственность». Я поняла. Мы снова потерпели поражение на Востоке, и теперь важно было сделать всех в равной мере виновными. Отказаться от участия в селекции? Говорят, были такие. Они кончали жизнь самоубийством или сами превращались в узников концлагерей, как мой предшественник Эффингер. Я не была способна ни на первое, ни на второе. На роль героини я не годилась. А если Германия будет великой державой… «Кто сегодня осудит Рим за разрушение Карфагена? — любила повторять старшая. — Победителей не судят».

Было воскресенье. Наверно, во многих воспоминаниях бывших заключенных описан этот день. С самого утра весь лагерь выстроился на перекличку. На так называемый общий сбор. Кухня, разумеется, не работала, еду должны были раздавать только вечером. Шел дождь, и женщины, простояв несколько часов, совсем посинели. Мы тоже замерли на своих местах, ожидая приказа из штаба коменданта лагеря. Только под вечер бараки были распределены между надзирательницами. Задача: очистить лагерь от «музулманок». «Но как же их узнать? — спросила я. — Ведь они совершенно здоровы на вид, только очень истощены». Присутствовавшие при этом эсэсовцы расхохотались. «А вы устройте олимпиаду, фрау Франц, — посоветовал Таубе, — как римские императоры. Кто победит, останется в живых, остальных — в печку». Мне вместе с надзирательницей Борман достался седьмой барак, тот самый, из которого я, приехав в Освенцим, набирала свою команду. Тогда, указывая на ту или другую заключенную, я давала им работу под крышей, надежду на жизнь. Теперь… теперь тот же жест означал смерть. Самую страшную из всех возможных смертей. Не помню, как я шла между рядами. Из первого ряда я не выбрала никого. Из второго тоже. Их лица мелькали передо мной, расплывались, как в тумане, я не могла поднять руку, указать на кого-либо. Когда я приблизилась к концу второго ряда, Борман не выдержала: «Надзирательница Франц! Вы пропустили этот труп!» — И она вытолкнула из ряда женщину с распухшими, как бревна, ногами. Я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание, ужас охватил меня. Кажется, я подумала тогда: «Таубе прав, надо как-то проверить», а потом услышала свой голос: «Вся шеренга — бегом! По улице, через этот ров!» Они из последних сил бросились вперед. Упавших сразу же оттаскивали капо и старосты бараков, толпившиеся вокруг. Я с благодарностью подумала о Таубе. Не я отбирала их, не от движения моей руки зависели их жизнь или смерть.

«Следующая шеренга», — скомандовала я и в тот же момент… увидела Марту. Мне показалось, что я ошиблась, что это галлюцинация. Ведь она в бункере. И все-таки это была она, Марта. Она смотрела на меня, да, я с самого начала чувствовала на себе чей-то взгляд. Мне казалось, что это все они смотрят на меня, а на самом деле это был ее взгляд. Я увидела в нем отвращение, ненависть, презрение и… торжество. Да, да! Она торжествовала, как будто исполнилось ее самое заветное желание. Я остановилась перед ней. Ты подумай, Валь

тер. Ведь я имела право, у меня были все основания поступить так. За ее неблагодарность, за то, что она ненавидела меня — меня, которая… Она смотрела нагло, оскорбительно, вызывающе, как бы требуя, чтобы я действовала. Знаешь, чего она хотела? Чтобы я указала на нее. У меня тогда мелькнула мысль, что ей не терпится увидеть мой жест, потому что она не уверена, сделаю я его или нет. Можешь себе представить, чего стоило мне сказать: «Идите на склад и приступайте к работе!» Ты подумай…

— Ты совершила ошибку, — холодно перебил ее Вальтер. — Если бы не это, ты избежала бы сейчас всей этой канители. Жила бы себе припеваючи за спиной любящего мужа. Или в худшем случае, если бы тебе встретился кто-нибудь оттуда, могла бы сыграть трогательную роль сентиментальной эсэсовки, которая делилась своим завтраком с обреченной на смерть заключенной…

— Вальтер! — крикнула она. — Как ты смеешь! — Но тут же овладела собой: — Ты прав. Конечно, я совершила ошибку. Я имела право так поступить. Да, да! Это значило бы всего-навсего пойти навстречу ее желанию. Она этого добивалась. Я долгое время безуспешно пыталась доказать ей, что не все эсэсовцы одинаковы, что есть разница между мной и остальными. Она не хотела этого видеть. Мне следовало уступить. Быть такой, какой она меня считала. Я даже обязана была сделать это. Ведь она оказалась нашим врагом, заклятым врагом, тогда у меня уже не оставалось на этот счет сомнений… А вскоре я получила еще одно доказательство. Я спасла ее как бы для того, чтобы окончательно убедиться в этом, до конца прочувствовать свое поражение.

Я спасла ее. Ты подумай, она даже не поблагодарила меня, не соизволила произнести простое «спасибо». И все же я взяла ее в свою команду. Почему? Конечно, уже не в силу той симпатии, которую питала к ней прежде. Я сама не могла разобраться, в чем дело. Иногда я жалела ее, как никто никогда не жалел меня. В одну из таких минут я сказала ей: «Бедный Тадеуш», но она сделала вид, что не слышит.

Это был уже не человек, а мертвая кукла, которую ничто не могло расшевелить. Я как-то увидела у нее письмо из дому. Неделю оно пролежало нераспечатанным, и, если бы заключенных не заставляли отвечать на письма, Марта так и не раскрыла бы его.

А потом произошел случай, когда я особенно ясно поняла, что внутри у нее все умерло.

У нас в лагере появился новый начальник. Его фамилия была Шульц, но все — и заключенные и эсэсовцы — звали его Крысоловом. Крысы были его страстью. Он устраивал даже такую забаву: заставлял весь барак затыкать норы и гонять крыс, а сам становился в дверях и стрелял по убегающим животным. Потом брал за хвост несколько штук и выходил на улицу. Там он подзывал первую попавшуюся заключенную и вступал с ней в непринужденную беседу, словно невзначай размахивая при этом добычей. Беседа кончалась всегда одинаково: Шульц бросал крыс в лицо заключенной. У женщин начиналась истерика, одна из них даже сошла с ума. Позднее, когда Шульца перевели в мужской лагерь, жизнь потеряла для него всякую прелесть: мужчины были равнодушны к его фокусам, говорят, иногда они просто съедали крыс.

Но в женском лагере его боялись больше, чем Таубе. Марта, узнав, что Крысолов вертится поблизости, вся зеленела. Она боялась крыс до безумия. Так же, впрочем, как и я. И вот…

Однажды после работы, зайдя в барак, я услышала звуки губной гармоники. Какая-то женщина исполняла популярную песенку «Розамунда». Меня поразило, что она играет так исступленно, с остервенением.

— Им весело, я вижу, — обратилась я к старосте барака.

— Ох, фрау надзирательница, — оправдывалась староста, — я сама заставляю ее играть, когда крысы начинают свои пляски.

Не знаю, как я вынесла это зрелище. Во всем мире, наверно, нет крыс такой величины, как те, освенцимские. На маленьком свободном пространстве у печки их было штук двадцать. Они резвились, как котята, не обращая ни на кого внимания, ничего не пугаясь. Они катали, отталкивали и бросали друг дружке, словно мяч, небольшой рулончик бумаги. Прыгали, становились на задние лапы, кружились. И все под аккомпанемент этой бешеной игры на гармонике. Мне показалось на мгновение, что они пляшут именно потому, что тут играют, и я истерически закричала: «Тише!» Гармоника умолкла, и тогда я услышала крысиный визг. Мне сделалось дурно.

— Поэтому-то она и играет, — сказала староста, провожая меня к дверям.

Выходя, я заметила Марту. Она сидела у печки, и эта чудовищная стая прыгала у самых ее ног. Она сидела неподвижно и смотрела. Уже не боялась крыс. Не обращала на них внимания. Была к ним так же безразлична, как трупы на больничном дворе.

Не знаю, как я могла находиться в одном помещении с ней и почему все еще терпела ее присутствие. Ведь от нее можно было избавиться в любую минуту. Я знала, что она ненавидит меня, что я ей так же противна, как она мне. И все же я не делала этого. Можно подумать, что я боялась ее и старалась не упускать из виду, чтобы она не задумала чего-нибудь против меня, не застигла врасплох. Но это было не так, хотя то, что произошло потом, как будто и подтверждает такие предположения. Нет, дело было не в этом — ведь если б я боялась, я могла^1 бы просто оставить ее и уехать. Мой отъезд лишь немного затянулся, потому что в Берлине не успели все оформить. Но я собиралась уезжать, и она должна была ехать со мной. Да. Ее уже оформили, внесли в список вместе с еще несколькими заключенными из вспомогательной службы. Я сообщила ей об этом, как о вопросе решенном, да так оно и было на самом деле. Мне и в голову не пришло спрашивать ее согласия. Она ответила: «Слушаюсь», но я отнюдь не была уверена, что она послушается. Я тогда ожидала всяких сюрпризов. Каким-то непонятным образом, совершенно незаметно, многие должности вспомогательной службы постепенно захватили политические заключенные, и мы внезапно обнаружили, что они имеют в лагере некоторую власть. Им даже удавалось саботировать решения коменданта лагеря. Я подозревала, что в данном случае они нажмут на все пружины, чтобы сорвать мои планы. Разве что Марта сама захочет ехать. Но на нее я не имела никакого влияния.

Однажды к нам в барак ворвался Шульц. Когда он велел всем построиться, женщин охватила паника. Я наблюдала за ним из своей комнаты. Я его терпеть не могла и намерена была осадить, если бы он начал свои обычные фокусы. Но на этот раз Шульц пришел за другим: он искал драгоценности, медальоны, четки. С остервенением срывал он с женщин чудом раздобытые медальоны. Я не вмешивалась. Это было не мое дело. Меня только поразила внезапная бледность Марты. И вдруг я вспомнила: его медальон. Он упал на дно сумки Шульца, и я попросила разрешения у Шульца порыться в его добыче.

— Подарите мне эту бляшку.

Он засмеялся и махнул рукой. Лицо Христа с его чертами. «Шаль, — подумала я, — жаль! Я отдам ей. Да. Пусть хоть это у нее останется». Я направилась к бараку, но едва прошла несколько шагов, как услышала крик Шульца:

— Ага, попались, писаря проклятые!

Я оглянулась. Шульц обыскивал двух заключенных. Они стояли навытяжку, с непокрытыми головами, один говорил что-то — спокойно, без всякого страха. Я узнала их: это были те самые из конторы — капо Вернер и писарь-поляк, которых я считала причастными к истории с собакой. Я ждала, не найдет ли у них Шульц чего-нибудь, но где там! Он только приходил во все большую ярость.

— Вон отсюда! — заорал он. — Вот всыплю каждому по двадцать пять, тогда забудете про баб!

Меня смешил этот Шульц, все еще не понимавший, что такое Освенцим. Он не знал, например, что некоторые заключенные имеют право ходить без охраны и им ничего нельзя сделать, пока не поймаешь их с поличным.

Я вошла в контору, но Марты там не оказалось. Она была в соседнем бараке на сортировке вещей. Я послала за ней.

«Отдам ей это, — думала я. — Просто выну и положу на стол…» Раздались шаги. Я взяла в руки медальон, но вместо Марты появилась капо.

— Фрау надзирательница, я нашла интересную вещь. — И она протянула мне тщательно сложенный листок бумаги.

— Что это?

— Думаю, что секретная записка.

Листок был запачкан и потерт на сгибах.

— Разверните.

Капо не ошиблась. Листок был исписан мелким, убористым почерком, фиолетовым химическим карандашом.

— Написано по-польски, — сказала капо.

Меня вдруг осенило.

— Где это вы нашли?

— На дороге между бараками, ближе к бараку номер два.

— Покажите где.

Мы вышли. Да, совершенно точно. Именно здесь Шульц обыскивал тех двоих. Со стороны барака шла Марта. Я окликнула ее, и мы вошли в контору.

— Переведите это. — Я протянула ей записку.

Марта нахмурила брови. Почерк был неразборчивый, и она читала с трудом, я бы сказала — нарочито с трудом, но читала. И переводила. Сначала запинаясь, а потом совсем бойко. Это было любовное письмо, красивое, хотя слишком поэтичное. Девушка писала о какой-то горе, фиолетовой от вереска, на которую они взойдут оба и которая будет свидетелем их любви, когда любовь станет возможной.

Должна сказать, что это письмо не возбудило во мне ничего, кроме любопытства. Хотелось узнать, кто из моих девушек мог написать такое. Я созвала команду.

— Марта, переведите.

Она вышла вперед.

— Найдена записка. Вот она. — Я пустила листок по рядам. — Пусть та, которая ее написала, признается.

Листок обошел ряды и вернулся. Заключенные молчали.

— Письмо глупое, но безобидное. Если виновница признается сама, я не напишу рапорта. Если виновница не найдется, в карцер пойдет вся команда. Даю вам сутки на размышление… и выявление виновной.

Когда сутки были на исходе, Марта обратилась ко мне и попросила разрешения поговорить. Я обрадовалась, уверенная, что она знает автора письма и решила назвать его, чтобы спасти команду.

— Давно пора, — сказала я. — Через час было бы уже поздно.

Она как-то странно поглядела на меня.

— Я… пришла просить вас…

— Просить?

— Да. Чтобы вы сами назначили нам наказание.

— Как это понять?

— Мы просим, чтобы вы не писали рапорта.

— Команда просит? Команде известно мое решение.

— Я прошу, фрау надзирательница.

Это было уже слишком. Я чувствовала, как у меня холодеют щеки.

— Вы совершенно забываетесь, — сказала я, — совершенно!.. Кто вы такая, чтобы обращаться ко мне с личными просьбами? Вы что, свободный человек?

Она побледнела и ответила:

— Фрау надзирательница, свободен тот, кому- нечего терять. Рабом делает человека жажда жизни…

— Любопытно… — перебил Вальтер. — Сколько ей было лет?

— Меньше двадцати.

— Черт возьми! Она все же кое-чем обязана нам, немцам. Такая философия в ее возрасте…

— Я вспомнила тогда про медальон, — продолжала Лиза. — Он лежал у меня в кармане, и каждый раз, доставая платок, я касалась его рукой. Но нет, Марта не заслужила того, чтобы получить его обратно. Я прекратила наш философский спор.

Рапорт будет подан. Если завтра до одиннадцати утра виновница не найдется, вся команда понесет наказание.

Я еще не знала тогда, насколько Марта заслуживала это наказание. И не узнала бы никогда, если бы не случай. В тот же день, поздно вечером, ко мне прибежали моя сестра Хассе и надзирательница Борман. Они были вне себя.

— Анни, — сказала Хассе, — опять в этой идиотской передаче названы наши фамилии.

— В какой передаче?

— Вы не знаете? — прохрипела Борман. — «Ад Европы».

Их волнение не передалось мне, я испытывала скорее любопытство.

— А… в какой связи? — спросила я.

Борман взглянула на меня, как на полоумную.

— В связи с последней селекцией, надзирательница Франц!

Мне стало не по себе.

— …Они знают? Об этом?

— Знают. Причем со всеми подробностями, — засмеялась Борман. — О вас тоже говорили.

— Обо мне? — Я не узнала собственного голоса.

— О вас, о вас! Хассе, скажи ей!

— Да, Анни. Там была такая фраза: «В селекции впервые приняла участие начальница команды вещевого склада надзирательница Анна Лиза Франц». Это всё мужчины! — закричала она. — Сколько раз я говорила: не пускать мужчин на территорию женского лагеря! За передачу записок карать бункером и виселицей!

Я ничего не сказала, но, когда они ушли, достала из сумки ту записку. Медленно, с лупой в руке я изучала строку за строкой. И наконец увидела в самом низу, в последней строчке, слова «Команда», «Анна Лиза Франц». Я не верила своим глазам, но все же… там были и другие знакомые слова: «Хассе», «Борман», несколько раз повторялось слово «селекция» и цифры. Да, это было число отправленных в газовые камеры. Так вот что находилось у меня в руках! Но как же это попало в радиопередачу, если… И тут только я сообразила. Ведь это была копия! Одна из нескольких, разбросанных по лагерю в условленных местах. Эту подобрали те двое: капо Вернер и поляк. Заметив Шульца, они выбросили ее и втоптали в грязь. Но подлинник попал по назначению. Итак, я напала на след! Нет, это писала не она, но она знала содержание записки и сознательно обманула меня. Я напала на след, но… у меня больше не было сил. «Свободен тот, кому нечего терять». Так ведь она сказала. И она была свободна. Действительно свободна! Свободна, хотя и окружена проволокой, собаками, эсэсовцами! Если я передам дело в гестапо, мне придется пробыть в лагере бог весть сколько времени, по меньшей мере до окончания следствия, а я была сыта, сыта всем по горло. Кроме того, это могло навлечь неприятности и на меня. Марта была «моей любимицей». Записка побывала в моей команде. Моя команда была связана с подпольной организацией лагеря. А ведь и мой и ее отъезд был уже оформлен. Я просто не в силах была раскрывать эту историю и расхлебывать всю кашу.

С каким отвращением ехала я на следующий день в лагерь! Мне предстояло решить вопрос о команде и еще раз потягаться с Мартой. Почему я чувствовала себя такой беспомощной? Ведь все доказательства были у меня в руках.

В одиннадцатом часу прибежала посыльная от Марии Мандель.

— Старшая надзирательница просит вас зайти. Немедленно.

Я ждала этого вызова. Поданный мною рапорт обязательно должен был ее заинтересовать. Целая команда? Это случалось не часто. Но старшая сказала только:

— Я подписала ваш рапорт. Этим делом займутся.

И немного погодя, просматривая стопку бумаг на столе, добавила:

— Вам перевели эту записку?

— Конечно.

Она кивнула. Но ее вопрос и официальный тон испугали меня. В рапорте я написала: «Любовное письмо» и «упорно скрывают виновную». Подавая рапорт, я еще не знала подлинного содержания записки. Потом, узнав… Ну что же! Я испугалась ответственности. А вдруг все раскрылось? Старшая надзирательница продолжала листать бумаги, откладывая некоторые в сторону, и, казалось, сознательно избегала моего взгляда. Она держалась так, что я не отважилась ни о чем спросить. Однако мне удалось разглядеть на папке надпись «Вещевой склад», и я еще больше испугалась. Я попросила разрешения выйти на минутку, не веря, что она меня выпустит, и почти удивилась, услышав в, ответ: «Только, пожалуйста, не задерживайтесь». Я вышла, в уборной просмотрела еще раз записку и разорвала ее в клочья. Когда я вернулась, в кабинете у старшей сидели комендант лагеря и Труда Венигер, бледная и расстроенная.

— Вы знаете, о чем идет речь? — спросила старшая. — О ребенке. Еврейском ребенке, которого спрятали в вашей команде, а затем тайком переправили в лагерь. Его до сих пор не нашли.

Я похолодела. Так вот в чем дело.

Я еще не рассказала тебе, Вальтер, — ты выбежал из каюты, и я не успела, — что из всех ужасов Освенцима самым чудовищным было умерщвление детей. Все остальное не шло с этим ни в какое сравнение. Даже то, что делали с детьми. Я, например, видела однажды, как на ручке грудного младенца вытравили номер. Я видела, как ребят отбирали у матерей. Это были польские и русские женщины. Из так называемых семейных эшелонов. Они так сжимали детей в своих объятиях, что ребенка приходилось вырывать силой. Да и не всегда это удавалось. Женщины вели себя, как обезумевшие животные, их вой разносился по лагерю еще много дней. А ведь их детям не грозила смерть, и они знали об этом. Ребят отправляли в детские дома, и матерям следовало бы радоваться. Освенцим, право же, не был местом для детей. Через месяц-другой они все равно погибли бы от клопов. Мы не могли справиться с клопами. У нас не было таких химикалий. Клопы буквально высасывали кровь из детей. Детские тельца были сплошь в пузырях. Пузыри разбухали, гноились… Но весь этот ужас, эти кошмарные сцены, когда детей отнимали у матерей, — даже у старшей надзирательницы выступали при этом слезы на глазах, — не шли ни в какое сравнение с тем, что я видела каждый день по прибытии еврейских эшелонов…

Их было так много… Иные ничем не отличались от наших, немецких, малышей; у них были светлые прямые волосы и голубые глаза. Я наблюдала за ними, когда они кувыркались на траве, играли в мяч, резвились. От них было трудно оторвать глаза, невозможно было слушать их визг, смех, крики, порою плач. Никто никогда не узнает о нас всей правды, Вальтер. Разве можешь ты понять, что я чувствовала, глядя на этих детей? К счастью, этого не понимал никто. Разве только она. И поэтому она позволила себе…

В тот день… Это было воскресенье. Яркое солнце и зелень. Березовая роща за крематориями была так хороша… У ворот женского лагеря оркестр играл песенку. Ту самую песенку, Вальтер, что вчера пели в баре. Мы с Мартой стояли рядом — тогда нас еще не разделяла такая смертельная ненависть — и смотрели на людей, шедших вдоль железнодорожного полотна. Прибыл новый эшелон. Люди шли спокойно и с любопытством озирались по сторонам. Некоторые насвистывали мелодию, которую исполнял оркестр. А певица, чудесное колоратурное сопрано, выводила: «Хотел бы быть всегда влюбленным, и петь и пить, и петь и пить, и петь и пить». Транспорт был большой… И казалось, сплошь состоял из матерей с детьми в возрасте до трех лет. И коляски… коляски… Они катились в сторону крематория, который уже дымился. А потом… потом прибывали к нам на склад… пустые. Их с силой толкали, и, прокатившись через весь барак, они останавливались в противоположном его конце. В тот день у эшелона дежурила надзирательница Венигер. Она тоже была на хорошем счету у начальства. Дружила со мной. Мы все трое — Труда, Марта и я — заметили эту коляску с опущенным верхом. Она промчалась мимо нас так же, как и остальные, но мы обратили на нее внимание.

— Там ребенок, — засмеялась Труда. — Кто-то протащил.

— Ерунда, — возразила я. — Разве они додумаются? Исключено.

Марта вскинула на меня глаза.

— Пойду посмотрю, — сказала она.

Я кивнула.

— Бегите… потом доложите надзирательнице Венигер.

Труда пристально посмотрела на меня.

— Однако ты ей доверяешь.

Мне стало как-то не по себе.

— Не больше, чем она того заслуживает, — Ответила я небрежно. — Впрочем, поди проверь, ведь сейчас твое дежурство. Действуй!

Она опять взглянула на меня, как бы колеблясь. И в эту минуту мы услышали… Нет, я услышала, я одна — слабый крик младенца. Но нет, мне лишь показалось. Ведь если бы крик раздался на самом деле, Труда тотчас помчалась бы… Она всегда проявляла усердие в службе. Между тем она не двигалась с места и продолжала смотреть на меня, словно неожиданно обнаружила во мне нечто любопытное. И только спустя несколько мгновений решила:

— Ладно, пойду посмотрю.

Но Марта уже возвращалась. Она шла к нам не спеша и несла что-то в руках, как несут ребенка. У меня перехватило дыхание.

— Глупые шутки зондеркоманды[10] — сказала Марта, протягивая мне сверток.

Я вздрогнула, а Труда расхохоталась. Это была кукла.

На какую-то долю секунды наши взгляды встретились: мой и ее, этого «номера», этой рабыни. Я почувствовала страх. Они способны на все! Теперь у меня не оставалось сомнений. Возможно, что кукла действительно лежала в коляске, но возможно также, что Марта взяла ее из груды детских игрушек, валявшихся неподалеку. А плач я слышала. Слышала! Еще не поздно было нарушить молчаливый сговор, благодаря которому она стоит здесь, держит куклу и лжет мне прямо в глаза, я могла еще проучить ее и доказать надзирательнице Венигер, что я доверяла Марте не больше, чем она того заслуживала. Но вместо этого я сказала:

— Вот, Труда, бери своего «ребенка». Он по праву твой.

И Труда, которой, конечно, следовало бы пройти на другой конец барака и проверить, со смехом развернула одеяльце, словно она только для того и приехала в Освенцим, чтобы играть в куклы.

…А теперь она хотела погубить меня. У меня не было выхода. Пришлось еще раз спасать Марту.

— Марту? — удивился Вальтер. — По-моему, ты прежде всего спасала себя.

— Спасая себя, я спасала и ее. И ребенка. И еще кое-кого. Марта, несомненно, знала, где ребенок. Если бы ее взяли в гестапо…

— Ты раньше не говорила о ребенке, — сказал Вальтер тихо.

— Я не успела. Да и вообще я только сейчас о нем вспомнила. Ведь там я не вела счет своим добрым делам или, вернее, нарушениям служебного долга. Нет у меня бухгалтерской книги, в которой записано то, что я сама уже успела забыть. Словом, я ответила старшей надзирательнице спокойно, как только могла:

— В моей команде? Это недоразумение.

— Нет. — Голос старшей был словно удар хлыста. — Надзирательница Венигер дежурила тогда и не отрицает, что это могло произойти.

— Если надзирательница Венигер допускает, что во время ее дежурства возможно было…

— Вспомни! — перебила меня Труда. — Ведь и ты там была. Я сразу сказала, что в той закрытой коляске лежит ребенок, а ты… а она принесла куклу, и ты…

Она запиналась от волнения. Нельзя было медлить ни минуты.

— Нет. Не помню. Никакой закрытой коляски. Никакой куклы. В моем присутствии ничего такого не могло быть.

— Как ты можешь! — накинулась на меня Труда.

— Я полностью доверяю словам надзирательницы Франц, — обратилась старшая к коменданту лагеря. — Известно, что у нее в команде железная дисциплина…

И она протянула ему пачку бумаг, которые…

Лиза остановилась, не закончив фразу, но тут же продолжала:

— Комендант пожал мне руку…

Но Вальтер спросил:

— Что это были за бумаги?

Она ответила не сразу:

— Мой… рапорт. Она только, подписала его.

— Ты сказала: пачку бумаг.

— Я оговорилась.

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— И одна эта бумажка, — сказал он медленно, — сразу перетянула чашу весов в твою пользу? Имела такое значение, что сразу отмела все подозрения? Или, может быть, я ошибаюсь?.Может быть, не отмела?

Лиза не обратила внимания на необычную интонацию его голоса.

— Да, — сказала она. — Комендант лагеря поблагодарил меня за работу и пожелал успеха на новом месте. Но, как ты знаешь, я туда не поехала. Сестра, использовав свои связи в Берлине, добилась моего увольнения. Я ни на что больше не годилась. Освенцим доконал меня…

— Что же стало с этой… Венигер?

— Не знаю. Выходя из кабинета старшей, я слышала, как она плакала. Мне было даже жаль ее. Но она сама была во всем виновата. Держала эту куклу у себя в комнате, на диване — я сама видела — и вдобавок всюду болтала, что получила ее вместо еврейского младенца и что это очень выгодная сделка. А теперь хотела погубить и меня. Тем не менее все это было мне крайне неприятно, я испытывала почти отвращение к себе. Я просто не могла сидеть в конторе, видеть Марту с ее каменным лицом и стеклянными глазами. В одиннадцать часов я созвала команду.

— Даю вам последнюю возможность. Еще есть время взять рапорт обратно.

Молчание было ужасным. Одна из женщин не выдержала и расплакалась.

— Но мы действительно не знаем…

— Ну что ж, — сказала я. — Не расходитесь. Через пятнадцать минут придет рапортфюрер. — Затем, взглянув на Марту, добавила, точь-в-точь как тогда, во время селекции: — Идите работать.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Да. Хлестнула меня взглядом.

— Я состою в этой команде, фрау надзирательница, — сказала она спокойно.

Мне вспомнилась записка.

— Это мы еще посмотрим.

Она осталась в первом ряду. В окно я видела, как пришел рапортфюрер, как он, издеваясь, что-то говорил заключенным. Я крикнула:

— Пришлите сюда на минутку моего писаря!

Марта вышла из рядов медленно, нехотя. Остановилась передо мной, выпрямившись, и ждала. Я собиралась с мыслями, напрягая все силы…

— Вы прекрасно знаете, что заслуживаете наказания во сто крат больше, чем вся команда. Гора, вереск и прочая чушь — это, гложет, и было в ваших записках, а в той… было совсем другое. За это кончают в бункере, как вам известно. Вы ведь там уже однажды побывали. Выбирайте: либо бункер, либо уход из команды и выезд со мной. Даю вам пять минут на размышление.

Она не раздумывала ни секунды:

— Я состою в команде, фрау надзирательница.

И, не ожидая разрешения, повернулась и ушла. Через минуту она уже шагала в первом ряду. Я опустила руку в карман за носовым платком и нащупала маленький холодный предмет. Он не был больше нужен… никому. Я швырнула его далеко, как можно дальше.

В каюте забрезжил рассвет. В ту ночь ни Лиза, ни Вальтер не могли заснуть. Они молчали последние несколько часов, каждый замкнувшись в своем одиночестве. Лиза видела, как Вальтер курил, как искал в темноте бутылку.

«Опять коньяк», — подумала она с испугом, но ничего не сказала. Она больше не могла говорить, могла только ждать. Ждать приговора. Веки у нее распухли и горели, она почти ощущала в темноте, как углубляются складки у рта, вваливаются щеки. «Уснуть бы», — думала Лиза. Это было так просто — принять снотворное. Но она боялась. Боялась пошевелиться, чтобы Вальтер не произнес приговора сейчас же, боялась уснуть, чтобы во время сна не случилось чего-нибудь. Ей казалось, что, бодрствуя, она может как-то влиять на ход его мыслей. Через задвинутый иллюминатор просочился первый луч солнца, и Лиза увидела свое вечернее платье, брошенное на спинку кресла. Она изумилась: «Неужели это мое платье?» Ей казалось невероятным, что она, именно она, бывала на людях, в светском обществе, надевала вечернее платье.

* * *

Капитан был искренне огорчен.

— А я надеялся еще потанцевать с вашей супругой у нас на балу… Быть может, наш врач сумеет все-таки помочь ей?

— Мне не хочется рисковать. Однажды во время такого же путешествия при полном штиле жена заболела желтухой.

— Ну конечно, конечно… — Капитану были понятны опасения Вальтера. — Раз так… Последний порт на этом полушарии — Лиссабон. А потом уже…

— Нельзя будет сказать: «Остановитесь, я выхожу», — улыбнулся Вальтер.

— Вот именно.

— А вы не знаете, капитан, хотя бы приблизительно, когда вылетает самолет из Лиссабона и сколько это будет стоить? Видите ли… я еду на работу, и у меня пока нет текущего счета в заграничных банках. Мне выдали деньги на дорожные расходы, сумму, правда, довольно большую, но такая неожиданность…

— Я понимаю… Сейчас мы все точно выясним, чтобы вам не опасаться досадных неожиданностей.

— Вы исключительно любезны.

— Нисколько, — засмеялся капитан. — Просто наша пароходная компания пользуется доверием пассажиров, а это обязывает. Итак… — Капитан нашел в справочнике все нужные сведения. — Самолет на Рио вылетает из Лиссабона через два дня. Значит, нужно считать расходы на гостиницу и питание на трое суток, ну и, разумеется, билет на самолет.

Поскольку компания вернет вам часть стоимости пароходного билета супруги, то вы потеряете около двухсот долларов.

— Да… — сказал Вальтер, подумав, — это мне, пожалуй, по карману, если только…

— Не будет никаких непредвиденных расходов?

— Вот, вот! Давайте сделаем так, капитан… Попробуем обменять наш номер…

— На одноместную каюту для вас?

— Именно.

— О, это очень легко! Мы сейчас дадим радиограмму и через полчаса получим ответ.

— Большое вам спасибо, капитан!..

— Я рад, что смог вам хоть чем-то помочь. Кланяйтесь, пожалуйста, супруге…

— Спасибо.

Вальтер вернулся в каюту.

Лиза стояла у иллюминатора так же, как он вчера, и не повернулась при его появлении. В лучах солнца ее волосы отливали светлым золотом. Она стояла неподвижно, глядя на море. И внезапно вздрогнула так сильно, что у Вальтера сжалось сердце. Он не знал причины ее испуга. Но вдруг все понял. Перед иллюминатором появилась собака. Та самая, которая уже однажды напугала Лизу. «Что за чертовщина, — подумал он, — какие воспоминания вызывает у нее эта собака?» В ту же минуту он осознал всю глубину совершившейся в нем перемены. Окружающая действительность, привычная и безопасная, как старый, давно обжитый дом, грозно изменила свой облик. Каждая вещь, до сих пор заурядная и незаметная, внезапно обнаружила как бы свою скрытую сущность, и Вальтер понял, что отныне он во всем будет искать эту сущность, этот двусмысленный и подозрительный подтекст.

— Капитан очень обеспокоен твоей болезнью, — сказал Вальтер. — Он хотел обязательно прислать врача.

Лиза повернулась к нему:

— Надеюсь, ты ему объяснил…

— Да. Я сообщил, что мы решились на крайнюю меру: пересесть на самолет.

— На самолет? — В глазах ее сверкнула надежда.

— Через несколько часов мы придем в Лиссабон, — продолжал Вальтер, избегая ее взгляда. — Я думаю, что разумнее всего будет сойти с парохода.

— Сойти? — Лиза оживилась. — Ну конечно, Вальтер. И мы приедем быстрее.

— Ты… ты приедешь быстрее.

— Я? Что это значит? А ты?

— Разве не ясно? — удивился Вальтер. — Я останусь на пароходе.

— Один? Без меня? Я думала…

— Нам не хватило бы денег и…

— Одна? — повторила она. — Что же я там буду делать до твоего приезда?!

— Мы отправим из Лиссабона телеграмму твоей сестре. Она тебя встретит в Рио. Ты остановишься у нее… пока…

— Почему нам нельзя лететь вместе? Это неправда, что не хватит денег!

— Послушай, Лиза. — Он начал нервничать. — Прежде всего я хочу, чтобы ты вела себя спокойно.

— Ладно… — Голос ее неожиданно стал холодным. — Итак, какова дальнейшая программа?

Он едва заметно вздохнул:

— Ты выходишь в Лиссабоне, ночуешь в гостинице, через два дня садишься в самолет… а еще через два дня будешь в Рио. Там тебя встречает Хассе… твоя сестра.

Он остановился, но Лиза докончила деловым тоном:

— Я еду к ней и… остаюсь там, — она сделала паузу, — до твоего приезда?

Под ее упорным взглядом Вальтер смутился.

— Да, — ответил он неуверенно.

— Понимаю.

— Вот видишь.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь.

Он ничего не ответил. Их взгляды встретились, но оба сразу же отвели глаза и одновременно потянулись за сигаретами. Лиза ждала, что Вальтер подаст ей зажигалку, но тот, как видно, забыл о долге вежливости. Он закурил сам и встал у иллюминатора спиной к Лизе. Лиза взяла зажигалку. Рука у нее дрожала.

— Меня удивляет одно, — сказала она, помолчав. — Как легко у тебя получилось все это.

— Что именно?

— Как быстро ты отказался даже от попытки что-либо спасти.

Он обернулся.

— Ты это так поняла? Напрасно. Я только предложил выход из нынешнего тупика. Не больше.

— А что потом?

— Это я еще успею обдумать. Знаю только, что любое решение — и «да» и «нет» — дастся мне нелегко.

Он впервые сказал вслух то, о чем Лиза лишь догадывалась. Она пришла в отчаяние.

— Это ужасно. Еще вчера…

— Лиза… — перебил ее Вальтер. — Вчера я говорил: постараемся справиться с этим. Но сегодня… Положение все-таки изменилось.

— Я виновата сегодня не больше, чем вчера! Я вообще не виновата! Я была лишь…

— Хорошей надзирательницей. И честно выполняла свой патриотический долг.

— Я хотела быть хорошей немкой. Так же, как ты хочешь быть хорошим немцем.

Он посмотрел на нее с искренним изумлением.

— Ты не видишь никакой разницы?

— Нет! За четырнадцать лет ты ни разу не поинтересовался подробностями моей работы. А сейчас хочешь меня бросить! По причине, которая для тебя до сих пор вообще не существовала! Я не могу с этим примириться! Иначе… она оказалась бы права, говоря, что когда-нибудь и я пойму…

— Что? — Вальтер произнес это почти шепотом.

— Что свободен тот, кому нечего терять. Не заставляй меня убеждаться в этом! — Голос ее дрожал. — Это, только это было бы моим поражением! И ее настоящей победой! Не проигранная война, а… это!

— Лиза… — Вальтер был потрясен. — Ведь я еще ничего не решил. Я только сказал, что после всего случившегося жить вместе нам будет так же трудно, как… Моя жизненная программа…

— Твоя программа! — закричала она. — Почему ты молчал, когда мир принадлежал нам? Разве ты сидел в концлагере, как наши противники?! Разве ты протестовал против подлостей, которые творились?! Что ты делал согласно твоей программе?

Он сказал очень тихо:

— Разве быть человеком — так уж мало в эпоху, когда другие состязались в том, чтобы им не быть? Ты меня осудила. — Он улыбнулся. — Смешно, что меня осудила именно ты, и лишь за то, что я не спрашивал о прошлом. А может быть, ты права? Да. Мы, безусловно, слишком мало спрашиваем. Но я любил тебя. Мог ли я хоть на минуту подумать, что твои руки производили се-лек-ци-ю?! Черт возьми! Слово-то какое! Селекция! — Помолчав, он добавил: — Ты упрекаешь меня именно за то, что я любил тебя.

Он сел в кресло и опустил голову. Лиза как-то сразу поникла.

— Меня заставили… Вальтер… Я не сумела быть героиней!

Не меняя позы, он ответил:

— Странно! Эти слова мне очень знакомы. Не говорил ли я нечто подобное мистеру Бредли? Действительно. Я не был одним из твоих узников, потому что говорил, как и ты: я не рожден героем. Так же, как и ты… Значит ли это, что я мог очутиться… рядом с тобой? В той же роли?

Тут Лиза потеряла самообладание и с плачем бросилась на диван.

— Вальтер, — повторяла она сквозь слезы, — Вальтер…

Он встал и двинулся к 'двери, словно намереваясь убежать. Но не ушел, а лишь скаеал умоляюще:

— Лиза, не усложняй всего еще больше. Поверь, мне тоже тяжело. Я женился не на бывшей эсэсовке, а на хорошей немецкой девушке, немало выстрадавшей во время войны. Ты понимаешь? Это ужасно — так обмануться. А ведь могло получиться еще хуже. Я мог с таким же успехом встретить какую-нибудь Хассе или Эльзу Кох. Ведь не осталось никаких меток на руках, которые… производили селекцию. Эти руки могли меня обнимать. Черт возьми! Мне, можно сказать, еще повезло.

Она подбежала к нему.

— Мне не страшен ничей суд, кроме твоего. Ничей приговор, кроме твоего. Осуди меня, но останься со мной!

Вальтер отстранил ее.

— Лиза… Не требуй от меня приговора. Я не хочу быть твоим судьей.

— Ты уже стал им, — не сразу сказала она.

— Ошибаешься, Лиза. Еще ничего… уверяю тебя…

Она опять схватила его руку.

— Вальтер, не отталкивай меня!

— Не знаю… — сказал он устало, снова высвобождая руку. — Сейчас, во всяком случае, тебе придется сойти в Лиссабоне. Если ты не хочешь, чтобы эта женщина…

Внезапно успокоившись, Лиза перебила его:

— Хорошо. Я сойду. Я это сделаю… исключительно… ради тебя. Ты ведь знаешь, мне ничто не угрожает.

* * *

Лиза принялась собирать вещи. Она методично укладывала платья и кофточки, тщательно просматривая все тумбочки и ящики. Куда-то запропастился целлофановый чехол для обуви. Лиза поискала его, держа туфли в руке.

Нашла. Остались только мелочи на туалетном столике. Она стала собирать их, когда в дверь иостучали и вошел стюард.

— Простите, пожалуйста… Не хотелось бы, чтобы меня здесь увидели, я сегодня дежурю в туристском классе. Но у меня, как мне кажется, важные…

— Я вас слушаю.

Он понизил голос:

— Я узнал, что пассажирка из сорок пятой каюты выходит в Лиссабоне.

Лиза не могла скрыть изумления.

— Как же так? Ведь вы говорили, что она совершает дальнее путешествие…

— Так оно и было. Но она решила сойти.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Я слышал разговор за завтраком. Я хорошо знаю английский язык. Говорили, что дальше она полетит самолетом.

— Да… — сказала Лиза слабым голосом. — Но это могли быть лишь предположения.

— Простите. Я не пришел бы к вам с непроверенным сообщением: час назад она распорядилась относительно багажа. Она выходит в Лиссабоне.

* * *

Вальтер шагал по палубе от кормы к носу и обратно. Несколько раз он спрашивал у проходившего мимо офицера, скоро ли Лиссабон.

Наконец Вальтер уселся в холле.

— Кофе и папиросы, — сказал он стюарду.

Вальтер устал, и даже здесь, в тени, у него болели глаза. Он снова надел темные очки.

В холле суета все усиливалась. Сновали пассажиры и обслуживающий персонал. Выносили чемоданы тех, кто высаживался в Лиссабоне. Чемоданы ставили неподалеку, и Вальтер волей-неволей поглядывал на них. Его внимание привлек изящный серый чемодан с аккуратно прикрепленной визитной карточкой. Фамилии он разглядеть не мог, зато заметил большой пароходный жетон с четким черным номером: сорок пять. С минуту он смотрел неподвижно, затем встал и подошел ближе. «Миссис Марта…» Фамилия — одна из типичных английских фамилий — не запечатлелась в сознании Вальтера. Он смотрел, и в его глазах, за темными стеклами очков, двоилось, троилось, росло это имя: «Марта». Матрос, подносивший чемоданы, спросил:

— Ваш багаж принесли? Вы выходите в Лиссабоне?

Вальтер очнулся.

— Нет. Я просто рассматривал чемодан. Очень красивый. А… это все в Лиссабон?

— Да. Здесь многие выходят.

Вальтер пошел вдоль коридора. Сначала он шел быстро, но по мере приближения к каюте постепенно замедлял шаг. У двери остановился, словно обдумывая что-то. Взялся за дверную ручку, но не нажал на нее. Постоял с минуту, затем резко повернулся и быстро, почти бегом двинулся обратно. Он вышел на палубу и присел на свернутом тросе.

Было холодно и ветрено, но Вальтер то и дело вытирал платком вспотевший лоб. Он сидел, погруженный в свои мысли, ничего не замечая вокруг.

— Вы простудитесь! — крикнул, проходя, офицер.

Вальтер поднялся и медленно направился в каюту.

Лиза сидела в кресле и курила. На диване стоял раскрытый чемодан.

— Ты готова? — спросил он.

— Как видишь.

— Итак… — Вальтер сел и тоже закурил. — Ты вылетаешь из Лиссабона первым же рейсом…

— Не знаю, — сказала она как бы про себя.

Вальтер удивился:

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю… сойду ли я на берег.

— Не знаешь? Как это? Ведь…

— Почему я, собственно, должна бежать?

— Мы, кажется, условились…

- Мне нечего бояться ее, — продолжала Лиза.

— Нечего бояться? Ты уже два дня только это и делаешь… Даже странно. Сейчас не сорок пятый год, когда бывших эсэсовцев вылавливали, как бешеных собак.

— Если я и боялась, то из-за тебя.

— О! Вот новая версия. Значит, из-за меня?

— Ты сам прекрасно знаешь…

— Допустим. Ну… а сейчас?

Она молчала. Он взглянул на нее почти с любопытством.

— Понимаю. Ты хочешь сказать, что теперь уже не обязана заботиться обо мне? Да? Прекрасно. Это и меня освобождает. Стало быть… ты не выходишь в Лиссабоне?

Лиза поняла, что совершила ошибку. Голос ее задрожал.

— Вальтер… выслушай меня…

Он не слушал.

— В таком случае выхожу я. Еще не поздно.

Он снял с полки чемодан и начал быстро совать в него что попало.

— Вальтер! — Лиза подбежала и схватила его за руки. — Ты… не сделаешь этого! Это невозможно! Нет, нет!

Он молча, решительно оттолкнул ее.

— Вальтер! Выслушай меня! — молила она в ужасе. — Я узнала одну вещь, которая меняет все.

— Что это значит?

— Мне не нужно от нее убегать. Она сама выходит в Лиссабоне! — сказала Лиза торжествующим тоном.

Вальтер хотел было ответить, но промолчал.

— По-моему, это не меняет положения, — сказал он наконец. — Даже в той части, которую ты считаешь единственно существенной. Она может из Лиссабона оповестить всех, весь мир: «Вновь назначенный представитель правительства ФРГ, доктор Вальтер Кречмер со своей женой, бывшей эсэсовкой…» Такое сообщение может прибыть в Рио значительно раньше нас. Нам необходимо ехать врозь.

Лиза смотрела на него почти с состраданием.

— Что это тебе даст, кроме нашей разлуки?

— Запутает следы… Кроме того, если случится самое худшее — позволит опровергнуть ее сведения.

— В твоих рассуждениях есть одна ошибка: она не остается в Лиссабоне.

— Ведь ты сказала…

— Нет. Она продолжает путь… самолетом. Я думаю, что она постарается попасть на тот же самолет, на котором полетит… один из нас. И кто знает, может быть, для ее целей даже лучше, чтобы это оказался ты.

Вальтер снова повернулся к иллюминатору.

— Послушай, Вальтер. — Ее голос опять звучал умоляюще. — Есть только один выход… Один для нас обоих: остаться на пароходе. После Лиссабона будет спокойно… целых три недели. А там, если она даже попробует, ей придется сначала доказать, что я… это я… Она не докажет. Там — нет. А теперь она выходит… Мы спасены…

Он посмотрел на нее таким взглядом, что она побелела.

— Ты ничего не поняла, — сказал он вполголоса. — Ничего. Мы обречены! Независимо от того, что предпримет она.

Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Ее лицо постепенно застывало, словно гипсовая маска.

— Подумай, — сказала она тихо и внятно. — Хорошенько подумай…

Он сорвал с вешалки пальто и выбежал из каюты, не дав ей договорить. Пароход подходил к причалу.

* * *

Марту он нашел на боковой палубе. Она стояла, облокотившись о перила, и смотрела на берег. Она была здесь одна. Группа, в составе которой она путешествовала, поджидала ее в главном холле. Вальтер видел их всех. А она стояла одна, будто высматривала кого-то. Он тоже остановился и издали наблюдал за ней, даже не скрывая этого. Она несколько раз взглянула в его сторону, словно с немым вопросом. Вальтер шагнул к ней, но она уже отвернулась. С парохода спускали трап. Марта взглянула на часы и стала натягивать перчатки. Она делала это медленно и аккуратно, целиком поглощенная своим занятием. Внезапно на палубе появилась Лиза. Вальтер заметил ее, когда она уже прошла мимо. Лиза увидела Марту, на мгновение заколебалась и решительно направилась к ней. Вальтер крикнул: «Лиза!» — но она не оглянулась. Обеспокоенный, он догнал ее.

— Ты куда?

— К ней.

— Ты сошла с ума!

— Я хочу получить свой долг, — сказала Лиза, не глядя на него.

— Что ты несешь? Какой долг?

— Благодарность. За то, что она пережила Освенцим.

В этот момент Марта взглянула на них с нескрываемым любопытством. Вальтер побледнел.

— Сейчас же вернись в каюту.

В ответ Лиза только рассмеялась.

Он схватил ее за плечо:

— Ты слышишь?

Она не обращала на него внимания и в упор смотрела на Марту напряженным, полубезумным взглядом. Вальтер испугался не на шутку.

— Чего ты хочешь?

Она ответила, по-прежнему не сводя глаз с Марты:

— Чтобы она подошла ко мне и сказала: «Guten Tag, Frau Aufseherin»[11].

— Лиза, — он попытался оттащить ее, — , опомнись!

— Оставь меня! — Она оттолкнула его руку и впервые посмотрела на него. — Ты сделал все, чтобы я поняла ее слова: «Только жажда жизни делает человека рабом». Она была права. Четырнадцать лет я была рабою страха. Боялась потерять твою любовь. Сейчас я свободна.

— Понятно. Ты хочешь меня погубить.

— Я хочу расквитаться. Отойди!

— Теперь я тебя разглядел, — сказал он медленно, отодвигаясь. — Только теперь. Эсэсовка!

Она засмеялась.

— Это будет весьма пикантный скандал! Я уже вижу газетные заголовки: «Жена известного экономиста доктора Вальтера Кречмера, нового советника посольства ФРГ в Бразилии, оказалась бывшей надзирательницей концлагеря».

— Лиза… — не выдержал он. — Ты не можешь хотеть этого, если…

— Хватит! — отрезала она. — Я тоже тебя разглядела.

Он снова схватил ее за плечо:

— Ты сейчас невменяема. Пойдем отсюда!

— Нет. Твоя совесть молчала четырнадцать лет… Ее разбудил… страх за карьеру.

— Лиза, умоляю тебя, ты погубишь нас обоих.

— Слишком поздно, — сказала она, отступая, — поздно говорить о нас обоих.

Она пошла в сторону перил, у которых стояла Марта. Шагов за пять остановилась и продолжала смотреть настойчиво, вызывающе. От этого взгляда нельзя было уклониться. Марта повернулась к ней. Сначала ее глаза, хотя и обращенные к Лизе, смотрели куда-то поверх ее головы. Потом вдруг она хлестнула ее взглядом.

Несколько мгновений обе женщины молча смотрели друг другу в глаза. Вальтер видел издали лицо Марты — презрительное, равнодушное. И видел, как она затем обошла стоящую у нее на пути Лизу, брезгливо, как что-то нечистое, и, не оглядываясь, зашагала дальше. Он прислонился к стене, вытирая пот со лба. Затем по внутреннему коридору побежал в холл, а оттуда на палубу. Он подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марта, кивнув в последний раз провожавшей ее группе, вошла на трап.

* * *

Пароход снова был в открытом море. Они стояли у борта и глядели на воду.

— Ты говорил вчера, — начала Лиза, — что мы постараемся как-то справиться с этим.

Вальтер поднял голову и посмотрел вперед. Но, вероятно, солнце резало ему глаза, и он надел темные очки.

— Да, говорил.

— Мы прожили вместе четырнадцать лет, Вальтер.

— Да, — согласился он, — это много.

За их спиной раздался знакомый голос. Они испуганно рванулись к ближайшей двери. Вальтер, однако, не успел ускользнуть.

— Наконец-то! Я ищу вас уже полдня, герр Кречмер. Телефон не отвечает… Вы уже читали? Неслыханный скандал! Немецкое правительство требует… — И Бредли, возбужденный, протянул ему газету.

Вальтер отвел его руку.

— Нет. Вы меня напрасно искали. Понимаете?.. Напрасно. — И, заметив изумление Бредли, Вальтер добавил мягче: — Как видно… — он помолчал, — как видно, вам не с кем будет поговорить об этом. Да. Очень сожалею. Просто… просто вам не везет, мистер Бредли.

Перевод с польского Э. Гессен и В. Головского

~~~

Зофья Посмыш

ПАССАЖИРКА

Повесть

Зав. редакцией В. Ильинков Редактор Л. Стебакова

Художественный редактор Г. Андронова Технический редактор Л. Платонова

Корректор Г. Асланянц

Сдано в набоп 20/VII 1964 г. Подписано к печати 22/VIII 1964 г. А08417. Бумага 84xlO81/16. 4 печ. л. = 6,56 усл. печ. л. 7,47 уч. — изд. л. Заказ № 1155. Тираж 1 000 000 (1—800 000) экз.

Цена 15 коп.

Издательство «Художественная литература» Москва Б-66, Ново-Басманная, 19.

notes

Примечания

1

Имеется в виду канцлер К. Аденауэр. (Здесь и далее прим. переводчиков.)

2

Отряды специально обученных собак.

3

Часть лагеря Освенцим.

4

В гитлеровских концлагерях — помощник надзирателя из числа заключенных.

5

Р а п о р т ф ю р е р — дежурный, по лагерю.

6

Так в концлагерях называли совершенно истощенных, физически и психически надломленных заключенных.

7

В Райске находились сельскохозяйственные плантации освенцимокого лагеря, которые обрабатывали заключенные.

8

Имеются в виду события 13 августа 1961 года, когда правительство ГДР приняло меры по охране и укреплению границ с Западным Берлином. Выступая на следующий день, канцлер Аденауэр призвал Запад установить в ответ экономическую блокаду социалистических стран.

9

Периодические осмотры заключенных, во время которых эсэсовцы отбирали ослабевших и больных для умерщвления в газовых камерах.

10

Особая команда заключенных, обслуживавшая крематорий.

11

Добрый день, фрау надзирательница (нем.).

Table of Contents

Зофья Посмыш ПАССАЖИРКА Повесть

~~~

~~~

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11