Annotation

В книгу вошли увлекательные приключенческие произведения о морских пиратах

Оформление обложки А. В. Шахрая

Издание осуществлено при содействии Гродненского отделения АКБ "ПРИОРБАНК"

В конце книги помещены рисунки X. Бидструпа

- Франц Гофман

- Франц Гофман

- ГЛАВА I

- ГЛАВА II

- ГЛАВА III

- ГЛАВА IV

- ГЛАВА V

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII

- ГЛАВА VIII

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА X

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII

- ГЛАВА XIII

- ГЛАВА XIV

- ГЛАВА XV

- ГЛАВА XVI

- ГЛАВА XVII

- ГЛАВА XVIII

- ГЛАВА XIX

- Луи Жаколио

- ГЛАВА I

- ГЛАВА II

- ГЛАВА III

- ГЛАВА IV

- ГЛАВА V

- ГЛАВА VI

- ГЛАВА VII

- ГЛАВА VIII. «Безымянный остров»

- ГЛАВА IX

- ГЛАВА X

- ГЛАВА XI

- ГЛАВА XII

- ГЛАВА XIII

- ГЛАВА XIV

- ГЛАВА XV

- ГЛАВА XVI

- ГЛАВА XVII

- ГЛАВА XVIII

- ГЛАВА XIX

- ГЛАВА XX

- ГЛАВА XXI

- ГЛАВА XXII

- ГЛАВА XXIII

- ГЛАВА XXIV

- ГЛАВА XXV

- Рисунки X. Бидструпа

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Франц Гофман

Морской разбойник

Луи Жаколио

Морские разбойники

Франц Гофман

Морской разбойник

ГЛАВА I

В Ньюпорте

В начале октября 1759 года в гавани Ньюпорта, у берегов Северной Америки, стояли два судна, оба оснащенные и, по-видимому, совершенно готовые в любую минуту отправиться в путь.

Одно из них находилось на внутреннем рейде, в непосредственной близости от берега, и стояло на якоре. Это было очень красивое купеческое судно, носившее название "Королевская Каролина". На нем находился большой груз, предназначенный для отправки в Каролину, и судно ожидало, по-видимому, только нескольких пассажиров, для того чтобы распустить паруса и выйти в открытое море.

Другое судно находилось дальше от берега, на внешнем рейде. Его несколько странный вид невольно внушал подозрение, заставляя догадываться о назначении.

В гавани говорили, что это невольничье судно и что оно зашло в Ньюпорт только для того, чтобы запастись топливом и водой. Но вот уже прошла неделя, а корабль не трогался с места и преспокойно покачивался на своей якорной стоянке. Экипаж его не делал никаких приготовлений к отплытию и ничем не запасался.

Трое людей однажды внимательно стали наблюдать с берега за этим судном, как будто что-то обсуждая и обмениваясь замечаниями. Познакомимся с ними ближе.

Один из них молодой человек на вид лет двадцати семи. Его мужественные черты выражали силу и благородство; густые брови придавали лицу серьезное и рассудительное выражение, характерное для американцев, но в то же время у него был кроткий и приятный взгляд. Простая одежда, однако, не скрывала преимуществ его гибкой и сильной фигуры.

Из двух его спутников один был белый, другой негр. На обоих была подержанная одежда обыкновенных матросов;

но если бы и не эта одежда, в них легко было бы узнать людей, привычных к морю и корабельной службе.

И тот и другой были уже немолоды. Вся их внешность говорила о постоянной борьбе с ветром и непогодой, о бесчисленных опасностях и многолетних морских странствиях.

Белый был невысокого роста, но крепкого сложения, с широкими плечами, крепкой грудью и мускулистыми руками. Его низкий лоб был почти весь закрыт густыми рыжеватыми волосами, а из-под густых бровей блестели маленькие живые глаза, по которым можно было судить о его упрямом характере. Толстый и короткий нос, большой рот и сильно выдающийся подбородок вполне отвечали общему характеру его внешности.

Этот человек сидел на пустом бочонке, скрестив руки на груди и болтая ногами. Все его внимание сосредоточено было на невольничьем судне, временя от времени он делился наблюдениями с товарищем негром. -

Этот последний расположился возле него на большом камне и, по-видимому, ни о чем не думая, забавлялся тем, что подбирал с земли гладкие камешки и подбрасывал их вверх. Его внешность мало отличалась от внешности белого товарища, но рядом с ним он казался еще сильнее и мускулистее. Также и ростом он был, пожалуй, на голову выше. Черты его лица отличались большей осмысленностью, чем у многих негров; глаза смотрели весело и обнаруживали склонность к грубоватому юмору. В волосах показывалась седина, кожа начинала терять блеск, а по его движениям можно было заметить, что он начинал стареть, но закалился в жизненных трудах.

— А ведь прекрасная гавань, не правда ли? — обратился к товарищу сидевший на бочке.

Не переставая жевать табак, он в эту минуту в первый раз оторвал глаза от судна.

— Мне кажется, такой гаванью следует пользоваться, а невольничье судно остается на внешнем рейде, несмотря на опасность. Не понимаю, почему этот молодец предпочитает стоять столько на якоре, тогда как довольно было бы получаса времени, чтобы ввести его в этот док. К тому же он задает лишнюю работу своим шлюпкам каждый раз, когда экипажу приходится сходить на берег. А, Сципион, что скажешь?

Негр на минуту оставил свои камешки в покое.

— А я его прекрасно понимаю, Фид, — многозначительно ответил он. — Видишь ли, когда ветер подует с северо-востока, пожалуй, не так легко сейчас же сняться и выйти отсюда в открытое море. Ты как думаешь, мудрец? А там, на внешнем рейде, дело другое. Ну, я думаю, ты сам хорошо знаешь, что хозяева таких кораблей, как этот, не прочь иногда покинуть место стоянки как можно скорее.

Молодой человек до сих пор был весь погружен в свои мысли и только теперь как будто очнулся, услышав последние слова негра.

— Да, Фид, я тоже думаю, что Сципион прав. По всей вероятности, этот торговец невольниками стал на якоре там потому, что в это время года чаще всего дует западный ветер. Без сомнения, он должен это знать, и в том положении, какое он сейчас занимает, немного нужно, чтобы подняться с места и оставить берег. Каких-нибудь десять минут, и судно будет находиться вне выстрелов крепостных орудий.

— Вы, я вижу, кое-что смыслите в этих делах, — произнес глубокий звучный голос за его спиной.

Молодой человек быстро обернулся, услышав эту неожиданную обращенную к нему речь. Перед ним стоял чужестранец в возрасте между тридцатью и сорока годами. В его внешности было что-то невольно приковывавшее к себе внимание.

Он был не более чем среднего роста, отличался стройностью и прекрасным сложением. Густые белокурые волосы обрамляли мужественное загорелое лицо с тонкими благородными чертами и глубокими голубыми глазами. Правильный рот и подбородок выражали гордость.

В настоящую минуту глаза его имели скорее кроткое выражение, но нетрудно было угадать, что они могут загореться гневом и холодной жестокостью.

На нем были высокая шляпа, светло-зеленый сюртук и высокие кожаные ботфорты выше колен со шпорами.

— Вы, я вижу, кое-что смыслите в этих делах, — повторил он, спокойно помахивая хлыстом, находившимся в его красивых породистых руках. — И к тому же видно, что вы говорите как человек, привыкший высказывать свое суждение.

Молодой человек, по-видимому, не был доволен этим неожиданным появлением незнакомца и обращением к нему. Посмотрев на него и окинув взглядом с головы до ног, он довольно сухо ответил:

— Вам кажется странным, если верховой ездок понимает в лошадях, а моряк — в корабельных снастях.

Незнакомец, зеленый короткий сюртук которого и весь костюм в самом деле говорили о верховой езде, со странной усмешкой выслушал эти слова, похлопывая хлыстом по сапогам.

— Вам, конечно, незачем объяснять мне, что вы моряк, — сказал он с живостью, — а…

— Вам излишне было бы объяснять мне, что я вижу перед собой настоящую сухопутную крысу, — возразил нетерпеливо молодой человек.

И как бы желая показать, что не намерен продолжать дальше разговор, он сделал знак обоим матросам следовать за ним и пошел вдоль берега.

— Да, молодой человек, если вы так дальновидны, как думаете… — пробормотал незнакомец, оставшись один.

На минуту он как будто задумался, но потом, глядя вслед уходящему, прибавил:

— Молодой человек решителен во взглядах и горд, как испанец. Но такой мне и нужен — я постараюсь не выпустить его из рук.

И он, медленно шагая, последовал за тремя уходившими людьми.

Вскоре ему представилась возможность снова завязать разговор. На берегу находилась наполовину развалившаяся башня, стоявшая на земляном возвышении. Это были остатки старинного укрепления. Молодой человек и его спутники остановились возле башни. Несколько минут спустя незнакомец в свою очередь приблизился к ним.

Легкая улыбка скользнула по его губам, когда он увидел, как недоверчиво молодой человек смотрел на него.

— Простите, если я кажусь вам навязчивым, но вы мне очень симпатичны, и в моем желании познакомиться с вами нет никаких задних мыслей. Не думайте, что я знакомлюсь с каждым встречным, — нет. Но в вас есть что-то такое, что мне очень нравится и побуждает сделать этот шаг.

В его голосе и в обращении была какая-то теплота, повлиявшая на молодого моряка. Приготовленный ответ замер на его губах.

В то же время он испытующе посмотрел на стоявшего перед ним незнакомца и встретил спокойный и полный достоинства взгляд. Невольное смущение овладело молодым человеком.

— Простите мою прежнюю резкость, — сказал он, колеблясь. — Я бы не ответил вам так в другую минуту, но вы застали меня врасплох как раз, когда я был занят очень серьезными мыслями.

— И если я не ошибаюсь, — заметил, смеясь, незнакомец, — ваши мысли были всецело заняты кораблем, стоявшим на якоре. Вы как будто находите в нем что-то особенное, мистер…

— Вильдер… Генри Вильдер, — назвал себя молодой человек, слегка поклонившись. — Да, вы не ошиблись. Я думаю, любой моряк на моем месте стал бы с таким же удовольствием смотреть на это судно. Я редко видел такую прекрасную постройку и оснащение. Кроме того, меня это особенно интересует еще потому, что я как раз ищу место и очень не прочь был бы попасть на такой корабль.

— Я думаю, хозяин этого судна, наверное, не отказался бы принять вас на службу, так как вы, очевидно, обладаете прекрасными познаниями в морском деле. Почему бы вам не попытаться?

— Но я не знаю капитана. Каким же образом я к нему явлюсь?

— Неужели это вас смущает? Я думаю, моряк всегда встретит хороший прием среди своих коллег.

— В общем это, пожалуй, верно. Но торговцы невольниками неохотно принимают у себя незнакомых гостей и рады от них отделаться, — возразил молодой человек.

— Итак, если я вас верно понял, вы отказываетесь от всяких попыток.

Вильдер бросил на него вопросительный взгляд.

— Почему вы непременно хотите это знать? — холодно спросил он.

— Я не намерен что-либо выпытывать у вас, но, по моему мнению, нерешительность плохое средство, когда человек хочет чего-то достичь. Вам нужно подходящее место, и это судно нравится вам — советую попробовать.

Проговорив эти слова, незнакомец, слегка поклонившись, повернулся и скрылся за стеною башни.

— Надо сознаться, что совет неплохой, во всяком случае, — проговорил Вильдер про себя. — Но что побуждает этого господина так настойчиво рекомендовать мне этот путь? Впрочем, все равно — попробовать надо, и если мне удастся, я, может быть, буду ближе к цели, чем мог надеяться.

ГЛАВА II

На корабле Морского Разбойника

Было около 10 часов вечера, когда лодка с тремя людьми бесшумно отошла от берега и стала скользить по направлению к внешнему рейду.

Фид и негр сидели на веслах, в то время как Вильдер управлял рулем. Молодой человек находился в глубокой задумчивости, устремив взгляд в ту сторону, где в темноте неясно выделялся силуэт невольничьего судна.

Несколько минут прошли в молчании.

— Друзья мои, — заговорил Вильдер, глубоко вздохнув, — я должен теперь поделиться с вами моими планами. Вот уже больше двадцати лет, как вы меня не оставляете, а потому вправе знать, что мне от вас потребуется. А как время быстро бежит! Ведь я был совсем маленьким, когда вы, Фид, спасти меня с опасностью для собственной жизни и принесли к вашему капитану. Как бы там ни было, я, без сомнения, обязан вам и тем, что остался жив, и тем, что из меня вышел потом хороший моряк и офицер королевской морской службы.

— Да стоит ли об этом говорить, мистер Генри? — пробормотал в смущении старый моряк.

— Нет, Фид, я глубоко вам обязан за это все и, кроме того, еще за вашу крепкую привязанность ко мне.

— Ну, мистер Генри, что касается привязанности, то уж это у меня в крови, а если я бываю иногда немного упрям или чересчур откровенен, так уж вы не гневайтесь, потому что тут, видите ли, сердце мое ни при чем.

— Да полно, полно, — перебил его Вильдер, тронутый этим признанием. — Вы сами хорошо знаете, что нас уж ничто не разлучит, если вы сами добровольно от меня не уйдете. Вот потому-то я и хочу вам сообщить о том, что намерен сейчас предпринять. Нам предстоит дело довольно

рискованное, и нельзя предвидеть, какая опасность может нас ждать.

— Я бы одно хотел знать, — перебил его Фид, — входит ли в ваши намерения еще долго оставаться на суше?

— Нет, Фид, можешь быть спокоен. Мы, вероятно, отправимся в море скорее, чем ты думаешь.

— Ну, тогда подымем паруса, если вы предвидите попутный ветер. Вот тут Фид на своем месте, а что касается разговоров и планов, так на это я не гожусь.

— Но, может быть, если вы узнаете…

— Ничего не хочу знать. Не раз я пускался с вами в путь по приказаниям начальства, не спрашивая, куда мы едем. С какой стати я побоялся бы еще раз рискнуть шкурой, сопровождая вас. А ты, Гвинея, как думаешь? Надо ли тебе сперва знать курс корабля, если мистер Генри будет находиться на борту?

Негр отрицательно покачал головой.

— Только бы нам уж стоять на палубных досках, — проговорил он, — а там пусть только мистер Генри командует, как хочет.

— Так я и знал, — сказал Фид. — Так вот: говорите, что нам делать, а объяснений вовсе не надо.

— Но вы все-таки должны знать, в чем дело, друзья мои, — иначе нельзя. Я вам расскажу все в нескольких словах. Слушайте. Я хочу вступить в решительную борьбу с Морским Разбойником, благодаря которому эти широты уже давно небезопасны. Многие старались победить его силой, но до сих пор никто не мог в этом преуспеть. Я хочу попытаться в свою очередь.

Мы с капитаном Бигналем придумали хитрость и будем вместе действовать. Излишне вам объяснять, что речь идет о Красном Морском Разбойнике, но одного вы, вероятно, еще не знаете. Ему принадлежит то самое судно, что стоит на внешнем рейде и носит название "Дельфин". Мы направляемся теперь к этому судну, так как я намерен подняться на борт и нанести визит самому капитану.

Словно по команде, оба матроса вдруг перестали грести и с удивлением посмотрели на своего молодого начальника.

— Красный Морской Разбойник!

Это восклицание невольно вырвалось у Фида, причем в его голосе звучали ужас и удивление.

— Так это он стоит на рейде? Неужели это тот самый знаменитый пират и торговец невольниками?

— Ну, Фид, не кричи, однако, как сумасшедший, — остановил его Вильдер.

— Но вы, сударь, шутите?

— Нет, мой друг, я никогда не говорил серьезнее, чем теперь. Каким образом я это узнал — неважно, но никаких сомнений на этот счет у нас не может быть. К тому же я думаю, что угадал причину его пребывания здесь.

Прежде всего "Королевская Каролина" представляет для него богатую и удобную добычу, и, без сомнения, он только и ждет момента, когда она выйдет в море… для того чтобы напасть на нее.

Но, по всей вероятности, его намерения идут дальше. На этом корабле едет дочь генерала Грэйзона. Она со своей гувернанткой направляется к отцу в Каролину. Если девушка попадет в его руки, она будет для него очень важным приобретением, и он не замедлит этим воспользоваться в своих целях.

Я поставил себе задачей прежде всего помешать ему и устранить опасность, угрожающую молодой девушке. Но, разумеется, мой план выполним только в том случае, если я буду знать все, что мне надо. Итак, для того чтобы приготовиться к делу, я решил предпринять эту поездку и побывать на "Дельфине".

На минуту он остановился, как бы ожидая возражений или замечаний со стороны своих спутников. Но оба они сидели молча на своих местах.

— Теперь вы знаете все, — продолжал он. — Я вас спрашиваю еще раз, готовы ли вы сопровождать меня на корабль. Не забудьте, что нас могут ожидать всякие случайности, так как неизвестно, доволен ли будет пират моим посещением.

И теперь они ничего не ответили, но оба так энергично продолжали работать веслами, что ответ становился лишним.

На губах Вильдера появилась довольная улыбка.

— Ну, я вижу, что не обманулся в вас и что вы не захотите меня оставить. Итак, мы будем действовать как один человек. Вперед, и да хранит нас Господь.

Матросы продолжали молча грести, и чем более они приближались к цели, тем тише становились взмахи весел. Наконец всего пятьдесят шагов отделяли их от корабля. Ночь была довольно темная, но и при слабом мерцании звезд острый взгляд моряка мог различить стройный силуэт судна с его тремя мачтами, грациозной симметрией рей и превосходными снастями.

— Какое красивое судно, — прошептал Вильдер.

Как истый моряк он не мог не восхищаться такого рода зрелищем.

— Я бы не променял это судно на лучший корабль королевского флота. Но как жаль, что такой образцовый во всех отношениях корабль находится в руках безбожных воров и злодеев.

— Да на нем все паруса приготовлены к отплытию, — пробормотал Фид в свою очередь.

Нравственные соображения, по-видимому, не отягощали его голову, и он продолжал:

— Пари готов держать, что ему довольно пяти минут, чтобы сняться с якоря и выйти в море. Я так думаю, что у него на совести не совсем чисто.

— Это очень вероятно, — ответил Вильдер смеясь, — но тише, друзья мои, а то нас могут, пожалуй, заметить.

В то же мгновение навстречу им с корабля послышался оклик.

— Бот, стой! Кто едет?

Вильдер ответил, и окликнувший их часовой позволил им приблизиться.

Еще минута, и Вильдер уже взбирался по спущенной лесенке на борт, между тем как Фид и негр продолжали держаться внизу и прицепили шлюпку к судну.

Поднявшись наверх, молодой человек бросил вокруг себя быстрый и проницательный взгляд. Перед ним стоял человек в широком плаще, по-видимому, офицер. Еще раз осмотревшись, Вильдер успел разглядеть неясные контуры пушек на правом и левом борту. Вообще, судно имело прекрасно укрепленный вид. Но в то же время казалось, что оно предназначено как будто только для торговых целей и укреплено для защиты от нападений.

Все было, очевидно, приспособлено здесь так, чтобы не выдать настоящего характера владельца, и Вильдер тем более должен был понять опасность своего положения. В то же время для него было ясно, что только смелость и сообразительность могут сделать пребывание его здесь безопасным.

Подумав об этом, он обратился к офицеру в плаще:

— Вы, без сомнения, удивлены, сударь, тем, что я выбрал такой поздний час для посещения?

— Да, конечно, мы ожидали вас раньше.

— Как ожидали?

— Ну конечно. Вы так долго и так внимательно наблюдали за нами с берега, что легко было предположить ваше желание посетить нас.

— Это меня удивляет, — воскликнул молодой человек. — Но почему вы знаете, что…

— Почему мы знали, что вы наблюдаете за нами? Но это очень просто, так как, снаряжая наше судно, мы не забыли также о подзорной трубе.

— Прекрасно, сударь — ответил Вильдер, — но вы находитесь в спокойной гавани и странно, что считали нужным так внимательно осматривать берег.

Тот слегка замялся в ответ.

— Да почем знать, может быть мы чего-нибудь и ждем оттуда — кто знает! Но я задерживаю вас, сударь. По всей вероятности, вы хотите видеть капитана?

— Но я думал, что имею удовольствие его видеть.

— Как, где?

— Я думал, вы сами…

— Ах, так! — сказал тот, как будто чем-то встревоженный. — Нет, вы очень ошибаетесь… но прошу вас — капитан ожидает вас в каюте.

— Но, быть может, вы сперва доложите?

— Нет, это излишне. Он уже знает, что вы здесь. На этой палубе редко что случается, о чем он не узнал бы сразу же.

Минуту спустя они стояли у входа в каюту, и офицер тихо сказал Вильдеру:

— Постучитесь, пожалуйста. Вы стукнете два раза и войдете после того, как вам ответят.

Вильдер поступил так, как тот ему советовал. На первый его стук никто не ответил. Но когда он постучал во второй раз, чей-то глубокий и звучный голос ответил:

— Войдите.

Где он слышал этот звучный повелительный голос? В эту минуту он не мог вспомнить, но голос был ему знаком. Он нажал ручку двери и очутился в ярко освещенной каюте…

Перед ним был незнакомец в зеленом сюртуке. С минуту они молча стояли друг против друга. Вильдер был изумлен и смущен. По губам незнакомца скользнула едва заметная улыбка.

В этот момент, прежде чем заговорить, молодой моряк окинул быстрым взглядом каюту, как бы желая обеспечить себе выход из львиной пещеры, если ему будет грозить здесь опасность.

На первый взгляд, это была как бы обыкновенная каюта, но ее убранство производило странное впечатление. Предметы роскоши соседствовали с боевыми орудиями. С потолка спускалась лампа массивного серебра, по-видимому, украшавшая некогда какую-нибудь церковь. По середине каюты стоял большой стол красного дерева с массивными ножками, изображавшими зверей, и золочеными украшениями. Невольно мелькнула мысль, что этот стол предназначался не для корабельной каюты. На столе находились два тяжелых серебряных подсвечника и лампа в церковном стиле. Вдоль правой стены стоял диван, покрытый превосходным бархатом, а напротив находился другой диван, обтянутый голубым шелком.

Висевшие на стене зеркала, предметы из серебра, посуда из тончайшего хрусталя, драпировки, пестревшие красками, толстые персидские ковры, заглушавшие походку, и множество дорогих вещиц и принадлежностей комфорта дополняли странное убранство помещения. Не могло быть сомнения, что эти вещи не были подобраны и попадали сюда случайно, смотря по обстоятельствам.

Все эти предметы, во всяком случае, могли служить украшением светской гостиной, а потому увиденное невольно поражало. Тут же находилось в большом количестве военное оружие. Так, прежде всего обращали на себя внимание пушки, прикрытые чехлами. Видно было, что не надо много времени, чтобы привести их в боевую готовность. В пять минут можно было освободить всю каюту от ненужных вещей и сделать из нее укрепленную крепость.

По середине каюты проходила мачта, и вокруг этого столба стояли прислоненные ружья, сабли, пики, топоры и прочие орудия. Все это имело такой вид, как будто служило украшением, но в то же время было под рукой.

В углу, возле тяжелой дубовой двери, находились также прислоненные две тяжелые доски, обитые железом. Они были, очевидно, приготовлены для того, чтобы в случае надобности укрепить дверь и загородить вход в каюту. Вблизи мачты виднелся спуск в нижнее помещение, где хранился, вероятно, запас снарядов.

Такие приготовления заставляли догадываться, что каюта служила, вероятно, главной крепостью на этом судне.

Все это, как мы сказали, Вильдер успел окинуть беглым взглядом. Незнакомец между тем смотрел на него с особой благосклонностью.

Они подошли к столу, на котором лежало множество карт и планов.

— Чем мы обязаны оказанной нам чести? — спросил пират.

— Мне кажется, я вправе ответить, что явился сюда по приглашению капитана, — сказал молодой человек, твердо и спокойно глядя ему в глаза.

Пират улыбнулся и движением руки предложил гостю сесть.

— Пожалуй, вы правы, мистер Вильдер, — сказал он, — я такой же моряк, как и вы, и горжусь тем, что этот прекрасный корабль принадлежит мне. Но сегодня утром ваши суждения были ошибочны.

— Тем более вам должно быть понятно мое посещение, — сказал Вильдер, не обратив внимания на последние слова.

— Конечно, сударь. Как вы говорили утром? Вам было бы особенно приятно занять место на этом судне, не так ли? И я в свою очередь не стану скрывать, что рад ближе познакомиться с вами. Может быть, мы и сойдемся, если вы в самом деле захотите служить.

— Конечно, я буду очень рад, хотя может показаться странным, что я ищу место в такое время, когда везде нуждаются в людях.

— Оставим это. Вы ищете место — этого довольно, но, без сомнения, прежде чем явиться сюда, вы справлялись о роде нашей деятельности. Этого, конечно, требовала простая осторожность.

— В Ньюпорте вас считают торговцем невольниками, — проговорил Вильдер после минутного молчания.

— Но вас это как будто не удовлетворило. Мне кажется, у вас есть еще свое мнение на этот счет. Во всяком случае, вы бы хотели больше узнать о нас, прежде чем связать себя каким-нибудь условием. Не так ли?

На столе стоял небольшой ящик, окованный серебром. Пират вынул из него бумагу и подал молодому человеку.

— Прочтя это, — сказал он, глядя на гостя, — вы увидите, что мы имеем серьезное поручение и, кроме наших личных дел, мы уполномочены оказывать помощь королевским судам.

Вильдер прочел бумагу.

— Но ведь здесь речь идет о бриге…

— Ах да, правда, я вам дал не ту бумагу. Вот возьмите.

— А это опять поручение известному кораблю под названием "Три сестры". Ведь у вас, конечно, больше десяти пушек и притом я вижу здесь десятифунтовое орудие, а в приказе говорится только о четырехфунтовых.

— О, я вижу, вы любите точность, но, знаете ли, поручение может меняться.

И он положил бумагу обратно в ящик, где находилось, по-видимому, много подобных.

Потом он встал и быстро стал ходить взад и вперед по каюте. Вдруг он остановился опять прямо перед Вильдером и продолжал:

— Мне нечего объяснять вам, Вильдер, что наше ремесло сопряжено с большой опасностью. Некоторые считают даже нашу деятельность незаконной, но мы оставим пока этот вопрос открытым. Я думаю, прежде чем прийти сюда, вы осведомились, конечно, о том, чем мы занимаемся.

— Не знаю, вполне ли я вас понял.

— Мы сейчас поймем друг друга. Коротко и ясно — вы нужны мне. Мы потеряли недавно одного из офицеров нашего экипажа. Правда, он был старше вас, но едва ли обладал вашими способностями. Молодого человека съели рыбы.

— Как, он утонул?

— Нет! Он пал в открытой борьбе с королевским судном.

— С королевским судном? — воскликнул Вильдер. — Неужели ваши полномочия простираются так далеко, что дают вам право сражаться с командой ее величества?

Капитан закусил губу, как будто понял, что сказал лишнее.

— Но ведь не один король Георг на свете, — ответил он. Эти слова он произнес уже с видом полного равнодушия.

— Может быть, на этом судне развевался белый флаг Франции до революции, может быть, оно шло под флагом Дании — я думаю, что вам это все равно. Итак, чтобы не терять времени, я вам должен сказать, почему я хотел бы видеть вас на моей службе: в случае какого-нибудь несчастья я бы умер спокойнее, если бы знал, что оставляю вместо себя способного человека.

— Я прекрасно понимаю ваши чувства, но в конце концов вы, вероятно, должны будете предоставить возможность владельцу судна найти это замещение. Может быть, у него найдется свой кандидат.

— О, наш хозяин вполне благоразумен, — проговорил капитан со значительной улыбкой. — Он редко вмешивается и не беспокоит нас своими приказаниями.

— Тем лучше для вас, — сказал Вильдер.

Возле стола находился ящик. Последний был открыт, и видно было, что в нем хранятся флаги.

— Я вижу, у вас тут очень много флагов и к тому же различных наций. Разве вам разрешено пользоваться ими по усмотрению, как вы захотите?

Взгляды собеседников встретились. Несколько секунд продолжалось молчание. Каждый из них как будто старался проникнуть в душу другого и угадать его мысли.

Наконец капитан вынул из ящика несколько флагов и, как будто не обращая внимания на последнее замечание, сказал:

— Да, здесь много флагов!

Вот золотой — расточительной Испании; вот скромный португальский, белый, французский…

— Какой же из них вы чаще употребляете? — перебил его Вильдер.

— как вам сказать: В спокойное время я действую иногда просто по капризу и бывает, что меняю дюжину флагов в день.

Помолчав с минуту, он опять заговорил, но уже серьезнее и с каким-то особенным выражением.

— Впрочем, один я предпочитаю всем другим.

— Могу спросить какой?

Капитан держал в руке флаг, но не спешил его развернуть.

Не говоря ни слова, он опять устремил взгляд на Вильдера, как — бы снова пробуя проникнуть в глубину его мыслей и составить себе о нем твердое суждение.

Наконец он сделал быстрое движение и развернул флаг.

— Вот! — коротко сказал он.

Темное красное поле без рамок, без всяких украшений. Вильдер немного отступил шаг назад.

— Этот цвет Морских Разбойников! — произнес он вполголоса, в смущении.

— Не многих, но только одного, — возразил капитан — и я предпочитаю этот флаг другим с мертвыми головами на черном фоне и прочими детскими ужасами. Когда этот флаг развевается на главной мачте моего корабля, мы говорим ясным языком, понятным без всяких аллегорий.

До сих пор во время разговора с молодым человеком в чертах лица капитана все время можно было уловить выражение скрытой иронии, но теперь он скорее с гордостью продолжал:

— Итак, пора нам выставить наш флаг, — надо ли мне еще пояснять вам, кто я такой.

— Мне кажется это лишнее, — возразил Вильдер. Если я правильно понял все, что я здесь вижу и слышу, то я, конечно, угадываю, что нахожусь перед…

— Морским Разбойником! — докончил тот. — Почему, вы стеснялись меня назвать; Я думаю такому человеку, как вы, даже "Ужас Морей" не может внушать страх.

Итак, вы знаете, с кем говорите, и я надеюсь, что этот час будет началом прочной и продолжительной дружбы между нами.

Я неохотно бываю с кем-нибудь откровенен, но с первой минуты, как увидел вас, я почувствовал к вам удивительное влечение.

Итак, милости просим, я рад вас видеть здесь.

Казалось, Вильдер должен был только радоваться всему, что случилось. По-видимому, он был ближе к цели, чем мог надеяться. Его главнейшей задачей было приобрести доверие врага, и вот этот последний сам шел ему навстречу.

Тем не менее Вильдер был не совсем доволен и чувствовал тайное смущение.

На него нахлынул целый поток неожиданных впечатлений. Это открытое обращение к нему, эта откровенность гордого и одинокого человека совершенно его обезоруживали, и в эту минуту он готов был отказаться вовсе от исполнения своих намерений. Но в то же время он говорил себе, что должен заставить себя забыть о личных симпатиях, так как дело шло о флаге других.

Вправе ли он отказаться от своего решения уничтожить грозную опасность и оказать этим необходимую услугу людям? Эти размышления вернули ему прежнюю решимость и хладнокровие. Не выдавая ничем своих колебаний, он ответил собеседнику:

— В таком случае и я могу откровенно сказать, что мне нравится ваш корабль и что с этой минуты я в вашем распоряжении. Вы можете указать мне место на корабле, где я могу быть, по вашему мнению, полезнее всего.

— Я вам сказал, что недавно лишился старшего офицера. Вы можете занять его место, а в случае, если меня постигнет смерть, вы будете моим преемником. Надеюсь, вы против этого ничего не будете иметь.

И, как будто вспомнив что-то, он продолжал:

— Вам, может быть, покажется странным такое доверие с моей стороны, несмотря на короткое знакомство. Да, оно, возможно, в самом деле странное, если не принять во внимание, что я должен спешить.

Такого рода ответственные места не могут долго оставаться свободными. На таком крейсере, как мой, необходимо всегда поддерживать строгую дисциплину. Впрочем…

Его взгляд остановился на лице молодого человека, и он продолжал:

— Мне кажется, я довольно хорошо умею распознавать людей и не сомневаюсь, что доверие к вам — самый верный путь к тому, чтобы заслужить вашу преданность.

— Да, вы правы, — произнес Вильдер, не глядя на него. — Итак, наш договор заключен. А теперь позвольте мне вернуться на берег. Мне надо устроить мои дела, а завтра я к вашим услугам.

Капитан взглянул на него с удивлением.

— Вы хотите на берег? Оставить судно? Мои офицеры в это время никогда не оставляют корабль, а вы сами только что сказали, что наш договор заключен.

— Но мое имя еще не внесено в корабельный список, — ответил Вильдер гордым и вызывающим тоном. — Если вы думаете поставить меня в рабскую зависимость, если вы хотите мешать всякому моему свободному движению, в таком случае придется считать наши условия недействительными.

Морской Разбойник снова бросил на него быстрый взгляд.

— Я удивляюсь вашему мужеству больше, чем вашей осторожности. Но, сударь, вы должны знать, что будете иметь во мне ревнивого друга, которому всякая разлука, даже короткая, в тягость. К тому же у вас будет мало поводов оставлять корабль. Едва ли у вас возникнут такие желания, которые нельзя было бы тут же удовлетворить.

— Но нет ничего на свете такого, что могло бы заменить свободу, — настаивал Вильдер.

— Не понимаю, какой свободы вы хотите, — воскликнул нетерпеливо капитан.

После короткой паузы он продолжал уже спокойнее:

— Надеюсь, вы не захотите с самого начала злоупотреблять моим доверием. Мы только что познакомились — не заставляйте же меня сожалеть о том, что я так открыто шел вам навстречу.

— Но все-таки я должен настаивать на моем требовании, — настойчиво возразил Вильдер, — хотя бы только для того, чтобы убедиться в вашем доверии и в том, что вы не смотрите на меня как на вашего пленника.

Некоторое время они молчали. Морской Разбойник стоял у окна и смотрел в темное пространство, по-видимому, погрузившись в свои мысли. Наконец он обернулся и сказал:

— Не знаю, что я должен увидеть в вашем требовании: твердость ли характера или скрытый план, но… я хочу вам верить, а потому предполагаю в этом только характер. Надеюсь, однако, вы обещаете мне, что, пока мы находимся в этой гавани, вы не станете ни с кем говорить о моем корабле и никто в Ньюпорте не будет знать о наших намерениях.

— Даю вам слово, что этого не будет.

— Прекрасно, — сказал пират, довольный этим ответом. Затем они обменялись крепким рукопожатием.

— Вы можете через час отправиться на берег, если хотите, а пока я предложил бы вам познакомиться с нашими правилами и уставом службы на моем корабле. Кстати, вы запишете также ваше имя в наш корабельный журнал.

На столе находился небольшой серебряный звонок. Красный Разбойник нажал кнопку, и спустя несколько секунд на пороге каюты появился юноша лет шестнадцати на вид в одежде юнги. Он стоял с шапкой в руке, почтительно ожидая приказаний.

— Что прикажете, сударь? — коротко спросил он.

— Вот, Ральф, наш новый старший офицер.

И, обращаясь снова к молодому человеку, капитан спросил:

— Не хотите ли вы что-нибудь закусить? Нет? В таком случае этот юноша проведет вас в офицерскую каюту. Вы найдете там все наши писаные правила и корабельный журнал. Я приду к вам через час.

Движением руки он простился с молодым человеком и принялся за работу, прерванную приходом Вильдера.

Молодой человек, следуя за юнгой, не забывал все внимательно осматривать. Насколько он успел заметить, помещения на корабле, офицерские каюты, сторожевые посты и прочее — все было совершенно такое же, как на королевских военных судах.

Но в то же время Вильдер заметил, что все средства обороны на этом крейсере были рассчитаны не только на морское сражение с врагом, но и для защиты офицеров в случае бунта команды, находящейся на крейсере.

Молодой человек провел около часа в офицерской каюте, пока появился капитан. Вильдер успел в это время познакомиться с корабельным уставом.

— Как вы находите наши законы? — спросил его пират. — Надеюсь, они удовлетворяют всем необходимым требованиям?

— Даже больше того, — возразил Вильдер, вставая. — Я не встречал нигде таких строгих правил, даже…

— Даже? — быстро повторил капитан, заметив в тоне молодого человека минутное колебание.

— Я хотел сказать: даже на судах королевского флота. Но я не знаю, хорошей или худой рекомендацией считаете службу на королевском флоте.

— Конечно, хорошей, сударь! — воскликнул пират. — Кто же в этом сомневается!

И после минутного молчания он прибавил:

— Я сам начал службу на королевском флоте.

— На каком корабле? — спросил Вильдер.

— На многих… Но не будем отклоняться… Вы понимаете сами, что на таком крейсере, как наш, необходимы особые правила. Никакой суд, никакое морское право не ограждают нас от своеволия людей, составляющих наш экипаж. Капитан должен обладать неограниченной властью, для того чтобы держать эту команду в полном повиновении. Если вы взглянете на дело с этой точки зрения, то согласитесь, что наши правила нельзя считать чересчур строгими.

— Все-таки, мне кажется, эти правила дают слишком уж неограниченную власть.

— Пусть это будет ваше личное мнение, сударь! Но хорошо, если вы не станете повторять это мнение вслух, пока будете находиться на службе здесь. Впрочем, едва ли вам представится случай когда-нибудь сказать, что я проявляю произвол. Но идемте, вам пора в путь.

Они вышли на палубу и когда приблизились к трапу, пират сказал, улыбаясь:

— Я сожалею лишь о том, что не могу отправить вас на берег с подобающей честью. К сожалению, обстоятельства таковы, что нельзя этого сделать, и вам придется ехать в той же шлюпке, в которой вы приехали сюда. Те два матроса, которые были с вами, вероятно, захотят также остаться здесь?

— Да, они привязаны ко мне с давних пор и, конечно, не захотят меня оставить.

— Прекрасно, пусть поступят оба на службу к нам. Но, разумеется, они будут под моим начальством, как и весь прочий экипаж.

— Да, конечно, сударь.

С этими словами они простились.

Вильдер легко спустился по трапу вниз и послал Фида и негра наверх.

В то время как Вильдер усердно греб, удаляясь от корабля, его глаза еще некоторое время были прикованы к судну. Наверху, возле бушприта, долгое время еще виднелась стройная фигура, привлекавшая внимание Вильдера. Это был Морской Разбойник.

ГЛАВА III

Новый капитан

Вильдер имел серьезные причины, настаивая на том, что должен вернуться на берег. Дочь генерала Грэйзона не должна была ни в коем случае вступить на палубу "Королевской Каролины". Вильдер решил сделать все возможное со своей стороны, чтобы отговорить молодую девушку от этого намерения.

Итак, он разыскал на следующий день обеих дам, но, к глубокому своему сожалению, тотчас убедился, что ему едва ли удастся достигнуть цели. Он не мог им сказать прямо, в чем дело, а его намеки и неясные предостережения не могли произвести должного впечатления.

Таким образом, все его усилия ни к чему не привели. Мисс Грэйзон страстно жаждала увидеть скорее отца, а потому никакие опасности не могли ее испугать.

В отчаянии Вильдер уже готов был ей все открыть. Но, с одной стороны, это задевало его честь, так как он дал слово пирату молчать. В то же время, раскрыв правду, он должен был отказаться от своей главной цели — перехитрить Морского Разбойника и спасти от него страну. Последнее, однако, было слишком важно, а потому он решил предоставить все судьбе.

Утешением ему могло служить то обстоятельство, что Морской Разбойник, во всяком случае, не был таким, каким его рисовало напуганное воображение. Вильдер не сомневался, что пират будет по-рыцарски относиться к женщинам, попавшим к нему в руки.

Простившись с мисс Грэйзон, он медленно шел по берегу, погруженный в мысли об этом. Вдруг кто-то положил руку на его плечо. Повернувшись, он увидел Ральфа, юнгу с "Дельфина". Тот подал ему запечатанное письмо.

— Что это значит? — спросил Вильдер.

— Мне приказано передать это вам.

— И это все?

— Да, сударь. Ответ не нужен.

И, почтительно поклонившись, мальчик быстро удалился. Вильдер вскрыл письмо и прочел:

"Милостивый государь! Несчастный случай препятствует капитану "Королевской Каролины" принять на себя управление судном в ближайшее время. Если у вас все документы в надлежащем виде, постарайтесь немедленно занять его место. Не удивляйтесь, если вы встретите постороннюю помощь и вас любезно примут. Мои агенты действуют всюду, и золото оказывает везде могущественное влияние".

Вильдер не мог сомневаться ни одной минуты в том, какую цель преследует Красный Разбойник. Конечно, он, Вильдер, должен был передать купеческое судно в руки пирата!

Прекрасный план, но… молодому человеку пришла в голову новая мысль — быть может, ему удастся воспользоваться этим планом для своей цели. Не посылала ли судьба ему случай спасти мисс Грэйзон таким образом?

"Королевская Каролина" пользовалась репутацией быстроходного судна. Имея в своем распоряжении такой корабль и, без сомнения, очень хороший экипаж, он может обмануть пирата и ускользнуть от него в открытом море. Если бы это ему удалось, то легко можно потом найти оправдание перед пиратом, уверив его, что на "Каролине" угадали его намерения предаться Морскому Разбойнику и отняли у него командование.

В результате он тотчас принял решение сделать так, как ему писал пират. Несколько минут спустя он уже находился в шлюпке, направляясь к "Каролине".

По-видимому, ему благоприятствовало счастье, так как на борту купеческого судна он нашел агента, присланного хозяином и уполномоченного заменить капитана другим лицом.

Молодой человек представился ему.

— А, так вы мистер Вильдер! — сказал агент, костюм и все обращение которого позволяли угадывать в нем делового человека. — Я вспоминаю, что как раз сегодня утром мне говорили о вас как о прекрасном моряке. Но должен сознаться — я думал, что вы старше.

Вильдер улыбнулся.

— А разве только возраст гарантирует знание дела и выполнение принятых на себя обязанностей?

— Один возраст — конечно, нет. Я этого не думаю. Но вы сами, без сомнения, цените многолетнюю опытность.

— Может быть, эти бумаги скажут вам больше, чем моя наружность.

Вильдер вынул из кармана несколько тщательно сложенных бумаг. Агент развернул их и стал внимательно читать, время от времени подымая глаза и глядя на молодого человека, точно он хотел проверить справедливость этих данных. Наконец он сложил бумаги и с улыбкой сказал:

— Да, мистер Вильдер, эти документы служат доказательством, что в ваши руки смело можно передать командование судном. Итак, я согласен, если мы сойдемся в договорной плате и других условиях. Будьте добры последовать за мною в каюту.

Вильдер проявил большую сговорчивость при переговорах. Агент не мог надивиться его уступчивости и не замедлил этим воспользоваться в интересах владельца и в своих собственных. Но как он был бы огорчен потом, если бы узнал, что Вильдер готов был принять место без всякого жалованья, только бы попасть на судно.

Таким образом, они скоро пришли к соглашению, и не более как через час Вильдер держал в руках патент о его новом назначении.

Вполне довольный этим, он знал теперь, что должен делать. Без сомнения, ему оставалось надеяться на быстрый ход корабля, и он был убежден, что "Каролина" не обманет его ожиданий.

В тот же день он получил приказ выйти в морс. Ветер был попутный, а потому нельзя было терять времени.

Вильдер в сопровождении агента отправился на берег, чтобы приготовиться в путь. Впрочем, его сборы были недолгие. Надо было взять вещи в гостинице, где он остановился, и перевезти их на корабль.

Когда он вернулся на судно, то увидел прежде всего мисс Грэйзон с ее воспитательницей, мистрис Эллис. Последняя вместе с горничной была занята уборкой вещей.

Да, они не скрывали своего удивления, когда увидели его. Но это удивление еще возросло, когда они узнали, какое место он здесь занимает.

— И вы нам ничего не сказали об этом сегодня утром? — спросила мистрис Эллис.

В ее голосе слышался упрек.

А между тем мисс Грэйзон была в отчаянии, узнав о несчастном случае с капитаном и думая, что это задержит их отъезд.

— Вы знаете, как давно ей хочется уехать к отцу.

— Могу вас уверить, сударыня, что сегодня утром я так же мало знал о том, что меня ожидает, как и вы. Да, я вовсе не думал утром, что буду распоряжаться на этой палубе.

— Если вам так легко было решиться принять это место — меня тем более радует, — сказала, смеясь, мистрис Эллис— Вы нас предостерегали сегодня утром, но, без сомнения, вы бы не так охотно согласились взять на себя командование судном, если бы опасность была так велика, как вы хотели нас уверить.

— Дай Бог, чтобы это было так, — возразил Вильдер, едва заметно вздохнув. — Но что касается меня лично, то на мое решение не могла повлиять опасность. Кто так часто стоял лицом к лицу с опасностью и смертью, в конце концов становится равнодушным ко всему.

— А все-таки я не могу поверить, что вы приняли бы это место, если бы не надеялись на хороший исход, — настаивала она.

— Надеяться! — воскликнул Вильдер. — Кто не надеется, тот сам готовит себе гибель, мистрис Эллис. Впрочем, могу вас уверить, что для меня большое удовольствие находиться подле вас, и я надеюсь быть вам полезным.

В его словах звучала мужественная уверенность и в то же время в них сказывалось сердечное участие. Это не могло не повлиять на обеих женщин.

— Мы никогда не забудем ваших забот, мистер Вильдер, вы успели уже заслужить нашу сердечную благодарность, — сказала воспитательница мисс Грэйзон.

— Но теперь…

Мистрис Эллис взглянула в ту сторону, откуда дул легкий ветер, и продолжала:

— Мы не станем вас удерживать. По-видимому, море начинает волноваться, и вам пора приступать к своим обязанностям.

Обе дамы удалились в каюту.

Вильдер собрал весь экипаж на палубе вокруг фок-мачты и обратился к людям с несколькими сердечными словами. Он обещал заботиться о них и внимательно относиться к их нуждам. Вместе с тем он выразил надежду, что они сознают свой долг и всегда и во всем будут стоять рядом с ним.

Затем он пожал руки всем офицерам и попросил их быть ему добрыми товарищами. Покончив с этим приветствием, он выпрямился и быстро окинул взглядом всех окружающих.

— А теперь, друзья мои, нам нельзя больше терять ни минуты! Живо снимемся с якоря и поднимем паруса.

Члены команды поспешили занять свои места на палубе и реях.

Вильдер быстро поднялся на верхнюю палубу, чтобы оттуда осмотреть горизонт и приготовиться к дальнейшим распоряжениям.

"Каролина" представляла прекрасное судно, и Вильдер с чувством внутреннего удовлетворения осматривал мачты и реи, ванты, стеньги и паруса.

Он вздохнул с облегчением, так как в его сердце все более укреплялась надежда на успех в задуманном предприятии. В то же время он чувствовал, как растет в нем уверенность в своих силах. Если Бог даст свежий ветер и немного счастья, он смело может попытаться вступить в состязание с Красным Морским Разбойником.

И как будто небо услышало его молитву.

Все снасти задрожали под порывом свежего ветра, который гудел, шипел и свистел в парусах. На поверхности бухты показались белые гребни волн, катившихся в открытое море.

— Поднять якорь! — воскликнул молодой капитан звучным голосом.

Матросы бросились исполнять приказание… И быстрое движение цепи показывало, как охотно люди взялись за работу.

Приказания следовали одно за другим.

Вильдер распоряжался спокойно и уверенно, охватывая все зорким взглядом. В его команде не было ничего лишнего, но в то же время от него не ускользала ни одна подробность.

Это спокойствие прекрасно действовало на людей, и не прошло пяти минут, как весь экипаж убедился в том, что у них есть начальник, прекрасно знающий дело, и что ему можно смело довериться.

Вот якорь показался на поверхности. Затем раздался звучный голос капитана:

— К передним реям! Брасопьте!

Канаты зашумели на блоках, реи заскрипели, ветер ударил в передние паруса, и "Каролина", изящно и быстро покачиваясь, стала скользить вперед.

Все паруса развернулись один за другим, и через две минуты корабль казался окутанным в белое полотно от верхушки до шканцев.

Медленно, а потом все быстрее и быстрее выходила "Каролина" из бухты, направляясь в открытое морс.

Вильдер стоял на штирборте и видел, как судно проходило мимо пиратского корабля на расстоянии каких-нибудь нескольких сажен. Была минута, когда ему пришла в голову мысль, что Морской Разбойник может немедленно совершить нападение, но он тотчас сообразил, что это опасение не имеет никакого основания.

Но не один Вильдер следил с интересом за Красным Морским Разбойником. Двенадцать пар любопытных глаз были устремлены вместе с ним на невольничье судно.

Впрочем, на его палубе не было ничего такого, что хоть сколько-нибудь оправдывало бы это любопытство. Корабль казался совершенно покинутым и безлюдным. Только спереди на баке стоял единственный часовой, прислонившись спиной к мачте и сонно прищурив глаза от ярко блещущего солнца.

Кроме того, из-за снастей виднелась голова матроса, глядевшего вдаль так, как если бы для него не было ничего на свете более интересного, чем "Королевская Каролина".

Тем не менее Вильдер глубоко вздохнул, когда его судно продвинулось вперед и очертания пиратского корабля мало-помалу стали исчезать.

— Конечно, у него есть время, — прошептал про себя Вильдер. — По крайней мере, он уверен в том, что успеет. Правда, имея здесь, на борту, своего офицера, ему нечего опасаться пропустить удобный случай.

В глубокой задумчивости Вильдер прошелся несколько раз по палубе. Между тем ветер продолжал все сильнее дуть в паруса; берега заметно удалялись, и видневшаяся полоса земли покрывалась темно-зелеными волнами. Подошедший корабельный офицер вывел его из задумчивости.

— Мы скоро потеряем из виду землю, — сказал он. — Не прикажете ли известить об этом дам и предложить им проститься с берегом?

— Будьте так добры, господин лейтенант, возьмите на себя эту обязанность и, кстати, скажите мистеру Карингу, что я прошу его занести в судовую книгу время дня и курс, которым мы следуем. Погодите, — остановил он офицера, когда тот повернулся, чтобы исполнить приказание. — Скажите, что вы думаете о нашем судне и его ходе?

— Мне кажется, мы находимся в наилучших условиях. По крайней мере, я готов присягнуть, что "Королевская Каролина" никогда еще не шла таким быстрым ходом.

— Вы увидите, что мы заставим ее идти еще быстрее, — сказал Вильдер, — я уверен, что это вполне в нашей власти.

Затем офицер удалился.

Вскоре мисс Грэйзон со своей спутницей показалась на палубе на несколько минут, чтобы послать привет уходящей земле.

Когда они обе удалились, Вильдер сам взобрался на верхушку главной мачты и, вооружившись подзорной трубой, стал долго и внимательно изучать горизонт.

Так прошло некоторое время.

Когда не осталось больше ни одной тучки, не осмотренной в трубу, Вильдер сошел вниз, и лицо его выражало глубокое удовлетворение.

Но прежде чем сойти вниз, он хорошенько осмотрел также весь такелаж. Все было на своих местах, паруса туго натянуты, канаты скреплены, снасти в полном порядке.

"Королевская Каролина" грациозно разрезала воду и шла с такой быстротой, что вызывала в душе Вильдера самые светлые надежды.

— Лети, мой добрый корабль, лети! Ты бы еще ускорил ход, если бы мог знать, как много от тебя зависит.

ГЛАВА IV

Таинственное судно

Уже наступила ночь, а Вильдер еще не думал позволить себе отдохнуть хотя бы короткое время.

Он не оставлял палубы "Королевской Каролины" с той минуты, как она снялась с якоря в Ньюпорте. Целыми часами он измерял палубу так называемым Морским шагом от одного борта до другого. Временами он останавливался и нервно хватался за свою подзорную трубу, чтобы посмотреть вдаль. Каждый раз при этом им овладевало беспокойство, но когда он опускал трубу, его лицо снова выражало полное удовлетворение.

Каринг, старший офицер, получил приказание постоянно измерять ход узлами, и его донесения носили вполне благоприятный характер. Тем не менее в своем нетерпении Вильдер хотел бы снабдить корабль крыльями.

Ветер к ночи становился все сильнее, так что из предосторожности пришлось опустить часть верхних парусов. Это тем более было не лишним, так как на горизонте показалось облачко, предвещавшее опытному глазу близость перемены погоды. Вильдер с тяжелым сердцем приказал это сделать только тогда, когда заметил, что Каринг все чаще и чаще поглядывает на небо и затем с удивлением переносит взгляд на своего начальника, как бы спрашивая его, когда же он примет, наконец, меры, необходимость которых становилась ясной каждому матросу.

После того как некоторые паруса были убраны, быстрота хода корабля уменьшилась только в самой незначительной степени, но нетерпение Вильдера не уменьшалось, и ему казалось, что судно совершенно не двигается с места.

Появление на палубе мисс Грэйзон и ее спутницы на короткое время дало совершенно другой поворот его мыслям.

Всякий знает, что в чужом месте и при перемене обычных условий жизни не спится так, как у себя дома, в постели. Естественно поэтому, что наши дамы тоже не могли уснуть

и предпочли заменить душный воздух каюты пребыванием на палубе, где дул свежий ветерок.

Вильдер поспешил отыскать для них уютное местечко и предложил руку мистрис Эллис, чтобы помочь ей перейти палубу; при этом он заметил, что она шла твердым шагом, несмотря на качку, и почти не уступала ему в этом.

Он выразил ей свое удивление.

— Я не новичок на море, — сказала она смеясь. — Мой супруг служил на флоте, и я не раз переплывала океан.

Они находились теперь с подветренной стороны под защитой листеля, и Вильдер обратил ее внимание на величественную картину моря в ночную пору.

Ночь нельзя было назвать в полном смысле слова темной, хотя небо было покрыто быстро бегущими тучами и месяц только изредка мог бросить слабый луч, исчезавший раньше, чем он успевал достигнуть поверхности воды. Казалось, как будто море в самом себе носило источник света.

По-видимому, причиной этого явления было атмосферическое влияние, потому что на темно-зеленые волны ложился странный фосфорический свет и, насколько мог видеть глаз, вставали белые гребешки. Мерцание света действовало особенным образом на зрение и казалось, что глаз видит гораздо дальше, чем при свете дня.

Но вокруг виднелись только волны и волны, и не было ни одного предмета, на котором можно было бы проверить впечатление.

И все-таки… Бросив взгляд в другую сторону, Вильдер вдруг вздрогнул, несколько секунд продолжал смотреть в том же направлении, потом быстро схватил подзорную трубу, висевшую на кожаном ремне через плечо, и направил ее в одну точку на горизонте.

— Должно быть, мне показалось, — пробормотал он, снова опуская трубу.

По-видимому, однако, у него оставалось какое-то сомнение, потому что немного погодя он снова внимательно уставился в ту же точку.

— В чем дело? — спросила мисс Грэйзон, напрасно пытаясь увидеть что-нибудь в необозримой водной пустыне.

— Мне показалось… впрочем, будьте добры, взгляните сами в ту сторону.

И он указал ей место на горизонте, привлекавшее так долго его внимание.

— Не различаете ли вы там чего-нибудь? — спросил он.

— Нет, я ничего не вижу, — возразила она, в свою очередь вглядываясь вдаль.

— А между тем… — воскликнул Вильдер, стараясь подавить волнение, — посмотрите туда, где небо как будто сливается с землей. Там, в этой дали, я вижу… Да, без сомнения, это корабль.

— Па-рус!

Это восклицание прозвучало сверху, и в нем было что-то таинственное, точно это был голос привидения.

— Где? — воскликнул капитан.

— Бакборт! С четверть часа тому назад казалась, что это только тучка.

— Какой держат курс?

— Нельзя различить. Кажется, тот же, что и мы. Вильдер вздохнул.

— Я предпочел бы, чтобы это судно направилось куда-нибудь в другую сторону, — прошептал он.

— Вам, кажется, неприятно появление этого корабля? — спросила мистрис Эллис. — Разве очень странно встретить кого-нибудь в море? К тому же мы ведь еще недалеко ушли.

— Нет, конечно, я не нахожу это странным, сударыня, но мне бы хотелось, чтобы этот корабль был подальше от нас. Надо спешить… Неправда ли, тучка как будто поднялась выше. Точно паук раскинул свою сеть по горизонту. Не различаете ли вы там три мачты?

Не успел он произнести эти слова, как сеть на горизонте точно стянулась и стала гуще. На мрачном фоне вечернего неба причудливое видение производило впечатление какого-то фантома. К тому же оно то появлялось, то исчезало вновь.

— Да, это корабль без сомнения, — сказала мисс Грэйзон, — но, во всяком случае, он находится очень далеко от нас.

— Я бы хотел, чтобы он находился еще дальше и даже в другой части света.

Мисс Грэйзон была очень обеспокоена тем тоном, каким Вильдер произнес эти слова.

— Но почему вы бы этого так желали? — спросила она. — Вы думаете, что это судно может иметь враждебные намерения по отношению к нам?

— На таком расстоянии нельзя делать никаких решительных заключений. Но мне не нравится курс, которого он держится. Повторяю, я буду очень рад, если этот корабль переменит курс и пойдет в другом направлении, — ответил Вильдер.

По совету молодого капитана обе дамы удалились в каюту. Вильдер сам проводил их и вернулся на палубу, с тем чтобы отдать распоряжение на случай необходимости ускорить ход.

Его приветствовала недобрая тишина. Многие матросы оставались на палубе и, разбившись на несколько групп, переговаривались между собой.

Появление неизвестного судна на горизонте, по-видимому, встревожило всех и послужило предметом различных предположений.

Ни одно судно, кроме "Каролины", не покидало в эти дни Ньюпорт. Это был какой-то фантом, корабль-привидение. Все это должно было действовать угнетающе и ослабляло повиновение матросов молодому капитану.

Между тем ветер грозил превратиться в настоящую бурю.

Капитан подозвал мистера Каринга, дежурившего на вахте, и указал ему на видневшийся вдали и едва отличимый от горизонта парус.

— Ну, Каринг, скажите, что вы об этом думаете, — спросил он после того, как они по очереди воспользовались подзорной трубой.

— Я думаю, для нас было бы лучше, если бы мы находились на месте того судна, — ответил Каринг в раздумье. — Если ветер будет держаться с тем же упорством, нам трудно будет продвигаться вперед…

— Да, вы правы, но вы говорите о настоящем положении корабля в море. Не думаете ли вы, однако, что этот корабль ни в коем случае не мог бы очутиться там, где мы его видим теперь, если бы он не держался с самого начала одного курса с нами?

— Да, ваше предположение мне кажется вполне правильным.

— Как вы думаете, случай это или преднамеренное действие? Впрочем, не нужно задумываться над этим вопросом, пока мы не знаем даже, что это за корабль. Но мы живем в беспокойное время, и потому никакая предосторожность не может быть лишней. Кроме того, должен сознаться, что У меня существуют на этот счет некоторые догадки, но я не могу вам всего открыть в эту минуту, мистер Каринг. Короче говоря, я решился любой ценой избежать встречи с этим кораблем, если только это возможно.

— Если вы находите это полезным, капитан…

— Не только полезным, но необходимым и даже единственным, что нам остается сделать.

— Итак, переменим как можно скорее курс. Надо идти на юго-восток. Таким образом мы придем в Гаттерас.

Для того чтобы привести в исполнение задуманное Вильдером, недостаточно было матросов, находившихся на палубе, и пришлось вызвать снизу также тех, которые уже улеглись спать.

Каринг раздал приказания, и "Каролина" стала медленно продвигаться… Минуты две судно вздрагивало, наклоняясь так, что концы рей почти касались волн, и, казалось, вот-вот оно опрокинется.

Бурный поток кипел вокруг, ударяя то в один, то в другой борт, но как сильный олень одним наклоном головы пробивает себе дорогу и, устранив препятствия, снова гордый и свободный мчится вперед, так и это прекрасное судно победоносно преодолевало сопротивление волн и снова прокладывало себе дорогу с развернутыми парусами и крепко натянутыми снастями.

Когда все необходимые маневры были закончены и корабль спокойно проследовал новым курсом, Вильдер и Каринг снова стали рассматривать горизонт, стараясь отыскать парус.

— Мне кажется, его уже нет там, где он был прежде, — сказал Каринг, немного погодя.

Вильдер не сразу ответил, продолжая смотреть в трубу.

— Дай Бог, чтобы вы оказались правы, — сказал он наконец, расставаясь с подзорной трубой. — Но вот он… смотрите, клянусь Богом — он и теперь держит снова один курс с нами.

— Нет, нет, это невозможно! — вскричал Каринг, поспешно хватая трубу, и в голосе его прозвучал затаенный суеверный страх.

Вильдер молчал, не двигаясь с места, пока Каринг смотрел в подзорную трубу.

Когда лейтенант опустил наконец трубу, его руки заметно дрожали.

— Можно ли допустить, что это случайность? — пробормотал моряк. — Думаете ли вы, сударь, что кто-нибудь в состоянии проделать такую штуку и повернуть корабль на море, как на тарелке, в тот самый момент, когда мы меняем курс.

— А почему бы нет, мистер Каринг! Но, разумеется, для этого нужны хорошо построенный корабль, вдвое больше рук на борту, чем у нас, и капитан, обладающий выдающимися способностями.

— Или капитан не из плоти и крови, как мы, — пробормотал суеверный Каринг. — А что вы думаете теперь делать, сударь?

— Как, что делать? Конечно, развернуть все паруса. Мы должны во что бы то ни стало уйти вперед, так, чтобы это судно ни в коем случае не могло нас догнать. Мы должны, Каринг, слышите?

— Но наше судно и так уже несет больше парусов, чем следует при такой погоде, — озабоченно проговорил офицер.

— Это чепуха! Никто из вас, находящихся на этом судне, не знает, что оно может вынести. Вперед, лейтенант! Опустите брамсель! Большие паруса на риф!

Приказание было отдано таким решительным тоном, что Каринг не решился возразить. Ему оставалось только в свою очередь передать приказание матросам, и он встретил при этом больше готовности и усердия в людях, чем можно было ожидать при таких обстоятельствах.

И они, также продолжая наблюдать за чужим парусом и обсуждая его маневры, питали, очевидно, тайное желание удалиться как можно скорее от этого таинственного соседа.

Итак, новые паруса быстро развернулись на соответствующих местах, и все взоры снова направились на горизонт с намерением убедиться, находится ли еще там таинственный корабль или его тень, так как, в сущности, до сих пор он еще ни разу не был ясно виден. Всех занимал теперь один вопрос, удастся ли избежать встречи с этим незнакомцем.

"Каролина" едва ощущала усилившийся напор ветра, но погрузилась несколько глубже в воду и шла, немного наклонившись.

Корабль теперь шел более быстрым ходом, так как при новом положении судна меньше усилий приходилось затрачивать на сопротивление ветру. Но все сильнее становились толчки набегающих волн, и нередко белая пена перекатывалась через палубу.

Вильдер с беспокойством наблюдал эту картину. "Каролина" шла как нельзя лучше, но он знал, что не нужно долго злоупотреблять таким напряжением и что слишком быстрый ход корабля может иметь дурные последствия.

Два раза на его глазах судно выдержало жестокий удар, едва не остановившись на месте. Можно было подумать, что оно наскочило на камень.

Каринг с тоскою смотрел в лицо Вильдеру, ожидая, что он отдаст приказание спустить какой-нибудь парус, и одну минуту казалось, что Вильдер готов был это сделать.

Но вот он усмотрел на горизонте темную точку. Она все увеличивалась и наконец приняла такие размеры, что уже нельзя было сомневаться — это был тот же корабль. Оставалось только спешить вперед во что бы то ни стало, какой бы то ни было ценой.

Каринг не в силах был долее скрывать свое беспокойство.

— Наша бизань-мачта гнется, — сказал он, — и я не ручаюсь за целостность рей.

— Пусть, — ответил Вильдер, — у нас достаточный запас.

— Но в конце концов наш трюм переполнится водой, если мы будем так упорно идти против волн, — продолжал настаивать лейтенант.

— Прекрасно, мистер Каринг, у нас имеются насосы на этот случай.

Каринг замолчал, но, видимо, это стоило ему усилий, так как у него было что-то на душе. Немного погодя он снова заговорил.

— Сударь, — начал он нерешительно, — уверены ли вы в том, что это обыкновенный корабль? Поможет ли нам то, что мы наставили еще парусов, и в состоянии ли мы когда-нибудь обогнать корабль, на котором нет, может быть, ни одной живой души, ни одного человека из плоти и крови?

Его голос звучал как-то странно, с примесью тайного страха. После короткой паузы он продолжал:

— Нам случилось однажды соперничать таким образом с Летучим Голландцем, и, надо сказать правду, на нашей стороне были все преимущества, что касается ветра и прочего. Но, клянусь моими седыми волосами, мы не могли изменить наше положение, несмотря на то, что окутали корабль холстом, распустив все паруса, тогда как он не делал ни малейших усилий.

Вильдер был свободен от всяких суеверий, крепко сидящих в головах большей части моряков, в особенности старых. Но если бы даже это суеверие имело основание, все равно в настоящий момент он боялся больше людей, чем привидений, и охотнее увидел бы перед собою знаменитого Голландца, чем того человека, присутствие которого он подозревал на таинственном корабле.

Была минута, когда он готов был открыть Карингу и всему экипажу, чего именно он опасался и чей корабль, по его мнению, это был, но он вовремя сдержался.

Мог ли он знать, как они воспримут это известие? Прежде всего они спросят, как он сам все это узнал. Что мог бы он ответить, не навлекая на себя подозрений? Но в таком случае командование могло выскользнуть из его рук, и тогда, без сомнения, Морской Разбойник овладеет судном.

Взвесив все это, он ответил Карингу только одним вопросом:

— Давно ли Летучий Голландец стал появляться в северных широтах?

— Правда, здесь он до сих пор еще не появлялся, — возразил старый моряк, — но разве для него есть что-нибудь невозможное?

Вильдер покачал головой и ничего не сказал, понимая, что всякие возражения были бы излишни. В то же время он сознавал, что нельзя не считаться с суеверием всего экипажа, так как это совсем не то, что суеверие одного человека.

В самом деле, вот уже несколько часов ни один матрос не оставлял палубы, их взоры были устремлены на таинственный корабль, а мысли обращены к капитану.

Достаточно было суеверию раз проснуться в душах этих людей, для того чтобы всецело ими овладеть и открыть простор темным силам.

Все, даже самые ничтожные, обстоятельства, на которых раньше не останавливалось ничье внимание, теперь приобретали совершенно особое значение в глазах этой грубой, неразвитой массы моряков. Недоверие и страх побуждали этих людей находить какую-то связь между разными событиями последних дней.

В самом деле, какое странное совпадение случайностей рисовалось теперь в расстроенных суеверием умах. Подумать только — ведь судно еще недавно спокойно покачивалось в гавани, в полном порядке, с превосходным оснащением, и все предвещало, казалось, счастливый путь. Но вот внезапно, в последнюю минуту, несчастный случай лишает капитана возможности совершить плавание и воспользоваться накопленным за долгие годы опытом.

Каким образом появился чужой человек, которому неожиданно доверили столь ответственный пост? И в самом деле, едва он занял свое место, как работа закипела, и все пришло в движение. Несмотря на его кажущиеся молодость и неопытность, он смело повел корабль, шутя преодолевая все трудности, и все при нем делалось как-то легко и свободно, точно само собой.

Королевская "Каролина" распускает все паруса против всяких правил, и каждый моряк знает, что это означает идти к верной катастрофе. Но нет, ничего подобного не случается. Напротив, корабль легко идет против сильного ветра, летит, как стрела, по волнам, которые словно расступаются перед ним.

Но вот в сумраке ночи, точно среди бела дня, виднеется на горизонте таинственный парус и держит тот же курс, меняя его неожиданно вместе с "Каролиной", несмотря на все ее уловки. И в то время, когда на всех лицах видны забота и тревога и нервы у всех напряжены, он один, этот новый, чужой им человек, шагает по палубе спокойно и уверенно из конца в конец так, как если бы судно находилось в гавани. Кто его прислал? Кто он такой? Откуда явился?! Молчаливо задавал себе этот вопрос каждый, не зная, можно ли получить ответ.

Таким образом, Вильдер, напрягая все свои силы и разум на то, чтобы спасти корабль и людей от угрожающей им опасности, не знал, что сам в то же время стал предметом подозрений этих людей.

ГЛАВА V

Ужасная ночь

Экипаж с каждой минутой все больше терял доверие к своему капитану. Причина главным образом заключалась в том, что против него восстанавливал всех лейтенант Нейтид.

Он имел одно из низших офицерских званий, был чем-то вроде старшего боцмана и стоял ближе к матросам, являясь как бы посредником между ними и высшим начальством.

В течение последнего получаса он сидел на мешках, окруженный старыми матросами, внимательно прислушивавшимися к его словам. Обычно для них его мнение было законом, и потому, естественно, теперь всем казалось интересным объяснение, которое он давал появлению корабля и поведению начальства.

— Да, — сказал он, понижая голос с значительным видом. — Я остаюсь при своем: не все обстоит так, как должно быть! Не раз говорили мне старые люди — такие, каких здесь и нет между вами, что дьявол иногда посылает одного из своих помощников на борт честного корабля, для того чтобы бросить его на мель или на скалы. Тогда люди умирают без причастия и не успев даже покаяться в грехах, и много грешных душ попадают в его лапы.

Все присутствующие одинаково твердо верили в такого рода вещи, и об этом можно было судить по воцарившемуся молчанию. Никто не возразил ни слова на речь лейтенанта, в которой был явный намек на капитана, хотя никто не решился вслух выразить свое одобрение. Тем не менее в голове у каждого шевелилась та же мысль.

Вдруг общее молчание было нарушено восклицанием матроса, все время наблюдавшего за чужим парусом.

— Вот чудеса-то, поглядите, — вскричал он. — Весь корабль точно закутался в одно большое облако. Как вам это нравится?

— Как нравится? — иронично повторил Нейтид. — Кого тут можно еще удивить? Я нашел бы совершенно

естественным, если бы весь корабль поднялся прямо к облакам и поплыл по ним как по волнам.

— Капитан, вероятно, тоже заметил это явление.

— Да, может быть, это и есть какой-нибудь условный дьявольский сигнал, — пробормотал Нейтид.

Все глаза невольно поднялись наверх, где на самой вышке выделялась стройная фигура капитана, спокойно смотревшего в подзорную трубу. Его фигура благодаря сумеркам казалась выше и сильнее и поражала мужественной осанкой. Этот бравый вид невольно внушал уважение и, по-видимому, завоевывал симпатию многих моряков. Может быть потому один седой матрос сказал:

— Надо, однако, правду сказать — он знает свое дело, и, несмотря на все маневры, до сих пор у нас нет ни одного повреждения ни в парусах, ни в снастях.

— Да, при других обстоятельствах, конечно, это дало бы основание похвалить капитана, — сказал Нейтид. — Но, видите ли, если кто не состоит из мяса и крови, как всякий из нас, то может, конечно, в самую отчаянную бурю держать корабль среди моря совершенно спокойно, все равно как если бы он стоял на якоре в Темзе. Вы, однако, друзья, сами кое-что понимаете в морском деле. Так вот, взгляните на такелаж и скажите, пожалуйста, думал ли кто-нибудь из вас, что наши мачты могут вынести сразу столько парусов, сколько вы видите сейчас?

Несколько голов наклонились, подтверждая правоту этого замечания.

— Правда, как тут кто-то заметил, до сих пор у нас нет никаких повреждений. Но почему — пусть скажет кто-нибудь. Может ли быть это естественным и объяснимым?

На минуту он замолчал, потом знаками предложил товарищам сойтись теснее и, когда тс окружили его, продолжал:

— Нет, друзья, надо нам хорошенько все это обсудить. Уже одно то, что этот человек неизвестно откуда попал к нам, кажется мне подозрительным, а к тому же еще он и держит себя и управляет судном на особый лад.

— Но, господин Нейтид, — заметил старый матрос, вступившийся уже однажды за капитана и сохранивший, по-видимому, больше благоразумия, чем многие из его товарищей. — Право, этот человек совсем не похож на одного из дьявольских слуг. У него вид честного человека, и он выглядит настоящим моряком.

— Тем опаснее всякое дьявольское наваждение… Но чего же вы хотите, Том? Вы сами понимаете, что дьявол не явится перед нами в своем настоящем виде, с красным петушиным пером и… и…

— Эй вы, там… — прозвучал, несмотря на шум ветра, в этот момент громкий призыв Вильдера, обращенный сверху вниз к группе столпившихся матросов.

Вероятно, они бы не так всполошились и растерялись, если бы вдруг среди них упало пушечное ядро, как при звуке этого голоса. Всем показалось странным, зачем он зовет их, точно он слышал через весь корабль ту беседу, которую они вели между собой.

Вильдер вынужден был повторить свой зов, прежде чем Нейтид пришел в себя и соскочил с кучи канатов, на которой он сидел.

Вильдер между тем, убедившись, что его слышат, снова закричал, но на этот раз уже отдавая приказание.

— Поднять верхний брамсель!

— Верхний брамсель? — пробормотал старший боцман, почти оцепенев от ужаса. — Но ведь так у нас все мачты сломаются.

Но повиновение вкоренилось в этих людях настолько, что перешло в привычку, и никто не посмел бы оставить приказание неисполненным, даже если бы оно казалось безумным.

Первым бросился к вантам старый матрос, защищавший Вильдера, а за ним последовали и другие.

Между тем Нейтид отошел к старшему офицеру.

Каринг обрадовался случаю, так как ему давно хотелось с кем-нибудь поделиться своим мнением о поведении капитана и посоветоваться о том, как встретить угрожавшую им опасность. После того как они обменялись взглядами, Каринг пришел к заключению, что он должен попытаться предостеречь капитана от предстоящих трудностей. По его мнению, Вильдер рискует погубить корабль вместе с экипажем, если вовремя не остановится и не переменит свои действия.

В таком настроении Каринг, не медля более, отправился к Вильдеру. Но, стоя перед капитаном и ощущая его энергию, он сразу потерял всю свою решимость. Итак, ему оставалось только отойти в сторону и отложить свое намерение до более удобного случая.

Правду говоря, он, старый моряк, сознавал, что не совсем удобно требовать таким образом от своего начальства в некотором роде отчета о действиях. Его смущала мысль, не будет ли это походить отчасти на бунт.

А пока что паруса были развернуты, как приказал Вильдер, и все напряженно следили за тем, каковы будут последствия. Но опасения тех, кто считал это распоряжение рискованным, оказались напрасными.

Прошло несколько минут, и уже многие вздохнули с облегчением. Паруса и реи прекрасно выдерживали бурю, и "Каролина" смело продолжала свой путь, не сдаваясь под напором волн, хотя и вздрагивая иногда всем корпусом, от руля до верхушек мачт.

На лице Вильдера показалась улыбка удовлетворения, и в голосе его слышалась радость, когда он обратился к старшему офицеру со словами:

— Ну, Каринг, что вы скажете теперь? Не прав ли я был, когда утверждал, что все вы, находящиеся на этом судне, не знаете всех его прекрасных качеств?

— Да, конечно, сударь, — ответил Каринг и, собрав все свое мужество, решил воспользоваться этой минутой и сказать то, что давно считал нужным.

Итак, он продолжал:

— Если позволите, однако, я просил бы вас обратить внимание на то, что, несмотря на все наши старания, расстояние между нами и чужим кораблем нисколько не уменьшается.

Вильдер бросил взгляд в ту сторону, как бы пытаясь определить таким образом это расстояние. Затем он нахмурился и посмотрел в ту сторону, откуда дул ветер, как бы находя его еще недостаточно сильным. Но он ничего не сказал.

— Наш корабль начинает уже черпать воду, — продолжал Каринг после некоторого молчания, — а вы знаете, сударь, как неохотно матросы работают при насосах и как трудно их к этому принудить.

Вильдер ответил на эти слова твердо и спокойно.

— Матросы на этом корабле исполнят любое приказание, какое я сочту нужным отдать, мистер Каринг, — сказал он отчетливо.

Каринг хорошо понял смысл этих слов и даже отступил на шаг.

— Да, сударь… — произнес он.

Это было все, что он мог ответить на авторитетные слова Вильдера.

Но Вильдер никоим образом не хотел обидеть моряка, который был гораздо старше, а потому прибавил дружеским тоном:

— Послушайте, Каринг, не станем опускать голову и будем надеяться на хороший исход.

— Вот в этом-то я и не уверен, — сказал Каринг со вздохом, — не знаю, можно ли быть уверенным при тех средствах, которыми мы располагаем. Скажите откровенно, капитан Вильдер, думаете ли вы, что мы в самом деле в состоянии скрыться совершенно из виду…

— Если хотите, откровенно говоря — нет. Мы не можем уйти вперед настолько, чтобы он нас потерял вовсе из виду, но пусть, по крайней мерс, он нас не догонит — это все, чего мы можем желать.

— А мне кажется, при всем моем уважении к вашему искусству и энергии, — возразил Каринг, — мы не можем даже и на это рассчитывать. Мне случилось уже однажды принять участие в таком соревновании, и я убедился, что чрезмерное напряжение парусов ведет только к несчастью, когда имеешь дело с более сильным противником.

Вильдер некоторое время задумчиво глядел вдаль.

— Это, однако, странно, — сказал он, — возьмите подзорную трубу и посмотрите внимательно, под какими парусами корабль движется.

Каринг молча исполнил поручение и взял трубу. Долгое время он внимательно смотрел в сторону корабля, потом опустил руку и сказал:

— Если я не ошибаюсь, он идет под марсовым кливером и нижним парусом.

— И я успел рассмотреть только то же, что и вы, мистер Каринг. Надо думать, мы не можем оба ошибиться! А мы пользуемся почти всеми нашими парусами, и, однако, расстояние между нами до сих пор не увеличилось даже и на один фут.

— Помилуй Бог! — возразил офицер таким тоном, что легко было судить, насколько это обстоятельство его не удивляет. — Помилуй Бог, если бы у нас было еще столько же парусов и мачты в состоянии были бы все это вынести, то и тогда ничто бы ни на йоту не изменилось… Я хочу сказать — до восхода солнца… Ну а потом кто-нибудь мог бы увидать — у кого очень острое зрение, — как этот корабль поднимется вверх и будет плыть по облакам.

— А как вам кажется, какое расстояние разделяет нас? — спросил Вильдер, очевидно пропустив мимо ушей странное рассуждение.

— Какое расстояние? Ну, это трудно сказать, когда имеешь дело с таким необыкновенным кораблем. Как тут разберешь, что в самом деле есть, а что только кажется. Может быть, мы находимся так близко к нему, что могли бы попасть сухарем в его парус, а кажется, будто он уткнулся носом в горизонт.

— Но если он в самом деле там, где он нам кажется, тогда как вы определите это расстояние? — спросил Вильдер, нисколько не смущаясь странностям старого моряка.

— В таком случае я бы сказал, что это судно приблизительно, в шестьсот тонн и находится на расстоянии шести миль[1].

— И по моему расчету выходит совершенно то же самое. Но, любезный Каринг, согласитесь, что при таком ветре это довольно значительное расстояние, и нашему сопернику нелегко будет во всяком случае нас нагнать, если у него есть такое намерение. Впрочем, у меня есть основания думать, что он действительно будет нас преследовать, но мы не должны позволить ему приблизиться к нам, не должны, Каринг, слышите?

— Но если бы даже "Каролина" имела крылья морской чайки — все равно это не могло бы нам помочь. Послушайтесь, капитан Вильдер, совета старого опытного моряка: прикажите снять паруса, а не то нам грозит несчастье.

— Нет, Каринг, нет, я не могу этого сделать! Вы видите все в слишком черных красках… Наш корабль прекрасно идет под парусами, и я не вижу никаких оснований опасаться дурных последствий.

— Но, сударь…

Ему не пришлось окончить фразу. Громадная волна бежала навстречу судну. Точно черная гора, она катилась неудержимо и с огромной скоростью вперед.

На палубе "Каролины" пронесся предостерегающий крик… Все глаза устремились на это черное чудовище, и у многих остановилось дыхание.

Но вот оно, это чудовище, поднялось гигантской стеной перед самым носом корабля до половины высоты мачты и затем обрушилось на палубу, шипя, крутясь и угрожая все смести в море.

На одну минуту все казалось потерянным, но затем из бушующих потоков пены показался сперва кливер, потом бак и верхняя палуба, потом вода побежала ручьями через шпигаты и шлюзы, стекая с палубы вниз. Вскоре обнаружилось, что "Каролина" превосходно выдержала натиск и могла смело продолжать путь. Когда Вильдер перевел дух и, видя, что опасность миновала, оглянулся вокруг, он встретил серьезный взгляд Каринга и прочел в его глазах упрек. Впрочем, офицер ничего не сказал.

То, что произошло только что на корабле, было, конечно, красноречивее слов, и Каринг прекрасно понимал, что все его предостережения не могут иметь даже и половины той силы убеждения, какая заключалась в набежавшей волне.

Было достаточно ясно, что сама возмущенная стихия посылает первое предостережение отважному путнику. Но Вильдер не хотел знать никаких предостережений.

Между тем экипаж понемногу также начинал проявлять неудовольствие. Никто, конечно, не осмеливался выступить прямо против капитана, но в то же время признаки возмущения становились настолько ясны, что не могли укрыться от его глаз.

Тем не менее Вильдер оставался непреклонен. Какая бы опасность ему ни угрожала, он не отступил бы ни на шаг, имея в виду одну задачу, одну цель, к которой он должен был стремиться.

Нейтид подошел к нему и доложил, что мистрис Эллис желала бы с ним переговорить.

— Передайте почтенной даме, что в настоящую минуту я не могу никак оставить мой пост… Впрочем, погодите… пожалуй, лучше будет, если я увижусь с ней. Примите команду, мистер Каринг, и займите мое место, пока я не вернусь.

— Слушаю, сударь, — сказал Каринг, прикладывая руку к козырьку.

Вильдер поспешил вниз в каюту. Он нашел мистрис Эллис и мисс Гертруду Грэйзон вполне одетыми; последняя была бледна и встревожена, тогда как ее пожилая спутница оставалась спокойной и, по-видимому, прекрасно владела собой.

— Простите, пожалуйста, мистер Вильдер, — проговорила мистрис Эллис, едва только он вошел в каюту и запер за собой дверь, — простите, что мы вас побеспокоили. Я понимаю как дорого для вас время, но вы, конечно, будете снисходительны к нашей женской слабости. Я хотела вас спросить, что означает страшное сотрясение, только что перенесенное нами.

— Ничего особенного, сударыня. Я просил бы вас не беспокоиться. Это был просто более сильный толчок набежавшей волны, но такого рода столкновения не опасны.

— Когда я поднялась на палубу и хотела просить кого-нибудь проводить меня к вам, я видела, между прочим, по крайней мере мне так показалось, что у нас развернуты почти все паруса… Я вас прошу, не сердитесь на меня, если я позволю себе задать вам вопрос как вдова старого моряка, не раз бывавшая в море. Итак, я хотела спросить, мистер Вильдер: не слишком ли это большая смелость?

Вильдер прикусил губу.

— Мы недалеко уйдем вперед, если будем держать паруса сложенными, — ответил он с некоторым нетерпением.

— Конечно, сударь! Понятно, что у вас есть свои причины поступать именно так, а не иначе, и я не смею больше допытываться. Но я позволю себе спросить вас еще, так как я часто бывала в этих водах при всякой погоде: думаете ли вы, что ветер нам благоприятствует и что мы безопасно пройдем Гаттерас?

— Без сомнения, ветер сейчас наименее благоприятный для нас, но я надеюсь…

— Другими словами, однако, вы не уверены?

— Не уверен! Но какой же моряк может на что-нибудь рассчитывать с уверенностью.

— Да, но эти воды представляют огромную опасность, мистер Вильдер, и потому в интересах владельца этого судна не лучше ли было бы нам вернуться назад?

Эти слова заставили Вильдера задуматься.

— Вернуться!

При настоящем положении вещей это было бы, может быть, всего надежнее… быть может, даже единственное средство спастись.

До сих пор эта мысль не приходила ему в голову, так как практически не было никаких оснований для такого бегства. Правда, Гаттерас представлял опасность, но для того чтобы избежать ее, достаточно было держаться дальше от берега, в открытом морс. Не значило ли, однако, последнее отдаться прямо в руки пирату?

Но в то же время противный ветер не мог служить предлогом поспешного возвращения в Ньюпорт, так как, в сущности, достаточно было только сложить паруса и уменьшить ход.

Этими мерами опасность уменьшалась наполовину.

К сожалению, решившись на этот маневр, он шел навстречу Морскому Разбойнику, а это было именно то, чего он стремился избежать во что бы то ни стало и какою бы то ни было ценою.

Предложение мистрис Эллис привело Вильдера к следующей мысли. Если обе женщины настойчиво станут требовать возвращения, они дадут ему возможность оправдаться перед владельцем судна, так как ответственность за безопасность его пассажиров не только лежала на его совести, но и могла служить вообще достаточным мотивом для возвращения в Ньюпорт. В то же время он был убежден, что Морской Разбойник ни в коем случае не настигнет их, если "Каролина" пойдет по ветру.

Приняв этот план, он повел беседу таким образом, что обе дамы в конце концов стали убедительно его просить вернуться в Ньюпорт. Затем Вильдер поспешил наверх, приняв окончательное решение.

Взойдя на палубу, он увидел Каринга с подзорной трубой в руках и, очевидно, внимательно следившего все за тем же противником.

Прежде чем привести в исполнение свое новое решение, Вильдер сам хотел еще раз осмотреть горизонт и взял в руки трубу.

Но едва только Вильдер направил ее в ту же точку, как почти тотчас опустил руку и воскликнул с изумлением:

— Не правда ли, корабль совсем как будто без парусов.

— Да, на нем нет ни одного, — ответил Каринг. — Но что до того? Для такого господина разве это что-нибудь значит?

— Какой же он держит курс? — воскликнул Вильдер, снова приближая подзорную трубу к глазам.

— Параллельный с нашим, сударь! Вильдер порывисто отступил шаг назад.

— Мистер Каринг, — проговорил он, — прикажите повернуть паруса по ветру и положить руль направо.

Тот посмотрел на него с удивлением. Этот маневр, очевидно, означал намерение капитана повернуть корабль и пойти по ветру, т. е. назад.

Придя в себя наконец, он обратился к Вильдеру со словами:

— Если вы разрешите старому моряку сделать замечание… Мне кажется, вы, капитан, опасаетесь войти в Гаттерас, и вы, конечно, правы, предвидя большую опасность. Но нам стоит только наполовину уменьшить ход, и тогда мы будем на таком расстоянии от рифов, что, несмотря на бурю, можем смело идти вперед. Я прекрасно знаю эту местность и могу вас уверить, что наше судно…

— Пойдет так, как я хочу и приказываю, — решительно проговорил Вильдер и прибавил:

— Мистер Каринг, передайте людям мое приказание. Каринг молча отправился исполнять поручение. Вскоре "Каролина" под всеми парусами шла по ветру,

и, так как быстро бегущие волны уже не служили ей препятствием, ничто не мешало ей идти вперед с такой быстротой, какой только можно было желать.

Матросы с боцманом во главе послушно исполняли все приказания, но неудовольствие среди них продолжало возрастать, так как никто не знал причины внезапной перемены курса и бегства назад.

Вильдер, однако, как будто не хотел ничего этого знать. Кроме того, он приказал еще прибавить паруса и лично отдавал распоряжения, причем его громкий голос звучал так повелительно, что никто не осмелился бы на секунду задуматься и отказать ему в повиновении.

Когда его приказания были исполнены и Вильдер самолично убедился, что все в полном порядке, он вернулся к своему наблюдательному пункту и взглянул в подзорную трубу.

Таинственный корабль находился уже на другом месте, и на этот раз даже он, Вильдер, содрогнулся… Корабль, распустив паруса, шел в одном направлении с "Каролиной".

Вильдер не решался взглянуть в лицо Карингу, но последний тем не менее глухим сдавленным голосом подтвердил то, чему Вильдер не хотел верить, хотя видел своими глазами.

Итак, он молча смотрел теперь на этот корабль, двигавшийся, точно тень "Каролины", и повторявший все ее движения так, как будто он их угадывал раньше, чем Вильдер успевал отдать приказание.

Можно было предположить, что судном управлял необыкновенный человек, воля которого передавалась даже неодушевленным предметам и делала корабль будто бы разумным существом, угадывавшим малейшее его намерение.

Вильдер хорошо знал себе цену и сознавал, что немногие моряки понимают так свое дело, как он, но тем не менее он не сомневался, что его противник на том корабле значительно превосходит его во всех отношениях.

Между тем на небе и в атмосфере можно было наблюдать значительную перемену. На небе не было теперь ни одного просвета. Тяжелый туман наполнил воздух, черная туча на горизонте выросла до гигантских размеров, а порывы ветра становились как будто слабее.

Вильдер хорошо знал все эти приметы, и в тот самый момент, когда туманная завеса скрыла от него разбойничий корабль, его голос громко прозвучал:

— Долой паруса! Все наверх к мачтам!

На этот раз экипаж охотно бросился исполнять приказание, так как уже с четверть часа до того глаза всех были обращены с беспокойством на паруса и снасти, грозившие не выдержать сильного напора ветра.

Всем было ясно, что надвигается ураган, и многие матросы, подняв головы и глядя на спокойную, уверенную фигуру капитана, вполголоса бормотали проклятия. Теперь они бросились, проворные, как кошки, по своим местам и усердно принялись за дело, оказывая друг другу возможную помощь.

Вскоре на всех реях развевались свободные паруса, хлопая по воздуху. Два — три десятка цепких рук ловили эти тяжелые холсты, и не прошло десяти минут, как на "Каролине" оставались поднятыми только два нижних паруса.

Между тем поверхность моря вокруг корабля становилась все спокойнее. Шум волн мало-помалу слабел, белые гребни становились все меньше и меньше, и завывание бури в снастях настолько утихло, что можно было яснее слышать удары темной массы воды о стены корабля.

Вдруг ветер совершенно затих. Паруса бессильно повисли, и в мрачной темноте, казалось, замерло всякое дыхание. Вокруг воцарилась глубокая зловещая тишина, и, казалось, ни один предмет не шевелился.

Кто мало знаком с морем, тот мог бы с удовлетворением думать, что миновала всякая опасность и что непогода уступила место тишине. Но здесь, на борту, всякий знал, что это значит.

Перед тем как начать свой разрушительный поход, буря нуждалась как будто в передышке, затем расходившаяся стихия должна взять свое, и вот-вот она закружится в бешеном танце.

В самом деле, минуту спустя блеснула яркая полоса, и на мгновение горизонт был освещен, словно днем. Туман окрасился заревом, и вся морская поверхность представила собою один бушующий пожар.

Затем густой мрак снова окутал все вокруг. Глухие раскаты грома, доносясь издали, потрясали воздух. На "Каролине" все притаили дыхание, невольно испытывая внутренний страх.

Мощный язык природы заглушал человеческую речь, и вместе с тем, казалось, замерли у всех даже сами помыслы о земных делах. В такие минуты и самые грубые люди погружаются в молитву или уходят в самих себя.

Едва стали утихать раскаты грома, как прозвучало приказание Вильдера. Все паруса должны были быть окончательно убраны, так чтобы не оставалось ни одного холста от палубы до верхушек мачт. Двенадцать пар рук протянулись к вантам, и в три минуты приказание было приведено в исполнение.

Корабль тяжело колыхался между волнами, окружающими его теперь со всех сторон. Наступила та короткая тихая пауза, когда каждый напряженно ждет, чем разразится стихия, и когда промежутки между молнией и громом становятся все короче, указывая на приближение грозы.

Каринг и Нейтид подошли к капитану.

— Какая ужасная ночь, — проговорил первый.

— Нам всем, я думаю, случалось переживать еще и похуже, — ответил Вильдер. — Не всегда перемена погоды сопровождается такими говорящими приметами. Как вы знаете, буря могла бы разразиться и без всяких предупреждений.

— Да, конечно, — сказал Каринг. — Мы имели достаточно времени, для того чтобы убрать паруса. А все-таки, в этой перемене есть многое такое, что заставит любого моряка призадуматься.

— Да, — проговорил в свою очередь Нейтид суровым тоном, — в подобную ночь однажды я видел, как корабль "Везувий" погрузился в такую пучину, что ядра из его пушек не долетели бы до поверхности моря, если бы стали оттуда стрелять.

— Ив такую же точно ночь, — продолжал опять Каринг, — десять лет тому назад наскочил на скалы, вблизи Аркад.

— Но, господа, — спросил Вильдер, не скрывая иронии в голосе, — зачем вы все это мне рассказываете? Не понимаю, что вы хотите этим сказать, тем более, что буря еще не началась и мы вполне приготовились ее встретить.

Оба замолчали, по-видимому, не зная, что еще сказать. Они находились под влиянием суеверного страха, но в то же время гордость и самолюбие вынуждали их быть осторожнее и скрывать свою слабость.

— Конечно, "Каролина" хорошо держится сейчас, — начал снова Каринг. — Но, сударь, недавно еще вы могли сами убедиться, что значит иметь дело с противником, у которого непонятным образом исчезают и появляются паруса, неизвестно кто управляет рулем и которому совсем не нужен компас.

— По крайней мере, что касается меня, — прибавил Нейтид, — я бы пожертвовал Бог знает чем, чтобы избавиться от такого соседа, как этот.

Но Вильдер уже не слушал его. Все его внимание было устремлено на юг, где на поверхности воды внезапно образовалась темная воронка.

Корпус "Каролины" качался на волнах, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, но в этот момент можно было заметить, что судно сильно накренилось на левую сторону и в этом положении незаметно двигалось по направлению к темной воронке.

— Налево руль!.. Сильнее… сильнее… — крикнул он матросу, находившемуся на руле.

Его опытный глаз сразу увидел грозившую "Каролине" опасность. Не было сомнения, что судно не выдержит первого толчка, если волна ударит в бакборт.

— Еще кто-нибудь к рулю! — снова вскричал он, и, отдавая это приказание, Вильдер в то же время не отрывал глаз от белой полоски пены, которая указывала место, откуда надвигался ураган.

Приказание Вильдера было исполнено в точности. Двое матросов налегли на руль, изо всех сил поворачивая его в надветренную сторону… Но все было напрасно! "Каролина" оставалась в том же положении.

Между тем все ближе и ближе надвигалась крутящаяся пена, и оглушительный шум и рев ветра напоминали отдаленный вой хищных зверей. На палубе, напротив, царила мертвая тишина. Только реи и снасти издавали слабый стон, и слышен был плеск воды возле киля.

Вильдер наклонился и спросил рулевых, как у них дела.

— Весь руль взят налево, — ответили оба матроса в один голос

Вильдер с беспокойством устремил взгляд на носовую часть, надеясь увидеть, наконец, поворот, на который он рассчитывал как на единственную защиту. Только в таком случае "Каролина" могла бы стойко встретить ураган.

Но все было напрасно, массивный остов корабля нисколько не поддался… Не было сомнения, что корабль, лишенный парусов, не имея возможности воспользоваться ветром, в то же время не повинуется вовсе рулю.

— Да помилует нас Бог! — прошептал Вильдер. И вот началось.

Все море, казалось, обратилось в один кипящий котел. И в то же время и вверху, и внизу, и в атмосфере, и в морской глубине носились какие-то дикие звуки, точно вой собак и волков.

И вот на "Каролину" обрушился первый удар. Весь остов корабля глухо задрожал. Все снасти скрипели. Паруса хлопали, и мачты качались, точно пьяные великаны. Корабль так сильно накренился, что палуба приняла почти вертикальное положение, и реи касались воды.

Даже у самых храбрых матросов сердце переставало биться, так как каждую секунду можно было ожидать, что корабль перевернется.

— Внимание! — воскликнул Вильдер, обращаясь к старшему офицеру, который стоял близ него на вантах. — Топор, Каринг, скорее топор! Надо удалить бизань и грот-мачту! Мы не продержимся ни минуты больше, если не освободимся от этих двух мачт.

Но, по-видимому, мало надежды оставалось вообще.

Бросив взгляд на двух матросов, налегавших на руль, и видя отчаяние, написанное на их лицах, Вильдер понял, что все их усилия тщетны и что поворот руля не оказывает никакого влияния на судно.

Между тем Каринг с топором в руках стоял уже возле бизань-мачты, приготовившись рубить протянутые к ней канаты.

— Начинать? — спросил он, взяв топор в обе руки. Вильдер еще раз окинул взглядом весь корпус корабля,

от носовой его части до кормы, но при этом он мог только убедиться, что никакой другой надежды нет. Тогда он подал знак Карингу.

Достаточно было двух сильных ударов, чтобы перерубить туго натянутый канат, а затем новые удары топора… осколки дерева… и бизань-мачта с треском покатилась через борт в море. Но и это мало подействовало и почти не оправдало ожиданий.

— Действует ли руль сколько-нибудь? — спросил Вильдер.

Но оба матроса опять ответили в один голос:

— Нет, нисколько.

Каринг между тем стоял уже возле главной мачты с поднятым, как и прежде, топором.

Когда последовал ответ рулевых, он снова спросил, обращаясь к Вильдеру:

— Начинать?

— Рубите!

Главная мачта последовала, таким образом, за бизанью.

Высокие штанги, реи, канаты с глухим шумом попадали в море, точно в заколдованный котел с кипящей жидкостью. Но зацепившиеся при падении канаты продолжали держать судно на привязи, так что оно никак не могло выпрямиться.

— Живее рубить! — воскликнул Вильдер. — Дело идет о жизни и смерти! Пусть всякий, кто может, возьмет топор.

Это приказание как будто вывело из оцепенения растерявшийся экипаж. Все находившиеся на палубе матросы поспешили вооружиться топорами, ножами, всем, что только можно было найти из острых орудий, и с таким усердием принялись за работу, что несколько минут спустя "Каролина" освободилась от всяких пут.

Теперь килевая часть стала подыматься выше и выше. Вильдер не переставал поощрять матросов, управлявших рулем. Весь охваченный одной заботой, он не отрывал глаз от бушприта, пока, наконец, не вздохнул с облегчением.

Корабль начинал повиноваться рулю… Еще минута, и судно пошло по ветру, рассекая кипящую пену. Но конец бедствиям еще не наступил. Одна из упавших рей запуталась в такелаже между брамсовой и фок-мачтой. Вследствие этого брамсовый парус оторвался от укреплений, и огромное полотно развернулось навстречу ветру.

Едва Вильдер заметил случившееся, как тотчас понял, что необходимо как можно скорее привести в порядок снасти и удалить этот парус прочь.

Он подозвал к себе Каринга. Последний в свою очередь уже успел заметить случившееся и понять грозящую опасность.

— Надо снять этот парус, — сказал Вильдер, — и притом как можно скорее, иначе мы можем потерять последнюю мачту.

Каринг сделал движение плечами, как будто выражая какое-то сомнение.

— Вы другого мнения? — спросил Вильдер с нетерпением.

— О нет, сударь, совсем нет! Но я не уверен, найдется ли хоть один матрос, который бы захотел исполнить это поручение. Посмотрите, как там гнутся реи, и вы сами увидите, насколько это рискованно.

Вильдер бросил на него презрительный взгляд.

— Так обстоят у нас дела? Вы позволяете себе сомневаться в том, что экипаж исполнит какое-нибудь из моих приказаний? Прекрасно, мистер Каринг, в таком случае не будем рисковать драгоценной жизнью одного из наших матросов.

При этих словах он бросил шляпу на палубу и приготовился снять с себя сюртук.

— Что вы хотите делать, капитан? — спросил Каринг, хватая его за руку.

— Вы спрашиваете? Конечно, то, что надо делать. На

мне лежит ответственность за этот корабль, и если, как вы говорите, никто из экипажа не захочет рисковать жизнью для общей пользы, то мне остается только…

— Погодите, капитан! — удержал его Каринг. — Я говорю о матросах, но ведь на палубе находимся также и мы, офицеры. Я должен идти прежде вас. Ваше место на верхней палубе. Подождите, я сейчас сниму этот парус.

Вильдер не стал возражать. Все это дело представлялось ему очень простым. Парус нужно убрать, и в предложении Каринга не было, по его мнению, ничего особенного, так как являлось простым исполнением долга, который Вильдер сам ставил превыше всего на свете.

Каринг, вооружившись небольшим топором, поспешно направился к фок-мачте и, не пытаясь даже передать приказание команде, приготовился взобраться наверх. В эту минуту новый страшный порыв ветра поднял морскую пучину, и "Каролина" легла на бок, покрытая вся пенящейся волною.

Это обстоятельство не могло остановить Каринга, но в то же время обнаружилось, что он неправильно судил о своих людях. Все поняли, в чем дело, и не успел Каринг подняться на несколько футов от земли, как целая дюжина матросов последовала за ним.

— Назад, назад! — закричал Вильдер, увидя голубые куртки среди вант. — Мачта не может выдержать столько людей… Это дело одного только…

Но его голос был покрыт шумом бури, со страшной силой обрушившейся на несчастный корабль.

Минуту спустя Каринг уже находился на брамсовой рее, готовый начать работать топором, между тем как остальные матросы распределились таким образом, чтобы иметь возможность снять весь парус сразу, как только будет уничтожена главная связь.

Но мачта не могла выдержать одновременно тяжести стольких людей, тем более, что она была значительно ослаблена напором ветра на развернувшийся парус. Не надо забывать также, что главная мачта уже получила несколько повреждений при падении срубленных мачт со всем их такелажем.

Видя и понимая все это, Вильдер не мог оставаться спокойным, а так как голос его, очевидно, не достигал слуха этих людей, то он поспешил туда сам.

— Назад! — прокричал он во всю силу своих легких, снизу вверх. — Ради Бога, назад!.. Мачта упадет!

Но если бы даже его слова были услышаны наверху, все равно уже было поздно спасти этих людей.

В тот самый момент, когда Каринг сделал решительный взмах топором, лопнули последние канаты… Раздался сильный треск, весь корпус корабля содрогнулся, и фок-матча, наклонившись, сразу рухнула в море, и вскоре все это было поглощено разбушевавшейся стихией.

— Погибли! Погибли… — простонал Вильдер, ухватившись обеими руками за разбитый рейлинг и тупо созерцая кипящую водную массу. — Нет возможности спасти… — прошептал он.

— А ведь это парус! — проговорил в эту минуту над самым его ухом подошедший вдруг Нейтид.

В его сдавленном голосе слышался суеверный страх. Вильдер поднял голову. В самом деле, в тумане двигался точно какой-то призрак, в котором, однако, можно было различить корабельный корпус.

— Не все ли равно, кто там… Пусть хоть сам дьявол! — воскликнул Вильдер. — Нам все равно нечего терять.

Но Нейтид, по-видимому, не желал примириться с такой мыслью. Надежда на спасение победила в нем на мгновение суеверный страх.

— А если это не сам дьявол, а настоящий корабль, — проговорил он. — Почему бы нам не попытаться как-нибудь дать знать о себе? Наконец, ведь у нас пассажиры, о которых мы должны позаботиться.

— Вы говорите о пассажирах? Нет, нет, что хотите — только не это.

В самом деле, Нейтид напомнил Вильдеру о дамах, находившихся на его попечении. Все ужасы последних часов не давали ему возможности ни на минуту вспомнить о них.

Как бы там ни было, взвесив все обстоятельства, Вильдер не мог долго оставаться в нерешительности. Он поспешил тотчас отдать распоряжение, которое помогло бы "Каролине" остаться незамеченной, если это еще представлялось возможным.

Никто из экипажа не сомневался, что неожиданно появившийся парус — тот самый, который они видели прежде на горизонте во все время плавания, несмотря на все усилия разойтись с ним. Вот он опять преследует их, несмотря на перемену курса, бурю и туман.

Таинственный незнакомец быстро нагонял их, и уже можно было ясно видеть весь его корпус и такелаж. К общему удивлению, на нем почти не было парусов, и весь корабль имел такой вид, как будто он только что оставил гавань. Все штанги и реи, вплоть до самых незначительных, находились на своих местах и в поразительном порядке.

Таким образом, он продвигался вперед, свободно рассекая волны и подымая перед собою целую гору кипящей пены. Ничто не давало повода предполагать, что таинственный незнакомец видел "Каролину". Напротив, скорее можно было думать, что она до сих пор оставалась совсем незамеченной, а потому матросы, опасаясь столкновения, бросились разыскивать сигнальные фонари и приготовились звонить в колокол.

— Напрасная забота, — прошептал Вильдер. — Там нас прекрасно видят.

— Да, и притом нас видят такими глазами, какими не смотрел еще ни один смертный, — проговорил Нейтид, снова очутившийся рядом с капитаном.

Произнося эти слова, суеверный боцман тупо уставился в темноту.

Матросы жадно следили за всеми движениями призрачного корабля. Еще не миновал ужас, охвативший их души при виде гибели товарищей, утонувших в морской пучине, но этот ужас должен был уступить место прежнему суеверному страху перед привидением.

Вильдер был единственным человеком на палубе, сохранявшим полное спокойствие, несмотря на действительно критическое положение. Он тоже в свою очередь, хотя и с другим чувством, следил за враждебным кораблем.

Но как он ни напрягал свое зрение, он не мог различить никаких признаков жизни на этом корабле. Никто не подавал там никаких сигналов и никто как будто даже вовсе не управлял им. Можно было думать, что никто, в самом деле, не интересовался несчастной, искалеченной "Каролиной".

Таинственный корабль, как тень, пронесся мимо и вскоре исчез, точно растворился в морской пене.

— Нет его, слава Богу, — проговорил Вильдер с облегчением.

— Надо думать, он плывет теперь в облаках, — проворчал Нейтид.

— В небесах или в аду — это для меня безразлично, — ответил Вильдер, — только бы его не было здесь. Ах, если бы Бог был милостив к нам и ураган продолжился бы до утра!

Нейтид бросил на него неприязненный взгляд.

В суеверном страхе перед силами природы ему казалось в высшей степени безбожно призывать бурю на свою голову в такой момент, когда стихии и без того, по-видимому, освободились от своих оков. Если у него до сих пор еще оставались какие-нибудь сомнения в том, что капитан водится с нечистой силой, то теперь он уже знал наверное, что надо думать. И вместе со многими матросами он твердо решил, что если только они еще попадут на твердую землю, то будут требовать устранения Вильдера от управления судном.

Вильдер между тем думал, конечно, совсем о другом. Крупными шагами он измерял палубу из одного конца в другой, весь отдавшись своим мыслям и только изредка бросая взгляд на бушующую водную поверхность.

Кто бы узнал в этом жалком обломке гордую "Каролину", еще недавно красовавшуюся в океане и носившуюся по волнам, как птица на крыльях.

ГЛАВА VI

Гибель "Каролины"

Несчастье, постигшее Каринга и нескольких матросов, послужило как будто искупительной жертвой, и буря мало-помалу начала успокаиваться.

Ветер стихал. Волны теряли свой грозный характер, и морская поверхность начинала принимать более или менее обыкновенный вид.

Однако Вильдер должен был приложить всю свою опытность и энергию, чтобы при помощи двух старших матросов управлять судном. Надо заметить, что эти двое, находившиеся на руле, почти одни из всего экипажа ни на минуту не переставали работать. Прочие матросы почти все оставались бездеятельными.

Трудно сказать с уверенностью, что было этому причиной. То ли обстоятельство, что на "Каролине" при настоящих условиях почти нечего было делать, или намеренное нежелание что-нибудь делать. Если бы у Вильдера было время наблюдать за Нейтидом с момента появления вновь таинственного корабля, то его поведение, вне сомнения, показалось бы ему странным.

Матросы время от времени собирались группой, горячо обсуждая что-то между собой, и каждый раз в таких случаях можно было видеть среди них Нейтида. Но доверчивому Вильдеру даже не приходило в голову подозревать какие-нибудь дурные намерения, тем более, что неудовольствие матросов оставалось для него до сих пор совершенной тайной, и он не знал, как они толковали появление чужого корабля и насколько находились во власти суеверных представлений.

Несколько успокоившись теперь за участь корабля, Вильдер невольно подумал о том, как много должны были выстрадать дамы во время бури. Тем более его радовало, что к утру он в состоянии будет, по всей вероятности, совершенно их успокоить.

Вильдер был еле жив от усталости. Тяжелое физическое напряжение, мучительная бессонная ночь и, главным образом, душевное беспокойство, терзавшее его в течение всего этого времени, вконец истощили силы.

Чувствуя, что не в силах бороться долее с усталостью, он решил спуститься в каюту, чтобы прилечь и отдохнуть. Вот почему, подозвав к себе старшего боцмана Нейтида, он наказал ему быть возможно более бдительным и немедленно разбудить его в случае малейшей перемены погоды к худшему.

Впрочем, в настоящую минуту, по-видимому, нечего было опасаться — и Вильдер спустился в каюту, где, не раздеваясь, бросился на койку. Вскоре им овладел свинцовый сон, лишивший способности воспринимать какие бы то ни было внешние впечатления.

Проснувшись после этого тяжелого сна, Вильдер увидел, что каюта освещена косыми лучами, свидетельствующими, что солнце оканчивает свой дневной путь. Он быстро вскочил на ноги…

"Никогда я не спал так долго и крепко", — подумал он, сладко потягиваясь и возвращая таким образом своим членам их обычную эластичность. Освеженный отдыхом и почувствовав в себе новые силы, он только хотел позвать кого-нибудь и приказать принести ему поесть, как вдруг слух его был поражен необычной суматохой и беготней на палубе.

Он был почти уверен, что погода, с тех пор как он сошел в каюту, не изменилась: море было довольно спокойно; об этом можно было судить по тому, как тихо и мерно разбивались волны о боковые стены корабля. Что же могло быть причиной суматохи?

Неужели все тот же корсар?

Встревоженный этой догадкой, он со всех ног бросился наверх и через минуту уже стоял на палубе. Но тут ему предстояло надолго позабыть о голоде — такой необычной была картина, представившаяся его изумленному взору. На палубе царил полнейший беспорядок, хотя объяснить причину неожиданного явления было, по-видимому, весьма трудно, так как нигде на океане, ни вблизи, ни вдали, не заметно было признаков какой-нибудь опасности или преследования.

А между тем матросы бегали, суетились, кричали, толкали друг друга и шумели, словно толпа помешанных. Один бежал, неся в руках целый ворох одежды, другой при помощи товарища катил бочку с водой, третий изнемогал под тяжестью огромного тюка с сухарями, и все это, как заметил Вильдер, небрежно бросалось в две спущенные шлюпки, качавшиеся на воде.

Вся эта шумная, бестолковая сцена происходила на глазах озадаченного капитана, с минуту молча наблюдавшего ее. Впрочем, оцепенение Вильдера длилось недолго.

Не прошло и минуты, как его голос грозно прозвучал в ушах торопливо пробегавшего мимо Нейтида, который до сих пор, казалось, не заметил появления своего начальника.

— Что происходит на корабле, мистер?

При этой неожиданной задержке Нейтид в первую минуту невольно вздрогнул и, выронив из рук какой-то предмет, даже отпрянул на несколько шагов назад.

— Скажете ли вы мне, наконец? — повторил свой вопрос взбешенный капитан.

И, схватив оторопелого моряка за плечи, он сердито потряс его:

— Что значат эта безумная суматоха, этот гвалт и беготня? Разве вы не понимаете, мистер, о чем я вас спрашиваю?

Но Нейтид, напротив, отлично понял слова молодого капитана и успел тем временем сообразить все выгоды и невыгоды своего положения.

Лоб его сердито нахмурился: багровые пятна выступили на лице, жилы вздулись. Внезапно схватив захваченного врасплох капитана поперек стана, он с исполинской силой поверг его на землю.

— Сюда, сюда, ко мне, товарищи, — с диким торжеством закричал мошенник, упершись коленом в грудь лежавшего под ним Вильдера. — Помогите вязать злодея. Проворнее, ребята, нечего терять время даром!

На этот зов несколько матросов со всех ног кинулись пособлять Нейтиду, и скоро крепко-накрепко скрутили они несчастного Вильдера по рукам и ногам.

— А теперь, молодцы, стащите его к обломку вон той мачты и привяжите к ней, — скомандовал он. — Пусть изверг досыта налюбуется последствиями учиненного им злодейства и созерцает наш отъезд. Что касается меня, то я не пожалею, если он даже и совсем сгниет у этой мачты!

Приказание было приведено в исполнение так же быстро, как и первое. Причина возмутительного насилия мало-помалу становилась понятной Вильдеру, крепко-накрепко привязанному к обломку грот-мачты.

Матросы поспешили вернуться к прерванным занятиям, не заботясь о дальнейшей участи своего несчастного командира. Один только Нейтид не отходил от него и сурово смотрел ему в лицо.

Презрением отвечал Вильдер на этот взгляд.

— Итак, малодушный, подлый бунтарь, — твердо проговорил он. — А вы предатель!.. В качестве офицера вам следовало бы подавать хороший пример другим. Вы-то именно и являетесь зачинщиком! Но берегитесь, негодяй, это не обойдется вам даром: напротив, вы очень дорого заплатите за свое низкое предательство, как только мы войдем в гавань.

— Шипи себе, змея, шипи сколько хочешь, — засмеялся гнусный изменник. — Пока еще ты имеешь возможность делать это, но скоро перестанешь разевать свою глотку, если только не захочешь, чтобы ее залили соленой водой. Никогда, капитан Вильдер, — прибавил он со злобным скрежетом зубов, — никогда больше не ступить вашей ноге на твердую землю. Вы не покинете этот корабль и сегодня в последний раз будете любоваться заходящим солнцем. Вина ваша чересчур велика, и вы должны получить за нее приличное возмездие.

— Что значат ваши слова, негодяй? Уж не хотите ли вы убить меня? Попробуйте! Я не боюсь смерти, а справедливое наказание, я уверен, не замедлит постичь бездушных мятежников и убийц.

В эту минуту его негодующая речь была прервана неожиданным появлением мистрис Эллис. Вместе с Гертрудой она торопливо прибежала на палубу и поспешила подойти к молодому капитану.

Страшная бледность покрывала красивое лицо молодой девушки, и голос ее заметно дрожал, когда она обратилась к Нейтиду с вопросом:

— Что означает эта ужасная сцена? К чему это насилие в отношении человека, который один имеет право командовать этим кораблем. Мы и так уже пережили много страшных минут в течение этой бурной ночи, которая немало напугала нас и пошатнула наши небольшие силы. Неужели вы хотите лишить нас последнего утешения, последней опоры, которую мы черпали в советах этого честного и благородного человека! Какую, спрашиваю у вас, несправедливость мог учинить тот, кто один имеет право здесь приказывать?

— Имел право это делать, мисс, — угрюмо возразил Нейтид, — да, имел, но теперь более не имеет, так как мы решились, наконец, отнять у него возможность нам дальше вредить. Никогда более, ручаюсь вам, не будет он увлекать в несчастье и погибель честных моряков и исправные суда. Выслушайте мое объяснение, оно будет коротко, так как вдаваться в пространное нам, как вы сами должны знать, некогда. Сегодня ночью морс и небо вели себя так, как я не запомню с давних пор.

Несмотря на бурный ветер, другой корабль горделиво поднимал вверх свои стройные мачты, как будто был в безопасной гавани, между тем как на нашем корабле и реи, и снасти, и мачты, как вы сами можете видеть, — все это через минуту пошло за борт. Никогда ни одному крещеному моряку не доводилось, может быть, видеть такое странное явление. Нейтид принялся рассказывать трепещущим от ужаса женщинам страшные события прошлой ночи, украшая их, конечно, разными суеверными заключениями.

По его мнению, капитану Вильдеру в наказание за преступление, будто бы учиненное им против "Каролины" и погибших матросов, надлежит остаться на корабле и пойти вместе с ним ко дну.

— Мы вовсе, как видите, не желаем убивать его, — заключил, как бы оправдываясь, жестокий мошенник. — Нет, нет! Мы отнюдь не желаем быть убийцами и непременно отвяжем его, как только шлюпки будут готовы к отплытию. Пусть спасается, как знает, если только он сумеет изловчиться в союзе с чертями.

— Итак, к бесчеловечной жестокости вы еще присоединяете язвительное глумление, — со слезами на глазах промолвила Гертруда и, вся дрожа, прижалась к доброй мистрис Эллис. — Не вы ли сами заверили нас, что в корабле открылась течь и что он продержится над водою каких-нибудь три-четыре часа? Не хочу верить, что вы способны на такой бессердечный поступок: ведь Бог накажет вас за это. Можете ли вы обвинять этого благородного человека в какой-либо несправедливости в отношении лиц, подчиненных ему?

Вы сами знаете, что нет, а также не можете по справедливости взвалить на него какую-либо вину, кроме несчастного случая, который только суеверие ваше приписывает ему. Развяжите веревки и освободите его, безжалостный человек, и я с радостью поблагодарю вас щедрым денежным вознаграждением.

— Не трудитесь разговаривать с ним, мисс, — спокойно остановил молодую девушку Вильдер, видя немой отказ в глазах Нейтида. — Не тратьте напрасно слов, ваши просьбы не тронут этого изверга.

А вы, мистер, — строго обратился он к Нейтиду, — очевидно, позабыли свою обязанность и хотите покинуть этот корабль? Как я услышал, в нем открылась течь, но возможность спасти его не совсем еще, по всей вероятности, утрачена?

— Нет, спасти судно нельзя, — возразил Нейтид. — Корабельный трюм уже наполовину залит водой и не пройдет двух — трех часов, как "Каролина" непременно пойдет ко дну. Мы хотели было, — прибавил он с лицемерным добродушием, — даровать вам более легкую смерть, поэтому оставили вас спокойно почивать в вашей каюте. Впрочем, теперь, мне думается, что вам и самому будет приятнее встретить смерть лицом к лицу. Вы проявили немало храбрости и отваги в прошлую ночь. Теперь же, нет сомнения, к вам на помощь явятся силы, имеющие весьма мало общего с христианским миром.

— Хорошо, будет! — остановил его Вильдер. — Вот с вами я действительно не желаю иметь ничего общего. Ваша измена и без моего содействия получит заслуженное возмездие; есть же на небе карающий и милующий справедливый Бог! Выслушайте меня, жалкий злодей, и запомните слова человека, умеющего свято исполнять раз принятую на себя обязанность. Знайте, что я и без ваших веревок ни за что на свете не согласился бы живым покинуть корабль, пока на нем держится хотя бы одна доска. Ступайте, Нейтид, оставьте меня одного. Мне противен ваш вид. При свидании с почтенным судохозяином "Каролины" вы можете сказать, что вы видели, как умирал человек, понимавший свои обязанности. Идите!

Молча повиновался Нейтид и ушел. Последние слова человека, обреченного им самим на смерть, почему-то глубоко потрясли его, хотя он всячески старался скрыть свое смущение и заглушить в порывах дикого хохота немолчный говор совести, обремененной преступлением.

А между тем приготовления к отплытию быстро приближались к концу. Все матросы горели нетерпением покинуть корабль, в котором уже открылась течь. В их распоряжении имелись две крепко и прочно сколоченные шлюпки, с помощью которых они надеялись благополучно добраться при благоприятной погоде до берега и притом не позже, чем через сутки.

Озадаченные и пораженные ужасом мистрис Эллис и Гертруда продолжали стоять возле Вильдера, едва ли сознавая ясно свое отчаянное положение. Наконец им объявили, что все уже готово к отплытию.

Надо было торопиться, иначе их покинут на погибающем судне.

Мистрис Эллис в отчаянии всплеснула руками.

— Что нам делать? Несчастный молодой человек! — воскликнула она. — Не можем же мы оставить вас на произвол злого рока. Пойдем, Гертруда, попытаемся еще раз смягчить эти каменные сердца. Быть не может, чтобы они не захотели выслушать нас и сжалиться!

— Бесполезная попытка, — с тяжелым вздохом промолвил Вильдер, которого тем временем один из матросов действительно освободил от опутывавших его веревок.

Он ходил теперь твердым и мерным шагом взад и вперед по палубе.

— Старания ваши, добрая мистрис Эллис, оказались бы напрасны вдвойне. Во-первых, вы безуспешно стали бы искать сострадание в этих людях, фанатизм и суеверие которых возбуждены до крайности, а во-вторых, вы знаете сами, что долг капитана корабля возбраняет живым покидать вверенный ему пост, пока есть хотя бы малейшая надежда спасти судно от окончательного крушения.

— О Боже! Сжалься над нами и укажи, как нам поступить! — пламенно молила мистрис Эллис. — Посоветуйте нам, мистер, что нам делать, как посоветовали бы своей матери или сестре. Скажите, что, по вашему мнению, безопаснее: здесь ли оставаться или последовать за этими людьми?

— Если бы я обладал счастьем иметь при себе таких дорогих и близких мне людей, — отвечал Вильдер с видимым

волнением, — то ничто в мире, конечно, не могло бы разлучить нас в подобную минуту.

— Стало быть, вы надеетесь, что спасение возможно, если мы останемся здесь?

— Весьма мало. Корабль этот, конечно, должен пойти ко дну, но опыт говорит мне, что это последует вовсе не так скоро, как полагают эти глупцы, иначе теперь уже показались бы несомненные признаки его погружения. Я предполагаю, что его можно было бы спасти, если бы только все насосы для выкачивания воды были приведены в действие.

— Но что же ждет нас, если мы воспользуемся готовыми к отплытию шлюпками?

Долго думал Вильдер, прежде чем ответил на этот вопрос, при этом он внимательно посмотрел на дальний горизонт и окинул озабоченным взглядом бесконечное пространство небесного свода.

— Уверяю вас честным словом человека, вполне сознающего всю святость лежащей на нем обязанности защищать, насколько то в его силах, слабых и беспомощных, — промолвил он, наконец, приложив руку к сердцу, — что вы, оставаясь здесь, на этом корабле, можете питать по меньшей мере столько же надежды на спасение, сколько будете ее иметь, доверившись одной из этих лодок. Погода кажется мне обманчивой, и один резкий порыв ветра должен непременно опрокинуть чрезмерно нагруженную шлюпку, между тем как "Каролина" еще много часов продержится на воде, а в это время легко может случиться, что нас заметит и примет на борт какое-нибудь мимо проходящее судно.

— В таком случае мы остаемся! — воскликнула Гертруда и, глубоко вздохнув, словно с груди ее скатился тяжелый камень, прильнула к своей воспитательнице. — Это все-таки лучше, нежели разделять — и, может быть, в продолжение многих дней — общество этих грубых и бессердечных людей и предаваться горьким размышлениям, какие непременно будут преследовать нас при воспоминании о страшной участи этого честного и мужественного человека.

В эту минуту из шлюпки раздался суровый голос Нейтида, который, обратившись в последний раз к несчастным женщинам, нетерпеливо пригласил их спуститься в лодку. Не получив, однако, немедленного ответа от все еще несколько колебавшейся мистрис Эллис, Нейтид подал сигнал к отплытию, и обе лодки, движимые двенадцатью веслами, начали быстро удаляться.

— Остановитесь, ради Бога, остановитесь, — вдруг закричала при виде удалявшихся лодок мистрис Эллис, окончательно решившаяся. — Сжальтесь над нами и примите всех нас в лодку. Не покидайте нас, изверги!

Но стоявший в одной из шлюпок Нейтид только отрицательно покачал головой, после чего до слуха покинутых неясно донеслось: "Поздно!"

Лодки быстро удалялись в заметно сгущавшихся сумерках, пока, наконец, не превратились в какие-то точки, смутно видневшиеся над темно-синими волнами океана. Теперь мистрис Эллис и Гертруда остались одни с Вильдером.

Ни одна из них не решалась взглянуть на другую или промолвить какое-нибудь слово, всех их давило сознание, что выбранная ими участь решена бесповоротно. Особенно сильно тревожился отважный моряк, сознавая, какую громадную ответственность принял на себя в отношении женщин, дав им совет остаться.

Печально было раздумье, в которое он погрузился, стараясь придумать необходимые меры спасения. Призвав на помощь всю свою опытность и усердно порывшись в ней, он пришел к успокоительному заключению, что положение их вовсе не так безнадежно, как считали стоявшие возле него несведущие женщины.

Много планов придумывал его изобретательный ум, но, прежде чем прийти к тому или другому окончательному решению, надо было тщательно осмотреть, в каком состоянии находится корабль.

Стараясь казаться по возможности спокойным, чтобы не тревожить и без того сильно напуганных женщин, он, наконец, прервал тяжелое молчание.

— Они ушли, — твердым голосом проговорил Вильдер, — и звуки наших голосов не могут более долететь до них. Дай им Бог благополучно достигнуть желаемого берега. Я не питаю ненависти к ослепленным беглецам. Но теперь и нам пора позаботиться о спасении нашей жизни, и я могу, слава Богу, прибавить, что спасение это — вещь пока возможная.

Итак, соберитесь с силами и не унывайте: положение наше далеко не так безнадежно, как вы думаете, к тому же Всемогущий поможет нам. Но и вы, со своей стороны, тоже сможете содействовать делу спасения.

Видите вон там шлюпку? С нею, главным образом, связывается моя надежда спасти вас. Это самая прочная и надежная лодка "Каролины", и только страх, обуявший мятежников из-за опасности скоро пойти ко дну, мог ослепить их настолько, что они позабыли воспользоваться прежде всего ею.

Сложите в нее все тс вещи, которые кажутся вам безусловно необходимыми, но, ради Бога, помните, что нагружать чрезмерно маленькое суденышко отнюдь не следует. Насчет воды и съестных припасов позабочусь я сам. А теперь я сойду вниз, чтобы удостовериться, сколько воды находится в трюме.

Сказав это, Вильдер отправился в трюм, чтобы по высоте воды рассчитать, сколько времени остается до окончательного погружения корабля.

Однако же, сойдя в трюм, он с ужасом увидел, что положение их было несравненно хуже, чем он предполагал. Чересчур долго подвергавшийся действию волн, с силой ударявших в его корму, и к тому же лишенный своих мачт корабль значительно сел и был до того слаб в пазах, что вода могла врываться в него чуть ли не потоками.

Даже верхние части трюма бедной "Каролины" уже начинали мало-помалу опускаться ниже уровня воды, так что минута окончательного крушения, очевидно, не была далека.

Вильдер поспешил вернуться на палубу, где объявил полурастерянным женщинам, чтобы они поторопились со своими приготовлениями. Сам же он, спустившись в лодку, проворно принялся за работу.

Он поставил две мачты, привел в порядок паруса и все остальные принадлежности шлюпки, которая благодаря его ловкости и уму скоро была приведена в то состояние, когда можно было предпринять плавание по морю.

Затем он втащил в нее небольшой бочонок пресной воды и весьма умеренное количество съестных припасов, захватил компас и только тогда пригласил дам не медля занять места в спасительном ботике. Беспрекословно подчиняясь распоряжению молодого моряка, все женщины уселись в лодку. Вильдер объяснил им с возможной осторожностью, конечно, в чем именно заключается надежда на спасение.

Отвязав все канаты, привязывавшие шлюпку к "Каролине", он объявил своим пораженным ужасом спутницам, что теперь им остается только выждать страшную минуту, когда разбитое судно пойдет ко дну. При этом он не скрыл от них, что лодка, очень может статься, будет вовлечена в тот водоворот, который обязательно должен возникнуть на несколько минут при погружении такого громадного судна, как "Каролина".

— Впрочем, — прибавил он, — в подобных случаях очень часто бывает и так, что легкие предметы, как, например, наша лодка, напором волн, образующихся в самом начале, относятся далеко от самого водоворота и только тогда снова втягиваются в пучину, когда се роковая, всепоглощающая сила уже наполовину утрачена.

Выслушав это объяснение, оставлявшее весьма мало надежды благополучно выйти из страшного положения, бедные женщины закрыли лица руками и всецело отдались чувству невыразимого отчаяния.

Огорченный и убитый этим печальным зрелищем, Вильдер должен был сделать над собой усилие, чтобы в свою очередь не поддаться отчаянию и сохранить некоторую энергию, а с нею и возможность хладнокровно встретить быстро надвигавшуюся минуту опасности. Молча устремил он пристальный взгляд на ужасную картину разрушения, последнее действие которого стремительно приближалось.

Так проходил час за часом; давно наступившая ночь величаво и спокойно взирала на группу погибавших холодными лучами своих бледных светил, свет которых, казалось, все-таки несколько ободрял женщин Стараясь как-нибудь скоротать томительное ожидание, они то возносили пламенные молитвы к небу, то вступали в разговор с Вильдером, тщательно избегая упоминания о предстоящем страшном событии.

Было приблизительно около полуночи, когда Вильдеру показалось, будто до его слуха стали долетать звуки, похожие на те, какие производит вода, вливаясь в горлышко бутылки. Действительно, молодой моряк не ошибся: мало-помалу звуки эти стали раздаваться все громче и громче; насильно врываясь в пустое пространство корабля, вода выталкивала из него воздух и производила оглушительный шум.

Едва успел Вильдер прокричать среди неистового рева бедным женщинам, чтобы они крепко держались за канаты и ни в коем случае не выпускали их из рук, как вдруг голос его был покрыт оглушительным треском, с каким донельзя сжатый воздух разорвал носовую часть погибавшего корабля.

После этого бедная "Каролина", словно раненный насмерть кит, сперва окунулась, потом еще раз вынырнула и затем уже окончательно стала погружаться.

При этом шлюпка, сначала тоже поднятая напором кверху, снова опустилась вниз, так что волны, сжимая ее со всех сторон, чуть было не опрокинули, но затем она опять легко и эластично поднялась, и обратным напором воды се отнесло в сторону. Все это продлилось каких-нибудь две-три секунды; затем гора пенистых волн, увлекая за собой все, что только попадалось ей навстречу, притянула к себе, словно силой магнетизма, откинутую в первую минуту лодку. Попав, таким образом, в центр водоворота, она в продолжение нескольких минут кружилась в нем с быстротой молнии, однако ко дну она, к счастью, не пошла, и потерпевшие могли быть уверены в своем спасении…

Вскоре водная поверхность сомкнулась над поглощенною жертвою, и волны океана, приняв свой обычный вид, снова покатили правильными грядами над похороненной здесь прекрасной "Каролиной".

ГЛАВА VII

На палубе "Дельфина"

— Мы спасены!

Это восклицание Вильдера заставило как бы очнуться женщин, погруженных до сих пор в тоску и отчаяние.

Несколько приободрившись таким образом, они смогли, наконец, собраться с мыслями и дать себе более или менее ясный отчет о той действительности и обстоятельствах, среди которых находились.

Конечно, нельзя было предвидеть, что может их еще ожидать, но в настоящую минуту баркас спокойно колыхался на морской поверхности.

Мистрис Эллис прижала к груди молодую девушку, находившуюся на се попечении, и общая радость заставила согласно биться их сердца. В эту минуту, по крайней мере, они верили, что Провидение заботится о них.

Вильдер молчал некоторое время, радуясь тому, что женщины отдыхают, и опасаясь каким-нибудь неосторожным словом или движением испортить им настроение.

Так прошло несколько минут, пока женщины сами не обратились к нему за дальнейшими разъяснениями. Вильдер вынужден был теперь волей-неволей нарушить молчание и высказать свое мнение о том, что их ожидает и что им предпринять.

— Весь вопрос теперь в том, — сказал он, — посчастливится ли нам достигнуть твердой земли или встретить корабль, который взял бы нас к себе на борт. Я предпочел бы последнее, так как берег, во всяком случае, еще далеко от нас и в это время года никто не может с уверенностью сказать, долго ли ветер будет нам благоприятствовать. Правда, наш баркас обладает прекрасными качествами и может долго продержаться, но возможно, что нам не придется испытывать его при дурной погоде.

— Будем надеяться, во всяком случае, на хороший исход, — сказала Гертруда, — и постараемся встретить любую случайность, не теряя присутствия духа и как можно смелее. Мы вполне доверяем вам, мистер Вильдер, делайте, что хотите, а мы со своей стороны постараемся не выказывать малодушия, для того чтобы не поколебать вашей уверенности.

Вильдер горячо пожал ей руку и сказал:

— Поверьте, мисс Грэйзон, ваше доверие ко мне гораздо больше побуждает меня стремиться сделать все, что можно, для нашего спасения, чем мысль о себе самом. Вы можете вполне положиться на мое усердие и преданность вам. А теперь, милые дамы, — продолжал он, — я убедительно прошу вас отдохнуть. Вам нужно собрать все ваши силы на будущее время, а вы не смыкали глаз в течение почти сорока восьми часов. Прошу вас, ложитесь спать, ни о чем не думая и не беспокоясь. В случае какой-либо малейшей перемены я обещаю вас тотчас разбудить.

Но Вильдеру нетрудно было убедить их заснуть, так как теперь, когда наступило относительное спокойствие, женщины сразу почувствовали сильное утомление от перенесенных волнений и трудностей. Нуждаясь в отдыхе, они не заставили себя долго просить и охотно последовали совету капитана, не сомневаясь в том, что в случае надобности он исполнит обещание.

Вильдер приготовил для них очень удобное убежище. Для этой цели он отгородил носовую часть баркаса до первой парусной скамьи, покрыл дно мягкими одеялами и сделал нечто вроде палатки из парусного холста со входом, тоже прикрытым холстом. Это убежище могло служить прекрасной защитой от ветра и представляло довольно удобную постель и достаточное помещение для всех женщин.

Едва женщины улеглись и едва только Вильдер, тщательно закрыв вход в палатку, вернулся на свое место у руля, как он почувствовал, будто легкое дуновение пробежало над поверхностью моря.

По возможности бесшумно он натянул паруса, и баркас стал быстро скользить под легким попутным ветерком в том направлении, где находился берег.

Полночь миновала, и ветер становился свежее и свежее. По расчету Вильдера они должны были подойти вскоре к Коннектикуту. Если судьба пошлет им теперь этот ветер в течение двадцати четырех часов, — думал Вильдер, — они, наверное, достигнут берега, или в крайнем случае попадут в прибрежную полосу, где им легко будет встретить какое-нибудь судно.

Благодаря своей прекрасной постройке баркас шел под парусом как нельзя лучше. Так прошло несколько часов. Поверхность моря была освещена лунным блеском; попутный ветер продолжал надувать парус, слышался однообразный шум воды, рассекаемой носом, а кругом царило величавое спокойствие.

Под влиянием окружающей тишины Вильдер в свою очередь почувствовал наконец утомление; напряженные нервы должны были наконец отдохнуть, и молодой человек погрузился в сон в том положении, в каком он сидел, — задумавшись, охватив правой рукой мачту и опустив голову на грудь.

Но вот, спустя некоторое время, какой-то странный звук заставил его внезапно проснуться, и он вскочил, недовольный тем, что поддался сну и предоставил таким образом баркас на волю Божью. Шум, разбудивший его, происходил от того, что ветер совершенно утих и парус беспомощно колотился о мачту.

Достаточно было Вильдеру бросить взгляд на небо, на побледневший месяц и горизонт на востоке, где виднелось бледное сияние, чтобы убедиться в том, что близок рассвет. Но его беспокоила не столько наступившая тишина, как то, что атмосфера утратила почти всякую влажность.

В самом деле, едва он успел обратить внимание на это явление, имевшее для него большое значение, как на морс появилась пена, свежий ветер коснулся его лица и с каждой минутой становился сильнее. Не оставалось сомнения, что это тот самый береговой ветер, появления которого он давно боялся.

Вдали на западе сумерки рассеивались, и вскоре показалась огромная полоса туч — кладовая тех бурь, которые в это время года обыкновенно быстро следуют одна за другой. Он знал их — эти мощные северо-западные ветры, берущие начало от снежных гор Северной Америки. Нередко они могли совершать безостановочно свой полет в течение нескольких недель, и не одного усталого моряка гнали назад, когда тот находился уже почти в безопасной гавани.

Первой проснулась Гертруда, тоже почувствовав перемену в движении баркаса. Стараясь не разбудить спящих, она потихоньку выбралась из своего убежища, но едва встала на ноги, как ветер ее опрокинул. Она поднялась, смеясь и шатаясь, уже вполне убедившись в постигнувшей их перемене.

Вильдер всячески старался ее успокоить, как будто не придавая большого значения перемене ветра, но девушка прекрасно понимала, насколько их положение теперь осложнилось.

Тем не менее, укрепленная сном, она чувствовала себя в силах сохранить мужество и по крайней мере не выказать страх перед другими.

Достав из запаса вещей теплый платок, она повязала его так, что закрыла грудь, плечи и голову, оставив открытым только порозовевшее от сна лицо, и с решительным видом заняла место рядом с Вильдером.

Напрасно он употреблял все старания убедить ее вернуться под защиту холста. Все его красноречие пропало даром.

— Неужели я для вас такая помеха, мистер Вильдер, — кротко произнесла она в ответ на все его убеждения.

— Помеха? Нет, конечно, нет, нисколько, но…

— Но, — прервала она его, смеясь, — в таком случае вы должны быть довольны тем, что я хочу составить вам компанию.

— Но ваше здоровье, мисс Грэйзон, — возразил Вильдер, — вы не привыкли к такой погоде и, может быть, не вынесете резких перемен.

— Я дочь солдата, мистер Вильдер, не беспокойтесь обо мне, — возразила она с гордостью. — Мать мне рассказывала, как она целыми месяцами сопровождала отца в походе и в лагерях. Нам грозит опасность, и мы все одинаково спокойно и мужественно должны ее встретить.

Вильдер не знал, что на это ответить. Молча позволил он ей остаться на занятом сю месте и только время от времени искоса поглядывал на молодую стройную девушку, устремившую спокойный взгляд на бурные волны, затеявшие дикий танец.

Спустя четверть часа к ним присоединилась и мистрис Эллис. И она также почерпнула во сне новые силы и встретила наступившую перемену с твердостью духа, которой Вильдер не мог не удивляться, хотя он и раньше уже не имел оснований сомневаться в ее мужестве.

Между тем приближался день, и чем реже становились ночные тени, тем сильнее крепчала буря.

При помощи служанки-негритянки Вильдер опустил заднюю мачту, так как баркас не мог противостоять усилившемуся напору ветра.

— На что мы можем еще надеяться? — спросила мистрис Эллис.

Вильдер в эту минуту был занят рулем. Покончив с этой работой, он ответил:

— Если ветер не усилится еще, останется таким, как есть, тогда мы с ним справимся и наш курс останется тот же. Если же буря примет большие размеры и вся стихия встанет против нас…

Вильдер невольно остановился.

— Тогда мы погибнем, — закончила коротко мистрис Эллис.

— Может быть, еще не так скоро, — возразил молодой человек. — Наш баркас очень прочный и обладает прекрасным ходом, но мы должны будем туда идти, куда нас погонит ветер… Другими словами, вместо того чтобы приближаться к берегу, мы будем от него удаляться. Тогда, конечно, нам останется одна только надежда на встречу с кораблем, который мог бы взять нас к себе.

Вслед за этими словами наступило молчание, и каждый погрузился в свои мысли.

Мистрис Эллис первая прервала это молчание, сказав:

— Может быть, Нейтид и весь экипаж находятся теперь уже на берегу.

— Нет, это невозможно, — возразил Вильдер. — Попутный ветер продолжался едва пятнадцать часов. Если бы мы случайно взяли тот же курс, то, я думаю, теперь должны были бы их нагнать, так как всю ночь шли очень быстро.

— Но смогут ли они достигнуть, по вашему мнению, берега вообще? — спросила она.

Вильдер пожал плечами.

— В такую бурю, мистрис Эллис, — проговорил он, понизив голос, — я должен сознаться, что, на мой взгляд, это маловероятно, если только им не посчастливилось встретить какой-нибудь корабль.

В это время громкое восклицание негритянки заставило всех повернуться к ней.

— Посмотрите, я вижу там огромную рыбу, огромную черную рыбу.

— Да это шлюпка! — воскликнула Гертруда.

— Да, это шлюпка, — подтвердил Вильдер, — и притом килем вверх.

В самом деле, в этот момент легко было различить шлюпку, так как волна приподняла ее вверх.

Между тем негритянка, продолжая с любопытством смотреть все туда же, вдруг с ужасным криком опустилась на дно лодки и закрыла лицо руками. Изумленный этим криком и поведением негритянки, Вильдер, в свою очередь, стал смотреть в том же направлении, и то, что он увидел, повергло и его на минуту в крайне тяжелое состояние.

На гребне волны тихо качалось тело наполовину голого человека, как бы плававшего на спине. На мгновение труп оставался без движения, точно утопленник, поднявшись со дна морского, хотел показать свою всклокоченную бороду и оцепеневшее, с искаженными чертами лицо… Но вот следующая волна понесла дальше этот труп, оставивший о себе одно лишь тяжелое воспоминание.

Мистрис Эллис и Гертруда не только видели труп, но и узнали несчастного, так же, как и сам Вильдер. Это был Нейтид, изменивший своему долгу и сохранивший на лице в минуту смерти выражение злобной ненависти.

Мистрис Эллис и Гертруда некоторое время сидели молча, с бледными лицами, опустив голову, точно они все еще боялись взглянуть на море и увидеть снова ужасное зрелище.

Наконец Вильдер почувствовал, что лучше что-нибудь сказать, чем продолжать это томительное молчание, и вполголоса проговорил:

— Этого надо было ожидать, так как шлюпка была слишком переполнена людьми. К тому же матросы еще набрали разных вещей и в конце концов, по всей вероятности, зачерпнули много воды, и шлюпка перевернулась.

— Можно ли предположить, что кто-нибудь из экипажа успел спастись? — спросила мистрис Эллис.

— Едва ли, — ответил Вильдер, — я думаю, что они все до одного заплатили жизнью за измену и свое суеверие.

— Неужели мы одни только остались целы из всех, кто

покинул Ньюпорт на палубе гордо красовавшегося тогда корабля.

— Да, мы одни, мистрис Эллис. Пока, по крайней мере, злое намерение врагов привело к гибели не нас, а только их самих.

На некоторое время воцарилось молчание. На этот раз оно было нарушено Гертрудой, издавшей радостное восклицание.

— Мистер Вильдер! Посмотрите… Вы видите! Там… Вильдер взглянул в том направлении, куда указывала

девушка, но в это время огромная волна, точно зеленая стена, заслонила вид.

— Мне кажется, я видела там корабль, — сказала Гертруда.

— Корабль! — воскликнула мистрис Эллис. — Великий Боже, неужели мы так близки к спасению!

Вильдер не произнес ни звука.

Выпрямившись во весь рост, стоял он у руля, ожидая момента, когда волна подымет баркас и он сможет видеть весь горизонт.

В том положении, в каком они находились, казалось, появление корабля в самом деле не могло вызвать ничего, кроме чувства радости. Но это чувство в сознании Вильдера подавлялось страхом и опасением, причины которого нетрудно указать.

Восклицание Гертруды заставило его тотчас подумать о Красном Разбойнике, о котором он почти забыл, пока баркас носился по бурным волнам.

Теперь ему хотелось убедиться, не напрасны ли его опасения, если Гертруда не ошиблась. Без сомнения, она не ошиблась.

Минуту спустя Вильдер сам убедился, что вблизи, на расстоянии около четырех морских миль, находился корабль. На нем был развернут только один парус, да и тот можно было с трудом различить среди рей и канатов.

Но вот, немного погодя, появилась возможность разглядеть длинный черный корпус, разрезавший волну, и отблеск воды и пену у борта с подветренной стороны. Потом снова и корабль и баркас погрузились в глубину, и даже верхушки мачт исчезли из виду.

Но, несмотря на минутное исчезновение корабля, обе женщины едва могли прийти в себя от радости, и, плача и смеясь, они бросились друг к другу в объятия. Еще сильнее обрадовалась служанка. Она опустилась на колени, целовала руки и платье обеих дам и совсем как будто помешалась.

Вильдер, по-видимому, не обращал внимания на происходящее. Достаточно было ему бросить взгляд на видневшийся корабль с его стройными мачтами, превосходными снастями и строгими пропорциями, чтобы не сомневаться в том, кого они видят. Это был Красный Морской Разбойник.

Таким образом, Вильдер снова почувствовал себя в затруднительном положении. Как теперь решить, что делать? Судя по курсу и движениям корабля, можно было заключить, что баркас еще не замечен. Надо ли было принять меры к тому, чтобы обратить на себя внимание?

До сих пор все его усилия были направлены на то, чтобы не дать этим женщинам попасть в руки разбойника. Неужели теперь он должен был собственными руками отдать их в его руки. Не лучше ли было постараться избежать и на этот раз встречи и положиться на судьбу, которая могла послать им более надежное убежище?

Но такое поведение, конечно, являлось смелым вызовом провидению. Можно ли было отказаться от представившегося спасения, когда впереди им угрожала почти верная гибель. С минуты на минуту буря могла превратиться в настоящий ураган… Предстояла ужасная ночь…

Вильдер в полном отчаянии не знал, на что решиться. Эта нерешительность не ускользнула от наблюдательности женщин.

— Вы как будто совсем не рады этой встрече и нашей надежде на спасение, мистер Вильдер? — обратилась к нему мистрис Эллис.

— Но ведь мы ни в чем не можем быть уверенными, — уклончиво отвечал он. — Неизвестно еще, заметят ли нас.

— Простите мою смелость, мистер Вильдер, если я позволю себе опять вмешаться с моими замечаниями. Но мне кажется, что мы идем с подветренной стороны, а при этом условии от нас зависит, подойдем ли мы к этому кораблю.

— Да, вообще, вы правы, конечно, но при условии — когда находишься на оснащенном судне, а не таком, как наш баркас, — возразил Вильдер, вынужденный прибегнуть к этой фальшивой отговорке, а потому избегая смотреть в глаза своей собеседнице.

— Может быть, нас уже даже видят оттуда и ждут, пока мы подойдем, — вмешалась Гертруда.

— Нет, еще, к счастью, нет!

Вильдер прикусил губу после того, как у него вырвалось это восклицание. В данном случае он, конечно, меньше всего был намерен признаваться в своих настоящих чувствах. Но было уже поздно.

— Почему вы говорите "к счастью"? — спросила Гертруда, удивленно посмотрев на него.

Вильдер сделал вид, что не расслышал этот вопрос. Протянув руку в том направлении, где виднелся парус, он сказал:

— Мне кажется, это вооруженный корабль.

— В таком случае это может быть крейсер его величества! — воскликнула мистрис Эллис. — Тогда мы тем более можем рассчитывать на хороший прием. Мистер Вильдер, подайте скорее сигнал, что мы находимся в опасности и просим нас взять.

— Еще минутку, погодите! Это может быть французский корабль.

— Пусть так, при таких условиях никакой враг не будет жестокосерден и не захочет злоупотреблять нашим стесненным положением.

Последовала пауза. Женщины с удивлением смотрели на этого человека. До сих пор они видели в нем преданнейшего друга и защитника и относились к нему с безграничным доверием… Но теперь они смотрели на него испуганно и с подозрением. Его поведение казалось им совершенно непонятным.

Но в то время как мистрис Эллис напрасно старалась убедить Вильдера в том, что она считала вполне естественным, ее опередила негритянка, руководствуясь простым инстинктом.

Не замеченная никем, она проскользнула на самую выдававшуюся часть баркаса и, прикрепив белый платок на конце длинного багра, встала на скамейку и подняла свой сигнал как можно выше.

Когда Вильдер заметил этот маневр, он, находясь под влиянием своих тайных мыслей, гневно приказал ей сойти и убрать платок, но уже было поздно. И к радости не только негритянки, но также обеих дам сигнал уже был замечен.

Вскоре на носу корабля показалось легкое облачко, и над морем навстречу баркасу пронесся выстрел.

— Нам не о чем больше раздумывать, мистер Вильдер, — сказала мистрис Эллис, глубоко вздохнув. — Нас увидели уже, все равно теперь: друг или враг — пусть будет, что будет.

— Да, пусть будет, что будет, — пробормотал Вильдер про себя.

Между тем корабль с изумительной быстротой переменил курс и шел теперь прямо на баркас. Точно невидимыми руками развернутые паруса появились на реях, и перед носом корабля поднялась горою пена, указывая, таким образом, на его быстрый ход.

Вильдер, в свою очередь, правил теперь навстречу судну, и немного времени спустя баркас уже находился лицом к лицу с кораблем, скрестившим реи и почти неподвижно лежащим в ожидании приближения гостей.

Прошло еще четверть часа, и потерпевшие крушение уже находились на палубе. Трехмачтовый корабль взял свой прежний курс и понесся стрелой по волнам.

ГЛАВА VIII

В когтях пирата

Прошла приблизительно неделя с тех пор, как потерпевшие крушение нашли довольно подозрительное убежище на таинственном судне. В течение этого времени "Дельфин" успел проложить тысячи узлов вдоль и поперек широкого океана, как при благоприятной, так и при ненастной погоде. В настоящее время он находился на юге, в заметно более мягком климате и совершенно спокойном море.

Как и в первый день нашего знакомства с ним, мы застаем его спокойно стоящим на якоре, но только не в Ньюпортской гавани, а у прелестного островка, принадлежащего к группе Багамских, или, иначе, Лукайских, островов в Вест-Индском архипелаге, между полуостровом Флорида и островом Гаити.

Судя по всему, можно было заключить, что "Дельфин" намеревался простоять здесь довольно долго — по меньшей мере несколько дней.

Считаем лишним подробно описывать плавание, совершенное Морским Разбойником с тех пор, как он принял на борт своего корабля Вильдера и его спутниц, так как в это время не произошло ничего такого, что заслуживало бы упоминания.

Все это время "Дельфин" то искусно уклонялся от встречи с каким-либо королевским крейсерным судном, то добровольно пропускал легкую добычу, чтобы пушечной пальбой не обращать на себя внимание военных кораблей. Таким образом, он без всяких воинственных столкновений продолжал совершать свое плавание, на этот раз небогатое на приключения.

Поднявшись на следующее утро на палубу, мистрис Эллис сразу же заподозрила, в чьи руки они попались, и это подозрение скоро превратилось в уверенность при виде Морского Разбойника, несмотря на его предупредительность и любезность. Гертруда и ее служанка Флора, напротив, не

подозревали, что они пленницы знаменитого Морского Разбойника.

Руководствуясь поистине материнскими заботами о своей воспитаннице, мистрис Эллис решила оставить ее до поры до времени в полнейшем неведении относительно такого печального обстоятельства, считая, что это поможет сберечь и защитить душевное спокойствие и детскую беспечность молодой девушки. Вильдер содействовал ей своим молчанием, даже, не подозревая, что мистрис Эллис угадывает настоящую суть "Дельфина". Действуя так, он исходил из собственных душевных побуждений.

Таким образом, Гертруда, ничего не подозревавшая, принимала "Дельфин" за английский военный корабль — мнение, не лишенное некоторого основания, так как все на этом корабле, за исключением кое-каких отступлений в одежде матросов, на которые Гертруда смотрела не более как на вольности, допускаемые на море, было устроено точь-в-точь, как на королевских судах. Экипаж, насколько можно было заметить, был подчинен строжайшей военной дисциплине.

В продолжение первых же дней пребывания на "Дельфине" между обеими дамами и Вильдером установились какие-то совершенно особенные отношения. Зная, каким страшным и безбожным ремеслом занимается корсар, мистрис Эллис чувствовала, что она не в силах заглушить в себе очень естественное недоверие к Вильдеру, невольно возникшее, когда она увидела, что бывший их защитник занимает на "Дельфине" должность старшего лейтенанта. Своею холодностью она уже не раз выказывала молодому моряку свои настоящие чувства, а между тем переговорить с ним откровенно и потребовать объяснения этой загадки от изумленного и даже отчасти оскорбленного ее странным поведением Вильдера она почему-то всячески избегала.

Имела ли она право, рассуждала мистрис Эллис, лишить себя и Гертруду каким-нибудь неосторожным словом, а быть может даже и несправедливым подозрением их единственного защитника, в особенности в настоящее время, когда среди тревожных и бессонных ночей он казался им самой надежной и незаменимой опорой.

Что же касается Гертруды, то ее отношение к отважному моряку было по-прежнему дружеским и вполне откровенным, чему, конечно, немало содействовала пережитая вместе опасность.

Впрочем, и мистрис Эллис к этому времени же составила себе несколько более высокое мнение о нашем герое, к которому, несмотря на все подозрения, тянула ее какая-то неотразимая, магнетическая сила, хотя признаться в этом даже самой себе она ни за что не хотела.

Было прекрасное весеннее утро, солнце весело освещало своими теплыми лучами аккуратно прибранную палубу "Дельфина", на которой все были чем-нибудь заняты.

Две-три дюжины сильных и коренастых матросов беспечно сидели на снастях, оканчивая с веселым смехом и шутками какую-то работу, очевидно, заданную им скорее во избежание дурных последствий праздности, нежели в силу необходимости. Другие с той же похвальной целью, по-видимому, работали над каким-то незамысловатым делом на самой палубе, между тем как третьи под предводительством своих офицеров разместились в шлюпках и поплыли, бодро и весело ударяя веслами, по направлению к красивому, слегка гористому берегу, где должны были наполнить пресной водой стоявшие на дне шлюпок пустые бочки.

На шканцах расхаживали, зорко озираясь и делая различные распоряжения, три или четыре молодых человека, одетые в какие-то фантастические, но чрезвычайно красивые, нарядные мундиры и вооруженные, несмотря на царившие кругом мир и тишину, кинжалами и пистолетами, наполовину исчезавшими за широкими кожаными кушаками.

На карауле, между шканцами и шкафутом, стояли двое суровых и мрачных часовых. Они были одеты в мундиры сухопутных войск и находились при полном вооружении, свидетельствовавшем о неусыпной бдительности капитана корабля. Вообще, красавец "Дельфин", казалось, приютил целую толпу подобных солдат, которые были единственными, кто ничего не делал на его палубе.

Но среди всех этих людей особенно выделялся своею благородной осанкой и изящными манерами, внушавшими невольное уважение, один человек, беспечно стоявший немного поодаль от остальных. То был сам Морской Разбойник, командир "Дельфина". Одинокий, он стоял, облокотившись на балюстраду, и никто из подчиненных не смел приблизиться к тому месту, которое выбрал себе грозный пират.

На нем было надето нечто вроде капитанского мундира, чрезвычайно красивого и роскошного, но несколько фантастического. Великолепный голубого цвета кафтан был покрыт золотым шитьем и как нельзя лучше обрисовывал стройную фигуру этого интересного человека. Широкие шаровары ярко-красного цвета и высокие сапоги с широкими отворотами и серебряными шпорами тонкой работы укрывали его ноги. Как и у офицеров, из-за кушака выглядывали пистолеты и кинжал, а сбоку — турецкая сабля, разукрашенная драгоценными камнями.

Немного в стороне, на верхней палубе, сидели мистрис Эллис и Гертруда и вполголоса беседовали между собой, причем первая показывала вдаль, на лиловую вершину какой-то горы, которая, как легкое облачко, рисовалась в воздушной синеве, по всей вероятности, в той стороне, в которой лежала желанная родина этих двух женщин.

— Но их дружеская беседа была прервана появлением лейтенанта Вильдера, который, подойдя к дамам, слегка поклонился им и затем, обратясь к мистрис Эллис, попросил с церемонной вежливостью уделить ему несколько минут и выслушать наедине, вечером, после прекращения дневных занятий.

Натянутые отношения с женщиной, которую он глубоко уважал, скоро стали для откровенного и чистосердечного моряка до того невыносимы, что он решился во всем открыться ей. тем более, что обещание, данное им разбойнику, само собой утрачивало свою силу со вступлением его на борт "Дельфина". К тому же он хотел посоветоваться с ней, нельзя ли будет сообща придумать какой-либо способ, что вырваться из когтей грозного пирата. Но обо всем этом надлежало переговорить, конечно, не иначе, как приняв всевозможные меры предосторожности, так как подобный разговор, если бы ему случилось дойти до слуха пирата, легко мог окончательно погубить их.

Несколько изумленная просьбой молодого человека, мистрис Эллис в первую минуту только слетка наклонила голову в знак согласия, но затем подтвердила обещание прийти вечером в назначенный час на палубу.

Немало оскорбленный холодностью со стороны людей, которые все-таки были ему многим обязаны, Вильдер сухо, но почтительно поклонился обеим дамам и поспешил удалиться, тем более, что в эту минуту он заметил, как Морской Разбойник, освободившись от глубоких раздумий, поднялся со своего места и легкой поступью направился к женщинам, очевидно, с намерением пожелать им доброго утра.

Боясь выдать себя и то чувство тревоги, какое постоянно внушал ей капитан "Дельфина", мистрис Эллис всегда с ужасом ждала этих бесед с Морским Разбойником. Впрочем, до сегодняшнего дня их разговоры с пиратом, к счастью, были весьма непродолжительны и большей частью ограничивались двумя — тремя фразами о погоде, о состоянии моря и тому подобном.

Гертруда же, ничего не подозревавшая, приветствовала капитана свойственным ей беззаботным тоном и первая заговорила с ним.

— Не правда ли, мистер, какое чудное утро подарила нам сегодня весна! Какое наслаждение вдыхать этот мягкий, благодатный воздух, в особенности вблизи такого живописного берега. Скажите, пожалуйста, как называется этот хорошенький зеленый островок? Я уверена, что когда мы направлялись в Ньюпорт, мы не проходили мимо него, иначе я, наверное, сохранила бы воспоминание об этом очаровательном уголке.

— К сожалению, я могу дать лишь весьма неудовлетворительный ответ на ваш вопрос, мисс Грэйзон, — возразил он мягким, вкрадчивым тоном, — так как я и сам хорошо не знаю названия этого небольшого клочка твердой земли. Я знаю только, что он принадлежит к группе островов, именуемых Багамскими. Что же касается вашего второго предположения, то вы совершенно правы: мы действительно идем той дорогой, по которой обыкновенно совершаются рейсы из нашей родины в Ньюпорт и обратно. Но, с другой стороны, наш путь, если не самый краткий, то зато, наверное, самый безопасный и приятный, так как, идя этой дорогой, мы имеем наиболее шансов воспользоваться благоприятным ветром. При условии быстрого хода нашего корабля мы доставим вас в кратчайший срок в Южную Каролину.

Последние слова разбойник произнес заметно пониженным голосом, причем оглянулся на стоявшего немного поодаль Вильдера. Тот, занятый своими обязанностями, вовсе не обратил внимания на явную ложь, скрывавшуюся в словах капитана, судно которого отнюдь не шло по направлению к упомянутому штату.

О нет! Морской Разбойник был человек слишком хитрый и расчетливый, чтобы так скоро возвратить дочь в объятия отца. Последнему сперва надлежало узнать о крушении бедной "Каролины" и таким образом изведать все муки сердца, терзаемого страшной неизвестностью, и только тогда, но никак не раньше он должен был получить известие, что жизнь его дочери спасена и что есть возможность выкупить пленницу. Действуя таким образом, капитан рассчитывал получить более щедрый выкуп.

Правда, сам он мало или, вернее, вовсе не дорожил золотом. Это был человек, обладавший далеко не заурядной или низкой природой, хотя природа эта была извращена и подчас делала его безжалостным. Он нисколько не дорожил сокровищами, которые в, сущности, глубоко презирал. Но, с другой стороны, обойтись без них было для него тоже невозможно; напротив, ему нужно было много денег и богатств, чтобы постоянно удовлетворять ненасытную алчность банды, жаждавшей прежде всего добычи. Впрочем, мы еще будем иметь возможность глубже заглянуть в жизнь и в душу этого человека, имевшего несчастье создать себе такую незавидную репутацию.

— Это одна из тех местностей, — продолжал между тем разбойник, обращаясь к Гертруде, — которые приводят в восторг и умиление большинство береговых жителей, но нас, мореходцев, они наполняют ужасом.

— Я охотно признаю справедливость вашего замечания, — возразила Гертруда, — но, что касается второго, то позвольте поспорить с вами. Неужели все люди вашей профессии до того преданы этой коварной стихии, что даже вид очаровательного берега не может им нравиться и они смотрят на него с некоторым отвращением?

Не хочу и не могу верить этому, в особенности, когда припоминаю все те ужасы, какие пережила я на прошедшей неделе. И до сих пор еще снятся мне самые страшные картины — черные, сердито насупившиеся тучи, высокие и всепоглощающие волны с зеленовато-свинцовым отливом, корабли, медленно идущие ко дну, где обитают всевозможные морские чудовища! Охотно верю и допускаю, что перенесенные подобного рода опасности оставляют в мужчинах, преимущественно в тех, кто, как и вы, посвятил свою жизнь морскому делу, более сильные и глубокие впечатления, нежели в нас, робких и слабых женщинах. Но все же не может быть, чтобы эти ужасные минуты проходили совершенно бесследно для вас. По меньшей мере, они должны были бы, мне кажется, еще больше придать прелесть удовольствиям, какие можно иметь, только живя на твердой земле.

Заметив по внезапно побелевшим щекам и слегка вздрагивающим губкам своей собеседницы, какое сильное волнение охватило ее при одной только мысли о пережитом страшном событии, разбойник со свойственным ему тактом поспешил дать разговору иное направление.

— Конечно, есть много таких людей, которые не понимают прелести моря. Они нехотя, скрепя сердце доверяют себя чужому человеку и то только на время короткого, часто неизбежного путешествия. Их неприязнь к воде, заметьте, ничуть не ослабевает во время самого плавания. Огорченные уже из-за необходимости отказаться на время от кое-каких домашних удобств и привычек, иметь которые на таком сравнительно узком пространстве, каково пространство даже самого большого корабля, согласитесь, невозможно, они большею частью пребывают в состоянии меланхолии и во всем видят предметы ужаса: в величавом спокойствии моря — что-то безжизненное, почти мертвенное, и эта абсолютная тишина действует на них подавляюще. В бурях же они, напротив, видят ужасное чудовище, которому, по их мнению, неизбежно нужно сдаться, так как они незнакомы с той наукой, с помощью которой можно, иногда даже с большим успехом, бороться против ярости штормов и ураганов. Вот те впечатления, какие производит море на большинство береговых жителей.

Не так бывает с мореходцем: близко знакомый с коварными кознями водной стихии, сильный и мужественный, он не уступает ей, стараясь подчинить себе, никогда не забывая при этом о тех разнообразных радостях, какие подчас дарит ему море. Он до того страстно привязывается к своей новой, им самим выбранной родине, что каждый раз, как ему приходится быть вдали от возлюбленного синего моря, на него находит тоска, похожая на тоску по настоящей родине. А согласитесь со мной, что стихия, способная вызвать такие сильные чувства даже в сердцах самых грубых людей, какими считаются матросы, должна иметь в себе какую-то неотразимую, чарующую силу.

Конечно, подчас и нам случается переживать довольно скучные минуты — например, при продолжительном штиле, какой иногда захватывает нас около экватора и порою на целые недели приковывает к одному и тому же месту.

Но и это скучное, однообразное время мы умеем коротать с помощью различных, весьма оригинальных развлечений, которые, я убежден, в состоянии заинтересовать даже избалованных дам. Мы устраиваем пирушки, даже балы, хотя и не украшенные присутствием дам, имеем своих актеров.

Если бы я только знал, что это вам доставит удовольствие, — любезно прибавил он, заметив, с каким вниманием слушает его рассказ молодая девушка, — то я с величайшей радостью предоставил бы вам возможность взглянуть на образчик наших морских увеселений.

Дамы охотно дали свое согласие на предложение Морского Разбойника, который, подозвав к себе Вильдера, сказал ему:

— Уважаемые дамы, лейтенант Вильдер, согласны оказать нам честь и взглянуть вместе с нами на шутовские представления наших матросов, а потому, будьте добры, распорядитесь, чтобы боцман собрал актеров.

Молча поклонился Вильдер и передал это приказание кому следует. Немного погодя, на палубу явился здоровенный моряк, опоясанный красным кушаком, он занимал на "Дельфине" должность старшего боцмана. Приложив к губам висевший у него на груди серебряный свисток, матрос сперва издал пронзительный и протяжный звук, который пронесся по всему кораблю, и затем уже прокричал густым и громким басом:

— Эй, ребята, собирайтесь! Живей, на скоморошество!

Действие этих резких, пронзительных звуков как на матросов, беспечно качавшихся на снастях, так и на тех, которые работали на палубе, было мгновенное и походило на чародейство. Сразу же исчезла вялость даже у более ленивых, уступив место единодушной и оживленной деятельности.

Осыпая друг друга веселыми шутками и наполняя воздух радостными восклицаниями, матросы разделились на две партии, одна из которых, состоявшая преимущественно из людей пожилых и более опытных, разместилась на палубе, между тем как молодые парни побежали за ведрами и, наполнив их морской водой, окружили цепью реи и оттуда начали подавать эти ведра своим товарищам.

Ловко подцепливая ведра, сидевшие на реях матросы качали поочередно опрокидывать их на палубу, устраивая таким образом неожиданный и чудовищный ливень, грозивший залить весь корабль. Однако душ этот, очевидно, был направлен исключительно на сидевших в стороне солдат и действительно попадал в них так метко, что скоро бедняги стали похожи на только что вышедших из воды пуделей.

А один отважный молодой матросик, любимец и баловень всего экипажа за его всегда веселое расположение духа, позволил себе невероятно смутить праздно стоявших и с хохотом глядевших на эту сцену стариков-матросов, вылив на них разом два ведра соленой воды и, таким образом, смочив бедняг с головы до ног.

Как горох, рассыпались рассерженные старики в разные стороны, бросая свирепые взгляды вверх в надежде увидеть дерзкого шалуна. И скоро они действительно узнали его по насмешливо-лукавой улыбке, с какой с высоты одной из рей он следил за их движениями. Тогда обиженные старики принялись усердно совещаться между собою, придумывая наилучший способ дать шалуну и его товарищам почувствовать всю силу их негодования.

Составив, наконец, план мести, моряки немедленно принялись приводить его в исполнение, для чего притащили на палубу насос и, соединив его с пожарным рукавом, какие бывают на кораблях, начали пускать в несчастных сильные водяные струи.

Бедняги, чтобы спастись от этого неожиданного душа, принялись по-обезьяньи перепрыгивать на такелаже с одной реи на другую. Но скоро, уразумев всю тщетность стараний уйти от брызг этих импровизированных фонтанов, матросы начали кричать и просить пощады, признавая победу своих более опытных товарищей. Впрочем, те оказались настолько великодушными, что вполне удовлетворились этой победой и тотчас перестали так зло шутить.

Но не таково было настроение служившего на корабле отряда сухопутных войск. Затаив злобу, солдаты, скрепя сердце, покорялись этим неожиданным обливаниям, так как не могли надеяться, что смогут благополучно взобраться на ту высоту, на которой с такой неимоверной легкостью и проворством перебегали с одной реи на другую их беспощадные мучители. Но злость их заметно усиливалась, поддерживаемая вдобавок той ничем не объяснимой ненавистью, какую обыкновенно испытывают солдаты к матросам и наоборот.

Однако скоро дело приняло несколько иное направление, когда вмешался начальник отряда — офицер, ревниво оберегавший честь своих подчиненных, — и, подзадоривая, начал советовать им оказать сопротивление и напасть на дерзких шалунов. Отважные воины поспешили последовать совету своего начальника, и скоро по такелажу замелькали их тяжелые, коренастые фигуры, медленно и неловко, хотя и с похвальным рвением, поднимавшиеся вверх по бакштагам.

Бедняги! Дорого предстояло им поплатиться за свою смелость! Условившись с помощью знаков и взглядов с товарищами, находившимися внизу на палубе, о том, что не станут препятствовать шутке, которая должна была проучить ненавистных штыконосцев — так обыкновенно называли матросы солдат, — хитрые и веселые ребята стали проворно спускаться вниз по бакштагам навстречу запыхавшимся солдатам, причем они попарно подходили к избранной жертве. Таким образом, не успели воины, судорожно цеплявшиеся за снасти, оглянуться, как уже были схвачены за голову и за ноги и подняты на высоту.

Матросы крепко-накрепко привязали своих врагов к реям, после чего принялись усердно угощать бедняг новыми порциями душа и здоровенными колотушками и только, после такого угощения возвратили им свободу.

Можно себе представить ту беспредельную злобу, какой воспылали оскорбленные в своем достоинстве солдаты, когда благополучно и без всяких серьезных повреждений добрались, наконец, до палубы, так необдуманно покинутой ими. Градом посыпались брань и ядовитые слова на веселых матросов, которые, не желая остаться в долгу, возвращали их сторицей.

Все сильнее и заметнее кипятились обе спорящие стороны, и только пронзительный свисток старшего боцмана, который один постоянно укрощал матросов и восстанавливал между ними надлежащий порядок, до сих пор мешал играм превратиться в открытую и кровавую драку. Но скоро и этот авторитет начал, по-видимому, утрачивать свою силу над разгоряченными головами, так как, к сожалению, его не поддерживало ни нравственное, ни физическое участие его обладателя, богатырская сила которого одна была в состоянии восстановить порядок в подобных, правда весьма редких, случаях.

Но среди всех этих криков, гвалта и гама особенно отчетливо выделялся один угрюмый с виду и уже не очень молодой матрос, а именно, друг наш Фид, который приковал к себе всеобщее внимание тем неподдельным юмором, с каким играл свою роль в этом шутовском представлении; комизм его шуток, произносимых с хмурым выражением лица, возбуждал в толпе зрителей громкие взрывы единодушного хохота.

Спокойно и беззаботно качаясь на одной из нижних рей, как будто он восседал дома на мягком диване, Фид все еще усердно и неутомимо возился с попавшимся ему в руки пленным, хотя большая часть остальных солдат была уже отпущена на волю. Он всячески и совершенно хладнокровно старался убедить встревоженного воина в полнейшей безопасности прогулки по реям, объясняя ему, что для этого требуется всего лишь небольшая смелость и крепкая голова.

Но бедняга, боясь свалиться со своего воздушного местопребывания и таким образом помимо собственной воли выкупаться в соленой воде, судорожно цеплялся за крепкую рею и вовсе не внимал красноречивым увещеваниям и убедительным доводам своего мучителя. Наконец, шутка эта, очевидно, прискучила Фиду, и он решился, быть может побуждаемый отчасти и состраданием, отпустить несчастного и поискать себе другую жертву. Но на этот раз Фид избрал предметом своих грубых шуток существо, еще более достойное сожаления.

Среди прочих лиц, служивших на "Дельфине", находился человек, приставленный исключительно к гардеробу корабельного экипажа; на нем лежала обязанность заботиться об исправности костюма как нижних чинов, так и офицеров. Но честный и верный приверженец нитки и иголки, хотя и давненько уже проживал на корабле, все-таки не смог свыкнуться со своим настоящим местопребыванием. Так, по меньшей мерс, можно было заключить, увидев его постоянно робкий, запуганный взгляд и то смиренное и покорное выражение, какое появлялось на его лице всегда, когда он вступал в разговор даже с последним из матросов.

Вероятно, этот почтенный портной попал на разбойничий корабль совершенно помимо своего желания и даже неожиданно для себя, во время одного из нападений разбойников на берег, причем буйные молодцы, узнав, каким именно ремеслом занимается бедняга, насильно отвезли его на борт, обрадованные случаю обзавестись таким полезным человеком.

Боязливо съежившись, этот маленький, убогий человечек сидел в отдаленном и почти незаметном уголке на палубе, откуда робко и с тайным ужасом посматривал на буйные и грубые игры матросов, как вдруг, несмотря на свое скромное убежище, привлек к себе внимание разыгравшегося Фида.

— Эй, Сципион, смотри, вон там на палубе, за тем клубком канатов, — заорал грубый моряк, — схвати-ка молодца портного да переправь его ко мне сюда наверх. Пусть он починит мою куртку, которую я имел несчастье разорвать.

Негр-великан, получивший на "Дельфине" благодаря своей исполинской силе весьма почетное место при одном из тяжелых орудий, с минуту как бы в недоумении смотрел на своего товарища, но затем с невозмутимым хладнокровием направился к указанному месту с намерением привести в исполнение полученное поручение.

Приблизившись к портному, в шутку прозванному матросами сэром Робертом Гомеспуном, негр схватил беднягу поперек стана, взвалил его, словно малого ребенка, себе на плечи и без всяких объяснений понес к снастям, так что ошеломленный портной не успел еще прийти в себя и сообразить, чего, собственно, от него хотят, как уже железный крюк уцепился за пояс его панталон, и бедняга повис между небом и землею, подымаясь к невозмутимому Джону, жаждавшему его общества.

— Эй, вы, ребята, — закричал при виде этого Вильдер, — будьте по меньшей мере осторожны и смотрите, чтобы несчастный как-нибудь не свалился в море!

— Не извольте беспокоиться, мистер Вильдер, — ответил негр совершенно хладнокровно, — опасности никакой нет. Крюк вполне надежный, хотя, конечно, если брюки его сшиты из гнилого сукна, то они его не выдержат. Но в таком случае он один будет виноват в своем падении и один понесет убытки за гнилой товар.

Но честный портной благополучно и без особенно грустных приключений добрался, наконец, до цели своего воздушного плавания, где был встречен Фидом с надлежащим почетом. Спокойно усадив своего гостя между мачтой и одной из рей, Фид крепко привязал его канатом, но так, чтобы руки бедняги оставались свободны, и, наконец, приказал ему починить разорванный рукав.

Но прежде чем позволить портному приступить к делу, Фид еще раз обратился к своим товарищам и скомандовал им удалить с такелажа все еще пребывавшего в своем прежнем печальном положении пленного солдата, жалобные стоны и визги которого, как объяснил он, мешают ему заняться каким-либо серьезным делом.

Как только Сципион исполнил его желание, Фид опять обратился к несчастному портному, указывая ему на свой разорванный рукав, причем движения его были такие развязные и бесцеремонные, как будто оба они сидели на одной из скамеек палубы.

— Боже милостивый, спаси меня, бедного грешника, от быстрой и внезапной смерти! — взмолился бедняга, дрожа всем телом и с ужасом глядя с высоты, на которой он находился, вниз на синие волны.

Однако, не смея противоречить категорическому приказанию своего мучителя, он дрожащими руками вынул из кармана постоянно находившуюся при нем иголку с ниткою.

— Ну чего ты пугаешься, братец ты мой! — с громким хохотом уговаривал его неугомонный Фид. — Нечего таращить зеленые буркала и ворочать ими, словно мельничными колесами. Все то, что ты видишь теперь внизу, — не что иное, как очень хорошая и прозрачная соленая вода, годная на все, за исключением питья, так как я, несмотря на ее горько-соленый вкус, все-таки предпочитаю стаканчик доброго рома.

— Увы! Ужасное время, в которое мы живем, — робко и боязливо заметил злополучный портной, которого не могли ободрить никакие шутливые речи, — и никто из нас на этом корабле не может знать, какой именно будет конец и какая участь постигнет его. А потому нехорошо, думается мне, и неразумно поступают капитан и экипаж, потешаясь шутовскими представлениями, какие волею-неволею должны нередко созерцать здесь мои бедные глаза. Возмездие близко и может произойти в любое время!

При этом неожиданном обороте, какой принял разговор, Фид не утерпел и многозначительно взглянул на своего невольного собеседника. Однако он ничего не сказал, а только заложил за щеку очень приличный комок жевательного табака — верный признак усиленной головной работы. Затем он пристально посмотрел вокруг себя, чтобы удостовериться, что в данную минуту поблизости не было ни одного из его неугомонных товарищей.

Приняв эту предосторожность, он обратился к своему гостю и проговорил с необыкновенно серьезным видом, доказывавшим, что в нем разом исчезло всякое желание продолжать дальнейшее истязание бедного портного.

— Послушай-ка, братишка! Надо тебе сказать, что я человек не особенно ученый, а потому, когда получал задаток, много не расспрашивал о корабельных списках. Все же я надеюсь, что честному человеку не позорно крейсировать на "Дельфине", не правда ли?

— Да поможет Господь тем несчастным, которые наперекор своей воле вынуждены служить на этом корабле или пребывать на нем в качестве гостей. А также да простит Он всех нас, грешников, когда наступит страшный час суда, праведного и нелицеприятного, — с тяжелым вздохом возразил Гомеспун. — Однако, приятель, мне что-то плохо верится, чтобы вы взяли задаток, не осведомившись предварительно о настоящем характере и ремесле людей, вас окружающих.

— Ну вот еще, не верите! Конечно, не расспрашивал, — сердито прикрикнул на него собеседник. — Видите того офицера там, внизу? Это мистер Генри, мой господин. Ему почему-то показалось удобным, а может быть и нужным принять на "Дельфине" место старшего лейтенанта, и, стало быть, мне нечего было утруждать его бесполезными расспросами, куда он отправляется и для чего именно. Оставалось молча последовать за ним, что я и сделал, как вы видите.

— Очень благородно с вашей стороны, друг мой Фид! — воскликнул портной, — и Бог, наверное, наградит вас когда-нибудь за такую преданность вашему господину. Но, — прибавил он, устремив вопросительный взгляд на своего собеседника, — согласитесь ли вы последовать за джентльменом, которого величаете мистером Генри, даже и на такое неудобное место, как виселица, например?

Прежде чем ответить на такой неожиданный и неприятный вопрос, Фид с минуту подумал, прилежно и безостановочно пережевывая комок табака. Наконец он выплюнул его — верный признак, что размышления пришли к концу.

— Если моего честного и доброго господина действительно постигнет такая неестественная и невероятная участь, то я, конечно, разделю ее с ним. Накажи меня Бог, если я покину его в такую минуту! Согласитесь, что я был бы жалким и презренным подлецом, если бы после двадцатилетнего совместного плавания и пребывания вместе вдруг изменил чувству дружбы и товарищества из-за такой глупой причины, как виселица.

Но не успел еще изумленный портной выразить свое удивление по поводу такой бескорыстной привязанности, как вдруг крики и шум, раздавшиеся на противоположном конце корабля, внезапно прервали беседу, притом как раз в ту минуту, когда она начинала подавать надежду уяснить обоим собеседникам их настоящее положение.

В продолжение описанных нами сцен Морской Разбойник, минутное веселое настроение которого вызвало всю эту потеху, стоял возле дам, ведя с ними занимательную беседу и не раз обращая их внимание на разыгравшееся шутовство.

Однако мало-помалу разговор его становился все короче и односложнее и, наконец, совсем смолк. Казалось, будто опять пират погрузился в одну из тех всепоглощающих и горьких дум, какие так часто овладевали им, придавая его физиономии какое-то угрюмое и даже свирепое выражение. В настоящую минуту он тоже имел вид человека, погруженного в обдумывание каких-то темных, недобрых планов.

Не без страха заметили обе женщины эту неожиданную перемену, которая, словно грозовая туча, набежавшая среди ясного солнечного дня, вдруг отуманила так недавно еще беззаботное и веселое лицо их любезного капитана. Однако развлечь задумавшегося капитана и обратить с этой целью его внимание на игры матросов, принимавшие между тем все более буйный характер, ни та, ни другая не посмели.

В эту минуту новое увеселительное зрелище прекратило на время горячую ссору, завязавшуюся между не в меру разыгравшимися шалунами. Чей-то густой и глубокий бас, исходя, по-видимому, из глубины океана, проговорил приветствие в честь корабля, причем шум и гам мгновенно смолкли.

— Кто приветствует "Дельфин"? — спросил Вильдер, который, не желая тревожить своего начальника, на этот раз принял на себя роль, обыкновенно разыгрываемую в этой интермедии самим капитаном.

— Батюшка Нептун. Он желает навестить вас и уже подошел к носу корабля.

— Чего желает от него морское божество?

— До него дошел слух, будто на "Дельфине" появились люди, совершенно незнакомые ему и пока еще не испробовавшие вкуса соленой воды, а потому он просит позволения взойти на борт, чтобы потребовать с них обязательную дань.

— Хорошо, мы с удовольствием примем его, если только он пообещает нам быть любезным и вести себя при взимании пошлины, как подобает благовоспитанному джентльмену. Надеюсь, что это будет так, не правда ли?

Знакомый с настоящим характером этого представления Вильдер нарочно подчеркивал свои слова, чтобы успокоить встревоженных дам.

— Пустите старика на борт, ребята, и выкиньте ему канат, чтобы избавить его от труда цепляться за каютные окна.

Его приказание было немедленно исполнено, и скоро на палубу явился исполинского роста матрос. Голова этого матроса вместо волос была покрыта паклей, с которой потоками струилась вода; плащ из морских растений покрывал его плечи, а в руках он держал трезубец — символ морского божества.

Вслед за ним выступала целая вереница товарищей. Некоторые из них были одеты в причудливые костюмы неяд, русалок и тому подобных водяных существ и представляли фантастическую свиту владыки морей.

Наряженный Нептуном матрос прежде всего приблизился к Гертруде и мистрис Эллис и задал им несколько вопросов. Он осведомился, случалось ли им когда-либо переступать черту, за которой размещались его обширные владения; затем хотел было поглумиться над их невежеством в морском деле, однако эта последняя попытка потерпела полнейшую неудачу благодаря сведениям почтенной матроны и тому внушающему уважение тону, каким она отвечала на его грубые выходки.

Наконец, получив с обеих женщин по щедрому подарку, в виде дани, шут отвесил каждой из них низкий, неуклюжий поклон и очень довольный богатым вознаграждением удалился вместе со своей переряженной свитой.

Однако то был не более как пролог к главной шутке. Вся эта комедия с Нептуном и его свитой состояла именно в том, что каждый, будь то служивший на "Дельфине" или просто пассажир, совершая в первый раз плавание на корабле, должен был заплатить этому мнимому богу морей так называемый выкуп или пошлину. Что касается последних, т. е. пассажиров, которые в большинстве случаев вносили эту дань совершенно добровольно и не скупясь, то они обыкновенно благополучно отделывались двумя — тремя ответами на вопросы о морской воде и ее свойствах, причем, конечно, подвергались грубым и колким насмешкам, если выказывали чересчур большое невежество.

Наоборот, люди бедные, пришедшие на "Дельфин" с целью служить на нем и заработать кусок хлеба, а потому оказывавшиеся в большинстве своем не в состоянии внести денежный выкуп, подвергались разным проделкам со стороны грубого Нептуна, который часто заставлял их, чтобы познакомить со вкусом соленой воды, погружаться в океан и т. п.

Получив дань с Гертруды и мистрис Эллис, мифический бог морей подошел к группе служивших на корабле сухопутных солдат, которые, скучившись в одном месте, все еще не могли прийти в себя и успокоить клокотавшее в них негодование.

Выбрав жертвой своей грубой шутки одного молодого солдатика, переряженный матрос протиснулся в середину группы, всячески стараясь вытащить оттуда сопротивлявшегося воина. Однако на этот раз желанию его не суждено было осуществиться.

Зная, что ожидает их юного товарища в том случае, если они выдадут его в руки матроса, солдаты упорно его отстаивали, но, наконец, седой сержант, утомленный шумом и гамом, заблагорассудил рассечь этот гордиев узел, наградив нос великого и могучего Нептуна энергичным и метким ударом кулака. Хлынувшая при этом кровь показала, что этот бог морей принадлежит к числу обыкновенных смертных.

Впрочем, моряк не остался в долгу. Добросовестно и даже сторицей возвратил от этот удар, так что лицо почтенного сержанта скоро разукрасилось весьма отчетливыми отпечатками здоровенного кулака оскорбленного в своем величии Нептуна.

Но вид струившейся крови, по-видимому, только усилил раздражение с обеих сторон: сомкнувшись в плотные ряды, товарищи отважного солдата скоро к ударам зачинщика присоединили и свои удары, так что драка ежеминутно грозила превратиться в настоящее побоище.

А между тем матросы, сидевшие на реях, заметив опасность, в какой находились их товарищи, а также и то, что победа с первой же минуты начала склоняться на сторону сухопутных солдат, проворно спустились вниз по бакштагам, и, таким образом, драка благодаря их вмешательству скоро приняла другой оборот, показывая преимущество моряков.

Но тут воины, привычные к подобным схваткам, еще плотнее сомкнули свои ряды и, несмотря на неожиданное подкрепление, явившееся на помощь врагу, никак не хотели спасаться бегством.

В воздухе засверкали штыки, матросы вытащили свои кортики, и схватка с каждой минутой становилась все жарче и жарче.

Тщетно протестовал начальник солдат, энергично стараясь укротить дерущихся и грозя тяжелым наказанием тому, кто только осмелится дотронуться до одного из его подчиненных и нанести ему хотя бы самую ничтожную рану. Но никто не внимал его строгим речам — ни матросы, ни солдаты; и те и другие, опьяненные боем, даже не слушали его, а сам Морской Разбойник по-прежнему стоял возле дам, устремив рассеянный взгляд вдаль, на тихое и спокойное море.

Нельзя было предположить, что корсар не слышит всего этого шума и гама. Давно привыкший к подобным сценам он, вероятно, думал, что и сейчас то были не более как шумные восклицания, какими обыкновенно сопровождались эти представления.

Заметив холодное безучастие, с каким, видимо, относился к этой сцене капитан корабля, Вильдер счел своей обязанностью распорядиться и принять кое-какие меры, чтобы предупредить, если возможно, открытый бунт и неизбежные его последствия.

С ужасом подумал он об участи, ожидавшей бедных женщин в том случае, если эта разъяренная толпа перестанет повиноваться. Удержать ее могла лишь исключительная воля, соединенная с непреклонной твердостью, вот почему он наконец решился вмешаться в толпу бунтовщиков.

— Назад! Назад все, кому жизнь дорога! — закричал он повелительным голосом. — Оставьте оружие! Смерть каждому, кто только осмелится пролить хоть одну каплю крови! А вас, мистер, — крикнул он, обращаясь к офицеру, — я прошу немедленно же отозвать и усмирить подчиненных вам солдат. Докажите, что вы приучили их повиноваться строгой военной субординации.

Выслушав приказание Вильдера, офицер начал всеми силами приводить его в исполнение, зная, что ему самому придется плохо, если бунт не будет усмирен вовремя, так как и он, и его солдаты будут обречены на смерть в том случае, если разъяренная толпа матросов одержит верх.

Все это он знал отлично, а потому, призвав на помощь весь свой авторитет, всячески старался подчинить своих расходившихся воинов надлежащей субординации.

И действительно, старания его, по-видимому, обещали увенчаться успехом. Вильдер, со своей стороны, энергично помогал ему, беспрестанно разгоняя наиболее задорных и запальчивых матросов. Некоторые офицеры, зная, на каком страшном вулкане они стояли, тоже не замедлили присоединиться к молодому моряку и, став на его сторону, подняли свои пистолеты, готовясь отрезвить бунтовщиков выстрелами. Однако и эта угроза оказалась недейственной, и скоро минутный успех усмирителей был уничтожен невольной ошибкой самого Вильдера.

Никогда еще не имея дела с такими отчаянными и буйными головами, он при виде значительно поредевшей толпы мятежников, посчитал бунт почти усмиренным. Для обеспечения полной победы Вильдер хотел было захватить наиболее дерзкого зачинщика беспорядков. Но увы! Этой его попытке суждено было иметь самые печальные последствия.

Едва успел он прибрать к рукам задорного коновода, как вдруг из толпы матросов раздался сердитый и громкий голос: кто этот дерзкий, осмеливающийся принимать на "Дельфине" тон командира? Каким образом он очутился здесь, среди нас, и где научился он своему ремеслу? Уж не на купеческом ли судне, на богатой "Каролине", которую должен был передать в наши руки, а между тем пришел к нам на борт всего только с тремя женщинами? Разве мы не пребывали ради этого брига в праздности и не стояли, не трогаясь в продолжение нескольких недель с якоря, в гавани, где, стало быть, прозевали немало добычи!

Презрительной усмешкой ответил Вильдер на это обвинение. Однако и здесь, как и на "Каролине", образ действий молодого моряка, несмотря на добрые намерения, какими он руководствовался, принимая то или иное решение, был встречен громким и единодушным ропотом неодобрения.

Вслед за дерзкими словами зачинщика на Вильдера со всех сторон посыпались бранные слова. К матросам скоро присоединились и сухопутные солдаты и в свою очередь начали ругать молодого моряка за его вмешательство в их ссору.

За язвительными замечаниями на его счет и насмешками над тем, каким образом он прибыл на борт "Дельфина" последовали неистовые жалобы на строгие требования, которые он предъявляет по отношению к подчиненным.

Не помня себя от ярости, матросы кричали, шумели, стараясь превзойти друг друга в грубости своей брани, пока наконец один из коноводов не переполнил чашу, проревев: "Долой его! За борт! За борт! На съедение акулам!" И с этими словами озлобленный матрос двинулся вперед при громких криках одобрения со стороны товарищей, которые, не переставая, кричали: "В море его, за борт, за борт!"

Приблизившись таким образом к Вильдеру, матрос уже хотел было схватить его за воротник, однако в эту критическую минуту перед глазами молодого моряка встала чья-то темная тень, и через секунду мощный кулак преданного негра свалил буяна на землю.

Вильдер, как, вероятно, не забыл наш читатель, оставил своих двух преданных слуг на разбойничьем корабле в тот памятный вечер, когда, подписав контракт с Морским Разбойником, еще раз отправился на берег, дав обещание явиться на борт "Дельфина" на следующий день около полудня.

Одновременно с негром к Вильдеру подбежал его неизменный товарищ Фид, и оба, защитив грудью своего дорогого мистера Вильдера, засучили рукава, обнажив мускулистые руки выше локтя с твердым намерением отправить на тот свет по меньшей мерс с полдюжины негодяев, прежде чем позволить кому-либо из бунтовщиков дотронуться до их молодого господина.

Но Вильдер отстранил своих верных защитников.

— Убирайтесь! — сердито прикрикнул он на них. — Прочь отсюда, если не хотите серьезно огорчить меня. Не бойтесь, я и один справлюсь с дерзким буяном.

— За борт его, за борт заодно с его двумя мошенниками! — разом проревело несколько голосов.

Таким образом, гибель этих трех честных людей уже казалась неизбежной и была, по-видимому, участью, определенной им свыше, как вдруг, слава Богу, явилась неожиданная помощь и спасла их.

Бледные и полуживые от страха Гертруда и мистрис Эллис безмолвно следили все время за этими страшными сценами буйства. Увидав опасность, грозившую окончательно погубить молодого моряка, обе разом вскрикнули.

Услыхав этот пронзительный крик отчаяния, разбойник невольно вздрогнул. Словно проснувшись от глубокого и тяжелого сна, он стоял и рассеянно, точно все еще не понимая, где он, смотрел на стоявших возле него бледных, как мрамор, женщин.

Так прошло с минуту, и только тогда он перенес свой взор в ту сторону, куда указывала судорожно протянутая рука мистрис Эллис.

Беспредельное изумление отразилось на лице разбойника при виде той буйной сцены, какая предстала теперь перед его глазами. Кровь прилила к его вискам, лицо побагровело, брови мрачно сдвинулись, и он сразу же понял, что могло произойти. Схватив висевший над его головой толстый канат и вооружившись этой простой пеньковой веревкой, словно желая показать, что не считает мошенников достойными более благородного оружия, он кинулся к шканцам и в мгновение ока очутился среди толпы мятежников.

При этом неожиданном появлении матросы мигом присмирели и невольно отпрянули на несколько шагов назад. Неистовые крики, шум и брань мигом смолкли, уступив место безмолвной гробовой тишине.

С бесконечным презрением, без малейшего содрогания в голосе и вообще без какого бы то ни было признака волнения на холодном и неподвижном лице Морской Разбойник заговорил, на этот раз не только не повысив, но, напротив, даже несколько понизив голос. Тем не менее слова его отчетливо раздались по всей палубе, производя сильное впечатление на виновников.

— Бунт, — начал он с саркастической усмешкой, — открытый, смелый и жаждущий крови бунт на моем корабле! Уж не наскучила ли вам ваша жизнь, ребята? Пусть попробует кто-нибудь из вас выступить вперед. Подними он только руку, пошевели одним пальцем или волоском, осмелься он только взглянуть мне прямо в глаза или даже вздохнуть погромче — и кости его, я ручаюсь, побелеют на дне морском…

В толпе царила мертвая тишина, и ни один из этих буйных и отважных молодцев не смел теперь не только промолвить слова, но даже пошевельнуть пальцем. Смиренно потупив глаза и еле дыша от страха, матросы, равно как и солдаты, стояли покорные и безмолвные перед чародейственной силой этого человека, которому никто еще не противостоял.

Они знали, что этот мягкий и благозвучный голос был способен изречь жестокий приговор. Заметив, что никто не осмеливается ответить на его вызов, корсар еще раз взмахнул рукою, при виде чего мятежники испуганно отпрянули от него еще на несколько шагов дальше.

— Хорошо, — сказал он тем же тихим голосом, — я вижу, вы, хотя и поздно, но все-таки, на ваше счастье, вняли, наконец, голосу рассудка. Долой штыки и кортики!

При этих словах ружья и кинжалы мигом упали на палубу.

— Мистер Вильдер, — спокойно и вежливо, как будто ничего особенного не произошло, обратился Морской Разбойник к своему старшему лейтенанту, — будьте добры, назовите мне зачинщика этих беспорядков и главного коновода негодяев, чтобы я мог наградить его по заслугам. Но сперва объясните мне вкратце причину всей этой глупой истории.

Как ни сильно было желание Вильдера уступить голосу сострадания и скрыть имя зачинщика, но, с другой стороны, он не мог не понять, что строгость в данном случае являлась безусловной необходимостью и что кроткие меры были тут ни к месту. Вот почему, покоряясь печальной необходимости, молодой человек рассказал первоначальную причину ссоры и весь ее ход, строго придерживаясь в своем показании истины, ничего не утаивая и ничего не прибавляя, и кончил тем, что указал на матроса, осмелившегося поднять руку на старшего лейтенанта корабля.

— Я не имею ни права, ни основания, мистер, сделать вам какой-либо упрек по поводу этого печального события, — проговорил Морской Разбойник после непродолжительной паузы. — К сожалению, вы еще чересчур мало знакомы с настоящим характером этой буйной и неугомонной банды, чтобы знать, что только величайшая и непременная строгость, сопряженная с немедленным и жестоким наказанием за такие проступки, может удержать этих негодяев от подобного рода преступлений. Моя беспечность одна была виною всему. Мошенники очень хорошо знали, что я не слежу за ними, иначе, поверьте мне, ничего бы такого не случилось.

Возвратясь однажды с берега на борт, я застал бездельников спокойно восседающими в моей каюте, где они как ни в чем не бывало, весело и не стесняясь, распивали одну бутылку за другой из моего запаса вин, между тем как офицеры сидели в трюме взаперти. Я один вмешался в эту толпу, и через четверть часа и шканцы и ют были очищены от негодяев.

— Такое быстрое восстановление порядка не обошлось, должно быть, без крупных и очень строгих наказаний, — заметил Вильдер, который был не в силах скрыть содрогание, невольно пробегавшее по его телу при виде того свирепого выражения, какое минутами искажало лицо Морского Разбойника, несмотря на веселый и полушутливый тон, каким он рассказывал об этом событии.

— Да, вы сказали правду! — лаконично ответил пират. — Затем своим обычным спокойным тоном он продолжал:

— Но, так как на этот раз победителями остались мы, Вильдер, то можно будет, я думаю, несколько смягчить наказание этим негодяям, особенно теперь, когда мы все-таки должны принять во внимание нежные, деликатные чувства наших гостей — женщин. Впрочем, помилование, само собою разумеется, последует не иначе, как с вашего согласия, мистер. Одно ваше слово — и смерть дерзкого послужит наказанием за учиненное вам оскорбление.

Выслушав поспешное согласие нашего молодого моряка и убедившись в его готовности простить виновника, Морской Разбойник приказал зачинщику подойти к нему ближе.

Робко и смиренно потупив глаза, выслушал уличенный матрос строгий выговор своего начальника, причем держал себя, равно как и стоявшие поодаль остальные виновники, внимание которых было всецело поглощено словами их командира, как преступник, готовый покорно подчиниться заслуженному справедливому наказанию.

Не мешает, однако, заметить, что капитан, несмотря на несомненное раскаяние виновников, не позволил себе выразить ни малейшего неуместного чувства торжества, ни проявить чем-либо тщеславной гордости. Спокойно и плавно лились из его уст слова, которые именно потому еще глубже проникали в сердца его слушателей.

В заключение своего строгого и внушительного выговора он красноречиво и вполне доказательно опровергнул несправедливые обвинения, какие высказали матросы старшему лейтенанту "Дельфина". Он объяснил им, как обширны сведения Вильдера в морском деле, указал на очевидные результаты этих сведений и наконец, уверил их, что имеет вполне удовлетворительные доказательства его верности и преданности. Затем он приказал успокоившимся матросам немедленно вернуться к своим прерванным занятиям, что и было исполнено быстро и беспрекословно. После удаления матросов Морской Разбойник подозвал к себе наших неразлучных друзей, Фида и негра Гвинею.

Оставив негра на один шаг позади, Фид выступил вперед и стал перед разбойником, при этом он судорожно мял в руках свою фуражку, в то время как негр, как всегда смиренный и молчаливый, медленно поводил своими большими черными глазами, озираясь по сторонам, избегая, однако, смотреть в лицо пирату.

— Мне чрезвычайно приятно, — ласково начал свою речь Морской Разбойник, обращаясь преимущественно к Фиду, — знать, что оба вы так честно и с таким самоотвержением поддержали и защитили своего молодого господина. Я слышал, будто вы уже с давних пор сопутствуете ему в его плаваниях. Так ли это?

— Да, да, ваша милость, это совершенно верно, — отвечал Фид развязно и бойко, забывая, по своему обыкновению, о смущении и робости, коль скоро речь заходила о его любимце. — Вот уж будет приблизительно двадцать лет, полагаю, с тех пор, как мы трос постоянно устраиваем свои койки на одном и том же корабле. Стало быть, понятное дело, что мы друг друга не выдадим и не покинем в минуту опасности. Но, конечно, оба мы — то есть я и Гвинея — люди не многоречивые, а потому в случае надобности можем помочь мистеру Вильдеру преимущественно силою наших здоровенных кулаков, которые, смею думать, исполняют, однако, свою обязанность ничуть не хуже пустых слов. Не правда ли, Гвинея? В ответ на это обращение негр ограничился легким наклоном головы.

— Ваша милость не должна взыскивать с молодца за неотесанность его манер, — продолжал Фид, указывая на молчаливого негра и как бы извиняясь за него. — Вы должны простить ему сдержанность его речи. И то сказать: где же было бедняге научиться говорить красивые фразы. Но зато в душе его таится целый клад; поверьте, сердцем он мудрее многих высокомерных мудрецов, тверд и предан. Назваться его другом ни для кого в мире не может быть позорно, а уж менее всего мне, так как он два раза спасал мне жизнь. А что касается его знакомства с морским делом, то могу вас уверить, что в этом отношении навряд ли найдется человек, которому удалось бы заткнуть его за пояс. Он вам завяжет узел так же искусно, как искусно владеет рулем, поднимет парус так же ловко и проворно, как обрасопит рею во время бури. И, ваша милость, можете быть вполне уверены, что он всегда и в любую опасную минуту чувствует себя на море, как дома. Кстати, чтобы не забыть, я вам расскажу, каким образом он избавил меня от дьявольски меткого удара одного француза…

Но тут неугомонный болтун, ухватившийся было за удобный и, увы, так редко встречавшийся ему случай выложить весь запас своих сведений, круто остановился, заметив нетерпеливый жест Морского Разбойника.

— Хорошо, хорошо, довольно, — заметил пират. — Будет с меня и того, что ты наговорил. Твою же историю ты расскажешь мне как-нибудь в другой раз. Будьте уверены, что я никогда не позабуду вас, и можете оба всегда рассчитывать на мое покровительство и благосклонное расположение. На вот, возьми-ка это, — вынув из кармана пригоршню золотых монет, разбойник переложил ее в руку Фида. — Возьмите и честно разделите эти деньги между собою; вы оба вполне заслужили эту награду своей неустрашимостью и примерной привязанностью к своему господину.

С этими словами пират отпустил наших двух друзей, еле выслушав их искренние, хотя и не особенно изысканные выражения благодарности. Затем, подойдя к Вильдеру, который, проводив все еще не пришедших в себя от страха женщин в каюту, показался теперь на верхней ступеньке трапа, капитан дал ему кое-какие советы, с минуту посмотрел на горизонт, поговорил о погоде, после чего, в свою очередь, покинул палубу, очевидно, в полной уверенности в том, что ни бесчинство, ни беспорядок в его отсутствие не возобновятся.

ГЛАВА IX

Сын "Священного острова"

Колокол на палубе начал звонить. Короткие меланхолические звуки отрывисто следовали один за другим.

"Бим… бим… бим…", — носилось над палубой "Дельфина".

Шесть склянок![2]

— На борту все в порядке, — прокричал часовой на баке, и ему в тон ответили часовые со средней и задней части судна.

Ночь была такая же светлая и ясная, как день.

"Дельфин" двигался вместе с Гольфстримом при полной тишине, так как на море лежал штиль. Все паруса оставались в бездействии, и лунный свет отражался на блестящих верхушках мачт и ложился полосами снежной белизны на парусных холстах, прикрепленных к широким реям.

Море расстилалось вокруг корабля широкой полосой, блиставшей, как зеркало. Только едва заметно вздымавшаяся поверхность могла как будто рассказать о тайнах, живущих в бесконечной глубине.

Тишина вокруг на поверхности воды и на небе действовала каким-то особенно расслабляющим и усыпляющим образом на немногих людей, оставшихся на палубе.

Кто сидел, прислонив голову к свернутому канату, кто отдыхал, опираясь на лафет пушки. Даже боцман, бодрствовавший на вахте и не спускавший глаз с горизонта, направляя руль то в ту, то в другую сторону, оперся головой на руку и вспоминал, по-видимому, о разных случаях в прошлом, столкновениях с врагами и богатой добыче.

Только двое сохраняли полное сознание и память.

Красный Разбойник находился на верхней палубе и беспокойно шагал взад и вперед. Все послеобеденное время он провел в каюте, и только когда стала приближаться ночь и началась ночная смена, он показался наверху.

С того часа как разыгралась известная сцена, капитан не встречался с Вильдером. По-видимому, они оба сознательно избегали встречи, точно каждый из них хотел сперва справиться со своими мыслями и принять то или иное решение, прежде чем встретиться друг с другом.

Наконец пират прекратил свое хождение взад и вперед и остановился возле шканцев. Он долгое время наблюдал за неподвижной фигурой своего старшего офицера, продолжая что-то взвешивать. Между тем последний стоял внизу возле главной мачты, повернувшись в другую сторону и не видя капитана, наблюдавшего за ним.

— Мистер Вильдер! — позвал его наконец пират. Вильдер поспешил подойти на этот зов.

— Здесь воздух свежее, — сказал пират. — Не хотите ли вы пройти со мною?

Вильдер принял приглашение, и некоторое время они молча шагали взад и вперед рядом.

— Мы пережили сегодня беспокойное утро, Вильдер, — проговорил наконец Морской Разбойник.

И, понизив голос, чтобы его не подслушал кто-нибудь, кому этого не надо было знать, он прибавил:

— Мы были очень близки к опасности встретить общее возмущение.

— Да, нужно сознаться, — возразил Вильдер, — что я, на вашем месте, не мог бы спать спокойно, видя столько доказательств проявления недовольства со стороны этих людей. Подумайте только, что бы было, если бы то же самое случилось в другую, более серьезную минуту, при встрече с внешней опасностью.

Капитан энергично покачал головой, и недоверчивая улыбка показалась на его губах, но все это не остановило Вильдера в его предположениях, и он считал долгом высказать свое мнение. Итак, он продолжал:

— Да, если бы это случилось в другую минуту, тогда ваш корабль при враждебном столкновении с крейсером легко мог быть уничтожен, а вы сами…

— А я сам был бы предан суду! Не правда ли? Но почему вы говорите о моем корабле, а не о "нашем"?

В этом вопросе слышалось как будто легкое нетерпение. Но Красный Разбойник тотчас овладел собой и спокойно продолжал:

— Глаза, которые привыкли видеть пламя орудий, встретят выстрел не моргнув. Я слишком часто смотрел в глаза опасности, чтобы испугаться при встрече с королевским флагом. К тому же вы неправильно судите о моем экипаже. Такие случаи, как сегодня, могут происходить только от праздности. В самом деле, очень неосторожно оставаться так долго без дела здесь, у этих берегов. В открытом море опасность возмущения гораздо меньше.

— Не думаете ли вы, что мы вообще выбрали самое неудобное время для посещения этих берегов? Благоприятный исход войны даст возможность адмиралу свободно воспользоваться значительными морскими силами.

— Да, вы правы, но у меня были основания так поступить. Не всегда можно заключить "человека" и "командира" в одни и те же рамки. Бывают минуты, когда желания одного должны уступить обязанностям другого. Но даже оставляя это в стороне, вы понимаете, что мне просто могло надоесть гнаться за какими-нибудь жалкими судами в Испанском море или заставлять несколько несчастных береговых крейсеров прятаться в гавани. Мне нужны движение, жизнь, волнение, опасность. Да, мистер Вильдер, моя натура такова, что даже бунт здесь, на этой палубе, представляет для меня известный интерес.

Вильдер слегка покачал головою.

— Мне кажется, я тоже не трус, — сказал он. — Но если бы на моих глазах начался бунт, у меня было бы только одно желание, один интерес — как можно скорее его подавить, и я бы просил Бога только о том, чтобы мне удалось это сделать. Не понимаю, какое удовольствие можно находить, ложась спать на пороховой мине.

— Это только недостаток практики. Поверьте, если вам суждено взлететь на воздух, так вы точно так же взлетите, лежа на пуховой перине. Вы должны знать, что тот, кто легко смотрит на всякую угрожающую ему видимую опасность, останется спокоен также и в том случае, когда имеет дело с невидимой. Все дело в привычке, сударь! Но вот и часы бьют. Сколько склянок? Семь или восемь?

— Семь.

— Так у нас еще есть полчаса, пока вас сменят. Постараемся воспользоваться этим временем. Не всегда ведь чувствуешь себя расположенным к откровенности, а между тем иногда это очень хорошо. Да, Вильдер, я люблю все неизвестное, потому что это самое верное средство для того, чтобы не дать заснуть человеческим способностям. Я предпочитаю жизненные бури всякому затишью.

— Но… шш… вы ничего не слышали?

Морской Разбойник с минуту прислушивался не шевелясь, потом улыбка скользнула по его лицу.

— Это мой шпион, — прошептал он.

— Ваш шпион?

— Тише, вы сейчас увидите…

Темная фигура поднялась в эту минуту на борт над рейлингом, и точно перед ними вырос бородатый матрос.

— Это ты, Давид? — шепотом встретил его капитан. — Надеюсь, никто тебя не видел и не знает, что ты здесь?

— Будьте спокойны, ваша милость, я прошел через окно в каюте, и вся команда спит, как повешенная.

— Прекрасно. Что нового? Как ведут себя люди?

— Вы можете, капитан, смело приказать им идти в церковь, и самый отчаянный из них не посмеет сказать, что забыл дома свой молитвенник.

— Так ты думаешь, что они все настроены вполне так, как следует?

— Не то, что думаю, а наверное знаю, ваша милость! Да ведь и то сказать, никто из них и не питал дурных мыслей против вас самих!

— Ну а как подействовала моя снисходительность? Не ошибся ли я, и не придется ли завтра проявить большую строгость?

— Нет, ваша милость. Все поняли это как следует; только боцман еще немного злится на то, что черный сыграл с ним шутку.

— Да, беспокойная голова! Я определю его к шлюпке.

— Прочие будут чувствовать себя от этого только лучше, ваша милость.

— Еще одно… Во время свалки я заметил тебя тоже впереди больше, чем следовало.

— Правда, виноват, я потрепал-таки пару солдат, — тоном раскаяния проговорил матрос.

— Да, и ты, кажется, не успокоился, когда в дело вмешался офицер… На этот раз я тебя прощаю, но смотри, впредь будь осторожнее.

Он опустил матросу в руку несколько мелких золотых монет, и последний исчез тем же путем, каким явился.

Красный Разбойник и Вильдер опять некоторое время ходили молча по палубе.

— На борту такого корабля, как мой, нельзя быть очень разборчивым в средствах, — сказал наконец пират. — Приходится иногда заменять свои уши чужими, и в некоторых случаях это даже важнее, чем сама неустрашимость. Но негодяи, которые находятся в передней части судна, не должны догадываться об этих средствах. Нам надо все предусмотреть, если хотим быть спокойны за нашу жизнь, находясь в собственных каютах.

Вильдер ничего не мог возразить.

— Мне кажется, я угадываю, о чем вы теперь думаете, — сказал Морской Разбойник после некоторой паузы. — Вам бы хотелось никогда не ступать ногой на эту палубу… Не правда ли? Но, Вильдер, вы находитесь пока в самом начале этого пути, вы не сделали еще ничего такого, за что бы вам надо было ссориться с законом. Быть может, с моей стороны было слишком эгоистичным привлечь вас на свою сторону, но не думайте, что я чрезмерно себялюбив. Вам стоит сказать одно слово, и вы можете располагать собой, как хотите.

— Но разве ваше сердце не жаждет также перемены и не стремится к другой свободе, капитан? — спросил горячо

Вильдер. — Да, я должен сознаться, что эта жизнь не по мне и я недолго смогу мириться с таким положением. Но вы сами? Ваш характер, ваша натура тоже совсем не таковы… Вам, конечно, не раз должны были приходить в голову такие мысли. Позволите ли вы мне сказать откровенно все, что я думаю?

— Говорите, — тихо сказал пират, — вы говорите с другом.

— Если вы в самом деле питаете ко мне хоть сколько-нибудь дружеское расположение, — с увлечением продолжал Вильдер, — то помогите мне завладеть всем вашим сердцем! Дайте мне разбудить все лучшее, что в вас есть, послушайтесь меня, оставьте вместе со мною этот корабль и это ужасное ремесло, совершенно не свойственное вашей натуре.

Морской Разбойник слушал его не прерывая, и прошло много времени, прежде чем он решился ответить.

— Но куда бы я пошел? Где бы стал жить, по вашему мнению? — спросил он, и голос его звучал как-то странно.

— В Америке есть тысячи уголков, где бы вы нашли спокойствие и безопасность.

— Другими словами, умереть, как нищему, где-нибудь в стороне, после того как я был королем среди моих людей.

— Да, лучше жить нищим, чем быть королем-преступником, — продолжал настаивать Вильдер с тою же горячностью. — Кто может помешать вам воспользоваться первым случаем высадиться на берег, с тем чтобы сюда более не возвращаться?

Пират вдруг остановился и, повернувшись к собеседнику, сказал:

— Но, Вильдер, вы забываете, что эти люди здесь полагаются на мою верность точно так же, как я этого требую от них. Если бы я послушал вас, это значило бы изменить им, нарушить данное слово. Нет, Вильдер, я не могу сделать того, что вы предлагаете! Пусть в глазах света я заслуживаю наказание, как преступник, но я никогда не был вероломным и не соглашусь нарушить договор, добровольно заключенный мною с другими.

— Но ведь эти люди так ничтожны, и если вы при этом теряете в их глазах, то можете приобрести в то же время уважение людей, равных вам по духу и характеру.

— А вы твердо убеждены, Вильдер, что такая замена мне очень по душе? — спросил пират, иронически улыбаясь. — Может быть, было время, — продолжал он, — когда я так думал, но теперь… Впрочем, жизнь в этих порабощенных колониях меня вообще мало привлекает.

— Но ведь никто вас не заставляет оставаться здесь. Мир велик, и у вас есть выбор. Если вы англичанин по рождению…

— Нет, Вильдер, — перебил его пират. — Я не более как скромный американец, сын народа, пляшущего под бичом могущественной Англии.

Произнося это, он невольно возвысил голос и говорил с каким-то не свойственным ему теплым чувством.

— Вы видели мои флаги, мистер Вильдер, но среди них отсутствовал один, который я готов был защищать всеми силами, всей моей кровью… В нем заключались бы моя гордость и слава!.. Это флаг свободной Америки.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы спрашиваете? Вы хотите знать смысл моих слов? Но скажите, какое право имеет хвастливая Британия захватывать в свою корыстную власть страну, которую сама природа отделила от нее океаном? Какое право имеет она подчинять себе людей, родившихся не на ее земле? Почему мы не должны оставаться свободными там, где мы увидели свет солнца, где мы родились?

О, если бы все думали, как я, американский флаг давно развевался бы во всех широтах, и ни один наемник чужого короля не вступил бы на этот берег.

— Напрасная надежда! Это никогда не может осуществиться.

— Вы ошибаетесь, — воскликнул капитан. — Как верно то, что звезда, которую вы видите там, на горизонте, погрузится в море, так верно и то, что эта надежда исполнится. Но для меня было бы лучше, если бы это было уже в прошлом! О, если бы американский флаг уже развевался здесь. Да, мистер Вильдер, тогда никто бы никогда не слышал имени Красного Пирата.

— Но вы разве не были офицером королевской службы?

— Да, был… прежде чем научился мыслить. Я вырос на судне королевского флота, и с раннего детства мне старались внушить, что между моей родиной и подножием трона лежит океан! И чем старше я становился, тем больше узнавал, а чем больше узнавал, тем сильнее обливалось кровью мое сердце за бедную, порабощенную родину! Но к чему распространяться, скажу только следующее: мой командир, англичанин, в моем присутствии однажды употребил такое выражение, говоря о моем отечестве, что еще сегодня кровь моя закипает при одном воспоминании об этом!

— Вы потребовали удовлетворения?

— Никогда больше он не повторил это слово! Для нас двоих не было места на земле.

Наступило короткое молчание.

— Вы дрались с ним на дуэли?

— Да, мы дрались, и он дорого заплатил за оскорбление. Но моя дерзость не могла остаться безнаказанной. Как сметь поднять руку на сына "Священного острова", вместо того чтобы позволить ему топтать себя ногами?!.. Продолжать ли?.. Я был свободен, как изгнанник. Король толкнул одного из своих подданных в бездну, и едва ли я ошибусь, если скажу, что он может пожалеть об этом!

— Но, кажется, бьет восемь!..[3] Вам время сменяться, мистер Вильдер, спокойной ночи!

И он медленно стал спускаться по лестнице вниз.

ГЛАВА X

Исповедь Фида

Вместе с восходом солнца поднялся свежий береговой ветер. Все паруса на корабле были подняты, и "Дельфин" быстро шел по направлению к югу.

На второй день с передней палубы уже можно было различить, точно подымавшиеся из моря на поверхность, голубые Антильские острова. И самое море приняло здесь другой вид. Повсюду сверкающими на солнце пятнами были разбросаны белые паруса; береговые пароходы и океанские суда быстро чередовались, сменяя друг друга.

Но "Дельфин" избегал всяких встреч. Не замедляя хода, корабль приближался к цепи островов с поспешностью, заставлявшей предполагать, что у него были причины как можно скорее миновать эти острова и вообще оставить за собой любую населенную местность.

Все действия экипажа носили признаки той же поспешности и какой-то странной тревоги, точно каждую минуту можно было ждать каких-нибудь неожиданных событий.

На некоторых пунктах была усилена сторожевая смена, но и свободные от всяких обязанностей ожидали ежеминутно, когда их позовут. Все пушки были тщательно осмотрены, кладовые с пороховыми запасами и снарядами стояли незапертыми, и разнообразное оружие приводилось в порядок после различных испытаний.

Наконец нетрудно было заметить, что все находившиеся на палубе, смеявшиеся и шутившие до сих пор, даже во время серьезных работ, как это большей частью можно наблюдать среди моряков, сохраняли теперь серьезность и находились в напряженном состоянии. Итак, весь корабль с его экипажем готов был каждый час встретить невидимую опасность.

Как только вдали, на мерцающей поверхности моря, показывался парус, все глаза и подзорные трубы тотчас устремлялись на него с жадным любопытством. Встречный корабль подвергался тщательному осмотру от верхушки мачты и до линии погружения его в воду; при этом все увиденное, касающееся величины или вместимости судна, его снастей, курса, которого он держался, и страны, к которой принадлежал, — передавалось от одного к другому и внимательно выслушивалось.

Непоколебимое спокойствие капитана всегда служило точно якорем для всех остальных; все заботы и беспокойства экипажа перед бурей или другой какой-нибудь опасностью исчезали обыкновенно при одном его появлении.

Но на этот раз и он ходил по верхней палубе в серьезной задумчивости, и на его лице можно было прочесть какую-то тайную думу.

Последние два дня он оставался на палубе с восхода солнца и до его захода, и если уходил к себе, то на самый короткий промежуток времени, необходимого для подкрепления сил.

В обычные дни он уделял много внимания дамам, находившимся на его корабле в качестве гостей или скорее пленниц, как они сами готовы были думать. Но теперь он как будто забыл о них, несмотря на свою рыцарскую вежливость.

Это не мешает нам вернуться к дамам. Должны ли были они считать себя пленницами? Вот уже несколько дней как мистрис Эллис пришла к такому именно заключению, несмотря на то, что капитан, со своей стороны, употреблял все старания, чтобы не дать ей об этом подумать.

Вначале почтенная дама принимала корабль за королевский крейсер, и в этом ее немало утверждало доверие к поведению и словам Вильдера. Но благодаря своему опыту и познаниям в морском деле она не могла долго оставаться в заблуждении.

Вся обстановка судна и поведение экипажа не походили на то, что она привыкла сочетать с королевской службой во флоте. Прежде всего ее подозрение возбудило то обстоятельство, что корабль, очевидно, тщательно избегал приближения к твердой земле, что составляло предмет ее горячих желаний. Возникшее в ней, таким образом, подозрение уже не могло успокоиться, пока она не проникла наконец в тайну, витавшую над кораблем и самим капитаном.

Когда обе женщины догадались, что они, вне всяких сомнений, находятся в руках Морского Разбойника, — это было для них, разумеется, жестоким ударом. Но осознание этого усугублялось еще тем, что они были обмануты, по-видимому, Вильдером, то есть тем самым человеком, которого они считали своим единственным защитником и спасителем.

Как тяжело им было думать, что они напрасно питали такую глубокую благодарность и безграничное доверие к этому человеку. В особенности Гертруда никак не могла разобраться в овладевших ею мыслях и с глубокой грустью соглашалась со своей почтенной спутницей, когда та делилась с нею своими наблюдениями и выводами. Тем не менее и сама мистрис Эллис не считала положение совершенно безнадежным.

Вполне рыцарское поведение капитана и почтительное обращение с ними всех находившихся на корабле — все это позволяло думать, что их не станут удерживать силой на борту и скорее всего дадут им высадиться на берег при первом удобном случае. Весьма возможно, что капитан не хотел рисковать ради них своей безопасностью и не везде мог остановиться, а потому до сих пор такого случая не представлялось. Но теперь корабль направлялся к Антильским островам, вместо того чтобы держать прежний курс и оставаться в открытом морс. В этом обстоятельстве мистрис Эллис видела подтверждение своих надежд.

Вот почему вполне понятно, что обе женщины проводили теперь целые дни на верхней палубе на своем обычном месте, где они были защищены от знойных солнечных лучей. Понятно, почему они томительно разглядывали в особенности те из островов, между которыми "Дельфин" проходил время от времени.

Каждый поворот корабля, заставлявший думать о его намерении приблизиться к тому или другому из берегов, заставлял сильнее биться их сердца… Их взгляды тогда встречались, и они понимали друг друга без слов; но чем чаще загоралась в них надежда, тем больше они чувствовали себя обманутыми.

Все эти движения корабля представляли собою только известного рода маневры, вызванные ветром или фарватером, и не было никаких признаков, серьезно указывающих на то, что корабль намерен был куда-нибудь пристать и вообще бросить якорь.

Наконец, когда корабль без всяких приключений прошел мимо всей цепи островов и последняя полоска земли, освещенной заходящим солнцем, мало-помалу исчезла на далеком горизонте, погрузившись в море, тогда и последняя надежда в сердцах обеих женщин погасла также, и они впали в отчаяние.

Затем они оставили палубу и тихо спустились в свою каюту, где царила тишина и только слышен был шум волн, ударяющих о борт. И вот они стояли теперь друг против друга, и каждая читала в глазах другой тоскливый вопрос: что с нами будет? Но обе они сознавали, что лучше пока даже не задавать себе этого вопроса, и, не сказав ни слова, они со слезами на глазах крепко прижались друг к другу.

Вновь наступило утро, и яркое солнце опять взошло над королевским морем. Безоблачное синее небо раскинулось огромным сводом над лазурной поверхностью, и волны разбивались о носовую часть корабля, рассыпаясь вокруг сверкающими искрами.

На палубе корабля, словно по волшебству, все вдруг изменилось. Тревога, так ясно отражавшаяся на лицах всех людей, теперь сразу уступила место всеобщей беспечности и веселому настроению. Весело и бодро звучали слова команды, ответы людей, и все работы на палубе снова оглашались матросскими песнями.

"Дельфин" опять, по-видимому, шел вперед, не преследуя никакой прямой цели. Паруса мало-помалу были сложены, и корабль, предоставленный течению, продвигался вперед, покачиваясь на волнах. Капитан стоял на борту, небрежно опершись на перила, и без особого внимания следил за исполнением своих последних приказаний. Потом он устремил взгляд вдаль с видом человека, которому в настоящий момент не о чем больше заботиться.

Немного погодя он обвел глазами корабль со всеми его снастями и людей, разместившихся группами на шканцах, на баке и т. д., где кому было удобнее, причем в отдельных группах слышны были болтовня и смех. На лице капитана отразилось удовлетворение, и, медленно повернувшись, он направился к нижней палубе, где находилось убежище, предоставленное им в распоряжение обеих дам.

Мистрис Эллис между тем задумала известный план действий. Она решила тщательно скрыть свое беспокойство и таким образом, не обнаруживая перед капитаном свое недоверие, постараться как-нибудь в разговоре выведать, какая судьба их ожидает.

Поэтому, когда подошел этот человек, державший их будущее в своих руках, она, проявив большое присутствие духа, встретила его, сохраняя полное спокойствие и как бы не имея никаких причин на что-нибудь жаловаться. Но тем не менее ей трудно было найти надлежащий тон, так как в течение последних дней они только раскланивались и не обменялись ни словом.

Между тем капитан, по-видимому, расположен был поговорить. Прежде всего не надо было, чтобы он заметил, что они догадались о настоящем характере корабля и о его капитане, а потому, когда пират, вежливо раскланявшись, подошел к ним, она встретила его как бы легким упреком.

— Правду сказать, капитан, я думала, что вы нас высадите на одном из этих островов, но, по-видимому, вы нашли место и время для этого неподходящим. Нам совестно, наконец, пользоваться так долго вашим гостеприимством и злоупотреблять вашей любезностью, тем более, что вы уступили нам свою каюту.

— Вы напрасно беспокоитесь, леди, моя каюта исполняет теперь свое лучшее предназначение, — возразил Морской Разбойник с любезной улыбкой. — Ваше общество доставляет мне огромное удовольствие, и, насколько от меня зависит, я желал бы продлить его возможно дольше.

— Ваша любезность не удивляет, так как вы нас давно уже приучили к ней. Поверьте, капитан, что мы умеем ее ценить.

Капитан поклонился и хотел что-то возразить, но она продолжала:

— Пусть так, но если это даже не одна только любезность, вы, во всяком случае, не так себялюбивы, чтобы отнять радость свидания с нами у тех, кто нас ждет с таким нетерпением. Вы, конечно, должны подумать о наших близких родственниках. Генерал Грэйзон ждет не дождется свидания с дочерью, и Гертруда умирает от нетерпения обнять своего отца. Если у вас, капитан, есть близкие люди, если вы знаете, что значит долгая разлука с ними, вы, конечно, сделаете все, что только в вашей власти, чтобы не мучить эту девушку.

Морской Разбойник ничего не ответил.

Как в то утро, когда на корабле произошел бунт, он стоял, отвернувшись, с каким-то странным выражением в глазах, точно хотел что-то вспомнить, и тень на его лице выдавала затаенное душевное страдание.

Мистрис Эллис, конечно, не могла знать, какие чувства владеют им в эту минуту, но по его лицу она видела, что в его душе происходит борьба и что ее слова затронули больное место. По-видимому, это был удобный случай повлиять на его решение, и необходимо было этим воспользоваться.

Но, прежде чем она открыла рот и начала говорить, он вдруг повернулся к ней и в упор посмотрел на нес. Некоторое время он разглядывал ее черты, как будто искал в них что-то забытое, как будто перед ним носились обрывки воспоминаний и тени полузабытых образов…

Наконец он спросил ее глухим и мягким, точно не своим голосом:

— А вы, сударыня… кто вас ожидает?

— Меня? У меня почти никого нет на свете. Мои родители давно умерли, а единственный брат…

— Значит, у вас был брат, — прервал он ее.

— Да, единственный брат, но я потеряла его еще мальчиком. Это длинная семейная история, которая не может вас интересовать.

— Кто знает… — Морской Разбойник прошептал эти слова и спросил громко:

— Где и как он умер? Были ли вы при его смерти? Мистрис Эллис покачала головой.

— Мой отец был капитаном в королевском флоте; вы, вероятно, знаете, что в этом положении можно достичь почестей, но не составить состояния. Поэтому мой брат почти совсем еще ребенком должен был оставить нас, и только несколько лет спустя наши друзья известили о его смерти.

— Ваши слова, сударыня, вызывают во мне глубокое участие…

Внизу в это время кто-то крикнул:

— Гало! Кто там?

Это восклицание относилось к матросу, искавшему, по-видимому, какой-то инструмент в маленькой кладовой, находившейся в нижней части судна.

— Это я, Фид! — последовал быстрый ответ, и затем тот, кого звали этим именем, высунул голову в люк.

Морской Разбойник улыбнулся.

— Этот малый очень кстати оказался здесь, — сказал он, обращаясь к мистрис Эллис. — Я расположен сегодня послушать рассказ о чьей-нибудь посторонней судьбе, а этот человек, без сомнения, может нам кое-что рассказать такое, что давно вызывает во мне глубокое любопытство и серьезный интерес. Я имею в виду историю жизни нашего друга мистера Вильдера.

С этими словами он позвал матроса наверх.

Фид последовал приказанию с возможной поспешностью и вскоре стоял перед дамами в почтительной позе с шапкой в руках.

— Ну-ка, Фид, скажи, — дружелюбно заговорил капитан, — ты уже давно здесь? Как же ты себя чувствуешь? Доволен ли ты своим положением здесь?

— Вполне, ваша милость, — ответил Фид, не задумываясь. — Такое прекрасное судно нескоро найдешь.

— А служба на борту? Нравится ли тебе и готов ли ты с охотой сделать, что придется?

— Как сказать, ваша милость… я мало забочусь о том, что дальше будет, не мое дело совать нос куда не следует, вместо того чтобы исполнять, что приказывают. К тому же я привык с малых лет носиться по ветру и заметил, что нашему брату тем лучше живется, чем меньше раздумываешь. В первый раз я это понял, когда полюбил одну девушку; она предпочла мне другого, и я постарался выбить дурь из головы, отправившись в море на первом попавшемся корабле. И вот, таким образом, я свободен совсем от всяких семейных забот. Видите ли, сударь…

Капитан прервал поток его речей.

— Знал ли ты тогда уже капитана Вильдера? — спросил он.

— Тогда нет еще, ваша милость. Когда я стал плавать с мистером Вильдером, тогда у меня уже стали вроде как будто семейные заботы, тем более, что я в этом был очень неопытен. Ну, если такому человеку неожиданно попадет в руки этакое бэби, то…

— Твоя история, Фид, становится интересной… Говори, пожалуйста, как следует, сначала и по порядку! Пряди свою пряжу и не понаделывай узлов, как вы все привыкли…

Проговорив это, капитан сел на маленькой пушечке и знаком предложил матросу также сесть на канатном свертке, находившемся возле бизань-мачты.

Тогда Фид устроился поудобнее и начал:

— Мой отец рано стал приучать меня к морю, и мне еще не было четырнадцати лет, как я обогнул уже дважды мыс

Горн. Потом я служил в королевском флоте и вот тут-то познакомился с Гвинеей.

— Это его черный приятель, — сказал капитан в пояснение дамам.

— Да, сударыни, черный, тот самый, что крутит гитовт на грот-мачте, — дополнил Фид. — И хотя у него кожа не такая, как у всех добрых христиан, а все-таки нет на свете человека его честнее.

Но вот что я хотел сказать… С этих пор мы с Гвинеей стали настоящими морскими крысами, постоянно плавали вместе пять лет. Потом у Вест-Индских островов мы потерпели кораблекрушение. Мы были в то время на борту быстроходной "Прозерпины".

Между островами и Испанским морем мы встретились с контрабандистом и завладели им. Капитан послал своего второго офицера и пять человек матросов, в том числе меня и Гвинею, с этим призом в ближайший порт. Но по дороге нас захватила буря, и после двух часов борьбы с ней контрабандист опустился в море посреди ночи у нас под ногами… Это был настоящий старый ящик, ваша милость.

Вот тогда-то мы и стали настоящими друзьями с Гвинеей, потому что мы только двое оставались в живых. Дело в том, что я мог держаться на воде, словно пушечное ядро, и остался жив только благодаря черному, который меня удержал в ту минуту, когда волна едва не унесла в морс.

Нам удалось приготовить шлюпку и положить в нее кое-какой провизии, прежде чем судно успело потонуть. Любой моряк может себе представить, как мы провели ночь в морс, но на другое утро буря утихла, и мы могли рассчитывать на спасение.

Мы шли на веслах в течение двух дней в том направлении, где должны были быть острова, пока вдруг как-то в полдень не увидели потерпевшее судно, близкое к тому, чтобы потонуть.

— Вы, конечно, стали рифить и постарались завладеть им?

— Это было нетрудно, ваша милость, потому что судно оставили все, и единственным живым существом на нем была собака, привязанная на веревке. Трудно угадать, что сделалось с людьми, потонули они или как-нибудь спаслись. Это было печальное зрелище, ваша милость.

Ну, хорошо… Времени у нас было довольно, и мы стали

шарить по каютам, пока не услышали внизу какой-то писк. Когда он повторился и мы прислушались, то оба решили, что это должен быть детский голос. Но проникнуть в нижнюю подпалубную часть мы уже не могли, потому что все кругом было залито водой. Тогда мы в нашей лодке объехали развалину вокруг и в самом деле услышали плач в каюте, в той части кормы, где она еще торчала над водой. Мы выломали окно, и я влез внутрь.

— И вы нашли там мальчика? — спросила мистрис Эллис, с напряженным вниманием слушавшая рассказ.

— Да, и вместе с ним женщину, вероятно, его мать, — продолжал матрос. — Вода, к счастью, еще не дошла до них, но недостаток воздуха и голод уже оказали свое действие. Женщина была уже при смерти, когда мы ее вытащили, а ребенок находился в таком жалком состоянии, что мы с трудом могли влить ему в рот несколько капель воды и вина из нашего маленького запаса.

Никогда бы я не подумал, глядя на это нежное, слабенькое создание, лежавшее на моих руках, что из него вырастет такой человек, как тот, кто сейчас стоит там, возле главной мачты с Гвинеей, стройный и сильный, сам похожий на мачту.

— Так это дитя — мистер Вильдер?

— Именно так, ваша милость.

— А что сталось с его матерью? — пытливо спросила мистрис Эллис.

— Да, мать… — проговорил Фид с каким-то полувздохом и почесав за ухом. — Когда я вошел, она лежала на койке, безмолвная, белее паруса, вымытого дождем; левой рукой она обнимала мальчика, а в правой держала сухарь… Этот сухарь, я думаю, мог бы еще поддержать се жизнь пару дней, но она, должно быть, берегла его для ребенка. Так она и умерла у нас на руках, ничего не сказав.

Но она смотрела на нас такими глазами, что я этого никогда в жизни не забуду. Мы хорошо поняли, что она хотела сказать, даже если бы она и не показала рукой на мальчика, уснувшего между тем на свернутом парусе.

Мы с Гвинеей подали тогда друг другу руки и поклялись, что будем заботиться о ребенке. Мне кажется, что мы сдержали слово.

Фид помолчал с минуту, воспользовавшись этим промежутком, чтобы переместить жвачку, которую держал во рту, и потом продолжал:

— Мы ничего не могли больше сделать для женщины, а потому, взяв мальчика и собаку, отправились дальше. Ветер был попутный, но провизия наша понемногу приходила к концу… Тогда мы стали уменьшать порции. Но я говорю "мы" — это значит я и Гвинея, потому что для мальчика мы отложили такую порцию, что он мог быть сыт еще неделю.

Наконец, после того как мы два дня совсем поголодали, пришлось прикончить собаку, как нам ни было ее жаль. Но и это ненадолго пригодилось, и уже не оставалось никаких надежд, когда нас заметил, наконец, каботажный корабль.

— Ну что же дальше? — спросил капитан, — вы, конечно, старались разыскать семью мальчика?

— В том-то и дело, что при нем не было никаких документов, и мы ничего не могли узнать. А сам он только и знал, что его зовут Гарри, из чего можно было заключить только то, что его родители говорили, вероятно, по-английски.

— А как называлось затонувшее судно? Можно было узнать, кто были пассажиры на нем? Наконец, возможно, что это были жена и ребенок капитана?

— Да, ваша милость, но мы не умели читать. Когда я был мал, нас, простых людей, не очень-то учили, и Гвинея, насколько мне известно, не проходил наук в своей Африке. К тому же трудно было бы вообще что-нибудь разобрать, так как вода уже покрыла надпись.

Впрочем, на палубе мы нашли ведро с написанным на нем, должно быть, названием. Полагая, что и это может пригодиться, мы хотели его взять с собой, но так как каждая лишняя вещь могла нам только мешать, мы решили сделать иначе.

Гвинея умеет татуировать, и вот с помощью пороха он выжег у меня на руке те знаки, что находились на ведре. И Фид засучил рубашку.

Так как прошло много лет со времени этой истории, знаки несколько стерлись, но рисунок оставался виден в общих чертах. Правда, рука негра придала буквам несколько фантастическую форму, но тем не менее капитан без особого труда мог прочесть на руке: "Арк Лингавен".

— И что же, — спросил пират, — привело ли вас это имя к каким-нибудь следам?

— Нисколько, ваша милость, хотя наш капитан, к которому мы скоро попали опять на борт, употребил все старания, чтобы что-нибудь узнать.

Никто никогда не слышал о корабле с таким названием. Мальчик не мог ничего сказать о своем рождении, и мы наконец должны были поневоле предать все забвению и решили сами его воспитать.

Капитан дал ему начальное образование и первые понятия о навигации, а мы с Гвинеей практически научили его всему, что должен знать моряк, и скажите, ваша милость, разве мы не вправе гордиться нашим учеником?

— Конечно, друг мой! — сказал корсар улыбаясь. — Но продолжайте! Долго ли оставался потом мистер Вильдер в королевском флоте?

— Довольно долго, ваша милость. По крайней мерс, достаточно, чтобы выучиться там всему, чему стоит учиться, — ответил Фид, становясь почему-то сдержанным.

— И он стал офицером?

— Я думаю, король мог бы очень пожалеть, если бы не произвел его в этот чин, — ответил матрос.

Его глаза бегали теперь беспокойно по сторонам; по-видимому, он искал предлог, как бы ему отвертеться от этих вопросов.

— А как он сам находил службу? Все ли было ему по вкусу?

— Как сказать! Так откровенно он не говорил с нами об этом, но… Прошу прощения, ваша милость, мне кажется, как будто парус вот там… Или может быть это морская птица машет крыльями над морем?

— Парус!.. — раздался в эту минуту возглас с передней вахты, и этот клич пронесся по всему судну, повторенный эхом.

Все на корабле пришло в движение, и капитан вынужден был волей-неволей прервать беседу, чтобы отдать распоряжения людям.

Фид воспользовался этой неожиданностью и мгновенно исчез. Его поспешность достаточно ясно свидетельствовала о том, как он был рад этой возможности.

Мистрис Эллис в свою очередь поднялась места и сопровождении Гертруды в глубокой задумчивости сошла в каюту.

ГЛАВА XI

Опасный соперник

— Парус, парус!.. — восторженно повторили это восклицание матросы на реях и даже те, которые находились на палубе, так как белевшая точка была замечена одновременно многими из них.

Непомерная радость, охватившая матросов, когда они заметили появление корабля, вполне объяснялась тем, что эти люди прежде всего жаждали добычи.

Трудно было предположить появление сильного противника в этих мало-посещаемых водах; лишь изредка, разве с какою-либо особенно важной целью, заходили в эту часть океана военные суда. Вот почему показавшийся на горизонте парус был принят экипажем за испанский купеческий корабль, обещавший богатую добычу.

Сам пират был, очевидно, тоже очень доволен появлением судна. Он ясно сознавал необходимость заглушить с помощью богатой добычи заметно растущее недовольство матросов и вообще чем-нибудь вознаградить их за потерю "Каролины". Многолетний опыт подсказывал ему, что после подобных захватов можно будет опять прибрать к рукам алчную банду и подчинить се строжайшей дисциплине.

Немного погодя, капитан пригласил к себе на шканцы своего старшего лейтенанта Вильдера, начальника отряда сухопутных войск и еще некоторых из офицеров, которые принялись усердно рассматривать с помощью превосходных подзорных труб показавшееся судно.

Долго длилось прилежное и безмолвное наблюдение, но наконец капитан отложил в сторону свою подзорную трубу.

— Да, это, несомненно, корабль, — заметил он с веселым выражением лица, — и притом отличный, снабженный превосходным такелажем корабль; он идет как раз по нашим следам.

Все согласились со справедливостью слов капитана, за исключением Вильдера, который упорно молчал и, казалось, не мог оторвать глаз от подзорной трубы.

— Ну а вы, лейтенант Вильдер? Что же вы молчите? Каково ваше мнение о незнакомце?

— Да, судно это действительно большое, — как бы нехотя ответил Вильдер. — Я вижу верхушку его грот-мачты да и вообще замечаю, что он натянул все свои паруса и, несомненно, несется вслед за нами, чтобы избавить нас от труда пуститься за ним в погоню.

— Стало быть, вы согласны со мной, сэр? Итак, пусть он себе приближается, спокойно приближается. Его ход, как он ни быстр, все-таки даст нам достаточно времени для того, чтобы приготовиться. Мы встретим молодца с надлежащим почетом и постараемся несколько облегчить его груз. Это, должно быть, испанский корабль, и надо будет сострадания ради избавить его от золотого бремени.

— Но взгляните: никак приближающееся судно подает нам сигналы? — спросил Вильдер, который еще раз приложил подзорную трубу к глазам.

Капитан и офицеры последовали примеру молодого моряка, после чего началось напряженное наблюдение за ожидаемой добычей.

— Нет, вам, должно быть, показалось, — проговорил пират. — Не может быть, чтобы он уже увидел нас при отсутствии парусов на наших мачтах. Впрочем, осторожность — мать мудрости, говорят, а потому мы последуем этому мудрому изречению, призвав на помощь еще пару зорких глаз. Иди сюда, молодец, — крикнул он, обращаясь к негру, который был занят какой-то работой как раз подле шканцев. — Иди скорее и скажи нам твое мнение насчет вон того паруса. На, возьми мою подзорную трубу.

— Ну что же? — нетерпеливо прикрикнул он на негра минуту спустя. — Видишь ли ты парус?

— Конечно, вижу, масса: это корабль.

— Это мы и без тебя знаем, но какого он держится курса?

— Он поднял рулевой парус, хочет встретиться с нами.

— Так! Но не выкинул ли он сигнальных флажков?

— Нет, этого я не вижу. А вот его грот-парус, так тот сделан из новой парусины.

— Может ли быть, чтобы глаза твои разглядели такую мелкую подробность при этом огромном расстоянии? — изумленно спросил пират. — После этого можно надеяться, что ты будешь в состоянии определить и ласт приближающегося судна? — с нескрываемой иронией прибавил он и, не дождавшись ответа на свои саркастические замечания, отвернулся было от негра, к которому, однако, тотчас же опять подошел, услыхав его невозмутимо спокойный ответ.

— Семьсот пятьдесят тонн ласта!

При этом Морской Разбойник устремил подозрительный взгляд на Вильдера.

— Что может это означать, мистер Вильдер? Ваш слуга толкует об объеме и ласте судна, корпус которого находится пока под водой и, следовательно, почти недоступен нашему взору, с такой самоуверенностью и точностью, словно сам снимал с него мерку. Это чрезвычайно странно и заслуживает более точного исследования.

И, не дождавшись ответа своего старшего лейтенанта, он закричал одному из матросов:

— Эй! Привести ко мне молодца, прозывающегося Фидом! Живее!

Скоро появился Фид. Он так же как и негр, молча стоявший теперь рядом с ним, получил приказание осмотреть с помощью подзорной трубы видневшийся вдали корабль и высказать свое мнение о нем. Польщенный таким доверием Фид приложил все свои старания, для чего принялся прилежно и усердно всматриваться вдаль.

Однако недолго длились его наблюдения; немного погодя, он, к немалому изумлению присутствующих, опустил подзорную трубу и вперил вопросительный взгляд в мистера Вильдера, который смотрел, по-видимому, вовсе не в ту сторону.

— Скоро же ты покончил со своими наблюдениями, — сухо заметил ему капитан. — Ну, говори же, что ты вынес из них?

Но Фид, беспокойно переступая с ноги на ногу, упорно молчал и только пожевывал засунутый за щеку табак; при этом он, однако, не переставал коситься на своего молодого господина. Наконец сообразив, что дальнейшее молчание может, чего доброго, возбудить подозрение, он вдруг проговорил:

— Нет сомнения, сэр, это корабль.

Ответ этот окончательно взбесил Морского Разбойника.

— Бездельник! — закричал он. — Как ты смеешь шутить со мною? И без тебя, смею думать, знаем мы, что то идет корабль, а не церковь. Но ты скажи мне, выкинул ли он сигнальные флажки.

— Насколько я вижу, — поспешно ответил Фид, — бомбрамсель его состоит из трех кусков новой парусины, но флажков нет.

— Так, так. А теперь, любезный, не можешь ли ты определить мне, хотя бы приблизительно, тяжесть ласта этого судна? Не торопись, сообрази хорошенько, мы можем подождать.

При этом вопросе пирата глаза Фида еще раз устремились в ту сторону, где стоял Вильдер, но тщетна была его надежда получить от него какой-нибудь знак.

Вильдер, видимо, избегал смотреть на своего верного слугу.

— Я полагаю, сударь, что это судно имеет семьсот пятьдесят тонн, — задумчиво проговорил он наконец.

— Просто изумительно, клянусь честью! Ваши слуги, мистер Вильдер, по-видимому, обладают рысьими глазами. Однако нельзя ли теперь узнать и ваше мнение о незнакомом судне, которое заметно приближается к нам?

Сказав это, разбойник движением руки дал понять окружавшим, чтобы они ушли и оставили его с молодым моряком.

— Признаюсь вам откровенно, мне на этот раз очень неприятна обязанность высказать свое мнение, — отвечал Вильдер с видом человека, принявшего твердое решение. — Расположение верхних рей, их необычайная симметрия и обилие парусов заставляют меня думать, что это военное судно.

После этих слов старшего лейтенанта тень недоверия, отуманившая в продолжение предыдущей сцены красивое лицо пирата, мало-помалу рассеялась. Но вдруг лицо его изменилось и выразило гнев.

— Что это значит? — сердито прокричал он. — Кто осмелился, не получив на то моего приказания, распустить брамсель?

Услыхав эти гневные слова, предвещавшие, подобно далекому грохотанию грома, неминуемую грозу, матросы затрепетали, и взоры всех невольно обратились на виновника, вызвавшего эту сердитую вспышку.

Виновником же, возбудившим гнев капитана "Дельфина", был не кто иной, как наш приятель Фид, который, приводя в исполнение приказание крепче привязать упомянутый парус, по неосторожности совсем развернул его. А между тем такая неловкость могла, чего доброго, стать причиной большой беды.

Положение, занимаемое "Дельфином" по отношению к приближающемуся судну, было такое, что его, при отсутствии парусов, едва ли можно было заметить; таким образом, за ним сохранялась возможность искать спасения в бегстве в случае, если бы этот неизвестный корабль оказался противником чересчур грозным.

Но, само собою разумеется, что такое преимущество будет исключено, коль скоро присутствие его будет замечено с борта приближающегося корабля, который, по всему было видно, отличался необыкновенно быстрым ходом и легко мог с успехом состязаться с разбойничьим судном.

А потому можно себе представить, до чего был взбешен Морской Разбойник, увидав развевавшийся белый парус, который грозил преждевременно открыть врагу присутствие "Дельфина".

А между тем Фид, казалось, не расслышал грозного выговора своего капитана: спокойно стоя на рее, он самодовольно любовался своей работой, как вдруг до слуха его долетел вторичный крик, на этот раз не преминувший произвести действие на флегматичного матроса.

— Кто велел тебе распустить парус, негодяй? Живей влезай наверх и сверни его, а затем сойди вниз и явись ко мне! Я тебя проучу за твою неслыханную глупость!

Двадцать проворных рук мгновенно потянулись помогать бедному Фиду, и таким образом непокорный парус был скоро поднят, свернут и крепко-накрепко привязан к рее.

Покончив с этим делом, Фид спокойно сошел со снастей и направился к шканцам, где Морской Разбойник встретил его грозным и даже свирепым, можно сказать, взглядом, предвещавшим мало хорошего.

Вильдер невольно начал волноваться за жизнь своего старого товарища и уже сделал несколько шагов вперед с твердым намерением в крайнем случае заступиться за беднягу.

— Как осмелился ты, — начал донельзя разгневанный разбойник, — исполнять свою обязанность с такой непростительной небрежностью и притом как раз в такую минуту, когда необходимость скрыть по возможности присутствие нашего "Дельфина" ясна как Божий день? Знай, что мое благосклонное расположение к тебе легче утратить, нежели снова приобрести. Что можешь сказать ты в свое оправдание?

— Ничего, ваша милость. Но с самым исправным матросом, как вы сами изволите знать, может подчас приключиться беда, и, стало быть, что же мудреного, если парус при таком ветре на минуту вырвался из моих рук? Впрочем, я готов безропотно подчиниться наказанию за мою неосмотрительность.

— В самом деле? Ну и отлично, так как я намерен строго наказать тебя за твое непростительное ротозейство. Эй, возьмите его, отведите вниз, а там угостите его ленивую спину пятьюдесятью ударами плети.

— Ну, такое угощение, по правде сказать, немного жестоко, ваша милость! Делать, однако, нечего, надо покориться. К тому же не впервые приходится старому Фиду знакомиться с девятихвостной кошкой.

— Позвольте попросить вас, капитан, не наказывать на сей раз беднягу, — поспешил вмешаться Вильдер, увидав, как двое матросов собрались увести бедного Фида. — Не спорю, оплошность его действительно заслуживает наказания, но ведь вы сами знаете, что он в сущности отличный и вполне исправный моряк, хотя и не лишен некоторых крупных недостатков. Ручаюсь вам за него: впредь он будет вести себя несколько пообдуманнее. Что же касается лично меня, то я готов счесть большим для себя одолжением с вашей стороны, если вы согласитесь исполнить мою просьбу и простить его.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — отвечал Морской Разбойник после продолжительного молчания, во время которого, видимо, старался побороть кипевший в нем гнев. — Я не стану отказывать вам в такой безделице, мистер Вильдер, в особенности в настоящую минуту, когда нам, по всей вероятности, предстоит иметь морскую схватку с тем кораблем. А ты, бездельник, убирайся, — обратился он затем к Фиду, — благодари своего господина за его заступничество, так как будешь сегодняшнюю ночь спокойно спать в своей койке. Потрудитесь передать мне подзорную трубу, мистер Вильдер: я хочу удостовериться, заметил ли приближающийся корабль наш парус, распущенный на минуту по милости этого дурака!

ГЛАВА XII

Приготовления к бою

Скоро пират убедился, однако, что уяснить себе этот существенно важный для "Дельфина" вопрос — дело далеко непростое. Белевший вдали парус, в котором Вильдер признал военный корабль, до сих пор не изменял своего первоначального направления и притом приближался к "Дельфину" до того быстрым ходом, что в настоящую минуту его почти уже можно было разглядеть невооруженным глазом.

Маленькая, еле заметная точка, показавшаяся полчаса тому назад на самом краю горизонта, там, где небесный свод, по-видимому, сливается с поверхностью океана, выросла в гигантскую пирамиду парусов, и, как утверждал Вильдер, была действительно статным, красивым военным судном. При виде этого Морской Разбойник опустил подзорную трубу и, передавая ее Вильдеру, заметил:

— Присутствие "Дельфина" открыто, неловкость вашего слуги выдала нас, — но при этом в голосе пирата более не слышно было ни гнева, ни упрека. — Он идет нам навстречу, причем внимательно, по-видимому, наблюдает за нашими движениями. Хорошо, пусть приблизится еще на несколько узлов. Это даст нам возможность лучше познакомиться с силою его батарей, и тогда мы еще успеем или приготовиться к бою, или уклониться.

— А мне, сэр, напротив, думается, что тогда будет уже поздно, — задумчиво промолвил Вильдер. — Корабль этот и так идет очень быстро, под ветром же быстрота его хода, надо думать, удвоится. Признаюсь, мне редко доводилось видеть киль, рассекающий волны так, как этот.

Последние слова Вильдер проговорил с какою-то странной самоуверенностью и даже, чего, впрочем, и сам не заметил, с особенным ударением, так что Морской Разбойник невольно обернулся и устремил на своего лейтенанта долгий и подозрительный взгляд.

— Мистер Вильдер, — сказал он наконец решительным тоном. — Скажите, вам знаком этот корабль?

— Не стану отрицать этого. Да, этот корабль мне хорошо знаком, и я не скрою от вас, что силы его во всех отношениях превосходят силы "Дельфина".

— А именно?

— Точь-в-точь такие, какие показывали вам мои слуги.

— Стало быть, и им тоже это судно знакомо?

— Так же хорошо, как и мне. Я долго служил вместе с ними на этом крейсере, и много морских схваток мы пережили на нем.

— Ага! Теперь я понимаю, откуда явилась та самоуверенность, с какою они толковали о новой парусине на грот-мачте. Дайте мне вашу руку, Вильдер; откровенность ваша нравится мне больше, чем я в состоянии выразить.

Не думайте, чтобы сведения ваши в морском деле сколько-нибудь умалялись в моих глазах от того, что вы приобрели их, служа на английском военном судне, хотя, с другой стороны, я вовсе не желаю скрывать от вас того глубокого отвращения, какое питаю к упомянутой нации. Но давно ли вы покинули то судно?

— Нет, капитан, очень недавно. Я служил на нем почти что вплоть до той самой минуты, когда занял теперешнее мое место.

— В таком случае скажите, какою именно силою обладают его батареи?

— Корабль этот богаче "Дельфина" четырьмя орудиями, и все они большего калибра, нежели наши. Вообще, враждебное столкновение с этим судном едва ли приобретет нам много славы, между тем как бед оно может навлечь на нас много, а потому я бы посоветовал вам приказать поднять все паруса и бежать от него, не теряя времени, если только бегство вообще еще дело возможное.

Задумчиво внимал Морской Разбойник словам молодого моряка и долго хранил молчание, прежде чем ответить, так что, наконец, молчание это показалось Вильдеру недобрым признаком, и он уже начал было бояться, не послужила ли ему во вред его откровенность.

— Нет, нет, Вильдер, — отрывисто проговорил, наконец, разбойник, — вы, без сомнения, преувеличиваете настоящие размеры угрожающей нам опасности. Впрочем, я не виню вас за это.

Человеку вообще свойственно придавать в своих воспоминаниях силу и значение тому месту, на котором он долго пребывал на службе. Я же, признаюсь вам, не замечаю, чтобы крейсер имел в сравнении с нами какие-либо особенно важные преимущества.

Допустим даже, что у него на два-три орудия больше, нежели у нас, и что эти орудия весят на несколько фунтов больше, нежели наши. Но ведь из этого, смею думать, отнюдь еще не следует заключать, что победу, в случае схватки, непременно одержит он.

Если неприятельское судно и длиннее нашего на несколько футов, зато наше несравненно легче и проворнее, и, таким образом, разница эта уменьшается. А между тем одного, и притом главного, у него нет наверное, Вильдер, и ему едва ли удастся с успехом помериться с нами. Взгляните на наших бравых молодцев. Где, спрашиваю я вас, то королевское крейсерское судно, которое могло бы похвалиться подобным экипажем?

Правда, ребята мои набраны со всех частей света и являют собой сброд всевозможных национальностей; но зато каждый из них, услыхав мою команду, не задумываясь, бросится навстречу самой смерти.

Пожелай я только послать их на того врага, что подходит к нам и которого они ненавидят, и они будут драться с храбростью и мужеством отчаянных, так что, наверное, разобьют противника наголову.

Никакие священные узы не связывают их с покинутой родиной; у них нет ни жен, ни детей — ничего, что привязывало бы их к этому миру; они не дорожат жизнью и даже совсем перестают думать о ней, когда страсти их разыграются. А с такими людьми, поверьте мне, Вильдер, все возможно.

— Однако, — прибавил он, немного погодя, и насмешливо улыбаясь, — мы тут болтаем с вами о пустяках, а между тем враг, того и гляди, нагрянет на нас. Будьте так добры, распорядитесь поднять все паруса, и мы попробуем состязаться в быстроте бега с крейсером, которого вы так боитесь.

Вильдер молча поспешил привести в исполнение полученное приказание, для чего тотчас же удалился, оставив капитана одного на шканцах.

В качестве старшего лейтенанта корабля наш молодой моряк был вынужден принять на себя обязанности руководить общими действиями. Не торопясь и обдумав положение, он стал отдавать приказания одно за другим.

Экипаж радовался давно желанному случаю заняться какой-нибудь деятельностью. Последовал обычный призыв боцмана, прокричавшего зычным голосом: "В кучу, ребята! Подбирать паруса!". Матросы быстро приступили к делу, вовсе, по-видимому, не обращая внимания на приближающегося врага.

Такое зрелище было для них не новостью, они нисколько не боялись схватки, даже с врагом более сильным, чем этот. К тому же они слепо полагались как на талант своего командира, так и на быстроту хода "Дельфина". Не могло быть сомнений, что "Дельфин" может всегда уйти от опасности в том случае, если бы капитан счел схватку делом неблагоразумным.

Таким образом, голые мачты и реи "Дельфина" скоро покрылись массой белоснежной парусины, реи были подняты кверху, и мало-помалу грациозный корабль начал оседать под напором ударявшего в паруса ветра, словно смиренно преклоняясь перед его силою.

Когда эта работа была благополучно доведена до конца, так что руль мог дать судну любое направление, Вильдер явился к капитану с докладом.

Он застал капитана в задумчивости, но тем не менее внимательно наблюдающим за движениями неприятельского корабля, корпус которого тем временем почти совсем выступил из-под воды. Показалась длинная желтая полоса, равномерно прерываемая черными точками, в которых легко можно было узнать пушечные жерла, свидетельствовавшие о грозной силе приближавшегося врага.

Мистрис Эллис, пока "Дельфин" одевался в паруса, тоже поднялась на палубу и стояла теперь недалеко от капитана, откуда очень внимательно следила за всеми приготовлениями.

— "Дельфин" в полной готовности, сэр, — доложил Вильдер. — Он ждет лишь ваших приказаний. В какую сторону прикажете идти?

Но капитан безучастно отнесся к этим словам, так как весь был поглощен пристальным созерцанием корабля, быстро и горделиво подходившего к ним все ближе и ближе.

Скоро он очнулся, однако, и, круто повернувшись к своему лейтенанту, порывисто спросил его:

— Скажите мне, Вильдер, вполне ли вы уверены, что тот корабль вам знаком?

— Вполне уверен, капитан, — твердо и лаконично ответил молодой моряк.

— Да это, никак, королевское крейсерское судно, если я только не ошибаюсь, — проговорила совершенно неожиданно мистрис Эллис.

— Да, вы совершенно правы, таково и мое мнение.

— Хорошо, так и быть! — воскликнул Морской Разбойник и гордо выпрямился во весь рост. — Так и быть, мы подвергнем испытанию быстроту его хода. Ваше присутствие здесь, мистер Вильдер, равно как и мои собственные глаза, убеждают меня, что на "Дельфине" все в порядке. А теперь прикажите поднять грот-парус и вперед!

Молча поклонился молодой моряк и поспешил удалиться, чтобы исполнить отданное ему приказание.

Вскоре ветер надул паруса, и грациозный "Дельфин" принялся рассекать волны, сначала медленно, словно пробуя свои силы, а потом все быстрее и энергичнее и, наконец, подобно лебедю, стал оставлять за собою длинную серебристую борозду.

Состязание началось и, само собою разумеется, не замедлило поглотить внимание всех находящихся на "Дельфине".

Заслышав плеск волн, рассекаемых килем стройного "Дельфина", пират, казалось, снова оживился и повеселел, хотя все еще не прекращал своих наблюдений за незнакомым кораблем. Последний находился теперь на расстоянии приблизительно морской полумили от "Дельфина", с которого можно было довольно явственно видеть его отдельные части.

На его палубе виднелось несколько матросов, которые карабкались вверх по снастям и затем опять исчезли из виду, между тем как около орудий, как то можно было видеть, конечно, с помощью подзорной трубы, замечалась усиленная деятельность.

Немного погодя, Морской Разбойник еще раз подозвал к себе на шканцы своего старшего лейтенанта.

— Если я не ошибаюсь, мистер Вильдер, мне тоже не впервые приходится видеть это крейсерское судно. Конечно, оно, как и мы, заново окрашено, но расположение этих мачт и рей кажется мне довольно знакомым.

— Нет ничего мудреного, мистер, если вы уже встречались с этим фрегатом, не в первый раз крейсирует он в Атлантическом океане. Но к чему станем мы хитрить друг с другом! Да, сэр, вы не только видели этот корабль, но однажды даже сразились с ним. Не помните ли вы прошлой весной ту темную бурную ночь, когда вы обменялись ядрами с одним военным кораблем? Мы вас узнали тогда и уже надеялись было, что наконец-то наступил ваш последний час, и радовались близкой победе, хотя, сознаюсь откровенно, мы дрались с вами не одни: и ветер и злая буря были нашими союзниками против вас.

— Откровенность ваша, Вильдер, глубоко трогает меня, и я постараюсь доказать вам, что умею ценить и уважать вашу смелость и правдивость. Конечно, я отлично помню ту памятную для меня схватку: вы не смирились, угощая нас своими чугунными орехами, а мы, со своей стороны, не оставались, смею думать, у вас в долгу; словом, мы дрались друг с другом, как храбрые и честные воины, и это воспоминание, надеюсь, еще прочнее скрепит нашу теперешнюю дружбу.

Оставим, однако, прошлое в покое. Я вовсе не требую от вас, чтобы вы предали своих бывших товарищей и сослуживцев, да и не только не требую, но даже прямо скажу вам, что такое предательство могло бы меня возмутить. Я совершенно доволен уже тем, что теперь вы будете драться под сенью моего флага.

— А какой ваш флаг? — внезапно прозвучал возле беседовавших благозвучный голос мистрис Эллис. — До сих пор мне еще ни разу не случалось иметь счастья видеть его поднятым.

При этом неожиданном вмешательстве Морской Разбойник, равно как и Вильдер, с изумлением оглянулись и встретили строго вопрошающий взгляд мистрис Эллис, причем пират, несмотря на удивительное умение владеть собою, не смог скрыть некоторого смущения.

Быстро оправившись, однако, он заметил с утонченной вежливостью, какую постоянно проявлял в своих разговорах с пленницами:

— Слова ваши, мистрис Эллис, напомнили нам о непростительной небрежности с нашей стороны, которую, впрочем, мы сейчас же постараемся загладить. Мистер Вильдер, прикажите поднять флаг. Многоуважаемая мистрис Эллис, вы увидите сейчас его. Впрочем, подождите, — прибавил он, как бы одумавшись. — Невинная шутка не может нам повредить… Мистер Вильдер, распорядитесь, чтобы сперва подняли голландский флаг. Посмотрим, что скажет нам на это крейсер.

Приказание командира "Дельфина" было немедленно приведено в исполнение, после чего все с нетерпением начали выжидать, какое действие произведет на приближающееся судно фальшивый сигнал.

Но крейсируемое судно, по-видимому, не обратило ни малейшего внимания на выкинутый флаг и по-прежнему продолжало усердно бороздить поверхность океана.

— Итак, флаг этот не производит на него впечатления, — с иронической усмешкой заметил немного погодя Морской Разбойник. — Он не желает удостоить своим вниманием голландский флаг, а потому попробуем выкинуть ему испанский.

Но и этому последнему не удалось обратить на себя внимание незнакомого судна, которое упорно продолжало выказывать полнейшее равнодушие к демонстрациям своего соперника и, казалось, стремилось лишь к тому, чтобы как можно скорее достичь цели погони.

Тогда капитан "Дельфина" приказал выкинуть французский флаг. Испанский флаг был снят, и белоснежные лилии кичливой Франции грациозно заколыхались по воле ветра.

Действие на этот настоящий вызов было мгновенное: едва успел незнакомый корабль заметить ненавистный ему флаг, как на его собственном флагштоке тотчас появился ответ в виде английского королевского штандарта, широкие складки которого величаво развернулись в воздушной синеве.

В то же время с его кормы взвился густой столб синевато-черного дыма — предвестник раскатистого гула тяжелого орудия, выстрел которого через секунду долетел до слуха экипажа "Дельфина".

— Ха-ха-ха! Наконец-то молодец выдал себя! — дико сверкая глазами, воскликнул Морской Разбойник. — Этот вызов, очевидно, пришелся не по душе. Пусть же их глаза вдоволь насладятся видом этого флага; мы не станем преждевременно отнимать это удовольствие. Однако, — прибавил он несколько озабоченно, и недоброе выражение мелькнуло на его красивом лице, — он и в самом деле не уступает нам в быстроте хода и рассекает волны так же бодро, как сокол рассекает воздух. Разве он пользуется репутацией быстрого ходока?

— Да, сэр, и нам едва ли удастся уйти от него на большое расстояние, — промолвил Вильдер. — Я отлично знаю, какова может быть быстрота его бега, коль он пустит в ход все свои силы. Это один из самых быстрых килей, какими вправе гордиться английский флот. Слышите? — прибавил он. — Вот уже начинают раздаваться удары барабана: фрегат, очевидно, готовится к бою с нами. Мы едва ли можем льстить себя надеждою выйти победителями из этого сражения, а потому я серьезно советую вам, капитан, воспользоваться, не теряя ни минуты, тем расстоянием, какое пока еще отделяет нас от врага, и постараться во что бы то ни стало уйти от него.

— Нет, Вильдер, — возразил пират твердо и решительно, — нет, я не могу последовать вашему доброму совету и не последую. Не думайте, что я намеренно умаляю опасность схватки с подобным врагом; этого я вовсе не делаю, но однако я не считаю его настолько сильнее меня, чтобы видеть в бегстве безусловную необходимость. Взгляните только на моих боевых молодцев. Между ними найдется много из числа тех, которые дрались рядом со мною в ту памятную бурную ночь и, стало быть, уже имели возможность испытать мощную силу нашего будущего противника. А между тем вы все-таки не найдете среди них ни одного, кто бы отказался принять участие в предстоящем кровавом бою. А потому последуемте-ка лучше примеру грозного неприятеля и очистим палубу для сражения.

Опечаленный словами пирата и борясь в душе с самыми разнородными чувствами, Вильдер скрепя сердце приступил к исполнению полученного приказания, хотя и не смог совладать с собою настолько, чтобы скрыть легкий трепет,

звучавший в его голосе, когда он начал делать необходимые распоряжения.

Правда, поведение молодого моряка не подавало ни малейшего повода к каким бы то ни было подозрениям относительно храбрости и мужества; напротив, глаза его горели огнем воодушевления, щеки пылали, и весь он, казалось, был проникнут духом неустрашимой отваги.

А между тем взгляд его то тревожно устремлялся на идущий по их следам корабль, то опять переносился на капитана "Дельфина", что не замедлило обратить на него внимание подозрительных матросов, шепотом сообщавших друг другу свои догадки, сопровождая их далеко не лестными для Вильдера замечаниями. Скоро и сам Морской Разбойник начал время от времени удивленно поглядывать на своего старшего лейтенанта.

Впрочем, все эти разнородные душевные ощущения, видимо, волновавшие нашего героя, мгновенно приглушились чувством долга, когда на "Дельфине" раздался первый удар барабанного боя.

А эти боевые звуки, словно электрический ток, подействовали на буйных и алчных матросов: смех, болтовня, шум — все мгновенно стихло, уступив место глубокому безмолвию. А затем каждый из них поторопился занять назначенный ему пост. Молодцы, занятые до сих пор той или другой ничтожной работой или просто глазевшие с праздным любопытством на приближавшийся корабль, мигом разошлись по местам. Пушкари поместились возле своих орудий и принялись приготовлять боевые снаряды, необходимые для безостановочной стрельбы, и размещать их таким образом, чтобы иметь под рукой во время сражения.

Арсенал был открыт; оружейные ящики опустошены; пики, алебарды, топоры розданы воинам, которым предстояло действовать при абордаже. Словом, все необходимые приготовления совершались с величайшей осмотрительностью и тщательностью, принимались всевозможные меры, чтобы встретить врага как следует, в полном вооружении. После этого младшие офицеры явились с докладом к старшему лейтенанту корабля.

Выслушав их рапорт, Вильдер, в свою очередь, отправился с докладом к командиру "Дельфина", который на короткое, впрочем, время покидал палубу. Теперь же он опять стоял на своем прежнем месте, на шканцах. И он тоже, насколько можно было судить по его внешности, приготовился к жаркой и кровавой схватке.

Сняв свою фуражку, он стоял теперь с непокрытою головою, и длинные, густые кудри его развевались по воле ветра. Но подле него, на полу, лежало нечто вроде кожаного шлема, своеобразная форма которого должна была придавать лицу странный, необычный вид. Этот шлем в глазах подчиненной разбойнику команды имел большое значение: надетый на голову Морского Разбойника он служил верным признаком его непоколебимого решения принять вызов врага и вступить с ним в бой. Но пока шлем оставался без употребления, никто не знал, последует сражение или нет.

Вот почему сотни зорких глаз жадно впивались теперь в лицо пирата в надежде прочесть на нем его настоящие намерения. Но, увы! Надежды их оставались пока тщетными. Морской Разбойник, очевидно, считал за лучшее не обнаруживать до поры до времени своих намерений.

ГЛАВА XIII

Капитан Говард

Весь экипаж находился на своих постах в молчаливом ожидании. Не слышно было даже приказаний, так как все распоряжения уже были сделаны, и тяжелая тишина, нависшая над палубой, прерывалась иногда скрипением рей и плеском волн о носовую часть корабля.

Каждый старался употребить короткое время, оставшееся до того момента, когда загрохочут пушки, для того, чтобы приготовиться к битве с врагом.

Итак, люди неподвижно стояли на своих местах, но на их лицах можно было прочесть выражение самых разных чувств. Каждый готовился по-своему, каждый по-своему переживал странное состояние.

На лице у одного можно было прочесть жажду крови, у другого — затаенную серьезную мысль, нервное нетерпение или обдуманное спокойствие, равнодушие и беспечность, неустанную заботу.

Впрочем, как ни разнообразны были характеры этих людей и их мысли перед битвой, одно объединяло всех: мужество и готовность пасть за своего предводителя.

Но из всех этих людей Красный Морской Разбойник выделял троих. Вильдер очень переменился с той минуты, как англичанин приблизился настолько, что вооруженное столкновение становилось неизбежным. Правда, он всячески старался не выдавать своих мыслей. Его движения и разговор не носили никаких следов внутреннего волнения, но пират, обладавший способностью глубоко проникать в человеческую душу, читал в его глазах нечто такое, что заставляло его задумываться.

Капитан не мог понять, почему молодой офицер явно страшится предстоящего сражения, почему он не перестает делать попытки помешать наступлению. Трусость, без сомнения, не могла им руководить. Красный Морской Разбойник ни на минуту не мог допустить этой мысли. Нет, в теле

этого юноши скрывался геройский дух. В этом, повторяем, капитан не сомневался.

Но другая догадка возникла у капитана, когда его взор упал на двух спутников Вильдера, приставленных к одной из ближайших пушек. И, задавшись целью выяснить занимавшую его мысль и окончательно удостовериться в справедливости своих подозрений, капитан обратил на этих людей все свое внимание.

Сам корабль не мог покоиться прочнее на спокойной поверхности моря, чем Фид в эту минуту на своем посту. Он стоял, расставив ноги позади пушки, и сосредоточенно смотрел вперед; по-видимому, он весь был погружен в размышления о том, куда упадет заряд, пущенный из пушки.

Расположение обоих кораблей в настоящий момент было таким, что ядро должно было поразить носовую часть корабля; эта уверенность, по-видимому, наводила Фида на серьезные размышления. Можно было заметить, что он вопросительно поглядывал иногда на Вильдера, шагавшего в средней части корабля, и затем тотчас переводил взгляд на приближающийся крейсер. Потом он безнадежно покачивал головой и с недоумением начинал смотреть на Гвинею, стоявшего по другую сторону орудия, точно тот мог разрешить мучивший его вопрос.

Атлетическая фигура негра сохраняла каменную неподвижность, и только большие черные глаза обнаруживали жизнь. Он непрестанно переводил взгляд с военного крейсера на своего прежнего господина, и его недоумение с каждой минутой все возрастало.

Морской Разбойник подошел и заговорил с ними:

— Ну, мистер Фид, — сказал пират, обращаясь к нему, — надеюсь, орудие, к которому ты приставлен, на что-нибудь годится, как ты думаешь?

— Если я в этом что-нибудь понимаю, то, пожалуй, это лучшее орудие на всем корабле, — сказал он. — При помощи Гвинеи, я думаю, эта пушка сделает все, на что способна, и когда представление закончится, ваша милость убедится, что эти ядра не пропали даром.

— Вы уже не в первый раз сражаетесь, не правда ли, Фид?

— Помилуй Бог, ваша милость! Не в первый раз? Да я привык к пороху не меньше, чем мой нос к табаку! Но, если позволите…

Он вдруг остановился и снова бросил вопросительный взгляд на английский крейсер.

— Ну? Говори прямо.

— О, я хотел только сказать, что мне все это дело кажется удивительным. Если бросать куда камни, то лучше попасть в горшок соседа, чем моей матери! — Но, сударь, приказание есть приказание, и ничего больше!.. Послушай, Гвинея, приготовь пару лишних пыжей.

Гвинея молча кивнул только своей черной, курчавой головой.

Пират отошел задумавшись. Его предположение, по-видимому, имело основание. Этим людям было тяжело сражаться против прежних своих товарищей, и, конечно, только многолетняя привычка к слепому повиновению удерживала их на своих местах.

Вильдер в эту минуту сходил по лестнице вниз. Морской Разбойник позвал его.

— Вильдер, — сказал он, дружески обращаясь к молодому человеку, — я понимаю ваши чувства и ценю их по достоинству. Находящиеся на том корабле, может быть, ни в чем не повинны перед вами, и вам тяжело выступать против них как раз на этом судне. Я хочу кое-что для вас сделать. Я готов пожертвовать тем удовольствием, какое мне доставила бы победа над этим крейсером, и соглашаюсь с вами: мы уклонимся от встречи с ним, если это нужно для вашего душевного спокойствия.

— Вы уже не можете этого сделать, капитан, — возразил молодой человек, грустно покачав головой. — Теперь уже поздно.

— Вы ошибаетесь, мистер Вильдер, вы увидите. Этот маневр нам будет чего-нибудь стоить, но мы достигнем цели. Проводите дам в каюту, и вы увидите, как все переменится, пока вы успеете вернуться.

Вильдер молча удалился исполнять приказание. Меньше чем через десять минут он вернулся назад.

Он не поверил своим глазам, когда увидел, какая перемена произошла на палубе. На "Дельфине" теперь вместо французского флага развевался другой, с гербами Англии, и между обоими кораблями происходил обмен сигналами. Куда девалась вся огромная масса холста, перед тем укрепленного на мачтах и реях; оставались только брамсовые, а все прочие были убраны или висели вдоль мачты.

"Дельфин" переменил в это время свой курс и шел теперь прямо навстречу крейсеру, который в свою очередь убирал паруса. Но уборка производилась медленно, так как экипаж, вероятно, не доволен был тем, что от него уходил такой богатый приз.

— Без сомнения, — сказал капитан Вильдеру, — там не довольны тем, что враги становятся друзьями и что мы лишаем их удовольствия захватить нас в плен, как они, в свою очередь, надеялись. Но вы видите, как мы их водим теперь за нос. Они идут нам навстречу с полным доверием, и, право, очень соблазнительно было бы для нас этим воспользоваться, но, Вильдер, я этого не сделаю ради вас.

Молодой человек как-то странно взглянул на него, но ничего не сказал.

Между тем расстояние между этими двумя суднами уменьшалось с каждой минутой. Мало-помалу можно было различать не только общие контуры, но и отдельные предметы на борту. Так, постепенно выделялись пушки, люди, канаты и т. д., вплоть до некоторых мелочей.

Прошло еще немного времени, на крейсере засуетились, ход его замедлился, и тяжелый корпус окончательно остановился. Приблизительно тот же маневр был произведен и на "Дельфине". Каждый из членов экипажа спокойно и уверенно исполнял свое дело, несмотря на то, что "Дельфин" находился теперь прямо под выстрелами сильного противника.

Таким образом, разбойничий корабль, плавно покачиваясь на волнах, приблизился к англичанину на расстояние около ста футов.

Вильдер заметил, что бушприт "Дельфина" находится в уклончивом положении по отношению к крейсеру, и в этом он тотчас увидел обычную предусмотрительность пирата. Последний имел, таким образом, преимущество перед англичанином в том отношении, что имел возможность свободно маневрировать, если бы он был узнан, и вместе с тем мог всегда первый начать стрелять из своих орудий.

Едва только "Дельфин" поравнялся с крейсером, как с королевского судна был сделан запрос о названии и назначении корабля.

Морской Разбойник взял в руки трубу и сделал знак Вильдеру, предлагая ему присутствовать при разговоре.

— Сейчас комедия начнется, — сказал он вполголоса и затем проговорил в ответ:

— Крейсер его величества "Антилопа" — капитан Говард. Крейсирует в Вест-Индских водах без специального назначения.

— Ага, — прозвучало с крейсера. — Я так и думал, судя по вашим сигналам.

— А ваше назначение? — спросил в свою очередь Морской Разбойник.

— Военный корабль его величества "Дарт", возвращаемся из плавания к берегам средней Америки… Испанское море. Капитан… (имя трудно было разобрать) просит капитана Говарда сделать ему честь своим посещением.

— Что скажете, мистер Вильдер? — проговорил, смеясь, Морской Разбойник. — Каких-нибудь четверть часа назад вы считали невозможным не вступать в бой, а вот, как видите, мы дружески беседуем, и нас приглашают почтить корабль нашим присутствием.

Но Вильдер, по-видимому, еще не был уверен в том, что события складываются вполне благоприятным для них образом. Кто знает, какие последствия их ожидают, а потому он ответил с некоторым сомнением.

— На мой взгляд, это любезное приглашение создает нам только лишние затруднения. Не знаю, что вы предполагаете сделать. Неужели вы решитесь на такую безумную выходку и захотите в самом деле принять это приглашение?

— Ну, вот опять вы представляете себе все в каком-то невозможном виде. Невозможного вообще мало на свете, а в данном случае все очень просто, как вы сейчас убедитесь. Если хотите, милости просим с нами, если же вы боитесь…

Молодой человек прервал его и сказал, покраснев.

— Я ничего не боюсь, но одно я знаю наверное: в тот момент, когда меня увидят на крейсере, тотчас станет известно, что представляет собою "Дельфин" и какое его назначение.

— Да, это правда, я и не подумал об этом. Конечно, вы останетесь здесь. Я один нанесу визит легковерному капитану его величества. С этими словами он ушел в свою каюту.

Когда он появился снова, Вильдер не сразу его узнал и от удивления сделал шаг назад.

Морской Разбойник был одет теперь в форму настоящего командира королевского судна, со всеми отличиями, подобающими его рангу. Волосы его были причесаны иначе, чем всегда, лицо слегка загримировано. Вся его фигура приняла до такой степени иной вид, что даже Вильдер мог узнать его только по голосу.

Капитан тотчас заметил удивление Вильдера и улыбнулся.

— Не правда ли, меня трудно узнать? — сказал он. — Да, я сумею обмануть и более острые глаза, чем глаза честного Бигналя.

— Как? Вы знаете имя командира крейсера? — воскликнул Вильдер с удивлением.

— Напрасно вас это поражает, мистер Вильдер. Моя профессия такого рода, что я должен интересоваться многим таким, чем другие не интересуются. Может быть, нет такого офицера, который был бы так, как я, до мельчайших подробностей, осведомлен во всем, что касается королевского флота. Я знаю, что на борту "Дарта" нет ни одного человека, который бы знал корабль, носящий имя "Антилопа".

Этот крейсер недавно только приобретен и оснащен, а в настоящую минуту он находится на дороге в Ост-Индию. Между тем "Дарт" уже несколько лет как оставил Европу и крейсировал все время у американских берегов. Ну а что касается меня лично, то, конечно, я сумею не возбудить подозрений. Если вы хотите заглянуть вот в эти бумаги, то увидите, что я принадлежу к знатной английской семье и что мое производство в капитаны состоялось уже после отплытия "Дарта" из Англии.

— Да, все это прекрасно придумано… Но скажите, капитан, с какой целью вы находите нужным разыграть эту комедию?

— Вы хотите знать, с какой целью, — повторил он задумчиво. — Может быть, я имею в виду при этом посещении убедиться, что я немного потерял, отказавшись от битвы в угоду вам. Может быть, тоже… впрочем, об этом я пока умолчу. Но это приключение, во всяком случае, меня особенно интересует.

— Но оно представляет и особую опасность, капитан?

— Нет. Я вам уже сказал, почему. Впрочем, я не думаю о том, чего это будет стоить, когда хочу достичь какой-нибудь цели, что-то осуществить. Ну, нам пора отправляться!

И, взглянув на морского офицера с каким-то особенно ласковым и доверчивым выражением в глазах, он прибавил:

— Я ухожу и оставляю мою честь и жизнь в ваших руках. Ну, с Богом, оставайтесь моим заместителем, и действуйте от моего имени; в мое отсутствие на вас возлагается командование судном и экипажем, и я знаю, что не мог бы доверить это более достойному лицу. И с этими словами он, не ожидая ответа, повернулся и стал спускаться по трапу в шлюпку, качавшуюся внизу на волнах.

Когда шлюпка оттолкнулась от "Дельфина" и двинулась вперед, Морской Разбойник еще раз помахал рукой Вильдеру, стоявшему возле шканцев.

Под ударами восьми пар весел шлюпка стрелой неслась по зыбким волнам. Глаза сотен людей с "Дельфина", затаивших дыхание, следили за ней, пока она не поравнялась с английским крейсером. Сердца этих людей забились сильнее, когда фигура пирата показалась на палубе чужого корабля.

Что принесет следующее мгновение? Каков будет исход смелого предприятия, заставившего дрожать даже храбрейших? Но никто не был так спокоен, как сам капитан.

Почести, которыми его встретили на борту крейсера, он принимал как должные и вполне отвечающие его рангу. Войдя в роль, он держался, как избалованный член знатной семьи, получивший командование крейсером благодаря протекции и связям.

После обмена приветствиями капитан Бигналь повел гостя в каюту. Это был моряк старой школы — грубоватый в обхождении, но честный, прямой человек, верный данному слову, решительный в действиях.

Пятьдесят лет, проведенных на море, состарили его и, несмотря на безупречную службу, не дали ничего, кроме морщин и седых волос. Дальше командования крейсером он не пошел. Понятно, он не питал особого расположения к баловням судьбы, к тем, кто благодаря только родовому имени, придворным связям, умению понравиться достигал уже в ранней юности "степеней известных".

Итак, принимая у себя гостя, он уже был предубежден против него, догадываясь, что имеет дело с именно таким отпрыском благородных предков.

— Прошу садиться, капитан Говард, — сказал он, когда они вошли в каюту. — Не ждите от меня светских любезностей. Впрочем, как серьезный человек, заслуживший так рано командование крейсером, вы, конечно, и сами не любите заниматься болтовней. Как вы, однако, молоды, сэр. Удивительно, как вы успели заслужить такое доверие…

Морской Разбойник опустился в кресло и сидел в непринужденной позе, слушая Бигналя и глядя ему прямо в лицо.

— В самом деле вы находите, что я еще так молод? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжал. — Ах, мистер Бигналь, если бы вы знали, каким стариком я себя чувствую.

Вы не поверите, капитан… а ведь мне завтра исполнится 23 года.

— Я дал бы вам даже несколькими годами больше, но и это довольно юный возраст. Да, — прибавил он с явной иронией, — очевидно, Лондон накладывает морщины на лицо раньше, чем это делают океан и королевская служба на море!

— Конечно, сэр, вы совершенно правы, — произнес Морской Разбойник.

— Вверенный вам крейсер производит чрезвычайно благоприятное впечатление.

— Да, крейсер недурен, если хотите, но очень мал. Я уже через моих родных обратил внимание кого следует, что Адмиралтейство должно подумать о постройке судов более внушительных размеров, иначе никто из высшего сословия не захочет ими командовать. Вы согласитесь со мной, что эти палубы до смешного малы — не правда ли?

Почтенный капитан провел рукой по седым волосам и с достоинством ответил:

— Когда постранствуешь полвека по волнам чуть ли не всех морей, то станешь невзыскателен в этом отношении и не будешь думать о нескольких лишних футах.

— Ну, вы философ, капитан. Я не могу так рассуждать. При такой скромности далеко не уйдешь. Нет, капитан, я смотрю на вещи иначе! Как только мы окончим это плавание, я поставлю на ноги всех моих родных, чтобы перевестись на береговую службу, в главный штаб в Лондоне. В наше время все дело в связях. Мне вам, конечно, незачем это объяснять, так как вы сами все это знаете.

Капитан Бигналь чувствовал, как в нем закипает гнев при этих хвастливых словах. Морской Разбойник затронул больное место, так как вся его жизнь представляла горький опыт того, что никакие заслуги не могут соперничать со связями. Не желая высказывать, однако, своего неудовольствия, он попробовал переменить разговор.

— Нам, старикам, не угнаться за молодежью, мистер Говард, — заговорил он, — но, как бы ни изменялись времена, надеюсь, флаг Старой Англии еще продолжает развеваться над Адмиралтейством. Вы же сегодня так упорно держались под французским флагом, что, признаюсь, мы готовы были начать бомбардировку из наших орудий. К счастью, вы вовремя догадались покончить с этой мистификацией.

— Ха, ха, ха!.. — беззаботно рассмеялся Морской Разбойник. — Превосходно… Этот казус позабавит моих друзей в Англии, когда я в ближайшем письме расскажу о нашей встрече.

— Конечно, почему бы вам это не сделать… — с удовольствием проговорил Бигналь. — Если вы находите такую шутку приличной и считаете ее чуть ли не геройским подвигом…

— О, мистер Бигналь, могу вас уверить, что моя мать упала бы в обморок, услышав об этом. Один из Говардов под французским флагом — могу себе представить ее ужас!

— Все-таки я нахожу весьма утешительным, что ваш каприз не слишком затянулся! Могу вас уверить, что довольно было еще четверти часа, и ваш крейсер был бы сильно поврежден.

— Да, я могу себя поздравить! Но подумайте, чем нам здесь когда-нибудь развлечься? — проговорил Морской Разбойник, приближая руку ко рту и как бы желая скрыть зевоту. — Ну, вы, например, как вы проводите время?

— Мне кажется, у нас в океане довольно забот и дела, чтобы не скучать, — ответил Бигналь. — Я стараюсь быть всегда готовым к встрече с врагами Англии, забочусь о состоянии крейсера и провожу время в обществе моих моряков. — Неужели вы находите, что этого мало, чтобы не скучать.

— Как посмотреть! Впрочем, если у вас хороший состав офицеров… Кстати, я просил бы вас позволить мне заглянуть в корабельную книгу. Меня интересует ваш личный состав. Иногда встретишь вдруг хорошо знакомое имя и удается получить какое-нибудь интересное свидание.

Командир "Дарта" молча вынул книгу из запертого ящика бюро и положил ее на стол перед гостем.

— Да это прямо указатель мужества и ревностной службы, — сказал иронически пират, просматривая список… — Плимут, Бермут, Эксмут…[4] Далее идут Шмиды[5]. Ну, капитан Бигналь, кузнецов у вас столько, что все железные изделия на корабле вы можете изготовлять домашним способом, не говоря уже о починках и т. п.

Капитан Бигналь с неудовольствием слушал эти остроты, и глубокие морщины появились у него на лбу.

Впрочем, он не возражал, предоставляя гостю возможность иронизировать, не желая, очевидно, без серьезных причин затевать ссору.

— А эта вот фамилия в списке напоминает потоп! — воскликнул Морской Разбойник. — Какое странное имя "Арк" (ковчег)… Генри Арк? Так называется ваш старший офицер, мистер Бигналь? Но скажите, что это за человек?

— Это один из тех молодых людей, которым не достает только знатного рода, чтобы стать со временем, быть может, во главе всего английского флота.

— Вот как! Вы меня очень заинтересовали, капитан. Надеюсь, вы не откажете мне в удовольствии познакомиться с ним. Если он и не знатного происхождения, это ничуть не умаляет моего интереса к нему.

— К сожалению, я не могу исполнить вашу просьбу при всем желании, — ответил капитан в смущении. — В настоящую минуту молодой человек не находится на корабле и…

Капитан, по-видимому, был в затруднении, но, наконец, как бы приняв решение, продолжил.

— Между нами, к чему мне скрывать от вас, если вы обещаете сохранить в тайне то, что услышите. Молодой человек решился на очень смелый поступок. Я сам не знаю, насколько он продвинулся вперед, так как не имею от него никаких известий. Если моряк не принадлежит к аристократической семье и хочет выдвинуться, он должен совершить какой-нибудь выдающийся поступок, но я должен сказать, что задуманное этим молодым человеком превосходит все возможное. Я пробовал даже удержать его, но не мог. Если ему это удастся, он окажет большую услугу всей нации, и его имя станет известным. Настоящее же его имя, конечно, не имеет большого значения; так его окрестили люди, которые нашли его на тонувшем судне.

— Но, несмотря на свое отсутствие, он числится у вас старшим офицером?

Если бы капитан Бигналь не увлекся своим рассказом, он бы давно заметил, что его гость с каким-то необъяснимым любопытством прислушивается к повествованию. Но он не обратил на это внимания и ответил:

— Конечно, он не исключен и останется в списке, надеюсь, до тех пор, пока будет снова стоять здесь на палубе.

— Да, вы счастливы, что имеете такого офицера в экипаже. Я, быть может, был бы очень рад быть полезным этому молодому человеку и содействовать его повышению. Если вы дадите мне более точные сведения о нем, я непременно напишу своим и попрошу похлопотать в Адмиралтействе.

— К сожалению, я не могу рассказать вам все, а между тем вы не можете себе представить, как я был бы счастлив видеть, что его оценили по заслугам. И представьте себе, какой-нибудь час назад я готов был думать, что его предприятие увенчалось успехом. Кстати, скажите, мистер Говард, что означал ваш маневр с брамсовым парусом? Я думаю, что только неопытный моряк может это сделать.

— И я вполне понимаю ваше удивление. Но дело в том, что у меня есть один матрос, недавно принятый на службу; это была его ошибка, и он строго наказан за свою неосмотрительность. Впрочем, я не вижу в этом большой беды.

— Может быть, с вашей точки зрения, но мы это поняли иначе!.. Признаюсь, во мне родилось в ту минуту очень серьезное подозрение.

Капитан Говард рассмеялся.

— Вы шутите, — сказал он. — Клянусь, я не могу даже представить, какого рода предположение могло возникнуть у вас. Но, капитан, позвольте мне попросить у вас несколько минут внимания. Я хочу посоветоваться с вами, так как мне дано весьма важное поручение в этих водах.

— В самом деле? Какого же рода это поручение? — спросил Бигналь.

— Я должен разыскать одно судно. Не знаю, удастся ли мне это сделать, но, говоря откровенно, был момент, когда я принял ваш крейсер за тот корабль, который я ищу. Вскоре, однако, ваши сигналы заставили меня убедиться в том, что я ошибаюсь.

— Но за кого же это вы меня приняли, смею спросить?

— Неужели вы не догадываетесь?

— Могу вас уверить, что нет.

— В таком случае, не знаю, следует ли мне говорить.

— Почему же нет?

— Вы не обидитесь? Капитан пожал плечами.

— Я думал, что передо мной Красный Морской Разбойник.

Капитан Бигналь был поражен.

— Вы шутите? — воскликнул он.

— Нет, уверяю вас.

— Каким же образом, черт возьми, могли вы принять меня за морского пирата? Надеюсь, это могло случиться только на очень далеком расстоянии. Или, вы думаете, существует на свете пират, располагающий таким боевым снаряжением, такими пушками, какие вы увидели на "Дарте"?

— Не сердитесь, капитан, но большинство моих офицеров были того мнения, что перед нами пират. Впрочем, это так естественно. Вы находитесь в плавании продолжительное время, а потому ваш крейсер принял несколько плачевный вид и стал походить на разбойничий корабль. Не обижайтесь, капитан Бигналь, я говорю это вам, как друг.

— Благодарю вас, — произнес капитан гневно.

В эту минуту дверь отворилась, и на пороге показался капеллан.

— Если вы меня приняли за пирата, то, пожалуй, примете благочестивого священника за самого сатану, — продолжал капитан, указывая на вошедшего.

Красный Морской Разбойник повернулся к двери.

При виде капеллана он невольно вздрогнул и как будто смутился, но тотчас овладел собой и ответил на поклон.

По-видимому, у него возникли какие-то воспоминания, но он ничем больше не выдал себя и продолжал беседу с прежней развязностью.

— Я вижу перед собой, конечно, вашего корабельного священника, капитан? — спросил он.

— Да, и прежде всего моего лучшего друга. До его назначения сюда мы тридцать лет не виделись, а теперь плаваем вместе благодаря любезности адмирала, согласившегося нас не разлучать. Позвольте, господин капеллан, представить вам сэра Говарда, капитана "Антилопы" — крейсера его величества.

На лице капеллана в первую минуту тоже мелькнуло удивление, когда он увидел человека, которого представил ему капитан Бигналь. Впрочем, он тотчас стряхнул с себя это невольное недоумение, как это бывает, когда человеку приходит в голову явно невозможная мысль. Итак, сделав над собою усилие, он любезно приветствовал гостя.

— Простите, господин капеллан, — сказал Морской Разбойник, — если я буду продолжать, так как начатый перед вашим приходом разговор представляет большую важность. Итак, мистер Бигналь, я хотел вам предложить соединить наши силы и вместе преследовать смелого пирата. Понятно, что я как младший готов руководствоваться вашими указаниями и убежден, что ваш опыт послужит верной гарантией нашего успеха.

Это предложение было чрезвычайно лестным для старого моряка, тем более, что оно было сделано в такой любезной форме. Старый моряк, польщенный тем, что аристократический соратник открыто признавал преимущества его опыта и знаний, примирительным тоном пригласил гостя отобедать на крейсере с некоторыми офицерами "Антилопы".

Затем капитан Говард попросил позволить ему вернуться на свой корабль, чтобы передать приглашение другим и сделать надлежащие распоряжения. Капитан Бигналь и капеллан проводили его до самого трапа, спускавшегося к шлюпке. Здесь они простились.

Капитан уже повернулся к трапу, когда заметил, что капеллан шепчет что-то на ухо капитану Бигналю.

— Простите, капитан Говард, если я вас задержу еще минуту, — сказал капитан Бигналь.

На лице Морского Разбойника мелькнуло недоверие, и сначала он, по-видимому, готов был сделать вид, что не услышал этого обращения. Но затем он переменил решение и с невозмутимым спокойствием вернулся наверх.

— Простите, капитан Говард, — произнес старый моряк. — Я хотел только у вас спросить, есть ли на вашем борту кто-нибудь из духовенства.

— Двое, капитан, — ответил он не задумываясь.

— Даже двое? — удивился капитан Бигналь и про себя подумал: удивительно, что не сам епископ сопровождает в плавании такого знатного синьора. — Тем лучше, — прибавил он, — позвольте же мне не только от моего имени, но и от имени моего друга просить этих почтенных господ пожаловать также к нам.

— Прекрасно, они охотно примут это приглашение, и я ручаюсь, что вы увидите на вашей палубе весь мой духовный клир, — обещал Морской Разбойник.

— Мне, конечно, незачем добавлять, что мы надеемся также, прежде всего, видеть вашего старшего офицера сопровождающим вас.

— О, да — живой или мертвый он будет здесь! — воскликнул гость. — Не сомневайтесь в этом.

Капитан и священник были оба несколько поражены тем тоном, каким он это сказал. В самом деле, при этих словах его голос прозвучал с какой-то не свойственной ему до сих пор силой. В последний раз простившись с хозяевами, Морской Разбойник без дальнейших помех спустился по трапу в свой катер.

Надо признаться, что он глубоко вздохнул, когда после всех этих перипетий почувствовал себя в безопасности среди своих людей.

Когда по знаку, поданному им, катер отплыл от корабля, он повернулся лицом к крейсеру.

Его глаза пробегали теперь по всему кораблю, от носа до кормы и от поверхности воды до верхушек мачт.

Внимательным опытным взглядом он оценивал и взвешивал все положительные качества и недостатки королевского судна.

Ни одна мелочь не могла ускользнуть от его зорких глаз, между тем как матросы мерно работали веслами, и расстояние между ними и "Дартом" с каждою минутой увеличивалось.

Капитан "Дарта" стоял на верхней палубе и продолжал посылать приветствия гостю, не подозревая, что это и есть тот самый человек, за которым он гонится, и поимка которого в течение долгого времени уже составляет единственный предмет его дум и желаний.

— Да, — проговорил сквозь зубы Морской Разбойник, — я и мои офицеры, мы все явимся на ваше приглашение… Но, по всей вероятности, наше посещение принесет мало радости этим королевским прислужникам.

И, обратившись к гребцам, он сказал:

— Вперед, друзья мои, вперед! Прежде чем зайдет солнце, вы будете хозяйничать в этих каютах.

Но в ту же минуту пират решил, что благоразумнее пока не продолжать. Итак, он не сказал больше ни слова, но по глазам своих людей видел, как они были рады предстоящей схватке, и в свою очередь улыбнулся.

ГЛАВА XIV

Пленники на свободе

Когда Морской Разбойник снова очутился на собственной палубе, он на минуту остановился, выпрямился и осмотрелся вокруг. Его взгляд выразил при этом глубокое удовлетворение. В самом деле, он мог гордиться своим "Дельфином" и преданным ему экипажем, а потому естественно, что в следующую минуту он перевел взгляд на враждебный английский крейсер. Мысленно он уже считал себя победителем, решающим участь капитана и его людей.

Не сказав ни слова офицерам, собравшимся на палубе, он молча, быстрыми шагами пошел дальше и скрылся в своей каюте. Здесь находились, как мы знаем, мистрис Эллис и мисс Гертруда, но он как будто не заметил их присутствия. Так по крайней мере им показалось.

Когда он вошел, на его лбу лежала глубокая, мрачная складка. Заметив это, обе дамы отошли в глубь каюты, ожидая проявления его гнева или неудовольствия.

Капитан несколько раз прошелся взад и вперед, как бы стараясь вернуть потерянное самообладание. Наконец он остановился и с минуту стоял, опустив глаза, как бы обдумывая какое-то решение… Потом он позвонил, что заставило обеих дам вздрогнуть.

Голова Родерика показалась в дверях.

— Скажи старшему офицеру, что я прошу его сюда, — приказал капитан.

Когда слуга удалился, он снова принялся ходить. Наконец остановился, услышав приближающиеся шаги, прислонился спиною к мачте, сложив руки на груди.

Дверь открылась, и Вильдер показался на пороге. Лицо его было несколько бледнее, чем всегда. В то же время на нем можно было прочесть какое-то скрытое беспокойство или подавленное волнение.

Морской Разбойник, напротив, в эту минуту уже овладел собой. На его лице не заметно было никаких следов того волнения, которое он, несомненно, только что пережил.

Вильдер сделал несколько шагов вперед и остановился, как подчиненный, ожидающий дальнейших приказаний… Но капитан движением руки предложил ему сесть и сам опустился в одно из ближайших кресел.

— Как видите, мистер Вильдер, я вернулся цел и невредим, несмотря на ваши опасения перед моим отъездом, — сказал Морской Разбойник своим обычным спокойным голосом. — "Дарт" прекрасное судно, — продолжал он, — по крайней мере, относительно, в сравнении с другими, худшими, какие есть в английском флоте. Но меня удивляет одно: как могли поручить командование крейсером такому человеку, как капитан Бигналь. На мой взгляд, он совсем не на своем месте.

— Его считают усердным и честным моряком, — сказал Вильдер.

— Может быть, но этого мало для такой ответственной роли, — возразил пират. — Ведь он невозможный болтун. Так, с первых минут знакомства он посвятил меня во все свои тайны и сознался, что цель его пребывания в этих водах ни более ни менее, как поиск Красного Морского Разбойника.

— Ну что же, капитан, пусть он его ищет, — сказал Вильдер, вполне овладев собой. — Это не должно вас беспокоить, так как ему ни в коем случае не удастся это сделать.

— Я так же думаю, но капитан Бигналь твердо уверен в достижении цели.

— Я могу вам одно сказать, капитан, — произнес Вильдер искренним тоном, — многие желали бы вас уничтожить и этим заслужить большую известность, но это общее стремление в большинстве случаев оправдывается одним заблуждением.

— Каким это, позвольте спросить?

— Все ожидают встретить в вашем лице настоящего разбойника известного сорта, — хищника, жестокого и вполне невежественного. Никто не предполагает увидеть в вас мужество и знания. Если бы другие знали вас, как я…

— Оставим это, мистер Вильдер, — прервал его капитан. — Скажите мне лучше, как объяснить, что такой опытный моряк ищет меня здесь, в этих мало-посещаемых широтах, тогда как естественнее, казалось бы, искать меня в водах, куда наведываются торговые суда.

— Может быть, он следит за нами уже начиная с островов?

— Конечно… Но если это так, надо предполагать, что он уже знал мой корабль по несомненным данным. Может быть? Вы говорите "может быть", Вильдер? Ну, а я вам скажу наверное, что так оно и есть. Я знаю это от него самого. Вы не верите? Да, он мне сказал, что у него есть шпион, при посредстве которого он и надеется меня поймать.

Вильдер оставался внешне спокоен, но в действительности разные чувства владели им, и сердце сильно билось.

— Все равно, это обстоятельство не имеет большого значения, — сказал он. — Шпионство — одно из обычных средств на войне. Это такое же оружие, как и всякое другое. Что же еще он вам сказал?

— Да и еще… Он назвал мне этого человека.

— А именно?

— Он назвал его Генри Арк, а я…

Морской Разбойник устремил на Вильдера пронизывающий взгляд.

Молодой человек невольно опустил голову.

— А я, — продолжал капитан, — я зову его Генри Вильдер.

Молодой человек встал с места, бледный, но спокойный, и гордо сказал, глядя в глаза пирату:

— Было бы напрасно скрывать еще что-нибудь от вас. Вы меня узнали.

— Да, сударь, я узнал вас и вижу, что имел дело с предателем.

— Вы можете себе все позволить, капитан, так как вы находитесь у себя, в полной безопасности.

— Вы так думаете! — воскликнул Морской Разбойник. — По вашему мнению, я морское чудовище, разоряющее несчастных рыбаков, опустошитель мирных берегов, но, конечно, должен извиваться, как червь, перед непобедимым королевским флагом. Я никогда не посмел бы сказать вам правду, если бы не находился на борту собственного корабля и не имел за спиной сто пятьдесят человек разбойников, ожидающих только приказаний.

— Капитан, — возразил Вильдер твердым голосом, — я протестую только против того, что вы назвали меня предателем. Я имел намерение избавить океан от общего бича, угрожающего мирным судам, от страшного врага, с которым невозможно было бороться открыто. Но я знал заранее, какой опасности подвергаюсь, решаясь на это, и я готов понести наказание.

— Без сомнения, вы будете наказаны! — воскликнул Морской Разбойник, ударив в колокол.

Появился Родерик.

— Надо послать негра и Фида под каким-нибудь предлогом в заднюю каюту и там надеть на них кандалы. Но помни, что ни один человек на борту не должен ничего об этом знать.

Когда дверь снова закрылась, он опять повернулся к Вильдеру, продолжавшему стоять неподвижно на том же месте.

— Мистер Вильдер, — сказал капитан своим обычным спокойным голосом, — не станем доискиваться причин, побудивших вас к такому образу действий. По отношению к нам вы предатель, так как втерлись в мое доверие с известной целью, и по нашим законам вы и ваши товарищи должны быть повешены. Мне остается открыть дверь и дать знак людям…

— Но вы этого не сделаете… Нет, вы этого не сделаете! — раздался женский голос позади капитана.

Несмотря на крепкие нервы, Морской Разбойник вздрогнул, услышав этот крик. Точно ужаленный, он быстро обернулся.

Перед ним стояла мистрис Эллис и, умоляюще сложив руки, с немым укором в глазах глядела на него.

— Капитан, — продолжала она, — вы давно разорвали все узы, связывавшие вас с человечеством, но пока вы еще не смогли заглушить в себе все добрые чувства, истребить всякое человеческое побуждение. Вы сами когда-то были ребенком, у вас была мать, склонявшаяся с глубокой любовью над вашей колыбелью, и я заклинаю вас этим воспоминанием, всеми теми счастливыми часами, какие были у вас в жизни. Пощадите его, не берите на душу еще одну тяжелую ответственность.

— А какую участь он готовил мне и моим людям? — произнес капитан таким тоном, как будто он говорил сам с собой.

— Да с вашей точки зрения, быть может, он не заслуживает снисхождения, но Божеские и человеческие законы за него, капитан, — воскликнула смелая женщина, бесстрашно встречая его мрачный взгляд. — Та причина, которая побудила его так действовать, освящает самый поступок, но ваши действия никогда не будут оправданы ни здесь, ни на том свете.

Морской Разбойник улыбнулся с горькой иронией.

— Вы очень смело говорите, если принять во внимание, что находитесь лицом к лицу с кровожадным Морским Разбойником, — сказал он. — Но, леди, я надеюсь, что многие люди, находящиеся под защитой законов, имеют более оснований бояться суда, чем я. Но довольно об этом.

— Но то, чем вы теперь грозите…

— Довольно! Довольно! — проговорил Морской Разбойник, сделав рукой энергичное движение. — Твердое решение, леди, было принято, прежде чем вы произнесли ваши слова.

И, обратившись снова к молодому человеку, он посмотрел на него долгим проницательным взглядом, причем в мрачных чертах его лица можно было прочесть выражение затаенной печали.

— Вы свободны, мистер Вильдер, — проговорил он медленно и тихо. — Вы не были верны мне так, как я вправе был ожидать от вас… как я, могу сказать, был верен вам. Но я не хочу вас судить. Идите на ваш корабль, повторяю, вы свободны.

Вильдер стоял с опущенной головой. Великодушие этого человека угнетало его больше, чем могли это сделать насмешки и оскорбления. Наконец он как бы пришел в себя и сказал, не глядя на разбойника:

— Я не могу покинуть вас, капитан, не попытавшись оправдаться.

— Помилуйте, мистер Вильдер, вы забываете, с кем говорите. Вправе ли я претендовать на такое оправдание? Ведь я сам не больше как осужденный преступник, — сказал Морской Разбойник с горькой иронией. — Конечно, верный слуга его величества не должен оправдываться перед пиратом.

— Но, капитан, перед вами хочет оправдаться не слуга короля, а человек, которому больно думать, что вы будете его ненавидеть.

— Я не питаю ненависти к вам, — мягко возразил Морской Разбойник. — Вы можете говорить, если хотите.

— Поставьте себя на мое место, капитан, и вы поймете, что в моей попытке не было ничего дурного. У меня было одно только огромное желание быть полезным моему народу. Это была единственная цель, толкнувшая меня на рискованное предприятие.

В отношении лично вас я не так виноват, как вам кажется. Не забудьте, капитан, что я знал вас только таким, каким вас рисовали другие, а о ваших действиях я мог судить только по рассказам других. Но клянусь вам всемогущим Богом, с первой нашей встречи с вами я переменил мнение и, узнав вас ближе, почувствовал себя совершенно обезоруженным.

— Но почему в таком случае вы не вернулись на ваш корабль, Вильдер. Вы могли бы таким образом сами избежать многих неприятностей и не заставлять страдать меня.

— Да, но у меня были причины, вынуждавшие так поступать, — возразил молодой человек, невольно взглянув в ту сторону, где находились дамы. — Кроме того, здесь, на борту, вместе со мной были двое моих людей, и я не мог их так бросить. Если бы я повиновался только голосу моих чувств, поверьте, капитан, что моя нога никогда не ступила бы на этот корабль, после того, как я познакомился с вами.

Морской Разбойник с минуту смотрел на него, как бы желая проникнуть в его душу.

— Я хочу вам верить, Вильдер, — сказал он вполголоса, — мне хочется, чтобы это было так. Идите… мы расстаемся не как враги.

Молодой человек взглянул ему прямо в лицо и после короткой борьбы с самим собою сказал:

— Капитан, как только я оставлю ваш корабль, я тотчас буду считать себя слугою короля.

— Из этого следует?..

— Это значит, что вся ваша доброта и великодушие не могут заставить меня отказаться от того, что я считаю моим долгом. В тот момент, когда я вступлю на борт "Дарта", настоящий характер вашего корабля станет известен всем. Я не могу скрыть от капитана Бигналя, что он находится лицом к лицу с Красным Морским Разбойником.

— А если я поставлю молчание условием вашего освобождения?

— Я ни за что не смогу на это согласиться. Предупреждаю вас, если вы хотите, чтобы я молчал, вы можете удержать меня здесь и в случае надобности казнить. Пусть я заплачу таким образом за мое погибшее намерение. Но если вы меня отпустите, я вынужден буду исполнить мой долг и занять место в ряду ваших врагов.

Морской Разбойник взглянул на молодого человека не только без всякой ненависти, но скорее с отеческим чувством.

— Как жаль, Вильдер, — проговорил он, — что мы не были знакомы с вами раньше и что нам пришлось встретиться только при таких обстоятельствах. Но к чему теперь это запоздалое сожаление? Идите, Вильдер, но скорее, советую вам поспешить… Если мой экипаж заподозрит, что мне стало известно, тогда даже я не смогу вас спасти.

Но Вильдер не трогался с места.

— Я был не один, — сказал он, — когда попал на ваш корабль. Я не могу оставить здесь дам, доверившихся мне как своему защитнику.

— Как, сударь? Вы не довольствуетесь тем, что я пощадил вашу жизнь?

— Конечно, нет, — ответил Вильдер. — Какое значение может иметь для меня жизнь, если эти беззащитные женщины не будут в полной безопасности?

— Вам незачем тревожиться. Я сам буду их защищать, хотя бы собственною кровью. Неужели я должен быть лишен всяких радостей?

Он взглянул в сторону женщин. Но то, что он увидел — выражение грустной мольбы, написанное на их лицах, — сказало ему все.

Он опустил голову и несколько мгновений стоял молча.

Наконец он решился и, подняв голову, сказал:

— Хорошо, пусть будет так. Эти дамы могут оставить корабль вместе с вами. И негр вместе с Фидом также получат свободу. Берите их, мистер Вильдер, и скажите, чего еще вы хотите.

Прошло не более четверти часа, и катер отплыл по направлению к крейсеру. На нем находились мистер Вильдер со своими двумя товарищами и мистрис Эллис с Гертрудой.

Все обошлось спокойно, так как матросы, не зная, в чем дело, решили, что Морской Разбойник придумал какую-то хитрость.

В то же время с палубы "Дарта" увидели приближение катера.

— Вот прекрасно, — сказал капитан Бигналь, обращаясь к стоящему капеллану. — Наш гость не только сдержал свое обещание, но шлет нам также дам. А это кто? Вот чудеса! Я готов поклясться, что молодой человек в катере — Генри Арк! Положительно, это какой-то день чудес.

Когда катер подошел к "Дарту" и наши путешественники поднялись на палубу, на них посыпался, конечно, целый дождь вопросов. Но все замолкли на мгновение, когда священник бросился к старшей даме, и она, увидев его, громко вскрикнула, радостно и горестно в одно и то же время.

Все изумленно смотрели, как священник крепко сжимал руки мистрис Эллис в своих и вглядывался в ее лицо, онемев от неожиданности. Наконец мистрис Эллис очнулась и, видя устремленные на нее любопытные взгляды, попросила прежде всего отвести ее в каюту. В самом деле, пора было это сделать, так как почти весь экипаж собрался на борту и рассматривал приезжих. Капитан Бигналь приказал всем разойтись.

Видя, что встретившиеся священник и дама могут многое сказать друг другу, он отвел их в каюту и предоставил полную свободу.

Когда дамы остались одни со священником, мистрис Эллис первая заговорила с ним.

— Боже мой, Мертон, — прошептала она, — думали ли мы когда-нибудь встретиться и притом еще здесь? Гертруда, — сказала она, обращаясь к мисс Грэйзон, — представь себе, этот почтенный капеллан обвенчал меня с покойным мужем, который стал гордостью и счастьем всей моей жизни. Мы должны были венчаться тайно от отца, так как он, хотя и очень меня любил, но не хотел дать свое согласие на мой брак с этим человеком.

Воспоминание о давно прошедших днях захватило все чувства этой женщины, и она не смогла удержать слез. Итак, прошло несколько минут, пока мистрис Эллис овладела собой.

— Не волнуйтесь, мой добрый друг, — кротко успокаивал ее между тем священник. — Время все сглаживает, пора и вам покориться.

— Да, — проговорила мистрис Эллис, — и я тем более должна смириться, так как потеря мужа была, может быть, наказанием, посланным мне Богом за мою вину. Но разве мало одной жизни? Не было ли слишком суровым наказанием то, что я потеряла также моего мальчика — единственное существо, составлявшее весь смысл моей жизни? Но я знаю, что вы хотите сказать… Да, да, вы правы, я успокоюсь. А как же вы, Мертон? Скажите, как протекала ваша жизнь?

— Я оставался все время пастухом странствующего стада. Большую часть этого времени я провел вдали от родины и близких. Капитан Бигналь первый из всех моих друзей, с кем мне пришлось встретиться.

И, повернувшись к старому капитану, он сказал:

— Капитан Бигналь, эта дама — дочь покойного капитана Сельвина и вдова нашего бывшего командира контрадмирала де Лассета.

— Я счастлив, сударыня, познакомиться с вами, — сказал старый моряк, приветствуя ее и сердечно пожимая руку. — Довольно уже того, что вы приятельница Мертона. Но я тем более рад, что вижу вдову и дочь двух моряков, которых я прекрасно знал и глубоко уважаю.

В это мгновение Гертруда прислонилась к плечу почтенной дамы и грациозно оперлась на него.

— То ли я слышу? — спросила она тихо и с удивлением. — Почтенный капеллан назвал вас де Лассет?

— Да, по закону я имею право на это имя, — сказала мистрис Эллис, притягивая ее к себе. — Да, я вдова твоего покойного дяди. Моя тайна обнаружена, и теперь ты все знаешь.

Капитан Бигналь нашел, что пора заняться Вильдером. Без дальнейших церемоний он взял молодого человека под руку и увел его с собой.

— Послушай, Арк, — сказал он, — что за черт, скажи, пожалуйста. Каким это образом ты являешься гостем на королевском крейсере, в то время, как я жду каждую минуту от тебя известий о Красном Морском Разбойнике? Каким образом этот знатный шалопай командует таким судном и окружен таким обществом? Ну, Генри Арк, рассказывай… И не забудь, что я так же мало знаю о твоих приключениях, как чины Адмиралтейства понимают в морском деле. Ну, начинай рассказывать, сын мой.

Они поднялись по лестнице на палубу.

ГЛАВА XV

Трудная миссия

Молча прошли они на носовую часть корабля — каждый из них был занят своими мыслями. Вильдер прежде всего стал искать глазами разбойничий корабль. Впрочем, последний не надо было долго искать, так как он вырисовывался на светлом фоне моря всем своим корпусом, мачтами и снастями.

По-видимому, после того как Вильдер оставил корабль, на нем произошли некоторые незначительные перемены. На брамсовых реях паруса теперь слегка надувались попутным ветром, но не было ни малейших признаков приготовления к бегству. Даже скорее напротив, так как все верхние паруса оставались притянутыми к реям, и матросы в этот момент были заняты тем, что опускали вниз верхние стеньги.

У Вильдера сильнее забилось сердце. Не было сомнения, что Красный Морской Разбойник готовится к сражению и ни в коем случае не думает скрыться, как ни горячо он, Вильдер, этого желал бы.

— Та-та-та, — воскликнул капитан Бигналь, — наш джентльмен собирается как будто на прогулку! Да он, видимо, совсем позабыл, что приглашен сегодня к нам обедать. Будем надеяться, что голод заставит его вовремя об этом вспомнить. Все-таки он мог бы держать себя тактичнее, имея дело со старым моряком, его знатность от этого ничуть не пострадала бы… А знаете, Генри, судя по тому, что я вижу сейчас, он знает свое дело. По всей вероятности, при нем есть кто-нибудь из настоящих опытных моряков; я не могу допустить, чтобы человек, получивший аристократическое воспитание, мог быть серьезным моряком. Но вы увидите, что за обедом он будет все приписывать себе и с пренебрежением относиться ко всякому опыту. Ну скажите, Вильдер, разве я не угадал? Наверное, у него есть кто-нибудь, кто им руководит.

— Нет, вы ошибаетесь, капитан, — серьезно возразил Вильдер. — Немногие знают свое дело так, как этот человек. Корабль управляется исключительно им самим, и если бы вы могли присмотреться к его палубной жизни так, как я, вы бы вполне одобрили его познания в морском деле.

— Но, черт возьми, это невозможно предположить, узнав его поближе. Или же он смеялся надо мной? Прежде всего, как я понял, он совсем не опытен в плавании.

Вильдер покачал головой.

— Нет, капитан Бигналь, он давно уже плавает и прекрасно знает море. Его жизнь и деятельность дали ему большой опыт; этого у него нельзя отнять.

— Невероятно! — воскликнул капитан. — На меня он произвел впечатление человека, только начинающего карьеру.

Вильдер спокойно посмотрел на капитана.

— В таком случае, — сказал он, — вы были введены в заблуждение.

Капитан отступил назад. Старый морской волк привык к любым неожиданностям, но тем не менее на этот раз был поражен.

— Так он водил меня за нос? — спросил капитан дрожащим голосом. — Неужели это так легко сделать с человеком, дожившим до седых волос и видавшим всякие виды? Неужели весь мой жизненный опыт не мог пригодиться, чтобы разоблачить эту дерзкую шутовскую проделку?.. Но скажите, что это значит? Куда же он отправляется? Может быть, ему надо подвязать передничек, чтобы он мог сесть с нами за стол?

— Да, правда! — воскликнул Вильдер, — он как будто готовится к отплытию.

В голосе Вильдера при этих словах так явно звучала радость, что всякий посторонний человек, не занятый одной какой-нибудь мыслью, непременно должен был это заметить.

— Я думаю, — воскликнул капитан в сильном возбуждении, — если еще что-нибудь смыслю в морском деле и могу отличить нос от кормы, что он готовится к отплытию. Но куда же, черт возьми, он намерен отправиться? Ведь это, наконец, дерзость со стороны того, кто так любезно приглашен к нам в гости. В таком случае мы сыграем с ним шутку. Прикажите, мистер Вильдер, поднять паруса, и мы пойдем в обратную сторону; пусть он не удивляется, если ему придется нас искать. Таким образом, у него будет еще одним приключением и одним случаем больше, чтобы потешить своих знатных друзей.

Приказание капитана было приведено в исполнение, и "Дарт" взял курс, обратный, "Дельфину". Таким образом, расстояние между двумя суднами стало понемногу увеличиваться.

Капитан с деланным равнодушием обратился к Вильдеру:

— На этот раз, я думаю, наш знатный барин будет сам немало удивлен. В конце концов, он не будет в претензии на нас, если мы поможем ему нагулять как можно лучший аппетит.

Ну, а теперь рассказывайте… Мы и так уже слишком много времени проболтали даром. Говорите же, что вам удалось сделать за это время и как вы попали на "Дельфин".

Капитан присел на канатный сверток, сложил руки на груди и приготовился слушать.

— После того как я отправил вам письмо в последний раз, капитан, я потерпел крушение.

— Вы мне дали тогда понять, что у вас есть надежда попасть на борт к самому Красному Разбойнику… Из этого можно заключить, что если вы потерпели крушение, то проклятый пират взят наконец чертями.

— Нет, капитан, несчастье постигло меня на борту купеческого судна, которым я думал воспользоваться, чтобы… А ведь он на самом деле как будто и не думает возвращаться, — прервал он самого себя, продолжая наблюдать за "Дельфином".

— Пусть его, мистер Арк!.. Продолжайте. После крушения вас приняла на борт "Антилопа"? Я начинаю понимать… Но скажите, как объяснить, что этот Говард сделал вид, будто вас совсем не знает. По крайней мере, когда он увидел ваше имя в списке, стал спрашивать о вас как о неизвестном ему лице.

— В самом деле? Может быть, что…

— Не заканчивайте. Это скорее всего выходка, подобная прочим его развлечениям. Не стоит об этом и говорить, а тем более стараться угадать. Не слишком ли много чести мы ему оказываем, придавая столько значения его замечаниям.

Вильдер дал капитану договорить, как будто сомневаясь, следует ли ему быть вполне откровенным и объяснять поведение пирата в этом случае.

— Вы, может быть, не совсем правы, капитан, — сказал он наконец. — Дело в том, что я всем был известен на корабле только под вымышленным именем, и даже эти дамы не знали моего настоящего имени.

Вопросы старого капитана начинали приводить Вильдера в смущение, а потому у него становилось легче на душе по мере того как расстояние между ним и Красным Морским Разбойником все более увеличивалось. Все маневры "Дельфина" говорили как будто в пользу предположения, что он не думает возвращаться.

Как страстно желал бы он, Вильдер, избежать столкновения с пиратом. Конечно, он не мог утаить правду от капитана, но хотел, по крайней мере, выиграть время до тех пор, пока преследование стало бы излишним.

Таким образом, ему приходилось хитрить с самим собою; но обстоятельства сложились так, что Вильдер не мог избежать этой двойственности в своих чувствах и действиях. Иногда судьба распоряжается помимо нас. Все намерения Вильдера рушились благодаря простой случайности, которую он не мог предусмотреть.

В то время как они с капитаном вели свою беседу, мимо проходил Фид.

— Гала! — позвал его капитан.

Фид, разумеется, поспешил на это восклицание, радуясь что старый капитан обратил на него внимание.

— Ну что, нравится ли тебе здесь, — спросил капитан, — или ты предпочитаешь тот знатный корабль?

Фид стоял с шапкой в руках.

— Не знаю, капитан, почему вы называете этот корабль "знатным", но, может быть, он и заслуживает это название. Правда, что судно прекрасной постройки, все на нем в полном порядке — и такелаж, и экипаж, ну, и начальство понимает в морском деле. Но, ваша милость, все-таки это не по моему характеру, и, с вашего позволения, я предпочитаю даже плохонький корабль, но такой, который в любую минуту может кому угодно предъявить свои документы.

— Но, Фид, не понимаю, что ты хочешь сказать. Такой крейсер его величества, как "Антилопа", никому не уступает в этом отношении.

Фид, по-видимому, не понял или не обратил должного внимания на это возражение, так же как он не заметил смущения, написанного на лице Вильдера. Итак, он продолжал в простоте душевной.

— Мы с Гвинеей не раз об этом толковали между собой. Ну, вот я и говорил: а что если мы встретимся с каким-нибудь королевским крейсером? Ведь тогда нам придется с ним сразиться.

— Сразиться? — с недоумением воскликнул капитан. Но Фид, нисколько не смущаясь этим восклицанием, продолжал:

— Мы-то с тобой, говорю, что будем тогда делать? А негр отвечает, что мы находимся вместе с мистером Генри и что этого достаточно. Не все ли равно, на какой палубе стоят пушки, из которых мы должны стрелять.

Малый-то, положим, не совсем не прав, но что касается меня, то, ваша милость, сами понимаете, что мне приятнее умереть на палубе честного корабля, чем на каком-нибудь разбойнике.

Капитан с удивлением прислушивался к рассуждениям Фида, не совсем понимая, что он хочет сказать, но при последних словах вскочил с места, точно его подбросило какой-нибудь адской машиной.

— На разбойнике! — воскликнул он и запнулся… Некоторое время он оставался неподвижный, молча и с

широко открытыми глазами, выражавшими полное недоумение. Вильдер сделал, наконец, Фиду знак удалиться, а сам приблизился к капитану и спокойно заговорил.

— Выслушайте меня, капитан, — начал он. — Может быть, я слишком долго злоупотреблял вашим доверием, не сказав вам сразу, в чем дело и в каком положении мы находимся. Но если вы захотите меня спокойно выслушать и сохранить полное беспристрастие, то вы сами найдете для меня оправдание. Теперь я открою вам все…

— Этот корабль, находящийся перед нами, вовсе не королевский крейсер. Это — Красный Морской Разбойник!

… Нет, нет, капитан, не горячитесь! Вы всегда были так добры и расположены ко мне, погодите же теперь, пока я не расскажу вам все. Уверяю вас, что я буду с вами вполне откровенен, и вы сможете судить меня потом, как хотите. Повторяю, если вы, узнав все, что я могу вам рассказать, все же останетесь при мнении, что я заслужил ваш гнев, — тогда вы поступите, как вам велит справедливость, и я, конечно, подчинюсь вашему приказанию.

Эти слова Вильдера, произнесенные спокойным и уверенным тоном, были очень убедительными и не могли не оказать нужного воздействия.

Капитан Бигналь слишком хорошо знал Вильдера, чтобы в конце концов осудить его, не выслушав, а потому он дал ему возможность спокойно высказаться.

Вильдер рассказал ему обо всех событиях последних дней. Простыми, но яркими словами он постарался объяснить характер пирата, его побуждения и образ действий.

Капитан Бигналь, конечно, не был бы самим собою, то есть честным моряком и справедливым человеком, если бы все услышанное им теперь не расположило его в пользу Морского Разбойника, так горячо защищаемого Вильдером. Но в особенности он оценил, конечно, поведение Вильдера, представляя его себе в должном свете, по мерс того как узнавал подробности об отношениях этих двух людей.

Капитан не мог не одобрить желание Вильдера избежать столкновения с человеком, которому он был многим обязан. Итак, когда Вильдер закончил свой рассказ, он не услышал ни одного слова упрека.

— Поразительная история, — воскликнул капитан. — Но какая жалость, что этот барин занимается таким беззаконным ремеслом. А ведь каким приобретением был бы такой человек для нас, если бы он служил в королевском флоте! Да, да, но, к сожалению… мы ничем тут не можем помочь и, как хотите, Генри Арк, нельзя дать ему уйти от нас. Не только христианский долг, но и наша присяга запрещают нам это сделать. Мы должны его преследовать.

— Я тоже так думаю, капитан, — сказал Вильдер вполголоса…

Никогда еще сознание долга не было связано у него с таким страданием.

— Но вот еще что!.. — воскликнул вдруг капитан, как будто что-то вспомнил. — Скажите, что это был за человек, которого он прислал ко мне на борт? В самом деле это какой-нибудь потомок знатного рода, опустившийся до морского грабежа, или просто шут гороховый, служащий развлечением для экипажа в свободное время?

— Это был капитан Гейдегер — Красный Морской Разбойник собственной персоной, — ответил Вильдер.

— Этот? Что вы говорите?.. Красный Морской Разбойник? Так это он был на моем борту… в моей собственной каюте? — воскликнул старый моряк с бешеным негодованием и с каким-то почти мистическим ужасом. — Но, Генри Арк, не знаю, можете ли вы так со мной шутить?

— Нет, капитан, конечно, я не мог бы себе этого позволить.

— А, тысяча чертей! И я мог его принимать, а он глумился надо мною, не возбуждая и тени подозрения! Если бы я мог только предположить! Но, Генри, не дурак же я в самом деле. Надо вам сказать, он в таком совершенстве играл свою роль, что, явись он к вам в этом виде, сказав: "Я Красный Морской Разбойник", — ей-Богу, вы бы рассмеялись. Прежде всего, где же его дикая борода, налитые кровью глаза, львиный голос? Ничего подобного я не видал!..

— Да это все сказки и есть. Каким вы его видели — таков он и есть на самом деле.

— Но ведь он даже и роста небольшого. Наступила короткая пауза.

Наконец капитан заговорил изменившимся голосом.

— Вы меня так тронули вашим рассказом, — сказал он, — что я хотел бы поступить с этим пиратом как можно лучше. После всего того, что я узнал, не думаю, чтобы он стал убегать от нас.

— Да, я того же мнения.

— Прекрасно. Но у него не может быть также особого желания сражаться, после того как он побывал здесь и видел наше боевое снаряжение. Надо полагать, он сам поймет, что это было бы безумием! Мы могли бы завладеть его судном, но так как он не таков, каким я его себе представлял, то мы вступим с ним в переговоры. Предложим ему капитуляцию на почетных условиях. Не возьметесь ли вы передать ему такого рода предложение?

— Конечно, я с радостью готов это сделать, — воскликнул Вильдер. — Как бы я был рад, — добавил он, — если бы мы могли вернуть его в общество честных людей.

— По крайней мере, мы попытаемся, так как это наш христианский долг. А теперь за работу.

Вильдер горячо принялся за необходимые приготовления к возложенной на него миссии. "Дарт" переменил курс и несколько минут спустя стал быстро продвигаться по прямой линии вслед за "Дельфином". Потом понемногу он взял левее, приближаясь к пирату с подветренной стороны. Наконец, когда расстояние между ними значительно уменьшилось, командир дал приказание произвести холостой выстрел. Это был обычный сигнал, возвещавший о желании вступить в мирные переговоры.

В то же время на "Дарте" были подняты белый парламентерский флаг на одной мачте и национальный английский — на другой. Вильдер и капитан Бигналь устремили взоры на разбойничий корабль, но их волновали разные чувства. Вильдер с тоской и надеждой ожидал исхода предпринятых переговоров. Капитан был менее взволнован, но интерес его сильно возрос.

В ответ на пушечный выстрел "Дарта" вскоре показался дымок на палубе "Дельфина". Таким образом, начало было положено. На "Дельфине" также взвился белый флаг, но только он один…

Это понравилось Бигналю.

— Прекрасно, — сказал он, — похвальная скромность с его стороны. Это хороший знак. Едва ли он поступил бы так и не поднял собственный флаг, если бы хотел непременно сразиться. Мы подойдем к нему на половину расстояния пушечного выстрела и тогда снарядим катер. Вильдер сделал необходимые распоряжения.

Когда катер уже покачивался возле трапа, капитан Бигналь передал Вильдеру соответствующую инструкцию.

— Покажите ему этот список, — сказал он, — пусть видит, как велика наша военная сила. Полагаю, что это должно подействовать на него, если он обладает некоторой долей благоразумия. В случае, если он согласится на капитуляцию, вы можете обещать ему от моего имени полное забвение всех совершенных им преступлений. Не может быть сомнения, что мое честное слово будет принято во внимание в Лондоне, и Морской Разбойник может твердо на это положиться. Итак, в добрый путь! Да хранит тебя Бог, Генри Арк.

Молодой человек вошел в катер, и матросы взмахнули веслами. Но сердце Вильдера невольно забилось сильнее, когда он взошел по трапу на борт "Дельфина" и увидел суровые, нахмуренные лица матросов, встретивших его далеко не приветливыми взглядами. Но не прошло минуты, как он овладел собой и решительно направился между двумя рядами матросов к тому месту, где находился Красный Морской Разбойник.

Прежде чем он успел что-нибудь сказать, Морской Разбойник молча сделал ему знак рукою, пригласив следовать за ним, и они вошли в каюту.

— Мистер Арк, — начал пират, как только дверь за ними закрылась, делая особое ударение на этом имени, которое он употреблял в первый раз. — Я удивляюсь вашей смелости: вы решились вступить на борт этого корабля, несмотря на те обстоятельства, при каких вы его покинули. Правда, мои люди, пока еще не все знают, но мне кажется, в них уже проснулось подозрение, и, по всей вероятности, они должны скоро все понять. Поэтому я нахожу, что явиться сюда таким образом — большая неосторожность. Впрочем, если вы на это решились, у вас, конечно, были серьезные причины. Итак, говорите.

— Да, но я здесь по приказанию моего командира и под защитой парламентерского флага, — возразил Вильдер, в особенности подчеркивая последние слова.

Морской Разбойник пожал плечами.

— Но вы знаете, что мы находимся вне закона, а потому для нас необязательны также все такого рода общепринятые правила, — сказал он. — Но вы здесь, а потому мне интересно знать, с каким поручением вы явились.

— Командир "Дарта", крейсера его величества, приказал мне передать вам следующее: если вы согласитесь сдаться без боя, то он готов ограничиться только самыми необходимыми мерами и предоставить вам возможность спастись, не теряя достоинства и не нарушая ваших обязательств по отношению к экипажу.

Если вы захотите сдать корабль со всем его инвентарем, пушками, боевыми запасами и денежными суммами, ничего не уничтожая, в том виде, как он есть в настоящую минуту, — то капитан готов удовольствоваться вашим арестом, одного из ваших офицеров и десяти человек из экипажа, по жребию. Весь остальной экипаж получит полную свободу. Тот, кто захочет, может перейти на королевскую службу, все остальные могут идти куда хотят.

На лице Морского Разбойника появилось надменное выражение.

— Настоящее королевское великодушие, — произнес он с холодной иронией. — К этому остается только прибавить, что я должен стать на колени, поцеловать землю перед тем, кто так милостиво относится ко мне.

— Я передаю только приказание моего начальства, — продолжал Вильдер. — Капитан гарантирует вам полную безнаказанность со стороны правительства его величества, предполагая, конечно, что вы навсегда оставите море и не будете называть себя англичанином.

— Ну, от этой чести, как вы знаете, я давно отказался, и такого рода условие не могло бы меня смущать. Напротив, если бы дело было только в этом, я бы охотно согласился. Но, скажите пожалуйста, чем объясняется снисходительность капитана и такая готовность с его стороны вступить со мною в мирные переговоры?

— Вы сами знаете, какие нелепые слухи распространяются о вас как о диком разбойнике, о вашей алчности, грубости и кровожадных инстинктах. Капитан убедился, что такое мнение о вас совершенно не отвечает действительности, и он непременно хочет дать вам возможность переменить жизнь. Вот почему…

— Я очень благодарен капитану за его доброе мнение, Вильдер, — перебил пират. — Но, может быть, теперь, когда у него составилось более правильное представление обо мне, может быть, повторяю, он поймет, какую делает ошибку, предлагая мне сдаться на таких условиях. Как вы думаете, что будет в том случае, если у меня не возникнет ни малейшего желания воспользоваться такой снисходительностью капитана и заслужить королевскую милость?

— В таком случае капитан, конечно, вынужден будет прибегнуть к силе, — ответил Вильдер. — Позвольте предъявить вам вот этот список. Вам стоит только пробежать его, и вы сами убедитесь, что вы не можете рассчитывать на победу, имея дело с таким количеством орудий.

Морской Разбойник взял список и бросил на него беглый взгляд. Затем он вернул его Вильдеру.

— Вы согласны с тем, что я сказал, не правда ли? — спросил Вильдер.

— Да, вполне.

— Что же вы решите, капитан?

Красный Морской Разбойник молча посмотрел на него.

— Скажите, Вильдер, сначала каково ваше мнение и что бы вы мне посоветовали. Но я вас спрашиваю, конечно, не как посланного с корабля. Говорите, как вам подсказывает сердце.

Молодой человек слегка покраснел; это был признак охватившего его волнения. В самом деле, наступила минута, когда он, по-видимому, мог надеяться осуществить свое намерение и убедить Морского Разбойника бросить несчастную профессию.

Итак, он заговорил с воодушевлением в голосе и блеском в глазах.

— Вы, конечно, знаете и верите, капитан, что я пришел бы к вам с другим предложением и не с теми условиями, какие вы только что от меня услышали, если бы это зависело от меня. Но и при этих обстоятельствах я бы советовал вам все-таки принять предложение. Да, это подсказывает мне сердце, так как я никогда не забуду ваше великодушие и ваше благородное поведение по отношению ко мне. Никогда я не стал бы советовать даже врагу то, что считал бы бесчестным, тем более я не стал бы уговаривать вас. Но, если вы захотите быть искренним с самим собой, капитан, вы должны будете согласиться, что эта жизнь не удовлетворяет вас, что в ней нет ни настоящей цели, ни стремлений, достойных вашего сердца и ваших способностей.

Пират с минуту молча смотрел перед собой.

Наконец он сказал:

— Я бы не поверил, что вы явитесь сюда проповедовать мне такую мораль, мистер Арк. Хотите ли вы еще что-нибудь сказать?

Все надежды Вильдера рушились, и он с минуту молчал, отчасти разочарованный, отчасти задетый холодностью, с которой капитан ответил на его искренний порыв.

— Нет, ничего больше, — сказал молодой человек. — Но так как я нахожусь здесь от имени третьего лица, то прошу вас сказать мне, какой ответ я должен ему передать.

— Мой ответ вы сейчас увидите.

И он медленно пошел по лестнице, ведущей на палубу. Вильдер поклонился и последовал за ним.

Капитан повел парламентера на вышку, оттуда можно было охватить одним взглядом весь корабль. Вильдеру нетрудно было убедиться, что на "Дельфине" были сделаны все военные приготовления, экипаж находился возле пушек, а также в различных местах с холодным оружием в руках. Все имело такой вид, что достаточно было одного знака для того, чтобы бой закипел.

— Кажется, мне вам нечего больше объяснять, — произнес Красный Морской Разбойник. — Вы видите сами, что я не расположен ни бежать, ни сдаться в руки врагов. Но я не стану искать вас и не вступлю первый в бой, так же, как не стану от этого уклоняться.

ГЛАВА XVI

Роковая битва

Когда Вильдер взошел на палубу "Дарта", капитан Бигналь с любопытством пошел ему навстречу и спросил:

— Ну что? Вы привезли мне, конечно, его согласие на капитуляцию?

— К сожалению, я не могу похвастаться успехом.

— Как! Неужели он отклонил мое предложение?

— Да, капитан, он не желает входить ни в какие переговоры о сдаче.

— Неужели он может надеяться уйти от нас? Вильдер молча указал на голые мачты и неподвижный

корпус разбойничьего корабля.

— Мне кажется, это не похоже на бегство, капитан? Впрочем, наш противник заявил, что он не намерен первый начинать.

— Клянусь святым Георгом, это удивительно великодушный разбойник. Иными словами, он обещает не подставлять свой экипаж под выстрелы британских пушек, так как прекрасно понимает, что через четверть часа мы им выпустим все кишки. Ну довольно, мистер Арк! Пора положить конец этим шуткам… Надо сделать соответствующие приказания и начать бомбардировку, а не то, пожалуй, он захочет захватить наш корабль.

— Погодите, капитан, — произнес Вильдер вполголоса, так, чтобы никто из окружающих не мог расслышать его слов. — Я предложил бы еще немного помедлить…

— Да чего же вы хотите! Как можно медлить на борту королевского крейсера, когда враг находится на расстоянии половины пушечного выстрела и его надо уничтожить! — с жаром воскликнул старый морской волк.

— Вы не так меня поняли, капитан, — заговорил снова Вильдер. — Вы, конечно, ни на минуту не заподозрите меня в недостатке необходимого мужества. Но не станем обманывать себя, капитан. Вы заблуждаетесь, если думаете, что

перед нами находится неприятель, которого разбить, уничтожить ничего не стоит. Ведь я хорошо знаю не только самого пирата, но также и то, какими боевыми средствами он располагает. Нам нужно удвоить осторожность и приготовиться так тщательно, как только можно, если не хотим раскаяться потом в нашей беспечности.

— А если он тем временем скроется?

— Нет, ручаюсь вам, что он об этом и не думает. Впрочем, нам довольно получаса, чтобы подготовиться.

Капитан проворчал что-то на тему о том, что стыдно британскому крейсеру медлить хоть одну минуту, когда представляется случай наказать пирата, и что надо было бы моментально пустить его ко дну.

Но все-таки он уступил, а Вильдер сделал вид, что не слышит его ворчливости, и энергично занялся приготовлением судна и экипажа к неизбежному бою. Он самолично осмотрел все орудия, боевые запасы и вооружение людей. Затем он расставил повсюду стражу, в особенности в менее защищенных местах, на случай абордажа.

Все матросы горели желанием сразиться. Вильдер пользовался общей любовью, и его присутствие воодушевляло всех.

Надо заметить, что чем дольше продолжались военные приготовления, тем более прояснялось его лицо, и после напряженной работы в течение трех четвертей часа он мог доложить капитану, что корабль находится в полной готовности к сражению и что все остальное будет зависеть уже только от большего или меньшего мужества, а также от того, кому будет благоприятствовать счастье.

Капитан по-отечески потрепал его по плечу.

— Прекрасно, молодой человек, — сказал он. — Ну, теперь подымем паруса, а то ночь наступит прежде, чем мы достигнем цели.

Затем раздались боцманские свистки, матросы бросились к реям, верхние паруса надулись ветром, и крейсер медленно пришел в движение.

Между тем все время, пока продолжались эти приготовления, разбойничий корабль, находившийся на расстоянии морской полумили, оставался совершенно неподвижным, как будто жизнь на английском корабле не представляла для него ни малейшего интереса.

Но когда английский крейсер пришел в движение и не оставалось уже никакого сомнения в том, какого курса он держится и каковы его намерения, тогда и "Дельфин" стал проявлять неожиданно кипучую деятельность. Матросы засуетились, исполняя команду старшего офицера, и корабль медленно и плавно стал разрезать волны, по-видимому, готовый ко всем необходимым маневрам.

Таким образом, эти два судна сблизились, точно два морских чудовища, готовые поглотить и уничтожить друг друга.

Но и стихия как будто не дремала и тоже принимала во всем живое участие. По крайней мере, в то время как враги готовились сразиться, в атмосфере произошли перемены, невольно обратившие на себя внимание обеих сторон.

Весь день с утра небо было ясное, без единой тучки, и воздух совершенно прозрачный. Теперь же на западном горизонте можно было заметить угрожающую пелену, спускавшуюся над океаном.

— На западе неладно, — сказал капитан Бигналь, обращаясь к одному из офицеров и указывая в том направлении. — Но едва ли я ошибусь, если скажу, что у нас есть еще верных два часа. Итак, мы, конечно, успеем справиться с Морским Разбойником прежде, чем нам придется встретить первый натиск урагана.

— Морской Разбойник, по-видимому, меньше доверяет погоде, чем мы, — сказал Вильдер. — Посмотрите, как он старается по возможности уменьшить парусную поверхность, чтобы не мешать кораблю маневрировать.

— Пусть, — ответил капитан. — По всей вероятности, он скоро пожалеет о том, что не все его стеньги подняты вверх, когда мы заставим его понять значение наших пушек… Впрочем, мистер Арк, клянусь королем, его корабль заслуживает больших похвал.

Красный Морской Разбойник продолжал между тем уменьшать число парусов, но, несмотря на это, все так же легко скользил по волнам. Можно было даже думать, что он как будто удаляется.

Капитан Бигналь не переставал горячиться.

— Да, конечно, он не хочет, как вы сказали, первый начать. Всякий ребенок поймет, что он не желает этого делать! Но нельзя также сказать, судя по одним его движениям, что он хочет уйти от нас. Вот это-то меня и возмущает. Можно подумать, что наше присутствие здесь для него ровно ничего не значит. Какое презрительное отношение к королевскому флагу! Дерзость, заслуживающая должного наказания. Ну, мистер Арк, мы покажем ему, что с нами не шутят! Прикажите сделать выстрел с подветренной стороны и поднять верхний флаг.

Приказание было тотчас исполнено, но ничто не шевельнулось на борту "Дельфина". Можно было подумать, что Красный Морской Разбойник решил совершенно игнорировать английский крейсер.

Капитан Бигналь разозлился.

— Прикажите пустить в него снарядом, — сказал он, — посмотрим, останется ли он и тогда так же спокоен.

Это уже не был холостой выстрел. Из жерла пушки показалось пламя, и снаряд понесся над поверхностью моря, но не коснулся бортов и пролетел между снастями. За первым выстрелом последовал второй, потом третий, но никаких следов этих действий не обнаружилось. На "Дельфине" все оставалось до такой степени неподвижно, как если бы эти снаряды были направлены в противоположную сторону.

— Тысяча громов! — вскричал капитан. — Да что же это, привидение что ли… Бесплотный дух или наши пушки заколдованы? Эй, Фид! — крикнул он честному матросу, стоявшему возле одного из орудий, — ну-ка, попробуй! Неужели ты не сможешь поддержать честь королевского экипажа?

— Я только ждал ваших приказаний, ваша милость, — спокойно ответил Фид.

И, взяв в руки горящий фитиль, он нагнулся к пушке, выжидая момент.

— Ну-ка, мы с ним поговорим.

Затем раздался оглушительный выстрел.

— Браво, Фид! Попал в цель! — воскликнул капитан, наблюдавший в подзорную трубу. — Ну, теперь он, может быть, ответит наконец.

Да, на этот раз последовал ответ. На разбойничьем корабле исчезла широкая полотняная завеса, скрывавшая до сих пор серединную часть корабля, и оттуда выглянул ряд пушек, обращенных жерлами к врагу. Эти пушки стояли почти рядом и своими зияющими отверстиями походили на грозных кровожадных чудовищ.

Еще мгновение, и на верхушке высокой мачты развернулся ярко-красный флаг знаменитого Морского Разбойника.

— А теперь, наконец, негодяй решился показаться весь перед нами! — воскликнул капитан. — Ну, ребята, держитесь крепко, дело становится серьезным.

Еще он не успел произнести этих слов, как весь борт "Дельфина" загорелся ослепительным пламенем пушечных извержений… Со страшным воем понеслись снаряды и впились в борт Дарта", разрывая и расщепляя отдельные части корабля, поражая мачты и снасти, распространяя вокруг ужас и стоны раненых и умирающих.

По-видимому, ни один снаряд, пущенный с "Дельфина", не пропал даром; напротив, все они действовали с поразительной меткостью.

Теперь капитан, в свою очередь, приказал одновременно стрелять из всех орудий. В следующую минуту все пушки крейсера загрохотали, а ядра с "Дельфина" встречались громким "ура".

Таким образом, все вокруг смешалось в один нестройный адский гул. Противники не щадили снарядов, и огненный дождь падал и здесь и там.

Несколько минут спустя пороховой дым сгустился так, что противники уже не могли видеть друг друга и часто стреляли наудачу. Только время от времени верхушки мачт высовывались наружу или корпус корабля показывался на секунду, когда порыв ветра относил в сторону густые облака дыма. При таких обстоятельствах находившиеся на "Дарте" не могли определить, каково было действие их собственных снарядов и насколько велик вред, наносимый ими неприятелю.

Но зато совершенно ясен был ущерб, причиняемый им снарядами Морского Разбойника. Эти поражения были ужасны, и лицо капитана Бигналя с каждой минутой омрачалось все больше и больше. Никогда не рассчитывал он на такое сопротивление и не представлял себе, что противник настолько силен.

А между тем Красный Морской Разбойник продолжал посылать свои снаряды с неутомимой быстротой и поразительной меткостью. Можно было думать, что напряжение битвы до сих пор нисколько не повлияло на его боевую готовность.

Вся палуба "Дарта" была сплошь усеяна всякого рода обломками: разорванными парусами, обрывками снастей, осколками мачт и палубных досок. В то же время паруса, еще укрепленные на мачтах, были пробиты и сами мачты поломаны, а несколько рей и штанг уже валялись внизу или беспомощно висели, готовые упасть.

Число убитых и раненых продолжало возрастать, а между тем не предвиделось конца взаимному ожесточению. Казалось, невозможно ожидать никаких уступок ни с одной ни с другой стороны, пока тот и другой корабль сохранят хоть какую-нибудь возможность держаться на воде.

— Да у него там какие-то дьяволы стреляют, а не люди, — проворчал сквозь зубы капитан Бигналь, ругаясь и проклиная всех, но так, что это слышал только Вильдер.

— Но, капитан, я вас предупреждал об этом, — сказал серьезно Вильдер, — там сражаются с диким отчаянием, и во главе находится человек, умеющий с необыкновенной силой владеть чужими душами.

В эту минуту капитану доложили, что корабль не повинуется рулю. Капитан с отчаянием поднял голову вверх и посмотрел на верхушки мачт.

— Так оно и должно быть. Эта безумная канонада сделала свое…

В самом деле, истерзанные паруса беспомощно свешивались вниз.

— А вот и небо сейчас пустит в ход свою артиллерию, — добавил капитан.

И точно в подтверждение этих слов последовал жестокий раскат грома.

Правда, на борту "Дарта" уже перестали отличать грозовой удар от грома орудий, но на этот раз не было сомнения в том, что стихия ополчилась, так как гул доносился не с той стороны, где находился разбойничий корабль.

— Мы должны быть готовы встретить бурю, — воскликнул капитан Бигналь.

— Налево руль! Крепче! — командовал Вильдер и прибавил, обращаясь к капитану:

— Мы должны во что бы то ни стало выйти из этих дымовых туч; только тогда мы сможем правильно определить наше положение и решить, как надо поступить.

Но "Дарт" с трудом поворачивался, и все его движения были так медленны, что внушали серьезное опасение за ожидающую его участь.

Боковое движение стало совершенно невозможным. В то же время нельзя было угадать намерений противника, скрытого за дымовой пеленой.

Капитан Бигналь напрасно устремлял глаза к небу в надежде воспользоваться каким-нибудь просветом и, таким образом, выяснить, какое направление должен принять ветер. Дым продолжал окутывать корабль так, что едва можно было различить фигуры матросов, находившихся у ближайших орудий.

По-видимому, однако, матросы еще не успели заметить беспокойство капитана и продолжали верить в него, а потому, насколько было возможно, справлялись со своим делом. Весь экипаж все еще горел желанием довести битву до конца, и матросы не уступали офицерам в этом рвении.

Возле одного из передних орудий находился молодой офицер, давно уже раненный в голову. Он перевязал рану платком, но из нее продолжала сочиться кровь. Вдруг он воскликнул:

— А ведь мы одни стреляем! Вот уже несколько минут, как враг не отвечает ни одним выстрелом.

— В самом деле! — воскликнул Бигналь с торжеством. — Наконец мы с ним покончили… Ясное дело, что он не в состоянии дольше сражаться!.. Кричите "ура", ребята…

— Погодите, капитан, — остановил его Вильдер с такой решимостью в голосе, что капитан невольно осекся. — Поверьте, этого не может быть. Не будем обманывать себя, так как мы можем дорого заплатить за такую самоуверенность. К тому же, капитан, нам недолго придется ждать: дым начинает уже рассеиваться. Эта тишина может оказаться предательской. Если же мы сохраним терпение, то все станет ясным. Как только воздух очистится, мы увидим неприятеля и тогда…

— Бежит!.. Бежит!.. — пронесся клич по всей палубе. "Не может быть, — прошептал Вильдер про себя. —

Никогда этот человек не обратится в бегство даже перед сильнейшим врагом. Мы дорого заплатим за эту иллюзию".

В самом деле, преждевременное торжество и радость мнимой победы должны были вскоре смениться полным разочарованием. Но прежде всего, как и предвидел капитан, буря вступила в свои права.

Из-за туч над их головами блеснула ослепительная молния, точно перерезавшая пополам весь небесный свод, а за нею последовал удар грома, в сравнении с которым только что умолкнувший грохот орудий казался тихим шелестом. Необходимо было тотчас принять меры спасения в борьбе с ураганом и на некоторое время забыть о предполагавшемся преследовании "Дельфина".

— Позвать людей, пусть бросят пока пушки, поднять паруса, — скомандовал Вильдер.

воцарившаяся после громового удара мертвая тишина была прервана этой командой. Вильдер понял значение надвигающейся бури и с лихорадочной поспешностью стал отдавать приказания. Все охотно повиновались.

Поднялась суматоха, так как работы было много, но это никого не смущало. Несмотря на то, что матросы большею частью были покрыты копотью и кровью, они бросились прямо от орудий к вантам.

Вильдер, сделав необходимые распоряжения, обратился к Бигналю с вопросом о том, что он намерен теперь предпринять.

— Погодите минуточку, Генри, сейчас мы увидим, что нам делать, — ответил Бигналь.

В самом деле, нетрудно было заметить, что ветер несколько переменился и отнес теперь в сторону дым, клубившийся, точно в водовороте.

Не прошло и минуты, как находившиеся на палубе уже могли свободно видеть горизонт. Но то, что они увидели, к сожалению, не могло быть им приятно.

На небе не было видно ни одного клочка лазури, а весь свод был опрокинут над ними, как один огромный покров, и грозные тучи, казалось, цеплялись за верхушки мачт… Все вместе имело угрожающий характер.

Море, отражая эту черную массу, тоже казалось огромной массой чернил, и волны перекатывались то в одну, то в другую сторону, как будто в нерешительности и в ожидании, пока высшая власть укажет водной стихии, на что она должна направить свою мощь, что поглотить и уничтожить.

Вся эта темная бездна освещалась время от времени яркими молниями, следовавшими размеренно одна за другой; таким образом, гром и молния как бы возвещали битву и подготавливали стихию к страшной борьбе.

— Понимаете ли вы теперь, капитан, почему Красный Морской Разбойник прекратил стрельбу? — тихо спросил Вильдер капитана, стоявшего рядом с ним.

Да, последний хорошо понимал это теперь. Корабль корсара легко и уверенно скользил по волнам на некотором расстоянии от них. Все его снасти были в полном порядке, и, как и прежде, он не выказывал ни малейшей тревоги, когда крейсер готовился к сражению, так же спокойно, по-видимому, он встретил теперь бурю.

Его спокойствие простиралось до того, что, как видно было в подзорную трубу, матросы заняты были исправлением повреждений, полученных во время стычки с "Дартом".

На "Дарте", напротив, никто не терял ни секунды, но трудно было наверстать время, потерянное в сражении и в ожидании, пока рассеется дым от орудий.

Но вот буря разошлась во всю ширь, точно чудовище, освобожденное из оков, и целые горы пены избороздили морскую поверхность. Иногда Вильдеру приходилось сдерживать чрезмерное усердие людей. Матросы взбирались на реи один за другим, и Вильдер заметил, что им грозит опасность свалиться вниз, если реи не выдержат такую тяжесть. Но напрасно приказывал он им вернуться. Шум бури заглушал его голос… В эту минуту он невольно вспомнил ужасную ночь на "Каролине" и смерть несчастного Каринга.

Наконец люди, находившиеся на реях, сами поняли опасность и стали спускаться вниз, но не все из них успели спастись… Новый порыв урагана обрушился на крейсер, и верхние части мачт не могли более сопротивляться. Вместе со снастями, реями и разорванными парусами они обрушились частью на палубу, частью в море.

Вокруг корабля носились теперь балки, доски, бревна, а среди этих всех остатков разрушения нередко показывались головы и руки тонущих… Но не было никакой возможности спасти погибавших.

— Клянусь Богом! — восклицал капитан Бигналь как бы в утешение себе и другим, — клянусь всемогущим Богом, что мы, если погибаем, то, во всяком случае, не побежденные Морским Разбойником. Не его выстрелы привели нас в такое состояние.

— Мы не пришли бы, однако, в такое состояние, если бы не его выстрелы, — пробормотал Вильдер.

Но, несмотря на весь ужас положения, матросы и офицеры на "Дарте" все еще не падали духом. Каждый прилагал все усилия, не заботясь о собственной безопасности, если это было нужно для общей пользы.

Палуба тотчас была очищена от предметов разрушения, и "Дарт" продолжал бороться с бурей, ветром и волнами. Все распоряжения командовавших приводились в исполнение с поразительной быстротой и усердием.

К счастью, разразившаяся буря была непродолжительной. В скором времени между тучами стали появляться просветы, и не прошло часа, как пассатные ветры стали дуть в прежнем направлении, принося успокоение измученным людям. Небо очистилось, и голубой свод его казался, как всегда, опрокинутым над тихим морем.

Пронесшаяся буря захватила все мысли и чувства людей.

Непосредственная опасность потребовала такого напряжения сил, что Красный Морской Разбойник на время был забыт. Но теперь, когда тьма рассеялась и буря утихла, все глаза невольно обратились на неприятельский корабль.

"Дельфин" находился на расстоянии едва ли морской полумили, и зрелище, представшее перед их глазами, было такое, что могло невольно смутить моряков и поколебать их преждевременную уверенность в победе.

Ни сражение, ни буря как будто не отразились на нем и не нарушили симметрию его мачт. Весь такелаж находился в полной исправности, паруса были частью подняты, частью скреплены, и "Дельфин" свободно и легко маневрировал, преследуя свою цель.

Многие из матросов на "Дарте" испытывали суеверный страх, глядя на этот корабль, вышедший, по-видимому, неповрежденным из столкновения с врагом и непогодой, точно он был заколдован и охраняем какими-то чарами от всех морских опасностей.

Но Вильдер лучше знал, в чем дело, а потому даже не удивился; он прекрасно понимал, что Красный Морской Разбойник действительно обладал необыкновенными дарованиями, позволявшими ему соперничать с самым опытным моряком. Все это, повторяем, не было новостью для Вильдера, и он представлял себе пирата стоящим на борту и с обычным спокойствием отдающим приказания.

Вильдер знал, какой глубокой верой в своего начальника проникнуты на "Дельфине" все матросы. Он понимал также, что это доверие оправдывается и талантами пирата, и его характером, и зоркостью его глаз, не упускающих ни малейшей подробности.

Вильдер знал, что как в обычное время, так и во время ужаснейшей бури или отчаянной битвы ничто не могло поколебать спокойствия Морского Разбойника, разрушить обаяние, производимое его личностью на окружающих.

— Клянусь жизнью, мистер Арк, — проговорил капитан Бигналь, — сегодня все счастье на стороне этого безбожника. Поглядите, он продвигается прямо на нас. Прикажите людям стать по местам и приготовить пушки к стрельбе. По всей вероятности, нам придется еще раз с ним посчитаться.

— Прошу вас опять немного помедлить, — возразил молодой человек. — Все преимущества на его стороне, говоря откровенно, капитан; мы едва ли можем рассчитывать на какой-нибудь успех, если вступим в битву при таких обстоятельствах, не исправив наших повреждений. Мы уже сделали ошибку, когда начали первыми сражение. Тем более нам надо теперь сохранить благоразумие и выждать, пока обнаружится его намерение, так как он сам, может быть, и теперь не начнет первым. В противном случае, мы рискуем только сами уронить нашу честь.

— Но, приятель, если он не хочет начать, я этого хочу, — воскликнул капитан с тем же неугасимым жаром. — Или ты хочешь, чтобы я стал вести мирные переговоры и торговаться с Морским Разбойником, если он станет предлагать условия? Не просить ли мне у него пощады для крейсера под английским королевским флагом? Нет, мистер Арк, я никогда не соглашусь на такую роль. Боюсь, не слишком ли долго вы находились в обществе этого пирата и потому не можете отказаться от особого расположения к нему!

Вильдер с глубоким огорчением отошел в сторону, а капитан все больше приходил в боевой азарт, и голос его не переставал греметь то там, то здесь.

— К пушкам, ребята! Готовьте прицелы! Надо смести этих чертей прочь, в море!.. Покажем им, что значит приближаться ко льву, даже если он и ранен… Ну, ребята, ура!

Троекратное "ура" прогремело в воздухе. В то же время все орудия были установлены в сторону "Дельфина", и Вильдер не успел еще раз сделать попытку убедить капитана в несвоевременности этих пушечных залпов.

Несколько снарядов было выпущено сразу. От того ли, что стрелявшие были слишком возбуждены или по другой причине, но попытка оказалась неудачной, и все снаряды упали в море, не причинив почти никакого вреда "Дельфину".

Впрочем, выстрелы имели совершенно неожиданные последствия. "Дельфин" переменил курс и сделал маневр, который вывел его из-под неприятельских выстрелов. Затем он стал двигаться по кривой линии. Наконец, вступив в килевую линию крейсера, он продолжал идти в этом направлении.

Несмотря на все старания капитана, ему никак не удавалось изменить этот маневр и пойти снова параллельно с "Дельфином". Помимо того что с потерей верхних частей мачт "Дарт" в значительной мерс вообще потерял способность к маневрированию, этому, кроме того, мешали запутавшиеся снасти. Двое матросов напрасно трудились над рулем, который решительно отказывался действовать.

Между тем Морской Разбойник находился теперь на расстоянии не более двадцати саженей, и вскоре с палубы "Дельфина" последовало требование спустить флаг. Это требование привело капитана в ярость.

— Какова дерзость! — говорил он, скрежеща зубами. — Милости просим, господа, если это вам угодно, придите сами его снять.

В это мгновение корабль Морского Разбойника сделал неожиданный поворот, так что весь его правый борт стал наперерез килю крейсера, и целый ряд пушек во всю длину корпуса начал извергать пламя, образуя почти сплошную линию огня.

Эффект действия этих орудий было трудно себе представить. Падая на палубу и ударяя в борты "Дарта", снаряды производили страшное разрушение. Не оставалось ровным счетом ничего, но это было не все.

В то время как в воздухе еще носились обломки, а люди там и здесь купались в крови, последовал второй залп, не уступавший в силе первому, продолжая разрушение тех частей корабля, которые были не тронуты первым залпом.

Капитан растерянно смотрел на эту картину общего разрушения. В первый раз в жизни, может быть, у него дрогнуло сердце.

— Всемогущий Господь! — произнес он упавшим голосом. — Неужели Ты это потерпишь? Неужели мы осуждены на такую позорную гибель? Ну, черти, продолжайте, может быть, и меня сразит, наконец, один из ваших снарядов.

Но как бы наперекор его словам неприятельская батарея смолкла, стрельба прекратилась. И, точно ничего не случилось, "Дельфин" мирно повернул паруса и стал приближаться к "Дарту" с особой величавостью.

Не более чем минуту спустя борт его столкнулся с бортом "Дарта", в тот же момент были переброшены мостики, и над рейлингом показались головы пиратов. Они карабкались вверх, как кошки, тихо и проворно, и в одно мгновение палуба наполнилась пиратами…

Началась отчаянная рукопашная борьба, причем с одинаковым успехом пускались в ход топоры, пики, сабли, ножи, прокладывая себе путь и беспощадно проливая кровь.

Долго длилась упорная борьба; обе стороны были одинаково воспламенены жаждой крови и мести. Ни одному человеческому чувству уже не было здесь места, и в общей свалке люди не всегда отличали своих от чужих.

Вильдер и капитан также боролись вместе с другими. Они оба знали теперь, что нет надежды на победу. Все было потеряно, и оставалось только защищать до последней капли крови свое знамя и продать жизнь как можно дороже.

Но несмотря на то, что матросы дрались, как львы, поощряемые своими командирами, они вынуждены были шаг за шагом отступать перед более сильным противником.

— Вперед, ребята! — воскликнул капитан, махая окровавленным мечом.

Его загорелое лицо было искажено теперь смертельной ненавистью, а седые волосы развевались вокруг обнаженной головы.

— Вперед, — продолжал он… Держитесь крепче!.. Господь за правых! Не падайте духом, ребята! Еще цел наш флаг! Да здравствует Англия! Да здравст… Но тут он покачнулся, сабля описала круг, вылетев из его рук, а сам он упал на пол.

— Генри Арк! — успел он только воскликнуть надломленным голосом. — Ура! Вперед!..

Это были его последние слова.

В ту же минуту подбежал Вильдер, а за ним также негр и Фид, затем еще с полдюжины матросов, и бой разгорелся с новой силой над этим трупом.

Вдруг раздался голос, дошедший до Вильдера, несмотря на шум, стоны, звон оружия. Вильдер вздрогнул, узнав этот голос.

— Вперед, друзья! Долго ли вы будете еще возиться с этими наемниками? Но пусть никто не коснется этого флага. Он мой.

Этот голос сразу удвоил силу боровшихся пиратов; с диким криком они бросились на остаток экипажа.

Вильдер видел, как матросы падали один за другим, видел, как упал Гвинея, увлекая за собою двух врагов, видел, как Фид схвачен был несколькими разбойниками… Наконец и он почувствовал, как силы его оставляют, и у него стало темнеть в глазах.

Почти потеряв сознание, он слышал, как громкий голос Красного Морского Разбойника, прозвучал над его ухом:

— Довольно! Мы победили… Кто еще раз подымет руку, тот будет иметь дело со мной.

ГЛАВА XVII

Бич морей!

Битва кончилась, прекратились гром орудий, а также отдельные рукопашные схватки. Бог знает, какая судьба ожидала раненых, а также схваченных и связанных матросов, находившихся во власти обезумевших пиратов.

По всей вероятности, ни один человек не был бы пощажен, если бы разбойники имели возможность продолжать адскую резню. Но здесь находился человек, одного слова которого было достаточно как для того, чтобы воспламенить толпу, так и для того, чтобы остановить ее даже в момент полной разнузданности страстей.

Итак, благодаря его вмешательству, все сразу утихло и наступило спокойствие, точно так, как это бывает в природе, после того как пронесется буря.

Эта неожиданная перемена заставила Вильдера очнуться. То, что он увидел, могло заставить содрогнуться самого смелого человека.

Не говоря уже о том, что "Дарт" находился в руках врагов, Вильдер тотчас убедился, что, по крайней мере, третья часть экипажа погибла в сражении, а остальные матросы ранены или в цепях. Повсюду, куда он ни обращал взор, он видел только ужасную картину, тем более убийственную, что все эти отвратительные сцены разыгрывались в тесном пространстве, между двумя бортами корабля, окруженного стихией.

Мертвые валялись во всевозможных позах. Некоторые из них были обезображены ударами пик и топоров или же совершенно разорваны на части: туловища без голов, руки и ноги, разбросанные в разные стороны.

Из разных углов доносились стоны и жалобы раненых и умиравших, моливших о помощи или глотке воды. Эти живые и мертвые тела перемешались с различными предметами: осколками мачт, обрывками снастей, отдельными частями разбитых орудий и тому подобное. Потоки крови лились с обеих сторон через борты в море.

Все вместе представляло какой-то хаос… Только нижние части трех мачт торчали среди палубы, точно три гигантских руки, поднятые к небу и как бы вопиющие против всех этих ужасов.

Возле одного из таких обрубков мачт стоял сам Красный Морской Разбойник. Черты его лица выражали какую-то особенную строгость. Но в то же время в его глазах мелькал странный блеск, говоривший о пережитом только что возбуждении.

Вильдеру казалось, что он был теперь выше ростом в сравнении с тем, каким он привык его видеть.

На голове пирата находилась его боевая каска, лишавшая лицо всякого проблеска доброты и кротости. Его руки опирались на огромную саблю, а правую ногу он несколько выставил вперед, попирая английский флаг и таким образом как бы подчеркивая свой триумф и давая исход страстной ненависти к этому знамени.

Было ли это случайно или намеренно — трудно сказать, но один из концов королевского флага прикрывал безжизненное тело капитана Бигналя, так что виднелись только ноги и лицо, на котором смерть изгладила все волновавшие его перед тем чувства.

Это зрелище поразило Вильдера в самое сердце. Но, собравшись с силами, он овладел собой и приблизился к Морскому Разбойнику.

— Капитан, — сказал он, — сегодня счастье оказалось на вашей стороне, мне остается просить вас о снисхождении и пощаде к побежденным.

— Надеюсь, что к этому не будет препятствий, мистер Арк! — ответил Морской Разбойник и тихо прибавил:

— Да, я надеюсь, что все получат пощаду и ни один не будет исключен.

Ударение на последних словах подчеркивало какую-то скрытую мысль, не ясную еще для него самого. По-видимому, он чего-то опасался, но не считал нужным пока об этом говорить.

Вильдер собирался было спросить у него, что означают эти слова, но ему помешали… В этот момент к ним подошел старший боцман "Дельфина". По-видимому, он явился в качестве депутата от всего экипажа, так как матросы собрались вокруг фок-мачты и, очевидно, приготовились следить за всем, что последует дальше.

Боцман стал рядом с Вильдером. Морской Разбойник движением руки позволил ему говорить.

— Ваша милость, мы все ваши покорные слуги, но экипаж надеется, что наши старые законы должны строго исполняться.

Капитан молча кивнул головой в знак согласия.

— Так вот, ваша милость, мы просим вас разрешить нам поступить, как предписывает закон.

— У нас есть разные законы, — ответил Морской Разбойник, — говори яснее.

— В наказание за измену у нас полагается смерть, — проговорил матрос, и по его голосу можно было убедиться в принятом твердом решении. — Мы требуем изменникам смерти.

— Да, да… Смерть изменникам!.. Покончить с ними… — раздались крики в толпе матросов, и волнение среди них стало нарастать.

Но Морской Разбойник неторопливо обвел толпу взглядом, и этого было довольно, чтобы тотчас установилась тишина. В то же время вся толпа отступила шаг назад, как стая собак перед бичом псаря.

Прошло несколько секунд, прежде чем Морской Разбойник ответил на обращенное к нему требование. В этот короткий промежуток времени его взгляд скользнул по лицу Вильдера, и тот смог заметить на его лице выражение тоски, какого он ни разу не видел.

Молодой человек тотчас понял, в чем дело. Ни одной минуты он не мог сомневаться, что это тайное опасение касается его собственной участи…

Понимание этого тяжело подействовало на него. До сих пор он никогда не знал, что такое страх… Но, готовый умереть, если надо, с оружием в руках, в честном бою, он с ужасом думал о том, что его ожидает позорная смерть от рук разбойников, сгорающих от нетерпения накинуть ему петлю на шею.

При этой мысли, он задрожал.

Недолго продолжались его сомнения. Морской Разбойник не мог далее медлить и тихо проговорил:

— Если среди нас есть изменники, с ними нужно поступать по закону. Приведите их ко мне.

Вслед затем несколько человек отделились от фок-мачты, и не прошло минуты, как Вильдер уже был окружен разбойниками, крепко державшими его и Фида. Тут же находился и умирающий негр.

— Вот где изменники! — воскликнул старший боцман. Вильдер устремил взгляд на человека, одно слово которого должно было решить участь его и его верных друзей.

На этот раз выражение лица капитана выдавало происходившую в нем борьбу, и его рука дрожала, покоясь на золотой рукояти шпаги. Но недолго продолжалось это колебание. Морской Разбойник быстро овладел собой и крепко сжал эфес.

— Тесная связь между нами поддерживается нашим законом, — сказал он, и его голос звучал теперь твердо и отчетливо. Вы клялись мне, и я клялся вам… возьмите этих людей — они ваши.

Началось ликование, но капитан, видя, что Вильдер хочет что-то сказать, поднял руку, и тотчас водворилось спокойствие.

— Капитан, — заговорил Вильдер, обращаясь к пирату, — я готов умереть и не стану просить пощады, если окружившие меня жаждут моей крови, но я умоляю вас сохранить жизнь моим людям, виновным только в том, что они оставались до конца верными слугами. Неужели только поэтому они должны погибнуть?

Но Морской Разбойник молча отвернулся.

— Просите этих людей, — глухо произнес он наконец. — Это теперь их дело — казнить или миловать.

Вильдер решился ради спасения своих верных слуг прибегнуть даже к такому унизительному средству. Но едва он успел заговорить, надеясь повлиять на этих людей, как его первые же слова были заглушены дикими возгласами и грубыми ругательствами. Теперь и Фид, в свою очередь, не выдержал и громко стал бранить разбойников, называя ворами, негодяями и другими нелестными словами. В заключение он закричал:

— К вам нельзя обращаться с добрыми словами, как к честным людям. Делайте с нами что хотите, но вспомните и о нас, когда будете висеть под желтым флагом на какой-нибудь рее[6].

— Пора заканчивать с ними, — раздались голоса в толпе. — Накиньте петлю на одного из них, и пусть отправляется в путешествие.

В это время послышался грубый хохот и показалась группа матросов, тащивших кого-то из каюты наверх.

— Эге, ребята, вот вам подарочек, — кричал один из них.

Поднялась суматоха. Новым пленником оказался знакомый нам капеллан. Матросы осыпали его насмешками и хотели разыграть с ним какую-то шутливую сцену, издеваясь над его священством… Но в этот момент в общем шуме раздался угрожающий голос Красного Морского Разбойника, и все остановились.

— Возьмите тех, кто вам принадлежит! Но, клянусь вам, что каждый, кто тронет или оскорбит хотя бы одним словом моих пленников, тот заплатит жизнью и пусть не рассчитывает на мое снисхождение.

Толпа тотчас очнулась и расступилась, давая возможность капитану подойти к осужденным на смерть.

Но прежде капитан обратился к священнику со словами:

— Вы служитель Бога, и ваше назначение вносить всюду милосердие и облегчать людям смерть. Если вы хотите исполнить ваш долг, прошу вас не медлить.

— Какая вина навлекает на них смерть? — спросил священник твердым голосом.

— Это вас не касается. Довольно того, что они должны умереть. Если хотите молиться с ними, вам это разрешается. Правда, на этой палубе давно забыли о молитве, но я вам ручаюсь, что вас никто не тронет. Даже больше: я прикажу всем также преклониться.

На лице священника показалось какое-то особенное выражение экстаза, и он энергично воскликнул:

— Бич морей! Богохульный нарушитель человеческих и Божеских законов! — воскликнул он, потрясая седой головой. — Ты не боишься возмездия? Но я напоминаю тебе, что кровь невинных возопиет к небу, и гнев небесного мстителя обрушится на твою голову!..

— Приступите к тому, что вам велит ваш долг, — спокойно ответил Морской Разбойник.

— Как? — горячо воскликнул Мертон. — Разве не мой долг проповедовать раскаяние злодеям и стараться смягчить сердца ожесточенных разбойников?.. Но в твоих глазах, пират, я не вижу жажды крови! Твое сердце само отвращается от этой казни… Не заглушай в себе этот внутренний голос, дай волю твоему доброму чувству и…

— Вы расточаете слова в пространство, — прервал его Морской Разбойник. — Исполните ваш долг, напутствуйте этих людей перед смертью или отойдите прочь.

— Неужели ничто не может спасти этих несчастных? — простонал священник.

— Нет, ничто! Приговор должен быть исполнен.

— Но чей этот приговор, кто их судил? — произнес в эту минуту кроткий голос позади капитана, заставивший его вздрогнуть.

Только одно мгновение продолжалось это колебание, и затем он проговорил:

— Закон!

— Закон? — повторила мистрис Эллис, так как это была она. — Как? Могут ли говорить о законе люди, не признающие ни Божеских ни человеческих прав? Назовите это лучше "местью", так как эта казнь означает только низкую кровожадную месть, если хотите знать, но не закон. Послушайте… Пусть эти люди возьмут у меня денег, позвольте мне их выкупить. Какая польза им будет от того, что они их убьют, вместо того, чтобы получить от меня значительную сумму денег.

Морской Разбойник поспешно обратился к матросам.

— Вам предлагают денег, если вы откажетесь от ваших жертв. Назначайте цену, вы можете потребовать, что хотите, с вами не будут торговаться.

В ответ на эти слова последовало гробовое молчание. Некоторое время люди нерешительно переглядывались между собой, и Вильдер заметил, как тень надежды пробежала по лицу капитана.

— Будьте благоразумны, — продолжал он. — Вы хотите исполнить закон, но наши законы и обычаи имеют значение только в том случае, если между нами нет общего мнения на те или другие события. Вы можете свободно решить, что предпочитаете, — деньги или казнь.

По толпе пробежал ропот. По-видимому, мнения расходились, но в конце концов большинство продолжало настаивать на прежнем решении, все громче стало выделяться одно решительное восклицание: "Казнь! Казнь!"

Капитан еще раз обвел толпу проницательным взглядом и, наконец, отвернулся, видя, что всякое дальнейшее противодействие с его стороны бесцельно и не соответствует его достоинству.

И, обратившись снова к священнику, он изменившимся голосом сказал ему:

— Исполните ваш долг и не откладывайте больше, потому что время идет.

Медленно повернулся он, с тем чтобы выйти из круга, но в это время Вильдер подошел к нему и заговорил, не повышая голоса, так, чтобы только он один мог его слышать.

— Капитан, — сказал он, — благодарю вас от всей души за ваше расположение и за ваше желание меня освободить. Я знаю, что все было бы иначе, если бы вы могли в эту минуту действовать совершенно свободно, по вашему усмотрению. Но вы сами связаны известными условиями. Я, однако, не могу сомневаться, что вам тяжело видеть себя далеко не таким свободным, как это может казаться со стороны и как вы сами хотели меня в этом уверить. Вам, должно быть, вдвойне тяжело сознавать, что ваше могущество прекращается именно там, где вам особенно хотелось бы повиноваться голосу сердца. Но довольно. Прошу вас только обещать мне одно: дамы при первой возможности оставят этот корабль.

— Даю вам слово, что так и будет.

— Больше я ничего не требую, будьте счастливы.

Он вернулся спокойно в круг матросов и сказал священнику:

— Пора, господин капеллан, помолитесь со мной. Священник среди общего молчания подошел к Фиду и негру. Первый, почти с веревкой на шее, сидел, прислонившись спиной к разбитому пушечному лафету, и бережно поддерживал лежавшую у него на коленях голову негра.

Капеллан нагнулся и потом, выпрямившись, сказал:

— Этот человек избегает, по крайней мерс, ярости людей. Обратившись к Фиду, он спросил:

— Как зовут твоего приятеля, друг мой?

— А какая польза будет от того, что я представлю вам умирающего человека, — угрюмо ответил Фид. — В корабельном списке он именуется Сципионом, но, я думаю, он скорее вас поймет, если вы назовете его Гвинеей.

— Христианин ли он? — спросил священник.

— Если тот, кто был честным всю жизнь и оставался верным своим товарищам и господину до последнего вздоха, вправе называться христианином, то он, конечно, один из лучших христиан.

— В таком случае помолимся за отходящего в иной мир, — сказал взволнованный священник.

— Погодите одну минуту, господин капеллан, — тихо прервал его Вильдер, — мне кажется, мой бедный товарищ хочет со мной говорить.

В самом деле, негр шептал: "ошейник" и протягивал руки по направлению к Вильдеру. Вильдер подошел к нему и наклонился. Тогда последний конвульсивным движением поднял свою гигантскую руку, и его горящие глаза остановились на Вильдере с каким-то особенным выражением. Потом он глубоко вздохнул, и голова его упала на грудь Фида.

Фид утер слезу, показавшуюся на глазах. Между тем в толпе усиливался ропот, и видно было, что этим людям надоело ждать.

— Если один из них уже ускользнул от нас, так повесить скорее этих двоих! — кричал один из матросов. — Или вы хотите, чтобы ни тот, ни другой не достался нам? Бросьте этого мертвеца за борт, а живых вздернем вверх.

Несколько рук потянулись к негру.

— Назад, — закричал Фид. — Кто посмеет бросить в море моряка в то время, когда жизнь еще не угасла в его глазах? Кто из вас, негодяев, осмелится первым сделать этот шаг? Покажите мне, кто здесь лучший из вас всех, и я вам докажу, что он не заслуживает чести быть при последних минутах этого негра. Назад… погодите, пока труп его остынет, тогда делайте с ним, что хотите. А теперь готовьте ваши петли, и пусть души честных людей вознесутся к небу, а негодяи останутся жить.

Матросы между тем успели соорудить виселицу и сделать все приготовления к своей кровожадной расправе. Еще мгновение, и веревка уже почти была затянута на шее Фида, но в эту секунду подскочил священник и, удержав веревку, схватил поднятую и обнажившуюся при этом руку Фида.

— Еще минуту! — кричал он. — Еще мгновение! Погодите! Заклинаю вас всеми святыми! Что означают эти слова: "Арк Лингавен"? Почему у вас вырезаны на коже эти слова?

— А, вот что, — произнес Фид, хладнокровно поправляя петлю на шее, — видно, что вы ученый человек, если так легко разобрали нацарапанное здесь… Тот, кто писал эти слова, был не очень грамотен.

— Но откуда эти слова? Скажите, что они значат? Для меня многое связано с этим именем… И, обратившись к разбойникам, нетерпеливо желавшим покончить со своими жертвами, он воскликнул:

— Неужели вы не можете подарить еще одну минуту умирающему человеку?

— Дайте им еще минуту, — произнес позади властный голос.

— Ну, говорите же, Фид, — торопил его капеллан.

— Да вот, видите, — отвечал тот с обычным спокойствием, — это длинная история, если всю рассказать… Пожалуй, эти черти, не дадут закончить.

— Так говорите скорее! Ну, ради Бога, говорите!

— Ну, хорошо, да только с чего начать?

— Какое значение имеют эти слова для вас самих?

— Для меня-то никакого. Это была надпись на ведре, которое мы нашли тридцать лет назад на покинутом судне.

— Но ведь вы не стали бы…

— Ну, конечно я не позволил бы вырезать у себя на руке то, что написано на каком-нибудь первом попавшемся ведре. Конечно, сударь, нет. Но на этот раз дело было иначе. На том самом корабле мы с Гвинеей нашли еще дитя.

— Мальчика? — воскликнул священник голосом, полным тоски и нетерпения… И он был жив?

— Да, то есть, он еще не совсем был мертв.

— Но вы его спасли?

— Да, сударь, нам это удалось.

— Ребенок был один? — продолжал допытываться священник, горя нетерпением.

— Его мать, сударь, умерла на наших руках.

— Его мать? Итак, с этим ребенком была женщина? Ей должно было быть на вид лет тридцать пять… светлые волосы и на лбу шрам. Не правда ли?

Фид на секунду задумался. На лице его было написано удивление… Потом он медленно проговорил:

— Да, сударь, пожалуй, что все это было так, как вы говорите… Все это было тридцать лет назад, и я кое-что запамятовал, но дело в том, что шрам на лбу был. Это я помню точно, потому что заметил его, когда наклонился взять у нее из рук ребенка.

Пресвятой Боже! — воскликнул священник, прикрывая лоб рукою, как человек, которым овладела одна мысль, кажущаяся ему самому невозможной.

— Неужели это так?.. Возможно ли? Многие годы я напрасно искал следы этого ребенка и только теперь, несколько Десятилетий спустя, неожиданно попадаю на эти следы. Все это кажется мне совершенно невозможным, а между тем обстоятельства указывают на то, что я не ошибаюсь.

Мистрис Эллис с глубоким волнением смотрела на него и прислушивалась к его словам. Наконец она схватила его за руку и, вся дрожа, прерывающимся голосом воскликнула:

— Мертон! Мертон! Скажите мне, что все это значит? О каком ребенке вы говорите?.. Не знаю, должна ли я догадаться?.. Нет. Если я ошибаюсь, это было бы слишком тяжелым разочарованием. Я боюсь об этом и подумать.

— Погодите, погодите, мой дорогой друг, — успокаивал ее священник. Пути Божьи неисповедимы, я надеюсь, он осветит нам путь, по которому мы так давно идем с завязанными глазами.

"Арк Лингавен"! Так называлось имение на островах, принадлежавшее одному моему старому другу, и туда я отвез вашего ребенка, леди, когда вы мне его доверили, потому что должны были держать в тайне ваш брак с Полем де Лассетом. Оттуда я просил отвезти его назад на материк, когда ваш отец умер. Корабль, на котором находился ребенок со своей няней, погиб в море, но, как мне кажется… как я теперь готов думать, ребенок не погиб. По-видимому, он чудесным образом спасся. По крайней мере, мне хочется этому верить, но я боюсь… Не знаю, что еще скажет нам этот человек.

Мистрис Эллис обратилась к Фиду:

— Скажите, вы говорили что-то об ошейнике? Ради Бога, скажите, в чем дело? — спросила она дрожащим голосом и прибавила:

— Если я не ошибаюсь, вы говорили об этом со слов негра?

— Да, сударыня, но ошейник едва ли может иметь серьезное значение, — ответил Фид. — Это просто ошейник одной собаки, найденной нами на том же потонувшем корабле; мы эту собаку съели, когда у нас истощились все припасы и мы стали страдать от голода. Нам было очень жаль бедное животное, но, знаете ли, нечего было делать. Ну вот, потому, должно быть, негр и сохранил этот ошейник на память; может быть, это у него было такое суеверие, примета какая-нибудь, не знаю, но только он никогда не снимал его с руки, да вот, если хотите, можете посмотреть.

И, нагнувшись к телу своего мертвого товарища, он завернул у него рукав рубашки до самого плеча.

В самом деле, на руке повыше локтя находился ошейник, крепко обхватывавший руку. Фид снял его, не прибавив больше ни слова, и подал священнику.

— Посмотрите, — сказала мистрис Эллис дрожащим голосом, — с внутренней стороны находится металлическая пластинка с какой-то надписью. Может быть, вам удастся ее разобрать?

— Да, да, вы правы! — воскликнул он. И, приблизив к глазам пластинку, прочел вслух: "Плутон, принадлежит Полю де Лассету".

— Всемогущий Господь! — воскликнул он. — Итак, мальчик, которого они нашли, несомненно, Гарри де Лассет.

И, обратившись к Фиду, он с нетерпением спросил:

— Вы нашли мальчика, но что вы с ним сделали? Скажите, ради Бога, где он может находиться теперь? Если вы можете дать нам какие-нибудь…

Но вопрос застыл на его губах. Крик радостного восторга, крик, подобного которому ему не приходилось слышать, не дал ему закончить… В ту же минуту, обернувшись, он увидел мистрис Эллис, повисшую на груди молодого человека, приговоренного к повешению.

— Мое дитя! Мой сын!.. — произнесла она, плача и смеясь. — Гарри, милый Гарри! Я нашла тебя, ты со мной!

Молодой человек принимал ее ласки, но не в состоянии был ничего сказать. Он был смущен и неподвижен и едва сознавал свое положение.

Наконец его мать оторвалась от него и бросилась на колени перед толпою разбойников.

— Пощадите моего сына, отдайте его мне… — молила она трогательным голосом. — Ведь у каждого из вас была мать. Нет, ни один из вас не решится отнять у матери сына, убить его в тот самый момент, когда Господь предопределил им встретиться. Подумайте, тридцать лет я оплакивала его как мертвого, и вот теперь Господь привел мне его ко мне таким чудесным образом. Если вы захотите отнять его у меня, вы нарушите волю Всевышнего, вернувшего его мне. Но вы не сделаете этого, заклинаю вас всеми святыми! Каждый из вас когда-нибудь должен будет обратиться к милосердию Бога и вспомнить тогда этот час. Если в вас живет хоть капля человеческого чувства, вы не захотите убить его и меня вместе с ним.

Когда она замолчала, водворилась глубокая тишина. Разбойники молча переглядывались в очевидном смущении и нерешимости, но нетрудно было заметить, что даже их грубые сердца не могли оставаться совершенно безучастными к этому материнскому страданию.

Но кто знает, насколько глубоко проникло в них это чувство, насколько сильно было впечатление от слов и слез несчастной матери и насколько улеглась в них жажда мести.

Трудно было предвидеть, каков должен был быть исход их колебаний, если бы в это мгновение не выступил вперед тот, чей голос никогда не раздавался напрасно в этой среде, кто обладал необычайно могущественным влиянием на разбойников. Этот человек с минуту стоял молча, выпрямившись во весь рост и обводя глазами толпу, но под его взглядом разбойники медленно отступали к борту корабля, оставляя перед собою широкое пустое пространство.

Его лицо стало мертвенно-бледным, но в глазах горел какой-то странный огонь, и все головы невольно склонялись перед ним. Не было сомнения, что даже наиболее грубые и решительные из экипажа не посмеют противиться этому властному человеку.

Итак, вся толпа с затаенным дыханием ожидала его решения, и ни один голос не протестовал, когда он медленно и тихо произнес:

— Отойдите прочь, вы знаете все, что я справедлив, и вы знаете все, что должны повиноваться. Вы узнаете завтра мои требования и мое последнее решение.

ГЛАВА XVIII

Геройский поступок

Прошла ночь, и настал новый день. Южное небо смотрелось в спокойное морс. Ничто вокруг не напоминало о прошедшей буре и разыгравшихся страшных сценах. "Дельфин" и "Дарт" мирно шли теперь под парусами на расстоянии едва тридцати саженей.

Легкий ветер нес их туда, где на горизонте виднелась длинная темная полоса. Это была земля. Признаком близости берега служило то обстоятельство, что время от времени показывались каботажные суда, спешившие по своим торговым делам.

Повреждения, причиненные во время сражения этими крейсерами друг другу, были почти совершенно исправлены благодаря усиленной работе соединенного экипажа обоих судов.

Мачты, реи и паруса были исправлены с помощью находившихся на борту запасных материалов, и "Дарт" снова принял вид, вполне пригодный для дальнейшего следования.

Английский крейсер находился теперь под командой одного из легко раненых офицеров "Дельфина", но экипаж на нем был оставлен прежний.

Вильдер, Фид, священник и обе женщины были перевезены на корабль Красного Морского Разбойника. Последний не произнес ни слова после того, как произошла описанная выше сцена, и он обещал объявить на другой день свое решение. Все его распоряжения, передаваемые через офицеров и касающиеся управления кораблем, исполнялись в точности, несмотря на то, что некоторые из них в этот день казались загадочными и производили странное впечатление. Как бы то ни было, для всех оставалось тайной, что он думал, и никто из окружающих не смел спросить его об этом или проявить каким бы то ни было образом любопытство и нетерпение.

Когда берег стал уже ясно обрисовываться на горизонте, Морской Разбойник приказал сделать холостой выстрел и дать сигнал одному из каботажных судов подойти ближе.

Потом он приказал привести пленных и осужденных на казнь на верхнюю палубу, а также и всему экипажу собраться там.

Многоголовая толпа в глубоком молчании вслушивалась в каждое его слово, когда он заговорил:

— В течение многих лет, — начал он, — ваша судьба была тесно связана с моей, и мы вместе переживали как хорошие, так и тяжелые времена. Был ли кто-нибудь из вас мною не доволен? Если я не всегда делал то, что вам хотелось, то вы все-таки хорошо знаете, что я всегда поступал справедливо, заботился о вас и честно выполнял свой долг по отношению к вам. Правда, я прибегал иногда к строгим наказаниям, но только тогда, когда это было необходимо, и, со своей стороны, я также всегда подчинялся корабельному уставу и установленным правилам. Никто из вас не может меня обвинить в самодурстве и несправедливости.

На мгновение он остановился, и общий гул выразил согласие и одобрение.

— Прекрасно, — продолжал он, — если вы признаете правильным то, что я только что сказал, то я могу сказать со спокойной совестью, что настал час нам проститься и разойтись. Да, друзья мои, наш договор должен закончиться с сегодняшнего дня: я освобождаю вас от вашей присяги и слагаю с себя всякую ответственность.

В толпе послышался ропот.

— Я не потерплю возражений, — произнес Морской Разбойник. — Неужели я вам должен напоминать о взаимных условиях и тех основаниях, на которых наше сообщество держалось? Вы знаете сами, что по договору каждый из нас может в любое время заявить о своем желании выйти из товарищества и покинуть корабль. Итак, я намерен сегодня воспользоваться этим моим правом.

Вы свободны с этого дня и не обязаны больше подчиняться никаким правилам. Но, расставаясь с вами, я не хочу, чтобы вы имели причины за что-то на меня жаловаться. Возьмите все, что есть ценного на этом корабле, — это составит гораздо больше, чем вы могли бы приобрести, плавая со мною еще десять лет. Я оставляю себе только корабль и этих пленников. Вы слышали все, больше мне нечего вам сказать. Каботажный пароход перевезет вас со всем вашим имуществом на берег, а теперь прощайте!

Это совершенно неожиданное решение произвело неописуемое впечатление на разбойников. В первую минуту они все точно остолбенели, но затем, когда поняли, что Морской

Разбойник не переменит своего решения и они должны проститься с кораблем, некоторые из них стали роптать.

С минуту можно было ожидать общего возмущения, но Морской Разбойник хорошо знал, с кем имеет дело, и принял меры.

— Приказываю вам сейчас же разойтись, — воскликнул он повелительным голосом. — Не заставляйте меня прибегнуть к силе. Не думаете ли вы, что вы все вместе можете спорить со мною одним. Взгляните!

Разбойники должны были убедиться, что это не пустые слова. Он вынул из кармана платок и взмахнул им над головой. В ту же минуту последовал с "Дарта" ответ. Крейсер сделал крутой поворот, и разбойники увидели ряд пушек и людей с зажженными фитилями.

Это внушительное зрелище положило конец всяким пререканиям. Каждому было ясно, что не может быть и речи о сопротивлении.

Весь экипаж тотчас разбрелся в разные стороны, и разбойники деятельно принялись за приготовления к отъезду. В то же время была отправлена шлюпка для переговоров с каботажным судном относительно перевозки людей на берег

Прошло немного времени, и "Дельфин" совершенно изменил свой вид. Экипаж перебрался на каботажное судно, направляющееся к берегу, а Красный Морской Разбойник, расставшись со своей командой и разделив между всеми все ценности, приобретенные разбойничьим путем, стоял теперь на верхней палубе и следил за удалявшимся транспортом.

Все это произошло в сравнительно короткий промежуток времени и казалось сном Вильдеру и прочим остававшимся на корабле. Трудно было поверить, что исчезла преступная банда, так долго издевавшаяся над законом и ускользавшая от всяких преследований. Трудно было поверить, что для этого достаточно было одного моновения руки… Но это было так, и Красный Морской Разбойник оставался теперь один на гордом корабле, который так долго устрашал всех.

Морской Разбойник повернулся и подошел к своим пленникам. Лицо его было покрыто бледностью, и грустная улыбка скользила по его губам, когда он заговорил:

— Мне незачем вам говорить, что вы свободны. Другими словами, это значит, что мы с вами должны расстаться. Прошу вас, де Лассет, позаботиться о тех из моих людей, которые ранены и находятся на борту "Дарта". Дайте мне слово, что вы их отпустите без всякого ущерба для них на свободу, когда они оправятся.

— Я обещаю это вам, капитан.

— Хорошо, я вам верю.

Потом он обернулся с каким-то странным выражением в глазах к матери молодого офицера:

— Сударыня, хотите ли вы сделать что-нибудь хорошее для человека, обремененного преступлениями?

— Говорите, капитан, — ответила она сердечным тоном. — Мы видели от вас до сих пор только доброе отношение; мы глубоко благодарны вам, не говоря уж о том, что мой сын обязан вам жизнью.

— В таком случае, я только об одном и хотел вас просить. Каждый раз, когда вы будете молиться и благодарить

Бога за то, что Он спас вашему сыну жизнь, вспоминайте обо мне и поминайте меня в ваших молитвах.

Потом он молча пожал руки Гертруде и священнику.

— Шлюпка ожидает вас, господин де Лассет, — обратился он опять к молодому человеку, — она отвезет вас на крейсер. Да благословит Господь вас всех. А теперь… Медленно обвел он глазами опустевшую палубу, и горькое выражение застыло в его глазах.

— А теперь, — окончил он, — пора нам проститься.

— Но что будет с вами? — спросил молодой человек. — Что вы думаете делать?

— Родерик останется со мной, а в свете скоро все забудут обо мне. Прощайте…

Как только Вильдер вступил на палубу "Дарта", он тотчас отдал приказ переменить паруса, и крейсер пошел по направлению к югу.

Целью его стремлений теперь была родина.

Прежнее назначение "Дарта" потеряло само собою смысл, так как знаменитый Красный Морской Разбойник перестал существовать.

Но в то время, как крейсер удалялся от места всех этих событий, глаза всех находившихся на палубе невольно обращались к "Дельфину".

Изящно и свободно этот прекрасный корабль покачивался на волнах, представляя собою зрелище, невольно вызывающее восхищение в сердце каждого моряка. По-прежнему красиво выделялись в прозрачном воздухе его стройные мачты, реи и снасти.

Вильдер также невольно любовался кораблем, несмотря на грусть, овладевшую им при прощании. Тут же, на борту, находились две женщины, и одна из них долго посылала "Дельфину" приветствия, махая платком.

Но расстояние все увеличивалось, размеры уменьшались, и вскоре уже можно было различить одни контуры. Вильдер предложил дамам сойти в каюту и уже готов был пойти их проводить, как вдруг его остановил крик ужаса с той стороны, где находился священник.

На "Дельфине" показался столб пламени. В следующую минуту уже можно было видеть, как огонь распространялся по мачтам, захватывая паруса и бешено истребляя все, что попадалось на пути.

С сильно бьющимся сердцем следили наши путники с палубы "Дарта" за этим страшным зрелищем. Грозная огненная стихия вскоре охватила весь корпус, а мачты подымались, как гигантские факелы. Точно огненная гора возвышалась среди океана, бросая свой отблеск вокруг и освещая далеко окрестность…

Но вот последовал страшный взрыв… Когда густой дым, заволакивавший все вокруг, рассеялся, на морской поверхности не оставалось больше следов погибшего судна. Корабль Красного Морского Разбойника, так долго внушавший всем ужас и служивший предметом легенд, был поглощен океаном. Матросы, взобравшиеся на самые высокие мачты "Дарта", видели еще некоторое время на горизонте какое-то темное пятно… По всей вероятности, это был катер.

* * *

Год спустя после этих событий в имении генерала Грэйзона торжественно праздновалась свадьба его дочери, венчавшейся с Гарри де Лассетом. Вскоре после свадьбы он оставил службу и поселился в имении, где вел мирную жизнь, занимаясь хозяйством.

Но память о Красном Морском Разбойнике продолжала жить в его сердце, и этот необыкновенный человек с его странной судьбой и сильным характером служил предметом частых домашних бесед.

В свете, напротив, как он и предполагал, его скоро забыли. Только в кругу моряков сохранилось еще его имя, и рассказы о его преступных деяниях, его великодушии и геройском конце переходили из уст в уста, пока лет двадцать спустя воспоминания о нем остались жить в одних только легендах.

ГЛАВА XIX

В родной семье

Прошло двадцать четыре года.

Четвертого июля 1778 года тринадцатый конгресс Соединенных Штатов объявил о независимости, и с этих пор колонии вели отчаянную борьбу против угнетающей их нации за свою свободу. Несмотря, однако, на отдельные геройские подвиги и случайные победы, в общем нельзя было сказать, чтобы им сопутствовало счастье.

Но тем не менее благодаря помощи, оказанной великими морскими державами, колонии достигли того, что Англия 3 сентября 1783 г. признала их независимость.

В один из дней начала этого месяца в гавани Ньюпорта находился прекрасный корабль. На его мачтах развевались национальное американское знамя и контр-адмиральский флаг. Этим фрегатом командовал бывший офицер королевской службы Гарри де Лассет. В самом начале войны за независимость он стал в ряды борцов и, совершив несколько блестящих подвигов, быстро занял выдающееся положение во флоте. В настоящее время он был уже контр-адмиралом.

Всего несколько часов тому назад он прибыл в эту гавань на своем фрегате, здесь находилась его семья, проживавшая в небольшом имении и с нетерпением ожидавшая конца войны и возвращения Гарри.

Вечерние сумерки начинали уже спускаться на море. В это время в гавани появилось новое судно также с поднятым на мачте флагом освобожденной Америки.

Едва только корабль бросил якорь, как тотчас от него отошла шлюпка с носилками, закрытыми со всех сторон тяжелыми занавесями. В ней находились четыре матроса, и она медленно направилась к берегу.

Когда шлюпка достигла берега и носилки были вынесены, один из матросов обратился к старому инвалиду, с любопытством осматривавшему прибывших, и спросил его, где находится дом адмирала де Лассета.

— Ну, его найти нетрудно, — ответил тот, — с тех пор, как он разбил англичан, всякий ребенок знает это имя, и всякий ребенок укажет вам, где он живет.

— А разве адмирал уже вернулся? — продолжал расспрашивать молодой человек, сопровождавший носилки.

— Вы, сударь, особенно счастливы. Вот поглядите — это его фрегат качается в гавани. Недавно только он сюда пришел, и адмирал, конечно, теперь дома в своей семье. Если хотите, я могу вас проводить.

— Да, конечно, приятель, нам необходимо его видеть и притом как можно скорее. Пожалуйста, проводите нас, и вы заслужите нашу благодарность. В этих носилках находится тяжело раненный человек; перед смертью он непременно должен еще раз увидеть адмирала, а неизвестно, сможет ли он это сделать завтра.

Старик бросил боязливый взгляд на таинственные носилки.

— Ну, тогда пойдемте, — сказал он, — это недалеко. Когда маленький кортеж двинулся в путь, старик снова

забормотал:

— А кто у вас тут будет, дорогой господин? Надо полагать, один из тех храбрых, что проливали кровь за освобождение?

Молодой человек кивнул головой.

— Это наш капитан, — сказал он вполголоса. — Английская пуля сразила его в то время, когда мы взяли на абордаж английский крейсер.

— Да будет милостив к нему Господь, — пробормотал старик, снимая шапку и обнажив седую голову.

При этом он бросил взгляд в сторону носилок, и до него донесся тихий стон. Молча шли они дальше. Никто больше не решался нарушить тишину. Вскоре они очутились перед небольшим простым домиком.

Инвалид слегка постучал три раза дверным молотком. Им открыл дверь молодой человек лет двадцати с небольшим. На нем был нарядный мундир флотского офицера.

Поразительное сходство с адмиралом ясно говорило, что это сын Гарри де Лассета. В глубоком изумлении он выслушал причину позднего и странного посещения.

Затем он поспешил уведомить отца, и несколько минут спустя четыре матроса внесли носилки в гостиную. В этой комнате уже находились адмирал, его мать, которую мы знаем под именем мистрис Эллис, жена и бывший корабельный священник Мертон, поселившийся здесь как член семьи. Все они состарились.

Госпожа де Лассет, еще вполне свежая и сохранившаяся ясность ума старушка, была центром этого маленького кружка, а ее дети и внуки — двое стройных юношей — окружали ее вниманием и любовью.

Адмирал Гарри де Лассет был пятидесятилетним мужчиной с начинавшими седеть волосами, что не мешало ему выглядеть настоящим моряком, здоровым и крепким, и производить, таким образом, благоприятное впечатление.

Между тем носилки были опущены на указанное место посреди комнаты; четверо матросов удалились, а молодой лейтенант, сопровождавший раненого, продолжал стоять возле носилок, почтительно выжидая, пока адмирал заговорит.

Последний начал звучным, хотя и низким голосом:

— Какое странное посещение! Прошу вас сказать мне, кто этот раненый, желающий меня видеть и говорить со мной. Кто бы он ни был, хотя бы один из простых матросов, мое сердце открыто для всякого, кто смело сражался с нами и проливал кровь за освобождение.

Вместо ответа молодой человек осторожно отодвинул занавеси, и свет лампы упал внутрь. Присутствующие увидели тогда поседевшего человека в капитанской форме; он был ранен в грудь, и на его бледном лице можно было прочесть совершенно ясно, что для него нет никакой надежды на спасение. Медленно зашевелил он губами и с трудом прошептал:

— Мери!

Госпожа де Лассет вздрогнула и посмотрела на умирающего так, как если бы перед ней вдруг явился какой-нибудь дух.

— Мери, — повторил он, — ты не узнаешь меня? Я твой брат.

Продолжая дрожать, старушка приблизилась к носилкам.

— Преблагой Господь! — воскликнула она. — Верить ли мне ушам и глазам? Мой брат… А я так долго считала его мертвым.

Ее глаза внимательно всматривались в восковые черты раненого… Наконец она закрыла глаза рукой, шатаясь и почти теряя сознание.

Гробовое молчание царило в комнате несколько минут, пока оно не было прервано госпожой де Лассет.

— Боже, Боже… — прошептала она дрожащим голосом, — я не смогу свыкнуться с этой мыслью, но в то же время мне хочется верить… Да, конечно, сомнений нет… мой милый брат! Так это ты, Франк, в самом деле? О, я узнаю черты нашего старого отца, когда он лежал умирающий передо мной. Его глаза, его выражение. Милый Франк!..

И она дрожащими руками гладила его руки…

— Можешь не сомневаться, — проговорил раненый глухим, задыхающимся голосом.

И, несмотря на то, что ему трудно было говорить, каждый звук был ясно слышен среди царившей в комнате тишины и печального безмолвия присутствующих.

— Мы уже раз виделись, — продолжал он. — Помнишь, Мери, там, на корабле? — Но я узнал тебя только тогда, когда ты нашла сына, которого считала погибшим.

И он, приподняв с трудом руку, протянул ее вперед и указал на адмирала. Болезненная улыбка появилась на его губах, и он тихо произнес: "Вильдер".

Де Лассет вздрогнул и так же, как мать, наклонился над носилками, вглядываясь в бледное лицо. Но глаза умирающего еще блестели и встретили его взгляд. Да, не было больше сомнения.

— "Красный Морской Разбойник", — невольно прошептал де Лассет, схватив левую руку умирающего.

Правую держала его мать.

— Да, это я. Я пришел сюда умереть. Я не мог явиться к вам, прежде чем получил уверенность в том, что вы меня простите. Теперь я умру спокойно и с радостным сознанием, что я умираю за Америку!

Не в силах продолжать, он остановился, и легкий стон вырвался из его груди. Все та же тишина царила вокруг. Никто не решался нарушить молчание.

Наконец умирающий снова заговорил.

— Гарри, — начал он тихо. — Помнишь ли ты еще ту ночь на "Дельфине"? Я предсказывал, что мы увидим Америку свободной… Ты не верил мне!.. Да, я тоже сражался за независимость с первого дня, как только народ восстал.

Не могу тебе сказать, какую радость я испытал, когда в первый раз мог поднять наш национальный флаг на мачте…

Гарри, Мери, простите мне мое прошлое… Я искупил все кровью моего сердца…

В груди его послышались хрипы, голова тяжело опустилась…

— Он умирает! — прошептала госпожа де Лассет, заливаясь слезами. — О, Боже, неужели нельзя его спасти.

— Нет, — кротко произнес сын, — я не раз видел смерть, и здесь все кончено… Матушка, надо примириться с судьбой!

Умирающий лежал без движения, едва можно было еще различить его дыхание. Но вдруг он резко приподнялся. Его взгляд был устремлен на адмирала, и голос прозвучал так же ясно и твердо, как в былое время на палубе "Дельфина", когда он произнес:

— Вильдер, мы победили!

И с этими словами он упал, не издав более ни звука. Он был мертв.

Луи Жаколио

Морские разбойники

ГЛАВА I

Таверна «Висельник»

Вечерело. Тяжелый густой туман, весь пропитанный черным дымом фабричных и заводских труб, висел над Лондоном. Было уже темно. На улицах стоял неопределенный гул, который производила толпа возвращавшихся из деловых центров города в свои жилища людей.

В те времена Лондон по ночам не освещался; только у королевских дворцов и у домов знатных лордов зажигались фонари. Это обстоятельство как нельзя более благоприятствовало «ночным дельцам», беспрепятственно взимавшим дань с запоздалых прохожих.

Правда, полицейские правила предписывали обывателям, под угрозой ограбления, по ночам выходить из домов только группами и обязательно с фонарями, но и это не смущало ночных джентльменов, действовавших целыми шайками. Они по-прежнему продолжали грабить и раздевать прохожих и нередко оставляли свои жертвы в костюме Адама. Поэтому по указу короля Георга III при всех полицейских постах были устроены склады одеял. Эта разумная мера имела своей целью пощадить стыдливость почтенных граждан.

Мало-помалу шум в городе затих, и когда часы на Тауэре пробили восемь, на улицах не оставалось никого, кроме бездомных собак. Изредка проходил полицейский патруль, совершая свой случайный обход, нисколько, впрочем, не мешавший ночным джентльменам обделывать по соседству свои делишки.

Та часть Лондона, которая теперь называется Сити (центр), в конце XVIII века пользовалась дурной славой. Это было место сборища самых разнообразных элементов преступного мира, находивших себе убежище в многочисленных кабаках и трактирах, торговавших всю ночь.

В самом центре Сити, на улице Ред-Стрит, стоял один из таких притонов, носивший громкое название «Таверна Висельник». Это был излюбленный притон «Морских разбойников».

Страшное братство «Морских разбойников» сделалось чрезвычайно опасным для общества в конце XVIII века, когда Европа, раздираемая продолжительными войнами, лишенная дорог и удобных сообщений, предоставляла право каждому гражданину самому заботиться о своей безопасности. Не было ни одной провинции, где бы не завелась собственная шайка разбойников, грабителей, убийц, смеявшихся над всеми усилиями полиции и грабивших подчас целые селения и города.

Но ни одна из таких шаек не могла сравниться могуществом и размахом своих операций с грозными «Морскими разбойниками». У этого братства был свой флот, сухопутные шайки и сильные покровители во всех слоях общества, даже в верхней палате английского парламента и в коронном суде Англии.

Ламаншский канал, Балтийское море, Северное море служили обычно ареной преступных подвигов этого братства, наводившего страх на берега Англии, Дании, Швеции, Норвегии, Голландии и Германии. Да и сам Лондон в течение около двадцати лет находился под ужасным террором «Морских разбойников».

Дошло до того, что разбойники взимали подать со всех богатых негоциантов, банкиров и домовладельцев Сити. Этим лицам посылалось категорическое требование доставить в такой-то день и час в таверну «Висельник» такую-то сумму, которая исчислялась соразмерно богатству облагаемого этим незаконным побором лица. В письме обыкновенно упоминалось о прискорбных последствиях, которые неминуемо должен повлечь за собой отказ, и внизу ставилась подпись: «Морские разбойники».

Первое время некоторые энергичные люди пробовали сопротивляться разбойникам, но они скоро бесследно исчезали. В конце концов никто больше не отваживался противодействовать дерзким бандитам.

Несколько раз в таверне «Висельник» устраивались полицейские облавы и производились массовые аресты. Но скоро всех арестованных приходилось выпускать за неимением достаточных улик. Никто не решался свидетельствовать против них.

Совершая налеты, разбойники обычно убивали свои жертвы и всех невольных свидетелей совершенного преступления. Железная дисциплина обеспечивала преступному братству повиновение всех членов, но зато и доля прибыли давала каждому из них возможность свободно предаваться каким угодно излишествам.

* * *

В описываемый нами вечер в таверне «Висельник» вопреки обыкновению было очень мало народа. Лишь в глубине тускло освещенной залы сидели за столом два человека. Один из них, более молодой, был богатырского роста и телосложения. По сравнению с ним его товарищ казался ребенком, но лицо его отражало ум, и серые глаза глядели проницательно и решительно.

Молодые люди оживленно беседовали и пили шотландское пиво, наливая его в стаканы прямо из дубового бочонка, стоявшего перед ними на столе, и казались совершенно спокойными.

Но далеко не так спокоен был хозяин таверны мистер Боб. Он знал, что в скором времени в таверне должны были собраться «Морские разбойники», а эти ребята не терпели присутствия чужих на своих сборищах. С уважением поглядывая на внушительную фигуру одного из посетителей, трактирщик не без основания полагал, что дело может принять нежелательный и даже опасный оборот.

— Ну, дружище Боб, — бормотал он про себя, опрокидывая в горло стаканчик крепкого джина для храбрости, — у тебя непременно будут неприятности, если ты заранее не примешь меры.

Порываясь что-то сказать незнакомым джентльменам, он несколько раз делал попытки обратить на себя их внимание легким покашливанием, но незнакомцы продолжали разговаривать на каком-то иностранном языке и не обращали на него ровно никакого внимания. Между тем стрелка часов коварно приближалась к десяти, приводя в ужас и трепет несчастного трактирщика, находившегося под влиянием алкоголя.

Наконец, приняв отчаянное решение, он стал осторожно приближаться к столу, за которым сидели посетители.

— Гм!.. Кхе, кхе!.. — произнес он, собравшись с духом. — Почтенные джентльмены!.. Кхе, кхе!..

— Чего от нас нужно этому дураку, Гуттор? — спросил старший из собеседников, обращаясь к гиганту. — Посмотри, как он все время вертится вокруг нас, как колесо вокруг оси.

— Я только что хотел тебе сказать то же самое, Грундвиг, — улыбнулся гигант.

И, обернувшись к хозяину таверны, он вопросительно уставился на него.

Мистер Боб окончательно смутился. Не мог же он без всякой видимой причины предложить незнакомцам заплатить за пиво и покинуть таверну.

— Гм!.. Гм!.. Я бы желал, почтенные джентльмены… — начал он, запинаясь. — Видите ли… гм!.. Я бы желал вам дать один добрый совет…

И он замолчал, вытирая выступивший на лбу пот и с отчаянием поглядывая на безжалостные часы.

— Ну что же вы, почтенный хозяин, замолчали? — спросил Грундвиг.

Мистер Боб сделал над собой отчаянное усилие.

— Гм… вот именно… — заговорил он, торопясь и захлебываясь. — Сейчас видно, почтенные джентльмены, что вы не здешние… гм!.. Иначе бы вы знали, что по лондонским улицам небезопасно ходить в столь поздний час. На вашем месте я бы расплатился, как подобает порядочным людям, и отправился как можно скорее домой.

— Только-то! — воскликнул Гуттор и громко расхохотался.

Такая беспечность окончательно озадачила мистера Боба, и он в отчаянии выставил свой последний и самый веский аргумент.

— Стало быть, вы не знаете, где находитесь? Ни один констебль не решится сунуть сюда ночью свой нос. Ночные патрули и те боятся ходить по этой улице… Вы находитесь… в таверне «Морских разбойников»!

Мистер Боб, несомненно, рассчитывал, что после этих слов оба его случайных посетителя вскочат и без оглядки бросятся вон из таверны, позабыв даже заплатить по счету. И он уже заранее приготовился к этой небольшой жертве со своей стороны. Тем более он был удивлен, когда посетители отнеслись совершенно равнодушно к его сообщению. А между тем Боб не преувеличивал, говоря об опасности, грозящей всякому, кто бы осмелился пробраться на собрание злодейской шайки. Сколько кровавых драм разыгралось здесь на его глазах! Сколько мужчин и женщин было сюда привезено для того, чтобы уже никогда не выйти отсюда!.. Только Боб один знал счет трупам, зарытым в подвалах и погребах трактира или брошенным в огромную цистерну для стока воды, находившуюся под домом.

Эти картины и сейчас ярко вставали в его памяти. Однажды вечером к таверне подъехала закрытая карета, из которой вышла богато одетая молодая женщина с тремя маленькими детьми. Ей сообщили, что ее муж внезапно заболел на улице и был перенесен в этот дом. Вне себя от испуга приехала она, захватив с собой детей, прошла через залу трактира и стала спускаться по лестнице к комнате, где, как сказали ей, лежал ее муж. Вдруг раздался ужасный крик: ступени провалились под ногами несчастной, и она упала в грязную цистерну вместе с тремя невинными малютками. Час спустя приехал ее муж, вызванный тем же способом, и он тоже разделил их участь. Много подобных происшествий случилось в таверне «Висельник» за последние десять лет. Дяди отделывались таким образом от племянников и племянниц, опекуны от опекаемых, младшие братья от старших, мужья от жен. На образном языке разбойников эта нечистая клоака называлась «ямой наследств». Да не подумает читатель, что это вымысел: это — исторический факт, проверенный во время разбирательства дела «Вайтчапельских убийц» в 1778 году.

Пораженный тем, что его слова не произвели ожидаемого эффекта, мистер Боб удалился за стойку и там попытался утешить себя еще одним стаканом джина.

А собеседники как ни в чем не бывало возобновили прерванный разговор.

— Я весь дрожу от бешенства и нетерпения при мысли, что сейчас увижу этого злодея и что, быть может, он на этот раз не минет наших рук, — проговорил Гуттор и с такой силой ударил своим могучим кулаком по столу, что бочонок, стоявший на нем, подпрыгнул, а стаканы жалобно задребезжали.

— Я вполне разделяю твои чувства, — подхватил Грундвиг. — Как жаль, что мы не прикончили Надода еще ребенком, когда старый герцог приказал нам наказать его палками. И подумать только, что целых двадцать лет по милости этого негодяя мы считали Фредерика Биорна, старшего сына герцога Норрландского, погибшим. Ну и попало же от нас Надоду тогда: сто хороших ударов отсчитали мы ему. У него оказались разбитыми нос и челюсть и к тому же выбит один глаз. Удивительно, как только он остался жив.

И, отпив глоток пива из своего стакана, Грундвиг продолжал:

— Да, негодяй живуч. Он поклялся тогда жестоко отомстить и чуть было не сдержал своего слова. Меня до сих пор охватывает ужас, когда я вспоминаю, что орудием своей мести он избрал Фредерика Биорна. Кто же мог подозревать в пирате Ингольфе старшего сына герцога Норрландского. Но всемогущий бог не допустил, чтобы сын убил отца. Ад мирал Коллингвуд…

— Это тот самый адмирал, который утопил своего старшего брата, его жену, прекрасную Элеонору, дочь покойного герцога, и их детей, чтобы занять его место в парламенте и наследовать его титулы?

— Да, да. Так оно и было. И он действовал через нотариуса Пеггама, который состоит членом парламента от Чичестера и является предводителем «Морских разбойников». Ну так вот, очевидно, пират Ингольф порядком досадил этому адмиралу, потому что он гонялся за ним по всему морю с целой эскадрой. И ему бы никогда не поймать нашего сокола, если бы тот не положился на гостеприимство старого герцога, — герцог-то не признал в нем сразу сына. И вот, когда сын готовился напасть на отца…

— По настоянию Надода… Ведь он не посвящал Ингольфа в свои планы. Мошенник убедил его, что старик-герцог является изменником против короля, а за арест герцога ему был обещан патент на звание капитана 1-го ранга королевского флота. А Ингольф и не догадывался о том, что должно было произойти в последнюю минуту…

— Ну, еще бы! — перебил богатыря старший собеседник. — Сердце-то у него было благородное. Ведь и пиратом сделался он лишь потому, что после стольких услуг, оказанных им королю во время войны, его обошли назначением. Нет, никогда бы он не согласился на предательство. Другое дело, когда он нападал на корабли в открытом море. Там был честный бой, грудь с грудью, а не подлое убийство из-за угла.

— Да, англичане подоспели как раз вовремя, чтобы помешать гнусным замыслам Надода. И все же на этот раз адмирал просчитался: он-то думал, что ему удастся прикончить Ингольфа. Правда, ему удалось захватить без боя

«Ральф» — так, кажется, назывался корабль Ингольфа — и его самого. Они судили нашего сокола военным судом, несмотря на то, что у него был королевский патент на звание капитана, и приговорили к повешению…

— И повесили бы, если бы старый слуга не спас его в последнюю минуту.

— Да, старик Розевель узнал своего господина по его сходству с покойной герцогиней.

— И он вывел его потайным ходом из башни, где тот ожидал казни, и открыл ему тайну его рождения. А тем временем ребята Ингольфа бежали с своего корабля, обманув английскую стражу, и захватили стоявший в Розольфской бухте на якоре английский фрегат.

— О, это были бравые ребята, они способны разнести по камням весь Розольфский замок, чтобы освободить своего капитана. И они сделали бы это, и не избежать бы кровопролития, если бы среди них не нашелся сподвижник Надода (сам Надод бежал, когда англичане захватили «Ральф»), присутствовавший при гибели маркизы Элеоноры.

— Да, он явился в замок и пригрозил адмиралу, что выдаст его, если тот не освободит их капитана. Но Ингольф и без того был свободен. Тогда адмирал поспешил ретироваться на свой корабль. А в это время явился сам Ингольф и показал старому герцогу знак на своей груди.

— Да, нет ни одного мужчины в роду Биорнов, у которого не был бы выжжен этот знак.

— Ты прав. После этого герцог уже не мог сомневаться. Вспомни только, как он плакал от радости.

— И на свою беду освободил Надода, которого мы с тобой захватили.

— А этот неблагодарный негодяй, взбешенный тем, что ему не удалось поживиться в замке, предательски убил старого герцога и его младшего сына Олафа.

Поникнув головой, старый слуга смахнул с ресниц набежавшую слезу и, глубоко вздохнув, продолжал:

— Вот уже два года прошло с тех пор. А наши молодые господа Фредерик и Эдмунд Биорны, забыв обо всем на свете, горят жаждой мщения.

— О, они были бы недостойны носить имя Биорнов, — воскликнул гигант, — если бы не отомстили подлым убийцам!

— Да, да. Кровь Биорнов течет в их жилах, и эта кровь взывает о мести. И, я надеюсь, на этот раз месть близка.

— А уверен ли ты, что он придет сюда?

— Я ведь говорил тебе, что Надод встретил случайно Билля, который плавал с ним на «Ральфе», а теперь командует нашим судном. Надод предложил ему вступить в братство «Разбойников». Билль притворился, что ему это предложение подходит, и они условились встретиться сегодня здесь, чтобы окончательно договориться.

— Понимаю. Но, во всяком случае, с Надодом надо быть настороже. Уверен ли ты, что он не может нас узнать?

— Вполне уверен.

— Что касается тебя, Грундвиг, я нисколько не сомневаюсь. Ты сумел так изменить свою наружность, что я сам бы ошибся, не знай я наверное, что это ты. Но скажи по совести: не выдаст ли меня мой рост? Ведь Красноглазый Надод — хитрая шельма…

— Это верно, но твои опасения напрасны. Скоро здесь соберется столько разного сброда, что навряд ли Надод узнает нас в этой толпе. К тому же ему и в голову не приходит, что мы в Лондоне.

— Послушай, Грундвиг, а что если этот злодей пронюхал, что Билль состоит у нас на службе? Ведь он способен в таком случае устроить ему здесь западню. Право же, мы недурно сделали, что пришли сюда. Быть может, мне еще придется расправиться со всеми этими бандитами, не исключая и самого Надода!.. Мне это будет не труднее сделать, чем выпить стакан пива.

И, наполнив до краев свой стакан, гигант залпом осушил его.

ГЛАВА II

В ловушке

Часы пробили десять. Бой часов, казалось, пробудил дремавшего за прилавком хозяина таверны. Заметив, что его посетители все еще сидят на своем месте, он побледнел от испуга.

— Да уходите же отсюда! — воскликнул он. — Неужели вы не поняли, что я вам говорил?

— Это публичное место, и каждый имеет право оставаться здесь, если только он платит за то, что берет, — равнодушно отозвался Грундвиг. — Что же касается ваших разбойников, то вы не беспокойтесь, почтеннейший: мы с ними не начнем ссоры, если только они сами…

Он не успел договорить. С улицы послышались свистки, и лицо Боба исказилось от ужаса.

— Послушайте, хозяин, — спросил Грундвиг, — чего вы так боитесь?

— Они!.. Они!.. — дрожащим голосом твердил Боб. — Я погиб, и вы вместе со мной.

Грундвиг и Гуттор не успели ответить: у входа в трактир раздались громкие голоса, и Боб стремительно бросился встречать гостей.

Гуттор и Грундвиг поняли, к сожалению, слишком поздно, что они допустили большую неосторожность. В их намерения не входило вызывать разбойников на ссору и тем самым выдавать свое присутствие. По словам Билля, Надод стал совершенно неузнаваем. Искусный хирург уничтожил его уродство, вставив ему искусственный глаз и выправив нос и челюсть. Поэтому Гуттор и Грундвиг решили воспользоваться удобным случаем, чтобы увидеть преображенного Надода, проследить его до квартиры и, если окажется возможным, похитить. Теперь собственная неосторожность путала все их расчеты.

Приятели не успели поделиться своими мыслями, как в таверну ввалилась толпа разбойников. Они вели какого-то человека, завернутого в одеяло, которого они отбили у констеблей, провожавших его домой. Само собой разумеется, что обобрали его не они, — такими мелкими делами разбойники не занимались, — а какие-то воришки.

— Ах, негодяи! Ах, разбойники! Ах, убийцы! — кричал во все горло человек в одеяле. — Они раздели меня донага, они украли мое платье. Ах, боже мой, что скажет миссис Ольдгам!..

Услышав имя «Ольдгам», Гуттор и Грундвиг вздрогнули: судьба посылала им в руки еще одну путеводную нить: мистер Ольдгам был клерком нотариуса Пеггама.

В эту минуту в трактир вошли еще два разбойника. Один из них нес под мышкой одежду Ольдгама. Увидев ее, клерк даже взвизгнул от радости. Разбойников боялись все жулики Сити, и потому выручить украденные вещи клерка их патрона им не стоило никакого труда. Покуда Ольдгам одевался, дверь снова с шумом распахнулась, и в залу, отбиваясь от державших его разбойников, вбежал молодой человек с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами.

— Говорят же вам, что меня ваш Сборг сюда пригласил! — воскликнул он, выхватывая из-за пояса пистолет. — Прочь от меня, а не то я размозжу голову первому, кто ко мне сунется!

Это был Билль. Четыре разбойника, пытавшиеся его задержать, отступили в сторону, и один из них сказал:

— Ну хорошо. Если ты лжешь, тебе все равно несдобровать.

— Зачем бы я стал лгать? — возразил молодой человек. — Мне до вас нет дела, так же как и вам до меня. Вы не имеете права меня спрашивать, а я не желаю вам отвечать. Ведь я не спрашиваю вас, зачем вы здесь собрались. Так оставьте и вы меня в покое и не мешайте мне выпить бутылочку эля… Эй, трактирщик! Бутылку сюда! Да смотри, живее у меня!

В толпе пробежал одобрительный ропот. Открытое, смелое обращение юноши понравилось всем. К тому же и имя Сборга подействовало магически.

Билль спокойно прошел через всю залу и как бы случайно подошел к столу, за которым сидели Гуттор и Грундвиг, но сел на противоположном конце и вполоборота к ним. Тут только разбойники заметили посторонних. Но прежде чем они успели что-либо предпринять, дверь с улицы открылась и в залу величественно вошел Красноглазый.

Все смолкли.

Нахмурив брови, Надод пытливо обвел глазами залу. Увидев Билля, он злобно усмехнулся и направился к нему.

— Взять его! — произнес повелительным тоном Красноглазый, указывая рукой на молодого человека.

Человек двенадцать бросились исполнять приказание Сборга и вдруг остановились, как вкопанные.

Билль встал, бледный и дрожащий от гнева, и приготовился стрелять из пистолета. Но в эту самую минуту Гуттор протянул руку, осторожно взял молодого человека за талию и переставил его по другую сторону стола, а сам медленно выпрямился во весь свой гигантский рост и произнес ровным и звучным голосом:

— Ну-ка, попробуйте, возьмите его!

Грундвиг не удерживал своего товарища: он понимал, что нельзя оставить без помощи их молодого друга.

В зале все притихло. Слышно было только дыхание нескольких десятков человек.

При виде гиганта Надод, казалось, был поражен. Но затем ему сразу вспомнились богатырь Розольфского замка и его друг, и он, несмотря на переодевание, узнал их обоих.

— Гуттор! Грундвиг! — воскликнул он. — О! Это сам ад предает вас в мои руки!

— Да, мы — Гуттор и Грундвиг, — отвечал богатырь, видя, что ему больше уже нечего терять. — И на этот раз тебе не избежать наших рук.

В ответ Красноглазый презрительно рассмеялся.

— Ваш последний час пробил, — злобно крикнул он. — Ребята, пятьсот золотых крон тому, кто схватит этого хвастуна.

Приближалась минута ужасной, беспощадной борьбы. Надод, пылая жаждой мести к людям, которые некогда исполнили над ним приговор старого герцога, не мог сдержать своей радости. Его воображение уже рисовало ему страшные пытки, которым он подвергнет своих врагов, прежде чем убьет. После этого он мог бы спокойно уехать в Америку, которая только что завоевала себе независимость и в где он надеялся найти забвение, счастье и покой.

Как раз в этот самый вечер ему предстояло получить от адмирала Коллингвуда значительную сумму, которая вместе с прежде накопленными деньгами должна была обеспечить его благосостояние. На следующий день Надод собирался исчезнуть навсегда, скрыться от мести Фредерика Биорна в неизмеримых пустынях Нового Света.

Хотя в окончательном исходе борьбы нельзя было сомневаться, однако исполнить приказ Надода было вовсе не так легко. Богатырь и его два товарища занимали очень удобную позицию: они стояли, прислонясь к стене и прикрываясь большим тяжелым столом. Напасть на них можно было только спереди. Кроме того, Гуттор нашел у себя под руками грозное оружие: вдоль стены была протянута толстая железная полоса в четыре метра длиною, вделанная концами в стену. На эту полосу ставились бочки с пивом, когда в трактире устраивалось большое пиршество. Гуттор схватил эту полосу, поднатужился и вырвал ее из стены. Два обыкновенных человека едва могли бы приподнять ее, но богатырь действовал ею свободно, как дубиной.

При виде такой страшной силы разбойники, бросившиеся было исполнять приказ Надода, отхлынули прочь. Ропот удивления пробежал по всей зале. Физическая сила всегда производит большое впечатление на толпу.

Надод закусил губы от злости. Он понял, что эта полоса в руках Гуттора стала грозным орудием.

Разбойники были люди храбрые, способные пойти навстречу какой угодно опасности, но при условии, что кто-нибудь поведет их вперед, показывая пример. На этот раз Надод не хотел рисковать своей жизнью, хотя вообще он был далеко не трус.

Нужно было, однако, решиться на что-нибудь. В зале стояла глубокая тишина. Разбойники с тревогой поглядывали на своего вождя.

Теперь Гуттор имел полное право поиздеваться над разбойниками, но, не зная еще, какой оборот примет дело, он благоразумно воздержался от этого. В сущности, разбойникам стоило бы только броситься в атаку всей массой и пожертвовать десятком товарищей, и все было бы окончено в несколько минут. Но, как это всегда бывает, они ждали какого-нибудь повода, способного вызвать в них ярость.

К счастью для Гуттора и Грундвига, разбойники не были вооружены: им строго воспрещалось ходить в таверну с оружием, так как прежде ни одна сходка не обходилась, по крайней мере, без одного убийства.

Положение нескольких десятков разбойников, боявшихся начать нападение на трех человек, становилось, в конце концов, просто смешным. Надод понял это и в злобном отчаянии воскликнул:

— Разбойники! Отворяйте двери, снимайте шляпы и становитесь на колени! Дайте пройти этим людям, раз уж вы, будучи в числе пятидесяти против трех, все-таки не решаетесь с ними сразиться.

Слова, сказанные презрительным тоном, вызвали долгожданную ярость. Толпа разбойников бросилась вперед, но сейчас же на нес несколько раз опустилась смертоносная железная полоса… Несколько человек было убито наповал. Бешенство разбойников росло, и они продолжали наступать на Гуттора. Шестеро из них ухватились за железную полосу, выждав момент, когда она опустилась, совершив свое страшное дело. Гуттор, показывая опять невероятный пример мускульной силы, поднял свое оружие вместе с уцепившимися за него разбойниками и при этом встряхнул его так, что разбойники посыпались прочь и разбились кто об стену, кто об пол. Но на этот раз железная полоса выпала из рук богатыря, и он оказался безоружным.

Зала огласилась криком торжества, но затем произошло нечто уж совсем невероятное: богатырь повлек за собой облепивших его со всех сторон разбойников и, разбежавшись, ударился об стену. Затрещали кости, брызнули мозги из разбитых голов… Богатырь продолжал ударяться об стену, давя бандитов, как насекомых. Стоны, крики и вой стояли в зале.

— Неужели мы дадим ему перебить всех наших? — кричал Надод вне себя от ярости.

Собрав разбойников, еще не принимавших участия в битве, он приготовился броситься с ними на Гуттора, как вдруг ситуация изменилась: в залу ворвались человек двенадцать разбойников, вооруженных ружьями.

В честь прибывшего подкрепления грянуло бешеное «ура». Курки щелкнули. Дула ружей направились на трех героев.

Но Красноглазый, подняв руку, остановил своих подчиненных. Несколько человек еще боролись с Гуттором, и выстрелы могли их задеть.

— Все назад! — скомандовал Надод громким голосом.

Разбойники поспешили повиноваться. Еще несколько секунд — и залп должен был грянуть. Вдруг позади розольфсцев бесшумно открылась дверь, скрытая за печкой, и в отверстии появился Боб. Бледный и безмолвный, он молча указал им жестом на дверь. Они бросились туда, и дверь за ними захлопнулась.

— Бегите по прямой линии, — торопливо шепнул им Боб. — В конце коридора выход в переулок. Там вы будете в безопасности.

Три друга быстро побежали вперед в темноте. Но едва они сделали десяток шагов, как пол под их ногами опустился, и они упали в пустое пространство, не успев даже вскрикнуть.

— Трусы! — кричал Надод, видя, что его враги скрылись за печкой. — Вы боитесь взглянуть смерти прямо в глаза и прячетесь… За мной, ребята! Никому пощады!

Разбойники кинулись вслед за Надодом… Пространство за печкой оказалось пустым.

— Измена! — заревел Надод в бешенстве. — Они убежали!

Дверь за печкой снова отворилась, и в отверстии опять показалась фигура Боба.

— Успокойся, Сборг, — сказал он, — твои враги навсегда похоронены в «яме наследств».

В ту же минуту снаружи раздался громкий крик:

— Спасайтесь!.. Солдаты!..

В мгновение разбойники рассеялись по соседним переулкам, и когда в таверну «Висельник» вступила рота кэмбелевского горно-шотландского полка, расквартированного в Сити, в ней уже никого не было. Только в луже крови на полу валялись тридцать трупов. Никому бы и в голову не пришло, что это дело рук одного человека.

Во время обыска солдаты нашли под столом бледного, дрожащего человека. Это был клерк Ольдгам, который забился туда от страха. Так как он был весь в крови, то его арестовали, приняв «за опасного убийцу, принадлежащего к преступной шайке».

На другой день вышел королевский указ, повелевавший навсегда закрыть таверну «Висельник» по случаю целого ряда преступлений, совершенных в ней в последнее время. Самый дом, где помещался трактир, приказано было срыть до основания.

Несчастному Ольдгаму как уличенному на месте преступления грозил приговор о смертной казни через повешение.

— Увы! — говорил он, сидя под арестом. — Недаром мой тесть, мистер Фортескью, всегда говорил, что в моем взгляде есть что-то роковое. Оказывается, мне на роду было написано сделаться жертвой судебной ошибки, и ото только потому, что я не послушался почтенной миссис Ольдгам и вышел из дому в столь позднее время.

Однако его мрачным предчувствиям не суждено было сбыться. Его ожидала совсем иная участь.

ГЛАВА III

По горячим следам

Когда фальшивый пол выскользнул из-под ног Гуттора и его товарищей, они упали в цистерну, которая долгое время служила приемником для стока воды. Глубина ее была метров шесть или семь, не более. После знаменитого процесса «Вайтчапельских убийц» нотариус Пеггам, желая уничтожить всякие вещественные доказательства, приказал в одну ночь очистить цистерну от человеческих костей. Он даже отвел от нес сточные трубы, чтобы кому-нибудь не пришло в голову еще раз воспользоваться ямой. Надод, вступивший в братство «Морских разбойников» после «вайтчапельского» дела, не знал, что механизм, с помощью которого опускался пол над ямой, еще существует. Знай это, он, разумеется, сам приказал бы Бобу своевременно употребить такое верное средство и тем самым спас бы жизнь трем десяткам самых энергичных бойцов из своей шайки.

По необыкновенно счастливому случаю, Гуттор, упавший первым, принял на свою спину обоих товарищей, так что они сравнительно мало пострадали, сам же он отделался лишь незначительными ушибами. Встав на ноги и несколько опомнившись, все трое первым делом окликнули друг друга. Удостоверившись в том, что все живы, они принялись в полной темноте исследовать яму в поисках выхода из нес. Но все четыре стены цистерны оказались глухими. Только Биллю удалось в одной из стен нащупать квадратное отверстие.

— Во всяком случае, верх недалеко, — заметил по этому поводу Грундвиг, — потому что в цистернах такие отверстия делаются обыкновенно очень близко от верха.

— Это мы увидим, — отвечал Гуттор. — Я придумал… Богатырь вдруг умолк. Наверху, над головами заключенных, явственно послышались голоса.

— Ну, жалкий трус, показывай дорогу, — говорил чей-то голос. — Ведь в другой раз патруль в эту ночь не придет.

Три друга вздрогнули, этот голос принадлежал Надоду Красноглазому.

— Я их не боюсь, Сборг, — отвечал другой голос, в котором нетрудно было узнать голос трактирщика Боба. — Я, если захочу, могу тут спрятаться на несколько месяцев и смело ручаюсь, что меня никто не найдет. Впрочем, кроме меня, никто не сумеет отворить двери из залы в коридор.

— Затворил ли ты се опять, болтун?

— Затворил, Сборг.

— Хорошо. Ну, зажигай свой фонарь!.. Дженкинс, Партеридж, вы тут?

— Здесь, господин.

— Брр… Как жутко было мне шагать через трупы убитых этим извергом Гуттором.

— Сам ты изверг! — проворчал Гуттор. — И если только ты попадешься когда-нибудь мне в руки…

— Тише! — прошептал Грундвиг. — Они направляются к нам. Ляжем на пол и прикинемся мертвыми.

— Вот сила-то необычайная! — продолжал Надод, не скрывая своего восторга. — Не подоспей к нам помощь, он нас уложил бы всех до одного. Ну, да теперь он уже, наверное, успокоился навсегда. По правде сказать, я бы не желал еще раз встретиться с таким противником.

— Но ты еще встретишься, негодяй, клянусь богом! — проворчал Гуттор, лежа на спине поперек ямы.

— Уверен ли ты, что яма достаточно глубока и что они убились до смерти? — спросил Надод.

— Четырнадцать локтей глубины, Сборг, — ответил Боб. — Не разбиться тут нельзя.

— Поторапливайся же, — продолжал Надод. — Свети сюда фонарем. Я хочу удостовериться.

— Осторожнее, Сборг, — предостерег его Боб. — Вы можете тут оступиться и упасть, как они. Позвольте, я поверну коромысло и открою люк.

— Открывай, да поскорей: мне до полуночи нужно поспеть в Вест-Энд.

— Мы слишком далеко лежим друг от друга, — торопливо прошептал Грундвиг. — Это может внушить подозрение.

Ляжем так, как будто бы мы свалились один на другого, а Гуттор пусть ляжет сверху. Надод подумает, что богатырь окончательно нас задавил.

Едва они успели переменить свое положение, как в яму упал свет от фонаря.

Наклонившись над отверстием ямы, стояли четыре человека: трактирщик Боб, Надод и еще два разбойника. Все они с тревожным любопытством разглядывали Гуттора и его товарищей, лежавших без движения на дне ямы.

— Ну, я думаю, что дело кончено, — сказал Надод со вздохом облегчения. — Это нам дорого обошлось, но, во всяком случае, теперь они не смогут нам больше вредить.

— Они сразу же расшиблись насмерть, — заметил Боб. — Взгляните, гигант придавил собою тех двух, а сам ударился головой прямо о каменную стену.

— Хотелось бы мне удостовериться, не в обмороке ли он только, — продолжал Красноглазый.

— Я думаю, в яму можно на чем-нибудь спуститься, — заметил Дженкинс.

Гуттор вздрогнул всем телом. Оба товарища, лежавшие под ним, задрожали от страха.

— Спуститься никак нельзя, — сказал Боб, — прежде для этого употреблялась лестница, но она уже давно никуда не годится.

— Дайте мне кто-нибудь свой пистолет, — обратился Надод к своим товарищам.

Опять Гуттор почувствовал ужас. Он знал, что бандит стреляет метко.

Взяв поданный ему Дженкинсом пистолет, Надод тщательно осмотрел его.

— Свети мне, Боб, чтобы видна была голова гиганта. Вот увидите, как я снесу ему полчерепа.

Он стал медленно прицеливаться.

Руки богатыря, лежавшие на плечах Грундвига и Билля, тихо пожали эти плечи, и он произнес чуть слышно:

— Прощайте! Отомстите за меня. Грянул выстрел.

Пуля, задев висок богатыря и ссадив на нем кожу, ударилась в камень на вершок от его лица. От камня брызнули мелкие осколки и оцарапали щеки Гуттора, но он не шевельнулся.

— Промазал! — воскликнул Надод. — Впрочем, так всегда бывает, когда стреляешь из непривычного оружия. Надобно было целиться на вершок выше: у этого пистолета слишком сильная отдача. Дженкинс, заряди опять! На этот раз я уже не промахнусь, только клади пороху поменьше. На таком коротком расстоянии достаточно половины заряда.

Грундвиг и Билль переживали ужасные минуты, сознавая, что их товарищ осужден на смерть, но сам Гуттор был спокоен, примирившись с неизбежным.

В эту решительную минуту вдруг начали медленно бить часы на дворце лондонского лорд-мэра. Надод принялся считать: раз, два, три…

— Одиннадцать! — сказал он, когда часы окончили бить. — Мы больше не можем терять времени. Впрочем, богатырь наш совершенно мертв, иначе выстрел заставил бы его очнуться. Спрячь свой пистолет, Дженкинс, а ты, Боб, уйди на минутку. Я должен поговорить с этими господами об очень важных вещах и не хочу, чтобы ты слышал наш разговор. Ступай на улицу и жди нас там, да не вздумай подслушивать, иначе я попробую вторично пистолет милорда Рочестера уже на тебе самом.

Боб ушел ворча, а Надод продолжал, обращаясь к товарищам:

— Слушайте меня внимательно, потому что, когда мы выйдем на улицу, разговаривать будет уже неудобно. Вот в чем дело. Вы сами лично были очевидцами смерти лорда Эксмута и знаете, что мы в этом случае хлопотали для его брата, адмирала Коллингвуда. Сегодня вечером адмирал должен отдать нам плату за кровь своего брата. Ему уже дано знать, что я явлюсь к нему в дом незадолго до полуночи, чтобы получить условленную сумму в обмен на два документа, которые подписаны его рукой и которых вполне достаточно для того, чтобы отправить его на виселицу. Адмирал Коллингвуд — человек, способный на всякую подлость. Я не сомневаюсь, что он захочет получить оба документа даром, без денег.

— Еще бы! — заметил Дженкинс. — Сто тысяч фунтов стерлингов — сумма хорошая. Сохранить ее у себя всякому лестно.

— Поэтому я решил, чтобы вы пошли со мной. Документы я передам одному из вас, и вы будете ждать меня у дверей адмиральского дома. Таким образом, если лорд Коллингвуд захочет смошенничать, то бумаги будут спасены, и он вынужден будет пойти на сделку. Если же он согласится честно рассчитаться со мной, то я постучу в окно, и один из вас принесет мне документ, а другой останется у дверей. Надобно все предусмотреть. Если через четверть часа мы оба не возвратимся, то пусть тот из вас, который останется у дверей, пойдет и уведомит Тома Пирса, которому я заранее дал соответствующие приказания. Том Пирс явится во главе сотни вооруженных разбойников и возьмет штурмом дом герцога Эксмута, которому дорого придется заплатить за свою подлость. Поняли вы меня?

— Поняли, Сборг! — ответили оба разбойника.

— Тогда идемте. Вот документы, Дженкинс. Возьми их себе, а ты, Партеридж, останешься караулить.

— Вы еще хотели что-то приказать Бобу, — напомнил Партеридж.

— Да, позови его… Или нет, не нужно. Мы встретим его на улице.

Бандиты вышли из коридора, не позаботившись закрыть яму. Ведь там лежали три трупа, о которых Боб должен был позаботиться сам. Надод очень торопился к лорду Коллингвуду.

Если все произойдет так, как он надеется, то через несколько часов он будет уже на корабле, отходящем в Новый Орлеан, и скажет последнее «прости» старой Европе, которую он в течение двадцати лет держал в страхе.

С тремя миллионами в кармане он рассчитывал начать честную жизнь и обзавестись семьей. Странный это был характер: совершая самые гнусные преступления, Надод не переставал надеяться окончить свои дни честным человеком. Но для того чтобы стать добродетельным и начать новую жизнь, ему необходимо было иметь много денег. И вот теперь деньги почти были в его руках.

Шум в таверне смолк. Стук затворяемых дверей дал нашим пленникам знать, что теперь они могут подумать о своем спасении.

— Клянусь святым Рудольфом, моим патроном! — заявил, вставая, Гуттор. — Я в этот раз не на шутку за себя перепугался.

— Да, прескверное положение, — заметил Грундвиг. — Чувствовать, что в тебя прицеливается негодяй, каких мало, и каждую секунду ожидать смерти. Тут вполне простительно испугаться, и тебе, Гуттор, за свой страх не приходится краснеть.

— Во всяком случае, теперь мы можем позаботиться о том, чтобы выбраться из ямы, — сказал Гуттор. — Мне кажется, это будет не особенно трудно; у меня даже готов план…

— В чем же состоит твой план?

— Он очень прост. Мы встанем друг на друга, но только ты ставь ноги не на плечи мне, а на ладони вытянутых рук. Точно то же сделает Билль относительно тебя. Таким образом, Билль наверняка достанет руками до краев ямы. Подтянуться затем на руках и вылезть вон для моряка ничего не стоит. Выбравшись на волю, Билль принесет из коридора и спустит к нам в яму одну из тех длинных скамеек, которые стоят в зале у стены. По этой скамейке мы выберемся на волю.

— Браво, Гуттор! Невозможно лучше придумать.

— Только нужно спешить! Вы ведь слышали: Коллингвуд — в Лондоне. Это чрезвычайно важная новость…

— Да, — согласился Грундвиг, — это значит, что и наш дорогой герцог, а ваш бывший капитан, мой милый Билль, находится тоже в Лондоне.

— Подумайте, как это было бы хорошо, — продолжал Гуттор, — если бы можно было Надода и Коллингвуда поймать в одну сеть. И мы сделаем это, если поспеем вовремя.

— Как это я сам об этом не подумал? — сказал Грундвиг. — Где была у меня голова?.. Верно, страх за тебя чуть не лишил меня рассудка… Ну, скорее за дело! Пора выбираться отсюда.

Все произошло так, как предсказал богатырь, и через несколько минут три друга благополучно выбрались из ямы.

Держась за стену, они стали пробираться к дверям, через которые их провел трактирщик. Вдруг в коридоре показался свет. То был Боб с фонарем. Он только что собирался исполнить приказание Надода, которое состояло в том, чтобы выбросить в секретную яму все тридцать трупов и закрыть отверстие наглухо. Солдаты, которые не замедлят явиться на следующее утро, не должны были ничего найти. Не говоря ни слова, как бы по молчаливому соглашению, друзья плотно прижались к стене.

Боб шел пошатываясь, очевидно, он уже успел пропустить несколько стаканов джина и бормотал сквозь зубы:

— Черт бы взял этого Сборга с его нелепыми выдумками… Неужели он думает, что это легко — перетаскать на себе…

Он не договорил.

Чья-то рука вырвала у него фонарь. Он остановился, окаменев от испуга, и крик застрял у него в горле: перед ним, лицом к лицу, стояли живые и невредимые те, которых он оставил мертвыми на дне «ямы наследств».

— Что это, мистер Боб? — с деланным удивлением произнес Гуттор. — Вы уж перестали узнавать старых друзей?

Негодяй стоял ни жив ни мертв. Он хотел заговорить, но не смог.

— Я очень рад, мистер Боб, что нам довелось встретиться перед разлукой, — продолжал богатырь. — А чтобы с вами в наше отсутствие не случилось какой-нибудь неприятности, мы спрячем вас в такое место, где уж, разумеется, никто вас не побеспокоит.

И, вполне довольный своей шуткой, Гуттор схватил негодяя за пояс, раскачал над отверстием ямы и бросил.

Глухой стук и донесшийся снизу крик показали, что Гуттор достиг цели.

— Правосудие свершилось! — воскликнул Грундвиг. — Теперь нам нужно как можно скорее бежать в дом герцога Эксмута, если только мы хотим поспеть туда вовремя.

ГЛАВА IV

Секретарь адмирала

Лорд Коллингвуд вернулся в Англию по вызову первого министра Вильяма Питта, который в это время старался провести в верхней палате свой знаменитый «Индийский билль» и для этой цели собирал необходимые голоса. Адмирал рассчитывал пробыть в Лондоне не больше месяца, хотя Адмиралтейство предоставило ему гораздо более продолжительный отпуск.

Но дело в том, что Коллингвуд чувствовал себя на суше скверно. Ему казалось, что он находится в безопасности только в море, среди своей эскадры. Он предвидел, что рано или поздно наступит день, когда сыновья старого герцога Норрландского потребуют у него отчета о смерти своей сестры.

Вследствие этого он распродал все имения и недвижимое имущество герцогов Эксмутских, за исключением неотчуждаемого майората, сопряженного с титулом, обратил в деньги акции Индийской компании, которых оказалось на десять миллионов, и вынул из Лондонского королевского банка двадцатипятимиллионный капитал, положенный туда прадедом адмирала еще при основании банка. Все эти суммы адмирал Коллингвуд перевел в Америку, рассчитывая бежать туда при малейшей опасности.

Теперь его задерживали только тс два документа, которые ему должны были вручить «Морские разбойники» в обмен на сто тысяч фунтов стерлингов. Эту сумму он обязался уплатить в тот день, когда займет место в палате лордов. Как раз сегодня к нему должен был явиться поверенный чичестерского нотариуса Пеггама, Надод, за получением этих денег и передать ему компрометирующие его документы.

Получив их, Коллингвуд рассчитывал вздохнуть, наконец, свободнее, так как до этих пор он опасался, что бесчестный Пеггам будет с помощью этих документов шантажировать его.

И все-таки братоубийца уже понес тяжелую кару. Каждую ночь его посещали кошмары. Ему представлялось, что к нему сходятся все его несчастные жертвы и, испуская жалобные стоны, начинают плясать вокруг него, потом подхватывают его на руки и несут к Лафоденским островам, к тому месту, где погибла Элеонора Биорн со своим мужем и детьми… Иногда ему снилось, что он попадает в руки сыновей герцога Норрландского, которые запирают его в одно из подземелий Розольфского замка и бесчеловечно истязают. После таких кошмаров несчастный адмирал просыпался, весь дрожа и в холодном поту.

Ночи для него стали пыткой. Он с ужасом встречал приближение темноты и зачастую совсем не ложился спать, расхаживая взад и вперед по палубе своего корабля в надежде, что физическое утомление поможет ему найти душевный покой. С приездом в Лондон положение не улучшилось. Он также бродил ночи напролет по улицам и ложился спать только на рассвете. Но ничто не помогало. Как только Коллингвуд закрывал глаза, его воображение рисовало ему все те же ужасные картины.

Он решительно не в состоянии был выносить одиночество. Однажды — это было в Ньюфаундленде — ему пришло в голову, что, если при нем будет безотлучно находиться какой-нибудь человек, то ему будет легче. Воспользоваться для этой цели кем-нибудь из своих адъютантов адмирал считал неудобным. Тогда он решил пригласить к себе на службу частного секретаря.

В одно прекрасное утро в канадских газетах появилось следующее объявление:

«Герцог Эксмут Коллингвуд, командир английской эскадры в Атлантическом океане, приглашает к себе в частные секретари молодого человека благородного происхождения и хорошего воспитания, свободно говорящего по-английски и по-французски. Национальность безразлична».

Несколько дней спустя в Монреаль прибыл молодой человек лет тридцати, высокий, стройный и очень представительный. Он отрекомендовался Коллингвуду маркизом Фредериком де Тревьер и объяснил, что его семейство давно поселилось в Канаде и что его отец служил под началом знаменитого Монкольма, защитника Канады. Коллингвуд был человек, легко поддающийся первому впечатлению. Наружность молодого человека ему понравилась. Черные, как смоль, волосы и такая же борода обрамляли тонкие, изящные черты лица молодого маркиза; глаза же его, по странной случайности, были светло-голубые. Документы молодого человека оказались в порядке, и на них значилась виза канадского генерал-губернатора лорда Кольсона. Коллингвуд не стал больше ничего спрашивать и тут же договорился с маркизом, не скрывая своего полного удовлетворения. Легкомысленный! Он не заметил, каким взглядом окинул его украдкой молодой секретарь и как при этом голубые глаза его засверкали неумолимой ненавистью.

Адмиральские апартаменты на английских кораблях очень просторны: в них смело можно поместить до пятнадцати человек. Адмирал Коллингвуд отвел своему секретарю отдельную спальню, примыкавшую с одной стороны к небольшой гостиной, а с другой — к его рабочему кабинету. Кроме того, адмирал объявил своему секретарю, что обедать они будут вместе и что прислуге приказано относиться к нему так же, как и к хозяину дома. Одним словом, маркиз должен был жить у адмирала на правах хорошего знакомого.

В первую же ночь молодой человек был разбужен громкими криками и стонами, доносившимися из спальни Коллингвуда. Впрочем, адмирал еще с вечера предупредил своего секретаря, что подвержен нервным припадкам и спит по ночам беспокойно.

— Если вы когда-нибудь услышите ночью мои крики, — сказал он, — то, пожалуйста, разбудите. Этим вы избавите меня от жестоких страданий, которые вредно сказываются на моем здоровье.

Поспешно набросив на себя халат, молодой человек побежал к адмиралу.

Несчастный метался на своей постели. Лицо его было искажено до неузнаваемости, а на посиневших губах выступила пена. Он делал странные движения руками, словно отгонял от себя грозные призраки.

Остановившись на пороге спальни, Фредерик де Тревьер скрестил на груди руки. На губах его играла зловещая улыбка.

— Час возмездия пробил, — прошептал он. — Кара уже начинается…

Потом, тихо повернувшись, он вышел из комнаты.

На другой день Коллингвуд спросил его:

— Вы ничего не слыхали ночью?

— Ничего, — ответил Фредерик де Тревьер, твердо выдержав испытующий взгляд адмирала.

И так продолжалось из ночи в ночь. Лишь только с адмиралом начинался припадок, Фредерик де Тревьер на цыпочках приходил в его комнату и молча наслаждался видом его мучений.

Между тем адмирал Коллингвуд всей душой привязался к своему секретарю. Он почти не расставался с ним днем и по вечерам нарочно старался как можно дольше затянуть беседу, чтобы отдалить час сна. Когда его вызвали в Лондон, он не пожелал расстаться со своим секретарем и предложил маркизу сопровождать его в поездке.

— Я ни разу еще не выезжал из Канады, — сказал маркиз, — и с удовольствием побываю в Англии, а в особенности во Франции.

* * *

В первый же день по приезде в Лондон Коллингвуд должен был отправиться с официальными визитами, причем, разумеется, секретаря с собой он не взял. Пользуясь этим, Фредерик де Тревьер тоже ушел из дома и с уверенностью, совершенно не свойственной человеку, в первый раз приехавшему в Лондон, углубился в лабиринт лондонских улиц.

Ни у кого не спрашивая дороги, прошел он через Вест— Энд, Сити, улицы Поль-Моль, Пиккадили, Оксфорд, Реджинт-Стрит, Стрэнд и спустился в Саутварк, ни разу не заплутавшись. До сих пор он шел очень быстро, но здесь замедлил шаги и направился вдоль берега Темзы, внимательно присматриваясь к кораблям, стоявшим на якоре в устье реки.

Долго, по-видимому, он не находил того, что искал, потому что временами у него прорывались жесты нетерпения.

— Неужели мне придется спуститься до самого Гревезенда? — бормотал он про себя.

Поравнявшись с Бамбетом, он остановился и, приставив ладони к глазам, стал смотреть вдаль.

Вдруг у него вырвалось радостное восклицание:

— Наконец-то!.. Это они. А я уже думал, что они забыли мой приказ.

Взгляд его не мог оторваться от большого трехмачтового корабля, окрашенного в зеленый цвет — любимый цвет жителей Севера. Своими огромными размерами корабль резко выделялся среди прочих судов.

В ту же минуту молодой человек обратил внимание на другой корабль, точь-в-точь такой же, как и предыдущий: та же осанка, тот же размер, та же зеленая окраска, напоминающая отблеск норрландских глетчеров. Корабль этот, распустив паруса, шел вверх по Темзе. Приблизившись к своему двойнику, он сделал поворот и стал на якорь рядом с ним. Маневр исполнен был с такой ловкостью, что матросы соседних кораблей прервали на миг свои занятия и криками выразили свое восхищение капитану и экипажу неизвестного зеленого корабля.

С новоприбывшего корабля на корабль-двойник перекинули мост, и матросы обоих экипажей смешались, радостно приветствуя друг друга. В это время молодой человек услыхал изумленное восклицание таможенного досмотрщика, который, скрестив руки на груди, расхаживал по набережной:

— Еще один!.. Да это целая эскадра!

Третий корабль, как две капли воды похожий на предыдущие, подходил со стороны Бамбета, идя с еще большей скоростью, так как ветер успел посвежеть.

— Странно! — пробормотал молодой человек. — В один час, почти в одну минуту… чего не сделаешь с такими моряками!

Вскоре новый корабль стал рядом с прежними двумя и был встречен такими же восторженными криками.

— Три брата! — воскликнул таможенный досмотрщик, не перестававший наблюдать за столь любопытным зрелищем.

Действительно, сходство между кораблями было поразительное. Очевидно было, что их строили по одному плану и на одной верфи.

Таможенные досмотрщики, немедленно отправившиеся на борта двух новоприбывших кораблей, вернулись обратно с одинаковой отметкой для обоих: «без груза». Такая же отметка была сделана и десять месяцев тому назад относительно первого корабля. Это обстоятельство возбудило уже много толков в трактирах Бамбета и Саутварка.

Молодой человек, постояв некоторое время в задумчивости, вдруг направился к тому месту, где находились лодки, и уже хотел окликнуть одну из них, но потом, как бы одумавшись, прошептал:

— Нет, лучше подожду до вечера. Не надо, чтобы кто-нибудь видел меня средь белого дня. Как знать?.. Осторожность никогда не мешает. Ведь дело идет о жизни и смерти.

Когда он вернулся домой, время обеда давно уже прошло.

Лорд Коллингвуд, напрасно прождав своего секретаря, отобедал без него и уехал в парламент, оставив ему записку следующего содержания:

«Сегодня, между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи, ко мне явится один человек. Если заседание затянется и я к тому времени не вернусь, то попросите этого человека подождать и — что очень важно — не спускайте с него глаз до моего возвращения. Если вам необходимо будет за чем-нибудь выйти, то передайте надзор Мак-Грегору. Это единственный из моих слуг, которому вы можете безусловно доверять».

Молодой человек наскоро пообедал и ушел опять, дав Мак-Грегору соответствующие инструкции. Вернулся он в одиннадцать часов, очень озабоченный и как будто раздосадованный чем-то.

Нетерпеливо снимая перчатки, он разорвал их, бросил на стол и пробормотал:

— Все трое ушли с утра, и никто не знает, куда именно… Какая небрежность!.. Не сообщить мне ни слова! По их милости я теперь лишен возможности воспользоваться удобным случаем.

Он закурил сигару и вышел на веранду с мраморными колоннами. Она шла вдоль первого этажа, придавая Эксмут-Гаузу вид греческой постройки. Прямо перед домом катила свои черные глубокие воды Темза, а на противоположном левом берегу смутно выделялись на темном фоне звездного неба контуры домов Сити.

Городской шум затихал. Уличная жизнь мало-помалу замирала в этом большом человеческом улье, обитатели которого собирались ложиться спать, утомленные дневной суетой.

Фредерику де Тревьеру было не по себе. Он угадывал, что наступают решительные события, и вместе с тем его волновало предчувствие близкой и грозящей ему опасности.

Он стоял, задумчиво облокотясь на перила, и вздрогнул, когда часы пробили полночь. На веранде послышались шаги. Фредерик де Тревьер быстро обернулся. К нему подходил Мак-Грегор.

— Извините меня, сэр, что я нарушаю ваше уединение, — сказал, низко кланяясь, верный шотландец. — Но вот письмо, присланное с нарочным из Валиса. Я бы не стал вас беспокоить, если бы посланный не требовал немедленно ответа.

Коллингвуд питал к своему секретарю такое доверие, что уполномочил его распечатывать всю свою корреспонденцию.

Молодой человек вошел в гостиную, разорвал конверт и прочел:

«Лорда Коллингвуда покорнейше просят повременить с выдачей ста тысяч фунтов стерлингов, которые он должен вручить сегодня нашему уполномоченному. Причины очень важные. Пеггам».

Внизу стоял угрожающий постскриптум:

«Вы погибнете, если заплатите деньги. Час спустя после приезда моего гонца я буду сам в Эксмут-Гаузе».

По-видимому, Фредерик де Тревьер понял таинственный смысл этой записки, потому что вся кровь бросилась ему в лицо, и рука, державшая письмо, задрожала:

— Что прикажете отвечать, сэр? — спросил Мак-Грегор. Молодому человеку с трудом удалось побороть волнение.

Он понимал, что при этом шотландце, всей душой преданном своему господину, ни в коем случае нельзя выказывать истинных чувств. Но какой ответ мог он дать посланному, не переговорив с лордом Коллингвудом? Быть может, адмирал еще до отъезда в парламент уплатил ту сумму, о которой шла речь? Впрочем, вероятнее всего, что сто тысяч фунтов стерлингов должны были быть переданы ожидаемому гонцу. Остановившись на этом соображении, Фредерик де Тревьер перестал колебаться и сказал Мак-Грегору:

— Скажите посланному, что он приехал вовремя.

Вернувшись на веранду, молодой человек затворил за собой дверь и только тогда дал волю охватившему его гневу.

— Сто тысяч фунтов стерлингов!.. Негодяй!.. — бормотал он, в бешенстве сжимая кулаки. — Это плата за пролитую кровь!.. Гнусный Пеггам! Он будет сейчас здесь, а я лишен возможности что-нибудь предпринять.

Потом, через некоторое время, в течение которого он бегал из угла в угол веранды, он продолжал уже более спокойно:

— Навряд ли мне представится еще один такой удобный случай. Но все равно самое лучшее, что я могу сделать в моем положении, — это остаться на месте и ждать. Что-то говорит мне, что в эту ночь должны произойти решающие события.

ГЛАВА V

Заговор

Вошедший слуга вывел Фредерика де Тревьера из задумчивости.

— Сэр, — сказал Мак-Грегор, — пришел неизвестный человек, называющий себя Надодом и желающий видеть его светлость.

Сначала щеки секретаря побледнели, потом кровь прилила к ним и они покрылись густой краской. Молодой человек почувствовал, как в горле у него сразу пересохло; перед глазами пошли круги. Некоторое время он не мог выговорить ни слова. К счастью, темнота помогла ему скрыть замешательство. Сделав над собой огромное усилие, он сказал деланно-равнодушным тоном:

— Это, должно быть, тот самый человек, о котором мне говорил адмирал. Проводи его в библиотеку и оставайся при нем. Смотри за ним так, чтобы ни один его жест от тебя не укрылся. Таков приказ адмирала. Я потом приду и сменю тебя.

Едва Мак-Грегор успел выйти, как Фредерик де Тревьер бросился к перилам веранды и облокотился на них, подставляя свое пылающее лицо легкому дуновению веявшего с реки ветра.

Молодому человеку было от чего потерять голову.

Коллингвуд, Пеггам, Надод! Каждое из этих имен заставляло его сердце трепетать от ненависти. Коллингвуд, Пеггам, Надод! Три его злейших врага, месть которым он поставил целью своей жизни.

Читатель, быть может, удивится и поинтересуется, какое отношение к трем вышеупомянутым именам имеет Фредерик де Тревьер, выходец из Канады. Ведь он никогда до сего времени не бывал в Европе, а следовательно, не имел возможности встретиться где бы то ни было раньше с обладателями этих имен. Возможно даже, что читателю не совсем ясна причина ненависти Фредерика де Тревьера к Коллингвуду, Пеггаму и Надоду?

Что ж, в таком случае я должен сознаться, что ошибался, полагая, что читатель давно уже узнал в Фредерике де Тревьере сына покойного герцога Норрландского — Фредерика Биорна.

После трагической смерти отца, сделавшись герцогом Норрландским, Фредерик Биорн энергично принялся за дело отмщения убийцам. Корабли розольфской эскадры, под его началом и началом его брата Эдмунда, старательно выслеживали разбойников и особенно адмирала Коллингвуда. Но адмирал всегда плавал в сопровождении целой эскадры, и об открытом нападении на него нечего было и думать. Тогда Фредерик избрал другой путь для своего мщения, и это явилось причиной того, что мы видим его секретарем адмирала Коллингвуда. Теперь счастливый случай привел его встретиться со всеми тремя злодеями сразу. Но что мог поделать он один? Ах, если бы с ним рядом были его товарищи.

Вдруг внимание молодого человека привлекла какая-то тень, мелькнувшая через улицу. Вглядевшись пристальнее, он заметил, что в подъезд дома, стоявшего против Эксмут-Гауза, пробрались три человека. Возможно, подумал он, они собирались наблюдать за домом адмирала.

Заинтересованный этим, Фредерик де Тревьер притаился за колонной, продолжая наблюдать. Неожиданно одна из фигур выступила несколько вперед, и, увидев ее громадные размеры, Фредерик едва не вскрикнул от изумления и радости.

— Гуттор! — прошептал он. — Это они! Сам бог посылает их сюда.

И, желая скорее убедиться в том, что он не ошибается, молодой человек издал протяжный, резкий крик норвежской снеговой совы.

Не прошло и минуты, как до него донесся ответный зов: «киу-уи-вуи».

Тогда, перегнувшись через балюстраду, Фредерик повторил еще раз тот же крик.

Тотчас же один человек из стоявших напротив отделился от стены и перешел улицу.

— Кто здесь, в Лондоне, подражает крику северной птицы? — тихо спросил он.

— Это я, Грундвиг, — отвечал молодой человек, — я, Фредерик Биорн.

— Герцог!.. Наш дорогой господин!.. Вы здесь?

— Да. Отойдите от дома. На той стороне есть глухой переулок. Мне нужно с вами переговорить.

Позвонив Мак-Грегору, Фредерик сказал ему, что пойдет узнать, окончилось ли заседание парламента, так как продолжительное отсутствие адмирала беспокоит его. Уходя, он еще раз напомнил шотландцу, чтобы тот хорошенько следил за Надодом.

Проводив секретаря, Мак-Грегор долго качал головой.

— Да, странные происходят здесь вещи, — пробормотал он. — Смотри в оба, Мак-Грегор… Этот секретарь не внушает мне доверия.

Между тем герцог Норрландский в немногих словах познакомил верных слуг со своим планом. Через несколько минут все три злодея соберутся сюда, и тогда их очень легко будет захватить всех вместе. Для этого Грундвиг должен отправиться в Саутварк и привести с собой пятьдесят матросов, только без огнестрельного оружия, чтобы не возбудить подозрения полиции. Сам Фредерик брался провести их тайно в отель, и, таким образом, можно было надеяться овладеть злодеями без кровопролития.

А на рассвете следовало поднять якоря и идти в Розольфс, где над преступниками должно было свершиться правосудие.

— Но экипаж «Олафа» насчитывает всего пятьдесят человек, — возразил Грундвиг, — а так как забрать всех с корабля невозможно, — следовательно, предложение это невыполнимо.

Тогда герцог рассказал им о прибытии еще двух розольфских кораблей — «Гарольда» и «Магнуса-Биорна» под началом его брата Эдмунда.

— И ты передашь Эдмунду, чтобы он сам не съезжал на берег и чтобы вся эскадра была готова к отплытию, — приказал Фредерик.

Времени было мало. Наскоро рассказав герцогу о своих приключениях и о том, как они собирались похитить Надода по выходе его от адмирала вместе со ста тысячами фунтов стерлингов, Грундвиг сказал:

— Берегитесь, ваша светлость, берегитесь, как бы Красноглазый не узнал вас. Ведь вы не хуже меня знаете, как он хитер и на что способен.

— Я ничем не рискую, милый мой Грундвиг, — ответил Фредерик. — Я так удачно замаскирован, что нет никакой возможности меня узнать. Надод знал меня белокурым и без бороды, а теперь я брюнет и борода у меня, как у британского сапера.

— Вы не видели еще этого негодяя, ваша светлость?

— Нет, не видел. Я его оставил под надзором слуги адмирала.

— Как хорошо, что мы встретились с вами. Теперь мы можем вас предупредить. Негодяй совершенно изменил свою наружность. Вы знали Надода чудовищным уродом. Но доктор Петерсон, королевский хирург, сделал ему превосходный стеклянный глаз и выпрямил нос и челюсти. Все это он сам рассказал Биллю, когда пытался убедить его поступить к нему на службу. И, если бы он сам себя не выдал Биллю, мы бы его никогда не узнали.

Пять минут спустя Грундвиг и его два товарища исчезли в лондонском тумане. Они спешили в Саутварк, а Фредерик Биорн подозвал кэб и поехал в Вестминстер, где заседала палата лордов.

Заседание еще продолжалось. Вильям Питт говорил, возражая ораторам оппозиции. Вокруг здания парламента, несмотря на позднюю ночь, стояла громадная толпа, дожидавшаяся конца прений.

Очевидно, адмирал Коллингвуд не мог скоро освободиться. Однако на посланную Фредериком записку он ответил, что вернется домой через четверть часа, так как окончательное голосование могло последовать не раньше завтрашнего дня.

Вернувшись домой, Фредерик де Тревьер прошел в библиотеку, чтобы сменить Мак-Грегора. Он с волнением ожидал той минуты, когда увидит убийцу своего отца.

Поднявшись навстречу молодому человеку, Надод приветствовал его низким поклоном, а тот ответил ему с видом холодного безразличия, с каким относятся к незнакомым людям. Но, желая получше разглядеть наружность злодея, Фредерик поднял голову и, пристально глядя на него, сказал:

— Вы дожидаетесь адмирала Коллингвуда и уже давно? Могу вас утешить, сударь, что он скоро вернется.

Услышав голос Фредерика, Надод невольно вздрогнул, но сейчас же овладел собою.

«Удивительно, я где-то слыхал этот голос и видел это лицо, — подумал он. — Но где? «

В свою очередь молодой человек был удивлен переменой, происшедшей с Красноглазым. Куда девалось все его уродство? Перед ним сидел человек некрасивый, но с правильными чертами лица.

А в это время Мак-Грегор, стоя у стола, исподлобья поглядывал на обоих.

— Можешь идти, — сказал ему Фредерик. Шотландец удалился, не произнеся ни слова, но при этом бросил на Фредерика взгляд, исполненный самой жгучей ненависти.

Этот взгляд не укрылся от Надода, который не преминул принять его к сведению.

ГЛАВА VI

Два негодяя

Мак-Грегор питал к адмиралу Коллингвуду самую преданную любовь, доходившую до какого-то обожания. Когда ему не было еще двадцати лет, старый лорд Эксмут приставил его дядькой к своему восьмилетнему младшему сыну Чарльзу, с которым Мак-Грегор с того времени и был неразлучен. Говоря о своем хозяине, старый слуга нередко выражался следующим образом: «Когда мы были в Итопском коллегиуме» или: «Мы кончили вторыми морское училище».

Со своей стороны, молодой лорд, как истинный англичанин, хотя и любил своего дядьку, но все-таки смотрел на него как на существо низшего порядка, в чем, впрочем, и сам Мак-Грегор был искренне убежден. Денежные затруднения своего хозяина старый дядька всегда принимал очень близко к сердцу и возненавидел всеми силами души его старшего брата за то, что к тому должны были со временем перейти титул и богатства герцогов Эксмутских…

Знал ли Мак-Грегор об убийстве герцога Эксмута?.. Никто не мог этого сказать утвердительно, тем более, что старый слуга никогда не говорил о смерти старшего брата при своем господине и даже избегал малейшего намека на это обстоятельство. Но, во всяком случае, он скорее дал бы себя растерзать на мелкие куски, чем сказал бы хотя одно слово во вред адмиралу.

Впрочем, один факт, случившийся вскоре после перехода Эксмут-Гауза в собственность адмирала, свидетельствовал о том, что шотландец кое-что знал об этом преступлении.

Прежде чем поселиться в отеле, адмирал пожелал устранить все, что могло ему напоминать о брате. За переделками поручено было наблюдать Мак-Грегору.

По окончании всех работ адмирал, приехавший осмотреть отель, был поражен тем, что увидел. Снаружи ничто не бросалось в глаза, но стоило нажать рукой в том или другом месте старинную дубовую резьбу — и открывалась потайная дверь на какую-нибудь витую лестницу, которая вела сперва на верхний этаж, а оттуда в какое-нибудь подземелье. Каждая комната, каждый коридор, каждый закоулок были снабжены секретной дверью и секретной лестницей, через которые можно скрыться в один миг.

Но это было еще не все. Благодаря особым тайным механизмам можно было в любой момент запереть все двери, окна и коридоры отеля с помощью опускных железных заслонов. Этим способом все комнаты можно было изолировать одну от другой, и находившиеся в них люди попали бы в мышеловку. Вместе с тем дом был роскошно отделан с самым строгим комфортом.

Коллингвуд остался чрезвычайно доволен всем. Он понял, что старый слуга стремился всячески оградить его от покушений со стороны Биорнов. Но в таком случае Мак-Грегору должна была быть известна трагедия на Лафоденских островах? Адмирал решил проверить это и притворноравнодушным тоном спросил:

— К чему столько предосторожностей?

— Здешний квартал очень ненадежен, милорд, — отвечал шотландец. — К тому же совсем недавно «Морские разбойники», забравшись в дом лорда Лейчестера, вынесли из него все ценное до последней булавки и захватили в плен молодого сына лорда, отпустив его лишь за выкуп в сорок тысяч фунтов стерлингов.

— А! Так ты выдумал все это против разбойников?

— Против них и вообще против всех врагов вашей светлости.

— Какие же у меня еще враги? Разве ты еще кого-нибудь знаешь, Мак-Грегор?

— У человека в вашем положении, милорд, всегда много врагов, — ответил слуга. — Но, — добавил он с мрачным видом, — горе тем, которые вздумают тронуть хоть один волос у вас на голове!

Таким образом, шотландец уклонился от прямого ответа, но зато сам воспользовался случаем, чтобы обратиться к своему лорду с просьбой, которая чрезвычайно удивила Коллингвуда.

— Милорд, — сказал Мак-Грегор, — у меня к вам есть очень большая просьба.

— Заранее исполню ее, если только смогу. В чем дело?

— Позвольте вас просить, милорд, чтобы секрет всего этого устройства знали только вы да я.

— Вижу, вижу, куда ты клонишь. Ты терпеть не можешь моего секретаря.

— Видите ли, милорд, ваш секретарь у нас в доме недавно, а Мак-Грегоры пятьсот лет служат герцогам Эксмутским, и я смотрю на себя, как на вашу собственность, на вашу вещь. Для меня нет ни короля, ни отечества; для меня существует только герцог Эксмут, как для собаки ее хозяин.

— Я это знаю, мой честный Мак-Грегор, — сказал герцог, растроганный такой преданностью.

— Я не стану вам говорить, что ненавижу вашего секретаря и что он кажется мне подозрительным. Я вам скажу только, что ведь он не более как наемный секретарь и не вечно будет служить у вас. Сегодня он, завтра кто-нибудь другой. Что же будет, если каждому секретарю вы будете сообщать тайну отеля? Тайна только тогда тайна, когда она известна одному человеку и уж самое большое двум; если же она известна троим или четверым, то перестает быть тайной.

— С этой точки зрения я нахожу, что ты совершенно прав, — сказал лорд после минутного размышления. — Даю тебе слово, что маркиз де Тревьер не узнает ничего о тайных приспособлениях в отеле.

Мак-Грегор возненавидел де Тревьера с первого же дня его поступления на службу к Коллингвуду. Причин для ненависти было много. Во-первых, Мак-Грегор ревновал адмирала к молодому секретарю. Во-вторых, ему порой казалось, что Фредерик кидает на лорда взгляды, исполненные ненависти. Наконец, однажды ночью шотландцу удалось подсмотреть, как молодой человек с улыбкой смотрел на страдания адмирала. Все это заставило Мак-Грегора предположить, что Фредерик де Тревьер поступил к Коллингвуду неспроста, что он — шпион, действующий либо по собственному расчету, либо подосланный другими. Во всяком случае, его господину грозила опасность.

Сначала он хотел рассказать все адмиралу, но потом раздумал, решив собрать побольше данных для изобличения коварного секретаря.

С этого времени Мак-Грегор сделался второй тенью Фредерика де Тревьера, следя за его взглядами и жестами и истолковывая их по-своему. Частые отлучки секретаря по приезде в Лондон возбудили его подозрение. Шотландец заметил, что молодой человек знает столицу Англии как свои пять пальцев, хотя адмиралу говорил, будто ни разу в жизни в ней не был.

Однако, несмотря на свою бдительность, Мак-Грегор до сих пор еще не открыл ничего определенного.

Теперь понятно, почему шотландец взглянул с такой ненавистью на секретаря, когда тот велел ему уйти из библиотеки. Отношения между ними обоими были крайне натянутые, хотя Фредерик Биорн и не подозревал ничего об этом.

Молодой человек едва успел обменяться с Надодом несколькими банальными фразами, как вошел лорд Коллингвуд, к великому удовольствию обоих собеседников, не знавших, о чем им говорить и как себя держать друг с другом.

Фредерик де Тревьер вышел из библиотеки, и адмирал остался с Надодом наедине.

— Извините, что я заставил вас ждать, — сказал Коллингвуд. — Заседание палаты было очень бурное и затянулось… Мой секретарь говорил вам, какой у нас вышел досадный случай?

— У вас нет наличных денег? — перебил его с тревогой в голосе Надод.

— Извините, Надод, — возразил удивленный адмирал, — деньги здесь, вся сумма полностью.

И он указал ему на небольшую шкатулку черного дерева с перламутровой инкрустацией. Надод перевел дух.

— Так за чем же дело стало? — спросил он.

— Вот прочитайте, — ответил Коллингвуд, подавая ему письмо Пеггама.

Надод взял письмо и, прочитав его, побледнел… На лбу у него выступил холодный пот. Итак, все мечты его разлетелись прахом!..

Когда он поднял голову, то заметил, что Коллингвуд с любопытством глядит на него. Действительно, волнение бандита удивило адмирала.

Чтобы хотя немного оправиться, Надод стал перечитывать письмо Пеггама и вдруг ударил себя по лбу.

— Это письмо подложное! — вскричал он с обычной самоуверенностью. — Подпись сделана не рукой главы братства «Морских разбойников».

— Вы вполне уверены в этом? — спросил лорд Коллингвуд.

— Совершенно уверен! Это подделка и даже очень грубая.

— Боюсь, что вы ошибаетесь. Письмо, правда, написано на клочке бумаги, очевидно, наскоро, быть может, даже в темноте, но нет никаких данных для того, чтоб утверждать, что оно подложное.

— Поверьте, ото чей-нибудь фокус. Ну посудите сами: какая опасность может грозить вам оттого, что вы передадите эти деньги мне? Не все ли равно, через чьи руки пройдут они в кассу братства — через мои или через самого Пеггама?

— Это верно, но так как тут есть какое-то сомнение, я и воздержусь до поры, до времени.

— Стало быть, вы отказываетесь заплатить сто тысяч фунтов стерлингов? — гневно спросил Надод, вставая и выпрямляясь во весь рост.

— Не отказываюсь, а только откладываю уплату впредь до полного разъяснения дела. Впрочем, ждать придется недолго. Пеггам обещал явиться сюда сам через час после вашего прихода. Прошло уже больше часа, и ему давно пора быть здесь.

— Вот вам и доказательство, что все это вздор и что Пеггам не придет. Выслушайте меня внимательно, Коллингвуд, и вы увидите, в какое положение вы себя поставите, если не заплатите мне денег. Я уверен, что вашей гибели желает какой-нибудь ваш тайный враг, который, конечно, и написал это письмо.

— Объяснитесь. Я буду очень рад, если это дело выяснится.

— Сумма, которую я уполномочен от вас получить, имеет очень важное значение для «Морских разбойников». Я непременно должен иметь ее в руках, прежде чем взойдет солнце. Если я ее не получу, то братство, конечно, обойдется и без нее, но вам оно за это страшно отомстит.

— Я вас не понимаю.

— Удивляюсь, как вы этого не понимаете! Чтобы вас наказать, нам стоит только переслать в Адмиралтейство кое-какие бумаги, которые докажут, что «Морские разбойники» действуют иногда по указаниям некоторых пэров Англии…

— Негодяй!.. Ты смеешь!..

— Слушайте, Коллингвуд, давайте играть в открытую. Это будет выгодно и для вас, и для меня. Впрочем, для вас даже выгоднее, чем для меня.

— Говори.

— Во-первых, я бы вас попросил не говорить мне «ты». Такое обращение означает или известную близость между людьми, или презрение. В близких отношениях с лордом Эксмутом я не имею чести состоять, хотя мы и убивали вместе, а презрение переносить я тоже ни от кого не желаю. Поэтому, встречая ваше презрение, я буду платить вам тем же.

— О! Как тяжело быть в зависимости от подобного негодяя!

— Вот уже два раза, Коллингвуд, вы назвали меня негодяем, а между тем кто из нас двоих больший негодяй — это еще вопрос. Правда, я убивал людей, но на моих руках нет крови брата, его жены и детей.

Надод стал рассказывать про свою молодость. Коллингвуд внимательно слушал старого бандита, голос которого дышал дикой злобой.

— Так ты был дядькой молодого Биорна? — спросил он Надода.

— Я был к нему приставлен для надзора, и ребенок очень меня любил. Это не помешало мне возненавидеть его, и я решил сыграть с ним злую шутку. Случай мне благоприятствовал…

Коллингвуд с любопытством посмотрел на бандита. Надод продолжал:

— Мне страстно хотелось видеть этого мальчишку голодным, плохо одетым, подвергнутым дурному обращению. Однажды, катаясь с ним в лодке по Розольфскому фиорду, мы встретились с неизвестной яхтой. Притворившись, что я сирота-рыбак, без всяких средств к жизни и что этот мальчик — мой братишка, я сочинил целую историю, растрогавшую незнакомцев. Они предложили мне отдать им на воспитание ребенка, и я согласился. Таким образом я похитил у герцога Норрландского его старшего сына и наследника. Адмирал вздрогнул и пролепетал:

— Сына герцога Норрландского!

— Да, ваша светлость. Вы видите, между мной и Биорнами не было родства, тогда как вы утопили в море своего родного брата со всей семьей. Как бледно мое преступление в сравнении с вашим!.. И за свое преступление я понес варварское наказание: меня избили, изуродовали, и не мудрено, если я поклялся в непримиримой ненависти ко всему роду Биорнов. Год тому назад я убил Черного герцога и одного из его сыновей, а сегодня ночью покончил в таверне «Висельник» с Гуттором…

— Розольфским богатырем?

— Да, с ним, а также и с Грундвигом, его товарищем… Так вот, ваша светлость, клятву свою я сдержал и врагам отомстил, наружность моя исправлена благодаря искусству доктора Петерсона, следовательно, я могу теперь жить по-человечески. Двадцать с лишком лет я злодействовал, и не было дня, чтобы я не желал сделаться честным человеком. Не смейтесь надо мной, я говорю это совершенно серьезно. И вот, лорд Коллингвуд, для меня пробил наконец желанный час. Поэтому я говорю вам: давайте играть в открытую. Мое предложение такого рода…

— Постойте минутку, Надод, — перебил его адмирал. — Ваш рассказ меня заинтересовал, и я с удовольствием готов выслушать вас, но скажите мне сначала, что сталось с молодым Биорном, которого вы отдали неизвестным людям?

— О, это такая романтическая история! Его взял к себе один богатый человек, и он сделался знаменитым капитаном Ингольфом.

— Как! Тем самым, который отличился в шведско-русскую войну и которого я чуть было не повесил в Розольфсе?

— Вот именно. И в ту минуту, когда вы его арестовали, он сам собирался арестовать герцога Норрландского и его сыновей, обвинявшихся в заговоре против короля.

— Стало быть, человек, которого я хотел повесить как пирата, как капитана Вельзевула…

— Этот самый человек — в настоящее время герцог Норрландский.

— Странная, странная история!.. Скажите, Надод, вы разве не боитесь, что он станет мстить вам за смерть отца и брата?

— Не думаю, милорд. Но посмотрите, какая прочная связь между моими и вашими преступлениями: разве вы, в свою очередь, не опасаетесь, что он станет вам мстить за сестру и племянников?

— Этого можно было бы опасаться, если бы он знал всю правду о трагической катастрофе. Все Биорны поверили официальному сообщению о крушении корабля.

— А уверены ли вы, что не было свидетелей вашего преступления?

— Что значат слова одного-другого человека, когда сто свидетелей подтвердили на следствии факт крушения судна? Нет, я ничего не боюсь и в случае надобности сумею защититься… Однако продолжайте, пожалуйста. В чем состоит предложение, которое вы собираетесь мне сделать?

ГЛАВА VII

Неожиданный посетитель

— Я вам сказал, что желаю играть с вами в открытую, — продолжал Надод, — выслушайте же меня хорошенько. Я хочу порвать с «Морскими разбойниками» и удалиться в Америку. Я уже взял билет на корабль, который отплывает завтра утром, но для этого вы обязаны отдать мне сто тысяч фунтов стерлингов, которые вы должны нашему братству. Я уеду в Америку не для того, чтобы наживать себе состояние или работать на пользу разбойников. Там подобная деятельность опасна: старый судья Линч шутить не любит, и расправа у него бывает короткая. Нет, я хочу приехать в Америку богатым человеком и жить там в почете и уважении. Надеюсь, вы меня поняли, милорд? От вас одного зависит, чтобы бандит Надод перестал существовать и превратился в мистера Иогана Никольсена, — моя мать была урожденная Никольсен — дочь богатого плантатора из Нового Орлеана. Под этим именем я записался на корабле «Васп», который через несколько часов должен поднять якорь. За сто тысяч фунтов стерлингов, которые вы мне отдадите, взамен вы получите те два документа, которые вы выдали Пеггаму. А ведь вы сами знаете, милорд: любого из этих документов достаточно, чтобы отправить вас на виселицу.

— Разве они у вас? — спросил Коллингвуд, в глазах которого вспыхнул мрачный огонь.

— Да, у меня… Но только вы, милорд, не замышляйте никакого обмана: все равно ничего не выйдет. Я все предусмотрел: западню, измену, убийство. Документы сейчас не при мне, поэтому вы напрасно будете пытаться овладеть ими. Но вы получите их через две минуты после того, как отдадите деньги. Надеюсь, что теперь вы не будете возражать. Если я затянул беседу с вами, то лишь для того, чтобы показать вам, что Пеггам не явится и что вы — жертва обмана.

— А если я не соглашусь отдать деньги без новой записки от Пеггама?.. Что вы тогда сделаете?

— Клянусь памятью моей матери, что я вам жестоко отомщу! Если вы помешаете мне уехать из Англии и если через несколько часов бриг «Васп» уйдет без меня, унося мою последнюю надежду, то я в тот же день передам оба документа в Адмиралтейство, которое, разумеется, не замедлит дать делу законный ход. Я все сказал и жду вашего решения.

На этот раз Коллингвуд не рассердился. Исповедь Красноглазого он выслушал с большим вниманием. Адмирал не сомневался, что бандит говорит искренне. И наконец что же необыкновенного было в желании Надода оставить ремесло, которое неминуемо привело бы его в конце концов на виселицу? Что касается самого Коллингвуда, то он ничем не рисковал, отдавая деньги Надоду. Для него важно было получить обратно компрометирующие его документы. После этого он не опасался уже гнева Пеггама.

Надод с тревогой ждал ответа Коллингвуда.

После некоторого размышления адмирал сказал:

— Я согласен передать деньги вам. Но знайте, Надод, что не ваши угрозы побуждают меня к этому. Я их не боюсь. Если бы вы донесли на меня в случае моего отказа, за меня заступились бы все «Морские разбойники» с самим Пеггамом во главе. Они помогли бы мне оправдаться. Мне бы стоило только сказать, что документы подделаны вами, и суд, не колеблясь, отдал бы предпочтение слову пэра Англии, чем показаниям бандита… Но ваш рассказ меня тронул и возбудил во мне сочувствие к вам. Так как мои личные интересы нисколько не идут вразрез с вашим желанием, то я согласен его исполнить и дать вам средства для того, чтобы вы смогли начать другую жизнь. Я дал слово уплатить деньги в день моего вступления в палату лордов, ранее, чем пробьет полночь. Так как для всякой перемены в условиях договора требуется согласие обеих сторон, то я имею право оставить письмо Пеггама без внимания и вручить деньги тому лицу, которое передаст мне документы. Ступайте же за документами, несите их сюда. В обмен на них я выдам вам сто тысяч фунтов стерлингов двадцатью векселями Английского банка на предъявителя, по пять тысяч стерлингов каждый.

Надод нерешительно встал.

— Вы сомневаетесь в моем слове? — спросил Коллингвуд, хмуря брови.

— Нет, нет, милорд, — смущенно отвечал бандит. — Через две минуты я возвращусь и буду к вашим услугам.

И он направился к дверям. Но, едва открыв их, Надод с криком испуга отпрянул назад.

В дверях стоял тощий, небольшого роста старикашка. Глаза его гневно сверкали. Это был Пеггам, сам грозный Пеггам. Впрочем, он походил скорее на призрак, чем на живого человека.

— А! Это вы, Пеггам, — холодно произнес адмирал. Его спокойствие представляло резкий контраст с волнением Надода. — Могу вас поздравить с тем, что вы сильно опоздали. Входите же, мы только что говорили о вас.

— Так вы говорили обо мне? — насмешливо улыбаясь, заметил старикашка. — Что же вы говорили о старике Пеггаме? Наверное, честили вовсю эту старую скотину!..

— Мы выражались о вас гораздо сдержаннее, чем вы сами, — сказал Коллингвуд, раздосадованный внезапным появлением нотариуса. — Но в следующий раз я бы попросил вас не забывать, что у меня есть лакей для того, чтобы докладывать о посетителях.

— Оставьте ваши упреки! — желчно возразил старикашка. — Я узнал все, чего желал. Все средства хороши для изобличения предателей.

При этих словах он бросил на Надода один из тех грозных взглядов, перед которыми трепетали самые отчаянные разбойники.

Но Красноглазый уже успел оправиться от испуга и ответил на этот взгляд вызывающим жестом, от которого раздражительный старик пришел в неописуемую ярость. Бледное, пергаментное лицо его позеленело.

— Берегись! — прошипел он Надоду. — Я ведь сумел укротить и не таких, как ты… Бывали и посмелее тебя…

Надод нервно рассмеялся.

— Те, которых ты укрощал, были не моего закала. Но в это время адмирал поднялся со своего места.

— Я надеюсь, что вы не намерены здесь сводить личные счеты, — высокомерно произнес он. — Если я вам однажды поручил исполнить одно из тех гнусных дел, которые составляют вашу специальность, то это не значит, что вы имеете право забываться в моем присутствии!.. Так как вы встретились здесь оба, то не угодно ли вам прийти к соглашению друг с другом. Я приготовил сто тысяч фунтов стерлингов. Кому из вас прикажете их отдать?

— Я благодарен вам, сэр, — с едкой иронией произнес Пеггам, — за то, что вы напомнили мне разницу между соучастниками лафоденского дела. Королевский палач, вероятно, не признает между ними никакой разницы, но между пэром Англии и скромным нотариусом из Валлиса… Со своей стороны, я тоже буду помнить, что имею честь находиться в доме его светлости милорда Коллингвуда, который благодаря «Морским разбойникам» стал герцогом Эксмутским.

Адмирал Коллингвуд счел ниже своего достоинства отвечать на эту дерзость. Он понимал, что для него лучше всего отделаться от Пеггама как можно скорее. Поэтому, взяв приготовленные банковые билеты, он выложил их на стол и, не скрывая своего отвращения, повторил:

— Кому прикажете заплатить цену крови?

На бледном лице Пеггама появилась улыбка. Он хотел ответить, но вдруг насторожился весь, прислушиваясь к чему-то. Это продолжалось всего мгновение. Потом лицо его приняло прежнее насмешливое выражение.

— Это не они. Они еще не успели вернуться, — прошептал он так тихо, что его никто не мог слышать.

Между тем Коллингвуд, казалось, потерял терпение.

— Что же вы не отвечаете? — воскликнул он. — Покончим скорее с этим делом.

— Вы уж очень торопитесь от нас отделаться, — каким-то странным тоном заметил Пеггам. — Через минуту вы будете совсем другого мнения… Заплатите деньги Надоду, как было условлено. Мы с ним потом рассчитаемся. А теперь получите документы, которые вы так неосторожно выдали за своей подписью.

И, обращаясь к Надоду, нотариус прибавил:

— Я их взял у Дженкинса, которому ты поручил их беречь.

Несмотря на все свое самообладание, Надод был поражен такой неожиданной развязкой: а что если старик пронюхал про его замысел? Не грозит ли ему тогда гибель?..

И все же, повинуясь молчаливому приказанию Пеггама, он принял от адмирала пачку банковых билетов и тщательно уложил их в свой бумажник, как будто не собирался расставаться с ними.

В свою очередь лорд Коллингвуд взял у Пеггама два документа, тщательно рассмотрел их и, убедившись в подлинности, поднес их к свечке и с плохо скрываемой радостью смотрел, как огонь уничтожает бумагу.

«Наконец-то! — думал он, глядя на кучку темно-серого пепла, — наконец-то уничтожена моя зависимость от этих негодяев».

До самой последней минуты адмирал не верил в то, что разбойники удовлетворятся назначенной за возврат документов суммой. Ведь они могли легко вытянуть из него в несколько раз больше того, что получили. И он почувствовал, как нечто вроде благодарности шевельнулось в его сердце. Да, он был почти благодарен этим бандитам за их относительную честность.

— Вот мы и покончили с нашими счетами, — сказал Коллингвуд голосом, который против его воли звучал значительно мягче, чем это ему хотелось. — И так как уже довольно поздно, мне кажется, пора нам разойтись и лечь спать.

— Навряд ли вы, сэр, будете спать сегодня в своей постели, — угрожающе проговорил Пеггам.

— Что вы хотите этим сказать? — воскликнул адмирал, на которого слова старого бандита произвели сильное впечатление.

— Я хочу сказать, — хладнокровно продолжал старик, — что вы благоразумно поступили, прислушавшись к моему предостережению. Если бы вы уплатили Надоду в полночь условленную сумму, вы бы оба погибли. Вам и теперь продолжает угрожать опасность, и я пришел сюда, чтобы спасти час.

— Как спасти? Объяснитесь! — воскликнули в один голос Красноглазый и адмирал.

— Вы, вероятно, думаете, что я пришел только для того, чтобы помешать Надоду бежать в Америку с деньгами, принадлежащими братству?

— Как!.. Вы это знаете!.. — пролепетал Надод.

— Я все знаю. Никто и ничто не укроется от меня. — И с злобным хихиканьем, не сводя пристального взгляда с Надода, старик продолжал. — О, ради этого я бы не стал себя беспокоить. Корабль, на котором собирался уехать Надод, носит название «Васп». Это судно принадлежит нашему братству. Капитану его я сказал: «В самую последнюю минуту на ваш корабль явится Надод под вымышленным именем. С ним будут деньги. Два с половиной миллиона франков. Вот вам записка. Когда вы выйдете в открытое море, вы передадите ее Надоду. Записка подписана моим именем „Пеггам“. В ней сказано: „По поручению братства закупите в Нью-Йорке четыре тысячи мест сахара и лично доставьте груз в Англию“. Я не сомневался, что встречу беспрекословное повиновение. Как видите, милорд, наш корабль отправляется в Америку для закупки сахара, а между прочим, он доставит нам списки всех кораблей с богатым грузом. И эти корабли, поверьте, будут ограблены прежде, чем дойдут до Англии.

— Это сам дьявол в образе человека! — прошептал Надод. — Лучше бы мне никогда не иметь этих денег, чем навлечь на себя его гнев.

Но Пеггам уже говорил, обращаясь к лорду Коллингвуду:

— Как! Вы убили отца, брата и сестру Фредерика Биорна и могли хотя бы на минуту усомниться в том, что этот человек будет следовать за вами по пятам, подстерегая каждое ваше движение, каждый ваш вздох!.. Неужели вы могли подумать, что он хоть на минуту оставит мысль о мести!.. Вы были непростительно беспечны!.. Да, вы спали, а я в это время бодрствовал. И вот я пришел вам сказать, что сегодня три его лазутчика убили в таверне «Висельник» тридцать наших лучших ребят…

— Возможно ли это? — удивился адмирал.

— Спросите у Надода, он сам едва избежал той же участи.

— Правда, — кивнул Надод. — Все это сделал один великан по имени Гуттор. Но не беспокойтесь, больше он уже никогда не будет вредить нам.

— Как ты наивен, мой верный Надод, — язвительно сказал Пеггам. — Право же, ты скоро уже будешь ни на что не годен, и мне придется заменить тебя кем-нибудь другим. Слушай, глупец!.. Не успел ты выйти из таверны, как три норрландца уже пошли по твоим горячим следам, предварительно спрятав мистера Боба в ту самую яму, в которую он посадил было их. Я достал бедняжку оттуда еле живого.

— Но ведь это невозможно! — воскликнул Красноглазый. — Ведь я сам видел их мертвыми на дне ямы. Я даже выстрелил в этого верзилу, но никто из них не подал признаков жизни.

— Тебя провели, Надод. И это доказывает, что мы имеем дело с очень сильными людьми. Час спустя после бойни в трактире они уже стояли перед отелем милорда, собираясь похитить тебя с деньгами, как только ты выйдешь отсюда, и унести на один из своих кораблей. Следующим на очереди был адмирал Коллингвуд.

— Ну, что касается меня, — рассмеялся адмирал, — хотел бы я знать, кто это осмелится забраться ко мне в дом?

— Днем, пожалуй, никто, но ночью…

— Стало быть, вы утверждаете…

— Да, утверждаю, что, не будь меня, вас обоих похитили бы сегодня ночью.

Это категорическое заявление поколебало уверенность адмирала и внушило ему некоторое беспокойство. Он молча и вопросительно взглянул на нотариуса.

Тот бесстрастно продолжал:

— Как только я узнал об угрожающей вам опасности, я немедленно послал вам записку, и, как видите, она достигла своей цели. Я не мог сразу прийти, так как мне необходимо было закончить некоторые дела.

— И, приехав только сегодня вечером из Чичестера, вы уже успели так много узнать?

— Нет, я около года живу инкогнито в Лондоне и слежу за действиями наших врагов. Я говорю наших, потому что результатом моего письма явилось некоторое изменение в планах наших врагов: узнав, что я должен прийти в Эксмут-Гауз, они решили убить не двух, а целых трех зайцев одним ударом.

— Послушайте, Пеггам, — перебил его Коллингвуд, — но ведь это все совершенно неправдоподобно. Откуда, например, могли узнать наши враги о содержании присланной вами мне записки?

— Узнали, сэр. И вот об этом-то я и хотел вас спросить: как это могло случиться?

— Я отказываюсь понимать что бы то ни было, Пеггам. Уж не подозреваете ли вы мою прислугу?

— Не совсем так, но вы близки к разгадке, сэр… Прикажите позвать сюда Мак-Грегора.

— О, за него я ручаюсь, как за самого себя, — проговорил адмирал, но все-таки протянул руку и позвонил в колокольчик.

ГЛАВА VIII. «Безымянный остров»

Прошло немного времени, и в библиотеку вошел Мак-Грегор.

— Что делает секретарь его светлости, герцога Эксмута? — спросил его Пеггам.

— А черт его знает, что он делает, — ворчливым тоном ответил шотландец. — Весь вечер он ходит взад и вперед по балкону и все время смотрит на улицу, как будто ждет кого-то, и при этом разговаривает сам с собой на непонятном мне языке. Я уже не раз говорил его светлости, что мне этот молодец не нравится и ему не следует доверять.

— Мак-Грегор, — строго остановил его герцог, — я тебе раз и навсегда запретил непочтительно отзываться о маркизе де Тревьер. Советую впредь этого не забывать… Это все, что вы хотели узнать, сударь?

— Да, сэр.

— Можешь идти, да не забудь, что я тебе приказал.

— Разве можно приказать сердцу, ваша светлость?

— Ну, ладно, сердце мы оставим в покос, а язык держи за зубами.

Верный шотландец вышел.

— Этот Мак-Грегор терпеть не может французов, — сказал Коллингвуд.

Пеггам, которому был известен весь заговор розольфецев, несмотря на серьезность момента, не мог удержаться от смеха.

— Ха-ха-ха!.. Так, по-вашему, он француз! — восклицал он в промежутках между приступами смеха. — Так его фамилия де Тревьер!.. Ха-ха-ха!.. Славная история!..

— Что вы нашли тут смешного? — возмутился герцог. — Как смеете вы смеяться надо мной!..

— Сейчас, сейчас, сэр, не волнуйтесь только, и я вам все объясню. Хотя вы правы, здесь меньше смешного, чем печального. Скажите, пожалуйста, можно ли у вас откуда-нибудь видеть балкон, но так, чтобы самому оставаться незамеченным.

— Можно.

— Не будете ли вы так добры, сэр, проводить нас туда? Все еще недоумевая, Коллингвуд неохотно встал и прошел в сопровождении своих посетителей в угловой кабинет.

Взглянув в окно, они увидели секретаря герцога. Он стоял, облокотясь на перила балкона.

— Это верный друг, Пеггам, что бы там не имел против него Мак-Грегор, — убежденно проговорил адмирал и тяжело вздохнул.

«И этот убийца невинных малюток способен на искреннее чувство? «— подумал про себя Надод. — «Или, быть может, это свойственное всем англичанам лицемерие… «

Старый нотариус по-прежнему насмешливо улыбался.

— Минутку терпения, сэр, — сказал он. — Вы сейчас все увидите.

И, обратившись к Надоду, он спросил:

— Ты, кажется, норрландец и, наверное, умеешь подражать крику снеговой совы, не так ли?

— О, еще бы! Сама сова способна будет впасть в обман.

— Ну так вот, крикни разок, подражая сове, но только потише, чтобы казалось, что крик идет издалека. А вы, милорд, будьте внимательны.

Надод приставил к губам два пальца и тихо свистнул.

— Киу-уи-вуи! — пронесся в вечерней тишине дрожащий призыв.

Едва только раздался этот условный сигнал, как секретарь перевесился через балкон, вглядываясь в окружающую тьму, и ответил точно таким же криком.

Коллингвуд почувствовал, как мороз пробежал у него по коже.

— Боже! — воскликнул он. — Это розольфский шпион! Но почему он не убил меня в то время, когда я спал? Ведь он мог это легко сделать в любую ночь.

— Эти люди, сэр, не убивают из-за угла. Они хотят взять вас живым и совершить над вами правосудие.

— Но кто же этот человек, вкравшийся так ловко ко мне в доверие? Его манеры и обхождение обнаруживают благородное происхождение. А смелость его замысла достойна удивления.

— Мне кажется, что я видел его где-то раньше, — заметил Надод.

— Как вы оба наивны! И что было бы с вами, если бы не старик Пеггам!.. Приготовьтесь же выслушать, сэр… Я не сомневаюсь, что мое сообщение поразит вас обоих.

— Не беспокойтесь, самое худшее я уже узнал: полгода я жил под одной крышей с человеком, которому доверял и который оказался шпионом.

— Нет, — возразил Пеггам, — вы ошибаетесь, он не шпион, это — сам Фредерик Биорн, герцог Норрландский!

Коллингвуд и Надод не были бы больше поражены, если бы на них обрушился весь Эксмут-Гауз. Надод первым обрел дар речи.

— Не может быть! — изумился он. — Я жил с ним на «Ральфе» и непременно бы узнал его. У капитана Ингольфа были светлые волосы, и он не носил бороды.

— Мой бедный Надод! Ты, должно быть, лишился последних остатков своей проницательности. Или, быть может, ты думаешь, что трудно изменить свою наружность, отрастив бороду и выкрасив волосы?

— Мне его лицо сразу показалось знакомым, когда я увидел его сегодня, — пробормотал Надод.

— Но как вам удалось все это узнать? — спросил Коллингвуд.

— Очень просто. Я знал, что герцог Норрландский не оставит нас в покое, и отправил дюжину шпионов следить за ним, а потом и сам приехал в Лондон вместе со своим старшим клерком Ольдгамом. В течение года я неустанно следил за розольфсцами, и ни один их шаг от меня не укрылся. Сегодня, последовав за Гуттором и его спутниками к дому адмирала, я притаился в боковом переулке и, таким образом, стал свидетелем их заговора. Одним словом, если бы не ваш недостойный слуга, сэр, герцог Норрландский со своими людьми, которых он ожидает с минуты на минуту, вошел бы в Эксмут-Гауз и сказал нам: «Сдавайтесь или вы погибли! «.

Коллингвуд вздрогнул, но сейчас же улыбнулся.

— Я тоже имею кое-что вам сообщить, когда вы окончите ваш рассказ.

— О, я только хочу посвятить вас в те маленькие предосторожности, которые я заблаговременно принял, чтобы отвратить грозящую нам опасность. Я отправил немедленно в Саутварк лучшего скорохода во всей Англии. Он должен сообщить мне, когда выступят розольфсцы, и опередить их минут на двадцать, так что у нас будет время приготовиться к их приходу. Кроме того, я собрал двадцать пять самых отчаянных головорезов и поместил их поблизости от вашего дома. По первому моему зову они будут здесь. Мак-Грегора нужно предупредить, чтобы он покрепче запер входную дверь, как только в нее пройдут герцог Норрландский и его люди. Таким образом, они очутятся в мышеловке… Вот и все, что я могу сообщить, сэр. Теперь позвольте узнать, что вы мне хотели сказать.

— Смотрите на дверь, Пеггам, — сказал Коллингвуд и, протянув руку, надавил на деревянную панель.

Раздался резкий металлический звук, и в тот же миг все окна и двери оказались закрытыми железными шторами.

— Великолепное изобретение! — вскричал Пеггам и встал для того, чтобы убедиться в прочности запоров.

Коллингвуд сделал опять движение рукой, и железных заслонов как не бывало.

— Я могу запереть таким образом весь дом, — пояснил он, — и, кроме того, каждую комнату в отдельности.

— А известна ли вашему секретарю тайна этого механизма?

— Нет, кроме меня и Мак-Грегора — никому.

— Теперь у нас все козыри в руках, — пробормотал старик. — А, господин северный герцог! Вы задумали тягаться со стариком Пеггамом… Посмотрим, чья возьмет! Не удастся ли мне теперь осуществить мечту всей моей жизни!.. С того времени, когда я основал братство «Морских разбойников», я сделал все, чтобы упрочить его могущество. Наше братство располагает в данное время шестнадцатью корсарскими кораблями, экипажи которых состоят из восьмисот прекрасных матросов, и сухопутными шайками, насчитывающими тысячу двести «джентльменов». За время своего существования мы ограбили несколько сот купеческих кораблей и разрушили множество замков, завладев хранившимися в них сокровищами. Мы навели ужас на весь Лондон. Богатые коммерсанты и банкиры охотно платят нам регулярную дань, чтобы избежать полного разорения. Даже вам, милорд Коллингвуд, мы помогли сделаться герцогом Эксмутским и за это получили от вас два документа… Вам очень не хотелось подписывать их, но старый Пеггам умеет добиваться того, чего хочет. Теперь мы с вами квиты. Бумаги вам возвращены… гм… и уничтожены.

— Охота вам перечислять ваши преступления! — недовольно заметил Коллингвуд.

— Что же тут такого? Эти преступления принесли нам много пользы. Благодаря им я смог создать надежное убежище на неизвестном острове, где живут жены и дети морских разбойников, где у нас лечат раненых и больных и призревают слабых. На этом острове я — неограниченный властелин. Там у меня собраны несметные богатства: золото, серебро, драгоценные камни, роскошные ткани и произведения всевозможных искусств. Не было ничего невозможного для разбойников. И только один раз я потерпел неудачу…

— В чем именно? — спросил Коллингвуд.

— Три раза снаряжал я экспедиции, имевшие своей целью овладеть Розольфским замком, и ни одна из них не удалась. Желание овладеть старым поместьем Биорнов не дает мне покоя, отравляет каждую минуту моей жизни… Сорок поколений Биорнов, дружинников Роллана, скандинавских викингов в течение десяти веков копили в этом замке сказочные сокровища. Корабли Биорнов бороздили моря во всех направлениях. В Розольфсе собраны китайские вазы и дорогие статуи времен династии Тзина, превосходные японские вещи из бронзы и слоновой кости, сделанные три тысячи лет назад, индийские идолы из чистого золота… Я сам видел…

— А разве вы были там?

— Да, к своему несчастью, и то, что я видел, привело меня в неистовый восторг. Я не могу забыть огромный бриллиант, который вдвое больше всех известных бриллиантов и изображает Аврору в виде прекрасной девушки, лежащей на лотосовом листке. Индийское предание говорит, что эту фигурку гранили четыре поколения в течение двух веков. Это чудо искусства лежит на золотом блюде, изображающем морские волны… Да что! Разве можно описать словами все, что там собрано! Представьте себе погребальных жуков времен Сезостриса, сделанных из цельных рубинов, скипетры и короны эфиопских царей первой расы, статуи лучших греческих мастеров, серебряные амфоры, золотые блюда и кубки ассирийских царей… Ни у одного короля нашего времени нет ничего подобного. Сам султан позавидовал бы этим неисчислимым богатствам. Все, что было лучшего, начиная с глубокой древности и кончая XVII веком, нашло себе место в громадных залах Розольфского замка. С большим трудом удалось мне проникнуть туда под видом секретаря в свите одного пэра. Но с тех пор, как из Розольфского музея пропало несколько вещей, двери его были безжалостно закрыты для всех. Биорны нарочно распространили слух, что сокровища увезены из замка и скрыты в различных местах. Можете себе представить мою радость, милорд, когда сама судьба предает в мои руки Фредерика Биорна и когда у меня есть все основания надеяться, что розольфские сокровища станут моим достоянием и я смогу перевезти их на свой остров.

— А о каком же острове вы все время упоминаете? — полюбопытствовал Коллингвуд.

— О, это не имеет значения для вас, потому что вы все равно никогда не попадете туда. Этот остров не обозначен ни на одной географической карте и лежит в стороне от всех известных морских путей… Впрочем, я могу отчасти удовлетворить ваше любопытство: этот остров называется «Безымянный». Название это я сам придумал. Нужно в течение трех лет служить верой и правдой нашему братству, чтобы быть допущенным туда и пользоваться всеми преимуществами, которые дает звание гражданина острова. Получивший это звание год работает на суше и на море для пользы братства, а потом год отдыхает на острове. Остров дает своим гражданам все, что только может пожелать человек для своего счастья и наслаждения. Единственное условие ставится для принятого на остров — обзавестись семьей. Этим мы гарантируем себя от измены, так как за изменников отвечают их семьи. Надод, например, никогда не будет допущен на остров, потому что, прослужив всего два года и занимая важный пост начальника лондонского отдела, собрался бежать с принадлежащими нам деньгами.

— О, я вовсе и не добиваюсь чести прожить с вами всю жизнь, мистер Пеггам, — вставил Надод.

— Знаю, — возразил старик. — И, если бы ты сказал мне об этом прямо, я бы отдал тебе добровольно в награду за твою службу ту сумму, которую ты собирался похитить. Я и теперь готов обещать ее тебе с условием, что ты не уйдешь от нас до окончания новой экспедиции против Розольфского замка, каков бы ни был ее исход.

— Конечно, я принимаю это условие, — воскликнул Надод, пораженный этим великодушием главы «Морских разбойников».

ГЛАВА IX

В руках злодеев

В этот вечер старик-нотариус предстал перед адмиралом Коллингвудом совсем в другом свете. Это уже не был маленький старикашка, бандит и негодяй… Нет! Это был добрый и могущественный король, заботящийся о благе своих подданных…

Только Коллингвуд собирался высказать Пеггаму все свое восхищение им, как дверь отворилась, и в комнату вошел Мак-Грегор в сопровождении посыльного.

— Что нового, Иоиль? — торопливо спросил нотариус.

— Шестьдесят человек, взятые с трех кораблей, стоящих в Саутварке, быстрым шагом идут сюда. Я едва успел обогнать их на четверть часа.

— Кто ведет их?

— Эдмунд Биорн, которому не терпится поскорее увидеться со своим братом.

— Не заметил ли ты чего-нибудь особенно интересного?

— Нет, господин мой, ничего не заметил. Как только розольфсцы сошли с кораблей на землю, они разделились на два отряда и двинулись вдоль Темзы. Я побежал боковыми кварталами — там дорога прямее — и потому опередил их.

— Хорошо. Ты помнишь мои приказания?

— Помню, господин.

— Можешь идти. Гонец ушел.

— Господа, надо торопиться! — сказал Пеггам, обращаясь к Коллингвуду и Надоду. — Мы не должны терять ни одной минуты. Иди за мной, Надод, а вы, адмирал, постарайтесь задержать здесь своего секретаря, пока мы не впустим в дом своих людей.

* * *

Войдя к адмиралу и не увидев обоих посетителей, Фредерик Биорн заподозрил неладное. Но адмирал успокоил его, сказав, что посетители просили разрешения переговорить друг с другом наедине в соседней комнате, прежде чем дать ему окончательный ответ.

Молодой человек сидел, как на горячих угольях, и почти не слушал того, что говорил ему адмирал, иначе бы он заметил, что адмирал чем-то взволнован. Но успех сегодняшнего дня вскружил Фредерику голову, и он утратил свою обычную осторожность и наблюдательность.

А тем временем отряд из двадцати пяти вооруженных морских разбойников тихо и незаметно вошел в Эксмут-Гауз.

* * *

Когда Грундвиг и его товарищи пришли в Саутварк, было уже около полуночи и на борту всех трех кораблей люди давно спали.

К счастью, в распоряжении Билля, когда он съезжал на берег, оставалась лодка, дежурившая у пристани день и ночь. В противном случае им не удалось бы так легко добраться до корабля, на котором находился Эдмунд Биорн.

Выслушав их рассказ о приезде брата и о событиях последней ночи, Эдмунд не на шутку испугался и пожелал сам командовать отрядом, который должен был отправиться в Эксмут-Гауз.

Он выбрал из своего экипажа шестьдесят человек и разделил их на два отряда; один — под началом его самого и капитана Билля, а другой — под командой Грундвига и Гуттора. Это были самые сильные и храбрые из розольфсцев, еще недавно получившие возможность доказать свою храбрость. Когда они шли на своем корабле в Англию, то подверглись нападению пиратов и после отчаянного абордажного боя истребили их всех до одного, а корабль пустили ко дну.

Был второй час ночи, когда отряд розольфсцев выступил из Саутварка по направлению к Эксмут-Гаузу.

Огромный город был погружен в глубокое молчание. Густой туман увеличивал ночную темноту, так что в двух шагах впереди не было ничего видно. И только Темза выступала, как темная извилистая лента, и по краям ее мелькали красные и зеленые фонари кораблей, зажженные на основании правил о морском и речном судоходстве.

На улицах было пусто. Навстречу отряду попадались только собаки и изможденные голодом нищие и грязные бродяги. Погода была сырая и пасмурная. Тщетно старался

Эдмунд подавить в себе страх и ободриться. Он не понимал, почему злодеи сами дали возможность так легко захватить себя! По всей вероятности, они приняли надежные меры для своей безопасности. План старшего брата казался Эдмунду фантастическим и несбыточным, Эдмунд боялся неудачи и даже почти предвидел се. Но он ничего не сказал Гуттору и Грундвигу, шагавшим рядом с ним, и постарался не поддаваться мрачным предчувствиям.

Его размышления были прерваны голосом Грундвига, указавшего на блестящий фонарь Эксмут-Гауза.

— Господин мой, я полагаю, что мы должны обойти освещенную сторону отеля, чтобы нас не заметили раньше времени.

— Хорошо, — отвечал молодой человек. — Делай, как знаешь, мой добрый Грундвиг.

Верный слуга велел повернуть налево, и вся колонна, стараясь ступать как можно тише, направилась в тот переулок, где Грундвиг и Гуттор встретились с Фредериком Биорном. Дойдя до отеля, розольфсцы остановились и расположились в тени у стен, а Грундвиг подошел к балкону и подал условный сигнал, на который сейчас же послышался ответ. Затем дверь бокового подъезда бесшумно отворилась, и на крыльце показался Фредерик Биорн.

Братья крепко обнялись, и Фредерик тихо сказал на ухо Эдмунду:

— Скорее, скорее… Мне нужно человек двенадцать. Злодеи ничего не подозревают. Через пять минут они будут в наших руках.

— Я иду с тобой.

— Нет, милый Эдмунд, — возразил Фредерик, — возможно, что они будут защищаться, и тогда нам понадобится помощь главного отряда, нехорошо оставлять его без командира.

— Как хочешь, брат, но я пойду и разделю с тобой опасность. Гуттор и Грундвиг с успехом смогут заменить меня.

— Пусть будет по-твоему, — неохотно согласился Фредерик. — Однако нам надо спешить, если мы хотим захватить наших врагов врасплох.

И, позвав Гуттора и Грундвига, он сказал им:

— Я возьму с собой только десять человек. Если мы благополучно доберемся до библиотеки, вы нам не понадобитесь. Но если кто-нибудь из слуг адмирала заметит нас и поднимет тревогу, нам придется вступить в борьбу с ними, и тогда врывайтесь в отель, не опасаясь поднять шум. Все должно быть кончено, прежде чем сюда прибудут солдаты с ближайшего поста. Итак, вперед, друзья!

Сопровождаемый Эдмундом и десятью розольфсцами, Фредерик Биорн исчез в темном подъезде.

Гуттор и Грундвиг остались снаружи. Вытянув шеи, они напряженно прислушивались, но ковры, которыми были устланы все полы в Эксмут-Гаузе, заглушали шаги вошедших.

* * *

Вдруг Гуттору показалось, что открытая дверь подъезда слегка шевелится, как будто кто-то изнутри пытается ее незаметно закрыть. Быстро просунув руку в проем, он пошарил за дверью и, нащупав там чье-то тело, схватил его и, несмотря на сопротивление, вытащил наружу.

Это оказался верный слуга лорда Коллингвуда, Мак-Грегор, пытавшийся запереть двери и отрезать вошедших во главе с Фредериком Биорном розольфсцев от их товарищей на улице.

— Что ты здесь делаешь? — угрожающе спросил великан.

— А кто вы такие, чтобы я стал вам отвечать? — дерзко проговорил Мак-Грегор. — Проходите своей дорогой и прекратите нелепые шутки. С каких это пор честному слуге запрещается запирать двери дома своего господина?

И, чтобы обмануть недоверие продолжавшего его держать гиганта, он добавил добродушным тоном:

— Наверное, это повар, выходя, оставил дверь открытой… Этакий пьяница! Вечно шатается в неурочные часы.

— Ты мне кажешься, приятель, не столько честным слугой, сколько самым бессовестным лгуном, — сказал Гуттор, встряхивая шотландца.

— Берегись, ночной бродяга, — возразил Мак-Грегор. — Разве ты не знаешь, что я служу его светлости герцогу Эксмутскому?

— Наплевать мне на всех герцогов Англии! — вскричал гигант, взбешенный тем, что его назвали бродягой. — Я сам служу герцогу Норрландскому, а он не подчиняется даже королю.

— Не горячись, Гуттор, — остановил товарища Грундвиг. — Разве ты забыл, что нам строго запрещено шуметь? К тому же возможно, что этот человек и не врет.

— А все-таки я его не выпущу, и пусть сам герцог решит его участь. Подумаешь, что за птица — слуга злодея Коллингвуда! Эй, вы, — обратился он к двум матросам, стоявшим к нему ближе всех, — возьмите этого негодяя и стерегите хорошенько, чтобы он не убежал.

— Не беспокойтесь, капитан, — ответил один из матросов. — Мы вам представим его по первому требованию в самом лучшем виде, если только он будет вести себя спокойно.

Не успел матрос докончить свою шутку, как раздался громкий металлический лязг, и дверь подъезда оказалась закрыта широким железным заслоном, едва не задевшим Гуттора.

На этот раз нельзя было сомневаться в том, что в доме что-то произошло.

— Измена! Измена! — закричал Грундвиг. — Наши попали в засаду!

От волнения он на минуту задохнулся, а Гуттор заревел, как бешеный зверь.

— Вперед! — крикнул он. — За мной!

И, разбежавшись, он всем телом бросился на металлический заслон. Сознание, что Фредерик и Эдмунд подвергаются страшной опасности, удесятерило его необыкновенную силу. Раздался ужасный треск, и заслон, выбитый из амбразуры, с грохотом и звоном обрушился внутрь, увлекая в своем падении гиганта.

Впрочем, Гуттор сейчас же поднялся на ноги.

— Вперед! Вперед! — гремел он. — Горе тому, кто тронет хотя бы один волосок у них на голове!

Он бросился на лестницу, за ним все остальные розольфсцы, за исключением двух матросов, оставшихся стеречь Мак-Грегора.

На верху лестницы их ожидало новое препятствие: железный заслон, подобный первому, заграждал доступ во внутренние комнаты.

— Ура! Ура! Вперед! — прохрипел гигант, бешено бросаясь на препятствия.

И второй заслон, подобно первому, уступил его нечеловеческой силе. Гуттор ворвался в коридор, а за ним бросились его спутники.

Отыскивая в темноте дверь, он кричал:

— Огня! Ради Бога, огня!.. Скорее!..

— Сейчас, — воскликнул Грундвиг, — сейчас я дам огонь, я захватил с собой фонарь.

Наступила томительная тишина. Слышно было только, как бьются сердца нескольких десятков человек. Грундвиг высекал трут… Вдруг откуда-то до них донесся слабый крик:

— Грундвиг! Гуттор!.. Храбрецы мои!.. Помогите!.. Гуттор, с пеной у рта, кусал себе губы. Наконец фонарь зажгли и при свете его увидели справа дубовую дверь. От богатырского напора дверь сразу разлетелась вдребезги, и Гуттор очутился в квадратной комнате, имевшей три двери. Но — увы! — все эти двери были опять-таки закрыты железными заслонами…

Не тратя времени на размышление, Гуттор бросился на среднюю дверь, но на этот раз заслон устоял, и гигант тяжело упал на землю. Поднявшись, он стоял разбитый и обессиленный, тяжело дыша, с налитыми кровью глазами.

При виде того, что даже гигантская сила Гуттора не может им помочь, розольфсцы пришли в уныние.

Но Гуттор так скоро не сдался. Мысль, что его господа находятся во власти бандитов, привела его в состояние бешенства и придала ему новые силы: он вскочил на ноги, твердо решившись добиться цели или разбиться самому. Заслон приходился между двумя каменными косяками двери, выступы которых представляли очень удобную точку опоры. Гуттор уперся в них ногами и, закрыв глаза, напряг все свои мускулы.

Кровь бросилась ему в лицо и, казалось, вот-вот брызнет сквозь кожу. Шея гиганта вздулась так, что готова была лопнуть, легкие работали, как кузнечные мехи.

Моряки, затаив дыхание, ожидали с минуты на минуту, что он, не выдержав страшного напряжения, свалится мертвым. Вдруг послышался легкий треск… Гуттор налег из последних сил, и заслон упал, а с ним вместе обрушилась и часть стены.

Розольфсцы закричали от радости. Стоявшие ближе бросились к нему и помогли подняться. Гуттор чувствовал головокружение, губы его были покрыты пеной и кровью.

— Ничего, ничего, — бормотал он. — Обо мне не заботьтесь. Вперед! Вперед!

Все, теснясь, вбежали в библиотеку. Она была пуста. В глубине комнаты находилась единственная дверь, но и та была закрыта железным заслоном. Между тем Гуттор был совершенно изнурен и не способен на новое усилие.

Вдруг препятствие исчезло с быстротой молнии: заслон вдвинулся в стену.

Произошло это благодаря тому, что один из матросов нечаянно нажал кнопку, приводящую в движение секретный механизм.

В одну минуту розольфсцы наводнили весь дом. Затем отовсюду послышались возгласы удивления.

Нигде не было и следа герцога и его спутников. Враги также исчезли.

Раз двадцать осмотрели стены, тщательно исследовали снизу доверху все помещение и паркет, но ничего не нашли.

Тогда Грундвиг решил, что под домом есть подземный ход, но отыскать его они не смогли, несмотря на все усилия. Попробовали допросить Мак-Грегора, но тот не мог или не пожелал дать никаких объяснений.

— Я ничего не знаю, — говорил он. — Я бедный шотландец и всего лишь два дня тому назад нанялся к лорду. Делайте со мной, что хотите.

Гуттор предлагал разрушить весь отель до основания, но его насилу убедили, что этого никак нельзя сделать, потому что полиция не допустит.

Время шло, а розольфсцы все еще не уходили из отеля в тщетной надежде найти какой-нибудь след похищенных. Жаль было видеть этих храбрых и мужественных моряков, многие из которых плакали от сознания своего бессилия. Даже Гуттор и Грундвиг не скрывали отчаяния. Несчастный гигант бил себя в грудь, обвиняя в том, что не смог уберечь своих господ.

— Ах, если бы я пошел с ними, — восклицал он, — я бы не дал им попасть в руки злодеев!..

Грундвиг, несмотря на свое горе, сохранивший еще присутствие духа, попробовал его успокоить.

— Нет, — говорил он, — тебе не за что себя упрекать. Ты сделал все, что только мог, для спасения своего господина. Ну же, Гуттор, ободрись. Нельзя так предаваться отчаянию. Ведь ты мужчина. Мы должны прежде всего думать о мести. Как только мы захватим злодеев в свои руки…

— О! — вскричал Гуттор, и глаза его вспыхнули мрачным огнем. — Если только они когда-нибудь попадутся ко мне в руки!.. Нет такой ужасной пытки, которой я не придумаю для них…

ГЛАВА X

Находка

Между тем Билль продолжал поиски.

— Какие-нибудь следы должны были остаться, — упорно твердил он.

Вернувшись в сотый раз в библиотеку, он принялся обшаривать все углы. Посредине комнаты стоял стол, накрытый длинной скатертью. Ползая на четвереньках по полу, Билль нечаянно задел и сдернул со стола скатерть, и тогда на пол медленно слетел клочок бумаги, по-видимому, вырванный из записной книжки.

Билль поднял его и невольно вздрогнул: на бумажке было что-то написано, но так неразборчиво, что он ничего не понял. Одни буквы были непомерно велики, другие, наоборот, слишком малы. Несколько человек собрались вокруг него, но все их усилия разобрать что-либо были безуспешны.

Привлеченный шумом, Грундвиг подошел к ним и сказал:

— Дайте мне сюда бумажку, Билль! Я посмотрю. Едва взглянув на таинственные каракули, Грундвиг пришел в такое волнение, что не сразу мог заговорить.

— Что такое? Что такое? — посыпались на него со всех сторон вопросы.

— Слушайте! Слушайте! — произнес он дрожащим голосом. — Эта записка написана по-норвежски: стало быть, писал ее кто-то из наших и писал наспех, украдкой.

— Да в чем дело? Читайте, читайте скорее! — послышались нетерпеливые голоса.

Грундвиг прочитал:

«Мы живы. Нас перевезут на „Безымянный остров“ навсегда. Надежда на вас».

— В конце стоит одна буква «Э», — прибавил Грундвиг. — Вероятно, писавший начал какое-то слово и не успел его закончить.

— Буква «Э», — повторил Билль. — Так ведь это означает Эдмунд! Это подпись брата герцога.

— Господи, Боже мой! — вскричал Гуттор, не веря своим ушам. — Если они живы, мы спасем их!

— Да, да! Мы их спасем! — дружно закричали розольфсцы.

Но луч надежды, на миг показавшийся Грундвигу, опять потух.

— Каким же образом мы найдем этот остров? Ведь он известен только морским разбойникам.

— «Безымянный остров»!.. — произнес в раздумье капитан Билль. — Черт возьми! Где я слышал это название? От кого?

Уверенность, что герцог и его брат живы, мало-помалу привела Грундвига и его друзей в более спокойное состояние.

Тем временем в окна уже забрезжило туманное, холодное лондонское утро. Разбившись на группы, чтобы не возбудить подозрения полиции, норрландцы покинули Эксмут-Гауз.

Гуттор, Грундвиг и Билль шли втроем по берегу Темзы. Вдруг они увидели отряд солдат, конвоировавший в Тауэр какого-то человека. За арестованным валила густая толпа народа.

— Смерть убийце! В воду его! — раздавались крики. Солдаты с трудом сдерживали толпу, готовую растерзать несчастного.

— В чем состоит его преступление? — спросил Билль у одного прохожего.

— Как! Вы разве не знаете? — удивился тот. — Сегодня ночью отряд солдат выдержал жаркую битву с сотней морских разбойников в таверне «Висельник». Победа осталась за храбрыми солдатами его величества — да сохранит его Господь! Они убили шестьдесят человек бандитов, потеряв тридцать своих. Теперь они ведут в Тауэр самого отчаянного бандита, известного под кличкой «Красноглазый». Прежде чем его удалось схватить, он один убил двадцать солдат. Огромной железной полосой он крошил направо и налево… Дело его ясно.

Друзья пошли тише, желая посмотреть, кого это арестовали под видом «Красноглазого». К сожалению, очи были уверены, что это не Надод.

Каково же было их удивление, когда в арестованном грабителе они узнали чудака Ольдгама! Клерк Пеггама шел в кандалах, бледный, как мертвец, и, отчаянно жестикулируя, уверял всех в своей невиновности.

При виде этой комичной фигуры Билль невольно улыбнулся.

— Когда его будут судить, — сказал он, — мы непременно должны выступить свидетелями в его пользу. Хотя он и служил у негодяя Пеггама, но не способен обидеть мухи.

— Разумеется, Билль, — ответил Грундвиг, — мы должны постараться спасти его от виселицы. Наша честь требует этого, тем более, что без нас он даже защититься, как следует, не сумеет. Ведь английские присяжные ужасно глупы.

Вдруг Билль остановился и хлопнул себя по лбу, как человек, решивший задачу, которая долго ему не давалась.

— Что это с тобой? — спросил Грундвиг. — Уж не нашел ли ты способ попасть на «Безымянный остров»?

— Нет, но зато я вспомнил, кто мне говорил о нем.

— Кто же это?

— Это клерк Ольдгам, которого сейчас повели в Тауэр.

— О!.. — воскликнул Гуттор. — В таком случае, этого человека нужно спасти во что бы то ни стало.

ГЛАВА XI

Судебная ошибка

Когда явившиеся в таверну «Висельник» солдаты не нашли там никого, кроме груды мертвых тел и забившегося под стол дрожащего от страха Ольдгама, начальнику отряда пришла в голову блестящая мысль. В своем докладе начальству он представил все происшествие в таверне как битву между солдатами и морскими разбойниками, из которой солдаты вышли победителями, при этом захватив Ольдгама — страшного атамана бандитов.

Этот доклад произвел целую сенсацию в обществе.

Население британской столицы, раздраженное участившимися за последнее время грабежами и убийствами, не без основания приписывало их «Морским разбойникам» и возмущалось властями, которым не удалось еще поймать ни одного преступника из этой шайки.

Немудрено поэтому, что все — и полиция, и публика — чрезвычайно обрадовались поимке одного бандита, да еще из главных.

Англичане пришли в восторг. Всюду восхвалялось мужество солдат и офицера, который ими командовал. В их пользу была устроена подписка, давшая солидную сумму.

Следствие, проведенное коронером на следующий день, подтвердило все обстоятельства дела, и мистер Ольдгам был передан уголовному суду лондонского Сити. Участь несчастного клерка Пеггама была предрешена заранее, и ничто, даже красноречие самого Демосфена, не в состоянии было бы спасти его.

Через двадцать четыре часа после заключения в тюрьму ему было объявлено, что на следующее утро состоится суд. Правительство хотело действовать быстро и решительно и показать устрашающий пример «Морским разбойникам».

— Ваше дело ясно, — любезно предупредил Ольдгама один из тюремных чиновников. — Вы хорошо сделаете, если напишете своим родным, потому что послезавтра все будет кончено.

Но мистер Ольдгам не оценил этой любезности, так как твердо верил в свою непричастность к каким бы то ни было преступлениям.

Вечером заключенного посетил его тесть Фортескью. Он вошел важно, скрестив на груди руки, и с самым торжественным видом произнес:

— Я тебе предсказывал, Захария, что ты опозоришь обе наши семьи! На твоем лице я всегда видел неизгладимую печать роковой судьбы.

— Клянусь вам, что я являюсь жертвой судебной ошибки,

— возразил несчастный клерк.

— Не лги! — строго остановил его почтенный Фортескью.

— Я все знаю.

— Если вы знаете все…

— Я читал геройский рапорт храбрых солдат его величества, которые сражались против разбойников, во главе которых стоял ты.

— Но это ужасно!.. Уверяю вас, что ничего подобного не было! Я все время сидел под столом, покуда происходила битва между разбойниками и какими-то неизвестными людьми, которых я не мог видеть, так как они находились в самой глубине залы. Что же касается королевских солдат, то они ни с кем не сражались и никого не убили, потому что пришли тогда, когда все уже было закончено.

— Бедная Бетси!.. Несчастная Бетси!.. Какого отца я выбрал для твоих детей! — произнес Фортескью трагическим голосом, воздевая руки к небу. Потом прибавил плаксивым тоном. — Захария, мы не можем так расстаться!

— Ну, теперь за нежности… Сцена примирения… Знаю я все это, раз двадцать испытал… Впрочем, я на вас нисколько не сержусь.

— Завтра я опять приду утешать тебя и ободрять, — объявил на прощание мистер Фортескью и величественно удалился из камеры.

ГЛАВА XII

Прогулка по Темзе

Как только ушел мистер Фортескью, в камеру вошел тюремщик Ольдгама и сообщил узнику, что его спрашивают десять адвокатов, предлагающих свои услуги для защиты его дела на суде.

— Я буду защищаться сам, — ответил клерк Пеггама, знавший цену английским адвокатам.

— Это не разрешается, — возразил тюремщик. — Не хотите ли вы поручить мне переговоры? Это не будет вам стоить ни одного пенса.

— Ну, если так, другое дело. В таком случае, действуйте, как знаете.

Десять минут спустя тюремщик привел в камеру какого-то рыжего джентльмена на жердеобразных ногах и с головой хищной птицы, отрекомендовав его мистером Джошуа Ватерпуфом.

Ольдгам и адвокат просидели вместе часа два. О чем они беседовали — осталось тайной, но после ухода адвоката мистер Одьдгам сделался гораздо спокойнее. Он был бы еще спокойнее за свою судьбу, если бы знал содержание записки, полученной в это утро мистером Джошуа.

В записке говорилось:

«Достопочтенный мистер Джошуа Ватерпуф получит пять тысяч фунтов стерлингов, если ему удастся оправдать тауэрского арестанта или устроить его побег.

«Морские разбойники».

Мистер Джошуа был человек продувной, и покровители Ольдгама не могли сделать лучшего выбора. Это был постоянный адвокат всех столичных мошенников и злодеев, знавший отлично всех служащих в тюрьмах и имевший самые точные сведения о том, кого и за сколько можно подкупить.

Когда знаменитый адвокат вышел из тюрьмы, к нему подошел какой-то нищий и знаком пригласил следовать за собой. Бросив кругом быстрый взгляд и убедившись, что за ними никто не следит, мистер Джошуа свернул в глухой переулок и остановился.

Нищий не замедлил подойти и сказал:

— Не правда ли, какая прекрасная погода, мистер Джошуа? Даже не по сезону.

— Действительно, — отвечал адвокат, — в Лондоне очень редко выдаются такие чудные дни.

— Не внушает ли вам это некоторого желания прокатиться по Темзе, мистер Джошуа? У меня наготове лодка с шестью гребцами… Превосходная лодка… Она сможет доставить вас, куда только вам заблагорассудится… Например, в Саутварк…

— В Саутварк?.. Да, там очень хорошо… Что же, я готов, благо, представляется удобный случай.

— Соглашайтесь, мистер Джошуа, вы не раскаетесь. Лодка стоит вот здесь, около моста.

Нищий пошел впереди, Джошуа Ватерпуф последовал за ним. Они скоро дошли до того места, где стояла небольшая изящная шлюпка. Нищий предложил адвокату войти в нее. Усаживаясь, мистер Джошуа повернулся к нищему спиной на несколько секунд, а когда обернулся, был очень удивлен: вместо грязного нищего в лодке сидел молодой, элегантный флотский офицер с капитанскими нашивками. Борода и парик были небрежно брошены на скамью.

— Кажется, я имею честь говорить с адвокатом мистером Джошуа Ватерпуфом? — спросил офицер.

— Совершенно верно, сэр.

— Пожалуйста, извините меня за это переодевание и вообще за странный способ знакомиться, но, так как я не знал вас в лицо, я боялся вместо вас обратиться к кому-нибудь из служащих тюрьмы. Подобная ошибка могла иметь для меня весьма прискорбные последствия.

— Я понимаю. Одним неосторожным словом можно было все погубить, тогда как прогулка по Темзе…

— Осталась бы прогулкой по Темзе — и только, даже если бы вы оказались не мистером Джошуа Ватерпуфом, — с улыбкой договорил офицер.

— Предположим, что я не мистер Джошуа Ватерпуф, — сказал, игриво улыбаясь, адвокат. — Что бы вы тогда сделали?

— Я бы выбросил вас в воду, проезжая под мостом, — ответил офицер, улыбаясь не менее игриво.

— Ах, черт возьми! — воскликнул адвокат. — Только вы, пожалуйста, не думайте, что ошиблись: ошибки никакой нет.

— Но ведь я вам еще не сообщил ничего такого, чем бы вы могли злоупотребить, — возразил офицер. — Следовательно, вы ничем не рискуете… За весла, ребята! — прибавил он, обращаясь к гребцам.

«С этими людьми шутки плохи, — подумал Джошуа. — Вот никак не предполагал, что среди „Морских разбойников“ есть офицеры флота».

Подгоняемая шестью парами весел, лодка быстро скользила по Темзе.

Офицер сел на скамейку рядом с адвокатом.

— Я вижу, мистер Джошуа, что запугать вас не так легко, — начал он.

— Гм… Как вам сказать! В некоторых случаях, напротив, я бываю очень осторожен.

— В каких же это, например?

— Да вот хотя бы в данном случае. Ведь я не знаю даже, куда меня везут.

— Понимаю, к чему вы клоните, мистер Джошуа, но, к сожалению, я не могу удовлетворить ваше любопытство.

— Ах, Бог мой, да я вовсе и не желаю ничего знать. Вы просили меня привести вам пример, вот я и привел его. В конце концов, человек я терпеливый и умею ждать, когда нужно. Часом раньше, часом позже, не все ли равно.

— И опять я вынужден вас разочаровать, мистер Джошуа, — возразил офицер. — Вы ни через час, ни через полчаса, никогда не узнаете, куда вас везет эта лодка.

— Но ведь это низость! — возмутился адвокат, вскакивая на ноги и ожесточенно размахивая руками. — Это похищение!.. Это западня!.. Извольте меня сейчас же высадить на берег, иначе я начну против вас дело о незаконном похищении.

— Помолчите, мистер Джошуа, — сказал офицер. И, вынув из-за пояса пистолет, он, как бы невзначай, направил его дуло на адвоката.

Почтенный адвокат, по-видимому, питал неизмеримое уважение к огнестрельному оружию, так как сейчас же успокоился и, усевшись на свое место, замолчал.

— Так-то лучше, сэр, — одобрительно заметил молодой человек, в котором читатель, наверное, узнал уже капитана

Билля. — Вы становитесь благоразумны. Да, по правде сказать, оно и стоит того. Ради пяти тысяч фунтов стерлингов можно потерпеть немножко. А теперь я вынужден буду завязать вам глаза, так как мы подъезжаем…

— Завязывайте, сэр, — жалобно простонал адвокат, побледнев, как мертвец. — Завязывайте, я всему покоряюсь.

— Подумайте, сэр, — ласково проговорил Билль, — если «вам обещают пять тысяч фунтов стерлингов, значит в ваших услугах нуждаются; поэтому вы можете быть совершенно спокойны за себя.

С этими словами он достал из кармана платок и завязал им глаза Джошуа, который и не подумал оказать ни малейшего сопротивления.

— Я не злоупотреблю вашим терпением, сэр, — продолжал Билль. — Через пять минут повязка будет с вас снята.

И он громким голосом отдал команду гребцам:

— Легче, легче! Не ударьтесь бортом! Причаливайте!

Адвокат почувствовал, как лодка получила легкий толчок и остановилась. Где же они находились?

Джошуа рассчитал по времени, что дальше Саутварка они не уехали, но этим ограничивались его догадки.

Новый приказ, отданный капитаном, ясно подсказал ему, что лодка причалила к какому-то кораблю.

— Эриксон, — крикнул капитан, — бросьте нам веревку.

— Есть, капитан!

— Привяжите покрепче это кресло.

— Есть, капитан!

«Очевидно, они не хотят, чтобы я видел и корабль, — подумал Джошуа, — и поднимают меня на борт со всеми почестями, на которые имеет право слепой».

Почтенный адвокат не ошибся.

Его усадили в приготовленное кресло и подняли на палубу. Там встретил его поднявшийся по трапу Билль и, взяв за руку, повел куда-то. Через несколько минут Джошуа почувствовал у себя под ногами мягкий ковер. Дверь затворилась за ним, и повязка, как бы по волшебству, слетела с его глаз.

ГЛАВА XIII

Пять тысяч фунтов стерлингов

Джошуа увидел, что находится в большом салоне, в котором, казалось, были собраны все богатства пяти частей света: кашмирские ковры, китайские и японские вазы, саксонский и севрский фарфор, венецианские зеркала в рамах из слоновой кости, разноцветный богемский хрусталь, гобелены, лионский бархат, русская кожа, редкие картины… Все это делало комнату похожей на какой-то музей редкостей.

Кроме адвоката и капитана Билля, в салоне сидели за большим столом, заваленным книгами и морскими картами, два наших старых знакомца — Грундвиг и Гуттор.

Со времени исчезновения герцога Норрландского и его брата они признали начальником экспедиции Билля. Несмотря на его крайнюю молодость, — Биллю было всего двадцать два года, — верные слуги Биорнов понимали, что его знания, ум и предприимчивость имеют перевес над их опытностью. И им не пришлось раскаяться в своем решении. Впрочем, Билль со своей стороны дал слово не предпринимать ничего важного без согласия своих старших друзей.

— Джентльмены, — сказал Билль, — имею честь представить вам достопочтенного Джошуа Ватерпуфа, одного из знаменитейших лондонских адвокатов, с которым вы пожелали познакомиться.

Гуттор и Грундвиг молча поклонились.

— Мистер Джошуа, — продолжал капитан, — позвольте представить вам двух моих лучших друзей, имена которых разрешите пока сохранить в тайне.

Адвокат кивнул в знак согласия головой и церемонно поклонился.

— Теперь разрешите объяснить вам, сэр, цель вашего вынужденного визита к нам, — сказал Билль, предлагая адвокату стул.

— Нет, почему же вынужденного? — с улыбкой запротестовал адвокат. — Ведь я получил сегодня утром ваше письмо и после этого был готов следовать за вами хоть на край света и перенести любые неприятности, которые вы бы пожелали причинить мне из предосторожности.

Друзья переглянулись с нескрываемым удивлением. К счастью, внимание Джошуа было отвлечено созерцанием чудес, наполнявших комнату, и он не заметил замешательства норрландцев.

О каком это письме говорил адвокат? Не зная содержания письма, невозможно было продолжать разговор, иначе легко было попасть впросак и выдать себя. Эта мысль пришла в голову сразу всем троим розольфсцам.

Бросив своим друзьям красноречивый взгляд, Билль ответил адвокату:

— Вы правы, но так как я вас знаю только понаслышке, то прежде чем вступить с вами в деловой разговор я хотел бы удостовериться в том, что вы подлинно являетесь тем, за кого себя выдаете. Ведь я совершенно случайно натолкнулся на вас и поверил вам просто на слово.

— Ваши сомнения легко рассеять, — возразил адвокат. — Вот письмо, которое я получил от вас.

И, вытащив из кармана письмо, он бросил его на стол. С трудом подавив волнение, Билль взял записку и, быстро пробежав ее глазами, передал своим товарищам.

— Прочтите, — сказал он. — Я и забыл сообщить вам содержание этого письма, посланного мною господину адвокату.

— Ну, а теперь перейдем к делу, — продолжал он, когда Грундвиг и Гуттор ознакомились с запиской. — Нет сомнения, что перед нами действительно собственной персоной адвокат Джошуа Ватерпуф… Сэр, можете ли вы завтра на суде оправдать несчастного Ольдгама? Доклад солдат — чистейшая выдумка от первого до последнего слова. Мы сами находились в то время в трактире «Висельник» и можем засвидетельствовать, что во время боя мистер Ольдгам сидел под столом ни жив ни мертв.

— Я-то знаю, — ответил адвокат, — я с ним беседовал сегодня целых два часа и вынес убеждение, что он — совершенно безобидный и честный человек. Во всякое другое время этот процесс окончился бы среди взрывов всеобщего смеха. Но сейчас, когда умы всех возбуждены и выдумке солдат верят или, вернее, хотят верить, — картина меняется. Слишком много лиц уже замешаны в этом деле, и оправдательный приговор поставил бы всех их в смешное положение. Поэтому я полагаю, что для мистера Ольдгама нет ни малейшей надежды. Он осужден заранее и бесповоротно. Из суда он выйдет прямо на эшафот. Три друга вздрогнули.

— Понимает ли он свое положение?

— До сегодняшнего утра он ничего не сознавал, но я ему разъяснил, и он стал плакать, как ребенок. Впрочем, мне удалось его успокоить, убедив его, что за него заступятся могущественные друзья.

— Теперь, сударь, я вам предложу второй вопрос. Можете ли вы устроить его побег и передать его из рук в руки одному из наших, который будет ждать его в лодке там, где вы укажете?

— И да, и нет. Я буду говорить откровенно… С самого утра я не переставал обдумывать способ спасти вашего товарища и пришел к выводу, что спасти его можно, если в мое распоряжение будет предоставлена достаточная сумма денег. В противном случае ничего нельзя сделать.

— Мы вам предложили пять тысяч фунтов стерлингов, считая эту цифру вполне приличным гонораром за защиту на суде, но денежный вопрос затруднить нас не может. Мы хотим во что бы то ни стало спасти Ольдгама и за деньгами не постоим.

— В таком случае его побег почти обеспечен, — кивнул

Джошуа.

— Какую же сумму вы считаете необходимой для этой цели?

— Позвольте вам заметить, что это дело произведет громадный шум на всю Англию. Полиция перевернет небо и землю, чтобы открыть виновников побега, да открыть их будет и не трудно: первым делом схватятся за смотрителя Торнбулля, который отопрет для узника дверь тюрьмы, и за адвоката Джошуа, который подкупит смотрителя. Оба они могут быть уверены, что их по головке не погладят, потому что, согласно специальному распоряжению, если какой-нибудь морской разбойник убежит из тюрьмы, вместо него будут повешены те, кто содействовал его побегу. Вы, конечно, понимаете, что мне и Торнбуллю придется бежать за границу, а для того чтобы жить там прилично, нужны деньги.

— Потрудитесь же назначить сумму.

— Для смотрителя, я полагаю, достаточно будет ста тысяч франков, потому что, согласитесь, ведь он рискует не только местом, но и жизнью.

— Хорошо, мы согласны. А сколько потребуется вам?

— Я один из самых известных лондонских адвокатов. Определите сами, сколько я могу стоить.

— Нет уж, определяйте, пожалуйста, вы, сэр. У нас для этого нет никаких данных.

— Я зарабатываю около полутораста тысяч франков в год. Кроме того, в этом деле я тоже рискую жизнью. Следовательно, миллион франков не будет слишком дорогою ценою…

— Мы согласны, — сказал опять Билль, переглянувшись с товарищами.

Могли ли они скупиться, когда от спасения Ольдгама зависела судьба их господ? Если бы Джошуа запросил не один миллион, а два, то они все равно согласились бы. Адвокат не знал, какая причина побуждает их быть щедрыми, и удивился той легкости, с какою они согласились на его требования.

— Это еще не все, — продолжал, подумав с минуту, Джошуа, — вы должны будете дать нам убежище на своем корабле и перевезти нас во Францию.

— С удовольствием исполним ваше желание.

— Прежде чем уйти отсюда и приступить к делу, позвольте мне спросить вас еще об одной вещи.

— Сколько угодно.

— Не можете ли вы дать мне в помощники самого сильного матроса с вашего корабля? Он будет очень полезен для выполнения того плана, который я наметил.

— Извольте, с удовольствием, — отвечал Гуттор и кинул на товарищей взгляд, означавший: «матросом буду я».

С минуту Билль сидел, глубоко задумавшись. Потом, обращаясь к адвокату, он сказал:

— Мистер Джошуа, если бы вам представился случай честно заработать еще четыре или пять миллионов и прибавить их к тому, который мы уже обязались вам выплатить, согласились ли бы вы воспользоваться этим случаем?

— Я был бы безумцем, если бы поступил иначе. Разумеется, представься мне подобный случай, я бы сейчас же схватил его за волосы.

Гуттор и Грундвиг поглядели на капитана с таким выражением, как будто хотели спросить его, не сошел ли он с ума.

Но Билль не обратил на них никакого внимания.

— Прекрасно, мистер Джошуа. Я хочу предложить вам именно такое дело, но прежде чем сообщить вам все подробности, я должен задать вам несколько вопросов, на которые попрошу вас отвечать с полною откровенностью.

— Даю вам слово быть откровенным.

— Хорошо. Скажите, пожалуйста, ведь вы, если не ошибаюсь, — защищаете главным образом тех лиц, которые благодаря превратностям судьбы попадают на скамью подсудимых…

— Не бойтесь оскорбить меня. Скажем попросту: я — присяжный адвокат всех воров, мошенников, разбойников и убийц, обреченных на виселицу. Видите, я нисколько не стесняюсь!

— Очень вам благодарен. Итак, я продолжаю. Случалось ли вам защищать кого-нибудь из членов братства «Морских разбойников»?

— Никогда, никого!.. Ведь вы действуете… то есть, эти джентльмены действуют так дружно, что правосудие никак не может справиться с ними. Если и случалось властям иной раз словить кого-нибудь из разбойников, то суд неизменно оправдывал подсудимых за недостатком улик… Несколько мелких дел, впрочем, было, и вел их почти всегда я.

— Но откуда же вы знаете, что вашими клиентами были члены братства?

— Потому, что гонорар за ведение этих дел каждый раз выплачивался мне через одного и того же человека, которого я имею основание считать одним из главарей братства.

— Как зовут этого человека?

— Не могу вам сказать.

— Почему?

— Это моя адвокатская тайна.

— Сколько вы за нее желаете?

— Я ее ни в коем случае не продам, а вам в особенности, потому что вы сами принадлежите к братству. Ведь может случиться, что вы действуете из мести или вам поручено произвести дознание о действиях этого человека.

— Вы ошибаетесь, — возразил Билль и прибавил наобум. — Пеггам никогда ничего во вред братству не делал, и советы, которые вы ему давали, приносили нам только пользу.

— Ну, вот видите!.. Я знал, что вам все известно. Вы хотели меня просто испытать, не способен ли я, выйдя от вас, донести обо всем властям.

Билль несколько минут молчал.

Он узнал, что ему хотелось.

Джошуа был знаком с Пеггамом, который, конечно, не замедлит к нему прийти, чтобы посоветоваться насчет Ольдгама. Это вносило страшную путаницу во все его планы. Как теперь быть?

ГЛАВА XIV

Дерзкий план

И вдруг в уме Билля промелькнул необыкновенно простой и дерзкий план. Он задумал похитить Пеггама из квартиры адвоката.

Билль не сомневался, что бандит явится к адвокату один, так как он не любит действовать при свидетелях, и в сумерки, чтобы не попасть на глаза шпионам розольфсцев… А тогда все остальное с помощью гиганта Гуттора не представит особых затруднений.

Его размышления прервал адвокат.

— Вы мне не отвечаете, — сказал он. — Сознайтесь, что вам хотелось только испытать мою адвокатскую честность. О, теперь вы можете быть уверены, что адвокат Джошуа Ватерпуф не выдаст доверенной ему тайны ни за какие миллионы. В этом честь нашей профессии, которая в противном случае не приносила бы нам никакого дохода, так как наши клиенты нередко вверяют нам не только все свое состояние, но и свое доброе имя. Секреты злодеев мы обязаны хранить так же свято, как и тайны честных людей.

— Ну, да, — ответил Билль. — Я действительно хотел вас немного испытать, потому что вы для нас были… Впрочем, не будем об этом говорить. Я вижу, что вы человек безусловно честный, и в доказательство моего доверия к вам я сейчас выдам вам чек на миллион сто тысяч франков. Деньги вам выплатит по первому требованию банкирская контора братьев Беринг. Это, как вам, конечно, известно, лучший банкирский дом в Сити.

Адвокат наклонил голову и улыбнулся. Перспектива получить гонорар вперед была ему, очевидно, как нельзя более по душе.

— Ну, а в случае успеха, — продолжал с лукавой улыбкой Билль, в то время как мистер Джошуа старательно прятал в бумажник драгоценный чек, — ваш гонорар будет удвоен.

Потом, видя полнейшее недоумение и растерянность на лицах Гуттора и Грундвига, Билль встал и попросил их следовать за собой.

— Извините, мистер Джошуа, если мы оставим вас одного минут на пять, — сказал он адвокату. — Мы должны обсудить одну незначительную подробность. Обещайте нам, что вы не будете открывать окон в каюте и стараться узнать, где вы находитесь.

— Даю вам слово.

Друзья вышли. В нескольких словах молодой человек сообщил Гуттору и Грундвигу свой смелый план, исполнение которого намеревался поручить Гуттору. Два человека, говорил он, могут вызвать подозрение у адвоката, и, кроме того, они будут друг друга стеснять.

Нужен один человек, сильный и ловкий.

Предложение Билля было принято с восторгом. Решено было, что Гуттор отправится к адвокату и дождется там прихода нотариуса, а потом схватит его и доставит на борт «Олафа». Как это сделать — нельзя было предугадать заранее; оставалось положиться на опытность и благоразумие розольфского богатыря.

— Вот почему я и пообещал Джошуа удвоить его гонорар, — сказал в заключение Билль. — Ведь он как-никак будет невольно содействовать нашему плану.

— Пусть только Пеггам явится к адвокату, — сказал Гуттор. — Уж ему от меня не уйти.

Не прошло и пяти минут, как все трое вернулись в гостиную.

— Любезный мистер Джошуа, — обратился Билль к адвокату. — Мы долго искали для вас подходящего матроса, но не нашли. Ведь вам нужен человек не только сильный, но и толковый, а наши матросы хороши на море, на суше же неповоротливы и робки, если не выпьют водки; выпив же водки, они начинают бить стекла. Поэтому наш друг Гуттор решил оказать нам услугу и пойти с вами.

— Великолепно! — поддержал его адвокат. — Я только не решался высказать свою мысль вслух, но уже давно решил про себя, что только ему следовало бы поручить похищение Ольдгама из тюрьмы.

— Стало быть, вы довольны нашим выбором?

— Вполне доволен.

— Когда же вы думаете отправиться?

— Да хоть сейчас, если вы ничего не имеете против. Лодка, которая нас отвезет, должна остаться около моста Сити и ждать там нашего возвращения. Может быть, мы вернемся поздно ночью…

— Это ничего не значит. Распоряжение уже сделано. Наконец, с вами будет Гуттор, следовательно, со стороны матросов нечего опасаться неповиновения. Кстати, вот что еще: быть может, к вам придет Пеггам. Пожалуйста, не говорите ему ничего о нас; пусть он думает, что вы спасаете пленника исключительно по его просьбе. Если он пожелает прибавить вам еще сотенку тысяч — принимайте, не возражая… Наше братство разделено на две группы: на сухопутную, начальником которой является Пеггам, и на морскую. Между обеими группами существует некоторое соперничество, и нам не хочется раздражать Пеггама. Мы им очень дорожим и не желали бы, чтобы он знал о нашем вмешательстве.

— Понимаю, — сказал адвокат. — И сделаю так, как вы того хотите.

Со стороны Билля это был очень ловкий прием. Теперь можно было рассчитывать, что Пеггам ничего не узнает, какой бы оборот ни приняло дело.

До сих пор обстоятельства складывались благоприятно для розольфсцев и все шло, как по маслу. Друзья были почти уверены в успехе. Наконец-то после стольких дней глубокой скорби и тревоги они почувствовали, как надежда зарождается в них.

Доехав до Лондонского моста, Гуттор и Джошуа приказали старшему матросу дожидаться их с лодкой, а сами поспешно направились в Сити.

ГЛАВА XV

В затруднении

Все прохожие оглядывались на богатырский рост норрландца. Случайно он встретился с проезжавшим мимо верхом на лошади гвардейцем и оказался выше того на целую голову. Собралась толпа и начала криками выражать свой восторг и удивление. Адвокату это не понравилось.

— Идите скорее, — сказал он своему спутнику. — Нам не следует обращать на себя так много внимания.

К счастью, адвокат жил очень недалеко от Тауэра, где ему приходилось бывать по делам почти каждый день, поэтому они скоро избавились от назойливого любопытства сопровождавших их праздных гуляк.

Джошуа провел Гуттора в небольшую комнату рядом с кабинетом, в которую посторонняя публика не допускалась.

— Вот здесь вы будете ждать, — сказал он, — пока я буду готовить побег вашего протеже. Вооружитесь терпением, потому что раньше ночи нам ничего нельзя будет предпринять: слишком уж ваша фигура бросается в глаза. Если услышите звонок — не тревожьтесь. Посетителей впускает мой секретарь, и он знает, куда их провести. Пока до свидания!

Джошуа на минуту зашел к себе в кабинет, и Гуттор услыхал голос секретаря, докладывавшего что-то своему патрону. Вдруг Гуттор вздрогнул и насторожился.

— Скажите всем, кто будет меня спрашивать, что я сегодня очень занят и никого не принимаю, — говорил с нетерпением Джошуа.

— Как? Даже Пеггама? — переспросил секретарь. — Но ведь он сегодня должен зайти по известному вам делу.

— Пеггама можете пригласить в кабинет и посидеть с ним, — ответил Джошуа более мягким голосом. — Попросите его дождаться меня… Кстати, любезный Перси, на нынешний день я вас попрошу обуздать свое любопытство и не заглядывать в соседнюю комнату: там у меня один гость, он очень устал с дороги и отдыхает. Не беспокойте его ни под каким предлогом.

— Слушаю, сэр, — отвечал клерк. — Ваше желание будет исполнено.

Затем Гуттор услышал шум удаляющихся шагов и стук входной двери. Джошуа ушел.

Гуттор остался один.

Радость его, когда он узнал, что к адвокату придет Пеггам, была велика. Он был уверен, что захватит бандита. Правда, в квартире оставался клерк, но что значит один человек для Гуттора? Как только появится Пеггам, он свяжет его, заткнет ему рот, завернет в ковер и отнесет в лодку. Если же адвокат вернется раньше назначенного времени и вместе с клерком попытается оказать сопротивление Гуттору, то богатырь сумеет справиться с ними обоими. Словом, Гуттор не признавал никаких препятствий, раз дело шло о том, чтобы спасти его молодых господ.

Но когда прошел первый момент возбуждения, он взглянул на все это дело гораздо трезвее и понял, что столь поспешно выработанный им план действий в сущности никуда не годится. Квартира Джошуа была расположена на Оксфорд-Стрит, одной из самых людных улиц лондонского Сити. Достаточно было адвокату или его клерку крикнуть из окна, чтобы сейчас же к ним на помощь сбежалась толпа, которая, во всяком случае, оказалась бы сильнее Гуттора, несмотря на всю его богатырскую силу. Таким образом, норрландцу пришлось отказаться от своего первоначального смелого замысла.

Успех был обеспечен ему только в случае отсутствия адвоката и его клерка.

Что же теперь делать?

Не попробовать ли подкупить адвоката?

Об этом нечего было думать после того, как Джошуа утром изложил свой взгляд на сущность адвокатской практики. Очевидно, Джошуа считал Пеггама одним из своих клиентов и ни за какие миллионы не согласился бы предать его в руки врагов.

С другой стороны, быть может, все это было сказано с целью увеличить себе цену? Может быть, адвокат не устоит, если ему добавить еще один миллион? А если он откажется? Тогда все дело будет испорчено.

Несчастный Гуттор испытывал настоящее мучение. Он уже рассчитывал, что вот-вот освободит обоих Биорнов, — и вдруг все его планы разлетелись прахом! На беду, ему и посоветоваться было не с кем.

Неужели ему придется слышать на стеной голос Пеггама и не быть в состоянии ничего, решительно ничего предпринять? Нет, это было бы свыше его сил. Он не выдержал бы тогда и наделал бы массу глупостей.

Время шло, а Гуттор ничего не мог придумать.

Машинально встал он со стула, на котором сидел, и подошел к двери кабинета. Ему внезапно захотелось взглянуть, что за человек секретарь мистера Ватерпуфа. После минутного колебания он отворил дверь, за которою оказалась толстая портьера; осторожно раздвинув ее, Гуттор увидал клерка. Тот сидел за столом и писал… Это был мужчина лет сорока, с первого взгляда — тип канцелярского чиновника, вроде Ольдгама. Но при более внимательном взгляде лицо клерка поражало выражением крайней жестокости. Что-то холодное, хищное и злобное светилось в его кошачьих глазах с зеленым отливом, а рот с огромными, выдающимися челюстями кривился в отвратительной улыбке… Но странно: в спокойном состоянии лицо клерка ничего не выражало, кроме беспечности и простоты, так что Джошуа, знавший Перси только под этой маской, часто говаривал про него:

— О, что касается Перси, то ему, бедненькому, пороха не выдумать.

Но почтеннейший адвокат глубоко ошибался.

ГЛАВА XVI

Похищение

Перси был вовсе не такой простак, каким его считал адвокат. Джошуа даже и не догадывался, что его клерк был правою рукою Пеггама, который нарочно устроил ему это место, чтобы иметь своего человека при адвокате. Пеггам очень любил Перси и не имел от него никаких тайн. Вообще, давно замечено, что самые закоренелые злодеи чувствуют настоятельную потребность делиться с кем-нибудь своими злодеяниями, быть может, для того, чтобы хотя некоторую долю нравственной ответственности переложить на другого.

Перси исполнял в Лондоне должность начальника тайной полиции «Морских разбойников». В его обязанность входило следить за действиями полиции и немедленно доносить Пеггаму обо всех мерах, которые принимались против преступного братства. После всякого нового преступления высшая администрация рассылала строгие циркуляры; начинались обыски и выслеживания, и, в конце концов, кто-нибудь из морских разбойников непременно бы попался, если бы не Перси. Имея в качестве клерка Джошуа доступ во все канцелярии, он всегда вовремя узнавал обо всех секретных распоряжениях и давал о них знать кому следует. Таким образом, Перси оказывался главным виновником той безнаказанности, которою пользовалась злодейская шайка.

Кроме того, если кто-нибудь из морских разбойников попадался из-за незначительного проступка, например драки или пьянства, и его сажали в тюрьму, то дело его поручалось вести тому же самому Перси. И он старался, чтобы преступник был как можно скорее освобожден из тюрьмы, пока еще не почувствовал прилива откровенности и не проболтался в чем-нибудь товарищам по заключению или тюремному начальству.

Отношения между Пеггамом и Перси были какие-то странные. Пеггам любил Перси настолько, насколько был вообще способен кого-нибудь любить, и смотрел на него, как на сына. Перси, наоборот, не питал к нотариусу ни малейшей привязанности и смотрел на него исключительно как на человека, с помощью которого он может добиться собственного благополучия. Правда, Перси десять лет служил братству верой и правдой, не жалея ни времени, ни сил, но в то же время он постоянно думал о той минуте, когда ему выплатят хороший куш в награду за его услуги и он сможет распроститься с этой шайкой. Пеггам обещал заплатить клерку по истечении десяти лет сто тысяч фунтов стерлингов за его труды на благо братства. Эти десять лет уже прошли, и Перси потребовал от Пеггама условленную сумму. Но старый хитрец понимал, что, как только эта сумма будет выплачена, Перси сейчас же перестанет быть им полезным, между тем нотариусу не хотелось лишаться друга и незаменимого сотрудника. Поэтому предводитель «Морских разбойников» настойчиво предлагал Перси заключить новый контракт по крайней мере еще лет на пять. Но Перси стоял на своем и не шел ни на какие сделки.

— Вы сами эту сумму мне обещали, — говорил он. — И не можете утверждать, что она слишком велика. За десять лет своей службы я доставил вам более пятидесяти дел, которые принесли вам неисчислимые выгоды. Уже одно последнее дело, а именно операция с адмиралом Коллингвудом, доставило вам половину того, что я с вас требую. Можно даже считать, что за последнее дело вы получили дважды гонорар, так как благодаря мне вы узнали, что Надод собирается бежать с вашими деньгами в Америку.

— Я не о цифре говорю, — сказал Пеггам. — Мне только жаль с тобою расстаться. Ты мне разбиваешь сердце, Перси… Ведь я всегда любил тебя, как сына…

— Уговор дороже денег, — холодно возразил клерк. — Вы дали обязательство и должны его исполнить… Что же касается того, что я будто бы разбиваю вам сердце, то это, позвольте вам сказать, одни глупости. Как могу я разбить вам то, чего у вас нет? Когда вас после смерти выпотрошат, то в груди у вас вместо сердца окажется мешок с деньгами. Но довольно об этих пустяках. Десять лет прошло. Я свою обязанность исполнил, исполняйте же и вы свое обещание. Выкладывайте деньги.

Грубый тон Перси нисколько не оскорбил Пеггама. Очевидно, клерк вымещал на нотариусе все неудобство своего подчиненного положения у Джошуа и все те выговоры, на которые не скупился почтенный адвокат. Перси ни за что не стал бы служить у Джошуа, если бы не та громадная выгода, которую извлекали из этой службы «Морские разбойники».

— Но послушай, мой милый, — начал было Пеггам. — Подожди еще пять лет. Это уж будет последний срок, и тогда я выплачу тебе двойную сумму.

— Нет, нет, старик, довольно с меня!.. Уж ты лучше и не проси. Мне хочется, наконец, пожить как следует, в полное свое удовольствие. Годы мои уходят, я не могу дольше ждать. Все, что я могу для тебя сделать…

— Что именно? — спросил старик с новой надеждой в голосе.

— Это подождать двадцать четыре часа. Выражение печали и мрачной угрозы появилось на лице негодяя. Перси был единственным человеком, которого Пеггам любил, думая, что и тот ему платит взаимностью. Каково же было ему теперь убедиться в том, что этой взаимности нет и никогда не было!

— Ты все шутишь, — сказал он с нехорошей усмешкой.

— Нисколько. Я веду переговоры о покупке в графстве Варвик одного большого имения. Предварительное условие уже подписано, и не позднее четырех часов завтрашнего дня я должен иметь в своих руках сто тысяч фунтов стерлингов, в противном случае…

Клерк не договорил, но сделал угрожающий жест.

— Договаривай, — сказал нотариус. — Ты решился меня убить, не так ли?

— Нет, я до тебя пальцем не дотронусь, потому что вовсе не желаю за это попасть на виселицу. Но знай, что если завтра я не получу от тебя денег, то вынужден буду прибегнуть к различным способам для того, чтобы добыть их в другом месте.

— Могу узнать, какой это способ?

— Не способ, а способы. Их целых два. Какие они — я тебе не скажу. Это не твое дело.

С этими словами Перси и Пеггам расстались.

В тот день, когда Гуттор отправился к адвокату, Перси ожидал Пеггама, обещавшего принести ему окончательный ответ. До прихода нотариуса оставалось всего полчаса.

Внимательно рассмотрев клерка через щелку портьеры, Гуттор пришел к заключению, что этого человека легко будет подкупить деньгами, и машинально поднес руку к боковому карману, где у него лежала книжка чеков на банкирский дом братьев Беринг. Собственно говоря, это не были чеки в том смысле, в каком мы их теперь понимаем. До теперешних чековых книжек тогда еще не додумались. Это были просто векселя или квитанции на предъявителя, каждая стоимостью в определенную, обозначенную на нем сумму.

Гуттор решился уже войти в кабинет и заговорить с клерком, как вдруг по всему дому прозвучал громкий и резкий звонок.

«А что если это Пеггам! «— подумал с ужасом гигант.

— Здравствуй, Перси, — сказал вошедший разбитым, старческим голосом.

— Здравствуй, Пеггам, — отозвался клерк. — Ты пришел раньше, чем обещал.

Гуттор почувствовал дрожь… Увы! Это действительно был Пеггам. Ах, если бы он успел раньше сговориться с клерком. Теперь же нечего было и думать о похищении.

— Боже, просвети меня! Боже, наставь меня, укажи, что мне делать! — в отчаянии взмолился богатырь. — Имею ли я право убивать ни в чем не повинного человека, чтобы захватить злодея?

Войти в комнату, схватить Пеггама и ударом кулака уложить клерка было бы для Гуттора самым легким делом. В эту решительную минуту он ясно представил себе Фредерика и Эдмунда Биорнов закованными в цепи и рванулся было в кабинет.

Но вдруг гигант услыхал странные слова, поразившие и взволновавшие его. Он остановился и прислушался.

Пеггам нетерпеливым тоном возражал клерку:

— Ах, ты все о своем!.. Мне, право, некогда сегодня толковать об этом… И что ты беспокоишься? В конце концов, мы всегда с тобой сговоримся…

Участь клерка была решена: Гуттор убедился, что он — сообщник Пеггама, и уже собрался войти в кабинет, как вдруг до ушей его долетел ответ Перси.

— Напрасно ты, Пеггам, издеваешься надо мной, — говорил клерк. — Как бы тебе не пришлось раскаяться. Гляди, старик, вот часы: когда на них стрелка покажет пять минут после четырех — будет уже поздно.

— Что мне до твоих дел! У меня есть заботы и поважнее. Ты разве не знаешь, что полиция арестовала моего клерка Ольдгама, без которого мне трудно обойтись?

— Ну, что ж такого? Джошуа устроит ему побег. Не ты ли сам писал сегодня об этом адвокату? Но это меня нисколько не касается. Я хочу закончить наше дело, а чтобы ты не говорил, что я поступаю предательски, потрудись узнать способы, какими я надеюсь получить полагающуюся мне сумму в случае, если ты откажешься уплатить мне ее сейчас. Вот мой первый способ: Совет ольдерменов и лордмэр обещали пятьдесят тысяч фунтов тому, кто выдаст властям предводителя «Морских разбойников», хотя бы доносчик и сам был соучастником преступного братства. Это только половина нужной мне суммы. Суперинтендант полиции обещал двадцать пять тысяч, а разные лондонские компании, в общей сложности, еще тридцать тысяч. Таким образом, я могу получить на целых пять тысяч больше, чем мне обещано вами.

Пеггам бросился в кресло, откинулся на спинку его и громко захохотал.

— Ох, уморил!.. Так ты собрался на меня доносить? Нет, я в жизни своей не слыхал ничего смешнее. Ох, батюшки!..

Он разом прекратил хохот, нервно встал и, нахмурив брови, посмотрел на Перси злобно и угрожающе.

— Дурак! Жалкий дурак! — произнес он голосом, дрожавшим от гнева. — Ты забываешь, что я держу в своих руках честь нескольких десятков знатных фамилий Англии, что как только ты раскроешь рот, на тебя наденут смирительную рубашку и посадят в Бедлам, где ты сгниешь. Ну, мой милый, каков же твой второй способ? — продолжал Пеггам, меняя грозный тон на иронический. — Интересно узнать. Если он так же остроумен, как и первый, то это делает честь твоему уму, твоей изобретательности.

Легко себе представить, с каким интересом слушал Гуттор беседу двух негодяев.

Перси позеленел. Лицо его приняло свирепое выражение.

— Ты молчишь? — продолжал нотариус. — Ну, так, стало быть, наш разговор окончен. Вот мое последнее слово: ты будешь служить нам еще пять лет и получишь обещанную тебе плату, после чего можешь уходить на все четыре стороны. И знай, что ничто в мире не заставит меня переменить это решение.

— Берегись, Пеггам! — вскричал Перси. — Берегись, не доводи меня до крайности! Выслушай меня в свою очередь: между твоими врагами есть такие, которым стоит мне только шепнуть словечко… Возьмем, к примеру, лорда Винчестера, отец которого был найден зарезанным в своей постели, или леди Лонгсдэйл, чей муж погиб столь трагическим образом! Как ты полагаешь, если бы я их спросил: «Не хотите ли вы отомстить убийцам вашего отца или вашего мужа… за сто тысяч фунтов стерлингов я вам выдам их», — разве задумались бы они хоть на минуту?

— Это все? — спросил Пеггам, все так же иронически улыбаясь.

— Нет, негодяй, не все, потому что есть люди, которые с удовольствием заплатят и еще дороже.

Перси, сильно жестикулируя, встал между дверью и своим собеседником.

— И кто они? — насмешливо спросил главарь «Морских разбойников». — Уж не собираешься ли ты мне помешать выйти отсюда?

— Неужели ты думаешь, старый злодей, — продолжал, не слушая его, Перси, — неужели ты думаешь, что если я явлюсь к Эрику Биорну и скажу ему: «Хотите ли вы отомстить за смерть вашей сестры Элеоноры и ее детей, утопленных в море? Хотите освободить своих братьев из плена? Дайте мне двести тысяч монет, и я выдам вам виновника этих злодейств…»

Перси не договорил.

— Принимаю! — раздался вдруг за портьерой зычный голос.

Портьера раздвинулась, и в дверях появилась внушительная фигура Гуттора.

Из груди Пеггама вырвался хриплый крик ярости. Негодяй хотел было бежать, но гигант схватил его за горло и, обращаясь к Перси, который был поражен его появлением не менее нотариуса, сказал:

— Я даю вам двести тысяч фунтов стерлингов… Этот человек мой!

— Ваш… — пролепетал почти бессознательно Перси.

— Негодяй! — взревел Пеггам. — Ты мне дорого за это заплатишь!

Больше ему не дали произнести ни слова. Гуттор заткнул ему рот, завернул его в ковер и побежал вон из комнаты.

В дверях он обернулся и торопливо бросил клерку, растерянно стоявшему посреди кабинета:

— Ровно через полчаса я вернусь и заплачу вам условленную сумму.

Под покровом сгустившихся сумерек Гуттор благополучно добрался до своей лодки. Сняв с пленника ковер, он сунул его в люк под палубой и запер на замок.

Потом богатырь спокойно вернулся в квартиру Джошуа, который еще не приходил.

ГЛАВА XVII

На свободе

Гуттор застал Перси в самом мрачном настроении.

Полученная за предательство награда не радовала клерка. Он предвидел, что Пеггам раньше или позже окажется на свободе и тогда не остановится ни перед чем, чтобы жестоко отомстить ему. Он даже не поручился бы, что ближайшую ночь проведет у себя в постели. Но что мог он предпринять сегодня? Контора братьев Беринг, несомненно, уже заперта, а завтра… Завтра, быть может, Пеггам примет меры, чтобы он не смог получить оттуда деньги по чеку и не покинул Англии.

— Вы будете отомщены, — сказал клерк Гуттору, — но я погиб!

— Погибли? — удивился гигант.

— Ну, конечно. Ведь вы похитили Пеггама для того, чтобы потребовать у него освобождения герцога Норрландского и его брата в обмен на его собственную свободу.

— Это верно.

— Вот видите, значит, я прав, называя себя погибшим человеком. Как только злодей будет освобожден, он примется за меня, и тогда мне не избежать его мести.

— В таком случае бегите… Уезжайте немедленно из Англии, только не во Францию, а в Голландию. В Нидерландах вы легко разменяете наш чек.

Перси показалось, что этот совет дает ему новую надежду на спасение.

— Благодарю вас! — воскликнул он. — Вы мне подали превосходную мысль… Как это мне раньше не пришло самому в голову. О, сударь, если я спасу свою жизнь, я буду этим обязан исключительно вам. Я уеду сейчас же, как только вернется мой патрон.

Было уже очень поздно, когда пришел Джошуа. Он принес утешительные новости. Пять тысяч фунтов стерлингов сделали свое дело. Смотритель тюрьмы объявил, что готов закрыть глаза на все, что будет происходить в эту ночь. Но труднее всего было вывести Ольдгама незаметно из тюрьмы. Однако изобретательность знаменитого адвоката нашла выход и из этого положения. Он купил большую плетеную корзину и наполнил ее съестными продуктами. Эти продукты Гуттор должен был отнести в тюрьму Ольдгаму, а на обратном пути, опорожнив корзину, унести в ней узника.

Все произошло так, как и было рассчитано. Явившись в камеру Ольдгама, Гуттор разложил перед ним все яства, а затем, прежде чем несчастный узник успел что-нибудь сообразить, запихнул его в корзину и взвалил на плечи.

Благополучно миновав тюремные ворота, богатырь направился со своей ношей к берегу Темзы. Ожидавшая их там лодка доставила похитителя и похищенного на борт «Олафа».

Нечего говорить, с каким восторгом и радостью они были встречены Грундвигом и Биллем.

* * *

Перевалило уже за полночь, когда через Саутварк прошел отряд человек в пятьдесят и остановился на берегу около сходни № 38.

— Эй!.. Бриг «Олаф»!.. Эй!.. — прозвучал в темноте чей-то громкий окрик и далеко разнесся над водой.

— Кто идет? — раздалось с корабля, темный силуэт которого слабо вырисовывался в тумане в нескольких десятках ярдов от берега.

— Биорн и Норрланд! — отвечал первый голос.

От брига отделилась лодка. Послышался равномерный всплеск от ударов весел по воде.

— Причаливай! — крикнул дрогнувшим голосом Билль. Спустя несколько секунд Грундвиг, Гуттор и молодой капитан покрывали поцелуями и слезами руки Фредерика и Эдмунда Биорнов, а те в свою очередь обнимали своих верных слуг и друзей.

Немного поодаль стоял небольшой человек и, скрестив на груди руки, молча наблюдал происходившую сцену.

Это был Пеггам, получивший свободу одновременно с Биорнами.

Когда лодка, увозившая герцога Норрландского и его брата, отъехала от берега, человек, стоявший на берегу, крикнул:

— Берегись, Фредерик Биорн! Теперь между нами война не на жизнь, а на смерть.

Герцог презрительным молчанием ответил на этот вызов, но пылкий Гуттор не выдержал.

— Мы принимаем твой вызов, Пеггам, — ответил он, — и не успокоимся до тех пор, пока не разрушим твоего проклятого гнезда, а твоим телом не накормим рыб!..

ГЛАВА XVIII

Заживо погребенный

Прошло только два дня после описанных выше событий, а карающая рука зловещего Пеггама уже настигла изменника.

В одном из подземелий дома на Блекфрайярсе собралось четыреста или пятьсот морских разбойников.

Пеггам пригласил их сюда для суда над Перси. Посланные во все концы шпионы отыскали несчастного клерка в одной из гостиниц в Глазго. Ночью, во время сна, его схватили и привезли в Лондон.

Напрасно валялся несчастный в ногах у своего бывшего друга и молил пощадить ему жизнь, — нотариус был непреклонен.

Его прежняя любовь к Перси уступила место жестокой ненависти.

Несчастный клерк был приговорен к мучительной и медленной смерти, и приговор тут же был приведен в исполнение. Сначала ему вырвали раскаленными добела щипцами язык, а потом зарыли в землю по самые плечи и оставили одного в грязном и вонючем подземелье. Там он должен был умереть от голода и жажды.

Несмотря на полученное жестокое увечье, несчастный клерк продолжал с упорством цепляться за свою жалкую жизнь. Он думал о тех миллионах, которых добивался всю жизнь и которые успел спрятать в надежное место. Неужели он умрет теперь, когда его мечта сбылась и все наслаждения жизни открыты для него!.. Умереть, обладая пятью миллионами франков! О, это было бы слишком ужасно!

Перси прекрасно сознавал, что на этот раз его песенка спета. И все же где-то глубоко в его сердце таилась искра надежды. На что мог он надеяться? Он сам не знал этого. Но ведь случилось же так, что бандит, которому было поручено вырвать у него язык, оторвал всего только небольшой его кусочек. Благодаря этому кровотечение скоро остановилось, и рана уже почти затянулась. Нет, Перси не хотел умирать. Он останется жить и отомстит гнусному Пеггаму!..

Внезапное возбуждение заставило его на время позабыть о боли. Когда Перси зарывали в яму, он инстинктивно прижал руки к груди. Это незначительное обстоятельство оказало ему огромную услугу. Если бы он держал руки опущенными вниз, он не смог бы теперь ими двигать. В таком же положении он сохранил около груди немного свободного места и, шевеля руками, понемногу увеличивал пространство. О, если бы ему удалось высвободить руки!.. Если бы ему удалось это!..

Делая отчаянные усилия, он чувствовал, что земля разрыхляется кругом и понемногу поддается. Так прошло около часа, а может быть и больше. Вдруг до слуха Перси донесся смутный, отдаленный гул, как будто где-то что-то катилось. Гул приближался и становился слышнее. Казалось, он исходил из сточных труб, соединявших подземелье с другими клоаками Сити.

Обеспокоенный клерк прислушался, и когда он понял, что означает этот шум, лицо его покрылось холодным потом и волосы на голове встали дыбом. Уже совсем близко был слышен тонкий писк и топот маленьких ног, как будто мчался отряд лилипутской кавалерии. Это были крысы подземных клоак Сити.

И, наконец, с шумом, подобным водопаду, маленькие отвратительные животные ворвались в подземелье. Сперва они держались на некотором расстоянии от человеческой головы, но понемногу осмелели и стали приближаться ближе и даже обнюхивать ее. В воздухе распространился сильный, специфический запах, свойственный всем грызунам. Несчастный клерк ощущал на своем лице прикосновение мягких шкурок. Ужас, отвращение, страх быть съеденным заживо охватили Перси. В темноте сверкали тысячи маленьких светящихся точек, слышалось щелканье острых зубов.

Перси напрягал последние силы, стараясь высвободить руки. Глаза его вышли из орбит, в висках стучало от страшного прилива крови… О, ужас, одна из крыс схватила его зубами за ухо… Несчастный не мог даже кричать.

Но в этот момент земля уступила его усилиям и рассыпалась, освободив грудь и руки клерка. Испуганные крысы разбежались. Вытянув вперед руки, Перси шарил впотьмах вокруг себя, отыскивая что-нибудь, что могло бы облегчить ему работу. О, радость! Ему под руку попалась небольшая лопата, которая недавно еще послужила для того, чтобы похоронить его заживо. С ее помощью дело пошло быстрее. Держа лопату вертикально перед собой, он разрыхлял плотно утрамбованную землю. Вскоре уже он был в состоянии выбраться из ямы.

Преисполненный самой жгучей ненависти и горя жаждой мщения, Перси медленно поднимался по лестнице, ведущей из подземелья на первый этаж дома. В руке он крепко сжимал железную лопату. Если бы Пеггам ночевал дома, он бы уже никогда больше не совершил ни одного преступления. Но, к счастью своему, злодей отсутствовал.

Обежав босиком весь дом и удостоверившись, что в нем нет ни души, Перси рискнул зажечь лампу. При свете ее он увидел царивший в доме беспорядок. На своих местах оставалась только одна мебель. Видно было, что хозяева поспешно собрали все вещи и выехали отсюда.

— Должно быть, он уехал надолго, — решил Перси. Он отправился в гостиную и, подойдя к одной из стен, открыл известную ему потайную нишу и достал оттуда сверток пергамента. На свертке было написано: «Морская карта Безымянного острова».

— Вот орудие моей мести, — сказал он с кровожадной улыбкой.

Никогда, даже в минуты наибольшего откровения, не проговорился бы Пеггам своему клерку про этот исключительно важный документ, без которого немыслимо было отыскать в Ледовитом море таинственное убежище морских разбойников. Воспользовавшись тем, что нотариус однажды вышел на минуту, забыв свой портфель, Перси похитил у него эту карту. Для чего он это сделал? Неужели у него уже тогда появилось предчувствие, что этот документ ему впоследствии пригодится?

Старый Пеггам скорее пожертвовал бы всеми миллионами, чем секретом своего острова. Говорили, что это одно из величайших чудес мира. Ни один мореплаватель не подходил к острову. Сама природа позаботилась уберечь его, скрыть от посторонних глаз. Иногда Пеггам говорил:

— Этот остров по праву следовало бы назвать «Невидимым», а не «Безымянным».

Один раз Перси выразил свое удивление тому обстоятельству, что существует невидимый остров среди открытого моря.

На это старик раздраженно ответил:

— А разве звезды видны днем? Они теряются в более сильном свете солнца. Я не говорю, что то же самое происходит с моим островом, но природа — при помощи одного феномена — позаботилась сделать так, что тысячи кораблей проходят мимо острова, не замечая его. Напротив, все они в ужасе бегут подальше от тех вод, и разве только безумец или самоубийца рискнет пойти на верную смерть, в опасные водовороты, которые там клокочут.

Сначала Перси подумал, что это — бред сумасшедшего, но впоследствии из разговоров с капитанами, состоящими на службе у «Морских разбойников», он убедился, что невидимый остров все же существует и находится где-то среди туманов Севера. Теперь, обладая этой картой, Перси замыслил страшное дело, он решил отомстить Пеггаму, разрушив «Безымянный остров», а самого его подвергнуть тем же пыткам, каким был подвергнут он сам.

Но для полного успеха задуманного предприятия нужно было заручиться поддержкой кого-нибудь из тех, кто уже бывал на «Безымянном острове» хотя бы один только раз. Тогда можно было бы явиться к герцогу Норрландскому и сказать ему:

— Давайте соединим наши силы и нашу ненависть для мести общему нашему врагу. Я доставлю вам возможность проникнуть в убежище подлеца Пеггама, чего вы никогда не достигли бы без моей помощи…

Нужный человек имелся у Перси под рукой. Это был трактирщик Боб, который прежде служил в братстве «Морских разбойников» капитаном корабля, но был лишен этого звания за беспросыпное пьянство и получил в качестве вознаграждения за былые заслуги таверну «Висельник»… Но согласится ли Боб на измену Пеггаму? Можно было почти с уверенностью сказать, что нет.

Пока Перси стоял в первом этаже дома и обдумывал все эти вопросы, стукнула дверь, выходившая на улицу. Это возвращался Пеггам. Осторожный старик, собиравшийся уехать из Англии на шести кораблях с шестьюстами бандитами, вдруг почувствовал странную тревогу и поспешил вернуться домой, чтобы узнать, умер ли Перси.

Узнав походку нотариуса, Перси засмеялся; он находился в состоянии какой-то экзальтации. «Сам дьявол или бог посылает его сюда? «— подумал он и с удовольствием взглянул на свои огромные мускулистые руки с костлявыми пальцами, похожими на крючья…

Затем, не погасив даже лампы, стоящей на камине, бывший клерк адвоката Джошуа спрятался в маленькой уборной, оставив дверь туда открытой.

ГЛАВА XIX

Враги

Еще подымаясь по лестнице, Пеггам увидел в доме свет. Это чрезвычайно удивило его.

«Неужели я забыл погасить лампу? — подумал он. — Да нет же, я хорошо знаю, что погасил ее перед тем, как уйти… Впрочем, я, может быть, и ошибаюсь, потому что дверь заперта на ключ. Я сам ее запер и, очевидно, ее никто после меня не отпирал. К тому же в доме все тихо и не слышно ни малейшего шороха. Но почему так странно на меня действует эта тишина? Неужели я начинаю бояться? Но отчего же? Ах, какое ребячество! «

И все-таки он в нерешимости остановился и не поднимался по лестнице. Как будто какое-то подсознательное чутье говорило ему об опасности.

Что же побудило его сойти с корабля и вернуться в свое покинутое жилище? Хотелось ли ему полюбоваться на череп своего врага, обглоданный крысами, или послушать его предсмертные стоны?

Он продолжал стоять, не двигаясь, и прислушивался к тишине, которая казалась ему томительной и угрожающей. Однако нужно было в конце концов на что-нибудь решиться. Положение становилось смешным. Чтобы рассеять охвативший его беспричинный страх, Пеггам крикнул громким, но слегка дрогнувшим голосом:

— Эй! Кто там есть?

Ответа не последовало.

Нотариус решительно поднялся по лестнице. Войдя в гостиную, он в изумлении остановился, увидав открытой нишу, которую Перси позабыл закрыть.

«Кто-то здесь был! — подумал он. — Об этой нише я до сих пор и понятия не имел. Очевидно, сюда приходил кто-нибудь из моих домашних, потому что посторонний человек не стал бы тут прятать ничего».

Он повысил голос, стараясь сделать его твердым, несмотря на внутреннее волнение:

— Пусть тот, кто спрятался здесь в доме, немедленно покажется мне на глаза. Только с этим условием я прощу ему его дерзкую выходку. Прятаться от меня все равно бесполезно. Я обыщу весь дом, и тогда спрятавшийся пусть уж пеняет на самого себя: я поступлю с ним, как с простым вором.

Несмотря на эту угрозу, в доме продолжало царить полное безмолвие.

Тогда Пеггам почувствовал, как ужас забирается в его душу. Впервые в своей жизни бесстрашный старик ощутил, как дрожат его ноги и руки. Тщетно боролся он с охватившей его слабостью. Его нервы, обычно такие крепкие, не повиновались усилиям воли. И все-таки было что-то такое в этом доме, в этой немой тишине, что разум его был бессилен объяснить, но инстинкт говорил: «Берегись! Берегись! «И он верил своему инстинкту. Он больше не сомневался: в доме была опасность, и нужно было отыскать ее и узнать, в чем она заключается.

Пеггам направился к уборной. Эта комната была так мала, что обыскать ее не представляло никакого затруднения.

Если бы кто-нибудь видел, какими робкими шагами крался нотариус Пеггам, то ни за что не поверил бы, что этот человек приводил в трепет не только Англию, но и все побережье Европы. Старик, не входя в комнату, просунул в дверь голову и заглянул.

Но этого было достаточно.

Кровь застыла у него в жилах, дыхание остановилось… Прямо перед ним с искривленным от бешенства лицом и горящими глазами стоял Перси.

Пеггам невольно попятился назад, и Перси пошел на него, вытянув вперед свои длинные костлявые руки.

Шаг за шагом отступал назад нотариус, и шаг за шагом наступал на него человек, с которым он поступил так жестоко. Пеггам понимал, что его единственный шанс на спасение заключался в бегстве, но он боялся повернуться спиной к своему врагу. Нотариус имел все основания бояться, так как перед ним находилось полубезумное существо. Время от времени Перси открывал рот, как бы приглашая Пеггама полюбоваться на дело своих рук, или щелкал зубами, как голодный зверь при виде добычи.

Если бы главарь «Морских разбойников» бросился бежать, то непременно бы погиб, но он старался не поддаваться чувству страха. Он сообразил, что его противник, наверное, ослабел от потери крови и потому физически слабее его. Призвав на помощь всю свою энергию, Пеггам остановился и, прижавшись спиною к стене, приготовился к борьбе. Дорого бы дал он в эту минуту за то, чтобы иметь хоть какое-нибудь оружие… Но, к сожалению, он никогда не носил с собой даже ножа, так как не привык действовать сам, а только руководил другими.

Видя, что его противник готов принять бой, Перси с хриплым криком бросился на Пеггама, но тот ловко увернулся, и Перси едва не потерял равновесия.

В свою очередь нотариус с проворством, непостижимым для его лет, схватил Перси за волосы и повалил на пол.

— Что, приятель? — вскричал он, наступая лежащему коленом на грудь. — Разве старик Пеггам еще не в состоянии постоять за себя?

Но лицо Перси не выражало ни малейшего испуга. Глаза его по-прежнему горели безумием и ненавистью, и он лежал совершенно спокойно, не пытаясь сопротивляться.

Нотариус ошибочно понял эту неподвижность врага и самоуверенно продолжал:

— Ну, я ведь знал, что ты человек рассудительный. Всякая дальнейшая борьба бесполезна. Ты в моих руках. Но я докажу тебе, что я вовсе не так зол, как ты думаешь.

Старый бандит совсем не был уверен в том, что говорил, но в его положении лучше всего было идти на мировую.

— Ты видишь, — продолжал он, — что мне ничего не стоит задушить тебя, как собаку.

И он попытался схватить своего противника за горло. Для этого ему пришлось выпустить руки Перси. И в тот же миг он пожалел об этом, но было уже поздно.

Длинные, цепкие руки схватили нотариуса за волосы. Старик попытался восстановить свою прежнюю позицию. Теперь оба врага держали друг друга за волосы, и можно было с уверенностью сказать, что победа достанется более сильному из двух, то есть Перси. Несмотря на потерю крови, безумие, овладевшее им, придавало ему силы. Пеггам это понял и затрепетал от страха за свою жизнь. Он даже не мог надеяться на чью-либо помощь, так как сам запретил своим подчиненным отлучаться с судна, и никто не знал, куда он ушел.

— А! — сказал он своему противнику. — Ты со мной поступил предательски. Ты воспользовался моим великодушием. Мне не следовало доверять тебе. Ну, хорошо. Допустим, что наши шансы пока равны, но через несколько минут сюда явятся мои люди, и тогда тебе придется плохо. Послушай, я готов признать свою вину: я поступил с тобой слишком жестоко, но разве ты не предал меня норрландцам? Однако я согласен забыть все прошлое и отпустить тебя на все четыре стороны, но при условии, что ты уедешь куда-нибудь далеко и оставишь меня в покое. У тебя есть большой капитал, и ты сможешь спокойно жить… Сделай мне знак головой, что ты согласен, и я выпущу тебя сейчас же. Даю тебе слово.

Но Перси по-прежнему оставался совершенно равнодушным к его словам, и только злобный, горящий взор свидетельствовал о его чувствах.

— Что же ты молчишь? — продолжал нотариус, уже не скрывая своего ужаса. — Чего же ты еще хочешь? Мы оба виноваты друг перед другом. Я предлагаю справедливые условия… А, понимаю! Ты хочешь, чтобы я выплатил тебе обещанные сто тысяч?.. Но ведь я никогда и не отказывался платить, я только желал удержать тебя на службе еще пять лет… Ах, Перси, если бы ты знал, как я любил тебя!

Тон его был плаксивый и жалобный, но Перси по-прежнему не шевелился. Тогда старый крокодил понял, что окончательно погиб.

Холодная, неумолимая решимость, которую он читал в глазах своего врага, лишила его последнего мужества, и он замолчал.

Вдруг он почувствовал, что Перси начинает медленно притягивать к себе его голову. На бледном, искаженном злобой лице горели дикие глаза. Распухший и окровавленный рот обнажал белые, острые и крепкие, как у волка, зубы. Из груди безумного вырывались какие-то странные звуки, похожие на змеиное шипение.

Пеггам попробовал было сопротивляться, но скоро понял, что это бесполезно. Его руки беспомощно опустились. Он отчаянно застонал в смертельной тоске. Зубы Перси с неистовой жадностью вонзились в горло нотариуса…

ГЛАВА XX

Друг Фриц

Адмирал Коллингвуд и Красноглазый провели тревожную ночь на палубе готового к отплытию корабля. Они никак не могли понять, почему так долго не приходит Пеггам.

Узнав о готовившемся на него покушении, адмирал понял, что герцогу Норрландскому известно про его преступление и что герцог никогда не простит ему убийства сестры. Поэтому он охотно согласился помочь «Морским разбойникам» навсегда отделаться от их общего опасного врага.

Отбросив всякую щепетильность, он вступил в братство «Морских разбойников» и выхлопотал себе продолжительный отпуск, чтобы непосредственно принять участие в пиратской экспедиции.

Экспедиция эта готовилась против Розольфского замка. На лучших кораблях, принадлежащих братству, были собраны самые смелые и преданные бандиты. Было решено плыть как можно скорее, чтобы прибыть в Розольфс раньше герцога Норрландского. Разбойники знали, что в замке оставалась ничтожная горсть воинов во главе с молодым Эриком Биорном. Овладев замком, злодеи рассчитывали устроить в нем засаду и таким образом захватить Фредерика и его брата.

Настало утро, взошло солнце. А между тем о Пеггаме не было ни слуху, ни духу.

— Должно быть, старая лиса попалась в капкан, — высказал предположение Красноглазый. — Ничем другим я не могу объяснить его отсутствие.

— Придется отправиться на поиски, — ответил Коллингвуд. — Я не могу дольше оставаться в состоянии этой томительной неизвестности. Мы должны спешить, если не хотим, чтобы норрландцы поспели в Розольфс раньше нас.

Надод отправил отряд в двадцать человек на поиски Пеггама, а сам с Коллингвудом пошел в Блекфрайярс.

Если бы адмирал и Красноглазый были внимательнее, они бы обратили внимание, проходя по набережной, на небольшую группу праздношатающихся, в центре которых стояли два цыгана с большим белым медведем на поводу. Но они были настолько погружены в собственные мысли, что не заметили даже того, как при виде их один из вожаков медведя отделился от своего товарища и, сделав тому знак, пустился за ними по пятам.

Дойдя до дома Пеггама, они были удивлены, найдя дверь открытой.

— Плохой признак, — сказал Надод.

— Надо узнать, что это значит, — ответил Коллингвуд, входя в дом.

В доме была полнейшая тишина.

Надод и Коллингвуд окликнули раз и другой. Никто не отвечал. В нижнем этаже они не заметили ничего подозрительного.

— Посмотрим наверху, — предложил адмирал.

Войдя в первую комнату, они невольно остановились: несмотря на дневной свет, на камине стояла зажженная лампа.

— Это плохой признак, — вновь повторил Надод. — Должно быть, Пеггам после вчерашней казни опомнился и вернулся сюда.

— Вообще, он очень неосторожен, — сказал Коллингвуд.

— Ну, разве можно оставлять врага, не удостоверившись в его смерти?

— Вот поэтому-то он, вероятно, и возвратился сюда, — продолжал Надод. — Разумеется, это он зажег лампу и потом позабыл ее погасить.

— Но чем же объяснить все-таки его отсутствие в данную минуту?

— Это верно, и я даже…

Он вздрогнул и не договорил.

— Посмотрите! — воскликнул он. — Посмотрите вот сюда… около окна…

И он указал на кровавое пятно на паркете.

— Кровь! — прошептал адмирал в волнении.

— Очевидно, здесь происходила борьба, — обеспокоено произнес Надод. — И я боюсь, что наш старик попал в скверную историю.

— И вот доказательство того, что вы правы, — сказал адмирал и, наклонившись, поднял с пола пучок рыжеватых с проседью волос. — Если я не ошибаюсь, эти волосы принадлежат Пеггаму.

— Что же в таком случае здесь произошло? — воскликнул Надод.

— Пойдемте в подвал. Выть может, там мы найдем объяснение.

С замиранием сердца спустились злодеи в подземелье, где была совершена казнь над несчастным Перси.

Войдя в подвал, Надод пошатнулся и едва не выронил из рук лампу.

Вырытая накануне яма была зарыта и пуста, а клерк Джошуа куда-то исчез.

— Не может быть, чтобы он выбрался сам отсюда! — пролепетал Надод. — Кто-то помог ему.

— Слишком много народу здесь было вчера, — заметил адмирал. — Разве не мог среди них затесаться изменник?

— Я ручаюсь головой за бывших вчера здесь, — возразил Красноглазый.

Лицо адмирала покрылось мертвенной бледностью.

— Но между тем ясно, что предатель не мог убежать сам.

— Во всяком случае, теперь мы можем догадаться о том, что здесь произошло: вернувшись сюда ночью, Пеггам зажег лампу и едва успел сделать это, как на него напали те, которые освободили Перси. Старик оказал сопротивление и был ранен. Но, судя по количеству крови, пролитой здесь, рана его была не опасна и он не умер… Следовательно, его унесли отсюда живым… Я уверен, что это дело рук норрландцев.

При упоминании о его заклятых врагах по лицу адмирала пробежала тень тревоги.

— Скоро настанет наш черед? — пробормотал он.

— Я нахожу, что вы правы, — печально согласился Надод.

Наступило длительное и тягостное молчание. Адмирал первый нарушил его.

— Вероятно, все произошло именно так, как вы представили, — сказал он. — Меня удивляет только одно: ведь он же знал, что его ожидает. Как мог Пеггам отдаться в руки врагов живым?

— Как бы то ни было, — заметил Красноглазый, — нам необходимо позаботиться о собственной безопасности, а для этого самое лучшее — уехать немедленно из Лондона да, пожалуй, и из Англии…

Этот разговор происходил в верхнем этаже, куда оба злодея вернулись, удостоверившись в побеге Перси.

— Я не разделяю вашего мнения, — произнес задумчиво адмирал. — Вы ведь знаете Фредерика Биорна: от него нам нечего ждать пощады ни в коем случае. Зачем же нам отказываться от нападения на Розольфс? Это можно сделать и без Пеггама. Если только вы уверены, что собранный вами отряд будет вам повиноваться…

— В этом я уверен, но прежде чем предпринять что-либо, я хотел бы подумать…

В эту минуту в нижнем этаже дома раздался легкий стук, как будто ветер хлопнул незапертою дверью, но ни Надод, ни Коллингвуд не слыхали этого, поглощенные своим разговором.

— Как! Вы колеблетесь? — сказал Коллингвуд. — Неужели вы не чувствуете, до какой степени тяжело и невыносимо наше положение? Неужели вам не случалось ни разу задаваться вопросом: «А что со мною будет завтра? «Находиться в постоянном страхе, что тебя убьют, отравят или похитят… Не знаю, как вы на это смотрите, но мне надоело жить такой жизнью. Я не могу… Уж лучше смерть.

— Хорошо, пусть будет по-вашему. Мы отправимся в Розольфс, а так как кровь взывает о крови, то до тех пор, пока норрландцы не будут истреблены до последнего человека, мы не положим оружия…

— В добрый час! — обрадовался адмирал. — Вот это называется быть мужчиной.

С этими словами он направился было к дверям, но Надод остановил его жестом.

— Обождите еще одну минуту. Я велел своим людям прийти сюда, чтобы доложить мне о результатах поисков Пеггама. Они скоро будут здесь, я уверен в их аккуратности… Слышите? По лестнице кто-то поднимается… Наверное, это они.

В дверях показались два человека, смуглые и черноволосые, и остановились, низко и почтительно кланяясь.

— Кто вы такие? — испуганно воскликнул Надод.

— Что вам нужно? Как вы смели войти сюда без позволения? — спросил Коллингвуд.

— Сэр, — отвечал один из цыган с таким ужасным акцентом, что адмирал с трудом понял его слова. — Не извольте гневаться. Мы пришли сюда показать, как работает наш друг Фриц. Старый джентльмен хотел купить Фрица, чтобы забавлять экипаж…

— Кого купить, любезный? Какой такой друг Фриц? В Англии людей не покупают… Вот тебе полкроны и уходи отсюда, не мешай нам.

— Друг Фриц, ваше сиятельство, не человек. Мы сейчас покажем вашему сиятельству, что такое друг Фриц.

Цыган потянул за веревку, которую держал в руках. Из-за двери показалась голова огромного белого медведя в наморднике.

— Ну, друг Фриц, поклонись джентльмену, — сказал цыган.

Медведь зарычал и начал кивать своей огромной головою направо и налево.

— Друг Фриц, поклонись теперь другому джентльмену. Медведь опять закивал головою.

— Друг Фриц у нас очень вежлив, сэр, — заметил цыган. Надод и Коллингвуд рассмеялись. Страх их успел совершенно рассеяться.

— Итак, наш Пеггам собирался купить этого ужасного зверя? — спросил Коллингвуд. — Скажите, вы этому верите, Надод?

— Вполне, — отвечал Красноглазый. — Старику иногда приходили в голову самые нелепые фантазии; я помню, он говорил мне однажды, что собрал на своем острове коллекцию всевозможных животных со всех концов света. Очень возможно, что он встретил этих цыган, и медведь ему понравился. Зверь действительно великолепный…

— Именно так, сэр, — подтвердил цыган. — Старый джентльмен видел работу друга Фрица, остался очень доволен и пожелал его купить… Ну, друг Фриц, потанцуй для джентльменов, покажи, какой ты мастер.

Медведь принялся танцевать на одном месте, оставаясь в дверях.

— Теперь, друг Фриц, потанцуй для другого джентльмена.

Медведь повторил представление.

Другой цыган стоял сзади на лестнице в задумчиво-ленивой позе, свойственной этому беспечному и беззаботному племени.

— Теперь друг Фриц проглотит голову своего хозяина, — сказал вожак, — а потом выпустит ее, как только хозяин ему прикажет. Это будет очень забавно.

Цыган стал снимать с медведя намордник.

— Не смей снимать! — заволновался Коллингвуд.

Но уже было поздно: в один миг с медведя был снят не только намордник, но и ошейник. Почувствовав себя на свободе, медведь громко зарычал от радости и несколько раз раскрыл свою огромную пасть, как бы вознаграждая себя за долгое пребывание в наморднике.

— Ну, друг Фриц, позабавь джентльмена, проглоти голову своего хозяина.

Цыган заставил медведя встать на колени и сунул свою голову ему в пасть.

Голова поместилась там целиком.

Вслед затем из пасти медведя послышался глухой голос вожака:

— Ну, друг Фриц, возврати голову твоему хозяину.

И он вынул из пасти свою голову, мокрую от слюны зверя.

Медведь занял свое прежнее место в дверях и начал тихонько приплясывать, топчась на одном месте и поматывая своей чудовищной головой.

— Ну, однако, довольно, — раздраженно сказал Коллингвуд. — Надевайте на медведя намордник и ошейник и уходите отсюда.

И адмирал бросил цыганам золотой.

ГЛАВА XXI

Надод вспомнил

Стоя в стороне, Надод силился припомнить, где он раньше слышал эту кличку: друг Фриц. Он напоминала ему что-то знакомое, но дальше этого его память не шла. Время от времени он бросал недоверчивый взгляд на цыгана, но ничего не мог прочесть на его бронзовом, спокойном лице.

Цыгане, как видно, не собирались уходить.

Адмирал, теряя терпение, повторил свой приказ. Тогда вожак нехотя взял намордник и стал надевать его на друга Фрица, но медведь заартачился и глухо зарычал.

— Что это значит? — спросил адмирал, видя, что цыган собирается оставить медведя в покое.

— Друг Фриц не хочет намордника, а когда друг Фриц чего-нибудь не захочет, его трудно принудить.

— Так убирайтесь вы отсюда с вашим медведем! — набросился на них Коллингвуд. — Скорей!.. Живо!..

— Пойдем, друг Фриц, а то сеньор гневается, — сказал цыган, стараясь говорить самым нежным голосом.

Но друг Фриц даже ухом не повел.

— Друг Фриц не хочет уходить, — печально произнес цыган, — а когда друг Фриц чего-нибудь не хочет, его никак не заставишь.

— Убирайся к черту со своим другом, а не то я приму свои меры!..

— О, друг Фриц не боится никаких мер. Когда он заупрямится, то уж никого не послушает.

— Да ты что же? Смеешься что ли надо мной?..

— Я спрашивал друга Фрица, почему он не хочет уходить, и он ответил, что желает дождаться старого джентльмена.

— Нет, это уж слишком!.. Уберетесь вы отсюда или нет? — закричал адмирал, подняв трость и подходя к цыгану.

— Если вы меня тронете, друг Фриц растерзает вас, — сказал цыган.

Решительный тон, каким были сказаны эти слова, подействовали на адмирала; Коллингвуд остановился.

— Прекрасно! — заревел он вне себя от ярости. — Оставайся тут со своим медведем хоть до скончания века, а мы уйдем. Пустите нас!

Адмирал направился к двери, Надод за ним. Но медведь, сидя в дверях на задних лапах, злобно зарычал и щелкнул зубами.

— Уйми его и вели посторониться! — приказал Коллингвуд цыгану.

— Друг Фриц очень любит вас, — ответил цыган, — а кого друг Фриц любит, того не отпускает от себя.

— Стало быть, ты не хочешь нас выпустить? — возмутился Коллингвуд.

— Совсем нет, ваша светлость, но другу Фрицу хочется еще посидеть с вами.

— Наконец всякому терпению есть мера!.. Пропустишь ты нас или нет?..

— Вы не пройдете, — произнес цыган, и в голосе его прозвучала легкая нотка раздражения, которую адмирал в своем гневе не расслышал, но которая поразила Надода.

— Не пройдем?.. Это почему?.. — спросил адмирал, стараясь сдержать накипавшую в нем ярость.

— Потому что друг Фриц не хочет, — по-прежнему твердым тоном ответил цыган.

— Постой же, негодяй!.. Я тебя научу, как смеяться над нами!..

И прежде чем Надод успел его остановить, адмирал поднял трость и ударил ею цыгана по плечу.

Кровь бросилась в голову цыгану. Он хрипло зарычал и схватился за кинжал, торчавший за поясом. Лезвие сверкнуло в воздухе, но цыган вовремя спохватился и, бросив на адмирала презрительный взгляд, спрятал кинжал за пояс.

Товарищ его, неподвижно стоявший в стороне, тихо сказал по-норвежски:

— Отлично сделали, ваша светлость, что не замарали своих рук убийством этого негодяя.

Надод вздрогнул и побледнел. Норвежский язык был его родным, и он понял все. Сразу же ему вспомнился и друг Фриц, и место, где он его видел: это было в Розольфсе, куда он проник, чтобы подготовить неудавшееся нападение на замок. Там встретил он этого ручного медведя, всеобщего любимца.

Значит, они опять попали в руки своих непримиримых врагов. Он пошатнулся и упал бы, если бы адмирал его не поддержал.

— Пойдемте, — сказал Коллингвуд Красноглазому, не подозревая истинной причины его полуобморочного состояния. — На воздухе вам станет легче.

Он не успел договорить.

Надод с силой оттолкнул его и сказал:

— Взгляните!

Коллингвуд обернулся и застыл от ужаса. В трех шагах от него стоял человек, которого он раньше принял за настоящего цыгана. Это был герцог Норрландский!

ГЛАВА XXII

На родину

Розольфские корабли «Олаф», «Гаральд» и «Магнус» уже три недели тому назад покинули устье Темзы и на всех парусах шли по направлению к Розольфскому фиорду. Герцог Норрландский и его моряки горели нетерпением увидеть родные места. Жители суровых северных стран отличаются особенной любовью к своей родине, как будто тяжелая борьба за существование привязывает их к ней сильней.

Норрландские моряки и сам герцог с удовольствием покидали лондонскую роскошь, готовясь променять ее на бури севера, на просторы снежных равнин, покрытых следами белых медведей и оленей.

Корабли шли уже вдоль северных берегов Норвегии, и при виде ее угрюмых скал и фиордов сердца матросов бились сильней, а лица сияли радостью. Еще три дня, и корабль «Олаф» во главе всей эскадры первым вступит в Розольфский фиорд.

Герцог и его брат также разделяли общее веселье. Им удалось сдержать свою клятву. Убийцы Элеоноры, ее семьи и старого герцога и Олафа были в их руках. А так как Норрландское герцогство было независимо и пользовалось правом самостоятельного суда, то Коллингвуда и Надода должны были судить там, где они совершили свои преступления.

В Норрландии еще действовал старинный обычай, введенный Хаккином III Кривым. Этот обычай гласил: «Двадцать четыре обывателя из самых пожилых отцов семейств под председательством герцога произносят приговоры по всем уголовным делам. Исполнение приговора поручается, по жребию, одному из двадцати четырех самых младших обывателей, начиная с двадцатилетнего возраста, если кто-нибудь не вызовется сделать это добровольно».

Уже более двух веков не созывался Совет старейшин. Честные и храбрые норрландские моряки пользовались у себя дома полным гражданским миром, и в их среде не было места не только уголовным преступлениям, но даже и простым тяжбам. Все земли обрабатывались сообща, и урожай, приплод скота и прочие хозяйственные доходы делились между всеми членами общины поровну. Остаток от деления обыкновенно вносился в казну герцога, который никогда не пользовался им для себя, а употреблял его на нужды своих подданных. В случае какого-нибудь бедствия, например пожара, наводнения, пострадавшие получали пособие от казны. Казна же выдавала молодым новобрачным деньги на первоначальное обзаведение и принимала на себя расходы по устройству свадеб. Преступления были настолько редки, что, как мы уже говорили, верховный Совет не собирался двести лет.

Фредерик Биорн предполагал воспользоваться этим старинным обычаем, чтобы вынести приговоры над Коллингвудом и Надодом. Нужно было поскорее покончить с этими опасными злодеями. Но и после их казни Фредерик не мог быть спокоен, пока оставался в живых Пеггам.

С той самой ночи, когда нотариус попался в руки клерку мистера Джошуа, оба они точно в воду канули.

В самый разгар ожесточенной борьбы между Пеггамом и Перси выследивший их розольфский лазутчик поспешно вернулся к своим и доложил, что грозный главарь бандитов находится в Блэкфрайярсе. Туда тотчас же бросился герцог со своими слугами Гуттором и Грундвигом, но опоздал: в доме уже не было никого. Только кровавое пятно, замеченное впоследствии Коллингвудом и Надодом, свидетельствовало о происходившей здесь борьбе.

Герцог Норрландский поднял на ноги своих лазутчиков, велел осмотреть все больницы и частные лечебницы. Поиски не дали никаких результатов: Перси и Пеггам исчезли бесследно.

Казалось невозможным раскрыть тайну исчезновения главаря «Морских разбойников». А между тем от ответа на этот вопрос зависели дальнейшие действия Фредерика Биорна. Если Пеггам убит, то, следовательно, у герцога Норрландского развязаны руки и он может спокойно заняться своими делами. Лишенное своего главаря и вдохновителя братство «Морских разбойников» неминуемо должно было распасться, так как Пеггам никогда не имел помощников и предпочитал управлять всей организацией и вести дела братства единолично.

ГЛАВА XXIII

Тайна Пеггама

Кажется, во всем мире не было еще ни разу такой идеальной организации, как братство «Морских разбойников». Ее конспирация была прямо поразительна.

Так, например, дорогу на «Безымянный остров'«знали, кроме Пеггама, еще только два капитана, да и те не решились бы ехать туда без него.

Это обстоятельство требует некоторого пояснения. К тому же нашим читателям пора подробно ознакомиться с таинственным островом, где должно разыграться последнее действие нашей книги.

Лет за тридцать пять до описываемых событий, когда Пеггам только что получил от своего отца в наследство нотариальную контору в Чичестере, у берегов Англии разразилась страшнейшая буря. В одну из ночей на берег, близ Чичестера, была выброшена небольшая шхуна. Из семи человек ее экипажа спасся только один капитан. Он оказался, по жене, родственником Пеггаму, который и приютил его у себя в доме. Тогда капитан сообщил нотариусу, что он сделал одно совершенно невероятное открытие. Речь шла о каком-то острове, который, по странной игре природы, был со всех сторон закрыт от взоров.

Описание острова казалось совершенно неправдоподобным. По словам капитана, на этом острове, находившемся среди Ледовитого океана, были мягкий, теплый климат и роскошная тропическая растительность. Дичь и плоды имелись на нем в таком изобилии, что капитан вместе со своим экипажем прожил там два года, купаясь, как сыр в масле. В заключение капитан предложил Пеггаму составить компанию для освоения этого чудесного острова.

Первое время нотариуса только забавляли эти рассказы, но потом, слушая, как капитан изо дня в день твердит одно и то же, он начал склоняться к мысли, что во всей этой истории есть доля правды. В конце концов родственники условились отправиться к таинственному острову на небольшой лоцманской лодке, для управления которой достаточно было двоих человек. Пеггам не хотел брать с собой никого по следующим причинам: во-первых, чтобы не показаться смешным, если их постигнет неудача, а во-вторых, чтобы в случае успеха сохранить тайну.

Запасшись провиантом на полгода, нотариус и капитан отплыли из Лондона и через две недели прибыли в те воды, где, по словам капитана, лежала обетованная земля.

— Кажется, мы приближаемся, — сказал однажды вечером капитан, поглядев на морскую карту, где у него было отмечено положение острова.

— Может быть, но только я ничего не вижу, — отвечал недоверчиво нотариус.

— Да ведь я вам говорил, что остров невидим!.. Впрочем, наступает ночь, и я боюсь подплывать ближе, чтобы не попасть в водоворот… Завтра, когда взойдет солнце, мы попробуем подойти к острову.

— Только попробуем? — не без иронии заметил нотариус.

— Да, потому что приблизиться к острову можно лишь с опасностью для жизни. Но так как я уже раз был здесь, то надеюсь, что все обойдется благополучно.

Скоро наступила ночь, темная и безлунная. Пеггам провел ее без сна и, нужно сказать правду, чувствовал себя довольно жутко. Море было какое-то зловещее; вдали слышался странный гул, похожий на извержения отдаленных вулканов. По временам темные глубины моря освещались полосами фосфорического света, потом снова наступала непроглядная тьма. Лишь под утро нотариус слегка вздремнул, но вскоре же был разбужен своим товарищем.

— Помогите мне повернуть лодку, — кричал капитан. — Иначе мы потонем.

Пеггам бросился к рулю. Лодка прыгала среди бушующих волн, как пробка. Море сердито ревело, а между тем ветер был настолько слаб, что едва надувал паруса. Гул вдали не умолкал, и с той стороны, откуда он слышался, поднимался красноватый туман, похожий на огромную огненную завесу.

Но это явление продолжалось недолго. Вскоре туман рассеялся и лодка поспешила покинуть опасное место.

Когда Пеггам спросил капитана о причине его испуга, тот ответил:

— Я дал себя захватить врасплох. Мы неслись прямо на остров и едва не попали в водоворот… Но теперь опасность миновала… Можете спать спокойно.

Эта ночь тянулась нескончаемо долго. И сонное воображение нотариуса рисовало ему кипящую пучину, которая вот-вот должна была поглотить его вместе с лодкой.

Наконец стало светать.

— Ну, теперь мы поплывем к острову и постараемся попасть в течение, — сказал капитан. — Главное, не надо терять мужества.

Пеггаму оставалось молча сидеть и внимательно следить за действиями своего товарища. Через полчаса нотариус закричал:

— Посмотрите! Посмотрите! Прямо на нас идет смерч! Поверните лодку, иначе он ее потопит!

Капитан улыбнулся.

— Успокойтесь. Этот смерч на нас не пойдет. Мы сами пройдем сквозь него.

— Но ведь это безумие!

— Это дорога к острову.

— Стало быть, ваш остров находится за этим колоссальным столбом воды?

— Нет, не за ним, а в самой середине его. Этот столб имеет около тридцати миль в окружности. Теперь вы понимаете, почему мой остров невидим?

Пеггам просто не мог поверить. Он стоял в лодке и таращил глаза на гигантский смерч.

— А как велика толщина этого водяного столба? — спросил он.

— Около ста метров. Я понимаю, для чего вы об этом спрашиваете: вам хочется знать, может ли лодка пробиться через такую массу воды.

— Вот именно.

— Я могу вам объяснить этот феномен, так как вполне изучил его во время своего пребывания на острове.

— Как вы назвали свой остров?

— Никак.

— В таком случае, назовем его «Безымянным».

— Прекрасно… Слушайте же меня. Возле самого острова существует подводный вулкан, находящийся в постоянном действии. Извержения вулкана расходятся под водой в виде короны, нагревают окружающую воду и доводят ее до состояния кипения. Образующийся при этом пар сдавливается верхним слоем воды, а вам, конечно, известна сила пара, находящегося под давлением. Чтобы выбиться из-под этого пресса, он подбрасывает водяной столб вверх, а вода падает обратно вниз, рассыпаясь мелкими брызгами. Впрочем, вы это сейчас сами увидите. Действием подводного вулкана объясняется и тропический климат острова, находящегося в центре извержения.

— Удивительно! — пролепетал нотариус. — Непостижимо!

— Вовсе уж не так непостижимо, как это кажется сначала. Я думаю, что большинство островов вулканического происхождения были прежде точно такими же… По крайней мере, в тех случаях, когда извержение вулкана происходило в подобной форме. В сочинениях древних греков мы читаем, что многие мореплаватели того времени боялись вулканических извержений среди моря, считая эти подводные вулканы отдушинами ада.

— Я и не подозревал, что вы обладаете такими научными и литературными познаниями.

— О, ведь я учился в Кембридже, собираясь сделаться пастором, но потом променял это скучное ремесло на веселую жизнь моряка… Теперь мне осталось только объяснить вам способ, каким мы причалим к острову. Если бы уровень воды вокруг острова был везде одинаков, то к нему нельзя было бы подъехать, но этого нет и не может быть по причине вулканического происхождения острова. Поэтому около острова существует необычайно сильное течение, пробивающее в одном месте столб воды и пара. Отдавшись этому течению, можно и подойти к острову, и уйти от него.

— Теперь мне все ясно. Остается только проверить вашу прекрасную теорию на практике.

— Это нетрудно, но только вы должны мне помогать.

— С удовольствием. Говорите же, что нужно делать.

— Во первых, возьмите веревку и привяжите себя к мачте, чтобы не упасть от сильного толчка, который получит лодка, вступив в течение. Затем, как только я подам команду, свертывайте немедленно последний парус… Смотрите, как я действую рулем: нужно помешать лодке опрокинуться, так как течение давит на нее справа… Ну, вот. Через пять минут мы пролетим через водяную стену с быстротой стрелы.

Пеггам молчал, устремив глаза на величественную водяную колонну, к которой они быстро приближались. Вдруг капитан закричал громовым голосом:

— Парус долой!

Пеггам поспешил исполнить приказание. Последний парус упал, и лодка пошла вперед, отдавшись силе течения.

Больше Пеггам ничего не видал. Он почувствовал, что его как бы погрузили с головой в теплую воду.

Но это было только мгновенное ощущение. Водяной столб был уже за ними.

У нотариуса вырвался невольный крик изумления: лодка вошла в канал, прорытый капитаном и его товарищами в первый их приезд на остров, и Пеггам увидел землю, покрытую густой растительностью. Было много цветов и все необыкновенно крупные, но без запаха. На самом берегу росла кокосовая пальма, вероятно, выросшая из семени, занесенного сюда бурей откуда-нибудь с юга.

— Да здесь настоящий рай! — проговорил нотариус. — Здесь можно развести растения и деревья всех видов, какие только встречаются во всем мире!

Мистер Пеггам никогда не был доволен своим общественным положением. Его давно грызло честолюбие и желание быть богатым и властвовать. По своему характеру это был настоящий тиран, и окружающим приходилось порядком терпеть от его выходок.

Несколько лет тому назад у него зародилась мысль воспользоваться для своих честолюбивых замыслов глухой враждой, раздиравшей почти все государства Европы и омрачившей конец XVIII века почти беспрерывными войнами.

Открытие острова облекло в плоть и кровь его призрачные планы. На девственной почве нового острова положил он начало братству «Морских разбойников», которые в течение сорока лет наводили своими злодеяниями ужас на всю приморскую Европу.

Пеггам был единственным главой этого братства, но предпочитал делать вид, будто подчиняется какому-то верховному тайному Совету. Свою хитрость он простирал до того, что сам иногда критиковал распоряжения этого мифического Совета и грозил «подать в отставку», но разбойники обыкновенно упрашивали его остаться. И никто, даже сам Надод, не подозревал, что хитрый нотариус просто играет добровольную роль и что никакого Совета в действительности не существует и всю власть в организации осуществляет один Пеггам.

Таков был способ, с помощью которого нотариус поддерживал свою власть. Другой способ, обеспечивавший ему преданность всех бандитов, заключался, как мы уже знаем, в том, что он предоставлял морским разбойникам и их семьям убежище на своем острове. Не было такой роскоши и таких наслаждений, которые были бы не доступны населению «Безымянного острова».

Вследствие этого бандиты всячески старались отличиться, чтобы только попасть на сказочный остров, и лезли из кожи вон, чтобы угодить Пеггаму.

Как подойти к острову — знал один атаман разбойников. Лишь только корабль приближался к водяной стене, Пеггам сейчас же запирал капитана в каюте и сам брался за руль. Так же поступал он и при отъезде с острова.

Такая организация сообщала преступному братству огромную силу, но, с другой стороны, в случае исчезновения или смерти Пеггама братство было обречено на распад. К тому же живущие на острове не могли бы его покинуть и им пришлось бы довольствоваться местными ресурсами, которые, хотя и были значительны, но, при неизбежном размножении населения острова, оказались бы в конце концов недостаточными.

Это обстоятельство заставляло Пеггама не раз серьезно задумываться. Прежде он рассчитывал принять какие-нибудь меры, когда сам состарится, но по мере приближения старости властолюбивый нотариус все крепче и крепче держался за свою власть и все ревнивее оберегал ее. Своему любимцу Перси он многое доверял, но ни об острове, ни о таинственном Совете братства «Разбойников» не сказал ничего. Быть может, Пеггам в конце концов решился бы сделать Перси своим помощником и назначить его преемником на случай смерти, но клерк мистера Джошуа пожелал избрать другой путь.

Ежегодно нотариус проводил на острове от восьми до десяти месяцев, отдыхая и предаваясь наслаждениям. В то же время он обдумывал и подготавливал будущие экспедиции. Возвращаясь в Лондон, он принимал от своих шпионов самые подробные доклады и потом давал инструкции и распоряжения начальникам отделов, предоставляя им возможно больше свободы и инициативы в действиях.

В Чичестере он ежегодно появлялся не более, чем на один месяц. Конторою управлял его родной брат вместе с почтенным Ольдгамом. В первое время такое отношение к своему прямому делу казалось публике крайне странным, но когда клиенты убедились, что Пеггам необыкновенно выгодно помещает их деньги и платит огромные проценты, то все примирились с чудачествами и странностями нотариуса, и в его конторе сосредоточились чуть ли не все капиталы графства Валлийского.

Таковы были происхождение и организация удивительного братства «Морских разбойников».

Пеггам был человек необыкновенно даровитый, он наделал бы чудес, если бы его деятельность была направлена на добро, а не на зло.

Первым делом он позаботился обеспечить за собой исключительное право на обладание островом. Накануне прибытия в Лондон он хладнокровно и без малейшего колебания подошел к задремавшему у руля капитану и, приподняв его за ноги, сбросил в воду.

Теперь нотариус безраздельно владел тайной чудесного острова.

ГЛАВА XXIV

Билль находит союзника

Герцогу Норрландскому не хотелось уезжать из Лондона, не получив достоверных сведений об участи Пеггама. Грундвиг, волнуемый дурными предчувствиями, не одобрял медлительности герцога и настаивал на скорейшем отъезде домой.

— Подожди еще сутки, — возражал ему герцог. — Нам необходимо собрать справки о Пеггаме, ведь в Розольфсе мы не сможем этого сделать.

— Как знать! — сквозь зубы пробормотал верный слуга. — Там-то мы, быть может, и узнаем о нем скорее всего.

Вслух он не решался высказать своих соображений, чувствуя всю их необоснованность, но в душе был уверен, что им не миновать беды.

— Знаешь, Грундвиг, это у тебя какая-то мания, — говорил герцог. — Ну для чего нам так торопиться с возвращением в Розольфс? Мне и самому хочется поскорее казнить злодеев, но если мы не оградим себя со стороны Пеггама, то навлечем на себя погибель. Впрочем, я, так и быть, даю тебе слово, что если и завтра мои розыски не приведут ни к чему, то мы уедем.

Настойчивость Грундвига принесла свои плоды. На следующий день розольфская эскадра вышла из Лондона, а через две недели уже вступила в норрландские воды.

Вечером того дня, когда показался Розольфский мыс, Грундвиг стоял, опираясь на борт «Олафа», и с чувством глубокого умиления смотрел на родные берега. Вместе с тем его сердце по-прежнему сжималось от дурного предчувствия, и он шептал про себя:

— Нет, право, какая-то беда носится в воздухе. Да сохранит Бог герцога и его семью! Да отвратит он от них погибель!

Уезжая из Лондона, герцог Норрландский оставил там своего доверенного человека в лице капитана Билля и снабдил его самыми широкими полномочиями для розысков Пеггама и Перси.

Разумеется, от него никто не ожидал, что он захватит в свои руки начальника разбойников — это было не по силам одному человеку, но ему было поручено, если только он разыщет бывшего клерка мистера Джошуа, вступить с ним в переговоры и привлечь на сторону норрландцев.

Герцог мог дать Биллю лишь самые неясные указания относительно того, как действовать, но тем не менее молодой человек с радостью принял возложенное на него поручение. Он успел войти во вкус той тревожной жизни, полной приключений и опасностей, которую вел в Лондоне.

Из всех розольфсцев Пеггам меньше всех знал именно Билля, и это обстоятельство, по мнению молодого человека, позволяло ему действовать решительнее кого-либо другого. Прежде всего он принялся за розыски Перси, который один мог указать местонахождение «Безымянного острова».

На другой же день после отплытия эскадры Билль тщательно осмотрел все ночлежные дома, больницы и лечебницы. Не найдя там ничего, он отправился в Скотланд-Ярд и попросил позволения просмотреть список жертв несчастных случаев и убийств, происшедших за последнее время. Здесь он наткнулся на следующую заметку: «Эдуард Перси, клерк адвоката Джошуа Ватерпуфа, взят бригадиром Шау на улице, в припадке сумасшествия, и отведен в Бедлам».

Эта удача привела Билля в восторг, но его радость омрачилась, когда он вспомнил, что Перси назван в заметке сумасшедшим.

«Неужели он и вправду сошел с ума?.. — подумал молодой человек. — Тогда я от него ничего не добьюсь!..»

Он отправился к бригадиру Шау, и полицейский надзиратель рассказал ему, что встретил несчастного Перси на улице в состоянии безумия, в растерзанной одежде, и что Перси кричал что-то дикое и бессвязное и махал руками. Тогда Билль, не теряя времени, отправился в Бедлам и спросил, не может ли он видеть сумасшедшего Эдуарда Перси.

— Этот человек совсем не сумасшедший, — ответил ему чиновник, к которому он обратился, — он тогда был просто в горячке, вызванной страшным увечьем, нанесенным ему разбойниками: они отрезали у него язык. Теперь рана зажила, и он скоро выйдет из больницы… Не угодно ли вам подождать в приемной, мы сейчас вызовем его.

— Я буду вам очень благодарен, — отвечал Билль.

Он не успел присесть, как чиновник вернулся и объявил:

— Вот ваш Перси.

Билль встал навстречу клерку и увидел солидного и прекрасно одетого человека. Действительно, наружность Перси изменилась к лучшему. Искусный парикмахер остриг ему бороду и волосы, и одет он был изящно и по моде. В руке бывший клерк держал дощечку из слоновой кости и карандаш, с помощью которых объяснялся.

Билль и Перси поклонились друг другу.

— Сэр, — сказал Билль, — меня послал к вам герцог Норрландский, только что уехавший из Лондона. Он поручил мне сделать вам одно предложение, для вас небезынтересное…

При этих словах лицо Перси покрылось багровым румянцем. Не отвечая письменно, Перси указал своему собеседнику на дверь и жестами показал, что вне дома им будет удобнее говорить.

Они вышли. У подъезда стоял роскошный экипаж. Немой знаком пригласил Билля садиться, потом сел сам.

Чистокровные рысаки дружно взяли с места и понесли.

— Говорите скорей, без лишних слов, — написал на дощечке Перси. — Расскажите мне все, что знаете, потому что герцогу Норрландскому грозит опасность.

Встревоженный Билль рассказал ему все, что знал сам и что знает читатель из предыдущих глав.

Тем временем карета остановилась у прекрасного особняка, и клерк ввел Билля в богатый салон.

— Я весь к вашим услугам, — написал он. — Вам нечего больше прибавить к своему рассказу?

— Нечего. Я только повторяю, что герцог чрезвычайно дорожит союзом с вами.

— Я ваш союзник, — скользнул карандаш по дощечке. — И тем охотнее, что своим увечьем обязан Пеггаму.

— Не может быть!

— Да! — ответил карандаш. — Кроме того, он меня зарыл живого в землю и оставил на съедение крысам. Я спасся только каким-то чудом и теперь жажду отомстить ему.

— Стало быть, Пеггам жив.

— Жив, — начертил карандаш. — Он был в моей власти, но я его не убил. Я находился как будто в бреду. Помню только, что я укусил его зубами в шею или щеку, а потом убежал, охваченный безумием.

На другой день я очнулся в Бедламе. Вызвав к себе своего слугу, который считал меня погибшим, я послал его в Блэкфрайярс узнать, что сталось с Пеггамом. Он принес известие, что в доме не было найдено никакого трупа и что корабль «Север» вышел накануне вечером в море. Из этого я заключил, что наш общий враг жив, так как на этом корабле находилось шестьсот морских разбойников из числа самых отчаянных, а сам корабль предназначался для решительной экспедиции против Розольфского замка.

— Боже мой! Неужели это правда?

— Сущая правда. Пеггам хотел воспользоваться отсутствием герцога Норрландского и нанести решительный удар неприступному гнезду Биорнов. Это ему, наверно, удалось, потому что, если розольфская эскадра, как вы говорите, вышла только вчера, то Пеггам, стало быть, опередил ее на целую неделю. Должен вам сказать, что главная цель Пеггама — овладеть драгоценными коллекциями, хранящимися в замке. Поэтому вы можете быть уверены, что он ничего истреблять не будет, но заберет решительно все, — написал Перси.

— Боже мой! Как бы этому помешать?.. Но нет, это невозможно!.. Шутка ли, на целую неделю!.. А что будет с Эриком, с младшим братом герцога?

— Пеггам никогда никого не щадит. Это не человек, а зверь. Правда, он говорил мне, бывало, нежные слова, но и то они предназначались в уплату за десятилетнюю службу.

— Какой удар будет для герцога, когда он вернется домой!

— Его можно предупредить и тем смягчить удар. Вдобавок его может утешить надежда на скорую месть, так как у меня есть карта «Безымянного острова», которую я вам передам. Я знаю очного пропойцу, служившего капитаном у морских разбойников и бывавшего не раз на «Безымянном острове». Этот человек соглашается нам помочь, причем ставит два условия: во-первых, чтобы ему было уплачено за труд двадцать тысяч стерлингов, а во-вторых, чтобы Пеггаму не давали пощады ни в коем случае.

— Можете смело соглашаться на все его условия.

— Я знал, что вы не будете возражать, и заранее дал согласие.

— Теперь мы должны подумать, как предупредить герцога, — сказал Билль.

— Нет ничего легче, — написал Перси. — Мы найдем самое быстроходное судно во всем Лондоне и поручим его Бобу Торпенсу. На этого человека можно вполне положиться, когда он не пьет. Итак, идите, а завтра утром будьте готовы к отъезду.

ГЛАВА XXV

Гибель «Безымянного острова»

После солнечного заката эскадра герцога Норрландского бросила якорь у входа в Розольфский фиорд. Ветер стих, и паруса бессильно повисли. Несмотря на все нетерпение поскорее достигнуть дома, розольфсцам приходилось ждать попутного ветра.

Коллингвуд и Надод были заперты в одной из кают «Олафа». Пленников зорко стерегли день и ночь, так что всякая возможность бегства была для них отрезана. Несколько раз они заявляли о своем желании поговорить с герцогом, но он упорно отказывался сойти к ним. Вечером того дня, когда корабли стали на якорь в фиорде, они снова передали Фредерику Биорну, что хотят что-то сообщить ему. Герцог послал к ним Грундвига, но они ответили, что будут говорить только с самим герцогом.

Тогда Фредерик спустился к узникам.

— Я пришел, — сказал он сурово, — но если вы рассчитываете обратиться к моему милосердию, то это будет напрасно.

— Мы и не помышляем об этом, — ответил Коллингвуд. — Я бы счел ниже своего достоинства умолять о своей жизни пирата, которого я едва не вздернул на виселицу.

— Что же, вы желали меня видеть только для того, чтобы оскорбить?

— Вы ошибаетесь, мы хотели предупредить вас и сделали бы это уже давно, если бы вы сами не отказывались нас выслушать. А теперь, по всей вероятности, уже слишком поздно. Слушайте! По возвращении домой вы найдете ваш замок разграбленным, а молодого Эрика и всех его слуг убитыми.

— Как вы смеете шутить со мной! — закричал герцог.

— Это не шутка. В день нашего отъезда из Лондона мы заметили из окна каюты, как корабль «Север», принадлежащий морским разбойникам, на всех парусах выходил из устья Темзы. Мы еще раньше знали о готовящейся экспедиции против Розольфса и потому сразу догадались, куда идет корабль. Мы вызывали вас, чтобы сказать вам об этом, так как считаем, что уже довольно пролито крови с обеих сторон. Но вы не пожелали удостоить нас своим вниманием… Пусть же эта новая кровь падет на вашу голову!

Гуттор и Грундвиг были ошеломлены этим известием, но они не растерялись, а, собрав все свое мужество, стали действовать.

Решено было идти в Розольфс не медля, на веслах.

Прошло очень немного времени, и в ночной тишине раздался мерный всплеск весел отъезжавших лодок.

На каждом корабле было оставлено только по пять человек для охраны под командой Гаттора, бывшего начальника стражи при старом герцоге. Старый воин расхаживал на палубе, сожалея, что ему не придется участвовать в битве. Он знал, что тремстам норрландцев предстоит сразиться с шестью сотнями бандитов, и этого было для него достаточно, чтобы позавидовать товарищам.

Храбрый Гаттор не знал, что бандиты опередили норрландцев на неделю и что от замка, по всей вероятности, оставались одни развалины.

Ночь была очень темная, как все безлунные ночи в Северном море. Тишину се нарушали только отдаленный плеск волн да перекличка вахтенных. С берега, хотя он был недалеко, не доносилось ни малейшего звука.

Гаттору надоело ходить взад и вперед: он облокотился о борт и стал глядеть в темное море. Вдруг ему показалось, что у входа в фиорд движутся какие-то пять или шесть точек. Тогда он подозвал к себе остальных четырех матросов, оставшихся на корабле, и спросил их, что они думают об этих точках.

— Не может быть, чтобы это были наши лодки, — сказал он. — Они не могли так рано вернуться.

— Разумеется, не могли, — согласился один из матросов, — потому что по времени они едва успели туда доехать.

Точки между тем продолжали двигаться, незаметно приближаясь к кораблям.

Розольфсцами овладела паника. Они были суеверны и верили в то, что джины, или души погибших моряков, блуждают по морям и топят корабли.

— Джины!.. Это джины! — закричали матросы. Розольфский мыс считался местом, которое особенно охотно посещали джины.

И в то время, как испуганные матросы в страхе жались около Гаттора, лодки бандитов — это были они — пристали к кораблю. В мгновение ока морские разбойники оказались на палубе «Олафа», и четыре матроса разом пали под их ударами. За ними упал и Гаттор, заколотый кинжалом.

— К нам! К нам! Помогите! — закричали тогда из своей каюты Коллингвуд и Надод, догадавшись о том, что произошло.

Под дружным напором нескольких человек запертая дверь распахнулась, и узники получили свободу.

— Кого мы должны благодарить? — спросил Коллингвуд.

— Пеггам никогда не покидает своих друзей, — отозвался голос человека, предводителя бандитов… — А теперь, друзья, подложите огня в крюйт-камеру.

Бандиты под началом десятника, захватив с собой фонарь, спустились в трюм, куда сейчас же был пропущен зажженный фитиль. Сделав это, бандиты поднялись на палубу.

— Эй, вы! — крикнул главарь шайки, обращаясь к товарищам, хлопотавшим на остальных кораблях. — Закончили вы?

— Закончили! — отозвались те.

— Так по лодкам и отчаливайте скорее, если не хотите взлететь на воздух… Как жаль, что нет ветра, а то бы мы могли взять эти корабли с собой.

Разбойники не заставили себя ждать и, покинув корабли, поспешно отплыли на лодках в сторону.

Раздался взрыв. Розольфские корабли с ужасным треском один за другим взлетали на воздух.

* * *

Герцог Норрландский со своими людьми уже подплывал к Розольфсу, когда до них донеслись раскаты взрыва.

— Они взорвали наши корабли! — закричал герцог, не помня себя от горя. — О, негодяи, негодяи!..

И он в отчаянии упал на дно лодки. Итак, герцогство лишилось своего флота. В каком же положении находился замок? Наверное, Пеггам не пощадил и его. Удалось ли ему найти золото, хранящееся в подвалах замка? Гуттор и Грундвиг боялись даже подумать об этом. Если бы это случилось, Биорны были бы разорены; от всего богатства, накопленного веками, у них оставалось бы лишь несколько миллионов в банкирской конторе Беринг. Для Биорнов это равнялось нищете… А что сталось с Эриком?

Сделав над собой усилие, Фредерик Биорн поднялся на ноги и оглянулся кругом.

В глазах его засверкали молнии. Его подданные никогда не видали его в таком гневе, но старые матросы с «Ральфа» узнали в нем своего бывшего капитана.

— Да здравствует капитан Вельзевул! — невольно приветствовали они его как один человек.

— В замок! — крикнул Фредерик Биорн суровым голосом. — Клянусь, что ни один из бандитов не уйдет от моего мщения.

В замке разорение было велико, но не в такой степени, как этого боялся Грундвиг. Подвалы оказались нетронутыми, и заповедные сокровища Биорнов каким-то образом уцелели. Пеггам потратил слишком много времени на расхищение коллекций розольфского музея, а тем временем подоспели норрландцы и бандиты вынуждены были бежать, так как, несмотря на свое численное превосходство, они не решились бы вступить в бой с такими храбрыми и ожесточенными противниками.

На замок бандиты напали ночью, Эрик в это время был на охоте. Привратник впустил бандитов, думая, что это вернулись охотники, а когда заметил ошибку, сейчас же поднял тревогу и дал знать в горы. Тем временем бандиты рассыпались по замку и принялись за грабеж. Эрик, получив страшное известие, немедленно созвал всех своих подданных и во главе ста пятидесяти всадников помчался в замок. За седлом у каждого всадника было посажено по одному пастуху. Таким образом, бандитам предстояло сразиться с тремя сотнями розольфсцев. Боясь быть осажденными в замке, они поспешно бросились к лодкам и ушли прочь. Остальное читателям уже известно.

Радость Фредерика Биорна, узнавшего, что его брат жив, была лучшей наградой за все пережитые волнения.

— А теперь — за мщение! — воскликнул он.

Голос его был такой уверенный, что все ободрились. Герцог решил ехать немедленно в Христианию, а оттуда в Лондон на наемном корабле. В Лондоне он намеревался собрать себе новый флот и с ним преследовать бандитов.

Вдруг воин, взошедший в башню, радостно сообщил:

— Корабль в фиорде! Судно под норрландским флагом!

То были капитан Билль с Перси и Бобом Торненсом… Их задержали в дороге встречный ветер, а потом штиль.

Прибытие их было встречено с большой радостью.

В тот же вечер шхуна вышла в Лондон, увозя сто двадцать человек норрландцев и пятьдесят миллионов денег. Герцог Фредерик задумал серьезную экспедицию против морских разбойников. Он на время снова превратился в грозного капитана Вельзевула.

* * *

Самый большой из новых кораблей, снаряженных Фредериком Биорном в Лондоне, был назван «Ральфом». Это имя, начертанное золотыми буквами на черной доске, должно было напомнить всем старым матросам то время, когда они жили среди беспрестанных битв. Через две недели после отплытия из Лондона «Ральф» в сопровождении одиннадцати других кораблей приблизился к «Безымянному острову». Боб Торненс показал себя искусным моряком и блистательно подвел эскадру к берегам острова. В полной тишине была произведена высадка на берег. Жители острова ничего не подозревали. Они были слишком уверены в своей безопасности.

Тогда капитан Вельзевул обнажил шпагу.

— Вперед, ребята! — скомандовал он. — И помните — пощады никому!

Началось ужасное кровопролитие.

Жестокая бойня продолжалась всю ночь. А когда настало утро, ни один человек из населявших «Безымянный остров» не остался в живых. Среди убитых оказался и нотариус Пеггам.

Так погиб этот человек, в течение сорока лет сеявший кругом себя смерть и разорение, а вместе с ним погибло и преступное братство «Морских разбойников».

Рисунки X. Бидструпа

notes

Примечания

1

Морская миля — около двух верст

2

Одиннадцать часов. Морские сутки делятся на шесть "смен", но четыре часа в каждой. Первая половина "смены" возвещается колокольным ударом; вторая половина часа — двумя ударами и т. д., каждая следующая половина часа на один удар больше. Восемь ударов означает конец "смены"; новая начинается сначала. Прежде употреблялись на кораблях песочные стеклянные часы и время измерялось получасами, отсюда название "склянка"

3

Полночь

4

Мут — мужество

5

Шмид — кузнец

6

Во время казни преступников на корабле вывешивался желтый флаг

Table of Contents

Франц Гофман Морской разбойник Луи Жаколио Морские разбойники

Франц Гофман Морской разбойник

ГЛАВА I В Ньюпорте

ГЛАВА II На корабле Морского Разбойника

ГЛАВА III Новый капитан

ГЛАВА IV Таинственное судно

ГЛАВА V Ужасная ночь

ГЛАВА VI Гибель "Каролины"

ГЛАВА VII На палубе "Дельфина"

ГЛАВА VIII В когтях пирата

ГЛАВА IX Сын "Священного острова"

ГЛАВА X Исповедь Фида

ГЛАВА XI Опасный соперник

ГЛАВА XII Приготовления к бою

ГЛАВА XIII Капитан Говард

ГЛАВА XIV Пленники на свободе

ГЛАВА XV Трудная миссия

ГЛАВА XVI Роковая битва

ГЛАВА XVII Бич морей!

ГЛАВА XVIII Геройский поступок

ГЛАВА XIX В родной семье

Луи Жаколио Морские разбойники

ГЛАВА I Таверна «Висельник»

ГЛАВА II В ловушке

ГЛАВА III По горячим следам

ГЛАВА IV Секретарь адмирала

ГЛАВА V Заговор

ГЛАВА VI Два негодяя

ГЛАВА VII Неожиданный посетитель

ГЛАВА VIII. «Безымянный остров»

ГЛАВА IX В руках злодеев

ГЛАВА X Находка

ГЛАВА XI Судебная ошибка

ГЛАВА XII Прогулка по Темзе

ГЛАВА XIII Пять тысяч фунтов стерлингов

ГЛАВА XIV Дерзкий план

ГЛАВА XV В затруднении

ГЛАВА XVI Похищение

ГЛАВА XVII На свободе

ГЛАВА XVIII Заживо погребенный

ГЛАВА XIX Враги

ГЛАВА XX Друг Фриц

ГЛАВА XXI Надод вспомнил

ГЛАВА XXII На родину

ГЛАВА XXIII Тайна Пеггама

ГЛАВА XXIV Билль находит союзника

ГЛАВА XXV Гибель «Безымянного острова»

Рисунки X. Бидструпа

Примечания

1

2

3

4

5

6