Annotation

Руническая магия — не досужий вымысел, а смертоносное оружие в руках злого и мстительного мистера Карсвелла. Правда, самоуверенность мешает ему понять, что палка эта — о двух концах…

- М. Р. Джеймс

- notes

- 1

М. Р. Джеймс

Вредоносные руны

15 апреля 190… г.

Высокочтимый сэр. Совет Ассоциации уполномочил меня вернуть Вам проект доклада «Истина Алхимии», любезно предложенный Вами для прочтения на предстоящем собрании и сообщить, что не видит возможности включить упомянутый доклад в программу.

За сим остаюсь Вашим покорным слугой.

С глубоким уважением, Секретарь

18 апреля… г.

Высокочтимый сэр, с сожалением вынужден сообщить, что обстоятельства не позволяют мне встретиться с Вами для обсуждения темы вашего предполагаемого доклада. Устав Ассоциации не предусматривает и возможности обсуждения подобных вопросов с Комитетом Совета, о чем просите Вы. Позвольте заверить Вас, что предложенный вами проект был рассмотрен самым внимательным образом и отклонен лишь на основании соответствующего заключения весьма компетентных специалистов. Едва ли стоит добавлять, что личная беседа никоим образом не могла бы повлиять на решение Совета.

Искренне ваш, Секретарь.

20 апреля… г.

Секретарь Ассоциации со всем должным почтением доводит до сведения мистера Карсвелла, что правила Ассоциации не позволяют сообщить ему имя человека или имена людей, дававших отзывы относительно предлагавшегося им проекта доклада, а также считает своим долгом предупредить, что в дальнейшем будет считать для себя возможным оставлять без ответа письма, затрагивающие эту тему…

— Кто он такой, этот мистер Карсвелл? — полюбопытствовала жена секретаря Ассоциации, которая, зайдя в его кабинет, случайно взяла со стола и пробежала взглядом только что принесенное машинисткой письмо — последнее из трех, приведенных выше.

— Ну, дорогая, могу сказать, что в данный момент мистер Карсвелл является весьма рассерженным джентльменом. Ну а в остальном я знаю о нем немного: человек он состоятельный, живет в Лаффордском аббатстве, что в Уорикшире, увлечен алхимией и рвется поделиться с нами своими познаниями по этой части. Вот и все. Могу лишь добавить, что мне не хотелось бы с ним встречаться, во всяком случае недельки две, пока он не поостынет. Ну, я закончил. Если ты готова, можем идти.

— А чем ты его так рассердил? — спросила супруга.

— Самое обычное дело, дорогая, совершенно заурядное. Этот джентльмен прислал набросок доклада, который хотел прочитать на следующем заседании, а мы направили его на отзыв Эдуарду Даннингу, чуть ли единственному в Англии человеку, сведущему в таких материях. А Даннинг сказал, что доклад никуда не годится, поэтому мы его отклонили. И вот с тех пор Карсвелл забрасывает меня письмами. Сначала добивался личной встречи, а теперь вот захотел узнать, кому именно передавали на отзыв его чушь. Но ради бога, ни с кем об этом не говори.

— Конечно, не буду. Можно подумать, будто я когда-нибудь болтала о твоих делах. И надеюсь, он не узнает, что причиной его неудач был бедный мистер Даннинг.

— «Бедный» Даннинг? Не знаю, с чего это ты так его назвала; по-моему, трудно найти более счастливого человека. У него прекрасный дом, множество интересных увлечений и уйма свободного времени, которое он может этим увлечениям посвятить.

— Я хотела сказать: было бы очень жаль, сумей этот мистер Карсвелл вызнать его имя и начни он его донимать.

— А, вот ты о чем. Хм, рискну предположить, что тогда наш рецензент и впрямь стал бы «бедным» мистером Даннингом.

Секретарь с женой были приглашены в гости к знакомым из Уорикшира, и любознательная дама решила непременно порасспросить хозяев о мистере Карсвелле, но вышло так, что в этом не оказалось нужды. В самом начале застольной беседы хозяйка, обращаясь к своему мужу, сказала:

— Сегодня утром я видела лаффордского аббата.

— Правда? — присвистнул тот. — Каким же ветром его занесло в город?

— Бог его знает, но он выходил из дверей Британского музея, как раз когда я проходила мимо.

Тут (что, согласитесь, было весьма уместно) супруга секретаря позволила себе поинтересоваться, о настоящем ли аббате идет речь.

— Нет, моя дорогая, что вы. Это всего лишь наш сосед по имению: несколько лет назад он купил себе под усадьбу Лаффордское аббатство, поэтому его и прозвали аббатом. Настоящее его имя мистер Карсвелл.

Вы с ним дружите? — спросил секретарь, тайком подмигнув жене.

В ответ на него обрушился словесный поток.

Как выяснилось, о Карсвелле нельзя было сказать ничего определенного. Никто не знал, откуда он взялся и чем занимался раньше, слуги его были сущими разбойниками, он придумал для себя особую религию и практиковал никому не ведомые, кошмарные обряды, легко обижался и никогда не прощал обиды, физиономию имел отвратительную (так утверждала эта леди, муж ее в этом несколько сомневался), никогда в жизни не совершил доброго поступка, и вообще, что бы ни делал, все имело гнусную подоплеку.

— Ну, дорогая, — хмыкнул муж. — Отдай бедолаге должное. Ты забыла, какое развлечение устроил он ребятишкам?

— Скажешь тоже, разве такое забудешь? Но хорошо, что ты завел речь об этой истории, ибо она позволяет составить о нем верное представление. Так вот, Флоренс, дело было так. В первую зиму своего пребывания в Лаффорде наш замечательный сосед послал священнику своего прихода (не нашего, но мы его хорошо знаем) письмо с предложением устроить для школьников показ картинок с помощью волшебного фонаря. Он утверждал, что располагает совершенно новыми и очень интересными пластинками. Священник несколько удивился, поскольку мистер Карсвелл уже успел выказать себя человеком чрезмерно строгим и нетерпимым по отношению к детишкам, забиравшимся порой в его владения, но так или иначе предложение принял. Были назначены время и место, и наш знакомый сам отправился туда проследить, чтобы все прошло как следует. Слава богу, — говорил он впоследствии, — что не всех моих маленьких прихожан удалось туда затянуть: в тот же вечер в нашем доме была детская вечеринка. Судя по всему, этот мистер Карсвелл задумал перепугать детишек до смерти и, будь у него возможность продолжать, наверняка добился бы своего. Начал он скромно, со сказки про Красную Шапочку, но, как рассказывал мистер Фарер, волк на его картинках оказался таким страшным, что нескольких малышей сразу же пришлось вывести. Более того, показ этого волка мистер Карсвелл сопроводил волчьим воем, таким гадким, что ничего противнее мистеру Фареру не доводилось слышать. Правда, мистер Фарер признал, что все показанные в тот вечер картинки были чрезвычайно высокого качества и удивительно реалистичны: он терялся в догадках, где такие можно было раздобыть и кто мог их изготовить. Но представление продолжалось, становясь все более завораживающим и жутким, так что дети просто онемели от страха. Наконец, пошли картинки с изображением маленького мальчика, идущего по его собственному парку — я имею в виду Лаффорд — поздно вечером. Изображения, как я уже говорила, были отменными и все дети сразу узнали это место. Так вот, за бедным мальчиком, с тем чтобы догнать его и разорвать в клочья или расправиться каким-нибудь не менее страшным способом, увязалось некое жуткое, подпрыгивающее существо в белом. Поначалу оно скрывалось в зарослях, но с каждой новой картинкой показывалось все явственнее. Мистер Фарер говорил, что ему оно напомнило самые худшие из ночных кошмаров, так что можно представить себе испуг бедных детишек. Это был уж слишком, на что священник весьма строго указал мистеру Карсвеллу. «Вы находите, что пора заканчивать наше маленькое представление и отправлять ребятню спать? — откликнулся тот. — Очень хорошо!» И тут он поставил следующую картинку с изображением немыслимого скопления змей, многоножек и каких-то отвратительных крылатых тварей, а потом неведомым способом создал иллюзию того, будто они оживают и устремляются прямо на зрителей. Все это сопровождалось повергающим в дрожь шорохом и шипением, от которого дети в панике повскакали с мест и бросились к выходу. В давке многие получили ушибы, и, уж конечно, в ту ночь никто из них не сомкнул глаз. Родители, само собой, пришли в негодование: часть вины, разумеется, возложили на бедного мистера Фарера, однако будь у них возможность пройти за ворота, они, ручаюсь, перебили бы в аббатстве все окна. Вот, дорогая, каков мистер Карсвелл, этот лаффордский аббат, и вы можете представить себе, как мы жаждем его общества.

— Да, — поддержал жену хозяин, — Мне кажется, что у этого Карсвелла имеются все задатки отъявленного негодяя. И я не позавидовал бы тому, на кого у него зуб.

— Постойте, — промолвил секретарь, уже несколько минут морщивший лоб в попытке что-то припомнить. — Возможно, я его с кем-то путаю, но не он ли лет десять или больше тому назад выпустил в свет книгу под названием «История колдовства»?

— Он самый. Вы помните рецензии на этот опус?

— Еще бы. Более того, с автором самых колких из них я был знаком лично. Да и вы, наверное, помните Джона Харрингтона еще по студенческим временам.

— Конечно, хотя, признаюсь, я ничего не слышал о нем с окончания колледжа до того дня, когда прочел о коронерском дознании по его делу.

— О дознании? А что с ним случилось? — спросила одна из дам.

— Случилось так, что он свалился с дерева и сломал шею. Однако загадка заключалась в том, что могло заставить его туда забраться. История, скажу я вам, весьма таинственная. Представьте себе: этот малый (отнюдь не атлет, не так ли?) идет себе домой по знакомой тропке. Все в округе его знают и любят, никакими бродягами там и не пахнет, и вдруг, ни с того ни с сего, он сломя голову бросается бежать, теряет шляпу и трость, взбирается на растущее у обочины дерево — высокое дерево, залезть на такое вовсе не просто, и под ним подламывается сухая ветка. Он падает, ломает себе шею, а поутру его находят мертвым, с застывшим на лице выражением неописуемого ужаса. Было совершенно очевидно, что за ним гнались; многие толковали об одичавших собаках или сбежавших из зверинца хищниках, но ничего так и не прояснилось. Хотя тогда — это случилось в 1889 году — Генри, брат покойного (не знаю, как вы, а я помню его по Кембриджу), всячески пытался докопаться до истины. Он подозревал злой умысел, но тут мне сказать нечего. Трудно представить, чтобы какой-нибудь злодей исхитрился подстроить падение с ветки.

Спустя некоторое время разговор вернулся к «Истории колдовства».

— Вы хоть раз в нее заглядывали? — поинтересовался хозяин.

— Не только, — ответил секретарь. — Я даже ее прочел.

— Она и впрямь так плоха, как о ней писали?

— Да, в отношении стиля и формы книга совершенно беспомощная. Все удары критики достались ей по заслугам. Но кроме того, она прямо-таки дышит злобой. Впечатление было такое, что автор не просто свято верил в каждое написанное им слово, но и опробовал большую часть своих рецептов на практике.

— Ну а я помню лишь рецензию Харрингтона, и, скажу по чести, получи я такой отзыв на свою книгу, это навсегда отбило бы у меня охоту к писанине.

— Увы, на вашего «аббата» критика такого действия не оказала… Но уже половина четвертого. Нам пора идти.

— Надеюсь, — сказала жена секретаря по дороге домой, — этот ужасный Карсвелл все-таки не прознает, что отклонением своего доклада он обязан мистеру Даннингу.

— Думаю, это маловероятно, — отозвался секретарь. — Сам Даннинг на сей счет распространяться не будет, да и мы тоже: такие дела у нас считаются конфиденциальными. Правда, существует опасность того, что Карсвелл выудит какие-либо сведения у сотрудников Британского музея, которые обычно дают консультации по алхимии и тому подобным вопросам. Не могу же я попросить их не упоминать имени Даннинга, верно? Такая просьба только развяжет языки. Но будем надеяться, Карсвелл лишнего не узнает.

Однако мистер Карсвелл был человеком настырным и хитрым.

Все изложенное выше явилось своего рода прологом. На той же неделе, довольно поздно вечером мистер Эдвард Даннинг возвращался из Британского музея, где занимался научными исследованиями, в свой комфортабельный пригородный дом, в котором проживал один и за которым присматривали две превосходные, работавшие у него долгое время женщины. Поскольку добавить к настоящему описанию пока нечего, давайте последуем за ним.

Поезд доставил его на расстояние пары миль от дома, а дальше пришлось воспользоваться пригородным трамваем, конечная остановка которого находилась не далее чем в трехстах ярдах от парадного входа. Вдоволь начитаться Даннинг успел еще в поезде, да и освещение в трамвайном вагоне было столь скудным, что позволяло разве что рассматривать объявления на ближайших к его сидению окнах. Это не самое веселое занятие, ибо такого рода объявления везде одинаковы и едва ли способны вызвать интерес, однако в данном случае имело место исключение. На самом дальнем от нашего героя окне красовалась сделанная синими буквами на желтом фоне надпись: со своего места ему удалось разобрать лишь имя — Джон Харрингтон — и цифры, скорее всего, какую-то дату. Надпись привлекла внимание Даннинга, и когда вагон опустел, он перебрался поближе, чтобы прочесть ее полностью. Она оказалась не совсем обычной.

В память о Джоне Харрингтоне, члене Фарадеевского общества из Лаурелс, Эшбрук. Скончался 18 сентября 1889 г. Ему было отпущено три месяца.

Вагон остановился, и кондуктору пришлось обратить внимание мистера Даннинга на то, что они прибыли на конечную остановку.

— Прошу прощения, — сказал тот, — Я задумался, прочитав это объявление. Вы не находите его довольно странным?

— Надо же, — пробормотал кондуктор, медленно прочитав надпись. — Я его раньше не замечал. И вправду чудное. Кто-то небось сам налепил, знаю я такие шуточки.

С этими словами кондуктор достал тряпку и, поплевав на нее, принялся стирать надпись.

— Ну и ну, — промолвил он спустя несколько мгновений, когда его начинание не увенчалось успехом, — а ведь это не наклейка и не переводная картинка. Уж не знаю, как там кто изловчился, но, сдается мне, эта надпись не на стекле, а внутри, в нем самом. А вы, сэр, как думаете?

Даннинг потер стекло перчаткой и вынужден был согласиться с кондуктором.

— Я, пожалуй, спишу слова, — сказал он. — И мне хотелось бы знать, кто у вас занимается объявлениями. Кто дает разрешение на их размещение в вагоне? Вы не в курсе?

В этот момент кондуктора окликнул вагоновожатый.

— Эй, Джордж, очнись. Время вышло, пора ехать.

— Сейчас поедем, — отозвался тот, — ты только подойди, взгляни, чего нынче на стеклах пишут.

— Ну, и что тут за писанина? — спросил, приблизившись, вагоновожатый, — И кто, вообще, такой этот Харрингтон? Из-за чего весь сыр бор?

— Я потому и спросил, кто отвечает за размещение объявлений в ваших вагонах, что хочу навести справки, — пояснил Даннинг.

— Такие вопросы, сэр, решаются в конторе, и занимается этим вроде как мистер Тиммз. Сегодня вечером, после смены я попробую что-нибудь узнать, и коли смогу, так может быть передам вам завтра, если вам случится ехать нашей веткой.

На том в тот вечер все и закончилось. Добавлю лишь, что дома Даннинг не утерпел и выяснил по справочнику, где находится Эшбрук. Оказалось, что в графстве Уорикшир.

Назавтра он поехал в город тем же самым трамваем, но с утра там было так много народу, что поговорить с кондуктором не удалось. Однако так или иначе от чудного объявления не осталось и следа. На том бы всему и кончиться, однако ближе к вечеру эта история получила неожиданное продолжение. Даннинг заработался допоздна и, вполне возможно, опоздал бы даже на последний трамвай и отправился домой пешком, но когда он еще сидел в кабинете, служанка доложила, что с ним хотят поговорить двое служащих с трамвайной линии. Это напомнило ему об объявлении, к тому моменту, как рассказывал он позже, уже почти забытом. Даннинг пригласил визитеров — ими оказались кондуктор и вагоновожатый — к себе, угостил напитками и поинтересовался, что же сказал насчет того объявления мистер Тиммз.

— Вот, сэр, поэтому мы и взяли на себя смелость к вам прийти, — промолвил кондуктор. — Мистер Тиммз выбранил Уильяма и заявил, что никто такого объявления не присылал, никто за него не платил, никто не размещал, а значит, быть его в вагоне не может и нечего нам морочить голову занятому человеку всякой дурью. Вот оно как обернулось, сэр. Ну а я, сэр, ему, стало быть и говорю: дурь не дурь, а вы бы сходили, да на эту писанину глянули. Он согласился, и мы двинули прямиком в вагон. Так вот, сэр, вы ведь подтвердите, что я не спятил и вправду пытался это объявление — там было синим по желтому писано про какого-то Харрингтона — стереть своей тряпкой? Вы это помните?

— Разумеется. Прекрасно помню, а в чем дело?

— Да в том, сэр, что зашел мистер Тиммз в наш вагон с фонарем — нет, фонарь он велел Уильяму держать снаружи, — так и говорит: «Ну, где тут ваше распрекрасное объявление, о котором вы мне все уши прожужжали?»

— Да вот оно, мистер Тиммз, — говорю я и рукой для верности показываю на то окно. И… — кондуктор многозначительно умолк.

— И, — продолжил за него Даннинг, — полагаю, что объявления там не оказалось. Разбили стекло, не так ли?

— Нет, сэр, не так. Стекло-то было цело, а вот от надписи не осталось ни буковки. Чтоб мне провалиться, сэр, ни единой. Вот и Уильям не даст соврать: отроду я, сэр, ничего такого не видывал.

— А что сказал мистер Тиммз?

— А вы, сэр, как думаете? То сказал, что мне и повторять неохота: пообзывал нас по-всякому. Но мы не в обиде, а к вам заявились вот почему: вы, помнится, говорили, будто хотите переписать слова — ну, я про то объявление…

— Верно. У меня все записано. А вы, наверное, хотите, чтобы я поговорил с мистером Тиммзом? Это пожалуйста.

— Ну, — промолвил Уильям. — Говорил же я, что джентльмен нам поможет. Теперь-то, Джордж, ты не будешь говорить, будто я завел тебя незнамо куда?

— Все нормально, Уильям, все путем. Чай, не на лягушиное болото завел, а в приличное место. Но ведь и я вел себе прилично, правда, сэр. И, хоть мне и неловко занимать ваше время, но, раз уж к слову пришлось, может быть, вы не сочтете за труд заглянуть утром в контору нашей компании и рассказать про все это мистеру Тиммзу. Ученому-то джентльмену скорей поверят, а то вышло-то как: мы стояли на своем, а в конторе решили будто нам то ли сдуру, то ли спьяну всякая чушь мерещится. А ведь хуже нет, ежели начальство на заметку берет, тем паче что мы в Компании без году неделя. Да что там толковать, сэр, вы и сами все прекрасно понимаете…

Бормоча извинения, Джордж и Уильям покинули наконец кабинет. На следующий день Даннинг посетил мистера Тиммза (с которым имел шапочное знакомство) и постарался убедить его в том, что его служащие не безумцы и не обманщики. В результате Уильям и Джордж не были взяты на заметку как ненадежные, однако вопрос с исчезнувшим объявлением так и не прояснился.

Еще больше подогрело интерес мистера Даннинга к этому делу событие, случившееся на следующий день. Направляясь из своего клуба к станции, он заметил впереди человека, державшего в руках стопку рекламных листков, какие обычно раздают прохожим агенты торговых фирм. Правда, этот выбрал для своей акции отнюдь не самую оживленную улицу: пока Даннинг не поравнялся с ним, ему не удалось вручить кому бы то ни было ни одного проспекта. Когда он сунул свою бумажку Даннингу, коснувшись при этом ненароком его руки, последний изрядно удивился. Рука незнакомца показалась ему неестественно твердой, шершавой и горячей. Даннинг скользнул по агенту взглядом, но получил столь смутное впечатление, что как потом ни силился, не мог припомнить никаких особенностей внешности этого человека. На ходу Даннинг посмотрел на голубоватый листок, и его внимание привлекло напечатанное заглавными буквами имя Харрингтона. Тут же остановившись, он полез в карман за очками, но в этот миг какой-то прохожий вырвал бумажку из его рук. Даннинг вознамерился было пуститься в погоню, однако улица была пуста. И прохожий, и распространитель рекламы бесследно исчезли.

На следующий день, пребывая в некоторой задумчивости, мистер Даннинг явился в отдел рукописей Британского музея, где заполнил требование на рукопись Харли № 3586 и некоторые другие тома. Спустя несколько минут их принесли: он положил тот, с которого собирался начать, на письменный стол и вдруг услышал (во всяком случае так ему показалось) произнесенное сзади шепотом свое имя. Даннинг поспешно обернулся, смахнув при этом на пол папку с бумагами. Впрочем, этого не заметил никто, кроме служителя отдела, кивнув которому, Даннинг принялся собирать рассыпавшиеся листки. Подобрав вроде бы все, он взялся было на работу, но сидевший за столом позади и, видимо, уже собравшийся уходить осанистый джентльмен неожиданно коснулся его плеча со словами: «Простите, но, кажется, это обронили вы», — и протянул еще одну бумажку.

— Да, благодарю вас, — сказал Даннинг, и незнакомец покинул помещение. Позднее, уже закончив работу, Даннинг разговорился со служителем и, словно бы ненароком, спросил, кто тот представительный джентльмен.

— Его зовут Карсвелл, — прозвучал ответ, — На той неделе он расспрашивал меня о крупных специалистах по алхимии и оккультным наукам и я, естественно, указал на вас как на единственного во всей стране. Если хотите, я попробую его догнать: ему очень хотелось с вами поговорить.

— Ради бога, не делайте этого! — воскликнул Даннинг. — Для меня желательно избежать этого разговора.

— Как вам угодно, — промолвил служитель. — Он здесь не слишком частый гость, так что шансы повстречаться с ним у вас не так уж велики.

По дороге домой Даннинг вынужден был признаться себе в том, что предвкушение одинокого вечера в пустом доме радует его куда меньше, чем обычно. Его не оставляло впечатление будто между ним и прочими людьми пролегло что-то неуловимое и недоброе. Это подспудно сказывалось во всем. Кондуктор Джордж словно не замечал его, то ли погрузившись в свои мысли, то ли без конца пересчитывая пассажиров. По прибытии домой он встретил на пороге своего врача, доктора Уотсона.

— Вы уж простите, Даннинг, если я расстроил ваши планы на вечер, — с ходу заявил тот, — но обе ваши служанки занедужили. Да так, что мне пришлось отправить их в больницу.

— Боже мой! Что с ними?

— Похоже на отравление трупным ядом. Вам, я вижу, отрава не попалась, иначе бы вы не разгуливали. Но не переживайте, думаю с ними все обойдется.

— Боже правый, что делается! Вы имеете хоть малейшее представление о том, что могло послужить причиной?

— Да, они сказали, что днем купили устриц с лотка у разносчика. Правда, это довольно странно: я навел справки и выяснил, что ни в один другой дом на улице никакой разносчик не заходил. Но, так или иначе, я пришел сказать вам, что их сегодня не будет, а заодно пригласить вас отужинать у меня. Приходите к восьми, мы подумаем, как можно на время их заменить. И ради бога, не волнуйтесь.

Таким образом, одинокого вечера удалось избежать, хотя ценой некоторых неудобств и искреннего огорчения. Мистер Даннинг неплохо провел время в обществе доктора (человека нового, поселившегося в тех краях сравнительно недавно) и вернулся в свой одинокий дом около половины двенадцатого. Увы, ночь, которая последовала за этим ужином, была не из тех, какие вспоминают с удовольствием. Уже погасив свет, лежа в постели и размышляя о том, достаточно ли рано придет утром поденщица, чтобы согреть ему перед уходом воды для умывания, он услышал шум, определенно донесшийся из открытой двери его кабинета. Никаких шагов в коридоре за этим, правда, не последовало, но звук и сам по себе не мог не встревожить хозяина, прекрасно помнившего, что, убрав бумаги в ящик письменного стола и покинув кабинет, он несомненно закрыл за собой дверь. Побуждаемый скорее стыдом, нежели храбростью, Даннинг выскользнул из постели, вышел в ночном халате на лестницу и, перегнувшись через перила, прислушался. Кругом царили темнота, тишина и неподвижность, нарушившиеся лишь дуновением теплого — как ему показалось даже горячего — воздуха на уровне его голеней. В конце концов, ничего не услышав и не углядев, Даннинг решил запереться в спальне, но тут его поджидала еще одна неприятность. То ли в не в меру экономной пригородной компании решили, что ночью можно обойтись и без света, то ли произошла авария, но только электричество в доме отключилось. Естественно, в этой ситуации ему захотелось чиркнуть спичку и взглянуть на часы — узнать, долго ли еще сидеть в потемках. Даннинг сунул руку под подушку… да тут же и отдернул. По его последующему, довольно сумбурному описанию, рука наткнулась на нечто, на ощупь больше всего похожее на зубастый, окруженный шерстью или волосами рот, причем отнюдь не человеческий. Полагаю, описывать во всех подробностях последовавшие за этим телодвижения, звуки и действия нет особой необходимости. Скажу лишь, что, когда его сознание несколько прояснилось, Даннинг обнаружил себя сидящим в дальней комнате, приложив ухо к запертой двери. Там он и провел остаток ночи, каждый миг с ужасом ожидая услышать за дверью какой-нибудь подозрительный шорох. К счастью, такового не последовало.

С рассветом, дрожа и беспрестанно прислушиваясь, Даннинг вернулся-таки к себе в спальню. Дверь была распахнута, жалюзи подняты (служанок увезли до того, как пришло время их опускать), но никаких следов постороннего присутствия в комнате не имелось. Часы, как и все прочее, находились на своем месте, а раскрытая дверца одежного шкафа ни на что подозрительное не указывала — Даннинг сам вечно забывал ее закрывать. Звонок у задней двери возвестил о приходе приглашенной вчера поденщицы: впустив ее, хозяин малость приободрился и продолжил поиски по всему дому. Но они ни к чему не привели.

Начавшись невесело, день продолжался столь же уныло. Даннинг даже не осмелился пойти в музей: он опасался встречи с враждебно настроенным Карсвеллом, который, что бы ни говорил служитель, запросто мог объявиться там снова. Собственный дом сделался ему противен, напрашиваться к доктору смертельно не хотелось. Малость утешил его лишь звонок в больницу, где сообщили, что состояние экономки и горничной вполне удовлетворительное. На ланч Даннинг отправился в свой клуб, где, встретив секретаря Ассоциации, вкратце поведал ему о своих горестях, хотя самые тревожные мысли удержал при себе.

— Бедный мой друг! — воскликнул секретарь. — Стоит ли так переживать? Послушайте, дом у нас просторный, кроме нас с женой никого. Перебирайтесь, поживите пока у нас. Никаких возражений: посылайте за своими вещами!

Даннинг не устоял, тем паче что по мере того, как близилась ночь, его одолевала все большая тревога. Правда, домой за вещами он все же отправился сам.

Когда друзья заехали за ним, он снова выглядел подавленным и расстроенным. На некоторое время его удалось отвлечь, но позднее, когда мужчины остались вдвоем покурить, Даннинг опять поскучнел.

— Гэйтон, — неожиданно промолвил он, — мне кажется, этот алхимик знает, что это я отклонил его доклад.

Секретарь присвистнул.

— А что навело вас на эту мысль?

Даннинг рассказал ему о своем разговоре со служителем отдела рукописей, и Гэйтон не мог не согласиться с тем, что его догадка, по всей видимости, верна.

— Все бы и ничего, — продолжал Даннинг, — но мне кажется, человек он зловредный и, если мы встретимся, ничего хорошего из этого не выйдет, — Даннинг снова умолк, и Гэйтон не мог отделаться от впечатления, что и осанка, и выражение лица собеседника выдают состояние, близкое к отчаянию. В конце концов секретарь решился спросить напрямик, не тревожит ли его что-то другое, более серьезное. Как ни странно, в ответ на этот вопрос Даннинг облегченно вздохнул и сказал:

— Вы не представляете, как мне хотелось поделиться с кем-нибудь и облегчить тяжесть своих раздумий. Скажите, вам не доводилось слышать такое имя — Джон Харрингтон?

— А в чем дело? — спросил изрядно удивленный Гэйтон и в ответ услышал рассказ обо всех злоключениях Даннинга, начиная от загадочной надписи на стекле и кончая событиями у него дома. Под конец Даннинг повторил свой вопрос, и секретарь несколько растерялся. Он предпочел бы рассказать всю правду, но опасался, что такая мрачная и загадочная история может усугубить и без того нервическое состояние собеседника, который непременно обнаружил бы связующее звено между прошлыми и нынешними событиями в лице мистера Карсвелла. В конце концов Гэйтон решил пока воздержаться от исчерпывающего ответа и посоветоваться с женой, а пока ограничился немногими словами. Да, он знавал в Кембридже некоего Харрингтона, но, кажется, тот скоропостижно скончался в 1889 году.

Позднее Гэйтону удалось переговорить на эту тему с супругой, высказавшей мысль, уже пришедшую ему на ум, а именно напомнившей ему об оставшемся в живых Генри Харрингтоне, брате покойного. Она же предложила разыскать последнего с помощью тех знакомых, у которых они гостили раньше.

Гэйтон напомнил, что по рассказам получалось, будто этот Генри малый довольно чудаковатый, но жена выразила твердое намерение выведать о нем побольше у знавших его Беннетов, причем сделать это, не откладывая, на следующий же день.

На том, как в итоге Гэйтоны свели вместе Генри Харрингтона и Эдварда Даннинга я останавливаться не буду, но зато содержание беседы между этими двумя джентльменами изложить не премину. Даннинг поведал Харрингтону о надписи в вагоне, из которой он узнал имя покойного, и некоторых последовавших за этим событиях, а потом попросил собеседника рассказать об обстоятельствах смерти его брата. Тот, весьма удивленный всем услышанным, ответил согласием.

— Должен сообщить, — сказал он, — что на протяжении нескольких недель до рокового конца (хотя и не непосредственно перед гибелью) Джон время от времени впадал в довольно странное состояние. Ему начинало казаться, будто кто-то постоянно за ним следует. Спору нет, брат всегда был человеком впечатлительным, но ничего похожего на манию преследования прежде за ним не замечалось. Я не могу отделаться от мысли, что в его смерти была замешана чья-то злая воля, а все рассказанное вами весьма напомнило мне историю брата. Но можете ли вы предложить какую-либо связующую нить?

— Есть у меня одна смутная догадка. Мне рассказывали, будто незадолго до смерти ваш брат весьма сурово раскритиковал одну книгу, и вот недавно мне случилось тем же манером перейти дорогу автору того самого труда.

— Неужто и вы столкнулись с господином по имени Карсвелл?

— Именно с ним.

— Тогда мне все ясно, — сказал Генри Харрингтон, откинувшись на спинку кресла. — И я считаю необходимым добавить к сказанному кое-что, связанное с этим Карсвеллом. Будучи большим любителем и знатоком музыки, мой брат часто посещал в городе концерты. Вернувшись с одного из них — дело было за три месяца до его кончины — он показал мне программу, какие всегда имел обыкновение сохранять, и сказал: «Знаешь, я чуть не остался без программы, должно быть где-то уронил. Искал и в карманах, и под сиденьем, и невесть где, но так и не нашел, а выручил меня сосед. „Возьмите, — говорит, — мою, мне она все равно больше не нужна“. Отдал вот эту и вскоре ушел. Я его не знаю: плотный такой, гладко выбритый господин. Конечно, я мог и сам купить новую, но было бы обидно тратиться лишний раз, а эта досталась мне даром».

Он вроде бы был доволен, но сам говорил, что в гостинице плохо спал, да и по дороге чувствовал какую-то тревогу. Тогда я многого не понимал, но теперь мысленно свожу все воедино. Вскоре после этого, просматривая программы и раскладывая их по порядку, чтобы отдать в переплет, он, дойдя до той самой (на которую в первый раз я, признаться, едва взглянул), обнаружил вложенный в нее клочок бумаги с весьма аккуратно выведенными черным и красным некими странными письменами, как мне показалось — рунами. «Э… — сказал брат, — а ведь это, должно быть, принадлежит моему соседу. Забыл, наверное, в программе, а теперь найти не может. Надпись скопирована очень тщательно, возможно, она для него важна. Надо бы вернуть, но я не знаю ни имени, ни адреса».

Мы обсудили этот вопрос и сошлись на том, что подавать объявление, пожалуй, не стоит: вскоре брат снова собирался на концерт, и я посоветовал ему поискать этого джентльмена в зале. Стоял прохладный, ветреный летний вечер, мы сидели у камина, а листок бумаги лежал рядышком на книге. И тут — возможно открылась дверь, хотя я этого не заметил, — повеял ветерок, почему-то на удивление теплый. Поток воздуха подхватил бумажку: она полетела в камин, а поскольку была легкой и тонкой, то мигом обратилась в пепел.

«Ну вот, — сказал я Джону, — теперь тебе ее уже не вернуть». Брат с минуту молчал, а потом вдруг буркнул: «Сам знаю! Нет надобности без конца об этом талдычить».

Я заметил, что высказался на эту тему только один раз. «Не больше четырех, хотел ты сказать», — проворчал Джон, и на этом разговор окончился. Не знаю почему, но мне это запомнилось во всех подробностях. Но теперь к сути дела. Не знаю, заглядывали ли вы в ту книгу Карсвелла, которую рецензировал мой несчастный брат. Скорее всего нет, а вот я просматривал ее и до его смерти, и после. В первый раз мы занимались этим с ним вместе, ради забавы. В книге начисто отсутствовал даже намек на какой-либо стиль: сплошной сумбур и неуклюжие фразы из тех, что повергают в уныние профессоров Оксфорда. Да и содержание было не лучше: мешанина классических мифов и выдержек из «Золотой Легенды» с рассказами о верованиях современных дикарей. Впрочем, ежели подойти к делу с толком, такой подход тоже имеет право на существование, однако у него ничего не получилось: складывалось впечатление, будто он черпал сведения в равной степени из «Золотой Ветви» и «Золотой Легенды», причем относился к обоим трудам с равным доверием. Короче говоря, результат его трудов казался плачевным. Однако после смерти брата я перечитал книгу и, хотя лучше она, конечно, не стала, увидел ее в несколько ином свете. Поскольку у меня возникло, пусть даже бездоказательное подозрение, что Карсвелл вынашивал против брата злой умысел и каким-то образом причастен к случившемуся, многое в книге приобрело зловещую окраску. Особенно поразила меня глава, где говорилось «о наведении на людей с помощью магических рун чар, позволяющих внушать любовь либо (и это в первую очередь) навлекать погибель». Автор рассуждал об этом предмете так, что возникало ощущение, будто он знаком с ним не понаслышке. Сейчас нет времени вдаваться в подробности, но сопоставив все имеющиеся сведения, я совершенно уверился в том, что программу на концерте подал Джону не кто иной, как Карсвелл. Я подозреваю — а по чести сказать, более чем подозреваю, — что та бумажка оказалась в программе неспроста и сумей брат вернуть ее хозяину, он, возможно, остался бы в живых. Поэтому считаю необходимым спросить вас, не случалось ли с вами чего-либо подобного.

В ответ Даннинг рассказал о случае в отделе рукописей Британского музея.

— Так, так! — заинтересовался Харрингтон, — И он, говорите, вручил вам листок бумаги? Давайте, если не возражаете, посмотрим, что это за листок, причем не откладывая.

Вместе они отправились в пустовавший, поскольку служанки пока еще не вернулись, дом Даннинга и нашли пылившуюся на письменном столе папку для бумаг. Внутри находились маленькие листки, использовавшиеся им для заметок. Даннинг принялся перебирать их, и вдруг какая-то записочка на клочке легкой, тонкой бумаги вспорхнула и с удивительной скоростью полетела к распахнутому окну. Однако Харрингтон был начеку: он захлопнул окно и успел перехватить листок.

— Эта бумажка весьма похожа на полученную моим братом, — сказал он, — Боюсь, Даннинг, дело нешуточное: вам надо поберечься.

При тщательном рассмотрении на бумажке были обнаружены письмена, походившие, как и говорил Харрингтон, на руны, но неизвестные и не поддающиеся расшифровке. От мысли скопировать их оба отказались из опасения, что копии может каким-то образом передаться вредоносная сила оригинала. (В наличии же таковой у подлинника ни тот ни другой уже не испытывали ни малейших сомнений.) Забегая вперед, скажу, что из-за этого надпись не сохранилась для последующего изучения и содержание сего любопытного послания так и осталось неизвестным. Сойдясь на том, что дабы избегнуть воздействия чар, необходимо вернуть записку писавшему, они сочли желательным, чтобы это сделал тот, кому она была адресована. Трудность заключалась в том, что Карсвелл знал Даннинга в лицо, так что последний решил попытаться изменить внешность, сбрив бороду. Существовало опасение, что чары подействуют раньше, чем они успеют принять меры, однако, по мнению Харрингтона, существовала возможность рассчитать, много ли времени до развязки. Концерт, на котором его брат получил бумажку с «вредоносными рунами», состоялся 18 июня, а смерть последовала 18 сентября. Услышав об этом, Данниг вспомнил упоминавшиеся в надписи на стекле три месяца и с невеселым смешком сказал:

— Возможно, и мне следует ожидать смерти по истечении того же срока. Сверюсь-ка с дневником… да, в музее я был 23-го, что наводит на мысль о 23-м июня. Хм, думаю в свете всего этого вы понимаете, как важно мне знать все, касающееся состояния вашего брата в период, предшествующий смерти. Вы упоминали о некоторых странностях, могу ли я просить вас рассказать поподробнее.

— Разумеется. Самым тягостным для него было постоянное чувство, будто за ним следят, в минуты одиночества становившееся совершенно непереносимым. Спустя некоторое время я даже стал ночевать в его спальне, и ему несколько полегчало, однако во сне он почти все время говорил. Что именно? Признаюсь, мне не хотелось бы распространяться на сей счет, по крайней мере пока все не прояснилось. Лучше расскажу вам о другом: в течение того срока ему дважды приходили по почте бандероли, обе с лондонской маркой. В одной находился грубо выдранный из книги лист с гравюрой Бьюика,[1] представлявшей собой изображение идущего по залитой лунным светом дороге человека, за которым следует некое демоническое чудовище. Полагаю, гравюра представляла собой иллюстрацию к томику Кольриджа, ибо подписью к ней служила цитата из «Старого моряка»; то место, где герой, раз обернувшись,

…свой продолжил путь, по сам

Уж оглянуться больше не дерзает —

За ним ужасный демон по пятам

Безмолвно следует, и он об этом знает.

Другая бандероль содержала отрывной календарь, какие обычно продают уличные разносчики. Брат вообще не обратил на него внимания, а я, уже после его смерти, перелистал и увидел, что все листы после 18 сентября были вырваны. Вы, наверное, удивитесь, как, будучи в таком состоянии, Джон решился предпринять ту, ставшую для него роковой, одинокую вечернюю прогулку. Но дело в том, что дней за десять до смерти он избавился от каких-либо признаков мании преследования и совершенно успокоился.

Результатом этого совещания явился следующий план: Харрингтон, знакомый с соседями Карсвелла, взял на себя слежку за всеми передвижениями последнего, тогда как Даннингу надлежало хранить бумажку с рунами под рукой и быть готовым подсунуть ее недругу при первой же возможности.

На том они расстались. Последующие дни, вне всякого сомнения, стали суровым испытанием для нервов Даннинга, физически чувствовавшего, как некий невидимый барьер, возникший вокруг него в тот день, когда он получил листок с рунами, разрастается и крепнет, превращаясь в завесу мрака, отрезающую всякий путь к спасению. Тем паче что никто ему такового не предлагал, а сам он был совершенно подавлен и напрочь лишен инициативы. Со все нарастающей тревогой Даннинг ждал сигнала от Харрингтона, однако прошел май, июнь, начался июль, а Карсвелл оставался недосягаемым, упорно не покидая пределов Лаффорда.

Наконец, меньше чем за неделю до даты, которую Даннинг уже привык рассматривать как знаменующую конец его земного существования, пришла телеграмма: «Выезжает вокзала Виктория поездом в порт ночь четверга. Не опоздайте. Буду вас сегодня вечером. Харрингтон».

Они встретились вовремя и обсудили предстоящую операцию. Поезд отправлялся в девять и в последний раз перед Дувром останавливался в Кройдон-вест. Харрингтону предстояло засечь Карсвелла на вокзале Виктория и в Кройдоне навести на него Даннинга, окликнув, если потребуется последнего, по заранее условленному имени. Даннингу надлежало насколько возможно изменить внешность, не цеплять на свою ручную кладь никаких бирок и постоянно иметь при себе ту бумагу.

Дожидаясь поезда на кройдонской платформе, Даннинг пребывал в тревожном нетерпении, описывать которое я не вижу особой надобности. В последние дни окружавшие его тучи несколько развеялись: ему стало легче, но он не позволял себе обмануться этим ощущением, ибо понимал, что опасность близится. Равно как понимал и то, что если Карсвелл сейчас ускользнет (а такая возможность существовала, даже весть о предстоящем путешествии могла оказаться лишь слухом, распущенным им самим для отвода глаз), то вместе с ним исчезнет и его последняя надежда. Двадцать минут, в течение которых Даннинг мерил шагами платформу и бросался к каждому носильщику с вопросом, не опаздывает ли поезд на Дувр, были едва ли не самыми мучительными в его жизни. Наконец поезд прибыл, и Харрингтон сидел у окна. Поскольку им, безусловно, следовало скрывать факт своего знакомства, Даннинг вошел с другого конца вагона и лишь потом, словно бы подыскивая удобное место, направился к купе, где находились Харрингтон и Карсвелл. К счастью, поезд отнюдь не был забит битком.

Карсвелл окинул нового попутчика пристальным взглядом, но, судя по всему, не узнал. Усевшись прямо напротив него, Даннинг, постаравшись унять возбуждение и взять себя в руки, принялся искать надежный способ осуществления своего замысла. Пальто Карсвелла лежало на сиденье рядом с Даннингом и сунуть бумажку туда ничего не стоило, однако при этом оставался риск, что она выпадет. Весьма соблазнительной представлялась идея попробовать незаметно вытащить какой-нибудь документ из открытого саквояжа Карсвелла, а потом, уже при выходе из вагона, вручить ему эту, якобы оброненную бумагу вместе с колдовской запиской. Даннингу до смерти хотелось посоветоваться с Харрингтоном, но это было совершенно невозможно. Томительно тянулись минуты. Карсвелл не единожды поднимался и выходил в коридор: в последний раз Даннинг уже готов был будто бы ненароком спихнуть его саквояж на пол, но вовремя поймал предостерегающий взгляд Харрингтона. Карсвелл, то ли инстинктивно чуя неладное, то ли по природной подозрительности постоянно приглядывал за купе. Во всяком случае, он явно ощущал некоторое беспокойство, отчего ему и не сиделось на месте. И вот, когда Карсвелл поднялся в очередной раз, сердце Даннинга екнуло от возникшей надежды: что-то беззвучно упало с сиденья на пол. Как только Карсвелл отошел от двери купе, Даннинг наклонился и тут же понял, что ему несказанно повезло. Он держал в руках абонементную карточку компании Кука с кармашками для билетов. Миг, и известный нам листок бумаги оказался в одном из этих кармашков. Во время этой операции, для обеспечения ее прикрытия, Харрингтон стоял в проеме купе, теребя занавеску. Дело удалось сделать как раз вовремя, ибо поезд уже приближался к Дувру.

В следующий момент в купе воротился Карсвелл. Исхитрившись ценой невероятных усилий подавить дрожь в голосе, Даннинг протянул ему карточку со словами:

— Возьмите, сэр. Кажется, это вы обронили.

— Да. Премного обязан вам, сэр, — отозвался Карсвелл, бросив беглый взгляд на свой билет, и сунул карточку в нагрудный карман.

Даже в эти, весьма напряженные, ибо они понятия не имели, что может произойти в случае преждевременного обнаружения бумажки, мгновения оба почувствовали, что в купе словно бы сделалось темнее и теплее. Карсвелл стал проявлять видимое беспокойство: он ерзал, то прижимал к себе, то отбрасывал прочь, словно он внушало ему отвращение, собственное пальто, то с тревогой и подозрением таращился на попутчиков. Они, с ничуть не меньшей тревогой, стали пробираться к выходу, боясь, что Карсвелл с ними заговорит. Когда поезд остановился в Дувре, оба стояли в коридоре и короткий перегон между вокзалом и портом провели там.

У причала они вышли, но народу в поезде было так мало, что им пришлось слоняться по пристани, пока Карсвелл со своим носильщиком не прошел вперед, к кораблю. Только тогда они обменялись рукопожатиями и сердечными поздравлениями, причем Даннинг едва не лишился чувств. Харрингтон прислонил его к стене, а сам двинулся к трапу того парохода, на который шла посадка. Показав контролеру билет и забрав у носильщика свой багаж, Карсвелл ступил на сходни, но неожиданно его окликнули.

— Прошу прощения, сэр, а тот джентльмен, что с вами, показал свой билет?

— Какого черта вы имеете в виду под «тем джентльменом»? — огрызнулся уже с палубы Карсвелл.

Вахтенный присмотрелся к нему, тихонько, себе под нос, чертыхнулся, а вслух сказал:

— Виноват, сэр, прошу прощения. Я ошибся, должно быть, меня ввел в заблуждение ваш багаж, — Затем, обращаясь к стоявшему рядом напарнику, он пояснил: — Хоть ты меня убей, но я готов был поклясться, что этот малый не один. Может, он протащил с собой собаку. Ну да ладно, на борту разберутся, пароход все равно уже отчалил.

Спустя пять минут огни корабля мерцали вдали, оставив на дуврской пристани длинный ряд фонарей, лунные блики и ночной бриз.

Между тем запершихся в номере гостиницы «Лорд Уорден» Харрингтона и Даннинга, несмотря на успех их затеи, терзали сомнения: имели ли они право обречь человека на погибель? Не следовало ли хотя бы предупредить его?

— По-моему, это лишнее, — сказал Харрингтон. — Если он убийца, а я в этом уверен, то мы поступили с ним только по справедливости. Однако, если вы считаете, что так было бы лучше, — извольте. Только каким образом мы можем его предостеречь?

— Он направляется в Аббевилль, — сказал Даннинг, — у него билет дотуда. Пожалуй, если я выясню по Джоанновскому справочнику адреса тамошних гостиниц и пошлю в каждую по телеграмме «Проверьте кармашки с билетами. Даннинг», то сниму с сердца камень. Сегодня двадцать первое: ему будет отпущен один день. Давайте так и сделаем, хотя, боюсь, он уже обречен.

Соответствующие телеграммы были отправлены, но получил ли их адресат, а если получил, то понял ли содержание, так и осталось неизвестным. Зато известно, что 23 числа, во второй половине дня, английский путешественник, осматривавший фасад церкви Св. Вульфрама в Аббевилле, где тогда проводился основательный ремонт, был убит свалившимся с возведенных вокруг северо-западной башни лесов камнем. Работы в тот момент не велись, на лесах никого не было, а путешественника, судя по найденным документам, звали мистером Карсвеллом.

Ко всему этому стоит добавить только одну подробность. На распродаже выморочного имущества Карсвелла книга с иллюстрациями Бьюика была приобретена мистером Харрингтоном. Как и ожидалось, лист с изображением путника и демона оказался вырванным. Кроме того, улучив подходящий, по его мнению, момент, Харрингтон рассказал Даннингу, что говорил его брат во сне. Но Даннинг остановил собеседника, не дослушав.

notes

Примечания

1

Бьюик Томас (1753–1828) — гравер, изобретатель торцевой гравюры на дереве.

Table of Contents

М. Р. Джеймс Вредоносные руны

Примечания

1