Annotation

В книгу вошли знаменитые циклы рассказов «Касриловка» и «Новая Касриловка», которые справедливо относят к лучшим творениям Шолом-Алейхема (1859–1916). Смешные и грустные, легкие и поучительные, эти истории из жизни простых евреев никого не оставят равнодушными. Автор – иногда с юмором, иногда серьезно – рассказывает о повседневной жизни и несбыточных мечтах, о человеческом благородстве и людских слабостях, искусно вплетая в повествование еврейские обычаи и традиции.

Доброжелательные, полные оптимизма и неиссякаемого юмора, эти истории и сегодня читаются с не меньшим интересом, чем сто лет назад.

- Шолом Алейхем

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- notes

- 1

Шолом Алейхем

Из-за редьки

1

...На сей раз мы отправимся с вами в Хмельницк - многолюдный губернский город, главенствующий над всеми близлежащими городами и местечками. Веселый, симпатичный, бойко торгующий Хмельницк находится вне черты оседлости, и все же в нем осело много нашего брата. Есть среди них люди с достатком, богачи; кое-кто из тузов и воротил даже отмахал себе роскошные особняки. Есть и такие, что вкушают в Хмельницке блага культуры и цивилизации и в меру своих сил и талантов распространяют их: врачи, адвокаты, банкиры, подрядчики, маклеры, последних особенно много. Есть важные птицы, есть и мелюзга, всякой твари по паре.

Среди богатых особняков особенно выделяется своим великолепием дом подрядчика Жака (он же Яков) Пфеферкранца, в прошлом безвестного приказчика. Главное украшение этого дома - нежная подруга жизни Жака красавица Наталья. Некогда она звалась иначе - Ентл, дочь кантора реб Эле из Мазеповки. Лишь благодаря счастливой случайности - по милости Жака Пфеферкранца - Ентл пошла в гору и стала Натальей, но об этом мы расскажем немного погодя.

Не только жители Хмельницка, но и те, кому доводилось бывать там наездом, слышали об очаровательной Наталье. Многие любовались ею, когда она проезжала в открытом экипаже рядом с Жаком. Все взоры устремлялись к ней, когда она появлялась в ложе театра или же на городском бульваре, чтобы в знойный летний день подышать воздухом. Первой красавицей слыла она в Хмельницке.

Однажды, проснувшись довольно рано (случилось это, когда Жака не было дома: он уехал за город и должен был вернуться вечером), Наталья вызвала горничную, и между ними произошел следующий разговор:

– Знаешь, Мириам, что мне сегодня снилось?

– Нет, госпожа, даже не представляю себе.

– А ну, попробуй отгадать!

– Вероятно, вам приснился покойный Блюменберг... Вас всегда по ночам навещают покойники...

– Вот глупая! И придет же такое в голову... Ничего подобного! Во сне я видела одно очень вкусное блюдо - пальчики оближешь.

– Вероятно, пироги с маком или миндальный торт?

– Нет, нет, совсем не то! Мне приснилась... (Наталья оглянулась, не подслушивает ли кто-нибудь)... мисочка с белой душистой редькой - хорошо просоленной, с лучком и маслицем. Объедение! И так мне захотелось этой редьки, что и сказать не могу... Просто слюнки текут...

При этом Наталья действительно проглотила слюну.

– Знаете что, госпожа? - сказала Мириам. - Я бы вам посоветовала... - и осеклась.

– Говори, говори! Интересно, что ты мне можешь посоветовать!..

– Я бы на вашем месте послала кухарку или сторожа... И они бы купили и принесли редьку. Сегодня на рынке ее сколько угодно.

– Разве?

– Чтоб мне так жить и быть счастливой! Сами можете убедиться.

– Хорошо... Пусть купят... Подай халат... Возьми гребешок и помоги мне уложить прическу.

2

Через полчаса госпожа Пфеферкранц стояла перед зеркалом и нарядном утреннем платье. В это время приоткрылась дверь, и на пороге показалась горничная.

– Госпожа, госпожа!

– Что случилось? Я ведь не глухая.

– Подойдите на минутку, взгляните, пожалуйста. Видели что-нибудь подобное? Редька! Что вы о ней скажете?

Госпожа Пфеферкранц повернулась и увидела в руках у девушки редьку исполинских размеров, величиной этак с голову годовалого теленка. С одной стороны редьки свисало три длинных хвостика, а с другой - утолщенный конец был увенчан пышным зеленым тюрбаном.

От полноты чувств Наталья захлопала в ладоши и рассмеялась:

– Ой, ой, ой какая! За всю свою жизнь я не видела такой редьки. Где вы достали этакое чудо?

– Наш сторож купил на рынке. И пока он нес эту редьку домой, с него сошло семь потов. Чтоб мне так жить и быть счастливой!

– Дай-ка подержать ее... О-о, да тут, верно, полпуда!

– Полпуда, госпожа. Чтоб мне так жить и быть счастливой!

– Полпуда? Я думаю, здесь целый пуд!

– Я и говорю, целый пуд. Чтоб мне так жить и быть счастливой!

– Возьми эту редьку, и пусть ее приготовят с луком и маслом... А сейчас подай мне стакан какао.

3

Редька пробудила в душе Натальи теплые воспоминания. Одна за другой вставали картины далекого детства.

Она родилась и выросла в Мазеповке, в семье бедной, но богобоязненной. Когда была еще босоногой девчонкой, глас народный - глас божий предсказывал ей блестящую будущность. Все в один голос твердили, что Ентл будет богатой и счастливой, ибо такая красота никого не может оставить равнодушным. Богачи припадут к ее стопам и осыпят ее золотом, дабы она согласилась за одного из них выйти замуж. Даже ее бабушка, старенькая Малка, женщина строгая и праведная, далекая от мирской суеты, и та предсказывала ей судьбу необычную. Ибо необычными были красота и грация Ентл, и нельзя было вдоволь наглядеться на нее. Даже офицеры, квартировавшие в Мазеповке, встречая на улице Ентл, останавливались и долго провожали взглядом эту удивительную еврейскую красавицу.

– Вашей Ентл пристало бы породниться с Монтефиоре, - говорили кантору реб Эле его знакомые.

– Драгоценным сосудом, бриллиантовым ожерельем наградил вас бог, говорили другие. - Тот, кто будет сватать вашу дочь, отдаст за нее все свое состояние. Но с такой женой он вмиг снова разбогатеет.

И в один прекрасный день бог действительно вспомнил реб Эле, как и предсказывали жители Мазеповки. Когда здесь начали строить казармы, появился на горизонте господин Пфеферкранц, богатый вдовец, подрядчик, руководивший работами. Прогуливаясь однажды в субботний полдень по Бердичевской улице и разглядывая местных девиц, он увидел Ентл и, ни минуты не раздумывая, послал сватов к ее отцу.

Кантор страшно возмутился:

– Отдать свою дочь за этого бритого "немца"[1] в кургузом пиджачке, невесть откуда свалившегося на нашу голову? Что скажут люди?

Но сваты были так настойчивы и велеречивы, а дары господина Пфеферкранца так щедры и обильны, что в конце концов реб Эле дал себя уговорить. Но прежде, чем сказать что-нибудь определенное, он просил досконально выяснить, не женат ли уже, упаси господи, этот жених, ибо "немцы" - такой народ, что с ними всякое случается...

Надо вам сказать, что жители Мазеповки - стреляные воробьи, их на мякине не проведешь, они любят во всем разобраться. Таков и наш кантор реб Эле, который считает, что надо семь раз отмерить, прежде чем отрезать. И он не поленился и собственноручно написал письмо своему знакомому, резнику Хмельницкой общины, а этот резник сразу же ответил: нам доподлинно известно, что высокочтимый господин подрядчик Жак Пфеферкранц вдов, нет у него супруги. Это ясно, как божий день.

Если так, решили в Мазеповке, значит, все в порядке, такова воля божья. Красавица Ентл, дочь кантора реб Эле, стала женой подрядчика из Хмельницка.

Мазеповские обыватели, узнав, какое счастье привалило бедному кантору, очень ему завидовали, но виду не показывали, были по своему обыкновению приветливы, любезны, шутили, острили, поздравляли родителей и невесту. И покинула Ентл отчий дом и тотчас перестала быть Ентл: в богатом и шумном Хмельницке она превратилась в Наталью.

4

Но не думайте, что это превращение далось ей легко и просто. Много сил и трудов пришлось потратить Жаку, чтобы она стала не просто Натальей, а именно той Натальей, какая приличествует дому Пфеферкранца. С тяжелым сердцем расставалась она с париком, прикрывавшим лоб, с женским молитвенником, с субботними свечами и со многим, многим другим, что с детства в глазах набожной Ентл было свято и непреложно. Очень трудно было ей ломать свои привычки, обычаи и перевоплощаться из скромной еврейской девушки в богатую светскую даму. Но горше всего обстояло дело с языком. Ох, какая это была пытка! Жак твердил, что ее простонародная речь омерзительна, вызывает отвращение и вообще ему непонятна.

– Говори по-немецки или по-русски! - кричал Жак, хотя не знал ни того, ни другого. - На одном из этих человеческих языков, а не на шепелявом языке извозчиков, базарных торговок и всякой голь-шмоли!

Могу сообщить вам по секрету, дорогие читатели, что было время, когда Жак (тогда он еще был Яковом и служил приказчиком) бегло говаривал на чистом еврейском языке, читал и писал на нем, как самый простой смертный. Однако с тех пор, как Яков превратился в Жака, он повернулся спиной к родному языку, возненавидел его, стал бегать от него, как от черта... Он утверждал, что начисто позабыл его, и пришлось Наталье учиться говорить, как учатся говорить грудные дети. Ну, а как вы думаете, легко в двадцать лет ломать свой язык? Но если Жак приказал, кто может ему перечить? Все всегда было так, как хотелось Жаку.

Он обучал ее и многим другим очень полезным вещам: бpeнчать на фортепьяно, важно, с независимым видом расхаживать по улицам, непринужденно сидеть в театре, вести легкий светский разговор, и все это ради ее красоты. Он дрессировал ее, как опытный наездник своего коня.

Особенно трудно было учиться играть на фортепьяно. Это занятие было для Натальи хуже смерти, три года подряд в дом приходил учитель музыки, и она зубрила гаммы, этюды, упражнения и прочую музыкальную премудрость. Но удивительное дело! - когда за фортепьяно садился учитель, инструмент издавал приятные звуки, лились мелодии, ласкали слух аккорды. В присутствии учителя и ей удавалось с грехом пополам извлекать из фортепьяно музыкальные звуки. Но стоило ей остаться одной, как инструмент начинал вопить диким голосом - хоть удирай или затыкай уши. Казалось, что одновременно мяукают сто кошек... Три года без устали - и без какого-либо результата! - прилежно, изо дня в день ломала Наталья свои пальцы за фортепьяно. Господин Жак, человек не первой молодости, был своеволен вспыльчив, упрям, как бык, и к своей супруге относился не слишком почтительно. Наталья все терпеливо сносила. Ведь господин Жак был ее хозяином. Он уплатил за нее сполна, дал хорошую цену. Она была для него красивой, дорогой и приятной вещью.

Но Ентл не принадлежала к той породе женщин, у которых глаза на мокром месте. Она была не из категории "несчастных жен", которые жалуются на судьбу и видят в жизни лишь ее темные стороны. Напротив, по натуре Ентл была очень веселой, любила жизнь с ее земными радостями: с удовольствием примеряла новые дорогие платья, любовалась новым подаренным ей браслетом, охотно ходила в театр и ездила на воды во Франценбад (у нее не было детей, а эти воды, говорят, делают чудеса...)

Развлекаясь, Ентл забывала о своих горестях и обидах, о том, что она несчастна - она была несчастна и счастлива одновременно! А когда ей надоедали новые платья, дорогие украшения, ложа в театре, франценбадские отели, она уединялась в своей комнате плотно закрывала дверь и вынимала из укромного местечка старый молитвенник. Шепотом произносила она знакомые с детства слова: благословляла вновь народившийся на небе месяц, читала псалмы.. Но стоило ей услышать шаги, как она, испуганная, с бьющимся от страха сердцем, прятала в тайник заветную книгу, и снова из Ентл превращалась в Наталью.

5

Неисчислимы высота небес, глубины земли и страдания этой богатой и счастливой дамы. В последнее время ее неотступно терзали мысли о бедных родителях, оставшихся в Мазеповке. С тех пор, как Ентл превратилась в Наталью, она ни разу не видела их. Ей так хотелось побыть с ними хотя бы несколько дней! Очень хотелось побывать и в родном местечке, где она родилась и выросла. Но эти свои желания Наталья прятала глубоко в сердце, не осмеливаясь даже заикнуться о них. Если бы Жак только узнал, о чем она думает, он бы так высмеял ее, как только он один умел. Приходилось ограничиваться письмами "любимому папочке и дорогой мамочке". Письма казались веселыми, но писала она их с чувством горечи и щемящей тоски.

Так и жила счастливая и богатая Наталья, глотая одну за другой горькие пилюли. Золотая чаша ее счастливой, беззаботной жизни была наполнена ими до краев. И ни одна живая душя на свете не знала, что эта красивая, изнеженная женщина, баловень счастья, часто роняет в укромном уголке горючую слезу. Как удивились бы Жак, Мириам, кухарка, кучер, все знакомые, если бы узнали об этом! Они не только удивились бы - они бы ничего не поняли.

Дожидаясь завтрака, Наталья вспоминала невозвратимые дни юности, когда она с подругами по субботам выходила гулять на Главную улицу Мазеповки. Вспоминала, как была тогда причесана и во что была одета. Женщины и девушки смотрели на нее с завистью, а юноши (какие среди них были хорошие парни!), проходя мимо Ентл, краснели, смущались, опускали глаза. И она чувствовала, как краска заливает ее щеки: ведь Ентл была скромной, стыдливой и добродетельной девушкой, дочерью кантора реб Эле! Так они гуляли, парни и девушки порознь, каждый раз встречаясь почти на одном и том же месте и украдкой разглядывая друг друга... Гуляли долго, пока не темнело и на небе не показывались звезды. Пора было расходиться по домам... Но подруги не отпускали ее: "Ентеле, дорогая, милая, хорошая!Пройдемся еще немного! Еще один разок - туда и обратно!"

Когда она приходила домой, отец уже заканчивал проводы субботы, а мать спрашивала:

"Что с тобой, доченька? Почему так разрумянилась? У тебя прямо так и пылают щеки..."

А сейчас?.. Сейчас, когда нахлынули воспоминания, Ентл-Наталья не знает, не понимает самой себя: надо ли ей стыдиться той Ентл, какой она была раньше, или той Натальи, какой она стала теперь? Она не знает, что правильно и хорошо: ее прошлое или настоящее? Когда она была умной и когда была глупой - тогда или сейчас? Одно только она знает твердо: Жак решительно против прежней Ентл. Все, что она любит, Жак ненавидит. Уж сами эти мысли в глазах Жака - вздор и чепуха.

Погрузившись в воспоминания, Наталья не заметила, как вошла Мириам.

– Завтрак подан, госпожа, редька на столе - с лучком и солью.

– Редька! Редька! - весело воскликнула Наталья и привстала. - А я уж почти и забыла о ней. Если бы ты не напомнила, я бы совсем забыла...

Внезапно зазвенел колокольчик.

– Открой, Мириам. Скорей, это, верно, почтальон!

Дверь открылась, и в парадную вошел... Жак.

6

Едва переступив порог, он поморщился и начал громко сопеть. Ноздри его раздулись, лицо выразило крайнее недоумение.. Жак воскликнул:

– Какой отвратительный запах! Мне кажется, что воняет редькой! Что случилось?

Ответа не последовало, ибо все домочадцы онемели от страха.

– Что тут произошло? - еще нетерпеливей спрашивал Жак, ворочая голову во все стороны. - Скажите наконец! Я чувствую запах редьки, вонючей, отвратительной редьки. Душа моя, голубушка, - обратился он к Наталье, - что случилось?

Как соляной столб, стояла Наталья, не в силах вымолвить слово.

– Паршивые собаки, чего вы молчите! - рассвирепел Жак. Он ходил из комнаты в комнату и наконец увидел на столе тарелку с редькой. Это переполнило чашу терпения.

– Откуда в моем доме редька? - орал он во все горло, уснащая свою речь отборными ругательствами на чистейшем еврейском языке.

...Обыкновенная редька, любимое блюдо еврейской бедноты, надолго омрачила жизнь многочисленной прислуги Жака Пфеферкранца, причинила людям массу неприятностей. Это печальное происшествие запомнилось им на долгие годы. Но прислуга терпела - на то она и прислуга. Не вытерпела непрестанных издевательств, язвительных уколов и насмешек Наталья. Случилось нечто из ряда вон выходящее: она ответила мужу точь-в-точь теми же изысканными выражениями, какими он обратился к ней...

От такой неслыханной дерзости сердце господина Жака запылало жаждой мщения. Как это смеет она, жалкая нищенка, которую он подобрал в грязи, в навозе, в болотах Мазеповки и которую осчастливил, как смеет она, подлая, мерзкая, дрянная девчонка, так разговаривать с ним, с Жаком! Такого нахальства свет не видывал с тех пор, как он существует!

Все эти и подобные им слова разгневанный господин Жак произносил на своем родном языке и ничуть этого не стеснялся. Не постеснялся он и показать Наталье силу своих кулаков - в первый раз с тех пор, как они поженились.

В первый раз и в последний, ибо назавтра, вернувшись домой после своих дел, господин Жак не обнаружил Натальи дома. Напрасно он шагал из комнаты в комнату, расспрашивал слуг, выходил даже на улицу в надежде встретить ее: Наталья исчезла. Госпожа Пфеферкранц находилась в это время в вагоне, и сотни огненных лошадей мчали ее во весь опор к отцу и матери, по которым она так соскучилась, - в родную Мазеповку.

7

В Мазеповку! В Мазеповку!

Увидев Наталью, ее родители очень обрадовались. Но потом, когда она, заливаясь слезами, рассказала о случившемся, укоризненно покачали головой, вздохнули, трижды сплюнули и стали осыпать проклятиями этого Жака - разбойника с большой дороги.

– Что было, то сплыло, сделанного не воротишь, - утешали родители свою дочь. - Слезами делу не поможешь. Пусть на этом кончатся все твои несчастья. Бог вознаградит этого мерзавца по заслугам. А сейчас скажи нам, Ентеле, чем бог тебя наградил? Позванивает, небось, в кармане? Недаром люди говорят: "Если уж есть свинину, то самую жирную"... Поняла?

Но Ентеле ничего не поняла. С недоумением смотрела она на родителей, не зная, что и сказать. Тогда они спросили ее о том же вторично, но прямо, без экивоков, намеков, аллегорий, загадок и пословиц.

Прославленная богачка госпожа Пфеферкранц оглядела себя с ног до головы и развела руками, как бы говоря: "У нищего нет ничего, кроме того, что на нем". Ее взгляд выражал такую мольбу и растерянность, что казалось, она просит о снисхождении. И родители все поняли и простили: они ведь очень любили свою дочь. Взволнованный реб Эле погладил ее руку и сказал:

– Не огорчайся, доченька! Все к лучшему! Слава богу, ты не слишком долго была богачкой, и твоя молодость еще не ушла. Раньше или позже твой Жак обязательно приедет сюда за разводом, и тогда мы уж будем знать, как с ним разговаривать.

– Так, видно, у тебя на роду написано, судьбу не объедешь на коне, утешала ее мать, подавая стакан чая.

– Кто оказался прав, мудрейшая из женщин? - обратился кантор к своей жене. - Разве не говорил я в самом начале, что так оно и будет? "Из хвоста свиньи не сошьешь меховой зимней шапки", - говорят люди. В самом начале твердил я, что ненавижу этих бритых "немцев" в кургузых пиджачках. Все они воры, бандиты, кровопийцы, как их только земля носит!

Так почти до самой полночи изливал свой гнев кантор реб Эле на "немцев" и их кургузые пиджаки. Из уст его вылетали проклятия, записанные в священных книгах, а также отсутствующие там.

А госпожа Наталья, она же Ентл, дочь кантора реб Эле, улеглась на своем жестком девичьем ложе, на котором в дни ранней молодости видела столько сладких снов, и впервые после нескольких лет невыносимо мучительного счастья крепко заснула. Она была среди своих, в родной Мазеповке, и, может быть, поэтому сон ее был сладок и безмятежен, как в далекие годы детства.

notes

Примечания

1

"Немцами" евреи - жители юго-запада Империи звали белорусско-балтийских евреев.

Table of Contents

Шолом Алейхем Из-за редьки

1

2

3

4

5

6

7

Примечания

1