Annotation

Это — Чарльз Уильямc. Друг Джона Рональда Руэла Толкина и Клайва Льюиса.

Человек, который стал для английской школы «черной мистики» автором столь же знаковым, каким был Густав Майринк для «мистики» германской. Ужас в произведениях Уильямса — не декоративная деталь повествования, но — подлинная, истинная суть бытия людей, напрямую связанных с запредельными, таинственными Силами, таящимися за гранью нашего понимания.

Это — Чарльз Уильямc. Человек, коему многое было открыто в изощренных таинствах высокого оккультизма. Человек, чьи книги приоткрывают для внимательного читателя путь в Неведомое…

- Чарльз Уильямс

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

Чарльз Уильямс

Война в небесах

Глава 1

Прелюдия

Телефон надрывался совершенно напрасно, ведь в комнате, кроме трупа, никого не было.

Впрочем, так продолжалось недолго. Лайонел Рекстоу, лениво возвращаясь после ленча, услышал трезвон еще в коридоре. Ворвавшись в свой кабинет, он кинулся к столу и схватил трубку. Краем глаза он, конечно, заметил торчащие из-под стола ноги в ботинках, но телефон требовал внимания в первую очередь.

— Да, — сказал Лайонел в трубку, — да… Нет, не раньше семнадцатого… Да кого волнует, чего он там хочет! Кому надо знать? Ах, Персиммонсу… Ну скажите, что семнадцатого узнает. Да, да, ладно, я задержу набор.

Он положил трубку и поглядел на ботинки. Может быть, кому-то понадобился телефон? Иногда сюда заходили позвонить. Хоть бы сказал что-нибудь, а то разлегся здесь и слушает чужие разговоры! Лайонел слегка наклонился к ботинкам.

— Вы там надолго устроились? — обратился он куда-то в пространство между ногами и ящиком стола. Ответа не последовало. Лайонел отошел, бросил на полку шляпу, перчатки и книжку, потом вернулся к столу, взял какой-то листок, прочитал, положил обратно и снова уже с нетерпением осведомился:

— Ну, долго вы там? — И опять ему не ответили.

Он не получил ответа даже после того, как слегка пнул торчащий из-под стола ботинок, и повторил вопрос. Без всякой охоты он обошел стол (там у стены было потемнее), прикинул, где должна располагаться голова незнакомца, и, повысив голос, произнес:

— Привет! В чем дело, эй?

Никакого результата. Лайонел спросил себя: «Да что он там, черт побери, умер, что ли?» — и тут же почувствовал, что угадал. Трупы просто так не валяются в кабинетах лондонских издательств в половине третьего пополудни. Лайонел знал это наверняка. Происходящее принимало чудовищный и несколько циничный оборот. Мельком взглянув на дверь (конечно, он закрыл ее, когда вошел), он попытался успокоиться, как делал не раз, гоня прочь мысли об авариях и других бедах, подстерегающих жену в его отсутствие. Автобус заносит на повороте, грузовик выскакивает из-за угла… Такое случается, подсказывал ему маленький, противный божок, невидимо обитавший где-то в уголке сознания, да, случается, возможно, даже именно сейчас… человека могут сбить возле собственной двери, как того врача с Гувер-стрит. Конечно, все это были выдумки. Но на сей раз, решившись потрогать торчащую из-под стола ногу, он подумал — а вдруг нет?

Он тронул пришельца за ногу. Нога и не подумала сообщить об этом голове, затерявшейся где-то у стены, и Лайонел оставил свои попытки. Он вышел из кабинета и зашел в комнату напротив. Здешний обитатель распластался над столом, выискивая подходящие фразы в газетных вырезках.

— Морнингтон, — обратился к нему Лайонел, — у меня в комнате человек под столом. Может, зайдешь, а то он не отвечает. Вид у него такой, — добавил он в порыве реализма, — словно он умер.

— Надо же, какая удача! — сказал Морнингтон, отрываясь от работы. — Если бы он живой залез под стол и сидел там молчком, я бы подумал, не обидел ли ты его.

— А что, — продолжал он, пока они шли по коридору, — неплохой способ мести: залезть под стол к человеку, который тебя оскорбил, и сидеть там с обиженным видом. Голодать не обязательно, это — для более романтичных времен, в наши дни можно прихватить сэндвичей и чаю в термосе. Слушай, «чаю» или «чая»?

Войдя, Морнингтон уставился на ноги, торчащие из-под стола, потом осторожно подошел, встал на одно колено и потрогал чужую ступню. Озадаченно взглянув на Лайонела, он резко произнес:

— Тут что-то не так. Сходи-ка, попроси Делинга зайти сюда.

Он опустился на оба колена и заглянул под стол. Лайонел уже мчался но коридору и через несколько минут вернулся с коренастым человеком лет сорока пяти, скорее заинтересованным, чем обеспокоенным. Морнингтон пытался вытащить тело из-под стола.

— Похоже, труп, — отрывисто бросил он. — Ну и дела!

Зайдите-ка с другой стороны, Делинг. Там пуговицы зацепились не то за стол, не то еще за что. Попробуйте отцепить.

— А не лучше ли нам оставить все как есть до прихода полиции? — спросил Делинг. — Думаю, тело и трогать не стоило.

— Да как же еще я могу узнать, умер он или нет? — откликнулся Морнингтон. — Впрочем, наверное, вы правы.

Он еще раз внимательно осмотрел ближайшую ногу, бормоча под нос: «Труп, вылитый труп», а потом резко встал.

— Слушайте, а Персиммонс здесь?

— Нет пока, — ответил Делинг. — Обещал быть к четырем.

— Значит, управимся сами. Делинг, свяжитесь с полицией. А тебе, Рекстоу, хорошо бы поторчать в коридоре, чтобы народ сюда не лез. Если Пламптон узнает, он тут же помчится в «Вечерние новости» зарабатывать свои полгинеи.

Даже если бы Пламптон и захотел, едва ли ему удалось бы выведать зловещую тайну. Следующие четверть часа дверь в свой собственный кабинет бдительно охранял Лайонел, углубившийся для убедительности в чтение длиннейшего письма. Он надеялся, что за этим занятием его не станут беспокоить сотрудники, проходившие по коридору. Делинг спустился ко входной двери.

Это довольно сложное зеркальное сооружение неизменно сбивало с толку даже постоянных посетителей, каждый раз вынужденных мучительно соображать, за какой стеклянной гранью находится нужный вход и вообще дверь это или отражение двери.

Здесь он и встретил полицию и врача, прибывших одновременно. Пока они поднимались по лестнице он объяснил ситуацию.

Лестничный пролет выводил на площадку. Отсюда можно было попасть либо на следующий этаж, либо в кабинет Стивена Персиммонса, возглавлявшего издательство с тех пор, как он сменил на этом посту своего отца, семь лет назад вышедшего на пенсию. Вправо и влево от лестницы вели узкие коридоры, куда выходили двери кабинетов Рекстоу, Морнингтона, Делинга и других. Правый коридор кончался дверью Пламптона, а левый — комнатой Лайонела. За ней располагалась лестница в подвал. С этой же лестницы можно было попасть в небольшой крытый дворик. Его стена граничила с соседней улицей.

Изучив планировку, полицейский инспектор игриво заметил Морнингтону, что попасть в кабинет Лайонела и удавить кого угодно ничего не стоит, было бы желание.

Сказал он это уже после того, как тело извлекли из-под стола и стало ясно, что неизвестный убит именно так.

Началось опознание. Лайонел взглянул на багровое лицо с выпученными глазами и, содрогнувшись, отступил назад, отрицательно помотав головой. Морнингтон — задумчиво, Делинг — с любопытством осмотрели убитого и, в свою очередь, покачали головами. Убитый был ниже среднего роста, одежда его не первой свежести выдавала представителя низших слоев среднего класса. Котелок помялся от пребывания под столом, в карманах не оказалось ничего, кроме нескольких монет и дешевых часов. Шея была перехвачена крепкой веревкой, глубоко врезавшейся в кожу.

Других подробностей сотрудники издательства так и не добились от полиции, напустившей тумана, разогнавшей любопытных по комнатам и с тем отбывшей восвояси. Неизвестно какими путями новости стремительно достигли Флит-стрит, и репортеры появились, когда народ едва начал расходиться.

Им официально сообщили о наличии трупа, предоставив добывать прочую информацию из «недостоверных источников», а проще — из пересудов, недостатка в которых не ощущалось.

По толпе циркулировали версии, включавшие несколько вариантов убийства, словесные портреты убийцы, новость об аресте всех сотрудников, а также историю о том, как полиция брела по подвалу издательства по щиколотку в крови.

Вот такой бедлам и застал мистер Персиммонс, вернувшись часа в четыре с заседания Издательской ассоциации. На него тут же напал инспектор Колхаун, ведущий расследование.

Стивен Персиммонс был невысок. Кроткое лицо его при малейшей возможности норовило стать растерянным или встревоженным. Впрочем, как раз сейчас для тревоги имелись все основания. Он сидел у себя в кабинете, а по другую сторону стола расположился инспектор. Как и остальные сотрудники, Персиммонс не опознал убитого, но инспектор Колхаун расспрашивал именно о сотрудниках.

— Ну а вот этот Рекстоу, — говорил он, — у которого обнаружили труп… Он давно у вас?

— Порядочно, — отвечал Персиммонс, — да и остальные на этом этаже… впрочем, и на следующем тоже. Большинство моих сотрудников работает в фирме дольше меня. Я-то пришел всего за три года до ухода отца, а тому уже семь лет.

Значит, всего десять.

— И Рекстоу работает дольше?

— Конечно.

— Знаете вы что-нибудь о нем? — настаивал инспектор. — Хотя бы адрес?

— Это все у Делинга, — отвечал несчастный Персиммонс. — Он у нас ведает сотрудниками. Я только помню, что Рекстоу женился несколько лет назад.

— А чем он у вас занимается? — не унимался Колхаун.

— О, у него много дел. Он ведет всю нашу беллетристику, от текста до переплета. После отца мы всерьез занялись беллетристикой, оттого и дела лучше пошли. Удалось, знаете, заполучить двух самых читаемых авторов — миссис Клайд и Джона Бестейбла.

— Миссис Клайд? — инспектор наморщил лоб. — Это не та ли, что написала «Звезду и комету»?

— Та самая. Мы уже продали девяносто тысяч экземпляров.

— А что еще у вас выходит?

— Ну, при отце мы все больше оккультную литературу издавали. Он с нее и начал. Месмеризм всякий, астрология, великие чародеи и тому подобное. Не очень-то прибыльно, должен сказать.

— Рекстоу и этим занимался?

— В общем-то да, — ответил издатель. — Знаете, в нашем деле трудно поделить сферы деятельности. Кое-какие книги ведет, например, Морнингтон. Под моим руководством, конечно, — торопливо добавил он. — А еще он у нас ведает Рекламой. Обзорные статьи тоже на нем.

— Он что, пишет их? — поинтересовался инспектор.

— Нет, конечно! — воскликнул Персиммонс. — Пишет!

Ну вы и скажете, инспектор! Он читает, выбирает цитаты и составляет обзоры.

— Ну хорошо. И давно здесь трудится Морнингтон?

— Давным-давно. Я же говорю, они все пришли раньше меня.

— Я правильно понял, что Рекстоу завтракал сегодня с одним из ваших авторов? — перешел, наконец, к делу инспектор.

— Ну раз он говорит, наверное, так оно и есть, — кивнул Персиммонс.

— Так вы не знаете наверняка? — удивился инспектор. — Разве он вам не говорил?

— Послушайте, — сказал измученный издатель, — вы что думаете, мои сотрудники будут мне докладывать о встрече, с каждым автором? Я даю им работу, они ее делают.

— Ладно. А вот сэр Джайлс Тамалти, — продолжал инспектор, — его вы знаете?

— Да. Мы печатаем его последнюю книгу «Исторические следы, оставленные в фольклоре священными сосудами».

Он археолог и антиквар, ученый, знаете ли. Рекстоу намучился с его иллюстрациями. Но вчера, помнится, он сказал, что все в порядке. Наверное, они по этому поводу и встречались. Да вы же можете у самого сэра Джайлса спросить, правда?

— Я вот к чему веду, — сказал инспектор. — Если кого-то из ваших людей нет на месте, значит, в его кабинет может зайти кто угодно? Есть ведь и черный ход, и нигде ни одного дежурного.

— В приемной сидит секретарша, — уточнил Персиммонс.

— Э-э, секретарша! — отмахнулся инспектор. — Если не болтает по телефону, значит, читает роман. Что от нее толку? А потом, на лестницу можно попасть и не заходя в приемную, так? А у черного хода вообще никого нет?

— Да не бывает здесь посторонних, — несчастным голосом произнес издатель. — И двери мы запираем, если приходится оставлять бумаги на столах.

— А ключи торчат в замочных скважинах, — саркастически закончил инспектор.

— Конечно, — отвечал Персиммонс. — А вдруг мне понадобится что-нибудь? Двери ведь не за тем запирают, чтобы не пускать посторонних, а чтобы своих предупредить: видите, нету никого. Так у всех деловых людей принято, и вообще…

— Просто не пойму, — перебил его инспектор, — почему некоторые так хотят, чтобы нами правили деловые люди!

Я с детства консерватор, и чем больше про бизнес узнаю, тем больше вижу: я прав. Значит, кто захочет, может войти.

— Но никто ведь не входит, — ядовито ответил Персиммонс.

— Но ведь кто-то вошел, — в тон ему произнес Колхаун. — Вот и случилось, чего не ждали. Вы верующий, мистер Персиммонс?

— Ну… не совсем, — растерялся издатель. — Не в том смысле слова… А зачем вы…

— Ага, как и я, значит, — кивнул инспектор. — Мне тоже не часто случается выбраться в церковь. Но все-таки я пару раз за последние месяцы ходил с женой на воскресную проповедь в Веслианскую церковь[1]. И знаете, мистер Персиммонс, оба раза читали один и тот же отрывок из Библии, прямо как нарочно. Там в конце такие слова: «И то, что Я вам говорю, говорю и всем: бдите». Как раз для нашей публики, по-моему. «Вам говорю», это, значит, нам, полиции, а уж дальше «и всем говорю: бдите». Так оно и есть. Побольше бдительности, поменьше нераскрытых убийств. Ладно. Пойду, повидаюсь с мистером Делингом. Всего доброго.

Глава 2

Один и тот же вечер в трех разных домах

1

Адриан Рекстоу открыл духовку и устроил внутри цыпленка. Подойдя к столу, он вдруг сообразил, что забыл купить картошки для гарнира. Огорченно вздохнув, он подхватил овощную корзину, надел шляпу и вышел из дома.

Возле калитки Адриан помедлил, соображая, в какой из двух магазинчиков, поставлявших ему провизию, отправиться, и выбрал ближайший.

— Три картошки, — тихо и озабоченно сказал он.

— Сейчас, сэр, — ответили ему. — Пять шиллингов, пожалуйста.

Адриан расплатился и с покупкой отправился домой.

На углу он подождал, пропуская трамвай, и тут его взгляд привлекла станция железной дороги. Адриана одолели сомнения. Овощи уже не казались ему столь важными. Он вернулся в магазин, попросил посыльного доставить будущий гарнир домой, а сам поспешил на станцию.

За окном вагона, сменяя друг друга, понеслись мосты и тоннели; паровоз, на совесть приделанный к угольному тендеру, мчался вперед по Брайтонской линии, но еще задолго до конечной станции в кухню, как всегда, торопливо, вошла мама и, конечно, зацепила ногой пакгауз. Мосты, тоннели и вагоны разлетелись в разные стороны. Поток извинений вполне удовлетворил Адриана, и он с легким сердцем бросил паровоз в нескольких милях от Брайтона, чтобы помочь ей с ужином.

Мама присела на стул. Это был не самый удачный ход в игре.

— Ой, мам, ты же на мой стол уселась! — воскликнул Адриан.

— Прости, дорогой, — сказала Барбара Рекстоу. — А он тебе нужен сейчас?

— Я как раз собирался расставлять посуду, — объяснил Адриан. — Сейчас посмотрю, как там цыпленок. Кажется, удался!

— Как хорошо! — рассеянно откликнулась Барбара. — Скажи, пожалуйста, и большой он у тебя?

— Ну, не очень, — признал Адриан. — Нам с тобой и тетушке как раз хватит.

Барбара вздрогнула.

— Твоя тетушка приехала?

— Может, приедет, — сказал Адриан. — Мам, а почему у меня тетушка в Бате?

— Наверное, росла там, росла и выросла, — ответила мать. — Адриан, как ты думаешь, хватит папе на ужин холодных сосисок? Похоже, у нас больше ничего нет.

— Я не ем холодные сосиски, — быстро ответил Адриан.

— Ангел мой, — вздохнула Барбара, — сегодня ведь двадцать седьмое, и деньги все кончились. А вот и папа!

Несмотря на дневное потрясение, Лайонел Рекстоу с удивлением обнаружил, что призрак удавленного не мучает его. Память услужливо обронила где-то мертвое лицо, и, шагая в сумерках по улицам Тутинга, Лайонел понял, что происшествие встряхнуло его основательнее и благотворнее, чем можно было ожидать. Рой фантастических опасностей, взвивавшихся в сознании, стоило жене чуть припоздниться, теперь вырвался наружу и оказался совершенно необъятным. Голоса, слова, лица разлетались в пустого, и сам он, робкий, карикатурно маленький — тоже всего лишь лицо и голос, — едва не затерялся в ней. После обеденного переполоха издательство лихорадило. Еще до ухода Лайонелу пришлось расписаться на нескольких докладных, и теперь его росчерк «Л.Р.», размножившись и раздувшись до размеров воздушного шара, заполнил все вокруг спутанным клубком. Отдельные нити то и дело липко касались его лица.

В другие дни, когда на него накатывало что-то похожее, от подступающей паники удавалось отгородиться, думая о жене.

Сейчас, попытавшись воспользоваться этим приемом, Лайонел увидел лишь летящую от него прочь женскую фигуру; он боялся ее и все-таки не хотел отпускать. Уже вставляя ключ в замок, Лайонел поймал себя на том, что к обычному хороводу пугающих возможностей добавилась мысль о сыне. Невольно пытаясь угадать, какой новый ужас ожидает за дверью, изобразив на лице отчаянную решимость, Лайонел вошел в собственный дом.

Обычный обмен приветствиями не очень-то помог.

Улыбаясь Барбаре, Лайонел подумал о том, что любовник, наверное, только что сбежал. Рассеянно наблюдая за Адрианом, увлеченно выискивавшем в вечерней газете картинки с поездами, он неожиданно отловил еще одну дикую мысль, достойную самого страшного рассказа, но уж никак не настоящей жизни! — что перед ним сорокалетний мужчина в обличье четырехлетнего ребенка. Вундеркинд? Нет, просто монстр, затаившийся до поры. Ужиная в одиночестве (Барбара укладывала Адриана), он не мог отогнать лавину исторических и литературных примеров, в которых ничего не ведавшую жертву осторожно травили под уютным домашним кровом.

И не только это! Не в том дело, что могут подсыпать яду, а в том, не ядовита ли вообще вся еда на свете. А что? Фрукты, например… Вполне возможно. Чем больше их ешь, тем сильней отравление, да и вообще, разве воздух, испорченный озлоблением мира, не может отравить?

От этих грез его отвлекла Барбара. Уложив Адриана, она вернулась и взялась за вечернюю газету. Лайонел знал, что первую полосу занимает дневное происшествие, но почему-то не мог заговорить об этом сам и ждал, пока рассеянный взгляд жены отыщет репортаж. Однако Барбара переворачивала газетные листы, мельком отмечая заголовки, пробегая колонки, задерживалась на статьях, которые ему и в голову бы не пришло читать, выискивая среди человеческой дурости что-то интересное только для нее, и в конце концов уронила газету на ручку кресла и взялась за сигарету.

— Ты знаешь, Адриан сегодня рисовал вполне приличные буквы, — сказала она. — Такое симпатичное «К» изобразил…

Вот вам и пожалуйста, в отчаянии подумал Лайонел, ну почему мир такой злой? Она что, читать не умеет? Неужели ему придется говорить самому, заново воскрешая этот ужасный день?

— Ты прочитала, — спросил он, — что там у нас стряслось?

— Нет, — удивленно ответила жена. — Милый, ты плохо выглядишь. Не заболел?

— Еще бы мне не выглядеть плохо, — поморщился Лайонел. — Да посмотри же ты заметку! — Он ткнул пальцем в газету.

— Где? — спросила жена, снова беря в руки «Стар». — О, «Убийство в издательстве»! Надеюсь, это не у вас?.. Лайонел! Господи! В вашем издательстве! Где же именно?

— У меня в кабинете, — ответил Лайонел, думая о том, нет ли еще одного трупа под креслом. Нашлось же днем у него под столом мертвое тело, почему бы вечером не найтись другому? Просто его не видно. Ну а Барбара? Может, на самом деле она мертва, а в кресле напротив — проекция его воспоминаний о тысяче таких вечеров, когда она сидела там живая и здоровая. Чего только не бывает в этом жутком, не правильном мире!

Голос Барбары — а может, голос его галлюцинации? — пробился в сознание.

— Дорогой, это же ужасно! Почему ты мне сразу не сказал? Ты так перенервничал…

Отбросив газету, она метнулась к мужу и опустилась возле него на колени. Он схватил ее руку и почувствовал, как напряжение отпускает его. В конце концов, этот мир не так плох, если сумел породить Барбару. Адриан… иногда он бывает несносен, зато вполне реален. Не могут в одном теле уживаться злой, мстительный, жестокий оборотень его воображения и непоседливый мальчишка с неуемным интересом к самым разным вещам. Даже бесам не под силу прикинуть ся нормальными детьми. Он прижал руку жены к щеке, и эта простая ласка вмиг погасила начинавшуюся истерику.

— Довольно противное дело, надо тебе сказать, — пробормотал он, потянувшись левой рукой за сигаретой.

2

Морнингтон не раз спорил с Лайонелом об истоках пессимизма. Сам он считал пессимистическое отношение к жизни следствием романтического, если не сентиментального взгляда на мир. Ироничный склад ума подсказывал Морнингтону, ужинавшему в одиночестве, что сегодняшнее его потрясение вызвано открытием: оказывается, люди могут убивать друг друга. «И убивают», — думал он. Когда тебе мешают, вполне естественно избавиться от помехи, даже если эта помеха — человек. Глупо, когда ты к этому не готов. Еще Де Куинси говорил, что некоторым людям на роду написано быть убитыми. Да, убить или быть убитым — вполне естественно. Так неужели это помешает мне передать отчет викарию?

Он поднялся, собрал бумаги для отчета о приходском бюджете и отправился в приход Св. Киприана, всего за квартал. Конечно, он ругал себя за то, что занимается таким делом, но как откажешь друзьям? А викарий входил в их число.

Морнингтон подозревал, что верой своей в немалой степени обязан раннему — лет в восемнадцать — общению с людьми, относившимися к религии весьма пренебрежительно; но именно из-за веры он пренебрежительно относился и к себе, и к другим, не презирая при этом остального мира, так что мог в споре или беседе оказаться и пессимистом, и оптимистом. На том они и сошлись со священником, пришедшим к тому же за долгие годы служения в разных приходах.

Они считали, что их связывает некая духовная близость.

Однако сегодня вечером Морнингтон застал у своего друга посетителя. За столом листал какую-то рукопись маленький кругленький священнослужитель. Викарий радушно встретил Морнингтона.

— Входите, входите, дорогой мой, — пригласил он. — Мы только что говорили о вас. Знакомьтесь: архидиакон[2] Кастра Парвулорум — мистер Морнингтон. Какой ужас у вас в издательстве! Вы как-то с этим связаны?

Архидиакон, поздоровавшись с Морнингтоном, снял очки и откинулся в кресле.

— Ужасно, — пробормотал он тоном, каким пользуются люди, не вполне уверенные, то ли хотят от них услышать. — Да, ужасно!

— Неприятно, конечно, — ответил Морнингтон, ощетинившись из-за двойного сочувствия. — Всех переполошили. В результате я не послал рекламу в «Библиофил», значит, она не появится в этом месяце. Вот это и впрямь ужасно. Терпеть не могу, когда убийства вмешиваются в мои планы. А это к тому же, и произошло-то не у меня.

— Вот как на это смотрят деловые люди, — покачал головой викарий. — Кофе хотите? А этот бедняга… Выяснили, по крайней мере, кто он?

— Как бы не так! — с некоторым даже торжеством воскликнул Морнингтон. — Всех улик у полиции — один труп. Не очень приятно с ним возиться, да и продержится недолго. Природа, знаете ли, свое возьмет. Меня куда больше беспокоит «Библиофил»…

— Ну будет вам! Не настолько же, — укорил его викарий. — Нельзя все-таки ставить на одну доску рекламу и убийство!

— А я думаю, мистер Морнингтон прав, — не согласился архидиакон. — Нельзя позволять случаю, пусть даже из ряда вон выходящему, выбивать себя из колеи. Человек беспристрастный этого себе не позволит.

— Но это же убийство'. — запротестовал викарий.

— Какая разница? — пожал плечами архидиакон. — Человека убили, улитку раздавили, — принцип один. Скажите, мистер Морнингтон, а завтра посылать рекламу уже поздно?

— В том-то и дело, — ответил Морнингтон. — Впрочем, не хочу отвлекать вас своими служебными заботами.

— А мы и не отвлеклись, — мирно продолжал архидиакон. — До вашего прихода мы как раз говорили об издательских делах, — и он указал очками на рукопись перед собой. — Вы, наверное, догадываетесь…

Морнингтон постарался изобразить заинтересованность.

— Книги? — словно сомневаясь, спросил он.

— Книга, — мягко уточнил викарий. — Архидиакон написал несколько проповедей и статей о христианстве и Лиге Наций. Они собраны в этом небольшом томике. На мой взгляд, он неплохо пошел бы, а? Вот я о вас и подумал.

— Весьма признателен, — ответил Морнингтон. — Только, вы уж простите за вопрос, готов ли автор поддержать свои желания? Другими словами, заплатить, если придется?

Архидиакон покачал головой.

— Нет, дорогой мистер Морнингтон. По-моему, это не совсем нравственно. Недаром говорят: книга — как ребенок…

Кому не нравятся собственные дети? Это естественно. А вот всерьез полагать, что твое чадо лучше других, проталкивать его — это уж совсем нелепо.

— Не могу согласиться с вашим основным тезисом, — сказал Морнингтон. — Если ваши мысли лучше других, вы просто обязаны их проталкивать. Ох уж эта мне современная демократическая скромность! Почему вы думаете, что издатель, которому вы пошлете рукопись, разберется в ней лучше вас? А если он откажется, что вы будете делать?

— Видите ли, — спокойно отвечал архидиакон, — если от нее откажутся все издатели, мне придется согласиться с ними. Securus indicat — доверяй авторитетам.

— Ничего подобного, — сказал Морнингтон. — Умные люди должны учить мир. По доброй воле он до сих пор не принял ни одной новой идеи, их в него надо заталкивать силой.

Он взял рукопись и принялся листать, читая заголовки: «Протокол и пакт как фазы человеческой совести», «О свойствах наций», «Виды познания во Христе, представленные в человечестве», «Достаточно ли представительна Лига Наций?».

— Насколько я понял, — деловым тоном произнес Морнингтон, взглядывая на архидиакона, — это рассчитано на специалистов, но написано популярно. Ничего не могу обещать, но посмотреть можно. Я возьму рукопись?

— Мне бы хотелось еще поработать в свободные дни, — ответил архидиакон. — Кое-что стоило бы поправить и заодно проверить греческий. Если вам удобно, я занес бы рукопись в издательство в понедельник или во вторник.

— Давайте, — согласился Морнингтон. — Но решать буду не я. Скорее всего, ее отдадут рецензенту-политику. Судя по заголовкам, он вряд ли поймет что-нибудь, но вы все равно приносите. В перечне изданий у Персиммонса такой кавардак! В нем прекрасно уживаются «Флирт феерической Флосси» и «Философские беседы о черной магии». Последнюю книжку, конечно, подсунул Персиммонс-старший.

— Вы же говорили, что он отошел о г дел, — удивился викарий.

— Он у нас Вечерняя Звезда, — усмехнулся Морнингтон, — сияет на фоне всеобщей серости. А попутно встревает во все. Маячит на горизонте, а уж раз в две недели занимает все небо, по крайней мере наше, издательское. Этакое милое создание, упорствующее в оккультизме.

— Боюсь я этого растущего интереса к оккультному, — мрачно промолвил викарий, — вот итог нынешнего безверия и греховного любопытства.

— Греховного? — откликнулся Морнингтон. — Вы думаете, оно всегда греховно? А как же тогда Нов?

— Иов? — переспросил архидиакон.

— Ну, мне всегда казалось, что Нов превосходит своих трех друзей как раз любопытством. Почему это все несчастья сыплются именно на его голову? Друзья просто смирились, а он возьми да спроси: что это Ты, Господи, делаешь и почему?

Викарий покачал головой.

— И услышал, что ему это не по разуму.

— Ему не просто ответили, над ним еще и посмеялись, — возразил Морнингтон, — а это, согласитесь, не одно и то же. Все-таки когда человеку, потерявшему все средства, дом, семью, покрытому язвами и сидящему на куче мусора, говорят: «Посмотри на бегемота»[3], здесь чего-то не хватает.

— Иову хватило, — мягко возразил архидиакон.

— Да уж, другого такого дурака поискать, — согласился Морнингтон, вставая. — Мы ведь еще увидимся до вашего отъезда в… Кастра Парвулорум? — уточнил он. — Какое занятное название.

— Жаль, что немногие им пользуются, — вздохнул архидиакон. — Во всех путеводителях это место именуется «Фардль». Жители тоже привыкли к этому названию. Что поделаешь, закон Гримма.

— Закон? — удивился Морнингтон. — Имени того сказочника, который писал для parvuli[4]? Причем тут закон?

И почему ему подчиняются?

— Он еще и языками занимался, — пояснил архидиакон. — Знаете, законы индо-европейских звуков… «Кастра» куда-то запропастилось со временем, а в «парвулорум» «ф» заменило «п», на место «в» встало «д». Гримм это открыл. Но я-то стараюсь пользоваться прежним названием. Говорят, Цезарь нарек это местечко после того, как его солдаты отобрали детей у бриттов, а он вернул их родителям.

— Не понимаю, зачем Гримму понадобилось вмешиваться в эту историю, — сказал Морнингтон. — Фардль… подходящее название для эссе Мориса Хьюлетта[5]… Castra Parvulorum[6]… звучит… вполне по-римски. Ну, доброй ночи, сэр, доброй ночи, викарий. Нет, нет, не провожайте меня.

3

В тот самый момент, когда Морнинггон помянул в разговоре старшего Персиммонса, последний, сидя в удобном кресле перед камином, слушал отчет сына о дневном происшествии. Грегори Персиммонс выглядел внушительно. Откинувшись на спинку, он с явной иронией наблюдал, как Стивен волнуется все больше, припоминая новые подробности.

— Боюсь, не повредило бы это делам, — внезапно закончил Стивен.

Отец, глядя в огонь, слегка вздохнул.

— Дела… — сказал он. — Я бы не стал о них беспокоиться. Если людям нужны твои книги, они их купят. — Он помолчал и добавил:

— Я заходил сегодня, не застал тебя.

— Да? — отозвался сын. — А мне не докладывали.

— Ничего страшного, — успокоил его мистер Персиммонс. — Наверное, ты был у следователя. В следующий раз, когда будешь отвечать на вопросы, скажи, что тебе надо проконсультироваться со мной. Мне бы хотелось знать, что ты делаешь и какие показания даешь.

Стивен глядел в окно и заговорил не сразу.

— Ты заходил по делу? — спросил он. — Что-нибудь важное?

— Хотел обсудить балансовую ведомость, — ответил отец. — Я там не все понимаю. И еще, по-моему, в плане изданий слишком много романов. Ты просто выбрасываешь деньги.

Чем больше ты на них заработаешь, тем больше их приходится издавать. А я хочу, чтобы сохранялось соотношение между ними и другими книгами. Почему бы тебе вместо всяких Флосси не издать мою «Активную власть»? Стивен, ты слушаешь меня?

— Слушай, слушаю, — не без раздражения ответил сын.

— Так вот, по-моему, ты не собираешься издавать мою книгу, — спокойно продолжал отец. — Ты хоть прочел ее?

— Прочел, — Стивен отошел от окна. — Но пока еще не решил. Я же говорил тебе, мне она не понравилась и другим не понравится. Да, я знаю, на такой психоанализ сейчас есть спрос, и все-таки я не уверен… — Он замолчал, не окончив фразы.

— Стивен, — сказал старший Персиммонс, — если ты когда-нибудь будешь хоть в чем-нибудь уверен, ты лишишь меня изрядной доли удовольствия. Будь добр, объясни, в чем ты не уверен на этот раз?

— Ну, знаешь, эти примеры… эти историйки… Наверное, с ними все в порядке… только они такие… смешные, что ли…

— «Смешные историйки, которые я читал», сочинение Стивена Персиммонса, — усмехнулся отец. — Это не «историйки», Стивен, это научные примеры.

— Но они же все о пытках! — воскликнул сын. — Там есть один… ужас какой-то! Я не верю, что такая книга будет расходиться.

— Прекрасно разойдется, — заверил отец. — Ты же не ученый, Стивен.

— А диаграммы? А графики? — продолжал Стивен. — Это же дорого.

— Ладно, как хочешь, — согласился старший Персиммонс. — Но имей в виду, если не издашь книгу до Рождества, я издам ее за свой счет. Это обойдется куда дороже, Стивен.

И еще что-нибудь напишу. Представляешь, какую брешь они пробьют в моем счете? Продавать я их не собираюсь, буду раздавать так, а что останется, сожгу, и все. У тебя впереди два свободных дня, вот и думай. А на следующей неделе я зайду в издательство, послушаю, что ты решил. Скажешь, авантюра? А ты не любишь рисковать и ставишь только наверняка, правда, Стивен? Знаешь, Стивен, я бы с радостью пустил тебя по миру, но…

— Господи, да перестань ты! — воскликнул несчастный издатель. — Я слышать не могу, как ты произносишь «Стивен, Стивен»! Похоже, тебе это удовольствие доставляет…

— ..но все это — не единственная причина моего сегодняшнего визита, — невозмутимо продолжил старший Персиммонс. — Я подыскивал местечко, чтобы убить одного знакомого, и твое заведение показалось мне не хуже прочих. Да, не хуже.

Стивен Персиммонс в изумлении уставился на грузное тело высокого человека, откинувшегося в кресле, и растерянно пробормотал:

— Ты опять… ты нарочно дразнишь меня, чтобы я нервничал, да?

— Вполне возможно, — ответил Персиммонс. — Я заметил, нервничать тебя заставляют факты. Они и твою мать довели до сумасшедшего дома. Это ужасно, Стивен, лишиться жены вот так. Надеюсь, с тобой ничего подобного не случится. Знаешь, ведь я еще не так стар, и, не буду скрывать, я хотел бы другого сына, Стивен. Да, да, Стивен, другого сына, такого, кому я мог бы оставить наследство, такого, которому были бы интересны мои дела. Тогда бы я знал, что делать.

Когда ты родился, Стивен…

— О господи! — вскричал Стивен. — Не говори ты со мной так! Зачем ты сказал, что хотел кого-то убить? Что ты имел в виду?

— Что имел в виду? — удивился отец. — Именно то, что сказал. Днем раньше, вчера, я и думать об этом не думал, но как только сэр Джайлс Тамалти сказал мне, что к нему придет Рекстоу, я тут же об этом и подумал. Ну вот, прибыли мы туда, а там никого нет. Риск, конечно, но не особенно большой. Я попросил его подождать, пока я возьму деньги, закрыл дверь… и остался. Минутное дело, Стивен, он ведь был довольно хилый.

Стивен почувствовал, что больше не может задавать вопросы. Неужели отец говорит правду? Да нет, похоже, он просто издевается! А вдруг нет?.. Или это такая нервная разрядка?

— Во-первых, Стивен, — голос словно ударил его, — ты ни в чем не уверен. А если бы даже и был уверен, на отца доносить как-то не принято. Мать у тебя и впрямь в психушке. А во-вторых, по завещанию, которое я составил две недели назад, все мои деньги пойдут на создание приюта в Восточном Лондоне. Если эта история выплывет наружу, у тебя возникнут проблемы. Да нет, ты же не станешь болтать. Если тебя спросят, скажешь, что я приходил обсудить балансовый отчет, а тебе не передали. Я все равно зайду по этому поводу на следующей неделе.

Стивен встал.

— По-моему, ты хочешь и меня свести с ума, — проговорил он. — Господи, если бы я знал, почему…

— Ты знаешь меня, — сказал отец. — Ты думаешь, я стал бы нервничать, если бы хотел придушить и тебя? Ладно, уже поздно. Ты слишком много думаешь, Стивен, я тебе всегда говорил. Все свои заботы таишь в себе, а ведь это нелегко. Поговорил бы начистоту с кем-нибудь из сотрудников, ну хоть с тем же Рекстоу. Не-ет, ты всегда был скрытным. Впрочем, это неважно… да, неважно. И жены у тебя нет. Ну, собираешься задушить меня, или как?

Дверь за Стивеном захлопнулась, но старик продолжал греметь:

— Раньше колдунов жгли. Они знали, что их ждет костер, вот и приходилось спешить. Теперь торопиться некуда.

Можно пожить в свое удовольствие. Зачем теперь магу становиться отшельником, он же не святой. А может, я просто устал?.. — спросил он сам себя. — Мне нужен другой сын. И мне нужен Грааль.

Грегори Персиммонс откинулся в кресле, созерцая отдаленные цели и ближайшие дни.

Глава 3

Архидиакон в городе

Формальным результатом дознания, происходившего в понедельник, стал «Отчет об убийстве, совершенном одним или несколькими неустановленными лицами», психологическим результатом — душевное состояние троих основных страдальцев. Для Лайонела мир стал еще фантастичней, Морнингтон укрепился в и без того присущем ему презрении ко всему на свете, а Стивен Персиммонс, и раньше нервничавший по разным поводам, теперь и вовсе потерял покой. А вот для юной девицы, обитавшей в приемной, после беседы со следователем мир стал куда интереснее. Правда, пользы для следствия от девицы оказалось мало. По ее словам, она была так увлечена составлением реестра входящих и исходящих, что вообще не видела, проходил ли кто-нибудь через приемную.

Может быть, на нее подействовал разговор со следователем, а может, ее внимание и впрямь обострилось, но во вторник трое, нет, даже четверо посетителей не укрылись от ее бдительного взора. В издательстве рабочий день заканчивался в шесть часов, а около половины пятого секретаршу одарил благосклонной улыбкой мистер Персиммонс-старший и тяжело прошагал в сторону кабинета сына. Примерно в четверть шестого в коридоре возникло слабое сияние — явилась Барбара Рекстоу с сыном Адрианом, довольно редкие посетители, заходившие в издательство не чаще трех-четырех раз в году, и тоже исчезли на лестнице. А между двумя этими визитами перед дверью приемной замялся вежливый, круглолицый священник, в конце концов решивший поинтересоваться, у себя ли мистер Морнингтон. Секретарша препоручила его заботам подвернувшегося мальчишки-рассыльного и вернулась к своему реестру.

Грегори Персиммонс, к удивлению и немалому облегчению своего сына, стряхнул то глумливое настроение, которое владело им в пятницу. Он деловито обсуждал балансовую ведомость, словно других проблем на свете для него не существовало. Между делом поздравив сына с результатами расследования, подходившего, видимо, к концу, ибо полиции так и не удавалось обнаружить убийцу, он совершенно естественно перешел к разговору о своей книге, словно и не ждал от Стивена ничего, кроме безоговорочного одобрения. Не заметив в голосе отца издевательских интонаций, Стивен с удивлением услышал свой собственный голос, обещавший выпустить книгу еще до Рождества (разговор происходил в начале лета). Он так расщедрился, что пообещал уже на следующей неделе прикинуть смету расходов и возможную отпускную цену.

Напоследок Грегори Персиммонс сказал:

— Между прочим, я видел вчера Тамалти. Он хочет снять один абзац в своей книге и боится, не поздно ли. Он послал Рекстоу открытку, но я, пожалуй, присмотрю сам, чтобы все было в порядке. Зайду-ка я к Рекстоу.

— Конечно, — кивнул Стивен. — Сейчас подпишу бумаги и освобожусь минут через десять.

Когда дверь за отцом закрылась, он покачал головой, подумав про себя: «Он не пошел бы туда, если бы и в самом деле убил там человека. Нет, он просто меня разыгрывал.

Жуткие шуточки, но он такое любит».

Неврастения Лайонела была поглубже, чем у его начальника, но работы во вторник навалилось столько, что стало не до нее. Еще с утра к нему заглянул Морнингтон и попросил гранки «Священных сосудов».

— Я тут видел одного архидиакона, — сказал Морнингтон, — он сегодня зайдет ко мне. По-моему, архидиаконы должны интересоваться фольклором, как ты думаешь? Они и сами-то — живой фольклор, уж больно у них вид такой… доисторический. Жрецы, жрицы, древняя традиция, но от них немало зависит, а нам ведь реклама нужна. «Ставьте на архидиакона, — вскричал Морнингтон. — Вперед, Кастра Парвулорум! — таковы были его последние слова», — дурачась, воскликнул Морнингтон.

— Если бы последние, — сказал Лайонел. — Гранки вон там, на полке. Забирай и катись. Все, все забирай.

— Да не нужны мне все. Своих дел хватает. Убийства и праздники у нас не каждый день.

Морнингтон выкопал нужные гранки из-под стопы других и ушел. Когда с дневной почтой принесли открытку от сэра Джайлса, больше похожую на криптограмму, и выяснилось, что надо убрать абзац на странице 218, Лайонел и не подумал вносить исправления в экземпляр, который он дал Морнингтону. Он просто отметил приговоренный абзац в рабочей, типографской корректуре, попутно обругав сэра Джайлса. Справедливости ради надо отметить, что правка пришлась на самый конец книги и серьезных неудобств не вызвала. Больше негодования вызвал почерк.

Лайонел разобрал только начало фразы: «Как мне и было предложено…» — и удивленно поднял брови. Дальше шел вообще нечитаемый текст, только цифра «218» монументальной пирамидой вздымалась в конце, требуя очевидных действий, хотя и оставляя причины в тени. Лайонел подписал листы в печать.

Архидиакон явился под вечер. В приветствиях, с которыми встретил его Морнингтон, далеко не все радушие было напускным. Клирик нравился ему, а вот рукописи — нет. Статьи о Лиге Наций сулили несколько часов нестерпимой скуки. Конечно, сам Морнингтон не обещал ничего, но перед тем, как направить рукопись на рецензию, ее надо хотя бы просмотреть, а Лига Наций занимала, без сомнения, почетное место в числе самых презренных для Морнингтона предметов. Такой наглый вызов аристократичности требовал, по мнению Морнингтона, немедленного установления авторитарной власти. Он хотел бы правления Платона или подобных ему и с тоской вспоминал суровый тон Платоновых «Законов». Однако, приветствуя архидиакона, Морнингтон ничем не проявил своих предпочтений и сел, чтобы потолковать о книге.

— Добрый вечер, добрый вечер, мистер… э-э… архидиакон! — Морнингтон вдруг вспомнил, что не знает его фамилии; впрочем, она должна стоять на титульном листе, надо бы срочно заглянуть туда. — Я ждал вас. Входите, присаживайтесь.

Архидиакон послушно сел в кресло, пристроил на столе сверток и с улыбкой произнес:

— Мистер Морнингтон, мне было бы совсем неловко, если бы я не знал, что это — ваша работа.

— Именно так и надо на это смотреть, — со смехом ответил Морнингтон, — Просто, ясно, жестко. Если бы вы хоть немного смущались, я бы вас пожалел, а это не принято, когда речь идет о рукописи.

— Я всегда полагал, — заметил архидиакон, — что отношения издателя и автора — это род дуэли, такой, знаете, безличной, абстрактной дуэли. Никаких чувств.

— Да неужели? — прервал его Морнингтон. — Спросите у Персиммонса, спросите у наших авторов — нет этого.

— В самом деле? — немного неуверенно произнес архидиакон. — Как странно. — Он взглянул на рукопись, все еще не выпуская веревочки, которой был перевязан сверток. — Вы знаете, — задумчиво продолжал он, — вряд ли я сейчас что-то чувствую. Не так уж важно, опубликуете вы это, опубликует ли вообще кто-нибудь. А вот я должен попытаться, ведь я действительно считаю, что идеи тут здравые. Но этой скромной попыткой я и намерен ограничиться.

— Очень уж вы спокойно к этому относитесь, — улыбнулся Морнингтон. — Почти все наши авторы полагают, что создали по крайней мере книгу века.

— Не поймите меня превратно, — сказал архидиакон. — Я тоже мог бы так думать — не думаю, но мог бы.

Моего поведения это не изменило бы. Никакие идеи не значат так много. В конце концов, даже Аристотель — только «ребенок, плачущий в ночи»…

— Что ж, так лучше для нас, — сказал Морнингтон. — Значит, вам все равно, примем мы рукопись или нет?

— Совершенно все равно, — заверил его архидиакон, отодвигая от себя рукопись. — Но если вы откажетесь, я, конечно, поинтересуюсь причинами.

— С вашей бесстрастностью, — разворачивая сверток, сказал Морнингтон, — зачем вам причины? Какой страшный довод способен поколебать это небесное спокойствие?

Архидиакон неопределенно пошевелил пальцами в воздухе.

— Человек слаб, — честно признался он, — и я не последний среди грешников. Но, кроме того, я в руке Божией, поэтому не важно, какие глупости я говорю и насколько искренно. Видно, мистер Морнингтон, в вашем издательстве подобрались очень тщеславные авторы.

— Кстати, об авторах, — ввернул Морнингтон, — не хотите ли взглянуть? Это гранки, книжка вот-вот выйдет. — Он протянул архидиакону «Священные сосуды».

— Это хорошая книга, да? — серьезно спросил архидиакон, принимая листы.

— Не успел прочитать, — смутился редактор, — но здесь есть одна статья о Граале, может, вам интересно…

Пока архидиакон перебирал листы, Морнингтон бегло взглянул на первую страницу рукописи. Там значилось: «Христианство и Лига Наций. Юлиан Давенант, архидиакон Кастра Парвулорум». «Слава богу, теперь я хоть знаю, как его зовут», — подумал он.

Тем временем третья посетительница со своим маленьким спутником вошла в кабинет Лайонела Рекстоу. Барбара выбралась в центр поискать Адриану подарок ко дню рождения, благополучно его купила и теперь зашла в издательство к мужу, как они и договаривались. Собственно, разговор был .еще недели две-три назад, но теперь, после пятничных ужасов, Лайонел ждал жену с удвоенным нетерпением. Ему казалось, что ее присутствие очистит кабинет от грязного налета, остававшегося здесь, хотя он и сомневался, сможет ли Барбара это вынести. Однако то ли она не придавала убийству такого значения, то ли щадила мужа, но ей удалось просто и легко пообещать зайти. На протяжении первых нескольких минут настойчивый интерес Адриана к почтовому штемпелю оказался для Лайонела спасительным якорем в море фантазий, возникших в его сознании. Все было бы хорошо, вот только Барбара немного переигрывала. Она присела на рабочий стол с таким бесшабашным видом, что сразу стало понятно: она все помнит, оба они притворяются. Зато Адриан действительно ничего не знал и не помнил. Лайонел смотрел на сына и думал, что тело под столом показалось бы ему не столько гнусным, сколько скучным. В худшем случае оно помешало бы тут бегать, но никак не помешало бы чувствовать и думать. Вот чего так не хватало самому Лайонелу, его мятущейся мысли — основательности. Он мучительно размышлял, какой из теней, проносящейся через страдалище, именуемое миром, удалось бы придержать его мысль, и не находил ничего. Адриан же методично изучил сначала штемпель, потом корзину, затем перешел к скоросшивателю, а потом его привлек телефон. Чтобы показать сыну, как он действует, Лайонел решил позвонить Морнингтону, но тут в кабинет вошел Грегори Персиммонс.

— Прошу прощения, — произнес он, встав на пороге. — Извините, Рекстоу.

— Входите, сэр, — пригласил Лайонел. — Это моя жена.

— Да, с миссис Рекстоу мы уже встречались, — сказал Персиммонс, пожимая руку Барбаре, — а вот с молодым человеком я еще не знаком. — Он медленно двинулся к мальчику.

— Адриан, подойди, поздоровайся, — позвала Барбара.

Малыш послушно подошел. Персиммонс, присев на корточки, серьезно и сдержанно пожал Адриану руку и больше не сводил с него глаз. Разглядывая мальчика, он задумчиво произнес:

— Что за прелестный малыш!

— Немножко избалованный, — смутившись, : ответила Барбара. — Ужасный непоседа.

— Они все такие, — задумчиво отозвался Персиммонс. — Но они это искупают… Я всегда радовался, что у меня сын. Пока их воспитаешь, многому научишься.

— Боюсь, Адриан сам себя воспитывает, — пробормотала Барбара. — Но скоро мы начнем его учить.

— Да, — кивнул Персиммонс, все еще не сводя взгляда с мальчика. — Ужасно, когда учишь их не тому. Однако приходится, хотя портить его жалко, уж очень он хорош. Вы замечали, что все дети хороши, а вот посмотришь на взрослых и думаешь, как же их испортили! — Он улыбнулся Барбаре. — Взгляните на своего мужа или на меня! А ведь и мы были детьми.

— Я бы не сказала, что Лайонела так уж сильно испортили, — тоже улыбнулась Барбара. — Да и вас, мистер Персиммонс.

Он слегка поклонился, покачал головой и обернулся к Лайонелу.

— Рекстоу, я только хотел сказать, что видел вчера сэра Джайлса. Он все беспокоился, успеете ли вы получить его открытку. Хотел что-то исправить в своей книге.

— Только что получил, — кивнул Лайонел, — и уже все исправил. Он снимает один абзац.

— Значит, открытка успела? — переспросил Персиммонс.

— Да, конечно, вот я исправил по гранкам, сегодня пойдет в типографию. — Он протянул последние листы.

Грегори Персиммонс взял корректуру, поблагодарил и задержался глазами на перечеркнутом красным тексте.

— Да, именно так, — пробормотал он. — Последний абзац на странице 218.

В кабинете напротив архидиакон отложил лист 217 и взял следующий. «Поэтому вполне возможно, — читал он, — принять во внимание это обстоятельство, а также предлагаемую схему, несомненно имеющую под собой некоторое основание, если учесть изложенные факты. В будущем новые факты могут уменьшить ее значение; однако до тех пор мы считаем, что она соответствует действительности. Отсюда следует, что до этого момента путь гипотетического Грааля вполне прослеживается, и мы вправе сказать, что сейчас он находится в приходской церкви, в Фардле».

— Господи! — воскликнул архидиакон.

— Да, этот самый абзац, — сказал Грегори Персиммонс, и в обоих кабинетах повисла тишина.

Архидиакон думал, что у него и впрямь есть потир, которым он изредка пользуется, каждый раз недоумевая, откуда он мог взяться. За год или за два до кончины последнего викария по соседству опочил куда более важный прихожанин, сэр Джон Гораций Сайкс-Мартиндейл, кавалер множества орденов. Этот влиятельный и добрый человек отличался изрядной набожностью, и его вдова передала в дар приходской церкви полный набор алтарных принадлежностей. До той поры церковь обходилась древними, невзрачными потиром и дискосом и, получив богатый дар, от них, конечно, отказались. Переехав в Фардль, архидиакон пользовался новыми принадлежностями, как и прежний настоятель, но время от времени доставал старый потир и подолгу рассматривал его. Он даже показывал чашу кое-кому из друзей, но до серьезного исследования дело не доходило, да это было бы и непросто. Последний абзац работы сэра Джайлса так заинтересовал его, что он собрался было поделиться своими соображениями с Морнингтоном, но передумал. Успеется, когда выйдет книга — много людей, очень много, услышат о его скромном приходе, и тогда он окажется в сложном положении. Люди склонны преувеличивать значение подобных вещей. Пожалуй, архиепископ заинтересуется и археологи, а то и спиритическое общество, кто их знает. Лучше пока помолчать и подумать.

Вслух он произнес:

— Мистер Морнингтон, а вам не трудно прислать мне эту книгу, когда она выйдет?

— Я не потому вам ее подсунул! — засмеялся Морнингтон. — Я просто думал, что вам интересно.

— Книга меня заинтересовала, — серьезно ответил архидиакон. — С одной стороны, Грааль не так уж и важен, это лишь символ, сейчас он дальше от нашей действительности, чем любой потир с преосуществленным вином. Но можно представить и так, что эта вполне материальная вещь вобрала в себя высочайшее напряжение того момента, когда ею пользовались, и всего, что этот потир испытал за прошедшие века. С этой стороны, я был бы рад, даже весьма рад основательней ознакомиться с его историей.

— Что ж, — дело ваше, — ответил Морнингтон. — Только я вас не соблазнял и вовсе не собирался за ваш счет набивать карман нашего Персиммонса!

— Конечно, конечно. — Архидиакон поднялся, приготовившись уходить. — К тому же зачем бы мне соблазняться?

Или поддаваться на уговоры…

— Какого-то издательского клерка, — улыбнулся Морнингтон. — Хорошо, мистер Давенант. Я думаю, не позже чем дней через сорок, вы получите от нас весточку. Для многих наших авторов такой срок — как Великий пост, но для вас это просто недели после Троицы.

Архидиакон сокрушенно покачал головой.

— Слаб человек, мистер Морнингтон, — сказал он. — Конечно, я постараюсь, но теперь все равно буду гадать, чем это кончится, хотя это глупо, конечно. Я как раз собираюсь в отпуск в Шотландию. Вернусь и буду ждать вашего решения.

До свидания, спасибо вам.

Морнингтон открыл дверь и вышел проводить его. Проходя мимо соседнего кабинета, они увидели все семейство Рекстоу во главе с Грегори Персиммонсом, а выходя на лестничную площадку, услышали голос бывшего главы издательства:

— Да, миссис Рекстоу, я уверен, что это лучше всего. Вы ведь не знаете, что у них на уме, и вряд ли сможете научить, чего им хотеть и к чему стремиться. Зато легко научить их, чего не надо делать. Достаточно запомнить несколько простых правил. Я все время твержу Стивену: «Бойся поступить плохо!»

— Несчастный! — пробормотал про себя Морнинггон, слегка кланяясь им всем и улыбаясь, Грегори — почтительно, Барбаре — дружелюбно. Архидиакон на долю секунды помедлил над первой ступенькой, но все же, так и не обернувшись, стал спускаться, а следом за ним двинулись остальные.

Барбара, мимоходом кивнув Морнингтону, ответила Персиммонсу:

— Да, наверное вы правы.

— Вы уже решили, где проведете отпуск? — сменил тему Грегори Персиммонс.

— Видите ли, сэр, — ответил Лайонел, — сначала мы вообще не собирались уезжать. Но с месяц назад Адриан подхватил корь, и теперь надо бы ему окрепнуть на воздухе. Только всюду уже занято, вряд ли удастся снять что-нибудь путное.

— Я не хочу навязываться, — произнес Грегори словно бы в замешательстве, — но могу порекомендовать небольшой коттедж неподалеку от меня. Вообще-то он на моей земле, и там никто не живет… если вас устроит…

— О, мистер Персиммонс, как любезно с вашей стороны! — воскликнула Барбара. — Конечно, это подошло бы нам.

А кстати, где вы живете?

— Я недавно приобрел усадьбу в сельской местности, — ответил Грегори. — В Хартфордшире, рядом с деревушкой Фардль. Прежняя владелица, леди Сайкс-Мартиндейл, отправилась подлечиться в Египет, вот я и купил у нее и дом, и землю. Толком и перебраться еще не успел, ничего там не знаю.

Мы бы с юным джентльменом вместе исследовали эти прерии.

— Восхитительно! — сказала Барбара. — А вы уверены, мистер Персиммонс, что… что мы вам не помешаем?

— Ни в коем случае, — заверил ее Грегори, — но с одним условием: вы позволите мне навещать вас. Надеюсь, мы найдем общий язык с Адрианом. Мои визиты не обременят вас с мужем. — Он сделал широкий приглашающий жест, словно по меньшей мере дарил им всю Англию.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр, — смущенно начал Лайонел, но Персиммонс остановил его.

— Пустяки, пустяки. Есть дом, есть вы, вот и все. На днях напишу вам подробнее. Вы когда идете в отпуск, Рекстоу? В июле? Вот и прекрасно. На той неделе, стало быть, и напишу. А сейчас прошу меня простить, мне еще надо посмотреть счета. Всего доброго, миссис Рекстоу, надеюсь, через месяц увидимся. Будь здоров, Адриан, — Грегори наклонился и пожал маленькую ручонку. — Всего доброго, Рекстоу. Буду рад, если вы приедете. — Он помахал всем на прощание и удалился.

— Ну что за прекрасный человек! — умилилась Барбара, спускаясь по лестнице. — Адриан, голубчик, мы в самом деле поедем в деревню! Тебе хочется поехать за город?

— А где это? — решил уточнить мальчик.

— Ну… ну, там нет улиц, там поля и коровки, — восторженно ответила Барбара.

— Я не люблю коровок, — холодно сообщил Адриан.

— Наверное, ты их и не увидишь, — вмешался Лайонел. — Похоже, нам повезло, Барбара.

— И еще как!

— Можно, я возьму с собой новый поезд? — спросил — Адриан. И под хор заверений, что он возьмет с собой все, что захочет, семья Рекстоу вышла на улицу в теплый июньский вечер.

Глава 4

Первая атака на Грааль

Архидиакон вернулся в свой приход на следующее утро с твердым намерением перед отпуском привести дела в порядок. И действительно, час-другой он провел у себя в кабинете, но потом вдруг вышел из дома и неприметной тропинкой добрался до старинной церквушки в романском стиле. Ему не давала покоя статья сэра Джайлса о Граале, стоявшем якобы в полной безвестности в ризнице его церкви. Всю жизнь архидиакон слыл крайне уравновешенным человеком. Когда-то в юности, в дни бурской войны, он помог друзьям сорвать вербовочное собрание, но и тогда он не позволил эмоциям взять верх над собой. Вот и сейчас он шагал по тропинке, уступая скорее настойчивости ученого, чем собственным желаниям.

Обычно церковь не закрывалась с заутрени до сумерек, и никто не мешал служке заниматься розами. Немногочисленным прихожанам в этот час нечего было делать в церкви, а чужаки в Фардле, стоявшем в стороне от дороги, появлялись редко. Строго говоря, церковь находилась не в самом Фардле — до ближайших домов надо было пройти с четверть мили, а до главной деревенской улицы еще столько же. Вместе со станцией железной дороги деревня и церковь образовывали что-то вроде равностороннего треугольника, а напротив, таким же треугольником, располагалась усадьба сэра Джона Горация Сайкс-Мартиндейла. Издавна звалась она Калли, и это короткое ласковое имя неизменно радовало архидиакона, оставляя, видимо, равнодушным хозяина. Архитектура господского дома не давала возможности отождествить его с каким-либо периодом или стилем. Второй вершиной треугольника был как раз тот пустующий коттедж, о котором говорил Лайонелу Грегори Персиммонс.

Архидиакон вошел в церковь и сразу прошел в ризницу. Открыв древний сундук, в котором хранилась церковная утварь, он достал старый потир и поставил его на алтарь.

Да, сосуд был стар, об этом говорила и простая, строгая форма, и отсутствие украшений. Перед архидиаконом стояла чаша глубиной не более шести дюймов. Ее высота вместе с изящной подставкой составляла дюймов пятнадцать-шестнадцать. На внешней поверхности нельзя было различить ни орнамента, ни признаков надписи, только по краю шла неширокая полоса. Старое серебро кое-где чернело выщерблинками, но в целом потир казался вполне пригодным для службы. До того, как прискорбный случай подвиг леди Сайкс-Мартиндейл одарить церковь новым золотым потиром, старый часто стоял на этом же месте, но архидиакону никогда не приходило в голову разглядывать его столь внимательно.

А что? — думал он. Оказалось, что аргументы автора статьи подзабылись, и архидиакон не мог в точности припомнить, как же именно Грааль проделал путь от Иерусалима до Фардля. Правда, доказательства сэра Джайлса, строго говоря, доказательствами не являлись. Здесь — предание, там — полузабытый обряд, несколько печатных строк, а то и неопубликованная рукопись, обрывок древнего гобелена или остатки резьбы в какой-нибудь башне… Утверждать что-либо, основываясь на таких фактах, мог лишь человек с богатой фантазией. Но хоть сам архидиакон не склонен был придавать особого значения знаменитому сосуду, он прекрасно представлял, какое множество людей отнесется к потиру совершенно иначе, окажись в рассуждениях сэра Джайлса хоть доля истины. Ну хорошо, допустим, это Грааль, рассуждал священник. Что же они намерены с ним делать? Слава богу, потир в руках церкви, и даже духовные власти не смогут распоряжаться им, как заблагорассудится. Например, продать какому-нибудь миллионеру. А собственно, что я имею против такой продажи, спросил себя архидиакон.

Этим вопросом он задался, уже убирая потир на место. В поисках ответа он помедлил, но в конце концов запер сундук и вернулся в алтарь со своей находкой.

— О Господи Пресветлый, — произнес он вполголоса, — позволь мне хранить сосуд Твой ради любви к Тебе!

Если Ты и впрямь держал его в Своих руках, дозволь и мне брать его в руки. А если Ты не касался его, позволь мне хранить его ради Тебя и ради того, истинного сосуда.

Архидиакон улыбнулся, взял потир и отнес домой.

Поднявшись наверх, в свою уютную спальню, он открыл еще одну дверь и оказался в маленькой комнатушке. Стол, два стула и аналой составляли всю ее мебель. На одной стене висело распятие, да на полке в углу стояло несколько книг. В окно виднелась церковь. Архидиакон поставил потир на стол, две-три минуты созерцал его и, пробормотав молитву, отправился завтракать.

После завтрака он немножко погулял в саду. Его сменщик должен был появиться только завтра. Архидиакон терпеть не мог этого клирика, вечно нуждавшегося в деньгах и потому бравшегося за любую временную работу. Мысль о том, что этот сутулый зануда будет сидеть в его кресле и спать на его кровати, не на шутку мучила архидиакона. Ему не хотелось думать, что такие приятные и совершенные вещи поневоле будут служить такому пустому человеку. Он протянул руку и со вздохом коснулся расцветающей розы. «Кажется, я становлюсь сентиментальным, — подумал он. — Откуда мне знать, чего хотят мои кровать и кресло? Может, они согласны со мной, а может, и нет. Их жизнь сокрыта в Боге и мне неведома».

— Благодарение Богу богов, — начал он напевно, — ибо извечна милость Его…

— Мистер Давенант? — произнес чей-то голос за его спиной.

Вздрогнув от неожиданности, архидиакон обернулся.

Пожилой человек огромного роста заглядывал в сад поверх калитки. Где-то он его видел…

— Д-да, — с легкой запинкой ответил архидиакон. — Давенант — это я.

— Прошу прощения, — проговорил незнакомец, — Мне, конечно, надо было сказать «мистер архидиакон». Это я с непривычки, оговорился.

— Ничего, ничего, — успокоил его архидиакон. — Вы ко мне? Заходите. — Он распахнул калитку и пропустил посетителя.

Войдя, тот представился.

— Персиммонс. Грегори Персиммонс, с вашего позволения. Я недавно купил Калли, так что мы теперь соседи. Из разговоров в деревне я понял, что вы собрались в отпуск, вот и решил поторопиться с визитом. Вы уж извините…

— Право, не стоит, — пробормотал архидиакон. — Хотите пройти в дом, или присядем вот здесь? — он показал на садовую скамейку среди цветов.

— Здесь, пожалуй, даже лучше, — решил Персиммонс. — Благодарю вас. — Он достал сигарету. — Я ведь пришел с просьбой, — продолжил он. — Правда, прошу я за другого, а платить буду сам.

Архидиакон растерянно поправил очки и приготовился слушать. Тон последней фразы задел его. Фамилия «Персиммонс» вызвала в памяти визит в издательство, и теперь он был почти уверен, что слышал голос этого человека, когда уходил от Морнингтона. Он давал кому-то советы по воспитанию детей.

— Я знаю одного священника, — говорил между тем Персиммонс, — которому для новой миссионерской церкви очень нужна всякая алтарная утварь, сосуды там и прочее. Я поговорил кое с кем в деревне — представляете, бакалейщик оказался вашим ревностным прихожанином, попался даже один хорист, — мне ведь теперь жить здесь, вот я и решил поговорить с народом, и кое-что выяснил. Если я ошибаюсь, поправьте меня.

Кажется, у вас есть лишний потир, и он лежит без дела. Леди Сайкс-Мартиндейл подарила вашей церкви новый потир для службы, она говорила мне, вот я и подумал, не купить ли мне у вас старый для моего приятеля? За разумную цену, разумеется…

— Да, да, понимаю, — поспешил остановить его архидиакон. — Но позвольте и мне вопрос, мистер Персиммонс. Вам не кажется, что новой церкви больше соответствует новый потир, нежели… э-э… подержанный? — В его улыбке, обращенной к собеседнику, проскользнуло едва заметное осуждение, в Душе же священник чисто и светло улыбнулся Христу.

— Мой друг — изрядный оригинал, — снисходительно пояснил Персиммонс, вольготно устраиваясь на скамейке, — он терпеть не может новую утварь в алтаре. У него даже есть теория о накапливании силы и концентрации святости. Впрочем, теология — не моя область, я в ней многого не понимаю. Короче, он собирает для церкви вещи, которые много лет были в ходу, ему как-то лучше среди них. Вам это знакомо?

— Пожалуй, знакомо, — кивнул архидиакон. — К сожалению, я едва ли смогу помочь вашему приятелю. Старый потир останется здесь.

— Да, конечно, — кажется, посетитель понял, что допустил бестактность, — наверное, вы правы. Видимо, я не так подошел к этому делу. Но, может быть, вы еще подумаете, а? Конечно, я чужак, но уж коли я собрался жить в Фардле… Думал, знаете, куплю эту старую вещь для моего приятеля и как бы прикоснусь к здешней жизни… этакое магнегическое переживание… а для вас я купил бы другой, если бы вы согласились, конечно… Не знаю… — Пришелец растерянно замолчал и сидел теперь, явно расстроенный, глядя на цветы взглядом горожанина. Да и весь его вид выдавал горожанина, ушедшего на покой и стремящегося отыскать для себя местечко в новом, чуждом ему окружении. Не очень-то решительный, похоже, добросердечный, но слегка грубоватый человек, побаивающийся сложных понятий, в которых не очень разбирается… Архидиакон, проверяя свои ощущения, еще раз внимательно взглянул на посетителя и снова покачал головой.

— Нет, — повторил он. — Простите, мистер Персиммонс, этот потир не продается. Может быть, я все же сумею вам помочь. Прямо за вашим домом, милях в восьми, есть церковь, в которой вы найдете все, что нужно Там недавно установили новый алтарь в приделе Девы Марии и заодно решили поменять утварь в двух других приделах. Если викарий не раздарил старые сосуды — неделю назад они были еще на месте, — я думаю, он с радостью вам поможет. Он славный человек, из старых Рашфортов, это боковая ветвь Гербертов.

Старая, добрая англиканская семья. Его даже нарекли при крещении Гербертом. Во всех отношениях приятный человек, и весьма глубокой веры. Свято блюдет посты и, говорят, даже исповедует, — архидиакон понизил голос. — Впрочем, это неважно, по крайней мере, я не стану в этом разбираться. Хорошо быть архидиаконом, знаете ли, никому ничем не обязан. А к Рашфорту я вам обязательно дам записку. Нет, давайте так: я все равно собираюсь в те края, возможно, даже сегодня и поеду, и сам с ним поговорю. Если только он не все раздал, то, конечно, вам не откажет. Вы не беспокойтесь, он совсем не беден. Да он завтра же и привезет все в Калли. А если хотите, пошлет вашему другу. Где, вы говорите, у него приход? — Архидиакон с авторучкой в руке и листком бумаги на колене приветливо и выжидающе поглядывал на Персиммонса, а вокруг пошевеливали головками садовые цветы.

Персиммонс растерялся. Он не понимал, почему бы архидиакону не отдать потир, а если тот заупрямится, рассчитывал хотя бы посмотреть на эту штуку и выяснить, где она хранится. А его вдруг загнали на другой конец графства, и непонятно, как теперь возвращаться в Фардль. Разве что сделать этого приятеля здешним уроженцем и наделить особым пристрастием именно к местным предметам… нет, это слишком рискованно.

— Мне не хотелось бы называть его, — доверительно заговорил Персиммонс. — Мой приятель — человек совестливый, ему стыдно признаться, что он не может купить новую утварь. Другое дело, если мы с вами уладили бы все тихо, между собой, никого не впутывая. Священники не любят признаваться в собственной бедности, правда? Вот я и говорю…

«Черт! — подумал он. — Я, кажется, начинаю повторяться». Круглая физиономия архидиакона уже не казалась ему такой простодушной. Золотые очки поблескивали внимательно, пожалуй, даже строго. А главное, водопад слов неожиданно иссяк, сменившись неприятной тишиной.

— Ладно, — с усилием произнес Персиммонс, — ладно, простите за беспокойство. Раз уж вы не можете отдать его…

— Я же вам его и предлагаю! — удивленно воскликнул священник. — Или вам непременно нужен потир из Фардля?

— Понимаете, — выговорил Персиммонс, — я ведь собираюсь здесь жить. — И торопливо прибавил:

— Вот я и подумал, хорошо бы послать ему, то есть моему другу, как бы вместо себя, что-то такое величественное, сильное, доброе…

— Я правильно вас понял? — недоверчиво переспросил архидиакон. — Мы же говорили о старом потире… при чем тут величественность и доброта?

— Я о потире и говорю, — совсем смешался Грегори. — Именно этот, старый…

Архидиакон добродушно рассмеялся и покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Нет, вряд ли вы могли иметь в виду только потир. Да будь здесь сам святой Грааль, — добавил он, аккуратно надевая колпачок на авторучку, — и то слишком сильно сказано.

Его собеседник никак не реагировал на упоминание о Граале, и это слегка разочаровало архидиакона. Он встал.

— Вы меня простите, но мне ведь уезжать завтра, надо закончить кое-какие дела. Так говорить мне с Рашфортом?

— Да, я был бы вам очень признателен, — неуверенно ответил Персиммонс. — А впрочем, лучше не надо. Не хочу я тратить ваше время на пустяки. Я ведь и сам могу к нему съездить. Если позволите, сошлюсь на вас. Всего доброго.

— Да свидания, — вежливо сказал архидиакон. — Когда я вернусь, мы, наверное, еще не раз увидимся.

Он проводил гостя до калитки, приветливо болтая, но к дому брел медленно, напряженно обдумывая весь разговор.

Существует ли на самом деле бедная миссионерская церковь?

А Персиммонс? Не очень-то он похож на благотворителя. А потир? Если верить сумасшедшим доводам этого археолога, вполне можно допустить, что легендарный Грааль, вдохновивший целое воинство поэтов и рыцарей, Грааль Ланселота и Галахада, Грааль таинственных дев, воспроизведенный десятки раз в древних геральдических знаках, мечта Камелота, посланник Сарраса, реликвия Иерусалима — хранится, всеми забытый, в маленькой английской деревушке.

«Фардль, — думал он, — Кастра Парвулорум, лагерь детей… Где же еще пребывать Младенцу?» Он вошел в дом, привычно выпевая про себя: «Славьте Господа, который один творит чудеса великие, ибо вовек милость Его»[7].

Утренняя служба, по давно заведенному обычаю, начиналась в семь часов. Летом прихожан собиралось немного.

Перед началом, как и требовал канон, архидиакон читал утренние молитвы. По четвергам ему помогал пономарь, в остальные дни он обходился без него. Но пономарь любил поспать, часто опаздывал, и ключи от церкви обычно хранились у архидиакона. Позванивая ими, он наутро, в половине седьмого, подходил к двери храма. И вот тут-то раннее утро уготовило ему неожиданность. Дверь не просто была открыта, она висела на одной петле, и замок, вырванный с мясом, лежал возле стены. Архидиакон уставился на вход, подошел поближе, присмотрелся и бросился в храм. Через несколько минут он уже уяснил себе размеры ущерба. Два ящика с пожертвованиями «на бедных» и «на храм», стоявшие возле купели, были взломаны, подсвечники в алтаре повалены, алтарная занавесь сорвана, дверь в ризницу тоже взломана, а золотые потир и дискос, память о сэре Джоне, исчезли. На добела отмытой стене чернели какие-то выцарапанные знаки.

— Фаллические символы, — пробормотал архидиакон, слабо улыбаясь.

Он вернулся ко входной двери и увидел на дорожке у ворот пономаря в сопровождении двух прихожанок, из тех, чья набожность проявлялась приступами, как подагра. Архидиакон помахал им рукой, и когда они подошли, сообщил о случившемся.

— Как? Дорогой архидиакон… — завопила миссис Мейджер.

— Как? Мистер Давенант… — вторила ей мисс Виллоуби, на правах старожила позволив себе обратиться к священнику по фамилии. Обе закончили вместе:

— Кто же мог это сделать?

— Странное дело, правда? — мягко произнес архидиакон.

— Это же святотатство! — вскричала миссис Мейджер.

— Бродяга какой-нибудь? — предположила мисс Виллоуби.

— Таулау, вот кто нам нужен, — твердо сказал пономарь. — Хорошо ищет всякие потерянные вещи. Он, правда, веслианский методист, вряд ли ему хочется искать этих проклятых убийц. Я, пожалуй, схожу за ним, сэр?

— А у меня брат гостит! — воскликнула миссис Мейджер. — Как удачно! Он моряк, привык там у себя ко всяким преступлениям. Даже один раз в трибунале заседал…

Жизненный опыт удержал мисс Виллоуби от каких бы то ни было предложений. Она внимательно наблюдала за ар, хидиаконом и заметила, как прохладно он встретил энтузиазм пономаря и миссис Мейджер. Поэтому она ограничилась ни к чему не обязывающим «хм, хм!» Она знала, что даже у самых симпатичных священников бывают свои причуды.

— Не будем беспокоить Таулау, — сказал архидиакон. — Да и вашего брата тоже, миссис Мейджер. Конечно, если он захочет взглянуть на взломанные двери — пожалуйста, но арестовывать пока некого. Да и для нынешнего суда святотатство — не очень-то подходящее обвинение, а священник — плохой обвинитель.

— Но… — начали было пономарь и миссис Мейджер.

— У нас ведь есть неотложное дело, — продолжал архидиакон. — Сейчас время утренней службы, не так ли?

Джессамин, — обратился он к пономарю, — вы не могли вы привести в порядок алтарь? Хотя бы расставить подсвечники и слегка почистить. А вы, миссис Мейджер, не поправите ли занавесь? Мисс Виллоуби, если вам не трудно, приберите здесь немного. Вот так, спасибо вам, спасибо. К счастью, у меня дома есть другой потир, сейчас принесу. И вот еще что, — помедлив, серьезно сказал он, — ящики для пожертвований пусты. Я думаю, самое время внести свою лепту.

Он опустил в каждый ящик по несколько монет, и дамы, не слишком охотно, но все же последовали его примеру.

По дороге к дому архидиакон разрешил себе обдумать происшествие. Вряд ли бродяга станет взламывать дверь маленькой приходской церкви. Для этого нужны инструменты, значит, кто-то всерьез готовился к взлому. Но серьезного грабителя едва ли могла привлечь мелочь в ящиках для пожертвований. Выходит, ему нужен был золотой потир? Что ж, вполне возможно… или охотились за другим потиром, тем самым, чью историю архидиакон случайно узнал в кабинете Морнингтона? В конце концов, автор книги — как же его фамилия? — мог обсуждать свои гипотезы с каким-нибудь коллекционером, с миллионером или даже с оголтелым материалистом. Пожалуй, мог… Но трудно предположить, чтобы кто-то из них отважился на грабеж. Взгляд его упал на садовую скамью, где он только вчера сидел и беседовал со странным посетителем. Не сумели купить и теперь решились…

Персиммонс… Стивен Персиммонс, издатель… «Христианство и Лига Наций»… бедная миссионерская церковь… святотатство… фаллические символы… Над этим стоило подумать.

На пороге маленькой комнаты, где он накануне разглядывал Чашу, его остановил высокий, чистый и радостный звук.

Какая-то нездешняя нота прозвучала на миг и тут же исчезла, если вообще была. Архидиакон благоговейно преклонил колени перед старым потиром и бережно поднял его.

Он нес его по дорожке к церкви так же, как прежде носил за литургией другие чаши, и снова становился опорой для предмета у него в руках, он был един с Чашей, он превращался в луч, в один из лучей, бьющих из этого центра, в луч, опираясь на который, священный сосуд плывет среди смертных. Правда, ощущая себя лишь средством, он не упускал из вида другие, частные составляющие сложного чувства — ритуальное движение, радость служения, спокойную ясность и незыблемость канона… «Но это — не Ты», — сказал он вслух, подходя к калитке. Часы в гостиной пробили семь; он услышал, как прошла наверх экономка, а на дороге, уже за калиткой, несколько местных жителей спешили на работу. Вдруг архидиакон заметил еще одного человека. Как и вчерашний гость, он заглядывал в сад, перегнувшись через изгородь, со старым издателем они были даже чем-то похожи, может быть — высоким ростом, но этот был еще и с бородой. Посетитель толкнул калитку и вошел в сад. От неожиданности архидиакон остановился.

— Прошу прощения, — промолвил ранний визитер, — не эта ли дорога ведет в Фардль?

— Она самая, — ответил архидиакон, — забирайте все время чуть вправо и не ошибетесь.

— Спасибо, — сказал пришелец, — а то я всю ночь шел.

Ни еды, ни денег… — Он остановился в нескольких ярдах от священника. — Вы меня извините, но я вас увидел, вот и решил…

— Хотите перекусить? — спросил архидиакон.

— А то как же! — ответил незнакомец, с любопытством разглядывая и его, и Чашу. — Вам-то поди не доводилось сутки голодать — ни тебе глоточка, ни тебе кусочка. — Он сделал еще один шаг вперед.

— Зайдите на кухню, вам дадут поесть, — твердо прервал его архидиакон. — Я спешу в церковь. Если хотите поговорить со мной, дождитесь конца службы. — Он повернулся и направился по тропинке к церкви.

Когда служба кончилась, архидиакон вернулся домой и пристроил потир в дальнем углу буфета. Дождавшись кофе, он спросил экономку, не заходил ли давешний прохожий. — — Как же, заходил, сэр, — отвечала она. — Дала я ему поесть, дала, да не больно много он съел, а через десять минут и был таков. Знаю я этот народ. Деньги ему подавай, а не завтрак. Я ему намекнула, что вы ему работу приискать можете, да куда там! Нужна ему эта работа! Он и вас дожидаться не захотел. Вот помяните мое слово — деньги ему нужны.

В ее словах был резон, но нелепых сомнений архидиакона они не развеяли. Он хорошо помнил, что во время короткого разговора в саду внимание незнакомца было всецело поглощено Чашей, и только ей. Он явно видел ее впервые и словно хотел запомнить на всю жизнь.

До отхода поезда оставался час. Впрочем, Шотландия может подождать. Надо было встретить другого священника, сдать церковь и повидать Рашфорта — уже не ради Персиммонса, а по своим делам. А самое главное, надо было решить, наконец, что делать со старым поцарапанным потиром, притаившимся в дальнем углу буфета, стоявшего в столовой обычного сельского дома в скромном английском приходе.

Сперва ему пришло в голову, что потир можно отдать в банк; потом — что его надо отвезти епископу. Но до ближайшего банка было миль пять, а до епископа и все тридцать.

К тому же Фардль находился в ведении молодого, энергичного епископа, который не любил сидеть на месте, а ловить его по вокзалам и общественным собраниям архидиакону совсем не хотелось. Да и как объяснишь епископу такое щекотливое дело? Нельзя же просто войти, поставить потир на стол и заявить: «Вот Святой Грааль. Это он, потому что я читал одну рукопись, а мой сосед хотел купить его для миссионерской церкви и говорил, что детей надо учить, чтобы они не творили зла, а храм у меня обокрали, и еще какой-то прохожий спросил дорогу в Фардль». Поверит ли этому молодой, энергичный епископ современных взглядов? Архидиакону он нравился, но не было ни малейших оснований подозревать его в терпении или в легковерии.

Значит, сначала — банк, а потом Рашфорт. Ну а потом, денек-другой спустя, дойдет черед и до епископа. Нет, сначала телеграмма в Шотландию. Впрочем, ее можно отправить со станции.

Архидиакон разыскал портфель — ему и раньше приходилось возить в нем церковную утварь; уложил в него Грааль — если то был Грааль; предупредил экономку, что вернется во второй половине дня, и в самом начале десятого надевал в передней шляпу. Тут в дверь постучали. Экономка открыла. На пороге стоял бродяга, интересовавшийся утром дорогой в Фардль.

— Извините, мэм, — хрипловато произнес он, — хозяин ваш дома? А-а, вот он! Понимаете, сэр, я не хотел надоедать вам за завтраком, погулял тут немного. Вы вроде как обещали помочь мне с работой… Я, значит, работу ищу.

— Что-то я не заметила, чтобы вы очень искали работу, — вставила экономка.

— Да ведь работу-то мне его преподобие обещал, а не вы, мэм, — возразил незнакомец. — Так что очень вам буду благодарен, если подыщете что-нибудь.

— Как вас зовут? — спросил архидиакон.

— Кеджет, сэр, — ответил тот. — Сэмюэль Кеджет. Я в армии служил, сэр, и вот теперь…

— Хорошо, мистер Кеджет, — остановил его архидиакон. — К сожалению, я спешу, мне срочно нужно в город.

Зайдите… — он чуть было не сказал «сегодня вечером», но вовремя спохватился:

— завтра утром, я погляжу, что можно для вас сделать.

— Спасибо, сэр, — с внезапной живостью ответил Кеджет. — Приду, приду. До свидания, — и, повернувшись, исчез с крыльца так быстро, что архидиакон с экономкой не успели удивиться.

— Экий торопливый! — проворчала экономка. — Надеюсь, сэр, вы не собираетесь давать ему работу здесь. Мне с ним не ужиться.

— Да нет, конечно, — рассеянно отозвался архидиакон. — До свидания, миссис Лексперроу. Я надеюсь, вы встретите Бетсби, когда он придет, и все ему покажете. Я вернусь днем.

От церкви к станции среди холмов и полей вела тропинка (этот сельский пейзаж отделяло от Лондона не больше двадцати миль). Архидиакон шел и поглядывал по сторонам, время от времени не забывая оборачиваться. Едва ли он всерьез опасался грабителей, но с некоторых пор ловил себя на мысли, что не вполне понимает происходящее.

«Сколь суетен Адамов род…» — процитировал он и тут же принялся подстраивать к этой строке новую, где упоминался бы сосуд. Войдя в рощицу перед развилкой, по старой памяти сохранившую название леса, он уже мог продекламировать:

Сколь суетен Адамов род,

Коль даже Чаша к бедствию ведет!

Тут он услышал, что навстречу, со стороны станции, едет автомобиль. Ехал он очень медленно и через несколько минут показался у поворота. Священник с удивлением увидел, как кто-то привстал на сидении и машет ему рукой. Он еще успел услышать негромкий оклик и ускорил шаг, но в тот же миг от Удара по затылку потерял сознание и рухнул на дорогу.

Автомобиль подъехал и притормозил возле тела.

— Быстро, Леддинг, портфель, — сказал Персиммонс человеку, который вынырнул из рощи. Тот нагнулся, поднял портфель и перебросил хозяину. Персиммонс запустил руку внутрь, выудил потир и быстро переложил в другую сумку.

Пустой портфель он отдал Леддингу.

— Держи, пока не скажу, где выбросить. А его давай-ка сюда. Здорово ты его тюкнул. Точно бьешь. Надеюсь, не перестарался. Лишние хлопоты нам ни к чему. Сейчас мы немного проедем вперед, вот так, а потом я приведу его в чувство. Где у нас бренди?.. Садись за руль, а я буду с ним. Сумку поставь вон там, рядом с канистрой. Молодец! Теперь — езжай, только поосторожней.

Когда они доехали до перекрестка, Персиммонс хлопнул шофера по плечу:

— Смотри. Вон там, за деревьями, яма. Портфель бросишь туда. Давай! Так, отличная работа, Леддинг. А теперь поворачивай к его дому. Мы его выгрузим, и ты поедешь в деревню за доктором. Нет, лучше в город. Сделаем для нашего архидиакона все, что можем. Я думаю, на него напал тот же бродяга, который обчистил церковь. Пожалуй, стоит известить полицию. Поехали…

Глава 5

Аптека

Архидиакону пришлось недели три провести в вынужденном безделье, наедине с преданной миссис Лексперроу и назойливо-милосердным Бетсби, хотя и появившимся в доме с иной целью, но, конечно, не отказавшимся остаться. Как только больному разрешили принимать посетителей, Бетсби довел до абсурда слова Нового Завета: «Я был болен, и вы посетили Меня…»[8], попутно лишив смысла другой, не менее властный призыв: «Будьте мудры, как змеи». Бетсби приводила в возбуждение одна мысль о том, что он оказался в Фардле так кстати. Экономка и врач радовались такой удаче, а бедному архидиакону приходилось, превозмогая головокружение, целыми днями стоически выслушивать речи об изменениях в молитвослове, о приходских советах и церковной десятине, такие уверенные и категоричные, словно изрек их сам Господь Бог. Всякий раз после ухода Бетсби архидиакон поневоле размышлял над непреходящей мудростью Символа Веры св. Афанасия: «Не схождением божества во плоть, но обожением человека…» достигается наше спасение. Казалось бы, их разговоры были вполне обожены (в самом деле, что еще можно сделать с приходскими советами?), но при всей своей доброжелательности архидиакон не мог избавиться от ощущения, что Бетсби обуреваем желанием как раз прямо противоположным: загнать Бога во плоть. «В любимую нашу плоть…» — бормотал архидиакон, печально думая о том, как досталось его собственной.

А в Лондоне полиция неторопливо ловила убийцу. Разосланные в разные концы описания жертвы не дали никаких результатов. При убитом не оказалось никаких бумаг, только в уголке кармана обнаружился затертый обрывок приглашения на миссионерскую службу в одну из веслианских церквей, в какую именно — непонятно. Одежда тоже ничем не помогла, на ней не нашлось ни одной метки, а такие воротнички и ботинки продаются в Лондоне на каждом углу. Особых примет на теле набралось бы на подтверждение, но отнюдь не на установление личности бедняги.

Расспросив посыльных, шоферов и вообще всех тех, кто находился в злополучный день хотя бы в двух кварталах от издательства, следствие установило: одиннадцать человек не видели ничего, пятеро вспомнили, как неизвестный входил в издательство (трое назвали парадную дверь, двое — боковую), один видел будущую жертву в обществе пожилой дамы, другой — молодого парня, еще трое — мужчину тех же лет и такого же вида, а еще один точно запомнил, как жертва вышла из такси, оставив в машине не то бородатого, не то наоборот чисто выбритого спутника, что-то приказавшего на прощание, после чего такси отъехало. Однако опросы водителей эту версию не подтвердили.

Морнингтон предположил, что полиция установила за некоторыми сотрудниками осторожное наблюдение, но даже будь оно неосторожным, дело не сдвинулось бы ни на шаг.

Ничего не прибавил и разговор инспектора Колхауна с сэром Джайлсом Тамалти.

— Рекстоу? — нетерпеливо переспросил сэр Джайлс, отрываясь от трудов и обращая к инспектору темное, морщинистое личико. — Ну да, конечно, он у меня обедал. Почему бы и нет?

— Не вижу причин, сэр, — успокоил его инспектор. — Я просто хотел удостовериться. Вы не припомните, когда он ушел?

— Примерно в половине третьего, — ответил сэр Джайлс. — Это вам подойдет? Если хотите, могу сказать, что в два. Но тогда я хотел бы посмотреть, как его повесят.

— Меня вполне устроит половина третьего, — сказал инспектор. — А вы не говорили кому-нибудь, что ждете Рекстоу?

— А как же! — немедленно откликнулся сэр Джайлс. — Я известил премьер-министра, профессора сравнительной этимологии в Королевском колледже и свою кухарку. Какого черта вы пристаете ко мне с дурацкими вопросами? Думаете, у меня только и дел, что рассказывать всем друзьям и знакомым, как ничтожный издательский клерк будет чавкать у меня за столом?

— Если вы так к нему относитесь, — сдерживая раздражение, произнес инспектор, — зачем было звать его?

— Пусть уж лучше лопает мою еду, чем мое время, — выпалил Тамалти. — Он, видите ли, не понял элементарных вещей насчет иллюстраций! Ну вот я и потратил на него час, пришлось наверстывать, работая за едой. Думаю, он потребовал от начальства сверхурочные и сэкономил два шиллинга — один на еде, другой на работе. В ту же ночь, поди, и потратил на бабу. Вам это во сколько обходится, инспектор?

В тот момент Колхаун понял только одно — сэр Джайлс рехнулся. Лишь несколько часов спустя до него дошло, что тот хотел оскорбить его, а в ту минуту он просто с удивлением воззрился на собеседника и спокойно ответил:

— Я женат, сэр.

— А, хотите сказать, что баба у вас даром, — откликнулся сэр Джайлс. — Считаете, так дешевле? И сверхурочные при себе? Не обольщайтесь… Ладно. Меня ждут в Министерстве иностранных дел. Может, поговорим в такси? Они у вас в Лондоне только на это и годятся. Когда мне хочется поболтать, я беру после завтрака такси у Вестминстера и еду к Нельсоновой колонне. К чаю мы туда обычно поспеваем. Ну» до свидания, инспектор, заходите как-нибудь.

В итоге Колхаун вопреки всему начал всерьез подозревать Рекстоу. Никакое, даже самое тщательное расследование, не опровергло бы его алиби. За ним ничего не числилось. Он никому не задолжал, нигде кроме дома и работы не бывал, а с сумасшедшим служителем науки его связывало только издание «Священных сосудов». Инспектор даже выпросил у Стивена сигнальный экземпляр и прочел от корки до корки, но расследованию не помогло даже это.

Еще один сигнальный экземпляр Морнингтон отправил архидиакону и за несколько дней до выхода книги (то есть спустя примерно месяц поле того, как адресат побывал в издательстве) получил ответ.

«Дорогой мистер Морнингтон, — писал архидиакон, — благодарю Вас за книгу. Она представляет для меня огромный интерес, ведь священник но самой своей профессии должен интересоваться всем священным, тем более, связанным с христианской традицией. Я, конечно, имею в виду исследование сэра Джайлса, посвященное истории Святого Грааля. В связи с этим мне хотелось бы узнать, если это не издательская тайна, как получилось, что в гранках, которые я читал у Вас, статья о Граале заканчивалась абзацем, в котором сэр Джайлс (с известными оговорками) отождествил Грааль с вполне определенным потиром, находящимся в конкретном месте, а в книге, присланной Вами, я, как ни искал, ничего подобного не нашел. Поэтому не могли бы Вы сообщить мне: 1. Был ли изъят упомянутый абзац при печати? 2. Если да, то не от того ли, что подобное отождествление вызвало серьезные сомнения? 3. Могу ли я поговорить об этом с самим сэром Джайлсом? Простите, что доставляю Вам столько беспокойств из-за дела, о котором и узнал-то благодаря Вашей доброте. Мне совестно за такое любопытство, и я уповаю лишь на то, что моя профессия объясняет его и в целом, и в частности. Если Вам когда-нибудь случится оказаться неподалеку от Кастра Парвулорум, непременно зайдите ко мне. Хочу похвастаться двумя-тремя старинными изданиями, среди них „Восхождение на гору Кармель“[9], вдруг они Вас заинтересуют?

Искренне Ваш

Юлиан Давенант».

— О господи! — пробормотал Морнингтон, дочитав письмо. — Черт бы его побрал! — тут же добавил он. — Откуда я знаю! Может быть, Лайонел… — письмо полетело на стол, и он уже взялся за следующее, когда в кабинет вошел Стивен Персиммонс.

— Вы когда идете в отпуск, Морнингтон? — спросил он.

— Собирался в конце августа ненадолго, — озадаченно ответил Морнингтон, — если нет возражений. Когда я подавал заявление, никто вроде не возражал. Но я не собирался никуда уезжать, могу и переиграть. А что?

— Тут вот в чем дело, — сказал Стивен, — мне, видимо, придется сопровождать кое-кого во Францию в начале августа, и если дела позволят, я бы задержался там месяца на полтора. Хочу, чтобы вы меня здесь заменили.

— Так… в начале августа, — соображал Морнингтон, — полтора месяца… а сейчас у нас пятое июля… Что ж, могу уйти пораньше, или попозже, как скажете. Рекстоу уходит в ту пятницу, к концу июля вернется.

— Это не очень нарушит ваши планы? — спросил Стивен.

— Да нисколько. Я просто собирался побродить где-нибудь в глуши, пожить там, остановиться здесь, ничего определенного. Можно это сделать и в сентябре, и в июле. Я хотел уйти ненадолго, а в октябре съезжу еще к матери в Корнуолл.

— Может, возьмете отпуск сейчас? — спросил Стивен.

— Могу и сейчас, — кивнул Морнингтон. — Ну, скажем, с пятницы, на недельку. Если, конечно, меня не арестуют.

Так и кажется, что вот-вот сцапают. К вам вчера вроде инспектор заходил?

— Да будь он проклят! — взорвался Стивен. — И как этого бедолагу угораздило окочуриться у Рекстоу под столом, ума не приложу! Я от всех этих треволнений сам скоро в гроб лягу.

Он вскочил и зашагал по комнате. Его новоиспеченный заместитель удивился. Конечно, от полиции — одни неприятности, но у Стивена Персиммонса железное алиби, которое может подтвердить любой уважаемый лондонский издатель.

Что уж так волноваться-то? Если его беспокоит само убийство, то о каких «треволнениях» речь? Стивен неплохо относился к своим сотрудникам, но сейчас он так трясется, не замешан ли кто из них, словно у него есть какие-то основания.

— Да, понимаю, — сочувственно произнес он, — вы просто убили бы этого бродягу за то, что он дал убить себя в нашем издательстве. Но, знаете, бывает, люди забредают не туда. Наверное, шел в чайную лавку — такое место ему в самый раз, — перепутал и забрел к нам. У инспектора есть хоть какие-то предположения? Тело вроде исследовали…

— По-моему, нет, — откликнулся Персиммонс. — Хотя, конечно, никогда не поймешь, что у них на уме. Ему ведь незачем… — Стивен печально замолчал, не докончив фразы.

Морнингтон развернул кресло и встал из-за стола.

— Знаете, шеф, — сказал он, — я бы на вашем месте махнул куда-нибудь прямо сейчас недельки на две. Похоже, вас здорово выбило из колеи.

— Нет, — отвечал Стивен, отступая к двери, — нет, сейчас никак не могу. Ну просто никак. Значит, мы обо всем договорились… — и он исчез.

«Я бы не сказал, что обо всем, — подумал Морнингтон, снова берясь за почту. — Стивен и раньше не отличался острым умом, а сейчас и вовсе голову потерял». В тот же день, попозже, Морнингтон писал в «Детский лагерь»:

«Дорогой архидиакон!

Упомянутый Вами абзац снял в последний момент сам сэр Джайлс Тамалти. Конечно, мы оказались в неловком положении, ведь редакционные гранки — это дело издательства, тем более, пока книга не вышла. Теперь в отношении Вашей просьбы о встрече с автором. По свидетельству людей, знакомых с сэром Джайлсом, он представляет собой помесь злющей гиены с самой ядовитой коброй. У меня просто духу не хватит признаться, что я показывал Вам этот пресловутый абзац.

Но Вы были здесь, Вы читали гранки, и если Вы ухитритесь обойти такую мелочь, как упоминание о нас, напишите сэру Джайлсу непременно.

Получается так, будто я советую Вам нечто недостойное.

Просто я не могу посоветовать официально «Пишите» и не решаюсь отсоветовать «Не пишите». Уповаю на Ваш такт.

Надеюсь, он подскажет Вам самый мудрый путь.

Спасибо за приглашение. Может статься, я им воспользуюсь, и даже до конца этого месяца. Хорошо ли Вы провели время в Шотландии?

Искренне Ваш

К.Х. М орпингтона.

В тот самый момент, когда он заканчивал письмо, сэр Джайлс Тамалти принимал посетителя из Фардля. Нет, не архидиакона, а Грегори Персиммонса. Если бы Морнингтон мог услышать их разговор, он вряд ли сообразил бы, о чем идет речь. Они беседовали вполголоса, но весьма возбужденно, и кажется, чего-то хотели друг от друга.

Стоило Грегори появиться, сэр Джайлс порывисто встал из-за стола.

— Ну? — нетерпеливо спросил он.

— Он у меня, — подходя к столу, сообщил Персиммонс. — Это оказалось хлопотнее, чем я думал, но он у меня.

Правда, мне пока расхотелось что-нибудь с ним делать… Я не уверен, как лучше…

Сэр Джайлс придвинул ему кресло.

— Ну, мало ли какие бывают желания… — протянул сэр Джайлс. Он сел и с интересом уставился на собеседника. Персиммонс встретил этот взгляд с плохо скрытым беспокойством.

— Прежде всего, — сказал он, — мне нужен тот адрес.

— А-а, — отмахнулся сэр Джайлс, — что с него толку.

Сначала расскажи мне об этой штуке. Есть в ней что-нибудь особенное? Как она на тебя действует?

Грегори поразмыслил.

— Да пожалуй, никак. Обычная вещица, иногда припахивает.

— Пахнет? — переспросил сэр Джайлс. — И чем же?

— Скорее всего аммиаком, — отвечал Грегори. — Резкий такой запах… Но он не всегда бывает.

— Знавал я одного вождя каннибалов в Нигерии, — задумчиво проговорил сэр Джайлс, — он говорил то же самое. Не про эту штуку, конечно, и не про аммиак. В его племени был фетиш — сушеная голова знахаря. Так вот, вождь говорил, что голова пахнет костром, на котором жгут потроха врагов. Занятно… Та же самая идея очищения…

Грегори хихикнул.

— Много же Ему аммиака понадобится, чтобы все вычистить, — сказал он. — А впрочем, на Него похоже: аммиак там, Библия и тому подобное.

— Так что же ты собираешься с этим предметом делать? — спросил сэр Джайлс, возвращаясь к прежней теме-.

Грегори внимательно посмотрел на него.

— Ничего особенного, — отозвался он. — А тебе, собственно, что за дело?

— Предпочитаю знать такие вещи, — сказал сэр Джайлс. — В конце концов, это ведь я приберег его по твоей просьбе, но, если помнишь, с одним условием — послушать о твоих будущих похождениях, а еще лучше — поглядеть на них. Сейчас ты, по-моему, сходишь с ума. Интересно посмотреть.

— Схожу с ума? — Грегори снова усмехнулся. — С Ума сходят иначе. Моя жена или Стивен — это пожалуйста, а я покрепче. Я все держу вот так! — Он вытянул вперед обе руки и опустил их, словно держал перед собой всю вселенную и низринул се. — А сейчас мне нужна мазь.

— Не надо, Персиммонс, — ехидно сказал сэр Джайлс, — ненадежное это дело. Один еврей в Бейруте попробовал и не выбрался. Знаешь, как это выглядело? Этакая грязная скотина, голый весь, и визжит, что не может найти дорогу назад. Тому уже года четыре, и все визжит, если не сдох. А еще один в Вальпараисо зашел так далеко, что и визга уже не услышали. Впрочем, он быстро помер, забыл, понимаешь, как есть и пить. Попробовали искусственное питание, но он все равно слабел на глазах. Так что оставь ты это.

— Да говорю тебе, со мной ничего не будет, — огрызнулся Грегори. — Ты же обещал, Тамалти, обещал.

— Боже ты мой! — воскликнул сэр Джайлс. — Подумаешь, велика важность! Меня не волнует, кому и что я обещал, меня не волнует, хочешь ты эту штуку или нет, я просто прикидываю, где могу получить больше удовольствия… Ладно, — тон его резко изменился. — Я дам тебе адрес. Запоминай: Финчли-роуд, Лорд-Мэр-стрит, 94. Где-то неподалеку от Телли Хоу. Кажется, вполне приличный район. Тот парень в Вальпараисо был адвокатом. Такие вещи почему-то чаще всего случаются со средним классом. У плебса нет ни времени, ни денег, ни интеллекта. Аристократам давно уже недостает то ли силы, то ли ума.

Грегори Персиммонс кивал, записывая адрес, потом взглянул на часы, стоявшие перед ним. Циферблат охватывала черная, высохшая рука, оправленная в золото.

— Я пойду, пожалуй, — сказал он. — Надо поторапливаться. Надеюсь, он не откажется продать… Я уж постараюсь, чтобы не отказался.

— Сошлись на меня, — напутствовал его сэр Джайлс. — Он — грек. Я забыл, как его зовут, да это и не важно, с ним этикет ни к чему. И кстати, он не держит мазь на виду. Теперь слушай меня, Персиммонс. Ты уже получил от меня две вещи, и ни за одну из них не рассчитался. Когда начнешь высиживать своих химер, не забудь позвать меня. Но не раньше среды. В понедельник у меня в университете лекция, значит, я приеду в среду. Как, ты говоришь, называется эта станция?

Фардль? Пришли мне открытку, каким поездом лучше ехать, и встречай меня.

Грегори обещал все исполнить и поспешил уйти. Часом позже он уже разыскивал Лорд-Мэра-стрит.

Она оказалась далеко не такой респектабельной, как пытался представить ее сэр Джайлс. Наверное, когда-то улица была вполне приличной, а теперь опустилась, и подъема к новой благопристойности пока не ожидалось. На ней играло как раз столько замызганных детей, чтобы забыть о тишине и не создать умилительного блеска. Нищета глядела из окон, но еще не стала кричащей пошлостью.

Такие склизкие уступы нависают иной раз над адской бездной, и слово «мерзость» для них слишком высокопарно.

Но грязь и слизь пока еще сочились здесь по поверхности, а тонкие облачка одряхлевших претензий до поры скрывали хляби внизу.

В одном конце улицы столпились три лавчонки. У самого угла лавка бакалейщика отчаянно взывала к респектабельности Финчли-роуд, словно рог Роланда, вотще взывающий к Карлу. На другом конце улицы кабак знаменовал собой иную систему приличий, которая со временем могла бы остановить распад. Рядом с бакалейщиком помещалась кондитерская, на которой, словно заклятье, виднелись грязно-белые буквы «СЛ.Д..ТИ», а в витрине лежали плитки шоколада, совсем уж непрезентабельные на вид. Рядом стояла аптека. Когда-то единственное ее окно разбили, а потом плохо застеклили каким-то мутным от рождения стеклом, намекавшим на возможность сочетания грязи с чистотой. Хозяина лавки это, видимо, ничуть не заботило. В предметах, разложенных в витрине, никто бы уже не узнал ни мыла, ни зубной пасты.

Персиммонс толкнул аптечную дверь, не увидел посетителей и осторожно вошел. Из-за прилавка на него лениво смотрел какой-то расслабленный молодой человек. Персиммонс безуспешно пытался закрыть за собой дверь, пока не услышал совет:

— Двиньте по ней ногой снизу.

Совет оказался кстати. Дверь с неожиданным треском захлопнулась. Грегори подошел к прилавку и посмотрел на аптекаря. Сэр Джайлс ничем не рисковал, предполагая в продавце греческое происхождение; с одинаковым успехом молодой человек мог принадлежать к любой другой нации мира. Имя на двери расшифровке не поддавалось. Некоторое время они молча разглядывали друг друга. Наконец Персиммонс сказал:

— Бьюсь об заклад, вы не держите на виду особые лекарства и снадобья.

— Какие такие особые? — устало отозвался продавец. — У меня весь товар на виду.

— Но не для всех же, — быстро и вкрадчиво сказал Персиммонс. — Что-нибудь такое, необычное… Не то, зачем все ходят.

— Никто сюда ни за чем не» ходит, — вяло ответил предполагаемый грек.

— Я вот пришел, — торопливо ответил Персиммонс. — Думаю, у вас для меня есть кое-что.

— У меня для каждого что-нибудь найдется. У меня все для покупателей. Что вам надо и сколько вы намерены заплатить?

— Я уже заплатил, — сказал Персиммонс. — Но вам могу заплатить, сколько запросите.

— Кто вас прислал? — равнодушно спросил грек.

— Сэр Джайлс Тамалти, и не только он. Но других я называть не стану. Я слышал, — голос Грегори дрогнул, — у вас есть одна ценная мазь…

— У меня много ценных вещей, — с бесконечной усталостью ответил продавец. — Но не все и не всем продается.

Кое-что из этих вещей — на любителя.

— Я долго платил, — Персиммонс подался вперед. — Теперь для меня пришло время получать.

Продавец за прилавком не шевелился.

— Это очень редкая мазь, — все так же бесстрастно произнес он. — Откуда мне знать, стоите ли вы такого подарка? Что скажет хозяин, если я ошибусь?

— Я не смогу поручиться сам за себя, — усмехнулся Грегори. — Я знаю о ней, разве этого мало?

— Мало, — ответили ему. — Но я друг всем, стоящим на пути. У таких вещей цены не бывает. Если вы не стоите дара, то и он для вас ничего не стоит. Вам приходилось пользоваться мазью?

— Нет, — признался Грегори. — Но я знаю, мое время пришло.

— Вы так полагаете? — медленно произнес грек. — Приходит время, когда не останется ничего, кроме времени.

Если она нужна вам, берите.

Почти не меняя позы, молодой человек выдвинул ящик и толкнул по прилавку грязную и помятую коробочку.

— Берите, — равнодушно повторил он. — Если вы не на пути, отделаетесь головной болью.

Грегори схватил коробочку.

— Я… должен платить? — неуверенно спросил он.

— Это не подарок, это — Дар, — ответил грек. — Дайте мне сколько-нибудь, чисто символически.

Грегори бросил на прилавок несколько серебряных монет, повернулся и поспешил к выходу. Однако здесь его снова ждало затруднение. Дверь, которая никак не хотела закрываться, теперь не открывалась. Он сражался с ней, тянул и толкал, а грек с легкой улыбкой наблюдал за ним из-за прилавка. Снаружи начался дождь.

Глава 6

Шабаш

— Я встретил сегодня в деревне мистера Персиммонса, — рассказывал Бетсби архидиакону. — Он справлялся о вашем здоровье, хотя что справляться, ему и так каждый день сообщают. Эго ведь он подобрал вас на дороге и привез домой. Очень удачно, что у вас в соседях такой симпатичный и влиятельный человек. В маленьких приходах так важно иметь добрые взаимоотношения.

— Да, — покорно сказал архидиакон.

— Мы довольно долго болтали, — продолжал Бетсби. — Жаль, конечно, что он не совсем христианин, но к церкви относится с истинным восхищением. Он считает, что церковь очень много делает, особенно в образовании. Он вообще интересуется образованием и называет его «путеводной звездой будущего». Понимаете, для него нравственность важнее догмы, и я, конечно же, с ним согласен.

— Согласны или согласились? — спросил архидиакон. — Или и то, и другое?

— Просто я думаю так же, — не заметив подвоха, объяснил Бетсби; он и раньше считал архидиакона немножко туповатым. — Самое главное в жизни — это поведение, ну то, как человек себя ведет. «Прав тот, кто обратил во благо жизнь.

Мы любим Вышнее, когда увидим». И он дал мне пять фунтов для фонда воскресной школы.

— Но ведь в Фардле нет воскресной школы, — слегка приподнявшись в кресле, сказал архидиакон, — и фонда тоже нет.

— Ну и что же, — не смутился Бетсби. — Ему просто хотелось, чтобы деньги пошли на какое-нибудь живое дело.

Он так настаивал, что я согла… ну, я думал так же, чтобы, значит, дела делались. Еще он сказал, что церковь должна быть орудием прогресса, и процитировал что-то вроде: «Не уснем, пока не отыщем Иерусалим на зеленой английской земле». Я был просто потрясен. Идеалист, вот как я бы его назвал. А идеалисты очень нужны сегодня Англии…

— Вернемся к этим деньгам, — перебил его архидиакон. — По-моему, деньги лучше вернуть. Если он не христианин…

— Да христианин он, христианин! — замахал руками Бетсби. — Он считает Христа вторым из величайших людей мира.

— А кто же первый? — озадаченно спросил архидиакон.

— Первый? — Бетсби удивленно заморгал. — Вы знаете, я забыл спросить. Но вы же видите, он сочувствует. В конце концов, второй из величайших — это немало. «Дети, любите друг друга!» Я надеюсь, пять фунтов помогут научить их добру. Мои вот давно просят полное собрание иллюстраций к Библии.

В разговоре возникла длинная пауза. Они сидели после ужина в приходском саду. Склонный к медитации архидиакон слушал вполуха своего собеседника, а тот прилагал все силы, чтобы развлечь его оживленной беседой. Архидиакон знал это, знал и то, что гость его и временный заместитель предпочитает говорить о церкви вообще, а не о здешних прихожанах… а он, архидиакон, устал, ему трудно было сосредоточиться на отвлеченных вопросах. Взгляды Бетсби на церковные дела он знал наизусть, считал их исключительно глупыми, но подозревал, что его собственные — тоже не бог весть что. Люди обзаводятся «взглядами» удобства ради, как можно придавать им такое значение? Хотя, конечно, даже глупые взгляды…

На дороге показался автомобиль, оттуда кто-то махал Рукой. Грегори Персиммонс с удовольствием наблюдал двух священнослужителей, сидящих рядышком. Он был бы рад колотить архидиакона по голове хоть каждый день. А другого и бить-то не по чему.

Несколько дней назад, когда Персиммонс пленной мухой бился перед дверью той лавчонки, на него накатила волна паники. Ему вдруг показалось, что его обманули в самом конце, что выхода нет, и он останется здесь навсегда. Так уже бывало пару раз в его жизни… но сейчас-то что вспоминать об этом? Нынче ночью, думал Персиммонс, нынче ночью что-то должно случиться. Нынче ночью он, наконец, узнает, как выглядит то, о чем он читал, о чем слышал от разных людей, ненадолго входивших в его жизнь и куда-то исчезавших без следа. Когда-то, еще мальчишкой, он читал про шабаш, но тогда ему сказали, что это все не правда. Его отец был викторианским рационалистом. Впрочем, архидиакон тоже истинный викторианец, подумал он и повернул машину по направлению к Калли. Сердце у него часто билось. Он предвкушал.

Этой ночью Бетсби спал, архидиакон молился, как и подобает истинному викторианцу, а Грегори Персиммонс стоял один посреди своей комнаты. Только что миновала полночь. Он выглянул в окно и встретил ответный взгляд полной луны. Медленно, очень медленно он разделся донага, взял со стола коробочку с мазью и открыл ее. Сначала Грегори показалось, что розоватая, телесного цвета мазь ничем не пахнет, но уже в следующую минуту от нее пошел слабый запах, быстро окреп и с мягкой «вкрадчивой настойчивостью заполнил всю комнату. Грегори помедлил еще немного, вдыхая гибельный аромат, обещающий полное, окончательное падение. Да, он, Персиммонс, действительно может вторгаться в чужую жизнь, чтобы те, кого он коснется, сползали с безопасного пути на скользкую тропу погибели. Ах, как это легко: здесь — пять фунтов, там — ловко прикрытая издевка… Каждый хоть чем-то, но огородился, и надо запастись терпением, чтобы найти и разрушить эту ограду. Помнится, отец под старость, придавленный грузом забот, вдруг решил поискать смысл в религии.

Это был первый настоящий эксперимент Грегори. Осторожно, незаметно для дряхлеющего, мечущегося сознания, он убеждал отца, что Бог, возможно, и есть, но Он ревнив и жесток. Этот Бог, не простив Иуде предательства, довел беднягу до петли. Этот Бог изгнал целый народ, не внявший Ему, и обрек на вечные скитания. «А Петр? — говорил отец. — Петра ведь Он простил?» Грегори подумал и стал размышлять вслух. Да, конечно, Петра не только простил, но и возвеличил.

Но очень может быть, что Бог как раз наоборот, страшно отомстил — ведь именно Петр — основание Церкви, от него протянулась цепочка, в звеньях которой и Антихрист, и Торквемада, и костры, и папский престол… Когда Грегори тщательно описал бесконечную, всепоглощающую, глумливую месть, отец печально замолк. О Боге он больше не заговаривал, видно страшась мысли о вечной погибели, и вскоре умер.

Грегори улыбнулся и тронул мазь. Пальцы тут же вобрали ее, он вздохнул и начал натирать тело. Руки его заскользили по коже от ступней и вверх длинными, ритмичными движениями. Наклон — и вверх, наклон — и вверх; он дошел до коленей, до бедер, наклоняться уже не нужно, теперь — грудь… Розоватые мазки на коже взблескивали в лунном свете и быстро исчезали, впитываясь в тело. С самого начала, следя за ритмом, Грегори выпевал заклинание, стараясь двигаться в такт округлым, удобно следующим одно за другим словам, похожим на длинный перечень каких-то титулов. Наконец он коснулся обеими руками висков и лба и замер на мгновение.

Голос его стал глубже, в нем появилось напряжение, хотя ритм почти не изменился. Он начал повторять процедуру сначала, касаясь теперь лишь отдельных мест — подошв, ладоней, ногтей, мочек ушей, век, крыльев носа, губ, гениталий. Положит мазь, отдохнет немного, снова положит. Напряжение ушло. Третий раз был чисто ритуальным. Он начертал мазью на каждой подошве по кресту, перевернутый крест ото лба до ног, и наконец, на всем теле — перевернутую пентаграмму.

Голос поднялся, торжественный распев со странной силой входил в натертые мазью уши, разливался по телу, сквозь закрытые веки сочился слабый, призрачный свет. Свет и звук слились в предчувствие какого-то приближающегося переживания, голос Грегори задрожал и смолк. С трудом переставляя ноги, он побрел к постели, лег и вытянулся, обратив лицо к громадной луне за окном.

Так он лежал, нелепый и тихий, а тайные ночные силы начали свою работу.

Если бы кто-то спустя час проник в запертую комнату, он обнаружил бы все то же тело, распростертое на ложе. Но дух Грегори давным-давно отправился в странствие. Чтобы попасть на шабаш, Грегори Персиммонсу не понадобилась метла, он не плясал с колдунами на вересковой пустоши в ожидании явления козлоногого. Рассеянные над землей, невообразимо далекие друг от друга и все-таки близкие для мысленного полета, перекликались в эту ночь неприкаянные духи, а Тот, кто стоял за ними, Тот, кого одни считают лишь злой эманацией души, а другие уравнивают в правах с Добротворным Началом, отвечал на каждый призыв и, сотрясая ткань ночи, вливая в них силы, правил ратью тьмы.

Ложась, Грегори попытался привычно сосредоточиться, изгнав из сознания все окружающее. Но могущественная мазь сладким ядом растеклась по жилам, коснулась сердца и так быстро овладела плотью, что мир захлопнулся перед ним, едва он вытянулся на постели. Грегори слился воедино с чем-то огромным и принял соединение со вздохом наслаждения.

Ощущение это достигло высшей точки и разом оборвалось. На смену ему пришла небывалая легкость, тело больше не чувствовало постели, оно словно взмыло ввысь, и теперь пришел черед проявить свои подлинные стремления. Усилием, идущим из глубины бессознательного, он овладел полетом и бросил себя навстречу силе, ожидавшей его. Фантазии остались позади; стряхнув первоначальную слабость, сознание взялось переводить новые ощущения на язык привычных символов, и вскоре Персиммонс уже не отличал непосредственное восприятие от интеллектуального. Так, в самом начале, когда он только отправлялся в полет к незримому пока источнику всепоглощающего наслаждения, ему казалось, что из неимоверного далека он слышит дивные голоса, звавшие не то его, не то друг друга, и что он отвечает им одной ликующей нотой. А теперь он спускался, все глубже и глубже входил в плотные, мрачные слои. Легким усилием он замедлил полет и почти застыл в воздухе. Вокруг простиралась не просто ночь.

Он ощущал тяжесть, как бывает в толпе, когда тебя стиснут и ты очень хочешь вырваться. Как в сознании погруженного в молитву человека вдруг рождаются образы великих святынь, так и к нему пришло чувство, что где-то кто-то господствует над всем, что многие отдали себя Ему, а Он идет им навстречу. Если бы мазь не повергла тело в глубокий транс, он повернул бы голову, чтобы увидеть незримых спутников или поговорить с ними. Как человек в возбужденной толпе, еще минуту назад кричавший что-то соседу, в следующую минуту уже движется, влекомый толпой и создающий вместе с ней это движение, так и Персиммонс ощутил, что он несется куда-то, трепеща от страсти. Сердце окатило жаром, он хотел бы отдать себя, раствориться в слепом повиновении немыслимой, огромной силе, готовой высосать его досуха. Он алкал, но не пищи; жаждал, но не влаги, вожделел, но не плоти. Древнее желание несло его, он стремился к брачному союзу со всей вселенной.

Перед ним промелькнул отец, жалкий и дряхлый, жена, запуганная и сломленная, сын, вечно подавленный и растерянный.

Вот они, его браки, его брачные пиры. Начинался свадебный танец. Все они, и он вместе с ними, и несчетное множество других неслись в диком ритме исконного желания.

Под призрачным туманом ничтожных забот и прихотей рода человеческого от века мерно колыхались волны этого океана, и те, кто подчинил их своей воле, и те, кто оказался раздавлен ими, слились в победном и гибельном вихре. Дух Грегори плясал с равными ему, и все-таки какая-то неуловимая малость удерживала его от полного растворения.

Да, что-то такое было. Из бездны транса он взывал к своему смертному сознанию и вопрошал, чего не хватает для свершения, что надо сделать еще, чтобы суметь прорвать пелену черной опоенности и достичь высшей награды. Какая жертва, какое заклание больше, чем гибель, которую он принес этим несчастным, бесприютным душам? Жар опалял его, требуя чего-то большего, словно рядом пылал огромный костер. Он был готов, только не знал, чего же от него хотят, и это вселяло страх, не позволявший до конца отдаться страстям, бушевавшим вокруг. К жару прибавился еще и звук, нарастающий рокот, в котором можно было различить ликующие крики и грохот какой-то невероятной силы. Вот он, вот — экстаз абсолютного господства, адская свадьба, брак Того, кто стал сатаною, с теми, за кем стоит сатана.

И все же чего-то не хватало, не было какой-то малости, из-за нее он не попадет на пир. Он напряг волю, все стихло, пусть на мгновенье, и тут он вспомнил.

Из призрачного, забытого мира всплыло воспоминание о ребенке, о серьезном малыше Адриане, и он понял: да, вот оно! Всем богам нужны миссионеры, и этот бог требовал своего. Он опустился в глубины памяти, собрал всю свежесть и невинность и преподнес их тайным, адским силам. Да, Адриан был для них желанной жертвой, рабом-посвященным, не ведавшим еще зла. Отныне этой цели должен был посвятить себя мужчина, тихо и неподвижно лежавший на постели в крошечном Фардле и одновременно стоявший перед неким престолом, там, внутри, где владыки и повелители мира, кружась в неистовой пляске, наблюдают, как гибнет бессмертная жизнь, уступая их коварной силе. Едва различимый призрак ребенка втянулся в их круг, и в тот момент, когда Адриан коротко простонал во сне, повернувшись в кроватке в далеком Лондоне, похожий стон раздался и в другой спальне. Стонал тот, кого приняли. Волна жгучего холода прокатилась сквозь него, многократно усиливаясь в местах, дважды натертых мазью.

Ноги, руки, гениталии, голову Персиммонса пронзили ледяные гвозди, боль была такой силы, что мгновенно обернулась наслаждением, стократ превосходящим все его мечты. Вселенная расторгла брак с ним, добровольно отринувшим благость и красоту. Пообещав принести в жертву ребенка, он обручился с тем, кто вне детства, возраста и времени, с тем, кто отражает и отрицает вечно сущего Бога. Грегори Персиммонса уже не было в мире, он пребывал в аду.

Когда союз этот стал распадаться и началось возвращение, Персиммонс ощутил его как дикий ураган. Зной и холод, внутренний мир и внешний, образы и призраки, звуки и запахи схватились в его душе насмерть. Хаос рухнул на него, вихрь подхватил и помчал прочь, в бесконечную пустоту анархии. Персиммонс пытался сосредоточиться то на внутренних ощущениях, то на проступавших перед его затуманенным взглядом фрагментах комнаты, но стоило ему выделить что-либо, как оно исчезало. Его охватила паника, он чуть не закричал и удержался лишь потому, что закричать — означало сгинуть. Перед ним снова проплыл образ Адриана и напомнил, как много еще предстоит сделать. Держась за эту мысль, он уже более уверенно стал подниматься к поверхности сознания, минуя множество слоев мглы, и когда все они поблекли и растаяли, он понял: шабаш закончен, он вернулся.

— Он очень вертится, — обеспокоенно сказала Барбара Лайонелу. — Я боюсь, не повредила ли ему эта лепешка на ночь? Ну, ну, миленький, успокойся! — она погладила спящего сына по голове.

— Может, ему просто переезд снится, — тихонько ответил Лайонел. — Надеюсь, ему понравится усадьба Персиммонса и все прочее.

— Тише, дорогой, — шептала Барбара, склонившись над постелькой, — все хорошо, спи спокойно.

Глава 7

Адриан

Обдумывая события последних дней, архидиакон неизменно возвращался к нескольким вопросам:

1. Действительно ли похищенный потир — это Святой Грааль?

2. Если да, то охотились ли преступники именно за ним?

3. Причастен ли к похищению Персиммонс?

4. Надо ли пытаться вернуть сокровище?

5. Как это сделать?

С одной стороны, архидиакону претило «возвращать свое имущество», хотя бы даже и Грааль. С другой стороны, если его предположения в отношении Персиммонса верны, не мешало бы кое-что выяснить. Однако не звонить же в полицию! Архидиакон очень не любил, чтобы его собственность возвращали силой, при помощи властей. В этом случае огласка неизбежна…

Вот такие вопросы и занимали архидиакона по пути в деревню через несколько дней после приезда в Калли семейства Рекстоу. Об их приезде архидиакон узнал, заметив на ранней воскресной мессе новой лицо (это была Барбара).

Бетсби совершал сложные дипломатические маневры, норовя как можно дольше не подпускать архидиакона к алтарю, он настойчиво пытался отправить его в отпуск, но архидиакон успешно сопротивлялся. Ему почему-то не хотелось покидать окрестности Калли, где, может быть, до сих пор пребывал Грааль.

На окраине деревни священника окликнули. Подняв голову, он увидел подходивших Грегори Персиммонса и незнакомого мужчину.

— Дорогой архидиакон! — радушно воскликнул Персиммонс. — Я рад видеть вас в добром здравии. Надеюсь, вы вполне окрепли? Вам надо бы съездить куда-нибудь на недельку-другую — Благодарю вас, — вежливо ответил архидиакон, — и не только за то, что подобрали меня на дороге, но и за ваше беспокойство о моем здоровье. Вы были так… внимательны ко мне, — в последний момент из любви к истине архидиакон словом «внимательны» заменил слово «добры».

— Ах, пустяки! — отмахнулся Персиммонс, — я так рад, что вам лучше. Вы не встречались раньше с сэром Джайлсом Тамалти? Позвольте вас представить: сэр Джайлс — архидиакон Фардля.

— Я слышал, на вас напали бандиты, — проговорил сэр Джайлс, пожимая руку архидиакону. — И много их у вас здесь?

Архидиакон собрался ответить, но в этот момент на дороге показалась Барбара Рекстоу с Адрианом, и Персиммонс, извинившись, поспешил им навстречу. Маленькая заминка позволила архидиакону избежать разговора о бандитах и свернуть на другую тему.

— Я только что прочел вашу последнюю книгу, сэр Джайлс. Очень интересно, — он говорил слегка напыщенно, словно в нем действительно проснулся чисто клерикальный интерес. — Особенно статья о Граале. И что же, по-вашему, э-э… это правда?

— Что значит «правда»? — откликнулся сэр Джайлс. — Что вы имеете в виду? Это же историческое исследование. С таким же успехом можно спросить, насколько правдивы криптограммы.

— Именно так, именно так, — пел архидиакон, просто исходя ортодоксальностью, — вы совершенно правы. Но раз уж нам довелось столь занятно встретиться, должен вам кое в чем признаться и заодно задать вопрос. Надеюсь, вы простите мне и то, и другое.

Томясь от острой скуки, сэр Джайлс смотрел на дорогу. Персиммонс, ухватив Адриана за руку и болтая с Барбарой, медленно удалялся в сторону дома. Архидиакон не умолкал, но сэр Джайлс очнулся только при словах:

— ..и это, конечно, самое интересное. Тут виноват только я, но я никому не выдал тайны, так что, надеюсь, вы не в обиде. Если бы вы могли сказать мне, конфиденциально, разумеется, почему вы решили снять последний абзац, я был бы вам очень признателен, хотя, может быть, я не вправе задавать этот вопрос…

Архидиакон выжидательно замолк, и сэр Джайлс подобрался. Какой еще абзац? Он снял только один абзац, последний, но откуда какому-то деревенскому священнику об этом знать? В чем он виноват? И только ли он виноват? Сэр Джайлс покачал головой.

— Жаль, что он попался вам на глаза, — сказал он. — Впрочем, ничего плохого в этом нет. В конце концов, это ваш приход, у вас есть определенные права… Что же до абзаца…

Эй, Персиммонс! — заорал он вдруг. — Идите-ка сюда!

Священник протянул руку, словно пытаясь остановить его.

— Помилуй Бог, сэр Джайлс, он же с дамой беседует!

— Да какая там дама, — проворчал под нос сэр Джайлс, — сельская потаскуха, а может, и городская, неважно. Персиммонс! — снова с раздражением крикнул он.

Грегори торопливо попрощался с Барбарой и Адрианом и поспешил назад.

— Ну? Что стряслось? — осведомился он, подходя.

Сэр Джайлс недобро усмехнулся.

— Что бы вы думали? — сказал он. — Архидиакон видел тот абзац, который пришлось снять по вашему настоянию. Он знает, что Грааль должен был храниться у него в церкви. А вот тот самый Персиммонс, — обратился он к архидиакону, — это он заставил меня сократить статью. Он считает мои аргументы неубедительными, но это чушь! Да они кого угодно убедят!

Адриан у поворота дороги обернулся и еще раз крикнул «до свидания!». Грегори, ни на минуту не забывавший о своем долге, повернулся и помахал малышу рукой. Таким образом он выиграл время собраться с мыслями и поэтому спокойно присоединил свою улыбку к вежливо-выжидательной улыбке священника и глумливой ухмылке сэра Джайлса. Это дало повод случайному велосипедисту, объехавшему улыбчивую троицу на дороге, горько подумать о том, как легко и весело живется таким людям.

— Господи! — всплеснул руками архидиакон. — Уж не потому ли в нем так нуждались ваши миссионеры?

— Допустим, — без тени смущения ответил Грегори. — Вполне возможно. В свое время я собирал нечто вроде коллекции, и когда узнал от сэра Джайлса, чем может оказаться ваш старинный потир, конечно, не утерпел.

— Хорошо быть коллекционером, — серьезно ответил архидиакон. — Наверное, эта страсть может вспыхнуть в любой момент и по отношению к чему угодно. И много в вашей коллекции церковных потиров?

— Ни одного нет, — усмехнувшись, ответил Грегори. — Ваш-то я ведь так и не получил. Подумать только! Грааль у какого-то вора, а сейчас, поди, уже в ломбарде. Вы пустили по следу полицию?

— Вряд ли полиция его найдет, — вздохнул архидиакон. — Наш деревенский сержант за своими детьми никак не уследит, куда уж ему разыскивать церковное добро! Что ж, всего хорошего, сэр Джайлс, всего хорошего, мистер Персиммонс.

— Подождите-ка уходить, — остановил его Персиммонс. — Зашли бы в Калли, посмотрели на мои игрушки. Вы же не держите на меня зла? Мне ведь так и не удалось вас надуть.

— С удовольствием бы зашел, — неожиданно согласился архидиакон. — Коллекции всегда приятно посмотреть.

С миру по нитке, как говорится…

По дороге к Калли архидиакон тихонько затянул:

«Благословен Господь, ибо Он благ, ибо вовек милость Его…»

— Простите? — не понял Грегори, а сэр Джайлс недоуменно осведомился: «Э-э?»

— Нет, нет, ничего, — торопливо заверил архидиакон. — Это я так… импровизирую. Какая погода славная! — Он улыбнулся своим спутникам фальшивой улыбкой, храня в сердце спокойное веселье.

Грегори припомнил, как однажды импровизация священника унесла его чуть ли не на другой конец графства, и впервые подумал, все ли в порядке с головой у этого клирика.

Сэру Джайлсу, напротив, стало интересно. Искоса бросив взгляд на Грегори, он уловил его легкую растерянность и ухмыльнулся про себя. Поездка в эту дыру оказывалась занимательнее, чем он думал. И дома, и за границей сэр Джайлс с особым тщанием выискивал религиозных экстремистов, бродивших, независимо от конфессиональной принадлежности, где-то на грани метафизики, мистицизма, а то и безумия. Ему доставляло удовольствие наблюдать их. Сам он не верил ни в бога ни в черта, считая их занятными антропоморфическими конструкциями. Его скучающий ум просто развлекался, сбивая с толку встречавшихся религиозных фанатиков. Во время многочисленных путешествий, собирая сведения по крохам, сэр Джайлс не раз сталкивался с упоминаниями о таинственной волшебной мази. Он по-прежнему мало знал о ее составе или способе приготовления, — эти секреты хранились людьми другого круга, — но в том, что она может ввести неофита в исступление, он не сомневался. Поэтому, как только случай сводил его с подходящим человеком, сэр Джайлс, исключительно в научных целях, всеми силами подсовывал ему колдовское зелье. К сожалению, нужные субъекты попадались редко. Здесь требовалась особенно мерзкая, садистская натура, еще неизвестно, потянет ли на эту роль Персиммонс… Впрочем, начало положено, теперь оставалось только извлечь из эксперимента максимум возможного удовольствия.

Примерно так же думал он и о Граале. В том, что потир из Фардля и есть легендарный Грааль, он не сомневался. Доказательства подобрались хоть и пестрые, но надежные.

Пожалуй, он слегка сожалел, что необратимость времени не позволяет изучить происхождение Чаши и ее первого хозяина со всем Его окружением. «Все мученики — мазохисты, — думал он, — но распятие — это уж какая-то совсем извращенная форма». Если вспомнить, что этот еврей вроде бы любил наш мир, чем же еще могли быть Страсти, как не мазохизмом?

Тогда, естественно, все причастники страдают садизмом. Церковь, поневоле — или то, или это, а в крайних случаях — и то, и другое. Вопрос в том, к чему ближе здешний настоятель.

Архидиакон, не подозревая о попытках классифицировать себя, весело шагал между двумя спутниками по дороге к Калли. При случае он решил намекнуть Персиммонсу, что догадывается о нынешнем местонахождении Грааля.

Жаль, конечно, что после болезни он как-то рассказал Бетеби о похищении Чаши. Тот, конечно, проболтается, хорошо бы хоть не сразу. Почему вдруг Чаша так понадобилась коллекционеру?

— Вы собираете что-нибудь определенное? — спросил он у Грегори. — Или так, что попадется?

— У меня есть несколько раритетов, — ответил Грегори, — две-три старые ризы, ну и еще кое-что. Остались с той поры, когда я интересовался экклезиологией. А потом я увлекся древним Китаем, масками, в основном.

— Да, маски — это интересно, — с неопределенной интонацией проговорил архидиакон. — Мне кажется, китайские маски должны быть совсем без бороды, а?

— У моих-то бороды точно нет, — сказал Грегори. — Усы длинные, а бороды никакой.

— Да, — продолжал архидиакон, — фальшивую бороду сразу видно. Недели три назад ко мне все рвался какой-то человек с фальшивой бородой. Просто не представляю, зачем их носить?

— Насколько я мог заметить, — поддержал разговор Грегори, — наши священники обычно не носят бород. Почему бы это?

— Ну как же, — вмешался сэр Джайлс, — они же посвятили свою мужественность Богу. Для Бога они женственны, для мира — мертвы. Этакий, знаете ли, женский труп, прошу прощения, — кивнул он архидиакону.

— Хотел бы я, чтобы в этом было больше правды, — великодушно отвечал священник.

— Ну, не все же они таковы, — сказал Грегори. — Есть разные религии, некоторые поклоняются силе и власти.

— Поклоняясь силе, исповедуешь слабость, — отозвался сэр Джайлс. — Другое дело — иметь силу и власть, но тогда им нечего поклоняться. О могуществе мечтает немощный. Посмотри хоть на иных мистиков…

— Нет уж, уволь, — со смехом отказался Грегори и обратился к архидиакону:

— Посмотрите лучше на мои сокровища.

Дом у него был большой, бестолковый и со всеми современными удобствами. Грегори провел спутников красивой лестницей на галерею. Двери, выходящие сюда, вели в личные комнаты хозяина. В небольшой зале без видимой системы размещались старые доспехи, женская головка греческой работы, два-три ларца из минойских раскопов и горка со старинным фарфором. На стенах висели китайские маски, о которых говорил Грегори, и, осмотрев их, гости во главе с хозяином перешли в следующий зал. Здесь все свободное пространство занимали книги, а в простенках межу шкафами висело несколько старинных гравюр.

— Если бы вам удалось провести архидиакона с Граалем, — озираясь, спросил сэр Джайлс, — вы бы здесь его стали держать?

— Ну, либо здесь, либо поблизости, — ответил Грегори. — Тут когда-то была часовня, а потом все переделали, и теперь на ее месте у меня гостиная, спальня, ванная и прочее.

Я смотрел старый план, так вот, моя ванная как раз над тем местом, где был алтарь. Туда бы я и поставил потир, окажись он у меня. Самое приличное место, по-моему.

— Да, пожалуй, разницы в приличиях особой нет, — сказал архидиакон, — что поставить потир в ванную, что красть его из церкви. Боже сохрани, мистер Персиммонс, я никого не имею в виду, просто привожу пример сравнительной морали.

— Вряд ли это удачное сравнение, — не согласился сэр Джайлс, — ведь в одном случае вы имеете дело со страстью коллекционера, и она, конечно, влияет на поступки. А в другом случае, действие относительно свободное.

— По-моему, оба эти действия одинаково свободны, — сказал архидиакон, двигаясь по комнате вслед за Грегори. — Человек волен знать свою судьбу, но не может избежать ее.

— Но выбрать-то он может, — ответил Грегори, снимая с полки книгу. — В его власти решить, какой звезде или каким богам поклоняться.

— Если вы пишете Бога и Судьбу с большой буквы, то нет, — сказал архидиакон. — Все судьбы, все боги ведут к Единому, но каждый выбирает, как познать Его.

— Он может просто Его отрицать, — отмахнулся Грегори, — может отказаться от Него.

— В принципе можно отказаться от воды или воздуха, — благодушно заметил архидиакон, — только в этом случае придется умереть. Разница лишь в том, что, отказавшись дышать, вы можете довести себя до предсмертной агонии, но все-таки окончательно не погибнете.

Их дискуссию прервал сэр Джайлс.

— Пойду-ка я посмотрю еще раз свою последнюю лекцию, — сказал он. — Я хорошо знаю и веру и ересь. Может быть, в изложении архидиакона прозвучит что-то новенькое, ну а уж вашу-то апологию, Грегори, я выучил наизусть. Один мой знакомый перс излагает ее куда более убедительно. Где-то У меня записано. Когда вы ужинаете в этой вашей дыре? — бросил он через плечо, направляясь к двери.

— В половине восьмого, — ответил Грегори, продолжая показывать архидиакону свои экспонаты. Редкие издания и библиографические курьезы явно заинтересовали гостя. Они с хозяином склонялись над томами, обсуждали комментарии, и вскоре недавняя враждебность сменилась приятным чувством умственной близости. Наконец Грегори достал из ящика стола сафьяновую папку. В ней оказалась всего одна тоненькая, невзрачная брошюра. Он протянул ее священнику.

— Обратите внимание на инициалы, — посоветовал он.

Архидиакон осторожно принял книжечку. Это был довольно ветхий экземпляр дошекспировского «Лира». На обложке, прямо под названием, чья-то рука плохим почерком накарябала две буквы: «В» и «Ш», чуть ниже, другой рукой уверенно и точно было выведено: «Д» и «М».

— О господи! — воскликнул архидиакон. — Уж не хотите ли вы сказать…

— В том-то и дело, — гордо кивнул Грегори. — Они или не они? С «Д» и «М» все точно, я сверял с автографом в библиотеке Королевского колледжа. С «В» и «Ш», конечно, сложнее. Сразу поверить трудно. Но если бы только один инициал, а тут сразу оба! Хорошо, а почему бы и нет? Может быть, Шекспир не повез все свои книги обратно в Стратфорд, тем более что его-то пьеса получше. А потом, откуда мы знаем, может, он и знал Мильтона, тот, кажется, нотариусом был[10].

В дверь тихонько постучали.

— Войдите, — резко сказал Грегори.

Дверь открылась и слуга, не переступая порога, почтительно произнес:

— Простите, сэр, вас просят к телефону. Насколько я понял, это мистер Адриан, сэр.

— А, черт! — пробормотал Грегори. — Я ведь сам сказал, чтобы он позвонил мне. Это мальчишка-сосед, — объяснил он. — Ему очень нравятся телефоны, вот он и… Аппарат у меня в зале…

— Конечно, конечно, — сказал архидиакон. — Не стоит его огорчать. Обо мне не беспокойтесь, я здесь с удовольствием осмотрюсь, — взгляд его не отрывался от книг, разложенных на столе.

Впрочем, Грегори смотрел туда же. Гость явно увлекся.

В библиотеке хранилось несколько уникумов, и некоторые — совсем маленькие… Нет, Адриана огорчать нельзя, решил он, еще отпугнешь.

Выходя из гостиной, Грегори шепнул слуге:

— Присмотри-ка за ним, Леддинг. Как бы он чего не сунул в карман. Побудь здесь, пока я не вернусь.

— А он меня не узнает, сэр?

— Ладно. Наблюдай за ним в щелочку, но гляди в оба!

Я ненадолго.

Грегори быстро прошел но галерее, спустился по лестнице, а Леддинг все пристраивался у двери, пытаясь смотреть за архидиаконом в оба.

На первый взгляд священник был поглощен книгами, но на самом деле внимание его сосредоточилось на галерее.

Вот шаги Персиммонса, одного Персиммонса, значит, слуга остался за дверью и, видимо, наблюдает. Архидиакон еще ниже склонился над столом, потом вдруг издал горлом странный, нездоровый звук и, прижав ко рту платок, вылетел из комнаты.

Леддинг, едва успевший отскочить от двери, оторопело уставился на него.

— Мне плохо, — проговорил сдавленным голосом архидиакон, — где здесь у вас… ox! — он схватился за живот.

— Здесь, сэр, — Леддинг метнулся к соседней двери и распахнул ее.

Архидиакон влетел в уборную, с лязгом заперся и неторопливо огляделся. В углу за дверью лежал на боку Грааль.

Он поднял потир и внимательно осмотрел его, потом выглянул в окно. О том, чтобы вынести Грааль самому, нечего было и думать, он опять получит по голове прежде, чем доберется до дома, если вообще доберется. Придется оставить его здесь или выбросить в окно. Чтобы успокоить Леддинга, он изобразил громкий, мерзкий звук и снова выглянул. Внизу — терраса и лужайка, дальше — сад и огород. Допустим, он выбросит потир, но как его потом искать? Персиммонс не дурак, он поймет, что случилось, и найдет его раньше. Архидиакон решил не терять своих преимуществ и оставить Грааль на месте. В конце концов, уверенность теперь на его стороне, а Персиммонс пусть помучается.

— Ф-фу! — произнес он громко, положил потир на место и произнес про себя: «Господи, пресветлый и сладчайший, даруй людям счастье постичь Тебя». С минуту он слушал, приникнув ухом к двери, пока не различил тихих голосов.

Тогда, уже не таясь, он потянул за цепочку, выждал полминуты, открыл дверь и, пошатываясь, вышел в коридор. Мимо него в уборную тотчас же шмыгнул Леддинг.

— Дорогой мой! — преувеличенно участливо воскликнул Грегори. — Что же это с вами приключилось? Я так волновался! — Однако смотрел он на Леддинга, а пока занял место между гостем и лестницей. Слуга возник за спиной священника и кивнул хозяину. Грегори облегченно вздохнул и испытующе посмотрел на архидиакона, принявшего самый несчастный вид, на какой только был способен.

— Эк меня скрутило, — проговорил он слабым голосом. — Ничего, уже полегчало. Желудок у меня слабоват.

Пожалуй, лучше бы мне домой пойти, мистер Персиммонс.

— Леддинг, подгони машину к подъезду, — распорядился Грегори. — Может, вам лучше побыть у меня пока? — Предложил он священнику.

— Нет, нет, вы уж простите, — отказался архидиакон, тяжело дыша. — Я пойду. На воздухе мне легче.

— Хорошо, — согласился Грегори. — Обопритесь на меня.

Бормоча, восклицая что-то, извиняясь и причитая, они спустились в залу.

Тем же вечером, после ужина, Грегори поведал об инциденте сэру Джайлсу.

— Может, его и вправду скрутило, — закончил он, — хотя вряд ли. Но потир он не тронул, я сразу проверил — Зато теперь он знает, где его искать, — заметил сэр Джайлс.

— Да и пусть знает, — ответил Грегори. — Я такую легенду сочиню… Допустим, мне его Стивен подарил. Пусть этот поп только начнет, я тут же полдюжины свидетелей выставлю. Знаешь, Тамалти, как это будет выглядеть? Клирик обвиняет доброго самаритянина, спасшего ему жизнь, потому что после удара по голове ему привиделся украденный из церкви старый потир. Сам видишь, это не проходит.

— Ну а если бы он его унес? — полюбопытствовал сэр Джайлс.

— Отнял бы, и все дела, — презрительно бросил Грегори. — Когда этого мальчишку оторвали от телефона, я шел по лестнице и думал как раз об этом. Мне бы и бить его не пришлось, просто отнял бы и сообщил в полицию.

— Да, а они бы стали разбираться, — усмехнулся сэр Джайлс. — Тут бы и всплыла твоя идея с книгой. И какой идиот показал ему гранки?

— Один из придурков моего сыночка, — ответил Грегори. — Нет, с легендой у меня все в порядке. Не беспокойся, Тамалти.

— Не беспокойся! — взорвался сэр Джайлс. — Ты с кем разговариваешь? Не беспокойся! Мне-то с какой стати беспокоиться из-за твоих бандитских выходок? Тебе ведь тоже можно не беспокоиться, только пока кто-нибудь поумнее этого маразматика не заинтересуется твоей дурацкой коллекцией. Китайские маски! Тебе бы еврейским банкиром быть!

Вообще, на что тебе эта штука?

— Теперь Чаша мне очень нужна, — сказал Грегори. — Я знаю, что с ней делать. А пока поговорю с мальчишкой.

— Н-да? — скептически произнес сэр Джайлс.

— Да, да. Если это действительно то самое, значит, оно было ближе всего к тому, другому полюсу мира, — продолжал Грегори. — Эту чашу держали там долго, почти все время. Она близка к месту, где встречаются все вещи, все души — то есть их души. И там я получу ребенка, настоящего ребенка, а уж с ним мои дела пойдут как по маслу. Не сразу, быть может, но я своего добьюсь. Когда он согласится, я совершу приношение там, и тогда мы, наконец, отправимся на шабаш вместе.

— Красиво говоришь, Персиммонс, — сказал сэр Джайлс. — Ты и вправду думаешь, что от этого проклятого Грааля больше толку, чем от кофейной чашки?

— Я уверен, это и есть великий потир их посвящения, — воскликнул Грегори. — Да, мы можем его использовать — я и мои люди. Мне нужно только привлечь Адриана, обратить его, а в этом потире есть сила, он — врата. Силу можно использовать, во врата — входят, но из них и выходят.

— Ну что ж, славно, славно, — одобрил сэр Джайлс, наклонив голову набок. — И когда же твое блаженное дитя заблеет в воротах загона? Не забудь, я хочу поглядеть.

— Ты ничего не увидишь, это скучно, — усмехнулся Грегори.

— Я увижу тебя, — ласково, почти нежно сказал сэр Джайлс, — вот мне и не будет скучно. Я уже видел нечто подобное в Бразилии. Там они убили раба. Ты не собираешься прикончить Леддинга?

— Не говори ерунды, — сказал Грегори. — Ладно, приходи, если хочешь. Мне все равно. Вся твоя ученость так далека от этого, что помешать ты не сумеешь. Но еще раз предупреждаю, смотреть будет не на что.

— Ты только не помри ненароком, очень тебя прошу, — проговорил сэр Джайлс. — Тогда, в Бразилии, один умер, но там куда проще подкупить полицию.

Из столовой они перешли в небольшую комнату рядом со спальней. Дверь в ней отпиралась особым ключом, который Грегори постоянно носил на цепочке при себе. Ни стола, ни стульев в комнате не было, только шкаф у стены, несколько подушек на полу и посередине деревянный помост, на котором лежала каменная плита. На ней стояли два подсвечника, помост опоясывал меловой круг с одним-единственным разрывом. Грегори достал из-за двери Грааль, вошел с ним внутрь круга, установил потир между подсвечниками и повернулся к своему гостю.

— Тебе лучше бы сесть, — посоветовал он, — и хорошо бы внутри круга. Иногда на таких сеансах освобождаются занятные силы.

— Знаю, знаю, — ответил сэр Джайлс, внося внутрь круга две подушки. — В Исфагане я видел человека, оставшегося снаружи, он чуть не задохнулся. Я понимаю, что возникают воздушные вихри, но откуда? Почему воображаемые действия приводят в движение воздух? Впрочем, оставим это.

Лучше мне помолчать. — Он устроился поудобней у короткой стороны помоста.

Грегори достал из шкафа и надел белую рясу, расшитую каббалистическими знаками. Сняв с другой полки древний кувшин, он наполнил Грааль до краев темно-красной жидкостью, судя по запаху — вином, положил рядом короткий жезл и разжег курильницы с благовониями. В следующий заход он с огромными предосторожностями извлек из шкафа и перенес на плиту пергамент, испещренный странными символами, а потом высыпал в вино из крошечного пакетика что-то похожее на короткие шерстинки.

Закончив приготовления, Грегори вышел из круга, запер шкаф, вернулся, взял жезл и, сосредоточившись, медленно, с усилием провел жезлом по полу против хода солнца, закрывая проход. После этого он надолго замер перед своим алтарем.

Сэр Джайлс не спускал глаз с Персиммонса, отмечая малейшие изменения в его лице. Он видел, как менялся взгляд, становясь все отрешеннее. Прошел без малого час, прежде чем глаза его ожили и отыскали Грааль, озаренный светом свечей. Медленно-медленно Грегори простер над Чашей руки и заговорил. Сэр Джайлс, как ни вслушивался, разбирал только обрывки фраз.

— Pater Noster, qui fuisti in caelis. — .Perteomnipotentem in saecula saeculorum… hoc est calix hoc est sanguis tuus internorum… in te regnum mortis, in te delectatio corruptionis, in te via et vita screntiae maleficae… qui non es in initio, qui eris in sempiternum. Amen[11].

С последним словом Грегори взял жезл и все так же медленно коснулся вина в чаше. Он продолжал по-латыни:

— Властью Твоею возьми душу из плоти… воплоти в образ… душу Адриана. Имя, на крови писанное, раствори в Своей крови… приношу в жертву Адриана… за себя и за него… во имя Твое.

Жезл, едва не касаясь вина, чертил в воздухе магические символы.

— Ты, из чьей плоти… Пастырь и Отче, Мрак и Свет во аде, престол отверженный…

Как только умолк высокий вибрирующий голос, сэру Джайлсу показалось, что над потиром соткалось на мгновение и тут же рассеялось облачко легчайшего тумана. Снова зазвучал голос, но уже глуше, тише, и промежутки между фразами стали теперь намного длиннее.

— Адриана, сына Твоего, агнца Твоего… все труды мои и его… Ты, кому принадлежу и принадлежал… пошли… пошли ко мне… — Он замолчал, потом забормотал:

— Адриана, Адриана, Адриана…

Над потиром опять сгустился туман, и сэр Джайлс, поглощенный зрелищем, увидел, как глаза Грегори осветились светом узнавания; маг по-прежнему не двигался, и все-таки казалось, что он подался вперед и теперь уже по-английски, мягко и осторожно внушает кому-то перед собой: «Адриан, это я, мой образ говорит с твоим образом, я обращаюсь к тебе через твою тень. Рад тебя видеть, Адриан. Узнай меня, душа, и помни, что я — твой друг и повелитель. Узнай меня во плоти, узнай меня в мире тени, узнай меня в мире Господа нашего. Я еще не раз вызову твой образ, дитя мое, жертва моя и приношение, и ты придешь ко мне еще быстрее, еще полнее, когда я захочу. А пока, образ Адриана, вернись в покинутую обитель, пусть душа и тело получат эту весть. Иди, отпускаю тебя».

Туман исчез; маг опустился на колени, положил жезл на алтарь, взял потир и отпил глоток вина.

— Сие — во мне, и я — в нем, и Ты, Пастырь и Господь, в нас обоих, — произнес он по-латыни и замер.

Еще на полдюйма успели сгореть свечи, прежде чем Грегори, предельно усталый, поднялся и погасил их. Потом он разомкнул круг и поочередно, в обратном порядке, убрал в шкаф магические принадлежности, а перевернутый вверх дном Грааль поставил на пол. Сняв облачение, он надел ту же куртку, в которой был за ужином (сейчас это выглядело причудливо и нелепо), и повернулся к сэру Джайлсу.

— Ты как хочешь, — сказал он, — а я иду спать.

Глава 8

Фардль

— Где-то я читал, что Париж правит Францией, — говорил сам себе Кеннет Морнингтон, стоя на платформе маленькой железнодорожной станции милях в семи от Фардля. — Хорошо бы и Лондону править Англией, хотя бы в смысле погоды.

Они с архидиаконом несколько раз писали друг другу и договорились, что Морнингтон приедет в фардльский приход на первое воскресенье своего отпуска. С утра в Лондоне ярко светило солнце, и Морнингтон предвкушал приятную прогулку, но стоило поезду миновать предместья, как погода поскучнела, а выходя из вагона, он ощутил первые редкие капли. Покидая станцию и глядя вслед уходящему поезду, Морнингтон уже поеживался под противным моросящим дождем. Пришлось поднять воротник. Хорошо хоть про дорогу он разузнал подробно.

— И почему это я всегда выхожу не вовремя? — рассуждал он сам с собой. — С чего мне взбрело в голову тащиться пешком? Доехал бы спокойно до Фардля, ну посидел бы час на станции, зато сухой. Похоже, все еще с Адама началось — закусил некстати, его и высадили не на той станции. А что делать? Напишу-ка я «Дневник человека, который всегда появлялся не вовремя», — думал он, сворачивая на тропинку. — Со времен Цезаря, например, ну, кесарева сечения. Как это там?..

Пусть твой демон,

Которому служил ты, подтвердит:

До срока из утробы материнской

Был вырезан Макдуф, а не рожден.

Точно, назову это дело «Современный Макдуф». А как бы он умер? Тоже не вовремя, конечно. Умер бы, не дождавшись, пока уйдет предшественник, и ангелам на его духовном пути пришлось бы возиться с двумя душами вместо одной.

Так и вижу заголовки: «Волнения на Небесах. Туристы не могут вернуться. Поезда в Рай переполнены. Беспорядки на станциях. Архангел Михаил вводит новые правила движения».

Станции… стадии . Смахивает на теософию. Выходит, я — теософ? Боже упаси . Господи, ну не могу же я тащиться семь миль вот под этим безобразием!

В некотором отдалении сквозь пелену дождя Морнингтон разглядел какой-то навес у дороги и припустил к нему чуть ли не бегом. Последний прыжок спас его от лишних двух-трех капель, но закончился посреди большой, не очень глубокой лужи, притаившейся в тени.

— А, черт! — в сердцах завопил он. — И зачем только создали этот мерзкий мир?

— Чтобы у звезд была сточная труба, — ответил ему голос из полумрака. — Другой вариант: чтобы знать Господа и славить Его вовеки.

Кеннет всмотрелся и заметил у задней стены сарая человека, удобно устроившегося на груде отесанных камней.

Кажется, он был ровесником Морнингтону, высок, худощав и с какой-то белой отметиной на колене. При ближайшем рассмотрении это оказался блокнот.

— Верно, — сказал Кеннет. — Хотя подождите… Это же не варианты, оба ответа… соразмерны? соименны? Какое тут слово нужно?

— Совокупны, созвучны, соприродны, согласны, сообразны, солидарны, — немедленно предложил незнакомец. — Впрочем, последнее слабовато.

— Да, вопрос не из простых, — ответил Кеннет. — Я вижу, вас он тоже интересует? Записываете для памяти?

— Нет, подбираю комментарии. Вот ваше «соименно» у меня не значится. Разрешите воспользоваться? — Он черкнул что-то в блокноте.

Кеннет присел рядом, заглянул в блокнот и спросил:

— Вам не кажется, что надо бы ввести меня в курс дела, объяснить сопутствующие обстоятельства?

— А что, «сопутствующий» тоже годится, — оживился его собеседник. — Сопутствующий…

И вот, сопутствующий смысл проходит

Сквозь рукописи о прекрасной розе, -

Так… Роза — Персия — Хафиз — Исфаган… Нет, «роза» — это, пожалуй, слишком просто… А вот так:

И вот, сопутствующий смысл струится

Сквозь рукопись о мире, что нам мнится.

— Ну уж нет, — запротестовал Морнингтон. — «Мнится» — помилуйте! Лучше что-нибудь посовременнее.

Бессилие сопутствующих смыслов

Отяжеляет наши манускрипты!

Лучше современность, чем пошлость.

— Согласен, — сказал незнакомец, — но надо стремиться к своему предназначенью, каким бы пошлым и мелким оно ни казалось. «Могу ли я считать весь мир подвластным хотенью самой малой части мира?»

Он собирался продолжать, но Кеннет неожиданно возопил, барабаня пятками по земле:

— Вот оно! Вот!

«О ужас тьмы! О пламени Король!» Я уж и надеяться перестал, что хоть одна живая душа в мире помнит Джорджа Чэпмена[12]!

Незнакомец схватил Кеннета за руку.

— А помните?.. — спросил он и, помавая свободной рукой, начал декламировать. Морнингтон присоединился к нему на первых же словах:

Поют копыта твоего коня

И высекают свет в земной ночи,

Глагола жар по миру рассыпая…

Следующие десять минут беседы превратились в сплошной дуэт. Наконец, Кеннет со вздохом произнес:

Я долго жил, но видел лишь одно…

Нет, пока я не умер, скажите — что вы там писали?

Его собеседник взял блокнот и прочитал:

Так сердцу одному даны два счастья:.

Сладчайший отдых и тягчайший труд!

В глубинах совершенного покоя

Освобожденья от своих страстей

Достигнем, лишь трудясь и совершая…

Сменяют настроения друг друга,

Не дай покоя сердца им задеть.

Коль хочешь размышлять, пусть в душу снидет

Торжественно-печальный лад молчанья.

Так праздность и усердие находят

В пожившем сердце новое единство.

— Да, — пробормотал Кеннет, — да. Пошловато, но довольно красиво.

— Недостатки или скорее глупости видны невооруженным глазом, — сказал незнакомец. — Но, по-моему, мне удалось воспроизвести изящный дамский стиль.

— Печатать собираетесь? — серьезно спросил Кеннет, потому что теперь они говорили о важных вещах, не о чепухе.

Незнакомец встал.

— Да, — ответил он, — Но кроме автора да вот вас теперь, об этом никто не знает.

— Почему? — не понял Морнингтон.

— Сейчас поймете. Стоит мне назвать себя, и вы сразу увидите, в какой я западне. Позвольте представиться: Обри Дункан Перегрин Мария де Лайл д'Этранж, герцог Северного Йоркшира, маркиз Крейгмуллена и Плессинга, граф, виконт, князь Святой Римской империи, Рыцарь Меча и Плащаницы и еще куча всяких глупостей.

Морнингтон прикусил губу.

— Да, — произнес он наконец, — понимаю. Заниматься поэзией при этом трудновато.

— Трудновато? — вскричал герцог, виконт и князь. — Да просто невозможно!

— Так уж и невозможно? — скептически переспросил Кеннет. — Вполне можете печатать. Зато ни один критик не рискнет похвалить, это точно.

— Да не в критиках дело, — отвечал герцог. — Дело в людях, с которыми я буду общаться. Знаете? «Тот самый, который написал пару книжек. Не бог весть что, но это он сам написал. Вечно ходит и цитирует…» Понимаете, они ведь хотят увидеть меня, Обри Дункана Перегрина. Не стану же я спрашивать у епископа, что он думает о моей писанине, да и ему не собираюсь сообщать свое мнение о его опусах. А что может сказать мой кузен граф о Ситвеллах?[13].

— Да, видимо, вы правы, — сказал Морнингтон.

Некоторое время они разглядывали друг друга. Потом герцог широко улыбнулся.

— Как глупо, — сказал он. — Я действительно люблю поэзию и действительно думаю, что некоторые мои стихи не так уж плохи. Жаль только, я не могу спокойно прожить и нескольких дней где-нибудь в укромном местечке…

— Инкогнито? — спросил Морнингтон. — Вряд ли это поможет.

— Слушайте, — оживился герцог, — вы куда, собственно, направляетесь? Может, завернете ко мне, погостите хоть несколько дней?

— Я обещал провести выходные с настоятелем в Фардле. — Морнингтон с сожалением покачал головой.

— Ну хорошо, это выходные. А потом? — настаивал герцог. — Ну бога ради, что вам стоит заехать, поговорить со мной о Чэпмене и Бландене? Пойдемте сейчас, здесь рядом, потом я отвезу вас в Фардль, а в понедельник с утра приеду и заберу обратно.

На это Кеннет согласился. Они только договорились, что герцог заберет его прямо отсюда, из сарая, и уже через полчаса весело катили в машине по дороге в Фардль. Миновав поворот дороги неподалеку от уединенного коттеджа на земле Калли, их машина обогнала другую, и Морнингтон автоматически отметил два знакомых лица — Грегори Персиммонса и Адриана Рекстоу. Конечно, он удивился, но не особенно. Именно в этот момент они с герцогом ожесточенно спорили о достоинствах и недостатках нового стихотворного размера, предпочитаемого неким поэтом-лауреатом, и дорожная встреча едва ли запала Кеннету в память.

По приезде выяснилось, что герцог, хоть и неблизко, но знаком с архидиаконом. Более тесным их отношениям не могла не помешать принадлежность герцога к римско-католической церкви, если, конечно, одержимость поэзией позволяла ему принадлежать еще хоть к чему-то. Тем не менее он пообещал прийти к завтраку в понедельник и, быстро откланявшись, исчез.

— Ай-ай-ай, я же совсем забыл про Бетсби! — спохватился архидиакон, когда автомобиль скрылся из вида. — Надо же, какая досада! Вряд ли они с герцогом найдут общий язык.

Бетсби просто спятил на Единении, у него даже план готов — само собой, замечательный, если бы только кто-нибудь посмотрел на него так же, как он.

— Мне кажется, это можно сказать и о герцоге, — улыбнулся Морнингтон.

— Да, но только потому, что герцог принадлежит к католической церкви, давно и хорошо организованной, — сказал архидиакон. — Ему легче положиться на богоданную мудрость организации, чем допустить богоданную мудрость в человеке. Организация, кстати, может верить в себя и ждать сколько угодно, человеку этого не дано. Бетсби, например, боится не дождаться.

Так и получилось, что в придачу к завтраку Морнингтона накормили Единением по Бетсби. План был невероятно сложен и, насколько мог понять Кеннет, основывался на объединении всех верующих противников коммунизма и сторонников демократических выборов, как единственно здравого метода правления. Архидиакон при этом заметил, что разработка проекта католической конституции, без сомнения, куда увлекательней тенниса, на который его пригласили сегодня.

— И ведь знают, что я не умею играть, — » — добавил он жалобно. — Ну, теперь вы приехали, я вполне могу отказаться.

— А зачем вам вообще туда идти? — поинтересовался Кеннет.

— Хотел посмотреть настоящий поединок, — улыбнулся архидиакон. — В детстве я питал к подобным вещам романтическую любовь, но это было слишком давно.

За ленчем они так углубились в католическую конституцию, что когда Бетсби отправился, наконец, в детский христианский крикетный клуб, Кеннет легко и просто перешел к «Христианству и Лиге Наций». Правда, выйдя в сад, он с удивлением обнаружил, что архидиакон умудрился зацепиться за что-то в разговоре и опять свернул на недостающий абзац в «Священных сосудах».

— Кто? — переспросил Морнингтон, услышав знакомое имя.

— Персиммонс, — ответил архидиакон. — Интересно, он имеет какое-нибудь отношение к вашему издательству?

Мне показалось, что я даже видел его в тот день, когда мы с вами беседовали.

— Постойте! — воскликнул Кеннет. — Если это тот, кто недавно приобрел усадьбу «Молли», или «Джолли», где-то в этих краях, то он не просто связан с издательством, он отец нашего Стивена. Да он и есть наше издательство. Живет он в этом Булли?

— Он живет в Калли, — сказал архидиакон. — Наверное, вы это имели в виду.

— Почему вы решили, — спросил Морнингтон, — что это он приказал убрать абзац?

— А мне сказал об этом сэр Джайлс, — сообщил архидиакон. — Кроме того, Персиммонс пытался купить у меня Грааль, а когда у него не получилось, ударил меня по голове и забрал его.

Кеннет недоверчиво посмотрел на священника, посмотрел на сад, потом перевел взгляд на церковь.

— Вроде бы я в своем уме, — пробормотал он. — Ас Другой стороны, чтобы отставной издатель огрел по голове архидиакона!..

Тогда архидиакон рассказал ему всю историю, кончая визитом в Калли. Морнингтон внимательно его выслушал, убедился в том, что история нелепа до полного изумления, и поверил в нее. Самое невероятное звено, упоминание о Граале, оказалось для него самым убедительным. Он смотрел на священный сосуд не сквозь античный и языческий фольклор, как сэр Джайлс, и не как архидиакон, сквозь мистический свет, по сравнению с которым здешнее, земное употребление чаши поистине ничтожно, но сквозь высокую поэзию и романтическую традицию. Ее живой отсвет так долго и так часто падал на идею Грааля, что и Теннисон, и Мэлори, и другие, более старые авторы, давным-давно познакомили Кеннета с этой чашей, и теперь отрицание ее существования было бы для него равносильно отрицанию самого себя. Но эти эмоциональные аргументы поддерживал еще один довод, интеллектуальный. Как редактор и обозреватель, он должен был учитывать высокую репутацию сэра Джайлса. Десятки подобострастных статей доказывали это. Таким образом, о реальности Грааля свидетельствовали и чувства, и разум. И все-таки… Грегори Персиммонс? Он поглядел на священника.

— Вы уверены? — спросил он. — А в полицию вы обращались?

— Нет, — отвечал архидиакон. — Если уж вы сомневаетесь, то она и подавно усомнится.

— Да не сомневаюсь я, — поторопился заверить Кеннет. — Просто не могу взять в толк, зачем Персиммонсу понадобился Грааль?

— Понятия не имею, — пожал плечами архидиакон. — Откровенно говоря, это и меня ставит в тупик. Почему человек так чего-то хочет? И зачем вообще нужен Грааль, если это Грааль, конечно. Ваш Персиммонс говорит, что он — коллекционер, но я-то вижу, что это не так.

Кеннет встал и начал прохаживаться по тропинке.

Несколько минут оба молчали. Потом архидиакон сказал:

— Ладно, оставим пока Грааль. Вы лучше скажите, как там у нас с Лигой Наций?

— Да, конечно, — все еще задумчиво ответил Морнингтон и сел на скамейку. — Стивен просто вцепился в вашу рукопись. Я прочел и хотел послать на рецензию, только вот не знал, кому лучше — теологу или политику. Сижу, размышляю, а он выдрал у меня рукопись и все приговаривал:

«Как, настоящий архидиакон? Самый что ни на есть правоверный? Берем, берем, еще как берем!» Он чуть ли не плясал с вашей папкой.

— Ну что ж, это радует, — сказал архидиакон. — Только я не понимаю, куда спешить.

— Стивен очень любит церковные книжки, я это и раньше замечал, — продолжал Кеннет. — Основное у нас, конечно, беллетристика, но стоит священнику что-нибудь сочинить, и он тут же берет. Наверное, ему стыдно за некоторые наши издания, хочется их чем-то уравновесить. Мы ведь издавали кучу оккультной литературы, и не просто оккультной, а всякие там черные мессы и тому подобное. Правда, это было до него, но он и себя считает виноватым, не иначе.

— А кто же это издавал? — полюбопытствовал архидиакон.

— Как кто? Старый Персиммонс. — Морнингтон вдруг замолчал, и они растерянно поглядели друг на друга. — А впрочем, чушь это все, всякие черные мессы и прочее! — воскликнул он.

— Совершенно с вами согласен, — задумчиво проговорил архидиакон, — но чушь эта, в конце концов, существует и способна задурить голову многим.

— Вы что же, в самом деле полагаете, — спросил Морнингтон, — что в наши дни лондонский издатель продал душу дьяволу, расписавшись в акте купли-продажи собственной кровью? Да будь я проклят, если поверю! Магией интересуется куча народа, но они ведь не мажутся жиром покойников и не скачут на новолуние в чем мать родила.

— Вот дался вам ваш лондонский издатель, — сказал архидиакон. — Если у него есть душа (а это вы признаете), он волен продать ее. Не обязательно дьяволу, можно и самому себе. А что такого? — Священник замолчал, задумавшись. — Да, теперь я вижу, надо бы мне попытаться вернуть этот потир. Существуют же какие-то нормы благопристойности, порядочность, в конце концов. Грааль, — если это Грааль, — голос архидиакона потеплел, — вовсе не предназначался для похотливых оргий сумасшедшего петуха.

— Ничего себе петух! — воскликнул Морнингтон. — Да если все это правда, он — самый настоящий стервятник!

— Не в орнитологии дело, — сказал священник. — Я вот думаю — что можно было бы предпринять уже сейчас?

Честное слово, я почти готов просто пойти и забрать его.

— А может, лучше мне сходить? — предложил Морнингтон. — Стивен все равно просил зайти, если я доберусь До Фардля. И еще я потолковал бы с Лайонелом Рекстоу. — Морнингтон говорил непривычно резко. — Знаете, западет в голову глупая мысль, и кроме нее ты больше ничего не видишь. Хотя, по-моему, вы все-таки ошибаетесь.

— Тогда зачем вам к нему ходить? — сказал архидиакон. — Если я сошел с ума…

— Я сказал: «ошибаетесь», — запротестовал Морнингтон.

— Тот, кто ошибается после удара по голове, и есть сумасшедший, — продолжал священник. — Так вот, если я и свихнулся, то разговор с Персиммонсом или даже с Рекстоу, кем бы он ни был, вряд ли добавит ясности.

Кеннет вкратце объяснил, кто такой Рекстоу и как он попал в усадьбу.

— Так что, видите, с этим коттеджем все очень благородно, — закончил он.

— Дорогой мой, — вздохнул архидиакон, — если бы вы с Персиммонсом пили чай и он отдал бы вам последнюю крошку, это ничего бы не доказывало. Просто эта крошка ему не нужна, а хочет он чего-то совсем другого.

Позже к вечеру, дойдя до коттеджа, Кеннет обнаружил, что Лайонел не разделяет точку зрения архидиакона. В отношении семейства Рекстоу Грегори Персиммонс был безупречен. Он предоставил им коттедж, он послал прислугу и освободил Барбару от хозяйственных хлопот; он часами возился с Адрианом и настолько увлек его моторами и машинами, что Адриан все чаще подумывал, а не пойти ли папе с мамой погулять, пока он играет с новым приятелем. Словом, Лайонел не видел смысла присоединяться, пусть даже ради сочувствия, к крестовому походу против своего благодетеля, тем более что и сам Морнингтон разрывался между сочувствием и скепсисом.

— В любом случае, — сказал Лайонел, — не понимаю, что я должен делать. Да любой, кто возьмется освободить меня от Адриана на полдня, может лупить по голове хоть архиепископа, я и слова не скажу.

— Ничего ты не должен, — отвечал Кеннет, — Я просто хотел обсудить с тобой эту историю.

— Слушай, — предложил Лайонел, — мы завтра приглашены в Калли на чай… Хочешь, я поговорю с ним?

Кеннет появился в Калли после полудня. Утром он побывал на службе и выслушал проповедь архидиакона на тему «Не пожелай дома ближнего своего». Отождествив «ближнего» с Господом, архидиакон упомянул о «стадах Моих на тысячах холмов», и вывел отсюда, что желать можно только дома Господня, а верней — самого Господа Бога. «Не Его творения, не Его проявления, не Его свойств, но Его Самого, — закончил он. — Вот чего мы должны желать, к чему стремиться, ибо только тут дозволительна и хороша любая жадность и любая страсть. Вся вселенная — дом Его, и сам ты — слуга Его, и тела наши — волы Его и ослы Его, и душа ближнего твоего — невеста Его. Только Его желай всем сердцем, разумом и волей. Восславим же Господа Всемогущего, и воздадим хвалу Отцу и Сыну и Святому Духу!»

Паства рылась в карманах, искала мелочь.

Кеннет застал на террасе в Калли Грегори Персиммонса, сэра Джайлса и все семейство Рекстоу. Хозяин весьма любезно встретил одного из своих давних сотрудников. Кеннет, правда, не обратил на это особого внимания. Проходя вслед за служанкой через зал на террасу, он заметил древнюю чашу, очень похожую на ту, которую описывал архидиакон. Она открыто стояла на полке возле садовой двери. Кеннет растерялся. Не мог же Персиммонс выставлять на всеобщее обозрение свои воровские трофеи! Либо священник ошибался, либо Персиммонс того и добивается, чтобы все сочли это невозможным.

«Нет такой идеи, — размышлял Кеннет, — чтобы наше сознание тут же не подобрало ей альтернативы. Ладно. Надо действовать».

— Как поживаете, мистер Персиммонс? — спросил он. — Надеюсь, вы простите, что я зашел к вам?

Разговор неторопливо вился вокруг весенних планов и книжного дела вообще. Изредка в нем возникали тихие заводи, и Адриан тут же нырял в них.

Как-то само собой Лайонел и Кеннет заговорили о правке, и сэр Джайлс, хранивший до сей минуты упорное молчание, вдруг оживился.

— Объясните-ка мне, — поинтересовался он, — гранки показывают посторонним?

— Скорее нет, — без особого пыла ответил Лайонел, следя за Адрианом. — Зависит от издателя.

— От беса, я бы сказал! — проворчал сэр Джайлс. — А вы что скажете, Персиммонс?

— Соглашусь, — ответил тот. — Пока они не ушли в печать, показывать их не стоит…

— Вот я и спрашиваю, — язвительно сказал сэр Джайлс, — с какой стати гранки моей книги давали всем, кому не лень, когда она еще не вышла из печати? Если виноват один из присутствующих, я хотел бы знать, кто именно.

— Тамалти, дорогой мой, это неважно, — пытался успокоить его Грегори. — Я же просил вас не вспоминать больше об этом.

— Что хочу, то и вспоминаю, — желчно проскрипел сэр Джайлс. — В конце концов, я имею право знать, с какой стати ненормальному попу показывают те места, которые я, например, собрался сократить. Что ж это, Персиммонс? Ходят всякие… архидиаконы!..

Несомненно, присутствие Барбары мешало сэру Джайлсу выражать свои чувства. Но Кеннет этого не понял. Сообразив, о чем идет речь, он подался вперед и произнес:

— Боюсь, это моя вина, сэр Джайлс. Ваши гранки архидиакону показал я. Мне очень жаль, если это повлекло какие-нибудь неудобства для вас, но я не так уж уверен, что гранки — сугубо приватный документ. Их дают для рекламы, например; бывают и другие надобности. Никто не оговаривал особую конфиденциальность вашей книги.

— Это верно, не оговаривал, — злобно глядя на Кеннета, сказал сэр Джайлс. — Мне и в голову не могло прийти, что гранки будет изучать целый синклит еще до того, как я их выверю.

— Хватит, хватит, Тамалти, — сказал Грегори. — Ну, случилась неприятность… Я уверен, Морнингтон первый не рад этой оплошности. Он немного иначе смотрит…

— Смотрит иначе? — огрызнулся сэр Джайлс. — Я бы сказал, вести себя не умеет.

Теперь уже взвился Кеннет.

— Не вижу никакой оплошности, — холодно произнес он. — Я имел полное право так поступить. О какой это неприятности вы сожалели, мистер Персиммонс? — Он повернулся лицом к хозяину, спиной — к сэру Джайлсу.

— Я? Сожалел? — поспешно удивился Грегори. — Тут не о чем говорить. Нелепая случайность, вот и все. Просто благодаря вашему излишнему усердию, дорогой Морнингтон, архидиакон теперь обвиняет меня в том, что у него украли потир, о котором писал сэр Джайлс. Естественно, я предпочел бы, чтобы он никогда не видел этих гранок. Надеюсь, вы согласитесь, что гранки — рабочий документ, не предназначенный для всеобщего обозрения.

— Вы же не читаете личных писем со ступеней собора! — добавил сэр Джайлс. — А тех, кто читает, я бы сажал в помойную яму.

— Ну, ну, Тамалти, вы уж слишком! — проговорил Персиммонс, глядя, как Кеннет в ярости ходит кругами вокруг стола. Барбара и Лайонел начали торопливо собираться. — Конечно, профессиональная этика предполагает конфиденциальность, но мы тут слишком строги. Знаете, Тамалти, нынешнее поколение на многое смотрит иначе. Они уже не так зажаты, не так догматичны, можно сказать.

— Не так порядочны, вы имеете в виду, — уточнил сэр Джайлс. — Однако это ваше дело, не мое. Вы ведь издатель.

— Не будем об этом говорить, — приятным голосом сказал Грегори.

— Нет, будем! — воскликнул Кеннет. — Что же получается? Можно обозвать меня лжецом, вором и еще бог знает кем только за то, что я сделал совершенно законную вещь, а потом простить — и все? Извините, Барбара, но я этого так не оставлю.

— Вы ничего не можете сделать, — ухмыльнулся сэр Джайлс. — Мы же простили вас, любезный, и дело с концом.

Кеннет топнул ногой.

— Это вы должны попросить прощения, — сказал он. — Сэр Джайлс, какая такая тайна скрыта в этой чертовой книге?

Барбара подошла к Морнингтону и ласково взяла его за руку.

— Кеннет, милый, успокойтесь, — тихо сказала она и повернулась к Грегори:

— Мистер Персиммонс, я не совсем понимаю, о чем речь, но нельзя ли обойтись без взаимных прощений? — Теперь она, мило улыбалась сэру Джайлсу. — Мне кажется, сэру Джайлсу приходилось прощать многим людям в самых разных странах, и нас он, честное слово, может пощадить.

Лайонел пришел на помощь жене.

— Кажется, здесь больше моей вины, — сказал он, — Гранки-то были у меня, а про этот невыправленный экземпляр я совсем забыл. Браните меня, сэр Джайлс.

— Что там внутри конторы, это ваше дело, — не сдавался сэр Джайлс. — Но какой-то чужак, поп, да еще сумасшедший!..

— Этот сумасшедший поп… — начал Кеннет, но его тут же перебила Барбара.

— Да о чем вы толкуете? — воскликнула она. — Мистер Персиммонс, можете вы мне объяснить?

— Конечно, конечно, моя дорогая, — любезно проговорил Грегори. — Не только объяснить, но и показать. Адриан вот уже видел. Мы с ним играли сегодня утром. Речь идет об идентификации одного старого потира.

Он провел своих гостей в зал и остановился возле полки.

— Вот стоит потир. Он мой. Я приобрел его у одного грека, а ему он достался от предков, бежавших, когда турки пришли в Малую Азию. Чаша проделала путь из Эфеса в Смирну. Любопытный экземпляр, но не более того. Теперь о Граале. К несчастью, наш архидиакон прочел абзац, из-за которого мы тут повздорили, а потом случились сразу три события. Я поинтересовался, нет ли у него лишнего потира для одного моего приятеля; воры ограбили местную церковь; архидиакона стукнул по голове какой-то бродяга. Теперь он считает, что этот бродяга — я, а этот потир — как раз тот, что украли из его церкви. Это он говорит, что украли.

— Что значит «он говорит»? — спросил Лайонел.

— По правде сказать, никто из нас близко не знаком с архидиаконом, — сказал Грегори. — А ведь некоторые клирики не считают зазорным получить лишний пенни, продав какому-нибудь американскому миллионеру что-нибудь древнее. Власти почему-то этого не одобряют, и если вещица-другая исчезнет с помощью бродяги или злодея-соседа…

Все помолчали, потом Кеннет сказал:

— Если бы вы близко знали вашего соседа…

— Так ведь я и не спорю, дорогой мой, — подхватил Грегори. — Наверное, я несправедлив к нему. Но стоит ли ждать справедливости, если твой же приходской священник обвиняет тебя в грабеже на большой дороге? Не удивлюсь, если ко мне еще и полиция пожалует. Наверное, надо бы предложить ему этот потир взамен… потерянного, но, признаюсь, я все-таки не настолько христианин.

— А как же вы с ним играли нынче утром? — спросила Барбара и улыбнулась Адриану.

— А вот это наш секрет, правда, Адриан? — шутливо ответил Грегори. — Есть у нас такая секретная игра, так ведь, Адриан?

— Мы играем в скрытые картины, — серьезно сказал Адриан. — Только тебе, мамочка, про это не надо знать. Да? — спросил он Грегори.

— Конечно, — кивнул Персиммонс.

— Конечно, — повторил Адриан. — Это мои скрытные картины.

— Хорошо, хорошо, милый, — сказала Барбара. — Ну что же, мистер Персиммонс, нам пора. Спасибо вам за такой прелестный день. Это вашими заботами у нас так дивно складывается отпуск.

Сэр Джайлс уже успел удалиться, поэтому прощались без неловкой натянутости. Грегори задержал Морнингтона и сказал:

— Думаю, мне удастся уладить это дело. Тамалти уже отошел, а поначалу просто рассвирепел. Все рвался позвонить Стивену и добиться вашего увольнения.

— Чего добиться? — не поверил своим ушам Кеннет.

— Вы же знаете моего сына, — доверительно сообщил Грегори. — Кое-чему он научился, конечно, но характер… не мне вам говорить. Убедить его ничего не стоит, тем более такому авторитету, как сэр Джайлс.

— Да, имя известное, — согласился Кеннет, чувствуя, как его бросает то в жар, то в холод. Конечно, он знал своего шефа, тот был и слабоват, и трусоват, а увольнять людей в припадке истеричной ярости ему случалось и по меньшим поводам.

— Я не сомневаюсь, все обойдется, — говорил Грегори, внимательно глядя на редактора. — Если что-то пойдет не так, дайте мне знать. Вы мне нравитесь, Морнингтон, при случае замолвлю за вас словечко. И уймите архидиакона, вам же лучше будет.

Он помахал рукой и остался на веранде, а Кеннет, заметно расстроенный, медленно побрел к дому священника.

Глава 9

Герцога вынуждают бежать

В понедельник около полудня герцог остановил машину у ворот приходского дома. Там уже стояла другая машина, за рулем сидел рослый полисмен.

— Привет, Патенхем, — поздоровался герцог. — Неужто начальство пожаловало?

Констебль отдал честь.

— Они в доме, ваша светлость, — сообщил он. — Приехали разбираться.

Герцог с досадой посмотрел в сторону дома. Он недолюбливал начальника полиции. Трудно любить человека, который превратил защиту своих подопечных сначала в хобби, а потом — в манию, так что покоя не стало никому. Так, по крайней мере, казалось герцогу. Он вспомнил, как неделю назад начальник полиции у него в замке за обедом долго жаловался на то, что никто не рвется помочь полиции. В пример он приводил архидиакона Фардля, не сообщившего, во-первых, о святотатстве в приходской церкви, а во-вторых, о бандитском нападении на него самого. Кто-то резонно заметил, что бедный архидиакон лежит в постели, и вот, узнав о том, что тот вернулся к исполнению своих обязанностей, начальник полиции, видимо, решил расследовать оба прискорбных случая по собственной инициативе. Герцогу не хотелось встречаться с ним, но он тут же подумал о спасении Морнингтона и направился к двери. Его проводили в кабинет. Там он застал весьма сердитого начальника полиции, раздраженного до крайности Морнингтона и архидиакона, не изменившего своему обычному спокойствию.

— Герцогу — наше почтение! — оживился полицейский. — Вас-то нам и не хватало. Нет, какую чушь говорят!

Вот полюбуйтесь, у отца архидиакона пропал потир, а он не хочет помочь нам, властям.

— Если вы имеете в виду полицию, — мягко произнес архидиакон, — я действительно не хочу, чтобы они обыскивали мой храм. Вы спросили, что искали грабители в храме, и я ответил вам: старый потир. Вы спросили, верно ли, что потир пропал, и я ответил: да, верно. Но я не просил вас искать его.

Герцог подумал, что среди англиканских священников тоже попадаются приятные люди. В трезвом уме и твердой памяти едва ли нашелся бы человек, рискнувший подвигнуть начальника полиции на какие бы то ни было розыски. Однако грабеж есть грабеж, и хотя англиканского священника и священником-то не назовешь, и служба у них не правильная, но потир остается потиром, искать его все равно надо, а тогда почему бы и не поискать? Впрочем, герцог ничего не сказал, просто кивнул и посмотрел на Морнингтона.

— Вы хотите, чтобы мы его нашли? — утомленно сказал начальник полиции.

— Нет, не хочу, — отвечал архидиакон. — Простите, но вы меня вынудили это сказать. Так вот, я не хочу, чтобы полиция нашла его. Во-первых, я не считаю, что церковь вправе пользоваться силой; во-вторых, я предпочел бы избежать огласки; в-третьих, я знаю, где потир; наконец, в-четвертых, этого нельзя доказать.

— Раз у нас нет доказательств, — резко сказал Кеннет, — какое же мы имеем право обвинять других?

— Вот уж в чем я совершенно неповинен, — откликнулся архидиакон, — я и не думал никого обвинять. Я только сказал, что знаю, где потир.

— И где же он? — нетерпеливо спросил начальник полиции. — А откуда вам известно, что он там?

— Отвечаю по порядку, — смиренно проговорил архидиакон. — Потир — в Калли, у мистера Персиммонса. Возможно, он стоит на полке, в зале, но я не уверен. Что до второго вопроса, отвечу: установить, где он, мне удалось, сопоставив назидательные беседы о воспитании детей, список книг по черной магии, уничтоженный абзац в гранках некоей книги, попытку надуть меня, место предыдущего хранения Чаши, одну угрозу, автомобиль и еще кое-какие мелочи.

Пока начальник полиции тупо моргал, пытаясь понять, откуда взялся Персиммонс, герцог решил задать вопрос.

— Если у вас столько улик, то чего же вам не хватает для уверенности? Хотя бы внутренней, — добавил он, решив, что владелец усадьбы просто не может бить по голове настоятеля церкви, чтобы завладеть его потиром.

— Я вполне уверен во всем, — ответил архидиакон. А вот полиции недостает мотива, — А у вас он, конечно, есть? — с горькой иронией спросил Кеннет.

— У «нас», как вы говорите, он есть, — твердо ответил архидиакон. — Мы знаем, что это за потир, и еще мы знаем, что религии бывают разные.

— Значит, вы уверены, что он — это он? — спросил Кеннет.

— Нет, — ответил священник, — но я решил поверить.

Очень часто это и есть главное для человека: решить, во что верить.

— Я вас правильно понял, сэр? — спросил начальник полиции. — Вы обвиняете в краже мистера Персиммонса? Но зачем ему красть потир? И даже если предположить, что он украл его, зачем держать краденую вещь на видном месте?

— В «Похищенном письме» так и было, — задумчиво проговорил герцог. — Но даже там никто не прикалывал письмо к доске объявлений. А почему бы нам не поехать и не посмотреть?

— Именно это я и собирался предложить, — сказал начальник полиции и встал. — Я понимаю, вы беспокоитесь за церковное имущество. — При этих словах Кеннет неожиданно хихикнул и поспешно отошел к окну. — Всякий бы беспокоился! Насколько я понимаю, потир — древний и представляет антикварную ценность. Но в отношении мистера Персиммонса вы, по-моему, ошибаетесь. Да, да, я уверен. Надеюсь, если мы осмотрим его потир, вы измените свое мнение и предоставите полиции возможность во всем разобраться. — Он с надеждой посмотрел на священника. — Вы не откажетесь сопровождать нас? Это займет не более получаса.

— Я не сделаю ни шагу, — спокойно ответил архидиакон, — до тех пор, пока мы не достигнем полной ясности. Я не обвиняю мистера Персиммонса ни в одном из юридических значений этого слова. Если хотите, я пойду с вами, не могу же я отказаться, когда в просьбе нет греха и просит сам судья — Начальник полиции расправил плечи. — Поскольку у меня нет оснований щадить чувства мистера Персиммонса… честное слово, нет, — пояснил он Кеннету, уже отвернувшемуся от окна, — я бы хотел посмотреть, что за потир стоит у него на полке. Вот и все.

— Понимаю! — одобрил просиявший начальник полиции. — Герцог, вы с нами? Мистер?.. — он нерешительно посмотрел на Кеннета. Герцог тоже на него посмотрел, и Морнинггон ответил именно ему:

— Наверное, мне надо бы пойти. Не хочу вас задерживать, герцог, но думаю, это ненадолго.

— Прекрасно, — кивнул герцог. — Я могу подбросить вас до ворот, подожду, а прямо оттуда поедем ко мне.

В машине архидиакон и начальник полиции говорили о погоде. В другой машине Морнингтон объяснял герцогу ситуацию.

— А сами вы что думаете? — выслушав, спросил герцог.

Морнингтон скривился.

— Certum quia imposibile, — сказал он. — Если уж выбирать чью-то сторону, я бы выбрал архидиакона. Особенно после вчерашнего, — добавил он, не сумев скрыть обиды. — Хотя, честно признаться, вся эта история — бред какой-то. Версия Персиммонса вполне убедительна — но не убеждает. Судите сами: сначала были и абзац в рукописи, и Чаша в церкви, а теперь нет ни того, ни другого.

— Если понадобится моя помощь, чтобы досадить шефу полиции, дайте мне знать, — серьезно произнес герцог. — Однажды он назвал поэзию «непрактичной штукой».

У ворот Калли обе машины остановились.

— Вы зайдете с нами? — спросил начальник полиции У герцога.

— Нет, — ответил тот, — меня это дело не касается.

Управьтесь там побыстрее с вашими дознаниями, опознаниями и прочими делами.

Проводив взглядом небольшую процессию, герцог достал блокнот и углубился в работу над новой пьесой в греческом стиле о Мировой войне и гибели Германской империи. Он специально выбрал классическую форму, намереваясь выразить все как можно сильнее, изобразив при этом и великое, и малое. Сцена будет представлять ближние немецкие тылы во Франции весной 1918 года; хор — француженки с оккупированных земель, а бог из машины — Сен-Дени, св. Дионисий, покровитель Франции, похожий в данном случае на Феба, то есть на Аполлона. Сейчас герцог набрасывал как раз его монолог в самом начале.

От зеленых нив, что уцелели

В злобном шторме, в огненной метели,

Свыше охранимых…

Он задумался, как лучше «Зевсом» или «Богом»?

Тем временем Грегори Персиммонс с холодной учтивостью принимал незваных гостей. Архидиакон, напротив, так и лучился доброжелательностью.

— Это меня вы должны винить за неожиданное вторжение, — говорил он, представляя хозяину начальника полиции. — Полковник Коннерс разыскивает наш украденный потир, он непременно хотел заглянуть к вам.

— Я в общем-то не собирался, — пробормотал полковник, обнаружив себя в столь неловком положении, — просто архидиакон считает, что его потир мог каким-то образом попасть в Калли, вот я и решил внести ясность в это дело.

— Наверное, это Морнингтон рассказал вам о моем потире? — поинтересовался Грегори.

— Нет, зачем же? — удивился архидиакон. — Я и сам видел его у вас. Совершенно особые условия его хранения заставили меня поверить, что он… очень ценен. Должен сказать, у ваших людей есть чувство юмора, — он покачал головой и вдруг забормотал полушепотом:

— Славьте Бога богов, ибо…

Полковник Коннерс посмотрел сначала на хозяина, потом на священника.

— Что-то я вас не вполне понимаю, — начал он раздраженно.

— ..ибо… это неважно, полковник… ибо вовек милость Его, — заключил архидиакон с сердечной улыбкой.

Казалось, что с каждой минутой пребывания в Калли архидиакона охватывает все большая радость. Он весело поглядывал на полковника, ехидно, а то и задорно — на Персиммонса, а когда его глаза останавливались на Морнингтоне, 6 них легко читалось подлинное расположение, они ведь и впрямь успели подружиться и привязаться друг к другу.

Грегори, напротив, смотрел на священника со все возрастающим беспокойством. Он понимал оскорбительную грубость сэра Джайлса, хотя в душе и презирал его за несдержанность (примерно так же оценивал сэр Джайлс притворную любезность самого Персиммонса), но он совершенно не видел, откуда взяться такой восторженности. Снова подумав, не перестарался ли Леддинг и не тронулся ли священник умом, он перевел взгляд на Морнингтона — ну, с этим все ясно: чувствует власть над собой и знает, что ее можно пустить в ход. Немного успокоившись, он выжидательно взглянул на полковника. С минуту все молчали. Первым не выдержал полицейский.

— Я думаю, — не очень уверенно начал он, обращаясь к Персиммонсу, — если бы вы показали нам этот… злополучный сосуд, архидиакон смог бы убедиться в своей ошибке.

— Охотно, — ответил Грегори и пригласил гостей следовать за собой. Подойдя к полке, он сделал широкий жест;

— Вот мой потир. Если угодно, могу рассказать его историю. Мне он достался… — Дальше последовало повторение легенды, которую Кеннет выслушал днем раньше.

— Что вы на это скажете? — укоризненно обратился полковник к священнику.

Архидиакон смотрел на потир, и лицо его было серьезно. Недавняя беспричинная веселость сменялась радостью всеохватной, танец крохотных молекул счастья ширился и готов был захватить его целиком. И снова расслышал он слабый прекрасный звук, но уже не снаружи, и даже не изнутри, а из внепространственного, вневременного, внеличностного бытия. Если это и была музыка, то музыка самого движения — звучали не вещи, а природа вещей. Чем дальше он смотрел, тем больше ощущал себя рекой, бегущей по узкому руслу, а над водою сверхъестественным светом сиял Грааль.

— Да, — тихо промолвил архидиакон, — да, это Чаша.

Грегори пожал плечами и повернулся к начальнику полиции.

— Я могу дать вам адрес человека, который продал мне эту штуку, — предложил он, — а вы можете его допросить, если сочтете нужным.

Полковник поджал губы и негромко ответил:

— Я извещу вас, если возникнет такая необходимость.

Кажется, наше опознание ничего не дало. Насколько мне известно, архидиакон недавно повредил голову?

— К несчастью, это так, — подтвердил Грегори. — Это я нашел его на дороге и привез домой. Может быть, поэтому он считает, что это я его ограбил, — доверительно добавил он. — Конечно, это очень неудобно. Если пойдут разговоры, мне придется продать имение. Знаете, он-то старожил, а я — пришлый, ему скорее поверят. Я уже подумывал отдать ему этот злосчастный потир, но жалко. Люблю старинные вещи — правда, не настолько, чтобы ради них убивать священников.

Что бы вы мне посоветовали в этой ситуации, полковник?

Полковник задумался. Кеннет деликатно отошел, чтобы не мешать их разговору. Архидиакон, отрешившись от всего, смотрел на потир. Частью сознания он ощущал начало некоего движения, узнавал эти признаки и ждал, светло и безмятежно. За долгую практику архидиакон приучил себя, будь то на людях или в одиночестве, за работой или на отдыхе, в разговоре или в молчании, быстро собирать все силы, чтобы переноситься туда, где творится самое действие. Там, отдавшись Предвечной Причине всего сущего, влившись в поток Божественной воли, он легко плыл среди изменчивых человеческих воль, никогда и нигде не теряя совершенства терпения, мудрости, красоты и радости. Там, в этом состоянии, не было сомнений, не было и тревог, одна лишь ясность, там все обретало новые, истинные очертания. Вот и сейчас краем глаза архидиакон видел, как фигура Персиммонса в нескольких шагах от него вдруг начала разрастаться. Нет, на самом деле он и не думал увеличиваться в размерах, это недавно произнесенные им перед Чашей слова отдавались бессмысленным эхом в мироздании? Только Промысел может бросить вызов Промыслу — все другие попытки высокопарны до глупости. Грегори тщетно рвался к незаконной власти, тщетно — и довольно мерзко, как все высокопарное. В мироздании, как и в Фардле, высокопарность считается неприличной; и Грааль, простодушно содрогнувшись, слегка наклонился вперед. Тот же импульс в ту же секунду пронзил и архидиакона и выразился точно таким же движением. Чаша и человек узнали друг друга, они встретились. И всей душой приняв и признав происшедшее, архидиакон с неожиданной прытью метнулся к выходу.

Остальные пришли в движение несколько мгновений спустя. Полковник, надумав наконец нечто, отошел вместе с Грегори в сторонку и наставлял его. Ни один из них ничего не увидел, лишь Кеннет заметил мимолетное движение, которым архидиакон схватил Чашу. Но они услышали, как он бежит, и кинулись вдогонку. Ближе всех к выходу стоял Кеннет, но и он среагировал только после того, как священник прошмыгнул мимо него. Архидиакон, привыкший преодолевать заборы и живые изгороди, мчался по дорожке. А вот Грегори с полковником на первых же шагах сбили дыхание:

Грегори звал на бегу Леддинга, полковник — священника.

Только молодой и длинноногий Кеннет нагнал беглеца на полпути к воротам. До сих пор он не знал, чью сторону занимает в этой истории, но, поравнявшись с архидиаконом, вдруг с непреложной ясностью понял: прав он или нет, никакие силы на свете не заставят его остановить этого симпатичного человека или помешать ему. Приняв решение, он сразу повеселел, в несколько прыжков достиг ворот, распахнул их, подскочил к машине герцога и открыл дверцу.

Герцог, сидя за рулем, писал стихи. Констебль Патенхем неподалеку просто спал на солнышке. Но герцог, размышляя над очередной рифмой, смотрел в сторону ворот и приготовился встретить гостей еще до того, как вопли полковника ворвались в сны констебля.

Едва архидиакон добежал до машины, Кеннет оказался рядом с водителем, захлопнул дверцу и крикнул:

— Гоните вовсю!

Констебль, пробужденный криками «Патенхем», резко выпрямился и увидел начальника, спешащего изо всех сил к воротам.

— Останови его, Патенхем! — орал тот.

Ошарашенный полицейский завертел головой. Вот машина герцога. На заднем сидении — архидиакон, на переднем, рядом с его светлостью, гость, молодой редактор из Лондона. Машина тронулась. Так кого же останавливать?

Не герцога же! Правда, по дорожке впереди полковника бежал Грегори Персиммонс, он как раз появился из-за поворота. Констебль, не долго думая, бросился ему наперерез и поймал.

— Да не меня, обезьяна чертова! — рявкнул на него Грегори.

— Машину держи, бабуин, машину! — сипел подоспевший полковник. — Задержать архидиакона!

Констебль бросил Грегори и кинулся вдогонку за машиной.

— Стой, черт тебя побери! — взвыл полковник. — Назад, кретин!

Совершенно сбитый с толку констебль вернулся на место. Грегори и полковник, отпихивая друг друга, рвались в машину.

— Гони как черт! — крикнул полковник констеблю. — Может, еще поймаем.

— Герцога, сэр? — переспросил на всякий случай ошалевший констебль.

— Этого проклятого лицемера в рясе, — крикнул полковник так, что за четверть мили архидиакон оглянулся, решительно не согласный с таким определением. — Я его сана лишу! — бесновался полковник. — За решетку упеку!

— Да поезжайте вы наконец! — сказал Грегори, с неудовольствием глядя на констебля, и тот поехал.

По английским дорогам уносился прочь Грааль. Охраняли его герцог, архидиакон и редактор, а гнались за ним владелец поместья, начальник полиции и совершенно выбитый из колеи полицейский. Наверное, это нравилось ангелам на небесах.

Во всяком случае, герцогу это нравилось. Спустя две-три минуты он осведомился у Морнингтона:

— Я полагаю, вы знаете, что мы делаем?

— Мы спасаем Святой Грааль, — ответил Морнингтон. — Ланселот, Пелеас и Пелинор, нет, я перепутал, прошу прощения, Боре, Персифаль и Галахад[14]. Вот так правильно. Архидиакон, конечно, Галахад вам герцог, вполне подойдет роль Персифаля, вы ведь не женаты? Ну а мне остается сэр Боре. Правда, я тоже не женат, а у Борса, помнится, была семья. Впрочем, это неважно. С вами-то понятно, вы — поэт, и никем, кроме Персифаля, быть не можете. А Боре был простым работягой, вроде меня. Так что вперед, вперед в Саррас! — воскликнул Морнингтон и, повернувшись к преследовавшей машине, еще раз прокричал:

— В Саррас! Встретимся в Карбонеке[15]!

— Господи! Да о чем это вы, наконец? — взмолился герцог.

Морнингтон собрался ответить, но его опередил архидиакон. Он наклонился вперед, к плечу герцога, и вполне светским тоном сказал:

— Милорд, мне неловко пользоваться вашим благорасположением, тем более что вам неизвестны все обстоятельства, из-за которых мы спешим. Мне неловко торопить вас…

— Да? — перебил его герцог. — А мне определенно показалось, что мы торопимся. Конечно, я могу ошибаться, но пока не имею ничего против. — Говоря это, он, не снижая скорости, вписался в крутой поворот дороги. — Так вот, мы явно торопимся. Быть может, дело в том, что за нами кто-то едет…

Морнингтон! Да перестаньте вы смеяться! Лучше бы объяснили, куда мне ехать!

— Но право же, — запротестовал архидиакон, — не лучше ли высадить меня где-нибудь здесь?..

— Нет, не надо, — сказал Кеннет, прекратив смеяться. — Все в порядке, герцог, я не шучу. У архидиакона там и правда Грааль.

— Грааль? — повторил герцог, а потом снова повторил недоверчиво:

— Грааль?

— Да, да, именно Грааль, — заверил его Морнингтон. — Мэлори, Теннисон, Кретьен де Тру а, мисс Джесси Вестон. Как это у нее? «От романа к реальности»? Ну вот, так и получилось. Честное слово, это очень серьезно.

Герцог бросил на него короткий внимательный взгляд.

Час, проведенный в разговорах о почти забытом поэте, чудесным образом сблизил двух его страстных поклонников. Морнингтон тихо и ясно изложил герцогу ситуацию, и тот, выслушав, пожал плечами:

— Хорошо. Раз вы так говорите… Но все-таки, куда мы едем?

Кеннет повернулся, хотел что-то спросить у архидиакона, но передумал и спросил герцога:

— А сейчас куда мы едем?

— Насколько я понимаю, в Лондон, — ответил герцог.

— В Лондон? — переспросил Морнингтон. — Наверное, у вас там есть дом?

— Несколько, на выбор, — ответил герцог.

— Что ж, поехали. Там и поговорим спокойно. А не могут они с дороги позвонить в полицию? — осведомился Морнингтон у архидиакона.

— Едва ли, — отвечал священник. — Персиммонс не захочет впутывать власти.

— Арестовать им нас не удастся, пока мы не остановимся, — резонно заметил герцог. — Но я не собираюсь останавливаться.

— Арестованы на дороге герцог Йоркширский и настоятель Фардля! — выкрикнул Морнингтон. — Необычайное происшествие! Святой Грааль — в Англии? Свидетельствует отставной издатель! Покупайте вечерний выпуск! Да нет, не посмеют они нас остановить, — закончил он обычным голосом.

— Ну что ж, в Лондон, так в Лондон, — покоряясь неизбежному, сказал герцог.

Кеннет оглянулся на машину преследователей. «Архидиакон, конечно, потеряет свой приход, — подумал он. — Работу я уже потерял, а герцог вот-вот потеряет репутацию. Зато старый Персиммонс уже потерял Грааль, а сэр Джайлс Тамалти поубавит свою спесь, если только я доберусь до него».

В машине, преследовавшей их, Грегори как раз думал о возможной огласке. Ему пришлось остановить полковника, собравшегося повернуть к станции, чтобы позвонить в полицию. Он попытался объяснить Коннерсу масштаб предстоящего скандала.

— Еще неизвестно, чем кончится суд, — говорил он. — Даже если мне удастся вернуть потир, представляете, сколько народа поверит архидиакону? А клерикалы в парламенте?

Давайте все-таки попробуем догнать герцога и все ему объяснить. Должен же он понять, что доводы рассудка на моей стороне. Разве они друзья с архидиаконом?

— Я вообще не знал, что они знакомы, — раздраженно ответил Коннерс. — Герцог, да и все его семейство, — католики. Он же из Норфолков, его мать — урожденная Ховард.

Поэтому мне совершенно непонятен его каприз. Разве что этот чертов священник заморочил ему голову.

Машины неслись по дороге, Грегори пытался сообразить расклад сил. В стане противников только герцог неизвестная величина; но, в конце концов, и на герцога можно найти управу. Сэр Джайлс вхож в самые неожиданные круги.

Грегори вспомнил, как в субботу они заходили в аптеку и обсудили вместе с ее владельцем более убедительную версию, без всяких ссылок на малахольного Стивена. С такой легендой да с полицией за спиной можно играть смело. Он усмехнулся и, прищурившись, поглядел вслед другому автомобилю. Пока он удирает, как белый небесный олень от стаи гончих. Пока. Но надежды у него мало. Позади уже лязгают зубы, кровь выступает на белой шкуре, собаки почувствовали ее вкус, и теперь их не остановишь. С Морнингтоном разберемся в два счета, это ясно, он у нас попрыгает. Архидиакону тоже не сдобровать — правда, не совсем понятно, что с ним сделать. А Грааль вернется на место, в холодное капище, уготованное ему.

Так они и добрались до Лондона. Расстояние между машинами то сокращалось, то увеличивалось, в целом оставаясь неизменньм. По сторонам замелькали предместья. Герцог гнал машину в сторону Вест-Энда на предельно допустимой скорости и, подъехав к дому на Гровнер-сквер, резко затормозил. Морнингтон выскочил, открыл заднюю дверцу и помог выбраться архидиакону, так и не выпускавшему Чашу из рук.

Все трое бросились к парадной двери. Герцог втащил своих попутчиков в прихожую и, схватив за руки, быстро повел через залу к дальней двери. На ходу он бросил дворецкому:

— Твайс, если будут звонить, меня ни для кого нет дома!

— Хорошо, ваша светлость, — ответил тот и направился к входной двери, в которую уже барабанил полковник.

— Герцог, герцог! — завопил полковник, едва перед ними отворилась дверь. Он хотел было ринуться вперед, но наткнулся на широкую грудь слуги, тогда как герцог и его гости удалялись в неясную мглу.

— Его светлости нет дома, сэр, — сообщил дворецкий.

— Как это нет? Да я его только что видел! — возмутился полковник.

— Сожалею, сэр, но его светлости нет дома, — последовал непреклонный ответ.

— Я начальник хартфордширской полиции! — взъярился полковник. — Я представляю официальные власти!

— Сэр, я весьма сожалею, но его светлости нет дома.

Грегори тронул полковника за рукав.

— Это бесполезно. Нам надо было написать или позвонить предварительно.

— Это черт знает что! — выругался полковник. — Слушай, приятель, — обратился он к дворецкому, — я из полиции и должен видеть твоего хозяина по важному делу.

— Сожалею, сэр, но его светлости нет дома, — сказал тот.

— Идемте, — позвал Грегори. — Раз уж мы здесь, убедимся в моей правоте, а потом подумаем, как ее отстаивать.

— Ну погоди, приятель, — с угрозой проговорил полковник. — Торчишь тут, вкручиваешь мне про его светлость! Передай герцогу, что я жду от него объяснений, и чем скорее, тем лучше. Надо мной еще ни разу в жизни так не издевались!

— Сожалею, сэр, но его светлости…

Полковник отскочил от двери, Твайс захлопнул ее и, заслышав колокольчик, неторопливо проследовал в библиотеку.

— Ушли они? — спросил герцог.

— Да, ваша светлость. Осмелюсь заметить, ваша светлость, один из этих джентльменов был очень огорчен. Он просил вас написать ему.

Трое соучастников переглянулись.

— Хорошо, Твайс, — сказал герцог. — Пока меня нет дома ни для кого, — повторил он. — После завтрака посмотрим. А сейчас приглядите, чтобы нам дали поесть, и желательно побыстрее.

Когда дворецкий вышел, герцог поудобнее устроился в кресле и повернулся к священнику.

— Вот теперь, — сказал он, — расскажите мне о Граале.

Глава 10

Вторая атака на Грааль

Подведя итоги проделанной работе, инспектор Колхаун выделил три направления дальнейшего расследования, хотя сам он склонялся к одному — заняться тем, что осталось от веслианской программки. Надежд на нее было немного, но он бы гораздо скорее сделал все, что мог, если бы не отвлекался, выясняя график передвижений сотрудников издательства в день убийства. Основное внимание Колхаун уделил двоим: Лайонелу Рекстоу и Стивену Персиммонсу. Первый был обязан этим сэpy Джайлсу, а второй, как ни странно, своему стопроцентному алиби. По опыту инспектор знал, как редко удается подозреваемым найти свидетелей для промежутка времени в несколько часов, и Стивен Персиммонс неизбежно должен был навлечь на себя подозрение, ибо у него свидетелей оказалось с избытком.

Сначала это заинтересовало инспектора, а позже интерес перерос во враждебную подозрительность. Конечно, опыт и навык запрещали вмешиваться в расследование подобным чувствам; умом он понимал, что Стивена подозревать нельзя, но подсознательно уже сел в засаду. Совершенное алиби не давало ему покоя, оно просто бросало вызов своей неуязвимостью. Стивен стал для него тем, чем были для знатного афинянина di Aristides[16].

Тем не менее, отложив на время эту версию, инспектор углубился в изучение архивов и журналов методистских церквей. Попутно он обнаружил, что три веслианских церкви — в Илинге, в Ист Хэме и неподалеку от Виктории, несколько недель подряд устраивали специальные службы для новообращенных и всех желающих. Включил он в список и семь церквей, расположенных между Манчестером и Кентербери Откровенно говоря, он не надеялся выжать из этого хоть что-нибудь. Логичнее было опросить священников, не пропадал ли в последнее время кто из прихожан, но если убийца готовился к преступлению заранее, то скорее всего он позаботился придать такому исчезновению естественный характер.

Возвращаясь домой на автобусе после дня бестолковых поисков, Колхаун испытывал все большую неприязнь к сэру Джайлсу, не снимая подозрений и с Персиммонса-младшего.

Два этих чувства, однако, привели к неожиданным результатам. Инспектор решил еще раз допросить Стивена, во-первых, чтобы уточнить кое-что о сотрудниках и расположении комнат, а во-вторых, чтобы еще раз взглянуть на единственного человека, который никак не мог совершить преступление. В разговоре мелькнуло имя сэра Джайлса. Рассказывая о перечне изданий, Стивен заметил: «Сэр Джайлс знает отца лучше, чем меня. По-моему, он и сейчас гостит в усадьбе…»

Если в тот момент фраза эта совершенно не задела сознания инспектора, то ночью, на границе сна и яви, два имени, засевшие в подсознании, вспыхнули двойной звездой. В них была насмешка, они долго мучили его, они бросали ему вызов. Дневной здравый смысл все еще настаивал: «Дурак, это же его отец, отец, отец .» Причудливый вымысел отвечал:

«Что отец, что сын — имя-то у них одно. Подмена, личина, семья, месть, вендетта, Одетта…» Почти обретенная разгадка затерялась в лабиринтах сна.

Следующий вечер пришлось посвятить отчету о ходе расследования, а полдня съел помощник комиссара полиции, не скрывавший своего недовольства.

— И что же, у вас никаких идей, инспектор? — допытывался он.

— Есть, но маловато, сэр, — честно отвечал Колхаун. — Я почти убежден, что мотив убийства — личный. Кто-то готовился к преступлению заранее, он знал, что этот Рекстоу уйдет. Но мы слишком мало знаем о жертве, поэтому и убийца до сих пор неизвестен. Сейчас я навожу справки в веслианских приходах. Один очень близко от меня, и я жене сказал (она у меня в церковь ходит), чтобы прислушивалась к разговорам. Но убитый мог зайти в церковь случайно или мог жить в этом месте недавно.

Помощник комиссара поморщился.

— Ладно, инспектор, держите меня в курсе. Паршивая штука — эти нераскрытые убийства. Да-да, я все понимаю, но лучше бы их не было. Пока.

Инспектор вышел от начальства, едва не столкнувшись с полковником Коннерсом. Неожиданно попав в Лондон, тот решил уладить некоторые дела и заодно поинтересоваться, нет ли какого-нибудь материала на герцога Йоркширского. Однако улов оказался скудным. Однажды на университетских гребных гонках герцог оскорбил словом должностное лицо, а не так давно был задержан за езду на велосипеде с выключенной фарой. Больше ничего. Правда, на архидиакона и того не было. Грегори Персиммонс тоже оказался чист перед законом, как и названный им аптекарь Димитрий Лавродопулос.

Помощник комиссара, сообщивший все это полковнику, поинтересовался:

— Зачем они вам, полковник? Что вы ищете?

— Официально — ничего, — ответил Коннерс. — Сейчас пока рано об этом говорить. Если вдруг будет что-нибудь новенькое на этих людей, дайте мне знать, хорошо? Всего наилучшего.

— Подождите, полковник, — остановил его помощник комиссара. — Персиммонс проходит у нас по одному делу.

Против него ничего нет, но вам-то он зачем?

— Да как вам сказать… — замялся полковник. Не станешь же объяснять помощнику комиссара, что таков стиль его работы — включать в расследование всех, хотя бы мало-мальски причастных к делу. Мелькни где-нибудь имя его собственной жены, он бы и ее тут же занес в список подозреваемых на предмет выяснения образа жизни и прочих обстоятельств. Два часа назад они вместе с Грегори побывали на Лорд-Мэр-стрит, и грек, усталый и неподвижный, подтвердил показания Персиммонса. Да, потир продал он; да, купил у другого грека, тот живет в Афинах, заезжал в Лондон месяца два-три тому назад; да, заплатил, вот квитанция; да, отдал мистеру Персиммонсу; потир из Эфеса, потом был в Смирне, его спасали от турок.

Все сходилось. Полковник и так чувствовал неловкость за свое вторжение в Калли, а тут еще помощник комиссара…

— Да нет, с ним все в порядке, — сказал он. — Мне бы не хотелось сейчас рассказывать вам, мы решили пока не предавать дело огласке. У меня там архидиакон рехнулся.

Если бы герцог не вел себя более чем беспардонно, я бы давно все уладил.

— Какой ужас! Герцоги, священники… Нет, расскажите! — сказал помощник комиссара. — У нас герцоги проходят все больше по бракоразводным делам, а священников совсем не бывает. Сами понимаете, не наше ведомство.

Сама история, однако, не оправдала его надежд. Ничего интересного в ней не было. А уж о том, чтобы уловить связь украденного потира с убийством в издательстве, и говорить не приходилось. Вот разве что Персиммонс… Хорошо бы, конечно, выяснить, думал помощник комиссара, что делал и где был Персиммонс в день убийства, но теперь, месяц спустя, это непросто. Он давно работал в полиции, но все еще удивлялся, как это люди вспоминают совершенно точно, что они делали в четыре часа дня девятого октября, если их спрашивают об этом в половине двенадцатого двадцать пятого января.

Он полистал лежащий на столе отчет Колхауна.

— Скажите, а вам не доводилось встречаться с сэром Джайлсом Тамалти? — спросил он. — Или с Лайонелом Рекстоу?

— Нет, не припомню, — отвечал полковник.

— А имя Кеннета Морнингтона вам не знакомо?

— Какой-то Морнингтон приезжал сегодня с архидиаконом, — вспомнил полковник, — я, правда, не разобрал, как его представили, да и внимания не обратил. Вроде бы Морнингтон. Он удрал с герцогом.

— М-да, забавно… — пробормотал помощник комиссара. — Удрать со старым потиром? Смешно. Из Эфеса, говорите? Интересно, я не помню, чтобы кто-нибудь привозил потиры из Эфеса… надо выяснить. — Он сделал пометку в календаре. — Хорошо, полковник, ваших людей мы запомним. Если что появится, дам знать.

Примерно в это же время похитители, собравшиеся на Гровнер-сквер, решили разделиться. После завтрака заспорили о том, что делать дальше. Герцог хотел прямо спросить у сэра Джайлса, Грааль это или нет, но он его не знал, а двое других считали, что старый ученый только собьет их с толку. Архидиакон советовал поместить потир в банковский сейф, но герцог, уже наполовину убежденный в подлинности Чаши, чувствовал, что это как-то недостойно. Они с Кеннетом вообще придавали потиру куда большее значение, нежели архидиакон.

— У меня он будет в сохранности, — заверил герцог. — И сейф найдется. Поручу Твайсу присматривать за ним, вот и все. Вам, кстати, тоже лучше погостить пока здесь.

Но это не устраивало архидиакона. Его ждал приход, Бетсби вскоре возвращался к себе. Впрочем, и архидиакон согласился день-другой побыть здесь на случай каких-нибудь действий противника.

Кеннет точно знал свой распорядок на сегодня. Он собирался зайти в издательство. Во-первых, он хотел опередить Грегори Персиммонса, чтобы теневой кабинет не повлиял на правительство в вопросе о гранках, а во-вторых, он хотел раздобыть не правленный экземпляр с пресловутым абзацем и, если можно, открытку сэра Джайлса. Кеннет чувствовал, что и то, и другое пригодится ему в ближайшем будущем. Ведь он не герцог, который выше закона, и не архидиакон, который живет по иным законам. Да, занятно умыкнуть свою собственность на виду у полиции, но полиция, скорее всего, этого так не оставит. А кроме всего прочего, Кеинету самому хотелось прочитать тот абзац.

В издательство он незаметно проскользнул черным ходом и в кабинете Рекстоу вскоре отыскал гранки. Потом, уже от себя, позвонил секретарше и попросил поднять всю деловую переписку по «Священным сосудам». Через несколько минут мальчишка-рассыльный принес папку.

— Эй, послушай-ка, — обратился к нему Кеннет, — ты не знаешь, начальство сегодня здесь? Посмотри, где Персиммонс, и сообщи мне, ладно?

Посыльный отправился выполнять поручение, а Кеннет тем временем просмотрел бумаги. Письма, в основном, были деловые, от автора — резковатые, от Лайонела Рекстоу — холодноватые. Никаких упоминаний о Граале, никакой черной магии, ничего подозрительного, только споры об иллюстрациях да последняя открытка. Кеннет изъял ее из папки, снял с полки сигнальный экземпляр самой книги и к возвращению посыльного полностью подготовился к разговору с начальством.

Директор издательства оказался у себя в кабинете.

Когда Кеннет, постучав, открыл дверь, Стивен с удивлением взглянул на него.

— Чего ради вы появились? — спросил он. — Я думал, вас до конца следующей недели не будет.

— Я тоже так думал, — ответил Морнингтон. — Но вот, приходится вас беспокоить по частному делу. Вчера я был у вашего отца и до сих пор не успокоился.

Стивен торопливо выбрался из-за стола.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он. — В чем дело?

Кеннет тактично объяснил. Он не стал обвинять Грегори, но дал понять, что сэр Джайлс жаждет крови, а после утренней погони Грегори, пожалуй, тоже от нее не откажется. Призвав на помощь всю свою деликатность, он намекнул, что надеется на Стивена, тот ведь не оставит своих сотрудников без защиты. К сожалению, такая перспектива не вызвала у Стивена особого восторга. С необычной для него прямотой он спросил:

— Вы что же, хотите сказать, что отец потребует вашего увольнения?

— Вполне возможно, — отвечал Кеннет. — Никто еще не жаждал моей смерти так, как сэр Джайлс. А он, надо сказать, человек упрямый.

— Да при чем тут Джайлс! — воскликнул Стивен. — Я не увольняю сотрудников по его указке.

— От него немалый доход, — напомнил Кеннет. — Вероятно, он настроит против меня вашею батюшку.

Стивен вернулся за стол и поворошил бумаги.

— Дорогой Морнингтон, уверяю вас, мой отец и не подумает вмешиваться. Не станет он встревать в наши дела, да еще настаивать, чтобы я уволил старого сотрудника.

Интонация показалась такой неубедительной ему самому, что он снова вылез из-за стола, подошел к окну и посмотрел на улицу. Его оплот — дела, планы, замыслы — как-то заколебался при мысли о нависшей угрозе. Конечно, если отец что-то решил, то сам он бессилен; но знал он и другое: напролом отец не пойдет. Зачем? Он сделает проще — станет пугать финансовой нестабильностью. Стивен давно ощущал, что отец очень экономно расходует силы и редко тратит больше энергии, чем нужно. Из-за этого иногда и кажется, что он ко всему относится с ленцой. Ведь человек, передвигающий книгу одним пальцем, представляется нам более праздным, чем тот, кто перекладывает ее двумя руками.

Но угроза потерять Морнингтона всколыхнула в сознании младшего Персиммонса целый букет тревог и волнений. Конечно, Кеннета жаль особенно, он чуть ли не самый нужный сотрудник в издательстве, и очень приятный человек. И если все-таки придется с ним рассчитаться, хорошо бы как-то избежать вполне заслуженного в этом случае презрения. Чем это может обернуться для самого Морнингтона, Стивен со своим птичьим взглядом, естественно, не думал. «В крайнем случае, найду ему работу…» — решил он и вернулся к собственным тревогам.

Пока длилось молчание, Кеннет понял, что рассчитывать он может только на собственные силы, разве что Грааль поможет.

— Ну что ж, — произнес он, — я вам все рассказал.

Если зайдет речь, вы знаете нашу точку зрения.

— Нашу? — переспросил от двери насмешливый голос. — Это чью же? Архидиакона и вашего титулованного приятеля?

При звуках этого голоса Стивен едва не подпрыгнул и резко повернулся от окна.

— Здравствуй, — растерянно произнес он. — Я… я не ждал тебя.

Грегори Персиммонс изобразил на лице разочарование.

— Вот как? А я-то думал, ты всегда прислушиваешься к шагам в коридоре, поджидая меня. Мне бы хотелось так думать. Наверное, так и есть. Ладно. Мне нужно позвонить от тебя по одному личному делу. — Он положил на стол шляпу и перчатки.

Кеннет не утерпел.

— Новая шляпа, мистер Персиммонс? — спросил он. — И новые перчатки? Не иначе как от начальника полиции.

Грегори, садясь в кресло, искоса взглянул на него.

— Да, — сказал он сыну, — нам придется экономить.

Расходы просто ужасные. Я хотел бы просмотреть ведомость, сколько ты кому платишь.

— Сейчас пошлю за ней, — нервно улыбнулся Стивен.

— Да не стоит, — небрежно сказал Грегори. — У меня всего пара вопросов, а сегодня и вовсе ограничимся одним.»

Можно бы прямо сейчас с ним и покончить. Я тут подумал, не слишком ли много мы платим Морнингтону?

— Ха-ха! — криво усмехнулся Стивен. — Что вы на это скажете, Морнингтон?

Вопреки его ожиданиям, Морнингтон молчал; зато заговорил Грегори.

— Дело даже не в том, сколько мы ему платим. Я думаю, его придется уволить. Он нечист на руку.

— Отец, — начал Стивен, — как ты можешь так говорить? Он же здесь все-таки…

— А что такого? — сказал Кеннет. — Именно так ваш отец и говорит теперь. Напоминает сэра Джайлса, но, должен вам сказать, в особой оригинальности его никто и не подозревал. Мужчина он, конечно, видный, а издатель — третьесортный, тут уж никуда не денешься. Что же до нечестности…

Грегори неохотно улыбнулся.

— Слыхал? — обратился он к сыну. — Еще оскорбляет меня! Давай, рассчитывайся с ним, если хочешь, и избавимся от него.

— Между прочим, есть такое понятие, как незаконное увольнение, — заметил Кеннет.

— Дорогой мой, — отозвался Грегори, — мы просто сокращаем число рабочих мест в связи с моим возвращением в издательство… что ты сказал, Стивен?., ну и вы — первый пострадавший. Мы с вашим прежним хозяином сделаем все, чтобы вы не нашли другой работы. Думаю, проживете как-нибудь за счет герцога или вашего попа. Стивен…

— Нет, — промямлил Стивен, — это просто нелепо. Из-за того, что вы поссорились…

— А-а, Стивен Персиммонс, благородный предприниматель! — проворчал Грегори. Он обошел стол и начал что-то нашептывать сыну на ухо. Кеннет уже готов был заявить, что увольняется сам. Потом он собирался свалить Грегори с ног и поплясать на нем. Он смотрел на нового шефа и чувствовал, как прежнюю неприязнь сменяет самая настоящая ярость.

Придушить бы старого негодяя и засунуть под тот же стол, к Лайонелу! Страсть к разрушению ради разрушения овладевала им, ненависть ударила в голову. Он даже не подозревал, что так пылко презирает этого человека, во всяком случае раньше он подавлял внезапные искушения, но теперь презрение и злоба слились. Ничего не видя перед собой, он шагнул вперед, смутно услышал удивленный возглас Стивена и отвратительное хихиканье Грегори. «Господи, да ему же это нравится!» — подумал он, и чувства его как-то странно изменились. «Господи Иисусе Христе…» — начал он, и вдруг заметил, что говорит вслух.

Грегори подскочил к нему.

— Иисусе Христе? — глумливо переспросил он. — Полный нуль твой Господь! Дерьмо твой Господь!

Кеннет ударил, промахнулся, почувствовал ответный удар и услышал ненавистный смех. Кто-то схватил его за руки, он вырвался, но тут же в него вцепилось несколько рук и двигаться стало невозможно. Он пришел в себя. Трое сотрудников издательства почти повисли на нем; у стены, трясясь, стоял Стивен, а прямо перед ним, за столом, в кресле директора развалился Грегори.

— Ну-ка, спустите его с лестницы! — распорядился он.

Его приказание исполнили хоть и не буквально, но весьма поспешно. Все еще сжимая в руках гранки «Священных сосудов», ошеломленный Кеннет в два счета оказался на улице, постоял и медленно побрел назад, на Гровнер-сквер.

Когда он добрался туда, ни герцога, ни архидиакона дома не оказалось, а Твайс бдительно охранял личные апартаменты хозяина. Тот появился лишь к обеду, за которым и пришел к выводу, что сегодня Кеннет в собеседники не годится. Архидиакон отсутствовал до вечера, весь день он занимался приходскими делами.

— Когда-нибудь все равно пришлось бы приезжать, — объяснил он. — Мистер Персиммонс только помог мне, а то я никак не мог собраться в Лондон. Правда, главного я так и не сделал — епископа не нашел.

Все вместе они отправились пить кофе, но забыли о нем, слушая рассказ о подвигах Кеннета. Гранки, доставшиеся ему в качестве трофея, вряд ли могли компенсировать потерю работы, так что и герцог, и архидиакон, не меньше Кеннета расстроенные, тут же определили его в секретари, а затем перешли к обсуждению дебоша, учиненного им в издательстве. Когда в оправдание он повторил слова Персиммонса, герцога передернуло от омерзения, архидиакон же только слабо улыбнулся.

— Жаль, что вы ушли таким образом, — вздохнул он. — мы ни в коем случае не должны уподобляться им.

— Жаль? — воскликнул герцог. — После этого гнусного богохульства? Да окажись я там, я бы голову ему оторвал!

— Нет, нет, дорогой герцог, право, не стоит, — запротестовал архидиакон. — Оставим подобные методы мистеру Персиммонсу.

— Он оскорбил Бога!.. — кипел герцог.

— Как можно оскорбить Бога? — улыбнулся архидиакон. — Это же все равно, что попытаться дернуть Его за нос.

Побить Персиммонса за обвинение в бесчестности — это для нашего друга понятно и простительно, хотя и грешно. Мстить за оскорбление, нанесенное Богу, — просто глупо, а уж впадать в безумие, в помрачение рассудка — нет, этого я одобрить не могу, слишком это напоминает мистера Персиммонса. Думаю, он это знает. Нет, друзья мои, мы должны сохранять спокойствие. Враг наш, заметьте, головы не теряет.

— Ладно, — проворчал Кеннет, — зато теперь полная ясность.

При этих словах все невольно встали и повернулись к Чаше, которую герцог вынул из сейфа незадолго до этого.

Герцог, перекрестившись, опустился на колени. Его примеру последовал Кеннет, и только архидиакон так и остался стоять у стола.

Вобрав их сосредоточенное внимание, Чаша словно расцвела, она просто светилась. Каждый из троих ощутил в себе странное движение. В каждом по-своему дух встрепенулся и устремился ввысь, наверное — сильнее всех почувствовал это герцог. Великие традиции его рода восстали из глубины времен; он вспомнил и о мучениках-священниках, и о мессах, тайно отслуженных маленькой, испуганной общиной, о девятом герцоге Йоркширском, прислуживавшем самому Папе; об Ордене, рыцарем которого был и он сам; о верности своих предков, пережившей гнев Генриха и холодную подозрительность Елизаветы; и о тринадцатом герцоге, убившем на дуэли в Ричмондском парке троих соперников, непочтительно отозвавшихся о Пресвятой Деве, — эти воспоминания, не успев оформиться в отчетливые образы, пронеслись в его сердце, вобрав в себя мысли и чувства всех королей, всех священников, склонявших колени перед этой святыней. «Jhesu, Rex et Sacerdos»[17], — тихо молился он.

Кеннета бил легкий озноб, его видение оказалось намного причудливей. Вот откуда брали начало прекрасные романы, вот он, великий символ бесчисленных легенд! Он видел, как цвет английского рыцарства отправляется на поиски Чаши… Наверное, это были не совсем исторические персонажи, и обрели они не более чем бесплотное видение; сама Чаша тем временем покоилась в святых, внушающих благоговейный трепет руках. Ее держал Князь Еммануил[18], а вокруг стояли рыцари-апостолы.

Не то во сне, не то наяву Кеннет видел серьезного, молодого Бога, передающего восхищенным духом спутникам непостижимый символ всеединства. А они в ответ приносили клятвы, невмещаемые человеческим сознанием, давали обеты, возвещенные в начале времен. Имена литературные и литургические сплелись в единое кольцо: Ланселот, Петр, Иосиф, Персифаль, Иуда, Мордред, Артур, Иоанн, Галахад, и тут же, рядом, имена тех, кто создал и вновь отобразил их в слове: Хокер, Теннисон, Иоанн, Мэлори, средневековые поэты. Они поднимались, сияли во славе, пламенели вокруг героя книги, возжигали сердца читателей и его, Морнингтона, последнего из всех. Ему протянул руку сам Теннисон, и вместе вознеслись они ввысь, на волнах благородно-взволнованных строк.

Тихо скользнул с небес

Дивный Грааля луч.

Розово-алое сердце

Билось внутри него…

Мерные, спокойные слова Мэлори коснулись его слуха: «Повесть о Святом Граале, трактующая о самом истинном и самом священном, что есть на этом свете». «Смертная плоть начала постигать предметы духовные…», «добрый лорд, познакомь меня с Ланселотом, моим отцом…» Поток этих слов лился к нему меж холмов романтики, и он отвечал всей преданностью романтического и одинокого сердца.

Архидиакону не могла помочь память о королях или поэтах. Он долго смотрел на просветленные лица молодых людей, смотрел на стоявший перед ним сосуд. «И это — не Ты, — со вздохом подумал он и тут же возразил самому себе:

— Но и этo — Ты». Он думал об «этом» как о потире, поднимаемом в каждом храме, у каждого алтаря, и постепенно вновь ощутил, как все в мире движется к узкому устью. Просто среди всех предметов Грааль ближе всего к Божественному сердцу мира.

Небо, море, земля извечно устремлялись — нет, не к этому сосуду, а к Тому, что он олицетворял и воплощал. Пресуществление не было для архидиакона какой-то волшебной переменой, он никогда не думал о том, что небесные воинства сослужат Христу у алтаря. Но именно так, как велит Церковь, именно так, как запечатлела она в своих ритуалах, в Хлебе и Вине, во множестве символов — Вифлееме, Голгофе, горе Елеонской — виделась ему Божественная природа мира, раскрывающаяся через них своему Началу. Через эти ворота, на этих волнах, многообразное творение притекает к своей Причине.

Никогда еще архидиакон не сознавал столь остро, что процесс творения продолжается и поднесь, и все-таки никаких других видений, кроме тысяч таинств, смиренно отслуженных во имя Божие, не возникало в его сознании, ибо он и раньше знал: именно так и не иначе все возвращается к Богу.

Когда все трое вернулись с путей, по которым странствовал их дух, они серьезно взглянули друг на друга.

— Он никогда не должен оставаться без присмотра, — произнес герцог. — Надо, чтобы здесь постоянно были люди, которым мы можем доверять.

— Знающие люди, — уточнил архидиакон.

— Это что же, новый орден? — пробормотал Кеннет. — Круглый Стол?

— Да, новый Круглый Стол! — воскликнул герцог. — И с ежедневной утренней мессой! — Он взглянул на архидиакона и осекся.

— Да, да, истинно так, — ответил священник, но думал он при этом о чем-то своем.

После мгновенного колебания герцог осторожно заговорил:

— Простите меня, сэр, но вы же сами видите: если уж волей случая он оказался вверен моей опеке, я обязан сохранить его для…

— Подождите-ка, — забеспокоился Кеннет, — о какой опеке речь? Ведь потир принадлежит архидиакону.

— Друг мой, — нетерпеливо ответил герцог, — ну как же вы не понимаете? Священный и славный Грааль не может принадлежать. А то, что он сейчас под моей опекой, — совершенно очевидно. Я не хочу настаивать на своих правах или на правах моей церкви, но мне бы хотелось, чтобы их тоже не забыли.

— Правах? — переспросил Кеннет. — Им и так владеет священник, чего же еще?

— Об этом может судить только папский престол. Так было всегда, — твердо заявил герцог.

Молодые люди посмотрели друг на друга, и во взглядах уже не было недавней приязни.

— Ах, дети, дети… — сказал архидиакон. — Как быстро забыли вы о Калли и о Грегори Персиммонсе! Да, Чаша принадлежит мне — с точки зрения закона это именно так, дорогой герцог, — и мне бы очень не хотелось, чтобы Персиммонс получил ее. Однако, щадя ваши чувства, обещаю не использовать ее в узкоконфессиальных интересах. Рюмка для ликера может послужить этой цели ничуть не хуже.

Кеннет фыркнул. Герцог с легким поклоном принял обещание, подчеркнуто не замечая последних слов.

Было уже очень поздно, полночь миновала час назад.

Архидиакон взглянул на часы, а потом — на хозяина. Но герцог вновь заговорил о своей идее.

— Нас трое, — сказал он. — До утра мы подежурим и сами, а потом я позову Твайса, ему вполне можно доверять.

Есть и другие надежные люди. Пока надо поделить время с часу… ну, до семи утра. Шесть часов. Какое время для вас удобнее? — обратился он к архидиакону.

Смирившись с тем, что почитание реликвий сопряжено с определенными неудобствами, архидиакон не решился спорить с такой чистой страстью и выбрал середину, он всегда выбирал самое трудное.

— Подежурю с трех до пяти, — просто сказал он.

— А вы, Морнингтон?

— Мне в общем-то все равно, — ответил Кеннет. — Могу взять утро.

— Вот и отлично, — согласился герцог. — Значит, я заступаю прямо сейчас.

Возле дверей они уже пожелали друг другу доброй ночи, как вдруг архидиакон оглянулся. Он вгляделся в сосуд, дважды моргнул и, стремясь разглядеть что-то, сделал несколько шагов к столику. Молодые люди недоуменно переглянулись и тоже посмотрели в глубь комнаты. Внезапно священник сорвался с места и, подбежав к столу, схватил Грааль.

Чаша словно оживала. Каждая частичка, составлявшая ее, обрела свою жизнь и теперь колебалась не в такт с другими. Четкие контуры Чаши слегка расплылись и подрагивали. Даже поднеся Чашу к глазам, архидиакон не мог с уверенностью определить, где ее края, какова ее глубина и какой длины подставка. Он неуверенно коснулся края и почувствовал, как металл мягко подается в стороны. Потир подрагивал все ощутимей, толщина стенок менялась, материал то плавился под пальцами, то затвердевал. Архидиакон стиснул его покрепче и повернулся к остальным.

— С ним что-то происходит, — резко бросил он. — Я пока не знаю, что именно. Может быть, Бог растворяет его, но скорее, это дьявольские козни. Я прошу вас, помогите. Предайте себя воле Божией, уготовьте Ей пути!

— Да что же это? — растерянно произнес герцог. — Как может коснуться Его зло?

— Молитесь! — воскликнул архидиакон. — Молитесь, во имя Божие, ибо наши враги вознесли молитвы против Него.

Уже опускаясь на колени, Кеннет подумал: если Бога нельзя оскорбить, от Него нельзя и отречься, и значит, нельзя помешать мирозданью идти вперед или вспять каким-то движением атомов. Тысячи метафизических вопросов ворвались в его сознание и тут же исчезли, смытые восторжением его духа.

— Против чего же молиться? — вскричал герцог.

— Не надо «против»! — ответил архидиакон. — Молитесь, чтобы Творец Вселенной укрепил Свое творение, и оно радовалось справедливости Его воли.

В комнате воцарилась глубокая тишина, но в самой ее сердцевине нарастало сознательное усилие. Тренированная воля священника пришла на помощь его менее умелым собратьям, направляя их, настраивая на волну своего сосредоточения. Он отозвал назад их мысли, мечущиеся во мраке, ищущие противника, увел их из мира противоположностей, привел в обитель покоя. Теперь, образовав единое целое, они неуклонно возводили вокруг священного сосуда живую нерушимую башню. Камни этой башни омывала их общая жизнь, и каждый из них, особенно священник, самый живой и трезвомыслящий, чувствовал, что именно она сопротивляется сейчас какому-то напору снаружи. Да, башня была защитой, но в ней не было воинственности, только спокойная уверенность и непоколебимость.

Раз или два герцогу почудились чьи-то осторожные шаги позади него, прямо здесь, в комнате, но его так связывали узы общего делания, что он не мог даже повернуть голову. Раз или два Кеннет ощутил чью-то насмешку, присутствие чужой циничной воли. А может быть, не совсем чужой? В памяти неожиданно всплыли его собственные избитые фразы: «миру не дано судить», «человек выбирает между манией и глупостью», «что за болван этот Стивен!» Воспоминание не исчезало, он вспоминал все больше праздных слов, и оправдывался, и невольно отыскивал доводы в свою защиту. Понемногу ему открывалось все его поверхностное высокомерие и он все сильнее хотел обратить туда, на Него, сокрушенное внимание.

Священник тут же почувствовал, что оборона слабеет. Он пока не знал причины, но ощущал плоды — Грааль в его руках снова задрожал. Он нырнул еще глубже в пучину Божественной воли и, погружаясь, услышал высоко над собой свой голос:

«Молитесь!» Кеннет тоже услышал и понял свою слабость.

Отбросив самокопание, он, как мог, сосредоточился и подчинился общему делу. Однако атака продолжалась: для одного — звук шагов, шепот, неслышное прикосновение; для другого — слабый смешок, циничная издевка, укол памяти; для третьего — давление чужого духа, которому сопротивляется не сам он, но то, чем он жив. Под этим давлением Грааль вибрировал сильнее, когда не удавалось погасить очередной удар чужой воли, или замирал, когда трое достигали единого, совершенного покоя. Архидиакон едва осознавал цель этого нападения. Какая-то разрушительная сила вышла на волю и хочет не столько отбить у них Чашу, сколько обратить ее в ничто, уповая на хаос. Так же смутно он видел: острие этой силы — мятежный дух Грегори, но сама она исходит из тьмы у него за спиной. Теперь архидиакон различал и слабое сияние, окружавшее Грааль, и тонкие стрелы энергии, летящие в него. Да, он держал в руках простой сосуд, но именно этот сосуд в давние времена стал кладезем сил, против которых ополчилась теперь чужая воля. Но на ее пути встали, объединясь, три души, помогая силе, заключенной в Чаше, и архидиакон все явственней ощущал, как при многих Евхаристиях, что Чаша — это центр, но центр — не в ней, а в Том, Что неизмеримо превосходит его. Было так, словно невидимый священнослужитель сообщил ему, архидиакону, безмолвие и ведение; и с этого мига не стало Чаши и священника, но возникло Таинство и Его вершитель. Ощущение это вскоре исчезло, едва отмеченное сознанием, но осталась уверенность: атака отбита, хотя бы на какое-то время. Ясные и четкие контуры Чаши проступили перед его глазами, стенки ее отражали лишь огни люстры, горевшей под потолком.

Архидиакон вздохнул, расслабил стиснутые пальцы и оглянулся на своих соратников. Герцог уже выпрямился и недоуменно озирался но сторонам. Кеннет медленно вставал с колен, лицо его было печально. Архидиакон поставил потир на стол.

— Так, — с трудом произнес он. — Что бы это ни было, оно выдохлось на время. Пойдемте отдохнем.

— Я все время слышал какие-то звуки, — по-прежнему озираясь, сказал герцог. — Вы думаете, безопасно оставлять его здесь?

— Совершенно безопасно, — кивнул архидиакон.

— Что это было? — спросил герцог.

— Поговорим завтра, — устало попросил священник. — Этой ночью Грааль охранит себя сам.

Глава 11

Мазь

Накануне сверхъестественной попытки уничтожить Грааль Грегори Персиммонс потратил целый день на визиты. Сначала вместе с начальником полиции Хартфордшира он зашел в лавку на Лорд-Мэр-стрит. Они пробыли там недолго. Узнав все, что нужно, полковник взял такси и укатил в Скотланд-Ярд; а Грегори направился в сторону метро на Голдерс Грин. Однако стоило машине с полковником скрыться за углом, как Грегори развернулся и чуть ли не бегом вернулся в аптеку.

Грек успел впасть в свой обычный столбняк, но при виде Грегори глаза его блеснули.

— Вы поняли, что произошло? — приглушенным голосом спросил Грегори. В этом мрачном месте по-другому говорить не хотелось.

— Видимо, его обнаружили, — проговорил грек и повернул голову навстречу тому, кто вышел из задней комнатки. Маленький, суетливый, настороженно собранный, он был стар, лицо, обрамленное бородой, выдавало в нем иудея.

— Слышал? — спросил его грек.

— Слышал, слышал, — забормотал старик, гневно глядя на Грегори. — Давно вы об этом знаете? — спросил он с плохо сдерживаемой яростью.

Грегори даже отступил на шаг.

— О чем? Что он у них? Он попал к ним только сегодня утром.

— Давно вы знаете, что это именно он? — спросил старик. — Сколько времени мы потеряли! — Он подошел к греку и схватил его за руку. — Ладно, мы еще не опоздали. Сегодня же ночью займемся им.

Грек едва повернул голову.

— Займемся, если хочешь, — согласился он. — Думаешь, так будет лучше?

— Ха! Лучше! — воскликнул старик. — Еще бы не лучше! Это же оплот силы! А теперь мы разнесем его в пыль, в прах! Да очнись ты, Димитрий! Я тебя не понимаю.

— Это неважно, — откликнулся грек. — Когда-нибудь поймешь. Когда понимать станет уже нечего.

Старик хотел что-то сказать, но тут вмешался Грегори, обеспокоенный его последними фразами.

— Что вы задумали? Что значит «разнесем в пыль»?

Да вы с ума сошли! Неужели вы хотите уничтожить его?

Сообщники взглянули на него, старик — с презрением, Димитрий — с едва заметным удивлением.

— Мы с Манассией, — отвечал он, — собираемся уничтожить Чашу.

— Как это уничтожить? — взорвался Грегори. — Уничтожить! Да ее же можно использовать. Сотни раз, на сотни ладов! В ней — сила. У меня мальчишка смотрит в нее и видит черт знает что!

— Именно потому, что в ней — сила, ее и нужно уничтожить, — яростно зашептал старик, перегнувшись через прилавок. — Неужели вы еще не поняли? Они создают, мы уничтожаем! Они мешают нам, мы — им. Когда-нибудь мы уничтожим весь мир. Можете вы так ее использовать? Что мы, дети, чтобы гадать на ней, или искать клад, или соблазнять кого-то? Уничтожив ее, мы уничтожим еще один их оплот, приблизимся еще на шаг к тому часу, когда мы восстанем против небес и они падут.

Ничто на свете не приносит большей пользы, чем уничтожение!

Слова эти дышали такой страстью, что Грегори невольно попятился. И все-таки он не хотел сдаваться.

— Так почему бы не использовать ее, чтобы уничтожить их? — спросил он. — Посмотрите, я же призвал через нее детскую душу, она подчинилась. Пусть чаша побудет у меня еще немного, я поработаю с ней.

— Это — измена, — злобно отчеканил Манассия. — Подержать для того, сохранить для сего! — передразнил он Персиммонса. — Уничтожьте ее, говорю вам! Пока вы приберегаете что-нибудь для себя, вы — не наш. Нет, нынче же ночью она вздрогнет, померкнет и обратится в ничто!

Грегори посмотрел на грека, тот ответил бесстрастным взглядом. Манассия возбужденно бормотал что-то, пока грек не протянул руку и не коснулся его плеча. Тогда тот сердито вздрогнул и разом смолк.

Глядя куда-то поверх их голов, Димитрий заговорил:

— Все едино, в конце своем — все едино. Вы не доверяете друг другу, и каждый из вас не доверяет мне. Но в конце концов не останется ничего, кроме вас. Все в мире проходит.

Сердца ваши будут томиться, ибо нет ничего, одна суета, а в середине ее — усталость, это и есть вы. Все поблекнет, ваша усталость выпьет силу ваших желаний, останется лишь пустота. Я едва заглянул в нее и увидел, что этот удел не минует и меня. Мой дух все еще не свободен от мира вещей. Но тело вовлекается в дух, оба они падут, и тогда вы поймете, что есть предел желаниям, а разрушение венчает все. Пока вы еще стремитесь к чему-то, я помогу вам, ибо близится конец всяких желаний, и тогда никто уже не сможет помочь никому.

Манассия ухмыльнулся.

— Помнится, когда мы познакомились, ты творил великие дела в нашем храме. Уж не хочешь ли ты поклониться теперь Чаше и оплакать свои прегрешения?

— У меня нет ни желаний, ни слез, — ровным голосом ответил грек. — Я устал смертельно, сердце мое изнемогло, глаза ослепли, ибо видели Ничто, в которое мы падаем. Скажи, чего ты хочешь, и я это сделаю, ибо даже сейчас моя сила превышает вашу.

— Я хочу разрушить это, — отвечал Манассия, — разрушить на атомы, даже мельче. Я хочу, чтобы и памяти о нем не осталось в мире.

— Хорошо, — сказал Димитрий. — А вы? — обратился он к Грегори.

— Я помогу вам, — угрюмо отозвался Грегори. — Раз это необходимо, я хочу того же.

— Нет, не поможете! — вскричал Манассия. — Сердцем вы еще стремитесь обладать ей.

— Пусть ищущий обладания стремится к обладанию, а жаждущий разрушения ищет разрушения, — мерно произнес Димитрий. — Пусть каждый из вас идет к концу своей дорогой.

Я помогу вам обоим, ибо и обладание, и уничтожение — всего лишь грани единого зла, его обличья. Сейчас это зло владеет вашей душою, но горек грядущий день, когда ею не будет владеть ничто, и она одна останется нетленной среди последнего распада.

— Идите, расставляйте свои ловушки, — приказал он Грегори. — А мы с Манассией обдумаем все это.

Но Манассия не торопился.

— Вы не могли бы описать нам Чашу? — обратился он к Грегори. — На что она похожа? Какого размера?

Грегори кивнул в сторону Димитрия.

— В прошлую субботу я приносил сюда книгу, — ответил он. — Там есть рисунок, можете посмотреть. Но зачем вам описание, если вы все равно собрались покончить с ней?

Ответил ему Димитрий.

— Неизвестно, что принесет завтрашний день в ваши ловушки. Пока вы стремитесь к обладанию, вы обладать не будете. Разрушение еще не свершилось.

Грегори попытался понять, что он имеет в виду, помотал головой и медленно вышел из лавки.

Оттуда он отправился к сыну, клокоча бессильной яростью — как же это, он с таким трудом добыл Чашу, а она исчезнет! Когда он разделался с Кеннетом, ему стало полегче. Он выгнал Стивена из кабинета, позвонил в Калли и поговорил с Лайонелом.

На следующее утро, выполняя инструкции, Леддинг направлялся к приходскому дому. В щегольской форме шофера, чисто выбритый, подвижный, он ничем не напоминал бородатого бродягу, месяц назад заходившего к архидиакону, и экономка его не узнала. Она решила (с его слов), что он доставил письмо от мистера Персиммонса.

— Хозяина дома нет, — сказала миссис Лексперроу. — Экая досада! Тащились зазря в такую даль.

— Не беспокойтесь, мэм, — отвечал Леддинг. — По мне, оно даже и лучше, — и он слегка поклонился.

— Да ну вас! — зарделась экономка. — Конечно, хорошо кого-то повидать, у нас тут редко кто бывает, целыми днями поговорить не с кем. Живем-то на отшибе, одни бродяги да священники. Этим-то, понятно, не до разговоров со мной.

Правда, и у них попадаются симпатичные. Недавно к нам епископ заходил, да вот еще один джентльмен погостил с месяц. Уж такой непоседа, все куда-то рвался, дела какие-то устраивал. Но очень любезный. Что у него там за дела, я, конечно, не знаю, но матушка моя говаривала: «Поспешишь — переделывать придется». А уж она-то одиннадцать детей вырастила, двух мужей пережила. Я-то младшая в семье, и вот она, значит, говорит мне: «Люси, голубушка, опять ты в комнате не прибрала, выходит, мне работа…»

Экономка осеклась. Она робела при архидиаконе и его посетителях и старалась сдерживать себя, зная свою болтливость. Но внезапное молчание легко сбивало с толку — надо было ответить, когда ты еще не готов. Так случилось и с Леддингом, и он поспешил произнести:

— Ну, я-то скорее с вами поболтаю, миссис Лексперроу, чем с епископом.

— Грех так говорить, — укорила его экономка. — Знаете, мистер Леддинг, они ведь вроде как учат нас. Правда, в школе учительница говаривала: «Не теряйте времени, девочки, не теряйте времени», — а сама-то все пасьянсы раскладывала.

— Вот, вот, — подхватил Леддинг, на сей раз подготовившийся к продолжению разговора. — Хозяин-то ваш, поди, своим временем вовсю пользуется. Оно и понятно. — Он вежливо засмеялся. — Была бы у него жена, не отлучался бы надолго.

— Да кабы он женатый был, — подхватила миссис Лексперроу, — разве успевал бы столько дел переделать?

Знаете, у него в доме и женщины бывали, ну, такие, всякие…

Я уж и то боюсь, не оговорил бы кто его. А он ведь помогал им, хоть и не стоили они того. Верите, бывает, всю ночь не спит, так из церкви и не выходит. Ему вот свинины нельзя.

Хворает, а то бы думала — ангел. Я-то люблю иногда кусочек свининки, тяжело без нее-то. Все следила, чтобы ненароком с языка не сорвалось. И что ж вы думаете? Он взял да и купил свинью. И домой прислал, на отбивные, значит. Это ж надо! А насчет того, когда вернется, не знаю, врать не буду. Телеграмма пришла, задержался он вчера, то бишь сегодня. У нас ведь, если что срочное, умер там кто или еще что, мистер Бетсби имеется.

— Да нет, ничего срочного, — сказал Леддинг. — Мистер Персиммонс просто узнать хотел, не надо ли к празднику урожая фруктов или цветов. Вот и спрашивает, когда этот самый праздник.

— На второе воскресенье сентября, — ответила экономка. — Так в прошлом годе было. Но уж это-то можно и у мистера Бетсби узнать, не дожидаться настоятеля.

Леддинг бросил взгляд через плечо и заметил, что со стороны церкви идет Бетсби, а рядом с ним — молодой человек в светло-сером костюме и мягкой шляпе. Экономка тоже увидела их и негромко воскликнула:

— Глядите-ка, китаец! Глаза-то в точности как у того, что года два назад у нас останавливался. — Это прозвучало у миссис Лексперроу так, словно на свете существовал один-единственный китаец.

Однако когда Бетсби со спутником подошли поближе, Леддинг усомнился в наблюдательности экономки. Молодой человек не был похож на китайца. «Скорее уж индус, — подумал Леддинг. — Смугловатый такой».

— Святилища, храмы отдохновения, — говорил между тем Бетсби, — вот чем следует стать нашим сельским церквям.

Впрочем, в большинстве своем они таковы и есть. Только входишь в ограду — и сразу тишина, как во сне, в прекрасном сне… А вокруг — спокойная сельская жизнь, простые смиренные души. Может, кто-то и хочет огней, фимиама и тому подобного, но это как-то не в тон, атмосфера не та. Истинная вера — дело сугубо внутреннее, не так ли? Помните, как в Писании:

«Царство Божие внутри нас». Вот видите: внутри!

— Оно незаметно приходит, — серьезно подтвердил незнакомец.

— Вот, вот, — закивал Бетсби. — Зачем же нам свечи?

Они уже подошли к дверям, и только тут Бетсби заметил Леддинга. В ответ на вопросительный взгляд посланец Персиммонса объяснил, почему он тут, и опять посетовал, что не застал настоятеля. Интересно бы знать, когда он вернется?

— По крайней мере, не сегодня, и не завтра, — подумав, ответил Бетсби. — Творит добрые дела… «Собирайте сено в стога, пока светит солнце, ибо приходит ночь». — И, усомнившись в этой цитате, поспешно продолжал:

— Надо сделать все, что в наших силах, не так ли? Каждый — в своем уголку.

Маленьком таком, как машина, — он взглянул на Леддинга, — или, скажем, кухня, — он взглянул на миссис Лексперроу, — или… что-нибудь еще, — закончил он, поглядев на спутника, который серьезно кивнул, но ясности не внес. Потом, заметив, как разочарован мистер Бетсби, он сказал:

— Я много странствовал.

— Да, да, конечно, — подхватил священник. — Весьма расширяет кругозор! Что ж, посмею предположить, лучшего вы нигде не видели. Хотя змея есть и здесь. Старый змий… Но мы сокрушаем его главу.

— А как ваша пята? — спросил незнакомец.

Мистер Бетсби едва не поперхнулся, но справился с собой и отвечал, мягко улыбнувшись:

— Да, да, жалят и нас[19]! На архидиакона вот не так давно напали среди бела дня. Какой позор! Если бы не наш добрый сосед, поистине — ближний, просто не знаю, что могло случиться. Да ведь и вы там были, Леддинг?

— Неужто были? — спросил незнакомец, глядя ему в лицо.

— Был, — угрюмо признался Леддинг. — А вообще-то не ваше дело!

— Может, и мое, — негромко сказал странник. — Я прибыл издалека, потому что увидел: так может быть. — Он повернулся к Бетсби. — Всего доброго. Весьма признателен за беседу. — Он снова посмотрел на Леддинга. — Не проводите ли меня немного? — спросил он. — Хочу задать вам вопрос.

— Послушайте, вы, — ворчал шофер, невольно следуя за незнакомцем, — с чего это я должен отвечать на эти ваши вопросы? Если вы…

— Вопрос у меня совсем простом, — перебил его странник. — Где живет ваш хозяин?

— Это вам тут любой скажет, — неохотно проговорил Леддинг, как бы объясняя самому себе, почему он отвечает. — Вон там, в Калли. Только его сейчас нету дома.

— Уж не в Лондоне ли он вместе с архидиаконом? — спросил незнакомец. — Нет-нет, не надо лгать, это не так важно. Все равно зайду к нему.

— Да нету же его! — сказал Леддинг и почему-то остановился. — Какого вам черта туда заходить? Шляются тут всякие желтые да черномазые! Эй, не слышишь? Я тебе говорю, чтоб вас всех черти взяли! Отвяжись от мистера Персиммонса!

Незнакомец невозмутимо шагал по дороге к дому, а крики за его спиной становились все громче, так что инспектор Колхаун, выйдя из-за поворота, чуть не налетел на человека, стоящего посередь дороги и орущего вслед другому, отошедшему уже довольно далеко. Инспектор решил провести несколько дней в деревне и почти непроизвольно выбрал Калли, смутно надеясь, не удастся ли сдвинуть с места застопорившееся следствие.

— Какие проблемы? — почти машинально спросил он.

Леддинг в ярости обернулся.

— А то! — сказал он. — Ходят тут всякие! Чего ты на меня вылупился, тля тупорылая?

Инспектор задумчиво оглядел его, заметил ливрею и посоветовал:

— Ты бы полегче, приятель.

— О Господи! Иисусе Христе! — взвыл Леддинг. — А ну, давай отсюда, а то башку оторву!

Колхаун подошел поближе.

— Эй, ты, пивная бочка, — процедил он, — еще одно слово, и ты у меня в аду попляшешь.

Возможность рассчитаться хотя бы со слугой за все проделки хозяина почти обрадовала полицейского. Едва ли инспектор ожидал, что шофер набросится на него с такой яростью, но защищался он профессионально, свел первый натиск на нет и успешно загнал Леддинга на обочину, где тот и свалился в канаву. Колхаун встал на краю.

— А ну, вылезай, — приказал он. — Вылезай, а я тебя еще раз спихну.

Таким, с трудом выбирающимся из канавы, и увидел Леддинга хозяин, идущий со станции. Шел он медленно, поэтому инспектор, приехавший тем же поездом, намного обогнал его.

Утром Грегори зашел на Лорд-Мэр-стрит и застал там Манассию вне себя от бешенства. Кажется, за одну ночь они сравнялись в страстном желании добраться до Грааля. Грек почти не принимал участия в беседе. За ночь он так вымотался, что теперь, полулежа в кресле, лишь подавал редкие, скупые реплики. Грегори кое-как объяснил, почему намерен сохранить дружбу с семейством Рекстоу. История с Морнинггоном могла помешать его видам на Адриана. Впрочем, он не предполагал здесь особенных трудностей. Любезное объяснение, неопределенное обещание, любовь Адриана к нему — сильные козыри. В конце концов, он уговорил Манассию, и они сообща решили, что грек с Манассией берут на себя Грааль, а он, Грегори, займется Адрианом.

— Тогда, — сказал старик, — мы сможем уйти тайной дорогой на Восток.

— Тайной дорогой? — спросил Грегори.

— Тебе еще немало предстоит узнать, — снисходительно ответил Манассия. — Спроси у своего дружка, сэра Джайлса, он знает о ней. Спроси, не приходилось ли ему заходить в одну мебельную лавку в Амстердаме, или навещать торговца картинами в Цюрихе. Спроси, не знаком ли он с одним корабельщиком в Константинополе, или с паромщиком-армянином. Здесь, в Лондоне, мы на краю, на обочине, а настоящий смерч разрушения там, на Востоке. Я видел дом, который в одно мгновение рассыпался в прах, а люди упали замертво, как только их коснулась гибельная Воля. Приводи своего ребенка, и мы вместе уйдем туда, вверх, к нашему Господу.

Между ними создавалась какая-то слабая связь, она подогревала надежды Персиммонса.

— Через три дня я приду, — пообещал он. — В пятницу вечером ребенок будет здесь.

Обдумывая эти планы, Грегори неторопливо шагал к усадьбе, но остановился, увидев собственного шофера, яростно выбирающегося из канавы.

Самый вид хозяина придал Леддингу сил. Рванувшись, он вылетел на дорогу и растерянно замер в довольно нелепой позе. Инспектор, заметив его нерешительность, обернулся и понял, что новое действующее лицо, нарушившее равновесие сил, должно быть, и есть старший Персиммонс. Он поспешил перехватить инициативу.

— Мистер Персиммонс? — спросил он.

— Да, конечно, — мягко ответил Грегори.

— Полагаю, это — ваш шофер, — сказал Колхаун. — Так вот. Мне пришлось уронить его в канаву. Он стоял здесь и орал на всю округу, а когда я поинтересовался, в чем дело, обругал меня и набросился с кулаками. По-моему, он не очень пострадал…

— Еще как пострадал, — вскинулся Леддинг, но Персиммонс жестом остановил его.

— Весьма сожалею, — сказал он. — Если это повторится, очень прошу вас, бросьте его туда опять.

— Я ни в коем случае не виню вас, сэр, — сказал инспектор. Сперва он хотел затеять разговор, но вернулся к первоначальному плану: поговорить с народом в деревне и составить хотя бы приблизительное мнение о здешнем помещике.

Поэтому Колхаун попрощался легким кивком и пошел к ближайшим домам.

Персиммонс проводил его взглядом и посмотрел на Леддинга.

— А теперь я хотел бы послушать тебя, любезный, — сказал он. — Ты никак не совладаешь со своей вспыльчивостью. Надо следить за собой. Этак, чего доброго, ты в следующий раз и на меня накинешься, а? — Он подошел вплотную. — Отвечай, свинья, так или нет?

— Сам не знаю, чего это я, сэр, — жалобно проговорил Леддинг. — Меня тот, другой разозлил.

— А-а, значит, был еще и другой? — язвительно спросил Грегори. — Какой другой? Ты что, ослеп или напился, дурак?

Леддинг помотал головой, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну, молодой такой, в сером костюме. Все спрашивал, где вы живете. А потом взял и пошел себе в Калли. Тут мне кровь в голову и ударила. Стой, кричу, а он хоть бы что. Я опять кричу, а тут этот подошел…

— Молодой человек хотел увидеть меня? — переспросил Грегори. — Очень интересно. И ты его не знаешь?

— Да первый раз вижу, сэр! — воскликнул Леддинг. — Вроде на индуса похож…

Мысли Грегори метнулись к «тайной дороге на Восток», о которой упомянул Манассия. Уж нет ли здесь какой-нибудь связи? Что ж, могут открыться интереснейшие перспективы! Какой бы престол ни стоял в конце пути, столь долгого и трудного, если прийти туда с Граалем в одной руке, а в другой вести ребенка для посвящения… Грегори невольно ускорил шаги.

— Ладно, пойдем, поглядим на этого молодого человека, — сказал он.

Леддинг двинулся следом. Они миновали ворота и пошли по той самой дорожке, по которой бежали двадцать четыре часа назад. Грегори прошел поворот, откуда полковник Коннерс взывал к констеблю, и лицом к лицу столкнулся с незнакомцем. Все трое остановились.

Поначалу Грегори подумал, что у Леддинга разыгралась фантазия. Лицо человека, стоящего перед ним, было таким же европейским, как и его собственное. Странность таилась не в чертах, а в выражении, особенно во взгляде. Глаза незнакомца словно все время испытывали окружающий мир — есть ли в нем хоть что-то, достойное внимания. Эти глаза мгновенно вобрали Грегори и тут же отвергли, как вещь, не представляющую ни малейшей ценности. В одной руке незнакомец держал перчатки и трость, а другой, поднятой на уровень лица, слегка покачивал вправо-влево, как бы отгоняя какую-то легкую помеху, а может — едва уловимый, но неприятный запах. Казалось, он занят скучным, утомительным, но необходимым делом, ради которого и пришел сюда. Как только Грегори попал в его поле зрения, это ощущение усилилось.

— Я вам нужен? — произнес Персиммонс и тут же понял, что ему совсем не нравится этот тип. Он даже удивился, насколько сильной оказалась эта неприязнь. Рассматривая человека, стоявшего на дорожке, залитой ярким светом, Грегори впервые понял страсть Манассии к полному и немедленному уничтожению. Пальцы его непроизвольно скрючились, словно он собирался разодрать одежды и самую плоть врага, превратить его в кровавое месиво, но Грегори даже не заметил этого. Не изорвать, не истоптать — этого мало, именно уничтожить… Молодой человек снова поднял руку и помахал ею, словно ангел у стен Дита[20], отгоняющий зловонную атмосферу гнева.

— Нет, — холодно ответил он, — не думаю, чтобы вы были нужны мне.

— Тогда что же вам здесь надо? — резко спросил Грегори. — Чего ради вы шляетесь возле моего дома?

— Я изучал карту, — ответил незнакомец, — и увидел, что место это отмечено. Здесь — центр.

— Слуги вышвырнут вас отсюда! — закричал Грегори. — Это мои владения!

— У вас нет слуг, — отвечал незнакомец. — Вокруг вас только рабы и тени.

— Вы сумасшедший! — воскликнул Грегори. — Что вам нужно в моем доме?

— Я не входил в ваш дом, — сказал странник, — еще не пришло время. Но вам нужно опасаться совсем не этого.

Настанет день, когда вам придется войти в мой дом…

Леддинг, осмелевший при хозяине, шагнул вперед. Незнакомец мельком взглянул на него и пригвоздил к земле. От злости шофер едва не захлебнулся словами:

— Да вы… да я… да что вы тут себе позволяете? Да кто вы такой?

— А ведь верно, — подхватил Грегори. — Неплохо бы вам представиться. Должен я знать, с кого взыскивать за ущерб!

Пришелец снова провел перед лицом ладонью, повернутой наружу, и улыбнулся.

— Имя мое — Иоанн, — звучно произнес он. — Вы знаете тех, кто знает меня.

Грегори тут же подумал о своих врагах.

— А-а, так вы имеете в виду этого свихнувшегося попа, — фыркнул он, — или прощелыгу-герцога? Так вот кто ваши приятели? Нет, не герцог? Неужто герцог мелковат для вас? Каких же таких царей и королей вы принимаете в сво, ем доме?

— Семьдесят королей пировали за моим столом, — негромко проговорил назвавшийся Иоанном. — Ты угадал, ибо и сам я — король и священник, брат всем королям и священникам.

Он неторопливо протянул руку вперед, и Грегори отступил в сторону. Леддинг дернулся было схватить незнакомца за плечо, но не сумел. Человек в сером спокойно прошел по дорожке и вышел за ворота. Грегори, задыхаясь от бессильной ярости, поспешно зашагал к дому. Леддинг, громко бранясь, поплелся к гаражу.

Позже, днем, Грегори отчасти восстановил утраченное равновесие. Он не стал гадать, связан ли этот беглый псих с тремя дураками, утащившими Грааль, не так уж это важно.

Семейство Рекстоу, вот кто ему нужен! Перед чаем он отправился навестить своих дачников.

Неподалеку от коттеджа, под деревом, Барбара читала последний роман о Дживсе[21], а Лайонел, лежа на траве, рассказывал Адриану про хитроумного Одиссея. Завидев Грегори, он замолчал. Адриан встретил своего друга вопросом:

— Ты уже был в Лондоне?

— Миленький… — рассеянно пробормотала Барбара.

— Мам, Джесси сказала, что был! — запротестовал Адриан. С Джесси, служанкой из Калли, он очень подружился.

— Джесси совершенно права, — заворковал Грегори. — Я был в Лондоне и вернулся. Знаешь, какие в Лондоне огромные поезда? А солдат сколько!..

— У меня в Лондоне есть огромный поезд, — сообщил Адриан, — а в нем товарный вагон, а в нем солдаты.

— В Лондоне мне попался один поезд, — сказал Грегори, — ты такого еще не видел. Этот поезд просил, чтобы я вас познакомил. Так прямо и заявил, что он — твой.

— Поезд? — глаза у Адриана раскрылись. — Я его еще не видел?

— Да, не видел, но он — твой, — серьезно кивнул Грегори. — Все на свете — твое, Адриан. Ты — властелин мира… если захочешь. Ты только скажи мне, и я подарю тебе весь мир.

— О, мистер Персиммонс, после этой недели я готова вам поверить! — сказала Барбара. — Ну, Адриан, а что бы ты стал делать со всем миром?

— Положил бы его в мой поезд, — поразмыслив, решил Адриан. — Ну и где он, этот поезд, который я не видел? — спросил он у Грегори.

— Там, у меня, — отозвался тот. — Знаете что? Идемте-ка ко мне пить чай, а? А после чая посмотрим поезд. Сейчас он спит, проснется после чая, — обстоятельно объяснил он.

Адриан ухватил его за руку и потащил к дому. Грегори, покорившись его настойчивости, обернулся через плечо и спросил:

— Ну, идете?

Барбара протянула мужу обе руки, и он Поднял ее с кресла. Потянувшись, она вздохнула.

— Вот бы моргнуть, и уже там, — мечтательно произнесла она, — как у Вудхауза. Вы любите Дживса, мистер Персиммонс?

— Если бы я знал, что это такое, мне было бы легче решить, — ответил Грегори.

— Обязательно прочитайте, — воскликнула Барбара. — Вот вернемся в Лондон, я вам пошлю всю серию.

— Это книжка, то есть персонаж, — пояснил Лайонел. — Барбара от него в восторге.

— Да и ты, — отозвалась Барбара. — Так и фыркаешь, когда читаешь.

— Слаб человек, — сказал Лайонел. — Не надо бы фыркать над Вудхаузом, как, впрочем, и хныкать над «Отелло». Совершенное искусство выше таких эмоций. Дживс — все книги, да еще с картинками — последняя и совершенная классика. Она обретает абсолютное бытие. Берти Вустер и его лакей — единство и противоположность. Это — «Дон-Кихот» двадцатого века. По-моему.

— Придется читать, — рассмеялся Грегори. — Просветите меня за чаем.

После чая они поднялись в кабинет Персиммонса. Там уже стоял под парами новенький поезд. Адриан назначил Барбару помощником машиниста и тут же занялся им. Грегори увел Лайонела к книжным шкафам. Однако поговорить не удалось. В механизме локомотива что-то заело, и он гудел, не переставая. Персиммонса призвали на помощь. Он повертел локомотив в руках, пробормотал: «Кажется, я знаю, в чем тут дело», — и стал в нем копаться. Повозившись минуты две, он обернулся к Барбаре.

— Вы не могли бы подержать эту штуку? — попросил он. — А то мне одной руки мало.

Барбара охотно взяла игрушку, и Грегори опять принялся ковырять в механизме. Незаметно он слегка прихватил ладонью пальцы Барбары, что-то нажал, игрушка дернулась, лязгнула, Грегори чертыхнулся, Барбара слабо взвизгнула, Лайонел охнул, а локомотив грохнулся об пол. Мужчины оторопело глядели на длинную неглубокую царапину, тянувшуюся от запястья Барбары к локтю. Царапина на глазах набухала кровью.

— О, миссис Рекстоу! — воскликнул Грегори. — Мне так жаль! Простите меня, я не хотел. Вы сильно порезались?

— Нет, нет, пустяки, слава богу, — успокоила его Барбара. — Лайонел, дай мне платок, мой будет маловат. Да не беспокойтесь, мистер Персиммонс, сейчас я быстренько приведу себя в порядок.

— Надо обязательно чем-то смазать, — сказал Грегори. — Слушайте, у меня тут есть мазь, патентованное средство, забыл, как называется… не то «самбук», не то еще что-то в этом роде. Здорово действует… — С этими словами он достал из стола круглую деревянную коробочку «протянул Барбаре. — А вот здесь, кстати, и кусочек бинта.

Барбара взяла коробочку, понюхала и поморщилась.

— Какой забавный запах! — сказала она, — Спасибо, право, не стоит. У меня дома есть йод.

— Лучше не откладывать, — настаивал Грегори. — Смажьте руку прямо сейчас и забинтуйте. — Он повернулся к Адриану. — А локомотив я все-таки починил. Только зря у него такие острые края. Поеду в Лондон, обменяю.

Следующие полчаса пролетели незаметно. Лайонел, увлеченно копавшийся в книгах, случайно обернулся и увидел лицо жены.

— Барбара, — с тревогой окликнул он, — тебе нездоровится?

Барбара лежала в кресле, откинувшись на спинку. Она приподняла голову и секунду смотрела на мужа, не узнавая.

Потом заговорила слабым голосом:

— Лайонел, Лайонел, это ты? Кажется, у меня был обморок. Я что-то плохо понимаю, где я… Лайонел!

Лайонел бросился к ней. Грегори, сидевший на полу с Адрианом, встал. Он внимательно посмотрел на женщину в кресле, взял колокольчик и позвонил. Лайонел тихо бормотал что-то, пытаясь успокоить жену. Вдруг Барбара странно выгнулась, подалась вперед, обвела комнату невидящим взглядом и закричала:

— Лайонел! Лайонел! Боже мой, Лайонел!

Рекстоу взглянул на хозяина.

— Успокойте Адриана! — попросил он.

От испуга и неожиданности малыш заплакал. Грегори подхватил его на руки и шагнул к двери, навстречу Леддингу.

— Миссис Рекстоу плохо, — сказал он. — Позвони доктору и возвращайся, ты можешь понадобиться. Скорее!

Леддинг исчез, а Грегори увел Адриана в другую комнату и достал из шкафа сверток необычной формы. Но Адриану было не до игрушек. Он настороженно прислушивался к приглушенным, бессвязным выкрикам, доносившимся из-за закрытых дверей и пугливо жался к Персиммонсу.

Неожиданно крики стали громче, загрохотал опрокинутый «ул. Адриан стал вырываться и его, в сопровождении вернувшегося Леддинга, отправили к Джесси. Грегори поспешно вошел в кабинет.

Барбара стонала в кресле. Кажется, у нее начались судороги. Иногда она вскрикивала, зовя Лайонела.

— Я здесь, дорогая, — приговаривал он; неожиданная напасть оказалась куда мучительнее всех его вымышленных страхов. — Ты что, не видишь меня? Вот я, потрогай! — Он взял ее руки в свои.

Тела их, связанные бесчисленными касаниями — и нетерпеливыми, и радостными, — хорошо знали друг друга.

Вернувшись из глубин беспамятства, Барбара стиснула руки мужа и снова вскрикнула:

— Лайонел, спаси меня! Спаси! Я тебя не вижу! Не уходи, не уходи!

Лайонел беспомощно оглянулся на Персиммонса.

— Я не понимаю, что с ней случилось, — тихо проговорил он. — Неужели ничего нельзя сделать?

— Я послал за врачом, — так же тихо ответил Грегори. — Надо продержаться до его прихода Адриана я отправил к Джесси.

Барбара замолчала. Ее тело сотрясала крупная дрожь, она совсем обессилела. Грегори стоял позади Лайонела и внимательно наблюдал за ней. Похоже, его предположения не оправдывались — на Барбару мазь действовала иначе, чем на него. Он стремился пройти по выбранной дороге до самого конца, и мазь придала ему силы. А Барбара жила, как и большинство людей, «ни богу свечка, ни черту кочерга», поэтому трудно было с уверенностью сказать, на какую сторону ее натуры воздействует мазь. Во всяком случае, она ничего не понимала, ничего не контролировала. То, с чем стремился соединиться он, оказывалось для нее захватчиком, возможно, даже адским любовником, но она не могла не ощутить это в своем теле, в крови, в душе, в сознании. Если они сольются, правда — без ее желания, без ее контроля, вот тогда она уже не станет звать Лайонела, а, наоборот, начнет шарахаться от него! Занятно!.. Грегори поискал взглядом, незаметно поднял коробочку и положил в карман. В столе у него была заготовлена еще одна, точно такая же, но совершенно безобидная, на случай расспросов.

Припадок длился уже четверть часа. Едва ли он быстро пройдет, думал Грегори. Собственно, может и не пройти.

Мазь помогает уйти и вернуться, но поскольку Барбара едва ли собиралась куда-нибудь уходить и не догадывалась о возвращении, она могла оставаться в теперешнем состоянии очень долго. Грегори было любопытно, что скажет доктор.

Внезапно Барбара встала. Она все еще слабо призывала то бога, то мужа, но тело ее, само по себе, приняло странную позу, словно готовясь к танцу. Сначала — едва заметно, потом — все быстрее и быстрее она стала подпрыгивать на ковре, руки заметались в такт неслышной музыке. Лайонел попытался остановить ее, он обнял жену за талию и хотел поймать руки, но Барбара рванулась так, что он полетел на пол. Грегори едва не потер руки от удовольствия. Так, так, вот — внешние признаки танца, знакомого и ему. Тогда мазь помогла ему отделить тело от впавшей в экстаз души. В случае с Барбарой тело беспомощно перед натиском Хозяина, и только не сломленная память велит взывать то к мужу, то к богу.

Грегори слышал какое-то движение за дверью, потом стук, но не хотел отвлекаться от захватывающего зрелища. Дверь отворилась, и на пороге возник деревенский врач. Будто только его она и дожидалась, пляшущая Барбара подняла руки и легко, бездумно разодрала напрочь платье и белье. Миг-другой обрывки еще держались кое-как, потом сползли, и, не прекращая танца, обезумевшая женщина стряхнула их на пол.

Дальнейшее даже Грегори запомнил не очень хорошо.

Чтобы хоть как-то справиться с Барбарой, трое мужчин связали ее первыми попавшимися под руку тряпками. Наконец, доктор сумел сделать укол морфия. Грегори с удовольствием покачал головой. Он примерно представлял, чем это может кончиться. Больную отнесли в одну из комнат. С ней остался Лайонел.

— Я распоряжусь, чтобы сюда поставили еще одну кровать, — сказал ему Грегори. — Мой шофер будет спать в соседней комнате, если что-нибудь понадобится, будите его без церемоний. С ума сойти! Еще и семи нет… Насчет Адриана не беспокойтесь, пусть спит у меня, это его отвлечет. Тише, . тише, голубчик, мужайтесь. Мы все должны делать то, что в наших силах. Доктор еще заглянет попозже.

Врач задал несколько вопросов, недоуменно повертел коробочку с безвредной мазью и поспешил откланяться, выбросив из головы этот странный вызов. Грегори узнал, что Джесси с Адрианом гуляют в саду, и отправился их разыскивать. По дороге он с трудом удержатся от насвистывания — Лайонел мог услышать. Тут ему пришло в голову, что хорошо бы, прежде чем Адриан ляжет, выяснить личность посетителя в сером костюме. Удачный вечер почти полностью вытеснил неприятное дневное воспоминание. Ну его, этого Иоанна! А все-таки…

Адриан с восторгом принял весть о том, что будет спать в дядюшкиной спальне, согласившись, что маме лучше побыть одной, и просиял, услышав, что на ночь они еще поиграют в тайные картины. Правда, теперь у них нет красивой чаши, но дядя знает и другие способы.

Усевшись за стол перед полированным черным диском, Адриан нетерпеливо поерзал и сказал:

— Ну, спрашивай, что я вижу!

Грегори, сидевший напротив, откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на малыша, восстанавливая в памяти образ незнакомца в сером.

— Видишь ты высокого мужчину в сером костюме и мягкой шляпе? — спросил он, одновременно передавая ребенку мысленный образ.

Не колеблясь ни секунды, Адриан ответил:

— Да, вижу. Он верхом на лошади, и вокруг много-много народа, тоже на лошадях и с длинными-длинными палками. И все скачут. Ой! Их уже нет.

Грегори нахмурился. Что за чертовщина? При чем здесь кавалерийский полк? Выходит, днем к нему заходил простой уланский офицер? Он сосредоточился.

— А что он сейчас делает?

— Сидит на подушках, — быстро ответил Адриан. Там еще человек в красном и человек в коричневом. Вот, на колени встали. Дают ему какой-то кусок бумаги. Он улыбается, а они уходят. Все. Ушли, — радостно закончил он.

Грегори над этим поразмыслил.

— Адриан, а ты можешь посмотреть, откуда он пришел?

Не видишь воду или поезд?

— Нет, — тут же ответил мальчик, — нету поездов. Там много таких смешных домиков и церквей. Вот он выходит из церкви. Ой, как здорово он одет! И в короне! За ним выходят люди, много людей. У всех короны… и мечи! И флаги! Он на лошади, а вокруг свечи горят и такие штучки летают, ну, качаются, от них дым… Ой, пропало…

Грегори поспешил осторожно закончить сеанс. Надо было разобраться в том, что нагородил мальчишка. Чего-то он здесь не понимал. Отправив ребенка в кровать и пообещав, что завтра они опять во что-нибудь поиграют, Грегори заглянул к Лайонелу и вышел из дома, подождать доктора. Барбара лежала тихо, и Грегори гадал, что же с ней творится. Если морфий сковал ей руки и ноги, куда направилась сила, заставлявшая ее плясать? Если она не проявляется вовне, значит — действует внутри? Может быть, ее сущность, истинную Барбару, сейчас все глубже затягивает поток желания, против воли объединяющий ее с Хозяином? Весьма неожиданно для милой, молодой женщины середины двадцатого века! Да, вернуться она, пожалуй, не сможет.

Глава 12

Третья атака на Грааль

Лайонел перегнулся через подоконник и выглянул в сад. Барбара, по-видимому, спала. Неподалеку от дома стоял на дорожке Грегори Персиммонс и смотрел на луну. Будь Лайонел сейчас в обычном состоянии, он бы тоже полюбовался луной. Луна пугала его не так, как солнце, огромный, глумливый, палящий шар, вытягивающий из земли зловещие призраки. Однако сегодня они как-то побледнели, отступив перед настоящей, хотя и очень странной бедой. Худшие из его химер не шли ни в какое сравнение с тем, что случилось на самом деле. Последний незыблемый оплот, любимая жена — лежит неподвижно на одре загадочной болезни, а дом его отдохновения распахнут настежь перед вихрем незримых и злых сил. Лайонел перенес бы измену, примирился бы с мыслью о сопернике — он никогда не питал иллюзий на свой счет, — но происходило нечто несусветное. Где соперник? Чем удержать эту мятежную и любимую женщину? Откуда это нежданное безумие? Он знал, что так бывает, когда человека побеждают призрачные силы, глумящиеся над всем человеческим. Но здесь?.. Оставалось терпеть и ждать.

Он достал портсигар и закурил. Бедная Барбара! Ей уже не закурить больше, она вообще едва ли станет прежней.

Как же теперь жить и зачем? Перед ним встал вопрос, который встает почти перед каждым англичанином, отравляя печаль и радость. Он возникает раньше, чем жизненный опыт успевает подыскать приемлемый ответ. И если ответишь не правильно (чаще всего так и бывает), вопрос жестоко мстит, обращая любовь и смерть в какие-то пародии, разрушая дружбу, высокую мысль и блаженный отдых. Теперь этот вопрос навис над Лайонелом Рекстоу. Где взять денег? Как быть с Адрианом? Что будет дальше с домом? Что вообще будет? Он ведь не сможет содержать и семью, и служанку, а если бы и смог — как представить в их уютном доме еще какую-то хозяйку? Разве что уж очень старую… Хорошо, а как ее найти? Сколько ей платить? Даже если Барбаре станет лучше, нельзя же оставлять ее одну с Адрианом! А если лучше не станет? Где-то в Шотландии у нее была тетка, ревностная кальвинистка. Лайонела передернуло, когда он представил себе Адриана, отданного на воспитание кальвинистам. Чувство юмора напомнило, что его мировоззрение, строго говоря, тоже следует считать кальвинистским, но он никогда и мысли не допускал воспитать Адриана в кальвинистской вере. У самого Лайонела подходящей родни не было. Так, а друзья? А что — друзья? Им ребенка не подбросишь. Да и живут они не очень-то… Вот Кеннет, у него вообще нет удобств. Ну что за треклятый мир!

Персиммонс насмотрелся на луну, обернулся, заметил в окне Лайонела и приветливо ему помахал. Тут же Лайонел подумал: а если Адриан останется в Калли? Здравый смысл тщетно подсказывал, что у него нет права даже помыслить об этом, но фантазия не сдавалась, пока Грегори не вошел осторожно в комнату и не встал у окна.

— Ну что, спит? — шепотом спросил он.

— Спит, — горько прошептал Лайонел.

— Я тут подумал, — проговорил Персиммонс, — вы, наверное, беспокоитесь из-за Адриана. Да? Право, не стоит.

Пусть поживет у меня. Либо здесь, либо в Лондоне. Вы же видите, мы с ним прекрасно ладим.

— Вы очень добры, — выговорил Лайонел. Конечно, с одной стороны, предложение это решало проблему, но с другой… с другой стороны, Лайонел оставался один на один с такими трудными делами. Оттого, что уладится проблема с Адрианом, все прочее не станет менее ужасным. «Нет, это уже эгоизм, — мрачно подумал он. — Господи Боже мой, неужели я такой эгоист?»

— Вы очень добры, — снова произнес он.

— Да нет же, — ответил Грегори. — Для меня это скорей удовольствие. А вам надо развязать руки. Нет, какая беда!

Так и кажется, что какой-то злой рок подстерегает нас из засады.

— Из засады? — переспросил Лайонел, испытывая от разговора и облегчение, и раздражение. Что могут знать о злосчастной судьбе такие благополучные люди, как Персиммонс?

— Да какая уж там засада, — сказал он с горечью. — Это — закономерность. Стоит поглядеть на мир…

Разговор на религиозные темы обычно чуть-чуть отупляет участников, и даже Грегори этого не избежал. Он хотел просто расслабиться, немного потравить Лайонела, и как-то не думал, что не сумеет его пронять.

— Да, что-то в мире неладно, — сказал он в том. — Счастье всегда за углом.

— Да что там неладно, — откликнулся Лайонел. — Просто так уж устроен мир, весь порядок вещей — одно зло, от него не скроешься. Вот оно как. «Нет делающего добро, нет ни одного!»[22].

— Это зависит от того, как добро определить, — предположил Грегори. — В конце концов, есть удовольствие, наслаждение.

— И в них червоточина, — ответил Лайонел. — Везде свой Иуда. Да весь мир и есть Иуда, только никто не решается об этом сказать.

Грегори повернул голову, чтобы получше разглядеть молодого человека, который так смотрит на жизнь. Он растерялся. Он-то рассчитывал войти в открытую дверь, а налетел на железные ворота.

— Даже Иуда получал удовольствие, — осторожно сказал он. — Знаете, в древности верили, что и предательство, и злоба, и жестокость могут вызывать восторг. Были такие культы…

— Чушь, — пренебрежительно отозвался Лайонел. — Это же просто обычная религия, вывернутая наизнанку. Обычно клерк ходит в церковь, а сатанизм — это тот же клерк, только в публичном доме. Такой задиристый петушок среднего достатка.

— Как-то странно слышать, — не без раздражения сказал Грегори. — Мне приходилось встречать людей, которых служение злу явно приводило в восторг.

— В восторг можно прийти от чего угодно, — отвечал Лайонел, — от выпивки, от азартной игры, от поэзии, от любви и, наверное, от сатанизма. Но Иуда таится во всем, и в дурном, и в добром, а кончается все одинаково ужасно.

— Можно наслаждаться и ужасом, — заметил Грегори.

— Нельзя наслаждаться отвратительным, — убежденно заявил Лайонел. — Не дай бог, если мечта о бессмертии окажется реальностью. Хотя сам-то я верю в бессмертие души, — сухо добавил он.

В комнате повисла тишина. Грегори вдруг почувствовал некоторую дурноту. У него закружилась голова, пришлось даже прислониться к стене. Лицо Рекстоу, смотревшего в сад, казалось ему вырубленным из камня, да еще и каким-то отдалившимся. Он зажмурился от страха, тряхнул головой, снова взглянул на Лайонела, а потом, повернувшись, — на неподвижную Барбару. Что за чушь! Он же в Калли, у себя дома. Адриан спит в его комнате, сознание Барбары он подчинил. А теперь надо опять пробиваться куда-то, избавляться от ощущения, что ты упал в колодец, а вокруг — гладкие каменные стены. Лайонел, думая о чем-то своем, вдруг заговорил речитативом:

Передо мною — ад, и ад во мне,

Но ниже адских бездн одна зияет

И щерится, чтоб поглотить меня.

В ней здешний ад покажется мне раем.

Грегори даже топнул ногой и тут же зашевелился, как будто просто хотел переменить позу. Ладно, сейчас нельзя с ним ссориться, хотя будь у него время — разнес бы в пух и прах. Нет, надо же — «клерк в борделе»!

— Я только вот еще что хотел сказать, — произнес он. — Если от здешнего врача не будет толку, не отчаивайтесь.

Я знаю в Лондоне одного старика, который много повидал и кое-что умеет. Попробую завтра позвонить ему и попрошу приехать. Конечно, гарантии нет, но чем черт не шутит?

— Вы действительно очень добры к нам, — сказал Лайонел. — Только что же тут можно сделать?

— Утро вечера мудренее, — почти весело отозвался Грегори. — О, вот и доктор! И сэр Джайлс с ним. Пойду, встречу их.

Сэр Джайлс, уезжавший на весь день по каким-то ученым делам, столкнулся с врачом у ворот. Теперь они шли по дорожке, каждый сам по себе. На пороге дома сэр Джайлс попытался заговорить с Персиммонсом, но тот предпочел ему врача. Новый осмотр ясности не прибавил. Врач не согласился переночевать в Калли, пообещал позвонить утром и был таков. Лайонел вернулся на свой пост, а Персиммонс потрепал его по плечу и весело попрощался: «Ну-ну, не стоит отчаиваться. Утречком я сразу позвоню старому Манассии», — после чего подхватил сэра Джайлса под руку и увел к себе в кабинет.

— Что за притча? — изумился сэр Джайлс. — Какому это Манассии ты собираешься звонить?

— А-а, так ты же еще не знаешь! — с ликованием ответил Грегори. — Жаль, тебя здесь не было. Пропустил интересное зрелище. Тут миссис Рекстоу откалывала номера, как бы это сказать… не свойственные английским дамам. По-моему, врач, и тот удивился. Ты заметил, Тамалти, как он растерялся? А с Манассией я тебя утром познакомлю.

— Он что, собирается приехать? — спросил сэр Джайлс. — Не слишком ли много народа повадилось в Калли?

— Немало, — кивнул Грегори. — Какой-то ряженый в сером… Ты не знаешь, кто он такой?

— Я знаю одно — ты свихнулся, — с удовлетворением заметил сэр Джайлс. — В сером? Скорей в чем-то таком… вроде формы.

— Почему? — не понял Грегори. — Он совсем не похож на военного. А что он имел в виду, назвавшись Иоанном?

— Да назовись он хоть Вельзевулом! — вскричал сэр Джайлс. — Это же инспектор, Грегори! Тот самый, который расследует убийство. Он здесь!

Грегори уставился на него.

— Ох, еще и этот, — произнес он. — Я-то считал, дело давно закрыто. Чего ради он сюда притащился? Что ему здесь надо?

— Ему нужен либо ты, либо я, — ответил сэр Джайлс. — Эх, Персиммонс, говорил я тебе: до меня они не доберутся. Мне, в конце концов, наплевать, какой танец ты спляшешь на виселице, главное, чтобы ко мне не приставали.

Если им нужно — пожалуйста, могут хватать тебя, меня это не касается. Завтра я уезжаю, на следующей неделе буду в Багдаде. Ну а если спросят, что ж, расскажу.

— Расскажи, расскажи, — усмехнулся Грегори, — только не забудь, как предупреждал, что Рекстоу придет к тебе, и его кабинет на это время…

— А ты расскажешь, — усмехнулся в ответ сэр Джайлс, — как кричал по ночам: «Кровь! Кровь!» Конечно, английская полиция берет взятки, но никогда не знаешь, кого можно купить, кого нет. Еще нарвешься не на того человека.

— Что ты суетишься? — примирительно проговорил Грегори. — Неужели ты думаешь, что у него есть хоть какие-нибудь улики?

— А я про это вообще не думаю, — отрезал сэр Джайлс. — Но рисковать из-за тебя не намерен, не стоишь ты этого. Кто ты такой? Перезрелый мальчишка, подворовывающий по мелочи. Повторяю, на меня не рассчитывай. А теперь скажи-ка, какого это лешего в сером ты поминал?

Грегори давно привык пропускать мимо ушей половину того, что говорит сэр Джайлс, но сейчас, вспомнив слова Лайонела, он с отвращением посмотрел на старого антиквара, однако справился с собой и беспечно ответил:

— А-а, забрел тут в Калли один сумасшедший. Нес какую-то церковную чушь. Говорил, что знаком с семьюдесятью королями.

— Всего-то? — спросил сэр Джайлс. — А больше никак не отрекомендовался?

— Знаешь, мне он не понравился, — признался Грегори, — а Леддинг от него просто сбесился. А ведь этот тип просто шел себе по дорожке, и все. Потом, правда, сказал, что он царь и священник. — Персиммонс подошел поближе и тихо добавил:

— Я сначала подумал, не связан ли он… ну, с той лавкой.

Ты понимаешь? Но, по-моему, он с ней как-то не сочетается.

Сэр Джайлс задумался.

— Царь и священник, говоришь? — переспросил он. — Ты сам-то не свихнулся, Персиммонс? — Сэр Джайлс резко встал. — Ты сказал, Иоанн?

— Он так представился. А что, — ты знаешь какого-нибудь Иоанна?

— Сэр Джайлс отошел к окну, выглянул, вернулся на середину кабинета и с сомнением поглядел на Грегори.

— Вот что, послушайся доброго совета, — проговорил он, — оставь в покое эту чертову штуковину. Можешь нарваться на куда более сильного противника, любезный Грегори.

— Да кто он такой? — вскричал Персиммонс. — Ему-то зачем Грааль?

— Этого я тебе не скажу, — ровным голосом ответил сэр Джайлс. — Все равно не поверишь, а мне такие разговоры могут боком выйти. Слыхал я разные истории — может, и вранье, конечно, но слухи ходят и в Самарканде, и в Дели.

Однажды кто-то, похожий на твоего серого незнакомца, поговорил с самым богатым человеком в Бенгалии, а тот и отдал все храму, а сам пошел в факиры. Я пока в Бога не верю, но иногда думаю, не твой ли приятель подал людям саму идею Бога… если это он, конечно.

— Мне-то что за дело до Бога? — спросил Грегори.

— Не знаю, — не обращая на него внимания, продолжал сэр Джайлс, — Грааль принадлежит ему, или он Граалю. Я проследил путь Чаши во времени и в пространстве, но в ее истории есть разрывы. Если она каждый раз возвращалась к Иоанну, то послушай меня, сходи к архидиакону и попроси, чтобы он за тебя помолился. Может быть, не откажет…

— Скажешь ты мне, кто это был? — спросил Грегори.

— Нет, — покачал головой сэр Джайлс. — Слишком много о нем говорили. Брось все это, пока не поздно.

— Неужто сам Иисус Христос собрался приглядеть за своим добром? — ухмыльнулся Грегори.

— Иисус Христос то ли мертв, то ли на небе, то ли его присвоили церковники, — отвечал сэр Джайлс. — А вот о человеке, который приходил к тебе, говорят то же, что он и сам сказал: он царь и священник, и зовут его Иоанн. Так говорят. Как на самом деле — не знаю, но мне все это очень не нравится.

— Ну так уноси ноги, — фыркнул Грегори. — А мы с моим владыкой встретим его и поговорим.

— С вас станется, — сказал сэр Джайлс, повернулся и, не сказав больше ни слова, пошел к себе.

Адриан спокойно спал. О том, какие сны ему снились, ведал лишь его ангел-хранитель, пребывающий вне тварного мира. Все прочие обитатели Калли, исключая слуг, провели ночь без сна. Лайонел прилег на кушетке рядом с женой и настороженно вслушивался в ее неровное дыхание Доктор не смог или не захотел сказать, сколько она проспит, и теперь Лайонел обмирал от мысли, что неподвижность ее не похожа на неподвижность спящего человека. Глаза ее были закрыты, дыхание отражало какую-то внутреннюю дрожь, а иногда с губ срывались невнятные, но глубокие стоны. Лайонел страдал. Его постоянная спутница оторвана от него, брошена в глубины каких-то джунглей, а он и постичь не может этот ужас. Сам он хоть как-то мог представить себя в подобном положении, но чтобы Барбара, простодушно поглощенная занавесочками на кухне, романами Вудхауза и кормлением Адриана, оказалась ввергнута вот в это! Против такой судьбы восстал даже его пессимизм.

Неподалеку от комнаты, занятой супругами Рекстоу, лежал без сна и вспоминал былые приключения сэр Джайлс Тамалти. К себе он относился так же трезво и жестко, как и к остальным, и сейчас вполне отдавал отчет, что появление в Калли новых действующих лиц его тревожит. Исследуя пограничные зоны человеческой психики, он представлял ту загадочную силу, с которой время от времени приходилось сталкиваться разным людям в разных уголках земли. Откуда она исходит — неизвестно, вмешательство ее в дела людские — смертельно опасно. Однажды в Бейруте ему довелось присутствовать на полночном сборище. Тогда он смутно ощутил ее.

Было очень страшно, чародеи орали, кто-то незваным явился среди них, едва различимый, грозный, гибельный. Тогда тару Джайлсу казалось, что он, как и все, стал жертвой массовой галлюцинации; но уж кто-кто, а он-то знал, что галлюцинация — пустое слово. Было, не было… Он решил как можно скорее покинуть Англию.

Грегори Персиммонс у себя в комнате поразмышлял над словами сэра Джайлса и решил махнуть на них рукой.

Все складывалось прекрасно. Если так и дальше пойдет, уже следующей ночью и Грааль, и Адриан будут в руках у него и его друзей.

Пожалуй, среди бодрствующих в эту ночь в Калли только Грегори Персиммонс был от природы религиозен; только он живо и естественно воспринимал неведомое как иерархии сил, восходящих к подножию люциферова трона. Только Для него и мазь, и черная месса, и древние ритуалы сатанизма были естественными и живыми. Он требовал ответа от тьмы, страстно верил, что отклик придет, и вера эта определяла его слова и поступки. Ни Лайонел, ни сэр Джайлс, ни Барбара не прибегали так естественно к молитве, и его божество милостиво снисходило к сознанию фанатика. Он обращал, проповедовал, приносил в жертву и себя, и других, если Бог этого требовал. Лежа без сна, вознося свои молитвы, он поклонялся Ему, и обретал спокойную силу мистического единения.

Утро он встретил счастливой улыбкой человека, которому не в чем сомневаться.

Сэр Джайлс собрался уезжать сразу после завтрака, распорядившись отослать багаж вслед за ним.

Грегори и Лайонел оставили Леддинга при Барбаре, дожидаться сиделки, а сами пошли звонить в Лондон. Дозвониться удалось не сразу, но в конце концов Персиммонс разыскал никому не ведомого Манассию, кратко изложил ему все обстоятельства и попросил ближайшим же поездом приехать в Фардль.

— Что? — повторял он. — Да, да, Калли, на окраине Фардля… Да, конечно… Что? Не понимаю! Ну, что угодно, что угодно. Да, конечно, вы делали, но у меня его сейчас нет…

Знаете? Откуда? Да, понял, но я не могу так сразу… Послушайте, Манассия, это серьезно. У нашей больной какой-то припадок. Нет, что вы! Да, хорошо, постараюсь…

Он медленно положил трубку и очень серьезно поглядел на Лайонела.

— Кошмар… — пробормотал он. — Помните потир, который был у меня в коллекции? Так вот, Манассия согласен вылечить вашу жену, если я уступлю потир ему.

— Да? — неискренне удивился Лайонел. — Наверное, это ценная вещь… Как вы считаете, я смогу ее купить?

— Дорогой мой, о чем вы говорите! — воскликнул Грегори. — Я бы отдал его, не задумываясь. Как можно сравнивать какую-то чашку и здоровье вашей жены? Я так ей восхищаюсь! Но дело в том, что у меня его нет. Я говорил вам вчера, но с тех пор столько всего случилось, немудрено, что вы не помните. Архидиакон стащил его. Он вбил себе в голову, что это его потир, даже полковник Коннерс не смог переубедить его. А уж кому, как не полиции разбираться в этом деле! Но архидиакон с Морнингтоном и еще с одним моим соседом утащили его прямо у меня из дома! Как вам это нравится?

И вот теперь, когда я готов заплатить за него любую цену, я не могу до него добраться! — Грегори гневно топнул ногой.

Его ожесточение расшевелило Лайонела. Он схватил Персиммонса за руку.

— Неужели для вашего знакомого свет клином сошелся именно на этом потире? — вскричал он. — Может, он удовлетворится чем-нибудь другим? Неужели он оставит Барбару умирать из-за какой-то проклятой чашки? Позвоните ему еще раз, позвоните!

Грегори покачал головой.

— Он сам позвонит через час. Хочет узнать, что мы решили. Тогда он еще успевает на утренний поезд. Что же я могу сделать? Архидиакон и Морнингтон с потиром засели у этого герцога. Они очень злы на меня, я не могу их просить. — Вдруг он оживился. — А вы? С Морнингтоном вы дружите.

Вчера я был в издательстве, разбирался с жалобой сэра Джайлса, и он меня не правильно понял. Он же такой… ну, сами знаете. Но постойте… Он знаком с вашей женой, он может повлиять на архидиакона. Я бы на вашем месте позвонил ему и все объяснил. Попробуйте, попробуйте, надо же спасать ее!

Он схватил трубку и заказал разговор с Лондоном.

Теперь оставалось только ждать.

— Манассия — человек тяжелый, — вздохнул Грегори. — Я не раз видел, как он поднимал людей на ноги даром, но уж если он чего захотел, то не уступит. Конечно, бывает всякое, но я ему доверяю. Он привез с Востока немало сильных лекарств, но лечит, в основном, гипнозом. Английские врачи об этом и слышать не хотят, однако я не знаю ни одного английского врача, которому удалось бы добиться успеха там, где не получилось у него. Поймите, Рекстоу, если вы уговорите архидиакона, или заполучите потир любым другим способом, Манассия — ваш. Ох, боюсь, не помогут уговоры!

Лучше уж объясните Морнингтону, что речь идет о жизни и смерти, если не хуже. Упросите его привезти потир, тогда мы будем готовы к приезду Манассии. Вот и телефон! Слава богу, они поторопились!

Лайонел схватил трубку и изверг в нелепое маленькое устройство целый водопад просьб и жалоб. На другом конце линии его слушал перепуганный Кеннет. Герцог и архидиакон стояли чуть поодаль и недоуменно прислушивались.

— Подожди, — кричал Кеннет, — я не понимаю, что с Барбарой?

— Никто не понимает! — в отчаянии отвечал Лайонел. — Похоже, сошла с ума, визжит, пляшет — невозможно передать!.. Послушай, Кеннет, можешь ты это сделать? Ну ради вашего Христа! Не может же твой друг так держаться за какую-то чашу!

— Твой друг держится за нее именно так, — пробормотал Кеннет и прикусил губу от досады. — Извини, Лайонел, Подожди, не вешай трубку! Ох, ты же не можешь… Я должен разыскать архидиакона, — он жестом остановил шагнувшего вперед священника. — А что сейчас делает Барбара?

— Ее накачали морфием, она лежит, — ответил Лайонел. — Но не очень-то она успокоилась. Стонет, словно в аду.

Поторопись, Кеннет, умоляю тебя!

Вконец растерянный Морнингтон повернулся к остальным.

— С Барбарой Рекстоу беда, — сказал он.

В ответ на удивленный взгляд герцога ему пришлось коротко объяснить, кто такая Барбара Рекстоу.

— По-моему, это дело рук Персиммонса, — продолжал он. — Лайонел говорит, она сошла с ума. А этот… негодяй вдруг достает откуда-то врача, и тот берется ее вылечить. Но взамен требует вот это, — Кеннет кивком указал на Грааль, стоявший на столике между ними.

Архидиакон задумался. Герцог выглядел растерянным.

— Что же мы можем сделать? — спросил он.

— Лайонел просит отдать ему Грааль, — отчужденно ответил Кеннет.

— Господь Всемогущий! — воскликнул герцог. — Отдать Грааль! Теперь, когда мы точно знаем, что это такое!

Кеннет помолчал, потом медленно произнес:

— Барбара — славная женщина. Я не хочу ей вреда.

— Чего стоит жизнь одной женщины, да и наши жизни, все вместе, по сравнению с этим? — воскликнул герцог.

— Да, конечно, вы правы, — неуверенно сказал Кеннет, — но Барбара… И потом, речь идет не о жизни, а о рассудке.

— Мне очень жаль, — сказал герцог, — но он значит больше, чем весь мир.

Кеннет взглянул на архидиакона.

— Наверное, вам решать, — промолвил он.

На протяжении предыдущего дня как-то само собой выяснилось, что общность духовных устремлений еще не гарантирует единства мнений. После ночной атаки на Грааль герцог проснулся поутру, переполненный идеями. Наиглавнейшая из них состояла в том, чтобы немедленно перевезти сокровище в Рим и сдать под надлежащий надзор. За завтраком он поведал план своим сообщникам и едва не уговорил их, заразив своей убежденностью. Архидиакон охотно согласился, что Рим — и в церковном, и в географическом смысле — вполне подходит. Там хранится немало реликвий, там их почитают, а на низшем, деловом уровне — умеют стеречь. Да, Рим не хуже Вестминстера и традиционней Кентербери[В Вестминстере, то есть в самом центре Лондона, находится т.н.

Вестминстерское аббатство, теперь там музей. Кентербери — кафедра архиепископа Кентерберийского, главы англиканской церкви.]. Правда, он чувствовал, что какой бы ни была истинная ценность их реликвии, в Риме ее все равно раздуют сверх всякой меры. Это даже как-то невежливо… «Словно стянуть у матери бабушкину люстру и отдать тетке», — попытался он объяснить свои сомнения, но заметив, как похолодел взгляд герцога, поспешно добавил:

— И потом, я человек подневольный. Не мне здесь решать. Пусть архиепископ думает или хоть епископ.

— Судебный Комитет при Тайном Совете еще не распущен? — спросил герцог. — Правда, Саутэнд — иудейского вероисповедания, а еще двое-трое — многоженцы…

— У Тайного Совета нет юридических полномочий, — начал было Морнингтон.

— Ну вот, мы и вернулись к началу, — жалобно сказал архидиакон. — Какая разница, куда мы отвезем его? Это же не решение, в лучшем случае — отсрочка.

— Так что же вы предлагаете делать? — спросил герцог.

— Пожалуй, ничего, — ответил архидиакон. — Здесь Чаша в безопасности, правда? Если хотите, можем положить ее в саквояж и отвезти на Паддингтонский вокзал, в камеру хранения. Нет, нет, я не настаиваю, — поспешно добавил он, взглянув на герцога. — Просто с вами, пламенными борцами за веру, чувствуешь себя атеистом. Вообще-то епископа известить нужно, но его не будет до конца следующей недели. И архиепископа тоже. А ведь есть еще полиция… ах, как все сложно!

Да, полиция была. Утром позвонил полковник Коннерс, часом позже — помощник комиссара, набивавшийся на пятичасовой чай к герцогине, приходившейся герцогу теткой. И с тем, и с другим герцог разговаривал по-королевски (сказать «по-герцогски» — слабовато). Оба полицейских уверяли, что скандала не хотят, если только мистер Персиммонс не станет настаивать. Мистер же Персиммонс отбыл в Калли, заклиная их воздержаться от каких-либо публичных действий…

Герцог намекнул помощнику комиссара, что потиру снова угрожали.

— Грабители? — деловито осведомился тот.

— Нет, — мрачно ответил герцог. — Скорее черная магия.

— Да? — озадаченно произнес помощник комиссара, — А-а, понимаю… Ну и… случилось что-нибудь?

— Враги пытались уничтожить Чашу, направив на нее свою волю, — объяснил герцог, — но, благодатью Божией, не преуспели.

— Так, так, направили волю… — осторожно повторил его собеседник. — Да, бывает… если захотеть, много можно сделать… А вы… что-нибудь видели?

— Скорее, слышал, — ответил герцог, — а вот архидиакон чувствовал, как металл плавится у него в руках.

— Ах, архидиакон… — протянул помощник комиссара и переменил тему.

Короче говоря, день складывался явно не в пользу наших сообщников. В часы своих дежурств и герцог, и Морнингтон, конечно, пытались вернуть эмоциональный настрой прошлой ночи, но Грааль выглядел как самый обыкновенный потир, мало того — как любая посуда. Только архидиакон, и то немного слабее, ощутил возле Чаши извечное движение тварного мира, вливающегося в узкое русло своей судьбы. Поэтому теперь, когда пришлось решать, особенных колебаний он не испытывал. И все-таки…

— «Будьте мудры, как змии»[23], — процитировал он. — Уподобимся змее. Поедем в Калли, посмотрим на миссис Рекстоу, а заодно и на лекаря.

Герцог совсем растерялся.

— Как вы можете колебаться? — спросил он. — Неужели что-то стоит такой жертвы? Даже думать об этом — отступничество и святотатство!

— А я и не думаю, — отвечал архидиакон. — Наши раздумья здесь не помогут. Когда придет время, Он все сам устроит так, как захочет, вернее, проявит то, что пожелает, то, что есть Он сам.

— По-вашему, Он хочет Грегори Персиммонса? — скривился Кеннет.

— Конечно, — ответил архидиакон. — Почему бы Ему не хотеть, чтобы и Персиммонс стал тем, что он выбрал для себя? Может, я не очень точно выражаюсь, но я в это верю.

— У вас получается, что Он хочет зла, — угрюмо заметил Кеннет.

— «Есть ли зло в городе, чтобы Я, Господь, не сотворил его?» — процитировал архидиакон. — Просто я уверен, что нам нужно поехать в Фардль. Такова Его воля. Об остальном поговорим позже.

Ни Кеннет, ни герцог не стали возражать — оба чувствовали, что архидиакон говорит, пользуясь тем иномирным опытом, к которому сами они едва прикоснулись. Они пытались оправдать поездку простыми соображениями о том, что Богу не по нраву страдания и зло, но Он их попускает, и Кеннет, говоря с Лайонелом, напоминал себе об этом, чтобы уравновесить беспокойство. Никогда еще он не видел, чтобы сильный и деятельный разум сознательно творил зло, с причиной или без причины. Он все больше боялся Грегори Персиммонса и потому считал, что Грегори неприятен Богу.

Это была единственная его защита; вот уж поистине «если Бога нет, его надо выдумать».

Этого-то как раз совершенно не хотел понимать Лайонел, пока не встретил в зале всех троих. Да, конечно, мир обошелся с ним плохо, но из этого не следует, что есть какой-то бог, способный его спасти. Впрочем, иногда вселенная словно бы расслаблялась и он мог увернуться, но не надеялся, что сейчас ему выпадет такой шанс. Конечно, он упрекнул себя в корысти. Но ведь это не для него, это для Барбары, успокаивал он себя.

Манассия явился первым и теперь болтал с Грегори в зале. Персиммонс просил Лайонела не менять условий сделки и во всем положиться на искусство знахаря. Но Лайонела не надо было уговаривать, он все равно понятия не имел, что делать в такой ситуации. Персиммонс и так предоставил весь дом в его распоряжение, вот-вот он получит потир (тоже, между прочим, собственность Персиммонса, хоть и бывшую) и отдаст его Манассии; за Адриана можно не беспокоиться, а здоровье Барбары опять же полностью зависит от Персиммонса. Какие уж тут возражения! Он и так по гроб обязан своему благодетелю. За неимением других забот, Лайонел торчал у Барбары, чем немало раздражал сиделку, приехавшую одним поездом с Манассией.

Манассия и Грегори прохаживались по залу, оживленно беседуя. Сочувствие их к супругам Рекстоу заметно ослабело.

— От вас потребуется всего две вещи, — говорил Грегори. — Проявите твердость, когда появится эта троица, и подействуйте на дамочку. Пусть думают, что ей лучше.

— Насчет твердости можете не беспокоиться, — ответил Манассия, — насчет остального, впрочем, тоже. У меня есть с собой кое-что. Я пошлю ее в такой транс, по сравнению с которым морфий — детские игрушки. Двое суток проспит, а когда проснется, нас здесь уже не будет.

— Это, конечно, хорошо, — проговорил Грегори, — но правильно ли мы делаем? Что-то мне не нравится, как все обернулось. У них сильная позиция. Герцог — это уже тяжелая артиллерия, черт бы его побрал! А тут еще Тамалти предупредил, что полиция до сих пор не закрыла дела об убийстве.

— Петтисона, что ли? — удивился Манассия. — Димитрий говорил, что вы чисто провели это дело. Его же к вам послали, верно?

— Да, его привели, но он-то думал, что сам идет, — отвечал Грегори. — Я чувствовал, что должен убить, а он как раз все больше досаждал мне. Когда-то он кое-что подделал для меня, и неплохо. Но месяц-другой назад снюхался с каким-то проповедником и стал опасным. Я собирался отправить его в Канаду, но тут подвернулся удобный случай…

Манассия одобрительно посмотрел на него.

— Скоро и вы поймете, — сказал он, — обладание — ничто, разрушение — все. Мы возьмем с собой мальчишку, Чашу и уйдем на Восток, а после себя оставим безумие, а может, и не только его… Надо будет перед уходом поговорить с Димитрием. Мне хочется, чтобы этот поп надолго нас запомнил.

В прихожей послышался звонок. Леддинг отправился открывать. В дальнем конце зала Грегори и Манассия повернулись навстречу гостям, а Леддинг, очень старавшийся изобразить голосом иронию, прокричал словно герольд на площади:

— Герцог Йоркширский! Архидиакон Фардля! Мистер Морнингтон!

Так они и вошли. Архидиакон нес небольшой саквояж.

Грегори старался не смотреть на него. Он приказал Леддингу: «Попроси мистера Рекстоу спуститься к нам», — и обернулся к вошедшим.

— Я надеюсь, что мистер Рекстоу, доктор Манассия и вы уладите нашу небольшую проблему. К вашему сведению, я отказался от своих прав на потир в пользу мистера Рекстоу.

Архидиакон учтиво поклонился и поглядел на Манассию. В это время сверху спустился Лайонел. Он кивнул Кеннету, а Персиммонс представил его Манассии со словами:

— Я вас покину на несколько минут, обсудите все спокойно. Во имя общих интересов, мне бы хотелось уладить это дело раз и навсегда.

Он повернулся, поднялся прямо к Барбаре, поговорил минуту-другую с сиделкой, которая как раз собиралась менять повязку, и подошел к постели.

— Вот бедняжка, — задумчиво произнес он, — надо же такому случиться во время отпуска, да еще погода стоит замечательная.

— В хорошую погоду болеть еще обидней, сэр, — вежливо сказала сиделка. Видимо, она считала хозяина Калли очень важной фигурой.

Грегори покачал головой и вздохнул.

— Да, очень обидно. Фардль — прекрасное местечко.

Вы не бывали здесь раньше? О, непременно посмотрите окрестности! В свободное время можете воспользоваться моей машиной. А вот отсюда, из окна, — продолжал он, прерывая благодарности растерянной сиделки, — говорят, иногда виден кафедральный собор в Норвиче. То есть шпиль.

— В Норвиче! — удивленно воскликнула она и подошла к окну.

— Так говорят, — посмеиваясь, подтвердил Персиммонс, а сам тем временем быстро пробежал пальцами по незаживающей царапине на руке Барбары. — Мне-то ни разу Не удавалось его увидеть. Впрочем, не буду вас отвлекать. Как-нибудь прокачу вас по здешним дорогам. — Он улыбнулся, кивнул и вышел из комнаты.

Еще на лестнице до него долетел голос герцога:

— ..этого требует, наконец, обычная порядочность!

— Меня это не касается, — отвечал Манассия, и не лгал, хотя этого не ведал никто, кроме Грегори. — Мистер Персиммонс описал мне симптомы, и я уверен: миссис Рекстоу можно вылечить. Я назвал свою цену, и пальцем не шевельну, пока мне не заплатят.

— Найдутся и английские врачи, — холодно заметил герцог.

— Да, — согласился Манассия. — Один уже пытался.

Впрочем, дело ваше.

Грегори нахмурился. Как он и предполагал, герцог мог испортить все дело. Но сейчас лучше не вмешиваться. Никто из них не доверяет ему… кроме Лайонела. В любом случае Адриан от него не уйдет, ну а Чаша… что ж, придется попробовать в другой раз. А может, и в этот обойдется. Манассия своего не упустит.

Одновременно заговорили Лайонел и Кеннет, к ним присоединился архидиакон. Остальные пока молчали.

— Я не могу купить его, — говорил Лайонел, — я и просить-то его не могу. И говорить об этом не стоило. Но раз уж так получилось, давайте действовать, как договорились.

— Послушай, Лайонел… — начал было Кеннет.

— Мистер Рекстоу, — остановил его архидиакон, — тут и решать нечего. Я бы с радостью отдал любую реликвию, чтобы человеку хоть на час полегчало. Люди слишком страдают от болезней. Но тут мои друзья…

Архидиакон замолчал. Наверху кричали. Эти же самые крики сотрясали Калли минувшей ночью. На лестницу вылетела сиделка.

— Она встала! Я не могу ее удержать! — в ужасе выкрикнула она. — Мужчины, помогите мне!

Почти в тот же миг за спиной у нее появилась Барбара. Лицо ее искажали страх и отвращение, руки судорожно подергивались, она выкрикивала что-то, можно было понять лишь отдельные слова: «Край! Край! Я не могу остановиться! Это край!»

Грегори бросился к ней и сделал вид, что хочет удержать, однако она легко обогнула его и метнулась к лестнице. Внизу Кеннет и Лайонел поймали ее и тут же были отброшены в стороны неукротимой силой, которая владела несчастной женщиной. Герцог в ужасе попятился и налетел на архидиакона. Манассия спокойно вышел вперед и остановился на пути больной.

Голосом, страшным до дрожи, она кричала: «Край! Край!», и слепо двигалась вперед. Когда припадок достиг вершины, и казалось, что сейчас она рухнет замертво, все вдруг разом кончилось. Голос смолк. Конвульсии прекратились. Барбара пошатнулась и стала медленно оседать на пол. Манассия успел подхватить ее, повернул голову и встретился глазами с Грегори. В его взгляде застыло недоумение. Тут же все столпились возле больной. Кеннет и Лайонел перенесли ее на диван и осторожно уложили. Манассия склонился над ней. Барбара лежала в спокойной, расслабленной позе, говорящей о том, что кризис миновал. На ресницах закрытых глаз подрагивали слезинки. Временами по телу пробегала легкая дрожь, скорее всего — отголоски пережитого. Манассия выпрямился и оглядел собравшихся.

— Вот и все, — сказал он. — Понадобятся время и терпение, но воля ее поймана и возвращена назад Рассудок теперь в безопасности, но окончательно или нет, я смогу сказать лишь через несколько дней. Возможен еще один приступ, полегче, но, может быть, обойдется без него. — Он достал из кармана маленькую бутылочку. — Когда она проснется, дайте ей две капли, не больше, на рюмку воды, и потом — через каждые двенадцать часов. Я зайду послезавтра.

Кеннет истерически хихикнул. Слова Манассии походили на обычную врачебную скороговорку в конце визита. Наверное, все доктора в мире одинаковы, но черный саквояж в руках у архидиакона и страх, только что искажавший лицо Барбары, требовали более значительной концовки. Впрочем, смешок остался незамеченным. Архидиакон протягивал Манассии саквояж.

— Здесь то, чего вы так добивались, — сказал он, отдал саквояж, повернулся, сделал шаг к двери и добавил, ни к кому особо не обращаясь:

— Но еще ни одна сделка в мире не помогла взыскующему Грааля приблизиться к престолу его Владыки. — Архидиакон слегка поклонился Манассии, совсем чуть-чуть — Персиммонсу и вышел.

На ступеньках он подождал друзей, и они пошли к воротам. Герцог мрачно шагал, не обращая ни на что внимания. У ворот они взглянули друг на друга.

— Ну, — будничным тоном сказал архидиакон, — я возвращаюсь к себе в приход. Кто со мной?

— Я — нет, — покачал головой герцог. — Наше дело закончено. Я возвращаюсь в замок. Морнингтон, не составите мне компанию? Вы ведь собирались.

Кеннет задумался. Надо было искать работу, но два-три дня ничего не решали. И что-то там герцог говорил насчет секретаря… Он постарался забыть об этом.

— Пожалуй, — сказал он. — Я все равно собирался посмотреть окрестности, а дня через два загляну к Лайонелу, справлюсь, как Барбара.

— Если она захворает, мы ничем не сможем помочь, — проговорил герцог. — Мы лишились всех наших сокровищ, — Лишились сокровищ? — переспросил архидиакон. — Как можно лишиться священного и славного Грааля?

Да полноте, дорогой мой!

Герцог смутился. Он и в самом деле сказал, не подумав.

И все-таки он пробормотал себе под нос:

— Мы могли бы хоть поторговаться.

Минуты две архидиакон сосредоточенно размышлял, потом ответил:

— Я никогда больше не собираюсь торговаться, особенно если можно без этого обойтись. Разве можно выторговать хоть что-то, по-настоящему ценное? И что стоит того, чтобы из-за него торговаться?

— Если никогда не торговаться, будет ли что-нибудь ценным? — проворчал Морнингтон.

Выйдя за ворота, архидиакон весело повернулся к нему.

— Если вы все равно собираетесь наведаться в Калли, может, и ко мне заглянете? Я отпущу Бетсби…

— Конечно, загляну, — ответил Кеннет, пожимая ему руку.

— Ну вот, я думаю, все кончилось, — не без печали заметил герцог.

— Я бы не торопился с выводами, — улыбнулся архидиакон. — Как бы Манассия не обманулся в своих ожиданиях. По-моему, он возлагает на Грааль слишком большие надежды.

Если судить по тому, как Манассия вцепился в саквояж, архидиакон был прав. Грегори понаблюдал за Лайонелом, осторожно поправлявшим подушку Барбары, оставил его на часах и присоединился к сообщнику.

— Прекрасно проделано, — тихо сказал он, — идя… это не вы?

Манассия ответил не сразу, а когда ответил, в голосе его звучало беспокойство.

— В том-то и дело, что я ни при чем. Я как раз прикидывал, как бы взяться за нее, и тут она остановилась. Я хотел загнать ее сознание еще глубже, а она как будто прозрела. Словно кто-то сказал ей, что все в порядке, беспокоиться не о чем. И это на самом краю!

— «Ангелам Своим заповедает»… о ней[24], — усмехнулся Грегори. — Может, успел на этот раз. Обычно они опаздывают, что к моей жене, что к Стивену, что к бедняге Петтисону.

Ну и черт с ними!

— Это верно, — согласился Манассия и вдруг добавил:

— Но мне не нравится, что она может ускользнуть. Вы понимаете, она подошла к самому краю, за ним — уничтожение! Там она бы рассыпалась на части, а вместо этого взяла и заснула! Может быть, еще раз попробовать мазь?

— Незачем, — отрезал Грегори. — Чаша у вас, вот и забирайте ее. Я приеду либо сегодня к ночи, либо завтра с утра.

Вы ничего не будете делать до моего приезда?

— Нет, — проворчал Манассия. — Приведете мальчишку, тогда и поговорим с Димитрием. Пока мы выигрываем.

— Слава богу — нашему, конечно, — сказал Грегори.

Но Манассия улыбнулся и покачал головой.

— Он — последнее таинство, и, уничтожая, он уничтожает все.

Глава 13

Так говорил человек в сером

Сэр Джайлс прибыл на станцию, и первым, кого он встретил там, оказался человек в сером. Они встретились возле касс и воззрились друг на друга с неподдельным интересом.

— Бежите, сэр Джайлс? — громко спросил незнакомец.

— Нет, — сразу ответил сэр Джайлс. — Это вас, что ли, приставили наблюдать за Персиммонсом?

— Нет, — отвечал незнакомец, — скорее за вами. Хочу посмотреть на ваше бегство.

— Я не бегу! — сэр Джайлс почти кричал. — Я давно собирался уехать и сто раз говорил Персиммонсу, что не намерен участвовать в его похождениях. Он мне надоел. Я что-то не припомню, мы с вами разве встречались?

— Встречались, — подтвердил собеседник, — и еще встретимся. Мне интересно наблюдать за работой вашего сознания. Впрочем, оно интересует меня до определенных пределов — пока вы не слишком досаждаете мне.

Сэр Джайлс испытывал противоречивые чувства, но любопытство победило.

— Кто вы такой? — спросил он, подавшись вперед.

— Раз вам так хочется, отвечу, — улыбнулся незнакомец. — Ваше любопытство кажется искренним. Я — пресвитер Иоанн, Грааль и Хранитель Грааля. Любое волшебство, которое пытались совершить с помощью Грааля, похищено у меня, и ко мне же Грааль вернется.

Сэр Джайлс отступил на шаг.

— Чепуха! — сердито воскликнул он. — Надо же придумать… — Пресвитер Иоанн! Ладно, мне нет до этого дела.

А вам бы я посоветовал лучше присматривать за своим Граалем. — Он повернулся и решительно зашагал к платформе.

Громкий голос Иоанна остановил его.

— Мы второй раз встречаемся с вами, Джайлс Тамалти. Предупреждаю: мы встретимся еще раз, и это вам не понравится, потому что кое в чем мы похожи. Забавно наблюдать людей, не правда ли? Чем-то они напоминают насекомых.

Знаете, когда перевернешь камень и те бросаются врассыпную… Ах, как вам предстоит бежать! Бежать до изнеможения.

А Небеса будут наблюдать вас и смеяться, глядя, как вам приходится выбирать совсем не те пути, которые хотелось бы! Вы будете карабкаться по вселенной, словно муравей, упавший на дно Грааля. А стенки скользкие, и никто не подхватит вас, никто не вытащит. Даже в самой глубокой яме можно найти меня, но вам и этого не дано. Вы ведь никогда не падали в яму, вы только сталкивали туда других.

С самых первых слов их странного разговора сэр Джайлс все поглядывал на носильщика, скучавшего неподалеку. Но тот, вроде бы, не обращал на них внимания, и даже сейчас, когда угрожающие слова человека в сером далеко разносились в ясном утреннем воздухе, и ухом не повел. Тогда сэр Джайлс решительно направился к нему.

— Где платформа на Лондон? — резко спросил он.

— Через мост, сэр, — ответил носильщик.

Сэр Джайлс пристально посмотрел на него и понял, что тот просто не слышит человека в сером, хотя он говорит громко.

— Черт знает что мерещится! — пробормотал про себя сэр Джайлс. — Этот Персиммонс совершенно истрепал мне нервы. Надо же придумать — муравей, свалившийся в потир!

Экое гадкое сравнение!

Входя в кассу, сэр Джайлс оглянулся. Человек в сером уходил со станции.

Пресвитер Иоанн, если это и в самом деле был он, неторопливо шагая проселком, добрался до приходского дома на окраине Фардля. Здесь его встретил Бетсби. Священник тут же признал вчерашнего собеседника и бросился к нему чуть ли не с объятиями.

— А-а, вы все еще здесь? — закричал он. — С чем вас и поздравляю! «Где ни гостишь, по дому грустишь», верно? Хотя ваш-то дом вряд ли в Фардле, но любая церковь — наш дом… в Англии, конечно. Бьюсь об заклад, за границей вы ни в одной церкви не почувствуете себя так по-домашнему.

— Это смотря что считать домом, — ответил Иоанн. — Наверное, все-таки, я не имею в виду английский дом.

— Я думаю, у них там нет настоящего чувства семьи, — ляпнул Бетсби. — Как это сказано у одного поэта? «Небеса — наш семейный кров…»

— А что же тогда для вас Царствие Небесное? — поинтересовался его собеседник.

— О, тут надо понимать, — многозначительно произнес Бетсби. Если у Леддинга разговоры с Иоанном вызывали животную ярость, у Персиммонса — ненависть, то на Бетсби они действовали совершенно иначе. Он и без того ощущал себя Великим Учителем, поговорив же с Иоанном две минуты, возложил на себя крест Пророка и Защитника, а в пыли за ним, едва волоча ноги, тащилась убогая, хроменькая Церковь.

— Тут надо понимать, — продолжал он. — Конечно, кое-кто считает, что это — Церковь, но нет, слишком узко, слишком узко! Когда я готовлю свою молодежь к конфирмации, я их учу, что Царствие Небесное — это все хорошие люди, сколько их есть на свете, гм, да, включая женщин, конечно. Да, вот именно так я и говорю. Хоть и просто, зато полезно.

— А хорошие люди — это?..

— Ну, хорошие… сами понимаете, кто же этого не знает? По плодам, как говорится[25]. Не убивают. Не прелюбодействуют. Такие добрые, трудолюбивые, бережливые, честные… хорошие, одним словом. В конце концов, это же видно!

— Значит, ощутить Царствие Небесное можно среди честных и прилежных? Похоже, вы правы. Церковь чудесным образом защищена от ошибок.

— Да, — важно согласился Бетсби, — ибо Вера, некогда врученная… Мы не можем совершить ошибки, если идем проторенным путем. То, что хорошо для апостола Павла, хорошо и для меня.

— Это когда он ослеп после Дамаска? — уточнил незнакомец. — Или когда преследовал христиан в Иерусалиме?

Или когда учил их в Македонии?

— Да ведь все равно, везде и всюду — это один и тог же Павел! — торжествуя, воскликнул Бетсби. — И со мной то же самое. Я могу постареть, но не изменюсь!

— Значит, когда Сын Человеческий придет, он найдет веру на земле? Должен вам сказать, это превосходит Его ожидания.

— А как же пять праведников Содома?[26] — напомнил Бетсби.

— Так ведь не нашлось в Содоме пяти праведников, — вздохнул незнакомец. — «Иерусалим, Иерусалим…»![27]

— Ну, может и так, — признал немного смущенный Бетсби, — однако притчу ведь надо к чему-то применить. Нельзя же понимать ее буквально, a la lettre[28], как сказали бы остроумные французы. Боюсь, остроумия в них больше, чем праведности…

Так, непринужденно беседуя, они вошли в деревушку.

Возле трактира стоял, глубоко задумавшись, инспектор Колхаун. Скользнув по прохожим равнодушным взглядом, он вернулся к созерцанию трактирной двери. Однако незнакомец в сером шагнул к нему и по-приятельски окликнул:

— Эй, инспектор, что вы тут делаете?

— Думаете, вас это касается? — критически оглядев незнакомца, промолвил Колхаун. — А вот мне так не кажется. Я что-то не припомню, где мы встречались?

— Да где мы только не встречались! — оживленно воскликнул человек в сером. — Право, я не хотел вас отвлекать. Мистер Бетсби, вы не знакомы с инспектором Колхауном? Инспектор, это мистер Бетсби, он пока присматривает за здешним приходом.

Оба представленных пробормотали нечто неразборчивое, а их общий знакомый продолжал:

— О, вам бы надо подружиться, ведь на вас двоих держится вселенная. Движение — и устойчивость, вдохновение — и порядок…

— Да, да, — подхватил Бетсби. — Я всегда это чувствовал. Знаете, как-то во время службы я так и сказал, что полиция при десяти заповедях нужна не меньше Церкви. Тем более сейчас, когда так мало уважают закон.

— А когда его вообще-то уважали? — подал реплику инспектор. Спешить ему было некуда, и он решил потратить четверть часа на разговор с местным священником. — По-моему, особенно хуже не стало.

— Как сказать, как сказать, — оживился Бетсби. — Конечно, как человек падал лет двадцать. — тридцать назад, так он и теперь падает. Да только после войны кое-что изменилось. Люди уже не хотят слушать, когда их учат.

— Ваша правда, сэр, — ответил инспектор. — Мне как раз и приходится иметь дело с теми, кто не желает ничему учиться. И, надо сказать, многие из них с виду — сущие овечки, — злобно добавил он.

— Да-да-да, — закивал Бетсби, — больная совесть, понимаю… Чувство вины смиряет самых гордых. Счастлив тот, кто успел раскаяться перед концом, и хорошо, если не из страха.

Как это сказано: «Любовью изгоняем страх…» Да, именно страх. Печальное зрелище! Человек, напуганный чем-то…

— По-разному бывает, — сказал инспектор. — Иногда страх ударяет им в голову, и тогда они опасны. Я знал совершенно ничтожного человечишку, который со страха выбил глаз полицейскому.

— Да что вы! — удивился Бетсби. — Весьма прискорбно! А мне, вы знаете, страх совершенно неведом. Видно, такой уж у меня характер.

— Неужели так никого и не боялись? — голос незнакомца удивительным образом наполнил воздух, словно изливаясь во все стороны.

— А вот мне приходилось, и не раз, — вставил инспектор.

— Никого, — ответил Бетсби, подчеркивая это слово. — Конечно, у каждого священника есть кое-какой неприятный опыт. Как-то раз мне пришлось зайти к одному фермеру, и, представьте, в комнату ворвалась свинья. Мы никак не могли ее выгнать. Или вот посетители…

— Ну уж это точно бесовское наваждение, — согласился Колхаун, — черт знает, как замучают.

— Вы-то можете от них избавиться, а нам каково? — Бетсби пригорюнился. — Приходится терпеть. «А кто откажет одному из малых сих, тот получит мельничный жернов на шею»[29]. Терпение, благорасположенность, помощь — что нам еде остается?

И снова воздух вокруг них зазвенел вопросом:

— Приходящие к вам страшат вас?

— Да нет, не страшат, — слегка поморщился Бетсби. — Просто иногда обходишься с ними построже. Посоветуешь быть твердым, не сгибаться. Бывают совсем заблудшие. Я как-то встретил одного такого недалеко отсюда. Желтый совсем, больной. Я, конечно, ободрил его, как мог.

— А что же с ним приключилось? — поинтересовался инспектор.

— Довольно забавная история, — сказал Бетсби и задумчиво посмотрел на своего спутника в сером. Тот стоял, прислонясь плечом к стене трактира. — Я так толком и не понял, в чем там дело, но сразу заметил: он не в порядке. Наверное, неврастеник. Но я был суров. Я сказал: «Возьмите себя в руки, сэр!» Он рассказал мне, что обращался к кому-то из веслианцев. — Бетсби выдержал долгую паузу, ожидая, что инспектор признается: «Да я и сам, собственно, веслианец…», дождался, одарил его приятной улыбкой и продолжал:

— Ну что ж, среди них много неплохих проповедников. Правда, их не назовешь уравновешенными. Эмоции, знаете ли, а это ни к чему. Слишком много поэзии… Тут ведь что помогает? Мысль; мозг, интеллект. Вот и этот человек. «Я, говорит, теперь спасен».

Сидит и так нервничает, что дальше ехать некуда.

— А что ж ему нервничать, спасенному-то? — лениво удивился инспектор.

— Немножко смешно звучит, когда говоришь об этом спокойно, — улыбнулся Бетсби. — Он был абсолютно уверен, что его убьют. Правда, он не знал, как, кто, за что и когда, но считал, что примет смерть от дьявола. А тут веслианцы его и спасли. Я, конечно, ободрил его.

Инспектор разом подобрался и резко подался вперед.

Человек в сером слегка переменил позу. От него сейчас исходило не больше энергии (да и не больше любопытства), чем от цветов в палисаднике за забором.

— Кто это был? — напряженно спросил инспектор. — Что вы о нем знаете?

— Да как будто немного, — ответил Бетсби. — Кажется, работал он у кого-то и собирался уезжать в Канаду. Это же было не здесь, не в Фардле, а у меня в приходе. Я дал ему, помнится, две книжечки, «Насущную помощь» и «Песок и скала». У меня их много. Недели через две он прислал мне их из Лондона.

— А письма не было? — спросил инспектор.

— Как же, как же, было. Такая трогательная записочка.

Очень наглядно показывает, насколько идея может овладеть человеком. Мне кажется, она у меня где-то с собой… сейчас, сейчас, — он достал из кармана объемистую кипу бумаг и выудил из нее письмо. — Вот оно.

«Ваше преподобие! Возвращаю вам книги, которые Вы мне любезно одолжили. Конечно, в них все правильно, только вот насчет драгоценной Крови как-то не так. К сожалению, когда придет дьявол, они мне вряд ли помогут. А он обязательно придет за мной, он убьет меня, но Спаситель заступится и возьмет меня к Себе. Оно так и будет, только я не осмеливаюсь думать об этом. Наверное, дьявол не сможет слишком сильно навредить мне. Убьет только… Но я ведь сам этого хотел. А Иисус спасет меня.

Спасибо вам за книги, я их возвращаю. Я не прочитал их до конца, потому что мне очень неспокойно.

Остаюсь с совершенным почтением Джеймс Монтгомери Петтисон».

— Вот такое славное письмо, — закончил Бетсби, складывая листок. — Если бы не дьявол, конечно.

— Извините, сэр, а нет ли там адреса? — спросил инспектор.

— Есть, — с легким удивлением ответил Бетсби. — Вот: 227, Тоббл-Хорст-роуд, Виктория.

— Спасибо. А дата?

— Двадцать седьмое мая.

— М-да, — сказал инспектор, — подумать только, рядом со мной! Так вы говорите, он маленького роста?

— Да, ниже среднего, я бы сказал. И вид такой… простоватый. Вы его знаете?

— Кажется, встречал пару раз. Жил-то он совсем рядом.

Скажите, если мне придется задать вам еще несколько вопросов, где я вас найду?

— В моем приходе, разумеется, в доме священника. Это там же, где замок нашего герцога. Какая жалость, что он папист! Впрочем, чему же тут удивляться? Происхождение…

Можно сказать, он слепым и родился.

— М-да, — снова хмыкнул инспектор. — Ну, мне пора. Всего доброго, сэр, — с этими словами он нырнул в трактир.

На фоне серой стены шевельнулась фигура в сером.

Только теперь Бетсби вспомнил о своем спутнике.

— Экий вы молчальник, сэр, — заметил он. — Все думаете, наверное.

— Думаю, — серьезно ответил человек в сером. — Думаю, что даже у воробья есть тень и что все на свете сходится.

— И все ведет ко благу, — заключил Бетсби.

— К Богу, — поправил его незнакомец и пошел прочь.

А в замке у герцога Кеннет с хозяином пытались говорить о поэзии. Разговор не клеился. Герцог то и дело вспоминал о Граале, Морнингтон — о Барбаре. Какую бы тему они не затрагивали, через две-три минуты каждый говорил о своем. Морнингтон и предположить не мог, что английская поэзия до такой степени связана или с Граалем, или с безумием. За каждым литературным персонажем скрывались либо рыцари Круглого Стола, либо Том из Бедлама[30]. Промучавшись до самого чая, они наконец оставили эти бесплодные попытки и надолго замолчали.

— Хотел бы я знать, как там Барбара, — неуверенно произнес Кеннет.

Герцог пожал плечами.

— Да, интересно бы узнать, только как? Не станете же вызвонить Персиммонсу, интересоваться ее здоровьем.

— Нет. Может, побродить там, а вдруг застану Лайонела одного, — задумчиво проговорил Кеннет. — Выходит же он прогуляться…

— Он-то, может, и выходит, — сказал герцог. — Будь у меня жена, ни за что не оставил бы ее одну с этим чудовищем.

Вашему другу он вроде нравится…

— Дело не в этом, — возразил Морнингтон. — Просто Лайонел не знает того, что знаем мы. Он даже не знает, что меня вышибли с работы.

Герцог нашелся не сразу. Помолчав, он что-то вспомнил и добавил:

— Как подумаю, что этот мерзавец держит Чашу в своих грязных лапах, мне… мне вашего архидиакона удавить хочется. — Он опять помолчал. — Меня наш визит никак не удовлетворил. Ну скажите, что этот знахарь сделал? Я же видел, он и подойти-то к ней не успел, когда она в обморок упала.

Кеннет быстро взглянул на него.

— Вот-вот, я тоже об этом думаю. Конечно, так, на глаз, не сообразишь. Я стоял у нее за спиной, а он — перед нею, ярдах в двух. И тут… Она ведь не просто упала, она мягко так опустилась на пол. Мне вообще показалось, что чувств она лишилась потом.

— Тогда зачем же мы позволили архидиакону отдать им Грааль?! — закричал герцог.

— Но мы обещали ему, если он возьмется за лечение, — растерянно проговорил Кеннет.

— Да не лечил он ее! — воскликнул герцог и раздраженно махнул рукой. Со столика слетела на пол стопка драматургов. — Я прекрасно помню, как все было. Архидиакон говорил с вашим приятелем, и тут она закричала. А он как раз сказал, что с радостью отдал бы любую реликвию, если бы… и больше ничего сказать не успел.

— Ей-богу, верно, — удивленно сказал Кеннет, — и я так помню. Но раз мы ему ничего не обещали, и раз он ничем не помог Барбаре, то…

— Вот именно, — отозвался герцог. — Что они теперь с ним делают?

— Они? — пробормотал Кеннет после недолгого молчания. — Вы считаете, Манассия заодно с Персиммонсом? И это все подстроено? А ведь, пожалуй, верно…

— По-моему, у нас есть все основания отобрать Грааль, — решительно заявил герцог.

— Сказать-то легко, а вот как это сделать? — с сомнением произнес Кеннет. — Мы же ничего не знаем об этом знахаре. Ни кто он, ни откуда… Хотя постойте, постойте…

Когда начальник полиции говорил с Персиммонсом — подумать только! позавчера это было! — я слышал, как Персиммонс назвал адрес: Лорд-Мэр-стрит, 3. Это где-то в Лондоне.

Я, правда, не знаю, что это нам дает. Не можем же мы прийти туда и прямо спросить…

— Почему не можем? — воскликнул герцог. — По крайней мере, посмотрим, что это за место. Может, там на двери табличка: «Доктор Манассия». Зайдем и скажем, что это — наше, а заартачится — отберем. Однажды мы ведь так и сделали, ну не мы, архидиакон, какая разница?

— Он вызовет полицию, — возразил Морнингтон. — На этот раз точно вызовет.

— И что с того? — презрительно бросил герцог. — Дайте мне только добраться до Грааля, они и глазом не успеют моргнуть, а он уже очутится в Риме. Кстати, у Англии до сих пор нет с Ватиканом договора о выдаче преступников.

— Надеюсь… — идея герцога явно захватила Кеннета. — Ну а что с нами сделают в Ватикане?

— Отправят в тюрьму за воровство, — спокойно отвечал герцог, — да и за святотатство. Соберутся епископы, и ваши тоже.

Я мог бы оставить письмецо кардиналу, архиепископу Вестминстерскому. Он стал кардиналом не без помощи моего отца.

— А вдруг потира там нет? — засомневался Кеннет.

— Все равно мы ничего не теряем. В этом случае и до полиции не дойдет, — ответил герцог. — А вот если потир все еще в Калли… Послушайте, Кеннет, может быть, ваш приятель что-нибудь знает? Пойду-ка и я с вами прогуляюсь. Вдруг и правда мы его встретим. — Герцог живо вскочил и направился к двери.

В пешей прогулке не было необходимости, но она давала прекрасную разрядку. Герцог предупредил слуг, что может на ночь отравиться в Лондон, и они пошли. Еще не доходя до границ Калли, они увидели коттедж Рекстоу. Тут герцог, пытаясь подбодрить спутника, заметил, что вполне естественно повидать старого приятеля, для этого вовсе не обязательно входить в парадные двери, есть и другие пути. Пока они это обсуждали, из-за поворота тропинки прямо на них вышли Лайонел и Барбара.

— Добрый день! — воскликнул Кеннет. — Вот так встреча! Не ожидал, что вы так быстро отправитесь на прогулку. Надеюсь, вам лучше?

— Я такая усталая, такая ленивая, — счастливым голосом ответила Барбара, — но внутри у меня так хорошо, — так покойно! Спасибо вам.

— Ну и ну! — Кеннет разулыбался, глядя на Барбару. — Я думал, вы еще в постели.

— Я поспала в кресле, в гостиной, часов до четырех, и проснулась совершенно здоровой, — легко ответила Барбара. — Но какой ужас я пережила! — При этом воспоминании она побледнела.

— Все, все, все, — зачастил Лайонел. — Все уже прошло.

Я выцарапаю у Стивена еще неделю отпуска, и мы уедем к морю. Но только вдвоем!

— А как же Адриан? — испуганно спросил Кеннет.

— Он решил остаться, — объяснил Лайонел. — Завел подружку среди прислуги, а от Персиммонса просто не отходит. Он в восторге от моторов, телефонов, китайских масок и всего прочего.

— И Грегори согласился его оставить? — спросил Кеннет.

— Да. Говорит, привязался к нему. Ну и слава богу. Еще одни такие сутки я не переживу. Нам, правда, надо послезавтра повидаться с врачом, а потом — уедем, — видно было, что Лайонел целиком захвачен мыслями об отъезде.

— Барбара, вы правда думаете, что этот знахарь вам помог? — спросил Кеннет.

— Она и сама не знает, — ответил за жену Лайонел. — В таком состоянии не до наблюдений. И я не знаю. Но если не он, то кто, скажи на милость? Вообще-то, он был в нескольких шагах, просто не пойму, что он мог сделать.

— Я действительно не знаю, Кеннет, — проговорила Барбара. — Стало темно, что-то страшно давило, я словно была на краю пропасти, вот-вот свалюсь. Да я уже падала и думала: это — конец. Нет-нет, Лайонел, не беспокойся, все в порядке! И вот, когда я падала, все в один миг переменилось.

Теперь я падала в полную безопасность. Я была совершенно счастлива. Невозможно передать, как покойно мне вдруг стало. Как будто я узнала кого-то, встретила старого, доброго друга. Знаете, когда говоришь: «Вот радость-то!.. Я вас сразу узнала!»

Трое мужчин внимательно слушали ее. Она помолчала, улыбнулась и заговорила снова;

— Сейчас, когда вспоминаешь, видишь: это похоже на больной зуб. И неприятно, и болезненно, но недолго. Мне совсем не трудно об этом говорить. А вот когда я была там, вокруг была страшная мерзость! Я и думать не думала, что такое может ко мне прицепиться!

— Да ты ведь вообще об этом не думала, — нежно глядя на жену, сказал Лайонел.

Она улыбнулась ему в ответ и слегка потянулась. Потом безотчетно раскинула руки вдоль верхней планки забора запрокинула лицо к вечереющему небу и замерла в сладкой истоме.

Кеннет вздрогнул.

— Барбара, не надо, — попросил он. — Уж очень похоже на распятие.

Не меняя позы, Барбара взглянула на него и вдруг вся подобралась, шагнула вперед и воскликнула:

— Вот радость-то! Я вас сразу узнала… — и остановилась в смущении.

Мужчины удивленно оглянулись. Позади них на тропинке стоял молодой человек в сером костюме и приветливо улыбался Барбаре. Она вспыхнула и, волнуясь, пробормотала:

— Простите меня, ужасно глупо, но я не могу припомнить вашего имени. Я так рада видеть вас! Я даже не знаю, почему я не помню…

— Меня зовут Иоанн, — прозвучал негромкий ясный голос. — Едва ли мое имя вам знакомо, хотя мы встречались несколько раз.

— Знаю, знаю, — Барбара подалась вперед. — Погодите минутку, я вспомню. Это было… это было… как раз перед нашей свадьбой. Да… И потом тоже… Фу, как глупо! Я не помню Лайонел, напомни же мне! — Она повернула к мужу лицо» пунцовое от радости, удивления и смущения. Лайонел решительно покачал головой.

— Да, я знаю вас, — сказал он человеку в сером, — но понятия не имею, откуда.

— Это неважно, — мягко произнес Иоанн. — Главное, чтобы тебя помнили. Я думаю, с этими джентльменами мы тоже встречались.

Кеннет засмеялся.

— Господи, какая нелепость! — воскликнул он. — Когда я только увидел вас, я точно знал, что вы — священник и мы знакомы. Наверное, я ошибся. Я совершенно не помню, где мы встречались.

— В какой-нибудь церкви, — улыбнулся ему Иоанн и взглянул на герцога.

— В Ориэле, — уверенно сказал герцог, — на приеме… подождите, чей же это был прием? По-моему, довольно давно.

— Не так уж и давно, — промолвил Иоанн. — Я рад, что вы не совсем забыли меня, герцог.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — возбужденно сказала Барбара, — но у меня такое чувство… Скажите, вы не были сегодня там, в доме?

— Вы не волнуйтесь, — улыбнулся и ей Иоанн. — Я знаю Персиммонса, да и он скоро познакомится со мной поближе. Скажите лучше, как Адриан?

— Хорошо, спасибо, — ответил Лайонел и неуверенно взглянул на Барбару. — Милая, может быть, тебе лучше вернуться? Вы знаете, — обратился он к человеку в сером, — жена нездорова, она еще не вполне оправилась. По-моему, не стоит ее волновать.

— Я все понимаю, — тихим, но удивительно звучным голосом ответил тот, кто называл себя Иоанном. — Вам не о чем беспокоиться. Ваша жена в безопасности. Эта вселенная несет свое спасение в собственном сердце. — Он посмотрел на Барбару. — Мы встречались в таких местах, о которых непросто забыть, — сказал он, — встречались до вашей свадьбы, встречались и после, сегодня тоже. Этой ночью спите спокойно, врата ада больше не властны над вами. А вы, мой дорогой герцог, вы возлюбили то, чем владею я, и привязанность ваша спасет вас. Как смотрите вы за домом своим, так не оставляйте без присмотра собственное сердце. Молитесь, покуда не придет хозяин Грааля! — Иоанн шагнул к Кеннету. — Для вас у меня нет вести, только весть Грааля: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»[31].

Иоанн отступил на шаг, и, когда мужчины, переглянувшись, снова посмотрели на дорогу, она была пуста. Ни один из них не мог сказать, в какую сторону удалился их странный собеседник.

Барбара сияющими глазами смотрела на Кеннета.

— Ох, Кеннет, — выдохнула она, — ведь это он встретил меня на краю пропасти! И он обещал вам: «Ныне же!..»

Кеннет помолчал, потом пожал плечами и рассеянно проговорил:

— Ну что ж, доброй ночи, Барбара, — и Барбара в ответ протянула ему обе руки. — Доброй ночи, Лайонел. Обязательно вытряси из Стивена еще недельку. Вам надо отдохнуть. — Он повернулся к герцогу и тронул его за локоть, — Идемте, герцог. Нам еще в Лондон поспеть надо.

Успело порядком стемнеть, когда архидиакон, бродивший но дорожкам сада, приметил возле калитки царя и священника. Перед тем архидиакон долго глядел на фиолетовую полосу в закатном небе, и теперь ему показалось, что фигура в сером костюме возникла прямо из воздуха синих сумерек. Архидиакон подошел и остановился, слушая слова, заполнившие все его сознание. Он едва ли смог бы сказать, звучат они въяве или их постигает его внутренний слух, как минутой раньше не мог сказать, пришел ли гость по дороге, или явился со вселенских путей, из мира, чьим выражением он являлся.

— Время мое близко, — звучал над садом, а может — лишь в сознании архидиакона ясный голос.

— О пресветлый Владыка, «совершу Пасху с учениками Моими»[32], — ответил архидиакон, — все ведомо Тебе.

— Я только вестник, — мягко прозвучал голос, — но я — предтеча. Я — Иоанн, я — Галахад, я — Мария, я — Хранящий Святыню. В дальних странах, в дальних залах хранил я Грааль, и цари поклонялись мне, а порой я переносил его в сокровенный край человеческой души. Вся святость и вся магия мира не минуют меня. Века прошли с тех пор, как люди унесли Грааль, но ни на минуту не покидал я его. Друг мой и брат, близится ночь Пришествия.

— Много ночей провел я в молитвенном бдении, — ответил архидиакон. — Да пребудет вовеки милость Его.

— Я был с тобою все эти ночи, — молвил голос, — и не только я, а Пославший меня. Молись и сегодня, ибо ночь темна.

Утром второго дня жди, я приду, и мы вместе будем вершить Таинства Господни, а после — свершится воля Его, и ты увидишь, чем все это кончится. Да не покинут тебя стойкость и мужество.

Голос умолк. На дороге за калиткой никого не было.

Архидиакон спокойно смотрел вдаль, привычно шепча строки любимого псалма.

Глава 14

Библия миссис Хипи

Инспектор ехал в Лондон. Первый ледок рождающейся версии был скользок. Может быть, он напрасно все бросил и кинулся в Лондон — так же напрасно, как и все в этом расследовании. Но, с другой стороны, едва ли в окрестностях Лондона слишком много низкорослых мужчин, связанных с Веслианской церковью и убитых в последние два месяца. Слушая этим утром Бетсби, инспектор пережил озарение.

Два ручейка — факты и собственные размышления — слились в один поток и дальше текли в едином русле, словно проблема начала решаться естественным ходом событий.

Приходилось напоминать себе, что так не бывает: совпадения приводят к однозначным выводам, а те, в свою очередь, выстраиваются в стройную версию. Слишком просто, чтобы доверять такой версии Инспектор припомнил свою соседку, миссис Хипи. Она жила через два дома от него, была в хороших отношениях с его женой, они частенько ходили вместе на распродажи и, кажется, в церковь. Если бы ее квартирант внезапно исчез, неужели она ничего не рассказала бы приятельнице? «Что-то здесь не вяжется, — думал инспектор, — да, именно это слабое место надо бы проверить в первую очередь».

Жена гостила у своей матери, так что он пообедал на Кинг Кросс, а затем направился к дому 227 по Тоббл-Хорстроуд. Дверь открыла сама миссис Хипи.

— О, входите, инспектор, — приветливо пригласила она, — а я думала, вы уехали. Кажется, ваша жена говорила…

— Да, верно, — подтвердил он, входя за хозяйкой в гостиную, как важно именовали комнату, окна которой эркером выходили на улицу. — Пришлось вернуться. Служба .

— Да? — довольно равнодушно произнесла миссис Хипи. — Инспектор, вы не знаете рыбу из шести букв?

— Рыбу? — Инспектор слегка опешил. — Тюлень?

Лосось? Макрель? Нет, макрель из семи.

— А может быть, мягкий знак не считается? — живо предположила миссис Хипи. — Кто всех мокрей? Макрель!

— Почему? — не понял инспектор. — В чем тут суть?

Миссис Хипи, порывшись в бумагах, извлекла зеленый с золотом журнальчик, на котором красными буквами было написано: «Кроссворды и загадки. Журнал для всех».

— Вот, — объяснила она. — Предлагают приз за десять лучших вопросов и ответов. Четыре я уже придумала. По чему шнурок шнурует? — Она подождала и победоносно выпалила:

— По дыркам! А вот следующий…

— Отлично! Просто здорово, миссис Хипи! — вскричал инспектор. — Очень остроумно! Наверное, вы выиграете и все это напечатают. Не хотел бы надолго отрывать вас от такого важного дела. Я зашел только спросить, не знаете ли вы человека по фамилии Петтисон? Он вроде останавливался у вас…

— Петтисон? — хозяйка широко открыла глаза. — Вы что, арестовать его хотите? Понятия не имею, где он. Съехал месяц назад — А вы случайно не знаете, куда?

— В Канаду. Это он говорил. Такой забавный! Совсем не общительный, понимаете?.. Я ему отдала все старые номера, — она потрясла перед носом у инспектора «Кроссвордами и загадками», — так можете себе представить, он ни одного кроссворда не решил! И еще Библию испортил, мамину.

Слава богу, не ту, с которой я в церковь хожу. Всю исчеркал.

Вот так всегда — хочешь помочь человеку, а он вовсе того и не стоит.

— Да, конечно, но, может попробуете еще раз, поможете мне? — сказал инспектор. — Я хотел бы взглянуть на эту Библию. А вы уверены, что он уехал в Канаду?

— Не то чтобы уверена, — проговорила миссис Хипи, с тоской поглядывая на «Кроссворды», — это он так говорил.

А потом как-то утром попрощался и сказал, что пришлет открытку. Конечно, не прислал.

Дальнейшие расспросы почти ничего не дали. Миссис Хипи знала на удивление мало. Время от времени она сдавала две комнаты одиноким джентльменам, и Петтисон был ее последним постояльцем Он заметил объявление в окне, долго доказывал свою порядочность и кредитоспособность и выглядел при этом весьма обеспокоенным. О причинах его волнений хозяйка ничего не знала. Несколько раз она встречала его в церкви (Веслианской), но, кажется, успокоения он там не нашел, одолжил Библию и всю исчеркал. В конце концов, он собрал свой чемоданчик, сообщил, что отправляется в Канаду, и больше они не встречались.

С тех пор комнаты «приводили в порядок», ожидая приезда замужней сестры. Инспектор тщательно обследовал их одну за другой, но единственной добычей так и осталась та самая Библия. Ее-то инспектор и уволок в свое временно пустующее логово и подверг всестороннему исследованию.

Поначалу ему показалось, что заметки к делу не относятся. Они попадались часто — на форзацах, на полях, а то и прямо поверх текста, и содержали обрывки молитв, междометия, даже целые фразы. Иногда фразу, наспех записанную над строкой, переписывали на полях и подчеркивали; как правило, речь шла о милосердии Господнем. Часто повторялось исступленное «Верую! верую!», например, против стиха «Бог есть Любовь».

Правда, были тут и вопросительные знаки, причем фразу тоже подчеркивали, например, было жирно подчеркнуто: «Отойдите от меня, делающие беззаконие» и «тот, который есть скверна, в скверне и останется». Такого же внимания удостоилась фраза:

«Я предал его сатане». Слова и речения о непростительных грехах были обведены рамочкой, так же как «Он проявит жалость, к кому пожелает». Среди каракулей встречались и комментарии, написанные очень четко. Так, аккуратно выведенное «ложь» отмечало стих «Бог пребудет всем во всем», а напротив «Примиряющий мир в Себе» стояло четкое «Не правда!»

Оборот титульного листа и шмуцтитулы, разделяющие книги, заполняли более пространные рассуждения. Разобрать их было нелегко. Первое из них как бы открывало дискуссию о том, обещано ли нам спасение и завершалось словами: «Я проклят».

Видимо, речь шла об упражнениях религиозного маньяка, мало что дававших инспектору. Он ничуть не приблизился к ответу на вопрос, почему Петтисон (если это его труп лежал под столом в издательстве) дал себя убить. Вдруг в конце Второзакония инспектору бросилось в глаза слово «Грегори».

Только одно слово, но оно пробудило в душе Колхауна угасшую было надежду. Нет, подумал он, одно дело — прочитать имя человека, и совсем другое — доказать, что именно этот человек убил писавшего. Он продолжал перелистывать страницы.

В конце Книги Иова обнаружилась запись: «Он не даст мне уйти, но Иисус не даст увести меня». «Он» могло, в сущности, относиться и к Грегори, и к дьяволу, подумал инспектор. Что ж, если у Петтисона с дьяволом сложились особые отношения, еще не все потеряно.

Между двумя малыми пророками попались каракули:

«Я видел ее сегодня. Значит, дома ее нет», — и долго страницы оставались чистыми, пока, наконец, на обороте «Нового Завета Господа нашего Иисуса Христа» инспектор не наткнулся на целое послание.

«Я хочу все это записать. Я — Джеймс Монтгомери Петтисон. Мне сорок шесть лет, и я знаю, что дьявол скоро убьет меня. Я слишком долго служил ему против своего желания и теперь не могу от него избавиться. Когда я услышал проповедь мистера Макдермота, я почувствовал, как сердце мое открылось, Господь пришел ко мне и спас меня. Тогда я свидетельствовал о моем хозяине, ибо он — еще худший грешник, чем я, и понял: нет, от него мне не спастись, он слишком крепко меня держит, ведь я служил ему и дьяволу целых двадцать четыре года, с того самого момента, как он застукал меня на ограблении. Я подделывал для него документы, я видел, как он лжесвидетельствовал против безвинных и отправлял их в тюрьму. Так погибла женщина, которую я соблазнил.

Мне уже не освободиться. Он убьет меня; я вижу это по его глазам, по его лицу». Дальше следовали пылкие воззвания к Богу, а заканчивалась запись такими словами: «Это он посадил Луизу в тюрьму, чтобы помучить меня. Это все он». Намного ниже, рукой более спокойной, было приписано: «Я все равно вернусь к нему, и он меня убьет. Воля Божия».

До самого конца Библии больше ничего существенного не нашлось, но вот, на самой последней странице, в узорной рамочке, стояли слова, четкие и ясные: «М-р Грегори Персиммонс, Калли, Сев. Фардль, Хартфордшир».

Инспектор закрыл книгу и отправился на кухню готовить чай.

Глава 15

«Ныне же будешь со мною в раю»

Обычно по вечерам Лорд-Мэр-стрит окутывал туман.

Какие-то тошнотворные испарения делали воздух тусклым, а около трех лавок прохожие и в ясные дни замечали про себя, что не то вечереет слишком рано, не то туман понанесло с реки. Однако для Грегори Персиммонса, около девяти часов вечера быстро вошедшего в лавку Димитрия, все выглядело иначе. Аптека представлялась ему бастионом, вздымающимся над Лондоном, боевой башней на спине слона, знаком и пристанищем князя, властителя незримых воинств. Грегори толкнул ногой дверь, вошел и прикрыл ее за собой.

После уличных фонарей в лавке было темновато, только из задней комнаты пробивался свет. Впервые за все это время грека за прилавком не оказалось, но пока Грегори озирался, из-за перегородки послышался голос Манассии.

— Это вы, Грегори?

— Я, — откликнулся Персиммонс, зашел за прилавок и вошел в заднюю комнату. Она оказалась пустой и грязной. На столе у окна, прямо напротив двери, стоял Грааль. Его освещала лампочка без абажура, свисавшая с потолка на длинном проводе. Ни одной книги, ни одной картины, только три стула да высокий запертый шкаф, а на полу — ветхий ковер.

Димитрий сидел на стуле слева от стола, Манассия расхаживал по комнате Когда Грегори вошел, он приостановился и с беспокойством поглядел на него.

— А где мальчишка? — спросил он.

— Не сегодня, — ответил Персиммонс. — Так будет лучше. Не знаю, кто там у нас творит чудеса, но наша пациентка уже на ногах и хочет побыть с сыном. Пусть побудет до завтра, так мы договорились, а завтра после обеда мы с ним отправляемся в Лондон, поглядеть… черт, забыл, на что мы собирались поглядеть. Неважно. Когда мы покинем Англию?

— Послезавтра, — сказал Манассия. — Я же завтра обещал навестить вашу больную. Но при таком обороте не знаю, стоит ли.

— Пошлете телеграмму: «Задерживаюсь, буду позже», — предложил Грегори. — Мы к этому времени доберемся до Харвича.

— А может, плюнуть на мальчишку, — мрачно предложил Манассия. — Лучше бы не связываться. В путешествии это обуза.

— С путешествием все в порядке, — отвечал Грегори. — Джесси тоже едет — ну эта, которая за ним смотрит. Не беспокойтесь, дело чистое. Родни у нее нет, знать она ничего не знает, но с нами поедет. Эта маленькая сучка давно положила глаз на хозяина Калли, мистера Персиммонса. Она только и ждет, чтобы я ей свистнул, и поедет куда угодно.

Манассия кивнул, но не отступился.

— Но зачем нам тащить с собой мальчишку? — повторил он.

— Я обещал его на шабаше, — объяснил Грегори. — Не так уж часто подворачивается такая чистая жертва. Он ужасно ко мне привязался. Попробуем сделать из него владыку силы. Глупо упускать такой случай. А от Джесси, если не пригодится, нетрудно избавиться. Ну, а вы что решили? — ом подошел к столу. — Возьмем это с собой, или вы все еще хотите его уничтожить?

— Я передумал, — сказал Манассия. — Возьмем. Может быть, вы были правы тогда.

— Когда это? — рассеянно спросил Грегори. Тихо насвистывая, он разглядывал Чашу на столе.

— Когда говорили, что его можно использовать, — напомнил Манассия. — Мне подумалось, что с его помощью можно уничтожить и небо и землю в обычном понимании. В этой чаше от смерти не меньше, чем от жизни. А вдруг окажется, что для смерти она подходит даже лучше? Они болтают о своих мессах, вы помешались на черных мессах, а я вот думаю, что над Чашей можно отслужить такую мессу смерти, что вся земля взорвется. Жаль только, нам это не по силам.

— Вполне возможно, — мягко отвечал Грегори. — Я новичок в этих делах, но знаю поток желаний, движущий все на свете, и я могу немного управлять им. Но этот поток — еще не все, есть вещи посерьезней. — Он посмотрел на грека. — Что скажет тот, кто старше нас?

Димитрий заговорил, не отрывая глаз от Грааля:

— Мир неразделен и един. Нельзя достичь полноты уничтожения, как и полноты жизни. Но изменить можно многое. Даже я не вижу дна бездны. Пользуйтесь им и наслаждайтесь, пока сила у вас, ибо есть тайные тропы, и если он захочет уйти, вам его не удержать.

Грегори улыбнулся и щелкнул ногтем по краю Грааля.

— Я понял, как нам рассчитаться с архидиаконом за все его козни. Я пробовал, я уверен! Тут, — он указал на Чашу, — все души на свете. Я созову их и перетасую, как мне захочется. Силой Грааля я вызову их из обоих миров, свяжу погибшего с живущим, и тогда живущий погибнет.

Манассия с горящими глазами подошел поближе.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите подробней, — потребовал он. — Это великая мысль.

— Она и мне нравится, — надменно произнес Грегори, — мы так и сделаем. Слушайте. Недавно, моими стараниями, этот мир покинула одна презренная, заблудшая душа. Она пыталась отыскать пути к Богу, но в конце концов вернулась и всецело предалась мне. Этот человек хотел умереть, и я убил его. Теперь он — призрак и ждет моего приказа. Мы позовем его сюда и соединим с архидиаконом, они будут вместе днем и ночью, пока этот поп не перестанет понимать, который из них — он. А после поглядим, захочет ли он затевать с нами свару из-за Грааля.

— Да, это можно сделать, — кивнул Манассия. — Я видел, как вызывают духов, правда, не с помощью Грааля. Только сможем ли мы связать их накрепко?

— Сможем, — подал голос Димитрий, — при определенных условиях. Тело, куда вы подселите духа, должно быть здесь, на расстоянии это вряд ли получится, во всяком случае, я о таком не слыхал, а пробовать некогда. Кроме того, необходима полная власть над духом; впрочем, она у вас, видимо, есть. Еще нужен инструмент; есть и он — вот, на столе. Наконец, удачи не будет без очень сильного желания. Оно тоже есть. Вы одержимы, вы стремитесь к уничтожению. Не знали? Ну так я сообщаю вам, и я солью свою силу с вашей, если хотите.

— Но тело-то все-таки нужно, — озабоченно сказал Грегори. — А он придет?

— Почему бы ему не прийти, если попросят? — ответил грек. — Манассия, не сочинишь ли для него какую-нибудь сказку про эту женщину?

— Завтрашняя ночь у нас последняя, — сказал Манассия. — Больше мы в Англии быть не сможем, если собираемся взять с собой и Грааль, и мальчишку. Хватит и этого. За Граалем он побежит куда угодно.

Они долго молчали, кто — стоя, кто — сидя у Чаши, а она, словно узник в оковах, ожидала их решения. Но вдруг тишину нарушил резкий стук в дверь. Грегори вздрогнул, они с Манассией вопросительно взглянули на грека, а он сказал, как бы невзначай:

— Может, кто-нибудь за лекарством, а может — и за Грегори. Открой лучше ты, Манассия. Если спросят меня, скажи — уехал, а если Грегори, скажи, что его здесь нет.

Манассия вышел, закрыв за собой дверь. Грегори улыбнулся Димитрию.

— Вы что, в самом деле торгуете лекарствами? — спросил он.

Димитрий пожал плечами.

— Почему бы и нет? Не стану же я травить муравьев.

Какая разница — живы они или умерли? Впрочем, у меня мало покупателей.

Они прислушались. Вот Манассия прошел через лавку, вот открыл дверь. У входа заговорили несколько человек.

Потом среди них выделился молодой веселый голос. При его звуках Грегори поднял брови.

— Да это же сам доктор! — воскликнул кто-то. — Вот так удача! А мы только о вас и говорили. Вы знакомы с герцогом? Да подождите, не закрывайте! Мы ехали из самого Фардля… нет, Кастра Парвулорум! У нас к вам один вопрос… ну, два… А Персиммонс, случайно, не у вас? Нет, нет, это я так, сверх программы. Тогда простите… Жаль… Вот теперь закрывайте, большое вам спасибо.

В этом быстром потоке слов чуть не потерялись слабые возражения Манассии и звук шагов. Грегори метну лея к Граалю, но Димитрий властным движением руки остановил его.

— Сколько их? — тихо спросил он.

Грегори на цыпочках подкрался к двери и осторожно выглянул.

— Кажется, двое, — прошептал он. — Это герцог с Морнингтоном. Вроде бы они одни. Может, лучше убрать его?

Грек обернулся к нему и с неожиданной злобой прошипел:

— Идиот! Так и будешь бегать от них?

Он встал и быстро, но бесшумно расставил стулья вдоль стены. В лавке Морнингтон пытался втянуть Манассию в разговор.

— Мы хотим узнать про Грааль, — говорил он, — и, по правде сказать, нам очень интересно, что вы сделали с Барбарой Рекстоу. Вот мы и решили спросить вас. Герцог просто в восторге. Неизвестный гений, миссис Эдди, сэр Герберт Баркер! Раз вы взяли Грааль, значит, что-то такое сделали. Я сразу сказал герцогу: Манассия — человек почтенный… — Кеннет внезапно замолчал и шумно потянул носом. — Послушайте, Грегори здесь! Запах, как от навозной кучи. Ничего, если я сам посмотрю?

Судя по звукам, Манассия прыгнул вперед, преграждая ему дорогу. После короткой возни Морнингтон весело произнес:

— Будьте любезны, герцог, придержите его, я осмотрюсь.

Димитрий нагнулся, взялся за край ковра и отбросил его в сторону. Открылся давно не мытый пол, размеченный мелом.

От двери через всю комнату шли две параллельные линии, перед столом их замыкала довольно сложная схема. Грегори она показалась смутно знакомой. Затаив дыхание, он спросил:

— Думаете, это их удержит?

Грек бросил на пол подушку и уселся на нее, оказавшись между чертежом и столом, где стояла Чаша.

— Это надежная защита, — сказал он. — Крикни Манассии, чтобы не входил, ибо это — путь смерти. Я сообщил ему силу. Всякий, кто окажется между линиями, умрет. Открой дверь, встань в сторону и молчи.

Не вступая в пространство между линиями, Грегори вытянул руку и резко распахнул дверь. Теперь из лавки можно было увидеть освещенный лампой стол в комнате.

Димитрий прищурился и разглядел в полумраке Морнингтона. В тот же миг Морнингтон увидел Чашу.

— Взгляните-ка, герцог! — воскликнул он. — Да они тут выставку устроили! Несомненно, ручная работа! Милый старый Персиммонс плел что-то насчет Эфеса. Если так, тогда привез потир вон тот джентльмен, который сидит на полу.

Припоминаете, у Диккенса — Хобсон и Джон, как его там звали? Ну, в этом мерзком рождественском рассказе! А может, мы попали на ужин? Если не ошибаюсь, Грааль всегда обеспечивал угощенье. Что вы заказали, доктор? Что-нибудь восточное?

Плов? Ну, дорогой мой, стоит ли расходовать на это Грааль!

С этими словами Кеннет подошел к двери и неожиданно вынул револьвер.

— Это я у герцога одолжил, — зловещим тоном сообщил он в пространство. — Незаменимая вещь в хозяйстве, и почти ничего не стоит. Вы держите его, герцог? По-моему, мы попали к уличному художнику. Вон какие оригинальные наброски на полу!

— Осторожней! — вскричал герцог. — Вы подошли вплотную к вратам ада!

— Очень может быть, — отвечал Кеннет. — Но если там в привратниках Грегори, вряд ли я стану забивать этим голову.

Он вошел в комнату и быстро огляделся, но тут же пошатнулся и прижал руку к груди. Услышав судорожный вздох, герцог рванулся вперед, не выпуская тщедушного Манассию. Кеннет вслепую шагнул к меловой черте, но пошатнулся снова и остановился, качаясь как пьяный и судорожно вздыхая. Димитрий подвинулся к свету, герцог только тут заметил его и ахнул от ужаса — человек, глядящий на него, был далеко, он словно был самой далью. Лицо его, бледное н больное, казалось таким страшным, что герцог закрыл глаза. Перед ним было воплощенное зло. Он часто читал и слышал о пурпуре и золоте порока, о борьбе добра и зла. Ничего этого не было. Тот, кто сидел посреди меловых линий перед Граалем, не боролся, а извергал зло. Когда через мгновение герцог справился с собой и все же взглянул вперед, он увидел Морнингтона, бессильно оседавшего на пол. Герцог громко вскрикнул, отшвырнул Манассию, призвал на помощь Господа и Матерь Божию и бросился к Кеннету. Но на пороге комнаты силы внезапно оставили его. Вцепившись в косяк, он почувствовал, как его повело из стороны в сторону, и упал на пол. Он уже не видел, как, собрав все силы, Кеннет сделал еще два шага к столу, застонал, опустился на колени и, глотая воздух, рухнул замертво поперек меловых линий у самых ног грека.

Манассия с трудом встал и прислонился к двери. Грегори так и остался стоять, вжавшись в стену. Герцог, в полном сознании, неподвижно распростерся на пороге. Все трое видели, как мертвое тело вздрогнуло и едва заметно приподнялось, словно от сильного ветра. Над ним соткалось темное облачко. Оно быстро густело, плотным покровом охватывая тело мертвеца, и, наконец, скрыло его совсем. Манассия созерцал эту картину в упоении. Грегори было не по себе — он хуже знал высшую магию, ему претила не сама гибель врага, а форма этой гибели. Лицо колдуна пугало его; как и герцог, он столкнулся с тем, к чему был совершенно не готов. Его мутило, он трясся от страха и с ужасом думал, что это конец торжеству и власти. Неужели не будет больше ни шабаша, ни исполнения желаний? То, что он видел, швырнуло его вниз на тысячу витков, и теперь он висел над вечной пустотой. Он попытался смотреть на символ их победы — на темное облако, поднимавшееся от пола к потолку; но взгляд неудержимо притягивало властное и страшное лицо Димитрия.

Облако меж тем взволновалось, вытянулось и стало как-то странно заворачиваться внутрь самого себя. Цвет его быстро менялся от угольно-черного к сизо-дымному, а потом стал пепельно-серым. Движение внутри облака все убыстрялось и уже через две-три минуты оно полностью поглотило себя. Там, где еще недавно лежало тело, осталась лишь горсть праха.

Оглушенный и потрясенный герцог, чья душа была слишком молода для такой бури, все же попытался отстоять то, чему служил. С трудом приподнявшись на локте, он заговорил на любезной его сердцу латыни, больше литературной, чем церковной, и все же куда более древней и властной, чем он сам.

— Profiscere, anima Christiana, — выговорил он, — de hoc mundo, in nomine Patris[33]…

— Тихо! — огрызнулся Манассия и швырнул в герцога подвернувшийся под руку пузырек с каким-то снадобьем.

Пузырек ударился об пол и привлек внимание грека. Его глаза остановились на герцоге и приобрели осмысленное выражение. Димитрий с трудом поднялся на ноги и жестом велел Грегори положить ковер на место. Как только смертельный коридор исчез, все трое обступили герцога, уже привставшего на колени. Грек легко коснулся его и снова поверг на пол.

— Может, и его тоже уничтожить? — жадно и несмело спросил Манассия.

Грек медленно покачал головой.

— Я устал, — глухо произнес он. — В линиях больше нет силы. Если бы он не презирал нас так страстно, не знаю, справился бы я с ним. А этот… — он равнодушно посмотрел на герцога, — раз уж он здесь, сами убейте его, или делайте с ним, что хотите.

— А что с ним делать? — спросил Грегори, задумчиво пиная герцога ногой. Он уже забыл о своей недавней слабости.

— Пусть напишет священнику, которого ты ненавидишь, — посоветовал Димитрий, — что и сам он, и Грааль, и тот, которого нет, попали в ловушку. Пусть попросит приехать побыстрее, освободить их.

— А он напишет? — спросил Грегори.

— Конечно, — прежним сонным голосом ответил грек. — Или вы напишите его рукой.

— Написал бы ты, — сказал Манассия. — Ты — величайший из нас.

— Хорошо, раз ты так хочешь, — согласился грек. — Поднимите его, дайте мне бумагу и карандаш.

Грегори вырвал листок из блокнота и вместе с Манассией кое-как усадил герцога, привалив спиной к двери. Грек опустился рядом с ним на колени, левой рукой приобнял за плечи, а правой взял под локоть. Тьма рухнула на сознание герцога, неведомая сила вломилась в него и чужая воля подавила его собственную. Душа еще сопротивлялась, но тело больше не повиновалось ему. Кто-то другой водил его бесчувственной рукой по бумаге. Почерк был герцога, разум и воля — грека.

«Приходите во что бы то ни стало, — бежали ровные строки. — И мы все, и Она здесь. Посыльный скажет вам сколько сможет, но знайте, без Вас всему конец. Герцог Йоркш.».

Грек освободил его и встал. Грегори взял записку, прочитал и покачал головой.

— Вряд ли он поверит, — проговорил он.

— Как он может… — начал было Манассия, но грек властно прервал его.

— Он сделает то, что должен. Не он и не мы правим сейчас, над нами — сильнейшие. Думаю, он придет, ведь битва началась, и не кончится до тех пор, пока не уступят те, что с нами, или те, что с ними. Завтра — решающий день. Действуйте осмотрительно.

— А кто отнесет письмо? — спросил Грегори.

— Ты, — коротко уронил грек.

— Что же я ему скажу? — растерянно спросил Грегори.

Грек повернулся к нему.

— Дурак! — вскричал он. — Говорю, у тебя нет выбора. Пойдешь и скажешь, что нужно. Выбора нет и у него. А завтра все кончится.

Глава 16

Как искали дом

Чай, табак, напряженные размышления и даже сон не помогли инспектору решить проблему. Допустим, думал он, личность убитого установлена, это Дж. М. Петтисон. Допустим, нам известен и убийца, это Грегори Персиммонс. Но где же мотив? Об их отношениях так ничего и не известно. Возможно, Петтисон шантажировал Персиммонса, но тогда при чем здесь каракули на Библии? В голову лезли совсем уж нелепые предположения. Кровная месть? Родовая вражда? Патологическая ненависть? Нет. Инспектор чувствовал, что и в этих случаях попадает в порочный круг. Да, ничтожные людишки убивают банкиров или пэров, но пэры очень редко убивают ничтожных людишек. А тут еще какой-то бред на религиозной почве! Кто же из них фанатик? Петтисон? Персиммонс? А может, оба? И при чем тут дьявол? До сих пор инспектор полагал, что в дьявола верят только дети. Ежу понятно, что его нет, и уж, во всяком случае, он не вмешивается в наши дела. Инспектор признавал в мире лишь три реальные силы — полиция, преступники и прочие люди. Впрочем, последние две группы для инспектора не так уж отличались друг от друга; все специалисты делят человечество на самих себя и всех прочих, им подвластных. Для врача это медики и пациенты, настоящие или будущие; для священника — пастыри и паства; для поэта — автор и читатели (те, кто вообще не читает — просто недоделанная разновидность читателей); для путешественника — исследователи и туземцы и так далее. Конечно, закон не позволял рассматривать всех как преступников, надо было выбирать, и он склонялся к тому, что виновен скорее Петтисон. Но задушили-то как раз Петтисона, а его упражнения на Библии вроде бы явно изобличают Персиммонса.

Колхаун еще раз мысленно прошелся по всей цепочке расследования. Сначала он не мог найти хоть кого-нибудь, причастного к убийству, злился на Стивена, Персиммонса, на Лайонела Рекстоу, а тем паче — на сэра Джайлса. Потом он открыл, что Грегори связан со Стивеном и Джайлсом, и съездил в Фардль. После стычки с Леддингом стало легче — но не яснее. Наконец, инспектор добрался в своих воспоминаниях до утренней встречи с человеком в сером. Тот узнал его.

Конечно, его многие знают… но ведь и он, похоже, где-то видел этого типа. Почему-то, вслед за Леддингом и миссис Лексперроу, он счел его иностранцем.

Колхаун, естественно, не мог знать, что в герцоге этот человек вызвал воспоминания о чистой, высокой дружбе оксфордских дней; для Кеннета он олицетворял саму Церковь и ее строй; сэр Джайлс испытывал любопытство и страх, но отвлеченный, ибо никаких особенных воспоминаний эта встреча в нем не пробудила. Грегори и архидиакон восприняли ее весьма эмоционально, как символ еще одной реальности; Барбара сразу узнала мир и безопасность, которые спасли ее в доме погибели. Если бы смерть Кеннета не повлияла на память Грегори, он вспомнил бы сейчас слова Димитрия о некоей силе, действовавшей на стороне его врагов.

Но ничего этого не знал инспектор Колхаун. Между тем незнакомец не давал ему покоя, он все больше думал об этой странной фигуре. Кого-кого, а иностранцев он повидал немало, и вскоре инспектор убедил себя, что человек в сером попадался ему незадолго до приезда испанской инфанты.

Тогда в Лондон понаехало много испанских полицейских, со многими из них он разговаривал, всех не упомнишь. А тут — случайная встреча. Между прочим, текли дальше мысли инспектора, по чистой случайности они заговорили с Бетсби о страхе, тогда-то и мелькнуло в разговоре имя покойного Петтисона. Смотри-ка, а ведь случай заодно с незнакомцем, это же он задал наводящий вопрос. А не связан ли иностранец с убийством? Но здесь Колхауна ждал тупик. Стоило попробовать поставить предполагаемого испанца рядом с тем или другим подозреваемым, как один из этой пары тускнел и таял.

Нет, это чистый случай. Да, но какой удачный!

На следующее утро инспектор докладывал о ходе расследования помощнику комиссара. Тот внимательно выслушал, но на этом беседы не закончил.

— В понедельник, — сказал он, — полковник Коннерс упоминал Грегори Персиммонса. Там у них занятный случай, чуть не украли чашу, и кто? Герцог Йоркширский и архидиакон из Фар для. Этот Персиммонс уперся, отказался подавать в суд, мы ничего не могли сделать. А во вторник герцогиня пригласила меня к чаю и я говорил с герцогом.

— Он в самом деле украл потир? — не удержался Колхаун.

— Понимаете, — сказал начальник, — он считает, что чаша принадлежит архидиакону. Так и говорит. Рассказал мне целую историю про то, как ее пытались украсть, даже завел речь о колдовстве.

— О чем? — переспросил ошарашенный инспектор.

— О колдовстве, — повторил помощник комиссара. — Ну, знаете, «Тысяча и одна ночь», люди превращаются в собак и все такое прочее. Чушь, конечно, но герцог не стал бы врать, а тут еще Персиммонс… Я посоветовался с профессором Рибблстоун-Ридли, и он мне рассказал массу интересного о потирах из Эфеса, но толку от этого мало. Действительно, из тех краев привезли четыре-пять драгоценнейших потиров, но сейчас все они в частных коллекциях, за океаном, а один — в Киеве.

Я уж подумал, не о нем ли речь, у нас тут немало русских ценностей. Но никак не пойму, зачем герцогу удирать с потиром, и почему Персиммонс отказывается возбуждать дело. Может, он, правда, его украл? Не замешан ли сюда и покойный Петтисон? Какое-нибудь темное дельце… Он мог быть агентом…

— Большевики, сэр? — осторожно предположил Колхаун.

— Да, — поморщился помощник комиссара, — ».мы все на них валим, но вы же знаете, такие дела случаются.

— Конечно, сэр, — поспешил согласиться Колхаун. — Что же тогда получается? Петтисон под дьяволом подразумевал большевиков?

— От религии человеческому здравомыслию вред один, — покачал головой его начальник. — Ваш священник говорил, что Петтисон считал себя спасенным. В таком случае — он псих. От него всего можно ожидать.

— Может быть, это один из американских потиров? — предположил инспектор.

— Может, но нам бы тут же сообщили из Нью-Йорка.

Это может быть даже Святой Грааль. Рибблстоун-Ридли сказал, что, по некоторым преданиям, он — из Эфеса.

— Грааль? — Инспектор попытался вспомнить, где он слышал это слово. — Это что-то такое, католическое?

— Считается, что это чаша, которой пользовался Иисус на Тайной Вечере, — тоже не слишком уверенно объяснил помощник комиссара. — Так что в каком-то смысле вы правы. Но это слишком давно было, значит — нечего о ней и думать. Да, Колхаун, похоже, наш потир — из Киева. Хорошо бы, конечно, потрясти герцога, — он посмотрел на инспектора. — Расспросили бы вы его, а?

— Лучше бы вы, сэр, — сказал инспектор. — Тут не за что ухватиться… Даже не знаешь, как спросить.

Помощник комиссара покосился на телефон.

— Да-а, — протянул он. — Не так-то много мы знаем, верно? Потир, Библия и сменный священник. Какое-то церковное дело! И еще архидиакон в придачу. Хотя не исключено, что Персиммонс уже добрался до него и тоже придушил, — оптимистично добавил он, снимая трубку.

Однако дворецкий сообщил, что герцога нет в Лондоне. Да, он понимает, что из полиции… Да, его светлость две ночи провел здесь. Но в среду, то есть вчера утром, вернулся в свой загородный замок. Да, не один. Его светлость сопровождали архидиакон из Фардля и некий мистер Морнингтон…

Об этом лучше спросить у Твайса. Нет, не секретарь. Нет, не лакей. Он — помощник его светлости, можно сказать — доверенное лицо.

Полицейский начальник колебался, ему не хотелось расспрашивать слуг, и он заказал телефонный разговор с загородным замком.

— Смотрите, что получается, сэр, — сказал Колхаун. — В издательстве, где нашли труп, работал какой-то Морнингтон. Конечно, это может быть и не тот. Но чтобы и там, и тут нашлись и Персиммонс, и Морнингтон…

— А в Библии опять Персиммонс, и в Фардлеон крадет потир… или у него крадут, неважно, — подхватил помощник комиссара. — Да, странно. И труп в издательстве… Для полноты картины не хватает еще одного, в Фардле.

Обычно телефонные заказы Скотланд-Ярда выполняются быстро. Инспектор еще обдумывал ответ, а экономка в замке уже спешила к телефону. Помощник комиссара взял трубку.

— Его светлости нет… Они с господином Морнингтоном вчера, на ночь глядя, уехали в Лондон… Нет, поездом.

Машину его светлости ремонтировали… Нет, его светлость не сказал, когда вернется. Наоборот, он сказал, что будет у себя, на Гросвенор-сквер… Где его светлость вчера были? Они прибыли с господином Морнингтоном прямо ко второму завтраку, а потом отправились на прогулку. Его светлость сказал, что может не вернуться… Куда отправились? Ей не докладывали… Да, слышала кое-что. Его светлость говорил с господином Морнингтоном про миссис Рекстоу, вроде бы навестить ее надо… Да, и сказал, что может не вернуться… Да, сэр, Рекстоу, правильно. Передать что-нибудь?

Помощник комиссара дал отбой и вопросительно посмотрел на возбужденного инспектора.

— Опять этот проклятый Рекстоу! — выпалил Колхаун. — Вечно он встревает. То он завтракает с сэром Джайлсом, а тем временем в его кабинете кого-то убивают, а теперь вот, пожалуйста: герцог отправился навестить его жену и пропал!

— Не иначе как ожидается еще один труп! — зловеще изрек помощник комиссара. — Вот что, Колхаун, надо бы нам пойти поговорить с этим Твайсом. Что-то мне во всей этой истории не нравится.

Призванный к ответу Твайс не запирался, хотя выглядел довольно неуверенно. Он утверждал, что не знает, где герцог, но убежден, что его светлости не понравится интерес полиции к его частным делам. Почему? Ему показалось, что его светлость хотел бы сохранить кое-что в тайне. Под давлением неопровержимых улик Твайс признался, что видел Чашу в понедельник у герцога. Его разбудили, чтобы ночью он сторожил ее, но отпустили, когда архидиакон заверил всех, что нападение отбито. Его светлость специально попросил Твайса держать происшедшее в тайне, и вот он честно пытался эту тайну соблюсти; до встревожился, услышав, что хозяин его исчез, и сказал больше, чем собирался. Так, например, выяснилось, что Чаши нет в лондонском доме, его светлость с друзьями увезли ее в среду. Твайс задумался, что-то подсчитывая.

— Сегодня четверг, — сообщил он полицейским, — значит, его светлость отсутствует немногим больше двенадцати часов. Пожалуй, это не так уж много.

— Точнее, с четырех до двенадцати — это уже двадцать часов, — сказал инспектор.

— Все-таки не двадцать четыре, — веско заметил Твайс. — Можно сказать, одна ночь. Видимо, его светлость занят важными делами.

— Скажите, а раньше герцогу случалось уезжать без предупреждения? — спросил помощник комиссара.

— Нет, не часто, — признал Твайс, — но бывало. — Однажды герцог отправился на машине за город и отсутствовал почти целые сутки. В последние дни его сильно заботили какие-то личные дела. Твайс не мог утверждать, связано ли это с Чашей, но началось все в понедельник — вторник, может, и связано. Едва ли его светлость обсуждал свои дела с герцогиней — обычно его светлость ничего не рассказывает тетушке, и он, Твайс, не советует ее расспрашивать. Ее светлость склонна к пересудам, и то, о чем они намерены поговорить с ней, завтра будут обсуждать в сотне гостиных. Если надо что-то расследовать, пусть полиция использует свои каналы и методы.

Именно эти методы больше всего и заботили помощника комиссара. Взяв с Твайса обещание немедленно сообщить, если хозяин вернется, а до тех пор звонить каждые два часа, полицейские удалились.

— Колхаун, по-моему, вам лучше вернуться в Фардль, — озабоченно сказал помощник комиссара, оказавшись на улице. — Проведайте архидиакона и заодно понаблюдайте за передвижениями Персиммонса. Я дам вам в помощь еще человека. Знаете, что я думаю? Когда в понедельник ко мне заходил полковник Коннерс, кроме герцога, архидиакона и Морнингтона его интересовал еще один грек. Якобы именно он и продал Персиммонсу его потир. У него лавка где-то в северной части города. Пошлю-ка я человека, пусть посмотрит за ним. А вы непременно позвоните мне из Фардля.

Под вечер помощнику комиссара звонили трижды.

Первым был Твайс с докладом. «Ничего не произошло, сэр.

Его светлость не вернулись, сообщений не поступало». Помявшись, он добавил, что ее светлость уже проявляет беспокойство и подумывает, не обратиться ли в полицию. «Соединить ее с вами, сэр?» — спросил он.

— Нет, нет, ради бога, не надо! — поторопился ответить помощник комиссара. — Отговорите ее, скажите что-нибудь.

Пусть позвонит в ближайший участок. Впрочем, не станет она звонить, она ведь знает меня. Хорошо, Твайс, давайте ее сюда.

Герцогиня подошла к телефону, и помощник комиссара ловко вытащил из нее то, что хотел, а именно — разрешение на расследование, после чего без особых угрызений прервал разговор, как будто их разъединили.

Через пять минут позвонил Колхаун.

— Сэр, архидиакона нет в Фардле, — доложил он. — Уехал в Лондон, когда мы были у герцога. Никто не знает, когда он вернется. Персиммонс, похоже, отбыл вслед за ним.

Наверное, мы разминулись по дороге. Рекстоу с женой здесь, в коттедже, в поместье у Персиммонса. С ними был сын, маленький мальчишка, но сегодня он уехал в Лондон с Персиммонсом и служанкой. Я же говорил, что этот Рекстоу обязательно замешан в деле.

— Похоже, Персиммонс любит детей… — подумал вслух помощник комиссара. — Жаль, что вы нам вовремя не сообщили. Мы бы его тут встретили.

— Но я же объясняю, сэр, — терпеливо повторил Колхаун, — когда я приехал, их здесь уже не было. Мне возвращаться?

— Нет, побудьте там еще денек. Если что узнаете, позвоните завтра утром. Я сейчас жду доклада от Пьювитта, он отправился на Финчли-роуд. Вслепую работаем. Не знаем, что ищем.

— Я думал, сэр, мы выясняем, почему Персиммонс убил Петтисона, — удивился Колхаун.

— Да, наверное, — вздохнул помощник комиссара, — только пока мы больше похожи на воробьев. Скачем вокруг Персиммонса — не перепадет ли какая крошка. Ладно. Осмотритесь там. Может, какую-нибудь крошку мы и просмотрели.

Хорошо бы склевать ее до завтра. До свидания.

Он успел поработать, выкурить сигарету-другую и выпить кофе, прежде чем в половине девятого раздался третий звонок. Докладывал Пьювитт. Голос его звучал встревоженно.

— Говорит Пьювитт, сэр! — выпалил он, едва помощник комиссара взял трубку. — У меня тут полный пролет, сэр! Мы дом не можем найти!

— Чего не можете? — переспросил начальник.

— Дом, сэр, дом, — возбужденно кричал в трубку Пьювитт. — Понимаю, сэр, звучит глупо, но это чистая правда. Не похоже, чтобы он там вообще был.

— Вы что, идиот, Пьювитт? — постепенно свирепея, осведомился шеф. — Я думал, у вас мозгов все-таки побольше, чем у чибиса[34]. Вам же дали адрес!

— С адресом все в порядке, сэр, — доложил Пьювитт. — Да, Лорд-Мэр-стрит. Вы сказали, это аптека, а ее тут нет. У нас туман, сэр, но я все-таки думаю, ее здесь и не было.

— Туман? — растерянно повторил помощник комиссара.

— Так точно, сэр, очень густой туман, — подтвердил Пьювитт. — Наверное, во всем северном Лондоне так, сэр.

— Вы не перепутали улицу?

— Никак нет, сэр. Тут со мной рядом дежурный констебль. Он помнит эту лавку, сэр, только найти не может. Нам удалось найти только…

— Подождите, — прервал его помощник комиссара, вызвал секретаря, потребовал адресную книгу, полистал ее и сказал в трубку:

— Так, Пьювитт, продолжайте. Кого вы там нашли?

— Сначала идет Джордж Гиддингс, бакалейщик.

— Верно.

— Дальше Сэмюэль Мерчисон, кондитерская.

— Так.

— Дальше меблированные комнаты миссис Торогуд.

— А, черт! — взорвался помощник комиссара. — Да вы же его пропустили! Димитрий Лавродопулос, аптека.

— Да нету ее, сэр, — несчастным голосом ответил Пьювитт. — Тут, конечно, этот чертов туман, сэр, но не могли же мы пропустить целую лавку.

— Слушайте, Пьювитт! — заорал помощник комиссара. — Полковник Коннерс там был в понедельники разговаривал с этим треклятым греком! Куда он мог деться? Это же только спьяну можно дом потерять!

— Я примерно так себя и чувствую, сэр, — удрученно ответил Пьювитт, — только я не пил. Брожу тут на ощупь, как слепой. Я уже смотрел по указателю, сэр. Как раз тут она и должна быть. А нету. Дом куда-то исчез.

— Или кто-то его прозевал, — язвительно заметил помощник комиссара. — Ладно, молитесь, Пьювитт. Я еду к вам. И помоги вам Господь, если я найду этот дом. Я тогда и вас, и вашего констебля порву на части, зажарю и съем. — Он швырнул трубку на рычаг и с минуту смотрел на телефон. — И помоги мне Господь, если я его не найду, — тихо закончил он. — Дома исчезают, герцоги… Нет, этот мир — не для меня.

Дорога на Лорд-Мэр-стрит заняла больше времени, чем он думал. По мере того как машина продвигалась к северу, туман все густел, и вскоре шофер отказался ехать дальше. Помощнику комиссара пришлось идти пешком. Он в общем знал эти места, и после долгого небезопасного пути добрался до цели.

Там, где по его предположениям, находился угол Лорд-Мэр-стрит, стоял какой-то болван, и помощник комиссара налетел на него.

— Какого дьявола… — начал он, но тут же сбавил тон. — А-а, это вы, Пьювитт. Проклятье! Лучше бы окликнули меня, чем сбивать с ног. Ладно. Если торчать здесь, на углу, никакого дома не найдешь. А где констебль? Почему вы не вместе?

Это кто еще? А, вот он! Лучше бы одному из вас поискать дом, а не устраивать вечер встречи на перекрестке! Все, все, не надо извинений, а то я сам начну извиняться и мы будем выглядеть, как куча шимпанзе в зоопарке. Да, я не хуже вас знаю, что я не в духе! За работу! Где тут у нас бакалейщик?

Бакалейную лавку отыскали без труда. Помощник комиссара, за ним — Пьювитт, а следом — констебль побрели вдоль стен, освещая фонариками витрины.

— Так, вот у нас бакалейщик… — бормотал помощник комиссара. — Слушайте, этот чертов туман стал еще гуще! А вот конец бакалейщика. По крайней мере, витрина кончается здесь. Следующий должен быть кондитер. Ага! Вижу крендель, не то чтобы весь, половинку… А вот и дверь, видимо — в кондитерскую. Пьювитт, вы не подумали поискать так?

— Подумали, сэр, — отозвался Пьювитт, — семнадцать раз подумали и сделали. Ничего другого нам как-то в голову не пришло.

Помощник комиссара не слушал. Он двигался дальше.

— Вот я дошел до второго окна кондитерской, — победно сообщил он своим последователям. — Началась стена… все еще стена… а вот калитка. — Он в нерешительности остановился.

— Да, сэр, — подтвердил его худшие опасения Пьювитт, — это калитка миссис Торогуд. Мы звонили, сэр, но она — старая и глухая, а постояльцев, наверное, нет сейчас. Она так и не поняла, чего мы хотим, а потом уже не выходила.

Помощник комиссара посмотрел на калитку, вернее — на туман. Рядом маячило темное пятно. Наверное, констебль.

А может быть, Пьювитт. Он пощупал калитку, — вне всякого сомнения, это была именно она. С полминуты он пытался вспомнить страницу адресной книги. Что за черт! Между кондитерской Мерчисона и домом миссис Торогуд обязана стоять аптека Димитрия Лавродопулоса.

— Вы пробовали говорить с кондитером? — спросил в туман помощник комиссара.

Ему ответил голос Пьювитта.

— Да, сэр. Он говорил с нами из окна, со второго этажа. К дверям не вышел Сказал, что знает, кто тут шастает в тумане по вечерам. Он поклялся, что эти два окна — его, а рядом — аптека. Только мы ее не нашли.

— Наверное, она просто за углом, — предположил помощник комиссара.

— Да, сэр, само собой, сэр, — подхватил Пьювитт. — Конечно, за углом, где же ей еще быть?

Однако его начальник не был так уж в этом уверен.

Мир трещал по швам. Все куда-то исчезало. Герцог с Морнингтоном (кто бы он ни был) не явились домой, а Персиммонс с архидиаконом, наоборот, ушли из дома. Теперь вот какая-то корова слизнула целый дом. Помощник комиссара вернулся к началу кондитерской и медленно, почти прижимаясь к стене, двинулся вперед. По обе стороны двери, в витринах, он различил коврижки, булочки и пироги с вареньем. Ну вот, подумал он, значит дальше будет аптека. Но за витриной кондитера и футом шершавой стены его вновь поджидала железная калитка.

Адресная книга вместе с полковником Коннерсом определенно свихнулись, другого объяснения нет. Наверное, Лавродопулос уехал, а кондитер занял его лавку. Но ведь они разговаривали с полковником Коннерсом в понедельник, а сегодня — четверг. Не получается. К тому же кондитер определенно пообещал: рядом — аптека. Помощник комиссара потрогал стену. Да, вот здесь она и должна быть.

— Как вам это нравится, Пьювитт? — спросил он.

— Никак не нравится, сэр, — отозвался тот из тумана. — Тут какая-то ошибка, но мне все равно не нравится.

Нельзя так.

— Не дьявол же ее утащил, — сказал помощник комиссара и тут же вспомнил о Библии, которую они с Колхауном смотрели сегодня утром. Он в раздражении стукнул кулаком по стене. — Эта чертова аптека должна быть здесь! — Но никакой аптеки на улице не было.

Они все еще стояли тесной кучкой возле стены, когда земля у них под ногами ощутимо вздрогнула. Пьювитт и констебль вскрикнули. Мостовую трясло.

— Господи! — возопил помощник комиссара. — Да что же это творится на свете? Эй, Пьювитт, вы здесь? — Рядом с ним никого не было. Откуда-то издали донеслось невнятное восклицание, и помощник комиссара испуганно оглянулся. Земля под ним снова содрогнулась, налетел сильный порыв ветра и ударил в лицо. Помощник комиссара с трудом удержался на ногах, протер глаза и увидел, что туман исчез, а прямо перед ним стоит незнакомый человек и за спиной у него тускло светятся окна пропавшей аптеки. Незнакомец шагнул к нему.

— Я — Грегори Персиммонс, — глухим голосом произнес он. — Я хочу сделать заявление для полиции. Я убил человека.

Глава 17

Живые и мертвые

В то утро, когда инспектор Колхаун обсуждал с начальством убийство Петтисона, архидиакон Кастра Парвулорум занимался у себя в кабинете приходскими делами. Пожалуй, он ждал звонка от Морнингтона, но не особенно на него рассчитывал. Позже архидиакон намеревался зайти к миссис Рекстоу и поинтересоваться, как идут дела. Его не мучили подозрения, так занимавшие герцога и Морнингтона. Он считал свое участие в событиях последних дней законченным, однако был готов действовать и дальше, если потребуют обстоятельства. Тогда, в гостиной Калли, столкнувшись с герцогом, архидиакон пропустил самый интересный момент и теперь пребывал в твердой уверенности, что врач из Лондона действительно сумел прекратить страдания больной либо гипнозом, либо каким-то другим способом. Маниакальное желание Манассии обладать Граалем представлялось архидиакону не более предосудительным, чем подобное же стремление Персиммонса, но в конце концов, это — их дело. Разговор с человеком в сером он живо хранил в сердце и не раз вспоминал, но и здесь не видел необходимости действовать, положившись всецело на волю Творца.

Архидиакон обдумывал проект воскресной школы. Она была для него обузой, но мамаши деревенских детишек все равно не отстанут, и рано или поздно школу придется организовывать. Он напоминал самому себе: «Паси агнцев Моих», — но далеко не был уверен, что Спаситель имел в виду воскресные школы. Хотя, думал он, даже такую вещь, как воскресная школа, Господу под силу обратить во благо.

В дверях появилась экономка.

— К вам мистер Персиммонс, сэр, — сказала она. — Говорит, хотел бы повидаться с вами, если у вас найдется время. По-моему, он насчет праздника. Ну, праздник Урожая, — понизив голос, предположила она.

— Неужели? — задумчиво произнес архидиакон, но тут до него дошло. — Неужели! — воскликнул он.

«От этого Персиммонса совершенно житья не стало», — думал он, спускаясь вниз. Грегори встретил его улыбкой.

— Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас, — сказал он, — но меня попросили доставить это письмо лично вам, убедиться, что вы его получили, и спросить, не будет ли ответа. Прошу.

Архидиакон блеснул на него очками, словно маленькими ледяными озерами, и взял письмо. Он прочитал текст раз, другой, третий и посмотрел на Персиммонса. Тот с равнодушным видом разглядывал сад за открытой дверью.

— «Сигона, царя Аморрейского, и Ога, царя Васаиского…»[35] — пробормотал про себя архидиакон. — Ибо вовек милость Его… Вы знаете, что тут написано, мистер Персиммонс?

— Боюсь, что так, — любезно ответил Грегори. — Обстоятельства…

— Ну разумеется, — рассеянно заметил архидиакон. — Да. Конечно.

— Конечно? — повторил Грегори, словно поддерживая разговор.

— Не сочтите за грубость, — сказал архидиакон, — но, во-первых, если это правда, вы, конечно, приложили к этому руку. Во-вторых, возможно, сами же и писали. В-третьих, если не писали, то уж читали наверное. Читать чужие письма — как раз в вашем духе. Впрочем, большое спасибо.

— Вы ничего не хотите спросить?

— Зачем? — удивился архидиакон. — Я же все равно не смогу проверить ваш ответ. И вообще, я бы не стал полагаться на людей, противящихся Богу. Они непременно теряют чувство меры.

— Ну, как знаете, — угрожающе произнес Персиммонс. — Могу сообщить вам, что все это — правда. Они в нашей власти и мы можем прикончить их в любой момент.

— Это избавило бы их от многих неприятностей в будущем, не так ли? — улыбнулся архидиакон. — Вы уверены, что им необходимо мое вмешательство? «Умереть сейчас — стяжать радость непреходящую…»

— Все это болтовня! — потеряв, наконец, терпение, яростно прошипел Грегори. — Неужто вы думаете, хоть один из них рвется умереть? Они молоды. Вы считаете, им доставит удовольствие смотреть, как потир, ради которого они умрут, превращается в орудие разрушения?

— Я бы сказал вам, что думаю сделать, — спокойно ответил архидиакон, — если бы знал это сам. Но вы никак не надумаете сообщить, куда мне идти… если я пойду.

Грегори сдержался, назвал адрес и вышел. Архидиакон вернулся в кабинет, сел в кресло и привычно сосредоточился.

Грегори шел домой, в Калли. Пробный поединок с архидиаконом очень взбодрил его, но по дороге возбуждение улеглось, а на смену ему пришли заботы. Началось с сомнений. В последние дни судьба свела его с двумя-тремя людьми, над которыми страсть, власть и жажда обладания не имели никакой силы. Сколько бы ни уничтожал Манассия, голод его не насыщался; никакое богатство не соблазняло архидиакона. Плутая в этих незнакомых краях, Грегори ощутил, что не хватает одного привычного элемента — наслаждения.

Прежде он наслаждался, давя и мучая людей. Манассия, кажется, наслаждения не ведал; для покоя же и мира, в котором живет архидиакон, это словечко просто маловато. Ему никак не вместить тот незыблемый покой, в котором пребывает душа проклятого клирика. Этот покой был сродни безмятежности небесного свода, недостижимого для любых земных стрел.

Свод простирался в вышине от востока до запада, а под ним, на плоском пустом круге, виднелось лицо грека, изрыгающего скверну. Грегори злила бесполезность этих усилий. Примерно так же он злился, когда выговаривал Стивену за напрасную трату денег на издание идиотских романов. Помнится, Грегори так же досадовал на своего отца. Старик тратил массу сил и эмоций на сущую ерунду. Нет, он научит Адриана не отвлекаться по пустякам. Только власть — наша духовная цель, а сатана — податель ее.

Он вошел в ворота и свернул на дорожку. Взгляд его упал на окно второго этажа, где он недавно разговаривал с отцом Адриана. «Клерк в борделе, — вспомнилось вдруг Грегори. — Ну и что? Даже клерк жаждет власти». И снова, принеся волну отчаяния, над ним распахнулся незыблемо-безмятежный свод небес, а где-то далеко внизу бессмысленно и бессильно полыхал багровый пламень шабаша. Вот на этом повороте повстречался ему незнакомец в сером. «Только рабы, да и то среди теней». Но он-то, Грегори, не раб! Это небо издевается над ним, оно боится его растущей власти… или смеется над его бахвальством. «Рабы!

Рабы!», — звенело у него в ушах, когда он переступал порог гостиной. Эхо шагов в зале снова повторило: «Рабы!»

Грегори спросил, где Адриан, узнал, что они с Джесси в саду, и отправился их разыскивать, поглядывая заодно по сторонам: не видно ли Лайонела с Барбарой. Но они ему так и не попались, а за поворотом тропинки он обнаружил Адриана. Мальчик лежал в траве и сам себе рассказывал какую-то длинную, запутанную историю. Неподалеку, на берегу ручейка, Грегори заметил Джесси. Она сидела, глубоко задумавшись; Грегори ухмыльнулся, представив, о чем она может размышлять, и чуть не окликнул ее: «Миссис Персиммонс». Вряд ли она знает о его жене в сумасшедшем доме…

Однако пока он сдержался.

Джесси сказала, что Барбаре существенно лучше, она играла с Адрианом, а потом муж увел ее гулять. Они с Адрианом тоже гуляли и встретили здесь, в саду, странного джентльмена, который немножко поговорил и поиграл с мальчиком.

Грегори недоуменно поднял брови, и Джесси объяснила, что не разрешила бы ничего подобного, но Адриан так обрадовался этому джентльмену, и она подумала, что они давно знакомы.

— Что же он делал в саду? — спросил Грегори.

— Не знаю, сэр, — ответила Джесси. — Он, похоже, хорошо знал окрестности. Он сказал, что и вас хорошо знает.

Грегори поразмыслил и не стал ей выговаривать. Недели не пройдет, как она окажется в Вене или в Александрии, если не еще дальше на Востоке, а там ей будет не до разговоров с незнакомыми джентльменами.

— Как он выглядел? — сурово спросил он.

— Ну, молодой такой, вроде как иностранец. И одет во все серое. Они с Адрианом чуть не все время говорили на каком-то тарабарском языке.

Грегори так и застыл на месте, а потом деревянным шагом двинулся дальше. Что это там сэр Джайлс болтал о незнакомце в сером? И кого, наконец, он ему напоминает? А-а, ну конечно, архидиакона! И от того, и от другого так и разит этой дурацкой безмятежностью, этой мерзкой отрешенностью. В хлопотах вчерашнего дня Грегори совершенно забыл посоветоваться с Манассией насчет этого типа, ну, не беда, дело поправимое…

Стоп! А как это они говорили на иностранном языке? Уж не завелся ли у Адриана приятель более близкий и, главное, совсем с другой стороны? Если в трепотне старого Джайлса и правда был какой-то смысл… Грегори резко повернулся к Джесси.

— Мы едем в Лондон, — сказал он. — Сразу после ленча. И ты будешь за Адрианом присматривать. А завтра мы можем уехать за границу. Ничего не поделаешь, так надо. Болтать об этом не советую.

Вот так и случилось, что когда инспектор Колхаун закончил допрос миссис Лексперроу, Грегори, Адриан и Джесси уже добрались до Лорд-Мэр-стрит. Лавка была закрыта, но Манассия впустил их. Джесси показали кухню и комнатку наверху, где они с Адрианом будут спать; а подвал, где лежал связанный герцог, показывать не стали. Гостей быстро протащили мимо комнаты, где у окна стоял задумчивый архидиакон, окинувший их взглядом — он никогда не видел ни Адриана, ни Джесси. Наверху Грегори снабдил мальчика двумя-тремя новыми игрушками, а Джесси приказал уложить его пораньше и оставаться с ним, чтобы он не испугался, проснувшись в незнакомой комнате.

Разместив заложников, Грегори спустился в лавку. Архидиакон сидел у окна и читал «Откровения» леди Джулианы[36].

— Пришел, стало быть, — злобно проговорил Грегори.

— Пришел, — кивнул Манассия. — А вы что, его не ждали?

— Я не знал, — отвечал Грегори, — да он и сам не знал утром, придет или нет. Откровенно говоря, не пойму, почему он пришел.

— По той же причине, что и все мы, — сказал грек. — Bсe в этом мире торопится к своей судьбе. Ты готов? — спросил он Грегори.

Тот оглянулся на полуприкрытую дверь.

— Да, я долго думал, и теперь готов, — отвечал он.

— Тогда чего мы ждем? — молвил грек. — Я тоже готов. Дом я скрыл облаком, так что войти в него нельзя, пока мы не кончим.

Грегори невольно взглянул в окно и увидел, что за ним поднимается густая тьма — не туман, как казалось снаружи, а что-то многоцветное, переливчатое, словно бы живое. Грек пошел в заднюю комнату, Манассия и Грегори двинулись за ним. Там было совсем темно, архидиакон уже не читал; он ждал, что будет.

Весь день, с утреннего разговора, он понимал и чувствовал, что сила, которой он так долго привыкал повиноваться, медленно покидает его, уходит все дальше; и вот сейчас, прямо посмотрев на врагов, архидиакон ощутил утрату, уже знакомую по своему долгому паломничеству. Чувство это стремительно разрасталось, пока в нем не исчезло все, и тогда он снова сказал про себя, как нередко говорил и раньше: «И это — Ты», — ибо утрата всего, равно как и полнота жизни, лишь средство познания Того, Кто есть все. И все же ему было предельно одиноко во мгле этой комнатки, где Персиммонс, и Манассия, и еще кто-то третий глядели на него с порога.

Грек медленно двинулся вперед, подумал немного и спросил:

— Знаете ли вы, почему пришли к нам?

— Потому, что Бог так велел, — спокойно ответил архидиакон. — Почему вы послали за мной?

— Ради того, что должно свершиться, — сказал грек. — И вы поможете в этом свершении.

Пока он это говорил, Манассия с жадным всхлипом схватил священника за руку, а Грегори придержал за плечо.

— Поможете, — повторил грек и впервые с тех пор, как Грегори познакомился с ним, улыбнулся быстрой, жуткой улыбкой, которая тут же сменилась судорожной гримасой. — Свяжите его и бросьте на пол! — приказал он.

Приказание немедленно исполнили Архидиакон не сопротивлялся, не столько потому, что противники были явно сильнее его, а потому, что терял энергию и слабел с каждой минутой. Его разложили на полу, и Манассия принялся терзать одежду, пока не обнажил грудь. Тогда грек поднял со стола Грааль и водрузил на живую подставку, а тьма за окном продолжала сгущаться, крутясь бешеными цветными вихрями.

Архидиакон услышал над собой голоса. Говорил Грегори: «Разве ты не будешь чертить знаки? А как же обряд?» Ему отвечал грек: «Мы выше этой мишуры. Есть только один знак — кровь, которой я наполню чашу, и только один обряд — наша воля. Что до тебя, вспомни того, кого ты убил, держи его образ в сознании, дай ему влиться в этого человека. Остальное предоставь нам с Манассией».

Мгла скрыла все, сомкнулась наверху, затопила сознание, и долгое время архидиакон ощущал лишь пустую, безбрежную ночь. Потом в ней появились три светящиеся точки, каждая из них излучала поток направленной силы. Он твердо знал, что она направлена не совсем на него, и каждый поток или луч отличается от другого. Ближайший к нему, самый неустойчивый, дрожал и вибрировал, он походил на людскую злобу — багровый, изменчивый, слишком земной. Источник этой злобы, ее центр, звавшийся на покинутой ими земле Грегори Персиммонсом, сотрясали страсти, присущие только человеку. Архидиакон спокойно встретил этот удар, раскрыл себя, предоставив мятущемуся духу обрести утоление всех его желаний. Не эти страсти наполняют адскую бездну, не они рождают последний, окончательный отказ.

Но багровый сумбур Персиммонса направляли и контролировали силы более могущественные. Другой центр излучал совсем иную энергию, и архидиакон понял, что ему понадобятся все силы, чтобы встретить ее напор. Древнее черное знание пыталось проникнуть в него, ведение мерзких, смертельно опасных вещей, безумие, болезнь, месть богов. Это был голод, заставляющий тварь пожирать самое себя, утолимый лишь самым страшным ядом. Смерть вторая, бессмертная сама, неслась через мир вечный, гонимая смертным голодом. Архидиакон еще не знал, куда она мчится и зачем. Луч трепетал где-то над ним и исчезал во мраке, примерно там, где тьма закрывала Чашу. Он чувствовал, что сейчас смысл этого луча откроется ему, и духовным усилием утвердил совершенство всего, что родится.

Едва он сделал это, луч задрожал и почти угас. Третий луч прошел над ним, потрясая до самых глубин все его существо. Он не содержал в себе ни цели, ни страсти, ни голода, ни поисков, ни лжи — одно лишь полное отрицание. Смертный разум не может постичь желания, не основанного на чем-то естественном, даже жажда смерти, и та лишь предшествует святости рождения. Но третий луч отрицал любое желание, и естественное, и противоестественное, и понятное, и непостижимое. Он стремился не к смерти, а к полному небытию, сокрушающему все и увлекающему за собой в бездну. Архидиакон почувствовал, что сползает туда, хотя луч проходил рядом; что ж, основания мира должны стоять крепко, иначе и он, и мир исчезнут навеки. Но основания эти, если они и были, куда-то ушли, отделились от него. Он в отчаянии взывал к Богу, и Бог его не слышал. Три потока неслись своими путями, а он, ослабевший и беспомощный, ждал продолжения конца.

Ненадолго ему стало легче. Тусклые проблески сознания отмечали отдельные фрагменты окружающего: до него доносилось чье-то дыхание, он чувствовал холодок Чаши у себя на груди, давление веревок. Потом медленно и очень плавно реальные ощущения опять покинули его, он понимал только, что его влекут — но куда? Кажется, он двигался. Впереди его ждала неизбежная встреча, и ему было очень страшно. Некий союз приуготовлен был там. Тьма над ним приняла форму, и он понял, что там кто-то есть. Это создание, как и он, противилось чудовищному союзу, но, как и он, не могло сопротивляться неумолимому, беспощадному движению.

Все ближе и ближе, через нездешние времена и пространства, тянуло их друг к другу; страсть, смерть и отрицание собирали жертвы из разных миров и соединяли их. Грудь архидиакона снова ощутила холодок Чаши, и он понял, что новое испытание нисходит в него, словно бы через Грааль. Он ощущал уже не Грааль, а человеческое существо, различал измученное, беспокойное лицо, на него с отчаянием смотрели чьи-то глаза. Существо витало над ним, и его сознание, невольно измененное присутствием нового персонажа, переключилось на новые ощущения. Что-то требовательно стремилось войти в природу архидиакона; чужая воля пользовалась силой и властью Чаши, вобравшей Кровь, в которой — все сущее; он и этот, другой, сейчас рухнут друг в друга навеки. Но и эта мысль ушла, больше он не помнил, не думал, не чувствовал.

Именно тогда, когда архидиакон канул в полное забытье, умельцы, трудившиеся над ним, почуяв близость цели, собрали усилия в едином волевом потоке. Грааль завибрировал в ответ.

Повинуясь приказу грека, Грегори сосредоточился на том несчастном создании, которое недавно убил, отчасти — безопасности ради, отчасти — для забавы, отчасти же, наконец, в жертву своему богу. Он окинул мысленным взором всю его жалкую жизнь, начиная с того момента, когда он обрел власть над ним, уличив в мелком воровстве, и дальше, через годы рабства и унижений, через робкие попытки освободиться, одна из которых и привела этого червя к смерти. До самой последней минуты Петтисон подчинялся приказам Грегори. Отправляясь на последнюю встречу, он надел белье без меток, не взял с собой документов, а немногие вещи оставил в сумке на станции метро. Он уничтожил билет, как сомнамбула, не в силах преодолеть чары хозяйской власти. Но власть эта не оставила его и после смерти. Обыскав запредельный край, она нашла в стране теней его неприкаянную душу. Грегори крепко держал эту душу в уме, и она, дотоле одиноко блуждавшая в бездне, устремилась к своему повелителю, как за несколько дней до этого устремлялся вызванный им дух младенца Адриана, только еще быстрей, ибо теперь призывали ее трое. Над Граалем возник причудливый, призрачный шар, сгустился, обрел очертания тела и лица. Чаша едва виднелась в слабом зеленоватом свете, призрак над ней все быстрее обретал оболочку человека. Грегори невольно ухмыльнулся, когда перед ним мелькнули в тумане знакомые черты, и удвоил усилия, стремясь довершить двойное жертвоприношение своему страшному властелину. Воля троих брала верх. Тень Петтисона опускалась и распластывалась над неподвижным телом, распростертым на полу, она обтекала его и уже начала просачиваться внутрь. Грегори совершенно изнемог и готов был остановиться, едва последние клубы туманного облика растаяли в грозном сиянии Грааля; но знания и силы его сообщников не сдавались, они еще не достигли цели.

Сочетание двух жертв требовало иного завершения.

И в следующий миг оно наступило.

Слабое сияние Чаши померкло и исчезло. Тьма заклубилась по комнате, и в центре ее, там, где находился Грааль, что-то запульсировало, будто ожило самое сердце непроглядной ночи. Биение это возникло лишь на короткое мгновение, а потом внезапно Чаша взорвалась фонтанами ослепительного золотого света. Взревели незримые трубы. Грааль полыхал яростным пламенем, от него исходил гул, сотрясавший воздух, — чародеи коснулись самой сути Чаши, и она ожила в своей торжествующей и слепящей силе. Никто не взялся бы утверждать, насколько реальны голоса труб и золотой свет, но что-то, несомненно реальное, сковало три луча воли и обрушило на их истоки ими же собранные силы. Одновременно тело, простертое на полу, оделось нерушимым покровом. Грааль больше не стоял на груди архидиакона, он поднимался, заставив черных иерофантов отпрянуть. Грааль поднимался, и вслед за ним вернулся из глубин человек, служивший основанием Чаши, он взглянул и увидел, как она сияет во тьме, услышал литанию на незнакомом языке, которая, едва коснувшись его слуха, стала привычной и понятной.

— Да восславят Господа спасенные Им, — пел могучий голос, и со всех сторон, наполняя пространство звуком и светом, грянул хор:

— Ибо вовек милость Его!

— Избавленные от тенет врага, — пел голос, и хор вторил ему:

— Ибо вовек милость Его!

Архидиакон шевельнул руками, и веревки, крепко державшие его, упали. Он привстал, когда Грааль, или то, во что теперь обратился Грааль, двинулось вперед и ввысь. Ощущение ужасного вторжения в его природу разом исчезло. На миг мелькнуло лицо, вроде бы знакомое, но теперь свободное, радостное, благоговейное. Архидиакон мельком увидел и узнал Кеннета, но тут же потерял из вида, потому что снова нахлынули светоносные валы литании:

— Он поверг народы, великие злые множества, ибо вовек милость Его!

— Низринул могучих царей! Ибо вовек милость Его!

Архидиакон уже стоял. Перед ним была все та же грязная комнатушка, и ни свет, ни тьма больше не скрывали ее убожества. Напротив него стоял король-священник и держал в простертых руках Чашу. За спиной Иоанна архидиакон заметил троих. Грегори Персиммонс неподвижно лежал ничком; Манассия, опрокинутый на спину, корчился и трясся, как раздавленный червяк; грек лежал, неестественно выгнувшись, опираясь на пятки и затылок.

— Я — Иоанн, — заполнил все пространство комнаты ясный звенящий голос. — Я — провозвестие всего, что есть и будет. Вы, взалкавшие Грааля, примите от меня то, к чему вы стремитесь — то, что вы есть. Праведный останется праведником, мерзкий да пребудет в мерзости. Ищущий отрицания нашел его во мне; ищущий разрушения обрел его во мне; принесший жертву обрел ее во мне. Я друг друзьям моим и возлюбленный возлюбивших меня, через меня обретете мир, ибо я — это я, и я — этот Тот, Кто послал меня. Война окончена, но грядет другая. Совершите то, что должны совершить, пока ваше время еще с вами.

Архидиакон видел, как Грегори зашевелился и с трудом поднялся на ноги. Манассия прекратил дергаться и затих. Грек уронил голову и рухнул на пол.

— Грегори Персиммонс, — властно повелел голос, — тебя ждут совсем рядом. Может ли человек принести в жертву брата своего и примириться через то со своим богом? Ты умрешь, как умер погубленный тобой, и в конце я примирюсь с тобой, ибо меня ты искал, и никого другого.

Грегори тупо повернулся и пошел к двери. Король-священник протянул архидиакону Чашу.

— Друг и брат, — сказал он, — остальное — твоя забота. Один из твоих друзей здесь, внизу, о другом не беспокойся, он со мною. Возьми Чашу, освободи друга и возвращайся. Я приду к тебе завтра.

Архидиакон будничным жестом принял Грааль. Чаша сверкала, как в тот, последний раз, когда он держал ее в руках. Он посмотрел на людей, лежащих на полу; взглянул в лицо короля-священника — оно сохраняло торжественный свет в наступившем сумраке; немного неуклюже поклонился ему и отправился в подвал.

Наверху проснулась Джесси, ее разбудил приглушенный свет. Прямо перед ней стоял давешний незнакомец, с которым Адриан играл в парке.

— Вставай, — велел он. — Твоего хозяина забрала полиция, а мы должны вернуться в Фардль. За малыша не беспокойся, он будет спать.

Человек в сером легко поднял из кроватки спящего Адриана, завернул в одеяло и повторил:

— Идем. Собирайся. Я подожду у дверей.

Джесси так и не поняла, как оказалась в Фардле. Кажется, они быстро двигались по проселочным дорогам. Наверное, в автомобиле. Позже она пыталась рассказать об этом подруге.

— Я была такая сонная, ничего не соображала. Может, меня ангел нес. Нет, как же замечательно, что полиция вовремя добралась до мистера Персиммонса. Если бы он пристал ко мне, уж не знаю, хватило бы мне духу отказать ему.

— Ну и что? — удивилась подруга — Зато у тебя дом бы остался, и денег, я думаю, несчитано.

— Да ты что! — возмутилась Джесси. — Что ж, мне так и быть вдовой висельника? А он еще и убийца. Ну ты и скажешь, Лиззи! Я девушка порядочная. Это же все равно, что на панель идти.

Глава 18

Кастра Парвулорум

Герцог провел ночь у архидиакона. Оба они спали беспокойно, хотя легли довольно поздно. Им удалось успеть на последний поезд, идущий до узловой станции в пяти милях от Фардля. И в поезде, и потом, на проселочной дороге, архидиакон никак не мог справиться с Граалем. Уходя из лавки на Лорд-Мэр-стрит, он захватил лист бумаги, дабы не смущать неверующих видом служебного сосуда на улице, но бумага расползалась, края то и дело разъезжались, и Чаша вылезала на свет. В вагоне им попался жизнерадостный, слегка подвыпивший турист, развеселившийся еще больше при виде потира и полдороги потешавшийся над церковью и клиром.

Архидиакон забеспокоился, не ввел ли он в соблазн одного из малых сих, еще не отрешившихся от суеты. Но, выйдя на проселок, он обрел обычную невозмутимость, а придя домой, отверг предложение герцога дежурить по очереди возле Чаши.

— Я совсем сплю, — виновато, но твердо сказал он. — В конце концов, день выдался трудный. Как кто-то говорил, дайте мне встретить Бога на свежую голову.

— Доктор Джонсон, — машинально ответил герцог и улыбнулся. — Наверное, вы правы. Не зря же Он даровал нам сон.

— Ибо вовек милость Его, — совершенно серьезно откликнулся архидиакон, и они расстались, пожелав друг другу спокойной ночи.

Рано поутру Барбара Рекстоу проснулась у себя в коттедже. Она тихонько, чтобы не разбудить Лайонела, встала и вышла на крыльцо. Неподалеку, в траве, Адриан играл с человеком в сером, которого она так и не смогла вспомнить днем раньше. Рассмеявшись, Барбара подбежала к ним. Адриан — свежий и неугомонный — кинулся к ней со всех ног и тут же обрушил на мать кучу новостей и приветствий, а она пыталась слушать и все поглядывала на незнакомца, ожидая разъяснений.

— Грегори Персиммонс арестован, — сказал человек в сером. — Он признался в убийстве, а поскольку я был там, я привез вашего сына. Он прекрасно спал, а с тех пор, как проснулся, мы играем здесь.

Барбара одной рукой держала сына, другой откидывала со лба непокорный локон. Мелькнул длинный шрам на запястье.

— Очень любезно с вашей стороны, — проговорила она, — Но как же мистер Персиммонс?.. Какой ужас!

— Миссис Рекстоу, вы и в самом деле так думаете? — с улыбкой спросил незнакомец.

Барбара вспыхнула и посерьезнела.

— Нет, — сказала она. — По крайней мере, я не удивляюсь. С тех пор как я вас встретила, я иначе отношусь к мистеру Персиммонсу.

— Вот и хорошо, — начал пресвитер Иоанн, но его прервал громкий возглас Адриана.

— Потише, милый, — рассеянно сказала Барбара, — Что ты говоришь? В церковь? Пойдем, если хочешь. Боюсь, — добавила она, глядя на Иоанна и снова краснея, — мы ходим в церковь реже, чем надо.

— Но ведь это — средство, — отвечал ее собеседник. — Одно из средств. Наверное, самое лучшее почти для всех, а для некоторых и вовсе единственное. Не скажу, что оно так уж важно, но средства либо есть, либо их нет. Если вы ими не пользуетесь, не стоит из-за этого горевать. Если они вам нужны, не стоит пренебрегать ими.

— Да, — не совсем уверенно сказала Барбара. — Вот Лайонела в детстве просто затравили этим, и теперь его в церковь не затащишь…

— Враги человеку домашние его, — грустно улыбнулся Иоанн, но в ответ на ее недоуменный взгляд продолжать не стал, а просто произнес:

— Надо пойти. Сегодня утром Адриан обещал прислуживать мне.

— Прислуживать? — удивилась Барбара. — Но ведь он не сможет! Ему пятый год, он ничего в этом не понимает…

— У него все прекрасно получится, миссис Рекстоу, — успокоил ее Иоанн, а его юный друг снова вмешался, воззвав к Барбаре:

— Мама! Мы играли в крикет! Ты будешь после завтрака с нами играть?

— Мы же собирались идти в церковь, милый, — удивилась Барбара.

— Ну, после церкви. Будешь?

Впрочем, ответа он ждать не стал. На крыльцо вышел Лайонел в пижаме, и Адриан бросился к отцу, спеша сообщить жизненно важные новости. Взрослые неторопливо пошли за ним.

Новость об аресте Персиммонса потрясла Лайонела разве что своей неожиданностью. Он тут же с ужасом взглянул на Адриана, словно вопрошая судьбу об участи, уготованной этой невинной, непоседливой маленькой жизни. Барбара предложила позавтракать или просто выпить кофе с печеньем перед тем, как идти в церковь, и упорхнула в коттедж вместе с Адрианом. Тогда Иоанн сказал Лайонелу:

— Он может и спастись.

Лайонел взглянул на него, чувствуя, как зреет очередная химера.

— О, да, — растерянно ответил он. — Да, конечно, но мне все кажется, что его поджидает какой-то удар…

— Очень может быть, — кивнул незнакомец. — Но ведь и удар иногда приводит к счастливым последствиям. Эти вещи не злы по сути. Вы слишком боитесь их.

— Да я всего боюсь, — неожиданно откровенно ответил Лайонел. — И совершенно не понимаю, как остальные не боятся. В городе столько всяких опасностей, но там ты оглушен и ослеплен. А здесь так спокойно, тихо… волей-неволей думаешь: что за этим кроется?

— Разве в жизни нет ничего хорошего? — спросил пресвитер Иоанн.

Лайонел ответил чуть ли не зло:

— Да разве вы не видите? Когда все особенно хорошо, именно тогда и ждешь плохого. Не представляю, что с этим делать. Разве что упиваться каждой минутой и ни о чем не помнить.

— Не думаю, что вы упиваетесь, — улыбнулся Иоанн. — А вы уверены, что не любите своих страхов?

— Нет, не уверен, — сказал Лайонел. — Ни в чем я не уверен. Наверное, мне нравится ощущать их, хотя я их ненавижу… Сам не пойму, в чем туг дело.

— В том, — сказал Иоанн, — что они создают ощущение жизни. Вы ведь не даете им до конца овладеть вами. Они мучают вас, но дают жизнь уму и сердцу. Вы даже хотите смерти. Но само это желание уже говорит о том, как страстно и сильно вы любите жизнь.

Лайонел неуверенно улыбнулся.

— «Heautontimoroumenos»[37]? — с сомнением произнес он.

— Да нет, не то, — отвечал Иоанн. — Вы просто боитесь захлебнуться в фантазиях повседневной жизни и держитесь за этот страх. Что ж, я выполняю все желания, чего вы хотите?

— Исчезнуть, наверное, — сказал Лайонел. — Нет, жизни я не прошу. Мне достаточно знать, что конец близок. Думаете, я стремлюсь к Небесам, о которых столько говоря г?

— Смерть не минует вас и без меня, — сказал Иоанн. — Бог только дает, а у Него есть только Он сам, и даже Он может дать только Себя. Подождите несколько лет, и Он даст вам то, чего вы просите. Но уж не жалуйтесь, если окажется, что смерть и Небеса — одно и то же. — Иоанн протянул руку в сторону Калли. — Этот человек изо всех сил стремился к Богу всех жертв, он принес в жертву себя, и обрел Его. Вы найдете другой путь. Ведь дверь в пустоту ведет лишь к той пустоте, которая есть Бог. — И он пошел через лужайку. Лайонел снова увидел его только в церкви, построенной, как утверждала легенда, на том самом месте, где Цезарь вернул детей матерям.

Герцог Йоркширский, послушный строгому уставу своей церкви, подпирал дверной косяк. Архидиакон был у себя в алтаре. Как только явились прочие члены этого маленького братства, Адриан вырвался из рук матери и, промчавшись через проход, влетел в неф, где навстречу ему повернулся пресвитер Иоанн. Барбара и герцог, привыкшие к литургии, видели, что король-священник облачен в обычные ризы; Лайонелу показалось, что он одет в чистый утренний свет; каким видел его малыш, не узнал никто. Иоанн опустился на одно колено, раскинул руки навстречу Адриану, подхватил его, и они посовещались о чем-то. С мальчиком на руках, он подошел к жертвеннику и устроил серьезного и довольного Адриана на подушечку, заменявшую сидение, а потом вернулся к алтарю.

Пономарь, обслуживавший и колокольню, сегодня остался в деревне, но внезапно все услышали звуки колокола, только звенел он дальше и выше, чем обычно, а тон был таким чистым, словно сама идея колокольного звона воплотилась в певучих нотах, отдалилась и смолкла. Король-священник простер руки и свел их в древнем мистериальном жесте.

Все пространство церкви пронизал ток, словно сотни верующих шевельнулись и замерли перед началом Таинства.

Герцог в недоумении подался вперед. Перед ним были образы, знакомые с детства, но то здесь, то там, то в одном притворе, то в другом ему почудились еще и другие лики, мелькнувшие на миг, сразу пропавшие и промелькнувшие снова. Он словно бы узнал некоторые лица, они напомнили истлевшие портреты из родовой галереи замка, но были и другие, совсем чужие и древние, в тюрбанах, в доспехах, в чужеземных одеждах, даже в коронах. Внимание герцога отвлек Адриан. Он живо вскочил на ноги и направился к алтарю, а навстречу ему неслись ясные, грозные голоса, однако и герцог у дверей, и Барбара, преклонившая колени, узнавали лишь отдельные фразы. «Introi bo!»[38] — показалось герцогу, но он мог поклясться, что детский голос ответил: «Ad Deum qui laetificat juveututem meam»[39]. Герцог напряг зрение. Он не понимал, что происходит. Он видел царя-священника на верху ступеней, хотя тот, кажется, не поднимался наверх, а в церкви меж тем зазвенело: «Christe eleison»[40] и смолкло.

Барбара, менее привычная к ходу службы, уловила только одну знакомую фразу: «Кому да откроются все сердца, все помыслы», — но ее отвлекли и обрадовали степенные движения сына, она опять перестала прислушиваться, пока новые слова Писания не захватили ее: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему, по подобию Нашему, и сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их»[41]. Мерные звуки чтения подтолкнули Барбару к мужу, их руки встретились и больше не разжимались до самого конца службы. Голос короля-священника закончил словами Нового Завета: «Се, творю все новое».

Коленопреклоненный архидиакон при этих словах слегка вздрогнул. Он уже не думал о Таинстве, да и само Таинство словно померкло. Он уже не отличал слова от действий, он был там, внутри, он становился частью деяния, давным-давно отображенного в слабых словах «сотворим человека». Сотворение росло, ширилось, восходило к царственному «по образу Нашему, по подобию Нашему», и великие местоимения воплощали эту связь. Снова возник знакомый канал, и все в мире двинулось и устремилось к его устью, быстрее и быстрее, вот и сам он вступил в неширокие берега. Устье становилось истоком. Миновав его, все обретало новую, исполненную смысла, совершенную жизнь. Солнечный свет — нет, само солнце вспыхнуло над алтарем, а свет и тьма лились Сквозь него и с ними — все, что есть в мире. Он, архидиакон, стоял на краю канала и смотрел на Адриана; но вот он миновал мальчика и вступил на последний этап Пути. Теперь все затуманилось, только голос короля-священника звучал музыкой творенья, а он, архидиакон, ждал исхода.

Да, все затуманилось, но не совсем, и позади, из пространства или из прошлого, долетел до него голос герцога, произносящий на звучной латыни «Возвысим дух свой!», а впереди откликнулись ему: «Горе имеем сердца!», — и снова сзади, но уже голос Барбары возгласил: «Имеем их ко Владыке нашему!» — и, — выше, грознее, звонче грянул хор:

«Благодарим Господа!» — а сквозь разлив хора донесся голос Лайонела: «Достойно и праведно есть!»

«Достойно и праведно…» — подтвердил король-священник; трое услышали его, и для них больше не стало различимых слов. Они видели, как идет вкруг алтаря Адриан, обращая к своему Господину серьезное и счастливое лицо, как он возвращается, садится на подушечку, складывает руки на коленях, глядит на мать и снова отворачивается, ибо храм медленно наполняли неведомые звуки. Все те, кто пребывал в раздельности (кроме супругов, державшихся за руки), сосредоточились на Том, Кто недвижно стоял в центре храма. Все ожидали Его движения, но Он все медлил. Смолкли все звуки, все вокруг замерло, нигде не осталось ничего, кроме Него.

Наконец, Он простер руки, словно благословляя, и в тот же миг золотое сияние, все это время окутывавшее Грааль, развернулось радугой, а в тех, кто глядел на Него, взметнулась жизнь, и наполнила, и вознесла их. «Сотворим человека, — пел Он, — по образу Нашему и по подобию Нашему», и все, зримо и незримо присутствующие во храме, наполнили его раскатами слаженного хора: «По образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их!» И снова все обрело бытие. Далеко-далеко за спиной державшего Чашу, Лайонел, Барбара и герцог увидели вселенную, полную звезд, и летящую планету, а там — поля, дома, тысячи знакомых мест, в свете, и тьме, и мире.

Казалось, Он больше не держал Грааль. Божественный свет, сопровождавший явленное Творенье, облекал и Его сияющей ризой. За Его спиной снова проступили очертания обычной деревенской церкви, молчание пришло на смену летящей музыке, звучавшей, пока длилось видение. В самом сердце тишины звучал Его голос, словно Он звал кого-то по имени. Он опять стоял лицом к алтарю, и Он воззвал трижды. Архидиакон встал, прошел на хоры и повернулся к троим своим сегодняшним прихожанам. Он улыбнулся им, прощально взмахнул рукой и пошел к алтарю. Тогда, словно по чьему-то велению, встал Адриан и направился к матери. Они встретились у дверей, малыш помедлил, взрослая наклонилась и поцеловала его. Еще прежде, чем Адриан добрался до Барбары, архидиакон подошел к ступеням алтаря, но едва ступив на первую из них, мягко опустился на пол.

В тот же миг церковь опустела. Остались лишь трое взрослых, ребенок и человек, простертый перед ступенями.

Солнце заливало алтарь. Он тоже был пуст — и Грааль, и Его Господин исчезли.

Они молились на коленях до тех пор, пока заскучавший Адриан не окликнул мать: «А домой мы пойдем?» Эти простые слова будто и предназначались для того, чтобы отпустить их. Барбара встала, взглянула на Лайонела, улыбнулась Адриану, взяла его за руку и вышла из церкви. Герцог покинул свое место у входа и прошел в неф.

— Вы сами скажете людям или лучше я? — обычным голосом спросил он Лайонела, а тот так же спокойно ответил:

— Как хотите. Если пойдете вы, я побуду здесь.

— Хорошо, — кивнул герцог. Он помедлил, глядя на тело, а потом, улыбнувшись Лайонелу, добавил:

— Наверное, станут говорить, что у него было слабое сердце.

— Да, — легко согласился Лайонел. — Наверное, станут.

Он представил себе эту картину и испытал только чистую радость. Он подошел к дверям и долго смотрел вслед герцогу, а потом — ждал, пока не увидел за оградой спешившего к ним Бетсби. Тогда он пошел ему навстречу.

— Господи, господи, — бормотал Бетсби. — Как это прискорбно! «Во цвете лет», можно сказать. Срублен, как пальма, и брошен в печь пылающую… Нет, что ни говорите, а тот удар по голове не прошел даром.

notes

Примечания

1

Методистская церковь, основанная Джоном Всели (1703-1791), английским теологом и евангелистом, основателем методистского направления (здесь и далее — прим, переводчиков).

2

Архидиакон в англиканской церкви — весьма высокий пост, не «дьякон», а священник, представитель епископа в округе. Со временем их становится все меньше, новых почти не назначают.

3

Иов 40:10: «Вот бегемот, которого Я создал, как и тебя…»

4

Parvuli (лат.) — дети.

5

М. Хьюлетт (1861 — 1923) — англ, писатель, поэт, эссеист.

6

Castra (лат.) — поселение, римский военный лагерь; Parvulorum (лат.) — «детский»; букв. «лагерь детей».

7

Пс. 135:3-4.

8

Мтф. 25:36.

9

Мистический трактат испанского кармелита, св. Хианеса де ла Круса(1549-159?)

10

В год смерти В.Шекспира Джону Мильтону исполнилось восемь лет.

11

«Отче наш, который был на Небе… Тобой, всемогущим, во веки веков… се чаша, се кровь Твоя адская… в Тебе царство смерти, в Тебе радость гибели, в Тебе путь и жизнь злого ведения… Ты, безначальный, Ты, присносущий. Аминь» (лат, ).

12

Дж.Чэпмен (1559-1634) — англ, поэт, драматург, переводчик.

13

Известная «литературная» семья. Дэйм Эдит (1887 — 1964; дэйм — кавалерственнаядама, «женщина-рыцарь» — этот титул, получаемый от короля, означает личное дворянство, как «сэр» для мужчин) — поэтесса и критик. Ее брат, сэр Осберт (1892 — 1969) — поэти-прозаик. Другой брат, Сэчевсрел (1897 — 1964) — писатель.

14

Ланселот, Пелеас, Пелинор, Боре, Персифаль и Галахад — рыцари Круглого Стола. Двое последних — рыцари Св. Грааля.

15

Саррас — по Томасу Мэлори — владения короля Пелеаса, властителя Нездешней Страны Иногда отождествляется с аббатством Гластонбери, основателем которого считается Иосиф Аримафейский. Замок Карбонек — замок Св. Грааля.

16

Di Aristides (лат.) — боги Аристида.

17

Иисусе, Царь и Священник (лат.)

18

Ис.7:14.

19

Быт. 3:14-15.

20

У Данте — адский город, окруженный Стигийским болотом, т.е. области Ада, лежащие внутри крепостной стены и носящие общее название нижнего Ада («Ад», Песня восьмая).

21

Умный слуга Дживс — герой многих романов П.Г.Вудхауза (1881 — 1975), английского юмориста.

22

Пс.135.

23

Мтф. 10.16

24

Пс. 90:11.

25

Мтф. 7:20

26

Деян. 9.

27

Мтф. 23:37; Лк. 13:34 («Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе!..»)

28

Буквально (франц.)

29

Бетсби неверно цитирует Евангелие от Матфея (18;6): «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше, было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею…»

30

Том О'Бедлам — собирательное прозвище бродячих нищих, сумасшедших.

31

Лк. 23:43.

32

Мтф. 26:18.

33

Profiscere, anima Christiana de hoc mundo, m nomine Patris… (лат.) — Примерно соответствует православному: «Господи, прими душу раба Твоего».

34

По-англ. pewit — чибис, фамилия агента — Pewitt.

35

Пс. 134:11. Сигон и Ог — правители, злоумышлявшие против народа Израилем. (См, также Числ. 21:21 — 33.)

36

Леди Джулиана Норичская — прославленный английский мистик XIV века.

37

«Heautontimoroumenos» (греч.) — «Сам себя карающий» — название комедии Тереиция.

38

Introi bo! (лат.) — Войду!

39

Ad Deum qui laetificat juveututem meam (лат.) — К Богу, который веселит юность мою.

40

Chnste eleison (греч.) — Христе, помилуй.

41

Быт. 1, 26:27.

Table of Contents

Чарльз Уильямс Война в небесах

Глава 1 Прелюдия

Глава 2 Один и тот же вечер в трех разных домах

Глава 3 Архидиакон в городе

Глава 4 Первая атака на Грааль

Глава 5 Аптека

Глава 6 Шабаш

Глава 7 Адриан

Глава 8 Фардль

Глава 9 Герцога вынуждают бежать

Глава 10 Вторая атака на Грааль

Глава 11 Мазь

Глава 12 Третья атака на Грааль

Глава 13 Так говорил человек в сером

Глава 14 Библия миссис Хипи

Глава 15 «Ныне же будешь со мною в раю»

Глава 16 Как искали дом

Глава 17 Живые и мертвые

Глава 18 Кастра Парвулорум

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41