Annotation

Один из самых сильных романов Джеймса Болларда, заслужившего репутацию тонкого стилиста и психолога. Герой, запертый в собственном доме, обнаруживает множество своих фантомов, с небольшой задержкой совершающих все его действия.

- Джеймс Грэм Боллард

- ГНЕЗДА ГИГАНТСКОЙ ПТИЦЫ

- МИСТЕР Ф. ЕСТЬ МИСТЕР Ф.

- ЛЮК 69

- ОДНИМ МЕНЬШЕ

- НЕПОСТИЖИМЫЙ ЧЕЛОВЕК

- ПРОБУЖДЕНИЕ МОРЯ

- ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДСОЗНАНИЯ

- ЗОНА УЖАСА

Джеймс Грэм Боллард

Зона ужаса

ГНЕЗДА ГИГАНТСКОЙ ПТИЦЫ

Тела мертвых птиц устилали берег, словно облака, спустившиеся с неба на землю. Каждое утро, когда Криспин выходил на палубу патрульного корабля, он видел одну и ту же картину: отмели, ручьи, маленькие заливы были завалены убитыми птицами. Иногда на берег выходила белокурая женщина, жившая в пустом доме на песчаном мысе, далеко выступающем в реку. Она стояла на узком пляже, а у ее ног лежали крупные, размером больше кондоров, белые птицы. Криспин внимательно наблюдал за ней, стоя на мостике корабля, а она, ни на кого не обращая внимания, медленно шла по песчаному берегу, лишь иногда наклоняясь, чтобы поднять перо, выпавшее из гигантского крыла. Когда женщина возвращалась домой, в ее руках были охапки белых перьев.

Сначала Криспина раздражало ее поведение. Несмотря на то, что по берегу реки лежали тысячи трупов, которые уже теряли свою былую красоту, он все еще испытывал какую то жадность, смутное чувство собственности по отношению к птицам. Он все еще помнил ту кровопролитную битву, когда птицы, покинувшие свои гнездовья на побережье Северного моря, внезапно атаковали патрульный корабль. В теле каждой этой белой твари — на берегу в основном лежали чайки и оллуши — сидела его, именно его пуля.

Наблюдая, как женщина возвращается в дом, Криспин вспомнил последнюю, уже совершенно безнадежную атаку птиц. Безнадежной она казалась сейчас, когда мертвые птицы устилали холодные воды Норфолка, но два месяца назад, когда небо было темным от крылатых разбойников, их атака вовсе не казалась безнадежной.

Размерами птицы превосходили людей; их крылья, закрывавшие солнце, достигали двадцати футов в размахе. Криспин как сумасшедший метался по металлической палубе, едва успевая вставлять диски с патронами в бездонную пасть пулемета, в то время как Квимби, карлик с Лонг Рич, которого Криспин нанял на эту работу, спрятался на корме между кнехтами и не помышлял об обороне. К счастью, ручной пулемет не подвел Криспина, и первая атака была отбита.

Когда первая волна была отбита, Криспин переключил огонь на вторую стаю, которая быстро приближалась вдоль поверхности реки. Корпус корабля уже был испещрен вмятинами, которые оставляли птицы, врезаясь в металл как раз возле ватерлинии. В разгар битвы птицы были повсюду, и поэтому каждый выстрел достигал цели, и на палубу с грохотом рушилось гигантское пернатое существо. Временами Криспин терял волю от страха, и он начинал проклинать тех, кто поставил его на эту палубу один на один с крылатыми великанами, и тех, кто заставил заплатить за этого дурака Квимби из собственного кармана.

Битва казалась проигранной.

Когда боеприпасы стали подходить к концу, Криспин с отчаянием взглянул на корму и увидел, что Квимби ползет к нему на помощь.

Именно тогда Криспин понял, что он победил. В руках у Квимби был ящик с патронами, его лицо измазано кровью и пометом. Крича от восторга, Криспин очередь за очередью выпускал вслед птицам, отступающим к мысу. Через час после того, как умерла последняя птица, когда вода стала красной от крови, Криспин, окончательно уверовав в победу, разрядил пулемет в ясное небо.

Позже, когда исчезло возбуждение и азарт битвы, Криспин осознал, что он выстоял в этом сражении только благодаря деревенскому дурачку. Даже присутствие на берегу белокурой женщины не придавало ему той моральной поддержки, которую ему оказал Квимби. О ней он вспомнил лишь тогда, когда она вышла на прогулку из своего убежища.

На следующий день после битвы он отослал Квимби обратно на ферму и долго наблюдал, как тот пробирался сквозь прибрежные заросли, а затем принялся чистить оружие.

* * *

Появление на берегу женщины он воспринял как подарок судьбы, радуясь, что кто-то сможет разделить с ним триумф победы. Но она, к его удивлению, не обращала на него никакого внимания. Казалось, что ее интересовал только пустынный пляж и лужайка перед домом. На третий день после битвы она появилась вместе с Квимби, и они все утро и день убирали трупы птиц, которые лежали около дома. Они складывали туши на телегу и на себе отвозили в большую яму возле деревни.

На следующий день Квимби на плоскодонке долго катал женщину вдоль берега. Когда попадался труп особо крупной птицы, Квимби обязательно исследовал его, словно разыскивая что-то: существовала легенда, что в своих клювах птицы носят талисманы из слоновой кости, но Криспин-то знал, что это не правда.

Прогулки женщины вызывали недоумение у Криспина, в глубине души он понимал, что уничтожение птиц обесцветило пейзаж округа. Когда она начала собирать птичьи перья, Криспин чувствовал, что она каким-то образом забирает те права, которые должны принадлежать только ему. Раньше или позже, конечно, шакалы и другие хищники уничтожили бы птиц, но до тех пор он не хотел, чтобы кто-нибудь трогал их.

После битвы Криспин послал письмо окружному офицеру, который жил на маленькой станции в двадцати милях от реки, и до получения ответа он предпочитал бы, чтобы птицы находились там же, где они и упали. Хотя ему как временному члену патрульной службы по уставу не полагалось никаких премий, а тем более наград, Криспин все же надеялся, что за такое геройство он получит медаль или хотя бы денежное вознаграждение.

Он хотел прогнать женщину, но то, что она была единственным человеком в округе, за исключением Квимби, сдерживало его. К тому же довольно странное поведение женщины заставляло Криспина думать, что она немного не в своем уме. Обычно он следил за ее прогулкой с помощью подзорной трубы, укрепленной на мостике, и отчетливо различал красивые белокурые волосы и пепельно-бледную кожу ее лица.

Женщина, набрав целый букет перьев, стала возвращаться домой. Неожиданно она вошла в воду, наклонилась над крупной птицей, словно заглядывая ей в лицо, и вырвала из крыла длинное перо, которое присоединила к своей коллекции.

Когда она медленно шла по пляжу, почти полностью скрытая перьями, она сама чем-то напоминала птицу. Криспину подумалось, что она, может быть, собирала перья для того, чтобы стать похожей на птицу.

Когда женщина скрылась, он подошел к пулемету и навел его на стену дома. Он решил, когда женщина снова выйдет на берег, дать короткую очередь над ее головой, чтобы до нее дошло, что птицы являются его собственностью. Даже тот фермер, Хассел, который приходил вместе с Квимби за разрешением сжечь нескольких птиц для получения удобрения, признавал его права.

* * *

Каждое утро Криспин обычно обходил корабль, проверяя сохранность боеприпасов и исправность оружия, очищая палубу от мусора. Корабль, несмотря на его усилия, был весь в грязи. К тому же во время высоких приливов вода проникала в корпус через множество плохо заклепанных щелей, и потом воду приходилось долго откачивать. На этот раз его прогулка была очень короткой. Проверив пулеметную турель на мостике, — всегда существовала опасность нового нападения, — он опять приник к подзорной трубе. Женщина возилась с растущими возле дома розами. Изредка она поглядывала на небо и на мыс, словно ища в голубом небе запоздавшую птицу. И тут Криспина осенило, почему он не хотел, чтобы женщина трогала птиц. Со временем трупы начали разлагаться, а он хотел постоянно видеть перед собой результаты своей работы. Часто он вспоминал, как то, что окружной офицер назвал “биологической случайностью”, носилось над его кораблем и пикировало ему на голову. Офицер сказал, что это было неадекватное воздействие удобрений, используемых на полях Восточной Англии.

Пять лет назад Криспин ушел с военной службы, уехал в деревню и стал прилежным фермером. Теперь он вспоминал первые аэрозольные фосфорные удобрения, которые применяли для фруктовых деревьев. После них посадки превращались в чуждый, светящийся по ночам, необычный мир. Поля же были завалены трупами мертвых птиц, которые, отведав удобрений, тут же умирали. Криспин сам спас множество птиц, очищая их перья и клювы от липкой массы и выпуская живыми на побережье.

Три года спустя птицы стали возвращаться Первые гигантские бакланы имели крылья, достигавшие двенадцати футов в размахе, сильные тела и мощные клювы, которые одним ударом пробивали череп собаки. Медленно паря над полями, они словно чего то ждали.

Следующей осенью появилось еще более крупное поколение птиц: воробьи, достигающие размеров орла, чайки с крыльями кондоров. Эти странные создания появлялись во время штормов, убивали скот, пасущийся на лугах, и нападали на людей.

Непонятно почему, они упорно возвращались к полям, которые люди охраняли от них.

Борьба за защиту фермы отнимала много времени, и Криспин не знал, что катастрофа объяла весь мир. Его ферма, отделенная от побережья десятком миль, была на осадном положении. После того как птицы покончили со скотом, они принялись за постройки. Однажды ночью огромный пернатый фрегат, со всей силы врезавшийся в закрытое ставнями окно, едва не вломился в комнату. На следующее утро Криспину пришлось заколотить толстыми досками все оконные проемы. После разрушения фермы, гибели ее владельцев и трех наемных рабочих Криспин добровольно поступил в патруль.

Сначала окружной офицер, возглавлявший моторизированную полицейскую колонну, отказал Криспину. Тот еще помнил, как офицер — мужчина, похожий на хорька, с острым носом и лживыми глазами — расхаживал по развалинам фермы, поглядывая на горевшего жаждой мести Криспина. Однако, увидев кучу мертвых птиц, которых Криспин убил, пользуясь только одной косой, офицер, подумав, наконец зачислил его в охрану. После этого они больше часа бродили по полю, исследуя останки скота и добивая еще трепыхавшихся птиц.

В конце концов Криспин попал на корабль — полуржавую баржу, стоявшую не то посреди реки, не то посреди болота, в окружении мертвых птиц и с сумасшедшей женщиной на берегу.

* * *

Сидя в лодке, Криспин бросил взгляд на противоположный берег. Среди редких деревьев на зеленой траве белели крылья. Весь пейзаж напоминал поле битвы богов, а птицы — падших ангелов.

Криспин причалил лодку среди стаи мертвых голубей. Они лежали на чистом песке, словно уснувшие, и солнечный свет падал на их десятифутовые тела, отсвечивал в полузакрытых глазах.

Держа оружие в руках, он быстро выбрался на берег. Перед ним лежала маленькая клумба. Стараясь не наступать на птиц, Криспин решительно пошел к дому.

Старый деревянный мост перекинут над неглубокой канавой. Подойдя к нему, Криспин замер. Перед ним, как геральдический символ, возвышалось крыло белого орла. Оно напомнило Криспину надгробный памятник, а сам сад предстал в виде гигантского кладбища.

Он обошел дом. Женщина стояла у большого стола, раскладывая перья для просушки. У ее левой руки лежало что-то, некий негасимый костер из белых перьев, заключенный в грубую раму, которую женщина, видимо, соорудила из остатков беседки.

Женщина обернулась и посмотрела на Криспина. Казалось, она не была удивлена его появлением здесь с оружием в руках.

В подзорную трубу она казалась старше своего возраста, на самом деле ей было не более тридцати, и белокурые волосы, напоминающие птичьи перья, только подчеркивали ее красоту. Правда, у нее были грубые красные руки. Да и промасленная роба, в которую была одета женщина, как-то не шла к этому лицу, отрешенному от мира сего…

Криспин остановился в нескольких метрах от незнакомки и вдруг сам удивился, зачем он пришел сюда. Прогулка по пляжу убедила его в том, что несколько подобранных перьев не повредят его собственности. Ему даже стало казаться, что что-то (может быть, особое отношение к птицам) объединяло их с молодой женщиной. Чистое небо, мертвые в своем молчании поля, вся пустота, которая их окружала, казалось, должны были непостижимым образом сблизить их.

Уложив последние перья, женщина сказала:

— Они скоро высохнут. Сегодня очень теплое солнце. Вы поможете мне? Криспин пробормотал:

— Конечно. Постараюсь.

Женщина указала на уцелевшую часть беседки.

— Вы можете отломить вон ту доску? Криспин подошел к беседке, озабоченно вертя в руках винтовку. Затем он обернулся к старому забору, отделявшему сад от огорода.

— Вам нужны дрова? Эти доски будут гореть лучше.

— Нет, мне нужно именно это. Мне нужна хорошая, крепкая рама. Вы можете это сделать? Квимби не может сегодня прийти. Обычно он мне помогает.

Криспин прислонил винтовку к стене, нашел обломок пилы и быстро отпилил доску.

— Спасибо. — Женщина стояла рядом и с улыбкой смотрела вниз и прислушивалась: Криспин не снял патронташ, и тот ритмично позвякивал в такт его движениям. Заметив это, Криспин сбросил амуницию и мельком взглянул на корабль. Женщина, перехватив его взгляд, спросила:

— Вы капитан? Я видела вас на палубе.

— Да… — Криспин впервые услышал, как его называют капитаном, и ему это понравилось. — Криспин… — представился он, — капитан Криспин. Рад помочь вам.

— Мое имя — Катерина Йорк. — Поправив рукой белокурые волосы, она вновь улыбнулась и, указав на баржу, сказала:

— У вас хороший корабль.

Криспин как раз закончил пилить, и, положив доску на стол, он взял винтовку и эффектно передернул затвор. Женщина невольно вздрогнула и посмотрела на небо. Криспин сделал шаг вперед.

— Птицы?! Не пугайтесь, я достану их. — Он попытался проследить за взглядом женщины и найти то, на что она так внимательно смотрела, но она резко отвернулась и стала машинально поглаживать перья. Криспин огляделся вокруг, его пульс стал учащаться, словно его уже охватило возбуждение битвы.

— Я перебил всех этих…

— Что? Извините, что вы сказали? — Она посмотрела вокруг. Казалось, что внезапно она потеряла интерес ко всему происходящему и только ждала, когда Криспин уйдет.

— Вам нужно что-нибудь еще? — спросил он. — Я могу еще достать дерева для рам.

— Нет, мне хватит и этого. — Она подобрала перья и, скрипнув дверью, исчезла в доме.

Криспин возвращался к лодке тем же путем, что и пришел, — сначала через луг, а затем по пляжу. Птицы по-прежнему лежали вокруг, но он, погруженный в воспоминания о чарующей улыбке, не замечал их. Когда Криспин сел в лодку и стал расталкивать тела птиц, он почувствовал резкий запах и его затошнило.

Вид корабля, покрытого ржавчиной и окруженного мертвыми чайками, стал раздражать Криспина.

Поднимаясь по сходням, он заметил маленькую фигурку Квимби, внимательно смотревшего в небо. Криспин запрещал карлику находиться возле рулевого управления, хотя корабль вряд ли мог вообще сдвинуться с места. Но Криспин все равно крикнул Квимби, чтобы тот немедленно спустился с мостика.

Квимби повернулся и облокотился на ржавые поручни.

— Крисп! — крикнул он. — Они видели одну! Приближалась со стороны побережья! Хассел сказал, чтобы я предупредил тебя!

Криспин замер. Его сердце гулко стучало, в то время как он оглядывал небо в поисках птиц и при этом старался не терять из виду Квимби.

— Когда?!

— Вчера! — Карлик замялся, что-то вспоминая. — Или сегодня утром… Впрочем, какая разница?! Главное, они приближаются! Ты готов, Крисп?!

Криспин, не снимая руки с ложа винтовки, прошелся по палубе.

— Я всегда готов! — ответил он. — А вот как насчет тебя?

Он указал пальцем на дом.

— Я был у этой женщины, Катерины Йорк. Я помогал ей. Она сказала, что больше не хочет тебя видеть.

— Что? — Квимби наклонился вперед, его пальцы нервно бегали по перилам. — А, ты о ней. Странная особа. Знаешь, Крисп, она ведь потеряла мужа и ребенка.

Нога Криспина замерла над ступенькой.

— Правда?! Как это случилось?

— Голубь разорвал мужчину на части, раскидал их по крыше и унес ребенка. Раньше эта птичка была ручной. — Криспин скептически посмотрел на него, и он кивнул. — Этот Йорк тоже был странным человеком. Он держал этого гигантского голубя на цепочке.

Криспин забрался на мостик и внимательно осмотрел реку. Затем он прогнал Квимби с корабля и в течение получаса осматривал свое вооружение. Он не принимал в расчет ту птицу, которую заметили фермеры, — несколько птиц еще сейчас кружили над кораблем в поисках своей стаи, — но беззащитность женщины на берегу заставила его принять меры предосторожности. Вблизи дома она в безопасности, но во время дальних прогулок Катерина Йорк, конечно же, рискует жизнью!..

Именно это чувство ответственности за Катерину Йорк заставило его во второй раз направить лодку к берегу. В четверти мили ниже по реке он пришвартовал лодку у большой поляны, над которой впервые появились птицы. Именно здесь, на холодной, едва покрытой травой земле, лежало больше всего мертвых птиц. Создавалось ощущение, что здесь прошел дождь из белоснежных птиц: чайки и бакланы лежали вперемежку. Раньше Криспин всегда любовался этим “белым урожаем”, который он собрал с неба, но сейчас он не обращал на них внимания, с трудом лавируя среди мертвых птиц, аккуратно неся плетеную корзинку, думая только о предстоящей встрече с Катериной Йорк.

Достигнув небольшого возвышения в центре поляны, он поставил корзину на тело крупного сокола и принялся выдергивать перья из крыльев лежащих рядом птиц. Несмотря на дождь, перья были почти сухими.

К тому времени, как он спустился на берег, его лодку развернуло течением. Поставив корзину на корму, Криспин вернул лодку в прежнее положение, взялся за шест и через некоторое время пришвартовал лодку возле дома.

Обойдя вокруг лодки, Криспин нашел еще несколько перьев: хвостовые перья сокола, отливающий жемчугом плюмаж глупыша, пух с груди гаги. Взяв корзину, он направился к дому.

Катерина Йорк просушивала перья возле огня, стараясь держать их так, чтобы на них не попал дым. К “погребальному костру”, сооруженному из остатков беседки, было добавлено еще довольно много перьев.

Криспин поставил корзину рядом с женщиной и отступил назад.

— Миссис Йорк, посмотрите, что я принес. Я думаю, это может пригодиться.

Женщина посмотрела на небо, а затем, с недоумением, — на Криспина. Ему показалось, что она его не узнала.

— Что это?

— Перья. Для этого. — Он указал на погребальный костер. — Самые лучшие, какие я мог найти.

Катерина Йорк наклонилась над корзиной и бережно потрогала разноцветные перья, словно вспоминая их законных владельцев.

— Они очень красивые. Спасибо, капитан. — Она распрямилась. — Жаль. Но мне нужны только такие.

Криспин проследил за ее рукой, указывающей на белые перья, устилавшие стол. От удивления он опустил приклад винтовки.

— Голуби! Одни только голуби!! Я должен был это заметить! — Он схватил корзину. — Я принесу вам других.

— Криспин… — Катерина Йорк взяла его руку. Ее глаза были далеко-далеко. — Мне достаточно этих перьев. Работа почти закончена.

Криспин колебался несколько мгновений, желая что-то сказать этой красивой белокурой женщине, чья роба была выпачкана грязью и пометом птиц, а затем повернулся и пошел к лодке.

Приближаясь к кораблю, он медленно выбрасывал перья из корзинки, и скоро за лодкой образовался длинный белый след.

* * *

Этой ночью сон Криспина прервал слабый клекот, раздававшийся в небе над его головой. Проснувшись, он продолжал лежать в своей тесной капитанской каюте, прислушиваясь к птице, которая кружилась возле мачты, издавая хриплые крики.

Криспин осторожно поднялся с койки, взял винтовку и босиком, чтобы не шуметь, поднялся по лестнице на мостик. Вступив на палубу, он заметил в ярком лунном свете гигантскую белую тень, парящую над водой.

Криспин оперся на перила, стараясь как можно тщательнее навести винтовку на птицу. Он уже был готов к выстрелу, когда силуэт птицы погас на фоне утеса. Криспин помедлил. Однажды вспугнутая птица уже никогда не вернется к кораблю. Видимо, она отстала от стаи и решила устроить гнездо где-то среди хитросплетения мачт и снастей.

После нескольких минут, в течение которых Криспин непрерывно осматривал побережье, он решил пересесть на катер. Он был уверен, что видел птицу, кружащую над домом. Может быть, она сквозь неприкрытые окна увидела спящую Катерину Йорк?

Гулкое эхо работающего двигателя разнеслось над водой и затихло лишь среди птичьих трупов. Криспин, стоя на носу с винтовкой в руках, пришвартовал лодку у пляжа. Выскочив из лодки, он побежал через темный луг, огибая мертвых птиц, которые серебристыми тенями лежали на траве. Он вбежал в вымощенный булыжником двор и прислонился к кухонной двери, стараясь услышать дыхание спящей женщины.

Около часа Криспин ходил вокруг дома. Птицы не было видно. Но когда рассвет коснулся вершины утеса, он неожиданно наткнулся на кучу перьев, возведенную на обломках беседки. Криспин решил, что он вспугнул голубя во время строительства гнезда.

Осторожно, стараясь не разбудить женщину, спящую где-то вверху за разбитыми стеклами, он расшвырял перья и прикладом разрушил деревянную основу гнезда. Счастливый, что он спас Катерину Йорк от опасности быть атакованной птицей, он пробрался к лодке и вернулся на корабль.

* * *

За следующие два дня, несмотря на постоянное дежурство на мостике, Криспин не видел больше ни одной птицы. Катерина Йорк не выходила из дома, даже не подозревая об опасности, от которой ее спас Криспин. По ночам Криспин патрулировал вокруг ее дома.

Погода начала меняться. Первые признаки изменили пейзаж, обесцветили его.

Однажды, во время ночного шторма, Криспин опять увидел птицу.

После полудня с моря стали появляться темные тучи, и к вечеру все побережье, включая и утес, и дом, было скрыто завесой дождя, Криспин сидел в рубке, прислушиваясь к ударам волн, которые ветер обрушивал на корабль. Молнии вспыхивали над рекой, освещая призрачным светом сотни мертвых птиц. Криспин стоял, облокотившись на руль, и смотрел на свое отражение в темном стекле, когда перед ним возникло гигантское белое лицо. Он в ужасе отпрянул, а по стеклу ударила пара крупных крыльев. Затем голубь, едва видимый при вспышках молний, исчез и появился среди металлических тросов.

Он все еще парил там, когда Криспин с винтовкой в руках вышел на палубу. Пуля попала птице в сердце.

* * *

С первыми лучами солнца Криспин вышел на мостик и забрался на крышу рубки. Мертвая птица, беспомощно раскинув крылья, лежала возле смотровой площадки. У птицы было лицо, почти как у человека… Чье лицо? Теперь, когда ветер утих, Криспин впервые за последние сутки посмотрел на дом возле утеса. Далеко над лугом, словно белый крест, парила гигантская птица.

— Проклятье!

Он понадеялся, что Катерина Йорк может подойти к окну и увидеть голубя. Но в любой момент неожиданный порыв ветра мог развернуть птицу к кораблю. Когда через два часа на своей утлой рыбацкой лодочке появился Квимби, Криспин послал его на мачту прикрепить мертвую птицу к салингу. Карлик, как загипнотизированный, безропотно кинулся выполнять приказание.

Но вскоре он увидел вторую птицу.

— Ну выстрели же в нее, Крисп! — убеждал он Криспина, который в раздумье стоял у перил. — Над домом! Это отпугнет ее!

— Ты так думаешь? — Криспин взял винтовку, выбросил стреляную гильзу и вставил новый патрон. Его глаза бегали по сверкающей поверхности воды.

— Я не знаю... это может испугать ее, но не прогнать. Я лучше переберусь туда на лодке.

— Это выход, Крисп! — Квимби огляделся. — Принеси ее сюда, и я сделаю тебе отличное чучело!

— Постараюсь.

Вытащив лодку на берег, Криспин посмотрел на корабль и заметил, что мертвый голубь хорошо виден издалека. В ярком солнечном свете белый пух, словно снег, лежал среди тросов и мачт.

Приблизившись к дому, он увидел Катерину Йорк, стоящую в дверном проеме. Ее волосы наполовину скрывали лицо, отчего глаза женщины казались еще больше.

Он был в десяти ярдах от дома, когда она отступила назад и быстро прикрыла дверь. Криспин бросился к ней, но женщина закричала:

— Убирайтесь! Убирайтесь на свой корабль и возьмите с собой этих дохлых птиц, которых вы так любите!

— Миссис Катерина… — Он остановился перед дверью. — Я спас вас… Миссис Йорк!

— Спасли?! Спасайте лучше птиц, капитан! Он попытался что-то сказать, но она захлопнула дверь. Криспин повернулся, быстро пересек луг, сел в лодку и со злостью стал грести к кораблю. Когда он забрался на борт, Квимби испытующе посмотрел на него.

— Крисп… В чем дело? — Карлик был необыкновенно вежлив. — Что случилось?

Криспин покачал головой и посмотрел на мертвого голубя, стараясь понять последнюю реплику женщины.

— Квимби… — мягко сказал он. — Квимби, она считает себя птицей.

* * *

В течение следующей недели Криспин все больше и больше убеждался в своей правоте.

Одно портило его жизнь: казалось, что мертвая птица преследует его. Ее глаза, как глаза ангела смерти, следовали за Криспином по всему кораблю, напоминая о первом своем появлении, когда чудовищная голова внезапно возникла за стеклом рубки вместо отражения его лица.

Именно это неприятное чувство подтолкнуло Криспина на его последнюю “военную хитрость”.

Он забрался на мачту и с помощью кусачек, сдерживая тошноту и стараясь не глядеть на голубя, перерезал металлические тросы, опутывающие птицу. Порывы ветра закачали белое тело, гигантские крылья, дрогнув, едва не сбили Криспина с ног.

Начавшийся дождь помог ему отмыть кровь и налипшие перья от ржавой крыши. Затем Криспин стащил птицу на палубу и положил ее на крышку люка, возле трубы.

Впервые за много дней Криспин спал спокойно. А утром, вооружившись мачете, он принялся потрошить птицу.

* * *

Через три дня Криспин стоял на вершине утеса, вдалеке от своего корабля, который серебристой черточкой блестел посреди реки. Оболочка голубя, надетая на его голову и плечи, казалась немногим тяжелее пуховой подушки. Пригретый теплыми лучами солнца, Криспин широко раскинул крылья, чувствуя, как ветер овевает каждое перышко. Еще несколько порывов взъерошили перья на голове, и Криспин отступил в тень большого дуба, скрывавшего его от дома.

Его грудь опоясывали патронташные ленты, а одно из крыльев скрывало винтовку. Криспин сложил крылья и взглянул на небо, опасаясь, что какой-нибудь шальной сокол или пилигрим парит над его головой.

Перед ним каменистая тропа вела вниз, прямо к дому. Криспин вспомнил, что с палубы патрульного корабля склон казался отвесным. Вблизи же он был не так уж и крут…

Криспин спускался очень медленно, хотя ему хотелось сорваться с места и бегом броситься вниз.

Ожидая, когда появится Катерина Йорк, он высвободил правую руку из металлической скобы, прикрепленной к кости крыла. Он это сделал, чтобы можно было без помех взяться за винтовку.

То, что он задумал, должно было навсегда защитить его и Катерину Йорк от птичьих чар.

Открылась дверь дома, и солнечные блики, отраженные остатками стекла, мотнулись по зеленой траве. Криспин замер. Во дворе появилась Катерина Йорк. Она что-то несла в руках. Остановившись перед разрушенным гнездом, она наклонилась и подняла несколько перьев.

Криспин вышел из-за дерева и направился к дому. Через десять ярдов он достиг утрамбованной земли и бросился бежать, в то время как его крылья беспомощно хлопали по бокам. Криспин набирал скорость, и его ноги уже не касались земли. В это время его крылья расправились, поймав поток ветра, и он почувствовал, что сможет планировать долго и далеко.

Он был в ста ярдах от дома, когда женщина заметила его. Через несколько секунд она появилась из кухни с ружьем в руках, а Криспин уже не мог из-за большой скорости остановиться. Он попытался закричать, но пух, пахнущий кровью, забил его рот. Когда Криспин достиг края луга, опоясывающего дом, его ноги были уже в нескольких футах над землей. Он судорожно вцепился в металлический каркас, с трудом поворачивая головой в тесном черепе голубя. Женщина дважды нажала на спуск. Первый выстрел срезал мелкие перья крыла. Вторая пуля поразила Криспина в грудь, и он какое-то время еще планировал, пока не замер среди мертвых птиц.

Через полчаса, убедившись, что Криспин умер, Катерина Йорк подошла к нему и стала выдергивать из каркаса голубя лучшие перья.

Она собирала их для постройки гнезда, к которому когда-нибудь прилетит гигантская птица и принесет обратно ее сына…

МИСТЕР Ф. ЕСТЬ МИСТЕР Ф.

…Одиннадцать часов. Хэнсон с минуты на минуту должен быть здесь. Проклятье Элизабет. Ну почему она появляется так внезапно? Соскочив с подоконника, Фримэн бросился к кровати и быстро лег, натянув одеяло до пояса. Когда жена зашла в комнату, он приветливо улыбнулся ей и притворился, что читает журнал.

— Все в порядке? — Элизабет внимательно смотрела на него.

— Да, дорогая, все нормально.

Она принялась поправлять постель. Фримэн беспокойно заерзал. Когда же Элизабет протянула руку, чтобы поправить подушку, на которой он сидел, Фримэн резко оттолкнул жену.

— Послушай, дорогая, я уже не ребенок! — он с трудом скрывал раздражение. — Что случилось с Хэнсоном? Он должен был быть здесь полчаса назад.

Элизабет пожала плечами и подошла к окну. Несмотря на просторное, как халат, шелковое платье, было заметно, что она беременна.

— Должно быть, он опоздал на поезд. — Элизабет закрыла форточку. — Я не хочу, чтобы ты простудится.

Фримэн молча ждал, когда она уйдет, постоянно поглядывая на часы.

— Я купила для ребенка пеленки, — сказала она. — Сейчас, глядя на тебя, я подумала, что надо бы купить тебе новый халат. Этот уже совсем износился.

— Я уже давно ношу этот халат и не хочу с ним расставаться. Я не хочу новой одежды. — Фримэна раздражало то, что Элизабет обращалась с ним, как с ребенком. Но он прощал жену, так как у них долго не было детей. К тому же последний месяц он был болен, и Элизабет очень бережно и внимательно ухаживала за ним.

— Дорогая, извини меня, я не хотел на тебя кричать. Спасибо, что ты так ухаживаешь за мной. Может быть, вызвать доктора?

Фримэн сказал это автоматически, и секунду спустя в его сознании вспыхнуло: Нет! Словно почувствовав это, Элизабет покачала головой и сказала:

— Не надо. Ты скоро уже будешь здоров. Я думаю, тебе уже не надо видеться с врачом.

Уже?

Элизабет вышла. Фримэн слышал, как она спускалась по лестнице. Через несколько минут внизу заработала стиральная машина.

Уже?

Фримэн быстро встал и подкрался к ванной. Шкаф был увешан сохнущей детской одеждой. Сквозь марлю, накрывающую чистые стопки, он заметил, что большая часть пеленок была голубого и синего цвета.

"Наверное, наш ребенок будет одет лучше всех на свете”, — подумал он.

Выйдя из ванной, Фримэн зашел в свой кабинет и вытащил из-за шкафа маленькие весы. Скинув халат, он встал на платформу. В зеркале отразилось его бледное, костлявое тело, длинные кривые ноги.

Вчера было 42 килограмма. Он не отрывал глаз от стрелки, одновременно прислушиваясь к шуму стиральной машины. Наконец стрелка замерла.

39 килограммов!

Запахнувшись в халат, он поставил весы на место. 39 килограммов! За 24 часа я потерял 3 килограмма. Фримэн попытался унять охватившую его дрожь. Чтобы успокоиться, он вернулся в кровать и взял какой-то журнал. Но в голову ему все время лезли беспокойные мысли. Два месяца назад он весил 65,5 килограмма. 3,1 килограмма в день! Если так пойдет дальше, то… Фримэн содрогнулся.

* * *

Шесть недель назад Фримэн понял, что начинает странным образом меняться.

Собираясь утром на работу, он заметил, что его усы поредели. Обычно черная и колючая щетина теперь стала мягкой и приобрела грязно-коричневый оттенок. То же самое произошло с его бородой. Сначала он связывал эти изменения с ожиданием ребенка: когда он женился на Элизабет, ему было сорок, а она была моложе на два-три года. Он уже не надеялся стать отцом. Когда Элизабет забеременела, он поздравил себя со вступлением в новую эру жизни и решил полностью отдаться роли чуткого отца. Он даже придумал песенку:

Лиззи со мною,

Да с ребенком — нас трое.

И напевал ее весь день.

Постепенно на месте его белокурых волос стала появляться лысина. Тогда он впервые забеспокоился, стал читать литературу о чувствительности будущих отцов. Элизабет ему помогала, но они не нашли описания того, что происходило с ним. Каждое утро, просыпаясь намного раньше жены, Фримэн брал старую теннисную ракетку и долго играл на лужайке, наслаждаясь кристально чистым утренним воздухом. После завтрака они с Элизабет часами катались на лодке по реке. Все эти занятия доставляли ему такое же удовольствие, как и раньше, когда он был двадцатилетним. Но только теперь, когда ему пошел пятый десяток, он начал понимать, что такое настоящее счастье.

Элизабет была немного выше его, но когда он обнаружил, что едва достает ей до плеча, то стал еще тщательнее присматриваться к себе. Однажды в магазине (а Элизабет всегда брала мужа с собой, когда ходила за покупками) продавщица обратилась к Элизабет как к матери Фримэна. И неудивительно: беременность увеличила и без того внушительные размеры жены, а Фримэн все худел и становился меньше ростом.

Когда в тот день они вернулись домой, Фримэн заметил, что шкафы и книжные полки стали больше и выше. Взвесившись, он обнаружил, что потерял девять килограммов.

Элизабет заметила складки и морщинки на его брюках и пиджаке, но ему ничего не сказала.

* * *

С ним стали происходить странные изменения: его усы, волосы, мышцы трансформировались. Изменялись даже черты лица. Рассматривая свой рот в зеркале, он заметил, что на месте старых, вставных стали появляться новые, молодые зубы. Сначала он продолжал ходить на работу, не обращая внимания на удивленные взгляды коллег. Но в тот день, когда он обнаружил, что не может дотянуться до книжной полки, он остался дома, пораженный острым приступом тоски.

Чтобы выглядеть выше и крупнее, он надел старый халат и тапочки на толстой подошве и обмотал вокруг шеи пестрый вязаный шарф. Когда Элизабет входила в комнату, он старался сесть или лечь в постель, чтобы она не видела, какого он роста, какой он маленький. Фримэн боялся, что если жена узнает правду, то она будет очень волноваться, а это в ее положении было бы вредно.

Через неделю он уже не доставал ногами до пола, когда сидел за столом. Фримэн решил вести лежачий образ жизни. Теперь он сутками не вставал с постели.

* * *

Проклятье? Уже 11.45, а Хэнсон еще не появился. Фримэн листал журнал, каждые пять секунд поглядывая на часы. Он еще не знал, что сказать Хэнсону, так как его мучили сомнения. На самом деле: он терял в весе до 3,5 — 4 килограммов в день, но оставался по-прежнему здоровым. Он как бы молодел, возвращаясь в свое детство.

Его пугало то, что он в конце концов мог очутиться в сумасшедшем доме. Их семейный доктор, ворчливый и несимпатичный человек, наверняка счел бы его симулянтом, желающим занять место сына в жизни Элизабет. Были и другие мотивы, которые пугали Фримэна. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, он стал внимательней вглядываться в журнал. Это оказался детский комикс. С проклятьем он отшвырнул его и схватил всю остальную стопку заказанных Элизабет журналов. Все это были журналы для детей.

В это время тихо вошла Элизабет. Она принесла маленький поднос, на котором стоял стакан теплого молока и два пирожных. Несмотря на постоянную потерю в весе, аппетит Фримэна возрастал, как у ребенка.

— Я хочу купить кроватку для ребенка, — она устало взглянула на него. — Ты мне не поможешь?

— Я думаю, что они все на одно лицо. Выбери самую крепкую, вот и все, — ответил Фримэн.

Элизабет кивнула и вышла, чтобы продолжить гладить белье.

За ужином они решили, что рожать Элизабет будет дома.

* * *

25,5 килограмма.

Фримэн взглянул на весы. За два дня он потерял девять килограммов! Стараясь не глядеть в зеркало, он понял, что теперь он не выше шестилетнего ребенка и с трудом будет доставать до дверных ручек. Полы халата волочились по полу, рукава свисали едва ли не до пяток.

За завтраком Элизабет взглянула на него, отложила ложку, вышла в соседнюю комнату и вернулась с маленькой спортивной курткой и домашними шортами.

— Дорогой, может быть ты наденешь это? — Она протянула ему одежду.

Сначала он хотел ответить вслух, но вспомнил, что его голос напоминает писк, и покачал головой. Однако, когда Элизабет ушла, он снял осточертевший халат и переоделся.

Он стал думать, как бы добраться до телефона, не привлекая внимания Элизабет. Он уже вряд ли доставал ей до пояса, и если бы она увидела его стоящим, то наверняка умерла бы от шока. К счастью, Элизабет редко видела его, все время работая по дому: устанавливала кроватку, стирала пеленки и так далее.

* * *

На следующее утро Фримэн решил рискнуть. Он весил уже 19,5 килограмма, и одежда, которую дала Элизабет, была размера на три больше. Из зеркала на него смотрел маленький мальчик. Непроизвольно Фримэну вспомнилось детство. После завтрака, когда Элизабет была в саду, он спустился вниз. Но в окно он увидел, что она сидит на скамейке возле двери, и ему пришлось вернуться обратно. Это отняло у него столько сил, что он не смог забраться на кровать.

…Даже если бы он добрался до госпиталя, то кто бы ему поверил без Элизабет? Тут Фримэн понял, что с помощью ручки и бумаги он мог бы внятно рассказать, что с ним происходит. Теперь ему надо было всего лишь добраться до больницы или хотя бы до полицейского участка. К счастью, это было несложно: четырехлетний ребенок, в одиночку гуляющий по улице, обязательно привлечет внимание констебля.

Неожиданно Фримэн услышал шаги Элизабет. Он попытался взобраться на кровать, но обессиленно рухнул на пол. Элизабет вошла в комнату, неся перед собой стопку пеленок, и удивленно уставилась на него. He-сколько секунд они смотрели друг на друга, сердце Фримэна громко стучало, он думал, поймет ли жена, что с ним случилось. Но она улыбнулась и пошла дальше.

Обливаясь потом, Фримэн чувствовал себя, как на операционном столе.

На обратном пути Элизабет помогла ему подняться, спросив, не ушибся ли он.

До конца дня Фримэну больше не представилось удобного случая.

* * *

Он проснулся в большой белой комнате. Сначала Фримэн не мог понять, где очутился, и только позже сообразил, что он по-прежнему в спальне. На нем была новая пижама (наверное, Элизабет переодела его, пока он спал), но и она была велика ему. Миниатюрный халат висел на спинке, на полу стояла пара тапочек. Фримэн подошел к двери. Она была закрыта и, чтобы открыть замок, ему пришлось подкатить кресло.

На лестнице он остановился и прислушался. Элизабет была на кухне. Он тихонько спустился вниз и заглянул в приоткрытую дверь. Жена стояла у плиты, на которой подогревалось молоко. Когда она отвернулась к раковине, Фримэн незаметно проскользнул в гостиную.

Он навалился на ворота. В это время мимо шла пожилая женщина. Сначала она удивленно посмотрела на Фримэна, а затем стала вглядываться в окна. Чертыхнувшись про себя, Фримэн притворился, что возвращается назад в дом. Он надеялся, что Элизабет еще не обнаружила его отсутствия. Наконец дама ушла, и он, с трудом открыв ворота, побежал к торговому центру.

Мир сильно изменился. Вокруг, как стены каньонов, возвышались автобусы и грузовики. Конец улицы, находившийся в ста ярдах, скрылся за горизонтом. Верхушки платанов были далеки, как небо.

Ярдах в пятидесяти от угла Фримэн задел ногой за выступ на мостовой и упал. Задыхаясь, он встал и прислонился к дереву. Его ноги дрожали.

Неожиданно из дома вышла Элизабет. Он быстро спрятался за ствол, ожидая, когда она вернется в дом, а затем сел на прежнее место.

Вдруг с неба спустилась огромная рука и легла ему на плечо. Фримэн вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял его банковский менеджер мистер Симоне.

— Ты, наверное, потерялся, малыш, — сказал Симоне и, взяв Фримэна за руку, повел его вниз по улице. — Ну, покажи мне свой дом.

Он попытался вырваться, но менеджер крепко держал его. Из ворот все еще в фартуке выбежала Элизабет и бросилась навстречу. Фримэн попытался проскользнуть у Симонов между ног, но потерпел неудачу и был вручен жене. Поблагодарив Симонов, Элизабет ввела мужа в дом.

В спальне он сразу направился к дивану, но жена подхватила его на руки и, к удивлению Фримэна, уложила его в детскую кровать. Он попытался возражать, но Элизабет, поправив подушки и взяв его халатик, вышла. Фримэн облегченно вздохнул.

Несколько минут он восстанавливал дыхание. Случилось то, чего он больше всего боялся: несмотря на свою беременность, Элизабет сочла его своим сыном. Процесс превращения Фримэна из мужчины в ребенка был сокрыт от нее, и теперь Фримэн был для нее ее ребенком.

Вскоре он обнаружил, что не может выбраться из кровати. Прутья были слишком прочны, а бортики слишком высокими. Сев, Фримэн стал нервно играть с большим пестрым мячом.

Только сейчас он понял, что надо было не скрывать от Элизабет процесс деформации, а, наоборот, привлечь ее внимание и доказать свою личность.

Он встал и принялся исследовать свою кровать.

Услышав шум, вошла Элизабет.

— В чем дело, дорогой? — спросила она, склоняясь над кроватью. — А как насчет бисквита?

Взяв пирожное, Фримэн собрал свою волю и проговорил:

— Я все не бенок.

— Ты не ребенок? Какая грустная новость. — Элизабет засмеялась.

— Я не бенок! Я вой уж! — крикнул он. Она взяла пустую тарелку и поставила на тумбочку. Несмотря на жалкое сопротивление Фримэна, она раздела его и отнесла одежду в стиральную машину.

Когда Элизабет вернулась из ванной, он поднялся и стал кричать:

— Лизбет! Моги не! Я не…

Элизабет вышла из комнаты. Тогда он стал искать что-нибудь пишущее. Но вокруг ничего подходящего не было. Он сунул палец в рот и написал слюной на стене:

"ЭЛИЗАБЕТ! ПОМОГИ МНЕ. Я НЕ РЕБЕНОК”.

Он стал стучать ногами по полу и в конце концов привлек ее внимание. Но когда он обернулся к стене, то обнаружил, что буквы уже высохли. Вскочив на подушку, Фримэн принялся восстанавливать надпись. Но не успел он начертить и несколько знаков, как Элизабет взяла его за пояс и уложила на подушки, накрыв сверху одеялом.

Во время еды он попытался что-нибудь сказать, но тонкий голосок не слушался его. Когда Элизабет отвернулась, Фримэн выложил кусочки хлеба в геометрические фигуры, но она только всплеснула руками и убрала хлеб подальше. Он все время внимательно смотрел на жену, надеясь, что она узнает в двухлетнем ребенке своего мужа, но безрезультатно…

Время играло против него. Вечером Фримэн забылся тяжелым сном, а утром почувствовал себя немного лучше, но ближе к полудню жизненная энергия стала покидать Фримэна. Он обнаружил, что перемены продолжаются, так как с трудом мог подняться с кровати. Постояв на ногах несколько минут, он почувствовал себя уставшим и вымотанным.

Он полностью потерял дар речи: изо рта доносились только какие-то младенческие хрипы и писки.

* * *

Каждое утро Элизабет вывозила Фримэна в коляске на прогулку. Перед его носом дергался пластиковый зайчик, а мимо проходили знакомые люди, наклонялись над ним, гладили его по голове, делали комплименты Элизабет и спрашивали ее, где же Фримэн. Она отвечала, что он в важной деловой поездке и вернется не скоро. Тогда Фримэн понял, что жена вычеркнула его из своей памяти, для нее существовал только ребенок.

Лежа в кровати с бутылочкой теплого молока во рту, Фримэн ждал, когда же придет Хэнсон. Хэнсон был его последней надеждой. В конце концов он должен был прийти и узнать, что стало с Фримэном.

* * *

Однажды, когда Элизабет и Фримэн возвращались с утренней прогулки, кто-то издали окликнул Элизабет, и она, остановив коляску, стала с ним разговаривать. Фримэн никак не мог узнать голос, но через плечо он увидел длинную фигуру Хэнсона. Сняв шляпу, Хэнсон заговорил:

— Как дела, миссис Фримэн? Я пытался дозвониться до вас целую неделю.

— О, все нормально, мистер Хэнсон. — Элизабет все время держалась между ним и коляской. После секундной заминки она продолжила:

— Видимо, наш телефон сломан. Надо бы вызвать мастера.

— А почему ваш муж не был в субботу в офисе? С ним что-то случилось? — Хэнсон внимательно смотрел на Элизабет, одновременно приближаясь к коляске.

— К сожалению, у него какое то важное дело Я боюсь, что его не будет некоторое время. “ОНА знает”, — подумал Фримэн. Хэнсон подошел к коляске.

— Какой симпатичный малыш. Он так сердито смотрит на меня. Соседский?

— Нет, это ребенок друга моего мужа. Меня попросили побыть с ним денек. К сожалению, мы должны идти, мистер Хэнсон.

— О, я не буду вас задерживать. Скажите, пожалуйста, своему мужу, чтобы он позвонил мне, когда вернется.

— Я обязательно передам ему вашу просьбу. До свидания, мистер Хэнсон.

— До свидания, — Хэнсон кивнул и пошел по улице.

ОНА знает.

Фримэн отшвырнул одеяло и попытался крикнуть вслед удаляющейся фигуре Хэнсона, но Элизабет быстро вкатила коляску во двор и закрыла за собой калитку.

Когда она несла его по лестнице, Фримэн увидел, что шнур телефона был выдернут из розетки. Да, Элизабет все знала и лишь прикидывалась, что не замечает изменений. Она видела, как молодел ее муж, она видела все стадии трансформации, и пеленки с детской кроваткой предназначались ему, а не ожидаемому ребенку.

Фримэн сомневался, была ли его жена на самом деле беременна. Изменения фигуры могли быть всего лишь иллюзией. Когда Элизабет говорила, что ожидает ребенка, то она могла иметь в виду, что ребенком будет он!

Лежа в кровати, он слышал, как Элизабет закрывает окна и двери.

Неожиданно Фримэн почувствовал, что замерзает. Несмотря на кучу одеял, он был холоден, как кристаллик льда. Фримэн понял, что приближается конец его изменений.

В конце концов он задремал, и сон унес прочь все страхи и сомнения.

Через два часа Элизабет разбудила его и внесла в холл. Память Фримэна быстро атрофировалась, он уже не мог контролировать свое тело. Неожиданно он очутился в мире своего детства и, издав громкий крик, вступил в заключительную стадию своих изменений.

* * *

В то время как ребенок затихал на столе, Элизабет сидела, откинувшись назад, на диване и пыталась подавить боль. Когда Фримэн уже не подавал признаков жизни, она обессиленно легла на подушку и быстро заснула.

На следующее утро она проснулась бодрой и полной энергии. От ее беременности не осталось и следа. Через три дня Элизабет уже свободно передвигалась по дому. Тогда она принялась уничтожать следы существования Фримэна: пеленки и другое белье купил старьевщик; кровать она сдала обратно в мебельный магазин и, наконец, уничтожила все фотографии, на которых присутствовал ее муж.

Через два дня все, напоминающее о Фримэне, было изгнано из дома.

* * *

Следующим утром, когда она возвращалась с покупками из торгового центра, навстречу ей из машины вышел Хэнсон.

— Здравствуйте, миссис Фримэн, вы великолепно выглядите!

Элизабет наградила его ослепительной улыбкой.

— Чарльз все еще отсутствует? — спросил Хэнсон. Она молчала, мечтательно глядя куда-то вдаль, через его плечо. Хэнсон, не дождавшись ответа, уехал, а она вошла в дом.

Так Элизабет потеряла своего мужа.

* * *

Три часа спустя метаморфозы Чарльза Фримэна достигли кульминации. В последнюю секунду Фримэн вернулся к началу своей жизни, и момент его рождения совпал с моментом его смерти.

ЛЮК 69

Первые несколько дней все шло хорошо. — Держитесь подальше от окон и не думайте об этом, — говорил им доктор Нейл. — Не беспокойтесь, здесь нет никакого принуждения. В одиннадцать тридцать или ровно в двенадцать спускаетесь в гимнастический зал и играете там в настольный теннис или гоняете мяч. В четырнадцать ноль-ноль в неврологическом театре специально для вас будут показывать фильмы. Затем несколько часов читаете газеты, слушаете музыку. Я буду в восемнадцать. К семи часам вечера у вас будет прекрасное настроение.

— И никакой опасности, доктор? — спросил Авери.

— Абсолютно никакой, — отрезал Нейл. — Конечно, если вы устанете, вы можете отдохнуть. Есть одна тонкость. Помните, вы все еще употребляете только три тысячи пятьсот калорий, и поэтому ваш кинетический уровень, вы скоро это заметите, будет в три раза ниже. Так что старайтесь не переносить тяжелых вещей, чаще делайте паузы во время спортивных игр. Скоро вы будете делать это автоматически. Кстати, совет — учитесь играть в шахматы.

Горрел, подавшись вперед, спросил:

— Доктор, если мы очень захотим, сможем мы выглянуть в окно?

— Не волнуйтесь, электропроводка обрезана. Теперь вы не уснете, даже если очень захотите этого.

* * *

Нейл подождал, пока трое мужчин покинут зал для лекций и направятся к сектору отдыха, затем вышел из-за кафедры и захлопнул дверь. В свои пятьдесят лет он был довольно низким мужчиной с широкими плечами и острым, нетерпеливым ртом.

Он выдвинул кресло и, опустившись в него, спросил:

— Ну что ж?

Морли, сидевший на одном из стульев у задней стены, бессознательно крутил в руках ручку. Он был самым юным подчиненным Нейла в клинике, но доктор почему-то любил разговаривать с этим тридцатилетним парнем.

Морли, заметив, что Нейл ждет ответа, пожал плечами:

— Кажется, все о'кей. Операции прошли успешно. Сердечные ритмы и ЭКГ в норме. Утром я смотрел рентгеновские снимки — все в порядке.

Нейл испытующе посмотрел на него.

— Кажется, вы не одобряете эту затею? Морли засмеялся и встал.

— Конечно, я ее одобряю!

Он прошелся между столов и встал у кафедры, засунув руки в карманы своего белого халата.

— В вашем плане нет ни одной ошибки. Все еще только начинается, а пациенты в чертовски хорошем порядке. У меня нет никаких сомнений. Я думал, что им необходимо будет более трех недель гипнотического внушения, но вы были правы. Однако прошло мало времени с того момента, как они пришли в себя. Посмотрим, как они будут чувствовать себя завтра утром.

— А что вы предполагаете? — криво усмехнувшись, спросил Нейл. — Изменение деятельности продолговатого мозга?

— Нет, — ответил Морли. — Психометрические тесты не показали никаких отличий от нормы. Ни единого нарушения функций. — Он перевел взгляд с доски на Нейла. — Несмотря на все мое недоверие, я должен сказать, что вам удалось ЭТО сделать.

Нейл сидел у стола, облокотившись о столешницу, словно о чем-то раздумывая.

— Мне удалось сделать больше, чем я рассчитывал. Блокировка некоторых нервов привела к излечению от всяких комплексов, маний, фобий. Теперь это самые психически уравновешенные люди на планете — все тесты дают практически нулевые результаты. Так что появилось много побочных целей. И спасибо тебе, Джон, да и всем в группе, за то, что вы не отвлекались на них, а сконцентрировали внимание на одной, главной.

Морли что-то пробормотал, и Нейл продолжал, чуть понизив голос:

— Может, вы и не понимаете, но это не менее важный шаг, чем тот, который сделало первое рыбоподобное существо, выйдя триста миллионов лет назад из воды на сушу. В конце концов мы можем освободить человеческий мозг от архаичного занятия, называемого сном. Одним движением скальпеля мы добавим двадцать лет к жизни человека.

— Хотелось бы знать, что они будут с ними делать, — прокомментировал Морли.

— Джон! — воскликнул Нейл. — Это не аргумент. Это их собственная проблема — что делать с “дополнительными” годами. Но они должны извлечь как можно больше пользы из этого времени, должны пользоваться каждым днем, каждой минутой!

Пока что еще, конечно, рано даже думать об этом, но в принципе такие операции технически возможны. Впервые человек сможет бодрствовать двадцать четыре часа в сутки, не тратя одной трети своего времени, как инвалид, не уделяя восьми часов бездарной инфантильной эротике.

Нейл сделал небольшую паузу, а потом, устало прикрыв глаза, спросил:

— Что же тебя волнует?

— Я не уверен… Я… — Морли провел рукой по пластмассовой модели мозга, укрепленной на стенде возле доски. В передней части модели отражался Нейл с искаженным носом и невероятно растянутыми губами. Доктор, сидевший в лекционном зале среди рядов свободных парт, казался безумным гением, терпеливо ждущим возможности продемонстрировать свои способности.

Морли пальцем крутанул мозг, наблюдая, как изображение исчезает и растворяется. Нейл был единственным человеком, который мог понять его.

— Насколько я понял, операция состоит всего лишь в нескольких надрезах гипоталамуса, а результаты должны быть фантастическими — социальная и экономическая революция. Но у меня не выходит из головы тот рассказ Чехова — про человека, который поспорил на миллион рублей, что пробудет десять лет взаперти. Все шло хорошо, но за минуту до конца срока он вышел из комнаты и, конечно, проиграл.

— Ну и что?

— Не знаю. Но это не выходит у меня из головы целую неделю.

Нейл, поразмыслив, начал:

— Вы, наверное, думаете, что сон — это какой-то вид биологической активности, который необходим человеку, и что теперь эти три человека изолированы ото сна, а значит, отделены от всего человечества. Я угадал?

— Может быть.

— Чепуха, Джон. Бессознательное положение подобно болоту, в котором мы все глубже и глубже увязаем. Физиологически сон — не более чем синдром церебральной аноксемии. Так что нам не грозит потеря чего-либо ощутимого.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением в голосе сказал Морли. Его иногда удивляла агрессивность Нейла, казалось, что доктор считает сон врагом человека, каким-то затаенным пороком. — Мне кажется, что Ленг, Горрел и Авери становятся слишком замкнутыми. У них нет возможности использовать высвободившееся время, не то что восемь часов, а даже несколько минут. Вы бы сами выдержали такое? Может быть, сон и предназначен для того, чтобы поглощать лишнее время? Мы же не сможем постоянно находиться рядом с ними и развлекать их разными тестами. Поверьте мне, доктор, очень скоро они пресытятся жизнью!

— Вы ошибаетесь, Морли. — Нейлу надоело спорить с Морли и он встал и направился к двери. — В целом темп их жизни теперь ниже, чем у нас, к тому же их не касаются все эти стрессы и потрясения. Скоро мы будем казаться им депрессивными маньяками, до полудня шатающимися, как дервиши, а потом впадающими в ступор.

Нейл положил руку на выключатель.

— Встретимся в шесть часов. Они вышли из лекционного зала и вместе пошли по коридору.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Морли. Нейл засмеялся.

— А как вы думаете? — и, увидев, что его ассистент пожал плечами, ответил сам:

— Конечно, спать!

* * *

Немного спустя после полуночи Авери и Горрел играли в спортзале в настольный теннис. Они были опытными игроками и поэтому перебрасывали маленький целлулоидный шарик с одной половины стола на другую без малейших усилий. Оба были в прекрасной форме, однако Авери слегка вспотел, отчасти из-за мощных ламп, свисающих с потолка и создающих иллюзию солнечного света, отчасти из-за внутренней напряженности. К тому же Авери был самым старшим в группе, и его длинная фигура заметно выделялась на фоне остальных. Авери играл сосредоточенно, не отвлекаясь на разговоры с Горрелом, прислушиваясь к биению сердца, ощущая работу мышц. Одним глазом он постоянно посматривал на часы, но игра нисколько не утомляла его.

Горрел, вечно веселый, крайне легкомысленный человек, тоже был чем-то взволнован. В паузах между ударами он бегло оглядывал зал: пустые стены, блестящий пол, яркие лампы на потолке. Иногда он бессознательно ощупывал маленький, незаметный шрам на затылке.

В центре зала возле граммофона находилась софа и несколько кресел. Там сидели, играя в шахматы, Ленг и Морли, отбывающий свое ночное дежурство. Ленг задумчиво склонился над доской. Короткие волосы придавали агрессивный вид его остроносому лицу, но сейчас он совершенно спокойно взирал на шахматные фигурки. Эта парочка регулярно играла в шахматы в течение четырех месяцев, начиная с прибытия Ленга в клинику, и обычно чувствовалось некоторое преимущество Морли. Но в этот день Ленг применил новый дебют, и уже через десять минут игры его фигуры прорвали оборону Морли. Ленг чувствовал необычайную ясность ума и сосредоточенность, хотя лишь этим утром он очнулся от гипнотического транса, в котором пребывал в течение трех недель.

За одной из стен находились комнаты обслуживающего персонала. Через плечо Ленг заметил в одном из наблюдательных окошек на двери лицо, внимательно его разглядывающее. За ними постоянно присматривала группа медперсонала, готовая в любую минуту прийти на помощь. (Заднюю дверь, ведущую в маленький дворик с тремя коттеджами, постоянно держали запертой.) Спустя несколько мгновений лицо исчезло. Ленг машинально улыбнулся, глядя на опустевшее окошко. Его вера в способности Нейла была абсолютной, и он полностью верил в успех эксперимента. Доктор сумел уверить его, что его физическое состояние скоро придет к норме, а мозг получит новые, неограниченные способности.

— Запомни, Роберт, — постоянно повторял ему Нейл, — мозг сам по себе никогда не устает.

Ожидая хода соперника, Ленг посмотрел на часы, укрепленные на стене. Двенадцать двадцать. Морли широко зевнул. Он выглядел уставшим и вялым. Ленг подумал, как примитивно по сравнению с ними выглядят люди, которые уделяют часть дня сну. Тут же он осознал, что даже Нейл в этот момент спит. Вид Нейла, спящего в своей постели двумя этажами выше, развеселил Ленга.

Смех вывел Морли из оцепенения.

— Извините, я задремал. Что случилось?

— Ничего, ничего, — успокоил соперника Ленг, стараясь сдержать рвущийся наружу смех. — Я просто осознал, что все еще бодрствую.

Морли улыбнулся.

— Мы запишем это как одно из лучших высказываний недели.

Он передвинул ладью и стал наблюдать за парой, играющей в настольный теннис. В этот момент Горрел резко закрутил мяч, и Авери пришлось совершить невероятный рывок, чтобы отразить удар.

— Они, кажется, о'кей. А как насчет вас?

— Я в наилучшей форме, — ответил Ленг и быстро сделал ход.

Обычно их поединок завершался лишь в эндшпиле, но в этот раз Морли осознал свой проигрыш уже к двенадцатому ходу.

— Неплохо, — сказал он. — Еще одну.

— Нет. Игра утомляет меня. По-моему, это какое-то отклонение.

— Не волнуйтесь. Когда вы окончательно встанете на ноги, все это исчезнет.

Ленг встал, прошел в кабинет и взял одну из пластинок из коллекции. Поставив Бранденбургский концерт, он чуть убавил звук и сел на софу, прислушиваясь к высоким, торжественным звукам. В голове у Морли мелькнула мысль о чрезвычайно быстром умственном развитии всех участников эксперимента.

Следующие несколько часов прошли очень быстро. В час тридцать они совершили небольшую прогулку в хирургический корпус. Морли и один из хирургов измеряли кровяное давление и проверяли условные рефлексы. Одевшись, они спустились перекусить в пустой кафетерий и, усевшись за столики, стали спорить, как назвать новое время еды. Авери предложил “мидфуд”, Морли — “манч”. Затем несколько часов они провели за просмотром фильмов о своем трехнедельном гипнотическом трансе.

Программа закончилась, и они спустились в зал лишь тогда, когда начало светать. После бессонной ночи они по-прежнему чувствовали себя бодрыми и веселыми. Горрел постоянно подшучивал над Ленгом по поводу его гипнотической прогулки.

— Глаза пылают, рот распахнут. — Ленг попытался отвернуться от Горрела, но тот продолжал:

— Да посмотри на себя, ты и сейчас все такой же. Поверь мне, ты еще не проснулся, ты все еще под гипнозом. — Он повернулся к Морли. — Правда, доктор?

Морли с трудом подавил зевок.

— Во всяком случае я — это точно. — Ему казалось, что это он, а вовсе не трое мужчин, идущие перед ним по коридору, провел три недели без сна.

Хотя вся клиника спала, лампы вдоль коридоров и лестниц по приказу Нейла были оставлены включенными. Перед ними шли двое служащих и проверяли: все ли двери заперты, все ли окна занавешены и нет ли где-нибудь по пути темного угла. Все это делалось потому, что Нейл видел прямую связь между темнотой и сном.

— Давайте допустим, что ассоциация между темнотой и сном сама по себе может вызвать сон. Высшие млекопитающие выжили только благодаря своей способности собирать и квалифицировать информацию. Поместите их в темноту, не позволяйте им получать визуальную информацию, и они будут парализованы. А сон — это защитный рефлекс. Он обеспечивает нормальный рефлекс и заодно сберегает энергию…

На лестничной площадке находилось широкое окно, через которое днем можно было видеть больничный парк. Когда они проходили мимо, Горрел остановился, и его рука непроизвольно легла на штору. Тут же он перехватил внимательный взгляд Морли.

— Табу, доктор? — спросил он.

Морли оглядел всех трех мужчин. Горрел был совершенно спокоен, на его лице не было ни капли волнения. Ленг сидел на перилах, лениво наблюдая то за Морли, то за Горрелом. Лишь Авери казался слегка взволнованным, на его напряженном лице проступила бледность. В голове у Морли мелькнула совершенно не относящаяся к делу мысль: видимо, им придется бриться два раза в день. Затем: где же, черт побери, Нейл? Он-то знал, что они непременно выглянут в окно, как только появится такая возможность.

Он заметил, что Ленг широко улыбнулся ему, и пожал плечами, стараясь скрыть свою растерянность.

— Продолжайте, если вы этого хотите. Горрел кивнул, распахнул шторы, и ночь ворвалась в окно. В темноте неясно вырисовывались очертания темных улиц и холмов, и лишь мигавшая на крыше далекого супермаркета неоновая реклама хоть как-то освещала местность. Ни Ленг, ни Горрел не почувствовали ничего необычного, и скоро их интерес угас. Сердце Авери резко прыгнуло вверх, но он быстро взял себя в руки, подошел к окну и, взглянув на чистое, безоблачное небо с яркими сияющими звездами, подставил лицо под мягкие порывы теплого ветра.

Морли тоже подошел к окну и облокотился на подоконник рядом с Авери. Краем глаза он следил за троицей в поисках каких-нибудь изменений (учащения дыхания, блеска глаз), свидетельствующих об отрицательном воздействии. Ему вспомнилось предупреждение Нейла: сон — это рефлекс, переходящий в привычку. Но если мы перерезали несколько нервных окончаний, ведущих к гипоталамусу, это никак не значит, что сон не может овладеть организмом другими путями. В конце концов рано или поздно нам придется рискнуть и вывести их на улицу ночью.

Морли все еще раздумывал над этим, когда кто-то коснулся его плеча.

— Доктор, — услышал он голос Ленга. — Доктор Морли.

Он оторвался от созерцания звездного неба и огляделся. Авери и Горрел были уже на середине лестницы, и только Ленг стоял рядом.

— Что случилось?

— Ничего. Просто мы уходим в зал, — он внимательно оглядел Морли. — С вами все в порядке? Морли провел руками по лицу.

— Боже, я, наверное, задремал. — Он взглянул на часы. Четыре двадцать. Они стояли у окна более пятнадцати минут. — А я еще волновался о вас!

Все заулыбались.

— Доктор, — сказал Горрел. — Я могу порекомендовать вам хорошее снотворное!

Около пяти часов силы стали покидать их. Почки стали хуже справляться со своими функциями и перестали полностью выводить вредные вещества, которые пошли в ткани. Руки стали влажными и скованными, ноги подгибались, как резиновые. Все чувства притупились, тело сковала усталость.

Сначала Авери подумал, что это был приступ мигрени, но, увидев состояние своих друзей, понял, что ошибся. Он без интереса взял в руки журнал и принялся листать его; пальцы повиновались не лучше куска пластилина. В конце концов к ним спустился Нейл, свежий и бодрый, пританцовывавший на носках ботинок.

— Как прошла ночь? — повернувшись к ним вполоборота, с улыбкой спросил он. — Чувствуете себя о'кей?

— Не очень, доктор, — сказал Горрел. — Легкий приступ бессонницы.

Улыбку Нейла как ветром сдуло, и он, поманив их за собой, быстрым шагом направился к хирургическому центру.

В девять, побрившись и переодевшись, Горрел, Авери и Ленг зашли в лекционный зал. Они снова чувствовали себя бодрыми и спокойными. Головная боль и оцепенение прошли после принятия нескольких таблеток, и Нейл сказал им, что через неделю почки будут нормально справляться с возросшей нагрузкой.

Весь день они провели в хирургическом центре, испытывая на себе различные тесты, наблюдая на экране за мельканием геометрических фигур и переливами цветовых комбинаций. Нейл, казалось, был вполне удовлетворен результатами.

— Увеличилась скорость реакций, да и память стала лучше, — рассказывал он Морли, когда троица ушла на отдых. — Они стали технически более уравновешенными.

Нейл указал на множество карточек с результатами тестов, разложенных по столу.

— Взгляните на результаты Ленга! А вы еще волновались. Скоро он вспомнит все мельчайшие эпизоды своей жизни.

Морли одобрительно кивнул, его первые тревоги оказались несостоятельными.

* * *

Следующие две недели Морли или Нейл по ночам постоянно находились рядом с бодрствующей троицей, внимательно наблюдая за поведением мужчин во время восьми “дополнительных” часов. Нейл постоянно проводил различные тесты, записывая наблюдения всех ночных дежурств, и, казалось, напитывал своим энтузиазмом всю группу.

Морли начала пугать эта несколько наигранная эмоциональная связь между Нейлом и тремя мужчинами. Они уже практически не видели разницы между доктором и экспериментом. (Звоните в колокольчик, когда животное ест, и если вы через какой-то промежуток времени, достаточный для привыкания, прекратите звонить, то животное не сможет питаться.) В конце концов это стало настораживать и самого Нейла.

Когда после бессонной ночи у него разболелась голова и он решил провести целый день дома в постели, он позвал к себе Морчи.

— По-моему, это зашло слишком далеко. Морли согласно кивнул головой.

— Скажите им, что я очень устал и собираюсь проспать сорок восемь часов подряд, — распорядился Нейл, складывая в папку толстую кипу бумаг. — Что я принял снотворное, чтобы хорошенько отдохнуть. Выложите им, что я собираюсь провести много времени в темноте.

— Смотрите не переборщите, доктор, — предупредил Морли, — Они могут сильно невзлюбить вас. Нейл только улыбнулся в ответ.

* * *

Этой ночью Морли дежурил с десяти вечера до шести часов утра. Сначала он проверил готовность медперсонала, а затем направился к пациентам. Присев на софу рядом с Ленгом, он взял в руки журнал и стал внимательно наблюдать за мужчинами. В ярком свете ламп их лица имели какой-то бледный, голубоватый оттенок.

Медсестра предупредила его, что Авери и Горрел слишком долго играли в теннис, но около одиннадцати они закончили игру и сели рядом с Ленгом. Большую часть времени они провели за чтением, лишь дважды прерывая это занятие для прогулок в кафетерий. Морли рассказал им о Нейле, но, к его удивлению, никаких комментариев не последовало.

Ночь протекала медленно. Авери читал, а Горрел играл сам с собой в шахматы.

Морли дремал.

Лишь Ленг чувствовал какую-то неудовлетворенность. Тишина и спокойствие, царившие в зале, действовали ему на нервы. Послушав музыку, он встал, выключил проигрыватель и проверил на себе ассоциативный тест, используя слова в правых верхних углах страниц книги как контрольный лист. Морли повернулся к нему.

— Что-нибудь интересное?

— Да, есть несколько особенностей, — ответил Ленг и, подумав, спросил:

— Как вы думаете, каков будет следующий шаг?

— Шаг? — недоумевающе переспросил Морли.

— Ну да, шаг. Триста миллионов лет назад наши предки стали дышать кислородом из воздуха, это был первый шаг. А теперь второй — избавление от сна.

— Ну, эти шаги не совсем аналогичны, — сказал Морли. — То, что мы стали дышать воздухом, скорее следствие, а не причина того, что мы вышли из океана. Это было просто приспособление.

Ленг кивнул.

— Об этом я тоже думал. Скажите, вам когда-нибудь приходило в голову, что наша психика “нацелена” на смерть?

Морли улыбнулся.

— Много раз, — пробормотал он, размышляя, к чему же клонит Ленг.

— Что бы мы ни делали, — продолжил Ленг, — какие бы наслаждения мы ни испытывали, что бы ни происходило вокруг нас — наша психика не видит дальше надгробного памятника на своей могиле. А почему? Ответ лежит на поверхности — каждую ночь мы получаем наглядное напоминание о неизбежном роке, судьбе.

— Вы имеете в виду сон? — предположил Морли.

— Вот именно! Сон можно назвать псевдосмертью. Конечно, вы не можете понять этого. Я думаю, даже Нейл не осознает до конца всей вредности сна.

"Вот в чем дело, — догадался Морли, — Ленг принялся анализировать происходящее с точки зрения человека без сна”.

"Интересно, — подумал он, — что лучше: пациент, хорошо разбирающийся в психологии, или пациент, не понимающий эту науку? "

— Уничтожьте сон, — продолжил Ленг, — и вы уничтожите страх, защитные механизмы, комплексы наконец, связанные с ним. Вы снимете огромный груз с плеч нашей психики, и, возможно, у нее появится новая “цель”.

— Например?

— Не знаю точно. Может быть.. личность?

— Интересно, — прокомментировал Морли. Часы показывали три часа ночи. Он решил провести следующий час за проверкой тестовых результатов Ленга. Выждав пять минут, он встал и направился к двери.

* * *

Ленг нервно провел рукой по софе.

— Где же, черт возьми, Морли? — спросил он, выжидательно глядя на дверь.

— По-моему, он вышел в дежурную комнату, — ответил Авери, листавший журнал. — Десять минут назад. И с тех пор его не видно. А ведь кто-то должен постоянно наблюдать за нами.

Горрел, игравший сам с собой в шахматы, оторвался от доски.

— Эти бессонные ночи скоро доконают его. Вы бы лучше разбудили его до прихода Нейла. Наверняка он спит где-нибудь на стопке наших тестов.

Ленг улыбнулся. Горрел, подойдя к проигрывателю, выбрал пластинку, поставил ее и включил звук на среднюю громкость.

Только когда зазвучала музыка, Ленг заметил, каким тихим и пустынным казался зал до этого. Лишь иногда тишину, царившую ночью в клинике, нарушал какой-нибудь негромкий звук: скрип кресла или шум кондиционера.

Ленг встал и направился к двери. Он знал, что Нейл не поощряет общения с медперсоналом, но отсутствие Морли волновало его.

Ленг подошел к двери и заглянул в окошко.

Комната была пуста.

Свет был включен: две каталки были на своих местах у стены, третья, с разложенными по деревянной поверхности карточками, стояла посреди комнаты. Людей не было.

Поколебавшись, Ленг решил открыть дверь, но она оказалась запертой.

— Авери! Здесь никого нет!

— Посмотри в хирургическом отделении, — посоветовал Горрел.

Ленг подошел к следующей двери. Свет был выключен, в темноте виднелись лишь силуэты столов.

— Никого. — Он дернул дверную ручку. — Здесь заперто.

Горрел выключил проигрыватель и вместе с Авери подошел к двери.

— Они где-то здесь, по крайней мере один человек, — Авери указал на крайнюю дверь. — А как насчет этой?

— Заперта, — сказал Ленг, — и шестьдесят девятая, ведущая вниз, тоже.

— Давайте посмотрим в кабинете Нейла, — предложил Горрел. — Если их там нет, то это наверняка какая-нибудь шуточка доктора.

В двери офиса Нейла не было окошка. Авери постучал, выждал немножко и постучал громче.

— Бесполезно, — сказал Ленг, заглянувший в щель между дверью и полом. — Свет выключен.

В зале оставалось только две двери: одна — ведущая в кафетерий, другая — выходящая к автомобильной стоянке рядом с клиникой.

— Может быть, Нейл специально подстроил это? — спросил Авери. — Чтобы посмотреть, как мы переносим ночь.

— Но Нейл спит… — начал Ленг.

— Вряд ли, — перебил его Горрел. — Наверняка он сейчас наблюдает за нами вместе с Морли.

Они вернулись обратно в кресло.

Тишину, наступившую в зале, нарушало только ритмичное тиканье часов.

Три пятнадцать ночи.

Изменений было незаметно. По стенам зала мелькнули какие-то тени и замерли в углах, практически ничего не сделав. Сначала движение было плавным, мельчайшие изменения не улавливались человеческим глазом.

Зал стал медленно уменьшаться. Стены, дрогнув, стали дюйм за дюймом сдвигаться, вторгаясь на “суверенную” территорию пола. По мере сближения их очертания стали искажаться: неоновые лампы стали затухать; электрокабель, вьющийся вдоль стены, и ряд кондиционеров расплылись в неясные пятна.

Потолок стал медленно проседать.

Горрел сидел, облокотившись о шахматную доску.

Вечный шах.

Он какое-то время продолжал двигать фигуры, затем, подняв голову, огляделся. Он был уверен, что Нейл наблюдает за ним. Горрел хотел выискать щель, в которую смотрел доктор, но безуспешно. Стены выглядели серыми и безликими: на них ничего не было, за исключением кабеля, дверей и кондиционеров.

Горрел убрал доску и растянулся на софе. Он уже собирался поделиться результатами своих планов с Авери и Ленгом, когда вдруг сообразил, что где-то поблизости может быть спрятан микрофон.

Перелистнув пару страниц журнала, он решил поразмяться: встал, прошелся по залу, сделал несколько упражнений с гантелями, а после вернулся к шахматам.

Поиграв полчаса в шахматы, он опять огляделся: ему надоела эта конспирация Нейла. Обходя комнату в поисках потайной “замочной скважины”, Горрел взглянул на часы.

Три пятнадцать ночи.

Зал продолжал уменьшаться. Теперь, став меньше в два раза, он напоминал большую коробку без окон и дверей. Очертания стен были неясными и расплывчатыми. Не изменились только часы и одна-единственная дверь…

Ленг нашел спрятанный микрофон.

Он сидел в кресле, потирая суставы, когда к нему подошел Горрел.

— Надо попросить Нейла установить здесь теннисный стол, — сказал Горрел, — чтобы мы могли размяться и выплеснуть энергию.

— Идея хороша, — согласился Ленг, — но вряд ли стол пролезет в эту дверь. К тому же здесь останется слишком мало места, даже если мы сдвинем кресла к стене.

Ленг задумался, глядя на проигрыватель. Неожиданно он вскочил и выдернул шнур из розетки.

Увидев, что Горрел с удивлением смотрит на него, Ленг пояснил:

— Микрофон. Я выключил микрофон.

— Откуда ты знаешь, что он был именно там? — спросил Горрел.

— Самое удобное место. Здесь нет других мест, куда можно подключить микрофон, чтобы он был рядом с нами, но чтобы мы не могли его нечаянно обнаружить. Разве что в люстре, — он указал рукой на массивный купол, свисающий с потолка, — но она совершенно прозрачная, и мы сразу увидели бы его.

Горрел кивнул.

Пробили часы над дверью комнаты 69.

Три пятнадцать ночи.

Теперь это был люк: узкий, несколько футов в ширину и шесть в глубину. С металлической решетки свисала проржавевшая, дававшая тусклый свет лампочка. Стены были сложены из грубо обработанного и плохо уложенного камня.

Горрел наклонился, чтобы завязать шнурок.

— Все в порядке? — неожиданно спросил Авери. — Мне кажется, эта комната слишком тесна. Не пойму, почему Нейл заставляет нас здесь сидеть?

— Вот именно, — кивнул Горрел. — Мы сидим в этой дыре по двадцать четыре часа. Без телевизора, без радио. Нет, это просто невозможно.

Авери откинулся на спинку кресла и наклонил голову, чтобы не задевать потолок.

— Сколько времени? — Горрел нервно постукивал рукой по столику.

— Около трех пятнадцати…

— Ленг, — медленно сказал Авери, — если я не ошибаюсь, здесь был кондиционер.

Ленг и Горрел с удивлением огляделись.

— Вроде где-то должен быть. Не можем же мы постоянно дышать одним и тем же воздухом. Мы давно бы задохнулись.

— И вообще, — продолжил Авери, — здесь что-то… Ленг схватил его за локоть.

— Скажите мне, как мы сюда попали?

— А как ты думаешь? — с усмешкой спросил Горрел. — Через дверь, конечно.

— Через какую дверь?!

Авери и Горрел переглянулись, затем посмотрели вокруг. Вскочив с кресла, Горрел подбежал к стене, пытаясь нащупать дверь, но его пальцы лишь скользнули по толстому слою пыли, покрывавшему камни.

Когда они в конце концов затихли, с испугом и недоумением глядя друг на друга, Ленг с неожиданной яростью бросился на стену и стал колотить по ней.

— Нейл! Нейл! — в исступлении кричал он. — Нейл! Нейл! Нейл!

Свет начал медленно гаснуть…

* * *

Морли сидел за столом и перебирал карточки с результатами тестов, когда вдруг дверь открылась и в комнату заглянула медсестра.

— Доктор, может быть, мне проверить пациентов?

— Нет, не надо, — ответил Морли, — я сейчас сам иду туда. — Открывая дверь зала, он взглянул на часы — три двадцать пять.

Во время его отсутствия ничего не изменилось. Ленг, откинув голову на спинку кресла, отрешенно смотрел на дверь. Авери по-прежнему сидел, уткнувшись в журнал, а Горрел в задумчивости склонился над шахматной доской.

— Не хотите поразмяться?

Никто не ответил. Морли заколебался, затем медленно пошел вперед.

Через несколько секунд он увидел что-то темное под ногами и замер на месте.

В нескольких футах от софы на блестящем полированном полу лежал черный король. Морли наклонился, подобрал короля и заметил еще несколько шахматных фигур, разбросанных по полу.

Он медленно перевел взгляд на Горрела.

Пред ним предстала картина, скрытая ранее высокой спинкой софы: подушки на софе были перевернуты, фигуры рассыпаны, а сам Горрел сидел, уставившись невидящими глазами в пол.

— Ленг! Авери! — закричал Морли, кинувшись к Горрелу. — Зовите персонал!

— Ленг! — опять позвал он через секунду.

Ленг, не шевелясь, сидел в кресле и смотрел на часы, его расслабленное тело напоминало восковую фигуру.

Морли подскочил к Авери и схватил его за плечо. Голова пациента безвольно откинулась, и журнал выпал из его рук.

Морли подошел к проигрывателю и нажал определенную комбинацию кнопок. По коридору разнесся сигнал тревоги…

* * *

— Вы были с ними? — резко спросил Нейл.

— Нет. — ответил Морли. — Я выходил минут на десять, проверял результаты тестов.

— Вы должны были постоянно находиться рядом с ними. Именно для этого я и ввел ночные дежурства.

Часы показывали пять тридцать. После нескольких часов усиленной работы все чувствовали невероятную усталость. Нейл взглянул на трех закутанных в белое мужчин, беспомощно лежащих на кроватях. Внешне они как будто не изменились, только взгляд был далеким и пустым.

— У меня такое ощущение, как будто они куда-то ушли, — сказал Морли, глядя себе под ноги.

— Как вы сказали? — переспросил Нейл. Он почувствовал, что его ассистент близок к правде: все органы пациентов, лежавших на кроватях, функционировали нормально, но нервные рефлексы отсутствовали.

Нейл жестом пригласил Морли в свой кабинет и захлопнул дверь.

— Присаживайтесь, — он пододвинул ассистенту кресло, — и объясните, что вы хотели сказать? Морли пожал плечами.

— Мне кажется, что наш мозг просто не может вынести постоянного бодрствования. Любой сигнал, повторяемый много раз, теряет свое значение. Попробуйте пятьдесят раз сказать слово “сон” и вы почувствуете, что ваш мозг устал от этого.

— И что дальше?

— В конце концов наш разум деградирует. Нейл задумчиво спросил:

— Вы помните тот рассказ Чехова, о котором говорили мне несколько недель назад?

— “Пари”? Да.

— Я прочитал его прошлой ночью. Забавно. Мне кажется, это близко к тому, что вы хотите сказать, — он оглядел кабинет. — Комната, в которой тот человек провел десять лет, была как бы психической тюрьмой для разума… Нечто очень похожее случилось с Авери, Горрелом и Ленгом. Они дошли до такой точки, когда для них исчезла их сущность и стерлись преграды между реальностью и грезами. Это напоминает человека, стоящего перед сферическим зеркалом и видящего лишь гигантский глаз.

— Так вы считаете, что их исчезновение — это бегство от этого глаза?

— Не бегство, — рассудил Нейл. — Наша психика никогда и ни от чего не бежит. Она просто перестраивает реальность. Комната из рассказа Чехова подала мне эту идею. В нашем случае аналогом является зал. Мне кажется, я допустил ошибку, поместив их туда. Эти голые стены, яркие лампы, блестящий пол с такой силой давили их, что в конце концов мозг не выдержал. Нейл помедлил.

— Я полагаю, что они еще находятся в зале, но в зале, изменившемся для них, причем изменившемся в худшую сторону. Видимо, они испытывали душевные муки, иначе бы они не впали в кому.

— Что ж, теперь нам остается лишь поддерживать их жизнедеятельность и ждать…

В дверь постучали и вошел младший врач.

— Ленг выходит из этого, доктор. Он зовет вас. Нейл одним прыжком выскочил из комнаты. Морли последовал за ним.

Ленг, лежавший на кровати, чуть шевелил руками. Он явно приходил в сознание. Доктор склонился над ним.

— Нейл… Нейл… — шептал он. Слова были едва слышны, словно доносились сквозь вату. — Нейл… Нейл… Нейл…

— Я здесь, Бобби, — мягко сказал Нейл. — Теперь ты можешь выйти…

ОДНИМ МЕНЬШЕ

«О Боже, ну почему ты не приходишь мне на помощь?» Расстроенный доктор Мелинджер, директор психиатрической лечебницы Зеленых Холмов, шагал по своему кабинету — от двери к столу и обратно. Двенадцать часов назад, когда исчез пациент по имени Джеймс Хинтон, доктор слегка удивился, но теперь его снедали острое раздражение и злоба. Хинтон исчез, не оставив никаких следов, словно растворившись в воздухе. Персонал лечебницы подумывал даже, что Хинтон вовсе не сбежал, а прячется где-то в надежном убежище. Все здание было тщательно обыскано, но пациент не нашелся.

Доктора Мелинджера несколько утешало предположение, что Хинтон сбежал из-за повреждений в сигнализации, которую устанавливали заведующие отделениями. Когда утром эта группа во главе с доктором Нормандом вошла в его кабинет, он окинул каждого уничтожающим взглядом и ничего не сказал. Выслушав невнятные объяснения, он распорядился обыскать больницу еще раз. Обыскали, кажется, сверхтщательно, но Хинтона так и не нашли.

В конце концов исчез лишь один пациент, однако газетчики, падкие на сенсации, могли разузнать, что сбежал маньяк-убийца и что полицию предупредили только через двенадцать часов после побега. Сообщение об этом на страницах печати выходило за рамки сенсации и становилось более чем серьезным обвинением.

Сохранить дело в тайне было невозможно, и доктор Мелинджер понимал это, но не торопился искать козла отпущения, зная, что доктор Мендельсон — самая подходящая кандидатура на эту роль. Пока доктор Мелинджер не хотел приносить жертву на алтарь собственной неосмотрительности. Осторожность и нежелание расставаться с местом директора лечебницы заставляли его искать Хинтона без помощи полиции.

Теперь, спустя двенадцать часов бесплодных поисков, просчет Мелинджера стал явным. Если его подчиненные не найдут Хинтона в ближайшие часы, то на него обрушатся газеты, полиция, директора других лечебниц.

«О черт, ну где же он?»

* * *

За завтраком собрались почти все сотрудники лечебницы.

— Я понимаю, что вы не спали эту ночь, но и для меня она была хуже любого кошмара, — заговорил доктор Мелинджер, не вставая с места. Он внимательно вглядывался в заросли рододендрона за окном, словно пытаясь найти там пропавшего пациента. — Мы должны найти его любой ценой. Доктор Редпас, что сделала ваша группа?

— Поиски еще продолжаются. — Доктор Редпас, главный регистратор, одновременно состоял в охране лечебницы. — Мы обшарили все подсобные помещения, пристройки и гаражи. Нам помогали даже пациенты. Но пока что все безуспешно. Все-таки нам придется обратиться в полицию.

— Чепуха! — Доктор Мелинджер обвел взглядом помещение. — Прежде чем обращаться в полицию, мы должны довести поиски до конца.

— Конечно, доктор, — доктор Норманд не хотел открыто выступать против своего шефа. — Но, с другой стороны, мы не можем быть уверены, что Хинтон не покинул границы нашей лечебницы. В случае, если он покинул Зеленые Холмы, нам никак не справиться без помощи полиции.

— Вы не совсем правы, доктор, — Мелинджер обдумывал ответ. Он никогда не доверял своему заместителю, поскольку тот при первой же возможности занял бы его кресло. — Ведь мы не нашли никаких следов возле ограды, не правда ли? А это значит, что Хинтон не покидал лечебницу. Решетки на окнах не сорваны, а ключи от двери все время находились у доктора Бута. — Мелинджер посмотрел на молодого мужчину, сидящего в углу. — Доктор Бут, вы уверены, что именно вы видели Хинтона последним?

— Да, сэр. — Доктор Бут подтверждающе кивнул. — В семь часов, во время вечернего обхода. Спустя полчаса дежурная медсестра заглянула в наблюдательное окошко. Хинтон был на месте. А в девять часов я решил навестить пациента.

— Почему? — Доктор Мелинджер нервно теребил подлокотники кресла. — Почему? Это самое странное во всей истории. Почему вы поздно вечером покинули свой кабинет на первом этаже и поднялись на четвертый этаж, чтобы провести обычную проверку, которую мог выполнить и ночной персонал лечебницы? Меня удивляют ваши поступки.

— Но доктор! — Бут вскочил на ноги. — Неужели вы меня в чем-то подозреваете?..

— Успокойтесь, пожалуйста, доктор Бут, — доктор Мелинджер поднял руки. — Я ни в чем вас не подозреваю. Просто я хочу понять мотивы вашего поступка.

— Но директор, у меня не было никаких тайных помыслов. Я, по сути дела, не знал этого пациента и поэтому решил познакомиться с ним поближе.

— Спасибо, это все, что я хотел узнать от вас. — Доктор Мелинджер встал. — Доктор Бут, опишите, пожалуйста, внешность Хинтона.

— М-м… Ну, он был среднего роста… — помедлив, начал доктор Бут. — Худощавый, волосы.., да, с каштановыми волосами… — он опять сделал паузу. — Доктор Мелинджер, я видел пациента всего два раза и не могу точно описать его.

Доктор Мелинджер обернулся к Редпасу.

— Вы не можете описать его, доктор?

— Мне трудно вспомнить его. В моем ведении находится столько пациентов! Насколько я помню, он был среднего роста, не высокий, не низкий. К сожалению, у него нет никаких особых примет.

— Оригинально, доктор Норманд, — Мелинджер не скрывал иронии. — Это значит, что институт был поднят на ноги для поиска человека, которого никто не знает в лицо. Но в таком случае, его невозможно поймать! Вы удивляете меня, доктор Норманд. Я всегда считал вас человеком здравого аналитического ума. Однако в организации поисков вы наделали столько ошибок, что…

— Но, директор! Я же не могу знать каждого пациента в лицо!

— Ну хватит, хватит! — Доктор Мелинджер подошел к окну. — Все это огорчает меня. Надо полностью изменить взаимоотношения между персоналом нашей лечебницы и пациентами. Если мы относимся к больным, как к безликим, бездушным существам, то неудивительно, что они начинают пропадать. В ближайшие дни нам предстоит перестроить нашу лечебницу, чтобы в ней не осталось никаких темных личностей типа Хинтона. А отношения между медперсоналом и пациентами должны строиться на доверии и ответственности, — доктор Мелинджер выговорился, замолчал, и в аудитории надолго установилась недобрая тишина. В конце концов доктор Редпас не выдержал:

— А Хинтон, сэр?

— Ах, да, Хинтон, — встрепенулся доктор Мелинджер. — Ну что ж, пусть он послужит нам горьким уроком.

— Значит, поиски должны быть продолжены?

— Да, — доктор Мелинджер махнул рукой. — Да, мы должны найти Хинтона. Он где-то здесь, в Зеленых Холмах. Куда он спрятался — это загадка. Пожалуйста, решите ее, господа. И мы решим большинство проблем.

* * *

Следующий час доктор Мелинджер провел у камина, не сводя глаз с пламени. Он все еще был уверен, что Хинтон сбежал и скрылся незамеченным из-за дефекта сигнализации. Для него Хинтон стал воплощением, или живым символом, всех бед лечебницы.

Камин погас, и доктор Мелинджер спустился вниз, в административный отдел. Кабинеты были пусты, поскольку все служащие участвовали в поисках беглеца. Из палат доносились голоса пациентов, которых в этой суматохе забыли покормить завтраком.

Лечебница Зеленых Холмов (девиз: “Зеленые Холмы — место ваших грез”) финансировалась Министерством здравоохранения. На практике же состоятельные люди отправляли сюда своих неудачливых родственников: стариков и старух, а то и молодых людей с характером, чье присутствие дома было в тягость семье. Деньги за это платились немалые. В лечебнице все внимание уделялось охране, а уход за пациентами и обращение с ними занимали второстепенное место. Поэтому побег одного из пациентов ставил под сомнение респектабельность “Места ваших грез”.

Он запер дверь и разложил бумаги на столе. В глаза бросилась фотография довольно красивого мужчины с длинным прямым носом и маленькими глазами. Неожиданно Мелинджер почувствовал глубокую усталость. Отложив бумаги, он присел у камина и задремал.

* * *

Очнулся Мелинджер от стука в дверь. В кабинет вошел доктор Бут.

Директор указал молодому врачу на кресло и протянул ему свой серебряный портсигар. Бут взял сигару, размял ее тонкими пальцами и не сразу сказал:

— Поиски продолжаются, сэр, но, к сожалению, мы не нашли никаких следов. Доктор Норманд считает, что нужно проинформировать…

— А, доктор Норманд думает, доктор Норманд считает… — перебил Мелинджер. — Он вообще сейчас должен заниматься составлением досье на Хинтона. Я хочу поговорить с вами о другом. Вам не кажется, что мы идем неверным путем?

— Сэр?..

— Не кажется ли вам, что подобные поиски оставляют в стороне ту загадку, о которой я упомянул вчера. Ведь отгадка может лежать и в центре Зеленых Холмов, — Мелинджер сделал небольшую паузу. — Давайте поставим себя на место Хинтона, или, если быть точнее, на место той совокупности совпадений и странных происшествий, которую мы называем “Хинтоном”.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, шеф?

— Я имею в виду, что мы практически ничего не знаем об этом странном пациенте, о его метафизической сущности. Он не оставил никаких следов, и вся информация о нем сводится к нескольким невнятным описаниям его внешности…

— Вы правы, шеф, — кивнул Бут. — Я все время виню себя, что не познакомился с Хинтоном ближе.

— О, я ни в коем случае не виню вас. Я знаю, что вы очень заняты, и ваш труд не будет забыт. После реорганизации лечебницы вы получите великолепную административную должность. — По лицу Бута стало видно, что его интерес к разговору несколько возрос. — В нашей клинике множество пациентов, все они одеты в одинаковую одежду, занимают одинаковые палаты, ко всем одинаковое отношение, — стоит ли после этого удивляться, что они теряют свою индивидуальность? Если к нам в лечебницу попадет какой-нибудь Смит или Браун, то мы просто сделаем его одним из множества серых, безликих пациентов, вот и все…

Доктор Мелинджер встал и прошелся вдоль стола.

— Может быть, мы ищем несуществующего человека, доктор Бут?

После небольшого раздумья Бут заговорил:

— Я, кажется, начинаю понимать… Вы предполагаете, что Хинтон, вернее, то, что мы раньше называли Хинтоном, это всего лишь плод воображения одного из пациентов?

— Я спрашиваю вас: мы имеем какие-либо факты, подтверждающие существование Хинтона?

— Но, сэр, существуют же… — Бут беспомощно оглянулся вокруг, — ..записи в администрации и в регистратуре?

— Вы говорите о жалких листках бумаги. Неужели они могут о чем-либо свидетельствовать? Печатная машинка может выдать что угодно. Вот если бы кто-нибудь видел Хинтона воочию, или кто-нибудь твердо помнил, что он существует… Но можете ли вы сказать, что одно из этих условий выполняется?

— Нет, сэр. Не могу, хотя я сам говорил с пациентом, которого считал Хинтоном.

— Но был ли это он? — Мелинджер близко подошел к собеседнику и стал, не мигая, смотреть ему в глаза. — Какой доктор уделяет много внимания пациенту? Перед вами лежали документы с фамилией “Хинтон”, и вы подумали, что перед вами Хинтон. Но с таким же успехом это мог быть любой другой пациент или…

В это время раздался стук, и в кабинет быстро вошел заместитель директора.

— А, доктор Норманд. Заходите, заходите. У нас с доктором Бутом интересная беседа. Кажется, мы нашли разгадку.

Доктор Норманд откликнулся:

— А я думал, что уже нужно вызывать полицию. Ведь прошло уже около сорока восьми часов с момента…

— Доктор Норманд, я боюсь, вы не правильно поняли меня. Мы коренным образом изменили взгляд на проблему Хинтона. Доктор Бут очень помог мне. Кстати, у вас есть досье на Хинтона?

— Нет, сэр, к сожалению, нет. — Норманд старался не смотреть директору в глаза. — Боюсь, что оно утеряно. Я проведу тщательные поиски и постараюсь доставить его вам.

Бут поднялся.

— Я думаю, мне пора идти, шеф.

— О, я не смею вас задерживать. Думаю, что вас ждет блестящая карьера, но прошу вас: лучше обращайтесь с персоналом и пациентами. — Мелинджер проводил Бута до двери.

После ухода Бута Мелинджер некоторое время задумчиво стоял у окна, а потом заговорил с Нормандом:

— Доктор, я все думаю, где же дело Хинтона. Вы случайно не принесли его с собой?

— Нет, шеф, я же говорил…

— Ну что ж, на этот раз вам прощается, но впредь будьте осторожнее. Ведь вы понимаете, что без досье у нас нет никаких, совершенно никаких сведений о Хинтоне.

— Сэр, я уверяю вас…

— Ну ладно, не переживайте так, доктор Норманд. Я верю, что административный отдел под вашим руководством работает в полную силу. Лучше скажите мне: вы уверены, что досье когда-либо существовало?

— Конечно, сэр. Правда, сам я его не видел, но на каждого пациента у нас есть специальная папка.

— Норманд, — доктор Мелинджер многозначительно помолчал. — Даже если дело когда-либо существовало, то Хинтона в Зеленых Холмах никогда не было.

* * *

Неделю спустя доктор Мелинджер созвал конференцию, посвященную “делу Хинтона”. Она более походила на неофициальное собрание: подчиненные удобно устроились в креслах, а сам Мелинджер сидел за столом, помешивая ложечкой в стакане свой любимый шерри.

— Итак, джентльмены, прошедшая неделя стала для нас периодом беспощадной самокритики. Она показала нам наше реальное место в лечебнице и поставила еще одну задачу: отделить действительность от иллюзий. Если наших пациентов преследуют какие-то химеры, то мы должны держать наше сознание кристально чистым и ясным. “Дело Хинтона” — великолепный тому пример. Из домыслов, иллюзий и воспаленного воображения мы создали мифического пациента, несуществующего человека, которого административный отдел назвал “Хинтоном”. Убежденность в его существовании была настолько велика, что, когда иллюзии рассеялись, они решили, что пациент сбежал.

Доктор Мелинджер подождал, пока Бут, Норманд и Редпас молчанием выразили согласие, а затем продолжил:

— Я понимаю, что моя вина нисколько не меньше, чем ваша. Но как только я отвлекся от повседневных забот лечебницы, так сразу понял, что побегу есть только одна отгадка — Хинтона никогда не существовало.

— Какая логика! — пробормотал Редпас.

— Несомненно, — подтвердил Бут.

— К тому же острая проницательность, — добавил Норманд.

Неожиданно раздался стук в дверь. Мелинджер не обратил на него внимания и заключил:

— Спасибо, джентльмены. Без вашей помощи гипотеза о существовании Хинтона никогда не подтвердилась бы. Стук повторился, и в комнату вошла медсестра.

— Извините, что помешала вам, но…

— Не волнуйтесь, в чем дело?

— Посетитель, доктор Мелинджер. Некая миссис Хинтон хочет видеть своего мужа.

В аудитории повисла гробовая тишина, все замерли. Первым опомнился Мелинджер. С натянутой улыбкой он медленно заговорил:

— Видеть мистера Хинтона? Невозможно! Его не существует! Видимо, эта женщина страдает теми же иллюзиями. Ей необходимо немедленное лечение. Отведите ее, пожалуйста, на обследование, — он обернулся к своим коллегам. — Джентльмены, мы должны сделать все, чтобы помочь ей.

Сначала никто не тронулся с места. А потом с озабоченными лицами врачи, как сговорившись, заспешили к выходу.

НЕПОСТИЖИМЫЙ ЧЕЛОВЕК

Прилив медленно отступал.

Черепахи, нежившиеся на солнце, почувствовав это, стали, едва переставляя ноги, возвращаться в море.

В пятидесяти ярдах от них, стоя на балюстраде рядом со своим дядюшкой, Конрад Фостер наблюдал за тем, как серо-зеленые черепахи, огибая наносы водорослей и оставляя в песке глубокие борозды, возвращались в свою стихию.

Над морем и берегом в воздухе сотнями кружили чайки. Их крики разрывали тишину на много миль вокруг.

— Они встречают их… — зачарованно произнес Конрад, прижимаясь к ограждению. — Правда, дядя Теодор?

— Ну, может быть, их спугнула машина… — Теодор Фостер указал на автомобиль, двигающийся по дороге в полумиле от них. Он вынул трубку изо рта и показал на чаек. — Смотри, как красиво.

Черепахи уже достигли воды и теперь исчезали в клочьях пены, а над их головами, оглашая воздух пронзительными криками, носились чайки.

Конрад непроизвольно сделал несколько шагов вперед. Черепахи последний раз показались из воды, словно прощаясь с сушей, а затем исчезли в сумеречных глубинах.

Конрад и его дядя были не единственными зрителями на берегу в этот час. Когда черепахи исчезли, из-за дюн показалась группа пожилых людей, одетых в хлопчатобумажные шорты и майки. У каждого была сумка и небольшая лопатка. Они стали подбирать вынесенные приливом раковины и, аккуратно перекладывая бумагой, складывать их в сумки.

— Ну что ж, нам пора возвращаться. — Дядя Теодор посмотрел на неестественно чистое голубое небо. — Тетя уже, наверное, заждалась нас.

Когда они проходили мимо людей, собирающих раковины, подросток спросил:

— Кто это, дядя Теодор?

— Сборщики раковин. Они приезжают сюда каждый сезон. Эти раковины стоят довольно дорого.

Они медленно пошли к городу. Старик тяжело опирался на трость. Когда он отдыхал, Конрад бегал по пляжу среди дюн. Затем они вышли к городской окраине. Вдалеке послышался шум грузовика. По краям дороги уже появились первые коттеджи. Когда они остановились, чтобы пропустить машину, Конрад сказал:

— Интересно, почему птицы здесь появляются так редко?

Дядя Теодор не ответил. Грузовик быстро приближался, его навес закрыл треть неба. Конрад взял дядю под руку и отвел его на обочину. Неожиданно старик выронил свою трубку и закричал, указывая рукой на спортивную машину, выскочившую из-за грузовика. Подросток увидел насмерть перепуганные глаза водителя и побелевшие пальцы на рулевой колонке. Конрад оттолкнул дядю с пути автомобиля и сам попытался отпрыгнуть в сторону.

* * *

Госпиталь был почти пуст. В первые дни Конрад неподвижно лежал на кровати, с наслаждением вглядываясь в солнечные блики на потолке, вслушиваясь в звуки, доносящиеся с улицы и из соседней комнаты. Иногда к нему заходила медсестра. Когда она перевязывала ему ноги, то он заметил, что она старше, чем его тетя. Раньше Конрад думал, что все медсестры — молодые женщины.

Однажды, когда Конрад проснулся от боли в ампутированной ноге, сиделка, которую звали Сэди, сказала, что к нему приходила его тетя и что она опять придет на следующий день.

— Теодор, дядя Теодор. — Конрад попытался сесть. — Что с мистером Фостером, с моим дядей?

— О, с ним все в порядке, машина прошла в нескольких ярдах, нет — дюймах от него. У него всего лишь несколько легких ушибов. — Сэди погладила подростка по голове. — В тебе же было столько стекла, словно ты упал на крышу теплицы.

Конрад оглядел пустую палату.

— Где он? Здесь?..

— Нет, он дома, твоя тетя приглядывает за ним. Он скоро будет здоров.

Конрад откинулся на подушку. Нога сильно болела, и он не мог дождаться, когда уйдет сиделка, чтобы остаться наедине с болью. Как ни странно, весть о том, что его дядя уцелел, не принесла ему облегчения. Когда Конраду было пять лет, его родители погибли в авиакатастрофе, и мальчик приехал жить к родственникам. За годы, прошедшие с тех пор, он сжился с тетушкой и дядей лучше, чем с родными матерью и отцом.

Но сейчас он думал не о дяде и не о себе, а о спортивной машине. Почему-то она ассоциировалась у него с картиной на берегу: величественный океан, черепахи, исчезающие в воде, и чайки, парящие в воздухе.

За окном слышался плеск фонтанов. Под него хорошо засыпалось.

* * *

На следующее утро к Конраду пришли два доктора. Старший, доктор Нэтан, стройный пожилой шатен, делал операцию Конраду, когда того только что привезли в госпиталь. Доктор Нэтан был добрым, открытым человеком, и все пациенты любили его. Второго врача, доктора Найта, Конрад почти не знал.

— Это, как я понимаю, Фостер-младший? — Доктор Найт улыбнулся.

— Не надо… — прошептал Конрад.

— Да, я думаю, что доктор Нэтан хорошо лечит тебя.

— Хороший комплимент, правда, Конрад? — Доктор Нэтан приблизился к кровати.

— Н-да… — поморщился доктор Найт. — Я думаю, что тебе никто не говорил, что… Понимаешь, с обычной точки зрения это несколько необычный госпиталь.

— ??? — Конрад удивленно вскинул брови. — Что вы имеете в виду?

— Пожалуйста, не перебивай меня, Конрад. Конечно, это и госпиталь тоже. Но я как раз хочу объяснить тебе, в чем его необычность. — Конрад посмотрел на доктора Нэтана, но тот отвернулся к окну.

— Это как-то связано со мной?

— В какой-то мере да, — кивнул доктор. — Я вижу, ты очень устал… Наверно, мне придется продолжить, а пока отдыхай. — Нэтан встал. — Нам еще многое надо сделать с твоей ногой… И ты должен помогать нам, мальчик.

— Счастливо, Конрад. — Доктор Нэтан тоже поднялся со стула.

Когда они подошли к двери, Конрад окликнул их:

— Не уходите…

— В чем дело, дорогой?

— Я хочу спросить вас: что случилось с водителем? Он тоже здесь?

— Можно сказать, что да… Но ты никогда не увидишь его, Конрад. Я знаю, что авария целиком на его совести…

— Нет, — подросток энергично затряс головой. — Нет, он не виноват. Ведь это мы с дядей вышли на дорогу…

— Машина пробила ограждение и рухнула со скалы. Водитель погиб уже на пляже. Он был не намного старше тебя, Конрад.

Юноша вспомнил побелевшее от страха лицо за стеклом.

— Но завтра ты увидишь, что он еще сослужит тебе хорошую службу.

* * *

Часа в три появился дядя Теодор. Он ехал в инвалидной коляске, а за ним шли его жена и Сэди. Еще пересекая палату, он помахал рукой Конраду. Казалось, что он постарел на десять лет.

Слушая дядю, Конрад понял, что эти два пожилых человека — его единственные друзья. В детстве у него было несколько друзей, но после смерти родителей вокруг мальчика выросла стена отчужденности. Дядя Теодор и его жена вытащили мальчика из грязи уличной жизни, и Конрад всей душой был благодарен им за это.

По сравнению с ними доктор Найт выглядел в представлении больного слишком самоуверенным, эгоистичным и брюзгливым.

Когда доктор ушел, подросток заговорил с дядей:

— Доктор Найт сказал, что может что-то сделать для моих ног…

— Я уверен, что он может. — Дядя Теодор ободряюще улыбнулся, но его глаза были грустными. — Эти ученые — очень умные люди. Они обязательно помогут тебе.

— А что с твоей рукой, дядюшка? — Конрад указал на повязку.

— С рукой? Потеря пальца не помешает мне курить трубку. — И, прежде чем Конрад успел вмешаться, он продолжил:

— С твоей ногой совсем другое дело. — Дядя Теодор встал. — Отдыхай, Конрад. Ты еще побегаешь…

* * *

Через два дня, в девять часов, в комнату вошел доктор Найт. Он начал разговор, даже не поздоровавшись:

— Ну что ж, Конрад. Прошел уже месяц со дня аварии. По-моему, пришло время вернуть тебе ногу…

— Ногу?! — удивленно воскликнул подросток. — Что вы вместе в виду?!

— Я говорю в прямом смысле. А в школе вам ничего не говорили о регенерационной хирургии?

— А, пересадка почек? И не только почек… Вы хотите трансплантировать мне ногу?

— Ха! Ты почти угадал, Конрад. Но давай сначала кое-что проясним. Наука о регенерации зародилась лет пятьдесят назад, и теперь мы добились некоторых успехов в этой области. Так вот, сразу после операции тебе перелили много крови. Пока ничего страшного, правда?

Прежде чем ответить, Конрад помолчал. Ему не хотелось быть подопытным кроликом.

— Нет, пока ничего…

— Конечно, некоторые люди отказываются от переливания крови даже под угрозой смерти. Они боятся, что их тело будет осквернено чужой материей. Другие ничего не боятся. В самом деле, разве, когда мы едим или пьем, мы не соприкасаемся с иными материями? — Доктор Найт улыбнулся.

— Конечно, — улыбнулся в ответ Конрад.

— Большинство людей придерживаются той же точки зрения, что и ты. Для них жизнь дороже всего остального. Иногда между донором и спасенным возникают крепкие дружеские отношения.

Лет пятьдесят назад некоторые люди, в большинстве своем ученые, добровольно отдавали свои органы для операций. Но все попытки проваливались из-за так называемой реакции отторжения. Даже умирающий организм стремился уничтожить пересаженный орган.

Но это вопрос скорее для биохимиков, чем для хирургов. Благодаря их помощи ежегодно спасаются десятки тысяч жизней; люди с поврежденными конечностями, органами, даже с повреждениями сердца и нервной системы получали новые органы. Самым сложным было добывать эти органы. Очень немногие хотят быть донорами. К счастью, некоторые люди завещали свои тела госпиталям. Когда они умирали, их здоровые органы замораживали и хранили до нужного случая. Так что теперь у нас есть резерв практически всех частей тела.

Когда доктор Найт замолчал, Конрад растерянно спросил:

— Этот госпиталь… Это делают здесь?

— Ты попал в самую точку, Конрад. Это один из сотни регенерационных институтов, — доктор Найт помедлил. — Но твой случай самый тяжелый в нашей практике. Обычно мы пересаживаем здоровые органы пожилым людям и тем самым продлеваем им жизнь.

Доктор Найт помог Конраду приподняться на подушке и продолжил:

— Теперь ты понимаешь, почему в нашей больнице так много стариков. Мы даем семидесятилетним вторую жизнь, которая может длиться еще лет тридцать!

— Доктор.., водитель той машины.., я не знаю его имени… Вы говорили, что он может помочь мне.

— Да, я упоминал об этом. А теперь подумай, Конрад: согласен ли ты, чтобы тебе пересадили ногу того водителя?

— Не знаю…

— Решайся, Конрад. Выбор за тобой. Если тебе пересадят ногу, то ты станешь опять здоровым и сильным. Иначе тебя ждет инвалидная коляска…

— Операция будет завтра?

— О Боже, конечно, нет! — Доктор Найт непроизвольно улыбнулся. — Подготовка займет не меньше двух месяцев. Ведь нужно проверить донорские ткани на совместимость: разные там кровеносные сосуды, нервные окончания и так далее. Пока ты будешь носить протез, но после операции у тебя будет здоровая нога. Теперь скажи: согласен ли ты на операцию?

— Да, — не сразу ответил Конрад.

— Нам нужно согласие твоего дяди…

Вдруг Конрад увидел тонкий шрам, идущий по запястью доктора Найта. Кисть чем-то отличалась от всей руки. Доктор, поймав взгляд юноши, пояснил:

— Это пример нашей хирургии. У меня было заражение крови, и пришлось пересадить руку. Она не хуже прежней. Без нее я не смог бы оперировать.

— Доктор, так вы хотите пересадить мне ногу водителя?

— Да, Конрад. И ты должен согласиться на это. Иногда люди боятся, что им пересадят органы какого-нибудь маньяка или психопата… — доктор Найт замешкался. В наступившей тишине отчетливо слышался шум фонтанов и пение птиц.

— А почему вы хотите пересадить мне ногу шофера?

— Просто у нас практически не было доноров твоего возраста. Это просто счастливый случай, что ноги водителя не пострадали.

Доктор Найт встал.

— Я поговорю с твоим дядей и попрошу его зайти к тебе. А пока что отдыхай.

Подросток устало кивнул. Когда доктор Найт уже открывал дверь, Конрад задал вопрос, который не давал ему покоя:

— Доктор, а почему в госпитале так мало пациентов?

Доктор Найт медленно закрыл дверь и присел на стул. Он грустно смотрел на юношу.

— На это трудно ответить… А ты как думаешь?

— Может быть, госпиталь слишком большой… — Конрад пожал плечами. — Сколько человек он может вместить?

— Больше двух тысяч. Но раньше он был переполнен. Все хотели продлить свою жизнь еще на десяток-другой лет.

— И где же они теперь?

— За последние годы мы потеряли девяносто девять процентов пациентов. Многие больницы уже закрыты. А в остальных лечатся в основном врачи и средний медицинский персонал.

— Но, доктор… Если они не приходят сюда… — Конрад подумал о своих дядюшке и тете, — если они не приходят сюда, значит, они выбирают…

Доктор Найт жестко кивнул.

— Да, Конрад, они выбирают смерть.

* * *

Неделей позже, когда дядя Теодор пришел повидать мальчика, Конрад подробно пересказал ему все, что слышал от доктора Найта.

Они сидели на террасе, любуясь фонтанами пустующего госпиталя. На руке дяди Теодора все еще была фиксирующая повязка. Он молча выслушал подростка.

— Они не приходят сюда, а лежат дома, болеют.., и ждут конца. Доктор Найт сказал, что в большинстве своем им можно было бы помочь.

— И чем же ты им можешь помочь?

— Они хотят сделать из меня рекламу, если тебе так больше нравится. После такой катастрофы полное излечение будет бенефисом восстановительной хирургии.

— А что ты сам думаешь по этому поводу, Конрад?

— Доктор Найт откровенен со мной. Он дал мне надежду. Ну и потом, врачебная помощь — это святое дело. Если ты находишь умирающего человека на тротуаре, ты же помогаешь ему…

— Я понимаю… — дядя покачал головой. — Но почему тогда пожилые люди отказываются от их услуг?

— Доктор Найт объяснил мне, что в мире появляется все больше и больше стариков. Вместо молодежи пожилые люди видят в обществе таких же стариков, как они сами. Для многих это превращается в кошмар, и они.., умирают.

— Это только теория… Но если тебе пересадят ногу водителя, который сбил нас, то ты станешь похожим на.., на маленького вампира. Извини, конечно, я вовсе не хочу тебя обижать…

— Как ты не понимаешь, дядя? Если мне пересадят ногу, то она станет как моя собственная… — Конрад, сдерживая слезы, смотрел на дядю. — Ты потерял два пальца… Доктор Найт сказал, что ты, может быть, захочешь новые…

Дядя Теодор улыбнулся и погладил племянника по голове.

— Из тебя выйдет неплохой рекламный агент, мой мальчик.

* * *

Через два месяца Конрад вернулся в госпиталь, чтобы подготовиться к операции. До этого в течение трех недель, прошедших со дня выписки, он с дядей посещал стариков, в основном живущих на северо-западе города. Этот район был застроен одноэтажными домами в швейцарском стиле, которые сдавались за символическую ренту. В конце концов Конрад уже не мог отличить одно здание от другого.

Единственной целью этих визитов было представление Конрада пожилым людям. Доктор Найт надеялся, что после этих встреч люди поверят в восстановительную хирургию. Но Конрад стал сомневаться в этом плане в первые же дни. И, хотя во всех домах ему оказывали радушный прием, никто не согласился подвергнуться операции.

— Не понимаю их, дядя, — сказал Конрад, когда однажды вечером они вернулись домой. — Все верят, что я встану на ноги, а сами боятся идти в госпиталь…

— Для них ты еще совсем мальчик. Они считают, что тебе вернут то, что на самом деле принадлежит тебе: способность ходить, бегать, танцевать. Твоя жизнь не будет продлена выше предела.

— Предела, — повторил подросток, отложив костыли и сев на кровать. — В некоторых странах средняя продолжительность жизни — сорок лет. И что же, ты считаешь, что это нормально?

Дядя Теодор не ответил.

* * *

На следующее утро, когда они остановились у маленького коттеджа, затерявшегося среди деревьев, дядя Теодор сказал:

— Готовься, Конрад. Это будет самый важный визит. Сейчас мы встретимся с человеком, который собирается открыто выступить против доктора Найта. Его имя Маттеус, доктор Джеймс Маттеус.

— Доктор? Доктор медицины?

— Точнее, бывший.

Они поднялись на крыльцо, окруженное кипарисами. Дядя позвонил, и дверь тотчас открылась. К ним вышла пожилая служанка. Конрад почувствовал, как из дома пахнуло лекарствами.

— Здравствуйте, мистер Фостер. Привет, Конрад. Подождите, пожалуйста, минутку, доктор сейчас будет.

Они уселись в гостиной. Конрад разглядывал фотографии, висящие над камином. На одной из них была брюнетка средних лет, а на другой — группа студентов. Дядя Теодор объяснил, что эта женщина — жена мистера Маттеуса.

Сквозь открытую дверь Конрад увидел, как в соседней комнате служанка хлопотала у стола. Затем она поправила покрывало на кровати и вышла в холл.

— Привет, Джеймс. Вот и мой Конрад, — раздался голос дяди. Мальчик от неожиданности вздрогнул. Он настолько отвлекся, разглядывая обстановку, что забыл о цели своего визита. Дядя Теодор повернулся к нему. — Это доктор Маттеус, Конрад.

Конрад пробормотал приветствие, пожал протянутую руку. Его синие глаза внимательно смотрели на доктора. Подростка поразила его молодость. Несмотря на то, что доктору Маттеусу было лет пятьдесят — пятьдесят пять, он выглядел лет на двадцать моложе остальных жителей этого квартала.

— Настоящий парень, — дядя похлопал племянника по плечу. — Он растет очень быстро.

Доктор Маттеус кивнул. Казалось, что его почти не интересует происходящее. Он не отрываясь смотрел на кипарисы за окном. Конрад ждал. Прогулка утомила его, и он думал, что придется вызывать такси, чтобы добраться до дома.

В конце концов доктор Маттеус оторвался от окна.

— У кого он лечится? — резко спросил он, указывая на Конрада. — У Нэтана?

— Нет. У доктора Найта. Может быть, ты его не знаешь, но он кажется неплохим парнем.

— Найт? — переспросил доктор Маттеус. — Когда мальчик ляжет в госпиталь?

— Завтра. Да, Конрад?

Конрад уже приготовился отвечать, когда заметил, как доктор Маттеус язвительно улыбнулся.

— А можно я подожду снаружи? — не глядя на доктора, спросил Конрад.

— Мой мальчик… — Доктор Маттеус поднял руки. — Не обижайся. Я смеялся не над тобой, а над твоим дядей. У него отличное чувство юмора. Да, Тео?

— По-моему, я не сказал ничего смешного, Джеймс. Ты имеешь в виду, что я не должен был приводить Конрада?

— Нет, нет. Я же присутствовал при его рождении, так пусть он поприсутствует при моей кончине… — Доктор взглянул на мальчика. — Я желаю тебе всего наилучшего, Конрад. Ты, наверное, хочешь знать, почему я не ложусь в госпиталь, да?

— Я… — начал было Конрад, но дядя сжал его плечо.

— Нам пора идти, Джеймс. Я думаю, Конраду все ясно.

— Нет, Тео. Я займу всего лишь минуту. Но если я не расскажу ему, то это уже не сделает никто, в том числе и доктор Найт.

— Тебе уже семнадцать? — обратился он к Конраду. — Семнадцать. В этом возрасте, насколько я помню, жизнь кажется прекрасной и бесконечной, сверкающей, как бриллиант. Но когда ты вырастешь, женишься, у тебя появятся дети, ты поймешь, что жизнь потеряла свою необычность, стала серой и безликой.

— Джеймс…

— Не перебивай меня, Тео… — Доктор Маттеус сел на кровать. — Объясни доктору Найту, что для нас жизнь потеряла свою ценность и привлекательность. Сейчас ты не понимаешь меня, потому что между нами огромная разница в возрасте, характере и чувствах. Но когда ты состаришься, ты поймешь меня…

Доктор Маттеус обессиленно откинулся на подушку. Дверь открылась, и в комнату вошла служанка. Она приблизилась и что-то сказала дяде. Тот кивнул и стал прощаться с доктором, в то время как Конрад, взяв костыли, вышел на крыльцо. Когда они вернулись домой, подросток спросил:

— Он присутствовал при моем рождении?

— Да, — кивнул дядя. — Я согласен, что тебе надо будет навестить его перед смертью. Но я не вижу в этом ничего смешного.

* * *

Через шесть месяцев Конрад Фостер прогуливался по песчаному пляжу у моря. Перед ним возвышались дюны, а белоснежные чайки парили в воздухе, оглашая окрестности пронзительными криками. По пролегающей рядом дороге шло множество машин, и в воздухе висели тучи песка, поднятые колесами.

Конрад шел на порядочном удалении от трассы. Впервые он отправился в такую дальнюю прогулку без костылей, и новая нога не подвела его. Она казалась более сильной и упругой, чем его настоящая нога. Конрад наслаждался ощущением собственной силы.

Несмотря на все слова доктора Найта, Конрад все еще не мог свыкнуться с новой ногой. Шрам возле колена был барьером, отделяющим его плоть от чужой. С каждым днем Конрад все сильнее ощущал это отчуждение.

В первый месяц после выписки из госпиталя Конрад опять посетил северо-западную часть города. Он опять встречался с пожилыми людьми, уговаривал их лечь в госпиталь на операцию. Но его слова падали в пустоту. Некоторые старики хоть как-то аргументировали свой отказ, другие же просто улыбались и качали головами. После смерти доктора Маттеуса Конрад прекратил общение с доктором Найтом и больше не появлялся в госпитале. Он понимал, что в госпитале скоро заметят его растущую неприязнь к новой ноге. К тому же шов начал гноиться, и Конрад подумывал о новой операции.

В сотне ярдов от берега шумела дорога. Грузовики и легковые автомобили длинной вереницей плелись друг за другом. Шуму моря аккомпанировали громкие крики чаек. Неожиданно Конрад обнаружил, что, несмотря на усталость, он бежит к дороге. Он чувствовал непреодолимое влечение к месту, где его сбила машина.

Карабкаясь по склону, Конрад увидел мужчину, с удивлением наблюдающего за ним с дюн. Над его головой величаво парили белоснежные птицы. Конрад взобрался на обочину, и в лицо ему ударила пыль. Конрад зачарованно поднял руки и шагнул сквозь тучу песка вперед, на середину дороги, навстречу мчащимся автомобилям…

ПРОБУЖДЕНИЕ МОРЯ

Проснувшись, Мэсон выбежал на улицу, залитую лунным светом, где белесые дома возвышались, словно надгробия. В двухстах ярдах вздымалось и кипело море, заливая тротуары. Пена оседала на деревянных заборах, и мелкие брызги наполняли воздух йодистым запахом морской воды.

В отдалении морские волны перекатывались через крыши затопленных домов и разбивались о торчавшие кое-где печные трубы. Холодная влага обдала ноги Мэсона, и, бросив взгляд на дом, где спала его жена, он отступил назад. Каждую ночь море, словно грохочущая гильотина, подбиралось на несколько ярдов ближе. Около получаса Мэсон наблюдал за волнами, беснующимися над крышами домов. Светящийся прибой отбрасывал бледный ореол на облака, и тот игрой света и тени озарял руки Мэсона.

В конце концов море стало отступать, оставляя пустые улицы и открывая очертания домов лунному свету. Мэсон побежал за ним, но вода отступала быстрее, освобождая углы домов, стекая из-под дверей гаражей. Он добежал до конца улицы и увидел, как последний блик скользнул по облакам рядом с церковным шпилем. Обессиленный, Мэсон вернулся домой.

За завтраком Мэсон сказал жене, что опять видел море.

— Но, Ричард, ближайшее море находится в тысяче миль отсюда, — как можно мягче возразила Мириам. Секунду она молча смотрела на мужа, затем, поправив бледными пальцами прядь волос, сбившихся на лоб, сказала:

— Пойди в аллею и посмотри: там нет моря.

— Дорогая, я видел его!

— Ричард…

После короткого раздумья Мэсон встал и протянул ей свои ладони.

— Мириам, но я чувствовал его брызги на своих руках, и волны разбивались у моих ног. Нет, это был не сон.

Мириам смотрела на мужа с состраданием и любовью. В алом платье, открывающем тонкую белую шею, она показалась Мэсону сошедшей с полотна Рафаэля.

— Ричард, ты должен обратиться к доктору Клифтону. Меня начинают пугать твои сновидения.

Мэсон улыбнулся и окинул взглядом затерянные среди деревьев крыши.

— Я ни капельки не волнуюсь. Ничего страшного не было. Ночью я услышал шум моря, вышел на улицу и смотрел на волны. — Мэсон как-то сразу устал и умолк. Он только что начал поправляться после тяжелого заболевания, которое полгода приковывало его к постели. — Единственное, что меня удивило, — это необычное свечение волн. По-моему, вода была очень соленая.

— Но, Ричард… — Мириам беспомощно смотрела на мужа. — Там нет никакого моря. Никто, кроме тебя, его не видит.

Мэсон, засунув руки в карманы, кивнул.

— Может быть, его просто никто не слышал, — предположил он.

Выйдя из столовой, Мэсон заглянул в свой кабинет. Кровать, на которой он спал во время болезни, все еще стояла в углу. Рядом возвышался книжный шкаф. Мэсон взял с полки большую ископаемую раковину. Зимой, когда Мэсон был прикован к постели, эта раковина рассказывала ему о древних морях и затонувших берегах.

Сейчас Мэсон ощущал исходящую от раковины таинственную силу других миров и других времен.

Мириам тоже зашла в комнату и задернула занавески, как бы возвращая Мэсона в сумеречный мир болезни и одновременно успокаивая его. Она коснулась руки мужа.

— Послушай, Ричард. Давай договоримся так: этой ночью, когда ты услышишь море, разбуди меня, и мы выйдем на улицу вместе.

* * *

Позже, прогуливаясь по улице, Мэсон оказался у моста, где предыдущей ночью он наблюдал бушующие волны. Из домов, которые ночью были затоплены, доносились звуки домашней жизни. Трава была пригрета июльским жаром. Земля была сухая и пыльная.

Ближе к магазинам дорога начинала отлого спускаться и, по случайному стечению обстоятельств, вычерчивала границы мели, которая образовалась бы, если это место было бы затоплено. Этот гребень, ограничивающий наносную долину, ранее бывшую естественной бухтой, заканчивался выходом на поверхность мелового пласта. Несмотря на домики, нарушающие гармонию пейзажа, Мэсон догадался, что это был мыс, возвышающийся, словно крепость, посреди моря. Волны разбивались о его бока, поднимая в воздух огромное количество водяных брызг, которые падали обратно с гипнотизирующей медленностью. Ночью мыс выглядел больше и величественнее, напоминая собой бастион, обороняющийся от моря. Однажды Мэсон поклялся взобраться на этот мыс. Он подумал, что если это сон, то холодная вода разбудит его.

Мимо проехала машина. Водитель с удивлением посмотрел на Мэсона, стоящего посреди дороги, уставившись в небо. Не желая казаться еще более эксцентричным, чем его считали — рассеянный, замкнутый муж красивой, но бездетной миссис Мэсон, — Ричард свернул на улицу, которая протянулась рядом с насыпью. Приближаясь к меловому каньону, он искал взглядом заболоченные сады, увязшие в песке машины. Дома располагались в районе прилива.

Впервые видение моря пришло к Мэсону три недели назад, и он поверил в его реальность. Однако море не оставляло никаких следов, а люди, жившие в затопленных домах, спокойно спали под толщей воды. Несмотря на этот парадокс, Мэсон был уверен в том, что море действительно есть, и однажды сказал жене, что каждую ночь видит море, затопляющее соседние улицы. Сначала Мириам смеялась над ним. Но позже, через три ночи, она проснулась от хлопанья двери, когда он, запыхавшийся, весь в испарине, вбежал в дом со словами:

— Я опять видел море!..

У него было лицо обреченного, которому осталось жить совсем немного.

…Устав от прогулки, Мэсон присел на низкую ограду, скрытую кустами рододендрона. Несколько минут он отдыхал, вычерчивая веткой на пыли у своих ног сложные фигуры. Иногда пыль, обычно бесформенная и пассивная, начинала проявлять некоторые признаки, присущие ископаемой раковине, например, принимать причудливые очертания или испускать таинственный слабый свет.

Невдалеке дорога изгибалась и спускалась к полям. На меловом холме, сверху покрытом слоем земли, стояло несколько металлических вагончиков, и рабочие приводили в порядок деревянный подъемник. Жалея, что он не взял машину жены, Мэсон наблюдал за крошечными фигурками, одна за другой исчезающими в подъемнике.

Воспоминания об этой сцене преследовали его весь день, заглушая воспоминания о темных волнах, катящихся по ночным улицам. Мэсон был уверен, и это поддерживало его, что люди скоро узнают о существовании моря.

Когда вечером Мэсон вернулся к себе, он увидел одетую Мириам в кресле у окна. На лице ее была непреклонная решительность.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Жду.

— Ждешь чего?

— Я жду море. Не волнуйся. Не обращай на меня внимания, спокойно ложись спать. Я выключу свет.

— Дорогая… — Мэсон попытался отвести ее от кресла, — ты ничего этим не добьешься.

— Неужели это очевидно?

Мэсон присел на кровать. По некоторым причинам он хотел уберечь Мириам от моря.

— Ведь я не вижу его на самом деле. Это… — он импровизировал, — это какая-то галлюцинация, сон.

— Я в этом не уверена, — Мириам подняла голову. — И вообще, я хочу узнать все до конца.

— По-моему, ты идешь неверным путем. — Мэсон улегся в постель. Мириам подсела к нему.

— Ричард, ты воспринимаешь эти видения так естественно, как будто они всего лишь головная боль. Это путает меня. Если бы ты боялся моря, я бы не волновалась, но…

Через полчаса он погасил свет и заснул. Мириам наблюдала за ним.

* * *

Тихо ворчали волны, из-за окна доносился плеск пены, шум перекатывающихся бурунов. Мэсон выбрался из постели и быстро оделся, в то время как по улице несся звук отступающей воды. Мириам спала, склонившись на подлокотник кресла. Она была чуть освещена светом моря, а тонкий лучик лунного света падал ей на колени. Босиком, чтобы не шуметь, он выбежал на тротуар и бросился к воде. Волна с гортанным ревом обрушилась перед ним и он остановился на самой кромке прилива. Ледяная вода окатила его с ног до головы, отошла и с прежней яростью бросилась на него опять. Он промок до нитки, но не снял одежду, а бросился бежать к берегу. В лунном свете дома отражались в воде, словно дворцы Венеции, этого островного некрополя. Только церковный шпиль был все еще ясно виден.

Вода поднялась до предельной точки — ярдов двадцать по улице, а брызги долетали даже до дома Мэсона. Выждав промежуток между двумя волнами и перебравшись через мелководье, он свернул на улицу, ведущую к далекому мысу. К тому времени вода уже достигла железнодорожного полотна.

В полумиле от мыса его едва не настигла большая волна, и грохот падающей воды оглушил Мэсона. Холодная влага коснулась его ног. И тут в свете моря он увидел женщину, стоящую посреди моря на каменном парапете. Ее черный плащ развевался на ветру, а длинные волосы белели в лунном свете. У ее ног вздувались люминесцирующие волны.

Мэсон бросился бежать, не выпуская фигуру из виду. Дорога постепенно изгибалась, дома встречались все реже.

Вода стала отступать. Сквозь брызги Мэсон в последний раз увидел белесый профиль женщины. Прилив начал спадать, вода оставляла дома и лишала ночь своего призрачного света. Последние пузыри лопались на подсыхающих тротуарах, когда Мэсон достиг мыса, но светящаяся фигура уже исчезла. К тому времени, когда он вернулся домой, его одежда почти высохла.

* * *

Утром за завтраком он сказал Мириам:

— Ну вот, я же говорил, что это был всего лишь сон. Море ушло. Этой ночью я ничего не видел.

— Ну слава Богу, Ричард. Ты уверен?

— Совершенно, — Мэсон подбадривающе улыбнулся. — Спасибо за то, что ты наблюдала за мной, дорогая.

— Этой ночью я опять буду сторожить тебя. — Она предупреждающе подняла руки. — Не возражай. Я чувствую себя нормально после этой ночи и хочу, чтобы море исчезло из твоих снов навсегда. — Немного помолчав, она добавила:

— Как ни странно, но я тоже несколько раз слышала море. Оно ворчало по-стариковски, будто пробуждалось после миллионов лет сна.

* * *

По пути в библиотеку Мэсон навестил меловой прииск и несколько раз останавливался там, где ночью видел женщину, наблюдающую за морем.

Солнце освещало зев шахты, вокруг которой по-прежнему хлопотали рабочие.

В следующие пятнадцать минут Мэсон медленно прогуливался по округе, вглядываясь в окна. Он надеялся, что она жила в одном из соседских домов и все еще носила черную кофту поверх домашнего халата.

Возле библиотеки он заметил машину, которую раньше уже видел на мысу. Водитель, элегантно одетый пожилой мужчина, внимательно изучал геологическую карту района. Когда машина отъехала, он спросил своего приятеля Феллоуза об этом человеке.

— О, это профессор Гудхарт, член партии палеонтологов. Они нашли интересную залежь костей. — Сам Феллоуз тоже был помешан на поисках археологических достопримечательностей.

— Может быть, и мне что-то перепадет от этой залежи!..

Но Мэсон уже не слушал его, он думал о своем.

* * *

Каждую ночь, когда море поднималось по темным улицам и волны подбирались к его дому, Мэсон просыпался, стараясь не будить жену, выходил на улицу и пробирался сквозь затопленный город к мысу. Каждый раз он видел женщину, стоящую посреди волн. Но ни разу не сумел добежать до нее, когда море начинало отступать.

Однажды полицейский патруль обнаружил его, тяжело привалившегося к воротам. В другой раз он забыл закрыть парадную дверь, когда ночью возвращался домой. За завтраком Мириам заметила, как у него ввалились глаза и тени вокруг них напоминали очки.

— Ричард, тебе не нужно больше ходить в библиотеку. Ты выглядишь очень усталым. Может быть, это опять море?

— Нет, это давно уже закончилось, — Мэсон выдавил жалкую улыбку. — Наверное, я и вправду слишком много работаю.

Мириам коснулась его руки.

— Ты падал вчера? — Она внимательно осмотрела его ладони. — Но ссадины совсем свежие. Ты, должно быть, оцарапался совсем недавно. Ты не помнишь?

Мэсон придумал какую-то отговорку, чтобы успокоить ее, забрал кофе, поднялся к себе в кабинет и подсел к окну. Дымка висела над долиной, но, когда взошло солнце, вся таинственность пейзажа исчезла. Он пробормотал:

— Я хочу домой.

Не раздумывая, Мэсон подошел к шкафу, и его руки непроизвольно дрогнули, прежде чем он коснулся раковины. Мириам стояла рядом с ним.

— Странная вещь, — прокомментировала она. — Скажи мне, Ричард, что, по-твоему, вызывает эти сны?

— Может быть, это память предков? — Мэсон пожал плечами. Он не знал, стоит ли рассказывать ей о волнах, шум которых он все еще слышал каждую ночь, и о белокурой женщине, которая, казалось, звала его. Но он понимал: Мириам считает, что в его жизни должна быть только одна женщина. Он целиком зависел от жены и поэтому решил, что имеет право на свою маленькую тайну.

— Ричард, в чем дело? Ты кого-то увидел? В его воображении брызги распахнулись и застыли, словно прозрачный веер, и чародейка моря приблизилась к нему.

* * *

Волны плескались совсем рядом. Мэсон сорвал куртку и бросил ее в воду, потом выбрался на улицу. Море поднялось выше, чем когда-либо, достигло его дома, и теперь волны разбивались о порог. Люминесцирующая вода ударила его в спину, но он все же добрался до мыса и, совершенно вымотанный, рухнул на камни.

Тонко звенели брызги, беснующиеся над вершиной рифа, им подпевали волны, перекатывающиеся по улицам. Подгоняемый этой музыкой, Мэсон стал карабкаться на парапет. Вокруг него разбивались волны, и в каждой из них серебристым светом блестела луна, К тому времени, когда он достиг гребня, черный капюшон закрыл лицо женщины, но Мэсон мог видеть ее прямую осанку и стройные бедра. Неожиданно фигура начала удаляться.

— Подожди!

Его крик потерялся в порыве ветра. Мэсон бросился за ней, и женщина неожиданно повернулась и оказалась прямо перед ним. Он увидел пустые глазницы, раскрытый рот и платиновые волосы, серебряным водоворотом кружащиеся у лица. Она протянула к нему белую руку и вдруг взмыла в воздух, словно гигантская птица. Мэсон оступился, схватился за скользкие от влаги перила, но не удержался и с криком упал в шахту. А море по-прежнему бушевало и кипело, затопляя землю.

* * *

Выслушав рассказ полицейского, профессор Гудхарт покачал головой.

— Боюсь, что нет, сержант. Мы разрабатывали эти раскопки довольно давно, и за это время никто не падал в шахту. Но спасибо за предупреждение. Если этот парень появится здесь в своем сне, мы обязательно сообщим вам.

— Не думаю, что мы когда-нибудь его увидим. Он, наверное, мертв. — После паузы сержант продолжил:

— Я слышал в библиотеке, что вы нашли два скелета. Я понимаю, прошло только два дня после его исчезновения, но если какая-нибудь кислота… Короче, не может ли быть один из этих скелетов скелетом Мэсона? Гудхарт воткнул лопату в землю.

— Понимаете, мы ведем раскопки триасового периода. Этому кладбищу останков около двухсот миллионов лет. В то время здесь был большой остров посреди моря. Так вот, скелеты принадлежат кроманьонцам, мужчине и женщине, находившимся там, когда море постепенно начало затоплять остров. Я до сих пор не могу понять, как скелеты очутились в таком древнем геологическом пласте, ведь шахта была заложена всего тридцать лет назад. Так что это моя проблема, а не ваша.

Возвращаясь к машине, сержант все повторял:

— Море, море. Раньше здесь было море. — Он наклонился над задним сиденьем машины, где лежала куртка Мэсона. — Ага, теперь я понял, чем она пахнет… Она пахнет морем!

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДСОЗНАНИЯ

— Реклама, доктор! Вы видели рекламу? Доктор Франклин быстро сбежал по ступенькам, стараясь избавиться от назойливого голоса. Уже у автостоянки он заметил в дальнем конце аллеи человека, одетого в светло-голубые джинсы, который призывно махал ему.

— Доктор Франклин! Реклама!

До машины оставалось ярдов сто. Доктор слишком устал, чтобы возвращаться, и поэтому просто стоял на месте и ждал молодого человека.

— Что у тебя на этот раз, Хатавей? — пробормотал Франклин. — Мне уже надоело тебя здесь видеть.

Хатавей прислонился к дереву, густые черные волосы свешивались ему на глаза. На лице появилась наигранная улыбка.

— Я звонил вам ночью, доктор, но ваша жена все время вешала трубку, — он говорил без малейшего намека на спесь, присущую людям такого типа. — И поэтому мне пришлось ждать вас здесь.

Они стояли возле живой изгороди, отделяющей аллею от окон главного административного корпуса. Несмотря на то, что кусты были густыми, а деревья высокими, они не могли скрыть аллею от любопытных взглядов, и встречи доктора с Хатавеем становились темой бесконечных сплетен, распространявшихся по лечебнице.

— Я, конечно, понимаю, что… — начал Франклин, но Хатавей прервал его:

— Забудьте, доктор. Появилась гораздо более важная проблема. Они начали строить первый большой экран, около ста футов высотой. Первый, а сколько их будет? Его собираются устанавливать за городом, возле дорог. Скоро они появятся на всех дорогах, и тогда нам просто придется прекратить думать! Мы превратимся в тупых, бездушных автоматов!

— По-моему, твоя беда как раз и состоит в том, что ты слишком много думаешь. — Доктор Франклин пожал плечами. — Ты твердишь мне об этих экранах целую неделю, но я еще ни разу не видел, чтобы хоть один из них работал.

— Пока что нет, доктор. — Рядом прошла группа медсестер, и Хатавей понизил голос. — В том-то и дело, что прошлой ночью все работы над ними были закончены. Вы сами увидите это по дороге домой. Теперь все готово к работе.

— Послушай, Хатавей, дорожная реклама существовала всегда, и от нее не было никакого вреда, — терпеливо начал доктор Франклин. — В конце концов! Ты можешь расслабиться? Подумай о Доре, о детях…

— О них я и думаю! — Хатавей едва не сорвался на крик. — Подумайте, доктор, эти кабели, сорокатысячевольтные линии, металлические опоры, — через неделю они закроют половину неба над городом! И что тогда будет с нами через полгода? Они хотят заменить наши мозги своими дурацкими компьютерами.

Смущенный словесным напором Хатавея, доктор Франклин быстро терял чувство превосходства. Он стал беспомощно оглядываться в поисках своей машины.

— Послушай, Хатавей, я больше не могу тратить время на эту болтовню. Тебе нужен отдых или даже консультация с квалифицированным врачом, не то ты окончательно свихнешься.

Хатавей начал было протестовать, но доктор решительно вскинул руки.

— Говорю тебе в последний раз: если ты сможешь доказать мне, что эти экраны управляют подсознанием, тогда я обращусь в полицию вместе с тобой. Но у тебя нет никаких доказательств, и ты это отлично знаешь. Реклама, воздействующая на подсознание, была изобретена более тридцати лет назад, и с тех пор законы о ее применении ни разу не нарушались. В любом случае техника была очень слабая и успехи — мизерные. Твоя идея совершенно нелепа, абсурдна.

— Хорошо, доктор. — Хатавей облокотился на капот стоящей рядом машины и взглянул на доктора Франклина. — В чем дело? Потеряли машину?

— Твоя болтовня совершенно сбила меня с толку. — Доктор вытащил из кармана ключ зажигания и прочитал номер: NY299-566-367-21. Видишь такую?

Хатавей, постукивая рукой по капоту, лениво оглядел большой парк, заполненный тысячей машин.

— Конечно, трудно — все одинаковые, даже одного цвета. А ведь раньше были десятки моделей, все разных цветов…

Франклин наконец заметил свою машину и стал пробираться к ней.

— Шестьдесят лет назад существовали сотни моделей. Ну и что из этого? Теперь машины стали гораздо удобней, да и вообще, на мой взгляд, стандартизация только улучшила качество машин.

— Но не очень-то уж эти машины и дешевы. — Хатавей пристукнул по крыше машины. — Они всего лишь на сорок процентов дешевле моделей тридцатилетней давности. Да и то лишь из-за монополии производства.

— Возможно, — сказал доктор Франклин, открывая дверь своей машины. — Во всяком случае современные машины стали намного удобнее и безопаснее.

Хатавей скептически покачал головой.

— Все это волнует меня… Одинаковые модели, одинаковый стиль, один и тот же цвет — и так год за годом. Мы живем как при коммунизме. — Он провел пальцем по ветровому стеклу. — Опять новая, доктор? А где же старая? Ей было всего три месяца…

— Я сдал ее обратно в магазин. — Франклин завел мотор. — Это самый лучший способ экономить деньги — сдаешь старую вещь, немного доплачиваешь и получаешь точно такую же новую. То же самое с телевизорами, стиральными машинами, холодильниками и другой бытовой техникой. Не возникает никаких проблем.

Хатавей не обратил внимания на насмешку.

— Неплохая идея, но я не могу претворить ее в жизнь. Доктор, я слишком занят, чтобы работать двенадцать часов в день и покупать дорогие вещи.

Когда машина уже отъехала, Хатавей крикнул вслед:

— Доктор, попробуйте ехать с закрытыми глазами!

* * *

Домой доктор ехал, как обычно, по самой медленной полосе дороги.

Споры с Хатавеем всегда оставляли у него в душе чувство подавленности, смутного неудовлетворения. Несмотря на свое ужасное жилье, придирчивую жену, вечно больных детей, на бесконечные споры с хозяином квартиры и кредиторами, Хатавей не терял своей любви к свободе. Презирая все авторитеты, он постоянно выдавал идеи, подобные последней — с подсознательной рекламой.

На этом фоне типичным примером выглядела жизнь самого Франклина: работа, по вечерам отдых дома или вечеринки с коктейлями у друзей, обязательные приемы по субботам и так далее. По сути дела, он оставался наедине с собой только тогда, когда ехал на работу или домой, а все остальное время был во власти общества.

Но дороги были просто великолепными. Как бы ни ругали современное общество, а дороги строить оно умело. Восьми-, десяти— и двенадцатиполосные скоростные автострады пересекали всю страну, лишь изредка прерываемые гигантскими автопарками в центрах городов и стоянками возле крупных супермаркетов, или же разветвлялись на десятки более мелких внутренних дорог-артерий. Вместе со стоянками дороги занимали около 1/3 территории страны, а в окрестностях городов еще больше. Несмотря на то, что вблизи старых городов существовало множество сложных развилок, дороги были практически идеальными.

Десятимильный путь до дома растянулся на двадцать пять миль и занял не меньше времени, чем раньше, до сооружения автострады, так как пришлось проезжать через три дорожные развязки в форме клеверного листа.

Новые города вырастали из кафе, автопарков и придорожных мотелей. Они, словно грибы, возвышались среди леса рекламных огней и дорожных указателей.

Мимо него проносились машины. Успокоенный медленной ездой, Франклин решил перебраться на другую полосу. Увеличивая скорость с сорока до пятидесяти миль в час, он услышал, как пронзительно взвизгнули шины. Для соблюдения порядка и предотвращения аварий сорока-, пятидесяти-, шестидесяти— и семидесятимильные полосы были разделены резиновыми прослойками. Несоблюдение правил одновременно и действовало на нервы, и приводило к повреждению шин. Эта прослойка постоянно нуждалась в обновлении, да и шины изнашивались довольно быстро, но зато безопасность движения была обеспечена. На этом и наживались автозаводы и производители резины. Большинство машин не выдерживало более шести месяцев эксплуатации, но это считалось естественным, так как появлялось все больше и больше новых моделей.

Когда до первого “клеверного листа” оставалось не более четверти мили, Франклин заметил полицейские указатели с надписями: “Дорога сужается” и “Максимальная скорость 10 миль в час”. Франклин попытался вернуться на самую медленную полосу, но не смог: машины шли друг за другом, бампер в бампер. Как только колеса начали вибрировать, он сжал зубы и попытался не замечать шинного визга. Нервы у других водителей стали сдавать, и над дорогой понесся протяжный гул автомобильных сигналов. Налог на проезд был теперь очень высоким, около тридцати процентов от валового национального продукта (для примера: подоходный налог составлял всего лишь два процента), и поэтому любая задержка приводила к немедленному вмешательству полиции.

У самого “клеверного листа” все ряды сливались в один, чтобы освободить площадку для возведения массивного металлического экрана-указателя. Прилежащее пространство было заставлено какими-то моторами, сложными установками, и Франклин подумал, что это именно тот экран, о котором говорил Хатавей. Хатавей жил в одном из возвышавшихся рядом домов и мог наблюдать все, что творилось у развилки.

Экран был просто чудовищным. Он возвышался более чем на сто футов и чем-то напоминал радар. Его опоры стояли на бетонных площадках, а сам он был виден на много миль вокруг. Экран опутывали километры разноцветных проводов и кабелей, а на вершине находился маленький маяк, указывающий путь самолетам. Франклин подумал, что экран является частью системы городского аэропорта.

Подъезжая к следующему “клеверному листу”, Франклин увидел второй указатель, возвышающийся в небе над дорогой. Перестраиваясь в сорокамильную линию, он рассматривал приближающуюся конструкцию. Хотя экран еще не работал, доктор вспомнил предупреждения Хатавея. Неизвестно почему ему показалось, что экраны являются вовсе не тем, за что их выдавали. Они не могли быть частью системы аэропорта, так как ни один из них не совпадал с какой-нибудь крупной авиалинией. Чтобы оправдать свою стоимость — второй экран занимал почти две трети ширины дороги, — он должен был играть важную роль в дорожном движении.

В двухстах ярдах впереди на краю дороги стоял маленький киоск, и Франклин вспомнил, что ему нужно купить сигареты. У киоска стояла длинная очередь машин, и он пристроился в самом конце.

Отсчитав несколько монет (бумажные деньги уже не были в обращении), он взял пачку сигарет. Сигареты выпускались лишь одной фабрикой, и поэтому выбора не было: кури то, что продают.

Отъезжая от киоска, он лениво распечатал пачку…

* * *

Дома жена смотрела телевизор. Диктор называл какие-то цифры, и Джудит записывала их на листок бумаги.

— Он говорит так, как будто за ним гонятся, — фыркнула она, когда диктор остановился. — Я фактически ничего не успела записать.

— И правда, отвратительно, — подтвердил Франклин. — Какая-нибудь новая игра?

Джудит вскочила и поцеловала его в щеку, предусмотрительно пряча при этом пепельницу, заполненную сигаретными окурками и шоколадными обертками.

— Привет, дорогой, извини, что не приготовила тебе что-нибудь выпить. Начали цикл передач под названием “Мгновенная сделка”. В них диктуется список товаров, на которые можно получить девяностопроцентную скидку, если предъявить в магазине правильный порядок номеров. Это так увлекательно!

— Звучит неплохо, — согласился Франклин. — Ты записала?

Джудит указала на блокнот.

— Я успела записать только про электрошашлычницу… Но сейчас уже половина восьмого, а нам нужно успеть в маркет до восьми часов.

— Тогда это отпадает. Я очень устал, мой ангел, и я хочу есть. — Джудит начала протестовать, и он добавил:

— Послушай, нашей шашлычнице всего два месяца и она ничем не отличается от той, которую ты хочешь купить.

— Но, дорогой, если мы сейчас купим новую шашлычницу, а старую сдадим в конце года, то сэкономим на этом пять фунтов стерлингов. И потом, мне очень повезло, что я смогла посмотреть эту передачу — она выходит так нерегулярно… Такой случай может и не повториться! — Она пыталась разжалобить Франклина, но тот твердо стоял на своем.

— Что ж, пускай мы потеряли пять фунтов. К тому же ты наверняка не правильно записала номера…

Джудит недовольно пожала плечами и повернулась к бару.

— Сделай, пожалуйста, что-нибудь крепкое, — окликнул Франклин жену. — А на обед опять салаты?

— Дорогой, они очень полезны. Ты же знаешь, что нельзя постоянно есть стандартную пищу — в ней нет белков и витаминов. Ты сам сказал: надо есть больше овощей и другой растительной пищи!

— Но она так странно пахнет. — Он лег на диван и лениво потянулся, принюхиваясь к стоящему рядом стакану виски и поглядывая на медленно темнеющее окно.

В четверти мили, на крыше супермаркета, ярко горели красные огни рекламы, прославляя передачу “Мгновенная сделка”. И в их отблесках был ясно виден силуэт гигантского экрана, выделяющийся на бледном, сумеречном небе.

— Джудит! — Франклин прошел на кухню и показал на окно. — Тот большой экран возле супермаркета… Когда его построили?

— Не знаю, дорогой, — она внимательно посмотрела на мужа. — А что случилось? Почему ты так волнуешься? Он как-то связан с аэропортом?

Франклин не отрываясь смотрел в окно.

— Да… Именно так все и думают…

Он аккуратно выплеснул виски в раковину.

* * *

На следующее утро в семь часов Франклин аккуратно припарковал свою машину на площадке возле супермаркета. Затем опустошил карманы и сложил все монетки в отделение на приборной доске.

Магазин жил своей обычной утренней жизнью, и тридцать турникетов постоянно были в действии, пропуская ранних посетителей. Совсем недавно для магазинов был объявлен двадцатичетырехчасовой рабочий день, и теперь супермаркет не закрывался и ночью. Большую часть покупателей составляли домохозяйки. Они стремились купить как можно больше продуктов, одежды и всякой всячины по сниженным ценам, а потом мчались в другой супермаркет. И так весь день…

Некоторые женщины объединялись в группы, и Франклин слышал и видел, как они складывали покупки в машины и весело перекликались. Спустя мгновение машины сорвались с места и стройным рядом двинулись к следующему торговому центру.

На внушительном неоновом экране значились последние новости о жизни супермаркета, в том числе и пятипроцентная скидка на проход через турникет. Самые высокие скидки, доходившие до двадцати пяти процентов, были, как всегда, для жителей рабочих районов. Это называлось социальной помощью. Для жителей других районов скидки были ниже. Эта схема была очень сложной, и Франклин радовался, что в их районе она еще не введена.

Когда Франклин находился в десяти ярдах от входа, ему в глаза бросился новый экран, возведенный на обочине автостоянки. В отличие от других экранов, это сооружение было немного крупнее, кроме того, не делалось никаких попыток как-то приукрасить экран — мешанина металла, пластмассы и дерева сразу бросалась в глаза, а поперек стоянки тянулась неглубокая бороздка, в которую был уложен толстый кабель.

Он заторопился к магазину, боясь не успеть купить новую пачку сигарет и опоздать в госпиталь. Звук трансформаторов, стоявших возле экрана, по мере приближения к супермаркету медленно угасал в его ушах. Пройдя автоматы в фойе и весело насвистывая, Франклин уже собрался сделать покупки, когда вспомнил, что оставил деньги в машине.

— Хатавей! — пробормотал он достаточно громко, так, что его услышали два покупателя, проходящих мимо. Стараясь не смотреть на сам экран, чтобы не поддаться его гипнотическому действию, он взглянул на его отражение в зеркальных дверях.

Вероятнее всего, он получил два противоречивых сигнала: “Покупай сигареты” и “Воздержись”. Все, кто ставил машину согласно правилам, шли в маркет по открытому месту и поэтому попадали под воздействие экрана. Франклин обернулся к служащему, который убирался в фойе.

— Послушайте, для чего нужен этот экран? Мужчина оперся на свою щетку и лениво взглянул на огромный экран.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, эта постройка связана с аэропортом?

Во рту у него была нетронутая сигарета, но он неожиданно сунул руку в карман и вытащил еще одну. Франклин резко развернулся и пошел к выходу, а служащий недоуменно смотрел ему вслед, вертя в руках сигаретную пачку…

Любой, кто заходил в супермаркет, обязательно покупал сигареты…

* * *

Машина едва ползла по сорокамильной линии. Франклин неожиданно заинтересовался окружающей его картиной. Раньше он был или слишком уставшим, или слишком занятым другими делами, чтобы наблюдать за автострадой. Но теперь Франклин стал внимательно приглядываться к дороге и маленьким кафе и киоскам на обочине в поисках новых экранов.

Двери и окна большинства домов покрывали неоновые вывески, но они были неяркими, и Франклин сосредоточил внимание на придорожных рекламных плакатах. Многие плакаты достигали высоты четырехэтажного дома. На них обычно изображали красавиц домохозяек с электронными зубами и глазами, которые расхаживали по своим “идеальным” кухням. Эти трехмерные изображения были настолько реальными, что женщины-великанши казались живыми.

По обеим сторонам автострады простирался обширный пустырь. То там, то здесь стояли группы легковых машин и грузовиков, рефрижераторов и “поливалок” — все они были в работоспособном состоянии, но были вытеснены новыми, более современными, а соответственно, более дешевыми моделями. Их капоты и крыши отливали хромом, но у всех была одна участь — смерть от ржавчины. Ближе к городу рекламные плакаты смыкались и закрывали эти пирамиды металла, но сейчас они ярко блестели на солнце, чем-то напоминая Франклину земли сказочного Эльдорадо.

* * *

Этим вечером Хатавей ждал, как всегда, Франклина у ступенек госпиталя. Доктор помахал ему рукой и стал пробираться к своей машине.

— Что случилось, доктор? — спросил Хатавей, увидев, как Франклин встревоженно осматривает окна больницы и ряды припаркованных машин. — За вами следят?

Франклин нервно засмеялся.

— Не знаю. Надеюсь, что нет. Но если все, что ты мне говорил, — правда, то наверняка. Хатавей облегченно вздохнул.

— Наконец-то, доктор, и вы что-то заметили!

— Я не уверен, но мне начинает казаться, что ты прав. Этим утром в Фэирлонском супермаркете… — Франклин рассказал Хатавею все, что случилось с ним утром.

Хатавей кивнул.

— Я видел этот экран. Их теперь строят по всему городу. Что вы теперь собираетесь делать, доктор?

Франклин злобно ударил ногой по колесу. Его удивляла беззаботность Хатавея.

— Ничего, конечно. Черт побери, может быть, из-за твоих дурацких страхов у меня появился синдром самовнушения.

Хатавей кулаком ударил по крыше машины.

— Не несите чепуху, доктор! Если вы не верите своим чувствам, что же вам остается делать? Они захватят ваш мозг, если вы не защитите его! Нужно действовать решительно и без промедления, пока мы еще не парализованы!

Франклин протестующе вскинул руку.

— Минуту! Если эти экраны возводятся по всему городу, то кто же будет объектом их внушения? Не могут же все люди быть загипнотизированы? Да и никому не выгодно вкладывать миллиарды в строительство этих экранов и плакатов. Ведь между конкурирующими фирмами может разразиться настоящая война, а “торговая война” смертельна для всего общества.

— Вы правы, доктор, — кивнул Хатавей. — Но вы забываете об одной вещи. Капиталовложения будут оправдываться тем повышением спроса на различную продукцию, которое неминуемо вызовет действие экранов. К тому же рабочий день увеличат с двенадцати до четырнадцати часов. Кое-где на окраинах воскресенье уже рабочий день, и это считается нормой. Вы понимаете, доктор, люди работают почти сто часов в неделю!

Франклин отрицательно покачал головой.

— Люди не поддержат этого.

— Им не останется ничего другого. В конце концов мы будем работать двадцать четыре часа в день, по семь дней в неделю! И никто не посмеет воспротивиться! Нам оставят свободное время лишь на то, чтобы тратить деньги на разные покупки! — Хатавей схватил Франклина за плечо. — Вы согласны со мной, доктор?

Франклин лихорадочно размышлял. В полумиле за патологическим отделением возвышался массивный силуэт экрана, и по нему еще ползали рабочие, проверяя и налаживая оборудование. Госпиталь располагался далеко от воздушных линий — больным нужен покой, — и доктор был уверен, что экран никак не относится к аэропорту.

— Разве это не запрещено так называемым законом о подсознании? Профсоюзы не допустят этого!

— Пустая надежда. Экономические догмы за последние десять лет сильно изменились. Это раньше профсоюзы могли влиять на экономику, теперь под их контролем всего лишь пять процентов всей промышленности.

Единственное, в чем они нуждаются, — это рабочая сила. “Подсознательная реклама” будет обеспечивать эту потребность.

— И что же ты планируешь предпринять?

— Я не расскажу вам, доктор, потому что ваша внутренняя гордость вряд ли примет этот план.

— Хм, — недовольно ухмыльнулся Франклин. — Мне надоело твое донкихотство. Таким образом ты ничего не добьешься! Прощай!

— Ладно, ладно, доктор. — Хатавей захлопнул дверь машины. — Но подумайте о своем решении, доктор. Подумайте, пока ваш мозг еще ваш!

Машина медленно тронулась с места…

* * *

По пути домой Франклин успокоился. Идеи Хатавея казались все менее и менее вероятными.

Оглядывая ряды медленно ползущих машин, он заметил несколько новых экранов. Некоторые из них были полускрыты домами и супермаркетами, но, тем не менее их необычные силуэты сразу бросались в глаза.

Когда Франклин добрался до дома, Джудит сидела в кресле на кухне и смотрела телевизор. Он отшвырнул большую картонную коробку, загораживающую проход, прошел в свою комнату и разделся. Затем вернулся на кухню и заглянул через плечо жены в блокнот. Франклин хотел было возмутиться, что жена опять играет в эту дурацкую игру, “Мгновенную сделку”, но, увидев лежащего на подносе аппетитно пахнущего цыпленка, быстро подавил раздражение. Он толкнул коробку ногой.

— Что это?

— Не знаю, дорогой. Каждый день приходят десятки покупок — я не могу сразу со всем разобраться, — она кивнула на индейку, жарившуюся в духовке, а затем взглянула на него.

— Ты очень взволнован, Роберт. Неудачный день? Франклин пробормотал что-то невнятное.

— Ты опять поспорил с этим сумасшедшим?

— Ты имеешь в виду Хатавея? Да, мы немного поболтали. Кстати, не такой уж он сумасшедший. — Франклин перевел взгляд на коробку. — Так что же все-таки это такое? Мне хочется знать, за что я буду отрабатывать следующие пять — десять воскресений.

Он внимательно обследовал стенки коробки и наконец нашел надпись.

— Телевизор? Зачем нужен еще один телевизор, Джудит? У нас их и так три; в столовой, в зале и в кабинете. Куда же нам четвертый?

— Не переживай так, дорогой. Мы поставим его в комнате для гостей. Неприлично принимать гостей без телевизора. Я, конечно, стараюсь экономить, дорогой, но четыре телевизора — это необходимый минимум. Об этом пишут все журналы.

— И три радиоприемника, да? — Франклин с ненавистью взглянул на коробку. — Послушай, дорогая, гости приходят на дружескую беседу, а не смотреть телевизор. Джудит, мы должны сдать его, даже если он стоит очень дешево. Все равно телевидение — сплошная трата времени. Смотреть одну и ту же программу по четырем телевизорам! — нет, мы не можем себе этого позволить!

— Но, Роберт! Существует целых три канала!

— И все коммерческие? — Прежде чем Джудит успела ответить, раздался звонок телефона и Франклин вышел из кухни.

Голос был очень невнятный, и Франклин подумал, что это еще один надоедливый коммерсант. Но потом он узнал Хатавея.

— Хатавей! О Боже! Что опять случилось, черт тебя побери?

— Доктор, я забрался с биноклем на крышу дома и… Эти экраны повсюду! И поверьте мне, я узнал, что следующим объектом рекламной кампании будут машины и телевизоры. Представляете, они хотят, чтобы мы покупали новые машины каждые два месяца! О Боже всемогущий! Это же…

Слова Хатавея прервала пятисекундная рекламная пауза (плата за телефон была очень высока, но если вы соглашались по пять секунд выслушивать рекламу, то рекламные агентства выплачивали за вас некоторую сумму). Прежде чем пауза закончилась, Франклин бросил трубку и, подумав, выдернул шнур из розетки.

К нему подошла Джудит и нежно взяла за руку.

— Что случилось, дорогой?

Франклин допил виски и вышел на лоджию.

— Это опять Хатавей. Он уже начинает действовать мне на нервы. Он взглянул на темный силуэт экрана, чьи красные сигнальные огни ярко пылали в ночном небе. Франклин содрогнулся от пугающей неизвестности, окружающей это чудовище.

— Не знаю, — пробормотал он. — Кое-что из рассказов Хатавея кажется очень правдивым. Вся эта подсознательная техника еще не проверена и…

Он замолчал и перевел взгляд на Джудит. Его жена молча стояла посреди кухни, не отрывая покорного взгляда от экрана. Франклин быстро отошел от окна и включил телевизор.

— По-моему, нам и вправду нужен четвертый телевизор, дорогая.

* * *

Неделей позже Франклин решил начать свою ежеквартальную работу — инвентаризацию домашнего имущества.

С Хатавеем он больше не встречался; и по вечерам длинная нескладная фигура больше не поджидала его у дверей госпиталя.

Тем временем на окраинах города было взорвано несколько экранов. Сначала Франклин подумал, что в этом деле участвовал и Хатавей, но потом прочитал в газетах, что заряды оставили рабочие, строившие эти экраны.

Все больше и больше экранов появлялось над крышами домов; в основном они располагались рядом с автострадами и в крупных торговых центрах. На отрезке дороги от госпиталя до дома Франклин насчитал тридцать экранов, которые, как гигантские костяшки домино, нависали над проезжающими машинами. Доктору приходилось все время быть в напряжении, чтобы не смотреть на экраны, но он не очень-то и верил, что это может помочь.

Франклин посмотрел последний выпуск новостей и принялся составлять список вещей, которые они с Джудит сдали за последние две недели:

машину — предпоследняя модель, которая прослужила два месяца;

два телевизора — по четыре месяца;

газонокосилку — семь месяцев;

пищевой процессор — пять месяцев;

фен для волос — четыре месяца;

холодильник — три месяца;

два радиоприемника — по семь месяцев;

магнитофон — пять месяцев;

автоматический бар — восемь месяцев.

Половину приспособлений к этим вещам он сделал своими руками, и поэтому расставаться с ними было очень тяжело. Да и, скажем, к старой машине после двух месяцев пользования он как-то привык, а новая модель казалась совершенно неудобной.

Причем сначала Франклин не собирался покупать ни новую машину, ни телевизор, но какая-то сила привела его в супермаркет и заставила купить новые вещи. Он словно не сознавал, что делает.

Оглядывая множество приобретенных вещей, он подумал, что скоро доходы государства вырастут на десятки процентов, но, и не менее скоро, люди потеряют контроль над своим разумом…

* * *

Когда Франклин спустя два месяца возвращался из госпиталя домой, он увидел новый экран.

Он ехал по сорокамильному ряду, даже не пытаясь обгонять бесчисленное множество едва ползущих машин. Его автомобиль миновал уже второй “клеверный лист”, когда движение замедлилось, а затем полностью остановилось. Машины одна за другой съезжали на обочину, покрытую ярко-зеленой травой, а их водители образовали толпу возле одного из экранов. Две маленькие черные фигурки медленно карабкались вверх. Сигнальные огни экрана мигали беспорядочно, вразнобой.

Заинтересовавшись происходящим, Франклин свернул на обочину, вышел из машины и пробрался сквозь толпу любопытных к самому экрану. У его подножья, задрав головы, толпились в кучке полицейские и инженеры. Они встревоженно смотрели вверх.

Неожиданно Франклин заметил, что стоящие внизу полицейские вооружены винтовками, а у тех, кто карабкался по экрану, по бокам висели автоматы, и его беспечность мигом улетучилась. Тут же Франклин заметил и третью фигуру — мужчину, стоящего на верхнем ярусе у пульта управления.

Хатавей!

Франклин стал приближаться к экрану.

Неожиданно мигание огоньков упорядочилось, и на экране появилось несколько простых фраз, которые Франклин видел каждый день, когда проезжал по шоссе: ПОКУПАЙТЕ! ПОКУПАЙТЕ СЕЙЧАС ЖЕ! ПОКУПАЙТЕ НОВУЮ МАШИНУ! КУПИТЕ НОВУЮ МАШИНУ! СЕЙЧАС ЖЕ! ДА! ДА! ДА!

Раздался вой сирен, толпа расступилась, и на зеленую траву съехали две патрульные машины. Прибывшие полицейские с помощью дубинок быстро оттеснили толпу подальше от экрана.

— Офицер! Я знаю этого мужчину… — начал было Франклин, когда к нему приблизился один из полицейских, но тот грубо толкнул его в грудь, и доктору пришлось вернуться к своей машине. Он беспомощно наблюдал, как полиция расправляется с остальными водителями.

Неожиданно раздалась короткая автоматная очередь, и Хатавей, издав крик, полный торжества и боли, оступился, взмахнул руками, полетел вниз, ударился о землю и замер…

* * *

— Но почему? — Джудит едва не кричала. — Почему ты так переживаешь? Я понимаю, что это огромное несчастье для его жены и детей. Но он же был настоящим сумасшедшим! Даже если он так ненавидел эти рекламные экраны — необязательно же взрывать их!

Франклин включил телевизор, надеясь, что тот поможет ему отвлечься.

— Хатавей был прав, — сказал он.

— Был ли? Реклама не может развиваться дальше. У нас так и так нет выбора — ведь мы не можем тратить больше, чем зарабатываем. Так что скоро вся эта рекламная кампания провалится.

— Ты так думаешь? — Франклин подошел к окну. В четверти мили от их дома возводился новый экран. Он был точно на востоке от их дома, и по утрам тень этой массивной конструкции накрывала сад и доставала даже до окон. Возле стройки теперь постоянно крутились полицейские и патрульные машины. Его взгляд упал на экран, и он сразу же вспомнил Хатавея. Франклин попытался изгнать образ этого человека из своей памяти, но бесполезно.

Когда часом позже Джудит, собираясь идти в супермаркет, зашла в комнату за своим плащом и шляпой, Франклин все еще задумчиво стоял у окна.

— Я поеду с тобой, дорогая. Я слышал, что в конце месяца выходят новые машины, и мне нужно присмотреть по каталогу новую модель.

Они вместе вышли на улицу, и тени экранов нависли над их головами, словно лезвия гигантских кос…

ЗОНА УЖАСА

Ларсен целый день ждал прихода Байлиса, врача, живущего в соседнем домике. Ларсен был уверен, что доктор обязательно появится, потому что дело было слишком интересным и выгодным, и Байлис был заинтересован в нем не меньше, чем сам Ларсен.

Стрелка часов уже перевалила за три, а доктор все еще не появился. Ларсен, как разъяренный тигр, метался из комнаты в комнату, проклиная Байлиса, который наверняка сидел в своем белоснежном коттедже у кондиционера и читал газету.

На обед Ларсен съел пару бутербродов и три амфетаминовых таблетки (ну конечно, он нуждался в стимуляторах) из упаковки, которую дал Байлис.

После еды он уселся в кресло с кретсчеровским “Психоанализом”, толстым томом, полным таблиц и сносок. Но через час, осилив не более трех страниц, Ларсен отбросил книгу.

Иногда Ларсен подходил к окну, вглядываясь в соседний дом в надежде увидеть хозяина. Между домиками лежала пустая площадка, и только байлисовский “понтиак” отбрасывал жалкую тень на истомленную зноем землю. Три коттеджа, стоявшие рядом, были пусты. Комплекс был построен на средства компании по производству электроприборов, в которой работали и Ларсен, и Байлис, и служил домом отдыха и восстановительным центром. Два-три дня абсолютного покоя и тишины в совокупности с различными процедурами полностью восстанавливали работоспособность.

Но Ларсену два дня пребывания в санатории едва не стоили потери рассудка. Даже Байлис не многим помог ему: всего лишь дал несколько таблеток да посоветовал почитать Кретсчера. Создавалось ощущение, что он чего-то ждал. Ларсен уже было решился позвонить Байлису по внутреннему телефону, когда услышал, как в соседнем доме хлопнула дверь, и увидел длинную тощую фигуру, пересекающую залитую солнцем бетонную площадку.

«Если он опять предложит мне укреплять нервы с помощью гипноза, я пошлю его… — мрачно подумал Ларсен. — Мне уже до чертиков надоели его “постгипнотические” штучки. После этих сеансов я едва держусь на ногах…»

Он впустил Байлиса и проводил его в гостиную.

— Какого черта? Где вы были? — спросил Ларсен, усаживаясь в кресло. — Времени уже четыре часа! Байлис критически огляделся вокруг.

— Я знаю. — Он сел на стул посреди комнаты. — Расслабьтесь же. Как ваше самочувствие сегодня?

— Как я могу расслабиться, когда я каждую секунду ожидаю новую опасность? — Ларсен пытался вспомнить, что произошло за истекшие сутки.

— Вообще-то эта ночь была легче. Я уже не дергался от малейшего шороха. Мне кажется, что я вхожу в новую стадию, и поэтому все стабилизируется. — Ларсен помолчал. — Но теперь, когда я переступаю порог, мне кажется, что за дверью бездонная шахта…

Ларсен вскочил, прошелся по комнате и снова уселся в кресло.

— Мне кажется, новой атаки не будет, — продолжил он. — Думаю, что после всего случившегося мне нет смысла оставаться здесь, а нужно вернуться на завод. Ведь я чувствую себя о'кей. Байлис кивнул.

— Но почему вы так нервничаете?

— О Боже! Я не нервничаю, Байлис! Мне просто очень тяжело. По идее вы должны изо всех сил стараться мне помочь… А вы словно избегаете…

— Нет! — резко оборвал Байлис. — Я несу за вас полную ответственность и поэтому хочу, чтобы вы оставались здесь, пока я не разберусь с этим существом…

— Существом! — фыркнул Ларсен. — Звучит как в фильме ужасов. Но это была всего лишь галлюцинация, а может быть, не было и ее? Ведь это пестрое сияние могло быть каким-нибудь отражением, миражом в конце концов.

— Раньше вы описывали происшедшее гораздо точнее, — пробормотал Байлис. — Цвет волос, черты лица, одежду…

Их глаза на секунду встретились, и Ларсен поспешно отвернулся.

— Ну и что? — спросил он.

Доктор Байлис встал, поправил пиджак и направился к двери.

— Я зайду завтра… Этой ночью будьте осторожнее, Ларсен. Не хочу вас пугать, но проблема гораздо сложнее, чем вам кажется, — бросил он на прощание и быстро вышел, прежде чем Ларсен успел сказать хоть одно слово.

Ларсен закрыл дверь на замок и сел на диван. Байлис растревожил его своими словами и диагнозом, и теперь он испытывал непреодолимое желание сесть в машину и вернуться в город. Но за пять дней пребывания в санатории Ларсен убедился, что Байлис превосходит его если не в уме, то в знании медицины, и потому все же решил послушаться его совета.

Ларсен прошелся по пустующей лоджии, оглядывая тени на горизонте. Спор с Байлисом встревожил его, и теперь Ларсен не отрывал взгляд от приоткрытых дверей в спальню и кухню.

Ларсен приехал сюда после трех месяцев напряженной работы. Его отдел занимался программированием большой компьютерной системы, имитирующей центральную нервную систему. Несколько компьютеров заменяли мозг, другие представляли собой нервные пути. Система строилась по заказу одной крупной психиатрической лечебницы и должна была помогать в лечении пациентов.

Группой проектировщиков руководил Байлис, но большая часть нагрузки ложилась на плечи его помощника, и в конце концов доктор отослал Ларсена сюда, в долину, для восстановления сил.

Ларсен был рад отдыху. Первые два дня он нежился на солнце, оглядывая ландшафт, соседние коттеджи, лишь изредка прерывая это занятие для еды и различных процедур. Спать он ложился в восемь, а вставал не раньше полудня. Каждое утро из близлежащего городка приезжал управляющий и привозил продукты и меню на следующий день. Подсознательно Ларсен чувствовал, что его одиночество должно кончиться.

Первый визитер скорее был похож на героя фильмов ужасов. Он словно явился из ночного кошмара, и Ларсен до сих пор не мог без содрогания вспоминать их первую встречу.

На третий день после завтрака Ларсен решил съездить полюбоваться на песчаный каньон. День был жаркий, и он заранее заготовил термос с охлажденным мартини.

Гараж был пристроен к задней стене дома, и вход в него преграждала массивная стальная дверь. Ларсен потянул ручку, но дверь не шелохнулась. Тогда Ларсен навалился на ручку со всей силой. Дверь, казалось, чуть подалась и вновь застыла. Солнечные блики, отражающиеся от двери, резали ему глаза.

Ларсен взглянул под ноги. Просвет между стальной плитой и землей был невелик, около шести дюймов, но вполне достаточен для того, чтобы рассмотреть гараж. Ларсен заглянул в щель. Сначала он ничего не увидел, но когда глаза привыкли к темноте, Ларсен, к своему ужасу, заметил у стены среди расплывчатых теней фигуру человека. Человек стоял неподвижно, безжизненно свесив руки, лицом к Ларсену. Он был одет в кремовую куртку, голубые спортивные брюки и двухцветные кроссовки. Человек был крепкого сложения, с чуть приплюснутым носом. Его глаза смотрели на Ларсена, не замечая его.

Лежа на животе, потрясенный Ларсен смотрел на мужчину. Он не мог понять, как тот попал внутрь: в гараже не было ни окон, ни других дверей.

Ларсен уже хотел окликнуть этого странного человека, когда тот сделал шаг к двери.

С криком ужаса, как ужаленный, Ларсен отпрянул от двери. Темные места на костюме человека были вовсе не тенями, а точными очертаниями скамьи, стоявшей за ним. Тело мужчины было почти прозрачным.

Опомнившись, Ларсен быстро закрыл замок и всем телом навалился на дверь.

В такой позе, наполовину парализованного усталостью и все еще лихорадочно сжимающего ручку двери, его нашел приехавший из города на отдых Байлис.

* * *

Ларсен встал, прошел на кухню, поставил кофейник на плиту, но не включил огонь. Таблетки делали свое дело, и он чувствовал себя бодрым и сильным. Вернувшись в спальню, он опять принялся за “Психоанализ”.

Прочитав пару страниц, Ларсен задумался. Он не видел связи между шизофренией, описываемой в книге, и его собственным случаем. Ларсен считал, что у него было лишь кратковременное помутнение рассудка.

Почему Байлис не видит этого? Может быть, он ждет кризиса? Ларсен отложил книгу и подошел к окну, бросив взгляд на бесконечную долину, где одинокими темными пятнами выделялись коттеджи.

Ларсен открыл дверь и вышел на крыльцо, вдохнув полной грудью чистый свежий воздух.

Гигантские горы с посеребренными снегом вершинами величественно вздымались вдали. Их тени пересекали долину и падали на таинственные барханы, а некоторые даже достигали одинокого поселка, затерянного среди песков. Ни одно движение не нарушало эту картину, и от этого она еще больше казалась нереальной, неземной.

Зачарованный этим пейзажем, Ларсен вдруг почувствовал, как нечто чуждое коснулось его мозга. Ощущение было чуть приятным и волнующим. Ларсен попытался сосредоточиться на нем, но никак не мог этого сделать.

Ларсен быстрым шагом вернулся в коттедж. Подходя к кухне, он заметил, что оставил дверь в спальню открытой, и неожиданно увидел в комнате человека, сидящего на софе и читающего Кретсчера.

Сначала Ларсен подумал, что это вернулся Байлис, но потом услышал, как в соседнем доме все еще играет магнитофон.

Тогда он стал медленно отступать и в конце концов подобрался к окну между спальней и кухней. Он был уверен, что видит не галлюцинацию, хотя человек был одет точно так же, как и в прошлый раз. Однако теперь он выглядел совершенно реальным и материальным.

Что-то в человеке казалось до боли знакомым, но Ларсен не мог разглядеть его лицо из-за книги. Наконец незнакомец отложил книгу и встал. Ларсен едва не закричал от удивления и страха. Он знал этого человека лучше, чем кого-либо другого на Земле.

В комнате находился он сам.

* * *

Байлис сложил свои инструменты в маленький чемоданчик и поставил его в тумбочку.

— Галлюцинация — не совсем верное определение в вашем случае. — Байлис обернулся к Ларсену, который лежал на диване со стаканом теплого виски. — Прекратите пить, Ларсен, вам это не поможет.

Ларсен кивнул и поставил стакан на журнальный столик. Часом раньше он ввалился к Байлису, испуганный до полусмерти. Доктор успокоил его, и они вместе вернулись в коттедж, чтобы убедиться, что двойник исчез.

— Я удивлен, почему вы не узнали своего двойника еще в гараже, — продолжил Байлис, — ведь на нем была ваша одежда.

Ларсен сел и оглядел свой кремовый пиджак, штаны и белые с коричневым туфли.

— Меня больше интересует, кто этот человек. Байлис пожал плечами.

— Я не уверен, но мне кажется, что это болезнь типа раздвоения личности или амнезии. Не волнуйтесь, мы наверняка найдем способ излечения.

Доктор вытащил из своего необъятного кармана черную записную книжку.

— Давайте посмотрим, что мы имеем на данный момент. Во-первых, фантом — это вы. В этом нет никаких сомнений, он ваша точная копия. Но гораздо важнее то, что он повторяет ваши действия с отклонением во времени…

— Не понимаю, доктор, — перебил Ларсен.

— Я хочу сказать, что вы видите себя в прошлом. Перед тем как вы увидели мужчину в гараже, вы стояли на том же месте, что и он, и думали: брать ли запасную канистру с бензином. Я прав?

— Да, — кивнул Ларсен.

— И тот человек в комнате, он тоже повторял то, что вы делали пятью минутами раньше: сначала читал книгу, потом отложил ее, посмотрел в окно и вышел на прогулку!

Ларсен опять кивнул и сделал глоток виски.

— Так вы утверждаете, что галлюцинация — это не что иное, как материализовавшееся воспоминание?

— Почти… Наш мозг работает, как проектор. Большинству людей он выдает воспоминания детства: родную улицу, дом, отца, мать. Вы же видите себя в недавнем прошлом, вот и все. Это не так страшно, как вам кажется.

— Постойте, постойте! — Ларсен нервно вертел стакан. — Когда я сидел на софе и читал Кретсчера, я никого не видел. И сейчас я ничего не вижу.

— Не воспринимайте слово “проектор” в прямом смысле. Может быть, в комнате никого и не было, но ваша уверенность в присутствии “чужака” была так велика, что фантом появился перед вашими глазами. Истории известно множество таких примеров.

— А почему человек в гараже был прозрачным?

— В первый раз ваш мозг еще не мог “спроецировать” точно вашу комнату. Может быть, позже ему помогли таблетки, и фантом получился более реальным? — Байлис пожал плечами. — Кто знает?

Доктор взял у Ларсена стакан и вновь наполнил его из стоящего рядом кувшина.

— Кстати, ваш случай проливает свет на множество проблем: привидений, ведьм, призраков и прочего. Теперь можно утверждать, что все эти фантомы не что иное, как воспоминания, проецируемые памятью. Это, скажем, объясняет то, что все привидения белые. Вспомните, какого обычно цвета ночная рубашка? Может быть, привидением, которого Гамлет принял за своего отца, был сам Гамлет?

— Все это, конечно, очень интересно, но я не вижу, как это может мне помочь.

Байлис встал и прошелся по комнате.

— Существуют два метода лечения такого рода болезней. По первому, классическому методу вас надо накачать транквилизаторами и на годик уложить в постель. К концу этого срока все галлюцинации исчезнут из вашего мозга. Но этот способ очень неудобный из-за длительности лечения. Второй же метод — чисто экспериментальный, но мне кажется, он заслуживает похвалы. Скажите мне, Ларсен, что было бы, если бы вы зашли в комнату и, скажем, заговорили с двойником?

— Ну.., ничего.

— Вот именно, ничего! Вот, кстати, почему люди и призраки никогда не вступают в прямые контакты.

— Но мне как-то не хочется проверять вашу теорию, — пробормотал Ларсен.

— Вам придется это сделать. — Предотвращая возглас Ларсена, доктор продолжил:

— В следующий раз, когда увидите “фантома”, сидящего в кресле с Кретсчером в руках, войдите в комнату и заговорите с ним. Если же он не ответит, смело садитесь в то же самое кресло. Это излечит вас.

Ларсен вскочил.

— Вы сошли с ума! Вы знаете, что чувствует человек, увидя своего двойника? Единственным вашим желанием будет в тот момент оказаться где-нибудь подальше.

— Я вас понимаю, но другого выхода нет. Когда “фантом” совместится с реальной материей, то он исчезнет. Единственная попытка… Пересильте свой страх, и вы будете излечены. Всего одна попытка.

Ларсен покачал головой. Он хотел что-то сказать и вдруг вспомнил про тридцать восьмой калибр, лежащий в чемодане. Присутствие оружия придало ему больше уверенности, чем все байлисовские советы. Пистолет был символом силы, и теперь Ларсен не чувствовал себя беззащитным. Он твердо решил при следующей встрече всадить в “двойника” заряд свинца.

Через полчаса, когда Ларсен вернулся в свой коттедж, он достал пистолет и спрятал его в почтовом ящике на двери. Что ж, теперь он был готов встретить любого “двойника”.

* * *

Развязка наступила через два дня.

В то утро Байлис уехал в городок, чтобы купить новую пластинку, оставив Ларсена готовить кофе для ленча. Внешне Ларсен выказал неудовольствие, но в душе был рад возможности чем-либо заняться. Ему надоело целыми днями бездельничать под наблюдением доктора, который, казалось, ждал нового кризиса.

К счастью, этот кризис не наступал.

После того как Ларсен накрыл на стол и приготовил лед для мартини, он вернулся к себе в коттедж, чтобы надеть новую рубашку. Переодеваясь, он подумал, что нужно надеть новые брюки, ботинки, куртку. Ларсену казалось, эти меры будут препятствовать появлению “двойника”. После взгляда в зеркало он взял бритву и решительно сбрил усы, а потом сделал новую прическу.

Изменения были эффективными. Когда Байлис вылез из машины и подошел к двери, он отпрянул при виде одетой в темное фигуры.

— Какого черта вы играете? У нас нет времени для подобных шуток! — Байлис наконец узнал Ларсена и критически оглядел его. — Вы выглядите как дешевый детектив!

Ларсен расхохотался. Недоумение Байлиса взбодрило его, а после пары рюмок мартини Ларсен вообще почувствовал, что полон жизнерадостности. После получаса болтовни Ларсен вернулся к себе в коттедж. Неожиданно он почувствовал легкое головокружение. Байлис подложил в мартини стимулятор! Опять эти дурацкие эксперименты! Ларсен плюхнулся на стул, его пальцы нервно забегали по столу, перебирая ручки и листы бумаги. В конце концов он не выдержал и выскочил на улицу, чтобы выместить злобу на докторе.

Байлисовский коттедж был пуст. Ларсен прошелся по кухне, спальне и к своему удивлению обнаружил, что в домике есть душ. Хмыкнув, он поразмыслил и решил подождать доктора в своем коттедже.

Не поднимая головы, Ларсен быстро пересек залитую солнцем площадку и был уже в нескольких шагах от дома, когда заметил в дверях мужчину в голубой куртке.

Ларсен замер, узнав в фантоме себя, но себя “утреннего”, до смены костюма и с усами. Мужчина, казалось, хотел сделать шаг вперед, но не мог.

Ларсен мгновенно отбежал шагов на десять и оказался на линии между дверью коттеджа Байлиса и гаражом. Только там он остановился и взял себя в руки. Мужчина по-прежнему стоял в дверном проеме и колебался: то ли выйти на яркий солнечный свет, то ли вернуться в дом. Ларсен подумал о пистолете, но двойник стоял на расстоянии вытянутой руки от почтового ящика, и не было никакой возможности достать тридцать восьмой калибр.

Тогда Ларсен решил пробраться в дом и посмотреть на двойника сзади. Но вместо того чтобы воспользоваться кухонной дверью справа от фантома, он залез на крышу гаража и попал в дом через окно в спальне. Спустившись с подоконника, он услышал голос:

— Ларсен! Идиот, что вы делаете? Это был Байлис, высунувшийся из окна ванной комнаты. Ларсен обернулся и сердито махнул доктору рукой. Тот понимающе кивнул и стал быстро вытирать голову большим пестрым полотенцем. Ларсен показал знаками, что нужно соблюдать тишину, и медленно, на цыпочках подкрался к двери. Двойника не было! Тогда он выскочил на улицу и увидел темную фигуру, стоящую у двери в гараж.

Ларсен, забыв о Байлисе, остановился и стал вглядываться в двойника. Он вспомнил, что сам стоял на том же месте минутой раньше, глядя на дверь. Неожиданно Ларсен краем глаза заметил какое-то движение у себя за спиной. Он резко обернулся и увидел голубую куртку.

Призраков стало двое!

Какое-то мгновение Ларсен беспомощно наблюдал за двумя фигурами, бесшумно двигающимися по двору.

Один из двойников направился прямо к Ларсену. Яркое солнце освещало его лицо, вырисовывая впалые щеки, острый нос и испуганные карие глаза. Сходство было полнейшим.

Ларсен хотел закричать, но голос изменил ему. Он повернулся и бросился бежать. Остановился Ларсен лишь после того, как пробежал ярдов двести. Восстанавливая дыхание, он присел на валун и оглянулся. Первый двойник повторял его путь к коттеджу Байлиса. Второй — залез на гараж и открывал окно. Доктор же боролся с окном, стараясь выглянуть как можно дальше.

Ларсен вытер лицо рукавом рубашки. Итак, Байлис был прав, хотя и не мог предполагать, что Ларсен может увидеть двух фантомов сразу. Причем оба возникали в моменты, когда у него были нервные срывы.

Он подумал о пистолете. Оружие казалось далеким и недосягаемым. Но это была его единственная надежда. С пистолетом он сможет проверить реальность фантомов.

Ларсен стал осторожно возвращаться назад, изредка поднимая голову, чтобы определить ситуацию. Двойники по-прежнему медленно передвигались по двору, в то время как доктор закрыл окно и исчез.

Ларсен подобрался к цистерне, которая снабжала его коттедж водой. Чтобы добраться до пистолета, не попадаясь на глаза фантомам, он решил обойти коттедж Байлиса сзади, а затем вдоль стены гаража пробраться к почтовому ящику.

Ларсен был в нескольких шагах от двери, когда что-то заставило его оглянуться. Отбрасывая на песок длинную тень, к нему приближалось крупное крысоподобное существо.

— Ларсен! Ларсен!

В дверях коттеджа стоял Байлис и призывно махал рукой. Ларсен посмотрел на приближающегося фантома, выскочил из своего укрытия и подбежал к доктору. Байлис грубо схватил его за плечо.

— Ларсен, что с вами? Опять атака? Ларсен указал на фигуры.

— Остановите их, Байлис! Ради Бога, спасите меня! — он сорвался на крик. — Я не могу от них избавиться!

— От них? — доктор встряхнул его. — Их больше одного?! Где они? Покажи мне.

Ларсен указал сначала на двойников, а потом на чудовище из пустыни.

— Вот: один из гаража, другой у двери. И еще какое-то существо…

— Соберись, Ларсен! Тебе нужно встретиться с ними. — И доктор подтолкнул Ларсена к гаражу. Но тот опустился на бетон.

— Нет, поверьте мне, я не могу! В моем почтовом ящике — пистолет, достаньте его для меня… Это единственный выход.

Какое-то мгновение Байлис колебался, но затем кивнул и повернулся к двери. Ларсен отошел в дальний угол комнаты и сел в кресло.

— Я подожду вас здесь.

Байлис вышел. Ларсен никак не мог усидеть на месте и поэтому решил выйти на улицу. В прихожей он споткнулся, упал и больно ушиб ногу. Превозмогая боль, он вышел на крыльцо.

В это время из-за угла показался Байлис с пистолетом в вытянутой руке. Ларсен хотел окликнуть его, как вдруг увидел фантома, крадущегося за доктором, словно тень, повторяющая его шаги. Ларсен открыл рот, но крик застрял в горле.

Байлис смотрел на двойника Ларсена!

Ларсен встал, его обуял страх. Он хотел махнуть доктору, но тот не отрывал взгляд от фантома.

— Байлис!

Выстрел заглушил его слова. Доктор выстрелил куда-то между домом и гаражом, и эхо разнеслось по долине. Двойник не шелохнулся. Байлис опять выстрелил, и звук заставил Ларсена вздрогнуть.

В последнюю неделю Байлис большей частью думал о Ларсене и теперь он видел не собственных двойников, а двойников Ларсена.

Фантом, стоящий перед доктором, стал указывать на других призраков, и Байлис, вскинув пистолет, начал беспорядочно палить.

Ларсен устало прислонился к стене. Вдруг доктор развернулся и дико посмотрел на Ларсена. Он видел двух Ларсенов и не знал, кто из них человек, а кто фантом. Переводя взгляд с одного на другого, он никак не мог решить…

И тут двойник указал на Ларсена. Тот попытался закричать и бросился к двери, но было поздно. Байлис взвел курок.

Ларсен услышал только первый выстрел. Всего же их было три…

Table of Contents

Джеймс Грэм Боллард Зона ужаса

ГНЕЗДА ГИГАНТСКОЙ ПТИЦЫ

МИСТЕР Ф. ЕСТЬ МИСТЕР Ф.

ЛЮК 69

ОДНИМ МЕНЬШЕ

НЕПОСТИЖИМЫЙ ЧЕЛОВЕК

ПРОБУЖДЕНИЕ МОРЯ

ЧЕЛОВЕК ИЗ ПОДСОЗНАНИЯ

ЗОНА УЖАСА