Annotation

Роман «Арина» – о большой любви, да еще и на русской почве. Юная провинциалка Арина, разумеется, неземной красоты, и вдобавок студентка Высших женских курсов, влюбляется в Москве в одного человека по имени Константин-Михаил (очевидно, автор имел в виду Великого Князя). Их взаимное чувство омрачено тем фактом, что Арина торгует собой, потому что «чувствует настоятельную потребность, даже долг, развивать свои способности, учиться в университете, принимать участие в высшей духовной деятельности». Но в конце романа выясняется, что девушка абсолютно чиста… Эта неприличная история называется «Арина» (1919).

- Клод Анэ

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ

- I

- II

- III

- IV

- V

- VI

- VII

- VIII

- IX

- X

- XI

- XII

- XIII

- XIV

- XV

- XVI

- XVII

- XVIII

- XIX

- XX

- XXI

- XXII

- XXIII

- notes

- 1

- 2

Клод Анэ

Арина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

ОТ ГОСТИНИЦЫ „ЛОНДОНСКАЯ" ДО ГИМНАЗИИ ЗНАМЕНСКОЙ

Над домами и садами еще погруженного в сон города простиралось чистое, прозрачное небо, каким оно бывает где-нибудь на Востоке, ярко-голубое, как нишапурская бирюза. Глубокий покой раннего утра нарушался лишь криком гонявшихся друг за другом по крышам и веткам акации воробьев, сладострастным воркованием голубки, сидящей на макушке дерева, да по временам резким скрипом крестьянской телеги, медленно поднимавшейся по неровным булыжникам Садовой – главной и самой элегантной улицы города. Трехэтажная гостиница „Лондонская" тыльной стороной, окруженной деревянным забором, выходила на широкую, пыльную и пустынную соборную площадь, а длинным каменным, серым и скучным, как дождливый день, фасадом, лишенным балконов, пилястров, колонн и иных украшений, – на Садовую.

Первая в городе гостиница „Лондонская" славилась своей кухней. Ее знаменитый ресторан охотно посещала золотая молодежь, офицеры, заводчики и помещики. Здесь после обеда до глубокой ночи играл оркестр в составе трех тощих евреев и двух малороссов, исполнявших попурри из „Евгения Онегина" и „Пиковой дамы", грустные народные песни и цыганские мелодии. Сколько веселых кутежей, блестящих ужинов и „оргий!" – любимое название празднеств – проходило в этом модном ресторане!

Он состоял из большого и малого залов. Отдельных кабинетов в нем не было. Те, кто желал поужинать в собственной компании, снимали номера с салонами на втором этаже, которые всегда держал в резерве для своих клиентов портье Лев Давыдович. Еврей с узкими глазами и мертвенным взглядом, он был непререкаемым хозяином дома и одной из самых известных в городе личностей. Провинциальное дворянство искало его дружбы и всегда задерживалось в вестибюле, чтобы обменяться с ним парой любезных фраз. Лев Давыдович умел хранить тайны, а его молчание и услуги, должно быть, неплохо оплачивались посетителями. Сколько красненьких, а зачастую и ассигнаций в двадцать пять рублей принимал он молча и бесстрастно из лихорадочных рук мужчин, взволнованно и нетерпеливо ожидавших получить укромный уголок для галантного свидания! Надо полагать, что число желавших сохранять в тайне свое счастье было немалым, так как Льву Давыдовичу принадлежало три собственных дома. Это доказывает, что деньги потоком текли в город N, наживались легко, тратились с удовольствием и что жизнь в этом городе была так же горяча, как и жаркие летние дни южной степной губернии, столицей которой он был. Всякий, кто сколотил себе состояние в этой провинции, будь то в горном деле, промышленности или сельском хозяйстве, стремился кутнуть в ресторане „Лондонской", заранее ощущая на языке вкус французских вин, которые он поглощал здесь в компании приятных дам.

Один из трех домов Льва Давыдовича стоял на пустынной загородной улице, недалеко от трассы, по которой и в сумерки, и глубокой ночью рысаки, гордость губернии, возили парочки, жаждавшие насладиться быстрой, как ветер, ездой по утрамбованной, поддерживаемой в хорошем состоянии дороге. Дом был двухэтажным.

Лев Давыдович предполагал сам поселиться в нем, но успел отделать только лишь первый этаж, куда поселил какую-то ворчливую старуху. Многие хотели снять этот дом, так как в городе, росшем в последние годы с необычайной быстротой, квартир не хватало. Но старая мегера отвечала всегда одно и то же – квартира сдана. Однако квартиросъемщик не появлялся, и простодушные удивлялись тому, что Лев Давыдович отказывается от выгодной аренды. Другие многозначительно качали головами. Дело в том, что по вечерам часто можно было видеть, как у дома останавливается экипаж, а сквозь тщательно сдвинутые занавески и поздно ночью просачивались на улицу полоски света.

В тот ранний час, с которого начинается наш рассказ, на рассвете, предвещавшем жару майского дня, парадный вход гостиницы „Лондонская" был уже закрыт, а электричество давно погашено и в ресторане, и в вестибюле. Маленькая калитка в деревянном заборе служебного двора, скрипя, открылась, и появившаяся в ней молоденькая девушка на мгновение остановилась в нерешительности.

Она была одета в форму лучшей гимназии города – простое коричневое платье с черным люстриновым передником. Строгую форму оживлял белый кружевной воротничок, казавшийся немного смятым. Вопреки правилам, платье было с небольшим вырезом, приоткрывавшим нежную стройную шею, на которой держалась легкая подвижная прелестная головка в белой соломенной шляпе с согнутыми по бокам широкими нолями. Девушка, живо наклонив голову, осмотрела пустынную улицу и, чуть поколебавшись, ступила на тротуар. За ней показалась вторая девушка, несколькими годами постарше, слегка расплывшаяся блондинка в черной шелковой юбке и батистовой блузке под легким демисезонным пальто.

Девушка в гимназической форме потянулась, взглянула на небо и, вдохнув полной грудью свежий воздух, сказала со смехом:

– Какой ужас, Ольга, уже совсем светло!

– Я уже давно хотела уйти, – ворчливо заметила та. – Не знаю, почему ты так тянула… А мне в десять часов надо быть в конторе! Этот тиран Петров устроит мне сцену! Кроме того, я выпила слишком много шампанского…

Гимназистка с жалостью посмотрела на нее, повела левым плечом – жестом, свойственным только ей, – и ничего не ответила. Она шла беглой, легкой и счастливой походкой, постукивая по тротуару высокими каблучками открытых туфель, уверенно поглядывая по сторонам, радуясь тому, что попала из прокуренной комнаты в нежданную свежесть весеннего утра. Обе девушки пересекли широкую соборную площадь и расстались, условившись встретиться вечером.

Гимназистка пошла по левой от собора улице. Вдруг она услышала позади торопливые шаги и обернулась. За ней почти бежал высокий студент в форме, на фуражке которого были изображены скрещенные молоток и кирка.

Она остановилась. Ее лицо приняло строгое выражение, длинные брови нахмурились; неотрывно глядевший на нее студент смутился. Крайне взволнованный, он пробормотал:

– Простите, Арина Николаевна… я ждал, пока вы останетесь одна… Я не мог так просто расстаться с вами… После того, что произошло…

Она сухо прервала его:

– И что же, по-вашему, произошло? Растерянность молодого человека была безмерна.

– Я не знаю, – забормотал он, – не знаю, как вам объяснить… Мне казалось… Я в отчаянии… Вы сердитесь на меня, не правда ли? Скажите мне лучше сейчас же…

В такой неизвестности невозможно жить, – заключил он, совсем не владея собой.

– Я вовсе не сержусь, – ответила Арина. – Заметьте раз и навсегда: я никогда не раскаиваюсь в своих поступках. Но разве вы не помните, что я запретила вам подходить ко мне на улице? Я удивлена, что вы об этом забыли.

Под леденящим взглядом девушки он поколебался мгновение, потом повернулся и ушел, не сказав ни слова.

Несколькими минутами позже Арина подходила к большому деревянному дому с лавками на первом этаже. Она поднялась на второй, и последний, этаж, вынула из сумочки ключ и осторожно открыла дверь. Покой в квартире нарушало лишь тиканье больших настенных часов в столовой. Девушка на цыпочках прошла по длинному коридору и толкнула дверь комнаты, в которой на узкой кровати, открыв рот, спала полуодетая горничная.

– Паша, Паша, – позвала она. Горничная вздрогнула, проснулась и попыталась подняться.

– Разбуди меня в девять часов, – сказала Арина, не давая ей встать, – в девять часов, слышишь? Утром у меня экзамен.

– Хорошо, хорошо, Арина Николаевна, я не забуду… Но уже день на дворе. Как поздно вы возвращаетесь! Прошу вас, Бога ради, поберегите себя. Позвольте мне помочь вам раздеться, – добавила она, делая новую попытку встать.

– Нет, Паша, не беспокойся. Поспи еще немного. Слава Богу, я умею раздеваться и одеваться самостоятельно. Это необходимо в той жизни, которой я живу, – бросила она, смеясь.

Спустя некоторое время в большом доме на Дворянской улице воцарился покой.

В десять часов того же дня в знаменитой гимназии госпожи Знаменской преподаватель истории Павел Павлович с двумя ассистентами проводил выпускной экзамен.

В просторной, светлой и пустой, с широкими окнами классной комнате собралось около двадцати девушек. Доносились обрывки тихой беседы, сделанные шепотом замечания, отрывочные фразы, которыми они обменивались между собой. Кто-то нервно листал учебник истории, другие жадно следили за тем, что происходило на возвышении у кафедры.

В течение пяти минут ученица должна была отвечать по теме, содержавшейся в вытянутом билете, в то время как следующая выпускница готовилась за соседним столом. Арина ждала своей очереди и мяла в руке билет, который только что вытянула из тех, что лежали перед Павлом Павловичем.

Двух часов сна было достаточно, чтобы вернуть ее лицу почти детскую свежесть. Ее небольшие светло-серые глаза были обрамлены длинными дугообразными бровями, которые почти сходились у основания прямого, правильного и красивого носа. Тонко очерченный рот был сжат. Арина не думала о своем билете, а слушала ученицу, которая, стоя перед экзаменаторами, путалась в ответах. Серые глаза с черными ресницами блестели, и было видно, что Арина едва сдерживалась, чтобы не броситься на помощь подруге.

Сидевшая поодаль классная дама посмотрела на часы и вышла. Через две минуты она вернулась в сопровождении начальницы гимназии. Экзаменаторы засуетились, каждый предлагал свой стул. Госпожа Знаменская поблагодарила их кивком головы и села немного позади кафедры на стул классной дамы.

По классу пронесся шепот. Девушки вполголоса обменивались мнениями.

– Она опять тут как тут.

– Она всегда приходит, когда отвечает Арина.

– Как не стыдно – такая протекция!

Не успела начальница сесть, как Павел Павлович постучал легонько по столу и сказал ученице:

– Благодарю вас.

Молодая девушка спустилась с возвышения, вернулась на свое место и закрыла покрасневшее лицо платком.

Слегка дрожащим голосом преподаватель вызвал:

– Кузнецова. Арина подошла.

Не поднимая глаз, экзаменатор спросил:

– Какая у вас тема?

– Господин Великий Новгород!

Не ожидая дальнейших вопросов, Арина начала отвечать. Она говорила с поразительной уверенностью и точностью в формулировках. Самый запутанный вопрос в ее ответе приобретал ясность; сложная тема сразу становилась понятной. Пункты излагались в порядке относительной важности, и Арина, не отвлекаясь от деталей, рисовала яркую картину, в которой каждый факт находил подобающее ему место.

Экзаменаторы слушали ее с наслаждением, как внимают на концерте большому артисту. Павел Павлович не сводил с нее глаз, а на обычно бесстрастном лице начальницы гимназии отражался интерес, с которым она следила за изящными и точными ответами Арины. Все лица в зале были обращены в сторону кафедры.

– Это на пять с плюсом, – сказала одна из учениц.

– Первая награда и золотая медаль, – прошептала другая.

– Посмотри на Пал Палыча, – тихо заметила третья. – Сомнений быть не может. Он обожает ее.

– Я давно это знаю, – вставила еще одна бледная и серьезная девушка.

Через пять минут Павел Павлович прервал Арину.

– Достаточно, Кузнецова, благодарим вас.

Спустя час экзамен был окончен. Пока ученицы выходили из класса, Арина осталась поговорить с начальницей. Их беседа продолжалась довольно долго. Теперь они были одни. Вдруг в порыве нежности, изумившей девушку, г-жа Знаменская наклонилась к ней, поцеловала и сказала:

– Где бы вы ни были, Арина, не забывайте, что я ваш друг…

В вестибюле Арину ожидали две девушки. Их шепот прерывался быстро подавляемым смешком. Одна была высокой, худой, бледной, с блестящими глазами и угловатыми движениями, другая – некрасивая, с круглыми глазами, широким носом, но кокетливой и живой. Они пользовались дурной репутацией; на них часто видели украшения, происхождение которых казалось подозрительным, так как обе были из небогатых мещанских семей. Дождавшись Арины, они пошли вместе, засыпая ее нежностями, поздравлениями, расточая тысячу комплиментов.

– Послушай, Арина, – сказала высокая, – не хочешь ли ты вечером поужинать с нами? Соберется небольшое общество… В новой загородной усадьбе, которую недавно купил Попов (этот Попов был богатейшим городским купцом, человеком зрелых лет и отталкивающей наружности)… Он устроил дом самым оригинальным образом. Представь себе, там нет ни одного стула, только диваны. Уверяю тебя, на это стоит взглянуть.

Низкорослая ретиво вмешалась:

– Музыкантов он прячет в соседней комнате. Их слышно, но они остаются невидимыми. И потом он придумал кое-что совершенно оригинальное. Свет дают только коротенькие свечи, которые гаснут одна за другой.

– А кто, пирует на этих диванах? – спросила Арина. – Я не представляю себя рядом с Поповым.

– Несколько его друзей, очаровательные люди. Но почему же ты не хочешь пойти к Попову? Он безумно влюблен в тебя, моя дорогая; он мечтает и говорит только об Арине Николаевне. Ты непременно должна пойти с нами.

– Премного благодарна, – ответила Арина. – Попов отвратителен.

– Но как остроумен! Наконец, ты должна послушать, как он поет… Он чарует, он совершенно преображается!

– Пусть поет без меня, – ответила Арина, останавливаясь. – У меня нет желания видеть ни его усадьбу, ни его диваны, ни его свечи – ни сегодня, ни завтра! Передайте ему это.

– Он умрет от отчаяния.

– Пусть утешится водкой.

Она рассталась с девушками. Взволнованные отказом, обе продолжали свой путь, оживленно беседуя.

– Просто смешно, как она заставляет себя упрашивать, – заметила высокая.

– Попов будет недоволен, – добавила маленькая.

Арина вышла в небольшой садик, скорее, параллельную улице аллею, обрамленную деревьями и кустами роз. В состоянии крайнего возбуждения здесь прогуливался Павел Павлович. Мягкий по натуре, безобидный, благодушный и мечтательный, он боялся всего на свете и особенно встреч с Ариной Николаевной в этом узеньком подобии сада, случавшихся два-три раза в неделю после уроков. Всякий раз он бывал парализован волнением до такой степени, что едва мог говорить. К тому же сегодня после беседы с двумя своими товарками Арина казалась раздраженной, что еще более усиливало замешательство учителя. Однако он нашел в себе мужество пригласить ее присесть на стоявшую в стороне скамейку. Она отказалась, так как и без того сильно опаздывала и попадала домой лишь к концу обеда.

Он пошел проводить ее, поздравляя с блестяще выдержанным экзаменом, повторяя лестную оценку одного из экзаменаторов: „Гениальный ребенок".

Арина легким движением тонкой шеи вздернула головку и негромко заметила:

– Ребенок! Какая дерзость! Ведь мне семнадцать лет.

Потом умолкла, и смущенный учитель также погрузился в молчание. Они быстро шли по полупустым улицам. Впервые в этом году стояла угнетающая жара, предвещавшая жаркое южное лето.

Так они подошли к дому на Дворянской, где жила Арина. Павел Павлович был бледнее обычного. Сделав над собой усилие, он попытался что-то сказать.

Арина опередила его:

– Знаете, Павел Павлович, о чем я думаю? У меня, возможно, озабоченный вид, но я безгранично счастлива. Догадываетесь почему? Нет?.. Хорошо, я объясню вам… Через несколько минут я буду в своей комнате. У меня на диване лежит чудесное белое декольтированное платье, отделанное ирландской вышивкой. И Паша – вы знаете Пашу? – она обожает меня и одобряет все, что бы я ни делала, – Паша приготовит к платью белые шелковые чулки и около дивана поставит открытые белые туфли. Тогда, Павел Павлович, я сброшу с себя все, кину наземь эту ужасную гимназическую форму, это коричневое платье, которое не снимала три года. Я буду отплясывать на нем, попирать его ногами, я обниму Пашу… Я только и думаю об этом. Я свободна, наконец-то свободна! Порадуйтесь же вместе со мной!

Она протянула ему обе руки. Павел Павлович слушал ее, и на его лице отражались противоречивые чувства. Радость молодой девушки, один звук ее голоса опьянял его, – но в то же время он ощущал в себе глухую тоску.

Арина уже шла от него к дому, поднималась по ступеням. У двери обернулась:

– Если вам нечего делать сегодня, приходите ужинать в Александровский парк.

Она исчезла. Павел Павлович неподвижно стоял на тротуаре.

II

ТЕТКА ВАРВАРА

Когда Арина вошла в столовую, за длинным столом сидело несколько человек во главе с тетей Варварой – брюнеткой лет сорока с неправильными чертами лица, привлекавшего к себе внимание прежде всего большими черными глазами, такими прекрасными, что их одних было достаточно, чтобы оправдать мнение горожан: „Варвара Петровна – обольстительная женщина". Она была со вкусом причесана, пробор сбоку разделял ее слегка вьющиеся волосы. У нее были холеные руки, тот же красиво очерченный рот, что и у племянницы, но зубы были не очень хорошими, Варвара Петровна это знала и улыбалась с плотно сжатыми губами, зато ее темные глаза озаряли все лицо. „Она неотразима", – говорили в такие моменты ее близкие. „Когда тетя Варя прогуливается по улице, – рассказывала Арина, – идущим позади кажется, что впереди – молодая девушка". Она даже дома одевалась с тщательностью, редкой на Руси. Носила элегантную обувь, тонкое белье. Выходя на улицу, облачалась в строгий костюм черной материи от лучшего московского портного.

Ее жизнь была предметом неисчерпаемого интереса городских обывателей. Они знали, что по каким-то причинам она бросила свою семью и уехала изучать медицину в Швейцарию, потом вернулась в Россию и получила должность земского врача в нашей губернии, в поселке Иваново.

В те времена у нас больше говорили не столько о ней, сколько о ее сестре – красавице Вере, в которую безумно влюбился знаменитый романист Лоповцев, проводивший зиму в нашем городе. Как раз когда ожидалась их помолвка, писатель внезапно уехал в Крым, а Вера – в Иваново. Она поселилась у своей сестры, где прожила в затворничестве шесть месяцев. Потом уехала в Париж, где спустя год вышла замуж за инженера Николая Кузнецова, часто наезжавшего по делам во Францию.

Вскоре после отъезда Веры в Париж обнаружилось, что в доме Варвары появился еще один жилец, грудной младенец, по ее словам, – ребенок незамужней приятельницы, доверенный ее, Варвары, попечению. Эту маленькую девочку даже не окрестили в местной церкви, а когда ей исполнилось полтора года, Варвара увезла ее с собой за границу, где некоторое время провела у своей замужней сестры. Домой Варвара вернулась одна. И вдруг неожиданное событие направило ее жизнь в совершенно иную колею. Однажды ночью ее вызвали к заболевшему князю Ю., одному из богатейших землевладельцев России, проводившему месяц в соседнем имении. Она спасла ему жизнь. Князь привязался к Варваре, не пожелал расстаться с ней и увез с собой в Европу. Она прожила с ним семь лет, до его смерти. Варвара Петровна вернулась на родину и привезла с собой состояние в сто тысяч рублей и пожизненную ренту в десять тысяч, обогащенная опытом роскошной жизни, которую она вела в Европе. Тогда она и купила дом на Дворянской.

Казалось, она никогда не покидала Россию, демонстрируя искусство, едва ли не врожденное, проводить время в ничегонеделании. И даже дни, ничем не заполненные, были для нее слишком короткими. Она почти никогда не выезжала из города, лишь иногда проводила один летний месяц в маленьком имении на Дону, купленном ею, чтобы иметь свои молоко, яйца и свежие овощи. За годы, прожитые с князем, она до пресыщения удовлетворила страсть к путешествиям, свойственную русским людям. Она смотрела на свое прошлое, как смотрят на театральные декорации, возможно, и великолепные, но жить среди которых никому в голову не придет. Там, в ослепительном блеске искусственного освещения, на глазах у тысяч зрителей можно находиться короткое время, но после представления люди возвращаются к себе домой и накрепко запирают дверь.

Так поступила и Варвара Петровна, оставив, однако, свою дверь приотворенной для многочисленных друзей, которых она вскоре приобрела в городе. Она жила здесь уже пятый год, когда ее сестра Вера Кузнецова умерла в Сан-Ремо от чахотки. Она жила там одна со своей дочерью Ариной. Кузнецов примчался из Петербурга, привез дочь в Россию и, не зная, что делать с ребенком, попросил свояченицу взять его к себе.

Когда известие об этом дошло до Дворянской, завсегдатаи дома не усомнились, что Варвара откажется. Чего ради ей, независимой и свободной, заниматься воспитанием ребенка, которого она едва знала? И все же друзья Варвары ошиблись: тотчас по получении письма, нисколько не раздумывая, она телеграфировала в Петербург согласие принять племянницу.

Когда Арина поселилась у тетки, ей было четырнадцать с половиной лет, но духовно и физически она была развита не по возрасту – совсем тоненькая, но уже сформировавшаяся, с пухлыми руками и серьезным личиком и прямым взглядом, в котором угадывалось нечто агрессивное.

– Черт возьми, на кого ты похожа? – приветствовала ее Варвара Петровна. – Рот у тебя того же рисунка, что и у нас всех, но такой красивой, как твоя мать, ты не будешь. И откуда у тебя эта манера так смотреть на людей? От кого ты унаследовала эти глаза? Во всяком случае, не от отца, этого безвольного блондина. У тебя с ним ничего общего… И я тебя поздравляю с этим – ты же знаешь, какого я о нем мнения…

В таком тоне Варвара Петровна обычно разговаривала со всеми. Глаза молодой девушки загорелись, но уста не произнесли ни слова.

– Впрочем, ты мне нравишься. Я боялась, что встречу еще совсем ребенка, но теперь вижу, что ты молодая девушка. Мы сможем говорить не церемонясь.

И в самом деле присутствие девочки не внесло никаких изменений в жизнь Варвары Петровны. С первого же дня она видела в Арине, несмотря на значительную разницу в возрасте, скорее подругу, нежели племянницу, чье воспитание ей поручили.

С тех пор как Варвара Петровна рассталась с семьей, она привыкла жить свободно, по своему вкусу, и считала, что может располагать собой, как ей заблагорассудится. Если сама природа сопроводила общение полов тайным и живым удовольствием, зачем лишать себя этого? Критический ум бывшей студентки не находил причин отказываться от естественных радостей жизни. Еще учась в университете, она заводила друзей; вернувшись на родину, она их нашла и в Иванове. В заграничных путешествиях с князем она не раз имела возможность провести сравнительное изучение достоинств мужчин Запада и, вернувшись домой, продолжала жить по своему разумению. Она не понимала, как можно, отдаваясь мужчине, придавать этому большое значение, что свойственно стольким экзальтированным особам. Одним словом, смотрела на любовь чисто мужскими глазами. Она заводила себе любовника, когда возникало желание, и покидала его, если кто-то иной приходился ей больше по вкусу. Вступая в связь, не впадала в чрезмерный восторг, но и при расставании не проливала слез. Любовь не затрагивала ее глубоко, поэтому и разрыв не приводил к драме. Она вела себя так естественно, что ее любовникам не приходило в голову требовать от нее большего, нежели она давала. Она никогда окончательно не порывала со своими возлюбленными и умела без всяких сцен и потрясений превращать интимные отношения в дружеские. При случае не прочь была и возобновить прежние любовные связи. В первые годы своего пребывания в городе она часто ездила в Петербург и Москву, где останавливалась у своих бывших друзей. По возвращении так умела рассказать о своем путешествии и испытанных удовольствиях, что ее нынешний любовник принимал это как должное.

Как видно, Варвара Петровна не отличалась богатым воображением. Ее увлечения, в которых она себе не отказывала, никогда не приводили к безоглядной страсти. Она давала своим чувствам волю, но никогда не позволяла им одержать над собой верх.

Ее любовная мораль – а таковой она обладала – сводилась к двум принципам. Она оставалась верна своему любовнику до тех пор, пока кто-то иной не привлекал ее, и тотчас признавалась в новом чувстве, считая раздвоение недопустимым. Она могла принадлежать только одному мужчине, хотя часто меняла их. Таким образом, она никого не обманывала. Чтобы обмануть кого-то, надо любить его, быть связанной с ним узами глубокого чувства. Но до сих пор Варвара видела в своих любовниках только друзей противоположного пола, и отношения между ними и ею были четко определены.

Она гордилась тем, что смогла найти любви подобающее место. Любовь владела лишь телесной ее половиной.

– Видишь ли, моя дорогая, – говорила она Арине (когда той было пятнадцать с половиной лет), – любовь – восхитительная вещь, если не требовать от нее больше, чем она может дать. Но романтические чувства – источник всех зол… Впрочем, не думаю, чтобы тебе угрожало это опасное безумие. У тебя трезвая голова, и ты не собьешься с пути.

Девушка в ответ улыбалась той загадочной улыбкой, которая была свойственна только ей и которая не позволяла угадывать ее мысли.

Второй принцип Варвары Петровны сводился к тому, что деньги и любовь не должны иметь между собой ничего общего. Так же считают и многие женщины в России. Там, где не примешаны деньги, все складывается наилучшим образом, и что бы ни делала женщина, если материальные соображения не играют для нее никакой роли, она остается порядочной. Безнравственность приходит только с деньгами. Еще в Женеве, будучи молодой и почти без средств к существованию, Варвара не позволяла никому из своих возлюбленных, как бы богаты они ни были, угостить себя обедом или оплатить трамвайный билет. В этом плане она, как и многие ее соотечественницы, несколько перебарщивала.

Когда Арина приехала из Петербурга, другом Варвары был известный адвокат из соседнего города, который два раза в неделю приезжал по делам в губернский центр. Он останавливался тогда у Варвары, в доме которой имел свою комнату. Потом на глазах Арины его сменил инженер. Со стороны все выглядело прилично. Однако Варвара Петровна не упускала случая поделиться со своей племянницей замечаниями насчет особенностей и недостатков своих любовников.

– Я оказываю тебе большую услугу, – не раз говорила она. – Ты научишься трезво мыслить, правильно судить о вещах и будешь мне благодарна.

Но вот уже год, как жизнь Варвары круто изменилась. Ей перевалило за сорок, когда она влюбилась в одного врача. Отличавшийся яркой красотой, он уже разбил немало сердец в городе. Инженер получил отставку, и Владимир Иванович занял его место.

Первые шесть месяцев были спокойным очарованием, но затем Варвара почувствовала в себе зарождение чувства, которого дотоле не знала. Она полюбила. Это открытие заставило ее одновременно ликовать и отчаиваться. Ей казалось, что она потерпела жизненное банкротство. Она не узнавала себя. Как человек, угодивший в болото и теряющий почву под ногами, она искала, за что бы ей уцепиться. Но в то же время ее наполняла радость, неслыханное блаженство. Она мечтала, как влюбленная семнадцатилетняя девушка.

– Ах, – вздыхала она, обращаясь к Арине, – я и не знала, что такое счастье. У меня было восемнадцать любовников, да что я говорю? Все были скорее друзьями, не более того. И вот мне уже сорок, и я встречаю Владимира!.. Подумать только, он жил по соседству, а я не была с ним знакома… Не могу себе этого простить. Ах, если бы я знала, какой он человек!..

Она говорила о нем, не умолкая. Арина молча слушала, даже улыбалась, но на сей раз ее зубки прикусывали нижнюю губу.

Познав любовь, Варваре суждено было познать и страдания. Ей показалось, что чувства Владимира Ивановича стали иными, чем прежде.

Конечно, она продолжала видеть его каждый день, но уже не зная доподлинно, когда он придет. Иногда он появлялся к шести часам, когда Варвара бывала на прогулке. Не задерживался больше допоздна, как в начале их знакомства. Теперь он редко проводил вечера в маленьком салоне, смежном со спальней Варвары. Ей стоило больших усилий заманить его туда. Он предпочитал оставаться в столовой, где всегда, кроме Арины, присутствовала ее подруга Ольга, имевшая обыкновение обедать у Варвары, и несколько завсегдатаев дома.

У него всегда были готовы отговорки: то жена возвратилась из деревни, то она нездорова, то ему нужно посетить больного, то он страдал мигренью и т. п.

Варвара Петровна пребывала в отчаянии. Эта женщина, которая никогда ничего не просила, теперь униженно молила его о свиданиях, не стесняясь ни племянницы, ни друзей.

Ее мучила ревность. Она опасалась, что у Владимира Ивановича появилась новая любовница, и начала следить за ним, пытливо всматриваясь и размышляя. Она караулила его взгляды, прислушивалась к интонации речи. Если прежде она никогда не выходила ранним утром, теперь Варвара бродила по городу, проходя сотни раз мимо дома своего возлюбленного. Даже следовала за ним на извозчике. Но подите узнайте, чем занят модный в городе врач!

Она потеряла жизнерадостность и беззаботность счастливой женщины, которой все удается и которая живет в свое удовольствие.

В тот день, когда Арина вернулась с последнего экзамена, Варвара сидела за столом с несколькими друзьями, хотя обед давно закончился.

– Как прошел экзамен?

Не успела девушка ответить, как отворилась дверь и появился Владимир Иванович. Казалось, он караулил Арину, чтобы тотчас броситься за ней. Он принадлежал к породе вечно занятых и спешащих мужчин. Ему было за пятьдесят. Лицо его было гладко выбритым, волосы серебрились. Выделялись исключительной красоты зубы, великолепные черные глаза под черными длинными и густыми бровями. Даже в самых мельчайших его жестах чувствовалась абсолютная уверенность в себе. Варвара Петровна вскочила, протянув ему руку.

– Как вы поздно!

Владимир Иванович поцеловал ей руку и сразу же повернулся в сторону неподвижно стоявшей Арины.

– Я специально пришел поздравить вас, Арина Николаевна. Узнал от дочери о вашем триумфе. Впрочем, ничего другого я и не ждал.

Он крепко сжимал руку Арины, но та резко выдернула ее, что не укрылось от взора Варвары.

– Садитесь, Владимир Иванович, – сказала она, – я велю принести вам кофе.

– Нет, нет, у меня нет времени. Мне надо сделать тысячу дел.

– Выпейте чашку кофе, иначе я не отпущу вас. Может быть, потом я пойду вместе с вами подышать свежим воздухом. Ведь сегодня первый летний день. Что ты собираешься делать, Арина?

– Я останусь дома до семи часов, потом за мной заедет Николай. Я устала и хочу спать.

– Ах, забыла сказать, – заметила Варвара, – у тебя в комнате лежит письмо от отца.

Арина нахмурилась: всякий раз, как она слышала слово „отец", ее лицо омрачалось.

Несколько минут спустя столовая опустела.

III

ПИСЬМО

Войдя в свою комнату, Арина увидела на столе письмо и узнала аккуратный почерк отца. Письмо было заказное.

Прежде чем прочесть, она разделась и бросила на стул коричневое форменное платье. Распустила длинные и густые каштановые волосы, накинула легкий пеньюар, взяла письмо и, скинув туфли, растянулась на диване.

Письмо начиналось так:

„Моя дорогая дочь, в ответ на твое письмо от 10-го сего месяца (это бюрократическое начало вызвало гримасу на ее свеженьком личике) сообщаю о своих планах. Я не хотел бы, чтобы ты поступала в университет.[1] И без тебя на Руси много падших женщин. С твоим умом ты большего добьешься в хозяйстве и воспитании детей. Надеюсь, что в скором времени ты выйдешь замуж. Наш друг Петр Борисович, которого ты, без сомнения, помнишь, сохранил о тебе лучшие воспоминания и очень хотел бы на тебе жениться. Как тебе известно, он серьезный человек и сможет обеспечить тебе самую приятную жизнь. Он занимает не последнее место в деловом мире, и я могу ручаться за него, как за самого себя. Сейчас я собираюсь на месяц на воды, на Кавказ. По возвращении в Петербург в сентябре рассчитываю увидеть тебя. Мы проведем осень в Павловске, где у Петра Борисовича чудесная дача…"

Письмо было на четырех страницах и все в таком же духе. Девушка не смогла одолеть его. „Ну и гадость!" – Она смяла письмо и швырнула его в угол.

Арина закрыла глаза и размечталась: перед ней возникли образы прошлого. Она вновь увидела себя маленькой восьмилетней девочкой на коленях крестного отца – князя Вяземского. Что за странный человек! Как он ее любил! Казалось, он только и жил для нее. Когда она бывала у него, он одаривал ее то красивыми новыми золотыми монетами, то изумительными шоколадными конфетами. Шоколад она тотчас съедала, монеты прятала в школьный ранец, так как мать никогда не позволила бы их принимать. Она уносила с собой в школу двадцать или тридцать монет, тихо позванивавших при каждом шаге, хотя они и были завернуты в глянцевую бумагу. Крестный, как ей впоследствии рассказывали, хотел удочерить ее, дать ей воспитание по своему вкусу и оставить при себе… У него были белые и очень холодные руки; она вздрагивала, когда он гладил ей руки и лицо… Все затуманилось перед ее закрытыми глазами.

В безмолвной комнате желтая штора отливала золотом в лучах заходящего солнца.

Образы продолжали плыть перед ее глазами… Князь был совсем рядом. Он так пристально смотрел на нее, что ей становилось тяжело. И вдруг – как это стало возможным? – она почувствовала на своей ноге его холодную руку…

Арина открыла глаза и увидела Владимира Ивановича, присевшего на диван рядом с ней. Его рука лежала на ее голой щиколотке, а сам он, оставаясь неподвижным, пристально смотрел на нее. Увидев, что она проснулась, склонился к ней:

– Простите меня, Арина Николаевна, простите… Я постучался к вам, и, поскольку никто не ответил, я вошел…

Она не дала ему закончить.

– У вас такие холодные руки, как и у моего крестного, – сказала она. – Это отвратительно! Оставьте сейчас же мою ногу…

Говоря это, она запахнула приоткрывшийся пеньюар, не сводя глаз с Владимира Ивановича. Ее тон был столь решительным, что доктор сейчас же убрал руку.

– А теперь сейчас же встаньте!

В голосе этой хрупкой девушки слышались такие властные нотки, что Владимир Иванович немедленно поднялся.

Не спеша, Арина выпрямилась, встала с дивана, скользнула ногами в туфли, направилась к двери, открыла ее и сказала со спокойной уверенностью:

– А теперь уходите! Поверьте, так будет лучше. Я не знала, что вы посещаете этот дом ради меня.

Доктор взял себя в руки, привлек ее к себе и, почти касаясь ее лица, едва слышно прошептал:

– Думайте обо мне, что хотите… Клянусь вам, я не могу жить, не видя вас… Я должен объясниться. Навестите меня как-нибудь.

– И пригласите свою дочь, мою ровесницу, присутствовать при нашей беседе, – бросила Арина вызывающе.

Ошеломленный Владимир Иванович едва овладел собой:

– В семь часов я всегда один в кабинете, где провожу консультации… Буду ждать вас.

– Да, действительно, ведь вы врач… Судя по всему, вы можете оказаться полезным. Я вспомню о вас в случае необходимости, Владимир Иванович.

Доктор отпрянул, его глаза блеснули, но, не сказав ни слова, он вышел из комнаты.

Арина еще одевалась, когда в дверь три раза легонько постучали, и вошла Ольга.

Она долгое время жила у Варвары Петровны, но с тех пор, как получила место в городской управе и будучи склонной к независимости, она сняла небольшую меблированную комнату. Однако продолжала ежедневно обедать у Варвары Петровны, а вечера проводить с Ариной, к которой очень привязалась. Трудно сказать, отвечала ли ей Арина тем же. Во всяком случае, обе девушки откровенничали друг с другом и почти не расставались, хотя Ольга была на пять лет старше Арины. В характере Арины появлялась любопытная черта – исключительная уверенность в себе, что ставило ее вровень с людьми, старшими по возрасту, с которыми она общалась. Пример тому – отношения с теткой.

Ольга ничего не утаивала от Арины. Эта экспансивная блондинка была уверена, что и о своей подруге знает все. Но сторонний наблюдатель живой беседы двух девушек не преминул бы отметить характерный взгляд, каким Арина смотрела на свою подругу, и стал бы доискиваться до причины. Близкая дружба между Ариной и Ольгой приносила некоторые выгоды последней. Несмотря на молодость, Арина сумела собрать вокруг себя круг поклонников, спешивших исполнить ее малейшие желания, хотя временами ее фантазии выглядели весьма странными. Пикники, ужины, катания на санях, танцы – во всем этом принимала участие и Ольга, и было немыслимо, чтобы Арину пригласили без ее постоянной подруги. Она выступала в не особенно лестной роли компаньонки, но умела пользоваться выгодами, какие нечасто выпадают на долю лиц, играющих роли второго плана.

Войдя в комнату, Ольга посмотрела на Арину и то ли с досадой, то ли с восхищением заметила:

– Ничего не понимаю. Ты кутила, пила шампанское, вытворяла Бог знает что, подремала каких-нибудь два часа, выдержала экзамен, а вид у тебя такой свежий, будто ты проспала целую ночь.

– К тому же, дорогая, у меня неприятности. Я наконец получила ответ от отца. Между нами все кончено. Вот, убедись сама.

И протянула смятое письмо Ольге, которая внимательно его прочла. Окончив чтение, она взглянула на подругу, сидевшую у туалетного столика с гребнем в руках.

– Ну и что же дальше?

– А дальше придется обойтись без него. Не так уж трудно найти деньги в таком городе, как наш…

Ольга вне себя бросилась к ней.

– Я знаю, о ком ты думаешь. Но ведь это совершенно невозможно… Поклянись, что ты этого не сделаешь… Мне невыносимо даже представить себе это… Ты погубишь себя!

Она обняла подругу, прижалась к ней, на глазах выступили слезы.

– Обратись к тете, к Николаю, хоть к дьяволу, но не к тому, о ком ты думаешь… Обещай мне.

Арина ласково оттолкнула ее.

– Прежде всего, дай мне причесаться, это сейчас самое важное. Что у тебя за мания все драматизировать! И вдобавок ты плачешь… Это касается меня или тебя? Кому придется страдать – тебе или мне? Ты же знаешь, что я не могу разговаривать с тетей о деньгах. Такова уж она. С этим надо смириться… Мы очень любим друг друга, и я не хотела бы портить наши добрые отношения из-за ничтожных денежных вопросов. Нет, лучше предоставь мне самой уладить дело.

Она поднялась и, нежно прислонясь к плечу Ольги, вытиравшей слезы, сказала:

– Какая ты еще глупенькая, бедная моя! Пойди в церковь, поставь за меня свечку и не тревожься больше. Я не так легко жертвую собой, как тебе кажется. Помнишь, что в средние века называли испытанием огнем? Надо было пройти через горящий костер невредимым. Так вот, можешь быть уверена, я пройду через костер и пламя не коснется меня!

Она умолкла и стала ходить взад и вперед по комнате. Вдруг остановилась перед Ольгой и, смеясь, сказала:

– Знаешь, кто недавно ушел отсюда? Владимир Иванович, моя дорогая!

Видя недоверчивый жест Ольги, она рассказала, как удивилась, проснувшись, и какая сцена затем последовала, добавив несколько волнующих и пикантных деталей, делавших больше чести ее воображению, нежели правдивости.

Ольга слушала с жадным любопытством и, когда Арина закончила, сказала, охнув:

– Как он обольстителен! И сидел вот здесь, на диване! Я бы не устояла…

Они долго беседовали на эту неисчерпаемую тему. Их прервала Паша, объявившая, что кушать подано.

Ужин еще не закончился, когда Арина поднялась и, извинившись перед теткой, сказала:

– Николай ждет меня внизу. Обратившись к Ольге, она добавила:

– Я вернусь к девяти, и мы пойдем с тобой в Александровский парк.

IV

ЖЕНИХ

Перед парадной дверью стояла небольшая открытая коляска на резиновых шинах, запряженная парой прекрасных вороных, которыми была знаменита губерния. По тротуару прохаживался высокий, полный, темноволосый бородач, нервно затягивавшийся сигаретой, чтобы тотчас бросить ее и зажечь другую. Иногда он останавливался, чтобы посмотреть на балкон второго этажа, бросал взгляд на часы и продолжал шагать. Николай Иванов был известен, во-первых, как любитель чистокровных лошадей и, во-вторых, как односторонне помолвленный с непредсказуемой и уже прославившейся в городе Ариной. Это был чудаковатый и нелюдимый молодой человек; его здесь редко видели, он не имел друзей и большую часть года проводил в своем имении в тридцати верстах от города. В городе он снимал всего лишь две комнаты в мещанском доме. Не пил, не играл в карты, за ним не числилось ни одной любовной связи. Его отец давно умер, а мать жила в Крыму. Ходили слухи, что она страдает душевным заболеванием и лечится в клинике известного доктора. Живя один, Николай Иванов сделался молчальником, речь давалась ему с большим трудом. Он не сразу находил слова, повторялся, противоречил сам себе, умолкал посреди фразы и в конце концов впадал в привычную немоту. Николай обладал симпатичной наружностью, большими голубыми глазами и темно-каштановой шевелюрой. Но лицо его отличалось бледностью, рот был судорожно сжат, а в глазах сквозило беспокойство. Матери семейств и девушки на выданье уже давно пытались поймать в сети эту богатую добычу – говорили, что состояние Николая оценивается в миллион рублей. Но все понапрасну.

Однажды вечером его затащили на ежегодный бал в гимназию Знаменской. Арина, одна из устроительниц праздника, при входе протянула Николаю цветок. Он взял его, неловко и надолго уставился на девушку, пробормотал несколько слов благодарности и в результате не отходил от нее целый вечер. Когда она танцевала, он следил за ней с растроганной улыбкой. Время от времени покидал бальный зал, бросался в буфет и залпом выпивал несколько бокалов вина, чтобы придать себе храбрости. Еще прежде, чем кончился бал, в приступе героического мужества он предложил Арине выйти за него замуж. Арина – ей тогда было шестнадцать лет – смерила его вызывающим взглядом с головы до ног и прыснула ему в лицо. Но на следующий день он пришел с букетом цветов к Варваре Петровне, напрасно пытавшейся объяснить ему, что племянница слишком молода для замужества. Еще через день он уже носил обручальное кольцо с выгравированным именем Арины и датой бала. Он рассказывал по всему городу, что Арина Николаевна Кузнецова по окончании гимназии станет госпожой Ивановой. С тех пор каждый день Арина получала цветы – в конце концов она стала испытывать от этого удовольствие и изредка соглашалась на прогулки в коляске с Николаем.

Трудно даже вообразить, насколько она, шестнадцатилетний подросток, сумела капризами и деспотизмом подчинить себе этого верзилу, почти вдвое старше ее. Удивительно, что ей отнюдь не понадобилось много времени, чтобы осознать, как безгранична ее власть над ним. С первого дня она поняла, с кем имеет дело и что в ее детских пальчиках Николай будет мягким воском. Она регламентировала его визиты и их продолжительность. Николай приходил только в назначенные ею часы. Боже сохрани его показаться на Дворянской без разрешения! Однажды по какому-то срочному делу он неожиданно появился в столовой. Арина молча ушла в свою комнату и отказалась принять его. Часто она приказывала ему пожить неделю-другую в его загородном имении. Иногда разрешала сопровождать себя в театр, куда ходила регулярно, не пропуская почти ни одного представления. Она была помешана на театре, бывала в обществе артистов, заявляла, что, возможно, сама станет артисткой, считая истинной жизнь только на сцене. Случалось, что посреди спектакля она шла за кулисы, в гримерные артистов, болтала с ними и совершенно забывала о Николае, который, надувшись, сжав зубы, уходил из театра один.

Однажды она попыталась проделать с ним такую штуку. Зимой в десять вечера, когда Николай сидел у нее в комнате за чаем, она объявила:

– Николай, я должна уйти, у меня свидание.

– Я провожу вас, – предложил он, – куда вы идете?

– Меня ждет друг на углу Соборной площади, но вы не должны знать, кто он.

Он удивленно посмотрел на нее. Через мгновение, сделав над собой усилие, промолвил:

– Хорошо.

Они вышли вместе, и когда при свете уличного фонаря она заметила того, кого искала, тут же распрощалась с Николаем, приказав ему возвращаться к себе.

Чтобы оценить эту выходку по достоинству, следует заметить, как отчаянно Николай ревновал Арину, имея все основания думать, что у нее в городе была не одна интрижка. Подтверждая справедливость его подозрений, она не делала из своих романов никакой тайны и сама говорила о них без умолку:

– Ах, Николай, знаете, кто приехал из Москвы? Старший сын Маклакова. Кажется, я влюблена в него, ведь он неотразим…

Подобных историй было множество.

После выходки у Соборной площади Арина, давясь от смеха, поведала об этом подруге. Свыкшаяся со многими капризами Арины, на этот раз Ольга не могла удержаться от упрека:

– Какая же ты злая, Арина! Подавив смех, та ответила серьезно:

– Да, так и есть, я злая. Но почему я не должна быть злой, если это доставляет мне удовольствие?

Пышнотелая блондинка остолбенела. Арина добавила:

– Хочешь, я скажу одну вещь, до которой ты сама никогда не додумаешься? Как раз потому, что я злая, Николай и любит меня. А вот тебя, пай-девочку, он не полюбит никогда.

При этих словах она начала кружиться в танце – несмотря ни на что, Арина оставалась еще дурашливой девчонкой, на которую находили приступы безудержного веселья, и она показывала на улице прохожим язык, разыгрывала своих соучениц и умела, как никто другой, доводить до отчаяния учителей, никогда не попадаясь с поличным.

Самое поразительное состояло в том, что Арина была права. Николай Иванов, единственное и избалованное дитя богатых родителей, которому разрешалось все, который никогда не слышал слова „нет" и знал только легкие победы у податливых женщин, сначала смотрел как на невиданное чудо на эту хрупкую девушку, говорившую с ним в приказном тоне. А подчинялся он ей по той простой причине, что не чувствовал в себе силы противостоять таинственной магии, исходившей от Арины.

Долгими часами в одиночестве он так и эдак раздумывал над этой странной проблемой: как согласился он стать рабом Арины и, прежде всего, почему она с ним так обращается? И вдруг все для него стало ясным. „Она подвергает меня испытаниям, чтобы убедиться в моей любви. И если она вновь и вновь так поступает, то только потому, что неравнодушна ко мне. Если бы она не любила, то оставила бы меня в покое. Раз мучает – значит, любит… Какая изумительная девушка!"

Так и шло, и чем больше Арина заставляла его страдать, тем больше росли признательность и привязанность Николая. Он даже думать не смел воспротивиться капризам Арины. Чем тяжелее были испытания, тем с большей радостью он соглашался подчиняться им и тем самым добиться любви этой бесподобной девушки. На другой день после того, как он проводил ее на свидание с соперником, Николай стал перед ней на колени:

– Арина, я благодарен вам, вы дали мне вчера высшее доказательство любви, какого может требовать мужчина. Благослови вас Господь!

Девушка вместо ответа повела плечами и сделала пируэт.

Случалось, что она еще более жестоко играла с ним. Иногда по вечерам она разрешала ему пить чай в своей комнате. Они подолгу беседовали. Николай в этих случаях обретал способность говорить и иногда даже становился красноречивым. Она усаживала его рядом с собой на диван, бросала на него то нежные, то дерзкие взоры. Тогда этот увалень обнимал ее за тонкую талию, не знавшую корсета, все ближе придвигался к ней и наконец припадал губами к обнаженному круглому и упругому плечу, осыпая его поцелуями.

Полулежа на диване, она делала вид, что ничего не замечает; казалось, она не участвует в этой страстной сцене.

– Ты любишь меня? – робко вздыхал Николай.

Арина хранила молчание. Наконец, когда, потеряв голову, Николай переходил в решительное наступление, Арина выскальзывала из его рук.

– Для вас здесь слишком жарко. Вам станет дурно. Ступайте подышите свежим воздухом, Николай.

Она выходила в столовую, где Ольга пила чай с кем-нибудь из домашних. Николай срывался как ураган, ни с кем не попрощавшись, вскакивал в коляску и приказывал кучеру гнать что есть мочи. Если дело происходило в леденящий зимний вечер, он даже не запахивал шубу и до кучера доносились его бессвязные восклицания.

– Черт бы ее побрал! Я убью ее!.. Живее, живее… Сукина дочь!.. Я обожаю ее!..

Этим вечером впервые воздух был по-настоящему теплым, как в летнюю ночь. Быстро катилась коляска, девушка съежилась в уголке как бы в забытьи, кутаясь в черную шелковую накидку, прикрывавшую ее белое платье, и не чувствуя руки Николая, обнимавшего ее за талию. Чуть серебрился тонкий серп луны. Когда дорога шла вдоль кустов акаций, сильный аромат цветов внезапно обволакивал Арину. Этот пряный настой сменялся более нежным запахом высоких луговых трав, росших по обе стороны дороги. Мягкий воздух, темная прозрачность расшитого золотом небосвода, безмолвие природы действовали на обнаженные нервы девушки как бальзам. Она забыла о своем спутнике, не думала ни о чем и наслаждалась глубоким спокойствием прекрасного вечера.

Николай долго молчал. Наконец рискнул произнести несколько фраз. Не получая ответа, осмелел и сделался более красноречивым. Он говорил Арине, что, начиная с сегодняшнего дня, она стала свободной; блестяще сдав экзамены в гимназии, она завершила важную главу своей жизни. Ничто не мешает теперь приступить к осуществлению проекта, над которым он думает уже полтора года. Остается лишь назначить день их свадьбы. Дальнейшее будет зависеть только от нее – захочет ли она поехать за границу, в Крым или остаться в имении?.. Он ждал ее слова.

Арина все еще была погружена в собственные мысли. Николай забеспокоился:

– Ответьте мне, умоляю вас! – воскликнул он тревожно.

Повернувшись к нему и прямо глядя в глаза, Арина сказала:

– Николай, не мучьте меня. Я так несчастна… Через несколько дней вы узнаете больше. А теперь надо возвращаться.

Молодой человек был сражен. Еще никогда Арина не говорила с ним подобным тоном. Ни разу не поведала ему столько о себе, как этими тремя-четырьмя фразами. Он смутно чувствовал приближение чего-то трагического, что оставалось ему недоступным. В чем дело? Почему Арина, королева, у ног которой лежал весь мир, была несчастна? Она взывала к его жалости… Это было выше его понимания. Голова у него пошла кругом. Внезапно глаза Николая наполнились слезами, и он судорожно разрыдался.

Девушка положила ладонь на его лихорадочную руку. Возвращаясь, они не произнесли больше ни слова.

На пороге она грустно промолвила: – До свидания. Вскоре я позову вас.

V

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ПАРК

Александровский парк был гордостью города. Расположенный в десяти минутах ходьбы от Соборной площади, он предлагал множество развлечений. Его благоустройством ведал попечительский совет из самых уважаемых горожан. За вход платили пятьдесят копеек, а по абонементу – двадцать пять. В центре парка находились два теннисных корта, обнесенных решеткой, а также нечто вроде велосипедного трека с приподнятыми виражами. С террасы, нависшей над треком, можно было видеть в конце парка летний театр с крытой сценой и стоявшими на открытом воздухе стульями для зрителей; здесь игрались оперетки и комедии.

В другом конце парка разместился ресторан с широкими залами, балконами в цветах, управлявшийся владельцем гостиницы „Лондонская", который на летний период переводил сюда своего знаменитого шеф-повара, и непритязательный оркестрик. Летними ночами терраса, театр и ресторан были залиты светом. Офицеры, чиновники, купцы, заводчики отдыхали здесь со своими женами, детьми и любовницами. После спектакля прогуливались актрисы. Под белым светом шарообразных электрических фонарей между театром и рестораном завязывались и порывались тысячи связей. От освещенной центральной площадки во все стороны расходились темные аллеи, дававшие желанный приют влюбленным парочкам. Из темноты долетали страстный шепот, раскатистый или приглушенный смех, поспешные шаги.

В тот вечер Арина и Ольга, отвешивая поклоны направо и налево, но не задерживаясь, прошли длинную террасу, заполненную оживленной толпой. Когда они подходили к ресторану, сидевший в тени балкона человек поднялся и направился им навстречу. Ольга встрепенулась.

– Конечно, он здесь, – сказала она, взяв подругу за руку и увлекая ее за собой.

Но Арина остановилась и подала руку подошедшему. Это был человек среднего роста, с крупным и по-детски круглым лицом, с часто моргавшими под тяжеловатыми веками глазами. Пепельный цвет лица говорил о плохом здоровье. Человек носил подстриженные на английский манер усы, остатки волос на висках, обрамлявшие совершенно лысый череп, были коротко пострижены. Привлекали внимание тяжелые пухлые руки. Возраста он был неопределенного, медленно ходил, опираясь на трость. Ему была свойственна некоторая навязчивость в беседе – он брал вашу руку в свою, обнимал вас за плечи и, когда говорил, близко наклонялся, почти касаясь вас.

Вот уже несколько лет, как инженер Михаил Иванович Богданов отошел от дел. Он был образованным человеком, с тонким и пытливым умом, но от него веяло чем-то беспокойным, что трудно выразить словами, но можно ясно почувствовать. О нем много говорили, не приводя тем не менее никаких конкретных данных. Позднее его имя стало упоминаться в связи с трагической историей, происшедшей в городе за год до этого. Одна из самых очаровательных, принадлежавших к цвету городского общества девушек покончила с собой в восемнадцатилетнем возрасте. Причины самоубийства остались невыясненными. Возможно, это был один из тех случаев, нередких в среде русской молодежи со свойственной ей экзальтированностью и слабостью, когда, не умея противостоять первым ударам судьбы, начинают испытывать отвращение к жизни. У девушки нашли письма Богданова, путаного, книжного и сложного содержания, из которых можно было понять, что ее с Богдановым связывали интимные чувства, возможно, только платонические. Общественное мнение, заинтригованное тайной, зачло в вину Михаилу Ивановичу самоубийство девушки и постоянно давало ему это почувствовать.

Вот тогда-то, бросая вызов обществу, Арина Николаевна стала часто встречаться с Богдановым и вела на глазах у всех долгие разговоры с ним. Михаилу Ивановичу это, казалось, доставляло живейшее удовольствие. Блестящий ум девушки очаровал его. Он всегда разговаривал с ней тоном величайшего уважения, не как с подростком, а как с женщиной образованной, достойной беседы о самых высоких материях. Он косвенно давал ей понять, что в его лице она имеет преданного друга, для которого не существует светских условностей, и что между ними – людьми такого уровня развития – не должно существовать запретов, обычных в обывательской среде. Из его слов следовало, что он руководствуется в жизни материалистическими соображениями, отводящими деньгам огромную роль в бытии людей при том понимании, что в известный момент каждый может столкнуться с их нехваткой, ибо никто не застрахован от ударов судьбы. И если такое случится с Ариной Николаевной, то он, Михаил Иванович, будет счастлив предоставить себя в ее распоряжение, поскольку средствами он, слава Богу, не обделен. Это, конечно, говорилось не в столь откровенной форме, как здесь изложено. Не было произнесено ни единого слова, могущего шокировать Арину Николаевну или вынудить ее оборвать своего собеседника, мастерски умевшего заставить угадать то, что невозможно было выразить прямо. Так или иначе, из их совместных бесед вытекало, что он предлагал ей свои услуги, а она понимала его так, как надо. Все это, само собой разумеется, было окутано словесным туманом, что превращало самые прозаические вещи в нечто сверхчувственное, более высокое, чем область обычного материального интереса; казалось, речь шла о духовной сделке, об утонченном обмене высшими ценностями.

Безошибочный инстинкт Арины не обманул ее. Михаил Иванович в случае необходимости был к ее услугам. О цене этих услуг, понятно, не упоминалось. Едва ли Арина задумывалась об этом, поскольку всем предложениям Михаила Ивановича, похоже, суждено было остаться благими намерениями. Девушке льстило, что эта загадочная личность, вызывавшая всеобщий интерес горожан, человек незаурядного ума, пополнил ряды ее поклонников. Почтение, которое он ей оказывал, имело в ее глазах особую цену.

Сопровождаемая Ольгой, которая ни за что на свете не отпустила бы ее одну, Арина увлекла инженера подальше от террасы, в темную аллею.

Со свойственной ей прямотой она сразу же приступила к делу.

– Знаете ли вы, – сказала она, – что, возможно, скоро мне понадобитесь?

– Несравненный друг, – ответил Богданов (он любил говорить в подобном тоне, нарочито утрируя голосом употребляемые им старомодные выражения), – вы знаете, что я целиком и полностью в вашем распоряжении, целиком и полностью… что я счастлив услужить вам.

– Так вот. Я хочу поступить в университет, а моя семья против.

– Ах, эта семья, семья, какое ужасное ярмо… по сути, рабство… И с вашим умом, Арина Николаевна… Какие страдания!.. Я рад, что вы подумали обо мне. Я тронут, бесконечно тронут… Но помыслили ли вы об одной вещи? – Он взял руку молодой девушки и удержал ее в своей. – Как могу я согласиться потерять вас? Что станет со мной без вас в этом варварском городе? Как я смогу отказаться от драгоценных минут, которые вы мне дарите, как я сумею смириться с этим? – Он шептал, наклонившись так близко к лицу Арины, что Ольга едва слышала его слова. – Во всяком случае, об этом надо поговорить, поразмышлять, подробно обсудить. Вы позвоните мне, не правда ли? Когда вам будет угодно. Мне ничто не помешает… Будьте уверены во мне и позвольте поблагодарить вас от всего сердца.

Арина высвободила руку. Чуть поколебавшись, обернулась к Ольге:

– Подожди меня здесь, я вернусь через минуту.

И, оставив остолбеневшую подругу, она отошла с инженером в темноту аллеи.

– Михаил Иванович, – сказала она, – я не знаю, почему обращаюсь именно к вам. Я не думала об этом. Возможно, я не права… Но я люблю ясность и хочу говорить откровенно. Мне нужны деньги, чтобы поступить в университет. Можете ли вы одолжить их мне? Я говорю одолжить, потому что в наследство от матери мне осталось несколько десятков тысяч рублей, какими я смогу распоряжаться по достижении совершеннолетия. Не хотите ли стать моим банкиром? Предлагаю заключить сделку, простую сделку. Прошу вас смотреть на это именно так. Я не хочу быть никому обязанной. Дело должно обстоять именно так, как я хочу, или вовсе никак. И я желаю получить немедленный ответ: можете ли вы одолжить мне деньги и какой процент потребуете за предоставленную сумму?

– Но, мой друг, мой драгоценный друг, я не понимаю, – заговорил Михаил Иванович. – Поверьте, я растерян… Сделка между вами и мной… Это невозможно… Да об этом и подумать нельзя! Вы, Арина Николаевна, нуждаетесь в нескольких несчастных тысячах рублей. Разумеется, эта сумма в вашем распоряжении, но без условий, безо всяких условий… Моим единственным вознаграждением будет сознание того, что я, недостойный, внесу свою лепту в развитие вашей исключительной личности. Это большая, очень большая честь для меня… Только должен сознаться, я дрожу при одной мысли, что теряю вас… Здоровье не позволяет мне жить ни в Петербурге, ни в Москве… Я должен быть уверен, что вы каждый год будете приезжать сюда на каникулы, что будете заботиться обо мне, как об инвалиде. Перед вами больной, это так, но больной, которому многое не нужно… только бы видеть вас каждую неделю… Вы не знаете, Арина Николаевна, ведь я живу только в те дни, когда вы оказываете мне милость побеседовать со мной. Очарование вашего ума – несравненное лекарство от всех моих недомоганий, один звук вашего голоса наполняет меня силой… Это чудо, истинное чудо… И позвольте также сказать вам, что я жестоко страдаю оттого, что встречаю вас только случайно, в толпе, и всегда вместе с подругой, которая, конечно, очаровательна, но по интеллекту не может сравниться с вами… Если бы вы сжалились надо мной, уделили мне несколько часов беседы, но в спокойной обстановке, вдали от докучливых людей, у меня дома… Это было бы милосердием. Вы, мой друг, обладаете таким драгоценным даром жизни, что он передается даже умирающим! Знаете, как я называю вас? Царицей Савской. Вы помните, конечно, из „Искушения святого Антония" царицу Савскую, которая умела рассказывать массу историй, одну занятнее другой. Все, что вы соглашаетесь поведать мне о вашем чудесном детстве, о днях, прожитых среди нас, для меня многоцветнее самых прекрасных восточных сказок… Вот единственная милость, которой я прошу у вас.

Сухим тоном, который странным образом контрастировал с пафосом речи охваченного крайним волнением Михаила Ивановича, Арина произнесла:

– Сколько раз в неделю до моего отъезда я должна бывать в вашем доме „царицей Савской"?

Михаил Иванович был сражен.

– Но, мой друг… – начал он.

– Отвечайте определенно, прошу вас. Я хочу знать все условия нашей сделки.

– Мне невыносимо слышать, как вы говорите… Сделка!.. Вы совершенно ошибаетесь…

– Если вы сейчас же не дадите мне ответа, я ухожу, и мы никогда больше не будем говорить об этом.

Михаил Иванович заколебался.

– Ну, не знаю, два-три раза в неделю…

– Скажем, два раза. И в продолжение скольких часов я буду рассказывать истории?

– Вы воистину жестоки, это уточнение ужасно!..

– Ну хорошо, я назначу сама. Два раза в неделю по одному часу. Таковы ваши условия… Это недешево… Мне надо подумать… До свидания…

Он удержал ее.

– Еще слово… Я собираюсь переехать. Мне неуютно. Чересчур шумный дом, и, кроме того, я слишком долго прожил там. Он полон воспоминаний… Знаете, я не могу жить, когда окружают воспоминания. Они осаждают меня… Я болен, Арина Николаевна, поймите меня. Я снял дом в пригороде – спокойный, стоящий на отшибе домик, который принадлежит Леве, портье гостиницы „Лондонская"… Он в полном моем распоряжении…

Михаил Иванович уже шел прочь, опираясь на палку, подволакивая ногу.

За ужином на террасе ресторана собралось человек десять. Арина и Ольга оказались здесь единственными женщинами. Были здесь и Павел Павлович, и высокий блондин, который в тот день в пять утра догнал Арину на улице, когда она выходила из гостиницы „Лондонская". На этот раз фаворитом Арины, которого она посадила по правую руку от себя, выступал смуглый, как ночь, студент с голубыми глазами и чудесными белыми зубами, с небольшой, благородной формы, головой. Уже перешли от водки к шампанскому. Ольга нежно поглядывала на своего соседа: положив на его руку свою, она ласково уверяла, что ей грустно до смерти и что ее душа больна. Арина искрилась жизнерадостностью и остроумием. Никогда еще она не была так весела, никогда еще так не блистала. Она верховодила всеми, и язвительные замечания острыми стрелами вылетали из ее изогнутых, как лук, губ.

Внезапно, когда разговор коснулся порядочности в любви, ее настроение изменилось, и необычным тоном, обратившим на себя всеобщее внимание, она сказала:

– А что такое порядочность? Девушка, отдающаяся за деньги, столь же порядочна, как и женщина, не имеющая любовника. Какой сторонний человек вправе решать, где честь, а где бесчестие? Подобные чувства лежат глубоко в нашей душе, и судить себя мы можем только сами… Я могла бы продать себя, – сказала Арина, пристально глядя на вздрогнувшую Ольгу, – и остаться порядочной в своих собственных глазах.

– Что вы такое говорите? – испуганно вставил блондин.

– Так вот, – продолжала Арина, – представьте себе, что у меня нет денег, а я чувствую настоятельную потребность, даже долг, развивать свои способности, учиться в университете, принимать участие в высшей духовной деятельности, для которой я создана. Мне и в голову не придет отказаться от поставленной цели, тратя время на уроки маленьким глупцам за два рубля в час. Итак, мне нужны средства. У кого я их попрошу?.. У того, кого люблю? Это невозможно, ибо любовь нельзя мешать с денежными вопросами. Но если человек, которого я не люблю, за несколько часов обладания моим телом обеспечит мне возможность богатой духовной жизни, не мой ли долг согласиться на эту сделку?.. Разве я не остаюсь одновременно порядочной и верной самой себе, принимая это именно как сделку и расплачиваясь единственным, чем обладаю? Свет может осудить меня. Но что такое свет? Сборище глупцов и скопление предрассудков. Пусть судят меня, как им будет угодно. В своих собственных глазах я останусь порядочной девушкой…

Половина присутствующих яростно зааплодировали. Павел Павлович опустил голову.

– Она права! – воскликнул один.

– Вот истинно человеческая мораль, – добавил другой. – Браво!

Ольга плакала.

VI

СМУТНЫЕ ДНИ

Завсегдатаи дома на Дворянской пребывали в озабоченности, вызванной тем, что настроение Варвары Петровны неузнаваемо переменилось. Еще недавно она была веселой, любезной, беззаботной, одинаково ровной в любое время и в любой день. Теперь ей часто случалось испытывать грусть, беспокойство, нервное возбуждение, она почти перестала владеть собой. Прежде никто не слышал от нее колкостей, теперь она могла говорить неприятные вещи даже самым близким друзьям, которые в ужасе переглядывались, ожидая какой-то катастрофы.

Седеющий красавец Владимир Иванович продолжал посещать ее дом. Но приходил он ненадолго, в часы, когда Варвара Петровна принимала, и, присев за стол на несколько минут, быстро исчезал. Если ему и случалось заглядывать в салон, смежный со спальней Варвары Петровны, то всегда наспех, с сигаретой во рту. Он больше не проводил у нее долгих вечеров, как раньше. И сам тоже утратил некогда присущие ему спокойствие и уверенность.

Тетка вела себя с Ариной странно. Иногда она осыпала ее нежностями, удерживала около себя под разными предлогами, мешала уходить из дома, задаривала подарками. Иногда, напротив, нападала на нее при посторонних, старалась от нее отделаться, по целым дням не разговаривала, смотрела как на чужую. Все эти перепады настроения оставляли Арину равнодушной.

Однажды, когда Варвара Петровна была в веселом и добродушном настроении, Арина – это случилось вскоре после выпускного экзамена – сообщила тете о намерении поступить в университет и рассказала о сопротивлении отца ее планам. Варвара Петровна не любила деверя и никогда не встречалась с ним.

– Твой отец всегда был дураком, моя дорогая, – сказала она Арине, – с твоим умом ты не сможешь жить вместе с ним. Что касается его намерения выдать тебя замуж, то оно абсурдно. Ты еще дитя. Что ты знаешь о жизни? Есть ли у тебя по крайней мере любовник?..

Она прервала себя, смеясь, но затем повторила, внимательно глядя на племянницу:

– Кроме шуток, есть у тебя любовник? Обо мне ты знаешь все, я никогда ничего от тебя не скрывала. Но что, в сущности, знаю о тебе я? Ну-ка, рассказывай, маленькая скрытница!

Арина молча улыбалась. Варвара Петровна продолжала:

– Весь город у твоих ног. Ты настоящая чертовка, так сводишь с ума мужчин. Но что ты даешь им?.. Однако стоит взглянуть на тебя, и ясно видно, что ты наших кровей. В этом возрасте у твоей матери уже был роман. Да и сама я в восемнадцать лет жила в свое удовольствие. Меня уверяют, что современные молодые девушки далеко переплюнули нас… Ну хоть раз будь откровенна!.. Что ты делаешь с мужчинами? Я вижу, ты ими вертишь, как хочешь… Ах, как я тебе завидую, – добавила она, помолчав. Потом вздохнула. – Когда-нибудь… Во всяком случае, ты меня не бросишь, – заключила она. – Ты здесь свободна и счастлива. Ты уходишь и приходишь, когда тебе вздумается. Чего тебе не хватает?.. Я не желаю расставаться с тобой.

Было что-то патетическое в последних словах Варвары Петровны, и Арина почувствовала это. Напрасно старалась она поколебать решимость тетки. Та ни о чем не хотела слышать.

По правде сказать, после долгих переживаний Варвара Петровна пришла к странному душевному состоянию. От нее не могло укрыться, что Владимир Иванович приходил в часы, когда Арина была дома, что ему доставляла удовольствие остроумная беседа племянницы, что он искал случая встретиться с ней. Вначале это вызывало у нее глухое раздражение, но вскоре она поняла, что присутствие Арины – верное средство привязать ветреного любовника и что с ее отъездом Владимир Иванович станет совсем редким гостем. А для нее возможность хотя бы только видеть его осталась единственным, что значило в жизни. Впрочем, она рассуждала так: „Чем я рискую? Арина подросток, для которого доктор почти старец. За ней ухаживают видные молодые люди. Из них она и выбрала или выберет любовника. Владимир не может интересовать ее. Надо обладать моим жизненным опытом, чтобы понять, насколько он притягателен!"

Дальше этого бедная Варвара Петровна не заглядывала. Она удерживала Арину как приманку для Владимира Ивановича, не подозревая, какую опасную игру затеяла.

Вот почему напрасны оказались доводы Арины – почему ей необходимо учиться в университете. Заканчивая разговор и прямо глядя тетке в глаза, Арина сказала:

– Ну что ж, ты сама этого захотела…

Она вышла, предоставив обеспокоенной Варваре Петровне так и эдак толковать смысл загадочных слов племянницы.

В тот же вечер, убедившись, что никого нет поблизости, Арина подошла к телефону, стоящему в столовой, назвала номер и произнесла в трубку короткую фразу.

Прошел месяц. В разгар жаркого и грозового лета в доме на Дворянской произошел примечательный случай. Однажды часов в восемь Варвара Петровна, возвратившись с прогулки по городу, нашла дверь квартиры открытой и потому вошла без звонка. Как обычно, легким и быстрым шагом пересекла столовую. Дверь в комнату Арины была открыта, и Варвара Петровна увидела, что племянница, одетая в легкое светлое платье, прислонилась к стене, а перед ней, уперевшись в стену двумя руками и как бы заключая девушку в клетку, стоит Владимир Иванович. Он так близко склонился к Арине, что Варваре показалось, будто лицо ее любовника касалось лица племянницы.

У нее хватило сил, чтобы бесшумно дойти до своей комнаты и позвонить горничной. Вскоре весь дом узнал, что Варвара Петровна испытывает недомогание. Вокруг нее захлопотали домочадцы.

На следующий день она велела позвать Арину и безразличным тоном сказала ей:

– Я передумала относительно тебя… Я не имею права удерживать тебя здесь. Ты должна устроить жизнь по своему вкусу и учиться, если тебе это нравится. Поезжай в университет, в Москву, Петербург, в Льеж, хоть к дьяволу. Я дам тебе на жизнь. Имея двести рублей ежемесячно, ты станешь богатой студенткой, сможешь покупать красивые платья, тонкое белье и французские духи.

Ответ Арины поразил тетку:

– Я в самом деле поеду учиться в университет, как уже давно решила. Но денег мне не нужно. Благодарю тебя, я уже все устроила; я была и всегда буду независимой.

Напрасно уязвленная и сгорающая от любопытства Варвара Петровна пыталась разговорить племянницу. Вытянуть из нее она ничего не сумела. Арина вышла, не дав никаких объяснений.

Варвара Петровна осталась с неприятным ощущением, что ничего не знает о племяннице, которая родилась у нее на глазах, а теперь уже три года жила с ней. Был в душе этой молодой девушки, по виду такой открытой и легкой в общении, какой-то тайник, куда тетка не могла проникнуть. Впервые она поняла, что не имеет никакой власти над Ариной. Та ускользала от нее. Так что же она собой представляла?

Замешательство Варвары Петровны было так велико, что она не могла удержаться, чтобы в тот же вечер не заговорить о своих опасениях с Владимиром Ивановичем. Он разделял ее тревогу. Их обоих душило волнение, и доктор не смог утаить от Варвары Петровны, что безумно влюблен в Арину. Последовала трогательная и удивительная сцена. Оба любовника плакали. Уже давно между ними не было такой совершенной близости.

К середине лета по городу касательно Арины поползли неприятные слухи. Уже дважды завсегдатаи гостиницы „Лондонская", как они уверяли, видели ее поздней ночью в коридорах. Один утверждал, что уже после полуночи она входила в номер, „где пили шампанское", другой – что поздним часом она спускалась одна по парадной лестнице. Можно вообразить, как заработали злые языки!

Конечно, Арина Николаевна была далеко не первой, кому приписывались любовники, но даже в нашем городе, где строгие нравы были не в моде, полагалось соблюдать некоторую меру. Кого может удивить в России молодая девушка, которая начинает флирт и даже преступает его границы? Этому без труда найдут объяснение и извинение; только одни глупцы будут разводить руками. Но празднества, кутежи в гостинице „Лондонская" с неизбежной оглаской – уже чреваты скандалом. Арину не щадили. Впрочем, ни женщины, ни девушки не любили ее из-за слишком явного успеха, которым она пользовалась у мужчин. Почти все, попадавшие в ее окружение, влюблялись в нее. Со своей стороны, она и не старалась вызвать симпатии женской половины. Она обращалась с ее представительницами одновременно и высокомерно, и насмешливо, за что ее, по правде говоря, ненавидели. Ей доставляло удовольствие разрушать самые крепкие узы, самые счастливые пары, законные или нет. А в это лето, казалось, в нее и вовсе вселился дьявол, и она решила отомстить – неизвестно за что и кому, – кружа головы мужчинам, особенно тем, чьи привязанности были публичным достоянием. Что она давала им – никто не знал. Но на всякий случай предполагали худшее. И множество приписываемых ей связей больше не оставляло места снисхождению.

С сожалением приходится отметить, что один скандал был напрямую связан с ее именем. Однажды, часов в одиннадцать вечера, двое кутил, поужинав и выпив сверх меры, решили в компании дам поехать в загородный домик, принадлежащий портье „Лондонской" Льву Давыдовичу. Они хорошо знали, что для людей, желающих скрыть свои грешки, двери дома открыты, и сами раньше неоднократно находили здесь тайный приют. Но им было невдомек, что с начала лета дом был сдан инженеру Михаилу Ивановичу Богданову.

Итак, они подъехали к дому и позвонили в дверь. Никто не отозвался. Раздраженные молчанием, они начали дубасить в дверь. Та наконец отворилась, и перед ними предстала старуха служанка, заявившая, что дом снят Богдановым, а им лучше бы убраться, не устраивая шума. Однако ей не удалось убедить ночных гуляк – не желая внять уговорам, они решили войти и напиться. Старуха подняла крик, они отстранили ее и начали подниматься по лестнице. В коридор вышел Михаил Иванович с тростью в руке, предлагая им удалиться. Они оттолкнули и его. Он вернулся в комнату и вызвал оттуда полицию. Во время свары открылась еще одна дверь, в коридор выскользнула молодая женщина и, прикрывая шарфом лицо, выбежала на улицу. Две дамы, оставшиеся в коляске, узнали тонкий и элегантный силуэт Арины Николаевны, известной всему городу.

На другой День о происшедшем узнали все. Добавлялось множество подробностей. Девушку застали якобы в постели Богданова, она убежала в одной рубашке, одна из спутниц гуляк одолжила ей свой плащ. Рассказывали также, что с Ариной случился обморок, полиция вызывала к ней доктора и все в таком же духе. Каждый из „фактов" преподносился в качестве неопровержимого людьми, не сомневавшимися в своей правоте.

Скандал был колоссальный. Арина продолжала гулять по городу, заходить в Александровский парк, ужинать с друзьями, будто все эти слухи ее не касались. Правда, через неделю она уехала дней на десять в имение тетки.

Я забыл отметить, что накануне скандала она пригласила к себе того, кто называл себя ее женихом. Она долго беседовала с ним и объявила о своем отъезде в университет. До Николая доходили городские сплетни об Арине Николаевне. Стоит ли говорить, что он не верил ни единому слову. Он бросал на сплетников такой взгляд, что те тотчас замолкали и спешили сменить тему.

Сообщение Арины его не удивило. Казалось, он предвидел это. Он не впал в отчаяние, а самым спокойным и убежденным тоном заверил, что понимает ее решение, что она имеет право заниматься своими образованием еще два-три года, но он все же не отказывается от нее, будет ждать и в конце концов они поженятся, поскольку иного быть не может. „Это записано на небесах", – были его собственные слова. После этой беседы он довольно долгое время пробыл в своем имении.

В начале сентября Арина собралась в путь. При ее отъезде на вокзале произошла еще одна странная сцена. Арину провожали Варвара Петровна, Владимир Иванович, Ольга и несколько молодых людей. Она обнимала тетку в дверях вагона. Внезапно высоченный детина растолкал провожающих – это был Николай Иванов. Он увлек Арину в купе, где сидела Ольга. Николай выглядел бледнее обычного и, казалось, был вне себя. Он вскинул голову, мгновение в упор смотрел на Арину, а потом ударом кулака свалил ее на сиденье. Потом задрожал, бросился перед Ариной на колени и стал целовать край ее платья, затем вскочил и, не поднимая упавшей шляпы, исчез в темноте.

Послышался третий удар колокола, раздался свисток паровоза, и поезд медленно двинулся мимо ошеломленных свидетелей этого дикого происшествия.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

„БОРИС ГОДУНОВ"

В этот апрельский вечер впервые в сезоне на сцене Большого театра Шаляпин пел Бориса Годунова. Все места были распроданы на три недели вперед. Как великолепен был зрительный зал!

Парадные формы офицеров и государственных чинов, эмаль орденов, яркие пятна аксельбантов, светлые туалеты женщин, мерцание жемчуга, сияние бриллиантов – все это создавало непередаваемый по богатству красок блестящий ансамбль.

В четвертом ряду партера сидела Арина. Прозвенел последний звонок, но кресло рядом с ней оставалось пустым. Она равнодушно поглядывала на соседей и время от времени погружала взор в программу спектакля, смятую машинальным движением рук, не затянутых в перчатки. Обернувшись, она посмотрела во второй ярус. С трудом ей удалось различить среди множества людей бледное лицо студента с золотыми эполетами. Он смотрел в ее сторону. Она дружески кивнула ему и получила в ответ учтивый поклон.

Началась увертюра. Кресло рядом с ней по-прежнему пустовало.

Арина пребывала в дурном настроении, которое не покидало ее вот уже несколько недель. Полгода жизни в Москве не принесли ей ожидаемого удовольствия. Она чувствовала себя одинокой, потерянной в этом огромном городе. У себя дома она была повелительницей; здесь надо было начинать все сначала. У Арины, пожалуй, хватило бы на это сил, но недавний неудачный опыт отбил у нее охоту. Борясь с одиночеством и стремясь бежать от скуки семейной жизни, – в качестве последней уступки отцу – она жила у дяди, с которым, равно как и с его женой, не смогла найти общего языка – Арина часто ходила в театры, в частности, в знаменитый Художественный. Ее интерес вызвал один из первых актеров труппы, и она посещала все спектакли, где он был занят.

Наконец она была представлена ему. Они совершали совместные автомобильные прогулки, ужинали в ресторане или у него дома. Как вдруг спустя несколько недель, обнаружив его ничтожность, она презрительно оставила его, даже не объяснившись. От этого приключения у нее остался горький осадок. Она пыталась прилежно заниматься, но университетские профессора не оправдали ее ожиданий. Короче, она сердилась на Москву за постигшее ее там разочарование.

На сцене народ у стен монастыря умолял невидимого Бориса принять корону и положить конец нищете и страданиям. Печальное пение многоголосого хора разрывало душу.

В этот момент по ряду, где сидела Арина, стал пробираться мужчина. Извинившись перед ней, он занял пустовавшее кресло. Арина успела заметить, что, державшийся свободно и уверенно, мужчина – высок и моложав, хотя определить его возраст было затруднительно. Она чувствовала, что сосед бросает на нее взгляды. Наконец, спустя несколько минут, он обратился к ней вполголоса:

– Кто сегодня поет Бориса?

Она взглянула на него с изумлением:

– Шаляпин, конечно.

Он удовлетворенно вздохнул, улыбнулся и добавил:

– В антракте я объясню вам…

Подавив неожиданное желание рассмеяться, Арина промолчала. Упал занавес по окончании первого акта, в зале дали свет.

– Я догадываюсь, что вы обо мне подумали, – сказал сосед Арины. – Я только сегодня приехал в Москву. Возвратившись в семь часов к себе в гостиницу „Националь", случайно узнал, что сегодня дают „Бориса Годунова", и примчался сюда.

– Но ведь у вас не было билета? – спросила Арина, в которой против воли заговорило любопытство.

– Ах, это… – промолвил он, улыбаясь. – Примите к сведению, что для меня всегда и везде найдется место. Кассирша мне, конечно, отказала, но в вестибюле одна старая женщина, очевидно, только меня и ждала с билетом какого-то заболевшего человека. Видите, как все просто?

– И вам все так легко удается?

– Несомненно.

Поднялся занавес, предстоял выход Бориса. Разговор, доставлявший обоим явное удовольствие, прервался.

Когда наступил второй антракт и зал задвигался, сосед Арины сказал:

– Я не обедал и умираю с голоду. Сделайте одолжение, пойдемте в буфет, я чувствую, что не могу расстаться с вами.

– Я здесь не одна, меня сопровождает один студент, который сутки стоял за билетами – себе в ярус и в партер для меня.

– Еще один резон, чтобы удрать. Арина последовала за ним.

За время спектакля они уже так освоились друг с другом, что в последнем антракте он вызвался проводить ее. Возразив поначалу, потому что сама просила заказать автомобиль, она тут же передумала:

– В сущности, это будет для него хорошим уроком.

И, едва упал занавес, они пустились вон из зала, как школьники, сбежавшие с уроков. Он предложил поужинать – об этом не могло быть и речи. Он хотел взять извозчика – она запротестовала. Арина решила возвращаться пешком на Садовую, где жила в получасе ходьбы от центра города. Они тронулись в путь, утопая в грязи и мокром снегу. Выбоины на тротуаре, неровное освещение и препятствия на дороге явились для спутника Арины предлогом подать ей руку, на которую она охотно оперлась. Продолжая беседовать, он рассматривал ее. На элегантное вечернее декольтированное платье она надела широкую черную накидку, а на голову водрузила мятый забавный фетровый беретик, который она вынула из кармана. Они уже строили совместные планы.

– Раз вы любите оперу, пойдемте послушаем „Князя Игоря" послезавтра.

– Вы не достанете билетов.

Он остановился, встал перед нею, взял ее за руки и сказал:

– Разве вы еще не догадались, что я всегда получаю все, чего захочу? Итак, мы идем на „Князя Игоря", и, поскольку к тому времени станем уже старыми знакомыми, вы не откажете поужинать со мной после спектакля.

– Ну хорошо, при условии, что вы добудете места, я принимаю приглашение. Но уверяю вас, все билеты давно проданы.

Они подошли к красивому многоквартирному дому на Садовой.

– Вот я и дома, – сказала Арина.

– Прежде чем расстаться, скажите ваше имя и номер телефона, – попросил он.

Он записал под диктовку и протянул ей визитную карточку; она прочла: „Константин-Михаил".

– Что за странное имя? – спросила она.

– Однако так меня зовут.

II

УЖИН

В начале любовной связи следовало бы найти несколько минут для разумной беседы.

Сенанкур. О любви

Двумя днями позже Константин-Михаил и Арина Николаевна сидели рядышком на диване в отдельном кабинете знаменитого ресторана в саду „Эрмитаж". Арина была в превосходном настроении. Константин позволял ей вволю говорить о себе, с огромным удовольствием слушая ее рассказы. Он уже заочно познакомился с Варварой Петровной; узнал, что у Арины был полужених Николай Иванов, перенесший, так и не дойдя до свадьбы, несколько горьких испытаний. Узнал он и об ужинах в гостинице „Лондонская", и о сонме поклонников, толпившихся вокруг блестящей Арины. Александровский парк с его гуляньями и кутежами, освещенными террасами и темными аллеями, в которых легко заблудиться, представал перед ним как самый замечательный парк в России. Несколькими меткими деталями Арина сумела воссоздать картину своей прошлой жизни с ее главными действующими лицами. Как наяву, видел он легкую походку Варвары Петровны, ее неотразимую улыбку, а фигура бедного Николая в этой повести вызывала жалость. Некоторые персонажи были набросаны как бы полутонами, и Арина, гордившаяся тем, что ничего не утаивает, предоставляла своему слушателю угадывать сказанное намеками.

Как ни забавно было все это слушать, Константин-Михаил пребывал в немалом замешательстве. Кем была эта молодая, властная и своевольная, остроумная и интеллигентная девушка? Она знала жизнь подобно зрелой женщине. Временами ее взгляд становился необычайно серьезным, а лицо волевым и вдумчивым. Но в тот вечер, когда она облачилась в широкую накидку и бесподобный фетровый беретик, в котором ходила в университет, она показалась ему шестнадцатилетним подростком. „Она южанка, это так, – размышлял он, – но, как бы рано там ни развивались девушки, нужен многолетний опыт, чтобы накопить такой кладезь жизненной мудрости, какой ей угодно было раскрыть передо мной".

Прервав свои размышления, он внезапно спросил:

– Кстати, сколько вам лет?

– А почему кстати? – удивленно переспросила она, ибо его вопрос не был связан с тем, о чем она только что рассказывала.

– Когда я смотрю на вас, – объяснил Константин, – я даю вам лет семнадцать, а когда слушаю, мне кажется, что вам тридцать лет, причем с толком прожитых. Поэтому я не понимаю…

Она прервала его:

– А разве нужно понимать женщину? Ею обладают – это намного проще.

Он даже подскочил и мгновение не мог сообразить, что ответить. Потом, применяясь к тону, каким Арина подала свою неожиданную реплику, объяснил, почему у него возникли сомнения относительно ее возраста: она казалась ему то подростком, то молодой, но опытной женщиной, которой палец в рот не клади.

Ее губы хранили ироническую усмешку, и, когда он умолк, она бросила замечание, как знаток, аплодирующий эффектному номеру:

– Недурно.

– Короче говоря, – сказал Константин, – я побился бы об заклад, что вам может быть как семнадцать, так и двадцать пять.

– Как всегда, истина посередине, – заметила Арина.

Этим тема была исчерпана.

Позднее, когда они заканчивали ужин и до кабинета доносились обрывки цыганских мелодий, исполнявшихся оркестром в соседнем зале, Константин наклонился к девушке, обнял ее за гибкую талию и привлек к себе. Она не противилась, но, когда он хотел коснуться губами ее рта, отвернула голову, и его поцелуй пришелся под ухом, там, где короткие завитки волос открывали нежную шею.

Она замерла в его руках, и мгновение спустя он сам отпустил ее.

– Какие у вас духи? – спросил Константин. – Они чудесны.

Арина, казалось, удивилась и ответила только:

– Это тоже моя тайна.

Воцарилось молчание. Константин решительно прервал его и совсем иным тоном заявил Арине, что он ценит – может быть, даже излишне – откровенность в отношениях, что, по его мнению, лучше всего говорить обо всем на свете просто и чистосердечно; он и в этот раз поступит так, даже рискуя проиграть в ее глазах.

– По правде говоря, – добавил он, – разве я выбрал не самый верный способ понравиться девушке такого интеллектуального уровня, какой я открыл в вас? Хочу ли я завоевать вас? Без обиняков признаюсь в этом. Как мне это удастся? Можно ли по отношению к вам, Арина Николаевна, пускать в ход обычные средства, с помощью которых мужчины стараются соблазнить женщин? Стану ли я убеждать вас, что вы первая женщина, перед которой я падаю на колени? Вы рассмеетесь мне в лицо. Поставим все на свои места. Вы бесконечно нравитесь мне. Может быть, и я приятен вам, ведь вы пришли сюда. С вами я не испытываю скуки, которая является нашим единственным, но смертельным врагом. Поэтому я хочу видеть вас чаще, ближе и ежедневно…

Он замолчал. Арина никак не реагировала на его слова. С некоторым смущением он сказал:

– Ну помогите же мне, Арина Николаевна. Я не привык произносить речей.

– Я жду конца, который обещает такое прекрасное начало, – ответила она.

– Хорошо, я продолжу. Вы читали „Путевые заметки"?

Она отрицательно и чуть раскаянно покачала головой, казалась рассеянной…

– В „Путевых заметках", – пояснил Константин, – Гейне рассказывает, как однажды попал в деревню, где должен был провести ночь. В одном окне он увидел прекрасную девушку, поливавшую цветы, и сказал ей приблизительно так: „Вчера меня здесь еще не было, а завтра уже не будет. Но сегодня принадлежит нам…" И красавица протянула ему цветок… Я останусь в Москве недолго, но это короткое время я хотел бы прожить с вами… Я не свободен, Арина Николаевна… Однажды я уеду, чтобы больше не вернуться. Жизнь достаточно унылая штука. Требуются изобретательность, воля и умение, чтобы отвоевать у нее несколько часов – я не говорю счастья, но хотя бы удовольствия. Хотите, мы, пусть на короткое время, объединим наши слабые силы в поисках этих драгоценных часов?..

– Я чувствую, – продолжал Константин, – что могу говорить с вами подобным образом, и, быть может, вам придется по вкусу необычность и дерзость предложения, с которым я именно так осмеливаюсь обратиться только к вам. Вам не свойственно лицемерие, вы смотрите на жизнь непредвзято, я уверен в этом… Чем мы рискуем? Да ничем, поверьте мне на слово… Ах, простите, я забыл о большой опасности… Может случиться, что вы полюбите меня, или, быть может, я влюблюсь в вас. Вдруг любовь, которая остается за рамками нашего соглашения, проскользнет в него вопреки нашим расчетам? Стоит ли нам отступать перед этой воображаемой опасностью? Вы обладаете мужеством, да и мне его не занимать. Я иду на врага с открытым забралом…

Константин заключил девушку в объятия. Она не противилась.

– Простите меня, Арина Николаевна, – добавил он, – но сейчас ложь мне особенно отвратительна. Что бы ни случилось, мы по крайней мере будем знать, что не вводили Друг друга в заблуждение.

Она собиралась ответить, но он закрыл ей рот поцелуем и тихо сказал:

– Прошу вас, не говорите ничего…

Арина высвободилась, распрямилась, вынула из корсажа красную гвоздику, поднесла к его губам, а потом бросила в угол комнаты.

– Я и раньше слышала предложения мужчин, которые хотели того же, что и вы, – произнесла она. – Но вы брались за дело иначе… Учиться полезно всегда. Но уже поздно, а нынешний урок затянулся. Я должна идти… Кстати, я рассказала вам, что дядя, у которого я живу, влюблен в меня? Я вынуждена закрываться на защелку и, странное дело, чувствую, что задыхаюсь в комнате, дверь которой заперта.

Константин отвез ее домой и в момент расставания сказал:

– До завтра. Не хотите ли поужинать со мной?

– Нет, я ужинаю дома в семь часов.

– Хорошо, я буду ждать вас в половине девятого у вашего дома. Вы не откажете в любезности выпить со мной чаю в моем номере?

– Держу пари, что откажу!

III

ОБЫЧНЫЙ ВЕЧЕР

В половине девятого вечера следующего дня Константин ждал Арину у дверей ее дома. Она появилась в прелестной шляпке с широкими опущенными полями, завязанными лентой под подбородком. Из-под длинной темной накидки виднелась обнаженная шея.

Они спустились вниз по Тверской. Было условлено „пойти прогуляться". Дойдя до „Националя", Константин предложил Арине войти внутрь.

– Почему бы и нет? – заметила она.

И под тяжелой накидкой приподнялось хрупкое плечико, чуть пошевелив плотную ткань.

В небольшом салоне гостиничного номера Арина сбросила накидку, потом, пройдя в спальню, сняла шляпку и поправила перед зеркалом прическу. Она огляделась, не проявляя никаких признаков смущения. На кровати, уже приготовленной ко сну, лежала мужская пижама.

Они выпили чаю в салоне. Константин посадил девушку на колени, и губы их соединились в поцелуе. Он начал раздевать ее. Но тут Арина оказала упорное сопротивление, и ее острые коготки были пущены в ход. За каждую вещь приходилось бороться, освобождая Арину от предметов ее туалета наполовину по доброй воле, наполовину силой, прибегая то к уговорам, то к изобретательности, то к хитрости. Легкая блузка упала на пол; на худеньком теле обрисовалась округлая крепкая молодая грудь. Избавление от юбки потребовало бесконечно долгого времени. Наконец Константин добился своего – он держал в руках почти обнаженную девушку.

Его нервы были предельно напряжены. Цивилизация научила женщину в подобных обстоятельствах оказывать лишь притворное сопротивление мужскому натиску – как раз настолько, чтобы ее партнер мог сыграть традиционную роль победителя. Такова очаровательная комедия с издавна предписанными ролями. Но, вопреки молчаливо заключенному с Ариной соглашению, Константин был вынужден сражаться и применять силу. Почему она так отчаянно защищалась, если решила отдаться ему? Во время короткой передышки он не смог удержаться от достаточно грубого замечания:

– Ну, в конце-то концов, вы знаете, зачем мы здесь. Вас предупреждали, и для вас это не впервые, все-таки…

Арина бросила на него взгляд богини и сказала с такой интонацией, что Константин почувствовал всю абсурдность своего замечания:

– Вы воображаете, что только вас я всю жизнь ждала?..

Приподнялось плечико, рубашка скользнула вдоль руки, открыв наполовину обнаженную грудь. Но в тот миг, когда Константин хотел унести девушку в спальню, она вцепилась в диван и отчетливо произнесла:

– Я ставлю условия.

– Заранее их принимаю, – ответил доведенный до отчаяния Константин.

– В спальне будет темно, и я буду как мертвая.

„Черт возьми, на кого я напал? – думал Константин. – Ввязался в авантюру с одной из современных свихнувшихся девиц, которые занимаются любовью без чувства и аппетита, как будто съедают обед. Ни тому, ни другому они не придают никакого значения… Не пришлось бы мне пожалеть…"

Держа в руках молодое нежное тело, он ответил:

– Это сумасбродные условия… Но теперь не время обсуждать их…

В тепле постели, где Арина „была как мертвая", он невольно отметил по одному очевидному признаку, что, по крайней мере, его первая мысль – о ее привычке заниматься любовью походя – была неверной. Тем временем в темноте продолжалась борьба, борьба с безжизненным телом. Резко и раздраженно Константин сказал:

– Бывают моменты, когда следует сопротивляться, но наступает миг, когда надо уметь уступить.

– Но я вовсе не сопротивляюсь, – услышал он у своего уха слабый детский и покорный голосок; в нем были едва различимы нотки страха, а необычный тембр поразил его.

В тот же миг он овладел ею.

Спустя час, сидя у туалетного трюмо, Арина расчесывала свои длинные и густые волосы. Они спадали до бедер и их легкие волны скрывали хрупкий торс.

Говоря непринужденно и свободно, она рассказывала истории из своего прошлого. Ни единым словом, ни единым взглядом не показала она, что между ними установились теперь новые отношения. Слушая ее, Константин заметил легкую царапину на своей правой руке. „Это маленькое чудовище поцарапало меня, – подумал он, – или это от булавки?"

В полночь Арина поднялась. Напрасно он уговаривал ее отужинать вместе.

– Мой влюбленный дядя ждет меня дома, – сказала она. – Вчера он отругал меня. Кажется, угадал, откуда я пришла. Тетя слышала его упреки. Последовала вторая сцена. Я хочу избежать повторения скандала, люблю, когда в доме покой.

Они возвратились пешком. По дороге она с большим знанием дела рассуждала о гимназических программах и проблемах обучения девушек. У дверей дома она показалась удивленной, когда Константин, перед тем как покинуть ее, предложил увидеться завтра в тот же час. Она согласилась, не возражая.

Уже у себя, оправляя постель перед сном, он увидел на простыне несколько капель крови. „Она поцарапала меня сильнее, чем я думал. Любопытный маленький зверек!.. Что за предшественники у меня были? Придется заняться ее перевоспитанием. Но стоит ли это труда?" – подумалось ему.

Он был настолько утомлен, что, едва коснувшись головой подушки, заснул.

IV

ГОРЬКАЯ ПИЛЮЛЯ

Их жизнь вошла в нормальную колею. Константин никогда не виделся с Ариной в дневное время, которое она проводила в университете, а его занимали важные дела. Однажды он пообедал со своей официальной любовницей, заморской красавицей баронессой Кортинг – та уже стала удивляться его невниманию. Пришлось придумывать объяснения.

Каждый вечер он шел к дому на Садовой, где в половине девятого его ждала студентка, облаченная в привычную накидку, каждый вечер они шли пешком до „Националя", в теплой и темной комнате ложились в постель, а после полуночи одевались и шли в обратном направлении, не прекращая беседы, от которой получали взаимное удовольствие.

Арина имела обо всем на свете собственное мнение, излагавшееся уверенным тоном, не терпящим возражения. Она придерживалась крайних материалистических концепций, безжалостно высмеивала сострадание и любовь. Иногда Константин не отказывал себе в удовольствии одним словом разрушить так поспешно возводимые ею совершенные конструкции, но чаще не пытался сдерживать ее необузданную фантазию. Она словно опьяненная путешествовала в сложном мире идей. И Константин не уставал восхищаться здоровой игрой ее разума, тем, как бил сильный и светлый родник ее мысли. Он хорошо знал мир – Лондон, Нью-Йорк, Рим, Париж. „Стоит ее немного пообтесать, – думал он, – научить тому тонкому обхождению с людьми, которое дает все-таки только Запад, привить ей тон и язык тамошнего высшего общества – тогда не найдется ни одной столицы мира, где бы эта маленькая русская девушка через короткое время не одержала бы триумфальных побед. Самые светлые умы наслаждались бы общением с ней".

Да, какую притягательную спутницу и компаньонку он в ней нашел! Она возбуждала его мысль, он жил, погруженный в лихорадочную атмосферу беспрестанно возникавших новых идей и ощущений. Он угадывал в Арине неисчерпаемые богатства русской натуры, свойственный ей щедрый дар растрачивания собственного „я". „Этой девушке, чтобы добиться высших достижений, не хватает лишь систематической работы или присутствия рядом с ней превосходящего ее по интеллекту мужчины; но надо признать, – приходил он к заключению, – что здешние мужчины не доросли до подобной роли".

Каждый вечер Константин нетерпеливо ждал часа свидания с Ариной. Он сравнивал ее с баронессой Кортинг, которая превосходила девушку красотой, была добра, нежна и нетребовательна, но в результате долгой жизни на Западе приобрела ту же искусственность в поведении, что царит во французских и английских салонах. Он не мог упрекнуть ее ни в чем, кроме самого важного – ему было скучно с ней.

Рядом с Ариной он не знал скуки. Он даже забывал, что существует подобное понятие, настолько она была разносторонней и забавной: то веселой, то серьезной, то противоречивой и сумасбродной, то неприступной и задумчивой, уходившей в себя, в свое самолюбие, как в неприступную крепость.

Когда он обедал с ней, обед превращался в занимательное происшествие, когда ужинал – ужин становился похожим на праздник. Долгие прогулки между Садовой и „Националем" казались им слишком короткими. Они оставались на улице, чтобы побеседовать, и даже на пороге ее дома продолжали увлеченно говорить.

Однако в номере гостиницы „Националь" оказывалась совсем другая Арина. Он сталкивался с женщиной, по-прежнему остававшейся ему чужой. С того дня, когда Константин впервые обладал ею, он полагал, что между ними возникнут естественные отношения двух любовников. Теперь он признавал свое заблуждение. Он думал, что победил ее, но каждый раз победа ставилась под сомнение. Он чувствовал, что не продвинулся ни на шаг. Предположить, что его любовница принадлежала ему, было бы иллюзией. На самом деле она постоянно ускользала от него. Он целовал ее – она позволяла целовать себя и находила в том удовольствие, но ни разу сама не бросалась к нему в непосредственном порыве нежности.

Однажды он упрекнул ее за это. Она ответила, будто окатила ведром холодной воды.

– Не обращайте внимания, – сказала она, – я всегда такая…

„Отвратительное воспитание, – думал Константин. – С какими идиотами она имела дело до меня?"

В постели она продолжала быть „мертвой". Впрочем, иногда Константин чувствовал, как ее рука невольно прижимает его к себе. Только однажды, признавшись в крайней усталости, она позволила себе пожалеть, что уже надо вставать. Прошла целая неделя, прежде чем она согласилась оставлять дверь из спальни в салон, где горело электричество, отворенной. И все же ей не была свойственна излишняя стыдливость. Встав с постели, она шла в ванную, а потом причесывалась перед зеркалом обнаженной как девушка, обладающая хорошей фигурой, которой грех что-то скрывать.

При каждой встрече продолжалось противостояние пылкости мужчины и холодности женщины. Константин чувствовал, что эта холодность искусственная, преднамеренно вызванная усилием воли, и это еще более его раздражало. Он не прилагал усилий, чтобы приводить Арину к себе. Она делала это охотно, но, вытягиваясь в постели, казалось, умирала и для самой себя… Она лежала молча, не закрывая глаз. Самое большое, что удалось извлечь из нее в первую неделю их связи, в те моменты, когда он шептал банальные слова, которые любовники обычно шепчут на ухо обладаемой ими женщиной, – хорошо ли ей с ним, – было произнесенное безразличным тоном „ничего".

В остальное время они беседовали как близкие друзья. В постели он по-прежнему имел дело с противником, которого вынужден был побеждать и который никогда не признавал себя побежденным.

Эта борьба возбуждала Константина, и он поклялся выйти из нее победителем. В то же время он был глубоко уязвлен отношением Арины, не менявшимся ни на йоту.

Но все это были пока только мелкие стычки, прелюдия битвы.

На четвертый или пятый день, когда Арина одевалась, а Константин курил сигарету, сидя на краю кровати, он, не придавая этому значения, задал ей пару вопросов, которые приходят на ум мужчине, только что переспавшему с женщиной.

Она не ответила. Он повторил вопросы.

Не подняв головы, продолжая пристегивать чулок, она ответила ему как бы между прочим, не чувствуя яда, содержавшегося в собственной фразе:

– Я жду третьего вопроса, который обычно задавали мне все обладавшие мной мужчины после точно таких же первых двух, что и ваши…

Константин побледнел. У него хватило сил справиться с собой и не произнести ни слова. Он докурил сигарету, прошел в ванную, где оставался дольше обычного. Он вышел оттуда, когда уже пробило полночь.

– Пошли, – сказал он.

Она подошла к нему, прислонилась к его плечу и спросила:

– Что с вами? Вы кажетесь печальным. Это из-за меня?

– Ничего, моя маленькая, ты восхитительна, как всегда.

Он теперь говорил ей „ты", а она продолжала обращаться к нему на „вы".

На обратной дороге они заспорили по философскому вопросу, защищая свои убеждения с раздражением, почти с вызовом. Наконец Константин рассмеялся.

– Какого черта мы ссоримся по такому поводу? – сказал он и поцеловал Арину, которая все еще сопротивлялась.

На следующий день их борьба возобновилась, но в более сдержанной форме.

Константином владело тщеславное любопытство: узнать, почему Арина, имея такой широкий выбор, остановилась на нем и легко отдалась ему уже при третьей встрече. Он вовсе не считал себя неотразимым. С другой стороны, как бы далеко ни заходила вольность молодой девушки, трудно было допустить, что она сама выбирает себе любовника, как мужчина выбирает любовницу, нередко всего на час. Арина не была влюблена в него. Почему же она оказалась рядом с ним?

Он заговорил о знаменательном вечере, когда давали „Бориса Годунова", и вернулся к первому впечатлению, произведенному на него Ариной, к своим колебаниям между „молодой женщиной" и „подростком".

– А какое впечатление произвел на тебя я, ведь от этого во многом зависело дальнейшее?

– Я сказала себе: „Он мне подходит", так и пришла к выводу на основании собственного опыта, что только блондины обладают настоящим темпераментом. Брюнеты вспыхивают, как факел, но оказывается, что грела солома. Берешь, а в руках ничего не остается… Вернуться после нескольких неудачных попыток к тому, что хорошо зарекомендовало себя, – это благоразумно…

Она рассуждала на эту тему так же, как если бы вела приятную беседу о переменчивой погоде майского дня.

Константину показалось, что он глотнул горького лекарства. Он понимал, что на подобные провокации отвечают только парой хороших тумаков, но сдерживал себя – надо было попытаться одержать победу с помощью иного оружия. Он достал сигарету, закурил и, постаравшись улыбнуться как можно естественнее, благодушно проворчал:

– Ах, Арина, Арина, есть вещи, о которых не говорят вслух. Ты просто маленькая дикарка.

– О! – воскликнула она с подчеркнутой искренностью! – Я ненавижу ложь! Лгать так тяжело! Предпочитаю говорить все так, как приходит в голову. Вы должны были это заметить… Согласитесь, что я не расчетлива, не хитра. Доказательство тому – мое отношение к вам. Или вы упрекаете меня за это?

Он не нашел в себе силы обнять ее и закрыть ей рот поцелуем, как следовало бы поступить в этот момент. У него все еще оставался горький осадок, от которого не так легко было избавиться. Он ограничился несколькими обычными ласковыми успокаивающими заверениями.

– В сущности говоря, – сказал Константин, – ты мне нравишься именно потому, что ты естественна. С этим сопряжены и некоторые неудобства, но приятные моменты все же преобладают. Действительно, ты запросто говоришь такие вещи, сознаться в которых для западной женщины горше смерти. Следует признать, что, когда первое шоковое состояние проходит, эта довольно жестокая откровенность обнаруживает и свои достоинства. Возможно, я даже буду находить в ней некую мазохистскую притягательность.

Позже, возвращаясь около часа ночи пешком с Садовой, Константин, яростно сжимая кулаки, дал волю своему гневу. Он чувствовал себя поруганным, осмеянным этой маленькой девчонкой, напоминающей принцессу на горошине. Она сумела ранить его в самое чувствительное место и каждый день посыпала рану солью, умело растравляя ее. Даже страстному поклоннику откровенности хочется, чтобы любовь, в том числе и физическая, была окутана неким флером иллюзии. Выставить ее в столь жестоком свете – значит прогнать ее. Всегда надо избегать мысли о том, что в объятиях женщины встречаешься с более или менее отчетливыми тенями своих предшественников. Об этом обычно не задумываются морально здоровые люди, по крайней мере те, кто не влюблен безумно. А Константин привязался к Арине, и не только физически. Она имела для него особый вкус молодого аромата и уже созревшего плода, терпкость которого местами оставляла оскомину на языке. Но о любви не могло идти речи. Следовательно, ему легко было забыть и о прошлом Арины.

И вот сам дьявол во плоти молодой девушки беспрестанно напоминал ему именно об этом, вынуждая видеть ее прошлое как бы наяву. Сначала он думал, что это объясняется ее неловкостью, тем отсутствием инстинкта, которое – удивительный факт – так часто встречается у самых умных женщин, виной тому недостатки ее воспитания. Тетка Варвара, ничего не скрывавшая от племянницы, вероятно, ответственна за это, как и вся обстановка русского провинциального города… Достаточно будет обратить на это внимание Арины.

Однако Константин вскоре убедился, что заблуждается. Нет, вовсе не случайно так откровенно говорила о своем прошлом Арина. Угадывался продуманный план, велось наступление, рассчитанное надолго. Безошибочный инстинкт подсказывал ему, что Арина знает его уязвимое место и умело использует это, чтобы верховодить им.

И все-таки нельзя было позволить ей продолжать в том же духе – это могло отравить ему жизнь.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, Константин внезапно спохватился. „В конце концов, – подумал он, – зачем я ломаю себе голову? Каждый вечер у меня в объятиях очаровательная и полная молодости девушка, к тому же самый занимательный собеседник из всех, кого-либо мною встреченных. Через месяц-полтора я покину Россию, и мы никогда больше не встретимся. Пусть все идет своим чередом".

Он уговаривал себя, но это были лишь слова, поскольку в глубине его души оставалась горечь яда, который Арина регулярными дозами вливала в него. Его увлекла попытка полнее разобраться в сложившейся ситуации, и он продолжал рассуждать: „Чего ради придаю я столько значения прошлому этой барышни? Может быть, я привязался к ней сильнее, чем думаю? Это было бы изрядной глупостью! Влюбиться в девушку с подозрительным прошлым, скользнувшую в мои объятия без малейшего сопротивления… Она, черт возьми, проделала бы то же самое с любым проезжим молодцем, если бы ей не подвернулся я! Она богата молодостью и умом, но у нее есть недостаток, который со временем сделает ее невыносимой: она злой человек. Она уже знает, как заставить меня страдать, и упражняется в этом. И что из того? Она будет пользоваться своей презренной способностью до тех пор, пока я ей позволяю. А я свободный человек. В тот день, когда у меня наступит пресыщение, я уйду. А теперь только желание победить ее притворную холодность удерживает меня рядом. Только это, и ничто другое".

Он принялся думать о ближайшем будущем. Где он будет через месяц? В Константинополе или Нью-Йорке? Во всяком случае, далеко от Арины Николаевны. Ему надо работать. И где бы он ни был, он встретит других женщин. Жизнь неиссякаема. Что за смехотворная мысль – хоронить себя под темной накидкой маленькой московской студентки!

Константин зашагал быстрее. Он вернулся в гостиницу в хорошем настроении и легко закусил, прежде чем подняться к себе. Когда вошел в спальню, там еще чувствовался слабый, но отчетливый аромат, который он вдыхал несколько часов назад, целуя шею Арины. Постель была в беспорядке. Казалось, дуновение сладострастия исходит от скомканных простынь, еще хранивших тепло их тел. Его пронзило непреодолимое желание сжать Арину в объятиях, сурово выговорить ей, доказать, что он ее господин, что больше не потерпит от нее дерзости. А потом овладеть ею, бесконечно ласкать и провести ночь, целую ночь, обнимая ее… Так и заснуть и проснуться рядом с прижавшимся к нему молодым телом… И быть может, тогда прозвучит еще раз тот незабываемый, жалобный детский голосок, который только однажды раздался у его уха и который он жаждал услышать из уст Арины, не сознаваясь себе в этом, каждый день, как жаждут обещанного чуда, – голосок, произнесший в первый вечер: „Но я вовсе не сопротивляюсь".

Константин долго сидел на кровати. Вдруг он вскочил:

– Боже, я схожу с ума!.. Я докажу тебе, что я свободен, маленькая блудница!

Он подбежал к телефону, назвал номер баронессы Кортинг. Несмотря на поздний час, она еще не ложилась. Константин сообщил своей очаровательной знакомой, что стал немного свободнее, и пригласил ее назавтра поужинать. Баронесса приняла приглашение с нескрываемой радостью.

На следующий день в восемь часов вечера он позвонил Арине и предупредил, что официальный обед, от которого он не может, к его досаде, уклониться, препятствует их встрече, но он рассчитывает на нее завтра в обычное время.

Она ответила спокойно:

– Хорошо, до завтра, – и положила трубку.

V

БАРОНЕССА КОРТИНГ

Спустя час он ужинал с баронессой Кортинг, которую знал уже несколько лет. Показаться в ее обществе было лестно для мужчины, ибо она была красива той редкостной, безусловной красотой, которая заставляет оборачиваться ей вслед даже уличных мальчишек. Она отличалась добрым характером. Никогда Константин не слышал от нее злого замечания в чей-нибудь адрес. Не была она лишена и тонкости в любовных отношениях, в которых самая безыскусная женщина разбирается лучше и видит дальше мужчины. Кроме того, она возводила Константина на пьедестал и объявляла каждому, кто хотел слушать ее, что он „бесподобен".

Константин был привязан к ней. Она оказалась единственным надежным пристанищем в его бродячей жизни. Однажды он провел с ней зимний месяц в Ницце, в другой раз – часть весны в Париже и, наконец, дважды возобновлял с ней отношения в Москве, куда приезжал по делам.

Он хотел привести ее в ресторан, но она попросила отобедать у нее. С большим удовольствием он вновь погрузился в атмосферу образцового дома, наслаждался прекрасно сервированным и изысканным обедом, с восхищением любовался баронессой, одетой в элегантное домашнее платье с рю де ля Пэ в Париже. Она изумительно приняла Константина, баловала его, удовлетворяла его прихоти, осыпала знаками внимания – словом, как и всегда, курила фимиам его божеству. Она расспрашивала о последних новостях Лондона и Парижа: сама рассказывала о недавних скандалах в Петербурге и Москве. Где он оказался? – подумалось ему. Повсюду и нигде, и уж во всяком случае не в России. Дворецкий баронессы и тот был итальянцем, а на самой хозяйке лежал отблеск западных столиц. Почему же в момент, когда он задал себе этот вопрос, он вдруг подумал о бледненькой девушке на Садовой? Вот уж она-то точно была русской, несмотря на образование, полученное ею на европейский манер. Он постарался прогнать эти мысли.

Баронесса Кортинг, которую близкие звали Ольгой, вновь невольно напомнила ему об Арине, спросив, чем заняты его вечера, ведь его нигде не видно. Он сослался на совещания с деловыми людьми, у которых не находится времени днем. С чисто женской логикой Ольга заметила:

– Ну хорошо, тогда устройте так, чтобы у меня пить чай. Вы знаете, что для вас я всегда свободна и в тот час, который вам подходит.

Он долго оставался у этой любезной женщины, так что уже светлело, когда пустынными улицами он шел к себе в гостиницу. Нервы его успокоились, а дух пребывал в мире. „Да, здесь я нахожу мудрость и безопасность, – говорил он себе, – здесь мне предоставляется возможность „уйти с достоинством", как говорили древние римляне. Ибо, в конечном счете, я попал в зависимость от переменчивого настроения капризной барышни. У меня есть все, а я ищу чего-то нового. Абсурд! Пора кончать с приключением на Садовой. Мне предстоит поездка в Киев, она как нельзя вовремя поможет прервать бессмысленную авантюру – иначе это и не назовешь. Надо ускорить отъезд".

Такое решение не помешало ему к семи часам вечера с удивлением обнаружить, как он нервничает от мысли, что Арина может позвонить и отменить их встречу. Он был уверен, что она поступит так единственно в отместку за то, что он отказал ей в свидании накануне. Его тревога оказалась напрасной. Арина не позвонила и в половине девятого с обычной для нее точностью показалась в дверях дома на Садовой.

Он поразился хрупкости, нежности и слабости всего ее существа. Только лоб и глаза излучали силу. И вдруг он ощутил новое, еще не испытанное им чувство жалости к ней. Он видел, что она всего лишь маленькая девочка, пустившаяся в одиночку в опасное плавание по жизни. Она будет раздавлена, как песчинка, подобно многим, не уступавшим ей в силе, кто мужественно, с гордо поднятой головой, бросал вызов буре. И вот на одном из поворотов судьбы она столкнулась с каменной скалой – с ним, Константином-Михаилом. На короткое мгновение он ясно представил себе ее будущее. „Эта история плохо кончится для тебя, дитя мое, – думал он. – Что бы ты ни замышляла, ты полюбишь меня, а я в один прекрасный день уеду в Нью-Йорк или Шанхай, оставив тебя одну в этом людском море, именуемом Россией".

Его охватило невыразимое волнение. Он мысленно простил Арине ее смутное прошлое. У нее, такой молодой, тоже были идеалы, и, не достигнув их, она заставляла расплачиваться за свои заблуждения тех, кого встречала на своем пути.

Он взял девушку под руку, прижал к себе и повел в гостиницу. Весь вечер он являл собой воплощенную ласку и веселье. Настроение любовника не укрылось от Арины. Она отдалась неотразимому потоку нежности, которую источало сердце Константина. Впервые забыв, что играет роль, она бросалась к нему в объятия, прижималась, а когда они покинули постель, принялась рассказывать о безумных шалостях своего детства, в которых ничто не могло ранить душу Константина.

Но та встреча оказалась коротким интермеццо. Спустя несколько дней возобновилась скрытная, беспощадная борьба. Однажды вечером, когда Арина испытывала недомогание, она принялась рассуждать об их отношениях. Она благодарила Константина за то, что он так ясно и предусмотрительно определил их характер еще до того, как они возникли.

– Я узнаю в этом ум и опыт моего друга. Благодаря вам между нами все так ясно, нет места никакой двусмысленности. В итоге и я, и вы свободны. Мы заключили временное соглашение в поисках удовольствия. Не скрываю: вы сумели дать его мне.

– А это уже много, – прервал ее Константин. – Тебе знакомы стихи де Виньи:

„…Она удовольствие любит,

Но мужчина груб, берет его, не умея дать"?[2]

– Я не знаю стихов, – продолжала она, – но, как говорится, знаю текст (Константин тут же горько пожалел, что стал цитировать поэта). Да и наши беседы далеко не последнее украшение нашей связи. Обычно мужчины ведут себя как болваны. Как только от них добьешься того, что требовалось, они замолкают…

Константина внутренне передернуло. Но как остановить Арину? Он пытался сменить тему, но Арина с железной логикой вернулась к тому же:

– Поскольку мы свободны, мы имеем право делать все, что нам нравится. Вы можете завести любовницу („так-так, она узнала о моей связи", – подумал Константин)… а я любовника. И это не будет изменой или обманом, ибо мы не любим друг друга и заранее предупреждены обо всем.

– Ну уж нет! Я не потерплю дележа! – воскликнул Константин, когда разговор коснулся почвы, на которой можно дать волю чувствам. – Нет, сто раз нет! Пока ты со мной, ты не можешь принадлежать никому другому. Заруби себе на носу.

– Ну а если бы я все-таки завела любовника? Вы бы не узнали об этом.

– А вот здесь ты ошибаешься. Я бы узнал, и тотчас же.

– И тогда?..

– Мое дорогое дитя, к моему величайшему сожалению, между нами все было бы кончено.

Он произнес это без гнева, но с той спокойной убежденностью, которая, казалось, подействовала на Арину.

Немного позже, как бы невзначай, она вернулась к тому, что ее занимало:

– И однако вы не любите меня.

– Это вопрос иного рода, – заметил Константин, – но пока ты принадлежишь мне, я не уступлю тебя другому.

– Вы странный человек, – сказала Арина.

– Я такой, какой есть, и тут не о чем спорить. В этом вопросе я придерживаюсь твердых взглядов. А теперь поговорим о другом.

С видимым безразличием они перешли на банальные темы. А когда она поднялась, чтобы уйти, Константин во внезапном порыве прижал Арину к стене, положил ей руки на плечи и, глядя прямо в глаза, сказал:

– Не знаю, что за партию ты разыгрываешь, моя маленькая. Если тебе угодно сражаться, будем сражаться. Но ты не возьмешь надо мною верх. Из нас двоих победителем буду я, можешь быть уверена. Хочешь, я скажу, что тебя ждет? Желаешь ты или нет, но ты полюбишь меня. Ты полюбишь своим дьявольским разумом, всем своим сердцем, которое ты от меня скрываешь, и всем своим телом, которое я знаю.

Его рука лежала на ее левом плече. Он почувствовал, как Арина сделала попытку приподняться, но едва наметившийся жест сразу же угас под его сильной рукой.

VI

НЕПРЕДВИДЕННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО

С того времени Константин три-четыре раза в неделю после полудня виделся с баронессой Кортинг и каждый вечер с Ариной. Добился ли он какого-либо успеха в отношениях с молодой девушкой, – судить было трудно. Шел май месяц. Арина оставалась той же, что и всегда. Один день была весела, ребячлива, смешлива и остроумна, на другой – с неподражаемым искусством, с притворной небрежностью возвращалась к ненавистной для него теме, что, казалось, доставляло ей удовольствие.

– Ты слишком мало лжешь, – говорил, смеясь, Константин. – Ты еще не поняла, что секрет счастья – в тщательно и ревниво оберегаемых иллюзиях.

– Есть и другие способы достичь счастья, – возражала она. – Кто знает, может быть, мой способ не хуже вашего. Могу ли я жаловаться на жизнь, имея такого красивого и умного любовника?

– Арина, я не люблю, когда надо мной смеются.

– И все же, поскольку я выбрала вас среди стольких других, даже не раздумывая, значит, в вашей наружности, господин хороший, только в наружности, было нечто неотразимое. По правде говоря, студент, который сопровождал меня в театр, весьма привлекателен. А вы, следовательно, многим лучше, потому что в этот час я в ваших объятьях… Бедняга! Он упорно и почтительно ухаживал за мной целых три месяца и уже считал себя на пороге счастья. Вечер в Большом театре должен был стать решающим. Подумайте только! Он заказал автомобиль! Мы собирались ужинать в „Яре"…

Константин весь был клубок нервов. Желая наказать себя, подобно кающемуся, требующему, чтобы его бичевали еще и еще, он спросил:

– А что бы последовало за этим?

– Да то, что следует в подобных случаях, мой дорогой и превосходный друг. Мы бы поужинали с шампанским. Потом вернулись бы в автомобиле…

– А затем? – спросил холодно Константин. – У него есть квартира? Приличные гостиницы не принимают ночных гостей.

– Но есть ведь и неприличные, – ответила девушка. – Кроме того, от Петровского парка до центра Москвы двадцать минут езды. Можно поехать и по окольной дороге. Закрытый лимузин, покачивание, хмель, рука на моей талии, ищущие губы на шее… В конце концов, я не бревно, – заключила она, – вы это знаете лучше, чем кто бы то ни было…

На следующий день Константин решил ехать в Киев и предупредил днем баронессу, а вечером Арину. Та воскликнула:

– Как, вы уезжаете в день моего рождения! Это некрасиво с вашей стороны!

Впервые она проявила какое-то чувство по отношению к нему. Он обнял ее:

– Надо было предупредить меня, моя маленькая. Как я мог знать? Во всяком случае, мы поужинаем завтра вместе. Я уезжаю лишь в 11 часов и всего на неделю. Кстати, сколько тебе исполняется?

– Восемнадцать.

– Как восемнадцать! Ты намекала, что тебе по меньшей мере двадцать.

Было похоже, что она обманула его в вопросе, имевшем принципиальное значение.

– Восемнадцать лет! – повторял Константин. – Восемнадцать!.. Невозможно вообразить! Ей только восемнадцать! Значит, когда я познакомился с тобой, тебе было семнадцать! Ты должна была сказать мне, должна была сказать!

Он окончательно разволновался. Она успокаивала его:

– Что за важность – мой или ваш возраст – для наших отношений? Я никогда не спрашивала, сколько вам лет. Когда мы познакомились – благословен будет тот день, – бросила она иронически, – мне было без месяца восемнадцать. Что значит месяц?.. Не будем же мы ссориться из-за одного месяца.

Но Константин долго еще не мог успокоиться, а то, что он назвал „новым фактом", возымело скорое и неожиданное последствие как для него, так и для его любовницы.

Арина рассказывала ему о своей тетке Варваре. Она говорила о ее житейской мудрости, гармонично устроенной жизни, ее искусстве получать от любви розы, не уколовшись шипами.

– Тетя Варя рассказывала мне, – говорила Арина, – что она ни одному любовнику не дарила целой ночи. В нужный момент надо уйти самой или суметь выдворить возлюбленного. По ее мнению, спать вместе – верное средство убить любовь. Плохой сон ведет к дурному утреннему настроению. Люди некрасивы при утреннем свете. Встречаться с любовником следует только хорошо причесанной и нарядной, а одеваться и раздеваться так, чтобы ему понравиться. Быть постоянно на глазах друг у друга – это подходит только женатым. Но ведь в браке нет ни любви, ни удовольствия…

– Твоя тетушка, – прервал ее Константин, – со всем ее опытом ничего не смыслит в жизни. При всей ее видимой свободе эта женщина вполне предсказуема, и из того, что ты мне теперь рассказываешь, я невысокого о ней мнения. Для людей, любящих друг друга, моя маленькая, время, проводимое вместе, течет незаметно; они не расстаются ни днем, ни ночью, завтракают и ужинают за одним столом, засыпают и просыпаются бок о бок. Скажи мне, неужели, когда мы лежим вместе в постели и когда мы так близки, что рушатся все телесные и душевные преграды, когда тепло общего ложа проникает и обволакивает нас, когда от кончиков пальцев ног и до макушки головы ты чувствуешь мою близость, твое тело сливается с моим и кажется, что мы проживаем одну и ту же жизнь, а наши сердца бьются в унисон – так неужели ты находишь приятным отрываться от меня, подниматься и облачаться в одежды? Разве ты не чувствуешь, что с каждой принадлежностью туалета, которую ты на себя водружаешь, воздвигается стена между нами? Ты снова становишься чужой и враждебной.

Константин необычайно разгорячился и сам удивился этому. Арина насмешливо зааплодировала:

– Какое красноречие!

– Это россказни твоей тетки привели меня в ярость! – заметил Константин. – Речь не о тебе и не обо мне. Ну ее к дьяволу со всеми ее глупостями, что она вбила тебе в голову!

Константин долго ходил по комнате. Арина молчала.

Внезапно он остановился перед ней:

– Знаешь, что мы предпримем? Когда у тебя последний экзамен?

Она назвала дату на будущей неделе.

– Хорошо, – продолжал он, – к этому времени я вернусь из Киева, а ты закончишь занятия. Тебе надо отдохнуть, да и я не прочь. Я слишком много работал, к тому же Москва действует мне на нервы. Я повезу тебя в Крым, мы проведем две недели под южным солнцем, у красных скал на берегу моря, среди цветов и деревьев. Будем жить, как боги, ни о чем не думать и не спорить. Вот мое решение, не подлежащее обсуждению. Тебе остается только слушаться.

Едва кончив говорить, он был ошеломлен тем, что сказал. В какую еще авантюру пускается он, да еще в момент, когда решил порвать с любовницей? Поистине раздражение, провоцируемое в нем Ариной, заставляет его терять голову.

Между тем, спокойно и рассудительно, она стала приводить возражения. После экзаменов тетка ожидает ее возвращения, посылает по три-четыре письма в неделю, в которых заклинает не тянуть ни дня с отъездом. Отношения Варвары с красавцем доктором превращаются в драму. Присутствие Арины там необходимо. Друзья тоже предъявляют права на нее, рассчитывая на ее приезд. Есть и еще одна причина (на которую она неясно намекнула), вынуждающая ее вернуться к определенной дате.

По мере того как она говорила, Константин находил свой план все более совершенным. Он заключил беседу тем спокойным и уверенным тоном, который так безотказно действовал на Арину:

– Я хочу поехать с тобой в Крым. С этого я начал, тем же кончаю. Так тому и быть. Ты никогда не убедишь меня, что такая изобретательная девушка, как ты, не может высвободить две нужные нам недели. Возьми эту заботу на себя, я остерегаюсь что-либо советовать. Сегодня восемнадцатое. Из Киева я возвращаюсь двадцать восьмого. В тот день ты сдаешь последний экзамен, и назавтра мы сядем в скорый севастопольский. Ты снова станешь хозяйкой своей судьбы между пятнадцатым и двадцатым июня.

На этом всякие споры были прекращены, и на следующий день он стоял с Ариной, согласившейся проводить его, на перроне Киевского вокзала. Впервые после шести недель знакомства он уговорил ее принять от него подарок в честь восемнадцатилетия, и новые часы-браслет красовались на ее запястье.

– Готовь багаж к двадцать девятому, – сказал он.

– Это невозможно, уверяю вас.

Раздался удар колокола. Он обнял девушку. Ему почудилось, что она никогда прежде не прижималась к нему в таком страстном порыве, никогда не отдавалась ему так полно, как в миг этого торопливого поцелуя на перроне вокзала.

Он долго еще раздумывал об этом в поезде. „Неужели я заблуждаюсь? Неужели это только плод воображения?.. Нет, нет, вот она, правда. Это девушка, так превосходно владеющая собой, на этот раз выдала себя".

VII

КРЫМ

Константин возвращался из Киева через неделю с небольшим. Каждый день, окончив работу, он с пяти до семи часов, пока не стемнеет, просиживал на террасе Рыночного парка. Вид, который отсюда открывается, – один из самых прекрасных в мире. Внизу, влево от террасы тянулись бедные кварталы, примыкающие к порту; справа из зелени поднимались белые стены и золотые купола Печерской лавры, самой известной российской святыни. Далее медленно нес свои воды Днепр, степенный, с широкими излучинами; по реке сновали пароходы, шли караваны барж и шаланд, откуда поднимались клубы дыма и доносились свистки и вой сирен; а еще дальше уходила к горизонту ровная, как скатерть, степь, заканчивавшаяся на востоке темным пятном леса. Необъятный пейзаж, кипящий жизнью на переднем плане, а в отдалении отмеченный спокойствием бесконечного пространства; в нем нет ничего живописного, но и ничто не утомляет глаза, и сам он меняется в течение дня в зависимости от освещения, игры красок. Наступившая в мае жаркая погода делала вечерний воздух мягким, небо казалось глубоким, а цветы наполняли мирные сумерки благоуханием. Константин разглядывал светлые платья женщин, мундиры офицеров, суетящуюся на террасе толпу, потом обращал взор к равнине, которая у его ног погружалась в сон.

В этой величественной декорации московское приключение казалось лишь незначительным эпизодом, и Константина удивляло, что он вложил в него столько страсти. Он уже не понимал, почему прошлое Арины так волновало его: „Слава Богу, она не обманула меня. Ее неслыханное чистосердечие, возможно, спасло меня. Будь она так же беспринципна, как ее западные сестрички, сыграй она ловко сентиментальную комедию, в которой мы так охотно участвуем, попытайся она заставить меня поверить в свою любовь и в то, что, вопреки ее многочисленным связям, я – первый мужчина, завоевавший ее сердце, и, кто знает, не угодил бы я в ее сети? Но с ней невозможны никакие иллюзии, которые заводят нас так далеко. Я никогда еще не встречал существа, столь не подверженного эмоциям. Она позволяет разглядывать себя, как анатомическую схему. То, что женщины обычно скрывают, она выставляет напоказ. Держу пари, что по возвращении из Крыма я буду точно знать количество бывших у нее любовников. Не будем забывать, что я лишь очередной номер в ее списке и должен быть благодарен этой очаровательной девушке, что так откровенно подарила мне себя и помогла нам обоим избегнуть долгих колебаний и бесполезной лжи".

В таком настроении Константин написал Арине веселое, жизнерадостное письмо, в котором признавался, что ему трудно обходиться без их бесед, придававших столько прелести его пребыванию в Москве, и он предвкушает много радости от предстоящих недель в Крыму. Их письма разминулись в дороге. Она ни словом не упоминала о предстоящей поездке и остроумно описывала свою жизнь с влюбленным в нее дядей и теткой, которая, даже мучимая ревностью, с трудом выходила из обычного для нее состояния апатии. Письмо Арины было наполнено той легкостью и непринужденностью, которые она вносила в любое дело.

Он телеграфировал ей о своем приезде и подтвердил их отъезд на следующий день.

Арина, только что блестяще сдавшая экзамен, встретила его на вокзале и в пролетке, отвозившей их в гостиницу, нежно прижалась к нему. Она сообщила, что препятствий их совместной поездке в Крым больше нет, и поведала, как изобретательно она с помощью подруги провела отца, дядю, тетю Варю и друзей, ожидавших ее в провинции. Она только заявила, что должна быть десятого июня дома по причине чрезвычайной важности, и это не подлежит обсуждению. Итак, у нее чуть больше недели свободного времени.

На другой день севастопольский экспресс уносил их к морю.

Они в одиночестве лежали на небольшом пляже, покрытом рыжеватым песком, у самой кромки моря. С трех сторон к пляжу вплотную подступали красные, в расщелинах скалы. У их ног легкие волны разбивались с шорохом, напоминавшим звук рвущейся ткани. На ясном небе неподвижно стояли точно подвешенные к лазури, пронизанные солнцем облака. Как и обещал Константин, они жили, как боги, и, лежа обнаженными у моря под заливавшими их потоками солнечного света, блаженствуя, молча вдыхали морской воздух. Уже больше недели прожили они под Ялтой в ежеминутной интимной близости в небольшом доме – его уступил Константину знакомый художник. Белостенный домик, затерянный в скалах, стоял недалеко от дороги, которая соединяла Ялту с Алуштой. В доме было всего две комнаты. Одна – большая, выходившая на юг и смотревшая тремя окнами на море, с покрашенными известкой стенами, затянутыми восточными тканями, с диванами вдоль стен, покрытыми персидскими коврами, – служила гостиной и столовой. Другая, поменьше, окнами на запад, использовалась как спальня. Из нее открывался живописный вид на сад с кактусами, вечнозелеными растениями, цветами, скалами и соснами. Позади дома была кухня и там же – помещение для служанки, готовившей им еду, – босоногой черноволосой татарки, бесшумно скользившей по дому.

Арина, как кошечка, исследующая новое жилище, обошла выбранный Константином для их совместной жизни дом, потом исчезла на кухне, где долго разговаривала с татаркой. Константин просил ее заняться хозяйством, слегка опасаясь, однако, что она и сюда внесет свою необузданную фантазию. Он ошибался. Арина показала себя превосходной хозяйкой. Еда не только подавалась вовремя, но была отлично приготовлена и отличалась разнообразием. Арина не только не считала ниже своего достоинства давать татарке кулинарные рецепты – кухня Варвары Петровны весьма славилась, – но и следила за их исполнением. Константин был в восторге от заливной осетрины, а о кулебяке оба еще долго вспоминали. Арина всерьез относилась к своим новым обязанностям и, сидя за столом, радовалась, глядя, с каким удовольствием ел Константин.

Жизнь их не отличалась разнообразием, но была полна очарования. Они просыпались поздно в комнате, уже залитой светом. Арина хлопала в ладоши, и босоногая татарка, улыбающаяся и молчаливая, приносила на подносе шоколад, чай, сметану, свежий хлеб, масло, варенье и фрукты. Они завтракали бок о бок в постели и не спешили подниматься. К одиннадцати часам покидали спальню и шли на свой маленький пляж. Здесь они возились на солнце, играли в прятки в скалах, бросались в воду, выбегали на берег, снова купались и растягивались голыми на теплом песке, неподвижно, закрыв глаза, лежали под палящим солнцем. Казалось, по коже пробегают миллионы маленьких электрических искр и разряжаются где-то глубоко в груди. Их сознание отключилось: они были частицей земли, и бесконечная Вселенная текла по их жилам. Они становились побратимами с окружающими их скалами, песком, цветами. Соленый ветер ласкал их свежие и загоревшие тела. Они не разговаривали – едва ли они сознавали свое телесное существование.

К часу дня, когда солнце палило нещадно, они, как пьяные, возвращались в прохладную столовую и обедали. Потом наступали долгие часы отдыха. В первый день Константин расположился на диване, а Арина в кровати, но на другой день, к его удивлению, она позвала его. Читая, куря, засыпая, они лежали рядом почти обнаженные. В пять часов пили чай. Наконец приходило время одеваться. Арина, вздыхая, причесывалась и надевала тонкое, как паутинка, платье.

В сумерках они выходили из дома и гуляли по дороге, которая вела к Ялте и проходила сквозь пышные плодовые и цветочные сады, посаженные вдоль моря. Часто они доходили до города, расположенного в нескольких верстах, и с наступлением ночи ужинали на террасе гостиницы, построенной прямо над морем. Внизу качались на причале суда, а порт был освещен электрическим светом больших круглых фонарей. Благоухающий ветерок доносил отдаленные звуки музыки. Окружающие с завистью смотрели на эту пару, счастье которой казалось вызовом всему свету.

Потом они возвращались к себе. Вдоль дороги ароматные кусты были усыпаны светлячками, искорками перескакивавшими с ветки на ветку, угасавшими, чтобы снова зажечься немного дальше. Их ночная прогулка проходила словно на фоне декораций, где на каждом шагу любовь сгорала коротким и ярким пламенем. Дома их ждал самовар, а потом, сбросив одежды и прижавшись друг к другу, они беседовали до глубокой ночи.

Всегдашняя сдержанность Арины улетучивалась в атмосфере постоянной интимной близости. Она стала говорить Константину „ты" после того, как тот заметил, что при ее природной искренности обращение на „вы" режет слух. В объятиях Константина она была теперь нежной и страстной любовницей, лаская его порой до исступления. И все же Константин чувствовал, что внутренне она ничуть не изменилась, оставаясь насмешливой, в свободном полете мысли доходя до нарочитого цинизма. Одна только мысль, что между ними может возникнуть любовь, заставила бы ее засмеяться характерным детским смехом. Любовь – это голубая мечта невинных девушек. Для умудренных опытом единственно реальное – ее физическая сторона, а чувственное наслаждение не следует усложнять сентиментальщиной, способной превратить в дураков даже самых умных людей.

Итак, она была благодарна своему любовнику, так чудесно организовавшему пребывание здесь, удовлетворяющее ее чувства, не смущающее ни сердце, ни разум.

У нее хватило деликатности в первую неделю их жизни на берегу моря не заводить разговора о своих прошлых приключениях. Все, что она говорила на тему любви, сводилось к общим рассуждениям. Эта трезвая, чисто материалистическая мудрость в устах Арины так странно контрастировала с искрящейся молодой энергией ее восемнадцати лет, что Константин не переставал изумляться.

Так в блаженстве проходили дни за днями, и наконец наступило десятое июня – день, когда Арина уже должна была возвратиться домой. Однажды, впрочем, Арина намекнула на необходимость точно выполнить обязательство, но от дальнейших объяснений воздержалась. Напрасно Константин, в котором проснулось любопытство и который полагал, что все знает о своей любовнице, пытался вытянуть из нее подробности. Она говорила в неясных, нарочито двусмысленных выражениях, что речь идет о долге чести, который она должна погасить. По некоторым намекам он понял, что здесь замешаны деньги. Отвечая на его вопросы, она делалась озабоченной, раздражительной и наконец попросила Константина оставить в покое эту тягостную для нее тему. Он умолк, но чувствовал: здесь было нечто неладное, и дорого бы дал, чтобы проникнуть в тайну. Прошла еще неделя, Арина чаще поглядывала на календарь, ее настроение портилось.

Как-то за ужином на террасе ялтинской гостиницы она заговорила об их предстоящей разлуке, на этот раз окончательной.

– Ты снова станешь блуждать по свету в поисках женщин, а я будущей осенью возобновлю университетские занятия. После первого семестра думаю поехать в Европу – в Париж и Лондон.

– Тогда мы сможем встретиться! – воскликнул обрадованный Константин. – Увидишь, какую сладкую жизнь я тебе устрою.

– Я больше никогда не увижу тебя, – сказала она, не повышая голоса. – К чему? Подогретое блюдо многого не стоит. Мы хорошо пожили вместе; остановимся на этом. И к тому же, – добавила она с очаровательной улыбкой, – мне повезло: я не влюбилась в тебя, хотя риск был немалый. Ты опасный человек. Но я сумела отвести угрозу. Да разве хотел бы ты, чтобы я тебя любила и страдала в разлуке с тобой?

– Да, – просто сказал Константин, – я хочу того и другого.

– Ну что ж, а вот я не хочу. У меня молодость впереди. Ее надо оберегать. Ты ведь не думаешь, что я пожертвую ею ради тебя? Ты скоро забудешь меня. В длинном списке твоих жертв маленькая девочка, как ты меня называешь, много не значит. Слава Богу, между нами все пошло так, как было установлено. Не начнем же мы снова пытаться делать то, к чему ни у одного из нас не лежит душа? Согласись, я не гожусь на роль заплаканной любовницы. Разве это по мне? Через несколько дней мы простимся…

Константин с раздражением наблюдал за Ариной. Она явно была в хорошем настроении, и ее безразличная интонация глубоко ранила его.

Они долго продолжали мучить друг друга, с невозмутимой улыбкой выискивая слабое место противника, чтобы поглубже и побольнее его ранить. С завистью глядевшие на них посетители ресторана могли вообразить, что те обмениваются тысячью нежностей, как обычно поступают влюбленные. Наконец Константин подвел итог:

– Мы близки друг другу, но в то же время нас разделяет бездонная пропасть. Я не способен преодолевать ее… Уйдем отсюда.

На губах Арины появилась болезненная улыбка. Они поднялись и пешком пошли домой. Лунная дорожка прорезала море, омывавшее спящие сады Ялты. Арина молчала, Константин не замечал очарования ночи.

Они улеглись, не разговаривая. Вдруг, уже засыпая, Арина прижалась к любовнику, притянула его голову к себе и покрыла его поцелуями.

– Прости меня, – прошептала она ему на ухо, – я злая, но больше не буду такой.

И Константин различил тот жалкий детский голосок, который слышал лишь однажды, когда Арина впервые отдалась ему.

VIII

РАЗЛУКА

Через два дня после этого вечера пришла телеграмма. Константин прочел ее и протянул Арине. Его срочно вызывали в Москву. Не колеблясь и не спрашивая Арину – та наблюдала за ним, – он телеграфировал в Севастополь и заказал купе на послезавтра. Арина ни словом не выказала сожаления и вечером была радостной и словоохотливой, как обычно.

Но на следующее утро, когда они еще нежились в тепле постели и, казалось, не в силах были ее покинуть, Арина удивила Константина неожиданной фразой: исходя из прошлого опыта, она пришла к выводу, что не может иметь детей. Константин заметил, что ради их взаимного удовольствия она могла бы предупредить его заранее.

– Но ты никогда не спрашивал меня об этом, – ответила она спокойно.

Константин про себя послал ее к дьяволу, но воспользовался сообщением Арины на то короткое время, что им оставалось провести вместе.

На следующий день они прощались с домиком на берегу моря и босоногой татаркой, наполнившей их автомобиль цветами. Вечером они сели в московский экспресс и через тридцать шесть часов ранним утром прибыли в Москву. Константин заручился согласием Арины провести вместе день и ночь перед разлукой. Они остановились в „Национале".

Константин боялся этих последних часов. Он должен был отправиться в долгую и трудную поездку в Нью-Йорк. В другое время он с радостью приветствовал бы прибытие телеграммы, которая подобно театральному „черту из ящика" положила бы конец безысходной ситуации. Как ни восхитительна любовница, в конце концов с ней надо расставаться. Сама судьба, разлучая их, приходила на помощь Константину, которому иначе было бы трудно найти в себе силы порвать с Ариной. Она подарила ему все лучшее, что могут дать молодость и интеллект. Мог ли он сердиться на нее за чрезмерную откровенность, так редко встречающуюся у женщин? Стоило ли ему придираться к тому, что она не любила его так, как любили другие женщины? Стоило ли сожалеть, что на прощание она не изойдет слезами, – разве он настолько глуп? И все-таки Константин, воплощенный эпикуреец, в последние часы с Ариной был так растроган, что и не думал этого скрывать. К его чувствам примешивалось беспокойство по поводу самого момента расставания, похожее на чисто физический испуг зверя, который боится, что его побьют, что ему будет больно.

После обеда они бродили по Москве. Глядя на Арину, казалось, что это ничем не примечательный в ее жизни день. Вечером она была такой же нежной и страстной, как и в те незабываемые часы в Крыму.

Но на другое утро, когда она еще была в постели, а он одевался, гроза, которой он опасался, разразилась с небывалой силой. Арина начала в своем обычном равнодушном тоне:

– Итак, завтра я буду у себя дома. О Господи, ты так любишь повелевать – скажи, как долго ты приказываешь хранить тебе верность?

Константин бросился к ней, закрыл ей рот рукой и умоляюще сказал:

– Арина, прошу тебя, во имя того, что нас связывает, не порть последние мгновения. Мы скоро расстанемся, я не знаю, что готовит нам жизнь, но сейчас сама мысль, что ты будешь когда-нибудь принадлежать другому, ранит меня. Это дико, я знаю, но ничего не могу с собой поделать… Умоляю тебя, не разрушай моих иллюзий. Позднее, когда я уеду, случится то, чего не избежать… У меня нет никаких прав на тебя. Но помолчи… Время придет нам на помощь. Помолчи, моя маленькая, надо уметь молчать…

Он покрывал ее поцелуями, сжимал в объятиях, а как только отпустил и продолжил сборы, она безжалостно возобновила начатый ею разговор:

– У меня там любовник, который ждет. Я не скрывала этого от тебя.

На этот раз он похолодел и, казалось, перестал что-либо слышать.

Она говорила мягким тихим голосом, совсем не гармонировавшим со смыслом ее слов:

– Как только я приеду, он позовет меня… Я и так опоздала на две недели к обещанному свиданию. Как я могу отказать ему? Под каким предлогом?.. Скажем, протяну еще несколько дней, ну неделю – чтобы „очиститься". Но ты же не можешь требовать от меня большего. Он имеет на меня права, у этого человека такие права возникли раньше, чем у тебя. И потом, ты же знаешь, как проходит жизнь у нас в провинции, как там все гораздо проще, как непохоже на здешние нравы… Давай пойдем на компромисс. Я обещаю тебе, что неделю буду жить, как ты говоришь, „нашими дорогими воспоминаниями"… Но не требуй от меня большего. В конце концов, кому нужна эта „посмертная" верность?

Константин выскочил из номера, хлопнув дверью, и сбежал по лестнице, испуская проклятия и ругательства. За обедом и после, вплоть до вечера, до самого момента, когда они уже стояли на перроне Рязанского вокзала, Арина продолжала вести себя раздраженно, даже агрессивно.

– Похоже, ты собираешься облегчить мне расставание, – заметил Константин. – Ты не хочешь, чтобы я горевал о тебе?

Они поцеловались почти равнодушно, будто исполняя докучливую обязанность.

…Константин смотрел вслед уходящему составу. Он чувствовал себя подавленным, явно нуждался в отдыхе.

„Вот и еще одна глава моей жизни заканчивается, – думал он, – и худшей ее не назовешь… Самое время…"

IX

ЧУДНОЕ ЛЕТО

С приездом Арины снова оживился дом Варвары Петровны. Доктор Владимир Иванович бывал здесь ежедневно, а иногда и по два раза на день – после обеда и вечером. Он не скрывал удовольствия, с каким вновь встретился с Ариной, а Варвара Петровна не испытывала былой ревности. Ольга и Арина оставались так же близки, как и раньше. Ольга была единственным человеком, кому Арина продолжала поверять свои тайны, даже на расстоянии. Она знала о злополучном флирте со знаменитым артистом, о котором мечтало столько женщин в России, и о коротком, но ярком приключении с Константином-Михаилом, прозванным ею „великим князем".

Поездка в Крым, о чем Арина рассказывала небрежно, как и всегда, когда говорила о своих любовных делах, казалась Ольге историей, вышитой золотом и шелком, похожей на восточную сказку.

Девушки вместе ходили в летний театр, появлялись на оживленных террасах Александровского парка, ужинали в своей компании, как они называли круг друзей, не менее блестящий, чем в прошлом году. За время отсутствия Арины Ольга, похоже, перестала опасаться инженера Михаила Богданова. Он стал искать общения с ней, поскольку она была единственной настоящей подругой той, кого он продолжал называть „царицей Савской" и не говорить о ком он просто не мог. Действуя с исключительной изобретательностью, пуская в ход подарки, на которые Ольга была так падка, он сумел расположить ее к себе. Он убедил девушку, что его интерес к Арине не мимолетное увлечение, что он всегда относился к ней с величайшим уважением и что только от Арины зависит, захочет ли она однажды стать госпожой Богдановой. В каждом письме к Арине Ольга воздавала должное достоинствам инженера, его щедрости, превосходству его ума и поздравляла подругу с этой победой. Поэтому Ольга не стала более препятствовать встречам, о которых Богданов просил у Арины.

Как ни странно, Арина продолжала посещать инженера два раза в неделю, однако ближе к вечеру, чтобы избежать возможного повторения прошлогоднего скандала. Часто она приходила к загородному дому в сопровождении Ольги, которую оставляла у дверей.

Едва войдя, Арина снимала часы-браслет, подаренные Константином, и клала их на виду.

– Сейчас ровно шесть часов, – говорила она.

Строго через час, не задерживаясь, она выходила из дома, и Ольга посмеивалась над точностью подруги, не добавлявшей ни минуты к тем шестидесяти, что она уделяла инженеру.

– Дело остается делом, – возражала Арина. – Где же быть точной, как не в расчетах со своим банкиром?

Варвара Петровна, наблюдая за своей племянницей, находила ее изменившейся, более серьезной.

– В тебе появилось что-то новое, что-то непостижимое, – говорила она. – Уж не влюблена ли ты?

Арина разражалась смехом – таким нелепым казалось ей предположение тетки.

– Этой болезнью хворают в твоем возрасте, а не в моем, – поддразнила она тетку.

Николай Иванов три месяца назад уехал из города. Его не видели всю зиму – он заперся в своем имении. Потом отправился в Крым, под предлогом требовавшего его присутствия нездоровья матери. Ходили слухи, будто у него самого душевное заболевание и он лечится у того же специалиста, что и госпожа Иванова. Арина ежедневно получала от него открытки, которые, не читая, выкидывала. Она позволяла ухаживать за собой одному красивому юноше, которым вертела как хотела, жестоко насмехаясь над ним.

Варвара Петровна не ошиблась, найдя племянницу изменившейся. Внешне она вела тот же образ жизни, что и в прошлом году, но больше не вносила в него того дьявольского задора, благодаря которому прославилась в городе. Конечно, она продолжала оставаться самой блестящей участницей кутежей в Александровском парке. Она и прежде никого не щадила, а теперь ее насмешки казались еще более жестокими, пускаемые ею ядовитые стрелы проникали глубже, чем раньше. Ни люди, ни теории не могли устоять под огнем ее уничтожающей критики. Как Мефистофель в „Фаусте" Гете, она могла сказать о себе: „Я дух, который все отрицает".

Вместе с тем она с удовольствием оставалась дома и мечтала, лежа на диване. Много думала о Константине – как разительно отличался он от мужчин, окружавших ее теперь! Чего стоила одна его элегантность, непринужденность обращения, позволяющая ему достичь многого, не впадая в вульгарность. И все же совсем иным достоинством был он обязан тому месту, которое занимал в ее мыслях, тому пьедесталу, на который она его возводила. Она чувствовала в нем постоянное присутствие неподвластной ей силы. С другими мужчинами она вела лишь скоротечную игру, проникалась отвращением к ним еще раньше, чем они успевали наскучить, и отбрасывала их туда, где они пребывали до этого – в ничто.

С Константином дело обстояло иначе. Не она им, а он ею забавлялся. Конечно, на короткое время ей удавалось разозлить его, но, по сути, он никогда не терял своего возмутительного хладнокровия. И чего она этим добивалась? Разве он привязался к ней сильнее, чем к любой другой молодой и красивой девушке, от которой получают удовольствие? Он взял ее и бросил в день и час, назначенные им же. Она всегда точно приходила на свидания: у него же однажды хватило наглости в последнюю минуту отказать в назначенной встрече. И однако на следующий день она снова была в его объятиях!.. Он один отправился в Киев, а когда ему захотелось, увез ее и заставил жить с ним в Крыму столько, сколько ему заблагорассудилось. Получив телеграмму, не посоветовавшись с ней, он тут же уехал. В Москве он не уделил ей ни одного лишнего дня, о чем она, впрочем, и не попросила бы, даже если бы речь шла об ее жизни или смерти. Ольга сразу же его раскусила: то был типичный „великий князь". И он это знал: Арина дала понять, что признает за ним ведущую роль. Он заказывал музыку, а она под нее послушно плясала. Даже в мыслях слово „послушно" применительно к себе вызывало в ней приступы ярости. „Что он должен думать обо мне, обращаясь со мной, как с рабыней? – размышляла она. – Где он в этот час? Каких женщин побеждает своей дьявольской уверенностью? Если я когда-нибудь встречу его снова, он дорого заплатит за пережитые мною унижения. Я сумею отомстить".

Таков был ход мыслей Арины, когда вдруг она получила короткую телеграмму из Нью-Йорка: „Через месяц буду в Москве. До скорого. Константин-Михаил, отель Плаза".

– У него даже не хватило вежливости добавить что-нибудь ласковое, вроде „тысячи поцелуев", – ворчала она возмущенно. – Я и не собираюсь с ним встречаться. За кого он меня принимает? Боже сохрани отвечать на такую наглую телеграмму.

Она получила ее в полдень. А вечером вышла на прогулку в сопровождении одного из своих друзей. Никогда еще она не была столь любезной с невзрачным юношей, который, видя и слушая Арину, ловя на себе ее взгляд, не сомневался, что находится на пороге так долго ожидаемого счастья. Они прохаживались в сумерках по Дворянской.

Когда, возвращаясь домой, они проходили мимо телеграфа, Арина бросила вдруг:

– Простите, я буду через минуту.

Она толкнула дверь и вошла в помещение. Он последовал за ней. Арина поспешно написала адрес Константина в Нью-Йорке и под ним одно слово: „Ура!"

Она не стала подписывать телеграмму, бросила ее вместе с деньгами в окошечко и убежала, будто кем-то преследуемая.

X

РЕПРИЗА

В начале сентября Арина вернулась в Москву. Не желая снова жить с дядей и тетей, она сняла у одной милой женщины хорошо меблированную комнату в новой квартире, где могла принимать друзей и устраивать вечеринки, до которых столь охочи русские студенты обоего пола. Там с наслаждением и горячностью до глубокой ночи ведутся идеологические споры; за это время обмениваются столькими же идеями, сколько выпивается стаканов чая.

Утонченность и безапелляционность в суждениях перемешиваются самым парадоксальным образом, а догмам здесь привержены тем больше, чем беднее жизненный опыт. Однако и здесь студенты ухаживают за студентками, как положено среди молодых всех стран на всех широтах.

Других известий от Константина Арина не получала. Сняв комнату, она оставила свой адрес и телефон в записке на имя Константина в гостинице, где тот останавливался. Но проходили недели, а вестей не поступало. Однажды в досаде она попробовала было взять записку обратно, но портье отказался передать корреспонденцию уважаемого клиента незнакомому лицу.

„Я расквитаюсь с ним, – думала Арина. – Когда он объявится, велю сказать, что меня нет дома".

В тот день ближе к вечеру Арина была дома одна, когда раздался телефонный звонок. Она чувствовала, что на другом конце провода был „великий князь", как она теперь его называла с легкой руки Ольги. Арина побледнела и решила не отвечать. Но ноги сами несли ее к аппарату. Она сняла трубку и четко произнесла: „Алло".

И, не спрашивая, кто у телефона, мужской голос на другом конце весело закричал:

– Это я! Наконец-то! Я жду тебя сию минуту, бери самого быстрого лихача и не скупись на чаевые.

Она положила трубку, бросилась к столу и, открыв ящик, стала рыться в куче бумаг, извлекла нечто весьма потрепанное, опустила в сумочку и выбежала.

Через четверть часа Арина стучалась в номер Константина. По дороге она заготовила весьма колкое вступление, но, когда увидела протягивающиеся к ней руки „великого князя", язык подвел ее, и она с удивлением услышала, как ее собственный голос вместо задуманного произнес:

– Вот как, господин хороший, вы заставляете ждать себя!

Они, сидя рядом, пообедали в номере у Константина. Он еле нашел время рассказать о собственных делах. Она не слушала его, радостно повествуя о себе и описывая роскошную жизнь, которую вела летом в своем южном царстве. Перед мысленным взором Константина проходили чередой ее приключения. После обеда она удивилась, видя, что Константин собирается выходить и просит ее одеться.

– Мы отправляемся к тебе, – сказал он.

– Это невозможно и никогда не случится. А что ты собираешься там делать?

– Маленькая глупышка, – ответил он, – ты не догадываешься, что на ночь я оставлю тебя здесь? Но согласно благоразумным полицейским правилам, в гостинице должен быть предъявлен твой паспорт. Мы поедем за ним.

Арина чуть смутилась:

– Он случайно оказался при мне. Открыв сумочку, она достала документ – тот самый, который искала у себя в столе.

Они легли спать вместе, на одной кровати. Трехмесячная разлука оторвала их друг от друга, бросила в такие непохожие условия жизни, в столь противоположные цивилизации, что они, казалось, обитали на разных планетах. Откуда они появились, чтобы вновь встретиться? Благодаря живым описаниям Арины, Константин как наяву видел столицу южного царства, властительницей которого она была: узнал всех тех, кто ее окружал, их физические и духовные достоинства и недостатки. Но сама она оставалась непроницаемой. Какие таинственные силы толкали ее туда или сюда? Кого она нашла в городе, который был ему ненавистен? Как она встретилась со своими старыми друзьями? Какие новые знакомства завязала? Он ничего не знал.

Но и Арина, в свою очередь, не могла представить себе обстановки, в которой жил „великий князь". Он всегда сдержан, говоря о себе. Однако она знала, какими глазами смотрел он на женщин. Была ли нужда узнавать подробности?

Так они лежали бок о бок, утомленные, охваченные дремотой.

Но каждый из них продолжал размышлять с таким напряжением, что, казалось, их мысли материализовались, становились различимыми глазу противника, неподвижно вытянувшегося рядом. „Разве возможно, чтобы она не знала, что во мне происходит?" – думал Константин. „Боже сохрани выдать себя и позволить читать в моем сердце", – дрожа, говорила себе Арина.

Наконец сон сморил их.

XI

ЖИЗНЬ ВДВОЕМ

Жизнь их наладилась сама, без особых усилий с обеих сторон.

Арина днем была в университете, Константин, арендовавший в центре города контору, занимался делами. Жили они вместе, хотя Арина оставила за собой снятую комнату. Тем самым она соблюдала внешние приличия: имела московский адрес, получала письма, принимала друзей. Константин снял в гостинице просторный трехкомнатный номер. Они, однако, продолжали спать в общей спальне, из которой по настоянию Арины вынесли одну из кроватей. Та, что оставалась, не была широкой, „но, – говорила Арина, – я худенькая и не буду тебе мешать". Гостиная служила Константину кабинетом, а последняя комната превратилась в столовую.

Они расставались поздним утром, встречались за ужином и, как правило, ели у себя в номере. Иногда у Арины появлялось желание пойти в какой-нибудь модный ресторан. Она никогда не соглашалась есть в отдельном кабинете, как предпочел бы Константин, опасавшийся выставлять напоказ их связь, не желая компрометировать девушку. Ведь в Москве у нее были родственники и знакомые. Она происходила из среды просвещенной буржуазии, была еще очень молода. Не должна ли она чем-то пожертвовать, чтобы сохранить свой статус в обществе? Но Арина с презрительной беззаботностью относилась к тому, что вокруг ее имени могли пойти разговоры. Редко можно было встретить подобное равнодушие к мнению окружающих. Она наслаждалась жизнью как могла и предоставляла людям возможность чесать языками. Только перед небольшой группой студентов, с которыми дружила, старалась она сохранить лицо и тогда удваивала осторожность. Благодаря сообщничеству хозяйки квартиры, никто из окружения Арины не подозревал о ее двойной жизни, так как студенты с пустыми карманами не посещали дорогих ресторанов. Когда они звонили Арине в ее отсутствие, хозяйка неизменно отвечала, что та только что вышла.

По пятницам Арина принимала у себя. Константин, всегда ожидавший ее с нетерпением, настоял на том, чтобы эти еженедельные вечеринки заканчивались пораньше, и Арина успевала вернуться в гостиницу к часу ночи. Он поставил это условие со свойственной ему твердостью, которой Арина, несмотря на независимый характер, не смела противоречить. Но разве легко в России выпроводить гостей? Арина объяснила „великому князю" возникавшие сложности. Он отвечал, что изобрести способ отделаться от гостей он предоставит ей; если она будет возвращаться после часа ночи, они смогут засыпать только в два-половине третьего, а он не намерен менять своих привычек из-за ночных посиделок нескольких студентов. Поскольку Арина упрямо настаивала на своем, он хмуро заметил, что после указанного времени его дверь будет заперта, а она в таком случае может спать у себя дома.

Арина слушала его молча и размышляла. Ее удивляло, что Константин так с ней обращается. Она находила недопустимым, что, предоставляя ей свободу выбора, притворяясь, что видит в ней независимого человека, на деле он установил самую безграничную тиранию. Она старалась утешить себя мыслью, что Константин нуждается в ней больше, чем хотел бы показать. Иначе зачем бы ему настаивать на ее возвращении к определенному часу? Но почему точно таким же тоном он предлагал ей оставаться у себя до утра? Мысленно она возмущалась, но подчинялась и презирала себя за малодушие. Каждую неделю она обещала себе продлить вечеринку, забыть о времени и заснуть хотя бы раз в своей комнате. Но каждую пятницу, ближе к полуночи, она начинала нервничать, ежеминутно посматривать на свои часы-браслет, подарок „великого князя". Уже после ужина, который подавался в девять, она избегала поддерживать разговор, прекращала игры и еще до того, как пробьет двенадцать, находила тысячу ловких доводов, чтобы выпроводить гостей.

К Константину она возвращалась раскрасневшейся от мороза, с озорно блестевшими из-под меховой шапки глазами и, ведя себя с какой-то подростковой разболтанностью, приносила массу занимательных историй, анекдотов и острот. С ней в комнату, где Константин с сигаретой во рту лежал на диване, мечтая или читая, врывалась сама молодость. Они пили чай, разговаривали. Она рассказывала о только что закончившейся вечеринке. Послушать ее, так эти пятницы были просто насыщены событиями. Комната Арины превращалась в средоточие самых захватывающих приключений. Казалось, вся московская жизнь проходила именно здесь. Раздеваясь, Арина несколькими штрихами описывала участников вечеринки, рисуя незабываемые портреты. И уже в постели все не могла остановиться. Константин слушал с восхищением. „Идеальным решением было бы, – говорил он себе иногда, – самому оставаться дома, а эту девчушку отправлять бродить по свету, откуда она каждый вечер возвращалась бы, полная разнообразных и ярких историй. Самые банальные вещи, если посмотреть на них глазами этого ребенка, исходят красотой".

Мало-помалу Арина запустила свои занятия в университете. Она вставала поздно, медлила с туалетом и была готова только к половине второго. Потом они обедали, и уже день был на исходе, когда поднимались из-за стола. Теперь она хотела сопровождать Константина в его деловых визитах и следовала за ним до дверей здания, где у него была назначена встреча. Арина отказывалась садиться в сани и скакала вокруг „великого князя", как щенок вокруг хозяина. Иногда она забегала вперед, шла поодаль от него, резвилась как ребенок, останавливалась перед витринами, корчила гримасы, оглядывалась вслед красивому офицеру, заговаривала со школьниками, потом бежала к Константину, повисала у него на руке, и, заглядывая ему в глаза, прыская смехом, вышучивала прохожих мужчин и женщин.

– Ты напоминаешь мне олимпийского Юпитера, – говорила она, – Юпитера, сосланного к скифам и вынужденного облачиться в меха. Я бы все отдала, чтобы видеть главного из богов поскользнувшимся на льду. Умоляю, доставь мне хоть раз удовольствие и растянись посреди Кузнецкого моста!

Константин чувствовал, как его уносит стремительный поток. Вначале он старался облагоразумить Арину, заставить ее продолжать занятия в университете. Иногда упрекал себя, что разрушает карьеру молодой девушки. В иные моменты, здраво рассуждая, смеялся над своими опасениями. Возможно ли втиснуть такую богатую натуру в тесные обыденные рамки? Однажды она покинет его так же внезапно, как и пришла к нему. Останется ли она все той же сумасбродной или остепенится – она всегда будет неисчерпаемым источником жизни.

XII

ВСЕ КАК ПРЕЖДЕ

И в этой новой обстановке жизни вдвоем, когда и телесные и духовные связи помимо их сознания становились с каждым днем разнообразнее и прочнее, их отношение к собственным чувствам оставалось прежним, и медленно развивавшаяся драма грозила трагическим исходом.

Они изощрялись в желании доказать друг Другу, что их связывает не любовь, а лишь приключение с единственной целью получить чувственное удовольствие.

На эту тему с вариациями Арина умела рассуждать с бесподобной виртуозностью. Однажды она изобразила посреди комнаты радостный танец.

– Что с тобой? – спросил Константин.

– Я страшно довольна, – ответила она. – Я свободна и весела. Ведь со мной могло приключиться несчастье. Я могла бы полюбить тебя!.. Я бы сделалась сентиментальной, – она подняла глаза кверху и заломила руки, – я бы вздыхала, – она проделала это бесподобно, – у меня испортилось бы настроение, я стала бы столь же глупа, как и моя тетя с ее красавчиком доктором… Мне было бы трудно расставаться с тобой, я бы тоскливо ожидала тебя, преследовала дурацкими объяснениями до тех пор, пока это не внушило бы тебе отвращения. Я мучилась бы от ревности – внезапно приходила бы к тебе в контору, узнавала, куда ты идешь, с какими женщинами встречаешься, я бы звонила туда, где ты бываешь в гостях. И наконец, я бы стала просто смешна… Возможно, я бы даже плакала, – она потерла глаза. – Ты можешь представить мои глаза красными от слез?.. Слава Богу, мне не придется пройти через эти адовы муки. Благодарю тебя, „великий князь", что ты не старался овладеть моим сердцем; не знаю, как выразить мою признательность; ведь ты так облагородил чувственное удовольствие, что оно стало самодостаточным, и тебе удалось не замутить его первозданную суть. Ты настоящий художник. Я склоняюсь пред тобой. Ты – Мастер!

Она преклонила колени, почти касаясь лбом ковра, потом поднялась и тут же проделала череду церемониальных реверансов.

В другой раз она заявила:

– Я хочу сделать признание. Однажды, может быть, пару раз, мне показалось, что я побеждена. Как же я испугалась! Быть обреченной страдать в момент разлуки с тобой! Какую битву с самой собой мне пришлось выдержать! Но я сумела взять себя в руки, и, раз уж мне удалось так долго сопротивляться тебе, я убеждена, что выиграла партию! Ура!..

Когда она начинала распространяться на эту тему, Константин слушал ее с величайшим вниманием, взвешивая каждое слово, ловя малейшие нюансы, следя за звучанием голоса, за интонацией, за выражениями. Была ли она искренней? Не пыталась ли обмануть его? Ни разу не довелось ему уловить фальшивой ноты. Похоже, она рассуждала с полнейшей чистосердечностью.

Он довольствовался короткими возражениями.

– Дитя мое, хочешь ты того или нет, но ты любишь меня. Ты не избежала западни, с сотворения мира уготовленной вашему полу: ты стала рабыней.

Смотря по настроению, Арина то разражалась смехом, то пожимала левым плечиком, то впадала в гнев.

Иногда она спрашивала Константина:

– Ну а ты, ты любишь меня?

В первый раз, когда он услышал этот вопрос, его охватило замешательство, которое он постарался скрыть. Поднялся с кресла, подошел к стоящей Арине, обнял ее и с нежным упреком сказал:

– Милое дитя, не думаешь ли ты об этом всерьез? Неужели тебе пришло в голову, что я могу любить такую маленькую злую девочку?

Арине нечего было отвечать. Чему следовало верить? Ироническим словам или ласке, звучавшей в его голосе? Константин постоянно ускользал от нее. В тот момент, когда ей казалось, что он наконец попался, он ловко изворачивался, и она оставалась с пустыми руками. Что рядом с ним представляли собой мужчины, которых она раньше знала? Самых гордых она в короткое время превращала в рабов, слепо исполнявших ее малейшие капризы. Константин был достойным противником, сбивавшим ее с толку. Почему говорил он с ней тоном шутливой нежности, как говорят с детьми?

Арина пыталась возбудить ревность. Она нарисовала ему притягательный портрет одного из студентов, который принимал участие в вечеринках по пятницам. Ни одна женщина не могла устоять перед ним. А он безумно влюбился в нее…

– У этого малого есть вкус, – спокойно обронил Константин.

– Однажды он попытался поцеловать меня…

– Это долг мужчины.

– Тебе, конечно, это безразлично?

– Дорогая малютка, – сказал Константин, – для тебя ничего не может быть легче, как обмануть меня. Но зачем тебе это? Если ты не любишь меня, то почему ты здесь? Зачем тебе оставаться со мной? Но если ты любишь меня – а это очевидно, – что за наслаждение ты можешь найти в объятиях другого? Я достаточно узнал тебя за восемь месяцев совместной жизни. Ты увлекалась и еще будешь увлекаться, но ты умеешь быть верной. В твоем характере есть нечто гордое и редкостное. Когда-нибудь ты бросишь меня, но никогда не обманешь.

Теперь наступала очередь Арины с вниманием прислушиваться к словам Константина, стараясь угадать, что скрывается за ними.

Он всегда говорил бесстрастно, не вкладывая ни грана чувств в свои теоретические выкладки на тему о любви. Имел ли он в виду себя и ее? Тут приходилось гадать.

Был только один сюжет, который позволял Арине пробивать защитную броню Константина. Она обнаружила его слабое место на пятый день их знакомства и с тех пор превосходно пользовалась своим открытием. „Великий князь" желал, чтобы прошлое Арины пребывало в туманной дали. По неписаным законами любви о прошлом не говорят. Любая женщина умеет поддерживать необходимые иллюзии. Одна только Арина упрямо старалась представить свое прошлое в беспощадном освещении.

Резкость, с которой Константин обрывал ее, как только она касалась запретной темы, заставляла теперь Арину прибегать к различным хитростям, чтобы добиться желаемого результата. Ее изобретательный ум находил тысячи уловок, с помощью которых ей удавалось мучить „великого князя". Например, она сумела поведать любовнику о своей недавней связи с известным актером. Избегая опасных деталей, она все-таки сделала так, чтобы Константин не усомнился в характере ее отношений со знаменитостью. Время от времени, в целом достаточно часто, она вдруг вставляла это имя в разговор. Если они с Константином беседовали о театре, то упоминание о бывшем возлюбленном как бы невзначай срывалось у нее с языка. Она рассуждала о его заслугах в искусстве, разбирала драматический талант, анализировала его любимые спектакли, замечательную трактовку некоторых классических ролей, описывала костюмы, грим, сценические выходы. Она говорила о нем, конечно, как зритель об актере. Но через некоторое время замечала на лбу Константина знакомую складку. Он прерывал рассказ сухим замечанием:

– Актеры меня не интересуют. Это пустая для меня тема.

Арина внутренне торжествовала, но не афишировала одержанную победу. Она неоднократно настаивала, чтобы они вместе пошли на представление, в котором был занят этот актер. Константин категорически отказывался, но Арина снова возвращалась к тому же. Наконец он сказал ей как-то:

– Если ты хочешь пойти в Художественный, я достану тебе билет. Если ты не можешь идти одна, пригласи одного из твоих поклонников – я достану два билета, а сам пойду ужинать к госпоже X…, которая давно меня приглашает.

Арина добилась наконец того, что актер не выходил у Константина из головы. Ведь речь шла о „последнем любовнике" Арины. Это из его объятий попала она в объятия Константина. Это ему рассказывала удивительные истории из своей жизни. Он сумел удержать эту гордую девушку в течение трех месяцев. Что он за мужчина? Как обращается с женщинами? Константин чувствовал, что никогда не поймет до конца Арину, пока своими глазами не увидит предшественника, который волей-неволей стал для него каким-то наваждением, но он не мог пойти вместе с Ариной в Художественный театр, на сцену которого в ореоле славы будет выходить на вызовы зрителей тот самый артист. Своими дьявольскими уловками девушка довела Константина до такого нервного возбуждения, что он был не в состоянии вынести подобное испытание. И однако он жаждал увидеть этого человека. Только так он смог бы освободиться от преследовавшего его кошмара.

Константин стал следить за афишами. Однажды в пятницу он прочел в программе спектакля знакомое имя и, располагая свободным вечером, поскольку Арина устраивала очередную студенческую вечеринку, заказал себе кресло.

Он рано в одиночестве, досадуя и на Арину и на себя, а потому пешком отправился в театр. Он шел быстро, погруженный в свои мысли, не замечая тридцатиградусного мороза, пощипывающего лицо. Войдя в театральный вестибюль, расстегнул шубу и достал билет. И вдруг его передернуло. Он в клочья разорвал билет и, выйдя на улицу, кликнул извозчика. Тяжело дыша, с удивлением обнаружил, что вспотел.

– Я чуть было не сыграл порядочного труса, – вслух пробормотал он.

XIII

ПРИЯТЕЛЬНИЦА

Константин назвал адрес извозчику, и сани помчали его по обледенелому снегу. Он направлялся к молодой женщине, приятельнице баронессы Кортинг, которая проводила зиму в По для поправки здоровья. Наташа X… была женой офицера, откомандированного в Монголию: она жила в небольшом домике на Арбате вместе со старой теткой своего мужа. Это была очаровательная молодая женщина, временами веселая, временами впадавшая в меланхолию. В семнадцать лет она неудачно вышла за пьющего и бедного офицера, которого не любила. В руках грубого и торопливого мужа она получила самое превратное впечатление о физической стороне любви. Она не забывала слез, пролитых ею в поезде, увозившем ее на Кавказ. Ничто не смогло стереть это первое впечатление. С некоторых пор муж пресытился ею и добивался дальних командировок. В двадцать лет Наташа вела невеселое существование, наполовину брошенная, мечась от неуверенности, теряя мужество, но изредка мило улыбаясь молодыми устами.

С первого знакомства между нею и Константином возникло то, что они прозвали нежной дружбой. В России, где понятия „нельзя" не существует, где воспитание сводится к обучению хорошим манерам, оставляя полный простор для развития природных склонностей, никто не удивляется тому, что чувства зарождаются столь стремительно и проявляются с такой простотой. Наташа сразу дала понять Константину, что неравнодушна к нему. Во вторую их встречу она уже подшучивала над его связью со студенткой, „как говорят, очаровательной". Константин изумился, что в салоне баронессы Кортинг были осведомлены о деталях его частной жизни, о которых он не рассказывал ни одной живой душе. Он не стал ничего опровергать, сочтя более разумным сделать вид, что не придает значения пустым сплетням. Но время от времени Наташа возвращалась к этой, похоже, весьма интересовавшей ее теме; Константин отделывался ничего не значащими короткими репликами.

Однако, не выдавая себя полностью, прибегая к иносказаниям, Константин неоднократно давал понять Наташе, как его раздражает сложный характер этой девушки и какой поединок скрытым оружием ведется между ними. Наташа внимательно слушала. Ловко поставленные ею вопросы преследовали все ту же цель: она хотела выведать, какие чувства Константин питал к Арине. Но это ей не удавалось… Наташа в конце концов выразила горячее желание познакомиться с Ариной. Когда сказала об этом в первый раз, Константин только пожал плечами. Она не отступалась. При каждой встрече предпринимались все новые попытки. Наконец ее настойчивость увенчалась успехом, и Константин вынужден был пообещать, что поговорит с Ариной. Он сдержал обещание и крайне осторожно заговорил с ней, когда однажды они были на балете.

Он натолкнулся на категорический отказ Арины, которой, впрочем, доводилось видеть Наташу, и она находила ее хорошенькой и симпатичной.

С присущей ей во всем четкостью Арина сказала Константину:

– У меня нет никакого желания удовлетворять любопытство твоих приятельниц. Почему они хотят меня видеть? Потому что я твоя любовница? Спасибо, но я не выставляю себя напоказ. Да и вообще, надеюсь, что ты никогда и ни с кем не будешь обо мне говорить…

Константин, однако, продолжал говорить о ней с Наташей. Чем более напряженным становился конфликт между любовниками, тем настоятельнее делалась для Константина потребность высказаться о том, что его мучило. Как бы вне связи с Ариной он рассуждал с Наташей о судьбах молодого поколения:

– Вы слыхали о лигах свободной любви? Они возникли почти повсеместно в последних классах женских гимназий, особенно в южной России и на Кавказе. Мне случалось во время деловых поездок встречаться с молодыми девушками, которые излагали мне что-то вроде платформы этих лиг. Она довольно любопытна. Эти девушки, в большинстве своем весьма развитые, убеждены, что Россия должна дать миру пример новой цивилизации, что она первой должна освободиться от предрассудков, более тридцати столетий угнетающих человеческое общество. Эти молоденькие внучки нигилистов считают требование девственности самым абсурдным и унизительным из предрассудков. Они даже не ставят вопрос хотя бы так: а почему, собственно, девушка должна хранить невинность до брака? Они чувствуют себя оскорбленными, когда вообще поднимается проблема брака – его они давно уже отрицают. Они утверждают: „Женщина наравне с мужчиной имеет право распоряжаться своим телом. Пусть экспериментирует с ним, если ей так нравится, пусть извлекает из него удовольствие по своему усмотрению. Любовной морали не существует".

Видите, какие теории рождаются в этих прекрасных головках, – заметил Константин. – Меня они, впрочем, не занимают. Единственное, что меня интересует – в какой момент возникает конфликт между теорией и ее практическим претворением в жизнь. Меня уверяли, что самые умные из этих девушек, одержимые своими теоретическими установками, считают делом своей чести отдаться без любви и даже без удовольствия, лишь бы доказать свою полную независимость. Только так, не на словах, а на деле, одерживают они победу, древними и устаревшими предписаниями… Эта страна – поистине опытное поле для самых захватывающих экспериментов. – Да, но если какая-нибудь из этих одержимых умниц попадет в руки настоящего мужчины, она превратится в рабыню, – возразила Наташа. – Не пришлось ли вам недавно наблюдать нечто подобное? Вы знаете об этом больше моего. Я была наивной дурочкой, когда выходила замуж, и меня постигла неудача. Теперь я спрашиваю себя: если бы у меня была дочь, как бы я ее воспитала? Заранее трудно сказать. Я отношусь ко всему этому с меньшей строгостью, чем вы. Жизнь так тяжела, что я не могу заранее осуждать тех, кто искренне ищет – даже если их ждет разочарование – лекарства от стольких зол.

Надо заметить, что Константин и Наташа виделись лишь в гостях у своей общей знакомой. Несмотря на дружеские чувства к Наташе, он ни разу еще не посетил ее, опасаясь, что их отношения могут принять иной характер. Он видел, что Наташа тянется к нему, и ему было приятно сознавать, что теперь, когда его поединок с Ариной достигает такого накала, становится таким мучительным, что может вынудить его порвать с ней, он всегда найдет в арбатском домике надежное пристанище.

В моменты крайнего раздражения и гнева, которые Арина, явно забавляясь, провоцировала, рассказывая Константину с холодным цинизмом о своем прошлом, тот неоднократно вопрошал себя, как он выносит жизнь с этой испорченной девчонкой, которая вопреки очарованию молодости и незаурядному уму была до такой степени злой по натуре. Что это – необъяснимая слабость мужчины перед чем-то, не поддающимся разгадке? Боязнь завтрашнего дня, когда колеблешься бросать то, чем обладаешь, из боязни не найти лучшего? Сколько раз Константин размышлял над этим, не находя ответа. Но его возраставшая близость с Наташей давала надежду на благоприятный выход из тупика. Завтра, стоило ему захотеть, у него появится очаровательная любовница. Сознание, что он еще может нравиться, придавало ему уверенности, не позволяло терять хладнокровия в дуэли с Ариной.

– И все же, – рассуждал он сам с собой, – если я не порываю с ней, вопреки ее дерзости, злобе, вопреки отвращению, которое она мне внушает, значит, должны существовать какие-то тайные узы, связывающие нас. Каким любовным зельем опоила меня эта молодая колдунья?

Тем не менее Константин не шел на дальнейшее сближение с Наташей и встречался с ней редко. Вот почему он сам немало удивился, когда в санях, увозивших его от Художественного театра, машинально назвал кучеру адрес своей приятельницы. Окна первого этажа дома, где жила Наташа, были освещены. Горничная ввела его в скромно убранную гостиную. Спустя несколько минут вошла Наташа.

На ней был белый пеньюар, на плечи она набросила легкую, яркой расцветки шаль. Ясное лицо обрамляли распущенные темные волосы. Карие насмешливые глаза искрились от удовольствия. Протягивая обе руки Константину, она совсем близко подошла к нему и певучим голосом, который он уже успел полюбить, произнесла:

– Какая приятная неожиданность – вы у меня!.. Какой драме обязана я удовольствию принимать вас? Вам надо было позвонить мне, и я приготовила бы более достойный прием, причесалась бы ради вас… Уйдем отсюда – здесь слишком холодно и торжественно. Пойдемте ко мне.

Она за руку повела его в маленькую комнату, значительную часть которой занимал диван. Вскоре принесли пофыркивающий самовар. На столе появились варенья, мед, конфеты и фрукты. Наташа села рядом с гостем, почувствовавшим слабый аромат духов. Когда она наклонялась, Константин мог видеть в вырезе пеньюара ее крепкую высокую грудь… Он ощущал себя расслабленным и счастливым в этой приятной, чуть окрашенной чувственностью атмосфере, он отдыхал от ежедневной борьбы. Завладев рукой молодой женщины, он время от времени подносил ее к губам. Они легко болтали о чем придется. Наташа, как бы наблюдавшая за ним, не задавала щекотливых вопросов. Время текло незаметно. Когда чаепитие близилось к концу, Константин привлек свою приятельницу и обнял ее, а потом поцеловал в затылок. Она не противилась.

– Что вы делаете? – сказала она и тихо добавила: – Я боюсь…

XIV

ДОМИК В ПРИГОРОДЕ

Константин поздно вернулся в гостиницу. Сердце у него сжималось, словно в предчувствии несчастья. „Она уже пришла, – говорил он себе. – Что она подумала, не найдя меня дома?" Отворил дверь в гостиной. Здесь было темно, только из соседней комнаты через приоткрытую дверь проникал луч света. Константин прошел в освещенную столовую, потом в спальню. Арины нигде не было. Однако на кровать были брошены шуба и шапка. „Что случилось?" – подумал он. Его охватила смертельная тоска. Без всякого на то основания он ожидал худшего. Бросился в ванную – и та была пуста. Он позвал:

– Арина, Арина…

Тишина. Константин вернулся в гостиную, повернул выключатель. На диване, уткнувшись в подушку, лежала с распущенными волосами Арина. Завернувшись в шотландский плед, сжавшись в комочек, она выглядела десятилетней отчаявшейся, покинутой всеми девочкой.

Он опустился рядом на колени, пытался поцеловать ее. Она оттолкнула его. Константин попробовал силой повернуть к себе ее лицо.

– Оставь меня, оставь… – твердила она, – уйди…

Константин взял Арину на руки, стараясь заглянуть ей в глаза. Но она уткнулась ему в шею, и когда он понес ее в спальню, почувствовал теплые капли на своей щеке… Она плакала… Он уложил ее на кровать, покрыл поцелуями. Вдруг она вырвалась из его рук, звонко рассмеялась и крикнула:

– Неплохо я тебя разыграла? Что скажешь?

Константин остолбенел, а она весело объяснила ему, что умеет вызвать в себе настоящие слезы и, если бы не ее дурацкая семья, она бы выбрала сцену и сделала блестящую театральную карьеру.

– Почему я не послушалась X…? – стонала она. – Он хотел взять меня к себе, давать мне уроки. Я могла бы дебютировать в Художественном театре. Я уже была бы знаменитой…

Еще через час в дурном настроении она заснула на самом краешке кровати. А наутро проснулась в объятиях любовника.

Уже некоторое время Константин замечал, что Арина грустит. Она иногда проводила целые вечера, не разговаривая, не читая, забившись в угол дивана, укутанная пледом. Если он спрашивал ее, в ответ звучало:

– Ничего, не обращай внимания.

В другой раз она говорила:

– У меня неприятности, но тебя они не касаются.

Когда он настаивал, она упорно отказывалась от объяснений, намекая лишь на то, что получила из дома неприятные известия, связанные с материальными трудностями, и затрагивали они только ее. Сопоставляя отрывочные факты, которые удавалось извлечь из ее беглых намеков, и вспоминая о пережитой в Крыму сцене, Константин пытался разгадать эту тщательно скрываемую от него Ариной тайну. В его воображении возникала загадочная и темная история, где главную роль играли деньги.

И однажды вечером он узнал правду. В тот день Арина не открывала рта, была настроена враждебно, проронила несколько таких неприятных слов по адресу Константина, что он, разозлившись, предпочел ужинать в ресторане один. Вернулся он, не задерживаясь. Весь вечер Арина молча читала стихи Пушкина, лежа на диване.

Погасив свет, лежа рядом в тесной кровати, они ждали, когда придет сон. Вдруг Константину послышался подавленный вздох. Он не шевельнулся. Арину явно сотрясала нервная дрожь, которую она напрасно пыталась сдержать. Невыносимое тоскливое чувство овладело им. Больше всего он опасался ночных сцен. Когда он не видел вызывающих глаз и насмешливых губ Арины, когда ощущал рядом свежесть юного тела, воля его оставляла, он делался беспощадным. Но в этот вечер он не смог заснуть. Ожидаемая сцена стала неизбежной. Он обнял девушку и спросил:

– Что с тобой?

– У меня горе, – шепнула она, прижавшись к нему.

Он осыпал ее вопросами, а она отказывалась отвечать.

– Нет, нет, не могу. Если я скажу тебе правду, ты не будешь любить меня; ты меня прогонишь… Это ужасная вещь.

Ее слова потрясли Константина. „Она изменила мне, конечно, – думал он. – В припадке злости, после одной из наших многочисленных ссор, она бросилась кому-нибудь на шею… А теперь ее мучает совесть. Только бы найти мужество выслушать ее исповедь. Дай мне силы, Боже, расстаться с ней и положить конец этим мукам. Хоть бы она заговорила скорее, и я вырву ее из своего сердца".

Раздираемый противоречивыми чувствами, дрожа при мысли, что потеряет Арину, он одновременно хотел было оттянуть решительное объяснение и горел желанием узнать правду. Он пытался успокоить любовницу, заверить ее, что будет снисходительным и что только ложь сделает разрыв неизбежным. Ему удалось наконец убедить ее довериться ему. Но рыдания мешали ей говорить. Ему надо было угадывать слова, задавать наводящие вопросы.

Итак, речь шла о деньгах.

– Как ты думаешь, на какие средства я здесь живу? – спросила Арина.

– Не знаю, – ответил Константин. – Ты не позволяла мне говорить от этом… Наверное, твоя богатая тетя…

– Я не получаю от тети ни копейки, – прервала его Арина.

Последовало длительное молчание. „Еще одно усилие, – с болью в душе думал Константин, – и я узнаю все".

Наконец, короткими фразами, прерываемыми вздохами и слезами, Арина поведала ему о размолвке с отцом и теткой, о прошлом лете, о просьбе, с которой она обратилась к инженеру…

– Пойми меня, – рассказывала Арина, – я могла, ничего не давая взамен, кроме своего тела, приобрести независимость. Цель, которой добивалась, оправдывала все в моих глазах… Я не торговала собой. Если бы я продавалась, то могла бы получить целое состояние… Но мне всего лишь требовалось две сотни рублей в месяц, чтобы учиться в университете. Заметь, что я смогу вернуть одолженную сумму, как только достигну совершеннолетия. А пока с помощью богатого друга я думала обрести свободу…

Мало-помалу все разъяснилось: число свиданий, строго определенное время, которое Арина проводила в пригородном доме, обязательство быть на каникулах дома. Она поняла весь ужас своего положения только в тот день, когда встретила Константина; она хотела бы принадлежать только ему. Но тот, другой, ждал ее дома. Надо было платить долги, соблюдать условия сделки…

Ночной разговор длился уже более двух часов. Арина, продолжая плакать, умоляла Константина не отпускать ее в город на юге или прогнать сейчас же, как она того заслуживает.

Константин похолодел от ужаса. Он задыхался от отвращения. Ему все время приходило на ум слово, которое замирало на губах: „Какая грязь, какая грязь!" Арина воздвигла между ними непроходимую стену. Как он сможет забыть, сжимая ее в объятиях, что она позволяла ласкать себя какому-то больному? Все было кончено между ними… И все-таки душа его переполнялась жалостью. Имеет ли он право судить Арину? Она ошибалась в исходных позициях, но ее сердце не согрешило! Оно оставалось чистым! Доказательство тому – ее слезы. Сделав этот вывод, он почувствовал, что она стала, как ни странно, еще ближе ему, еще дороже – и в то же самое время он больше не мог выносить ее присутствия.

В странном порыве, не владея собой, он прижал Арину к себе, стал ласкать, стремясь облегчить ее горе. Он не мог говорить, лишь шептал: „Бедное дитя! Сердце мое дорогое!" – и оба они впервые плакали в объятиях друг друга до тех пор, пока, изнемогающие от усталости, не заснули на рассвете.

XV

СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ

В ночь, последовавшую за исповедью любовницы, Константин, погасив свет, возобновил разговор. Деланно безразличным тоном он спросил Арину:

– Когда ты заключала сделку в прошлом году, ты еще была девушкой?

Арина возмущенно встрепенулась, потом тихо произнесла:

– Нет.

– У тебя в тот момент был любовник?

– Да.

– И этот любовник был первым?

Со злобой в голосе она сказала:

– Оставь меня. Тебя это не касается.

Но Константин, задетый за живое, продолжал с той же внешней холодностью:

– Ты отлично знаешь, что теперь тебе нечего скрывать. И я так устроен, что не могу дальше жить, не зная всей правды. Так этот любовник не был первым?

– Нет, – сказала Арина, – нет.

Константин не шевельнулся. Однако каждое слово Арины ранило его. Он подсчитывал в уме: „Итак, четыре любовника: первый неизвестен, второй состоял при ней до начала драмы, третий тот, кто ссудил ей деньги, четвертый – артист Художественного театра. Плюс те, о ком не знаю, но узнаю пред тем, как с ней расстаться. Ей восемнадцать лет. Она не теряла времени даром, даже сумела заработать на жизнь! Это очаровательная девушка, но это и девка…"

И в тиши ночи, обнимая Арину за гибкую талию, он продолжал беседовать с ней безжизненным голосом, равнодушным тоном. Казалось, он хотел измерить, сколько страдания может вынести. Он сравнивал случай с хирургом, который одержим желанием исследовать трудный случай заболевания и потому сам делает себе опасную операцию, вскрывая собственный организм острым скальпелем.

– Не понимаю, – говорил он, – остается кое-что неясное, но, однако, занимающее меня. Когда ты стала посещать домик в пригороде, ты порвала с предыдущим любовником? Или находила себя вправе возвращаться к нему в тот же день?

– Как ты можешь предположить подобное? – отвечала возмущенно Арина. – Я выходила из того дома больной, возвращалась к тетке как в лихорадке… Ольга укладывала меня в постель, без конца целовала меня…

Маша приносила мне чай. Она плакала, не знаю почему… Прошу тебя, не спрашивай, мне хочется забыть обо всем этом…

Наступило Рождество, а Арина оставалась в Москве. Два дня спустя Константин увидел вскрытую телеграмму, лежавшую на сумочке Арины. Он машинально взял ее и прочел: „Когда вы приедете? Вы пропустили условленную дату".

Арины не было дома. Он смял телеграмму и бросил ее в корзину.

Рождество! Да, конечно, контракт предусматривал, что Арина будет проводить каникулы рядом с тем, кого она называла своим банкиром. И не сдержала обязательства. При мысли, что она могла бы уехать от него, чтобы отправиться в пригородный домик, Константина охватывала ярость.

Он рисовал себе картину: с наступлением сумерек она подходит к дому, тотчас открывается дверь, она входит, снимает с руки часы-браслет, его подарок. „Шесть часов", – произносит она, – Арина не скрывала от него ни одной подробности своих визитов. Константин задыхался от гнева, смешанного с отвращением… Но если он решил порвать с Ариной, зачем удерживает ее в Москве? Поддался ли он чувству жалости к девушке, увидев, что она в отчаянии? Какая странная слабость заставляла его еще и еще продлевать их связь? Он вспомнил, как в неудержимом порыве бросился однажды вечером к баронессе Кортинг. Почему он не остался с этой очаровательной женщиной? Почему вернулся к Арине? Они вместе поехали в Крым, а перед тем в Нью-Йорке, вдали от нее, как он обрадовался, когда дела потребовали его возвращения в Москву! А потом, всю зиму, этот жестокий, безжалостный поединок…

На сей раз чаша страданий была переполнена. Он принял решение. Он мог еще несколько дней побыть с Ариной, но твердо знал, что история с пригородным домиком уже окончательно разведет их жизни. Он начал планировать поездку в Петербург. Он уедет один и больше не вернется… Еще немного терпения на то время, пока покончит с делами, – возможно, всего на несколько недель. Теперь это не так важно, он сумеет выждать. Чего ему отныне опасаться? Арина больше не заставит его страдать.

XVI

НОВЫЙ ГОД

Новый год они встречали в „Яре". Арина пила шампанское и была весела. На эстраде цыганский хор вел в прерывистом ритме свои удивительные мелодии. Гортанные голоса создавали в воображении картины страстного и чувственного Востока. В полночь Арина обменялась бокалами с Константином.

– С кем будешь ты встречать следующий Новый год? – произнесла она. – И с кем буду встречать его я?.. Не все ли равно, выпьем!

Она выпила свой бокал вина залпом. Они долго сидели в просторном зале, среди праздничной суеты, в грохоте оркестра. Арина, безучастная к тому, что происходило вокруг – к взаимному обмену поцелуями, к рукам, обнимавшим женские талии, – необыкновенно мягко рассказывала истории из чудесной поры детства, о том времени, когда она открывала для себя мир.

Константин, наклонясь к ней, слушал. Когда Арина закончила, он заметил:

– Я предпочел бы встретить тебя в то время. Я бы похитил тебя. Старые мудрые женщины и неопасные, но образованные мужчины воспитывали бы тебя в каком-нибудь тайнике. Они выучили бы тебя танцам, пению, красноречию, поэзии. В течение трех лет они умащивали бы тебя, как Эсфирь, благовониями; и когда ты достигла бы совершенства, они торжественно подвели бы тебя к моему ложу.

Арина бесподобным движением подняла левое плечико и сказала:

– Ты воображаешь, что любил бы меня, будь я иной? Ты был бы первым – какое прекрасное достижение! Но ты бы скоро бросил меня.

Они вышли из ресторана. Ночь была морозной и темной. Они сели в сани и, спрятавшись за огромным возницей в толстом тулупе, лихо понеслись к центру Москвы. Арина прижалась к Константину.

– Я немного пьяна, – сказала она. – В прошлом году в этот день я была в провинции. За праздничным ужином тоже, как и сегодня, выпила слишком много шампанского. Но тогда тебя не было рядом, чтобы следить за мною…

Константин сжал кулаки. Еще раз его охватило болезненное наваждение: узнать, что еще может открыться ему. Он склонился к ней и ласково сказал:

– Шампанское извиняет многое. Если твоя история занимательна, расскажи мне.

– Нет, больше я тебе ничего не скажу, – ответила Арина. – Ты не понимаешь меня и потому ужасно суров.

Не промолвив более ни слова, она вернулись в гостиницу. Нервы Константина снова были напряжены.

Сели пить чай. Константин посадил Арину себе на колени, начал раздевать ее, ласкать, шутя и посмеиваясь. Потом, возвращаясь к тому, что его мучило, попросил:

– Исповедуйся, маленькое чудовище. Ты рассказываешь о себе неподражаемо.

– Бывают моменты: мне кажется, что я схожу с ума… Но безумие невозможно рассказать. Ведь помешанный убежден, что в его словах и действиях есть строгая логика. Мы не знаем скрытых побуждений, которыми он руководствуется. Мы только наблюдаем его поступки и объявляем их беспорядочными; однако они подчиняются этой его внутренней логике, возможно, более тонкой, чем наша, – мы о ней не в состоянии судить…

– О мой маленький философ, – обронил Константин, баюкая Арину и ощущая себя жертвой, ожидающей смертельного удара.

– Как видим, – серьезно продолжала Арина, – наша логика уязвима. Мы обычно действуем строго определенным образом, думая, что способны к одному и не способны к иному. Но – лишний бокал шампанского… И все преображается… Мы отмечали прошлый Новый год в компании молодых людей в ресторане гостиницы „Лондонская". Цыганский хор, как и сегодня, шампанское и та особая, незнакомая тебе атмосфера, речи, которые пьянят больше, чем вино. Было уже за полночь, когда в ресторане появился красавчик доктор Владимир Иванович. Он подошел к нам, сел рядом со мной и, глядя мне в глаза, выпил за Новый год, который, по его словам, „принесет ему счастье". Я поняла, что он имел в виду, и вдруг под влиянием какой-то непонятной силы, ответила ему: „С Новым годом!" Как только он заговорил, я почувствовала, что готова уступить искушению, которое гнала до сих пор, но которое внезапно сделалось неопределенным. В течение двух лет тетя Варя пела доктору дифирамбы, подолгу рассказывая мне о нем. Он казался чуть ли не сверхчеловеком! Среди восемнадцати любовников тетки он занимал исключительное место. Все другие были лишь пророками, предвещавшими приход этого нового мессии. Ее хвалебные речи разожгли наконец мое любопытство: какими уникальными достоинствами обладал Владимир Иванович?

Неразумно возбуждать в женщине любопытство, под дьявольским искусом она становится способной на все. А доктор, как я тебе рассказывала, был безумно влюблен в меня. Не обрати он на меня внимание, я, возможно, сама постаралась бы его завлечь. Сейчас же мне хотелось всего-навсего удовлетворить свое любопытство. Я спорила сама с собой, спрашивала себя, почему отказываюсь пойти на эксперимент с Владимиром Ивановичем. Чего стоил на самом деле этот мужчина, которого моя тетка считала необычайным? Чему я смогу научиться у такого несравненного любовника?.. Я рассуждала примерно так, однако что-то меня удерживало. Я не боялась причинить страдания тете Варе: она никогда не узнала бы об этом скоротечном приключении… Как не узнал бы и ты, если бы я тебе хоть раз изменила. Ничего не ведая, ты бы и страдать не мог… И все же есть отталкивающее в том, что я разделю с ней любовника… Ну и, в конце концов, я была занята, и партия была исключительно приятной.

Короче, я держалась от доктора подальше. И вот в ту новогоднюю ночь с шампанским всякие иные чувства, кроме любопытства, исчезли во мне. Я сказала себе: „Что за глупость? К чему такие колебания? Да вовсе ни к чему! Разве я не имею права делать то, что хочу, и проникнуть наконец в эту жгучую тайну?" Заметь, я по-прежнему не была влюблена в доктора. Я смотрела на него теми же глазами, что и накануне. Но только теперь я подчинялась новой, сметающей все сомнения логике. Остаток вечера я вела себя вызывающе, и чем увереннее становился он, тем в большее раздражение впадала я. Он выслушивал мои дерзости с легкой улыбкой. А мне хотелось влепить ему пощечину… Короче, когда мы вышли, он увел меня от моего кавалера и посадил к себе в сани. „Хочу покататься", – заявила я. „Хорошо. Поезжай за город", – приказал он вознице. И мы заскользили в холодной ночи, я, как водится, полулежала в его объятиях. Я казалась себе отсутствующей, парализованной, однако наблюдала за всем, как зритель в театре, и сохраняла абсолютную ясность разума. Владимир Иванович молчал. Когда мы проехали несколько верст, он приказал кучеру: „Домой". Я не протестовала.

Мы приехали к нему. Рядом с домом у него был отдельный флигель, где он принимал пациентов. Мы вошли… Ах, как здесь было жарко!.. Я заговорила, и звук собственного голоса показался мне странным… Раздражал слишком яркий свет.

Арина прервала рассказ. Константину показалось, что она побледнела.

– Ты же задушишь меня, я еле дышу, – сказала она, пытаясь высвободиться.

Только теперь он заметил, с какой силой прижимает к себе хрупкую девушку. Он разжал руки. Оба молчали.

– Ну а потом? – спросил он.

– А потом, – ответила она, – случилось то, что и должно было случиться. И только тогда я поняла, что Владимир Иванович столь же посредственен, как и все остальные – за исключением тебя, разумеется, – заявила она, иронически улыбаясь, – и моя тетя…

В этот момент Константин так грубо оттолкнул ее, что она скатилась на пол, ударившись головой о ножку стола. Она лежала бесформенным клубочком, сотрясаемая рыданиями…

Константин, шатаясь, сделал несколько неверных шагов, поколебался, потом взял шубу и шапку и вышел, хлопнув дверью.

Возвратился он только к шести утра. Арина, укрывшись пледом, спала на диване.

– Иди в спальню, – сурово приказал он.

Она не послушалась. Тогда он грубо потянул ее за руку, и она подчинилась. Они, не разговаривая, уснули рядом. Их разделяли считанные сантиметры, но казалось, что между ними разверзлась пропасть.

XVII

ЭКСКУРС В ДЕТСТВО

Дела задержали Константина в Москве еще на несколько недель, и все это время он продолжал жить вместе с Ариной, не находя в себе силы порвать с ней здесь. В день неизбежного разрыва он должен был тотчас выехать в Петербург.

Зная характер Арины и неимоверную гордость, которую она в себе воспитала, он полагал, что, как только объявит о своем решении, она немедленно покинет его. Эта самолюбивая девушка была способна в пику ему в тот же день завести себе нового любовника, чтобы сделать разрыв окончательным. Она не будет ни писать, ни звонить, не бросится за ним в Петербург.

Константин жил с ней в той же интимной близости, что и раньше, но смотрел на нее, как на существо, к которому был сильно привязан, но скоро должен потерять. Он уже пережил в душе боль предстоящей разлуки, говорил с Ариной ласково, без раздражения и грубости, отбросил свою обычную ледяную сухость, с помощью которой оборонялся в спорах с любовницей. Теперь они подолгу дружески беседовали. И тот и другой избегали опасных тем, щекотливых вопросов, ядовитых слов. Часто он просил ее рассказать что-нибудь увлекательное из ее детских лет.

Однажды на какую-то реплику Арины он заметил шутливо:

– Тебя плохо воспитывали, малышка!

– Какое там, – ответила она, – меня вовсе никто не воспитывал. Я расскажу, если тебе это интересно, как прошло мое детство. Когда я была маленькой, мы жили зимой в Риме. Моя мать была красивой элегантной женщиной, пользовавшейся успехом. Мной она не занималась, и я жила под присмотром гувернантки-француженки, мадемуазель Виктуар. Это была сорокалетняя старая дева, набожная, добродушная и глуповатая. Еще в раннем детстве я проявляла феноменальные способности: обладала цепкой памятью, могла пересказать наизусть прочитанное всего один раз. Поскольку я была предоставлена самой себе, можешь представить, к чему все это могло привести. Читать я научилась почти самостоятельно в четыре года. Однажды мне попалась книга по химии. Я прочла первую страницу, и, когда в присутствии нескольких гостей за обедом мой крестный спросил, чему я научилась, я пересказала эту страницу, не пропустив ни слова. Я в этом ничего не понимала, как и они… Но все были восхищены, меня осыпали похвалами. Моя мать, обычно ко мне равнодушная, была полна гордости… С тех пор так и повелось: когда в доме принимали, мадемуазель Виктуар наряжала меня в белое платье с широким кушаком, завивала волосы и выводила к гостям. Меня заставляли читать басни, дамы целовали меня, мужчины приставали с вопросами. Особенно неприятны были поцелуи дам. Когда они обнимали меня, я говорила: „Только быстро и не в губы, не оставляйте следов". Следовал взрыв глупого смеха. Вскоре мне опротивело быть ученой обезьянкой, и однажды я отказалась выходить к гостям. Разразился скандал. За мной пришел отец, но я не подчинялась ни просьбам, ни угрозам. Я вцепилась в кровать и, когда меня попытались оторвать, подняла такой крик, что сбежался весь дом. Кончилось все тем, что меня оставили в покое в обществе мадемуазель Виктуар.

Мы подолгу гуляли с ней, я увлекала ее в самые грязные римские кварталы. Старая дева пугалась, умоляла меня вернуться, осыпала себя крестным знамением и тащила меня в первый попавшийся на пути храм. Там она молилась, чтобы унять волнение, ставила свечи, а я бегала, скакала по приделам на одной ножке с плиты на плиту.

Потом, когда мне исполнилось десять лет, мать стала использовать меня в своих интересах. Она отлично знала, какое презрение я испытываю к отцу, и, хотя мы с ней не были особенно близки, угадала, что я ее никогда не предам.

Чем объяснялась моя неприязнь к отцу? Я его редко видела, он почти всегда был в отъезде. Помню, что совсем маленькой почувствовала, что он меня не любит. Он был добрым и слабым и обращался со мной как с куклой, как-то странно поглядывая на меня. В разговорах с матерью он не называл меня иначе, как „эта малышка… эта малышка очень умна… эта малышка весьма забавна" и так далее и в том же духе. Он никогда меня не ругал и представлялся мне чужим человеком, который просто жил с нами несколько месяцев в году. Однажды между ним и матерью в моем присутствии произошла бурная сцена. Он неожиданно приехал из Петербурга. Что нашел он в доме такого неприятного? Я этого не знала, но за обедом какая-то реплика матери вызвала его гнев, и он осыпал ее упреками. Она сухо ему отвечала. Тогда он поднялся, швырнул на пол салфетку и заявил: „Я уезжаю и никогда не вернусь". „Счастливого пути", – бросила мать. Он поцеловал меня и вышел. В этот момент я прониклась к нему уважением. Мне казалось, что он вел себя геройски… В тот же вечер он уехал в Париж. Никогда еще я так много не думала об отце. Он не уступил матери и сделал так, как решил. Я восторгалась им две недели… Но однажды утром обнаружила его в спальне матери, сидящим на ее постели. Он приехал ночью. Мне почудилось, что мой приход был им нежелателен. Они оба громко смеялись, мать играла жемчужным колье, которое привез ей отец. С этого дня в моей душе поселилось презрение…

Но не это главное, о чем я хотела тебе поведать. Я начала рассказывать, что мать использовала меня в каких-то темных целях, о которых не говорила мне.

Я была уже подростком. Ту зиму мы проводили в Каннах, у нас была там вилла в калифорнийском стиле. Каждое утро я отправлялась трамваем одна, отказывалась от постоянного эскорта гувернантки… Мать – и это меня удивило – согласилась с таким порядком. Она давала мне мелкие поручения, и я гордилась, что в двенадцать лет обладаю такой самостоятельностью. Однажды мать сказала мне:

– Посмотри на почте, нет ли корреспонденции на этом номере.

Она протянула мне клочок бумаги, я прочла: „X. В. 167, до востребования". Возвращаясь с занятий, я зашла на почту и протянула бумажку в окошко. Пожилой служащий в очках взглянул на меня, пожал плечами и прошептал: „Стыда на них нет!", потом из пачки писем достал одно и в сердцах бросил его мне. Я принесла письмо матери, которая поцеловала меня и одарила шоколадкой. Так повторялось много раз. Она ни разу не предупредила меня, чтобы я хранила в секрете эти походы на почту, но я и без того чувствовала, что у нас с ней общая тайна, и никогда не передавала ей письма в присутствии отца. Однажды весной, когда я подходила к почтовому окошку, передо мной внезапно появился отец.

– Что ты здесь делаешь? – ласково спросил он меня.

Я испугалась, так как поняла, что он, подозревая неладное, стал за мной следить. Но одновременно почувствовала, что он допустил тактическую ошибку. Выжди он пару минут, и я была бы поймана с поличным. Я подумала: „Вот уж глупость с его стороны! Но это не удивляет меня", – и ответила ему:

– Хочу купить марок.

– Но их сколько угодно дома, – строго сказал он.

– Да, для тебя с мамой, может быть. Для своей переписки я покупаю их сама.

Ему ничего не удалось вытянуть из меня. Я даже не упомянула матери об этом инциденте. Да и в каких словах я могла ей рассказать? Между нами не было близости, а только сообщничество.

Арина умолкла, выпила чаю, закурила сигарету.

Константин оставался задумчив и печален. Взглянув на него, Арина спросила:

– Хочешь узнать еще одну подробность, чтобы понять, что за отношения были между мной и матерью?.. За год до ее смерти, когда мне только что исполнилось тринадцать лет, мы жили в Риме. Я говорила и писала по-итальянски так же хорошо, как по-русски.

Однажды мать со смущенным видом вошла ко мне в комнату и протянула написанное ею по-итальянски письмо.

– Послушай, малышка, – сказала она. – Выправь это письмо. Мы с одним приятелем пишем роман в письмах. Но я не так сильна в итальянском, как ты. Не можешь ли мне помочь? Речь идет только о грамматических ошибках.

Она вышла, и я прочла письмо. Это был безумный любовный вопль, в котором героиня вспоминала о прошлых страстных свиданиях и молила еще об одном… Письмо кишело ошибками. Я поправила его и отдала в тот же вечер матери, не проронив ни слова. Она поблагодарила и заговорила о постороннем. Ты догадываешься, что я не поверила ее россказням… Я вспомнила о морском офицере, которого можно было часто видеть у нас перед тем, как он вдруг исчез… Вот какое воспитание мне дали, господин критик. Посмейте теперь делать мне замечания…

Константин молча вздохнул.

XVIII

АРБАТ

Часто в минуты мучительного беспокойства Константин наведывался к Наташе. Спасаясь от грозовой атмосферы „Националя", он стремился укрыться в ином мире, где на него снисходило спокойствие, безмятежность, душевное тепло. Рядом с Наташей будущий разрыв с Ариной, которого он безумно страшился, казался ему не столь трудным.

Они неоднократно обедали вместе, и он не скрывал этого от Арины. Решив разойтись, он выбрал спокойный, небрежный тон разговора с Ариной и не делал тайны из своих частых свиданий с другой женщиной. Арина слушала его равнодушно. – Я использую свободный вечер, чтобы пойти в Художественный с приятелем, – говорила она.

Арбатскими вечерами, сидя рядом на диване, Константин и Наташа мирно беседовали под чуть слышное гудение самовара. Нередко Наташа молча наблюдала за гостем. Иногда он появлялся у нее с искаженным лицом, нервный, уставший, с его уст слетали циничные фразы. Но в другие дни был весел, улыбчив, уверен в себе. Она догадывалась, что у него в душе разыгрывается драма, к которой она была непричастна. По молчаливому соглашению имя Арины никогда не упоминалось в их беседах, хотя они постоянно чувствовали ее незримое присутствие.

В эти спокойные вечера Константин иногда обнимал свою приятельницу и прикасался губами к обнаженному плечу. Наташа, не противясь, отдавалась этим опасным ласкам. Они с удовольствием продолжали двусмысленную игру, в которой Константину нравилась робость Наташи, а ей его Колебания.

Поэтому Константин весьма удивился, когда однажды вечером Наташа спросила его:

– Вы любите Арину Николаевну?

Это случилось вскоре после ужина в „Яре" и рассказа Арины о докторе Владимире Ивановиче. Константин еще не отошел от перенесенного потрясения.

Он вздрогнул, услышав вопрос Наташи. Ему показалось, что ее голос был эхом его собственной совести. Мгновение раздумывал, потом решительно и прямо сказал:

– Нет, я не люблю ее… Я жил с ней, привязан к ней, это исключительно одаренная, яркая и страстная натура. Но, по ряду причин, о которых не могу рассказать, потому что и сам не уверен в их истинности, она, пустив в ход железную волю и дьявольское искусство, задалась целью помешать тому, чтобы в ней родилась любовь. Возможно, она меня и любит, но предпочла бы умереть, чем сознаться в этом… Я тоже мог бы полюбить ее, он она не захотела. Вот почему я решил расстаться с ней. Разлука уже не за горами, поэтому я не могу обсуждать это с вами. Она продолжит свою бурную занимательную жизнь, которую остерегусь назвать романтической, ибо нет сердца более холодного, ума более рационального даже в страсти, даже в самых пламенных чувствах… Я буду свободен, – прошептал Константин, склоняясь к Наташе… – Дорогой друг, не спрашивайте меня больше об этом сегодня. Я уезжаю в Петербург. Обещайте, что после возвращения пригласите меня отобедать в вашем доме.

XIX

ШКОЛЬНИЦА

Когда он вышел от Наташи, было еще не поздно, и он пешком пошел с Арбата в гостиницу. Беседа с Молодой женщиной укрепила решение Константина ускорить разрыв с Ариной. Произнеся наконец вслух то, что не выходило у него из головы, он понял и то, что сделать это надо как можно скорее. Он пережевывал обиды, которые нанесла ему Арина. Можно ли продолжать жить с такой злой и циничной девушкой, которая получала удовольствие от того, что мучила его, готовила яд, чтобы отравить запускаемые в него стрелы. Он заводил себя, чувствовал, как вскипающее в нем возмущение переходит в ненависть к Арине, которая представала перед ним во все более неприглядном облике.

Номер был залит светом. В комнатах никого не было. Арину он обнаружил в ванной и в оцепенении замер – так она была не похожа на тот образ, что он рисовал себе по дороге.

Она была в коротком, чуть ниже колена, халатике школьницы. Распущенные волосы спадали до бедер. Она напоминала четырнадцатилетнюю девчушку, но уже достаточно развитую, с ярко блестевшими глазами, с устами, созданными для поцелуев.

Арина бросилась к нему и повисла у него на шее, как ребенок.

– Как ты поздно! – воскликнула она. – Посмотри, я проявила наши фотографии, сделанные на прошлой неделе. Ты красив как бог, ты, „великий князь", неповторимый… А я ужасна, как всегда, вид помятый, противно смотреть. Удался только кадр, где я лежу на диване.

Она протянула ему снимок, на котором приняла позу Махи с картины Гойи, – одетая в легкую шелковую пижаму, в вырезе которой была видна обнаженная круглая и отточенная грудь.

Константин без сил прислонился к двери – так разителен был контраст между Ариной, сопровождавшей его в мыслях по пути с Арбата и этой шаловливой школьницей, бросившейся ему на шею. Он взглянул на снимок, потом на девушку и весело произнес:

– Ты мне больше нравишься в образе школьницы, чем на фото. Ты напоминаешь сейчас непослушного мальчишку, которого можно образумить только парой шлепков.

– Попробуй, попробуй только! – закричала она. – Никто еще не осмеливался дотронуться до меня.

Она бросилась в гостиную, он последовал за ней.

– Ты знаешь, я не ужинала и умираю от голода. Закажи поесть, а я расскажу тебе о своих школьных годах.

Немного позднее, ближе к концу ужина, Арина вспоминала годы, проведенные в гимназии.

– Закон Божий нам преподавал один батюшка – приятный мужчина между сорока и пятьюдесятью с очень живыми глазами и бородой с проседью… Мы его любили, и он отвечал нам тем же. Я забавлялась, задавая ему каверзные вопросы. Мне было четырнадцать лет, когда я стала причиной страшного скандала, разразившегося в то время, как он рассказывал нам историю Адама и Евы. Я спросила его: „Батюшка, объясните мне, пожалуйста, одну непонятную вещь… При сотворении света были только Адам и Ева, и никого больше, правильно ведь?" – „Это так, дитя мое". – „У них были сыновья Каин и Авель, это я знаю. Но как эти четверо могли иметь детей? Разве в то время сыновья могли жениться на матерях, подобно тому как во времена фараонов дочери выходили замуж за отцов?" Весь класс покатился со смеху. Наш смех был настолько заразителен, что батюшка, вместо того чтобы ответить мне, начал смеяться вместе с нами. Одна только классная дама не улыбнулась. Она пошла за начальницей… У меня был такой повинный вид, что наказать меня было просто невозможно, но с этого дня нам запретили задавать вопросы на уроках Закона Божьего. „Таинства, – объяснила начальница, – на то и таинства, что не требуют объяснения".

Этот добрый батюшка не сердился на меня, и мы сделались большими друзьями. Он часто поджидал меня в коридоре, гладил по щеке или брал за руку. Я кокетничала, строила ему глазки. В день гимназического бала я повстречала его в коридоре: „Так что, Кузнецова, – сказал он, – вы будете танцевать сегодня?.." – „Приходите, батюшка, мы с вами откроем бал". – „Не могу, дитя мое, нам не положено быть на балу". – „Так, значит, вы не умеете вальсировать? Хотите, я поучу вас?" Я протянула ему руку. „Когда-то умел, – ответил батюшка, – но уже разучился. Он подал мне руку и обнял за талию. – Да и потом, эта проклятая ряса!" – „Ну она же не длиннее моего платья". Я начала напевать мелодию вальса. И мы стали легко кружиться с батюшкой в танце. Он немного сгибал колени, и его ряса взметала пыль с паркета… Послышался звук открываемой двери – батюшка сразу остановился… „Что за безумие!.." – произнес он и заспешил, смеясь, прочь… Ах, какой чудесный человек!.. Он по-настоящему меня любил…

Потом у него пошли неприятности. У него была дочь, годом старше меня – нескладная девица, напоминавшая лицом богиню печали. Но она была прекрасно сложена и охотно выставляла напоказ свои прелести. Меняла любовников, как мужчина меняет женщин, и слишком пила. И вот она влюбилась, представь, в старого актера и уехала вместе с гастролировавшим у нас театром. Об этом все узнали, и положение батюшки оказалось не из лучших… Начальница гимназии госпожа Знаменская вступилась, однако, с тех пор он запил…

Они провели чудесный вечер. Арина продолжала вспоминать свои гимназические годы. Он уже знал большую часть главных действующих лиц, вокруг которых теснилась толпа второстепенных персонажей. Его восхищало удивительное искусство, с каким Арине удавалось воссоздать портреты спутников ее молодости. Как по мановению волшебной палочки перед глазами Константина возникал целый мир образов, тени которых заполняли комнату еще некоторое время после того, как замирали слова чародейницы, чтобы постепенно раствориться в небытии, из которого она их вызывала.

Константин говорил Арине:

– Город, который я лучше других знаю в России, – тот, где я никогда не был и где ты провела свою юность.

XX

ГОЛОВОЙ В ОМУТ

Временами можно было подумать, что демон вселялся в Арину. Она не устраивала обычных женских сцен, не повышала голоса, не осыпала Константина упреками. Но с помощью более или менее прозрачных намеков, умалчиваний, недомолвок она давала возможность угадать то, о чем не хотела говорить открыто. Ее жизнь вдруг представала в совершенно неожиданном свете, обнаруживались любопытные приключения, в которые Арину вовлекали любознательность ее натуры и „страсть темперамента" – это выражение она употребляла, чтобы объяснить Константину, что тот, кто наделен чувствами, имеет право развивать их точно так же, как люди с задатками развивают свой ум, как анемичные девушки восполняют недостаток горячности сентиментальностью. Очень часто она пускалась в самые циничные рассуждения по поводу сексуальных отношений. Ее это забавляло, половая свобода была излюбленной ее темой.

– Не подлежит сомнению, – говорила она, – что это мужчины создали мир по своему вкусу и к своей выгоде. Они внедрили нравы, отвечающие их интересам, и ловко придумали то, что называется общественным мнением, подчиняясь которому мы – как бы мы себя ни вели – остаемся рабынями. Я не феминистка в современном смысле этого слова. Ставить женский вопрос в политический текст кажется мне великой глупостью. Какой толк от того, что мы будем принимать участие в выборах в Думу? Я полагаю, мы скорее добьемся реальных прав, уничтожив предрассудки, которые сковывают нас прочнее, чем писаные законы. Я часто об этом думаю и сейчас скажу тебе, в чем именно вижу высшую несправедливость…

– Пойми меня правильно… – Константин иронически прервал ее фразой, которую она сама часто произносила.

– Не смейся надо мной! Я объясню сейчас… Вечным героем у мужчин является Дон-Жуан, поскольку у него было тысячи три женщин. Отсюда его тщеславие, слава и престиж. Но как бы посмотрели на женщину, имевшую тысячи три любовников? Она считалась бы последней из последних девок и заслуживала бы всеобщее презрение. Если только она не профессионалка, семья заточила бы ее как маньячку в сумасшедший дом… Так вот, это – несправедливость высшего порядка, против которой я и хочу сражаться. До тех пор, пока сохраняется подобный предрассудок, мы не получим равных с мужчинами прав. Ведь если мы заводим любовника, то вынуждены делать это втайне. Мужчины свободно говорят о женщинах, которых имели. А мы обречены на молчание! Почему? Разве мы не так же свободны, как и вы? Разве мы не имеем права, как и вы, получать удовольствие там, где мы можем его найти? Мужчины хотят иметь много любовниц и желают, чтобы те хранили им верность. Вот почему в искусстве, поэзии, литературе они воспевают соблазнителей и клеймят презрением женщин, у которых много любовников. Вот где женщины должны развязать битву. Вот где должно восторжествовать женское понимание нравственности. И, добиваясь этого, я действую…

Константин смотрел на разгорячившуюся Арину и чувствовал беспокойство – приближалась гроза. К тому же он имел неосторожность возразить, произнеся:

– Важно знать, кто чего хочет. Ты хочешь, чтобы тебя любили мужчины? Если да, прими мой совет и не говори никому о том удовольствии, которое ты испытывала в руках предшествующих любовников.

– Почему же? – агрессивно спросила Арина.

– А потому, малышка, что ты внушишь отвращение к себе и будешь брошена.

– Но если я хочу быть любимой несмотря ни на что и вопреки всему? Ты меня достаточно изучил и знаешь, что я, как и ты, не люблю легких побед и не боюсь опасности. Я не хочу добиваться успеха ценой лжи. Обманывать мужчин, убеждать их, что до них никого не любила, что они снимают с моих уст первый вздох счастья… Какой стыд! Неужели мужчины хотят такого подлога? Разве ты делал мне подобные признания, когда встретил меня? Так почему же я должна опускаться до этого? Я хочу, чтобы меня любили, принимая меня всю, целиком, беря меня такой, какая я есть, со всем грузом прошлого… Если нет, так нет – скатертью дорога! Я и слезы не пролью по тому, кто меня покинет…

Она бросила последнюю фразу, с вызовом глядя на Константина и ожидая его ответа. Он с минуту помолчал, а потом равнодушным тоном сказал:

– Твой монолог полон софизмов. Я от них в ужасе. Не хочу гадать, что может произойти через три тысячи лет. Я живу в настоящем, среди своих современниц. Если одна из них не сумеет сделать меня счастливым, я расстанусь с ней ради другой. Это легче, чем менять законы мироздания…

Арина побледнела. Ее брови сошлись на переносице.

– Мужчина одерживает победу только из-за нашей слабости. Если мы покажем силу, роли переменятся… Ты ведь меня, однако, не бросил…

– Арина, прошу тебя, оставим эту тему.

– Нет, поговорим хоть раз с полной откровенностью. Есть нечто отталкивающее и необъяснимое, что давит на нас обоих; надо пролить на это свет, и будь что будет! Я всегда пыталась говорить правду, а ты всегда меня останавливал. Сегодня мы объяснимся до конца – пусть случится то, что должно случиться!

Константин поднялся. Арина смотрела на него с ненавистью…

– Ну что ж, – сказал Константин, – я хочу точно знать, сколько у тебя было любовников.

Девушка заколебалась, потом, приняв вызов, заговорила:

– Ты хочешь это знать – так слушай. Сегодня я уже не пойду на попятную. Первый появился у меня в шестнадцать лет. Я не любила его, но хотела знать, что такое любовь, о которой мне прожужжали все уши. Я прогнала его на другой день, не могла его больше видеть… Второго я любила, как мне казалось, но я ошибалась. Это был глупец, плакавший, уткнувшись мне в колени. Третьего ты знаешь: он из домика в пригороде. Перед поездкой в Москву я утешалась в объятиях одного студента, который меня обожал… В Москве я познакомилась с актером Художественного театра. На Новый год – как уже рассказывала тебе – любовник моей тетки привел меня к себе… Когда я возвращалась поездом, одному офицеру, который меня любил целых два года, удалось проникнуть в мое купе и завоевать меня на несколько часов. Больше я его не видела. И наконец, я встретила тебя, восьмого… Твое царство длится дольше, чем всех остальных, вместе взятых. Ты можешь гордиться собственной силой и наслаждаться, любуясь собой… Теперь ты знаешь все. Если мы продолжим жить вместе, больше тебе узнать будет нечего. Решай.

Наступило продолжительное молчание. Константин зажег сигарету, выпил глоток чая, прошелся и холодно, вежливо и устало сказал:

– Чувствую, мне надо принести извинения за то, что я завладел тобою так надолго. Но не стану дольше мешать свершаться твоему естественному предназначению. Послезавтра я уезжаю в Петербург, проведу там неделю. Думаю, тебе должно ее хватить на то, чтобы выбрать среди приятелей, которых ты принимаешь по пятницам, девятого любовника, который проторит дорогу десятому.

Продолжая говорить, он подошел к электрическому звонку и нажал на кнопку.

– Зачем ты звонишь? – спросила Арина.

– Сейчас узнаешь. Вошел половой.

– Постелите мне здесь, на диване, – приказал Константин.

Арина ушла в спальню. Через час, проходя мимо в ванную, он увидел, что Арина лежит лицом к стене. Когда он возвращался в гостиную, она его окликнула:

– Константин!

– Что тебе?

Она повернула к нему маленькое, несчастное, залитое слезами личико и, протягивая руки, умоляюще сказала:

– Прости меня, я не должна была так говорить… Не знаю, что меня толкнуло… Я не могла больше…

Он подошел к ней:

– Как могу я сердиться на тебя? Ты мне столько дала – это забыть невозможно. А сам я разве лучше? Виноват ли я, прав ли?.. Мы были все-таки счастливы вместе… Но теперь все кончено. Прощай, малышка…

Он обнял ее и поцеловал в лоб. Она прижалась к нему и, покрывая поцелуями, прошептала:

– Останься.

Он вырвался и, еще раз поцеловав ее, ответил:

– Нет-нет, прости меня… Я больше не в силах…

XXI

ТАЙНА

На следующее утро они проснулись разбитые, будто пережили тяжелую болезнь… Арина была бледна, молчалива, бесшумно двигалась по комнатам. Она причесывалась, когда Константин собрался уходить. Он уже поворачивал дверную ручку.

– Ты не попрощаешься со мной? – спросила Арина.

Он подошел к ней и машинально прикоснулся губами ко лбу.

– Мы обедаем вместе?

– Нет, у меня дела.

– А ужин?

– Я приглашен…

– Но как же так, – сказала Арина. – Ведь это наш последний вечер…

Она не пыталась скрыть выступивших слез.

– Хорошо, – равнодушно согласился Константин. – Где ты хочешь ужинать?

– Здесь. Я плохо выгляжу, чтобы идти куда-то. Ты заставил меня плакать. А без привычки…

После полудня, проходя по Кузнецкому мосту, Константин заметил Арину в обществе студента-медика. „Мой преемник", – подумалось ему. Молодой человек с тщательно выбритым тонким, с неправильными чертами лицом и светлыми волосами производил впечатление человека умного. Он оживленно что-то говорил. „Его хватит на неделю", – заключил Константин. Арина была красива, с опаленными щеками, блестящими глазами, со свойственной только ей свободной осанкой; все ее существо дышало неисчерпаемой силой жизни. Застыв на тротуаре, Константин провожал ее взглядом. Когда пара потерялась в толпе за поворотом на Неглинку, он пожал плечами и прошептал:

– А теперь вперед.

До конца дня у него не было ни одной свободной минуты. Однако он нашел время позвонить Наташе, долго беседовал с ней, предупредив о своей поездке в Петербург и скором возвращении. „Готовьтесь пригласить меня на обед, – говорил он, – это будет важный день. Я буду думать о вас на берегах Невы. Не забывайте меня". Вечером Константин вернулся в гостиницу. Он устал и опасался последних часов с Ариной. Не исключено, что придется еще сражаться. Он открыл дверь, ощущая себя укротителем, входящим в клетку дикой, молодой, дрожащей от гнева пантеры.

Арина с большим вкусом нарядилась к ужину. На ней была ярко-голубая шелковая пижамная пара, стянутая широким поясом вишневого цвета. Приоткрытая куртка позволяла видеть обнаженную грудь. Распущенные волосы были стянуты на затылке голубой, цвета пижамы, лентой и свободно спускались на бедра. Она прикрепила к волосам кроваво-красную розу, а на ноги надела туфли на высоких каблуках. Вся она лучилась радостью, будто ничего особенного не произошло накануне и не ждало ее завтра. Обычный рядовой день.

– Я нравлюсь тебе? – спросила она, как-то лихо идя к нему навстречу и склоняясь в поклоне.

Константин удивленно смотрел на нее. Это была новая Арина, опасный и шаловливый подросток, паж, сошедший со страниц шекспировской пьесы, с изогнутых губ которого должен был сорваться град искрометных слов. Константин был восхищен – этот наряд обещал придать неожиданную окраску их последнему ужину – и искренне ответил:

– Ты само очарование. Я заказываю икру и шампанское.

Арина играла свою роль превосходно, блистала остроумием и весельем. Был момент, когда, наклонившись к Константину, она спросила:

– Скажи, „великий князь", позже, когда ты забудешь, какой злой я была, и вернешься сюда, ты пригласишь меня на ужин, не правда ли? Только на ужин. Ты еще встретишь многих женщин, достойней меня во всех отношениях: добрых, покорных, нежных, верных – я, правда, тоже была верной, ведь я тебе не изменяла – и более красивых, чем я.

Но послушай, что я хочу тебе сказать. Тебе будет скучно с ними, и ты не раз вспомнишь „маленького изверга", который почти год мучил тебя в Москве. И неужели ты думаешь, – она почти шептала ему на ухо, – что сможешь забыть мою пылающую юность?.. Легко ли будет найти нечто подобное?

– Ты права, – ответил Константин, – я не забуду тебя, так как в тебе есть какой-то острый сплав восхитительного и ненавистного, после которого все окажется безвкусным.

– И однако нам следует расстаться, – продолжала девушка. – Было бы слишком смешно, если бы такие люди, как мы с тобой, – искатели приключений – вдруг зажили семейной жизнью. Послушай, прежде чем мы разлучимся, я должна поведать тебе тайну – тебе единственному в мире, – которую ты никому не откроешь и никогда о ней не заговоришь, иначе я умру со стыда. Поклянись.

– Клянусь чем угодно, – сказал Константин. Теперь, теряя ее, он вновь оказался охвачен жаждой проникнуть еще глубже в душу этой девушки, закрытую для всех.

– Хорошо. Я раскрою ее завтра на вокзале, перед самым отправлением, когда поезд начнет двигаться, когда невозможно будет что-либо вернуть… А если в последнюю минуту дрогну, я напишу тебе об этом в письме… Это я тебе обещаю.

Напрасно Константин пытался уговорить Арину поведать тайну в этот вечер; ему лишь торжественно подтвердили: он непременно узнает то, что она уже давно жаждет открыть ему.

Константин не переставал теряться в догадках. Наконец он решил, что ключ, открывающий подходы к истине, – не уступающее в твердости алмазу самолюбие девушки. И вывод, к которому он пришел, был таков: эта гордячка любит его, но ей легче умереть, чем признаться в этом. Она любит его с самого начала, и посвятить его в этот секрет она могла решиться только в час расставания…

Уверенность, что так оно и есть, наполнила его угрюмой радостью. „Так, значит, я одержал победу, – думал он. – Она сражалась с улыбкой на устах, но вынуждена признать себя покоренной. Эта строптивая девушка нашла своего повелителя… И все же между нами все кончено. Она сделала любовь невозможной…" В этот момент Константин ненавидел ее…

Они заснули в объятиях друг друга.

XXII

ХМУРОЕ ФЕВРАЛЬСКОЕ УТРО

На следующий день они проснулись поздно. Стояло хмурое февральское утро. Константин поднялся первым и был уже одет – пробило одиннадцать часов, – когда Арина решила покинуть постель.

Она сидела на стуле, повернувшись спиной к Константину, а он любовался одетой в ночную сорочку любовницей, ее нежным и хрупким силуэтом на фоне окна, откуда струился слабый свет сумрачного дня.

И вдруг, не глядя на любовника, казалось, целиком поглощенная изучением дырки, которую она обнаружила на чулке, Арина произнесла самым обыденным тоном, каким просила позвонить горничной:

– Не велика, очевидно, важность, что ты умнее, выше других. Ты действительно не догадался, что взял меня целомудренной и ни один мужчина до того не дотрагивался до меня?

Слова упали в могильную тишину комнаты. Константину почудилось, что сердце его перестало биться, что комната заполнилась невыносимым светом, выросла до огромных размеров… Ему казалось, что он теряет сознание. В ту самую секунду, когда Арина произнесла эти слова, он понял, что узнал наконец правду. Воспоминание о первой ночи пронзило его, как удар молнии; он услышал жалкий детский голосок: „Но я не сопротивляюсь", – вспомнил, как что-то ему препятствовало; увидел капельки крови на простыне. Они были похожи на маленький букетик красных ягод… Но эти вещественные доказательства и не были нужны. Высшая истина водворилась в нем и прогнала всякое сомнение, как рассвет вытесняет ночные тени.

Потрясение было столь велико, что Константин едва не потерял сознание. Он был не в состоянии ни говорить, ни смотреть на Арину. Как вынести огонь ее глаз? Слушать ее было для него превыше всяких сил. Он нуждался в одиночестве, воздухе, ему требовалось пройтись, чтобы успокоиться. Собрав в кулак волю, он выпрямился, с трудом сделал несколько шагов, пересек комнату и вышел за дверь…

XXIII

В ГОРЯЧЕЧНОМ БРЕДУ

Долго и бесцельно бродил он по городу, не думая ни о чем. Сунув руки в карманы шубы, медленно шел, обращая внимание на тысячи уличных сценок. На Садовой несколько минут смотрел, как упавшая на скользком снегу ломовая лошадь бесшумно пыталась встать на ноги.

Морозный ветер обжигал лицо Константина, но он двинулся дальше.

Иногда перед ним возникало видение: Арина, тоненькая и едва одетая на фоне окна. Машинально он повторял произнесенные ее безжизненным голосом слова. Теперь, как и раньше, он не сомневался в их правдивости. Невозможно отрицать очевидность. А эта правда действовала на него как „Неопалимая купина", в которой Бог открывался Моисею: она ослепляла его и жгла, он не мог вынести ни ее сияния, ни ее зноя. Он закрывал глаза и бежал ошеломленный, как настигнутая солнцем ночная птица.

Константин попал в Кремль, вошел в Успенский собор, с удовольствием стал рассматривать иконы. На одной из них – выполненной в византийском стиле иконе Божьей Матери он узнал черные изогнутые брови Арины. Ее образ не покидал его и здесь. Запах ладана плыл между покрытыми росписью стенами храма. Он задыхался.

На высоком берегу Москвы-реки, у памятника Александру II, он вдруг начал быстро и горячо говорить сам с собой.

– Теперь я вижу тебя насквозь, бедная, маленькая властолюбивая девчонка! – бормотал он с отчаянной радостью. – Сейчас я понимаю, какая жажда господства вела тебя из классных комнат гимназии в номера гостиницы „Лондонская" и в пригородный дом. Твой взгляд, силу которого я знаю, заставлял отступать желание мужчин. Но каким чудом ты владела собой и глушила свою жажду по ласке до тех пор, пока не удовлетворила ее в моих объятиях? Ты ведь жила в пылкой атмосфере южного города. Вокруг тебя возникало и распадалось столько связей! Тетка Варвара прожужжала тебе уши о своем великолепном любовнике! А ты осталась чистой, маленькой Ариной, чтобы принадлежать мне. Непомерная гордыня спасла тебя и сохранила для моих поцелуев!.. И вот приходит день, когда мы сталкиваемся лицом к лицу!

Стая ворон, с криком пролетавшая над головой, отвлекла его внимание, и он потерял мысль, следя за их маневрами почти на уровне городских крыш. Они собрались, развернулись и исчезли за коньками особняков и куполами церквей. Константин возобновил свой одинокий монолог.

– В ту минуту, когда она встретила меня, она сразу же почувствовала, что побеждена. Земля, по которой она шествовала победительницей, дрожит у нее под ногами. Эта гордая и высокомерная девушка понимает, что готова упасть в объятия мужчины, который не знает, что она собой представляет, берет ее для забавы, цинично испрашивает у нее несколько часов ее жизни, чтобы с приятностью провести свое вынужденное пребывание в Москве…

Ах, ведь я не оставил ни малейшего места иллюзии! Я говорил без обиняков и лицемерия. Нет ничего циничнее той сделки, которую я ей предложил… И однако она не думает сопротивляться. Она встретила свою судьбу. Но как она презирает себя в эту минуту, как борется с собой!.. Она побеждена, она сдается… В тот решающий миг она вдруг понимает, что у нее еще есть выбор – пасть либо в моих глазах, либо в своих. И, не колеблясь, выбирает самый тяжелый путь, но благодаря этому может жить, не теряя самоуважения. И вот заезжему молодцу достается девица легкого поведения, которая переходит от мужчины к мужчине в поисках собственного удовольствия.

Она соглашается, чтобы я относился к ней как к „приходящей женщине", пользующейся сегодняшним моим гостеприимством и готовой завтра отправиться восвояси… Да, но именно такой ценой она спасает себя. Она сохраняет в себе укромный уголок, где остается сама собой… Какое значение имеет все остальное – ее любовник и то, что он думает о ней? Она решается на ложь, и, что удивительно: приняв вызов, она с первого же момента ухитряется обманывать меня так искусно, что самые очевидные факты не способны открыть мне глаза. Силой своего гения она вселяет в меня уверенность, которую ничто не может подорвать… И все же бедняжка в какую-то секунду чуть не выдает себя. Она не может совладать с голосом в момент, когда я пытаю ее, стараюсь ею овладеть. Она бормочет как маленькая испуганная девочка, какой и была в тот момент: „Но я не сопротивляюсь!" А я и не подозреваю о страшной драме, которая разыгрывается у меня на глазах. Я был глух и слеп. Только теперь я все знаю, только теперь я слышу твой зов, Арина!..

Константин рассуждал вслух, жестикулируя, под порывами ледяного ветра у подножия памятника. Редкие прохожие останавливались, смотрели на него, потом продолжали свой путь. Он вдруг успокоился и посмотрел на часы. Его ожидали в конторе. „Подождут!" – подумал он и снова зашагал.

С мрачного неба сыпались хлопья снега, а ветер закручивал их в вихри.

Он продолжал думать об обмане, совершенном Ариной. Она в какую-то долю секунды поняла, что надо поступить именно так, и тут же вознеслась на головокружительную высоту. Глядя на нее снизу, он испытывал то же щемящее чувство, как если бы следил за акробатом, исполняющим под куполом цирка номер с риском для жизни.

Но подлинным чудом был тот героизм, с которым ежедневно, почти целый год, исполнялся этот смертельный номер. Арине удавалось продлевать обман и питать его изо дня в день. Чем сильнее она любила, тем искуснее скрывала это от Константина, черпая в собственной гордости силы для продолжения невиданного противоборства. Она видела, как уничтожающе действует ее тактика на Константина. Он стал грубо с ней обращаться, доводил до слез. Ему, возможно, и не удавалось полюбить ее из-за создаваемого ею самою ненавистного образа. Она выдержала и это, пошла и на это унижение. Охваченная тоской, заливаясь слезами, в душе она торжествовала. Чем больше он принижал ее, тем большим было ее самоуважение.

И все же в горячке борьбы с Константином Арина подтачивала свои душевные силы. Она любила. Но нельзя любить вполовину. Родившись, любовь захватывает человека целиком. Это чувство схватилось в смертельном поединке с гордыней, стараясь одолеть ее. Каждый эпизод долгой десятимесячной борьбы был писан кровью, ибо любое поражение Арина вымещала на Константине. Он вспоминал последние эпизоды развивавшейся с нарастающим напряжением драмы. Это и история дома в пригороде, почти невыносимая своей подозрительной двусмысленностью; еще более презренная история свидания с любовником Варвары Петровны; и наконец – полный перечень тех, кто либо одну ночь, либо неделю или месяц обладал ею… И вот теперь все. У нее нет больше сил; нечеловеческая гордость, поддерживавшая ее, раздавлена. Дальше она не способна лгать… Ее победило чувство, которое неизмеримо сильнее. Она отныне – сама любовь. Следует признание – простое, безыскусное, не сопровождаемое ни жестом, ни особой интонацией, и потому в тысячу раз больнее ранившее тем равнодушным тоном, каким была сказана правда.

Константин был ошеломлен, воссоздавая картину этой поразительной дуэли. Он судил о героизме девушки по той безмерной силе любви, которая толкнула ее сегодняшним утром на то, чтобы наконец довериться ему.

Вдруг лихорадочный бег его мыслей резко прервался. Он с удивлением услышал, что кричит вслух слова, которые отдавались эхом в морозном воздухе.

– Если бы я знал, если бы я знал! Арина, что ты наделала!

Он так громко прокричал это, что звук собственного голоса поверг его в ужас. Он смолк, подавленный внезапно хлынувшим потоком новых мыслей, поднимавшимися откуда-то из глубин… Он представлял себе Арину правдивой с первой же встречи. Как мягко и осторожно он бы с ней обращался! С каким кротким терпением ожидал бы раскрытия этого гордого сердца и дремлющего тела! Какая нежность могла бы окрасить их зародившееся чувство! Он овладел бы ею наконец, но сколько сам мог ей дать! А вместо этого по беспощадной воле Арины был вынужден сам защищаться от нее. Он ожесточенно боролся, чтобы не полюбить и не потерять себя.

– Боже мой, – глухо произнес Константин, – почему ты ввела меня в заблуждение?.. Как вернуться назад? Слишком поздно, слишком поздно… – безнадежно повторял он. – Нельзя пробудить то, чего никогда не было!

Он остановился, полный бесконечной горечи, и вдруг спросил себя, почему же он не спешит к Арине. Она ведь недалеко, ждет его в гостиничном номере.

Невообразимая боль сжимала ему сердце. Не стараясь разобраться в себе, он чувствовал, что не может вернуться к Арине. Как он посмотрит на нее? Что скажет? Какой тон изберет?

К острым и противоречивым чувствам, боровшимся в Константине, примешивался сильный и мрачный гнев, обращенный против девушки. Теперь, когда он познал ее истинный облик, он ненавидел ее. Что за изощренная злоба давала ей силы мучить его так долго? Она получала от нее дьявольское наслаждение. Жестокая и бесчувственная, она отдалась мести… Какое невероятное сплетение любви и ненависти, чести и лжи, верности и хитрости! Как отвратительно и в то же время возвышенно!.. Но силы его на исходе… Год каждодневных мук опустошил его. Что за радость может он теперь испытать, узнав, что она была девственницей? Его сердце – открытая рана. Он видит ее только такой, какой она все время была по отношению к нему. Эта рана еще кровоточит… В голове его билась одна мысль: бежать, остаться наконец одному, забыть этот ад. Да, да, уехать в Петербург сегодня же вечером… Надо лишь зайти в гостиницу за вещами… Он придет в последний момент… Может быть, устав ждать, Арина уйдет… Оставить короткую записку, что уезжает, но вернется… На самом деле уехать навсегда… Константин осмотрелся.

Он стоял перед домом на Арбате, где жила Наташа. „Я не случайно оказался здесь", – подумалось ему.

Входя к своей приятельнице, он уже знал, что скажет ей. Он шел проститься окончательно. Покидая Арину, он отказывался и от Наташи – это виделось как аксиома, которую не подвергают сомнению.

Час спустя Константин выходил от Наташи. Она плакала на диване, где он ее оставил.

В его настроении произошел решительный перелом. Спокойствие снизошло на его душу. Размышляя о предстоящей поездке, о делах, он отправился к себе в контору. Там подумал, что надо бы позвонить и узнать, что делает Арина. Теперь не в ее власти было ни заставить его страдать, ни испытать счастье. Впервые за последний год он почувствовал себя свободным. Но уже берясь за телефонную трубку, Константин одумался… Почему бы не повидать ее перед отъездом? Почему не поужинать запросто, как с человеком, которого вы близко знали, но который стал вам безразличен?

Он позвал посыльного и дал ему устное поручение:

– Ты точно передашь – хорошо запомни мои слова: Константин-Михаил приветствует Арину Николаевну и просит ее поужинать с ним сегодня. Он едет десятичасовым поездом.

Вернувшегося посыльного Константин нетерпеливо спросил:

– Что делала Арина Николаевна?.. Что она ответила?

– Арина Николаевна говорила по телефону, смеялась при этом… Она прервала разговор, выслушала меня и сказала: „Хорошо", – а потом продолжила беседу.

Через час Константин возвратился в гостиницу. Еще перед тем, как войти в номер, он знал, что встреча с Ариной не взволнует его. Он спокойно поздоровался, но не поцеловал ее. Ему было нетрудно ни говорить, ни молчать. Всем его существом владело бесчувственное оцепенение. Арина не была ни веселой, ни грустной, ни расчувствовавшейся, ни циничной. Она помогла ему собрать бумаги и вещи. За столом они невозмутимо говорили о посторонних вещах. Она спросила, когда он вернется, не касалась вопроса о своем дальнейшем пребывании в гостинице. После ужина, когда он закрыл чемоданы, она протянула приготовленные ею бутерброды, завернутые в белую бумагу и обвязанные голубой ленточкой.

Она проводила его на вокзал, помогла расположиться в купе, сняла с корсажа розу и поставила ее в стакан. Потом они вышли из вагона и стали ждать сигнала отправления.

Константин молча взял Арину, под руку. Он страшно устал и ни о чем не думал. Арина исподтишка поглядывала на него. Привыкшая читать его мысли по выражению лица, она поняла по его бледности и морщинам под глазами, что он переживает ужасный кризис. Но неужели у него не найдется для нее ни одного слова? Он так и оставит ее одну посреди ночи? И навсегда ли он уезжает? Она помолчала, не решаясь задать ни одного вопроса. Проходили минуты, сердце ее наполнялось тоской. Напряжение достигло высшего предела. Казалось, ничто не может сломить молчание, в которое погрузились оба и которое ожидавшая их разлука сделала вечным.

Послышались три удара колокола, за ними последовал свисток паровоза. Константин так же молча поцеловал девушку. Теперь он стоял на первой ступени подножки вагона. Состав с трудом сдвинулся с места. Арина изо всех сил старалась не упасть в обморок. Она подняла глаза, и он увидел, как они наполняются слезами… Внезапно, крепко ухватив поручень одной рукой, он наклонился, обхватил другой рукой Арину за талию, поднял ее, притянул к себе, увлек в купе, щелкнул замком и вместе с ней бессильно опустился на кушетку.

– Что ты делаешь? – прошептала она. – Ты с ума сошел!

– Молчи! – приказал он. – Я прошу тебя!.. Молчи!

Он осыпал ее поцелуями.

Архангельск, октябрь 1918 г.

Париж, март 1919 г.

notes

Примечания

1

Речь идет о Высших женских курсах, где преподавали университетские профессора. – Прим. переводчика.

2

Вольный перевод. – Прим. переводчика.

Table of Contents

Клод Анэ Арина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I ОТ ГОСТИНИЦЫ „ЛОНДОНСКАЯ" ДО ГИМНАЗИИ ЗНАМЕНСКОЙ

II ТЕТКА ВАРВАРА

III ПИСЬМО

IV ЖЕНИХ

V АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ПАРК

VI СМУТНЫЕ ДНИ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I „БОРИС ГОДУНОВ"

II УЖИН

III ОБЫЧНЫЙ ВЕЧЕР

IV ГОРЬКАЯ ПИЛЮЛЯ

V БАРОНЕССА КОРТИНГ

VI НЕПРЕДВИДЕННОЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО

VII КРЫМ

VIII РАЗЛУКА

IX ЧУДНОЕ ЛЕТО

X РЕПРИЗА

XI ЖИЗНЬ ВДВОЕМ

XII ВСЕ КАК ПРЕЖДЕ

XIII ПРИЯТЕЛЬНИЦА

XIV ДОМИК В ПРИГОРОДЕ

XV СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ

XVI НОВЫЙ ГОД

XVII ЭКСКУРС В ДЕТСТВО

XVIII АРБАТ

XIX ШКОЛЬНИЦА

XX ГОЛОВОЙ В ОМУТ

XXI ТАЙНА

XXII ХМУРОЕ ФЕВРАЛЬСКОЕ УТРО

XXIII В ГОРЯЧЕЧНОМ БРЕДУ

Примечания

1

2