Annotation

Фзнуш Нягу — один из самых своеобразных прозаиков современной Румынии. Поэт по натуре, Ф. Нягу глубоко и преданно любит свой степной край, его природу, людей, обычаи и легенды. Прошлое и настоящее, сказочное и реальное соткано в его рассказах в единое повествование.

Эта книга, где собраны лучшие рассказы Ф. Нягу за четверть века, демонстрирует творческий диапазон писателя, темы и мотивы его поэтической прозы.

- Фзнуш Нягу

- ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

- Табак

- Красный петух

- Лишка

- Наследство

- За песками

- Скверный человек

- В Бэрэгане снежно…

- В ночь на Ивана купалу

- Крик

- Кукла

- Мосток

- Открывая реку…

- Колодцы

- Шальное лето

- Домой

- Заброшенная сторожка

- Сдвинулись звезды…

- Дальняя дорога

- В дождь на заре

- Перед сражением

- Под новый год

- Поздно утром, когда снег голубой

- Белые кони города бухареста

- Властелин дождя

- Два мешка с почтой

- Сто ночей

- Шум

- Дрофы у студеного родника

- Послесловие

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Фзнуш Нягу

Властелин дождя

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Фэнуш Нягу, известный румынский прозаик, родился в 1932 году в селе Грэдиштя-де-Сус, в Бэрэганской степи; учился в Литературной школе имени М. Эминеску и на филологическом факультете Бухарестского университета. Дебютировал в 1954 году в периодике. Первый сборник рассказов Ф. Нягу — «В Бэрэгане шел снег» — был опубликован в 1959 году. За ним последовали сборники «Полуденный сон» (1960), «За песками» (1962), «Заброшенная сторожка» (1964), «Шальное лето» (1967), «Белые кони города Бухареста» (1967), «Дом, который качается» (1971), «Затерянный на Балканах» (1982). Ф. Нягу написал также романы «Ангел возвестил» (1968) и «Прекрасные безумцы больших городов» (1976), пьесу «Шумная команда» (1970) и сборник поэтических эссе «Книга с друзьями» (1979).

В творчестве писателя преобладает мифопоэтическая традиция. Он пишет о современности, конкретной, узнаваемой, и в то же время бережно и любовно включает в действие большинства своих рассказов древние обряды, сказки, легенды, до сих пор живущие в народе и придающие неповторимость, своеобразие его духовному облику и культуре.

На русский язык произведения Фэнуша Нягу впервые были переведены в начале 60-х годов и вошли в сборник «Солнце для каждого» (М., 1964) и с того времени неизменно включались в состав большинства сборников румынской прозы: «Шальное лето» (М., 1968), «Алкион белый дьявол» (М., 1969), «Румынский рассказ» (М., 1978), «Современная румынская повесть» (М., 1979).

Эту книгу составили рассказы разных лет, из всех сборникез писателя, но в основном — из сборника «В пламени луны» (1979), для которого сам автор отобрал лучшее, что создано им в жанре «малой прозы».

Табак

Проснувшись поутру в первый день марта, Люш почувствовал, что радость, свежая, бодрящая, так и распирает его. Со сна круглое, еще детское лицо Люша порозовело, и было в нем что-то от того мирного беспорядка, который царил в комнате.

Весело отругав сверчка, распевшегося за печкой, он оделся и вышел па крыльцо. Ветер стих, и снег прекратился, но мороз все лютовал. В небе, нависавшем над самыми акациями, скрытые от глаз галдели галки.

На перилах крыльца стояло решето — видно, мать забыла или Илинка, сестра-близнятка. Опрокинуть его, что ли, на собачью будку, посмотреть, как Кубрик (его окрестил так отец, Василе Попеску, он на флоте служил) испугается, выскочит из будки, станет рвать цепь? Люш огляделся. Бабушка Дидина, по прозвищу Турчанка — а прозвали ее так за привычку пить кофе, перенятую у барыни Вэрэску, которой бабушка прислуживала целых тридцать лет, — мыла ступеньки, предварительно отбивая лед старым секачом.

Лучше начну с Турчанки, подумал Люш, выбрал четыре самых толстокожих ореха, подкрался на цыпочках к двери и разложил их на пороге. Ничего не подозревавшая Турчанка стучала секачом, разбрызгивая ледышки.

Но стоило ей приостановиться отдохнуть, как Люш с силой дернул к себе дверь. Раздалось подряд четыре выстрела— целый залп. Турчанка в испуге прижалась к перилам и задела ведерко с деревянным дном, в которое окунала пучок пакли; ведерко покатилось вниз, перескочило через будку Кубрика.

— Ах ты лоботряс! — завопила Турчанка. — Погоди же, я дурь-то из тебя вышибу! — И, грохоча огромными башмаками, кинулась на Люша.

Люш, смеясь и отбиваясь от ее слабых ударов, отступал к сеням. Но, на беду, вверху, на чердачной лестнице, появился отец — он тащил на спине тюк табаку — и наподдал Люшу коленкой так, что тот отлетел во двор, под самое окно.

— Ты что?! — крикнул отец. — Никак очумел? А ну отвечай!

Сосульки висели, как веретена, острием вниз, и сквозь их прозрачный ряд Люш увидел широкое лицо отца, напрягшиеся под тяжестью плечи, большие с желтыми прожилками глаза — и отпрянул, прижался к стене. Вдруг прибьет, думал Люш, а ведь того и гляди прибьет.

— Отец, — жалобно попросил он, — ты только не по ногам. У нас в субботу вечер. Пусть лучше Турчанка за волосы оттаскает, а ты сам последи, чтобы она меня как следует.

Нет уж, — воспротивилась Турчанка, — пускай отец тебе косточки пересчитает. Уважь-ка его, Василе, ведь он сегодня всю ночь где-то шлялся, бездельник этакий. Снесешь табак, дай ему хорошенько по заду-то.

— Вы ему наподдайте, мама, ведь, коли я возьмусь, ему не поздоровится.

Нет у меня силенок, — пожаловалась Турчанка. — Подержи его, я вот принесу свою палку да разок-другой приласкаю его по спине-то.

— Небось потом раздумаешь, — сказал Люш. — Ты сейчас мне всыпь, пока еще злишься.

— Оно конечно, тебе что, хоть и наподдам я, кости у тебя крепкие, а у меня рука болеть будет.

— Да ты его за ухо оттаскай как следует, — подначивал Василе Попеску.

Турчанка ухватилась за Люшево ухо своими слабыми пальцами, а Василе Попеску двинулся вниз.

Поняв, что отец от него отстал, Люш расхрабрился и крикнул ему вслед:

— Ты бы велел ей укусить меня за нос!

У Турчанки давно уже не было ни единого зуба.

Василе Попеску остановился и поглядел на Люша долгим взглядом. В его больших глазах промелькнули горечь и презрение, и от этого пареньку стало не по себе. Взгляд был жесткий, остекленевший, молчаливое осуждение сочилось из него, как вода из разбитого кувшина, и Люш оробел. Видно, отец здорово огорчился.

— Пап! — крикнул Люш, у него даже голос перехватило от жалости и раскаяния. — Иди сам побей меня.

— Чего ты мелешь? Очень ты мне нужен! — возмутился Василе Попеску.

Я, пап, обманул тебя. Помнишь лошадиные кости, что Турчанка припасла — варить кофе в костяной золе? Я ведь продал их за пять леев Тити Торофляке — он из них коньки собирается сделать.

Утихомирься, не то не миновать тебе трепки.

Турчанка сердито затрясла головой.

— Ускользнул, греховодник! Иди под окно, стряхни с себя блох-то!

— Бло-ох?! — удивился Люш. — Откуда им у меня взяться?!

— Господи, — запричитала Турчанка, подталкивая его. — Небось не святой! Сегодня первое марта, бестолочь, надо встать под окном и трижды крикнуть: «Март — в дом, блохи— вон!», не то летом блохи заедят.

— А сестрица Илинка кричала? Если она кричала, то и я крикну. Позови ее, пускай скажет.

— Фу ты, — досадовала Турчанка, размахивая решетом с орехами. — Видишь эти орехи? Так вот: все их разобью о твою голову, если не послушаешься.

Чтобы от нее отвязаться, Люш встал, попрочнее расставил ноги и трижды крикнул:

— Март — в дом, блохи — вон!

— Вот так, — успокоилась Турчанка, — Стариков надо слушаться, они не зря топтали землю. А теперь бери палку, с которой ночью шатался по деревне, и отправляйся отбивать лед с ячменя, что в конце огорода. А когда покончишь с этим делом, Турчанка сварит тебе кофейку, какой пила госпожа Вэрэску — царство ей небесное! — сладенького, пальчики оближешь!

— Напрасно ты за ее кости богу молишься, она своим кофием только в расход тебя ввела.

— Так я ж пью кофий из нута. Сама его по весне собираю, сама жарю. У, разбойник этакий!

От проклятий старухи Люшу только стало весело, и он отправился во двор. Ветер с вышины надул серые облака. Над кухонной трубой свились голубые ленты дыма. Кубрик, позвякивая цепью, с аппетитом слизывал с завалинки капли крови, что сочилась из тушки овцы, подвешенной на стене. Рядом, на деревянном помосте, высились ладно уложенные тюки табака, которые притащил Василе Попеску.

Люш отправился на веранду, где в углу стояла его палка с набалдашником. В соседней комнате Илинка просеивала муку; при звуке его шагов она высунула в приоткрытую дверь голову и сказала с завистью:

— В Рымник едешь, чертяка.

— Врешь ты все, — огрызнулся Люш, глядя на ее продолговатое лицо, испачканное мукой. — Врешь, потому что дура! — говорил он, размахивая палкой, будто хотел отвязаться от чертополоха.

Обругал ее, а сам все ждал — вот-вот она повторит, что он едет. Однако Илинка поняла, куда клонит братец, спрятала голову, и теперь только слышно было, как сито все быстрее ходит в ее руках. Из-за этой вредины Люш даже губы искусал от злости.

Несмотря на свои семнадцать лет, оба они, и брат и сестра, каждый день тщательно готовили друг другу множество подвохов. Чаще побеждала Илинка, потому что мать, от которой она унаследовала немного капризную мечтательность, всегда поддерживала и защищала дочь. Илинка была вылитая Катерина в молодости. Бывало, встанет Катерина поутру, поглядит на Илинку, и такое у нее чувство, будто живет она сразу дважды: сорокалетней женщиной, постаревшей и печальной, потому что так безжалостно обошлось с ней время, и черноглазой тоненькой девочкой с твердо очерченными темными губами, опьяненной своей молодостью, летящей по жизни с беззаботной легкостью ветра.

Василе Попеску считал, что это из-за Катерины Люш и Илинка постоянно не ладили. Когда они были детьми, Люш донимал сестру тем, что пугал по ночам. Он вставлял в свои редкие зубы спички, заворачивался в простыню, а в руках держал блюдце с зажженной цуйкой — цуйка горела зеленым пламенем, а Люш, переступив порог, опрокидывал стул. Илинка просыпалась, вскрикивала и забивалась под одеяло: фосфорные головки спичек над зелеными парами цуйки казались ей огненными клыками, они тянулись к ней, чтобы ее растерзать. Тут Люш убегал в свою комнату, сбрасывал простыню и, вернувшись уже в рубахе, делал вид, что очень удивлен, почему она кричит во сне…

Илинка держала сито обеими руками, трясла его и пела песенку про Рымник. Эта песенка так разозлила Люша, что он решил: вот вцеплюсь ей в косы и не отпущу, пока не выпытаю все про поездку в Рымник. Он оглянулся, удостоверился, что поблизости нет матери, но заметил во дворе Иордаке Нелерсы его дочь Марию и тут же позабыл про сестрицу. Василе Попеску стоял у входа на чердак, крутил в руке ремень, на котором перетаскивал тюки табака, и с удивлением наблюдал, как Люш перепрыгнул через пса и направился к скирдам соломы, и палка у него наготове, точно вот-вот собирается пустить ее в ход. Видно, хорек высунул нос из мякины, а парень его заприметил. «Эй, дурачина, палку-то бросай издали», — хотелось ему крикнуть, но он раздумал, разорвал ладонью паутину и пошел на чердак.

От двора Иордаке Нелерсы их отделяла низкая изгородь, и, чтобы сосед не бранился — зачем он пялит глаза на его владения, Люш забрался в скирду, там была пещерка, потому что часть соломы уже вынули для скота. Согнувшись в три погибели, вдыхая горьковатый запах старой соломы и мышей, он улыбался и наблюдал за Марией. В красной шерстяной шапочке, натянутой на уши, она бежала по двору, чтобы выбросить мусор и набрать воды из колодца. В нескольких шагах от него на содранной с бревна коре сидела на часах толстая кошка, уставившись куда-то остекленевшими глазами. Люш дважды пискнул по-мышиному, чтобы посмотреть, как у нее дыбом встанет шерсть и напрягутся лапки. А Мария шла спокойно, не подозревая, что за ней наблюдают. Про себя он посмеялся при мысли, что вечером станет ее передразнивать: покажет, как она в сердцах била о край ямы совком, потому что от совка не отставали картофельные очистки. Марии не было дома целых три дня. И все три дня Люш был сам не свой от тоски и сомнений: вдруг она снова отправилась к двоюродной сестре в Лаковиште, ведь та уже не раз звала ее, хотела познакомить с парнями. А сегодня ночью — было полдвенадцатого, и этот безобразник сверчок, разнежась в тепле, снова завел свою песню — что-то подсказало ему: Мария вернулась, она дома, в своей комнате. Он встал и тихонько свистнул в окно. Она вышла, крадучись, как привидение, чтобы отец не заметил.

На ней был один тонкий свитер, и она дрожала от холода и не хотела говорить, куда ездила. Он обнял ее, и, когда, целуя, прикусил ей губу, она вскрикнула. Ее волосы, тело, даже ее дыхание — все отдавало шелковицей, и в этот момент Люш понял: никуда она не ездила, просто забралась в дупло шелковичного дерева и наблюдала за ним — станет он искать ее или отправится к другим девушкам?

«А я знаю, где ты была, Мария».

«Где?»

«В дупле. На шелковице. Меня испытывала».

Мария рассмеялась, торопливо поцеловала его в губы и убежала домой. И тут же наверху, в комнате Иордаке Нелерсы, зажегся свет: наверно, проснулся от их шепота, закурил цигарку…

Вдруг Люш явственно услышал шаги. Кто-то подошел к его убежищу, чуть не на живот ему поставил корзину и теперь быстро сгребал в нее солому, засыпая Люша половой. Золотистая пыль стояла столбом, от нее захотелось кашлять.

— Жуй медленно, — послышался голос отца, — не заглатывай.

И тогда, оторвав свой живот от полной корзины, Люш предстал перед Василе Попеску. Толстые губы Люша бессознательно шевелились, будто он и вправду жевал что-то, а не пытался сплюнуть пыль.

— Стало быть, вот чем ты угощаешься! — сказал Василе Попеску.

— Чем? — растерянно произнес Люш.

Василе Попеску не ответил. Перешагнул через кору, где устроила свою засаду кошка, и оказался в соломенной пещере, рядом с Люшем. Отец был высокий — головой задевал за стреху, ему пришлось ползти на карачках, чтобы не засорить глаза. Полз и сердился, потому что решил: сын не иначе как отыскал айву, что с прошлого года хранилась в соломе, не зря ведь он так торопился, даже перепрыгнул через собаку, значит, открыл тайну.

Люш отодвинулся в сторонку и с интересом ждал. А во дворе у соседа Нелерсы Мария, отыскав полоску прочного льда, расставила руки и весело по нему катилась, юбка прилипла к ногам, и были видны красные от холода коленки.

Нет, айва не тронута, так и лежит в тайнике у столба, вокруг которого сложена скирда. Василе Попеску проделал колею в мякине, рыхлой и теплой, как опилки, только что вышедшие из-под пилы, стал вынимать ее. Так заманчиво выглядели эти большие золотистые плоды, что Люш улыбнулся. Их запах смешался с запахом пшеницы, затерявшейся в полове, мгновенно разлился в морозном воздухе, и от этого закружилась голова.

— Складывай а-йву в корзину, — приказал Василе Попеску. — И ешь. Небось для вас хранил-то.

— Папа, — в голосе Люша звенело счастье, — ты самый лучший отец на всей земле. Ей-богу!

Они шли к кухне, держа в руках корзину. Если Илинка скажет, что я и в самом деле еду в Рымник, отдам ей свою порцию, решил Люш. Отца спросить он не решился. Обычно Василе Попеску говорил мало и не слишком любил шумное веселье. Люш, узнав, что действительно едет, может, и не удержался бы — запрыгал на одной ножке, закричал бы от радости, а Василе Попеску это явно не понравится, и он, пожалуй, еще отменит свое решение.

Люшу хотелось поехать в Рымник, потому что от приятеля своей сестры — от Тити Торофляке — он слышал, будто появились такие зажигалки, которые, если на них нажмешь, играют четыре песни подряд. Да он сто леев растранжирит и купит целых три штуки. А вечером они встретятся с Марией, он потихоньку нажмет на колесики, и Мария так и обомлеет, когда услышит из его кармана музыку.

Но Илинка не желала с ним разговаривать. Муку она уже просеяла и теперь, стоя на коленях у края стола, заквашивала тесто. В кухне было только одно оконце, и, когда входишь со двора, она кажется полутемной.

.— Обозвал меня дурой, так не приставай. И то сказать, дурак из дураков тот, кто с дураками водится. Уходи, оставь меня в покое. Если не уйдешь, позову маму.

— Тише ты, — сказал он, понижая голос. — Так вот: если узнаю, что ты меня обманула с Рымником, я твоему Тити Торофляке ноги переломаю. В эту субботу на балу стенку будешь подпирать, а твой Тити на больничной койке лежать будет.

— Да ну его!

— Ла-адно! Попроси Турчанку заговорить его от робости.

Он приблизился к ней еще на два шага и продолжил угрожающе:

— А еще попроси тебя заговорить.

Илинка не успела остеречься — Люш вцепился ей в косы н встряхнул ее как мешок. Илинка закричала. На крик вбежала Катерина, только что вернувшаяся из деревни. Катерина и спрашивать не стала, кто виноват, — схватила мутовку и съездила Люша по заду.

— Ах ты, бессовестный, лоботряс проклятый. Отец, бедняга, надрывается, перетаскивает табак с чердака, чтобы тебе поехать в Рымник, а ты ходишь задираешься. Вот тебе! — И она влепила ему еще раз.

Илинка смеялась сквозь слезы, а Люш, скривившись от боли, одной рукой пытался схватить мутовку, а другой ощупью искал дверную щеколду.

— Бери заступ, отправляйся к кукурузному амбару, там винный бочонок зарыт, надо его вытащить.

А коли его вытащу, кто будет пить-то? — спросил Люш уже со двора.

— Ты чего там, Люш? — крикнул Василе Попеску с крыльца.

— Это мать. Мол, винный бочонок откапывать надо.

Катерина вышла на порог, и Люш отбежал шагов на пять.

— Пускай откопает, — сказала Катерина, — ты Дану в лицей бутыль свезешь. — И повернулась к Люшу. — Да поторапливайся, когда тебе говорят!

— Вас послушать — мне на шесть частей разорваться надо, — слабо сопротивлялся Люш, направляясь к сараю. — Турчанка меня посылает сбивать лед с ячменя, ты — бочонок откапывать…

— Ай-яй-яй, — притворно пожалела его Катерина. — Тяжело же тебе приходится, сыночек!

Тяжело не тяжело, главное, что в Рымник еду! — весело подумал Люш уже в сарае, взбираясь на бочонок; чтобы вырыть его, надо было подцепить заступом крышку. На стене висели три заячьи шкурки. Люш сильно дернул шкурки за хвосты, вырвал их и букетом разложил на сундуке с кукурузой, украшенном двумя целующимися голубками. Шкурки были для Илинки — подбить кожушок.

Между тем пошел снег. Снежинки летели мелкие, редкие, Люш остановился около сваленных табачных кип, закинул заступ на плечи, покачивает его, как коромысло, и смотрит на Турчанку — та скоблит котелок, хочет варить мамалыгу. Люш оглянулся — поблизости нет никого, кроме Кубрика — он лежит в будке, положив голову на порог.

— Турчанка, а Турчанка, — обращается Люш к бабушке, упиваясь собственными словами. — Ответь честно: кто посадил этот табак, кто его собрал, развесил сушиться на солнышке? Кто его связал в тюки?

— Известно кто.

— Предположим, что неизвестно.

— Ты, — ответила Турчанка. — Только ведь и другие не сидели сложа руки. Они в кооперативе — ты на нашем участке.

— Так знай, Турчанка, — продолжал Люш, — сегодня я впервые получу заработанные деньги и куплю тебе кашемировый платок.

— Дай тебе бог здоровья, батюшка! Я спрячу его в сундук и накажу, чтоб меня в нем похоронили. А на том свете всем стану его показывать: деду твоему, Петраке Рарице, и твоему дяде, Замфиру, — глядите, мол, это мне от внучка, от Люша то есть! Нет больше моей моченьки, Люш, батюшка, о последнем часе молю! — запричитала Турчанка, и Люша кинуло в дрожь от ее голоса.

Впервые он увидел, какая она старая и немощная. За эту зиму — что еще держится, хоть и на волоске, — Турчанка растаяла, стала маленькая, будто сжалась, чтобы защититься от холода, все глубже в нее проникавшего.

— Ой не могу, сил моих больше нету, — продолжала старуха, — пора бы пречистой деве взять меня на покой из этого мира.

От ее жалостных слов радость Люша как-то привяла.

— Не проси смерти, Турчанка, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты погуляла на моей свадьбе.

— Коли будет на то божья воля, я и мальчиков твоих покачаю на коленях.

— Обязательно, — подтвердил Люш с такой убежденностью, словно и жизнь, и смерть были у него в подчинении.

— Люш! — грозно крикнула Катерина, барабаня в окно.

— Уже готово, — ответил Люш. — Мойте бутыль для Дана. Хорошенько мойте, горячей водой.

Прежде чем откопать бочонок, Люш снял пиджак, чтобы не мешался, бросил его на перевернутый на мостках у амбара желоб и воткнул заступ в промерзшую под зимними ветрами землю. Было до того холодно, что острые звездочки снежинок не кружились в воздухе, а сыпались на землю, словно кто-то кидал сверху пригоршни соли, — ощерилась на прощанье зима-старуха. Люш — большой работяга — при каждом ударе заступа вонзал зубы в нижнюю губу с такой силой, что кровавая полоска сохранялась на ней не один день. Он воображал, будто расправляется со своими врагами из Лаковиште, теми парнями, с которыми Мария знакомилась у двоюродной сестры.

— Вот тебе! Не лезь в чужие дела! — Если бы они и на самом деле лежали в яме, он по меньшей мере дважды заехал бы им по спине. — Хочешь еще? — спрашивал он, поднимая заступ. — Вот тебе! Со мной шутки плохи, я из тебя котлету сделаю!

Бочка была пивная, вместительностью пятьдесят литров, толстой дубовой клепки, с прочными железными обручами. В ней доверху муста — виноградного сусла. Люш отбросил землю, снял прогнившую, заплесневелую солому, которой прошлый год ее обернули, потом стал на колени и попытался ее толкнуть.

Спина у него прямо хрястнула, и он решил взять заступ, чтобы зарыть яму, из которой, точно пена, валил пар, но вдруг с удивлением заметил, что бочка сама собой покатилась по двору прямиком к кухне. Бочка катилась, тяжело перепрыгивала через обломки кирпича, сплющивала смерзшийся навоз и наконец, ударившись о колоду, на которой рубили дрова и резали птицу, покатилась назад. Остановилась у плетня, медленно повернулась в ямке и снова — кубарем — к воротам, куда как раз въезжал присланный за табаком грузовик. Шофер по имени Джордже, двадцатилетний парень в комбинезоне танкиста со множеством накладных карманов, ничего не понимая, притормозил и загудел. Бочка ударилась о передний бампер грузовика и покатилась назад. Казалось, в ней спрятался ребенок, он сучит ножками — вот она и катается по двору.

— Папа! Турчанка! Идите сюда! Глядите, какое чудо! — кричал Люш. — Да маму с Илинкой позовите. Ну и сволочь! — яростно выругался он, позабыв, что рядом родители. — Будто черти в нее набились!

— Это что ж, она сама катится? — удивился Джордже.

Сама, — ответил Люш. — И в ней вино — слышишь?

Турчанка с Катериной перекрестились. А Илинка стоит в тоненьком платьице, руки перепачканы в тесте, глядит и смеется. Ничего подобного в жизни не видела. Она быстро кидает под бочку пригоршню орехов. Орехи с треском раскалываются. Люш собирает ядрышки, просит Илинку бросить еще. Высокий, худой, в черных, коротко подстриженных волосах быстро тают снежинки, он в одурении вертится у бочки, подпрыгивает, как Кубрик, машет руками, словно пьяный, которому взбрело в голову потанцевать.

— Осторожней, ноги отдавит!

— Останови ее, дядя Василе, — говорит Джордже, — ведь, если выкатится на улицу, да к «Продтоварам», сама остановится и разольется по бутылкам.

— Да, надо остановить — пора и за погрузку.

К огорчению Люша, Василе Попеску ставит бочку у стены, взбирается на нее, с помощью сверла вынимает деревянную пробку. Из отверстия с бульканьем поднимается мутная волна и стекает по грязной клепке, пятная снег.

— Ведро! — испуганно кричит Люш. — Скорее, не то все убежит!

— Погодите, — остановил Василе Попеску женщин. — Оно так и должно течь. Подпущу туда воздуха — оно утихомирится. И никакого чуда нет в том, что так бочка катилась, — просто в вине не было воздуха, оно бурлило и билось в стенки.

Катерина принесла шланг и наполнила оплетенную бутыль для младшего сына, Дана. Все ринулись к ней с кувшинами и кружками — чертовски сладкий, должно быть, вышел муст, — все, кроме Василе Попеску, который закидывал тюки с табаком на грузовик. Василе двигался медленно, молча — не к добру было это тягостное молчание. Люш, боясь рассердить его именно сейчас — ведь он сам же мог испортить все, что с таким трудом складывал целый день, — выпил муст залпом, только несколько капель упали на свитер, и залез в грузовик — принимать из отцовых рук тюки табака.

Между тем на пороге кухни показался Джордже, он стоял, опершись на дверь, облизывал губы, растрескавшиеся от мороза, и норовил улучить момент, когда Мария, дочка Иордаке Нелерсы, выйдет развешивать белье на проволоке, что тянется до самого навеса, — тут-то он и поднесет ей кувшин вина.

Если он только посмеет, подумал Люш, мысленно проклиная короткую цепь Кубрика, я пропал: вцеплюсь ему в глотку и — прощай Рымник!

Но беда пришла с нежданной стороны: Илинка отправилась в сарай за кукурузной мукой, увидела три хвоста, оторванных от дымчатых шкурок, и прибежала с ними к Василе Попеску.

— Ты только посмотри, — кричала она, заливаясь слезами, — посмотри, как он изуродовал шкурки, из которых ты обещал мне сделать воротничок и подкладку для кожушка! И все на мою горемычную головушку! Да он, того и гляди, сгребет все мои вещи и сожжет их. Хоть бы ты замолвил за меня словечко, коли ты не враг мне!

— Это ты мне врагиня! — набросился на нее Люш. — Хвосты-то, может, мыши обгрызли. Так чего же она меня виноватит, будто я их вырвал!

Ты!.. Ты! — кричала Илинка. — Ты один ходил сегодня в сарай. Доведешь меня, я из-за тебя убегу куда глаза глядят.

— А ты тоже помолчи, — сказал Василе Попеску. — Небось заячьи хвосты — не овечьи.

— Вот именно, — подхватил Люш. — Как-нибудь возьму у тебя ружье и настреляю ей десять зайцев, пускай обдирает их, пока не сдерет кожу себе с пальцев. Тоже мне сокровище— заячий хвост.

В сердцах Илинка бросила ему в физиономию остатки заячьих хвостов.

— Я бы на ее месте тебя камнем, — сказал Василе Попеску и, ухватившись за задний борт, поднял его.

Люш, потупясь, молчал…

— Тебе так холодно будет, — сказал Василе Попеску. — Крикни, чтобы принесли большую шубу.

— Не нужна она мне. Я тепло одет.

Лучше дрожать от холода, чем кутаться в шубу, пропахшую конским потом.

— Дело твое. Тебе дрожать-то… Давай, Джордже, залезай, и поехали.

Под лай Кубрика машина выехала со двора и обогнула колодец. Из-под ее брезентового верха сквозь снег Люш смотрел на постепенно удаляющийся дом. Дом стоял на околице, над обрывом, открытый всем ветрам. Стена, обращенная к полю, была черная, и на ней хорошо было видно, как мечутся в беспорядочном танце снежинки. Конек на крыше — шар из зеркальных осколков, его Василе Попеску принес в ранце с войны — напоминал сейчас свистульку, глиняную, с блестящей поливой, в детстве Люш капал в нее воду и свистел. Летом под ним повешу клетку с чечетками, решил Люш. Брат Дан, когда приезжал домой на зимние каникулы, сказал, что в Рымнике, на задах рынка, три раза в неделю специально торгуют птицами: голубей, чечеток, попугаев, пчелоедов продают. Люш собирался, получив деньги за табак, отправиться с Даном на рынок и купить парочку чечеток. Отдам Илинке, ведь дружок ее, Тити Торофляке, умеет плести из ивняка клетки и корзинки— только, не дай бог, накормит их чем не надо!..

Вдруг он замечает, что машина сворачивает с автострады и мчится по дороге к болоту. Что за черт! — недоумевает Люш, глядя на поле, утопающее в снегу. Горизонт смазанной полосой тянется за ним метров на сто. Но они-то знают, что делают. Может, так путь короче, успокаивает себя Люш и прислоняется спиной к табачным тюкам. Леденящий ветер свищет сквозь разорванный брезент.

— Распроклятая зима, — ворчит Люш, — держится вот уже пять месяцев, черт ее дери, и конца не видно. — Он вырывает из табачного тюка листок, золотистый, как пиво, растирает его на ладони и кладет труху в карман. Люш не курит, но Мария сказала: когда табачные крошки застрянут в подкладке, пиджак пахнет мужчиной.

Громко заскрежетал тормоз (вот осел этот Джордже, из него и конюх бы не получился, не то что водитель!), Люша отбросило назад, какой-то тюк покатился по ногам. Не успел Люш отбросить его в сторону, как Василе Попеску открыл борт, впрыгнул в кузов, навалил тюки на спину и скинул их в овраг, окаймленный кустами смородины.

Люш, оцепенев, глядел на отца.

— Вставай и помоги мне, — сказал Василе Попеску, — все выгружать будем, наш табак больной, его нужно сжечь. Давай, — продолжал он, поймав растерянный взгляд Люша, — я дома тебе не мог сказать — женщины бы завопили. А ты теперь уже взрослый мужчина, должен понимать. Государство нам как-нибудь возместит убытки. Это бывает, тут никто не виноват, я потом скажу маме, Турчанке и Илинке…

Он говорил, а сам бросал тюки, один за другим, и Джордже в черном комбинезоне танкиста подталкивал ботинком в овраг развязавшиеся связки табака. Люш взял было тюк, но руки не слушались его, руки безжизненно повисли вдоль тела. Беззвучно шевеля вспухшими губами, он спустился или, вернее, скатился с грузовика, сделал несколько шагов и застыл на другой стороне оврага. Теперь сНег падал густой, хлопьями, ему вдруг показалось, будто в воздухе над полем носятся белые мышата, — и он отряхнулся. Где-то на озере заступом разбивали лед, звук был резкий, пугающий.

Внизу, на дне оврага, Василе Попеску зажег спичку и сунул ее в кучу сухого табака. Волна тяжелого сизого дыма взвилась вверх и рассыпалась, поползла по кустам смородины. Искорки плясали по табачной горке, гасли и загорались вновь. Казалось, лисята высовываются из ямы и лижут воздух.

— Эти деньги… — начал было Люш.

— Хотел прокутить сегодня на балу? — криво усмехнулся Джордже.

— Нет, я дома скажу, что деньги получу позже…

И сам удивился своим словам, потому что хотел сказать совсем другое. Он хотел сказать, что было у него много планов, как их истратить, а вот получилось совсем по-другому.

Василе Попеску согласился, кивнул, и Люш, отойдя от края оврага, снова глянул на огонь. Турчанка как-то сказала ему, что у детей дурные поступки отпечатываются в глазах— в те поры очень уж он любил слизывать с горшков сметану и потому, пробираясь в погреб, крепко зажмуривал глаза, а если случались поблизости Кубрик или кошка, запирал их на день в каком-нибудь заброшенном сарае. И вот теперь он вдруг струсил: а что, если, когда он войдет в дом, Турчанка, Катерина или Илинка посмотрят на него и по глазам сразу поймут, что случилось? Сделав несколько шагов, он сердито рассек ладонью воздух, будто отгоняя детские суеверия, и повернулся к костру, в котором горел табак. Земля, точно живая, жадно вдыхала горький дым и выбрасывала грязные струйки в снежную пелену над озером и полем, где рождалась обреченная на скорую смерть последняя вьюга этого года.

А Люш все глядел на красные искры, улетавшие с ветром, и думал. Пожалуй, это было первое в его жизни настоящее горе.

1964

Красный петух

— Красный петух… — сказал задумчиво Штефан Дрэ- ган, инспектор народного совета, когда однажды февральским вечером вынуждены мы были заночевать в дальней деревушке, и начал свой рассказ.

Был такой случай в пору моей юности, не со мной, с одним моим тогдашним товарищем, Ионом Кирьяком, с которым мы вместе горе мыкали. Свела нас судьба в год великой засухи, нанялись мы оба работниками к одному зажиточному хозяину, Георге Жинге, в селе Плэтэришть, что на самом берегу Дуная. У Жинги было тридцать погонов земли в пойме, росла там отличная кукуруза и рис, был табун лошадей голов в двадцать, не меньше, были две лодки и сети для ловли рыбы и еще был глинобитный амбар, пристроенный к каменному дому, в большом казане там гнали цуйку. По осени из амбара шибало таким мерзким зловоньем, хоть святых выноси. Хозяйские индюшки, наклевавшись как-то выжимок, замертво упали, до того опьянели.

Пришел Кирьяк в Плэтэришть издалека, гоняли его по свету голод и тяга к перемене мест — какой-то неукротимый дух бродяжества жил в этом человеке, страсть к новизне. С малых лет таскался он по дорогам, живал и среди цыган, и среди станционных грузчиков, побывал у горцев, выучился резьбе по дереву, ходил в море с рыбаками и любил повторять: «Тогда человека узнаешь, когда с ним вместе два шторма переживешь». Работал Ион и на хуторах, и в городе, нигде не прижился; родителей своих он не помнил и пошучивал, что у него их и вовсе не было, а помнит он, мол, себя с того самого утречка, когда встал на ножки и пошел куда глаза глядят. Ни у кого дороги не спрашивал, бродил по горам и равнинам, словом, жил как птица небесная.

Как-то весенней ночью Жинга наткнулся на Кирьяка, уснувшего под орехом, у самых ворот, и натравил на него собак.

— Кыш, кыш, несмышленые, — ласково улыбнулся им Кирьяк, — нешто я для вас пожива? Кости во мне стучат, как в мешке орехи.

Он и в самом деле был ужасно худ — жердь, да и только.

Нанялся он работником к Жинге только за одежду и харч. Одежонку ему дали самую что ни на есть завалящую, и мне точь-в-точь такая же досталась месяц спустя — видать, носил это барахлишко не один батрак, которого Жинга потом со двора спровадил. Штаны на Кирьяке парусом полощутся вокруг ног, пиджак на плечах мешком висит, ни дать ни взять огородное пугало.

Жинга обращался с нашим братом круто, закон у него был один: кто кормит, тот верховодит, хочешь жрать — подчиняйся, не хочешь — проваливай и околевай как собака.

— Нет, так дальше не пойдет, — заявил ему однажды Кирьяк. — Встаем затемно, с утра до ночи вкалываем, света не видим. Не скотина же!..

У Жинги даже глаза на лоб полезли от такой наглости.

— А ты чего захотел? — прорычал он. — Дрыхнуть до обеда? Ну и уматывай! Мне дармоеды без надобности! Давай-давай!..

Кирьяк этак не торопясь подошел к нему близехонько и, как бы о чем-то к делу не идущем, говорит:

— Слышь, хозяин, я и средь бихорцев живал…

— Ну и валяй к ним! Мне что за дело, где тебя ветром носило?

— Это я к тому сказываю, — продолжал Кирьяк, — что у них, у бихорцев-то, так повелось искони: ежели кто осатанеет да супротив них что злое замыслит, выберут они ночку потемней да и подожгут хозяйский двор со всех четырех концов, а потом еще влезут повыше да крикнут сверху три раза: красный петух!.. Вот оно как у них…

Жинга будто язык проглотил. С тех пор он малость помягчел, иной раз даже, как увидит, что надрываемся мы, свое плечо подставит, поможет. Жена его, та по-прежнему из дому носа не показывала, все ей принеси да подай. Тица, ихняя дочь, — тоже. Только Тица, не в пример своему батюшке, обращалась с нами вежливо — когда душевно и с благодарностью, если мы ей в чем-нибудь угождали, а когда и не замечала вовсе: кто мы для нее были — голь перекатная. А она как-никак хозяйская дочь. Девка она была хоть куда, статная, ладная, семнадцать годков только-только стукнуло, и ученая, хотя ее, правда, из лицея за какие-то провинности дважды вышибали, а на третий раз она и сама дома осталась. Глаза у нее громадные, как сливы, лицо круглое, губы нежные, и любила она их зубками покусывать; каштановые волосы до пояса, бывало, распустит их, рассыплются они по загорелым плечам — любо-дорого смотреть.

Кирьяк перед хозяином не робел, а при Тице становился кротким как овечка, прямо на глазах менялся человек. Куда только девалась его дерзкая удаль, куда пряталась! Стоит он, бывало, перед ней тихоня тихоней, мнется, как красна девица, слово сказать боится. Поначалу я думал, робеет он, потому как она ученая, а потом стал замечать, что от одной ее улыбки он, как цветок, распускается, все обиды забывает. И понял я, что беда с ним случилась — втюрился он в Тицу.

— Эх, паря! — сказал я ему. — Выкинь ты дурь из головы! Не ровен час заметит хозяин, он тебя живо со двора выметет…

Но где там! День ото дня страсть его все сильней разгоралась, он никого и ничего не видел, кроме Тицы. И она, как всякая девушка, стала примечать, что он по ней сохнет. И ничего, не рассердилась. Наоборот, стала усердней его обвораживать. То, бывало, ее из дому не вытащишь, а тут она сама повадилась во двор выходить. Нет-нет да и пособит нам чем-нибудь. Особенно в азарт она входила, когда мы жеребчиков-двухлеток, что недавно из табуна, приучали к упряжи. Вот уж с ними мука была! Они и кусались, и брыкались, и лягались, а иной, побойчее, так рванется, что и оглобля пополам. Для Тицы не было лучше забавы: возьмет она хлыст в руки и давай такого норовистого жеребчика подхлестывать, а сама смеется от удовольствия, колокольчиком заливается. Страха не знала. А может, для форсу, чтобы любовались ею, храбрость выказывала. Кирьяк, глядя на ее забавы, млел и таял.

Как-то и Жинга застал дочку за таким опасным развлечением и прямо-таки рассвирепел, погнал ее в дом, от греха подальше, а Кирьяк, напротив, стал ее подзадоривать, дразнить.

— Эх ты, трусиха! — сказал он с наигранным сожалением. — А я-то думал, ты ничего не боишься. Куда тебе до буковинских девчат. Вот уж кому сам черт не брат!

Но Тица была смелая девушка и вскоре нам это доказала: на деревенском празднике она проплясала всю ночь с Кирьяком, отказав поповичу Луке, который так и просидел До утра возле стенки. Жинга, не вынеся такого позора, подскочил к дочери, оттащил ее от Кирьяка, уволок домой и отдубасил без всякой жалости. Наутро он позвал нас и приказал:

— Собирайте манатки и на рисовые поля, за Дунай! Чтобы духу вашего на дворе не было!

На том берегу Дуная всеми работами на полях заправлял свояк Жинги, Берекет, он же смотрел за насосом, который не переставая качал воду для рисовых посевов, потому как в то засушливое лето солнце так и норовило их сжечь. Жара стояла, как в раскаленной печи, семь потов, бывало, сойдет, покуда с лопатой да мотыгой обойдешь все поле, окучивая проклятый рис. Кормили нас одной просяной кашей, а ночевать приходилось в хибарке, где, кроме нас, спали еще человек пятнадцать цыган, нанятых на прополку. В такой тесноте спали, что ноги не вытянешь, подбородком в колени упираешься; да еще духота, вонь — почище, чем от казана с цуйкой во дворе у Жинги, не говоря уже о том, что от цыган, заядлых рыболовов, несло рыбой и тиной. И на воле тоже не поспишь — комары заедят.

Кирьяк от тоски по Тице места себе не находил, заставлял цыганок петь ему, гадать на картах. Виделись они с Тицей только по воскресеньям, когда мы в село приезжали.

Тица ждала его на берегу, и для Кирьяка наступал рай. Никто им не мешал. Жинга со своей благоверной обычно уходил в церковь, а вернувшись, садился пить цуйку — и напивался так, что его залихватски торчавшие вверх усы опускались вниз и висели подковой под носом. Напившись, он горланил всегда одну и ту же песню:

Ох-ох-ой!

Не стало жизни никакой!

Тэрэнте пишет Брэтиану:

«Я полечу аэропланом.

Чтоб снова рядом быть с тобой!»

Кирьяк с Тицей забирались в сад, а я, развалившись возле амбара, жарился на солнце. Нагулявшись всласть, они возвращались из сада. Тица садилась около голубятни, принималась свистеть и гулить, приманивая голубей. И они в самом деле слетались, садились ей на руки, на плечи, а она тихонечко, чтоб не спугнуть птиц, шевелила рукой или поводила плечом — голуби только переступали лапками, но не улетали. Вот уж все диву давались. Кирьяк прямо-таки пожирал ее глазами. А мне, глядя на него, казалось, что это он колдует, он заставляет голубей слушаться Тицу, а она, покорная его незримой воле, сама того не подозревая, делает все по его велению.

Я и до сих пор думаю, что так оно и было, хотя, может, и ошибаюсь. Кончалась игра с голубями обычно так: из окна высовывалась пьяным-пьяная Тицина мать и хриплым голосом кричала:

— Хватит! Пускай работники к себе убираются.

И Тица без всякого сожаления покидала нас и, смеясь, убегала в дом.

Что творилось в ту минуту с Кирьяком, передать трудно, он весь сникал, резко повернувшись, уходил на берег, к лодке.

Как-то воскресным утром Берекет по обыкновению выключил насос, и цыгане, погалдев немного, решили ехать к Жинге за недельным заработком и нас с собой позвали.

— Зря едете, — отговаривал их Берекет. — Жинга только вчера рыбакам платил и нынче Скорей удавится, чем даст хоть полушку. Ждите тут, сам приедет, разберется, сколько вам причитается.

— Ты бы и разобрался, — возразил Кирьяк. — Люди целую неделю спину гнули. Поезжай с нами и доложи честь по чести.

Но Берекет ехать наотрез отказался, да и Кирьяк не больно настаивал — не за тем он в село ехал.

Жинга, застигнутый врасплох, не только расплатился с цыганами, но и сверх платы, под их нажимом, выдал две бутылки цуйки. Весь кипя злобой, он подошел к нам и сквозь зубы процедил:

— Шутки надо мной шутить вздумали? Это вам даром не пройдет! Теперь вы у меня попляшете!..

И ведь придумал, стервец, как отомстить. Назавтра поплыл с нами на ту сторону, оглядел поля и вернулся обратно— оставив нас без лодки. Связал по рукам и ногам. Кирьяк совсем отчаялся, ходил как потерянный, ни с кем не разговаривал; ни насмешки Берекета, ни песни цыганок его не трогали. Он весь осунулся, ссутулился, будто на него взвалили мешок с булыжниками, ничего не ел, сон потерял. Голубые, всегда ясные глаза его потускнели, запали, взгляд стал загнанный, тревожный. И не в силах совладать с собой, он ночью растормошил меня и шепнул:

— Выйдем, дело есть.

Я покорно последовал за ним. Он привел меня к самой реке. Взошедшая луна протянула между берегами узкую сверкающую дорожку. Река лежала ровная, тихая, недвижная, будто каменная. Слева от нас, становясь все меньше и меньше, уходил вдаль пароход, будто проваливался в невидимую яму. От реки веяло свежестью, чернели склоненные над водой ракиты.

Кирьяк пошарил в дупле, вытащил два донца от корзинок.

— Прикрою клетку, — пояснил он, — чтоб чужие коты не лазили. Знамо дело, голубку сцапать недолго. — И тут же деловито спросил: — Плавать умеешь?

— Умею.

Поплывем со мной. Одежонку на голову — и айда.

— Пошел к чертям! — отругнулся я. — У тебя что, от цуйки мозги размякли? С ума спятил — в такую даль плыть?

— Ладно, как знаешь, — ответил он и вошел в воду.

Река тут же приняла его в свои нежные, убаюкивающие объятия.

— Ион, не дури!'Ион! — взмолился я, вконец растерявшись и не зная, как быть.

Пока я мешкал, Кирьяк отплыл довольно далеко. Его торчащая из воды голова с узелком одежды напоминала бревнышко, которое течением неуклонно влечет в море. Я как очумелый заметался, то бросаясь к воде, то выскакивая на берег, кричал, звал, упрашивал, но это только подстегивало Кирьяка. Вскоре я совсем потерял его из виду. Я бросился наземь и, плача и хохоча, заколотил по земле кулаками.

Я был беспомощен, как малое дитя, и клялся жестоко отомстить, если с Кирьяком что-нибудь случится. Тица свела его с ума. Тица первая и поплатится. Тица, разгуливающая с голубем на плече, потому что ей противно смотреть, как напивается ее отец.

Но все обошлось. К утру Кирьяк вернулся целым и невредимым, я кинулся его обнимать, но он отстранился и, смеясь, спросил, какая муха меня укусила. Вот она, человеческая благодарность! Ты за него душой болеешь, можно сказать, места себе не находишь, а он и не замечает.

Тица провела с ним всю ночь в саду. Кирьяк был вне себя от счастья, он снова шутил, смеялся, балагурил, пересказывал мне кучу подробностей их свидания, которые для влюбленных так же важны, как солнце для небес. Одно только вселяло в него тревогу: ему показалось, что кто-то из домашних видел их, выследил. Впрочем, и это не могло омрачить его радости, да и я по мере сил пытался развеять его тревогу.

— Посуди сам, — сказал я ему, — видал бы Жинга, он бы тебя придушил на месте, да и мамаша глаза бы выцарапала. Помстилось тебе! У страха глаза велики!

Но чуяло мое сердце, что другу моему грозит беда. Сердцу доверять нужно. Так оно и вышло. Да разве заставишь влюбленного быть осторожным?

Любовь с оглядкой — что ж за любовь! Влюбленные жизнью жертвуют ради любимых, какая уж тут осторожность! Говорят, любовь делает человека прекрасным, но она же делает его и безрассудным. А мой друг был влюблен, и влюблен до чертиков. Так что на другой же вечер, как только цыгане уснули, поднялся он и пошел на берег.

Я встал и отправился за ним, чтобы удержать его от глупостей. Зачем горячку пороть: выждал бы. Нагнал я Кирьяка уже за полем, у самой реки, возле купы тополей. Кирьяк спустился в ложбинку, там у него оказалась привязанная лошадь. Как он мне объяснил, угнанная из чужого табуна.

— И куда же ты собрался? — спросил я.

— А тебе какая забота? — огрызнулся он. — Проваливай!

Ах так! — взъярился я. — Не пущу тебя! Никуда ты не поедешь! Вот шумну Берекету!

Кирьяк оторопел, потом стал меня с жаром убеждать, почти умолял:

— Пойми ты, мне нужно. Тица ждет. На лошади я мигом доберусь, даже раздеваться не стану. Опасности никакой, только держись крепче за холку — и дуй. Лошадь — она легко переплывает. Лишь бы на голову ей не налегать, чтоб воды не хлебнула. Я и утром так плыл. Ну, пусти меня…

По тропинке, протоптанной цыганами, он вывел лошадь на холм, к тополям, мы глянули на реку и остолбенели: прямо к нам, из Плэтэришти, разрезая волны острым носом, направлялась лодка. Гребец был человеком ловким и опытным, потому что лодка двигалась очень быстро.

— Тица плывет! — воскликнул Кирьяк. — Тица!

Одурев от радости, он прыгнул с высокого обрыва на кромку песка у самой воды.

Я остался стоять в тени тополей.

Лодка приближалась, но плыла она в сторону рисовых полей, будто собиралась свернуть в другой рукав реки.

— Тица! Тица! — как безумный заорал Кирьяк. — Сюда! Сюда!

Лодка слегка подпрыгнула и развернулась, от нее во все стороны разошлись круги, словно кто-то кинул на воду свернутый бухтой канат. В лодке мы увидели не Тицу, а ее отца. Кирьяк шарахнулся и проворно стал взбираться на крутой берег. Жинга присел на корточки, и грянул выстрел.

Тут же последовал другой, как бы преследуя эхо, гулом разошедшееся по всей реке. Из хибарки с криком высыпали цыгане, но Жинга, отбросив ружье, уже плыл обратно, очевидно уверенный, что никто его не видел, во всяком случае — не узнал.

Кирьяк, слегка прихрамывая, вскарабкался на откос. Дробь угодила ему в ляжку, но рана оказалась неглубокой, и он мог двигаться без посторонней помощи.

— Никому не говори, что видел, понял? Никому! — шепнул мне Кирьяк каким-то сиплым, не своим голосом.

Я пообещал, хотя, убей бог, не мог взять в толк, зачем это ему. Цыганки, охая и причитая, перевязали ему ногу, а цыгане шумно бранились, грозили неизвестно кому. Один только Берекет как ни в чем не бывало заглянул к нам и, насвистывая, ушел к себе в конуру, вырытую прямо в земле, близ насоса.

Цыгане угомонились только к полуночи, Кирьяк метался, стонал.

И все же, когда я утром проснулся, его в хибаре не было. Цыгане сказали, что видели, как он поднялся, собрал вещички в узелок, закинул его за спину и ушел по дороге через выжженное поле.

Мы с ним были друзья, все делили пополам, а он ушел, даже не попрощавшись. Вот она, дружба-то! Теперь ищи ветра в поле! Он был из тех людей, кто не выбирает дорог…

После полудня неожиданно приехал Жинга, приехал пьяный и стал шнырять по сторонам звериными глазами. Тут я понял, что он трусит, а я-то считал его смельчаком; напасть из засады по-волчьи, хладнокровно убить он мог, но совладать с собой, унять страх было ему не по силам. Страх пригнал его на место преступления — не оставил ли он каких следов?

Цыгане встретили его поклонами и жалобами, а Берекет встал в стороне, скрестив руки на груди, и как бы говорил: я-то кое-что знаю, ну и что ты теперь со мной сделаешь?

Жинга пыхтя влез на бугор, разделявший два маленьких залива, оглядел рисовое поле и, обернувшись ко мне, сказал:

— Покличь Кирьяка.

— Его и след простыл, — вместо меня ответил Берекет. — Кто-то ночью подстрелил его, вот он и убрался…

Жинга с каким-то присвистом втянул в себя воздух, не то вздохнув, не то поперхнувшись, и вдруг остервенело накинулся на меня, хотя я не произнес ни звука.

— Марш работать! Бездельники! Околеешь тут с вами! По миру пойдешь! Без ножа режете, разбойники окаянные!

Я повернулся и пошел на поле.

Но не успел я сделать и десяти шагов, как Жинга меня остановил:

— Стой! Бросай лопату! Со мной поедешь в село!

Взбесился он, что ли, или совсем с панталыку сбился?

Но не тут-то было, Жинга оказался стократ хитрее, чем я предполагал.

Два дня я прожил как чумной, дурные предчувствия преследовали меня. Ощущение тревоги, мысль, что должно случиться что-то непредвиденное, ужасное, не давала мне покоя. Тицу держали под замком, и только вечером, когда становилось прохладней, мать выводила ее на полчаса постоять на галерейке.

Предчувствие меня не обмануло. На третий день, как только стемнело, Жинга велел мне приготовить повозку для дальней дороги, положить два мешка пшеницы, горшок меда, вывел из дому Тицу, посадил в повозку и повез в Брэилу, к какой-то дальней своей родне.

— Смотри в оба! — наказал он мне, выезжая в ворота. — Оставляю тебя за сторожа моего добра, теперь ты за него в ответе, покуда я не вернусь. А я прибуду к вечеру послезавтра. Ежели придут цыгане или еще кто, гони в шею, собак спускай.

Той же ночью перед рассветом нежданно-негаданно нагрянул Кирьяк. Я впустил его с опаской. Изменился он до неузнаваемости: оброс, одичал, того и гляди укусит. Лицо заострилось, запавшие глаза источали боль. Смотреть в эти глаза было невыносимо тяжело.

— Зачем пришел? — спросил я. — Мало тебе досталось?

— Я пришел за Тицей.

Голос у него был скрипучий, надтреснутый, с какой-то непривычной хрипотой — скрежет, а не голос.

— Опоздал, браток. Нынче ночью увезли Тицу. Нету ее.

— Врешь! Тут она! — прорычал он. — Запертая сидит в дальней светелке. Зачем обманываешь, друг?

— Говорят тебе, увез ее Жинга! — обозлился я. — Увез к чертям собачьим!

Кирьяк долго пытливо смотрел на меня, потом, отстранив рукой, вошел в калитку и тут же исчез, будто растворился в темноте. Я даже сообразить ничего не успел, как он очутился во дворе. Я кинулся за ним, переполошив собак. Во дворе его было не видать. Вдруг я заметил, как он с ловкостью кошки взбирается по стенке на крышу хозяйского дома. Я хотел броситься к нему, удержать, но на пороге появилась хозяйка, простоволосая, сонная, в нижней рубахе и босая.

— Эй! — крикнула она мне. — Что у тебя? Почему собаки брешут?

— А шут их знает! — ответил я ей. — Лошадки потревожили. Буйные они еще, малолетки-то…

Хозяйка решила сама проверить, зашлепала к конюшне. Я обомлел. Не соображая, что делаю, я преградил ей дорогу.

— Да я их уже усмирил! Две там больно норовистые. Так, может, их к коновязи…

— В сарай сведи, — прервала она меня. — Да покрепче привяжи, накоротко, чтобы не сорвались…

Она сладко зевнула, потянулась так, что косточки хрустнули, и пошла обратно в дом. Я отправился в конюшню к лошадям. Но не успел и шагу ступить, как услышал ее истошный крик. Я обернулся — и замер, будто прирос к месту. Над гребнем крыши, разгоняя тьму, поднимался летучий вихрь огня, и над всей поймой разнесся победный клич:

— Красный петух! красный петух! красный петух!

С той поры прошли годы и годы. Кирьяка больше я не встречал, так ничего о нем и не знаю.

1959

Лишка

Проводив мужа на войну, Лишка заколотила досками окна и двери своего дома и перебралась к отцу, что жил с четырьмя сыновьями в домишке на берегу реки при кирпичном заводе, как раз под нашим садом. Лишке едва минуло девятнадцать лет, была она высокая, тонкая, с длинными темными волосами, большие глаза горели молодой страстью, маленькие груди вызывающе подпрыгивали при ходьбе, рот был красный, как ножевая рана, оливково- смуглое лицо затенено густыми бровями, что двумя черными колосьями сходились у переносицы.

Я дружил с ее младшим братом, и он рассказывал мне, будто их отец, зная, что Лишка усердием не отличается, а любит бить баклуши, встретил дочь неприветливо и не ждал от нее ничего путного: спасибо, коли будет готовить, стирать и чинить одежду.

На кирпичном заводе вставали с зарей, завтракали сваренной на плите мамалыгой и принимались за работу. Доставали мотыгами глину из оврага, смешивали с песком и речной водой и мяли ногами, пока она не становилась такой мягкой, что ее можно было выкладывать в формы. Работали весь день до изнеможения, делая перерыв на час, чтобы пообедать, работали и ночью — при свете луны и огня, горевшего в жаровне перед домом, хотя из-за дождей в горах река была порой такой студеной, что холод пронизывал до костей, да и песок густел очень медленно.

В первые дни Лишка, дабы задобрить отца, надевала не вишневое шелковое платье, а другое, старое — ни дать ни взять тряпка, которая только и годится что на помойку, — и работала наравне с братьями, вздыхая свободно, лишь когда ее посылали за осликом, которому приглянулся лужок клевера в господской усадьбе. Но это продолжалось недолго. В одно прекрасное утро Лишка, прикинувшись смертельно усталой, не вышла из дому, а, разморившись от лени, пролежала в теплой постели до самого обеда. После обеда, хоть ей и не хотелось спать, она улеглась в тени, то и дело прислушиваясь, что говорит отец и не собирается ли извлечь ее за косы на свет божий. Но старик оставил дочь в покое, чтобы посмотреть, надолго ли хватит у нее нахальства. К тому же он хорошо знал, что ленивая и вздорная бабенка хуже самого дьявола.

Лишка встала незадолго до захода солнца, но и тогда нет чтобы ставить кирпичи в печь, она взяла крючки и не спеша отправилась к речной заводи на опушке леса — рыбу удить.

Всем было ясно, даже мне — а я в то лето как раз начал учиться искусству ужения рыбы, — что идет она купаться: уж очень редко в облюбованную ею заводь заплывал какой-нибудь карп, там целый божий день полоскались деревенские девки.

Возмущенные такой дерзостью, братья напустились на старика, требуя, чтобы он вернул Лишку назад, и грозя, что вечером не пустят ее на порог. Отец поставил на землю носилки, на которых таскал кирпичи, и отправился следом за дочерью. Лишка заметила его с высокого берега реки и остановилась. Старик отечески пенял ей, что поселилась на кирпичном заводе, вместо того чтобы жить в своем доме: сидела бы там сложа руки и спала сколько влезет, пока уши не вытянутся от голода. За его ворчаньем Лишка и не заметила, как отец оказался рядом, на обрыве. Не говоря худого слова, он поднял руку и ударил ее по лицу, да так, что она закричала и согнулась от боли в три погибели. Он не дал ей опомниться и ударил второй раз, сильнее, — за лень и глупость. Коли не хочет месить глину и обжигать кирпичи, пусть слоняется по деревне и гадает на картах, так и на кусок мяса к обеду заработать можно, и на цуйку, и на табак.

С того дня Лишка запаслась морской раковиной для гадания и засаленными картами и принялась бродить по улицам и морочить голову мужикам и бабам. Уж так хитра была цыганка, что стоило ей томно из-под ресниц поглядеть на человека, и он готов был отдать ей и дом, и телегу с лошадьми в придачу. Женщины платили ей чем могли: цыплятами, яйцами, а то и деньгами, завязанными в уголке головного платка.

А она гадала им про червонного или бубнового короля, толкуя о радостях, которых не было, о дальней дороге, по которой многие уходили безвозвратно, об известиях, которых многие не получали, и о счастливой звезде, которая не для всех загоралась. Старухи и молодухи слушали цыганку затаив дыхание и многие верили ее словам, ибо, уходя от нее, чувствовали, что тоска гложет их меньше и надежда оживает в сердце.

Как хорошая гадалка, Лишка сделалась предметом поклонения всего кирпичного завода. Отец и братья, пристрастившись к даровой выпивке, боялись чем-нибудь рассердить, прогневить ее. Никто и не помышлял о том, чтобы звать ее работать. Лишка делала что взбредет в голову, и никто не требовал от нее отчета. И раз ее не пытались заставить работать, утром она вставала раньше всех. Солнце, подернутое лиловой дымкой, находило ее в реке или в огороде на другом берегу — оттуда она приносила в подоле перец и помидоры. Иногда она уходила в лес. Мы с приятелем не отходили от нее ни на шаг, искали грибы, птичьи яйца, рвали цветы, травы и собирали землянику в лист лопуха, а потом лакомились ею где-нибудь под обрывом, над которым кружили пчелоеды. Лишка учила нас есть землянику, давя языком о небо — так сок, прохладный и сладкий как мед, гораздо вкуснее, — но нам было некогда смаковать.

В деревне Лишка появлялась каждые два-три дня — и только в тех домах, где ее ждали. Очень редко стучалась она в другие двери. Остальное время купалась и загорала нагишом, лежа на песке среди ивовых кустов.

Часто старик и его сыновья, работая, затягивали песню, а Лишка подхватывала и пела с такой страстью, что женщины, спускавшиеся с коромыслом к реке, останавливались, чтобы послушать. Огонь перед домиком окутывал ее золотистыми искрами, и люди, видя, как она проворно снует у очага, накрывает на стол и стелет постели, думали, что она спешит закончить дела и уйти, потому что голос ее, певший цыганскую песню, волнующую и печальную, звучал как любовный призыв, посланный какому-нибудь парню, поджидавшему ее в сумраке леса.

В одну прекрасную субботу нежданно-негаданно славе Лишки-гадальщицы пришел конец. Дело было днем. Лишка отправилась в лавку купить ситца на платье. Хозяин отмерил ей три метра, и они стали торговаться. Но тут в лавку вошла женщина лет пятидесяти, осунувшаяся, заплаканная, убитая горем. То была служанка из барского дома, она пришла купить свечи, чтобы зажечь их у изголовья сына — он утонул утром в реке, и вода вынесла его на каменистый берег в глубине леса. Завидев Лишку, бедная женщина вспомнила, как несколько дней назад цыганка гадала ей на картах и посулила, что скоро ее ждет великая дость. Обезумев от горя, она набросилась на Лишку, крича, что та обманывает людей выдумками и ложью, называя воровкой и паршивой собакой, и не перестала кричать даже тогда, когда люди, толпившиеся по ту сторону дороги, У мельницы, ввалились в лавку, привлеченные ее воплями и причитаниями. Лишка была так потрясена, что не могла вымолвить ни слова. В конце концов она пробралась сквозь толпу и исчезла.

В воскресенье утром, когда она пришла в деревню со своими картами и раковиной, ее никто не захотел впустить в дом. Вернулась она с пустыми руками, и отец, ждавший своей чарки цуйки и пачки табаку, посмотрел на нее с нескрываемым отвращением. Братья тоже глядели зверем.

— Нет у меня ничего! — закричала Лишка, уперев руки в боки, готовая дать им отпор, и старик помимо воли вымученно улыбнулся синими потрескавшимися губами, а братья опустили на землю лопаты.

В ней кипело что-то враждебное и чужое, какая-то сила, которой следовало остерегаться, и у цыган достало ума оставить ее в покое и не звать с собой на работу. Она сидела в домушке, где горьковато пахло старым тряпьем, стирала, штопала, рубила барбарис для уток и молчала. Она вдруг забыла дорогу в лес и больше не ходила купаться.

Мы с ее младшим братом играли поблизости, думая, что она возьмет нас в лес собирать ягоды и птичьи яйца, но ей было не до этого. Управившись с делами, она садилась на большой камень перед домом и задумчиво глядела на реку с солнечными бликами, на ивы и косарей, что размеренно двигались по полю.

Через неделю после происшествия с женщиной, у которой утонул сын, Лишка поднялась в наш сад и попросила у меня бабушкины ножницы. Я одним духом слетал домой и принес ей ножницы. Она сунула их за пазуху, туда, где лежала раковина для гадания, и ушла, сказав, чтобы мать, когда вернется с поля, пришла к ней на кирпичный завод. Я сделал, как она просила.

— Тетенька, — сказала Лишка моей матери, — хочешь, скажу, жив твой муж или помер…

И, не заставляя себя упрашивать, подошла к ларю с кукурузной мукой, вынула решето, перекрестила его, бормоча непонятный заговор, потом поставила решето боком, на кончик ножниц, которые держала двумя пальцами, и решето стало тихо вращаться, словно подталкиваемое невидимой рукой. Это, по ее словам, означало, что отец жив и здоров. Мама, удивленная, не веря своим глазам, попросила цыганку попробовать еще раз. Та согласилась, и решето завертелось снова.

Не прошло и часа после ухода мамы, как на кирпичном заводе собралось много женщин. Узнав, что Лишка умеет ворожить, они оставили своих чумазых ребятишек и пришли узнать, живы ли их мужья там, куда их забросила война. Решето вращалось всякий раз, и они на радостях клали возле цыганки, сидевшей на земле перед своей халупой, еду или деньги, а жадный старик тут же засовывал монетки в карман и, не стыдясь людей, подсчитывал доход.

Лишка, к которой вернулся почет, словно маску, сбросила с себя печальное, холодное и враждебное выражение, что так отпугивало ее отца и братьев в последние дни. Ее опушенные ресницами большие лучистые глаза с двумя смешливыми искорками в зрачках сияли скрытой радостью. Один из ее братьев принес бутылку цуйки, стаканчик переходил из рук в руки, задерживаясь у мужчин, а когда доходила очередь до Лишки, она выпивала залпом и не отдавала стаканчик до тех пор, пока ей не нальют еще раз. Она сбросила зеленую шерстяную кофту и осталась в одной рубашке, под которой отчетливо обрисовывались ее маленькие круглые груди. Как все молодые цыганки, она носила латунные браслеты, и они позвякивали всякий раз, когда Лишка протягивала руку за стаканчиком.

— Лишка! — крикнул ей старик. — Хватит пить, захмелеешь!

Она послушалась и отшвырнула бутылку, потом вскочила на ноги, так что раздулась ее старая бархатная юбка, и крикнула младшему брату:

— Урсар, возьми барабан, с которым водишь козу на святки, и бей в него изо всех сил — я плясать буду. К черту войну, спляшу-ка я сегодня нашу цыганскую!

Женщины, сгрудившиеся у огня, позабыли обо всех своих несчастьях и улыбались ее затее. Ведь она молода, думали они, пусть повеселится. Они не сердились, потому что помнили, как сами любили в свое время свадьбы да крестины.

Мой приятель ударил в барабан, и Лишка пустилась в пляс. Никогда до той поры не приходилось мне видеть такой пляски. Откинув назад голову, разведя руки в стороны, прищелкивая пальцами и выгибаясь, она будто летела над утоптанной площадкой перед лачугой — подошвы ее ног едва касались земли, словно под ними были раскаленные угли. Она отступала, сгибая колени, нагнув голову и чуть прикрыв глаза, — так пятится жеребенок на водопое у реки, испугавшись своего отражения в глубине. Она шла на цыпочках, подгоняемая ударами барабана, резко поворачивалась, так, что звенели ее браслеты, и, чуть подняв лицо, устремлялась к двери домика. И когда все уже думали, что она исчезнет внутри, она вдруг останавливалась и снова начинала отбивать дробь пятками. Кончив плясать, она упала на траву, раскинув руки.

Смеркалось, женщины собрались уходить, как вдруг одна старушка сказала:

— Лишка, а что говорит решето про твоего мужа? Ну-ка, поворожи, что-то оно скажет?

Лишка посмотрела на нее, словно та явилась с того света. Ее муж? Да какое дело старухе до ее мужа? Она вдруг побледнела и словно язык проглотила.

И тут женщины забыли, что дома их ждут дела, окружили цыганку, и ей пришлось произнести заговор и надеть решето на кончик ножниц, что я взял давеча из бабушкиного сундука с бельем. Но то ли она устала от пляски, то ли от мыслей о муже ее пробирала дрожь, но только решето выскользнуло у нее из рук и упало. Она попробовала еще раз, прикусив язык, чтобы успокоиться, но и тут ей не удалось заставить его вращаться, как это было до сих пор. Женщины в страхе смотрели на нее и молчали. Молчала и Лишка, хотя по ее лицу видно было, как ей хочется крикнуть, что это неправда, что муж ее жив, должен быть жив, что решето ничего не знает, ему неоткуда знать и все, что она делала сегодня, было обманом. Прислонившись к стене, она печально уставилась в землю, прикрывая одной рукой рот, чтобы удержать крик, рвавшийся из ее груди, а другой — лоб, чтобы умерить боль, которая сверлила мозг.

Женщины хотели приласкать ее, но она вырвалась, и они ушли. Тогда Лишка уткнулась лицом в землю и разрыдалась так, что долго не могла остановиться.

Мы с ее младшим братом стояли рядом, не говоря ни слова. Наконец она повернулась к нам и сказала, задыхаясь от слез:

— Господи, как они глядели, сердце у меня разрывалось на части!

Потом, вспомнив что-то, откинула волосы, пробралась в дом, вынула из кармана спящего отца кошелек с деньгами, отдала его нам и сказала, чтобы мы шли на господский двор и отдали кошелек женщине, у которой утонул сын.

Ночью, когда мы вернулись, Лишки уже не было на кирпичном заводе. Она ушла, взяв с собой скрипку, оставшуюся от мужа.

— Цыганка, — говорили люди, — захотелось уйти, вот и ушла…

Через четыре месяца Лишка возвратилась домой в сопровождении жандармов. Ее схватили у линии фронта, и никто не хотел поверить, что она ищет своего мужа.

Но то была не Лишка, которую мы знали, а ее тень.

1960

Наследство

Василе Молдовяну, с печалью

Точно комок соли в воде, таял Букулей, и сын его, Петря, взявший жену с богатым приданым и живущий давно своим домом, и сон и покой потерял. Тоскливым, загнанным взглядом смотрел он на умирающего отца и бормотал:

— Чует мое сердце, помрет старый мухомор, ни бороздки мне не прибавит.

Свою часть земли Петря получил при женитьбе, но не мог он спать спокойно, зная, что оставшиеся четыре погона, сплошь под огородами, отойдут младшему брату Марину, и люто его за то ненавидел.

Года два назад Марин вступил в сельский кооператив, несказанно порадовав Петрю, который решил, что теперь- то земля достанется ему, но старик не переменил решения, не лишил Марина его законной доли, да еще и укорял, совестил Петрю: не зарься, мол, на чужое. Но легче сто зайцев пасти, нежели одного завистливого мужика образумить.

Зимой Марин работал в кооперативе конюхом, но все же успевал и за стариком присмотреть, и дров для печки наколоть, и за доктором в медпункт сбегать. Да куда денешься: звоном все началось, звоном и кончится…

Старик уже и с постели не вставал — ноги не держали, чужими сделались, — и дышал тяжело, с хрипом, будто клещами у него из груди воздух рвали. Исхудалый, обросший серой щетиной, лежал он и задыхался. И глядя на это, Марин мрачнел, ходил как в воду опущенный.

А Петря в своем дому, отгороженном от отцовского двора плетешком — воробью переступить впору, — по-прежнему ночей не спал, изнывая от беспокойства, что так ни с чем и останется.

Вечерами Петря с женой ходили проведывать болящего и приносили приправленное корицей горячее вино, шмат сала, яблоки. Ни разу не пришли они с пустыми руками, всегда с подношением: то вязаная шапочка, то теплые носки, то расшитая безрукавка. Петря из кожи вон лез, лишь бы задобрить старика, загладить память о том, как выставил его из дому, чтоб не кормить зря, раз старик малосильный и работать неспособный. И Ана, жена Петри, хоть и не набожна была, повадилась каждое утро ходить на кладбище, чтоб показать старику — никто-де другой не позаботится о его душеньке. Как знать, старому человеку и такое может понравиться…

Отец, принимая подарки, радовался: знать, образумился Петря, усовестился, проснулось в нем сыновье чувство…

Как только Петря с Аной переступали порог, Марин молча уходил в другую комнату. Не землю он боялся потерять, противна ему была братнина жадность, обряженная в лживые слова любви. Иной раз так и подмывало взять брата за шиворот и вышибить его головой дверь. Да терпел, не хотелось умирающего огорчать: пусть думает, что помирились его сыновья…

А Петря, оставшись наедине со стариком, принимался за свое:

— К лету, батя, ребеночек у нас должен народиться. Вот оно как!.. — начинал он издалека. — Тяжело, поди, с ребеночком будет, при новых-то порядках, не хватит достатку… Себя кое-как кормим. Ответственность отцовская должна быть… Ох, как пригодился бы нам еще клочок землицы…

— Нету. Все отдал. Откуда еще возьму? — глухо обрывал старик.

Волком глядел сын на отца, понимал: зря усердствует, зря гостинцы носит, ничего от хрыча не добьется. И закипала в нем ядовитая злоба, отравляя душу и сердце. Схлестнуться бы ему с Марином, от него вся незадача, да с ним только свяжись, он спуску не даст. Вот и приходится носить все в себе, помалкивать… Э-эх!..

Всю ночь Петря не сомкнул глаз. И так и этак прикидывал, как бы ему отца переломить. Всю ночь просидел с лампой — при свете вроде и думается яснее. За каждую мысль хватался как утопающий за соломинку, извелся, зубами скрежетал от бессилия, но так ничего путного и не выдумал. Ана спала всю ночь, спала как убитая, а утром, проснувшись, еще и обозвала его никудышником. Петря злобно уперся глазами в пол, будто от него исходила обида, будто он виновник всему. Потом запил и пил жестоко весь день. Неделя такого пьянства — и нет человека, издохнет как собака.

На другое утро Ана встала, видит — нет Петри. Огляделась по дому — ни шубы, ни сапог, страшно ей стало. Кинулась она во двор, да так и застыла на пороге перед беснующейся метелью. Разбушевавшийся ветер взъерошил снега в поле и гнал с визгом и воем по всей длинной деревенской улице. Петря под навесом налаживал в дорогу сани.

— Ополоумел мужик! — закричала Ана и бросилась к нему напрямик через сугробы. — Ты куда собрался?

— В город! — буркнул в ответ Петря, засовывая под солому бутылку ракии. — Там у меня адвокат знакомый. Привезу сюда, может, он хрыча-то обломает… А мы заплатим, чего стребует…

Ветер налетел на кровлю, наворошил снега и кинул под навес. За воротами, в поле, метель раскинула широкую ведьмину фату.

— На верную погибель едешь! — запричитала жена. — Одумайся! Волки кругом! Меня бы пожалел! Повремени чуток, утихнет метель…

Не нуди! — оборвал Петря. — Оба топора при мне, теперь сам черт не страшен. Сойди с дороги!

Он щелкнул кнутом, выехал за ворота и помчался по завьюженной деревенской улице.

Соседи, завидя его, только головой качали:

— Вот пустошный мужик! Чуть выпьет — и ну куражиться!

Весь день Ана просидела с пряжей подле больного. Только раз отлучилась, пообедать, и тут же назад. Марина дома не было, уехал он в далекий заозерный хутор за священником, припомнил все ж, где попа найти, а то и часа не проходило, чтобы старик с тяжким вздохом не повторил: «Причаститься бы…» Подступали сумерки; Петри все не было. Виделся он Ане лежащим в поле, на окровавленном снегу, добычей волков. «Пресвятая богородица, помилуй нас», — непрестанно шевелились ее губы. Свекор стонал от боли, ворочался, дрожа от озноба, кутался в одеяла, не в силах угреться. С гадливым страхом поглядывала Ана на его плешивую, с венчиком сивых волос голову и нехотя откликалась на зов, хотя он редко о чем просил.

— Потерпи, полегчает, — безучастно твердила она. — Полежи смирно, оно и отпустит…

А сама сидела как на иголках, подбегала всякий раз к окну, за которым выла метель и носилась по заснеженной пустынной улице. Петри все не было и не было. Ничего с им, бугаем, не сделается, утешала она себя. Но беспокойство не отступалось.

— Все за грехи мученье, — проговорил старик.

Ана вздрогнула. На дворе звонко всхлипнули колокольцы, и сани остановились, на крыльцо ступили двое: Марин и батюшка Пэскуц. Ана, встрепенувшись как ото сна, побежала отворять. Тут же следом подкатили и другие сани. Ана вышла встретить мужа. Синий от холода, злой как черт, он с трудом выбрался из саней и еле держался на ногах. Вид у него был побитый.

— А адвокат где ж? — спросила Ана, чувствуя, как к горлу подкатывает ненависть.

С минуту она глядела на мужа ледяным, замораживающим взглядом, не в силах произнести ни слова.

— Ах ты, пьяная рожа! — выдавила она наконец. — К адвокату и не ездил, в корчму завернул! Никудышник!

Последняя капля переполнила чашу терпения: Петря обезумел. Тяжелым звериным огнем полыхнуло из-под заиндевелых ресниц. Как разъяренный медведь, обрушился он на Ану и молотил, молотил, молотил кулаками, покуда она мешком не рухнула к его ногам.

— Измываться! Надо мной! — орал он, не помня себя от бешенства. — За дурачка меня держишь? Спятил я в такую метель из дому переться? Адвокат тебе понадобился, сама и поезжай!..

Ана переносила побои стойко, увертывалась, прикрывала лицо руками, тихо охала. Напоследок Петря пнул ее так, что она откатилась к стене, на солому. Он выпряг лошадей, тщательно обтер им бока. Лицо у него заколело от мороза, руки плохо слушались. День выдался — хуже некуда. Петря готов был выть от злости. Адвокат сказал ему: «Притащил бы старика сюда, мы бы дело и обтяпали. А как — это уж моя забота! Кто платит, тот получает».

Держась за стенку, Ана поднялась, потерла ушибленное плечо, ненависть ее, казалось, не угасла.

— Ну! — угрожающе прорычал Петря, как бы желая сказать: навязалась на мою голову! Но вместо этого спросил, кивнув на дверь: — Не издох еще?

Все бы он сейчас отдал, самое душу дьяволу не пожалел, лишь бы гнил старый хрыч давно в могиле.

— Живой, — отозвалась Ана. — Поп у него, пойдем и мы.

Ведьма она сущая, эта Ана, ничто ее не берет — ни побои, ни ласка, знай сзое гнет, утроба ненасытная!

Батюшка Пэскуц присел на кровать, ряса его благоухала базиликом, дешевыми свечами и ракией: он только-только вернулся с крестин. Ана и Петря смиренно поклонились ему, он с улыбкой кивнул в ответ и вновь оборотился к старику.

— Что, Мироша, пришел и наш черед? — спросил он, пришепетывая.

Лицо Марина страдальчески сморщилось, поп заметил свою оплошность, успокоил:

— Ну-ну, ничего, может, оно еще и обойдется… Вы уж ступайте, оставьте нас…

Все трое вышли в сени.

Марин закурил и, жадно затягиваясь, молчал. Глаза у него еще больше ввалились, резче обозначились скулы. Сколько ни приучал он себя к мысли, что смерть не обойдет их дом стороной, свыкнуться с ней не мог, все берег надежду.

— Теперь хана, — нарушил молчание Петря. — Раз поп говорит, так и есть. Попы, они в этом деле ученые…

— Помучается еще, — возразила Ана. — Не может он нас в обиде оставить…

Марин растоптал недокуренную сигарету, схватил Ану за плечи и выставил на мороз.

— И ты уйди, добром прошу, — едва слышно сказал он брату, оставляя дверь открытой.

И вернулся к больному. Батюшка, прощаясь, уже надевал кожух, надел кожух и Марин. Ана видела из окошка, как сани выехали со двора и заскользили по дороге на озеро, к хутору, и, не теряя времени, помчалась к свекру. Петря уже топтался возле отцовой кровати и канючил:

— Бать, а бать, сжалься. Не бери греха на душу, дай землицы… Хоть самую малость… Не заставь злом поминать, бать, а бать…

— Ты свою получил. Больше нету. Где взять? Ана, голубушка, прикрой мне ноги платком, зябну…

Ана подошла к изножью, вдруг Петря с силой отпихнул ее и прошептал, будто в беспамятстве:

— Сымай! Все сымай! Носки стаскивай, безрукавку! Раздевай догола! Пущай мерзнет! Черти в ад и нагишом примут! Все бери, все уноси!

Пока теплилась в душе надежда, оставались и силы терпеть, смиренничать. Но оставила надежда — враз и силы не стало.

С каким-то ликующим злорадством Ана принялась стаскивать со свекра, собирать вещи, увязывать в узел.

— Стой! Погоди! — вдруг остановил ее Петря, и Ана послушно замерла. — Ступай запряги сани, поставь около крыльца. Кожухи не забудь и бутылку ракии. Живо!

Дважды повторять не пришлось. Баба мигом смекнула, что муж надумал, ног под собой не чуя, кинулась исполнять. Минут десять спустя стояла уже на пороге с кожухами в руках.

— Готово… А как же…

В глазах больного вспыхнул ужас.

— Сыночек! Петря! Ты что надумал?.. Не трожь… Смилуйся!

— В больницу тебя свезу. Там и помирать легче…

Петря накинул на старика кожух и, заламывая ему руки, стал запихивать в рукава. Старик, насколько хватало сил, сопротивлялся, да где уж сладить.

— Отпусти меня… Бога побойся!.. — шептал он.

Ана бросилась помогать мужу, вдвоем они одолели: запихнули отца в шубу, обвязали охотничьим ремнем и чуть ли не волоком потащили к саням, уложили, накрыли вторым кожухом и двумя попонами сверху, от которых несло конским потом и навозом.

Ну уж на этот раз я своего добьюсь, думал Петря, не дам помереть, покуда по-моему не сделает. Адвокат на эти дела ученый!

Лошади рванули с места, Ана посмотрела вслед и пошла к себе в дом, заперлась на все запоры.

Темнело.

Сани быстро неслись по пустынной, запорошенной снегом, ухабистой, опасной дороге. Зловеще и угрожающе завывала вьюга. Жутко становилось на душе от этого воя. Но обратно уже не повернешь. А ну, как Марин пустится в погоню? Холодный пот прошиб Петрю, он нашарил топор, придвинул, чтобы под рукой был. Старика катало и подбрасывало в санях, как чурку.

— Ляг на живот, теплее будет, на вот ракии хлебни. До ночи в город доберемся, может, и того раньше…

— Повороти, сил моих нету! — взмолился отец. — Коченею… Как только тебя земля носит?..

И молча, без слез заплакал. Он не понимал, куда его везет Петря, старался высвободить из-под кожуха руки, поймать повод, повернуть коней обратно. Сено громко шуршало, скрипело. Где человек родился, там и помирать должен. На что ему доктора?

— Петря, останови! На што мне город?

— Доктора там больно хорошие!

Старик не услышал. Сердце едва-едва билось, отдаваясь в висках редкими, глухими ударами, нестерпимо болели отмороженные уши. Не было под рукой ни теплой шали — укутать шею, ни горячих кирпичей — отогреть ноги.

А Петря разогревался ракией. Он уже ничего не соображал, один лишь неистребимый страх преследовал его. Перед глазами неотступно стоял Марин. Только бы не догнал, только бы поспеть! Петря оглядывался, всматриваясь в дорогу, напряженно прислушивался. Да где там разберешь? Где услышишь? Только вьюга выла, свистела, швыряла в лицо снег, слепила глаза. Носилась она кругами, рыдая и хохоча, будто тут хотела похоронить, тут и отпеть. Прямо перед собой Петря увидел дышло — куст, что ли, или столб? Кони шарахнулись в сторону, и Петря, не совладав с ними, выронил поводья. Сани накренились, старик чуть не вывалился в снег. Петря быстро поймал поводья, дернул, выправил сани. Рук он не чувствовал, дул на них, чтобы отживели… Старик молчал. Не замерз бы. А ракия на что? Петря сунул старику бутыль.

— Пей! — кричал он. — Пей! Согрей нутро! Чего морду-то воротишь? Пей, согреешься, заснешь… А ежели по совести сказать, батя, ты уже свое отжил…

До города оставалось с час пути, не меньше. Целая вечность! А что потом?.. Потом-то?.. Потом батя оставит ему огороды, денег будет — пруд пруди. Что ему тогда Марин — тьфу!

Дорога все не кончалась, а куда бежала — неведомо. Один жеребец захромал, подковой засекся, ну и ладно, лишь бы не околел.

До слуха Петри внезапно донесся звон колокольчика, прозвенел и затерялся где-то позади, в метели; потом опять возник, стал нагонять, разрастаться, заполняя ночь пронзительным плачем.

Петря заледенел. Марин! Марин напал на след! От страха дернул поводья, да так, что лошади встали как вкопанные, сани тряхнуло и снова чуть не опрокинуло. Соскочившая шлея опутала лошадям ноги. Петря, охая, вылез, пошел выпутывать. Колокольчик теперь заливался плачем где-то впереди. Обогнал! Нет, опять подъезжает. Ближе, ближе… Петря нашарил рукою топор. И, потеряв равновесие, повалился прямо на старика.

— Воры! Волки! — заорал он с неподдельным ужасом, сам не понимая, что и зачем кричит. Смертный страх охватил душу.

Лошади понеслись как безумные. И будто затоптали копытами таинственный звон колокольчика…

Очнулся Петря уже в черте города, сам не ведая, как тут оказался. Увидел вдруг над санями, над стариком поднятый шлагбаум.

— Ну, теперича недалеко, сперва к приятелю завернем, потом уж и в больницу. А отлежишься — заберу тебя к себе.

Хриплым голосом старик пробормотал:

— Розы… накрыть… померзли…

Петря исступленно хлестал лошадей. Миновали улицу, другую, въехали на широкий, словно постоялый, двор. Петря выскочил из саней, поднял старика на руки. Глаза у старика огромные, широко-широко раскрыты, снег падает, а он и не щурится. И сам тяжелый, как мешок свинца…

— Батя… Слышь, батя… — прошептал Петря.

Но ответить было некому. Петря выпустил тело и зажал руками уши. У ворот стояли сани. И гремели, надрывались безумные колокольцы…

1959

За песками

Было это летом 1946 года, во время засухи. Маялся Шуштэру без курева, ох как маялся, шутка ли — четвертый день без табака; дернул со стены плющ сухой, раскрошил несколько листочков, набил трубку. Лицо у него припухло от сна, за полдень перевалило, а он проснулся недавно. Бессонница проклятая! — вздыхал он. Одну ночь не поспишь, почитай два дня потом не отоспишься. А в доме тихо, пусто — ни жены, ни ребятишек, ни тещи. Отобедали и разбежались кто куда, решил Шуштэру, ищи теперь ветра в поле.

Вышел он за ворота, встал посреди улицы — маленький щуплый мужичонка, холщовая длинная рубаха не заправлена. Чувствует он, во рту горит, пощипывает, будто он зеленого лука наелся. И вспомнил свой сон дивный: блестит мокрый от дождя зеленый огород, как бывало года два назад, до засухи, а во рту приятный, давно забытый вкус горьковатого салата. Из брюха, что ли, такие сны выходят да на язык просятся? Одна морока от них!

— Эй, Шуштэру, угости табачком! — окликнул его сельский дьячок, — Или дай разок затянуться.

На селе болтали, будто дьячок с голодухи в уме повредился. Сидит по целым дням на краю канавы, жует травинки, уставившись в пустынное небо, и приговаривает, будто молитву читает: «Спит господь в лавровой куще…»

— Не табак это, лист засохший, вонючий, только горло дерет, — поясняет Шуштэру, глядя мимо дьячка вдоль улицы.

Неподалеку от примарии какая-то баба вилами накладывает в тачку навоз, хату, что ли, надумала подновлять или что другое? За белыми мостками под акацией лежит собака, блох выискивает. Гарью пахнуло, потом паленым — в кузне подковывают коня…

Шуштэру не спеша обогнул сад, спустился в пойму, остановился у канавки, по которой обычно вода прямо к нему в огород бежала. Сухо. Глина на дне и та растрескалась. А ниже серой гусеницей извивалось голое речное русло, поблескивая на солнце желтым песком и гладкими камнями. Высокий берег, на котором раскинулось село, оплели черные мертвые корневища. На берегу качались бурые от зноя цветы. Под лиловым, будто окалина, чертополохом на рыхлой земляной кочке посвистывал сурок. И, будто из марева, в призрачном далеке под линялым, выжженным небом на вершине холма возник он — темный скачущий всадник.

Шуштэру большим пальцем ноги начертил на песке крест и усмехнулся. Когда-то, мальчишкой, верилось: нарисуешь крест — и под ним непременно родник забьет. Ох, простота святая! Бывало, чуть снег сойдет, отправлялись они всей гурьбой на луговину за подснежниками. Приглядишься— а вокруг словно парным молоком набрызгано, белые росинки на зеленых стеблях, и бросишься рвать все подряд.

— Сколько подснежников домой принесешь, столько клушка цыплят выведет, — таинственно шептала ему на ухо мать. И он верил.

А темный всадник был все ближе и ближе, мчался во весь опор.

— Взбесился, что ли! — воскликнул Шуштэру с досадой. — Так и коня загубить недолго!

Всадник проскакал мимо и, махнув рукой в сторону реки, крикнул:

— Вода идет! Дожди в горах! Двинулся Бузэу!

Шуштэру сперва даже не понял, о чем речь. Будто затмение на него нашло, а когда опомнился, всадник был уже далеко, промчался по красному мосту и растаял в воздухе, как мираж. Ошеломленный Шуштэру так и сел от неожиданности и глядел бессмысленно на сухое речное дно. И вдруг на него повеяло прохладой, лицо ощутило мелкую водяную пыль катящей с гор огромной лавины. Шуштэру вскочил на ноги, перепрыгнул через канавку и на четвереньках полез по круче вверх, чуть ли не зубами цепляясь за землю. Рукава рубахи потемнели от пота и пыли, прилипали к рукам, как бинты к ране. Шуштэру оторвал их, отшвырнул в сторону.

Навстречу ему шел дьячок, лениво отмахиваясь от мух веткой акации.

— Эй! — заорал Шуштэру. — Вода прибывает! Лодки готовить надо! Канавы расчищать! Через неделю салат жрать будем!

Полчаса спустя Шуштэру уже волок к реке лодку, бороздя уличную пыль.

Бом! Бом! — зазвонил большой церковный колокол. Динь-дон! Динь-дон! — изо всех сил вторили ему маленькие. Помалкивало одно только било, каким сзывали обычно народ в церковь.

Колокола трезвонили, народ высыпал на берег. Мужики, кто киркой, кто мотыгой, торопливо расчищали канавы от песка и глиняных комьев. Бабы, столпившись наверху под деревьями, сами не спускались вниз и детишек удерживали при себе, боясь, как бы не смыло их водой, не захлестнуло потоком. Слышали они и горячо в это верили, будто вода, хлынувшая с гор, толкает перед собой ледяной обжигающий ветер, и заранее дрожали от холода, как малые зверушки в преддверии суровой зимы. Две бабы, не выдержав, все же сбежали вниз и, поднатужась, подвинули поудобнее здоровенный валун, с которого обычно белье полоскали. А у самого русла, выбрав место поудобнее, старик ладил донку, проверяя крючки и насаживая на каждый по полчервяка. В стороне от всех стояла девушка, расчесывала золотящиеся на солнце каштановые волосы и пела какую-то печальную, похожую на плач песню. Мужики, отложив мотыги, засучивали штаны повыше — того и гляди водой замочит, а у них вся одежа на себе, остальную давным-давно поменяли на кукурузу у богатеев да мельников, чьи мельницы стояли выше по реке.

Расчистив свою канавку, Шуштэру пошел к соседям разжиться табачком — и разжился. Не на одну, на две трубки. Дьячок ходил за ним след в след. Шуштэру дал и ему покурить. И пошел не торопясь дальше, вдоль русла, натягивая рубаху на обгорелые, обожженные палящим солнцем руки. Поравнявшись со стариком, что забивал колышки для своей донки, Шуштэру не на шутку разозлился и заорал:

— Мотай отсюдова, нечего рыбу с первого дня пугать!

— Будь по-твоему, — миролюбиво согласился старик, — только опасения твои напрасные. Рыба-то, она супротив течения ходит, нешто забыл? Перво-наперво Бузэу надо в Сирет впасть, а тогда и рыбка пожалует.

— И то верно, — признал, поостыв, Шуштэру. — Ладно, старик, ставь свою донку, хрен с тобой.

— Ставлю, ставлю, — засуетился старик, — кто знает, вдруг да и попадется какая-никакая рыбешка. Прошлой весной я в этой самой яме агромадного сома взял, с доброго поросенка.

— А ну, сматывай удочки! — снова разъярился Шуштэру. — Давай, давай отсюда. Кому сказано!

Вечерело. Солнце катилось к закату. Народ, что собрался на берегу, томился ожиданием, но по домам не шел. Бабы на берегу запалили костры. Ночь настала. Мужики удивлялись, что же это воды все нет, спрашивали у Шуштэру, почему ее не видать.

— Мало ли что не видать, — отвечал Шуштэру, — зато слыхать. Ляг ухом к земле, послушай.

Человек пять мужиков легли брюхом в песок, стали слушать. Шуштэру крикнул бабам не галдеть. Тишина. Мертвая тишина. Земля, иссохшая до самых глубин, молчала. Молчала угрюмым молчанием камня. Мужики, что остались стоять, напряженно вытянули шеи, прислушиваясь. Ночная иссиня-черная тьма густо вымазала их бороды варом и сделала лица зловещими.

Шуштэру тяжело поднялся.

— Не слыхать стало. А гудело ведь, ровно гром дальний, гудело, — чуть не плача сказал он и вдруг взмахнул руками. — Ах они, змеюки подколодные! Это ж мельники нам воду заперли! Побежала она в ихние пруды, за плотины! Теперь нам и через неделю воды не дождаться. Поедем, братцы, проучим злыдней!

Мужики озадаченно переглянулись. А Шуштэру-то, кажись, прав. Мельники завсегда их водой обижали, и в прошлые годы.

— Мало того, что обирают нас, догола раздевают, — кипятился Шуштэру, — так и воду утаивают.

Мужики, оставив кирки, лопаты, бросились седлать лошадей.

Надо выручать реку, иначе — погибель.

Через четверть часа в русле крутились около двадцати конников. С берега им кричали про топоры и вилы, мол, без драки не обойтись.

Шуштэру тронул поводья и двинулся вперед, за ним потянулись остальные, поначалу беспорядочно, а потом выровнявшись, словно кавалерийский эскадрон. Ехать было трудно. Копыта вязли в песке. Одна лошаденка споткнулась, заржала испуганно. Хозяин ударил ее кулаком промеж ушей. Впереди все выше и выше вскарабкивалась луна с желтым морщинистым лицом старухи. Заблестел песок. И его светящаяся дорожка повела прямо к луне. А может, наоборот, луна сыпала блестящий песок в речное русло.

Шуштэру ехал первым. До верхних сел было далеко.

И самое ближнее — в часе пути, а то и больше, ежели прямиком. А всадники ехали речным руслом, извилистым, петлистым, вязким. На полдороге у двоих лошадей, ослабелых с голодухи, подломились ноги, и они, бедные, рухнули на песок и больше не встали. Мужики остановились, спешились, подтащили их к берегу.

— На берег выволакивайте, — распорядился Шуштэру, — там и шкуру снимете, а то вода опоганится.

Остальные шажком двинулись дальше, под высоким синим небом, навстречу луне, что приклонилась усталой головой к верхушке холма. И справа стеной стояла тьма, и слева тьма. Земля, прогретая дневным зноем, дышала жаром, лошади потели, то и дело приходилось обтирать их взмыленные бока, понукать, подстегивать, потому что, обессилев, они все норовили остановиться; одни мужики делали это ласково, с уговором, похлопывая их по шее, другие— со злобной бранью, охаживая плеткой по бокам и крупу.

Наконец добрались до первой мельницы, торчавшей на голом бугре, остановились. Мельничный пруд был пуст. Двинулись дальше. Вода была перекрыта еще выше. Человек семь мужиков спешились, пожалев загнанных лошадей, и отстали. Другие упорно гнали лошадей рысью, торопясь поскорей добраться до тополиной рощицы.

— Тпру-у! — Шуштэру придержал своего мохнатого низкорослого конька, оглядел товарищей. От всей ватаги едва-едва половина осталась, а до следующего села и за час не доедешь.

К полуночи добрались до следующей мельницы. Уже издали завиднелась ее островерхая жестяная крыша между двумя старыми черными ивами. Рядом с мельницей у самой запруды прикорнул домишко со слепыми, темными окнами. Мимо мужиков проковылял утиный выводок и исчез в траве.

— Накупались, заразы, — сказал Шуштэру, — по сю пору ныряли. Тоже стосковались по зоде.

Мужики сгрудились теснее, ехали почти бок о бок. Ощупывали топоры за поясом. Речное русло забирало резко влево, к мельничному пруду. Лошадей пустили крупной рысью, у обрыва перед запрудой спешились.

Пруд был пуст. Желоб наполовину забит землей. Воды не было.

Мужики глазам своим не верили. Тесной гурьбой прошли они по мостку к мельнице. Теленок, разлегшийся прямо на тропинке, замычал во сне. На дворе залаяла собака.

Послышался приглушенный кашель, кряхтенье, лязг задвижек. Перепуганный хозяин, видно, принял их за грабителей. Мужики молча вернулись к лошадям.

— Вверху воду держат, на самой дальней мельнице, — произнес наконец Шуштэру, — туда двинем.

Четверо мужиков отделились и поскакали обратно. Топоры, торчавшие у них сзади за поясом, ярко блеснули. Шуштэру и остальные мужики доехали до поворота, за которым русло прямой полоской тянулось вдаль и конца ему не было видно. Тут все и оставили Шуштэру.

Он их не окликнул, даже не обернулся, а поехал дальше, изредка ласково ободряя лошадь, глядя на желтую луну, что все еще дремала, лежа на верхушке холма. Лицо ему и голые, торчащие из оборванных рукавов руки обдавало освежающей прохладой мелкой водяной пыли.

1962

Скверный человек

Моему дядюшке, который высказал мне все свои обиды, когда я после долгого отсутствия вновь приехал в родное село

Племянник называется! Научился бумагу марать, строчит — никого не жалеет. Родного дядю на весь белый свет ославил! Знай, племянничек, выкинул я тебя вон из своего сердца — подумать только, назвать меня в своей книге «папой»! Под прозвищем вывести! Видано ли такое? А все подлец Гогодитэ виноват, сидит в нашей кооперативной лавочке и клички выдумывает. Это он меня римским папой окрестил: папа Леон да папа Леон. А почему? Да потому, что повздорил я как-то с нашим попом, ну и сказал со зла, что к католикам перейду и бабу свою переведу в католичество. Вот Гогодитэ и прозвал меня папой. А ты, племянничек, нечего сказать, хорош! Дотянулся до горшка с медом, так можно теперь родного дядьку лягать. Забыл, видно, кто тебя учил хвосты и уши собакам подрезать, чтоб злее были? Забыл? Забыл. А кто тебя на клячонку подсаживал, пень пнем стоял, покуда ты не взгромоздишься к ней на спину, тоже забыл? А из омута кто тебя вытащил, когда ты уже пузыри пускал? Поделом же мне, старому дураку! Вот напасть: куда ни сунься — всюду невезенье! Ну, прозвал меня недоумок Гогодитэ папой, а тебе-то зачем на весь свет звонить? Мало ли что люди болтают! А ты не повторяй… А уж раз обозвал папой Леоном, то добавь, что, мол, человек он прекрасный, не то что римский папа, который только языком трепать и горазд. А на самом деле надо бы тебе о Гогодитэ написать, пропесочить его как следует, он во всем виноватый! Поганец такой! Во время засухи родила ему жена сына, так этот пустобрех назвал сына — Наелряшку!

— Будет ему утешение от голода, — говорит.

Ну не скотина ли? Лучше бы мальчонке язычником родиться. Пропечатай ты его, этого Гогодитэ. Всыпь ему как следует, чтобы до печенок проняло. Прямо так и пиши: «Ион Лалаз Гогодитэ — первый на свете брехун!»

Врать, конечно, каждый горазд, но, Гогодитэ врет как сивый мерин! Так врет, что веришь в его брехню, будто в святую истину. И в дураках остаешься. Не заметишь даже, как он тебя вокруг пальца обведет. Если все на политику перевести, то он самый что ни на есть — левый крайний! Да! Куда ни хватит — все через край! Скажем, ошибся ты, оплошность какую в хозяйстве допустил, он уж во всю глотку орет:

— С поля долой! Крайнюю меру применить надо!

А что значит — крайнюю меру? Голову отрубить, что ли? Это за ошибку? Так уж если рубить, то ему первому! Я за свой зоотехнический сектор отвечаю — за него с меня и спрашивай. Положим, допустил я у себя на ферме оплошность— наказывай меня. А с тебя я спрошу. А как же? Я хотя и мягкий человек, мягче хлебного мякиша, к ране можно прикладывать вместо пластыря, но, если кто спустя рукава работает или еще что, спуску не дам, к председателю поволоку на расправу. А из этого Гогодитэ я на общем собрании котлету сделаю! Попомнит он меня. Он меня своей брехней от правильной науки увел. Наукой вся земля держится, и шутить с таким делом не след. Хоть самого господа бога возьми: был всемогущим, а взяла наука в оборот— как дым растаял, ни черта не осталось. То есть черт остался. Гогодитэ этот. С ним и надо воевать, да так, чтобы искры сыпались. А ведь могло бы его уже и не быть, кабы в 9-м Доробанском полку стоял на часах расторопный солдат, а не тютя. Как только увидел он, что Гогодитэ тащит со склада шнурки для ботинок, вскинул бы ружье да прицелился — одним мошенником на земле стало б меньше А он сплоховал. Вот и портит мне теперь кровь этот мерзавец. Прихожу я на днях в лавку за сигаретами, а Гогодитэ завидел меня — посинел, как сибирская язва, тысяча чертей ему в печенку, и залебезил.

— Милости просим, — говорит, — мы тебя мигом обслужим, мы как блудницы вавилонские, нам лишь бы монета позвончей была!..

— Ты сдачу не забудь отдать, — отвечаю, — иначе не то чю язык — башку отверчу.

— Наелряшку, сыночек, — зовет он своего сопляка. — Отпусти папе Леону на два лея гвоздей, гроб заколотить. И налей ему стопочку абрикосовой цуйки, чтобы рези в кишках не было.

— Цуйка за твой счет! — говорю.

За мой…

Опрокидываю стопочку, заказываю вторую. Выпиваю. А язык у самого чешется, ворочается, как ворона на яйцах.

— Забот у меня, — говорю, — забот, как у козы блох.

Что так?

— Да так, — говорю, — коровы удой потеряли. Жиреют, стервы, на брюхе, как на барабане, играть можно, а молока все меньше и меньше. Уж я прошу, прошу: давай, голубушка, не томи душу, давай молочка, не брыкайся, шлюха бэрэганская… Ежели дело и дальше так пойдет, я с них семь шкур сдеру!..

— Олух ты! — набрасывается на меня этот разбойник с большой дороги. — Тебе бы только дубинкой махать, коли котелок не варит. Не мозги у тебя, а форменная липучка для мух. Хочешь поправить дело — слушай меня: добавь в сено зеленого лука. Да, да, что зенки-то пялишь, смотри, как бы совсем не выскочили. Лук тошноту сымает, и молоко от него в вымени прибавляется. Повитуха что дает роженице? Лук! Вот что значит быть бездетным, несчастная твоя головушка.

— А не врешь? — спрашиваю.

— Эх, — машет он на меня рукой, гнида поганая. — Отвернись к стенке, смотреть на тебя тошно. Убирайся, чтоб глаза мои тебя не видели…

Откуда ж мне было знать, что куражится он надо мной!

Я, как вышел из лавки, тут же прямиком на огород, нарвал две охапки лука и сунул коровам в кормушки — ешьте, мол, и да отверзнется у вас вымя. Лучше бы мне соли себе в глаза сыпануть, потому как через день бригадирша, будь она неладна, вечно на моем участке торчит, когти на меня точит, спрашивает:

— Ты чем это, старый хрыч, коров кормил?

— Чем положено, тем и кормил, — отвечаю.

— Да?!

— Да!

— На-ка, понюхай: чем пахнет? — И сует мне под нос ведро с молоком.

Луком так и шибануло, но я внду не показал.

— Ничем, — говорю, — не пахнет. Мозги у вас провонялись. Могу поклясться перед иконой святого Георгия, что ничем не пахнет. А ежели вам запах нужен, так керосинчику туда налейте.

— Луком, луком воняет! — завопила эта стокилограммовая бабья туша, а с ней еще доярки были, и вот одна, полоумная, хватает ведро и выплескивает молоко мне прямо в физиономию, с головы до ног окатила.

— Ах, значит, такой почет старости! — кричу. — Я тебя в тюрьму засажу, Сэрата! До прокурора дойду, а засажу! Сто адвокатов найму, последние штаны сыму, а ты у меня за решеткой сидеть будешь!

Ору, ору, кровь в голову ударила, удержу мне нет. И такой у нас тарарам поднялся, что даже агроном в другой комнате проснулся, выскочил и тоже в крик:

— Что за шум? Почему галдеж? Молчать! Кто тут разоряется?

— Я разоряюсь! — говорю. — Я! Папа Леон! Как ты есть человек образованный, ты и рассуди. Эта бабья свора налетела на меня. Говорит, будто я коров луком накормил. А того не знает, что от лука надои прибавляются…

— Ты что ерунду мелешь? — удивляется он. — От какого лука? Лук, наоборот, вымя раздражает. В рацион коров лук потому и не входит, что он вредный. Заруби на носу. Вот что значит не ходить зимой на лекции.

— Ох, прохиндей! Раздражает? Ох разбойник этот Гогодитэ, ох сукин сын! Всегда я говорил: нельзя ему доверять, и в лавку его зря определили, он нос задирает… А как цуйки хлебнет, совсем распояшется. Дубина безмозглая! Шутки шутить вздумал! Смертным боем бить его надо да каждые две недели взвешивать — может, дурости убавилось!

Орать-то я орал, да что толку? Сам в дураках и остался. Но все одно — правда на моей стороне, а Гогодитэ этот — вредный антинаучный элемент, потому как супротив коров выступил. Вот бы его пропечатать! Ты уж, племянничек, постарайся. Задай ему перцу, чтоб неповадно ему было со мной связываться. Чтоб знал он: есть за меня кому заступиться. У меня племянник в газетах пишет, он этого так не оставит. Задаст жару брехуну!

1964

В Бэрэгане снежно…

1946 год. В канун великого поста Киву Кэпэлэу поднялся поздно, с больной головой: вечером он изрядно выпил с дьячком, который пришел сказать ему, что их поп, Рэгэлие, выгоняет Киву из попечительского совета, прослышав, будто младший его сын, Онике, живет в грехе с женой своего брата. «Блудят, прости господи, ровно язычники поганые», — выразился поп.

Кэпэлэу выпил для опохмелки чарку вина и стал звать сыновей на расправу. Никто не откликнулся, обоих и след простыл. Кэпэлэу натянул сапоги и задумался. Зря люди болтать не станут, думал он, а раз болтают, так оно и есть. Нице от рождения недоумок, за то его Балбесом и прозвали. Сроду ни одна девушка с ним не гуляла, да и Вику отец побоями заставил за него выйти. У Вики был пригульный ребенок: по весне пошла она в поле, а Чингу Паве- лете, отец троих детей, надругался над ней, за что и сидит теперь в тюрьме, а у Вики ребеночек родился. Отец бил ее смертным боем, куда ж ей было деваться. Кэпэлэу привез ее к себе в дом среди ночи и свадьбы играть не стал, сказав, что вначале присмотреться к ней надо. А через неделю Викин ребенок умер. Вика спала на печке, Балбеса и близко к себе не подпускала.

— Ясно теперь, чего баба бесится, — процедил сквозь зубы Кэпэлэу и отправился на кухню — в пристройку за углом дома.

Оступившись с крыльца, Кэпэлэу сразу провалился в сугроб. С вечера задувал ветер, и теперь метель разыгралась вовсю. Повалила садовый плетень на собачью конуру, ни амбара, ни сарая, ни хлевов не было видно за белой пеленой снега.

Шел последний день масленицы. Надолянка, успев уже запачкать платье соусами и жиром, возилась у плиты, готовя угощенье на вечер. Как-никак прощеное воскресенье, все кумовья и крестники соберутся. Года не проходило, чтобы Кэпэлэу не крестил кого или не женил; делал он это с охотой и с какой-никакой прибылью. На рождество и в прощеное воскресенье — а в Сэлигаце жили по старинке — являлись к нему поздравители — кумовья да крестники, глядишь, за год и набиралось кур с десяток, индейки штуки три да всякой мелочи из домашнего рукоделья — коврики, полотенца.

Кэпэлэу и сам был человек зажиточный, и подарками не брезговал.

— Хорошо, что встал, — сказала жена, громыхая посудой, — индюшку зарежь, у меня уж вода давно готова, ощипать надо, а зарезать некому.

Она подбросила в печку полено, старая, толстая, приземистая баба со смуглым лицом и крупной, величиной с фасолину, бородавкой на носу.

— А сыны твои где? — буркнул недовольно старик. — С утра пораньше по селу без дела шляются? А как за стол садиться, первыми прискачут? — И злобно фыркнул, будто кот, — Как дело делать, так никого, а как цуйку сосать, от бутылки не оторвешь.

Старуха поняла, что муженек сильно не в духе и ищет, к чему придраться. Это у него с похмелья нутро, видать, выворачивает, решила она. За долгую совместную жизнь она хорошо изучила нрав мужа и отмалчивалась, стараясь избежать продолжения попреков и брани.

— Не тебя, что ли, спрашиваю? — крикнул он. — Где сыны?

Онике на речку пошел, прорубь пробивать, хочет рыбки наловить наметкой. А тот дрова в сарае рубит.

— Рубит! Что ж его не позвала индюшку резать?

— Звала, Не захотел. Жалко, говорит.

— Ишь жалостливый какой! Жалко ему, вишь! Я ему дам жалко! Не от жалости ли он дозволяет брату Вику мять?

Надолянка побледнела. Поняла, с чего разбушевался старик, перепугалась за своего любимца Онике: не попался бы он отцу под горячую руку — прибьет. Но, не сказав ни слова, накинула платок, шмыгнула за дверь. И вскоре вернулась с индюшкой. Хорошая индюшка — две недели тепленькой, мамалыжкой с салом откармливала.

Кэпэлэу взял у нее птицу, уложил на порог и, крякнув, тяпнул топориком ей по шее. Кровь обрызгала порог и стены.

— Покличь Вику, пусть замоет, — распорядился старик, — Да смотрите у меня, чтобы ни одной пушинки не пропало, надо поновить подушки-то…

Он разогнул спину и покачнулся, высокий, костистый мужик, со впалыми щеками и глубокими зелеными глазами. Опять его замутило, нижняя губа отвисла, подбородок, пораненный бритвой, старчески дрогнул.

Оказалось, что и Вики нет. И она ушла на речку, помогать Онике рыбу ловить.

— Ишь ты, помогать! — передразнил он жену и сердито дернул себя за ус. — А что ж она Нице не помогает, стерва? Что ж она к Онике-то липнет? Я ее с улицы подобрал, в дом привел, а она срамить меня надумала? Нынче же отправлю ее обратно к отцу, будет ему подарочек к заговенью.

Надолянка молчала. Кэпэлэу только и ждет, чтобы она вступилась за Онике или Вику, и весь гнев тогда обрушится на ее голову. Кэпэлэу не сомневался, что жена, души не чая в Онике, примется защищать и Вику, но Надолянка молчала как проклятая, не дождавшись от нее ни словечка, Кэпэлэу взял ложку и принялся, жадно чавкая, есть вчерашний суп.

С охапкой дров ввалился Нице, Его огромные, словно лопухи, уши, торчащие из-под барашковой шапки, посинели от холода. Голова подергивалась, как у коня в тугой узде, когда он пытается высвободиться. Был он высок, гораздо выше отца, широк в плечах, силач с лягушачьим ртом и длинными мощными руками почти до колен.

— Ну! — прошипел Кэпэлэу. — Скажи-ка, милок, жена твоя где? Ты-то хоть знаешь?

Нице не ответил, сел на табурет, вертя в огромных лапищах каблук.

— Вот! Топором отсек, — с сожалением пробасил он, — Промахнулся и — жах! — по каблуку.

— Верно говорят, дурак по дуру далеко ходил, — не унимался Кэпэлэу. — Куда ты годишься, тютя! Беги на речку, там она, жена-то, намотай на руку косу, да в прорубь, в прорубь ее мордой, покуда пузыри пускать не начнет. Может, образумится!

Видя, что Кэпэлэу несколько поостыл, выговорился, Надолянка взяла сына за руку и легонько подтолкнула к дверям.

— Разруби, сынок, еще чурочку. Мне много дров сегодня понадобится.

— Вот-вот, гони его из дому! На мороз! Пускай дурак дрова колет! — снова взвился Кэпэлэу. — Пусть мерзнет, Балбес — он и для матери балбес.

Похлебав горячего, Кэпэлэу уже не чувствовал дурноты и пошел в хлев кормить скотину. Насыпал овцам зерна в деревянную колоду, ощупал животы суягным, прикидывая, сколько им осталось ходить, вытащил из сарая самые длинные вилы, подпер ими упавший садовый забор. Но что бы он ни делал, мысли его постоянно были об Онике и Вике, и он то и дело поглядывал на калитку, чтобы не прозевать парочку.

Кэпэлэу почитал себя человеком глубоко добродетельным и не сомневался, что и на селе все к нему так же относятся. Лишиться всеобщего уважения, показаться людям голым и жалким, как кукурузная кочерыжка, — а чего другого и добивался поп Рэгэлие? — было невыносимо, лучше уж головой в омут. И было б из-за чего! Из-за какой-то паршивой бабенки, что спуталась с его младшим сынком, тогда как он, Кэпэлэу, предназначил ее для старшего своего сына-недоумка, оттого и взял ее опозоренную, с пригульным ребенком в дом, чтобы пикнуть никогда не смела, сидела тихо, как мышь. Ну, решил он, узнает она у меня, почем фунт лиха! А я-то, дурень, думал, молодая баба, пожалел ее, дозволил в клуб ходить, в хор, чтоб не болтали на селе, будто я новым порядкам враг, на лекции по воскресеньям пускал, что устраивают учитель да всякие приезжие городские… Ну нет, теперь все, баста! Наплачется она у меня! Из дому ни на шаг!

И тут он увидел Вику — белая от мороза, держа в одной руке сачок, в другой лом, она прошла мимо обледеневшего колодца и исчезла в кухне. Кэпэлэу выжидал: пускай баба отогреется, теперь уж ей никуда не деться.

Вика обхватила руками печь, прижалась к ней и попросила Надолянку развязать у нее на кожушке пояс, а то руки не слушаются.

— Бр-р! Ох и промерзла! Там, внизу, уж так вьюжит, так вьюжит, не приведи господь! Кабы не Онике, я б и на берег не выбралась, так и замерзла бы там.

— А он где? — испуганно спросила Надолянка.

— Кто? Онике? На пустырь пошел, гам парни собак испытывают. Рыбы все одно нет, ни чешуиночки…

— Хорошо, что не вернулся, — обрадовалась Надолянка. — Отец лютует, прибить обещал.

Старуха царапнула ногтем замерзшее стекло, глянула во двор.

— Как сыч злой ходит. Ты, девка, тоже ему на глаза не попадайся. Иди к себе и запрись, а то и с тебя семь шкур спустит. Иди, покуда он тебя не углядел.

— Иду! — сказала Вика.

Но прежде чем уйти, Вика обняла свекровь за шею, посмотрела в глаза светлым благодарным взглядом и от души поцеловала.

Но уйти не успела. Кэпэлэу уже ждал ее на пороге. Он так толкнул ее в грудь, что она от неожиданности села прямо на лавку.

— Глядите, люди добрые, сдурел старый черт! — крикнула молодая женщина, вскочив на ноги.

Голубые глаза ее вспыхнули ненавистью, кровь прилила к щекам. Из-под шерстяного платка, повязанного на груди крест-накрест и сползшего с головы, выбилась прядь светлых волос. Кэпэлэу она ничуть не боялась. После отцовских ничьи другие кулаки ей страшны не были. Уваженья к Кэпэлэу она тоже никакого не чувствовала. С первого же дня поняла, что взяли ее в дом батрачкой, рабочей скотинкой в хозяйство.

— Это кто сдурел? — не на шутку рассвирепел Кэпэлэу. — Ах ты, мать твою!.. Это я-то сдурел? Сдуреешь тут с вами, когда ты к Онике в постель лазишь, а мужа на полу морозишь! Но теперь пришел твой час Страшного суда!

— Киву, голубчик! — расхрабрившись, взмолилась Надолянка. — Соседи же кругом, не ровен час, услышат. Господи боже, что за человек, ни дня без скандала не проходит…

— Соседи услышат! — передразнил ее Кэпэлэу. — Ну так поди, отгони их от забора, иди! Иди!

Он швырнул ее к двери, и старуха, охнув, упала.

У Вики ком в горле застрял. Она отступила на шаг и крикнула Кэпэлэу прямо в лицо:

— Ну и суди! Суди! Хороша пара: кулик да гагара, я да твой балбес недоделанный. Я бык, он плуг. Где еще такую найдешь!

— Ах ты… Глаза твои бесстыжие, да как ты смеешь мне такое говорить! — Кэпэлэу даже руками развел, как бы призывая небо в свидетели, но стены и почернелый от копоти потолок закрывали доступ к небу.

Вдруг Вика, изловчившись, оттолкнула старика, убежала и заперлась у себя в комнате на задвижку. А Кэпэлэу так и стоял с поднятыми руками и открытым от удивления ртом. Наглость Вики, ее решительность и бесстрашие ошеломили его. Такого в его доме еще не водилось.

— Убью! — завопил он, в ярости кидаясь к двери, и у порога кухни споткнулся о Надолянку, лежащую на полу, будто черная птица, сбитая ветром.

Позабыв о Вике, старик накинулся на жену, схватил ее за плечи, стал колотить головой об стенку.

— Убирайся! Убирайся вон из моего дома! Все убирайтесь! Чтоб духу вашего не было!

Старуха молчала, боясь шевельнуться. Молчала, будто язык у нее к нёбу присох. И только сжималась от ужаса.

Наконец Кэпэлэу устал, вышел на крыльцо, опять вернулся, натянул кожух и спустился в погреб выпить вина. Выпивка всегда действовала на него благотворно, успокаивала душу. В погребе он неожиданно наткнулся на Нице. Парень лежал на боку и сосал вино прямо из бочки. Старик снова рассвирепел, уселся на сына и бил, бил его, покуда силы не иссякли.

Онике тем временем, увязая в снегу, пробирался на пустырь за мельницей, ему и в голову не приходило, что творится в доме.

В канун великого поста в Силигаце, как и во многих других селах Бэрэгана, парни днем устраивали испытания собакам, а вечером жгли костры и распевали озорные частушки про тех девок, что не вышли этой зимой замуж. Но доставалось в этих частушках и замужним, которые погуливали от мужей.

Председатель кооператива, живший в молодости в пастухах при чужой отаре, из любви к животным решил искоренить варварский обычай и еще в начале февраля расклеил на всех заборах такое объявление:

«Кто будет исполнять пережиток прошлого и измываться над собаками, тот подвергнется штрафу в 25 леев. А деньги мы употребим на строительство нового клуба».

Онике и его закадычный друг Даниле Биш не могли не подчиниться приказу, но лишать себя удовольствия тоже не хотели и раздобыли денег на штраф, чтобы никто не смел помешать нх забаве. Поначалу Онике смутил штраф, и он не хотел с начальством связываться, но Биш его пристыдил: «Чего трепыхаешься? Или денег пожалел? Заплати и гуляй!»

Мамалыгой онн заманили семь дворняг и заперли в развалюхе-сарае, неподалеку от пустыря.

Когда около полудня, обогнув дом дьячка, Онике пришел туда, вокруг высокой ветвистой акации уже собрались и зубоскалили человек десять парней. Тут же вертелись посиневшие от холода ребятишки, жадные до всяких зрелищ. Пришли, несмотря на метель и мороз, несколько любопытных баб и укрылись от ветра за чьим-то забором. Присев на корточки, попыхивал трубкой старый дед, беседовал с девочкой лет двенадцати, дочкой ответственного работника в Брэиле; девочка держала на поводке длинномордую черную таксу и во что бы то ни стало хотела, чтобы ее собаку подвергли испытанию. Капризной избалованной девочке прискучили дорогие игрушки, которые отец присылал ей из города, и она искала новых забав.

Онике с Бишем сняли кожухи и, перекинув толстую веревку через самый высокий сук на дереве, послали одного из парней за собаками. Биш выбрал собаку, обвязал вокруг туловища веревкой, а Онике, держа в руках другой конец, ждал условного знака.

Народ окружил их плотным кольцом. Биш испустил долгий протяжный вопль. Онике потянул за веревку — и несчастная собака, извиваясь и корчась, взмыла высоко в воздух над головами зрителей. Ее то опускали, то вновь подымали, пока наконец не ослабили веревку, и собака плюхнулась со всего размаха прямо в снег.

Биш так ловко поддергивал свой конец веревки, что собаки смешно барахтались и кувыркались в воздухе. Ту собаку, которая, рассвирепев, мертвой хваткой вцеплялась в сук или грызла саму веревку, тут же отпускали — эта собака будет верным сторожем, чужака к своему двору близко не подпустит. А других, что от страха визжали и скулили, Онике с Бишем и за собак не считали, кидали их сверху прямо в снег, и те убегали, поджав хвост и жалобно воя.

Биш и своих дворовых собак что ни год испытывал, да все без толку: собаки не злобились и не свирепели.

— Рабское отродье, — говорил он, — Так трусливыми тварями и подохнут.

Холодало. Ветер обрушивал снег на деревянную мельницу, на церковную колокольню, и, скатываясь вниз, развертывал во всю ширь Бэрэгана белое полотнище, и бежал с ним к берегу реки, где теснились высокие тополя, и, надувши парусом, поднимал полотнище к небу.

Ушел старик с трубкой, ушли и ребятишки, ушли бабы. И Биш предложил парням пойти с ним к Джике Коваке, который должен ему, и обещался нынче отдать, ведро вина. Парни ушли, а Онике замешкался, завозился с веревкой, с полушубком и бросился догонять их, но тут дорогу заступил ему Нице, схватил за руку, потянул.

— Тебе чего? — спросил Онике. — А морду кто тебе так разукрасил?

— Батя бутылкой стукнул.

— Родитель мучит — добру учит. Ну пусти, мне некогда.

Но Нице продолжал тянуть его за руку, да так сильно, будто задумал руку напрочь оторвать. Онике заупрямился, уперся ногами в землю и попытался вырваться, да где там! Балбес держал его мертвой хваткой.

— Вика! — твердил он. — Вика!

Онике струхнул. Он решил, что Балбес обо всем узнал, надумал поквитаться. Нице стоял перед ним — огромный, костлявый, нескладный, с маленьким тощим безусым личиком, но его карие глаза и покрытые младенческим пушком щеки говорили яснее ясного, что он так и не перешагнул порога двенадцати лет. Онике позвал бы на помощь Биша, но парни были уже далеко, исчезли за белой занавесью метели.

Но не драться тянул его Нице, он тянул его домой, потому что об этом просила Вика. А дело было так. Выпив стакан вина, Кэпэлэу успокоился, выпив второй, разжалобился. И за что я его бил? — недоумевал он. Балбес и балбес, за это бьют, что ли? Убивают, что ли, за это? Другого бы надо проучить!.. Чем больше он пил, тем больше жалел Нице и горько сетовал, что мужик из Нице получился никудышный: титьку сосал до семи лет и теперь у бабы под башмаком. Вот она и оставляет его в дураках. А дурак, он дурак и есть. Какой с него спрос! Умный мужик уложил бы свою бабу брюхом наземь да и отхлестал вожжами по мягкому месту, тогда бы и посмотрели — осталась ли охота гулять да обзываться недоделкой? Хе-хе, любая присмиреет, если с месяц на животе поспит. А что до Онике, то это уж его отцовская забота, это он на себя берет, потому как он за семью в ответе. Женит его чин по чину, навесит ему жерновом жену на шею… После третьего стакана Кэпэлэу поинтересовался, давно ли Нице один спит.

— Давно, — отвечал Нице, — все время один сплю, вот бумаги справим, с женой спать буду.

Услышав такое, Кэпэлэу даже поперхнулся, схватил сына за руку и потащил наверх, к Вике. Но она не пожелала отпереть дверь.

— Не могу, — сказала она. — Голая я, переодеваюсь.

— Вот тебе муженек и поможет рубашонку натянуть, потому как ты его законная супруга. Для того тебя и взяли в дом.

— Не законная. Мы не венчаны.

— Хе-хе-хе, — хохотнул Кэпэлэу под дверью и подмигнул Нице. — Не венчаны! Тебя взяли с испытательным сроком, ясно? Приглядимся, какова ты есть, подходишь ли нам, а потом уж и бумаги выправим честь по чести. Отпирай, принимай мужа в гнездышко, в теплое местечко.

— На соломе ему местечко. Сучку ему положи, он и обогреется.

Кэпэлэу, пьяный-распьяный, посинел от ярости и заколотил в дверь ногами.

— Ах ты, потаскуха! Я тебя, тварь вонючая, научу, как разговаривать! Я тебе покажу, кто тут хозяин!

— Хоть лопни, не открою, — отозвалась Вика, — можешь топором рубить.

Кэпэлэу ринулся было за топором, но тут же и передумал: дверь новая, двойная, больших денег стоила, ну как ее порубишь?

— Ладно, — сказал он, — сама выползешь на брюхе. Прощения попросишь. Мне спешить некуда…

И велел Нице не отходить от двери.

— Стой здесь, на пороге, сторожи, пока не выйдет, мы ей рога-то пообломаем, плов из нее сделаем, из стервы поганой, в порошок сотрем!

Кэпэлэу вышел на улицу продышаться, поостыть немного.

Вика знала свою власть над Балбесом: поглядишь на него, он уж и не знает, куда от счастья деваться, — поэтому, как только Кэпэлэу ушел, она безбоязненно отворила дверь и, прижав к губам палец, велела:

— Пойди, позови Онике. Он на пустыре за мельницей. Скажи, чтоб немедля бежал сюда. Да вошел не двором, а задами, а то батя увидит…

Невдалеке от дома братья разошлись. Нице вошел в ворота, а Онике через сад прямо в сени.

Бесстыжая вьюга понаделала у них во дворе бед. Сломала загородку сада и, поднабравшись сил, снесла навес с копны проса. И теперь по всему двору летала солома, будто снопы искр при пожаре. Кэпэлэу исходил злостью. Увидев Нице, он велел ему притащить каменный каток, которым обмолачивают ячмень, и взвалить его на копну, куда сам он положил деревянный чурбак. Нице, памятуя о побоях в погребе, помчался со всех ног в сарай, обхватил здоровенными лапищами каток, весивший не меньше мельничного жернова, и поволок к копне.

Онике знал, что, когда старик в ярости, лучше ему на глаза не показываться — может вилами пырнуть и изувечить, с него станется. Сколько уж раз, бывало, набрасывался, и в ход тогда шло все, что попадалось под руку.

Киву Кэпэлэу не любил сыновей. Нице он и за человека не считал и Онике помыкал, как слугой. Земля была целиком на попечении Онике, он и пахал, он и сеял, он и жал, он и убирал. Кэпэлэу редко показывался в поле — все больше на рынок ездил, а в остальное время, заложив руки за спину и дыша на всех перегаром, расхаживал по деревне, и в народе прозвали его Сиплым.

«Вон Сиплый пошел. Раб на поле спину гнет, а он соломинки на улице считает».

Онике взял лестницу и полез на чердак, прихватив лопату— при такой метели чердак наверняка завалило снегом. О Вике он и не вспомнил.

А она услыхала, как он полез на чердак. И удивилась, почему же он к ней не зашел. Перетрусил, догадалась она, отца испугался, Онике у него в доме за батрака. А ей хотелось прочитать ему письмо, которое вот уже несколько дней носила за пазухой. Письмо было от двоюродной сестры, из Брэилы, она там на стройке работала.

«Дорогая моя сестренка, прослышала я про твои несчастья и душой за тебя изболелась. Вчера приехала ко мне мама и рассказала, что отдал тебя дядька за немилого и ты уехала из села, а сыночек у тебя помер. Господи боже мой, как же ты настрадалась, дорогая моя сестренка! Уж лучше бы ты ко мне приехала и устроилась в городе на работу. Я бы тебе помогла. Я тут официанткой в столовой, к нам всякие люди обедать приходят, то есть как раныие кельнером, только все по-другому, раньше, бывало, клиент позовет — ты беги со всех ног и терпи, что бы ни сказал, как ни обидел: ущипнул или по-другому как, а теперь нет. Нас в столовой четыре девушки, ходим мы чисто, все к нам с уважением, и дурного слова ни от кого не услышишь. И платят хорошо, а за отличную работу — премия. Потому и советую, дорогая сестренка, если невмоготу тебе — чего с немилым жить? Приезжай ко мне. Я о тебе уже говорила с нашим секретарем молодежной организации, и он обещался, коли приедешь, протянуть тебе дружескую руку помощи.

Кончаю письмо и целую крепко.

Любящая твоя сестра Силика».

Пойду сама к нему поднимусь, подумала Вика, открывая дверь и вглядываясь в темноту сеней. Никого. Вика тихонько поднялась на чердак.

— Зачем пришла? — испуганно спросил Онике, — А если увидят нас? Ступай, ступай в комнату. Балбес сказывал, батя гневается.

Вика с укором покачала головой и присела на мешок с фасолью. На чердаке было тепло. Полотнища паутины покачивались в пропыленном воздухе, сладковато пахло плесенью. Вика смотрела, как Онике сбрасывает снег, и, подобрав несколько сморщенных виноградинок, упавших с гроздей, что развесили здесь с осени, потихоньку их жевала. Потом взяла из мешка горсть конопляного семени, раскусила и поморщилась — горько. Она сидела в потемках почти не двигаясь, уставив глаза в землю, и только изредка исподтишка взглядывала на парня.

Онике остановился ненадолго передохнуть. Ветер свистел, будто раскрученный над головой хлыст. Онике поглядел на Вику — она сидела отвернувшись, и ему стало обидно, что она как бы не замечает его. Он положил лопату и, ступая на цыпочках, подошел к Вике сзади, обнял за плечи, она прижалась головой к его груди, а он прижался губами к ее губам. И тут же замер испуганно. Внизу Надолянка ругалась с Кэпэлэу, что не принес он соломы топить печь, а у нее тесто из квашни лезет. Онике хотел отойти от люка подальше, но Вика тянула его за полу кожуха к себе.

— Мне матушка сказала, что женить тебя надумали. Как послала я за тобой Балбеса, она ко мне зашла и сказала: мол, старик так решил. Стало быть, мне оставаться с Балбесом, а у тебя своя будет, какую бог пошлет.

— Дурочка, а ты и поверила, — утешал ее Онике. — Кому поверила? Они ж тебя пугают, — Но дрожь в голосе выдала его, понятно было, что и он поверил.

— Я тебе не дурочка, Онике, коли старик чего решил, не отступится… А за Балбеса все одно не выйду. Жила я тут, терпела только ради тебя. Теперь уйду…

— Куда? — спросил Онике. — Я-то тут остаюсь.

— Оставайся, — ответила Вика. — А я не могу. Уйду… Онике!

— Брось глупости-то молоть.

— Что ж мне, за Балбеса выходить? — с упреком спросила Вика. — Нет уж, хватит! Побатрачила. У вас тут батраков и без меня хватает. Мне на твоего папашу спину гнуть неохота.

Онике не знал, что и сказать. Ласкал ее гладкий горячий лоб, касался губами нежных век голубых глаз с влажными длинными ресницами и мучительно думал, как же оно будет дальше.

Вика сказала правду. Кэпэлэу был в доме самовластным хозяином, остальные только покорно склоняли головы и подчинялись во всем. У Онике никогда бы не хватило духу воспротивиться воле старика. И мужество и отвага мгновенно оставляли его при одной только мысли об этом. Он не мог объяснить, почему оно так, отца он не любил, и чем становился старше, тем явственней чувствовал, что ненависть в нем растет: не видел он радости от отца и ласки не видел.

— Знаю, — как бы догадавшись, о чем он думает, произнесла Вика, — ты из отцовской воли ни на шаг, при нем ты ровно букашка.

Права Вика. Онике и не обиделся. Он обнял ее покрепче, целовал глаза, лоб, щеки и чувствовал, как громко бьется у нее сердце, с какой надеждой заглядывает она ему в глаза и как трепетно стремится к воле, призывая и его не покоряться, и отвечал лишь бессильным успокаивающим шепотом, уговаривая: живи как живется, ни о чем не думай.

Он спустился вниз и во дворе столкнулся с Нице, который с глупой ухмылкой заявил, что если Вика и этой ночью положит его спать на полу, то он…

— Пошел ты к черту! — в сердцах сказал ему Онике и отвернулся.

Через кухонное окно его увидел Кэпэлэу.

— Где был? — спросил отец, появившись на пороге, — Собак гонял?

Был он в одной фуфайке, говорил тихо, медленно цедя слова. Этого спокойствия Онике боялся пуще смерти. Если бы отец встретил его криком, кулаками, проклятьями, он мог бы надеяться, что обойдется трепкой. А теперь уже не сомневался: свадьба — дело решенное. Рад не рад, а говори: милости просим…

— На чердаке, — ответил он, — снег счищал.

— Вот как? Ладно… Вечером сватов засылаем к дочери Лаке Труфану. Завтра смотрины, может, сразу и заберем девку к себе.

Онике заметил, что держит в руках цветок, который был в волосах у Вики, и пустил по ветру измятые лепестки. Он пошел на сеновал и лег. Не хотелось никого видеть, слышать. В голову, словно билом, ударяли слова: свадьба!.. свадьба!.. свадьба!..

К ночи вьюга утихла, мороз окреп. На дымчатом небе без единого облака сверкали крошечные зеленые звезды.

Задумав женить Онике, Кэпэлэу перво-наперво отправился к соседу, Никулае Джуге, сунув в карман бутылку ракии. Тот был крестником Лаке Труфану и в прощеное воскресенье наверняка пойдет к нему с подарками, так пусть заодно замолвит словечко о Кэпэлэу, а уж завтра, на трезвую голову, они встретятся с Труфану и обо всем столкуются. Домой Кэпэлэу возвращался пьяненький и с силой упирался палкой в снег, чтобы не поскользнуться и не упасть. Издалека было заметно, что Кэпэлэу доволен собой — все складывалось как нельзя лучше. Никулае Джуте сватовство одобрил и даже сказал, что более подходящей парочки на селе давно не было. Онике — парень рассудительный, послушный, работящий, из почтенной семьи, и девушка собой недурна, приданое за ней хорошее, а ежели пошла в мать, а по всему так оно и есть, то и рожать одного за другим не будет. Родит ребенка, много — двух и остановится. Не то что другие — что ни год, то приплод.

Покуда отца не было дома, Онике достал най и волынку, спрятал подальше, чтобы на них ненароком не наткнулась Вика. Он не мог выносить ее взгляда. «Чего ты молчишь, — как бы спрашивали ее глаза, — чего боишься? Плюнь ты ему в лицо! Ирод он, а не отец!» Но Онике предпочитал не видеть этих глаз, избегал их взгляда.

Вернувшись домой, Кэпэлэу приказал Вике и Нице сходить поздравить будущего посаженого отца калачом.

— Посидите там часок-другой и возвращайтесь, потому как праздновать дома будем.

Вика и Нице ушли переодеваться, а Кэпэлэу позвал Онике и показал ему треснувшую дудку.

— Видишь, сынок, дудка у меня треснула, — сказал он, — если узнаешь, кто на селе телку режет, скажи мне, я схожу, попрошу кишку, дудку наладить. Натяну, высохнет кишка, и будет дудка как новая, даже получше прежнего… Эй ты! — крикнул он строго Надолянке, — Выгони кота за дверь, вишь — холодец в тарелке нюхает?! Так слышь, сынок, если режет кто телку…

— Слышу, не глухой, — отвечал парень, уставясь в землю.

— Смотри у меня, — напомнил старик, — на сторону не поглядывай, а то опять телега набок… Только-только я ее выправил.

С улицы донесся залихватский свист, Онике вышел. Вика в сопровождении Нице, наряженного в черный суконный костюм, с цветком герани в петличке, который он теребил с блаженной улыбкой, вышли из кухни с корзиной, где лежал калач величиной с тележное колесо, предназначенный для Думитру Караймана, будущего посаженого отца на их свадьбе. Вика была в вишневом платье с узкой талией и пышными рукавами. Она надела кожух, а поверх еще плотной вязки шерстяную шаль.

— Куда это ты так накуталась? — удивилась Надолянка. — Весь гардероб на себя навертела!

— Зябну, — коротко объяснила Вика.

— Ладно, ладно, ступайте, — поторопил их Кэпэлэу, — повеселитесь на славу и наказ мой помните: посидите часок, и домой. А ты, — тут он потрепал по щеке Нице, — не забудь руку у крестной поцеловать, а то я три шкуры с тебя спущу.

В воротах они столкнулись с Онике и Даниле Бишем.

— Добрый вечер, уважаемый господин Балбес, — поприветствовал Биш Нице. — С калачом к посаженому отцу? Похвально! Поклон и от меня старому прохвосту. Выпейте там и за мое здоровье! — И он посторонился, пропуская парочку.

Онике удержал Вику за руку, сжал до хруста и отпустил, только заметив, что она поморщилась от боли.

— Счастливо тебе, — пожелала она Онике, — как говорится, совет да любовь.

— И вам того же, — не замедлил он с ответом.

— Хороша бабенка! — восхищенно проговорил Биш. — Всем взяла! Жаль, достанется она Балбесу. Будь у него капля ума, приворожил бы он тебя травкой к другой бабе.

— Отстань! — отмахнулся Онике. — Дела другого у тебя нет, что ли, как зубы скалить?

— Значит, нету, раз я с тобой тут торчу, хотя нам давно пора быть за околицей. Нынче я такую штуку отмочу — век меня помнить будете.

— Воронку достал?

— Обещался один хлопчик принесть.

Тогда пошли, что ли? — сказал Онике.

Биш сунул руки в карманы и вдруг повернулся к Онике, плотный, маленький, глаза его сверкнули в темноте кошачьим блеском.

— Слушай, а винца у тебя не найдется?

— Найдется, — помедлив, ответил Онике. — Только зайди в дом, чтоб батя не приметил.

Он провел Биш а на галерейку и оставил дожидаться там, где зимой обычно громоздились горы брюквы, картошки, лука, перца, убранные с гряд с первыми заморозками, где стоял ткацкий стан и всякая хозяйственная утварь, а сам пошел на кухню, взял кувшин и потихоньку спустился в погреб.

Надолянка обеспокоенно заковыляла вслед.

— Что ж ты такое делаешь, сыночек? — взмолилась она. — В могилу меня свести хочешь? Думала я, на старости лет удастся пожить спокойно, ан нет…

Выпив по стаканчику вина, Онике и Биш виноградниками добрались до холма, где, потрескивая сухим ивняком, горел костер и где дожидались их пятеро парней. Остальные расположились на другом холме, за огородами. Обычно парни разделялись на две группы: одни запевали частушку, а другие, подхватывая, как бы отвечали. Прежде чем разойтись, парни долго и шумно спорили, кому куда идти.

Все были в сборе, и вдруг за кустами мелькнули~две тени.

— Это еще кто? — удивился Биш. — Что там за фигуры ходят?

— Ясное дело кто: Марин Куду с братишкой.

— А-а!.. Мешок с заплаткой, — засмеялся Биш.

У Марина три старшие сестры в девках засиделись, и в заговенье ен от парней ни на шаг не отходил, чтобы помешать им, если надумают насмешничать над сестрами. Но парни из озорства, чтобы позлить мальчонку, сочиняли частушки самые что ни на есть забористые.

Вскоре на другом холме взметнулся, искрясь, костер. Значит, и там все в сборе.

Даниле Биш, первый на селе балагур и выдумщик, хлебнул из бутылки вина, взял воронку и громко пропел:

Ох беда! Который год

Никто замуж не берет!..

В домах захлопали двери, мужики и бабы повыскакивали на улицу с недоеденными пирогами в руках, торопясь послушать, кому нынче достанется от парней. Раскрасневшиеся хмельные мужики весело подмигивали друг другу, дымили самокрутками и хохотали до упаду над уморительными дразнилками. С погодой парням повезло: вьюга утихла, и в чистом морозном воздухе голоса звучали громко и отчетливо.

Бабы и девки, хихикая, толпились на галерейках. И хотя кое у кого из них и было рыльце в пушку, и замирало от страха сердце, они не подавали виду и втайне молили бога, чтобы избавил от злоязычных насмешников.

Вот уж горе! Вот беда уж!

Не берут Оану замуж.

В чем загадка? Где секрет?

Сопли есть, а носа нет.

Оана, дочка Гисоса, уткнулась вздернутым носиком в подушку и залилась горькими слезами.

Но недолго парни потешали село, кончалось всегда тем, что прибегал с дубинкой какой-нибудь до смерти разобиженный родитель и вступался за дочку.

Пока Биш кричал, Онике мрачно сидел у костра. Но видел он не пламя, а голубые укоризненные глаза Вики, какими смотрела она на него, уходя с Нице под руку. Онике отвернулся, чтобы не встречать этого взгляда, но, глянув в поле, увидел, что Вика идет виноградниками и смотрит на него все теми же голубыми тоскливыми глазами.

«Чего ты ждешь? — спрашивала Вика. — Чего ты ждешь?»

Он уткнулся лицом в ладони и сидел так долго, не шевелясь, но когда поднял голову, звезды взглянули на него голубыми глазами Вики и спросили: «Чего ты ждешь?!»

Онике вскочил на ноги и бросился к Бишу.

— Не мешай, — сказал Биш. — Теперь у меня самый коронный номер: жене нашего завмага фитиль вставлю!.. Будет знать, как спекулировать!

— Про дочку Труфану пой!

— Ты что, спятил? Труфану не знаешь? Он же нас прибьет. Она скромница…

— Давай сюда воронку! Я сам!..

Не дам! Взбесился ты, что ли? — попятился Биш.

Пой, говорю!

— Нет! — отказывался Биш и вдруг согласился: — Ладно, так и быть, спою.

И прокричал на все село:

Есть у нас молодка Вика, Баба-ягодка, клубника, Нет в селе ее стройней, Всем взяла, и все при ней. Только с мужем спать не любит, Мужнин брат ее голубит И целует целу ночь: Надо ж старшему помочь! Спеть о них еще могли бы, Да не скажут нам спасибо.

Кэпэлэу с Надолянкой, кумовьями и крестниками, как только на холмах зажглись костры, вышли на галерейку и, слушая шутки парней, покатывались от хохота. Услыхав последнюю частушку, все оцепенели, Надолянка, испуганно глянув на мужа, расплакалась и убежала. То, что недавно смешило до колик, так как касалось других, теперь вызывало растерянность и гнев. Гости заторопились в дом, честя на все корки негодяя, осмелившегося опорочить честное семейство. Веселья как не бывало. Рассвирепевший Кэпэлэу выхватил кол из забора и, не разбирая дороги, по сугробам ринулся к холму.

— Убью! Пришибу гада! — кричал он не своим голосом, не сомневаясь, что дело не обошлось без Онике.

Но на холме уже никого не было.

Пропев частушку про Вику, Биш, как бы извиняясь, сказал:

— Пентюх ты, Онике! Потому и спел про тебя. Талдычил: люблю, люблю, а сам ни с места. Теперь, хошь не хошь, побежишь с Викой из дому. А то Кэпэлэу башку тебе свернет.

— Куда бежать?

— Куда, куда… Совсем дурак, что ли? Куда глаза глядят. Да хоть в Брэилу, на стройку! Туда тьма наших деревенских едет! Хватай Вику — и деру!

Биш схватил его за руку и чуть не волоком, проулками и закоулками, потащил к дому Думитру Караймана, где ярко светились окна и крик стоял такой, будто свадьбу гуляли. На крыльце сидел Нице, бился головой о ступеньки и вопил в голос. Карайман его уговаривал, пытался поднять, увести в дом.

Онике и Биш слушали, притаившись за акациями. В конце концов раздосадованный Карайман ушел в дом. Биш мигом подскочил к забору и окликнул хозяйку:

— Эй, тетка Аника, что это у вас за шум, а драки нету?

— Беда! Жена у Нице сбежала. Довела его до нашей калитки и говорит: «На вот тебе калач, отнеси своему Карайману, да не забудь у хозяйки ручку поцеловать, а то батя прибьет! Сыта я вами по горло!» И ушла. А он, балбес, ее отпустил. Теперь убивается.

Вот так чудеса в решете! — посочувствовал Биш. — Ну-ну! Счастливо вам повеселиться!

Он вернулся к акациям, где оставил Онике, чтобы поделиться с ним новостью, но тот и сам все слышал и уже мчался во весь дух на станцию.

Вот кто балбес-то истинный, глядя ему вслед, подумал Биш, нет чтобы коня запрячь! Не поспеть ему к поезду!..

1959

В ночь на Ивана купалу

Деревенский фарс

В канун Ивана Купалы закатное солнце тронуло багрецом и золотом краешек неба, но луна, так и не пожелав показаться из-за дымчатых туч, виднелась, словно тусклое оловянное блюдце сквозь ядовитый пар ведьминского варева.

Сава Пелин, зампредседателя сельского кооператива, переправляясь через Дунай на лодке, подплывал к крутому, обрывистому берегу, на котором среди нескончаемых полей расположилось село Лаковиште. Невысокий широкоплечий крепыш, он с удовольствием работал веслами. Откидываясь, выпрямляясь, крепко упираясь ногами в камышовый настил на дне лодки, Сава по-ребячьи радовался свежей прохладе речного ветра. С обеда он торчал в рыболовецкой бригаде и теперь торопился домой, чтобы успеть переодеться и отправиться с Танцей, дочкой Бурки, на виноградники, где вечерами веселилась вся деревенская молодежь. Между собой они с Танцей давно все решили, только вот свадьба откладывалась да откладывалась — больно уж Сава был занятой человек.

Прибрежные ивы с голыми влажными стволами купали в воде зеленые ветки, и, спрятавшись среди них, за Савой пристально следил маленький щуплый человечек, весь заляпанный бурой тиной. Но это была и не тина вовсе, а деготь, которым выводят лишаи. Звали человечка Жан Кавалеру, и был он в кооперативе заготовителем. Как только стало известно, что на Ивана Купалу в селе будет ярмарка, Жан Кавалеру, виляя задом и подпрыгивая, стал бегать за Савой, умоляя разрешить ему организовать на ярмарке закупку гусей. Сава об этом и слышать не хотел: только пуха нам на празднике и не хватало!

— Эй, зам! — окликнул заготовитель Саву, подплывавшего к берегу, затененному ивами. — Ну ты и башковит, на кривой кобыле не объедешь. Вон какой черепок — дубина и та переломится. Только у бывшего управителя Минку такой был…

— Чем болтать, лучше привяжи лодку, — приказал Сава, бросая ему конец веревки.

Лодка уткнулась носом в песок, и Сава спрыгнул на берег.

— И давно в засаде сидишь? — полюбопытствовал он.

— Эх! — вздохнул Кавалеру. — Часа два тебя дожидаюсь.

— Вот репей! Сказано же, попусту просишь…

— Сава, Савушка, — заныл Кавалеру, — ну войди и ты в мое положение. Мне тоже план давать надо. Пойдем ко мне, посидим, выпьем цуйки, поспорим да помиримся.

— Я цуйки не пью. От одной стопки враз засыпаю.

— Ну, ты ври, да не завирайся, — протянул Кавалеру, — Я тебя не первый день знаю…

— Уйми свой язык брехливый! — рассердился Сава, — Сказано, не будет на ярмарке заготовок — ни птицы домашней, ни другого чего, — и точка! Привет! Ни пуха ни пера! — добавил он и пошел по тропке к выгону.

Жан Кавалеру остался стоять на берегу, под обрывом, бормоча вслед Саве всяческие угрозы, похожие больше на жалобы и причитания.

— Ихнее величество не желают пуха. Ихнее величество желают, чтоб на ярмарке одни сладкие кунжутные лепешки были! Ну погоди, придет время, наплачешься ты с помидорами. Прибежишь, в ножки поклонишься — пристрой, мол, Жан Кавалеру, а то у меня томат по грядкам течет. И пусть сгнию тогда вместе с твоими помидорами, если хоть пальцем пошевельну!..

Но Сава Пелин не слыхал этих страшных угроз. Шел себе полем по белой тропке, мягкой и теплой, как растянутая для просушки овечья шкура. Стадо коров спустилось на водопой к Дунаю, над выгоном повисла пыль, а когда улеглась на жухлую траву, справа завиднелись пестрые ярмарочные палатки и зеленые навесы, увитые цветущей виноградной лозой, под которыми завтра будет жариться на вертелах мясо, а за ними — шатер карусели, где еще трудились, забивая последние гвозди, столяры. Эту карусель обнаружили в одном из помещичьих сараев, и теперь, дерезенской ребятне на радость, она завертится на веселом празднике и по кругу резво побегут бок о бок пухлые лошадки, туго набитые опилками и морской травой, выгнув крутые шеи, подметая землю гривами из мочала, сверкая желтыми подковами. Жаль только, что вместо ярко-красны к седел, какими щеголяют три скакуна, всем остальным положили на спину серые мешки с мякиной, да что поделаешь — пропали красные седла.

Сава подошел к рабочим. Потихоньку вращаясь, поскрипывал дощатый круг.

— День добрый, ребята! Идут дела? — обратился он к мастеру.

Мастер — здоровенный толстяк, пудов этак в десять весом, — чудом держась на верхушке лестницы, проверял, прочно ли закреплен металлический каркас.

— Поработали вы, однако, на славу! — одобрил Сава.

— А ты как думал? — отозвался мастер. — Как черти рогатые упирались. Пора и по стаканчику пропустить. Кости ноют, натрудились — смазки требуют, отказать грех!.. Собирай струмент! — крикнул он своей бригаде. — Позабудете чего, голову оторву!

С лукавой улыбкой он поманил Саву поближе, наклонился и спросил:

— Председатель-то скоро учебу кончит ай нет?

Скоро. Месяца через три.

— Значит, ты у нас пока командиром? — И, перегнувшись чуть ли не пополам, спросил шепотом: — Сава, а Сава, правду люди говорят, будто у вас в дому скоро свадьба? — И добавил, хитро прищурившись: — Ведь завтра девки будут в русалок играть.

По старинному обычаю, в праздник Ивана Купалы девушки, изображая русалок, водят хороводы, и если их царица, разубранная в белое, как невеста, схватит и закружит какого-нибудь парня в пляске, он должен стать ей мужем.

— Я по осени женюсь, — ответил Сава. — Завтра Тинка, дочка Иона Думинике, будет русалкой, им с Нику Бочоаке и свадьбу играть. А я себе положил осени дождаться.

— Ты-то тут при чем? — удивился мастер. — Я о старике толкую, о бате твоем. Батя твой посватался к Бурке. Оно и понятно: мужику бобылем при рисовом поле жить — тоска смертная, вот он и решил Бурку взять. А она, голова садовая, задумала и дом перетаскивать. Большие это убытки— дом по бревнышку разбирать да заново ставить. Половина добра задарма пропадет. Она баба умная, не всякий мужик с ней потягается. А тут сдурела. Да отец твой пятым будет, который к ней в постель уляжется. И, попомни мое слово, ненадолго, наподдаст она ему под зад коленом, уползет он от нее на карачках…

Под эти рассуждения мастер слез с лестницы и взял ее на плечо. Остальные сложили в корзину инструменты. Распрощались. Мастера направились к корчме, а Сава заторопился домой.

Голова у него шла кругом. Чушь какая-то, думал он. Вчера еще отец приставал: женись да женись, а сегодня дорогу заступает? Черт меня дери, если я хоть что-то тут понимаю. Саву разобрал смех: его батька — и жених! В шестьдесят годков наденет венец на лысину и пойдет с попом за ручку прыгать…

Да нет, конечно, чушь собачья. Захотелось мастеру пошутить— и пошутил. А почему бы и не шутить, когда работа кончена. Ох и мастер, ох черта кусок, экой забористой шуткой дело кончил!

На краю выгона Сава вспомнил, что сегодня канун Ивана Купалы и парни с девками рвут сегодня чертополох: под Брэилой верят, будто чертополох приносит счастье, и, очистив от колючек, закидывают на крышу, приговаривая по древнему обычаю:

На зорюшке, на заре Пастух кликнет на дворе. Как раскроется цветок, Даст мне счастья лепесток.

И цветок раскрывается: добегает сок до верхушки стебля, омывает его свежая ночная роса — и расцветает цветок.

Сорвал чертополох и Сава, вошел к себе в палисад, что аккурат возле выгона, и зашвырнул цветок на крышу, а потом отправился на кухню. Отец уже поужинал и сидел на пороге, привалившись спиной к косяку, задрав ноги на чурбак с ведром воды, курил. Фетровая шляпа, пропотевшая и блестящая, словно ее намылили, надвинута была чуть ли не на нос, загораживая глаза от яркого света лампочки, что болталась прямо над его головой. Рубаха у него на спине задралась, съехала с плеча и обнажила костлявую грудь, всю как будто иглой расковыренную. Да так оно и было: кабриолет господина брэильского префекта с двумя жеребцами в упряжке так заворожил Флорю Пелина, тогда еще мальчика на побегушках в зеленной лавке, что в один прекрасный день, пока господин префект изволил обедать в ресторане, Флоря вспрыгнул на козлы, хлестнул коней и помчался дивить народ в родное село. Недаром мечтал он быть кучером. И домечтался. Префект приказал привязать его к столбу возле кузницы и колоть раскаленной иглой от шеи и до пупа — для науки…

— Вечер добрый, батя, — поздоровался Сава.

— Добрый, — отозвался старик, не шевельнувшись.

— Ноги-то подвинь маленько, дай на кухню пройти, ты б еще улицу жердями своими перегородил…

— Ну и перегородил бы, — обиженным фальцетом заговорил старик, — кости все одно при мне бы остались — телеги-то все в Штибее: щебенку для новой дороги возят. Да. Вот оно как… А ты мог бы и повежливее с родным отцом разговаривать.

Сава насторожился: что-то с моим стариком делается, не иначе повода для ссоры ищет.

— Слышь, — сказал Сава миролюбиво, — люди на селе болтают, будто жениться ты надумал.

— Болтают? — заносчиво переспросил старик. — Экий народ! Я страданий принял не хуже Христа-спасителя, а и меня оговорили!

— Так их растак, — добродушно ругнулся Сава, — набрехали с три короба.

— Почему набрехали? — вскинулся старик. — Правду сказали. Я на Бурке женюсь. Сколько разов тебе говорил: веди Танцу в дом! — закричал он. — Да тебе хоть кол на голове теши! А раз не привел, стало быть, она тебе не по нраву. В этом все и дело. Теперь терпи, сестрой тебе будет. Поезд, сынок, не станет ждать, пока ты дурака валяешь. Фью — и нет его.

Ой-ё-ёй! — издевательски протянул Сава. — Поезд! Поглядите, люди, где меня поезд оставил! Одумайся, батя, и успокойся, чтобы не стать нам с тобой на все село посмешищем!

— Сава, голубчик, — смягчился старик, — садись, потолкуем с тобой по-хорошему. Только ты покушай сперва, потому как человек на голодное брюхо одно понимает, а на сытое — совсем иное. Гляди-ка, я тебе яички сварил, ну точь-в-точь как покойница мать варила. Только вода булькнет, она их сейчас и сымет, а ежели они переварены, собакам кинь!..

— Сам кидайся, хоть к чертям собачьим! — заорал Сава. — О чем еще толковать, когда ты пьян или с ума своротил! Немедля иду за Танцей и привожу ее в дом. Точка.

Поздно, — засмеялся Флоря. — Стреножили ее навроде лошадки, привязала мать к ножке кровати и держит. Сходи, сходи, сам убедишься. Стар я врать.

До зеленого змия упился, точно, думал Сава, перемахивая через изгородь. Но коли понадобится, я и с чертом поквитаюсь, не то что с Буркой. Сей же час пойду и заберу Танцу!

Бурка давно ему поперек горла встала. Как ни зайдешь к Танце зимой поболтать или просто поглядеть, как она шерсть прядет, Бурка всю комнату, словно печь, загородит, десять юбок на ней колом торчат, стоит — и ни с места. Вот ведьма толстозадая, так и норовит мне свинью подложить!

Хата Бурки, изукрашенная деревянной резьбой, стояла на отшибе неогороженная, четко выделяясь чернотой на фоне светлого неба. Спят, решил Сава, но и мертвого трубой подымешь! И потихонечку три раза свистнул под окном у Танцы.

Но вместо Танцы в окне появилась растрепанная, заспанная Бурка.

— Ишь шастают, полуночники! — закричала она. — Убирайся, покуда цел, кипятком ошпарю!..

— Это за что же, тетушка? — изумленно спросил Сава. — Или прогневал чем?

— А-а, это ты? — признала Саву Бурка. — А я было подумала— опять Кавалеру, разбойник. Он давеча приходил, Танцу уговаривал гусей на ярмарку нести. А тебе чего не спится? Ступай на Дунай, да и свисти сколько влезет, а людей не тревожь.

Та-ак, подумал Сава, без батьки не обошлось.

— Мне бы с Танцей поговорить.

— Вот и ищи, где она есть, твоя Танца. Ей, видать, и без тебя не худо.

— Сама замуж норовишь, а девку под замком держишь? — озлился Сава.

— Замуж? Да ты что, белены объелся?

— Ты мне голову не морочь, а то я не знаю, на чье плечо голову клонишь. Да только префектов жеребец раньше тебя копыто приложил! Седина в голову — бес в ребро! Стыд потеряли! Своих детей в глазах народа позорите. Не видать вам рисового поля! Ни тебе, ни отцу. Работать забыли, бьете по целым дням баклуши, вот вам всякая дичь в голову и влазит.

— Окстись! — проговорила Бурка и захлопнула окно.

— Ах ты, лахудра брэильская, — тихо ругнулся парень, — врезать бы тебе пару горячих пониже спины!

Июньская ночь, посеребренная нежным лунным светом, дышала горячей сухостью. Саву только сейчас обдало ее палящим жаром, и он расстегнул ворот на рубахе. Все равно Танцу вытащу, упрямо подумал он и, обогнув дом, полез по шаткой лестнице на чердак. Но и чердак оказался на запоре. Этого он не ждал и застыл, раздумывая, что делать дальше. В сонном воздухе над селом плыла протяжная песня — пели девушки. Пойду поищу Нику Бочоаке и Вили Маняке, решил он.

Он уже начал было спускаться по скрипучей лесенке, как вдруг заметил привязанную к водостоку бумажонку. Сава развернул и прочитал нацарапанные Буркой каракули:

«Штоба дал нам щастя бох, дал нам добры мысли бох будем с Флорей варкавать мы точно пара галубков».

— Ну и голубки! — рассвирепел Сава. — Черта вам лысого в ступе, а не голубков. Что Бурка, что Флоря, вот парочка — сдурели на старости лет!

И, смяв в ярости Буркин цветок чертополоха, швырнул его в навозную кучу и зашагал к виноградникам.

Несолоно хлебавши, Жан Кавалеру отправился после Бурки пытать счастья к Флоре Пелину.

— Вот гость дорогой! — встретил его старик. — Милости просим, милости просим. По гостю и честь. — Старик поклонился чуть не до земли и, усадив Кавалеру за стол, предложил: — Может, в картишки перекинемся?

— С превеликим удовольствием, дядюшка Флоря, — ответил Кавалеру, совершенно сбитый с толку ласковым приемом.

Старик взял с посудной полки колоду карт и принялся тасовать.

— Эхма! Ведь я тебя эвон каким махоньким помню. Ну, прям мышонок, мелочь пузатая, даже батька твой тогда убивался. И до того ты был мелкий, что сам даже через канаву перескочить не мог, вот он и приспособил овчарку— тебя переносить. Схватит она тебя за шкирку и на другую сторону — прыг! Люди-то про тебя и говорили: ваажный человек будет. Вот ты и стал важной птицей. Я нынче Саве своему говорю: «Уважь ты Кавалеру, дозволь гусей на ярманке закупать…»

— Не хочет, — вздохнул Кавалеру. — Сердит на меня, видно. Только вот какую я штуку удумал: буду с плота у переправы торговать. Пусть попробует меня вытурить. Скандал учиню!.. Я уж и объявление написал, в конторе повесил: кто, мол, имеет гусей на продажу, милости просим прямо на Дунай. Лишь бы пацанье не пронюхало…

— Так ты моего Саву обмануть надумал?! — взъерепенился старик. — И в кого ж ты такой вороватый да ушлый уродился, батька-то у тебя человеком был!

— Дядюшка Флоря, — обиженно протянул Кавалеру. — Да разве ж можно такими словами бросаться?

— Да по физиономии видно — пройда. Кого хошь спроси… Дама! — выкрикнул старик, входя в азарт. — Будь у тебя шестерка да семерка, было бы тринадцать. А так ты в дураках! Как же мне тебя наказать? На закорках меня понесешь до двери и обратно? Или, может, две плюхи тебе отвесить, а? Мы с твоим батькой друзья-товарищи были, потому можешь выбирать…

— Коли выбирать, — обрадовался Кавалеру, — тогда я проскачу от стенки до стенки на одной ноге.

— Ты что, в Дунае купался — вода в уши налилась? Какое ж это наказание? Удовольствие одно! Надо что-нибудь такое, чтоб на всю жизнь помнилось. Вот оно как!..

— Ладно, — согласился Кавалеру, — будь по-вашему, только рассчитываться потом будем… А вы мне лучше скажите, что вы насчет плота думаете?

Положь карты и нишкни! — кипятился старик. — Ишь чего надумал. Плот! Сава, он знает, что делает. Раз решил он, так тому и быть. Как он есть начальство, ему все видней. Сава себя обдурить не даст. Я его учу: «Поставили тебя начальником — соображай, вари котелком, управляй как след, а нет — мы из тебя живо потроха вынем да на угольях поджарим».

Вот вы и научите его, — уговаривал Кавалеру. — Я в долгу не останусь, подарок завтра сделаю. Телятинки на жаркое и три бутыли вина.

Брешешь! Нет у тебя телятины. И взять неоткуда — в закуте у тебя два жирных борова. И закон не дозволяет сейчас телков резать.

— Закон не дозволяет! — передразнил Кавалеру. — Это вы так считаете. А я не считаю. Захочу, так целое стадо зарежу. Если с умом за дело взяться, никакой закон тебе не помеха, еще спасибо скажут.

— Ну и как же взяться? — полюбопытствовал старик. — Говори!

— А вот как. Берешь бычью шкуру, кладешь в воду, чтобы хорошенько отмокла, и натираешь шкурой рельсы на путях перед приходом скорого. Телята-то рядышком там пасутся. Как почуют они бычий запах, тут же как оглашенные на него и кинутся. А по ним — поезд. Глядишь, у одного нога переломана, у другого хребет, и порядок, только от ветеринара бумажкой заручиться.

— Здорово! — восхитился старик. — А совесть куда девать? В бочку ткнуть, заместо бычьей шкуры? И кто ты такой есть, хотел бы я знать, честный работник или фармазон?

— Да ладно вам. Это ж я так, для интересу. Сдурел я, что ли, голову в петлю совать? Мне ж кооператив шею свернет. Башкой моей все стены пересчитают.

— И поделом! Жалованье от государства берешь, а на общее добро заришься. Что зенки-то вылупил, ровно валет, что у тебя в руке? Ну-ка выкладывай его на стол.

— Вы, однако, шутки шутить любите, и это мне в вас нравится, — сказал Кавалеру. — Нету у меня на руках картинок. Вот четверку могу дать… Учтите, я человек чуткий, я многим помог.

— Опять брешешь! — засмеялся Флоря Пелин. — Самолично знаю двоих, что пришли к тебе денег подзанять, а ты им от ворот поворот.

Деньги! Деньги — дело другое. От них кругом неудобство: даешь одной рукой, а потом десяти ног не хватит, чтобы получить долг обратно. Но я не скряга, нет. Хотите, одолжу фату моей жены и венок флердоранжевый для невесты… Вы ведь жениться надумали, как я слышал…

Свадебной гульбы устраивать не буду. Мне не двадцать годов, да и у Бурки дочь на выданье… скромно отпразднуем…

— Хе-хе! — хихикнул Кавалеру и погрозил пальцем. — Видел я, как вы с ней на берегу Дуная беседовали… Огонь баба! И тело сдобное, много тела!

— Ну чего ты видел? Чего видел? Что видно-то было? Привел я водовозную кобылку на Дунай поить, а тут Бурка аккурат у брода купается. «А ну! — кричу. — Вылезай, чего воду баламутишь?» А она мне: «Я бы вылезла, Флоря, да кобылки твоей стыжуся». Да за такие речи бабу мокрой вожжой приласкать надо. А тебя, говорят, жена и приласкала. Морда-то у тебя кирпича так и просит! Вот она тебя и отрапортовала, чтоб на ярманку завтра с гусями-то, а?.. и насчет пацанят она небось надоумила, а?

— Вот уж неправда, — запротестовал Кавалеру, — ко мне всякий народ ходит продавать. Я ж не себе, для государства.

— Ой, так ли? — насмешливо спросил старик. — А то я тебя не знаю. А Раду Гини гусак тоже государству понадобился? Ты мне баки-то брось заливать!

А дело было так. Старший сынок Раду Гини — мальчишка лет тринадцати — мечтал на трубе играть. А денег на трубу не хватало, мало накопил. Вот он и поймал гусака в мешок, набитый травой, и снес Кавалеру. Вечером, запирая птичник, мать хватилась — гусака нет. Туда- сюда— на Дунай, на выгон, — ну как сквозь землю провалился!

«Видать, к стаду чьему чужому прибился, — предположил Раду Гиня, — да на лапе у него тряпица, крылья подрезаны, живо сыщем».

«А я думаю, что наш сопляк пришиб его камнем, очень уж он его боялся», — свалил вину на младшего брата старший.

Услышав такую чудовищную напраслину, «сопляк» встрепенулся:

«Это не я, а он, — и ткнул пальцем в старшего, — перевязал гусаку клюв, чтоб не гоготал, и продал. А деньги под балку спрятал».

Хочешь не хочешь, пришлось сознаться, что гусака он продал, продал Жану Кавалеру, и получил девятнадцать леев. Ни секунды не раздумывая, Раду отправился к заготовителю. Вошел тихонечко, не стучась. Видит, сидит Кавалеру за столом и ужинает. Увидел Раду, чуть костью не подавился, потому что ел он как раз гусиную ножку, а в тарелке дожидалась своей очереди грудка, нашпигованная маслинами.

«А ну, ложь гуся обратно!» — грозно приказал Гиня.

И велел хозяйке немедля нести жир, шкварки, потроха — словом, все, что от гуся осталось.

«Пух не неси! — продолжал командовать Гиня. — Запух твоим муженьком сполна заплачено».

Сложил Гиня свое добро в горшки и машет Кавалеру рукой: мол, за мной следуй.

«Бутылку вина еще прихвати и хлебца, — распорядился он. — Да шевелись пошибче, а то у меня жена с детками голодные сидят, ужина дожидаются».

Что тут делать горе-заготовителю? Не подчиниться? Как бы не так! Раду Гиня здоров как бык — хрястнет разок по хребтине, будешь свой век калекой доживать.

Привел Раду заготовителя к себе в дом и приказывает:

«Повторяй за мной слово в слово все, что сказывать буду. — И так начинает: — Кушайте на здоровье, детки».

«Кушайте на здоровье, детки…» — повторяет Кавалеру дрожащим голосом.

«А мясца вам захочется — пожалуйте ко мне».

«А мясца вам захочется — пожалуйте ко мне».

«А винца папеньке захочется — тоже ко мне».

«А винца папеньке захочется — тоже ко мне»…

— Эх, дядюшка Флоря, да разве Раду человек? Нет, форменное дерьмо! Только силой и берет. Дубина неотесанная. Но я с ним еще поквитаюсь. Только бы с ним встретиться, крутой разговор будет!

— Встретишься, встретишься, а ежели невтерпеж, купи У младшего Гини еще и гуску. Вот ты теперь со своей бабой затеял моего Саву объегорить, и не вышло. Ты ведь как думал: раз ярманка, то детки обязательно станут на карусель проситься. А карусель — она денег стоит, не всякий родитель раскошелится. Тут ты на подмогу: дескать, нам гусочку, вам денежку. И все вроде по закону: государство же закупает. Да только ты, хапуга, не все деньги отдаешь, часть прикарманиваешь! А с каруселью-то и не вышло. Починили карусель на казенный счет, и кататься детки будут бесплатно. Вот тебе и кукиш с маслом!

Жан Кавалеру даже глаза выпучил от удивления и недоверчиво замотал головой:

— Задаром? Задаром весь день на лошадках кататься? Непорядок!

Самый порядок и есть. Не скрипи стулом-то! За твои порядки тебя скоро из кооператива вытурят.

— Меня? Меня никто и пальцем не тронет. Сам товарищ начальник районного управления ко мне как к сыну родному — души не чает… Во, глянь! Семерка, пятерка — в сумме двенадцать, так? А двенадцать — это выигрыш, так? Возьми карандаш, подведи черту.

— Стой! — закричал старик. — А откуда у тебя валет? Сам говорил: нету вальта… Откуда пятерка, откуда семерка? Ты же говорил — нету! Ну-ка, ну-ка, покажь карты…

— Я думал, договоримся, а ты уперся! — прервал его Кавалеру, — Проигрыш полный! А наказание тебе такое — десять раз стукнуться об стенку задом. Мой выигрыш — я командую.

— Ты же смухлевал! — взъярился старик. — Переиграем!

— Не дети, дядюшка Флоря. Проиграл — рассчитайся! В игре свои правила, надо эти правила уважать.

Флоря аж посинел от злости. Швырнул карты на стол и ринулся к двери.

— Праведник нашелся! — прогремел он. — Честнягу корчишь? Только что я мог по твоей поганой роже раз десять кулаком пройтись. И ты бы только спасибо сказал. Руку бы целовать стал: учи, мол, учи меня, дядюшка Флоря, молоти, как фасоль на току, пособи только, замолен Саве словечко. А как понял, что я твоей афере не пособник, праведником стал?! Ну-ка, становись к стенке и бейся об нее задом!

Бросьте, дядюшка Флоря, ну чего разволновались? Я же так, пошутил…

Кому сказано: иди! — угрожающе повторил старик. — А то целым домой не вернешься.

Кавалеру встал задом к стенке.

— Раз, — принялся считать Флоря Пелин. — Больше, больше души вкладывай, недоносок чертов, не твои стены. Лупи так, чтоб крыша ходуном ходила! Шесть… семь… восемь… Девять! Десять! Будет, а то зад треснет! А теперь чеши отсюдова!

Кавалеру схватил пиджак с гвоздя и пулей выскочил за дверь.

Эх! Совсем я никудышный стал, подумал старик с досадой. Надо было его, гада, заставить на закорках меня тащить. Сломал бы я ему шею — и спать бы мне спокойней стало.

Он погасил лампу и залез в постель: было уже поздно.

Сава Пелин ночевал на сеновале. Под утро промерз до костей и спустился во двор, ежась от холода. Старика уже не было. Видно, проснулся чуть свет и уже куда-то умотал… Не иначе к Бурке! — перепугался парень. Сейчас они быстренько в Совет — и распишутся. Вчера вечером он договорился с Нику Бочоаке: русалкой, что девичий хоровод ведет, будет Танца, потому как Нику с Тинкой и так поженятся. И вот боялся теперь, как бы отец не испортил его хитрой затеи.

Сава умылся колодезной водой, нарядился по-праздничному и собрался на берег Дуная, где через час-другой должна была открыться ярмарка.

Но прежде постоял еще во дворе, любуясь поднимающимся и разгорающимся солнцем. Утро пьянило запахом покропленных росой густых трав. Над Дунаем молниями носились стрижи и ласточки, чуть ниже, ближе к воде, плавно и мягко кружили лысухи, на болоте рыдали чибисы, шумливые утки торопили свой выводок на простор, чтобы скорей насладиться бескрайним лазурным небом, отраженным в глубинах вод. По обоим берегам трепетали на ветру белостволые, будто привидевшиеся во сне, тополя. Высокий камыш тихонько кланялся, как бы избавляясь от оцепенения. Каждая камышинка становилась дудочкой, которой поигрывал нежный утренний ветерок.

На выгоне Сава увидел множество телег и стреноженных коней. Сразу было видно, что понаехали из других деревень гости. Приезжие мужики толковали за кружкой вина с приятелями, бабы болтали с подружками, охорашиваясь перед зеркалом и наряжаясь в праздничные наряды, которые бережно везли в сундуках, чтобы не пристала к ним дорожная пыль. Не меньше суеты было и на самой ярмарке. Под навесом закусочной буфетчик в белом халате и тюбетейке проверял вертела и решетки, отлаживал коптящие горелки. Над закусочной, вход в которую увивали связки сосисок, благоухающие чесноком, красовалась вывеска: подвыпивший гуляка тянул вино прямо из бочки. Палатки ломились от товаров, неподалеку стоял грузовик из Брэилы, набитый рулонами ситца, сукна и сельскохозяйственным инвентарем. Словом, тем, что раскупали нарасхват.

Жан Кавалеру, а с ним еще четверо мужиков разгружали машину, принимая мешки из рук шофера и ставя их в ряд, чтобы можно было пересчитать. Проходящие норовили ткнуть мешок ногой или пощупать руками, чтобы узнать, что в них, а Кавалеру отгонял любопытных. Тут же был и Флоря Пелин, и при виде его у Савы отлегло от души. Старик сидел возле стойки и время от времени поддевал Кавалеру, вызывая смех у окружающих.

— Жануля, сынок, смотри, как бы у тебя чего к рукам не прилипло.

Или:

— Жан, поклон твоему районному папочке, товарищу управляющему кооперативами.

Кавалеру переносил насмешки мужественно, но, встретившись глазами с подошедшим Савой, неожиданно вышел из себя и закричал:

— Скажи своему отцу, зам, чтобы отвязался. Прилип как банный лист. С самого утра ходит за мной по пятам, на посмешище выставляет, мешает работе.

— Но-но! Полегче! Мы с тобой одну титьку не сосали! — осадил его Флоря. — Ишь распетушился! Знаем мы, чего ты спину гнешь. Скажешь, задарма, для обчества? Не такой ты человек, чтоб задарма трудиться. Ишь, тихоней прикинулся!

— Видал, Сава? — со вздохом произнес Кавалеру. — Вот чего терплю. За что же вы так на меня, дядюшка Флоря? Я ведь вас за отца родного, да упокой его господь…

Батя, — доверительно промолвил Сава. — Отойдем в сторонку.

Они отошли. Сава достал кисет, свернул цигарку, протянул отцу.

— Это ты хорошо придумал: за Жаном приглядывать. За ним глаз да глаз нужен, а то не ровен час гусями займется.

— Да я об том и забочусь, — подтвердил старик. — С самого утречка его караулю. Со мной, сам знаешь, шутки плохи.

— Добьюсь обязательно, чтоб из кооператива его шуганули, а пока надо покараулить, ты уж не подведи.

Одним ударом Сава убил двух зайцев: обезопасил себя от Кавалеру и устранил старика, чтобы беспрепятственно осуществить то, что задумал.

— Давно пора! — горячо и радостно одобрил старик. — Гнать его в шею! Ты не бойсь, он у меня никуда не денется. Я самого управляющего имениями господина Минку при разделе земли в узде держал, а уж эту пигалицу и подавно… Чего ж опять на сеновал полез? — переменил Флоря разговор. — А вчера хвастал — Танцу приведу! Не вышло?! То-то и оно. Думаешь, я вечером врал? Нет, дружочек, в том доме — заруби себе на носу — теперь только для меня дверь открыта.

Беседу их прервало лихое гиканье и заливистый плач разудалой гармони, послышавшиеся со стороны села, — девушки, видно, собирали русалочий хоровод. Сава оставил отца и заторопился навстречу парням. Было их человек двадцать, сразу скажешь, что рыбаки — так уверенно они шли, так весело приплясывали, будто волна перекатывалась по земле. Впереди всех шел Нику Бочоаке, товарищ Савы, кружился, притопывал, махал руками, будто целую свору собак отваживал. Следом шагал Вили Маняке, уже охрипший от крика, и, чтобы немного остыть, обмахивался атласной шапкой.

— Вили! — остановил его Сава. — Ну как дела?

— Насчет Танцы? Все чин по чину, дружище! Она с девками на улице. Бурка сперва не хотела ее из дому отпускать, но мы как нагрянули под окна всем скопом, она тут же сдалась.

— А батя твой где? — спросил Сава, — Пора бы ему уже прийти.

Отец у Вили был партийным секретарем.

— В деревне. Гостям животноводческий комплекс показывает, рисовое поле, огороды. Скоро прибудет. А ты становись к гармонисту поближе да ухо держи востро!

Сава замешался в толпу. Сердце у него учащенно билось: ох и разъярится Бурка — год потом разговоров не оберешься!..

Парни остановились у холма возле карусели и стали дожидаться вереницы танцующих девушек. Гости держались в сторонке, не решаясь присоединиться к участникам игры и глядя во все глаза.

Сава пошептался с музыкантами, и цимбалисты, гармонист и скрипач отправились к толпе гостей.

— Э-эх, милашечки мои! — закричал гармонист сбившимся стайкой молодым женщинам. — Подходи, не бойся, красавицы! Или цимбалов страшно — укусят? Так у них зубов нет. Начнется праздник — меня зовите, красавицы, буду петь, сколько скажете.

Гости и зрители расселись на склоне холма. Кто-то громко требовал, чтобы буфетчик принес вина и мяса.

— Потерпите малость, попляшут русалки, заморочат парню голову, получит девица мужа — и вы получите все, что душеньке угодно.

Несколько мужиков — своих ли, чужих, неведомо — успели изрядно выпить и, сидя за столом закусочной, горланили песни, то и дело принимаясь ссориться.

— Знал бы он еще кое-что, кума бы перед ним на коленках ползала…

— Помолчи! — закричали все разом. — Девки идут!

Тихо-тихо, будто по команде, из толпы выступили вперед несколько парней и остановились.

— Ах, касаточки мои! — завел было гармонист, растянув мехи, но Сава тычком в бок заставил и его примолкнуть.

Девушки приближались, танцуя, разнаряженные в самые лучшие свои платья. С желтыми цветами подмаренника в руках, того самого подмаренника, что служит, по поверью, ворожбе и присухе. Приблизившись, девушки запели песню:

Плачь, кукушка, милая кукушка, Нас покинет добрая подружка.

Флоря Пелин стоял позади всех — взгромоздившись на здоровенный чурбак и приставив к глазам козырьком руку, он наблюдал за происходящим, но солнце било ему прямо в глаза, и Флоря был недоволен.

— Слышь, — обратился он к мужику справа, — не выгорит мое дело — напьюсь! Вот те крест!

— Какое дело-то?

— Любопытен больно. Тебе какая нужда? Ишь с расспросами пристал, — сердито заворчал старик. — А ну, вали отсюдова!

Стоя в толпе парней, Сава беспокойно переминался с ноги на ногу. Вдруг ему показалось, что Танцы среди девушек нет, он растревожился, в такое отчаяние впал, что даже спросить у Вили, зачем тот его обманывал, не мог. И тут увидел свою Танцу. Она шла первая — маленькая, стыдливая, робко сторонясь устремленных на нее взглядов. Матери небось боится, подумал Сава. А чего ей теперь бояться, коли я здесь? Ежели чего, враз добегу.

Девушки были уже совсем рядом. Сава услышал, как кто-то не то с удивлением, не то огорченно произнес имя Танцы; но какое ему было до всех дело — его Танца бегом бежала к нему, и вот он уже держит ее в своих объятиях. Все произошло в один миг.

— Целуй же ее! — крикнул гармонист. — Смелей!

Вокруг толпился народ, поздравлял, желал счастья.

Флоря слез с чурбака и заторопился к сыну, но дорогу ему загородила Бурка с Жаном Кавалеру.

— Флоря! — кинулась она старику на шею. — Скажи! Скажи им, что не отдаю я Танцу! А то нашей свадьбе не бывать! Что ж это они такое наделали? А?

— Кума! — спокойно произнес старик. — А кума! — повторил он. — Сава-то, видно, прав: брехал народ, будто я женюсь, это не я, это он женится. Ну, слава богу, что время нашел, а то все недосуг да недосуг — свековала бы твоя Танца в девках. Теперь уж ты не скажешь, будто сдурел я на старости лет? Не похоже, правда?

— Тьфу на тебя! 4- сказала в сердцах Бурка. — Развалина негодная! Черт тебя унеси!

— Ты с чертями полегче, — предупредил старик. — А то не ровен час тебя и того… С чертями шутки плохи… Вот привалит зятю счастье… без тещи останется… А ты чего скалишься? — накинулся он на Кавалеру.

— Помстилось тебе, дядюшка Флоря.

— Помстилось — дело другое. Помнишь отца твоего любимую песню?

— Как не помнить.

— Вот и запевай! — скомандовал старик. — Направление на бочку — и шагом арш! Мы с тобой одного поля ягоды — что по честности, что по глупости!..

Жан Кавалеру поднес руку к козырьку кепки и, чеканя шаг, запел:

Эй, вали на Пьятра-Край, Я отправил немца в рай! Но домой я в свой черед Прибыл ножками вперед…

Солнце поднималось, близился полдень. 1960

Крик

Шел девятый час вечера, близилась новогодняя ночь. Ене Леля, гибкий и стройный парень, весело расхаживал вокруг своей хаты и втыкал в распахнутые ставни мохнатые еловые ветки. Из окон сквозь неплотно задернутые занавески пробивался свет, ложась яркими оранжевыми пятнами на разбегающуюся поземку. Потихоньку задувал кривец. Вдруг откуда ни возьмись вынырнула вьюга и с разбойничьим посвистом разбила вдребезги до звона выстуженную недельным морозом тишину. Ветер набрался силы — загудел на разные голоса, завыл. Вздрогнула, застонала в саду старая липа, громыхнула железом кровля, затопотали в хлеву перепуганные овцы. Ветер подхватил снежный сугроб и поволок его вдоль улицы. Но вся эта нежданная снежная кутерьма ничуть не помешала предпраздничной кутерьме в домах, что выстроились рядком вдоль берега, в них по-прежнему горел яркий свет и хлопотали хозяйки, готовясь как можно лучше и торжественней встретить Новый год.

Год кончается, красота! — с радостным возбуждением думал Ене Леля. Гульнем на славу! На саночках прокатимся!

Последнюю еловую лапу он прицепил к козырьку крыльца и спрыгнул прямо в пухлый сугроб у стены. Напротив, через дорогу, возле памятника героям молоденькая девчонка набирала в кувшины воду из колодца, сверкая туго перетянутыми толстыми ляжками.

— Ну и бабенка! Здорова! — восхищенно протянул Ене Леля и пошел к калитке.

Ветер взметнул концы его шарфа и швырнул парню в затылок пригоршню сухого колючего снега, а заодно выхватил рукавицу у появившегося на углу улицы папы Леона.

— Ах ты, сукин кот! — выругался старик, едва устояв на ногах.

Он был уже сильно навеселе и, пыхтя и покряхтывая, беседовал сам с собой, размахивая руками, как ветряная мельница.

— Дуешь, чтоб тебе пусто было! — проворчал он и презрительно плюнул. — Ничтожество ты этакое! А ты чего? — вскинулся он, шагая по мосткам к своей калитке и обращаясь к Ене Леле: — В начальство вышел, так и над собой держи власть! — Тут старик поднял руку и обозвал всепрощающего Христа отсталым реакционером. — Не желаешь?! А я вот перед лицом своего собственного дома возьму да и скажу напрямик: пиковой даме — смерть! Знай, не баба она вовсе! Каша у ней в подоле, младенец на столе. А ты поберегись, сейчас всякая нечисть бродит, я и сам могу вурдалаком стать, перегрызу поросеночку горло и всю кровь выпью…

— Совсем рехнулся, черт чудной! — в сердцах проговорил Ене Леля и, громыхая по деревянному настилу сапогами, пошел к себе в дом.

На улице он сильно озяб и теперь, осушив кружечку вина, завалился, не раздеваясь, на кровать и стал музыку по радио слушать. В тепле отошел, разомлел. В воздухе тонкой паутинкой плавал тревожный запах елки, будоражил и бередил душу, словно опутывал ее потихоньку, сливался с ней, смешивался…

Тишина. Только вьюга скребла когтями по деревянным ставням. Петли поскрипывали. Приемник уставился на стенку зеленым глазом, и под его пристальным колдовским взором ожила на коврике хризантема. Она клонила тяжелую растрепанную головку — вот-вот угодит прямо в раскрытую пасть мешка с орехами, что привалился плечом к стенке и замер. Плавно текла, разливалась песня, а Ене Леля пересчитывал в саду упавшие наземь переспелые абрикосы. Раз, два, три! — считал он. Три абрикоса, капля цуйки. Музыка ему помогает: раз, два, три — ягодки на шиповнике, сыта ласточка. Раз, два, три — отхлестал по щекам папа Леон Иона Лалаю Гогодитэ…

Пронзительный, душераздирающий, словно бы нечеловеческий вопль ужаса заполонил комнату. Рот у Ене Лели приоткрылся, брови поползли вверх. Он хотел вскочить с кровати, но размаривающее тепло, выпитая кружка вина, пригревшийся у плеча котенок не отпустили его, и он остался лежать как лежал. Ну и вьюга! Ну и воет! — утешал он себя. Взбил подушку повыше и закурил, огненная точка впотьмах росла, дрожала, ширилась, становясь похожей на желтую дыню, нет-нет, на луну, пожалуй… Ишь, хмыкнул Ене Леля, луна-то у меня в хате схоронилась, кого ж нынче ночью девки будут в зеркало ловить? Он взял луну, повесил на гвоздик. Нет, не пристало ей на гвоздике висеть. Положил на стол, хотел заманить в стакан, да передумал. Поместил на вешалке, пусть посеребрит ее, показал петуху, вышитому на полотенце, покачал на сабле, что висела на ковре, и наконец оставил меж двух мохнатых еловых лап — тут тебе и место, сияй на здоровье!..

— Луна, а луна, ну хоть ты согласись, не за что мне Джию ненавидеть. Бросила она меня, ушла — и что? Нет у меня к ней ненависти. Ты пойди, луна, загляни к ней в зеркальце, меня покажи. Попроси, чтобы не серчала. Папа Леон — он чудной какой-то, он сегодня ветер бранил, и никого больше. Может, надумала, так я снова его сватом зашлю, с подарками. Только не стоит такого свата привечать и цуйкой поить, захмелеет, язык без костей — понесет всякую околесицу. На рождество, когда ты в небесах дремала, он все пил да пил с Ионом Лалаей Гагодитэ, потом в драку полез, оплеух надавал. Не сладить бы ему с Гогодитэ. Гогодитэ с ружьем ходит, да выпили они крепко, Леон и уговори Гогодитэ ружье за стреху засунуть, а как слез Гогодитэ со стула, папа Леон его тут же и треснул. Коротышка Гогодитэ хочет обратно ружье заполучить, подпрыгнет, а Леон по макушке его хлоп! Пойди сходи к Джии, луна зеленая, поколдуй, поворожи под елочкой!..

Луна ушла, Ене Леля остался один. Поднялся с кровати, зуб на зуб у него не попадает — вопль давешний кровь отравил, раскаленной иглой в сердце впился. Губы запеклись, во рту горечь, будто рыбья желчь на языке растеклась. Что за черт? — думает. Удушьем горло сдавило — дыханье перехватывает, сердце жаром обдает, в крови словно лихорадка. Не дотронется Джия до еловой ветки. Так и засохнет она, не дождавшись Джии.

Ене Леля толкнул дверь и шагнул в темноту за порог, не накинув и кожуха, как был, в одной рубахе. Вьюга залепила глаза. Колким, словно сухой песок, снегом исколола лицо, иссекла шею. Кинула под ноги снежных шуршащих змей. Светя перед собой фонарем, шагал Ене Леля им наперерез. Торчащие из-под соломы стропила старого, ветхого дома глухо постукивали о вилы, подпиравшие стены.

Где-то вдали звонил колокол. И от этого размеренного медного звона на душе становилось одиноко и бесприютно. Звон, казалось, зацепил и ветер, раскрутил его, раскачал и заставил вторить себе плачем, стонами акаций и всхлипами разноцветных бумажных гирлянд, что развешаны на каждой елке. Загребая сапогами снег, Ене Леля прошелся вдоль канавы, обошел пустырь, заглянул во дворы по соседству — нигде ни души. Крик, застрявший в нем, будто ведро в колодце, колотился в груди, причиняя боль. Ене Леля спустился к реке, минуя бурые заплаты чертополоха на снежном склоне. Там меж обледенелых берегов мчался со свистом ветер и яростно трепал сухой камыш, торопясь вырваться на простор широкого поля. Вмиг исхлестал ветер Ене Лелю, и он поспешил подняться обратно на улицу. На улице ни души. А в душе нет и тени былой радости.

Мертвым сном спали каменные кубики домов. Как земля, спят, подумал Ене Леля. Кружила, ворожила метель. Невнятный шепот, всхлипы, рыданья поднимались к слепым окнам.

Ловили их еловые ветки на ставнях и не отпускали, передавали потихоньку Джии, что стояла, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу, и смотрела на мутную белую замять. С колядками идут! — вздрогнула она.

Со всех концов деревни зазвенели детские голоса:

Над холмом и над долиной Солнце поднимается, Вместе с Новым годом Елка в путь пускается…

Ене Леля шел, грохоча сапогами, задевая плечом изгороди. Глянув ему в лицо — потемневшее, заострившееся, с глубоко запавшими горящими желтыми глазами, — Джия чуть было не закричала, да только крепко-накрепко зажала обеими руками рот.

Ене Леля не услышал.

Отчаянно, не умолкая, звенел в нем душераздирающий крик, сжигая, словно ядом, и плоть, и кровь, старя не на годы, на тысячелетия…

И назавтра не настало покоя, и никогда…

1962

Кукла

Ене Леля возвращался в село с трехдневного совещания по агротехнике. Втянув голову в мягкий воротник шубы, он подгонял лошадей, и сани ныряли в ухабы дороги, бегущей берегом озера. До темноты оставалось еще около часа, но погода после полудня озлилась, словно сука, народившая щенят, и окрестности быстро подергивались синевой.

Заря пламенела сквозь дымку, трескучий мороз, что обжигал землю уже целую неделю, стал еще злее, и над полями, оцепеневшими под слоем снега толщиной в две ладони, завыл февральский ветер. Сквозь скрип полозьев — словно канифолью вели по смычку — Ене Леля различал сухой треск бурьяна, торчавшего на межах вдоль виноградников, и глухое шуршание камышей. Впереди небо приоткрыло над селом глазок, маленький и тусклый, как у вареной рыбы, а под ним, будто кто подрисовывал его сажей, кружила стая воронья.

Метель подымается, ночью земля промерзнет до самого нутра, подумал Ене Леля и передернул вожжами. Конские копыта застучали вразнобой. Прислушавшись к их топоту, Ене Леля подумал вдруг, что вовсе не к чему так гнать лошадей: Джия уже не ждет его. Эта мысль разбередила притихшую боль, и его широкое, с мясистым носом лицо страдальчески искривилось, словно по нему полоснули кнутом. Жена бросила его через два месяца после свадьбы.

…Однажды вечером, после ужина, он спустился в погреб нацедить кружку вина. А когда вернулся, Джии уже не было. Она забрала свое добро и ушла к Илие Бигу, заведующему кооперативным буфетом. Ему остался только деревянный грибок для штопки, кукла в подвенечном платье, которую она повесила на гвоздик на крыльце, и письмецо:

«Не проклинай меня, Ене, я ухожу к тому, кто мне дороже всех на свете. Я вышла за тебя потому, что батя меня бил кулаками, словно басурман какой, чтобы я с тобой обвенчалась. Я ему говорила: нет и нет, и плакала, призывала смертный час, только все зря, а мама и вся наша родня каждый день чуть свет начинали меня вразумлять словами, что мы с тобой должны пожениться. А теперь ты скажи себе, что никакой Джии не было, пропади она пропадом, и найди себе другую девушку, которая будет заботиться о тебе и народит тебе детишек, румяных, как яблочки, потому что ты хороший человек и председатель хозяйства».

Да, подумал Ене Леля с горечью, мягко постлано, да жестко спать.

Вокруг него мчались по ветру снежные хлопья — подымалась метель. Ене Леля невольно поежился и провел рукой по шершавым, обветренным губам. Во рту было горько. Он досадливо скривился. Эх, черт побери, три дня торчал в районе и не догадался купить хоть горстку квасцов — рот пополоскать…

Он подъехал к сторожке, стоявшей на бугре возле поворота, и вытянул шею, чтобы поглядеть на озеро.

Еле видные за колеблющейся под ветром стеной камыша рыбаки из бригады Думитру Карабиняну долбили лед.

Звонко раздавались удары лома — точно целая орава мясников рубила говяжьи кости.

И Ене забыл про Джию. Мы, плотники, сказал он себе с гордостью, никогда не подымаем такого шума. У нас все по-другому…

До того как его выбрали председателем, он работал в плотницкой бригаде, и потому сейчас ему на миг почудилось, что там, на озере, приколачивают стропила. Закрыв глаза, он различил как будто и шарканье пилы, и запах стружек… Зимой в руках у плотников дерево пахнет слаще, чем в лесу.

Вдруг один из рыбаков, водивший сачком в проруби, затянул песню. Ене узнал голос Илие Бигу — густой, чуть простуженный, — и кровь ударила ему в виски. Песня, рассекаемая ударами лома, вызвала в нем странное чувство бессильного отчаяния. Словно он, томимый жаждой, стоял перед высохшим колодцем. Горячая волна прокатилась по телу, совсем как в тот раз, когда ему делали укол глюконата кальция, а сухие, слипшиеся губы пробормотали:

— Илие Бигу увел у меня жену и поет.

Потом в нем вдруг родилась и стала расти уверенность, что буфетчик неспроста занялся рыбой, что он затесался к рыбакам с большим запасом водки. Повадились на сладкое… Ну и задам я им! До самой смерти не забудут!.. Но, жадно затянувшись цигаркой, он подавил в себе приступ ярости и замешательства и теперь испытывал даже какую- то странную радость. Все, что готово было вырваться из его существа, — отвращение, боль, бешенство — улеглось, перебродило, чтобы потом разрешиться бурной вспышкой гнева.

Возле домика Ене Леля натянул мерзлые вожжи и кликнул сторожа.

— Сколько водки привез Бигу?

Сторож — продувная бестия — медленно приближался к саням, волоча за собой по снегу размотавшуюся портянку.

— Ты что, оглох? — закричал Ене. — Думаешь, меня можно вокруг пальца обвести? Если накрою, черт тебя задери, знаешь, что сделаю?

— Не привез ни капли, — отвечал сторож. — Позавчера его выгнали из буфета, и Карабиняну взял его к нам, пусть, мол, повкалывает. Вот как дело было. Твоя жена к нему убежала, вот заведующий и спохватился, что он не годится для буфета, и нашел другого на его место. А Джия, говорят, брюхата. Два дня, кроме соленых огурцов и лимонов, ничего в рот не берет.

Ене не стал дальше слушать его, крутанул кнутом, и лошади унесли его в метель. С неба уже наваливалась темнота, мелкие снежинки кололи лицо, и холод пробирал до костей. Даль терялась в снежной мгле, поземка мела дорогу, небо было цвета соли с золой. Ене Леля закурил. Огонек цигарки позолотил его выгоревшие усы и бороду, круглую, как седельная лука.

До сих пор он еще думал, что Джия может вернуться к нему. Но теперь потерял последнюю надежду.

И вдруг ему вспомнился острый запах ее волос, ощущение это было свежо, как в первую их ночь… Он тряхнул головой, но избавиться от наваждения не удавалось. Джия была рядом, в санях, прильнула к его плечу, вздрагивая на ухабах от холода, от страха.

— Ене, а вдруг полоз сломается?

Не бойся, они из акации, это дерево прочное.

— Я из-за ребеночка боюсь. Когда он подрастет, Ене, ему будет семь лет, и я стану его будить по утрам, чтобы шел в школу, а его будет сон морить — как сейчас меня, — и он будет болтать разные глупости. Мама, скажет, а мне приснилась карусель, та, что в моем букваре, будто она вертится вокруг шелковицы в нашем дворе. Совсем как настоящая. А потом ко мне в комнату прилетели голуби из голубятни дяди Думитру Карабиняну. Вот, сказали они, мы сами прилетели, только не держи нас взаперти…

Ене очнулся, и ноздри у него раздулись. Какого черта лезет ему в голову всякая ерунда о чужом ребенке?

Между тем лошади, прибавив шагу, уже катили его по родному селу. Над заметенными снегом домиками вздымались клубы дыма, а ветер подхватывал их и завивал причудливыми завитками, разнося по улице запах гари. Желтые огоньки тускло искрились сквозь окошки, обросшие льдом.

Перед своим домом Ене слез, толкнул плечом ворота и завел лошадей под навес. В полном колодце позвякивала бадейка, в ее щербатых краях, окованных железом, отражался свет лампочки, которую Ене три дня назад забыл погасить на крыльце. На косяке смешно болталась на гвоздике кукла в подвенечном платье.

Ене Леля поднялся по двум каменным ступеням и остановился, растерявшись. Кукла насмешливо смотрела на него голубыми глазами Джии — продолговатыми, с тяжелыми веками.

— Ты что воображаешь? — спросил Ене яростно. — Ты что себе воображаешь? — крикнул он еще раз и, ослепнув от гнева, начал стегать куклу кнутом. — Я не подговаривал его выгонять Илие Бигу!..

1962

Мосток

Близилась полночь. Акиму снилось, будто он в поле, у жатки поломались ножи, и пять грабель вертятся вхолостую, как крылья ветряной мельницы. А на гладком подносе жатки прыгает-кувыркается толстый серый полевой заяц. Глаза косого, обведенные красной каемкой, влажно блестят. Ага, издеваешься, сказал Аким. Ну, погоди, я тебе задам! Он взял веревку для вязки снопов, сделал петлю, размахнулся, ловко забросил ее. Заячью шею сжало будто ледяным кольцом, и серый повис в воздухе. Погиб ты, братец! Нечего было свинью мне подкладывать, злорадно сказал Аким и засунул зайца в карман. Косой забарабанил лапками прямо ему под ребро. Аким рассмеялся и прижал его локтем. Вдруг снова застучали ножи жатки, скашивая пшеничные стебли, а заодно и пласты молочно-белого света, стелющиеся над полем..

Аким проснулся. Глаза пощипывало от приснившегося полуденного солнца. Он с трудом стряхнул сон в предчувствии надвигающейся беды. Чертов заяц, уж не стряслось ли чего ночью? Рядом с ним на койках, завернувшись в одеяла, храпели ребята из тракторной бригады. Ошалевший от сна Аким ухватился за кровать Мишу Позэ, встал, шагнул на ступеньки бытовки, потом спустился вниз. В поле пахло майораном. Под лунным светом пшеничное поле волнами уплывало в ночь. Из застывшей мглы послышался приглушенный конский топот. Со сна ломило кости, и не успел Аким выйти на дорогу, чтобы взглянуть, откуда этот запоздалый путник, как тот уже въехал на полевой стан, разорвав плечом натянутые по веткам слив веревки, на которых вялились выпотрошенные рыбины.

— Тпру! — крикнул верховой, и его гнедой с подпалинами конь сразу остановился, шумно всхрапнув.

Человек наклонился и вытащил удила.

— На кой дьявол вам столько рыбы? — спросил он с отвращением. — Диких кошек, что ли, приманиваете — для шкурок? На-ка, парень, держи. — И, не дожидаясь ответа протянул Акиму бутылку цуйки, обернутую куском мешковины. — Вечером у тебя родился сын. Буди ребят, выпейте за здоровье Акима-младшего.

Аким застыл с широко открытыми глазами. Удивление быстро сменилось радостью, и он потянулся к всаднику, намереваясь стащить его с лошади. С поднятыми руками он стал похож на рубаху, вывешенную для просушки возле вагончика трактористов. Верховой уклонился от объятий Акима, и его стройный, стянутый ремнем с громадной желтой бляхой торс затрясся от смеха. Он пришпорил коня, пустил его галопом, и вскоре ночные тени поглотили и коня, и всадника.

Над полем зависла густая, пронизанная луной тишина.

Слышь, Аким, что он сказал? — спросил себя ошеломленно парень и зачем-то начал судорожно рыться в карманах. И вдруг с удивлением понял, что ищет зайца, которого поймал во сне. Взял бутылку с цуйкой, поднес ко рту, отхлебнул глоток. Долговязый, лицо обветренное, сизоватое, как из кованого железа, он стоял на краю дороги, и ему чудилось, будто он слышит шепот земли. Запах полыни обволакивал, душил. Аким кинулся было будить ребят, но вдруг понял, что он — отец, а играть с ребенком не умеет, и остановился как вкопанный. Мысль эта показалась ему странной и глупой. Однако, рожденная страхом, что живет в каждом человеке, холодная, болезненная, она все больше овладевала им. Освещенная луной земля показалась Акиму заснеженной, и он вспомнил себя пятилетним ребенком с деревянными коньками в руках. Он вышел тогда покататься на пруду, но вдруг завьюжило, завыло, и он очутился в чистом поле. Потом всю зиму пролежал в чужом доме, у чужих стариков, которые нашли его на берегу реки, под обрывом. Он выздоровел, но лицо у него осталось изуродованным, словно обожженное известью. Мальчик не знал, чей он и откуда его принесло бураном, и навсегда остался жить в неродной деревне.

«Бабушка, когда я буду опять красивым?» — спросил он как-то старуху.

Дети не играли с пришлым мальчиком. Старик никогда не ласкал его: было противно его уродство.

«Скоро, скоро, золотце мое, — вздохнула старуха. — Помрет твоя тень, тогда ты и обернешься добрым молод- цем. Господи милосердный, покарай его родителей нехристей: недоглядели за мальцом, вот его и унес ветрище на чужбину!»

Аким решил убить свою тень. Он швырял в нее камни, топтал ногами. По вечерам, когда тени удлиняются, выходил за ворота, на дорогу, по его тени проезжали колеса телег, а соседские мальчишки хлестали ее хворостинами. Но тень оставалась целехонькой и невредимой. Однажды, стоя на обочине, он увидел приближающуюся машину — это каток утрамбовывал щебенку. Он переехал бы его тень, но Акиму вдруг стало жаль ее, и мальчик отступил от дороги. И тень осталась неразлучной с ним, делила его тоскливое, как горькая дойна, одиночество. Девушки избегали его. Женился он поздно, в тридцать лет, и вот теперь у него родился сын.

— Аким, мальчик, ты будешь звать меня по имени, — заговорил он с сыном. — И никаких «вы».

— Хорошо, как ты хочешь… — услышал Аким-старший ребячий голосок. — Давай играть, научи меня.

Так твою, растак! — ругнулся про себя Аким и пошел к бытовке, чтобы разбудить бригадира Мишу Позэ, у которого было двое детей. Он потряс его за плечо и зашептал:

— Мишу… Слышь, Мишу…

— Заприте покрепче дверь! — испуганно вскрикнул Мишу, подскочив на постели и натянув одеяло до подбородка.

— Ты что, очумел? — обиделся Аким. — Своих не признаешь. Протри зенки.

— А, это ты, Аким, — сказал Мишу, продолжая сидеть привалившись спиной к стене. — Тьфу, ну и чертовщина мне приснилась. Бегу я по коридору, а за мной наш бухгалтер будто гонится. И вроде он полубык-получеловек, на пятки того и гляди наступит и метит в меня лемехом от плуга… Сколько сейчас времени?

До утра далеко, спи, — сказал Аким и вышел из бытовки.

Не стоило будить, подумал он. Ну что может сказать про детей человек, которому снятся такие дурацкие сны?! Обзавелся детьми, так припоминай по вечерам красивое. Листья, траву. Тогда и сны будут хорошие. Вот если я лягу сегодня ночью спать, то увижу дроф, да-да, дроф…

Аким пересек поле и стал неуклюже взбираться на бугор. Карабкаясь по склону, он мечтал, впервые мечтал по- отцовски. Будто идет он полем с Акимом-младшим. Дождь виснет густой сеткой, постукивает мелко и убаюкивающе по крыльям, которые простерли над ними двадцать дроф. Они с сыном идут в кромешной тьме, под частым ливнем, но им не холодно, озябли только ноги. Дрофы летят, не отставая ни на шаг, держат над ними навес из крыльев. Отец и сын идут, идут, и у них у самих вырастают дрофьи крылья, и оба они взлетают в небо, к тучам…

Поднявшись на самую верхушку сглаженного ветрами косогора, Аким остановился. Прислушался к короткому треньканью колокольцев на шеях у овец, что спали сейчас в загоне возле рощицы. Втянул ноздрями воздух, настоянный на запахе молока и навоза. Прислушался к переливчатым редким звукам и вдруг решился на что-то.

— Пасалак!.. Гогу!..

— Эгей, — прозвучал в ответ молодой голос. — Чего тебе?

— Держи псов, а то я без палки.

— Да нету их. Гогу собак в деревню с собой забрал. Сговорился с чьей-то кралей. Поди, третий вечер туда бегает — и псов с собой уводит.

— А ты обработал бы его на кулачной фабрике. Он бы живо бегать перестал.

— Можешь побожиться? — хмыкнул плечистый коротышка, выходя из-за колодезного сруба. — Братца моего не знаешь? Махнет кулачищем — как муху прихлопнет… Глянь, как вызвездило, — сказал он, запрокинув голову. — Звездищи — что тебе куски мамалыги, бери и ешь, только молочка подлей.

Аким присел на край колодца.

— Послушай, Пасалак, — начал он, глядя на парня в упор. — Дело есть. Но смотри — никому! Ставлю угощение. Вино. Красное.

Насчет выпить я не дурак, лучше не дразни. Меньше четырех не принимаю — и пачкаться не стану.

— Идет, ставлю четыре.

Накинь килограммчик азотного удобрения.

— На кой ляд оно тебе?

— Вино студить. Кинешь горсти две в ведро с водой, она вмиг замерзнет. Главное, чтоб в тесто не попало, как у жены Фойке Бруну, тогда — каюк, живот с бочку вздуется. Ну, об што речь?

— Выпусти ягнят из загона в поле. И баста.

— Издеваешься, парень? — спросил Пасалак разочарованно, не веря своим ушам.

Ты что? — откликнулся Аким. — Хочешь, задаток дам? Хочешь, за все вино сразу заплачу?

Убедившись, что Аким не шутит, Пасалак распахнул дверку из акациевых прутьев и полез в загон. За перегородкой гулко защелкал кнут. Ягнята вскакивали, метались, и казалось, что в загоне колышутся серые волны. Крайние испуганно тыкались мордочками в изгородь, словно на них напали волки. Пасалак коленями подталкивал кувыркавшихся через головы ягнят и гнал их к проему, где ждал Аким. Они грудились у выхода, торопясь выскочить в поле. Аким лег на их пути, поперек канавки, вырытой для стока дождевой воды. Вожак стада, барашек с узкими, как лезвие, рожками, замешкался, потом, собрав силы, прыгнул. Аким почувствовал, как по его плечам и ногам простучали легкие копытца. Уткнувшись лицом в траву, он улыбался и ждал. Ягнята, напуганные щелканьем кнута, бежали рядком по его спине, стуча маленькими круглыми копытцами. От их ударов покалывало под ребрами. Выгоревшая от солнца и ветра рубаха лопнула во многих местах. Ягнята суматошно и бестолково бежали к этому мостику над канавой, разогнавшись, прыгали, падали на землю, вскакивали и бежали дальше. Дробно и часто постукивали их копытца, и Акиму казалось, что он играет со своим сыном.

— Аким, малыш, ну и здорово ты расшалился! — прикинулся рассерженным Аким-отец. — Я ведь сильный, вот схвачу тебя за ноги и кину на луну.

Аким протянул руку, чтобы поймать сына, но его ладонь наткнулась на влажную ягнячью мордочку. Аким засмеялся, сбросил ягненка. Драчливый ягненок тут же вернулся, стал бодаться безрогим лбом. Аким подхватил его на руки и почесал за ушами. Над ушами ягненка висели кудряшки, а глаза, как показалось Акиму, смеялись; и в ту же минуту последний остаток страха улетучился, растаял.

— Эй, парень, поздно уже, давай-ка ложиться спать, — сказал он сыну.

1964

Открывая реку…

Лето. Полдень лениво разыгрывает на поле свою странную, непонятную игру. Прожаренный солнцем песчаный обрыв реки искрится желтизной.

У брода бабка Параскива стирает белье. Она замачивает его в реке, прополаскивает, скрутив, кладет на камень и бьет скалкой. Рядом с ней, часто моргая от горячих солнечных волн, Бэнике греется на песке. У него голова козленка, льняные нечесаные волосы и пятки, черные от яблок, что ночью стряс ветер. Поутру бабка Параскива собрала яблоки в корзинку, а Бэнике украдкой ото всех залез туда с ногами, передавил яблоки и скинул в колоду свиньям.

Лежа на спине, он считает, сколько раз ударила бабка Параскива, и ест хлеб с виноградным повидлом. Жует он лениво и, кажется, испытывает от еды ту же скуку, что и его отец сегодня утром, пока он, Бэнике, упершись локтями в старый буфет, что вытащили во двор для починки, обдумывал, как бы завладеть латунными крючками от ботинок, которые обувает сейчас мать, чтобы не занозить ноги в поле.

— Хочешь спереть эти крючки? — догадался отец. — А ну, про другое подумай.

— Мне бы их псу в уши вдеть.

— Да ты ведь его вчера повесить собирался.

— Ага. Дурак он.

— А ты-то откуда знаешь?

— Я ему ошейник с железными шипами сделал и отвел на соседнюю улицу, с собаками драться. А он не стал — трус.

Не дрессированный он на волка. Ему бы сперва с волками потягаться.

— Знаю.

— Все-то ты знаешь, только ничего не говоришь. Вот скажи, куда девались три коробки из-под крема?

— Я в них тюрьму для сверчков сделал.

— Ах так! Это ты, значит, вчера в кустах мальвы на четвереньках ползал. И много поймал?

— Сперва шесть, потом четыре, а потом еще шесть. Это много будет?

Да, порядком. Небось целую свечку извел на шарики. Или по кусочку от всех свечей в сундуке отщипнул?

— Я саранчой их ловил. Обвязал ей брюшко ниткой, она в дырочку залезает и мне сверчков тащит. Ты как думаешь— будет из-за свечей крик?

— Будет. Обязательно будет. И не вздумай звать меня на помощь, когда бабка Параскива перцу тебе задаст.

— Может, и не будет крику-то. Бабка Параскива сказала— теперь свечи гроша ломаного не стоят. В старину, мол, людей хлебом не корми — любили свечку у покойника в головах поставить.

Сказать-то она сказала, а все равно мне всыплет, думает Бэнике. Всыплет, а потом еще заставит барбарис для индюков рубить. Ну и ладно, зато у меня три коробки сверчков есть; ночью как выпущу их за печку — до самого утра петь будут.

Он вытянул ноги, и прохлада от воды блаженно разлилась по всему телу.

За рекой на порыжелом, высушенном ветром пастбище две лошади отбиваются от мух. Он лежит, и лошади кажутся маленькими, коротконогими, а когда они зафыркали, его разобрал смех. Над головой шуршит источник, стекающий в реку по деревянному желобу. Две веточки мяты сплелись над ним, и люди назвали его Мятным источником. Сюда рыбы приплывают напиться, подумал мальчик и встал. Лошади на пастбище сразу выросли и стали толще. А вдруг какая-нибудь щука или карп, привлеченные струей холодной воды, попытаются подняться по желобу? Надо подстеречь их здесь и поймать, решил Бэнике. Все очень просто: в тот миг, когда рыба кинется вверх по источнику, он запрудит желоб камнем, и — пожалуй, голубушка, в кастрюлю.

Лучше всего бы, конечно, изловить рыбку с голубым чешуйчатым воротничком.

Не повезло. Он сидел неподвижно у источника целые четверть часа, и ничего не попалось. Видать, рыбы устали и теперь спят, измазавшись в тине, словно поросята.

Разочарованный, он спустился к бабке Параскиве и тут увидел пустое корыто — оно крутилось у берега, — прыгнул в него и стал раскачивать, уцепившись руками за края. Корыто накренилось и легко скользнуло на середину речки. От восторга Бэнике звонко засмеялся, точно во рту у него зазвенел колокольчик; бабка Параскива и не слышала, и не видела, что произошло. Так и поплыл он по солнечной речке.

Сперва Бэнике стало страшно, и он зажмурился, потом, позабыв об опасностях, открыл глаза, осмотрелся и удивился, что попал в незнакомый мир. Бэнике казалось: вода не движется, а берега текут вспять, точно две земляные речки. Берега текли назад, вдоль реки, унося жеребенка, переходившего вброд, поляны, тополя, их удлиненные тени и две кучи арбузов, сложенные в конце проселка.

Река свернула прочь от домов и двинулась в поле. Над Бэнике пронеслась стая голубей. Видно, за просом полетели, решил мальчик.

— Послушайте, — крикнул он им вслед, — не вздумайте залететь на солнце, там много ястребов и кошки! За солнцем — царство ветра.

Вдруг он почуял одуряющий, сладкий, прохладный запах, словно это пахла вода, но только очень сильно. Поля с обеих сторон зеленой зыбью уходили к горизонту. То-то зайцев здесь! — подумал Бэнике. Как-нибудь приведу сюда собаку, поохотимся. Только вначале отправлю ее к чабанам— пускай с волками бьется, злее станет. Этот запах высоких зеленых трав, чуть клонящихся под полуденным ветром, был ему знаком. Точно так пахло от отца позавчера, когда он вернулся с поля. Бэнике у кукурузного амбара возился с удочками. Насаживал на крючок приманку — четыре мушки, забрасывал бечеву за гумно и, прижав удилище ногой, терпеливо ждал, когда прилетят воробьи, повадившиеся воровать корм у кур.

«Забавляешься», — сказал отец и присел рядом.

«Да, уж всю неделю ловлю. Только вот удочки у меня паршивые. Ты бы мне иголку на огне прокалил да согнул — вот дело было бы».

«Эй ты, — прикрикнула бабка Параскива, — оставь отца в покое, ведь устал человек, весь день в земле с майораном провозился!»

Значит, трава, которая так сильно пахнет, майораном зовется. Это открытие развеселило мальчика. Он решил сделать на зиму веник из майорана. Пускай весь дом с раннего утра пахнет.

Внезапно впереди выросли своды моста. Корыто, снесенное в сторону течением, слегка ударилось о среднюю сваю. Над ним, на мосту, зарычали моторы, и мальчик вцепился обеими руками в какой-то железный брус. Ехали грузовики, и весь мост дрожал, волны эха гудели на воде.

Ух, тяжелые, подумал мальчик, пшеницу с гумна везут. Наверху, на внутренней белой стенке моста, он увидел нарисованную углем лодку и человека в ней. Будь это настоящая лодка, я спустил бы ее на воду и отправился в путешествие… Особенно понравился ему фонарь на носу лодки — лучше, чем он делал из полых арбузов.

Грузовики проехали, а Бэнике все еще продолжал держаться за сваю. Теперь он следил за стаями тоненьких быстрых рыбок, мелькавших в глубине.

— Напрасно вы в тень прячетесь, — обратился он к ним. — Там, наверху, солнце и пахнет майораном.

Сказав это, он опустил руки в воду, и корыто снова тронулось вниз по течению. Справа на холме возвышалась серая башня, ее деревянные крылья вращались лениво. Пропадает понапрасну старая мельница! Бэнике подплыл к испорченному желобу, огляделся и заметил вверху, в оконной раме, барана с колокольчиком на шее и длинными закрученными рогами. Вид у барана был воинственный, но мальчик не испугался. Ведь я на воде, а он не умеет плавать. Бэнике надул щеки, засвистел, а потом крикнул:

— У, разбойник, вот я тебя!..

За ольшаником речка раздваивалась. Одна направлялась к рощице белых акаций и тополей, другая, узкая и неторопливая, прорезала поле. Там, где русло делилось на два рукава, купалась в одиночестве болотная утка. Она приплыла из тьмы, подумал Бэнике. Это фея вод выслала ее мне навстречу.

Он свернул к полю. Вокруг, обольстительно сверкая, плескалась «мертвая вода». Утка то погружалась в нее, то снова выныривала, расправляя и отряхивая крылья.

— Эй ты! — окликнул ее Бэнике, но птица не ответила, и он понял, что ей не разрешено говорить. Если она заговорит, фея тут же превратит ее в камень, и она уйдет на дно.

На берегу, среди желтых тарелок подсолнуха, роились пчелы. Их полет рождал чуть слышную, назойливую песню, сладкую, как обещание.

Вдруг река стала шире и обратилась в озеро, по которому плавали стаи гусей. Снежно-белые, словно их занес сюда порыв вьюги, они с гоготом скользили между отлогими берегами. Но дальше утрамбованная катком стена преграждала течение. Страна сказок, подумал Бэнике и, заметив, что его корыто стоит на месте, стал бить ладонями по воде. Корыто поплыло к берегу, к деревянным домишкам и загонам для скота, обнесенным проволочной сеткой.

Какая-то девушка закусывала в тени белой акации. Увидев мальчика, она подбежала к берегу с полотенцем в руках и удивленно закричала:

— Бэнике!

Мальчику ничуть не показалось странным, что она знает его имя, — здесь, в этой сказочной стране, все может быть, и он сказал ей:

— Будь добра, вели этому жирному большому гусаку заплыть за корыто и подтолкнуть меня к берегу.

Девушка вошла в воду так глубоко, что замочила подол платья, и, завернув Бэнике в полотенце, взяла его на руки.

— Ты где был-то? — спросила она, ставя мальчика на траву.

— У-ух, как далеко! Я много проехал и очень устал. А куда я попал?

На птичник. Бабушка Параскива знает, что ты уплыл на корыте?

— Да ведь я и не собирался. Это река меня утащила.

— Ладно, — сказала девушка. — Я сама тебя домой отведу.

А ты не сможешь. Ты ведь не знаешь, где мы живем. И я тоже не знаю, — заключил он и застыл, потому что из кукурузы вышел баран.

Баран был точь-в-точь как тот, которого Бэнике видел в окне мельницы, и шел он, опустив голову, в окружении целого стада овец.

— Испугался? — спросила девушка, — А ты с ним поговори, и он тебе ничего не сделает.

Он же не понимает. Как с ним говорить, если он не человек?

— А ты попробуй, — настаивала девушка. — Послушай, баран, — сказала она, — Бэнике хочет поиграть с твоими овечками, можно?

Баран остановился, прочно упершись ногами в землю. Мальчик криво усмехнулся.

— Возьми его за рога, — подталкивала Бэнике девушка. — Он ведь думает, что ты хочешь своровать его овечек.

— Я не буду их воровать, баран, — сказал мальчик, — Это только наш кот ворует. Вот в воскресенье бабушка Параскива зарезала курицу и отложила для меня шею и печенку, а кот утащил. Но я его не бил. Я только обул его в скорлупу от орехов. Знаешь, — продолжал он, все больше смелея, — ты мне нравишься, правда. Хочешь, я подарю тебе колокольчик от моих санок? Он желтый, с тоненьким язычком, а на конце язычка — свинцовая горошина. Завтра принесу тебе. А может, ты сам за ним придешь? Под нашим домом — холодный источник. И знаешь — я обязательно поймаю тебе рыбку, а бабушка Параскива ее зажарит.

Баран опустил голову в знак глубокой благодарности и молча удалился. Бэнике подождал, пока баран отойдет подальше, потом оторвал завязки от фартука — девушка забыла его под акацией — и принялся плести из них кнут.

Под вечер девушка отправилась с Бэнике в деревню. Устав от необычайного путешествия, мальчик заснул у нее на руках, и снилось ему, будто он мчится в пролетке, запряженной четырьмя зайцами.

1964

Колодцы

Спасибо тебе, доктор, что велел вынести меня сюда. В этой садовой беседке, опутанной виноградным ползуном, я и помру спокойно.

Гей, гей, гордая ель!.. Уходит Скарлет Кахул. Глянешь на него попристальней — поймешь: пробил его смертный час. Колодцы он рыл, целую жизнь рыл, а под вечер помрет.

Ох, доктор, доктор, круглое лето бился ты со мной, подлечить старика хотел, да не вышло… Из хомута не сошьешь армяка. Святая правда…

Ты досадуешь, а зря. Молод ты, сердоболен, да и на гнев скор. Поостынь малость, не мельтешись. У овчара в сарае поболе ягнячьих шкурок подвешено, чем старых овчин. Так-то, мил человек. Увидишь — помирать начну, отойди в сторонку, не мешай, может, страшно смерть принимать, пот прошибет, а пот трусливый скверно пахнет, скверней ничего на белом свете нет. Обутку мою, она прочная, добротной кожи, из чемодана вынь да старику прохожему и отдай… А меня в сапогах схороните.

Гей, гей, акации мои!.. Листья, отяжелелые от изморози, слепят мне глаза. На спине лежать не хочу. Вверху безлюдно, безмолвно. Один туман да облака кучерявятся. Тихо там, пустынно, а человек не в небо, в землю уходит, на то он и сотворен.

Спасибо тебе, доктор, что наказал в сад меня отнести. На виноградные плети вон полюбуюсь. Ветром меня обдует. Скользнет он по винограду, лицо мне обласкает… Спелой ежевикой ветер пахнет, страсть нынче ее уродилось, правда, доктор? Обильная осень выдалась, хлебная. А вот арбузов да зайцев нынешний год нет. Арбузы в засуху только хорошо родятся…

Как тебя, доктор, я любил Яну да Лылэ-цыгана, двоих только и любил. Когда умерли они, колодцы поминальные я им вырыл. Почитай, сотнях на двух колодезных срубов имя свое я пометил. Ничего другого не оставил я на свете…

Гей, гей, моя ель!.. Истаял горизонт, а месяц не сошел еще с неба, не погас. Застыл подковой, повис над акацией. Небо глубокое, рассветное. «Засох побег лимона…» — так поется в песне.

Гляжу я, доктор, как паук ткет нить, и вспоминаю про ласточек-летуний, что ныряют в поднебесную мглу, как крючок в дырку чулка. Простая, добрая песенка про них есть…

Гей, гей, хороша жизнь, доктор!.. Видишь вон ту плющиную голую плеть, вон со стрехи свисает? Потрогай ее, доктор. Она живучая и мягкая, как веревка, что с Манилы привозят. Коль воротятся силы, одного хочу — повиснуть на веревке и скользнуть вниз, на дно колодца. И лопата при мне чтоб была. Никому так не открываются непочатые родники, как мне. Удел мой на земле — ключи отыскивать, откупоривать их, вода чтоб текла, как из бочки вино. Остановит у колодца проезжий человек повозку, студеной воды попьет, спасибо скажет. И коней напоит, пускай поостынут, освежатся. И на колеса, на ободья плеснет — не соскочили бы, не рассохлись.

Степь у нас в Колковану бедная. Знойная. Земля изрезана пересохшими оврагами, меловыми скатами, твердая, как копыто дьявола, а под ней — реки. Мы с Лылэ-цыганом однажды наткнулись на такую. В земную глубь упрятана она была, метров на двадцать. Копали мы, копали — недели три, как слепцы. Не нашли ничего, все ямы засыпали. Чуть погодя я опять за лопату взялся, опять рыть стал. Осенью было это. Лылэ глину ведром из ямы таскал, надрывался, бедняга. Рыл я, а сам к земным шорохам прислушивался. В колодезной яме, когда вглубь уходишь, вода лепечет, как тополиная поросль. Нарыл я гору глины, а ничего не слыхать. Лылэ-цыган ругался.

— Докуда рыть будем, дядя Скарлет?

До пупа земли.

— Давай тогда смастерим себе по удочке, кисточки красненькие на крючок прицепим, вдруг в болоте на квакуш наткнемся — самолучшая лягушачья приманка, кисточки-то.

Я молчу. Рою дальше. На дне ямы темно, тепло, будто я в мешок с опарой забрался. А сам глубже, глубже закапываюсь. Пот стекает с меня ручьями. Мокрею, как улитка, что выползла из ракушки лист погрызть и ненароком угодила на соляную горку.

Попозже, когда и я стал надежду терять, различил вдруг бормотанье воды. Будто горячей волной меня обдало. Перекрестился я и снова за лопату взялся. И въявь услыхал гул воды. Нутряной густой гул иной раз тончал, сменялся звяканьем. Песок, подумал я, вода его подмывает, видать, в жиле спад есть. Тут раздался сильный всплеск, толчок. Гул усилился, заполнил колодезную яму. И было так, будто в реку, верхом на конях, ворвалась ватага разбойников и вода вст-вот из берегов выйдет. Я кликнул Лылэ. А он сверху:

— Ты совсем спятил, дядя Скарлет. Скорей поверю, что ты до того света добрался. Если там ты, так скажи родителю: плакали его надежды, мать за Ризю Горбуна замуж выскочила, недаром он нам ворованных кур таскал.

Я молча воткнул лопату в землю. Повернул черенком — и в трещине забулькала вода, как кровь из-под ножа, когда кабана забиваешь. С одной разницей — кровь теплая. Я прислонился к стенке колодца и глядел на воду, как на чудо. Она била тонкой, словно камышинка, дрожащей струйкой. Ростом с меня. А над отверстием колодца висело расплюснутое солнце, и от него на воде мерцала радуга. Я глядел, как водяная с. труя расцвечивалась у моего лица и опадала. И была она как золотистая птица-щур с длинным клювом и разноцветными перьями, привязанная ниткой за ногу, и будто бы все пыталась взлететь. Потом я сложил ладони ковшиком, подставил под ледяную струю, ополоснул лицо никем еще не отведанной водой и напился. И сейчас ее вкус у меня на языке — будто молодое вино или отвар из сладкой травы. И отпустил я на волю водяную струйку. Обвязался веревкой, и Лылэ вытащил меня наверх. Вода заполняла колодезное дно, поднялась уже на четверть. Лылэ-цыган обалдело глядел на нее.

— Ну и вода, дядя Скарлет! — дивился он. — Видать, родник забил.

Совсем ошалел цыган. Глядел и не верил. Опомнившись, побежал в село. Воротился с ребенком и велел ему, по обычаю нашего края, заглянуть в колодец.

— Что ты там видишь?

— Мальчика.

— В добрый час! Пускай вода будет ясной и незамутненной, как твои глаза.

Я зачерпнул воды, дал мальчонке попить и обмыть лицо. А Лылэ на радостях стал ему небылицы рассказывать.

— Знаешь, в колодце живет голубь. С утренней зорьки до вечера на шелковых качелях качается. Гнездо у него из чистого золота, а сам он — голубиный король. За стол сядет— клюет изюм да сладкие пряники. А зоб и радужное оперенье колодезной водой омывает. Живет он всегда в колодцах, вырытых Скарлетом Кахулом и Лылэ-цыганом. Ты видишь его там, — внизу?

— Я вижу его хохолок.

— Ну и дурак! Это корона из драгоценных камней. Не понимаешь ничего, так лучше молчи.

— Корона?! — удивился ребенок.

— Точно тебе говорю!

— А какие яички он кладет? — полюбопытствовал мальчик.

— Яички? — изумился в свою очередь Лылэ-цыган. — Как пасхальные. Крашеные. Я украду одно и отдам тебе, а ты сделай две лодочки из скорлупы и катайся себе в дождь по канавам.

Гей-гей, колодцы мои!.. Возле них любовь завязывается, потому что отыскали мы с Лылэ сердце земли. Маетными ночами бродят парни, у которых и усы толком не пробились, сердце земли ищут, и молодки ищут, чтоб любовь к себе приворожить. Стерегут его заколдованные кроты. Сто лет стерегут, никого к сердцу земли не подпускают. Шаг человечий зачуют — знак подают, и спящие в земной глуби заколдованные кроты пробуждаются и со злобным оскалом кубарем по степи катятся. Кто завидит их, разум теряет, ни жив ни мертв, про все забывает. А кроты сторожевые опять засыпают, валунами каменными обррачиваются. Я сам их видал. Так и повелось у нас из века в век. Сердце земли стареет, усыхает, а потом и вовсе умирает. Есть, говорят, одно молодое, на краю земли. Кто его отведает — мягкого, белого, горького, как зеленые грецкие орехи, — перед тем на всех тропках любовь зацветет. Мы с Лылэ-цыганом нашли как-то раз сердце земли на дне колодца, людей счастьем оделить надумали. Размельчили то сердце, в ладонях искрошили и в колодезную воду бросили. Кто проедет по нашей степи, зачерпнет воды из колодца — до самой смерти петь и любить будет.

А вот мне на долю выпало не от любви, а от тоски петь. Любовь — плодоносящий дождь, но не все сады озеленяет. Сперва и меня она утехами одарила, но скоро минула, а ведь я нашел, отведал сердце земли.

Недаром в песне поется:

Набегает

половодье,

набегает

и уходит…

Так и с моей любовью приключилось. Нагрянула она поздно, промелькнула быстро. Поздно, говорю, за сорок мне было. Осень стояла, как сейчас. Подрядились мы с Лылэ колодец рыть в двадцати километрах от Колковану… Я спал в шалаше рядом с виноградником. Как-то вечером забрался я туда винограду нарвать. Лылэ-цыгана со мной не было — он растянулся возле шалаша прямо на траве, надвинул шляпу на глаза и заснул как убитый. Сорвал я и для него четыре грозди, сунул за пазуху и вышел на тропку. Вижу — с кукурузного поля метнулась ко мне Яна. Верхом на коне. Прямая, застыла в деревянном седле с веревочными стременами. Губы у нее полиловели, а ресницы дрожат от ярости. На виске, над родинкой величиной с горошину, бьется жилка. Запутавшаяся в платке травинка шевелится, ласкает обожженную солнцем шею. Мне приглянулись сразу ее большие, обведенные темным глаза, и я невольно шагнул вперед, чтобы поближе разглядеть их.

— Стой! — крикнула она. Лошадь рванулась на ее голос и стала бить копытами землю — рыжая тощая кобыла с узким крупом.

— Пугливая она у тебя, — сказал я, — хлещешь ее, видать, между ушей. Потому и боится.

Яна не вымолвила ни слова, откинулась назад, взмахнула плетью и стегнула меня, будто огнем полоснула. Припрятанный за пазухой виноград очернил рубаху.

— Мало украл, — обронила она. — Но я и за это могла бы избить тебя до полусмерти. Кнутом или топорищем. Да не буду я тебя бить, Скарлет Кахул. Люди говорят — отыскал ты сердце земли, а кто его отведал, боли не боится. Нет, бить не стану, а возьму с собой. Тропинку видишь? Ступай по ней вперед.

Привела меня Яна домой. Жила она в низком бревенчатом домишке, притулившемся в ложбине, среди зарослей шиповника и кустов георгинов. Во дворе была коновязь, клетка, где подремывал заяц, и два старых мелких колодца с обвалившимися краями.

— Ты их вырыл, — сказала Яна.

Вода, наполнявшая колодцы доверху, отливала голубизной. Вокруг были разбросаны для просушки примятые копешки полыни. И в горнице горько пахло полынью. Когда я переступил порог, Яна несильно стегнула меня надломленной полынной веткой по лицу. Я засмеялся.

— И ты меня ударь, — велела она. — Э, да ты постарел, видать, Скарлет Кахул, забыл, что парни цветками полыни метят любимых. Хлестнешь меня полынью — стану твоей любимой.

Я торопливо схватил висевший над притолокой пук полыни — по весне у нас полынные листики в бочки с вином подбавляют — и стегнул ее по плечу. Сухие листочки осыпались, окутав ее пылью.

Дурак! — крикнула Яна. — Девок зеленой полынью стегают.

Она кинула мне в лицо зеленый стебель, что вертела в руках, выскочила, захлопнула дверь и замкнула меня. Я бы мог навалиться плечом, да и высадить дверь, но я подошел к окну.

Яна купалась в мелком полуобвалившемся колодце. Видна была только голова да плавающие на воде распущенные волосы. Ржавое солнце клонилось к западу, а вода, в которой плескалась Яна, голубела, искрилась. Верно, виновата во всем была полынь. Яна хлестала себя пучками полыни, мяла их ногами, а ключевая вода играла колдовскими красками, что запали мне в душу на всю жизнь. Один я видел их те три дня, что прожил у Яны.

Поутру Яна просыпалась первой и, уходя в поле, крест- накрест прибивала доски на дверь и на окна — боялась потерять меня. И заваливала дверь горой тыкв. Я забыл и про недорытый колодец, и про Лылэ-цыгана, про все на свете забыл. Жил ради одной Яны. Покуда ее не было со мной, я садился возле клетки с зайцем и рассказывал ему про свою любовь к Яне.

— Обернись заколдованным кротом, Яну охраняй, — велел я ему. — Одного меня слушайся. Приведи барсуков из нор, на чужаков натрави, если вздумают они подстеречь мою Яну. Пускай волчицы с приплодом на развилке дорог сгрудятся и разорвут в клочья всякого, кто поглядит на нее, когда она купается в колодце. Я отведал сердце земли, и ты, заяц, и все звери должны мне повиноваться.

Как-то раз пришел Лылэ-цыган, вокруг Яниного дома бродил, меня звал.

— Прогони его, крот, — велел я зайцу, спрятавшись за стеной.

Лылэ ругнулся и ушел. Я стоял в темноте, ждал Яну. Она явилась в час, когда просыпаются ворожеи. Лошадь выступила из мглы. Заяц встретил ее плачем. Яна сбросила платье и окунулась в колодец. Вода выплеснулась из замшелого сруба и стихла, улеглась. Кобыла испуганно заржала, подняв морду к луне. Во дворе, под дверью, с гулким стуком рассыпались тыквы и покатились вниз. Дверь соскочила с петель. Оконное стекло разбилось вдребезги. Заяц в клетке заплакал, смерть почуял…

В степных колодцах моих сердце земли да песни Яны плавают. Идут к ним люди, водицу черпают, прохладную, живую, не ведая, что мертвые жилы воды одному Скарлету Кахулу подвластны.

Гляди, гляди, доктор, пал предвечерний туман. Замер ветер, не звенит ледяной своей кольчугой. По такой поре у нас в Колковану коней на водопой гонят. Степных скакунов-красавцев. Слышишь, как они взыгрывают у деревянной колоды? Бьют копытами, теснятся, всхрапывают. Молодые породистые кобылы пьют жадно, жеребята — с ленцой. Скачут, укусить норовят. Парни кричат, улюлюкают, ругаются, унимая их. Во дворе, где свадьбу играют, легко лошадей красть, а от колодцев Скарлета Кахула — горячих скакунов уводить, шутят они.

Как страшно скрипят колодезные журавли! Кло-кло- кло! — клонятся над выгоном. Оборвалась цепь, и ведра попадали в колодец, стукаясь о каменные стенки.

Гей, гей, Лылэ-дружище, слышишь, как ведра падают в колодец? Пойдешь вытаскивать их железным багром. Глянь, солнце обернулось тыквой, и ты ногой катишь его в долину, Лылэ… Странниками прошли мы с тобой по миру!

Гей, гей, вода живая, вода мертвая, так и остались мы не ведомы никому…

1962

Шальное лето

— Совсем ошалела, о господи! — вздохнула бабка Аника.

— Раньше ты по-другому говорила, — сказал Джордже, отставив миску с токаной, — вот как: лето шальное, нету покоя, петух крыльями взмахнул да на луну вспорхнул!

— Хворый ты был, все горло в язвах, вот и утешала как могла, а нынче я про жарищу… парит — ад сущий, гроза будет.

Тощей, рябой бабке Анике девятый десяток, она вся исхудала, ссохлась, как скелет, в чем только душа держится.

— Смотри не обмани, — предупредил Джордже.

И тут же перед его глазами расстелилась, убегая куда- то, степь, растаяла в мураве дорога, исчезла, поглощенная черной ночью, узенькая полоска голубого неба и хлынул проливной дождь.

Он шел где-то далеко-далеко в горах, такой зловещий, такой ужасающий, словно наступил конец какому-то неведомому миру; бешено ревел ветер, грозно рокотали потоки воды, и угнетенная душа человеческая не знала, куда ей деться от страха.

— Дождь потому в горах, чтобы камни большими росли, а нас стороной обойдет, — прошамкала бабка Аника.

Молнии торкались в занавешенное окошко и, вспыхнув, тут же гасли, низвергаемые громом в черную, бездонную пропасть.

— Опять мне полынь под подушку сунула? — чуть не плача, сказал мальчик. — Просил же, голова от нее болит.

— Зато блохи кусать не будут, — утешила бабка, поправляя на иконе веночек из ячменных колосьев.

Ночной чепец с оборкой свалился у нее с головы и упал на конопляную подстилку возле кровати. Бабка нагнулась, чтобы поднять, да вдруг захватило у нее дух, и она легла, а вернее, упала на кровать, рядом с Джордже. Ее седые редкие волосы скользнули по плечу мальчика, и он брезгливо отодвинулся к стене. «Противна старость, — подумала старуха, — никто уже эти ведьмины космы не погладит, окромя смерти».

Отдышавшись, она ласково сказала внуку:

— Отъелся ты больно. Зубы здоровые, вот и грызешь, как пес жадный, целый день. Смотри, разжирел — словно кукушка с Петрова дня.

Кукушка с Петрова дня жиреет оттого, что куковать перестает. Мама говорит…

— Не поминай ее, шлюху…

— Зачем мальчонку против Аурелии настропаляешь? — послышался из сеней голос Михая Дрока. — Не твоя ли дочь?! Ты же ее такой вырастила. Ни разу я от нее ласкового слова не дождался, в постель ко мне ложилась как изморозью покрытая. Окрутили вы меня, сводни чертовы! Все вы!..

— Ты бы при малом-то постеснялся, — упрекнула зятя старуха.

Бледная вспышка осветила небо, и тут же вслед загромыхало ржавое железо.

— Он и не слушает, малый-то, — ответил с порога Ми- хай Дрок, — А ну-ка, Джордже, скажи, что слышал?

— Ничего не слышал. Бабка шепелявая, не разобрать, что говорит.

— Доживи ты до восьмидесяти! Все живут, сколько бог заповедал, каждому свой час.

— А я проживу дольше вас всех, потому что у меня в руках две молнии. Когда бабка заколдовала персики, я их погладил и теперь могу кого хошь ударить молнией, только подступись.

— Что за дурость! — вздохнул Михай, усаживаясь на порог.

Месяц, вырвавшись из туч, уперся рожками в оконце.

Михай Дрок сидел на корточках у двери, прислонившись плечом к косяку, похожий на темную груду камней. Когда в горах вспыхивали огненные веревки молний и концами доставали землю, на потолке в доме и за окошком в степи густую тьму захлестывал молочно-белый свет, в котором пенилась зелень деревьев.

Все трое молчали. Джордже тайком выдергивал из-под подушки полынь и бросал на пол. Михай Дрок, чтобы успокоиться, заткнул ноздрю стебельком морозника, завернутым в два листочка любистока, и тяжело, со свистом дышал, спиной он терся о крышки пивных бутылок, прибитые мальчиком к стене. Старуха, скрючившись, лежала на кровати, пытаясь унять боль под ложечкой.

Пахло йодом, подгорелой мамалыгой, полынью. Иногда сквозь этот густой дух просачивался тонкий аромат трав, вплетенных в ячменный веночек на иконе. Небо прояснялось, в верхнем углу окошка завиднелось ласточкино гнездо и почти рядом с ним — висящая на гвозде под кровлей ручная пила.

Первой нарушила молчание бабка Аника.

— Давно я загадала, — сказала она, — помереть от водянки. Да с богом не поспоришь.

— От водянки мрут те, кто много пьет. У них печенка пухнет. И живот вздувается. А ты ж не пила.

— Не пила, да скоромное ела. Оттого у нас и дожди редко. Надо посты соблюдать. А кто помирает от водянки, того люди долго помнят, плачут по нем.

В углу на столе глухо зазвенел будильник, завернутый в толстое холщовое полотенце, звон был такой, будто саранча билась в стекло.

— Уже десять часов, а ее все нет. С самого заката жду, нарочно будильник завожу, чтобы звенел каждый час. Ты-то, ведьма, знала, куда она намылилась.

— А ты ли не знал, Михай Дрок? — возразила старуха. — Знал! Ты уж дурачка из себя не строй. Все знал. Видел, как она ведра взяла, как платок концами назад повязала, будто белить собралась. Да и что греха таить, видела я, как ты следил за ними, задами спустился в овраг, чтобы послушать, о чем они говорят. Только духу у тебя не хватило слушать, а может, и совесть заела.

— Сдохнуть бы тебе до того, как он вернулся. Все было бы по-другому.

— Нет, Аурелия бы все равно ушла. И я такая же была.

— Мы с ней шесть лет прожили.

— Шесть лет Данаку и сидел.

— Я, что ли, его посадил? Десять лет ему дали, десять лет ему было на параше сидеть. А твоя Аурелия вышла за меня, чтоб в девках не остаться… Одно горе от вас людям, скольких уже погубили! Принесла же вас нелегкая с гор в наши края, черт бы вас побрал! На все село стало смердеть овечьим пометом. Только одного меня с души не воротило, а жаль! Слепой сделался от любви. Приворожили вы меня, а потом в душу наплевали. Надо бы мне подальше держаться. Знал же я, что за птица твой муженек — шестерых продал.

Не таких, как Данаку, — те убийцы были.

— А вам что за дело? К тому же двое приходились вам родней! Когда их разыскивали, вы их спрятали в загоне, а потом опоили молоком и шерсти туда овечьей накрошили, чтоб они убежать не могли. Так и попались под акацией со спущенными штанами.

— Зря разоряешься, Михай, тогда другое время было. А Данаку уж двадцать ден как вернулся. Его до срока отпустили. Он каждый вечер к броду ходил, все ждал. Они там с Аурелией встречались… Вот он и бродил по этим проклятым оврагам. Отец с матерью его утешают: «Иоан, сыночек, не могла же она тебя ждать столько лет, ведь ты уходил чуть ли не на всю жизнь». А он все свое — кружит да кружит у брода. А ты как-то вечерком в него камнями кидал, я видала, сидела за терновником и все видала. Тогда не сказала тебе, а теперь говорю. Он ведь даже не укрылся, сидит, моет ноги и насвистывает. Ждал!

— Так это ты Аурелию послала к нему, сводня старая!

— Нет, Михай, молчала я про него. Но знала, что. она уйдет. Ног она под собой не чуяла, горела вся. И ты бы на ее месте ушел. Только та женщина, о которой ты мечтал шесть лет, может утешить тебя.

— Шлюха она, вот и ушла!

— А ты верни ее! — крикнула старуха.

— Я все шесть лет ее вернуть не мог…

— Эх, Михай Дрок, хоть бы она и вернулась, ведь ты ей этого вечера вовек не простишь. От злобы кипеть будешь. Я уж не увижу, в могилу уйду…

— Уходи, уходи, тебе там самое место, туда и дорожка протоптана, не заблудишься! — процедил сквозь зубы Михай и встал. Высокий, плотный, в рубахе навыпуск, он тяжело подошел к столу, вынул из полотенца будильник, щурясь, поглядел на светящийся циферблат и, переведя стрелку звонка на одиннадцать, медленно, мучительно медленно завел пружину ключом, похожим на бабочку. Он вышел в сени, промелькнул за окном, закрыв на мгновение свет, — так скользит, скрывая и возвращая свет, дверь железнодорожного вагона. Старуха, дрожа всем телом, следила за ним.

— Ты замерзла, бабушка? — спросил Джордже.

Она и забыла про внука. Протянув сухую, костлявую руку, бабка Аника подоткнула под него одеяло, пальцы трещали в суставах. Во дворе скрипел, словно перемалывая зубами пыль, знойный июльский ветер. Ветви шелковицы скребли черепичную крышу. Громко треснула рассохшаяся потолочная балка, и в щели выступила капелька смолы. Старухе почудилось, что стукнули в оконную раму, и, ухватившись за подоконник, она приподнялась, глянула за окно, прислушалась. Никого. Лишь над степью сиял дозревающий месяц.

— Тучки убежали, — сказала бабка Аника внуку, — дождя нет, но хлеб все одно уродится: и пшеничка будет, и ячмень, и кукуруза.

— Откуда ж уродится? Если земля сухая…

— Уродится, — настойчиво повторила старуха, — Еще до света я уйду и приведу пшеничных коней. И где проскачут пшеничные кони, там каждый колос набухнет, как лисий хвост. Я промчусь под землей, а потом подымусь наверх, а они заржут — молодые необъезженные кони. У пшеничных коней, Джордже, бока из пшеницы, ноги из пшеницы и голова из пшеницы. Только ты один и услышишь, как они прискачут. «Ну, залетные!» — крикну я. Буду я сидеть в возке — колеса из подсолнухов, спицы из кукурузных початков, кузовок сплетен из виноградной лозы, а дуги над упряжью — из ломтей арбуза. Ты меня дождись, и я приеду. Мать с отцом скажут тебе, будто я умерла, и только ты будешь знать, куда я ушла.

Закрой глаза, — приказал Джордже, — а то я могу тебя сжечь. У меня в руках молнии, я ими играю.

Бабка Аника только вздрогнула, но глаз не закрыла.

— Ошалела ты, что ли? — рассердился внук, что она не послушалась.

И вдруг мальчик застыл в испуге: в сенях зазвенел будильник— одиннадцать. Звон тратился впустую и потонул в шорохе и скрипе шелковицы… Михай Дрок делил время на дольки, чтобы легче было перенести боль. Но и такое искромсанное время каждой частичкой боли молило о прощении.

1967

Домой

Они прибыли утренним поездом. Старуха, высокая, худая, в юбке до пят и по самые брови повязанном платке, остановилась на путях, пытаясь отдышаться, а юноша принялся счищать грязь с сапог.

Поезд ушел. Его уже трудно было различить меж пологих холмов, поросших карликовой акацией. Старуха и юноша медлили, словно забыв, что им еще идти до Грэдишти, пешком по степи.

— Вы что здесь потеряли?!

Юноша поднял голову и увидел перед собой начальника станции.

Еще недавно я был солдатом, с винтовкой ходил, а этот кретин обращается со мной, как с тряпкой! — подумал он. У него была красивая голова, чем-то напоминавшая голову молодого волка, но дикая эта красота была какой-то непрочной, даже хрупкой. Кажется, лейтенант Александреску, а может, другой кто говорил, что первая мысль, которая приходит на ум при взгляде на него, — что эту голову легко разбить просто кулаком, и даже хочется это сделать, чтобы увидеть, как брызнет сквозь спутанные волосы кровь и потечет по морде этого волчонка, словно вышедшего в овраг подышать ветром. Красивая, гордо посаженная голова и тренированное в постоянной муштре, ловкое тело…

— Что потеряли? Решимость двигаться дальше, — засмеялся юноша.

— Это сын Опришана Рошьору… Еремия, — сказала стоящая рядом с начальником станции женщина, видимо его жена.

Тот пожал плечами.

— Ну, помнишь, Опришан, тот, что из села в город перебрался…

— Вы очень добры, — сказал юноша, — спасибо, что помните меня. Мы с бабушкой едем по делам в Грэдишть, а мой старший брат Некулай зимой колол у вас дрова. По правде говоря, мы здесь остановились, потому что пахнет свежим хлебом.

— Погодите, сейчас я вас угощу.

— Нет, спасибо, мы не голодны. Просто люблю запах хлеба.

Та-та-та-там… та-там! — просипела старуха. На шее у нее вздулись жилы.

— Это похоронный марш, — пояснил Еремия. — Я рассказал домашним, как мы хоронили генерала Флореску, и бабушка выучила мелодию. Ты зачем разговариваешь, тебе же нельзя, — укоризненно сказал он старухе.

Скоро из Грэдишти придет машина со свеклой, — сказала женщина. — Можете подождать у нас. Вход со двора.

— Я знаю, — улыбнулся Еремия. — У вас на окне в кухне выставлены глиняные петушки.

Но в дом они не вошли, им вынесли стулья во двор. Старуха приставила стул спинкой к стене, а Еремия сел поодаль, возле кучи капустных листьев. Хозяйка дала им по ломтю горячего хлеба. Старуха тут же припрятала хлеб на груди под платок. Еремия степенно надкусил хрустящую корку, смазанную желтком, и женщина увидела, какие у негр белые зубы. Она подобрала подол платья, села на покрытое камышовой рогожкой крыльцо, потом внимательно посмотрела на Еремию серо-зелеными глазами и спросила, что слышно новенького.

— Мы теперь в Марамуреше живем… Далеко отсюда. Поездом и то долго добирались. А на рассвете в Синае была остановка, я вышел за водой и увидел, что выпал снег. Было очень холодно, но я думаю, это хорошо… Я только что из армии. Горнистом был… При штабе кое-чего повидал, наслушался… И знаете, хорошо как-то…

— А за границей каково?

— За границей, говорят, поднимаются народы Африки.

Женщина не поняла и заговорила о другом:

— Говорят, горнисты очень красиво играют вечерний отбой.

— Верно. Мне он тоже нравится. Такая грустная-грустная мелодия. Сразу начинаешь тосковать по дому. Говорят, окрестные жители даже выходят на улицу послушать. Но я не видел. Хотите, я вам спою? — спросил Еремия и поднес ладони ко рту. — Могу и без горна, просто голосом, как бабушка…

— Нет, — сказала женщина. — Мне и так тоскливо.

— У вас кто-нибудь умер? — участливо спросил Еремия.

— Где тебе понять! — вздохнула женщина. — Скоро пойдут дожди. Знаешь, каково здесь жить, когда идут дожди?

— Хорошо жить. Лучше, чем у нас, — отрывисто и враждебно проговорила старуха. — Нам пришлось уехать отсюда, потому что у нас был свой дом… А теперь мы нигде не живем. Далеко забрались, ох как далеко… Мы на чужбине, а на чужбине — это нигде…

— Ну вот, опять, — пробормотал юноша. — Хватит, сказано тебе: поменьше разговаривай.

Он снова повернулся к жене начальника станции.

— Я думаю, жить на станции не просто. Все приходят и уходят, и никто не остается…

Да, — сказала женщина, — дни напролет простаиваешь у окна и смотришь на Рымникские горы, ждешь метелей. Все здесь наводит на черные мысли. Иной раз выть хочется. «Думы мои думы, — говорю я тогда себе, — станьте птицей, поднимитесь в воздух и возьмите меня с собой…» Молодость свою я иссушила-растратила по дорогам. Теперь только и осталось, что плакать. Злой и старой сделалась я в этой проклятой степи. Слыхал, что люди про желтых мотыльков рассказывают?

Еремия бросил кусочек хлеба собаке, глодавшей кость у будки, и покачал головой.

— Они вроде как предвещают смерть или несчастье, да?

— Та-та-та-там… та-там…

— Тьфу, дьявол! Хватит шутить, бабушка! Прекрати! — Еремия опять повернулся к женщине. — Сам виноват, научил на свою голову…

— Ничего страшного, — успокоила та, — Все одно к одному. Я тоже боюсь желтых мотыльков. Как-то возвращалась я в мае из Урзичени в вагоне второго класса. Рядом со мной на скамейку сел мальчик. Он с отцом к дяде в Текучи ехал. На коленях у него был деревянный самолетик, весь утыканный желтыми мотыльками. Пятьдесят желтых мотыльков, проколотых булавками. «Почему ты убил их, тебе не жалко?» — «Я наловил их вечером шапкой в саду. Чего их жалеть, все равно они больше дня не живут». Подошел поезд к моей станции, взяла я чемодан и говорю мальчику: «Ну-ка, мотылек, помоги мне, пожалуйста, поднеси зонтик к выходу». Я сошла. Мальчик наклонился, чтобы подать зонтик, и тогда я вкатила ему пару оплеух. След моей пятерни так и загорелся у него на щеке. Он даже вскрикнуть не успел — откинулся назад и уронил самолетик. Рой мертвых желтых мотыльков покрыл ему лицо… Ну, что скажешь? Злая я, как волчица, да?

— Отчего же! Когда женюсь — тоже возьму в жены грустную женщину. — И Еремия протянул старухе оставшийся хлеб.

Та зажала его в горсти, сунула за пазуху.

— Я буду скучать по тебе, Еремия, — сказала женщина. — Вон машина из Грэдишти пришла. Разгружается. Как поедете назад, наведайтесь — хоть взгляну на вас еще разок. Только берегись, чтобы степь вас не поглотила. И меня не забывай. Здесь у нас земля забвения: ступишь на нее — и надежды твои иссякнут, туман одурманит, а ночь проглотит. Знаешь, какая здесь по ночам тишина! Только телеги скрипят. Откуда их столько понабралось?! Этой ночью в голове у меня был туман, один туман, и сквозь него со скрипом и скрежетом тащились эти мерзкие телеги… Поезжайте, а будете возвращаться — позовите меня, хорошо?

Еремия и старуха вышли, оставив ворота открытыми.

На улице юноша остановился, снял куртку, свернул ее и зашагал к машине по дорожке, усыпанной угольным шлаком.

Если она сейчас смотрит мне вслед, то я, наверное, кажусь ей солдатом, который уходит на войну. Как в кино…

Шофера звали Джане Аурел. Он был тщедушен и колченог, поэтому его и прозвали Хромым. Этот Джане Аурел по кличке Хромой поцеловал иссохшую руку старухи — небось барахлишко распродавать приехала, на всякий случай, пригодится, — а Еремию дружески хлопнул по плечу, потом усадил обоих в кабину. Рот и скулы у него непрестанно двигались: Хромой жевал табак.

— Американский метод, — пояснил он, — разворачиваешь папиросу и — вот так — перетираешь табак между деснами. — По его треснувшей нижней губе стекала грязно- желтая слюна.

Еремию передернуло: вот мерзость! — но вслух он поостерегся что-либо сказать. Эта слюна вдруг напомнила ему желчь, что вытекала из печени их коровы, когда они е отцом нашли ее в люцерне. В порыве отчаяния отец рассек ее вздувшееся брюхо топором: «Сволочь ты ненасытная, оставила нас без молока!»

Наконец юноша не выдержал:

— Вытри рот.

— У меня редкие зубы, — извиняющимся тоном сказал Хромой и утер рот рукавом. — А ты чего это такой худой?

— В армии был, — пояснила старуха.

— Поползал, стало быть, на брюхе. А я на эту армию положил кое-что…

— Ты хромой, — сказал Еремия. — Армии, знаешь, как смерти, никому не избежать.

— Я пострадал за вас, — заявил Хромой, — ты должен быть мне благодарен. К тому же учти: нога у меня поправляется. Меня научили подкладывать в ботинок свинцовую пластинку, и от этой тяжести короткая нога вытягивается. Провалиться мне на этом месте, если я не явлюсь в комиссариат и не попрошусь пожизненно в армию, когда нога вытянется до нормальной длины…

Его лягнула лошадь, когда он, еще мальчишкой, подкрался к ней и попытался снять уздечку. Правда, никто об этом не знал. В селе он сказал, что попал под бричку, на которой ехали немцы.

«Гнал я в полдень отару в село, и вдруг к реке подъезжает бричка, а в ней — четыре немца, зеленых-презеленых, как гусеницы, а на голове железные каски. Они жевали сырую кукурузу — на губах у них так и пузырилось кукурузное молочко. Я смекнул, что к чему, и кликнул собаку. „Ангеле, — говорю я псу, — видать, нашему барану крышка". Немцы тем временем врезались прямо в гущу отары. Овцу закололи и кинули в бричку. Но этого им показалось мало, погнались за бараном. Не вытерпел я, схватил дубинку, раскрутил и метнул в них. И заметь, овца и баран не мои были — чужие. Попал я в немца, он шмякнулся на землю. А другой бросился «а меня и стал душить».

«Вот это да! — дивился очередной слушатель. — Твое счастье, что не пристрелили. В войну жизнь человеческая гроша ломаного не стоит».

«Ну, повалил он меня на землю и крикнул что-то тому, кто на козлах сидел. Чего кричал, не знаю, только вижу над собой копыта лошадей — конь, он ведь никогда на человека не наступит — и чувствую, наезжает на меня бричка… А как очухался, вижу — левая моя нога держится на двух полосках кожи, а подо мной вот такенная лужа крови»…

— Ладно, поехали, — сказал Хромой, — а то, глядишь, зима застанет… Ну, держитесь покрепче.

Задние колеса забуксовали в жидкой грязи, мотор взревел, машина выкарабкалась и покатила по мощеной дороге. Степь дышала холодным ветром, гнавшим по черной пашне чертополох. Вдоль дороги на ветвях акации расселись вороны. С одной ветки свисала какая-то грязная тряпка.

— От моей рубашки рукав, — сказал Хромой, ткнув пальцем в истлевший лоскут, потом выплюнул табак и потерся спиной о стенку кабины.

Возле пепельных холмов с чахлой пожелтевшей травой ползли телеги, крытые парусиной.

Впереди обоза шагал высокий человек в засаленном дождевике. За ним трусила собака, такая же долговязая, как и ее хозяин. Человек то и дело останавливался, запрокидывал голову и смотрел на облака, похожие на груды посеревшего угля. Облака нависали над черепичной крышей станции и плыли куда-то на запад.

— А знаешь, Еремия, — сказал Хромой, — я здорово скучал по тебе зимой. Под рождество срубил акацию, мать растопила печь, натушила голубцов, а я вспоминал, как мы с тобой распевали колядки и дубинками вышибали калитки, если они были заперты.

Еремия искоса взглянул на него, усмехнулся уголком рта и запел:

Ой, да-ли-да,

Спросил Петр у Господа:

— Скажи, Господи-отец,

Всей земле когда конец?

Не таи ответа,

Когда конец света?

— Ой, да-ли-да,

Когда конец света…

— Сын отца когда погубит,

Дочь о матери забудет…

Он пел, закрыв глаза, а Джане Аурел кивал в такт песне — вспоминал то время, когда был мальчишкой, и ноги у него были нормальные, и никто не звал его Хромым, — и ему хотелось выть.

Голос Еремии зазвучал глуше, и эта долгая-долгая осень вдруг как бы сменилась зимой. И был поздний вечер. И шел снег. Ой, да это же рождество, и праздничный Дед мчится в огненных санях, запряженных четверкой медведей. Мама варит пшеницу для кутьи — вот она следит за котелком, прислонившись плечом к печи и сложив руки под фартуком. Отец напился пьяным в гостях у Иона Ботике, зарезавшего к Новому году поросенка, и теперь храпит, раскинувшись поперек кровати. С него так и не удалось стащить сапоги, поэтому под ноги ему подставили стул, с подметок сбегают грязные ручейки. Бабушка Гергина, овдовевшая в сорок лет, смотрит на колосья, обрамляющие икону. Под иконой горит зеленая свеча, и бабушка думает об усопших. На помин их души она отдаст завтра одеяло, на которое пошла шерсть от четырех овец. Валерика — ей всего год и девять месяцев — что-то лопочет в своей кроватке, а Еремия с тремя старшими братьями и Аурелом Джане лежат на рогоже, подложив под голову торбы, и ждут не дождутся, когда наступит полночь и начнутся колядки.

Тихо. Фитиль в лампе приспущен, из-за двери доносится свист ветра, бормочут в котелке зерна, выбалтывая тайны земли, и в глубокой этой тишине лишь потрескивают прихваченные морозом пеленки, которые вывесили на ночь между амбаром и сенями. В эту ночь рождается младенец Иисус, и трое старцев волхвов идут к нему сквозь метель поклониться, под шубами у них можжевеловые ветки, вверху, освещая им дорогу, сам собой плывет сияющий крест. Он сорвался с макушки церкви в Брэиле, той, что рядом с рыбным магазином — в этом магазине слабоумный краснорожий мужик самозабвенно размахивает топором и разрубает, как бревно, огромного трехметрового сома. Время от времени он останавливается, чтобы сунуть рожу в бадью с вином, стоящую на прилавке, а в воздухе качаются сотни ангелов, подвешенных на конопляных веревочках. Они озорники и непоседы, играя, они щекочут крыльями друг у дружки в носу, и все дружно чихают. Потом начинается страшная метель, но не взаправду, то есть взаправду, но только для земли и Ирода, потому что за толстой стеной вьюги — тишь и луна украсилась свечками из белого воска. Четыре высокие ели стоят на страже: две слева и две справа, а черный уродливый дым от свечей тянется меж них, не задевая ветвей. На небе, конечно, тоже идет снег, но по-другому, потому что там он ни на что не налипает, только на зеленые можжевеловые ветки, между которыми так и шмыгают ангелы с пухлыми попками. Еремия знает, что все ангелы — дети, и попки у них — как у Валерики, их так и хочется поцеловать или небольно укусить, чтобы им стало щекотно и они рассмеялись.

Потом в ночной тишине раздается звон сельского колокола и святой Петр страстным голосом вопрошает:

Скажи, Господи-отец…

— Хватит тебе, — оборвал Еремию Хромой, — не голос, а труба иерихонская.

— В армии я был горнистом, слишком сильно дул в трубу, связки испортил.

— Нет, не потому, — уверенно возражает Хромой, — вреднее всего для связок пороховой дым. На маневрах тебе надо было закрывать рот платком.

— Все-таки ты редкий дурак.

— Да?! А сам ты кто? Ты был солдатом — честь тебе и хвала, но ты идиот. Ты ведь веришь словам этой дурацкой песни — «когда всей земле конец»! Мне просто противно знаться с кретином, который и через пять лет остался кретином. Мы все недовольны своими отцами-матерями, и — гляди — земля под нами не разверзлась. А ты завел шарманку, сопли распустил!

— Мне не в чем упрекнуть своих родителей…

— Ну, конечно, ты ведь у нас со звездой во лбу родился, как телок! Тебе, может, не в чем их упрекнуть, а мне… с тех пор как я себя помню, на спине у меня миллион бородавок, будто у жабы заморской. Ей-ей! Я тут одному сопляку дал двадцать пять леев, чтобы он их сосчитал. И знаешь, сколько набралось? Сто четырнадцать! Да еще пропустил он небось столько же. Потом я велел ему перевязать их конским волосом. Усохло только шесть… Вот у матери у моей все время дергается левый глаз: жилка под веком укорочена, вот и дергается. Могла же она хоть этот недостаток передать мне в наследство! Может, это даже бы нравилось бабам. Так нет — получай, сыночек, в наследство эти комья мяса и скреби спину, как свинья!.. Дома у меня даже специальное место есть — там я чешусь, ну а на людях приходится запускать когти. Вон, гляди, какие длинные отрастил…

— Скажи-ка, — прервал его Еремия, — мы все еще классовые враги? Что говорят в Грэдишти?

— Точно не знаю. В вашем доме сейчас сельсовет. А знаете, Захария Продан помер, крышка! Слышь, бабуля, — крикнул он, — Захария Продан отдал богу душу, перекрестись!

Старуха сидела в уголке и выцветшими глазами смотрела на черные поля и грязные лужи на дороге. В ответ на слова Хромого она скривила губы, обнажив десны с обломками зубов, и просипела:

— Та-та-та-там… та-там…

Что это? — спросил Хромой.

— Похоронный марш, — ответил Еремия.

— А-а, оплакивает его, — ухмыльнулся Хромой, — Господь милостив, так, кажется, говорится? Бог дал, бог и взял, у него на каждого дубинка заготовлена: как даст — ой-ёйёй! Поначалу-то у Захарии жена померла. Да как! Года два назад Бузэу разлился, и их дом с куском берега так и поплыл по реке. Возле дома сидела тетка Лянка и мыла в тазу ноги. Ну, мы с ребятами отвязали паром и поплыли ее вызволять. Только багор закинем, чтобы подцепить островок, а она с крыльца на нас: «Гав! Гав!» Представляешь идиотку: вокруг вода, а она ноги в тазу моет. Говорят, она в это время деньги для налога пересчитывала… Ну, коли так, решили мы, черт с тобой, плыви себе, рыбка…

Помолчав, он сказал Еремии:

— А твоя бабка, говорят, крутила с Захарией Проданом. Будто, как помер у ней муж, она спуталась с Захарией. Зимой, говорят, они поехали в санях на Рымник, холодно было, у нее, будто, ноги замерзли, так Захария положил ей на колени индюка… У того грудь теплая…

— Заткнись! — нахмурился Еремия. — Не смей над ней издеваться.

— Что делать? Невеселая у меня служба, редко чему посмеешься…

— Осел ты, потому и рад, когда лягнешь.

— Ну-ну, не злись, — примирительно сказал Хромой, — не прав я, да что поделаешь? Не знаешь ты, вот и обижаешься. Я перевожу ведь не только зерно, но и мертвяков. Вернее даже, сперва мертвяков, а уж потом — зерно. Мир, парень, обновляется, и что стареет — то исчезает. Старики мрут. И знаешь, большинство — во сне. Особенно по осени, когда кровь меняется, начинают люди после овощей жирное есть, тут старикам и крышка — как мухи мрут! А я их на кладбище доставляю. Нынче никто не хочет покойника на телеге везти. Как только у кого в доме покойник — так за мной к дежурному: «Просим Хромого!» Вонючее это занятие, скажу я тебе. После похорон драишь кузов, драишь, покуда руки не вспухнут.

— А если противно, взял бы да отказался. Кто тебя заставит?

— Люди бы на селе обиделись. Да и кое-что от этого занятия перепадает: кутью присылают и всякое другое с поминок. Когда пять, а когда и шесть свинок ращу.

— Посмотри, — сказала старуха и костлявыми пальцами впилась в плечо Еремии.

Он прильнул к боковому окну, вытерев ладонью запотевшее стекло. Справа на верхушке холма показались первые домики их села. Он смотрел на них молча и наделял каждый ласковым именем, будто дом этот был живым существом. Постарели как… Огрузли. В землю уходят…

Маленькие, стиснутые со всех сторон раскидистыми акациями, домики на холме покорно ждали прихода зимы. А пока ветер гонял между ними пучки соломы и запускал в небо веретенца тягучего дыма. На склоне оврага, где копали глину, над глубокими выемками подрагивали седые сливы. Чуть повыше какая-то баба раскачивала ведро, стараясь выбросить мусор подальше.

— Ну вот и оно, родимое, — сказал Хромой и притормозил у тропинки, ведущей через жнивье. — Вылезайте здесь. У меня анкета чистая, ты уж не сердись, нельзя, чтобы за моей спиной говорили, будто я возил вас на кооперативной машине.

Они вышли. Хромой нажал на газ и махнул рукой, чтоб они скорее сворачивали на тропинку. На дорогу тяжело съезжали со склона телеги, груженные картофелем…

Во дворе дома, который они покинули пять лет назад, в сорок девятом году, стояла толпа ребятишек. Ребятишки сгрудились вокруг человека в черной потертой шапке и грубошерстном свитере с закатанными по локоть рукавами. Человек этот одной рукой крепко держал за уши рыжего русака, а ребром другой наносил короткие резкие удары, добивая зверька. Он подстрелил его в долине, у самого устья Бузэу, да не до конца, и теперь пытался сократить его мучения. Рыжеватый комок у него в руке изредка коротко подергивался.

— Спрошу, кто председатель, — сказал Еремия, но старуха остановила его.

— И без спроса войдем, — сказала она. — Это наш дом.

Она взошла на крыльцо и остановилась. Дубовые ступеньки стерлись, а в середке верхней, где когда-то прибили подкову, на счастье тем, кто построил дом, остался только след — подкову вырвали с мясом. Старуха наклонилась и погладила это место.

Еремия стоял в стороне и на глазок пытался определить высоту церквушки, щеки у него раскраснелись на ветру. Сзади из-за тополей доносился рокот Бузэу. Он подошел к старухе и, поддерживая за локоть, ввел в дом. В доме уже не пахло домом, запахом, который он помнил с детства, — в нос било соляркой, а на дверях, выкрашенных в голубой цвет, были таблички с номерами.

Старуха поправила платок, повернула ручку первой двери и вошла. Это была ее комната… В глаза ей сразу бросились растрескавшиеся оленьи рога. Под ними стоял стол, покрытый клетчатой клеенкой. За столом сидел человек и что-то писал в тетради, время от времени слюнявя химический карандаш. Губы у него были синие и чуть шевелились, повторяя слова, которые рука старательно выписывала в тетрадке.

Справа высился сейф, в дверце которого болталась связка ключей, возле окна одиноко стоял прибор, похожий на барограф. Стрелки его уныло свисали, а на педали, торчащие в разные стороны, как весла, были надеты железные кольца: видимо, сельский кузнец пытался сделать из него весы, да бросил, не доделав.

Человек дописал последнюю букву и поднял красное мясистое лицо с белой щетиной на щеках и подбородке. Еремия узнал бывшего соседа Павла Оданжиу. Оданжиу посмотрел на вошедших, и веки над его маленькими серыми глазами дрогнули.

— Что такое! Почему без стука?!

— Вот… мы с бабушкой… — начал Еремия.

— Потянуло к родным местам? — Оданжиу встал и оттолкнул стул ногой. Стул отлетел к стене, — Чего тебе, бабка Гергина?

Старуха натянула платок на плечи и медленно произнесла:

— Помереть вернулась, Павел. Ты поди отсюда, оставь меня с Еремией, хочу помереть в своей комнате. Вот и стул мой, материя, что в Брэиле я покупала. В цветочках… Турок один на феску купил, а я — на стулья… Четыре аршина пошло…

Что ты там бормочешь? Время занимаешь! Народный совет это, мы здесь всякие важные проблемы обсуждаем…

— Оставь нас, староста, — еще раз попросила старуха. — На четверть часа оставь. Ты же знаешь, в этой комнате я рожала моих детей — девять человек их у меня было. На месте того железного ящика стояла кровать, на ней болели, а потом умерли четверо моих сыновей. И муж мой на ней умер. Он еще плуг тебе по весне одалживал, помнишь?..

— А ну-ка уматывайте отсюда! — грозно Заорал Оданжиу.

— Нет, — сказала старуха. — У меня уже нет времени.

Она обошла стол и опустилась на стул, обитый тканью в мелкий цветочек. Оданжиу отступил.

— Спой мне, Еремия. Мою песню.

Еремия сложил ладони у рта.

— Та-та-та-там… та-там, — полились печальные звуки.

— Нет, — сказала старуха, — другую. — И засипела: — Ой, Бузэу, Бузэу…

Еремия уронил руки и с ужасом смотрел на нее. Скрипучий голос старухи словно обволакивал его, это был голос реки, болот, ветра, звериных нор. И он, потрясенный ее горькой песней, запел сам, и старуха скорбно улыбнулась.

Долго пел Еремия, а когда закончил, старуха откинулась на спинку стула, перекрестилась и сказала шепотом:

— Благодарю тебя, господи!

Глаза у нее широко раскрылись, голова упала, и в уголке рта выступила белая пена. Кусок хлеба, что дала ей жена начальника станции, выскользнул из-под платка и упал на пол, за ним покатился ломоть Еремии.

— Вы что, с ума сошли?! — выпучив глаза, закричал Оданжиу.

— Она уже не может сойти с ума, — ответил Еремия. — Она умерла.

Он пошел было к стулу, но Оданжиу сгреб его за ворот и со всего маху ударил кулаком по лицу. Еремия покачнулся, упал на одно колено. Оданжиу потирал костяшки пальцев. Волосы у него растрепались, прилипли ко лбу.

— Я не хотел… Нехорошо это… Из себя вышел, не совладал, — сдавленно бормотал он. — Поднимайся давай, ладно…

— Мне и в голову не могло прийти, — извинялся Еремия. — Она взяла меня с собой, но не сказала зачем.

— Врешь, змееныш! — снова рассвирепел Оданжиу. — Врешь!

Еремия не оправдывался. Неуместная мысль вертелась у него в голове: здесь, держась за эти стены, я учился ходить, падал, стукался, и у меня болела голова… ой, как болела!.. Он утер рот рукавом, поднял на руки старуху, стараясь не смотреть в ее остекленевшие глаза, и, пошатываясь, вышел во двор.

Охотника уже не было. Далеко у реки бегали ребятишки и с криком волокли по воде вдоль берега корягу.

Оглушенный, Еремия стоял, не зная, что делать дальше. Наконец нетвердыми шагами он направился к лодкам, опрокинутым вдоль забора. Резкая боль обжигала губы. Он вынул платок и осторожно прижал ко рту, пытаясь унять стекавшую на подбородок кровь. Потом с поля налетел ветер, хлестнул каплями дождя, и тогда Еремия вытянул шею и подставил лицо ветру. И дождь омыл ему голову, напоминающую голову молодого волка, красивую, но какой-то непрочной, слишком хрупкой и дикой красотой.

1967

Заброшенная сторожка

В 1956 году после окончания университета я был назначен учителем румынского языка в село, затерявшееся посреди Бэрэгана. По вполне понятным причинам в этом рассказе я не буду упоминать его настоящего названия; назову его Тихое Озеро. Итак, однажды вечером в конце августа я прибыл к месту моего назначения.

Узнав о моем приезде, преподавательский состав Тихого Озера отправил одного из учителей встречать меня на вокзале, и не успел я ступить на перрон, освещенный подслеповатым фонарем, вроде тех, что мастерят детишки из полых арбузов, как услышал крик:

— Учитель Чернат! Кто здесь учитель Чернат? Пожалуйте сюда!

— Я! — вырвалось у меня, и я двинулся к колодцу, от которого доносился голос.

Встречавший меня приехал на двуколке и теперь пытался дотянуться до поводьев, упавших под ноги лошади. Над колодцем, щелкая, точно клюв аиста, вращалась деревянная вертушка.

— Я Чернат, — повторил я, подходя совсем вплотную.

— Очень приятно, Санду Букур меня зовут. Извините, не помог вам с багажом: коняга уж больно норовистая, стоит отойти от нее, она тут же — раз! — на землю. У нее стерта холка, эти кретины так уделали хомут, что шов ей натер холку, вот она чуть что — и валится. Ну, кладите сундук сзади и садитесь. А пальто и плащ можно держать на коленях.

Это был высокий, худой молодой человек с тонкой полоской усов под острым носом. Говорил он со мной так, словно бы я и сам прекрасно все знал — знал, например, что сбрую лошади «уделали» настоящие кретины. Я кивал, поддакивал и тем временем с любопытством его разглядывал.

На нем была желтая футболка с красным воротом и манжетами и такие широкие, присборенные брюки, что казалось, будто на каждой ноге у него по юбке.

— Ну вот и вожжи, — сказал он немного погодя. — Посмотрим теперь, уважаемый Черкез, на что ты способен! — Он вывел лошадь на дорогу и прыгнул на сиденье по левую руку от меня.

Я поворотился к нему и сказал, что начальник учебного отдела просит учителей Тихого Озера снять архив с чердака школы.

— Говорит, чтобы прямо сегодня, — настаивал я, — а то завтра может нагрянуть инспекция из районной пожарной охраны.

— Да? — рассмеялся Букур. — Он просто круглый болван, это я вам точно говорю!

Он извлек кнут с кожаным кнутовищем и хлестнул лошадь.

— Но, но, Черкез, рысью, рысью! Да нет, я ничего против него не имею, он хороший парень, но иногда превращается в круглого болвана. У нас на чердаке одни совы. Чего вы смеетесь?

Над начальником, — ответил я. — Он сказал мне, что я хороший парень. К чему бы это? Как-то странно. Когда стали прощаться, похлопал меня по плечу и говорит: «А знаешь, ты мне нравишься. Потому я и стал звать тебя на «ты». И разрешаю тебе, когда мы тет-а-тет, звать меня по имени — я не обижусь. Конечно, если нет посторонних».

— Банный лист! — подхватил Букур. И переменившимся, злым голосом добавил: — До того, бывает, разберет его к кому-нибудь любовь, стиснет в объятиях — не знаешь, как отделаться от его любви-то.

Я с удивлением заметил, что разговор рассердил его, и переменил тему.

— Расскажите мне про ваше село. Какое оно, Тихое Озеро? Название красивое. Мне нравится. Я слышал, оно электрифицировано и будто скоро войдет в строй радиостанция.

— Оно как овчарня без собак, — буркнул учитель и тут Же, наклонившись вперед, крикнул: — А ну, давай, пошел, Черкез, заснул ты, что ли?!

Я оставил его в покое и перевел взгляд на жнивье по обеим сторонам дороги. У виноградника под белыми акациями в ночной мгле какой-то человек пытался поймать коня. Конь, испуганный неведомо чем, не давался, и человек подзывал его посвистом, подставлял ему перевернутую вверх донышком шляпу, делая вид, будто она полна зерна.

Потом жнивье скрылось из виду, и дорога побежала, стиснутая, как стенами, двумя рядами акаций. Когда мы вновь вырвались на простор, я увидел, что село рядом. Впереди, почти белая от лунного света, высилась церковная колокольня. Вскоре мы уже ехали по освещенной фонарями большой улице, обсаженной тополями. Нас с гиканьем встречали парни, высыпавшие к заборам — хороводиться с девчатами.

— Ну погодите, вы у меня дождетесь! — пригрозил Букур. — Нет на вас угомона! — И он сердито хлестнул лошадь.

Когда подъехали к школе, Букур передал двуколку человеку, который, покуривая, ждал у мостков, и мы вошли в дом, где жили учителя. Там в ожидании нашего приезда собрались человек семь-восемь.

— А вот и наш новый апостол, — сказал Букур, подталкивая меня сзади.

Растерявшись, я остановился посреди комнаты, не выпуская из рук багажа.

— Теперь, девушки, — обратился он к трем молодым девицам, что сидели на кровати и у стены, увешанной картинами— очевидно, произведения учеников старших классов, — теперь, девушки, надеюсь, вы успокоились. Как видите, он не хромой, не кривой и не горбатый. Имейте в виду, — повернулся ко мне Букур, — с самого обеда, с тех пор как нам позвонили, что вы едете, и вот до этой самой минуты девушки наши сидели как на угольях. «Как ты думаешь, какой он? Может, даст бог, и к нам приедет хороший парень!» На «ты» они вас сразу не назовут, как мой братец — ведь этот умник начальник мне братом доводится, — но что будет твориться с завтрашнего дня, за это я не отвечаю!

— Простите меня, пожалуйста, — пробормотал я краснея, — я не знал…

— Да бросьте, — произнес он великодушно. — Пойдите умойтесь, а потом пообедаем.

За обедом меня посадили во главе стола, рядом с директоршей.

— Она у нас одинокая, — разъяснил Букур. — А вы новенький, кто знает, может, и придетесь ей по сердцу.

Я чувствовал себя очень неуютно — так бывает, когда попадаешь в чужую компанию, — и не решался глядеть на трех девушек: директоршу, секретаршу и учительницу, а с мужчинами, которые развалились на стульях вокруг красиво накрытого длинного стола, был предельно обходителен и поддакивал им во всем.

А теперь расскажу о присутствующих подробнее: учитель математики — плешивый старикашка в темных, как у слепого, очках на крючковатом носу (в молодости был он бродячим актером, играл роль коммивояжера в какой-то заурядной пьесе, пристрастился к театральной условности и с тех пор всегда одевался одинаково: черная пара, белая рубашка с целлулоидным воротничком, котелок, солнечные очки, а в руках палка с серебряным набалдашником); учитель средних лет, то и дело поворачивавшийся к директорше с извинениями, что не смог привести жену, так как было не с кем оставить ребенка; еще один учитель — молодой, низенький, коренастый Дан Тэмэрашу, хозяин комнаты, — обнимал за талию секретаршу, постриженную под мальчика, у секретарши были большие зеленые глаза, таких глаз я отродясь не видел. Звали ее Петрина. И наконец, студент политехнического института, приехавший на каникулы. Представляя, Букур назвал его «женишком», потому что в течение трех лет на каждые каникулы он объявлял друзьям, что помолвлен с Нуцей, учительницей физкультуры, здоровенной девицей с вытравленными перекисью волосами, шепелявой и широкогрудой, прозванной коллегами, как я узнал позже, Тень Святой. Нуца жила на квартире у директорши Лилики Доброджану, девушки двадцати пяти лет, высокой, худощавой, с маленьким круглым лицом и широко расставленными, как у японки, глазами. Существовало два претендента на руку директорши, но ей ни один не нравился, и, чтобы их не огорчать, она говорила, что решила никогда не выходить замуж.

«Ты что ж это, милая барышня, решила остаться монашкой до конца своих дней?» — искренне негодовали сваты.

«Может, и так», — смеялась Лилика.

И уязвленные сваты прозвали ее Святой. «Слышь, кума, наша-то барышня говорит, мол, не нужен мне муж, уйду я в скит Рэдешешть, чтоб писали с меня иконы». Так к ней и прилипло — Святая. Нуцу, поскольку они были неразлучными подругами, прозвали Тень Святой.

Первую рюмку выпили в честь моего приезда. Выпив глоток, учитель математики отвесил глубокий поклон всему собранию и сказал, что удаляется, потому что у него болит Живот, он на диете и не хочет портить нам удовольствие. Но Букур вскочил, схватил его за руку, умоляя не уходить, не исполнив знаменитый монолог Гамлета. Он добавил, что сразу поведал мне о таланте, которым славен их край, и что я буду счастлив познакомиться с этим талантом.

— В следующий раз, друг мой, — очень серьезно, с поклоном отозвался старец. — Мне плохо, я иду принимать лекарство. В другой же раз — с удовольствием.

— Жаль! — вздохнул искренне опечаленный Букур. — Сейчас как раз было бы ко времени. Ей-богу!

Я устал с дороги, ел мало, но пил много и поэтому быстро опьянел. Еще в поезде Бухарест — Фэура (центр района, куда входило Тихое Озеро) я все время просидел в вагоне-ресторане в компании симпатичной медсестры, которая направлялась в Брэилу, чтобы сесть там на пароход.

Мне хотелось утопить в вине свою обиду. Очень уж я был обижен на комиссию по распределению. Окончить филологический факультет и попасть в какое-то село, затерявшееся в степи? Ну нет! Много недель домогался я места в редакции одного литературного журнала, будучи уверен, что только там, и нигде больше, смогу проявить себя как человек и как художник (я собирался стать со временем знаменитым писателем). Но все же я принужден был уехать. В записной книжке, лежавшей на дне моего сундучка, я записал на дорогу следующие горькие слова:

«Судьба моя выткана нитью из клубка несчастий.

Пропади все пропадом! Еду в деревню, неведомо куда, и это первый большой шаг на пути моих неудач».

Лилика Доброджану поставила пластинку. Она застыла, вслушиваясь в мелодию, и я разглядывал украдкой ее округлый подбородок с ямочкой, волосы, конским хвостом собранные на затылке, черные влажные глаза — их тяжелый, сердитый взгляд скользнул по мне, когда я залпом выпил рюмку. Было у меня такое чувство, будто я видел когда-то эту девушку, г где и когда — не мог вспомнить, но только я был уверен, что видел.

Букур, Тэмэрашу и студент-жених болтали у окна, наслаждаясь прохладой ночного воздуха, напоенного благоуханьем мяты и сена.

К полуночи я уже хорошо подвыпил и крикнул Букуру, чтоб послал за вином, потому что мне обрыдла эта мыльная пена (я имел в виду пиво). Денег, чтобы заплатить, у меня пока хватало: мне выдали подъемные как начинающему учителю в размере целой зарплаты, а я потратил из них всего сотню леев.

Но Лилика воспротивилась.

— Больше нельзя, — заявила она. — Вы все уже много выпили. Пускай лучше Букур принесет арбузы. Санду, — попросила она, — там, за дверью, два арбуза, притащи их, на десерт надо холодненького, и пора расходиться.

— Но может, товарищ Чернат хочет еще повеселиться, — слабо сопротивлялся Букур. — Эй, женишок, — крикнул он студенту, — подсядь-ка к Нуце, а то она заснула. А ну-ка, Тэмэрашу, отправляйся, расколдуй от чар свою секретаршу. Скажи, что на улице звездопад, что она прекрасна, — наговори с три короба, хоть напугай водяным, только бы не уходила, охота выпить еще по стопочке!

— Так выпьем, — снова взялся я за свое. — Только чего- нибудь крепкого. Принесите цуйки и смените пластинку! Ну ее к черту! — И я принялся философствовать: — Когда летишь под откос, надо пить. Алкоголь облегчает падение. Давайте же пить и петь. Не глядите на меня так гневно, дорогая барышня, — крикнул я Лилике сердито, потому что никак не мог припомнить, где ее видел. Потом, немного придя в себя, я воскликнул со смехом: — А где же почтеннейший служитель шекспировской музы? Отправился за черепом Йорика? Уникальный талант этого края страдает животом и надеется вылечиться травами! Надо было ему остаться с нами и порадоваться, что прибыл талант ему под стать.

Я снова встретился с полным презрения взглядом Лилики, и это снова меня взбесило.

— Дорогая барышня, прошу вас, пожалуйста, отведите от меня взгляд, потому что… не знаю, ей-богу… что меня… что меня…

Я клокотал от бешенства.

— Что же вы не договариваете, дорогой товарищ? — рассмеялся учитель, оставивший дома жену. — Уж коли начали, так и заканчивайте… «Что вы меня любите!» — вот что вы хотели сказать!

Бедняга хотел еще как-то поправить дело.

— Молодчина, старик! — подхватил Букур. — Они любят друг друга! Да вы только на них посмотрите — оба покраснели! Конечно, любят! В точности как в песне.

Он втянул шею и запел:

Любовь моя к тебе зажглась,

Как зажигается сигара…

Лилика сняла иглу с пластинки, закрыла патефон и сказала девушкам:

— Пошли спать.

Потом обратилась к остальным:

— Спокойной ночи! Завтра, товарищ Чернат, мы поможем вам раздобыть капустный рассол. Говорят, он снимает тошноту и голова становится яснее.

Она закутала шею и плечи длинной красной шалью (вышитые концы шали, украшенные бахромой, касались ее колен) и скрылась за дверями следом за Нуцей и секретаршей; тут же исчезли и Тэмэрашу, «женишок» и учитель, которого ждала жена. Ночной ветер перебирал листья винограда, увившего стену до самой стрехи.

Оставшись вдвоем, мы с Букуром минуту молча смотрели друг на друга, пожимая плечами и недоуменно склонив головы набок. Потом Букур сказал:

— Пошли на улицу, здесь жарко, задохнуться можно.

— Пошли, — подхватил я, — что нам дальше делать, если нас покинули «сеятели». Эта директорша заставит плодоносить и каменистую дорогу. «Трудолюбивые сеятели», че-хе-хе!

Во дворе школы остро пахло листом грецкого ореха. Мы прошли через сад и оказались у пролома ограды, отделявшей сад от поля. Букур шагал впереди, а я послушно следовал за ним — мне было все равно, куда идти. Миновали деревянный мост через речку и двинулись дальше, по пустынному полю. Луна раскачивалась на крючке облаков. Дыханье ветерка несло запах полыни. После покоса во второй раз расцвело поле и расстилалось бескрайнее, насколько хватал глаз. Поле спало и видело сны, и душа его возносилась благовонием трав. А на его краю, там, где ночная мгла сбивалась в темную пелену, глазели на одинаковом расстоянии желтые, как пыльца, пятна.

— Что там такое? — спросил я Букура, подстраиваясь к его шагу.

— Чилибия, станция Чилибия.

— Ах, вот оно что! — Я замедлил шаг, как будто в кулаке у меня был зажат железнодорожный билет Галац — Бухарест через Чилибию. — Дорога надежды… Великое призвание…

— Слушай! — повернулся ко мне Букур. — Уж не пишешь ли ты стихи?

— Прозу, — ответствовал я. — Опубликовал уже восемь очерков.

— А! Так вот почему ты нес околесицу насчет того, что летишь под откос! Значит, следует понимать, что Тихое Озеро станет могилой твоего таланта. Оно может быть. Уж больно ты горячо на этом настаиваешь. Но скажи, ты умеешь ездить верхом?

— Умею.

Коли так, постой здесь, подожди меня немного.

Мы были теперь довольно далеко от села. Где-то рядом на жнивье паслись кони. Букур направился прямиком к буланому коню, который пофыркивал, уткнувшись носом в траву. Конь испуганно отпрянул, но Букур ринулся вперед и с удивительной ловкостью вскочил на него. Этого коня он привел мне, помог оседлать и сказал:

— Ты его пришпорь, а я за тобой следом!

Я сжал ногами конское брюхо, и конь подо мною рванулся в галоп. Позабыв все на свете, я скакал вперед как безумец. Ночной ветер, бивший в лицо, привел меня в чувство. Обогнув поле, я повернул к селу и остановился у межевого камня, чтобы погладить влажную бархатистую морду коня, на которой повисла ниточка пены. Прислушавшись, я различил конский топот. Вскоре Букур догнал меня, соскочил на землю, и мы снова отпустили коней на волю, сами же побрели к селу.

— А ты ничего себе гнал, — сказал Букур с восхищением. — Мой почему-то все время спотыкался. Ну как, стало легче? Ты сегодня вечером здорово напился. А уж наговорил!.. Целый ворох глупостей.

Выставил себя на посмешище! — пронеслось у меня в голове. Я готов был сквозь землю провалиться. С какими глазами покажусь я завтра девушкам? Мне казалось, что никогда в жизни не вел я себя так безобразно, как в ту ночь. Зачем принесло меня сюда? Вот вам, пожалуйста! Из-за того-то все и случилось, что я приехал в это Тихое Болото!

Я не совсем еще пришел в себя, но мысли все же прояснились и не давали мне покоя. Пока я шел, меня снедало искушение бежать отсюда подальше, исчезнуть. Это скука меня преследует. Скука… И я остановился, разозлившись на себя самого: кого я пытался обмануть? Не скука лишила меня покоя, а стыд, страх перед тем, что скажут люди завтра. «Он суетен и глуп» — вот что скажут люди, ибо таким я предстал перед ними.

И снова проснулось во мне, сильнее, чем прежде, желание жить в Бухаресте, работать в литературном журнале. Бухарест, если прожить в нем хоть год, будет звать тебя, где бы ты ни оказался. Да, то был зов столицы. Она покорила меня, она властвовала надо мной. И кроме нее, ничего не было. Даже поле, казалось мне, собралось в путь, оно шло в теплые страны.

Я повернулся к Букуру и схватил его за плечо.

— Скажи, в селе есть переговорный пункт?

— Конечно. На соседней улице. Только зачем тебе?

— Пойдем туда!

— Хорошо, — сказал Букур, — если хочешь…

Дежурная телефонистка встретила нас удивленно, потому что принимать заказ после полуночи ей приходилось редко. Вначале она решила, что Букур привел меня просто познакомиться, но, когда я сказал, что хочу поговорить с бухарестским другом, и назвал номер телефона, девушка бросила на меня холодный взгляд и заявила официальным тоном, что, пока дадут связь, может пройти два, а то и три часа.

— Ужасно! — воскликнул я.

— Ничем не могу помочь, товарищ, — ответила телефонистка. — Если хотите, напишите, что вам надо сказать, и я это передам.

— Ладно, пусть так.

Примостившись за столом, я написал:

«Дорогой Сорин, у вас в редакции, уж наверное, есть свободное место. Заклинаю тебя, раздобудь мне работу! Главный редактор еще в самом начале весны сказал мне, что в отделе прозы и репортажа нет мест. Поговори с ним, объясни ему, что я готов работать корректором или помощником технического редактора. Жду от тебя не увещевательного письма, но телеграммы с уведомлением, когда мне отсюда выехать. Здесь я не останусь. Не могу и не хочу. Я должен быть в Бухаресте, иначе не знаю, что может случиться. Всего несколько часов назад я приехал, и у меня уже разрывается голова при мысли, что мне предстоит здесь ночевать и завтра тоже быть здесь. Сорин, ты единственный мой друг, не забывай меня. Помоги мне! Одновременно с телеграммой отправь мне двести леев, потому что, пока ты пришлешь вызов, я, пожалуй, израсходую такую сумму и ее надо будет добавить к деньгам, которые мне дали в качестве подъемных как преподавателю…

Жду… жду… жду…

Спокойной ночи, дорогой мой.

Флорин Чернат»

Я передал телефонистке послание, оставил ей купюру в двадцать пять леев (столько, как я предполагал, будет стоить разговор) и ушел. Букур сопровождал меня до ворот учительского общежития.

Когда мы переходили мостки, издалека донесся грохот поезда.

— Это скорый, — сказал Букур. — Уже светает, пора по домам.

Я отпустил его без звука. С содроганием прислушивался я, как удаляется шум поезда, — это поглощало все мое внимание. Шум не замолкал ни на минуту, поезд пролетал через поле, свистя, как ласточка, я заключил из этого, что скорый не останавливается в Тихом Озере, и у меня заныло сердце: почему я не сплю сейчас в этом поезде среди многочисленных пассажиров? О, думал я, пронестись бы мимо Тихого Озера, даже и не подозревая о его существовании!..

В комнате горел свет. Тэмэрашу уже вернулся и спал. Я погасил свет и лег.

Проснулся я поздно, в два часа дня, как раз к обеду; в комнате никого не было, на душе у меня скребли кошки, во рту была горечь, и чудовищно болела голова. Я вышел на балкон ополоснуть лицо водой. Утро уже давно растеряло все богатство красок. Небо очистилось от облаков к сияло, горело огненным жаром. Акации застыли. За школьным двором волнами в безграничную даль уходило поле. Где-то там, у подножия холма, виднелись колодцы, их коромысла тянулись ввысь, как шеи дроф, подстерегающих восход. А с выгона доносился до меня стук футбольного мяча.

Вернувшись в комнату, я заметил картонку, прикрепленную у зеркала для бритья. На ней прыгающими буквами было написано:

«Я в столовой интерната. Приходи туда. На столе тебя ждут телеграмма и письмо. Пирамидон и другие средства от головной боли — на тумбочке».

Я распечатал телеграмму и на секунду оторопел. Она была от Сорина. Ответ моего бухарестского друга гласил:

«дорогой флорин брось глупости гони обещанный репортаж я поставил его в план номера».

Черт бы его подрал, выругался я. Вот уж: с глаз долой — из сердца вон!

Потом я распечатал конверт.

«Товарищ Чернат,

Вы узнали меня, иначе не могло и быть, и я благодарна Вам, что Вы промолчали. Вы обяжете меня еще больше, если и впредь оставите при себе все, что знаете. Прошу об этом не ради себя, а ради спокойствия семьи, приютившей меня и давшей мне образование. Теперь отец мой — тот солдат, которого Вы встретили однажды ночью двенадцать лет назад во дворе Мэрэчине. Его жена знает, что я неродная, и любит меня, потому что у них нет детей. Может, если бы ей стала известна вся правда, она бы тяжко страдала. Надо ее пощадить.

Ваше поведение сегодня ночью меня опечалило. Вы наговорили кучу глупостей! Я-то их постаралась позабыть и надеюсь, что впредь Вы сумеете взять себя в руки. Попытайтесь же доказать моим коллегам, что Вы человек уравновешенный, что у Вас ясная голова и что Вы вовсе не тот капризный ребенок, за которого себя выдавали.

Лилика Доброджану»

Итак, меня не зря преследовала все время, пока мы сидели вместе за столом, мысль, что я знаю откуда-то эту девушку, мне это вовсе не померещилось.

В 1944 году я гостил у бабушки с дедушкой на берегу Бузэу, в селе, расположенном примерно в 80 километрах от Тихого Озера. Родители мои погибли во время бомбежки, меня усыновил дядя со стороны отца, чиновник уездной управы Мусчел, а на лето меня отправляли к деду с бабкой.

Вечером 24 августа, через шесть часов после того, как немецкие соединения, отступая, взорвали мост через Бузэу, звонарь села, где жили дедушка с бабушкой, взбираясь на колокольню звонить за упокой души парнишки-цыгана, убитого обломком моста, увидел в окно, когда поднялся на середину лестницы, румынский эскадрон, приближавшийся по дороге со стороны тополиной рощи. Звонарь поспешил вниз — сообщить Теофилу Мэрэчине, примарю и нашему соседу, чтобы тот выходил встречать кавалеристов.

Мэрэчине, согласно правилу, перетянул грудь наискосок трехцветной лентой и, сопровождаемый толпой детишек, побежал к дороге, чтобы предстать перед командиром. Мэрэчине был человек лет пятидесяти, высокий, краснолицый, правая ноздря у него была разорвана, теперь эта ноздря была заткнута пробкой. Вскоре на нашем берегу раздался его гнусавый голос:

— Честь имею, господин командующий, я примарь этого села. Положение у нас плохое, немцы взорвали мост. Овес для лошадей дадим вам с мельницы.

Дальше я не разобрал. А через четверть часа увидел, как он гонит назад по улице вместе с походной кухней, выкрикивая у каждых ворот:

— Бегите на хутора!

Командир приказал людям немедленно бежать на отдаленные хутора, поскольку немецкая колонна подходила от Брэилы, пытаясь прорваться к Рымнику-Сэрат. В это время наши кавалеристы заняли позицию в садах по берегу реки И у моста.

Добравшись до дома Мэрэчине, повара поставили телегу во дворе и сгрузили с нее котел. Жена Мэрэчине, их сын Григоре, низенький, сгорбленный, Дидина, жена Григоре, и Лилика, ее меньшая сестра, до тех пор не выходившие за ворота — только головы их показывались из-за изгороди, — принялись по знаку примаря галдеть и причитать. А откуда- то из глубины участка Мэрэчине, которому было приказано дать теленка на прокорм кавалеристов, подхватил:

— Нету, братцы, нет у меня никакого теленка, напрасно вы ко мне пришли. Лопни мои глаза, если я видел телячий хвост на своем дворе! Ступай к ним, Лилика, детка, — крикнул он Лилике, — ступай к ним, скажи ты им — душа у тебя детская, непорочная, — скажи им, есть ли у нас для этих господ теленок. Послушайте ее, братцы, она вам скажет, ведь дитя, она не станет обманывать. У меня только и есть что три овцы…

— Гони их сюда! — рявкнул один из поваров.

Счастливый тем, что легко отделался, Мэрэчине, который давным-давно спрятал скот, а все свои вещи зарыл в саду, собрал семейство у нашей изгороди.

— Сосед Чернат, — попросил он, — возьми ты нас с собой— меня, мою бабу и эту вот малютку — Лилику. Мне и запрячь-то некого: я отвел волов и бычков на пастбище — вразумил меня господь привязать их там, вот они и не попали под нож. Если мне теперь их привести — не оберешься бед с этими солдатами: во время войны солдат не человек, а собака, он и думать позабыл, что у него самого есть дом, мать, он хватает все, что попадается под руку, не разбираясь. Сын мой, Григоре, и невестка останутся здесь, а как зайдет луна, заберут быков из долины да за нами вслед и приедут.

Дедушка согласился. Запряг лошадей, посадил в телегу бабушку и семейство Мэрэчине, и они отправились. А сам остался присмотреть за домом. И меня с собой оставил.

— Ты приедешь ночью, — велела бабушка, — вместе с соседом Григоре, а старик пускай себе здесь остается — дом от чужаков сторожить.

И они уехали. Дед закрыл за ними ворота и вернулся ко мне.

— Поезжай, Флорин, я один останусь, — сказал он. — Иди к Мэрэчине да гляди в оба, кто едет по дороге. Если что, подавай знак, свистни дважды, а я уж знаю, что делать. Давай отправляйся подобру-поздорову.

На дворе у Теофила Мэрэчине повара зарезали овец, освежевали их и разрубили, чтобы положить в котел. Дидина сидела на пороге, опершись о дверной косяк. Ее муж, примостившись в сенях, в том углу, где солдаты сложили оружие, наигрывал на дудочке. Лицо у него было с кулачок, одним только узким покрасневшим глазкам в складках век было на нем место. Казалось, он оглох, как рыба, которой ил забился в уши. Он держал пальцы на ладах дудки, а глазами следил за Дидиной; отблески пламени, разгоревшегося под казаном, подвешенным на треножнике, играли на ее лице, она бесстыдно оглаживала бедра ладонями, а один из солдат — плечистый парень — бросил на нее взгляд и расхохотался, обнажив два ряда белоснежных зубов — зубов здорового и сильного мужчины.

Вот уже полтора года, как Дидина вышла замуж за Григоре Мэрэчине. Они с Лиликой были дочерьми Михулеца, который в 1938 году оказался замешанным в деле конокрадов, был пойман и забит жандармами до смерти. Земля сирот попала в руки одного пьяницы, и он пустил детей по миру. Дидина вышла за Григоре, чтобы избавиться от бедности. И вот на свадьбе невеста — рослая, в теле, крепкая, а жених, как говорят в народе, недомерок и урод уродом. Рост у Григоре не больше сабли Мэрэчине, которую тот купил во времена, когда его взяли в армию, в кавалерию, — с тех пор она висела у него вместе с охотничьим ружьем на крюке под иконами. Так и не смог Григоре овладеть женой, и через несколько месяцев после свадьбы его мать собрала целебные травы, чтобы придать ему силы. Теофил Мэрэчине полагал, что лучше хорошенько полечить сына вожжами. Только и от этого не было проку. Тогда однажды зимой в праздничную ночь попытался он сам обнять сноху, но та запустила ему в голову ведерко с дегтем; три дня потом отмывал Мэрэчине щелочью измазанные дегтем волосы.

В тот августовский вечер понравился Дидине плечистый солдат с белоснежными зубами. Ни на секунду не могла она отвести от него взгляд, и лениво и прельстительно изгибалось ее тело. Тогда Григоре бросил играть и вышел из избы, к жене. Но она его будто и не видела. Взяла несколько луковиц и, когда приглянувшийся ей солдат повернулся спиной, бросила со смехом, целясь в его светлые волнистые волосы.

«Ты что же, не видишь: он стережет тебя», — будто произнес, оборачиваясь, солдат, но она лишь презрительно пожала плечами: «Какое мне до него дело!»

Другие повара подталкивали друг друга, но молчали: было боязно наблюдать, как страсть овладела этой женшиной и заставила ее обо всем позабыть. Боязно и унизительно— такое унижение обычно испытывает мужчина от сознания, что не он избранник.

Через час, когда луна стала клониться к горизонту, во двор ворвалась толпа кавалеристов. Они разобрали котелки с чорбой и вернулись на берег реки. Григоре Мэрэчине пошел закрыть за ними ворота, и потом я слышал, как он рыскал по саду, как распахнул дверь дома.

В это время Дидина встала с порога и пошла по желтоватой лунной дорожке, терявшейся в глубине сада в зарослях цикуты и бузины. Обогнув сараи, женщина остановилась и повернула голову, не выпуская из рук концы откинутой шали. Светловолосый солдат у навеса ответил на этот молчаливый призыв, чуть склонив голову; потом он накинул на плечи куртку и направился за нею следом. Во дворе с минуту наблюдали за темА как он удаляется, потом один из поваров влил ведро воды в казан и принялся мыть его, оттирать пучком соломы, напевая низким, хрипловатым голосом:

Ворожей, как у меня,

Не сыскать при свете дня.

И вдруг ухнули два ружейных выстрела — они прокатились по долине и смолкли на кукурузном поле. Разорванная на мгновение тишина снова нависла над селом, тяжелая, равнодушная. Испуганные повара кинулись за оружием, а потом по лунной дорожке — в глубь сада. Там под яблоней, у тропинки, они увидели своего товарища. Он был ранен в плечо. На траве в ночной росе лежала Дидина, прикрывая руками сердце. Муж, с которым она так и не познала любви, застрелил ее. Рядом, зацепившись за куст, висела ее шелковая цветастая шаль.

Солдаты беспомощно глянули на поле, где скрывался беглец, потом подняли на руки Дидину и отнесли ее во двор. Они положили ее под окном на две охапки сена и накрыли ей лицо шалью. Пришел мой дедушка. Молча перекрестился, отломил веточку померанца и сел на скамейку рядом с покойницей, чтобы совершить обряд бдения.

— Отправляйся на хутор, — обернулся он ко мне, — и скажи ее свекру, чтобы возвращался.

С солдатами он не перемолвился ни словом.

Я поехал на хутор и только после полуночи нашел Теофила Мэрэчине. Разбудив его, я стал рассказывать, что случилось. Мэрэчине застонал, глаза его расширились от ужаса. Наконец он вместе с моей бабушкой сел на телегу и отправился в деревню. Долго еще слышался стук колес по дороге, ведущей через кукурузу, потом его заглушил шум машин, поднимающихся по шоссе от Брэилы; шум приближался, становился все сильнее, но и его неожиданно перекрыло грохотание пушек — это стреляли румынские части у моста с высокого берега реки.

Перед зарей бой стих, и люди, убежавшие в отдаленные хутора, узнали от посланных ими в Г. лазутчиков, что немцы из колонны, пытавшейся прорваться к Рымнику-Сэрат, сдались нашим кавалеристам, которые теперь конвоировали их до Брэилы.

Утром, когда я вместе с женой Мэрэчине и Лиликой вернулся домой, дедушка мой все так же сидел у изголовья Дидины; бабушка возилась в конюшне, а Теофил Мэрэчине чистил скребницей волов и бычков, которые стояли теперь на привязи перед стойлом у кучи навоза.

Лилика, как увидела сестру, принялась плакать и причитать.

— Замолчи! — прикрикнул на нее Мэрэчине. — Замолчи, не доводи меня до греха, не то лежать тебе рядом с ней.

Но девочка зарыдала еще пуще, и Мэрэчине дал ей такую пощечину, что она упала, а он принялся избивать ее, будто намереваясь выполнить угрозу.

— Отведите ее в дом и успокойте, — крикнул дедушка жене Мэрэчине. — Хорошо бы бедняжке поспать, забыться.

С той ночи Григоре никогда больше не возвращался в деревню: жив ли он, или кости его белеют в каком-нибудь овраге — кто знает. А через неделю исчезла из дома Мэрэчине и Лилика; и вот я встретил ее спустя двенадцать лет в Тихом Озере и наговорил ей грубостей.

Открытие это меня взволновало. Я считал драму крестьянина Михулеца, конокрада, убитого жандармами, завершенной, но, видать, я измерял жизнь негодным мерилом. Теперь воображение мое разыгралось, и я принялся фантазировать. Что же могло произойти за истекшие двадцать лет? Из дома Теофила Мэрэчине Лилика вместе со своим приемным отцом отправилась на Западный фронт. Они прошли с боями Трансильванию и перешли через Тису. Стоит зима. В степи неистовствует белая мгла. Румынский эскадрон ведет кровопролитные бои. После атаки Андрей Доброджану, уставший до полусмерти, возвращается в обоз, где ждет его дочурка, укутанная в промерзший полушубок; в руках у нее заяц из папье-маше, и она грызет сухари, размоченные в снегу…

Я находил, что для меня, молодого журналиста, полного честолюбивых замыслов, эта тема — просто находка. Повесть, которую я собирался написать, — «Дочь конокрада»— должна была произвести фурор. Чтобы написать ее, стоит, сказал я себе, пожить с годок в Тихом Озере.

Андрея Доброджану, прозванного в селе Бормотун, я вскоре разыскал. От былого его здоровья и силы мало что осталось. Он постарел, скособочился из-за раны в плече и стал припадать на ногу. Лицо у него худое, серое, голова круглая, напоминает арбуз, вены на шее выступают и натянуты, точно струны контрабаса — хоть смычком на них играй.

По субботам после полудня в его дворе, что через дорогу от гумна, позади мельницы и жома, толпятся мужчины, желающие навести красоту: очень уж легкая у Доброджану рука по части бритья.

Я отправился к нему с Тэмэрашу и Букуром. На дворе людей — что зерен на мельнице. Кто расположился на колченогих стульях, вынесенных из кухни, кто примостился на завалинке, покрытой дорожкой, пришедшие позже сидят на корточках в тени дома. Покуривают, рассказывают всякие небылицы, а в это время на печке играет патефон, принесенный хозяйским крестником. Он играет давнишнее, старомодное танго, я помню только его припев:

На Танголите

Меня ищите,

На Танголите,

Где любовь моя…

Андрей Доброджану работает не один. Там же вертятся еще два доморощенных парикмахера, в руках у них кисточки, бритвы и ремни для правки бритв.

Нас, учителей, тут же пропустили без очереди. Доброджану устроил Тэмэрашу и Букура к своим помощникам, а меня, нового клиента, усадил к себе и принялся намыливать мне физиономию. У него и в самом деле была легкая рука, не зря о нем ходила слава, и я сказал ему об этом.

— Знаю, — ответил он, — так все говорят. Вот сколько я в армии был, потом на фронте, хоть кого бы поцарапал бритвой — нет, ни разу. А ведь бывает — все лицо в прыщах, глаза бы мои не смотрели.

— А где вы были на Западном фронте?

— Да нигде не был, меня в сорок четвертом демобилизовали. Один раз, правда, я все-таки бился с немцами. Здесь, под Брэилой, это было, в одном селе несладко им пришлось, задал я им жару…

Домой я вернулся разочарованный. Ничего общего с тем, что я воображал, жизнь Андрея Доброджану не имела, казалось, я знал о фронте больше, чем он. Тогда какого черта мне торчать целый год в Тихом Озере? Я твердо решил, что в конце месяца, получив зарплату (чтобы расплатиться за подъемные), отправлюсь в путь-дорогу.

А пока, дабы развеять скуку, я хотел завоевать симпатии телефонисток. Все без толку. Мои рыжие волосы и веснушчатое лицо никому не нравились. Но счастье улыбнулось мне как раз там, где я не ожидал. Колхозный счетовод, худенькая девица, да такая длинная, словно ее надставили, влюбилась в меня по уши. Жила она по соседству и, несмотря на это, каждый день присылала мне по письму в красивом конверте вместе с пакетиком конфет. Однажды она подарила мне даже трубку из розового дерева.

— Теперь, должно быть, она пришлет мне фигурки из пластилина, — сказал я Тэмэрашу как-то вечером, ложась спать, — а потом позовет меня играть на дороге в классики.

— Ты ошибаешься, прыгать на одной ножке — занятие не для нее. Она обольстит тебя подарками и, глядишь, к концу недели вложит тебе в руку коробку конфетти для веселого гулянья. И придется тебе посыпать ей волосы в день, когда играют вальс для самой красивой девушки села. Вот в чем дело.

Я вернул девице все ее письма и целых три дня не выходил из дому: спал, читал и время от времени со скуки тупо разглядывал ярмарочные картинки, которыми Тэмэрашу разукрасил стены. Были здесь пейзажи, гравюры и композиции — так по крайней мере возвещали подписи, — и все они были нарисованы одной и той же рукой, но рукой, очевидно, увечной, потому что пастух, стоящий посреди стада, походил скорее на людоеда, завернувшегося в тулуп, а овцы вокруг него — на разбросанные в беспорядке куски мяса. Девушки, расположившиеся на берегу реки под деревьями, напоминали пугала, которые крестьяне ставят на огородах, чтобы отогнать ворон. Что же касается гнезд куропаток, схоронившихся на пшеничном поле, то можно было поклясться, что это свиные рыла, разбойничьи башлыки, капуста кольраби, мыски изношенных сапог — все что угодно, только не гнезда куропаток. Сюжеты были разные, но все картинки, я бы сказал, угрожали, подстерегали и преследовали по пятам.

— Знаешь что, — попросил я Тэмэрашу, — разреши мне сложить их на чердаке. Я от них с ума сойду…

— Так ведь я для того их и повесил, — ответствовал Тэмэрашу. — Их нарисовал мой двоюродный брат, ученик шестого класса, который в прошлом году получил переэкзаменовку. Смотрю я на них и вспоминаю, как мой старик орал на меня, когда я приехал домой на каникулы: «Я тебя, племянничек, на руках носил, а ты проваливаешь моего ребенка! Ты один хочешь выйти в люди. Чтобы одному тебе хорошо было!» Эти картинки заставляют меня помнить, что, когда попаду на кафедру истории, моему племяннику надо будет ставить десять с плюсом. И еще одно следует знать тебе, дорогой Чернат: нетрудно вообще сойти с ума, когда гниешь в четырех стенах. Сделай одолжение, высуни нос на улицу — иначе ты здесь быстро рехнешься. У нас осенью нельзя пожаловаться на скуку. Самый богатый сезон: сбор винограда, смена директоров и тут же — склоки по поводу классного руководства и дополнительных часов…

Но ему так и не удалось вытащить меня из комнаты.

К вечеру, когда тень от белых акаций дотянулась до глубины двора, пришли Лилика, Нуца и Букур. Немного поболтали на балконе. Дикий виноград, который я полил из лейки, сверкал как на утренней заре и скрывал нас от солнца. Дан Тэмэрашу сидел с краю, рядом со мной, скособочившись, и ничего не говорил, только слушал. Улучив минуту, когда все замолчали, он повернулся ко мне и спросил, глядя прямо в глаза:

— Вы когда-нибудь любили, Флорин? Сколько раз в жизни вы любили?

— Что с вами?! — удивился я. — Плохо спали, что ли?

— Он поссорился с Петриной, — объяснил Букур. — Сегодня утром она сказала, что сотрет его в порошок. Представляешь себе, Чернат, что это за обормот, — продолжал подтрунивать Букур. — Остановил на мостках счетоводшу. Говорит, что остановил ее, чтобы спросить, правда ли, будто в кооператив привезут рыбу. Черт знает, что уж там между ними было, только, прощаясь, он поцеловал ей руку раз пять. Ясное дело, что эти поцелуи вышли ему боком!

— Плюньте на него, он просто болван! — презрительно произнес Тэмэрашу и снова повернулся ко мне, настаивая, чтобы я сказал ему прямо, любил ли когда-нибудь.

— Конечно, любил.

— Тогда расскажите о вашей первой любви. Очень вас прошу.

Бьую в его голосе что-то такое, что не позволяло противиться его просьбе.

— Моя первая любовь? Если хотите, могу рассказать. Мне было лет двенадцать, когда однажды на рождество в Доме моего дяди я встретил девочку — не знаю уж, зачем она туда пришла. «Здравствуйте!» — сказал я. «Здравствуйте!»— ответила она. Еще два слова, и я онемел. Глаз от нее отвести не мог. Дни стояли морозные, как бывает зимою в горах, шел снег, и у девочки щеки раскраснелись, она без конца смеялась. От ее смеха все у меня внутри переворачивалось. На ней были полушубок и брюки, намокшие черные волосы разметались по плечам, и мне так и хотелось протянуть руку и погладить их. Я тупо смотрел на нее, и вдруг меня осенило. «Поехали на санках», — предложил я своему двоюродному брату, надеясь, что пойдет и она. И она в самом деле пошла с нами и очень радовалась, чуть не прыгала на одной ножке от радости.

За домом был холм, поросший елями. Мы взобрались на него, сели на санки: я впереди, девочка посередине — она крепко держалась за меня, — а сзади мой двоюродный брат, и мы ринулись вниз. Дух захватывало, как мы летели по снегу. Вдруг перед нами сугроб, пытаюсь его обогнуть, делаю неверное движение — и мы кубарем летим в снег. Падая, девочка цепляется за меня. Она крепко держит меня за шею и смеется. Она поцарапала себе колено, но смеется и окунает меня головой в сугроб. «Какого черта! — кричит мой кузен, поднимаясь на ноги. — Коли не умеешь, зачем садишься вперед? Сидел бы сзади!»

Скажи он мне такое прежде, я бы полез в драку, но теперь мне было все равно. Я ощущал руки девочки на своей шее, на плечах, и меня пронзала непривычная дрожь. Потом все каникулы мы с этой девочкой только и делали, что катались на санках. И я был счастлив, когда она от страха обвивала мою шею руками. Вот это моя первая любовь. Потом многие годы я помнил ее невинные объятия. О чем только мы не говорили в эти каникулы! Такая у меня была первая любовь.

— Что же было потом с этой девочкой? Вы больше о ней ничего не знаете?

— Ничего.

— Жаль, — вздохнул Тэмэрашу. — Надо бы разыскать ее…

— Нет, поглядите на него, каким он кислым тоном говорит! — воскликнул Букур. — Ты меня послушай! Ну, просто у тебя сейчас черная полоса. Петрина склочничает, а ты уж ютов головой в петлю.

Девушки встали первыми.

— Мы нашли вам комнату, — сказала мне Лилика. — Хозяева — люди пожилые, детей у них нет. Не хотите взглянуть?

— Спасибо. Напрасно утруждали себя. Мне хорошо и здесь.

— Это приятно слышать, — обрадовалась она. — Но если потом вы передумаете или поссоритесь с Тэмэрашу, скажите мне.

— Потом, через месяц, меня уже здесь не будет.

Лилика закрыла глаза и кивнула.

— А, вот в чем дело! — произнесла она, растягивая слова. — Попробовал, оказалось несладко, и тут же бежать. Дело ваше, как хотите. Но завтра и послезавтра, — она подчеркнула эти слова, — должна приехать агитмашина. Утемисты[1] готовят праздник, и нужна ваша помощь. Я слышала, вы пописываете. Может быть, вы понимаете и в режиссуре?

— Завтра и послезавтра, — врал я с видом человека, принужденного раскрывать тайну, — я должен быть в Брэиле. Если бы не назначенная там встреча, я бы остался. Так что… очень жаль…

— И мне тоже, — сказала она с притворным огорчением, выпятив губки, — но в, ы не поедете. Вот уже более недели вы получаете жалованье в нашей школе, и независимо от того, уедете вы или нет через месяц из Тихого Озера, пока вы здесь, вы должны принимать активное участие в культработе. Пошли, ребята, — обернулась она к Букуру и Тэмэрашу, полагая дискуссию со мной оконченной, — пошли в правление, поможем учетчику подсчитать трудодни.

И, взяв обоих парней за руки, она направилась к выходу.

«Подумаешь, тоже птица! Не удастся тебе меня задержать!» — мысленно бросил я ей, и, чтобы показать, что не намерен плясать под дудку дочери конокрада Михулеца и ничуть не боюсь ее, я, взяв с собой самый лучший пиджак, двинулся через поле к станции.

Я пробыл в Брэиле пять дней. Когда я вернулся в Тихое Озеро, секретарша вручила мне официальную бумагу.

«Настоящим доводится до Вашего сведения, что по приказу дирекции школы из Вашего жалованья будет удержана сумма за те дни, которые Вы отсутствовали».

Ах ты, пташка моя дорогая, подумал я, ведь сама ты мутишь воду. И выйдет тебе это боком. И отправился на виноградник, куда она повела группу пионеров собирать и сортировать виноград для продажи. Об этом попросил ее председатель, так как все бригады были заняты на полях сбором подсолнухов и табака.

Я нашел ее под навесом. Она подсчитывала ящики с виноградом, прикрытые листьями. День был пасмурный. Солнце глядело сквозь туман. На западе у горизонта уже встала луна. Пахло полынью и базиликом. На лужайке лежали горы груш, ожидая, когда их разложат по корзинам.

Лилика встретила меня так, будто мы расстались сегодня утром. Она кончила считать и пригласила меня на виноградник отведать винограда.

— Каждая виноградина в этом году что молочный поросенок. Никогда здесь не было такого урожая, как нынче.

Боится, подумал я, вот и не говорит в открытую. И я решил сперва подыграть ей, чтобы потом разом излить всю свою злость.

Мы остановились у старого орехового дерева, с вершины которого было видно за тридевять земель, и сели в его тени.

— Знаете, я хотел написать о вас повесть, — сказал я ей.

— И раздумали? — засмеялась она. — Да, не стоит из-за меня трудиться.

— Нет, от этой идеи я не отказался окончательно. Правда, сейчас я ею не занимаюсь, но позднее непременно займусь. Когда я прочел несколько дней назад вашу записку, мое воображение взыграло, и я отправил вас на фронт. Но потом я узнал, что на фронте вы не были. Я перепутал. Дело в том, что я совсем вас не знаю, не знаю даже, любили ли вы кого-нибудь… Вот видите, я пошел по стопам Тэмэрашу.

— Ничего, — успокоила она меня. — Это бывает. Однако если вы в самом деле хотите знать, то любила. Этой зимой я даже чуть не вышла замуж. Здесь у нас жил инженер-стажер Дору Вишан, с которым я была вроде бы как помолвлена. Он ходил на лыжах, катался на коньках и любил прогулки на санях. Но чудовищно боялся змей. К концу весны приехал к нам бригадир, большой шутник; когда инженер как-то раз попросил у него сигаретку, он вынул портсигар и говорит: «Берите побольше, чтоб надолго хватило».

Дору Вишан раскрыл портсигар, но тут же отбросил его и кинулся бежать — только пятки сверкали. Что же случилось? Бригадир положил в портсигар двух змеек, величиной с палец. Он изловил их на болоте и положил в портсигар… Но перейдем к тому, что вас интересует. После рождества Дору нашел у одного парня две пары коньков, сделанных из конской кости, и мы вместе отправились на реку. Мы ушли далеко вверх по реке, начался снегопад. Ветер гнал и крутил снег. Я не надела полушубок и, когда начался снегопад, так продрогла, что едва держалась на ногах. Я жалась поближе к Дору, с трудом шла, и временами— очевидно, потому, что я уже заболевала, — мне казалось, что вокруг него кружится хоровод русалок. Венки и гирлянды светились, белые девушки плясали и на холмах, подпрыгивали и кричали нам что-то. Все они были тоненькие и прекрасные, и у каждой на устах было имя Дору[2]. Утопленницы звали его за собой — ведь для того они и выходят на белый свет, чтобы найти себе любимого. Косы их расплелись, и длинные волосы плескались на ветру. «Иди с нами, — кричали русалки, — иди с нами».

«Молчи, — сказала я Дору, — не отвечай им».

«Кому?»

«Русалкам. Разве ты не видишь?»

«Ты заболела, Лилика, — испугался он. — Ты заболела».

«Молчи… молчи!»

Дору замолчал и, чтобы уберечь меня от ветра, спрятал за своей спиной. Тогда русалки запели так грустно, что сердце защемило. Они плакали и пели. Они уходили, исчезали и пели песню о том, как больно так и не узнать любви. Когда их не стало видно, я расплакалась.

«О, как я хотела, чтобы они взяли тебя, ведь я уже не девушка! Но они исчезли, их больше нет».

Эти слова, вырвавшиеся у меня помимо воли, испугали Дору. Я почувствовала, что его рука на мгновение напряглась, потом расслабилась и упала. В страхе я остановилась и повернулась к нему. Я ждала, что он ударит меня. Я хотела, чтобы он меня ударил, и даже потерла щеку в том месте, где он должен был меня ударить. Но этого не произошло. Дору спрятал лицо в мягкий воротник своей куртки и продолжал идти вперед. Коньки висели у него на руке и бились друг о друга. Я остановилась и смотрела, как его поглощает снег. Вокруг меня бесилась метель. Заледеневшая шаль на моей голове звенела как жестянка. С того дня Дору к нам — ни ногой. А через две недели уехал из села. Если бы он спросил меня, что со мной случилось, может, и сейчас был бы он здесь. Но так лучше. Иногда даже я говорю себе, что его на самом деле украли русалки.

Признание Лилики поразило меня. Странно — в душе не осталось ни капли злости. Я попытался ее успокоить.

— Забудьте про инженера. Что было, то прошло. Страдания губят даже самого сильного человека.

— А я его и позабыла. Я рассказала вам все это, чтобы вы знали, что злые люди тоже способны любить.

— Я никогда не считал вас злой, — запротестовал я.

Но не считали и симпатичной, как ту медсестру в поезде. Скажите, это с ней вы были на заводях в Брэиле? Красиво, наверное, сейчас на заводях.

— Не было у меня никакого свидания. Я все наврал. Я не собирался видеться с этой медсестрой, я даже не разыскивал ее.

— Так, значит, вы столько дней скитались по городу один-одинешенек? Как жаль!

Она встала и отряхнула с подола травинки. Печальная улыбка скользнула по ее губам и остановилась в черных, широко расставленных, как у японки, глазах.

— Послушайте, — продолжала она со смехом, — я тут несла всякую околесицу и упустила из виду самое главное. Сегодня в семь часов начинает работать радиотрансляционная сеть в Доме культуры. Партийная организация просила нас, учителей, составить программу местных передач на неделю. Букур и еще трое назначены в качестве редакторов последних известий, я делаю доклад об агротехнике. Тэмэрашу и учитель математики должны разучить с хором пионеров четыре песни, а вы напишите сатирическую статью. Здесь есть один парень, Дину Димаке, грубиян и пьяница. Протащите его. Ну как, согласны? Его бедная мать не знает, что с ним делать.

И четверть часа она рассказывала мне все, что знает про Димаке.

— Имейте в виду, — сказала она в заключение, — что вы значитесь в программе на сегодняшний вечер. Я не думала, что вы так задержитесь в Брэиле.

— Попробую, — ответил я, — Парень стоит того, чтоб его прославить.

— Если так, принимайтесь за дело. А я пойду посмотрю, какие подвиги совершили мои ученики, пока меня не было.

Она протянула мне руку. На мгновение я почувствовал в своей ладони ее ладонь — она была мягкая, теплая и будто беспомощная. Я наклонился и припал к ней.

На западе, у горизонта, луна вышла из тумана и казалась мордой теленка, пасущегося на небесных полях.

Поздно вечером, справившись с заметкой, я пошел вместе с Даном Тэмэрашу в клуб. У входа толкались люди, рассматривая техническую схему станции, которую электрик приколол двумя кнопками к стенду. Говорили громко, охрипшими, простуженными голосами, от одежды несло махоркой и травами, потому что многие спали в поле, на бахчах и винограднике не раздеваясь. Дневная дымка сменилась туманом. Густой и удушливый, он повис на акациях, и фонари на углу улицы не могли его рассеять. Можно было бы сказать, что именно отсюда отправилась в путь осень. Впрочем, это был лишь мгновенный приступ осени.

Лилика, Букур и Нуца уже ждали нас в клубе, но Тэмэрашу, который, кажется, мог бы заговорить и мертвого, схватил меня за руку, как раз когда я подошел к дверям, и потащил назад.

— Дорогой Чернат, подожди минутку — хочу познакомить тебя с заготовителем нашего кооператива. Надеюсь, тебе доставит удовольствие это знакомство.

И он подвел меня к крепкому парню с лицом, изъеденным оспой. Парень был в шерстяной расшитой безрукавке, грубошерстных штанах, засунутых в высокие носки, на которые были надеты галоши.

— Когда я приехал в Тихое Озеро — лет пять назад, — он был секретаремо народного совета, — пояснил Тэмэрашу. — Он просил меня тогда нарисовать в красках на листе жести политическую карту мира, которую намеревался вывесить на перекрестке. Я сделал ее, повесил, где полагалось, мы выпили в честь этого события по рюмочке, только на другой день на рассвете глядь — он опять ко мне. — Послушай, товарищ, — говорит, — подумай хорошенько, не забыл ли ты нанести на нее какую-нибудь страну народной демократии?» Я рассмеялся. Но он не шутил. «Посчитаем, — говорит, — по географической карте и посмотрим. И когда у тебя пройдет хмель, приходи разъясни мне, если сумеешь, почему на твоей карте криво написано — Болгария, которая является нашей, демократической страной?»

— Это правда, — признался парень улыбаясь, — тогда я маловато знал, вот сын бывшего нотариуса и подшутил надо мной, а я ему и поверил, потому что с малолетства все время при овцах боярина Вэрэску состоял и не пришлось мне переступить порог школы. Но я с лихвой отплатил ему, этой твари. Однажды ночью я застал его, когда он малевал мазутом крест на доске почета, где были записаны передовики по сдаче поставок государству, и тут уж я ему выдал по первое число.

В этот момент репродуктор, установленный над нашей головой, издал короткий хрип. Потом какой-то бас произнес раскатисто:

— Граждане и гражданки, добрый вечер!

Кто-то из толпы крестьян ответил ему — как на свадьбе— веселым гиканьем.

— Вот, дорогие товарищи, — продолжал тот же голос, и я узнал его, то был председатель кооператива, — вот и воплотилась наша мечта, у нас есть в каждом доме радио, и зимними вечерами мы не будем, как совы, без толку сидеть в темноте. В нашей комнате будет музыка, мы будем слушать доклады — все, что нам захочется. И отныне будем все здоровы. В заключение скажем все вместе: «Да здравствует Румынская рабочая партия! Она вывела нас из темноты»… После этого моего краткого слова прослушайте вальсы.

Мы покинули нашего собеседника и вошли в клуб. Председатель в сопровождении учителей прошел из трансляционного зала в библиотеку.

— Черт подери! — кричал он, раскидывая руки в стороны, как пловец, испуганный силой глубинного течения, — Я все перепутал, просто голову потерял, бормотал что-то, мямлил…

Он сердился, потому что перед микрофоном, зная, что его слушает все село, пришел в замешательство и вдруг забыл все красивые слова, которые так старательно подбирал, и объявил вальсы, тогда как было заранее решено, что вначале передадут местные последние известия.

Лилика попыталась его убедить, что он говорил хорошо, что волнуется напрасно, но он и слышать ничего не хотел.

— Нет уж, я пошел. Мне надоело. Думал, я более головастый. Надо было мне все написать на бумажке. До свидания.

И он исчез за дверью.

Маленькую помятую зеленую шляпу с фазаньим пером, воткнутым за ленту (из-за этого все чужие считали его лесником), он забыл на столе.

Оставшись одни, мы открыли окно, чтобы курить, и в паузах между мелодиями до нас с гумна доносился вой веялки, а из соседнего двора какое-то металлическое позвя- киванье — это кто-то бил ногой по колесам телеги, просто так, чтобы продемонстрировать, что и у него есть телега.

Через полчаса концерт вальсов окончился, и электрик пригласил меня к микрофону читать заметку о Дину Димаке. Лилика просительно взглянула на меня: мол, возьми меня с собой, — и я пропустил ее первой.

— Читайте медленно, — посоветовала Лилика, — не бормочите, четко произносите слова.

И в течение десяти минут я старался читать без запинок.

— Мне понравилось, — радостно сказала Лилика, когда я закончил. — Спасибо.

На улице меня ждали другие комплименты.

— Вы хорошо читали, товарищ преподаватель, — крикнул мне кто-то из слушателей, собравшихся под громкоговорителем. — Может, так он и выучится уму-разуму, бездельник!

На мгновение я задержался, чтобы лучше разглядеть лицо говорившего, и тут он подошел ко мне. Это был маленький человечек с длинными, как кошачий хвост, усами; фуфайка на нем была с поясом, украшенным оловянными пуговицами.

— Разрешите, — произнес он. — Давайте познакомимся. Я здешний конюх. Меня все товарищи учителя знают. Я, если захочу, загоню человека, как загоняет волк свою добычу, — шкуру сдеру, душу выну. Вы, я слышал, из Бухареста приехали? Я тоже бывал там — давненько, правда, — я там служил в армии, на улице Михая Храброго, а по воскресеньям получал увольнительную — и на вокзал. Так все, кто из провинции, делают. Только вышел из казармы, и сразу на вокзал: может, найду кого из нашего села, так поговорю хотя бы. Да вот беда, если встретишь кого, еще хуже, еще пуще разбирает тоска по дому. Так вот, значит, что: там, за вокзалом, была улица, она называлась улицей генерала Чериата. Этот генерал вам не родственник будет? Чернат… Чернат… Он где служил-то? У нас в пехоте такого не было.

— Не знаю. У меня не было родственника генерала.

— Это неважно. Я все равно пришлю вам завтра литр абрикосовой цуйки — прямо мне маслом по сердцу, как вы пропесочили этого бездельника, моего племянника. Цуйка вам понравится. Я ее крепкую сделал, стаканчик пропустишь — аж горло дерет.

Я вернулся домой успокоенный. С тех пор как я приехал в Тихое Озеро, я впервые сделал что-то полезное, и, даже если в конце месяца я уеду из села, все равно я принес пользу, и это меня радовало.

Но радость моя быстро рассеялась. На следующий день на рассвете Дину Димаке пришел к учительскому общежитию и стал дубасить кулаком в окно, требуя, чтобы его впустили.

— Ну все! — сказал Тэмэрашу, увидев его. — Чернат, пришел твой клиент, дело запутывается. Ты, брат, ожидал бутылку абрикосовой цуйки, а тут — глянь! — придется тебе кой о чем поговорить. Мамочка родная!

Сказав это, он вскочил с кровати и открыл дверь. Вошел скуластый плотный парень, руки в карманах.

— Я Димаке, — произнес он громким голосом и остановился у порога. Из-под черных густых бровей пристально глядели блестящие глаза.

— Ага, вот ты где! — продолжал он все так же громко, по-прежнему пронзая меня взглядом. — Лисья морда, мерза вец эдакий!

Я сдержал себя, чтобы не схватить его за шиворот и не выставить вон. Более того, я повернулся к Тэмэрашу и со смехом спросил:

— Послушай, Дан, а этот где служил в армии? Тоже на улице Михая Храброго?

Мое вызывающее поведение сбило парня с толку.

— Я не служил в армии, — ответил он уже спокойнее. — Я освобожден. Когда я был маленьким, я порезал косой голень, и у меня кость высохла. С тех пор я хромаю на левую ногу. Эй ты, — опамятовался он, — меня не проведешь! Скажи-ка лучше, кто натрепал тебе обо мне и моей матери? Ты ведь пришлый, откуда тебе знать про это! Госпожа Лилика? Она, это уж точно! Она живет рядом, даже забора между нами нету, наш двор с ихнего как на ладони. Да, бойся соседа пуще огня. Будешь падать, он тебя еще и подтолкнет.

— Послушай, если ты хоть слово еще скажешь о Лилике, я выгоню тебя взашей. Учти.

— Меня? — засмеялся он. — Скорее ты сам вылетишь из села. Да еще как!

Так знай, — продолжал я. — Я доставлю тебе это удовольствие. Через некоторое время ты меня здесь не увидишь.

— Никто не заплачет. Ты надо мной насмехался, а здесь все знают, что мой дед спас село от гибели. Это правда, так записано и в старых книгах, что лежат у священника[3]. Вот как. А теперь можешь дальше дрыхнуть, я только это хотел сказать! — И, повернувшись на каблуках, он вышел, забыв попрощаться (впрочем, он и не поздоровался).

Но я не мог уже сомкнуть глаз. Одевшись, я вышел на улицу. Туман, с вечера обволакивавший село, стек на землю. Будто его и не было. Хризантемы и кусты смородины отяжелели от росы. На востоке над пастбищем небо засветилось первыми лучами солнца. В траве билась перепелка, а из соседского сарая доносилось тявканье голодной собаки.

Я зажег сигарету и, влекомый утренним маревом, отправился через поле куда глаза глядят. Вдалеке в ложбине маячила крыша вокзала. Лысый холм с распятьем на вершине нес печальную стражу у дороги. От западного его подножия начиналась роща акаций. Молочный пар поднимался от влажной земли на целую сажень, разрезая молодые гибкие деревца пополам: верхушки, отягченные вороньими гнездами, плавали каким-то чудом в пространстве сами по себе, а обрезанные стволы уходили вглубь, подобно рядам кольев, поддерживающих виноградные лозы, покрытые толстым слоем инея. Так прошел я без цели не один километр и наконец оказался у пруда. Оттуда, перекинувшись словом со сторожем, сгорбленным старикашкой с раздвоенной, как у зайца, губой, я вернулся в школу и встретил там Лилику. Она пришла, чтобы отпереть классы женщинам, которые должны были мыть полы.

— Доброе утро! — поздоровалась она весело. — Я слышала, что вас ни свет ни заря посетил Димаке.

— Да, — сказал я нехотя. — Он был здесь.

— И это вас огорчает? — Она испытующе глянула на меня. — Не надо обращать на него внимания. Мало ли что человек мелет, когда сердится. Давайте посидим, побеседуем в садике. Тэмэрашу сказал, что вы рассердились и повторили ему, что уедете из Тихого Озера. Этого тоже не надо делать. Вы останетесь здесь и будете говорить о нем по радио и другое, потому что от природы он парень неплохой. Маленьким мальчишкой он не скрутил шею ни одному воробью, ни одной ласточке. Вороньи гнезда, правда, он разорял, но от вороны, говорил он, только один вред, так ей и надо. Мы были с ним большими друзьями. Облазили вместе все дырки на речном склоне до самого устья — искали ласточкины гнезда. Он учил меня собирать грибы — он их все знает: какой хороший, какой плохой. Мы были закадычными друзьями. Однажды зимой — давно это было — мы узнали, что у нас в заводи остались лебеди и что ночью, когда вьюга, они плывут туда, где поглубже, и до утра бьют крыльями, чтобы вода вокруг них не замерзла. Нам стало жаль бедных птиц, мы собрали ребят, набили им карманы камнями и отправились на реку: пока были силы, мы бросали камни в воду подальше от берегов, чтобы разбить лед и дать простор лебедям.

Там действительно были лебеди? — спросил я удивленно.

— Не знаю, — сказала Лилика. — Я их не видела. Но Димаке клялся, что там целые стаи. Если хотите, можем зимой обследовать нашу заводь. Вот так-то. А теперь у меня к вам просьба: почитайте что-нибудь сегодня вечером нашим женщинам. Я веду кружок чтения, это будет им сюрприз.

В тот же день в красном уголке, украшенном коврами, я читал пятнадцати женщинам рассказ о цыганке, потерявшей мужа на войне.

Лилика тоже пришла послушать.

— Такая молодая и такая несчастная, — пожалела мою героиню какая-то женщина, — искалечила ей жизнь война. Чтоб ему было пусто — тому, кто войну придумал.

От этих слов мои нервы, напряженные во время чтения до предела, вдруг расслабились, и я успокоился. Эта первая встреча с читателями принесла мне умиротворение, я словно выздоровел от тяжкой болезни. Тишина комнаты, этот августовский вечер, такой ясный и прозрачный, доставили мне необыкновенную радость.

Я поблагодарил женщин и попрощался с ними. И в этот момент обнаружил, что Лилики Доброджану в комнате уже нет. А мне хотелось знать ее мнение о рассказе. Не встретилась она мне ни во дворе, ни на дороге. И все же она непременно где-то поблизости, сказал я себе, далеко она не могла уйти. И тут из-за угла появился какой-то человек, он шел, вздымая ногами пыль; я остановил его и спросил, не попадалась ли ему Лилика.

— Мне кажется, я видел, что она пошла к полю, — ответил он. — Во всяком случае, я видел женщину, которая шла мимо табачного поля к гумну. Какое платье было на госпоже Лилике? Та была в белом.

Она! — подумал я и повернул налево, в проулок, ноги мягко ступали по соломе, истолченной конскими копытами. Но поле, сколько хватал глаз — от околицы до самой полосы кукурузы, — было пустынно. Я стал спускаться к реке и остановился на берегу под тополем отдохнуть. Дул ветерок, и листья тополя плакали, шептались, звенели, как колокольчики, повешенные на ветвях. Время от времени из камышей вспархивали и поднимались ввысь дикие утки. Кто-то вспугивал их, и они отправлялись к более спокойным водоемам.

Я собирался уже уйти, когда заметил на середине'реки купальщицу. Она стояла ко мне спиной — видны были только голые плечи и волосы, собранные на макушке в пучок, — и обрызгивала водой стаю птенцов на песчаном островке.

«Эй, толстячки, — будто говорила она, — дурачки вы эдакие — сидите на песке! Вы что — ведь живьем зажаритесь!»

Потом, увидев, что птенцы не шевелятся, она подняла руки, бросилась плыть вниз по течению и доплыла до поворота, где ольховник, точно жаждущий зверь, подходит к самой воде. Там она остановилась и стала распускать волосы. Вот показались над волнами на несколько мгновений ее белые округлые груди и лицо, скрытое темными прядями волос, и тут же пропали, погрузились под воду и больше уже не показывались.

— Фея вод… — пробормотал я и двинулся вниз по берегу реки, скрываясь в зарослях камыша и боярышника.

Но девушка словно исчезла в глубине вод.

Недоумевая, в чем дело, я разделся под акациями, прыгнул в воду и храбро поплыл. У противоположного илистого берега я остановился, приложил руку ко рту и крикнул протяжно, обернувшись к лесу:!' — Эге-ге-е-ей!

Мне ответило эхо, усиленное водой:

— Э-эй!

Я крикнул еще раз, подождал. Снова мне ответило эхо. И чего это я здесь стою перекликаюсь? — сердито подумал я и поплыл вниз по течению, держась ближе к берегу. На песке у ракиты отпечатались свежие следы. А выше, на своеобразной террасе, лежал большой круглый камень, и на нем только что, видно, сидела девушка, вытирая ноги.

Уже ушла, зачем же ее ждать? — подумал я и, повернув назад, доплыл до того места, где стая птенцов отдыхала на гальке.

— А ну, скажите, — обратился я к ним, — кто сейчас был здесь? Кто была та девушка?

Только что взять с этих дурней птенцов, где уж им ответить! И, рассердившись на них^я нырнул, вытащил горсть песку и, кинув в самую их гущу, распугал их.

Между тем река потемнела. С севера на поле наползали тучи. Тучи ползли и из лесу. Когда они встретятся, подумал я, ударит гром. И я поднял голову, дожидаясь этой минуты.

— Эй, кто там, в воде! — раздался голос с берега. — Выходи, хватит плескаться, сеть будем закидывать! Разве не знаешь, что перед дождем рыба из воды выскакивает?

«Не знаю я», — хотелось мне ответить, но я промолчал и вышел на берег.

Одевшись, я двинулся к дому Андрея Доброджану. Я чувствовал необходимость повидаться с Лиликой, послушать ее рассказы о детских приключениях с пчелоедами, лебедями, ласточками! Я по ней соскучился.

Выйдя примерно через час от Андрея Доброджану, я столкнулся с Букуром, поджидавшим меня в конце улицы.

— У меня к тебе дело, — сказал он. — Пошли.

— С удовольствием, если это ненадолго. Я начал читать интересную книгу.

Букур привел меня к себе и отвязал лошадей.

— Садись на маленькую, она поспокойнее, и поехали.

Я сел на лошадь, даже не спросив, что у него за дело, и шагом поехал к белым акациям. В траве стрекотали кузнечики. На западе сквозь толщу туч проступили красные пятна— так из щелей растрескавшейся бочки изливается пурпурное вино. Кони спокойно несли нас на простор полей, они вытягивали шеи, на ходу срывая цветы кашки, и долго потном пережевывали их.

Шагом пересекли мы виноградники, а когда выехали на жнивье, Букур вынул хлыст и стегнул моего коня. Я поехал впереди, Букур — за мной, на расстоянии полуметра. Я ехал без седла и через некоторое время с непривычки попытался натянуть поводья, но Букур ударил мою лошадь между ногами по животу. Я рассердился и прикрикнул на него — мол, угомонись. Вместо ответа Букур снова замахнулся хлыстом, пытаясь ударить так, чтобы конь зашелся от боли. Он словно хотел отомстить за оскорбление и даже не слышал моих криков. На его заострившемся, почерневшем лице проступило какое-то странное, враждебное выражение, а сверкающие глаза впились в меня — казалось, он готов был меня избить.

Я вспомнил скачки в день моего приезда в Тихое Озеро и подумал: в этой сегодняшней погоне есть что-то бессмысленное! Пытаясь остановить галоп, я сполз к конской гриве и налег на нее грудью. Но не тут-то было.

Букур угадал мое намерение и принялся лупцевать мою лошадь по крупу. Временами он заставлял свою лошадь, более шуструю, идти ноздря в ноздрю с моей и тогда бил мою лошадь по морде тыльной стороной ладони, направляя ее куда хотел.

Я сопротивлялся, но чувствовал, что силы мои на исходе. Я уже не кричал, все мои помыслы были сосредоточены на одном: только бы не упасть. Чем дальше мы скакали, тем гуще становилась тьма. Вдруг молния разломилась в вышине, и дали содрогнулись в ее лиловом отблеске, а впереди встал гребень земли, уходящий далеко-далеко вправо и влево. То была насыпь бывшей железной дороги, перенесенной во время войны в другое место.

Букур продолжал гнать лошадей галопом к расселине в насыпи, и, когда между кукурузными полями мы проехали на другую сторону насыпи, он остановился, заставил коня погарцевать и спешился. В совершенном изнеможении я тоже спрыгнул на землю. Букур взял у меня поводья и отвел коней в укрытие — тополиную рощицу у стен заброшенной сторожки. Потом он вернулся ко мне, сел рядом на траву и сказал:

— Это здесь, здесь случилось.

Он говорил медленно, спокойно, как будто между нами ничего и не произошло.

— Так вот, закуривай и слушай, что я тебе расскажу.

Он зажег спичку, и лицо его на секунду осветилось — оно было бледным и потным.

— Здесь в прошлом году летней ночью три бандита с хутора, что за кукурузным полем, надругались над Лиликой Доброджану. Мы с ней целую неделю бродили вместе с бригадой агитаторов по хутору, разъясняя крестьянам необходимость записаться в коллективное хозяйство. В конце недели, в субботу, она отправилась в Тихое Озеро — секретарь нашей организации УТМ подал заявление в партию, и она хотела присутствовать при обсуждении его на общем собрании. На пути ее подкараулили трое бандитов. Они повалили ее на землю. «Погоди, мы тебя, чертова кукла, проучим, будешь соваться, куда не просят». Ночью, когда взошла луна, я тоже отправился домой — родные сообщили мне, что умерла бабушка. Здесь, у сторожки, я и наткнулся на Лилику — она лежала на земле и стонала. Кто были эти трое, она не могла сказать — бандиты закрыли ей лицо. Она только плакала и просила никому не говорить, что с ней случилось. Я и не сказал. Ты, Чернат, единственный человек, которому я сказал. Я не заставляю тебя клясться, что никому не передашь, — я тебе верю. Я люблю Лилику. Но я ей не нравлюсь. Дважды я просил ее руки, и она мне отказывала. Иногда я вижу, как она смотрит на меня с испугом, может, думает, я стану рассказывать, что знаю. Мне тяжко, что она так думает… А теперь вот приехал ты, Чернат, и ты ей понравился. Да, это правда. Ты останешься в Тихом Озере, хоть и говоришь, что уедешь, ведь село заинтересовало тебя. Может, и ты немного неравнодушен к Лилике — трудно сказать, что у тебя на душе; только я об одном тебя прошу: ты теперь знаешь все, скажи Лилике сразу, если она тебе не нравится, так и скажи честно: мол, поищи лучше кого другого. Если она тебе нравится, тогда твое дело, как ты поступишь дальше. Вот зачем я привез тебя сюда. И еще одна вещь, Чернат: не говори с ней о ее детстве! Это все. А теперь по коням — и назад, в село.

Букур исчез в темноте и вернулся с лошадьми. Я был растерян. Скачки по полям и рассказ, который я услышал, — все это свинцовой плитой навалилось на меня. Я не в состоянии был даже сесть на лошадь. Букур подставил мне чурбан.

Сквозь расселину в насыпи мы выехали на земли Тихого Озера и двинулись по проселочной дороге; ехали мы шагом, молча, будто испуганные нависшей над полем ночью. Букур курил, огонь сигареты, вспыхивая, освещал по временам его черные усы и скуластое лицо. Я ехал справа от него, прислушивался к глухому стуку копыт и с запоздалым ужасом вспоминал его рассказ.

Потом, спохватившись, я положил руку ему на плечо и попросил подогнать коней, чтобы дождь не застал нас в поле. Сзади, на севере, гром сотрясал тучи — так с грохотом обрушивается кукуруза, когда крестьяне открывают двери плетеных амбаров, чтобы везти ее на продажу.

Через три четверти часа мы рысью добрались до бахчей, что за станцией; там около грузовика с зажженными фарами цепочкой стояли пять повозок — крестьяне из кооператива грузили арбузы, чтобы везти их в Брэилу.

— Эй, вы, — крикнул кто-то с бахчи хриплым голосом, — не поможете ли нам, а то нас мало и мы торопимся выехать на асфальт, пока дождя нет. Если дождь застанет нас на этих колдобинах, непременно угробим лошадей.

Мы подошли к хибарке сторожа, нас поставили нагружать последнюю телегу — ее особенно ярко освещали фары грузовика. Я влез на телегу, а Букур остался внизу, он брал из кучи арбуз и кидал мне, наблюдая с протянутыми руками, как тот летит. Потом снова наклонялся. Но всякий раз, кидая мне арбуз, Букур смотрел на меня, и его цыганское лицо, пронзенное маленькими живыми глазами, говорило:

«Ты счастливец».

«Мне приятно было бы иметь такого друга, как ты», — мысленно отвечал я.

«Я твой друг».

«Спасибо. А теперь — прошу тебя, давай поговорим о другом».

«Хорошо! Так знай, я нигде не встречал таких душистых дынь, как наши! И есть среди них большие».

«Но у вас нет канталуп, а мне нравятся канталупы. Смерть как нравятся!»

«Да, к сожалению, этого сорта дынь у нас нет».

Разговор на этом окончился — окончился по моей вине. Неудачно повернувшись, я попал ногой в щель и нагнулся, чтобы потереть ушибленное место. Поэтому арбуз, который бросил Букур, угодил в боковую стенку и упал на землю, я спрыгнул и, схватив красную пушистую мякоть, вонзил в нее зубы.

В это время хлынул проливной дождь.

— Так и слышу, как Тэмэрашу рычит, увидев, что я насквозь промок, — рассмеялся я. — «Чернат, — говорит, — белены ты, что ли, объелся — отправился в поле, ведь видел, что надвигается ливень!»

— Да он не доберется до дому раньше нас, — заметил Букур. — Сегодня четверг, а по четвергам он вечерами учит играть на скрипке парней из музыкального кружка.

— А я и не знал! — откликнулся я, вытирая рукавом рубахи подбородок, липкий от арбузного сока.

И снова взобрался на телегу.

1960

Сдвинулись звезды…

Выбравшись из густого темного ельника, Джордже от неожиданности даже остановился, привыкая к свету и осматриваясь. Ольга возилась с застежкой и, сняв наконец свою с черной отделкой куртку, завернула в нее колючую охапку шиповника. Внизу, в сумраке узкого глубокого ущелья, смутно белела дорога. Наша, что ли? — подумал Джордже. А может, и нет? И, удивляясь бескрайней нескончаемой тишине, прикрыл глаза. Веки на худом скуластом мрачном лице подергивались. Он раскрыл глаза. Из-за поворота дороги стайкой веселых бабочек вспорхнули алые блики рассветного солнца. Над темными елями сверкнули, будто стеклянные, птицы.

Джордже глубоко вздохнул, распрямился и решительно шагнул вниз по осклизлому склону. Спину ломило, на плечи всей тяжестью наваливался рюкзак с притороченным сверху туго скатанным одеялом. Шел он сгорбившись, ноги казались ватными. Запавшие глаза лихорадочно блестели, словно он хлебнул какой-то отравы. Ночевали они в сторожке, высоко в горах, среди снежных сугробов. Ночью на сторожку неистово обрушилась гроза: сотрясаясь, стонали хлипкие, почернелые доски, и ему было жутко от одиночества рядом с беззащитной Ольгой. Обе комнатушки заняли расположившиеся там на ночлег горнолыжники, и ему с Ольгой пришлось лезть на чердак, где всю ночь выл и бесновался ветер, осыпая их сквозь щели ледяными колючими иглами.

За Джордже следом спускалась Ольга, красивая, крепкая, полногрудая девушка с неторопливыми плавными движениями. Широкий, с блестящей пряжкой пояс плотно обхватывал ее узкую талию. Темные, по-мальчишески короткие волосы казались в этих утренних сумерках черными.

Ветерок, раскачивая мокрую, отяжелелую от росы траву, щекотал ее голые ноги.

Покатый склон порос редкими низкими кустиками, кое- где тянулись вверх одинокие мохнатые ели. Свежий после ночной грозы воздух пах смолой и звенел для Ольги песенкой:

От дождей укрой ты, густая ель.

Из пушистых лап постели постель.

Ей захотелось еще побыть здесь, побродить, поискать грибов. Она готова была окликнуть Джордже, как вдруг рыжим огоньком сверкнула перед ней белка. Ольга радостно захлопала в ладоши.

— Белочка, угости орешком! — закричала она.

Но белки и след простыл. Все вокруг сразу потускнело. Видно, нехорошая я… — подумала Ольга и вспомнила козленка с перепачканной в муке мордочкой. Козленок в сторожке тоже от нее убежал, забился под кровать, а она ведь только мордочку хотела ему вытереть.

На обочине возле березки с надломленной, грустно поникшей макушкой Джордже скинул рюкзак и достал сигареты. Его знобило, словно спустился он в сырую глубину колодца, и зверски хотелось курить. Джордже чиркнул спичкой, загородил огонек ладонью и услыхал натужный рев машины, ползущей в гору. Он воспрянул духом.

— Ольга! — крикнул он. — Полчаса — и мы на турбазе! А ну, отгадай, чего мне больше всего хочется после этих проклятущих гор?

— Не знаю, — отозвалась она и подошла поближе.

— Рюмку коньяку! Выпьешь — и опять ожил!

Ольга рассмеялась, привстала на цыпочки и губами коснулась его волос. Они были влажные от утреннего тумана и пахли горькой ореховой кожурой. Отчего? — удивилась Ольга, а вслух сказала совсем другое:

— Падал, наверное, кто-то, уцепился за нее, а она не выдержала, обломилась…

Джордже, соглашаясь, кивнул и взял обеими руками кудрявую с шелковистой белой кожицей макушку, пробуя приладить ее к стволу, сделать, как было раньше.

Из-за поворота, за которым ущелье становилось еще Уже, выполз грузовик.

— Обкатка! — прочитал Джордже крупные выведенные мелом буквы, вздохнул: — Испытывают. Ни за что не возьмет…

И, подхватив рюкзак, ринулся грузовику наперерез. Грузовик затормозил с резким скрежетом. Огромный грузовик, первый в длинной колонне грузовиков бухарестского автозавода.

— Прочь с дороги! — рявкнул, высунувшись из окна, шофер. — Все равно не возьму, не имею права!

Тут он увидел Ольгу, стоявшую за спиной Джордже, и смолк. Под ложечкой засосало, будто от голода. Ольга! Ольга не простилась. Ушла, и все. И больше не возвращалась. Месяц скоро, как ушла.

Ольга посмотрела на шофера, взгляды их встретились. Ненавидит, подумала Ольга и вздрогнула. Шофер не заметил, как она вздрогнула, он был занят своей тянущей, сосущей болью и твердил себе, не понимая даже о чем: сейчас, сейчас, дотянуться бы только, где-то там, на сиденье, в кульке, персики…

— Возьмешь? — в упор спросила Ольга.

Шофер молча мотнул головой — полезай, мол.

— Ну, друг, спасибо! — обрадовался Джордже. — Не беспокойся, заплатим!

Уткнувшись подбородком в руль, шофер ждал.

Лицо было будто не свое, деревянное.

Только кадык дергался — вверх-вниз, вверх-вниз. Березка вон стоит, верхушка обломана. Беда…

— Давай! — услыхал он позади голос Джордже. — Трогай!

Он тронул. Все вокруг знакомое-знакомое — кончится ельник, покажется мельница, старая, заброшенная, с черным прогнившим желобом, потом перекресток, и на нем распятие с жестяным Христом, потом хата, от села на отшибе, а в хате пахнет душистым сеном, парным молоком, теплым хлебом, только что сбитым маслом… А есть неохота. Совсем неохота. Под ложечкой уже не сосало, а то как накатило вдруг — до тошноты, глаза б ни на что не смотрели. А теперь будто водки хватил, так горячо, торопливо побежала взбудораженная кровь. Он ждал. Ждал Ольгу. Днем ждал и ночью. Не прощалась же она. Придет. Скоро, сейчас придет, твердил он себе. От любви уйдешь разве?.. И сейчас ждал, как в лихорадке. Ждал: вот постучит в стекло, попросит остановиться. «Холодно», — скажет и пересядет к нему в кабину. «Опять ты, Мирча, в дороге», — скажет ему Ольга и еще скажет… он не знал, что еще она скажет. И пьянел от ожидания.

Привалившись плечом к рюкзаку, Ольга стояла в кузове. Джордже обнимал ее, оберегая от тряски. Не отводя глаз, смотрела она на чудовищные каменные стены ущелья, что нависали с обеих сторон, тесня и сужая дорогу. Меж громадных валунов просачивался туман и поднимался вверх к сучковатым безлистым кустам, чудом прижившимся на пятнистом от мхов граните. В бледном, чуть голубеющем небе таяло, меняя очертания, белое облачко — путались и расплывались, словно и их подгонял, торопил неугомонный ветер, мысли Ольги, причудливые, неожиданные. Она чувствовала, предчувствовала, что им с Мирчей суждено еще встретиться. Но встретились они не так, как ей думалось. И теперь все смешалось — и то, как думалось, и то, как случилось. Мирча… Их тихая окраинная улочка… квадратный двор, визг пилы, еловые чурки, смолистый запах и где-то далеко-далеко — шум, похожий на шум дождя… Да что ж это я, господи! — испуганно спохватилась Ольга. Это ж камни, а далеко где-то и впрямь идет дождь. Шумит дождь, от елей смолой пахнет, и Мирча… близко… близко…

«Ах ты, пташка-певунья, — почудился ей голос, — поманили тебя мишурой блестящей, ты и вспорхнула, не оглянувшись…»

Слова падали, будто капли, грустные и холодные.

«Мирча, я к Джордже вернулась, — принялась защищать себя Ольга. — Не могла я иначе. Ты меня не вини. Я ж была его невестой. А он в какую-то историю влип, посадили его. Год просидел. А когда выпустили, пришел ко мне. Просил все забыть, простить и вернуться к нему. Если смогу, конечно. Говорил, что любит меня. Что и мне все простит. Что он сам во всем виноват, на мне вины нет. У него ведь никого, на всем белом свете — никого. Один как перст. А работал он осветителем в театре. Мирча, до чего ж у него все нескладно, но я все равно вместе с ним буду. Я его люблю, Мирча… Мирча… ты, Мирча, прости меня».

— Ольга! — окликом вторгся к ней в мысли Джордже. — Ночью сегодня я такого ужаса натерпелся — жуть! Не думал, что гроза в горах такая страшная. Представляешь, меня всю ночь трясло, спать не мог.

Ольга недоуменно пожала плечами.

— А что же ты делал? — спросила она.

— Ничего. Просто лежал и ждал, когда ветер крышу сорвет. Наверно, потом задремал, потому что во сне тебя видел. Будто возишься ты в снегу за сторожкой. Забралась на высоченный сугроб, привстала на цыпочки и тянешься к еловой ветке, а ветка, сухая, рыжая, на дрова только и годится, ветер раскачивает ее из стороны в сторону, и никак ты за нее не ухватишься. А в ногах у тебя козленок топчется, ну, тот, из сторожки, с испачканной мордочкой. Ты ему пальцем грозишь: «Погоди, погоди, и за тебя возьмусь, чтоб не вольничал»… А ветер подхватил тебя, валит с ног, подталкивает к пропасти. Очнулся я весь в холодном поту, рукой шарю, ищу, где ты. Тут молния осветила стекло двери, и вижу, что ты и впрямь от меня уходишь — вязнешь в снегу и уходишь все дальше, дальше, дальше… Я как закричу изо всех сил: «Не бросай меня!»

— Дурачок ты, дурачок, — засмеялась Ольга и погладила его иссиня-черные волосы. — Куда я могла деться, все время с тобой была.

Джордже пытливо заглянул ей в глаза. И вдруг понял, что и ей было жутко, только она никогда не признается.

— Может, споем нашу любимую? — предложил он.

Давай, — согласилась Ольга.

И мягким грудным голосом запела:

Корни любви нас связали с тобой, Ветру ли черному связь разорвать? Мы, как деревья, сплетемся листвой, Так же, как лес, будем крепко стоять.

Машина выбралась из ущелья, миновала заброшенную мельницу и катила теперь по ореховой роще. Утро нахмурилось, солнце спряталось за облака, где-то далеко-далеко в горах лил дождь. Дождь-то как забарабанил, подумал шофер, прислушиваясь. Сейчас Ольга в кабину пересядет Не мокнуть же под дождем, в кузове. Машина-то открытая…

Услышал песню, помрачнел.

Зябко стало, неуютно. Сердце заколотилось, будто бегом на пятый этаж взбежал. На перекрестке чернело распятие с жестяным Христом. «Любовь — святое чудо», — прочитал он над распятием. Любовь? — хмыкнул он. Пишут не к месту! Вот народ, не смыслит… И прислушался к Ольгиной песне. Она и тогда пела, а потом собралась и, не попрощавшись, ушла. Ушла, и все… Сидели они как-то вечером у него на втором этаже, под самой крышей. За балконом тополя тихонько нашептывали о том, что уже подкралась ночь. Лампа под матовым с цветами абажуром освещала только круглый стол, а по углам шевелилась тьма. Ольга встала у балкона и мягким грудным голосом запела:

Как пороша, цветы осенние,

Злые годы мечты невинные

Загубили — осталась боль.

Бесхитростная, словно обыденный деревенский уклад, песня плыла вдаль, не тревожа мягкой сумеречной тишины.

Ольга умолкла и вдруг спросила:

«Мирча, ты меня любишь? А как ты меня любишь, Мирча?»

«Как домовую змейку», — ответил он, глядя в ее пытливые, ожидающие глаза.

«Какую змейку?» — опешила Ольга.

«Дед мне как-то рассказывал, будто в каждом доме змейка живет, умрет змейка — и хозяину конец. Дед каждый вечер ставил на порог чашку с молоком для своей змейки».

«А что тебе еще дед рассказывал?» — с любопытством спросила Ольга, разглядывая у него на шее вьющуюся голубой змейкой вену.

«Много чего рассказывал. Учил, например, в какие месяцы можно на голой земле спать. Говорил, что в те, у которых в названии буквы «р» нету, — в мае, значит, в июне, июле и августе. О звездах много рассказывал — говорил, будто раз в десять лет звезды с месяца снимаются и кочуют. Нам сдается, будто они на том же месте неподвижно стоят, будто крепко-накрепко к небу приколочены, ан нет, они потихоньку да полегоньку кочуют. А ты-то, Ольгуца, любишь меня? Ты меня как любишь?»

Ольга не ответила. Она глядела на себя в зеркало и причесывалась, потом вдела в уши сережки — фиолетовые горошинки на зеленых листках — и ушла.

И больше не приходила.

Звезды с места снимаются, размышлял Мирча. А для чего им с места сниматься? Но ответить не успел. По крыше кабины забарабанили, и мужской голос попросил остановиться. Над тихим озерцом справа белел дощатый домик с резьбой и башенками — турбаза.

Чуть ли не до начала дороги докатил, отметил про себя Мирча, дожидаясь, пока его попутчики слезут. И, не сказав ни слова, не прощаясь, покатил дальше.

Сзади шумел дождь, и казалось, вот-вот его догонит.

1962

Дальняя дорога

В августе 1956 года Хория Ваду вышел из тюрьмы, где просидел девять лет. Был вечер. Шел дождь. Сторожевая вышка зыбилась в тумане. Желтые размазанные огни выделяли из темноты караулку, там прятались часовые, укутанные в навощенные плащи с капюшонами. Ваду молча в последний раз глянул назад и пошел по улице, напоминавшей глубокую канаву с каменными краями, растрескавшимися от времени.

Мокрые плети дикого винограда свисали со стен, били его по плечам и лицу, но он не отстранялся. Под пиджаком он нес лодочку из лыка — подарок повара, отбывавшего срок за кражу со взломом, — и кошку из пакли, склеенной желатиновым клеем. Кошку он сделал сам. Он смастерил ее как-то в обеденный перерыв для трех котят, что нашел в зарослях ивняка. Недавно народившиеся котята были брошены туда околевать от голода, они слабо мяукали и облизывались.

«Черт побери! Вот история! — досадовал дежурный милиционер. — Сделал бы кто-нибудь для них из пакли мамашу— мы пропитали бы ее молоком».

Хория Ваду вызвался сделать кошку. А позавчера в полдень, узнав, что его выпускают, сунул ее в карман. Моя собственная, подумал он. Возьму.

Он прошел всю улицу до самого вокзала. Неподалеку, в большом доме с верандой, играла музыка: видимо, там танцевали. Уж не офицерский ли это клуб? — подумал Хория Ваду, и вдруг ему захотелось войти и сказать офицерам: «Я воспитанник воинской части Хория Ваду, когда вы закончите, я буду натирать паркет!» Сматывайся, парень, тут же оборвал он себя, сматывайся, подальше от греха!

Он отметил билет, зашел в свой вагон и, так как багажа у него не было, остановился прямо в коридоре, держась за никелированный поручень под окном. С тех пор как его отпустили на свободу, он ощущал приятную расслабленность во всем теле и удивительную легкость в движениях. Охваченный детской радостью, Ваду глядел по сторонам. На линолеуме в коридоре отпечатались только его следы. Сбились каблуки, отметил он про себя. Ну да не важно. Главное, что я на свободе. Захочу — растянусь на полке и буду спать, пока не отлежу себе бока. Я на свободе.

Перрон, недавно покрытый асфальтом с круглым орнаментом, легко скользил назад. Будто кусок картона, выходящий из-под пресса. Потом друг за другом проплыли газетный киоск, люк, грязный туннель, уборная, перила железнодорожного моста, четыре раскидистые липы, красная кирпичная стена и тот дом, где танцевали, с высокими, сказочно сверкающими окнами. Хория Ваду успел заметить блестящий кусок паркета, в котором отражался массивный канделябр с хрустальными подвесками. Да, это офицерский клуб, подумал он и содрогнулся.

Шесть лет провел Хория Ваду в казармах; родители его бросили, и он рос при воинской части. Попытался определиться вначале в духовой оркестр (он прекрасно подражал голосам птиц), но не выдержал экзамена. И пришлось ему поступить в шорную мастерскую; там целыми днями он чинил конскую упряжь, плел хлысты или резал кожу на полоски, которыми привязывались шпоры к сапогам. А по субботам, после обеда, шел с дежурным взводом в офицерский клуб натирать паркет для бала. Пол мыли горячей водой, покрывали воском, смешанным с бензином, потом Ваду, самого маленького из всех, вооруженного военной каской и ботинками на резине, укладывали на грубошерстное одеяло. Четыре солдата без сапог, в одних носках, брали одеяло за углы и пускались бегом, волоча его по всему полу. Сделав один такой заход, они с разбегу кидали одеяло что было силы вперед.

«Голову выше! — кричал сержант. — Не вбирай голову в плечи! Выше! Выше!» Это чтобы он ударился о стену каской, а не плечами или спиной, иначе кости разлетятся вдребезги.

Ваду вспомнил, что всегда, как в бреду, разглядывал роспись на потолке: женщина с рыбьим хвостом, дюжина птиц с черными глазами и золотыми перьями… За усердие давали стакан вина и разрешение смотреть на бал сквозь Щель в боковой двери.

— Эх, мать их так!.. — выругался он. — Ведь сколько раз мне в кровь нос расшибали!

И, войдя в купе, лег спать.

Утром он сошел на полустанке, за деревьями тянулись лоскутья виноградников, вдалеке, окутанные туманом, плавали горы. От прохладного, благоухающего сеном воздуха зачесалось порезанное лицо — в полночь, проснувшись, он отправился в уборную и побрился. Холодновато здесь, подумал Ваду. Видно, прошли ливни! И запахнул поглубже пиджак. Стая скворцов прыгала по черепичной крыше. Во дворе, где жил дежурный по станции, на проволоке бились под ветром пеленки. Хория Ваду посмотрелся в окно станции и сокрушенно покачал круглой бритой головой. Суконный костюм на нем был прочный, но галстук пришлось отдать за десяток сигарет, и воротничок рубахи, скрутившийся как лист кукурузы в засуху, криво сидел на худой негнущейся шее. Когда раздобуду побольше денег, куплю себе галстук на резинке, с двойным узлом, узкий, как штык, решил Ваду и направился к груде дынь, возвышавшейся у погрузочной платформы. Лодочку из лыка он запихнул за пазуху. Самодельная кошка высовывала голову из кармана брюк.

Он увидел плечистого, крепкого парня, стройного, как ель, запорошенная снегом. Рядом с парнем какой-то чернявый в тельняшке, присев на корточки, колотил дыню о землю, чтобы размягчить сердцевину.

— Привет! — сказал Хория Ваду. — А ты не бей слишком сильно — раздрызгается, тогда выбросить придется Дыню надо всю ножом очистить и обсыпать сахаром. Тут она и размякнет. Дай-ка и мне дыньку.

— Это ты внизу, в долине, попроси, там народ пожалостливее будет, — в голосе парня звучала издевка. — Вот хоть и товарищ инженер скажет, — он кивнул на чернявого в тельняшке, — внизу люди только и делают, что милостыню подают. Прямо хватают тебя на улице за руку и волокут домой, за стол.

— Смотри, сколько у тебя дынь, а ты еще жмотничаешь Ну дай мне-то!

— Иди своей дорогой, нечего, небось ты их со мной не выращивал.

— Хочешь, анекдот расскажу? — предложил Хория Ваду.

— Вот пристал как банный лист! — улыбнулся парень. — Ну, рассказывай, только если анекдот глупый, так и знай — ничего не получишь.

— Нет, хороший. И вы послушайте, господин инженер. Значит, на вербовочный пункт приходит один деревенский парень — так, придурок. Ну, входит он в комнату, где медкомиссия, и полковник ему приказывает: «Раздеться!» А тот стоит — дурак дураком. «Зачем?» — говорит. «Раздевайся! — сердится полковник, — Мне не до шуток». «Ладно, разденусь, — говорит придурок, — да только и ты, твое благородие, разденься».

— Ты откуда? — спросил инженер.

— Из тюрьмы, — признался без обиняков Хория Ваду. — Девять лет отсидел.

— Вот оно что! — удивился красивый парень и ногой подтолкнул назад в кучу дыню, на которой была ногтем нарисована женская фигура с длинными до пят волосами. — Это жена дежурного по станции, — объяснил он смущенно. — Она позвала меня как-то, просила зарезать курицу, а я как увидел ее, так и обомлел: сидит на пороге, а волосы всю спину закрывают, до самого пола… Ну, скажи, — переменил он тему, — как оно там?

— Да, — подхватил инженер, — как там?

— В тюрьме-то? Да так, ничего. Коли ты петь умеешь, коли лежит у тебя сердце к пению, время проходит быстро. Только сперва здорово без баб тяжко. Потом привыкаешь. Это откуда дыни?

— Из Арада. Кожа тонкая, зерен мало… За что тебя посадили-то? Грабил на большой дороге?

— Пальнул из ружья по троим типам. До весны сорок седьмого я рос в воинской части. А в сорок седьмом один майор, Попеску-Гулинка, взял меня из армии и отвез в свое имение, в Гулинку, потому у него и фамилия такая. Был у него там и охотничий домик. Определил он меня сторожем и дал в пользование два погона луговой земли и пруд.

— И большой… пруд? — поинтересовался инженер.

— Большой, с медвежий хвост, — рассмеялся Хория Ваду, — Ну, все-таки хоть что-то, — продолжал он серьезно. — Четыре ямы, одна рядом с другой, ни то ни се, ни вода, ни земля.

— И эти трое пришли национализировать имение, а ты их прикончил, — сказал красивый парень.

— Нет, упаси боже! — запротестовал Хория Ваду. — Убийства у меня на душе нету. Я стрелял осторожно. Двое сразу бросились на землю. И целы остались. Третьему задело руку, палец оторвало. Мама родная, ну и выл же он!

— Не верю я, что он выл! — возразил парень. — Врешь! Я знаю одного человека — он топором себе палец отрубил и даже не почувствовал. Только когда увидел, как палец между дровами катится, понял, что покалечился. И то не выл. И потом даже, когда пришел доктор делать ему перевязку и рука болела так, что сил не было терпеть, и тогда не выл! Так что заливаешь ты. Сука помещичья!

Хория Ваду вытащил себе из кучи дыню и завернул ее в пиджак. Парень сказал:

— Бери и проваливай ко всем чертям!

— Да, мне уже пора двигаться, — пробормотал Ваду, — хочу поглядеть на свою землю. За неделю сколочу себе домишко и отосплюсь на славу. До самой осени буду валяться на боку. Хочу пожить в свое удовольствие, теперь я вольная птица! Меня когда отпускали, выдали бумажку, что я могу работать, где пожелаю. Иди, говорят, на стройку, получишь квалификацию. Если б я захотел, мог бы куда угодно пойти работать, но у меня своя земля есть.

— Коли надумаешь идти на стройку, здесь поблизости есть одна, в Малу, — сказал парень. — Малу— третья остановка отсюда. Инженеры с этой стройки ездят по деревням, набирают рабочих. Хорошее питание, жилплощади, зарплата…

Хория Ваду обогнул здание станции и вышел на мокро — от росы шоссе. Небо расчистилось и сверкало, как павлиний хвост, но горы все еще едва вырисовывались на горизонте Над самой высокой вершиной застыли, словно на страже, кольца тумана, пронзенные оранжевыми косыми лучами солнца. Он зажег сигарету и стал подниматься на косогор, крепко держа рукава и полы пиджака — в нем лежала дыня. Утренний ветер надувал рубаху.

— Я на свободе, — повторил Ваду, вдыхая всей грудью свежий воздух. Вдруг он вздрогнул: в винограднике на склоне холма подала голос перепелка — видно, сзывала затерявшихся среди пней птенцов. Он замедлил шаг и стал насвистывать, подражая птенцам. Перепелка затихла, и Ваду радостно рассмеялся. Если бы не этот идиотский экзамен, подумал он, был бы я сейчас в духовом оркестре самое маленькое барабанщиком.

За красной заправочной станцией, распространявшей сладковатый запах бензина и масла, он остановился, вытащил дыню и разрезал ее. Разрезал он дыню пополам, а не как обычно — на дольки. Потом, усевшись на корточки под акацией, на которой заливался дрозд, принялся за еду. Он соскабливал зубами корку дыни и с жадностью пил ее прохладный ароматный сок.

Но, едва протянув руку за второй половиной, Ваду увидел слева, на траве, тень какого-то человека и поднял глаза. Перед ним стоял тот чернявый, в тельняшке.

— Чего ты за мной увязался? — рассердился Ваду.

— Да ладно, не ершись, — ответил чернявый. — Хочешь подработать?

— Подработать? Конечно, хочу.

— Тогда пошли со мной. Я инженер в госхозе Вултурь. у нас на станции вагон со строительным лесом. Надо разгрузить его за два часа, иначе будем платить штраф за простой.

— Ну, на разгрузку я не пойду. Нет у меня времени.

— А ты думал, я в карты тебя приглашаю играть? — огрызнулся инженер.

— Сразу видно, что ты не в горах живешь, — снисходительно заметил Ваду. — В горах не покричишь, может обвал начаться или, если дело случится зимой, снежная лавина сползет, и тогда тебе крышка.

Он встал, накинул на плечи пиджак и направился вверх по шоссе; его бритая голова, на которой уже начали отрастать волосы, казалась голубоватой. Он шел согнувшись, как полураскрытый перочинный нож, и из кармана его брюк выглядывала какая-то странная кошка. И весь он казался мешком, набитым тощими кошками.

Прошло несколько часов. Он успел пройти километров восемь, когда его нагнал грузовик, груженный досками. Ваду поднял руку, шофер сбавил скорость и сделал знак, что можно сесть. Увидев в кабине знакомое лицо инженера в тельняшке, Хория Ваду на секунду заколебался. Но инженер ничего не сказал, и Ваду, ухватившись за борт, взобрался наверх и расположился на досках между двумя мешками цемента. Доски одуряюще пахли смолой — видно, только что с лесопилки. Он оторвал щепку и выстругал из нее мачту для лодочки. Вместо паруса воткну кусок еловой ветки, подумал он и стал насвистывать какую-то мелодию. Он ехал домой, к своей земле, и от радости вдруг почувствовал себя мальчишкой. Мечтал, например, о том, как на закате вползет на четвереньках в малинник, что на краю его участка, и зарычит медведем. Буду жить спокойно на своем клочке земли, больше мне ничего не надо.

К вечеру на повороте дороги, там, где высокие откосы были вровень с бортами грузовика, он узнал бывшие охотничьи угодья Попеску-Гулинки, попрощался с шофером и спрыгнул на землю. Прихрамывая — он подвернул себе ногу, — Хория Ваду пересек заболоченную поляну, углубился в буковый лес и через полчаса вышел в долину.

Усадьбы Попеску-Гулинки больше не существовало. На всю долину раскинулось водохранилище гидростанции. Ваду застонал от пронзившей его боли и беспомощно огляделся; озеро казалось безбрежным, таинственным и неспокойным. Вдалеке виднелась плотина, над ней громоздились облака. В воздухе таяли клубы тумана — будто их выталкивали глубины вод. Он долго следил за ними, лежа ничком и опершись подбородком на руки. Теперь, когда исчезла эта тихая пристань, он вдруг почувствовал, как его охватывает усталость, вязкая, глубокая, бесконечная. В тюрьме Ваду каждый день видел свой клочок земли во всех мельчайших деталях; а теперь он больше не мог представить его себе. В памяти остался лишь сладковатый запах малинника, но Ваду ясно понимал, что и это со временем уйдет. Тогда всему конец, подумал он.

Туман разорвался на пасмы, их узор напоминал оленьи рога, что висели когда-то на балконе охотничьего домика. Ветер раскачивал провода. Где-то в лесу кукушка выкрикивала свое имя, потом в листве поднялся птичий переполох. Трясогузка, узнавал он, дубонос, дятел…

Он стал прикидывать, проводя пальцем воображаемые линии. Охотничий домик был справа, сейчас здесь заросли папоротника. Там, где берег спускается террасами, стояли тогда три виллы, а рядом дозорная башня; ниже протекал ручей, сюда косули приходили на водопой; и тут же, шагах в двадцати, был его пруд. Вода и сейчас не могла насытить эту известковую землю. Волна металась, то накатывая, то отступая, как море при луне.

— Проклятое место, — пробормотал он, — ни вода, ни земля.

Ему вдруг страстно захотелось хоть ногой ступить на свою землю, но какая-то непонятная робость, да еще гвалт, поднятый птицами, удерживали его. Птенец упал из гнезда, а они не могут его поднять, вот и кричат.

— Эй вы, дурехи, замолчите, как бы вас не услышала ласка!

Неожиданно он заметил затерявшуюся под бурьяном тропинку. Она шла всего несколько метров — от подножья скалы до водохранилища. Это моя тропинка, подумал Вада, я ходил по ней через свой участок, чтобы подбросить косулям соли. Он встал и двинулся по тропинке. Солнце пекло затылок. Там заросли малины, говорил он себе, продолжая идти вперед по затопленной тропинке в надежде отыскать их. Кошка из пакли, которую он оставил на скале, глядела на него своими стеклянными глазами-осколками. Лодочка с мачтой величиной не больше спички упала в воду и, вер тясь, следовала за ним по волнам. Он решительно продвигался вперед; пиджак его обвис и стал таким тяжелым, словно подкладка была сделана из губки, с жадностью впитывавшей влагу. Поднялся ветер, вода начала волноваться; в этом монотонном движении было что-то завораживающее. Он закрыл глаза, надеясь задержать, сохранить еще на секунду едва ощутимый запах малинника.

И тут лицо его обдал фонтан липких капель; он открыл глаза: кто-то стоял на опушке и кидал в воду комья земли.

— Эй! — крикнул Хория Ваду, вздрогнув от враждебности своего собственного голоса. — Тебе что, мать твою так, больше делать нечего?

Из-за скалы показался инженер в тельняшке.

— Ну чего ты ко мне привязался? — вяло спросил Хория Ваду.

— Пошли, нас ждет там грузовик, — сказал инженер и показал на дорогу за лесом.

Хория Ваду застыл: на правой руке инженера не было одного пальца.

Он молча вернулся на берег, подавленный усталостью и запоздалым страхом, тяжелым, как земля, ибо только сейчас он до конца понял, в какой глубокой ночи блуждал все это время.

1962

В дождь на заре

Шел дождь. Свернувшись калачиком под одеялом, мальчик прислушивался к стуку дождевых капель о железную кровлю. За окном огненными ветками метались молнии. «Падают яблоки», — думал мальчик. У него была яблоня в конце сада, возле Дуная. Яблоня была молодая, сплошь увешанная яблоками, и ему стало жалко, что завтра он увидит их на земле.

— Бабушка, — позвал он, приподнимаясь на локтях.

Никто не ответил, и ему сделалось страшно. Но он все- таки вылез из постели и подошел к печке. Бабушка спала, шерстяная шапочка, которая покрывала ее белые волосы, съехала набок, и мальчику стало смешно и весело. «Бабушка тут, — сказал он себе, — и мне нечего бояться. Да и Белолобый у двери, спит на пороге, чтоб не вымокнуть».

От шума дождя и ветра, далекого, чужого, его охватило смятение, казалось, где-то рушатся неведомые и невидимые миры. И чудилось, что кто-то жалуется, плачет. Пугал и рев в водосточной трубе справа от окна. «Идет дождь, — успокаивал он сам себя, — растет трава, распускается щавель, и у забора над Дунаем завтра вылезут грибы. Да еще какие: маленькие, да удаленькие», — повторил он бабушкины слова. И раз уж сон от него ушел, он решил дождаться новой молнии, чтобы посмотреть, на сколько частей распадается огненная стрела. Но дождь припустил пуще прежнего, а гроза ушла, молнии сверкали где-то за горизонтом, и окно оставалось темным.

Он подождал еще, а когда понял, что ждет понапрасну, протянул руку к шестку, чиркнул спичкой и стал осматриваться. В углу комнаты увидел гору яблок. Видно, бабушка и мать собрали их вечером, когда он уже спал и началась гроза. Яблоки были красные с желтыми бочками и сверкали ярче молний. «Они светятся, — сказал он себе, — потому что их прокалило солнце и продубил дунайский ветер». И решил полежать на них голышом. Сбросив рубашку, взобрался на яблочную гору, ступая осторожно, чтобы не раздавить яблоки, и улегся, раскинув руки. «Я мог бы их съесть, если б только захотел, — сказал он себе, — но лучше взять у них их свет и цвет, пусть мои ладони сверкают — как молнии». Эта мысль пришлась ему по душе, и он стал развивать ее дальше… Вот его ладони горят как жар. Он переплывает в лодке Дунай, влезает на высокий тополь и машет оттуда своими огненными руками, чтобы вспугнуть зайцев, которые засели в зарослях; их оттуда не выгнать, даже если взять с собой Белолобого. Но вот они стремглав несутся к Дунаю, а оттуда — назад, к лесу. Тут он опять взмахивает рукой, и они, прижав уши к спине, мчатся так, что только пятки сверкают. Но ему все-таки жалко зайцев, и потому он прячет руки в карманы. А вот уж эти разбойницы лисицы пусть надеются на господа бога! И выдры тоже: ведь всю рыбу съели — никак не насытятся.

Целый час он лежал на яблоках. Начало светать. И тогда, опасаясь, как бы его не застигла врасплох мать, которая всегда вставала рано, он оделся и, подойдя к бабушке, провел ладонями по ее лицу.

— Что такое? — вскочила в испуге бабушка, протерла кулаками глаза, и он понял, что обжег ей лицо.

— Тебе жжет, бабушка?

— Нет. Я услыхала запах яблок и проснулась. Чего ты смеешься?

— А у меня две молнии… — И мальчик поведал ей обо всем.

— У яблок нет той силы, о которой ты думаешь, — проговорила бабушка. — Больше не ложись на них, слышишь?

Мальчик молча уселся на кровать. На его круглое лицо с мелкими чертами словно легла печаль дождя.

— Не нужна мне больше яблоня. Возьми ее себе.

Бабушка посмотрела на него своими добрыми глазами.

— Не сердись. Будут тебе молнии.

— Но мне они нужны сегодня! — сказал мальчик. — Папа привез две телеги арбузов. Когда дождь перестанет, я прислонюсь спиной к сараю, а ты завалишь меня арбузами. Арбузы во сто крат больше яблок, и в них есть сила.

1971

Перед сражением

— Вот и осень пришла, — вздохнул дед, — зайцы небось жирок нагуляли, возьму-ка я ружьецо да переберусь на виноградники.

Мальчуган, шмыгая вздернутым носиком, ест арбуз.

— Будто конь, фыркаешь, — посмеивается над ним дед.

Мальчуган ест арбуз и глядит на тополь, что растет возле самой кухни. И взаправду осень — листья на тополе пожелтели, думает малыш, вот доем арбуз, наберу листьев, штук сто, а то и двести, буду весь в листьях, как дракон в золотой чешуе, схвачу кота за шкирку и не отпущу, пока не скажет, куда моих голубей дел. У меня целых четыре голубя было, они меня на своих крыльях на черешню поднимали, и на яблоню бы теперь подняли, где яблоки висят большие-пребольшие, голова у барашка и то меньше будет. Эх, жалко — нету моих голубей! А барашки, глупые, выросли и стали баранами. Не хотят больше играть со мной. Подойдешь к ним, а они бодаются, опустят голову да как наподдадут!

— Деда! — говорит громко мальчик. — Застрели барана! Всади ему пулю промеж рогов, чтобы кубарем покатился прямо в овраг. А я, как увижу, что он там валяется, кликну моих орлов, и они его заберут. У всех орлы голубые, а у меня белые… Деда, ты, когда надумаешь везти зерно на мельницу, скажи мне, я моих орлов позову. «Помогите, орлы мои верные, отнесите этот мешок на мельницу, а то дедушка старенький, а все лошади на жнивье заняты!» Только ты, деда, сделай мне флаг. Флаг-то у меня есть, я только не знаю, как его к палке привязывать, попробовал, и не получается…

— Зачем тебе флаг?

— После обеда большо-о-й бой будет. Окопы мы еще вчера вырыли. Дай мне еще арбузика, мне в плену года два, а то и целых три есть не дадут, надо сытым быть. Командир приказал — ешь, говорит, от пуза. Ох, тяжела доля солдатская!

— Что ж ты в командиры не вышел? — говорит дед. — Все солдат да солдат, тебе давно чин полагается, повышение по службе.

— Не-ет, я еще маленький, бегаю плохо, меня враг запросто поймать может. В пленниках лучше быть, чем в убитых, глаза закрывать не надо и шевелиться можно. Я уже раз пять был убитым, да меня оса ужалила, я как заору, вот меня из убитых в пленные и перевели. Убитым орать не полагается. Я тут приглядел ежевичный куст, попрошу, чтобы меня туда в плен посадили, ежевики поем. Прямо с куста буду есть, ягодки сладкие, прохладные. Хочешь, деда, я и тебя с собой возьму? Только со взаправдашней винтовкой нельзя. А ты давно стрелять научился?

— Давно.

— Знаю, что давно, а когда?

— Когда еще пацаном был. Давненько, постарше тебя, конечно. Ходили мы охотиться на уток, идешь, идешь по болоту…

— Нельзя на уток охотиться, у них перья красивые, вот бы мне такое перо на шлем! А барана ты обязательно убей, он вредный. Барана и кота тоже. Хоть в куски изруби, заступаться не стану, кота тоже проучить надо. А птицы — они все хорошие, но лучше всех соловьи — поют красиво. Наберут в рот воды, она у них в горле булькает, переливается — красиво выходит, заслушаешься. А гнезда они на деревьях вьют и в камышах, говорят. Правда или нет, не знаю. А птицы, что всё по земле ходят, — одно наказанье. Будь у меня крылья, я бы и минутки на земле не остался, а они всё на земле да на земле. Обидно же, правда? Крылья есть — и летай себе по небу, только на облака и садись. Я бы тоже садился на облака, и когда тебе не спится, деда, я бы поворошил облако, чтоб дождик пошел, пошуршал бы он по крыше, тебя бы и сморил сон. Деда, а раз осень пришла, то, может, и снег выпадет?

— По снегу соскучился? Повремени, поскучай маленько.

— Да я чего… Охота, конечно, на санках покататься… Только, знаешь, я возле речки в камышах пестренькие яички видал, может, из них еще птенцы выведутся? До чего славные на речке птицы живут, а, деда? Люблю я их. Когда я большой вырасту, вырою канавку от речки до самого нашего дома. Построю мостик и буду вечером гулять, а вода будет синяя, зеленая, и все птицы будут ко мне прилетать в гости. И разговаривать со мной. «Как живешь, лебедушка? — А ты как, уточка? — А у тебя что новенького, орел?» Орлы у меня будут необыкновенные, я их плавать научу. А то что за жизнь — летать умеешь, а плавать нет. И все мои птицы будут рассказывать сказки. А все сказки будут про любовь. Как ты думаешь, деда, когда я вырасту, полюбит меня какая-нибудь девушка? А то у меня щеки толстые и нос пуговкой! А если меня девушка полюбит, я по ней тоже вздыхать буду. Целый день буду вздыхать! И до чего же я грустный буду, просто ужас! Ладно, деда, бери ружье, иди стрелять своего зайца. Ты, деда, наверно, самый лучший стрелок на свете!

— Может, и ты со мной?

— Не-е, я не могу. Мне перед боем поспать надо. Большой бой будет… Целое сражение. Мне отдохнуть надо, сил набраться.

1971

Под новый год

— Тихо падает снег, как замерзшие слезы,

Не тревожь мое сердце, ямщик!..—

пела мама, замешивая тесто, в доме сладко пахло ванилью, корицей, а за окном синел вечер и падал пушистыми хлопьями снег.

Слова старинной песни были непонятны Бэнике, и он завороженно смотрел, как кружились в воздухе снежинки, застилая белым ковром двор, и сани, и ветвистые акации, в стволы которых дед вбил железные кольца, чтобы можно было привязывать лошадей.

— Тихо падает снег, — прошептал мальчик и засмеялся, потому что снег показался ему синим-синим, а в жизни так не бывает.

Он отвернулся от окна и посмотрел на мать, и она на него посмотрела ласково и, протянув руку, погладила по голове. Руки у мамы пахли ванилью.

— Ложись, поспи немного, — предложила мама, — ты ведь собрался колядовать с Джордже и Раду.

Мальчику очень хотелось дождаться отца, что ушел к дедушке за вином, но долил сон, и, укрывшись одеялом, Бэнике стал засыпать, мечтая о голубке, который мама испечет для него, для него одного, для своего Бэнике. Он чувствовал дыхание снежного поля, что колыхалось за стеной, покорное воле ветра, слышал треск сухого чертополоха, ломаемого веселой вьюгой, и думал: до чего же оно широкое, поле, до чего просторное. Есть где ветру разгуляться!

Он что-то пробормотал во сне и улыбнулся. Привиделось что-то, подумала мама, погасила свет и ушла в другую комнату, оставив мальчика блуждать среди видений: на столе перед Бэнике высится гора румяных калачей, под столом два мешка золоченых орехов, а на дворе козочка и четыре зайца громко поют колядку.

Мы пришли колядовать,

Счастья дому пожелать…

На улице холодно, снег из голубого становится белым- белым и чистым-чистым, а зайцы стучат лапками в окошко и поют, а тот, что самый маленький, глупыш, перепутал слова колядки, все поет про какой-то пенек, что стоит возле теплой печки. Конечно, зайчишки замерзли. Бэнике отворяет дверь и зовет их в дом. Козочка вбегает первой, покачивая ожерельем из еловых шишек, и по комнате сразу растекается запах смолы. Взгромоздившись на стулья, зайцы рассаживаются вокруг стола, шеи у них замотаны теплыми пушистыми шарфами. Бэнике оделяет каждого румяным калачом и угощает стаканчиком вина. От вина гостям сразу становится тепло.

— А не дашь ли ты нам и орешков? — спрашивают они.

И Бэнике, развязав мешок, разрешает зайцам взять каждому по четыре ореха, а козочке дарит пестрые шерстяные кисточки, чтобы украсила ими рога, хотя приготовил эти кисточки для пса Бужора. Ничего, думает мальчик, Бужор и бублику будет рад.

— Бэнике, — это говорит лопоухий зайчонок, тот самый, что перепутал слова колядки, — дай нам еще по одному орешку, и мы пойдем дальше, поздравлять Джордже и Раду.

— С удовольствием, — говорит Бэнике.

Козочка топает ножкой, ударяет копытцем, и зайцы, набрав побольше воздуха, запевают новую колядку:

Есть зеленый базилик на столе и сладости,

Крепкого здоровья вам и великой радости…

И они уходят, уходят в метель, приплясывая и напевая.

Зайцы и не замечают, что шарфы у них развязались и волочатся по снегу, а козочка боится на них наступить. Посреди двора они все останавливаются, пересчитывают орехи и идут дальше, к воротам.

— С новым годом, Бэнике!

Бэнике узнает мамин голос и приподнимает голову с по душки.

— Раду и Джордже пришли, вставай, пора идти…

— Знаешь, мама, — радостно говорит мальчик, — ко мне приходили козочка и четыре зайца, только они уже ушли.

Мама наклоняется и целует сынишку.

А во дворе под окном Раду и Джордже, пробуя голоса, запевают:

Наступает Новый год…

1971

Поздно утром, когда снег голубой

Мальчика звали Бэнике, а щенок, поскольку его два раза застали мордой в кастрюле, получил прозвище Токэнел[4].

Дело было в феврале, день и ночь валил снег, и окошко замело чуть ли не доверху, а они сидели в комнате: Бэнике на кровати, а Токэнел — у двери, кутаясь в шерстяной чулок, у которого мальчик распустил пятку, так что получился костюм на выход, в нем щенку было не стыдно и на люди показаться. Топилась печурка, еловые дрова пахли хвоей, и где-то в щели пел сверчок, как будто насмехался над ветром, который гонял под стрехой, взвихривал снег и швырял его в гривы акаций.

— Токэнел, — позвал Бэнике, не открывая глаз, разморенный теплом. — Скажи этому нахалу, чтоб замолчал.

— Если бы я знал, где его искать! — откликнулся Токз нел.

Мимо окна пролетела птица, задев его крылом.

— Как будто кто-то постучал. — Токэнел навострил уши.

— Воробей. Его послал деревянный петух с ворот. Он замерзает, его совсем засыпало.

А ведь он наш друг, — сказал Токэнел. — Этой осенью, когда собирали виноград, он взял тебя на спину и повез по орехи.

— Не совсем так, я тебе соврал, — признался Бэнике. — Я действительно влез к нему на спину, но повез он меня не по орехи, а на луг, куда слетелись все деревянные петухи из нашего села. Было полнолуние, и они расселись в кружок вокруг акации, где мы с тобой как-то подстерегали зайцев Они привели с собой и два десятка цыплят — учить их летать. Эта мелюзга страшно глупая: взмахнут разок крыльями и падают на землю. А наш петух мне и говорит: «Бэнике, я привез тебя сюда и, если хочешь, подниму тебя под облака, где всегда идет дождь, только ты поклянись, что никому не расскажешь то, что здесь увидишь». Я поклялся. Он говорит: «Вот и ладно». И тут подходит ко мне старый петух, этот, знаешь, с ворот дяди Лаке Петку, у него еще красные крылья и синий хвост, подходит, крылья раскрывает и говорит: «Бэнике, возьми наших цыплят за пазуху, залезь на акацию и там выпусти». Я залез на акацию и стал их вытаскивать по одному из-за пазухи, вытащу, подержу на ладони и тихонько подбрасываю. Старые петухи натянули внизу, на кустах терновника, полог, насыпали на него зерен, и цыплята так хотели туда попасть, что больше не падали камнем, а летели. Светила луна, и они были живые, они всегда при луне, когда все спят, оживают и начинают летать от ворот к воротам, в гости друг к другу.

— А под облака-то вы поднялись? — полюбопытствовал Токэнел.

— Не вышло. Небо было совершенно чистое — ни облачка. Я полечу в другой раз, с пчелами из нашего сада, у них есть большой короб для меда, и они иногда тоже прихватывают с собой какого-нибудь мальчика и носят его с цветка на цветок, а потом — в облака, они там воду пьют.

— Не полетите вы никуда, — съехидничал Токэнел. — Ни без меня, ни со мной. Их тоже замуровало под снегом.

Послушай, ты, — вспылил Бэнике, — сейчас как тебе врежу!

— Ишь какой. А я с тобой разговаривать не буду, буду разговаривать только со щенками.

А я тебя выволоку за ошейник на мороз, и ты замерзнешь.

А пока суд да дело, замерзнет петух. Да и пчелам несдобровать. Ты бы лучше придумал, как их спасти.

— А я придумал, — сказал Бэнике. — Залезь под кровать и достань колеса от тележки.

Токэнел забрался под кровать и выкатил колеса на середину комнаты.

— Сверчок здесь, — послышался его голос. — Что делать, прищелкнуть его?

— Не надо, — сказал Бэнике, — мы с ним потом рассчитаемся.

— Ну, хотя бы разок ему влеплю, — нудил Токэнел.

— Раз я говорю «не надо», значит, не надо, и вылезай оттуда!

Токэнел послушался.

— Бери колеса, — скомандовал Бэнике. — Я подниму печку, а ты пристрой под нее колеса. Раз-два — взяли! Смотри, чтобы тебе уголек не прожег шкуру.

Бэнике держал печь на весу, а Токэнел подставлял под нее колеса. Когда они кончили, мальчик был красный от натуги, а Токэнел прислонился к стенке и высунул язык.

Бэнике взял кочергу и махнул рукой, чтобы Токэнел открыл ему дверь. Уже выкатывая печурку, он задержался на минуту и крикнул:

— Эй, где там нахал, который все время скрипит и не дает мне спать, идем с нами, а то худо будет!

Видя, что ему и в самом деле придется несладко, если он не выйдет, сверчок вприпрыжку подбежал к мальчику и вскочил к нему в карман.

— Поехали! — крикнул тот и кочергой протолкнул печку в сени, а оттуда — во двор, прямо в глубокий снег.

Сугроб, заледеневший от мороза и ветра, стал потрескивать и оседать.

Бэнике, словно ему нипочем была пурга, которая с воем металась над ними, толкал печку в сад, а за ним оставалась глубокая борозда, по которой шествовал, помахивая хвостом, Токэнел. Они добрались до ульев — их было десять— и отогрели их, а у последнего, стоявшего у самой ограды из колючих кустов, Бэнике остановился и сказал Токэнелу:

— Здесь они держат короб, в котором я полечу к облакам. Если ты будешь слушаться, я тебя тоже возьму с собой. Только не связывайся больше с воробьями. А когда увидишь, что кот на них нацелился, прыгай к нему на закорки и тычь его носом в землю.

Они миновали овчарню и направились к воротам. От деревянного петуха только гребешок торчал из-под снега. Мальчик встал на колени и поворочал угли в печурке. Волной жара растопило лед на столбе. Петух, выпущенный из тисков, распахнул крылья, захлопал ими и закукарекал. С другого конца улицы отозвался хриплым, стариковским голосом петух Лаке Петку. И в ту же минуту застрекотал сверчок в кармане у Бэнике.

— Послушай, петушок, можно я тебе кое-что скажу? — спросил Бэнике.

Но петух не ответил, и Бэнике понял, что он при Токэнеле не заговорит, и вернулся в дом, волоча за собой печку.

Дома он снял ее с колес и, усталый, заснул.

Поздно утром, когда он проснулся, Токэнел еще дремал в сенях за веником, а сверчок пел под кроватью. Бэнике посмотрел в окно и увидел, что уже совсем светло. Шел снег — густой, с голубым отливом, и под навесом снежинок он увидел тропинку, проложенную им до ворот, и деревянного петуха, вертевшегося на одной ноге.

Ого-го! — подумал Бэнике. То-то мы с ним полетаем, как луна станет полной!

Он приподнялся на локтях и крикнул щенку:

— Токэнел! Просыпайся, пора идти кататься на санках.

Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. И не говори маме, что я вытаскивал печку на мороз. Если проболтаешься, будешь иметь дело со мной. Эй, там, под кроватью, ты тоже намотай это себе на ус!

1971

Белые кони города бухареста

— Дедушка, — сказал мальчик, — я тоже хочу знать: снегопад сколько места занимает? Как город Бухарест?

Они сидели во дворе, на краю оврага — дедушка зарезал овцу и ободрал ее, — за оврагом было поле и снег, земля и белый покров, и на всем этом белом, не знающем конца пространстве бушевал, поддуваемый ветром, снегопад. Они сидели вдвоем, зарезанная овца висела на развилке толстой акации, под ней крутилась собака, раздразненная пятнами красной крови и запахом мяса.

— Да, — ответил дедушка, — я думаю, что как город Бухарест. Пододвинь-ка ко мне колоду, — попросил он, — я хочу разделать тушу.

— А я никогда не видел города Бухареста, — сказал мальчик. — А если честно, дедушка, — добавил он с горечью, — я вообще не видел никакого города, вы меня с собой не брали. Не очень-то вы со мной считаетесь, вот что я тебе скажу. Вы все думаете, что я маленький, и заставляете меня рано ложиться спать. Вчера вечером я знал, что начнется вьюга, я хотел на нее посмотреть, нельзя пропускать ни одной вьюги, чтобы потом не жалеть…

— Было поздно, — оправдывался дедушка. — И потом у тебя промокли сапоги.

Это моя ошибка, тут ты прав, я вчера целый день проторчал на улице и к тому же забыл с утра смазать сапоги жиром. Я забывчивый, что и говорить, и, может быть, злой: не надо было мазать углем стены. Но мне просто захотелось нарисовать волков и посмеяться над ними, уж больно они хищные. За это-то вы больше всего на меня обиделись и послали меня спать. Жалко, что я не увидел вьюгу. Я, конечно, мог бы ее все-таки увидеть, потому что я сплю головой к окну и глаза у меня зоркие, но, когда гасят свет, я ничего не могу с собой поделать, у меня веки сами собой слипаются, и потом по мне можно на санях ездить — я ни» чего не почувствую. Горе, да и только, ведь когда-нибудь я стану большим и захочу пойти к фотографу с какой-нибудь девушкой, чтобы сняться на память, — и представляешь, он потушит свет, и я засну.

— Черт возьми! — сказал дедушка. — Это уж никуда не годится.

— Вот именно! — Мальчик погрустнел. — Этого я боюсь больше всего на свете. Даже пьяницей быть не так страшно, как это. Выпивать мне не нравится, я капли в рот не беру и очень хорошо себя чувствую. А вот тебе надо поостеречься, в последнее время — я замечал — ты то и дело норовишь пропустить стаканчик винца. Это добром не кончается.

— Я буду остерегаться, — пообещал дедушка. — Нет, ты, конечно, не закоренелый, но жизнь надо прожить красиво. Я бы тебе ничего не сказал, честное слово, это снег мне язык развязал. Когда я встал и увидел, что идет снег, и мама сказала, что ты пошел зарезать овцу, я чуть не захохотал от радости. Шагаю, руки в карманы, снег загребаю сапогами — я из них весной сделаю подстилку для щенят, — ловлю языком снежинки и думаю: снегопад такой большой, как город Бухарест. Знаешь, если на тебя смотреть через снег, издалека, и ты еще наклонишься, как сегодня, когда я глядел с порога, тебя трудно принять за человека. Как бы тебе сказать: ты как будто был заодно с овцой и вы что-то обсуждали. Чепуха, конечно, вчера я думал, как было бы замечательно превратиться в лошадь и поскакать сквозь вьюгу в город Бухарест, а прискакав, снова обернуться человеком и смотреть, как идет снег и заваливает город Бухарест.

— Гм, — сказал дедушка, — в городе Бухаресте много церквей со шпилями и нельзя проехать на санях.

— Наколешься? — предположил мальчик. — Город Бухарест четыре месяца в году стоит белый-белый. Я там служил солдатом.

— Известное дело, — перебил его мальчик. — Ты ушел из дому с ружьем, неделю пропадал и был солдатом. Когда ты вернулся, ты принес восемь зайцев и подбил мехом штаны. Вам, солдатам, выдавали по два зайца каждый вечер, чтобы вы их на ночь клали под голову, а ты их припас для меня. Но военные зайцы ужасно короткохвостые, я попробовал было поменять заячий хвост на беличий — не прошел номер, пришлось отдать две бабки в придачу. А скажи-ка, если город Бухарест такой белый, то и тамошние кони тоже должны быть белыми? Я, когда хотел превратиться в лошадь и поскакать в город Бухарест, не думал, что буду белой лошадью. Мне больше нравятся гнедые, с длинной гривой.

— Горемыки они, лошади из города Бухареста, — сказал дедушка. — По мостовой они не скачут из-за машин, а только по тротуару, выходят на прогулку парами, как люди, без узды и без повозки, и в мороз пьют горячую цуйку.

— Это лошади-то?.. — недоверчиво протянул мальчик.

— А ты как думал! Это ведь лошади города Бухареста, у них дел нету, их не запрягают, вот они и ходят по трактирам: «Добрый день, две порции овса и две горячие цуйки, пожалуйста, с сахаром и корицей. А для жеребят — по пряничной кукле».

Ободранная овца, висящая на акации, казалась крестом из мяса. Над акацией и над оврагом стемнело, так густо валил снег. Где-то, за мглой, просыпался ветер.

— Как будто бы дело к вьюге, — сказал дедушка. — Топот в поле. Знаешь, что это?

— Знаю, — ответил мальчик. — Это белые кони города Бухареста. Но куда они?

— На водопой, к проруби, там под водой ключ, который не замерзает зимой. Скачут во весь опор по сугробам.

— Я должен их увидеть, — сказал мальчик, и шагнул к своим санкам с железными полозьями, и сел в них.

— Не получится, — предупредил дедушка. — Когда они выбегают в поле, у них тело пропадает. Только топот остается.

Неправда, — возразил мальчик. — Я их вижу. Вон они, ростом до неба, и все ближе и ближе. Эй вы, кони города Бухареста! — закричал он, и подтолкнул санки к краю оврага, и пустился вниз, волоча одну ногу по снегу, для равновесия, чтобы не опрокинуться.

Он летел вниз по саночному следу, в голове шумело, на дне оврага санки перевернулись, он упал, оцарапал лицо о сухой бурьян, а когда поднялся, встретился с вьюгой. В испуге он замотал головой и почувствовал на щеках дыхание коней из города Бухареста. Их было много, целые табуны, и все наклонили к нему морды, и тогда он протянул руки и стал гладить их по белым разметавшимся гривам — он знал, что, когда они уйдут, он будет скучать по ним и будет ждать их всегда.

1971

Властелин дождя

Звонкое ржание спугнуло сон старика. Уснул он в самый разгар дня, сморенный июльским зноем. Дремотный воздух обволакивал ресницы золотистым туманом. Крепок был сон, да промчались мимо кони, пронеслись с гулким цокотом к седому Дунаю на водопой, погоняемые двумя парнишками, — и нет его… На току стрекотала молотилка, обмолачивая пшеницу, что скосили с маленького поля на острове Гырлуцей, — комбайн как сюда доставишь? Прежде сеяли здесь лен, коноплю или клевер, но новый председатель решил попробовать пшеницу… Вдали горели на солнце белоснежные вершины гор Мэчину, а тут у воды подрагивали от сырой речной прохлады тополя. Пахло сладким донником, пряной мятой. У расщепленного молнией вяза притаилась под камнем зеленая ящерица, подстерегая добычу; босоногий мальчишка прыгал как заведенный на одном месте, будто вытряхивал воду из уха, и пронзительно кричал: «Цветочный мед! Цветочный мед!», а другой, вслушиваясь, как шумит море в ракушке, и воображая себя грозным пиратом, вторил столь же самозабвенно: «Морские дьяволы, вперед!»…

— Ох и сладко спалось, — вздохнул старик, подставляя косому ливню июльского света веселую голубизну маленьких глаз.

Он все еще лежал, чувствуя, что земля накрепко оплела его незримыми путами, держит и не отпускает. Казалось, покуда он спал, он утратил что-то очень важное, может быть, какой-то потаенный смысл, и теперь жадная земля пыталась полностью завладеть крестьянской душой. Вороша теплую солому, старик ждал, когда этот потаенный смысл к нему вернется, потому что без него все становилось пустым и ненужным, хотя он и сам не понимал почему.

— Эй! Сходи окунись и поешь! — крикнул ему парень управлявший на току лошадьми. — Ох и жарит нынче, совсем я измаялся.

— Нет, Василе, я сперва, пожалуй, поем, — ответил старик и поднялся.

Он потопал ногами в разношенных башмаках, отряхнул приставшую к одежде мякину, хотя ее трудно было углядеть на заскорузлой от грязи парусине. Невысокий, с короткими, похожими на медвежьи лапы узловатыми руками, с морщинистым, в желваках, худым лицом, продубленный дунайским ветром, который без устали гонит и гонит волны, намереваясь затопить островок Гырлуцей. Иной раз вода подкатывалась к самому порогу деревянного домишки в той стороне острова, где жил старик. Его манили белевшие вдали горы Мэчину, навевали тоску по родным местам. А Дунай? Чего было ждать от Дуная, кроме томительной усталости и смерти?

Белое полотняное облачко медленно плыло из далекой Брэилы.

— Видишь облачко? — спросил Василе. — Что там на борту? Есть водичка?

— Какая уж там водичка! Только парус белеет. Не бывать у нас дождю.

— Да… жалко! Стало быть, невзлюбил нас боженька.

— Не поминай бога всуе, балабон!

— Нанижет он нас, как лещей на веревочку, и будем вялиться.

— Что-то плохо соображаю, — отмахнулся старик, жадно доедая кусочек маринованной селедки и принимаясь за бараний плов.

О дожде Василе спросил не случайно: все об этом спрашивали старика, помнили, что брата его Антона, давно покойного, крестила ведунья, умевшая заклинать дождь, — потому и обижались, если старик не предсказывал ожидаемого.

Э-эх, темнота деревенская! И ведунья эта, блаженненькая, до сих пор персиковое деревце у меня под окном оглаживает и целует, говорит, будто Антонова душенька в нем поселилась… — подумал старик и ухмыльнулся, дивясь людской глупости. Желтый бараний жир застывал у него на усах, и он утирал их не так, как водится у крестьян, тыльной стороной ладони, а лопухом. Пусть и муравьи поживятся, тоже тварь божья…

— Старый! — снова окликнул его Василе. — Ты смотри, не жадничай, оставь мясца и Андрею Букуру. Он у нас нынче отличился, мешка два усачей натаскал из омута возле липованской запруды. Поехал теперь то ли в Гропень, то ли в Голышей на цуйку менять. К вечеру небось целую боччу притаранит.

— По такому случаю, Василе, махну-ка и я на лодочке домой, привезу пару арбузов, и устроим пир на весь мир, как в сказках сказывается. Вязку баранок прихвачу, огурчиков малосольных… Кэлина на той неделе насолила, ох и вкусные — пальчики оближешь. Укропу, почитай, целую гору извела.

— Чего ж ты сидишь? Езжай! У меня от одной твоей похвальбы слюнки текут. Сгоняй туда и обратно! — Василе прищелкнул кнутом, и лошади резвей побежали по кругу, громче загудел барабан молотилки, проглатывая снопы пшеницы. — Э-э-эх! Работай! — бесшабашно заорал он. — Гуляй! Пей!

Его ликующий крик переполошил всю округу: дрогнули тополиные листья, запрыгали белки по дубу, окруженному цветущим боярышником, взметнулся вверх, насытив воздух горечью, запах полыни.

— Ну и ловок ты! — неожиданно сказал Василе. — Экую женушку ладную отхватил, горячая кровь старые кости греет.

— Умный человек умно и поступает.

— Или покупает! — поправил Василе и засмеялся. — Ну, гривастые! Живей, живей, клячи чертовы!

Посмеиваясь в усы, старик спустился к Дунаю. Четыре голых парня, баламутя воду, шарили по дну руками, отыскивая раков. Парней этих недавно сюда прислали — на молотьбу.

Старику они показались горсткой пшеничных зерен… А счастливы-то как!.. Молодым дурацким счастьем! Торчат в воде на самом солнцепеке, раков ловят — и радуются. Чему радуются? Ну не дураки ли? Да только кто ж от счастья откажется, хоть и самого раздурацкого?.. Старик отвязал лодку, вставил весла в уключины, двинулся вверх по Дунаю.

До дома было километров пять-шесть, не больше, но плыть против течения тяжело, ох, как тяжело. Зато Кэлину увидит, выйдет она танцующей походкой, облокотится на свою любимицу березку и будет ждать… После полудня свет над волной мерцающий, зыбкий, будто бахромка от заячьих зубов на коре молоденькой вишни. Лодка разрезала носом отраженные в воде ветлы, оставляя за собой глубокий переливающийся след. С берега пахло то смородиной, то папоротником, то тиной или жасмином, манящим бабочек. В густой листве акации гомонили щеглы, свистали иволги, слышался перестук дятлов. Величественно и надменно шли по реке пароходы и пузатые баржи, окатывая волной маленькую лодчонку, шли гордые хозяева реки, — пока длится сладостное господство лета. Эх, не на Дунае бы мне сидеть, а податься в горы с моей Балуньей, малину собирать, подумал старик; «Балуньей» он ласково звал жену. Пот катил с него градом: спокойная на поверхности, вода жестоко сопротивлялась веслам. Старик греб и греб, листая назад время. Шестьдесят лет он жил как все, занятый каждодневными заботами и трудами, но однажды пришла осень, и кончилось его смирение. Старик снарядил лодку и, никому не сказавшись, отправился далеко-далеко, в устье Дуная, за крупной рыбой. Осетра ему поймать не удалось, но на обратном пути завернул он в цыганский хутор и взял там себе жену — молоденькую дочь кузнеца-цыгана, отдав за нее пять волчьих шкур, золотое ожерелье и две сотни подков…

Уже подплывая к дому, старик невзначай глянул на небо, увидел круглое простодушное лицо луны и спросил столь же простодушно: как же сподобился господь сотворить этакое чудо — мою Балунью? И ответил: да проще простого, взял смуглую кожицу сливы, вдул в нее пену с парного молока, окропил двумя каплями хмельного виноградного сока — вот тебе и глаза цыганские! Потом одарил ее голос двумя серебряными бубенчиками, чтобы смеялась звончее, и сказал тихонько: «Иди, Кэлина!..» И она пошла легкой поступью тревожить сердца и кружить головы. Не обделил он ее ни лукавством, ни причудами, ни хитростями. А если и того ей покажется мало, она сама сотню новых уловок выдумает…

Старик причалил к мосткам, привязал лодку к колышку возле ивы, звеневшей так, будто в ее трепещущих листьях переливалась струйками выпитая дунайская водица. К дому вела узкая тропинка, петлявшая между грядками с садовым маком, салатом, укропом и подвязанными к деревянным столбикам лозами со стеклянными шариками того же цвета, что и мак. Из крошечного озера журча вытекал ручей и, огибая дом, впадал в Дунай; у берега озерца шумно плескались утки, а чуть поодаль по его зеркальной глади, выгнув шею, плыл белый лебедь, как бы кланяясь водяному и испрашивая у него мудрости и рыбешки.

Кэлина услышала шаги мужа и вышла навстречу. Хрупкая, смуглая, с переброшенной на грудь черной косою, с припухлыми капризными губами, изогнутыми в ленивой усмешке, она, прежде чем ступить с крыльца, томно наклонясь, погладила колено и остановилась между двумя деревцами: персиком, в который, как считала сумасшедшая ведунья, вселилась Антонова душенька, и густолистой молодой березкой, своей любимицей. Прижав подбородок к плечу, словно придерживая спадающее с шеи ожерелье, и жуя горький виноградный лист, Кэлина плутовски глянула на мужа бузинной зеленью глаз.

— Ах ты, старый, старый!.. Все норовишь врасплох меня застать… а я-то, бедненькая, с самого утра тружусь не покладая рук, обстирываю тебя…

Старик недоверчиво усмехнулся и яростно затопал ногой, которую неожиданно свела судорога.

— Ну и жарища на току, сил моих нет. Огнем печет! Нелегко мне достается хатенка эта… Целый день торчу у веялки. В горле першит от мякины… — Он хрипло прокашлялся и сплюнул, как бы показывая, чем у него забито горло. — Принеси-ка холодненькой водицы.

Шлепая босыми ногами, Кэлина ушла и вернулась с полным кувшином воды. Старик жадно припал и пил, пил, похрустывая льдинками: Кэлина не поленилась и льда наколоть.

— К жизни ты меня вернула, Балунья!.. А чем это от тебя пахнет… корицей… ванилью?.. Надушилась ты, что ли?..

— Дунайской водою да летом от меня пахнет, больше ничем. А ты уж, поди, подумал, что жду я в гости лесника, чтоб срубил под корень молодую осинку? — Ну, полно, не серчай. Я за арбузами приехал, вязку баранок хочу взять да твоих огурчиков соленых — погулять мы нынче вечером решили.

— А ты еще сальца из погреба достань, да лозу виноградную сорви, да заодно востро бритву наточи… Ладно уж, не сержусь я. Ухи хочешь? Выменяла я усача у липованина за бутылку грушевой цуйки.

— Сыт я. Ел недавно. Лучше поди ко мне, да расплети косу, я тебе ее потом заплету. Стосковался я по тебе, потому и приплыл…

— Ох, уж стосковался! С утра виделись.

— Э-эх, Кэлина! Тебе бы мои глаза, не так бы все глянулось…

Старик тяжело опустился на лавку. Кэлина присела у его ног, положила голову к нему на колени. Загрубелыми пальцами перебирал старик пряди ее черных волос, прижимал к щекам, касался губами, вдыхал их аромат. Будто подбиралась к нему лисица, чтобы похитить рассудок, в мягкости этих обволакивающих волос, в их дымном горьковатом привкусе таились загадочность и коварство ночи, неизбежность потерь, наполняющие душу болью и тревогой.

Старик вдыхал этот запах, боясь разгадать его тайну и покорно соглашаясь терпеть и страдать. Он чувствовал, что своенравная причудница Кэлина вот-вот ускользнет от него, вырвется на волю, и гладил, гладил ее черные густые волосы, не спуская глаз с волнуемого ветром прибрежного камыша. И ветер вроде меня, старого, куда ни ткнется — все от него волнами разбегается: что вода, что трава, что камыш…

— Черт бы вас побрал, баб красивых! — ругнулся старик от какой-то хмельной радости. — Будто куницу в руках держишь, того и гляди укусит.

— Может, и меня возьмешь на гулянье?

— Еще чего не хватало! Погулять хочешь — уведи коня из табуна, плыви через Дунай и обворуй какую-нибудь хату на Кэлмэцуе.

Вот-вот, так я и знала, — попрекнула Кэлина. — В тюрьму меня упрятать хочешь.

— Лучше в тюрьме сидеть, чем на току гулять.

— Жаль! Ох и досадила бы я Василе и Андрею Букуру!

— Чем они для тебя плохи оказались?

— Тем плохи, что разбойники.

— А и то верно, шантрапа, — презрительно согласился старик. — И Туляшка, зять Василе, им под стать. Каторга ему грозит. Знаешь? Едет он на мотоцикле по дамбе, а навстречу верховая милиция. «Что в коляске везешь?» — спрашивают. «Гусей для столовой везу», — отвечает. Заглянули, а там баба его, на куски разрезанная, ехал топить в болоте.

— Дождь-то нынче будет или нет? — спросила Кэлина. совершенно равнодушная к истории с Туляшкой.

— Откуда в июле дождю взяться? Не будет у нас дождей, покуда не подадут королеву дунайских щук с петрушкой в зубах на стол бузэуского архиерея… Пора мне, солнце садится. Принеси вязку баранок.

Кэлина ушла в дом, а старик отправился под навес за плетенкой с арбузами. Наклонившись, чтобы пройти под веревкой с развешанным бельем, он наткнулся на неведомо чью голубую выстиранную рубашку, ощупал ее, прикинул длину рукава — чужая! Боль пронизала мозг, заныло сердце. Старик наклонился и вместо корзины поднял топор. Он встал посреди двора, решив срубить чаровницу-березку, любимицу Кэлинину. Но прежде чем нанести удар, прежде чем вонзить черное лезвие в тело деревца, он хрипло позвал:

— Шлюха!

— Шлюхой жена твоя была, — ответила она из дому, — а меня Кэлина зовут.

— Выйди та, которую позвал! Гляди, как буду губить любимицу твою, тварь бесстыжая!

Тонкая марлевая занавеска — кажись, языком дотронься, порвется — дрогнула на латунном шнуре, отъехала в сторону, на пороге показалась Кэлина. Она подошла к березке, протянула смуглые тонкие руки, и солнце позолотило зелень ее глаз. Вдруг — почем знать кто? — порывистый ли ветер дунайский, сверкающий ли улыбкой закат на один лишь трепетный миг обнажил ее всю, целиком. Старик и ласточки, что стригли воздух над садом, увидели, как покрытая изморозью кожица сливы наполнилась пеной парного молока — и возникло тело цыганки. Кэлина рассмеялась, зазвенели бубенчики, сверкнуло россыпью жемчужное ожерелье — она смеялась с задором, с издевкой, с вызовом.

Старик выронил из рук топор. Освещенные закатным солнцем, верхушки тополей простирали к ветру ветви с иссохшими листьями.

— Уходи, — тихо промолвила Кэлина, и старик, взяв корзину с арбузами, медленно побрел по тропинке. — Стой!! — вдруг окликнула она его. Он остановился как вкопанный, спугнув воробьев на корявом кусте чертополоха.

И настал недвижный покой — кончилась власть извечного времени, все повергающего в прах, Кэлина заворожила мир: застыл Дунай с буксиром, тащившим за собой целую гроздь лодок, волчком завертелись они на месте; застыла в руке бутылка водки, что пустили по кругу липоване с длинными бородами, облепленными мошкарой; застыли овцы, зайцы, косули, пришедшие к большой дамбе напиться воды, окунули мордочки да так и замерли, слушая, как ветер поглаживает расколотый некогда, во время битвы, поросший травой церковный бронзовый колокол; застыла на лету кошка, так и не вспрыгнув на высокий черный пень.

— Сними грязную рубаху, — сказала Кэлина, отпуская Дунай течь, как прежде. — Надень вот ту, голубую.

Старик покорно снял с себя залубеневшую от пота, пыли, половы рубаху и надел чистую, еще влажную, пахнущую синькой, которая оказалась ему длинна, почти до колен, подвязался шелковым пояском с золотыми кистями, найденным в рукаве, — рот изломала благодарная улыбка.

— Уходи, — повторила Кэлина. — Подохнуть бы вам всем ночью: Василе, Андрею Букуру и тебе!..

Уже стоя на мостках и собираясь ступить в лодку, старик услыхал глухой удар. За ним другой. И ахнул: березка! Послышался протяжный скрип, похожий на предсмертный вздох раненого, — деревце, истекая соком, повалилось на землю.

— Лютости-то сколько, господи! — заплакал старик, об хватив медвежьими лапами ствол ивы.

На тропинке появилась Кэлина, держа в опущенной руке топор.

— Убирайся! — крикнула она. — Пожалей персик, а то и его порублю.

Старик оттолкнул лодку от берега. Рубашка огнем жгла тело, словно приникала влажными кровавыми ранами, присасывалась, причиняя боль.

На ток старик вернулся затемно, там уже гуляли вовсю Стреноженных лошадей пустили пастись без присмотра, обмолоченное зерно сгребли в две кучи и накрыли мешковиной; пили цуйку стаканами, наливая из бутыли, огромной, как брюхо жеребой кобылы, закусывали вареными раками. Не было среди парней только Андрея Букура, видать, спустился он на берег, завешенный густым боярышником, решил искупаться.

— Надо бы, ребятки, камышом зерно накрыть, — сказал старик, хлебнув цуйки. — Как бы дождем не намочило.

— Каким дождем! — изумился Василе. — Ты глянь на небо — звезды с кулак. Сам говорил давеча, не будет дождя.

— То давеча, — возразил старик. — Не было на мне братниной рубахи. А теперь — вот она! Балунья моя, разбирая сундук, нашла, дала мне надеть. Брат у меня был властен над дождем, теперь ко мне его сила перешла. Укрывайте, будет дождь!

— Черт старый! — ругнулся Василе. — На тебе ж рубаха Андрея Букура.

Старик опешил. Молча допил он стакан, пошел и лег на кучу зерна. Услышав его стон, Василе сел рядом.

— Ты вот что, крепись, не распускай боль.

Отстань, Василе!

— На хлеб ведь перейдет. Не имеешь права на хлеб порчу насылать.

— А и верно, не имею, — согласился старик и поднялся. Он лег на соломенную подстилку, где спал днем и где какой-то потаенный смысл навсегда покинул его крестьянскую душу.

Уснул он поздно, уснул, мечтая о дожде.

1984

Два мешка с почтой

Мы приехали в пойму с Мауд шесть дней назад. Мауд — «произносится точно, как пишется», обратила она мое внимание, — имя прозвучало для меня странно, напомнив начало какой-то сказки, но оно совсем не подходило к ее улыбке в те минуты, когда она, поймав змею на дне бывшей топи, теперь засеянной пшеницей, рассекала ее одним ударом рыбацкого ножа и смотрела, как два ремешка в последней судороге силятся свернуться в клубок. Улыбка Мауд освещала только зубы и уголки рта, ей не хватало силы подняться выше и исполниться в огромных черных глазах, живущих по этой причине своей жизнью, совершенно чуждой всему лицу, сосредоточенной до самозабвения.

Мы пробыли тут шесть дней, и нам оставалось еще четыре, и как-то раз на метеостанции, где мы спали, в заброшенной рыбоприемной точке (или полузаброшенной, потому что метеоролог Александру Жуку — двадцать шесть лет, лошадиное лицо — отвечал и за ледник, куда время от времени речной пароход забрасывал на хранение ящики с рыбой), — как-то раз Мауд от нечего делать придумала игру. Она сказала:

— Через пару дней в пойме начинается косовица. Понаедет человек сто, если не больше, и однажды ночью пойдет дождь. В июне часто бывают дожди, и сильные. Правда, Александру?

Жуку вязал веник из полыни. Перед ним на столе — колода карт.

— Правда, Мауд.

Он находил какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы называть ее по имени и без конца разглядывать ее ноги.

— По крайней мере два раза в неделю, Мауд. Но только над поймой. За Дунаем, в степи, не падает ни капли. — И в пояснение: — Даже богу не обойтись без черта.

— Идет дождь, — продолжала Мауд, — а я — девушка с покоса.

— Умора, — сказал Жуку, — с твоей-то физиономией.

— Прекрати, — прикрикнула она на него, топнув ногой. — Я — девушка, которую дождь промочил до нитки, и я пришла сюда просить укрытия.

— У кого?

— У Михая, — ответила Мауд, указывая на меня. — У кого же еще? Господин доктор… — И она мне поклонилась.

— Ты же говорила, что он инженер, — упрекнул ее Жуку.

— Ну и что, — возразила Мауд, — деревенская девушка называет «господин доктор» всякого, кто хорошо одет и ей незнаком. Господин доктор, идет дождь, молнии сверкают, и мне страшно.

— Бездарно играешь, — перебил ее Жуку, — прямо-таки отвратительно. Не понимаю, третье лето сюда приезжаешь и до сих пор не научилась говорить, как крестьянка.

— А ты — грубиян.

— Да, только это от тебя и услышишь… — Жуку сморщился, — Ладно, извини, тысячу извинений. Просто я вспомнил тех типов, которые с машиной бухнулись в Дунай и утонули, и поэтому…

— Брось, — остановил я его, — что ты все время их поминаешь, не стоит.

Жуку меня не слышал. Скорее, не хотел слышать. Он сказал:

— Ты красивая, как родник, Мауд.

Мауд пересела на стул спиной к окну. Зудели комары за сеткой, и где-то перед нашей хибарой шумел камыш. Мауд сидела, уронив руки на колени, и молчала; стриженная под мальчика, с грустной сосредоточенностью в глазах— может быть, она ни о чем и не думала, а просто слушала шорохи поймы, — она казалась красивой, и я даже думаю, что она и на самом деле была хороша собой, как бывает хороша собой молодая женщина ночью в начале лета, наедине с двумя мужчинами, в комнате, где есть, кроме всего прочего, полбутылки спиртного и икона со страстями великомученика и где слышен далекий поезд. Глухая ночь была рамкой для нашей троицы — и Мауд, поводя голыми Полными плечами, оказывалась в темноте за окном. И мне казалось, что и нас покачивает при каждом ее движении.

Жуку сунул полынный веник за дверь, раскинул руки словно его повесили на забор просушиться на солнышке, потом сложил их на коленях и первый раз за вечер посмотрел Мауд прямо в лицо своими круглыми, как клавиши пишущей машинки, глазами — на каждой клавише по букве «О» красными чернилами, как выразилась Мауд, представляя нас друг другу, — но я был уверен, что он не видел ее там, где она сидела, его глаза с красным ободком, как у куриц, переносили ее на пшеничное поле, посверкивающее в недрах ночи, или в еще более укромные места: в камыши или в известковые гроты по дороге в Добруджу, где это притягательное создание стало бы доступным.

— Ты — четвертый родник, Мауд, первый, второй и третий превратились в ведьм. — Мы с Мауд улыбнулись, — Ты — четвертый, тот, что оживляет в первую весеннюю ночь долговязый призрак дыма, и прочищает жилы всех остальных источников, и чистит ведра, простоявшие без дела пять месяцев, а утром, если он заигрался и не успел вернуться назад, растекается ручьем. У меня их три здесь, возле дома.

— Плохой из тебя поэт, — сказала Мауд, зевая, — Я пошла спать. Спокойной ночи. На рассвете хочу пойти на щуку.

— Смотри, запрись на два оборота, — посоветовал Жуку.

— Тоже мне, храбрец нашелся, — отрезала Мауд.

Мы слушали, как она идет по коридору, вызывающе стуча каблучками по деревянному полу, потом ленивый голос, чуть с хрипотцой от прохлады, зазвучал с порога распахнутой на Дунай двери:

— Пароход. Плывет к морю. На Брэилу, на Сулину. Я таких длинных еще не видела. Но как же на нем тихо!

Жуку подошел к окну.

— Я думаю, из Вены идет, — заметил он. — В огнях прямо купается. Но действительно нем, как лебедь. Сиди, — остановил он меня, — не стоит на него смотреть — расстроишься. — И помолчав: — Сыграем в семерку, как кретины, или допьем, что в бутылке?

— Предпочитаю водку.

— Я так и знал. Нудный ты тип. Жаль, что у меня нет балалайки. С ума сойти, как хочется посмотреть на тебя с балалайкой: господин доктор с балалайкой. У вас в Бухаресте есть такой оркестр. У вас и у почтальонов.

Он взял бутылку и налил в единственный стакан — зеленый, придававший водке цвет старого, застоявшегося вдали от света яда.

— Откуда ты взялась, Мауд? Если не хочешь, не отвечай, — сказал он и сунул в свою пасть горлышко бутылки.

Мауд ходила в соседней комнате. Раздевалась и пела. Даже через глинобитную стену от нее шли токи.

— Сегодня ночью я спал головой на вонючем мешке из-под рыбы. Рвота, а не сон, — начал Жуку. — Проснулся ни свет ни заря, морда липкая, и впору соль лизать. В таких случаях помогает ящик с пивом, но у меня ледник только зря пропадает — пива я ни разу не покупал. Дай, думаю, пойду проверю зонды, похоже, что самое время, вывожу лошадь, сажусь, а она — прямо к окошку, я ее приучил, чтобы сама брала свой сахар с подоконника. Я-то думал поскорее отъехать подальше и подудеть на флуере, прикидывал, на каком расстоянии можно начинать, чтобы вас не разбудить, и вдруг гляжу: она по ошибке подошла не к моему окну, а к Мауд и сунула голову внутрь. Я тихонько спешился, хотел ее оттащить без шума и увидел, что Мауд спит голая. Лежит навзничь, а моя лошадка чуть ей в бок не тычется.

— И тебя дрожь пробрала! — предположил я.

— Еще чего. За кого ты меня принимаешь? Я к женщинам спокойно отношусь. Спроси у Мауд. Кстати, мы с ней прошлым летом тут такое видели… Ну-ка, постой. — Он вдруг понизил голос и, подскочив к окну, свесился наружу, сорвал с чьей-то головы войлочную шляпу и, комкая ее в кулаке, объявил: — Янку Езару!

Секунду спустя голова легла подбородком на подоконник: лицо с кулачок, небритое, мятые щеки, над ушами два седых вихра — человеку за пятьдесят, глаза развеселые, с искрой. Если бы не эта жизнерадостность, передающаяся тонким губам, голова была бы совсем мертвой — отсеченная от тела голова, шутовства ради подсунутая нам в окно, под лунный свет. Впечатление, что это одна голова, возникало, может быть, оттого, что Езару стоял на коленях на завалинке, свесив руки вниз, как будто скрывал что-то, ни в коем: случае не предназначенное для обозрения.

— Как это, как это ты меня учуял? — удивлялась голова. — Надо же, хитрый какой.

А по запаху, — объяснил Жуку. — У нас никто не курит, а от тебя табачищем разит. — И добавил: — Почитать хочется. Пошел бы, принес.

— Про любовь? — спросил Езару.

— Не обязательно. Все равно про что.

— Ладно, значит, и про то, и про се. Я захвачу и выпить. Был в селе, разжился кое-чем.

— Этот тип — особая статья, — сказал Жуку, — сам увидишь. Но это потом. А пока я тебе расскажу, что мы с Мауд видели. Да, дело было тоже в июне, во время покоса, косари спали в палатках у переправы, а мы с Мауд сидели без света на галерейке. Не разговаривали, чтобы не разбудить третьего… Мауд, если хочешь знать, никогда не приезжала сюда одна, хотя я не заметил, чтобы она с кем-нибудь из вас затевала любовь… это был офицер, он спал в коридоре на походной кровати — привез из дому. Мы, я и Мауд, сидели и смотрели, как ветер гуляет по полю. Колосья спелые, от них ночью светло. Конечно, не без помощи луны. Луна над водой — как истеричка, меня иной раз страх берет. Мауд будто задремала на своем стуле, я потирал комариные укусы и, помню, думал, что вот бы мне козлиные ноги. Сидим мы, значит, так, и вдруг Мауд — хвать меня за рукав и показывает пальцем куда-то в поле. А я возьми да начни вслух считать, так Мауд прямо ногтями в меня впилась, чтобы я заткнулся. И я тогда про себя: три, четыре, пять и еще три. Всего восемь, и все голые, как Мауд сегодня утром. Вышли из лесу — и шасть в пшеницу. Мауд замерла и смотрела, и сжимала мне руку, чтобы я не крикнул ненароком и не спугнул их. Восемь, представляешь себе, и они разгуливали и разводили руками, как будто купались, чтобы не сказать — плавали, потому что, дойдя до дороги, они поворачивали, показывали спину и пускались снова в глубь поля — вприсядку, только головы торчат над колосьями. А колосья ведь колются, в них можно и на бодяк наткнуться, оцарапаться, что за удовольствие? Так они проплыли взад и вперед два раза, и вся эта шальная игра, для меня непонятная, длилась примерно четверть часа, а то и меньше, да, наверное, поменьше, и наконец они выпрямились во весь рост, вышли гурьбой на тропинку и скрылись в лесу. «Пошли на берег», — позвала Мауд, и мы вышли с ней к Дунаю. Луна — как сейчас. Два парня выскользнули из-за тополей и прошмыгнули мимо, как будто нас не заметили. Мауд решила, что это для них девушки и купались в поле, но я уверен, что тут не то, для двух парней были бы две девушки, а не восемь.

— Ну, и что это было, по-твоему?

— Смерть о восьми желтых телах, — ответил Жуку.

Я пристально посмотрел на него — он не шутил.

— На другой день, — объяснил он, — я хотел обсудить с Мауд то, что мы видели, но при этом тупице офицере не стал, он бы только ушами хлопал. Факт тот, что около обеда на этом месте умерла старушка, которая вязала снопы.

Села меж двух снопов попить воды, и нашли ее с муравьями во рту. В граблях — восемь зубцов, а кувшин — на восемь литров. Улавливаешь связь? — Глупости.

— Может быть, — согласился он и рывком распахнул дверь. На пороге стоял Янку Езару.

— Входи, тебе бы только подслушивать. У нас секретов нет, никому косточки не перемываем.

— Черт! — поразился я. — У тебя слух феноменальный.

— Да, — сказал он, — я чую ветер за минуту до того, как он поднимается.

— Ты прошел мимо моей двери, и я тебя узнала по походке.

Это говорила Мауд. Езару поклонился ей, длинный, костлявый, бесцветный — в тон дешевой ситцевой рубашке, которая когда-то, судя по теперешнему бурому оттенку, была красной. Он улыбался, гордый то ли своими железными зубами, то ли парусиновыми штанами цвета хаки, на подтяжках с никелированными пряжками, с большими задними карманами, рассчитанными и на табак, и на бутылку, и на рабочий инструмент.

— Барышня, которая бьет змей! — сказал он. — Очень, очень замечательно, что ты надумала снова к нам приехать.

Он посторонился и впустил Мауд.

Мауд держала руки в карманах пижамной блузы и, с ненакрашенными губами, взъерошенная, казалась моложе, чем на самом деле, — одна из тех женщин, которые в тридцать лет понимают, что смерть прокралась в их чрево, оплодотворив его мраком и увяданием, и которые, не боясь больше краха, иногда умудряются ее отогнать, и в эти минуты, когда их кровь обновляется, они, обернувшись двадцатилетними, вдруг сражают своей царственностью, и печать проклятия отмечает их и манит к ним беспощадной звездой, потому что предчувствие угасания, этого со стороны незаметного мрака, передается мужчине и лишает его разума. Какой-то избыток разливается в отцветающем теле и зовет, и притягивает.

— Проходи и садись на кровать, Мауд, — приказал Жуку, чтобы установить в комнате подобие порядка. — Видишь, — продолжал он, кивая в ее сторону лошадиной головой, — то Мауд клевала носом, а то она — сплошное электричество. И на все про все ей не понадобилось и четверти часа.

— Это барышня деликатная, таких у нас не водится, — льстиво сказал Езару. — Наших, что и говорить, нечего даже в расчет брать. Они только и годны рыбьи кишки чистить. Толстопятые, и на пятках такие трещины — в каждой горсть кузнечиков поместится.

— Ах, паршивец, — сказала Мауд, — ухажер называется. Уже шесть дней я здесь торчу, а он и не подумал явиться.

— В Бухаресте был. А оттуда заехал на одну овчарню, к приятелю. Дай, думаю, посмотрю, что за сыр он делает. Ничего хорошего, и всю ночь собаки лаяли. Я вернулся, и только это я вернулся, как чуть не пошел на дно. На переправе паром дал течь, и нас тянули наполовину в воде. Хуже всего орала одна баба, ее детенок вцепился в бортик и щелкал зубами. Я тоже вопил, и громко, ох как громко, потому страсть как боюсь змей. Только ты можешь с ними поваландаться, а потом сесть за стол — и у тебя кусок поперек горла не встанет.

— Доставай бутылку, — перебил его Жуку, — хватит языком молоть. И письма выкладывай. Полюбуйся, Михай, на образцового мерзавца.

Езару вынул бутылку и письма.

— Господин Жуку, скажите, пожалуйста, как будет завтра с погодой: вёдро или буря? Что-то вроде ветерок на Дунае.

— Черта с два ветерок. Будет жара, и все это дерьмо в болоте закипит. Смотри, Михай, — он показал на кучу конвертов, — эти письма написаны и отправлены десять лет назад, но так и не дошли до назначения. Каково, а?

— Нет, не так, — поправил Езару. — Надо ввести его в курс дела. Я был на фронте, понимаете?

— Будем жевать любовные истории? — спросила Мауд, перебирая конверты.

Езару хихикнул.

— У меня есть одно с «дорогим помпончиком» и одно с «ангелом и лепесточками роз». Два таких. Почитаешь — со смеху умрешь, и я их обоих знал, этих, которых письма. Вон там — желтый конверт и конверт с каймой.

— Погоди читать, Мауд, — попросил Жуку. — Эти письма и еще сколько-то там сотен… — начал он объяснять мне.

— Тысяча четыреста восемьдесят два, — уточнил Езару.

— …это его собственность, — продолжал Жуку.

— Одиннадцать потерялось.

— Эй, сам тогда рассказывай, — вспылил Жуку, — чем перебивать через каждое слово.

— А что ты, милый, сердишься, это моя история. Так вот, я был на фронте и собирал почту. Однажды прорвали фронт, задали нам перцу, а при мне — лошадь и два мешка. Выбросить их я побоялся, кто их знает, какие в них секреты, еще попадут неприятелю в руки. А после я и к не стал бросать, потому как кожаные — такие ведь ял улице не валяются, а? Я был на лошади, а лошадь, если ей удила отпустить посвободнее, а когда надо — подтянуть, она тебя довезет в лучшем виде. Так она меня до дому и довезла. Мешки я забросил на чердак. Старуха моя померла, детей у меня нет, а заводить их — накладно… — Детей заводят, чтобы было кого любить, это не его случай, — сказал Жуку.

Езару укоризненно покачал своей маленькой, с кулак, головкой и обернулся к Мауд.

— Прошлый год я распечатал одно письмо и там нашел слова, которые у меня в голове засели. Вот: «Что мы говорим— это только половина, если не меньше, того, что мы хотим сказать».

— А что, — удивилась Мауд, — у тебя есть еще нераспечатанные?

— Не очень-то много, но есть. Двадцать восемь. Я их приберегаю к праздникам. В пасхальную ночь раскрыл два и до света все думал. Вышло совпадение. Оба они написаны восьмого апреля, в половине пятого утра. И надо же было, чтобы я их вскрыл как раз тоже восьмого апреля и тоже в половине пятого. Как будто кто-то где-то их нарочно подбирает. Другой раз страсть как хочется узнать — что случилось с теми, кто их писал. Сколько еще живо, сколько умерло. Вот бы, думаю, собрать их всех вместе и посмотреть на всю компанию. Я бы залез на каланчу, а они пусть внизу будут. Представляете, из тысячи четырехсот восьмидесяти двух личностей, минус двадцать восемь, которых я еще не трогал, семьсот тридцать шесть только и делают, что ревнуют своих баб.

— То есть ревновали, — уточнил Жуку. — У кого это прошло, а у кого — плохо кончилось.

— А из этих семисот тридцати шести, — подбивал свой баланс Езару, — сто сорок один обещают вернуться домой с ружьем и подстрелить свою бабу.

— Так прямо и пишут? — спросил я.

— Черным по белому. Надо дать тебе почитать.

— В судорогах люди, у смертной черты, — сказал Жуку, — Выпьешь?

— Мне налей, — попросила Мауд.

Жуку протянул ей принесенную Езару бутылку — это оказалась водка на шафране, я потом попробовал, — и она налила себе полстакана.

— За счастье, — сказала она, — для всех несчастных ц_3 писем, и прежде всего — для юношей, для младших лейте- нантов. Сколько их там?

— Семьдесят один. И в точности как ты говоришь: всё — зеленая молодежь. И все тоскуют. Ей-богу, вы не поверите, в офицерской столовой или перед ротой они лютовали, один мне челюсть свернул сапогом, а сами боялись смерти. Везде, пишут, их смерть сторожит. Мы, солдаты, особенно не рассуждали: ну, придет, так придет, деваться некуда. Одно лейтенантово письмо я наизусть помню.

«Мама, я по тебе соскучился, но никогда больше тебя не увижу. Дует весенний ветер, жжет щеки, а я плачу без слез — чувствую, что умру. Передай привет господину Нелу, скажи, что я вспоминал его в свой смертный час, его святочные маски, которые он для нас делал. Помнишь, как я испугался, когда первый раз надел маску и посмотрелся в зеркало? Я не мог поверить, что эта образина — я, и стал рвать на себе бороду из пакли и тряпок, и выпачкал пальцы в смоле. Больше всего я боялся масок для бдения над покойником. Когда умерла тетя Петрика и мы пошли к ней на ночь, нам, детям, велели поменяться масками… И чем страшнее, тем лучше, а то смерть в вас влюбится». Я не знал, что это правда, мама, и тайком снял маску, смерть увидела мое лицо и отметила меня. И теперь мне ее уже не обмануть: я забыл маску на гвозде в той комнате, где ты хранишь мою колыбель и все мои игрушки».

Это Прутяну, его прошило из пулемета. Я смотрел, как он умирает, и меня тянуло блевать. Воняет, чертовски воняет жизнь, барышня, а? Воняет тухлой капустой.

Он закончил взвинченно, дразня, вызывая. Мауд поддалась на провокацию.

— Так ведь ты что угодно замараешь, Езару, — сказала она. И ко мне: — Знаешь, чем он занимается?

— Живу, мои милые, — со смехом перебил ее Езару. — Я знал, знал, что барышня будет меня бранить. Бранит она меня, да любит. А я, дурак, еще пуще расхожусь.

— Кривляться ты горазд, — проворчал Жуку.

Езару покачал головой, в глазах — та же радость жизни, не оставляющая его ни на минуту.

— Я своими письмами добываю себе на пропитание, — он обращался ко мне. — Я их довез досюда — они меня кормят. У парней в придунайском краю кровь горячая, да сами-то они дурни. «Женщину, парень, надо брать медовыми речами. Давай пять леев (или десять — чем дурее, тем больше) — и вот тебе письмо, перепиши, поусердствуй и по шли ей». В семи селах я любовь сладил. Войду, бывало, в дом, выпью стакан вина, сижу, а сам думаю: эту пару я свел!

— Ну а дальше-то, дальше? — подзадорила его Мауд.

— Что дальше? — вскинулся Езару. — Не знаешь — не говори. Никакого дальше нет. Есть только один, и его, кроме меня, никто не знает. Один, и все.

— А зачем тебе больше? И одного хватит.

— Но я же его не граблю, — возмутился Езару. — Я беру немного. И если он себя будет хорошо вести, я эту историю унесу с собой в могилу… Однажды, — начал он свой рассказ для меня, — вскрыл я одно письмо, прочел и обомлел, и полчаса не мог встать с кровати, потом перечел — и еще полчаса пролежал. Перечел в третий раз, оделся и поехал в Бухарест. Четыре дня расспрашивал всех встречных-поперечных— и нашел, кого искал. «Вот, — говорю, — принес вам письмецо. Не соизволите ли прочесть? Но должен предупредить, что у верного человека хранится копия». Это я — для самообороны. Он берет, читает и белый делается, как мел. «Сколько?» — говорит. «Немного, — говорю, — но каждый месяц или раз в два месяца. Я с людей шкуру не деру. Много ли мне надо? Мне надо, чтобы всем было хорошо — и мне, и вам».

— Как бы он тебя на тот свет не отправил, — сказал я.

— Никак невозможно. Вот если бы он меня сразу укокошил, на месте, у себя в доме, все было бы шито-крыто. Зарезал, припрятал — выпутался из передряги. Потому как никакого верного человека у меня тогда не было, это я так сказал, от страха. Это потом я таким человеком обзавелся и наказал ему: вот, мол, тебе конверт, и, если я умру, ты полюбопытствуй, отчего я умер. Если я умер своей смертью, порви его, сожги и пепел брось в Дунай. Но если окажется, что кто-то свернул мне шею или проломил череп, отнеси его куда следует.

— Это правда? — спросил я, в изумлении переводя взгляд с Мауд на Жуку.

— Он не шутит, — ответил Жуку.

— Конечно, — подтвердила Мауд. — По крайней мере я — уверена.

Езару, на трехногом табурете, поддев большими пальцами подтяжки, ухмылялся.

— Ты молодой еще, тебе такое в новинку, поживешь — приобвыкнешь. То, что я делаю, — это мелкая пакость, а может, даже и не пакость вовсе, беру-то я всего ничего. Зимой, твой приятель знает, я обогреваюсь камышом и хворостом— собираю их в пойме, а мне смерть как нравится дым от угля. Когда я, к примеру, еду на поезде, я встаю на подножку, чтобы в ноздрях чувствовать дым от паровоза. Я мог бы с него содрать и на уголь, но нет, это уже — извините, это личная слабость, такая и у Жуку есть: как нападет на колбасу, может и два метра уплести, — о своих капризах я сам позабочусь. Он обязан обеспечить мне только самое насущное. И точка. Пусть нам Мауд прочтет вон то, в желтом конверте. Вынь-ка его, оно не длинное, увидишь.

Мауд развернула лист и прочла:

— «Завещаю моей жене одно сливовое дерево — любое, какое ей будет угодно выбрать в имении. Лейтенант Вирджил Каламата».

— А теперь раскрой и другое, — велел Езару. — Обратите внимание, они оба были написаны в одну ночь, в один и тот же час.

— «Ангел мой, — прочла Мауд, — красивая моя, я вернулся на фронт, но душой я подле тебя, на ложе, усыпанном лепестками роз. Твой муж лейтенант Каламата».

— Хватит, — сказал Жуку. — С меня достаточно. Хочу выпить. Еще есть бутылка?

— Одна осталась, — ответил Езару.

— Поди принеси. Хочу пить и петь. — И, когда Езару вышел: — Ты, Мауд, иди и ложись спать. А ты… ты… как тебе заблагорассудится. Возьми его с собой, Мауд, самое лучшее. Ты этого хочешь, я знаю. Иди, а у меня их целых восемь в пшенице. Отправляйтесь.

— Ну что, берешь меня с собой? — спросил я.

— Конечно, — сказала Мауд, и с этой минуты я знал, что буду с ней.

Где-то рядом шелестел камыш, мелким, бестелесным, дробным шелестом, луна плющилась на полу, а за стеной, в комнате с окном в поле, Жуку завел песню, гортанную, навзрыд, без слов — так поют, чтобы не завыть.

— Они не придут, — сказала Мауд, обнимая меня и дыша мне в плечо. — Они сидят и пьют, не сходя с места, а когда нальются, начнут проклинать все на свете, потом выйдут, встанут на четвереньки и завоют по-волчьи. Ты знаешь, что я такое, Михай?

Луна золотила ей влажные губы.

— Я — сорная трава, такая же, как Жуку, сохну от одиночества. Он тебе рассказал, с кем я была здесь в прошлом году? С одним кретином. Перелез через Савойские Альпы по линии туризма и все время приговаривал: «Эти горы не сахар, товарищ». На прощанье Жуку закатил ему пару оплеух — «за географический идиотизм».

За стеной Жуку натужно вытягивал песню. Я попытался поцеловать Мауд, она спрятала рот.

— Я осталась сиротой в двенадцать лет, и меня взял на воспитание мамин брат. У него было трое детей, а жена умерла. Как же они надо мной издевались!

Она засмеялась, в камыше заскулила лисица. Теперь Езару подтягивал Жуку.

— Мне еще не было шестнадцати, когда я влюбилась в Джордже, среднего из братьев…

Тут комната опрокинулась, и я стал Джордже, а Мауд стала моей.

Потом наступила глубокая ночь, и Мауд уснула на моей руке. Я потихоньку, чтобы не разбудить, укрыл ее — теперь песня Жуку состояла из протяжных криков — и, приподнявшись, увидел в окно расплавленное олово Дуная, а на горизонте, под самым небом, обрыв и отчаяние черной земли, бегущей от неизвестности под зеленые травы. Я увидел и грубый крест на макушке кургана. Волна прошелестела у дверей ледника, в камыше перекликались две птицы, пахло известью, которую гасят в ямах Добруджи, и вдруг мне показалось, что все, что случилось между мной и Мауд, уже было однажды, тоже между нами, тоже здесь, на Дунае, во времени, которое обновлялось и множилось в галлюцинациях, на крови и на страхе, — тень, отделившаяся от тени, алтарь тумана, на который приносятся мысли. Но только тогда… вот оно: Дунай течет через нашу комнату, Мауд смеется и целует тополиный лист, выросший у меня на правом плече, двадцать монахов пишут письма на мясницкой колоде, пропитанной жиром, Езару, забравшись на каланчу, их пересчитывает: три, четыре, пять… Ты, третий, вставай, я хочу видеть твое лицо.

Ночь была на исходе, и меня расталкивал Александру Жуку. Брезжил рассвет, Мауд уже встала и пошла ловить свою щуку. Езару, стоя на четвереньках лицом к Дунаю, выл волком, от Жуку пахло водкой, его лошадиная голова нависала надо мной. Лошадь, которую мучает жажда, — пришло мне в голову, и я потянулся за свитером, валявшимся на полу. Жуку наступил на него ногой и толкнул меня обратно в постель. Тем временем Езару растянулся на рогоже лицом кверху, не переставая с мясом вырывать из себя варварские звуки.

— Слушай, старый волк, — сказал Жуку, — катись отсюда, — и поддел его ногой.

Старый волк перевернулся, снова встал на четвереньки, цапнул его за штанину своими закованными в железо зубами, перевалился через порог, хохоча, и длинными, звериными скачками помчался по влажному от росы песку.

Я остался с Жуку. Он нагнулся ко мне, все так же топча мой свитер и дыша перегаром, заговорил:

— Ты — третий, кого она приводит сюда. И я с самого начала понял, что ты теряться не будешь. Я знал.

— Оставь меня в покое.

— Нет, — возразил Жуку, — ты должен послушать, как я вою по-волчьи. Я почище Езару, я ведь тут зиму зимую и слушаю. Ночью, в метель, когда они пухнут с голоду, я вижу их в окошко. Я только что на четвереньки не становлюсь, я так. Вот, смотри, теперь я — одинокий волк. — И он завыл, трехступенчатой руладой, это был зов долгого и страшного ожидания. — Я созываю стаю, слушай внимательно, и она собирается, вот она, — Раздался лай, отрывистый, захлебывающийся, вылетающий из глотки, как сгустки крови. — Мы собрались и отправляемся на добычу. Что найдем, не знаю, но что-нибудь нам должно перепасть, чьи-то косточки, коровьи или бабьи, я — вожак стаи, я — волк, я — пес, лошади чуют меня издалека и рвут упряжь, в селах меня поджидают с топором, а один, Александру Жуку, дрожит в своей обледенелой хибаре и кричит в трубку сонной телефонистке: «Ко мне пришли волки, сверкают глазами под окном!»

И он снова зашелся в вое. Взявшись обеими руками за спинку деревянной кровати, он тряс ее и выл, круглые, обведенные красным глаза выкатились из орбит, на губах выступила пена.

— Кончай ко всем чертям! — рявкнул я.

Он замолчал и отер рот тылом ладони.

— А, страшно стало!

Говорил он спокойно.

— Не бойся, зубы я в тебя не вонжу. Это я так, забавы ради. Не знаю другого средства от тоски. Может, стоило бы повеситься на этом крюке. — Он ткнул пальцем в крюк, на котором висели два гарпуна, и вдруг рассмеялся. — Ну, я чурбан! Погоди-ка, я тебе сейчас кое-что покажу. Это ты. ты меня надоумил.

Он пошел к стоящему в углу шкафу, встал на колени, выдвинул нижний ящик, выставил две планки, глубоко засунул руку — щелкнул потайной замок, и в стене открылась дверца. В тайнике — конверт.

— Это я, — объявил Жуку, — я — тот езаровский верный человек. Ты ведь не поверил, что он есть на самом деле, а?

Я вздрогнул, но больше ничем не выдал изумления. Это все могло оказаться болтовней, но, глядя, как его пальцы нащупывают и разрывают край конверта, а губы бормочут что-то бессвязное, я уже понял: после того как мы все узнаем, разверзнется бездна; я отдавал себе отчет, что произойдет непоправимое, но не пытался, даже не думал его предотвратить.

— Я храню его пять лет.

Не вставая с колен, он подполз ко мне и протянул листок, а я, подвинувшись к окну, где умирала ночь и брезжил, поднимаясь с реки, слабый, клочковатый, как бы кладбищенский свет, начал читать. И я прочел:

«Знай, моя дорогая жена, что здесь дела идут на лад, но о том, чтобы получить отпуск или увольнительную, и речи быть не может. Мы должны выполнять свой долг. А ты смотри за дочкой и сама будь начеку, сейчас такие времена, как бы в голове не помутилось, столько солдатни рыщет, с деньгами, с трофеями, с шоколадом. Дочь береги как зеницу ока. Я для вас раздобыл теплую фланель, пошлю ее со своим товарищем, который спит надо мной на нарах и мы с ним пили пиво в одной корчме тут неподалеку. Ему дают увольнительную в конце месяца, а почему ему дают, потому что он попросился в карательный взвод, и их отпускают в увольнительную. У него горе, у бедолаги, с девушкой, с которой он помолвлен и состоит в переписке. Девушка живет в доме у его отца и пишет ему, что ею пользуются и отец, и два брата, которые остались в деревне, на жирных харчах, и она зовет его, чтобы, приезжал, а я думаю, не дай бог, что случится, когда он приедет, потому что он черный, как земля…»

— Дай сюда, — велел Жуку, взял письмо и порвал его, потом сложил и порвал еще раз, потом разорвал на клочки и сплюнул. — Ничего интересного, — заявил он. — Тебе надо тоже попробовать по-волчьи. Давай, я стоя, а ты на четвереньках.

В это время на берегу закричала Мауд. Жуку вышел на порог.

— Эй, что там, что ты кричишь?

— Езару, — всхлипнула Мауд. — Утонул. Полез в камыши проверить верши, упал и…

— И ты еще плачешь! Одним мерзавцем меньше. Поди пройдись по берегу, поохоться на змей… — И ко мне: — Интересно, где у него могут быть те двадцать восемь нераспечатанных?

Мауд была близко, я ее не видел, но знал, что она здесь, слышал, как она плачет, — она плакала, потому что видела, как он умирал, или потому, что это из-за нее он умер, в камышах, среди змей, среди множества змей, которых она хватала и с одного удара рассекала ножом и которых он панически, смертельно боялся, — и страшный вопрос Александру Жуку повис в неведомом. Двадцать восемь писем усиливали неведомую опасность.

И Мауд была моей, и я был опасностью Мауд.

1967

Сто ночей

Облитый лучами заходящего солнца, бело-зеленый катер скользил вниз по реке. Рулевой, молодой парень, старался держаться ближе к правому берегу, где течение было слабее. За его спиной на скамейке, рассчитанной на троих, сидел прокурор Раду Стериан, худой, костлявый, белобрысый, с выцветшими голубыми глазами. Внимательно разглядывая ногти, он пытался отыскать на них те мелкие белые пятнышки, которые, говорят, приносят удачу их обладателю. Молчал он уже давно, и рулевой был уверен, что пассажир задремал — всех этих сухопутных крыс укачивает звук мотора.

Раду Стериан, с горечью убедившись, что он совершенный неудачник, уронил руки на колени.

Над ними пронеслась ворона.

— Накаркает, дура чертова! — выругался рулевой.

— А ты сплюнь, — рассмеялся Стериан.

— Вы что-то сказали?

— В порт не заходи. Держи так прямо до пляжа.

— Пляж вот-вот закроется. Нас не пустят.

— Там меня два приятеля ждут. Нужно подбросить их в порт.

— Ну что же, подбросим, раз нужно.

И рулевой наклонил голову под прикрытие лобового стекла, чтобы зажечь сигарету. Проходили док. До рыжеватой полоски пляжа, блестевшей между полями подсолнечника и тополиной рощей, оставалось не более километра. Рулевой сбавил скорость. Двигатель уже четыре часа работал на пределе и теперь подавал все признаки усталости. Далеко, возле раздевалок и гимнастических снарядов, виднелись загорелые фигуры отдыхающих. Их длинные тени протянулись до самой воды. И что может делать Майя в таком муравейнике? — подумал Раду Стериан. Наверное, грызет леденцы и кокетничает с Джордже Мирославом.

С запада наползал голубоватый туман, прозрачный и легкий, как дымка, что поднимается из травы в летний день. В трехстах метрах влево, у береговой линии, там, где теснились склады, пакгаузы, железнодорожные пути с бесконечными вереницами вагонов, под застывшими стрелами кранов и арками дебаркадеров покачивались на воде буксирные катера, словно усталые чайки, пузатые железные баржи, торговые суда — одни приземистые, закопченные, с короткими трубами и корявыми мачтами, другие стройные, удлиненные, похожие на лошадей, вытянувших шеи и готовых устремиться вперед. И всюду лодки, спасательные круги, как бублики в сверкающей обертке, бакены, понтоны, грузовые платформы, когти якорей и просмоленные канаты. Возле изъеденной сыростью старинной башни, которая возвышалась у самого входа в порт, дымил пароход величиной с двухэтажный дом. На носу его развевалось лазурное полотнище с желтым крестом: флаг Королевства Швеции.

— С каким грузом вошли шведы? — спросил Стериан.

— Железная руда, кажется. А позавчера их старпом купил в городе шесть бульдогов, целую свору. Что у них там своих бульдогов нет, что ли? Ведь собака такая тварь — где угодно водится.

— А он стравил их друг с другом, чтобы развлечься. В прошлом месяце я был на английском корабле, видел петушиный бой. Такая мерзость!

— Я слышал, на этих петухов делают ставки, как на лошадей. Правда или как?

— Да, и англичанин говорил.

— Пляж! — объявил рулевой. — Вам где остановить? Правее раздевалки нельзя, там мель. Возле того типа с удочкой, хорошо?

Раду Стериан поднялся. Его длинные руки в коричневых родинках повисли вдоль тела.

— Останавливай где хочешь.

— А знаете, — развеселился рулевой, — что, если я рискну, могут оштрафовать на сорок леев, ну да черт с ними, в крайнем случае толкну свою импортную зажигалку, у меня их целая коллекция, но очень хочу отмочить одну штуку. Войду на катере прямо в плавательный бассейн. Представляете, как заверещат девки, которые там полощутся. Наверняка какая-нибудь сидит в воде без лифчика, чтобы цицки затвердели.

— Веди себя прилично, — сказал Стериан.

— Понял, вас ждет женщина.

— Да, женщина. Вон та, в лиловом, что сейчас на брусьях.

— Тогда давайте напишем на воде ее имя, между пляжем и портом, — предложил рулевой, — Врубаю сирену, чтобы обратила на нас внимание. Как ее зовут?

— Майя. Майя Хермезиу.

— Жаль, что я не летчик. У них целое небо для таких фигур. Ну что, начали?

— Валяй, — согласился Стериан, захваченный его идеей.

Парень дернул штурвал и переключил скорость. Двигатель затрясся и застучал как пулемет, катер рванул с места так, будто хотел совсем выскочить из воды, и понесся наперерез волнам к противоположному берегу. Сирена выла зверем. Раду Стериан смеялся, крепко ухватившись за скамейку. Ну и фантазия у этого парня! Ветер трепал его светлые волосы и пронизывал все тело, как электрический ток, в висках гудело, обжигало глаза. Майя, любимая! — пело в нем. Я влюблен в тебя по уши, напиться бы, и пошло все к чертям, мне двадцать шесть лет, я плавать не умею, это безумство мне дорого обойдется, рулевой славный парень, лечу и пишу твое имя, и какое мне дело, что ты замужем, Хермезиу — старик, оставь его! Майя! Майя! Майя!

На середине реки рулевой развернулся и под рев сирены, стремительно, как снаряд, полетел к пляжу прямо через разлитую солнцем огненную дорожку. Игра шла не по правилам навигации, и на причале всполошились. С портовой вышки кто-то стал звонить в колокол, призывая к порядку. Но рулевой только презрительно засмеялся:

— Что, страшно, моряки пресноводные, головастики!

С пляжа изумленно наблюдали за людьми на катере — ненормальные! Определенно перевернутся! Рыбак с удочкой махал руками и ругался. Сторож — старик в фуражке без козырька и рваной майке, из которой лезли клочки седых волос, — грозил им ручкой от зонтика, и это было очень смешно. Майя Хермезиу узнала Раду Стериана и сверху, с гимнастического снаряда, показывала рукой в сторону причала, где какое-то должностное лицо хрипло кричало в рупор, похожий на бычий рог:

— Катер 21–23, немедленно причаливайте! Катер 21–23…

— Не подчинимся! — крикнул Раду. — Не подчинимся! — повторил он в исступлении, и мысли снова сложились в песнь в честь Майи: я люблю тебя, Майя! Хермезиу дает тебе деньги, старики покупают молодость, но ты должна принадлежать мне…

Возле берега рулевой вновь развернул катер, в его пенящуюся дорожку затянуло волейбольный мяч с пляжа.

— Эй, парень! — крикнул Стериан, подавшись вперед, — Я плачу за все твои зажигалки.

— Не надо.

— Ты доставил мне большое удовольствие!

— Очень хотелось сделать что-нибудь этакое…

— Дарю тебе свой пневматический пистолет.

— Не надо мне. Хватит об этом!

— «Беретта-9», длинный, а, парень?

— Вот черт! — обозлился рулевой. — Весь кайф испортил. — Он выключил сирену и сбавил скорость.

— Катер 21–23…— неслось с дебаркадера.

— Ладно, заткнись! — отмахнулся рулевой. — Мастера вы тут панику разводить.

Упав на скамейку, Раду Стериан смотрел на его залитую потом крепкую розовую шею. Что я ему сделал, что он так разозлился?

Рулевой маневрировал короткими точными движениями, катер обогнул стоявший у главного дебаркадера пассажир ский пароход с красными боками, весь покрытый ржавчиной и водорослями, и остановился возле каменной лестницы, ведущей в таможню. Рулевой спрыгнул вниз со странной неохотой. Ногой наклонил катер, и Раду Стериан смог выбраться. Волна в мазутных и масляных пятнах запачкала ему туфли.

К ним подошел тот самый портовый служащий, что кричал в рупор. Лысый, с брюшком, он весь кипел от возмущения.

— Что вы себе позволяете, хотел бы я знать?

— Вы хотите мои ключи зажигания? — спокойно осведомился рулевой. — Прошу.

Тот тряхнул связкой ключей, как колокольчиком. Глаза у него были маленькие и раскосые, как у монгола.

— Знаешь, что тебе теперь будет?

— Тридцать три несчастья, — кисло усмехнулся рулевой.

— Пойдешь немедленно в управление и оставишь там свое удостоверение.

— Только после вас, — поклонился рулевой.

Бедовый парень, подумал Раду, проводив его взглядом. Но почему все-таки не захотел взять мою воздушку?

Он отряхнул туфли, постучав подошвами о ступеньки, и направился к станции проката прогулочных лодок, чтобы подождать там Майю и Джордже Мирослава. Он не был в городе уже два дня в связи с одним расследованием и теперь чувствовал усталость и желание выпить. Неплохо было бы пропустить стаканчик с тем пиратом, вспомнил он рулевого.

Майя и Джордже Мирослав, или, как называли его в дружеском кругу, Консул — за поразительное сходство с одним из тех, кого в Древнем Риме выбирали на год отправлять правосудие, — прибыли в порт в тесной лодке с еще пятью пассажирами на борту. У невысокого худощавого Джордже были черные, затененные длинными ресницами глаза. Они придавали его смуглому лицу свежесть и жизнерадостность, которые так нравятся женщинам. Выбравшись на берег, он сразу же набросился на Раду Стериана: что же это такое, пронесся на катере прямо перед их носом и исчез, а они зря потеряли три четверти часа.

Но Раду Стериан уже приготовил оправдания. Он все сваливал теперь на рулевого.

— Этому сопляку взбрело в голову повыпендриваться посреди Дуная. Я еще у Невестина поворота хотел остановиться, забрать вас, но тут в него бес вселился, устроил спектакль.

— Врет он, — обернулся Джордже к Майе. — Каждое его слово — ложь, чтоб ты знала, с кем имеешь дело.

— Джордже! — произнесла Майя с укором.

— Много он на себя берет! — сказал Раду мрачно. Его голос дрогнул. Джордже понял, что переборщил, унизив его перед Майей.

— Не злись, от этого, говорят, веснушки появляются. Я тоже погорячился. Пойдем в «Золотой голубь», выпьем стаканчик за мировую.

— Вот так-то лучше, — просияла Майя и пропела высоким нежным голоском: — «Поехали к Максиму…»

Затем весело подхватила обоих под руки и скомандовала, как старшина, которого однажды видела на учебном плацу:

— Вперед шагом арш!

И они двинулись втроем, чеканя шаг на пыльном асфальте. Какой-то шофер в майке и коротких штанах, усердно драивший наждаком лопнувшую автомобильную камеру, улыбаясь, проводил их взглядом. Если бы не авария, он сам с удовольствием присоединился бы к компании, беспрекословно позволив муштровать себя этой красивой девушке, стройной, с удлиненными линиями тела, с вьющимися волосами, отливающими синевой, носом с легкой горбинкой и темно-голубыми глазами того странного оттенка, какой приобретает снег в сумерках.

Возле бара «Золотой голубь», расположенного у въезда на центральную городскую площадь, откуда был виден Дунай, белеющий, как будто все карпы поднялись из глубины брюхом кверху навстречу угасающему дню, Джордже Майю и Раду шумно приветствовал Йова-неудачник, чистильщик обуви. Он старательно полировал куском плюша башмаки какого-то матроса. Иова особенно отличал Джордже Мирослава, бухгалтера соляных складов, которого тем не менее считал поэтом, так как часто видел в компании с репортером местной газеты, и теперь обратился к нему первому.

— Мое почтение, господин Консул, — воскликнул он. — Йова-неудачник склоняется перед поэзией, истинной царицей души. Да, господин Консул, ибо рифма не хуже бокала «Мурфатлара», сорта пино-мускат-рислинг, выращенного на южном холме с турецким названием прямо в сердце Добруджи. За отрубленную голову Брынковяну турки милостиво подарили нам несколько сотен слов, лучшее из которых— название, данное одним ослом в шароварах некоему холму, куда Иова отправится однажды осенью на коленях, как поп Метру к могиле господа нашего. Итак, вечная любовь к поэзии!

— Ладно, Йова-подлиза, — ответил Джордже, — получишь свой стаканчик.

— В таком случае, господин Консул, весь мир благодарит вас со слезами на глазах. Бейте в бубен, прекрасная татарка!

— Аминь! — заключил Джордже, раздвигая стеклянные трубочки, закрывающие вход в бар.

«Золотой голубь» был пуст. Окна, выходящие на террасу, широко распахнуты навстречу влажным порывам ветра с реки. Стены, обшитые деревянными панелями, мозаичная площадка для танцев в форме розетки, запахи кофе и вин, официанты в черном с атласными поясами — все это привело Майю в восторг. Узнав, что здесь большой выбор напитков, особенно оригинальных коктейлей, она пожалела, что за те четыре месяца, что проработала инженером на местном деревообрабатывающем комбинате, ни разу не удосужилась выбраться сюда.

— Впрочем, здесь очень тихо, — отметила она с удивлением. — По идее народу должно быть как на базаре.

— Попозже, после десяти, заполнится, — ответил Джордже.

— В таком случае подождем до десяти.

Джордже бережно взял ее руку и поцеловал.

— Мы пробудем здесь, сколько ты захочешь. Хоть до утра, если тебе понравится.

— Остаемся и заказываем белый мартини. Приказываю всем пить белый мартини. Какой вкус у белого мартини, Джордже?

— Вкус эстрагона.

— Вовсе не эстрагона, а камфары.

— Не успели выпить, а уже голова кругом…

— Да, — подтвердила Майя, — голова кругом. Джордже, мы оба с тобой пьяны. Мы стоим на палубе корабля, а над нами Южный крест.

— А пока присядем-ка за тот столик с двумя цветочными горшками.

Майя, возвратившись из-под Южного креста, взглянула на столик. Круглый, дубовый, на трех ножках, он был мягко освещен поставленным посередине плафоном в форме рыбьей пасти.

— Очень мило, — сказала Майя.

— Напротив, — возразил Раду, уязвленный тем, что Майя постоянно обращается только к Джордже. — Очень даже глупо. В этом городе, похоже, даже электрики только тем и заняты, как бы выпендриться перед приезжими, хотя бы с помощью куска проволоки.

— Вряд ли в этом есть моя вина, — заметила Майя.

— Не обращай внимания, — шутливо сказал Джордже. — Он влюблен, и для него правила особые. Или вообще их нет. Подай ему руку, и помиритесь, все-таки влюблен- то он в тебя.

— Ладно, — согласилась Майя, посмотрев на Джордже долгим взглядом.

Официант принес вермут. Майя демонстративно чокнулась сначала с Джордже, потом с Раду и сделала глоток. Раду заметил, что сегодня она надела обручальное кольцо на правую руку. Когда они только познакомились, неделю назад, оно было на левой руке. На левой носят, когда замужем, а на правой — если только помолвлена. Сегодня я должен узнать, что она намерена дальше делать со своим Хермезиу…

— Ребята, — сказала Майя, поднимая бокал, — я рада, что вы мои друзья. С сегодняшнего дня я вам разрешаю хвастаться — конечно, в разумных пределах, — что вы друзья инженера Майи Хермезиу, которая ведет дневник, любит молочную карамель и ярко-красные платья.

— Нет-нет, — послышался голос Йовы-неудачника, пробиравшегося к ним между столиками, — не ярко-красные, а ярко-фиолетовые, цвета созвездия Северной Короны, и чтобы они ниспадали пышными складками вдоль вашего тела, подобного цветочному стеблю, моя госпожа. Это вам говорит Йова-неудачник, неунывающий человек, бывший продавец щеток и курьер издательства «Анкора», где вышли в свет «Десять заповедей любви». Эй, Глие-проныра, ты, которого государство одевает в черное, как таракана, подай сюда мой стакан, балканский лодырь. Не делайте такое лицо, уважаемый товарищ Стериан, мы с господином Консулом останемся в рамках Парнаса десять минут, и потом, если пожелает моя госпожа, я отполирую ее туфельки, стоя перед ней на коленях.

— Не надо, пожалуйста, не надо, — запротестовала Майя.

— Нет надо, скажите, что надо, — шумел чистильщик, — ибо все, что проходит через руки Йовы-неудачника, блестит, как физиономия мошенника, спящего под босфорской луной. А знаете, какая луна на Босфоре, уважаемый товарищ прокурор? Желтая-желтая, как снег, когда на него помочится пьяница.

… — Слушай, — разозлился Раду, — допивай свой стакан и-кончай ерунду нести. Даме скучно тебя слушать.

— Царица кавказская! — завопил Йова. — Вы скучаете? Лучшее лекарство от скуки — это путешествие. Только прикажите, и я поведу вас в Париж, город без сна, с кругами под глазами от двух тысяч лет недосыпания, больной циррозом Париж. Это цитадель жизни и вечного веселья, мы проведем вечер в «Фоли Бержер» — «folie» означает безумие, моя госпожа, «Фоли Бержер» — порождение ума, разгоряченного шампанским, сотня раздетых женщин прыгает на сцене, и вся Европа платит. Вы пойдете со мной в музей Гревен, пани королевна. Воск и еще раз воск. Вот шлюха Шарлотта Корде закалывает в ванне Марата; вот король Солнце: «Государство — это я!»; мерзавец Тьер; за портьерой госпожа герцогиня поправляет чулок — о, пардон! — но ведь она восковая. Воск и еще раз воск. Горы воска, чтобы он горел в церквах всего христианского мира, у католиков, православных и протестантов. Кроме того, мы увидим выступления фокусников. Самые большие ловкачи в мире, они то здесь, то там, настоящие жулики. Только в «семерку» там не играют, этого нет, это наше кровное, румынский патент. А какой в Париже луна-парк в Порт-Майо! Это Ривьера в миниатюре, волшебная Ривьера с каналами и лодками.

— Йо-ва! — угрожающе, по слогам сказал Раду Стериан.

— Оставь, пусть говорит, — успокоила его Майя. — Говорите дальше, дядя Иова.

— Стакан мне, Глие-проныра! — развязно потребовал Йова. — И закрой окна, дождь начинается… Пока мы едем по Румынии, можете спать, моя госпожа, здесь вы все знаете. Только возле Фэгэраша пробудитесь на минутку, вспомните, что мы проезжаем Поляну Нарциссов. О белые нарциссы, весны очарованье! Впрочем, в Швейцарии мы еще увидим нарциссы, моя госпожа, в Веве, у Женевского озера, не доезжая Лозанны. Жаль, что Венгрию мы проедем ночью. Из-за расписания «Паннонии-экспресс» мы сможем любоваться замками графов Эстерхази и принца Евгения Савойского только на фотографиях, развешанных в нашем купе. Зато в Вене в нашем распоряжении десять часов свободного времени. А может быть, даже останемся там на недельку. Стоит! Вена — родина вальса — та, та, та, там, та, там… Музыка «Концертного кафе» и Пратера. In Prater blüh'n wieder die Báume — в Пратере вновь цветут деревья. Пратер всегда открыт, мы пойдем в Пратер. Reisenrad — огромное колесо, которое уносит тебя прямо в небо, и ты можешь видеть всю Вену. Желающих полно, но мы иностранцы, иностранцы хорошо платят, и нам находят два места напротив двух белокурых девчушек в хорошеньких шляпках и платьицах ярко-фиолетового цвета. Но вот мы покидаем Reisenrad, прелестные венки исчезают, а мы перебираемся в поезд с открытыми вагонами и поднимаемся на Монтань-Рюсс.

— Кончай, Йова! — вновь потребовал Раду Стериан.

На этот раз лицо его явно выражало желание схватить чистильщика за шиворот и пинком выбросить на улицу.

Но Йова, почувствовав в Майе защитницу, продолжал, нисколько не обращая на него внимания:

— Монтань-Рюсс, или русские горки, — это отвесные склоны, речки, виадуки, туннели, неожиданности на каждом шагу. Поднимаемся, спускаемся, возвращаемся вновь, сталкиваемся носами, скользим, валимся друг на друга, голова идет кругом, то вопим от страха, то хохочем. Это русские горки, аттракцион номер один Пратера. А есть еще Гринцинг, возле Вены, с кабачками среди виноградников. Туда мы пойдем вечером ужинать, там нам споют на ушко артисты, как, бывало, Пауль и Атила Хёрбигер, на венском диалекте, под аккомпанемент цитры. Гринцинг — жемчужина Вены, как Синая — жемчужина Карпат, а Бучум — жемчужина Ясс. А сейчас, дамы и господа, отправляется экспресс «Дунай-Восток»; наш маршрут: Филешть, Барбош, ЗагнаВэдень, Балдовинешть…

— Ну, это уже ерунда, — оборвал его прокурор, — что делать экспрессу в Филешти, Барбоше или Загна-Вэдени?

Йова страдальчески взглянул на него и втянул голову в плечи. Лицо его было похоже на кусок глины, забытый на солнце, такое же желтое и потрескавшееся.

— В таком случае, — сказал он, — Йова-неудачник откланивается. Будьте здоровы, живите прекрасно. А с тобой, Глие-проныра, с тобой мы еще встретимся на божьем суде, в Иерусалимской долине, у Оливковой горы. Узнаем друг друга по кольцу в носу.

— Таков уж этот Йова, — засмеялся Джордже. — Больше минуты не грустит.

— Кто он такой? — удивленно спросила Майя.

— Йова? Он же сам сказал — неудачник.

— Наверное, много поездил по свету.

— Да нигде он не был.

— Не может быть.

— Он тебе расскажет о каждой железнодорожной станции от Рима до Парижа, но сам нигде не был.

— Насчет Рима и Парижа не знаю, но в Вене точно был. Ведь только что мы в самом деле гуляли по Вене. Правда мы были в Вене, Джордже? — Она ласково взяла его руку.

— Были, — весело согласился Джордже.

Раду Стериан знаком попросил официанта повторить заказ.

— За ваше здоровье, — сказал он. — Terzo incomodo[5] пьет за ваше здоровье.

Джордже высвободил руку и посмотрел на него в упор.

— Дурак ты.

Раду втянул вино сквозь зубы, как лошадь, которую привели на водопой от пустой кормушки. Оттопыренный мизинец руки, которой он держал стакан, заметно дрожал. На лбу, возле самых волос, появились бисеринки пота. На шее заходил кадык.

— Майя, — тихо и с укором сказал Джордже.

Майя молча покачала головой. Ей вовсе не нужна моя любовь, понял Раду, так что напрасно Джордже отходит в сторону. Тогда, на пляже, где они познакомились и он, изображая песочные часы, сыпал струйкой ей на плечи горячий песок, тогда он чувствовал, что она хочет его любви, но теперь скрывает это, как скрывает плечи, которых он касался щекой, как скрывает свои пугающе бездонные синие глаза, как скрывает обклеенную афишами стену и липу возле нее, под которой они целовались, как скрывает узкие улочки с ветвистыми деревьями, где он плутал в поисках трамвая, после того как проводил ее до дому.

— Тебе нравится Джордже, Майя? — спросил он.

— Я хочу, чтобы мы были друзьями, Раду, — ответила Майя, и он понял, что Джордже ей нравится. — Скажи, чтобы нам принесли еще выпить, Джордже, — попросила она.

— Нет, — возразил Джордже, — пора идти.

— Я выйду один, — решил Раду. — Допью свой стакан, встану и уйду.

Он попытался, ко не мог пить. Внезапно он почувствовал себя обворованным, как будто его силой или хитростью лишили чего-то, что всегда было его неотъемлемой собственностью. И он не мог пить. Джордже сидел неподвижно, откинувшись на спинку стула. Между пальцами у него дымилась сигарета. Он считает меня идиотом, подумал Раду. Впрочем, я в самом деле веду себя как идиот. Майя принадлежала ему не больше, чем Дунай какому-нибудь охотнику на медведей из Бучеджа. Но тупая боль вперемешку с волнами гнева, покрывшими его лицо пятнами, тяжело давила на сердце. Он поднялся и поклонился.

— Мое почтение! Мое почтение, господин Консул…

— Решил копировать Йову, — сказал Джордже.

Раду Стериан вышел. Стеклянные трубочки, похожие на позвоночники, подвешенные к косяку двери, коротко звякнули. Крупные капли дождя скользили по ним: зеленые, красные, желтые…

Майя положила голову на плечо Джордже. Она дрожала. Растроганный, он погладил ее висок, синеватые волосы. Рука скользнула по уху, коснувшись сережки, похожей на монетку, и по нежной прохладной щеке. Джордже почувствовал детское желание дохнуть на эту щеку, как на замерзшее стекло, чтобы она отпотела и ожила. Если бы он мог заглянуть в ее душу, то узнал бы, что Майя, которая, казалось, была вся во власти вина и звенящих струй дождя там, за стенами бара, на самом деле мысленно провожает каждый шаг Раду, что неуловимая грусть заполняет ее, потому что расставание всегда тяжело.

— Майя… моя Майя, — сказал он ласково, но в то же время укоризненно.

Майя грустно окинула его взглядом и слегка отстранилась. Джордже молча смотрел на нее. Он с удивлением заметил, что в Майе есть что-то непостижимое, что она как дикий зверек в горах: бегаешь, ловишь его, и когда, кажется, он совсем уже в руках, вдруг — прыжок на соседнюю скалу, и меж вами пропасть. Казалось, что она постоянно стремится куда-то, но куда, не знает, да и в самом этом стремлении было что-то отчаянное и безнадежное. Джордже вспомнил, как она рассказывала о своем браке с Хермезиу. Она говорила об этом медленно и спокойно, как человек, наполовину сморенный сном, наполовину бодрствующий, когда он еще не угасшей частью сознания следит, как постепенно сонное оцепенение овладевает всеми его членами, и рассказывает при этом о своих ощущениях.

— Нас было четыре девушки в группе, и я одевалась хуже всех. Платье у меня было только одно, а туфли такие, что боже не приведи! И Хермезиу предложил стать его женой. Он был декан и завкафедрой, жена умерла за несколько месяцев до этого. «Перебирайся ко мне, Майя, но должен предупредить, чтоб ты не пугалась, у меня сердце справа, каприз природы»…

— Почему ты молчишь, Майя? — спросил Джордже.

— Майя… Майя, — сердито передразнила она. — Ты произносишь мое имя, как цыганки на Липсканах, когда продают пивные дрожжи перед праздниками: «А вот майя для пирогов!»

Он взглянул на нее обиженно.

— Извини, — опомнилась Майя, — я что-то нервничаю. Расскажи мне что-нибудь веселое.

Джордже молчал.

— Тогда скажу я. Я люблю тебя.

— На два-три дня, как Раду? — спросил он язвительно.

— Нет, с тобой другое. Я чувствую, что это — навсегда. Раду я только думала, что люблю. Хочу букет цветов.

— Тюльпаны?

— Хорошо, хоть не лопух или репейник, — засмеялась Майя. — Запомни, мне нравятся только азалии.

Джордже подозвал официанта и послал его за цветами. Тем временем оркестр начал программу. Играли модный фокстрот.

— Потанцуем? — предложил Джордже.

— С одним условием.

— Заранее согласен.

— На этой неделе возьмем палатку и поедем за Дунай. Останемся там на субботу на ночь и на все воскресенье. Хорошо бы пошел дождь, знаешь, такой — сплошной стеной и с пузырями; мы бы развели костер у входа в палатку, ты бы курил, суровый, как рыбак, а я бы варила кофе.

И они пошли танцевать, обнявшиеся и счастливые. Оба были в таком возрасте, когда грусть преходяща, а радость бесконечна…

Покинув «Золотой голубь», Раду Стериан побрел вверх по широкой улице, пустынной из-за дождя, который заполнял собой всю безбрежную ночь. Мокрый, покрытый мурашками, как будто голым вывалялся в сосновых иголках, он никак не мог стряхнуть с себя ощущение, что его предали и прогнали. Он влюбился в Майю мгновенно, не раздумывая и не рассуждая. Она вошла в него внезапно, лишив душевного равновесия, и теперь, так же внезапно потеряв ее, он испытывал мучительное и унизительное чувство, как в свой первый школьный день, во время войны, когда член санитарной комиссии обнаружил у него вшей за воротником рубахи.

«Ученик Стериан Раду, — громко провозгласил учитель, — у тебя нерадивая мать. Поднимись на кафедру, чтобы на тебя посмотрел весь класс».

И он, худой, костлявый, с расширенными от страха глазами, с трудом одолел две ступеньки, вымытые соляркой. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди, перепачканной шелковичными ягодами. Рубашка выпала из рук, учитель тростью подцепил ее и швырнул, как бесформенный ком.

«Вшивый!» — выкрикнула какая-то девочка из передних рядов, и это слово ошеломило его.

«Вши-вый!» — подхватили хором остальные дети, стуча в такт по ранцам, как по барабанам.

Потом они стали кричать, свистеть и улюлюкать, все больше распаляясь при виде слез, которые ручьями заливали его лицо. Загнанный в угол, он озирался с ужасом, и вдруг его пронзила мысль, что санитарная инспекция, может быть, отправится к нему домой делать дезинфекцию. Он тут же представил себе паровой стерилизатор, похожий на огромную серую гусеницу, как его завозят к ним во двор на лошадях из примарии, а вокруг слышатся голоса: «Не знаете, почему ошпаривают Стерианов?» — «Как же, в школе у их парня вшей нашли». Он словно увидел их пустую, разоренную комнату, их вещи, запертые в кипящем стерилизаторе, почувствовал их тошнотворный, прелый и кислый запах, услышал плач матери, срывающийся на отчаянные рыдания, и ему захотелось крикнуть: «Господин учитель, не надо, господин учитель!» Но не смог разжать сведенные судорогой челюсти.

«Вши-вый!» — вопили дети.

Оглушенный и уничтоженный их криками, он выбежал на улицу и кинулся домой, не разбирая дороги, перепрыгивая через штакетники. Матери дома не было, она ушла на уборку кукурузы, он похватал одежду, постельное белье, сорвал со стены полотенца, отнес все это в яму на заднем дворе и закидал землей, оставив снаружи только уголок покрывала. Он слышал, что вши не могут жить под землей, и ждал, приготовив бидон с керосином, когда они полезут на поверхность.

В тот первый школьный день он заболел лихорадкой, которая не отпускала его еще в течение четырех лет…

В квартире, которую они снимали вместе с Джордже Мирославом на втором этаже дома с окнами на Дунай, он нашел записку, просунутую под дверь. Главный прокурор города поручал ему заняться расследованием несчастного случая на деревообрабатывающем комбинате.

«Не позднее чем через два дня наше заключение должно быть в обкоме. Соберите как можно больше материалов и начинайте уже сегодня ночью».

Записка пришла очень кстати. Раду поменял костюм, накинул плащ и отправился в «Неотложку». Дежурный врач не допустил его к пострадавшему: у старика Фогороша перелом основания черепа, посещения категорически запрещены, в течение дня он уже трижды терял сознание, и теперь малейшее усилие может стоить ему жизни.

— Я все понял, доктор, — сказал Раду. — Дайте, пожалуйста, адрес его семьи.

— Вадулуй, 16, это возле доков.

Улица Вадулуй, вымощенная ракушечником, ведет прямо к Дунаю. Под дождем прижавшиеся друг к другу неказистые домики были похожи на сбившихся в кучу старушек, взявшихся за руки, чтобы не соскользнуть в реку, освещенную двумя пограничными прожекторами. Раду разыскал нужный ему дом, с двумя сливами у входа. Там уже было человек десять родственников, соседей, знакомых, собравшихся потужить о старике. Раду ожидал этого, он из опыта знал, что несчастье всегда притягивает людей. Но был удивлен, заметив среди посетителей и Йову-неудачника. Чистильщик сидел на скамеечке и лущил горох. Горошины он бросал в деревянную бадейку, а кожуру — прямо на пол. Рядом с ним, свесив ноги с кровати, сидела жена Фогороша — толстая, с расползшимся дряблым телом. Ее руки, покрытые коричневыми пятнами, бессознательно теребили конец платка, помутившиеся от горя глаза блуждали по сторонам. Все молчали, как будто собрались только для того, чтобы послушать, как монотонно стучит дождь по железной крыше.

При появлении Раду Стериана Йова, привыкший витийствовать по любому поводу, начал было, как обычно:

— Горе, тяжкое горе, товарищ Стериан. Прошу, приобщайтесь к нему и вы.

— Йова! — упрекнула его жена Фогороша.

— Это прокурор, — пояснил йова. — Фогорош был мне как брат родной, товарищ Стериан. Сделайте так, чтобы и камни оплакивали моего бедного друга.

— Да, — подтвердил Раду, — я уполномочен расследовать обстоятельства, приведшие к несчастному случаю, от которого пострадал ваш муж.

— К чему все это? — устало сказала женщина. — Он помирает. Упал с верхней площадки, головой прямо на цемент, кровь так и хлынула, и через рот, и через нос. Теперь помирает.

— Да может, и не умирает, — сердито вскинулся Йова. — Заладила одно: помирает да помирает, а может, ему еще много дней на роду написано…

— Помирает, — повторила женщина. — Мозги у него все перемешались, помирает.

— Ты то же самое говорила, когда во время ледохода он попал под лед. Целая гора по нему прошла, и ничего, не умер.

— А теперь помрет.

— Его одна смерть уже миновала, и сейчас все обойдется, вот увидишь. Говорю тебе, выкарабкается!

— Доктор сказал, что есть надежда, — солгал Раду.

— Правильно, — подтолкнул его Йова, — ободрите ее.

— Ну, если так, — сказала женщина, неуверенно, но с нотками надежды в голосе, — если, как вы говорите, сами доктора сказали, может, действительно обойдется.

— Да, у него крепкий организм.

— Вот видишь? — воодушевился Йова. — Человек, если он человек, должен высоко держать знамя надежды. Фогорош весь в отца. Старик тоже работал грузчиком в порту, бывало, грузит зерно, а объясняется со всеми по-итальянски. Ужас как его любили иностранцы! Только и слышишь: синьор Фогорош туда, синьор Фогорош сюда, все синьор да синьор. С синьором Фогорошем тоже однажды такой случай вышел. Вытянул он как-то бочонок баварского пива в «Олимпике», взял извозчика и поехал кататься. Возле скотобойни выпал из пролетки, а одна нога зацепилась за подножку. Скотина в кафтане, сидевший на козлах, ничего не заметил и тащил синьора Фогороша волоком по земле, пока не разбил ему весь черепок и не оставил без скальпа. Когда его подняли, старик был трезв и голоден и не прочь начать все сначала с турчаночками из «Аль-Калех»! Другой на его месте порадовал бы попов и отдал богу душу, а этому — ну хоть бы что, прожил потом еще целых десять лет.

— А мой муж помирает, — опять запричитала женщина.

— Да замолчи ты! — прикрикнул на нее Йова. — Ну почему он должен умереть?

— Там целые сгустки крови остались, на цементе, помрет он.

— Замолчи и не напоминай больше о смерти. Если мы все будем думать, что он выздоровеет, он действительно выздоровеет. Вот так. Лучше помоги товарищу прокурору наказать тех, кто виноват, человек за этим пришел. Выведите их на чистую воду, уважаемый товарищ Стериан, а то их послушать — так они там все ни при чем, а у самих даже перил нет на площадках. Покажи бумагу! — приказал он женщине.

Она поднялась и вытащила из коробки для будильника конверт с копией протокола о расследовании причин несчастного случая и показала Раду. Двадцать строчек печатного текста, из которого следовало, что во всем виновато стечение обстоятельств:

«В перилах нет производственной необходимости, сами грузчики никогда не обращались к руководству предприятия с просьбой установить их. С сожалением констатируем, что товарищ Фогорош не проявлял необходимых мер предосторожности, — факт, который подтверждается также тем, что на работе он редко пользовался специальным багром для захвата бревен».

Далее следовала очень сложная и запутанная фраза, в которой выражалось сожаление и все остальное, а под ней — подписи членов комиссии. На том месте, где должна была быть подпись председателя, стояло: Майя Хермезиу.

Раду Стериан побледнел и уставился на Йову.

— Ну? — спросил Йова.

— Эта бумага будет приобщена к делу, — ответил Раду, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

— Дело! — завопил Йова. — Заводится дело. Итак, господа, удалитесь с кровавой тризны моего друга. Заводится дело…

Со двора Фогороша Раду Стериан спустился к берегу по старой и скользкой деревянной лестнице, укрытой завесой плюща, в которой шелестел дождь. Он хотел выпить чего-нибудь, согреться в одном из небольших ресторанчиков, расположенных вдоль берега. Раду никак не мог забыть безнадежности и обреченности в голосе жены Фогороша. Это тревожило его, вызывало какое-то необъяснимое чувство страха, как будто за ним брела собака, не переставая скулить, заунывно и сиротливо.

В трех из пяти ресторанов были танцы. Издалека слышался грохот барабанов, какой-то моряк-иностранец предложил ему купить отрез материи. Раду косо взглянул на него и вошел в бар с двумя десятками столиков и сильным запахом ангорских кроликов, попавших под дождь. Официант подтвердил, что действительно пахнет мокрыми кроликами, потому что постоялец наверху разводит их в открытых клетках на террасе и балконе. Но если этот запах неприятен посетителю, он может спуститься в подвальчик, где тоже есть столики.

— Спасибо, я не задержусь здесь.

Раду заказал рюмку коньяку и, когда официант ушел, набрал, в телефонной будке номер «Неотложки».

— Фогорош, — сказал он, — скажите, пожалуйста, как себя чувствует Фогорош?

— Вы родственник?

— Нет. Я из прокуратуры.

— Он умер, — вполголоса сказал человек на другом конце провода.

Раду устало повесил трубку. Всякая смерть, даже когда она не касается нас непосредственно, вселяет в душу печаль, сострадание и немного устрашает.

Раду вернулся к столику и выпил свою рюмку залпом. Запах кроликов исчез на мгновение. «Он умер», — повторил про себя Раду слова человека из больницы и понял, что эта мысль поселилась в нем еще в доме Фогороша.

— Желаете еще рюмку? — услышал он голос официанта.

— Нет, — ответил Раду и попытался представить, как выглядел этот Фогорош при жизни.

Может, был похож на свою жену, говорят, когда люди долго живут вместе, они в конце концов начинают очень походить друг на друга. Но он так и не смог ничего представить, так же как никогда не мог представить своего отца, который умер за несколько месяцев до его рождения и от которого осталась одна-единственная фотография, где он был изображен еще мальчиком в рубашечке до колен. Раду никогда не мог поверить, разглядывая этот снимок, что он сын этого ребенка в короткой рубашечке и со взъерошенными волосами.

Он отогнал эти мысли, смерть Фогороша придавала особую важность расследованию, которое ему предстояло вести. Сейчас он очень жалел, что прокуратура именно ему поручила это дело. Майя и Джордже скажут, что он сам напросился, чтобы отомстить. Ведь он с самого начала подумал, а трое рабочих с комбината, которых он встретил у Фогороша, еще больше утвердили его в этом мнении: комиссия, где председательствовала Майя, свалила всю вину на пострадавшего, чтобы скрыть собственную халатность и несоблюдение техники безопасности: «Он умирает? Земля ему пухом! Но комбинат тут ни при чем, не нужно было этому Фогорошу рот разевать».

Но теперь его мучили противоречивые мысли. Он доказывал себе, что Майя, может, вовсе не хотела никого вводить в заблуждение — искренне убеждена, что Фогорош сам повинен в собственной смерти.

Домой он прошел через черный ход, чтобы избежать неприятного разговора с Джордже. Но предосторожность оказалась напрасной. Дверь в комнату была открыта, и длинная полоса света, белая, как мел, блестящая, как целлофан— он не удивился бы, если бы она зашуршала у него под ногами, — протянулась через порог до самого ковра.

Раду остановился и ждал, что скажет Джордже. Ничего. Склонившись над письменным столом, Джордже внимательно рассматривал вырезанную из куска каменной соли церковь, огороженную массивными стенами. Весовщик соляных складов нашел ее в транспорте из Тыргу-Окны и подарил ему. Работа была искусная, мастер, видимо, знал свое дело. Входная арка, с которой свисал круглый колокольчик, с язычком не больше булавки для галстука, опиралась на два инкрустированных пилона с темными прожилками песка. Дверной проем был шириной с ладонь и позволял видеть, что делается внутри. Высокие окна были уставлены цветочными горшками, на клиросе восемь стариков слушали священника, который проповедовал с амвона. В глубине дьячок, стоя на коленях возле бочки, лил вино в кадило. Здесь же, над алтарем, Богоматерь, молодая, красивая, в платочке, повязанном под подбородком, как у сельской девицы, строила глазки парню, который поднялся на цыпочки, чтобы зажечь перед ней свечи. Тот, зная, что на него смотрят, улыбался краем губ и как будто хотел сказать: «Эге, ну и штучка ты, однако, душечка Мария святая дева!» В каждой свечке сверкали, отражаясь в кристаллических стенах, кусочки кварца. Смешные детали были очень удачно схвачены и оставляли ощущение, будто тот, кто сделал эту церквушку, издевался над всеми святыми.

— Они все пьяные, — сказал Джордже, подняв глаза к двери. — Иди сюда, посмотри.

Раду перешагнул через порог. Его острое костлявое лицо потемнело от усталости.

— Пьяные вдрызг, — продолжал Джордже. — Поп того и гляди пустится плясать «цыганочку», а пресвятая дева Мария думает о чем угодно, только не о запахе ладана. Наверное, был пьян и тот каторжник, что сделал церквушку, а потом выбросил ее, осел, вместе с другими кусками соли.

— Почему каторжник? — спросил Раду. — Солелом.

— Какая разница?

— Соль добывают солеломы, это такие же шахтеры, как и всякие другие.

— Я думал, только эти, с ядром на ноге.

Джордже закурил.

— Я очень сожалею о том, что произошло между нами. Можешь меня обругать, если тебе будет легче.

— У меня не было времени думать о том, что произошло между нами, — ответил Раду, — я занимался расследованием. Некто Фогорош, один из приятелей Иовы, пострадал в результате несчастного случая.

— Фогорош? Я его хорошо знаю. Он пятнадцать лет был водолазом. Работал вместе с моим отцом. Сейчас на пенсии, но немного подрабатывает — на разгрузке бревен, кажется. Он обещал мне продать волшебный фонарь.

— Ничего он тебе больше не продаст. Сегодня утром он упал с верхней площадки, получил травму черепа, а час назад умер.

Джордже смотрел на него с ужасом. Не стоит ему говорить о Майе, решил Раду, тронутый его страдальческим видом, и ничего больше не добавил.

С утра Раду отправился на комбинат, обследовал место происшествия и констатировал, что два метра хороших перил с двух сторон площадки сделали бы невозможным падение Фогороша. Майи не было, она ушла в город, несмотря на то что он дал указание по телефону, чтобы ни один из членов комиссии не покидал комбината. Остальные, в том числе инженер по технике безопасности Дранов, толстый коротышка с блестящей кожей, похожий на обструганный и отшлифованный чурбан, продолжали утверждать, что Фогорош стал жертвой собственной неосторожности.

За час до обеда Раду отправился в прокуратуру, твердо уверенный, что смерть Фогороша — следствие халатности Дранова. Оставалось только выяснить, какую роль играла в этой истории Майя: покрывала ли она Дранова сознательно, и если да, то почему?

По дороге он завернул на улицу Вадулуй к Фогорошам. Вернее, он сам не заметил, как попал туда, движимый необъяснимым желанием увидеть, хотя бы и мертвого, этого Фогороша, во имя которого он должен восстановить справедливость. На воротах был черный креп, и весь дом стоял погруженный в траурную тишину. Проволочные сетки, ограждавшие палисадник, были убраны, чтобы не мешали проходу, во дворе плотник стругал Деревянный крест. Мальчишки, взобравшись на лесенку возле сарая, с живым интересом наблюдали, как исчезают за дверью женщины, пришедшие поставить свечку у изголовья покойника, как Йова-неудачник растирает в ступке пшеничные зерна для кутьи.

Раду вошел в дом вместе с Йовой — тот пропах пшеницей, как крестьянин, вернувшийся с жатвы. Этот запах в тишине, лишь изредка прерываемой вздохом, шарканьем или шелестом платья, казался Раду неестественным, как будто из другого мира, как из другого мира был и освеженный дождем воздух, голубой завесой опустившийся до самого порога.

Пламя свечей отбрасывало на стены фантастические тени, и Раду поморгал несколько раз, прежде чем глаза привыкли к их мерцанию. Потом он взглянул на длинный стол посреди комнаты, но не увидел Фогороша: гроб был закрыт крышкой. Наверно, сильно обезображен, подумал Раду и пожалел, что Фогорош так и остался для него только именем: Ион Фогорош, дело № X. Имя вызывает в памяти образ человека, имя Фогороша теперь будет вызывать в его памяти только несколько листочков «дела», и ничего больше.

Было душно от чадящих свечей, и Иова выскользнул на улицу. Раду хотел было последовать за ним, но, окинув взглядом комнату, застыл на месте. По другую сторону гроба, рядом с грузной женщиной, которая баюкала уснувшую у нее на коленях девочку, он увидел Джордже и Майю. Присутствие Джордже его не удивило: Фогорош был другом его отца. Но что здесь делала Майя? Он кивнул им обоим. Испуганная Майя подалась к плечу Джордже. Раду показалось, что все ее существо сконцентрировалось в огромных и бездонных голубых глазах. Волосы, причесанные так, чтобы закрывали уши, тускло отсвечивали синевой. Здесь, в атмосфере тишины и скорби, красота Майи волновала Раду так же, как запах пшеницы, исходивший от Йовы. Этот запах некстати вызвал в нем воспоминание о поле, присутствие Майи, прижавшейся к плечу Джордже, сбило его с толку, он забыл, где находится, и его лицо само собой расплылось в теплой улыбке.

В этот момент Майя была уверена, что Раду крикнет: «Майя, любимая!» — и в страхе прижалась спиной к стене.

Надрывный плач, вдруг раздавшийся в комнате, вернул Раду к действительности. Плакала жена Фогороша, склонившись над гробом и схватившись за угол стола своими покрытыми коричневыми пятнами руками. Растерянный Раду опустил голову, а женщина упала на колени и причитала какими-то непонятными словами, и рыдания ее уже не были похожи на рыдания, это была, скорее, песнь скорби, протяжная и хватающая за душу. Ее распущенные волосы, седые и редкие, как у всякой пожилой женщины, упали на лицо и на руки, обхватившие заколоченный гроб. Раду вздрогнул, вспомнив, как вчера вечером она рассказывала, что в молодости была служанкой в профессорском доме и каждый день намазывала голову клейстером, чтобы, не дай бог, ни один волосок не упал в посуду с едой. И когда он вновь посмотрел на Майю, она уже не увидела в его глазах сумасшедшей решимости, что так испугала ее.

Измученная горем, жена Фогороша упала на пол, и Джордже кинулся поднимать ее, а затем вывел на улицу, чтобы она немного успокоилась. В поднявшейся суете Майя подошла к Раду. Они смотрели друг на друга молча, наконец Майя тихо сказала:

— Раду…

— Почему ты здесь? — спросил он ее.

— Я пришла с Джордже. Не говори ему ничего о протоколе.

— Никогда не скажу, если хочешь.

— Спасибо. И не обижайся, что я не подождала тебя на комбинате.

— Я сказал Дранову, чтобы никто не уходил, я думал, он забыл тебя предупредить.

— Дранов предупредил всех, но я не хотела обсуждать это там. Сегодня вечером приходи к нам домой. Я буду тебя ждать.

— Хорошо, сегодня вечером я буду у тебя с Джордже. Надеюсь, я могу прийти с ним?

— Можешь взять и Джордже. Я приглашу еще кого-нибудь, чтобы занять его, пока мы спокойно вдвоем все обсудим.

— Этот ваш Дранов, — сказал Раду, — он что, думает, что прокурор носит в кармане пару наручников?

— Он боится.

— И ты боишься. — Раду взглянул ей прямо в глаза. — Поэтому ты и пришла сюда, к Фогорошам.

Она молчала.

— Ты и меня боишься, — продолжал Раду, — сегодня ты всех на свете боишься, — заключил он и покинул дом Фогороша, ради которого он во что бы то ни стало должен был восстановить справедливость.

Майя занимала весь первый этаж дома, расположенного в самом тихом, северном районе города. Во дворе росли три абрикосовых дерева, вишня и груша. К их ветвям был подвешен на латунных кольцах гамак. Этот маленький палисадник делал дом похожим на загородную виллу. Весь фасад его с улицы затенял огромный каштан с густой и пышной кроной. Благодаря этому в гостиной, обклеенной табачного цвета обоями, царил приятный полумрак. На Майе было шелковое декольтированное платье, открывавшее загорелые плечи с тонкими ключицами и красиво обрисовывавшее стройные бедра и маленькую девичью грудь. Она весело встречала гостей, представляя всем свою подругу-стенографистку, которая курила, развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. Звали ее Вирджиния, и у нее были золотистые, как песок, волосы, разбросанные по плечам, а длинная тонкая белая шея походила на ножку гриба. Улыбка постоянно блуждала в ее карих подрисованных глазах.

— Это и есть господин Консул? — спросила она Майю, когда та представила ей Джордже Мирослава. — А я о вас уже слышала. — И задержала его руку в своей дольше, чем следовало. — Садитесь здесь, возле меня, я хочу разглядеть вас получше. Детская мордочка, глазки как у куколки, и где вы только достали их, маленькое чудовище?

— Одолжил, — весело ответил Джордже и подмигнул Раду: ну как она тебе?

Раду устало передернул плечами. Черт бы ее побрал, выругался он про себя, прямо фонтан, из которого льется болтовня вместо воды.

— Что это такое, чудовище? — возмутилась Вирджиния, топнув ножкой. — Вы делаете знаки за моей спиной?

— Я попросил у него сигарету, — сказал Раду.

— Вы лжете, чудовище, но я вас прощаю. У вас тонкие губы — типичная черта человека, который хочет чего-то добиться.

Угадала, подумал Раду, хочу, чтобы ты помолчала.

— Что вы будете? — спросила Майя.

— Коньяк пополам с водой, — ответила Вирджиния. — И бисквит.

— А вы? — Майя повернулась к Джордже и Раду.

— Коньяк.

Майя вышла в библиотеку, оставив дверь открытой.

Расположившись в одном из шести кожаных кресел, в беспорядке разбросанных по гостиной, Раду мог наблюдать за ней. Майя открыла маленький переносной бар, сделанный в форме ромба с обрезанными углами и с зеркальными дверцами. Прежде чем вытащить бутылку, она быстро оглядела себя в зеркале и поправила прядку волос на виске. Он подумал, что сегодня Майя нарядилась для него, и эта мысль была одновременно и радостной, и горькой. Раду откинулся на спинку кресла и стал рассматривать книжные полки, уставленные томами в красивых золоченых переплетах, массивный письменный стол орехового дерева, освещенный тремя плафонами на высоких ножках, похожими на обуглившиеся деревья, потолок, расписанный стилизованными сценами ада, камин с решеткой и декоративными вертелами — и ему показалось, что среди этого сладострастного комфорта Майя больше не похожа на ту Майю с пляжа. Майя! — захотелось ему крикнуть, но ее уже не было, лишь примятый ворс на ковре в том месте, где она только что стояла, быстро распрямлялся, как трава, по которой пробежала лисица.

— Чудовище, — услышал он голос Вирджинии, — подвиньтесь поближе и слушайте совершенно потрясающую вещь. Смотрите, как он уставился на меня, — повернулась она к Джордже, будто беря его в свидетели. — Словно поймал меня с поличным. Так вы знаете Хермезиу? — вернулась она к своему рассказу. — Это блестящий специалист, влиятельный человек, одним словом, это незаурядное явление в его области; зарабатывает столько, что может озолотить Майю с ног до головы, но иногда такое отмочит, только рот разинешь. Вчера я думала — со смеху лопну. Представляете, где-то в половине двенадцатого звонит телефон. А Хермезиу сидел, где я сейчас. Я делала Майе маникюр, четыре часа ее прождала, маленькое чудовище, — погрозила она Джордже, — и тут звонит этот телефон. Хермезиу берет трубку и передает ее Майе. «Говори, девочка» — так он ее называет: девочка. «Алло… алло… Ярко-фиолетовое? Достал ярко-фиолетовую материю? Джордже, дорогой, ты такой милый мальчик». А телефонный шнур, здесь начинается самое интересное, проходит прямо по груди Хермезиу. Представляешь, она говорит с тобой, а шнур лежит у него на груди. С ума сойти, какая у него была физиономия. Майя, вне себя от радости, что у нее будет ярко-фиолетовое платье, начала скакать на одной ноге: «Ярко-фиолетовое, ярко-фиолетовое, я себе сошью ярко-фиолетовое». Ну, потом — «Пока, целую» и все такое. И вы думаете, на этом все кончилось? Нет, оставался еще Хермезиу. Он так пристально посмотрел на Майю, потом на телефонный шнур у себя на груди и говорит: «Ярко-фиолетовый цвет, девочка, напомнил мне, как я болел корью в детстве». Я думала, лопну от смеха.

Но реакция на рассказ Вирджинии оказалась совершенно противоположной ее ожиданиям. Джордже, красный как рак, нервно щелкал зажигалкой, безуспешно пытаясь зажечь от нее сигарету. Раду неловко молчал, сидя в кресле. Он переводил взгляд с телефонного аппарата в нише, выложенной внутри корой, как дупло, на взбешенного Джордже, затем на Вирджинию, изображавшую беспредельный восторг.

Все трое облегченно вздохнули, когда появилась Майя с подносом в руках. Хороший крепкий коньяк скользил в желудок, как огненная струя.

Джордже отказался от второй рюмки.

— Алкоголь на тебя плохо действует, чудовище? — спросила Вирджиния. — Вот и у меня то же самое: стоит выпить капельку — и уже готова.

— Мне что-то не очень хорошо сегодня, — объяснил Джордже, обращаясь к Майе. — Давайте выйдем, прогуляемся немного.

Они вышли. На первом же перекрестке им встретились две коляски. Джордже сел в первую и протянул было руку Майе, но та подтолкнула к нему Вирджинию, а сама направилась с Раду ко второй.

Лошади рысью понеслись по пыльной улице мимо казарм артиллерийского полка — горнисты трубили отбой, у ворот менялись караульные. Выехали на шоссе, ведущее к скотобойне.

Мы едем той же дорогой, что и старый грузчик Фогорош, подумал Раду и повернулся к Майе, чтобы сказать ей об этом. Но увидев, как ярко блестят ее глаза в золотистом свете луны, забыл обо всем. В эту минуту он чувствовал только, что Майя здесь, рядом с ним, в этой коляске, обитой старым, вытертым плюшем, с ним, а не с Джордже, и чувство радостного азарта охватило его. Дома, акации, стук колес, пахнущий тиной ветер с Дуная, луна в облаках— все это, вместе с его мыслями и чувствами, было одной песнью любви. Впереди дорога без конца и края, пройдет лето, наступит зима, лошадей выпрягут из коляски и запрягут в сани, и они опять полетят через снега, через поля, через замерзший Дунай, все дальше к заре, к бесконечности.

— Майя, — прошептал он взволнованно, привлекая ее к себе.

Но она отстранилась, и лицо его исказила гримаса отчаяния.

— Я не люблю тебя, Раду, — сказала Майя.

В эту минуту коляска внезапно остановилась, и Раду качнуло вперед; они доехали до старых ворот города, дальше дороги не было.

— Гони! — Раду вскочил на ноги и тряс извозчика за плечо.

— Дальше нельзя, — ответил тот. — Если хотите, поедем на ипподром, это направо… — И прямо через канаву въехал на беговую дорожку, пустив лошадей во весь опор.

— Я не люблю тебя, — повторила Майя. — Ты, я полагаю, ожидал другого от этого вечера, но я тебя позвала, чтобы рассказать о Дранове.

— Дранов виновен в смерти Фогороша.

— Да, — признала Майя, — это так, и я солгала, чтобы выгородить его, но теперь я знаю, что его уже ничто не выгородит. Мы учились с ним вместе и оба были самыми бедными в группе. Я солгала, потому что он был самым бедным в группе.

— Но ты солгала и еще один раз, Майя. Скажи, что это неправда и что ты любишь меня.

Он стоял в коляске спиной к извозчику и крепко держался за поручни, на которых кроваво поблескивали фонари.

— Скажи! — потребовал он еще раз.

Майя не ответила. В следующую минуту Джордже и Вирджиния с ужасом увидели, как мчавшийся по кругу экипаж сильно накренился, вот-вот готовый опрокинуться. Лошади неслись все быстрее и быстрее, от щебня на дорожке колеса издавали резкий, скрежещущий звук, похожий на частый дождь вперемешку с градом. Фонари уже не горели — разбились.

— Они себе шею свернут! — всполошился Джордже, но извозчик успокоил его, сказав, что его товарищ был когда- то жокеем в группе «красного дьявола» Черкасова.

— Он мастер своего дела, такие деньжищи огребал — будь здоров!

Коляска Раду и Майи вихрем пронеслась мимо них, оставив после себя запах керосина от разбитых фонарей. Раду все еще стоял, его лицо в свете луны казалось восковым. В конце второго круга он наклонился к Майе и попросил дрожащим голосом:

— Ну скажи, что ты солгала мне, Майя.

Перепуганная Майя отрицательно затрясла головой, и Раду почувствовал, как острая боль пронзила все его тело. Как будто он выпал из коляски, зацепившись ногой за подножку, и лошади тащили его по камням, как это случилось когда-то здесь же со старым грузчиком Фогорошем…

Поздней ночью Раду закрывал дело Фогороша.

«Прошу Народный суд города Г. предъявить обвинение инженеру Дранову, чье халатное отношение к служебным обязанностям привело к несчастному случаю, повлекшему за собой смерть рабочего Фогороша. Протокол, представленный комиссией по расследованию, назначенной предприятием, содержит неверные сведения и не может быть использован защитой обвиняемого».

В воскресенье в семь часов вечера, через три дня после описанных событий, Раду пил вермут на террасе бара «Золотой голубь» в компании Джордже, Майи и Йовы-неудачника. Был сухой августовский вечер, в воздухе звенели серые рои комаров. Днем Йова был на футбольном матче и теперь охрипшим голосом рассказывал, как болел за местную команду.

— Andiamo tripletta! — кричал Йова, — Вперед, тройка нападения! Andiamo, фурия латина… Пенальти… пе-наль-ти, kick, бей! Судья назначил пенальти, это верный гол, даже Рикардо Замора, лучший голкипер мира, тут иногда бессилен, а наши пробили мимо ворот. Нет у нас футбола, уважаемый товарищ Стериан… Эх, пани королевна, — повернулся он к Майе, — а ведь был и у нас когда-то настоящий футбол. На пасхальных турнирах я спал вместе с котами под трибунами. Капитаны выбирали ворота, чокаясь крашеными яйцами: «Христос воскресе», а потом — «Пожалуйста, болейте за нас, дамы и господа». Румыния была «фурия латина», ее боялись даже mascalzoni[6], чемпионы мира. А подите сейчас на стадион, царица кавказская, у игроков ноги заплетаются, это говорит вам Йова; богато звучит: Йо-ва (Глие-проныра, глаза бы мои тебя не видели), Йова — так называется самый плодоносный из сорока восьми штатов Северной Америки, хотя читается он иначе. Дайте мой стакан и опахало для кавказской царицы, чтобы отогнать комаров. Вы влюблены, пани королевна, и я вижу по глазам господина Консула, что вы скоро уедете вдвоем в свадебное путешествие. Только не на север, снега охлаждают любовь. Север! Что вы забыли на севере?! Шесть месяцев в году зима с весной спорят — и ни одна не одолеет. Правда, там есть кабаки с цыганами, которые поют тоскливо и жестоко: «Ох, любовь моя несчастная». А чтобы испытать любовь, нужно сто ночей под теплым небом. Прикажите — и я поведу вас к колыбели любви, под солнце юга, где столько птиц, что, когда они летают над водой, от их крыльев поднимается буря. Посмотрите, как клонится тростник от их полета. Это буря, но вы не бойтесь ее: ее принесли птицы с юга. Если у вас будет ребенок, научите его любить птицу-ветер. Эта птица никогда не опускается на землю. С рождения и до смерти она парит в небе. Спит в полете и падает, только сраженная смертью. Дождевые черви ненавидят ее, извиваются от радости, мерзавцы, когда она падает с окоченелыми крыльями. Пусть ваша любовь будет как птица-ветер, господин Консул, и тогда, где бы вы ни ступили, забьют родники. Сто ночей — это либо пустяк, либо вечность.

— Веди нас, Йова, — сказала Майя, с восторгом взглянув на Джордже, — Проживем одну ночь, как сто, и это будет вечность.

Она заплакала, и Йова, чтобы успокоить ее, заплакал тоже.

1962

Шум

Выяснив, кто — и зачем — устраивал за стеной этот адский шум, Тудор, пятясь, сошел по узкой, сырой и липкой лестнице, освещенной лампочкой в брызгах известки под колпаком на манер плевательницы, пробрался темным двором, наткнулся на открытый помойный ящик — тяжелый дух гниющих объедков, клочья собачьей шерсти, жирные мухи, — выскочил на пустую улицу, пахнущую солодом с пивоварни, и, сунув под мышку желтый портфель, побежал, прижимая локти к телу. Маленький крепыш в клетчатой рубашке, в штанишках с перекрученными бретельками, с куриным пухом в волосах словно бы гнался за ним. Его слова, враждебность в круглых глазах (он замахнулся н-а Тудора старой педалью от велосипеда), струйка слюны в уголке тонкогубого рта преследовали Тудора, травили, бились в мозгу. Он слушал мальчика напряженно, с раздражением— тот объяснял, зачем шумит, но для Тудора главное было — шум, а не какое-то там зачем, и вдруг, вздрогнув, он услышал собственный голос, делающий идиотское замечание, что в электрическое поле — метр на метр — посреди комнаты, где курсировал, пощелкивая и свистя у полосатых шлагбаумов, локомотив величиной с кошку, не надо пускать мартышку-голышку, которая почесывала себе морду лапой и кончиком хвоста.

«Она резиновая, — ответил мальчик, — ничего не испортит, я ее однажды подсадил в корзину к кроликам на рынке и надул деда Ангела — он решил, что она живая».

«Ну да, не испортит, видали мы таких, резиновых», — пробормотал Тудор, отступая к двери, и, задев за бронзовую ручку топорной работы, выскользнул вон…

Пробежав метров двести, он остановился.

Приятный вечер с «КРАСАВИЦЕЙ У РЕКИ».

Возле входа в ресторан, по обе стороны двери, — два фонаря в форме бочонков, внутри которых кланялось по гному в красных колпаках до пят.

Он вошел, не взглянув на ночного портье, заказал бутылку вина и выпил стакан, наполовину разбавив холодной, со льда, газировкой. Народу мало, полно свободных столиков, кельнеры мягко ступают по ворсистым коврам. Его приветствовал знакомый, Велогонщик, уединившийся в нише с каким-то здоровенным малым, который сидел к залу спиной.

— Все городские бухгалтерши понадевали кофточки из релона и поехали по сельским магазинам на инвентаризацию.

— Слышал, — пробормотал Тудор, морщась от этой затасканной остроты, и проглотил несколько маслин прямо с косточками.

У него было горько во рту — желчный пузырь пошаливает. Он повернулся на стуле, раздраженный визгливым смехом женщины, сидящей в компании трех офицеров, скользнул взглядом мимо пятерки отчаянно жестикулирующих музыкантов и длинно выругался про себя. Он знал, что если даст себе хоть на минуту размякнуть, то заплачет. Скоты, подтянули брюхо ремнем с пряжкой и думают, что… А что я думаю, не спрашивайте… Может быть, Гонщик прав: бухгалтерши уехали. Табачник с угла тоже весь день где-то пропадал: «Меня сегодня нет». Зеленщик написал мелом на ставне: «Ушел за товаром». И только я один застрял на месте. Гонщику не нравится моя комната — «Ну и что, что веранда и вид на Дунай? Сыро здесь».

Гонщик — красивый парень, фартовый, обожженный ветром, чемпион по шоссейным гонкам. В гостях у Тудора он усаживался на стул с железной спинкой и долгие минуты смотрел на грязный люк под дверным колокольчиком.

«Мне бы столько денег, сколько они напечатали в этой дыре. Но только настоящих, не фальшивых. Бакалейщик, что здесь жил, мало того что жулик, еще и лентяй, каких свет не видал, станок пристроил в подполе, под самой дверью, покупатель открывает, рычажок внизу — щелк, выскакивает банкнота, на обратном пути — еще одна. Все, выходит, жулики, а доход — ему. Охапками греб. На него даж е немцы вкалывали. Правда, немцы еще и за яйца платили. Эта улица славилась своими бочками. Немцы грузовиками вывозили яйца из сел, выбивали их в бочки, а скорлупу выкидывали. Вечером бочки закупоривали, вкатывали на пароход— и в Германию. Я был в Мюнхене, на гонке в два этапа, думал выйти первым, а вышел четвертым, застрял у одного барьера, они у меня пять минут украли. Доктор Аргирополь предупреждал меня за бильярдом: «Гляди в оба, душа моя, тебе утром подадут омлет, так вот, найди предлог зайти на кухню и посмотри: яйца целые или нет?» Аргирополю не кланяйся, он картежник, прибрал к рукам не одно состояние. Рассказать тебе историю с его дедушкой? У старика были часы на золотой цепочке метра три длиной; он оборачивал ее несколько раз вокруг шеи и опускал часы в карман жилета. Аргирополю он денег не давал, скряга, и Аргирополь каждую ночь откреплял по звену от его цепочки. И вот старик умирает — а он умер, поев инжирного варенья, — и спрашивает: «Две вещи я хочу узнать перед смертью: почему у меня больше не пролезает голова в цепочку от часов — что, у человека под старость голова распухает?» А вторую вещь не спросил, не успел. Аргирополь считает, что он бы и так не спросил, потому что уже давно выжил из ума. За два дня перед тем, как сказать это и умереть, он с Аргирополем гулял у памятника жертвам первой мировой и выразился так: «Все писано по воздуху, который течет между ног бронзового солдата». Спятил…

Рыжая, коротко стриженная девушка — на затылке два свежих пореза от бритвы — тихо подошла к Тудору и шепотом предложила контрабанду: американские сигареты по чудовищной для открытой продажи цене. Она несмело улыбалась, поблескивая влажными зубами.

Он погладил ее по руке и поцеловал в запястье.

— Присаживайся. И носи браслет там, где я тебя поцеловал. Там кожа сморщится раньше всего, когда тебе стукнет сорок.

— Покупаешь?

— Э-хе-хе! — И он скривился.

Гонщик, изобразив удивление, натянул берет на глаза и ущипнул себя за правое ухо. А Тудора понесло.

— Ты — дочь моряка, — он знал, что мелет просто так, но ему надо было говорить, потому что где-то пульсировала минута, которой он боялся, он слышал, как она бьется, чувствовал ее, как живое прозрачное око, — живешь ты на барже, вчера ты драила кастрюли на палубе, а я бросал в тебя с берега блестящими камушками. У тебя есть брат, он лодочник, лодочники — веселый народ, вчера, например, он играл с лисицей, учил ее прыгать через палку.

Девушка засмеялась, глаза удлинились к вискам — темные глаза с тяжелыми веками, невозмутимые, без выражения. Ударник из оркестра, попав в полосу зеленого света, повел страшной головой: изумрудные зубы, толстые зеленые губы, ввалившиеся глаза, — и вдруг тошнотворно запахло вином. Это в подвале раскололся бочонок — перебранка донеслась из-под пола, где помещалась кухня. Пахло вином, но также и гривой убитого льва. Тудор никогда не видел убитого льва, но мог поклясться, что это — запах убитого льва.

Он наклонился к девушке и сказал, что хочет промотать с ней всю наличность.

— Я поела, — ответила та. — А пить я не пью. Да и ты пить не умеешь.

— Не умею, верно, но зато деньги у меня водятся. Мне случается хорошо заработать, а потом все протранжирить — я ведь до двадцати лет обходился одной парой башмаков, надевал их только на выход, по воскресеньям, а три дня в неделю сидел во дворе под липой в деревянных колодках, чтобы лапы не росли. Я, понимаешь, не мог рисковать — младший брат поджимал.

— Можно сигарету? — спросила девушка.

Рассказ ее не занимал, она только что переспала с ударником, а вчера вечером видела его на дамбе с женой, у которой были кошмарные ноги — смотреть тошно.

— Они твои, ты же мне заплатил, — напомнила она.

Тудор не курил. Он вскрыл пачку и вытряхнул из нее на стол сигарету. На девушке была белая блузка с широким кружевом. Большие глаза стали грустными. Она вдохнула дым так глубоко, как будто хотела процедить его через легкие, потом вытолкнула в полураскрытые губы прозрачную струйку, поднявшуюся к потолку.

В этой блузе она как русская из прошлого века, подумал Тудор. Из степной губернии. Она сидит взаперти, в усадьбе, где пахнет кислой капустой и валенками, сидит за полночь у печки, плетет — кружева? воспоминания? — и ждет какого-нибудь Вронского. Веет ветер, перемешивая березы, солому с изб и волков, вышедших на добычу, звенят бубенчики, и входит этот самый Вронский, пьяный, усы всклокочены вьюгой, вносит запах водки, мороза и огурцов и собирается на охоту, он при ружье и с борзыми, ружье он чистит, а борзых пинает сапогами, с которых течет грязь, и говорит о Санкт-Петербурге, — но она ждет другого Вронского, и, когда этот Вронский уйдет, довольный, веселый, топая своими сапожищами сыромятной кожи, она будет ждать снова, не того Вронского, который есть, а того, который живет в ее воображении и которого, может быть, вообще не существует — да наверняка не существует, она сама придумала его лицо, слова и его любовь, и будет ждать все свои зимы, и угаснет, так и не дождавшись, счастливая, что ждала, простив ему. «Господи боже, — прошепчет она, — прости его и помилуй».

Тут он схватил ее за руку.

— Как тебя звать?

— Лючия.

— У тебя галлюцинации когда-нибудь были?

— Нет, я сплю хорошо.

— Галлюцинации не имеют ничего общего со сном. Они случаются от усталости… или когда ты этого очень хочешь. Я сейчас разглядывал лепнину на потолке и ждал, что в каждой розетке расцветет по ангельской головке. Собрался, сузил глаза, все выкинул из головы и ждал.

— Ангелов ждал? — с любопытством переспросила она. подпирая подбородок рукой.

Сигаретный дым касался ее висков и путался в волосах, как туман. Голова расстрелянной, подумал он, с которой никак не расстанется смертоносный пороховой дым.

— Вместо ангельских мне явились только головы управдомов. В каждой розетке по голове управдома.

— Бред какой-то, — тихо проронила она.

— Да нет, не бред. Это другое. Как тебе сказать? Ну вот, например, мне один раз приснились комары, и потом я два дня чесался.

Прошел кельнер со стаканами на подносе. Тудор остановил его.

— Скажи трубачу, чтобы сыграл «Из старого железа новые ножи». Это марш, от которого управдомы без ума.

— У них своя программа.

— Я заплачу, если нужно.

— Не слушайте его, — вмешалась Лючия, — он шутит.

Кельнер удалился.

— Тебе бы только попаясничать, — сказала девушка. — Что у тебя там за работа?

— Где — там?

— В Бухаресте. Сразу видно, что ты столичная штучка. У вас, столичных, что на уме, то и на языке, и такой вид, будто вам на все наплевать. Вам что, правда на все наплевать?

— В Бухаресте я не работаю. Я там продаю, пытаюсь. Не очень-то продается. Когда я хочу работать, я уезжаю. Я художник.

— А, вот ты почему про ангелов, потому что вы церкви расписываете.

— Это было бы неплохо. Если б было. Я собирался расписывать стену в одном деревянном монастыре, есть в Олтенни монастырь, весь из дерева, а со мной договор расторгли. У меня брат — учитель, лет пятнадцать назад напился и спел «Королевский гимн».

— Его посадили?

— Нет, пожаловались директору. А тот разложил его на полу в учительской и — ногами. Полчаса пинал, еще трое учителей смотрели, а братец не пикнул, терпел. Я, как узнал, больше видеть его не могу. Лучше бы он в тюрьме отсидел. Я про него рассказал одному знакомому, а тот пустил эту историю дальше и…

— И у меня есть брат. Он в армии, капралом. Ой, как же его оболванили! Он приезжал в отпуск, голова — под ноль. Мама плакала, я хотела купить ему парик, а он деньги взял и пропил. Каждый день напивался и есть ходил только по дружкам. На дорогу я ему дала копченых карпов, четыре штуки, так он две штуки продал в поезде, нам один знакомый рассказал. Что поделаешь, прилипли дурные привычки. Я его очень люблю. Когда мы были маленькие, мы осенью жалели тополиные листья, что они желтеют и падают, натаскивали их в комнату и складывали под кровать, чтобы они не мерзли. Он столяр, полирует стулья, столы, оконные рамы тоже делает. Я от него узнала, что замазкой стекла обмазывают только изнутри, чтобы она от дождя не испортилась. Сначала он хотел стать кузнецом, но по нынешним временам это уже не ремесло, правда?.. Ой, — она испуганно сжалась, — Гонщик к нам идет.

— Добрый вечер, — поздоровался Гонщик, пододвигая себе стул. — Я смотрю, Лючия, ты постриглась. — Он повернулся к Тудору. — Когда разговариваешь с Лючией, держи наготове палку, как со змеей.

— Замолчи! — прикрикнула на него девушка. — Молчите и оставьте меня в покое.

Фраза прозвучала по-библейски, она повторила ее еще раз, низким от нескрываемой ярости голосом.

У Тудора дрогнули тонкие, с синевой губы и кончик острого носа. Гонщик самодовольно улыбался, поигрывая могучими лопатками. Улыбка портила его точеное лицо, ломая твердость линий.

«Чему радуешься, кретин?» — хотел сказать ему Тудор, но тут распахнулась дверь на веранду, и он промолчал.

За верандой открывался смелой кистью набросанный вид: из мелких тучек, застрявших в ночной бездне, из маленьких, аккуратненьких, как прически юных женщин, тучек вылетали бледно-лиловые молнии — поцелуи огня из дула мушкета. На веранде в диких корчах бился некий господин во фраке, и как бы отделившись от его конвульсий, в ресторанный зал вошла женщина в длинном тафтяном платье и прошла мимо Тудора, неся в руке вазу с искусным орнаментом, которая в мягком свете, шедшем от рук и глаз женщины, казалась веткой, принявшей на отдых голубое солнце, негреющее, бессильное, но искрящееся голубым светом, как сгусток небесной пыли из сна.

— Жонглирует и торгует орешками, — сказал Гонщик.

— Что? — скучно переспросил Тудор, глядя на типа в черном, который отбивал тустеп уже в зале.

— Я хочу, чтобы вы меня послушали, — начал Гонщик, — У меня решающий момент в жизни. Хочу жениться.

— На ком? — полюбопытствовала Лючия.

— На аэропортовской кассирше из второй смены.

— А, на этой дряни с тощими ляжками, — презрительно бросила она.

Для Лючии все женщины были «дрянь с тощими ляжками».

— Ты себе слишком много позволяешь. — Гонщик разозлился, — Это, конечно, не бог весть что, Тудор, но говорит она красиво, я думаю, она слова нарочно из книг вычитывает. Сегодня она сказала мне, что видела, как я еду, и что у нее сердце прыгало, как ягненок. Конечно, будь я поумнее, я бы женился на Юлии, это бегунья на стометровку, теперь она летает Бухарест — Париж, а я, раззява, упустил случай, был бы сейчас одет с иголочки и при машине. Но машина у меня будет. «Дрянь с тощими ляжками», как ты ее, Лючия, обозвала, на этой неделе тоже полетит. Сте- вардессой, — Он так и сказал. — Разбился самолет с рейса на Франкфурт, и освободилось два места. Партия — лучше не надо. Аргирополь советует завтра же подавать документы. Тряпки, деньги, а когда уезжает, так уезжает без дураков. Подозрения подозрениями, а с неба она вернуться не может… Которые на земле, у них всегда нож за поясом. Другое дело — стевардесса. Полетает с годик, напривозит всего, а потом пусть летает, сколько летается, в один прекрасный день все равно разобьется. Сорок восемь тысяч девятьсот леев страховка. Что скажешь?

— Какая разница, что я скажу. Ты все рассчитал.

— Верно, — согласился Гонщик, — Но я хотел с тобой поделиться, а ты, я вижу, не в настроении. Я тут с одним мебельщиком, у него свои пружины и шпагат, мне шланг для бензина достал… — Он обернулся к Лючии. — Дуется, потому что не может нарисовать, что хочет. Идеи у него все какие-то завиральные-не знаю, говорил он тебе или нет, мне говорил, я не очень-то разобрал, что к чему. Какого черта ты тут с ней, если ничего ей не говоришь? — напустился он на Тудора.

— Она похожа на мою сестру, которая повесилась, — сказал Тудор, и его губы раздвинулись в вымученной улыбке.

К чему это я? — подумал он и вдруг увидел, что у Лючии действительно внешность Олимпии, не той Олимпии, которая повесилась, а Олимпии, какой она стала бы сегодня.

— Она была молодая? — спросила Лючия. — Как же можно себя убивать?

— Чушь! — сказал Гонщик. — Незамужние девицы всегда ближе к смерти, чем старухи в семьдесят лет. Я вас покидаю, мебельщик зовет. Ты можешь ей рассказать про картины, Тудор, она тебя послушает, у нее ведь тоже завиральные идеи, только как бы ей не погореть на контрабандных сигаретах. Мне будет жаль, мы однажды вместе вышли в вольт, зимой, на дне рождения у дочки начвокзала, ночь веселились, а утром принимали ванну высоко, в водонапорной башне. Кто потерял там браслет, Лючика?

— Не знаю, — огрызнулась она. — Иди.

— Ах, Лючика, когда у меня будет целая бочка денег, чтобы сотенные лежали грудами, как виноградные листья на протравке…

— Иди, — попросила она устало.

— Я-то иду, а ты застряла на месте, в то время как все давно ушли вперед… Этой образине позолотили ручку. — И он кивнул на женщину в тафтяном платье, которая вертелась на табурете пианиста, дробно притоптывая и прижимая к грудям бутылку шампанского, посланного ей с одного из столиков. Бутылка была откупорена, белая пена выплескивалась на потную нарумяненную кожу.

— Смотри, — сказал вдруг Тудор, указывая рукой на потолок.

— Ты болен, — заметила Лючия. — Пить не надо было.

Он уронил руку на стол и спросил:

— Ты что же, ничего не видишь?

— Что мне видеть? — ответила девушка, а сама подумала: сумасшедший.

— Управдомы. Смотри, в каждой розетке по голове. Управдомы, здоровые, мордатые.

— Я ничего не вижу.

— От них несет водкой, ноздри дрожат от аппетита. Я куплю корзину орешков и подарю им. Они все уплетут, вот увидишь.

— Расскажи мне про свою сестру, которая умерла, — попросила Лючия. — Она на себя руки наложила из-за любви?

— Я думаю, она просто играла. Со всяким может случиться — играешь и умрешь ненароком.

— Да ты что. Я хочу жить, я боюсь смерти.

— А знаешь вот это? — сказал Тудор. — «Вытекли глаза у ивы, только мертвые красивы»? — И еще он сказал: — Был четверг на страстной неделе…

И стал четверг, и поднялся ветер с востока от Рымни- ку-Сэрат к Бузэу, и налетел на четверку крестьян, собравшихся на пустыре перед примарией. В серых фуфайках, с карманами, раздутыми от табака, бородатые — у одного на щеке шрам в форме лошадиного копыта, — вертятся вокруг акации, на которой висит Олимпия. Наверху Тудор рубит топориком пеньковую веревку, захлестнутую на ветке. У Олимпии к платью приколоты шафраны, пахнет дном оврага, волчьим логовом. Весна стоит гнусная, ночью украли четырех лошадей, расцвели абрикосы, над выгоном блуждает белесый пар, на рассвете Олимпия вышла позвонить в колокола к утрене, к двенадцати коленопреклонениям, и не вернулась…

«Я глазел в окно, — рассказывал потом примарь, — и вдруг как заору, сунулся головой в стекло, раскровенил себе физиономию. Висит — не падает, не на качелях качается— мертвая! А я перед этим только что подумал: что за ночи, луна желтая, как буковая древесина, и под ней колокола — будто не из железа, а из травы, будто птичьи гнезда… Такая молодая — и сунула голову в петлю! Руки белые, наверное, только-только вымыла их в росе. Господи, прости ее душу грешную».

— Это было давно, — сказал Тудор, — я уже хорошенько всего не помню, играли лэутары, а учитель плакал во дворе, на колоде. Я убрал дерево, на котором она повесилась, калачами и яблоками и сверху смотрел на усадьбу. Зимой там застрелился молодой барин. Понаехали гости, он пригласил пройтись свою бывшую жену, шел снег, они гуляли под деревьями, и все думали, что они помирятся. Потом она вернулась в дом — озябла, он остался на снегу и застрелился под кустами роз, и на месте, где он умер, снег стал красным-красным. Она стояла у окна в лиловой шали на плечах и смотрела… Но это никакого значения не имеет, — добавил Тудор, разливая вино по стаканам.

— Ты должен расписать церковь — за сестру, — решила Лючия. — Непременно должен.

— Потом, — ответил Тудор, — сейчас я хочу заняться другим, я хочу нарисовать шум, понимаешь?

— Зря, — сказала девушка, — шума не видно, ты хочешь то, чего сделать нельзя.

— Вот и Гонщик заладил: «Ты всегда хочешь то, не знаю что». Так не надо думать. Слишком много на свете дураков, которые так думают, а по-другому никто не пробует. Я в вашем городе три недели — и две из них не знаю ни сна, ни отдыха, ни работы. Я живу в комнате, где застрелили человека, потом его взвалили на мула и увезли — сейчас о нем уже никто не помнит, об этом бакалейщике. У меня там камин; пуля, которой в бакалейщика стреляли, разбила плитку, я вчера взял молоток и долото, чтобы ее заменить. Но меня как караулил кто за стеной — тут же поднялся вой и стук железом о железо. Битых две недели я терплю вопли и грохот, но на этот раз старались особенно, я просто взмок, вышел во двор, обогнул дом, поднялся по темной лестнице и позвонил, и какой-то ребенок чуть не запустил мне в голову педалью от велосипеда. Я ему: «Что ты орешь? Две недели не даешь жить!» А он мне: «Сначала ушел папа, и мы орали вместе с братом, мы шумели, чтобы по нему не скучать. А вчера ушел и брат, теперь я должен шуметь за двоих».

— Куда же они делись? — спросила Лючия.

— Про отца он ничего не мог сказать. А брат — в исправительной школе: украл пирожные в кафе. Он хотел взять и удрать, но не удержался, умял на месте четырнадцать штук и с раздутым животом уснул за прилавком, на мешке с мукой. Утром его долго трясли, пока разбудили. Он ни с кем не ладил, только с собаками, с ними он играл, учил их делать сальто и ползать на брюхе за мышами. Когда утром он выходил из дому, два десятка собак ждали его у ворот, чтобы проводить до школы. В двенадцать они поджидали его у школы и провожали до дому. Не знаю, держали ли вы собак, мы держали, собака — самое чувствительное животное. Есть люди, которые говорят с птицами, я думаю, что этот мальчишка знал собачий язык. Может быть, собаки считали, что он тоже собака, а может быть, он сам считал, что он — собака.

— Пошли, — сказала девушка, — поздно, скоро начнет светать, и тут духота, в этом кабаке.

— Пошли, — согласился Тудор и подумал, что с вечера глаза у него были на мокром месте, а сейчас он ничего не чувствует, на душе пусто.

Он прошел между столиками вслед за Лючией, прижимая портфель к ноге, скользнул взглядом по гипсовым розеткам на потолке, сунул гардеробщице в руку горсть монет и набил карманы орешками — мелкими, кофейного цвета, как каштаны, только шершавыми на ощупь. Небо над рекой было высокое, дикое, девушка взяла его под руку и повела к краю дамбы, откуда начиналась песчаная коса, а ему мерещилось, что он вот-вот наткнется на какую-нибудь падаль под кустом. Лючия сняла платье и осталась голой — чтобы искупаться — и велела ему раздеться тоже, но он отговорился, что болен, прислонился спиной к каменной стене и смотрел, как она пробует воду ногой. У нее было ленивое белое тело, больше чувственное, чем ленивое, оно колыхалось на ходу, выдавая свою натуру — натуру аморфной массы, не способной на отказ.

— У меня там мыло в сумочке, подай, — попросила она.

Тудор раскрыл сумочку, вынул мыло, завернутое в бумагу, и подал ей. Она посмотрела на Тудора, смеясь, не стесняясь того, что голая. У нее были большие груди с желтыми следами старых укусов, душистые и прохладные, она тряхнула ими, пытаясь зажечь его, но он отступил, не глядя на эти грубые отметины, как будто он знал ее, как жену, многие ночи, и, отступая, он закрыл глаза, и перестал быть там, на берегу реки, и оказался в поле. Горизонт был подвижный, и он мог отодвигать его, куда хотел, и с ним были двадцать собак и мальчик, который стерег собак и говорил с ними, а собаки понимали, потому что и мальчик был собакой.

— Я хотел вам сказать… а идите вы ко всем чертям. Собрались купаться, а мне ни слова?!

Это был Гонщик. Он избавился от своего ресторанного приятеля и стоял на каменном краю дамбы, подрагивая мускулистой ногой. Прозрачный утренний воздух с запахом тины струями обтекал его. Тудор не обернулся, а только завел глаза и подумал, что ему двадцать восемь лет и что он никогда, даже если проживет шестьдесят или семьдесят, не сможет нарисовать шумы, их нарастание и агонию и только обречен постоянно их слышать. Да, обречен слышать их постоянно.

— Ты купил орешков, — сказал Гонщик. — Угостишь?

— Бери все, — сказал Тудор и вывернул карманы.

И Гонщик принялся колоть их камнем.

1967

Дрофы у студеного родника

Умиротворением и покоем веет от озера, на берегу которого стоит мельница, давшая нам приют. Февраль. Два дня и две ночи подряд идет снег, и по его белому царству среди мохнатых елей бродят разве что Косолапый медведь да Серый волк. И у нас кто-то ходит и ходит по мельнице, скрипя новыми сапогами. Остановится возле иконы, прикроет двумя пятнышками кровоточащего зимнего солнца черные раны на ладонях распятого Христа или, шутя, спрячет лицо Искупителя под густой тенью, похищенной у ночи… Потрескивают поленья в печке, роится огненная мошкара. Попугай, сидя в гнезде посреди настенного коврика, держит в клюве черный листок, а по обе стороны от него два важных павлина с пестрой бахромой хвостов свирепо поглядывают на фарфоровую кошку, примостившуюся в изголовье кроватки и готовую облизать золотые сережки Руксандры. Девочка лежит, свернувшись калачиком под теплым одеялом, и улыбается — надо бы погладить киску, похвалить за то, что умыла сережки, теперь они ни за что не пристанут к липким рукам жадных разбойников. На разбегающиеся летние тропки похожи ячменные колосья и пахнут миндалем. И странен этот весенний запах в морозный день, когда ветер воет в прибрежных ивах и звякает санной упряжью, которая мечтает под соломенным навесом о северных оленях и собаках. Пиликает на стеклянной скрипке сказочный сверчок в черном бархатном кафтане.

— Перестань, надоел! — кричит Руксандра. — Ты мне спать мешаешь!

— А как же школа? — вступаюсь я за сверчка.

— Школы нет, — отвечает Руксандра. — Вчера мы с Ионом Лэстуном из нашего класса натерли школу свиной шкуркой, и ночью ее сгрызли собаки.

— В прежние времена, — вмешивается в разговор моя мать, которая Руксандре приходится бабушкой, — в прежние времена за такие проделки детей наказывали, ставили в угол на колени.

— Хочу на колени, хочу в угол! — кричит девочка, заплетая косички. — Только усыпанный бриллиантами!

— Утром мне встретились четыре снеговика, — приоткрываю я заманчивую дверцу в сказку.

— Четыре снеговика? — удивляется Руксандра.

— Да. Они спустились под мельницу играть в бильярд.

— На этой мельнице нет ни минутки покоя, — жалуется девочка.

— Настоящий, полный покой бывает только в первый день мира, — заявляет бабушка. — И больше никогда.

— А потом солдаты достают сабли и вырезают из дерева красивых женщин, — подхватывает Руксандра.

— Что за глупости ты говоришь? Откуда это? — возмущается бабушка.

— Так мне сказала Жоица, и еще сказала, что я пахну пшеницей и травой.

— Непутевая она была, твоя Жоица. Забудь про нее.

— Не могу.

— А ты закрой глаза и представь: можжевеловая ветка входит в комнату и приносит желтые ягоды, похожие на лампочки под шелковыми абажурами.

— Не хочу закрывать глаза! — упрямится Руксандра. — Не хочу! Стоит мне закрыть глаза, я вижу Жоицу и прорубь, а на шее у Жоицы — колокольчик, как у коровы. Зачем она утонула?

— На дне озера растет перечное дерево, — увожу я разговор в нужное русло.

— И под ним мятные человечки точат кинжалы. А потом они идут на бой? А зачем они воюют?

— Чтобы зима помолодела. И победителя мы поселим у нас на мельнице.

— И его собак тоже?

— У него всего одна собака, и ест она перепелиные яйца.

— А победитель всегда хороший?

— И хороший, и добрый, и справедливый. Чем бы он мог провиниться?

— А мама говорит, что ты провинился, когда выпустил духа из бутылки. Это правда?

— Если я и провинился, то когда поливал вином мясо на жаровне.

— Как ты чудно говоришь, я тебя совсем не понимаю.

Как только мама уходит на работу, ты как-то чудно разговариваешь.

— Иначе бы ты долго не вставала и всегда опаздывала в школу.

— Не пойду в школу, пока не расскажешь про Жоицу.

— Ровно два дня назад, когда вдруг пошел снег, Жоице исполнилось триста лет.

— А до этого сколько ей было?

— А до этого ей было всего-навсего шестьдесят.

— Ой, что это она так состарилась за одну ночь? — удивляется Руксандра.

— Кто видел мою можжевеловую ветку? — спрашивает бабушка.

— Она спустилась под мельницу, чтобы дать прикурить снеговикам, а то у них трубки погасли.

— Я за ней сбегаю! — предлагает Руксандра и бегом спускается по ступенькам.

Руксандре шесть с половиной лет, нет слаще взгляда ее карих глаз цвета золотистого меда, и веет от нее пронзительной чистотой и свежестью талой воды.

Я стою у окна. На дворе хмуро. Вьюжит. Ветер пышет злобой, заставляя трепетать деревья. Терзаемый ветром, стойко несет свой тяжкий крест многорукий мученик — чертополох. Около этого чертополоха на берегу озера и остановилась Жоица, чтобы завязать потуже платок, когда пришла к нам с полной корзиной первых яблок. «И чем вам эта мельница на гору приглянулась, что вы из-за нее город оставили? Маками полевыми? Или тропкой, что мимо них бежит напрямик в озеро? Или хмельным запахом цветущего чертополоха? Как у тебя хватило духу забраться в такую глушь? На том берегу у озера в ложбинке уснул жеребенок, и коршуны долбят ему копыта — зачем? Только не говори мне, что они хотят проникнуть в тайну бега, я тебе не поверю. Зачем им нужны копыта жеребенка — и зачем им бег? Почуяв опасность, они простирают гигантские крылья и улетают прочь…»

— Человек умирает, чтобы упокоиться в траве, а Жоицын покой искромсали прожорливые рыбы.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Мама вошла и впустила в комнату снежную вьюгу, что давно, как собака, скреблась в нашу дверь. Вспыхнуло и затрепетало пламя в лампе, и разом треснули в печке оба яйца, что пеклись на завтрак Руксандре. Мама перекатила их деревянной лопаткой на тарелку и сказала, глядя на меня привыкшими к скорби глазами:

— Две недели подряд ей снился летний вечер, и липы вдоль длинной улицы, и яркие фонари, и мечущаяся над улицей черная птица.

— Пал с неба коршун и унес зеленую искру, высеченную бегом. Бывает, мы и сами гасим эту искру черным лоскутом сна.

— Все не так сложно, — говорит мама, — все гораздо проще, но Руксандре лучше не знать об этом. Ребенка надо прятать от беды в соломенный карман колосящегося поля.

— Мама, — говорю я, нежно обнимая ее за плечи, словно я опять маленький и вплетаю ей в волосы ковыль, — мама, мне шесть с половиной лет, объясни мне, почему Жоица утопилась?

— Она обернулась покровительницей странников, святой Пятницей, и пошла разыскивать отбившегося от стада олененка.

— А за нею следом лиса безногая, аист на костылях и змея бесхвостая.

— Не веришь? Что ж, скажу тебе правду: она пошла доставать из озера загубленную дорогу.

— Ту, что ослепла от проклятий?

— Дорогу в никуда… В первую весеннюю ночь ежи выходят собирать улиток с листьев шалфея, а бронзовый месяц превращается в рыжего жеребенка, и ветер подхлестывает его кизиловым прутиком. Окончив пир, ежи уходят, и на праздник собираются шестнадцатилетние парни. Они закалывают козла и жарят его на вертеле. Потом меряются силой в кулачном бою. Минует час боя, и жеребенка подводят к чаше горького меда, мед капает с мордочки жеребенка, и, опустившись перед ним на колени, каждый получает свою каплю и приносит клятву братской верности, которую не нарушит и под пыткой. Старик дает каждому по пять былинок диковинной травы, и они, надрезав руку, прячут ее под кожу, а дальше — вольница! Вскочив на коней, парни угоняют табун стригунков в горы. Туда, где стоит монастырь у источника. И получив плату, оставляют лошадей. Потом они спускаются в город Брэилу и находят каждый по нраву подружку. Дорога их прячет и не выдает следов. Большая дорога только разбойникам и служит, а ты идешь и идешь, не видя ей конца, и некуда скрыться от палящего солнца, а у колодезного журавля возле корчмы Флорики, пока ты пьешь воду, глядь — дорога свернулась, подкатилась к стойке и заказала тень и прохладу. А князь потребовал вина.

Какой князь?

— Здешний. Дорога получила тень и прохладу, князю принесли вина, а Флорика залилась звонким смехом, пронзив тебе сердце молнией фиалковых глаз. Корчма приютилась в дупле старого рожкового дерева, и свод ее был из красного сургуча, который врачует древесные раны и сберегает дереву жизнь. Искрящиеся воды Дуная замирали у порога корчмы, не решаясь в нее войти, — будто женщина, вымокшая на дожде, — и лишь забрасывали внутрь робкие блики. Сидя за деревянным столиком, ты листал страницы времени и вглядывался в сказочную старину.

— Флорика была колдуньей? Говорят, что они властвуют над ночью.

— Чтобы быть в сговоре с ночью, нужно остричь волосы, а у Флорики были длинные косы, до пят. Ей нравилось быть красивой, и она торопилась жить. Однажды князь привез ей яблоко с рымникского холма. Флорика разломила яблоко пополам; нравом она была сродни резвым жеребятам, что носятся вскачь по лугу, а кожа ее благоухала желтой лесной сиренью. Той самой колдовской, привораживающей сиренью, которую ищут замужние женщины в ночь на Ивана Купалу, когда луна, высидев цыплят, превращает их в яркие звезды и развешивает над домами юных девушек. Благодатное в ту пору было лето, от изобилия трав на пастбищах сосцы кобылиц набухали молоком. Князь подошел к Флорике, воткнул ей в волосы веточку сирени и сказал: «Я съезжу в Брэилу и вернусь за тобою вечером, а ты пока прогони того юнца, что спрятан под стойкой, прикрытый душистым донником. — И приказал: — Расстелись, дорога!» И дорога тут же развернулась, расстелилась перед князем и побежала быстро-быстро, потому что он был и ей хозяином, А Флорика разворошила донник, и показались сперва сапоги, потом кривой кинжал за поясом, потом широкие плечи — и вот он весь перед ней, удалой красавец вскочил на ноги, готовый на разбой и драку.

Не успели день затуманить сумерки, как князь появился опять на пороге корчмы. «Я готова ехать с тобой, — сказала Флорика. — У нас будет праздник, и двадцать музыкантов будут играть только нам». — «У нас будет с тобой праздник, но прежде выдержи испытание: спустимся в подземелье, где хранится мое золото». И Флорика обезумела от радости. Она шла пританцовывая, стеклянные бусины, большие, как глаза истомленной жаждой лошади, сверкали у нее на шее, и колокол юбки сбивал росинки с трав. Коварная дорога свертывалась за ее спиной, подгоняемая чернотой ночи. А Флорика глядела вверх, на освещенное луной чердачное окно, и, чтобы разбудить молодого разбойника, запела песню, предупреждая: пора настала! Она радовалась, что скоро положит голову на грудь своему милому и золотой монеткой прикроет родинку, доставшуюся ему от матери. Флорика и князь подошли к воротам, увитым густым виноградом, и тут остановились.

— Князь был старик и притомился?

— Нет. Князь был молод. Станом — стройнее тополя, глазами — яснее звезд. Взял он Флорику за руку, и сошли они под каменные своды, и с тех пор уже больше никто на земле не видал Флорики. Нанятые князем люди замуровали вход в подземелье, и вернулись в Брэилу, и подошли к ветхой лачужке, постучали в ставень условным стуком и стали ждать платы. И ждать им пришлось недолго — платой был кинжал в сердце. А перед рассветом вспыхнуло рожковое дерево у колодца, и дорога, что притаилась в тени, исчезла… А дальше ты и сам все знаешь…

— Я знаю одно: перед снегопадом я принес три грозди лесной сирени — и ни одной не осталось.

— Жоица тогда сказала, что это ей весточка от сестрицы Флорики.

Раскрасневшаяся от холода и бега Руксандра вернулась в комнату.

— А где же можжевеловая ветка? — спрашиваю я.

— Она забралась на мельницу и прыгнула прямо на луну.

— Неужто снеговики ее обидели?

— Нет. Им некогда. Они чинили деревянных уток, на которых стоит наша мельница.

— Садись за стол, Руксандра, — зовет бабушка, — яйца перепеклись и порыжели.

— У меня и так уже глаза рыжие. Сегодня я буду есть только снег и сосульки.

— И березовую кашу, — добавляю я.

— Нет, это я не люблю. Оказывается, папа, ты меня совсем не знаешь?

— Я знаю тебя шесть с половиной лет.

— Шесть с половиной лет мне было тогда, когда я спустилась, а теперь, когда я поднялась, мне уже четырнадцать. Вот сделаю еще один шаг, и мне будет пятнадцать.

Она сделала два шага, и ей исполнилось шестнадцать лет.

И настало лето.

И настал вечер.

И три раза подряд вставал месяц над пламенеющими, как закатное солнце, алыми розами. И в четвертый раз он встал: сначала как удивленно поднятая бровь, потом как золотая шпора на черном сапоге ночи и наконец как ореховая ветвь, прогнувшаяся под тяжестью почек. Руксандра могла бы сорвать его с неба и ждала, чтобы голуби взлетели вверх, а они все не взлетали и не взлетали; если бы они повесили вверху румяный персик, то он позолотил бы волнующееся море пшеницы. Ветер припал к озеру и, напоенный его скорбью, побуждал тополя вздыхать и кланяться поездам, бегущим в Бухарест и Брэилу; он выгладил помятые края одинокого облачка и прошелся валкой походкой по кровле, где дремали голуби, серебрясь шелком крыльев. За озером, сидя на макушке акации, филин держал в клюве листок темноты, и маленький экипаж катил между двумя рядами табака, что кропил душу брызгами ароматной грусти, а над пшеничной нивой курилась нежная песня, исполненная тоски, и растворялась в воздухе, не в силах исчезнуть мгновенно. Под месяцем плыли зеленые кружева, а черные кружева заслоняли другой месяц, плывущий по отраженному небу, и между ними вырисовывалась полоска старинной дороги и вклинивалась в пшеничное поле, и по этой дороге прямо к мельнице катил маленький экипаж, и тянули его кони с искристыми зелеными гривами, а на подушках сидели четверо: два снеговика и два желтых лесных человечка.

Руксандра с галерейки услышала стук колес экипажа, и две золотые капельки ее глубоких медовых глаз загустели тенью выжидания и испуга. Девочка могла вбежать в дом и запереться, могла позвать на помощь, но широкая пшеничная нива в своем хмельном разливе околдовала ее, как сон, а маленький возок среди бушующих колосьев продолжал свой бег. Он остановился на перекрестке у гигантского чертополоха, лошади сбросили упряжь и вошли в воду напиться, а два снеговика, нежданно выхватив кинжалы, набросились на двух желтых лесовичков, и те, изловчившись, тоже выхватили кривые ножи, и началось между ними страшное побоище. Месяц наблюдал за битвой, улегшись в ласточкино гнездо. Ветер сложил крылья и замер, прислушиваясь к свисту ножей, хрусту травы, падению тел и колыханию воды. Бьются два времени года, догадалась девочка. Белая зимняя метель с Белой метелью весны. И от этой битвы зависит слава пшеницы. Лошади, фыркая и отряхиваясь, вышли из воды, подняли раненых и усадили в возок. Четыре фигурки молча поклонились Руксандре, и экипаж покатил обратно, исчезая в сиянии перламутрового рожка. И когда дорога с возком скатилась навек под гору, девочка побежала искать следы побоища, но нашла на опушке пшеничной нивы только рожок месяца, который закатился под куст лесной желтой сирени. Из одного конца месяца побежала водяная жилка, а из другого вылетели дрофы и, вытянув клювы, стали охотиться на стрекоз, но тут же все и попрятались — кто в траву, кто в пшеницу, — испугавшись тявканья лисиц и всполошившегося ветра.

В феврале, когда снег идет подряд два дня и две ночи, случаются всякие диковинные чудеса. Руксандре было шестнадцать, но она сделала еще один шаг, и снова к ней вернулись ее шесть с половиной лет.

— Папа! — закричала она сразу. — Смотри, вон можжевеловая ветка, она торчит опять под балкой! — И стала по своей глупой привычке накручивать волосы на палец.

— Пока тебе было четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать лет, я принес четырех зайчат.

— Где же они?

— Спят. После всего, что случилось, они не проснутся до самого вечера.

— А что с ними было?

— А вот что. Они жили вместе со своей мамой, жили там, где всегда бывает лето. Сегодня утром они проснулись ужасно голодные, и мама положила перед ними большой арбуз, а в руки каждому зайчонку дала ножик и вилку. Чтобы они не запачкали себе шерстку, мама повязала каждому фартучек из капустного листа. И зайчата съели арбуз, и капустные фартучки тоже. Мама отправилась в лес за корой молодых деревьев, закрыв дверь на ключ и уложив зайчат на кроватки из душистой травы. Но непослушные зайчата не хотели спать, а стали резвиться и грызть морковный пол и — бух! — провалились прямо на берег нашего озера, в снег. Испуганные зайчата забились в карман к одному человеку, что сидел возле проруби с удочкой. Поняв, что ему не дождаться рыбки, ни большой, ни маленькой, человек смотал удочку и пошел в корчму согреться стопкой ракии. «Налей-ка мне, дружище, стаканчик!» — крикнул он с порога хозяину и полез в карман за деньгами, но вместо денег вытащил за уши зайчат и брякнул на стойку. А хозяин не глядя смахнул зайчат рукой прямо в ящик, где лежала и можжевеловая ветка.

— Не может быть, она взлетела на луну.

— Она не долетела до луны, зацепилась за облачко, споткнулась и шлепнулась на стойку. Жадные зайчата хотели погрызть ветку, но сробели, потому что ягоды на ней горели как огонь.

— И они убежали!

— Стойка в корчме была сделана из того же дерева, что и утки, на которых стоит наша мельница. Мне сказал об этом один знающий человек. Его зовут Ион Лэстун, и он учится с тобой в одном классе. Вон он стоит во дворе и звякает упряжью на санях, дожидается, когда ты соберешься и вы пойдете в школу.

— Школы больше нет. Вчера мы ее натерли шкуркой, и ее съели собаки.

— Как бы не так! Сегодня всю ночь собаки воевали с волками, и им просто было некогда.

— Ладно, — соглашается Руксандра, — так и быть! Пойду с Ионом Лэстуном в школу. Но когда я приду обратно, мне хочется поговорить с зайчатами. Расспросить их кое о чем…

Падает снег. Я стою у окна и думаю: где мне взять слова для четырех говорящих зайчат?

1982

Послесловие

Родился я посреди Бэрэгана, знаменитой степи, там, где луна смахивает на шляпку подсолнечника, который, накренясь над всей Брэильской поймой, кланяется самой прославляемой реке Европы — Дунаю. Мое село, окруженное заводями и зарослями чертополоха, поставлено на перекрестке дорог, уходящих в полынную зыбкую мглу, оно тычет в небо сухими перстами колодезных журавлей и прижимается всеми ребрами к акациям, из которых май возводит алтари своих воскурений. В годы мои распрекраснейшие бабка посадила меня на конька из пшеничного колоска (водятся эти кони в степных урочищах), купал я его в речной протоке, в Горьком ручье и в Белом пруду, поил молочком молочая. На ночь прятал под деревянными мосточками или в глубине сарая под санками, укрывал его долькой персика, чтобы волки его не кусали, и проскакал я на нем по всем селениям между городами Рымником и Брэилой, останавливался ночью у овечьих кошар, а днем — на вершинах курганов, где ветер рукам своим дает захмелеть, копаясь в листве чабреца, а тоской истомленные призраки рассказывают побасенки, в которых приходят кататься нагишом молодые дни с телом чисто жемчужным. Бэрэган — это небо, несомое на плечах безымянных богов, побежденных во время оно, в великой битве с бабочками и мотыльками из Молдовы, которые заполонили всю степь, прилетели, чтобы украсить себе крылышки пятнами неведомого им света. Через Бэрэган проходит ось мира, ибо и начало и вечность всех миров проходит через колос пшеницы, что на тонком стебле колышется.

Бэрэган — это, быть может, дума в самом долгом своем скитании, охваченная неистребимым желанием петь.

Бэрэган — это простор, не знающий, что такое привал. А для меня он — распахнутые ворота, ведущие к неисчерпаемой радости. Я часто наведываюсь в эти места, и когда смеркается и все домашние спать укладываются, я один остаюсь чутко бодрствовать и слушать, как по деревянным приступкам, пожелтевшим от зноя, позеленевшим от ливней, приближается к душе моей ночь с цветком шафрана в руке, чтобы поведать степные были и небылицы и знаки судьбы разобрать по огням, вспыхивающим над плавнями в миг, когда на пороге рая опрокидывается кувшин и из него выкатывается зоревая звезда. Детвора Бэрэгана и ныне такая же, какой была когда-то — при мне и со мною, — шайка воришек, похитителей черешни, яблок, арбузов и винограда. В степи, уходящей к Брэиле, где заводи дружат с травами, я, ударяя железкой по билу, подвешенному к балке, научил ежей приплясывать, прятал зайцев в карманах соседа и цыплят — в собственных карманах; я пересек на лодке реку Бузэу в дни великого наводнения, когда на телегах спустившиеся с гор толпы людей издалека могли видеть целые села, унесенные потоком; я подстерегал выдр; я кошкой подползал к голубям на церковных маковках, я зашиб лису из пращи за то, что она поймала двух куропаток, и я посылал в сторону Рымника воробьиные стайки и шмелиные рои с любовными посланиями, привязанными к лапке. Но среди всего, из чего состоит Бэрэган, плоть моя всеми фибрами хранит бессмертный запах скошенной пшеницы, клеверных лугов после грозового ливня, молока, которое я однажды весенней ночью тайком отведал у овцы, потеснив двух ее ягнят, и запах вина, которое я выпил как-то в начале июня, догадавшись сперва его остудить, погружая бутылки в бадью, полную градин. Бэрэган, паводки, бабушкины и родительские сказки — все это, как сны небывалые или «безделицы, дарующие дрожь», по слову поэта Михая Бенюка, пробудило во мне впоследствии писателя, а может, и ту дурь, которая частенько отличает мои поступки.

Бэрэган — моя боль и любовь моя шелковая. И хотя живу уже третий десяток в таком крупном городе, как Бухарест, подлинное мое самоощущение — крестьянское, вернее— сына крестьянского, чья подспудная или бурная сила — это восторженное чувство благоговения. Как настоящий степняк, я меняюсь с временами года и глубоко завишу от них. Все мое существо принадлежит поочередно сирени и мокрой полыни, потом пшенице, потом винограду и, наконец, снегам. Время, не как ускользающая бесконечность, а как воплощение земного плодородия, плодоношения, оказывает на меня почти магическое воздействие. Я усвоил немного истин, но зато накрепко и до самых глубин, и важнейшая из них гласит, что закон для человека — это хлеб, как трава для коня, а для вина — песня. Когда я дочурке моей рассказываю сказки — напиши я их, они были бы лучше, — я ощущаю себя остриженным наголо веснушчатым мальцом, с карманами, полными кузнечиков, и в штанишках, чудом держащихся на одной лямке; я вижу себя идущим по пшеничному полю рядом с дедом, рядом с отцом. «Постреленок, — говорит дедушка, — редкий ты простофиля, привязал собаку на бахче, воры не пожаловали, а пес все дыни слопал». А я — дочурке: «Сегодня ночью из деревни приехала бабушка, привезла тебе ослика, я отвел его на балкон, и что, ты думаешь, он там натворил? Он проглотил твои санки и решил сбежать во двор по той железной лестнице, к которой тебе запрещено приближаться, но его подхватил ветер и унес на гребень крыши, а он взял да и сполз до стрехи и выпил все голубиные яйца». Потом мы с дочкой выходим во двор, ловим воробья, привязываем к его лапке нитку, приводим ослика в дом, я бросаю воробья ему в пасть, тяну нить, воробей возвращается с санками, мы превращаем мой шарф в поводья, запрягаем ослика в санки и отправляемся на мельницу смолоть мешок пшеницы. «И я отдаю ему мой рис с молоком». Нет, рисом лакомились только дедовы кони, да и то однажды, давно, когда мы поехали в Брэилу и дед завернул в корчму отведать сливовой цуйки, ибо сливе по ее закону полагается цуйкой стать, а меня оставил стеречь телегу. Кони съели рис, а я — сладкие рожковые стручки. Случилось это в порту в день завершения расчетов, когда возчики, похваляясь, цепляли к лошадиным ушам пятисотенные бумажки. Тогда-то кони и преступили свой закон, который есть трава. Но дед промолчал. Раз уж он крестьянин, его закон — хлеб, для всех его рукой посеянный, им собранный и на собственном горбу доставленный на мельницу (когда ему кричали: «Давай, кум Петраке, сбрасывай, сыпь», он, улыбаясь, раскидывал руки в стороны и становился похож на крест), хлеб, отдающий запахом цветов и всяческой жизни… Легкие Бэрэгана хлебным духом дышат. А сама пшеница — это вдохновенный порыв и закон, тысячелетиями не поколебленный. Отсюда и контур каравая у румынской страны. Века могут быть разные, один — деревянный, другой — золотой, а иной, вроде нашего, — век скоростей или безумной жажды пожинать все, что нам ни к чему, но тысячелетия всегда будут только хлебными. А хлеб — сама радость, ибо обида пшеницы — это мак или клинок подмаренника.

Я родился посреди Бэрэгана, потому и обязан вмешиваться во все, что происходит со снегами и хлебами. Когда снег идет над степью, сердце мое уносится на вершины такого праздника, что бывают лишь при воображаемых царских дворах. Сани, пара лошадей с бубенцами, дорога, размахнувшаяся вдаль, — вот колыбель истинного счастья или, может, самая обманчивая выдумка разгоряченной крови. Потерять облик, следы и душу в снегопаде — это то же, что погрузиться в знойную реку, пахнущую красной пшеницей. Июль в Бэрэгане, когда нет дождей, — это как заклинание обожженного фосфором врачевателя на земном корабле.

В июле по утрам и вечерам зоревая звезда идет от Рым- ника к Брэиле и за Дунай, двоясь и зыбясь в колыхании марева. Приметы зноя подтверждаются базиликом уже с утра, когда фата-моргана принимается нарезать дороги ножницами тумана. Нет дождей, потому что в июле они ни к чему. Июль, зная, что хлеба в эту пору жаждут лишь солнца в зените, с первого же дня припадает виском к земле и ухо себе забивает, чтобы громов не услышать. Нет дождей, но ежевечерне великолепно блистают зарницы. Это по созревшей небесной ниве среди призраков погибших акаций опять пробегает косуля, гонимая незримыми волками, и, когда достигает берега Дуная, спотыкается о корневища ивняка и разбивается россыпью золотых стрел. Заколдованное дерево покрывается ягодами малины, а груды пшеницы на степном току похожи на груди девушки, свернувшейся клубком в еще не рассказанной сказке. Зачерпнешь пригоршню зерен, пропустишь их меж пальцев и угадаешь, что уже вино приготовилось к свадьбе. И порою столько зерен в каждом колосе, что Дунаю и его притокам только и дела, что вертеть колеса мельниц на своих берегах. В июле пшеница сказывается в каждом жизненном деле, вплоть до обряда поминовения усопших, а луна в небе — и та словно каравай, величиной с колокол, к которому клювиками тянутся птенцы, сотканные из листвы, бабочек и георгинов.

В июле дрофы из-под Кэлэраша, как и фламинго из дельты Дуная, проводят своих птенцов через пшеничное поле, чтобы их облачить в багряницу. В детстве июльскими вечерами я, хмелея от вездесущего духа пшеницы, верил, что мир заворачивается к ночи в капустные листья, подобно голубкам из теста, которые мама на деревянной лопате сажала в жаркую печь, чтобы потом их томить в молоке.

Бэрэган. Далеко, на краю бескрайности или на на краю волшебной нашей степи, стоит старый тополь, на который в погожие дни мы залезали со Станом, сынком Кристаке Петку, и оба там шалели от сказок. Но по временам, мечтая, мы поглядывали в сторону Брэилы или Рымника. У того тополя побелели уже косточки, а было у него куда больше букв, чем во всех моих рукописях, вместе взятых.

notes

Примечания

1

Утемисты — члены УТМ, Союза коммунистической молодежи Румынии. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Игра слов: по-румынски дор — любовь, любовное томление.

3

Однажды, изучая церковный архив, где хранилась и историография села, оставленная священниками, побывавшими в Тихом Озере, я наткнулся на легенду, записанную первым из них. Случай этот произошел, как говорилось там, примерно в середине прошлого века, когда на территории румынских княжеств часто происходили сражения между войсками русского царя и турецкого султана. Однажды летом турецкие орды расположились табором в Тихом Озере: они раскинули палатки, выставили ночной дозор. Их главарь отдал приказ, согласно которому со вторыми петухами турки должны были вырезать все село, сжечь его дотла и направиться к Бузэу, где стояли русские. Об этих приготовлениях узнал один прихожанин. Ион Димаке, понимавший по-турецки. Он тут же предупредил жителей села, чтобы они свернули шеи всем петухам, а сам тем временем отправился просить помощи у русских. Так и осталась орда неверных спать вечным сном в нашем краю, писал священник, а Иона Димаке мы поминаем здесь для потомков его именем и прозвищем — Пяткин, которое дало ему потом село, — так много земли отмерил он шагами: от нас до Бузэу, и все своими ноженьками, — Прим. автора.

4

Токэнел — любитель токаны, мясного блюда.

5

Третий лишний(итал.).

6

Подлецы (итал.).

Table of Contents

Фзнуш Нягу Властелин дождя

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Табак

Красный петух

Лишка

Наследство

За песками

Скверный человек

В Бэрэгане снежно…

В ночь на Ивана купалу

Крик

Кукла

Мосток

Открывая реку…

Колодцы

Шальное лето

Домой

Заброшенная сторожка

Сдвинулись звезды…

Дальняя дорога

В дождь на заре

Перед сражением

Под новый год

Поздно утром, когда снег голубой

Белые кони города бухареста

Властелин дождя

Два мешка с почтой

Сто ночей

Шум

Дрофы у студеного родника

Послесловие

Примечания

1

2

3

4

5

6