Annotation

От детских глаз и ушей мало что укроется, как ни прячь. Вот и героиня рассказа услышала то, чего ей нельзя было слышать, — крик женщины, похороненной заживо. Но взрослые не поверят странным словам десятилетней девочки. Сможет ли она помочь сама? Успеет ли?

- Рэй Дуглас Брэдбери

Рэй Дуглас Брэдбери

Крик из-под земли

Меня зовут Маргарет Лири. Мне десять лет, учусь в пятом классе. Ни братьев, ни сестер у меня нет. Зато родители хорошие, только со мной совсем не занимаются. Мы и представить не могли, что нам придется разбираться с убийством одной женщины. Ну, близко к тому.

Когда живешь на такой улице, как наша, даже в голову не приходит, что может произойти какой-нибудь страшный случай: что стрельба начнется, или человека ножом пырнут, или закопают живьем чуть ли не у тебя во дворе! А когда что-нибудь такое приключается, просто отказываешься верить. Как ни в чем не бывало делаешь себе бутерброд или печешь пироги.

Сейчас расскажу, как все случилось. Дело было в июле, в самую жару, вот мама и говорит:

— Маргарет, сбегай-ка за мороженым. Сегодня суббота, папа будет обедать дома, надо его побаловать.

Побежала я через пустырь — это прямо за нашим домом. Пустырь огромный. Мальчишки там всегда в бейсбол играли, хотя под ногами полно битого стекла и всякого мусора. Иду я, значит, домой с мороженым, никого не трогаю — тут-то все и началось.

Слышу — женский голос кричит. Я постояла, прислушалась.

Голос шел из-под земли.

Действительно, кричала какая-то женщина, которую засыпали слоем стекла, камней и мусора, — жутко так кричала, с надрывом, просила, чтобы ее откопали.

Перепугалась я до смерти. А она все кричит, глухо так.

Тут я как припустила! Упала, вскочила — и дальше бегу.

Кое-как добралась до дому; там мама — хлопочет себе на кухне и не знает самого главного: что у нас, чуть ли не за домом, какую-то тетеньку живьем закопали и она теперь зовет на помощь.

— Мам! — кричу.

— Не стой, мороженое растает, — говорит мама.

— Да ты послушай, мама! — говорю.

— Неси в холодильник, — велела мама.

— Слушай, мам, у нас на пустыре женщина кричит.

— И руки вымой, — сказала мама.

— Она так кричит, так кричит…

— Не забыть бы соль и перец. — Мама уже куда-то отошла.

— Ты меня не слушаешь! — выкрикнула я. — Нужно ее спасти. Она придавлена тоннами мусора, и, если мы ее не откопаем, она задохнется и умрет.

— Ничего, пусть подождет, пока мы пообедаем, — ответила мама.

— Мам, ты что, не веришь мне?

— Верю, доченька, верю. А теперь вымой руки и отнеси папе вот это блюдо с мясом.

— Не представляю, кто она такая и как туда попала, — говорю я. — Но мы должны ее спасти пока не поздно.

— Боже мой! — ужаснулась мама. — Что с мороженым? Что ты с ним сделала — оставила на солнцепеке, чтобы оно растаяло?

— Говорю же тебе, на пустыре…

— Ну-ка, брысь отсюда!

Я побежала в столовую.

— Привет, пап, там на пустыре какая-то женщина кричит…

— Все женщины кричать здоровы, — отозвался папа.

— Я правду говорю.

— Да, вид у тебя серьезный, — заметил папа.

— Надо взять кирку и лопату и раскопать ее, как египетскую мумию, — говорю я ему.

— Археолог из меня сегодня никакой, Маргарет, — ответил папа. — Давай вернемся к этому в октябре, по холодку, только ты мне напомни.

— Надо сейчас!

Я и сама перешла на крик. Думала, у меня разрыв сердца будет. Я и распереживалась, и страху натерпелась, а папа знай подкладывает себе мяса, отрезает кусочки да в рот отправляет, а на меня ноль внимания.

— Пап, — зову его.

— Ммм? — отвечает он, а сам все жует.

— Пап, доедай — и сразу выходим, мне одной не справиться. — От меня так просто не отделаешься. — Папа, пап, я тебе за это все деньги отдам из копилки!

— Так-так, — говорит папа, — у нас, как я понимаю, намечается крупная сделка? Не зря же ты мне предлагаешь все свое честно нажитое состояние. На какую ставку я могу рассчитывать?

— У меня целых пять долларов — весь год копила, вот на них и рассчитывай.

Папа взял меня за локоть.

— Я тронут. Глубоко тронут. Ты хочешь, чтобы я с тобой поиграл, и даже готова оплатить мое время. Честно скажу, Маргарет, пристыдила ты старика отца. Мало я с тобой занимаюсь. А знаешь что, после обеда сразу и отправимся — послушаю, так и быть, твою крикунью и денег за это не возьму.

— Честно? Ты правда пойдешь?

— Так точно, мэм, сказано — сделано, — подтвердил папа. — Но и с тебя возьму обещание.

— Какое?

— Если хочешь, чтобы мы пошли вместе, ты должна как следует покушать.

— Обещаю. — Пришлось согласиться.

— Договорились.

Тут вошла мама, села за стол, и мы с ней тоже принялись за еду.

— Не торопись! — одернула мама.

Я чуть помедлила, а потом снова начала давиться.

— Ты слышала, что сказала мама? — спросил папа.

— Там женщина кричит, — не выдержала я. — Давай скорее!

— Лично я, — начал папа, — намереваюсь пообедать в тишине и покое, чтобы как следует распробовать бифштекс, картофель, непременно салат и мороженое, а под конец, с твоего позволения, бокал кофе глясе. Это займет никак не менее часа. И заруби себе на носу, юная леди: если за обедом будет сказано еще хоть слово про эту крикунью, я вообще не сдвинусь с места ради удовольствия послушать ее концерт.

— Да, сэр.

— Ты все поняла?

— Да, сэр…

Обед растянулся на века. Все двигались еле-еле, как в замедленном кино. Мама медленно вставала и медленно садилась; вилки, ложки и ножи плавали медленно. Даже мухи летали медленно. Папа еле жевал. Все застопорилось. Мне так и хотелось заорать: «Скорее! Ну пожалуйста, поторопись, вставай, быстро собирайся, бежим, бежим!»

Но нет, я сидела смирно, и, пока мы ели — в час по чайной ложке, — где-то в отдалении (у меня в ушах не смолкал этот крик: А-а-а-а) кричала женщина, брошенная всеми, а люди спокойно обедали, в небе светило солнышко, и на пустыре не было ни души.

— Ну, вот и все. — Наконец-то папа насытился.

— Можно, я теперь покажу, где кричит эта женщина? — спрашиваю.

— Мне добавку кофе глясе, — попросил папа.

— К слову, о тех, кто кричит, — вмешалась мама. — Вчера вечером у Чарли Несбитта и его жены Хелен был очередной скандал.

— Тоже мне, новость! — сказал папа. — У них что ни день — скандалы.

— Я считаю, у Чарли скверный характер, — сказала мама. — Да и жена не подарок.

— Ну, не знаю, — протянул папа. — Мне кажется, она вполне ничего.

— Не тебе судить. Ведь ты едва на ней не женился.

— Опять ты за свое? — не выдержал папа. — Всего-то и были помолвлены полтора месяца.

— Слава богу, хватило ума разорвать помолвку.

— Ты же знаешь Хелен. Она всегда была склонна к театральным эффектам. Надумала, чтобы ее заперли в сундуке и сдали в багаж. У меня прямо волосы дыбом встали. На том все и кончилось. А вообще она славная была. Милая, добрая.

— Ну и чего она добилась? Вышла замуж за такое чудовище.

— Пап! — встряла я.

— Что правда, то правда. Нрав у Чарли крутой, — продолжал папа. — Помнишь, Хелен играла главную роль в школьном выпускном спектакле? Хороша была, как картинка. И даже сама пару песен для этого спектакля сочинила. В то лето она и мне посвятила песню.

— Ха! — фыркнула мама.

— Не смейся. Песня была хорошая.

— Ты мне никогда не рассказывал.

— Это было только между нами. Как же там пелось?

— Пап! — сказала я.

— Отправляйся-ка ты с дочкой на пустырь, пока до греха не дошло, — сказала мама. — А уж потом споешь мне эту дивную песню.

— Ладно, будем собираться, — сказал папа, и я потащила его на улицу.

В такую жару на пустырь никто не выходил, и только зеленые, коричневые и бесцветные осколки бутылочного стекла пускали солнечных зайчиков.

— Показывай, где твоя крикунья, — засмеялся папа.

— Лопаты забыли, — спохватилась я.

— Успеется. Для начала послушаем сольный концерт, — сказал папа.

Подвела я его к тому самому месту.

— Вот здесь, — говорю, — слушай.

Стали мы прислушиваться.

— Ничего не слышу, хоть убей, — сказал папа.

— Шшш! — говорю ему. — Надо подождать.

Подождали.

— Эй, вы! Кто кричал? — Я уже и сама стала кричать.

Мы слышали, как светит солнце. Слышали, как ветер шевелит листву — вообще неслышно. Потом автобус проехал.

И больше ничего.

— Маргарет, — сказал папа, — советую тебе вернуться домой, лечь в постель и обвязать голову мокрым полотенцем.

— Но она была здесь, — не вытерпела я. — Вот именно на этом месте я ее слышала! Она прямо выла, выла, выла. Смотри, тут даже земля вскопана.

Я нагнулась — и во все горло:

— Эй, вы, там, внизу!

— Маргарет, — остановил меня папа, — вчера мистер Келли выкопал здесь большую яму, чтобы сбрасывать туда мусор и всякий хлам.

— А ночью, — объясняю ему, — кто-то другой этим воспользовался и сбросил туда женщину. А сверху забросал землей, как будто так и было.

— Пойду-ка я домой приму холодный душ, — решил папа.

— А как же твое обещание?

— На таком солнцепеке работать вредно, — отговорился папа. — Жарища-то какая.

И ушел домой. Мне было слышно, как хлопнула дверь черного хода.

Я даже ногами затопала.

— Вот черт! — вырвалось у меня.

И тут снова раздался крик.

Она кричала и кричала. Может, она была связана по рукам и ногам и не сумела высвободиться, а теперь собралась с силами и опять стала звать на помощь, а что я могла сделать в одиночку?

Солнце палит, а я стою на пустыре и чуть не плачу. Потом все-таки помчалась к дому и забарабанила в дверь.

— Папа, она снова кричит!

— Конечно, конечно, — сказал папа. — Пойдем-ка. — И стал подталкивать меня наверх. — Вот так-то лучше. — Заставил меня лечь в постель и положил мне на лоб полотенце, смоченное холодной водой. — Тебе надо отдохнуть.

Тут я разревелась.

— Пап, она же умрет, и мы будем виноваты. Ее закопали живьем, как в рассказе Эдгара По. Только представь, какой это ужас: ты кричишь, а людям и дела нет.

— На улицу сегодня ни ногой, — папа опасался за мое здоровье. — До вечера полежишь в постели. — С этими словами он вышел из моей спальни и запер меня на ключ.

Из гостиной доносился их с мамой разговор. Слезы у меня скоро высохли. Выбралась я из постели и на цыпочках подкралась к окну. Моя комната — на втором этаже. Высоковато. Пришлось сдернуть с кровати простыню, привязать за один угол к ножке кровати и свесить из окна. Потом я влезла на подоконник и благополучно съехала по этой простыне на землю.

Добежала я тайком до сарая, прихватила пару лопат и понеслась на пустырь. А духотища жуткая, как никогда. Стала я копать: копаю-копаю, а голос из-под земли все не смолкает…

С меня семь потов сошло. Вонзаешь лопату, а там сплошь камни да стекла. Я боялась, что провожусь до темноты и все равно не успею.

А что было делать? Бежать за подмогой? И что сказать людям? Они ведь все рассуждают, как мои предки. Нет, надо было копать, сколько хватит сил, и рассчитывать только на себя.

Минут через десять на пустыре появился Диппи Смит. Мы с ним одногодки, вместе в школу бегаем.

— Здорово, Маргарет! — говорит.

— А, Диппи. — Это я на выдохе.

— Чем занимаешься? — спрашивает.

— Копаю.

— Что ищешь?

— Тут из-под земли тетка кричит, надо ее откопать. — Так ему и сказала.

— Не слышу никакую тетку, — сказал Диппи.

— Ты посиди да обожди чуток — и услышишь. А еще лучше помоги.

— И не подумаю, — говорит, — пока не услышу крик.

Мы немного выждали.

— Слыхал? — завопила я. — Теперь доволен?

— Ага! — Хоть и не сразу, Диппи меня зауважал, даже глаза заблестели. — Нормально! Повтори-ка!

— Что повторить?

— Крик такой.

— Надо выждать. — Я даже растерялась.

— Нет, прямо сейчас! — Вот пристал, даже вцепился мне в плечо и начал трясти. — Давай, не тяни резину. — Порылся он в кармане и выудил небольшой агатовый шарик. — Гляди! — Он сунул шарик мне в руку. — Если завоешь, как тогда, — подарю.

Из-под земли раздался протяжный крик.

— Ну, ты даешь! — говорит Диппи. — Покажи, как это у тебя получается! — А сам так и ходит кругами, как будто диковинку разглядывает.

— У меня не… — заговорила я.

— Небось прикупила эту книжечку, «Говори не своим голосом», — Диппи продолжал строить догадки. — Десять центов стоит, ее из Техаса выписывают, в Далласе специальный магазин есть. Точно? У тебя во рту спрятана такая хитрая фиговинка чревовещательная, да?

— Типа того. — Пришлось соврать, чтобы он не слинял раньше времени, — Ты мне помоги, а я тебе по секрету скажу, в чем тут фокус.

— Лады, — согласился Диппи. — Давай сюда лопату.

Теперь мы копали вдвоем, а женщина время от времени начинала звать на помощь.

— Круто, — поражался Диппи, — можно подумать, она у нас под ногами. Мэгги, у тебя талант! — А потом спрашивает: — Как ее зовут-то?

— Кого?

— Да «крикливую» эту! Зуб даю, ты для такого фокуса целую историю придумала.

— А как же! — Пришлось соображать на ходу. — Зовут ее Вилма Швайгер, богатая старуха, девяносто шесть лет, и ее заживо похоронил злодей по фамилии Спайк, он фальшивомонетчик, подделывает десятидолларовые бумажки.

— Круто, — сказал Диппи.

— В этой же яме закопан клад, а я… я — расхитительница гробниц, хочу и старушке жизнь спасти, и клад себе забрать. — Мне уже стало невмоготу лопатой махать.

Диппи сощурился, как китаец, и напустил на себя таинственный вид:

— Может, и мне стать расхитителем гробниц? — Но у него тут же появилась идея получше. — Давай, как будто там лежит принцесса Омманатра, египетская правительница, вся усыпанная бриллиантами!

Мы все копали, копали, и я подумала: а ведь мы ее спасем, непременно успеем. Если только не останавливаться!

— Послушай, я кое-что придумал, — сказал Диппи.

Тут его как ветром сдуло; возвращается с куском картона и начинает выводить мелком какие-то каракули.

— Ты не отлынивай! — возмутилась я. — Работай давай!

— Хочу вывеску сделать. Вот, гляди: «Кладбище „Вечный Сон“»! Будем тут хоронить птичек, жуков разных. А чего: уложить в спичечный коробок — и нормально. Пойду бабочек наловлю.

— Сейчас не время, Диппи!

— Да я для интереса. Если поискать, можно и дохлую кошку найти…

— Бери лопату, Диппи! Прошу тебя!

— Заколебало уже, — говорит, — устал. Пойду домой, спать охота.

— Никуда ты не уйдешь.

— Почему это?

— Диппи, хочу тебе открыть одну тайну.

— Ну что еще?

И лопату ногой отпихивает.

А я такая, ему на ухо:

— Там на самом деле заживо похоронена женщина.

— Ну, похоронена. Ты с самого начала так и говорила, Мэгги.

— А ты не поверил.

— Лучше расскажи, как у тебя получается говорить не своим голосом, — рассказывай, а то уйду.

— Да что рассказывать — я же сама ничего не делаю, — призналась я. — Давай так, Диппи: сейчас я отойду, а ты стой тут и слушай.

Из-под земли снова послышался женский крик.

— Ого! — всполошился Диппи. — Там и вправду тетка закопана!

— Вот и я говорю.

— Копаем дальше, — скомандовал Диппи.

Мы поработали еще минут двадцать.

— Интересно, кто она такая?

— Откуда я знаю?

— Может, это миссис Нельсон, или миссис Тернер, или миссис Брэдли. Или кто-нибудь посимпатичнее. Интересно, у нее какого цвета волосы? Узнать бы, сколько ей лет — тридцать, девяносто, шестьдесят?

— Копай давай! — прикрикнула я.

У нас уже выросла приличных размеров горка.

— Вот я думаю: нам вознаграждение положено за спасательные работы?

— А то!

— Как считаешь, центов на двадцать пять она раскошелится?

— Раскошелится на доллар, не меньше. Спорим?

Махая лопатой, Диппи стал вспоминать:

— Читал я книжку про магию. Прикинь: один индус разделся догола, залез в какую-то могилу и кантовался там шестьдесят дней: без еды, без газировки, ни жвачки тебе, ни конфет, да еще без воздуха — два месяца.

Вдруг Диппи переменился в лице.

— Слушай, а вдруг в этой яме транзисторный приемник закопан, а мы тут зря вкалываем?

— Ничего не зря — приемник себе возьмем.

Вдруг над нами нависла чья-то тень.

— Эй, мелюзга, вы что тут безобразничаете?

Мы обернулись. Это был мистер Келли — вообще-то пустырь принадлежит ему.

— Здравствуйте, мистер Келли! — Это мы хором.

— Слушайте меня внимательно, — говорит мистер Келли. — Вы сейчас возьмете свои лопаты и заровняете яму, которую успели выкопать. Кому сказано?

Сердце у меня забилось как бешеное. Я чуть не завыла.

— Мистер Келли, вы не понимаете: оттуда идет женский крик, нужно…

— Знать ничего не знаю. Не слышу никакого крика.

— Да вы прислушайтесь! — Я чуть не разревелась.

Из-под земли — крик.

Мистер Келли прислушался и покачал головой.

— Не слышу. А ну, пошевеливайтесь, засыпайте яму — и марш по домам, пока я вам пинка не дал!

Куда было деваться? Пока мы закидывали яму, мистер Келли стоял у нас над душой, скрестив руки, а женщина все звала на помощь, но мистер Келли притворился, будто ничего не слышит.

Дело было сделано, мистер Келли топнул ногой и прикрикнул:

— Вон отсюда! И чтобы духу вашего здесь больше не было!

Я обернулась к Диппи.

— Это он, — шепчу ему.

— Чего? — не понял Диппи.

— Он убил миссис Келли. Придушил ее, засунул в коробку или в ящик и сбросил в яму. Но она не умерла. Вот он и прикидывался, будто ничего не слышит.

— Ага! — До Диппи наконец-то дошло. — Точняк! Стоял тут и вешал нам лапшу на уши.

— Выход один, — говорю ему. — Надо звонить в полицию, пусть арестуют мистера Келли.

Побежали мы на угол, там в магазине есть телефон.

Не прошло и пяти минут, как в дверь мистера Келли уже барабанили полицейские. А мы с Диппи сидели в кустах и ждали, что будет дальше.

— Вы мистер Келли? — спросил полицейский.

— Да, сэр, чем обязан?

— Ваша жена дома?

— Дома.

— Вы позволите с ней поговорить, сэр?

— Конечно. Анна, иди сюда!

Миссис Келли подошла к дверям и выглянула на улицу.

— Да, сэр?

— Прошу прощения, — извинился офицер. — Миссис Келли, к нам поступил сигнал, что вас зарыли на пустыре. Похоже, звонили дети, но мы должны были убедиться, что у вас все в порядке. Извините за беспокойство.

— Вот гаденыши! — Мистер Келли здорово разозлился. — Поймаю — руки-ноги оторву!

— Шухер! — скомандовал Диппи, и мы дали деру.

— Теперь куда? — спрашиваю.

— Я — домой, — говорит Диппи. — Попали мы. Влетит так, что мало не покажется.

— А как же та тетка?

— Да ну ее к черту! — взъелся Диппи. — Нам на пустырь нельзя. Старик Келли уже бритву точит: выпустит нам кишки — и дело с концом. А я вот что вспомнил, Мэгги. Старикашка-то, кажись, на ухо туговат, глухая тетеря.

— Ничего себе! — Я так и подскочила. — Значит, он и вправду не слышал крика.

— Пока! — буркнул Диппи. — Из-за тебя влипли — тоже мне, чревовещательница нашлась. Ладно, давай.

Я осталась совсем одна в целом мире: никто не хотел мне помогать, никто мне не верил. Впору было залезть в ту же коробку, откуда шел крик, и умереть. Полиция наверняка уже разыскивала меня за ложный вызов, но ведь я не знала, что он ложный; и отец, наверное, уже сбился с ног, если обнаружил, что я сбежала. Оставалось лишь одно… и я решилась.

Стала обходить все дома поблизости от пустыря. Стучу в дверь, мне открывают, и я говорю: «Скажите, пожалуйста, миссис Гризуолд, у вас никто не пропадал?» или «Здравствуйте, миссис Пайкс, вы прекрасно выглядите. Хорошо, что вы дома». Вот так: удостоверюсь, что хозяйка жива-здорова, скажу из вежливости какую-нибудь чушь и двигаюсь дальше. Время-то не ждет. Дело к вечеру. А я все думаю: в коробке воздуха — всего ничего, она же задохнется, надо спешить! Звоню, стучу, почти до самого нашего дома дошла, гляжу — осталась всего одна, последняя дверь. Где мистер Чарли Несбитт живет, сосед наш. Стучу, стучу…

Вместо миссис Несбитт (Хелен — так ее мой папа называет) дверь почему-то открыл сам мистер Несбитт, Чарли то есть.

— О, — удивился, — кого я вижу: Маргарет.

— Да, — говорю, — это я. Добрый день.

— Тебе чего, деточка? — спрашивает.

— Мне… это… мне бы с вашей женой повидаться, с миссис Несбитт, — бормочу в ответ.

— Ага, — говорит он.

— Можно?

— Видишь ли, она в магазин пошла, — говорит.

— Ничего, я подожду. — А сама шмыг в дом.

— Эй! — Сказать-то ему больше нечего.

Села я на стул.

— Ох! — говорю. — Ну и жарища сегодня! — Стараюсь не суетиться, а в голове засело: там, под землей, воздуха-то все меньше и меньше и крик все слабее.

— Послушай, деточка, — Чарли подошел поближе, — наверное, ждать не стоит.

— Да? А почему? — спрашиваю.

— Понимаешь, моя супруга не вернется, — так и сказал.

— Как это?

— То есть, я хочу сказать, сегодня не вернется. Она действительно пошла в магазин, но после этого… после этого прямиком отправится в гости к своей матушке. Вот именно. Она собирается к маме, в Скенектеди. Вернется денька через два-три, а то и через неделю.

— Какая жалость! — прикинулась я.

— А в чем дело?

— Хотела ей кое-что рассказать.

— Что же?

— Хотела ей рассказать, что на пустыре закопали одну женщину, засыпали тоннами мусора и теперь она кричит из-под земли.

Мистер Несбитт вдруг выпустил из пальцев сигарету.

— Ой, мистер Несбитт, у вас сигарета упала, — говорю ему и показываю носком туфли.

— Разве? Да, верно. — А сам такой: — Хелен вернется — передам ей твой рассказ. Позабавлю ее.

— Вот спасибо. Там правда-правда закопана настоящая женщина.

— А ты откуда знаешь?

— Я слышала голос из-под земли.

— Нет, откуда ты знаешь, что там женщина, а, скажем, не корень мандрагоры?

— А что это?

— Ну, как же, мандрагора. Растение такое, деточка. Оно говорит человеческим голосом. Я точно знаю, сам читал. Так почему ты решила, что это не мандрагора?

— Мне такое и в голову не пришло.

— Очень жаль. — Берет новую сигарету — и хоть бы хны. — Скажи, деточка, ты… э-э-э… ты еще кому-нибудь рассказывала эту историю?

— А как же! Я всем рассказала.

Мистер Несбитт чиркнул спичкой и обжегся.

— И что же: кто-нибудь решил разобраться, что к чему?

— Нет, — отвечаю. — Никто не верит.

А он с улыбочкой:

— Разумеется. Само собой. Ты ведь еще мала. Кто тебя станет слушать?

— Прямо сейчас возьму лопату и пойду на пустырь, — говорю.

— К чему такая спешка?

— Мне пора, — я как будто его не слышала.

— Посиди со мной. — Вот привязался.

— Нет, спасибо. — Тут я струхнула.

Он взял меня за плечо:

— Ты в карты умеешь играть, деточка? В двадцать одно?

— Да, сэр.

А у него на столе лежала колода карт.

— Давай поиграем.

— Мне нужно идти ее откапывать.

— А куда спешить? — Даже бровью не повел. — К тому же и моя жена, видимо, скоро вернется. Да, не сомневаюсь. Уже скоро. Дождись ее. Посиди немного.

— Думаете, она вернется?

— Непременно, деточка. Расскажи-ка мне, что там за голос. Громкий?

— Нет, он уже слабеет.

Мистер Несбитт вздохнул и заулыбался:

— Ох уж эти детские фантазии! Давай-ка перекинемся с тобой в двадцать одно, это куда интереснее, чем слушать, как женщины кричат.

— Мне пора идти. Поздно уже.

— Не торопись, у тебя же каникулы.

Я поняла, чего он добивается. Хотел подольше задержать меня в своем доме, чтобы та женщина померла и замолчала навеки. Чтобы я уже не смогла ей помочь.

— Минут через десять и жена моя подойдет, — сказал он. — Да. Минут через десять, не позже. Ты ее дождись. Посиди здесь.

Стали мы играть в карты. А часы тикают. Солнце клонится к горизонту. Поздно уже. А у меня из головы не идет крик о помощи, только он становится все слабее и слабее.

— Пойду я, — говорю.

— Сыграем еще, — не отстает мистер Несбитт. — Подожди еще часок, деточка. Может, жена моя еще передумает и вернется. Ты не спеши.

А сам все на часы поглядывает.

— Что ж, деточка, думаю, теперь ты можешь идти.

Я его живо раскусила. Ночью он проберется на пустырь, откопает свою жену, еще живую, отвезет куда-нибудь подальше и уж там зароет как следует.

— До свидания, деточка, до свидания.

Он меня отпустил — решил, что к этому времени весь воздух, что был в ящике, наверняка закончился.

Дверь захлопнулась прямо у меня перед носом.

Вернулась я на пустырь и спряталась в кустах. А что мне оставалось? Рассказать маме с папой? Так они и поверили. Донести в полицию на мистера Чарли Несбитта? Но он сказал, что его жена уехала в гости. Кто бы стал меня слушать?

Из моего укрытия хорошо просматривался дом мистера Келли. Хозяина нигде не было видно. Я добежала до того места, откуда шли крики, и замерла. Ни звука. Было так тихо, что я решила — все. Кончено. «Опоздала», — думаю.

Наклонилась я к самой земле, прямо ухом прижалась.

И что я слышу? Очень далеко, глубоко под землей, едва различишь.

Та женщина больше не кричала. Она пела.

Как-то так: «Моя любовь была прекрасна, моя любовь была чиста…»

Грустно так. Слабо-слабо. Бессвязно, что ли. Оно и неудивительно: промучайся столько времени под землей, в ящике — конечно, рассудок помутится. Ей бы воздуха глотнуть да подкрепиться — и все придет в норму. А так — она пела, даже не звала на помощь, не кричала, а просто пела.

Послушала я, послушала.

А потом развернулась — и через пустырь, к дому. Вошла не с черного хода, а через парадную дверь.

— Папа! — зову.

— Явилась! — прямо рявкнул.

— Папа, — а сама больше ничего выговорить не могу.

— Вот я тебе задам, — рассердился не на шутку.

— Она больше не кричит.

— Чтобы я о ней больше не слышал!

— Теперь она поет! — выкрикнула я.

— Не выдумывай!

— Пап, — говорю, — она же умрет, если ты мне не поверишь. Правда-правда, она поет, вот как-то так.

Напела ему мотив. Даже слова вспомнила. «Моя любовь была прекрасна, моя любовь была чиста…»

Отец прямо весь побледнел. Подходит ко мне, берет за руку.

— Как-как? — спрашивает.

Я опять:

— «Моя любовь была прекрасна, моя любовь была чиста…»

— Где ты слышала эту песню? — кричит сам не свой.

— Говорю же: на пустыре, вот только что.

— Это же песня Хелен, она ее сочинила давным-давно, специально для меня! — разволновался папа. — Откуда тебе знать? Никто ее не знает, только мы с Хелен. Я никогда ее не пел. Ни тебе, ни кому другому.

— Еще бы, — говорю.

— О боже мой! — выкрикнул папа и бросился в сарай за лопатой.

А потом вижу — прибежал на пустырь и копает, а кругом полно народу, и все тоже машут лопатами. От радости у меня чуть слезы не потекли.

Бросилась я к телефону, набрала номер. Диппи сам снял трубку. Я такая:

— Привет, Диппи! Все нормально. Сработало. Криков из-под земли больше не будет.

— Круто, — обрадовался Диппи.

— Встречаемся на пустыре через две минуты — и лопату не забудь, — говорю ему.

— Кто последний — тот козел! Давай! — заорал Диппи.

— Давай, Диппи, — ответила я и выскочила из дому.

Table of Contents

Рэй Дуглас Брэдбери Крик из-под земли