Annotation

«Двор» — книга третья. Долгожданное продолжение классической эпопеи знаменитого Аркадия Львова.

Первые две книги были опубликованы еще в 1979–1981 годах и переизданы «Захаровым» в 2002 году.

- Аркадий Львов

- IX

- XI

- XII

- XIV

Аркадий Львов

Двор

КНИГА ТРЕТЬЯ

IX

Спозаранку, ни свет ни заря, Иона Чеперуха стучал кулаком в двери и требовал, чтобы Зиновий немедленно отворил. Едва ступив через порог, Иона закричал:

— Зюня, я тебе говорил, что Ланда вернется домой! Только что передавали по радио, что доктор Ланда не виноват и может вернуться домой.

— Ланда? Так и сказали по радио: доктор Ланда? — Зиновий стоял на одной ноге, держался рукой за дверь. — Батя, а ну дохни.

Иона дохнул, постоял секунду молча, чтобы сын мог разобраться, и громко воскликнул:

— Ну, теперь ты мне веришь! Сын, я тебе скажу больше: не только один доктор Ланда, а все другие доктора, которых взяли, тоже. Берия приказал, чтобы проверили, как идет следствие, и оказалось все наоборот: врачи не виноваты, а виноваты те, кто вел следствие. И теперь Берия приказал врачей выпустить, а тех, наоборот, посадить.

— Подожди, — остановил Зиновий, — ты говорил, что по радио называли доктора Ланду. Называли или не называли?

— Называли, не называли, — замахал руками Иона. — Какое это имеет значение. Я тебе повторяю: сказали, что врачи не виноваты и всех отпустят домой. И я тебе даю гарантию: через день-два Ланда будет дома.

Из-за стены раздался стук, чтобы не шумели так громко, не дают людям спать. Иона, вместо того чтобы понизить голос, как просили, расшумелся еще больше:

— Пушкарь, ты слышал своими ушами, повторять не надо: доктор Ланда возвращается домой.

Федя Пушкарь опять постучал, в этот раз громче. Иона понизил голос, можно было думать, этим ограничится, но Пушкарь воспользовался тишиной, чтобы вставить свое слово:

— Не кричи гоп, пока не перескочишь!

— Колхозник, — закричал весело в ответ Иона, — вертайся до своих коров и свиней, там будешь давать свои советы! А сегодня заходи вечером, позови Степу, выпьем за доктора Ланду и за Дегтяря, который не дожил!

Пушкарь ответил, хорошо, он зайдет, вчера он достал две большие тараньки и рыбца, привезли из Николаева, а горилку пусть обеспечит Иона.

Зиновий хотел усадить отца за стол, чтобы вместе позавтракать, а то до вечера, пока Пушкарь принесет свою тараньку, еще далеко, но Иона в ответ замахал руками, нету ни одной свободной минуты, надо бежать к Бирюку и напомнить этому фрицу, как он кричал на Чеперуху, что пойдет в энкавэдэ, и пусть там выведут биндюжника Чеперуху на чистую воду.

— Батя, не дури, — Зиновий пытался остановить отца, но тот уже захлопнул дверь, через открытую форточку можно было только услышать слова: этот берлинец еще попляшет на коленях и весь двор будет свидетель, как он просит, чтобы биндюжник Чеперуха простил его.

Слышно было, как в парадной цокают по чугунной лестнице тяжелые сапоги, и через минуту в утренней тишине на весь двор раздался голос Чеперухи:

— Эй, майор, открывай свои двери: телеграмма от полковника Ланды, чтобы майор Бирюк подготовил встречу!

Зиновий, когда услышал, набросил на себя макинтош, хотел немедленно подняться наверх, увести отца, иначе наверняка разразится скандал, и майор Бирюк будет прав на все сто процентов. Но вопреки ожиданиям никаких голосов — ни громких, ни тихих — больше не было, видно, хозяин открыл двери, впустил непрошеного гостя, и теперь разговор шел в квартире. Квартира есть квартира, и врываться, как его отец, спозаранку к соседу Зиновий не мог позволить себе, тем более по делу, которое к нему лично не имело отношения.

Слышно было, как Федя Пушкарь открыл свои двери, видимо, тоже стоял и прислушивался, но, поскольку шум прекратился, через пару минут захлопнул.

Катерина, нечесаная, в ночной рубахе, вышла из другой комнаты, уставилась на Зиновия:

— Ты чего караулишь? Слышала во сне папашин голос: своего друга Ланду звал. А тот, — Катерина засмеялась, — в ответ звал к себе: «Давай, Иона, сюда, здесь для тебя на нарах свободное место рядом, вдвоем веселее!» Дурень, — Катерина подошла, прижалась, — говорила тебе: Гизеллу все равно выселят, не спи, дергай в исполкоме за все ручки, пусть передадут квартиру офицеру-инвалиду Зиновию Чеперухе, семья четыре человека. Ну не можешь сам, скажи: не могу. Вдвоем будем теребить. Не хочешь вдвоем — сама пойду, одна.

Катерина взяла руками голову Зиновия, сказала, пусть не отворачивается, пусть смотрит в глаза, Зиновий сбросил руки, посмотрел внимательно в глаза, как будто испытывает, и произнес:

— Готовь, Катерина батьковна, хлеб-соль: полковник Ланда возвращается домой.

— Шутишь! — воскликнула Катерина.

— Шучу, — сказал Зиновий, включил радио, комната наполнилась звонкими пионерскими голосами: «И все мы в бой пойдем за власть Советов, все, как один, умрем в борьбе за это!» Катерина затрясла кулаками, пусть немедленно выключит свое радио, а то дети проснутся.

Но дети уже сами проснулись, выскочили оба из своей спальни и просили папу, чтобы не выключал радио, эту песню как раз вчера учили в детском саду, и воспитательница велела, чтобы все выучили наизусть, а кто не выучит, того поставят в угол, и будет стоять, пока не выучит.

Когда песня кончилась, диктор сказал, с первых дней апреля в нынешнем году по всей стране началась всенародная подготовка к празднованию годовщины со дня рождения Владимира Ильича Ленина. В Ульяновске, бывшем Симбирске, где Ильич провел свои детские и юные годы, организована выставка: «Ленин — вождь и создатель Коммунистической партии и Советского государства». На выставке широко представлены подлинники и копии документов, написанных лично Лениным.

Зиновий внимательно слушал, Катерина сказала, эти новости она уже слышала у себя в Улан-Удэ, когда принимали в пионеры, Зиновий не откликался, прослушал сообщения по стране до конца, Катерина насмешливо спросила, ну, где та байка, что Ланда возвращается домой, надо готовить хлеб-соль, Зиновий пропустил мимо ушей, на лице росло удивление, и громко произнес:

— Катерина, ты слышала, ни разу не назвали Сталина.

Катерина пожала плечами: а чего называть? Кто именинник, того назвали. Зиновий посмотрел внимательно, как раньше, как будто хотел прочитать в глазах, Катерина вдруг вспыхнула:

— Брось ты, Зиновий Ионыч, свои одесские штучки: есть чего сказать, говори, а читать в глазах, как покойный ваш Дегтярь, ты забудь это. Свято место пустовать не будет: ты не спеши занимать.

Катерина вся напряглась, дети смотрели испуганно, прижались один к другому, Зиновий неожиданно подмигнул, засмеялся, крикнул мальчикам весело:

— А ну-ка, дети, скажите своей маме медведице, что на дворе уже апрель, пора вылезать из берлоги!

— Мама, — закричали хором Гриша и Миша, — вылезай из своей берлоги: на дворе уже апрель!

Катерина схватила одного и другого за уши, мальчики, хотя лица скривились от боли, в один голос завопили, а нам не больно, в это время распахнулась дверь, влетел дед Чеперуха, вырвал внуков из рук Катерины, подставил свою седую голову и сказал, если так сильно неймется, пусть дерет за уши его, только раз-два, а то пора на работу, он не успеет рассказать про Бирюка и Бирючку, как те его кормили завтраком у себя дома.

Катерина, вместо того чтобы ответить свекру как надо за то, что подрывает авторитет матери перед детьми, вдруг сама развеселилась, как будто в самом деле смешно, и предложила Ионе, пусть еще расскажет, как хозяева уложили его между собой и поднесли в постель пол-литра.

Старый Чеперуха ответил, пол-литра не поднесли, а стопку таки поставили, и не одну, а две.

— Можете сказать, и три, — насмешливо повела плечами Катерина.

Чеперуха наморщил лоб, будто припоминает, загнул один палец, другой, третий и громко топнул ногой:

— Катерина, чтоб я так был здоров, ты права: таки не две, а три!

Зиновий нахмурился, видно, не нравилась вся сцена, Иона опять топнул ногой:

— Зюня, ты можешь быть гордый за своего папу. Твоя чалдонка угадала на все сто процентов: не две стопки, а три. Майор как раз успел сказать тост, что Бог любит троицу, но Бирючка выхватила прямо из рук, до вечера еще далеко, день только начинается, а с Чеперухой немного опоздала, так что получилось ровно три.

— Ровно три, — топнул ногой Гриша, за ним топнул Миша, — ровно три!

Мальчики прижались к деду, Иона поднял обоих на руки, как будто Первое мая или Седьмое ноября, и торжественно произнес:

— Внуки, запомните навсегда этот день! Сегодня майор Бирюк, герой Советского Союза, которому дали пост в самом Берлине, чтобы охранял нашу советскую власть, сказал вашему деду: «Иона Чеперуха, ты был прав насчет доктора Ланды, а я был неправ, и прошу тебя как солдат солдата не поминай меня лихом и прости!»

— Дед, — закричали Гриша и Миша, — он плохой, он на тебя кричал, пусть просит, пусть станет на колени, а ты скажи ему: не хочу простить!

— Внуки мои, — старый Чеперуха поцеловал одного и другого в щеки, громко крякнул, оба заложили пальцами уши, — внуки мои, человек не должен быть злой, не должен злиться. Человек может рассердиться, — Иона задумался, качнул головой, — да, рассердиться может, но злиться, держать злобу в душе не надо. Кто держит внутри злобу, тот себе портит жизнь и другим портит.

— Папаша, — сказала Катерина, — кончайте свою философию, здесь не хедер и не красный уголок.

— Катерина, — Иона подошел вплотную, положил руку на плечо, — откуда у молодой женщины столько желчи на людей? Пойди к доктору, проверься на камни, может быть, надо сделать операцию, пока не поздно.

— Не ваша забота, — Катерина наклонила голову, сбросила руку. — Не я садила вашего Ланду, но раз посадили, значит, было за что. Так просто, ни с того ни с сего, не садят.

— Дурочка, — сказал Иона, хотел опять положить руку на плечо, но Катерина уклонилась, — дурочка, вместо того чтобы вылеживаться по утрам и гадать на кофейной гуще, лучше вставай спозаранку, как встает Иона, и включи свой репродуктор.

— Тьфу, — сплюнула Катерина, — а горел бы он огнем, ваш репродуктор!

— Дед, — закричали хором Миша и Гриша, — а горел бы огнем твой репродуктор!

Катерина завела руку кверху, вроде собирается шлепнуть, но в это время постучал за стеной Федя Пушкарь:

— Эй, прекратите свой гармидер и слушайте, что говорит радио.

— О! — Иона поднял свой палец к потолку, все машинально посмотрели вслед, как будто ожидали голоса сверху, но голос шел сбоку из-за стены: Федя Пушкарь сделал как можно громче, чтобы соседи могли послушать вместе с ним.

Начало уже пропустили, но по смыслу легко можно было догадаться, что диктор — все узнали голос Левитана — говорит про врачей:

— …были арестованы неправильно, без каких-либо законных оснований… — В комнате у Пушкаря радио сильно затрещало, Зиновий быстро включил свой приемник и сразу нашел станцию. — Показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства госбезопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия…

— Да где же здесь про вашего Ланду? — развела руками Катерина.

Старый Чеперуха, хотя никто не просил, подскочил к приемнику, сделал на полную громкость, так что теперь глухонемой мог услышать. Левитан говорил торжественным голосом, как во время войны, когда передавали приказы Верховного Главнокомандующего про победы наших войск над немцами и наступление на Берлин:

— Привлеченные по этому делу полностью реабилитированы, из-под стражи освобождены, а лица, виновные в неправильном ведении следствия, арестованы и привлечены к уголовной ответственности.

— Ах, сукины дети! — Иона хлопнул в ладони, Гриша и Миша тоже хлопнули и повторили вслед за дедом: — Ах, сукины дети!

Катерина схватила Гришу и Мишу, в один прием обоих, за уши, закричала, чтоб не повторяли уличные слова, старый Чеперуха наклонил голову, подставил прямо под руку, пусть хватает его, а на детей пусть руку не поднимает.

Катерина вдруг заплакала, набросилась на Зиновия:

— Что, христарадник, доигрался, дождемся, теперь молчишь, как истукан! Господи, за что, — Катерина затрясла руками, — за что, Господи!

— Чаддонка, — весело закричал Иона, — перестань свои кулацкие штуки, а то допросишься у Бога, что будешь опять, как та старуха в сказке про золотую рыбку, сидеть у разбитого корыта!

— Зиновий, — Катерина вытерла кулаком слезы, видно было, что уже взяла себя в руки, — ты скажи своему Ионе Аврумовичу, кто привык всю жизнь жить в нужнике, того в нужнике и похоронят, а я сама у отца-матери жила по-людски, и мои дети будут жить по-людски, а не только ваши Ланды да Гизеллы.

— Наши Ланды да Гизеллы? — переспросил Зиновий. — Что ты имеешь в виду?

— А то имею в виду, — скривилась Катерина, — что все люди имеют в виду, и нечего пялить зеньки, как солдат на вошь.

— Как солдат на вошь, как солдат на вошь! — обрадовались Гриша и Миша, подбежали к деду и спрятались за спиной.

— А ну, байстрюки, марш одеваться! — скомандовала Катерина.

— Подожди, — остановил Зиновий. — Я просил тебя объяснить, что ты имела в виду: какие наши Ланды да Гизеллы?

— Зюня, — встрял старый Чеперуха, — не придирайся к человеку: ничего она не имела в виду. Она просто повторяет то, что говорят другие: наши евреи умеют устраиваться. Да, — сказал Иона, — умеют. Но я хочу у тебя спросить, Катерина батьковна: ты говоришь, что живешь в нужнике, а по-моему, твой Зюнчик тоже сумел неплохо устроиться, и покойный Дегтярь был тысячу раз прав. А что касается нашего доктора Ланды, так пусть Иона Чеперуха не доживет до того дня, когда его внуки будут жить в квартире доктора Ланды, потому что доктора Ланду посадили в тюрьму. Кому нравится, пусть въезжает, а Иона Чеперуха, его сын и внуки на чужих костях в рай въезжать не будут.

— Только на своих биндюгах, — засмеялась Катерина. — У вас в Одессе, как послушать, так каждый биндюжник — Дюк Ришелье.

— Ерусалимские дворяне, — крикнул из-за стены Федя Пушкарь, — чумакам не свояки: ездют верхом на чужом горбу!

— Вот, — Катерина указала рукой на стену и поддела носком плинтус, чтоб сосед мог лучше услышать, — так и жить будем: пусть всякий Федя ухом приложится — да еще дырку в декорации просверлит.

За стеной послышался смех, но тут же оборвался: человек зашелся в сильном кашле и никак не мог унять.

— Федя, — постучал кулаком Иона, — а ты не затыкай себе рот: не дай Бог навсегда поперхнуться можно.

— А вы, Иона Аврумович, не волнуйтесь, — нарочно громко, чтоб хорошо было слышно за стеной, сказала Катерина. — Федя хоть подавится, а слово свое, где надо, скажет. За ним не пропадет. Раньше до Дегтяря да Малой бегал, а теперь на повышение пошел — прямо на Бебеля половичок сладили.

— Ну, чалдонка, ну, баба, — Иона развел руки, захватил Катерину в охапку, — вот за это я тебя люблю! Не то, что наши одесситки: только на мужа гаркают и своими ляжками трясут!

Катерина сделала вид, что увертывается, и закричала, вроде зовет на помощь:

— Мадам Малая! Мадам Малая!

Гриша и Миша схватили деда за штаны, как будто оттаскивают, чтобы помочь маме и, хором тоже закричали:

— Бабушка Малая! Бабушка Малая!

Самое удивительное, что тут же постучали в дверь, Зиновий едва успел отворить, и на пороге встала сама Клава Ивановна.

— Чтоб я так была здорова, — поклялась Клава Ивановна, — сердце подсказало мне, что Чеперухи меня ждут. Я сказала себе: Малая, хватит вылеживать свои боки — не надо ждать, пока позовут, а надо нагрянуть к людям как гром среди ясного неба, чтоб было настоящее чудо.

Клава Ивановна была в своем домашнем халате, из добротной серой байки, немного похоже на балахон, пояс, впопыхах забыла завязать, одним концом волочился по полу, Зиновий подобрал, быстро свернул в клубок, положил в карман халата. Клава Ивановна машинально схватилась рукой, как будто поймала воришку, но, оказалось, это был только хитрый маневр, чтобы отвлечь внимание хозяев: засунув руку в другой карман, Клава Ивановна немного нахмурилась, будто не может найти то, что ищет, но тут же, как фокусник в цирке, выдернула руку из кармана, подняла высоко над головой, в руке была бутылка, на дне лежал зубец чеснока и стручок красного перца.

— Иона, — сказала Клава Ивановна, — это тебе персонально, чтоб мы все могли сегодня выпить за нашего доктора Ланду, которому ты собирал подписи от жильцов дома, когда никому другому не приходило в голову.

— Мадам Малая, — Иона смотрел как завороженный, смахнул большим пальцем с глаза слезу, — в старое время люди привыкли говорить: до царя далеко, а до Бога высоко. А я отвечаю: смотря какой царь, смотря какой Бог. Сегодня утром я зашел до Бирюка, и в присутствии жены и всей семьи он вслух признал: «Иона, то, что ты делал, тогда было ошибкой и неправильно. Но пришло время, наши органы разобрались, и оказалось, рабочая совесть тебя не подвела» Прямо в подштанниках, он даже не успел завязать штрипки, майор взял из буфета графин и сказал тост: «Иона, цыплят по осени считают. К народу, Иона Аврумович, надо прислушиваться: отмахиваться нельзя».

— Чеперуха, — мадам Малая велела поставить бутылку в шифоньер, пусть постоит, она скажет, когда пора откупорить, — я всегда знала и всегда говорила: снаружи, по манерам, Иона Чеперуха бывает грубый, как биндюжник с Молдаванки, но внутри у него доброе сердце, которое болит за правду.

— О, — воскликнул Иона, — теперь, когда сам товарищ Берия за меня и заявил, что Чеперуха таки был прав, все подхалимничают и хотят со мной дружить!

— Чеперуха, — мадам Малая зажмурила глаза, седые брови высоко поднялись над переносицей, — теперь, когда в нашем доме уже нет товарища Дегтяря, который поправлял нас на каждом шагу, надо помнить и нельзя забывать ни на минуту: каждый должен требовать от себя, как требовал покойный Дегтярь, который всегда верил и знал, что, если кого-то взяли по ошибке, как взяли нашего Ланду, обязательно придет день, партия разберется, и человек вернется домой.

Иона задумался, на лбу собрались морщины, сделал рукой движение, видно было, хочет задать мадам Малой вопрос, но Зиновий, который до этого момента внимательно слушал и молчал, опередил и спросил первый: почему сообщение, что врачей арестовали незаконно и подвергали пыткам, идет от имени Министерства внутренних дел, которым руководит Берия, а не от имени ЦК партии или генеральной прокуратуры, которая подотчетна Верховному Совету?

— Зюня, — воскликнул старый Чеперуха, — это с твоей стороны некрасиво перебегать дорогу отцу. Пусть мадам Малая пока подумает, а я тебе отвечу. Все знают, Сталин был грузин, и Берия — грузин. Можно было рассчитывать, что после Сталина будет Берия. Но в Кремле решили по-своему: главным назначили Маленкова, а заместителем Берию. Но все равно, люди помнят: Берия есть Берия, Сталин любил его и доверял больше всех. И если Берия говорит, что врачей взяли даром, врачи не виноваты, все люди верят и говорят: товарищ Берия, вам спасибо, а виновных надо поставить к стенке и расстрелять. А расстреливать — это всегда была работа ГПУ и НКВД, а партия расстрелами не занимается. Партия руководит и учит — это ее работа. А расстреливать, — повторил Иона, — это всегда была работа НКВД, и для этого партия их поставила.

— Чеперуха, — замахала руками мадам Малая, — остановись! Я тебе говорю, остановись, а то у тебя в голове такой гармидер, что даже у покойного Фимы Граника был больше порядок!

За стеной, у Феди Пушкаря, загремело, как в мастерской у жестянщика, как будто кот, который неудачно прыгнул с полки на верстак, сбросил на пол все кастрюли, миски и листы жести.

Катерина подошла к стене, громко постучала и окликнула:

— Федя! Пушкарь! Ты еще живой там, невредимый, или пробило дырку в голове, надо срочно карету вызывать?

Все замолкли, стали машинально прислушиваться, но никто не отвечал. Иона вдруг сорвался с места, сказал, он постучит Феде в дверь, просто так, ему интересно знать, дома Пушкарь или уже ушел на работу, мадам Малая хотела загородить выход, но, пока дошла до дверей, Иона был уже с той стороны и тарабанил к Пушкарю так, что в комнате у Зиновия все дрожало и люстра качалась под потолком, как будто землетрясение.

— Зиновий, — сказала Клава Ивановна, — если ты хочешь, чтобы у твоих сыновей был рядом дед, который в выходной день может взять их, чтобы пойти с ними погулять на Дерибасовскую или поехать в Аркадию, объясни ему по-хорошему, пока есть время и еще не поздно: Дегтярь лежит на кладбище, но советская власть у нас не кончилась. Объясни ему, этому старому биндюжнику: советская власть не кончилась.

— И никогда не кончится, — добавила Катерина.

— Правильно, Катерина, — похвалила Клава Ивановна, — и никогда не кончится, хотя я слышу в твоем голосе нотки, которые чужой человек, если не знает тебя, может услышать по-своему.

Зиновий вдруг, как будто какой-то веселый спектакль или клоун показывает в цирке свои трюки, зашелся в смехе, схватился за живот, Гриша и Миша тоже схватились за животы, Клава Ивановна сама не выдержала, стала смеяться, одна Катерина стояла неподвижно, будто нашел столбняк. Старый Чеперуха отворил дверь, остановился в проходе, по глазам видно было, не понимает, откуда такое веселье, но тут же, чтобы не отставать и не портить людям праздник, открыл шифоньер, вынул бутылку, отпил немного прямо из горла, произнес тост за доктора Ланду, за весь двор и всех соседей, чтобы жили всегда дружно и не знали горя, сделал еще пару глотков, слышно было, как булькает в горле, поставил бутылку обратно в шифоньер и сказал, пусть стоит до вечера, Федя Пушкарь вернется с работы и можно будет вместе отпраздновать.

Когда успокоились, Клава Ивановна напомнила Зиновию, пусть поговорит с отцом, а со своей стороны дала старому Чеперухе совет, сначала думать, а потом говорить, чтобы не приходилось гадать, слышно у соседа за стеной или не слышно.

— Гадать? — удивился Иона. — Почему гадать? Если сосед дома, так он слышит. А если его нет дома, так он не слышит. Но иногда сидят так тихо, что неизвестно, дома или не дома, и тогда приходится постучать в двери или позвонить, чтобы сосед ответил, дома он или не дома.

— Чеперуха, — покачала головой Клава Ивановна, — я вижу, лавры покойного Ефима Граника не дают тебе покоя: ты хочешь притворяться идиотом, чтобы смешить людей и говорить все, что тебе ударит в голову. Иона, — опять покачала головой Клава Ивановна, — но ты не Ефим Граник: он потерял все на свете — детей, жену, семью. А у тебя все есть: дети, жена, семья. И, вдобавок, внуки. Иона, я повторяю тебе: ты не Ефим Граник.

Иона, хотя до этой минуты был настроен миролюбиво и мог радоваться вместе со всеми, что все складывается так хорошо и удачно, вдруг, когда никто не ожидал, набросился, словно укусила какая-то муха, на мадам Малую с такими словами, что Катерина немедленно схватила Гришу и Мишу, вытолкала в другую комнату, только бы не слышали, какие выражения сыплются изо рта у деда. Зиновий, вместо того чтобы немедленно вмешаться и остановить, пока еще не поздно, сидел как будто заколдованный на своем стуле, только хлопал глазами, вроде перед ним не родной отец, а незнакомый, посторонний человек ворвался неизвестно откуда и устроил настоящий погром.

Старуха Малая раскрыла рот, голова заметно тряслась, Иона обозвал неприличным словом, вынул из шифоньера бутылку, которую подарила ему персонально мадам Малая, бросил на пол, растоптал своими сапогами, комната сразу наполнилась запахом спирта, немного отдавало сивухой, и тут только Зиновий пришел в себя, схватил отца за плечи, усадил на диван, велел сидеть и не двигаться. Иона сделал попытку встать, Зиновий усадил вторично, подошел к мадам Малой, у старухи текли по щекам слезы, голова тряслась еще сильнее, Зиновий осторожно взял под руку, повел к дверям, гостья не сопротивлялась, шла покорно, Зиновий обнял за плечи, слегка прижал к себе, мадам Малая тихонько бормотала:

— Дети мои, дети. Мои дети.

— Мадам Малая, — сказал Зиновий, — вы же знаете моего папу, особенно когда выпьет. Это моя вина. Я виноват.

Зиновий предложил проводить домой, Клава Ивановна махнула рукой, не надо, сама притворила за собой дверь, потопталась немного на одном месте, как будто забыла, в какую сторону идти, отворилась Федина дверь, у порога стоял хозяин.

— Пушкарь? Ты дома. А, — покачала головой Клава Ивановна, — Иона так и думал, что ты дома.

— Дома, — подтвердил Пушкарь.

— Дома, — повторила Клава Ивановна, проходя мимо. — Я вижу, ты дома. Ты, наверно, слышал…

— Слышал, — кивнул Федя.

— …нашего Ланду… — Клава Ивановна вдруг качнулась, протянула руку, будто хочет ухватиться за стенку, и свалилась как подкошенная.

Федя подбежал, стал поднимать, но тут же воротился, захлопнул двери, чтоб люди видели, только что пришел с улицы, застал Клаву Ивановну без памяти, в двух шагах от порога Чеперухи, откуда минуту назад старуха вышла, и громко стал звать на помощь.

Выскочила Катерина, за ней Зиновий, выглянули из окон соседи, Катерина наклонилась, взяла за руку, пыталась нащупать пульс, хлопнула несколько раз по щекам, голова качнулась влево, вправо, глаза оставались закрытыми, Федя спросил: кончилась? Катерина не ответила, с третьего этажа на весь двор закричали:

— Мадам Малая скончалась! Лежит возле форпоста, где Чеперухи.

Через две минуты вокруг собралась толпа, Катерина требовала, чтобы освободили пространство, а то нарочно создают условия для асфиксии, люди соглашались, что надо расступиться, освободить пространство, но получалось наоборот, еще теснее обступали, пока, наконец, не вмешался старый Чеперуха, который один, как будто у себя в конюшне, не растолкал, раскидал людей, поднял с земли мадам Малую и понес на второй этаж, чтобы могла отлежаться на своей постели.

Катерина велела всем выйти, пришлось буквально выставлять, осталась одна у постели, взяла пузырек с нашатырем, аптечка стояла на тумбочке, прямо у изголовья, поднесла больной к носу, слегка смочила ноздри, послышался слабый стон, Клава Ивановна открыла глаза, во взгляде было недоумение, тихо спросила:

— Где я? Что со мной? — Чуть скривились губы, похоже было на горькую усмешку. — Я живая?

— Живая! — Катерина засмеялась, поцеловала в лоб. — Сто двадцать лет жить будете.

— А где этот… — Клава Ивановна напряглась, видно, пыталась вспомнить имя и не могла, — ну, этот, который растоптал своими ногами бутылку, я принесла ему подарок?

Катерина нахмурилась, в глазах мелькнула тревога:

— Мой тесть?

— Да, да, — обрадовалась мадам Малая, — твой тесть, ну, как его зовут? Я вижу, ты забыла, как его зовут. Ну, возьми себя в руки, ты должна вспомнить.

— Чеперуха, — Катерина наклонила голову. — Иона.

— Чеперуха, — повторила Клава Ивановна, — правильно: Иона Чеперуха. Он схватил топор и бегал за своим Зюнчиком по двору, а Степа Хомицкий и Фима Граник его останавливали. Я давно не видела Фиму. Ты не знаешь: где Фима? Раньше он жил на третьем этаже, а теперь с тобой рядом. Ты не любишь его, ты плохо к нему относишься.

Катерина взяла Клаву Ивановну за руку, пальцы были холодные, слегка помассировала и сказала:

— Лежите спокойно, не надо думать и вспоминать о плохом. Надо думать только о хорошем. Вам нельзя волноваться. Думайте только о хорошем.

— Катерина, — сказала Клава Ивановна, — здесь под кроватью горшок. Дай горшок: мне надо вырвать.

Катерина наклонилась, достала горшок, но пока поднесла, больную вырвало, все попало на халат, Катерина собрала в ладонь, стряхнула в горшок, взяла полотенце, смочила, тщательно вытерла, осталось только влажное пятно и немножко неприятный запах.

Клава Ивановна сказала, она хочет встать, пусть Катерина поможет ей, а то кружится голова, как будто долго качалась на качелях.

Катерина объяснила, вставать нельзя, только что был сильный обморок, наверно, спазм сосудов мозга, полагается лежать и сохранять абсолютный покой, пока не наступит полное восстановление сил.

Клава Ивановна сказала, она не хочет абсолютного покоя, пусть у наших врагов на том свете будет абсолютный покой, а у нее есть работа и, если она сама не сделает, никто другой за нее не сделает.

Катерина терпеливо выслушала, согласилась, да, Клава Ивановна сама должна сделать свою работу, никто другой не сделает, но если человек заболел и надо полежать, значит, надо полежать, а капризы ни к чему.

— Сволочи, — заплакала Клава Ивановна, — пока Малая на ногах, она за всеми ухаживает и подносит горшки, чтобы не делали под себя, а когда Малая говорит, помогите мне подняться, вы находите всякие отговорки, чтоб уложить ее навсегда, и тогда каждый сможет делать, как хочет!

— Очень хорошо, — сказала Катерина, — я вижу, вы уже при полной памяти, но все равно придется полежать. А хотите по-своему, сами и управляйтесь, я пособлять не стану.

Клава Ивановна привстала, оперлась на локоть, на шее, от напряжения, вздулись жилы, темно-синие, с лиловым отливом, Катерина молча смотрела, машинально сделала движение, чтобы помочь, но сдержала себя, Клава Ивановна сама продолжала подниматься, наконец выпрямилась, прислонилась спиной к стене, ноги опустила на пол, но, видно, потратила слишком много сил и опять свалилась.

— Мадам Малая, — сказала Катерина, — теперь вы сами видите: пока надо лежать.

— Помоги мне, — опять заплакала больная, — помогите! Я прошу: помогите!

Это была уже не просьба, это был крик о помощи, как будто кто-то навязывает свою волю или прямо насилует, Катерина грубо осадила, сказала, у нее тоже терпение не железное, всему есть предел, но Клава Ивановна, вместо того чтобы взять себя в руки, как можно было ожидать в ее положении, наоборот, собрала все свои силы и опять стала выкликать:

— Помогите! Ратуйте!

Катерина закрыла уши ладонями, чтобы не слышать этих воплей, но вдруг задергалась ручка, дверь затряслась от стука и грохота, словно высаживают тараном.

Катерина крикнула, чтоб прекратили бесчинства, а то придется вызвать милицию, но стук тут же повторился, Катерина побежала отворять и, едва отомкнула, увидела, что на пороге стоит майор Бирюк, в мундире, при всех своих регалиях.

Не говоря ни слова, майор отодвинул Катерину в сторону, как будто не живой человек, а какая-то кукла или манекен, подошел к мадам Малой, с ходу спросил, почему она лежит, почему не встает, Клава Ивановна смотрела испуганными глазами, Андрей Петрович протянул руку, чтоб больная могла ухватиться, и громко приказал:

— Вставай, Малая!

Катерина, наконец, опамятовалась, подошла к Андрею Петровичу, хотела оттолкнуть, как он давеча, едва ступив через порог, оттолкнул ее, но майор даже не качнулся, как будто ноги магнитом притянуло к полу, только посмотрел нехорошими глазами и, кивнув в сторону Малой, то ли спрашивал, то ли сам ставил диагноз:

— У старухи удар? Я в курсе дела. Разберемся. Пока вызывай скорую помощь, надо отправить в больницу.

Катерина сказала, это не удар, просто сильный спазм сосудов головного мозга. Майор махнул рукой и обратился к больной:

— Малая, у тебя шалят сосуды. Надо вызвать скорую помощь, чтобы отвезли в больницу. Малая, приготовься. Оставь, кому хочешь, ключи, чтобы могли присмотреть за домом. Можешь оставить мне, я сам организую.

— Бирюк, — больная протянула обе руки, кожа была морщинистая, с коричневыми пятнами от запястья до локтя, — зачем тебе надо, чтобы меня забрали в больницу? Я не хочу в больницу, прошу тебя, я хочу остаться у себя дома. Я обещаю тебе: завтра я буду уже на ногах, и никому не надо будет возиться со мной.

— Малая, — перебил майор, — давай не будем разводить канитель. Сказано: у тебя шалят сосуды, надо принимать меры. Я позвоню, чтобы прислали карету. Когда в больнице обследуют, будем решать, — Андрей Петрович кивнул в сторону Катерины, — что делать дальше. Пока задание номер один: госпитализация.

Андрей Петрович вышел, тут же заглянул старый Че-перуха, Катерина сделала знак, чтоб не заходил, но все равно зашел, кулаками сжал с обеих сторон голову, Клава Ивановна повернулась, увидела, поманила пальцем, пусть подойдет к ней.

Иона топтался на одном месте, видно, не решался или не понял, что зовут. Малая опять поманила пальцем и сказала:

— Подойди, я зову тебя.

Иона стоял растерянный, было впечатление, что ждет сигнала от невестки, Катерина процедила:

— Чего теперь галантерейничать: подходите, Иона Ав-румович, коли зовут.

Иона подошел, правый глаз немного слезился, вытер кулаком, мадам Малая ласково улыбнулась:

— Чеперуха, ты знаешь: нашего доктора Ланду выпустили.

Иона улыбнулся в ответ: он знает. Из-за этого все получилось: если бы радио не объявило про врачей и про доктора Ланду, которые ни в чем не виноваты и могут вернуться домой, он бы не выпил сначала с Бирюком, потом немножко у Зиновия, когда мадам Малая принесла ему персональный подарок. Все были бы живы и здоровы, мадам Малая не лежала бы теперь с головой и сосудами, так что приходится думать черт знает что.

— Малая, — правый глаз опять стал слезиться, Иона провел кулаком, чтобы вытереть, — ты таки права: я еще больше идиот и дурак, чем покойный Фима Гра-ник, пусть земля ему будет пухом. И как ни тяжело, что Дегтярь умер, но не дай Бог ему все это видеть и слышать. Жалко только, что он не дожил и так уже никогда не узнает, что Берия освободил нашего Ланду и вместе с ним всех остальных докторов и врачей.

— Иона, — нахмурилась Клава Ивановна, — почему ты сказал про Фиму, пусть земля ему будет пухом? Он опять набедокурил и прячется неизвестно где?

— Малая, — Иона улыбнулся, развел руками, — ты из чистого золота: только что ты имела обморок, а теперь шутишь, как ни в чем не бывало. Малая, я хочу поцеловать твои золотые руки, которые делали нам столько добра, что все вместе разом мы не стоим твоего мизинца.

Иона наклонился, взял руку мадам Малой, немного приподнял, прижался губами, Клава Ивановна зажмурила от удовольствия глаза:

— Ах ты, старый супник, тебе дай волю — ты всех женщин перепортишь!

— Ой, Малая, — запричитал Иона, как будто над покойником, — я сволочь, я последняя сволочь, и меня надо стегать батогом, как я своих коней, когда не хотят идти вперед и тянут в разные стороны!

Свободной рукой Клава Ивановна провела у Ионы по волосам, сказала, стал совсем седой, а в голове все равно ветер, как в двадцать пятом году, бедная Оля была беременная, должен был родиться Зюнчик, а Иона бегал к Циле из тринадцатого номера, и весь переулок видел, так что стыдно было смотреть людям в глаза.

— Малая, — Иона опустил голову еще ниже, — здесь рядом стоит Катерина и все слышит своими ушами, а ты выводишь Чеперуху на чистую воду, чтобы через тридцать лет краснел и раскаивался, как будто только вчера и все должны помнить.

— Чеперуха, — сказала мадам Малая, — люди все помнят. Как говорил покойный Дегтярь: у нас хорошая память — мы ничего не забываем. А теперь немножко отодвинься: что-то мне не по себе, опять тошнит. Катерина, подай сюда горшок, чтоб стоял рядом.

Катерина, которая смотрела на Клаву Ивановну и своего тестя во все глаза, так что не могла оторваться, откликнулась не сразу, Иона не стал ждать, сам полез под кровать, достал горшок, поставил прямо у изголовья, но Клава Ивановна сделала знак рукой, пусть уберет, пока не надо.

Внезапно из коридора задергали ручку, послышался сильный стук в двери, Катерина была уверена, что вернулся майор Бирюк, пошла отворять, но оказалось, дергает и стучит Ляля Орлова, которая тут же влетела в комнату с криком, с воплями, как будто тайный притон, вершат черные дела, а она поспела в последнюю минуту, чтобы прийти на помощь.

Оттолкнув старого Чеперуху, Ляля опустилась на колени, обеими руками схватила больную за голову, Катерина сказала, это издевательство и насилие над больным, которому прежде всего нужен покой, Клава Ивановна тоже просила отпустить, но Ляля, вместо того чтобы послушаться, закричала:

— Убийцы! Палачи! Я все знаю: Малая пришла к вам, чтоб поделиться радостью, а вы устроили у себя в доме дебош и довели старуху до инсульта, до мозгового удара, чтоб хватил паралич и не могла двигаться! Думаете, пробил час для реванша: ваш Чеперуха терзал Дегтяря, Дегтяря похоронили — теперь на вашей улице праздник! Будет вам праздник на Люстдорфской дороге, давно приготовили для вас место, — Ляля выпрямила два пальца, положила поверх два других, получилось как у детей, когда показывают теремок, а в нем окошко, — для всего кагала вашего!

Катерина пожала плечами: при чем здесь кагал — она вообще из Сибири. Ляля возмутилась: пусть не перекручивает, она совсем не то имела в виду!

Вернулся Андрей Петрович, остановился в дверях, Иона хотел обратиться, чтоб был ему за свидетеля, как эта женщина оскорбляла всю семью Чеперухи и грозила тюрьмой, как будто она советская власть и прокуратура в одном лице, но майор тут же перебил и сам обратился к Орловой:

— Слушай, Орлова, ты здесь самозванством не занимайся — в тюрьму людей не загоняй. Потребуется следствие — организуем следствие. Потребуется суд — дойдем до суда. Есть для этого закон, а самозванством не занимайся.

— Бирюк, — Иона развел руки, двинулся навстречу, — я всегда говорил, покойный Дегтярь, если б он был живой и с нами, мог бы тебе подтвердить и повторить мои слова: майор Бирюк, если его посадить на кони, так гикнет, аж ветер в ушах засвистит. Бирюк, дай я обниму тебя.

Андрей Петрович выставил вперед руку, Иона невольно наткнулся, в другое время можно было бы обидеться, но сейчас был неподходящий момент: Клаву Ивановну вдруг сильно вырвало, лицо сделалось серое, под глазами тяжелые мешки, с синевой по краям, видно было, состояние значительно ухудшилось, майор, пока женщины убирали рвоту и смывали пятно, слегка потрепал больную по руке и сказал:

— Малая, потерпи немного: скорая помощь уже едет, сейчас тебя отвезут в больницу, там доктора сделают укол и все что надо.

Первую минуту Клава Ивановна громко ойкала и стонала, но понемногу пришла в себя, опять стала возражать и доказывать, что ей не нужна скорая помощь, не нужна больница, она отлежится у себя дома, все пройдет, а свои хлопоты и заботы пусть оставят для другой цели.

Ляля сплела пальцы, прижала к груди, громко воскликнула:

— Какая другая цель! Какая может быть сейчас цель, кроме одной: чтоб вы опять стали здоровы и были с нами!

Бирюк сказал Чеперухе, чтобы вышел на улицу и ждал у ворот, пока не приедет скорая помощь, а то станут даром тратить время на поиски. Иона ответил, у ворот всегда кто-нибудь стоит, тем более сейчас, так что он будет только пятое колесо в телеге, а здесь он может пригодиться.

Андрей Петрович, чтобы не тревожить больную громкими разговорами, взял Чеперуху под локоть, повел к дверям и сам отворил:

— Повторяю: стой у ворот и жди, пока не приедут.

Первое желание у Ионы было ответить как надо этому солдафону, который забыл, что он не в армии, среди фрицев в Берлине, но за дверью стояли соседи, внимательно наблюдали, Иона вдруг, хотя в мыслях не было ничего похожего, взял под козырек, как будто наполовину шутка, наполовину всерьез, и повторил приказ:

— Есть, товарищ майор: стоять у ворот и ждать, пока не приедут!

Иона успел спуститься на один пролет, в парадную зашла Дина Варгафтик и стала подниматься по лестнице прямо навстречу. Иона вежливо поздоровался первый, можно было ожидать, сейчас начнутся расспросы, но Дина даже не поздоровалась в ответ, не повернула головы, как будто впереди пустое место. Иона машинально замедлил шаг, на какой-то миг приостановился, стал смотреть вслед, а Дина продолжала подниматься по лестнице вверх, ступенька за ступенькой, захотелось догнать ее, плюнуть в физиономию, как плюнула в лицо ему, но Дина уже закончила свой подъем, слышно было, как цокают каблуки по паркету в коридоре, Иона махнул рукой и вышел из парадной во двор.

На черном дворе, у крана над сливом, стоял со своим разводным ключом Степа Хомицкий. По выражению лица видно было, дело не ладится, Иона спросил Степана, не нужно ли подсобить, тот ответил, тут никакая человеческая сила не поможет, надо просить Джавахарлала Неру, чтобы слонов из Индии прислал, столько наложили. Да, подтвердил Иона, наложили, придется поднимать решетку, делать ревизию всего узла, тем более что возвращается доктор Ланда и глазами медицинского работника посмотрит, до чего довели санитарное состояние двора.

Эге, махнул ключом Степан, пока вернется доктор Ланда, еще двадцать раз успеем обверзаться с ног до головы.

Надо сделать, сказал Иона, как предлагала Малая: поставить у крана круглосуточное дежурство.

— Слушай, Иона, — вдруг перевел на другое Степан, — ты, говорят, старуху Малую трахнул так, что упала без сознания и теперь одной ногой там.

Степан указал ключом в землю. Иона от удивления мог только рот раскрыть.

— Степан, — Иона развернул свою пятерню, ладонь была вся покрыта бурыми мозолями, — как ты можешь повторять эти грязные слухи и сплетни! Ты же сам своими глазами столько раз видел, как Чеперуха держал одной рукой Мальчика за копыто, такого мерина Одесса больше не будет иметь, а Мальчик мог только еле-еле ногой подрыгать. Боже мой, — Иона схватился обеими руками за голову, — какая короткая память у людей из двора, где Чеперуха прожил всю свою жизнь и каждый камень знает его как облупленного!

Память у людей, сказал Степан, как этот слив: хорошее уходит под землю, а дерьмо забивает трубы и остается на виду.

— Степан, — Иона положил руку Степе на плечо., — я тебе скажу, как брату: Дегтярь, если б он был живой, вызвал бы Чеперуху к себе, дал, как положено, но закрыл бы рот кому надо, чтоб не поливали незаслуженной грязью старейших жильцов двора.

— Такие Дегтяри, — Степан подмял решетку, из-под земли ударил тяжелый воздух, — рождаются один на тысячу, и надо думать, как жить своей головой, а не ждать, пока придет новый Дегтярь, а то будем строить коммунизм еще сто лет, пока не доведем жилой фонд и сантехнику до такого состояния, что никакой золотарь со своей американской бочкой не выгребет.

Иона удивился: американский золотарь? При чем здесь американский золотарь со своей бочкой? Во-первых, у нас есть свои бочки и свои золотари, и не надо звать на помощь американцев. А во-вторых, Иона задумался, видно, не мог сразу найти подходящее слово, а во-вторых, из этого сравнения можно подумать, Степа не верит, что мы можем построить коммунизм. Тогда, сказал Иона, он задаст другой вопрос: если мы не можем построить коммунизм, так что же мы строим?

Степан сказал Ионе, чтобы не перекручивал слова, никто не может ответить точно, в каком году, тем более какого числа, но коммунизм будет не только у нас, будет во всем мире, это факт, взял кусок толстой проволоки, загнул один конец, чтоб получился крючок, запустил в глубь жижи, пришлось заталкивать с силой, потому что скопилась очень плотной массой, и стал шурудить. Иона внимательно наблюдал, со своей стороны предложил Степану помощь, пусть сделает второй крючок, он тоже пошурудит, вдвоем будет быстрее. Степан не откликался, так погружен был в дело, Иона сам взял кусок проволоки, наступил ногой, чтобы согнуть, затолкал крючок в массу, завертел с такой силой, что образовалась воронка, сразу видно было, дело пошло на лад.

— Степан, — весело воскликнул Иона, — недаром наши пионеры поют: кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется!

Степан, хотя налицо имелись явные признаки успеха и были все основания радоваться, наоборот, нахмурился. Всматриваясь в воронку, которая, в зависимости от скорости вращения, то увеличивалась, то уменьшалась, Степан велел Ионе прекратить движение, сам тоже прекратил, воронка быстро сходила на нет, наконец, совсем не стало, только подымались пузыри, которые тут же, едва вздувшись, лопались. Иона смотрел с недоумением, как будто не верит своим глазам, настолько разительный был контраст: пока крутили проволокой, воронка в какие-то моменты делалась такой глубокой, что, казалось, сейчас хлынет все в канализацию, и останется только промыть чистой водой.

Степан сказал, придется идти в погреб, снимать колено, делать генеральную ревизию, а то жильцы со второго, третьего этажа добавят — весь двор затопим так, что никакие скафандры не помогут.

— Степан, — обратился Иона, — я пойду с тобой, но сначала надо привести Бирюка, чтобы пошел вместе с нами и увидел своими глазами, что так оставлять дальше нельзя и надо принимать меры.

Степан махнул рукой, незачем звать. Иона сказал, вот так и получается: один махнул рукой, другой махнул — а потом всем двором будем кивать на Ивана, на Петра, на Сидора.

— А кто они: Иван, Петр, Сидор? — разошелся Иона. — Ты, Хомицкий, ты, Чеперуха, ты, Бирюк — мы все Иван, Петр, Сидор, и нечего кивать, а надо прямо сказать: ты хозяин — ты в ответе и призови каждого, чтобы все знали: ты хозяин — ты отвечай!

Степан спустился в погреб. Иона готов был побежать вслед, но на улице завыла сирена скорой помощи. Иона вспомнил, что должен встретить у ворот, чтобы проводить к мадам Малой, которая, пока он помогал Степану с чисткой канализации, совсем вылетела у него из головы.

Хорошее настроение, которое было, пока работали со Степаном и рассуждали про коммунизм, вмиг улетучилось, на сердце опять легла тревога, как будто должно произойти что-то нехорошее, Иона ускорил шаг, чуть-чуть не опоздал, доктор со своим санитаром уже стояли в подъезде, прямо навстречу вышла Оля, Иона только успел подумать, сейчас начнется истерика и вопли, Оля схватилась за голову, не своим голосом закричала:

— Ой, я предчувствовала! Иона, что с нашими детьми?

Иона невольно засмеялся, так далеко было от истины, ответил, с детьми все в порядке, они сидят дома и пьют чай перед детским садом, а скорая помощь — к мадам Малой, майор Бирюк поручил ему встретить у ворот, чтобы даром не тратили время на поиски.

Оля сразу успокоилась и тут же, хотя никто не обращался и не спрашивал, объяснила доктору, что мадам Малая, вместо того чтобы в ее годы сидеть где-нибудь в Александровском садике на скамейке и отдыхать, всегда находит что-нибудь, чтобы крутить мозги себе и другим, можно только удивляться, откуда у старухи берутся такие силы, и, она дает голову наотрез, скорая помощь с чем приехала к мадам Малой, с тем и уедет.

В действительности не все оказалось так благополучно, как предвидела Оля. Доктор, старый еврей, вынул из кармана свой фонендоскоп, видно, достался еще от отца или деда, такой был потертый, выслушал мадам Малую со всех сторон, велел приподняться, постукал по спине костяшками пальцев, Андрей Петрович придержал за плечи, больная сначала терпела молча, но через минуту стала жаловаться на головокружение, доктор разрешил лечь, измерил давление на левой руке, на правой, была небольшая разница, но, в общем, ничего страшного.

Иона, ни к селу ни к городу, поднял сжатый кулак, сделал рот фронт и громко произнес:

— Наша старая гвардия!

Больная улыбнулась, подняла ко лбу правую руку, получилось вроде пионерского салюта, доктор похлопал по плечу, да, старая гвардия это старая гвардия, майор Бирюк сказал, тем более надо беречь и обеспечить медицинскую помощь в первую очередь. Доктор на миг задумался, взял больную за руку, непонятно было, щупает пульс или просто держит, чтоб подбодрить, и объявил решение: стационар.

Ляля Орлова сразу состроила гримасу, как будто предлагают отвезти не в стационар, а неизвестно куда, чуть не на кладбище, мадам Малая категорически заявила, что никуда не поедет, она отлежится дома, во дворе всегда найдется кто-нибудь, чтоб мог присмотреть, если понадобится. Катерина Чеперуха откликнулась первая, она готова хоть сейчас, но майор Бирюк приказал женщинам, пусть соберут минимум вещей, необходимых пациенту для больницы, велел санитару принести носилки, через пять минут все было готово, мадам Малая, когда принесли носилки, опять заартачилась, пришлось укладывать чуть не силой.

Санитар встал у носилок сзади, майор Бирюк велел Ионе, пусть возьмет с головы, а сам расположился сбоку, чтобы в случае надобности подхватить.

Больную отвезли в Сталинскую райбольницу, на углу Троицкой и Карла Маркса, по-старому Екатерининской. В приемном покое дежурный врач, молодая блондинка, большие серые глаза, на голове крахмальная шапочка, внимательно осмотрела, спросила, на что больная жалуется, мадам Малая ответила, у нее одна жалоба, она хотела, чтобы оставили дома, а ее насильно уложили и привезли сюда.

Доктор велела закрыть глаза, нажала пальцами на веки, больная невольно застонала, доктор удивилась, неужели так больно, вынула из халата булавку, сделала несколько уколов в лоб, подбородок, потом в пальцы рук и ног, всякий раз, укалывая, задавала вопрос, чувствует ли больная укол и есть ли разница, Клава Ивановна отвечала, что укол чувствует, а есть ли разница, сказать не может: то кажется, что есть, то кажется, что нет.

Хорошо, сказала доктор, пусть больная полежит, она сейчас вернется.

Сейчас, как рассчитывала доктор, не получилось, прошло хороших полчаса, пока вернулась и привела с собой еще одного доктора, по лицу чем-то напоминал Ланду. Доктор держал в руках никелированный молоточек, внимательно посмотрел в глаза, поднес молоточек больной к носу, провел несколько раз направо, налево и велел следить взглядом. Клава Ивановна просила, не так быстро, она не успевает поворачивать глаза. Доктор сказал, наоборот, это он поворачивается так, что в Древнем Риме его назвали бы Кунктатор-Медлитель, как ихнего генерала Фабия, который прославился своей медлительностью, когда один семит, по имени Ганнибал, из африканского города Карфагена, стоял у ворот Рима и кричал своим гортанным голосом: «Эй, римляне, посмотрите налево, посмотрите направо: везде я, Ганнибал, со своими слонами!»

Повторяя команду, какую Ганнибал давал римлянам, чтобы смотрели налево и направо, доктор убыстрял движение молоточка, и Клава Ивановна невольно следила, как будто команда относилась к ней. Доктор похвалил, назвал молодцом и сказал, если бы у всех наших людей были такие рефлексы, можно было бы закрыть все больницы. Общество с такими рефлексами, сказал доктор, не нуждается в больницах.

— О, — обрадовалась Клава Ивановна, — когда приехала скорая помощь, я говорила то же самое: я не хочу в больницу, я полежу у себя дома — и все пройдет.

Доктор велел Клаве Ивановне присесть, опустить ноги на пол, взял за руку, слегка ударил молоточком по локтю, потом ударил по коленкам, руки и ноги дергались в ответ, было немного смешно и забавно, Клава Ивановна засмеялась, доктор сказал, рефлексы как у молодой девушки, пока не успела еще истрепать себе нервы, и дал свое заключение: прямых показаний к госпитализации нет, щадящий режим в домашних условиях.

Клава Ивановна, когда услышала, первым делом потребовала книгу жадоб и предложений. Доктор спросил, что больная хочет написать: жадобу или предложение? Больная ответила, она не хочет писать ни то ни другое — она хочет написать благодарность. Доктор указал пальцем вверх:

— Благодарить надо его, а доктору достаточно сказать спасибо.

— Ах, доктор, — зажмурилась Клава Ивановна, в уголках выступили слезы, — вы так похожи на нашего доктора Ланду, что просто душа болит. Но, слава Богу, мы ждем его уже не сегодня завтра домой. Вы, наверно, слышали радио: Берия дал приказ всех докторов освободить и вернуть домой.

— Да, — сказал доктор, веселое выражение вдруг сошло с лица, как будто совсем другой человек, — всех, за исключением тех, которые уже вернулись домой.

Клава Ивановна сначала не поняла, кого доктор имеет в виду, потому что приказ товарища Берии первый раз передавали сегодня утром, а приказ есть приказ: без приказа из тюрьмы не выпускают и не освобождают. Но тут же мелькнула догадка, что доктор имел в виду не дом, где люди живут, а совсем другой дом, про какой уместно было бы слышать от покойной Сони Граник или Тоси Хомицкой, которые готовы были день и ночь торчать в синагоге и церкви, но не от интеллигентного человека, которому советская власть дала высшее образование.

— Доктор, — улыбнулась мадам Малая, — спасибо за внимание и заботу, но перед уходом я хотела бы, чтобы вы мне ответили на один вопрос. Первый раз вы сказали, кого надо благодарить, и показали пальцем в небо. Нетрудно было догадаться, кого. Но можно было подумать: это просто так, шутка. А второй раз, когда вы сказали про арестованных докторов, что некоторые из них уже навсегда вернулись домой, то есть на тот свет, это тоже была шутка? А если не шутка, так объясните, доктор, чтобы мы вас поняли, какой смысл вы имели в виду. Доктор покачал головой:

— Я не сказал, навсегда вернулись домой. Я сказал: вернулись домой. Но вы поняли как надо. Именно этот смысл я имел в виду.

— У профессора Вациса, — сказала доктор, которая до этой минуты стояла молча и не вмешивалась в разговор, — арестовали двоюродного брата, профессора Шмульяна, уролога. Он не дождался приказа товарища Берии. Семья получила извещение.

— Вы сами видели, своими глазами? — Клава Ивановна рывком поднялась, забыла, что доктор предписал ей покой и щадящий режим, схватилась обеими руками за голову. — Боже мой, если это правда, значит, с нашим Ландой тоже могло случиться…

Клава Ивановна не договорила, внезапно закружилась голова, упала на подушку, и тут же ее вырвало.

Няня принесла влажную тряпку, стряхнула рвоту в урильник, немного попало на края, няня смела ребром ладони, сложила тряпку, чтоб снаружи была чистая сторона, вытерла руки, сказала, она помнит больную, зимой приходила в терапию, к одному пациенту, говорили, партийная шишка, лежал в отдельной палате, помер. А теперь сама…

— Няня, — перебил профессор Вацис, — спасибо, можете идти.

Клава Ивановна лежала с закрытыми глазами, лицо было бледное, веки как будто припорошены землей, профессор Вацис сказал, нет худа без добра, кажется, готовы были поторопиться, придется повременить. Надо отвезти в палату.

Доктор покачала головой: в палатах ни одной свободной койки.

— Пусть поставят койку у меня в кабинете, — сказал профессор Вацис.

Клава Ивановна открыла глаза:

— Где я? Я хочу домой. Отпустите меня домой. Доктор, — Клава Ивановна обратилась к профессору Вацису, поманила пальцем, — наклонитесь ко мне: я хочу сказать вам что-то на ухо.

— Голубушка, — профессор Вацис похлопал больную по плечу, — лежите спокойно. Вы слишком близко принимаете все к сердцу. Поберегите себя.

— Доктор, — опять поманила пальцем Клава Ивановна, — я хочу вам сказать по секрету: когда вернется наш Ланда, я познакомлю вас, и вы будете первые друзья. Хорошие люди должны дружить между собой.

Для Клавы Ивановны нашли в конце коридора, где был тупик, хорошее, спокойное место. Пациент мог случайно, по ошибке, забрести сюда, а так ходить было незачем, только санитарки в углу, в фанерном шкафу, который пристроили к стене, держали здесь свое хозяйство: метлу, швабру, ведро, половую тряпку.

Мадам Малая сказала, пусть ей сейчас предложат место в самой лучшей палате, она ни за что не согласилась бы поменяться. Обещали дать еще тумбочку, чтоб больная могла держать свою чашку, мыло, зубную щетку, гребешок и разные мелочи, а пока Клава Ивановна положила все под подушку, только чашку поставила под кровать, задвинула поглубже, чтобы случайно, когда проходят мимо, не наступили ногой.

Приведя все в порядок, Клава Ивановна задумалась, перед глазами встал как будто живой, только сегодня утром виделись, Дегтярь, повернулся как-то боком, было впечатление, чем-то недоволен и отворачивается, Клава Ивановна пыталась зайти с другой стороны, чтобы видеть лицо, сообщила новость, какую сегодня утром передавали по радио, что докторов арестовали неправильно и Ланда возвращается домой, Дегтярь продолжал отворачиваться, Клава Ивановна рассердилась, снова сделала попытку обойти, чтобы встать лицом к лицу и смотреть прямо в глаза, но вдруг оказалось, что это вовсе не Дегтярь, а майор Бирюк, схватил ее за плечо, тряхнул и закричал своим зычным голосом:

— Малая, почему ты позволила, чтоб тебя положили в коридоре, возле этого мусорника?

Клава Ивановна открыла глаза. Над головой стоял Бирюк, поверх кителя наброшен белый халат, вполне можно было принять за военного доктора, который у себя в госпитале, такой уверенный вид, предупредил, что забежал на одну минуту, сейчас поговорит с главврачом, чтобы перевели в палату, а пока хочет поставить Малую в известность, что с Чеперухой начнут разбираться не дожидаясь ее возвращения.

— Малая, — спросил Андрей Петрович, — ты сказала докторам, чтобы записали в историю болезни, при каких обстоятельствах произошел у тебя нервный срыв и спазм мозговых сосудов с потерей сознания? Если ты этого еще не сделала — а я по твоим глазам вижу, что нет — я сам пойду к главврачу и пусть при мне запишут в анамнез.

Визит Бирюка, зычный его голос в коридоре, где со всех сторон слышно каждое слово, и обещание, не обещание, а прямая угроза, что сам пойдет к главврачу и скажет, что и как записать в ее, Малой, историю болезни, застигли Клаву Ивановну врасплох. От полной неожиданности и растерянности она готова была уже согласиться, да, иди, скажи, какой надо записать анамнез, но сделала над собой усилие, собралась с мыслями и предупредила Андрея Петровича, от своего имени пусть говорит, как ему нравится, а про себя она уже сама все рассказала докторам, к ней специально приводили профессора по нервным болезням, и теперь у врачей полная картина, с чего началось и как все протекало до того момента, когда приехала скорая помощь.

— А насчет Чеперухи, — Клава Ивановна провела пальцем в воздухе, — Бирюк, ты ничего не знаешь и не можешь знать. Ты можешь знать только то, что рассказал тебе Федя Пушкарь, который притворился, что его нет дома, а сам сидел и подслушивал за стеной.

— Малая, — Андрей Петрович погрозил пальцем, — я вижу, ты ведешь игру, как покойный Дегтярь. Ты хочешь, чтоб все было шито-крыто, а я не хочу, чтоб было шито-крыто, я хочу, чтобы все было на виду, и забудьте свои одесские штуки. Малая, я офицер Советской Армии, вот это — Андрей Петрович ткнул пальцем в золотую звезду, — я ношу не для показухи.

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — ты пришел ко мне в больницу, чтобы показать награды, которые тебе дало правительство?

— Я пришел к тебе в больницу, Малая, — ответил Андрей Петрович, — чтобы ты чувствовала: ты не выбыла из строя, ты в строю, хотя некоторые пошли на прямую провокацию и диверсию, чтобы вывести Малую из строя. Учитывая твое состояние, мы готовы подождать. Но не создавай себе иллюзий и не рассчитывай, что мы пойдем на поводу у местечковой психологии, какую вы с Дегтярем тридцать лет подряд разводили во дворе.

— Бирюк, уходи, — сказала Клава Ивановна, — уходи по-хорошему, а то я подыму такой гвалт, что услышат на Пироговской, где сидят все генералы и весь штаб округа.

— Малая, угомонись, — Андрей Петрович пытался взять за руку, видно было, почувствовал, что хватил через край. — Ты все перевернула, перекрутила на свой лад. Покойный Дегтярь тоже умел иногда, но всегда хватало воли признать: здесь, Бирюк, моя правда, а здесь — твоя.

— Я еще не покойница и не покойный Дегтярь, — хлопнула ладонью, как будто по столу, мадам Малая. — Я вижу, ты готов меня похоронить, но мы еще посмотрим, кто раньше. Иона Чеперуха наступил тебе на любимый мозоль: ты хотел засадить его в допр, когда он собирал подписи соседей за доктора Ланду, и вдруг все увидели, что биндюжник Чеперуха прав, а майор Бирюк сел в калошу. Теперь ты хочешь взять реванш, под маской защиты старухи Малой. А Малой не нужна твоя защита, Малая сама умеет защищаться.

— Защищаться? — майор Бирюк сделал удивленное лицо и громко засмеялся своим солдатским смехом. — Да тебя, Малая, если передать твое дело в ООН, любая Генеральная Ассамблея признает первым зачинщиком и коноводом.

— О, — сказала Клава Ивановна, — коль скоро ты понял, так передай дело Малой в ООН, пусть пришлют комиссию к нам во двор, а я сама с ними разберусь.

Андрей Петрович задумался, огляделся по сторонам, как будто что-то ищет, пришла санитарка, отперла свой шкаф, взяла швабру, поперечина немного разболталась, ударила о пол, чтоб держалась покрепче, намотала тряпку и пошла по коридору, шлепая громко резиновыми сандалетами.

— Да, — покачал головой Андрей Петрович, — обеспечь немецкой санитарке такую технику и такую амуницию — она тебе наработает.

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — мы не немцы. Потому сегодня ты стоишь в Берлине, сидишь на всем готовом и можешь делать по нашему адресу свои замечания, как будто приезжий иностранец. Покойный Дегтярь тысячу раз предупреждал: Малая, ты еще увидишь, как они там насмотрятся, а потом приедут, будут хулить и наводить свою критику.

Майор Бирюк не отвечал, видно, занят был своими мыслями, мадам Малая ждала, что в конце концов ответит, но вместо этого гость опять вернулся к Чеперухе, хлопнул себя по колену и решительно произнес:

— Лады, Ивановна, Чеперуху оставляю тебе. А насчет самой Малой позволь мне позаботиться: Малая не будет лежать здесь на задворках, как будто бесприютный бродяга, случайно подобрали на улице. Я иду к главврачу, через полчаса, гарантирую тебе, будешь лежать в палате, койка у окна, чтобы перед глазами была улица, а не кладовая ассенизатора.

Получилось так неожиданно, что Клава Ивановна не успела сказать ни да, ни нет. Андрей Петрович быстро зашагал по коридору, походка была уверенная, будто привычный маршрут, наперед знает каждую дверь, каждый кабинет, больная дважды окликнула, но гость уже скрылся за поворотом, и теперь оставалось только лежать и покорно дожидаться развязки.

Минут через двадцать Андрей Петрович вернулся, лицо было красное, как будто прямо из парной, в зеленых глазах прыгали искры.

— Малая, — сказал Андрей Петрович, — сегодня придется полежать здесь, а утром дадут команду, чтобы перевели в палату. Так что потерпи немного. А в райкоме будет отдельный разговор. Не успели объявить, что освобождают всяких там Вовси, Фельдманов, а эти уже садятся на голову!

— Кто эти? — спросила Клава Ивановна.

— Ты, Малая, давай не перекручивай! — одернул майор Бирюк. — Я вижу, куда ты клонишь. Давай не перекручивай, Ивановна, а то без тебя хватает в Одессе мастеров перекручивать.

— Уходи. Уходи по-хорошему, — приказала Клава Ивановна, — а то здесь будет сейчас такое, что ты ляжешь на койку вместо Малой!

— Слушай, — засмеялся Андрей Петрович, — да ты, Малая, я вижу, как наш Дегтярь: чуть не по-твоему, сразу в бутылку лезешь.

— Няня! — закричала Клава Ивановна. — Няня, позовите сейчас же дежурного доктора, и я категорически требую, чтоб этого человека больше не пускали ко мне!

Майор Бирюк не стал дожидаться, пока придет дежурный врач, сказал мадам Малой «ауф видерзеен!» и быстрым солдатским шагом направился к выходу.

— Сволочь! — бормотала Клава Ивановна. — Кулацкая морда. Ой, Дегтярь, ой, Дегтярчик, на кого ты нас бросил!

Пришла санитарка, отперла кладовку, поставила швабру и ведро, сказала про больную из третьей палаты, раздатчица только успела наполнить тарелку, а та вдруг захрипела — и нема человека. Два часа полежит еще в палате, а потом отвезут в морг, так что койка освободится, можно будет переехать в палату, и пусть Клава Ивановна понемногу собирается, чтоб не пришлось потом пороть горячку.

— Няня, — сказала Клава Ивановна, — вот вам рубль, сами перемените матрац и белье, чтоб все было чисто.

Матрац, ответила няня, переменить нельзя, это только завхоз может. Да и менять не надо: опрятная была еврейка, аккуратная, под себя не делала, а то бывают такие, что какую клеенку под них ни клади, а проходит, как через папиросную бумагу. А простыни и наволочки раньше были бязевые, теперь льняные. Льняная простыня после хорошей стирки долго держится.

Няня взяла свою сумку, внутри звякнули кастрюли и склянки, спросила Клаву Ивановну, принести ей ужин или нет аппетита, сама догадалась, что у больной аппетита нет, сказала, если нет, то лучше не заставлять себя насильно, организм сам чувствует, что ему надо, а что не надо, и пошла.

После разговора с няней у Клавы Ивановна стало легче на душе. Кто она, эта няня? Простая женщина, случайно оказалось, что дежурит сегодня, на ее месте могла быть любая другая. Но сколько доброты, какая готовность сказать приветливое, теплое слово, как будто это долг, обязанность, а никакого долга, никакой обязанности нет — просто сердце требует, сердце подсказывает, что человеку, какой бы ни был, нужно сказать человеческое слово.

Вспомнился старый Чеперуха. Зачем она пришла к нему спозаранку? Чтобы дать ему бутылку шнапса: пусть выпьет на радостях, что освобождают доктора Ланду, за которого он готов был заступиться и хлопотать, когда все другие отвернулись. Спрашивается: заслужил Чеперуха или не заслужил? Двух мнений быть не может: заслужил. А если заслужил, как же получилось, что вдруг, как с цепи сорвался, набросился на нее, Малую, и с такими словами, что надо идти специально в винный ряд на Привоз, чтобы услышать? Конечно, можно сказать, что биндюжник Чеперуха — это биндюжник Чеперуха. Но почему же один раз этот биндюжник такой, а тут же, через полчаса, совсем другой? Либо надо считать, что в одном человеке сидят два разных человека, либо надо думать, что человек все время копит-копит на сердце, а потом вдруг выбрасывает, потому что больше нет сил терпеть и сдерживаться.

— Малая, — сказала себе Клава Ивановна, — получается, что Бирюк прав и Чеперуха, который устроил дебош, это настоящий Чеперуха и оставлять так нельзя, надо принимать меры.

Меры, бормотала Клава Ивановна, опять меры, всю жизнь меры и меры, и сколько ни принимай, все равно придется принимать опять. А с другой стороны, если не принимать меры, значит, пусть идет как идет, и получается, как говорил покойный Дегтярь, самотек, то есть открытое наплевательство, равнодушие и, в конечном счете, преступление.

На улице быстро темнело. В коридоре зажгли свет, издалека доносились голоса, слов нельзя было разобрать, но возникло приятное ощущение, какое бывало дома, когда Клава Ивановна слышала голоса соседей из-за стены, как будто вокруг одни родные и близкие люди.

Появились, все в одной компании, словно заранее сговорились, старик Киселис, Лапидис, Граник, Котляр, каждый норовил схватить мадам Малую за руку, потянуть куда-то, непонятно куда, за собой, при этом глаза делались стеклянные, с остановившимся взглядом, вроде, хотя и смотрят на мадам Малую, не видят ее, у Клавы Ивановны тревожно сжималось сердце, но страха не было, наоборот, было нетерпение, хотелось побыстрее узнать, куда же все-таки тянут, старик Киселис вдруг спросил, почему Малая пришла без цветов, на могилы полагается приходить с цветами, Клава Ивановна засмеялась, где же могилы, вокруг все живые, но тут ворвался Чеперуха, закричал диким голосом: «Малая, тебя тянут на цвинтар!» — схватил на руки, она машинально обняла за шею, долго бежали в темноте, наконец, остановились, оказалось, во дворе у дверей Феди Пушкаря, Чеперуха опустил Клаву Ивановну на землю, она сказала: «Ну, Иона, слава Богу, все хорошо кончилось».

Клава Ивановна открыла глаза, няня слегка тормошила за плечо, сказала, покойницу увезли, можно переходить в палату, а нет настроения сейчас, можно отложить на утро. Лучше, посоветовала няня, отложить на утро, а то ночь длинная, наперед всего не угадаешь, человек хоть помер, сам в покойницкой, а дух от него все равно остается.

— Короче, — перебила Клава Ивановна, — если все готово, можно перебираться.

Няня сказала, больной вставать нельзя, она сходит за каталкой. Хорошо, согласилась Клава Ивановна, пусть идет за каталкой.

Няня вернулась без каталки — у одной сломалось колесо, обещают завтра починить, а другая сейчас под больным, у которого отнялись ноги, сам ходить не может — зато принесла новость: какой-то человек внизу рвется к мадам Малой, говорит, что самый близкий родственник, обязательно должен навестить.

Мадам Малая просила обрисовать, какая наружность, няня обрисовала, получалось довольно точно, по всем признакам Иона Чеперуха. От неожиданности трудно было сразу сообразить, что ответить: то хотелось сказать, пусть уходит, то, наоборот, хотелось сказать, пусть впустят, но предупредят заранее, что на две минуты, не больше, чтобы мог сказать здрасьте и до свиданья, хотя, с другой стороны, впускать человека в больницу, когда посетительское время кончилось, чтобы мог сказать здрасьте-до свидания, не было никакого резона.

— Ладно, — решила, наконец, Клава Ивановна, — пусть заходит.

Действительно, оказалось, точно угадала, это был Иона Чеперуха собственной персоной. Он держал свой картуз в руках, как будто вот-вот протянет, чтоб положили подаяние, молча смотрел на больную, по всему облику видно было, что не решается заговорить первый, ждет то ли вопроса, то ли разрешения, мадам Малая, в ответ, тоже смотрела молча, Иона не выдержал, закрыл глаза, на лице была такая горькая гримаса, что невозможно было оставаться безучастным, и больная, наконец, произнесла:

— Ну, биндюжник, долго будем играть в молчанку? Давай говори, Малая слушает.

Иона закрыл глаза, правым кулаком ударил себя в грудь, послышался тяжелый гулкий звук, мадам Малая укоризненно скривилась, наверное, в кармане порожняя бутылка, Иона развел на обе стороны полы тужурки, расстегнул рубаху и сам предложил, пусть обыщут его с ног до головы, вот стоит санитарка, она будет свидетелем.

Няня смотрела с удивлением, было впечатление, не понимает, что происходит, мадам Малая сказала ей, пусть займется своими делами, надо будет — кликнут.

Когда остались вдвоем, Иона упал на колени, Клава Ивановна вынула из-под одеяла руку, положила ему на голову, как будто маленький мальчик напроказил, а мать все равно готова простить. Иона весь затрясся:

— Ой, Малая, нету на свете другой такой Малой! Нету и не будет!

— Встань, — приказала Клава Ивановна, — встань, биндюжник, перед людьми стыдно.

Иона поднялся, немного постоял, озираясь по сторонам, как будто хотел убедиться, что никого рядом нет, мадам Малая сказала, пусть присядет на кровать, приготовилась слушать, но не выдержала и сама начала говорить первая:

— Чеперуха, я знаю, зачем ты пришел. Ты пришел поставить Малую в известность, что Бирюк, опираясь на утреннюю историю, готовит с тобой расправу.

— Малая…

— Подожди, не перебивай. Для этого ему нужен свидетель. Этот свидетель — Федя Пушкарь, который притворился, что его нет дома, а на самом деле сидел у себя за стеной и слышал каждое слово.

— Малая…

— Подожди, не перебивай, — повторила Клава Ивановна. — Пушкарь, как я думаю, ему не откажет. Получается, последнее слово за Малой: как скажет Малая, так и будет. Так вот, я тебя спрашиваю: что же должна сказать Малая, которая не подслушивала из-за стены, как Федя Пушкарь, а сидела в комнате у твоего сына Зиновия и заклинала тебя, чтобы ты закрыл свой грязный рот? Ты помнишь, что ты кричал, или тебе напомнить?

Чеперуха сказал, он успел уже выпить на радостях за доктора Ланду, а когда мадам Малая пришла, он выпил еще стопку, и у него все вылетело из головы.

— Так вот, биндюжник, — Клава Ивановна подняла руку, но тут же опустила, видно, не было сил держать, — я повторю тебе, как ты орал на весь двор, так что слышно было не только в нашем Авчинниковском переулке, а слышно было на Троицкой и Бебеля, что партия руководит, а расстреливать — это работа НКВД, и для этого партия их поставила! В твоей голове все перекрутилось так, как будто самое главное то, что случилось с Малой, которую повезли в больницу, а могли повезти на цвинтар.

— Малая, — Иона стал мять в руках картуз, слышно было, как хряснул козырек, — пусть меня выкрутит, как этот картуз, если повторится еще раз! Честное благородное слово…

— О, — перебила Клава Ивановна, — я слышу голос Фимы Граника, он тоже всегда давал честное благородное слово, когда попадал в нужник, а выхода не было.

— Малая, — повторял свое Иона, — даю тебе честное благородное слово, собственными руками повесь Чеперухе на язык замок, а ключ забрось в море, чтобы никто не мог найти.

— Нет, — решительно отрезала мадам Малая, — ты опять хочешь переложить на кого-то свою ответственность, а я хочу, чтобы ты сам повесил замок себе на язык, и не надо забрасывать ключи в море, а пусть всегда будут на виду, чтобы весь двор, все жильцы и соседи видели своими глазами: Чеперуха обещал — Чеперуха сделал! А сейчас позови няню и скажи, что я могу, пока ты здесь, перейти в палату. Я пойду своими ногами, а ты будешь, на всякий случай, идти рядом и страховать.

Чеперуха покачал головой:

— Малая, а вдруг тебе опять сделается плохо? Если у человека один раз было плохо с головой, где гарантия, что не повторится опять?

— Ладно, — Клава Ивановна приподнялась, немного кружилась голова, — я вижу, Иона, из тебя получился бы неплохой доктор. Приведи няню, ты возьмешь меня на руки, а она принесет вещи. Не стой как заколдованный. Делай, как я сказала.

Пришла няня, собрала вещи, Иона взял на руки Клаву Ивановну, удивился, какая легкая на вес, как будто школьница, не хватает только формы и пионерского галстука, и так втроем пошли через весь коридор в палату. Больные смотрели вдогонку, говорили про Иону, какой заботливый муж и настоящий друг, теперь такого днем с огнем не найдешь.

— Слышишь, — сказала мадам Малая Ионе, — что про тебя думают люди. Как легко бывает ошибиться, когда видишь человека только с хорошей стороны.

Койка, которая досталась мадам Малой, оказалась очень удачная, у самого окна, которое выходило на Троицкую улицу. Клава Ивановна попросила няню, чтобы принесла еще одну подушку, голова будет лежать выше и можно будет все время через окно видеть улицу. Няня ответила, что, во-первых, сегодня уже поздно, а во-вторых, на подушки в больнице дефицит.

— Малая, — встрял в разговор Иона, — дай только команду, и Чеперуха принесет дюжину подушек, чтобы с того света позавидовала сама царица Катерина.

Няня весело засмеялась, как будто очень смешно, а мадам Малая подождала, пока та закончит смеяться, и сказала:

— Что сегодня уже поздно, это просто отговорки. А что на подушки в больнице дефицит, это фальшивые отговорки и поклеп. Пришлите ко мне утром сестру-хозяйку, я сама поговорю с ней.

Няня пожала плечами и объяснила, что на самом деле есть свободная подушка, которая была под покойницей, и если больная согласна, она сейчас принесет, только чистых наволочек больше нет, надо ждать до завтра, а пока подушку можно положить под простыню или, если больной больше нравится, под матрац, где голова.

Мадам Малая велела няне, пусть принесет подушку, какая есть. Подушка сильно слежалась, Иона стал взбивать с такой силой, что, казалось, весь пух вылетит, задвинул под матрац, все равно было низко, пришлось сложить валиком, теперь получилось очень удачно: достаточно было повернуть голову, и Клава Ивановна могла видеть в окно весь тротуар напротив и даже хороший кусок мостовой.

— Ну, Малая, — Иона развел руками, — с местом тебе так повезло, что лучше даже мечтать нельзя.

— Ципун тебе на язык! — сказала Клава Ивановна. Старый Чеперуха схватился за голову, только сейчас сообразил, какую допустил оплошность, как будто чужое несчастье может быть для кого-то удачей, но тут же получил неожиданную поддержку от женщины, которая лежала по соседству с мадам Малой:

— Человек хотел сказать приятное и не обязан держать в уме, что где-то рядом несчастье. Жизнь так устроена, что всегда где-то рядом, если все время оглядываться, найдется какое-нибудь несчастье.

— Иди, Чеперуха, — сказала Клава Ивановна, — тебе должно быть неинтересно слушать эту философию на постном масле. Бирюку и всем остальным передай, чтобы завтра к Малой не приходили. Я буду требовать, чтобы меня выписали домой.

Иона сделал все, как просила мадам Малая, но майор Бирюк пришел на другой день, принес в кульке мандаринки и объяснил, что хотел посмотреть, как устроилась больная, а заодно, если состояние позволит, обсудить кой-какие вопросы.

По внешнему виду и цвету лица у мадам Малой, улыбнулся Бирюк, противопоказаний для серьезного разговора он не видит.

— Я знаю, зачем ты пришел, — перебила Клава Ивановна. — Ты сел в калошу с Чеперухой, когда он вслух заступался за доктора Ланду, а теперь хочешь взять реванш и рассчитываешь получить Малую в свидетели насчет тарарама, который случился у нас во дворе вчера. Так вот, Бирюк, это я первая набросилась на Иону, а не он на меня. Я сама принесла ему шкалик, чтобы вместе выпить за нашего доктора Ланду, который не сегодня завтра вернется домой.

— А как насчет наших чекистов, у которых всегда была такая работа — расстреливать людей? Ты, Малая, запамятовала эти талмуды местечкового Пини-балагулы.

— Бирюк, ты слышишь свои слова! — Мадам Малая тряхнула кулаком. — Иона Чеперуха — одессит от своего прадеда, а не местечковый балагула! Намеки твои мы понимаем без переводчика.

— Я тебе, Малая, — засмеялся Бирюк, — надо будет, своего переводчика дам. Мотя Фабрикант. Матвей Ананьевич. Мужик, каких среди москалей и хохлов три года ищи — не сыщешь. А сейчас прими привет от Феди Пушкаря. Я в прятки с тобой не играю.

— И я, Андрей Петрович, с тобой в жмурки не играю. Ты пришел к Малой в больницу, чтобы поставить в известность, какого сексота имеешь в лице Феди Пушкаря. На это я тебе отвечу, майор Бирюк: Пушкарь — чужой человек в нашем дворе. И если ты хочешь тоже быть чужим, тогда слушай и передавай, где надо, все слова, все разговоры соседей, какие дошли до тебя от Феди Пушкаря.

— Малая, — Андрей Петрович взял больную за руку, погладил, — я тебе верю, как самому себе.

Клава Ивановна хотела убрать руку, но после этих слов невольно задержала, майор погладил вторично и сказал:

— Выздоровеешь, можно будет собраться дома втроем. Клава Ивановна убрала руку, зажмурила, как будто от внезапной боли, глаза.

Андрей Петрович усмехнулся:

— Если захочешь. А не захочешь — так и не будем собираться втроем. А забывать, мать, не забывай: Дегтярь умел слушать своих соседей.

— Андрей Петрович, покойный Дегтярь говорил мне, что ты собираешься оставить военную службу и перейти на гражданскую. В связи с этим, предвидел Дегтярь, могут иметь место перемены в атмосфере, которая многие годы складывалась в нашем дворе. Я хотела бы знать, как ты относишься к этим словам сегодня, когда Дегтяря уже нет с нами, а семья майора Бирюка занимает видное место среди жильцов и соседей.

— Ну, — весело засмеялся Андрей Петрович, — тебя, Малая, не поменяю ни на кого!

А насчет перемен, какие могут быть во дворе, Бирюк сказал, не Малой у него спрашивать, а ему у Малой. Перед уходом гость поставил в известность, что уезжает в Германию, сделал кулаком рот фронт и попрощался: «Ауф видерзеен!»

В первых числах июля майор Бирюк вернулся из Берлина в Одессу. Первым делом как демобилизованный офицер встал на учет в военкомате. Полковник, военком Сталинского района, задержал у себя в кабинете, захлопнул дверь, спустил собачку английского замка, чтоб никаких, засмеялся, случайностей, а то лезут целый день, иной раз приходится дежурному, на которого все шишки валятся, идти на подмогу.

— Учитывая, что времени в обрез, — сказал полковник, — ты в двух словах, майор, обрисуй, как там в мае—июне Лаврентий Павлович давал уроки немецким товарищам. Тут до нас, — военком повел пальцами в воздухе, — доходит всякое. Говорят, Ульбрихту втык сделал, чтоб не спешили с колхозами. И нормы рабочим на заводе чтоб не повышали. А геноссе, из партийного руководства, на словах приняли, а на деле продолжали свое. И получилась заварушка в Берлине. На улицах наши ребята в танках расчехлили орудия. Слух был, что стреляли. Ты видел: стреляли?

Насчет танков майор подтвердил: танки на улицах были. Стреляли?

— Не знаю, товарищ полковник, — сказал майор.

— Понятно, не знаешь. А Берия с ребятами нашими встречался? Я в сорок втором, в августе, видел его с генералом Тюленевым в штабе Закавказского фронта. Положение, сам знаешь, какое было в те дни. Берия прибыл не один, говорили, своих людей привез. Помню, и сын его был с ним, с виду пацан, лет шестнадцать-семнадцать. Серго. Генерал Тюленев, командующий фронтом, хлопал по плечу хлопца, прижимал к себе, как своего. Берия, в шутку, кулаком грозил то ли сыну, то ли генералу. С юмором получилось. Тепло. У грузин это, знаешь, в натуре: душевность такая, сердечность. Но с генералами, говорили, круто держался. И Тюленеву, командующему, хлопцы рассказывали, разгон давал. По-сталински.

Полковник засмеялся. Андрей Петрович улыбнулся, видно было, что сцена встала перед глазами, и дал свое объяснение: Берия был представителем ставки, от самого товарища Сталина, соответственно и функции. Какая картина была в Берлине, когда приезжал Берия, Андрей Петрович сказал, что сам Лаврентия Павловича не видел, от других офицеров тоже ничего в этом плане не слышал. А что генерала Чуйкова, главнокомандующего советских войск в Германии, отозвали в Москву и назначили верховным комиссаром в Германии Семенова, который до того был политическим советником Советской контрольной комиссии в Германии, это известно всем из газет. Семенов — человек с опытом, работал в органах, до войны был советником полпредства в Германии. Гитлера, развел руками Андрей Петрович, видел живьем, в полный рост.

Полковник предложил чаю, сообщил гостю, что имеется электрический чайник и киловаттный кипятильник, кипятильником вдвое быстрее, можно и по маленькой за встречу, бутербродец готов, один на двоих, разделим по-братски. Майор сказал, и так уж сколько времени отнял, полковник махнул рукой, это там, у немцев, время — деньги, а у нас, у русских, слову, которое от сердца, самая высокая цена.

— Ну, майор, за встречу! И, как говорит мой сосед Сеня, пусть наши дети не боятся паровоза!

После военкомата Андрей Петрович немного погулял по городу. Вышел на бульвар, постоял у памятника Ришелье, бронзовый Дюк, всегда с рукой, протянутой в сторону моря, звал своих одесситов не то в море, не то за море, в неведомые края, к незнакомым людям, которые и сами бы рады в гости, да не знают дороги и ждут спокон веков тех, что в чтении звезд мастера и под парусом искуснее ходят.

Дети бегали по газонам, матери одергивали их, кричали, что из-за них штраф будут платить, и сами забегали на газоны.

Андрей Петрович сколько раз прежде бывал на бульваре, а сегодня как будто в первый раз увидел эту возню, услышал визг детей и материнские окрики. Теперь, когда ни придешь сюда, а будет все это: и завтра, и послезавтра, и через год, и через десять. Эти подрастут, придут другие, мамы станут бабушками… А сам-то? Да и сам-то…

— Тьфу! — сплюнул майор. Из-за спины раздался окрик:

— Чего плюешься? Ну чего плюешься, спрашиваю… Андрей Петрович обернулся, глазам не поверил:

— Матвей! Ты?

— Товарищ майор, капитан Фабрикант прибыл по вашему приказанию!

— Ну, Мотька! Ну, штукарь! — майор Бирюк взял капитана Фабриканта в охапку и тискал, пока тот не изловчился и сам не захватил майора в охапку.

Дети смотрели во все глаза и хором, как по команде, закричали:

— Дядя, дядя, а кто сильнее?

Матвей ткнул пальцем в сторону майора:

— Кто главнее, тот и сильнее. Он главнее.

На углу Екатерининской и Греческой спустились в погребок, взяли по стакану портвейна, потом еще по стакану, посуду поставили на бочонок, посетители, кто стоял поближе, оглядывались на майора, один, видно было, крепко под градусом, потряс руками над головой и закричал сиплым голосом: «Виват кавалеру Золотой Звезды! Виват!»

Публике не понравился хмельной виват, она тут же откликнулась в несколько голосов:

— Боцман, ты не на Привозе! Веди себя культурно. Боцман низко наклонил голову, прижал руку к сердцу и объявил, что приносит свой пардон.

Майор Бирюк поначалу нахмурился, Матвей, наоборот, развеселился, и теперь, после пардона, который публично принес боцман, оба смеялись и кивками головы дали боцману знать, что пардон, принесенный им, принят к обоюдному удовлетворению сторон.

Спустя минуту оказалось, однако, что сцену с пардоном боцман истолковал по-своему, поднял перед собою стакан и объявил, что сам он фронтовик, брал Берлин, каждый второй здесь фронтовик, и надо выпить за товарища Сталина, чтоб ему было хорошо на том свете, и за Георгия Маленкова, сына Максимилианова, и за первого друга его Лаврентия Берию, чтоб нам всем было хорошо с ними на этом свете.

Первое желание у Андрея Петровича было одернуть бузотера, который, скорее всего, самозваный фронтовик, Берлин видел только в кино, вызвать милицию, потребовать документы, но Матвей тут же стал подталкивать к выходу, боцман кричал вдогонку, чтобы вернулись, он хочет предъявить документы и показать медали, чтоб люди могли увидеть своими глазами.

Мотя, когда поднимались по ступенькам на улицу, стал объяснять, что боцман в самом деле фронтовик, имеет медаль «За взятие Кенигсберга», а насчет Берлина прибавил для весу.

— Мотька, — майор Бирюк сжал кулаки, — ты куда меня привел! Да это же кабак для ханыг!

— Ну почему кабак? — пожал плечами Фабрикант. — Винный погребок в пяти шагах от Дерибасовской. Ну а пусть даже кабак, зато живых людей, народ повидал. Сталин помер в марте, теперь на дворе июль. Четыре месяца. Вольничать люди стали. Кому нравится, кому нет. Это уж по вкусу, Андрей Петрович.

— Да ты же, Матвей Ананьевич, — сощурил глаза майор, — хоть фронтовик, артиллерист, переквалифицировался в строители, диплом инженера в кармане, сам такой.

— Не, — покачал головой Фабрикант, — не такой я, майор Бирюк, перманентно осматриваюсь.

— Ты, Мотя, всегда, — засмеялся майор Бирюк, — как к немкам бегал, осматривался!

— Бегал, — подтвердил капитан Фабрикант, — за что и погорел, приказом начальства демобилизованный по собственному желанию. Товарищ Сталин лишнего контакта с немцами не допускал.

И правильно делал, сказал майор, что не допускал.

— Матвей, — майор, хоть никого поблизости не было, приглушил голос, — в Германии, после смерти Сталина, Берия в глазах у немцев первым камерадом стал. Из своей конторы в Карлсхорсте половину ребят в Москву отозвал. Идет слух среди немцев, что у Берии в планах полное объединение Германии. Полмиллиона человек за два года сбежали в Западную Германию. Из Берлина проходной двор сделали. Берия вбивает Пику, Ульбрихту в голову: не хотите, чтоб наши немцы бежали к Аденауэру, не надо давить на них, навязывать социализм, не надо насильно загонять в кооперативы, как загоняли двадцать лет назад в колхозы.

— Петрович, я тебя понял. Ты хочешь знать, согласный Мотя Фабрикант с точкой зрения товарища Берия или не согласный? Отвечу тебе начистоту: я, Андрей Петрович, как ты.

— А теперь, — сказал Бирюк, — слушай, Матвей Ана-ньич. Перед тем как встретились с тобой у Дюка, побывал я в военкомате по учетному своему делу. Военком, полковник, с ходу повел разговор про Лаврентия Павловича: то да се, какой человек, как на глаз немцев, как видится нашим военнослужащим, дислоцированным в Берлине, как относятся к идеям насчет темпов строительства социализма в Германии, насчет спешки с колхозами. Прошлое помянул: как Берия на Закавказском фронте задавал феферу генералам и самому командующему фронтом на мозоль наступал. У меня уже два часа не идет этот разговор из головы. Тебе, Мотька, одному сказать могу. Ну с чего было ему такой разговор затевать? На крючок, что ли, поймать хотел? Очки набрать? Про Берию там всякое у нас говорили.

— Земля, Петрович, слухом полнится. И здесь, доложу тебе, — сказал Фабрикант, — всякое говорили. И говорят.

— Что говорят? — весь скукожился Бирюк.

— А то и говорят, — махнул рукой Фабрикант.

— Капец грузину? В расход пустили? — как скукожился, так, в один миг, выпрямился Бирюк. — Трахнули, значит, немцев! Поглядел бы ты на эти хари, мандибулы 16 июня, когда пёрли колоннами по Лейпцигерштрассе и ревели в одну глотку: «Даешь единый Берлин!» А 17 июня, черт знает откуда, набралось их столько в Берлине, запрудили все улицы. Если бы с утра наши танки и мехчасти не блокировали все ключевые узлы в городе, сценарий был бы сегодня, скажу тебе, повернут на сто восемьдесят градусов.

— Андрей Петрович, звонили мне, — сказал Матвей, — ребята из Москвы. Рекомендовали включить завтра с утра радио: будут новости.

— Какое сегодня у нас число, Мотя?

— Сегодня, — сказал Матвей, — у нас 9 июля, четверг, завтра 10 июля, пятница.

На следующий день в утреннем обзоре материалов, опубликованных в газете «Правда», московское радио сообщило, что недавно состоялся Пленум Центрального комитета партии, на котором по докладу товарища Маленкова о преступной антипартийной и антигосударственной деятельности Берии принято было решение об исключении Берии из состава ЦК, из партии и освобождении по указу Президиума Верховного Совета СССР от должности министра внутренних дел СССР и всех других государственных постов, которые он занимал. Одновременно решено было возбудить против Берии уголовное дело и передать на рассмотрение Верховного суда СССР.

Андрей Петрович слушал сообщение из Москвы вместе со своей Мариной, на которую, казалось поначалу, нашел столбняк, потом, наоборот, она закрыла лицо руками и стала дрожать, как будто от внезапного озноба. Муж налил в стакан воды, подал, сказал, пусть выпьет. Марина пить не захотела, стакан отставила, видно было, борется, старается взять себя в руки, наконец, справилась, принялась убирать со стола тарелки, чашки, положила в раковину, залила горчичным раствором и вдруг засмеялась.

Бирюк пожал плечами:

— Ну, Марина Игнатьевна, скажу тебе…

— Что ж ты мне скажешь, Андрей Петрович? Сама знаю, что ничего хорошего не скажешь. А мне чего? Такая родилась. То страх забирает, то смех берет. Баба. Истеричная баба. Нема Овсеича рядом. Он бы диагноз с ходу поставил: мещанский комплекс — и хочется, и колется.

Андрей Петрович сказал: диагноз точный. Если по телепатии от Дегтяря, тогда хоть нет его рядом, но всегда с нами. От правды сами не скроемся, и она от нас никуда не скроется.

Эге, подтвердила Марина, не скроемся: так и будем гоняться друг за дружкой. Главное, чтоб мозгами не тронуться и чтоб сердце выдержало.

— Андрей, — Марина подошла к мужу, прижалась, — что происходит? Я боюсь, мне страшно. Сколько себя помню, всегда был Берия. Про Берию пионеркой знала, что он из Грузии, грузин, как Сталин. По-грузински могли друг с другом говорить. И вдруг на тебе, антипартийная, антигосударственная деятельность! Когда? Уголовное дело! За что, за какие грехи? Ты смотри, докторов выпустили, Ланду ждем. Из лагерей выходят люди. На Украине, в Белоруссии, у нацменов на главных постах везде были русские. Теперь своих ставят, по нации. В Измаиле была, дунайскую селедку открыто продают, рыбаки говорят, милиция не дергает, как дергали год, два года назад. Колхозники с огородов своих везут на базар у себя в районе, в городе, у кого сколько есть, грузят на полуторки, на трехтонки — и гайда, куда едут, туда и приедут.

Андрей Петрович слушал Марину, не перебивал, дивился не мыслям, не практическим примерам из жизни, как выстроила их, а тому, что мысли и примеры подчинены были одному чувству, какое сложилось у нее давно, при жизни Сталина, потому что оба, Сталин и Берия, грузины, и здесь все раз и навсегда.

— Ну, — сказал Бирюк, — вижу, товарищ бухгалтер, все у тебя в гроссбухе — приход-расход, дебет-кредит — в полном балансе. А в ЦК, думаешь, бухгалтера хуже тебя?

— Ты меня, Андрюша, за дурочку, за идиотку, что ли, держишь? — удивилась Марина. — Ты забудь, что майор, что Золотая Звезда и колодки. Ты мне муж, я тебе жена, и говорю с тобой, как душа, как совесть велит, а курсы политграмоты мне, знаешь, — Марина хлопнула себя рукой по заду, — до одного места.

Глаза у Андрея Петровича, как будто подсветили изнутри, сделались зеленые, по щекам желваки пошли:

— Ты что, баба, белены объелась?

— А и объелась, — тряхнула головой Марина, — так что из того!

— А то, — сказал Андрей Петрович, — что в диспансер на проверку надо.

— Это, — захохотала Марина, — идея: как вернется во двор доктор Ланда, так сразу от него, по блату, путевку в вендиспансер!

Бирюк сказал, зер гут, вендиспансер, так вендиспансер, пациенту лучше знать.

Марина подошла к мужу, прижалась, как раньше, в начале разговора, когда задавала вопросы про Берию. Теперь сама готова была признать, что слишком доверилась давнему впечатлению: Берия, по портретам, интеллигент, всегда в пенсне, плотно, по-мужски, сжатые губы, проницательный твердый взгляд — крепкий мужик, можно положиться на него. Не у нее одной так было. И у других было. Оказалось, ошибались.

— Андрюша, — сказала Марина, — не я одна ошибалась. И другие ошибались. Ты сразу на меня не нападай. Ты дай мне время подумать. Я подумаю и увижу: ты, Андрей Петрович прав, а я неправа. Ты не хочешь — не целуй меня, а я хочу целовать тебя — и буду!

Марина сделала, как обещала, захватила левой рукой мужнину голову, крепко впилась губами, правой рукой потянула на брюках замок, потащила Андрея к окну, навалилась на подоконник грудью, в одно движение забрала на спину подол юбки, услышала над собой задыхающийся голос — «Мариша, дверь не заперта, запереть надо!» — замотала головой, нет, нет, завела обе руки назад, стала прижимать изо всех сил, сколько могла, Андрея к себе, и так прижимала, пока оба не угомонились.

— Ну, Андрюша, не вырваться от тебя: крепкий мужик!

Марина засмеялась, едва успела привести себя в порядок, Андрей Петрович, повернувшись к окну, еще возился с молнией на своих немецких брюках, выскочили из пазов верхние зубцы, распахнулась дверь, Зиночка прямо с порога закричала: «А что вы тут делаете?»

— А то делаем, — замахала руками Марина, — что смотрим с папой в окно, куда ты подевалась! Все глаза высмотрели, дети во дворе играют, а тебя нет!

Зиночка сказала, она пошла с бабушкой в Александровский садик, а навстречу им тетя Оля Чеперуха, с кошелками в руках, с Привоза идет. Слыхали, спрашивает бабушку, что делается в Москве? Бабушка говорит, нет не слыхали: а что? Ну, говорит тетя Оля, так лучше вам и не знать: Берию расстреляли!

Бабушка схватилась за сердце: как расстреляли, кто расстрелял? Ежов, что ли, из гроба встал, с Берией счеты сводит! Тетя Оля сказала, она не знает, кто встал из гроба, Ежов или не Ежов, с того света нам никого не надо — на этом свете своих хватает. А потом вынула из сумки таблетку, дала бабушке, велела положить под язык:

— Что-то, Евдокия Васильевна, вы сделались бледная, — сказала, — нате, положите под язык, это от сердца.

— О Господи, — схватилась за голову Марина, — что же ты молчала!

Зиночка сказала, она не молчала, она рассказывала все подряд, как было. А бабушка после таблетки уже не была такая бледная, сначала хотела сразу пойти домой, потом передумала, решила посидеть немного на скамейке, а ей велела, пусть возвращается во двор, но маму волновать и торопить не надо, когда сможет, тогда придет.

Марина в минуту собралась, захватила с собой валерьяновые капли, валидол, бутылочку с кипяченой водой, Андрей Петрович крикнул вдогонку, пусть позовут, если понадобится, и тут же добавил, он лично уверен, что не понадобится.

Старуха, когда увидела дочь и внучку, сказала, хорошо, что пришли сразу, не откладывали, а то у нее мурашки по рукам бегают и слабость в ногах. Марина открыла пузырек с валерианкой, накапала в колпачок, велела матери, пусть сразу не глотает, подержит несколько секунд во рту и запьет водой.

Марина сказала, что знает все в подробностях, Зиночка рассказала, и сделала матери выговор, что так близко принимает к сердцу политику. А что до слухов, которые Оля Чеперуха принесла с Привоза, так одна базарная брехня: никто Берию не расстреливал, а просто сняли с работы и арестовали. Она своими ушами слушала по радио передачу из Москвы, муж все время стоял рядом и тоже слушал.

Старуху отвели домой, Андрей Петрович встретил у дверей шуткой:

— Ну, родимая теща, добро пожаловать! А за ширмочкой оттоманка да верблюжье одеяло хозяйку законную ждут.

Старуха шутку пропустила мимо ушей, а Марина скривилась, пора бы зятю не комнату, так хоть клетушку обеспечить теще своей.

Андрей Петрович на реплику не ответил, но по лицу было видно, что не нравится. Марина сказала, не слепая, видит, что не нравится, и ей бы не понравилось, если б была в доме не хозяйка, а хозяин, который старуху, тещу свою, за ширмой держит.

Зиночка спряталась за ширмой и закричала оттуда:

— Ой, бабушка, как хорошо у тебя здесь! Пусть папа свет проведет и столик поставит — и будет спальня, я с бабушкой поселюсь.

Марина засмеялась:

— Видишь, товарищ майор, и светелка для старухи, и детская — все за ширмочкой. И нам с тобой на японочек с веерами с утра до ночи глядеть — не наглядеться. И сынок наш, Алексей, из пионерлагеря вернется — с папой-мамой за компанию будет зенки пялить.

Андрей Петрович молчал, как будто все слова, которые услышал от Марины, не к нему, сбросил с себя домашнюю одежду, надел мундир, оправил, чтоб лишних складок не было, и произнес спокойно, не повышая голоса, на одной ноте:

— У тебя, Марина Игнатьевна, в настроении — семь пятниц на неделю. Слушать твои фортинбрасы — недосуг мне. Дела сами не делаются.

Бирюк с силой дернул дверь, с шумом захлопнул за собой.

— Дела сами не делаются, — проворчала старуха. — Уж который год слышим, а воз и ныне там.

— А вы бы, мама, помолчали, — набросилась Марина. — Из-за вашей ширмы все и заварилось.

Старуха обиделась, сказала, была бы богадельня, она бы в богадельню ушла, а так хоть на край света беги.

— Ну и бегите, — засмеялась Марина, — так и ждет вас там уголок-теремок!

Марина взяла на работе отгул, собиралась походить по обувным магазинам, может, попадется высокий каблук, у нее все туфли на стопке, но прошло уже чуть не полдня, а никак не выберется в город: то новости из Москвы, от которых, в какую сторону ни повернешь, все не туда, то в собственном доме кавардак с мужем, с матерью, а то с обоими враз.

— Мама, — сказала Марина, — ложитесь, отдыхайте, выбросьте из головы все дурное, а Зиночка пойдет со мной, тапочки будем вместе для бабушки выбирать.

Старуха подозвала к себе внучку, что-то шепнула на ухо, обе развеселились, как будто очень смешно, а Зиночка сказала матери:

— Мама, бабушка говорит, тапочки могут быть любого цвета, только не белые!

Марину шутка покоробила, но мать и дочь, когда увидели кислую ее мину, стали смеяться чуть не взахлеб, заразили своим смехом Марину, и она дала от себя шутке продолжение: не будет выбора — купим и белые тапочки, а надо будет, можно перекрасить в любой цвет.

Старуха то ли в роль вошла, то ли перебор в шутке слишком стал минором отдавать, заявила, что перекрашивать для нее белые тапочки нет резону, а лучше в платяном шкафу место выделить и подождать, сколько придется. А там, даст Бог, она и спаленку свою навсегда обрящет.

Марина сказала, все там будем, а пока, слава Богу, не на улице, имеем крышу над головой, у нее на работе сотрудницы у чужих людей угол снимают, и ничего, трагедий не устраивают.

— Аида, Зинаида, — скомандовала Марина, — а то мы с бабушкой твоей до второго пришествия будем тут квартирный вопрос мусолить. Ты скажи бабульке, что магазины до семи работают, на целый день остается одна в квартире хозяйка, мы спешить с тобой не будем, чтоб побольше удовольствия запасти впрок могла в пустом доме.

Старуха назвала дочь змеюкой, злости в голосе не было, одно брюзжание, а внучке велела, когда будет пересекать трамвайную линию, пусть внимательно смотрит по сторонам, а то за трамваем, бывает, легковая машина или грузовик едет, сразу не увидишь.

Зиночка сказала бабушке, пусть не волнуется, она обязательно смотрит по сторонам, когда переходит мостовую, а насчет легковых машин и грузовиков объяснила, что возле остановки, где ждут пассажиры, запрещено обгонять трамвай. Правило такое.

Правил, махнула рукой бабушка, много, а человека, если зазевался, по правилам и без правила давят.

— Бабушка, — воскликнула Зиночка, — как ты не понимаешь: по правилам не могут давить!

— Балаболка! — Марина обеими руками стала подталкивать дочь к дверям. — Давай выходи! А вы, мама, запишите на бумажке, чего не успели досказать: придем — прочитаем.

Всю вторую половину дня после обеденного перерыва Марина с Зиночкой ходили по магазинам. На улице Ленина, у вокзала, продавщица сказала, что со дня на день ждут партию женской модельной обуви из Австрии, узкий носок, каблук до десяти сантиметров, а пока на полках только местное производство, стопка и широкий носок. Широкий носок для ноги здоровее, а под каблучок, улыбнулась девушка, можно подбить пластмассовую или металлическую набойку. На Малой Арнаутской есть хороший каблучник: Абраша Соловей.

Большой обувной магазин на Карла Маркса угол Дерибасовской ожидал завоза импортной партии, но относительно сроков ничего определенного сказать не могли. Советовали: заходите.

В других магазинах тоже ничего подходящего для Марины не нашли, а Зиночке в Пассаже неожиданно повезло: только что выгрузили детскую обувь, кожаные сан-дальки, верх и низ из чистой кожи, тут же взяли две пары, одну на размер больше, на вырост. Для бабушки тапочек не было, но попались хорошие шлепанцы, плотная кожемитовая подошва, в хорошую погоду в них можно и в садике погулять.

Из последнего магазина, у Соборной площади на улице Советской Армии, вышли со звонком: магазин объявил, что рабочий день закончен. Марина сказала, бабушка уже, наверное, ждет не дождется, потому что сидеть целый день одной, когда привыкла с утра до ночи теребить семью своими капризами, радости немного.

Марина с Зиночкой стали строить планы, как покажут бабушке кожаные сандальки для внучки, сначала одну пару, а потом, когда, надивится, какая удачная покупка, раз, и вторую пару выставят, а потом уж, когда про тапки придет черед спрашивать, прямо к ногам ей шлепанцы выложат. И получится, что у внучки обнова есть, у бабушки есть, а у мамы, которая уж сколько ищет для себя туфли на высоком каблуке, никакой обновы нет.

Марина с Зиночкой, когда подошли к дверям и собирались постучать бабушке незнакомым стуком — раз, раз и еще раз, как будто посторонние, — услышали в комнате мужские голоса и смех. Зиночка забарабанила в дверь, из комнаты не спросили, кто, а сразу отворили, и на пороге появился папа.

За столом сидел незнакомый дядя, в руках большая черная бутыль, из которой наливал в один стакан, в другой, назвал Зиночку мадемуазель и сказал, как говорят артисты на сцене:

— Бокалы для дам наполнены. Просим оказать честь! Марина сначала задержалась у порога, потом вдруг побежала, подлетела к гостю, он успел подняться ей навстречу, обняла его и закричала звонким, как будто школьница, голосом:

— Мотька! Ананыч!

Поцеловались троекратно, гость чмокнул в четвертый раз и объяснил, что при такой даме не мог ограничить себя православной нормой.

— Ну, Матвей, — сказал Бирюк, — начинаешь свои еврейские штуки.

— Мотька, — махнула рукой Марина, — не обращай внимания: это он от ревности строит из себя антисемита. А как любил тебя, больше никого в части не любил.

— Часть, Марина Игнатьевна, — покачал головой Матвей, — это нам мало: нам гарнизон нужен.

— А и гарнизона, — засмеялась Марина, — тебе, Мо-тенька, было мало, оттого к немкам бегал!

— Так, — вздохнул Матвей, — все ясно: не забудем, не простим. Но и у меня к вам, дорогие Бирюки, счет имеется.

Марина сильно удивилась: какой же у капитана Фабриканта может быть счет к майору Бирюку и его семье?

Гость встал из-за стола, стал осматриваться по сторонам, вроде только что вошел, хочет сориентироваться в незнакомом помещении, указал на ширму с японками, спросил, что там за ними, этими японками, Зиночка громко объяснила, не что, а кто, там живет бабушка, это ее угол, там диван и этажерка, чтоб бабушка могла положить свою одежду, когда раздевается перед сном.

— Мерси, мадемуазель, — гость поклонился Зиночке, — вы превосходно нарисовали картину, которая, как оказалось, кроме открытой для обзора стороны, имеет и скрытую сторону. Я мог бы спросить сидящего за этим столом джентльмена: «Месье Бирюк, что вы на это имеете сказать?» Но я не буду спрашивать, я сам отвечу: месье Бирюк на это не имеет что сказать.

Марина, хотя капитан Фабрикант к ней не обращался, вставила свою реплику:

— А что человек может сказать, когда говорить нема чего!

— Такого, чтобы нема чего было говорить, — возразил Фабрикант, — у нашего советского человека не бывает.

— Не бывает, — подхватил майор Бирюк, — и никогда не будет. Матвей, кончай травить баланду — давай говорить по делу, как имеет место на сегодня, на данный момент во дворе, где Бирюк прописан. Какие есть реальные возможности на законное увеличение жилплощади или никаких возможностей нет? Ты инженер-строитель, прораб, в жилотделе райсовета год штаны протирал, тебе слово.

У Марины, когда пришла домой из магазина, первое впечатление было, что муж и гость уже порядком в подпитии, Мотька, хоть работал из себя кабальеро, с трудом держал роль, Андрей то включался, то выключался, а теперь оказалось, что сговорились, театр устроили, ждали только момента, чтоб козыри на стол выложить.

В этом доме, сказал Матвей, давно-давно, когда его дед был купцом первой гильдии, находились склады знаменитого мануфактуриста полковника Котляревского. В глубине белого двора был флигель, где на подъемниках грузы доставлялись в складские помещения на верхних этажах. Вертикальные рельсы, над которыми была стеклянная крыша, под слоем ржавчины хранят стальной контур по сей день. Музейное счастье конструкций, которые сегодня никому не нужны, но никому и не мешают.

Андрей Петрович сообщил, что сам любит старину, но попросил инженера Фабриканта говорить дело, а не растекаться по древу. Конкретно: имеются там площади, пригодные под жилье, если имеются, то в каком сегодня состоянии?

Площади, сказал Фабрикант, имеются, в данный момент размещаются какие-то бездомные курсы, а раньше была контора снаб-сбыта, а еще раньше была общага для руководящих работников райпотребсоюзов, которые в осенне-зимний период повышали свой образовательный уровень по агротехническому и консервному профилю.

— К чему этот реестр? — перебил Бирюк. — Что было — быльем поросло.

— А ты, майор Бирюк, — завелся с ходу Фабрикант, — восстанови! Приди и восстанови былье это!

— Куда прийти? — удивился майор.

— А туда, — встряла в разговор Марина, — куда все ходят насчет жилья. В райсовет, в жилотдел. Пусть видят, как жилплощадь кобелю под хвост кидают, а люди сами у себя на голове вынуждены сидеть.

Андрей Петрович сказал жене, с такими трюками — как люди сами у себя на голове вынуждены сидеть — надо идти не в райсовет и жилотдел, а в другое место.

Марина удивилась, посмотрела на мужа, на гостя:

— А в какое?

Ша, сказал Матвей Фабрикант, не надо никакого другого места. В райсовете и жилотделе есть свои люди, смекалистые ребята, свяжем Бирюка с ними, а там будем решать, по каким каналам действовать. Насчет партучета надо подумать: где?

— Петрович, мой тебе совет: становись на учет в парторганизации домохозяйства. Перейти в другую парторганизацию всегда успеешь, а здесь хоть не сильно престижно, но головной объект рядом, всегда перед глазами, все коррективы на месте по ходу дела. Разные инспекторы, ревизоры — за информацией в первую очередь к тебе.

Бирюк не сказал ни да, ни нет, обещал подумать, но по тону чувствовалось, что скорее да, чем нет. Марина сразу поддержала идею, хотя сама же привела пример с Дегтярем, который был партийным секретарем на обувной фабрике, а во дворе все годы, сколько люди помнили его, оставался первым человеком.

Фабрикант сказал, пример с Дегтярем правильный пример, но, учил товарищ Сталин, исторические параллели опасны. Кроме того, домовых парторганизаций не было, а теперь есть. С одной стороны, люди стали более сознательные, чем были раньше, а с другой стороны, чем сознательнее, тем сложнее руководить и направлять, потому что, по человеческой природе, каждый сам себе учителем рвется быть.

Что стало сложнее руководить и направлять, заметил Бирюк, это и в армии чувствуется. Но раньше философы считали, что с природой не поспоришь, а теперь диамат-истмат учит, что не только можно, а надо спорить с природой. Тем паче с человеком.

— Ну, Матвей Ананьич, — хозяин поднял стакан, — давай за диамат-истмат! А с хлопцами в жилотделе будем выяснять, откуда у этих курсов, которые во дворе у нас табор раскинули, ноги растут.

Утром, когда Марина ушла на работу, Бирюк решил, что первым делом наведается в управление домохозяйства, встретится с секретарем парторганизации, а дальше можно будет практически решать насчет партучета и другие вопросы, которые возникнут по ходу дела.

В Александровских садиках, когда пересекал улицу Бебеля, одесситы по-старому называли Еврейской, появилось пакостное чувство, вроде делает то, да не то. Упустили вчера с Матвеем, надо было сразу решать насчет первого знакомства, самому ли представляться или начать с райкома, чтоб товарищи оттуда позвонили, дали знать, а то получается, как в том еврейском анекдоте: «Будем знакомы: здрасьте, я ваша тетя!»

Майор Бирюк остановился у военной комендатуры, никакого дела к коменданту не было, но невольно задержался, заходили-выходили офицеры, старший лейтенант наряду задание ставил, повеяло своим, родным. Жаль, надел пиджак, звездочка, колодки на кителе остались.

Когда подумал о цивильной одежде, что зря поспешил с ней, надо было мундир надеть, тут же само по себе объяснение пришло: потому и не надел мундира, что оставалась неясность с домовой парторганизацией, идти или не идти; неизвестно, кто секретарем сидит, какой-нибудь кадр с гражданки или отставник, да и просто что за человек.

Стал мысленно перебирать, с кем, по неофициальной линии, можно хоть как-то, для первой информации, коснуться темы, перед глазами, как будто в насмешку, встал Иона Чеперуха, с ним рядом его жена Оля, к ним пристроилась невестка Катерина со своими пацанами, Мишей и Гришей. Все было не то, но держалось упорно, вроде имеет самое прямое, самое близкое отношение к мыслям, которых никак нельзя было ни оставить, ни дать им нужный ход.

Вдруг раздался пьяный голос Ионы Чеперухи: «Эй, майор, открывай свои двери: телеграмма от доктора Ланды, что вертается домой! Берия приказал всех докторов выпустить, а тех, кто арестовал их, велел посадить!»

Иону сбоку кто-то схватил за руку, потянул к себе, встал внезапно перед ним, как будто хотел скрыть или просто заслонить, и Андрей Петрович отчетливо, вроде стоял живой перед ним, увидел Зиновия. Высокий, худой, Зиновий смотрел в пространство глазами, которые в апреле сорок пятого Андрей Петрович видел у незнакомого лейтенанта в госпитале в Целендорфе, под Берлином, когда проснулся хлопец после операции и наркоза, с ампутацией обеих ног.

Бирюк дивился себе, как не пришло сразу в голову, что Зиновий Чеперуха — инженер завода Кирова, фронтовик, коммунист, наверняка в контакте с парторганизацией домохозяйства — первый человек, с которым надо было встретиться, прежде чем идти на свидание в контору, куда никто не приглашал, никто не ждет.

Дегтярь, был бы рядом, наверняка привел бы в укор русскую народную мудрость: «Что ж ты, майор Бирюк, не спросясь броду, лезешь в воду!»

Ах ты, Овсеич, Овсеич, Гершеле наш Острополер, ни к селу ни к городу засмеялся Андрей Петрович, нету тебя рядом: сами забрели — сами выбираться будем!

Досада на себя, какая была еще минуту назад, вся рассеялась, место заняли мысли, как распорядиться со временем, чтоб все было в ажуре и не пришлось опять досадовать на себя за промахи и упущения.

Сегодня вечером надо обязательно свидеться с Зиновием. Лучше бы пригласить его к себе, но, как говорят немцы, хочешь иметь гезельшафт, компанию, постучись первый в дверь.

Сложилось как нельзя лучше: вечером, возвращаясь из гастронома на Тираспольской, где всегда свежая колбаса, голландский сыр, с «Московской» бывают перебои, но в винно-водочном отделе на полках обязательно какая-нибудь «Зубровка» или «Кубанская», градусом почти как водка, Бирюк, в руке сумка с продуктами, встретил в подъезде Зиновия.

Андрей Петрович поставил сумку наземь, пожали с Зиновием друг другу руки, на мгновение замешкались, но тут же крепко, по-соседски обнялись.

— Зиновий Ионыч, — сказал Бирюк, — як тебе в гости. А хочешь, можно ко мне. По твоему выбору.

Зиновий выбрал: какая дверь ближе, туда и дорога. Тем более что Катерина ждет с обедом, а на Привозе такая скумбрия, качалка, попалась, что турки, наверное, рвут на себе волосы, как получилось, что пропустили через свои Дарданеллы-Босфор в Черное море.

Андрей Петрович сказал, с турками давно пора разобраться, придет время — разберемся, не мы, так наши дети, внуки. А пока кой-какие дела по дому, по хозяйству есть.

Катерина, едва отворила дверь, увидела мужа с соседом, с ходу пошутила: «Нежданный гость хуже татарина!» Но тут же сама засмеялась, поправилась:

— Незваный гость хуже татарина, а нежданный лучше!

— Катерина батьковна, — сделал пальцем гость, — ты-то родом из татаромонгол будешь или уже одесситкой заделалась!

Хозяйка ответила, что еще не вполне заделалась одесситкой, но к этому идет, а насчет предков своих объяснила, что из бурятов, дед был буддистом, верил, что какие-то частички, дхарма называются, летают в пространстве, из них все образуется, мы и сами из них, но то, что видим своими глазами, иллюзия, а настоящего мира увидеть не можем.

Катерина, пока рассказывала про деда, расставляла на столе тарелки, стаканы, выложила на блюдо жареную скумбрию, помидоры, огурцы. Андрей Петрович спросил хозяйку, иллюзия все это или на самом деле. Катерина ответила, на Привозе попервоначалу, пока не заплатила торговкам, была иллюзия, а теперь, засмеялась, на самом деле: разуй, мужик, глаза!

Бирюк поставил на стол бутылку «Зубровки», хотел положить колбасу, которую принес из гастронома, но Зиновий остановил, достал из буфета палку сырокопченой, бутылку армянского коньяка, три звездочки, и предложил приступить.

— Ну, соседи, — мотнул головой Бирюк, — осрамили вы меня, осрамили! К Катерининой философии да еще такая закусь — осрамили вы меня, Чеперухи, осрамили!

Пока пили-закусывали, Андрей Петрович признался, что к Зиновию всегда питал чувства, ну, как бы точнее выразиться, вроде к младшему брату. Да и разница между ними в летах какая, десятка, может, годом больше-меньше. Когда из форпоста делали квартиру, он всегда говорил своей Марине: смотри, офицер, потерял на фронте ногу, а таскает доски, тяжести, дай Бог, другому на двух ногах выдержать такой гембель.

С «Зубровкой» покончили, хозяин откупорил коньяк, сказал, будем считать, что с преамбулой фертиг, готово, приступим к тезисам:

— Майор Бирюк, вам слово.

Майор сказал, тезисы будут после, а сейчас у него вопрос к хозяину: доволен ли теперешним своим жильем или считает, что заслуживает улучшения?

Зиновий смотрел на Бирюка, как будто силился понять смысл вопроса, а Катерина вмиг сорвалась:

— Федя Пушкарь сейчас здесь за стеной сидит, слушает каждое слово, а его давно надо было выселить, потому что комнату Фимы Граника, в которой живет, построили своими руками на свои деньги Чеперухи!

Федю Пушкаря, сказал Бирюк, пока оставим в стороне.

Катерина пожала плечами: если Пушкаря оставить в стороне, так чего задавать Чеперухам вопрос, хотят или не хотят улучшения с метражом своей квартиры, которую строили собственными руками?

— Катерина Антиповна, — весело погрозил пальцем майор Бирюк, — ты нам не клади на одну тарелку голую иллюзию и реальность, мы не в буддийском храме у твоего деда: мы — православные, а твой Зиновий Ионыч — иудей! Зюня, я правильно говорю?

Зиновий сказал, абсолютно правильно, налил в граненые стаканы коньяку до середины, все три строго по уровню.

— За горизонты! — предложил Зиновий, чокнулся с гостем, просил Катерину присоединиться, но она демонстративно уклонилась.

Гость похвалил коньяк, сказал, по букету лучше всякого немецкого, однако пить в один прием, до дна, не стал, объяснил, это у русских такая манера, что коньяк, что горилка — без разницы.

Зиновий покачал головой, протянул руку к бутылке, но Катерина опередила и стала укорять за неуважение к гостю. Зиновий сказал, это поклеп, гость со своей стороны заявил, что в желании хозяина повторить стопку видит хороший для себя знак, поскольку Зюня из тех людей, кто притворства и криводушия не терпит.

— Андрей Петрович, — Зиновий поднял палец, направил в сторону гостя, — ты человек! Ты пришел ко мне, потому что тебе надо. Что тебе надо?

— Что мне надо? — переспросил машинально Бирюк.

Первое желание было встать и уйти, чтобы не оставалось впечатления, что зашел по какому-то своему делу, своему личному интересу.

Зиновий, по глазам было видно, перехватил мысль и сказал, будем считать, что не задавал никакого вопроса, а ждет, пока майор Бирюк сам сформулирует и объяснит вслух, зачем пришел в гости, зачем поднимал тему насчет метража жилплощади у хозяев квартиры, где в данный момент сидим за общим столом, а Катерина Чеперуха, урожденная Тукаева, обслуживает так, что далай-ламе не снилось.

Катерина сказала про Зиновия, что выпил на копейку, а хочет получить удовольствия на рубль, гостю не дает слова произнести.

Андрей Петрович попросил хозяйку приготовить крепкого чаю, от крепкого чая хмель проходит и в голове такая ясность делается, что можно говорить про Гегеля, Канта и Людвига Фейербаха. А также, добавил Зиновий, Дюринга и анти-Дюринга, о которых в доме партпроса на Пушкинской он слушал лекцию известного одесского философа Самуила Яковлевича Когана. Светлая голова. Кстати, здесь во дворе, на курсах промкооперации, также работал Самуил Коган, спец по кожзаменителям, тоже светлая голова.

Катерина поставила на стол китайский термос, всегда в горячем виде держали крепкий чай, гость налил себе в чашку, успел раз-другой хлебнуть и вдруг, как будто в приказном порядке, остановил Зиновия:

— Хватит про Коганов!

Зиновий смотрел в удивлении, видно было, что окрик гостя не понравился.

— Хватит про Коганов, — повторил майор Бирюк. — Давай про курсы промкооперации. Как получилось, что занимают площадь в жилом дворе? Не госучреждение, а занимают площадь в жилом доме, который в ведении домохозяйства Сталинского райсовета. По какому праву, кто дал санкцию?

У Зиновия весь хмель как рукой сняло, выхлебал одну за другой две чашки чаю, Катерина сказала, уже поставила кипятильник, сейчас будет готова свежая заварка, и сама подключилась к разговору:

— Зиновий, ты не хлопай глазами. Можешь ответить на вопросы Андрея Петровича — отвечай. А не можешь, так прямо скажи: не могу. Ты родился во дворе, привык, что всегда так было, а почему, по какому праву, не приходило в голову спрашивать, отвечать. Да ты не смотри на меня, как баран на новые ворота. Я тебе жена, мать твоих детей.

Майор Бирюк неожиданно развеселился, объяснил Зиновию насчет Катерининых резонов, что слова правильные, всякому мужу доводится у себя дома слышать, так что принимать надо по существу, а форма — это уж у каждой бабы на свой покрой, на свой лад.

Зиновий сказал гостю, долго петляли по дорогам, теперь вышли на большак: насчет того, зачем сошлись за одним столом, больше вопросов нет. С этого могли и начинать, а не кружить вслепую, аукаясь друг с другом.

Андрей Петрович засмеялся:

— А могли бы не кружить, так и не кружили бы. Я к тебе для чего в гости напросился? А для того, чтобы обсудить с соседом проблемы, которые накопились во дворе после того, как Дегтярь ушел от нас. По демобилизации мне с партучетом определиться надо. Думаю, для начала, чтоб адаптироваться на гражданке, лучше в парторганизации домохозяйства. Я уж собрался идти туда, да сообразил по дороге, что информации на руках у меня нуль целых нуль десятых.

Зиновий пожал плечами: а какая требуется информация? Крейзер, Давид Федорович, подполковник в отставке, секретарь парторганизации, милый человек, всякому жильцу готов помочь, но вся помощь — доброе слово, обещание, дальше этого не идет. И не может идти, потому что материалы, ремонт и все технари — хозяйство управляющего.

Насчет производственной стороны, сказал Бирюк, понятно, а общие проблемы быта, интересы жильцов, контроль — прямая функция парторганизации. В этом вопросе, если картина, как нарисовал Зиновий, правильная, выходит, чего-то недоработали.

— Недоработали, — подтвердил Зиновий и засмеялся, как будто придумал что-то смешное. — А привлечем майора Бирюка в парторганизацию домохозяйства, и пусть, как свежая сила, наладит доработку.

— Зиновий, — встряла по своей привычке в мужской разговор Катерина, — ну чего тары-бары разводить: ты же сам сколько говорил, что Крейзер наш, Давид Федорович, душа-человек, но сидит секретарем по инерции, у а на самом деле пора делать замену. Андрей Петрович — вот и замена.

Майор Бирюк нахмурил брови, выражение лица было веселое:

— Катерина Антиповна, ты курултай нам здесь не устраивай! Сами разберемся, где кумыс, где молоко. А с Зиновием Ионычем мы, со своей стороны, в долгий ящик откладывать не будем: соберем про курсы промкооперации полную информацию, какую площадь занимают, от кого получили ордер, на какой срок и все остальное, как положено по форме, будем добиваться включения в жилфонд двора.

Гость сказал, хорошо посидели, давно так не сидели, в бутылке остался чуток армянского, выпьем на посошок.

Посошок, однако, пришлось отложить. Старый Чепе-руха вернулся домой с внуками, увидел, что в доме у сына застолье, и заявил, такого к себе отношения он не заслужил, тем более что после покойного Дегтяря с самого начала на первое место, если не считать Малую, ставил майора Бирюка. Но даже если считать Малую, все равно майор Бирюк — это майор Бирюк, который угощал его в своем доме.

Насчет себя Иона объяснил, он не такой человек, чтобы забыть гостеприимство соседа, тем паче, что вернулся из Берлина в Одессу теперь уже навсегда. И он не выпустит соседа, пока не выпьет с ним за нашу Одессу, за наш двор.

Катерина стала дергать свекра, чтоб не задерживал гостя, тем более что за Одессу и двор будет еще случай выпить, но гость сам взял сторону старого Чеперухи, вынул из сумки бутылку «Кубанской», разлил до середины по стаканам и громко, командирским голосом, произнес:

— За Иону Аврумовича, старейшего жильца нашего дома, который видел еще мануфактурные склады полковника Котляревского, видел своими глазами флигель в белом дворе, когда здесь еще не было никаких чужаков и никаких непрошеных гостей, которым мешают хозяева!

Иона, едва успели опрокинуть стакан, готов был броситься на гостя с объятиями:

— Бирюк, дай я тебя обниму! Ты сказал святую правду, как будто вместе с Ионой Чеперухой всегда жил в этом дворе и видел своими глазами. Если б из каждого рубля, который всякие конторы, всякие курсы-шмурсы платили за флигель, тебе и мне давали гривенник на двоих, можно было бы построить на эти деньги дачу в Аркадии или на Большом Фонтане!

— Иона Аврумович, — сказал Бирюк, — мы с твоим Зиновием потребуем от финотдела, чтобы провели проверку, пойдешь на подмогу фининспектору, и выведем на чистую воду все шахер-махеры, которые делали с жилплощадью двора под видом законной аренды.

Иона ответил, за правду он всегда стоял и готов стоять до последнего дня, сколько Бог даст сил, и никто не остановит его. Когда соседи во дворе не хотели заступиться за доктора Ланду, он остался один, и правда, в конце концов, взяла верх. Берия выпустил докторов, теперь у самого Берии какие-то неприятности по партийной линии, но Молотов, Маленков и Микита Хрущев разберутся, дадут выговор, и все вернется на свое место.

— Батя, — сказал Зиновий, — мама говорила, что наметила сегодня идти в кино Ворошилова на итальянскую картину «Полицейские и воры». За билетами каждый день на целый квартал очередь, вы останетесь без билетов. Иди.

Иона успокоил сына: пусть не волнуется, они с мамой уже взяли билеты на последний сеанс. Есть еще хороших полчаса. Он как раз успеет закончить важный разговор с соседом. Наши одесские бабы на Привозе распустили слух, что расстреляли Берию. Надо принять меры, выяснить, откуда идет слух, и наказать кого следует, чтобы раз и навсегда хорошо запомнили, что зря распускать слухи даром никому не пройдет.

— Бирюк, — обратился Чеперуха, — скажи мне прямо: я прав или я не прав?

— Иона Аврумович, — майор Бирюк протянул руку, — дай пять! Каждое твое слово на вес золота. Я всегда знал, что Чеперуха наобум словами не бросается.

— Папаша, — Катерина подошла сзади, стала обеими руками в спину подталкивать к дверям, — идите, мама уже как на иголках сидит!

Когда закрылась за Ионой дверь, Андрей Петрович сказал Зиновию:

— Батя твой выше хедера не учился, а умен. Все понимает как надо, а другой раз как будто муха укусила.

Зиновий рассмеялся: а коли известно, что укусила муха, так чего из мухи делать слона!

Гость тоже стал смеяться, признал, что получилась удачная игра слов, но посоветовал не поддаваться соблазну: слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

Зиновий сказал, что полностью поддерживает и, со своей стороны, привел мудрость, которую любила повторять его школьная учительница истории Цецилия Соломоновна Гавиносер: не говори, что думаешь, но думай, что говоришь!

Гость уже стоял у дверей, взялся за ручку, но, выходя, успел заметить, что мудрость учительницы Гавиносер, которую привел Зиновий, это мудрость с двойным дном.

Катерина, едва захлопнулась дверь, принялась убирать со стола посуду, налила горячей воды в таз, положила кусок хозяйственного мыла, взбила пену, подула, чтобы немного осела, а то начала выбегать за бортики таза, и стала объяснять Зиновию, что Бирюк тот, да не тот, что-то переменилось с весны, а что именно, никак не возьмет в толк.

— В тебе, — засмеялась Катерина, — младшего брата нашел, с папой за руку здоровается, как будто десять лет дружбу вели, за умника держит. Не пойму, притворяется, что ли, Лиса Патрикеевна, а если не притворяется, так на кой, спрашивается, все это надо ему?

Из своего чулана выскочили мальчики, стали требовать маму к себе, чтобы сняла с антресолей складные стулья, без них нельзя достроить поезд, Катерина прикрикнула, а ну-ка, шпана, к себе, отец с матерью разговаривают, однако пошла за сыновьями, сделала, как просили, и воротилась.

Зиновий сидел на диване, назвал жену по имени, но продолжал смотреть перед собою, как будто собеседник в отдалении:

— Ты, Катерина, говоришь, Бирюк тот, да не тот. Что-то переменилось. Кто был у тебя сегодня гостем?

— Ну, чего спрашивать, сам знаешь: майор Бирюк.

— Нет, Катерина Антиповна, — покачал головой Зиновий, — не майор Бирюк, а отставник гражданин Бирюк. Со мной, с тобой, с батей разговаривал гражданин Бирюк. По какому делу он пришел к Чеперухам? А по такому делу: узнал, что флигель во дворе, бывшие мануфактурные склады, занимают сегодня какие-то курсы промкооперации. Задача в том, чтобы выдворить курсы, освободившуюся площадь пустить под квартиру для семьи отставника Андрея Бирюка. А чтоб не получилось, что хлопочет один Бирюк, подключить еще одного претендента — инженера Зиновия Чеперуху, инвалида войны, семья четыре человека, из которых трое родились в этом дворе.

— А наше жилье кому? — Катерина прижала обе руки к груди.

Зиновий весело, как будто заранее предвидел вопрос, ответил:

— А хоть вернуть, как планировали Дегтярь с Малой, нашим детям, пионерам!

— Ах ты, Боже мой, — воскликнула Катерина, — а я, подлая, взялась катить бочку на соседа, который пришел к нам как друг, как брат! Да он же первый и назвал тебя своим братом, младшим братом, о котором, как старший, должен печься. У нас так заведено, у евреев заведено и у православных, кто помнит, что православный. Я насторожилась, ушки держала на макушке, когда Бирюк напомнил про себя, что православный, а про тебя, что иудей. А ты, я удивилась, так спокойно, все, мол, в полном порядке, говорим начистоту, отозвался: да, иудей.

Зиновий, непонятно отчего, нахмурился, сказал Катерине:

— Ты в эйфорию не впадай, бросаешься из одной крайности в другую.

— Да какая же эйфория, какая крайность! — затрясла руками Катерина. — Да ты же нехристь, ничего для тебя святого нет, не веришь, что расчет не расчет, а в душе у человека, кроме голого расчета, ангел живет и подталкивает к доброму делу. У Андрея Петровича Золотая Звезда, без тебя пробьется, где надо, а хочет, чтобы у семьи Зиновия Чеперухи, фронтовика, с японцами воевал, ногу потерял, тоже было человеческое жилье, а не пионерский форпост с отхожим местом.

— Эх, Катя-Катерина, буддийская твоя душа, — Зиновий наклонил голову, зажмурил глаза, подался весь вперед, — а понимаешь ли, дхарма, сколько трудов надо положить, чтобы освободить площадь, а потом на этой площади квартиры разбить со всеми санузлами, колонками, электрической арматурой!

— А ты не думай, — сказала Катерина, — для того живем, чтобы трудиться. Ты первым делом договорись с Бирюком, куда идти, с кем говорить, чтобы видел Андрей Петрович: правильно, что с Зиновием связался, на него можно положиться. Господи, да неужто придет день — и мы будем жить, как люди живут! У Гизеллы Ланды две комнаты, кухня, туалет, окна на улицу, и все на двоих, а один уж четвертый месяц возвращается, да никак не доедет. Уже и самого Берию посадить успели, а доктора ваши все едут.

— Наши? — переспросил Зиновий, как будто показалось, что ослышался. — Думай, Тукаева, что говоришь!

— А ты, Зиновий Ионыч, — скроила гримасу Катерина, — не перекручивай. Приедут — встретим. Ты об своих пацанах думай, в школу осенью идут, а живут в чулане, без окна, круглые сутки лампочка горит.

— Папа, — закричали из своей комнаты мальчики, как будто кто-то нарочно подстроил, — лампочка перегорела: завинчивай новую!

Зиновий поставил стремянку, Катерина фонариком осветила потолок, чтоб патрон было хорошо видно, не приходилось цоколем наугад тыкаться, был момент, стремянка покачнулась, Катерина закричала «ой!», ухватилась обеими руками за боковые стойки и удержала.

Когда Зиновий спустился наземь, Катерина завыла по-бабьи, сказала, ни за что ни про что мог разбиться, сломать вторую ногу, а то и вовсе…

— Когда будет вовсе, — Зиновий засмеялся, чмокнул жену в щеку, — тогда и зови плакальщиц, а так чего даром нюни распускать.

— Зюня, — сказала Катерина, — ты дай мне слово, поклянись здоровьем детей, что не будешь откладывать, пока Бирюк кликнет, а сам будешь толкать его, чтобы добивался, пусть райсовет, жилотдел шлют инспекторов, ревизоров, иначе будем ждать, пока рак свистнет и рыба запоет.

Гриша и Миша заявили, что хотят услышать, как рак свистнет и рыба запоет, а мама с папой пусть договорятся между собой и предупредят заранее, в какой цирк идти — в главный или на Привозе, где медведь проверяет билеты.

Зиновий дал обещание сыновьям, что сделает все от него зависящее, чтоб договориться с мамой. А мама пусть сама скажет Грише и Мише, когда сможет договориться, чтобы заранее могли знать, в какой цирк идти, а то может получиться, что не туда пошли.

— А вы скажите своему папе, — рассмеялась Катерина, — пусть туда идет, куда пошлют — придет куда надо, не заблудится! А ну-ка, ребятки, марш в свои кроватки: день закончился.

Утром, Зиновий уже был в дверях, прибежала с новостью Дина Варгафтик: завтра приезжает доктор Ланда. Мадам Малая и Ляля Орлова планируют на субботу встречу двора с Ландой, который расскажет про себя и поделится с соседями своими планами на будущее. Малая просила, чтобы Зиновий прямо сейчас, перед работой, зашел к ней на пару минут.

Зиновий сказал, нет ни секунды свободного времени, он зайдет вечером, после работы, но Дина повторила, что мадам Малая просила прямо сейчас, потому что должна срочно договориться.

Хозяйка открыла свою дверь заранее, чтоб не надо было тратить времени на звонок, на стук, сказала Зиновию, это удача, что успели застать его до работы.

Клава Ивановна выглядела неважно, но голос был бодрый:

— Зюня, ты уже знаешь, что приезжает доктор Лан-да, на субботу намечена встреча с соседями и жильцами. Ты будешь вести. Офицер, инвалид Великой Отечественной войны, ты хорошо помнишь доктора Ланду с тех пор, когда твоя мама гуляла с сыном у нас во дворе, а доктор Ланда подходил к мальчику и гладил по кудрявой головке. Твой отец, Иона Чеперуха, в трудную минуту, когда жизнь потребовала, встал на защиту и доказывал соседям, что доктора Ланду взяли по ошибке, но правда возьмет свое. Мы дожили до этого дня. Это наш праздник.

— Клава Ивановна…

— Подожди, не спеши. Я знаю, что ты хочешь сказать. Ты хочешь напомнить старухе Малой, что майор Бирюк демобилизовался, приехал из Берлина в Одессу и сегодня занимает свое место среди соседей в нашем дворе. Да, занимает. Но я еще ни разу его не видела. Он не нашел хотя бы одну минуту, чтобы зайти к Малой, сказать: «Здрасьте, Клава Ивановна. Я приехал».

А теперь, сказала Малая, он обязательно прибежит и наверняка заявит, что майор Бирюк будет проводить встречу двора с полковником Ландой. А Малая ему ответит: встречу с доктором Ландой будет проводить Зиновий Чеперуха, которого любит и уважает весь двор.

— Зюня, я уверена ты хорошо подготовишься и проведешь так, что покойный Дегтярь, если в гробу можно услышать, будет гордиться. Он говорил мне: Малая, Зиновий Чеперуха — наша смена. А теперь иди, не задерживайся, а то опоздаешь на работу. Да, я читала в газете, что завод Кирова продает партию фрезерных станков немцам. На встрече с Ландой будет подходящий случай рассказать всем жильцам, чтобы могли гордиться своим соседом инженером завода Кирова Зиновием Чеперухой.

Время подпирало, входить с мадам Малой в подробные детали встречи с доктором Ландой было некогда, впереди оставалось три дня, вполне достаточно, чтоб обсудить с Малой и, если придется, с Бирюком.

Вечером, воротясь с работы, Зиновий нашел записку от Андрея Петровича, который просил срочно свидеться с ним.

Бирюк один был дома, разговор начал сразу на повышенных тонах:

— Слушай, Зиновий, понимаешь ли, в какое дело тебя втянули!

Зиновий сказал, ни в какое дело его не втянули, он не дал ответа, он только слушал Малую, а решения никакого не принял, и если Бирюк хочет проводить вечер встречи с доктором Ландой, то пусть и проводит.

Хозяин уставился на гостя, как будто впервые видит:

— Ты что, смеешься надо мной? Я сегодня в райкоме был. Не знаю, от кого дошло, там узнали про инициативу насчет встречи с доктором Ландой, вызвали вашего Крейзера, Давида Федоровича, сказали, пусть сдает дела парторганизации домохозяйства. Мне предложили немедленно принять дела. Я просил два-три дня на акклиматизацию. Давай, сказали, акклиматизируйся, но самотека во дворе не допускай.

— Ну вот, — засмеялся Зиновий, — будет нашей Малой подарок!

— Слушай, Чеперуха, — сказал Бирюк, — не хочу гармидер устраивать старухе Малой, ты зайди к ней, объясни, что и как, пусть выбросит из головы свою затею насчет встречи с Ландой.

Зиновий сказал, что зайти может, от роли ведущего на вечере отказаться может, а насчет встречи соседей с доктором Ландой, чтоб не устраивали, этого не может. Все ждут своего соседа, с которым прожили жизнь в одном дворе, хотят услышать слово, сказать слово. За годы с Дегтярем люди привыкли. Всегда так было.

— Слушай, Чеперуха, — Бирюк выложил кулаки на стол, — Ланду вашего только что из тюрьмы, из лагеря выпустили, папки с делом на столах лежат, а следователи — кого на цугундер успели взять, а кто на своем месте как сидел, так и сегодня сидит! Об этом, что ли, разговор поднимать?

Зиновий сказал, а не надо поднимать, пусть люди сами говорят. Доктор Ланда найдет слова — ответит, а нет — нет. Если есть указание не проводить встречу, так чего воду в ступе толочь. А если местная самодеятельность…

— Эх, Зюня Ионыч, — перебил Бирюк, — ты к Дегтя-рю с этим обратись, он тебе, паря, с того света ответит!

Пришла Марина, оказалось, уже знает, что приезжает доктор Ланда, Ляля Орлова, с которой столкнулась в подъезде, пригласила на субботнюю встречу.

Бирюк, как будто только что узнал новость, гугнивым голосом одобрил:

— Субботняя встреча… А когда ж встречать доктора Ланду, как не в субботу!

Зиновий сказал: у евреев субботний вечер по календарю — это уже следующий день, воскресенье.

А ему, махнула рукой Марина, что суббота, что воскресенье — забота одна: было бы на столе трефное да скоромное.

Насчет встречи с Ландой хозяйка сообщила, что обещала Орловой прийти.

— Обещала? — поразился Андрей Петрович. — Да кто ж Орлову уполномочил?

Марина пожала плечами: Ляля у Малой правая рука, так осталось после Дегтяря. А какое имеет значение? На встречу с Ландой все придут. Ну, засмеялась Марина, может, одна Гизелла его не придет.

— Да я не приду! — зло сказал Андрей Петрович.

— А что, — спросила Марина, — есть инструкция не приходить?

Зиновий осклабился, было впечатление, хотел сказать слово, но, глянув на Бирюка, передумал.

А пусть хоть есть инструкция, мотнула головой Марина, так дурная инструкция: может, кто боится, что доктор Ланда чего-то наговорит? Лично она уверена, что, какие ни будут от соседей вопросы, доктор Ланда за словом в карман не полезет.

Зиновий сказал, после этих разъяснений Марины Игнатьевны отмел последние сомнения и обязательно придет на встречу с доктором Ландой, чтобы в такой вечер быть со всем двором вместе. А если поднимут вопрос, кто должен быть ведущим на вечере, он сам предложит первый: майор Бирюк.

Оба, гость и хозяйка, ждали ответа. Хозяин молчал.

— Андрей Петрович, — обратилась Марина, — произнеси слово, чтоб могли тебя услышать. Как похоронили Дегтяря, это будет первый раз, когда весь двор опять соберется вместе. Получится, все там, а одного Бирюка нет. А почему? Людям объяснять не надо, сами объяснят: а потому, что в райкоме инструктор не выписал командировку.

Андрей Петрович ударил кулаком по столу:

— Ты, Марина Игнатьевна, в партийные дела не мешайся! Зиновий не чужой, пусть слушает: Крейзеру, секретарю парторганизации, велели сдать партийные дела, потому что не остановил Малую, во дворе и в других домах уже пошел слух про встречу с доктором Ландой, как будто возвращается домой с победой, как было в сорок пятом. А какая победа, над кем? В марте Сталин помер, в апреле дали сообщение в «Правде», что по линии МВД пересматривают дело врачей. А МВД кто? Берия! А правительство и ЦК где? А Маленков, Хрущев где?

— А где ж им быть? Где всегда были, — сказал Зиновий, — там и теперь: руководят, направляют.

— А ты, Зиновий Ионыч, — набросился Бирюк, — вспомни, как батя твой бегал по всем этажам и кричал, что Берия приказал освободить доктора Ланду и всех других врачей! В те дни все люди так видели. Я и сам, если говорить начистоту, так видел, самому себе вправлял мозги: «Правда» — орган ЦК, не газета Берии!

Марина сказала, еще не один будет случай вправлять самому себе мозги. А надо делать выбор: то ли Иванову, Петрову, Сидорову в райкоме угодить, то ли поступать, как совесть и здравый смысл подсказывают. Бирюки живут здесь во дворе, может, придет к тому, чтоб новое жилье строить, пусть знают, что Бирюки не за счет других, не отдельно от всех, а всегда со своим двором.

— А вы, Марина Игнатьевна, — засмеялся Зиновий, — в райкоме-обкоме свою теорию изложите, чтоб не гадать Иванову, Петрову, Сидорову, где Бог, а где порог!

— Тебе, Зиновий Ионыч, — сказал Бирюк, — все хохмы да хохмочки. А ты объясни соседочке своей, что в райкоме не Петров, Сидоров, Хаймович, а партийная линия.

Марина заявила, никаких объяснений ей не надо, она покойному Дегтярю говорила и может, если надо, повторить: Иванов, Петров, Сидоров, которые сидят в райкоме или повыше, хоть на самом Куликовом поле, где для обкома партии новый дворец Воронцова строят, обыкновенные люди, как все другие, и от себя толмачат линию партии. Потом вдруг из Киева, из Москвы приходит разъяснение, что неправильно толмачили, толмачить надо по-другому. Берия пятнадцать лет у всех на виду был, Сталин между самыми близкими своими соратниками среди первых держал. С Маленковым в паре, когда хоронили Сталина, гроб Сталина в головах до самого Мавзолея на руках несли. В День Победы на Мавзолее Ленина — Маленков, справа Берия, а дальше Молотов. И на тебе: Берия — враг! А как же раньше не видели, куда смотрели? Врачей освободил, из лагерей людей выпускают…

— И будут выпускать! — перебил Бирюк. — И вбей себе в башку, товарищ счетовод, что все по решению, по указанию партии. А язык свой придержи. Твоя удача, что Зиновий слушал, а не кто-нибудь из других твоих соседей.

А пусть, с ходу отозвалась Марина, кто угодно слушает, хоть сам Овсеич пусть встанет из гроба, она готова повторить каждое слово. А на вечере с Ландой придется к месту — будет говорить, как думает, а не строить всякие фигли-мигли.

— А мы тебя, Марина Игнатьевна, — сказал Бирюк, — и поставим ведущей на вечере: всем покажешь кузькину мать!

— И поставь, коли у самого кишка тонка. Ну, слава тебе Господи, — обрадовалась Марина, — договоримся: сам, Андрюша, покажешь всем кузькину мать! Давай, Зиновий, иди к Малой, скажи, что Бирюк будет вести встречу с доктором Ландой.

Стоп, остановил Андрей Петрович, не Зиновий пойдет к Малой, он сам пойдет, потому что виноват перед старухой, повиниться надо. Зиновий предложил, можно вдвоем пойти, но Бирюк отверг: с глазу на глаз, без свидетелей, всегда другой разговор.

— Ты смотри, — погрозила пальцем Марина, — не вводи старуху во грех!

У Малой первое движение, когда открыла дверь и увидела Бирюка, было тут же, перед самым носом непрошеного гостя, захлопнуть дверь. Для гостя была полная неожиданность, однако не растерялся и с ходу предложил вести разговор через замочную скважину, как бывало в старое время у гимназисток с гимназистами.

— Ладно, — сказала старуха Малая, — давай, гимназист, заходи.

Андрей Петрович сделал хозяйке комплимент, в каком порядке держит квартиру, тем более что никаких гостей не ждала.

— Короче, — подстегнула Малая, — говори, по какому делу пришел. А не можешь сразу, Малая, пока соберешься, сама тебе скажет: пришел потому, что хочешь вести встречу с Ландой.

— Слушай, Ивановна…

— Подожди, я не закончила. Я знаю, ты завел дружбу с Зиновием и рассчитываешь, что будешь делать все по-своему. А я тебе говорю: ты не будешь делать по-своему, а будет так, как оставил нам Дегтярь. И заруби себе на носу: по-другому не будет. Теперь можешь говорить, я тебя слушаю.

Насчет наследства, какое Дегтярь оставил двору, сказал Бирюк, никто не имеет больше права, чем Малая. Если требуется письменное свидетельство, он готов подписаться обеими руками и положить на стол.

— Хорошо, — кивнула Малая, — будем считать, что я тебе верю. Не разводи галантерею. Дальше.

Дальше, сказал Бирюк, остается один вопрос: насчет вечера встречи с Ландой.

— Ты хочешь, чтобы я повторила? — спросила Клава Ивановна. — Хорошо, я повторю: вечер будет вести Зиновий Чеперуха, офицер, Инвалид Великой Отечественной войны, знает доктора Ланду всю свою жизнь и имеет моральное право больше, чем кто-нибудь другой в нашем дворе. Бирюк, ты меня понял, добавлять нечего.

Андрей Петрович кивнул головой: да, понял, добавлять нечего.

— Я была уверена, что ты меня поймешь, — сказала Малая. — Я не ошиблась.

— Не ошиблась, — подтвердил гость, — Бирюк тебя понял. А теперь, Ивановна, по-нашему, по-одесски, слушай сюда: ты свою затею насчет встречи с Ландой выбрось из головы. А сама не сможешь, так найдем способ помочь. Крейзер Давид Федорович не смог остановить затею, прогавил, найдутся другие — смогут.

— Другие? — удивилась Клава Ивановна. — Так ты пришел к старухе Малой с угрозами? А я думала, ты пришел ко мне домой по-соседски, чтоб посоветоваться и решить.

Бирюк сказал, что пришел по-соседски, чтоб посоветоваться и решить, но по ходу дела увидел, что Малая уже сама все решила наперед и дала сигнал жильцам и соседям, чтобы заранее подготовили свои вопросы на вечер встречи с Ландой.

— А ты, Бирюк, полагаешь, — улыбнулась Клава Ивановна, — что не надо было давать команду людям, чтобы заранее подготовили свои вопросы, а пусть лучше бухают с бухты-барахты что придет в голову?

Допустить, чтобы бухали с бухты-барахты, это, признал Бирюк, было бы головотяпство, хуже того, чистая провокация.

— Значит, — сделала вывод Малая, — ты понимаешь, что самотека допускать мы не можем, а надо держать под контролем, чтобы все чувствовали, а не показывали свои причуды и распускали языки, как на Привозе.

А кто ж, развел руками Андрей Петрович, с этим спорит? То, что Малая сейчас сказала, каждое слово бьет в самое яблочко. Только разговор не об этом.

— Не об этом? — удивилась Клава Ивановна. — А о чем?

А о том, сказал Бирюк, что никакой встречи с Ландой быть не может. Человек прямо из тюрьмы, из лагеря: что у него на душе, с чем придет к соседям, какие темы, под каким углом будет подавать? А соседи сами какие вопросы будут задавать: про следователей, какие методы применяли при допросах, про условия в тюрьме, про людей, с которыми был в одной камере?

— А я тебе, Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — на это отвечу: как поведешь разговор, такие будут вопросы и ответы. Хорошо, пусть не один Зиновий Чеперуха, а пусть двое, Бирюк и Чеперуха, ведут встречу с доктором Ландой, чтоб люди могли видеть: два фронтовика, между ними третий, сидят за одним столом и обсуждают со своим двором вопросы, которые накопились у людей после пятого марта, когда страну постигло самое страшное горе, какое только можно было себе представить.

— Малая! — гость уставился на хозяйку, как будто гипнотизирует взглядом. — Ты прикидываешься или в самом деле у тебя полный склероз в голове! Я говорю тебе: перестань подзуживать соседей и объяви, что никакой встречи с доктором Ландой не будет.

— Не будет, — подхватила Клава Ивановна, — потому что доктора Ланду в тюрьме и в лагере так напугали, что он боится слово произнести и ни с кем не хочет встречаться, не хочет говорить. Так?

— Малая, — мотнул головой Бирюк, — ты эти местечковые свои хитрости, от которых бедный Фима Гра-ник тронулся мозгами, оставь: прошли те времена.

— Бирюк, ты явился ко мне в дом, чтобы делать свои грязные юдофобские намеки? Я знала, что придет момент — ты дашь волю своим настоящим чувствам. Старуха Малая видит тебя насквозь.

— И даже глубже! — захохотал гость.

— И даже глубже, — подтвердила Малая. — Когда ты прав, ты прав.

Андрей Петрович подвинул свой стул поближе к хозяйке, чтоб можно было правой рукой обнять, и произнес таким голосом, что у хозяйки выступили на глазах слезы:

— Дорогая моя Ивановна, да где ж теперь найдешь таких, как ты! Нету тебе, Ивановна, цены!

— Подлизываешься, — сказала Клава Ивановна. — Сначала пришел, нагадил старухе Малой в душу, а теперь подлизываешься. Ну, ладно, будем считать, майор Бирюк выбрал такой способ, чтоб извиниться, по-другому не умеет, в кадетском корпусе курс не кончал. А теперь отвечай прямо: ты готов вместе с Зиновием вести встречу двора с доктором Ландой или хочешь остаться в стороне? Я лично не сомневаюсь, что у майора Бирюка, который в самые горячие дни июня нес службу в Берлине, есть что рассказать своим соседям. И вообще Ланда Ландой, а надо дать людям общую картину на сегодня.

— Ну, Малая, — воскликнул Бирюк, — у тебя голова как у самой Розалии Землячки, недаром в годы войны была у Сталина заместителем в Совнаркоме!

— Короче, — сказала Малая, — я вижу, ты понял, какую линию надо выбрать на вечере, чтобы двор опять мог чувствовать себя, как было при Дегтяре.

— Лады, Ивановна, — Андрей Петрович хлопнул ладонью по столу, — делай, как наметила: Чеперуха — ведущий, а народ захочет Бирюка, чтобы рядом был и вел, нехай сам подаст голос.

— Ну и хитрый же ты козарлюга, Бирюк! — тряхнула кулаком Малая. — Запорожскую раду хочешь устроить у нас во дворе, чтобы соседи сами решали, кого ставить кошевым атаманом, кого скидать!

Не, сказал Бирюк, вольницу не допустим. Демократию — да, а вольницу — вольницу не!

— Майор Бирюк, — улыбнулась Малая, в глазах была грусть, — ты демобилизовался, приехал из Германии в Одессу и не понимал, с какой ноги танцевать. Ты забыл про старуху Малую, как будто ее уже нет на белом свете. Когда ты появился у меня на пороге, я не знаю, какая сила меня удержала, чтобы не захлопнуть у тебя перед носом дверь. А теперь я чувствую внутри, где-то здесь, — Клава Ивановна ткнула пальцами немножко ниже ребер, — как будто ложится, как солнечный зайчик на ладонь, тепло. Откуда это тепло? Не знаю. Но я его чувствую. Тося Хомицкая или покойная Соня Граник, ты сегодня живешь в ее квартире, сказали бы, что это посылает Бог. Я не верю в Бога. Я перестала верить с тех лет, когда еще ходила в гимназию. Но что-то есть. Что-то должно быть.

Хозяйка встала из-за стола, сказала гостю, в термосе есть горячий чай, можно, если хочет, выпить по стакану, в бутылке осталось немного мятного ликера, по рюмке на ночь не помешает. Гость кивнул головой, подошел к хозяйке, обнял по-товарищески за плечи:

— Ивановна, смотрю на тебя и думаю: откуда это у тебя? Русская женщина, по лицу видно, что русская, а по манерам, как говорят в Одессе, еврейская мама: чужая, а все равно, как будто что-то свое, родное. Ну, давай, за тебя, чтоб сто двадцать лет жила!

В субботу с утра Ляля Орлова, Дина Варгафтик, Тося Хомицкая и Катерина Чеперуха стали готовить территорию двора к предстоящей встрече с доктором Ландой. В клубе имени Ильича удалось договориться, чтобы предоставили на один вечер дюжину скамеек, каждая на четыре-пять человек, но по расчетам, которые включали жильцов из соседних домов, этого было заведомо недостаточно. Своим мальчикам, Грише и Мише, Катерина дала персональное задание постучать в каждую дверь на первом и втором этажах и напомнить, что надо принести стул для себя и для гостя из другого дома, чтобы ему не приходилось тащиться со своим стулом через всю Одессу.

Соседи очень удивлялись, что мальчики, которые в сентябре впервые пойдут в школу, так хорошо справляются с ответственным поручением, и давали в награду карамельки с повидлом и соевые шоколадки. Конфеты Катерина забрала, обещала выдавать по одной, чтоб не получалась вредная нагрузка для зубов, а Зиновий, когда узнал про карамельки и шоколадки, вспомнил, что в его годы детям, которые выполняли общественные поручения, соседи конфет не дарили.

— Вот-вот, — подхватила Катерина, — ты еще вспомни, как в тридцать третьем году чуть не обломал зубы, когда грыз свой кусок макухи, чтоб в кишках день напролет не урчало от голода.

— Чалдонка, — Зиновий со смаком хлопнул свою Катерину по заду, — в Сибирь вашу про макуху только слух доходил от куркулей, которые рады были клепать на советскую власть за то, что из макухи лакомство для пацанов сделала!

Гриша и Миша хором закричали, что не хотят конфет, а хотят макухи, которую папа грыз, конфеты пусть остаются у мамы, чтобы она могла пить с ними свой фруктовый чай, от которого хороший цвет лица.

Дина Варгафтик стояла рядом, слышала весь разговор и сказала, как меняется все на глазах: теперешние дети растут на всем готовом и даже не представляют себе, как было, когда можно было целую ночь простоять с карточкой на хлеб в кармане, а наутро уйти из хлебного магазина с пустыми руками. Но все-таки самое главное, что все живы, здоровы, что человек, которого забрали, как нашего Ланду, возвращается домой, и остается благодарить Бога, если он есть, и просить за тех, кто, как ее Гриша, не вернулся домой и уже никогда не вернется.

Со скамьями получилось лучше, чем рассчитывали. На курсах промкооперации делали ремонт и полдесятка трехметровых дюймовок, хорошо выстроганных, остались неиспользованными. Дежурному пришла в голову удачная мысль: положить доски на табуреты, таким образом получили дополнительно две дюжины мест.

Степан Хомицкий принес складной рабочий стол, за которым могли разместиться шесть человек — вполне достаточно, даже с учетом того, что люди могут захотеть выбрать президиум. Ляля Орлова дала свое бордовое покрывало с бахромой и четырьмя золотыми кистями по углам.

Дина и Катерина, когда покрывало набросили на стол, чтобы примерить, обе в один голос заявили, что получается чересчур нарядно, как будто на параде или какое-нибудь торжественное собрание. Степан сказал, кисти можно подобрать, приколоть булавками с обратной стороны, Ляля сначала не соглашалась, но, когда подобрали кисти, как предлагал Степан, признала, что без золота в данном случае скромнее и больше отвечает общему настроению двора, поскольку встречает своего соседа, который незаслуженно провел длительное время в местах заключения.

Начало вечера было назначено на шесть часов, но люди, по старой привычке, стали приходить задолго до указанного в объявлении времени, чтобы можно было заранее захватить сидячее место, а не приходилось рассчитывать на случайное везение и удачу.

По поводу объявления на стене в подъезде, где сказано было, что состоится вечер вопросов и ответов, соседи и гости весело шутили, что слишком подробное и многословное, достаточно было просто указать: «Начало в восемнадцать ноль-ноль». А что такое два ноля, люди у нас грамотные, переводчик не требуется.

Зиновий написал текст красивыми чертежными буквами и в первом варианте добавил внизу отдельную строчку: «Встреча с доктором Ландой». Бирюк был категорически против и доказывал, что неуместно выпячивать одно имя на вечере вопросов и ответов.

— Зюня, — сказала мадам Малая, — ты видишь по-своему, я тебя понимаю, но в данном случае Андрей Петрович прав. Нижнюю строчку надо отрезать или, если хочешь, можно затушевать, чтоб получилась красивая черная полоса.

Насчет черной полосы Зиновий и Бирюк, оба, сошлись на том, что, во-первых, похожа на траурную, а во-вторых, наверняка вызовет ненужные догадки, зубоскальство, и лучше отрезать.

Ровно в шесть часов Малая вышла из парадного, за ней втроем, одной шеренгой, Чеперуха, Ланда и Бирюк. Двор, как будто по команде, встретил громом аплодисментов, и сколько Клава Ивановна ни делала обеими руками знаки, чтобы угомонились, получалось как раз наоборот: люди вскакивали со своих мест и хлопали еще громче, еще горячее.

Места за председательским столом заняли Малая, доктор Ланда и Зиновий Чеперуха. Бирюк присел чуть в сторонке, на стуле, который держала для него Ляля Орлова.

На правах старейшего жильца дома, сказала мадам Малая, она предлагает почтить минутой молчания память товарища Дегтяря, рулевого нашего двора, члена партии ленинского призыва, который ушел от нас навсегда в тягчайшие дни всенародного горя — кончины великого Сталина.

Люди поднялись, скорбно понурили головы и так стояли, пока мадам Малая не сделала рукой знак, что можно садиться.

— Сегодня, — сказала Клава Ивановна, — впервые с тех пор, как не стало Ионы Овсеевича Дегтяря, двор и все соседи собрались, как в былые годы, на свой вечер вопросов и ответов, который совпал с радостным для всех нас событием — возвращением во двор доктора Ланды. Семен Александрович, — скомандовала Малая, — встань, чтобы соседи и гости еще раз могли на тебя хорошо посмотреть.

Вместе с дружными аплодисментами с мест раздались веселые выкрики, что доктор Ланда выглядит так, как будто полгода сидел где-то на кавказском курорте и загорал с утра до вечера на солнце. Пусть объяснит, где и когда успел.

Клава Ивановна сказала, что реплики, комплименты и вопросы потом, а сейчас слово Зиновию Чеперухе, который будет вести вечер.

Иона Чеперуха, когда назвали имя сына, поднялся и громко заявил, что полностью доверяет Зиновию Чеперухе, но в интересах дела надо, чтобы рядом занял свое место Герой Советского Союза майор Бирюк. Хотя никто не предлагал голосовать предложение старого Чеперухи, люди сами подняли руки в знак поддержки и стали требовать майора Бирюка к председательскому столу.

— Бирюк, Андрей Петрович, — обратилась Клава Ивановна, — люди хотят видеть вас рядом с доктором Ландой. Просим занять место.

Майор Бирюк подошел к столу, пожал руку Малой, доктору Ланде, Чеперухе и сел на стул, который успела придвинуть Ляля Орлова.

— Спасибо, Идалия Антоновна, — громко поблагодарил Зиновий, — теперь в президиуме у каждого свое место и не нужно сидеть между двумя стульями.

Шутка всем понравилась, люди весело смеялись, объясняли один другому, что в каждой шутке есть доля правды, Клаве Ивановне пришлось дважды призывать к порядку, прежде чем угомонились и ведущий мог начать свое вступительное слово в адрес доктора Ланды.

Вся жизнь доктора Ланды, сказал ведущий Зиновий Чеперуха, прошла на виду у его соседей, перед глазами всего двора. Классовое происхождение доктора Ланды, в котором имелись, по социальной линии, свои изъяны, не стало в послереволюционные годы помехой тому, чтобы молодой медик, в прошлом сын одесского торговца, влился в ряды нашей новой советской интеллигенции. В пионерские свои годы, вспомнил Зиновий, в лице доктора Ланды он постоянно имел перед собой пример специалиста, венеролога-дерматолога высокой квалификации, который не только в поликлинике, то есть по месту работы, но и в стенах пионерского форпоста, построенного руками нашего двора, всегда находил время, чтобы дать профессиональную консультацию жильцам и соседям.

— Мы все это видели своими глазами и хорошо помним, — сказала Клава Ивановна. — Чеперуха, можешь перейти прямо к послевоенным годам.

Воротясь с войны полковником медицинской службы со многими боевыми наградами, доктор Ланда, продолжал ведущий Зиновий Чеперуха, не отделился от двора, не стал чураться жильцов и соседей. Он остался таким же простым, отзывчивым, как был до войны и запомнился своим соседям. Покойный Ефим Граник, известный своими странностями, которые ни для кого не были секретом еще с довоенных лет, в трудную минуту мог обратиться к полковнику Ланде со своей душевной тревогой и всегда находил отклик, находил теплое слово. Двор помнит и никогда не забудет, что Ефим Граник наложил на себя руки как раз в те дни, когда по радио и в газетах сообщили об аресте группы врачей. Как известно, наш сосед доктор Ланда, Семен Александрович…

— Товарищ Чеперуха, — перебил ведущего майор Бирюк, — здесь все грамотные, читают газеты, имеют дома радио. Зачем пересказывать, повторять, тем более про доктора Ланду, который сидит здесь перед нами и сам готов осветить то, что соседи и гости могут захотеть услышать лично от него. Товарищ Малая, я думаю, надо дать слово доктору Ланде: пусть расскажет соседям и гостям, какие у него наметки и планы на сегодня и на будущее по профессиональной линии, а также по линии жизни в целом.

Еще до того, как Малая успела ответить на предложение майора Бирюка, который неожиданно прервал вступительное слово ведущего Чеперухи, люди со всех сторон зашумели и стали требовать, чтобы доктор Ланда, ради которого они пришли, сам рассказал о себе и отвечал на вопросы, когда ему будут задавать.

Зиновий Чеперуха, хотя в первую минуту был заметно растерян, теперь полностью оправился, целиком поддержал предложение майора Бирюка и сказал, поскольку двор собрался на вечер вопросов и ответов, будем держаться указанного порядка, пусть доктор Ланда сам о себе рассказывает и отвечает на вопросы.

Мадам Малая объявила, что предложение принято, доктор Ланда, если хочет, может сделать дополнение к вступительному слову, которое только что все слышали, а если нет, приступим к вопросам и ответам.

Доктор Ланда поблагодарил Зиновия Чеперуху за теплые слова, которые восстановили в его памяти незабываемые двадцатые и тридцатые годы, а также, без малого, уже почти десять лет после войны.

— Ланда, — перебила Клава Ивановна, — не гони лошадей: до десяти лет еще полных полтора года! Надо дожить.

— Не только доживем, — крикнул с места старый Чеперуха, — но и переживем!

Люди реагировали на реплику дружным смехом, поскольку получился двойной смысл, хотя сам Иона, видно было по выражению лица, заметил с опозданием, когда слово уже вылетело и вернуть нельзя было.

Перешли к вопросам и ответам. Первый вопрос был у Ади Лапидиса. Почему, спросил Адя, в объявлении, которое повесили в подъезде, чтобы каждый мог прочитать, не указано имя доктора Ланды, с которым двор проводит встречу после реабилитации своего соседа и возвращения домой, в Одессу?

Доктор Ланда развел руками и сказал, что этот вопрос, собственно, следует адресовать не ему, а тому или тем, кто готовил встречу и редактировал текст объявления.

— Малая, — майор Бирюк поднял руку, — я отвечу. Отвечаю: после того, как мы похоронили товарища Дегтяря, двор все прошедшие месяцы ни разу не собирался, чтобы обсудить назревшие вопросы. Поскольку доктор Ланда вернулся в Одессу, появилась возможность приурочить к вечеру вопросов и ответов встречу с уважаемым соседом, одним из старейших жильцов дома, доктором Семеном Александровичем Ландой. Кто пришел, имеет возможность увидеть своими глазами, а отдельное объяснение требуется лишь тому, кто нарочито, умышленно закрывает глаза и норовит, как говорится, наводить тень на плетень.

Адя сказал, что ответ майора Бирюка может удовлетворить только самого майора Бирюка, потому что все остальные пришли на вечер прежде всего, чтобы встретиться с доктором Ландой.

— Лапидис, садись на место! — приказала мадам Малая. — Тебя никто не уполномочил говорить от имени всех присутствующих. А если тебя не устраивает объявление и ответ, который дал товарищ Бирюк, дадим тебе адрес, куда следует обратиться с жалобой. Короче, садись на место или уходи, если тебя не устраивает или неинтересно.

Аня Котляр, которая сидела на скамье рядом с Адей, схватила его сзади за пояс и старалась усадить на место. Адя упирался, пытался освободиться от цепких пальцев тети Ани, но оказалось не так просто, получилась смешная возня, и мадам Малая громким голосом, как шпрех-шталмейстер в цирке, велела прекратить базарный балаган и буффонаду.

Кто был поближе и мог видеть сцену во всех подробностях, весело, от души, смеялся, а остальные, хотя не могли видеть деталей, заражались общим настроением и тоже смеялись.

Бирюк поднял руку, чтобы сказать слово, но Клава Ивановна велела опустить и сама сказала:

— От имени двора и гостей выносим благодарность Аде Лапидису и Анне Моисеевне Котляр за хорошо подготовленную художественную самодеятельность!

Доктор Ланда повернулся лицом к мадам Малой, громко захлопал и вслед за ним захлопали остальные, причем хорошо было видно, что хлопают Малой и наряду с ней самому доктору Ланде.

— Семен Александрович, — обратилась Клава Ивановна, — с апреля месяца, когда газета «Правда» сообщила, что все врачи были арестованы неправильно, теперь полностью реабилитированы и из-под стражи освобождены, двор со дня на день ждал твоего возвращения. Чем объяснить, что с твоим возвращением произошла задержка до середины июля месяца? Если у тебя было спецзадание от правительства, можешь на вопрос не отвечать, претензий не будет.

Доктор Ланда ответил не сразу, видно было, что вопрос неожиданный, застиг врасплох, но быстро собрался с мыслями и сказал, что, в сущности, мадам Малая задала не один вопрос, а два. Первый вопрос: почему произошла задержка с возвращением? Второй: было ли спецзадание от правительства?

— Отвечу, — улыбнулся доктор Ланда, — сначала на второй вопрос: нет, спецзадания от правительства не было. А задержка с возвращением произошла потому, что за время допросов, которые вели следователи по приказу тогдашнего заместителя министра госбезопасности Рюмина, меня дважды помещали в лазарет, где опытные ортопеды и хирурги оказывали необходимую медицинскую помощь. При вторичной госпитализации, по заключению врачей, мне предписан был более длительный постельный режим. Что касается Рюмина, то, как известно, после смерти Сталина он вскоре был арестован и привлечен к ответственности.

Адя Лапидис поднял руку, тут же вскочил с места и, не дожидаясь разрешения, то ли задавал вопрос, то ли сам пытался угадать, какой может быть ответ:

— Доктор Ланда, если в процессе следствия вас били, то в каком виде эти меры физического воздействия реализовались при допросах?

Майор Бирюк поднял руку, мадам Малая хорошо видела, но оставляла без внимания и смотрела на доктора Ланду вместе со всеми в ожидании ответа.

— Ланда, — крикнул с места старый Чеперуха, — здесь во дворе все свои и нема чего скрывать или прятать. Хорошее лекарство — всегда горькое, и чем горче, тем лучше лечит!

Доктор Ланда сказал, что устами транспортника Чеперухи глаголит в данном случае сама фармакопея, а на вопрос товарища Лапидиса, какие методы физического воздействия применялись при допросах, он, не входя в физиологические детали, может ответить со всей определенностью: применялись недопустимые и строжайше запрещенные законом СССР приемы следствия.

— Майор Бирюк, — обратилась Клава Ивановна, — вы просили слова. Говорите.

Бирюк сделал знак рукой, что отказывается от слова, поскольку отпала необходимость.

Степа Хомицкий сидел рядом с Диной Варгафтик, они о чем-то переговаривались между собой, но так, чтобы не мешать другим, наконец Степа поднялся и сказал, что у него вопрос к доктору Ланде:

— Семен Александрович, мы тут вспоминали с Диной вашего брата Бориса Александровича, который в свое время уехал по линии еврейской организации «Джойнт» в Америку. Покойный Дегтярь несколько раз поднимал вопрос, какие сохранились связи. Были какие-нибудь к вам претензии по этой линии во время следствия?

— Да, Степан, — ответил доктор Ланда, — были. Я говорил, что никаких связей с братом со времени его отъезда не имел и не имею по сей день, просил обратиться к соседям, которые за столько лет могли бы что-то заметить или узнать. Как поступило следствие, не знаю. Весь месяц март, до первых дней апреля, по этому пункту имели место визиты новых следователей, но физические приемы дознания в этот период были полностью изъяты. А что касается «Джойнта», — развел руками доктор Ланда, — люди старшего поколения, вероятно, хорошо помнят: в годы разрухи, после революции и гражданской войны, «Джойнт» был благотворительной организацией, которая спасла миллионы людей от голодной смерти.

Клава Ивановна подтвердила: да, она сама хорошо помнит, что советское правительство поддерживало «Агро-Джойнт», который открывал ремесленные школы, медицинские пункты, библиотеки до середины тридцатых годов и даже немножко позже. Теперешний «Джойнт» — это совсем другое, и не надо путать.

Степан вспомнил, он сам в те годы несколько раз обедал с хлопцами-евреями в столовых сельхозкоопера-ции «Джойнта» под Херсоном и в Крыму. Воспоминания остались хорошие. Про теперешний «Джойнт» он читал в газетах, что это американская организация, которая засылает шпионов и агентов разведки в СССР и страны народной демократии. Ну, в истории, особенно после войны, сказал Степан, все быстро меняется. С Рузвельтом и Черчиллем была антигитлеровская коалиция, а теперь железный занавес. С Югославией, с Тито были родные братья, а теперь Тито и Ранкович — агенты, холуи империализма. Лаврентий Берия был первый соратник Сталина, а тоже оказалось, что предатель, агент империалистов, находился у них на службе.

— Зато, — подвел итог Степан, — с нашим доктором Ландой получилось наоборот: захомутали, чуть кандалы не нацепили, а потом — пардон, Ланда, вертайтесь до дому.

Степан махнул рукой, засмеялся, люди тоже засмеялись, многие захлопали, поддевая локтями своих соседей, чтоб поддержали аплодисменты, Иона сложил руки рупором и закричал сиплым голосом биндюжника со Староконного базара: «Аи да Степан! Молодец!»

Федя Пушкарь сидел неподалеку от Ионы, окликнул его, хитро прищурил глаз и, кивая на Степана, сказал, что купленный сионистами, пусть поставит пол-литра, а иначе дадим знать, куда надо, чтоб установили, в какой валюте получает — в долларах или в израильских фунтах. Ионе идея понравилась, и со своей стороны предложил Феде присоединиться к сионисту Степану Хомицкому, чтобы добавить еще пол-литра, как раз получится на троих, и отметить новые перемены в нашей жизни, которые каждый сегодня видит своими глазами.

Майор Бирюк не мог слышать разговора Ионы с Федей Пушкарем, но как раз в это время поднял руку и потребовал, чтобы Малая дала ему слово, так что получилось, как будто специально ожидал подходящего момента.

— Только что, — сказал майор Бирюк, — мы все здесь слышали, как три разных человека, не будем называть по именам, вспоминали в один голос, какая хорошая, какая заботливая к людям еврейской национальности была американская сионистская организация «Джойнт», которая спасала голодных от смерти, давала хлеб, открывала школы и библиотеки. «Агро-Джойнт», напомнили нам, функционировал на нашей советской земле до середины тридцатых годов и позже. А кто поддерживал? Как получилось такое совпадение, что в эти самые годы у нас на Украине, где в свое время «Джойнт» с особенным размахом развернул свою работу среди граждан еврейской национальности, партийной организации Украины, которой тогда руководил товарищ Хрущев, пришлось железной метлой расчищать грунт от троцкис-тско-бухаринского чертополоха и бурьяна!

— Бирюк, — перебила Клава Ивановна, — мы понимаем, в чей огород ты бросаешь камни. Но я сказала и могу повторить еще раз, что до войны было одно, а теперь с «Джойнтом» другое, и не надо перегибать палку.

— А я, товарищ Малая, — еще больше повысил свой голос майор Бирюк, — в те годы был курсантом артиллерийского училища на Фонтанской дороге и хорошо помню, как комбриг Штернберг возил нас в еврейский сельхозкооператив «Фрайгайт», в Раздельнянском районе, два часа езды на полуторках от Одессы, где нам с гордостью показывали американскую сельхозтехнику, якобы переданную в дар. А через пару месяцев выяснилось, что комбриг Штернберг, который имел родичей в Америке, был связан с командармом Ионой Якиром, и оба были расстреляны как враги народа. Вот такие нити были у американского «Джойнта», который действовал под маской благотворительности. Попутно напомню, что у Штернберга и Якира были давнишние связи с известным артистом Михоэлсом.

Во дворе поднялся заметный шум, присутствующие стали требовать, чтобы ответ дал доктор Ланда.

— Семен Александрович, — обратилась Клава Ивановна, — люди хотят услышать твой ответ. Говори.

— Собственно, — сказал доктор Ланда, — ответ уже был дан в апреле в газете «Правда». Газета «Правда» особо указывала, что народный артист СССР Михоэлс, которого прежде представляли как связующее звено между «врачами-убийцами» и «Джойнтом», был оклеветан, все возведённые против него обвинения оказались ложными. Рюмин и следственная часть МГБ вели дело при жизни Сталина, их никто не останавливал, хотя было очевидно, что они пытались разжечь в нашей стране чувства национальной розни и вражды. Не надо лишний раз уточнять, кто по национальной линии оказался при этом в негативном фокусе.

— Ланда, — перебила Клава Ивановна, — хорошо, что ты вспомнил про Соломона Михоэлса, но не все люди, даже сами евреи, сегодня еще помнят, что до последнего дня Михоэлс был председателем Еврейского антифашистского комитета, пока в 1948 году окончательно не закрыли.

— Малая, — откликнулся с места старый Чеперуха, — надо иметь такую память, как у тебя, чтобы с утра до вечера держать все факты в голове! Доктор Ланда имеет с кого брать хороший пример. Пусть покажет.

— Иона, сиди на месте, — приказала Клава Ивановна, — и не выскакивай со своими советами. Ланда, твоя очередь. Говори.

Прежде всего, сказал доктор Ланда, уместно напомнить товарищу Бирюку, что организация «Джойнт» в двад-цатые-тридцатые годы звала евреев к земледелию и содействовала созданию еврейских сельскохозяйственных поселений в Советском Союзе, а это противоречило целям сионистского движения, которое призывало евреев к переселению в Палестину с тем, чтобы создать там свое собственное государство. А за несколько лет до войны «Агро-Джойнт» сам закрыл свои конторы в СССР.

— Так что, — сделал заключение доктор Ланда, — троцкистско-бухаринские чистки, которые железной метлой проводила партийная организация Украины под руководством товарища Хрущева, пришлись на то время, когда активное присутствие «Джойнта» в нашей стране уже отошло в прошлое.

— В прошлое, — с ходу возразил майор Бирюк, — это по анкете самого «Джойнта», который в предвоенные годы вынашивал планы создать еврейскую автономию в Крыму. А после войны, когда страна залечивала раны после невиданных разрушений, причиненных гитлеровским нашествием, американский «Джойнт», при участии небезызвестной Голды Меир, через своих сионистских агентов в Москве опять вернулся к своей затее: создать в Крыму еврейскую автономию, чтоб иметь открытые дороги в Хайфу и другие порты Средиземного моря.

— Уважаемый Андрей Петрович, — улыбнулся Семен Александрович, — эти раскладки следствие приписывало доктору Ланде, добиваясь с помощью своих приемов чистосердечного признания. Но сегодня, как видите, мы все вместе в одном дворе и ведем дружескую дискуссию.

— Ланда, никакой дискуссии нет, — поправила мадам Малая, — а есть просто разговор, который ведут между собой старые соседи после того, как некоторое время не виделись и есть о чем поговорить.

После поправки, которую большинство присутствующих одобрило, получилась небольшая пауза. Адя Лапидис тут же воспользовался и обратился прямо к доктору Ланде:

— Доктор Ланда, из фактов и объяснений, которые мы здесь слышали, следует, что вас привлекли по обвинению в сионизме, а не по делу врачей. Так или не так?

Доктор Ланда назвал Адю по имени, начал отвечать, но Клава Ивановна прервала:

— Ланда, остановись! А тебя, Лапидис, последний раз предупреждаю: если ты еще раз выскочишь со своими репликами без разрешения, то вылетишь отсюда, как пуля! Теперь, Ланда, можешь продолжать.

Доктор Ланда прижал правую руку к сердцу, отвесил Клаве Ивановне поклон, двор откликнулся общим смехом и аплодисментами, один Адя состроил кислую улыбку, старый Чеперуха сказал, хорошо, что ни у кого нет с собой молока, а то бы тут же получился кефир, шутку стали передавать от одного к другому, в разных местах раздавались новые всплески смеха, и Клаве Ивановне пришлось напомнить присутствующим, что здесь не комната смеха, а вечер вопросов и ответов, который проводит двор, и от каждого требуется полная отдача.

— Уважаемый Адя Лапидис, — сказал доктор Ланда, — вы задали мне совершенно законный вопрос: по какому делу был привлечен доктор Ланда — по обвинению в сионизме или по делу врачей? Среди медиков, проходивших по делу, был мой коллега и друг профессор Владимир Харитонович Василенко. Во время Великой Отечественной войны главный терапевт 1-го Украинского фронта, он представил меня к званию полковника медицинской службы. Известный клиницист, специалист по сердечно-сосудистой патологии, профессор Василенко в конце минувшего года был в научной командировке в Китае, где он знакомился с достижениями китайской медицины. Неожиданно, по приказу из Москвы, его отозвали и, едва он переехал советскую границу, ему надели кандалы. Украинцу Василенко, киевлянину родом, вменяли в вину сотрудничество с одесским сионистом Ландой, который привлек его на службу международной еврейской буржуазно-националистической организации «Джойнт», выполнявшей задания американской разведки по умерщвлению советских партийных и высших военных руководителей. Теперь, полагаю, ясно, — Семен Александрович крепко сплел пальцы, — по какому делу проходил ваш сосед доктор Ланда и все другие врачи, которых реабилитировали в апреле, месяц спустя после смерти Сталина, в результате тщательной проверки всех материалов предварительного следствия, проведенной Министерством внутренних дел.

Клава Ивановна отметила, что в ответе доктора Ланды имеются некоторые дополнительные подробности и детали, они проливают более яркий свет на всю историю с врачами, которую все советские люди, в особенности наш двор, так переживали, а сегодня вместе с доктором Ландой мы можем радоваться, что это уже вчерашний день.

Майор Бирюк, хорошо видно было по лицу, ждал момента, когда мадам Малая закончит свою оценку и можно будет ответить обоим — и ей, и доктору Ланде.

— Нет, Малая, — командирским голосом произнес майор Бирюк, — это не вчерашний день! Это тем более не вчерашний день, что Берия, этот карьерист, этот агент и провокатор, арестован, суд еще впереди, а доктор Ланда объясняет нам здесь, что допросы и незаконные приемы следствия имели место при жизни Сталина, а после его кончины Министерство внутренних дел, где полным хозяином был Берия, пересмотрело все материалы следствия и дало команду освободить и реабилитировать врачей. Уважаемый Семен Александрович, в апреле месяце, да, такая формулировка фигурировала на страницах нашей печати! Но после июльского Пленума ЦК партии, где секретарь ЦК Никита Сергеевич Хрущев дал всестороннюю оценку, надо выбирать слова и хорошо взвешивать, прежде чем преподносить людям.

Зиновий Чеперуха, который до этого сидел молча и внимательно слушал, вдруг поднялся и заявил, что хочет сказать свое личное и общее спасибо доктору Ланде за то, что согласился прийти на встречу с двором, нашими гостями, принять самое активное участие в вечере вопросов и ответов и не в одном своем слове не покривил душой. Впрочем, добавил Зиновий, от доктора Ланды все соседи, весь двор другого не ждали.

Марина Бирюк сложила ладони рупором, закричала: «Браво, Зиновий! Браво!» Степан Хомицкий сделал кулаком «рот фронт!». Люди, многие, встали и стоя аплодировали, доктор Ланда пожал руку Зиновию, повернулся в сторону майора Бирюка, было впечатление что колеблется, но через секунду протянул свою руку, Андрей Петрович тут же протянул свою, и ответили один другому крепким солдатским рукопожатием.

Когда стихли аплодисменты и люди опять настроились на рабочую ноту, Ляля Орлова первая взяла слово и напомнила, что в начале вечера Андрей Петрович Бирюк высказал общее пожелание всех присутствующих, чтобы доктор Ланда рассказал своим соседям и всем гостям, какие у него наметки и планы на сегодня и на будущее по профессиональной линии и по линии жизни в целом.

— Семен Александрович, — обратилась Клава Ивановна, — ты имел достаточное время, чтобы все обдумать, а если потребуется помощь и совет со стороны двора, гарантирую, ты получишь в полном объеме. Говори: сейчас твоя очередь поделиться.

Здесь, сказал Семен Александрович, Зиновий Чепе-руха благодарил доктора Ланду за то, что он согласился прийти на встречу со своими соседями, своим двором.

— А я, — Семен Александрович прижал руку к груди, — от имени доктора Ланды хочу поблагодарить двор и гостей за то, что нашли время, чтобы прийти и встретиться с ним.

— Ну, Ланда, — крикнул с места старый Чеперуха, — ты таки умеешь красиво выкручиваться! Дай Бог, чтоб всегда было не хуже!

Доктор Ланда сказал, хуже не будет, теперь, наоборот, все идет к лучшему. Из военного госпиталя, где он числился в штате, дали знать, что ждут его на прежнем рабочем месте. В военкомате восстанавливают по линии офицеров медицинской службы запаса. Советские люди — оптимисты по своей природе. В 1924 году, когда умер Ленин, партия и страна нашли преемника и вождя в лице Сталина. Рана, которую оставила смерть Сталина, еще не зарубцевалась полностью. Но пройдет какое-то время — зарубцуется, как зарубцевалась после Ленина, великого основателя и творца первого в мире государства рабочих и крестьян. А что касается нашего двора, сказал в заключение доктор Ланда, сегодня он лично и сообща со всеми мог еще раз почувствовать, приходит время, люди сходят с дороги, так устроена человеческая жизнь, но уступать свою дорогу не будем никому: сами прокладывали — сами пройдем.

XI

В двенадцатом трамвае, который идет с Товарной до Пересыпского моста, пересекая по улице Советской Армии, бывшей Преображенской, весь центр города, Жора-профессор декламировал свои новые стихи на темы дня:

Дорогой товарищ Тито,

Ты наш первый друг и брат!

Так сказал Хрущев Никита:

Ты ни в чем не виноват!

В ботинках, подшитых аккуратно вырезанными, точно по форме рантовой подошвы, кусками автомобильной покрышки, Жора, по мнению женщин, мог считаться почти высокого роста, хотя на самом деле был чуточку выше среднего. Всегда, независимо от времени дня и погоды, в модной кепке с чуть примятым козырьком, при галстуке, приколотом к рубашке зажимом или большой булавкой, обрамленной ниткой стекляруса, в однобортном пиджаке цвета морской волны, застегнутом на одну пуговицу, Жора выглядел интеллигентным молодым человеком с несколько странной манерой смотреть на того, кто стоял у него перед глазами, в упор и в то же время мимо. Люди, сведущие в офтальмологии, объясняли это сильным, скорее всего врожденным, астигматизмом; другие же готовы были усмотреть в этом известную хитрость и уловку, какими у нас в Одессе умело пользуются в своих интересах малахольные и дефективные, которые всегда себе на уме.

Стихи, которые Жора-профессор декламировал в трамваях, держа перед собою металлический портсигар с листками бумаги, быстро расходились по городу и запоминались сами с первого раза:

Килька плавает в томате.

Солнце прячется в закате.

Слушай, девочка, не плачь:

Не утонет в речке мяч!

Одесситы, со свойственным им чутьем к поэтическому слову, удивлялись, как при внешней простоте и непритязательности Жора добивался эффекта, о котором могут только мечтать многие профессиональные поэты, жаждущие услышать свою строку из чужих уст.

Хотя никто не мог сказать, что видел Жору со свежим номером газеты в руках, стихи его, открыто признавалась Дина Варгафтик, заменяли ей во многих случаях не только газеты, но и радио, которое передает все новости и последние известия быстрее всякой газеты.

Жорины стихи про Тито первая принесла во двор Дина, прочитала наизусть Ляле Орловой, обе вместе весело смеялись, Дина только сделала замечание, что в данном случае Жора немного поспешил, потому что в конце мая Хрущев и Булганин вместе поехали в Белград, а сейчас у нас начало июня, переговоры могут еще тянуться целую неделю, даже больше. Тито некуда спешить, к нему приехали, а он хорошо помнит, как называли его палачом и фашистом при Сталине.

— Диночка! — схватилась за бока Ляля. — Так вы не слыхали, что Хрущев извинился перед Тито и договорились, что больше никогда в жизни не будут поливать друг друга грязью, как было при Сталине!

Дина честно призналась, что как раз сегодня не слушала радио и не успела купить свежую газету «Знамя коммунизма», в киоске сказали, что все продано. Она даже удивилась, но теперь все понятно, и надо еще больше удивляться, как быстро Жора-профессор первый сочинил свои стихи про Тито и Хрущева.

— Ляля, — сказала Дина, — можете резать меня на мелкие куски, но я уверена, что Жора больше притворяется, чем есть на самом деле: он все видит и понимает лучше нас с вами!

Через два дня Ляля, которая ехала с Дерибасовской вторым номером трамвая, сама принесла во двор новые стихи, про целину, которые Жора-профессор декламировал в вагоне, а пассажиры хлопали ему, как настоящему артисту, и требовали повторить, только не так быстро, чтоб успели запомнить:

В Казахстане целина —

Отворяем закрома!

Богатеем с каждым днем:

Что посеем, то пожнем!

Дина с Лялей уже собирались разойтись, когда в подъезде появилась с двумя громадными, как селянские торбы, кошелками в обеих руках Катерина Чеперуха, а следом за ней бабушка Оля с внуками, Мишей и Гришей, которые с обеих сторон дергали ее за юбку и требовали пойти с ними в Александровский садик. Бабушка Оля обещала внукам, если будут так вести себя, отвести их не в Александровский садик, а прямо в милицию, и пусть закроют их там в погребе, где бегают крысы и мышки, а кошек не пускают.

Катерина поставила кошелки наземь и дала свекрови команду отвести малышей домой, а она здесь постоит пару минут с соседями.

— Ой, девочки, — сказала Катерина, — на Привозе астраханские хлопцы, приличные с виду, привезли бочонки с икрой, рассказывают, что творится в Казахстане на целине: дождей не было, стоит жара, суховеи все выдули, что посеяли, пятнадцать миллионов гектаров, все пропало!

Ляля с Диной переглянулись, Катерина состроила хитрую гримасу, как будто перед ней веселые подружки из заведения тети Хай: «С добрым утром, тетя Хая: вам посылка из Шанхая!»

Все трое стали смеяться, подошла бабушка Оля, сказала, что тоже хочет смеяться, Дина хлопнула себя по ляжкам:

— Смейтесь, кто вам не дает!

Получилось грубо, в другом случае Оля наверняка обиделась бы и ответила как следует, но Ляля сразу перевела разговор на целину, про которую минуту назад рассказывала свою историю с Привоза Катерина, и повторила еще раз, для тех, кто не слышал, стихи Жоры-профессора про целину: «В Казахстане целина — отворяем закрома! Богатеем с каждым днем: что посеем, то пожнем!»

Про последние две строчки Катерина сказала, что здесь малахольный Жора попал в самое яблочко, а вообще надо бы с электроэнцефалографом в руках проверить, где следует, на малахольность этого Жору-профессора. Конечно, тут же засмеялась Катерина, это она говорит только понарошку, в шутку.

Самое удивительное, через несколько дней пассажиры заметили, что Жора не появляется в трамваях. Перед этим прошел слух, что он опять стал читать свои стихи, которые придумал полтора года назад после того, как расстреляли Берию:

Когда Берия — мингрел

Стать нам Кобой захотел,

Как захлопнул двери я:

Крышка тебе, Берия!

Люди, умеющие ценить экономное слово, отмечали, что в четырех строчках Жора нашел место не только для самого Берии, но и для Сталина с партийной его кличкой Коба, и для Хрущева, который, хотя не назван по имени, но все знали, что как раз недавно, когда его назначили первым секретарем ЦК партии, он играл главную роль в аресте Берии и приказал приговорить его к расстрелу.

Катерина Чеперуха, когда Дина напомнила ей разговор, который вели несколько дней назад насчет Жоры, что надо сделать ему энцефалограмму и проверить на ма-лахольность, вдруг, хоть ничего смешного не было, расхохоталась как ненормальная и сообщила новость: знакомая медсестра из психбольницы на Слободке своими глазами видела Жору-профессора, руки за спиной были связаны полотенцем, острижен наголо, голова облеплена электродами, делали электроэнцефалограмму, хлопцы-санитары говорили, вел себя безупречно, как английский лорд, но сколько ни просили почитать стихи, не смогли выжать ни слова.

— Боже мой, — схватилась Дина, — руки связаны, не произнес ни слова! Неужели его могли бить!

— Ну, Дина, тоже скажете! — воскликнула Катерина. — Да кто ж теперь бьет! Прошло то время, когда били как нашего Ланду, у хирургов и ортопедов кости после вправлять надо было.

В последних числах августа Жора-профессор опять стал появляться в трамваях. Пассажиры сердечно, как близкого друга, с которым были в долгой разлуке, приветствовали Жору, интересовались здоровьем и требовали новых стихов.

В первые дни Жора не откликался на просьбы, загадочно улыбался, держал перед собою металлический коробок с листками, вместо прежнего портсигара, о судьбе которого, сколько ни упрашивали, не обмолвился ни словом: если верить слухам, этим портсигаром, который потом изъяли, хорошо приложились ребята, когда выполняли операцию по задержанию, а Жора упирался изо всех сил.

Газеты сообщали, что наши героические целинники, комсомольцы и молодежь, вопреки всем причудам и капризам природы справились с поставленным заданием и выполнили взятые не себя обязательства. Под урожай следующего, пятьдесят шестого, года решено было распахать более тридцати миллионов гектаров, вдвое больше, чем в текущем году. Чтобы никакие суховеи не могли грозить и, тем более, не могли нам помешать, все газеты, от «Правды» до заводской многотиражки, повторяли призывы товарища Хрущева направить на целину десятки тысяч молодых работников, которым не страшны ни суховеи, ни стужа, ни жара.

Жору-профессора можно было видеть теперь на всех трамвайных маршрутах, которые пересекали центр города: втором, третьем, четвертом, двенадцатом, пятнадцатом, двадцать первом. Говорили, его видели даже на маршрутах, которые обслуживали Пересыпь и лиманы.

Катерина Чеперуха вместе со своими мальчиками, Гришей и Мишей, втроем, хором повторяли новые Жорины стихи:

Суховеи-брадобреи,

Басурманы и злодеи!

Говорит Хрущев Микита:

Ваша карта будет бита!

Собирайте-ка пожитки,

А не то вам под микитки

Вмажет наша молодежь:

Что посеешь, то пожнешь!

Вечером, когда папа и дедушка пришли с работы, Миша и Гриша прочитали им новые стихи, которые сегодня выучили, и заставили повторять за собой каждое слово, чтобы могли тоже выучить наизусть. У Зиновия получилось сразу, а старый Иона то в одной, то в другой строке сбивался, Гриша и Миша не могли понять, почему у дедушки получалось так плохо, и вместе с мамой Катериной обещали поставить ему двойку, если завтра не выучит как полагается.

Зиновий обратил внимание, что в обоих стихах про целину Жора использовал известную русскую пословицу «что посеешь, то и пожнешь» с чуть заметным ироническим оттенком, хотя в одном и в другом случае по содержанию сама пословица оставалась почти без изменений, как создал народ.

Катерина, когда Зиновий с ней поделился, посоветовала, пусть обратится к доктору Ланде, как интеллигент к интеллигенту, чтобы дал объяснение с медицинской точки зрения, как это все может складываться в голове у малахольного Жоры.

Зиновий ответил, что при случае можно поднять вопрос, срочности нет, как-нибудь после работы столкнутся у ворот, во дворе, Катерина с ходу возразила, что не надо рассчитывать на какую-то счастливую случайность, а, наоборот, надо самому зайти и прямо сказать, что есть научно-медицинский вопрос, по психологии, по психиатрии, требуется консультация доктора Ланды.

Катерина стояла за то, чтобы не откладывать на завтра-позлезавтра, а идти сегодня, сейчас, пока у самого Зиновия не остыл интерес.

— Зюня, — сказала Катерина, — делай, как знаешь, а у меня такое чувство, сердце подсказывает, что сейчас как раз самый момент.

— Не сердце, — засмеялся Зиновий, — а дхарма буддийская летает-кружит и свои советы нашептывает по подсказке Жоры-профессора, из-за которого весь сыр-бор.

— Ну, иди-иди, — стала подталкивать Катерина, — чего тянуть кота за хвост!

Действительно, получилось все на редкость удачно. Гизелла только что ушла, доктор Ланда немного удивился гостю, но встретил приветливо, предложил свободное кресло у письменного стола, сам занял свое рабочее место и спросил:

— Уважаемый Зиновий Ионович, чем могу быть полезен? Поверите ли, как раз перед вашим звонком в дверь о вас думал. Чудеса! Впрочем, — тут же добавил доктор Ланда, — никаких чудес: только что вспоминали по радио, что нынче — десятилетие капитуляции Квантунской армии японцев в Маньчжурии в августе сорок пятого. Я, естественно, подумал о вас. Странно, среди тех, кого я знаю, вы единственный воевали с японцами. Ваше ранение, видимо, пришлось на эти августовские дни.

— Да, — подтвердил Зиновий, — конец августа. Несколько дней, в госпитале, врачи пытались спасти мою правую ногу, но началась газовая гангрена. Пришлось ампутировать. Ниже колена. В госпитале за мной ухаживала Катя Тукаева. Теперь моя жена. Были признаки некроза выше колена. Но обошлось. Хирург сказал мне: «Вас любят боги! Счастливчик!»

Доктор Ланда засмеялся:

— Меня тоже любят боги. В марте пятьдесят третьего года, оказалось, я был среди счастливчиков. Ныне все в порядке. И с ногами, и с ребрами… Словом, порядок. Теперь уже не надо бояться ночного стука в дверь. Да, Зиновий, так что вас привело ко мне?

— Семен Александрович, я знаю, за вами приезжает машина. Но, наверное, случается ездить и трамваем.

— Да, — улыбнулся доктор Ланда, — случается. Именно случается. Готов держать пари, угадал, к чему вы клоните: Жора-профессор? Так?

— Ну, — развел руками Зиновий, — у нас с вами телепатия.

— Не только у нас с вами, — сказал Семен Александрович, — сегодня у всех одесситов, кто имеет удовольствие пользоваться нашим одесским трамваем и слушать стихи Жоры-профессора. Впрочем, кажется следует внести поправку: мне говорили, что некоторое время Жора не появлялся в трамваях. По этому поводу в городе были всякие слухи, догадки.

Да, подтвердил Зиновий, были всякие слухи и догадки, но сложилось так, что Катерина случайно, по знакомству с медсестрой из психиатрической больницы на Слободке, узнала действительную причину: Жора временно был изолирован, его подвергали обследованию и лечению.

Доктор Ланда закрыл глаза, забарабанил пальцами по столу, хорошо видно было, что порядком устал за день в своей урологии, но быстро справился с минутной слабостью и сказал бодрым голосом:

— Зиновий, каюсь: я лукавил. Я знал, что Жору изолировали, подвергли обследованию и лечению с применением электрошоковой терапии и новых психотропных препаратов, ну, направленного, скажем, действия. Я хорошо знаком с заведующим кафедрой психиатрии медицинского института профессором Мирельзоном. Чтобы не отвлекать его от плановых научных исследований и учебного процесса, институтское начальство поручило вести обследование и лечение Жоры-профессора одному из членов кафедры. На кафедрах, — улыбнулся Семен Александрович, — теперь ни для кого не секрет, спецы всякие нужны, спецы всякие важны.

Зиновий сказал, это никогда не было секретом, но Жора-профессор давно развлекает пассажиров в трамваях своими стихами, а никто не теребил его, не ограничивал, тем более не изолировал и не направлял на принудительное лечение. Стихи про Тито и Хрущева, как помирились и стали первыми друзьями, нравились всем, и никому не приходило в голову, что могут остановить, закрыть автору рот, потому что кому-то не по вкусу.

Наоборот, поддержал доктор Ланда, были по вкусу, больше того, народной своей, с ерническим оттенком, прямотой потрафляли и вкусу и самолюбию новых правдолюбов-златоустов, которые, что ни говорят, что ни делают, а все именем народа, все для блага народа. А когда про целину пошли тексты и рифмы — а на целине суховеи, оказалось, все, что поднялось из фунта, по ветру пустили! — понятно, стихи уже не потрафляли вкусу, не тешили слуха, а звучали злорадно, ядовито, как из уст уличного смутьяна: «Что посеем, то пожнем!»

— Жора-профессор, — сказал доктор Ланда, — собственно, не поэт, а версификатор. Но у него живое воображение, неожиданные ассоциации. Русская народная пословица «что посеешь, то и пожнешь» приобретает не вещий, а прямо зловещий смысл, когда провальный, скандальный результат уже известен каждому встречному-поперечному, так что и объяснять ничего не надо, все предугадано было в присказке нищего скомороха, юродивого с сумой: «Богатеем с каждым днем: что посеем, то пожнем!» Чезаре Ломброзо, известный итальянский психиатр и криминалист прошлого века, в своей книжке «Гениальность и помешательство» очень живо и обстоятельно разбирает феномен сумасшедших поэтов, которые часто выполняют с большой легкостью то, что затрудняет даровитейших нормальных людей. Жора-профессор, — засмеялся доктор Ланда, — в своем роде наше народное добро, наше общее достояние. Будем беречь его: не отдадим недругам — ни своим, ни чужим!

Катерине, когда Зиновий пересказал, о чем говорили с доктором Ландой, разговор не очень понравился. Хотя сама дала совет зайти, обсудить стихи Жоры-профессора с медицинской точки зрения, теперь укоряла себя:

— Леший дернул за язык! Да разве угадаешь наперед, как слово обернется. Хорошо, что вдвоем, с глазу на глаз, плели. Был бы жив Овсеич, обоих бы, — засмеялась Катерина, — по одному адресу, куда Макар телят не гонял!

— А ты времени не теряй, — сказал Зиновий, — сгоняй к Малой, к майору Бирюку, спроси совета, как быть: то ли ждать, пока кликнут, то ли самой впереди паровоза.

— Дурак ты мой, дурачок! — Катерина подошла, обняла Зиновия, поцеловала в висок. — Да мысли-то, слова, что ли, в голове у меня по моему велению на язык соскакивают? Жору-профессора, несчастного сумасшедшего, юродивого, химией накачали, он стал правильные стихи сочинять: «Суховеи-брадобреи, басурманы и злодеи! Говорит Хрущев Микита: ваша карта будет бита!» Человека с нормальными мозгами попробуй настрой, а тут малахольного на вахту поставили. Да мы-то все, — захохотала Катерина, — с пионерских лет на вахте!

— Ну, чалдонка, — Зиновий схватил Катерину за руки, завел за спину, — теперь ты от нас не уйдешь! Теперь сама себя выдала, какие такие мысли у тебя в голове круговерть устраивают! Только скажу тебе, заячья твоя душа, не те нынче времена: теперь не надо бояться ночного стука в дверь.

— Сам придумал? — спросила Катерина.

— Нет, зайчонок, — покачал головой Зиновий, — не сам: текст доктора Ланды.

— Так вот, — сказала Катерина, — передай своему доктору Ланде: вынул голову из петли — не примеряй вдругорядь.

Гриша и Миша, оба в длинных майках, так что перекрывали трусы, выскочили из своей комнаты, стали в дверях и принялись хором читать стихи, которые днем выучили наизусть с мамой, а потом вместе заменили два слова — «брадобреи» и «басурманы» — другими, которые нравились больше:

Суховеи-бармалеи,

Берендеи и злодеи!

Говорит Хрущев Микита:

Ваша карта будет бита!

Собирайте-ка пожитки,

А не то вас под микитки

Сцапнет наша молодежь:

Что посеешь, то пожнешь!

— А ну-ка, берендеи-злодеи, вражье племя, марш в кроватки! — приказала мама Катерина.

На другой день дети играли во дворе, Клава Ивановна проходила мимо, услышала, какие декламируют стихи, попросила еще какие-нибудь вдобавок и похвалила, особенно Гришу и Мишу, так красиво декламировали.

Вечером Клава Ивановна пришла к молодым Чеперу-хам, сказала, все реже ходим друг к другу в гости, а иногда, по старой привычке, хочется вместе посидеть, выпить с соседями стакан чаю и просто немножко поболтать.

Зиновий и Катерина приняли мадам Малую как родного человека, с которым всегда есть о чем поговорить, и не надо, как бывает со случайными гостями, высасывать из пальца. Да, сказала мадам Малая, не надо высасывать из пальца и, тем более, не надо играть в прятки.

— Катерина, — обратилась мадам Малая, — я сегодня имела редкое удовольствие слышать, как хорошо декламируют стихи твои Гриша и Миша, которые в этом году, слава Богу, пойдут уже в третий класс. Я знаю, ты читаешь вслух с ними сказки Пушкина и выучили наизусть стихотворение Маршака «Мистер Твистер». Никто не спорит: ты уделяешь детям внимание. Но как могло получиться, что твои дети сами во дворе декламируют уличные стихи и еще других учат?

— Почему уличные? — удивилась Катерина. — Там нет гадких слов.

— Да, — подтвердила мадам Малая, — там нет гадких слов. Но я тебе скажу прямо, и ты сама хорошо понимаешь: там все слова гадкие, потому что такие стихи не только нашим детям не нужны, но не нужны их папам-мамам, бабушкам-дедушкам! Стихи Жоры-профессора, который находится под постоянным наблюдением в психоневрологическом диспансере и периодически нуждается в дополнительном усиленном лечении, не только факты, но и людей, вы с Зиновием оба хорошо знаете, о ком идет речь, рисуют не в том свете, какой нам нужен.

— Клава Ивановна, — сказал Зиновий, — я не вижу в стихах Жоры-профессора ничего страшного. Наоборот, они смешные, забавные, а весело посмеяться — это всем только на пользу.

— Зюня, — мадам Малая положила руки на стол, пальцы плотно стиснула, — ты можешь провести целый вечер с доктором Ландой и говорить о чем угодно. Это ваше право и никто не посягает. Но какие стихи у нас во дворе хором читают наши дети, это не только наше право, это наш долг — давать оценку и принимать меры. И не надо ждать, пока другие это сделают за нас. Я знаю, у тебя сложились хорошие отношения с Бирюком. Я думаю, нам надо собраться и поговорить, чтобы потом не пришлось держать за пазухой камень. Ты меня понял? Я вижу по твоим глазам, что понял. Не будем откладывать в долгий ящик, прямо сейчас поднимемся к Бирюку. Катерина пусть остается дома с детьми.

Марина, когда открыла дверь и увидела на пороге нежданных гостей, обрадовалась, потому что как раз кончали ужинать, а на столе еще целая половина кремового торта с кондитерской фабрики имени Розы Люксембург.

Марина сразу пригласила к столу, поставила фарфоровые тарелки, на каждую положила вилочку и сказала:

— Дорогие гости, кушайте, сколько поместится, а то мы уже чуть не лопнем.

Мадам Малая ответила Марине, что при ее фигуре можно съесть десять тортов, а бюст и талия все равно останутся, как у молоденькой девушки. Но она пришла не для того, чтобы говорить хозяйке комплименты, а по делу.

— Бирюк, — сказала мадам Малая, — мы пришли к тебе, чтобы вместе обсудить срочный вопрос. Я сегодня слышала, как наши дети во дворе, твоя Зиночка тоже, повторяли стихи, с которыми Жора-профессор разъезжает в трамваях по городу и забавляет пассажиров. Но одно дело пассажиры, которые случайно оказались в общем вагоне, а другое дело двор, в котором мы живем. Здесь сидит Зиночка, она может повторить, если ты еще не слышал.

Марина, хотя мадам Малая к ней не обращалась, с ходу заявила, что она и сама может повторить, если кому-то так нравится, смешные стихи, в Одессе сегодня каждый может сам повторить.

— Бирюк, — вторично обратилась мадам Малая, — я тебя спрашиваю, а ты молчишь, как воды в рот набрал. Зиновий, которого я привела к тебе, чтобы вместе могли обсудить, рассуждает, как твоя Марина, как будто заранее сговорились, а его Гриша и Миша, твоя Зиночка и другие дети, будут завтра опять бегать по двору, выскакивать за ворота на улицу и повторять смешные, как нам здесь объяснили, а на самом деле гадкие, стихи, чтобы все могли слышать.

— Ивановна, — Андрей Петрович подвинул свой стул поближе, хотел взять гостью за руку, но она тут же сжала в кулак, спрятала обе руки между коленями, — скажу тебе при всех в глаза: ты не права на сто процентов — ты права на все двести процентов! Овсеичу, если слышит тебя сейчас, бальзаму на душу на тыщу лет хватит. Да времена, Малая, не те, другие пошли у нас времена: и браним по-другому, и смеемся по-другому.

— Хорошо! — мадам Малая поднялась рывком, как будто подбросила невидимая пружина. — Смейтесь, как хотите и сколько хотите, но не надо забывать: смеется тот, кто смеется последний!

Клава Ивановна направилась к дверям, Андрей Петрович крикнул вдогонку, что не выпустит, но замешкался у стола и опоздал на какую-то долю секунды.

Зиновий сказал, что пришел с мадам Малой, с ней следовало и уйти, Марина ответила, ей и самой жалко старуху, но нельзя же забывать: в календаре хоть перебрасывай листы взад-вперед, а дни как идут, так и будут идти.

— И ты, Марина Игнатьевна, — ткнул пальцем Андрей Петрович, — не забывай и не спеши списывать гвардию в обоз. Тебе стихи Жоры-профессора по вкусу, тебе и Зиновию смешно, весело, а на самом деле, по большому счету, правда за ней, за Малой.

За окном, на Троицкой улице, сильный женский голос с хрипотцой, какая бывает с похмелья, выпевал на одной ноте:

Вышла б замуж за Хрущева,

Да боюся одного:

Говорят, что вместо …уя

Кукуруза у него!

Марина зашлась в смехе, тут же подскочила к окну, свела створки и захлопнула плотно, чтобы не услышала у себя за дверью Зиночка.

XII

Для выселения курсов промкооперации, которые занимали флигель в белом дворе, санкции райисполкома оказалось недостаточно, пришлось подключить горисполком и хлопцев из райкома, а те уже, через своих, поработали в горкоме, где поставили последнюю точку. Дирекция курсов обещала, что доведет дело до суда, но в инстанциях объяснили, что лучше этого не делать, потому что все равно проиграют, а, кроме сраму, сами накличут еще на свою голову цорес, как называют евреи всякие хлопоты и неприятности, так что лучше не тратить напрасно силы и время, а подыскать себе в городе, где-нибудь на Молдаванке — на Госпитальной, на Болгарской, на Коллонтаевской — приличное помещение.

Андрей Петрович говорил своей Марине, что Мотя Фабрикант через свой «Торгмортранс», где по техническим вопросам он теперь первый человек, все время подталкивал, а так бы еще три года дрочились и кукарекали на одном месте.

— Андрюша, — отвечала Марина, — с Мотькой тебе так повезло, что, считай, вытянул счастливый билет в лотерее. Ты его тогда в Германии, когда были у него неприятности с берлинскими немочками, вытащил, куковать бы ему в клеточке, если б майор Бирюк, при Золотой своей Звезде, не хлопотал за капитана Фабриканта. Мотя хорошо помнит, у евреев это в характере — помнить добро.

Андрей Петрович сказал: еврей еврею — рознь, и не надо обобщать гамузом, а то легко впасть в преувеличение. Хрущев, еще при жизни Сталина, когда разбирали Еврейский антифашистский комитет и крымское дело с евреями, которые строили планы после выселения татар создать свою автономию в Крыму, стоял за расстрел, в том числе бывшего начальника Совинформбюро Соломона Лозовского, хотя лично был с ним в дружеских отношениях.

— Ты меня, Андрей Петрович, — отозвалась Марина, — в политику не вмешивай. У тебя свербит — ты и занимайся. А у меня сейчас главная забота — квартира, как будем строить, чтобы самим было любо и чтобы людям можно было показать: и терем, и крепость, а не ждали от государства — сами приложили руки, сами трудовые свои копейки вкладывали. А Мотька Фабрикант нам первый здесь архитектор, и прораб, и коммерческий директор.

Бирюк, когда сказал Матвею, какие должности определила ему Марина в перестройке дворового флигеля, предупредил, чтобы сильно не задирал нос, а всегда держал в фокусе главное: квартиры планировать и строить так, чтобы сколько ни осталось нам до полного коммунизма, а могли бы достойно и красиво встретить. Насчет квартиры для Зиновия Чеперухи придется подключить еще завод Кирова, чтобы тоже ходатайствовал за своего инженера, передовика производства, инвалида войны, причем завод, со своей стороны, должен гарантировать, что окажет поддержку стройматериалами и арматурой, детали можно будет уточнить в ходе строительства. А помещение пионерского форпоста, когда освободится, вернем нашим детям, чтобы могли иметь свой угол и чувствовали себя полноправными хозяевами, а не какими-то подкидышами.

— Это чувство хозяина, — Андрей Петрович поднял руку, сжал пальцы в кулак, — надо больше воспитывать у нашего человека, начиная с детства, а не одни общие слова и нотации.

Матвей вспомнил свой форпост на Ришельевской улице, где жил с родителями в одном квартале от филармонии на Пушкинской, и подтвердил, что сохранил незабываемое чувство, навсегда осталось в памяти имя Павла Петровича Постышева, который в тридцатые годы был инициатором создания пионерских форпостов и ввел в обычай, чтобы наши дети праздновали новогоднюю елку.

— Мотька, — перебила Марина, — ты давай без лирики, я помню, у нас на селе говорили, как твой По-стышев в коллективизацию выгонял куркулей из хаты, сажал в телятники и — ту-ту! — в Сибирь. Слава Богу, осталось позади, сейчас у людей другие заботы. Не сегодня завтра курсы выбираются, освобождается третий этаж.

Фабрикант сказал, освобождается третий этаж, а фактически еще один этаж — чердак, на котором хоть обсерваторию открывай, прямо под крышей круглые окна, выставляй телескопы и наблюдай за звездами.

Обсерваторию, засмеялась Марина, открывать пока не будем, со временем устроим смотровую площадку для влюбленных, а сегодня у нас главный вопрос с метражом: на какую площадь можем рассчитывать?

Андрей Петрович поправил: не на какую площадь можем рассчитывать, а на какую площадь имеем право?

Матвей сказал, что оба вопроса вполне правомерны и никакого противоречия в себе не содержат. На третьем этаже имеем триста квадратных метров с гаком. В чистом виде, технически, на площадь указанных размеров можно рассчитывать. По жилищным нормам, в городе Одессе каждый гражданин, при наличии прописки, имеет право на тринадцать с половиной квадратных метров. В семье гражданина Бирюка пять человек, стало быть, шестьдесят семь с половиной квадратных метров — площадь, которая положена Бирюкам по санитарной норме. Золотая Звезда героя дает обладателю право на дополнительную площадь до двадцати квадратных метров, что общую квартирную площадь Бирюков поднимает до отметки без малого девяносто квадратных метров.

— Мотя, — воскликнула Марина, — так это в два с половиной раза больше, чем имеем сейчас!

— Марина Игнатьевна, — Матвей сделал рукой стоп, — попрошу еще минуточку терпения. По государственным правилам квартирная плата взимается у нас только за жилые комнаты. Всякие подсобные помещения — кухни, передние, коридоры, уборные, ванные, чуланы, кладовки и пр. — оплате не подлежат и в жилплощадь не включаются. К примеру, в квартире имеются кухня площадью в пятнадцать—двадцать квадратных метров, передняя и коридоры такой же площади, кладовка, гардеробная, чулан, ванная и туалет, площадью в полтора-два десятка квадратных метров, — округляя, получаем реальную физическую площадь сто пятьдесят квадратных метров. Это, Марина Игнатьевна, и есть ответ на твой вопрос, на какую площадь можно рассчитывать.

— Да кто ж позволит такую площадь! — схватился Андрей Петрович. — У меня у самого язык не повернется такую цифру называть.

— А ты, Андрей Петрович, — развел руками Фабрикант, — и не называй. Ты укажи восемьдесят семь с половиной метров, как мы считали с тобой по жилищной норме.

— Да как же я людям в глаза буду смотреть! А во дворе соседи что скажут: после революции и в голову здесь никому не приходило, что одна семья может такую площадь занимать! Ты, Ананыч, мозгами своими думай, а не другим местом!

— Хам! — взвинтилась Марина. — Тебе Матвей Ананьевич строгие расчеты квалифицированного специалиста под нос кладет, а ты сударика-коммунарика строишь из себя и оскорбляешь вместо того, чтобы поклониться и гран мерси сказать человеку!

— Ладно, ладно, — замахал руками Бирюк, на лице была виноватая улыбка, — данке шён, геноссе Фабрикант! Гран мерси! Грациа!

— Ты, Андрей Петрович, — предостерег Матвей, — смотри и родного языка, русского, когда хочешь спасибо свое сказать благодетелю, не забывай. А насчет приведенных расчетов по метражу усеки: никаких хитрых номеров здесь нету — действуем по правилам, в соответствии с санитарной нормой жилой площади, установленной для квартиросъемщика в городе Одессе. А что много кажется, так это одна иллюзия, потому что на сотню одесситов сегодня не насчитаешь дюжину, которая имела бы у себя под ногами санитарную норму жилплощади, определенную советскими законами. Ферште-ен зи, геноссе Бирюк?

— Натюрлих, гауптман Фабрикант!

Марина сказала, из дополнительной площади, которая полагается нашему кавалеру Золотой Звезды, сделаем общую комнату, гостиную, как говорили в старое время. Матери, Лёсику и Зиночке — каждому комната по десять метров; в запасе останется еще десять, будет хозяину на кабинет, чтоб мог регулярно делать уроки для своего вечернего отделения строительного института и побыстрее получил диплом, а не ходил в великовозрастных студентах.

Бирюк и Фабрикант, не сговариваясь, оба в один голос признали, что наметки, какие дала Марина, могут быть положены в основу проекта, но насчет комнаты для хозяев все трое разошлись. Марина хотела, чтоб обязательно был альков для спального места, удобно и романтика, она видела у Курта и его Эльзы в Берлине, в дневное время можно закрывать занавесом. Андрей Петрович сказал, что от этих буржуйских затей его мутит, а, кроме того, прямая потеря полезной площади. Матвей предложил вариант: устроить дополнительное спальное место, такая небольшая светелка с оконцем, где супруги, если поцапались, могут, в обоюдных интересах, врозь скоротать бессонную ночь.

Марина и Андрей Петрович, оба, распознали в варианте, который предложил Мотя Фабрикант, его берлинскую отрыжку, когда бегал по немкам, а бедная жена не знала, где искать, у кого спрашивать.

— Ясно, — подвел итог Матвей, — как говорили в старину братуси — малороссы: за мое жито ще и мене побито. Разбирайтесь сами.

Марина сказала, насчет алькова есть еще время подумать, а насчет ванной и туалетов, надо решить сразу и окончательно: для хозяев — туалет и ванная, для дитла-хов и бабки — туалет и душ. А у нее в туалете, за какие угодно деньги, голубой унитаз и голубая раковина.

— Н-да, — продохнул Андрей Петрович, — насмотрелась ты, Марина Игнатьевна, в Германии.

— В Германской Демократической Республике, — уточнила Марина. — А как у немцев там, в Западной Германии, придет время, поглядим. Хрущев в Кремле с ихним Аденауэром договорился, что посольства откроем в Москве и Бонне, будем вести торговлю и заимствовать друг у друга опыт. Вчера ехала с Привоза трамваем — Жора-профессор читал новые стихи про визит Аденауэра в Москву:

То ли сказка, то ли сон:

Бонн приехал на поклон!

Правь, отчизна, тризну;

Призрак бродит по Европе,

Призрак коммунизма!

Бирюк сказал, черт-те что с этим Жорой: малахольный, малахольный, а стихи все с двойным дном — как хочешь, так и понимай.

— Петрович, а ты попроще, — дал совет Фабрикант. — Понравилось, смешно — радуйся, получай удовольствие. А по двойному дну — для этого у нас учреждение на улице Бебеля, угол Покровского переулка, где церковь чуть не век стояла, в тридцать седьмом году взорвали, чтоб не дурачила народ.

— Ты, Матвей Ананьич, с нашим Зиновием Чеперухой, — покачал головой Бирюк, — два сапога пара, и слова те же насчет удовольствия от Жориных стихов, как будто друг у друга подслушали, хотя незнакомы и не встречались.

— Телепатия, геноссе Бирюк! — Матвей поднял палец, с полминуты держал перед собой. — Я тебе скажу: все завихрения в мозгах, все закидоны в умах, от которых всякие революции-контрреволюции идут и головы летят, — от телепатии, беспроволочного трансмиттера, передатчика мыслей, идей. Вот научатся блокировать мысли на расстоянии, к этому человечество идет, история будет по заданной схеме конструироваться: хошь коммунизм — пожалуйста, коммунизм; хошь какой-нибудь Ренессанс или египетские пирамиды — пожалуйста, нате вам Ренессанс, нате египетские пирамиды.

Марина сказала, и она так понимает, только не умела выразить словами, а Мотька у нас известный гелертер и талмудист, сам понял и другим объяснил.

Бирюк засмеялся, но смех, чувствовалось, был не настоящий, деланный, чтоб сильнее подчеркнуть критическое отношение к философским схемам гостя и поддержке, которую получил от хозяйки дома.

— Тебе, Матвей Ананьич, — сказал Бирюк, — Богданов кланялся.

— Это какой Богданов? — удивился Фабрикант. — С того, что ли, света?

— Он самый, — подтвердил Андрей Петрович. — Просто загадка, как этот мелкобуржуазный дух, это богостроительство и фидеизм, которые Ленин разнес полвека назад, так что во все стороны мелкие щепки летели, сохраняют свой уголок в сознании людей сегодня. Когда по диамату-истмату надо было читать Ленина, «Материализм и эмпириокритицизм», старались отмахнуться, кому это сегодня надо, былое и быльем поросло. А оказывается, не, не поросло, а только одежки сменило, гоняют, по моде, со своими идеями на каких-то трансмиттерах, и никакого коммунизма не надо нам строить, а чуток раньше, чуток позже — сам построится.

— Петрович, ты гений! — гость встал, поклонился хозяину. — Ты гений, ты самородок, ты задел во мне такое, скажу тебе, глубинное, что сам бы никогда не догадался: вот, сидит в тебе, притаилось, и никакая телепатия не поможет опознать. У меня, знаешь, какое сейчас главное желание? По глазам вижу: не знаешь.

— Ошибаетесь, Гершеле Острополер. Больше того, — добавил Бирюк, — сильно ошибаетесь. Слушайте сюда: главное желание у вас сейчас — самое главное — пойти и стукнуть на самого себя!

— Ну, Андрей Петрович, — Матвей поднял руки, — сдаюсь: не в бровь, а в глаз! Но как? Открой тайну: как?

— Ты, Мотька, у него не спрашивай, — встряла Марина, — не откроет. Я тебе скажу: он в тебе видит умного еврея, который не будет ждать, пока ребе скажет ему, какие за ним грехи, а сам придет к ребе и откроется: «Ребе, я такой-сякой, берите меня!»

— Марина Игнатьевна, — осклабился Бирюк, — вы таки умная женщина, вы таки угадали, но требуется одна поправка: кто же скажет «ребе, я такой-сякой, берите меня»? Ребе же не чекист какой-нибудь, не КГБ. Хотя…

— Хотя, — заржал Матвей, — конечно, не в нашей синагоге, но бывает!

На следующей неделе курсы промкооперации вывезли свою мебель: столы, стулья, шкафы, где хранили документы и всякий бумажный хлам, Клава Ивановна заявила Бирюку, что хочет вместе с ним осмотреть освободившееся помещение. Андрей Петрович ответил, он сам хотел предложить мадам Малой ознакомиться с площадью, которая столько лет оставалась в распоряжении посторонних людей и только теперь возвращается законным владельцам — двору и его жильцам.

— Бирюк, — сказала мадам Малая, — я не должна тебе объяснять, что жилплощадь у нас принадлежит тому, кому советская власть дала на эту жилплощадь ордер. Насколько мне известно, пока никто никакого ордера не получал.

Да, подтвердил Бирюк, ордера никто не получал и, само собою разумеется, не получит, пока на освободившейся площади не будут построены квартиры.

— Здесь ты прав, — согласилась мадам Малая, — и я думаю, горсовет возьмет строительство в свои руки; ты и твоя семья в первую очередь имеют законное право на улучшение. Но надо провести собрание, позвать всех жильцов и соседей и открыто обсудить, какие имеются по этому поводу предложения и планы. Покойный Дегтярь, когда дело касалось жилплощади, никогда не делал из этого тайну для двора. Ты сам был свидетелем и сам принимал участие.

Андрей Петрович сказал, он хорошо помнит, как решал квартирные вопросы во дворе Дегтярь, как науськивал одних на других, так что наши бабы готовы были выцарапать друг у друга глаза.

— Бирюк, — вскинулась мадам Малая, — у нас во дворе не бабы, у нас во дворе советские женщины: каждая имеет право говорить от своего имени, когда дело касается общих интересов, тем более таких, как жилье и квартиры. Можно собрать завтра актив: Ляля Орлова, Дина Варгафтик, Тося Хомицкая, Аня Котляр…

— И Сонька Золотая Ручка! — с ходу вставил Бирюк.

— Сонька Золотая Ручка? — машинально переспросила мадам Малая. — При чем здесь Сонька? Ах, ты смеешься надо мной!

— Нет, Малая, — затряс кулаком Бирюк, — это ты смеешься надо мной! Ты прекрасно знаешь, что полтора года понадобилось, чтобы выселить эти курсы-шмурсы из нашего двора. А сколько нервов, сколько сил потребовалось! И сколько еще потребуется, чтобы обеспечить объект необходимыми стройматериалами и рабочей силой: строителями, сантехниками, электриками.

— Майор Бирюк, без труда не вытащишь и рыбку из пруда! — парировала мадам Малая. — И не надо пугать нас жупелом трудностей. Уже скоро полных сорок лет как нас пытались пугать и пытаются по сей день. А я тебе скажу, без трудностей мы бы уже давно зачахли. Наши внуки, наши правнуки будут с завистью оглядываться на незабываемые годы, когда их деды и прадеды первые прокладывали дороги, которые вели и, в конце концов, привели к коммунизму. На каждом этапе, на каждом отрезке дороги, пусть это будет Днепрогэс, целина или просто двор, в котором мы живем, наши люди всегда хотели и всегда имели право выражать свою волю. Покойный Дегтярь учил нас: мы не просто имеем право хотеть — мы должны хотеть! И когда из дворовой прачечной мы строили для наших детей форпост, все считали своим долгом не только приложить свои руки, не только отдать свои силы и время, но с каждым гвоздиком, с каждой лопатой цемента сказать себе и другим: мы так хотим!

— Малая, — сказал Бирюк, — за пионерский форпост, который построили из прачечной для наших детей, тогдашнее поколение сказало вам спасибо, и сегодня, через двадцать лет, можно повторить. Но простого русского спасибо сегодня уже недостаточно. В райисполкоме и в райкоме я поставил в известность ответственных товарищей, что наш двор берет на себя инициативу вернуть теперешнему поколению детей пионерскую комнату, которая будет оборудована и обеспечена всем необходимым самими жильцами нашего двора и соседями из других дворов.

— Бирюк, — Клава Ивановна провела пальцами под глазами, — старуха Малая хорошо понимает: на данный момент это пока только слова, но даже слова…

— Подожди, Малая, — остановил Андрей Петрович, — я еще не сказал тебе, что горисполком в принципе дал добро на строительство квартиры для инвалида Великой Отечественной войны Зиновия Чеперухи, старшего инженера завода Кирова, которому завод гарантирует всестороннюю материальную и техническую помощь.

— Я знала, — перебила Клава Ивановна, — что ты хлопотал за него, чтобы он мог построить квартиру рядом с тобой, как вы оба наметили себе без этой дотошной Малой. И то, о чем до самой своей смерти мечтал Дегтярь, вернуть нашим детям пионерский форпост, наконец опять станет былью. Бирюк, у меня перед глазами, как будто только вчера, Фима Граник рисует на потолке голубое небо, летчик высунулся из кабины самолета, а перед ним слова, которые мог прочитать каждый, кто пришел в форпост к нашим детям: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Ой, Бирюк, как хочется, чтобы опять можно было сказку сделать былью. Не обманывай старуху Малую, скажи честно: ты веришь?

— Ивановна, — Андрей Петрович зажмурил глаза, прикрыл ладонью, — и откуда ты взялась такая на мою голову!

— Бирюк, насчет форпоста, который сегодня занимает Зиновий со своей семьей, я хочу напомнить тебе, — сказала Клава Ивановна, — что комната, где в данный момент живет Федя Пушкарь, а до него жил покойный Ефим Граник, тоже часть форпоста, и надо вернуть ее детям. Но встает вопрос: а как быть с Федей Пушкарем? Скажу тебе откровенно: он лично мне не нравится, он чужой человек во дворе. Кроме того, надо иметь в виду, где-то в Кривом Озере у него жена, двое детей, и он приведет во двор двадцать комиссий, чтобы форпост, который уже много лет жилое помещение, как только Зиновий уйдет, передали ему, тем более что есть предлог: часть форпоста он занимает сегодня.

Да, признал Бирюк, имеется реальная возможность, что Пушкарь будет действовать в этом направлении, более того, не исключено, что уже действует. Шансов у Феди немного, поскольку в райисполкоме и райкоме поддержали идею насчет пионерской комнаты. Но оставлять за ним кусок бывшего форпоста, прямо скажем, негоже.

— Где же выход? — спросила Клава Ивановна. — Получается, мы сами должны подыскивать ему квартиру, чтобы он мог привезти из своего Кривого Озера семью.

Получается так, согласился Андрей Петрович. Но не будем гнать картину: форпост еще не завтра освобождается, есть время осмотреться.

— А теперь, Бирюк, — сказала мадам Малая, — слушай меня внимательно. Пушкарь работает на заводе Октябрьской революции в строительной бригаде. Как штукатур он на хорошем счету. Завод имеет свои жилые дома и мог бы предоставить ему комнату.

Мог бы то мог бы, подтвердил Андрей Петрович, да где ж на каждого штукатура найти комнату, когда высшего разряда токари и фрезеровщики годами ждут. Фер-штеен, фрау Малая?

— Ферштеен, ферштеен, — ответила Клава Ивановна. — Так вот, Бирюк, есть данные, что Федя Пушкарь в Крыжановке строит кирпичный дом: два этажа и подвал.

— Ну, — махнул рукой Андрей Петрович, — это брехня: проверить ничего не стоит.

— Федя не такой дурак, как ты думаешь, — сказала Клава Ивановна. — От завода выделили участок не Феде Пушкарю, а на имя какого-то брата-свата, и у каждого своя доля: дом с двумя отдельными ходами. Соседи у нас во дворе уже давно обратили внимание: в выходные дни, в конце недели, Федю как будто ветром выдувает.

— Оказывается, шустрик, — покачал головой Бирюк, — а я держал его за мастерового с чистой рабочей совестью. Но есть, Малая, здесь одна закавыка: Крыжановка за чертой городской застройки, и хоть рядом парк Котовского, Лузановка, от Пересыпского моста трамвай ходит, а по административному раскладу сельсовет Коминтерновского района.

— А в Коминтерновском районе, — удивилась Клава Ивановна, — что, нет советской власти, можно иметь комнату в центре Одессы, пять минут ходьбы от Дерибасовской, и строить себе палац возле Лузановки, где под самым носом известный на всю страну украинский Артек для пионеров!

— Малая, не волнуйся, — сказал Андрей Петрович, — в Коминтерновском районе есть советская власть и всегда будет. Ты свой бинокль держи всегда под рукой, чтобы в любой момент мы имели ясную картину. Когда Зиновий перейдет в новую квартиру и можно будет вплотную заняться форпостом, поставим перед Федей вопрос ребром: или добровольно верни нашим пионерам то, что им законно принадлежит, или…

— Что или? — перебила Клава Ивановна. — Или мы тебе насыплем соли на хвост и теперь начнем заниматься твоими шахер-махерами с квартирой и с домом, а ты пока живи себе у нас во дворе, как жил три года до этого!

— Нет, Малая, мы не будем сыпать соли на хвост…

— Нет, Бирюк, ты сам готов и хочешь, чтобы Малая вместе с тобой поступила, как тот русский мужик, который не перекрестится, пока гром не грянет. Так я тебе скажу, Бирюк: я уже сто лет не была в церкви, но когда дело идет о наших детях, которых какой-то шахер-махер из Кривого Озера хочет обворовать среди бела дня, я не буду ждать грома, чтобы перекреститься, а прямо сейчас перед тобой перекрещусь. Вот!

— Ну, Ивановна, — засмеялся Андрей Петрович, — я вижу, воистину православная душа твоя: як тревога, так до Бога! А насчет Феди скажу тебе: еще посмотрим, какой он на самом деле. Что строит сам дом, это хорошо. Не надо связывать людям руки, наоборот, говорит Никита Сергеевич Хрущев, пусть проявляют инициативу в личном хозяйстве, в индивидуальном строительстве, государство не только не будет препятствовать, а еще поможет.

— Бирюк, — перебила Клава Ивановна, — не перекручивай мои слова: я тоже за то, чтобы Федя Пушкарь сам строил для себя дом. Но пусть не прячется, пусть не хитрит и не норовит цапнуть, где плохо лежит, а скажет открыто: вот, на сегодня картина такая, а завтра картина будет другая — и не надо наводить справки, я первый, от кого можно будет узнать. Ты за то, чтобы подождать. Я против. Поступай по-своему, и увидим, кто из нас был прав. А насчет общего собрания двора никакой уступки с моей стороны не будет. И не жди.

Марина, когда Андрей Петрович рассказал ей о дворовом собрании, которого требует Малая, поначалу послала эту старую ведьму к такой-то матери, призвала мужа сделать то же самое и разошлась до того, что изъявила желание обложить эту вечную пролетарочку, которой давно уже пора на тот свет, матом на глазах у всего двора, чтоб наконец увидели и поняли, дегтярские хуябрики кончились раз навсегда и возврата не будет.

Хотя надо было сразу одернуть, Андрей Петрович, наоборот, рассмеялся и продолжал смеяться, пока Марина подыскивала и находила новые слова и обороты, чтобы выразить чувства, которые вырвались наружу.

Кончилось же, как кончались всегда эти Маринины взрывы, она сама стала хохотать, и теперь надо было дожидаться, пока пройдет новый приступ.

— Андрюша, — сказала Марина, — прости меня ради Бога, я распустилась, как базарная баба, как уличная девка. Мне очень стыдно. И зря я так напустилась на старуху Малую: она же по-другому не может — в этом вся ее жизнь. Сейчас я думаю, может, она права, может, людям в нашем дворе нужно это собрание, чтобы могли почувствовать, что с ними считаются, что их мнение имеет значение. Деггярь понимал: людям надо высказаться. Будет от этого практический толк или не будет — у людей ощущение, они высказались, значит, что-то сделали. Надо поговорить с Матвеем, позвони ему.

Фабрикант, когда его ввели в курс дела, сразу встал на дыбы и заявил, что публичных дискуссий по поводу административных и технических решений горисполкома двор и его жильцы проводить не уполномочены, никакая ответственная инстанция прерогативами и функциями этого рода их не наделяла. Если же они хотят в частном порядке собраться и поболтать — это их гражданское право, поскольку сталинская Конституция гарантировала им свободу слова.

Тем не менее, продолжал Матвей, коль скоро такая дворовая сходка состоится, уместно было бы рекомендовать товарищу Бирюку Андрею Петровичу, если поступит соответствующее приглашение, прийти, чтобы не отрываться от масс. Хорошо бы прийти не с пустыми руками, пусть люди чувствуют, что о них думают и заботятся. Кстати, на Одесском газовом заводе построен второй блок печей, и есть реальная возможность обеспечить квартиры газовыми баллонами с перспективой перевода на магистральное газоснабжение. Если с магистральным газоснабжением от завода получится задержка, через год-полтора начнется сооружение газопровода из Шебелин-ского месторождения на Харьковщине, будем среди первых на очереди, и магистральное газоснабжение, как товарищ Бирюк обещал соседям, двор получит.

Марина, пока Фабрикант рисовал свои картины, смотрела то на него, то на хозяина, который слушал с невозмутимым видом, как будто заранее выбрал себе роль без слов, а хозяйке, по сговору с гостем-прожектером, отвели роль простушки, готовой слушать всякие байки.

— Матвей Ананьич, — шлепнула себя ладонью по бедру Марина, — будет мыльные пузыри пускать! Тоже нашли себе мурочку-дурочку!

— Марина Игнатьевна, вот те крест! — Фабрикант перекрестился. — Всю, как ни есть, святую правду, сударыня, открыл тебе. Ни слова суетного не прибавил.

— Да ты, нехристь, перст клади справа налево, а не слева направо! Ну да все равно, — Марина встала, подошла, взяла в две руки голову гостя, — поцелую я тебя, Мотенька!

Андрею Петровичу не понравилась женина ласка, доставшаяся гостю, который замотал головой, видно было, сам смущен.

Марина подошла к мужу, хотела полностью повторить маневр, как было с гостем, но Андрей Петрович выставил обе руки, чуть не оттолкнул, жена скривила губы и с деланной обидой произнесла:

— Ах, ах, мужички, уж и поцацкаться бабе нельзя! С трактором только целуйся, как Паша Ангелина.

— А и с трактором, — строго сказал Андрей Петрович, — не целуйся: на тракторе работать надо, а не целоваться!

— А и то верно, — развеселилась Марина, — целоваться надо на комбайне! Вот я и чмокну тебя, мой комбайн!

Андрей Петрович в этот раз не увертывался, наоборот, сам прижал к себе Марину и сказал, с такими эмоциональными рессорами ей не бухгалтером в конторе сидеть, а судьей по гражданским и семейным делам, чтоб люди не накручивали себя сами друг против друга, не ссорились, а искали бы способа расходиться с миром.

— Андрей Петрович, — с ходу объявила Марина, — вот тебе и первое решение по дворовому делу: отправляйся к старухе Малой, пускай собирает соседей, ты проинформируешь, какой план строительства утвердил горисполком насчет площади бывших складов, которую Бирюк отвоевал для двора. Никаких секретов от соседей у нас нету. Зиновий пусть тоже придет: он строил форпост, он жил в форпосте, а теперь освобождает, чтобы вернуть форпост детям.

— Петрович, и зарубим себе на носу, — громко сказал Фабрикант, — отчетов не даем — даем информацию. Люди сами почувствуют.

Почувствуют или не почувствуют, в любом случае, заметил Бирюк, будут строить планы и принимать свои решения с претензиями на жилплощадь. В разговоре с Малой вопрос конкретно не поднимали, но по тону можно было почувствовать, что имеются конкретные расчеты и претензии.

В Одессе, сказал Матвей, в какой двор ни зайди, везде, с октября тысяча девятьсот семнадцатого года, претензии переходили из поколения в поколение и, можно гарантировать, до конца века будут переходить. А дальше, кому придется, будут вести счет по новому календарю.

Когда Бирюк поставил в известность, что не имеет ничего против собрания жильцов, наоборот, сам готов принять участие, заодно надо обеспечить присутствие Зиновия Чеперухи, чтоб был полный кворум, Малая сказала, она с самого начала была уверена, что найдут общий язык.

— Бирюк, — Клава Ивановна протянула руку, Андрей Петрович крепко, по-солдатски пожал, — теперь я могу быть спокойна: традиция от нашего Дегтяря, пусть земля ему будет пухом, переходит в надежные руки.

— Малая, — спросил Бирюк, — сколько тебе понадобится времени, чтобы люди успели как следует подготовиться? Не будем откладывать в долгий ящик: можно собраться в эту субботу или воскресенье, как удобнее соседям.

Клава Ивановна ответила, что не хочет с бухты-барахты, она должна поговорить с людьми, чтобы каждый, когда придется, мог ясно изложить, понадобится минимум неделя. Кроме того, с сантехником Степой Хомицким и Лялей Орловой она хочет еще раз, с рулеткой в руках, осмотреть помещение бывших мануфактурных складов, чтобы иметь полное представление.

— Если хочешь, — предложила Клава Ивановна, — можешь присутствовать и принять участие вместе с нами.

Андрей Петрович поблагодарил, но объяснил, что инженер-строитель как раз подготовил эскизы и все расчеты, которые требует горисполком, и он будет иметь возможность детально ознакомиться с проектной документацией.

— Бирюк, — развела руками мадам Малая, — со своей стороны ты имеешь законное право, никто оспаривать не будет. А соседи, если будет необходимость, сами найдут специалиста и смогут, где надо, положить на стол свой проект.

В среду Фабрикант пришел с новостью из горисполкома: дали добро по объекту в целом, велели убрать две перегородки в служебных помещениях, а то получались клетушки, и заменить старую лестницу на чердак новой винтовой лестницей с металлическими балясинами, хорошо бы фигурными, чтобы сохранить стиль времени. А, в общем, зеленый свет: приступай хоть завтра.

Марина, когда узнала новость, поначалу стояла за то, чтобы поставить в известность мадам Малую, но тут же передумала и сама стала доказывать, что никто не обязан давать отчета, а на собрании, пусть люди сначала выложат свое, можно будет проинформировать.

Фабрикант сказал, что по законам сцены ружье в первом действии должно висеть на стене, а стрелять в последнем действии. Но, с другой стороны, мы не в театре, актеры и зрители у нас в одном лице, так что он не видит противопоказаний тому, чтобы уведомить Малую о решении горисполкома, наделяющем гражданина Бирюка и гражданина Чеперуху правом безотлагательно приступить к строительству.

Андрей Петрович ответил Матвею, что в его совете есть скрытая бравада и давление на психику людей, а обстановка должна быть нормальная: пусть готовят свое собрание, давить на людей не надо. Давить, повторил Бирюк, не надо.

В этом, признал Фабрикант, есть резон: люди в своем волеизъявлении должны чувствовать себя свободными, хотя бы вся свобода их шла от неведения.

Дворовое собрание назначили на выходной, три часа дня, с тем чтобы у женщин было утром достаточно времени для Привоза и Нового базара, где большой рыбный корпус. Дина Варгафтик, Оля Чеперуха, Тося Хомицкая с Лизочкой пошли на Новый базар, который в сторону Херсонского спуска, причем дорога вдвое длиннее, чем до Привоза и, конечно, вернулись с опозданием.

Мадам Малая сделала им заслуженное замечание, что в такой день необязательно было ходить на Новый базар, а надо было прежде всего думать о собрании, которое не для Ивана или Степана, а для всего двора.

Степа Хомицкий удачно разрядил обстановку и напомнил, что Степан как раз здесь, а Дина, Оля и его Тося немножко потрепали соседям нервы, но, слава Богу, нашлись и заняли свои места.

Клава Ивановна объявила собрание открытым и сказала, что на повестке дня один вопрос — квартирный: планы и перспективы жилищного строительства во дворе. С минуты на минуту, известила ведущая, должны появиться Бирюк и Зиновий Чеперуха, которые, несмотря на выходной день, задержались по служебным делам.

— А вот и они, — сообщила Клава Ивановна, хотя каждый мог уже сам увидеть, — попросим их за председательский стол. Попросим также Степана Хомицкого и Идалию Орлову: они принимали прямое и непосредственное участие в техническом осмотре помещения, которое занимали курсы промкооперации, а теперь возвращено двору и жильцам.

Чтобы не ходить далеко в лес за дровами, сказала председатель собрания мадам Малая, уместно еще раз напомнить, что главная заслуга в деле возвращения площади бывших мануфактурных складов двору принадлежит товарищу Бирюку, офицеру-отставнику, Герою Советского Союза.

Хотя никто не давал сигнала аплодировать, люди сами дружно захлопали, и пришлось дважды повторить, чтобы утихли и вернулось рабочее настроение.

— Я думаю, — сказала Клава Ивановна, — Андрей Петрович сам даст вкратце отчет соседям и собранию, как происходило все на практике по линии партийных и советских органов, где почти полтора года решался вопрос. Людям интересно и поучительно узнать, какие колдобины и ухабы попадаются на длинной дороге.

Андрей Петрович поблагодарил соседей за позитивную оценку его усилий, которые дали положительный результат на практике, однако признался, что не видит никакой надобности расписывать свои усилия, тем более в форме отчета, уместного где-нибудь в комитете или какой-нибудь назначенной комиссии, а не в дружеском кругу жильцов и соседей. Если имеются конкретные вопросы по существу дела, он готов, в меру компетенции, ответить и поделиться информацией.

Первый, как уже все привыкли и ожидали, поднялся со своим вопросом Адя Лапидис:

— Ветеран Великой Отечественной войны, кавалер Золотой Звезды, — сказал Адя, — вы имели право на улучшение жилищных условий в числе заслуженных и, следовательно, привилегированных первоочередников. Почему вы не воспользовались этим своим правом льготника, а предпочли другие, более трудные, вне установленных рамок, пути?

— Интересный вопрос, законный вопрос, — одобрил Бирюк. — Отвечу. Наличие площади во дворе, которую занимали в разные годы всякие случайные поднаниматели, само по себе наводило на мысль, что площадь должна быть возвращена двору, его законным жильцам. Можно удивляться, что этого не сделали раньше.

— В мотивах, которые вами двигали, — спросил Адя, — какую роль играли соображения, подсказанные размерами ныне освободившейся площади?

— Я исходил из жилищных норм, которые установлены в городе Одессе и легко, — пояснил Андрей Петрович, — поддаются расчетам и проверке.

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — мы с Лялей Орловой и Степой Хомицким трижды измеряли площадь, которая имеется в наличии на третьем этаже, получались небольшие расхождения, но всегда больше трехсот квадратных метров. Сколько квартир можно планировать на этой площади, если в среднем считать комнаты по пятнадцать—двадцать метров?

Сначала во дворе сделалось тихо, как в музее, где висят картины, на которых люди в движении, разговаривают, бранятся, а звуков нет. Потом вдруг, как будто по команде, все зашумели, загудели, называли разные цифры, сами себе не верили, тут же вносили поправки, и все равно не верили, потому что получалось то десять квартир, то немножко меньше, а то целая дюжина.

Зиновий, который умел быстро считать в уме, услышал некоторые расчеты и сказал, что это все до тёти Фени, потому что квартира для семьи это не отдельно взятая комната или две, а комплекс жилых и служебных помещений. А если не учитывать, получится, как было в прошлые годы, когда сикать-какать приходилось соседям бегать во двор, где остался сортир со времен мануфактуриста Котляревского, который построил дом в девятнадцатом веке, еще при царе Александре Втором.

— Зюня, — закричал с места старый Чеперуха, — ты объясни им, что горсовет все равно будет решать по-своему, так что не надо играться в кубики!

Председатель собрания Малая призвала людей к порядку, но пришлось хорошо прикрикнуть, прежде чем удалось утихомирить, и можно было задать вопрос, который интересовал всех, кто пришел на собрание:

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — известно, что ты провел предварительную работу и ходил в горисполком, чтобы утвердить свой проект. Скажи: проект уже утвердили или еще в стадии утверждения, и ты ждешь решения?

— Проект, — сказал Андрей Петрович, — утвердили, и можно приступать к строительству.

— Сколько квартир, — спросила мадам Малая, — будет строиться на третьем этаже, который освободился?

Андрей Петрович ответил громко и четко: две квартиры.

— А теперь, Бирюк, мы хотим знать: какой метраж, за вычетом этих двух квартир, которые утвердил горисполком, остается незастроенным? И какие, — добавила Клава Ивановна, — на этот счет планы?

По проекту, который утвердил горисполком, будут строиться, повторил Андрей Петрович, две квартиры: одна для семьи Бирюка, другая — для семьи инвалида Великой Отечественной войны Зиновия Чеперухи. Проект не предусматривает никакого незастроенного метража, если не считать площадки, которая будет отделять квартиру Бирюка от квартиры Чеперухи.

— Другими словами, — громко сказала Клава Ивановна, — можно сделать заключение, что общая площадь двух квартир составит триста с лишних квадратных метров.

Люди ахнули, Клава Ивановна сделала рукой знак, чтобы держали себя в руках, и спросила, обращаясь к обоим, Бирюку и Чеперухе:

— Так или не так?

— Нет, — сказал Андрей Петрович, — не так.

— Если не так, — туг же откликнулась председатель Малая, — просим подробно объяснить собранию, как, чтобы всем было ясно и могли понимать без переводчиков.

Здесь, во дворе, сказал Андрей Петрович, все понимают и говорят по-русски так, что переводчики не требуются.

А если надо перевести на украинский язык или на идиш, с ходу предложил старый Чеперуха, так загвоздки не будет: он готов занять рабочее место рядом с мадам Малой задаром, пусть только даст команду.

Получилось так смешно, что все, в том числе сама мадам Малая, не могли удержаться от смеха, потому что за все годы, сколько люди жили во дворе, никому не приходило в голову, что тачечник и биндюжник Иона Чеперуха может на старости лет переквалифицироваться и служить переводчиком.

— Ладно, Иона, — сказала Клава Ивановна, — подай заявление в центральную прачечную или в небесную канцелярию, двор даст свое ходатайство. А теперь послушаем, что скажет товарищ Бирюк. Бирюк, говори.

Первым делом Андрей Петрович поблагодарил уважаемого Иону Аврумовича за готовность бескорыстно служить переводчиком на благо своих соседей и двора, люди улыбнулись, но веселое настроение полностью прошло: все приготовились слушать, как могло получиться, что две семьи займут триста квадратных метров, которых хватило бы, минимум, на полдюжины семей.

Во-первых, объяснил Андрей Петрович, триста квадратных метров — это общая площадь, куда, кроме жилых комнат, входят кухня, туалет, ванная, кладовка, прихожая, которые не включаются в жилую площадь. Во-вторых, в данном случае оба претендента — один как инвалид Великой Отечественной войны, другой как удостоенный высшей советской награды — имеют право на дополнительную жилплощадь. Можно посчитать…

— Мы уже посчитали, — перебила мадам Малая. — Степан Хомицкий, приведи нам цифры, которые получились.

Получилось, сказал Степан, сто пятьдесят квадратных метров жилплощади, если взять на полный максимум.

— Сколько же остается на все остальное: ванные, клозеты, чуланы? — спросила мадам Малая.

На все остальное, ответил Степан, остается больше половины, почти двести квадратных метров. Люди ахнули: двести метров!

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — твой проект утвердили начальники в горисполкоме. Но не будем забывать: на всякого начальника есть свой начальник.

А на того начальника, засмеялся Андрей Петрович, тоже найдется начальник, так что, как говорит народная мудрость, всем сестрам по серьгам!

Аня Котляр попросила слова, сказала, она услышала с обеих сторон ноты, которые лично ей не нравятся и, судя по выражению на лице, многим другим тоже не нравятся.

— Аня, — отозвалась с места Дина Варгафтик, — не берите на себя так много. У вас две комнаты на двоих, а у некоторых, как у Ляли Орловой, клетушка десять метров и кухня в тамбуре между внутренними и выходными дверями. А туалет, сами знаете, где. На площади, которая освободилась, триста пятьдесят, будем даже считать триста, квадратных метров, можно построить тридцать таких квартир, как у нашей Ляли.

— Варгафтик, — сказала Клава Ивановна, — свои расчеты оставь для себя. А насчет Орловой ты говоришь правильно: она уже не молодайка, как было двадцать лет назад, когда умер старик Киселис и Дегтярь выхлопотал для нее комнату. Она сегодня бригадир на джутовой фабрике, где девушки дали стране только за один минувший год миллион мешков сверх плана. А мы ничего, уже десять лет после войны, ничего не сделали, чтобы улучшить жилищные условия Идалии Орловой, которая у нас в активе двора. Какие будут предложения насчет улучшения квартирных условий для Идалии Орловой? Слова просят сразу трое: Анна Котляр, Дина Варгафтик, Катерина Чеперуха. Двое уже говорили. Слово имеет Катерина Чеперуха.

— Помещение форпоста, в котором мы жили, — сказала Катерина, — будет возможность вернуть нашим пионерам, как было когда-то. А квартиру, которую занимают сегодня Бирюки, надо отдать Ляле Орловой. Еще покойный Дегтярь говорил, что надо улучшить ей жилищные и бытовые условия, чтобы могла иметь человеческие удобства, как все.

Тося Хомицкая поднялась с места и, хотя не просила слова, сразу накинулась на Катерину и напомнила ей, как издевалась над покойным Фимой Граником, а сегодня даже не вспомнила, что квартиру, которую занимают Бирюки, до войны занимали Граники, всю семью замордовали в Доманевском концлагере, осталась одна Лизочка, после войны вернулся папа Ефим, которого прямо с фронта зашпандырили в наш концлагерь, потом отпустили, а у него уже не было сил жить и наложил на себя руки.

Тося заплакала, рукавом вытерла слезы.

— Хомицкая, — у Клавы Ивановны у самой на глазах стояли слезы, — успокойся. Успокойся, я тебе говорю, или садись на место и дай другим говорить.

Аня Котляр подняла руку, сама встала с места и требовала слова. Катерина Чеперуха сделала то же самое и трясла рукой в воздухе, чтобы обратить на себя главное внимание.

Мадам Малая две-три секунды смотрела на одну, на другую, наконец, выбрала:

— Котляр, говори.

Лизочка Граник, сказала Аня, уже не девочка, а девушка, ей шестнадцатый год, через несколько месяцев она получит паспорт. Поскольку освободится квартира, в которой она родилась, когда были живы папа и мама, квартиру надо переписать на ее имя, а Тося Хомицкая как опекунша, которая заменила ей родителей, может, если надо, выступить как юридическое лицо. А что касается Ляли Орловой, которая имеет законное право на улучшение жилищных условий, рядом с квартирами Бирюка и Чеперухи вполне можно выделить кусок площади, чтобы построить комнату с удобствами, метров двадцать—двадцать пять, где найдется место для туалета и небольшой кухни.

— Котляр, — сказала Клава Ивановна, — когда выступаешь с предложением, надо думать головой. Поскольку Тося Хомицкая является опекуншей, горсовет, хоть бейся головой об стенку, не даст отдельного ордера на Лизу Граник. Да, Лизочка — круглая сирота, выросла у нас во дворе, но в Одессе в каждом доме есть свои сироты. Ты предлагаешь: давай перепишем на них квартиры, где двадцать лет назад жили ихние папы и мамы, бабушки и дедушки. Если хочешь, попробуй сама, походи в райжилотдел, в горжилотдел и расскажешь нам, что из этого получилось. Нам будет интересно послушать. А теперь, Катерина Чеперуха, тебе слово: ты хотела что-то сказать.

— А вы уже все сказали, — ответила Катерина. — Я могу только повторить: квартиру, которая освободится от Бирюков, надо отдать Орловой. Здесь горсовет должен будет согласиться.

— Горсовет, — громко сказала мадам Малая, — сам знает, что он должен. Там сидят люди не глупее нас с тобой. Другое дело: можно подсказать. Если горсовет захочет отдать квартиру Бирюков нашей Ляле Орловой, будем считать, что нам сильно повезло. А пока надо думать, как иметь полную гарантию на комнату с уборной и кухней для Ляли на третьем этаже, где Бирюк и Зиновий Чеперуха собираются строить свои хоромы. Какие будут предложения? Дина Варгафтик, я вижу, тебе не терпится. Говори.

От имени двора, предложила Дина, надо написать в горсовет, чтобы дали разрешение строить квартиру для Ляли Орловой, которая не только имеет право, но вполне заслужила.

Аня Котляр первая поддержала предложение Дины Варгафтик, но при этом сделала оговорку, что здесь может получиться палка о двух концах. Если просить горсовет, чтобы разрешили строить комнату и кухню для Орловой, то тем самым двор отказывается от квартиры, которая освободится после Бирюков.

— Котляр, — сказала мадам Малая, — в твоих рассуждениях есть зерно, от которого с нашей стороны было бы неправильно просто отмахнуться. Не будем даром терять время: кто хочет высказаться? Катерина Чеперуха, ты хочешь. Говори.

Прежде всего, заявила Катерина, не надо мешать все карты и путать божий дар с яичницей. По строительству двух квартир горисполком принял решение и полностью утвердил проект. Переделывать проект и просить, чтоб горсовет утвердил другой, которого еще нет и никто не видел, значит, опять даром терять время, тянуть кота за хвост. А насчет квартиры Бирюка, которая освободится, не надо ждать до последнего момента, а надо заблаговременно подать все документы на Лялю Орлову, чтобы она была первым и единственным претендентом, которого поддержала общественность и все соседи двора, а майор Бирюк, Герой Советского Союза, поддержал своим авторитетом. И можно быть уверенным, успех гарантирован на все сто процентов.

Последние слова насчет стопроцентной гарантии успеха, который ждет Орлову, Катерина произнесла с подъемом, как здравицу, и, глядя в сторону Ляли, громко захлопала. Андрей Петрович первый поддержал аплодисменты и тут же попросил председателя собрания предоставить ему слово.

— Слово, — объявила мадам Малая, — имеет товарищ Бирюк. Говори.

— Уважаемый товарищ председатель, — обратился Андрей Петрович, — дорогие соседи! Только что мы все слышали речь женщины, которая живет с нами в одном дворе. Пока она говорила, не могу объяснить почему, мелькала у меня на уме Клара Цеткин, как она заставляла слушать свою речь весь рейхстаг, в Берлине еще сегодня живы рабочие, которые помнят Клару. У нас в Одессе есть переулок Клары Цеткин.

Иона Чеперуха вспомнил, что переулок назывался раньше Лютеранский, там находилась кирка, немецкая церковь с башней, которая многие годы после революции понемногу разваливалась, но все равно еще хорошо держится, потому что немецкие каменщики и мастера строили ее для себя, а немцы, какие они ни есть, строить умеют.

— Чеперуха, — одернула мадам Малая, — потом будешь рассказывать свои байки, а сейчас сам слушай и другим не мешай. Бирюк, продолжай.

— Так вот, Катерина Антиповна, — продолжал Бирюк, — должен признаться, что стопроцентной гарантии для Орловой, Идалии Антоновны, в вашем варианте не вижу. По этой причине считаю уместным при строительстве квартир для семьи Бирюка и семьи Зиновия Чеперухи зарезервировать двадцать—тридцать квадратных метров, чтобы потом не пришлось ломать и переделывать.

— Зиновий, — обратилась Клава Ивановна, — мы слышали здесь два предложения: одно — от Бирюка, другое — от Катерины Чеперухи. Какое предложение ты готов поддержать? Объяви, чтобы все могли хорошо слышать.

На минуту или около того во дворе сделалось тихо, как будто все дали зарок не проронить ни звука.

— Я поддерживаю целиком и полностью, — громко сказал Зиновий, — предложение товарища Бирюка.

— Шая, — деланно, с истерической ноткой в голосе, засмеялась Катерина, — ты еще Фиму Граника вспомни, как кусок форпоста отдали, а теперь еще Лизочке теремок сладим!

— Орлова, — обратилась Клава Ивановна, — ты просила слова. Двор слушает тебя.

На самом деле Ляля не просила слова: она только собиралась с мыслями, но Клава Ивановна, видно, прочитала по глазам и решила не ждать.

— Я не знаю, как начать, — сказала Ляля. — Жизнь сложилась так, что у меня не было своей семьи. Но я никогда не чувствовала себя одинокой. Я всегда была с вами, вы всегда были со мной. Покойный Дегтярь заменил мне старшего друга, наша Клава Ивановна сделалась мне за столько лет ближе и роднее, чем родные по крови. В последние два с половиной года все так переменилось. Сначала непонятно было, как мы будем жить без Сталина. Теперь, — развела руками Ляля, — можно оглянуться без страха назад и никому не приходит в голову, что надо бояться, когда смотришь вперед, в наше завтра или послезавтра. В газетах сообщили, что в феврале состоится XX съезд партии. Я надеюсь, нет, — поправилась Ляля, — я уверена, что комната с кухней, со своим туалетом, которую я ждала столько лет, отворит свою дверь, и я смогу войти как законная хозяйка. Спасибо Андрею Петровичу, который добился, чтобы нашему двору вернули площадь, которая столько лет была в чужих руках. Не надо бояться перемен: надо хотеть перемен, потому что наша жизнь, жизнь человека, жизнь советских людей — это перемены.

На последние слова двор ответил общими аплодисментами, Клава Ивановна обвела взглядом, сказала, нет ни одного воздержавшегося, и добавила: она съела с Орловой пуд соли, но оказалось, все равно недостаточно, чтобы узнать, что наша Ляля Орлова, кроме того что передовик производства у себя на фабрике и член актива у нас во дворе, еще и подкованный философ, который прошел хорошую школу у покойного Дегтяря, так что он может спокойно лежать и не бояться, что забыли или забудут его уроки.

Андрей Петрович взял слово, чтобы сказать насчет перемен в нашей жизни, которые происходят у всех на глазах, но детали иногда проходят мимо внимания. Чтобы детали не проходили мимо внимания, он ставит в известность всех жильцов и соседей, что двор включен в титульный список горсовета по ускоренной программе газификации.

Во дворе поднялся гул, какой бывает, когда ждут, как обещано, маленькой новости, а на самом деле новость оказывается не только большой, но и полностью для всех неожиданной.

— Бирюк, — обратилась мадам Малая, — уточни нам, о какой газификации идет речь: будут привозить во двор баллоны с газом или планируют провести магистральную линию с газового завода, который на Пересыпи?

В будущем году, ответил Бирюк, все квартиры во дворе будут обеспечены газовыми плитами. Укладка труб для подачи газа потребует некоторого времени, но с установкой газовых плит будет обеспечена доставка баллонов, так что газ войдет в наш повседневный быт до завершения работ, связанных с магистральной линией газопровода.

Люди аплодировали, Дина Варгафтик вместе со всеми, вытирала слезы и вспоминала вслух, как ее Гриша, который положил голову на фронте, еще до войны не один раз говорил ей: «Увидишь, Динчик, придет день, в нашем дворе будет газ — и тебе не надо будет возиться с примусом и керосином». Оля Чеперуха сидела рядом и призналась, что тоже многие годы мечтала, но ни за что бы не поверила, что когда-нибудь это будет не сон, а наяву.

Когда аплодисменты стихли, Тося Хомицкая сделала Клаве Ивановне знак, что хочет сказать слово. Как можно было ожидать, она поблагодарила товарища Бирюка, который своим авторитетом сумел добиться, чтобы каждая кухня во дворе была обеспечена газом, а иначе пришлось бы ждать годы и годы. От себя лично и от Лизочки, которая всегда рада помочь ей по хозяйству, она еще раз говорит спасибо и просит товарища Бирюка, чтобы комнату, которая освободится, когда Ляля Орлова получит новое жилье, переписали на имя Лизочки Граник. Они с Лизочкой вместе ходят в Успенскую церковь и будут благодарить за доброе дело, которое сделал Андрей Петрович.

— Тося, — тряхнула головой мадам Малая, — твои походы в Успенскую церковь — это твое личное дело. А насчет комнаты Орловой, когда она освободится, можешь сама ходить в райсовет, в горсовет, а не давать другому поручение и обещать свечки и молитвы Богу от себя и от Лизочки.

Андрей Петрович, который взял слово после Малой, сказал, что председатель собрания проявляет в данном случае излишнюю суровость, но что касается юридической стороны вопроса, ордера на имя Лизы Граник, можно думать, что шансы очень малы или вообще нет. Попытка, однако, не пытка, спрос не беда, как говорит русская пословица, попозже, когда определится с квартирой для Орловой, можно будет поставить вопрос насчет комнаты для Лизы Граник, учитывая, что из семьи в пять человек осталась одна, а по украинским законам о браке в шестнадцать лет имеет право выходить замуж.

— Спасибо, товарищ Бирюк, на добром слове, — сказала Тося, — а то жди три года, пока услышишь.

— Хомицкая, — тут же поправила Клава Ивановна, — где же три года, если ты сама за пять минут три раза сказала спасибо.

— Малая, — крикнул с места Иона Чеперуха, — так это же она сказала три раза спасибо за пять минут, а ей за Лизочку, которой она как родная мама, за пять лет ни разу не сказали!

Люди зашумели, признали, что в данном случае Иона прав на все сто процентов, и само собою вышло, что Тося получила неожиданно одно большое спасибо от всего двора.

Когда собрание кончилось и люди разошлись, Клава Ивановна сказала:

— Бирюк, ты сегодня заслужил в глазах двора больше, чем за два с половиной года с тех пор, как вернулся из Берлина в Одессу.

Марина дома хваталась за голову, когда представляла себе, какую грубую и ненужную ошибку могли сделать, если бы не договорились с Малой и не пришли на собрание вместе со всем двором.

Фабрикант, когда Марина при нем повторила свои слова насчет грубой и ненужной ошибки, какую могли допустить, но не допустили, сказал, что известный философ XVII века Спиноза в своем трактате «Этика» утверждал, что в природе вещей нет ничего случайного. Совершенно очевидно, что ошибки в этом ряду не составляют исключения, и ненужные ошибки, которых удалось избежать, так же, как и нужные ошибки, которых не удалось избежать всем нам, заключил Матвей, в науку, ибо сказано: на ошибках учатся.

— Да брось ты, Мотька, свои фарисейские штуки! — одернул Бирюк. — Садись за стол, прими на грудь двести, ибо, говорят немцы, шнапс на пользу дела, помогает от холеры — как там у них: Schnaps 1st gut fur die Cholera — и доложи военному совету: как с материалами, когда приступаем к строительству?

Приступить, сказал Матвей, можно с понедельника, но при дополнительном осмотре обнаружилось, что оконные переплеты, хоть могут простоять еще сто лет, надо менять: хозяев не было, красили последний раз при царе Горохе, шпингалеты открывали-закрывали молотком. На деревообделочном комбинате обещали управиться в не-делю-полторы, но не будем терять даром время: поднимем кирпичные стены между квартирами, поставим внутренние перегородки — облегченная кирпичная кладка или сухая штукатурка. Пол в квартире Бирюка — дубовый паркет. Насчет квартиры Чеперухи надо выяснить, какую древесину может предложить завод Кирова.

— Полагаю, — добавил Матвей, — дубовая или буковая клепка исключаются. Однако…

— Мотя, — Марина прижала руку к груди, — прошу тебя: никаких однако, сделай так, чтобы у Зиновия тоже был паркет. Необязательно дубовый, буковый, но не половая доска, как положили, когда строили склады.

В санитарных узлах, туалете и ванной, лучше, сказал Матвей, дать для полов метлахскую плитку, для отделки стен — керамические глазурованные плитки. Соседу можно предложить на выбор, чтоб расходы были поменьше, линолеум для полов, древесно-волокнистую плиту для ванной комнаты и стен в кухне.

Для отопления и горячего водоснабжения в обеих квартирах, поскольку газовый завод взял на себя социалистическое обязательство обеспечить в первом квартале следующего года подачу газа, рекомендуется установить, сказал Фабрикант, автоматические газовые водонагреватели АГВ-80 или АГВ-120. Колонки различаются мощностью, но обе модели обеспечивают запас горячей воды.

Оборудование для туалета и ванной комнаты — голубой унитаз, биде, ванна, умывальник, душевой смеситель и прочее — частью, как было предусмотрено заказом Марины Игнатьевны, будет поставлено по линии «Торгмортранса» из импорта, частью по линии закрытых распредов, предназначенных для лиц, постоянная служебная перегрузка которых, пояснил Фабрикант, лишает их возможности пользоваться обычными магазинами в установленные рабочие часы.

— Матвей Ананьич, — покачал головой Бирюк, — с таким реестром годика три назад ты кромсал бы киркой грунт где-нибудь в Воркуте или подалее, в чукотских краях.

— Годика три назад, — сказал Фабрикант, — ты бы, Андрей Петрович, и сам, поскольку у тебя на дому гость раскатал реестрик для хозяев, получил от родины в натруженные свои руки лом али кирку.

— Мужики, — завела руки над головой Марина, — что за разговоры дурацкие за столом, где сегодня праздник у людей! Ты бы, Андрюша, насчет комнаты для Ляли Орловой поговорил с Мотей, а то кинемся в последнюю минуту.

— Матвей, когда, планируешь, сможем закончить объект? Сейчас к съезду, — сказал Андрей Петрович, — на трудовую вахту народ рвется. Строители без дела не сидят.

— Ну, Петрович, ты меня, — признался Фабрикант, — удивляешь: а мы, что ли, не на вахте? Строим квартиры для наших советских людей: один — Герой Советского Союза, другой — офицер, потерял ногу на фронте, и это не вахта в канун XX съезда партии, для которой советский человек — первая забота, главная ценность! Из всех капиталов, которые у нас имеются, какой у нас самый ценный капитал, майор Бирюк? Самый ценный капитал у нас, учил товарищ Сталин, люди! В городе как были институты, заводы, фабрики, клубы имени Сталина, так и остались, а самого товарища Сталина, батьку родного, корифея, мудрые слова его… да что тут говорить, сам видишь.

— А что видеть-то! Как о Сталине говоришь! — стукнул по столу Бирюк, хмельные глаза сделались зеленые, как будто с подсветкой изнутри. — Такие талмудисты, такие Спинозы, как Ананыч-Хананыч Фабрикант, из кожи лезут вон, чтоб сбить нас с панталыку! А нам панталык наш, гордость наша, дороже всего, потому что выстрадали, одержали со Сталиным победу над Гитлером, какой не знал мир, а всякие Америки на чужом… в рай выехали!

— Хлопчики! — закричала Марина. — Да вы что, сказились, с глузду съехали! Минуту назад были первые кореша, родные братья, а тут на тебе, ни с того ни с сего с цепи сорвались!

— Марина Игнатьевна, — обратился Матвей, — ты скажи Бирюку своему, что Фабрикант на него не в обиде. А насчет Сталина, голову даю на отрез, скоро услышим такое, что волосы, как говорит моя соседка Маня Ойг-лядь, у всех дубом встанут.

— Бирюк, — сказала Марина, — ты уши воском не залепливай: гость говорит, что не в обиде на тебя, а насчет Сталина предупреждает, что скоро услышим на свой, на русский лад, Али-баба и сорок разбойников.

— А ты, — ответил Андрей Петрович, — гостю своему передай, что и сами не пальцем сделанные, видим, какие крены с памятью у людей, а только опережать локомотив истории пусть не торопятся, а то сами угодят под колеса.

— Матвей Ананьич, слыхал предупреждение? — спросила Марина. — Ты смотри, под колеса не лезь: ты нам еще нужный, ой, как нужный!

Марина подошла, чмокнула Матвея в щеку, остался след помады, вытерла пальцами, разлила по стаканам остатки водки, первая подняла и предложила:

— Выпьем за мужиков, чтоб были крепкие, как наши бабы!

— Эге, — сказал Матвей, — для этого сколько ни пей, все равно не допьешь!

Андрей Петрович то ли придержал себя, то ли поостыл малость после всплеска ярости, взял из буфета чекушку, добавил себе и гостю в стаканы, чтоб замирение покрепче было, и предложил тост в память о Сталине, которому отдельного мавзолея, как Ленину, не сделали, но положили рядом, хоть мавзолей поставили основателю государства, а основатель один: Ленин.

Марина опять напомнила, что надо бы поговорить насчет комнаты для Орловой, а то не сегодня завтра приступаем к строительству, а вопрос висит в воздухе.

Фабрикант, когда Бирюк объяснил, какой оборот получился на дворовом собрании, сказал, что технически сложностей больших не предвидится, но, если сделать заявку наперед, в горсовете могут найти своих кандидатов, и Орлова, у которой есть комната, ордера на себя не получит.

— Ты, Матвей Ананьич, — удивился Бирюк, — предлагаешь, что ли, на другое имя ордер выбить?

Фабрикант сказал, ну зачем на другое имя, только сами запутаемся и горсовет настроим против себя. А надо оставить как есть: квартиры строим по утвержденному проекту, а на площади Зиновия Чеперухи отведем под службы на пару десятков метров меньше, чтобы практически не зависеть ни от каких столоначальников, когда возникнет надобность сделать для хорошего человека хорошее дело. Поставить дополнительную кирпичную стенку можно так, что никаких квартирных интриг, кто бы ни затевал, не допустим: через стену без окон, без дверей никакая баба-яга не пролезет.

— Андрюша, — с ходу поддержала идею Марина, — тут и думать нечего: ты обещал Орловой при свидетелях, весь двор, все соседи слышали, и будем держать слово, которое дал Бирюк. А горсовет даст добро или не даст, Орлова переселяется фактически…

— Де-факто, — подсказал Фабрикант.

— Де-факто, — повторила Марина, — и выселять никто не будет, потому что квартиры в титульном списке нет, а теперешняя квартира Орловой освободится, и горсовет может распоряжаться, как ему забандюрится.

— Зиновия, — сказал Бирюк, — поставим в известность, тем более что сам поддержал: надо зарезервировать для Орловой, если другого варианта не будет, двадцать—тридцать метров из наличной площади.

Когда другого варианта не будет, заметил Фабрикант, тогда и поставим в известность, а сегодня будем делать, как наметили, устраивать референдумы — это никому не надо: публичность, как показывает опыт, не только помогает делу, но и мешает делу.

— Вижу, — засмеялся Андрей Петрович, — какой ты у нас, геноссе Фабрикант, страж демократии: она для тебя что дышло — куда повернешь, туда и вышло!

— Это так, — подтвердил Матвей, — главное, чтоб не боком вышло.

С понедельника, хотя твердо договорились, начать строительство не удалось. Стройматериалы — кирпич, сухую штукатурку, цемент, доски — завезли, но Федю Пушкаря, который лично обещал Бирюку, что приведет пару хороших хлопцев из своей стройбригады, срочно, вместе с хлопцами, перебросили на ударный, в честь предстоящего XX съезда партии, объект: строительство поселка из девяти двухэтажных домов для рабочих и служащих завода Октябрьской революции в районе Лузановки. Ребята оказались совестливые, в выходной день, как только освободились от праздничной вахты, в девять утра уже были во дворе и приступили к делу.

Фабрикант прислал своего парня, который заранее обеспечил переброску стройматериалов на третий этаж, так что можно было сразу приступить к кладке кирпичных стен. Марина и Катерина, когда увидели, как у них на глазах поднимается с полу до самого потолка красная кирпичная стена, пришли в восторг и наговорили строителям столько комплиментов, сколько не могли услышать хлопцы на своей работе за целый год, тем более от таких красивых женщин. Федя Пушкарь сам останавливал их и объяснял, что они испортят ему мастеров, которые, как все настоящие мастера, ничего особенного в том, что сделали своими руками, не видят. Марину и Катерину, наоборот, эти слова только подстегивали, и они объясняли мастерам, что те сами не понимают, какие они удивительные специалисты, прямо волшебники.

Бирюк и Зиновий Чеперуха пришли чуть позже, еще успели услышать восторженные ахи и охи дам и просили их взять градусом пониже, чтобы не мешать мастерам и не отвлекать их.

Андрей Петрович спросил Федю Пушкаря, какую будут делать штукатурку, и, не дожидаясь ответа, выразил уверенность, что будут работать не под сокол, то есть на глаз, а по маякам, чтоб поверхность штукатурки получилась гладкая и не было надобности потом доводить до кондиции. Федя подтвердил: по маякам, а под сокол — это для чумаков.

Настроение на рабочей площадке вошло в норму, и единственное, что давало будничной картине приподнятую ноту, была Золотая Звезда на лацкане пиджака у Андрея Петровича. Хлопцы сами подошли, чтобы получше рассмотреть, потрогать своими руками, и признались, что раньше не было случая видеть так близко Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Ничего, пошутил Андрей Петрович, зато у каждого есть шанс заработать золотую звезду «Серп и Молот», тем более что основная работа на заводе сельскохозяйственного машиностроения, где делают известные на весь мир навесные плуги, управляемые прямо из кабины тракториста без помощи прицепщиков.

К концу дня показался Мотя Фабрикант, внимательно осмотрел кирпичную стену, сказал, что раствора не пожалели, кирпич выдавливает из-под себя избыток, придется зачищать, а в целом работу можно принять с оценкой «хорошо».

Федя Пушкарь хоть улыбался, но видно было, что обиделся за своих ребят.

— Товарищ начальник, — сказал Федя, — а у нас в стройбригаде на заводе Октябрьской революции за такую работу дали бы «отлично», да еще бы на Доску повесили.

— Когда у нас будет своя Доска, — засмеялся Фабрикант, — тоже повесим!

На другой день сбили каркасы для сухой перегородки, но со щитами решили повременить, пока не придут сантехники и точно не очертят места, где будут работать со своими трубами для подачи воды и канализации. Поскольку в квартире Бирюка намечались два туалета и две ванные комнаты, целесообразно было расположить рядом, чтоб не делать дополнительных отводов для подачи воды и стока, но Марина хотела, чтоб было, как она видела у Курта и Эльзы в Берлине: туалет и ванная комната для хозяев — при спальне.

Андрей Петрович говорил, нечего слепо копировать немцев, получаются только лишние осложнения, но Матвей, хотя признал, что получаются лишние осложнения, поддержал хозяйку, вариант которой психологически был более оправдан, поскольку учитывал известное стремление человека к постоянному увеличению бытовых удобств.

— Ну, — махнул рукой Бирюк, — давай, заговорщики, увеличивай удобства советского человека: не для кого-то строим — для себя строим.

— Андрюша, до чего же ты, — сделала комплимент мужу Марина, — бываешь идеологически подкованный, когда хочешь.

— У нас, Марина Игнатьевна, — сказал Фабрикант, — всякий хочет, но не у всякого получается: не сами выбираем свой генотип, наверху, — Матвей указал пальцем в небо, — решается.

Катерину, когда пришла посмотреть, какую работу успели сделать за день, Марина познакомила с Фабрикантом, о котором сообщила, что здесь, на нашей стройке коммунизма, он главный спец.

Мотя сам представился по полной форме: Матвей Ананьевич Фабрикант.

— Екатерина Антиповна Чеперуха-Тукаева, — представилась хозяйка второй квартиры. — Можете называть меня просто Катерина.

Матвей сказал, что психологически еще не готов быть так накоротке, но по мере того, как будет продвигаться строительство, знакомство будет само собою крепнуть.

— Матвей Ананьевич, — обратилась Катерина, — у меня к вам вопрос. Можно? Так, сразу, прилично?

— Екатерина Антиповна, — ответил Фабрикант, — позволю себе сослаться на авторитет одной дамы, героини английского писателя Оскара Уайльда, которая говорила: неприличных вопросов не бывает — бывают неприличные ответы.

Катерина засмеялась: ой, как правильно! Она как раз хочет спросить насчет третьей квартиры, которой в утвержденном проекте нет, а за кулисами строят всякие интриги и планы.

Какие строят интриги и планы за кулисами, сказал Фабрикант, он не знает, а насчет третьей квартиры, которой нет в утвержденном проекте, беспокоиться не следует, поскольку площадь, выделенная под квартиру Чеперухи, вполне отвечает нормам жилой площади, установленным в городе Одессе.

— А кухня, а туалет, а все остальное? — спросила Катерина.

— А кухня, а туалет и все остальное, Екатерина Антиповна, — развел руками Матвей, — естественно, определяются пригодной для размещения этого рода служб площадью. В вашем случае, повторяю, оснований для беспокойства нет.

— А рядом в квартире будем строить два туалета, две ванные, и площадь позволяет? — улыбнулась Катерина.

Марина разговаривала с мастерами, вопроса слышать не могла, Матвей машинально обернулся, Катерина сказала, она готова повторить вопрос, чтобы могли услышать, но надобности в этом, по словам Матвея, не было, лучше прямо адресоваться в горисполком, а так получится просто дискуссия и перепалка на уровне коммуналки, что имеет свой эмоциональный резон, но практически никак не скажется на самом объекте.

— А я, Матвей Ананьевич, — скривилась Катерина, — напомню вам красивые слова одной умной дамы: неприличных вопросов не бывает — бывают неприличные ответы. А дорогу в горисполком без вас знаем.

— Екатерина Антиповна, — улыбнулся Матвей, — если понадобится моя помощь, мое участие, всегда рад служить.

Подошла Марина, поглядела на Катерину, на Матвея, весело подмигнула обоим:

— Кажется, я здесь третья лишняя?

— Марина Игнатьевна, — с ходу откликнулся Матвей, — здесь лишних нету: здесь две хозяйки и с ними спец.

— Товарищ спец, — обратилась Марина, — а могут хозяйки рассчитывать, что к XX съезду партии въедут в новые квартиры?

— Страна, — сурово ответил Фабрикант, — сделает все, чтобы могли въехать к сроку.

— А товарища Фабриканта, главного спеца, — вставила Катерина, — надо будет — подтолкнем.

— Обязательно надо будет, — поддержал Матвей. — Советская власть на всех этапах соцстроительства должна была подталкивать спецов, чтобы держались всегда в рабочем режиме, не поддавались соблазну расслабиться.

— Не, — засмеялась Катерина, — чего-чего, а расслабиться не дадим!

— Катерина Антиповна, — сказала Марина, — у нас всегда на стрёме: сибирская закалка.

— А Мариночка у нас, — лукаво сощурилась Катерина, — хоть одним глазком, а ничего не упустит, за всем присмотрит: господарочка!

Когда остались вдвоем с Фабрикантом, Марина зло, как будто накипело на душе, долго сдерживала себя, чуть не выкрикнула:

— Чалдонка! Навезла от бурятских своих шаманов всяких наговоров, Зюньку нашего, одесского мальчика, приворотами своими в руках держит! И про меня небось на-гудела тебе в уши, что два туалета, две ванные, а ей, чалдонке, по одной! Кипит, что от чулана ее, от кладовки Ляле Орловой отрежут закуток, чтоб могла свой унитаз поставить, не бегать с ночным горшком по утрам сливать в дворовом сортире. А должна бы чалдонка кланяться в ноги Бирюку, который из пионерского форпоста переселяет ее с кодлом в новую квартиру со всеми удобствами, какой не только во дворе, а во всем домохозяйстве другой такой у людей нету.

Матвей сказал, здесь Марина Игнатьевна допускает неточность: в проекте заложены две квартиры, так что можно будет ходить друг к другу в гости и сравнивать. Прогноз очевиден.

— Мотька, заткнись! — Марина закрыла Матвею рот ладонью. — Свою объективность будешь показывать в другом месте! А Орловой я сама подскажу, чтоб через пару недель наведалась, посмотрела собственными глазами, какие ожидают перспективы, если горсовет не даст ордера на квартиру, когда освободят Бирюки.

Разговор, который Марина планировала провести с Лялей, пришлось отложить из-за других дел, выступивших на передний план: двор включился в общегородскую кампанию по организации в широких масштабах откорма свиней с использованием пищевых отходов, собираемых в жилых домах, столовых, школах, санаториях и других городских точках, где ежедневно питанием охвачена большая масса людей. Газета «Знамя коммунизма» сообщила, что кампания проводится по инициативе горкома партии и горисполкома.

На заседании домового актива мадам Малая предложила назначить ответственным за кампанию Идалию Орлову, которая хорошо зарекомендовала себя по этой линии во дворе в последние годы как при жизни товарища Дегтяря, так и после его кончины. Все кампании, какие бы конкретные задачи ни включали, всегда характеризовались активным участием жильцов и соседей, с которыми Ляля Орлова находила общий язык.

В новом начинании, подчеркнула мадам Малая, поскольку нет и не бывает в природе человека, чтоб мог обходиться без пищи, максимально повышается индивидуальная ответственность каждого за успех кампании, инициаторы которой — горком партии и горисполком, а это говорит само за себя, и отдельно объяснять не надо.

Чтобы не приходилось инструктировать персонально каждого квартиросъемщика, Ляля Орлова предложила созвать дворовое собрание, но не общее, а по принципу представительства одного человека от семьи. Само собою разумелось, что на этого представителя будут возложены функции своего рода групорга, ответственного за ячейку, связанную родственными узами.

Предложение приняли единогласно, и Орлова тут же выступила с новой инициативой: чтобы не уходило, как обычно, время на раскачку, прямо сейчас обойти все квартиры, пусть выделят своих представителей, чтоб могли собраться завтра после работы, обсудить все организационные и технические вопросы, выработав конкретное практическое решение, как претворить в жизнь.

Мадам Малая сказала, что, с одной стороны, она готова приветствовать новую инициативу Идалии Орловой, но, с другой стороны, не надо создавать ошибочное впечатление, что имеет место какой-то кратковременный аврал, из-за которого вынужденная спешка и горячка. Поэтому лучше дать дополнительно еще день-два, чтобы люди сами могли обдумать, принять деловое участие в обсуждении и наметить, как лучше реализовать инициативу горкома партии и горисполкома нашего города-героя. Одесса всегда держала и высоко держит свое боевое знамя, особенно в эти дни, когда вся страна живет и работает, подчеркнула Малая, под девизом двадцатого съезда партии, который состоится в феврале.

Актив проголосовал за предложение Малой. Ляля сказала, она остается при своем мнении, но голосует вместе со всеми за, потому что один в поле не воин, а в атаку надо идти сомкнутыми рядами, плечом к плечу. Клава Ивановна пожала Ляле руку и пожелала успеха как руководителю столь важной и ответственной кампании во дворе.

Бирюк, который не мог присутствовать на заседании актива, потому что в этот вечер на кафедре экономики строительства в институте представлял свой курсовой реферат, договорился с Малой, что наверстает упущенное на дворовом собрании представителей, где будет конкретный разговор о порядке хранения и транспортировке пищевых отходов в кормокухни пригородных свинарников. Как раз накануне горком партии и горисполком провели совместный семинар-инструктаж, в котором приняли участие ведущие профессора холодильного института консервной промышленности и технологического института мукомольной промышленности имени Сталина.

На дворовое собрание, как и следовало ожидать, каждая семья прислала своего представителя, а в ряде случаев пришли целой семьей в полном составе, включая детей школьного возраста. Гриша и Миша сидели рядом со своей мамой Катериной, и у каждого на шее был красный пионерский галстук, который старшая пионервожатая школы сама повязала им сегодня в первый раз. Бабушка Оля и дед Иона сидели рядом с внуками, и у обоих на лице была такая гордость, как будто это их самих сегодня торжественно принимали в пионеры.

Клава Ивановна сообщила присутствующим, что актив поручил вести собрание представителей Идалии Антоновне Орловой, которая назначена ответственным за кампанию в нашем дворе. Некоторые, обратила внимание мадам Малая, вместо «кампания» говорят «компания». Это неправильно, потому что «компания» — это просто несколько друзей или какая-нибудь группа коммерсантов, а «кампания» — это политическое и общественное мероприятие, которое проводят, как в данном случае, горком партии, горсовет или другие вышестоящие органы.

Майор Бирюк подсказал, что бывают также военные кампании, но, конечно, сегодня разговор не об этом. Ляля Орлова заняла свое место ведущего, подхватила слова Бирюка и объявила, что Андрей Петрович, который был приглашен на городской семинар-инструктаж, сейчас подробно нам расскажет, как технически проводить кампанию по сбору пищевых отходов для откорма дополнительного поголовья свиней, чтобы к фондовым ресурсам, выделенным для трудящихся по линии государства, одесситы к своему обеденному меню сами могли добавить кусок свинины или свиной колбасы, полученных из пищевых отходов города.

Первая задача, стоящая сегодня перед нами, сказал Бирюк, не политическая, не экономическая, не техническая, а психологическая: надо раз и навсегда отказаться от представления о пищевых отходах как отбросах, которые по линии санитарии осложняют наш быт, портят картину повседневной жизни, хотя каждый чувствует по себе, жизнь становится и радостнее, и краше. Да будем говорить прямо: и добротнее, сытнее! Не станем оглядываться на годы войны. Вспомним первые послевоенные годы: кто не видел у мусорника голодного человека, который выискивал корку хлеба и тут же, находя, поедал? А сегодня ведрами, баками, цистернами город выбрасывает остатки пищи, только бы не коробили глаз!

— Что это? — спросил Андрей Петрович. — Не будем крутить-вертеть, назовем своим именем: бесхозяйственность. В Японии на поля орошения сбрасывают отходы человеческого организма, фекалии, чтоб удобряли землю, а мы со своего обеденного стола куски пшеничного хлеба, недоеденные котлеты, недожеванный кусок мяса в мусорное ведро выбрасываем! Спрашивается: до каких пор? Как могли проходить мимо и не замечать, как будто в порядке вещей, как будто так и надо!

— Бирюк, подожди, — остановила мадам Малая. — Дай им минуту, дай время — пусть они хорошо подумают и дадут себе ответ.

— Не только они, — сказал Андрей Петрович, — а и Малая, и Бирюк, и Орлова, которые, не будем кивать друг на друга, поступали по одному рецепту!

— Браво! — закричал с места Иона. — Браво, Бирюк: режь правду в глаза, невзирая на лица, а то Дегтярь приучал нас, что все вокруг виноваты — только один не виноват!

— Чеперуха, — одернула Клава Ивановна, — закрой свой грязный рот: ты оскорбляешь не только память Дегтяря, ты оскорбляешь всех нас, весь двор, в том числе самого себя!

— Малая, — вскочил с места Чеперуха, — человек, когда он говорит правду как есть, не оскорбляет себя и не оскорбляет других, а, наоборот, уважает и требует, чтоб его тоже уважали, а не кричали, чтоб закрыл свой грязный рот!

— Иона Аврумович, — обратился Бирюк, — во-первых, сядь на место, во-вторых, успокойся. В твоих словах совесть труженика, совесть рабочего человека, который может ошибаться, но говорит, как думает. Малая понимает не хуже нас с тобой, но не хочет, чтобы словами подменяли дело. А дело у нас у всех сейчас одно: как превратить пищевые отходы каждой семьи и всего двора в корм для наших свиней, которые воздадут нам за это сторицей.

Орлова сообщила, что приготовила для всех листки бумаги и карандаши, чтобы могли записать. Желающие смогут получить сейчас или по первому требованию, когда Андрей Петрович будет делать инструктаж.

Желающих поначалу не было, но в ходе инструктажа, когда коснулись вопроса о целлофановых и полиэтиленовых мешочках, в которых надо хранить отходы скоропортящихся продуктов, причем с учетом уязвимости по линии температуры и сроков, листки и карандаши быстро разобрали.

Андрей Петрович указал, что в данном случае можно делить жильцов и соседей на две основные категории: на тех, у кого есть в хозяйстве холодильник, электрический или ледник, и на тех, у кого нет. Обладатели холодильников, естественно, имеют очевидные преимущества, однако и у них есть свои узкие места, поскольку перемороженные пищевые отходы, как и недостаточно охлажденные, делаются непригодными для кормокухни свинарника, у которой свои установленные стандарты доброкачественности.

Поскольку на целлофановые и полиэтиленовые мешочки имеется известный дефицит и не всегда они есть под рукой, сказал Андрей Петрович, уместно выделить кастрюлю или другую емкость, чтобы удобно было хранить нужное время пищевые отходы.

— Нужное время кому, — спросила Орлова, — пищевым отходам или хозяевам?

Все засмеялись, получилась, преднамеренно или невольно, само собою веселая шутка, инструктор сразу уловил и ответил в том же тоне: нужное время и пищевым отходам, и хозяевам, поскольку в данном случае у них общие интересы. А общие потому, что продукты, когда они портятся и скисают, имеют отталкивающий вид и запах.

Учитывая это обстоятельство, сказал Бирюк, горком партии и горисполком указали, чтобы в каждом дворе были установлены баки и контейнеры необходимой емкости, способные принимать в полном объеме ежедневные пищевые отходы. Транспортировка баков и контейнеров будет производиться по месту назначения автомашинами.

— Бирюк, — Иона поднялся во весь рост, чтобы каждый мог хорошо видеть, — дай лишь команду, я беру на себя обязательство не только перед съездом партии, но и после доставлять на свинофермы тару, баки и контейнеры с отходами быстрее, чем любой грузовик!

— Иона Аврумович, — ответил Бирюк, — мы тебя не ловим на слове, все знают: потомственный одесский биндюжник — господин своего слова.

— Чеперуха, — обратилась Клава Ивановна, — видишь, теперь никто не говорит: закрой свой грязный рот! Наоборот, ты еще раз подтвердил, что Дегтярь был сто раз прав, когда на свою ответственность брал тебя под защиту, хотя в это же время другие могли требовать, чтобы передали дело Чеперухи на улицу Бебеля, серый дом, все хорошо знают адрес.

— Малая, — сказал Андрей Петрович, — ты не хочешь при соседях срамить по имени Бирюка за прошлое. Я сам скажу тебе и всему двору: Бирюк был тогда неправ, Бирюк ошибался, и называй по фамилии, а не намеки-экивоки, пусть все берут с тебя пример, как надо, а не как не надо. Никита Сергеевич не побоялся, сам поехал к Тито в Югославию извиняться, чтобы все могли услышать, а сил и международного авторитета у нас не убавилось, наоборот, прибавилось, стали крепче.

Малая хотела сразу ответить, уже встала с места, но люди так громко хлопали, что оставалось одно из двух: либо кричать, чтобы могли услышать, либо ждать, пока нахлопаются и утихнут.

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — ты заслужил эти аплодисменты. Видишь, старуха Малая говорит прямо, а не намеки-экивоки, как ты выразился. И дай Бог, чтобы каждый мог так всегда говорить, как мы говорим здесь сегодня.

Адя Лапидис, который до этого момента молчал и только слушал, заявил, что у него вопрос по теме инструктажа к товарищу Бирюку: производились ли экономические расчеты по целесообразности сбора в городе пищевых отходов для откорма свиней в пригородных хозяйствах?

Такие расчеты, ответил Андрей Петрович, производились, конкретными цифрами располагают специалисты. Что же касается неспециалистов, в числе которых и жильцы нашего двора, ни у кого из них, как видим, не возникало сомнения в экономической целесообразности кампании, поскольку она самоочевидна.

Для многих, возможно, даже для большинства, она самоочевидна, сказал Адя, но мы ничего не услышали сегодня о потерях, которые неизбежны при несовершенных средствах хранения пищевых отходов, которыми располагают домохозяйства.

Это, признал Андрей Петрович, заслуженный упрек в его адрес, и он благодарит товарища Лапидиса, что поднял, будем говорить прямо, ключевой вопрос, на который надо отвечать сообща, всем собранием.

— Товарищи, — обратился к собранию Бирюк, — здесь перед вами, рядом со мной, сидит старший инженер завода Кирова Зиновий Чеперуха, которому и дадим слово. Зиновий Ионович, расскажи нам, что делает по линии шефства над нашим двором в рамках кампании по сбору пищевых отходов завод Кирова. Какую конкретно информацию ты получил от партийной и профсоюзной организации завода?

— Товарищ Бирюк начал с партийной и профсоюзной организации, а я начну, — сказал Зиновий, — с нашего конструкторского бюро, где мои коллеги-инженеры сами предложили модель контейнера для пищевых отходов. Не входя подробно в технические детали, скажу только, что контейнер может закрываться почти герметически, а поддон смонтирован так, что представляет собою своего рода корыто, из которого, по необходимости, может удаляться жидкость, неизбежно образующаяся при хранении в общей смеси разнородных пищевых продуктов. Отвечая на вопрос Ади… Радия Ивановича Лапидиса, соглашусь с ним, что средства хранения пищевых отходов у нас и во дворах, и в квартирах несовершенны. Скажу больше, и на продуктовых складах, и на пищеблоках общепита уйма изъянов и огрехов. А средство есть, притом доступное всякому: не жди, пока начнет смердеть, не жди, пока благовоние, как говорит моя Катерина Антиповна, в ноздрю ударит.

— Ах ты вражье племя, — крикнула Катерина, — супругу выдаешь! Ну, погоди!

Поскольку его жизни, как все видят, открыто угрожают, отшутился Зиновий, надо побыстрее поставить в известность собрание представителей, чтобы могли передать своим семьям и соседям, что каждая квартира получит в машинописном виде инструкцию о порядке эксплуатации контейнера, в котором крышка будет открываться и, соответственно, закрываться с помощью специальных зажимов.

— Зиновий Ионович, — обратилась Идалия Орлова, ответственная за кампанию, — из вашего объявления следует, что открытие и закрытие контейнера — это двуединое действие, в котором равно важны обе операции. Я правильно поняла?

Зиновий, видно было по лицу, собрался ответить, но Клава Ивановна успела опередить:

— Орлова, это очень правильно и к месту, что ты своим вопросом объяснила, чтобы у нас в этот раз не получалось, как бывало в других случаях, кто в лес, кто по дрова: крышку контейнера ты открыл, когда тебе надо было, ты и закрой, а не жди, что следующий закроет крышку после тебя, и так будет целый день, особенно летом, мухи будут летать, разносить заразу, а ночью крысы будут залезать, как в свою кормушку.

Дворничка Лебедева сказала, что крысы не будут ждать ночи, а будут залезать и днем, как теперь залазят в смит-ник, и сколько ни приезжают с эпидстанции, сколько ни травят, а им отрава до одного места. А если хотят, чтоб с контейнерами соблюдали порядок, надо штрафовать каждого, кто нарушил.

— Лебедева, — откликнулась мадам Малая, — давай еще участкового из милиции поставим, чтоб было сразу кому платить штраф.

Участкового, сказала дворничка, не надо, штраф она может сама получать и давать расписку, когда поймает на месте, кто не закрыл контейнер. А Зиновий у себя на заводе пусть скажет, чтоб придумали свисток или пищалку: нехай свистит или верещит, пока не захлопнули, как надо, всегда, днем и ночью, найдется во дворе, кто услышит.

Адя Лапидис, хотя никто от него не ожидал, поддержал дворничку Лебедеву и добавил еще свое предложение: пусть Идалия Антоновна Орлова, как общедворовый ответственный за кампанию, заведёт рапортичку и на каждый день назначает дежурного, который будет вносить в рапортичку фамилии жильцов, замеченных в нарушении правил эксплуатации контейнеров для сбора и хранения пищевых отходов.

Аня Котляр, Ляля Орлова и сама Клава Ивановна заявили, что будут голосовать против предложения Ади Лапидиса, потому что с самого начала имеет место демонстративное недоверие к соседям и ко всему двору. Адя возразил, что никакого демонстративного недоверия здесь нет, а есть, наоборот, доверие, поскольку каждый, как дежурный, будет в свое время заполнять рапортичку, соседи будут следить, точнее, не следить, а наблюдать друг за другом, и все будут знать, что дело не пустили на самотек, а контролируют сами жильцы, то есть двор.

Нет, стояла на своем мадам Малая, не будем начинать с того, что заведем кондуит, как было в старое время в гимназиях и на военной службе, а у квартального в полицейском участке был свой журнал. Если опыт покажет, что нужно завести, сначала разберемся, почему так получилось, а надо будет завести кондуит или рапортичку — заведем. Но, повторила Малая, сначала разберемся, выясним, по чьей вине, и тогда будем принимать меры, а не начинать с этого.

Бирюк сказал, пусть собрание делает выбор, какое принять решение, но лично он стоит за предложение Лапидиса, которое всех соседей ставит в одинаковые рамки, рамки сами по себе помогают держать дисциплину, и не надо ждать, пока кто-нибудь нарушит, чтобы принять, как предлагает Малая, меры.

Зиновий Чеперуха, заявил, что предложение Ади Лапидиса исключает надобность в свистках и трещотках, которые дворничка Лебедева призывает установить на контейнерах, чтобы немедленно оповещали о нарушениях. Все стали смеяться, только сама Лебедева грозила то одному, то другому пальцем, но, в конце концов, когда Гриша и Миша стали громко свистеть и верещать, махнула рукой и тоже зашлась в смехе. Зиновий сказал, что своим смехом двор отверг приемы акустического контроля, а в предложении Ади Лапидиса никакой акустики нет, а есть одно визуальное наблюдение, не требующее никаких приборов, и каждый может обходиться своим глазом.

— Зюня, — уточнил с места старый Чеперуха, — не глазом, а двумя глазами!

Когда собрание проголосовало, оказался результат, какого никто не мог ожидать: голоса разделились точно пополам. Андрей Петрович сказал, что надо учесть мнение одной и другой половины или провести общедворовое собрание. Адя Лапидис заявил, что отзывает свой голос и, таким образом, его предложение не проходит, но все равно он уверен, что на практике увидят необходимость ежедневного учета, а пока можно обходиться устной информацией, которую будет получать ответственный за кампанию от жильцов двора.

Клава Ивановна в заключительном слове выразила благодарность Аде Лапидису, который, как всегда, поступил благородно и не поставил свои амбиции выше интересов двора.

Андрей Петрович воздержался от публичной оценки, а после собрания сказал Аде лично:

— Радий Иванович, я считал вас более принципиальным человеком.

Зиновий, который при этом стоял рядом и внимательно смотрел на Адю, дал свою оценку:

— А он не мог согласиться, чтобы предложение оставалось в силе, когда большинство не приняло. Адя уверен, что придет день и двор скажет: «А помните, Лапидис предлагал!»

Адя засмеялся:

— И еще листок будут вывешивать в подъезде, как было при Дегтяре, когда строили форпост, кто во дворе хороший, а кто плохой! Плохие возмущались, а когда делались хорошими, сами следили, чтоб вывешивали листок.

Тетя Аня дома сначала не желала разговаривать с Адей, а потом назвала его провокатором, который хочет, чтобы люди своими действиями сами показали, какие они на самом деле.

Адя в ответ обнял тетю Аню, поцеловал, как родной сын, и спросил: а провокация в чем? Так и христианских святых, и еврейских цадиков можно считать провокаторами, потому что ставили всякого человека перед самим собою, как перед зеркалом, чтоб мог видеть себя, какой на самом деле.

— А Зюня наш, — сказала тетя Аня, — с тех пор, как Бирюк устроил ему квартиру, меняется прямо на глазах.

Адя покачал головой: не очень-то Зюнька наш меняется — порода не та! Да и Бирюк хрущевский не прежний, не сталинский Бирюк.

— Здоровый буц, а наивный мальчик! — Аня закрыла лицо руками, шрам, который остался от ранения на фронте, сделался совсем синий. — Я им не верю, никому не верю: ни тем, сталинским, ни этим, хрущевским. Обещали открыть лагеря, уже почти три года, а от папы как не было пятнадцать лет ни слова, гадали, на каком свете, так продолжаем гадать.

Андрей Петрович, хоть не на все сто процентов получилось, как было бы с максимальной пользой для дела, с собрания пришел в хорошем настроении. Марине сказал, что чувствует, как в людях перемены идут. Кампанию по сбору пищевых отходов, суди не суди, а каждому дополнительный гембель с хранением отбросов, которые прежде просто сбрасывали в мусорник, принимают, в целом, со знаком плюс. Адя Лапидис, вечный критикан, сделал предложение, чтобы с контейнерами для пищевых отходов соседи сами контролировали друг друга, потом пошел на попятный, но с дальним прицелом: все равно вернутся соседи к его предложению, да еще сами чесать в затылке будут, как сразу не увидели.

— Дело, — сказала Марина, — известное: всегда были задним умом крепки. В одну пятилетку не поумнеем.

Утром позвонили из промышленного отдела обкома партии: в двенадцать ноль-ноль на проходной Бирюка будет ждать пропуск к завотделом.

Марина забеспокоилась: отчего такая спешка, не по квартирному ли делу, откуда стройматериалы, сантехнику, арматуру достаем?

— Ты, мать, чего несешь! — то ли с упреком, то ли с насмешкой отозвался Бирюк. — Промышленный отдел вызывает, а не какая-нибудь парафия по контрольной части.

— Ой, Андрюша, — облегченно вздохнула Марина, — сама не знаю отчего, а всегда какая-то струна в душе натянута, как будто ждет своего момента, чтоб забренчать.

— Санацию, — весело воскликнул Бирюк, — санацию, Марина Игнатьевна, совести своей сама устраивай, а не жди, чтоб прислали со стороны!

— Ну, слава Богу, — сказала Марина, — вижу, у тебя хорошее предчувствие. Я верю в предчувствия.

Предчувствие, как и ожидали, не обмануло. Андрей Петрович воротился из обкома с новостью, в которой была и радость, и тревожная нота, как всегда при больших неожиданных переменах. Предстояло еще, сказали в отделе, утверждение на бюро обкома, но в общем дело было решенное: Андрея Петровича ставили секретарем парторганизации на швейной фабрике имени Воровского, где штат, работницы и инженерно-технический персонал, перевалил за тысячу человек. Причем намечалось создание швейного объединения с общей администрацией для всех предприятий швейного и ткацкого профиля, так что штат, по расчетам, увеличивался минимум в три раза.

Самое, однако, главное, по словам заведующего промышленным отделом, было не само по себе укрупнение, а изменение всего технологического процесса массового пошива одежды. Июльский Пленум ЦК партии принял постановление о дальнейшем подъеме промышленности и техническом прогрессе. На швейной фабрике Воровского при массовом выпуске изделий переход с одного фасона костюма или пальто на другой неизбежно вызывал остановку всего производственного процесса. От этого страдали и сами изготовители, и, что особенно важно, тысячи и десятки тысяч потребителей, которые предъявляли спрос на одежду разных видов, фасонов и мод.

Выйти из этого тупика можно было только путем создания многофасонного секционного потока, который дал бы возможность одновременно шить на конвейере одежду разных видов и фасонов.

На фабрике был пущен первый в Советском Союзе цех, в котором можно одновременно изготовлять десять фасонов одежды. Теперь задача, как формулировали в обкоме, состоит в том, чтобы частный, по сути экспериментальный, успех превратить в общепроизводственный. Для этого нужны новые конвейерные линии и сложное оборудование диспетчерской системы управления производством.

Когда Андрей Петрович рассказал об этом своей Марине, она схватилась за голову:

— Ой, Андрюша, да это же не твое, ты же в этом деле ни бельмеса!

Бирюк, хотя и другими словами, сам говорил это в обкоме заву промышленным отделом.

— Ну, а он? — спросила Марина.

— А он, — сказал Бирюк, — похлопал по плечу и говорит: «Ты кавалер Золотой Звезды. Учи других — сам научишься!»

Матвей Фабрикант, когда Бирюк сообщил ему новость, с ходу дал оценку и прогноз:

— Ну, Петрович, теперь ты в обойме. Рассчитывали, что пойдешь по строительной части, а партия решила, что швейпрому Бирюк нужнее.

Андрею Петровичу тон не понравился, сказал Фабриканту:

— Ты хохмочки свои, Мотька, оставь. Чувство у меня, знаешь, какое?

— Знаю, — кивнул Матвей. — А у Серго Орджоникидзе, когда Политбюро и товарищ Сталин поставили его, фельдшера, наркомом тяжпрома, какое чувство было, знаешь? И ничего, справился. Сейчас у нас что главное? Июльский Пленум определил: главное у нас сейчас — технический прогресс. Вот и налегай на инженеров, пусть обеспечивают технический прогресс. Четырнадцатого февраля открывается XX съезд партии. А ты за неделю до того, в крайнем случае за три дня, пусти на фабрике новую линию. Не только у тебя, у всего коллектива, сам понимаешь, какое чувство будет! И Марине Игнатьевне праздник будет.

На швейной фабрике, отозвалась Марина, без нее есть кому радоваться: полно баб. А насчет технического прогресса хорошо бы попросить Зиновия, чтоб из конструкторского бюро завода Кирова, станки которого идут за границу, привел на фабрику пару мозговитых ребят, пусть посмотрят, обязательно чего-нибудь сообразят по линии рационализации.

Матвей сказал, сообразят не сообразят, вреда не будет, а польза может быть, потому что сам по себе визит инженеров с завода Кирова, где впервые в мировой практике на координатно-расточном станке применен электроиндуктивный метод отсчета расстояния между заданными точками детали, наверняка встряхнет фабричных технарей.

Андрей Петрович, когда стал входить в дела фабрики и на техническом совете предложил проконсультироваться со специалистами по электронике из КБ завода Кирова, не нашел, вопреки ожиданию, энтузиазма, на который рассчитывал. Главный мотив был, как объясняли инженеры, в специфике швейного производства, где точность, конечно, нужна, но электроиндуктивного метода отсчета координат-расстояний между заданными точками на выкройках, по которым производится раскрой ткани, нет никакой надобности применять, если бы даже было возможно, потому что точность в швейном производстве исчисляется не в микронах, а с помощью сантиметра.

Зиновий и друг его Миша Кацнельсон из КБ завода Кирова, когда Бирюк привел их на фабрику и устроил встречу с технарями-швейниками, говорили после встречи, что ребята хорошие, но у всех одна болезнь: технофобия. Заряда технического прогресса, какой имелся у них, хватило на один цех, который был новым словом на экспериментальной стадии многофасонного пошива. Теперь нужны новые конвейерные линии, автоматическая телефонная станция для диспетчерской службы, свой, фабричный, радиоузел, сигнализация с командами управления, оповещения и оперативной корректировкой.

На производственном совещании, где присутствовали наряду с администрацией и инженерно-техническим начальством цеховые мастера и рядовые швейницы, секретарь парторганизации Бирюк еще раз заверил, что XX съезд партии фабрика встретит новым цехом многофасонного пошива, в создании которого примут участие, кроме наших фабричных инженеров и техников, опытные ленинградские специалисты, а подольский завод имени Калинина оснастит цех уникальными швейными машинами, недавно созданными заводскими изобретателями и конструкторами, но уже получившими признание за рубежом.

За три дня до начала съезда, как и намечали, был пущен новый цех. Митинг по поводу пуска провели прямо в помещении цеха, работницы оставались на своих рабочих местах и благодарили строителей за удобства, за освещение, как во дворцах, о каком еще вчера можно было только мечтать, а сегодня, в завершающие дни перед съездом, сказала закройщица Ангелина Щербань, это уже вошло в жизнь фабрики, как будто настоящее чудо по щучьему велению в наших русских народных сказках.

Весь январь и первую половину февраля Андрей Петрович чуть не дневал и ночевал на фабрике, где коллектив готовил к пуску новый цех. Марина несколько раз напоминала, что надо вплотную заняться строительством квартиры, иначе новоселье к съезду не получится, хотя осенью, когда начинали, рассчитывали, что получится.

Зиновий Чеперуха и Матвей Фабрикант тоже были заняты, каждый у себя на службе, делами, которых никак нельзя было отложить. Матвей говорил Марине, что со своим «Торгмортрансом» он несет предсъездовскую вахту на всех океанах и широтах.

Действительная же причина задержки, сказал Фабрикант Бирюку, была в том, что голубой унитаз и голубая раковина, которые должны были поступить из Марселя, прибыли в Одессу, но кто-то из пурицов успел наложить лапу. Кто именно, необязательно звать Шерлока Холмса, чтобы идентифицировать, объяснял Матвей, но лучше, Бирюк сам хорошо понимал ситуацию, не поднимать хипежа, не гнать волну, тем более что никакой пользы делу не будет, а можно только нарваться.

Катерина Чеперуха догадывалась, что задержка с квартирами произошла из-за туалета и ванной для Марины, сказала Зиновию, чтобы не набирал в рот воды, а потребовал ключи от своей квартиры, как подобает полноправному хозяину.

Зиновий выслушал молча, а потом вдруг разбушевался:

— Ты, Катерина Антиповна, воду не мути! Не надо лебезить, не надо кланяться в ноги, но благодарность, когда есть за что, надо чувствовать. Благодарность не унижает, а делает человеком, иначе холоп холопом и останется.

— А ты, Зиновий Ионыч, и есть холоп! Бирюк со своей Маринкой, когда взялись строить свои хоромы, тобою, — затрясла кулаками Катерина, — инвалидом Великой Отечественной войны, прикрывались: смотрите, какие мы заботливые, как радеем об одноногих воинах! Фоняк ты, а не воин. Говорят, хитрое племя, а ты посмотри на себя: да любой Ванька тебя в дураках оставит!

Гриша и Миша выскочили из своей каморки, во все глаза смотрели на папу-маму, Катерина схватила одного и другого за плечи, затолкала обратно, захлопнула дверь и приказала:

— Байстрюки, лежать в кроватях, а не то в углу место стеречь будем до самого солнышка!

Воротясь к Зиновию, Катерина, как будто вдруг подменили, обняла мужа, стала прижиматься, он, хоть не противился, видно было, держит себя в руках и ждет, пока жена сама угомонится, почувствует, что не к месту.

— Катерина, — сказал Зиновий, — моя вина: я первый на тебя накинулся. Но мой тебе совет: хочешь обличать — обличай, твое право. А тексты свои и лексику редактируй. Надеюсь, говорю понятно: редактируй.

— Не, не понятно. Но редактировать, — засмеялась Катерина, — буду. И вообще сама себе рот заткну, только бы муж любил и делал, как советовала жена, пока не навесила на рот себе замок. А с Бирюком, Зюня, последний раз говорю, ты себя не роняй. Он кто? Партийный дядька, надзиратель. А ты инженер, талантливый конструктор.

— Катя, Катя, Катерина — нарисована картина! Катя голову чесала, офицера дожидала! — Зиновий обнял жену, поцеловал в щеку. — Бирюк, какой приезжал из Берлина при Дегтяре, был один Бирюк. Теперь, три года как похоронили Дегтяря, другой Бирюк.

— Другой, — подтвердила Катерина, — хрущевский. А Хрущев, что ли, навсегда?

— Катерина, — погрозил пальцем Зиновий, — сказано было: баба, редактируй себя!

Спать легли вместе. Катерина прижалась к мужу, сказала, в первые годы казалось, никогда не привыкнет, что полноги не хватает, а вот привыкла.

— Думаешь об этом? — спросил Зиновий. Катерина молчала, казалось, засыпает или заснула, потом ответила, голос был не сонный:

— Думаю. И другое думаю: четырнадцатого числа собирались справлять новоселье. К съезду. Завтра четырнадцатое.

Вся страна ожидала этого дня, 14 февраля 1956 года, когда в Москве соберется XX съезд партии — первый съезд партии за все годы советской власти, на котором Сталин уже не мог присутствовать.

Съезд открыл первый секретарь ЦК товарищ Хрущев, предложил почтить вставанием память виднейших деятелей коммунистического движения Иосифа Виссарионовича Сталина, Клемента Готвальда и Кюици Токуда. Клемента Готвальда все хорошо знали, некоторые даже видели живого в Праге и Москве, а насчет Кюици Токуда по имени, без объяснений, было понятно, что японский коммунист, но конкретно лишь единицы представляли себе, какую Токуда играл роль, пока был живой. Съезд, как положено, в равной мере воздал должное памяти всех трех лидеров мирового коммунистического движения, почивших в промежуток времени между XIX и XX съездами.

В отчетный период, в особенности с марта тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, страна сделала большой шаг вперед в области народного хозяйства и роста благосостояния трудящихся. Повысилась реальная заработная плата рабочих и служащих, доходы колхозников выросли на сто процентов, то есть в два раза. Пошло в гору производство товаров народного потребления и повсеместно набирало темпы жилищное строительство, достижения которого многие семьи уже смогли почувствовать явственно на собственном опыте и в быту.

В отчетном докладе товарищ Хрущев указал, что все нации неизбежно придут к социализму, но, учил Ленин, придут не совсем одинаково, каждая нация внесет свою лепту в ту или иную форму демократии, в тот или иной темп социалистических преобразований. Необходимо, подчеркнул товарищ Хрущев, иметь в виду, что формы перехода от капитализма к социализму многообразны и отличаются в конкретных условиях одна от другой. На нынешнем этапе в некоторых странах рабочий класс мог бы завоевать большинство в парламенте, а это, в свою очередь, привело бы к тому, что мирное развитие социалистической революции протекало бы легче и быстрее. Марксизм-ленинизм не считал и не считает, что переход власти в руки трудящихся, в руки рабочего класса проходит только путем вооруженного восстания и гражданской войны.

В связи с директивами по шестому пятилетнему плану съезд указал партийным организациям на необходимость совершить крутой поворот к вопросам конкретного руководства промышленностью и хозяйственным строительством в целом. Съезд особо подчеркнул, что ЦК обязан обеспечить дальнейшее всемерное развитие советского социалистического демократизма, для чего необходимо всячески повышать и развивать творческую инициативу и активность трудящихся, энергичнее привлекать массы к широкому и всестороннему участию в управлении государством.

Хотя каждый имел возможность слушать передачи радио из Москвы и читать материалы съезда в газетах, на фабрике Воровского каждый день проводили в цехах пятнадцатиминутную информацию во время обеденного перерыва, чтобы работницы одновременно имели возможность съесть свою баночку супа, хлеб с котлетой или колбасой и кусочек домашнего пирога с яблочной начинкой.

Во дворе только один раз, в воскресенье, удалось провести беседу по материалам съезда с участием Андрея Петровича, который с головой ушел в дела фабричной парторганизации. Малая сказала, что хорошо понимает, какая нагрузка в эти дни ложится на плечи Бирюка по делам фабричного коллектива, но вспомнила при этом Дегтяря, который на своей обувной фабрике был занят в такие дни не меньше, однако всегда находил способ какое-то время уделить своему двору.

Бирюк ответил, он готов принять на веру каждое слово Малой, но не надо ждать у моря погоды, а надо приучать наших женщин — Лялю Орлову, Аню Котляр, Марину Бирюк, Катерину Чеперуху, — чтобы сами по газетам подбирали материал и намечали вопросы, на которые следует направить внимание, чтобы все могли чувствовать себя по линии двора в одном строю.

Орлова, когда Бирюк прямо предложил ей заранее подготовиться и провести следующую политбеседу, начала с того, что Дегтярь, незадолго до того как ушел от нас, тоже планировал сделать из нее беседчика, но при этом сам указывал, что по части политической грамотности ей требуются постоянная помощь и контроль со стороны компетентных товарищей.

Андрей Петрович обнял Лялю за плечи, от полной неожиданности она вся зарделась и вздрогнула, как будто ударило током. Андрей Петрович, то ли, занятый своими мыслями, не заметил, то ли не придал значения, сразу перешел к главному: если Идалия Антоновна признает его компетентным товарищем, будем считать, что он принял на себя обязанности, и пусть политбеседчик Орлова, когда потребуется совет или помощь, обращается без церемоний, по-товарищески.

— А по линии ответственности за кампанию по сбору пищевых отходов? — лукаво прищурилась Ляля.

Бирюк засмеялся: ну, если Малая не сможет разрешить все вопросы, тогда к нему, а по технической части с контейнерами — к Зиновию Чеперухе.

— Ах, товарищ Бирюк, — Ляля пожала плечами, как школьница, — но вы же знаете его Катерину, которая, если ей что-нибудь не понравится, может навести на человека своих духов, которых привезла из тайги. Ой, я так боюсь!

— А не надо, гражданка Орлова, бояться, — Андрей Петрович положил дружески руку на плечо. — Наши русалки и с водяными управляются!

— А я, — призналась Ляля, — и наших русалок, и водяных боюсь!

Ляля хотела заговорить насчет комнаты с кухней и санузлом, которую строили рядом с квартирой Чеперухи, но не решилась: по настроению был подходящий момент, но по теме никак не вязалось.

И тут случилось прямо чудо: Бирюк сам поднял вопрос и обещал, что через неделю, через две подтолкнет товарищей из горисполкома, чтобы дали определенный ответ насчет ордера на квартиру, которую его семья освобождает. А если ответа не дадут, тогда можно будет практически решать насчет квартиры, которую сейчас достраивают.

— Ах, Андрей Петрович! — зажмурила глаза Ляля. — Можно, я вас поцелую? Поймите меня правильно: у меня внутри сейчас такое делается, что надо обязательно дать выход, иначе я просто умру!

Андрей Петрович сказал Ляле, если вопрос стоит в такой плоскости, он не может допустить, чтоб была смерть по его вине, тем более такой женщины, пусть целует, и тут же сам поцеловал Лялю, которая подставила свои губы.

Получилось так неожиданно, что Андрей Петрович поначалу не знал, как реагировать, то ли рассердиться, то ли похулить себя за то, что допустил неловкость, но Орлова уже сама вытирала платочком след от помады, который остался у него над верхней губой. Андрей Петрович с силой отвел Лялину руку, вышло немного грубо, видно было, что вполне уже оправился, громко, по-солдатски, засмеялся и сказал, в общественной работе есть свои колдобины и водовороты, которые надо своевременно учитывать, а иначе могут застигнуть врасплох и засосать.

— Ах, — поморщилась Ляля, — вы говорите не свои слова, вы говорите чужие слова, как будто каким-то чудом подслушали. Я не хочу называть по имени: вы знаете, кого я имею в виду.

— Идалия Антоновна, — сказал Бирюк, в голосе появилась холодная нота, — не будем играть в фанты. Дег-тяря помним и будем помнить. А какие параллели подсказывает память Орловой, это личное дело Орловой. Лучше обсуждать с Малой, которая дольше общалась и больше знает. У двора сегодня свои дела. Что касается политинформации, если будут вопросы, повторяю, обращаться без церемоний.

Насчет сбора и хранения пищевых отходов Андрей Петрович напомнил, что приближается весна, вот-вот месяц март, уже и в феврале бывали дни с плюсовой температурой. Март у нас с ветрами, но теплый, так что забот прибавится. Насчет транспортировки, чуть что, бить тревогу, а не ждать, пока придется надевать противогазы.

Ляля вдруг прыснула со смеху, сама себя стала хлопать пальцами по губам, но не могла сразу остановиться и объяснить Андрею Петровичу, что вспомнила довоенные годы, когда во двор приходил инструктор Осоавиахима, женщины надевали маску противогаза, а коробку крепили к туловищу шпагатом, шпагат иногда не выдерживал, так был натянут, особенно у Оли Чеперухи с ее бедрами и животом, коробка падала на камни, тянула за собой гофрированную трубку, все в ужасе кричали, что человек сейчас задохнется, только мадам Малая сохраняла присутствие духа и категорически приказывала Оле: «Корова, маску не снимай! Отвинти трубку от коробки противогаза, потом опять привинтишь».

Андрей Петрович, когда узнал, отчего Лялю забрал такой смех, сам развеселился, хоть при этом немного взгрустнул: время идет, Малая уже не та, что была, да и мы уже не те, а перемены в нашей стране будут идти все быстрее и быстрее, но веселое всегда будет вспоминаться весело.

Через три дня Орлова подготовила политинформацию по докладу товарища Булганина о директивах XX съезда партии по шестому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР на 1956–1960 годы. Клава Ивановна чувствовала себя неважно, можно было остаться дома, не приходить, но сама объяснила, что такие вопросы, как повышение заработной платы низкооплачиваемым группам работников, упорядочение пенсионного обеспечения, сокращение рабочего дня до семи и шести часов требовали ее присутствия, так как понять по-настоящему, что имеешь уже сегодня и вдобавок получишь в ближайшие три-четыре года, можно только в сравнении с прошлым, а некоторые забывают и предпочитают говорить о том, чего им не хватает, а не о том, что они получили и получат дополнительно в ближайшие годы.

Женщины спрашивали, какое можно ожидать понижение цен первого апреля текущего года, и повторяли слух, который неизвестно откуда пошел, что вообще никакого понижения цен в этом году не будет.

Орлова сказала, она тоже слышала, но никаких сообщений в газетах и по радио не было, а гадать не хочет. Мадам Малая со своей стороны добавила, что правительство и так каждый год понижает цены, а зарплату при этом многим категориям повышает, так что можно только удивляться, откуда берутся ежегодно такие средства. Наши моряки загранплавания, которые бывают в Неаполе, в Марселе, Барселоне, Нью-Йорке, в один голос говорят, как там все дорожает на глазах не только каждый год, а каждые полгода. И простым людям, горько усмехнулась мадам Малая, не приходит в голову спрашивать, когда правительство, наконец, остановит и понизит цены, потому что все давно хорошо знают ответ: никогда!

Ляля спросила, какие еще вопросы будут по шестому пятилетнему плану. Дина Варгафтик сказала, подождем, что покажет первое апреля, а пока у нее вопрос к Малой и Орловой: сегодня, когда она ехала с Нового базара двенадцатым трамваем, она случайно прислушалась к разговору, который вели между собой две женщины интеллигентного вида, обе сели на остановке недалеко от медицинского института. Одна говорила другой, что Суслов и Микоян выступили на съезде против Сталина, который, в отличие от Ленина, не хотел считаться с другими вождями, принимал все решения сам, а тех, кто не соглашался с ним или просто не устраивал, убирал с дороги. Суслову и Микояну не дали договорить речь до конца.

Тося Хомицкая сказала, сегодня на Привозе она тоже слышала, что на съезде Микоян и другие, она не запомнила фамилии, критиковали Сталина, который приказывал Ежову и Берии, чтоб приняли меры к тем, кого Сталин укажет. Эти люди исчезали, одни сразу, другие через какое-то время, и никто из близких не знал, куда они девались, что с ними.

— Орлова, — сказала Клава Ивановна, — я сама буду отвечать на грязные слухи, которые принесли с Нового базара и Привоза обе кумушки, Дина Варгафтик и Тося Хомицкая. Первая, по ее собственным словам, случайно прислушалась к трамвайному разговору посторонних женщин насчет Суслова и Микояна, а вторая, тоже случайно, услышала, как на Привозе обсуждали выступление Микояна в Кремле. В одном и в другом случае речь идет о том, как оба выступали против Сталина. Но, во-первых, кто знал Суслова до войны и сразу после войны, если на руководящей работе в ЦК он появился в самые последние годы жизни Сталина и среди соратников его никогда не называли? Я не помню ни одного случая, — сказала мадам Малая, — чтобы Дегтярь вспомнил имя Суслова. Другое дело — Анастас Иванович Микоян. Еще при нэпе он был нарком внутренней и внешней торговли, а в тридцатые годы нарком пищевой промышленности, которую поднял на небывалую высоту. Все пищевики и миллионы советских людей не просто знали Микояна, соратника Сталина, но любили, как любили когда-то Кирова и Орджоникидзе, с которыми Микоян дружил, начиная с революции, всю жизнь до самой смерти. А Киров и Орджоникидзе были среди самых любимых, самых близких соратников Сталина. Так я спрашиваю вас: как Микоян мог выступать против Сталина и как можно было принести эти грязные слухи и клевету в наш двор! Мы не допускаем, что у Дины и Тоси был какой-то злобный или враждебный умысел. Но надо признать, что с тех пор, как не стало с нами Дегтяря, мы запустили общественную и воспитательную работу, которая всегда была у нас во дворе в центре внимания и держала его на нужной высоте, так что двор всегда мог служить примером для всего Сталинского района, а Сталинский район был и остается главным районом в Одессе. Орлова, я думаю, надо договориться с Бирюком, пусть сам проведет итоговое занятие по двадцатому съезду партии и затронет все вопросы, которые накопились и ждут ответа. Орлова поставила предложение на голосование, но мадам Малая сказала, голосовать в данном случае не надо, потому что у нас политбеседа, а не собрание, и надо все решить в рабочем порядке. Если будут какие-то технические трудности, она сама подключится и найдет способ договориться с Бирюком насчет удобного для всех времени, пусть люди успеют хорошо продумать и подготовить свои вопросы.

Ляля планировала на следующий вечер встретиться с Бирюком, рассказать подробно, как прошла политбеседа, и поставить в известность насчет слухов, которые Дина и Тося принесли с Привоза и Нового базара. Хотя рабочий день давно закончился, оказалось, что хозяин еще не вернулся домой и, по словам хозяйки, раньше полночи не вернется, как было все последние дни. Договорились, что Марина передаст Андрею Петровичу просьбу Орловой, а он либо сам, либо через нее сообщит, когда сможет встретиться с Лялей и выделить необходимое время, чтобы не приходилось вести разговор впопыхах.

Хотя формально никаких претензий не могло быть, у Ляли от визита осталось немножко неприятное чувство: можно было ожидать, что Марина предложит чашку чая, сама захочет поговорить насчет дворовых дел, тем более что в последнее время стала уделять заметно меньше внимания, но весь разговор ограничился конкретным вопросом, ради которого пришлось объясняться с хозяйкой через порог.

Никакой срочности видеться с Малой не было, но Орлова решила навестить ее, чтобы справиться насчет здоровья. По дороге она строго наказала себе не затевать никакого разговора по поводу приема, какой оказала ей Марина. Однако Клава Ивановна сама, когда узнала, что Бирюка не было дома, спросила, как встретила хозяйка, какой был разговор, Ляля замялась, было впечатление, норовит что-то утаить, и старуха, глядя в глаза, выдала полной мерой:

— Ты хочешь, чтобы Малая сама тебе сказала, как она тебя встретила? Я скажу: она держала тебя у порога и даже не пригласила присесть. Ты еще увидишь ее, когда она въедет в новую квартиру с унитазами и раковинами из Неаполя и Марселя. Но не надо здесь ставить знак равенства с Бирюком. Конечно, Бирюк не Дегтярь. Таких как Дегтярь делается все меньше…

— И скоро, — засмеялась Ляля, — совсем не будет!

— Смейся, смейся, — погрозила пальцем Клава Ивановна, — но к этому идет. Слава Богу, старуха Малая не доживет. Не думай, что я фантазерка, чтобы не сказать наивная дурочка или прямо идиотка. Я помню, еще мой Борис Давидович рассказывал, когда приезжал с коллективизации, что при Сталине не все было как надо, не все было правильно. А при Ленине? Ленин сам говорил, что делали ошибки. Но главное не преувеличивать, главное — вовремя исправлять. С Бирюком, какого мы видим сегодня, можно найти общий язык. Но что будет завтра? Орлова, если бы ты знала, какие камни лежат у Малой на сердце! А что еще будет, я даже боюсь произнести вслух. То, что сегодня болтают бабы на Привозе и Новом базаре, то завтра будут кричать на всех перекрестках, как говорили в старое время, во всю ивановскую.

Хотя в конце февраля съезд завершил свою работу и можно было ожидать, что Андрей Петрович не сегодня завтра назначит день, чтобы на политбеседе подвести итоги, никаких известий ни от него самого, ни от его Марины, которая твердо обещала связаться, не было.

В первых числах марта по городу пошли слухи, что на закрытом заседании в последний день съезда Хрущев сделал доклад о Сталине, в котором говорил о его преступлениях и ошибках, начиная с тех дней, когда, вопреки советам Ленина, Сталина назначили генеральным секретарем партии, и до самых последних дней его жизни, когда перед роковым мозговым ударом, как будто уже предчувствовал и торопился, он приказывал расстреливать сотни людей и готовился ссылать и расстреливать тысячи.

Многие вспоминали, как еще до болезни Сталина, в пятьдесят третьем году, стал распространяться слух, что всех евреев будут высылать из Одессы и других городов в Казахстан, в Сибирь, в Заполярье, чтоб, кто выдержит и останется живой, осваивали там пустынные земли и районы. Теперь люди прямо ссылались на своих знакомых железнодорожников, которые готовили на Товарной, на Заставе, на Сортировочной товарняки с нарами и теплушки для привилегированной категории евреев из числа ученых и специалистов, пригодных для использования на урановых разработках и в производстве плутония, необходимого для создания ядерного горючего и ядерных бомб.

Одесситы, которые в первые дни марта оказались в Тбилиси, когда там отмечали третью годовщину со дня смерти Сталина, привезли оттуда известие, что молодые грузины собрались на митинг у памятника Сталина, начались беспорядки, секретарь ЦК Мжаванадзе, сам грузин, вызвал войска, сотни людей были ранены и убиты. Раненых укрывали друзья и родственники, трупы убитых грузили на машины и развозили по моргам городских больниц.

На Привозе, где грузины имели свои места и продавали свежие овощи и фрукты, с одесситами были всегда самые хорошие отношения, хотя домохозяйки постоянно завидовали, что эти кацо и генацвали из своих мандарин, персиков и помидоров могут построить себе дома как в сказке. Грузины весело отвечали, что в самом деле могут построить за этот счет дома, как в русской сказке, на курьих ножках, без окон, без дверей, но в таких домах только русские могут жить, грузин не поселится ни за какие деньги.

В мартовские дни, почти до конца месяца, грузин на рынке было гораздо меньше, чем обычно, иногда буквально единицы, сами о себе говорили, что мингрелы и аджарцы, покупатели выражали сочувствие по поводу кровавых событий в Тбилиси, тут как тут оказывались рядом какие-то шустрые ребята, приценивались к овощам и фруктам, но не было случая, чтобы что-нибудь купили.

Аня Котляр раз в неделю делала базар на себя и на Адю, случайно встретила на Привозе Лялю Орлову, которая делала базар на одного человека, на саму себя, поделились своими впечатлениями и чувствами, оказалось, что у обеих, хотя в городе идет нормальная, как обычно, жизнь, на душе не проходит какая-то тревога, вроде что-то вот-вот должно случиться или уже случилось, а люди просто не замечают и остаются в неведении.

Аня еще немного задержалась в овощных и фруктовых рядах, чтобы найти для Ади грузинские персики, помидоры, которые он очень любит, а Ляля уже сделала покупки и пошла в сторону вокзала, где останавливается второй трамвай, чтоб побыстрее вернуться домой, где в этот день она затеяла у себя генеральную уборку.

Задняя площадка, как всегда, была плотно забита, хотя внутри вагона, между рядами сидений, можно было свободно, без толкотни, продвинуться вперед. В этот раз было даже свободнее, чем обычно, пассажиры сами старались расступиться, чтобы дать дорогу Жоре-профессору, который декламировал свои новые стихи на темы дня:

И вертухай, и заключенный

Похожи оба на людей:

Простим невинно осужденных

И заодно простим их палачей.

Пассажиры, хотя это было бы к месту где-нибудь в клубе или театре, а не в трамвае, стали аплодировать, с задней площадки послышался веселый голос:

— Давай, Жорик, давай: Микита заплатит тебе гонорар, получишь пожизненную пенсию и койку, чтоб было где свободно протянуть ноги!

Ляля сошла на остановке возле Успенской церкви и по дороге повторяла вслух Жорины стихи, чтоб не забыть и можно было дома записать на бумаге, показать Малой и Бирюку.

Клава Ивановна, когда услышала трамвайные Жорины стихи, сказала, пусть Орлова немедленно выбросит их из головы, как будто никогда не слыхала. Ляля не могла твердо обещать, потому что стихи уже хорошо запомнились и сами держались в памяти.

Бирюк, наконец, немного освободился на своей фабрике и через дворничку Лебедеву передал Орловой, что на этой неделе можно будет встретиться и обсудить дворовые дела.

На этой неделе, хотя намечали, не получилось, пришлось перенести на следующую неделю, на апрель месяц. Прошел слух, что на больших заводах — Январского восстания, Октябрьской революции, Кирова, Дзержинского и других — членам партии, наряду с ними были допущены и отдельные представители беспартийного актива, читали при закрытых дверях доклад Хрущева про Сталина на XX съезде. Говорили, что некоторые, особенно из числа женщин, не выдерживали, открыто плакали и были даже случаи истерики, когда доходили до тех мест, где речь шла о видных коммунистах, которых следователи подвергали непереносимым издевательствам и пыткам, потом расстреливали, а теперь выяснилось, что они ни в чем не были виноваты.

Марина, когда Андрей Петрович в общих словах пересказал ей секретный доклад Хрущева, который в полном объеме, специально для секретарей заводских и фабричных парторганизаций, читали в обкоме партии, некоторое время сидела неподвижно, как будто нашел столбняк, потом, хотя никак нельзя было ожидать, вдруг засмеялась и произнесла гортанным, вроде не своим, голосом:

— Ну что, товарищ майор: за что боролись, на то и напоролись. Теперь поди расскажи Малой, расскажи нашим бабонькам во дворе. Полковника Ланду пригласи, пусть поделится воспоминаниями. А вернется из лагеря старший Лапидис — и ему будет чего досказать. Ах, Андрюша, смотришь на меня, такая-сякая, а мне кричать, понимаешь, кричать хочется!

Марина обхватила себя руками, заплакала, кулаками вытерла слезы, сама про себя сказала, чего-то мамзеля разнюнилась, вспомнила слова из сказки Андерсена, которые повторяла Зиночке, когда дочь сильно переживала за героев: «Позолота сотрется — свиная кожа остается!»

На следующий день Бирюк встретился с Малой, она позвала Орлову к себе, за чашкой чаю, найдется и немножко вишневки, можно будет втроем обсудить, как лучше провести вечер вопросов и ответов по итогам XX съезда, чтоб у людей не оставалось впечатления, что стараются обойти острые углы.

— Бирюк, — сказала Клава Ивановна, — я уверена, все наши соседи уже знают про культ личности и доклад Хрущева больше, чем сам Хрущев и делегаты съезда.

Андрей Петрович засмеялся, он лично слышит впервые, но готов согласиться, что Малая знает ситуацию не хуже, чем знают в сером доме на улице Бебеля и на Куликовом поле, где обком и горком.

— Бирюк, — Клава Ивановна налила вишневку в рюмки, — ты сказал правду больше, чем сам рассчитывал: если бы Малую спросили, как надо, такого, как мы имеем сегодня, когда у людей за один вечер отняли то, что собирали и копили тридцать лет, такого бы не было. Запомни слова старухи Малой, ты еще не раз будешь возвращаться. Люди должны понимать: Сталин — это Сталин. Орлова, ты предупредила всех, чтоб собрались, или придется звать в последний момент?

Ляля ответила, что звать не придется: люди сами спрашивают каждый день, до каких пор будут переносить и откладывать. Собраться можно будет в коридоре, на втором этаже, где мраморная лестница и окна смотрят во двор. Места хватит на всех, хоть на двести человек. Наверняка придут из других дворов тоже: люди знают Андрея Петровича и хотят лично послушать.

Ляля оказалась права: пришли соседи и жильцы из других дворов, и в коридоре набилось столько людей, что многим пришлось стоять.

Андрей Петрович поблагодарил присутствующих за активное участие в общественной жизни двора и всего домохозяйства и выразил уверенность, что уже в самом этом факте кроется залог того, что мы идем в правильном направлении.

Ляля захлопала первая, некоторые поддержали, но большинство явно не одобряло, потому что пришли не для того, чтобы аплодировать, а для того, что поговорить о том, что волнует сегодня каждого.

Андрей Петрович сказал, что хорошо понимает и тех, у кого сами вырвались аплодисменты, и тех, кто воздержался, потому что у всех ныне одна забота: XX съезд осудил культ личности, который имел место в последние годы, включая XIX съезд партии и несколько месяцев после, вплоть до марта 1953 года. Теперь партия мобилизует народ и страну на полное преодоление и устранение всех последствий культа личности. Сохраняя все великие достижения минувших десятилетий социалистического строительства, каких не знала история человечества, мы продолжим и умножим их, идя дорогой, начертанной великим Лениным.

Андрей Петрович остановился, внимательно посмотрел людям в глаза, переводя взгляд с одного лица на другое, невольно задержался на девушке в очках, которая стояла у окна рядом с парнем, тоже в очках, было впечатление, она хочет задать вопрос, но оказалось, вопрос у парня: как могло получиться, что два десятилетия — в тридцатые, сороковые и начале пятидесятых годов — партия не замечала, что в стране культ личности, культ Сталина, по приказу которого убивали честных коммунистов и командиров Красной Армии?

— Я не спрашиваю вашего имени, — сказал Андрей Петрович, — а вот попробовали бы вы в те годы, в годы ежовщины, в годы Берии, задать такой вопрос. Знаете, где бы вы сейчас были?

— Знаю, — ответил парень, — вот потому и спрашиваю: кто поставил Ежова, кто поставил Берию и почему столько лет не замечали?

— Не надо передергивать факты, — с укором произнес Бирюк, — не надо: Сталин, когда вскрыли злоупотребления, расстрелял Ежова.

— И поставил Берию, — с ходу продолжил парень, — а расстрелять его досталось наследникам Сталина, до пятьдесят третьего года его соратникам и партийным камерадам, которые знали, что НКВД применяет методы физического воздействия, то есть пытки.

— А вы откуда знаете? — Бирюк прищурил один глаз, другой, наоборот, сделался совсем круглый.

— А земля слухом полнится, — спокойно, как будто сообщает известный адрес, произнес парень. — В пятьдесят третьем году Сталин приказывал бить врачей, а перед войной, в тридцать девятом, секретарям обкомов разъяснял, что ЦК ВКП(б) с тридцать седьмого года санкционировал методы физического воздействия в практике НКВД.

— А вы откуда такой отважный, никого не боитесь? — усмехнулся Бирюк.

— А моего отца, — сказал парень, — забили до смерти, когда я школяром был. А теперь извещение прислали, что вины на нем больше нет: реабилитирован.

— Ну вот, — воскликнул Андрей Петрович, — сами же говорите, что идет преодоление культа личности и его последствий, и приводите пример из жизни своей семьи!

Адя Лапидис поднялся, сказал, у него тоже есть пример: от отца пришло письмо, что рассчитывает скоро вернуться в Одессу.

Люди стали громко аплодировать, кто стоял рядом с Адей, пожимали ему и Ане Котляр руку, у нее на глазах были слезы, Иона Чеперуха сказал, что ее Иосифа тоже, не за горами день, реабилитируют, но он уже все равно никогда не вернется: мертвые не возвращаются.

У Ади Лапидиса был вопрос к товарищу Бирюку:

— Как могло получиться, — спросил Адя, — что больше 1100 делегатов XVII съезда партии, из общего числа около двух тысяч, было арестовано по обвинению в контрреволюционных преступлениях? Семнадцатый съезд — съезд победителей. Так?

— Так, — подтвердил Андрей Петрович.

— Получается, — сделал свой вывод Лапидис, — победил съезд контрреволюционеров, но на самом съезде ни сам Сталин, ни его соратники, включая тогдашнего первого секретаря Московского горкома партии Хрущева, на съезде не заметили, что победили контрреволюционеры. Так?

— Нет, — ответил Бирюк, — не так. Вы, Радий Иванович, занимаетесь софистикой и нам хотите навязать, хотя логика подсказывает всем, в том числе вам, что на съезде ВКП(б) контрреволюционеры не осмелились открыть свое истинное лицо. Другое дело после съезда…

Люди зашумели, видно было, что не всех устроило объяснение, Адя Лапидис тут же сделал новое заключение:

— Выходит, что скрытые контрреволюционеры, которых партия избрала делегатами съезда, голосовали за генеральную линию ВКП(б), за товарища Сталина, и получился таким образом съезд победителей.

Многие засмеялись, так ловко Адя все перекрутил, Андрей Петрович тоже стал смеяться и вспомнил слова Ленина насчет субъективной гибкости понятий, иначе говоря, всяких уловок и словесных трюков, которые, в отличие от диалектики, на самом деле есть софистика.

— Только что, — Бирюк указал пальцем на Адю Лапидиса, — все могли видеть своими глазами наглядный пример.

— Такие примеры, наглядные или ненаглядные, — удачно сыграла словами Клава Ивановна, — в этом дворе мы уже не раз когда-то слышали от наших философов и больше слышать не хотим. Хватит!

Соседи и гости из других дворов, многие поднялись со своих мест, громко аплодировали, а старый Чеперуха сложил руки рупором и закричал:

— Старая гвардия, есть еще порох в пороховницах!

Адя Лапидис, чтобы не остаться в изоляции, тоже аплодировал, но сразу, едва аплодисменты утихли, поспешил с новым вопросом к ведущему:

— Как могло случиться, — спросил Адя, — что с тридцать седьмого года и до самого нападения фашистской Германии Сталин, по клеветническим обвинениям, проводил истребление командиров и политработников Красной Армии? В результате репрессий погибли три маршала из пяти, из шестнадцати командармов — четырнадцать, две трети всех командиров дивизий и больше половины комбригов. Погибли все заместители наркома обороны, одиннадцать человек, и семьдесят пять из восьмидесяти членов Высшего военного совета. Тридцать пять тысяч человек, тридцать пять тысяч, — повторил Адя, — почти половина всего командного состава Красной Армии, начиная с командиров рот и батальонов, были расстреляны или попали в тюрьму. Что это было: заговор?

— Лапидис, — громко приказала Клава Ивановна, — сядь на место и немедленно закрой свой рот! А иначе…

— А иначе, Малая, — остановил Бирюк, — давай будем помнить: тридцать седьмой год был — больше не будет. А вам, Радий Иванович, вопрос: откуда идут цифры по кадрам Красной Армии на предвоенные годы, начиная с тридцать седьмого, которые вы здесь только что приводили? Из каких источников: из наших или из закордонного эфира?

Адя задумался, видно было по выражению лица, что решает, отвечать или не отвечать, Аня Котляр сделалась бледная как смерть, в коридоре стояла тишина, как будто вмиг опустел и не осталось ни души.

— Из обоих источников, — твердо сказал Адя, — из нашего и из эфира.

— Нашего? — переспросил Бирюк.

— Нашего, — повторил Адя, — доклад Хрущева на двадцатом съезде. А эфир — Би-би-си.

— Би-би-си, — сказал Андрей Петрович, — английское радио, антисоветская волна.

— Хрущев и Булганин, первый секретарь ЦК и глава правительства, оба сейчас в Англии, — сказал Адя, — встречаются с Иденом, Черчиллем, в Букингемском дворце были гостями королевы Елизаветы. Никита Сергеевич выступал перед британскими военными моряками, объяснял им, что теперь линкоры и крейсеры — это плавающие гробы, а будущая война — война ракет. Госпоже Идеи, жене премьера, открыл секрет, что наши ракеты не только могут достать Британские острова, но и полетят дальше. Она сразу и прикусила язык. Меня лично, — заявил Адя, — программа Би-би-си наполнила гордостью за наших вождей, за нашу страну.

Парень и девушка в очках, гости из другого двора, сказали, они тоже слушали эти передачи Би-би-си и получили интересную информацию, в дополнение к нашему московскому радио и московским газетам. Вчера пили на улице газированную воду с сиропом, лотошник рассказывал покупателям, что у одного прохожего радио торчало прямо из кармана, передавали программу Би-би-си, как Черчилль, когда за обедом сидели рядом, говорил Хрущеву насчет осуждения культа личности, что люди обычно консервативны, надо проводить осторожно, постепенно, а не вдруг, чтобы не обжечься.

— Где ж это, — весело спросил Андрей Петрович, — на какой улице вы нашли такого лотошника-информатора, что, небось, сам слушал передачи Би-би-си, а взваливал на какого-то случайного прохожего!

Шутка всем понравилась, люди смеялись, Андрей Петрович одобрил реакцию соседей и гостей, отметил, что здесь проявляет себя здоровая оптимистическая природа советского человека, строителя коммунизма, который способен справиться со всеми нагрузками, какие бы действительность ни взваливала на него.

Когда беседа кончилась, Клава Ивановна сказала Андрею Петровичу, что по настроению получилось неплохо, но по вопросам и репликам у нее было такое чувство, как будто попала к чужим людям, в чужую компанию.

— Малая, — сказал Бирюк, — с младшим Лапидисом будет отдельный разговор, тем более что старший Лапидис возвращается из лагеря.

Дома Марина сообщила новость: Матвей получил из Марселя голубой унитаз, биде и раковину. До Первого мая закончим установку. Насчет новоселья Марина сказала: не то время, справлять не будем.

Хотя Адя предупредил Клаву Ивановну, что со дня на день можно ожидать возвращения отца, все равно получилась полная неожиданность. Когда раздался звонок и она отворила дверь, перед ней стоял тот самый Лапидис, с которым виделись в последний раз почти двадцать лет тому назад.

— Лапидис! — успела вскрикнуть Клава Ивановна, с ногами, как будто ударили сзади под коленками, произошло что-то непонятное, то ли сами оторвались от пола, то ли наоборот, пол оторвался и оставил тело без опоры, но удержаться удалось только благодаря тому, что Лапидис успел тут же подхватить под мышки и не отпускал до тех пор, пока не вернулись силы и способность твердо стоять на ногах.

— Малая, — сказал Лапидис, — лицом ты немножко изменилась, но штуки, я думаю, какие у тебя были, такие и остались. Помнишь, как у Ани ты требовала записку, которую она получила от Вани Лапидиса? Так вот, теперь ты уже не сможешь требовать: Иван Лапидис прописывается у Ани Котляр.

— Лапидис, — Малая заплакала, голова немножко тряслась, — если бы ты знал, какая я сегодня счастливая: ты живой! Господи, ты живой, и голос у тебя такой, как был, и глаза нахальные, открытые, ничего не прячут, никакой хитрости, все на виду! Боже мой, кто может поверить, что человек из лагеря, двадцать лет как один день! Я всегда говорила Дегтярю: Овсеич, ты не видишь Лапидиса, ты не так его видишь, как надо, как он заслуживает!

— Малая, — сказал гость, — Овсеич видел Лапидиса как надо, как заслужил. Сначала мне дали по АСА пустяк: пять лет. АСА — это…

— Можешь не объяснять, — перебила Клава Ивановна, — Малая сама знает: антисоветская агитация. Малая все знает.

Не, покачал головой гость, не все. Потом, во время войны, когда срок кончился, надо было Лапидиса выпустить, отправить на фронт, по приговору ОСО — Особое Совещание, оба слова с большой буквы, — дали еще десять лет с отбыванием в Свитлаге, на Колыме, Северо-восточные исправительные трудовые лагеря, Лапидис там был нужнее, чем на фронте. Овсеич в этот раз был ни при чем.

— Иван, — с укоризной произнесла Малая, — уже четыре года его нет среди нас, а ты по-прежнему имеешь зуб на него.

— Товарища Сталина среди живых тоже нет уже четыре года, а разговор идет каждый день, — весело подмигнул Лапидис, — как будто сколько ни говорим, а не можем никак наговориться.

— Ой, Иван Анемподистович, — тяжело вздохнула Малая, — я вижу, какой ты был, такой ты и остался.

Лапидис, как будто какой-то парубок или кубанский казак, для полного сходства не хватало только гармошки в руках, запел немножко хмельным голосом:

Каким ты был, таким остался,

Орел степной, казак лихой!..

Зачем, зачем ты снова повстречался,

Зачем нарушил мой покой?

— Малая, — скомандовал гость, — подхватывай:

Зачем, зачем ты снова повстречался,

Зачем нарушил мой покой?

Хотя песня была из послевоенного кино, у Клавы Ивановны, когда подпевала, было такое ощущение, вроде опять, как двадцать лет назад, сидят в форпосте и вместе поют песни, от которых на душе одновременно и сладко, и немножко грустно:

Каким ты был, таким ты и остался,

Но ты и дорог мне такой.

— Малая, — сказал Лапидис, — я слышал, что форпост, который забрали под жилье, опять возвращают пионерам. Если перестройка потребует, можешь рассчитывать на участие инженера-строителя Лапидиса, как было двадцать лет назад, когда прачечную переделывали в пионерский форпост.

Клава Ивановна ответила, что решение есть, но надо сначала выселить Федю Пушкаря, которому обещали предоставить жилплощадь. Главное слово здесь остается за Бирюком, который после Дегтяря занимает во дворе его место.

— Лапидис, — сказала мадам Малая, — ты должен с ним познакомиться и проведем во дворе встречу с соседями.

Гость молчал, видно было, что обдумывает предложение, которое только что услышал, хозяйка немножко удивилась, что требуется столько времени для ответа, готова была подтолкнуть, но оказалось, что уже нет надобности.

— Малая, — сказал гость, — никаких встреч устраивать не будем. Одна сторона дела: экс-зэк Лапидис не хочет. Другая сторона: преемник Дегтяря, товарищ Бирюк, не хочет.

— Лапидис, — Малая провела пальцем черту в воздухе, — не расписывайся за других!

Гость вынул из кармана красивый роговой гребень с большими зубьями, положил на ладонь, поднес хозяйке и сказал:

— Малая, причесывайся на здоровье много лет, зэк Лапидис специально для тебя выпилил из оленьего рога.

У Клавы Ивановны выступили на глазах слезы:

— Поклянись здоровьем, что специально для Малой.

— Клянусь, — сказал Лапидис, — не встать мне с этого места, если вру!

Хозяйка открыла шифоньер, достала с верхней полки бутылку вишневки, поставила на стол:

— Выпьем до самого дна, хочу напиться пьяной один раз в жизни, потому что, как у нас с тобой сегодня, Иван, бывает один раз в жизни и не повторяется. Если бы Дегтярь дожил и мог видеть своими глазами!

— Тогда бы, — засмеялся гость, — Лапидис не мог увидеть своими глазами. Малая, каравай, каравай — кого любишь, выбирай!

Хозяйка тоже засмеялась, видно было, что совсем захмелела, сказала пьяным голосом:

— Малая всю жизнь выбирала, а теперь пришел Хрущев и говорит: неправильно, старуха выбирала, а со мной будешь правильно выбирать. Иван, сиди сколько хочешь, а я должна лечь.

Насчет Бирюка, что будет против вечера встречи с соседями, Лапидис оказался прав. Познакомились на квартире у Зиновия Чеперухи, Катерина приготовила все, как для почетных гостей: бутылка перцовки, на огромном блюде разложила две дюжины лиманских бычков, тонкими ломтями нарезала копченую грудинку, помидоры и огурцы парниковые, по вкусу не хуже полевых. Зиновий хотел пригласить и Адю, но Катерина встала на дыбы: ни за что, обязательно какие-нибудь фу-ты ну-ты выкинет!

Насчет трудоустройства соседа, инженера-строителя, Бирюк обещал поговорить с Матвеем Фабрикантом, Зиновий — навести справки у себя на заводе Кирова, где квалифицированным строителям цену знают.

— Вы, Иван Анемподистович, — спросил Бирюк, — в Свитлаге по специальности были заняты?

С весны пятьдесят третьего года по специальности, строил дома в поселках, сказал Лапидис, а до этого больше с тачкой приходилось в золотых забоях.

— Трудно было? — в вопросе Бирюка звучала и догадка: трудно.

— Работа с горными породами, — пожал плечами Лапидис, — всегда нелегкая работа. А было ли как-то особенно трудно? Как всем, так и мне: не труднее, не легче. Как всем.

— Мы ожидали вас в прошлом году, сразу после двадцатого съезда, — сказал Бирюк. — По какой причине произошла задержка?

— Да ни по какой, — усмехнулся Лапидис, — просто в конторах не справлялись с канцелярской нагрузкой. Дело известное: как на воле, так и там, в колымских лагерях.

Катерина сказала, дважды, весной и летом, она ездила с отцом на Колыму. У людей представление, что дикий край, земля покрыта мхами да лишайниками, а на самом деле такую красоту, как там, где над головой громадное-громадное небо, а под ногами столько всяких цветов, что в словаре не найдешь всех слов, чтобы различить по колеру и оттенкам, нигде больше не увидишь. Куст рябины низкорослый, а ягоды, светло-желтые, сочные, такого размера, что пойди поищи у нашей красной рябины, хоть до неба достает.

— Да, — подтвердил Лапидис, — весной, когда пригреет солнце, и летом красота такая, что сам себе не раз говорил: если бы не лагерники, не зэки, кто б из людей мог увидеть эту красоту!

— Придет время, — засмеялся Зиновий, — советские люди будут туда ездить на экскурсию, за экскурсовода дадим им Катерину Антиповну, чтоб могли вместе собирать гербарии для учебных кабинетов по биологии и истории СССР.

— Гербарий из Магаданского края для кабинета истории СССР, — сказал Бирюк, — это ты, Зиновий Ионыч, неплохо придумал. Иван Анемподистович, на какой срок потянула бы такая задумка во времена Ионы Овсеича?

— Думаю, — ответил Лапидис, — на такой, как во времена Иосифа Виссарионовича. Ну, а сегодня у нас Никита Сергеевич. Выпьем за Никиту Сергеевича.

— Вот это от души, по-нашему! — воскликнул Бирюк. — А кто первый вспомнил? Сосед Иван Лапидис, вчера еще колымский старожил. За Никиту Сергеевича!

Подняли стаканы, Катерина за компанию, бычки, сколько было, все ушли. Хозяин выставил вторую бутылку перцовки, Бирюк предложил выпить за новую квартиру Зиновия Чеперухи, и чтоб у всех наших людей было не хуже.

Марине, когда вернулся домой после встречи, Андрей Петрович признался, что не хотелось идти, все внутри бунтовало, а на поверку обернулось по-другому: Иван Лапидис, которого в свое время засадил Овсеич, оказался хороший мужик. Ну, понятно, полностью не открывается, по отдельным словам, по репликам чувствуется, нет мира под оливами, но мужик прямой, с характером, сын, Адя, пошел в него. Ну, папа-то грек, а мама была еврейка.

— Тут, Марина Игнатьевна, — засмеялся Бирюк, — как ни крути, ни финти, а надо брать в расчет: серединка на половинку.

— Ты, Андрюша, — поморщилась Марина, — сходи в ванную, прополощи рот, а то от перегара твоего деваться в комнате некуда.

— А ты, Марина Игнатьевна, — вдруг взъершился Бирюк, — садись на голубой свой унитаз и облейся одеколоном Коти!

— Духами Коти, — поправила Марина. — Да от тебя только того и жди — дождешься!

— Дождешься, — веселая нота вернулась к хозяину, — планируют вот открыть в городе не то «Березку», не то валютный подберёзовик.

— Ты, Андрюшенька, — предложила Марина, — спать сегодня ложись в спаленке, откроем окно, а я в светелке, мне завтра рано вставать: полугодовой отчет по бухгалтерии готовим.

Утром Марина, пока принимала у себя в ванной душ, включила радио. Передавали, что с 22-го по 29 июня в Москве проходил Пленум ЦК. Пленум заслушал доклад товарища Хрущева «О положении в партии» и принял резолюцию, осуждавшую антипартийную группу Маленкова, Кагановича, Молотова и примкнувшего к ним Шепилова. Все четверо выведены из состава ЦК и освобождены от государственных постов, которые занимали.

— Андрюша, просыпайся! — закричала Марина. — Ты слышал, что в Москве делается!

Андрей Петрович встал, надел спортивный тренировочный костюм, который по утрам был за домашнюю одежду, жена вышла из ванной в махровом халате, наброшенном на голое тело, сели друг против друга в кожаные, с фигурными подлокотниками кресла.

Марина, все еще взвинченная, вмиг угадала, что для мужа никакой новости в передаче московского радио не было, знал об этом уже неделю назад, когда шел в Москве Пленум.

— Знал, — скривилась Марина, — да открыть супруге не фасон партийцу.

— Сегодня, — сказал Бирюк, — у нас четвертое июля. Две недели назад, в двадцатых числах июня, Президиум ЦК сместил Хрущева, гадали, то ли поставить министром сельского хозяйства, то ли отправить новоселом на целинные земли. Не угадали, — засмеялся Бирюк, — получилось как в басне Крылова: «Ан в деле вышел оборот совсем не тот». Хоть в компании с хитроумным Лазарем, просчитались Вячеслав Михайлович с Георгием Максимилиановичем. Самим нынче придется прописываться на целине, а то и подальше.

— Ты что, — всполошилась Марина, — неужто на Колыму загонят?

— На Колыме, — ни к селу, ни к городу стал расписывать Андрей Петрович, — весной и летом, знаешь, какая красота. Другого такого места не найти. Спроси у Катерины-чалдонки, спроси у Лапидиса. Катерина туда экскурсии будет водить.

— Шутишь, товарищ майор. Ой, — воскликнула Марина, — дошутимся!

Через десять минут примчалась старуха Малая, в халате, шлепанцы на босу ногу, забарабанила в дверь, как на пожар:

— Бирюк, ты слышал, что передавали из Москвы по радио: Молотова, Кагановича и Маленкова сняли с работы! Микита сказал, что антипартийная группа и надо всех троих отстранить от руководства. Бирюк, я тебя спрашиваю: как такое может быть, Молотов и Каганович тридцать лет были на самых ответственных постах и лучше всех справлялись со всеми заданиями, которые давала им партия. Лазарь, когда строили в Москве метро, мой сын работал там, сам рассказывал мне, всегда как первый друг поддерживал Микиту и подталкивал вверх!

— Малая, — сказал Бирюк, — ты не спрашиваешь, а сама отвечаешь на вопросы Малой. Марина, налей нам чаю и сделай двойку бутербродиков с сыром. А теперь, Ивановна, слушай. Твои Молотов, Каганович, Маленков, Шепилов сбоку припека, на заседании Президиума ЦК честили Хрущева таким-сяким — волюнтарист, подорвал международный авторитет партии, в вопросах экономики самочинно хочет навязать нам свои скороспелки — дадим, если покается, пост по сельскому хозяйству, пусть покажет свое умение и сметку, а дальше поглядим.

— А что глядеть, — схватилась Малая, чуть не опрокинула на себя чашку с чаем, — когда рассказывает сказки барона Мюнхаузена: догоним в три-четыре года Америку по мясу, по маслу, по молоку! Догоним, — притворно засмеялась гостья, — если покажет, как одним шомполом прострелить дюжину куропаток и вдобавок полдюжины коров!

Андрей Петрович хотел ответить как следует, но невольно, когда Марина стала смеяться, сам заразился общим настроением и дружески похлопал гостью по плечу:

— Ну, Малая, тебе в цирке выступать с уроками политграмоты, на галерке успех обеспечен. А партия с тобой не согласна. Партия сказала Хрущеву: доверяем тебе, Никита Сергеевич, поддерживаем, руководи, как руководил, антипартийную группу гони с дороги, пусть не путается под ногами, не мешает держать шаг.

— Бирюк, ой, Бирюк, — покачала головой Малая, — держать шаг — это еще не все, надо хорошо видеть, в какую сторону шаг, а иначе будем топать, куда глаза глядят, пока не дотопаемся. Как скинули Молотова, Кагановича, Маленкова, так чуть что будем скидать всякого, кто не угодил или не пришелся по вкусу. Бирюк, ты можешь хлопать ушами и улыбаться, но я чувствую здесь, — гостья ткнула себя пальцем в левую грудь, — пройдет какое-то время, сам сможешь убедиться, старуха Малая предчувствовала, сердце подсказывало ей.

Марина, которая сидела молча и слушала, неожиданно поддержала гостью:

— Клава Ивановна, если хотите знать, не только вам сердце подсказывает. Андрюша, не смотри на меня такими глазами: сердцу не прикажешь.

Когда Малая ушла, Андрей Петрович сказал жене:

— Накаркала старуха. Да и ты хороша, тоже в ворожки подалась.

— Андрюша, — Марина смотрела широко открытыми глазами, отчужденно, — ты не знаешь, не понимаешь этого чувства, у мужчин его нет, а у женщин есть. Женщины — от природы гадалки. Вот, прямо сейчас будет тебе звонок и важная новость.

Бирюк невольно замер, уставился на телефон, но никакого звонка не было, рассмеялся и махнул рукой:

— Ну что, госпожа гадалка, отдай полтинник: не угадала.

Минут через пятнадцать телефон зазвонил, Марина подняла трубку и тут же передала мужу.

Звонили из обкома: в десять ноль-ноль быть в приемной у первого секретаря.

Марина стояла бледная, сама не своя, глухим голосом сказала:

— Ну вот, теперь будешь верить.

Андрей Петрович подошел, обнял жену, поцеловал в одну щеку, в другую и твердо произнес:

— Не верил, мадамочка, и не буду верить: случайное попадание. Теория вероятностей. Артиллерийская наука.

Сбросив тренировочный костюм, Бирюк быстро переоделся, надел пиджак с Золотой Звездой и запел громко, как в солдатском строю:

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет отчизна нас!

Из сотен тысяч батарей

За слезы наших матерей,

За нашу родину — огонь! огонь!

В приемной у первого сидели люди с папками, ждали приема, тут же, после звонка, секретарша пригласила:

— Заходите, товарищ Бирюк.

Первый встал из-за стола, пожал руку, сказал:

— В нашем распоряжении четверть часа. Думаю, уложимся.

Сразу пошел разговор о главном. Хозяин поставил в известность, что с первого июля вступил в силу принятый седьмой сессией Верховного Совета СССР закон о перестройке управления промышленностью и строительством. В числе других создан Одесский экономический район со своим Советом народного хозяйства. Годовой выпуск валовой продукции свыше семи миллиардов рублей. В два раза, до двух миллиардов рублей, увеличивается объем продукции промышленности местного подчинения, которой переданы полтораста государственных и более ста кооперативных предприятий.

— Бирюк, — сказал первый, — областная парторганизация ставит тебя на важнейший участок: промысловую кооперацию. Будешь у нас красным миллиардером. Знаешь, что такое миллиардер? Болгарские товарищи объяснили мне: миллиардер — это человек, который начинал простым миллионером. Давай приступай, товарищ простой миллионер.

Шутка понравилась всем, кто присутствовал при разговоре, пожелали держать высоко знамя нашей одесской промысловой кооперации, у которой в биографии средиземноморская торговля и незабываемое порто-франко.

Сыну Алексею и Зиночке, дочке, новость понравилась, выразили уверенность, что папа обязательно будет министром, а Марина, то ли от неожиданности, то ли от волнения, срывающимся голосом стала твердить, что никому это не надо, в промкооперации вокруг всякие цеховики, гешефтмахеры, и голова постоянно пухнет, как быть в ладу с государством, у которого промкооперация — бельмо на глазу еще с нэпа.

Матвей Фабрикант, когда Марина при нем повторила все, что думает насчет нового назначения мужа, сказал, что цеховики и гешефтмахеры есть не только в промкооперации, но и в госсекторе, хоть называются по-друтому. Кавалер Золотой Звезды Бирюк для того и ставится, чтобы каждый хорошо знал свое место.

Одесский облпромсовет, если сравнить по экономическим параметрам, к примеру, с соседней Молдавией, — это целое республиканское министерство.

— А ты, Марина Игнатьевна, — Матвей склонил голову, — в глазах какого-нибудь зарубежного бизнесмена — госпожа министерша.

Андрей Петрович сделал вид, что недоволен табелью о рангах, которую нарисовал Матвей Фабрикант: получается, что он будет состоять управляющим при госпоже министерше, поскольку сам еще не министр.

Фабрикант сказал, не следует слишком переживать, почти английская ситуация: принц Филипп состоит мужем при королеве Елизавете.

Марина ушла к себе, остались вдвоем в кухне, хозяин поставил на стол четвертинку, налил в стопки с толстым дном, привез в свое время из Германии, казалось, вдвое больше, чем было на самом деле, чокнулись без слов, взяли по воловану с красной икрой и с крабом.

— Ах, — сказал Мотя, — и кто эти гадости выдумал, чтоб ему хорошо было на том свете, сколько жить будет. Гений!

— Матвей, ты готов пойти со мной, скажем, председателем научно-технического совета? — спросил Бирюк. — Надо оборудовать и оснастить промкооперацию, чтоб артельщики наши, красные кооператоры, могли чувствовать: в двадцатом веке живем.

— А долго нашим артельщикам, красным кооператорам, осталось жить, Андрей Петрович? Товарищ Хрущев сказал, надо держать курс на укрупнение, на специализацию артелей. А вообще, что она, промкооперация, по мнению Никиты Сергеевича? Рассадник мошенничества и жульничества. Надо возвысить до уровня государственной собственности. Антипартийная группа — Маленков, Каганович, Молотов — стояла за то, чтоб артели сохранить. А теперь кто будет стоять?

— А мы с тобой, Матвей Ананьевич, и будем стоять. Ферштеен?

— Натюрлих, — сказал Матвей. — А сколько сможем стоять?

— А сколько сможем, столько сможем, — сказал Бирюк. — В промышленном отделе обещали года три-четыре. А я думаю, что не управимся в три-четыре года, и в пять не управимся, так что запас времени имеется.

— А ежели в три года управимся, гражданин начальник? Я не артельщик, не кооператор. Кустарей, одесский мальчик, уважаю с детства. Независимые, гордые были люди. Работал у нас на углу Абрам Шапиро, латки клал на модельную женскую обувь. Художник: старая туфля через латку и задник получала новое лицо.

Андрей Петрович налил по второй, взял бутерброд с селедкой, прожевал старательно, сказал Матвею:

— Кончай свои хохмы. Разговор по делу. Партия посылает в артель. Идешь со мной или не идешь? Ты, Хана-ныч, нужен артельщикам, кооператорам, душа об них будет у тебя болеть. У евреев кооперация — две тыщи лет в крови.

— Больше, — кивнул Матвей, — две с половиной тыщи, с пророков. Кибуцы в Израиле начали по аграрному профилю, а сегодня деревообделочные предприятия, чесальные машины для хлопка, упаковочные механизмы, бойни, консервные заводы, кожа всех видов: обувная, галантерейная, техническая.

— Ты, Мотька, — засмеялся Бирюк, — в командировку, что ли, просишься? Придет время — будет тебе командировка на историческую родину, за опытом к библейским кооператорам.

Марина вошла в кухню, успела услышать последние слова и с ходу заявила, что тоже хочет в командировку на Святую землю, к библейским колхозникам. Люди в те времена знали не меньше нашего, не грех поучиться у тех, кто не все позабыл.

Насчет промкооперации для себя лично, сказал Матвей, надо побалакать с родней, а то жена грозит бросить: и так, говорит, горишь на работе, записываться к тебе на прием надо.

— А и Лильке твоей, — тут же придумала Марина, — найдем место по художественному промыслу, будет своими куклами людям нести в дом эстетическую красоту и радость.

В промышленном отделе обкома Андрею Петровичу дали неделю, чтоб без спешки мог передать свои дела на швейной фабрике и уделить какое-то время другим вопросам, которые тоже не решаются с кондачка.

В горисполкоме, наконец, утрясли вопрос с ордером на жилплощадь, которую держали в резерве после того, как Бирюк с семьей перебрался в новую квартиру. Насчет Ляли Орловой с самого начала было ясно, что шансов мало, но только в минувшем месяце окончательно отказали и поставили в известность, что ордер выдан Маргарите Израилевне Бляданс, вдове репрессированного коммуниста, которой после XX съезда был посмертно реабилитирован.

Поскольку имя Орловой было все эти месяцы постоянно на слуху, хлопцы в горисполкоме сами предложили, что новую комнату с кухней и санузлом, построенную на третьем этаже, где прежде были мануфактурные склады, внесут в титульный список и дадут Орловой ордер на жилплощадь.

Во дворе не надо было объяснять, каждый хорошо понимал сам, что ордер Ляля могла получить только благодаря вмешательству Бирюка, который в этом случае полностью сдержал свое слово. Малая вспоминала, что предыдущую жилплощадь, когда умер старик Киселис, Ляля получила двадцать лет назад по ходатайству Дегтя-ря, и в этом, говорила она, живые могут своими глазами видеть эстафету поколений в нашем дворе.

Новые жильцы, Маргарита Израилевна и ее дочь Жанна Андреевна, произвели на Малую хорошее впечатление.

Андре Бляданс, покойный муж Маргариты Израилев-ны, был французский моряк, коммунист, в 1919 году, французская эскадра стояла тогда в Одессе, участвовал в восстании на кораблях Антанты. Друг Жанны Лябурб, он чудом остался в живых, когда она была расстреляна вместе с другими членами «Иностранной коллегии». О Жанне Лябурб Ленин говорил, что ее имя известно всему французскому пролетариату и стало лозунгом борьбы против мирового империализма.

— Нашу дочь, — сказала Маргарита Израилевна, — в память о ней мы назвали Жанной. А старший мой внук, Люсьен, носит имя своего прадеда, парижского коммунара. Вот такая у нас эстафета поколений.

Андре закончил институт в Одессе, работал инженером на судоремонтном заводе имени Марти, два раза его посылали в командировку в Марсель, на верфи и доки, где у него были старые, еще со школьных лет, друзья.

— Он всегда, — улыбнулась Маргарита Израилевна, — как специалист был на хорошем счету. Получал всякие награды: значки, грамоты, премии. А в тридцать восьмом году, летом, его вдруг арестовали. Жанночке было тринадцать лет. Больше мы его не видели. А теперь его реабилитировали. Дали нам квартиру здесь во дворе. Я учительница музыки. Обещали, когда будет возможность, дать отдельную комнату, чтоб можно было поставить инструмент и заниматься с детьми, которые не все могут поступить в музыкальную школу, а мамы хотят, чтобы умели играть на фортепиано. Мадам Малая, вы хорошо помните, как в старое время в центре Одессы с каждого этажа можно было слышать гаммы, которые дети должны были разучивать с утра до вечера?

— Еще как помню, — засмеялась Малая, — моя мама стояла у меня над головой и сама тыкала пальцами в клавиши, чтобы я повторяла за ней, пока октава не получалась как надо и rfe резало слух. Но я смеюсь сейчас не только поэтому.

— Не только поэтому? — удивилась Маргарита Израилевна, было впечатление, что немного встревожена. — Да, в жизни всегда было много смешного.

— Вы говорили, что ваш покойный муж, Жанночкин папа, был из Марселя и в советское время получал туда командировки, чтобы лучше познакомиться с работой в доках. А сегодня, — сказала Клава Ивановна, — вы получили ордер на квартиру, хозяйка которой, Марина Бирюк, тоже имеет связи с Марселем: для ванной в новой квартире ей привезли голубой унитаз и биде из Марселя. Такое совпадение!

— Ой, — воскликнула Маргарита Израилевна, — вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что брат моего мужа, Лоран, Жанночкин дядя, имел в Марселе свою небольшую фабрику, где изготовляли всякие причиндалы для туалетов и ванных. Французы всегда придавали этому очень большое значение.

Жанна Андреевна, пока мать вела разговор с мадам Малой, осматривала квартиру, вышла в коридор, до конца которого от дверей было полных восемь шагов, пять-пять с половиной метров. По ширине коридор, окна которого выходили во двор, имел хорошие два с половиной метра. Весь кусок, если отделить его, начиная от дверей, перегородкой от общей для всех соседей части, может составить пятнадцать квадратных метров. Для матери целая комната и достаточно места для инструмента, не только фортепиано, можно поставить даже рояль. Перестройки никакой не потребуется, одна перегородка с дверью, не надо решать в райсовете, в горсовете: все на месте, в домохозяйстве, или еще проще — во дворе, с той же Малой и с Бирюком, который у них главный политрук и решает все вопросы. И, слава тебе Господи, не надо будет ждать милостей от этих колгоспников из горкомов-обкомов.

Первая мысль у Жанны Андреевны была прозондировать почву прямо сейчас, пока мадам Малая и мать вели свой ностальгический разговор старых одесситок. Когда Жанна присела к столу, Клава Ивановна, как будто каким-то чудом угадала мысли, сказала, что дочка, наверное, думает, как устроить комнату для мамы, чтоб могла поставить свой инструмент и заниматься с приходящими учениками.

— О, мадам Малая, — воскликнула Маргарита Израилевна, — вы даже не представляете себе, какая у меня дочь: теперь таких днем с огнем не найдешь!

— Мама, — одернула Жанна, — прекрати!

— Мадам Бляданс, — сказала Клава Ивановна, — можете не объяснять: я сразу сама догадалась, когда увидела через окно, как Жанна ходит взад-вперед по коридору, считает шаги и переводит в метры-сантиметры.

Жанна расхохоталась, сказала, что все правильно, мадам Малая просто дельфийская пифия, но сантиметров не было.

Да, признала свою промашку Малая, сантиметров не было: были метры и квадратные метры. И сколько получилось? Наверное, хороших двенадцать—пятнадцать метров. Двадцать лет назад, когда здесь жил маляр Фима Граник со своей Соней и двумя детьми, он тоже мечтал прирезать кусок коридора, чтобы сделать себе мастерскую, где можно было бы разводить краски и малевать. Человек так устроен, что как ни хорошо, а хочет, чтоб было еще лучше. Покойный Деггярь говорил ему, пусть выбросит эти мысли и пустые бредни из головы: жилотдел никогда не даст разрешения, чтобы общую площадь, которая принадлежит всем жильцам, захватила для себя одна семья.

Когда мадам Малая ушла, Маргарита Израилевна сказала дочери:

— Какая милая женщина! Жанночка, нам просто повезло, что дали квартиру нам в таком дворе, с такими соседями.

— Мама, — Жанна Андреевна говорила как будто главная в доме, — сколько можно повторять: в твои годы неуместно приходить в восторг, когда тебе прямо велят выбросить пустые бредни из головы.

— Но мадам Малая, — развела руками Маргарита Израилевна, — не выдумывает: она ссылается на прецедент.

— Ах, мама, — сделала кислую мину дочь, — неужели ты не видишь: тебе дали понять, что бдят об интересах всех соседей, а твоя Жанна посягает на площадь, которая со времен коммунхоза была в общем пользовании, хотя фактически в коридоре целиком примыкает только к нашей стене.

— Жанночка, — покачала головой мать, — не надо было затевать разговора с мадам Малой.

— Это моя ошибка, — сказала Жанна Андреевна. — Я ошиблась. Следующий разговор будет с Бирюком. Он у них здесь главный. В прятки играть не буду: сама поставлю в известность, какая была реакция Малой.

— Жанна, — мать сплела пальцы, прижала к груди, — умоляю тебя: не делай этого — ты нарочно идешь на открытый конфликт!

— Не волнуйся, — дочь засмеялась весело, как будто разыграли смешную сценку, — мадам Малая сама доложит ему, какой был разговор с новыми жильцами, Маргаритой Израилевной и Жанной Андреевной Бляданс.

В действительности так и получилось. Первая узнала об этом Маргарита Израилевна, причем узнала от самой Клавы Ивановны. Вопреки толкованиям дочери, которая в ссылке мадам Малой на историю Ефима Граника двадцатилетней давности усмотрела параллель к сегодняшней картине, притом с заведомо негативным прогнозом, на самом деле Клава Ивановна стояла за то, чтобы вопрос, если дойдет до жилотдела, был решен положительно для вдовы бывшего французского коммуниста, члена ВКП(б), Андре Бляданса, в свое время осужденного, ныне посмертно реабилитированного.

Андрей Петрович, когда узнал, какая смешанная в плане национальности семья — муж вдовы был француз из Марселя, сама — одесская еврейка, дочь — полуфранцуженка, в паспорте записана француженкой, внуки — Люсьен и Рудольф, хитро прищурился и сказал:

— Малая, это как раз то, чего не хватало в нашем дворе для полного интернационала.

— Бирюк, — тут же ответила Клава Ивановна, — я тебе напомню: покойный Дегтярь не сомневался, что ты родом из немецких колонистов, по крайней мере по линии отца или матери, а твоя Марина, сам знаешь, лицом и фигурой вылитая пани.

— Ивановна, — весело погрозил пальцем Бирюк, — ты мне смотри, а то я тебе через твоего Борис Давидовича найду предков на исторической родине, так что придется отлучать от нашего русского корня. А насчет твоих французов, Ивановна, надо самому познакомиться, посмотреть, что за люди. А сейчас у нас на очереди Федя Пушкарь. В райжилотделе обещали комнату, которая освободилась после Орловой, можно будет передать ему. Скажи Пушкарю, пусть на этой неделе выбирается со своими манатками из форпоста. А то и так затянули. Моя Зиночка каждое утро начинает с одного: «Папа, когда откроют пионерскую комнату?»

— Ну, Бирюк, — Клава Ивановна сделала вид, что упрекает, а на самом деле хорошо было видно, что сама не своя от радости, — если бы ты был такой сознательный, как твоя Зиночка, наши дети давно уже получили бы обратно свой форпост.

— Малая, — Андрей Петрович нахмурил брови, но глаза оставались по-солдатски веселые, озорные, — ты это постышевское название, пионерский форпост, выбрось из своего словаря: наши дети сегодня знают пионерскую комнату. Вот и будем с тобой называть, как хотят наши дети: пионерская комната.

Клава Ивановна сказала, форпост — очень удачное название, из военного лексикона, пионеры в тридцатые годы любили и гордились, она сама привыкла и готова написать лично Хрущеву, просить, чтобы оставили: теперешние молодые папы и мамы смогут на примерах из своего детства передавать эстафету от одного поколения к другому. А наши колхозники, бывшие крестьяне, которые скинули в России царя с царицей, сегодня, скорчила мину Малая, могут иметь у себя королеву полей — кукурузу. Кто заядлый кукурузник, пусть повторяет, как попугай, если нравится, про новую королеву.

— Малая, — командирским голосом окликнул Бирюк, — думай, что говоришь!

— Бирюк, — тут же ответила Клава Ивановна, — старуха Малая думает, что говорит: ты чересчур молодой, чтобы мог помнить, как во время революции и в первые годы советской власти люди чувствовали каждое слово и по словам могли безошибочно поставить диагноз, кто чем дышит.

— Малая, — сказал Андрей Петрович, — я слышал, что по материнской линии ты была из дворян. Правда?

Да, ответила Клава Ивановна, правда. В последнее время все чаще сами приходят на память слова матери, которая не раз повторяла: пройдут годы — и в России опять будут гордиться дворянским происхождением.

— Ивановна, — прищурился лукаво Бирюк, — Лейба Троцкий был из арендаторов, а Ленин и Крупская — из дворян. Разница. В твою пользу. Давай, дворянка, — засмеялся Бирюк, — наводи порядок в своем дворе: выселяй из форпоста штукатура Пушкаря и начнем строить для детей пионерскую комнату, до начала учебного года надо закончить и будем торжественно справлять второе рождение.

Клава Ивановна подошла к Андрею Петровичу, велела наклонить голову, чтоб могла, как мать сына, поцеловать, когда заслужил.

— Ох, Ивановна, — Бирюк сделал, как просила Малая, то ли казалось, то ли в самом деле заблестели, как бывает, когда удается удержать слезу, глаза, — живи сто двадцать лет, чтоб не пришлось нам носить тебе цветочки на второе христианское, на Люстдорфской дороге.

— На Черноморской дороге, — поправила Малая, — Люстдорфская дорога, Бирюк, была двадцать лет тому назад, когда ты был курсантом артиллерийского училища и ни наяву, ни во сне не мерещилось тебе, что придется когда-нибудь иметь дело с этой юной пионеркой Малой, которая сама никогда не имеет покоя и другим не дает.

— Да какая же ты юная пионерка, — чуть не захлебнулся от смеха Бирюк, — да ты, Малая, хоть с красным галстуком на шее, хоть без него, а день и ночь, круглые сутки, верхом то на метле, то на помеле!

Можно было ожидать, что сравнение покажется Клаве Ивановне немножко обидным, но, оказалось, наоборот, она сама сказала о себе, что слава ей не нужна, но художник из журнала «Крокодил» мог бы нарисовать бабу-ягу с пионерским галстуком, верхом на помеле, которая похожа на старуху Малую и вечно куда-то несется.

— Малая, — сказал Бирюк, — ловлю тебя на слове: в художественных мастерских промкооперации есть талантливые художники, умеют делать портреты и шаржи, выберем одного-двух, пусть рисуют с тебя, а готовую картину повесим в нашей пионерской комнате, и сама подпишешь, что подарок от тебя всем детям и пионерам, пусть знают и помнят, что ты всегда рядом, не спускаешь глаз, не слазишь с метлы!

Клава Ивановна ответила, она должна еще подумать, потому что в пионерскую комнату будут приходить из всего домохозяйства, из всех дворов, найдутся такие, которые захотят перевернуть с ног на голову, и все может закончиться совсем не так весело и смешно, как рассчитывали, когда начинали.

Бирюк сказал, пусть Малая хорошо подумает, никто не гонит, а пока надо связаться с Иваном Лапидисом, чтоб изучил помещение, определил, какие возможности имеются с точки зрения инженера-строителя, и пусть набросает эскиз, чтоб можно было получить наглядное представление, покажем другим специалистам и примем решение.

С Лапидисом удалось связаться на следующий день и осмотрели вдвоем ту часть бывшего форпоста, которую занимала семья Зиновия Чеперухи. Можно было только удивляться, в каком порядке и в какой чистоте оставили квартиру, уборная была тщательно побелена, как будто хозяева не выселялись, а, наоборот, собирались вселиться.

Лапидис остановился посреди комнаты, включил свет, хотя и без того было светло, некоторое время стоял молча, видно было, что нахлынули воспоминания. Мадам Малая, то ли передалось настроение соседа, то ли сами встали перед глазами картины далеких дней, когда все были живы и никто не думал, что уже не за горами война с Гитлером, оккупация Одессы, многие никогда не вернутся в родной двор, вообще никуда и никогда не вернутся, невольно вспомнила: только насчет одного Ивана Лапидиса знали, что где-то, если живой, далеко-далеко в Сибири, а если нет, значит, нет, так устроен мир: где есть жизнь, там обязательно есть смерть. По-другому не бывает.

— Лапидис, — окликнула мадам Малая, — хватит вспоминать, давай заниматься делом, а то кони стоят непоеные, коровы стоят недоеные. Сейчас кажется, что форпост когда-то был больше. За перестенком есть еще кусок, который занимает Федя Пушкарь. Три дня никто его не видел. Подождем пару дней, не появится — сами откроем, дальше ждать не будем.

Антресоли, которые Зиновий устроил в детской, дали небольшое прибавление площади, в пионерской комнате можно будет использовать как кладовую для хранения игрового инвентаря. Такие же антресоли, сказал Лапи-дис, целесообразно устроить в той части, которую занимал Пушкарь. Подниматься на антресоли дети смогут по узкому трапу с перилами, как на судах, наверняка всем понравится, сами захотят взбираться наверх и будут хранить в порядке свое пионерское имущество. Перила, предложил Лапидис, можно будет сделать из пенькового каната, как на пароходах, а наверху подвесить судовой фонарь, чтоб была атмосфера морской романтики и странствий, о которой мечтают все дети.

А на потолке, Малая задрала голову, опять, как было в форпосте, нарисуем голубое небо, в небе самолет, из кабины высовывается летчик в шлеме, а вокруг большими красными буквами напишем слова из любимой песни пионеров: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» Когда-то, вспомнила Малая, рисовал и писал Фима Гра-ник, но где найти художника теперь, чтоб мог вложить так душу, как Фима Граник!

— Малая, — откликнулся Иван Лапидис, — не надо так сильно переживать, найдется: у нас в Одессе для этого особенный воздух, другой такой Одессы во всем мире нет.

Через два дня Малая сказала Лапидису, подождем еще один день и позовем Степу Хомицкого, чтобы своими инструментами аккуратно открыл замок и можно было войти в комнату Пушкаря. Дворничка Лебедева получила задание, коль скоро появится или не появится Федя Пушкарь, в одном и в другом случае поставить в известность Малую до девяти утра.

Ровно в девять Пушкарь появился у своих дверей, нахально заявил, что в комнату никого не впустит и будет добиваться, чтобы горсовет дал ему ордер на всю квартиру, которую раньше занимали Зюнька Чеперуха и Катерина со своим кодлом.

— Сукин сын, — закричала Клава Ивановна, — тебе дали комнату Орловой, но тебе мало, ты хочешь в три раза больше! Пушкарь, я тебя выведу на чистую воду: ты строишь двухэтажный дворец с подвалом в Коминтерновском районе, в двух шагах от Лузановки, где городской пляж и украинский «Артек» для пионеров! Ты рассчитываешь драть летом три шкуры с дачников, а сам будешь иметь комнату в центре Одессы. Не выйдет! Я знаю, что ты переписал дом на имя старшей дочери, которая вышла замуж и беременная. Но я тебе сказала и повторяю: не выйдет, ты шахрай, ты жулик и будешь отвечать по закону за свои грязные трюки. Такие, как ты, не останавливаются ни перед чем: ты готов на все, ты готов украсть даже у наших детей пионерскую комнату!

Иван Анемподистович, который видел всю сцену от начала до конца, сказал Клаве Ивановне, что хорошо понимает ее чувства, но все равно не следовало так горячиться, тем более угрожать, сопровождая угрозы бранью и поношениями. В конце концов, люди так устроены, что своя рубашка ближе к телу.

Да, подтвердила Клава Ивановна, своя рубашка ближе к телу. Так есть, но рабочие и крестьяне в семнадцатом году делали революцию, начинали новую эру, чтобы так не было. А из-за таких, как шахрай Пушкарь, получается, что воз и ныне там.

— Не, — засмеялся Лапидис, — не там. Сегодня вечером или завтра утром Федя Пушкарь сам принесет ключи и еще предложит свою кельму штукатура, чтоб мог поработать на строительстве пионерской комнаты.

— А если нет? — спросила Малая, хотя по глазам видно было, что сама скорее верит, чем не верит.

— А если нет, — перекрестился Лапидис, — вот те слово, что сам буду на объекте за штукатура. Гарантирую качество не хуже твоего Пушкаря с завода Октябрьской революции.

Лапидис немножко не угадал: ни вечером, ни утром Пушкарь не принес ключей, но на третий день дворничка Лебедева передала ключи Малой, которая за день до этого имела разговор с Бирюком.

— Малая, — сказал Бирюк, — ты самоуправства не допускай. Как было при Дегтяре, ты это забудь. Пушкарь в своем штукатурном деле — мастер. Профессор.

— Кому, Бирюк, знать, как не тебе: он в новой квартире всю перетирку тебе делал и еще привел, — напомнила Клава Ивановна, — хлопцев из своей заводской бригады. Тоже профессора.

— Информация, — сказал Андрей Петрович, — правильная. Пушкарь с хлопцами сделали перетирку в квартирах Чеперухи, Орловой, Бирюка. Сделали в свободное от заводской смены время, отказывая себе в досуге.

— Бирюк, все хорошо знают, как называются спецы, которые отказываются от досуга ради длинного рубля: шабашники. Шабашники, — повторила Клава Ивановна, — а ты не только не остановил, а сам привлек и поощряешь.

— Открою тебе, Малая, секрет, — сказал Бирюк. — И для штукатурных работ в пионерской комнате я наметил привлечь Федю Пушкаря, да заломил парень цену: для пионеров, говорит, на пионерских началах! Вот тебе и шабашники.

— При Дегтяре, — парировала Малая, — весь двор в три смены работал на пионерских началах! И теперь, гарантирую тебе, соседи сами прибегут и будут проситься, чтобы выделили место и дали рабочее задание.

Нет, решительно заявил Андрей Петрович, теперь переведем строительство на современную техническую базу: субботники организуем только по вывозке строительного мусора. А работы, требующие квалификации, будут выполнять специалисты по профилю, с разрядом. Телевизор, кинопроектор, радиоаппаратуру тетя Хая из Шанхая и Грицько из Крыжополя устанавливать не будут, если только Малая не возьмет на себя техническое руководство.

Если надо, сказала Клава Ивановна, Малая возьмет на себя техническое руководство, а консультации можно получить у Зиновия Чеперухи, у Ивана Лапидиса, у Ади Лапидиса, у сантехника Степана Хомицкого, и никто не откажет, наоборот, каждый будет сам стараться принять участие, чтобы не оставаться в стороне. А Бирюк пусть приводит своих мастеров, тоже не оставим сидеть без дела, найдем чем занять.

Андрей Петрович рассказал своей Марине о разговоре с Малой, она тут же дала оценку: сам виноват, распустил старуху своим вниманием и уважительным отношением. А она привыкла быть при Дегтяре первой скрипкой, отказывается понимать, что другое время на дворе: своим умом, для себя, для семьи хотят люди жить, а не хватать друг друга за рукав, чтоб лучше никому не досталось, чем у кого-то больше. Все революцию делаем, не угомонимся.

Андрей Петрович, пока Марина говорила, слушал внимательно, не перебивал, было впечатление, что согласен, а оказалось наоборот: если б, сказал, принимали решение голосованием, он голосовал бы за старуху Малую.

— Ну и голосуй за Малую, — бойко поддержала Марина, — и бревно не забудь заготовить для субботника, чтоб с одного боку подпереть своим плечом, пусть соседи имеют перед глазами пример коммунистического отношения к труду, как будто прямо с картины сошел во двор.

— Ерничаешь, — нахмурился Андрей Петрович. — А наши люди нутром чувствуют, что в таком раскладе есть своя правда, большая правда для всех, которая живет у каждого в душе от наших отцов, от дедов: копейка, рубль не всему мера.

— А в Берлине, летом пятьдесят третьего, Курты, Фрицы, Эльзы, которые тоже строят у себя социализм, за лишнюю марку, за лишний пфенниг, — Марина сложила два пальца, как будто сжимает монету, боится, что выдерут, — готовы были полезть на танки, подставить голову под пули. А теперь Никита говорит Ульбрихту: мяса в три раза больше жрете, чем наши русские А за счет чего? А за счет нашего зерна и кормов, которые посылаем партайгеноссе Вальтеру, чтоб мог и камерадов-бюргеров и свиней своих накормить.

Насчет мяса, сказал Андрей Петрович, Хрущев поставил задание в три-четыре года догнать Америку, уже заготовляем по шесть с половиной миллионов тонн в год, осталось, по плану, утроить, чтоб могли до двадцати миллионов тонн дотянуть.

— Дотянем, — засмеялся Андрей Петрович. — Тут главное дело, чтоб весы были справные.

— А ты, Андрюша, — подхватила шутку Марина, — у себя в промкооперации найди с Мотей Фабрикантом мозговитых ребят, чтоб новые гири придумали.

— А насчет Малой, — Бирюк вернулся к теме, с которой начали весь разговор, — скажу тебе: старуха, если взять по большому счету, правильно дело видит. За тридцать пять лет набила глаз, за горизонт загибает взгляд.

Федя Пушкарь в жилотделе получил ордер на комнату, которую освободила Орлова, в один день перенес свой скарб. Степа Хомицкий помогал, простукал стены, нашел место, где проходит канализация, в пару дней можно сделать отвод, установить раковину, подвести водопровод, оставался целый квадратный метр для унитаза, для душа, и комната, которая столько лет не имела своей сантехники, превращалась в жилье со всеми удобствами.

Клава Ивановна, когда увидела своими глазами в готовом виде, некоторое время молчала как завороженная, крепко пожала сантехнику Хомицкому руку и сказала:

— Недаром говорят, человек—кузнец своего счастья.

Повернувшись лицом к Пушкарю, который стоял рядом, Клава Ивановна посмотрела пристально в глаза, Федор не выдержал, опустил голову и так, с опущенной головой, стоял, пока не получил приказ:

— Пушкарь, подними голову. Умел, детинушка, воровать, умей ответ держать. Ну, так я тебя спрашиваю, надо было вытворять низкие штуки, которые ты вытворял? На строительстве пионерской комнаты ты будешь иметь шанс показать, что полностью осознал, и докажешь своим трудом.

Через неделю, осматривая стены в пионерской комнате, Клава Ивановна в присутствии Ивана Лапидиса и Степана Хомицкого твердо обещала, что на открытии пионерской комнаты Федору Пушкарю будет публично объявлена благодарность и добьемся, чтобы отметили фа-мотами райсовета и городской пионерской организации.

Федя сказал, что грамот у него уже целая дюжина по линии профсоюза и администрации заводов Октябрьской революции, Красной гвардии и Дзержинского, а от пионерской организации ни одной, так что специально заготовит золотую рамку, чтоб можно было повесить на стене и каждый, кто придет, видел своими глазами.

— Пушкарь, — сделала пальцем Клава Ивановна, — смотри, чтоб у тебя не получилось головокружение от успехов, а то у самых лучших мастеров, бывает, почва уходит из-под ног, и приходится поставить на свое место. Малая дает тебе совет: старайся не доводить до этого, а то за тобой водится.

Эскизный проект, который представил Иван Лапидис, получил одобрение специалистов, Матвей Фабрикант сказал, что такого строителя надо хватать обеими руками, чтоб другие не могли переманить, и предложил Бирюку сразу зачислить на должность в строительный отдел промкооперации. По квалификации наверняка можно будет включить в научно-технический совет.

— Матвей, — остановил Андрей Петрович, — не гони картину. Разговор уже был. В инстанции сказали: отбухал чувак на всю катушку, досрочного освобождения не было, надо хорошо провентилировать. Тем более, что с сыном какие-то закавыки, читал где-то в компании стихи, то ли сам сочинил, то ли чужие, но, в общем, не те стихи. Ну, Адю-то его вижу: червинка есть. А со старшим Лапидисом, думаю, уладим. Мужик дельный.

Малая в этот же вечер, как будто получила сигнал по телепатии, сказала Бирюку, что надо устроить Лапидиса на работу: во-первых, не должен оставаться без дела, во-вторых, надо зарабатывать на жизнь, а не сидеть у Ани Котляр на шее, хоть договорились расписаться.

— От звонка до звонка держали твоего грека, кто, — спросил Бирюк, — может поручиться за него?

— Я, — тут же предложила Малая. — Могу поручиться, как за себя.

— Малая, — засмеялся своим солдатским смехом Бирюк, — да сегодня, с твоей философией и настройкой, надо поискать людей, чтоб за тебя могли поручиться!

Три дня спустя Бирюк зачислил Лапидиса Ивана Анемподистовича в отдел строительства на должность старшего инженера. Аня устроила дома хороший ужин, хотела пригласить несколько старых соседей, но, по желанию самого Лапидиса, ограничились Малой, Зиновием Чеперухой и доктором Ландой, который пришел без своей Гизеллы, причем посидел минут пятнадцать—двадцать, выпил с хозяевами и гостями положенную стопку, пожелал всем всяческих благ и откланялся.

Адя, с его острым языком, не мог воздержаться от колкости по адресу соседа, который своей поспешностью оставил неприятный осадок у хозяев и гостей:

— Бывший зэк Ланда, — сказал Адя, — свое отсидел и не захотел сверх срока засиживаться с бывшим зэком Лапидисом.

Иван Анемподистович сделал сыну замечание: каламбурить, когда режешь правду, надо в лицо, а каламбурить за спиной — только пускать мыльные пузыри.

Клава Ивановна поддержала старшего Лапидиса и сказала Аде, чтобы у отца брал пример самокритики, а иначе получается язык без костей.

На блюде лежал еще не нарезанный язык, Адя поддел вилкой и громко объявил:

— Язык без костей — любимое блюдо наших советских гастрономов!

Отец и Зиновий стали смеяться, а Клава Ивановна и Аня Котляр, обе, сделали вид, что возмущены и не находят слов, чтобы ответить Аде, как заслуживает. В это время раздался сильный стук в дверь, Аня сделалась бледная как полотно, Лапидис встал, рывком отворил, и все увидели на пороге старого Чеперуху.

Лапидис тут же показал рукой, пусть заходит, но сосед оставался за дверью и громко возмущался, как Иван Анемподистович мог забыть в такой день пригласить своего старого друга Иону Аврумовича, который случайно должен был узнать от своей невестки Катерины, какой исторический момент сегодня у нас во дворе: Лапидис опять с нами, опять в рабочем строю, как двадцать лет назад, когда готов был выполнить любое задание советской власти у себя во дворе и далеко за его пределами, где Охотское море, где кончается Дальний Восток.

Наконец Иона ступил через порог, поставил пол-литра на стол и обратился к сыну:

— Зюня, как ты можешь здесь спокойно сидеть, когда происходит такое чудо, а родной батька ломает голову, куда, сукин сын, ты мог подеваться и не поставить отца в известность!

— Иона, — сказал Лапидис, — вини виноватого: я виноват. Но ты сам исправил мою грубую ошибку и дал мне сегодня почувствовать, как никто другой: люди приходят, люди уходят, а двор остается. Выпьем за наш двор!

Через несколько дней, когда надо было вывозить строительный мусор из пионерской комнаты, Лапидис заранее договорился с Чеперухой, чтобы приехал со своей площадкой. Бирюк в это время был во дворе и сказал Малой, которая стояла рядом:

— С такими людьми, как наш Иона, можно перевернуть весь мир!

— И построить, — добавил от себя Иона, который был немножко на взводе, — коммунизм от края и до края, от моря и до моря.

Поскольку мусор разбросан был на полу по всему помещению, можно было только на глаз судить, сколько накопилось за эти дни битого кирпича, обломков сухой штукатурки, обрезков фанеры и досок, бумажных обоев и целой горы тряпья, измазанного олифой и краской.

Малая сказала, надо срочно обойти всех соседей: кого застанут, пусть оставят свои домашние дела и немедленно спустятся с вениками и совками во двор, чтобы принять участие в уборке и погрузке строительного мусора. Бирюк готов был одобрить эту инициативу, но Лапидис сам засучил рукава, призвал в свою компанию Иону и Степана Хомицкого, который пришел с трехколесной тачкой на хорошую четверть куба и тремя лопатами, чтобы каждый имел свою и не приходилось передавать от одного к другому, втроем без лишних разговоров взялись за дело и прикинули, что за пару часов смогут справиться.

Малая была недовольна, что выбрали такой вариант уборки строительного мусора, потому что пионерская комната — общее дело всего двора, весь двор должен принимать участие, чтобы каждый мог чувствовать, он тоже вложил свою частицу.

Бирюк уехал в свою контору, Малой немножко нездоровилось, Лапидис и Хомицкий уговаривали пойти домой, отдохнуть часок-другой, но старуха категорически отказывалась.

— Правильно, Малая, — кричал с площадки своим биндюжническим голосом Иона, — не уходи: мы с тобой должны еще выпить за наших пионеров и пионерский форпост, который для них второй раз в нашей жизни строим!

— Шикер, — весело отвечала Малая, — первый раз ты строил не для них, их еще не было тогда на свете, а теперь ты строишь пионерскую комнату, куда они придут со своими папами и мамами, бывшими пионерами, и сделают салют дедушке Чеперухе!

Чеперуха поставил свою лопату, обеими руками крепко сжал рукоятку, и сказал:

— Малая, я вношу предложение, чтобы новый пионерский форпост носил имя ныне покойного Ионы Дегтяря, которого мы все хорошо помним и никогда не забудем.

Лапидис первый поддержал предложение, но заметил, что слово «покойный» в данном случае будет лишнее, а надо просто, как принято по форме: «Пионерская комната имени Ионы Дегтяря».

Степан Хомицкий сказал, что городское начальство сразу может не согласиться, но будем добиваться в самой Одессе, а не получится, так есть Киев и Москва, откуда лучше и дальше все видно.

— Чеперуха, — обратилась Клава Ивановна, на глазах блестели слезы, — я всегда знала, что ты умный и любишь правду, но оказалось, ты еще умнее и больше правдолюб, чем я думала.

Через два дня Бирюк прислал специалистов из своего технического отдела, которые смонтировали на крыше телевизионную антенну с поворотным механизмом, чтобы обеспечить устойчивый прием программ. Установили телевизор с широкоугольным кинескопом, алюминирован-ным экраном. В этом случае можно было обходиться без защитного стекла, которое ведет к дополнительным искажениям изображения. Поскольку в течение дня, особенно в вечернее время, имеют место заметные колебания напряжения сети, ухудшающие качества изображения и звука, телевизор обеспечили стабилизатором напряжения с автоматической настройкой.

Малая, Ляля Орлова, Дина Варгафтик и Тося Хомицкая, которые оказались первыми телезрителями в пионерской комнате, хотя до официального открытия оставался еще почти целый месяц, готовы были уже сейчас пригласить пионеров, настоящих хозяев комнаты, чтобы своими глазами увидели, как сказка делается былью.

Старуха Малая расплакалась и сказала, что не хочет прятать своих слез, потому что в такой день, как поет Утесов в песне про нашу Одессу, поплакать, право, не беда.

Накануне выходного привезли шестнадцатимиллиметровый кинопроектор и экран, который можно было установить на специальном штативе или подвесить к потолку, где для этой цели ввинчивали два крюка. Пробную демонстрацию сделали без экрана, проецируя изображение на белую стену. С первого кадра получилось настолько хорошее качество, что, по общему мнению, стена вполне подходила, чтобы служить экраном. Помехой могли быть только географическая карта мира и картины на темы родной истории, которые наметили повесить на стене. Но, конечно, все хорошо понимали, нет смысла делать из стены экран в ущерб родной истории и карте полушарий Земли, где СССР занимает одну шестую часть суши.

С антресолями получилась небольшая задержка, потому что трап предполагали установить металлический, но пришлось заменить деревянным, с наложенными на ступени железными пластинами, которые, оказалось, имеют свое преимущество, поскольку при частых ударах каблуков издавали гулкий палубный звук, какой бывает на судах.

Пеньковые канаты закрепили на балясинах, по четыре с каждой стороны, и получилось не только надежно, но по-флотски экономно и сурово, и первопроходцы из пионеров все были в полном восторге.

Контейнеры для пищевых отходов, которые стояли в нескольких метрах от бывшего форпоста, где теперь строили новую пионерскую комнату, решили перенести в другое место, потому что в летние месяцы сильно припекало солнце, запах заметно усиливался, особенно в душные дни, и жильцы с повышенной аллергией на запахи вынуждены были задерживать дыхание, когда проходили мимо.

Бирюк сказал Малой и Орловой, что надо собрать актив и совместно с домовой санкомиссией найти для контейнеров во дворе новую дислокацию, которая позволила бы свести законные претензии соседей к минимуму, а лучше к нулю.

Малая ответила, что в любом случае не будем оставлять контейнеры поблизости от пионерской комнаты, а насчет подходящего места во дворе предложила пригласить инспекторов санэпидстанции, пусть пальцем точно укажут, где можно поставить контейнеры и обеспечить, чтобы запахи, которые идут от пищевых отходов, имели свою границу на замке.

Границу на замке, засмеялся Андрей Петрович, Малая самовольно позаимствовала у наших пограничников и чекистов, но следует признать, что здесь как раз имеются серьезные основания, поскольку надо обеспечить чистоту воздуха и среды обитания советского человека, в данном случае жильцов и хозяев двора, в котором мы все живем.

— Иван Анемподистович, — обратился Бирюк к Лапидису, — ты у нас инженер-строитель, повидал на своем веку всякие конструкции, вот и придумай какую-нибудь хитрую штуку, чтобы сами себе не загрязняли воздух запахами от всяких домашних отходов.

А самая хитрая штука, ответил Лапидис, у всех на виду: не хранить пищевые отходы в контейнерах, как будто впрок заготовляем, а поставить все дело на колеса, чтоб ежедневно, по расписанию, подъезжала к воротам грузовая машина и принимала на борт в одну емкость пищевые отходы, а в другую — всякий бытовой мусор.

— Лапидис, — первая откликнулась мадам Малая, — ты хорошо подумал своей головой, что говоришь? А если грузовик подъехал к воротам, а в одной, в другой, в третьей квартире в это время нет никого дома, кто, спрашивается, будет выносить, чтобы погрузить отходы и мусор на машину?

Степан Хомицкий, который до этого момента слушал разговор и молчал, ответил на вопрос Малой вопросом:

— А расписание, Ивановна, тебе для чего дают? А для того, чтобы ты заранее выбрала день и час, когда ты дома и можешь вынести свое смитье, чтобы машина забрала и отвезла куда положено: свиньям на кормокухню или на городскую свалку.

— А если, — стояла на своем Малая, — рассчитывал пo-одному, а получилось по-другому? Всегда бывают непредвиденные обстоятельства.

Да, согласился Степан, бывают непредвиденные обстоятельства, только на цвинтаре все заранее известно, но в жизни каждый день, всю неделю, такого не бывает, даже на войне, даже на фронте такого не было.

— Степан, — поддержал Иона Чеперуха, который только что подошел, — твои слова — на вес золота: у нас, на 3-м Украинском фронте, я сам сколько раз удивлялся, что война войной, а день идет за днем и, пока живой, по привычке строишь расчеты на завтра, на послезавтра и дальше. А тем более в мирное время, как сегодня.

— Малая, — сказал майор Бирюк, — ты больше прислушивайся к нашим ветеранам-фронтовикам, которые пол-Европы прошагали и немецкого гелертера, если потребует жизнь, за пояс заткнут. А насчет транспортировки пищевых отходов и мусора, как предложил Лапидис, надо подумать в практической плоскости, тем более что в каждой квартире сегодня имеется домашний холодильник, всегда найдется место для пищевых отходов, которые, если не успел вынести, можно, сколько надо, подержать при пониженной температуре, лучше в целлофане или полиэтиленовом пакете, чтоб не давали запаха, и никакое июльское или августовское солнце не пролезет в холодильную камеру.

На следующий вечер Малая собрала в пионерской комнате, куда завезли уже стол и несколько стульев, актив и санкомиссию. Аня Котляр и Катерина Чеперуха насчет нового предложения заявили, что лично не имеют ничего против, поскольку у них крупногабаритные холодильники, где можно сразу держать целого индюка и полбарана за компанию, еще останется свободное место, но у большинства соседей емкость холодильника такая, что хозяйкам не всегда удается найти место даже для скоропортящихся продуктов.

Орлова сказала, действительно хозяйкам не всегда удается найти место даже для скоропортящихся продуктов, но надо спросить себя: а почему? А потому, дала свое объяснение Ляля, что закупают продукты впрок, боятся, а вдруг завтра не завезут в магазин, и забивают свои холодильники, как продуктовые базы.

Сразу поднялось несколько рук, Клава Ивановна велела опустить и сама ответила Орловой:

— Идалия, в твоих словах есть зерно правды, но холодильник в доме как раз для того, чтобы не нужно было каждую минуту бегать в магазин, а можно было иметь на всякий случай небольшой запас. Я сама так делаю, потому что знаю по личному опыту: то времени нет, то нездоровится, то когда срочно надо, или магазины уже закрыты, или не успели завезти продукты, а когда завезут, неизвестно.

Если так рассуждать, пожала плечами Ляля, получается, никакого выхода нет, и пусть благоухание, какое сегодня имеем у себя во дворе, остается до зимних холодов, пока отходы в контейнерах не будут замерзать на морозе.

Актив и санкомиссия конкретного решения не приняли, все, за исключением Орловой, голосовали за то, чтобы пригласить представителя санэпидстанции, послушать, какие даст рекомендации, а дальше можно будет решать по существу.

О результатах Малая поставила в известность Бирюка и заранее ждала неприятного разговора. Андрей Петрович в первое мгновение нахмурился, но тут же улыбнулся, видно было, что хорошо понимает ситуацию, и сказал:

— Ивановна, не горюй: не боги горшки обжигают. Найдем решение.

Два дня спустя областная газета «Знамя коммунизма» сообщила, что по решению горкома партии и горисполкома Одессы одобрена новая схема эвакуации пищевых отходов и бытового мусора из жилых домов. Доставшиеся городу от практики минувших десятилетий дворовые мусоросборники и всякого рода временные баки для пищевых отходов, бывшие источником заразы и постоянного загрязнения воздуха нашего прекрасного южного города, черноморской здравницы, ликвидируются. Вывозка пищевых отходов и бытового мусора будет производиться ежедневно, в установленные графиком часы, грузовыми машинами горкоммунхоза. О своем прибытии машины будут оповещать жильцов с помощью голосовых средств и звоном специального колокольца. Поскольку транспортировка отходов будет производиться в рабочие часы дня, для удобства граждан устанавливается скользящий график с тем, чтобы жильцы, включая школьников старшего возраста, могли заблаговременно определить наиболее удобные для них дни и часы эвакуации мусора и пищевых отходов.

За день до того, как Малая наметила встречу с представителем санэпидстанции, двор огласили мелодичные звуки колокольца, которые сами по себе были приятны для слуха, хотя в торопливости, с какой один звук набегал на другой, чудилось что-то тревожное, побуждавшее жильцов верхних этажей с мусорными ведрами в руках бегом спускаться по чугунным лестницам во двор, а оттуда, тоже бегом или вприпрыжку, спешить к воротам, чтобы не упустить грузовик-мусоровоз.

Гриша и Миша носились по двору, стучали в окна соседям и кричали своими звонкими пионерскими голосами: «Мусор приехал! Мусор приехал!»

Новые мальчики, Люсьен и Рудик, немного задержались, но теперь не отставали от Гриши и Миши, старались перекричать один другого — «Мусор приехал! Мусор приехал!» — и бабушка Маргарита Израилевна должна была специально спуститься с третьего этажа, чтобы внуки услышали ее и воротились домой.

Некоторые соседи из парадных, расположенных в отдаленной части двора, возились слишком долго со своими мусорными ведрами и добежали до ворот, когда мусоровоз уже уехал. Те, что успели, утешали их, ничего страшного, лишний раз пробежались, тоже полезно для здоровья, но в следующий раз надо быть немножко расторопнее, чтоб не повторилось опять, как сегодня.

Хотя скользящий график давал возможность каждому заранее определить для себя наиболее подходящий день, опыт первой недели показал, что всякий раз два-три человека не успевали и вынуждены были возвращаться домой со своими пищевыми отходами и мусором. Поскольку имели место попытки оставлять ведра, накрытые крышкой или куском фанеры, в коридоре у своих дверей, Клава Ивановна приказала Ляле Орловой, чтобы немедленно мобилизовала членов санкомиссии и лично обошли все этажи и квартиры.

Маргарита Израилевна, которая перед выходным днем случайно замешкалась и не успела опорожнить ведро, потому что мусоровоз уже тронулся с места и набрал скорость, воротилась домой и поставила ведро в дальнем углу коридора, где глухая стена и ни у кого не было надобности подходить и проверять.

Осмотрев на этаже все двери, Орлова собралась спуститься вниз, случайно, уже с лестничной площадки, бросила последний взгляд в дальний угол коридора и увидела ведро с пищевыми отходами. Что пищевые отходы, а не какой-нибудь бытовой мусор, можно было определить издали по арбузным коркам, которые торчали над ведром, как рога.

Кому принадлежало ведро, сразу сказать нельзя было, хотя по расположению дверей можно было догадаться, что скорее всего новой соседке, старухе Бляданс. Ляля постучала в дверь, но ответа не было. Желая убедиться, что хозяев нет дома, Ляля подошла к окну и стала заглядывать. В это время со стороны лестницы появилась молодая хозяйка, Жанна Андреевна, и с ходу стала допрашивать: по какому праву Орлова стоит здесь и заглядывает в чужие окна?

Орлова объяснила, что она член санкомиссии и не заглядывает, а хотела узнать, есть ли кто-нибудь дома, чтобы установить, кому принадлежит ведро с пищевыми отходами, оставленное в углу коридора, как будто здесь не площадь общего пользования, а какой-то собственный мусоросборник.

Жанна Андреевна внимательно выслушала объяснение и повторила свой вопрос: по какому праву гражданка Орлова стоит под окном и заглядывает в чужую квартиру? Ляля снова объяснила, что она не заглядывала в чужую квартиру через окно, а только хотела узнать, есть ли кто-нибудь дома, чтобы выяснить, кто оставил в коридоре ведро с пищевыми отходами.

В это время отворилась дверь, на пороге появилась Маргарита Израилевна и сказала дочери:

— Жанночка, мадам Орлова заглядывала в окно и сама прекрасно знает, но предпочитает говорить неправду. Нет смысла с ней объясняться, надо рассказать мадам Малой и товарищу Бирюку, а ведро, если есть такое постановление, я готова убрать, и не надо делать много шума из ничего.

Жанна велела матери оставить ведро там, где поставила, пусть стоит, в таком месте никому не мешает, а насчет представителей санкомиссии, которые позволяют себе заглядывать в окна соседей, будет отдельный разговор.

Ведро с пищевыми отходами Ляля потребовала убрать немедленно, а насчет окон сказала, что лишь тот боится, чтобы к нему заглядывали, у кого есть необходимость прятаться и скрывать. А у кого нет такой необходимости, тот не будет бояться: в нашем дворе соседи не боятся.

На следующий день Малая срочно созвала актив и санкомиссию, Маргарита Израилевна и Жанна Андреевна получили письменное приглашение, но у старухи Бляданс от волнений поднялось давление, дочь отправилась одна, мать вдогонку заклинала держать себя в руках и не доводить дело до скандала.

— Мама, — приказала Жанна, — не вздумай убирать ведро, пусть стоит, где стояло, чтобы прислали своего представителя и объяснили из-за чего сыр-бор. А по поводу Орловой и ее поведения будет особый разговор.

Актив и санкомиссия были в полном сборе, Малая предложила Жанне Андреевне занять место на скамье перед столом, за которым сидела комиссия.

— Ваша мать, — сказала Клава Ивановна, — должна была явиться вместе с вами. Почему ее нет? Во-первых, квартира на ее имя, во-вторых, по обстоятельствам дела она как ответчица, так и свидетель.

Жанна Андреевна ответила, что мать больна, она гипертоничка, у нее поднялось давление. Если нужна справка из поликлиники, можно будет представить.

Мадам Малая сказала, что справка не нужна, а если понадобится, комиссия сама найдет способ получить на руки.

— Бляданс, вы знаете, почему вас вызвали? — спросила мадам Малая. — Я полагаю, знаете. Вы допустили грубое нарушение санитарного режима. Мало того, вы отказались выполнить указание члена санитарной комиссии Идалии Орловой, которая наделена правами и полномочиями.

— Я не знаю, — сказала Жанна Андреевна, — какими правами наделена гражданка Орлова по линии санкомиссии, но уверена, что каковы бы ни были эти права, они не простираются столь далеко, чтобы заглядывать без спросу в чужие окна. Нет надобности объяснять, что и мораль и право, принятые в нашем обществе, не дают санкций на подобные действия, учиненные, как было в данном случае, гражданкой Орловой в отношении соседей.

Мадам Малая подтвердила: правильно, санкций не дают, но бывает в реальной обстановке необходимость, в интересах дела, немножко отступить, и тогда уполномоченный должен сам принять на месте решение. Когда Орлова заглянула в окно, чтобы узнать, есть ли кто-нибудь дома, оказалось, что хозяйка квартиры была на месте, но предпочла сделать вид, что ее не было, потому что хотела избежать неприятных объяснений с членом санкомиссии.

— Ах, Боже мой, — вступила в разговор председатель санкомиссии Анна Котляр, — мадам Бляданс, женщина в летах, притом с гипертонией, не обязана вести объяснения, которые для нее дополнительная нервная нагрузка. Она и так переволновалась, потому что не успела опорожнить ведро и должна была вернуться домой с отходами и мусором, которые приготовила, чтобы выбросить в мусоровоз, но опоздала. Я предлагаю, чтоб Идалия Антоновна извинилась перед Маргаритой Израилевной и Жанной Андреевной, а они убрали свое ведро, хотя у них в коридоре никому не мешает, и больше повторений не будет.

Клава Ивановна готова была поставить предложение председателя санкомиссии на голосование, но Орлова наотрез отказалась извиняться, потому что заглядывала в окно к Блядансам не для себя, ей лично ничего не надо было, а в интересах двора, чтоб на конкретном примере все могли видеть: санитарные правила обязательны для всех и никаких отступлений ни для кого делать не будем, включая учительницу музыки Маргариту Израилевну и ее дочь Жанну Бляданс, микробиолога института Мечникова.

— Орлова, — обратилась Клава Ивановна, — ты здесь свой характер не показывай: где ты права, ты права, а где неправа — открыто и прямо признай, что неправа. Ты должна извиниться.

Ляля повторила, что извиняться не будет, пусть хоть жгут ее на костре, а к Блядансам надо отправиться всей комиссией, все увидят, как в коридоре гниют пищевые отходы и распространяют заразу.

Жанна Андреевна, хотя комиссия продолжала свою работу, демонстративно поднялась со скамьи, на которой сидела, заявила, что здесь ей больше делать нечего, но дела она так не оставит, а найдет адрес, где способны услышать и реагировать. Теперь не то время, чтоб заглядывать к людям в окна и доказывать, что это в интересах народа и страны.

— Анна Моисеевна, — приказала Клава Ивановна, — составь протокол заседания комиссии и подробно опиши главные моменты, чтоб была полная ясность. Протокол будешь писать дома; если потребуется консультация и помощь, Иван Анемподистович рядом, сможет подсказать.

С матерью у Жанны получилась неприятная сцена. Чтобы не доводить дела до красной черты, Маргарита Израилевна сама убрала ведро, пищевые отходы сложила в полиэтиленовый пакет, задвинула в холодильник поглубже, чтобы дочь, когда откроет, сразу не увидела, а на следующий день, когда приедут забирать мусор, можно будет опять положить в ведро и отнести вниз. Жанна весь маневр раскусила с самого начала, нашла в холодильнике пакет с отходами, положила обратно в ведро и поставила в коридоре на то же место, где стояло раньше. Разница была только в том, что арбузные корки теперь не торчали снаружи, а вместе с объедками хранились в пакете.

На следующий день Жанна задержалась на работе, позвонила по телефону Бирюку домой, чтобы попросить о встрече, но, оказалось, еще не вернулся, трубку взяла Марина, голос был приветливый, сказала, что сама хотела бы познакомиться, но сегодня не получится, а завтра в семь вечера Андрей Петрович будет осматривать пионерскую комнату, там наверняка сможет поговорить с Жанной Андреевной.

В семь, как обещала Марина, Бирюк уже был в пионерской комнате, но с Лапидисом и двумя электриками полностью занят был осмотром помещения и технической проверкой аппаратуры. Жанна, когда вошла, сказала, что хорошо помнит пионерский форпост по детским своим годам на Пушкинской улице, в двух кварталах от оперного театра. По интерьеру помещения и техническому реквизиту, конечно, было далеко до пионерской комнаты, которую теперь получат дети у нас во дворе. Бирюк извинился, просил зайти к девяти часам, можно будет спокойно побалакать.

Точно в девять не вышло, пришлось добавить еще полчаса, но разговор сразу получился дельный. Жанна намечала рассказать всю эпопею с самого начала, оказалось, Андрей Петрович уже имел полное представление из трех разных источников: от Малой, от самой Орловой и по письменному протоколу, который составила Анна Котляр, председатель санкомиссии.

— Кто говорит правду? — спросил Андрей Петрович. — Все говорят правду. И председатель санкомиссии Анна Котляр, которая целиком за вас, и Малая, которая учитывает обе стороны, и Орлова, Идалия Антоновна, которой я сам сделал выговор за то, что заглядывала к соседям в окна, и потребовал, чтоб публично, проведем на общем собрании, извинилась: как было во времена культа личности, когда во дворе жильцов со всех сторон контролировал Иона Дегтярь, больше не будет.

Андрей Петрович задумался, взял Жанну Андреевну за руку, положил к себе на ладонь и сказал:

— Я не хиромант, но по пальцам, по линиям руки вижу, что с характером. Мне говорили, вы по специальности микробиолог, сотрудница нашего всемирно известного института эпидемиологии и микробиологии имени Мечникова.

— Вот, — уловила подходящий момент Жанна, — как сотрудник института Мечникова я и утверждала, что нет никакой бактериологической угрозы в действиях моей матери, которая до следующего утра решила подержать мусорное ведро в отдаленной части коридора, где никто, кроме нас, не бывает.

Андрей Петрович улыбнулся, покачал головой: в данном единичном примере это, возможно, так, но если каждый жилец, каждая соседка возьмется экстраполировать применительно к себе, к своим удобствам, имеем реальный шанс получить в коридорах такой санитарный гармидер, что придется звать на помощь бактериологический институт Мечникова.

Ну, лукаво прищурился Андрей Петрович, теперь, когда есть во дворе свой микробиолог, думаю, можем не бояться никакой холеры в наших коридорах.

Во всяком случае, засмеялась Жанна Андреевна, если бы в Одессе и обнаружилась какая-нибудь холера, очага в наших коридорах не нашел бы и сам Владимир Маркович Хавкин, великий одессит-бактериолог, который спас жизнь миллионам людей в Индии.

— В Индии? — удивился Андрей Петрович. — А в России, что, Хавкин этот не мог найти себе дела?

Жанна сказала, она не знает, мог или не мог найти себе дело в России Хавкин, но великий микробиолог Мечников тоже должен был искать себе место вне России, во Франции.

— Жанна Андреевна, — спросил Бирюк, — у вас есть родственники во Франции?

— Есть, — ответила Жанна, — брат и сестра отца. Догадываюсь, следующий вопрос: поддерживаем ли связь? Отвечаю: нет, не поддерживаем.

— Почему? Не хотите осложнений? Времена, — сказал Андрей Петрович, — меняются. В Москве с успехом прошла Неделя французских фильмов. Представляете себе, ваши французы захотят повидать свою племянницу, внуков. У вас в квартире не разгуляешься. У меня, когда вернулся из Германии, была мысль прирезать кусок коридора. Все равно для других без пользы, метров, если дверь прихватить, восемнадцать—двадцать наберется. Мать ваша — учительница музыки, вот ей и студия. Я б свою Зиночку первый дал ей в ученицы.

— Андрей Петрович, — у Жанны дрожали губы, — я вас прошу, больше не говорите, помолчите: ни слова. Вы слышите меня: ни слова!

Андрей Петрович положил свою руку на стол, ладонью кверху, видимо, ожидал, собеседница захочет ответить, положит сверху свою, но Жанна Андреевна закрыла глаза, губы уже не дрожали, плотно сжимала, пока не заговорила:

— Андрей Петрович, я могу передать матери разговор, который был у нас? Если нельзя, я понимаю: нельзя.

— Передайте своей матери, — кивнул Бирюк, — пусть скажет спасибо нашей Малой: она первая подняла вопрос. В райжилотделе проблем не будет, утрясем. Попросим Лапидиса, чтоб набросал эскиз на ватмане.

Жанна протянула Андрею Петровичу руку по-мужски, крепко пожала и сказала, что сегодня у нее по-настоящему счастливый день. Это не случайность, что встретились и первый раз поговорили в новой пионерской комнате, которая подарок не только нашим детям, но и нам самим, потому что детство — это волшебная гавань, где всегда развернуты и полощутся в лазурном небе алые паруса.

Открытие пионерской комнаты наметили на тридцатое августа, чтобы оставался еще один свободный день перед началом учебного года. Дети из других дворов и с других улиц пришли с папами-мамами, которые двадцать лет назад видели своими глазами, как открывали форпост, и навсегда остались в памяти песни и танцы художественной самодеятельности тогдашних юных пионеров.

Сегодня было по-другому. Все ахнули, когда из скрытых динамиков, которые были расставлены в разных углах двора, вдруг услышали голос Клавы Ивановны такой громкий, что никаких других звуков во дворе не осталось:

— Дорогие дети, дорогие мамы и папы, дорогие бабушки и дедушки, дорогие гости, от имени строителей позвольте поздравить всех с нашим общим пионерским праздником — открытием долгожданной пионерской комнаты в нашем дворе, вход открыт для всех, кто чувствует себя пионером! Добро пожаловать!

Многие ожидали, что за приветствием последует Гимн Советского Союза, выпрямились, вытянули руки вдоль туловища, но двор наполнили неудержимые звуки «Марша юных пионеров»:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих.

Близится эра светлых годов,

Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Первый куплет знали все и как один, без исключения, как будто забыли про свои годы, старались петь звонкими пионерскими голосами.

Адя Лапидис, который одет был в длинный балахон, как одесские уличные музыканты, которые в старое время ходили по дворам и пели свои веселые песни, вдруг распахнул балахон, вынул пионерский горн и с первого звука взял такую высокую ноту, что перекрыл динамики, и все, соседи и гости, поражались, какие должны быть у горниста легкие, чтобы извлечь такие звуки.

Когда динамики повторили слова марша пионеров, люди, хотя никто не давал команды, сами снова запели, и в сопровождении пионерского горна получилось с такой силой, что по коже забегали мурашки:

Близится эра светлых годов,

Клич пионера: «Всегда будь готов!»

Когда песня кончилась, Клава Ивановна объявила, что слово для приветствия предоставляется Герою Советского Союза товарищу Бирюку Андрею Петровичу, жильцу нашего двора, организатору и главному прорабу пионерской новостройки.

Пришлось подождать целую минуту или даже больше, пока утихли аплодисменты и Андрей Петрович смог произнести слово:

— Дорогие соседи, дорогие гости! Дорогие юные пионеры! Прежде всего, поздравляя всех с сегодняшним праздником, считаю своим долгом уточнить слова предыдущего оратора: главный инициатор, душа пионерской новостройки — товарищ Малая, Клава Ивановна!

Аплодисменты повторились с новой силой, и опять пришлось ждать минуту или больше, пока утихли последние хлопки и люди готовы были слушать.

Андрей Петрович сказал, что считает себя во дворе новоселом, потому что его семья живет здесь всего пятнадцать лет, а дому уже недалеко до полного столетия.

Раздался общий смех и в отдельных местах хлопки, но в этот раз быстро пришли в норму, и оратор мог спокойно, по-деловому продолжать.

— Сегодня, — сказал Герой Советского Союза Бирюк, — главные герои нашего праздника — юные пионеры. Время, когда оно уже прошло, кажется короче, чем когда было впереди. Еще несколько лет — и сегодняшние пионеры станут целинниками, превратят в реальную действительность задание партии: «Догнать и перегнать Америку по мясу, маслу и молоку на душу населения!» Слава нашим юным пионерам! Поздравляю всех с завершением новостройки, которой по решению горкома партии и горисполкома города-героя Одессы присваивается в нынешнем юбилейном году почетное звание «Пионерская комната имени сорокалетия Октября!»

Люди ожидали, что сейчас зазвучит Гимн Советского Союз. В этот раз получилось, как ожидали, и все, словно по общей команде, успели выпрямиться и вытянуть руки вдоль туловища.

Вслед за Гимном, после небольшой паузы, грянула удалая песня бывалого солдата, которую недавно все впервые услышали в новом популярном кинофильме «Максим Перепелица»:

Каждый воин — парень бравый,

Смотрит соколом в строю.

Породнились мы со славой,

Славу добыли в бою.

Пусть враги запомнят это —

Не грозим, а говорим:

Мы прошли с тобой полсвета,

Если надо — повторим!

Адя Лапидис опять преподнес сюрприз: достал из необъятного кармана, который доходил до самой полы балахона, саксофон, сделал руками над головой знак, как будто призывает к себе, и тут все увидели, что рядом с ним стоит четверка музыкантов, у каждого в руках труба или саксофон, и заиграли песню на манер джаз-банда, причем саксофоны так заразительно смеялись, что многие невольно ответили смехом и закричали «браво!»

Гриша, Миша, Люсьен и Рудик прыгали перед музыкантами, корчили рожицы, старались повторить за смеющимися саксофонами почти человеческие рулады смеха, и, самое удивительное, иногда получалось так похоже, что взрослые удивлялись и громко восхищались, какие талантливые растут у нас дети.

Андрей Петрович подошел к музыкантам, чтобы лично пожать каждому руку и поблагодарить. Клава Ивановна в это время через громкоговоритель напомнила тем, кто знал, и тем, кто не знал, что руководитель музыкального коллектива Адя Лапидис двадцать лет назад, когда открывали форпост, тогда наш самый юный музыкант, принимал участие как исполнитель. А рядом с ним был Зиновий Чеперуха, сегодня инженер завода Кирова, который передает ему горячий пионерский привет.

— Адька, так держать! — сказал Зиновий. — Лет до ста расти нам без старости!

Из динамиков, со всех сторон, послышались голоса пионерского хора, который исполнял любимую песню юных пионеров «Мы проходим у Кремля»:

Мы проходим у Кремля,

Наш чеканный шаг

Слышит друг и слышит враг,

Слышит вся земля!

Адя сделал рукой знак Лизе Граник, чтобы поддержала, и вместе, в два голоса, повторили слова припева:

Слышит друг и слышит враг,

Слышит друг и слышит враг,

Слышит вся земля!

Зиновий приглушил динамики, оркестр подхватил мелодию, все дети во дворе поддержали своими звонкими голосами, и можно было только удивляться, как стройно и красиво получилось, хотя никто заранее не готовил и никакой репетиции не было.

Маргарита Израилевна и Гизелла Ланда, обе учительницы музыки с многолетним стажем, получали, как профессионалы, редкое удовольствие и объясняли такое звучание общей для всех нотой подъема и того душевного единства, которое управляет многоголосым хором не хуже дирижера.

Лиза Граник, которая в этом году окончила среднюю школу, стояла рядом с Адей Лапидисом, чуточку ниже ростом, но из-за копны темно-каштановых волос казалась почти одного с ним роста, люди невольно любовались и говорили, это знак судьбы, что в одном дворе рядом такой парень и такая девушка.

У Лизы, когда она расстегнула блузку, выпала наружу цепочка с серебряным крестиком, для многих была неожиданность, но сами объяснили, что теперь среди старшеклассников можно нередко встретить с крестиком, наружу не выставляют, но легко угадать по цепочке на шее.

Адя что-то сказал Лизе, она забрала крестик под блузку, труба и саксофон взяли первый аккорд, на секунду умолкли, и Лиза вступила сразу в полную силу голоса, как поют селянские девчата на юге, в одесских и херсонских степях:

Ой, цветет калина в поле у ручья,

Парня молодого полюбила я.

Парня полюбила на свою беду:

Не могу открыться, слова не найду!

А любовь девичья с каждым днем сильней,

Как же мне решиться рассказать о ней?

Я хожу, не смея волю дать словам,

Милый мой, хороший, догадайся сам!

Выпевая последние слова, Лизочка смотрела на Адю не отрывая глаз, со стороны то казалось, что просто прием, какой употребляют на сцене артисты, то казалось, что в песне слова самой девушки, которая воспользовалась случаем, чтобы прямо сказать парню, что любит его, но до этого вечера не решалась открыто признаться.

Когда песня кончилась, Зиновий объявил, что через тридцать минут в помещении пионерской комнаты состоится первый киносеанс: кинофильм «Весна на Заречной улице», производство Одесской киностудии художественных фильмов. Для ребят на столах пакеты с печеньем и конфетами. По желанию пионеров можно, веселым голосом объявил Зиновий, угощать родителей, которые заслужили, и в этом случае каждый юный участник имеет право на второй пакет.

До начала киносеанса Адя со своим оркестром исполнил по просьбе бабушек и дедушек песни из старого одесского репертуара «Семь сорок» и «Школа бальных танцев Соломона Кляра». Люди получили настоящее удовольствие и стали просить, не просить, а прямо требовать, песню «Оц-тоц-первертоц, бабушка здорова» про старушку, у которой налетчики вечером на углу Дерибасовской и Ришельевской отобрали честь.

Музыканты посовещались между собой, Адя попросил Лизочку исполнить пару куплетов, она громко объявила: «Для наших бабушек и дедушек!» — и запела:

Оц-тоц-первертоц,

Бабушка здорова,

Оц-тоц-первертоц,

Кушает компот,

Оц-тоц-первертоц,

И мечтает снова,

Оц-тоц-первертоц,

Повторить налет.

Трубы визжали, саксофоны хохотали, Гриша, Миша, Люсьен, Рудик и мальчики из других дворов прыгали перед музыкантами и повторяли слова на свой лад: «Оц-тоц-первертоц, бабушка здорова и мечтает снова повторить налет! Двери все открыты, но не идут бандиты, пусть придут — хотя бы вчетвером. Оц-тоц-первертоц, бабушка здорова, оц-тоц-первертоц, кушает компот!»

Бабушки и дедушки требовали, чтоб песню исполнили целиком, народ говорит, из песни слова не выкинешь, но Андрей Петрович отвел Адю в сторону и сделал ему строгий выговор за старые одесские песни, которые горисполком категорически запретил включать в музыкальный репертуар.

Адя честно признал свою вину и заявил, что готов немедленно искупить. Для начала можно исполнить «Марш Буденного», а за это время товарищ Бирюк и товарищ Малая через динамики назовут свои любимые песни, которые хотели бы услышать в этот праздничный вечер.

Андрей Петрович сказал, будем считать, что заказ уже выполнен, оркестру пора отдохнуть, и в это самое время, как будто подслушала разговор, подошла Клава Ивановна и громко, чтобы все могли услышать, заявила, что хотела бы сегодня услышать «Марш Буденного», который ее Борис Давидович в 1920 году слышал в 1-й конармии в исполнении самого Покрасса.

— Малая, — предложил Бирюк, — объяви через громкоговоритель, что хочешь услышать в этот вечер «Марш Буденного» — песню для всех наших поколений.

— Бирюк, — сказала Малая, — ты сформулировал так, что добавлять нечего: остается только повторить по радио, чтобы услышал весь двор.

Когда все динамики во дворе голосом Клавы Ивановны объявили, что бабушки и дедушки, представители старшего поколения, просят исполнить для них «Марш Буденного», со всех сторон послышались десятки возгласов, которые оповестили, что не только наши бабушки и дедушки, а все, начиная с тех, кто помнит революцию и Гражданскую войну, до теперешних октябрят и пионеров, всегда хотели и были готовы с утра до вечера слушать «Марш Буденного» — кусок нашей истории, которого никто на свете у нас никогда не отнимет.

Мальчики, с пластмассовыми саблями в руках, носились по двору с гиканьем и выпевали своими пионерскими голосами на самой высокой ноте:

Никто пути пройденного

У нас не отберет!

Конница Буденного,

Дивизия, вперед!

У Клавы Ивановны на глазах стояли слезы, она сказала Андрею Петровичу:

— Бирюк, Адя и его ребята так сыграли «Марш Буденного», что надо было записать на пластинку или магнитофон, чтобы Семен Михайлович и композитор Покрасс сами могли послушать своими ушами. Сегодня у нас был настоящий праздник песни.

— Да, Малая, — подтвердил Бирюк, — не просто праздник, а фестиваль песни: оц-тоц-первертоц, бабушка здорова! А наша Лизочка Граник, скажу тебе, готовая эстрадная певица. Помню, испуганная евреечка с крестиком, гадкий утенок, не отходила от тети Тоси, а теперь прямо принцесса. Малая, придет время — позаботимся о сироте, чтоб могла иметь свой угол.

У Ади было хорошее настроение. Попрощался со своими ребятами, Лизу пригласил на чай к тете Ане, у которой всегда наготове скатерть-самобранка.

— Адя, ты очень хочешь, чтоб я пришла с тобой? Если очень, — сказала Лиза, — идем.

Когда вошли, поздоровались, Лиза обратилась к Аде:

— Адя, познакомь меня со своим папой. Я знаю, что твоего папу зовут Иван Анемподистович…

— А вы, — сказал Адин папа, — Елизавета Ефимовна Граник. Вот и познакомились. Лиза, вы прекрасно пели. У вас есть учитель?

Есть, ответила Лиза, указала пальцем на Адю и засмеялась:

— Он учитель. Учитель-мучитель. Подобрал меня на витаминном заводе, где вел музыкальный кружок. В последние два года я училась в вечерней школе, а днем работала на упаковке витаминов.

— Школу окончила, — сообщил Адя, — есть аттестат зрелости. К нему — серебряная медаль. Зачислена в медин. Хочет учиться на эскулапа.

— Радий Иванович, — обратился Лапидис к сыну, — почему держал в тайне?

— Елизавета Ефимовна, — кивнул Адя в сторону Лизочки, — запрещали предавать огласке. Так и маялся знанием, коего нельзя казать на людях. Всегдашняя юдоль иудея. Ты, батя, грек, а сын твой — иудей. Надо брать во внимание. А Елизавета Ефимовна подалась в православные. Тоже параллакс. Ничего, поправимо. Поправим.

— Адя, — Анна Моисеевна ласково хлопнула ладонью по спине, — не строй из себя присяжного дурачка, как будто из кукольного балагана на Привозе.

Адя сказал, что не строит: когда Лиза рядом, прямо мистика какая-то, всегда само собой получается.

— Если так, — пожала плечами Лиза, — я могу уйти.

— Ну, Лиза, Лизочка, — схватилась тетя Аня, на лице был настоящий испуг, — он же просто шутит!

Адя рассмеялся первый, за ним Лиза, теперь видно было, что вдвоем хорошо разыграли веселый дуэт.

Хозяйка поставила на стол бутылку рябиновой и графинчик с вишневкой. Иван Анемподистович сказал, по такому случаю хорошо бы коньячку. Анна Моисеевна вынула из буфета болгарскую «Плиску» и молдавский «Фо-кушор».

— Как сказал бы наш артиллерист майор Бирюк, — пошутил Иван Анемподистович, — батарея, к бою!

Себе и гостье тетя Аня хотела налить вишневки, но Лиза попросила, чтобы ей, как и Аде, Иван Анемподистович налил коньяку.

Лиза первая, получилась для хозяев полная неожиданность, подняла стопку и громко, голос чуть дрогнул или просто почудилось, сказала:

— За вас, Иван Анемподистович, за Адиного отца, который вернулся живой и невредимый! И чтоб больше никогда не повторилось.

Тетя Аня выпила свою вишневку, поставила рюмку на стол, закрыла лицо обеими руками и так, не отнимая рук, поднялась и вышла в другую комнату.

— Анна Моисеевна, — крикнул вдогонку Лапидис, — возвращайся быстрей, а то гости подумают, что не устраивает компания.

Через несколько минут хозяйка вернулась с улыбкой, извинилась, сказала, не надо обращать внимания, просто у бабы немножко расшатались нервы, а на самом деле, засмеялась Аня, все хорошо, прекрасная маркиза!

Иван Анемподистович сделал обоим, сыну и Лизе, комплимент по поводу оркестра, который всем очень понравился, люди говорили, сюрприз и настоящий для них подарок, но старый одесский репертуар лучше было ограничить одной песней, «Семь сорок», которую разрешили петь на эстраде Леониду Утесову, а остальные могут вызвать осложнения в горкоме-обкоме.

— А я, батя, — лихо, с вызовом сказал Адя, — положил на них с прибором!

Гости объявили, что хотят пройтись по Ришельевс-кой, по Дерибасовской, женщины на прощанье обнялись, поцеловались, отец пожал сыну руку, хотел прижать к себе, но Адя уклонился и помахал рукой: чао!

Сначала шли молча. Когда пересекали Александровские садики, было светло, луна висела неподалеку, где-то над портом, над Ланжероном, Лиза вдруг остановилась, взяла Адю за руки, прижалась всем телом и заговорила быстро, торопливо, было впечатление — не хватает воздуху:

— Адя! Адя, мне страшно, я боюсь за тебя! Папа из лагеря, Иосиф, муж тети Ани, умер в лагере, мой папа перерезал себе горло. Адя, я боюсь за тебя, мне страшно!

— Лиза! Елизавета! — сказал Адя. — Возьми себя в руки и не выдумывай.

— Адя, ребята, которые были с тобой в одной компании, рассказывали, как в песне «Широка страна моя родная» ты переиначил слова, и по смыслу получилось все наоборот:

Наша жизнь привольна и широка.

Вертухай свободу стережет.

Молодым в узде у нас дорога,

Старикам везде у нас печет.

Адя расхохотался, обнял Лизочку, стал целовать в губы, в щеки, в глаза, она увертывалась, требовала от Ади, чтоб унялся, она хочет поговорить о главном, о самом главном, потому что скрывала, не говорила, у нее все последнее время такие предчувствия, что никому сказать не может, а сама уже не в силах терпеть и молчать.

— Лиза, Лизенок, — Адя взял за руки, прижал ладони к губам, — ты святая, другой такой нет от Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей, видишь, я не переиначиваю слова, говорю как надо, но иногда находит стих, хочется пошутить, мы не головастики в уличных лужах, которые могут жить без шутки.

Лиза внимательно слушала, при лунном свете Адино лицо было совсем мальчишеское, открытое, незащищенное, у Лизы сжалось сердце, казалось, еще немного, и все, сердце не выдержит, остановится, а он опять смеялся, старался все обратить в шутку, объяснял, что шутка нам строить и жить помогает, она скучать не дает никогда, и тот, кто с шуткой по жизни шагает, не пропадет тот нигде и никогда!

Адя схватил Лизу за руку, двинулись вместе солдатским шагом и держали такт по детской считалке: «Аты-баты, шли солдаты! Аты-баты, на базар! Аты-баты, что купили? Аты-баты, самовар!»

Лиза чеканила шаг наравне с Адей, а на улице Бебеля, когда подходили к серому дому, вдруг остановилась и сказала:

— Ты видишь, где мы! Идем отсюда. Идем!

Адя не захотел уходить, снова запел «Аты-баты!» и потребовал, чтобы с песней прошли у главного входа.

Адя пел один, не так громко, как прежде, но хорошо было слышно. Дверь отворилась, вышли двое в форме, повернули к Александровским садикам. Адя с Лизой шли в противоположную сторону, пересекли улицу Карла Маркса, наконец, недалеко от бывшей Городской синагоги остановились.

— Ну, пифия, — сказал Адя, — где твои предчувствия?

Лиза не ответила, прижалась к Аде, было впечатление, что всхлипнула, осмотрелась, вдали виднелись одинокие прохожие, сказала Аде:

— Адя, прочти стихи, которые ты написал, когда было семидесятилетие Сталина. Ты недавно читал эти стихи в одном доме, всем очень понравилось, тебя очень хвалили и просили прочитать еще раз. И ты прочитал еще раз.

— Елизавета, — спросил Адя, — у тебя есть текст? Лиза сказала, у нее нет текста, но ей говорили, что сделали запись.

То ли Адя удачно скрывал, то ли на самом деле не придавал значения, но веселое настроение, хотя немного убавилось, сохранял и объяснял Лизочке, что до пятьдесят третьего года с такими стихами можно было загреметь, но теперь, после XX съезда, когда Хрущев рассказал всему свету правду про Сталина, можно считать, что эти стихи — просто иллюстрация.

Лиза требовала, чтобы Адя прочитал ей стихи о Сталине, которые читал в чужом доме, где были разные люди, в их числе незнакомые, и Адю не остановило, а сейчас упрямится или проявляет осторожность, как будто в самом деле чего-то опасается.

Веселое настроение, которое у Ади держалось до последней минуты, вдруг как рукой сняло, он сказал Лизе прямо, да, опасается, потому что у страха глаза велики, она все истолкует по-своему и будет своими страхами изводить обоих, хотя на самом деле, повторил Адя, сегодня это уже история и нет оснований выдумывать всякие привидения и пугать самих себя на ночь глядя.

— Хорошо, — согласилась Лиза, — на ночь глядя не надо. Выберем другое время, какое тебе больше подходит. А еще лучше, посоветуемся с твоим отцом. Иван Анем-подистович привидения разные встречал — его не испугаешь.

— При чем здесь отец? — с ходу отклонил Адя. — Я вырос без отца. У него свой опыт, у меня — свой. Я знаю, что на стихи, которые сын сочинил при Сталине, он будет реагировать так, как будто пятьдесят шестого года не было, просто сами себя убаюкиваем и дурачим. Смотри, скажет, все названия со Сталиным — заводы, колхозы, улицы, школы — где были, там остаются. Уже новый культ нарабатываем — культ Никиты Хрущева.

— Адя, — Лиза прижала обе руки к груди, — ты знаешь, какое у меня чувство? Ты мой сын. Я знаю, ты скажешь, это вздор, бред. Но я так чувствую: скажи, что мне делать с этим чувством? Я боюсь за тебя, я готова… я на все готова, только бы с тобой ничего не случилось. Только что ты сказал про Хрущева, что новый культ. Я прошу тебя, я умоляю: забудь, выбрось из головы и не повторяй. Адя, я не хотела говорить, но я должна сказать: ты веришь каждому и всякому, а среди твоих музыкантов есть ребята, которых видели на Бебеля.

— Елизавета, — сказал Адя, — я знаю, что среди моих музыкантов есть ребята, которых видели в сером доме на Бебеля. Ну а мне какое дело? Им нравится — пускай ходят. Я не веду антисоветскую пропаганду, не сотрудничаю с иностранной разведкой, не причиняю своему народу, своей стране зла. Почему я должен бояться, почему должен остерегаться?

— Адя, — всплеснула руками Лизочка, — но твой папа и дядя Иосиф Котляр тоже так рассуждали. А чем кончилось? Мне тетя Тося все рассказывала. Дегтярь предупреждал по-хорошему и твоего папу, и дядю Иосифа, что они доиграются. И доигрались.

— Да он же сам и донес на них, — спокойно, как будто давно минуло, сегодня нет резону вспоминать, сказал Адя. — А теперь кто пойдет? Дегтяри хоть не перевелись, службу не потеряли, но заказчики сами страху натерпелись, возврата никто не хочет.

— Адя, ты прав, я знаю, что ты прав. Ты стихи свои не читай мне. Не надо. Но можно, — спросила Лиза, — я узнаю у ребят, есть ли запись, ходит или не ходит по рукам?

— Можно, Елизавета. Только, — засмеялся Адя, — начинай с нашей Малой и Бирюка: если ходит по рукам, у них обязательно найдется экземпляр.

Неделю спустя Лиза принесла отрадную новость: ребята что-то слыхали краем уха, но никто никаких текстов не видел, и можно считать на сто или почти на все сто процентов, что никакой записи нет, потому что среди студентов есть любители, которые готовы записать все от порнографии до политики, что может пощекотать нервы.

В последних числах сентября Зиновий случайно встретился с Адей у ворот, очень обрадовался и сказал, что завтра или послезавтра хорошо бы выкроить вечерок и пройтись вдвоем по городу. Адя вынужден был отказаться, потому что всю неделю занят по горло, а на следующей неделе можно будет договориться.

— Адя, — покачал головой Зиновий, — я бы не откладывал. Встретимся завтра. Восемнадцать ноль-ноль.

Столкнулись опять у ворот. Пошли в Кировский садик, бывший Старый базар. Зиновий сказал, что хорошо помнит Старый базар, Адя уже не застал, люди говорили, последний кусок Одессы, как было до революции.

Заняли отдельную скамью, со стороны Большой Арнаутской улицы, поблизости никого не было, Зиновий раз-другой внимательно осмотрелся, вынул из кармана листок бумаги и сказал Аде, что хочет прочитать вслух стихи, которые получил от одного фаната поэзии, интеллигентного парня, конструктора завода Кирова.

— Послушаем? — спросил Зиновий. — Стихи называются «Сталин». Читаем:

Я стар, я умудрен,

Величьем упоен.

Мне почесть воздает людское стадо.

В восьмую сотню валит миллион

Баранов и ослов.

Отрадно

Мне, Джугашвили, это сознавать.

Но я хочу две тыщи миллионов

Иметь баранов и ослов.

Но стонов

И всяких прочих оскорблений

Величью царскому не перенесть:

Поток приветствий, гимны песнопений —

Вот это делает баранам честь!

Народ голоден — время воздержаться,

Веселья жаждет — надобно постить:

Во-первых, мы должны вооружаться,

А во-вторых, вассалов снарядить.

Мы на Земле, планете дрянной,

Людскому стаду мир дадим,

И будет царь не иностранный,

А свой, советский, властелин.

Помогут в этом с Запада бараны:

Тольятти, Готвальд, Берут и Торез.

С Востока ясного китайские болваны:

Поэтик Мао, Ким-головорез.

А коль игрок не выразит смиренья,

Он Коминформом будет бит:

Тому пример, для поученья,

Наш сербский тезка и бандит.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Нью-Йорк низвергну, Лондон, Вашингтон,

А камни городов я брошу в море —

Таков истории святой закон.

Восьмой десяток…

Время отлетает.

Но есть во мне еще величье, мощь,

И мой народ в восторге восклицает:

Генералиссимус и вождь!

Не Македонский я — державы все же пали.

Не ассирийский царь — величьем упоен.

Я генеральный секретарь, я — вождь Иосиф Сталин,

Тиран из Грузии и поп-хамелеон!

Зиновий закончил, обратился к Аде:

— Ну, ребе, что вы можете сказать за эти стихи товарищу Сталину по случаю дня рождения?

— Я могу сказать, реб Зиновий, что стихи от чистого сердца, и товарищ Сталин, если б дошли до него, когда справляли семидесятилетие, был бы прав, воздав автору по заслугам.

— Ну, например, — спросил Зиновий, — как мог бы товарищ Сталин воздать автору по заслугам, чтобы почувствовал благодарность вождя?

— Реб Зиновий, — засмеялся Адя, — вы имеете в виду, куда и на какой срок, чтобы автору не было обидно?

— Да, достопочтенный, — ответил Зиновий, — я имею в виду именно это, потому что писать для собственной блажи можно, но ублажать своим чтением других не то время было тогда и не то время сегодня. Великого учителя уже нет среди нас, но с нами его верные ученики и соратники: Мао, Тольятти, Торез и товарищ Ким. И другие известные товарищи в Первопрестольной, которые умеют постоять за себя и за всех нас. Эти стихи пережили того, кому были адресованы, но, увы, как говорил мудрый царь Соломон, довлеют злобе дня, что в данном случае для поэта большой минус.

— Короче, реб Зиновий, — озлился Адя, — вы зачисляете меня в контры и рекомендуете выворачиваться, пока не взяли за жопу!

— Фи, — сказал Зиновий, — какие некрасивые слова! Но не будь идиотом, не лезь на рожон: надо что-то придумать, как-то предупредить.

— Как предупредить? — Адя вскочил, встал перед Зиновием. — Прийти с повинной в серый дом: вот я, вот мои стихи, делайте со мной, что хотите. Так, что ли? Да я скорей сто раз подохну, чем буду с ними шуры-муры водить. Я видеть их не могу. Понимаешь, не могу видеть!

— Эврика! — воскликнул Зиновий. — Есть еще вариант. Я знаю, ты сам не сделаешь, но я беру на себя: иду к Бирюку, он не Дегтярь, хороший мужик…

— Слушай, Зюнька, — перебил Адя, — да ты провокатор! Сам выпендриться перед ними готов, чтоб на службе среди начальства место дали!

— Идиот! — закричал Зиновий. — Да только слепой не видит, что над тобой, дебил, зависает! Лизочка подходила ко мне, говорила, какие-то враки распространяют про тебя. Она стихов про Йоську не видела, не знает. Но вся трясется девочка, больно смотреть.

— Таки получается, гражданин Чеперуха, — совсем разошелся Адя, — у меня, чтобы не загреметь, одна дорога остается: придет какая-нибудь французская, греческая, итальянская лайба, договориться с капитаном, пусть в трюме или угольном бункере отведет мне надежное место, чтоб мальчики в штатском не могли достать.

— Мысль перспективная, — усмехнулся Зиновий, — но еще вернее — из пушки на Луну.

— Сильно далеко, — расхохотался Адя, — но к тому, Ионыч, идем.

Несколько дней спустя все газеты и радио сообщили потрясающую новость: четвертого октября в Советском Союзе был запущен первый в истории человечества искусственный спутник Земли. Началась новая, космическая, эра.

Вечером жильцы и соседи собрались в пионерской комнате. Зиновий Чеперуха, специалист по станкам с программным управлением, отвечал на вопросы. По словам Зиновия, в ближайшее время можно ожидать запуска спутника с подопытными животными на борту.

— Ну, Зиновий, — торжествовал Адя, — кто первый сказал, к тому идем, чтоб из пушки на Луну!

— Адька, — признал Зиновий, — у тебя чутье, как у марсиан, если они существуют.

Стояли теплые дни. Люди говорили, второе бабье лето, можно было ходить в безрукавках и летних платьях, вечером набросить легкий пиджак или жакет.

Жанна Андреевна приводила в порядок кусок коридора, из которого для Маргариты Израилевны сделали настоящую студию, чуть не двадцать квадратных метров. Андрей Петрович полностью выполнил обещание, которое летом дал Жанне Андреевне, в райисполкоме зарегистрировали как жилую площадь, включенную в общий метраж квартиры, и разрешили поставить вторые рамы.

У Марины сложились хорошие отношения с Блядансами. Зиночка три раза в неделю приходила на уроки к Маргарите Израилевне. Учительница, с виду мягкая, оказалась очень строгая и требовательная, но успехи ученицы были столь очевидны, что вскоре решили ограничиться двумя уроками в неделю.

Марина удивлялась, что Жанна, такая привлекательная женщина — высокая, блондинка, серые, с чуть заметными крапинками глаза — никого не нашла себе с тех пор, как три года назад ее муж утонул во время шторма на Большом Фонтане, когда волна швырнула его и он разбился о скалы.

Андрей Петрович при случае всегда говорил Жанне Андреевне, чтоб не церемонилась, если будет нужда в совете или в помощи.

Жанна Андреевна смеялась и говорила, что в человеческой истории когда-то был век матриархата, теперь, после тысячелетий патриархата, опять идет эпоха матриархата, потому что физическая сила индивида играет в жизни людей все меньшую роль, а интеллектуально женщины еще покажут себя.

— Марина Игнатьевна, — сказал Андрей Петрович жене, — запомним и будем брать пример.

Марина признала, пример полезный, но, пока дойдем до матриархата, наша француженка по вечерам регулярно ходит в интерклуб, где можно встретиться с французами, с итальянцами и другими средиземноморскими капитанами и штурманами.

Андрей Петрович сказал, не только с капитанами и штурманами, но и с бизнесменами. Раньше был у нас один подход, теперь — другой: не надо отгораживаться, тем более молодой красивой женщине, у которой отец был французский коммунист из портового города Марселя. Кстати, наш музыкант Адя Лапидис тоже бывает в интерклубе, играет для заморских гостей на саксофоне. Гости восхищаются: русский талант!

В последние дни октября Лиза сказала Аде, что неприятные мысли и тревоги почти совсем прошли, теперь она сама не понимает, как могла донимать его своими пустыми страхами. Адя сообщил хорошую новость: в интерклубе пригласили его как саксофониста на концерт в честь сорокалетия Октября. Если удастся, он выбьет контрамарку для Лизы.

Вечером Адя играл в ресторане «Южный», на Гаванной, возле Городского сада. Договорились, что Лиза будет его ждать. В одиннадцать Адя освободился, вышел на улицу, Лиза стояла у входа, хотела подбежать к нему, обнять, но неожиданно двое загородили дорогу, попросили отойти в сторону, взяли Адю под руки, как будто знакомые, друзья, подвели к легковой машине, отворили дверцу и усадили. Лиза пыталась приблизиться, но один, который оставался у машины, сделал рукой знак, чтобы не подходила.

На следующий день, непонятно откуда пошло, кто мог сообщить, во дворе все знали: Адю Лапидиса арестовали. С Клавой Ивановной сделалась настоящая истерика. Аня Котляр говорила: если Адю не освободят, она повесится. Отец не произнес ни слова, как будто потерял дар речи. Соседи говорили: дай Бог, чтоб выдержал.

XIV

Хотя была только середина мая, солнце начинало припекать прямо с утра, как будто уже в полном разгаре в Одессе лето, женщины ходили в легких ситцевых платьях, мужчины в рубашках с подкатанными рукавами, а мальчики после уроков сбрасывали с себя школьную одежду и бегали по улицам в одних майках, бумажных штанах и сандалях на босу ногу.

Ланжерон и Аркадия, особенно в выходные дни, были забиты так, что на пляже нельзя было сделать двух-трех шагов, чтобы не приходилось переступать через тела, распростертые на подстилках или прямо на песке.

Катерина со своими мальчиками, Гришей и Мишей, приготовила бутерброды с брынзой, три парниковых огурца и два больших яблока, симиренки, которые одновременно были сладкие и немного кислые на вкус.

С бабушкой Олей договорились, что она пойдет на Привоз, купит продукты для себя с дедом Ионой и для семьи Зиновия, который сам в эти дни был в Москве, куда его отправили в командировку с завода. За последние два года, с тех пор как на Всемирной выставке в Брюсселе в 1958 году завод Кирова получил золотую медаль за станок с программным управлением, в создании станка Зиновий был в числе ведущих конструкторов, это была уже третья командировка в Москву. Бабушка Оля говорила, что ее сына скоро будет принимать в Кремле лично Хрущев, который сам каждый раз придумывает что-то новое и готов поддержать тех, кто помогает двигать вперед нашу технику и производство.

Несколько дней назад на заседании Верховного Совета Хрущев заявил, что американский самолет, летевший со стороны Пакистана, неожиданно оказался над Уралом, был сбит нашими ракетами, летчик выбросился с парашютом и остался живой. Теперь он у нас в руках и его допрашивают, как положено в таких случаях.

Многие были убеждены, что это работа американских генералов, которые послали самолет на разведку, а президент Эйзенхауэр, в годы войны командовавший армией союзников, когда американцы вместе с нами громили Гитлера, ничего об этом не знал, иначе бы не допустил полетов самолета-шпиона, тем более над Уралом, три или четыре тысячи километров от границы.

После заявления Хрущева, которое всех насторожило, Верховный Совет продолжал свою работу по намеченной повестке дня и принял постановление об изменении масштаба цен, зарплаты и всех выплат в соотношении десять к одному. Это означало, что теперешние десять рублей будут равняться одному рублю новыми деньгами.

Никто, объяснял Хрущев, от этого не пострадает. Наоборот, все выиграют, потому что в несколько раз сократится денежная масса, находящаяся в обращении, финансовым работникам в банках и покупателям в магазинах будет намного проще производить все расчеты, а трудовая копейка, которая рубль бережет, станет еще значительнее, чем была прежде. Сегодня за копейкой не всякий нагнется, чтобы подобрать, а новую копейку никто сам не отдаст. Новая копейка — это коробок спичек, три копейки — проезд в трамвае.

В первую неделю, когда газеты напечатали постановление Верховного Совета, частники на Привозе, хотя в ходу оставались старые деньги, начали поднимать цены. Покупатели возмущались до глубины души, несколько раз доходило до драки, но частники, у которых всегда была и всегда будет психология спекулянтов, нахально цеплялись за свое и говорили, кому не нравится, нехай идет в магазин, там цены и качество продуктов, какие были, такие и остаются. Кто хочет парное мясо, пусть платит двадцать пять рублей за кило, а кого устраивают говяжьи кости и маслаки, может иметь в гастрономе и церабкопе за восемнадцать рублей кило.

Базар — это базар. Через несколько дней приличную голяшку можно было взять за двадцать рублей, а хорошая вырезка, если поторговаться, шла за двадцать пять, на новые деньги, тут же переводили продавцы, кругом-бегом будет два с полтиной.

Когда Оля пришла на Привоз, оказалось, цены опять подскочили, причем выше, чем было в первые дни после постановления об изменении масштаба цен и предстоящем переходе на новый рубль. Брынза в молочных магазинах была по четырнадцать рублей за кило, а мол-даваны из Тирасполя и Бендер запрашивали в два раза дороже, причем нагло доказывали, что у них из настоящего овечьего молока, а не из молока колхозной коровы, которой уже давно пора на пенсию. Хозяйки обзывали молдаван хитрыми мамалыжниками, обиралами, но брынзу брали по два кило в одни руки и объясняли одна другой, что завтра будет еще дороже, потому что сильно испортились отношения с Америкой, Хрущев открыто предупредил, что вынашиваются агрессивнее планы в отношении СССР и уже засылают самолеты, чтобы заранее разведали цели на случай, если дойдет до прямого военного конфликта.

Симпатичная молодая женщина в очках, которая стояла рядом с Олей, сказала, что люди сами поднимают панику, а потом возмущаются, что частники пользуются случаем и набивают цены. Вчера в Москве Хрущев пришел в Парк культуры имени Горького, чтобы посмотреть на обломки американского самолета, которые выставили в павильоне, сразу собралась большая толпа, набежали разные корреспонденты, Хрущев обвинил во всем Аллена Даллеса, начальника американской разведки, и разных генералов, которые не скрывают своих агрессивных настроений и строят всякие планы. Но надо же понимать, улыбнулась женщина, Хрущев — политик, секретарь ЦК, глава правительства, он должен так говорить.

— Я вижу, вы молодая, — покачала головой Оля, — вы не можете помнить, как перед войной Гитлер и его фашисты тоже грозили, многие не хотели верить, что это не просто слова. А что получилось? Все знают, что получилось.

— Извините, мадам, — сказала женщина, — во-первых я не такая молодая, я хорошо помню. В сорок пятом я еще успела быть на фронте медсестрой. Но нельзя же ставить в один ряд Америку и нацистскую Германию!

Оля ответила, она не ставит, но если на Урал засылают самолеты, чтобы с неба сфотографировать заводы и военные объекты, значит, надо помнить каждый день, каждый час, чтобы у нас опять не получилось, как гром среди ясного неба.

Оля взяла кило брынзы, потом сказала молдавану, чтобы дал еще кило, хотя дерет шкуру так, что надо вызвать фининспектора, пусть проверят, откуда у одного хозяина может взяться целая бочка овечьей брынзы.

В мясном корпусе с лотка продавали по твердой государственной цене говядину, на кило полагалось тридцать процентов костей, но было в полтора раза дешевле, чем у частников, и сразу выстроилась очередь. Отпускали по три кило в одни руки, покупатели сами требовали, чтобы отпускали по два кило, Оля успела взять три кило, а второй раз, когда опять стала в очередь, можно было взять уже только два кило.

У Оли была с собой большая авоська и клеенчатая сумка. Все пять кило поместились в полиэтиленовом мешке, который удобнее всего было держать в авоське, но люди по дороге обращали внимание, догадывались, что по государственной цене, спрашивали, в каком магазине дают, и пришлось переложить мясо в клеенчатую сумку, где лежала брынза. Получилось целых полпуда, от тяжести ломило руку, но по дороге с грузовой машины продавали крупную чистую картошку, рубль двадцать за кило, Оля взяла на двенадцать рублей, попались честные ребята, дали с походом лишние полкило, и теперь груз получился такой, что через каждый квартал-полтора приходилось останавливаться, ставить кошелки на тротуар и массировать пальцы, так синели и затекали, особенно от веревочных ручек авоськи.

В подъезде, у ворот, случайно встретились с Лялей Орловой, она удивилась, что Оля одна тащит на себе целые тюки с Привоза, буквально выхватила из рук клеенчатую сумку, сказала, такая тяжелая, как будто набита камнями или гирями, Оля объяснила, это мясо и брынза, на Привозе такое делается, хозяйки хватают все подряд, цены еще больше подскочили, особенно после того, как Хрущев сделал американцам предупреждение, что нас не запугаешь, мы готовы ответить на любую агрессию и сделаем с ними то, что сделали с их самолетом, который подбили над Свердловском, а теперь обломки выставлены в центре Москвы в парке, и могут увидеть своими глазами все, кто пожелает.

Вечером пришла мадам Малая, сказала Оле, до нее дошли слухи, которые та принесла с Привоза насчет угрозы войны. Эти слухи частники и другие спекулянты распространяют, чтобы взвинтить цены на продукты, а такие, как Оля Чеперуха, своим языком и сплетнями играют им на руку. Оля ответила, она не может играть спекулянтам на руку, потому что за каждый кусок хлеба, за каждый грамм мяса должна расплачиваться кровными деньгами, которые заработали ее сын и его отец для своей семьи, для своих родных детей и внуков.

— Замолчи, Чеперуха! — приказала мадам Малая. — Я вижу, ты хорошо усваиваешь хитрую демагогию с Привоза. Да, ты покупаешь продукты за свои кровные деньги. Но закупаешь в таком количестве, как будто в самом деле товарищ Хрущев предупреждает нас, что не сегодня завтра может разразиться война с американцами или с кем-нибудь еще.

Оля ответила, это ее личное дело, какие продукты и сколько она покупает для своей семьи, мадам Малая и Ляля Орлова имеют свои кастрюли и, если им интересно, пусть заглядывают друг к другу и считают куски. У нее, слава Богу, есть муж, есть сын, внуки, невестка, а соседи, если хотят прийти в гости, будем рады принять и угостить, а заглядывать в кастрюли никому не позволим, Зиновий завтра прилетает из Москвы и получит полную картину, как разговаривали с его родной мамой и приходили домой с угрозам.

— Чеперуха, — Клава Ивановна тряхнула кулаком прямо перед носом, — закрой свой грязный рот и хорошо запомни, что тебе говорит старуха Малая, иначе будешь доказывать и оправдываться в другом месте!

На следующий день Зиновий не смог прилететь, потому что в Москве была нелетная погода и рейс перенесли на завтра. За это время слухи, которые Оля принесла с Привоза, повторили Тося Хомицкая и Дина Варгаф-тик, но уже не с Привоза, а с Нового базара и Староконного рынка, причем с дополнениями насчет добавочного повышения цен, которое уже делают и будут делать дальше на разные продукты и промтовары, которые с этой целью придержали на складах и базах, а потом пустят опять в продажу, но уже по более высокому сорту и с другим артикулом.

Клава Ивановна поставила в известность Андрея Петровича и потребовала, чтобы срочно провели дворовое собрание, на котором жильцы и соседи сами смогут прямо сказать, что их волнует, и вправе потребовать, чтобы им дали исчерпывающий ответ.

Зиновий привез из Москвы неожиданную новость: оказалось, он лично был в Парке культуры и отдыха имени Горького в тот день, когда Хрущев и другие члены правительства прибыли, чтобы осмотреть обломки американского самолета-разведчика. Бирюк сказал, это не просто удачный выстрел, а прямое попадание в яблочко: Зиновий, как очевидец и, фактически, участник события, поскольку лично имел возможность видеть и слышать не только товарища Хрущева, а и главнокомандующего войсками противовоздушной обороны маршала Бирюзова, сможет ответить на любой вопрос, связанный с этим событием, которое по своему международному значению выходит далеко за пределы нашей страны.

Мадам Малая и Оля Чеперуха в эти дни сделались, как две родные сестры, старшая и младшая, про свой недавний конфликт обе вспоминали, как будто все привиделось в дурном сне, а настоящая действительность — это Зиновий, которого Хрущев хотя лично не приглашал в Кремль, но стояли чуть не рядом, бок о бок, в Парке имени Горького, главном парке культуры и отдыха в Москве, где в это время, в виде груды обломков, был выставлен американский самолет-шпион.

На собрание пришли не только соседи, но и жильцы из других домов, для многих не хватило места в пионерской комнате, сантехник Степан Хомицкий отомкнул верхние и нижние шпингалеты, чтобы можно было распахнуть двери настежь, и гости, оставшиеся снаружи, получили возможность услышать почти каждое слово, которое произносили в помещении.

Хотя все слушали с интересом общий отчет о выставке в Парке имени Горького и основные технические сведения о самолете-разведчике У-2, который в павильоне представлен был своими останками, было совершенно очевидно, что главное, ради чего люди пришли, целиком относилось к тому, что Зиновий Чеперуха узнал на выставке из уст самого Хрущева.

Зиновий сказал, из уст Никиты Сергеевича он узнал то, что смогли узнать все советские люди по сообщениям нашей печати об ответах, которые дал глава правительства иностранным корреспондентам на поставленные вопросы. Американский президент Эйзенхауэр в этих ответах не фигурировал, но, добавил Зиновий, у него лично сложилось впечатление, что это был своего рода дипломатический и тактический маневр товарища Хрущева, дававший американскому президенту возможность отмежеваться от провалившейся акции своих генералов и своей разведки, которые допустили сразу два грубых просчета: во-первых, переоценили свои собственные возможности, во-вторых, недооценили достижения наших конструкторов и ракетчиков.

Люди ответили на слова Зиновия громкими аплодисментами, причем аплодировали и те, что находились в помещении, и те, что оставались снаружи, во дворе. Андрей Петрович объявил, что со своей стороны готов полностью присоединиться к инженеру Чеперухе, у которого имеется одно важное преимущество перед всеми присутствующими: он стоял почти рядом с Никитой Сергеевичем и мог прочитать на его лице то, что, по дипломатическим причинам, на этой летучей пресс-конференции в парке было нецелесообразно и неуместно облекать в слова.

Зиновий, получив поддержку, заявил, что в ближайшие дни, можно полагать, последуют дополнительные разъяснения и комментарии как с нашей стороны, так и со стороны американцев.

По поводу деноминации, то есть изменения масштаба цен и ввода в обращение нового рубля, разговора, по словам Зиновия, не поднимали. Воротившись в Одессу, он услышал, что среди его земляков есть люди, которые находят связь между постановлением Верховного Совета о деноминации и историей с самолетом-шпионом У-2, вызвавшей, говоря языком физики, некоторые изменения в напряженности поля, в данном случае ценностного поля в нашей госторговле и на колхозном рынке.

— Дорогие соседи, дорогие гости, — обратился Зиновий Чеперуха. — Открою вам по секрету, что во время предыдущей командировки в Москву, три месяца тому назад, знакомые товарищи, специалисты финансового профиля, рассказывали, что заняты подготовкой материалов по деноминации рубля к предстоящей сессии Верховного Совета СССР. Подробности вы сегодня знаете не хуже меня, точнее, — засмеялся Зиновий, — лучше, потому что полную информацию получаете прямо с Привоза, Нового базара и Староконного рынка. А я могу узнать уже только от соседей и своей родной мамы, но, поскольку государственная тайна, не будем никого называть по имени.

Клава Ивановна поднялась, пожала Зиновию руку и сказала, что по намеченной повестке дня соседи и гости из других дворов получили ясную картину и, кроме того, пример здоровой самокритики, который заслуживает того, чтобы дополнительно наградить докладчика аплодисментами.

Как можно было ожидать, дополнительные аплодисменты были вдвое-втрое продолжительнее и громче, только бабушка Оля заявила вслух претензию докладчику, который наряду с ней обязан был назвать Дину Варгафтик и Тосю Хомицкую, потому что все принесли с базаров одинаковую новость, а не выдумывали из своей головы.

Катерина, когда вернулись домой, сказала Зиновию, что в свое время у Дегтяря не получилось сделать из него агитатора и пропагандиста, а нынче у самого взыграло ретивое, так все расписал.

— Катерина Антиповна, думай, что говоришь! — с ходу накинулся Зиновий. — Ты, если б видела Хрущева в парке, как видел я, когда, размахивая кулаками, футболил ответы иностранным корреспондентам, почуяла б своими ноздрями, что в воздухе пахнет порохом, а не какими-то копеечными подвижками цен на мясо и брынзу!

— Так и надо было сказать людям, — ответила Катерина, — а не самому потешаться и других потешать.

— Адька Лапидис, Тукаева, знаешь, где сейчас землю носом роет! Думаешь, для других места рядом не найдется? Найдется. А с Западом, с Америкой, хоть собираются на четырехстороннюю встречу в Париж, общую кашу на всех сварить, увидишь, не сварят, а заварят. Эйзенхауэр знал о полетах самолетов-разведчиков, сам заявлял, что будут продолжать, США должны заботиться о своей безопасности.

Несколько дней спустя слова Зиновия полностью подтвердились. В Париж четверка хоть съехалась на встречу в верхах, как договорились, но тут же ни с чем и разъехались. Хрущев требовал, чтоб американцы извинились за свои шпионские полеты, а те и слышать не хотели.

Маргарита Израилевна говорила Малой, ужасно досадно, тем более что генерал де Голль, президент Франции, которого Хрущев лично очень уважает, пытался помирить русских и американцев, но ничего не получилось.

— Ах, Боже мой, Боже мой, — повторяла Маргарита Израилевна, — как обидно, как обидно: у французов всегда были очень хорошие чувства к русским, открывался такой практический шанс в Париже, а получился пшик. Мадам Малая, ужасно обидно.

Жанна Андреевна, которая, как француженка по национальности, в публичной библиотеке имела доступ к французским газетам и журналам прогрессивного направления, говорила Марине Бирюк, что во Франции из-за этого провала встречи в верхах прямо траур. Де Голль откровенно говорил Хрущеву, что понимает его, но все-таки считал, что не следует доводить дело до крайности, потому что в государственных делах от крайностей чаще бывает вред, чем польза. Но Хрущев стоял на своем, и вот результат. Точнее, — состроила гримасу Жанна Андреевна, — никакого результата.

Марина еще до разговора с Жанной сама спрашивала своего Бирюка:

— Ну, чего Микита так залупился с американцами? Нет у нас таких самолетов-разведчиков, как ихний У-2, чтоб подниматься на двадцать или двадцать пять километров, так есть спутники. По спутникам мы впереди американцев, что ж, наши спутники просто крутятся над землей, над Америкой, чтобы делать красивые фотографии? Да и какая там красота, одни контуры и пятна, надо быть профессором, чтоб разобраться.

Андрей Петрович отвечал Марине, пусть не волнуется, кому надо, разберутся. А насчет американского летчика Пауэрса, который в своем положении, когда наша ракета подбила, обязан был покончить с собой, использовать булавку с ядом, а испугался, не использовал, Бирюк сказал, что тюфтя, наш летчик поступил бы по инструкции: приказано колоться булавкой с ядом — колись. А теперь что? Проведут суд, посадят как шпиона, а будет случай — выменяют живчика Пауэрса по инициативе самих же американцев. Этого у них не отнять: своего, если попал в беду, одного не оставят, будут стоять горой.

С сыном Алексеем, когда мать рассказала ему о разговоре с отцом насчет американского самолета и конфуза в Париже, получился неожиданный конфликт. Студент физико-математического факультета Алексей сказал отцу, что все университетские ребята, с кем ни говорил, считают, что Микита Сергеевич сел в лужу на глазах у всего мира: ехал в Париж на дипломатический раут с цивилизованными западными людьми, а получился азиатский хурулдан, где главное не договориться, а перекричать друг друга. В международной практике шпионаж с египетских фараонов в ходу, а тут вдруг наш целинник в позу встал: оскорбили его соглядатаи с неба!

— Да спутники наши, правильно говорит мама, — разошелся Алексей, — те же соглядатаи с неба! А кроме того, сорок бочек агентов-следопытов наших на суше из-за кустов подглядывают.

— Алексей, — Андрей Петрович ударил кулаком по столу, — думай, что говоришь! А своим гауссам-лобачевским, которые папин-мамин хлеб едят, по пальцам объясни, что не под каждым листом обязательно будет им стол и дом.

Алексей сказал, этого нынче объяснять не надо. Это описал в своем романе Пастернак: «Доктора Живаго», кто не успел прочитать, сегодня читает.

— И ты читал этот литературный сорняк, этот пасквиль! — поразился Андрей Петрович. — И книжка была в моем доме?

Алексей сказал, не книжка, а машинописный текст, под копирку, третья или четвертая копия.

— А мне почему не сказал? — спросил Андрей Петрович.

— А потому, — засмеялся Алексей, — что у сыновей есть свои секреты от отцов.

— Мама читала? Или от мамы, — сказал Андрей Петрович, — тоже был секрет?

Секрета, ответил Алексей, не было. До какой страницы дошла, держит в тайне, только сказала, не очень интересно, прочитает до конца когда-нибудь потом, когда будет в книжке.

Вечером вдвоем с Мариной у себя в комнате пили чай. Бирюк вдруг спросил:

— Ты, женуленька-жена, что ж, подпольную читалку решила у меня в доме устроить?

— Андрюша, — рассмеялась Марина, — какое ж подполье, если каких-нибудь полтора читателя, я думала и тебя привлечь, но передумала, сказала Алеше, подождем, пока «Доктор Живаго» выйдет в госполитиздате. Шум-то из-за чего подняли? Роман как роман, не налепливали бы на Пастернака ярлыков, люди прочитали бы и забыли. Он среди первых наших поэтов революцию воспевал, лейтенанта Шмидта, Сталина, а его превратили в пасквилянта, очернителя. И с Нобелевской премией комедию устроили, сами себя дураками выставили, вместо того чтобы гордиться: наш, советский писатель, поэт, признание получил на весь мир! Я уверена, Микита романа и в глаза не видел: наболтали советники, референты, как было при Жданове, когда Сталин приказал улюлюкать на Зощенко, на Ахматову, обзывать последними словами.

— Ты, Марина Игнатьевна, — повысил голос Андрей Петрович, — не сравнивай: в другое время живем. Хрущев хоть поругает, как было на встрече с творческой интеллигенцией в Кремле, к чертовой бабушке пошлет, кому не нравится, пусть берут паспорт в зубы и отваливают за границу, а мер административных принимать не будет.

— Андрюша, — воскликнула Марина, — да как же не будет, когда Пастернака заставили отказаться от Нобелевской премии, теперь, говорят, лежит больной у себя на даче, чуть не помирает!

От этого, сказал Бирюк, не помирают, тем более что сам отказался. А помрет, похороним, как положено у православных, по христианскому обычаю.

— Да Пастернак твой, — вспомнил Андрей Петрович, — иудейского роду, так что родичам решать, по какому хоронить обычаю, он сам, говорят, себя к православным причисляет.

Два дня спустя в московской газете «Литература и жизнь» напечатали сообщение о смерти члена Литфонда Бориса Леонидовича Пастернака. Матвею Фабриканту из Москвы по телефону звонили первого июня, что покойного отпевали по православному обряду.

Алексей у себя на подоконнике поставил свечу. Окно оставалось открытым; чтобы ветер не задул пламени, пришлось прикрыть стеклянным колпаком. Бабка, Евдокия Васильевна, случайно увидела, сама догадалась, что память по умершем, а по ком именно, так и не узнала. Хотела спросить Алексея, но он целый день сидел запершись, готовился к экзаменам.

Ну вот, сказала Марина своему Бирюку, с Пастернаком разобрались, посмотрим, кому следующему из советских писателей Нобелевскую премию дадут. Андрей Петрович, непонятно, какая муха укусила, вдруг взвинтился: да хрен с ней, с этой Нобелевской премией, наша Ленинская премия нам в тыщу раз дороже!

— Да, — поддержал Алексей, — Ленинская премия нам дороже. И Никита Сергеевич говорит, что дороже. А наши химики и физики Семенов, Тамм, Франк, Черенков премии Нобелевские взяли, отказываться не стали, а Ленинскую, о-го-го, сколько еще надо им работать и работать, чтоб заработать.

Марина прикрыла рот ладонью, чтоб удержаться от смеха, но только сильнее прыснула, Андрей Петрович сверкнул глазами на сына, на жену и вдруг сам не выдержал, стал смеяться так, что Марине пришлось несколько раз хлопать ладонью по спине, чтоб пришел в норму.

На следующий день у себя в конторе Андрей Петрович получил пренеприятное, как выразился Матвей Фабрикант, известие насчет крутого поворота в отношении промкооперации. Хрущев еще три года назад, по известной своей манере решать все проблемы в темпе, а не тянуть канитель, на заседании правительства потребовал передачи заводов и фабрик промкооперации в руки государства: «Если мы неспособны провести реорганизацию какой-то промкооперации, — сам себя накручивал Хрущев, — то что же мы будем делать, когда придется реорганизовать всю промышленность!»

Кооператоры, которые присутствовали на заседании, рассказывали, что после Никита Сергеевич немного поостыл и согласился, что в интересах делах лучше отложить на пару лет и спокойно, без горячки, подработать весь вопрос. А сегодня товарищи из Москвы дали знать, что вопрос подняли опять и приказали в срочном порядке готовить всю документацию, чтобы передать в министерство местной промышленности: предприятия промкооперации и их денежные фонды будут возвышены до уровня государственной собственности.

В Киеве, где всегда в таких делах копируют Москву, вопрос пока висел в воздухе, но понятно было, что большого отставания не допустят.

Одесские артельщики, которые десятилетиями создавали свои небольшие фабрики, заводы, комбинаты бытового обслуживания, сразу дали негативную реакцию, на собраниях открыто говорили, что наша советская власть, хотя ей скоро уже полвека, по воле каких-то бюрократов из Москвы и Киева, опять, как было в семнадцатом году и в первые годы после революции, насильственно проводит национализацию, причем в этот раз не частной, а кооперативной собственности.

Председателя облпромсовета Бирюка вызвали в обком партии, в отдел промышленности, где получили полную информацию об этих настроениях и разговорах артельщиков, которые все годы сохраняли родимое пятно мелких хозяйчиков, в глубине души мечтавших о реставрации частной собственности и всех ее, в кавычках, прелестей.

Андрей Петрович не отрицал, что подобные настроения кое-где еще дают себя знать, но вспомнил слова Ленина, который призывал всеми мерами поддержать и развивать промысловую кооперацию, оказать ей всяческое содействие, и учил, что кооперация была и есть школа социалистического хозяйствования. Поэтому, говорил Бирюк, к передаче артельной собственности в руки государства надо подходить дифференцированно, чтобы, с одной стороны, не допустить экономического ущерба, связанного с ломкой сложившихся форм хозяйствования, а с другой стороны, оберечь людей, в особенности артельщиков из числа инвалидов Великой Отечественной войны, от возможной психологической травмы.

Кончилось тем, что первый сам вызвал к себе Андрея Петровича, поблагодарил за то, что напомнил одесскому партийному руководству ленинские тезисы насчет промкооперации, а от себя лично, по-человечески, дал совет товарищу Бирюку точно определить свою позицию: поддержать товарища Хрущева, который за то, чтобы передать артели в госпромышленность, или стать на путь фронды.

Беседу закончили на хорошей ноте: Бирюк признал, что частично, как и кооператоры-фронтовики, оказался в плену прошлого, которое в отдельных случаях, бывает, может взять верх над настоящим. Человеческая психология — это дорога, уставленная капканами.

— Добавь, Андрей Петрович, — прищурил глаз, как будто прицеливается, первый, — скрытыми капканами. А чтобы не угодить, надо смотреть в оба.

В июле вышло постановление ЦК и Совета министров о предстоящем в ноябре упразднении российской промкооперации.

— Андрюша, — сказала Марина, — мы на очереди. Надо, пока есть возможность, привести в порядок чердак. У Алеши гениальная идея: устроить на чердаке обсерваторию, дети из пионерской комнаты смогут приходить и через телескоп смотреть на небо и звезды. Алеша будет руководить кружком юных звездочетов. Сначала для телескопа используем чердачное окно, потом можно будет оборудовать площадку на крыше, а вокруг стеклянную башенку.

Насчет своей обсерватории, которую задумал Алексей, Андрей Петрович сказал, спецобъяснения не требуются. Но в раскладе получится, обсерватория частная, инициатива не от государства, придется решать по линии горсовета, и не только горсовета. Ферштеен, либе фрау!

— Ну, почему же частная обсерватория? — развела руками Марина. — Это же для кружка юных звездочетов из нашей пионерской комнаты. Если надо, можно представить просьбу от двора, от актива, соседей. Я сама, — засмеялась Марина, — подам заявление, чтоб приняли в кружок юных звездочетов, и еще секцию астрологов организуем, будем гадать по звездам, где после нашей планеты первую советскую власть в космосе можно ждать.

Андрей Петрович нашел в постановке проблемы серьезный изъян: здесь не гадание по звездам, здесь научное предвидение требуется нам.

— Алексей, — окликнул Бирюк сына, — где, можно рассчитывать, в космосе развитую цивилизацию при теперешнем поколении найдем, чтоб можно было наш советский опыт перенести?

— Полагаю, товарищ майор, — ответил Алексей, — чем раньше откроем обсерваторию, тем раньше откроем планету, которая не меньше нас заслуживает иметь советскую власть.

— Алеша, — сказала Марина, — ты цены-то не сбавляй: у нас царя скинули, революцию делали, люди выстрадали свое право, а там найдутся умники — на готовое захотят прийти.

— А мы же, — вставила свое слово Зиночка, — грамоту, науку, машины не сами выдумали, пришли на все готовое. Вот и они пусть приходят на все готовое: нам не жалко, у нас не убавится, а у них прибавится. Когда будет коммунизм, люди во всем мире будут приходить на готовое, и так уже будет навсегда.

Алексей прогноз отверг, сказал, что Зина Андреевна мелет вздор, а папа-мама, вместо того чтобы одернуть, смотрят на дочурку умильными глазами.

Зиночка на критику не обиделась, наоборот, сказала брату, пусть критикует, только пусть объяснит, чтоб всем было понятно, как люди будут жить при полном коммунизме, когда построят во всех странах в обоих полушариях, и что будет на земле дальше, после коммунизма.

— А дальше, — Алексей сдвинул очки на кончик носа, — встретимся с тобой, Зинаида, через сто лет и сверху посмотрим, как там у них на земле, каждый день на всем готовом или по графику.

Андрей Петрович сказал звездочетам, хватит гадать на кофейной гуще: остановимся на телескопах. Завтра на заводе оптических приборов можно будет договориться с технарями, чтоб пришли, произвели на чердаке все необходимые замеры, а Иван Лапидис, по своей линии, обследует крышу, определит, есть ли возможность устроить люк для трубы телескопа, чтоб могла поворачиваться на триста шестьдесят градусов. Поворотный механизм сами смонтируем, а нужна будет техническая помощь, Зиновий организует у себя на заводе Кирова.

— Андрюша, ты все о телескопах, о поворотных механизмах, а надо же, — напомнила Марина, — в первую очередь привести в божеский вид чердак, построить комнату, подсобку, чтоб ребята могли разместиться, чтоб инструменты и приборы имели свое постоянное место. Надо стол поставить, стулья, тахту какую-нибудь для гостей, полки или этажерку для чашек, стаканов, чтоб всегда были под рукой. Не только пионеры будут приходить, их папы и мамы тоже захотят посмотреть через телескоп на небо. И гости из других дворов будут приходить.

Андрей Петрович сказал Марине, на чердаке, если надо будет, площадь позволяет и две комнаты и три с подсобками разместить. Здесь — вопрос, как соседи на это посмотрят.

А не надо две-три комнаты, нужна одна комната, ответила Марина. Но комната должна быть такая, чтобы можно было, если возникнет необходимость, перегородкой отделить одну половину от другой.

— Эврика! — воскликнул Алексей. — В одной половине будет рабочее помещение с телескопом, а в другой половине будуар для юных звездочетов.

— Алексей, ты, пожалуйста, не делай из своей мамы какую-то фрейлину без царя в голове. Увидишь, — сказала Марина, — на практике сам захочешь разделить помещение, чтоб всем было удобно и не мешали друг другу.

— Маман, — сказал Алексей, — я был на днях в центральном парке культуры и отдыха в университетской обсерватории. Профессор Владимир Платонович Цесевич, который изучает процессы активности переменных звезд, цефеид, проведя рабочие часы у телескопа, расслабляется в кресле за своим рабочим столом. Лежанка также имеется в помещении, но только для отдыха в ночное время. У нас можно тоже поставить алюминиевую раскладушку: насмотрелся на звезды, устал — ложись, отдыхай.

— Алеша, — покачала головой мать, — какой ты вредный сделался: на чистую воду всех вывести норовишь, как будто для себя стараемся. Ты еще Малой пойди обрисуй дело с этого боку, чтоб могла свой ракурс найти.

К Малой Алексею не было надобности ходить. Андрей Петрович сам пригласил Малую, Орлову и членов актива в пионерскую комнату, чтоб обсудить предложение насчет обсерватории для юных звездочетов.

Сама по себе идея — кружок юных звездочетов со своим телескопом, который промкооперация берется изготовить у себя на заводе оптических приборов, — понравилась всем. Но Клава Ивановна тут же поставила вопрос насчет чердачной площади: во-первых, в каком именно месте и, во-вторых, в каких размерах?

Размеры, ответил Бирюк, можно будет уточнить после осмотра, который проведут специалисты, уже выделены инженеры и техники, надо только дать команду. А что касается места, целесообразнее всего выбрать так, чтобы бесконтрольного доступа не было, а всегда была возможность строго регулировать вход кружковцев и гостей в обсерваторию в рабочие часы. Эффективнее всего это может быть обеспечено там, где руководитель кружка лично будет нести полную ответственность за соблюдение рабочего режима и порядка в обсерватории.

— А это, — заявила Малая, — возможно именно в той части чердака, которая имеет лестницу и прямой выход в коридор Бирюков. И следовательно, не только Алексей Бирюк, руководитель кружка, а и другие члены семьи, в первую очередь хозяйка, смогут по своему усмотрению использовать помещение обсерватории, которое превращается в дополнительную площадь к квартире. Так или не так?

Андрей Петрович задумался, было впечатление, что вопрос, как его поставила Малая, застиг врасплох и надо было либо прямо признать, да, так, либо найти какое-то другое объяснение, которое могло бы опровергнуть догадки и подозрения Малой, сформулированные так, словно речь шла не о том, что может стать фактом, а о том, что уже имеет место и стало фактом.

— Малая, — сказал Андрей Петрович, — члены актива, вижу по лицам, думают, что Бирюк попался впросак. А я тебе скажу, видеть, как ты умеешь смотреть в корень, угадывать мысли на лету, приносит удовольствие, которого ни на что не променяю. Открою семейный секрет: у сына, Алексея, студента физмата, была дискуссия с матерью. Ученик известного нашего астронома профессора Цесевича, он приводил в пример своего учителя, у которого в обсерватории обязательный для всех академический порядок. Такой же порядок, планирует Алексей Бирюк, будет в обсерватории юных звездочетов. А теперь другая сторона дела: поскольку проектируем стационарный центр по наблюдению за небесным сводом, на пользу делу было бы письмо актива, общественности на имя горсовета и, если понадобится, на имя других инстанций.

Ляля Орлова, хотя предложение в рабочем порядке еще не было сформулировано, заявила, что прямо сейчас надо составить письмо, а потом можно будет перепечатать на пишущей машинке и поставить печать в домохозяйстве.

— Орлова, — одернула Клава Ивановна, — ты не на митинге, чтобы выскакивать как угорелая, а на заседании домового актива, где есть старше тебя и есть установленный порядок. Письмо, если надо будет, напишем, а насчет площади для обсерватории на чердаке предлагаю в рабочем порядке уточнить, чтобы потом не пришлось хлопать себя по затылку, каким местом думали, когда все жильцы тоже захотят строить для себя дополнительные комнаты на чердаке.

— Бирюк, — обратилась мадам Малая, — какое у тебя по этому вопросу будет предложение?

— Принять, — сказал Бирюк, — предложение товарища Малой.

Трудности с обсерваторией для юных звездочетов, которые предвидел Бирюк, оказались значительнее, чем можно было ожидать, когда представили эскизный проект в горсовет. Все признавали, что новая космическая эра, которая была открыта полетом вокруг Земли первого советского спутника три года назад, подсказывает необходимость пойти навстречу и поддержать новое романтическое начинание наших пионеров, будущих покорителей космоса. В горсовете прямо сказали, что со своей стороны будут целиком за то, чтоб как можно скорее проект был претворен в жизнь. Однако товарищи, которые занимаются этими вопросами по линии, связанной с проблемами надежного обеспечения контроля и секретности в сфере наблюдений за внеземными объектами, указывают на то, что в обсерватории юных астрономов, расположенной на чердаке жилого дома, не представляется возможным полностью контролировать ни самое помещение, ни приборы слежения за небесными объектами.

Андрей Петрович договорился в горсовете, что сам отправится на улицу Бебеля и обсудит вопрос с ответственными лицами. В управлении кавалера Золотой Звезды у дверей встретил майор, проводил к полковнику, разговор был недолгий, на строгой деловой ноте, впечатление осталось хорошее, но окончательное решение отложили до заключения специалистов по оптическим приборам для наблюдения и слежения за небесными объектами. Насчет телескопа рекомендовали проконсультироваться в обсерватории Одесского государственного университета имени Мечникова.

Не входя в детали, Бирюк поставил в известность Малую, что с установкой телескопа дело на некоторое время откладывается, а к строительным работам на чердаке можно будет приступить с понедельника.

— Подожди, — остановила Малая, — а вдруг в управлении на Бебеля тебе не дадут разрешения поставить телескоп, а ты уже построил комнату на чердаке? Я тебе обещаю на все сто процентов: соседи не будут молчать, и не только до обкома партии, а до Кремля и до самого Хрущева дойдет, как Бирюк строит себе комнату за комнатой, целый палац, когда в Одессе десятки тысяч людей не могут получить свои тринадцать метров на человека. Ты помнишь, как Тося Хомицкая умоляла, чтоб нашли хоть какую-то комнатушку для Лизочки Граник, которая круглая сирота!

— Малая, — сказал Бирюк, — ты мне обещаешь на все сто процентов, что соседи дойдут до самого Хрущева, а Бирюк тебе обещает, что наши дети, которые сегодня пионеры в школе, а завтра будут пионерами в космосе, получат для кружка звездочетов свой телескоп с рефрактором, чтоб могли делать фотографии, как в настоящей обсерватории. А насчет комнаты для Лизы Граник, когда вернется в Одессу, будем, Малая, хлопотать с тобой вместе.

Клава Ивановна протянула свою руку Бирюку, сказала, что не ловит его на слове, но просто хочет пожать, как требует в эту минуту ее сердце.

Насчет телескопа Алексей сам вызвался поговорить с директором университетской обсерватории и заодно попросить его сказать свое слово, где надо, чтоб товарищи из органов бдели, но не перебдели, охраняя небесные тайны от наших пионеров-звездочетов.

Профессор ответил, что не считает уместным со своей инициативой обращаться в органы, но предложил, по линии распространения знаний, взять шефство над обсерваторией юных звездочетов, которая, нет сомнения, впишет свое имя в историю отечественной космогонии и космонавтики, следуя заветам великого Циолковского.

Клава Ивановна, когда узнала новость, собрала в пионерской комнате расширенный актив, и единогласно постановили приступить к строительству помещения для будущей обсерватории. Алексею Бирюку, которому целиком принадлежала заслуга в новом повороте пионерекой жизни двора и всего микрорайона, актив в письменной форме вынес свою благодарность.

Мадам Малая ликовала, как будто это был ее личный успех, и повторяла вслух: семя, которое с первым форпостом когда-то посеял в нашем дворе Дегтярь, еще даст такие всходы, что все будут только вспоминать и удивляться, как не умели в свое время достаточно ценить.

Хотя разрешения на установку телескопа еще не получили, инженер Иван Лапидис рекомендовал реконструировать часть крыши с тем, чтобы установить стеклянные рамы, которые в дальнейшем можно будет перемонтировать в люк для трубы телескопа. Соседи приходили посмотреть, как идет строительство, и все в один голос восхищались, сколько воздуха и света на чердаке и какой красивый вид открывается на крыши нашей Одессы, где до сих пор на многих домах сохранилась красная черепица, которую привозили на пароходах из Марселя и Неаполя.

У мадам Малой, когда она увидела эту красоту, выступили на глазах слезы, она вспомнила французскую картину «Под крышами Парижа», которую видела тридцать лет назад, а теперь, если бы сама могла снимать кино, она бы сняла картину «Под крышами Одессы».

— Малая, — нашел хороший выход Бирюк — устроим тебе творческую встречу на нашей Одесской киностудии, ты подскажешь тему сценаристам и режиссерам.

У Ивана Лапидиса, который ежедневно контролировал, как идет строительство на чердаке, все последние дни лета был особенный подъем настроения, какого уже давно соседи не видели. Аня Котляр пришла по приглашению своего Ивана Анемподистовича, вместе с ним обошла чердак, поднялись на крышу, отсюда во всю ширь открывался вид на море, которое далеко на горизонте сливалось с небом, и вместе стояли в обнимку, вроде не пожилые люди, а молодожены.

Неделю спустя среди бела дня во дворе, с двумя набитыми рюкзаками за спиной, загорелые, как будто туристы из дальнего края, из долгого похода, появились Адя и Лиза. Дина Варгафтик, которая увидела первая, закричала, как безумная, из своего окна: «Люди, люди, смотрите, кто приехал!»

Соседи, кто был дома, высыпали во двор, окружили кольцом, не стесняясь плакали, как будто не общая неожиданная радость, а какое-то несчастье.

Мадам Малая растолкала всех, закричала не своим голосом: «Дети мои, дети!» — и упала без сознания, как будто подкошенная.

Счастье, что не ударилась о камни, люди успели подставить руки, побрызгали водой, Клава Ивановна пришла в себя, увидела рядом Ивана Лапидиса с Аней Котляр, и первые слова были к ним:

— Сволочи, как вы могли не сказать, как могли скрывать до последней минуты!

Соседи в один голос, как будто успели сговориться, предложили Аде и Лизочке три-четыре дня на отдых, а потом можно будет в пионерской комнате устроить торжественную встречу с угощением, хозяйки сами испекут пирожки с печенкой, с капустой и печенье, а на вино каждый даст из своего кармана, как подсказывает совесть, в гастрономе на Тираспольской площади есть знакомые продавцы, найдут для такого случая несколько бутылок фирменного кагора и муската.

Андрей Петрович, когда узнал от Малой насчет вечера, который хотят устроить в пионерской комнате по случаю возвращения Ади и Лизочки, сказал, что он хорошо понимает чувства соседей и сам готов принять участие, но в Сталинском райкоме получили информацию по своим каналам и категорически предупредили, что ни о какой торжественной встрече Радия Лапидиса, отбывшего трехлетний срок, не может быть и речи. Хотят устраивать у себя на квартире, это личное дело каждого, но тоже пусть сначала хорошо подумает, а то потом не пришлось бы объяснять, что с бухты-барахты.

— Хорошо, — сказала Клава Ивановна, — я готова устроить у себя и приглашаю тебя с твоей Мариной. Я уверена, ты найдешь минуту, чтобы заглянуть. А если захотят меня вызвать, я не буду объяснять, что с бухты-барахты, я скажу, что имела открытый разговор с Бирюком, и он предупредил меня со всей строгостью о возможных последствиях.

Зиновий Чеперуха, когда Катерина сообщила, что встречи, которую намечали устроить в пионерской комнате, не будет, сразу заявил, устроим у себя, пусть приходят все соседи, места хватит.

— Зиновий Ионыч, ты сперва на заводе, — посоветовала Катерина, — поговори с товарищами в партбюро, чтоб не пришлось потом выяснять отношения. Я понимаю, держишь марку, чтоб совесть не зазрила, пацанами с Адькой вместе во дворе бегали, сегодня у тебя свои пацаны, тебе о них думать, доброго дядю не звать в опекуны.

Зиновий сказал, лады, он поговорит с товарищами в партбюро, а заодно и в спецчасти, у них свой интерес, но и там, и там поставит в известность, что сам бы не догадался, а надоумила жена, опасается, как бы чего не вышло. А чтоб ссылка не висела в воздухе, засмеялся Зиновий, как будто в самом деле смешно и весело, он не один явится в партбюро и спецчасть, а под ручку со своей Тукаевой, чтоб сразу могла подтвердить каждое слово.

— Давай, давай, Зюня Ионыч, скоморошничай, — сказала Катерина, — тебе не урок, что Адька твой при Миките за стишки свои три года отбухал в Казахстане. Тебя и самого тянет поднимать целину. Да ты выучись сначала, как он, играть на саксофоне и трубе, чтоб дружкам по несчастью легче было под музыку крест нести. Только я за тобой, как Лиза за Адькой, не поеду, пацанов на бабку-деда не брошу.

— Катерина, — Зиновий смотрел на жену, как будто не верил своим глазам, — ты что, свихнулась, Сталин тебе из Мавзолея пальцем делает ну-ну?

— Не мне, — замотала головой Катерина, — а тебе, дурень! Микита каждый раз про Сталина то в одну, то в другую сторону, он у него у самого до самой мошонки в кишках сидит, качает шары то налево, то направо.

— Так вот, гражданка Тукаева, — стукнул кулаком по столу Зиновий, — официально довожу до вашего сведения, что в этом доме, завтра-послезавтра уточним срок, будет день открытых дверей по случаю возвращения из ссылки гражданина Лапидиса Радия Ивановича.

Чтоб не получилось испорченного телефона, как бывает, когда новость доходит с улицы, Зиновий на следующий вечер в разговоре с Бирюком поставил в известность, что намечает у себя в доме день открытых дверей, и каждый, кто пожелает, может прийти на встречу с Адей Лапидисом.

— Зиновий, — сказал Андрей Петрович, — это хорошо, что ты сам лично дал знать. Тем более, что квартиры Чеперухи и Бирюка смежные. Вот по этой причине, что квартиры смежные, а ты планируешь день открытых дверей, Бирюк категорически против. Ферштеен, геноссе Чеперуха? А теперь, чтоб не надо было тебе идти на сделку с совестью, доложу тебе, Зиновий Ионыч, что Лапидис-отец, по поручению Лапидиса-сына, уведомил Малую, что не желает никакой дворовой встречи, ни во здравие, ни в помин. Узнаешь слог своего дружка Ади. Люди меняются не так скоро, как рассчитывают те, кто хочет по-быстрому переменить их к лучшему.

Соседи во дворе, когда первое впечатление после возвращения Ади понемногу улеглось, говорили, что с улицы Бебеля дали команду никакой встречи не устраивать, и, в общем, все сходились на том, что это имеет свой смысл, поскольку самому Аде, наверное, не очень приятно вспоминать эти три года, а людям, хотя интересно знать, тоже лучше не задавать вопросы вслух и не останавливаться на подробностях жизни, какая она сегодня в тюрьме, в лагере или где-нибудь на поселении.

С хлебом и молоком в городе начались перебои, в магазинах продавцы сами устанавливали правила, давали в одни руки две буханки ситника или одну буханку и один батон, а молоко и кефир отпускали по две бутылки на покупателя. Люди справедливо возмущались, потому что у одних два человека в семье, жена и муж, а у других еще двое детей и теща с тестем. Продавщица на это отвечала, пусть каждый сам становится в очередь, а если ему мало, пусть становится второй раз, но покупателей запоминала в лицо и в третий раз, если узнавала, продуктов не отпускала.

Адя рассказывал Клаве Ивановне, когда буквально силком ей удалось затащить его и Лизу к себе на стакан чаю, что в Целиноградской области, где в последний год его перевели из лагеря на поселение, суховеи загубили весь хлеб, не собрали даже того, что пошло при посеве на семена. Знакомый зоотехник, недавний зэк, говорил, что забивали стельных коров, чтоб выполнить обязательства по мясопоставкам. Теперь года три-четыре, если делать все с умом, уйдет, чтобы восстановить поголовье. Половина людей на целине как жили в палатках пять лет назад, когда начинали дело, так и сегодня.

Клава Ивановна сначала слушала, не перебивала, а напоследок поклялась своим здоровьем, своей жизнью, что Адя больше нигде не будет повторять то, что она сегодня у себя дома услышала от него.

Насчет Лизочки, поскольку потеряла три года после окончания школы, Клава Ивановна сказала, что в будущем году обязательно надо поступить в институт. С жильем для Лизы и Ади, Бирюк обещал, что-нибудь придумаем, скорее всего, у нас во дворе. А пока, Аня Котляр говорила ей, она счастлива, что дети живут у нее.

С тетей Тосей встретились тепло, сразу предложила Лизе остановиться у нее, но понятно было, что остановятся с Адей у тети Ани, где две комнаты. Лизочка в первое время приходила к тете Тосе, вместе вспоминали прошлое, вспоминали папу Ефима, тетя Тося всегда закрывала лицо руками, корила себя за то, что держала дочку вдали от отца, а он сам не мог наладить отношения, остался совсем одинокий и кончил тем, что порезал себе горло.

Однажды, когда опять повторилась вся картина с воспоминаниями, тетя Тося заплакала и два раза ударила себя кулаками по голове, Лиза машинально схватила за руки и громко, как будто не просила, а приказывала, велела тете Тося не распускать свои нервы, потому что у других тоже есть нервы и нельзя без конца испытывать.

Тося вытерла пальцами слезы, посмотрела на Лизу долгим взглядом, попросила расстегнуть верхнюю пуговичку блузки, сказала, хочет увидеть крестик с камешками, который подарила Лизе, когда уехала вслед за своим Адей. Гостья блузку расстегнула, крестика на цепочке не было: была шестиконечная звезда, какую носят евреи.

— Тетя Тося, — тихо, приглушив голос, произнесла Лиза, — мой папа и моя мама были евреи, и я тоже должна быть еврейкой. Раньше, Антонина Тимофеевна, я не понимала, а теперь понимаю. Но все равно я вас любила и теперь люблю. Можно, я всегда буду называть вас тетей Тосей?

— Ах, Господи, — скривилась хозяйка, — я и забыла, что у меня имя-отчество Антонина Тимофеевна. Что ж, Елизавета Ефимовна, что имеем, то имеем. Анне Моисеевне и Ивану Анемподистовичу передай мою благодарность, что приютили обоих, Елизавету Ефимовну и Радия Ивановича.

Адя, когда Лиза передала, какая сцена получилась с тетей Тосей, сказал:

— Добро, которое тебе сделали люди, никогда не забывай. А рабой на всю жизнь не делайся. Крестик отдала? Отдай, извинись, что сразу, когда вернулись в Одессу, не отдала.

— Адя, — возразила Лиза, — но это же подарок. Подарки, если человек тебе друг, не возвращают.

— Елизавета, — повысил голос Адя, — ты фарисейством не занимайся. Антонина Тимофеевна твоя крестика у тебя не требует обратно, потому что чувствует, на двух стульях девушка сидит.

— Дурак ты, Адька, набитый дурак, — заплакала Лиза, — я просто не могла ее обидеть.

— Давай, — сказал Адя, — держи свой подарок, пока не созреешь, чтобы вернуть. Только помни: вещи имеют власть над человеком.

На следующий день Лиза пошла к тете Тосе, чтобы вернуть подарок, но не застала, аккуратно завернула крестик в бумажку и просунула через щель под дверью.

Весь декабрь стояли пасмурные, с плюсовой температурой дни, как будто не зима, а поздняя осень. В середине января ударили морозы, хлеб и молочные продукты завозили в магазины с перебоями, хвосты очередей выстраивались на улице, люди ругали пищевиков и торговцев, которые, как всегда, не сумели своевременно подготовиться к зиме, но при этом сами объясняли друг другу, что постоять на морозе каких-нибудь полчаса или немножко больше не страшно, наоборот, даже полезно для здоровья.

В Африку из Одессы ходили пароходы, привозили оттуда мандарины, апельсины, бананы, которые практически каждый день поступали в продажу. Насчет Африки знали из газет, моряки загранплавания, которые могли видеть собственными глазами, подтверждали как очевидцы, что на континенте, представлявшем собою на протяжении столетий огромную сплошную колонию для западных работорговцев, изо дня в день растут симпатии к Советскому Союзу.

Патрис Лумумба, признанный лидер революционных сил Конго, провозгласивший независимость страны, в борьбе против бельгийских колонизаторов опирался на поддержку, которую получал из Москвы. Среди зимы из Африки вдруг пришло сообщение, что Патрис Лумумба убит врагами демократии, которые были связаны с президентом Касавубу.

Одесса переживала смерть Лумумбы как собственную трагедию, Жора-профессор сочинил стихи, которые читал в трамваях на главных городских линиях, от Куликова поля до Большого Фонтана и от вокзала до Пересыпи:

Убили гады бедного Лумумбу

И не дают его похоронить.

Схватив за яйца гада Касавубу,

Мы не дадим ему плодотворить.

Лумумба, Лумумба, Лумумба,

Ты был конголезский герой.

Лумумба, Лумумба, Лумумба,

Народы мира с тобой!

В новом поселке судоремонтников на Большом Фонтане, который продолжали строить, главную улицу, по просьбе трудящихся горсовет переименовал в проспект Патриса Лумумбы, на угловых домах уже прибивали таблички.

Весна, по прогнозам метеорологов, ожидалась в этом году ранняя. Газета «Знамя коммунизма» сообщала, что колхозы области уже завершали подготовку к весенней посевной кампании. Кое-где возникали проблемы с запчастями для сельхозтехники, но на заводах Октябрьской революции, Январского восстания, Красной гвардии, у которых были налаженные производственные связи по линии кооперации между совнархозами, делали все, чтоб к началу посевной сельхозтехника была обеспечена в необходимом объеме запчастями.

Двенадцатого апреля люди, где бы ни находились, буквально в одно мгновение почувствовали, что история человечества вышла на новый виток, о котором оповестило радио из Москвы, когда передало на весь мир, что в девять часов семь минут по московскому времени был совершен запуск первого в мире пилотируемого космического корабля с первым советским космонавтом на борту.

Два дня спустя Хрущев и другие члены руководства встретили Юрия Гагарина на аэродроме, в открытых машинах проехали до Красной площади, сотни тысяч людей по дороге и у стен Кремля приветствовали первого космонавта и первого секретаря ЦК партии, которые после торжественной встречи снялись у Мавзолея Ленина и Сталина.

Во дворе никто не объявлял, что надо собраться вместе с детьми в пионерской комнате, но люди сами приходили, рассчитывали, что придет Бирюк, расскажет подробности, которых не было в газетах, и можно будет поговорить, какое значение новое достижение нашей науки и техники будет иметь в жизни простых советских людей, рядовых граждан нашей страны.

Клава Ивановна сообщила, что Андрей Петрович только что позвонил домой, просил объяснить, что прийти не сможет, поскольку занят на совещании в обкоме, но в ближайшее время обязательно встретится с соседями и жильцами.

Встречу удалось провести не так скоро, как хотелось, пришлось отложить до лета, когда газеты опубликовали проект новой программы партии, который предстояло рассмотреть в октябре на очередном, XXII съезде партии. Программа ставила задачу в течение двадцати лет завершить в СССР в основном построение коммунистического общества и провозгласила лозунг: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».

На вопрос, что значит нынешнее поколение, Бирюк развел широко руки, как будто хочет охватить всех, взрослых и детей, которые собрались в пионерской комнате, и сказал:

— Нынешнее поколение — это все, кого мы сейчас видим здесь, и вдобавок те, кому предстоит родиться в предстоящие двадцать лет.

Семнадцатого октября в Большом Кремлевском дворце начал свою работу XXII съезд партии. В отчетном докладе Хрущев говорил подробно об успехах, которых добилась страна в последние годы, но предупреждал, что предстоит еще больше напрячь все силы народа и страны, чтобы достичь цели, поставленной новой программой партии. Среди первоочередных задач — полная ликвидация культа личности Сталина и его последствий.

Съезд единогласно одобрил тезисы доклада и заключительного слова товарища Хрущева. 30 октября было принято постановление: считать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом Сталина. В ночь на 31 октября постановление съезда было выполнено: гроб с телом Сталина вынесли из Мавзолея, недалеко от Мавзолея выкопали яму, опустили гроб и залили раствором бетона, который привезли на нескольких самосвалах.

Вечером, когда сидели всей семьей за столом на кухне, пили чай с лимоном, у каждого своя розетка с вареньем, Евдокия Васильевна говорила зятю:

— Вожди-то наши, Андрей Петрович, как меняются: отважные сделались, совсем перестали бояться Сталина. То дали ему угол у Ильича в Мавзолее, где хозяин без малого тридцать лет привык один быть, удивился с того света, что другого рядом подселили, а теперь вдруг опять одного оставили, без компании. При таких нравах придет день — и самого-то Ленина, Владимира Ильича, захотят в другое место переселить.

— Бабушка, — откликнулась первая Зиночка, — ну что ты такое говоришь! В Египте фараоны в своих саркофагах тысячи лет лежали, одни разбойники, воры ухитрялись пролезть в пирамиду, чего-нибудь украсть, а так тыщи лет никто не переселял. Теперь только в музеях людям начали показывать.

— Зинаида, что ж и Ленина, — пришла в ужас бабушка, — в музеях показывать будут!

— Вы, Евдокия Васильевна, — нахмурился Андрей Петрович, — занялись бы политграмотой, не откладывали бы, не то попрошу нашу Малую, чтоб устроила вам политминимум, а то заблудились в трех соснах.

— А ты, Андрюша, — сказала Марина, — нотаций не читай, а сам объясни теще, что Ленин не фараон какой-нибудь, чтоб людям в музеях показывать. Я в Мавзолей два раза ходила, и еще пойду. У меня, знаешь, какое чувство было? Ленин лежит под стеклом, бальзамированный, а ощущение, что живой, но живой как-то по-особенному, время не наше, которое протекло и нет его, а другое: нет у него конца и не будет.

— Ну вот, — похвалил Андрей Петровичу супругу, — на личном примере и объяснила, а теща уж испугалась, что Ленина в музеях будут показывать. Ленин, Евдокия Васильевна, и теперь живее всех живых!

— Наше знанье, — подхватил Алексей, — сила и оружие. А Сталин бяка: прочь из Мавзолея! Лежи в яме, как другие лежат.

В понедельник Бирюк принес из горсовета новость: Сталинский район, главный в центральной части города, горисполком постановил переименовать в Жовтневый. Одесситы, поскольку привыкли говорить по-русски, машинально переводили и писали в своих заявлениях «Октябрьский», но в райисполкоме хлопцы с юмором объясняли гражданам, что Жовтневый — это Жовтневый, и никаких москальских трюков с переводом никто не допустит.

С обсерваторией для юных звездочетов вышла задержка из-за телескопа, который, по предложению Матвея Фабриканта, решили сконструировать на базе цейссовской оптики. Западногерманская оптика выше качеством, сказал Фабрикант, но восточногерманская, изготовленная в Иене на бывших заводах Цейсса, имеет то преимущество, что можно приобрести за восточные марки.

Андрей Петрович пытался вспомнить, с кем из однополчан и знакомых в ГДР можно связаться, насчет расходов найдется способ по-товарищески договориться, но вспомнить никого подходящего не мог.

— Майор Бирюк, — сказал Мотя, — ты голову себе не ломай: доверь дело мне. Ребята с одесских заводов едут в производственную командировку в ГДР, через наших кооператоров найдем нужного товарища, расчет по системе бартера.

— С кем бартер? С фрицами? — поразился Бирюк. — Ты, геноссе Фабрикант, свихнулся!

— Геноссе Бирюк, das ist meine Sorge, не хвылюйтесь, — вежливо, с теплой нотой, попросил Матвей. — За кордоном, как водится, валюта, а дома, как водится, бартер.

— Нет, — махнул рукой Бирюк, — никакой цейссов-ской оптики: что-нибудь придумаем.

— Придумаем, товарищ майор! — подтвердил капитан Фабрикант.

— Ну, Хананыч, — весело погрозил пальцем Бирюк, — встретишь такого еврея, как ты, попробуй не сделаться антисемитом!

— А чего пробовать? — удивился Матвей. — Увидел жида — приступай к делу, не откладывай.

У Марины с Матвеем Фабрикантом был отдельный разговор:

— Мотя, за какие деньги будем покупать цейссовские стекла у немцев? Валюта откуда? Хочешь — говори, не хочешь — не говори. Микита приказал расстрелять Рокотова, Файбышенко, июльскому закону о валютчиках дал обратную силу. Юристы пусть собачатся, законно или незаконно, а людей расстреляли: объявили козырями, а на самом деле шестерки. Козыри все правят бал, как правили, в Закавказье, в Средней Азии, купцы, князья, баи, Хрущу фиги с маслом подносят.

— Марина Игнатьевна, — сказал Фабрикант, — валютчиками занимается генеральный прокурор Руденко, а у нас все как в аптеке: геморроидальные свечи — от геморроя, валидол и валокордин — от сердца. Главное, чтоб пациент мог указать пальцем, где болит, чтоб, не дай Бог, не спутать.

— Ах, Мотенька, — Марина подошла к Матвею, обняла, — смотрю на тебя и чувство такое, как будто двести—триста лет назад встречались, родичами с тобой были, а потом потерялись — и вот опять вместе.

— Мариночка, люба, — Матвей поцеловал в обе щеки, в кончик носа, — да ты, сестренка моя, душу своими штуками мотаешь, а стеклянная башенка наша на крыше, как мираж в утреннем тумане, то есть, то нет.

— Господи, — воскликнула Марина, — у меня же как раз это сейчас на уме было: не решалась тебе прямо сказать, казалось, момент не тот. А ты вдруг сам, как будто прочитал мысли!

Пока стоят теплые дни, сказал Матвей, можно положить деревянный настил на крыше, нужна специальная доска, влагоустойчивая, Иван Лапидис свяжется с ребятами из СМУ-5, найдем и материал для каркаса, чтоб не боялся дождя, снега и всякой непогоды.

— А подниматься на крышу как? — спросила Марина. — От чердачного пола до гребня крыши хороших три метра. Три с гаком.

Сделаем, сказал Фабрикант, винтовую лестницу с перилами, балясины по форме, какую сегодня можно найти в старых домах на Ришельевской, Пушкинской, Дерибасовской, где не успели еще полностью изуродовать.

Настил на крыше удалось положить, пока погода позволяла вести открытые работы. Взялись ставить деревянный каркас, хоть декабрь выдался с холодными влажными ветрами, которые дули с моря, температура воздуха держалась ниже нуля, крыша покрылась наледью, каждый шаг на жестяной кровле можно было делать, лишь имея надежную опору под рукой или привязав себя канатом к деревянному, с металлическими скобами, каркасу, установленному и закрепленному так, чтоб мог выдержать неожиданные, с резкими толчками перемены нагрузки.

Строители, молодые крепкие ребята, работали в паре, говорили, что для этого времени года условия нормальные, но одному под ногу попала железная пластина, поскользнулся, не успел ухватиться за рейку, скатился до самого козырька, канат натянулся до предела, парень наполовину свесился с крыши, люди на улице, которые увидели, закричали, что человек сейчас сорвется, надо срочно накидать на камни тряпье, трое-четверо сбросили с себя пальто, разостлали, но оказалось, что зря спешили: напарник уже вытягивал товарища на крышу, оба встали в полный рост и помахали людям на улице руками.

Бирюк велел прекратить на крыше всякие работы, но во дворе уже пошел слух, что рабочий чуть не убился, чудом остался живой, другого такого случая соседи не могли вспомнить за все годы, требовали выяснить, по какой причине такая срочность работы на крыше в зимних условиях.

Поскольку работы на крыше прекратили, разговоры понемногу утихли, мадам Малая, когда в пионерской комнате собрался актив, сама объяснила, что для телескопа, который вот-вот будет готов — вышла небольшая задержка с линзами, — надо смонтировать на крыше специальные приспособления, чтобы труба могла поворачиваться во все стороны, иначе невозможно будет целиком обозревать небо. Объяснение было понятное и убедительное, оставалось только пожелать, чтобы побыстрее установили телескоп и юные звездочеты могли регулярно собираться на занятия кружка, к которым Алексей Бирюк обязал каждого прочитать книжку Воронцова-Вельяминова «Очерки о Вселенной» и познакомиться с книжками профессора Навашина «Телескоп астронома-любителя» и «Самодельный телескоп».

Гриша, Миша, Люсьен и Рудольф ходили в областную детскую библиотеку имени Крупской, расположенную рядом, на улице Советской Армии, удивляли библиотекаршу, Клару Натановну, книжками, которые заказывали в читальном зале, она приводила их в пример другим юным читателям, а те отвечали, они тоже будут читать такие книжки, когда у них во дворе откроют пионерскую комнату и организуют астрономический кружок.

Алексей, которому мальчики рассказали, какие разговоры ведут в библиотеке, не только похвалил их, но предложил, как нагрузку по кружку, приглашать к нему на беседу ребят, которые проявят настоящий интерес и захотят, чтоб их приняли в кружок юных звездочетов.

Клава Ивановна, когда услышала, что пионеры не только из соседних дворов, но и с других улиц просятся в кружок и хотят, чтоб их допустили в обсерваторию, сама стала нажимать на Андрея Петровича, чтоб побыстрее установили телескоп и можно было начать практические занятия кружка.

В феврале Матвей Фабрикант получил цейссовские стекла, которые привезли из ГДР, в марте телескоп был готов и можно было устанавливать. Помещение на чердаке полностью закончили, поставили два больших стола и стулья, чтоб кружковцы могли по ходу занятий делать в своих тетрадках записи с рисунками и диаграммами. На стене повесили большой лист фанеры, к нему прикололи портреты Джордано Бруно, Галилея, Ньютона, Ломоносова, Лобачевского, Циолковского и вырезку из газеты, где Хрущев стоит с Юрием Гагариным на трибуне Мавзолея, каждый поднял вверх одну руку, и оба крепко, с ликующими улыбками на лицах сжимают друг другу пальцы.

Мадам Малая и члены актива пришли на третье занятие, чтоб кружковцы к этому времени могли уже немного освоиться в новой обстановке, и были поражены картиной напряженной творческой работы юных астрономов, которую увидели своими глазами. Клава Ивановна прослезилась и готова была поцеловать каждого кружковца в отдельности, но Алексей решительно воспротивился и разрешил гостям, если хотят, пожать членам кружка руки. Ляля Орлова и Дина Варгафтик заметно оробели, неуверенно протягивали руку, а в ответ от каждого получали крепкое рукопожатие.

Гостям показали, как на станине вращается телескоп, предложили каждому пристроить окуляр к глазу, на улице было еще светло, и Дина, когда увидела на небе звезды, как будто ночь, от неожиданности закричала. Мальчики стали смеяться, а Люсьен сказал, что возьмет у своей бабушки Маргариты Израилевны пузырек валерианки и кремлевские капли, чтоб на всякий случай имелись в обсерватории для гостей.

В апреле, когда окончательно установились теплые дни, на крыше быстро закончили работу с каркасом, обшили древесно-волокнистыми плитами, покрытыми водостойкой эмалью, установили оконные переплеты, в архитектурном плане все сооружение — в форме ротонды, по всей высоте оконных рам стеклянной, так чтобы при желании можно было целый день получать солнечные ванны, как будто солярий где-нибудь на курорте.

Во двор на грузовике завезли винтовую лестницу с красивыми балясинами, какие в старое время ставила в своем знаменитом Пассаже на Преображенской угол Дерибасовской известная богачка мадам Ашкенази. Лестница состояла из двух секций, каждая примерно в человеческий рост, двое грузчиков, со шлеями через плечо, подняли без труда секцию, занесли на третий этаж в коридор Бирюков, а оттуда в помещение обсерватории, где в углу, очень удачно и удобно по расположению, подготовили заранее площадку для лестницы.

Инженер Иван Лапидис специально остался в этот день дома, чтобы от начала до конца проконтролировать все работы, в особенности ответственный участок, где с лестницы был прямой выход через люк в крыше, который вел в ротонду, здесь надо было обеспечить надежное соединение верхних ступенек и перил с каркасом ротонды.

Марина просидела у себя в конторе полдня, сразу после обеда примчалась домой, увидела винтовую лестницу с фигурными балясинами, как обещал Матвей Фабрикант, и закрыла лицо руками, чтобы Иван Анемподистович и плотники не увидели слез радости и восторга, которые сорокалетняя баба, как будто какая-нибудь гимназисточка или барышня, не могла сдержать.

Когда поднялись в ротонду, из которой открывался вид на город, порт, до самого горизонта на Черное море, в действительности нисколько не черное, а серебристое, синее, зеленое, местами изумрудное, Марина опять заплакала и в этот раз уже не старалась скрыть свои слезы.

— Боже, как прекрасен мир! — воскликнула Марина. — Только в мечтах можно иметь такое.

Иван Анемподистович засмеялся: не только в мечтах, а в собственной квартире, если знаешь, чего хочешь, и не боишься дурного глаза.

Всю радость, какая только что была у Марины на лице, в один миг как рукой сняло.

— Ну вот, — сказал Лапидис, — испортил вам праздник. Ничего конкретного не имел в виду, хотел чтоб было смешно, а получилась глупость.

— Нет, — покачала головой Марина, — не глупость, а вещее слово, которое всегда так, само, не спросясь, с языка соскакивает.

Клава Ивановна лежала в эти дни с простудой, накануне позволила себе слишком легко, по-летнему, одеться и была наказана. Ляля и Дина заходили каждый день, держали в курсе дела и вечером поставили в известность, что Бирючка построила у себя на крыше целый стеклянный дворец.

На следующий день, хотя еще неважно себя чувствовала, мадам Малая поднялась к Бирюкам, потребовала, чтоб показали всю новостройку в полной красе и, когда увидела, в первую секунду остолбенела, но тут же пришла в себя и закричала Марине прямо в лицо:

— Барыня! Построила у себя над головой дачу. Ты еще не знаешь, но обещаю тебе, ты узнаешь Малую, запомнишь на всю жизнь и внукам своим передашь!

Марина ответила Клаве Ивановне, что у внуков, если советская власть укажет, будут свои Малые, а на могилу мадам Малой обещала приносить цветы, чтоб не прерывалась живая связь поколений.

Клава Ивановна сказала, пока дойдет дело до цветов на ее могиле, Марина увидит у себя в стеклянной ротонде комиссию из обкома и прочитает вместе со всей Одессой фельетон в областной газете «Знамя коммунизма».

Андрей Петрович в эти дни не мог выкроить свободной минуты, чтоб поговорить лично с Малой и другими членами актива, поскольку ежедневно занят был делами, связанными с передачей государству предприятий промкооперации.

Могло создаться впечатление, что он уходит от острых вопросов, которые волнуют весь двор, всех жильцов и соседей. Учитывая уважение, с каким двор относился к Ивану Лапидису, Бирюк решил, что на этом этапе имеет смысл использовать его авторитет:

— Слушай, Иван Анемподистович, поговори с людьми, поскольку сам принимаешь непосредственное участия в строительстве пионерской обсерватории и других конструкций на крыше дома. Будем говорить откровенно: психологически реакцию двора можно было ожидать, и с этой точки зрения лучше было подготовить людей к намеченным объектам, а не подносить сюрпризы. Но коль скоро уже начали, здесь Марина Игнатьевна по-своему права, не было смысла прерывать строительные работы, чтобы устраивать колхозные дебаты и митинги.

Лапидис сказал, что готов поговорить с активом, каждый сможет высказать свое мнение, Малой, хочет не хочет, придется принять во внимание. Насчет ротонды, подчеркнул Лапидис, у людей не должно складываться впечатление, что будет находиться исключительно в распоряжении Марины Бирюк и членов ее семьи, нужно дать твердую уверенность, что при желании сами смогут прийти, посидеть, полюбоваться на крыши Одессы, на порт и море. В практике западного градостроительства обзорные площадки на крышах предусматриваются архитектурными проектами, которые учитывают свойственное нашему веку стремление раздвинуть границы пространства, доступные человеческому глазу.

— Не мне, Иван Анемподистович, — развел руками Бирюк, — тебя учить: надо, чтоб люди чувствовали, они у себя во дворе всегда имели право быть хозяевами, сегодня еще больше, чем вчера, а завтра больше, чем сегодня.

Клава Ивановна, когда узнала, что на встречу с активом Бирюк не придет, а посылает вместо себя Ивана Лапидиса, сразу дала этому недвусмысленную оценку: для разговоров с жильцами домовладелец отряжает управляющего.

— Ну, Ивановна, — засмеялся Лапидис, когда услышал оценку Малой, — ты мне карьеру делаешь: не сегодня-завтра министром назначишь! Дегтярь твой устроил меня с тачкой и ломом на Колыме, а ты меня — в высокое начальство, рядом с самим Бирюком.

— Да, — подтвердила Малая, — рядом с Бирюком. Но говорю тебе прямо, это не делает тебе чести: рядом, как денщик со своим офицером, как посыльный со своим начальником.

— Малая, — сказал Лапидис, — отдельно с тобой объясняться не буду. Собирай актив.

Малая назначила дату, поставила в известность членов актива. К началу заседания пришли многие жильцы, которых официально никто не приглашал, поскольку планировалось предварительное обсуждение, чтобы потом можно было вынести на общее собрание двора.

Удивительнее всего, что пришел доктор Ланда со своей Гизеллой, хотя давно уже выбрали позицию сторонних наблюдателей, далеких от будничных забот и жизни двора. Гизелла заняла место на скамье рядом с Маргаритой Израилевной и Жанной Андреевной, разговор вела только с ними, как будто среди остальных соседей ее больше никто не интересовал. Семен Александрович, наоборот, старался сказать несколько теплых слов каждому, соседи охотно откликались, заводили разговор о прошлом, в ответ доктор Ланда приветливо улыбался, но тему не поддерживал.

Адя с Лизой расположились подальше от стола, за которым сидели члены актива, в их числе Аня Котляр, слева и справа от нее — Тося Хомицкая и Катерина Чеперуха, а рядом с Клавой Ивановной, по обе стороны от председательского кресла, Ляля Орлова и Дина Варгафтик.

Иван Лапидис поставил свой стул в торце стола, как будто демонстративно хотел отделиться от членов актива и от гостей. Степа Хомицкий и Федя Пушкарь расположились за Лапидисом и обещали, если понадобится в ходе боя, прикрывать его отступление, чтоб не допустить беспорядочного бегства.

Иона Чеперуха пришел позже всех, внимательно осмотрелся и заявил, что должен занять место где-нибудь в стороне, чтобы полностью сохранить независимое мнение по всем вопросам, которые наметил поднять актив.

На повестке дня, объявила Малая, сегодня один вопрос: строительство на крыше дома сооружений и объектов, которые по линии коммунальных правил, принятых в городе, и по линии правил социалистического общежития представляют собою грубое нарушение основных требований и норм. В истории нашего двора старожилы не могут вспомнить ни одного подобного примера, начиная с первых лет советской власти в Одессе.

— Конкретно, — сказала Малая, — речь идет о строительстве на крыше дома площадки-солярия и стеклянной ротонды, которые составляют своего рода дачный комплекс, устроенный не на берегу моря где-нибудь в Лузановке, в Аркадии или на Большом Фонтане, а в самом центре Одессы, в пяти минутах ходьбы от Дерибасовской. Этот комплекс связан винтовой лестницей с квартирой жильцов Бирюк, которые являются его единственными и полными хозяевами. Актив на сегодняшнем заседании должен осудить эту противозаконную акцию и предложить свои практические рекомендации общему собранию двора. Поскольку Бирюк Андрей Петрович в настоящее время занят срочным заданием по служебной линии, он просил инженера Лапидиса, строителя и прораба, представить полную картину на данном заседании. Иван Анемподистович, отвечай на вопросы членов домового актива и присутствующих здесь жильцов двора.

Прежде чем приступить к вопросам, сказал Лапидис, он считает необходимым поставить актив в известность, что в принципе горисполком не возражает против указанного строительства, хотя отдельные детали требуют уточнения по части архитектурной композиции.

— Иван Анемподистович, — ребром поставил вопрос доктор Ланда, — вы имеете в виду возможные нарушения архитектурного облика дома, связанные с возведением ротонды?

Именно об этом, сказал Лапидис, был разговор в управлении городского архитектора, где строго предупредили, что архитектурный профиль дома должен быть сохранен в своем первоначальном виде. Куполообразная ротонда, которая поначалу проектировалась высотой до трех с половиной метров, так что видна была бы с улицы, теперь, улыбнулся Лапидис, осталась без своей головы, то есть без купола, рост ее сокращен более чем на метр, и с улицы она ие видна.

— Товарищ Лапидис, — обратилась Дина Варгаф-тик, — зачем нам эти архитектурные подробности? Мы хотим знать, почему у нас во дворе, где столько жильцов и соседей, одна Марина Бирюк может строить для себя на крыше солярий с ротондой и готова оборудовать оранжерею, можно догадываться, с искусственным подогревом, чтобы не только летом, а и зимой иметь у себя под боком утепленную дачу.

— Уважаемая Дина Варгафтик, не знаю, из каких источников вы черпаете свою информацию, но, — сказал Лапидис, — могу вас заверить, что в любой день, когда вам лично или другому соседу захочется принять солнечную ванну на площадке или посидеть в ротонде, вы всегда будете иметь возможность.

Да, тут же откликнулась Дина, каждый сосед будет иметь возможность, остается только хорошо попросить, чтоб Марина Бирюк, которая держит в своих руках ключи, открыла дверь в свой коридор, оттуда поднялись по лестнице в пионерскую обсерваторию, а оттуда еще раз поднялись по лестнице и открыли английский замок, который на дверях в ротонду.

— Лапидис, — весело окликнула Клава Ивановна, — теперь тебе русским языком объяснили, как можно попасть в солярий и посидеть в ротонде, если Марина Бирюк окажется дома и тоже захочет позагорать на площадке или просто побалакать с соседями в своем стеклянном особняке.

Инженер Лапидис ответил, что все познается на практике, каждый имеет возможность проверить на собственном опыте, открыты или закрыты для него двери на обзорную площадку, с которой он может любоваться видом Одессы и Черным морем. Если опыт окажется негативный, можно будет вынести на суд двора инициативу нашего соседа, а сегодня он лично приветствует начинание, которому двор обязан расширением полезной площади для своих жильцов.

Доктор Ланда сказал, он целиком поддерживает заключение инженера Лапидиса и будет рад приятной возможности провести с соседями время, обозревая с крыши нашу красавицу Одессу, наш порт, Пересыпь с ее заводами и Черное море.

Маргарита Израилевна и Жанна Андреевна заявили, они также целиком поддерживают предложение инженера Лапидиса и готовы присоединиться к доктору Ланде и другим соседям, чтобы сообща радоваться и получать удовольствие от нашей дворовой новостройки.

Иона сказал, Чеперухи тоже просят приплюсовать свой голос и вдобавок обещают собственными силами и за свой счет оборудовать на крыше отдельный участок, где каждый будет иметь свои ключи к дверям, и один не будет зависеть от другого.

— Молодец! — похвалила мадам Малая. — Молодец, Иона Аврумович, ты подсказал нам, что каждый в нашем дворе имеет право на свой семейный участок на крыше, и будем ходить по крыше друг к другу в гости!

Все, включая Лапидиса, аплодировали Клаве Ивановне за удачную шутку, громко смеялись и говорили, что первый раз присутствуют на таком веселом заседании домового актива. Адя высказал предположение, что следующее заседание актива будут проводить на обзорной площадке и в ротонде, которые уже вошли в будни двора, и со своей стороны, как музыкант, предложил подготовить на этот случай музыкальную программу.

Актив и гости продолжали смеяться, Катерина Чеперуха вместе со всеми и вдруг, ни к селу ни к городу, утробным голосом произнесла:

— Отольются кошке мышкины слезки.

— Катерина батьковна, — одернул старый Чеперуха, — не каркай, а то со своими буддийскими духами, чалдонка, накаркаешь.

Актив продолжал свою работу, внесли в резолюцию предложение Лапидиса проверить на практике, какая сложится во дворе картина с обзорной площадкой и ротондой, а глупое пророчество Катерины Чеперухи все выбросили из головы и забыли.

Однако ровно через три недели, двадцать один день, пришлось вспомнить, когда Евдокия Васильевна, мать Марины Бирюк, поднялась в ротонду, где поставили для нее кресло, чтоб могла нормально отдыхать на свежем воздухе, вдали от улицы, насыщенной выхлопными газами автомашин, и вдруг почувствовала сильную боль под левой лопаткой, в секунду охватил дикий страх, старуха ступила на винтовую лестницу, чтобы воротиться к себе в комнату, но потемнело в глазах, потеряла равновесие и покатилась по ступенькам вниз.

Зиночка одна была дома, услышала глухой звук, вроде с силой откуда-то сверху ударили чем-то тяжелым, вскочила, быстро побежала и увидела бабушку: руки, ноги беспорядочно раскинуты, первая мысль была, что потеряла сознание, лежит без памяти, но пришел Алеша, пощупал пульс и сказал, что мертвая.

На самом деле Евдокия Васильевна была еще жива, в комнате, куда перенесли ее внуки и положили на тахту, открыла глаза, чуть заметно двигались губы, как будто что-то говорила, но слов не было слышно, Алеша нашел в тумбочке флакон с нашатырем, поднес к носу, чтоб бабушка могла вдохнуть, в горле послышалось глухое клокотание, все тело вздрогнуло, как бывает при сильной икотке, глаза расширились, вроде всматривались вдаль, ничего не увидели и остановились.

Зиночка закрыла лицо руками, вся затряслась и, задыхаясь, повторяла, как будто звала:

— Бабушка, бабушка, бабушка!

Через день Евдокию Васильевну отпевали в Успенской церкви на Преображенской улице, Андрей Петрович был категорически против, но Марина, дочь, настояла на своем, Зиночка пошла с мамой в церковь, Алеша отказался наотрез, из двора пришла одна Тося Хомицкая, остановилась в сторонке, беспрестанно крестилась, потом подошла к Марине и Зиночке, поклонилась, не сказала ни слова, повернулась и пошла к выходу.

Во дворе, когда вынесли в гробу Евдокию Васильевну, собрались соседи, чтобы попрощаться. Гроб был открытый, покойница, в чепчике, крепко сжимала губы, было впечатление, что сама себе наказала молчать.

— Так будет с каждым из нас, — сказала Оля Чеперуха, — все уносят с собой на тот свет какую-нибудь тайну.

— Какая тайна, — горько скривилась Дина Варгафтик. — Если бы не сидела на крыше, в своей ротонде, а отдыхала в Александровском садике, как все люди в ее годы, можно было бы вызвать скорую помощь, врачи сделали бы укол, дали бы кислород, и была бы сегодня живая.

Евдокию Васильевну хоронили на Втором христианском кладбище, с семьей поехали двое, Ляля Орлова и Тося Хомицкая, положили на могилу венок от двора.

На сороковой день, как положено у православных, Марина справляла сорочины, в церкви заказала панихиду, дома пригласила соседей к столу. Иона Чеперуха заметно перебрал, стал болтать пьяным языком, что одно дело, когда человек умирает своей смертью, как теща Бирюка, а другое дело, когда, как было на днях в Новочеркасске, где в последнее время постоянные перебои с хлебом и нехватка продуктов, рабочие устроили демонстрацию, вызвали войска, солдаты стреляли в толпу, и на мостовых остались сотни трупов, в том числе дети.

Андрей Петрович подошел к Ионе, взял под руку, вывел из комнаты, Зиновий поднялся вслед, через несколько минут хозяин вернулся один, занял место за столом, налил в стакан водки, вспомнил покойную тещу, сказал, пусть земля ей будет пухом, и выпил в один прием. Матвей Фабрикант наполнил по новой, сказал про живых, у них свои заботы, первая, самая главная, — мир для всех людей, на всей земле.

На следующий день по городу пошел слух: в порту всю ночь грузили на суда атомные бомбы, ракеты и другое оружие, которое отправляли на Кубу.

Матвей Фабрикант, у которого были в порту и в Черноморском пароходстве свои ребята, говорил Бирюку и Марине, что оборудование для ракетных установок на Кубу действительно отправляют, потому что американцы планируют операцию по высадке десанта на остров, надо обезопасить Кубу, но насчет атомных бомб уверял, что чисто одесская бульба, запущенная на Привозе.

Несколько дней спустя Матвей принес новую информацию про ракеты класса «земля-земля», которые, под чужими флагами, отгружают на Кубу, так что, если потребуется, смогут трахнуть по Нью-Йорку, Вашингтону и любому городу на Восточном побережье США.

С Мариной, когда услышала, чуть не сделалась истерика, стала кричать, что американцы, если дойдет до этого, в ответ трахнут по Одессе, откуда идут пароходы с ракетами и бомбами, надо срочно строить во дворе бомбоубежище, а не ждать, пока трахнут.

Бирюк и Фабрикант, оба, стали смеяться, сказали, Одесса, у которой под землей катакомбы на полторы тысячи верст, должна бояться меньше всего, главное, не тянуть кота за хвост, а обеспечить двор своим отдельным ходом в катакомбы, чтоб соседи знали и не пришлось искать в последнюю минуту.

Про катакомбы Марина забыла и теперь, когда вспомнили, вмиг переменилась, стала весело смеяться, как бывает, когда неожиданно повезло с удачной находкой, а от своего Бирюка и Матвея стала требовать, пусть в обкоме и на Пироговской, в штабе военного округа, теребят начальство, пока не приведут в порядок наши катакомбы, чтоб могли служить Одессе бомбоубежищем, какого нет ни в одном другом городе.

В первых числах октября Бирюк вернулся с совещания, которое проводило до полночи областное начальство, присутствовали офицеры и генералы из штаба военного округа, поднимали вопрос об одесских катакомбах, готовом укрытии от удара с воздуха. У американцев в Турции, которая входит в НАТО, свои ракетные базы, нацеленные в первую очередь, наряду с Севастополем, главной советской военно-морской базой в Средиземноморском бассейне, на Одессу, крупнейший город и порт на Черном море.

Марина, хотя Андрей Петрович не сказал, о чем было совещание, сама догадалась, что связано было с Кубой. Как ни глушили «Голос Америки» и радио «Свобода», в ночное время, от двух до четырех, трескотня утихала, иногда вдруг совсем прекращалась, как будто специально выключали глушилки, чтоб люди могли послушать, и на утро в городе говорили, что американцы облетают остров со всех сторон, аэрофотосъемка дает полную картину Кубы, все советские ракетные установки как на ладони, а пальмы, где наши ракетчики рассчитывали спрятаться, просто как декорации на театральной сцене, где надо изобразить тропическую растительность.

С хлебом начались в городе частые перебои, после двух часов в булочных были пустые полки, в главных магазинах можно было найти черствую сушку в пакетиках, хозяйки говорили, надо иметь зубы как у крокодила, чтоб раскусить.

Картошку на Привозе и Новом базаре брали сразу по целому пуду, люди хотели иметь дома запас продуктов на несколько дней, потому что никто не мог сказать, что будет завтра, а тем более послезавтра.

Говорили, что президент Джон Кеннеди у себя в Белом доме и в Пентагоне с трудом сдерживает своих генералов, те требуют одним массированным ударом авиации разбомбить всю ракетную технику, которую по приказу Хрущева установили на Кубе.

Двадцать третьего октября Зиновий принес домой несколько страниц с текстом выступления Кеннеди по телевидению, которые радиофанаты из конструкторского бюро завода Кирова успели записать по передачам Би-би-си из Лондона. Кеннеди поставил в известность американцев, что отдал приказ о блокаде Кубы и поручил Пентагону приступить к проведению дальнейших военных мер, необходимых в связи с установкой на Кубе советских ракет с ядерными головками.

Из Москвы, где Никита Сергеевич Хрущев и другие члены советского руководства в эти дни посетили Большой театр, чтобы наши люди и весь мир могли видеть, какое мирное настроение в столице Советского Союза, американского президента и Конгресс уже в десятый раз заверяли по всем каналам, что никакого ядерного оружия на Кубу не посылали. При этом повторяли сентябрьское сообщение ТАСС, в котором прямо было сказано, что Советскому Союзу не требуется перемещения на Кубу или в другую страну средств для отражения агрессии и для ответного удара: советские ядерные силы являются настолько мощными по своей взрывной силе и располагают такими мощными ракетоносителями, что нет нужды искать место для их размещения где-то за пределами СССР.

Марина, хотя в последние дни старалась держать себя в руках, вдруг опять как с цепи сорвалась, всю вину валила на Хрущева, который у себя дома не может наладить хозяйства, так полез на Кубу, чтоб поставить у американцев под боком свои ракеты с ядерными зарядами: пусть знают наших, никого не боимся, на всех кладем с прибором!

Андрей Петрович не останавливал, дал выговориться до точки, Матвей Фабрикант, который был свидетелем всей сцены от начала до конца, сказал, все в норме, разговор в узком кругу на актуальную тему, Марина Игнатьевна продемонстрировала государственный подход, какой не зазорно позаимствовать государственным мужам в лице хозяина дома и его фронтового друга, в данный момент гостя дома.

— Слушай, гость дома, — вдруг накинулся Бирюк, — ты масла в огонь не подливай, я знаю, у самого те же мысли! А ты, любезная Марина Игнатьевна, не распускай свой язык, держи за зубами, а то как бы не вышло по русскому присловью: что имеем не храним, потерявши — плачем.

Утром Бирюку позвонили из промышленного обкома: в одиннадцать ноль-ноль быть у первого.

Марина всполошилась, бранила себя за вчерашнюю истерику, обещала, больше никогда не позволит себе, только треплет всем нервы, пожелала мужу ни пуха ни пера, проводила до дверей, сказала:

— Андрюша, все будет хорошо. У меня предчувствие. Предчувствия, ответил с порога Бирюк, как прогноз погоды: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет. Так и получилось. Первый был не в духе, начал с того, что по вине артельщиков в области сорван график по передаче промышленных предприятий промкооперации в государственные структуры.

— Помнится, — сказал первый, — вы считали, что нет резона устраивать гонку с национализацией кооперативной собственности. Так?

— Так, — ответил Андрей Петрович, — и теперь считаю. Но в график коррективы были внесены по инициативе облисполкома: сотни кооператоров, в большинстве инвалиды Великой Отечественной войны, оставались без работы, и требовалось время для их трудоустройства.

— И в каком состоянии дело сегодня? — спросил первый.

— Работаем, — ответил Бирюк, — с товарищами из облисполкома. Многие кооператоры переживают ломку структур, к которым привыкли за годы, за десятилетия, болезненно. Чтоб не травмировать людей сверх меры, просим дополнительное время. В шесть месяцев уложимся.

— Добро, — сказал первый. — Киеву дадим знать: шесть месяцев берем на себя. На Кубе, видишь, как обернулось дело. На дни, на часы счет идет. Я с американцами на Эльбе встречался. Раньше думал: америкашки! Не, не америкашки: крепкие ребята. Ты в Берлине, догадываюсь, на раз соприкасался с ними.

— Соприкасался, — подтвердил Бирюк. — Хоть навесил Черчилль железный занавес, у офицеров, у солдат — американцев, англичан, французов — сохранялась с войны союзническая нота, братство по оружию. Прежней теплоты, понятно, не было ни у нас, русских, ни у них, но память держалась с обеих сторон. Думаю, придет время, еще не раз вспомним.

— Никита Сергеевич, — сказал первый, — много сделал в этом направлении. С Гарстом по кукурузным делам дружбу завел. Гарст к нам в Одессу приезжал, был на кукурузных полях в селекционно-генетическом институте. Когда увидел на корню Од-10, поцеловал початок и сказал: «Можете не покупать у нас семена, имея таких селекционеров и такую кукурузу». Ну, а по кубинским делам надо теперь с Джоном Кеннеди разбираться.

У товарища Хрущева, уверенно, с солдатской нотой, вставил Бирюк, такой международный опыт, что наверняка найдет способ разобраться.

Никита Сергеевич, по-одесски подмигнул первый, всегда находил и теперь найдет. Острых решений не побоится. Главное, чтоб американцы чего-нибудь в горячке не напороли.

27 октября президент Кеннеди заявил о готовности снять блокаду Кубы, вдобавок обещал, что США не допустят вторжения, если Советский Союз уберет с острова все ракеты и все наступательное оружие.

Послание Кеннеди было опубликовано в советской печати, получалось, Москва сама признавала, что прежде, когда отрицала факт доставки на Кубу ракет и атомного оружия, преднамеренно дезинформировала своих граждан и весь мир.

28 октября, за несколько часов до того, как американские вооруженные силы готовы были начать высадку на Кубе, Хрущев лично ответил президенту Кеннеди, что в интересах мира, который нужен всем, согласен принять предложение США, советское правительство отдает распоряжение о демонтаже, упаковке и возвращении в СССР оружия, предоставляя американским экспертам право осмотреть советские корабли и пересчитать в трюмах все ракеты.

Фидель Кастро говорил, что предали Кубу, был категорически против решения убрать ракеты, то есть фактического отступления под нажимом американцев, и публично критиковал Хрущева, выступая в общем хоре с Китаем, который выдвигал против Хрущева обвинения по линии марксистско-ленинской идеологии и осуждал за трусость перед империалистами.

Одесситы хорошо относились к Кастро, но прямо говорили, что в данном случае он на поводу у Мао Цзе-дуна.

Когда в газетах сообщили, что Хрущев договорился с Кеннеди установить прямую телефонную связь, чтоб могли, если возникнет серьезная угроза миру, напрямую поговорить друг с другом, Жора-профессор сразу откликнулся в стихах, которые читал в городских трамваях:

Как от Белого от дома

Аж до самого Кремля

Проложили кабеля.

На одном конце — Микита,

На другом — красавчик Джон:

В деле мирного процесса

Главный орган — телефон.

Марина принесла домой Жорины стихи, спела как частушку, сказала про Хрущева, что у него хватило ума договориться с американцами, а то, по украинской пословице, носился с атомной бомбой, як дурень с писаной торбой. Алеша и Зиночка стали смеяться, Андрей Петрович, наоборот, возмутился, показал Марине кулак, но не выдержал и сам стал вместе со всеми смеяться.

Во время перепалки с Америкой из-за Кубы базарные цены на мясо поднялись почти в два раза, на яйца, брынзу и масло в полтора раза, на другие продукты немножко меньше, на практике получалось, за те же деньги, которых раньше хватало на месяц, теперь семья могла иметь продукты на три недели.

Гриша и Миша очень любили бабушкины котлеты из куриного фарша, наполовину с хлебом и молотыми сухарями, сейчас, когда обедали, приходилось слышать голос бабушки Оли, которая минимум три раза, пока сидели за столом, напоминала, чтобы суп и котлеты ели с хлебом, потому что на мясо сегодня уходят все деньги.

Весной базарные цены немножко упали, но все равно были выше, чем до того, как началась история с Кубой. Дина Варгафтик, Катерина Чеперуха и Тося Хомицкая, хотя не сговаривались между собой заранее, говорили одно и то же: спекулянты на рынках, если им дали возможность поднять цены, сами добровольно уже спускать не будут. Чтобы бороться с ними, надо, во-первых, чтоб было достаточно продуктов в гастрономе и других государственных магазинах, а во-вторых, надо установить строгий народный контроль, чтобы спекулянты, которые прячутся под маской колхозников, знали, что маску будут срывать сами покупатели в лице народного контроля.

Горисполком сообщил, что принимаются дополнительные меры для повышения эффективности общественного контроля, который призван содействовать дальнейшему упорядочению цен и культуры обслуживания на рынках города.

Не все граждане правильно поняли новые меры по упорядочению рыночной торговли, намеченные горисполкомом, и на Алексеевском базаре, недалеко от станции Одесса-Товарная, произошел дикий случай. Грузовые машины из района привезли несколько тонн картошки среднего качества, а запросили за килограмм как будто вся отборная, высшего качества. Покупатели возмутились, потребовали от хозяев, чтоб снизили цены, те отвечали, нехай, кому не нравится, не покупает, ищет подешевле. Сначала с обеих сторон ограничивались словами, а потом из толпы, которая собралась у машин, выскочили здоровые ребята, взобрались на машины, схватили мешки с картофелем и все подряд стали высыпать на базарную площадь.

Среди покупателей одни говорили, что правильно сделали, другие, наоборот, осуждали и считали недопустимым, вызвали наряд милиции, хлопцы, которые устроили дебош, не стали ждать и скрылись, так что некого было арестовывать. Милиционеры предложили всем очистить площадь, чтоб хозяева имели возможность собрать картофель, какой остался, и погрузить обратно на машины.

Иона Чеперуха, который со своей площадкой приехал на Алексеевский базар, когда уже наводили порядок, говорил с очевидцами, многие, независимо от личного отношения к самому факту, соглашались, что вся история имела свою положительную сторону: частники, кто бы ни были, колхозники или не колхозники, должны понимать, что у покупателей есть терпение, но терпение может лопнуть, и лучше не доводить до этого.

В хлебных магазинах хлеб практически был на полках в течение дня, но ассортимент заметно сократился. Батоны по двадцать две копейки, которые выпекали из белой пшеничной муки высшего сорта, с утра или в обед давали в главных булочных на Карла Маркса, Ленина, Советской Армии, однако тут же все раскупали, продавцы обещали, что к вечеру еще завезут, и завозили, но магазин уже заканчивал работу, закрывался, кому повезло, мог купить прямо у шофера или грузчика, в благодарность давали гривенник или два гривенника сверху, но это было выгоднее, чем стоять в очереди по государственной цене, неизвестно, хватит или не хватит.

С целины приходили неутешительные новости. Адя получил пару писем от знакомых ребят из Целиноградской области. Писали, что суховеи, скорость ветра достигала сорока метров в секунду, сто пятьдесят километров в час, выдули все зерно, и поля, десятки тысяч гектаров, стоят буквально мертвые, как будто не наша Земля, а безжизненная поверхность где-нибудь на Луне или на Марсе.

В ноябре начались серьезные перебои с хлебом. Сначала увязывали с первыми заморозками, к которым пекарни не успели своевременно подготовиться, график доставки муки каждый день нарушался, что, в свою очередь, влекло за собой срыв графика выпечки хлебопродуктов.

Оля Чеперуха с Диной Варгафтик вспоминали сороковой год, когда шла война с Финляндией, во двор привозили хлеб в мешочках, полкило на человека, людям хватало, и был порядок. А теперь можно было полдня гонять по городу и вернуться домой с пустыми руками.

Мадам Малая собрала соседей в пионерской комнате и объяснила, что по вине хозяйственников, ответственных за доставку муки в пекарни и выпечку хлеба, создалось напряженное положение в городской хлеботорговле. Ведется расследование, виновные понесут наказание, и в ближайшие дни будет восстановлен нормальный порядок.

Два дня спустя газета «Знамя коммунизма» сообщила, что серьезным взысканиям по административной линии подвергнут ряд ответственных работников автотранспортной колонны и хлебозаводов, повинных в нарушении поставки хлебобулочных изделий в торговую сеть города.

В булочных, по графику работы магазинов, опять можно было в любое время купить буханку свежего хлеба, в лавках и ларьках выбор был из двух-трех сортов, а в главных магазинах в центре города было пять или даже шесть сортов.

Черный хлеб, ситный и ржаной, по выпечке отличался от того хлеба, к которому привыкли в Одессе, где хрустящая хлебная корочка среди детей всегда была лакомством. Теперь никакого хруста не было, казалось, что одна мякина. Люди говорили, ссылаясь на знакомых пекарей, что по новому рецепту полагается высокий процент добавки гороховой и кукурузной муки.

В городских столовых общего типа отпускали только черный хлеб, в диетических белый хлеб полагался детям и посетителям, страдающим болезнями желудочно-кишечного тракта при наличии справки из районной поликлиники или другого медицинского учреждения.

Адя Лапидис вернулся из Казахстана с язвой желудка. Теперь, поскольку целый день в городе с утра до вечера он проводил на ногах, приходилось забегать в столовую, тетя Аня убеждала взять в поликлинике справку, что имеет право на белый хлеб, но Адя ответил: лучше подавиться куском черного хрущевского хлеба, от которого у всех болит шея, чем жрать по справке белый хлеб, который советская власть должна отнять у детей.

Тетя Аня сказала, она не знала, что от черного хлеба болит шея. Адя объяснил, это шутка, которая идет среди музыкантов, потому что от горохового хлеба сильно повысилось у людей газоотделение, на улице приходится все время мотать головой налево и направо, чтобы выбрать удобный момент, когда рядом нет прохожих.

У тети Ани, когда услышала почему от хрущевского хлеба у людей болит шея, начался истерический припадок смеха. Пришла Лизочка, она уже слышала байку от Ади раньше, сказала, товар для Молдаванки, но теперь тетя Аня заразила своим смехом, и стали хохотать вдвоем, как школьные подружки, подстегивая друг друга.

Иван Анемподистович вернулся с работы, застал семью в полном сборе, удивился, откуда такое веселое настроение, Адя в ответ запел:

— Что ты хмуришь, батя, брови в мире одному, что-то я тебя, папаша, толком не пойму!

— Уймись, — сказал отец Аде. — Плохие новости из Америки: Кеннеди убили.

— Как убили! — схватилась за голову тетя Аня. — Кто убил? Кеннеди был против войны, договорился с Хрущевым. Что же теперь будет? Не дай Бог, не дай Бог война!

По радио из Москвы передали, что Хрущев посетил американское посольство и выразил свое соболезнование. Во дворе все одобряли, и на другой день, когда встретились с Бирюком и Малой в пионерской комнате, предлагали послать телеграмму в Москву, чтобы выразить соболезнование от имени двора по случаю трагедии в Америке, которую советские люди переживают вместе с американцами.

Бирюк сказал, нельзя стричь всех американцев под одну гребенку, наверняка есть и такие, которые не очень горюют, и потому лучше подождать несколько дней, пока можно будет получить более полное представление, чтобы осудить не только само убийство, а и убийц, которые стреляли в президента Кеннеди.

Одновременно, подчеркнул Бирюк, надо решительно пресекать слухи насчет нового обострения в отношениях между Советским Союзом и Соединенными Штатами, которые муссируют в отдельных местах города. Компетентные органы в настоящее время занимаются расследованиями, и нет надобности объяснять, что всякая дополнительная информация по этому вопросу может служить только на пользу делу.

В декабре прибыл в порт сухогруз с канадской пшеницей. В «Торгмортрансе» осведомленные товарищи говорили Матвею Фабриканту, что по инициативе самого Хрущева закупили в Канаде и Австралии десять миллионов тонн пшеницы. Возникли трудности с разгрузкой прибывшего сухогруза, поскольку портовые элеваторы в Одессе рассчитаны были, когда их строили, на подачу зерна с берега на судно, а для приема зерна с моря на берег механизмов не имели. В Соединенных Штатах и в Канаде пришлось срочно закупать трубопроводы для подачи заморского зерна на одесские причалы.

Когда прибыли трубы, стояла минусовая температура, за брекватером в море местами появилась ледяная корка, в акватории держали на приколе портовые ледоколы, надобности в них пока не было, но видно было, что готовы ко всяким погодным неожиданностям и капризам стихии.

Трубы для подачи зерна на берег, установленные одним концом на судне, другим концом подвели прямо к железной дороге, чтоб можно было сразу засыпать в железнодорожные составы, минуя промежуточные перегрузки. Учитывая длину трубопровода, на трассе поставили буксир с двумя дополнительными опорами для труб в наиболее грузонапряженных точках.

С первой подачи зерна дело пошло на лад, видно было, что крепкая бригада такелажников и грузчиков хорошо знает свое дело, не подведет, тем более что работает с иностранцами, надо показать марку.

Чтоб выиграть время, ускорили подачу зерна, заметно усилилась вибрация труб, с буксира закричали, чтобы сбавили скорость, но то ли не услышали, то ли не придали значения, продолжали в прежнем режиме, пока на стыке труб между судном и буксиром не произошел в трубопроводе разрыв, и тонны зерна, как будто зерно-пад с неба, посыпались в море.

На судне, пока успели передать, продолжали качать зерно, которое тут же ссыпалось в воду. Среди грузчиков и такелажников нашлись ребята, верхолазы по натуре, которые сами вызвались, используя кран на буксире, произвести в месте разрыва соединение труб.

Одним концом разорванный трубопровод держался на буксирной опоре. Подцепив другой конец, подняли его из воды, набросили трос и подтянули к первому, прикрепленному к опоре. Привязав себя ремнями к трубам, ребята состыковали разорванные концы, соединили проволокой, что называется, на живую нитку, приготовили болты, оказалось впритык, надо вбивать с силой, чтобы вошли в отверстие, начали уже вбивать, но неожиданным порывом бешеного ветра трубы развело, один парень, над буксиром, удержался, а другого вместе с трубой унесло в ледяную воду.

Винить было некого. Ребята вызвались сами, не учли, что зимние ветры, особенно на море, с норовом, наперед не угадаешь, а вдобавок привязали хлопцы себя к трубам так, что в секунду не оторвешься: куда понесет железяку, туда понесет и человека — в пучину, на морское дно. Погиб парень. На Доске почета в порту повесили портрет в траурной рамке.

Трубопровод починили, зерно, какое привезли из Канады, все сгрузили. Ожидалась новая партия пшеницы.

— Мало того, — сказала Марина своему Бирюку, — что платим за канадский хлеб золотом, так платим еще человеческими жизнями.

— Жизнями, — ответил Андрей Петрович, — платим не за хлеб, а за то, что отвадили своего крестьянина от хлеборобства, а других хлеборобов у себя не вырастили. Целина, рассчитывал Никита Сергеевич, накормит и человека, и скотину, а казахстанские суховеи перекрутили на свой лад: ни нам, ни вам.

Промышленные предприятия кооперации к октябрьским праздникам полностью передали в руки государства, а с продуктовыми цехами и пекарнями вышла неувязка. Сначала потребовали, чтобы в двухнедельный срок полностью подготовили к переводу в государственный сектор, потом сказали, что предварительно проведут техническую и финансовую проверку, поскольку поступили тревожные сигналы. Когда именно приступят к проверке, не указали, и теперь можно было ждать со дня на день.

Через несколько дней после аварии в порту, когда потеряли сотни тонн зерна, Бирюка телефонограммой срочно вызвали в обком. Оказалось, первый взял под личный контроль все хлебопечение города. Бирюк ожидал, что будет чихвостить по поводу кооперативных пекарен, которые, по материалам проверки, оказались не на высоте, а на самом деле ждал совсем другой оборот.

— Слушай, Андрей Петрович, — сказал первый, — пекарни пока оставляем за тобой. С хлебом, сам знаешь, какое положение в городе. Ты мобилизуй своих заготовителей, чтоб вдвое-втрое повысили закупки зерна и муки в районе. Ребята битые, клуню колхозных мукомолов без компаса найдут. А ты поставь своих пекарей на батоны, на булки, на кренделя, чтоб покупатель в магазине сам увидел и соседу показал.

Слову насчет соседей Андрей Петрович придал буквальный смысл, через неделю во двор заехал хлебный фургон, шофер открыл заднюю дверцу, и каждый мог, по своему выбору, указать, какой приглянулся ему батон или крендель. Оля Чеперуха взяла сразу четыре батона, держала в руках и все равно говорила, она не верит своим глазам. Шофер сказал, что будет приезжать три раза в неделю, чтобы практически каждый день имели свежие хлебобулочные изделия из кооперативного магазина «Сдоба».

Клава Ивановна планировала вечером зайти к Бирюку, выяснить, по какой линии идет торговля хлебобулочными изделиями из белой муки прямо во дворе, хотя горисполком установил определенный порядок продажи, обязательный для всех хлебных магазинов и столовых города.

Бирюку вопрос не понравился, однако конкретно, по существу, объяснил Малой, что у него не госторговля, пекарни кооперации сами заготовляют в районе, по договоренности с колхозами, муку и все необходимое сырье, а готовые хлебобулочные изделия продают населению через свои торговые точки.

— Бирюк, — сказала мадам Малая, — ты из меня не делай дуру больше, чем есть: все знают, что у тебя не госторговля, а кооперативная артель. Но законы торговли в городе для всех одинаковые. И если горсовет установил порядок реализации хлебопродуктов из белой пшеничной муки, так не может быть одна советская власть для госторговли, а другая советская власть для тебя, чтобы ты мог использовать пост, на который тебя поставили, и мог позволять себе купеческие замашки во дворе среди своих соседей, чтоб тебе поклонились и сказали спасибо. Дегтярь в свое время правильно тебя раскусил и предупреждал, что Бирюк себя покажет. Я тебе говорю по-хорошему: прекрати эти купеческие замашки, а иначе тебе дадут почувствовать в полном объеме, включая дачу, которую ты построил для своей Марины на крыше.

— Слушай, Малая, — Бирюк указал рукой на дверь, — вот тебе Бог, а вот порог. А напоследок обещаю, что соберу двор, дам полную информацию насчет твоей линии, и пусть соседи сами срывают с тебя маску, которую Дегтярь приварил к твоему лицу, так что вместе с ней в гроб положат.

— Твоя Марина, — сказала Малая, — уже видела меня в гробу и приносила цветы на могилу. А я тебе повторю, как дети говорят: кто яму копает, тот сам попадает.

Через два дня на третий фургон с хлебом опять приехал во двор, привез, кроме батонов, булок, рогаликов, ватрушки с творогом, сверху повидло, Андрей Петрович пришел сегодня с работы раньше, чем обычно, успел застать фургон, вокруг толпились соседи, все наперебой хвалили выпечку и задавали Андрею Петровичу один и тот же вопрос: почему он в своей кооперации и своих пекарнях сумел наладить выпечку, а мукомолы и хлебозаводы, которым государство создает все условия, не сумели?

Клава Ивановна, когда Дина сообщила, что Бирюк здесь, тоже пришла и, хотя не к ней обращались, ответила, что вопрос правильный, но это одна сторона дела, а другая сторона, почему никто не возмущается, что для одного двора делается исключение, как делали когда-то купцы и фабриканты, выкатывая бочки с вином и вдобавок какую-то закуску, чтобы рабочие кланялись им и говорили спасибо.

Иона Чеперуха, как всегда немножко под мухой, сразу откликнулся:

— Малая, здесь же не какой-нибудь пир во время чумы, а просто люди за свои деньги, которые честно заработали, могут купить белую булочку или вотрушку с творогом и повидлом, почему же не сказать человеку, который для них постарался, заслуженное спасибо!

— Во-первых, — ответила Клава Ивановна, — научись говорить по-русски, не вотрушка, а ватрушка, а во-вторых, шикер, найдется более подходящее место, где сможешь болтать своим языком про пир во время чумы.

— Э, Малая, — провел пальцем в воздухе Иона, — я же говорил как раз наоборот, что здесь не какой-нибудь пир во время чумы, а ты все перевернула. Кроме того, во дворе у людей сегодня праздник, и не надо портить настроение.

Соседи весело смеялись и говорили, что Иона в этот раз прав, мадам Малая должна признать и вместе со всеми получать удовольствие, когда есть возможность.

Через два дня, когда фургон с хлебом должен был приехать во двор, соседи ждали час или даже больше часа, но оказалось, что ждали зря: Клава Ивановна специально вышла предупредить, что фургон больше приезжать не будет.

Во дворе прошел слух, что у Бирюка были какие-то неприятности по партийной и служебной линии. Те, что видели в эти дни Андрея Петровича, говорили, по внешнему виду никаких признаков нет, наоборот, здоровался приветливо, с улыбкой, а вот у его Марины действительно было такое лицо, как будто нездорова или чем-то удручена.

Жанна Бляданс, которая в последнее время сблизилась с Мариной, рассказала своей матери, Маргарите Израилевне, что в связи с визитом Хрущева в Египет, где он вместе с президентом Насером должен был присутствовать на открытии первой очереди Асуанской плотины на реке Нил, готовилась делегация из Одессы. Бирюку удалось добиться, чтоб Марину включили по линии Комитета советских женщин, но перед самым отъездом вдруг уведомили, что из-за каких-то осложнений с визой из состава делегации пришлось ее исключить.

Марина очень сильно переживала, тем более что не верила в объяснение с визой, поскольку со стороны египтян никаких претензий к ней быть не могло.

Когда в газетах напечатали, что президент Насер наградил Хрущева орденом «Ожерелье Нила», а сам получил звание Героя Советского Союза, Марина прямо сказала своему Андрею Петровичу, что рука руку моет, и пусть Микита не думает, что вокруг одни дураки и ничего не понимают. В Египте строим плотины, чтоб повысить арабам урожаи, а сами в Канаде, в Австралии, в Новой Зеландии покупаем хлеб.

Алексей присутствовал при разговоре, полностью взял сторону матери, Андрей Петрович потребовал от обоих, чтоб прекратили свою досужую болтовню, потому что добром не кончится.

По случайному совпадению на следующий день Бирюка вызвали в обком, первый сказал, пусть расширяет свои пекарни, но реализацию хлебобулочных изделий будем производить в первую очередь по линии хлебных магазинов горторга, а у себя во дворе, предупредил, пышки и калачи с колес больше продавать не будем.

В кабинете были вдвоем, первый поддел пальцем Золотую Звезду на пиджаке у Бирюка, засмеялся и сказал:

— Теперь нового кавалера Золотой Звезды имеем — Гамаль Абдель Насера. А, между прочим, в годы Второй мировой войны сражался в Африке против тогдашних наших союзников, англичан, сотрудничал с нацистами. Молодой был, зеленый, не угадал, чья возьмет. А сегодня социалист, строит у себя арабский социализм. Молодец товарищ Насер! У меня в батальоне туркмен один был, Курбан Дурды, тоже получил Золотую Звезду. Солдат, офицеров делил на две категории: якши ёлдаш — хороший человек, яман ёлдаш — плохой человек. Держи, солдат, равнение: якши ёлдаш!

Дома, когда муж вернулся, Марина прямо с порога начала допрос:

— Ну, какие новости принес? Был обо мне разговор?

Новостей, ответил Бирюк, нету: хлеб, который печет кооперация, реализовать через магазины горторга; калачи да пышки с колес во дворе больше не продавать.

— Ах, — воскликнула Марина, — таки начирикала дегтярская птаха!

— Ты, Марина Игнатьевна, — сказал Андрей Петрович, — первое чувство держи при себе, а то потянет — не успеешь осмотреться.

— Да чего осматриваться, — ответила Марина, — и без осмотра видать, как ходит дегтярочка кругами, рассчитывает, с какого боку лучше подцепить.

— Да откуда у тебя, — скривился Бирюк, — этот язык блатной!

— А отсюда, — Марина ткнула себя пальцем в левую грудь, — отсюда, любезный супруг Андрей Петрович!

Учебный год в школах закончился. Алексей теперь три раза в неделю, по расписанию, занимался со своими юными звездочетами в пионерской обсерватории. Ядро составляли Гриша, Миша, Люсьен и Рудик, но обязательно приходили мальчики из других дворов, набиралось более дюжины, так что пришлось обеспечить дополнительные места, чтоб могли нормально заниматься.

В первых числах июля Жанна Андреевна привела из интерклуба француза и француженку, специалистов по школьному образованию. По собственному признанию, им впервые приходилось видеть обсерваторию для подростков в городском многоквартирном доме, вне стен школы, и они сказали, что обязательно расскажут у себя в муниципалитете Марселя. Кроме того, сообщили, что в ближайшие дни товарищ Морис Торез прибудет на отдых в Крым, планируется посещение Одессы, они обязательно будут рекомендовать ему побывать в пионерской обсерватории юных астрономов.

Марина буквально переменилась на глазах, звала соседей в обсерваторию, чтобы увидели, как ребята работают с телескопом. Теперь все сами стремились, поскольку во дворе уже несколько дней говорили о предстоящем визите Мориса Тореза, генерального секретаря Французской компартии, который плывет на советском теплоходе. И вдруг, одиннадцатого июля, в пароходстве получили радиограмму, что товарищ Торез скончался на борту теплохода «Литва».

Марина, когда узнала новость, сказала Бирюку:

— Андрюша, это знак. Я чувствую: это нам знак.

Андрей Петрович, сам пораженный внезапной кончиной Тореза, ответил Марине, это тяжелая потеря для французских рабочих и мирового коммунистического движения, а насчет знаков, которые ей мерещутся, пусть обратится в нашу Свердловку, к психиатрам.

Прошло немногим более месяца, и мировое коммунистическое движение понесло новую потерю: товарищ Пальмиро Тольятти, генеральный секретарь коммунистической партии Италии, отдыхавший в Крыму, прибыл в Артек, чтобы встретиться с пионерами из разных стран, которые проводили в крымской здравнице свое пионерское лето, и внезапно, во время выступления, упал без сознания. Врачи, которые с первых минут были при нем, констатировали инсульт. Двадцать первого августа московское радио сообщило, что Пальмиро Тольятти, выдающийся деятель международного коммунистического движения, скончался.

В Одессе к Тольятти, которого люди довоенного поколения помнили еще под именем Эрколе, когда он воевал в Испании против мятежников генерала Франко, относились с особым уважением: говорили, что из лидеров современного коммунистического движения он самый интеллигентный и образованный и, кроме того, вежливый и обходительный, как настоящие итальянцы, которые до революции жили в Одессе.

Марина опять, как было после внезапной кончины Тореза на борту теплохода «Литва», завела свою песню, что в смерти Пальмиро Тольятти у нас в Крыму, в пионерском Артеке, свой знак и надо быть слепым, чтоб не видеть.

В середине сентября, был прекрасный осенний вечер, солнце садилось между Слободкой и Куяльником, Матвей Фабрикант приставил стремянку к крыше ротонды, взобрался в несколько приемов, как цирковой акробат, стал звать Бирюка и Марину, чтобы тоже поднялись, увидят серебристый, местами розоватый, блеск лимана, красота больше, чем на берегу моря. Марина потребовала, чтобы Матвей спустился, а то, глядя на него, у нее кружится голова.

Когда Матвей спустился, сели в ротонде за стол, Марина категорически запретила водку, только пиво и вино, к чаю рюмку ликера. Мотя вынул из кармана чекушку, сказал, в порядке особого исключения, поскольку получил сегодня пренеприятное известие.

— Хананыч, — перебил Бирюк, — давай без Гоголя: какое известие?

— А такое, — ответил Фабрикант, — что к нам едет ревизор. Ребята из газеты «Знамя коммунизма» дали знать, что сверху получили команду готовить фельетон, как в центре Одессы построили дачу на крыше дома.

— Ну, — спросил Андрей Петрович, — и в какой стадии фельетон?

— Будут собирать материал, говорить с людьми, выяснять, — сказал Матвей, — детали: откуда телескоп с зарубежной оптикой, откуда, за чей счет строительные материалы, которые пошли на обсерваторию, на обзорную площадку, на ротонду?

— Да никто ж к нам не приходил! — закричала Марина. — Это все она, дегтярская сексота, катит бочку на Бирюка, глаза от зависти лопаются! Да я сейчас соберу соседей, зайду к ней, выложу при всех, как со своим Дегтярем закладывали людей, доводили до сумасшествия, чтоб жили все, как злыдни: сам не гам и другому не дам!

— Уймись! — ударил кулаком по столу Бирюк. — В обкоме потребуют — буду держать ответ. Раньше времени нечего волну делать. С первым говорить можно: мужик бывалый, полковник запаса, все видит, понимает.

Фабрикант взял свою чекушку, откупорил, налил Бирюку, себе, Марина подставила свою стопку, потребовала, чтоб и ей налил.

— Учти, Андрей Петрович, — сказал Фабрикант, — с первым, говорили мне, картина неясная, сам на ниточке. Микита Сергеевич то ли готовит, то ли приготовил уже замену.

— Все, — махнул рукой Бирюк, — на ниточке. Торез и Тольятти, два генсека, один за другим, такого еще не бывало, в ящик сыграли.

Через несколько дней, двадцать первого сентября, из Берлина пришло сообщение, что умер председатель совета министров ГДР Отто Гротеволь.

Марина, когда услышала, сказала глухим голосом:

— Ну, Андрюша, теперь ты сам видишь.

В начале октября Бирюка вызвали в обком. Первый выглядел неважно, мешки под глазами, кожа лица с желтизной, как будто припорошена охрой. Встретил нормально. Насчет хлеба сказал, что ситуация улучшилась, но хорошо бы еще повысить в своих пекарнях выпечку. Бирюк ответил, что собирался сам предложить, но получилось, что обком опередил.

Первый улыбнулся, оценил признание, заметил, что теперешние модели управления сельским хозяйством, видимо, будем пересматривать, поскольку не оправдали расчетов. Хрущев предлагает специализированные управления по отраслям сельского хозяйства: «Главскотоводство», «Главптицеводство», «Главсвекловодство», «Главхлопководство», по зерновым культурам и овощам свои главки.

Идея, сказал Бирюк, понятная, но ломка предстоит большая, а на первых порах ломка, как показывает практика, оборачивается крупными издержками.

— Так ты, Андрей Петрович, — спросил первый, — что ли, как было у тебя с ломкой промкооперации, предлагаешь не спешить?

В вопросе Бирюк учуял подвох, чуть поколебался, однако ответил твердо: всякая ломка — эксперимент, а с экспериментами, где плюс, где минус, сразу не увидишь.

— Слушай, Бирюк, — вдруг перешел на другую тему первый, — ты на крыше дома, говорят, супруге своей стеклянный дворец построил?

— А вы приходите в гости, — тут же ответил Бирюк, — посидим, полюбуемся на крыши Одессы.

— Гостеприимный ты, — усмехнулся первый. — Сам я не приду, а комиссию пришлем: прими, как принял бы меня.

Воротясь из обкома, Андрей Петрович заперся у себя в комнате, не произнес ни слова. Марина то тихонько стучала, то скреблась в дверь, наконец, щелкнул замок, вошла, муж поднялся навстречу, сказал:

— Ну, давай, барыня, рассказывай, как строила у себя на крыше стеклянный дворец, солярий за чей счет: на днях будут гости — комиссия из обкома.

В середине октября Бирюка опять вызвали в обком, к первому. В этот раз домой вернулся на подъеме, с новостью: четырнадцатою октября Пленум Центрального комитета КПСС освободил Хрущева Никиту Сергеевича от обязанностей первого секретаря и главы правительства. Первым секретарем ЦК избран товарищ Брежнев Леонид Ильич.

Насчет Бирюка, сказал Андрей Петрович, тоже есть новость. Первый сказал: переведем на ответственную работу в Одесский облисполком.

Table of Contents

Аркадий Львов Двор КНИГА ТРЕТЬЯ

IX

XI

XII

XIV