- КСЕНОФОНТ ЭФЕССКИЙ

КСЕНОФОНТ ЭФЕССКИЙ

ПОВЕСТЬ О ГАБРОКОМЕ И АНТИИ

Перевод с древнегреческого С. Поляковой и И. Феленковской

Вступительная статья и примечания С. Поляковой

КСЕНОФОНТ ЭФЕССКИЙ И ЕГО РОМАН

Второй век новей эры—время создания романа Ксенофонта Эфесского—был эпохой римского владычества над греческими странами; низведенные до положения провинций, они во всех отношениях занимали подчиненное положение. Однако Малая Азия по сравнению с материковой Грецией переживала даже известный подъем, одним из свидетельств которого является оживление там культурной жизни. Наряду с литературным течением, находившим официальное признание и даже поддержку Рима, широко развивалась повествовательная проза, по своим идейным устремлениям и художественным тенденциям резко отличавшаяся от господствовавшего направления и обращенная к сравнительно более широким, демократическим слоям населения. Этим объясняется то особое положение, которое она занимала в свое время и в более позднюю эпоху. Представители господствующей культуры, писатели и ученые, свысока относились к ней, не цитировали ее, не интересовались ею, не собирали сведений об ее авторах. Поэтому мы почти ничего не знаем о многочисленных представителях этой повествовательной прозы, самые их имена далеко не всегда достоверны, даже жанры, в которых они писали, не получили наименования. Все то, что до нас дошло, уцелело по воле случая и вопреки стремлению тех древних ученых, которые заботились только о сохранности памятников, казавшихся им образцовыми. Характерно в этой связи, что жанр, представленный "Повестью о Габрокоме и Антии" Ксенофонта Эфесского, хотя мы располагаем целым рядом аналогичных произведений, не получил в древности наименования, и мы принуждены обозначать его позднейщим, неантичным термином "роман".

"Любовным романом" в античной литературе принято называть прозаическое произведение со строго определенным сюжетом. Схема его такова: необычайной красоты юноша и девушка до того, как они познакомились, не только не знали любви, но относились к ней враждебно; однако после первой встречи они влюбляются друг в друга, и, так как жизнь врозь для них более невозможна, происходит свадьба, или помолвка, пли, наконец, совместное бегство. Но едва герои соединились, как наступает разлука, вызванная враждебностью божества—Эрота, Афродиты или Тюхе-Судьбы—и обрекающая их на всевозможные приключения в поисках друг друга. Блуждая из страны в страну, из города в город, они подвергаются самым невероятным опаностям, которые также предусмотрены сюжетной схемой: пленение пиратами или разбойниками, мнимая смерть (летаргический сон), всевозможные пыткн, рабство, морские бури, покушения на верность любящих. После долгих скитаний и горестей герои в финале романа находят друг друга и счастливо соединяются для совместной супружеской жизни или заключают брачный союз, если прежде это встречало препятствия. В основе общего всем романам, заданного сюжета с его центральными моментами—разлукой, поисками, мнимой смертью и нахождением—лежит одна из самых распространенных мифологических схем—биография божеств плодородия, переживавших смерти и воскресения, похищавшихся и отыскивавшихся вновь. В этом сказываются прочные связи романа с фольклорно-мифологнческой почвой, на которой выросла греческая литература.

Общая схема сюжета разными авторами осмыслялась по-разному (как по-разному осмыслялся трагиками один и тот же миф), так что каждый образчик этого жанра имел свое индивидуальное лицо, обладая вместе с тем и чертами фамильного сходства. Относительно автора одного из ранних греческих романов, Кссиофоита Эфесского, мы не располагаем почти никакими данными. Возможно, что самое его имя было, подобно именам других романистов, псевдонимом, который должен был вызвать в памяти наивное изящество стиля знаменитого историка Ксенофонта или его умение рассказывать любовные истории типа новеллы об Абрадате и Панфее, включенной в "Киропедию". С большой долей вероятности можно думать, что родиной автора "Повести..." был Эфес, ибо Ксенофонт описывает эфесские обряды и сообщает множество отдельных деталей, связанных с этим городом, так, как это может делать только очевидец. Судя по отсутствию в романе прямых цитат и литературных реминисценций, по скупому использованию мифологии и по ряду географических ошибок автора, Ксенофонт не получил систематического образования, а это дает основание думать, что он был выходцем из тех же широких слоев населения, к которым обращал свою книгу. Годы рождения и смерти Ксенофонта тоже неизвестны. Лишь весьма приблизительно мы можем датировать его роман. Папирусных фрагментов "Повести о Габрокоме и Антии", которые помогли бы установить время создания романа, пока не найдено, а самый материал повествования почти не дает возможностей для хронологических заключений. Однако, сопоставляя немногочисленные места, позволяющие сделать определенные исторические выводы, можно предположить, что роман возник во II веке н. э.

Как показало изучение текста, роман Ксенофонта не дошел до нас. в своем первоначальном виде, а подвергся сокращению. Во времена поздней античности было принято для удобства читателей сокращать более значительные по объему книги, создавая своеобразные карманные издания. В подобных целях чья-то рука потрудилась над текстом Ксенофонта; следствием ее работы явились отдельные несообразности и несогласованности в сюжете. Следы некоторых персонажей и событий, о которых прежде упоминалось, затем бесследно теряются; такова участь пророчества, забытого впоследствии, или персонажей типа старухи Хрисион. Подчас опускаются важные в общей цепи событий посредствующие звенья; в результате этого для читателя остается, например, загадкой, как Габроком попал из Мазаки в Таре или зачем ему понадобилось искать Антию в Италии. Об изменениях в первоначальном тексте говорит и стилистическая неоднородность некоторых сходных по содержанию сцен: так история любви Манто к Габрокому написана обстоятельно и изящно, а сюжетно параллельный ей рассказ, посвященный любви Кюно к герою, своей сухостью и художественной безликостью напоминает конспект. Не исключена возможность, что один папирусный фрагмент II—III веков н. э, упоминающий знакомые по Ксенофонту имена Антии и Евдокса, представляет собою часть утраченной ныне полной версии "Повести..." Однако он столь отрывочен, что не может дать основания для каких бы то ни было выводов... Но и в том виде, в каком роман дошел до нас, он все же позволяет вынести некоторое общее суждение об идейных задачах и художественной манере Ксенофонта.

Выдвигая свои социальные идеалы, автор главное внимание уделяет семейным отношениям и проблеме поведения человека в частной жизни, а тем самым — критике господствующей морали. Обострение интереса к частной жизни связано с отрывом человека от государства, зашедшим особенно далеко в период римского владычества. Общественная деятельность грека той эпохи была сведена римлянами к минимуму: греческие города лишены независимости, политическая жизнь в них заглохла, преследуются самые невинные союзы и общества, гражданам запрещено носить оружие. Завоеватели делали все для того, чтобы грек утратил сознание Своей социальной значимости и из гражданина превратился в обывателя. Это вынуждало человека противопоставлять себя государству, замыкаться в тесном кругу близких ему людей и в них искать опору. Роман Ксенофонта утверждал для опустошенного и взбитого из колеи читателя наличие новых, доступных ему ценностей — самоотверженной любви, верной дружбы и, в известной мере, падежной религии. Он показывал читателю такой нравственный образец (сразу подчеркнем, что автор рисовал желаемую, а не реальную картину социальной жизни), следуя которому, можно было кайтн пути примирения с жизнью, возрождал почти совсем утраченную веру в человека. В период всеобщей апатии и деморализации[1] взгляды и идеалы Ксенофонта, представляющиеся наивными человеку нового времени, свидетельствовали о подлинном Гуманизме и моральной стойкости.

Самой важной, самой бесспорной из этих новых ценностей была для Ксенофонта любовь. Она выше даже веры в богов, которая служит постоянной поддержкой его героям. В качестве идеала писатель изображает брачные отношения, счастливый союз социально равных людей, основанный на глубоком чувстве взаимной любви.. Для того чтобы в достаточной мере оценить смелость этой идеи Ксенофонта, необходимо ясно представить себе характер греческой семьи того времени. Основой брака была не супружеская любовь,— она совсем не принималась в расчет,—а экономические интересы сторон. В жертву им приносились желания будущих супругов, в особенности—женщины, которая была полностью подчинена мужу; продолжение рода составляло, в связи с необходимостью передачи имущества наследникам, основную цель брака. Отсутствие взаимной склонности делало супругов чуждыми друг другу и вело к обоюдным изменам. Вопреки всему этому Ксенофонт изображает брак, в котором супругов связывает не материальный расчет, а только сила любви; не деторождение, а любовь — вот цель такого брачного союза. Поэтому автор рисует только бездетные супружеские пары — Габрокома и Литию, Левкона и Роду, Эгиалея и Телксиною.

Чувство любви в изображении Ксенофонта резко отлично от обычного плотского эроса древних; оно предполагает, во-первых, взаимность любви и, во-вторых, .знает такую степень интенсивности и продолжительности, при которых необладание и разлука представляются обеим сторонам великим, если не величайшим несчастьем; они идут на большой риск, вплоть до того, что ставят на карту свою жизнь, чтобы только .обладать друг другом, что в древности бывало разве только в случаях нарушения супружеской верности. Необычайной интенсивности влечение героев романа друг к другу не является преувеличением литературного вымысла, а отражает новый для античного человека, глубокий и сложный мир чувств.

Никогда до появления греческого романа супружеская любовь не раскрывалась столь полно и всесторонне. Особенно ясно это видно при сравнении уже упоминавшейся новеллы Ксенофонта Афинского об Абрадате и Панфее с романом его младшего соименника. При почти полном совпадении сюжетов рассказ об Абрадате и Панфее, подобно мифу, лишен самого главного—психологического обоснования, раскрытия особенностей любовного чувства. Мотивы поведения Панфеи, сохраняющей во время плена верность супругу и соглашающейся умереть вместе с ним, связаны с архаическими представлениями о жене как неотъемлемой собственности мужа. К подобным же выводам приводит сопоставление произведения Ксенофонта Эфесского с комедиями Менандра.

Необычность любви-героев подчеркнута фоном, на котором она показана: герои проходят через самые невероятные приключения, попадают в экзотические страны (Египет, Эфиопия). Показательно, чго сам автор настойчиво обращает внимание читателя на это обстоятельство: Габроком и Антия считают пережитое ими необычайными и удивительными приключениями", .повестью, которой никто, пожалуй, не поверит". Разумеется, жена в этом идеальном браке равноправна с мужем и выступает духовно близкой ему подругой и спутницей. В нарисованной Ксенофонтом картине брачных отношений программна каждая деталь: перед глазами читателя встает тот высоким этический идеал, которому надо следовать, такие отношения между супругами, какими они должны быть в противовес реально существующим. Счастливой развязкой романа автор подподчл читателя к мысли, что стойкость человека в борьбе ?а свое счастье способна одолеть все преграды, что истинная любовь супругов является надежным оплотом в жизни. Эта центральная мысль с различными ее оттенками раскрывается на примере трех супружеских пар.

Главные герои романа—Габроком и Антия—идеальные супруги. Они соединились по любви, считая брак единственно возможной для себя формой любовной связи. Сила их взаимной привязанности столь велика, что они идут на тяжелые муки и лишения, готовы пожертвовать жизнью, лишь бы только сохранить верность друг другу. Рассказывая о своих главных героях, Ксенофонт полемизировал с популярным в его время тезисом стоической философии о непротивлении судьбе. Смирение перед роком рассматривалось стоиками как добродетель. Естественно, что автор с его верой в силу человеческой личности и не совсем еще утраченным оптимизмом не мог сочувствовать этому стоическому взгляду. Уже самая завязка романа утверждает активность человека. Родители Антии и Габрокома, получив предсказание оракула об ожидающих их детей тяжелых испытаниях—плене, рабстве, скитаниях,—приходят к решению смягчить, насколько возможно, суровость пророчества и соединить молодых людей браком, словно и это повелел им бог. Точно так же поступают затем и молодые люди: вместо того чтобы покорно ожидать наступления предсказанных бедствий, они— хотя оракул и не требовал их отъезда из Эфеса—покидают родительский дом, тоже для того, чтобы .смягчить этим суровость пророчества". Вся история с оракулом недостаточно убедительно мотивирована (очевидно, в результате сокращения романа), но, как бы то пи было, представители и старшего и младшего поколений пытались, пусть наивно и робко, вступить в борьбу с судьбой. Такое активное отношение к преследующим их несчастьям Габроком и Антня сохраняют на протяжении всего повествования, не отвергая при этом даже столь решительных средств борьбы, как оружие. Полемика со стоической философией этим не ограничивается. В романе есть несколько мест, где принципы стоиков иронически обыгрываются: либо они тут же опровергаются самим ходом повествования, либо вкладываются в уста отрицательных героев и тем самым лишаются всякой убедительности.

Если рассказ о судьбе Габрокома н Антии прославлял победу супружеской любви над всеми житейскими невзгодами, то новелла об Эгиалсе н Телксинос повествует о торжестве ее над старостью и смертью. Здесь перед нами снова история супружеской любви, перешагнувшей через все препятствия, пожертвовавшей всем—родителями, отечеством, достатком,—любви, которая длится на склоне лет и не умирает даже после смерти одного из супругов. Третий пример идеального брака—это отношения рабов Лев- кона и Роды. Они также .приподняты" и опоэтизированы автором, хотя супруги—рабы и их связь юридически не признавалась браком. Отношение автора к Левкону и Роде говорит о новой оценке личности. Личность получает самодовлеющее значение вне зависимости от социального состояния человека: рыбак, раб, разбойник, юноша из хорошей семьи уравниваются своими моральными качествами. Этими взглядами обусловлено сочувственное отношение Ксенофонта к представителям низших классов и рабам: писатель рисует людей из народа, самых различных по своим профессиям и месту в жизни. Добрых и хороших людей он видит в любой среде. Таков главарь разбойников Апсирт, справедливый и умеющий мужественно признать своюч неправоту, таков самоотверженный Амфином, носитель почти рыцарского благородства. Обедневший спартанец, старый рыбак Эгиалей нарисован с большой симпатией: он добр, щедр, верен в любви и дружбе. Несколько противоречива фигура разбойника Гиппотоя, хотя автор, поселяя его в конце романа вместе с Габрокомом и Антией в Эфесе, дает тем самым положительную оценку этому образу. С одной стороны, Гиппотой — благородный человек, способный на подвиги и жертвы ради дружбы, с другой—он не раз проявляет ничем не оправданную жестокость и из корыстных целей женится на богатой старухе. С такой же симпатией, хотя и очень бегло, очерчены Ксенофонтом старый, отслуживший срок воин Араке нли не названный по имени житель Ксанфа, купивший Левкона и Роду. Для отношения Ксенофонта к рабам показательно, что ни один из них—а образов рабов в романе довольно много—не охарактеризован отрицательно. Левкои и Рода не столько рабы, сколько постоянные помощники и друзья своих хозяев, их преданность проверена во многих испытаниях и опасностях; раб, педагог Габрокома, до последней минуты своей жизни остается верен хозяину; Клит и Лампон добросердечны и сострадательны. В таких же благожелательных тонах Ксенофонт рисует и представителей высших классов—префекта Египта, иринарха Киликии Перилая. В романе вообще господствует неправдоподобная атмосфера всеобщей любви, взаимной поддержки и согласия: рабы любят своих господ, господа рабов, все необычайно благородны и самоотверженны. Главные герои, Габроком и Аития, окружены всюду (если только в дело не вмешивается страсть, как в случае с Манто, Кюно и Ренеей) в общем хорошими, хотя и не лишенными слабостей людьми; их поддерживает дружба Гиппотоя и Эгналея, справедливость префекта Египта и Апсирта, верность рабов. Сочувствие и привязанность к ним всех окружающих доходят до того, что эфесцы оплакивают разлуку с ними, родосцы ликуют по случаю их счастливого воссоединения, а Левкон и Рода предпочитают свободной и обеспеченной жизни в Ксанфе возвращение в Эфес, чтобы снова занять место рабов в доме Габрокома и Антии.

Эта социальная идиллия отнюдь не соответствует реальным условиям жизни Греции II века н. э., знавшей острые общественные противоречия, которые выливались иногда в открытые возмущения рабов и бедноты, и является идеалом филантропически настроенного автора. Созданные им картины общественной и частной жизни, в особенности картины взаимоотношений высших и низших классов,—это своеобразная утопия, построенная на вере в способность морально совершенной человеческой личности разрешить социальные противоречия. Для классово-ограниченного сознания античного человека, не мыслившего себе никакой иной формы общественного устройства, кроме рабовладельческой, подобные поиски путей к обновлению жизни весьма показательны.

Создавая социально-фантастический роман, автор отнюдь не стремился к бытописательству, к верному и объективному воспроизведению действительности. Это сказалось и на художественном методе Ксенофонта: его роман связан с традициями народной сказки. Язык, стиль, скупость психологических мотивировок, простота построения образов, гиперболизм, отсутствие внимания к быту—все это должно было создать впечатление сказочной условности, оторванности от повседневной жизни. Действие развертывается в пустом, с реально-бытовой точки зрения, пространстве, в каком-то тридевятом царстве, хотя автор охотно упоминает множество известных географических названий. Но ничто, кроме этих имен, не связывает рисуемый им фон с действительностью; обстановка приключений неизменно столь абстрактна, столь не связана с определенными временными и местными условиями, что невозможно составить себе никакого представления о жизни в Малой Азии, Египте и Италии, куда этн приключения попеременно переносятся. Подобно героям сказки, персонажи Ксенофонта охарактеризованы весьма скупо. Как правило, они носители какой-нибудь одной черты характера и лишены сложной внутренней жизни. Достаточно нескольких слов, чтобы познакомиться с каждым из них: Габроком и Антия—примерные супруги, Манто—влюбленная женщина, Пе- рилай—влюбленный мужчина, Левкон и Рода—верные супруги и верные рабы, Кюно—развратница, Араке—сострадательный старик и т. д. Исключение составляет лишь Гиппотой, характер которого несколько сложнее и богаче оттенками. При этом черты внутреи- него и внешнего облика героев до неправдоподобия гиперболизированы — герои благородны и красивы сверх всякой меры, развратны до предела, небывало жестоки или столь же небывало сострадательны. Чисто сказочно и бесчисленное множество самых невероятных приключений. В известном количестве они заданы самой сюжетной схемой романа, но Ксенофонт нарочито нагромождает их одно на другое, чтобы заменить недостающие психологические мотивировки. Не стремясь к созданию похожей на подлинную жизнь картины, автор не заботится о логичности этих сюжетных положений. Так, например, Антия не узнает Гиппотоя в Таренте, а Левкон и Рода не узнают своих господ на Родосе и сами остаются неузнанными. По-сказочному нарушается правдоподобие и следующей ничем не оправданной задержкой в развитии действия: Габроком, хотя ему известно, что письмо Манто подтверждает его невиновность, не показывает этого письма Апсирту и молча страдает в темнице, пока сам Апсирт случайно не находит письма и не освобождает юношу.

Сама манера изложения уже с первых строчек романа вводит читателя в атмосферу сказки. Жил-был в Эфесе знатный человек по имени Ликомед. У этого Ликомеда от жены его, Фемисто, тоже эфесянки, рождается сын Габроком, такое чудо красоты, какого ни в Ионии, ни в другой земле дотоле не бывало"—такими словами Ксенофонт начинает свою книгу, как бы заранее предупреждая, что речь пойдет о сказочных событиях. К сожалению, следов этого сказочного наивного стиля в романе сохранилось немного— повидимому, они стерлись при сокращении,—но вводящие повествование строки чрезвычайно показательны. Ведь подобным зачином открывается не только сказка нового времени, но н ее античная предшественница—сказка об Амуре и Психее, рассказанная Апулеем в "Золотом осле": "В некотором царстве жили-были царь с царицею. Было у них три дочки красавицы, но старшие по годам хотя и были прекрасны, все же можно было поверить, что найдутся у людей достаточные для них похвалы, меньшая же девушка такой была красоты неописанной, что и слов-то в человеческом языке для прославления ее не найти". Наивность фольклорной интонации слышится и в некоторых других местах романа. Например: "Габрокома покупает старый, отслуживший срок воин по имени Аракс. У этого Аракса была жена, вид ее был страшен, но еще страшнее слава о ней; была она распутна сверх всякой меры, звали ее Кюно. Эта Кюно..."; или: "А пастух и имя ее сразу же сказал, что мол Антия, и поведал об их браке..." Наряду с фольклорно-наивным слогом в "Повести.." можно наблюдать сухой деловой язык, появляющийся главным образом в частях, особенно сильно пострадавших от сокращения. Последнее обстоятельство позволяет предположить, что этот стиль не свойственен Ксенофонту и является следствием работы чужой руки, обезличившей его- сказочную манеру повествования. Это и понятно: в сжатом пересказе терялось своеобразие художественного облика оригинала. Так появлялись отрывки вроде следующего, где изложение конспективно и соответственно невыразителен стиль: .Разбойники доходят так до самой Лаодикии и останавливаются здесь под видом путников, пришедших посмотреть город. Гиппотой пытается разыскать Габрокома и всех расспрашивает о юноше; это ни к чему не приводит; тогда он решает, дав людям отдохнуть, идти на разбой в Финикию, а оттуда в Египет".

В романе заметна еще третья стилевая тенденция—риторическая. В эпоху создания .Повести..." влияние риторического стиля, то есть стиля украшенной рифмами, ритмизованной прозы, приближавшейся к поэзии и почти вытеснившей ее, широко затронуло прозаическую литературу, главным образом—господствующего направления. Представитель демократического литературного крыла, Ксенофонт ориентировался на народное творчество и потому скупо, сравнительно с другими романистами, использовал риторический стиль, но все же в этой изысканной манере у него выполнены описания, лирические монологи, письма. Например: "Волосы золотистые, почти все пряди нескрепленные, лишь немногие заплетенные, веянием ветра потрясенные; глаза оживленные, как у девы проясненные, как у целомудренной смятенные. Одежда — хитон багряный, поясом опоясанный, до колен спускающийся, локтей касающийся; оленья шкура, обвивающая стан, на ремне колчан, лук и стрелы, руки девы дротики несут, следом собаки бегут".

Переводы, переделки и подражания греческому роману сыграли заметную роль в формировании европейского романа XVII и XVIII веков. Известная роль в этом процессе принадлежит "Повести о Габрокоме и Антии" Ксенофонта Эфесского. Первый ее перевод на итальянский язык вышел в 1723 году, за три года до публикации греческого текста. В последующие годы появились многочисленные издания оригинала и переводов его на новые языки (английский, немецкий, французский). Русская читающая публика впервые познакомилась с романом Ксенофонта в 1793 году, когда в Москве появилась книга, озаглавленная .Торжество супружеской любви над злосчастиями, или Приключения Аврокома и Анфии. Ефесская повесть. Сочинение Ксенофонта. Перевод с греческого на французский, а с сего на российский язык В... П..." В...П... буквально следовал своему французскому оригиналу, французский же переводчик не столько переводил, сколько пересказывал Ксенофонта, приспособляя роман к господствовавшим тогда во Франции литературным вкусам, так что русский читатель получил салонный вариант "Повести...", очень далекий от подлинника и исполненный неточностей, пропусков и переделок.

Новый русский перевод стремится воспроизвести роман со всеми его особенностями, чтобы познакомить читателя с любопытным образчиком поздней греческой литературы, обращенной к широким слоям народа.

С. Полякова

I.

Жил-был в Эфесе знатный человек по имени Ликомед. У этого Ликомеда от жены его Фемисто, тоже эфесянки, рождается сын Габроком, такое чудо красоты, какого ни в Ионии, ни в другой земле дотоле не бывало. Он становился все красивее день ото дня, и вместе с прелестью тела расцветали в нем и достоинства души. Он занимался разными, науками и играл на всяких инструментах; охота же, верховая езда и борьба в полном вооружении были его обычными упражнениями. Габроком был любезен не только эфесцам, но и остальным жителям Азии, и все надеялись, что он станет отличным гражданином. Люди почитали юношу как бога, и находились даже такие, кто, увидев его, преклоняли колена и молились. И вот Габроком чрезмерно возомнил о себе и стал гордиться совершенствами души, а превыше этого красотою тела. Все, что другие называли прекрасным, он презирал и ничто—ни увиденное, ни услышанное—не считал достойным себя. И когда люди восхищались красотой другого юноши или девушки, он их высмеивал, ибо был уверен, что прекрасен только он. Даже самого Эрота Габроком не считал богом, но отверг совершенно, ни во что его не ставя, и утверждал, что против воли никто и никогда не влюбился и богу этому не покорился. Если же случалось ему проходить мимо

Эротова храма или видеть статую бога, он дерзко смеялся и себя объявлял красивее всякого Эрота. И действительно, в присутствии Габрокома ни одна статуя не казалась уже прекрасной, ни одно изображение Эрота не вызывало похвалы.

2. Гневается Эрот,—ибо враждолюбив он и неумолим к надменным,—и пускает в ход свои уловки; самому богу казалось нелегким овладеть юношей. И вот, вооружившись и взяв с собою всю силу любовных пагуб, он пошел на Габрокома войной. Справлялся праздник Артемиды Эфесской— торжественное шествие к святилищу, расположенному в семи стадиях от города. По обычаю, в шествии принимали участие эфесские девушки в праздничных одеждах и эфебы—сверстники Габрокома. Юноше было около шестнадцати лет, он шел с эфебами в первых рядах. Зрелище привлекло много, народа, цэфесцев и чужестранцев; здесь, по обычаю, родители выбирали женихов девушкам, а юношам—невест. Шествие выступало так; сначала шли жертвенные животные, люди с факелами, корзинами и благовониями, за ними кони, собаки и те, кто нес охотничью снасть, затем девушки; каждая была украшена словно для возлюбленного.

Предводительствовала строем девушек Антия, дочь эфесцев Мегамеда и Евгиппы. Красота ее была поистине удивительна, и намного превосходила Антия всех остальных сверстниц. Она достигла уже четырнадцати лет, тело ее цвело прелестью, и красота одежд еще более увеличивала привлекательность юности. Волосы золотистые, почти все пряди нескрепленные, лишь немногие заплетенные, веянием ветра потрясенные; глаза оживленные, как у девы проясненные, как у целомудренной смятенные. Одежда — хитон багряный, поясом опоясанный, до колен спускающийся, локтей касающийся; оленья шкура, обвивающая стан, на ремне колчан, лук и стрелы, руки девы дротик несут, следом собаки бегут. Часто и прежде, видя Антшо в храме, эфесцы преклоняли колена, словно перед Артемидой; и теперь, как только она показалась, началось общее ликование. Слышались громкие возгласы: одни в удивлении кричали, что это сама богиня, другие—что дивное творение богини. Но все согласно ей молились, преклоняя колена, прославляли ее родителей и единодушно превозносили прекрасную Антию.

Когда девушки скрылись из виду, все только об Антии и говорили, пока в сопровождении эфебов не показался Габроком. А тут весь народ, взглянув на юношу, забыл о сладостном зрелище, которое являли девушки, и с ликованием обратил взоры на Габрокома; пораженные его красотой, все повторяли: "Прекрасен Габроком и, как никто другой,—истинное подобие прекрасного бога". Некоторые уже говорили: "Сколь желанен был бы брак Габрокома и Антии!" А это были лишь первые шаги коварного Эрота. И вот уже до молодых людей дошла молва друг о друге, и Антия стремилась увидеть Габрокома, и Габроком, дотоле ненавистник любви, желал увидеть Антию.

3. Когда шествие закончилось и все вошли в храм, чтобы принести жертвы, строй нарушился: вместе оказались мужчины и женщины, эфебы и девушки. Тут они видят друг друга. Антию пленяет Габроком, а Габрокома— Эрот, и юноша уже смотрит на Антию непрестанно и бессилен отвести глаза—бог владеет им неотступно. И Антия почувствовала любовный недуг; широко раскрытыми глазами она впитывала струящуюся в них потоком красоту Габрокома, пренебрегая тем, что это не подобает девушке; если она говорила, то единственно для ушей Габрокома, если обнажала, насколько прилично, свою красоту, то лишь для глаз Габрокома. Он же весь отдался созерцанию и стал пленником Эрота

После жертвоприношения Антия и Габроком расходятся, печальные, и сетуют на столь скорое расставание. Им хотелось дольше глядеть друг на друге, и они непрестанно оборачивались и останавливались, придумывая для этого всевозможные предлоги. А когда пришли домой, оба поняли, какое ужасное зло с ними случилось. Каждый вспоминал красоту другого, и любовь разгоралась. К концу дня страсть настолько возросла, что ночью они мучатся нестерпимо и уже не в силах ее преодолеть.

4. Терзая волосы и разрывая одежду, Габроком воскликнул: "Горе мне! За что я так страдаю, несчастный? Доселе мужественный враг и хулитель Эрота, я пленен и побежден и деве рабом служить принужден- Я уже не думаю, будто нет никого меня прекраснее, и Эрота признаю богом. О, я слабый и злополучный! Неужели у меня теперь недостанет сил, неужели не хватит храбрости, неужели я перестану считать себя красивее Эрота?! Суждено, видно, ничтожному богу победить меня. Прекрасна Антия. И что же? Глаза твои она пленяет прелестью, Габроком, но, если ты сам не пожелаешь, не пленит тебя. Я твердо решил, что Эрот никогда меня не покорит". Так он говорил, а Эрот теснил его еще неистовее и влек противящегося и мучил непокорного. Наконец, уже обессиленный, Габроком бросился на землю. "Ты победил, Эрот,— воскликнул он,—и вот доказательство твоей победы над целомудренным Габрокомом: я твой проситель, подданный и прибегаю к тебе, владыка всего сущего. Не отвергай, не вечно мсти дерзкому; ведь не искушен я был в делах твоих, потому и осмелился быть высокомерным. Дай мне Антию, яви себя богом не только жестоким к непокорному, но и милостивым к покорившемуся". Так сказал Габроком, но Эрот еще гневался и замышлял отомстить за его гордыню жестокой местью. Антия тоже мучилась любовным недугом; уже не в силах бороться с ним, она, как могла, старалась скрывать его от домашних, говоря: "За что, несчастная, я так страдаю? Девушка, я пылаю не по годам и печалюсь неизведанными и не подобающими мне печалями. По Габрокому я схожу с ума, прекрасному, но, увы, надменному. И где предел желания и где граница беды? Заносчив мой любимый, я же под строгим надзором; где помощника я возьму, кому обо всем расскажу, где Габрокома увижу?"

5. Так каждый из них мучился всю ночь напролет и непрестанно видел перед собой образ другого, воссоздавая в своей душе подобие того, к кому стремился.

А утром Габроком принимается за свои обычные упражнения, девушка же, как всегда, отправляется исполнять обряды в честь богини. Истомлены были их тела, и взгляды печальны, а щеки лишились румянца. Так продолжалось долго, и больше ничего между ними не было. Они постоянно встречались в храме Артемиды, глядели друг на друга, говорить же не смели, стыдясь правды. Так все и шло, лишь иногда Габроком начинал стенать, плакать и молиться, а девушка слушала, полная сочувствия. Сама она испытывала такие же страдания и мучилась даже больше: если только она замечала, что другие девушки и женщины смотрят на Габрокома (ведь никто не мог оторвать от него глаз), она для всех явно огорчалась, страшась, как бы другая не затмила ее красоты. Молитвы обоих к богине были об одном; хотя и тайные, они слово в слово совпадали. Скоро у юноши уже не стало сил все это сносить: тело его истаяло и душа изныла, так что Ликомед и Фемисто были в большом горе, не понимая и пугаясь того, что происходит с Габрокомом. В таком же страхе были Мегамед с Евгиппой, они видели, что красота дочери вянет, и не знали причины несчастья. В конце концов они приводят к Антии предсказателей и жрецов, чтобы узнать лекарство от этой болезни. А те сразу стали жертвенных животных убивать, совершать возлияния и бормотать разные непонятные слова, говоря, что это они умилостивляют каких-то демонов, а потом сообщили, что зло, мол, от подземных богов. И за Габрокома в доме Лнкомеда приносили жертвы и молились; но облегчения не было ни той, ни другому, и любовь разгоралась все сильнее. Оба лежали опасно больные и, хотя ожидали скорой смерти, открыться родителям не смели. Наконец, те посылают в святилище Аполлона за предсказанием, чтобы узнать причину болезни и средство против нее.

6. Храм Колофонского Аполлона находится недалеко— около восьмидесяти стадиев морем. Здесь оба посланца просят бога дать правдивое предсказание. А так как цель их прихода была общей, Аполлон и дает им одно общее прорицание, слова его таковы:

Знать ли желаете вы и конец и причину недуга? Оба одною болезнью охвачены, в ней и леченье. Вижу: страшны их страдания, муки и скорбь беспредельны. Оба по морю бегут от погони свирепых пиратов. Тяжкое иго мужей, промышляющих морем, познают; Ложем им будет могила и все пожирающий пламень. У многоводного Нила богине священной Исиде Много богатых даров принесут они в честь избавленья, И после всех испытаний удел им положен счастливый.

7. Когда посланные вернулись в Эфес и сообщили слова оракула, родители Габрокома и Антии совсем растерялись и недоумевали, какие беды предстоят; ведь они не понимали вещаний Аполлона— ни того, о какой болезни, бегстве и реке говорит оракул, ни что за оковы и могила впереди, ни того, какова будет помощь богини Исиды. После долгих размышлений они решили смягчить, насколько возможно, суровость пророчества и соединить молодых людей браком, словно и это повелел им бог. Сговорившись так, они решили после брачных торжеств на некоторое время услать детей из Эфеса. И вот уже весь город пирует, все украшено венками, все только и говорят, что о предстоящем браке. Счастливцем называли Габрокома, который возьмет в жены такую красавицу, счастливицей Антию, которая разделит ложе с таким прекрасным юношей. А Габроком, когда узнал и о пророчестве и о браке, всей душой возликовал, что получит Антию; не, страшили его слова оракула, и теперешнее счастье казалось сладким, несмотря на грозящие беды. Радовалась и Антия, что Габроком будет ей мужем; о том, что за бегство и какие злоключения ее ожидают, она даже не думала: Габроком ей был утешением в грозящем горе.

8. И вот приблизился срок брака; справлялись ночные обряды и приносились богатые жертвы богине. А когда все обряды были исполнены и наступила желанная ночь (медленно тянулось время для Габрокома с Антией), девушку, при свете факелов, с пением Гименеев и славословиями, отвели в спальню и уложили на ложе. Брачный покой для них убрали так: золотое ложе багряными покрыли покрывалами, над ложем вавилонской работы полог пестреет; резвящиеся эроты Афродите прислуживают (выткана и сама богиня), верхом на воробьях скачут, венки плетут, собирают цветы. Это—на одной части полога, на другой— Арес не вооруженный, но словно для возлюбленной своей, Афродиты, украшенный, в венке и плаще. Эрот ему дорогу указывает, факел держа зажженный. Под этот полог уложили Антию, к супругу ее введя, и двери заперли.

9. И тут обоих охватила такая робость, что они ни говорить, ни взглянуть друг на друга не смели и лежали, счастьем истомленные, смущенные, смятенные, прерывисто дыша. Они с ног до головы дрожали, а сердца их словно выскакивали из груди. Наконец, Габроком, осмелев, обнял Антию; она заплакала: это душа ее посылала предвестников желания—слезы. "О вожделеннейшая ночь,— говорит Габроком,— прежде чем тебя дождаться, я много ночей провел в горе и слезах. О девушка, ты милее мне, чем свет солнца, и счастливее всех, о ком когда-нибудь говорили люди: любимый стал тебе мужем, и с любимым вместе предстоит тебе и жить и умереть верной супругой". Он стал целовать Антию и пил ее слезы; они казались ему вкуснее самого нектара и сильнее всякого лекарства против боли.

Немногое сказала ему Антия: "Неужели, Габроком, я кажусь прекрасной и нравлюсь тебе, который сам так красив? Зачем ты был так робок и несмел? Как мог столь долго медлить, уже любя меня? Зачем ты молчал? Я по своим собственным мукам знаю, что ты вытерпел. Но теперь— на, возьми мои слезы, и пусть твои прекрасные волосы пьют этот напиток любви, и пусть мы, соединясь в крепком объятии, оросим слезами венки, чтобы и они вместе с нами радовались любви". Умолкнув,- она все его лицо стала покрывать поцелуями и прижимала его волосы к своим глазам и взяла венки. Губы к губам она приблизила, и все, что один чувствовал, поцелуи передавали душе другого. Целуя его глаза, Антия говорит: "О вы, столь долго меня печалившие и жало любви впервые вонзившие в мою душу, прежде гордыней омраченные, теперь же влюбленные, отлично вы мне послужили и послушно любовь мою в душу Габрокома проводили. За это я вас так люблю и целую и приближаю к вам мои глаза— верных служителей Габрокома. Пусть вам всегда видится одно и то же, пусть и Габрокому другая женщина не покажется прекрасной и мне не представится другой юноша красивым. Владейте душами, которые сами вы распалили, и верными будьте им стражами". Так сказала Антия, и, обнявшись, они лежали, в первый раз вкушая от радостей Афродиты. И всю ночь Антия и Габроком состязались друг с другом, и каждый старался показать, что любит сильнее.

10. А утром они встали, веселые и счастливые, насладившись друг другом, чего столь долго жаждали.

Теперь вся жизнь для них стала праздником, всякий день пиры, а пророчество—в полном забвении. Но судьба помнит обо всем— не дремлет божество, которое решило их участь. Недолго Габроком с Антией прожили так; скоро родители собрались отослать их путешествовать, как было решено еще раньше. Им предстояло увидеть чужие земли и незнакомые города; надолго покинув родину, они должны были смягчить этим суровость пророчества. К отъезду делались заботливые приготовления: набирались в дорогу опытные моряки, на большой корабль грузились всевозможные запасы—множество пышных одежд, без счета золото и серебро, зерно в изобилии. Перёд разлукой—жертвы Артемиде, и всенародные молитвы, и слезы, словно отъезжающие были детьми, всего города. В Египет лежал их дальний путь.

Наступил день отплытия, в гавань с утра собрались рабы и рабыни, а перед тем, как корабль должен был отчалить, на берегу были уже не только все эфесцы, но и многие из служительниц Артемиды с факелами и жертвенными животными[1}. Родители Габрокома, Ликомед и Фемисто, в отчаянии лежали на земле, непрестанно думая и о пророчестве, и о судьбе сына, и о разлуке. А Мегамед и Евгиппа, хотя и испытывали те же тревоги, были бодрее, утешаясь завершающими прорицание словами. Вот уже засуетились моряки, стали отвязывать причалы, .кормчий занял свое место, и корабль медленно начал двигаться. Громкие голоса с берега смешивались с голосами отъезжающих; одни кричали: "Дети любимые, приведется ли родителям вас увидеть?", а другие: "О родители, сумеем ли вас снова обнять?" И слезы, и стенания, и каждый окликал близкого, желая сохранить в памяти милое имя. Мегамед, творя возлияние из жертвенного сосуда, громким голосом, чтобы его услышали на корабле, начал говорить: "О дети, желаю вам быть счастливыми и избегнуть предсказанных бедствий; пусть эфесцы встретят вас здоровыми и невредимыми, и да узрите вы вновь милую родину. Случись иначе, знайте—и нас не буде? в живых. На тяжелые, но неизбежные скитания обрекаем мы вас".

1 Текст в греческом оригинале испорчен.

11. Льющиеся слезы мешали ему говорить.

Родителей, направившихся домой, весь народ стал уговаривать не падать духом; Габроком же и Антия лежали рядом, печалясь о многом: жалели родителей, тосковали по родине, страшились пророчества, опасались чужбины. И одно было у них утешение— что плыли они вместе. В тот же день благодаря попутному ветру им удалось счастливо достичь Самоса, священного острова Геры. Здесь они совершили жертвоприношения, подкрепились едой и, сотворив молитвы, с наступлением ночи снова двинулись в путь. Они плыли благополучно, и часто между ними бывали такие речи: "Дадут ли нам боги прожить жизнь вместе?" Однажды как-то Габроком даже начал громко стенать, вспомнив о своей печальной участи, и сказал: "О моя Антия, ты дороже мне самой души. Да будем мы счастливы и от всех опасностей друг для друга спасены. А если нам суждено страдать и, может быть, расстаться, поклянемся, дорогая, ты—что останешься чистой и другому мужу не покоришься, я— что не возьму другой жены". Услышав эти слова, Антия горько заплакала. "Как это,—сказала,—Габроком, мог ты подумать, что я в разлуке с тобой буду еще помышлять о новом муже и браке, когда я и вовсе жить не стану без тебя. Богиней нашей, великой эфесской Артемидой, и этим морем, по которому мы плывем, и богом, подарившим нас прекрасным безумием, клянусь, что, и на краткое время тебя лишившись, я ни жить, ни на свет солнца глядеть не стану". Так она говорила, и Габроком повторил ее слова, а жребий, им назначенный, делал их клятвы еще более зловещими.

Между тем, миновав Кос и Книд, корабль приближался к Родосу, острову обширному и прекрасному. Здесь была назначена стоянка. "Нужно,—говорили моряки,—и водой запастись и самим отдохнуть перед далеким плаванием".

12. Причалив, команда сошла на берег; спустился и Габроком об руку с Антней. Все родосцы сбежались, пораженные красотой молодых людей, и никто не прошел мимо молча: одни говорили, что это явились боги, другие молились и падали ниц. Скоро имена Габрокома и Антии стали известны всему городу. Им всенародно молятся, приносят богатые жертвы, приезд их празднуют, как великий праздник. Они же осмотрели весь город, посвятили в храм Гелиоса золотое оружие и в память о себе оставили надпись:

В дар золотое оружье приносят тебе чужестранцы

Антия и Габроком, Эфеса священного дети.

После этого они недолго пробыли на Родосе; моряки торопились в путь, и, запасшись всем необходимым; они отправились дальше. Провожали их все родосцы. Поначалу ветер благоприятствовал, и плыть было легко; в течение первого дня и следующей за ним ночи они уже вышли в море, называемое Египетским. Но на второй день ветер стихает, на море тишь, плавание медленное, праздность моряков, пирушки, опьянение и начало предсказанных зол. Габрокому в сонном видении предстает женщина, страшная на вид, выше человеческого роста, в багряной финикийской одежде. Приблизившись, она,—так казалось Габрокому,— поджигает корабль, и все гибнут, только он с Антией спасаются. Габроком был напуган видением и стал теперь ждать беды. И беда действительно пришла.

13. Еще в родосской гавани рядом с ними стояли пираты, финикийцы родом, приплывшие на большей триере. Они выдавали себя за купцов; было их много, и все—молодец к молодцу. Они проведали, что на соседнем корабле—золото, серебро и нет недостатка в отборных рабах, и решили, напав, перебить всех, кто будет сопротивляться, а остальных захватить вместе с богатствами и увезти в Финикию на продажу: этих людей пираты презирали, видя в них недостойных противников. Главарь пиратов, по имени Коримб, был громадный детина, со свирепым взглядом; волосы его в беспорядке падали на плечи. Обдумав план нападения, пираты сначала спокойно плыли за кораблем Габрокома, а около полудня, когда моряки пьянствовали и бездельничали—одни спали, другие слонялись из угла в угол,— молодцы Коримба налегают на весла и начинают быстро приближаться. Как только корабли оказались рядом, пираты в полном вооружении одним прыжком перескочили на палубу, размахивая обнаженными мечами. Тут некоторые в страхе бросились в воду и утонули, а те, кто защищался, были убиты. Габ- роком и Антия подбегают к пирату Коримбу и, с мольбой обняв его колени, говорят: "Золото и все богатства—твои, и мы тебе отныне рабы, владыка, но ради этого моря и твоей десницы пощади наши жизни и не убивай тех, кто покорился тебе добровольно. Вези нас, куда угодно, и продай, но будь милостив, позволь нам служить одному господину".

14. После таких слов Коримб тотчас же велел прекратить резню. Перенеся на свою триеру все самое ценное, забрав с собою Габрокома, Антию и несколько рабов, он поджег корабль, так что всех, кто на нем оставался, охватило пламя. Ведь увезти всех он не мог, да и не считал безопасным. Жалостное это было зрелище, когда одни с пиратами уплывали, другие в огне сгорали, и руки простирали, и слезы проливали. С корабля слышались крики: "Куда вас увозят, господа наши, что за земля вас примет, и в каком городе вам суждено жить?" И в ответ: "О счастливцы, вы умрете раньше, чем узнаете оковы и изведаете рабскую долю". С такими словами одни прочь уплывали, другие сгорали.

В этот миг воспитатель Габрокома, глубокий старик, почтенный на вид и внушающий жалость своей дряхлостью, не вынеся расставания с юношей, бросается в мере и плывет, пытаясь догнать триеру. "Как можешь ты меня покинуть, дитя,— меня, твоего старого наставника? Куда тебя увозят, Габроком? Лучше сам убей меня, злосчастного, и сам схорони; незачем мне жить без тебя". Так он говорил и в конце концов, отчаявшись когда-нибудь еще увидеть Габрокома, утонул, перестав бороться с волнами. Эта потеря была для Габрокома самой горькой; он протягивал старику руки и умолял пиратов поднять его на палубу, но те на слушали просьб юноши.

В три дня они окончили плавание и прибыли в финикийскнй город Тир, где у них было убежище. Однако пираты не повели пленников в самый город, а оставили поблизости, в поместье некоего Апсирта, которому все они и сам Коримб служили за жалованье и долю в добыче. Привыкнув во время путешествия каждый день видеть Габрокома, Коримб полюбил его страстной любвью, а постоянное общение все больше его разжигало.

15. Видя, как тяжело страдает юноша и как сильно он любит Антию, Коримб в дороге не пытался соблазнять его и не отваживался применить силу, опасаясь, как бы Габроком из-за такого поношения не совершил над собой чего худого. Тол г. ко в Тире он дал волю своей любви—начал оказывать Габрокому услуги, уговаривал его мужаться и всячески о нем заботился. А тот думал, что Коримб добр к нему из одной жалости. Вскоре Коримб открывает свою любовь одному из товарищей по ремеслу, Евксину по имени, просит помочь ему и дать совет, как вернее склонить юношу к любви. Не без удовольствия выслушивает Евксин слова Коримба: ведь сам он пленился Антией и страстно ее полюбил. В ответ он рассказывает Коримбу о своей заботе и советует дольше не печалиться, а прямо приступить к делу. "Очень неразумно,—говорил он,—чтобы те, кто подвергаются опасностям и риску, не насладились спокойно тем, что им с таким трудом досталось. Мы, конечно, вправе получить из добычи каких желаем пленников. Такими речами он без труда убеждает влюбленного Коримба. Они решают говорить один в пользу другого и склонять: Евксин— Габрокома, а Коримб— Антию.

16. Пленники в это время печалились, с беспокойством ожидая новых бед, снова и снова обещая соблюдать свои клятвы. Коримб и Евксин входят к ним и, заявив, что желают поговорить наедине, уводят—один Антию, другой—Габрокома. А у тех в предчувствии недоброго упало сердце. И вот Евксин говорит Габрокому: "Я вполне понимаю, юноша, что ты тяжело переносишь свое несчастье, превратившись из свободного человека в раба и из богатого в нищего. Ты должен все отнести за счет судьбы, смириться со своей участыо и полюбить того, кто отныне твой господин. Знай, от тебя самого зависит стать вновь свободным и счастливым, если ты только пожелаешь уступить своему господину Коримбу: он любит тебя страстной любовью и с радостью сделает хозяином всего своего добра. Ничего худого с тобой не случится, напротив,. Коримб будет к тебе еще благосклоннее. Подумай, Габроком: нет у тебя друга, земля вокруг чужая и незнакомая, повелители—пираты, и не избегнуть тебе места, если отвергнешь Коримба. Зачем тебе теперь жена и семья, зачем возлюбленная столь юному отроку? Оставь все это, смотри только на одного Коримба, только его одного слушайся". Евксин кончил, а юноша стоял в молчании и не знал, что ответить. Он затосковал и заплакал, видя, в какой он опять беде, а потом говорит Евксину: "Дай мне срок обдумать твои слова, и тогда я дам ответ". Евксин ушел. Коримб в свою очередь говорил Антии о любви к ней Евксина, о неизбежности ее теперешней судьбы и о том, что ей придется покориться. Он пообещал многое: и брак законный, и богатство,—если она будет послушна,—и всяческие блага. Антия ответила так же, как Габроком,— попросила отсрочки для размышления. Евксин и Коримб ожидали их ответа, сидя вместе, и надеялись, что их замысел удастся.

II.

Между тем Габроком с Антией вернулись туда, где они теперь жили, и, рассказав друг другу все, что им пришлось выслушать, в слезах упали на пол. "Отец,—взывали они,—мать родная, родина любезная и вы все, близкие и дорогие сердцу!" Но потом Габроком овладел собой. "О мы, злосчастные,—сказал он,—в-чужой земле какие еще муки суждено вынести нам, отданным во власть наглых пиратов? Сбывается предсказанное. Это бог мстит мне за гордыню. Любит меня Коримб, тебя желает Евксин. О губительная для нас обоих красота! Затем ли я доселе хранил свою чистоту, чтобы отдаться разбойнику, пылающему постыдной страстью?! Что за жизнь ожидает меня—из честного человека я стал продажной девкой и Антию свою потерял. Но нет, клянусь чистотой—моей подругой еще с детских лет, я не покорюсь любви Коримба. Лучше мне умереть и этой ценой сохранить целомудрие". Так он говорил и горько плакал.

Антия же ему ответила: "Увы, как скоро пришлось нам вспомнить клятвы, как скоро—изведать оковы. Уже смеет какой-то негодяй любить меня и, всяческими обещаниями соблазняя, надеется и на ложе мое взойти после тебя, Габроком, и возлечь со мной, предаваясь страсти. Но не настолько мне дорога жизнь, .чтобы я снесла это бесчестие и могла потом глядеть на свет солнца. Я решила, Габроком: умрем вместе. После смерти мы вновь обретем друг друга, и никто нас тогда не разлучит".

2. Габроком согласился.

Между тем Апсирт, узнав, что Коримб вернулся с богатой добычей, пришел в свое поместье. Увидев Габрокома и Антию, он был поражен красотой обоих и тут же потребовал их себе, рассчитывая на большую прибыль. А все остальное—имущество, деньги и женщин, которые были захвачены в плен,—он разделил между людьми Коримба. Евксин и Коримб с большой неохотой и лишь по необходимости уступили Габрокома и Антию. Они ушли ни с чем, а Апсирт, взяв молодых людей и двух рабов, Левкона и Роду, отправился в Тир. По пути в город Габроком и Антия привлекали восторженные взгляды встречных; здешние варвары, никогда не видавшие такой красоты, решили, что перед ними боги, и прославляли Апсирта, владельца столь красивых рабов. Приведя Габрокома и Антию к себе домой, Апсирт передает молодых людей верному рабу и приказывает заботиться о них, надеясь получить хорошую прибыль, если продаст пленников за настоящую цену.

3. Вот что со всеми сталось.

Через несколько дней Апсирт по каким-то торговым делам уехал в Сирию; тем временем его дочь Манто влюбилась в Габрокома. Она уже годилась в невесты и была хороша собой, но, разумеется, не могла сравниться с Антией. Постоянно встречаясь с юношей, Манто пленяется им все сильнее, не может побороть свою страсть и сама не знает, что делать. Она не осмеливалась открыться Габрокому, ибо знала, что у него есть жена, и не надеялась поэтому добиться его любви; не смела она также признаться домашним—из страха перед отцом. Поэтому она еще сильнее пылала, страдая любовной болезнью. Не в силах дольше молчать, она решила поверить свою любовь рабыне Антии—Роде, своей сверстнице, молодой девушке; только Рода, думала она, сумеет ей помочь. Выбрав подходящее время, Манто подводит девушку к домашнему жертвеннику: она молит не выдавать ее, заставляет поклясться в этом, открывает свою страсть к Габрокому, просит о помощи и сулит щедрые подарки. "Помни,—говорит она,—что ты моя рабыня, и знай, что тебе придется испытать гнев варварки и оскорбленной женщины".

С этими словами она отпустила Роду. А та была в смятении: любя Антию, она не хотела рассказать Габрокому о страсти Манто, но в то же время страшилась необузданности своей новой госпожи. Лучшим выходом она сочла посоветоваться обо всем с Левконом; с ним она была связана любовью—они были неразлучны еще в Эфесе. Застав его одного: "О Левкон,—воскликнула Рода,—теперь мы совсем погибли. Больше мы не увидим Габрокома и Антию: знаешь, дочь Апсирта любит его страстной любовью и грозит, если не добьется своего, жестоко расправиться с нами. Подумай, как нам быть. Отговаривать эту варварку бесполезно, а разлучить Габрокома с Антией немыслимо". Левкон, предчувствуя беду, залился слезами, но потом овладел собой и сказал: "Молчи, Рода, я все беру на себя".

4. Успокоив Роду, он идет к Габрокому. А тот только и делал, что целовал Антию или радовался ее поцелуям, говорил ей нежные слова или слушал ее речи. Левкон подошел к ним и сказал: "Как нам быть? Что нам делать, жалким рабам? Ты понравился молодой госпоже, Габроком; дочь Апсирта одержима страстью к тебе, а спорить с влюбленной женщиной и к тому же варваркой—опасно. Подумай обо всем этом и постарайся спасти нас от ярости Манто". Габроком разгневался на эти слова и, с презрением глядя на Лев- копа, ответил: "Бессовестный ты человек, Левкои! Ты еще больший варвар, чем эти финикийцы. Как ты посмел рассказать мне о таких вещах, как дерзнул при Антии говорить о другой женщине. Пусть я раб, но я верен клятвам. Эти варвары имеют власть над моим телом, но душа моя осталась свободной. Манто может грозиться, чем хочет—мечом, плетьми, кострами, всеми рабскими пытками, —все равно я добровольно не соглашусь нанести оскорбление моей Антии".

Пока он говорил, Антия лежала, онемев от горя, и не могла вымолвить слова. С трудом пришла она, наконец, в себя и сказала: "Я чувствую твое великодушие, Габроком, и верю, что ты меня любишь, но молю, господин моей души, не обрекай себя на муки, уступи страсти Манто, а я уйду с вашей дороги и убью себя. Только об одном прошу—схорони меня сам, поцелуй на прощание и помни о своей Антии".

Ввергнутый ее словами в неутешное отчаяние, Габроком не понимал, что с ним происходит.

5. Вот что сталось с Габрокомом и Антией.

А Манто, видя, что Рода медлит, теряет над собой власть и пишет Габрокому письмо.

"Прекрасному "Габрокому шлет привет его госпожа. Манто любит тебя и не в силах дольше молчать. Быть может, это не подобает девушке, но простительно влюбленной. Молю, не отвергай меня, не презирай ту, которая только о тебе и думает. Если ты согласишься, я упрошу отца моего Апсирта соединить нас браком, а от твоей теперешней жены мы сумеем избавиться; тогда ты станешь богатым и счастливым. А если будешь противиться, подумай, что тебе придется перенести от оскорбленной и мстительной женщины, что испытают твои друзья, мирволящие твоей надменности".

Запечатав это письмо, Манто отдает его одной из своих верных служанок и велит отнести Габрокому. А тот читает послание и негодует, в особенности печалит его то, что касается Антии. Таблички Манто он оставляет у себя, а на других пишет ответ и отдает служанке. Написал он так: "Госпожа, делай, что хочешь— я твой раб: хочешь меня убить—я повинуюсь, хочешь пытать—пытай, как угодно, но взойти на твое ложе я не желаю и никогда не подчинюсь такому приказу".

Получив это письмо, Манто приходит в ярость; снедаемая сразу и завистью, и ревностью, и печалью, и страхом, она задумывает отомстить надменному юноше. В это время из Сирии возвращается Апсирт в сопровождении человека по имени Мирид, которого он прочил дочери в женихи. Не успел отец войти в дом, кг.к Манто стала строить против Габрокома козни: она растрепала волосы, разорвала на себе одежду и в таком виде выбежала навстречу Апсирту. Припав к его ногам, она воскликнула: "Сжалься, отец, над своей дочерью, оскорбленной низким рабом. Ведь твой целомудренный Габроком пытался похитить мою девственность; злоумышлял он и против тебя,—ведь он говорил, что любит меня. Накажи его по заслугам за столь великую дерзость, а если ты вздумаешь выдать свою дочь за раба, то знай, что я покончу с собой раньше, чем это случится".

6. Апсирт решил, что она говорит правду, и не стал разбираться в этом деле. Он сразу призвал к себе Габрокома. "Дерзкий и подлый раб,— воскликнул он гневно,—ты посмел оскорбить своих господ и пытался обесчестить девушку. Но теперь тебе непоздоровится— я тебя так проучу, что это всем послужит хорошим уроком".

Сказав так, Апсирт не пожелал больше ничего слушать; он приказал слугам разорвать на Габрокоме одежду, развести огонь, принести плети и стегать юношу. Жалостное это было зрелище: побои изуродовали тело Габрокома, непривычное к рабским пыткам, из ран струилась кровь и красота его увяла. Мало того, Апсирт велел его накрепко связать и мучил огнем и другими жестокими пытками: он хотел показать жениху своей дочери, что его невеста целомудренная девушка.

Антия видит муки Габрокома, в отчаянии припадает к коленям Апсирта и просит его сжалиться. Он же в ответ: "Ради тебя я покараю его еще сильнее, потому что и ты им оскорблена,—женатый, он смеет любить другую!" С этими словами Апсирт велел сковать Габрокома и запереть в темницу.

7. И вот Габроком по приказанию Апсирта скован и брошен в тюрьму. Его охватывает глубокая тоска, главным образом из-за разлуки с Антией. Юноша стал искать способа покончить с собой, но не мог ничего сделать, так как за ним был неусыпный надзор. Апсирт тем временем справлял свадьбу дочери и веселился много дней подряд. Исполненная печали Антия, как только ей удавалось подкупить стражу, тайно проходила к Габрокому и горько оплакивала его судьбу.

Наконец, молодые собрались в Сирию. Апсирт отпускал дочь с богатыми подарками—он дал ей много дорогих вавилонских одежд, щедро наделил золотом и серебром, подарил и рабов—Антию, Роду и Левкона. Как только Антия узнала, что ей придется вместе с Манто отправиться в Сирию, она проникла в темницу и, обняв Габрокома, сказала: "Супруг мой, Апсирт отдал меня дочери, я должна ехать в Сирию и подчиниться власти ревнивой Манто. Ты же остаешься здесь, в темнице, ждать горестной смерти, и даже схоронить тебя будет некому. Но клянусь охраняющими нас богами, любимый, я твоя и в жизни и в смерти". С этими словами она целовала Габрокома и обнимала и, лежа у его ног, прижимала к губам тяжелые оковы.

8. Когда Антия ушла, Габроком бросился на землю, стеная и рыдая: "О милый отец, о мать Фемисто! Где счастье, некогда блеснувшее нам в Эфесе? Где те счастливые красавцы, Антия и Габроком, которыми все любовались? Антию теперь увозят пленницей в далекие земли, а я лишаюсь своего единственного утешения и умру, злосчастный узник, в полном одиночестве".

Тут юноша засыпает и видит сон. Снится Габрокому, что отец его Ликомед, в черном одеянии, долго блуждает по морям и землям, пока не приходит к темнице; он снимает с сына оковы и освобождает его. И тут он, Габроком, обращается в коня, носится по всей земле в погоне за кобылицей, находит ее и снова становится человеком. Когда юноша увидел этот сон, он вскочил на ноги, ободренный проблеском надежды.

9. Итак, Габроком томился в темнице, а Антию тем временем, вместе с Левконом и Родой, везли в Сирию. Свадебный поезд уже прибыл в Антиохию, откуда был родом Мирид, а Манто все еще таила злобу против Роды и продолжала ненавидеть Антию. И вот она велит слугам посадить Роду и Левкона на первый же корабль и продать их куда-нибудь подальше от Сирии, а Антию отдать рабу, и притом самому презренному деревенскому козопасу. Так Манто задумала отомстить ей. Она призывает к себе пастуха по имени Лампон, приказывает ему взять Антию и жить с ней как с женой, а если девушка вздумает противиться, велит употребить силу.

Итак, Антия обречена стать женой пастуха.

Придя в деревню, где Лампон пас своих коз, она падает к его ногам, умоляет сжалиться и сохранить ее чистоту; она говорит, кто она такая, рассказывает о своем благородном происхождении, о Габрокоме, о плене. Выслушав повесть Антии, Лампой чувствует к ней сострадание, клянется ее не трогать и уговаривает не падать духом.

10. Так и жила Антия у пастуха в деревне, непрестанно оплакивая Габрокома.

Между тем Апсирт, войдя однажды в помещение, где раньше жил Габроком, находит письмо Манто, обращенное к юноше, читает его и узнает, что несправедливо держит Габрокома в заточении. Он велит освободить юношу и тотчас привести к себе. Габроком, перенесший столько горя, падает теперь к ногам Апсирта, а тот поднимает его со словами: "Воспрянь духом, дитя, я незаслуженно осудил тебя, поверив наговору дочери. Зато теперь я снова сделаю тебя свободным, доверю тебе все хозяйство, женю на дочери кого-нибудь из граждан Тира. Прости, ведь я причинил тебе мучения не по злой воле". Так сказал Апсирт, и Габроком ему ответил: "Я благодарен тебе, господин, за то, что ты понял свое заблуждение и вознаграждаешь мою невиновность". Все в доме Апсирта радовались за Габрокома и благодарили хозяина. Юноша же томился тоской по Антии, и часто ему в голову приходили печальные мысли: "Зачем мне свобода, зачем .богатство' и доверие Апсирта? Меня это не радует. Я желаю только одного— увидеть мою Антию, живую или мертвую".

Вот как жил Габроком на службе у Апсирта, все время думая о том, как ему найти свою подругу.

А Левкона с Родой тем временем привезли в ликийский город Ксанф (был он в стороне от моря) и продали одному старику, который относился к ним как к родным детям, потому что был одинок. Они жили в полном довольстве, только разлука с Габрокомом и Антией огорчала их.

11. Антии тоже жилось у пастуха спокойно, пока Мирид, муж Манто, часто наезжавший в деревню, не воспылал к ней страстной любовью. На первых порах он пытается сохранять это в тайне, но потом открывает свою любовь Лампону и сулит большое вознаграждение, если пастух ему поможет. Лампой соглашается, но, страшась своей госпожи, идет к ней и выдает Ми- рида. Манто в гневе кричит: "Ах, я злополучнейшая из женщин, соперница ходит за мной по пятам; из-за нее я в Финикии уже потеряла любимого, а теперь мне грозит опасность лишиться мужа. О, Антии не пройдет даром, что она понравилась еще и моему Мириду. Теперь я ее накажу суровее, чем в Тире!"

До времени Манто на этом успокоилась, но, как только Мирид уехал из дому, она призывает к себе пастуха Лампона, велит завести Антию в самую чащу леса и убить. За это она обещает ему щедрую плату. А Лампон чувствует страх перед своей госпожой, но жалеет девушку и рассказывает, какую участь уготовила ей Манто. Бедная Антия стала лить слезы: "Увы,— говорила она,—наша злосчастная красота всегда против нас. Из-за нее, злополучной, погиб в Тире Габроком, а я погибаю здесь. Но прошу тебя, пастух Лампон, раз уж ты показал себя человеком богобоязненным, когда убьешь меня, схорони прямо тут же. Закрой мне глаза и все время призывай моего Габрокома. Такое погребение заменит мне богатые похороны".

Эти слова растрогали пастуха, и он понял, сколь нечестивый поступок—погубить ни в чем не повинную и такую прекрасную девушку. Лампон не находит в себе мужества совершить это убийство и говорит Антии так: "Девушка, тебе известно, что Манто, моя госпожа, приказала тебя убить. Но я, страшась богов и щадя твою красоту, решил продать тебя куда-нибудь, далеко отсюда,- чтобы Манто не узнала, что ты жива, и не расправилась со мною жестоко". Антия, в слезах, касается колен Лампона и отвечает: "О боги, о эфесская Артемида, покровительница моей родины! Воздайте этому пастуху за его добрые дела". Она охотно соглашается, чтобы Лампон ее продал, и вот пастух вместе с Антией отправляется в гавань: там он без труда нашел киликийских купцов, отдал им девушку и, получив деньги, возвратился к себе в деревню.

А купцы посадили Антию на корабль и вышли в море; ночью они были уже на пути в Киликию. Но неожиданно налетела буря, корабль потерпел крушение, и лишь немногие, среди них и Антия, добрались до берега на обломках мачт и досок. Берег был покрыт густым лесом. Ночью, когда в поисках пристанища люди разбрелись по лесу, все они были захвачены разбойничьей шайкой Гиппотоя.

12. Между тем из Сирии в Тир приходит раб с письмом Манто к отцу. "Ты отдал меня замуж на чужбину. Антию, которую ты мне подарил в числе других рабов, я за многие ее проступки отослала в деревню. А муж мой, Мирид, постоянно видя там Антию, влюбился в нее. Я не стерпела этого, призвала к себе пастуха и приказала ему продать девушку в какой-нибудь сирийский город".

Узнав содержание письма, Габроком больше не мог оставаться у Апсирта. Тайно от него и от всех домашних он отправляется разыскивать Антию. Придя в деревню, где она жила, Габроком останавливается у того самого пастуха, за которого Манто отдала Антию, и расспрашивает Лампона, не слышал ли он чего-нибудь о некоей девушке из Тира. А пастух и имя ее сразу же сказал, что, мол, Антия, и поведал об их браке, и о своей скромности, и о любви Мирида, и о приговоре Манто, и об отъезде Айтии в Киликию; и прибавил, что девушка постоянно вспоминала о каком-то Габрокоме. Юноша не открывает Лампону своего имени и на следующее же утро отправляется в Киликию в надежде там найти свою Антию.

13. Гиппотой, захватив Антию, пировал со своей шайкой всю ночь; следующий день разбойники посвятили жертвоприношению. Они приготовили все необходимое: статую Ареса, хворост для костра, венки. Обряд у них обычно совершался так: обреченную на смерть жертву, будь то человек или животное, привязывали к дереву, а разбойники, став поодаль, метали свои дротики. Считалось, что от тех, кто попал в цель, Арес благосклонно принимает жертву, а те, кто промахнулись, должны были, чтобы умилостивить бога, начать сначала.

На этот раз в жертву была предназначена Антия. Когда все уже было готово и разбойникам оставалось только привязать девушку, в лесу послышался шум и человеческие голоса,—это приближался иринарх Перилай, один из знатнейших люден Киликни, с многочисленным отрядом. Он напал на разбойников, большую часть их перебил, а остальных захватил живыми; только Гиппотою удалось сохранить оружие и спастись бегством. Антию Перилай взял в плен и, узнав о грозившей ей опасности, проникся глубоким состраданием. Это сострадание стало причиной большого несчастия. Перилай повел Антию и захваченных вместе с нею разбойников в киликийский город Таре. В пути он привык постоянно видеть девушку и мало-помалу влюбился в нее.

Когда прибыли на место, Перилай передал разбойников в руки тюремной стражи, а Антии стал выказывать особое внимание. Был он одинок и бездетен и обладал большим богатством. И вот Перилай просит Антию стать его женой, говоря, что она будет для него всем: и супругой, и возлюбленной, и дочерью. Девушка сначала пробовала возражать, но так как Перилай был настойчив и не желал отступить, Антия, боясь, как бы он не стал действовать решительнее, соглашается на брак. Она умоляет ненадолго, дней на тридцать, отложить свадебные торжества и соблюдать это время ее чистоту. Для этого она придумывает разные отговорки, а Перилай всему верит и дает клятву сохранять девушку чистой, пока не пройдет назначенное ею время.

14. Отложив брак, Антия жила у Перилая в Тарсе.

Габроком в это время был на пути в Киликию; вблизи разбойничьей пещеры (он сбился с дороги) юноша встречает вооруженного Гиппотоя. Разбойник подходит к Габрокому, начинает речь приветствием и предлагает идти вместе. "Кто бы ты ни был, юноша, но ты и лицом хорош и на смельчака похож; скитаешься ты, конечно, не по своей воле, а претерпев какую-то обиду. Давай покинем Киликию и вместе уйдем в Каппадокию и Понт, жкзнь там, говорят, богатая и привольная". Габроком ни слова не говорит о цели своего путешествия и соглашается на уговоры Гиппотоя; они дают клятву быть верными товарищами и помогать друг другу в дороге. Поступая так, Габроком надеялся в этих долгих скитаниях найти Антию. Спутники возвращаются к пещере посмотреть, не осталось ли там каких-нибудь запасов, подкрепляют свои силы и кормят лошадей. (У Гиппотоя тоже была лошадь, которую он прятал в лесу.)

III.

На следующий день они оставили Киликию и направились в каппадокийский город Мазаку, большой и прекрасный. Там Гиппотой рассчитывал набрать лихих товарищей и опять заняться разбоем. Пока дорога шла мимо больших деревень, они ни в чем не испытывали недостатка: ведь Гиппотой знал по-каппадокийски, и его принимали как своего человека. На десятый день молодые люди приходят в Мазаку; они поселились неподалеку от городских ворот и решили несколько дней передохнуть.

Однажды, во время трапезы, Гиппотой стал стенать и плакать. Габроком расспрашивает о причине его слез. "Длинная это повесть,— отвечал Гиппотой,— и похожа скорее на какую-нибудь трагедию". Габроком попросил рассказать и обещал в свою очередь поведать Гиппотою историю своей жизни. И вот (молодые люди были одни), начав издалека, Гиппотой рассказывает о себе:

2. "Родом я из Перинта, что неподалеку от фракийских пределов, и принадлежу к уислу самых знатных людей в городе. Ты, конечно, слышал, как славен Перинт и как богаты его жители. Там в молодые годы я полюбил прекрасного отрока. Он был тоже перинтянин, а звали его Гиперант. Я влюбился с первого взгляда, как только увидел его в гимнасии, и с тех пор не знал покоя. И вот, во время ночного торжества, когда справлялся наш перннтский праздник, я подхожу к Гиперанту и умоляю сжалиться надо мной. Отрок, преисполнившись сострадания, обещает мне все.

Первыми шагами любви были поцелуи, нежные прикосновения, а с моей стороны—и слезы; потом мы стали находить случаи оставаться друг с другом наедине: наш возраст избавлял нас от подозрений. Долгое время мы были неразлучны и нежно любили друг друга, пока некий демон не стал завидовать нашему счастью.

Из Византия,— Византий недалеко от Перинта,—приезжает однажды знатный человек, богатый несметно, а потому высокомерный и заносчивый. Звали его Аристо- мах. Едва приехав-, он, словно злое божество послало его мне на погибель, видит нас вместе и влюбляется в Гиперанта, восхищенный его красотой, которая, впрочем, могла восхитить кого угодно. Аристомах вел себя не так, как того требовала благопристойность, а надоедал юноше своей настойчивостью. Когда же понял, что из этого ничего не выходит (из-за благосклонности ко мне Гиперант никого не хотел видеть), Аристомах обратился к его отцу, человеку дрянному и падкому до денег. А тот охотно отдает ему сына под предлогом обучения: Аристомах говорил, что он учитель красноречия. И вот, взяв Гиперанта к себе, Аристомах сначала держал его взаперти, а потом увез в Византий.

Я махнул рукой на все и последовал за ними; там я пользовался всякой минутой, чтобы быть вместе с Гиперантом, но таких минут было немного—поцелуи для меня стали редки, разговоры почти недоступны: за мной следили рабы Аристомаха.. '

Наконец, не в силах дольше так жить, я решаюсь поехать в Перинт. Я распродал там все свое имущество, собрал достаточно денег и снова вернулся в Византий. Поздней ночью, вооруженный, я прокрадываюсь с согласия Гиперанта в дом и, найдя спящего рядом с мальчиком Аристомаха, в страшной ярости наношу ему смертельный удар. Пользуясь тем, что все в доме спят, я поспешно выбегаю вместе с Гиперантом. За ночь мы добираемся до Перинта и там, никем не замеченные, садимся на корабль и отплываем в Азию.

Море было спокойным, пока не показался Лесбос; тут внезапно поднимается буря и опрокидывает наш корабль. Я плыл рядом с Гиперантом и поддерживал его, чтобы облегчить мальчику борьбу с волнами. И все-таки к ночи он не выдерживает, выбивается из сил и гибнет на моих глазах. Я спас только его мертвое тело и похоронил на берегу. Я заливался слезами, Габроком, и горестно стенал над его могилой, а потом, найдя большой гладкий камень, поставил памятник, сложив стихи на смерть бедного отрока:

Юноше славному родом, любезному мне Гиперанту, Памятник горестный я здесь, на чужбине, воздвиг.

Волею демона злого он рано с землею расстался, Бурной волной унесен в моря бездонную глубь.

Больше я решил не возвращаться в Перинт, а пошел через Азию к Великой Фригии и Памфилии. Там; под влиянием тоски и бедности, я на первых порах примкнул к разбойничьей шайке, а позже, уже в Киликии, набрал себе товарищей и сам стал главарем. Дела наши шли хорошо, пока всех не схватили; а случилось это незадолго до нашей с тобой встречи. Такова моя судьба. А теперь, милый, расскажи мне о своей жизни; видно по тебе, что только горе заставило тебя странствовать".

3. Габроком тогда говорит, что он эфесец, рассказывает, как он полюбил и женился, вспоминает об оракуле и о разлуке с родными, о нападении пиратов и их главаре Апсирте, о Манто, о темнице и бегстве из Тира, о встрече с пастухом, о своем пути из Сирин в Киликию.

Слушая эту печальную повесть и плача вместе с Габрокомом, Гиппотой воскликнул: "О мои родители, о родина, которую я больше не увижу, о Гиперант, мой любимый! Ты, Габроком, еще встретишься со своей подругой и обретешь ее вновь, а мне уж не суждено увидеть Гиперанта". С этими словами он показал локон юноши и оросил его слезами.

Когда оба насытились плачем, Гиппотой сказал: "В своем рассказе я забыл упомянуть об одном происшествии: незадолго до того, как на нас напали, к нашей пещере, вероятно сбившись с пути, подошла прекрасная девушка. По годам она была тебе ровесника и тоже назвала Эфес своей родиной. Больше я ничего о ней не узнал. Мы решили принести ее в жертву Аресу, и все уже было готово, как вдруг появились наши преследователи. Я бежал, а что с ней сталось—не знаю. Она была удивительная красавица, Габроком, а одета по-деревенски; волосы у нее золотистые, глаза полны прелести". Перебив его, Габроком закричал: "Это, конечно, моя Антия! Где же она теперь? Что за земля ее приняла? Пойдем, друг мой, назад в Киликию—ведь это недалеко, будем искать Антию! Заклинаю тебя душой Гиперанта, исполни свое обещание: пойдем со мной на поиски!" Гиппотой соглашается и обещает сделать все, что в его силах, говоря, что для безопасности в пути придется набрать хоть несколько человек товарищей.

Вот что было с Габрокомом; вместе с Гиппотоем он помышлял о возвращении в Киликию.

Между тем тридцать дней, которые испросила себе Антия, пришли к концу, и Перилай стал готовиться к брачному торжеству. Уже приводили из поместий быков и коз для жертвоприношения, уже полон был дом всевозможной роскоши и яств. Собрались все родные Перилая, и многие граждане Тарса были званы на брачный пир.

4. Незадолго до того, как Перилай отбил Антию у разбойников, в Тарсе появился некий старик— эфесский врач по имени Евдокс, потерпевший кораблекрушение на пути в Египет. Этот Евдокс обходил всех знатных людей Тарса и, рассказывая каждому о своих бедствиях, просил у кого платья, у кого денег. Попал он и к Перилаю и тоже рассказал, что он врач и родом из Эфеса. Перилай ведет его к Антии, желая обрадовать ее свиданием с согражданином. Девушка принимает Евдокса приветливо и расспрашивает, не слышал ли он о ее родных. Старик ответил, что ничего не может рассказать, так как он уже давно из Эфеса. Это, однако, не помешало их дружбе—он все-таки напоминал Антии о родине.

Вскоре Евдокс стал своим человеком, постоянно приходил к Антии и ел в доме Перилая. Он всякий раз просил отправить его в Эфес— там у него были дети и жена.

5. Все приготовления у Перилак закончились; когда наступил день брака, гостей ждали столы, уставленные дорогими кушаньями. Антия уже была украшена брачным убором. Ни ночью, ни днем не переставала она лить слезы, и перед глазами у нее постоянно был Габроком. Она вспоминала о прошлом—о своей любви к мужу и клятвах, которые они дали друг другу, о родине и родителях, думала о своей судьбе и о неминуемом браке. Оставшись наедине и предаваясь тоске, Антия, терзая свои волосы, воскликнула: "О, я неблагодарная и низкая! Чем я отвечаю Габрокому? Он, чтобы остаться мне верным, дал надеть на себя оковы, принял пытки и, может быть, даже смерть. Неужели я все забуду и стану женой другого? Неужели скоро раздастся пение гименеев и я взойду на ложе Пери- лая? Не печалься, мой возлюбленный супруг,—по своей воле я никогда этого не сделаю. Я соединюсь с тобой, сохранив верность до самой смерти". Когда Антия так горевала и плакала, пришел Евдокс, тот самый врач из Эфеса. Она провожает старика в укромный по- койчик, падает к его ногам, умоляя, чтобы он ее не выдал, и заклинает его эфесской богиней, Артемидой, сделать все, о чем она будет просить. Евдокс поднимает ее, всю в слезах, велит смело говорить, чего она хочет, клянется молчать и обещает исполнить любую просьбу.

Тут Антия рассказывает ему о своей любви к Габрокому, о клятвах, которые ему дала, об обещании хранить верность. "Если бы,— прибавила она,—было возможно мне, живой, обрести живого Габрокома или тайно бежать отсюда, я просила бы тебя помочь мне в этом. Но теперь, раз мой Габроком мертв, бегство немыслимо и брак неотвратим,—обещаний же я не нарушу и клятвами не пренебрегу,—будь мне другом, достань средство, которое бы избавило меня, злосчастную, от всех бед. За это, Евдокс, тебе щедро воздадут боги; я буду их об этом просить перед смертью, а кроме того, дам тебе денег и позабочусь о твоем возвращении на родину. Ты сможешь еще прежде, чем кто-нибудь узнает о моей смерти, сесть на корабль и уехать в Эфес. Разыщи там моих родителей, Мегамеда и Евгиппу, сообщи им о моей смерти и обо всем, что со мной случилось на чужбине, и скажи, что Габроком погиб". С этими словами она бросилась к ногам Евдокса и умоляла, чтобы он, не споря, дал ей яд. Потом достала двадцать мин серебра и драгоценное ожерелье и отдала Евдоксу. Антия легко могла это сделать, так как в доме Перилая всем распоряжалась она.

Евдокс долго колеблется, чувствуя сострадание к несчастной девушке и в то же время страстно желая возвратиться домой; наконец, побежденный деньгами и подарками, он соглашается дать Антии яд и уходит с тем, чтобы его принести. Девушка, оставшись одна, горюет, оплакивает свою молодость, печалится, что ей суждено умереть столь рано, громко зовет Габрокома, словно он мог ее слышать. Вскоре возвращается Евдокс; он приносит не смертельный яд, а снотворное средство, чтобы, не причинив девушке вреда, получить деньги на дорогу и уехать. Антия берет порошок и с благодарностью отпускает старика. Евдокс, не медля, садится на корабль, а девушка выбирает час, когда можно будет выпить яд.

6. Приближается ночь, брачный покой ждет; уже приходят за Антией. Она, с тяжелым сердцем и вся в слезах, идет, зажав в руке ядовитый порошок. У дверей спальни провожающие стали петь гименей. Антия еще больше опечалилась и заплакала сильнее: "Так меня некогда вели к жениху моему Габрокому, но тогда факелы указывали путь к любви и гименеи звучали в честь счастливого брака. Как же ты поступишь теперь, Антия? Неужели ты предашь Габрокома, твоего супруга, твоего возлюбленного, того, кто ради тебя принял смерть? Нет, не настолько я слаба и не настолько труслива: я твердо решила выпить яд. Пусть Габроком остается моим единственным супругом, я продолжаю желать его даже мертвого".

С этими словами Антия переступила порог спальни. Она была одна, так как Перилай с друзьями еще возлежал на пиру. Девушка сделала вид, что от волнения ее томит жажда, и велела одному из рабов принести воды. Взяв кубок и пользуясь тем, что никого не было близко, Антия всыпает в воду яд и со слезами обращается к Габрокому: "Гляди, мой возлюбленный, я исполняю свои клятвы, я иду к тебе дорогой смерти, страшной, но уже неизбежной. Прими меня благосклонно, и пусть мы хоть теперь узнаем счастье". Затем она выпила содержимое кубка. Тотчас же ею овладел глубокий сон, и она упала на землю: снадобье возымело свое действие.

7. А Перилай, как только вошел в спальню и увидел распростертую на полу Антию, в ужасе стал кричать. В доме поднялось общее смятение; удивление, плач, испуг—все смешалось. Одни жалели умершую, другие разделяли скорбь Перилая, й все были равно опечалены несчастьем. Сам Перилай разрывает на себе брачные одежды и, обнимая мертвую невесту, восклицает: "О милая, ты покинула любящего до брака! Недолго ты была моей невестой, и вот не в брачный чертог провожаю я тебя, а в могилу. Кто бы ни был твой Габроком, я завидую ему: воистину блажен тот, кто получил от возлюбленной столь драгоценный дар". Так сильно Перилай предавался отчаянию. Он обнимал Антию и покрывал поцелуями ее руки и ноги, говоря: "Невеста несчастная, жена злополучнейшая". Он велел убрать Антию в пышные одежды и драгоценные золотые украшения. А так как ему было слишком тягостно глядеть на все это, то, едва забрезжил день, девушку на погребальном ложе (она продолжала лежать без чувств) отнесли в гробницу неподалеку от города. Принеся богатые жертвы и бросив в костер множество одежд и украшений, Перилай закрыл Антию в гробнице.

8. Когда положенные обряды были исполнены, родные увели Перилая домой.

Антия очнулась и, поняв, что порошок Евдокса был безвреден, издала стон и залилась слезами. "О снадобье, мне солгавшее,— говорила она,— о снадобье, не позволившее мне желанной дорогой прийти к Габрокому! Я обманута, несчастная, даже в своей жажде смерти. Но и заключенная в гробнице, я сумею довершить дело яда при помощи злого голода. Никто меня здесь не найдет, я не увижу больше солнца и не выйду отсюда". Сказав это, она обрела твердость духа и мужественно стала дожидаться смерти.

Между тем какие-то разбойники, узнав про богатые похороны девушки и про то, что с нею положены дорогие украшения, много золота и серебра, глубокой ночью прокрались к гробнице. Они взломали двери, вошли внутрь и, уже забрав драгоценности, заметили, что девушка жива. Видя и в ней ценную добычу, они поднимают Антию с ложа и решают увести ее с собой. А она, бросившись к ногам разббйников, стала их жалостно молить: "Мужи, кто бы вы ни были, возьмите все эти богатства, унесите все, что здесь лежит, но пощадите меня. Двум я принадлежу богам—богу любви и богу смерти; им и дайте мне служить! Во имя богов, коих чтите вы, не возвращайте ясному дню меня, которая претерпела горести, что должны быть обречены ночи и мраку".

Так она говорила, но слова ее не тронули разбойников. Они заставили Антию покинуть гробницу, повели ее к морю и, посадив на корабль, отплыли в Александрию. Всю дорогу они заботились об Антии и уговаривали ее не отчаиваться. Но девушка, поняв, в какую страшную беду она опять попала, плакала и горько жаловалась. "Снова,—говорила она,—разбойники и плавание по морю, снова я пленница, но теперь стократ тяжелее муки, ибо нет со мной Габрокома. Какая земля меня примет? Каких людей мне суждено повстречать? О, только бы мне не видеть ни Манто, ни Мирида, ни Перилая, ни Киликии! Лишь одного хотела бы я—прийти туда, где буду видеть могилу Габрокома". Так она непрестанно убивалась, отказывалась есть и пить, и разбойники кормили ее насильно.

9. Плыли они довольно долго и лишь спустя много дней прибыли в Александрию. Едва сойдя с корабля, разбойники решили тут же в гавани продать Антию купцам.

Между тем Перилай, узнав об ограблении гробницы и исчезновении тела Антии, был безутешен.

А Габроком неутомимо искал ее и расспрашивал всех, не слышал ли кто о девушке нз чужой земли, попавшей в плен к разбойникам. Ему ничего не удалось узнать, и, усталый, он вернулся туда, где остановились люди Гиппотоя. Те приготовили себе ужин и принялись за еду. Один Габроком в печали, бросившись на свое ложе, обливался слезами и не притрагивался к пище. В разгаре попойки старуха, которая присутствовала за ужином,—звали ее Хрисион,— начинает рассказывать. "Послушайте, сыночки,— говорит она,— какие страсти приключились недавно у нас в городе. Перилай, один из первых людей в Киликии (он избран не больше не меньше, как иринархом) пошел однажды на разбойников. Он захватил в плен несколько человек и с ними вместе красивую девочку, которую уговорил стать своей женой. Перилай справил все обряды, а девочка, то ли в припадке безумия, то ли из любви к другому, выпив в спальне яд, умирает. Таков, говорят, был ее конец".

Тут Гиппотой воскликнул: "Это и есть та самая девушка, которую разыскивает Габроком!" А Габроком, удрученный печалью, не вслушивался в рассказ старухи и очнулся только при словах Гиппотоя.

"Теперь я знаю, что Антии нет в живых, и здесь гробница, которая сохраняет ее тело",— воскликнул Габроком. С этими словами он стал просить старуху проводить его к гробнице Антии и показать тело. Хрисион вздохнула и сказала: "Это-то и есть самое ужасное во всей истории. Перилай схоронил ее по-царски и украсил на диво, а разбойники проведали о сокровищах, взломали гробницу и все похитили—даже труп исчез. Перилай теперь, не зная устали, разыскивает злодеев".

10. Услышав это, Габроком разорвал на себе хитон и стал оплакивать Антию, прекрасно и благородно расставшуюся с жизнью и бессердечно погубленную после смерти. "Какой разбойник так страстно любил тебя, чтобы пожелать и мертвую, моя Антия, чтобы похитить твое бесчувственное тело? И ьтого лишен я, злосчастный,—последнего моего утешения. Я решил умереть, но не умру, пока не найду твоего тела и не смогу лечь в могилу, обнявшись с тобой". Так он говорил, оплакивая Антию, а Гиппотой и его товарищи уговаривали его не падать духом.

Вскоре все легли спать и крепко заснули. Один Габроком не смыкал глаз и предавался своим думам об Антии, о ее смерти, похоронах и исчезновении. Юноша не мог успокоиться. Никем не замеченный,— после выпитого все спали тяжелым сном,—он вышел, словно по какому-то делу, покинул своих спутников и направился к морю. Здесь он находит корабль, идущий в Александрию, и отплывает, надеясь в Египте найти разбойников, похитивших тело Антии. Обманчивая надежда указывает ему этот путь.

Габроком был уже далеко, а Гиппотой и его товарищи. проснувшись, опечалились и удивились его исчезновению. Они решили задержаться здесь еще несколько дней, а потом двинуться в Сирию и Финикию, занимаясь по дороге грабежом.

11. Разбойники же, похитившие Антию, продали ее за большие деньги александрийским купцам, а те о ней всячески заботились, кормили и поили по-царски, подыскивая подходящего покупателя. Тут в Александрию, желая посмотреть город и кое-что купить, прибывает некий индийский царь по имени Псаммид. Этому Псаммиду купцы показывают Антию, и он с первого взгляда пленяется ее красотой, щедро платит купцам и берет девушку прислужницей к себе в дом. Как всякий варвар, Псаммид сразу же пытается овладеть ею и сделать своей наложницей. Антия вначале пробует сопротивляться. Но, видя, что это не помогает, она прибегает к хитрости и внушает Псаммиду (ведь варвары все суеверны), будто отец, когда она родилась, посвятил ее богине Исиде до той поры, пока не придет ее брачный возраст, а до срока остается еще год. "Если ты,—говорит она,— оскорбишь служительницу Исиды, богиня разгневается, и возмездие будет суровым".'Псаммид верит этим словам, молитвенно падает ниц и оставляет Антию в покое.

12. Девушка живет у Псаммида, и ее считают служительницей богини Исиды.

Между тем корабль Габрокома не достиг Александрии, а попал в устье Нила, в так называемый Паралий, что вблизи берегов Финикии. Тотчас же на Габрокома и его спутников нападают египетские пастухи, грабят добро, а люден связывают и длинной пустынной дорогой ведут к Пелусию; в городе они продают пленников в разные руки. Габрокома покупает старый, отслуживший срок воин по имени Араке. У этого Аракса была жена, вид ее был страшен, но еще страшнее слава о ней; была она распутна сверх всякой меры, звали ее Кюно. Эта Кюно сразу же, как только Араке привел юношу, влюбляется в него и не знает никакого удержу— опытная развратница, она стремится дать волю своему вожделению. Араке привязывается к Габрокому, как к родному сыну, а Кюно непрестанно осаждает его любовными предложениями, умоляет согласиться, обещает убить Аракса и взять Габрокома в мужья. Это ужаснуло юношу; он сразу подумал об Антии, о своих клятвах, о целомудрии, которое навлекло на него столько бед. Наконец, видя, что Кюно становится все настойчивей, он вынужден уступить.

И вот однажды ночью она, чтобы стать женой Габрокома, убивает своего мужа и открывает юноше содеянное. А он, подавленный злодейством этой женщины, покидает ее' и уходит из дому, сказав, что не может возлечь на ложе, оскверненное убийством. Оправившись от потрясения, Кюно уже на рассвете была на агоре, оплакивала гибель мужа и во всеуслышание говорила, что его убил их новый раб; она лила столько слез и так горестно сетовала, что все ей поверили. Габрокома тут же схватили и в оковах отправили к тогдашнему префекту Египта.

Итак, Габрокома, обвиняемого в убийстве его господина Аракса, вели на расправу в Александрию.

IV.

Гиппотой со своими товарищами уже покинул Тарс и шел в Сирию, приводя в трепет все, что встречалось на пути; он сжег много деревень и перебил немало людей. Разбойники доходят так до самой Лаодикии и останавливаются здесь под видом путников, пришедших посмотреть город. Гиппотой пытается разыскать Габрокома и всех расспрашивает о юноше; это ни к чему не приводит; тогда он решает, дав людям отдохнуть, идти на разбой в Финикию, а оттуда в Египет. Он значительно пополнил свою шайку и двинулся дальше по направлению к Пелусию; плывя по Нилу, он достиг египетского города Гермополя и Схедии, а затем и канала, прорытого некогда Менела- ем, миновал Александрию, Мемфис, город богини Исиды, и остановился в Мендесе. Тут Гиппотой завербовал в шайку нескольких египтян и нашел проводников. Оставив позади Таву, Леонтополь и множество селений, в большинстве совсем неизвестных, разбойники приходят к границам Эфиопии в город Копт. Здесь они решили обосноваться, ибо немало купцов проходило мимо по пути в Индию и Эфиопию. Шайка, насчитывавшая уже до пятисот человек, расселилась в горах. Разбойники вырыли пещеры и приготовились грабить путников.

2. Префекту Египта все было известно еще до того, как Габрокома привели к нему (жители Пелусия успели

донести о случившемся—и об убийстве Аракса и о том, что злодеяние совершил раб); поэтому, не расследуя дела, он приказывает стражникам распять Габрокома на кресте. От ужаса юноша лишился дара речи; с мыслью о смерти его примиряло лишь то, что и Антию свою он считал мертвой. И вот стражники ведут Габрокома к берегу Нила—обрывистая крутизна гляделась там в воды реки,—ставят крест и распинают, связав ему веревками руки и ноги; таков у египтян способ распятия. Затем они удаляются, полагая, что юноше невозможно бежать. А Габроком, взглянув на солнце и увидев воды Нила, говорит: "О Гелиос, че ловеколюбивейший из богов, владыка Египта, по твоей воле человеку дарованы и земля и море! Если я, Габроком, совершил злодеяние, пусть погибну самой горестной смертью, и, если существует кара страшнее распятья, пусть я приму ее. Но если я оклеветан бесстыдной женщиной, пусть не осквернятся воды Нила телом невинно погубленного, пусть не увидишь ты, Гелиос. как он, ничем не запятнанный, гибнет здесь, в твоей земле".

Габроком кончил молитву. И бог сострадает ему: внезапно поднимается ветер, налетает на крест и обрушивает крутизну, над которой он возвышался, и Габроком падает в волны Нила, и его уносит, и воды не причиняют ему вреда, и узы плыть не мешают, и речные чудовища не устрашают, и течение указывает дорогу. Он попадает в устье Нила, к самому морю, а там стражники хватают его и как преступника, бежавшего от наказания, снова ведут к префекту Египта. Тот, разгневанный сильнее прежнего и сочтя Габрокома закоренелым злодеем, велит воздвигнуть костер и казнить юношу огнем.

Вот уже сделаны все приготовления, и на берегу Нила сложен костер, и Габроком возведен на него, и огонь разведен. Пламя вот-вот должно коснуться живого тела; юноша снова обращается к Гелиосу с мольбой о спасении. И тогда Нил начинает волноваться, на костер обрушиваются воды и тушат пламя. Чудом показалось людям совершившееся, и они ведут Габрокома к префекту Египта и рассказывают ему о том, что произошло, и говорят, что сам Нил спас осужденного. Префект удивился, услышав их, слова, и приказал держать Габрокома в темнице, оказывая ему всяческую заботу. "Пока,—сказал он,—мы не узнаем, что это за человек и почему к нему так милостивы боги"..

3. И вот Габрокома заключили в темницу, а Псам- мид, тот самый индийский царь, что купил Антию, решил отправиться в обратную дорогу и делал уже приготовления к отъезду. Путь его лежал через Верхний Египет в Эфиопию, мимо тех мест, где находилось убежище Гиппотоя. Псаммид обо .всем позаботился- купил множество верблюдов, ослов и сильных, выносливых лошадей, чтобы доставить в Эфиопию все золото, серебро и драгоценные одеяния, которые у него были; Антию он тоже вез с собой. Когда они покинули Александрию и пришли в Мемфис, девушка, приблизившись к храму Иснды, обратилась к ней с мольбой: величайшая из богинь, до сих пор я осталась чистой и не запятнала своего брака, благодаря тому что назвалась твоей служительницей. Теперь меня ведут в Индию, далеко от эфесской земли, далёко от могилы Габрокома. Будь и впредь, владычица, милостива к злосчастной и верни меня живому супругу; а если злой рок судил нам умереть в разулке, сделай так, чтобы я осталась верна ему и мертвому". Так она молилась.

Вскоре поезд Псаммида покинул Мемфис, миновал Копт и вступил в пределы Эфиопии. Тут на них нападает Гиппотой, убивает самого Псаммида и многих из его свиты, захватывает все богатства, а Антию берет в плен. Забрав добычу, Гиппотой направляется к пещере, предназначенной для хранения награбленного. Туда же новели и пленницу. Ни она не узнавала Гиппотоя, ни Гиппотой не узнавал Антию. Когда же разбойник стал расспрашивать, кто она и откуда родом, девушка не сказала ему правды, а ответила, что она египтянка и зовут ее Мемфитида.

4. И вот Антия находилась в разбойничьей пещере Гиппотоя.

В это самое время префект Египта призывает к себе Габрокома и расспрашивает о его прежней жизни. Он узнает обо всех злоключениях юноши, чувствует к нему сострадание, дает денег и обещает отправить в Эфес.

Габроком исполняется благодарности к префекту за его доброту, но просит дозволить ему отправиться не в Эфес, а на поиски Антии. И вот с богатыми дарами он отплыл в Италию, чтобы там искать свою подругу. А префект Египта, узнав правду о смерти Аракса, призвал Кюно в Александрию и приказал распять ее на кресте.

5. В Антию, пока она была в плену у Гиппотоя, влюбляется один из стороживших ее разбойников по имени Анхиал. Он был из Лаодикии родом, еще в Сирии сдружился с Гиппотоем и снискал его расположение тем, что был дерзок и опытен в разбойничьем деле. На первых порах охваченный страстью Анхиал, желая добиться благосклонности Антии, постоянно говорил ей о своей любви; он надеялся, покорив девушку речами, получить ее от Гиппотоя в дар. Антия же отвергала все его предложения; ее теперь ничто больше не страшило—ни угрюмая пещера, ни оковы, ни настойчивость разбойника. Она все еще блюла себя для Габрокома, хотя и считала его умершим, и часто, когда ее не могли слышать, так взывала: "Навеки я желаю остаться женою Габрокома, даже если мне суждено умереть или вынести испытания еще злее тех, что я вынесла".

Отказ Антии поверг Анхиала в глубокую печаль, а привычка ежедневно видеть девушку разжигала его любовь. Потеряв над собой власть, он пытается добиться своего силой. Однажды ночью, когда вся шайка вышла на разбой, Анхиал поднялся с ложа и приблизился к девушке. Оказавшись в безвыходном положении, Антия хватает случившийся под рукой меч и поражает Анхиала. Удар оказался смертельным: разбойник, собираясь заключить девушку в объятия и поцеловать, склонился к ней, и меч, который Антия держала перед собой, вонзился ему прямо в грудь. Так разбойник понес достойную кару за свое постыдное вожделение, а бедная Антия, испуганная содеянным, предавалась тягостным мыслям: то она решала убить себя (но надежда увидеть Габрокома брала верх), то хотела бежать из своей темницы (но это было невозможно—она не знала горных троп и не было человека, который указал бы ей дорогу). Поэтому девушка- осталась в пещере и покорно ждала своей участи.

6. Эту ночь Антия провела, не смыкая глаз, в горестных размышлениях. А утром возвращаются разбойники, видят убитого Анхиала и Антию рядом с ним, догадываются, что здесь произошло, и, подвергнув девушку допросу, узнают всю правду. Разбойники пришли в ярость и решили отомстить за убитого товарища. Они перебирали всевозможные способы казни; один предлагал убить девушку и зарыть в одну могилу с Анхиалом, другой требовал, чтобы ее распяли на кресте, а Гиппотой, более других опечаленный гибелью Анхиала, измышляет наказание еще суровее: он приказывает вырыть глубокую яму и заключить в нее девушку вместе с двумя свирепыми псами, чтобы она приняла тяжелую смерть за свой проступок. Разбойники повиновались; Антию повели к яме, где уже сидели огромные и страшные египетские псы. Девушку ввергли в яму, прикрыли яму. тяжелыми бревнами и окружили земляным валом (Нил был совсем рядом), а стражем поставили разбойника Амфинома.

Этот Амфином уже и раньше был пленен красотой Антии, а теперь стал еще больше жалеть ее и сочувствовать ее горю- Ои придумал способ сохранить ей жизнь и уберечь от ярости псов: всякий день поднимал лежащие над ямой бревна, передавал Антии еду и питье и уговаривал девушку не отчаиваться. Досыта накормленные псы не трогали Антию и стали постепенно смирными и послушными. А девушка, вспоминая прошлое и раздумывая о теперешней своей горькой участи, "Увы,—говорит,—сколь тяжелы мои испытания! Яма, и темница, и разбойники, стократ свирепее псов, заточенных со мною! Страдания мои равны твоим, Габроком. И ты некогда был в такой же беде, и тебя в Тире ввергли в узилище; но если ты еще жив, любимый, ничто меня не страшит: когда-нибудь, я верю, мы снова обретем друг друга, а если ты погиб, напрасны мои старания сохранить жизнь, напрасно этот человек, кто бы он ни был, сострадает мне, злосчастной". Так она говорила и беспрестанно лила слезы.

И вот Антия сидела в темнице вместе с псами, Амфином же утешал ее и, давая псам вдоволь еды, старался сделать их смирными.

V.

Покинув Египет, Габроком, однако, не достиг самой Италии. Противный ветер, гнавший корабль, сбил его с намеченного пути и привел к берегам Сицилии. Путники высадились в городе Сиракузах, обширном и прекрасном. Попав сюда, Габроком решил обойти весь остров и в надежде узнать здесь что-нибудь об Антии стал всех расспрашивать о ней. Юноша поселился недалеко от моря у старика Эгиалея, рыбака по ремеслу. Этот Эгиалей был беден, приехал в здешние места издалека и едва мог прокормиться своим промыслом; однако он принял Габрокома ласково, относился к нему, как к родному сыну, и очень полюбил.

Как-то раз, когда оба уже привыкли друг к другу, Габроком поведал старику свою историю—рассказал об Антии, об нх любви, о долгих скитаниях. В ответ Эгиалей начинает свою повесть.

"Я, дитя мое, — сказал он, — не сицилиец и не из этих мест родом, а спартанец и родился в Лакедемо- не; там я принадлежал к самым знатным людям и был очень богат.

В ранней юности я полюбил девушку спартанку по имени Телксиноя, и Телксиноя отвечала мне взаимностью. Однажды, во время ночных торжеств, мы встретились с ней—обоими нами руководило божество— и вкусили того, ради чего встретились. Довольно долго мы виделись тайно и часто клялись принадлежать друг другу до самой смерти. Но, видно, кто-то из богов позавидовал нашему счастью. Я был еще эфебом, когда родители решили отдать мою Телксищэю в жены молодому спартанцу Андроклу, который уже любил ее. Вначале девушка под разными предлогами откладывала брак, а потом, когда нам опять представился случай встретиться, она согласилась ночью бежать со мной из Лакедемона. Телксиноя, как и я, надела мужское платье, и я обрезал ей волосы; в самую ночь двадьбы мы покинули город и пустились в путь по дороге к Аргосу и Коринфу, а затем сели на корабль и отплыли в Сицилию. Сограждане, узнав о нашем бегстве, приговорили меня с Телксиноей к смерти.

В Сицилии мы жили бедно, но были счастливы: нам всего хватало уже потому, что мы были вместе. Здесь же моя Телксиноя недавно и умерла, но я не схоронил ее; она попрежнему со мной, и я, как прежде, обнимаю ее и целую". С этими словами старик ведет Габрокома во внутренний покойчик и показывает Телксиною, уже состарившуюся женщину, которая ему, Эгналёю, все еще казалась молодой и прекрасной. Тело ее он набальзамировал по египетскому способу, ибо был знаком и с этим искусством.

"С ней, дитя мое, Габроком, я, как с живой, веду беседы, с ней возлежу и с ней разделяю трапезы. Когда, усталый, я возвращаюсь с рыбной ловли, ее вид меня утешает. Ведь не такой, как тебе, видится она мне; я вспоминаю, дитя, как красива она была в Лаке- демоне, как хороша в дни нашего бегства, вспоминаю ночные торжества, вспоминаю наши клятвы".

В конце рассказа Габроком стал плакать: "Обрету ли, злосчастнейшая Антия, тебя когда-нибудь, хотя бы мертвую? Эгиалею дано великое утешение в жизни— тело его Телксинои. Теперь я вижу, что смерть не полагает предела истинной любви. А я блуждаю по морям и землям и до сих пор не могу ничего узнать о тебе. Увы, злосчастное пророчество! Сжалься, Аполлон, возвестивший нам небывалые беды и тяготы, яви конец предреченных мук!"

2. Габроком оставался в Сиракузах, непрестанно тоскуя; старик ободрял его как мог, и вскоре юноша даже занялся вместе с Эгиалеем его ремеслом.

Гиппотой тем временем значительно пополнил свою шайку и решил оставить Эфиопию и взяться за дела покрупнее: мало уже ему было нападать на одиноких путников, оставляя в покое деревни и города. И вот, собрав людей и погрузив всю поклажу (у него было много вьючного скота и немало верблюдов), Гиппотой покинул Эфиопию и выступил в Египет, по направлению к Александрии, снова помышляя о Фппикин и Сирии. Антию он считал умершей. А влюбленный в Антию Амфином (тот самый разбойник, который сторожил ее у ямы) не в силах был расстаться с ней. Охваченный страстью и состраданием к девушке, он не последовал за Гиппотоем. Разбойников было так много, что он сумел незаметно остаться в пещере, захватив припасы, какие удалось собрать. Ночью, когда шайка Гиппотоя напала на египетскую деревню Арею, Амфином отваливает бревна, закрывавшие яму, освобождает Антию и уговаривает ее ничего не страшиться. Девушка все же напугана и полна подозрений; тогда Амфином клянется солнцем и богами Египта блюсти ее чистоту до той поры, пока она сама не пожелает уступить его просьбам. Антия верит клятвам и идет за Амфиномом. Собаки сопровождают ее; став смирными, они привязались к девушке.

Амфином с Антией приходят в город Копт; здесь они решили переждать несколько дней, пока шайка не уйдет вперед. Заботились они и о том, чтобы собаки были накормлены.

Товарищи Амфинома, напав на деревню Арею, перебили многих жителей, подожгли дома и отправились назад другой дорогой—по Нилу. В окрестных селениях они захватывают все челноки и лодки и, погрузившись на них, отплывают к Схедии...[1], затем, выйдя на берег, проходят по остальной части Египта.

1.Текст в оригинале испорчен.

3. Между тем префект Египта получил известие о нападении на Арею, о шайке Гиппотоя и о том, что разбойники пришли из Эфиопии. Снарядив большой отряд, он поставил во главе его Полиида, одного из своих родичей, юношу красивого и храброго, и приказал выступить против разбойников. Приняв командование, этот Полиид встретился с разбойниками под Пелусием; тут же на берегу завязалась битва, и многие пали и с той и с другой стороны. С наступлением ночи разбойники обратились в бегство; большая часть их гибнет от руки воинов, лишь некоторые попадают в плен. Один только Гиппотой, бросив оружие, бежал под покровом темноты и добрался до Александрии, а там, никем не узнанный, сел на корабль и двинулся дальше. Все его помыслы были направлены на Сицилию; там, по его расчетам, было всего безопаснее и легче добыть средства к существованию; ведь он слышал, что остров обширен и богат.

4. Полиид, однако, не удовольствовался одержанной победой и решил двинуться дальше, чтобы очистить Египет от разбойников, в надежде, что ему удастся найти самого Гиппотоя или кого-нибудь из его товарищей. И вот, взяв с собой часть отряда, а также пленников, которые бы указали на своих, если кто- нибудь из них будет обнаружен, он поплыл вверх по Нилу, разыскивая разбойников в городах и собираясь дойти до самой Эфиопии.

Отряд Полиида прибывает в Копт, где находились Антия и Амфином. Девушка была дома, а Амфинома пленные разбойники видят на улице и доносят на него Полинду. Амфинома схватывают, и во время допроса он рассказывает об Антии. Выслушав Амфинома, Полиид велит привести девушку и расспрашивает ее, кто она и откуда родом. Антия не говорит ни слова правды, а уверяет, что она египтянка и была похищена разбойниками. Полиид с первого взгляда полюбил девушку страстной любовью, хотя в Александрии у него была жена. Влюбившись же, он на первых порах старался добиться ее любви щедрыми обещаниями, а потом, по пути в Александрию, когда они остановились в Мемфисе, сделал попытку овладеть Антией насильно. Девушке удалось бежать; она укрылась в храме Исиды и стала взывать к богине: "О владычица Египта, спаси и ныне меня, ведь ты столь часто приходила мне на помощь! Пусть Полиид пощадит ту, которая благодаря тебе сохранила себя чистой для супруга Габрокома".

Полиид, охваченный страхом перед богиней, любовью к Антии и состраданием к ее участи, один, без слуг входит в храм и дает клятву никогда не посягать на Антию и ничем не обижать ее, но соблюдать ее чистоту так долго, как она того пожелает. Ему, влюбленному, казалось теперь, что достаточно хотя бы видеть Антию и говорить с ней. Антия поверила его клятвам и покинула свое убежище, а когда было решено остановиться в Мемфисе на три дня и отдохнуть, она отправилась в храм Аписа.

Это самое почитаемое святилище Египта, и божество дает там прорицания всякому желающему: когда кто-нибудь, войдя в храм, станет молить и просить бога, а потом снова выйдет, дети, находящиеся перед святилищем, иногда в прозе, иногда в стихах предрекают ему будущее.

Антия входит в храм и припадает к статуе Аписа. "О человеколюбивейший из богов,—говорила она,— милосердный ко всем чужестранцам! Сжалься и надо мной, злосчастной, и дай неложное прорицание о супруге моем Габрокоме. Ибо если мне еще суждено увидеть и обрести его, я буду жить, а если он погиб, то и мне надлежит расстаться с этой постылой жизнью". Сказав так и залившись слезами, она вышла; в это время дети, игравшие перед храмом, закричали в один голос:

Антия вновь обретет Габрокома, любимого мужа.

Девушка воспрянула духом и возблагодарила богов.

Вскоре отряд Полиида выступил в Александрию.

5. Между тем жена Полиида узнала, что он влюбился в какую-то девушку и везет ее с собой, и испугалась соперничества чужестранки. Она, однако, ничего не говорит мужу, размышляя в тиши, как бы отомстить той, которая, как ей казалось, угрожает ее благополучию.

Полиид тем временем, отчитываясь перед префектом Египта и занимаясь другими делами, находился при своем отряде. В его отсутствие Ренея (так звали жену Полиида) посылает за Антией, находившейся в доме, разрывает на ней одежду и жестоко бьет ее, приговаривая: "Низкая разлучница! Не на радость себе ты приглянулась Полииду, и красота не пойдет тебе впрок! Ты, может быть, умела завлекать разбойников и валяться с пьяными, но тебе не удастся безнаказанно опозорить ложе Ренеи!" С этими словами она обрезает Антии косу, надевает на нее оковы и, отдав преданному рабу по имени Клит, приказывает посадить девушку на корабль, увезти в Итадию и продать там своднику. "Теперь,—говорила она,—эта красавица повеселится вдоволь".

И вот Антия идет за Клитом, горько сетуя и обливаясь' слезами: "О гибельная красота, о злосчастная прелесть! Зачем вы непрестанно приносите мне горе? Зачем становитесь причиной стольких бед? Неужели недостаточно ни гробницы, ни убийства, ни оков, ни разбойников, и я должна стоять теперь перед домом сводника, и он заставит меня запятнать чистоту, хранимую для Габрокома. Не предавай меня этому позору,—взмолилась Антия, обняв колени Клита,—убей лучше своей рукой. Я не вынесу жизни у сводника! Поверь мне, Клит, я женщина целомудренная". Такими словами Антия умоляла его, и Клит почувствовал к ней состраданиё. Тем не менее он повез Антию в Италию, а Ренея, когда вернулся муж, сказала, что девушка убежала из дому, и Полиид, помня случай в Мемфисе, легко этому поверил.

Клит привозит Антию в италийский город Тарент н здесь, боясь ослушаться госпожи, продает своднику. А тот, увидав такую красавицу, какой ему прежде никогда не приходилось встречать, решил, что она принесет ему немалую выгоду. Поэтому он позволил Антии, ослабевшей после трудного плавания и побоев Ренеи, несколько дней отдохнуть. Клит же вернулся в Александрию и дал обо всем отчет своей госпоже.

6. Гиппотой, благополучно окончив плавание, достиг берегов Сицилии, но попал не в Сиракузы, а в Тавро- мений и стал здесь искать удачи.

Габроком, прожив в Сиракузах уже довольно долго, впал в отчаяние и тоску, страдая от того, что до сих пор не смог отыскать свою Антию и вернуться в Эфес. И вот он порешил опять отправиться в Италию, а если и там не найдет ту, кого ищет, совершить печальный возвратный путь на родину.

Давно уже родители Антии и Габрокома, а с ними все сограждане горевали о молодых людях, так как от них не приходило ни письма, ни вести. В разные стороны уже были посланы рабы на поиски.

Сломленные горем и старостью,- родители лишили себя жизни.

Габроком направляется в Италию. Левкон же и Рода, слуги Габрокома и Антии, когда господин их в Ксанфе умер и оставил им большое наследство, решили после стольких бед на чужбине плыть в Эфес, надеясь, что молодые люди уже давно благополучно возвратились. Погрузив на корабль все свое имущество, они отправились в путь и через несколько дней достигли Родоса; услышав там, что Габроком и Антия еще не возвращались, а родители их умерли, они решили задержаться здесь, пока не узнают чего-нибудь о своих господах.

7. Сводник, купивший у Клита Антию, вскоре потребовал, чтобы она стояла перед его домом и завлекала посетителей; для этого он надел на девушку красивые одежды и золотые украшения. Ангия громко жаловалась. "О мои горькие беды,—восклицала она,—ужели недовольно прежней неволи, оков и разбойников, что теперь я должна торговать своим телом? О красота моя, караемая по заслугам, зачем ты, безжалостная, неотступно преследуешь меня? Но что же я плачу и не помышляю о новой хитрости, которая поможет мне сохранить не попранную до сих пор верность супругу?" С этими словами она продолжала путь, а сводник то ласково ее уговаривал, то принимался грозить.

Когда они пришли и Антия заняла свое место перед входом, со всех сторон стал стекаться народ, восхищенный ее красотой, и многие готовы были купить ее любовь за большие деньги. Девушка же, попав в тяжелую беду, находит средство к спасению. Она неожиданно падает на землю, словно не в силах держаться на ногах, и прикидывается одержимой болезнью, которая называется священной. Страх и сострадание охватили присутствующих, так что они оставили свои намерения и поспешили на помощь. А сводник понял, что его расчеты не оправдались (он поверил в болезнь Антии), отнес девушку в дом, уложил и сам стал за ней ухаживать; когда ему показалось, что Антия, наконец, пришла в себя, он начал расспрашивать о причине ее недуга.

Девушка отвечала: "Давно уже, господин мой, я хотела тебе во всем признаться и рассказать о том, что некогда произошло со мной, но стыдилась. Теперь ничто не мешает мне, раз ты сам все знаешь.

Однажды, еще ребенком, во время ночного праздника я потеряла своих и очутилась у могилы человека, который умер незадолго до этого. Кто-то поднялся внезапно из могилы и попытался меня схватить. Я закричала и побежала прочь. Призрак был страшен на вид, а голосом своим испугал меня еще больше. Наконец, перед рассветом, он отпустил меня, ударив в грудь и сказав, что вселяет в меня эту болезнь. С той поры я от времени до времени ею страдаю. Но прошу тебя, господин мой, не сердись, ибо я ни в чем не виновата. Ты ведь снова можешь продать меня, не потеряв на этом ни обола".

Сводник был раздосадован, но не сердился на девушку, так как был уверен, что она в своей болезни неповинна.

8. Антия, которую считали больной, была окружена заботой в доме сводника. Габроком между тем покинул Сицилию и остановился в италийском городе Нукерии. Денег у него не было, и он не знал, что делать, но тем не менее начал поиски, ибо Антия была целью его странствований и смыслом всей жизни. Так как старания его были безуспешны (ведь девушка жила у сводника в Таренте), Габроком нанялся в каменотесы. Это был непосильный труд для юноши, тело которого не было привычно к грубой и тяжелой работе. Габроком пал духом и непрестанно оплакивал свою горькую судьбу. "Вот, Антия,— говорил он,— твой Габроком стал последним человеком и обрек свое тело рабству. Если бы я имел хоть малейшую надежду отыскать тебя и больше не разлучаться, это послужило бы мне величайшим утешением. Теперь же я, злосчастный, может быть, напрасно изнуряю себя тяжелым трудом, а ты уже умерла на чужбине в тоске по своему Габрокому. Но я верю, любимая, что ты не забыла меня даже в смерти".

Так он горевал, едва перенося непосильную работу.

А Антии в Таренте снится сон. Ей привиделось, что она снова с Габрокомом, прекрасная с прекрасным, и это первые дни их любви. Потом будто бы появляется другая женщина, тоже прекрасная, и увлекает ее Габрокома, а он кричит и зовет: "Антия!" На этом сон кончается.

Девушка, проснувшись, залилась слезами, считая все увиденное правдой. "Увы мне,— говорит она,— я терплю беды и переношу, злосчастная, всевозможные страдания и измышляю цепосильные женскому уму хитрости, чтобы сохранить верность супругу. А ты, Габроком, может быть, уже любишь другую, ибо мне об этом говорит сон. Зачем же я живу, зачем печалюсь? Лучше умереть и расстаться с этой постылой жизнью, уйти от этого позорного и горького рабства. Пусть Габрокома, даже если он нарушил клятвы, не покарают боги. Я верю—он сделал это не по своей' воле. Мне же должно сойти в могилу незапятнанной".

Так она в тоске говорила и искала способа умертвить себя.

9. Гиппотой в Тавромении первое время сильно бедствовал, пока в него не влюбилась одна старуха. Он женился под влиянием нужды и прожил с ней очень недолго. Вскоре старуха умерла, оставив ему в наследство большое состояние: множество рабов, богатые одежды и дорогую утварь.

После ее смерти Гиппотой решил отправиться в Италию, чтобы купить там красивых рабов и все прочее, что подобает иметь богатому человеку. Он постоянно вспоминал Габрокома и стремился его отыскать, так как мечтал разделить с ним жизнь и все свое достояние. И вот, покинув Тавромений, он прибыл в Италию; его сопровождал мальчик по имени Клисфен, сицилиец благородного происхождения, который пользовался богатством Гиппотоя, потому что был красив.

Сводник, как только счел Антию выздоровевшей, решил ее продать; он привел девушку на рынок и выставил напоказ. В это время Гиппотой ходил по городу, покупая все, что ему нравилось. Он видит Антию, узнает ее, удивляется встрече и спрашивает сам себя: "Не та ли это девушка, которую я в Египте, в наказание за убийство Анхиала, велел бросить в яму на съедение псам? Что за перемена?! Как она спаслась? Каким образом убежала? Что за удивительное избавление?" С этими словами он подошел словно обычный покупатель и, остановившись возле девушки, спросил: "Не знаком ли тебе Египет? Не попадала ли ты там в плен к разбойникам? Не испытала ли ты в этой земле других несчастий? Говори смело, ибо я тебя знаю".

При слове "Египет" Антия вспомнила Анхиала, нападение разбойников и страшную яму; она застонала и залилась слезами, а потом, взглянув на Гиппотоя (однако не- узнавая его), говорит: "Много ужасного пришлось мне вынести в Египте, о чужестранец, и я действительно томилась в плену у разбойников. Но откуда,—продолжает она, —тебе известны мои беды? Скажи, как ты можешь знать меня, злосчастную? Мне действительно довелось претерпеть необычайные и удивительные приключения, но тебя я вижу впервые".

После этих слов Антии Гиппотой окончательно уверился в том, что он не ошибся, но продолжал хранить молчание. Он покупает девушку у сводника, ведет ее к себе, ободряет, говорит, кто он такой, напоминает обо всем, что было в Египте, рассказывает о том, как он спасся бегством и разбогател. Тут девушка стала молить о прощении, объясняя, что убила Анхиала за его дерзость, и рассказала Гиппотою о своем заточении в яме, о помощи Амфинома, о приручении псов и о неожиданном избавлении. Гиппотой почувствовал к Антии жалость и больше не стал расспрашивать, кто она. Частые беседы с девушкой приводят к тому, что разбойник в нее влюбляется, желает сделать своей наложницей и обещает щедрые подарки. Антия поначалу противится, ссылаясь на то, что она, рабыня, недостойна ложа господина; наконец, когда Гиппотой становится настойчивее, девушка, в тяжелом затруднении, предпочитает открыть ему правду, чем нарушить данные Габрокому обещания.

И вот она рассказывает Гиппотою про своего супруга, про жизнь в Эфесе, про любовь и клятвы, злоключения и разбойников и безутешно плачет по Габрокому. Гиппотой же, узнав, что это Антия, жена его возлюбленного друга, обнимает ее, уговаривает не терять надежды и рассказывает о своей дружбе с Габ- рокомом. Из любви к юноше Гиппотой оставил девушку у себя в доме и Окружил ее всяческой заботой^ Сам он тем временем повсюду пытался разыскать Габрокома.

10. А тот некоторое время оставался в нукерий- ских каменоломнях, а когда выбился из сил, решил сесть на корабль и отправиться в Эфес. И вот как-то ночью он пришел к морю и, застав в гавани готовый сняться с якоря корабль, отплыл снова в Сицилию, чтобы, миновав Крит, Кипр и Родос, вернуться на родину. За время долгого пути он надеялся узнать, наконец, что-нибудь об Антии.

С несколькими оболами юноша сел на корабль и благополучно добрался до Сицилии. Своего прежнего друга Эгиалея он уже не застал в живых; Габроком совершил на его могиле возлияния, оплакал старика и снова пустился в путь.

Оставив позади Крит, он несколько дней пробыл на Кипре, почтил молитвой богиню и поплыл дальше, к Родосу, где и поселился неподалеку от гавани. Теперь, когда он был так близко к Эфесу, его охватили воспоминания о пережитых нгсчастиях, о родине, родителях, об Антии и верных рабах. Он застонал и воскликнул: "Увы мне! Я вернусь в Эфес один и предстану перед родителями без моей Антии, и суждено мне совершить плавание несчастное и поведать повесть, которой никто, пожалуй, не поверит, ибо я лишился всех, кто разделял мои страдания. Но мужайся, Габроком, и, вернувшись в Эфес, все-таки живи, воздвигни гробницу своей Антии, оплачь ее и соверши возлияния; лишь после этого соединись с возлюбленной".

С такими мыслями он бесцельно бродил по городу, опечаленный отсутствием вестей об Антии, опечаленный своей горькой бедностью.

Тем временем Левкон и Рода, жившие на Родосе, поставили в храме Гелиоса, рядом с золотым оружием, которое некогда посвятили богу Антия и Габроком, стелу и на ней золотыми буквами сделали надпись в ^есть Габрокома и Антии; были указаны также имена лсертвователей—Левкон и Рода.

Когда Габроком пришел в храм, желая обратиться к Гелиосу с молитвами, он заметил эту стелу, прочитал надпись, узнал, кто ее сделал, понял, что рабы помнят о нем, увидел вблизи оружие и громко застенал. "О я, злосчастнейший,— говорил Габроком,—я приближаюсь к пределу жизни и вспоминаю все свои беды и горести. Вот это оружие мы вместе с Антией принесли в дар Гелиосу, и вместе с нею я покинул Родос. Теперь же я возвращаюсь сюда один. Если эта стела поставлена нашими рабами в честь нас обоих, почему же я здесь один? Где я найду тех, кто мне дорог?" Говоря так, он лил слезы. В это время в храм входят Левкон и Рода, чтобы, по своему обыкновению, совершить молитвы; они замечают Габрокома, склонившегося у стелы и не спускающего глаз с оружия, однако не узнают его и удивляются тому, что чужой человек так долго не отходит от принесенного ими да^а. Левкон обращается к нему: "Юноша, зачем ты проливаешь слезы и стенаешь у надписи, которая не тебя касается? Чем она тебя заботит и печалит? Разве ты знаешь тех, чьи имена здесь написаны?" Габроком отвечает ему: "В мою,—говорит,—в мою честь это приношение Левкона и Роды, которых я, злосчастный Габроком, желаю видеть почти так же, как Антию".

Услышав эти слова, Левкон и Рода замерли и лишились дара речи. Мало-помалу придя в себя, они по лицу, по голосу, по речам, по тому, что незнакомец упомянул об Антии, узнают Габрокома; тогда они падают к его ногам и рассказывают о себе: о пути в Сирию из Тира, о ярости Манто, о ее замужестве, о том, как она продала их в Ликию, о смерти своего господина, о полученном наследстве, о возвращении на Родос. Затем они берут Габрокома за руки, ведут в дом, где они жили, отдают все свои богатства, заботятся и ухаживают за ним, уговаривают не терять надежды. Но для Габрокома не было ничего дороже Антии, и он безутешно плакал по ней.

11. И вот он оставался на Родосе у своих рабов, раздумывая, что ему делать дальше.

А Гиппотой решил сам отвезти Антию из Италии на родину и возвратить родителям, рассчитывая хоть что-нйбудь услышать там о Габрокоме. Погрузив все свое имущество на большой эфесский корабль, он взошел на него вместе с Антией и, благополучно закончив плавание, через несколько дней прибыл ночью на Родос. Он останавливается недалеко от гавани у одной старушки (звали ее Алфея), отводит Антию в комнату хозяйки, а сам спокойно засыпает. На следующее утро они хотели продолжать путь, но было большое торжество: родосцы всенародно справляли праздник в честь Гелиоса—было пышное шествие, жертвоприношение, улицы полны ликующих горожан.

Левкон и Рода тоже присоединились к толпе, хотя и не стремились принять участие в общем торжестве, а искали случая узнать что-нибудь об Антии.

Гиппотой отправляется в храм и берет с собой Антию. Девушка, взглянув на оружие, которое она вместе с Габрокомом посвятила Гелиосу, вспомнила обо всем происшедшем и воззвала к богу: "О ты, Гелиос, всех призревающий, только мною, злосчастной, пренебрегающий! Некогда, в блаженные дни, я посетила этот храм, и возносила к тебе молитвы, и жертвовала жертвы вместе с супругом, и слыла счастливой. А теперь я из свободной женщины превратилась в рабыню, сменила на плен желанный брак и сирой должна вернуться в Эфес и прийти в родительский дом без моего Габрокома". Так она говорит, горько плачет и просит Гиппотоя позволить ей срезать с головы локон, посвятить его Гелиосу и сотворить молитвы за Габрокома. Гиппотой соглашается на ее просьбу. И вот Антия, отрезав большую прядь волос и дождавшись часа, когда в храме никого не было, приносит ее в дар, написав такие слова:

"В честь супруга Габрокома Антия посвятила Гелиосу свои волосы".

После этого она произносит молитвы и уходит вместе с Гиппотоем.

12. Между тем Левкон и Рода, присоединившись к торжественному шествию, входят в храм. Здесь они замечают новое приношение, читают имена своих господ, целуют волосы Антии и громко плачут; словно видят ее самое. Потом они снова бродят по городу в надежде где-нибудь отыскать Антию (ведь родосцы помнили молодых людей по прошлому их приезду).

В этот день поиски Левкона и Роды не увенчались

успехом; они вернулись домой и рассказали Габрокому обо всем, что видели в храме. Юноша, потрясенный неожиданной вестью, воспрянул духом, надеясь, что найдет, наконец, свою супругу.

На следующий день Антия опять приходит вместе с Гиппотоем в храм Гелиоса (море не влагоприятство- вало их отплытию) и склоняется над стелой со слезами и вздохами. Тут появляются Левкон и Рода (Габроком оставался дома, снова во власти своей печали). Они видят девушку и не узнают ее, но, приглядевшись к ее влюбленному лицу, слезам, принесенной в дар пряди волос, именам, начертанным на стеле, догадываются, что это Антия, и, упав к ее ногам, долго лежат безмолвно. А она была в удивлении, не понимая, что это за люди и почему они лежат у ее ног: Антия ведь давно потеряла надежду когда-нибудь свидеться с Левконом и Родой. Те же, придя в себя, воскликнули: "Госпожа наша Антия! Мы твои рабы, Левкон и Рода, которые разделяли с тобой скитания на чужбине и плен. Какая судьба привела тебя сюда? Но радуйся, госпожа, Габроком жив и находится здесь, постоянно проливая по тебе слезы". Девушка была поражена этими словами. Постепенно овладев собой, она узнает Левкона и Роду, заключает их в объятия, целует и, наконец, слышит правду о Габрокоме.

13. Тем временем народ, при вести что Антия и Габроком отыскались, стекается к храму. В толпе был и Гиппотой, Левкон и Рода узнали его без труда, а он догадался, кто они такие. Все были счастливы, и только одного не хватало: Габрокому еще ничего не было известно. И вот Левкон и его спутники поспешили домой.

А Габроком уже успел услышать от кого-то счастливую весть и бросился бежать как безумный через весь город с криком: "Антия!" Он встречает подругу у храма Исиды. За ним следом—целая толпа родосцев.

Габроком и Антия узнали друг друга с первого взгляда, ибо к этому стремились их души, и, обнявшись, они упали на землю. Они были охвачены одновременно болью, радостью, печалью, опасениями, воспоминаниями о былом, страхом перед грядущим. А народ славословил и ликовал, призывая великую богиню Исиду. "Снова, — восклицали родосцы, — мы видим прекрасных Антию и Габрокома".

Молодые люди, очнувшись и поднявшись с земли, вошли в храм. "Тебе,—говорили они,—о великая богиня, мы приносим благодарность за наше соединение; с твоей помощью, благая Исида, мы обрели друг друга". Сказав так, они преклонили колена и припали к жертвеннику. После этого все отправляются в дом Левкона, куда перебрался и Гиппотой со своим имуществом; вскоре все были готовы отплыть в Эфес.

После жертвоприношений за трапезой начались длинные и удивительные рассказы: каждый вспоминал, что он претерпел и что совершил. Пир затянулся, ведь долгая разлука предшествовала встрече. Ночью гости расположились, как им было угодно: Левкон возлег с Родой, Гиппотой с красавцем Клисфеном, тем самым сицилийским отроком, который сопровождал его в Италию, Антия же разделила ложе с Габрокомом.

14. Когда все уснули и в доме воцарился глубокий покой, Антия обняла Габрокома и в слезах ему сказала: "Супруг и повелитель! Прежде чем обрести тебя, я долго скиталась по морям и землям, избегла разбойников оскорблений, пиратов злоумышлений, сводников покушений, спаслась от оков и темницы, от костров, ядовитых зелий и могилы. Но я возвращаюсь к тебе, владыка моей души, Габроком, такой же, какой впервые рассталась с тобой в Тире. Никто не осквернил моей чистоты: ни Мирид в Сирии, ни Перилай в Ки- ликии, ни в Египте Псаммид или Полиид, ни Анхиал в Эфиопии, ни сводник в Таренте. Я оставалась целомудренна, измышляя хитрость за хитростью. Ответь, милый, сохранил ли и ты верность, или предпочел мне другую? Может быть, тебя заставили забыть меня и наши клятвы?" Так она говорила и непрестанно целовала супруга. И Габроком ей отвечает: "Клянусь тебе этой желанной и после стольких мук обретенной встречею, что ни одна—ни дева, ни жена—не пленила моих глаз, и ты получаешь своего Габрокома таким же, каким оставила его в тирийском узилище".

15. Так они всю ночь уверяли друг друга, что соблюли клятвы, и обд верили, ибо желали верить. А наутро Антия, Габроком, Левкон и Рода погрузили на корабль свое имущество и отплыли, напутствуемые добрыми пожеланиями родосцев. Вместе с ними отправился и Гиппотой, захватив с собою все богатства и юношу Клисфена. Вскоре они благополучно достигли Эфеса.

Весь город уже знал об их счастливом спасении. Едва сойдя с корабля, Антия и Габроком направились в храм Артемиды. Там они долгой молитвой возблагодарили богиню, принесли жертвы и посвящения и среди прочего—надпись, рассказывающую обо всем, что они претерпели и совершили на чужбине. Только после этого молодые люди вернулись в город, воздвигли достойные гробницы своим родителям (те давно умерли от старости и горя) и зажили друг с другом счастливо.

Левкон и Рода разделяли с ними все радости.

Гиппотой тоже решил навсегда остаться в Эфесе. Он. поставил на Лесбосе большой памятник Гиперанту, усыновил Клисфена и поселился в Эфесе вместе с Габ- рокомом и Антией.

Конец повести Ксенофонта Эфесского о Габрокоме и Антии.

ПРИМЕЧАНИЯ

Стр. 17. В Эфесе ...—Эфес—крупнейший греческий город на западном побережье Малой Азии.

Обычными упражнениями.—Ионические греки в равной мере обращали внимание на физическое и духовное воспитание; перечисленные занятия Габрокома рассматривались как необходимые для свободного гражданина его возраста.

Даже самого Эрота... —Эрот.— бог любви. В романе он рисуется мощным, почти грозным божеством, владыкой всего живого.

Стр. 18. Любовных пагуб... — В послеклассический период Эроту нередко приписывались свойства и черты его матери, богини Афродиты. Последняя владела искусством при помощи различных средств (волшебного пояса, стрел и т. д.) внушать и гасить любовь; она была также богиней любовных приворотов. Под любовными пагубами подразумеваются эти средства любовного колдовства.

Праздник Артемиды Эфесской.—Артемида Эфесская, первоначально азиатская бопшя природы, отождествленная впоследствии с греческой богиней Артемидой. Город Эфес был центром ег культа.

В семи стадиях,—Стадий—мера длины, равная примерно одном пятой километра.

Стр. 18. Эфесские девушка и эфебы.—Эфеб—юноша восемнадцати лет, достигший гражданского совершеннолетия, то есть права жениться, являться в суд и т. д. Обычно—синоним понятия "молодой человек".

А юношам—невест— Греческие девушки вели гаремный образ жизни и редко покидали свои дома.

Тело ее цвело...—Непередаваемая игра слов; имя "Антия" связано с греческим глаголом "цвести". Авторы романов любили подобным образом обыгрывать имена своих героев.

Собака бегут.—Антия выступает в костюме Артемиды

Стр. 19. Прекрасного бога—то есть Эрота.

Стр. 20. Если ты. сам не пожелаешь. — Вероятно, отзвук стоического учения о свободном подчинении человека обстоятельствам.

Я же под строгим надзором.—Положение женщины в Греции было близко к положению женщины на Востоке. Она была строго охраняемой затворницей, почти не общавшейся с внешним миром и обитавшей в особой женской половине дома, куда посторонним мужчинам был закрыт доступ.

Стр. 21. Храм Колофонского Аполлона.-- Имеется в виду одно из крупнейших в Малой Азии прорицалищ Аполлона; храм находился вблизи города Колофона (северо-западнее Эфеса), в Кларе.

Мужей, промышляющих морем—то есть пиратов.

Богине священной Исиде.— Исида — египетская богиня животворящих сил природы. В эпоху создания романа в связи со слиянием греко-восточных культов и религий культ Исиды, претерпев значительные изменения, слился с культом Артемиды. В романе обе богини представлены главным образом как богини-покровительницы чистоты и девственности, и поэтому судьба Антии из рук Артемиды передается в руки Исиды.

Стр. 22. Гименей — свадебная песнь.

Эроты Афродите прислуживают.— Позднейшая литературная традиция наряду с богом любви. Эротом, создала множество маленьких шаловливых существ—эротов, прислуживающих богине любви Афродите. Воробей—священная птица Афродиты.

Стр. 23. Оросим слезами венки.—Венки—необходимая принадлежность греческого быта; ими украшали голову во время религиозных церемоний, общественных и семейных праздников, во время Пира.

Стр. 24. Творя возлияние. — Возлияние — одна из многочисленных форм бескровного жертвоприношения. В случаях возлияния за удачу того или иного предприятия обычно пользовались несмешанным вином.

Стр. 25. Самоса, священного острова Геры. — Самос, большой остров в Эгейском море вблизи берегов Лидии, был одним из главных центров культа Геры.

Богом, подарившим нас...—то есть Эротом.

Миновав Кос и Книд...—Кос—остров в Эгейском море у побережья Карии (юго-западная часть Малой Азии); Книд — город в Карии; Родос—большой остров в Эгейском море.

Стр. 26. Храм Гелиоса.— На Родосе находился известный храм бога солнца, Гелиоса, которому был посвящен остров.

Оставили надпись.— У греков было принято, в благодарность или в виде молитвенных даров, делать различные приношения богам. Такими дарами могли быть оружие, треножники, ткани, статуэтки и т. д., во множестве скапливавшиеся в храмах; дар обычно снабжался посвятительной надписью.

В море, называемое Египетским.— Египетское море—юго-восточная часть Средиземного моря, омывающая северное побережье Африки.

Триера—судно с тремя ярусами скамей для гребцов.

Стр.31. Здешние варвары. — Греки называли варварами все иноязычные народы, то есть всех негреков, не обязательно вкладывая в это слово оттенок уничижения.

Стр. 32. Но душа моя осталась свободной.. — Единственное место в романе, где стоические принципы принимаются положительно и всерьез,— потому, вероятно, что мысль о возможности при любых условиях- сохранить внутреннюю свободу — в такой же мере достояние стоической этики, как и ходячей житейской философии.

Стр. 33. Таблички.— В частной переписке греки пользовались грамматидием, то есть соединенными шарниром деревянными навощенными табличками, на которых писали острой палочкой; затем таблички складывались, перевязывались шнурком и запечатывались восковой печатью.

Злоумышлял он и против тебя.— Манто имеет в виду, что любовь раба к дочери своего хозяина является посягательством на то. чтобы нарушить границы, отделяющие свободного от раба.

Стр. 35. Охраняющими нас богами. — Имеются в виду духи- покровители человека, сопутствующие ему со дня его появления на свет.

Становится человеком. — В отличие от вещих снов в других греческих романах этот сон сбывается лишь частично: Габроком находит Антию, которая, очевидно, подразумевается под кобылицей, но уже не застает в живых отца. Вероятно, это результат сокращения романа.

Стр. 37. Киликийских купцов.— Киликия — приморская область в юго-восточной части Малой Азии.

Стр. 38. Иранарх— выборная полицейская должность в восточных провинциях Римской империи.

Стр. 39. В Каппадокию и Понт. —Каппадокия—восточная часть Малой Азии; Понт—северо-восточная часть Малой Азии.

Стр. 37. Родом я из Перинта.— Перинт — город на западном берегу Мраморного моря.

В гимнасии. — Гимнасий — место для гимнастических упражнений.

Стр. 41. Не стал завидовать.— По представлениям древних греков, божество не терпело слишком большого благополучия человека и в таких случаях, испытывая к нему зависть, обрушивало на него несчастия.

Из Византия,— Византий—город на берегу Босфора, впоследствии Константинополь.

Стр. 42. Лесбос — остров в Эгейском море у беретов Малой Азии.

Великая Фригия и Памфилия—области Малой Азии.

Стр. 43. Хоть несколько человек,— Передвижение по дорогам восточных провинций Римской империи было небезопасным: повсюду бродили шайки разбойников.

Стр. 45. Не споря,—Со времени Гиппократа врачи давали клятву отвечать отказом в тех случаях, когда у них будут просить яд.

Двадцать мин... — Мина — греческая монета; двадцать мин — большая сумма денег.

Факелы.— При свете факелов невесту провожали к дому жениха.

Возлежал на пиру. — Согласно древнему греческому обычаю, невеста не должна была присутствовать на брачном пиру.

Стр. 46. Закрыл Антию в гробнице.— Ксенофонт точно описывает греческий похоронный обряд: вынос происходил рано утром; покойника одевали в лучшие одежды и украшали драгоценностями, клали на погребальное ложе и хоронили в могиле или склепе. После похорон приносились заупокойные жертвы.

Стр. 47. Ему ничего не удалось узнать,— Здесь очевидная сюжетная неувязка: в 3-й главе, где в последний раз упоминались приключения Габрокома, сообщалось, что он вместе с Гиппотосм решил возвратиться из Каппадокии в Киликию, чтобы там искать Антию. Между тем глава 9-я рисует события, имевшие место вблизи города Тарса. Представляется поэтому несомненным, что части романа, повествовавшие о том, как Гиппотой снова сделался главой разбойничьей шайки и вместе с Габрокомом добрался из Ма- заки до Тарса, выпали при сокращении.

Стр. 49. Похитивших тело Антии.— Решение Габрокома искать похищенное из Тарса тело Антии в Египте абсурдно. Вероятно, в первой редакции романа отъезд в Александрию был чем-то мотивирован, может быть, даже оракулом, который определенно говорил о встрече супругов в Египте.

До срока остается еще год. — Служители и последователи культа Исиды должны были соблюдать половое воздержание, сроки которого были различны.

Паралий—местность на восточной границе Египта.

Египетские пастухи.—Буколы, или египетские пастухи,— беднейшая часть местного населения, которая в римское время вела упорную борьбу против своих угнетателей.

Пелусий—торол Нижнего Египта.

Стр. 50. Агора—рыночная площадь, центр общественной жизни греческого города.

Префект Египта—римский наместник в Египте.

Стр. 51. Лаодикия— крупный сирийский город к юго-западу от Антнохии.

Гермополь — город на западном берегу Нила. Схедия — местность вблизи канала, соединявшего один из рукавов Нила с Александрией. Мемфис — город в Среднем Египте; в римское время был знаменит культом богини Исиды. Мендес, Леонтополь — города в дельте Нила. Копт — город Верхнего Египта (Ксенофонт ошибочно помещает его у границ Эфиопии). Маршрут Гиппотоя, с точки зрения географической, невероятен.

Стр. 52. Распятие на кресте — обычный для греко-римского мира вид казни, по большей части применявшийся к рабам.

О Гелиос... — Египетский бог солнца Ра, по представлению египтян, создатель земли, живых существ, растений и покровитель (владыка) Египта, назван здесь именем греческого бога солнца Гелиоса.

Стр. 57. В самую ночь свадьбы. — В сцене бегства Эгиалея и Телксинои сохранились следы древнего спартанского брачного обряда, состоявшего в том, что жених похищал невесту, переодевал ее в мужское платье и остригал ей волосы. Рассказ Ксенофонта, вероятно, надо понимать так: в ночь, когда Андрокл должен был похитить свою невесту, Эгиалей предупредил его в этом. Автору, очевидно заимствовавшему свой рассказ об Эгиалее из какого-нибудь более древнего источника, его детали были неясны, и Ксенофонт пытается осмыслить их по-своему — как необходимую для бегства маскировку.

Стр. 57. Аргос—город в восточной части Пелопоннеса.

Приговорили к смерти.— За подобное преступление закон карал смертью еще в III веке н. э.

Стр. 59. Укрылась в храме. — Преследуемые искали защиты у алтаря, так как это обеспечивало им неприкосновенность.

Стр. 60. Апис — египетское божество; его чтили в образе жилого быка, который содержался в знаменитом храме в городе Мемфисе.

Дети.— Египтяне считали, что детям свойственен дар пророчества. Выкрики детей, игравших перед храмами богов, считались вещими. Известно, что толпы мальчиков резвились и бегали вокруг священного быка Аписа, распевая ему хвалы до тех пор, пока не приходили в пророческий экстаз.

Стр. 61. Обрезает Антии косу.— Обрезать женщине косу, по понятиям грека, значило опозорить ее, поставить на одну доску с гетерой.

Перед домой ' сводника.—Женщины, попадавшие во власть сводника, стояли перед публичным домом на виду у прохожих, как товар на витрине.

Тавромений — город на восточном берегу Сицилии, ныне Таоршиз.

Стр. 62. Уже были посланы,— О поисках, предпринятых родителями Габрокома и Антии, нам, вероятно вследствие сокращения романа, ничего не известно.

Лишили себя жизни.— Сообщение это находится в противоречии с тем, что рассказывается о судьбе родителей Антии и Габрокома в финале романа; это связано, повидимому, с работой второго автора, сокращавшего текст.

Болезнь, которая называется священной — эпилепсия.

Стр. 63. Обол— мелкая денежная единица.

В Нукерии.— Нукерия — городе Южной Кампании (Италия), ныне Ночера леи Паганн.

Стр. 66. Возлияния. — Возлияние смеси из воды, молока и меда—обычный обряд культа мертвых.

Почтил молитвой богиню.— Имеется в виду богиня Афродита, важнейшим центром культа которой был остров Кипр.

Воздвигни гробницу своей Антии. — Имеется в виду так называемый кенотаф (буквально .пустая могила"), то есть надгробный памятник, ставившийся в тех случаях, когда труп по каким-нибудь причинам нельзя было обнаружить.

Стр. 66. Стела—монумент с посвятительной надписью.

Стр. 68. Справляли праздник в честь Гелиоса.— Праздник в честь Гелиоса, бога-покровителя Родоса, справлялся на острове раз в четыре года.

Посвятить его Гелиосу.—Приношение волос в дар божеству— обычная форма посвятительной жертвы.

Table of Contents

КСЕНОФОНТ ЭФЕССКИЙ ПОВЕСТЬ О ГАБРОКОМЕ И АНТИИ