Annotation

В книгу вошел детективный роман болгарского писателя Атанаса Мандаджиева.

- Атанас Мандаджиев

- ГЛАВА ПЕРВАЯ

- ГЛАВА ВТОРАЯ

- ГЛАВА ТРЕТЬЯ

- ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

- ГЛАВА ПЯТАЯ

- ГЛАВА ШЕСТАЯ

- ГЛАВА СЕДЬМАЯ

- ГЛАВА ВОСЬМАЯ

- ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

Атанас Мандаджиев

Волчий капкан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я прикрыл телефонную трубку, но у генерала был чертовски острый слух.

– Ты что смеешься?

– Извините.

– Случайного человека я не пошлю. Им вся Болгария гордится.

– Ясно, ясно. Я подумаю.

– Да что тут думать-то. Бери да и все…

– Это что, приказ? – спросил я сухо.

Генерал тяжело вздохнул:

– Он же будет вкалывать, пойми! Сколько раз тебе повторять!

Я опять прикрыл трубку. За какую-то минуту он трижды употребил это слово, произнося его с особенной интонацией, как бы подчеркивая и любуясь. Генерал был из тех, кто, выучившись играть в бридж в довольно преклонном возрасте, с такой страстью отдался игре, что за несколько месяцев наверстал упущенное. Точно так же относился он и к жаргонным словечкам.

– Лично я не вижу в этом ничего смешною, – продолжал неуверенно генерал. – Парень серьезный, без пяти минут юрист, заочник. С каких пор мечтает… Ладно, думай, что хочешь, можешь считать, что это просто эксперимент. И потом, если дело не пойдет, отчислишь его, да и дело с концом. Мы же не синекуру ему предлагаем…

– Вот-вот, так и председатель клуба говорил, но только сначала.

– Что ты имеешь в виду?

– Так, ничего особенного… Только когда был подписан приказ о его назначении, совершенно другая песня началась: а как же – тренировки, сборы, турне, в клубе и глаз не кажет. Перевели бы вы его на другую работу, а? У нас… нет, честно говоря, не могу я ему обеспечит?" достаточно свободного времени.

– Можешь, можешь. Ты все можешь, но не хочешь… Извини, конечно, но, насколько мне помнится, именно ты на собрании актива спортклуба рассказывал об этом, как его, гимнасте, что ли, который в отряде гонял вас каждое утро на физзарядку. Запамятовал, как его звали?

– Дьяволенок?

– Дьяволенок или Чертенок?

– Не важно. Дьяволенок.

– Ты себе представить не можешь, как на меня подействовал твой рассказ. Закрою глаза и вижу: идет на руках по тонкой жерди над пропастью, а тело вытянуто в струнку. Какой прекрасный конец! Смертельно ранен, но и в последний миг о красоте не забывает… похоже на соскок с брусьев… так ведь было, да? Описал плавную дугу и навсегда исчез в бездне. Меня до сих пор мороз по коже подирает… А публика рукоплещет. Красота она на то и красота, чтобы до всех доходила – даже до самых отъявленных мерзавцев.

– После Девятого сентября показания жандармов по этому пункту почти не различались. Оваций, конечно, не было, но что касается остального… Ему на руках ходить было раз плюнуть, я даже думаю, что удобнее.

– По тонкой жерди над пропастью?

– Вот именно.

– Да, полковник, пронял ты меня своим рассказом. Тогда-то я не успел тебя похвалить, ты уж извини.

– Спасибо.

Генерал выжидал, но я – ни слова. Он коснулся самого дорогого, самого святого ради какого-то борца, выкормыша разных ведомств и организаций. И поставил себя на одну доску с теми, кто по каждому поводу спекулирует воспоминаниями о прошлом. Стоит ли того баловень людей с пустыми амбициями, спортсмен, окруженный заботой и комфортом, который получил офицерское звание, не тянув солдатской лямки? А ведь Дьяволенок, несмотря на его яркий спортивный талант, ходил в латаных штанах и не раз голодал. Подумаешь, борец! Чемпион Европы в своей категории! Да если бы Дьяволенок остался в живых, я уверен, он стал бы чемпионом мира. Японцев, русских – всех бы за пояс заткнул. Когда он начинал крутиться на перекладине, у всего зала дух захватывало, гимназистки в обморок падали со страху – казалось, еще чуть-чуть – и он сорвется, сверяет шею, А он птицей взлетал в воздух, но, сделав два идеальных сальто с вытянутыми в струнку ногами, уверенно приземлялся, и на его лукавом лице расцветала широкая улыбка. И все сам – без тренеров, без наставников. Нет, товарищ генерал, неправильный путь вы выбрали, так у вас ничего не получится!

– Я. рад, что вы любите гимнастику.

– И это все, что ты намерен мне сказать? – спросил генерал, уже едва сдерживая раздражение.

– Я вас не совсем понимаю.

– Ах, не понимаешь… Прекрасно ты все понимаешь… Ладно, поступай, как знаешь. Завтра я тебе пришлю кое-какие материалы. Думал обойтись без этого люди всякие бывают, некоторые того и гляди истолкуют все превратно, ну да будем надеяться, что ты не из них. Узнаешь одну странную историю, в которой главный герой как раз тот, кого я тебе рекомендую. Ничего не поделаешь, это мой последний козырь! – язвительно рассмеялся генерал, а я в этот момент подумал, что едва ли мне доведется снова сесть с ним за карты: он меня просто больше не пригласит. Тем лучше, решил я, – не люблю играть с новичками.

Когда после долгого разговора наконец-то вешаешь трубку, комната вдруг становится гулкой, будто пустая, причем в зависимости от настроения кажется большей или меньшей, чем в действительности. В каком же настроении был я? Уже поздно, но спать не хотелось. Я подошел к окну. Над сквериком стелился белый туман, на фоне лунного неба вырисовывался причудливый геометрический силуэт церкви. Снег уже стаял, только кое-где высоко в горах, по ложбинам и оврагам, как мертвые белые языки, лежали его остатки. Как раз в такую погоду мы шли вместе с Дьяволенком и я советовал ему оставить людей в покое, отложить свои штучки до лучших времен, когда мы раздобудем хлеба и свяжемся с нашими. По тропинке едва волочили ноги шестеро чуть ли не до глаз заросших мужчин – остатки нашего разбитого отряда. Голодные и невыспавшиеся, они сгибались под тяжестью оружия, к которому у нас уже не было боеприпасов. «Нет, ты не прав!» – возражал Дьяволенок, подталкивая меня локтем. (Даже в самые трудные моменты он не переставал постоянно нас задирать: то вдруг ущипнет, проходя мимо, то ножку подставит, тут же подхватывая своими сильными руками, то ляпнет ни к селу, ни к городу что-нибудь вроде – «Как ты считаешь, идет мне цилиндр?» – и при этом вертит головой, потом снимает воображаемый цилиндр и отвешивает этакий глубокий поклон, широко расставляя в стороны руки). «Нет-нет, вовсе не прав! – не соглашался он. – Как же иначе сохранить бодрость духа? Ты только попробуй, а потом говори. И согреешься, чертяка, посмотри на меня!» Дьяволенок вдруг сделал стойку на руках да так и зашлепал прямо по грязи. Сзади раздалось неодобрительное ворчанье: шути, шути, да не забывайся! Утром он заставил нас делать гимнастику, ссылаясь на режим, установленный в партизанском лагере. Ночь мы провели в какой-то лощине, проснулись промерзшие до костей; отчаянье наше росло, ведь еще вчера у нас было хоть по куску хлеба, да и одежда пока оставалась сухой. «Стройсь! Начи-и-най! Раз, два! Раз, два! Махатма Ганди целых сорок дней голодал, и знаете, что его спасло? Гимнастика! В случае неподчинения буду вынужден доложить командиру…» Командир наш погиб в бою, его властный, но спокойный голос еще звучал у нас в ушах, а тут такая болтовня… «Слушай, Дьяволенок, это уж чересчур, не забывайся!» Мои уговоры, однако, не действовали, так что на четвертый день скитаний по незнакомому лесу, когда наше отчаяние переросло в полное безразличие, когда нас охватила полная духовная и физическая апатия, он сумел заставить нас делать физзарядку – это была пародия на то, что каждое утро происходило в лагере, но все же это была физзарядка!

Затерянные среди хаотически громоздящихся скал, под лучами скупого весеннего солнца, под шум мутных и бурных горных потоков восемь обросших почти до глаз мужиков делали утреннюю гимнастику. Три-и-и, четыре… Все дружнее взлетали вверх руки, щелкали затекшие суставы, исчезали последние следы озноба, и вот уже на лбах заблестели капельки пота. "Ну, спасибо, Дьяволенок, ну, будь здоров, братишка!.."

Вечером в долине мы увидели какие-то огоньки. Дьяволенок заявил, что это якобы село Дядово, такое у него предчувствие. "Ну и что с того, что Дядово?'' – огрызнулся один из наших. "Л ничего, я просто спущусь туда, попытаюсь установить связь и раздобуду хлеба". Так он сказал и, посвистывая, скатился по склону. Могли ли мы тогда знать, что видим его в последний раз?

В ту ночь он не вернулся, не вернулся и когда наступил день. Напрасно мы ждали его и следующей ночью… Чего нам только в головы не приходило, самое страшное мерещилось – вот когда мы поняли, как любим его, как он нам нужен, кого мы потеряли…

Подробности его гибели нам стали известны уже после Девятого сентября, и то не сразу. В село Дьяволенок пробрался никем незамеченный, а партизанский нюх подсказал ему, в какую дверь постучаться. Он не ошибся: те люди дали ему хлеба, сала и крупы, переодели во все сухое и показали дорогу на Дядово. С тяжелым мешком за плечами он пересек поляну и направился к ближней рощице, расположенной у самого подножья гор. Дьяволенок нарочно пошел другой дорогой, хотел запутать возможных преследователей. И вдруг ночная тишина взорвалась стрельбой и криками. Залаяли собаки, село проснулось. Ему осталось совсем чуть-чуть до гребня горы, но жандармы шли по пятам. Тогда Дьяволенок спрятал мешок с провизией под выкорчеванным пнем и стал карабкаться еще быстрее. Но вот беда – на пути у него оказалась бездонная пропасть. Куда же теперь? Он заметался и вдруг заметил что-то вроде мостика – тонкое голое деревце, сломанное бурей, верхушка которого опиралась на другой край пропасти. Недолго думая, он решил перебраться по нему на другую сторону. Идти? Нет, слишком опасно, трудно сохранить равновесие. Присев на корточки, он схватился за скользкий ствол и повис над пропастью. Так еще неудобнее. Тогда он подтянулся, выбросил тело вверх и медленно выпрямился на руках. Для такого гимнаста, как он, это не так уж трудно. А чтобы от высоты не кружилась голова, он закрыл глаза и стал двигаться вслепую.

Жандармы застали его в позе, которая в гимнастике считается одной из самых красивых, – ноги вместе, тело вытянуто свечкой. Большинство из них были мужики простые – глядят и глазам своим не верят. Что это такое – человек или привидение? Их охватил почти мистический ужас, куда уж тут рассуждать, а остервенение сменилось необычной для их братии расслабленностью. Наверное, немало прошло времени, прежде чем кто-то из них каким-то обмякшим голосом позвал:

– Эй, парень, давай назад!

Диалог вышел довольно интересный. Дьяволенок не был бы Дьяволенком, коли б и в этом ужасном положении не попытался блеснуть остроумием.

– Слышь, парень, давай сюда! Не бойся, ничего тебе не будет!

– Да уж лучше вы ко мне. Места всем хватит.

– Чего резину тянешь? Особого приглашения ждешь?

– Не могу спуститься, боюсь.

– Ага, теперь боишься, да? Ты эти штучки брось. Слезай!

– Ну и манеры! Когда человеку кто-то нужен, он сам к нему идет, а не наоборот.

– Может, его пулей угостить? Эй, ты, оглох, что ли? Давай сюда!

– Ну вот, опять за свое. И потом я же вас не знаю, а мама меня учила с незнакомыми не разговаривать. Миль пардон!

И Дьяволенок, стоя на руках, опять тронулся по дереву; до края пропасти ему оставалось каких-то несколько метров.

– А ну, стой, доиграешься! Да как у него только руки не отнимутся?!

– Тетки моей парнишка… тоже такие номера проделывает… Вернись, тебе говорят. Убьешься!

– Не могу, боюсь… Вы мне лучше завтра свои визитные карточки пришлите.

– Ты смотри, как бы мы тебя самого в рай не отправили!

– Весьма кстати. Хоть одно доброе дело за вами будет. Заранее благодарствуем…

Жандармы приумолкли, наступило замешательство – появился их начальник. Уж этот никому спуску не даст, его по кривой не объедешь! К тому же он сразу узнал Дьяволенка, да и обстановку сумел оценить – отвлекая их разговорами, партизан мог ускользнуть прямо из-под носа.

– Это что за комедия, чего рты раззявили?!… Эй, хватит выпендриваться, давай быстро назад. Считаю до трех! – Голос его звучал резко, словно удары хлыста. – Стой, стой! Ни с места, стрелять буду…

Прогремел выстрел, беглец почувствовал, как что-то обожгло его в паху и на секунду потерял равновесие. Собрав последние силы, он снова в струнку вытянул раненое тело, а потом медленно и грациозно, словно соскакивая с брусьев, полетел в пропасть.

В долине еще не стихло эхо выстрелов, когда Дьяволенок нырнул в серебристый туман, вниз, в волны горной речушки, которая в предсмертном забытье представлялась ему огромным, ласковым сине-зеленым морем.

Я встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Над церковкой плыли облака. Понял ли он, что умирает? Не верю, не хочу верить! Он был сама жизнь, он и сегодня здесь, рядом со мной. Он – моя бодрость, моя улыбка, ему я обязан тем, что научился доставлять себе маленькие радости и спокойно относиться к неприятностям. Он стал частью моего "я", а я даже не отдавал себе в том отчета, не сознавал, не понимал, чем я ему обязан… Обязан? Да, генерал мог рассчитывать не только на свой последний козырь. Завтра он обещал прислать мне какие-то материалы, скорее всего дифирамбы своему протеже, борцу, чемпиону Европы. Что ж, я их прочту внимательно, попытаюсь вникнуть в их суть, чтобы представить себе человека, с которым мне, может быть, придется работать. Однако сейчас для меня важнее предпоследний, именно предпоследний козырь генерала, он поможет довести эту игру до конца, хотя дело идет трудно и я абсолютно себе не представляю, как можно сравнивать этих двух спортсменов – живого и мертвого.

Да, сильный козырь припас генерал, заставил меня вспомнить о Дьяволенке, о друге, товарище, о ярком самобытном таланте, который мог бы стократ умножить спортивную славу Болгарии. Он исподволь заставил меня осознать свой долг к погибшему, к тому, что было ему особенно дорого, а следовательно, осознать и долг ко всем тем, чьим призванием стал профессиональный спорт.

Мой кабинет, казавшийся таким тесным в первые минуты после телефонного разговора, вдруг стал увеличиваться в размере, превращаясь в давно забытый школьный гимнастический зал, где мы выступали перед городской публикой. И тут я впервые за много лет, как живого, увидел Дьяволенка рядом с собой, услышал его шепот: слушай, какой я придумал номер, отцы города, эти немецкие прихвостни, взбесятся от злости.

Да, сильный козырь приберег генерал. И вот я стою здесь у окна, наверное, остался один во всем зданий. Стою и не ухожу, хотя жена заждалась, не гасит света и не ложится, она всегда думает, что со мной что-то случилось. Когда я вернусь, с порога начнет расспрашивать и не поверит, что я ничего особенного не делал. Ей вечно мерещатся темные закоулки, где прячутся вооруженные до зубов враги. Сглупил я в позапрошлом году в Венеции, не надо было водить ее на тот фильм про Джеймса Бонда. Хотя сегодня, к великой своей радости, я, пожалуй, смогу ее чуть-чуть успокоить, сообщив, что скоро у меня появится телохранитель. "Да, да, я не шучу, сам генерал печется о моей драгоценной шкуре. А знала бы ты, что за человека мне подобрали, совсем бы от сердца отлегло. Чемпион Европы по вольной борьбе! Силища, мускулы, а уж приемов знает – миллион. Сделаю его своей тенью, на что еще может сгодиться борец?"… Нет, Дьяволенок, твоей памяти я не изменю! До сих пор случалось, но теперь все – обещаю! Ради тебя я соглашусь взять этого борца. Рядом со мной он будет расти, и в скором времени к его титулу прибавятся еще два – олимпийский чемпион и чемпион мира. Его имя прогремит на всех языках. Я постараюсь по мере сил напутствовать подчиненного, он всегда будет ощущать мое плечо, я научу его быть расчетливым и хладнокровным, помогу обуздать юношескую порывистость, которая скорее вредит, чем помогает в борьбе. Одним словом, возьму на себя роль тренера-психолога, никакого времени не пожалею, лишь бы знать, что он совершенствует, шлифует свое мастерство. Разведчика я из него не сделаю – это ясно, да и генерал с меня этого и не требует, несмотря на убедительное "…он же вкалывать будет, пойми!" Зато у него будут все условия для правильного спортивного развития, это я гарантирую. Может, так я оплачу хотя бы часть своего долга Дьяволенку, искуплю старые и новые прегрешения против тог о, чему он был предан всей душой.

На следующий день рано утром генерал (серьезный человек!) прислал мне с нарочным личное дело борца и записку, в которой просил позвонить сразу же по прочтении материала. Я, однако, не торопился: мне надоело просматривать личные дела, бог знает кем составленные; к тому же, обычно изучаются личные дела сомнительных типов. Я же, в конце концов, уже решил, что беру его.

На работе меня закружила обычная карусель, и личное дело борца пролежало на моем письменном столе нетронутым до вечера, когда зазвонил телефон и в трубке послышался голос генерала.

– Ну что, прочел? – спросил он меня без предисловий.

– Да как сказать… да, то есть нет… очень интересно.

– А я что говорил! Я тебе кого попало не пошлю.

– Да, да, говорили. Спасибо, – промямлил я смущенно и, затаив дух, ждал других вопросов. Зачем мне только понадобилось врать? Сказал бы: нет, пока не прочитал, и дело с концом. Причины можно выдумать какие угодно – мол, целый день пришлось провести в Министерстве иностранных дел, хлопотал об известном вам деле, вот время и пролетело, потом пришлось еще в Министерство обороны заскочить, словом, я вам завтра сам позвоню.

– Ну, убедился, что котелок у него варит? – продолжал генерал, скорее всего улыбаясь до ушей. – Хотя в эту, как ее… он втюрился крепко.

– Да, по всему видно.

– Чего ты там бормочешь? – повысил голос генерал – Догадываюсь, что ты подумал. Что вся эта история от начала до конца придумана. Сперва и я так думал. Уж очень похоже на дешевый детектив.

– Трудно найти более дешевого автора, чем сама жизнь, – изрек я осторожно, надеясь еще что-нибудь вытянуть из генерала.

– Верно, – согласился он. – Тут ты абсолютно прав, сколько раз приходилось сталкиваться… и все же… Ну да ладно, замнем для ясности. Что-то мне подсказывает: этот человек будет работать на совесть, не станет сидеть сложа руки.

– Дай бог, дай бог!

– Странный ты человек! В карты играешь с азартом, а когда… Нет, не понимаю я тебя.

– Но я ведь беру его, о чем же речь? – почти закричал я в трубку, спеша прекратить этот разговор. – Скажите, что я его жду… в удобное для него время. Только не завтра, завтра мне опять нужно в Министерство иностранных дел.

– Ладно, не завтра так не завтра, – сказал генерал. – Ему и так придется проститься со старой работой, дела сдать. Не жди его раньше, чем на той неделе.

– Чудесно, – обрадовался я, – на той неделе у меня будет гораздо больше свободного времени.

– Надеюсь, ты быстро введешь его в курс дела. Повторяю: он прямо горит желанием, – сказал генерал.

– Поспешишь – людей насмешишь.

– Ну вот, только пословиц не хватало. Слушай, я тебя не насилую. Сам решай.

– Что я и делаю.

– Тогда… до свидания. И поздравляю тебя с новой фуражкой!

– Фуражка? О чем вы? Скорее, с кокардой…

– Нет, ты просто неисправим, – рассмеялся генерал. – Ладно, кокарда так кокарда. У других и этого нет. А у него, кроме кокарды, еще и медалей не перечесть…

– У нас здесь не выставка, товарищ генерал. Генерал рассерженно бросил трубку.

Я был доволен собой: сумел-таки с честью выпутаться из дурацкой ситуации. В моем "да" определенно звучали отрицательные нотки, и он это почувствовал. Однако материал все-таки придется прочесть, а то еще снова захватят врасплох.

До полуночи читал. Ничего не скажешь, тот, кто все это писал, в своем деле толк знает, прекрасный рассказчик, настоящий писатель. Порой я настолько увлекался, что сигарета истлевала в пепельнице до фильтра. И вправду странная история! Почти невероятная. А вместе с тем и страшная, и мерзкая, и забавная, и глупая; глупая, если смотреть на нее с чисто человеческой точки зрения. Всем давно известно, что деньги портят человека, но чтобы до такой степени… Интересно, какую сумму предложил убийцам этот миллиардер? Уж, наверное, немалую, раз они с таким упорством преследовали жертву, охотились за ней в разных городах и странах.

Попытаюсь пересказать прочитанное своими слонами: мне было бы гораздо легче привести ее полностью, вы бы сами убедились, какие таланты работают в нашем управлении, однако личное дело есть все-таки личное дело. На белый свет оно может появиться, только пройдя через наше литературное бюро, то есть перестав быть личным делом и превратившись в материал, интересующий журналистов и писателей. Однако это дело едва ли туда попадет, раз главному действующему лицу предстоит работать у нас. Так что прошу прощения за сухость изложения и за то, что по профессиональным соображениям опускаю некоторые подробности. Впрочем, здесь, пожалуй, уместно оговориться, что я и впредь намерен так поступать, дабы не сделать общим достоянием те методы, которые мы используем. В конце концов, у каждой контрразведки свой язык, и в основе его отнюдь не эсперанто или таблица умножения.

Итак, во-первых, имя. Нет нужды пытаться запомнить его с самого начала, оно будет склоняться до последних строк этой книги. Самое обычное болгарское имя – Пырван Вылков. Да и человек, которому оно принадлежит, тоже ничем не выделяется. Биография у него даже скучноватая, но лишь до того момента, когда он вдруг оказался на волосок от гибели. Случилось это в Токио, в 1964 году во время Олимпийских игр. Пырван выступал в категории до семидесяти килограммов. С жеребьевкой ему не повезло: среди первых его соперников был японец Сасахара – обладавший прекрасной техникой, да еще ловкий, как кошка, борец, вдобавок довольно сильный для своего веса. Пырван начал проигрывать уже на седьмой минуте, набрав четыре штрафных очка. В следующей встрече ему пришлось схватиться с одним знаменитым русским, Петром Соболевым. Отец Петра – офицер военной разведки – попал в Болгарию с войсками маршала Толбухина. Когда части покинули страну, он остался работать в советской миссии до конца войны. Петру совсем не хотелось в самом начале турнира выступать против болгарина, но ничего не поделаешь – спорт есть спорт. А наш Пырван опять ушел с ковра побежденным, на этот раз по очкам. Согласно правилам, ему пришлось выйти из игры. Так он неожиданно оказался в положении "безработного" в олимпийской деревне. Можно себе представить, каково ему было! У всех тренировки, спортивная лихорадка, все окружены заботой, только на него ноль внимания, ни у кого не нашлось для него доброго слова в этот трудный момент. И вот – чтобы не мозолить другим глаза, ошиваясь в "Камадзаве", – он принялся с утра до ночи скитаться по незнакомому Токио. Он уходил никем незамеченный и также возвращался со стертыми от ходьбы ногами и совершенно обалдевший от усталости. Естественно, больше всего ему нравилась Гиндза – по мнению очевидцев, этот район Токио вполне мог бы соперничать с Бродвеем, а уж что касается изящества и фантазии, то здесь у него было явное превосходство. Однажды Пырван насчитал тринадцать комбинаций – одна другой красивее – геометрических фигур в пастельных тонах на рекламе пива "Сантори". Сказка, да и только – стоишь себе на тротуаре, задрав голову, вокруг толпа в белых рубашках и кимоно, и глазеешь, пока не заболит шея да не заслезятся глаза.

Что и говорить, красота! Но он чувствовал себя таким несчастным, ничто не могло заменить ему ковра. Даже Асакуза – злачное место, с его борделями, дешевыми киношками, гадалками, стриптизом, казино, турецкими банями, лотками с разным барахлом и ресторанчиками, где готовили национальные блюда. Он бесцельно шатался под огромными бумажными фонарями, под пестрыми гирляндами, свисавшими до уровня роста среднего японца, под страшными бумажными тиграми, смотрел на огромные афиши, изображавшие убийц в масках и полуголых, грудастых блондинок, и ему казалось, что все это какой-то кошмарный сон. Куда я попал? Зачем я здесь? – спрашивал он себя. Нередко его останавливали женщины в шелковых кимоно.

Они как тени возникали из темных подворотен, и их нежные пальцы скользили по его пиджаку, шарили под расстегнутой рубашкой, нежно касаясь густой поросли на груди. "Олимпико?" – тыкали они в значок на лацкане. "Йес". Следовал длинный певучий монолог по-японски, пересыпанный смутно знакомыми английскими словами, благодаря которым становилось ясно, что они бы не прочь, если бы… и так далее. Он, однако, не испытывал никакого влечения, хоть и трудно тут поверить парню в самом расцвете сил, которому нет и двадцати. Логичный вопрос: были ли у него деньги? Без них в Асакузе, что в горах без хлеба. Ему хватило бы на кассетофон и дешевенький трехдиапазонный транзистор. Эта скромная сумма в целости и сохранности лежала у него в кармане, когда однажды ночью он появился в "Така-баре" с намерением плюнуть на режим и выпить теплого сакэ. Пырван спросил, принимают ли они доллары, и получил утвердительный ответ. Тут же к нему подсела хрупкая гейша и замурлыкала что-то, как довольная кошечка, хотя он не проявил к ней никакого интереса, даже не глянул в ее сторону. (Гейша была, естественно, японка, но с крашеными пепельными волосами и одета по-европейски, в туфельках на высоких каблуках. Глаза у нее были совсем не раскосые – тут не обошлось без хирургического вмешательства, с помощью скальпеля сделать это проще простого. Звали ее Михоко-сан). Когда девушка поняла, что иностранец равнодушен к ее прелестям, она попыталась привлечь его внимание к соседнему столику. Там желающим делали разноцветные татуировки; несколько чернокожих моряков терпеливо ждали своей очереди. Пырван Вылков, естественно, не знал, что японцы во всем мире славятся как мастера татуировки, что они превратили это дело в такое же высокое искусство, как икэбана. Но увиденное достаточно красноречиво свидетельствовало – ремесло это поставлено здесь на широкую ногу и процветает. Сам же мастер, у которого наколки сплошь покрывали грудь, плечи и руки, служил собственному предприятию живой рекламой. Пырван вытащил русско-японский разговорник и спросил, сколько стоит такая татуировка. Услышав цену, он вернулся на свое место и заказал еще сакэ, оно по крайней мере было дешево. Тогда Михоко-сан попыталась ему объяснить, что есть цены и цены – простой одноцветный рисунок стоил в несколько раз меньше, однако наш герой, хотя его и привлекала возможность похвастаться перед девушками и друзьями изображением какой-нибудь русалки, чья грудь соблазнительно вздымается, когда сокращаются мускулы, отрицательно покачал головой: лишаться транзистора ему не хотелось. И здесь, пожалуй, следует указать достойный подражания пример: гейша не покинула его, как поступила бы на ее месте любая европейская представительница ее цеха. Ни нежности, ни предупредительности у нее не убавилось. Она подносила ему зажигалку, подливала сакэ, готовая в любой момент, по малейшему с его стороны знаку, пересесть к нему на колени. Никакого впечатления не производили на нее страстные взгляды одинокого моряка за стойкой бара, демонстративно пересчитывавшего толстую пачку западногерманских марок. Более того, Михоко-сан ограничивалась пивом, не заказывая виски или французского коньяка, так что проценты ей набегали ничтожные. Нет, не напрасно называют Токио раем для мужчин!

Сакэ – слабая водка, в ней всего каких-то восемнадцать градусов, пьют его подогретым и по всей Японии подают в двухсотграммовых синих бутылочках, похожих на вазочки. Уже третья такая вазочка стояла перед Пырваном, и посетители смотрели на него с восхищением и удивлением. Именно тогда он заметил, что его рисует старый морщинистый японец в темно-коричневом кимоно из грубой материи и деревянных сандалиях на босу ногу. Пырван невольно приосанился, стал позировать. Почему бы и вправду не увезти из Токио сувенир пооригинальнее? Другие покупают пуловеры, куртки, рубашки, отрезы, а он вот купит собственный портрет, повесит его на стену над кроватью как память о своем невезенье. Он скомкал в кулаке три банкноты по сто йен, в общей сложности триста – как раз столько, сколько стоила не очень долгая прогулка на такси по бескрайнему Токио. Однако старик медлил, карандаш его все реже касался бумаги, во взгляде проскользнула какая-то беспомощность. Пырван не выдержал. Он подошел к художнику и попросил показать рисунок. Старик взглянул на него невидящими глазами, но, поняв, о чем его просят, вдруг смутился, будто пойманный с поличным воришка, и быстро порвал рисунок, а потом сунул жилистый кулачок в бездонный карман кимоно. Вытащив руку из кармана, он растопырил пальцы: мол, смотри – ничего нет! Пристыженный Пырван вернулся к своему столику.

Через минуту старик, стуча деревянными подметками, подошел к нему, низко поклонился и попросил разрешения присесть. А спустя совсем немного времени он уже рисовал что-то на руке борца, чуть ниже локтя. Рисунок представлял собой голову девушки с цветком в волосах. Мягкий карандаш скользил по смуглой коже ужасно медленно, и это раздражало Пырвана, однако уверенные движения старика внушали уважение, и он не смел шевельнуться. В то же время мастер-татуировщик, не прекращая работы, начал выкрикивать какие-то колкости в их адрес, причем довольно сердито. Все посмеивались, только старик оставался по-прежнему серьезен. Кончив наконец работу, он поднял руку Пырвана, словно та была каким-то неодушевленным предметом, и прищурил глаза, как это делают настоящие художники. Смех в баре стал еще громче. Старик долго держал его руку почти на уровне своих глаз, потом осторожно опустил, встал, еще раз поклонился Пырвану, что-то пробормотал японке и ушел, громко стуча грубыми деревянными подметками.

– Что он сказал? – спросил Пырван на языке жестов. Точно так же Михоко-сан объяснила, что, если рисунок ему не нравится, его можно стереть.

Стереть? Пырван сразу понял, что не сделает этого. Не то, чтобы он был так уж без ума от этого рисунка – упаси бог! – но с его собственной руки на него смотрели глаза какой-то очень своей, знакомой девушки. "Старик будто в душу мне влез и там увидел это лицо и платочек, и цветок, и ямочки на щеках…" Мастер-татуировщик подошел к Пырвану, посмотрел и презрительно фыркнул. Потом красноречиво провел рукой по роскошной своей груди, давая понять, что согласен сделать ему татуировку почти даром – "олимпико", как-никак, дружба (по-японски) и прочее. В конце концов он действительно начал выкалывать рисунок, пользуясь, по желанию Пырвана, моделью старика. Гак на руке болгарина было увековечено личико девушки его мечты. Борец сердечно поблагодарил мастера, попрощался с гейшей и, выйдя на улицу, стал ловить такси. Он тайком посматривал на свою руку и все больше влюблялся в эту девушку. "Буду искать ее и найду! И знаю где. Осточертел мне этот Токио, скорей бы домой…"

А теперь начинается самая важная часть нашей истории. Ему надоело ждать такси, и он пошел пешком, ориентируясь по телевизионной башне. Ясно, что до олимпийской деревни добраться удастся лишь к утру, ну и что? Его никто не ждет, никому нет дела до того, как он расходует свою энергию. Да и теперь он не один! "Настоящий волшебник этот старик! Каких-то несколько линий, а лицо как живое. Может, поцеловать ее?.." Японские фонарики мерцали в переулках, в их призрачном свете деревянные домики казались совсем кукольными. Сеял мелкий, как пудра, дождик, улочки становились все более кривыми и узкими, тишина – все более гулкой. Вдруг за спиной послышалось тарахтенье мотора. Он оглянулся, и в тот же миг ослепительно блеснули фары и машина на бешеной скорости промчалась в нескольких от него сантиметрах. Пырван еле успел прижаться к стене. В машине сидели какие-то типы в широкополых шляпах. Автомобиль занесло на повороте, он исчез.

Миг спустя его снова ослепили фары. Он предусмотрительно прижался к стене, но приземистый автомобиль мчался прямо на него. Наверное, Пырвана раздавили бы в лепешку, но в последний момент он сообразил, что остается один-единственный выход: высоко подпрыгнуть и броситься прямо на летящий навстречу капот. Глухой удар, звон стекла, скрежет тормозов – и, перекувыркнувшись, он снова оказался на мостовой. Из машины выскочили мужчины в масках и широкополых шляпах, их было человек пять-шесть, блеснули ножи. Пырван ничком бросился в ноги тому, кто был ближе всех, поднял его и как тяжелый мешок швырнул на нападавших. Парни в масках такого сопротивления не ожидали – наступило замешательство; это дало возможность борцу сбить с ног еще двоих и убежать. Остальные преследовали его молчаливо: стрелять они стали, лишь когда поняли, что жертва сумеет ускользнуть. Слава богу, промазали и поспешно вернулись к машине, поскольку издалека послышался звук полицейской сирены. Не желая привлекать к себе внимание, Пырван дожидаться блюстителей порядка не стал. Он свернул в какой-то переулок и затерялся в хитросплетении токийских улочек.

О случившемся он никому не сказал; только в Софии похвастался приятелям, но те над ним посмеялись: мол, из Японии приехал, из страны гангстеров, что угодно можно выдумать – грабеж, нападение, убийство – да и легко строить из себя героя, когда уличить во лжи некому!

– Так ведь во время Олимпийских игр в Токио не было зарегистрировано ни одного крупного преступления, – подал голос один из его приятелей, читавший путевые заметки двух болгарских журналистов. – Газеты врут, или ты нам лапшу на уши вешаешь? Писали же, что японская полиция заключила с гангстерами перемирие на время Олимпиады, они даже сами, вроде, следили, чтобы все было тихо. Кому же верить? Похоже, призывы к патриотизму не на всех подействовали, иначе как объяснить нападение на участника Игр?

– Те гангстеры были не японцы, могу поклясться, – ответил Пырван.

– А откуда ты знаешь? Они же были в масках?

– Да, в масках, их глаз я не видел, но найти в Японии пятерых таких верзил гораздо труднее, чем пятерых коротышек в какой-нибудь северной стране. Разве что все они из национальной сборной по баскетболу.

Ладно, но тогда какие мотивы у них были для преступления? Что за глупость? Пятеро вооруженных мужиков в масках помяли роскошную машину из-за человека, который торгуется из-за какой-то ерундовой татуировки и оставляет на бобах такую девушку, как Михоко-сан! Может, они просто обознались? Или хотели спровоцировать шумный скандал, чтобы бросить тень на организаторов Олимпиады? А может, это были политэмигранты, до предела озлобленные успехами болгарских борцов и решившие выместить свою злобу именно на борце? Жаждали его крови, чтобы одеть в траур всю болгарскую делегацию? Может, они подумали, что здоровяк-европеец сидит в "Така-баре" со специальным заданием, что его послали следить за ними? Так почему же сразу не убрать его с дороги? В конце концов – почему бы и нет? – это могли быть специалисты по вольной борьбе, которые поняли, что не сегодня-завтра Пырван Вылков превратится в грозную силу и станет претендентом на первенство в своей категории. И все же, первая версия кажется наиболее вероятной: Пырван просто присочинил, выдумал это нападение, чтобы скрасить свой провал в соревнованиях. Чего не сочинишь на пьяную голову! И долго ли уверовать в легенду, тем более представляющую тебя в выгодном свете. Только вот не сообразил парень; такое упорство нападавших предполагает, что цена жертвы высока. А он-то кто такой?

Словом, истинная причина происшествия так и осталась неизвестна. Сам же Пырван постарался забыть о случившемся. Однако девушка, нарисованная стариком в темно-коричневом кимоно и деревянных сандалиях, болгарская девушка с цветком в волосах осталась. Встретит ли он ее когда-нибудь?…

Всего шесть месяцев спустя в Мюнхене Пырван снова попал в загадочную переделку. На следующий день после турнира он провел несколько часов в зоопарке, потом искупался и до сумерек валялся на пляже. Никто его не беспокоил. Почему же снова в одиночестве? Известно, как мучительно одиночество на чужбине, как оно давит и гнетет. Но на этот раз у его желания уединиться не было видимой причины – все противники убедительно побеждены, президент Международной федерации лично похвалил Пырвана за его коронный прием, «волчий капкан». Так почему же он покинул товарищей? Давайте не будем гадать понапрасну: в конце концов, у каждого свой характер. Такие волки-одиночки есть в любом городе, в любой деревне, на любом предприятии. Рассчитывая только на себя, они действуют порой слишком скоропалительно, излишне рискуют (в чем вы сами убедитесь к концу нашего рассказа). Дела принимают особенно опасный оборот, когда привычка действовать в одиночку сочетается с болезненным желанием доказать всем превосходство собственного интеллекта. Впрочем, вернемся и Мюнхен. Пырван собрался уходить с пляжа одновременно с шумной компанией мальчишек и девчонок; смешавшись с толпой, он пересек мост и пошел по шоссе. В трамвай сесть не спешил. Ему было интересно среди этого множества белокурых голов, да и красота молоденьких немок давно вошла в поговорку. Так что почему хотя бы со стороны ими не полюбоваться? Поток автомобилей становился все плотнее, пробки у светофоров – все более внушительными. Рядом с ним остановился какой-то фольксфаген, шофер – ужасно симпатичный тип с по-славянски широкой улыбкой – жестом пригласил сесть в машину. Пырван обогнул автомобиль и сел на переднее сиденье рядом с симпатягой-шофером. Только теперь он заметил, что и на заднем сиденье кто-то есть. Их было двое, такие же белокурые и даже еще более веселые, чем шофер: они все подталкивали друг друга локтями и хихикали, как гимназистки. «Вот повезло, так повезло! Эти могут до самой гостиницы подвезти…»

– А вы кто? – спросил шофер.

– Болгарин.

– Болгарин!? Прекрасно! Мы болгар очень любим. Говорите, куда вам?

– В центр.

Пырван усомнился в их намерениях, только взглянув на часы. Они ехали уже почти полчаса, а ни одна вывеска из тех, что служили ему ориентирами на пути в гостиницу, не появлялась. Более того, дома теперь встречались все реже, между ними местами замелькали небольшие рощицы. И все же ему было неловко спрашивать, куда они едут, – эти парни выглядели такими весельчаками. "Мне просто кажется, – успокаивал он себя, – у страха глаза велики. Не будь той истории в Токио, я бы и на секунду ни в чем не усомнился". Однако он все же насторожился, стал лихорадочно искать выход из положения. "Если через пять минут не появится гостиница, значит…" Пять минут прошло. Теперь уже по обеим сторонам шоссе тянулся сплошной лес. "Центрум?" – вопросительно произнес Пырван, приветливо улыбаясь. "Яволь, центрум, – спокойно ответил шофер. – Нох айне минуте". Но лицо его стало неподвижно, как маска. Пырван похолодел. "А если они меня тюкнут чем-нибудь тяжелым по голове? И не спасешься ведь: здесь все гонят не меньше, чем на сотне километров в час. Но зачем я им? Что им от меня надо? Деньги? Еще что-то?.. Нет, мне и вправду только кажется – просто они решили растянуть приятную прогулку. Может, предложить им закурить?" И вдруг свет фар уперся в лесной сумрак, машина резко сбавила скорость, чтобы вписаться в поворот. Когда они свернули на лесную дорогу, двое на заднем сиденье принялись орать во весь голос. Пырван моментально открыл дверцу и, сгруппировавшись, вывалился наружу, прикрывая руками голову. Приземление было мягким, он несколько раз перекувыркнулся и встал на ноги. В голове слегка шумело. Ожидая выстрела в спину, наш герой побежал в направлении шоссе. Выстрела, однако, не последовало… Вы скажете – воображение разыгралось, испугался, мол, человек. Но фольксваген, между тем, не вернулся, а наоборот – на полном ходу понесся через лес, и след его простыл. А было бы естественно, коли и впрямь не было у них на уме ничего худого. Ну да ладно, мюнхенский случай не так уж характерен, а что вы скажете тогда о Стокгольме и Вене – городах, которые борец посетил в течение следующих полутора лет? В обеих столицах Пырван чудом сумел избежать покушения, причем в обоих случаях нападавшим, похоже, была нужна не только его жизнь, но и труп. Спасся он только благодаря своей исключительной силе и молниеносной реакции; ну, и был он теперь начеку. На следующий день после того, как его попытались похитить в Вене, какой-то незнакомец предложил ему стать невозвращенцем на очень выгодных условиях. Ясно, с какой целью – чтобы спокойненько покончить с парнем, не ведя счет дням и часам. Нот тогда-то Пырвану и сообщить бы обо всем, начиная со случая в Токио, руководителям делегации, но непонятно почему он снова решил промолчать. Может, просто стеснялся – не любил он быть в центре внимания. Но с тех пор в душе его поселился страх: идет по улице, а самому кажется, будто кто-то не сводит с него злого взгляда; в поезде не смел выйти из купе, в темном кинозале при малейшем прикосновении обливался холодным потом, аж дрожь пробирала. Так больше не могло продолжаться, что-то надо было делать. Вероятно, самое разумное – сообщить в милицию, пусть ищут выход, пусть обеспечат ему охрану, в противном случае он за границу – ни ногой…

К счастью, зимой ему не приходилось часто отлучаться из дому, нервы стали успокаиваться, однако главный вопрос не был решен. Чего они ко мне прицепились? Чего хотят? Я не американский президент и не борец за права чернокожих. Может, потому что в армии я охранял военные склады? Да я их только обходил с автоматом за спиной, понятия не имею, что там внутри было. И если им действительно нужны какие-то сведения, что, впрочем, исключено, то с какой стати им убивать меня, почему они в меня то стреляют, то пытаются пырнуть? Может, мстят за что-нибудь? За какое-то неведомое прегрешение отца, о котором я и не подозреваю. Но мой отец, дед и старший брат – простые крестьяне, работают себе в сельском кооперативе и, как говорится, мухи не обидят, все село их любит… Я им нужен или мое тело? Пусть только посмеют еще раз, уж я-то знаю, что делать: первого, кто под руку попадется, схвачу за шкирку – ну-ка погоди, дорогой, выкладывай все начистоту, тут тебе не джунгли, а я не животное, так что говори! Не отпущу, пока не соберется народ и не появится полиция. Раз такое дело, надо выпутываться, это не жизнь, уж лучше тогда совсем распрощаться с борьбой. Стану первым болгарским спортсменом, который валяется у начальства в ногах и просит, чтобы не посылали за границу. Вот уж удивлю, в обморок хлопнутся. "Буду, мол, бороться только на родной земле". Отличная тема для журналистов. "Меня питают соки родной земли, здесь я непобедим". И так далее.

И вот мы подошли к заключительной фазе невероятной истории, приключившейся с борцом Пырваном Вылковым.

Место действия – София. Время года – зима. Срок – продолжительный (в отличие от Токио, Мюнхена и Вены). Действующие лица: двое – он и она, не считая тех, кто остался за кулисами.

Она – обладательница звучного имени Десислава Стоянова – одна из самых популярных красавиц столицы. Двадцать семь лет, три развода, одинаково свободно владеет английским и французским, постоянная посетительница самых дорогих заведений ("Русский клуб" на улице Добруджа, отель "Балкан" – валютный бар, гостиница "Плиска", ресторан "Ропотамо"). Сопровождают ее обычно или случайно подвернувшиеся западные туристы, или местные восходящие звезды музыки, театра, внешней торговли и журналистики. Она так часто меняет кавалеров, что недоразумения возникают одно за другим, утверждая ее репутацию исключительной гетеры, способной и мертвого поднять из гроба. Ну не удивительно ли, не порождает ли массу вопросов тот факт, что женщина, которая привыкла получать своих поклонников чуть ли не по почте, вдруг начинает проявлять явный и постоянный интерес к человеку, по всем пунктам не соответствующему ее представлениям о мужчине интересном или полезном? Пырван парень не глупый – после первой же ее атаки, проведенной по всем правилам искусства, он отметил про себя: "Нет, не по Сеньке шапка" – и держался настороженно. Однако не смог устоять и поддался очарованию опытной соблазнительницы. В тот же вечер они очутились в пустующей квартире какого-то ее знакомого. Там ничего такого не произошло, если не считать объятий и поцелуев, которые с трудом вымолил нетерпеливый любовник. "Нет, нет, пойми меня правильно – это не просто каприз, это нечто более… серьезное. Боюсь, мы все испортим, если…" – так говорила она, а он, хотя и не верил, не хотел бросать начатое на полпути, да и не мог. Когда они наконец расстались, он брел по опустевшим улицам по уши влюбленный, а сердце его, казалось, вот-вот выскочит из груди. Его не оставляло предвкушение чего-то очень радостного.

Следующее свидание состоялось через три дня в том же кафе "Варшава". Пырван тем временем сумел кое-что разузнать о своей даме и совсем повесил нос: "Не придет. Поиграла со мной, как кошка с мышкой, теперь небось рассказывает дружкам, как ее тискал этот грубиян". Однако она пришла, да еще в необычно будничном туалете – в брюках и куртке; вероятно, чтобы не шокировать завсегдатаев. Пырван не показал своей радости, держался холодно:

– Почему вы выбрали именно "Варшаву"? И что вас занесло сюда в прошлый раз? Это место не для таких, как вы.

– Ради тебя, – ответила она без тени кокетства и потупилась.

– Но вы же меня совсем не знаете. Как же так?

– А почему ты так в этом уверен? Может, и знаю.

– Откуда? Уж не в спортивном ли зале мы встречались? – рассмеялся он. – С каких пор вы проявляете такой интерес к борьбе?

– С тех пор, как тебя увидела. Случайно. Одни знакомые меня захватили на соревнования и…

– Вот уж не знал, что я такой красавец.

– Не красавец, но мне нравишься! – И она глянула ему прямо в глаза, да так, что будто по сердцу полоснула… – Ладно, давай прекратим этот допрос, – сказала она. – Будешь продолжать в том же духе, я просто уйду и больше ты меня не увидишь. Выбирай, Медвежонок.

– Что вы будете пить?

– А ты?

– Я ничего – режим.

– Тогда и я ничего.

– Нет, так нельзя.

– Почему же нельзя? Тебе не достаточно того, что мы вместе?

Теперь он опустил глаза и долго не смел поднять. Ему казалось, что все присутствующие знают, что между ними происходит. Он и гордился, и стыдился одновременно. Но внутренний голос, тот, что обычно его предостерегал, звучал все слабее. С чего бы мне себя недооценивать? – подбадривал он себя. Прежде всего она женщина. Все эти слюнтяи ей просто надоели…

Час спустя, пригубив вторую рюмку коньяку, Десислава как-то по-особенному улыбнулась и сказала:

– Знаешь, я так рада, что ты не… – Она споткнулась на полуслове и, чтобы не продолжать, отпила еще глоток.

– Что я не что? – спросил он настоятельно.

– Ну, что ты не… бессловесный. Я думала…

– Бессловесный? А, ну да, спортсмен! Гожусь только на то, чтобы уложить кого-нибудь на лопатки, больше ни на что.

– Что ж, и это немало!

– Вы считаете?

– Уверена!

Когда они вышли из "Варшавы", Десислава (в кругу друзей ее звали Деси) захотела взглянуть на его обиталище. Пырван ужасно смутился. Хозяева, сосед, беспорядок, немытая с позавчерашнего дня посуда. Она убежит, как только переступит порог и увидит примитивную вешалку и висящие на ней вперемешку одежки и белье. А вырезки из журналов по стенам? Плитка и жирные пятна вокруг нее? Нет, это невозможно, абсолютно невозможно!

– Сроду не видела, как живут студенты. Мне просто интересно. Ну что, приглашаешь?

– Но мы… там… мы не можем там остаться.

– Кто знает…

В это слово она вложила всё.

Они пошли пешком, под руку. Прохожие оглядывались им вслед. Соседа они отправили в кино и остались одни в комнате, где в углу стояли тяжелые гири. Деси попробовала поднять одну, после чего взглянула на него вдруг потемневшими глазами и спросила:

– Слушай, Медвежонок, ты и вправду такой сильный?

"Я ей нравился, – с горечью вспоминал Пырван много времени спустя, после печального финала этой истории. – Она была, как вам сказать… была мной довольна, но только когда мы оставались наедине. На людях же, несмотря на все старания, все выглядело иначе. Впрочем, и это входило в правила игры. Ей ведь было нужно, чтобы я расспрашивал, в чем дело. И выходило, что от меня зависит, будет она меня стыдиться или нет. Ничтожная операция – и больше ничто не омрачало бы наших отношений. А может, и вправду она меня стеснялась? Откуда мне знать? Такие женщины опасны для всех, включительно и для самих себя. Она, наверное, сама не отдавала себе отчета в том, что я ей нравлюсь, – просто мысли такой не допускала… Какой-то там спортсмен, да вдобавок ко всему – борец. Так что перед теми, кто ее нанял, она притворялась, будто для нее это мука мученическая, тяжкий труд, да и к тому почти задаром – надо же было выклянчить побольше денег. На самом же деле отнюдь не мучалась, я уверен. Даже в первый раз, когда мы вытурили моего соседа по комнате. Я был настолько счастлив, что мне и в голову не пришло… да и она тогда… вопрос ее прозвучал совсем естественно, сцена ревности, которую она закатила, тоже была убедительна… В такие минуты женщины каких только глупостей не говорят, и чем глупее, тем больше удовольствия доставляют мужчине. Так и со мной произошло. Мы лежали под одеялом, умиротворенные, спокойные, и вдруг она, опершись на локоть, взяла мою руку, наклонилась над ней и спросила:

– Это еще что такое?

– Ты что, не видишь? Татуировка.

– Кто она? Только не вздумай говорить, что никто! Я хочу все о тебе знать!

– Ну, ладно, одна девушка.

– Может, твоя первая любовь?

– Я уже не помню.

– Она мне отвратительна! Боже, что за вкус! Хотя я забыла, что ты из деревни.

– Да, из деревни, не то что твои…

– Медвежонок, веди себя прилично! Чего доброго, выведешь меня… Бинт у тебя здесь найдется?

– Найдется, а зачем?

– Сейчас же принеси. Не хочу на нее смотреть.

Я сунул руку под одеяло.

– Ну что, теперь довольна?

– Нет, подожди, я хочу ее как следует рассмотреть. Давай руку!

Она нагнулась еще ниже. В глазах у нее… Нет, тогда в ее глазах ничего такого не было. А может, я просто не помню. Наверное, было, в конце концов, кому охота покупать кота в мешке.

– И ради этого ты на всю жизнь испортил себе кожу?!

– Людям нравится.

– Людям. Каким именно? Любопытно было бы узнать… Ладно, об этом в другой раз. Во всяком случае, ты ужасно меня расстроил, вот уж не ожидала…

– При чем тут я? Если бы мы познакомились раньше…

– И сейчас не поздно, – сказала она насмешливо. – Мне было бы весьма приятно красоваться на другой твоей руке.

– А почему бы не около сердца? – спросил я.

– Можно и там. Если хочешь.

– Хочу.

– Милый мой Медвежонок. Даже разозлиться на тебя не могу. Дура я. Все мы бабы такие, когда…

Незаметно пришла весна. Я был не в форме, тренеры считали, что я перетренировался, но… Вы-то знаете настоящую причину. Решили надолго освободить меня от тренировок, чтобы я отдохнул и снова ощутил вкус к борьбе. Нам обоим это было на руку. Решили махнуть на море. Но куда? Деси настаивала ехать на Солнечный Берег, я предлагал Созополь. Ясно, что вышло не по-моему. Денег у нее хватало, тут я мог не беспокоиться. Ее тревожило другое… Снова зачастили нападки на татуировку у меня на руке. Она не могла себе представить, как появится на пляже с таким кавалером. Ее же просто поднимут на смех. Неужели мне невдомек, насколько плебейски выглядит эта татуировка, как она ставит меня вровень с разной швалью, с самыми отпетыми типами? Когда я разукрасил свою руку, я был молод, наивен, послушал дурных приятелей – вроде тех, кто отращивает длинный ноготь на левом мизинце. Да, что теперь поделаешь, отбивался я. Сама же говорила, что это как клеймо каторжника, навеки. Слава богу, все не так уж безнадежно, тут же отреагировала она, но в глаза мне не смотрела. Думаешь, я зря время теряла? Нашелся человек, готовый тебе помочь, ты вообще ничего не почувствуешь, анестезию в наше время делать научились. Мне кажется, я заслуживаю такой ничтожной жертвы! Не такой уж ничтожной, смеялся я в ответ – ведь девушка на руке мне не безразлична, я к ней привык и по-своему привязался, считаю своим талисманом. Как бы мне хотелось, чтобы и ты ее полюбила. – Ни за что! – презрительно сморщила нос Деси. Даже если влюблюсь в тебя до смерти. Имей в виду, что я не шучу: это может очень серьезно отразиться на наших отношениях! Это что, ультиматум? – спросил я ее, пытаясь по глазам прочесть недосказанное. Да, ультиматум, подтвердила она, глядя в сторону и нервно ломая пальцы, момент лот для меня решающий. Хорошо, я подумаю, пообещал я, а сколько твой знакомый сдерет с меня за операцию? И еще кое-что! Я хотел бы после этого забрать «девушку» (вид у меня самый невинный). Деси ужасно смутилась, не знала, что ответить. Какую девушку?.. Ну, татуировку, которую мне вырежут. Вот ведь глупенький! Зачем она тебе? В смехе Деси зазвучали истерические нотки, явно, нервы у нее были на пределе. День за днем она готовила меня к решительному разговору, рассчитала все возможные ходы, каплю по капле вливала мне яд в душу, чтобы я сам захотел избавиться от «девушки», безоговорочно согласившись, что татуировка – это ужасная безвкусица. Шаг за шагом она приближалась к цели, не предусмотрев только одного: что я могу спросить ее об этом кусочке кожи, выказать желание забрать его после операции. Я ведь ничем не выдал того, что ее постоянные разговоры о татуировке давно вызывают у меня подозрения. Не то чтобы я такой уж проницательный, но и дурак бы задумался, если ему день за днем вдалбливать одно и то же. Для Десиславы других тем как будто не существовало. О чем бы ни зашла речь – она сворачивает на свое, все настойчивей и настойчивей. Влюбленная женщина и на более серьезные недостатки способна смотреть сквозь пальцы, а эта ухватилась за какой-то идиотский рисунок и прилипла, как пиявка. В чем дело? Навязчивая идея или что-то другое? Если учесть ее происхождение, воспитание и «среду обитания», навязчивая идея не исключается, и все-таки… как-то фальшиво звучит ее голос, когда она говорит об этом. Вот и напрашивается тот же самый вопрос. Почему она обратила на меня внимание? Любовь с первого взгляда? Для такой дамы, как она, почти невероятно… Будь скромнее, не надо переоценивать свои возможности. Если же взглянуть на события с иной точки зрения, ситуация сразу приобретает двусмысленность. Любовь, страсть, нежность – все как бы отходит на второй план, во всем сквозит какой-то темный тайный подтекст. Что же ей, в конце концов, надо? Чего она прицепилась к моей руке? Что было нужно тем бандитам в Токио и их «коллегам» из Мюнхена и Вены? Когда это все началось? Какая здесь связь? Может, я просто фантазирую – пуганая ворона куста боится – однако не странно ли, что все три нападения были так похожи? Почему за моим телом так упорно охотятся? Вообще, зачем я им? А вдруг и вправду существует какая-то связь между моими отношениями с Деси и рискованными попытками похитить мой хладный труп? Недаром все это, ох, недаром! Неужели именно из-за татуировки? Но почему, почему? Господи, как все это глупо!

Деси я заявил, что "девушку" я решил сохранить на память в числе других своих реликвий, что не могу запросто выбросить этот лоскуток кожи на помойку, не имею права. Ничего плохого в том не вижу и снимаю тему с обсуждения. Она сразу клюнула на удочку и, напустив на лицо подходящее к случаю выражение, поставила вопрос ребром: или "девушка", или она. Третьего не дано! Соперницу она не потерпит, даже если той уже нет в живых. Ей нет дела до каких-то там реликвий и дорогих сердцу воспоминаний, она хочет быть единственной даже в моем прошлом. Это и есть настоящая любовь, а не то, о чем я ей толкую. Так что выбор за мной, а уж о том, чтобы рисунок был обязательно уничтожен, она позаботится лично. В сущности, это для нее самое главное – чтобы ненавистная "девушка" навсегда и бесследно исчезла. Она сама перероет мои вещи, вплоть до последнего носка… Я уважаю твои чувства, горжусь ими, сказал я ей и поцеловал руку. Значит… договорились? – прощебетала она, готовая моментально броситься мне на шею. Однако я легонько се отстранил. Какая же ты нетерпеливая! Так голову заморочила, что и обдумать все хорошенько времени нет. Пойми, не так-то просто в буквальном смысле оторвать плоть от плоти своей. Деси надулась: тороплюсь, потому что море ждать не будет. Сама операция отнимет всего несколько часов, но пока рана затянется… все это не так просто. Подумаешь, возразил я, какое-то время не буду купаться. Перебьюсь, тем более, что ты будешь со мной рядом. Да, но я уже договорилась с хирургом, если мы на этой неделе не появимся, ОН тоже уедет на море. Эко дело – найдем другого хирурга. Мне ведь нужно привыкнуть к мысли о том, что с татуировкой предстоит расстаться. Хорошо, пожала плечами Деси, поступай, как знаешь. Больше я тебя упрашивать не намерена. Жалко… жалко, что не ношу длинных волос, я бы их остригла, чтобы доказать тебе… Нет, пока у тебя на руке эта кошмарная картинка, на пляже появиться я с тобой не могу! И никогда от своего не отступлюсь, уж такой у меня характер. Даю тебе неделю сроку. Если до тех пор ты не… между нами все кончено! И я совсем не шучу! Кстати, я бы тебя попросила не звонить мне до тех пор. Да, я жестокая… к самой себе. До свидания, не провожай меня!

Всю ночь я чувствовал себя скверно. Если мои сомнения подтвердятся, то не до свидания, а прощай, Деси! И что я от этого выиграю? Ненавижу ее, презираю, тошнит меня от дешевого представления, которое она передо мной разыгрывает, но у меня же при одном ее виде кровь закипает. Даже если вся эта история яйца выеденного не стоит, если тут действительно просто каприз тщеславной бабенки, результат тот же: надо ложиться под нож, а я не хочу… следовательно, разрыв неизбежен в любом случае. А, будь что будет! – сказал я себе, вскочил с постели, наскоро оделся и пошел к одному знакомому, который, как я знал, работает в милиции. Тот просто остолбенел от моего рассказа, решил, что я спятил. Невероятнее всего ему казалось, что я до сих пор никому словом не обмолвился о покушениях. Посерьезнел он, только когда я заявил, что собираюсь обратиться к кому-нибудь из высокого начальства.

К полудню я очутился в просторном кабинете с обитыми кожей дверями, его обитателю мне пришлось подробно повторить свой рассказ. Собеседник мой с первого взгляда внушал доверие и уважение, слушать он умел. Удивления никакого не выказал, и это меня слегка задело, однако мое уважение к нему только возросло – кто знает, чего он только в жизни ни насмотрелся? Он стал задавать вопросы только после того, как я окончил свой рассказ, и даже не укорил за идиотское молчание, но не потому, что я того не заслуживал, а просто, чтобы не терять времени на бесполезные нотации. В заключение он, немного подумав, слегка улыбнулся и сказал:

– Хочу предложить вам один план… В соответствии с этим планом я не стал звонить Деси, когда недельный срок истек, а также перестал ходить в "Варшаву" и в другие места, где ее можно было случайно встретить. Предсказания хозяина кабинета сбылись с удивительной точностью. На десятый день я, вернувшись домой, застал Деси у себя в комнате. Выглядела она ужасно: губы не накрашены, волосы взлохмачены, под глазами синяки – само смирение и тревога…

– Не могу больше… совсем извелась…

Я подсел к ней, обнял по-дружески за плечи, хотя мне и нелегко дался этот жест, – все мое существо желало совсем иного. Я напустил на себя вид человека глубоко озабоченного.

– Что с тобой? – наконец спросила она. За все это время она ни разу не обмолвилась о татуировке.

– Деньги. Мне нужны деньги. Много…

– Уж не машину ли ты решил покупать? Смотрите-ка, что надумал господин, пока я…

Смотрю ей в глаза и притворяюсь, будто колеблюсь: говорить правду или нет.

– Ладно, рассказывай! – она взяла меня за руку. – Уж мне-то ты все можешь сказать?

– Деньги нужны не мне. Брат влип. Проворовался. Если до завтрашнего вечера не раздобудет денег, загремит в тюрьму, – и я протянул ей скомканный листок бумаги. – Вот, телеграмма от матери. Ты только посмотри, какое начало: "Сынок, помоги…" Такие дела…

– Да, но сумма немалая, откуда ты столько возьмешь? – спросила она, взглянув на меня с трогательным участием.

– Понятия не имею. Но нужно обязательно. Иначе маму это просто убьет… Все продам… Господи, я в полном отчаянии… Прости, что так тебя встретил, но… сама понимаешь… мне сейчас застрелиться впору.

– Извинения ни к чему, я тебя прекрасно понимаю. Самой, правда, в подобное положение попадать не приходилось, но могу себе представить… Миленький мой Медвежонок! А я-то голову ломала, почему ты не звонишь… чего только не передумала. Давай попробуем вместе поискать выход. Тысяча левов деньги немалые. Особенно, когда их нужно найти за один день. Но кое у кого водятся суммы и покрупнее…

– Я согласен на любые проценты… Хотя не знаю, как смогу их выплачивать.

– Положись на меня. Мир не без добрых людей.

– Никто не дает денег просто так.

– Это не твоя забота. Я за тебя поручусь, дам слово сама вернуть долг. Разумеется, пока ничего не могу обещать, но попытаюсь.

– Нет, я так не могу. Я и так тебе слишком многим обязан, дальше некуда.

– Ладно, ты что-то чересчур сентиментален. Речь идет о судьбе твоего брата… и твоей матери.

– Хорошо, я на все согласен. Готов душу дьяволу продать.

Она повалила меня на постель и сказала:

– Ну, для такого мужчины, как ты, это не цена…

Страсть ее была неподдельной, похоже, она действительно по мне соскучилась, но я… мне пришлось оправдывать свое фиаско тем, что я ужасно расстроен, и Деси, знавшая мужчин как облупленных, не рассердилась на меня, только обронила, что вот этот-то должок она с меня стребует, а я с радостью закивал. В душе однако, понимал, что обнимаю ее в последний раз и мое мужское тщеславие – да не только оно – ужасно страдало от того, что конец оказался столь жалким.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Мне не впервой встречать новичков в нашем учреждении; опыт научил меня первым подавать руку подчиненному, по-моему, это с самого начала настраивает на откровенность и близость, не располагая к панибратству.

Так я поступлю и со старшим лейтенантом Вылковым, хотя тут случай особый, коса, как говорится, может и на камень найти.

Из его личного дела мне стало ясно, что человек он своенравный и по-своему чувствительный, – страсти в нем кипят, но голова остается холодной. (Я имею в виду его отношения с Десиславой Стояновой). Мне это нравится. Что мне не нравится – так это его склонность замыкаться в себе, на свой страх и риск искать решение проблем, не прибегая к помощи более опытных товарищей.

Стеснительность и амбиция зачастую лишь две стороны одной медали; влияя друг на друга, эти черты характера как бы вырождаются – амбиция становится болезненной. Неужто он возомнил себя прирожденным разведчиком? Что бы могли означать слова генерала о том, что парень давно горит желанием? Нам же ясно было сказано: берете на работу спортсмена, борца, чемпиона Европы. Я готов обеспечить ему все – свободное время, моральную поддержку, уважение, но не более того. Я хотел, чтобы вакантное место занял специалист, а мне присылают человека, которого надо учить, к тому же (если мои догадки насчет его характера подтвердятся) заранее уверенного, что всех изумит. Небось за спиной у меня будет посмеиваться в кулак – мол, я три раза сам спасал свою шкуру, на моем счету и красивая женщина, и красиво подтвердившиеся догадки, а вы говорите… Нет, в нашем деле чудес не бывает. Работаем мы, как ломовые лошади, и работу эту далеко не всегда назовешь интересной. К тому же мне что-то неохота на старости лет нянчиться с честолюбивыми молокососами, у меня и опытных помощников хватает. Именно это он должен уяснить с самого начала и не питать излишних иллюзий. В конце концов, на его месте любой усомнился бы в намерениях Десиславы-Деси и, потянув ниточку от Така-бара и тамошнего художника к Мюнхену и Вене, связал бы все это с отчаянными просьбами софийской "дамы полусвета" во Что бы то ни стало согласиться на диковинную операцию. Тут уж хочешь – не хочешь, а призадумаешься. Однако я, кажется, забыл рассказать вам конец этой истории? Итак, на чем мы остановились?

На следующий день Деси прибежала запыхавшаяся и ужасно взволнованная. Она раздобыла тысячу левов и договорилась о рассрочке. Пырвану они, однако, достанутся только при одном условии: он должен исполнить ее старое желание и избавиться от проклятого рисунка. Пусть думает, что хочет, но сейчас она своего не упустит, не на такую напал. Да, шантаж, больше это никак не назовешь. Не будет упрямиться, как осел, когда ему только добра желают! Значит, одним выстрелом двух зайцев хочет уложить, с горечью улыбнулся Пырван, закатывая рукав.

Но главное – успокоить маму, все остальное пустяки. И о моем спокойствии не грех подумать, прощебетала Деси. Пойдем, хирург нас уже ждет. Деньги получишь сразу же после операции. Он мне обещал, что тебе совсем не будет больно. Вот увидишь, как мы будем счастливы, Медвежонок!

Два часа спустя они вместе с хирургом пребывали в помещении, меньше всего походившем на операционную. Вечером к ним присоединился и некий иностранец – такие дела обычно без них не обходятся! Настойчивый покупатель татуировки, пустившийся из-за нее в такой далекий путь и потративший массу драгоценного времени, категорически отрицал свою причастность к гангстерским нападениям в Токио, Мюнхене и Вене, однако обо всем остальном был прекрасно осведомлен. Пусть господа его извинят, бизнес есть бизнес, тут он ничего предосудительного не находит: за деньги можно купить и совесть, и душу, а тут – какой-то кусочек человеческой кожи. Он-то чем виноват, что на свете полно дураков? Их отпустили, всех троих. Привлечь их к ответственности могли только за попытку вывоза художественных ценностей, однако не все тут было однозначно, да и история слишком маловероятная, чтобы ее раздувать. Иностранец поторопился уехать, не солоно хлебавши и расстроенный из-за того, что нарушил клятву коммерсанта. Хирургу-сребролюбцу пришлось перебраться в провинцию, не подозревая (хотя, в сущности, почему бы и нет?), что моральное осуждение искупается долгие годы. (Он попытался выйти сухим из воды, но Деси выдала его с головой, да еще на удивление злобно, и это вынудило незадачливого эскулапа сознаться, что ее слезные мольбы и как бы невзначай оброненные обещания он понял прекрасно, потому так и торговался). Сама Деси тоже сочла, что разумнее на время исчезнуть, и закатилась в Михайловград к родственникам, однако чуть с ума не сошла от провинциальной скуки и вернулась в родные места досрочно.

Ну, а Пырван? С ним ничего особенного не произошло. Предупредили его, чтобы смотрел в оба, потому как кто их знает? Может, снова попытают счастья, раз кто-то согласен за это платить, да еще так щедро. Пусть не стесняется сообщать все, что заметит, даже если это кажется незначительным, а уж они в свою очередь гарантируют ему спокойствие и дома, и за границей. И еще надо держать язык за зубами, ни к чему распространяться о случившемся…

Прошло несколько месяцев, одно за другим следовали турне и по Болгарии, и за границей. Все это время Пырван и вправду смотрел в оба, но больше никто не пытался его похитить, никто не покушался на его жизнь и не предлагал ему деньги или другие блага в обмен на татуировку. Тот иностранец, наверное, решил с этим делом больше не связываться – понял, что за деньги не все покупается, махнул рукой и переключился на другой бизнес. Понял он и еще кое-что: раз в игру вступили те, чья судьба – защищать ненавистный мир, все становится куда серьезнее, может возникнуть нежелательный скандал. Так что бедные наемники остались несолоно хлебавши…

Вот какая мысль пришла мне в голову (ничего нового, конечно): всех мерзостей на этом свете, всех бед, больших и малых (кстати, и той, что приключилась с Пырваном), не было бы, если б не всякие там миллионеры, миллиардеры и мультимиллиардеры. Взбрело кому-то в голову приобрести для своей коллекции картину или рисунок одного из самых нашумевших в последнее время японских художников. И пожалуйста – готова история, достойная детективного романа. Дело в том, что этот художник, то есть сморщенный старикашка в кимоно и деревянных сандалиях, вот уже который год ничего не продавал ни за какие деньги, точнее, ему нечего было продавать, так как он сразу же уничтожал свои работы, будь то картины, рисунки или просто наброски. А как раз те, кто долгое время вообще не замечали его существования, теперь, когда он вдруг вошел в моду, – да еще в кругу американских снобов – начали с подобающей случаю авторитетной таинственностью превозносить его поиски новых путей и форм, абсолютно не похожих на прежние и гораздо более интересных. Рокуа Накамура бродяжничал с молодости, редко засиживался в мастерской. На старости лет он стал болезненно взыскателен к своим работам. Что-то грызло его душу, а лекарство для ней он надеялся отыскать в таких захолустных уголках Токио, как тот, где случайно оказался Пырван Вылков. Откуда болгарину было знать, что по пятам за Накамурой следуют наемные убийцы, готовые на все, чтобы раздобыть любое произведение "нового, зрелого периода" этого художника? Как, должно быть, обрадовались гангстеры: с ног сбились таскаться за старым чудаком, и тут, в Така-баре, дождались, наконец-то, законченной работы, да еще на уникальном материале – на человеческой коже! Ну, спасибо и незнакомому европейцу, и добросовестному татуировщику! Теперь-то уж босс их озолотит, втрое больше обещанного выложит. Осталось всего ничего – аккуратненько содрать "произведение" и обработать его, но это дело специалистов. У них задача куда проще – "отделить" рисунок от тела и невредимым доставить по назначению. Вот их небось трясло во время преследования ничего не подозревающего владельца сокровища! А вдруг при наезде будет повреждена совсем свежая татуировка? Тогда пиши пропало! Босс сто раз повторил, что бросовый товар ему не нужен. Господи, как мы сглупили! Надо было его выследить и прикончить втихомолку… Все это, конечно, лишь мои предположения. Однако то, что Пырван сумел справиться с пятерыми, – факт, причем не менее невероятный, чем вся эта история. Вот что значат сила, сообразительность, молниеносная реакция и боевой дух, которые он обрел благодаря занятиям борьбой. Один против пятерых гангстеров! Ясно, что предстоящая встреча вызывает у меня волнение. Здоровенный, должно быть, парень, с железными мускулами и живой, как ртуть. Я увижу девушку, нарисованную на его руке, болгарку, чей образ каким-то таинственным путем он сумел внушить японцу, так что она вернулась на родину, но уже как произведение искусства… Мне уже не терпится… Как мне встретить этого болгарского богатыря? Нам ведь предстоит вместе работать. Может, сидя с глубокомысленным видом за бумагами? Или в дверях, с протянутой для пожатия рукой и широкой улыбкой, так, чтобы сразу расположить его к себе? А может быть, стоит рассказать ему о Дьяволенке, объяснить, почему я на многое готов ради спорта.

Ты стал чемпионом Европы – я хочу, чтобы ты стал чемпионом мира. Подчини все этой цели!

– Но я буду работать! – сказал молодой человек, и на лице его появилась тень улыбки, однако во взгляде читалось упорство и еще что-то, может быть, раздражение или обида. Такие же глаза – умные, живые – были и у моего друга, Дьяволенка. Именно это, да еще быстрота реакций, делало их похожими. Только вот взгляд Дьяволенка никогда не бывал тяжелым, легкость характера сквозила в каждом его движении, а тот, что стоял передо мной, был крайне скуп на жесты.

Честно говоря, мои предположения о его внешности почти не оправдались. Я ожидал увидеть фигуру внушительную – мускулы, угловатое волевое лицо и мощную шею, а тут – стройный парень среднего роста, черты лица выразительные, а шея – просто крепкая. Сколько я ни призывал на помощь воображение, ничего больше представить себе не мог. Вот тебе и прославленный богатырь, который швыряет людей, как перышки! По Дьяволенку и в шинели сразу было видно, что он спортсмен, гимнаст, а этот… да перед университетским подъездом толпятся десятки таких, как он. Легче верилось в его любовные подвиги или в то, что экзамены он сдает без сучка без задоринки. И еще кое-что: одет он был совсем неброско, никаких ярких пуловеров или широких ремней с модными пряжками. Единственно – поднятый воротник элегантного темно-серого пальто да манера держать руки в карманах, ни дать ни взять – разведчик. Ему бы еще трубку в зубы… Уж не Десислава ли научила его одеваться со вкусом?

– Ну, Пырван, покажешь мне свою знаменитую татуировку? Только я в искусстве ни бум-бум, предупреждаю.

Он смутился: – Так вы…

– Да, я все знаю. Генерал рассказал.

– Глупая история!

– Да, но благодаря ей ты попал к нам.

– Пожалуй, так.

– Не случись этого, ты бы здесь едва ли очутился.

– Да нет, я с детства увлекаюсь…

– Прекрасно. Ну так что, покажешь?

Пырван снял пальто, повесил на вешалку. Стрелки на его брюках были безупречны, если не считать свежих морщинок под коленями, верный признак того, что брюки только что из-под утюга. Теперь он казался шире в плечах, но от этого фигура его не теряла стройности. Красивый парень, подумал я, задача Десиславы-Деси отнюдь не была неприятной. Пырван снял и пиджак (рукава его были слишком узки). Так, ну вот, наконец-то, и нечто "спортсменское", наверняка возмутившее бы изысканный вкус Десиславы! Я имею в виду блестящий брелок, свисавший с пистончика его брюк. Это меня развеселило, и я решил подразнить его…

– Не бойся, – сказал я ему. – Заставлять тебя сдирать кожу, как некоторые, я не намерен.

– Так вы и это знаете? – удивился он.

– Да, и даже в известном смысле сочувствую тебе, как мужчина. А что она теперь поделывает? Наверное, жуть как на тебя сердита, но у женщин это быстро проходит, особенно когда кто-то их по-настоящему интересует. Вы встречаетесь?

– Нет!

Его ответ прозвучал резко, как удар хлыста. Я подумал: "Еще не выздоровел. Дай бог, чтобы я ошибался".

– Извини, Пырван, я вовсе не хотел лезть тебе в душу.

– Ничего, дело прошлое. Для меня это уже никакого значения не имеет.

– Я так и думал, поэтому и позволил себе… и все же…

– Хотите взглянуть на рисунок? – перебил он меня неожиданно, протягивая до локтя обнаженную руку.

(С этим парнем придется нелегко, надо с ним осторожней).

– Вот, значит, что за штуковина чуть не стоила тебе жизни?

Его рука, сплетение мускулов и жил, казалась чужой при таком стройном теле. Да, приключение в Така-баре теперь сомнений не вызывало.

– Вам нравится? – Пырвана мой ответ действительно интересовал.

– Очень, – ответил немедля я, а сам думал о его руке.

– На первый взгляд – ничего особенного, но как-то я к ней привык, привязался. Дело не в том, что рисунок сделал знаменитый художник, – не это меня волнует. Сами убедились бы, что я прав, если б могли ее поносить, – хитро улыбнулся он. – Конечно, о вкусах не спорят. Мне нравится. Так что теперь я ни за какие деньги ее не отдал бы. Хоть за сто тысяч.

– Люди продаются и за гораздо более скромные суммы, – сказал я. – И вправду жалко, что мне нельзя поносить эту картинку, иначе ведь ее тепла и не ощутишь по-настоящему. Да и со всем так: сначала тепло, потом уж красота, неповторимость, глубина.

– Я рад, что вы меня понимаете, – проговорил он взволнованно. – Тепло… именно его она мне щедро дарит. Стоит взглянуть на нее, и на душе делается легче, вроде чище становлюсь, успокаиваюсь… Но бывали моменты, когда я ее просто терпеть не мог! Догадываетесь, когда…

Я склонился над татуировкой. Доверчиво улыбаясь, девушка смотрела мне прямо в глаза. В волосах у нее красовался цветок, на щеках – очаровательные ямочки. Болгарка, настоящая болгарка – вот ведь в чем загадка! Загадка – потому что японский художник вряд ли видел когда-нибудь болгарскую девушку. Меня даже дрожь пробрала. В первый раз в жизни я столкнулся с безграничной, всепроникающей силой искусства. Он срисовал ее с мыслей Пырвана, увидел в его мечтательном взгляде – другого объяснения просто нет.

– А что говорят наши художники? – спросил я.

– Никто ее не видел. Сам знаете – тайна.

– Ну, а если она действительно представляет художественную ценность?

– Я знаю только, что охотились за мной сумасшедшие.

– Может, и не такие они сумасшедшие. Хочешь, покажем специалистам, интересно ведь?

– Нет, не хочу.

Пырван опустил рукав рубашки и застегнул пуговицу. Потом улыбнулся:

– Я решил завещать ее художественной галерее. Но чтоб с меня с живого кожу сдирали – этого я не позволю. И все на этом.

Мы долго молчали. Пора было прекратить разговор или переключиться на другую тему, например, о его коронном приеме "волчий капкан". Ну, во-первых, не могли бы он рассказать мне, что из себя представляет этот "волчий капкан", то есть показать?

Пырван смерил меня взглядом:

– Ничего против не имею… – И начал подходить ко мне, слегка пригнувшись и вытянув вперед руки.

– Да погоди ты, я пошутил. Вы только посмотрите на него!

– Не бойтесь. Я не забыл, что вы мой начальник.

– Садись. В ногах правды нет. Куришь?.. А я дымлю, как паровоз. Влип я с тобой – теперь жена меня с утра до вечера будет пилить, тебя в пример ставить. А завтра приходи к нам. С девушкой… если есть. Меня-то тебе стесняться нечего.

– Спасибо. Я и не стесняюсь.

– Так, значит, завтра в семь… А ты когда меня возьмешь с собой на тренировку? Очень уж мне хочется познакомиться с твоим тренером. Чего только о нем не говорят: и афоризмы он сочиняет, и путевые заметки пишет, и стихи вам читает, и научные статьи издает…

– Все правильно, вас не обманули. А что касается тренировки, то это зависит от вас. Хотя сейчас у нас подготовительный период, вам будет неинтересно.

– Ничего. А борца ты из меня сделаешь?

– Нет, это вы из меня сделаете!

Мы попрощались, но я вернул его почти с порога. Я вдруг вспомнил фильм, который смотрел когда-то в Лондоне, назывался он "Парижские тайны". Почти документальный фильм, снятый англичанами. Тринадцать серий с эпиграфом какого-то французского академика, имени которого я не запомнил: "Париж – это не только огни, но и тени". А от предисловия так и разбирало любопытство: "Мы вам покажем то, чего не увидит ни один турист". Сильный фильм, чистый, волнующий. На меня он произвел неизгладимое впечатление, особенно финал.

Парижская бойня. Ведут коней. Среди старых кляч выделяется черный жеребец с маленькой благородной головой, тонкими ногами и блестящей шерстью. Связанные крепкими веревками, животные покорно бредут на свою конскую голгофу. Головы опущены, копыта мерно и жалобно цокают по мокрому от утренней росы булыжнику. Тяжелые ворота бойни отворяются, и в этот миг иноходец-ветеран рвет веревку и пускается вскачь по безлюдным улицам. Из-под копыт летят искры. Вслед за ним гурьбой бегут рабочие бойни. Они размахивают ножами и орут, нимало не тревожась, что могут нарушить покой обывателей. Почувствовав леденящий запах смерти, ветеран собирает остаток сил для последнего спортивного подвига: он прижимает уши, его длинные стройные ноги ритмично отмеривают расстояние. Он несется во весь карьер невероятно красиво, почти летит по пустым холодным улицам. Ему кажется, что он летит по освещенному солнцем ипподрому, слышит рев восхищенной публики и топот оставшихся позади коней. Но он стар, очень стар, а преследователей становится все больше и больше, вот их уже больше вдвое, втрое, вчетверо, и страшная злоба придает им сил. К погоне присоединяются и вызванные по телефону полицейские машины, воют сирены… И все это из-за одного коня!.. В конце концов его окружают, загоняют в угол, осыпают ударами его красивую благородную голову, пинают побелевшие от пены бока. Ишь, вздумал с нами шутки шутить!..

Конец же – совсем неожиданный. Какой-то человек в грубой рабочей одежде, в кожаном фартуке и кепке вдруг поднимает руку: "Я его покупаю!" Тут же отсчитывает деньги, целует окровавленную морду коня, берет в руки веревку, и оба они – человек и конь – медленно растворяются в бесконечном лабиринте парижских улиц…

Но я вернул Пырвана с порога, чтобы рассказать ему другой эпизод, опять-таки из этого фильма. Просто хотел предложить ему убедительный материал для разговора с теми, кто недоверчиво качает головой, слушая его рассказ о татуировке и о связанных с ней приключениях.

Художник рисует Эйфелеву башню на ягодице молодой красивой девушки. Операционная… Кожу с уже готовой татуировкой аккуратно отделяют от тела и делают из нее бумажник или абажур, в зависимости от пола покупателя-американца. (Ну чем не сувенир из Парижа! Эйфелева башня и под ее огромной аркой – поток машин). А в то же время та же красивая девушка, с серьезным лицом, торопится куда-то с сумкой под мышкой… Сорбонна… Голос за кадром звучит нарочито медленно: "Вот так некоторые девушки становятся студентками университета…"

Пырван еле дождался, пока я кончу.

– Я хочу вас попросить о чем-то? Можно?

– Да, слушаю тебя.

– Все это – про Париж и абажуры – ужасно интересно, но моя девушка ничего не знает о татуировке, так что вы уж смотрите не проговоритесь! Она… как бы вам это сказать, немножко наивная. Япония, гейши, бары, гангстеры – представляю себе, как она испугается, услышав обо всем этом. Она еще ребенок, хотя и объездила всю Европу со своей скакалкой.

– Значит, если я тебя правильно понял, ты к нам в гости придешь не один?

– Вы же сказали, чтобы я не стеснялся, – лукаво улыбнулся Пырван.

– Вот именно. Я очень рад. Да и жена обрадуется. А то она жалуется, что я только мужиков домой вожу.

– Вам будет скучно с нами, – сказал он. – Росица предпочитает молчать, да и я не из разговорчивых.

– Красивое у нее имя! Куда лучше, чем Десислава-Деси.

Лицо юноши на секунду омрачилось, он отвел взгляд с усилием, которого я не мог не заметить, и продолжил:

– Росица живет в собственном мире, и больше ее почти ничто не интересует. С одной стороны, это хорошо, но с другой… В общем, дай бог, чтобы она вам понравилась.

– Наверняка, раз уж она нравится тебе. А скажи, пожалуйста, что это за скакалка? Чем твоя девушка занимается?

– О, извините, надо было вам сразу сказать. Мы, спортсмены, думаем, что спорт интересует всех. Но, может быть, вы видели мою Росицу по телевизору? Художественная гимнастика. Она – одна из лучших.

– Конечно, видел. Борьбу не смотрю, но, когда передают художественную гимнастику, не отрываюсь от телевизора… как все мужчины. Но вот имен, к сожалению, не помню.

– Не волнуйтесь, – ответил Пырван весело. – Я и сам с трудом ее отличаю от других, когда выступает ансамбль. Эти девушки-гимнастки похожи друг на друга, как две капли воды, – все они такие прозрачные…

– Ну и обидится же она, если услышит, что ты о ней говоришь.

– Да она еще ребенок, – со снисхождением повторил Пырван, и глаза его засветились добротой. – Хорошо бы она навсегда осталась таким ребенком! Именно поэтому мне и не хочется нарушать ее покой. Пусть себе прыгает со своей скакалкой… другого ей и не надо.

– А сейчас я задам тебе один вопрос, но не чувствуй себя обязанным отвечать, – я показал на его руку, – это, случайно, не она?

Пырван посмотрел на свою руку – его взгляд, казалось, проник через рубашку – и ответил уверенно:

– Нет, не она… Ничего общего… Росица – совершенно другой тип. Он не похожа на болгарку. Скорее смахивает на шведку. Лицом, а не фигурой… – Он задумался и снова помрачнел: – Может, я и ошибаюсь и мнение мое несправедливо. Знаете, она такой салажонок, можно при ней какие угодно анекдоты рассказывать, даже самые похабные, – не понимает. Смеется, но ничего не понимает.

Мне стало ясно, что он не досказал: "С Десиславой было по-другому". И снова, уже в который раз, я понял, что Пырван все еще не забыл этой женщины и, может быть, еще долго будет ее помнить. И тут, черт знает с какой стати, я вспомнил о своей жене, о своей бабуле Злате, о моем "самоварном золотце", как я ее в минуты близости называю… А что? И такое случается, не такие уж мы пока старики. Если Пырван верно описал свою девушку, то моя Злата – полная противоположность этому прозрачному созданию, и все же она гораздо больше напоминает Росицу, чем ту "наемную любовницу". А что же Пырван? Что я? В душе я испытывал что-то вроде завистливой ненависти к этой паре – Пырвану и Деси – как будто жалел, что не оказался тогда на его месте. "Прыгалки" мне казались гораздо менее привлекательными, чем игры в кафе "Варшава". Но, что поделаешь, все мы мужчины, наверное, так устроены. А на прозрачные создания хорошо смотреть по телевизору.

Моя Злата любит гостей, любит, когда дом у нас полон. Но любит она, чтобы в гости к нам приходил не кто попало, а люди с более высоким, чем мое, общественным положением. Ей подавай генералов, дипломатов, уж тогда-то она просто счастлива. Конечно, это ей не мешает поддерживать отношения со своей родней, среди которой нет ни одного генерала или хотя бы начальника отдела. А вот мои родственники ей не по душе, пусть выбор здесь и побогаче (если смотреть с ее точки зрения): брат – заместитель председателя Союза охотников и рыболовов, сестра – какая-то шишка в женском движении, ну и так далее. Однако, слава богу, все это не так уж серьезно. Злата придумала все это, чтобы у нас был повод полаяться, ведь в каком болгарском доме обходится без шума и без мелких ссор? Да разве это дом! А что касается высокопоставленных гостей, то на этот счет у Златы есть простое, но убедительное оправдание: у них, мол, есть чему поучиться, они смотрят на мир с высоты и, следовательно, их мир шире нашего. Ну, что на это можно возразить? Так что я предпочитаю молчать и не перечу ей, однако это не мешает мне приглашать домой подчиненных. Привожу я их потихоньку, в расчете на Златину природную доброту, на ее легкий, отходчивый характер, благодаря которому она всегда склонна смотреть на вещи с оптимизмом и душу готова отдать за любого горемыку-неудачника, хоть раз переступившего порог ее дома. Так что и теперь я мог быть совсем спокоен за Пырвана и его прозрачное создание. Даже если Злата и не считает, что чемпион Европы по борьбе и знаменитая гимнастка заслуживают ее внимания, она ничем этого не выдаст, а вскоре и совсем забудет, что испытывала такие чувства.

Что до меня, то я тоже люблю гостей, но в отличие от своей половины предпочитаю застолье в компании с людьми мне равными или подчиненными. Не то чтобы я стеснялся начальства или чувствовал себя обязанным развлекать его и обхаживать. И не в том дело, что приготовления в подобных случаях отнимают в два раза больше сил и времени (хотя и это нужно учитывать). Главная причина в том, что я не желаю, чтобы обо мне, как о моем сослуживце Карагёзове, поговаривали, будто в гору я пошел благодаря своему хлебосольству, хорошим винам и дорогим закускам, угодливым улыбочкам и откровенному подхалимажу. С другой стороны – во всяком случае, я так думаю – в нашей работе необходимо полное доверие, знакомство с характером и особенностями каждого из тех, с кем тянешь лямку. Необходимо взаимопонимание и непринужденные отношения, а их не создать, если двери твоего дома открыты только для начальства. Извини, золотко, что я опять доставляю тебе столько хлопот, но другого выхода нет! И вместо того чтобы ворчать, берись-ка лучше за скалку, а сына пошли за оранжадом и кока-колой, приглашенные-то, поди, и не пьют вовсе. И запомни – в гости к нам придут "брат" Дьяволенка и его сестра… Нет-нет, я потом тебе все объясню… Да нет у него брата, и все-таки есть! Слишком это сложно, сейчас не могу. Не опоздаешь, ты же у меня самая проворная женушка на свете, иначе как бы я с тобой уживался столько лет! И лампочку куплю, нет, не забуду, сто ватт, хорошо! Я повесил трубку и облегченно вздохнул. Потом набрал другой номер и попросил Пырвана. Он ответил вполне подобающим тоном:

– Слушаю.

– Не забыл о сегодняшней встрече?

Мой вопрос как будто бы неприятно удивил его:

– Если у вас другие дела, то…

– Нет, я хотел тебя спросить о другом, – сказал я. – Выпьешь?

– Нет.

– Так я и думал.

– Пью только на Новый год, – уточнил он и засмеялся.

– И она тоже не пьет?

– Ничего, кроме молока. Ей только молоко подавай, в любое время дня и ночи.

– Потому она такая – кровь с молоком, – продолжил я нараспев, подражая исполнителям народных песен.

– Вот именно, – согласился он смущенно, пытаясь правильно понять, что означает мой тон – подтруниваю я над ним или всегда так разговариваю?

Но Росица оказалась совсем не "кровь с молоком", а только "молоко": кожа у нее была действительно молочной белизны, почти как полупрозрачный китайский фарфор, который красовался на почетном месте в серванте у Златы. Изящное создание с голубыми глазами, бескровными губками, пепельными волосами. И вдобавок – стройные ножки. На фоне ее фарфоровой красоты Пырван, я и Злата выглядели огромными и неуклюжими, словно высеченными из камня. Да-да, даже Пырван, чье выразительное лицо произвело на меня такое впечатление в первый момент нашего знакомства именно благодаря тому, что совсем не совпадало с моим представлением о внешности борца. Одним словом, они были прекрасной парой, прекрасной, но… скучной.

Я пригласил их в гостиную, все сели – теперь Росица напоминала мне птичку, вспорхнувшую на самый краешек ветки. Воцарилось молчание… Пырван был одет в темный костюм из дорогой ткани, галстук заколот булавкой, на рукавах – запонки из оникса. В таком виде люди ходят на премьеры. Я забыл ему сказать, что ужин будет совсем непринужденным, и теперь чувствовал себя немножко неудобно в свитере из грубой шерсти. Хорошо, что Злата догадалась нарядиться в новое зеленое платье с пуговками снизу доверху. А Росица, ее во что ни одень, все равно останется… ребенком. Я попытался себе представить "художественных" гимнасток, которых столько раз видел по телевизору. Перед мысленным взором возникли красивые женственные формы: изящно очерченные бедра, тонкие талии, маленькие, но округлые груди – верный признак хотя еще не созревшей, но все-таки женственности. Однако я и раньше замечал: на некоторых из них платье болтается, как на вешалке, а стоит им раздеться – богини, да и только. Росица, конечно, и не подозревала, что за мысли приходят мне в голову. Все ее внимание было сосредоточено на том, чтобы произвести хорошее впечатление: милая, воспитанная девушка, которая открывает рот, только если ее о чем-то спросят. Случай подать голос ей представлялся, однако лишь за счет моего хорошего настроения. Мой запас банальных вопросов уже был исчерпан, и поскольку Пырван явно не разделял моего желания поддерживать беседу, за столом снова воцарилось тягостное молчание. Я подумал, что Пырван тоже смертельно скучает, причем именно из-за присутствия той, с кем ему не должно быть скучно. Интересно, так ли это? Я внимательно на него взглянул. Он перехватил мой взгляд, виновато улыбнулся, как будто хотел сказать: "Я же вас предупреждал" и машинально потянулся к стакану с кока-колой. Они пили кока-колу, а я сливовицу. Спиртное, однако, не помогало. Оно создает хорошее настроение, только когда выпивка правильно распределена между всеми, кто сидит за столом. Железное правило! И что это Злата так медлит? Что там с пирогом? Злата, золото мое, за твое здоровье! Давай с тобой чокнемся, раз уж больше не с кем. Не любишь сливовицу, но в этот раз выпьешь! И винца выпьешь, гипертония выдумана для мужчин, так что хватит притворяться… Пырван налил себе второй стакан кока-колы и выпил его почти залпом, слегка поморщившись, явно через силу. Мне стало его жаль. "Знаешь, немножко воображения – и кока-колу можно принять за хороший коньяк". "Я так и делаю", – ответил он со скрытой самоиронией и прикоснулся к руке Росицы:

– Ты не хочешь поесть? Поешь, не срами меня. В один прекрасный день ты просто переломишься, как тростинка…

По глазам девушки нетрудно было понять, какие чувства она к нему питает.

(Плохо, плохо устроен этот мир – в чувствах никогда не бывает равенства!)

Наконец-то вошла Злата с блюдом – от горячего пирога поднимался ароматный пар. Она ловко разрезала его на куски и положила каждому полную тарелку. В ответ на наши протесты у нее нашлись слова и жесты, которые усмиряли даже генералов: "Тихо! Здесь я командую!" Нет, честное слово, как только появляется Злата, атмосфера сразу меняется – делается шумно и весело. Вроде никак особенно не старается, но вся излучает бодрость и доброжелательность, когда вкатывается в комнату как румяный колобок, в любой момент готовый рассмеяться… Хотя, что это я так много внимания уделяю Злате, в моем рассказе она существенной роли не играет, как, впрочем, и Росица. Нас интересует прежде всего Пырван. И именно на него нужно обратить внимание. Мне не по душе его отношение к этой гимнастке. Будь он постарше, я бы сказал, что в гостях у нас строгий папаша и застенчивая дочка. Покровительственно – вот как он к ней относился. Ничего общего с той ревнивой дистанцией, которая всегда существует между влюбленными. Когда Росица от смущения расплескала кока-колу из своего стакана, он недобро посмотрел на нее и прошипел: "Сколько раз я тебе говорил, осторожнее!" Девушка чуть не расплакалась, но в следующий момент его сильная рука обняла ее за плечи, и темная голова склонилась к светлой: "Ладно, ладно, ничего страшного!" Он достал носовой платок и, встав на колени, начал вытирать мокрое пятно на ее юбке. Росица боялась пошевельнуться.

– В таких случаях, – авторитетно заявила Злата, – мужчины не вытирают пятна, а покупают новое платье.

– Именно так я и сделаю, но она не хочет принимать от меня подарки.

– Вы почаще об этом вспоминайте, а уж мы как-нибудь постараемся преодолеть скромность. Правда, Росица?

– Да, – робко ответила девушка.

Я смотрел на них и думал: интересно, как относился Пырван к своей бывшей подружке? Неужели так же?

Что-то не верится. Скорее уж она вытирала его облитые вином брюки, стоя перед ним на коленях и осыпая его милыми упреками:

– Медвежонок, если ты и впредь будешь таким неряхой, я тебя запру на чердаке со своими старыми куклами!..

Однако я снова увлекся. Не знаю, может быть, я вас разочарую, но и Десислава-Деси в моем рассказе, пожалуй, разделит судьбу Росицы и Златы, то есть не будет центральным действующим лицом. Заметьте – я сказал "пожалуй". Поскольку какую-то роль она все-таки играет, а не служит просто фоном, как другие две женщины. Но ее роль – вспомогательная, движущей пружиной ее не назовешь. В середине повествования она исчезает со сцены. Думаю, что это не такая уж беда, поскольку к тому времени наше внимание будет поглощено другими персонажами, точнее, одним-единственным, который предстанет перед нами как воплощение сложности современного мира, где сосуществуют добро и зло. А наше единственное желание – сделать этот мир добрее.

Как видите, я не использую обычных для большинства рассказчиков приемов. Вместо того чтобы сгустить краски около Деси и заставить вас думать, что пути ее и Пырвана снова пересекутся и, быть может, самым роковым образом, я заранее предупреждаю: не вглядывайтесь в нее слишком внимательно! Это вас только запутает. А мне хочется, чтобы вам все было ясно. Итак, с одной стороны, перед нами Пырван Вылков, а с другой…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Откинувшись на спинку кресла, генерал принялся машинально тасовать карты:

– Значит, соглашаешься… да куда ты денешься. Запомни только – никто ничего не должен знать. Я остановился именно на тебе, потому что знаю тебя, как человека деликатного. Все нужно сделать так, чтобы никого не обидеть. Нелегко, конечно, но я уверен – ты справишься!

– Спасибо. Я бы все-таки предпочел сыграть партию в бридж, – сказал я. Меня уже начал мороз подирать по коже.

– Ох, и я бы сыграл, сынок, – вздохнул генерал, – но что поделаешь, такая уж у нас служба.

– А срок?

– Какой срок? Нет никакого срока. Будешь приходить ко мне, только когда наткнешься на что-нибудь действительно стоящее. Но смотри у меня – сразу не сдаваться! И слышать об этом не хочу. К нам пробрался враг, и мы должны его разоблачить. Коротко и ясно. Действуй!

Действовать-то я буду, но вот с чего начать? Данные нашей разведки свидетельствуют об утечке на Запад важной секретной информации из СЭВ. Вот и все.

Я снова вглядываюсь в список. Имена вдруг оживают, я вижу людей со строгими деловыми лицами, с орденскими планками на лацканах кителей, а под ними – старые раны. Все они выстраиваются передо мной и хором кричат: "Ты что о себе воображаешь? Смотри, как бы тебе солоно не пришлось! Да ты способен и родную мать… Осторожнее на поворотах!"

Ладно, буду осторожен, но действовать-то надо! Приказ есть приказ – каким бы он ни был неприятным. Ну, с кого начать? Ткнуть наугад в первого попавшегося (вот счастливчик!) и… вперед! Нет, так не пойдет, это не лотерея. Хорошенькую свинью мне подложил генерал! Бридж, говоришь? Сам виноват – не взял вовремя отпуск за прошлый год! Взял бы отпуск, глядишь, и кто-нибудь другой вытянул бы этот билет, другой бы сейчас рвал на себе волосы и скулил. А теперь все – взялся за гуж… Генерал будет погонять, а ты – пыхтеть. Ничего не скажешь – хорошенькое дельце, особенно если учесть, что для промышленного шпионажа подбирают людей, доказавших не только свои умственные и профессиональные возможности, но и обладающих железной волей. Таким и годы нипочем, и в чужом окружении они себя чувствуют, как рыба в воде. Такие агенты не бросаются вперед очертя голову, как случается иногда с их военными или идеологическими собратьями, они не впадают в панику, умеют выжидать, а услуги их оплачиваются более чем щедро – ведь все это люди, которые по роду службы получают много и не продаются за гроши, как разные пройдохи, ошивающиеся в барах и притонах. Да, подвел меня генерал под монастырь! С кого же начать и как?

И представьте себе – именно в этот момент появляется Пырван. Пришел жаловаться, что умирает со скуки, что все в Управлении смотрят на него снисходительно, что ему, в конце концов, надоело быть пешкой и, если и дальше так пойдет, то лучше ему взять шапку в охапку и уходить.

– Товарищ полковник, нельзя же так! Только зря зарплату получаю, – его живые темные глаза смотрели на меня в упор. Он хочет получить ответ на свой вопрос и не уйдет, пока не получит.

Может, рассказать ему про СЭВ, показать список генерала, отпечатанный на розовой бумаге, как любовное послание? Вот дело, которое требует сочетания ума, интеллигентности, терпения, такта, умения организовать материал, культуры – всего, кроме мускулов. Нет, ничего я ему не сказал бы, обладай он даже качествами моих лучших помощников – майора и капитана. Потому что я с самого начала согласился помогать борцу и студенту, а не разведчику. Да и председателю клуба я обещал щадить его. Разве за тремя зайцами угонишься? Чем скорее он это поймет, тем лучше для него. Всех трех упустишь. А то, что в Управлении упорно не хотят его замечать, это верно. Более того, большинство вообще на него смотрит косо, другие же относятся к нему как к мальчику на побегушках, считают, что борец не вспотеет, если разнесет по этажам письма и бумаги, а вот если дать ему задачу, которая требует напряжения извилин, тут ему и конец. Я его понимаю, особенно когда представляю себе, как выглядит Пырван в спортивном зале. Там он не проходит, как тень, понурив голову, не уступает дорогу, а идет молодцеватой походкой, небрежно кивая направо и налево, как и подобает чемпиону Европы, будущему чемпиону мира. Но что я могу сделать? В наших кругах синекурная должность – большая редкость, людям необходимо время, чтобы свыкнуться… И все же Пырвану не на что жаловаться. Совсем без дела я его не оставляю. И зарплату свою он получает не зря. Неужели не замечает, как много внимания я уделяю его тренировкам, не ценит внимания, с которым я отношусь к его спортивным достижениям, внушая то же самое и своим непосредственным подчиненным? За два месяца, что прошли с тех пор, как он появился у нас в Управлении, я – как это ни невероятно – стал заядлым поклонником борьбы и уже совсем свободно разговариваю с заслуженным тренером. У Златы грехи почти те же: она подружилась с "прозрачным созданием" и увлеклась художественной гимнастикой. (Росица говорит, что в ее клубе все называют мою жену "тетя Злата"). Одним словом, мы стали спортивной семьей… Нет, Пырван просто неблагодарный тип. Поделом ему будет, если я и вправду втравлю его в какую-нибудь запутанную историю, вроде этой, связанной с СЭВ. Тогда посмотрим, как он будет тренироваться каждый день, совершенствуя свой "волчий капкан"!

– Итак, товарищ старший лейтенант, – сказал я, – выслушал я тебя внимательно. Работой своей ты недоволен, скучаешь, считаешь, что твои возможности недооценивают, ты обижен и, если я правильно понял твои намеки, сравниваешь себя с некоторыми коллегами, которым я даю "настоящие поручения", а не "загадки для дошкольников"… Продолжать или хватит?

– Ничего такого я не говорил, – нахмурился Пырван. – Причем тут равенство? Я просто хотел…

– Я уже слышал, можешь не повторять. Теперь слово за мной. Скажи мне, пожалуйста, может ли человек стать борцом, спортсменом просто так, без специальной подготовки, лишь однажды ступив на ковер? Насколько я понимаю, и в борьбе недостаточно одних мускулов, силы и ловкости, нужны также мастерство и опыт. Так или не так?

Пырван ничего не ответил.

– Если твое молчание означает согласие, то вот тебе еще вопрос: что ты скажешь о такой высшей духовной деятельности, как разведка? "Высшая духовная" – это не мои слова, я цитирую одного писателя, военного, сам я с этим не могу полностью согласиться.

– Известная доля правды в них есть, – подтвердил Пырван.

Теперь видишь, в какое неудобное положение ты себя ставишь, – продолжал я беспощадно. – Представь себе, что к твоему тренеру является какой-нибудь удалец, который ни черта не смыслит в борьбе, и настаивает, чтобы его взяли в сборную страны.

Старший лейтенант покачал головой:

– Это не одно и то же! Вы ко мне просто придираетесь. Когда это я просился в "сборную страны"? Я хочу только "тренироваться", но вы мне даже этого не даете.

– А когда тебе приходится топтаться на каком-нибудь углу или торчать по нескольку часов в подъезде, что это, по-твоему? В нашем деле с этого начинают… Да, чуть не забыл – я прочел размышления твоего тренера, напомни мне вернуть тебе газету. Некоторые из них запали в память, вот слушай: "Путь к настоящему спортивному мастерству напоминает переход через топкое болото – ни одного шага нельзя сделать вслепую".

– Так ведь он сказал и другое: "…Начинающий борец как нераскроенная ткань. Если скроить из него брюки, то пиджак уже не получится". Этого вы как будто не помните? И раз уж вы об этом заговорили, то позвольте мне процитировать еще одну мысль моего тренера: "Спортсмен – сам творец своей судьбы, она не зависит от прогнозов".

– А тебе не приходило в голову, что за эти два месяца просто могло ничего не случиться? Может, ты просто торопишься?

– Я знаю – случилось… Мне уже ясно… Но я этого так не оставлю, – повысил голос Пырван и продолжил уже глуше: – Можно мне обратиться за разрешением к генералу? В конце концов, ведь я… юрист.

– Кто ты? – я приставил ладонь к уху, с трудом сдерживая смех. Мне вдруг вспомнился один комичный случай, который произошел на Витоше много лет тому назад, когда с мясом было трудновато. – Так кто ты, говоришь?

– Юрист, – повторил Пырван и покраснел, как рак. – То, что мне еще два года учиться, не имеет значения.

– Ты извини, это я по другому поводу рассмеялся. Один мой приятель как-то раз выразился подобным образом в незнакомой компании. Мы с ним разложили на столике разные лакомства, которые, разумеется, привлекли внимание наших соседей. Так вот один из них возьми да и спроси: "И где вы только находите такую вкуснятину, у нас прямо слюнки потекли", а мой приятель вдруг ни к селу ни к городу ляпнул: "Я студент!" Не знаю почему, но мы тогда чуть не лопнули со смеху.

Пырван посмотрел на часы.

– Ты куда-нибудь торопишься? – спросил я.

– На тренировку, – ответил он сухо.

– Можно и я с тобой? У меня два часа свободных.

– Пожалуйста. Мне очень приятно.

– Тогда будем считать, что наш разговор окончен, – я убрал бумаги в ящик, запер и встал из-за стола.

Однако Пырван не двинулся с места.

– Для меня разговор совсем не окончен, – отрезал он.

– Еще бы, кошку как ни брось, она на ноги встанет!

– А знаете, между прочим, что еще говорит мой тренер: "Борец может поучиться у кошки. Она никогда не падает на спину, хотя ни одно правило ей этого не запрещает".

– Мы уже как классика какого-то цитируем твоего тренера. И все же, это его мысли или он списал откуда?

– Думаю, что его. Точно не знаю, не спрашивал. Он обычно молчит, молчит, а потом вдруг сказанет что-нибудь эдакое… Хоть стой, хоть падай.

– Ты как считаешь, он обрадуется, если узнает, что я тебе дал серьезное поручение? Я что-то не очень уверен.

Пырван постарался поймать мой взгляд, но я поспешил отвернуться.

– Можно мы продолжим этот разговор после тренировки? – спросил он. – Я не отниму у вас много времени.

– Можно. Почему бы и не продолжить? – ответил я тоном, не оставлявшим ему никакой надежды.

По дороге к стадиону мы молчали, но даже если бы нам и хотелось поговорить, все равно никакой возможности не было – в автобусе давка, а на улице к нам пристал какой-то парень из команды Пырвана, которого так и разбирало от желания с кем-нибудь потрепаться. Я до сих пор помню, какую «торжественную» встречу устроил мне сторож на стадионе, когда я пришел сюда в первый раз. Все это – дело прошлое, и мы оба, будучи людьми благородными, предпочитаем об этом не вспоминать. Теперь он мне кланяется издали, но я-то не дурак, знаю, из-за кого он так любезничает. Конечно же, из-за чемпиона Европы. Благодаря Пырвану и я стал своим человеком среди спортсменов, приобрел, как говорится, вес, не то что раньше. И если для гимнасток моя половина – «тетя Злата», то меня здесь все знают как «дядю» – никто меня иначе и не зовет. Не знаю, разумно ли поступил Пырван, представив меня как родственника. Во всяком случае, эту невинную ложь все принимают за чистую монету. Может быть, только заслуженный тренер догадывается, какие мы «родственники», а уж правду-то знает только председатель клуба.

Как только мы вошли, мне сразу бросился в глаза лозунг на противоположной стене: "Геркулес и Марко Королевич[1] тоже прибегали к хитрости!" Это что-то новое. В прошлый раз здесь висели совсем другие слова, из тех, на которые никто не обращает внимания: «Высокое спортивное мастерство требует…» и т. д. У меня нет никаких сомнений насчет того, кто может быть автором новой надписи – вот он сам идет нам навстречу, пробираясь – да так, чтобы никого не задеть и не толкнуть, – сквозь толпу старичков и старушек, окруживших председателя клуба. Заслуженный тренер – человек среднего возраста, среднего роста, ни толстый, ни худой, да и лицо у него совсем обыкновенное – никак не подумаешь, что у него такой живой, афористический склад ума. Перво-наперво я решаю подразнить его по поводу нового лозунга:

– Это ведь вы придумали? Почему же не включили в свои газетные размышления? Может, вы решили все начать заново, с нуля?

Он виновато улыбнулся и развел руками:

– Может, и не очень красиво, но для меня эта мысль всегда была чем-то вроде руководства к действию. По этому поводу хочу пожаловаться вам на Пырвана – не может он, вернее, не хочет понять одну простую истину…

– Да, уж чего-чего, а упрямства ему не занимать, – согласился я весело. – Все торопится и любит действовать на свой страх и риск.

– Совсем наоборот, – возразил тренер. – В том-то и дело, что не торопится. А уж какой консерватор! Ни одному члену Палаты лордов за ним не угнаться. Но лорд он и есть лорд до конца своих дней, а борцу приходится ежедневно защищать свой "аристократический" титул.

– Что вы говорите? – удивился я. – Неужто он перестал серьезно относиться к тренировкам?

Тренер похлопал Пырвана по плечу:

– Кто-кто, а он-то прекрасно понимает, что я имею в виду!..

Весь этот разговор проходил в присутствии Пырвана, который переступал с ноги на ногу и не знал, куда спрятать глаза. Видно было, что ситуация для него не из приятных, – гордым людям не нравится, когда о них говорят в их присутствии.

– Иди переодевайся, – отослал его тренер и, когда Пырван отошел, нарочно повысил голос: – Я им и вправду недоволен, совсем серьезно.

Пока мы разговаривали, собравшиеся в зале старички и старушки подняли невообразимый шум. Они взволнованно жестикулировали, лица их искажало благородное возмущение. На этом фоне выделялась изумленная, растерянная физиономия председателя.

– Это еще что? – спросил я. – Съезд престарелых? Или они подняли бунт?

– Бунт, именно бунт, – сказал тренер, показывая на высокого костлявого старика, у которого ворот рубашки торчал поверх пиджака. Тот яростно размахивал тростью перед глазами вконец растерявшегося председателя. – Вы не знаете, но это у нас, так сказать, гвоздь программы вот уже целую неделю. Не позавидуешь товарищу председателю, лично я не посмел бы сопротивляться такой ужасной стихии, как любовь. Против нее все бессильно, ни один бог с ней не справится, будь их хоть сто на небе… Председатель сам вам все расскажет. Он вас заметил, сейчас подойдет. Надо его спасать от помолодевших старичков.

Председатель и вправду нас заметил и отчаянно пытался пробиться к нам. Наконец ему это удалось, но бабушки пошли вслед за ним, не отступая ни на шаг. Только теперь я заметил, что большинство из них в спортивных костюмах и обуты в белые кеды.

– Оставьте меня в покое! – закричал он, показывая пальцем на меня. – Вот от этого человека все зависит. Он решит проблему. Как он скажет, так и будет.

Старички и старушки переглянулись, открыли рты, чтобы что-то сказать, но не издали ни звука и так и застыли: с открытыми ртами, плечом к плечу, сомкнув ряды – совсем как забастовщики при появлении начальника полиции.

– Спасите, братцы! – прошептал председатель. – А то они совсем уже с ума посходили. Не хотят расставаться друг с другом. Теперь только смерть может их разлучить. Прямо не знаю, как быть. Вот уже неделю стучатся во все двери, проникают в самые недоступные кабинеты, до министров дошли, жалобы пишут в президиум…

– Может, ты мне скажешь наконец, в чем дело? – нетерпеливо перебил его я и дружелюбно взглянул в сторону застывших в ожидании старушек. – Ты что, пенсии у них отнял, что ли? Это что, бывшие спортсмены?

– Какие там бывшие, самые что ни на есть настоящие! Мы организовали группу здоровья для престарелых – мол, пусть себе бегают, занимаются физкультурой, разминают старые кости.

– Ну и что? Это же чудесно.

– Да, но теперь они ни за что не хотят расставаться. Ни за что на свете. Начальство решило распределить их по районам, то есть по разным спортивным организациям, а они никаких решений не признают – не уйдем, говорят, отсюда и все, один за всех и все за одного. Целый год мы занимались вместе, какому умнику пришло в голову делить нас на группы и зачем? Кому мы мешаем? Никому. Разве мы чего-нибудь требуем? Нет! Тогда какого черта расформировывают нашу группу? Для удобства? Нам и так удобно, что же вы нас-то не спросили? А насчет денег на трамвай и автобус не беспокойтесь, деньги у нас есть, можем и на такси приезжать, это наше дело. И знаешь, почему они так настаивают? Догадываешься?

– Я уже сказал ему, – вмешался в разговор тренер. – Любовь. Сильнейшая из стихий. Тайфун налетит и пройдет, а любовь уж если придет на старости лет…

– Вот именно, – сказал председатель. – Большинство из них разбились на парочки – ты бы только посмотрел, как они распускают хвосты друг перед дружкой, как вздыхают, как нежно ухаживают за своим партнером или партнершей, как умильно беседуют о своих болячках и о пользе физкультуры… Просто любо-дорого глядеть, да ведь могут возникнуть всякие там неприятности, инциденты, так что мы решили…

– Сдавайся, товарищ председатель, иного спасенья нет! Они пойдут жаловаться еще выше, если уже не ходили. – Тренер взглянул на меня заговорщицки, а я продолжал кивать старушкам, мол, все улаживается, не бойтесь, все утрясется. – Какой разумный человек будет действовать себе во вред? Сегодня мы с тобой забыли, что такое любовь, но вот почувствуешь приближение старости, по-другому запоешь… Об этом-то ты подумал?

Председатель рассмеялся:

– Нет, вы только послушайте, что за речи! Я вот твоей жене скажу.

– Говори, говори, так она тебе и поверила. Никто ее не убедит, что я на такое способен.

– Ну, и что ты предлагаешь? Новый лозунг: "Спорт и любовь – в массы!"

– Неплохо, – одобрил я. – Придет время, и, может быть, и мы к ним присоединимся.

Старички и старушки подошли на шаг ближе. Явно, терпение у них лопнуло. Все взоры обратились ко мне. Что им сказать?

– Говори, что хочешь, – решил председатель и снова кивнул на меня: – Можете сказать ему "спасибо". Он врач-психолог, учился в Москве, Вене и Лиссабоне, а в ваших проблемах собаку съел.

– Значит, остаемся? – заволновались "забастовщики".

Я важно кивнул.

Костлявый старичок поднял свою трость высоко над головой и крикнул:

– За мной, стройсь!.. К торжественному маршу в честь товарища – приго-о-товсь!

Старички и старушки выстроились в шеренгу так быстро, что ни один старшина не придрался бы. С согнутыми в локтях руками они замаршировали на месте, высоко, чуть ли не до диафрагмы, поднимая колени. "Бего-о-м марш!" Колонна неуклюже двинулась вдоль стены, в притихшем зале слышалось только учащенное дыхание старичков. Готовые к тренировке борцы сгрудились у ковров в центре зала и медленно поворачивали головы, чтобы не упустить этой процессии из поля зрения. Никто не смеялся, но по лицам всех зрителей бродили одинаково добрые и нежные улыбки. Все в том же строгом порядке колонна покинула зал, и он сразу опустел и стал мрачным, однако уже в следующий миг тишину нарушили характерные для борцов шлепки и раззадоривающие возгласы, на коврах сплелись молодые, гибкие тела – рабочий день начался.

Однако куда запропастился Пырван?

– Он хочет дать нам возможность поговорить спокойно, – сказал тренер. – Я же собрался на него жаловаться.

– Ладно, я вас покидаю, – стал прощаться председатель. – Хорошо же мы это дело обтяпали, ничего не скажешь! Я пошел в районное управление, уж там-то меня распекут в хвост и в гриву, пока я тепленький. Так что, братцы, оплакивайте мою судьбу.

– Оплачем непременно, – пообещали мы и снова похвалили его за решение оставить стариков в покое.

Тренер же потянул меня в укромный угол и, подняв глаза к лозунгу на стене, сказал:

– Я не случайно его повесил. Пусть им глаза мозолит. Особенно Пырвану, который никак не хочет понять, что хитрость необходима не только на ковре и во время турнира, но и гораздо раньше, когда мы только-только разрабатываем тактическую программу на весь год. Сегодня весь мир знает Пырвана как мастера "волчьего капкана". Так почему бы ему не преподнести приятный сюрприз? Разве трудно ему не применять хоть некоторое время этот свой излюбленный прием, создать впечатление, что он вообще от него отказался и припас что-то другое? И, когда никто этого не ожидает, скажем, во время последней решающей встречи, вдруг – "волчий капкан", потом еще раз и еще… да так, как только он может это сделать. Вот что я пытаюсь ему вдолбить. Но молодо-зелено, разве их в чем-нибудь убедишь! Пырван знает свое – "волчий капкан", он верен этому приему. И ведь не возразишь – всех своих успехов он добился именно благодаря ему. Пырван постоянно его совершенствует, своим умом дошел до таких тонкостей, о которых ничего не пишут даже самые знаменитые специалисты по этим вопросам. Все это, конечно, прекрасно, однако однообразие всегда чревато неприятными неожиданностями. Я не могу с уверенностью сказать, кто выиграет в июле на первенстве страны – он или Косолапый (вот ведь прозвище!), самый серьезный его противник в этой категории. По-моему, у Косолапого шансов больше и, если так и выйдет, то пусть Пырван не взыщет – ни на миг не задумаюсь, кого взять в сборную. Я ведь ему вот о чем толкую: можешь использовать "волчий", никто тебе не мешает, но в то же время отрабатывай и другие приемы, которые тебе понадобятся, а их, кстати, немало. Бери пример с соперника, ему все приемы даются с трудом, но парень работает, старается – отсюда и успех. А Пырван только смеется: "Я медведей не боюсь, мне и шатун если попадется, уложу на обе лопатки". Такая самонадеянность не делает чести культурному человеку… Мне кажется, сердце у него не на месте, что-то его гнетет. Вы ведь знаете – он парень честолюбивый и уж если что задумает…

Тренер посмотрел на меня, ожидая ответа. Как будто ничего о разговоре в моем кабинете ему не было известно, хотя не исключено, что Пырван поделился с ним огорчением по поводу того, как бездарно и скучно приходится ему проводить время на работе. Взять его сторону? Но это означает, что тренер лишится одного из лучших борцов. Да что я говорю! Даже если бы я хотел доверить Пырвану какое-нибудь дело, все равно не смог бы. Их просто нет. Кроме случая с СЭВ, но ей-богу, я ведь даже майора еще не посвятил в подробности, только намекнул… Я промолчал, притворившись, будто не понял, куда гнет тренер. Терпеть не могу, когда посторонние вмешиваются в мои служебные дела.

А теперь хочу представить вам Пырвана в непривычном для вас обличье. Вот он выходит в черном шерстяном трико и легких кожаных борцовках. Он торопится. Он действительно очень опоздал и пробегает мимо нас с опущенной головой, хотя видно, что его так и подмывает узнать, о чем мы толковали. Вы удивлены? Но не забывайте, как я сам удивился, когда он впервые переступил порог моего кабинета. Тогда ничего в его внешности не говорило о том, что передо мной борец, да еще чемпион Европы. "По Дьяволенку и в шинели сразу было видно, что он спортсмен, гимнаст, а этот… да перед университетским подъездом толпятся десятки таких, как он". Но, как вам известно, я почти два месяца хожу с ним на тренировки и уже перестал удивляться его прекрасно сложенному телу. На груди и спине бугрятся великолепные мускулы, ноги сильные, но стройные. В одежде он выглядит юношей, почти мальчиком, а разденется – и перед вами античный бог, Геракл. Он спокойно мог бы участвовать в соревновании культуристов и победить, если в жюри будут люди, испытывающие отвращение при виде гипертрофированных мускулов. У Пырвана все соразмерно, все пропорции соблюдены. Задачу Деси нельзя назвать трудной, особенно если представить себе, с какими дряблыми "интеллигентскими" мускулами ей приходилось иметь дело раньше. Я скорее готов пожалеть "прозрачное создание" – каково-то ей приходится в этих мощных объятиях? Обратите внимание и на татуировку, из-за которой жизнь Пырвана столько раз висела на волоске. До сих пор я не заметил, чтобы кто-то из борцов заглядывался на его разукрашенную руку. Знают они или нет? Старший лейтенант помалкивает об этом случае, да и "японская болгарка" не бросается в глаза. Голубые линии рисунка настолько бледны, что издали вполне можно подумать, будто это синяк от ушиба – для борца дело заурядное. Надо будет как-нибудь подковырнуть Пырвана. Так и спрошу: "А что, если Росица узнает, что "японская" девушка тебе дороже, чем она? Ведь это так, правда? И стоит тебе встретить ее, живую, ты, не задумываясь, распрощаешься с Росицей!" Он, наверное, посмотрит на меня как на психа и рассмеется: "Как вам только такое в голову пришло? Не понимаю", – а потом глубоко задумается… Фантазия! Гадаю, словно старая сплетница, о вещах, которые преспокойно можно объяснить характером близкого человека, осмысленным к нему отношением. Дай бог, чтобы я оказался не прав! Пырван и Росица – чудесная пара, гораздо больше радующая глаз и душу, чем, скажем, мы со Златой.

Но вернемся к вещам более реальным – к тренировке. Нет, описывать ее я не стану – дело это сложное, можно что-нибудь напутать. А потом, вдруг вам станет скучно? Ведь тренировка, как ни верти, ни в какое сравнение не идет с соревнованиями. Ей не хватает волнующей неизвестности, которая и влечет зрителя на трибуны. На тренировке нет победителей и побежденных, никто ни за кого не болеет, если не считать тренера, который в силу своего положения всегда настроен против своих воспитанников – "Не так, Иван!", "Опять повторяешь старые ошибки, Драган!" А восхищение тренера по поводу чьей-то удачи всегда граничит с недовольством. Вот так восхищаются и техничным приемом игрока из команды противника. И пусть меня простит заслуженный тренер, но, кажется, и он не исключение из этого правила! Мне бы больше хотелось увидеть его в другом свете, например, как искренне аплодирующего болельщика на трибуне. Потому что Пырван этого заслуживает. Я не специалист, но даже мне ясно, что его "волчий капкан" – неотразимый прием. И что особенно интересно – он любыми правдами и неправдами стремится к позиции, в которой сподручно применить именно этот прием. Вот и сейчас: его противник – борец более тяжелой категории, которого предупредили, чтобы опасался именно "волчьего капкана". Руки его, когда он упирается ими в ковер, похожи на бетонные колонны, кажется – ничто не в состоянии сдвинуть их с места. Пырван не торопится, но и времени даром не теряет. Именно такое впечатление складывается у меня, когда я за ним наблюдаю. Он напоминает мне искусного каменотеса, который со всех сторон выстукивает каменную глыбу, чтобы определить, где ее главная жила. Краткое восклицание тренера дает мне понять, что жила нащупана. Выражение лица у Пырвана меняется: оно делается как будто спокойнее. Или мне так кажется? Все равно – каменотес уже приступил к ломке огромной глыбы. Он… впрочем, что же я мучаюсь, ведь у меня с собой книга "Вольная борьба"! На странице 168-й написано: "Едва ли есть другой прием в вольной борьбе, для проведения которого существует так много способов. Многообразие захватов и многосторонний захват превратили "волчий капкан" в страшное оружие. Защищаясь, находящийся в партере борец, чтобы не быть перевернутым на бок, переносит тяжесть на атакующую ногу, а точку опоры – на левую руку. Нападающий отказывается от намерения перевернуть соперника на бок и захватывает его шею с внешней стороны, одновременно нажимая предплечьем правой руки вниз. Преодолев сопротивление шейных мускулов, нападающий переносит левую ногу и блокирует левое бедро противника, не уменьшая натиска правой руки. Одновременно с переносом ноги следует…"

Вы что-нибудь поняли? Нет, конечно? Я тоже ничего не понял, хотя я сто раз наблюдал за исполнением этого приема. А вот борцам все ясно, для них это не китайская грамота, как для нас. И все-таки я отдаю предпочтение афоризмам заслуженного тренера, его афоризмам и психологическим исследованиям. Вот что он мне сказал по этому случаю:

– Черт его знает, что я предпочитаю! Все трудно, но самое неприятное, пожалуй, давать интервью сразу же после турнира – нет времени подумать…

Вечер. Мы с Пырваном сидим в самом, может быть, спокойном местечке в центре города – в «Молочном баре» напротив кинотеатра «Культура».

Что я слышу? Вы смеетесь? Считаете, что мне ни в чем нельзя верить? Да разве можно сказать, что "Молочный бар" – тихое и укромное местечко? А толпы молодежи, ошивающейся там в обед и ранним вечером?

Прошу прощения, но вам, наверное, давно не приходилось бывать на площади Славейкова? Приходите туда сейчас, тогда и поговорим. Если вам нужно тихое и спокойное местечко, где можно не шептаться, отбросьте все сомнения – это только "Молочный бар"! Здесь тихо, как в церкви… Вы все еще недоверчиво усмехаетесь, все еще думаете, будто я вас разыгрываю. Ладно, я знаю, что сказать, чтобы прогнать даже тень сомнения. Одно-единственное слово, и вы сразу согласитесь со мной. Впрочем, это два слова. Вот они: "Не курить!" Такие страшные надписи, и все на самом видном месте, да еще с жирными восклицательными знаками, глядят на вас отовсюду с самого порога. Жалко – такой хороший, уютный бар! К тому же чудесное место для наблюдений. На самом углу, на перекрестке. Притаишься в шумной толпе и ждешь, когда появится Он. В один прекрасный миг это произойдет обязательно: надо же и Ему выпить чашечку кофе и поглазеть на девушек (там собираются красивые и интересные, всегда нарядные девушки с книжками под мышкой, вечно горящие желанием поговорить об искусстве). Как бы то ни было, я всегда на стороне молодежи, и если бы что-нибудь зависело от меня… Но, к сожалению, от меня ничего не зависит, и вот теперь мне приходится, словно школьнику, прятать в рукаве сигарету (хотя школьником я такого себе не позволял). Пырван, сам того не желая, мне помогает – его широкая спина скрывает меня от бдительного ока барменши. Пырван же и привел меня сюда, чтобы закончить разговор, начатый в моем кабинете.

Он захватил меня врасплох. Я не был готов к этому разговору. Может быть, поэтому и согласился так быстро, хотя миг спустя уже жалел об этом.

– Товарищ полковник, я был у "уголовников", у меня в этом отделе есть друзья, – начал он без всяких предисловий. – Мне там случайно попалось на глаза одно дело, которое, как мне кажется, скорее подходит нам. Речь идет о человеке, у которого и левов, и долларов куры не клюют. Зовут этого человека Милчо Половянский. Он уже давным-давно нигде не работает, но это не мешает ему быть завсегдатаем самых дорогих ресторанов и баров, где он появляется всегда в компании девиц сомнительного поведения и швыряет бешеные деньги музыкантам. Кроме того, он щедро одаривает своих подружек тряпками, обувью и косметикой из "Корекома"[2]. За короткое время сменил три машины, тоже из «валютки». За последнюю – Фольксваген-1300 – выложил 1700 долларов вместе с пошлиной. Не сегодня-завтра и ее продаст, и никто ему слова не скажет, поскольку запрет на продажу машин до истечения пяти лет со дня покупки относится только к тем, которые ввозятся беспошлинно.

– Просто позавидуешь, – не сдержал я невольной улыбки. Меня позабавило то, что в последние слова Пырван вложил гораздо больше пыла, чем требовалось.

– А по мне, так тут нечему завидовать, – улыбнулся в свою очередь Пырван, хотя вид его выдавал напряжение. Я в очередной раз убедился в том, как страстно он мечтает о самостоятельном деле.

– А известно, откуда у него валюта? Кто-то присылает или у него другие источники? Ты говоришь, он нигде не работает, а денег полно. Может, он продал квартиру, дачу, участок земли?

– В том-то и дело: никого у него нет, кроме старухи-матери. Раньше она владела мастерской, где делали куклы и карнавальные маски, а теперь еле-еле сводит концы с концами.

– Ну а доллары-то, доллары?

– Это самое важное. Доллары ему якобы высылает тетка по отцовской линии, проживающая в Западной Германии. У нее будто бы в Гамбурге два бара, несколько ресторанчиков. И денег некуда девать.

– Ну, а дальше? Все, что ты мне рассказал, не дает оснований думать, что именно мы должны взяться за этот случай. Твои друзья из уголовного розыска слишком быстро решили умыть руки.

– Вовсе нет. Они очень даже многое до сих пор сделали.

– Ясно, ты настаивал, и они, чтобы не перечить тебе… Да будет тебе известно, коллеги из уголовного розыска не любят передавать другим свои дела. Об этом ты, кажется, не подумал?

– Как это не подумал, – сразу же ответил Пырван, готовый в любую минуту вспыхнуть. – Я же не от нечего делать все это рассказываю. У меня на то серьезные причины.

– А именно?

– Эта тетка совсем не так богата. Проверка показала, что вся ее собственность – небольшой павильончик, где торгуют пивом и сардельками.

– Все зависит от того, кто и как все это проверял…

– Я понимаю, но в создавшейся ситуации мы должны…

– …взять это дело в свои руки, – досказал я вместо него. – Ведь нас не может не интересовать, откуда поступают эти доллары, кто столь щедрой рукой их сыплет и за что. Не ради же красивых глаз этого Мирчо Половянского, так, что ли, его звали?

– Милчо, товарищ полковник, – поправил меня Пырван. – Милчо Половянский. И глаза у него не красивые, а серые и мутные.

– Ого, да ты и про глаза все выяснил?!

– Мне его фотографию показали. Цветную. Вытащили тайком из сумочки одной женщины. У них есть и другие его фотографии, но сделанные уже нашими сотрудниками. Мне, кроме всего прочего, подробно его описали. К сожалению, в описании тоже не все ясно, но я готов, если вы позволите…

– Ну, раз уж речь идет о моем разрешении… – начал я, не подумав, что тем самым связываю себя и нарушаю собственное решение видеть в Пырване спортсмена и только спортсмена. – Но вся эта история отнимет у тебя много времени. Не пойдут ли прахом тренировки? Не забывай, что первенство страны на носу и что Косолапый тоже не лапу сосал всю зиму!

Но Пырван уже не слушал. Он сидел как на иголках, готовый сию минуту сорваться с места. Он был так счастлив и доволен, что даже забыл меня поблагодарить. Эх, молодость, молодость! Море ей по колено… Ладно, посмотрим. Только бы не прибежал через месяц-другой, поджав хвост! Во всяком случае, буду оказывать ему содействие – даже людей ему дам – пусть командует. Не хочу, чтобы потом коллеги за его спиной посмеивались или в открытую показывали на него пальцем. И я сказал ему по-военному, подражая генералу:

– Действуй!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я все еще ни на шаг не продвинулся с этим делом о СЭВ, и настроение у меня день ото дня становилось все хуже. В таком состоянии люди обычно делают массу глупостей, порой поступая совсем по-детски. На нашей улице живет, точнее, подвизается один человек с неизменной хозяйственной сумкой, который вот уже столько лет здоровается со мной, хотя мы никогда не были знакомы. Его неподвижный, выжидающий взгляд всегда меня раздражал. Сколько раз я зарекался оставлять без ответа его чересчур любезные приветствия, но не могу – какая-то неведомая сила заставляет меня кланяться и широко улыбаться. Чтобы избавиться от него, я начал ходить другой дорогой. Напрасно – он преследовал меня везде, низенький, неуклюжий, с голой шишковатой головой, весь скрюченный под тяжестью набитой хозяйственной сумки, с умоляющими собачьими глазами. И каждый раз история повторялась: этот человек замедлял ход, останавливался и приветствовал меня, а потом ждал ответного приветствия. Церемония, смысл которой был мне абсолютно неясен – быть может, он думал, что я какая-то важная персона или просто путал меня с кем-то? И знаете, как я поступил? Вчера прошел мимо него и не поздоровался. Последовала потрясающая реакция. Честное слово, более несчастного, более униженного человека мне видеть не приходилось. Однако почему? Чего он от меня хочет? Вот и сегодня то же самое. Взгляд его не выходил у меня из ума. Сначала исполненный тревожного ожидания, потом – немой вопрос и горькая обида. Да пошел он к черту! Как будто у меня других забот нет… Мне и так весь белый свет не мил, а он, заслуженно или нет, стал для меня олицетворением всего этого «белого света». Да и откуда было взяться другому настроению? Из розового списка генерала я выписал несколько имен и против каждого не смог написать ничего, кроме до обидного коротких примечаний. И это все, что до сих пор сделано. Если, конечно, не считать того, что эти примечания привели в движение немало людей, соответственно проинструктированных быть внимательными и очень осторожными, а также воспитанными и сдержанными, как дипломаты. В таких запутанных историях счастливая на первый взгляд карта редко оказывается на самом деле счастливой. Это как у уличных игроков в лондонском Сохо. Они сидят на углу улицы за маленькими столиками, и их ловкие пальцы без передышки тасуют три карты, из которых одна красная, а две другие – черные. Три карты раскладываются на столике, и публика начинает делать ставки. Искусство мошенника состоит в том, что, мешая и раскладывая карты, он всячески старается внушить, какая именно карта красная. Так что ты кладешь на нее свои денежки, а потом не перестаешь удивляться, почему не угадал. Я смотрел, смотрел на них и пришел к выводу – ставить надо, вопреки очевидности, на самую ненадежную карту. Красная непременно окажется среди тех, которые, по твоему убеждению, ею быть не могут. Так твой шанс выиграть возрастает до пятидесяти процентов. Открытие простое, но как объяснить его наивным английским провинциалам, которые сгрудились вокруг столика? В конце концов, я решил сам попробовать. Огляделся хорошенько, чтобы убедиться, что наших поблизости нет (у нас ведь азартные игры под запретом, а мы, сотрудники милиции, должны всегда служить примером, где бы мы ни находились). Вытащил я фунт и поставил на «проигрышную карту». Игрок посмотрел на меня, но ничего не сказал. Я выиграл. Но когда я выиграл несколько раз подряд и набил карман хрустящими бумажками, он жестом дал мне понять, чтобы я испарялся. Воспитанно так, беззлобно, даже просительно. «Есть и другие столики», – говорил его взгляд. Я отошел. Однократное возмездие всех мошенников не исправит.

Повторяю: в запутанных историях явно счастливая карта редко оказывается действительно счастливой. Но пять "карт", которые сейчас я держу в руках, лишают даже этой иллюзии – в каждой из них что-то есть, однако совсем недостаточно, чтобы привлечь более серьезное внимание. Судите сами.

1. Стилиян Герджиков. Возраст – 48 лет. До Девятого сентября 1944 года был членом подпольной студенческой организации. Осужден царским судом на сравнительно небольшой срок, в то время как его товарищам дают почти вдвое больше, а некоторых даже приговаривают к пожизненному заключению, хотя главным организатором был именно он. Поведение после Девятого сентября безупречно. Работает с утра до ночи, выкладывается без остатка, даже законный отпуск не берет. Однако в таком чрезмерном усердии можно усмотреть как стремление искупить вину, так и попытку заморочить людям голову.

2. Мартин Соколов. 44 года. До Девятого сентября политической деятельностью не занимался. Был нейтрален, занимал чиновничью должность в «Продинторге» и поддерживал тесные дружеские контакты с коммунистами. В 1950 году, работая в Управлении железных дорог и учась заочно на юридическом факультете, был замешан в крупной валютной афере (контрабанда). Избежал тюрьмы лишь благодаря ходатайству влиятельного шурина. Потом, уже получив высшее образование, поступил на работу в Министерство внешней торговли (чувствуется рука того же родственника). Доверие вполне оправдал. Способен, отличается хорошим коммерческим чутьем, бескорыстен. Из старых грехов осталась, пожалуй, лишь тяга к светской жизни, проявляющаяся в регулярном посещении теннисных кортов и в случайных интрижках с дамами из этой среды. Жена – партийный работник районного масштаба, натура властная и с несколько сектантскими понятиями. Детей нет.

3. Веселин Бойков. 53 года. Партизанил. После Девятого сентября комендант небольшого городка с перспективой служебного роста. Несносный характер заставляет его, однако, то и дело менять место работы. Перспектив становится все меньше, отчего его озлобленность растет. Упрям, обязателен, педантичен. Из надежных источников известно, что он завидует собственной жене, занимающей более высокий пост, часто угрожает ей разводом, оскорбляет (причем в присутствии других), обвиняет в том, что она карьеристка и приспособленка. За границу ездит редко, за загранкомандировками не гоняется. Двое детей – мальчик и девочка. Брат – летчик гражданской авиации. Сестра – продавщица билетов в фирме «Вагон-Ли Кук».

4. Петр Чамурлийский. 46 лет. Боец испанских интербригад, участвовал в Сопротивлении во Франции и Греции. В конце второй мировой войны был добровольцем Болгарской армии, воевавшей на стороне союзников. Награжден орденом за отвагу. Холост. После Девятого сентября поступил в военное училище и до 1954 года служил в армии. Разоблачил подпольную группировку. По собственному желанию вышел в отставку в звании капитана, чтобы поступить в Высший экономический институт им. Карла Маркса. Медленно, но верно поднимался по внешнеторговой служебной лестнице, пока не получил высокий пост торгпреда в Швейцарии. В системе СЭВ работает сравнительно недавно. Участвует в заключении торговых сделок, связанных с поставками вычислительной техники из Франции, ФРГ и Италии. Нелюдим, замкнут. Ближайший родственник – впавший в детство дядя, которому он помогает деньгами и возит из-за границы лекарства. Друзей нет – только хорошие знакомые, которые до небес превозносят его как работника и общественника. Характер скрытный, мрачный.

5. Недялко Станиславов. 42 года. Учился в Москве. Специальность – электроника. Потом стажировался во Франции. В течение многих лет не проявлял никакого интереса к женщинам, после чего вдруг проявил ненасытный аппетит. Злые языки утверждают, что до недавнего времени был абсолютно импотентен. Вылечила его одна медсестра самым простым и надежным в таких случаях способом – любовью. Верная, преданная, терпеливая, ничего для себя не желающая, она героически переносила его беспомощные ласки, поощряла его попытки вернуть мужскую силу. И чудо произошло – Станиславов снова почувствовал себя настоящим мужчиной. Естественно, речь зашла о женитьбе, даже свидетели были найдены. Однако свадьба не состоялась. Его первая измена (с какой-то студенткой) прошла без скандалов, медсестра понимала – надо же жениху увериться в своих вновь обретенных способностях. Однако интрижки стали следовать одна за другой, словно он хотел за несколько месяцев наверстать упущенное. К ужасу бедной женщины он даже перестал их скрывать. Обманутая – а она действительно его любила – медсестра совсем извелась и с горя тоже пустилась во все тяжкие. Однако, как я уже сказал, все эти сведения ненадежные, хотя Станиславов продолжает менять подружек с прежним остервенением и тратит на них бешеные деньги, не имея никаких дополнительных доходов.

Ну вот, выложил я перед вами все мои пять "карт", не считая ни одну из них козырной. Вместе они, может быть, и представляют какую-то ценность, и все же пока что это – пустые карты; с ними я могу только блефовать, да и то перед кем? Перед самим собой, Повторяю: порядок, в котором они представлены, не имеет никакого значения. Я спокойно мог бы начать с инженера-электронщика и кончить работягой Герджиковым, который неясно почему не разделил тяжкой участи своих друзей со студенческой скамьи. Я бы мог также вручить пальму первенства Мартину Соколову, а сразу после него поставить этого нелюдима Чамурлийского, который регулярно ездит на Запад, а машину себе так и не купил. И так далее, тасуя карты, как мошенники в Сохо, с той разницей, что мошенникам-то все ясно, им выигрыш обеспечен, а мне если что-то обеспечено, то скорее всего одни неприятности.

Наверное, я невольно поморщился, потому что Пырван направился обратно к двери.

– Постой, постой! – я начал быстро убирать со стола бумаги, чтобы кто-нибудь ненароком не заглянул в мои записки. Вечером я их прятал в несгораемый шкаф, а днем никого не подпускал к столу, не свалив их предварительно в ящик.

– Вы сказали "войди" или я не расслышал? – попытался оправдаться Пырван, все еще держась за ручку двери.

– Наверное, сказал. Не помню, – я показал ему на кресло. – Садись, пожалуйста. В ногах правды нет.

Я вдруг почувствовал себя перед ним виноватым. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как он получил от меня "добро" на расследование случая, на который сам натолкнулся, а мне и в голову не приходило спросить его, удалось ли до чего-нибудь докопаться, подтвердился ли не примитивно-уголовный характер дела. По горло погруженный в генеральскую "розовую водицу", я напрочь забыл, что Пырван решает самостоятельную задачу и что он, наверное, горит желанием поделиться со мной своими надеждами и проблемами. Однако и вправду ли горит? Скорее всего, он выложит мне все сразу с видом победителя, а не в час по чайной ложке, как предпочитает делать большинство моих подчиненных. Что ж, посмотрим. Я должен выслушать его внимательно и серьезно, какими бы пустяками все это ни оказалось. Надо его ободрить, хотя меня самого впору подбадривать.

– Как успехи на ковре? – спросил я, чтобы начать разговор.

– Нормально. Тренируемся… Тренер спрашивал, не больны ли вы?

– Ну, и что ты ему ответил? Ты ведь знаешь, что я не болен?

– Предоставил ему теряться в догадках.

– Значит, я должен перед вами обоими извиниться… Я заметил во внешности Пырвана нечто для меня новое – какую-то небрежность в одежде: и брюки не отутюжены, как обычно, и ботинки не чищены, и галстук не в тон с пиджаком – наверное, утром схватил первый попавшийся и даже в зеркало посмотреться не успел. Я вдруг почувствовал к нему особую близость и понял, что его безукоризненный вид всегда меня несколько смущал, – не доверяю я людям, которые неизменно выглядят, как манекен на витрине.

– Слыхал, что говорят про Косолапого? Он вроде собирается переходить в другую категорию, чтобы не встречаться с тобой на первенстве страны. Пожалуй, там у него действительно больше шансов. Ты как думаешь?

Пырван высокомерно усмехнулся:

– Мне все равно, где будет выступать Косолапый.

– Ты так уверен в себе?

– Конечно, я в пять минут могу с ним разделаться.

– А вот тренер твой так не считает.

– Знаю.

– А может, для него и лучше перейти в более высокую категорию. Я-то только раз его видел – и правда, похож на медведя. Как думаешь, посоветует ему тренер остаться в прежней категории?

– Не исключено.

– Пожалуй, трудновато тебе придется на первенстве, а? Другие опасные соперники у тебя есть?

– Нет… Впрочем, есть, но они из другой "категории", – теперь старший лейтенант смотрел мне прямо в глаза. – Я именно за этим к вам и пришел.

Я облокотился на стол, закурил и приготовился слушать, но мысли мои витали далеко. Пырван это как будто понял и не торопился начинать. В сквере за окном кричали дети. Я рассеянно думал, что детские голоса проникают сквозь самые толстые стекла. Как первые весенние лучи. Эх, мне бы сейчас взять удочку да махнуть на Искырское водохранилище. Поймать-то я ничего не поймаю, зато хоть почувствую, как пружинит земля, отыщу взглядом первый зеленый росток, порадуюсь. Вздохну полной грудью, чтобы стала она широкой, как у Пырвана.

– Ну, приступай! – поторопил я его почти сердито. – Не беспокойся, имя я запомнил – Милчо Половянский. Постоянный покупатель в "Корекоме", получает доллары от якобы богатой тетки, сменил три машины, нигде не работает, глаза – серые и мутные. Дальше продолжать?

Пырван явно удивился, но остался доволен.

– Я рад, что вы все запомнили. Не придется повторяться.

– А что-нибудь новенькое у тебя есть?

– Думаю, что есть, товарищ полковник, – живо отозвался старший лейтенант. – Именно это дает мне право считать случай не просто уголовщиной.

– Но ты же и раньше, с самого начала утверждал, что этот случай для нас?

– Вы забыли. Раньше я только предполагал, а теперь…

– Может, ты узнал, кто его снабжает долларами?

– Пока нет.

– Но и это ты узнаешь в один прекрасный день, не так ли?

Старший лейтенант долго смотрел на меня и потом сказал:

– Обязательно узнаю! – Он замешкался, вероятно, чтобы собраться с мыслями. – Во-первых, я хотел бы описать вам Половянского. Думаю, что это будет полезно. Он родился в 1920 г. во Враце. Рано потерял отца – еще когда учился в начальной школе. Мастерская отца по изготовлению кукол и карнавальных масок быстро пришла в упадок, оказалось, что мать напрочь лишена коммерческой жилки, да еще она взяла на работу нечистых на руку родственников. Мать и сын перебрались в Софию и поселились в купленной тут квартире (старуха по сей день там живет; она сохранила только одну комнату, а другие две продала, когда Милчо переехал). До Девятого сентября, гимназистом, Милчо целыми днями играл на бильярде. Там, в кафе, он познакомился и сблизился с группой ратников[3], из-за чего позже, в 1947 году, долго находился под следствием. Было установлено, что в нелегальной деятельности организации он не участвовал и даже не знал о ней. Тем не менее, ненадолго выпустив на свободу, его вскоре на целый год упрятали в лагерь. Когда он снова появился в Софии, жизнь пошла своим чередом: игра на деньги, торговля из-под полы капроновыми чулками, бельем, косметикой, дамской обувью, кофе, в общем – чем под руку попадет. Жизнь его до сих пор проходит в основном в кафе. С помощью Одноухого, знаменитого в свое время картежника, он вынес из дома матери и продал почти все ее вещи, не пожалел даже последних драгоценностей. Половянский не брезгует ничем, играет в покер, бридж, нарды, кости, играет краплеными картами, фальшивыми костями, умеет передернуть не хуже самых прожженных заокеанских мошенников; его кумиром стал вечный герой Дикого Запада – киноартист Уоллес Бири, только с той разницей, что Уоллес Бири никогда не ноет и покоряет своей мужественностью, а Милчо часто задают взбучку и вышвыривают из кафе. Он зарегистрирован как игрок в азартные игры да еще рецидивист. Таких обязывают подписывать особую декларацию; когда это произошло, Половянский вроде бы опомнился, начал подыскивать работу. Одиннадцать месяцев и двадцать дней – вот и весь его трудовой стаж. Да и тот кончился печально. Из парка, куда он нанялся, его уволили за кражу роз. Он снова очутился в кафе, однако здесь произошло много перемен – не стало карт, не стало игры в кости, а Милчо все не мог забыть «золотые деньки». Ведь азартные игры были его единственной гордостью. О том времени он может говорить часами – была бы публика. Впрочем, слушатели всегда находились: мошенник скупердяем не был и угощал щедро.

– Мне удалось, – подчеркнул Пырван, – внедрить в их шайку нашего человека; он, между прочим, утверждает, что у Милчо есть чувство юмора и талант рассказчика. Врет он как сивый мерин, но так искусно, что слушатели верят. Взять хоть историю с разорванным тузом. Как-то во время крупной игры в покер при последней сдаче, когда никто не сказал "пас", хотя ставка была поднята в девять раз и достигла головокружительной суммы, Милчо под столом ловко разорвал надвое червового туза, присовокупил половинки к двум имевшимся у него на руках тузам и объявил каре. Или история с разбогатевшим портным. Пронюхал Милчо, что у того водятся денежки и что он до смерти любит играть в кости. И в один прекрасный день эта парочка уже перекатывала в ладонях кости. Милчо для такого случая раздобыл кости фальшивые: на какую сторону ни поверни – кругом одни шестерки. Меньше чем за час он обобрал портного до нитки. В конце концов тот настолько вышел из себя, что выложил на стол толстенную пачку банкнот и сказал: "Последний раз бросаем!" Милчо ловко подменил кости и бросил на стол фальшивые. Разумеется, выпал дубль – шесть и шесть. Одной рукой он быстро убрал фальшивые кости (вдруг портному придет в голову проверить!), а другой потянулся к залогу. Однако портной шлепнул его по руке: "Стой, ты куда тянешься? Ну-ка, прочь руки!" "Как куда? Ты что не видел, у меня дубль был?" "Ну нет, – ответил портной, – было не шесть и шесть, а шесть и четыре!" "Ты что, с ума спятил! Шесть и шесть было!" "Нет, я сам видел – шесть и четыре". "Шесть и шесть". "Шесть и четыре!" Тут Милчо не на шутку разозлился – это уж было слишком. Он разжал ладонь и показал фальшивые кости: "На, смотри, идиот несчастный, где ты видел шесть и четыре, когда здесь вообще четверок нет!"

Тук Пырван рассмеялся с какой-то, как мне показалось, долей восхищения этим мошенником. Конечно, и презрение слышалось в его смехе, но, как ни парадоксально, восхищение тоже. Выходит, моему прославленному борцу по душе подобные вещи? Наверное, это осталось с тех пор, когда у него был роман с Деси. Но, как только я поднял руку и многозначительно взглянул на часы, он перестал смеяться.

– Извините, я, кажется, увлекся, – смутился он. – Вы предупреждали говорить только о самом важном. Сам не знаю, почему все это показалось мне таким смешным. Действительно, только круглый идиот может сочинить такое! Я просто хотел показать, насколько сблизился с Половянским человек, который проник в шайку. Он может быть нам очень полезен.

– Из всего, что ты здесь рассказал, этого совсем не следует. Анекдоты и всякие байки рассказывают и незнакомым, особенно если человек не дурак выпить.

– А что вы тогда скажете о фразе, которую случайно обронил Половянский: "Я-то играю наверняка, меня на бобах не оставишь!"… Наш парень начал его расспрашивать издалека – повел разговор о тех, кто вкалывает, и о тех, кто ничего не делает, а живет припеваючи. Зашла речь и о том, что Половянский дважды выигрывал крупные суммы в Спортлото. Только за один год он выиграл один раз 5000 левов, а в другой – 4200. Конечно, такая возможность не исключена, но наш человек предполагает, что Милчо скорее всего просто купил выигрышные карточки за более высокую цену, чтобы "отмыть" часть своих доходов. Другую же часть – доллары "гамбургской тетушки" – он оправдывает продажей машин. Заметьте, что такие крупные деньги стали у него водиться только в последнее время, с тех пор, как он переехал из квартиры матери к человеку, к которому мы с вами скоро вернемся. Купил он выигрышные карточки или нет, нам пока не известно, эту задачу еще только предстоит решить, что совсем не просто.

– А теперь – самое интересное, – продолжил свой рассказ Пырван. – Тот, у кого живет Милчо Половянский, человек далеко не его круга. Бывший наш торгпред в Швейцарии, а сейчас важная шишка во внешней торговле и системе СЭВ. Как и почему он пустил к себе в дом такого типа, как Половянский, и с какой стати позволяет ему водить домой пьяные компании? Все это мне кажется по меньшей мере странным, а если припомнить еще таинственное происхождение валютных доходов Милчо и случайно вырвавшиеся у него слова о «беспроигрышной игре» – то тут я уже не могу удержаться от предположения, что речь идет не просто об уголовной афере. И еще кое-что: один раз наш человек провел целую ночь с пьяной компанией друзей Половянского в квартире этой важной персоны. Он заметил, что Милчо чувствует себя там совсем как дома – распоряжается и на кухне, и в гостиной. Случайно подобранные на улице девицы устроили танцы, подняли невероятный тарарам, но Милчо ни разу не сделал им замечания, чтобы вели себя потише.

– А хозяин-то был дома? – спросил я.

– Да, был. Милчо его пригласил, но тот отказался, сославшись на какое-то важное дело утром. Скоро все о нем забыли. А тот ничем о себе не напоминал. Самым странным мне кажется здесь то, что Половянский чувствует себя хозяином в этой прекрасной квартире.

– Да, действительно странно, однако возможно. У меня тоже есть приятель – у него хоть из пушки дома пали, он слова не скажет. Добряк! Почему бы не предположить, что владелец квартиры, где живет Половянский, именно такой человек?

Пырван задумался. Я едва сдерживался, чтобы не спросить, как зовут этого владельца. Если окажется, что это тот самый, то дело и вправду приобретает интересный оборот. Не придется ли мне в таком случае рассказать ему, на каких угольях сижу сам? Пырван наверняка обидится, что я не включил его в оперативную группу. Но в любом случае то, что он узнает о задаче, поставленной мне генералом, означает: его придется держать в курсе. Это надо хорошенько обдумать. Не хочется мне впутывать его в такие крупные дела – молод еще, зелен, да и важные соревнования на носу.

– Как ни жаль, – сказал Пырван, – но я все еще ни разу не видел хозяина этой квартиры, этого ангела с крылышками. Зато я хорошо знаю Половянского и могу вас заверить, что никакой, даже самый большой добряк не смог бы его вынести. Вы себе представить не можете, что это за отвратительный тип. Меня тошнить начинает каждый раз, когда я его вижу. Его запальчивость заставила меня предположить, что у Пырвана с этим мошенником могут быть какие-то личные счеты, однако решил спросить об этом потом – сейчас меня интересовало только имя хозяина квартиры.

– А как зовут этого, с крылышками? – спросил я весело. – Ты ничего больше не узнал о нем? Он случайно не родственник Половянскому? Есть у него жена, дети?

– Нет, никого у него нет, никаких родственников. Единственное, что у них общего, – это возраст. Они ровесники. Я проверял в ЗАГСе. Но это, конечно, не важно. Владельца квартиры зовут Петр Чамурлийский. Все его родственники умерли, кроме одного дядьки, то ли со стороны матери, то ли отца – не помню, не уверен.

Он! Тот самый! В моем списке под номером четвертым. В списке, составленном после стольких колебаний, в списке, стоившем мне стольких терзаний.

– Так ты говоришь, Петр Чамурлийский? Я, кажется, уже слышал это имя. Но в сфере внешней торговли он вроде бы не из самых важных птиц?

– Как раз из самых, товарищ полковник. И поездка на Запад для него все равно, что для нас с вами прогулка до центрального стадиона. Чуть ли не каждый месяц летает то в Париж, то в Болонью…

Я вдруг похолодел – мучаюсь тут как грешник, стараюсь действовать максимально осторожно, чтобы никто ни о чем не догадался, а этот юнец, как видно, вверх дном перевернул все Министерство внешней торговли, наводя справки не о ком-нибудь, а об одном из высших чиновников. Вот как человек может провалиться, без вины виноватый! Я с трудом овладел собой и спокойно спросил:

– Откуда тебе известны все эти подробности о нем? Бог знает, какую шумиху ты там поднял.

– Ну что вы, товарищ полковник, – улыбнулся он. – Я в министерстве вообще не был. Только в милиции. Да и там… совсем под другим предлогом, интересовался совсем другими вещами… Сами понимаете!

– Половянский как личность мне ясен, – продолжал старший лейтенант, – а вот его ровесник Чамурлийский пока нет, хотя и это со временем прояснится.

Очень меня смущают их взаимоотношения. Как в них разобраться? У меня самые ужасные мысли в голове вертятся. Ну, а если именно он дает Половянскому доллары? Если они сообщники?.. Нет, просто не верится. С чего бы это такому человеку, как Чамурлийский, связываться с таким отпетым проходимцем, который к тому же давно на примете у милиции? И потом – Чамурлийский прилично зарабатывает, семьи у него нет, от загранкомандировок остается и валюта, но на эту валюту ему машины в "Корекоме", конечно, не купить, следовательно, доллары Половянский получает от кого-то другого. И не за просто так. Вопрос только – за что? Просто голова идет кругом! А что, если Половянский собирает разные сведения, передает их Чамурлийскому, а тот, в свою очередь…

– Глупости, – прервал я его. – Какие сведения может собирать тип вроде Половянского? Где он бывает, к чему имеет доступ? В наше время за кордоном никто не станет платить за ресторанные сплетни. Даже если Чамурлийский и шпион, то он никогда в жизни не пустит к себе в дом бывшего шулера, спекулянта и бездельника.

– Да, но ведь пустил же! Боец интернациональных бригад, участник Движения сопротивления во Франции и Греции, доброволец в конце второй мировой войны, после Девятого сентября служил в армии, разоблачил подпольную группировку. Изучал экономику, был торгпредом в Швейцарии, специалист в области управления и планирования народного хозяйства, отличный работник и общественник, но в личной жизни исключительно замкнут. А ко всему этому – к худу ли, к добру ли – нужно добавить и случай с Половянским, со всем, что из него вытекает. Куда же смотрели мои помощники, почему до сих пор не сообщили, с кем живет Чамурлийский? Разумеется, будь он шпионом, он ни за что не стал бы держать дома подобного типа, разве только если этот тип каким-то образом пронюхал о его темных делах. Довольно неправдоподобно, но… факт остается фактом – человек, имеющий положение в обществе, всеми уважаемый, ценный специалист пустил к себе в дом мелкого уголовника и терпит его. Случайно это или нет? Я поднялся из-за стола:

– Товарищ старший лейтенант, с сегодняшнего дня ни шагу без моего ведома, самостоятельно ничего не предпринимать! Ясно?

– Так точно!

– На первое время сделаем вот что: дадим задание нашему человеку устроить еще одно посещение квартиры Чамурлийского. Там он должен будет "случайно" разбить или испортить какую-нибудь дорогую вещь, принадлежащую хозяину квартиры, и внимательно наблюдать за реакцией Половянского. Станет он паниковать или беззаботно махнет рукой? Нам нужны именно такие незначительные доказательства.

– Половянский – истеричный тип, и разораться он может по любому поводу, все зависит от его настроения. И потом, зачем? Разве нам не достаточно того, что мы уже знаем? То, что он чувствует себя в квартире хозяином и водит туда пьяные компании, – бесспорный факт, а если будет испорчена дорогая вещь, это может насторожить Половянского.

– Тут все зависит от нашего человека. Ему нужно так обернуть дело, чтобы Половянский сам заговорил о владельце квартиры. Что-нибудь вроде: "Эх, Милчо, что же я наделал? Как ты теперь будешь оправдываться перед хозяином? Может, лучше я сам ему объясню? Я за все заплачу, не хочу, чтобы ты из-за меня нажил неприятности. Что он за человек? Ругаться не будет? Вот ведь незадача! Дай бог, чтобы все обошлось!" Пырван покачал головой:

– Мне кажется, что вряд ли мы что-нибудь выиграем от этого трюка, но попробовать можно.

Кафе «Бамбук» расположено в одном из самых приятных мест Софии – на углу между Народным театром и Городским садом. Это почти в самом центре, но машин и прохожих здесь мало. Внутри уютно – зал разгорожен низенькими барьерчиками, за каждым из них умещается вдвое больше людей, чем можно предположить на первый взгляд. Круглые и квадратные столики имеют то же чудесное свойство. Щедро заставленный бутылками буфет, богатый выбор сигарет. Дверь на кухню почти не заметна, а аромат туалета не смущает обоняния. Публика здесь самая разношерстная, особенно вечером. Тогда в кафе хозяйничает молодежь, и после семи здесь почти невозможно найти свободное место. Самое спокойное время утром, часов до десяти – тогда можно и газету прочитать, и письма, и чаю попить, и тихо побеседовать с друзьями; самые солидные клиенты, из тех, кто поддерживает репутацию заведения, приходят к обеду, пьют кофе или итальянский вермут, но больше часа обычно не задерживаются. Мы с Пырваном появились там как раз в момент, когда писатели, поэты и художники, расположившиеся на самых видных местах, уже поглядывали на часы и один за другим вставали. Никто их не удерживал, в «Бамбуке» существует неписаное правило: за столик «к своим» можешь садиться, не спрашивая разрешения, и уходить, когда пожелаешь.

Шляпки, кепки, шляпы – так выглядит "Бамбук" в обеденное время. А ближе к вечеру – блестящие лысины, пышные шевелюры, элегантные прически, бакенбарды… Лично мне милее квартальные забегаловки. Об этом кафе мне рассказал Пырван, пока мы шли по улице. Я не мог не заметить, что с каждым шагом он становится все более нервным и разговорчивым. Похоже, что-то не давало ему покоя, но он пытался это от меня скрыть. Когда мы подошли к кафе, он, вместо того чтобы направиться прямо к двери, крадучись подошел к окну со стороны Народного театра и заглянул внутрь.

– Ну как, все чисто? – засмеялся я.

– Да я не поэтому. Просто привычка, – ответил он, не очень, впрочем, убедительно.

Интересная привычка! Как только мы вошли, он стал шарить глазами по столикам, всматриваясь в лица и спины. Я вынужден был сделать ему замечание. Такое откровенное разглядывание могло привлечь внимание окружающих.

Мы сели за маленький столик прямо у стойки бара. Я заказал кока-колу для Пырвана, а себе – пятьдесят граммов виноградной ракии и вареное яйцо с красным перцем. Барменша торчала как раз над нашими головами. Ее царственный вид портили складки двойного подбородка.

– Взгляните в сторону вон того столика за перегородкой в конце зала! Это компания Половянского. Наш человек тоже там. Можете угадать, кто он? Если угадаете – с меня причитается!

Улыбнувшись, я согласился на игру и спросил, заметил ли его "наш человек".

– Кажется, заметил, – ответил Пырван, и я добавил, что это значительно облегчает мою задачу.

Итак, я принялся разглядывать лица пятерых мужчин, занявших столик в конце зала. Ни один из них не смотрел в нашу сторону. Хоть и разного возраста, все они были чем-то похожи. Сидели в плащах, склонив друг к другу головы так, чтобы их разговор не был слышен окружающим. В них было, как бы точнее сказать, что-то настороженное и тревожное. И встретились они за этим столом, явно заранее договорившись.

– Второй слева, тот, что к нам спиной. Это он, – сказал я уверенно.

Изумленный Пырван смотрел на меня так, будто видел впервые.

– Да вы просто гений! Как же вы узнали? Скажите мне, пожалуйста!

– О, по нескольким приметам, – ответил я скромно и пригубил свою рюмку.

Я использовал старое испытанное средство. Детскую считалку. Последний слог пришелся как раз на этого человека. Вот и весь трюк. А Пырван думает обо мне невесть что, хотя… зачем мне его разубеждать?

Старший лейтенант, однако, был явно неспокоен и часто поглядывал на дверь. Может, боялся, что Половянский опоздает или вообще не придет. Вдруг перед нами возник какой-то прыщавый верзила в школьной форме. Он что-то пробурчал и уселся на единственное свободное место за нашим столиком. Пырван нахмурился:

– Эй, друг, ты где находишься? Вас что, так в школе учат.

Ни слова не говоря, верзила встал и пересел за соседний столик.

– Пускай бы себе сидел, – сказал я. – Ты что, сказать мне что-то хочешь?

– Вот именно. Это опять-таки связано с Милчо Половянским. Я сначала подумал, что это не очень важно, но теперь… она может с минуты на минуту появиться, сядет за их столик, и вы. – Он набрался смелости и добавил: – Одним словом, Половянский встречается с одной особой, которую мы оба хорошо знаем… Что я говорю! Вы-то ее вообще не знаете, только слышали о ней. Догадываетесь, кто она, а? – Пырван забарабанил пальцами по не очень свежей скатерти, ему было явно трудно выговорить это имя. Я решил ему помочь:

– Уж не Десислава ли? Иже нарицаемая Деси? Венец твоих японских приключений?

Он вздохнул с облегчением:

– Да, она. Вы и вправду волшебник! Вокруг Половянского вертятся и другие женщины, но она у него, так сказать, постоянная. Можно сказать – любовь, – добавил он с насмешкой.

Между столиками расхаживал продавец лотерейных билетов. Я поманил его, он подошел.

– Ну, выбирай! – сказал я Пырвану.

– Сначала вы, вам сегодня везет.

Я оторвал два билета, дал один старшему лейтенанту, а другой сунул в верхний карман пиджака. Пырван подозрительно смотрел на меня. Наверное, удивлялся моему молчанию и тому, что до сих пор не потребовал от него объяснений, почему его признание так запоздало.

– Я и сам не знаю, почему сразу вам не сказал, – начал он смущенно. – Может быть, потому что… мне казалось: не такая она, не может быть замешана в махинациях Половянского. Тем более, ей известно, что она уже меченая овечка. Она с ним спит только ради денег, и как только они кончатся, моментально испарится. За деньги она готова и с последним пройдохой… Вот до чего докатилась.

– А раньше ведь не такая была, а? Разборчивая…

Пырван изменился в лице.

– Не знаю, какой она была, но в последнее время она совсем уже на все махнула рукой… Вот появится Половянский, вы его увидите. Нет, она в этом не замешана. Я ее знаю – трусиха и страшно боится милиции. Когда ее сцапали у того хирурга, что хотел с меня кожу драть, она чуть в обморок не упала… Мы же с вами разговорились о хозяине квартиры Половянского, вот я и забыл про нее.

– Что это ты оправдываешься? Ну забыл так забыл, хватит об этом. Другое дело – хозяин! Учитывая его великодушие по отношению к Половянскому, он и вправду фигура интересная. Позаботься о том, чтобы завтра-послезавтра проинструктировать "нашего человека". Я тоже, может быть, с ним поговорю. Ваза или еще что-нибудь – все равно. Для нас главное – реакция Половянского на этот поступок. Здесь одно-единственное словечко, одно восклицание могут дать больше, чем сто исписанных страниц.

– А что, если нам прямо сейчас сказать "нашему человеку" о задании?

– Нет, лучше не надо. Видишь ли, вот-вот может появиться кто-нибудь, кто не должен нас видеть вместе. Запомни этот адрес. Будете встречаться только там. И никогда – на улице! А что касается Десиславы-Деси, то пока оставим ее в покое. Хотя наблюдать за ней, конечно, нужно. Твои предположения могут оказаться ошибочными.

Пырван задумался:

– От нее чего угодно можно ожидать… – Он вдруг переменился в лице, покосился на дверь и уткнулся носом в стол.

Я обернулся. К нам приближалась бесподобная красавица лет тридцати, одетая в сильно приталенный замшевый костюм. Она была подстрижена, как солдат к концу первого года службы, – короткие шелковистые волосы словно блестящий золотой шлем обрамляли ее красиво вылепленную голову. Лицо ее поражало неожиданно грубыми и в то же время необычайно привлекательными чертами: широкие, алчно выпяченные губы, высокие скулы, огромные глаза. Я не очень-то понимаю в женщинах, но могу поклясться, что с длинными волосами она была бы намного красивее. Сидевшие поблизости мужчины приумолкли. Каждый ощупывал ее взглядом, и она прекрасно это понимала. Ни на кого не глядя, она замечала всё.

Мне не надо было спрашивать Пырвана, кто эта женщина, – ее имя и так было написано у него на лбу. Приблизившись к нашему столику, она презрительно повернула голову в другую сторону. На затылке ее волосы острым треугольником уходили под воротник пиджака. Я наклонился к Пырвану и прошептал:

– Пригласи ее за наш столик!

Он откачнулся, крайне изумленный:

– Но мы поссорились и не разговариваем.

– Ничего, попробуй!

Старший лейтенант как робот встал из-за стола и деревянной походкой приблизился к ней:

– Деси, можно тебя на минутку?

Женщина даже не обернулась, хотя явно слышала его – я понял это по тому, что она слегка замедлила ход. Пырван вернулся рассерженный и красный до ушей.

– Догони ее!

Он подчинился, но каким смущенным выглядел в этот момент чемпион Европы, которому и "медведи" нипочем! Он подошел к женщине, протянул было руку, но так и не посмел коснуться ее. Она резко повернулась к нему, взглянула на него прищуренными глазами и довольно громко сказала:

– Чего тебе?

Пырван понизил голос до шепота. По взгляду красавицы я понял, что он говорит обо мне. Я встал и поклонился, указывая ей на свободный стул. Все это я проделал ужасно вежливо, ну прямо вылитый светский лев.

Деси, явно заинтригованная, смерила меня взглядом и улыбнулась. Хороша, черт побери! Половянскому можно только позавидовать!

Улыбка ее становилась все более обещающей. Я по-прежнему торчал там в неудобной галантной позе. Мне показалось, что Пырвану причиняют боль взгляды, которыми мы обменивались. "Это она нарочно его дразнит", – подумал я.

– Неужели вы не понимаете, что наше счастье в данный момент зависит от вас и только от вас? Почему бы вам не сделать так, чтобы все мужчины здесь лопнули от зависти?

– Так, значит, это твой дядя? – промолвила Деси, не сводя с меня глаз. – Тебе есть чему от него поучиться. Между вами нет ничего общего.

– Раз ты так говоришь, наверное, так оно и есть, – промямлил Пырван.

– Разумеется, так оно и есть. И любой, кто тебя знает, это подтвердит.

– Дети, давайте не будем спорить, – сказал я. – Наш бедный забытый столик нас ожидает. Мы вас не задержим, мадемуазель. Знаете ли, единственное, чего я не могу простить Пырвану – это того, что до сих пор он мне про вас и словом не обмолвился!

– Правда? – удивилась она. – Впрочем, он не из болтливых, и это делает ему честь. Но только это!.. Как бы то ни было, мы с вашим, как его там, племянником знакомы очень мало. Не правда ли, товарищ спортсмен?

– Ну, раз ты так говоришь.

– Да-а, а дядя твой приятный человек! Жаль, что вы так друг на друга не похожи. Не зря ты его долго прятал – сравнение было бы отнюдь не в твою пользу.

Пырван повернулся ко мне, его и без того темные глаза стали совсем черными:

– Она на меня из-за чего-то сердится, но не хочет сказать, почему.

Деси презрительно рассмеялась:

– Чтобы я на тебя сердилась? Господи, этого еще только не хватало!

– Ну, а раз ты не сердишься, – сказал Пырван, и взгляд его слегка потеплел, – то почему бы тебе не подсесть к нам? Ради дяди. Он-то ни в чем не виноват.

Глаза Деси остановились на его широких плечах, ей было явно не до меня. Я уже был уверен, что она сядет за наш столик, но для проформы продолжал играть роль влюбленного с первого взгляда.

Наконец она согласилась.

– Так и быть, я бы выпила с вами чего-нибудь, но при одном условии. Вы не будете сердиться, если я в какой-то момент перейду за другой столик. У меня здесь свидание.

– Согласен на любые условия, – развел я руками. Те пятеро из кабинета в глубине зала привстали со своих мест. Мы медленно шли по проходу под завистливыми взглядами пьяниц. Однако мои восторги по поводу красоты Десиславы были уже боле сдержанными. Вот когда мы сядем друг против друга, я ее хорошенько рассмотрю и тогда выскажу окончательное мнение. Пырван отодвинул стул:

– Пожалуйста… Деси, здесь тебе будет удобнее.

– Мне все равно, я ненадолго.

Я и прежде видывал людей, которые быстро напиваются, но Деси побила все рекорды. Уже после второй рюмки коньяка глаза у нее затуманились, она стала облизывать свои полные губы и истерично смеяться без всякого повода. Разговор вертелся около моей персоны, однако это не могло ввести меня в заблуждение – я был лишь ширмой, от которой все ее слова отскакивали и рикошетом с удвоенной силой попадали в того, кому они предназначались. Интересно, чем кончится эта комедия? Сдастся ли Пырван?.. Не знаю, что представляла собой Деси, когда притворялась влюбленной в него, но теперь она выглядела запущенной и неухоженной – увядшее лицо, загрубевшая шея, облупившиеся остатки лака на ногтях. Только волосы у нее были молодые и блестящие, но и они казались чужими на фоне этого внезапно покрасневшего лица. Пырван часто поглядывал на меня, как будто бы хотел сказать: "Нет, она была не такая, поверьте мне!" Мне показалось, что он не имел бы ничего против того, чтобы остаться сидеть вот так, под пристальными взглядами окружающих, до самого вечера, а потом продолжить игру в другом месте и без докучных свидетелей. Мало-помалу меня начало охватывать беспокойство. Я уж не говорю о своей профессии, но я все-таки еще и человек семейный, щепетильный, степенный, заботящийся о своей репутации. Мне было очень неприятно, что все то и дело поглядывали в нашу сторону. В этих взглядах уже не было зависти, только насмешка и сочувствие. "Хватит кривляться", – так и вертелось у меня на языке, но вместо этого приходилось расточать благосклонные, одобрительные улыбки… Куда же подевался этот Половянский? Появится он наконец или нет? И вообще, из-за него притащил меня сюда Пырван или для того, чтобы познакомить с "женщиной своей мечты"?.. Не завидую я ему. Если и завидую, то только тому, что у него есть Росица, тому, что он молод и что молодость дает ему право быть обладателем этого хрупкого цветка.

Десислава вдруг умолкла, и глаза ее потемнели от злобы.

– Что случилось? – спросил встревоженно Пырван. – Почему ты на меня так смотришь?

– Красивый ты. Поэтому.

– Ты это только теперь поняла? А там, в конце зала, это, случайно, не твои дружки? Все время на нас глаза пялят. Чего доброго, подумают, что мы тебя уже заполонили.

– А-а, значит, ты меня гонишь?!

Пырван через силу рассмеялся:

– Дядя, ты только послушай, что она говорит. Нет, но нам уже пора идти.

– Куда ты спешишь? – сказал я. – Здесь так уютно.

Несколько мгновений Десислава оставалась безучастной. Она по-прежнему смотрела только на Пырвана, и в глубине ее глаз поблескивали злые искорки.

– Дай руку!

– Что? – не понял он.

– Эта гадость… Она по-прежнему там?

– Я тебя не понимаю.

– Не строй из себя идиота! Покажи мне ее!

Пырван повернулся ко мне:

– Это она про татуировку, дядя. Она ее терпеть не может.

– А ты, значит, ее сохранил?

– Почему бы и нет?

Десислава, казалось, даже дышать перестала.

– Знаешь, кто ты? – прошипела она. – Ты самый большой дурак на свете!

Деси охватила обеими руками свою мальчишескую голову. Она была совсем пьяна. Часы показывали два.

– Хотите кофе? – спросил я.

Она повела плечами, чтобы сбросить мою руку, и сказала:

– Можно, но с коньяком.

– Раньше ты столько не пила, – осторожно заметил Пырван.

– Раньше не пила, а теперь пью! Что мне еще остается? Я хочу вас кое о чем спросить, – Десислава повернулась ко мне. – Как вы относитесь к татуировкам? В смысле… Вы их одобряете? Уверена, что нет. Ведь это – для грузчиков, портовых рабочих…

Она тихонько вздохнула. Злобные искорки в ее глазах погасли.

– Я знаю, что ты мне не поверишь, но я и вправду терпеть не могла эту девушку, – сказала она, прикоснувшись к руке Пырвана. – Мне все казалось, что ты меня с ней сравниваешь. Впрочем, нет, скорее я просто стеснялась показаться с таким кавалером на пляже. Иногда ведь даже мелочи могут все испортить. Знаю, знаю, что ты мне не поверишь. Я и не хочу, чтобы ты мне верил, нет никакого смысла…

Половянский появился в пятнадцать минут третьего. Деси встала и покорно последовала за ним, даже не попрощавшись с нами. На память о ней на столе остался ее мокрый носовой платок. Половянский и Деси подсели к своим друзьям в конце зала, среди которых был и «наш человек». Неприятный голос Половянского продолжал еще звучать у меня в ушах:

– Ах, вот она где, моя куколка! – Его глаза, увеличенные толстыми стеклами очков в золотой оправе, безразлично скользнули по нашим лицам, не удостоив нас внимания. – Платить за что-нибудь нужно? Говори, не стесняйся, банк располагает суммами размером до ста тысяч. – Он не смотрел на нас, но явно хотел обидеть. – Нам предстоит решить исключительно важный вопрос: где мы будем обедать. Так что пошли, вставай! Половянский. Человек без возраста. Глядя на него, думаешь, что он носит меховой воротник даже летом, в самую жару. Я его встречал раза два на улице зимой и запомнил его по этому меховому воротнику вокруг тощей шеи. Сейчас на нем был костюм из какой-то лилово-серой материи, со шлицами сзади с обеих сторон. Брюки прямые, как трубы, нарочно не выглаженные. На пальцах у него блестели перстни. И если правда, что каждый человек похож на какое-то животное, то он, пожалуй, напоминал… да, помесь лисицы и гиены: та же остроносая физиономия, тот же размазанный темный рот – как будто он только что ел шоколад.

Пырван нетерпеливо ждал, когда я наконец выскажу свое мнение, уверенный, что оно совпадет с его собственным. Однако я разочаровал его:

– Приятный мужчина. Современный тип. И знает, как обращаться с капризной женщиной.

– Неужели вы это всерьез? Я как на него взгляну, так у меня все внутри переворачивается.

– Вполне возможно, хотя явно не все так считают…

– О, не обращайте на нее внимания. Она уже совсем докатилась… Раньше хоть алкоголичкой не была.

– А кое-чем похуже!

– Наверное, вы правы… Впрочем, почему бы ей и не быть замешанной в его аферы? Да от нее всего можно ожидать. Как вы думаете, может, мне за ней понаблюдать?

– Пожалуй, это будет нелишне. Насколько я понял, она не прочь с тобой помириться.

– Вы хотите сказать…

– Да. Если у нее все еще есть телефон, позвони ей, назначь свидание – в конце концов, мы ничего не теряем. Между прочим, она бывает дома у Половянского, знакома с хозяином его квартиры?

– Бывает, конечно. И раз уж она там ошивается с утра до ночи, то они просто не могут не знать друг друга.

– Вот и прекрасно!

Пырван посмотрел на меня, хотел было что-то сказать, но передумал. Он опустил глаза и начал играть коробком спичек.

– Я отнюдь не настаиваю, – предупредил его я. – Сам решай, нужно это или нет.

– Но раз я и так буду следить за Половянским, то не все ли равно?

– Тише! Они выходят…

Компания во главе с Половянским прошла мимо нас. Все выглядели оживленными и явно были в прекрасном настроении. Рестораны закрываются в три, так что они торопились. Деси шла последней, как я думаю, нарочно. Однако она не остановилась около нашего столика и даже не взглянула в нашу сторону. Пырван отнесся к этому вроде бы безучастно, но через минуту, когда уже ничто не привлекало его взгляда, он обернулся и произнес угрожающе:

– С каким удовольствием я свернул бы этому типу шею!

И знаете, что в этот момент пришло мне в голову? Дай бог, чтобы я ошибался! Так вот, я подумал, что Пырван отнял у угрозыска дело Половянского, чтобы лично отомстить своему недостойному сопернику и сделать все возможное, чтобы стены тюрьмы как можно скорее разлучили того с Десиславой. Нужно будет спросить его, давно ли ему стало известно об этой "любви": до того, как он взялся за этот случай или потом?

Такой уж я плохой человек! Вечно во всем сомневаюсь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Первый заместитель начальника Управления пожелал узнать, каких результатов мы добились, и генерал обещал ему доложить.

– Пока что никаких. Что, так ему и сказать? – генерал взглянул на меня в надежде, что услышит от меня опровержение.

Я постарался как можно быстрее припомнить все, что мы сделали. И оказалось, что… ничего.

– Что же ты молчишь? У вас есть конкретные результаты или нет? Отвечай!

– Пока что…

– Ничего, да? – грубо перебил меня генерал, дав волю внезапной вспышке гнева. – Так я и знал! Вот как некоторые понимают мой призыв проявлять деликатность, действовать с оглядкой. Вот к чему может привести чрезмерное доверие и свобода действий. Нет, дорогой! Деликатность и свобода совсем не означают, что ты можешь сидеть сложа руки.

– Я не сидел сложа руки, – возразил я, – но к чему обманывать, отводить вам глаза? Пока что все у нас лишь в сфере предположений. Факты, которыми мы располагаем, таковы, что лучше их держать при себе.

– В таком случае можно по крайней мере сказать, что мы продвигаемся вперед?

– Скажите, что мы работаем.

– Гм, конечно, нам ведь платят именно за это!

И так далее в том же духе… До тех пор пока я окончательно не приду в себя и не осознаю, что такого разговора мы никогда не вели. Но в один прекрасный день он непременно состоится и, может быть, все будет куда хуже, чем в моем воображении.

Что же мне делать, чтобы избежать этого? Итак, я снова держу в руках свои "пять карт". Над их расшифровкой бьется масса народу, но результаты весьма плачевные – можно сказать, что мы так и не узнали ничего, кроме того, что нам уже было известно.

Стилиян Герджиков по-прежнему выкладывается на работе, вообще не заботясь о том, что нам это может показаться подозрительным и заставит нас вновь обратиться к бурным дням накануне Девятого сентября, когда он руководил подпольной студенческой группой, а впоследствии, когда суд вынес приговор, пострадал меньше всех.

Мартин Соколов все так же ведет бурную светскую жизнь и обхаживает своего влиятельного родственника, однако теперь уже по несколько иной причине – семейной. Жена застукала его с какой-то дамочкой и подала на развод. Кому же еще ее вразумить, как не ему? Нет никаких свидетельств тому, что он возобновил свои старые валютные махинации.

Веселин Бойков продолжает изводить своих сотрудников. Он по-прежнему болезненно вспыльчив; поссорился с братом, летчиком гражданской авиации, и с сестрой, продавщицей билетов в "Вагон-Ли Кук". Зато отношения с женой, которой он так завидовал, вопреки ожиданиям поправились, и они собираются в круиз по Средиземному морю, без детей. Пожелаем им счастливого пути!

Недялко Станиславов продолжает изучать законы физиологии – физиологии женщин и свою собственную. В том, что он настоящий мужчина, нет никакого сомнения, но нам такой мужчина не нужен. Мы ищем другого…

Остается пятая, последняя карта – Петр Чамурлийский. По сути дела, она и есть самая главная: равновесие уже нарушено. Я вытащил ее из колоды как козырь, который держу наготове. Однако я все еще не уверен, что это верный козырь, все еще подтруниваю над собой, мол, у кого на поводу пошел? Половянский, Десислава – в хорошенькую историю впутал меня мой борец. Теперь, что бы я ни делал, где бы ни находился, все время думаю об этой странной паре – Половянском и Чамурлийском. А на ваш упрек по поводу того, что употребляю словечки из лексикона постоянных клиентов кафе, отвечу, что делаю это в честь бывшего шулера Половянского. Пока что другой зацепки у меня нет, и надо как-то пережить и забыть то, что ее мне подсказал новичок. Такие вот дела.

Петр Чамурлийский. Я наткнулся на один не слишком интересный факт в его биографии. Мелкая подробность, скрытая под толщей лет. Я расскажу вам о ней, но сначала попрошу вас набраться терпения, – я хотел бы, чтобы вы выслушали, что натворил "наш человек" в квартире Чамурлийского. Вы помните, что мы с Пырваном поручили ему испортить какую-нибудь вещь, принадлежащую Чамурлийскому, чтобы узнать, какой будет реакция Половянского. "Наш человек" отлично справился со своей ролью гостя, который "перебрал" и которому внезапно стало плохо. Его отослали в ванную освежиться, а потом обнаружили, что он валяется на кровати Чамурлийского в другой комнате. Ты что здесь делаешь? – поднял шум Половянский, однако его крики ни в какое сравнение не шли с тем воем, который он поднял, увидев карманные часы хозяина на полу у кровати, с треснувшим стеклом и сломанным механизмом. Часы эти – дорогую семейную реликвию – Чамурлийский всегда держал на тумбочке у кровати. Они постоянно были у него перед глазами как память об отце, погибшем в фашистском застенке. Если они остановятся, со мной тоже кончено, любил шутить добряк-хозяин, всегда подчеркивая то, что таких часов – железнодорожных, которые идут секунда в секунду, – теперь уже не продают и не делают. Постепенно в чужой комнате собралась вся компания. "Железнодорожные" часы переходили из рук в руки, все восхищались тем, как основательно они сделаны, какой затейливый вензель украшает полированную поверхность внутренней крышки. "Тяжелые… словно из золота! Нет, серебряные".

Половянский не выгнал их из комнаты и как будто вообще не беспокоился, что хозяин квартиры может застать их на месте преступления. Он продолжал шуметь по поводу испорченных часов, но позволил своим гостям спокойно расхаживать по чужой комнате.

Пока что все хорошо и даже интересно. Но что же произошло дальше?

"Наш человек" заплетающимся языком заявил: "Много шуму из ничего. Я отнесу часики в мастерскую и завтра же верну их на прежнее место, хозяин даже и не заметит".

Половянский вскочил разъяренный: "А если он меня выгонит, ты, что ли, к себе пустишь?"

Один из присутствующих его поддержал: "Да, тем более, что у Милчо нет решения суда…" С виновника вдруг хмель как рукой сняло: "Милчо, друг, я страшно виноват! Только этого не хватало, чтобы из-за меня… Нет, я этого не допущу! Я, как собака, лягу под дверью и скажу: "Я во всем виноват, товарищ Чамурлийский. Вы хороший человек. Вы ничего не знаете, Милчо так расстроился, что чуть сознание не потерял. Я вас прошу, не трогайте его!.. Товарищ Чамурлийский, ведь у вас есть сердце?! Вот, я ложусь, а вы ждите снаружи – пусть никто не вмешивается". Тут наш артист действительно распростерся перед дверью, демонстрируя, как он будет обнимать колени хозяина. Все развеселились. Особенно громко смеялся Половянский. "Вставай, ты, пьяная обезьяна! – он пнул раскаявшегося грешника в бок. – Вставай! Не выгонит он меня, не бойтесь…"

Мы с Пырваном решили, что эксперимент в целом удался, несмотря на то, что во второй части представления наш актер показал себя не лучшим образом. Мы упрекнули друг друга, что забыли предупредить его, чтобы не переигрывал, и сосредоточились на одной фразе Половянского – может быть, важной, а может быть, случайной: – "Не выгонит он меня, не бойтесь!" Нам хотелось верить, что фраза эта не случайна… Пырван предложил задержать Половянского – он был абсолютно уверен, что мошенник расколется, не просидев и двух часов.

"Чего ради нам мучиться, если он и так нам все расскажет?" Но я не согласился с этим. И вот почему: Половянскому не раз приходилось иметь дело с милицией, опыта ему не занимать, так что молчать он умеет. Пройдут не два часа, а несколько дней, пока мы из него что-то вытянем. А в это время Петр Чамурлийский – конечно, если наши худшие подозрения окажутся правдой – может почувствовать, что дело неладно, и примет меры.

– У меня другой стиль работы, – объяснил я Пырвану, – когда меня кто-то интересует, я раскрываю перед ним карты только при условии, что располагаю неопровержимыми доказательствами.

Улыбнувшись, Пырван ответил, что такой стиль и вправду элегантен, но ему больше по душе быстрые и энергичные действия.

– Так почему же ты в борьбе так себя не ведешь? – спросил я. – Там-то ты не торопишься, независимо от того, кто твой противник. Долго ходишь вокруг да около, пока не выяснишь, где у него слабое место.

Пырван, однако, стоял на своем. Он предложил мне другой вариант: если Половянский заупрямится и не скажет все сразу же, мы его отпустим, но вызывать его будем каждый день. Короче, окажем на него психологическое давление. В таком случае, встречаясь со своим квартирантом каждый день, Чамурлийский ничего не заподозрит и мы спокойно дождемся момента, когда мошенник перестанет сопротивляться.

– А кто может гарантировать, что Половянский не проговорится? – покачал я головой. – Он может сто раз поклясться, будет умирать от страха, и все-таки скорее всего он побежит к своему сообщнику, чтобы договориться, как им обоим отвечать на допросах. Эти типы не только безнравственны, но и страх для них – понятие относительное, и порой он проявляется самым причудливым образом. Давай решим так: мы продолжаем работать как и прежде – спокойно, терпеливо, так, как пчелы собирают мед – перелетая с цветка на цветок. Ты на улице, я – в архиве. Как видишь, – пошутил я, – пекусь о твоем здоровье. Архивную пыль оставляю для себя – я ведь и так отравлен сигаретами и в горах задыхаюсь.

Я провел инструктаж группы, которую дали в помощь Пырвану, мысленно похлопал каждого по плечу и отправил их рыскать по городу по следам двух наших знакомых и их свиты. Оставшись один, я принялся составлять план и уткнулся в папки с бумагами.

Ну вот и подошло время рассказать о маленькой подробности из биографии Петра Чамурлийского.

Во время Отечественной войны он попал в плен в битве при Драве. Немцы угнали пленников во внутренние районы страны. Там их освободили войска союзников. Произошло это около Киля, где теперь проходит граница между Францией и Западной Германией. Через месяц после капитуляции Германии его передали советской комендатуре в Вене, а русские, в свою очередь, переправили его к нашим. Все это время вместе с ним повсюду следовал медицинский протокол, выданный американскими военными врачами и заверенный советскими медиками. Рану на шее он получил на память от немецкой охраны при попытке к бегству из лагеря для военнопленных. В Болгарию Чамурлийский приехал с подорванным здоровьем, потом поступил в Военное училище. Ну вот, вроде и всё.

"Ну и что, что был в плену? – спросит кто-то. – Или вы хотите сказать, что там его "обработали"? Кто именно – немцы или американцы? Подобные домыслы, дорогой, давным-давно уже покрылись плесенью. И фильмы об этом уже сняли, и книги писали. Грустные фильмы и грустные книги о возвратившихся на родину пленных, которые вместо цветов получают повестки… Тебя смущает опоздание – с чего бы это американцы переправили его лишь через месяц, хоть могли бы и сразу? У них было достаточно времени, – рассуждаешь ты, – чтобы обработать слабого, растерявшегося человека! О чем ты говоришь?! Кто слабый, кто растерявшийся?.. Впрочем, продолжим. Война. Поезда и самолеты движутся без какого бы то ни было расписания. Если учесть и этот факт, то опоздание на месяц можно рассматривать как пример удивительной оперативности. Так что версия моя рассыпается в прах, прежде чем я задам себе вопрос: кого же я в сущности подозреваю? Бывшего бойца интернациональных бригад, участника Движения сопротивления в трех странах, сына старого коммуниста, который погиб в тюрьме? Это он-то слабый и растерявшийся?.. Предположим, что невозможное окажется возможным, то есть, что этот самый Петр Чамурлийский был завербован вражеской разведкой еще тогда. А теперь сделаем простенький расчет: сколько лет прошло с тех пор? Ровно двадцать один год. И за все это время, все эти месяцы, недели, дни предатель не сделал ни одного ошибочного шага и каждый раз выходил сухим из воды; медленно, но уверенно поднимался по служебной лестнице, завоевывая все больший авторитет среди тех, кого продал за чечевичную похлебку? Не обессудь, но такого уже не встретишь даже у авторов бульварных детективов по той простой причине, что современный мир исключительно динамичен, жизнь вокруг нас кипит, поэтому даже пресловутое терпение агентов некоторых империалистических разведок, за спиной которых – вековой опыт их предшественников, начинает постепенно исчерпываться из-за необходимости немедленно узнавать о том, что происходит "на той стороне". Ведь успех сегодня измеряется часами и минутами, старые понятия вытесняются совершенно новыми, соответствующими веку скоростных пассажирских лайнеров. Даже в такой цитадели традиций, как Великобритания, стали всерьез задумываться над тем, стоит ли цепляться за свою ненормальную денежную систему, за все эти шиллинги, пенсы, гинеи, и так далее. Так что…"

Да, пожалуй, продолжать нет смысла. Все эти мысли могли прийти в голову как мне, так и вам. Они мне вполне понятны, я принимаю их вместе с их пафосом, считаюсь с ними, уважаю их, однако вся беда в том, что у меня не хватает сил оторваться от этих пожелтевших папок, и мне даже приятно вдыхать пожелтевший от архивной пыли сухой воздух – видно, во мне пропал исследователь древних папирусов.

…Судя по всему, в молодости Чамурлийский был сорвиголова – в шестнадцать лет уехал в Испанию и вступил в Интернациональную бригаду; потом Франция, Греция, Сербия и наконец, когда, казалось бы, можно было найти тихую пристань и пожинать плоды народного признания, он отправляется добровольцем на фронт, на передний край. Было бы логично, рассуждал я, если бы такая бурная, полная опасностей и приключений жизнь соответствующим образом продолжалась бы и в мирное время, пусть даже с ошибками и отступлениями от правил. Но тем не менее после Девятого сентября перед нами как будто совсем другой человек – тихий, остепенившийся, последовательный в делах и намерениях, слишком зрелый для своих лет. Что это: перемена характера, которую можно объяснить накопившейся с годами усталостью, или же все это вызвано чем-то иным? Жаль, что мне не удалось найти никого из тех, кто знал Петра Чамурлийского ребенком, школьником или юношей. Все его родственники умерли, в живых остался только дядя, но тот совсем впал в детство, ничего путного от него не услышишь. Его фронтовые товарищи разъехались кто куда по всей стране, то же самое можно сказать и о его друзьях из Второй мужской гимназии. Отец Петра – Тодор Чамурлийский, бывший учитель географии – снимал небольшой дом недалеко от кирпичного завода; теперь здесь возвышаются современные жилые здания с балконами, окрашенными в розовый цвет. В прошлом остались и непролазная грязь, и темные кривые улочки. Напрасно расспрашивал я местных старожилов об этой семье революционеров – никто о ней даже не слышал. И что же в конце концов получается? Жизнь, разделенная на две половины, – до и после Девятого сентября. Удобно для журналистов, которые, даже если и выдумают что-то, всегда найдутся такие, кто им поверит, а меня это совсем не устраивает. Итак, первая половина его жизни, как говорится, теряется во тьме, а вторая… вторая приобрела в наши дни такие прямые и четкие линии, что скулы сводит и невольно задаешь себе вопрос: человек перед тобой или хорошо запрограммированный робот?

…На службе в армии до 1954 года. Его рапорт на имя министра с просьбой об отставке, который он подал, чтобы поступить в Высший экономический институт, был подписан. В отставку Чамурлийский выходит в чине капитана с отличной характеристикой (отличной тем более благодаря тому, что при его решающем участии была раскрыта и уничтожена в зародыше многочисленная подпольная группировка). Став студентом, он быстро завоевал авторитет среди товарищей: всегда вникал в суть преподаваемого предмета, ко всем относился спокойно и ровно, никогда не нервничал и не капризничал. Никогда не упоминал о своем прошлом, завоевывал позиции собственным трудом, используя умение распределять свое время так, что его хватало на всё – даже на многочисленные общественные обязанности, которые он добровольно взваливал на себя. Институт окончил с отличием. За то, чтобы взять его на работу, боролись сразу несколько ведомств. И что же дальше?.. Одним словом, Петр – один из тех редких счастливчиков, у которых все идет как по маслу, а они и пальцем для этого не шевельнули. Однако это никого не раздражало, так как он был сама скромность, да и тщеславие в его характере напрочь отсутствовало.

Единственная его слабость – любит хорошо одеться. Из Швейцарии он вернулся без машины, но зато шкафы у него ломятся от бесчисленного множества костюмов, плащей, пальто, рубашек, свитеров, ботинок, галстуков и шляп, купленных в самых дорогих магазинах на самых фешенебельных улицах европейских столиц. Просто диву даешься, кого ради он так наряжается, ведь женщины его явно не интересуют, и вот уже который год он обедает и ужинает в Клубе журналистов, где публика настолько постоянная, что любое новое лицо не вызывает ничего, кроме всеобщей гримасы недовольства. Он всегда выбирает маленький столик и старается остаться один, спрятаться за английскими или немецкими газетами и журналами. В кино и театр тоже любит ходить один и предварительно покупает билеты на всю неделю. В воскресные дни отправляется один на прогулку по Витоше и остается ночевать на какой-нибудь турбазе. Всё один, один, один – это уже начинает меня раздражать, пробуждая мое любопытство, заставляя подозревать нечто помимо устоявшихся привычек старого холостяка. Что все это значит? Почему этот человек выбрал одиночество? И на этом фоне – Половянский. Не кто иной, как шумный, неприятный, нечистоплотный пошляк Половянский… Я навел справки, и оказалось, что квартиру – две комнаты и гостиную – Чамурлийский купил за 8000 левов в то время, когда был торгпредом в Швейцарии. В квартире никто не жил вплоть до его возвращения, а потом он поселился там один и вдруг… Половянский?! С какой стати он его подобрал, где пересеклись их дороги – все это пока остается неизвестным. Версия майора, который утверждает, что Половянский приводит к Чамурлийскому женщин, получая за сводничество солидные комиссионные, на мой взгляд, необоснованна. Тем более что "наш человек" с его проницательностью непременно бы что-нибудь заметил, а он в ответ на такой вопрос только пожимает плечами, как, впрочем, и Пырван. Однако мне кажется, что пора уже уступить мою роль Пырвану. В последнее время ему пришлось немало побегать, он все видел своими глазами, и сведения у него самые свежие. Ему и карты в руки…

– Пожалуйста, товарищ старший лейтенант, только попрошу без лирических отступлений, вроде того про фальшивые кости, на которых одни шестерки.

– Вы меня сразили наповал! – засмеялся Пырван. – Я как раз собирался рассказать вам об одной тайной любви…

– Есть в Софии маленькая улочка, – начал свой рассказ старший лейтенант, – улица Достоевского. Находится она как раз за мавзолеем князя Баттенберга. Если вы как-нибудь вечером, набравшись терпения, постоите в самом начале этой улицы, то вы непременно увидите, как выходит из дому признанная красавица этого квартала Соня Максимова, походка которой – притча во языцех. Она идет так, будто змея обвивается вокруг ветки. Соня живет в угловом доме на четвертом этаже. Отец ее, Страшимир Максимов, бывший политзаключенный, занимает важный пост в Министерстве просвещения, мать – известная на всю округу персона, гроза всех бакалейщиков и зеленщиков. Вот Соня показалась на ступеньках подъезда, сразу видно, что из дому она улизнула тайком. Но почему она так внимательно оглядела всю улицу, прежде чем направиться к бульвару Толбухина? Ее родители дома, но она не смотрит на окна, она оглядывается направо и налево. Глаза у нее тревожные и виноватые. Чего она боится?.. Она переходит бульвар, не глядя по сторонам, а встречные мужчины оборачиваются ей вслед, восхищенно цокая языком. Только теперь – когда Соня уже далеко и, наверное, свернула в одну из прилегающих к бульвару улиц – из соседнего подъезда их дома выходит другая известная в квартале личность, которой никак не пристало заниматься слежкой хотя бы из-за внушительного роста. Это – восходящая звезда болгарского баскетбола Антон Демирев – рост 204 см, вес 93 кг, возраст 21 год, студент-химик.

Они с Соней – однокурсники и с самого первого дня вместе ходят на лекции, но в последнее время она сознательно стала его избегать, не находя в себе сил объяснить ему причину своего поведения. А он, будучи человеком гордым, исполненным чувства собственной значимости, причем не только в спортивном мире, ни о чем спрашивать не желает. Мало ли девушек вздыхает по его упрямым мальчишеским вихрам, по его мечтательным глазам? Если бы кто его увидел, как он здесь прячется, все бы лопнули от смеха, особенно если бы узнали, что он преследует Соню до самого "пункта назначения", как бы далеко она ни отправлялась. Именно для этого он выпросил машину своего приятеля. Недостойно! Да, но ревность, когтями впившаяся в его молодое сердце, сильнее всех других чувств, и, скрывшись за каким-нибудь деревом, наш следопыт выдумывает способы мести один другого страшнее. Хотя как драться с человеком, который годится ему в отцы? Он уже не спрашивает о причине, он знает – появился другой, как бы неправдоподобно это ни выглядело, тем более, что этому "другому" вот-вот стукнет пятьдесят, и страшно даже подумать, что такая молодая девушка может… Хотя почему бы и нет? Соня всегда мечтала о "солидном мужчине", с которым она могла бы чувствовать себя уверенно. Желторотые юнцы ей надоели, куда приятнее умная, спокойная беседа, чем кривлянье под магнитофон. "Она и меня мешает в одну кучу с ними", – с ужасом думает он и на каждое свидание – а они видятся все реже и реже – приходит с подготовленным планом, из которого, конечно, ничего не выходит, потому что Соня уже не замечает, что он переменился, – она рассеянна, скучает, постоянно посматривает на часы, явно думая о другом. Друзья дают ему самые различные советы, но ни один ему не по нутру; лучше всего махнуть на все рукой и не обращать на нее больше внимания – так он зарекается каждое утро, но как только увидит ее в университете, как только встретит ее рассеянный, отрешенный взгляд, воображение начинает рисовать ему страшные, почти достойные апокалипсиса картины – какое-то сплетение молодых и старых тел, и тогда бес ревности снова гонит его в подъезд дома на углу или в какой-нибудь из загородных ресторанчиков, в которых Соня встречается с его соперником. Единственная надежда, которую он питал до недавнего времени, а именно, что связь их, как говорится, платоническая, и та почти рассеялась. Куда денешься от фактов – ведь эта мерзавка Кети дает им ключи от своей квартиры, чтобы они могли "поговорить". Взять бы эту Кети за шиворот да отделать как следует у всех на виду. Она уже два раза пускает их к себе и оставляет одних, если это и в третий раз случится, то она у меня света белого не взвидит!.. Однако никаких серьезных мер Тони до сих пор не предпринимал, он лишь продолжает идти по этому позорному двойному следу, который никогда не ведет от подъезда дома на улице Достоевского. Никогда. Хотя его неравноценный соперник регулярно бывает дома у Максимовых – каждую субботу, почти как по абонементу. Приходит с пустыми руками к половине седьмого – семи и остается самое позднее до половины десятого. Яснее ясного, что они скрывают свои отношения от родителей Сони. Может, стоит пойти к дяде Страшимиру и сказать: так, мол, и так, человек, которого вы так радушно принимаете у себя дома, обманывает вас самым бессовестным образом, вот вам доказательства – и дни, и часы. Или пойти к ее матери – эта подколодная змея в два счета укажет старикану на дверь. Хотя… ладно, пойдет он, но не обернутся ли против него старики Максимовы. Скажут: ты что, маленький? Это ваши дела, сами разбирайтесь. Даже еще хуже может получиться – не дай бог, обрадуются дядя Страшимир и его жена, что дочка их гуляет с таким важным человеком. Возьмут и скажут ему: "Видишь ли, Тони, раз у товарища Чамурлийского серьезные намерения, ты сам понимаешь, мы не имеем никакого права мешать счастью дочери. Неважно, сколько тебе лет, важно, на сколько ты себя чувствуешь. Выглядит Петр прекрасно, характер у него степенный, а его положению в обществе можно только позавидовать. Соня будет за ним как за каменной стеной. А с тобой на что она может рассчитывать? Сколько ты видел удачных браков между сверстниками? Что ты можешь ей предложить?.. Не создавай себе лишних неприятностей. Соня и так на распутье – если ты ее по-настоящему любишь, то помоги ей, уйди с дороги тихо, без скандалов. Пусть у нее сохранится о тебе хорошее впечатление. А потом, когда и ты женишься, будете ходить друг к другу в гости, и ты сам убедишься, какой симпатичный человек Петр Чамурлийский, как Соне с ним повезло… У нас просто гора с плеч свалилась. Больше нам не придется беспокоиться о судьбе нашей доченьки, и раз и навсегда прекратятся все эти телефонные звонки и записочки: разве ты не знаешь, что разные бездельники то и дело звонят Соне и выводят нас из терпения. Так что, надеюсь, мы друг друга поняли, так ведь?.."

Мы узнали, дополнил Пырван, что несчастный влюбленный имеет все данные, необходимые для отличного игрока в баскетбол (чувство мяча и фантастическая прыгучесть), но как только "опекун" начнет его прижимать, он сразу же выбывает из строя. Таков он и в жизни: робкий, нерешительный, свои слабости прикрывает громкими фразами о чести, достоинстве, гордости, невмешательстве и так далее. Естественно, что такая женщина, как Соня, в какой-то момент поймет, что на свете есть и другая порода мужчин. К сожалению, приятели баскетболиста ничего не знают о том, другом, который именно нас и интересует. Во всяком случае, Тони действительно проявил себя как джентльмен: сказал, что тот и вправду выглядит не по годам моложавым, лицо у него мужественное и приятное, одет элегантно и манеры у него изысканные. Но Тони не был бы самим собой, если бы стал плохо отзываться о своем сопернике. Жалко! При его-то росте и килограммах он бы смог показать этой парочке, где раки зимуют, а не волочиться за ними, поджав хвост. И до каких пор? Покуда они не поймают его с поличным, не увидят, что он за ними следит и не поднимут на смех. Впрочем, оставьте его! Он неисправим.

Пырван провел рукой по своим коротко остриженным волосам и усмехнулся:

– Много нам пришлось хлебнуть с этим Тони. Куда ни сунешься – везде он, просто никуда от него не деться. Хорошо еще, что видит он только одно, а иначе ходит, как слепой. Симпатичный парень, я полностью на его стороне. В какой-то момент мы даже подумали, а не нанять ли нам его временно, был бы у нас самый высокий разведчик. И самый старательный. А что касается Чамурлийского, то тут все правда. Правда и то, что с некоторых пор он каждую субботу бывает у Максимовых, и что никогда не приходит с букетом или еще чем-то, и что встречаются они с Соней подальше от ее дома и обычно отправляются на машине или в парк, или в какой-нибудь пригородный ресторанчик. Правда и то, что два раза они оставались одни в квартире Сониной подруги Кети, из чего можно заключить, что их отношения заходят все дальше и дальше.

Независимо от этого, однако, Петр Чамурлийский ни в чем не изменил своим устоявшимся привычкам – по-прежнему он то в клубе, то один на прогулке по Витоше, в кино или в театре. И все время один. Просто сердце разрывается, на него глядя, особенно если не знать, какие чудные глаза на него смотрят, какой гибкий стан обнимают его неопытные руки. Я говорю "неопытные", потому что ведь до сих пор его никто и никогда с женщинами не видел. Теперь он наконец поумнел, почему бы и не проявить свои способности, он ведь не глуп и не калека. Наоборот – мужчина хоть куда, как сказал бы великодушный баскетболист с уязвленным самолюбием. А циник Половянский, о котором мы временно забыли, тот просто с ума бы сошел от зависти и восхищения.

А может быть, у Чамурлийского действительно серьезные намерения? Задумал человек жениться, что же тут плохого? Единственное препятствие – большая разница в возрасте. Пожалуй, поэтому-то он и скрывает свое увлечение от родителей Сони. Однако его частые посещения мало-помалу откроют им глаза – если уже не открыли. Напрашивается вопрос, – заметил Пырван, – каким образом ему удалось сблизиться со столь солидной и пользующейся уважением семьей? Ответ простой: Страшимир Максимов и отец Чамурлийского в свое время сидели в одной камере в Центральной тюрьме. Я предлагаю сходить к Максимову и поговорить с ним. Несколько лет тому назад он работал в милиции – так что должен нас понять и попытаться помочь нам.

– Ты в этом уверен? – спросил я. – А если он смотрит на Чамурлийского как на своего будущего зятя? Ты думаешь, ему будет приятно, когда он узнает, что им интересуется милиция? Даже если наша версия не подтвердится, все равно в душе у него останется тяжелый осадок, и тогда он учтет и разницу в возрасте, и то, что дочь его еще не окончила университет. Как бы не вышло так, что мы окажемся виновными за то, что этот брак так и не состоялся.

– А разве лучше будет, если дочь его попадет в руки сомнительного типа?

– Ты говоришь так, будто Чамурлийский… Смотри, как бы тебе не пришлось потом краснеть!

– И все-таки я настаиваю на том, чтобы поговорить со Страшимиром Максимовым! – упрямо повторил Пырван. – Не знаю, как вы меня поняли, но эти доллары Половянского… Разумеется, я буду счастлив, если окажется, что Петр Чамурлийский ни в чем не замешан. В конце концов мы должны как можно скорее рассеять туман, который его окутывает. Обидно, когда человек, столько сил отдавший людям, находится под подозрением.

– То-то же, это мне уже больше по душе! Этот туман и на нашей совести. Знаешь, что мы сделаем?.. Нет, так не пойдет, раз Максимов работал в нашей системе, он на эту удочку не клюнет. Я думаю, мы могли бы объяснить наш интерес к личности Чамурлийского тем, что его прочат на исключительно ответственный пост, где человек должен быть абсолютно надежным. А даже если он нам поверит, то что мы от этого выиграем? В подобных случаях тот, кто дает характеристику, обычно только расточает хвалы и к тому же забывает о своем обещании держать язык за зубами. Ты, пожалуй, прав. Если уж мы и пойдем к Максимову, то лучше ему во всем честно признаться, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Проблема в том, что Максимов скорее всего ни о чем не знает, а потом еще из-за нас долго будет ломать голову, и вправду ли все с Чамурлийским так неладно.

Пырван сделал шаг вперед, руки его были вытянуты по швам, но мне показалось, что он их скрестил на груди.

– Пойдемте же к нему, товарищ полковник. Поймите, это просто необходимо!

Страшимир Максимов оказался крупным мужчиной лет шестидесяти с седой головой и нездоровым цветом лица.

– Да я готов головой отвечать за него! Это сын моего лучшего друга, с которым мы вместе были в тюрьме…

В комнату вошла Максимова – женщина с осанкой школьной директрисы и с глазами, которые так и сверлили тебя насквозь. Она принесла варенье из лепестков роз.

– Страшо, что же ты не пригласишь товарищей?.. Пожалуйста! Одну минутку, я только уберу подушечки. Соня сказала, что вернется к семи, она еще не пришла? Да вы говорите, говорите! – Она снова смерила нас взглядом, полным бесцеремонного любопытства, и вышла из комнаты.

Где-то, скорее всего на кухне, во всю мощь ревело радио. Мы с Пырваном сели, но Страшимир Максимов остался стоять, как будто подпирая тучи, собравшиеся над его головой.

– Давайте договоримся так, – сказал он, – вы спрашиваете – я отвечаю. Я готов.

И, скрестив руки на груди, насмешливо улыбнулся. Левой ногой он нервно отбивал такт на пушистом персидском ковре.

Когда кто-то с самого начала плохо тебя примет, то этот человек или плохо воспитан, или от природы зол. Пырван, чувствуя себя виноватым за этот визит, сидел, стиснув колени, на самом краешке кресла и пытался поймать мой взгляд. С блюдцем варенья в руках он выглядел ужасно смешно: блюдце это он держал на уровне груди, словно нищий тарелочку для подаяний. Я дал ему знак начать беседу.

– Так вы говорите, что это сын вашего лучшего друга, с которым вы вместе сидели в тюрьме? Означает ли это, что вы хорошо знакомы? Я хочу сказать, что…

– Ясно, – грубо перебил хозяин. – Как же нам не знать друг друга? Он к нам приходит, я у него в гостях бываю. Мы друзья, ладим друг с другом, и, в конце концов, – вдруг вспыхнул он, – может быть, вы все-таки объясните, с какой стати вы решили меня допрашивать? Ведь это ни в какие ворота не лезет…

– Мы же вас предупредили, – сказал я. – Ничего страшного. Мы просто хотели бы сопоставить факты, выяснить кое-какие подробности о другом человеке, которого вы не знаете, но, если вы чувствуете себя оскорбленным по этой причине, вы совсем не обязаны отвечать на наши вопросы. Мы можем сейчас же уйти.

– Нет уж, не увиливайте! Будьте спокойны, я вам ничего не стану рассказывать про нашего Петра… Хотя, может, и стоило бы, чтобы потом от всего сердца над вами посмеяться. Видишь, совсем они там с ума посходили, раз уж и о тебе начали собирать сведения… Вы уж меня извините, но если о ком-то и можно сказать, что это человек, достойный всяческого доверия, так это именно он, сын моего друга, с которым мы сидели в одной камере.

– Мы отнюдь не отрицаем заслуг Петра Чамурлийского. Кстати, вы давно знакомы? Может быть, еще с тех времен и с тех пор постоянно видитесь? Или эта дружба возникла лишь в последнее время?

Вспыльчивый, словно порох, старик снова обиделся, и кислая гримаса исказила его отечное лицо.

– Может, вы попросите меня рассказать вам о его отце? Да вы вообще слышали что-нибудь о Тодоре Чамурлийском?

– Слышали, конечно, но дело не в этом.

– Тодор был… эх, да таких людей теперь и не осталось! А с Петром мы и вправду только недавно сблизились. И года не прошло. Очень я жалею об этом.

– Но вы ведь давно знакомы? – спросил Пырван.

– Как это давно, почему давно? Я же вам сказал.

– Подождите, тут что-то неясно. Вы были друзьями с его отцом. Вместе сидели в тюрьме, но с сыном впервые познакомились в прошлом году. Мы вас правильно поняли?

– Ну да! С Тодором я познакомился в тюрьме и никого из его семьи никогда не видел. Знал только, что жена его умерла и что у него остался один сын. Но это долгая история, – махнул рукой он.

– Мы вам будем признательны, если вы нам ее расскажете, товарищ Максимов!

Наш хозяин перевел на меня взгляд и пожал плечами:

– Так и быть… В начале 1944 года я был приговорен к пятнадцати годам строгого режима согласно закону о защите государства. Так я оказался в Центральной тюрьме, в отделении для политических преступников. Там я встретил Тодора Чамурлийского, бывшего учителя географии. Мы подружились очень быстро. Он обладал способностью располагать к себе окружающих. Оптимизм этого человека был неиссякаем, его шутки переходили из уст в уста, и их знали все обитатели Центральной тюрьмы. Как-то раз…

Мы с Пырваном терпеливо выслушали несколько историй, подтверждающих исключительные качества бывшего учителя географии, ни разу не перебив рассказчика. Его лицо между тем изменилось – воспоминания смягчили его черты.

– Прежде чем его перевели в тюремную больницу, где он провел последние часы своей жизни, – продолжал старик, – Тодор дал мне цепочку для карманных часов и взял с меня обещание, что как только я окажусь на воле, то найду его сына и передам цепочку ему. Когда Петру исполнилось шестнадцать, он подарил ему эту цепочку вместе со своими карманными часами, которые считались семейной реликвией. Через два дня его сын исчез. Через месяц он прислал весточку из Марселя. Писал, что вступил в Интернациональную бригаду и едет сражаться в Испанию. Еще три года спустя прислал письмо из Парижа и после этого снова как в воду канул. Тодор уже и надежду потерял увидеться с ним когда-нибудь. Но вот как-то ночью – насколько мне помнится, зимой 1943 года – раздался стук в дверь. Это был он!.. Вы сами знаете, когда человек сильно взволнован… разговор у них вертелся все вокруг мелочей. Цепочка от часов Петра сломалась, и он отстегнул ее, чтобы показать отцу. Тодор спрятал ее в карман, чтобы на следующий день отнести ее в ювелирную мастерскую для ремонта… Они налили себе по стопке ракии. Тодор успел узнать, что сын его скрывался в горах Греции, партизаны проводили его до самой границы. "Ладно, завтра расскажешь мне все по порядку, а теперь давай спать, а то у тебя уже глаза слипаются". Однако на следующий день рано утром двери их дома задрожали под ударами прикладов. Полиция! Отец перепугался, но Петр и бровью не повел. "Дай лестницу, – только и сказал он. – Подержи, чтобы я не упал!" И вскарабкался по ней на чердак. Прежде чем закрыть чердачное окошко, Петр улыбнулся отцу: "До свидания, папа. Не бойся, как-нибудь выберусь!"

И действительно, он сумел выбраться без единого выстрела, перепрыгнув на крышу соседнего дома. Весь следующий день он провел в судебной палате и той же ночью на попутном грузовике отправился к югославской границе. Шоферу Петр сказал, что он агент полиции, даже показал ему какое-то удостоверение. После того, как он пересек границу, Петр известное время скитался по всей Шумадии, пока в конце концов не попал к югославским партизанам. В Болгарию он вернулся уже после Девятого сентября…

Об этих последних событиях, – сказал Максимов, – я узнал уже от самого Петра. Не помню точно когда, но как-то раз он повел меня на то место, где стоял их дом, чтобы показать, как он перепрыгнул с одной крыши на другую. Только теперь от дома и следа не осталось. "Вот здесь он был, – показал он мне на одно из новых жилых зданий. – Хотя, нет, не могу сказать с уверенностью". Мы посмеялись. "Так же, как и я теперь уже не уверен, где раньше был кинотеатр "Арда".

Он шутливо заметил, что прыжок его был чем-то исключительным, и все сравнивал себя с каким-то Тер… мер… Ованесяном.

"Папа, возмутился тогда мой собственный сын, как же ты можешь не знать, кто такой Тер-Ованесян, как тебе не стыдно!" Ну вот, теперь знаю… Да. А мой сын, кстати, подложил мне такую свинью, что до сих пор не могу выпутаться из этого неприятного положения…

– А что было дальше? – не вытерпел Пырван.

– Дальше? – Максимов насупил брови, собираясь с мыслями. – А что могло быть дальше? Жандармы совсем замучили Тодора. Мурыжили его недели две – то заберут, то дня на два отпустят, и в конце концов передали дело в суд. В тюрьму Тодора привели с одной сменой белья и с цепочкой сына. Он тогда все радовался, что не отнес ее к ювелиру. "Петр сам ее починит, только бы нашелся добрый человек, который смог бы передать ему цепочку. "Страшимир, – попросил он меня, – сделай мне одолжение, ни о чем тебя больше не прошу. Обними его вместо меня и накажи никогда не расставаться с этими часами, его деды и прадеды носили их с честью". Это и была его последняя просьба.

Как только я очутился на воле, то первым делом бросился искать Петра, чтобы исполнить предсмертную волю его отца и передать ему цепочку. Но я ничего не смог сделать. Он тогда вступил в Первую болгарскую армию и уехал в Венгрию. Я успокоился, что он жив и здоров, и решил, что все равно когда-нибудь мы встретимся. Даже, помнится, писал ему несколько раз, но ответа не получил. Это меня встревожило. Я обратился за помощью в Министерство обороны. Там навели справки и ответили мне, что пропал без вести. В плену или убит – неизвестно.

Старик вытащил аккуратно сложенный клетчатый носовой платок и вытер со лба несуществующие капли пота.

– Встретились мы с Петром совсем случайно. Произошло это примерно год тому назад. Я пошел в кино. Сижу в зале, и вдруг кто-то за моей спиной позвал: "Петр! Чамурлийский!" Повернул голову, смотрю – похож на Тодора. У меня сердце так и оборвалось: "Товарищ, – говорю, – можно вас на минуточку?" Он помахал рукой человеку, который его позвал, обернулся ко мне и ледяным тоном спросил: "Что вам угодно?" Однако, как только он понял, кто я, всю его сдержанность как рукой сняло, даже слегка попенял мне, что я так долго не мог его разыскать. Я пригласил его домой, хотел поговорить с ним и передать цепочку. Он, как услышал про цепочку, очень обрадовался и все просил меня поподробнее рассказать о последних днях его отца. Жалко, что фильм тогда уже начался. Мы договорились о встрече и расстались. В тот же вечер я стал искать цепочку в ящике комода, где она лежала все эти годы, но цепочки не было. Не нашел я ее и в ящике с документами. Я поднял на ноги всех домочадцев, и мы перевернули вверх дном весь дом по всем правилам проведения обыска. Нет и нет. В конце концов выяснилось, что мой красавец сын продал ее за 20 левов в комиссионку. Что делать? Выдрал я его, конечно, как следует, но делу-то этим не поможешь. Я гадал, как мне быть, – обещание есть обещание, человек будет ждать, надеяться. Признаться во всем сразу или соврать что-нибудь, чтобы отсрочить неприятный момент? Мне даже пришло в голову подменить цепочку другой, похожей – поискать по ювелирным мастерским и купить какую-нибудь, за любые деньги, – однако я сразу же отказался от этой мысли. Он бы сразу увидел, что это не та цепочка, и бог знает что обо мне подумал. Та цепочка была из кавказского серебра, исключительно редкой работы – змея, обвившаяся спиралью вокруг ветки и держащая во рту колечко часов, глаза у змеи были сделаны из настоящих изумрудов. Красивая, дорогая вещь – такую раз увидишь, и уж ни с чем не спутаешь. Как я тогда расстроился! Думал даже уехать в провинцию, чтобы не попадаться Петру на глаза. Нечего сказать, прекрасное начало знакомства с сыном моего лучшего боевого товарища! Об одном-единственном просил он тебя, а ты и этого не смог выполнить.

Страшимир Максимов тяжело вздохнул.

– Эта проблема так и осталась нерешенной. Хорошо еще, что Петр человек воспитанный, никогда и словом не обмолвился, хотя чувствуется, что и ему этот вопрос не дает покоя. Сам факт, что он не носит часов, а держит их на тумбочке в изголовье, достаточно красноречиво говорит о том, как ему дорога эта цепочка. И зачем я ему не признался? Вместо того, чтобы честно сказать, что сын мой цепочку продал, и поставить крест на этой истории, я соврал – да вот, запихнул куда-то, со временем отыщется.

Старший лейтенант глядел на меня настойчиво, явно хотел мне что-то подсказать. Я кивнул ему: "Понял, да, это те самые часы, которые разбил "наш человек"…

– …Где же теперь такую найдешь? – с горечью продолжал старик. – Я уж все комиссионные обошел, расспрашивал владельцев антикварных лавок, даже вознаграждение обещал вдобавок к стоимости цепочки, разве что только в милицию не обращался и объявления в газету не давал. Однако к чему я все это вам рассказываю, это все мои личные проблемы…

– Вы, разумеется, были дома у Петра Чамурлийского? – осторожно поинтересовался старший лейтенант. – На вас там ничего не произвело впечатление?

Максимов задумался.

– Я вас, кажется, не понял. Что должно было произвести на меня впечатление?

– Ну, это уж вы сами скажете, – дружелюбно улыбнулся Пырван.

– Вы хотите, чтобы я описал вам квартиру? Пожалуйста – две комнаты, кухня, ванная, кладовая…

– Чамурлийский живет один?

– Один. Он холостяк. – Глаза Максимова сузились. – Может быть, вас интересует его жилец? Да, я его видел и даже пожурил Петра: "Как ты можешь жить с таким типом?"

"Я его подобрал из жалости. Хочется как-то повлиять на него, перевоспитать, – сказал он мне. – Просто совесть не позволяет его выгнать".

А было это вот как… Мы с Петром беседовали, и вдруг в комнату ввалился без стука этот… его квартирант. Мне показалось, что он был пьян. Бухнулся он на колени около кровати и начал что-то искать. Одет ярко, что твой попугай. Ни "здравствуйте" не сказал, ни "добрый день" – только сопел и громко ругался. "Что ты там ищешь?" – спросил его Петр. "Что надо, то и ищу!" Вел себя так, как будто это его дом. Очень он мне не понравился. А когда он встал и начал отряхиваться, Петр вдруг вспылил. Никогда я не видел его таким рассерженным. "Ты опять взял мой галстук! Я же тебя просил не лазить в шкаф!" А тот, вместо того чтобы устыдиться, как заорет: "Да подавись ты своим галстуком, что я его съем, что ли?! На!" – ослабил узел одной рукой, сдернул галстук и швырнул его в угол. Петр попросил его выйти. Честное слово, никогда раньше я не видел его таким разъяренным. Он прямо-таки рвал и метал. Они ушли на кухню, и еще долго оттуда раздавались крики.

– А о чем они спорили? – спросил старший лейтенант. – Вы случайно не слышали? Все о галстуке?

– Я под дверью подслушивать не научен!

– А вас не удивило поведение вашего приятеля? Другой на его месте взял бы нахала за шиворот и вышвырнул бы в окно.

– Да, я бы, например, так и поступил… Но надо хорошо знать Петра, чтобы понять его. Он, как вам сказать, золотой души человек, характер у него мягкий, однако за этим кроются воспитание, сдержанность, благородство. Вернувшись из кухни, он стал извиняться, что поднял шум по такому пустячному поводу. Подумаешь – галстук! Еще он мне объяснил, что очень бережно относится к своим вещам и что одежда – его единственная слабость. А про своего квартиранта добавил, что тот становится невыносимым, когда напьется, хотя душа у него добрая. Именно тогда я решил его пожурить, мол, все имеет свои границы. Он сразу со мной согласился. "Я стараюсь перевоспитать его, но половую тряпку латать трудно!" Так и назвал его – "тряпка". Мне, однако, стало ясно, что говорит он это не всерьез и что выгонять его не собирается. Но в конце концов это его дело – он не мальчик, а я ему не опекун…

Страшимир Максимов вдруг замолчал и задумался. Казалось, тучи снова сгустились над его головой. Вот сейчас-то он и расскажет нам об отношениях Чамурлийского с его дочерью. Не может быть, чтобы он не догадывался. Частые посещения Петра, взгляды, которыми явно обмениваются влюбленные, разрыв Сони с баскетболистом, то, что она почти каждый вечер возвращается домой поздно. Сейчас он признается и попросит нас сказать ему всю правду. "Дочь замуж выдаю, товарищи, должен же я знать, за кого".

Наконец он поднял голову и внимательно посмотрел на каждого из нас. Сначала на меня, потом – на Пырвана – видно, понял, кто из нас начальник.

– Признайтесь, что вас интересует его квартирант, успокойте старика!

– Да, пожалуй, так.

– Я вас очень прошу, держите меня в курсе! Петр мне не чужой, я к нему как к сыну… Не дай бог, если он по глупости впутался в какую-нибудь историю. И этот квартирант… Я как-то раз столкнулся с ним на улице, вышагивает важно, как павлин, а на нем повисла какая-то девица с соломенными волосами. Оба пьяные – вдрызг! Ужасно мне не нравится вся эта история. Я завтра же постараюсь еще раз поговорить с Петром. Пусть он его выгонит!

Мы подождали еще немного, но о дочери он так и не заговорил.

– Я бы вам посоветовал оставить пока все как есть.

– Понятно.

– Вы сам сказали, что Чамурлийский не мальчик. Наверное, сумеет справиться и без вашей помощи.

– Эх, хорошие люди всю жизнь остаются детьми. Я тревожусь за Петра.

– Будем держать вас в курсе. Обещаем. Скорее всего мы вообще напрасно вас побеспокоили.

– Дай бог, чтоб так оно и было!

Страшимир Максимов проводил нас до самого парадного. Пока мы спускались по лестнице, я почти физически ощущал немую просьбу старика избавить его от неизвестности, не мучить напрасными сомнениями. Мы распрощались. Оглянувшись, я увидел, что он смотрит нам вслед, беспомощный и как будто даже ставший ниже ростом.

– Вот еще одно подтверждение тому, что отношения между Чамурлийским и Половянским действительно довольно странные, – сказал Пырван, как только мы завернули за угол.

– Да, тут уж спорить не приходится. Доказательств у нас достаточно, остается докопаться до подлинной причины. Есть у меня одна идейка, но пока я предпочитаю держать ее в тайне от тебя. Мне надо сначала все хорошенько обдумать.

– И у меня есть одна мысль – почему бы нам не использовать ревность баскетболиста?

– Слушай, давай сегодня больше не мешать друг другу. Пусть каждый думает самостоятельно, а завтра… Одним словом, утро вечера мудренее. Знаешь, когда Максимов рассказывал нам о тюрьме, об этой серебряной цепочке, мне все время казалось, что ты "записываешь". Значит ли это, что ты запомнил всё?

– По крайней мере, постарался запомнить, – засмеялся Пырван.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Так что же предлагал старший лейтенант?

Набравшись смелости, баскетболист Тони в конце концов отправляется к Максимовым (но отнюдь не для того, чтобы беседовать с родителями). Соня приглашает его к себе в комнату. Да, давно пора было друг другу во всем признаться. Но… первый сюрприз: Тони поворачивает ключ в замке, прячет его в карман и приближается к ней. Его крупная фигура выражает угрозу. Это он-то не мужчина?!

Соня чувствует себя настолько виноватой перед ним, что ей от этого становится даже легче. Он меня побьет, ну что же – я этого заслуживаю. Однако Тони опускает кулаки, его лицо искажает гримаса боли. Каждый имеет право на личную жизнь, произносит он, и я не был бы сейчас здесь, если бы не… Известно ли тебе, что представляет собой человек, с которым ты встречаешься? Неужели ты не могла найти кого-нибудь другого? Я уж не говорю о возрасте – в этих делах возраст значения не имеет, – но ты жестоко ошибаешься, если думаешь, будто ты у него единственная.

И тогда Тони в подробностях расскажет ей об оргиях с Половянским, о женщинах легкого поведения, которые как неиссякающий грязный поток проходят через эту квартиру. Тони груб и циничен. Да ведь он может заразить тебя какой-нибудь пакостью. Не такая уж ты плохая девушка и заслуживаешь лучшей участи. Я должен предупредить обо всем и твоих родителей.

Соня возмущена. Ее просто тошнит от брезгливости – как же низко нужно пасть, чтобы сочинить такую мерзость, – однако в душе у нее остается осадок и она непременно потребует у Чамурлийского объяснений по поводу Половянского. Быть может, даже захочет познакомиться с ним. Чамурлийский будет вынужден рассказать ей, что их связывает и почему он держит у себя дома такого типа; и поскольку Тони еще не раз встретится с Соней и не раз разговор у них будет вертеться около личности Чамурлийского, мы сможем окольными путями узнать именно то, что нас интересует, а также выяснить, какие у него намерения по отношению к Соне – действительно серьезные или он только притворяется.

Все это время баскетболисту придется изо всех сил стараться вести себя так, будто он совсем о себе и не думает – мол, мы люди современные, чувства – дело десятое. Между ним и Соней установятся новые отношения, основанные на современных взглядах. Это позволит им свободно и откровенно обсуждать все вопросы, даже самые интимные. Другими словами, они забудут все, что было между ними, и станут хорошими друзьями. Возможно ли это? Вполне – особенно если иметь в виду, что оба они родились во второй половине нашего века и что по натуре, мировоззрению и складу души вряд ли чем-то отличаются от других юных обитателей больших городов. Мы, пожалуй, немного поторопились, объявив Тони "слабым" человеком. Нет, он не слаб, не нерешителен; в сущности, может, он и таков, но все-таки его невмешательство я скорее склонен объяснить боязнью стать смешным в глазах товарищей. Тони мог бы нам очень помочь, я уверен в этом. Единственное, что меня смущает, так это то, что в таком случае придется и его посвятить в наши дела.

Теперь, когда все уже кончено и когда вся история от начала до последней точки по моему капризу записана, Пырван за многое на меня сердится, в том числе и за то, что я описал его план, включавший Тони, Соню, Чамурлийского и Половянского. Да, наивный был план, соглашается он, наивный, рискованный и безрезультатный, потому что даже при самом что ни на есть благоприятном развитии намеченных нами событий Чамурлийский сказал бы Соне правду только в том случае, если эта правда ничем бы ему не угрожала. Иначе он бы просто ей соврал что-нибудь и обеспокоенный тем, что имя Половянского все чаще и чаще упоминается, постарался бы сочинить правдоподобную легенду об их отношениях, которая могла бы удовлетворить всех любопытствующих. И вообще расспросы могли бы его насторожить и заставить быть начеку. И тогда, вполне вероятно, он бы заметил, что за ним ведется наблюдение и исчез бы, оставив нас ни с чем. Да, продолжал сердиться Пырван, мой план и вправду не выдерживал никакой критики, я согласен. Однако разве я так вам его описал? Вы меня делаете посмешищем в глазах читателей, представляете меня глупее и наивнее, чем я есть. Я и раньше ловил вас на том, что вы как будто нарочно искажаете мои мысли, что вы слишком смелы в своих оценках, а потому ошибочно объясняете и мотивы, которыми я руководствовался в том или ином случае. Но этот последний случай особенно возмутителен, так что я еще раз заявляю: описание моего проекта или плана – как вам будет угодно – остается на вашей совести. Я давно потерял вкус к школьным сочинениям. Другое дело польза! Разве ваш план, который мы осуществили без малейших отступлений, принес нам много пользы?.. Я никого не собираюсь обвинять, но не мы ли стали случайно причиной…

Нет, вряд ли, мы же знали, что он давно собирается свести с ним счеты, однако из-за своей любви к людям и так далее… Не сердитесь на меня, но ваши шаги, хотя и более обдуманные, чем мои, также были рискованны и чреваты нежелательными последствиями. Мы не торопились раскрывать карты, однако раскрыли их…

Пырван прав. В моем плане было много слабых мест. И хотя он был разработан более вдумчиво, с учетом реальных предпосылок, но в конце концов оказалось, что и мой план не выдерживает серьезной критики. Я опирался вот на что: Милчо Половянский болезненно ревнив, его постоянно терзаем мысль, что Десислава изменяет ему с кем попало; Десислава же, в свою очередь, панически боится милиции. Страх этот остался у нее еще с тех времен, когда ее отец, личность политически неблагонадежная, попал в тюрьму за подкуп чиновника, ведавшего выдачей заграничных паспортов. Задача ее будет не сложной: она должна будет выбрать удобный момент и пожаловаться Половянскому, что его хозяин, Чамурлийский, пытался ее соблазнить, предлагал ей деньги, тряпки и даже поездки за границу. Она еле вырвалась из его сильных лап, выбежала на улицу в разорванном платье и с синяками на шее – вот, взгляни, это он мне сделал, я тебе не сказки рассказываю. Половянский вряд ли спокойно отнесется к подобной новости и скорее всего вскипит, захочет немедленно отомстить. Тогда-то он и проболтается, раскроет перед Деси свой секрет – какие козыри у него есть против Чамурлийского и как он не станет церемониться, если тот продолжит к ней приставать. Мне, однако, было ясно, что Половянский непременно пойдет к Чамурлийскому за объяснениями, и тогда хитрость Десиславы выплывет наружу. Так и случится, но к тому моменту мы уже будем знать все, что нам нужно. Я рассчитывал именно на внезапность этого хода, на удар, который ошарашит Половянского, выведет его из равновесия. Естественно, все зависело от Деси, от того, как она справится со своей ролью; но за нее я был спокоен – женщина она опытная, стаж у нее в любовных делах большой, а под ее дудку плясали люди и похитрее Милчо Половянского. Ей ничего не стоит заставить стареющего самца с претензиями взбеситься от ревности.

Но прежде чем приступить к "обработке" Десиславы Стояновой, я решил узнать у Пырвана, давно ли ему стало известно о ее связи с Половянским. До того, как он "перехватил" это дело у уголовного розыска, или после? Меня все еще мучала мысль о том, что он взялся за это дело только для того, чтобы отомстить своему сопернику. Почему он так настаивал, чтобы я дал ему серьезное задание, даже грозился пойти жаловаться к генералу, если я ему откажу. Почему жаловался на свое положение в Управлении, хотел, чтобы я поставил знак равенства между ним и некоторыми его коллегами из тех, кто помоложе? Чем объяснить такое стремление к "верхам" у человека, который еще и первой ступеньки не одолел? Или он думает, что ему все позволено, раз он звезда в спорте? Нет, жаловаться мне на него, конечно, грех, совсем наоборот, и все же…

Пырван удивился. Видно было, что он хочет спросить меня, с какой стати я этим интересуюсь, какое отношение это имеет к нашей работе, так ли важно, когда он узнал об их отношениях?

Тронутый искренним выражением его лица, на котором был написан ответ на мой вопрос, я махнул рукой и спросил его:

– Ты готов заняться Десиславой?

– Десиславой?!

– Да, надо будет привести ее или сюда, или встретиться с ней в другом подходящем месте.

Я вкратце рассказал ему о своем плане.

– Если тебя что-то смущает, говори, не стесняйся!

– Во-первых, мне не нравится, что вы рассчитываете только на меня. Вы же знаете, что я ее терпеть не могу!

Я улыбнулся:

– Насколько я понял, она бы про тебя так не сказала.

Пырван долго не сводил с меня глаз.

– Тебе придется поддерживать с ней постоянную связь.

– Как раз этого-то я и не хочу!

– А если это приказ?

После краткой паузы Пырван было снова попытался отвертеться.

– Почему мы продолжаем церемониться с Половянским? По нему давно уже тюрьма плачет. Там-то уж он обо всем расскажет – и о долларах, и о своих отношениях с Чамурлийским. Что ни говорите, а на Десиславу мы рассчитывать не можем.

– Она заинтересована в том, чтобы не портить с нами отношения.

– Да, а потом? Она может попытаться использовать это в своих целях.

– Ты хочешь сказать, что она попытается водить нас за нос?

– Вот именно.

– Но ведь бывают случаи, когда такие случайные сотрудники вдруг задумываются о своей жизни и решают начать все заново, становятся примерными гражданами. Почему это не может случиться с Десиславой?

– Ну знаете! Вы бы еще сказали, что верите в загробную жизнь! – нервно рассмеялся Пырван.

Была почти половина восьмого, но день казался нескончаемым. Синее небо, прозрачный воздух, яркая зелень, и отовсюду доносится пение птиц. Одним словом, июнь, лучшее время для рыбалки, караси сейчас клюют даже на крючок без наживки… Но я сидел взаперти в комнате Пырвана и мрачно глядел в просвет между шторами на крышу дома напротив. Я курил одну сигарету за другой без передышки – эта была уже четвертой. Во рту у меня горчило, этот привкус появился уже после первой сигареты. Гири Пырвана, давно им забытые, стояли в углу около вешалки. Да, она, пожалуй, здорово удивится, увидев меня здесь!

Они появились в пять минут девятого. Опоздали почти на полчаса. По звуку ее шагов в коридоре я понял, что она здесь не впервые. Шаги Пырвана, кстати сказать, звучали куда более неуверенно. Дверь отворилась, и в проеме возникло резкое очертание ее фигуры.

– Зачем ты задвинул шторы? (Меня она пока не заметила). Ты меня сюда за этим привел?

Вдруг она резко отшатнулась и на секунду оказалась в объятиях Пырвана.

– Это еще кто?

Старший лейтенант включил свет и спокойно произнес:

– Мне кажется, вы знакомы.

– А-а, так это дядя! – Она явно была неприятно удивлена, хотя вряд ли могла предположить цель моего визита. С напускной любезностью Десислава протянула мне руку. – Как поживаете? Очень рада вас видеть.

Я посмотрел на нее так, как смотрю обычно на своих подчиненных, и указал ей на единственный в этой комнате стул:

– Садитесь, пожалуйста!

Только теперь она, кажется, все поняла. Закусив губу, она обернулась к Пырвану, глаза ее потемнели от ненависти:

– О! Я давно подозревала, что ты лягавый! Проклятая татуировка!

Темная юбка, тонкий шерстяной свитер, туфли без каблука, ненакрашенное лицо, никаких побрякушек – ничего общего с той распущенной пьяной дивой, которую мы видели в "Бамбуке", истерический смех которой так шокировал посетителей кафе. Сейчас перед нами была молодая девушка, которая заботится о своей внешности. Она слегка запыхалась, поднимаясь по лестнице, хотя – кто знает – может быть, ее учащенное дыхание объяснялось другими причинами… Ведь по лестнице рядом с ней шел Пырван. Возможно, это так взволновало ее.

– Что вам от меня надо? Я ни в чем не виновата.

– Может, закуришь? – предложил ей Пырван.

Деси глубоко затянулась. В полумраке огонек сигареты выглядел ярко-желтым. Ее мальчишескую голову окутал дым.

Допрос продолжался недолго. Десислава старалась отвечать ясно и точно, хотя нервы у нее были не в порядке и она то и дело сбивалась на самые неожиданные темы. Так нам стали известны подробности, о которых она вполне могла бы и не говорить. Все это время она смотрела только на меня, словно мы были одни в комнате. Все вопросы Пырвана просто повисали в воздухе.

– Да, я не раз пыталась выпытать, уж не Чамурлийский ли его "золотая жила", однако Милчо всегда отшучивался (вы ведь знаете его плоские шуточки). Он говорил, что главное, чтобы золотоискатель был не промах, а уж жила-то всегда найдется. Не так давно он мне признался, что собирается бежать за границу. Влиятельные знакомые обещали устроить ему паспорт. По сравнению с ними Чамурлийский – просто щенок, хотя если надо будет, то и ему придется помочь. А куда он денется? Милчо сказал, что мог бы и обо мне позаботиться, не так уж это сложно, но кто может ему гарантировать, что, оказавшись там, я не сбегу от него с первым же встречным. Тогда я ему сказала: "А если ты оставишь меня здесь, тебе что, легче будет?" и предложила ему пожениться. От этого он отказался, сославшись на то, что женитьба может усложнить вопрос с паспортом, решения которого он ждал буквально со дня на день… Должна вам сказать, что Милчо болезненно ревнив. Отелло перед ним – невинное дитя. Скандал у нас возник сразу, как только я ему заявила, что с ним лишь теряю понапрасну время и что нужно быть полной дурой, чтобы не попытаться окрутить Чамурлийского – он и богат, и собой недурен, и положение у него в обществе солидное. Уж Чамурлийский-то поехал бы со мной хоть на край света. Да и женская интуиция мне подсказывает, что он ко мне неравнодушен. "Ах так! Неравнодушен, значит? – клюнул на эту удочку Милчо. – Как бы ему не пришлось об этом пожалеть!"

Подходящий момент, чтобы выпытать у него все подробности, подумал я, но женская логика непредсказуема. Вместо того, чтобы разозлить его еще больше, Десислава призналась, что между ней и Чамурлийским никогда ничего не было, что он никогда даже не взглянул в ее сторону. Хотя, конечно, откуда ей было знать, как все это для нас важно.

– Да вы наполовину выполнили свое задание, – приободрил ее я. – Продолжайте в том же духе. Нам нужно выяснить, как удалось Половянскому прибрать к рукам своего хозяина.

– Да, но уже не будет элемента неожиданности, и мы не сможем захватить Половянского врасплох и вывести его из равновесия, – подал голос Пырван.

– О! Об этом можете вообще не беспокоиться, – весело рассмеялась Деси. Эта игра как будто бы начинала ей нравиться. – Он с ума сойдет, как только увидит эти синяки у меня на шее. Может быть, товарищ поможет нам, уж кому-кому, а ему силы не занимать. – Тут она впервые за все время нашего разговора обернулась к Пырвану.

– С удовольствием, но знай, что я тебе не заплачу, – не остался он в долгу.

– Что ты хочешь этим сказать? – ощетинилась Деси.

– Ничего особенного.

– Хватит, перестаньте грызться! – предупредил я их. – Хотите вы этого или нет, а работать вам придется вместе.

– Лучше бы уж с вами. Вы – человек, – промолвила Деси, и в глазах ее вдруг блеснули слезы.

Кто бы мог предвидеть такую опасность? Конечно, она сейчас искренна, действительно хочет нам помочь, обещает держать язык за зубами, однако хватит ли у нее сил, не подведут ли нервы? Меня вдруг мороз подрал по коже – я представил себе сцену в "Бамбуке" – пьяная Деси, у которой вконец расшатаны нервы, готова сию минуту разреветься и выложить всю подноготную своему любовнику. Может, отказаться? Нет, теперь уже поздно. Надо было раньше думать. Тогда бы я, возможно, вообще не стал бы с ней связываться. Раз уж дело обернулось таким образом и она все знает, пусть уж лучше чувствует себя обязанной.

Я не стал делиться своими опасениями с Пырваном. Наоборот, в его присутствии я вел себя так, будто полностью доверяю Деси, и попросил его быть с ней повнимательней и обходиться как с дамой. А если он сможет убедить ее пить поменьше, пока не будет выполнено задание, это было бы чудесно! У нее это, видно, и вправду слабое место. Хотя, без сомнения, самое главное – внезапность. Нечего мудрить, ждать удобного момента – бить так наповал и чем скорее, тем лучше!

– Вот и я так думаю, – заметил Пырван.

Не буду в подробностях рассказывать о том, как справилась со своей ролью Десислава-Деси. Важно, что она нас не обманула. Даже если она и не смогла разузнать все, что нас интересовало, то вины ее в том не было, в этом я уверен. Такого типа, как Половянский, провести нелегко. Сначала он просто взбесился, не хотел верить ей, а потом взялся расспрашивать о подробностях: как Чамурлийский повалил ее на кровать, как с помощью довольно сложных приемов сумел сломить ее сопротивление, как, в конце концов, пытался купить ее расположение, обещая помимо прочего путешествие за границу. К сожалению, как она ни хитрила, он только знай себе повторял свои прежние угрозы – хотя вместо «как бы ему не пришлось об этом пожалеть» в этот раз он грозился загнать его в угол и руки-ноги повыдергать. Единственной новой фразой, которую она от него услышала, было: «С огнем играет дорогой товарищ! Мало того, что водит меня за нос, а еще и руки распускает…» Тут он, однако, неожиданно смолк и злобно на нее покосился. И когда она как бы между прочим спросила, уж не насчет ли паспорта водит его за нос Чамурлийский, именно этот злобный взгляд заставил ее прекратить расспросы. Деси побоялась насторожить Половянского, хотя у нее и не осталось ни малейшего сомнения в том, что его и Чамурлийского связывает какая-то тайна и что угрозы Милчо совсем не беспочвенны.

Да, в этом действительно что-то есть, но что?

Несколько дней спустя появились и первые осложнения. Дали о себе знать две главные слабости нашего плана.

Во-первых, Половянский решил серьезно поговорить с Чамурлийским (удивительно, что он не побежал к нему сразу).

Разговор этот ни в коем случае не должен состояться. Надо этому как-то помешать.

По нашему совету Деси признается Половянскому, что соврала. Чамурлийский никогда ее и пальцем не тронул, никогда не пытался за ней ухаживать. Соврать же она решила просто так, нарочно, от скуки, чтобы расшевелить его и заставить ревновать. Однако Половянский только недоверчиво качал головой: его на мякине не проведешь. Он начал поговаривать об очной ставке между Чамурлийским и Деси.

Бедная Деси! Чего ей стоило развеять сомнения, которые она сама заронила в душу Половянского. Ей пришлось, причем бесплатно, осыпать этого мерзавца нежностями, чтобы снова доказать ему, как сильно она его любит. Однако не будем завидовать Милчо и воздержимся от таких эпитетов, как "мерзавец", "ничтожество" или "мошенник". О мертвых или хорошо, или ничего!

Вторая неприятность была связана с моей женой. Долгое отсутствие Пырвана явно возбудило подозрения Златы. Она, в конце концов, так прижала меня к стенке, что мне просто некуда было деваться. "Куда он пропал, твой красавец? Почему не звонит и не заходит к Росице? Уж не вздумал ли он ей голову морочить?" Я попытался оправдаться, уверяя ее, что мы оба по горло увязли в делах и что нам сейчас совсем не до женщин, но Злата ходила за мной по пятам – у меня уже было чувство, что она вооружилась скалкой – и не оставила меня в покое, пока я не пообещал завтра же поговорить с Пырваном. "Раз ты его защищаешь, значит, вы вместе где-то шляетесь. И не стыдно тебе? Портишь парня". Моя Злата не в первый раз обвиняет меня в грехах, которые я не совершал. Я отбиваю ее атаки с веселым негодованием, давая ей понять, что всякое может случиться и что женщины на меня до сих пор поглядывают. Разумеется, она сердится не всерьез и прекрасно знает, где я пропадаю по ночам. Ее нападки – шитая белыми нитками хитрость. Она надеется, что, защищаясь, я выдам Пырвана, обмолвлюсь о его похождениях, если таковые имеются. Но разве я могу ей сказать, положа руку на сердце: "Злата, золотко мое, ты напрасно тревожишься о своей подруге. Пырван действительно очень занят – и на службе, и в спортивном зале. Я поручил ему дело, которое требует вертеться круглые сутки, а в то же время ему приходится напряженно тренироваться, ведь первенство страны на носу, а Косолапый действительно совсем не лежал всю зиму в берлоге. Разве ты не слышала о том, что такое максимальная нагрузка? За полмесяца до соревнований борцу необходимо… и так далее. Ты теперь специалист по художественной гимнастике, пора бы знать о таких вещах. Хотя разве можно сравнить ваши тренировки с нашими? Небо и земля! С наших ребят семь потов сходит, мы через веревочку не прыгаем!" Итак, разве я могу сказать ей все это положа руку на сердце? Не могу! Потому что почти уверен в том, что Пырван стал невнимателен к своему "прозрачному созданию" из-за Десиславы. Конечно, ничто ему не мешает, проходя мимо дома Росицы, свистнуть ей – бедная Росица и этому была бы рада – однако он, кажется, и на это скупится. Самое ужасное, что во всем этом виноват я один. Как заставил его связаться с Десиславой? А ведь он старался отвертеться, знал свое слабое место, предвидел, что не сможет долго противиться соблазну. Тем более, что он на себе испытал, как сладок этот запретный плод. Да, я виноват! Спокойно мог бы поручить это дело кому-нибудь другому. Ведь понимал же я, каким испытанием это будет для Пырвана (как-никак мы оба мужчины), однако желание оказаться в этом случае в роли наблюдателя одержало во мне верх. И вот что из этого вышло: Росица, бедная, ходит как в воду опущенная, не в силах скрыть своей тоски. Злата постоянно меня пилит и грозится нажаловаться заслуженному тренеру, а если и это не поможет, то пусть Пырван имеет в виду, что ему придется иметь дело с ней самой. Что до Пырвана, то он, кажется, понимает, какие тучи сгущаются над его головой, однако молчит как рыба и ничего не предпринимает, чтобы помочь мне выпутаться из этого неловкого положения, вынуждая меня играть роль моралиста, которая всегда была мне противна.

– Давай поговорим как мужчина с мужчиной, – начал я без обиняков. – Какие у тебя отношения с Десиславой? Между вами что-нибудь есть?

Пырван покраснел.

– А почему вы меня спрашиваете? Вам не кажется, что это обидно?

– Почему ты бросил Росицу? Это правда?

– Это она вам пожаловалась? – удивился он. – Нет.

– Ребячество! Вовсе я ее не бросал, вы же сам знаете, что у меня времени нет. Впрочем, я сам виноват – приучил ее к тому, что мы каждый день видимся.

– Но она себе места не находит. Не забывай – у женщин в этих делах нюх особый. Она недавно у нас была. Я с первого взгляда понял, что с ней что-то неладно. А что обычно заставляет страдать молодых девушек? Поэтому я и решил тебя расспросить.

– Нет у меня ничего с Десиславой, – повторил Пырван. Он на миг запнулся, думая, стоит ли продолжать. – Нет и быть не может.

– Я спрашиваю на всякий случай. Чтобы там ни говорили, а Деси женщина хоть куда!

– Мне кажется, я лучше ее знаю.

– Я не говорю сейчас о ее душевном мире.

– Весь ее "душевный мир" у нее на лбу написан. Совсем пропащая! Раз уж может и с Половянским путаться…

– Этого я гоже не одобряю, но ты, по-моему, чересчур строг…

– Я то же самое думаю и по поводу Чамурлийского.

– То же самое? А ты не слишком торопишься?

– Нет, как раз наоборот.

– Я пока в этом не уверен, но, как говорится, поживем – увидим… Значит, я могу быть вполне спокоен?

– Если вы имеете в виду Десиславу – да. Работа есть работа.

– А Росица?

Пырван опустил голову и долго не поднимал ее. За это время я успел представить себе всю историю их отношений. Впервые он увидел ее или в спортивном зале, или по телевизору и, наверное, подумал, что как раз такая девушка ему и нужна – красивая, чистая, добрая, спортсменка. Единственное, к чему она стремится, – это быть первой. Остальное ее не интересует. Была ли их первая встреча случайной, судить не решаюсь, однако его догадки уже тогда подтвердились. С ней мне будет спокойно, решает Пырван, спокойно и хорошо. Они начинают встречаться. Сначала будто понарошку. "Во сколько у тебя тренировка? В шесть? Я за тобой зайду". "Хочешь, сходим в кино?" "Хочу, но мне нужно не позднее половины десятого быть дома". "Хорошо".

Проводы до парадного, разговоры о соперниках, о тренерах, о товарищах по команде. "Ты меня не слушаешься, я же тебе сказал, чтобы ты не боялась! Почему ты этого не сделала? Подумаешь, окажешься на третьем месте! А если бы ты сделала, как я тебе советовал?" Постепенно более сильный берет верх в отношениях. Росица смотрит на него все более влюбленными глазами, его же взгляд слишком спокоен и зачастую рассеян. Не так ли, Пырван? Да, ты всегда был с ней мил и внимателен, но разве это значит, что ты ее по-настоящему любишь? Ты об этом не думал. Только теперь стал задумываться, когда… Как ты считаешь, в чью пользу будет сравнение? В ничью? Так надо понимать твое молчание? Что же ты дальше собираешься делать? Сможешь ли ты найти в себе силы честно признаться во всем Росице? Ведь она, наверное, так хочет выйти за тебя замуж, только об этом и мечтает. Ничего – она поплачет месяц-другой, и все у нее пройдет, и никогда она не вспомнит тебя дурным словом. Ну, что? Сможешь ты найти в себе силы? Нелегко, да? Тебе ее жалко. Да, кто из нас мужчин может равнодушно смотреть на женские слезы; мы ведь люди жалостливые и часто заблуждаемся, приписывая себе чувства, которых не испытываем. Однако прятаться еще подлее! – А что Росица? – спросил я.

Пырван наконец взглянул на меня. В его глазах я прочел просьбу понять его и постараться ему помочь.

– Про Росицу я не знаю… – сказал он тихо.

Чем я мог ему помочь?.. Я попросил Злату не вмешиваться, пусть сами разбираются. Нет, никакая другая женщина здесь не замешана, все гораздо сложнее.

Злата задумчиво покачала головой и притихла, даже перестала меня пилить, что с ней случается крайне редко.

Четыре часа утра. Отличное время для рыбалки! У подъезда меня ждет "Москвич". Заспанная Злата показалась из комнаты: "Ненормальный! Хоть бы ловил чего". Я чмокаю ее в щеку и бегу на кухню. Нет, пожалуй, для кофе у меня нет времени. Выхожу с пустыми руками – рыболовные снасти остаются на кухонном шкафу, удочка упирается в потолок, и краешек вот-вот обломится. Я сажусь в машину, и мы трогаемся. Да, если бы мы арестовали Половянского, как настаивал Пырван, то этого бы не случилось. Сигарета снова кажется мне горькой. В последнее время это со мной часто случается. Где же Пырван? Может быть, сначала за ним заехать? Шофер резко взял поворот. Засвистели шины. Превышаем скорость. Капитан возвращается, я уже издалека вижу, как он пожимает плечами. Пырван, по словам его хозяйки, сегодня дома не ночевал. Все! "Москвич" минует центральные улицы и со скоростью свыше ста километров в час летит по загородному шоссе. С обеих сторон нам вслед машут зеленые ветки деревьев. Мы оставляем машину на обочине и углубляемся в лес. Ботинки сразу намокают от росы. В кармане у меня пистолет, словно кусок железа, нарочно подсунутый каким-то глупым шутником. Мы сбавляем шаг…

Половянский был убит ножом. Удар – сильный и точный – пришелся как раз между лопатками, чуть левее позвоночника. Смерть наступила мгновенно. Предполагаемое время убийства – час ночи. Труп найден под кустом, лицо его повернуто в сторону – как будто Половянский что-то искал в кустах и на секунду повернулся, чтобы сказать своему спутнику, что ничего не нашел. Его бумажник, часы, кольца и очки исчезли.

Грабеж или что-то еще? – спрашивал я себя, вглядываясь в искаженное предсмертной улыбкой лицо Половянского.

Лицо его, как это часто случается, когда человек переходит в мир иной, изменилось к лучшему – острый нос придавал ему выражение утонченного благородства, темные, нечетко очерченные губы подобрались и уже не выглядели так, будто он только что ел шоколад. Теперь на них застыла улыбка. Много забот я вам создал, говорила она, простите. Теперь я к вашим услугам. Можете спрашивать…

Итак, грабеж это или что-то другое?.. Мне хотелось забросить пистолет подальше в густую траву и бежать куда глаза глядят. И в то же время в ушах у меня как навязчивая мелодия слышался звук натянутой лески, оставшейся на кухонном шкафу вместе с удочкой. Что бы это могло значить?

Я оставил своих людей возле трупа и поехал обратно на работу. Пришлось снова распорядиться, чтобы разыскали Пырвана, – было все еще рано беспокоиться всерьез, я просто был сердит, что он так проводит ночи, – это при его-то напряженной программе! Я отдал приказ немедленно задержать и допросить всех из компании Половянского, в том числе и Десиславу, и "нашего человека". Мне доложили, что Чамурлийский провел ночь с Соней в квартире ее подруги Кети. Впрочем, они все еще были там, а бедняга-баскетболист торчал в парадном дома напротив. Мое смелое предположение, что убийцей может оказаться Чамурлийский, от которого у меня по спине бегали мурашки, начало таять, как свеча. Мне стало стыдно, что я мог такое подумать. Нет, скорее всего окажется верной моя первая версия – убийство с целью ограбления. По сведениям Десиславы, подтвержденным и "нашим человеком", Половянский любил носить при себе много денег. Была у него привычка, платя по счету, вытаскивать из кармана толстые пачки, да так, чтобы все посетители его видели. Однако с чего лучше всего начать? Где был Половянский вчера вечером? Не могу себе простить, что не приказал своим сотрудникам ни на минуту не упускать его из виду. Тогда вряд ли бы дело дошло до убийства. Интересно, как отнесется к этой новости Пырван. Сохранит он присутствие духа или впадет в отчаяние? Конец, нить порвана… Как говорил его тренер? "Прежде чем начать заниматься борьбой, запомни, что этот вид спорта – для мужчин". Хорошая мысль, полезная. Выше голову, товарищ старший лейтенант, настоящая борьба еще только начинается!

– Нигде его нет. В последний раз его видели вчера, часов в восемь вечера. После тренировки ушел со стадиона один. Росице тоже не звонил. Мы позвонили в деревню, откуда он родом, но только напрасно перепугали людей. Просто не знаем, где его еще искать? Словно в воду канул.

– А Десислава?

– Она отказалась отвечать, где провела ночь. Мы пока что ей не сказали, почему это нас интересует. С ней случилась истерика, врач сделал ей укол и посоветовал известное время оставить ее в покое.

– Я не возражаю.

– Она, правда, ведет себя подозрительно. Как будто догадывается, что произошло с Половянским.

– Где вы ее разыскали?

– У нее дома. Видно было, что она только что вернулась.

– Она была пьяна?

– Не очень.

– Будьте с ней повнимательней. Об убийстве я ей сам сообщу.

Когда за последним из моих подчиненных закрылась дверь, меня вдруг охватила паника. Половянский был убит ночью, а старший лейтенант пропал невесть куда примерно в то же время. Нет ли какой-нибудь связи между этими событиями? Не наткнемся ли мы еще на один труп? Страшно! Убийца или убийцы решили одновременно избавиться от тех двоих, кто больше всего им мешал. И совсем не удивлюсь, если узнаю, что Пырвана снова похитили его старые знакомые – наемники крупного ценителя искусства, мистера X, ведь татуировка с портретом болгарской девушки по-прежнему красуется у него на руке. Я снял трубку и стал обзванивать все посты милиции, задавая один и тот же вопрос: "Не был ли обнаружен труп молодого человека?" Ответы повсюду были отрицательными, однако желанное спокойствие ко мне так и не приходило. Оно было неуловимым, как стрекот кузнечиков жарким летним днем. "Как ты себе объясняешь его отсутствие?" – спросил генерал. Он, наверное, посмеялся бы надо мной, услышав, какие мысли роятся сейчас у меня в голове. Видите ли, Пырван ненавидел Половянского. С другой стороны, он очень упорно настаивал на своем участии в расследовании дела о СЭВ. И двух месяцев не прошло с момента его поступления к нам, а он поставил мне что-то вроде ультиматума – или я даю ему настоящее задание, или он распрощается с нами. Половянским, а за ним и Чамурлийским мы заинтересовались по его подсказке, причем следы первого привели нас ко второму. Под влиянием некоторых данных и связанных с ними подробностей мы почти все внимание сосредоточили именно на Чамурлийском. Тут могут возникнуть сомнения – мол, вас нарочно повели по ложному следу, сделали все возможное, чтобы надеть на вас шоры, которые мешали бы вам следить за другими событиями. Да, я информировал его о деле СЭВ, как я мог промолчать? Он прекрасно знал, что мы временно перестали заниматься остальными четырьмя лицами, входящими в список, не говоря уж о тех, кто в нем вообще не упоминается. "Как вы можете объяснить убийство Половянского, исчезновение Пырвана Вылкова, молчание Десиславы Стояновой (она-то, по крайней мере, жива и никуда не пропала). Как вы себе объясняете… Нет, генерал не разговаривал со мной на "вы", он как будто обращался ко всем сотрудникам. И если бы я не знал его так давно, я бы, наверное, поверил, что так оно и есть. Вышел я из его кабинета расстроенный. По горло я сыт его деликатностью. Было бы в сто раз лучше, если бы он меня отругал, не выбирая при этом выражений. В конце концов, именно из-за этой его пресловутой деликатности мы и зашли в тупик. "Что, его все еще нет?" Капитан отрицательно покачал головой, в глазах его читалась тревога и ничего больше. Ни следа злости, подобной той, что переполняла меня, как будто вспыхивая во мне ядовито-зелеными молниями. И что я за человек? Устроен я так или профессия меня сделала таким?

Обычно при убийстве мы в первую очередь осматриваем квартиру жертвы и беседуем с людьми, которые там живут. Я поручил капитану допросить компанию Половянского, а сам попросил шофера ехать как можно быстрее. Я всегда представлял себе, что моя первая встреча с Петром Чамурлийским, которого я знал только по фотокарточке, состоится в присутствии Пырвана…

Он пока еще не вышел из дому, но вот-вот выйдет. Наконец-то я увижу его глаза, услышу его голос, получу, так сказать, непосредственное впечатление. Для меня не имело никакого значения то, что он провел ночь с Соней и что алиби у него железное. Интересно, как он отнесется к известию об убийстве своего квартиранта, обрадует оно его или нет? В конце концов, даже самый опытный агент – прежде всего человек и ничто человеческое ему не чуждо. Однако его реакция может быть "человеческой" только при условии, что он не замешан в убийстве Половянского и что тот действительно каким-то образом держал его в своих руках. Другое дело, если окажется, что Чамурлийский ни в чем не виноват, а кто-то другой в ответе за утечку информации из СЭВ и что ничего подозрительного в его отношениях с Половянским не было. Тогда Петру Чамурлийскому полагалось бы разыграть ужас, скорбь, смятение, независимо от того, каким было его подлинное отношение к покойному. По сути дела, подобной реакции можно ожидать и еще при одном условии: Чамурлийский может оказаться моральным убийцей, и печальное известие не будет для него неожиданностью. Рассчитывая на свои не раз проверенные артистические способности, он так сыграет свою роль, что никто не сможет усомниться в его искренности. И последняя возможность – Половянский шантажировал своего сверстника, используя факты, не имеющие никакого отношения ни к СЭВ, ни к другим интересующим нас вопросам. Во всем остальном Чамурлийский чист, и бояться ему нечего. Как бы он реагировал в таком случае? Может, опять бы обрадовался, хотя и не показал бы виду… Да, Пырвана мне явно не хватало, зачем скрывать? Верно ведь, что ум хорошо, а два лучше.

Петр Чамурлийский жил в фешенебельном пятиэтажном доме, построенном в конце пятидесятых годов. Поднимаясь по лестнице, я внимательно присматривался к табличкам, блестевшим на фоне солидных темного дерева входных дверях квартир. На каждой были указаны имя и профессия обитателей дома. В основном врачи, инженеры, профессора. Почтенная публика! На залитой солнцем лестничной площадке – горшки с цветами. Все блестело чистотой; сразу было видно, что люди здесь живут состоятельные. Квартира номер восемь отличалась от других тем, что на дверях не было таблички. Я нажал на кнопку звонка. Он сипло прозвенел и сразу же умолк, словно чья-то невидимая рука вдруг прикрыла его подушкой. Я ждал. И когда уже совсем было собрался позвонить еще раз, за дверью послышались шаги. Кто-то по-хозяйски спокойно подошел к двери и замер. Дверной глазок чуть заметно потемнел. Я стоял точно перед ним, и у меня возникло неприятное чувство, что все, о чем не надо было знать Чамурлийскому, написано на моей физиономии.

Дверь отворилась. Он стоял на пороге в банном халате и с полотенцем через плечо. Фотография не обманула – он действительно выглядел очень прилично. Высокий, стройный. Похож на стареющего теннисиста, который изо всех сил старается сохранить форму и принимает ледяной душ по нескольку раз в день.

– Товарищ Чамурлийский?

– Да, это я. Что вам угодно?

И голос красивый. Мужественный мягкий баритон, несколько не вяжущийся со взглядом, которым он меня удостоил. Так смотрят сановные персоны, когда к ним в кабинет входят без доклада.

Я протянул свое удостоверение. Он холодно улыбнулся и спросил:

– Вам нужен Половянский? Я полагаю, вы к нему пришли? К сожалению, его нет дома. Он сегодня вообще здесь не ночевал.

– Я знаю. Вы позволите мне войти?

С видом полного безразличия Чамурлийский пожал плечами и взглянул на часы.

– Проходите. Я вас оставлю на минутку. Очень тороплюсь, а мне еще одеваться. Разве что вы за меня потом извинитесь перед министром, – пошутил он.

– Мне совсем не до шуток, товарищ Чамурлийский, – ответил я, напустив на себя как можно более серьезный вид. – Сегодня ночью вашего квартиранта нашли мертвым в Центральном парке. Он был убит.

Чамурлийский вздрогнул и, не сводя с меня глаз, невольно сделал шаг назад.

– Убит?! – наконец произнес он с соответствующей случаю интонацией. – Это вы серьезно?

– Я хотел рассказать вам подробности, но раз вы так торопитесь…

Он продолжал смотреть на меня, все еще не веря моим словам.

– Милчо… он вчера одолжил мне лезвие для бритья! Как же это возможно?!

– Все возможно. Сегодня жив, завтра нет…

– Но кто мог его убить? И за что? – развел руками Чамурлийский. Жест этот выражал неподдельное недоумение, и произнесены эти слова были абсолютно искренним тоном.

Эх, Пырван, Пырван! Не спутали ли мы с тобой адрес? Разве может этот человек быть предателем? Такая роль ему совсем не к лицу. Ты только посмотри на этот чистый, высокий лоб, рассеченный выступающей синей жилой, на благородную посадку головы? А нос римского воина и тонкие губы, придающие его лицу такое высокомерное выражение? А прямой честный взгляд? Да он настоящий цезарь! Я, конечно, немного увлекся – меня поразил его внушительный вид. А знаешь, отчего я вдруг почувствовал к нему расположение и устыдился своих подозрений? Глубокий шрам на шее, начинающийся почти от подбородка. Ты уж меня извини, но этот шрам может служить доказательством поступков героических и прекрасных, совершить которые может лишь благородный и отважный человек. Такое же впечатление произвела на меня седина на его висках, свидетельствующая о зрелости, о том, что прошедшие годы были исполнены кропотливым трудом, что этот человек уверен в себе и окружающие уверены в нем. Однако не будем торопиться! Первое впечатление может оказаться настолько обманчивым, что потом уже ничего другого не сможешь заметить.

– Я бы хотел осмотреть комнату Половянского. Может быть, вы меня пустите в конце концов?

– О, прошу прощения! Пожалуйста.

Проходя мимо него, я почувствовал, что на меня пахнуло мылом и дорогим одеколоном. Ни за что бы не сказал, что этот человек провел ночь с женщиной. Выглядел он не в пример лучше меня.

Если бы я не знал точно, когда он родился, я бы никогда не поверил, что ему вот-вот стукнет пятьдесят. И вдруг мне в голову пришла совершенно несуразная идея: а что, если спросить его о том, какие у него намерения по отношению к Соне? Почему он скрывает свои чувства от ее родителей? И как только я об этом задумался, очарование героя рассеялось – цезарь сошел с трона, а шрам на шее теперь навевал мысли о времени, которое он провел в плену, об американцах, о медицинском свидетельстве, подписанном их врачами, о пересылке в советскую комендатуру в Вене и о том, что в Болгарию он вернулся с незажившей раной. Серебро на висках тоже потемнело, напоминая в свою очередь о жизни отшельника, без друзей, без близких, о тихом, вполне заурядном существовании, не идущем ни в какое сравнение с его бурным прошлым, о днях, месяцах, годах, которые он провел без женской ласки, о том, что он добровольно обрек себя на одиночество. Всюду – и в кино, и в театр, и в горы – он ходил только один. И при таком образе жизни ни с того ни с сего возникает Половянский! (Еще вчера он бы мог нам кое-что объяснить, но сегодня, увы, уже поздно).

Мы вошли в комнату убитого. Первое, что бросилось мне в глаза, – его портрет, написанный маслом. Художник постарался смягчить острые, неприятные черты оригинала, так что лицо Половянского выглядело почти красивым. В витрине серванта – явно нового – в беспорядке толпились пустые и початые бутылки – "Чинзано", "Мартель", "Джони Уокер". Льняные простыни, которыми была застлана постель, были далеко не первой свежести, кое-где были видны следы губной помады. Из-под кровати выглядывало несколько пар ботинок, на полу разбросаны грязные носки и белье. Гардероб был раскрыт настежь, и были видны костюмы и облезлые меховые воротники Половянского. В зеркале гардероба я прекрасно видел хозяина квартиры. Скрестив на груди руки, он спокойно ждал. От его смущения не осталось и следа. Теперь он выглядел так, как выглядят люди, прошедшие и огонь, и воду.

– Вы не ответили на мой вопрос, – произнес он без особого, впрочем, интереса.

– Вы спрашивали, кто и почему его убил? Пока что я могу вам только сказать, как его убили. Ударом ножа в спину. По всей вероятности, мы имеем дело с типичным ограблением. Он носил кольца?

– Думаю, что да… Да, конечно. На обеих руках.

– На пальцах у него видны следы от колец. Обобрали его до последней стотинки.

Я продолжал с педантичной последовательностью осматривать комнату, хотя и делал вид, что именно это, пожалуй, ни к чему. Потом проверил содержание всех карманов – и костюмов, и пальто. Везде я натыкался на мятые банкноты и мелочь, нашлись также выданная банком квитанция на получение валюты, справки о приобретении товаров в "Корекоме" и даже обрывки магнитофонной ленты.

– Вам известно, где он работал?

– Не знаю точно. К нему приходили разные сомнительные типы. Вообще-то он вел далеко не праведную жизнь – попойки, женщины. Иногда с утра до вечера не было покоя от звонков. Извините, что я так говорю о покойном.

– Он не пытался вовлечь вас в свои махинации? Может, предлагал купить у него что-нибудь или наоборот – приобрести что-нибудь от вас?

– Меня? – Вопрос этот явно задел Чамурлийского, но, немного подумав, он ответил: – Да, теперь я припоминаю. В прошлом или позапрошлом году он попросил меня одолжить ему долларов. Ему не хватало какой-то небольшой суммы на покупку чего-то в "Корекоме", я сейчас забыл, чего именно. Тогда он обещал вернуть мне деньги сразу, как только получит перевод от своей тетки из Западной Германии. Я ему категорически отказал. С тех пор он меня больше не беспокоил, если, конечно, не считать его предложений снабжать меня шотландским виски и французским коньяком. Но мне это ни к чему – я не пью и гостей домой не приглашаю.

– А у него гости часто бывали?

– Я же вам сказал, иногда ни днем, ни ночью не прекращались звонки, можно было просто с ума сойти. – Чамурлийский прикусил губу, в глазах его появилась тень смущения. – Знаете, в последнее время я стал его частенько поругивать, есть такой грех за мной. Однако, когда я предупреждал его, что не намерен впредь терпеть такого квартиранта, он вел себя вызывающе. Теперь меня мучает совесть за то, что я был с ним, может быть, груб. Бедняга!.. Хотя что тут поделаешь? Он ведь посреди ночи иногда стучался ко мне, чтобы попросить сигареты. Да я сам, по сути дела, виноват. Все из-за своей уступчивости. Другой бы на моем месте…

– В последний раз вы виделись вчера. В котором часу это было?

– Около шести вечера. Он мне одолжил лезвие для бритья. Настроение у него было отличное, он даже насвистывал что-то. И чтобы не дай бог не упустить своего, тут же выклянчил у меня галстук. Его галстуки были все больше старые, и ни один не шел к новому костюму. Во всяком случае, он так мне объяснил. Хорошо еще, что я тогда уже успел побриться, он бы глазом не моргнув мог взять свое лезвие обратно. Грех на мою душу, я навсегда зарекся просить его о чем бы то ни было, даже о мелочах. Потому что потом он совсем наглел. Вообще, я всегда старался держать его на расстоянии, хотя насколько мне это удавалось, это уже совсем другой вопрос.

– Вы давно живете вместе?

Чамурлийский посмотрел на часы и улыбнулся:

– Наша беседа все больше становится похожа на допрос… Три года.

– Вы опаздываете… Если хотите, давайте сделаем вот что – после работы зайдите к нам. Нам будут необходимы ваши показания. Ничего не поделаешь – следствие!..

– Лучше уж сейчас. И так встреча в министерстве провалилась. Но что я могу написать? Я ведь по сути ничего толком не знаю, впечатление о Половянском у меня довольно поверхностное.

– Чистая формальность, товарищ Чамурлийский. Напишите только то, что вы мне рассказали, кратенько, всего несколько слов. Больше мы вас беспокоить не будем, обещаю.

– Пойдемте в мою комнату, – предложил он. – А то здесь… сами понимаете.

– Спасибо. Я и сам себя здесь чувствую неловко. Эти ботинки под кроватью…

Чамурлийский взглянул на меня с удивлением, но ничего не сказал.

Я последовал за ним, не переставая дивиться его широким плечам, крепкой, налитой шее. Он открыл застекленную дверь и пропустил меня вперед. Мы очутились будто в другом мире – здесь царили чистота и порядок. Пол блестел, и даже бахрома персидского ковра была словно гребешком расчесана. Синее бархатное покрывало на кровати – без единой морщинки. Только брюки Чамурлийского висели на спинке стула – все остальное лежало по местам. Он схватил их, извинился и ушел на кухню. Через минуту оттуда послышался его голос:

– Хотите кофе?

– Не откажусь. Только если быстро.

– Тогда сделаем растворимый. Вода вот-вот закипит.

– Если это только для меня, то не надо!

– Я уже пил, но за компанию с вами выпью еще чашечку. Мне это не навредит.

– Очень жаль, что нарушил ваши планы. Неприятная история!

– Да, ничего не скажешь. Просто не верится.

Он замешкался на кухне, как будто нарочно предоставляя мне возможность хорошенько рассмотреть комнату. Я крадучись подошел к стоящей возле кровати тумбочке и взял в руки те самые "железнодорожные" часы. Они шли, стекло было вставлено новое. Я открыл внешнюю крышку – под ней была еще одна. В ее блестящей поверхности мое лицо отразилось как в кривом зеркале. На внутренней крышке были и какие-то инициалы, выписанные, однако, с таким количеством загогулин и виньеток, что совершенно нельзя было их прочесть. Дорогая семейная реликвия, вспомнил я, и перед глазами у меня возникло расстроенное лицо Страшимира, отца Сони. Серебряная цепочка, змея, спиралью обвившаяся вокруг ветки, а глаза – чистые изумруды. Редкая работа, с другой цепочкой ее спутать невозможно. "И черт меня дернул скрыть от него правду! Сын мой продал ее за двадцать левов в комиссионку. За двадцать левов двести подзатыльников схлопотал, да что пользы? Цепочку-то не вернуть. Я уж все комиссионные магазины обошел, где только не спрашивал. Дома куда-то сунул – найдется… Зачем, спрашивается, соврал!? Об одном попросил меня Тодор, а я и этого не смог выполнить". Пырван тогда так внимательно слушал, будто записывал все до словечка. Похоже, что я тоже "записывал". Все помню – каждую интонацию, каждый жест. Лишняя нагрузка, сказал я себе. Засоряешь память сведениями, которые тебе никогда не понадобятся. Часы, казалось, жгли мне ладонь, словно были раскалены докрасна. А если Чамурлийский застанет меня за разглядыванием его вещи? Тогда я спрошу его: "Откуда это у вас? (надо, чтобы в голосе у меня звучала неподдельная зависть). – Такие часы теперь разве что в музее можно увидеть. И тикают! Хорошо работают?" Я взвесил часы на руке – тяжелые! А ведь не золотые! Я осторожно положил семейную реликвию на место и подошел к открытому окну. От повеявшего мне в лицо свежего воздуха слегка закружилась голова. Этой ночью я почти не спал. Меня вытащили из постели в половине четвертого, чтобы сообщить о смерти Половянского. Так, значит, здесь лежал "наш человек", изображая мертвецки пьяного гостя. Что будет, если и я здесь улягусь? Чамурлийский, наверное, примет меня за сумасшедшего и сразу же усомнится во всех моих рассказах. Половянский вовсе не убит, это просто идиотский розыгрыш, затеянный его дружками. И, наверное, еще раз попросит мое удостоверение и станет внимательно его разглядывать.

Я вернулся к столу и вытащил из портфеля формуляр для протокола допроса. Да, кофе меня освежит. Интересно, вернулся ли Пырван? Надо будет его наказать. Посадить под арест. "Ты должен был позвонить". Авторучка не писала. Я тряхнул ею – несколько чернильных капель упали на желтый лист. (Шариковых ручек я не признаю). Задавать ему новые вопросы или довольно и этих?

– Вы сказали, что прожили вместе три года?

– Да, недавно исполнились три.

Чамурлийский сидел напротив меня, готовый к выходу. Одет он был элегантно, а тонкая золотая игла у него на галстуке внушала особое уважение. На этот раз цезарь удобно расположился в кожаном кресле и, закинув ногу на ногу, спокойно высказывал свою точку зрения. Кофе давно был выпит, с показаниями мы покончили – самый подходящий момент, чтобы попрощаться, но он, будучи человеком воспитанным, ждал, чтобы я поднялся первым.

– Хотите, я подвезу вас до работы?

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, но я предпочитаю пройтись пешком. Здесь недалеко.

Он вдруг о чем-то задумался.

– Вы знаете, я, кажется, упустил одну деталь. Может быть, вам это покажется интересным…

Я улыбнулся в ответ:

– В подобных случаях нас интересуют мельчайшие подробности. Давайте я вас все же подброшу. Садитесь!

– Хорошо.

Мы тронулись. Чамурлийский закурил. Он не торопился.

– Все дело в том, – начал он немного смущаясь, – что это я позволил ему жить у себя дома. Из жалости, конечно. Просто удивительно, как его тогда пустили в клуб. Он попросил разрешения сесть за мой столик. Оборванный, тощий, он долго пересчитывал стотинки, прежде чем заказать себе рюмку виноградной ракии. А я в тот день как раз узнал о своем повышении и решил его угостить… – Чамурлийский наклонился ко мне поближе: – Вы ведь не заставите снова писать?

– Не беспокойтесь!

– Еще два слова, и я кончу. Он стал мне жаловаться, что ему негде жить, что он спит на скамейке в парке, но какой-то знакомый обещал в самом скором времени ему помочь. Откуда мне было знать, что он за человек. Он показался мне тогда тихим, кротким, из тех, что мухи не обидят. Я пригласил его к себе. Сказал, что одна комната у меня свободна и что он может погостить недельку.

– И эта "неделька" растянулась на три года, – добавил я, рассмеявшись.

– Вот именно. Он все собирался уйти не сегодня-завтра. Он не виноват, утверждал Милчо, – просто все его вечно обманывают. Что мне было делать? Потом он стал платить мне за квартиру. Я повторяю – любой другой выгнал бы его в три шеи. Пьянки, девицы, в собственном доме никакого покоя!

– Вы и вправду человек исключительно терпеливый.

– Не буду скрывать – я привык к нему. Какая-никакая, а все-таки компания. Друзьями мы, разумеется, не стали, но вот теперь мне его ужасно жаль, просто не могу примириться с этой мыслью. Не знаю, как другие, а я никогда бы не смог выгнать человека на улицу, раз уж его пустил к себе в дом.

– Насколько мне известно, у него есть мать и она живет здесь, в Софии.

– Да, я знаю. Я как-то с ней виделся. Бедная женщина!

– Надо будет и к ней зайти. Она, наверное, еще ничего не знает.

– Бедная! Это ее совсем…

– …доконает.

– Именно.

Чамурлийский попросил меня остановиться на площади Ленина. Мы дружески попрощались. Его высокая фигура быстро затерялась в толпе. Подумав, я решил, что, чтобы мне ни рассказывал Чамурлийский, а на человека, который подбирает людей с улицы, он совсем не похож. И зачем он мне все это рассказывал? Кто его об этом спрашивал?

Я снял трубку и попросил связать меня с Управлением.

– Все еще не появлялся. Поиски продолжаются. Разыскивали Пырвана. Убийца Половянского, казалось, никого сейчас не интересовал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Шесть часов вечера. Только что закончился допрос последнего из дружков Половянского. Никто ничего не знает. Вчера около Полудня Половянского видели в кафе, тот сказал, что торопится вернуться домой и хорошенько выспаться, так как вечером ему предстоит «приятный экзамен». Так и сказал – «приятный». Он и вправду был без ума от Десиславы, что, однако, не мешало ему ухаживать за другими женщинами. Он постоянно вертелся около студенческих столовок, где часто можно было услышать его дежурное приглашение: "Талончик на обед я вам предложить не могу, но не хотели бы вы пообедать со мной в ресторане «Плиска»? Всегда найдется из десяти одна, которая согласится. Его искусное вранье совсем сбивало их с панталыку, а за углом обыкновенно уже поджидало такси, на котором они отправлялись прямиком в квартиру Половянского.

Итак, уже шесть часов. Мы все еще не смогли допросить Десиславу. То ли она притворяется, то ли действительно нервы у нее совсем сдали.

Телефон вдруг зазвонил продолжительно и настойчиво, прерывая на полуслове мой разговор со Златой. Совсем как человек, норовящий перехитрить длинную очередь и делающий вид, что не слышит протестов терпеливо ждущих людей.

– Говорит старший лейтенант Вылков…

Вы себе представить не можете, какой камень свалился у меня с души! Я с трудом сдержал волнение и спокойным, будничным тоном спросил его:

– Откуда звонишь?

– Из Русе. Не позднее одиннадцати буду у вас. И все объясню.

– А знаешь, что у нас здесь произошло?

– Нет, а что?

– Приедешь – узнаешь.

– Не мучайте меня! Скажите, что там стряслось?

Он немножко подождал, но я молчал. В трубке были слышны какие-то незнакомые голоса. До меня донеслись обрывки сентиментального любовного диалога.

– Может быть, вас интересует, чем я занимался? – начал Пырван неуверенно. – Играл в "казаки-разбойники". Пришлось здорово побегать, но в конце концов я его поймал. В последнюю секунду, как говорится. Алло, вы меня слышите?

– Слышу, слышу. Продолжай! Кого ты поймал!.. Алло, алло!..

В следующий момент телефонистка сообщила, что связь с Русе прервана по техническим причинам. "Продолжите разговор, как только восстановят связь".

Чем же мне заняться до одиннадцати? Я вдруг вспомнил, что сегодня не обедал, и отправился в ближайшую забегаловку. Было полным неблагоразумием с моей стороны заказывать печеную голову молодого барашка. Я к ней так и не притронулся. Ее вид ассоциировался у меня почему-то с Половянским. Я отпил глоток виноградной ракии. Видно, и мои нервы начинают сдавать.

Я рассчитался с официантом, вышел и на трамвае поехал к площади Славейкова. Кого Пырван там поймал? И каким ветром его занесло аж в Русе? Я решил больше не ломать голову надо всем этим. Одно было ясно – кого бы он ни поймал, я ему задам хорошую взбучку. Может быть, даже под арест посажу.

В кинотеатре "Культура" шла программа болгарских мультипликационных фильмов. Целый час я провел, любуясь на зайчиков, утят и цветочки, и еще больше обозлился на Пырвана. Ничего, ему и это зачтется!

Я стал прогуливаться по улицам, разглядывая витрины. Ничего не помогало. Время как будто остановилось. Позвонил Злате и предупредил ее, что Пырван вернется завтра утром, так что "прозрачное создание" может не беспокоиться. Привет ей от нас обоих. "Она как раз здесь, – радостно пропела Злата, – хочешь с ней сам поговорить?" "Нет!" "А ты когда вернешься?" "Черт его знает, золотко! Не жди меня. Спокойной ночи!" Я миновал Мавзолей и вышел на Русский бульвар. Его желтая мостовая блестела в свете уличных фонарей. А вот и кафе "Варшава". Именно здесь начинала свое "наступление" Десислава. Группа подростков о чем-то спорила со швейцаром. Тот не хотел их пускать. Меня же никто не остановил. Я нашел свободный столик и заказал кофе и коньяк. Две скучавшие в одиночестве девицы, одна из которых напомнила мне утенка из мультяшки, оглядев меня с ног до головы, равнодушно отвернулись. Да, мне сегодня определенно не везло. Даже кофе оказался паршивым.

Ровно в одиннадцать я вошел к себе в кабинет. Навстречу мне поднялся давно не бритый молодой человек в мятой одежде и грязных ботинках.

– Кто тебя пропустил в этом виде? Посмотри, и ковер весь испачкал.

Пырван взглянул на свои ботинки.

– Простите меня, я ужасно торопился. Про Половянского это правда?.. Я пока ничего не видел и толком ничего не знаю, но уверен, что убили его не из-за перстней и бумажника.

– Вид у тебя усталый, – сказал я довольно холодно.

– Очень сожалею, но у меня действительно не было никакой возможности предупредить вас. Конечно, я виноват…

Мое молчание его явно смутило, и он не знал, с чего начать.

– Все произошло совсем случайно. Иду я мимо университета и вдруг вижу в одной машине знакомое лицо. Где-то я его видел. Пока я пытался припомнить, регулировщик пропустил машину, и она исчезла в направлении Русского бульвара. Я посмотрел – номер не наш, западногерманский. Догадка меня осенила, лишь когда машина исчезла за углом. Я бегу обратно к милиционеру: "Извините, так, мол, и так, о чем эти люди вас спрашивали?" Про то, где дорога на Драгоман, отвечает он, к границе. Почему же тогда они поехали в противоположную сторону?..

– Уж не твои ли приятели из Мюнхена это были? – поинтересовался я, хоть и не хотел вступать в разговор.

– Как вы догадались? Нет, вы и вправду все время как в воду глядите!

– Я просто предположил.

– Товарищ полковник, за рулем был именно тот тип, который в Мюнхене вызвался подвезти меня до центра, а потом свернул в лес. Я сидел на переднем сиденье и поэтому хорошо запомнил его лицо. Бросился я было ловить такси, но везде очереди, никто и слушать не желает никаких просьб. Времени совсем не оставалось, я мог как пить дать их упустить.

– Короче говоря, ты их поймал.

– Да, поймал. Кончено, это стоило мне немалых трудов. На чем я только за ними не гнался – и на такси, и на грузовике, и даже на поезде. Так вот, они спрашивали дорогу на Драгоман, а сами отправились в сторону Русе. Хотели пересечь болгаро-румынскую границу по Мосту дружбы. Им, видно, каким-то образом удалось узнать, что в Драгоманской таможне работают опытные специалисты по наркотикам, вот они и решили ехать по другой дороге. Аж из Ирана к нам пожаловали.

– Значит, в этот раз они приехали не по твою душу, то есть кожу?

– Нет. – Пырван закатал рукав и с улыбкой поглядел на свою татуировку. – В первый момент и я так подумал, потому-то и стал их преследовать. Ну, теперь-то я с вами за все расквитаюсь, решил я тогда. Если бы вы только знали, как я был разъярен!

– Ярость я могу понять, но безответственность… Что, по-твоему, важнее – банда мошенников или наша работа?

– Виноват, товарищ полковник.

– Легко сказать – виноват! Наша работа, дорогой, напрямую связана с политикой. Надеюсь, хоть это тебе не нужно объяснять. Мы здесь в "казаки-разбойники" не играем. Впрочем, посидишь под арестом – поймешь. Времени подумать у тебя будет предостаточно.

– Под арестом?! – как эхо отозвался ошарашенный Пырван. Он никак не предполагал, что я способен на такое коварство.

– Да, под арестом. Ты прежде всего офицер, а уж потом борец, чемпион Европы и все такое прочее. Бросил все на свете и полетел сломя голову. Хоть бы предупредил кого-нибудь, ведь даже и о тренировках не вспомнил. Ничего, с Косолапым тебе придется дело иметь, не мне!

– Вина моя в том, что я не успел ничего сообщить вам. Хотя врать не буду: разрешили бы вы мне или нет, я все равно, как вы сказали, "полетел бы сломя голову" вслед за ними. Я же вам говорю, меня такая ярость охватила, когда я узнал в этом шофере того типа из Мюнхена… Те, кто были с ним в машине, мне не знакомы, это какие-то новые люди. Под сиденьями машины было спрятано огромное количество наркотиков. Товарищи из Русенской таможни остались мной очень довольны, я вам даже письмо от них привез. Хотелось бы, конечно, "прокатить" контрабандистов до Софии и побеседовать в спокойной обстановке с моим знакомым о городе Мюнхене и его окрестностях, да разве можно найти общий язык с таможенниками. Нет, сказали мне они, в нынешнем году это самая крупная партия наркотиков, и нам бы хотелось расследовать этот случай до мельчайших подробностей. Ведь эти друзья не впервые проезжают транзитом через Болгарию. Если хотите, я могу вам рассказать поподробнее.

– Нет, предпочитаю отложить этот разговор на завтра.

– Мне сказали, что Десислава отказалась давать показания. Вы думаете, она замешана в этом убийстве? Мне что-то не верится. Полчаса назад позвонил врач и сообщил, что ей уже лучше и что ее уже можно допрашивать. Вызвать ее?

– Нет, и это, пожалуй, отложим до завтрашнего утра. Пусть она выспится. Скажи доктору, чтобы дал ей снотворное.

Мучительная сцена. Похожая на многие другие и все-таки отличающаяся от них.

– Вы даете себе отчет в том, на какие мысли наводит нас ваше упорное молчание? Неужели вам трудно сказать, где вы провели ту ночь?

– Хоть распните меня, ничего не скажу. Я его не убивала. Господи, ладно, у меня мозги набекрень, но вы-то совсем спятили! Знали бы вы, как я вас ненавижу, – совсем меня замучили, житья от вас нет. Ничего не скажу. Назло вам. Раз уж вы такие умные и проницательные, то сами догадайтесь, где я провела ночь. Черта с два догадаетесь! Поглядите-ка на них – сидят и думают. Думайте, думайте. Дядюшка, вы мне так симпатичны! Угостите сигареткой, я вас еще больше любить стану… О-о! с фильтром! Какой прогресс… Мерси, дядя, у тебя хоть манеры изысканные. Медвежонок, ты действительно так хочешь узнать, где я была? А если тебя это расстроит? Да, с мужчиной! Всю ночь. И очень довольна. Всю жизнь буду помнить. Сумку мою, надеюсь, вы уже перерыли? Деньги там… это от него, платит человек. Не то что ты – голь перекатная. Дядя, у тебя-то хоть деньжата водятся?

Да, ничего не скажешь, действительно мучительная сцена. С одной стороны – двое здоровых, хорошо выспавшихся мужчин, румяных и свежевыбритых, спокойных и трезвых, а с другой, сломленная женщина с опухшими от слез глазами, изгрызенными до крови ногтями, в мятом платье и с размазавшейся по всему лицу косметикой. К тому же она почти на грани истерики и несет сплошной вздор, не понимая, что тайное постепенно становится явным. Десислава еще ни в чем не призналась, а мне уже было ясно, что ее рассказ – чистая правда. Она запирается не из-за упрямства или из-за вспышки внезапной ненависти к нам, ненависти, которая на фоне ее истерии придает ей силу фанатика, не думающего о последствиях своего поведения. Нет, молчать ее заставляет стыд – ей неудобно перед Пырваном, не случайно она так старается избежать его взгляда.

Решив проверить, правильно ли я рассуждаю, я попросил Пырвана выйти из комнаты. Результат был совершенно неожиданный: Десислава вскочила с места и бросилась к двери.

– Куда он ушел? Почему? Чего вы от меня хотите? Скажите ему, чтобы он вернулся! Умоляю вас, пусть он вернется!

Я еле-еле сумел ее успокоить. Она послушно вернулась на свое место, но по-прежнему вся дрожала, не спуская глаз с двери.

– Я боюсь. Он думает про меня… как будто это я убила Милчо.

– Это все выдумки. На вашем месте любой бы мог такое вообразить. Никто вас ни в чем не подозревает, вы просто себе внушаете. Вы только мне скажите, где вы были, и сразу кончим. Я никому не скажу. Обещаю, все останется между нами.

– Почему? Я теперь могу и в его присутствии, мне и так известно, что он думает обо мне. Раньше-то, конечно, он так не думал. Впрочем, он далеко не джентльмен, а такие только этого и заслуживают. Позовите его!

– Это необходимо?

– Позовите, говорю! Пусть он тоже послушает!

– Хорошо, но дайте слово, что больше торговаться не будем.

– Ладно. Дайте мне еще одну сигарету.

Я дал ей сигарету и направился к двери, но она вдруг остановила меня:

– Нет, не надо, я не буду говорить.

Я вырвал у нее изо рта сигарету, швырнул ее на пол и растоптал.

– Да это, в конце концов, ни в какие ворота не лезет! Вас словно и не касается, что убийца спокойно себе разгуливает на свободе?!

– Убийца… Вот с кого все началось! – Она нагнулась и протянула руку к растоптанной сигарете. Думала, что я ее остановлю, как-нибудь отреагирую, однако я не сдвинулся с места. Решил позволить ей унизиться окончательно.

Деси изо всех сил смяла окурок в пепельнице и тихо повторила:

– Позовите его, пусть послушает… Пырван вошел и остался стоять у двери.

– Можешь записывать, – обратилась к нему Десислава. Взгляд у нее при этом был испепеляющий. – Итак, вчерашнюю ночь я провела с одним типом по прозвищу Ванта. Ты с ним знаком?

– Нет, – ответил старший лейтенант совершенно спокойно.

– Как? Ты не знаешь Ванту? Да этого не может быть. Это самый отпетый мерзавец во всей Софии. Тебя это удивляет?

Пырван не ответил.

– Значит, не удивляет, – прошипела она сквозь зубы, снова на грани истерики. Я поспешил вмешаться:

– Все ясно, с Вантой. Этого достаточно.

– Как это – достаточно? Вы же сами хотели послушать… До полуночи мы с ним просидели в "Красном маке". Пили. Потом я сама предложила ему пойти куда угодно, только чтобы не на улице… Ну вот, он меня завел на какой-то чердак, потому у меня и вид такой, – она взглянула на свое платье, – всю ночь прокувыркались в пыли и паутине, даже и мыши там бегали. Но все было не так уж неприятно. Вот только адреса я, к сожалению, не помню, но вы можете расспросить Ванту. Там и вещественные доказательства остались – пустая бутылка из-под ракии и окурки по всему полу.

За все это время Пырван и бровью не повел. Я искренне позавидовал его самообладанию. Да, он остался совершенно спокоен, но я – давнишний свидетель всех его перипетий, связанных с этой женщиной, – вполне мог себе представить, что скрывается за его ледяным спокойствием. Именно это ледяное спокойствие выдавало его подлинное состояние, однако на Десиславу оно повлияло самым ужасным образом – она истолковала его как свидетельство полного безразличия и презрения и прочла в нем подтверждение тому приговору, который она сама себе вынесла. Что-то в ней надломилось, что-то еще живое мучительно корчилось. Оттого-то так горестно было смотреть на ее сгорбленные плечи, на руки, подпиравшие безвольно упавшую голову. Она плакала тихонько, как обиженный, всеми оставленный ребенок. Здесь расстроенные нервы были, пожалуй, уже не при чем. Я отвернулся, чтобы не видеть ее, и дал знак Пырвану выйти из комнаты, но он только покачал головой и, не стесняясь моего присутствия, молча подошел к ней и с невыразимой нежностью погладил по голове.

Мне трудно описывать этот момент. Единственное, что тогда мне стало совсем ясно, это то, что с этих пор для нас Десислава навсегда уходит со сцены, покидая ее с достоинством, как человек, осознавший всю глубину своего падения и из этой глубины увидевший вдруг проблески света где-то высоко-высоко над ним.

Похороны Половянского. На кладбище пришли все его дружки, за исключением Десиславы. Был там и Петр Чамурлийский, одетый в черный костюм и с такой же черной шляпой в руках. Он стоял в толпе близких и родственников покойного и на равных с ними принимал соболезнования. Небольшой хор, плакальщики, надгробные речи приятелей. Мать, как любая мать, не могла поверить в происходящее. Когда могильщики кончили свою работу, она ничком упала на свежую могилу. Большинство пришедших на похороны разошлись до неприличия быстро. К дому Половянского направились только родственники да самые близкие ему люди. Чамурлийский незаметно затерялся среди памятников и могил, потом сел в трамвай и к часу был в клубе, где с аппетитом отобедал. Вся компания в это же время справляла поминки в "Бамбуке". Новость быстро распространилась среди всех завсегдатаев кафе – "Кто этот Половянский? Я его знал?"

На следующий день я отправился к его матери. Потертая мягкая мебель (кое-где из-под обивки торчали пружины), какие-то коробки, сундуки, коврики, выцветшие от времени плюшевые подушечки и абажуры, кухонная посуда времен моей прабабушки – настоящий толкучий рынок. И надо всем этим – запах кислятины, застиранного белья и кошачьих испражнений. Со шкафа на меня скалились пыльные маски животных и печально глядели калеки-куклы. Потолок потемнел от сырости, а гнилые половицы скрипели под ногами, грозясь провалиться. Мать Половянского встретила меня причитаниями. Голос ее звучал так, будто она была одной из тех кладбищенских плакальщиц:

– Господи боже, и куда же это мои ключи подевались, что же мне теперь делать? Милчо… он на скрипке играл, пальцы у него… какой убийца? Милчо у меня такой добрый. При чем здесь какой-то убийца? Кто же мне теперь водички принесет?.. Ох, где же ключи, как я теперь из дому выйду? Нету ключей, куда я их подевала? Наверное, у него остались. Запер меня здесь и ушел… Милчо… Васко Абаджиев… Да, да, помню. Вы его приятель. Он мне о вас рассказывал. Но если вы за деньгами – у меня денег нет. Милчо никому не должен. Нет у меня денег, – тут она стала выворачивать карманы своего засаленного фартука, который как епитрахиль висел на ее тощей шее, – нету ни гроша…

– Я не за деньгами пришел, – ответил я ей. – Я водопроводчик. Пришел к вам насчет ремонта, где-то труба лопнула. Мне нужно стены как следует осмотреть, вообще весь дом…

Я понял, что ничего путного от нее не добьешься. Все мои вопросы – и заданные прямо, и косвенные – отскакивали как от стенки горох и тонули в ее плачущем речитативе. А водопроводчиком пришлось назваться, чтобы как-то оправдать свое присутствие. На что я надеялся? Что удастся найти тайник, где Половянский прятал доллары? Хотя почему бы и нет? Мошенники – народ недоверчивый. Брату, сестре, ближайшему другу такой всегда предпочтет родную мать. И в то же время, имея в виду состояние Половянской… А может быть, он и не посвящал ее в свои дела, а просто нашел среди всего этого барахла укромное местечко и там?.. Напрасные надежды. Как бы то ни было, я начал осмотр квартиры с простукивания стен, издавая при этом ничего не значащие возгласы. Я все время ждал, что старуха спросит, где мои инструменты, но постепенно дело приняло совсем другой оборот – вдруг оказалось, что мы оба ищем пропавшие ключи. Это позволило мне заглянуть во все углы, увидеть вещи, хранившиеся со времен царя Гороха (за некоторые из них любой антиквар заплатил бы солидную сумму). А Пырван еще говорил, будто Милчо и его приятель-картежник обобрали весь дом! Грязный как трубочист, я в конце концов влез на стул и начал шарить среди сваленных на шкафу масок.

– Там, там мои ключики… я все вспомнила, – взволнованно заверещала вдруг Половянская.

Ключей на шкафу не оказалось, тайника – тоже, но зато я обнаружил довольно большой деревянный сундучок, доверху набитый фотографиями. Я устало опустился на стул и закурил.

– Вы позволите мне их посмотреть?

Едва в этот момент во взгляде старухи промелькнуло что-то осмысленное.

– Кто вы такой? Что вам нужно?

У меня не было сил снова впускаться в объяснения. Я перевернул сундучок, и все фотографии высыпались на пол. Они были пожелтевшие от времени, с замусоленными краями и поблекшим глянцем. Я начал рассматривать их одну за другой. Мое упорство было вознаграждено самым неожиданным образом: я вдруг наткнулся на один групповой снимок. Внизу на полях химическим карандашом было написано: 5-й "Б" класс, 1936 г., Враца.

Четвертым слева в верхнем ряду был Милчо Половянский. Узнать его было совсем нетрудно – как вы уже знаете, такие характерные, хищные черты лица встречаются редко. В центре группы я вдруг увидел увидел лицо, которое показалось мне знакомым. Я вытащил из кармана лупу и стал его разглядывать. И тут у меня по спине забегали мурашки. Ученик в центре поразительно был похож на Петра Чамурлийского. В следующую секунду, однако, я уже не был в этом так уверен. Слово "поразительно" отпало с той же быстротой, с какой я сначала его было принял. Но в том, что сходство действительно есть, не было никаких сомнений… Господи, да это же все меняет, точнее, все ставит на свои места! Ведь везде, во всех сведениях о Петре Чамурлийском упоминается Софийская II мужская гимназия. При чем тут 5-й "Б" класс Врачанской гимназии? Что же получается? Если мальчик на фотографии и Петр Чамурлийский – одно и то же лицо, значит, Чамурлийский и Половянский учились в одном классе. А как они могли учиться в одном классе, раз Чамурлийский, согласно неопровержимым доказательствам, всегда учился в Софии? К тому же они знакомы всего три года. А что, если не три, а тридцать? Тогда… тогда выходит, что Петр Чамурлийский совсем не Петр Чамурлийский, а кто-то другой, кто присвоил себе имя героя. От этой догадки у меня снова по спине поползли мурашки. От волнения я не узнал собственного голоса.

– Пойдите сюда! – позвал я Половянскую. – Посмотрите в лупу, вот сюда!.. Узнаете? Может быть, это школьный товарищ вашего сына? Вы не могли бы вспомнить, как его зовут?

Половянская склонилась над лупой.

– Ничего не вижу. У меня все мутится перед глазами.

Я ткнул пальцем:

– Вот этот! Вам не кажется, что он похож на хозяина квартиры, где жил Милчо?

– Милчо! Вот он! Сыночек мой единственный. Чего вы хотите? Оставьте меня в покое!

Битых полчаса я пытался заставить ее что-нибудь вспомнить и сосредоточиться на фотографии. Напрасно! Она видела только Милчо. В какой-то момент в голове у нее все совсем перемешалось и она стала тыкать пальцем куда попало и во всех учениках узнавать черты своего погибшего сына.

Я оставил ее сокрушаться о пропавших ключах и прорванной водопроводной трубе и прямиком отправился в Управление, нимало не заботясь о том, что прохожие могут принять меня за мелкого воришку, орудующего по чердакам. По дороге я все время ощупывал внутренний карман пиджака, где спрятал свою неожиданную находку: мне все казалось, что в спешке я могу ее потерять.

У себя в кабинете я разложил на столе несколько фотографий Чамурлийского, снятых издалека с помощью телеобъектива: Чамурлийский перед входом в Министерство, у парадного его дома, вдвоем с Соней в парке, он же крупным планом в толпе на трамвайной остановке. В центре я поместил свою находку и дал лупу Пырвану:

– Сравнивай!

Пырван не замедлил с ответом:

– Это он!

Глаза его блеснули, как у напавшего на след охотника.

– Теперь мне все ясно!

– Ладно, дай мне подумать! Сядь там, в сторонке. Извини, если я сегодня малость грубоват, но сам понимаешь…

– Что вы, товарищ полковник. Может, мне выйти?

– Нет, останься, ты мне понадобишься. Посмотри-ка еще разок на эти фотографии. А то ишь – взглянул и отрезал! Так дело не пойдет. Знаешь, у меня у самого какая каша в голове?

Что и говорить – самая настоящая каша! Никогда вместе не учились, знакомы всего три года, однако, с другой стороны, – Половянский располагается в квартире высокопоставленного чиновника, ведет себя нагло, откуда-то берутся у него и доллары, и левы, надеется он получить и заграничный паспорт. А чего стоят его обмолвки о том, что у него есть сильный козырь против Чамурлийского? И при этом они сверстники, оба родились в 1920 году. А пребывание Чамурлийского в плену и его спасители-американцы, передавшие его через месяц в руки советской комендатуры? Добавим к этому и подозрительное одиночество, отсутствие друзей и любимой женщины, тихий, замкнутый образ жизни, который никак не соответствует его буйному характеру в молодости – один человек до Девятого сентября и совершенно другой в Военном училище, в армии, в институте, в министерстве? И наконец – убийство Половянского и застывшая предсмертная улыбка убитого. Кто мог его убить, за что? Было ли это обычным ограблением или же чем-то посерьезнее? А как оценить тот факт, что Чамурлийский вернулся после нашего разговора, чтобы подробно рассказать мне, где и как он познакомился с Половянским и почему приютил того у себя дома? Как неубедительно звучал тогда его рассказ!.. Почти как сказки Половянского о его тетке из Гамбурга. Кто поверит, что именно от нее получал он щедрые подачки в валюте. Ведь проверка показала, что она всего лишь скромная торговка, которая сама еле сводит концы с концами…

Все эти вопросы пришли мне в голову еще в квартире матери Половянского сразу же после того, как я увидел на фотографии загадочно знакомое лицо. Теперь следовало бы как-то привести все вопросы в систему, собраться с мыслями. Но догадки мелькали одна задругой, как пестрые стеклышки калейдоскопа, сменяя друг друга так быстро, что я вконец запутался и стал невольно сосредоточивать внимание на разных несущественных подробностях. Снова вспомнились Соня и ее злосчастный баскетболист, Десислава и Страшимир Максимов, карманные часы и исчезнувшая цепочка. И все-таки я был уверен, что мне удалось ухватиться за ту ниточку, потянув за которую, мы постепенно распутаем весь клубок. Ниточка эта вилась у меня перед глазами, и ее затейливые петли складывались в слова: "Он – это не он! Он – это не он!" Или, другими словами, мальчик на школьной фотографии и человек, которого мы подозреваем в самом страшном – государственной измене, – просто одно и то же лицо, и его настоящее имя нам не известно. Оно было известно Половянскому, а настоящий Чамурлийский пропал и, наверное, давно уже похоронен где-нибудь на чужбине. Мог ли он предполагать, что его славное прошлое послужит ширмой опытному шпиону… Ужасно! До того меня расстроила эта проклятая фотография, что я, кажется, уже никогда не смогу собраться с мыслями… Вы понимаете, одного человека заменили другим. Главную роль, несомненно, сыграло их внешнее сходство. Они вернули нам не героя Петра Чамурлийского, а человека, на которого тот был удивительно похож. Остальное – вопрос везенья, опыта и выдержки. Ему оставалось кропотливо собирать данные о "своей прежней жизни", не оставляя и следа сомнения у "своих старых знакомых", что он и есть тот самый Чамурлийский. Для этого приходилось быть все время начеку, выработать соответствующие реакции, создать солидную, до мелочей выверенную легенду о своей новой жизни, делая ставку в основном на безукоризненное исполнение служебных и общественных обязанностей, одним словом – носить с честью фамилию Чамурлийский, которая пользовалась и будет пользоваться таким уважением в нашей стране, и благодаря отцу, старому коммунисту, и благодаря подвигам сына в Испании, Греции, Югославии и на фронте.

Итак, Лже-Чамурлийский возвращается в Болгарию с незажившей раной на шее, полученной на память от немецких надзирателей, и – какая удача! – все его "родственники" умерли, домик около кирпичного завода снесен, а соседи переселились кто куда. Столица изменилась, и, как это всегда бывает во время революции, никто не обращает на него внимания, никто его не разыскивает. Времени узнать о "себе" подробности у него предостаточно, и он не тратит его понапрасну. Военное училище оказалось прекрасным убежищем. В армии было, может, и не так спокойно, но он блеснул и там, сыграв важную роль в разоблачении диверсионной группы и окончательно завоевав доверие начальства. Учеба в институте позволила ему полностью "погрузиться" в нужную среду. После этого он стал медленно, но верно преодолевать ступени иерархической лестницы уже как работник внешней торговли. Его успехи никого не раздражали и не удивляли: он показал себя человеком скромным, трудолюбивым, который звезд с неба не хватает, вперед не лезет, умеет уважать начальство и всегда вежлив с подчиненными. Все шло как по маслу. "Чамурлийский" приступил к серьезной работе на тех, кто его прислал. Его счет в банке (скажем, где-нибудь в Швейцарии) становился все более солидным. Перспектива обеспечить себе спокойную старость в собственной вилле на берегу прозрачного альпийского озера или на Ривьере становилась вполне осязаемой. Однако судьба, как знает каждый из нас, не любит накатанных дорог. Особа капризная и злая, она вмешивается как раз в самый неподходящий момент, когда человеку начинает казаться, что он уже почти достиг желанной цели и на его пути – ни одного красного семафора. В данном случае судьба приняла облик Половянского. Милчо узнает в высокопоставленном чиновнике Чамурлийском своего однокашника из Врачанской гимназии. С какой стати ему жить под чужим именем? Не может быть, чтобы это было случайно… Половянский не дурак. Конечно, он может выдать его властям, но что он от этого выиграет? "Будь спокоен, я умею держать язык за зубами, но молчание стоит дорого!" – заявляет Милчо своему школьному товарищу, попытки которого отвертеться (вы, мол, обознались!) провалились в первую же минуту этой роковой встречи. И вот наш "герой" приводит домой вымогателя, с тем чтобы держать его под присмотром. Половянского такая сделка вполне устраивает – и жилье ему обеспечено, и бочка с медом под боком – ни тебе тайных уговоров, ни телефонных звонков – знай себе греби и доллары, и левы, и все, что душе угодно… А как обстояли дела с заграничным паспортом Милчо? Почему бы и нет – ведь Чамурлийский – важная птица. Что ему стоит обтяпать это дельце? А станет отпираться, одного телефонного звонка Половянского куда надо будет достаточно, чтобы поставить его на место… Итак, кто же убил Половянского? Глупо даже спрашивать об этом. Чамурлийский был по уши сыт его безобразным поведением, его чрезмерной алчностью. Как ни ублажай вымогателя – а это может продолжаться бесконечно, – кто может гарантировать, что в один прекрасный день он не проговорится? Прижмут его к стенке в милиции, заставят рассказать о долларах, которые он якобы получает от своей тетки из Гамбурга, и тогда пиши пропало… А потом что? Что там говорить, и так все ясно. Даже удивительно, что он так долго ждал, – другой на его месте избавился бы от Половянского сразу же, как только стало ясно, что тот не собирается без лишнего шума отказаться от своих притязаний, а наоборот – становится все более ненасытным. На что надеялся "Чамурлийский"? Обеспечить проходимца паспортом или сбежать на Запад самому? Никто не спорит – трудно решиться пролить чужую кровь. Предатель, убийца – не много ли для одного человека? И все же Чамурлийский убил своего квартиранта, нашел в себе силы, причем удар был нанесен так мастерски, что тот и пикнуть не успел. Единственное, что мне до сих пор не совсем ясно, так это то, какова наша роль во всей этой истории. Не решился ли Чамурлийский на этот поступок из-за нас? А что: почувствовал, что дела его плохи, что повсюду за ним следят, и начал нервничать, выискивать свои самые уязвимые места. А таким местом, безусловно, были его отношения с Половянским! Да, он убил Половянского, но… кто он такой? Как его зовут?

Почти в отчаянии я обхватил голову руками, не стесняясь присутствия старшего лейтенанта, который не спускал с меня глаз. Усталость, апатия, смятение, ярость не давали мне сосредоточиться и проанализировать факты, которые могли бы оказаться полезными в этой новой ситуации. Мне вдруг даже стало казаться, что фотография – просто глупая случайность, которая ровным счетом ничего не меняет. В такие критические моменты человеку как стакан чистой воды в жару нужна чья-нибудь помощь, дружеское участие. Однако от кого я мог их ожидать? Разве что от старшего лейтенанта? Вот он сидит напротив меня, его черные глаза азартно поблескивают, и кажется, что он только и ждет моего знака, чтобы перейти к действиям. Да, но к каким? По-моему, я даже могу угадать, о чем он думает. Наверное, про себя он считает, что нам страшно повезло, что игра становится все интереснее и что сама судьба послала нам этот случай. Ему-то с самого начала было ясно, что это не просто уголовщина. Теперь нам остается только привлечь свежие силы и наконец применить решающий прием – "волчий капкан", который мы так долго держали в тайне на случай решающей схватки. Так за чем же дело стало? Смелее, подбадривал меня его взгляд, я готов!

– А тебе известно, что внешность человека с годами меняется? – почти закричал я, сам того не желая. – Что ты на меня так смотришь? Шутка ли сказать – тридцать лет! Что из того, что есть сходство? Я вот, например, вообще не похож на себя в школьные годы. Не веришь – приходи домой, я тебе докажу.

– Я вас не совсем понимаю…

– Я хочу сказать, дорогой, что таким случайным глупостям не следует слепо доверять. А что, если это просто совпадение? Да почти на любом подобном снимке можно найти стриженных наголо двойников и Чамурлийского, и Половянского, и Страшимира Максимова, и даже твоих собственных.

– Я в этом уверен, – покачал головой Пырван. – Насчет Половянского по крайней мере никаких сомнений быть не может. Его-то я и без лупы узнал с первого взгляда. Да и вы сами его сразу узнали.

– Да, у Половянского действительно очень характерные черты – острый нос, тонкие губы, вообще вся его лисья физиономия…

– А у Чамурлийского, значит, не характерные? Так, что ли? Вы его видели только однажды, а я много раз. Он это!

– Ну и что из этого? Я могу очень подробно его описать. Высокий лоб, над правой бровью – выступающая синяя вена, римский нос, тонкие губы, высокомерный взгляд. Лицо, каких тысячи. У меня у самого почти такое же. Поэтому я скорее склонен считать, что между мальчиком на фотографии и Петром Чамурлийским нет ничего общего. К тому же я не верю в привидения, да и дешевые детективы не в моем вкусе. Четверть века он скрывается под чужим именем, а мы ни о чем не догадываемся. Хорошенькое дело! Ты, кажется, о нас не очень-то высокого мнения?

– Но ведь все это очень легко проверить, – парировал старший лейтенант.

– Каким образом?

– Можно разыскать однокашников Половянского и Чамурлийского. Я думаю, что лучше всего начать с архива Врачанской гимназии. У этого загадочного мальчика с фотографии должно быть имя и фамилия. Как только мы выясним, как его звали, мы постараемся его найти, и, если нам это удастся, все сомнения сразу же отпадают – Петр Чамурлийский и есть Петр Чамурлийский. Другое дело, шпион он или нет.

– А если нам не удастся его найти?

– Тем лучше, товарищ полковник, – в глазах Пырвана снова появился охотничий блеск. – Так много путей ведет нас к цели, не мне же вам их показывать?

– Да, но все это довольно скользкие пути. Придется тревожить людей, следить, чтобы они не встретились случайно в коридорах Управления… Одним словом – морока. А уж что будет, если мы проиграем – чего я совсем не исключаю, – подумать страшно! Такой шум поднимется, что… Я не знаю, как ты рассуждаешь на этот счет, но мне пока на пенсию неохота, рановато. Я уж не говорю о том, что стыда не оберемся.

– Но эту фотографию вы нашли, а не я. Мы должны проверить все варианты.

– Конечно, кто же говорит об обратном? Знаю, что должны, однако как я, по-твоему, доложу об этом генералу? Да он подскочит как ужаленный: "Ничего себе! Да что о нас подумают… Вы в своем уме? Чтобы кто-то столько лет жил под чужим именем, творил пакости, а мы об этом ни сном, ни духом?! Даже разговаривать об этом не желаю!"

Но, товарищ генерал, отвечу я, фотография, убийство Половянского, доллары… "Я не говорю, что это невозможно, – прервет он меня снисходительным тоном, – но коль скоро это так, значит, все мы напрасно получали зарплату. Разве что господа из-за кордона начали пользоваться его услугами лишь недавно (это ведь вертится у вас на языке?). Оправдываться мы все мастера…" Потом он помрачнеет, станет серьезным и обвинит меня в том, что подход мой – односторонний: "Занимаетесь все одним и тем же человеком, а остальные четверо? Что с ними? Что вы можете сказать, например, о Веселине Бойкове? До меня дошли слухи, что он со всеми перессорился, и с сестрой, и с братом. Хотя, по-вашему, шпион не стал бы ссориться ни с кем. Это вас успокоило?"

Мы расследуем все версии параллельно, товарищ генерал, – стану оправдываться я. – Об этой четверке мы не забыли, но… "Но Чамурлийский вам кажется интереснее, – опять насмешливо перебьет он меня. – На эту тему по крайней мере сто романов написано, но вот теперь и в жизни… Однако я басням не верю!"

Но, товарищ генерал, – отчаявшись вконец, спрошу я его, – что же нам теперь делать? По-прежнему продолжать деликатничать? Нельзя ли нам действовать более решительно, без церемоний? "Нет, нельзя! Вы свободны!"

– А вы возьмете меня с собой, когда пойдете на доклад к генералу? – спросил Пырван.

– Почему бы и нет… Как говорил твой уважаемый тренер: "Насколько точно можно прогнозировать удачи в спортивной борьбе, могут сказать те, кто играет в спортлото".

– Неужели вы и это запомнили?!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ну вот, теперь мне придется обходиться без помощи старшего лейтенанта как раз тогда, когда она мне больше всего нужна. Начинается первенство страны по вольной борьбе. Оно продлится четыре дня – с девятого по двенадцатое июля. Кому пришла в голову идея провести это первенство в середине лета, когда со всех и без борьбы пот льет ручьем, – это отдельный вопрос. Пусть он останется на совести организаторов. Вокруг этой проблемы разгорелся спор, более разумные голоса настаивали отложить состязания, однако верх одержали «умники», ссылавшиеся на то, что первенство мира, которое состоится в будущем году в США, тоже будет проводиться в июле, так что лучше загодя начать привыкать к жаре, духоте и прочим прелестям, на которые так щедро лето.

Меня волновало то, что в розыске однокашников Половянского, фронтовых товарищей настоящего Чамурлийского и в других акциях, связанных с разработкой нашей новой версии, не сможет принять участие ее главный автор. Это равносильно тому, чтобы посадить дерево, поливать его, заботиться о нем по всем правилам науки, а потом позволить собрать с него плоды тем, чья единственная заслуга в том, что они просто ошивались поблизости. Или тому, что борец, который успешно положил на лопатки всех своих противников одного за другим, думая лишь о последней решительной схватке, когда пришло время, не смог участвовать в ней. Именно в таком положении оказался Пырван, и я его прекрасно понимаю, но – увы! – ничем не могу помочь. Прежде всего я получил письмо от председателя клуба, за которым последовала устная просьба самого генерала освободить борца для участия в соревнованиях. Вмешался и заслуженный тренер, тонко намекнув, что именно сейчас у меня появился шанс доказать свою любовь к вольной борьбе, из чего я должен был сделать вывод, что до сих пор я ничем этой любви не доказал.

Заслуженный тренер был прав. Раздраженный тем, что загадка Чамурлийского оказалась слишком крепким орешком, и постоянно думая о том, с какой стороны подступиться к ее решению, я превратился в настоящего эгоиста – ничего другого для меня просто не существовало. Я хотел, чтобы и мои помощники ничем другим не интересовались. Я прекрасно знал, что соревнования приближаются, что Пырвану следует упорно тренироваться, однако ограничивался лишь дежурными вопросами о том, как идут дела, ничуть не заботясь о том, что сам я, по горло завалив его работой, лишил его возможности серьезно готовиться к чемпионату. Значит, вот как ты выполняешь обещание, данное Дьяволенку? Мы же хотели помочь Пырвану стать великим спортсменом, думали сделать из него чемпиона мира… Я уж не говорю о его учебе – об этом ты и думать забыл. "Я юрист", – в запальчивости сказал мне однажды старший лейтенант, и мне это показалось смешным. А собственно, почему? Потому что заставило меня вспомнить другую реплику, не к месту произнесенную старым моим приятелем, или потому, что понятие "юрист", по-моему, не вязалось с обликом Пырвана. Ходит ли он на занятия, сдает ли экзамены, когда находит время для учебы? На все эти вопросы я, может быть, и получил бы ответ, если бы задал их. То же самое, хотя и в меньшей степени, можно было сказать о спортивной карьере Пырвана. Удалось ли ему освоить новые приемы, послушал ли он совета тренера временно отказаться от "волчьего капкана", чтобы отвести глаза нашим и зарубежным специалистам. В какой он форме, выдержит ли психически? Ведь победа – это отнюдь не подарок судьбы…

В зал "Универсиада", где должны проводиться соревнования, я пришел с тяжелым сердцем. Если Пырван проиграет, виновным окажусь я. Мне совсем не хотелось попадаться на глаза заслуженному тренеру, но от старшего лейтенанта спрятаться не удалось. Мы столкнулись у входа в буфет. Он рассеянно выслушал мои "советы" и пожелания, однако весь обратился в слух, расспрашивая меня о том, кому я поручил разыскивать однокашников Половянского и что вообще я собираюсь предпринять в ближайшее время для того, чтобы выяснить, кто этот загадочный мальчик со школьной фотографии, так похожий на Петра Чамурлийского.

Я попросил его временно выбросить это все из головы и думать только о борьбе и о своем противнике. Я нарочно не стал говорить ему о самой последней новости, которая, честно говоря, почти повергла в панику меня самого. Последняя новость… ну вот, только этого не хватало! "Вы это серьезно? Неужели его отъезд так важен?" "Да, важен. И дата уже назначена – 16 июля. Самолет вылетает 16 июля в десять утра. Петр Чамурлийский должен лететь в Милан. Он уже получил все необходимые инструкции и полномочия для переговоров с представителями итальянских фирм. Если мы хотим остановить его, то нужно уведомить министра, а если при этом мы умолчим о подлинных причинах нашей просьбы, министр устроит скандал и даже может пожаловаться выше".

– Ничего говорить не будем, – недолго думая, отрезал генерал и стал считать вслух, загибая пальцы. – Сколько дней у нас остается? Один, два, три, четыре – чудесно! Целая неделя!

– Да, но как бы птичка не упорхнула раньше. Нигде ведь не написано, что Чамурлийский должен отправиться в путь в самый последний день. Пересечет границу – потом ищи ветра в поле.

– А если он все же вернется? Ведь мы тогда со стыда сгорим!

– Он может вернуться и несмотря на это… Раз он не почувствовал, что тучи над его головой сгущаются, почему бы ему не вернуться? Чем ему тут плохо? Глупо, конечно, рассчитывать на это. Интуиция мне подсказывает, что он давно уже ждет, чтобы наступил подходящий момент. Он уже достаточно служил, пора и о себе подумать. Особенно после убийства Половянского. Будет себе греться на солнышке на каком-нибудь фешенебельном пляже и радоваться тому, как ловко обвел нас вокруг пальца.

– Ты говоришь так, будто он и вправду…

– А как же иначе? Раз он уезжает и никто не в силах его остановить, я просто должен предполагать худшее.

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Что я предлагаю? Да ничего я не предлагаю!

– Самое простое – не давать ему выездной визы. Однако под каким предлогом? Тут опять все упирается в министра, которого в таком случае нам придется посвятить в наши дела.

– Да, просто заколдованный круг какой-то. – Ладно, предположим, что это мы сделаем, но ведь остается самое важное – человек! Мы оскорбляем достоинство гражданина, отказывая ему в законных правах. Не буду говорить о том, что этот человек не раз рисковал жизнью, защищая идеи, которым все мы служим. Речь идет просто о человеке, рядовом гражданине. Он нам такой тяжкой обиды не простит, даже если ничем и не выдаст своих чувств. Видите, как все сложно?

– Да, но подобная деликатность кажется смешной, если только на миг предположить, что Чамурлийский вовсе не Чамурлийский, а некто, работающий на иностранную разведку. В конце концов безопасность государства превыше всего!

Генерал неопределенно покачал головой:

– Неужели вы не понимаете, что нет ничего проще, чем взять и арестовать его. Но и труднее этого ничего нет. А уж способ выбраться из заколдованного круга ты сам должен знать!

Больше он ничего не сказал.

Конечно, мне этот способ известен – мобилизовать все силы, забыть о сне и еде, но во что бы то ни стало разрешить загадку школьной фотографии, пока еще не поздно. Говоря «поздно», я имею в виду то, что Чамурлийский может получить выездную визу, уехать в Милан, а нам останется только гадать, вернется он или нет; или другой вариант – Чамурлийский не уедет, но тогда придется отвечать за все возможные последствия.

Какой из двух вариантов выберет генерал, если из моей затеи ничего не выйдет? Неужто позволит Лже-Чамурлийскому улизнуть, не дав нам возможности узнать, как его зовут? Нет, просто не верится. Хотя все эти рассуждения генерала о правах человека… Значит, опять все ложится на мои плечи.

А в то же время соревнования продолжаются. Я должен на них присутствовать и притворяться, что все идет без сучка и задоринки. И все из-за Пырвана. Если он узнает, что Чамурлийский через несколько дней уезжает в Италию, он ни о чем другом думать не сможет. Я сообщу ему об этом поздно вечером, когда закончится турнир. Да, действительно, роковое стечение обстоятельств. Из семи дней, которыми я располагаю, четыре можно считать потерянными, потому что – что греха таить – Пырван мне необходим. Он принял это дело близко к сердцу и занимается им с таким усердием, с каким никто другой этим не займется. Незаменимых людей нет, говорит генерал, и я с ним вполне согласен, но говорит он это совсем по другому поводу. Теперь же, истерзанный сомнениями, обеспокоенный отсутствием времени и предчувствием, что ничего не успею сделать, я, кажется, так не думаю. Как бы то ни было, Пырван не должен догадываться о том, как мне его не хватает.

Я люблю бывать в зале "Универсиада". Там "чисто и светло", как сказал Хемингуэй. Мне нравятся и осветление, и просторные, облицованные мрамором фойе, и прекрасная акустика, и крепкий кофе. Для меня неважно, что там проводится – спортивные соревнования или концерт. "Универсиада" всегда привлекательна благодаря своей обстановке. А в подтверждение могу сказать, что до сих пор не решил, что мне более приятно – само соревнование или перерыв. Кажется, второе…

Соревнования начались, и я, наблюдая за первыми схватками, понял, что ничего в этом спорте не смыслю. "Мельница", "ножницы", "крючок", подсечка, подножка – все эти восклицания знатоков только еще больше меня запутывали, и, пока я разбирался, что происходит на ковре, положение изменилось в пользу другого борца. Теперь он взял инициативу в свои руки, применяя удачные контрприемы. Те, кто думает, что в вольной борьбе все сводится только к грубой силе, к яростному желанию во что бы то ни стало уложить противника на лопатки, в корне неправы. Сила и воля действительно лежат в основе успеха, однако что бы представляло из себя здание без окон и дверей, без лестниц, осветления и не оштукатуренное. Можно ли жить в таком здании? Разумеется – нет! Можно только решить, что, когда все будет в порядке, тогда ты будешь там жить.

Вероятно, мое сравнение может показаться не очень удачным, но что делать – именно это пришло мне в голову, когда я наблюдал за первой схваткой Пырвана. Меня тревожило как раз то, что я никак не мог различить отдельные элементы.

Соперником Пырвана оказался юноша невероятной физической силы. Это было видно уже в первые секунды борьбы, когда он, бросившись Пырвану в ноги, охватил его сзади обеими руками и неуклюже, но без особого напряжения оторвал его от земли и несколько раз покрутил над головой. "Самолет" – любимый прием Дана Колова[4]! Я вдруг увидел лицо Пырвана почти под потолком. Ярко освещенное лампой, оно было совсем спокойно. Еще миг – и оба они повалились на ковер, однако теперь атакующий борец оказался снизу, причем в самом плачевном состоянии. Все произошло то ли еще в воздухе, то ли на ковре – перемена была столь молниеносной, что я ничего не успел увидеть. Сила соперника, его потное скользкое тело – все это лишь ненадолго оттянуло момент туше.

Пока Пырван принимал поздравления, я, чтобы показать соседям, что кое-что понимаю в борьбе, важно произнес:

– "Волчий капкан" Вылкова – неотразимый прием. Вот что называется мастерское исполнение!

– "Волчий капкан", говорите? – снисходительно поглядел на меня мой сосед.

Больше я рта не раскрывал.

Во второй встрече Пырван опять победил, положив противника на лопатки, и я опять не понял, как ему это удалось. Я радовался, однако в то же время мне было и немного не по себе, поэтому я решил пересесть на другое место, подальше от знатоков. Да, пожалуй, сравнение с недостроенным зданием не так уж плохо, хотя было бы точнее сказать, что вольная борьба сегодня напоминает современный военный арсенал. В ней применяются десятки приемов, которые настолько тесно связаны друг с другом, что могут действовать на защиту противника как массированный удар. Противник же в свою очередь применяет самые разнообразные контрприемы, и в результате вы видите интереснейшее представление, достойное описания и дающее пищу для размышлений. Однако я не собираюсь подробно описывать здесь ход соревнований или вдаваться в тонкости искусства вольной борьбы. Просто не смею, боюсь оказаться в неловком положении, несмотря на то, что разъяснения по этому вопросу давал мне едва ли не лучший из специалистов – сам заслуженный тренер. Его старание посвятить как можно больше людей в тонкости борьбы, чтобы превратить их в горячих поклонников этого "самого болгарского" спорта, заслуживает самого искреннего восхищения. Мне удалось его разыскать, и вместе мы наблюдали вторую и третью схватки Пырвана, закончившиеся для него удачей: у него не было ни одного штрафного очка, а у его соперника, Медведя, целых три. Заслуженный тренер не скупился на похвалы в адрес моего подопечного.

Эмоциональный, искренне влюбленный не просто в борьбу как вид спорта, а в искусство борьбы, он был готов с каждым поделиться своей радостью: "Десять лет прошло с тех пор, когда мы впервые попытались объединить отдельные приемы в систему, – и вот теперь передо мной борец, о котором я в конце концов могу сказать, что ему это полностью удалось". "Вы вполне можете им гордиться", – сказал он, обращаясь ко мне, как будто именно благодаря моему участию Пырван сумел выработать этот "чисто болгарский стиль", основанный на приемах, заимствованных из "золотого фонда" народной борьбы.

– Не могли бы вы наконец показать мне, когда он применяет "волчий капкан"? – смущенно спросил я, вконец запутавшись в многочисленных терминах. – Мне бы хоть этот прием научиться различать. А то знаете, как я вчера опозорился!

– С удовольствием, но, наверное, придется немного подождать. Пока что здесь он ни разу к нему не прибегал. Похоже, решил прислушаться к моим советам и приберечь его на будущее. Если это так, то его можно только похвалить. Однако в его выступлении и без этого приема есть на что посмотреть. Только что, например, он продемонстрировал захват из арсенала Сасахары. Этот прием он исполнил безупречно и даже сумел обогатить его элементами, которые с первого взгляда не каждый различит. Вы их не заметили?

– Да, кое-что заметил, хотя… именно эти элементы меня, пожалуй, и ввели в заблуждение.

Черта с два я заметил! Этот тренер или надо мной смеется, или действительно думает, будто я назубок выучил его книжку до самой последней 193-й страницы.

– Завтра Петров день – у Чамурлийского день ангела. Может, наведаемся ему в гости?

– Он же нас не приглашал.

– На именины не приглашают, можно и так.

– Мысль удачная. Хорошо, что ты мне об этом напомнил. Я думаю, было бы неплохо преподнести ему букет. Белые розы – символ чистоты.

– Я бы выбрал скорее красные.

– По-прежнему злишься? Бедняга Косолапый! Во сколько у тебя с ним завтра встреча?

– В семь вечера.

– Значит, на именины мне придется идти одному. Так начался мой разговор со старшим лейтенантом вечером одиннадцатого июля. Говорили мы сначала весело, шутили, и не моя вина в том, что постепенно мы снова вернулись к чисто профессиональным темам. До сих пор я честно держал слово и ни разу не обмолвился Пырвану ни о чем, что не касалось борьбы. Даже о "прозрачном создании" не спрашивал – почему она ни разу не появилась на соревнованиях, уж не расстались ли они? Я постоянно улыбался, шутил, рассказывал анекдоты, стараясь ничем не выдать своей тревоги из-за отъезда Чамурлийского. На работе обстановка становилась все более напряженной. Генерал по нескольку раз в день спрашивал, как идут наши дела, едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос. "Черт бы вас побрал, неужели так трудно выяснить, кто этот Чамурлийский? Впору мне самому к нему явиться и спросить в лоб, мол, как тебя звать, приятель? До каких это пор ты нас будешь за нос водить? И почему это ты красуешься на фотографии рядом с Половянским? Ты только пойми нас правильно – мы готовы признаться, что обознались. Тысяча извинений и в добрый час! Милан – прекрасный город, ты хорошо проведешь там время. А если не вернешься – скатертью дорога. Хотя… легко сказать "скатертью дорога", но ведь так, дорогие мои, этого дела оставлять нельзя!"

Повторяю, не моя вина в том, что как раз накануне решающей схватки с Косолапым мы со старшим лейтенантом взялись обсуждать вопросы, которые могли вывести его из равновесия и отклонить его внимание от обдумывания выбранной тактики. Подвел же меня не кто иной, как сам тренер – по его мнению, завтрашняя встреча будет чистой формальностью. Пырвану достаточно будет просто появиться на ковре и добиваться ничьей. Даже при проигрыше по очкам победа останется за ним, ведь у него не было ни одного штрафного и он был полон сил, в то время как его противник имел три штрафных очка, к тому же он совершенно выдохся в предшествующих схватках. Следовательно, наш борец лишился бы первого места только в том случае, если бы позволил себе роскошь оказаться побежденным на туше. Так что, хотя в спорте это и не принято, мы вполне могли бы уже сейчас поздравить Пырвана с блестящей победой.

– Ни один борец, из тех, кого я помню, не умел так быстро разрешать спор в свою пользу. Куда ты так торопишься, – шутливо спрашивал он Пырвана. – Люди деньги платят, чтобы посмотреть на борьбу, а ты… Будь осторожнее с Косолапым! Выжидай, тяни время, уходи от схватки. Зачем тебе зря рисковать? Теперь уже ничто не может лишить тебя этой блестящей победы.

Так говорил тренер, я же, обдумывая его слова, пришел к печальному для себя выводу: видимо, совсем не случайно Пырван побеждал своих противников в первые же минуты схватки. Скорее всего, этим он хотел мне доказать, что ему надоела наша медлительность, "деликатные" методы, что схватка должна быть именно такой – быстрой, энергичной, беспощадной. На ковре он давал волю естественной для его возраста запальчивости, и любому, кто с ним сталкивался, было не до смеха. Я был уверен, что точно так же он справится и с Косолапым. Независимо от расчетов тренера и моих советов. Ведь он даже пока не применял свой знаменитый "волчий капкан"!

– Что нового? Да ничего особенного. Чамурлийский выглядит даже спокойнее, чем раньше, ходит на работу, бывает в клубе, встречается с Соней. Я уверен, что ему и в голову не приходит что-либо подозревать. Мы уже напали на след некоторых его однокашников, разыскали и командира части, в которой служил Чамурлийский во время Отечественной войны, и через него надеемся связаться с теми, кто воевал вместе с ним. Капитану удалось найти в архиве Второй мужской гимназии фотографию Чамурлийского и список его однокашников. Думаю, что это значительно облегчит нашу задачу.

Пырван внимательно слушал.

– А на кого больше похож нынешний Чамурлийский? – спросил он. – На тот портрет, что обнаружил капитан, или на мальчика с фотографии, найденной у Половянской?

– Трудно сказать. Пожалуй, больше на второго – таинственного ученика 5-го "Б" класса Врачанской гимназии.

– Вот видите!

– Что "видите"? Мы же согласились считать, что сходство имеет лишь относительное значение.

– Они вместе учились, товарищ полковник, – возбужденно зашептал Пырван, косясь в сторону находившихся в зале знакомых. – Просто Половянский его разоблачил, этим все и объясняется.

– Но ведь это еще нужно доказать.

– Завтра утром ждите меня у себя в кабинете. Я и так не знаю, чем себя занять.

– Нет! Над этим можешь размышлять и в гостинице. Без золотой медали я тебя даже видеть не хочу!

Пырван рассеянно взглянул на меня и едва слышно вздохнул. Я было подумал, что отделался от его вопросов, но тут он задал еще один, и разговор наш продолжился:

– А в архиве Врачанской гимназии вы не копались? Нам ведь очень важно знать имена и адреса тех, кто учился в 5-м "Б" классе вместе с Половянским. Хорошо бы раздобыть и их портреты. Только они могут опознать загадочного мальчика.

– Это прописная истина, да только вот от архива, к сожалению, почти ничего не осталось. Большая часть хранившихся там документов, в том числе и те, что нас интересуют, исчезли во время бомбежки города.

– А вы говорите, что никаких новостей нет!

– Под "новостями" я понимаю то, что помогло бы нам продвинуться вперед.

– А для меня "новость" – это то, о чем я не знал раньше.

– Ну, тогда я расскажу тебе о влюбленной парочке, а то будешь меня потом упрекать, что я промолчал. Так вот какая новость – теперь они встречаются у Чамурлийского дома. Кети уже незачем давать им ключ от своей квартиры – Соня (обходными путями, чтобы сбить с толку своего бывшего ухажера) сама приходит в квартиру Чамурлийского.

Пырван усмехнулся:

– А почему бы и нет? Теперь-то им никто не мешает. Отделавшись от Половянского, этот Чамурлийский, или как его еще величать, убил даже не двух зайцев, а трех.

(Интересно, как реагировал бы старший лейтенант, если бы узнал, что Чамурлийский уезжает и до 16-го должен быть уже в Милане?) – Какие у вас планы на завтра?

– Думаю съездить в деревню навестить дядю Чамурлийского. В конце концов это единственный из его родственников, кто остался в живых, а мы с ним до сих пор не встречались.

– Правильно! В такой момент не годится рассчитывать на чужие впечатления. В общем-то, вопросы, которые задали ему коллеги из Пловдива, я считаю вполне уместными, однако с нашей работой они ничего общего не имеют, правда?

– Вот именно. Конечно, я отложу эту поездку до послезавтра, мне бы не хотелось пропустить твою решающую схватку.

– Но, товарищ полковник, это будет не настоящая борьба. Я решил поступить, как мне советовал тренер, нечего лишний раз рисковать. Пусть себе смеется, кто хочет.

– А если Косолапый попытается тебя спровоцировать?

– Слово тренера – закон, по крайней мере для меня.

– Тогда я поеду, а?

– Конечно, на вашем месте я бы сразу ехал. Зачем терять время?

– Ладно, я подумаю. Хотя мне ужасно хочется посмотреть, как ты будешь подниматься на самую высокую ступеньку пьедестала почета. Разве можно отказывать себе в таком удовольствии. Чемпион страны – разве этого мало?

Пырван пренебрежительно отмахнулся, словно хотел сказать, что это ему не впервой.

– Я готов лопнуть от злости из-за того, что не могу с вами поехать, – сказал он и добавил с улыбкой: – Ничего, Косолапый мне за все заплатит!

– Вот видишь?

– Я пошутил. Езжайте спокойно, обещаю, что ничего интересного не будет. Мне будет ужасно неудобно, если вы и в этот раз измените из-за меня свои планы.

– Значит, ты не будешь сердиться, если завтра не увидишь меня в зале?

– Наоборот, даже обрадуюсь. Не верите? Любой из нас тщеславен в той или иной мере, но…

– А когда будем праздновать твою победу?

– Для этого всегда можно найти время. Сейчас для нас важнее всего другая победа!

(Сказать ему, что Чамурлийский уезжает, или не говорить? Генерал дал срок – самое позднее до 14-го… Сколько же дней остается? Три. Ничего себе положение!

Нет, не буду говорить. Отложу до завтра, когда увижу его с золотой медалью на груди).

– До свидания, Пырван, и спасибо тебе за великодушие. Постараюсь вернуться вовремя, но если вдруг не успею, то прими поздравления предварительно.

Мы пожали друг другу руки и разошлись. В этот момент никто из нас не подозревал, как близка развязка этой истории.

В село Перуштица Пловдивской области я отправился на следующий день, 12 июля, сравнительно поздно – часам к десяти утра. Необходимо было сделать кое-какие распоряжения на работе, выслушать доклады своих помощников и самому явиться на доклад к генералу, который, в свою очередь, хотел выслушать меня, чтобы потом доложить о результатах своему начальству. Одним словом, оказавшись с утра между шестеренками служебной машины, я успел выбраться с трудом и, усталый, уселся рядом с потерявшим терпение шофером. Оказавшись в машине, я почти тотчас же заснул, так что в Перуштицу я приехал более или менее отдохнувшим, только с сильной головной болью. Она стала еще мучительнее, когда я уселся напротив дяди Чамурлийского – лопоухого старичка лет семидесяти пяти, с розовым лицом и покрытой белым пухом головой. Такой болтливый и раздражительный старикашка мог бы вывести из терпения и самого спокойного человека. Однако я уже приобрел кое-какой опыт, беседуя с матерью Половянского. Интересно было бы свести их вместе, пусть бы поговорили. Ни один не будет слушать собеседника, так что старикашка в конце концов вскипит и укажет ей на дверь, независимо от того, где они находятся. Точно так же он поступил и со мной, обозвав меня при этом фашистом и столичной штучкой. Я так и не понял за что – может быть, за то, что я пришел к нему с пустыми руками? «Выдает себя за приятеля Петра, а сам кроме приветов ничего не привез. За кого вы меня принимаете?» Я ему сказал, что я коллега Чамурлийского, в этих местах проездом, и что его племянник просил меня узнать, как здоровье любимого дяди. «За кого вы меня принимаете?» Петр всегда посылает ему то деньги, то что-нибудь из одежды, и по почте посылает, и с оказией, так что мне не к лицу прикидываться дурачком и прятать посланные деньги. Срамота и грех перед богом обманывать старого человека… Я прямо растерялся. Хорошо еще, что к тому времени я уже узнал все, что мне было нужно, и спокойно мог уйти. А до этого?.. Дядя начал свой рассказ с самого рождения Петра – тот, оказывается, родился в сорочке – знамение! – и слово за слово начал говорить о своем собственном безрадостном детстве, таком же тяжелом, как и детство его сестры, матери Петра. Она была первой красавицей в селе, кровь с молоком, какие люди к ней сватались – купцы, важные птицы, а она кроме учителя ни на кого и смотреть не хотела. А учитель этот из красных самый красный.

Я нарочно его не перебивал, боялся, что если он вдруг остановится, то его уже как испорченный патефон завести не удастся – пружинка сломается, и придется пластинку вертеть пальцем. Но, слава богу, до этого дело не дошло, хотя несколько раз мы были на волоске от такого поворота. Как бы то ни было, мне удалось отсеять необходимые сведения. Они скорее подтверждали версию о настоящем Чамурлийском, то есть, если принять слова старика за чистую монету, то Чамурлийский и есть Чамурлийский и нам остается только краснеть за свои отвратительные предположения. Дядя не раз беседовал со своим племянником, вместе они вспоминали давние времена, причем память Петра была просто феноменальной – он помнил о событиях, которые произошли в самом раннем его детстве – однажды, например, он проглотил металлическую застежку от дамской подвязки и чуть не задохнулся, благо мать сунула ему два пальца в горло и вытащила ее.

– А может быть, это вы сами ему напоминаете, ваша-то память тоже вам не изменяет, – расспрашивал его я, пытаясь установить правду: действительно ли Чамурлийский помнит подробности своего детства или дядя невольно оказал ему услугу и помог собрать необходимые сведения о присвоенной им биографии другого человека?

К сожалению, однако, старик совсем уже был не в состоянии отвечать на любые вопросы, сколь бы уместными и логичными они ни были. Все они в одно его лопоухое ухо влетали, а из другого вылетали. Я так и не смог разобраться, благодаря кому стали известны подробности прошлого Чамурлийского, поездка в Перуштицу только еще больше все запутала. Итак, он или не он?!.. Хоть монетку бросай. Хотя все-таки, пожалуй, первое больше похоже на правду. А вот кому он служит – это отдельный вопрос.

Еще не поздно заявиться к нему на именины, подумал я, садясь в машину. Было половина девятого вечера, и голова у меня гудела. Времени все равно назад не вернешь, весь день потерян. Неужели так я запомню Петров день, 12 июля?

Я отпустил шофера неподалеку от дома, хотел пройтись перед сном. Ночь выдалась душная. Раскаленная мостовая дышала накопленным за день теплом. Пахло приближающейся грозой.

Совсем скоро мокрая тенниска как клеенка облепила мне тело. Как боролся Пырван в этакую жарищу?

Перед парадным моего дома нервно прохаживался какой-то человек в белой рубашке с короткими рукавами. Он беспокойно озирался по сторонам. Увидев меня, он помахал рукой и почти бегом бросился мне навстречу. Лица его в полумраке не было видно, но шаги звучали тревожно.

Что могло случиться? Косолапый его задавил, что ли? Уж не тушировал ли он его?

В желтом свете уличного фонаря черные глаза Пырвана странно поблескивали. Волосы его торчали во все стороны, а по мускулистой шее стекали струйки пота.

– Товарищ полковник, товарищ полковник, он не Петр Чамурлийский! Наконец-то попался на удочку… извините, никак не могу в себя прийти. Все раскрыто! Я тут чуть не растаял, поджидая вас.

– Погоди, погоди, успокойся! Так я ничего не могу понять.

Старший лейтенант попытался взять себя в руки, однако побороть волнение ему было явно нелегко.

– Просто не знаю, с чего начать. А вам удалось добиться каких-нибудь результатов в Перуштице? Впрочем, сейчас это неважно. Так вот, он-таки попался. И помог нам в этом Страшимир Максимов, отец Сони.

– Максимов?!

– Да, товарищ полковник. Он оказался очень полезным. Вы помните ту серебряную цепочку, которую сын Максимова продал в комиссионку за двадцать левов? Так вот, она нашлась… Ну, не то чтобы нашлась, просто я… Я подсунул Чамурлийскому другую цепочку, и он… В общем, Максимов преподнес ее ему в подарок на именины, а Чамурлийский ее принял и ни словом не обмолвился, что означает, что он – это совсем не он… понимаете?

– Нет, – признался я, хотя постепенно кое-что у меня в голове стало проясняться. – Рассказывай по порядку. При чем здесь серебряная цепочка?

– Именно она наконец-то помогла найти разгадку, товарищ полковник! Удивительно, как мы раньше не догадались. Все оказалось так просто!.. Короче, просыпаюсь я сегодня утром, а в голове у меня вертится какая-то навязчивая мысль, то будто пропадет, то вновь появится. Ужасное чувство! Постепенно эта расплывчатая мысль стала приобретать более ясные очертания, и воображение вдруг нарисовало мне серебристый клубок с зелеными глазками в центре, который потом вдруг превратился в тонкую змейку. Не знаю, как возникают идеи у писателей, с ними мне говорить не приходилось, но если мне вдруг скажут, что происходит это именно так, я нисколько не удивлюсь. А змейка между тем перестала извиваться и обвилась вокруг ветки. Рот ее раскрылся, она ухватилась им за колечко часов, и зеленые ее глазки застыли. Перед глазами у меня будто настоящая возникла серебряная цепочка – именно тогда мне вдруг стало ясно, что я должен сделать. Я будто прочел написанные крупными буквами инструкции – как в букваре. Вскочил с постели и бегом в ванную. Сунул голову под холодный душ, хотя нужды в этом и не было. Честное слово, вдруг все стало яснее ясного.

"Серебряная цепочка от часов, которые подарил Петру его отец, исчезла – она попала в комиссионный магазин и один бог знает, где она сейчас находится. Отец Сони, Страшимир Максимов, стыдится сказать правду и говорит, что сам ее куда-то запрятал и что она найдется. Так что вопрос с цепочкой остается открытым… Вещица же эта очень оригинальная, если увидишь ее однажды, больше ни с какой другой не спутаешь. Тем более не мог бы спутать ее Петр, который долгие годы с ней не расставался… Страшимир Максимов должен передать Чамурлийскому подобную цепочку, не говоря ему, что она не настоящая. Если Чамурлийский примет подарок, не выразив при этом удивления, если не воскликнет, что это не та цепочка, значит, он – самозванец. Разумеется, Страшимир Максимов в любом случае обязан сохранить самообладание, ничем себя не выдать. Во-первых, он должен согласиться участвовать в этом своеобразном розыгрыше, должен дать слово, что ни один мускул не дрогнет на его лице, особенно если Чамурлийский возьмет цепочку со словами благодарности и обрадуется ей: "Та самая! Огромное спасибо!" Для Максимова это едва ли будет сложной задачей – ведь он работал в милиции и наверняка попадал в куда более сложные ситуации, требующие железной выдержки. Остается только подобрать несколько серебряных цепочек, выбрать из них ту, что больше всего подходит к знаменитым часам, убедить Максимова пойти на именины к сыну своего лучшего приятеля и ждать результата".

Вы, наверное, спросите, почему я вас не дождался? Почему решил действовать в одиночку? При этом именно сегодня, а не завтра? Что за нужда была так торопиться? Успел ли обдумать все подробности? Ведь одна голова хорошо, а две, как известно, лучше. Почему не стал советоваться с капитаном, с майором? Не было ли опасности вызвать подозрения Чамурлийского? Разве можно было исключать, что преступник может оказаться достаточно опытным и дальновидным, чтобы предусмотреть и этот вариант? Он может взглянуть на цепочку, рассмеяться и добродушно заметить: "Но, бай Страшимир, это ведь не моя цепочка, моя была, как бы это сказать…" И подождать, пока тот сам ему эту цепочку опишет. Успокоенный, обрадованный (какой камень свалился с души!), Максимов признается: "Да, не твоя, конечно, ты уж извини! Мне так хотелось подарить тебе что-нибудь на именины. А что до настоящей цепочки, то о ней спроси моего сына. Продал ее негодник в комиссионный. Ради бога, не сердись на меня!" "Ну вот еще, о чем ты говоришь?" – любезно отвечает преступник, обдумывая все слова и действия Максимова вплоть до его признания и пытаясь понять, искренен тот или все это лишь ловкий трюк? Теперь, будучи уже настороже, он думает о том, какие меры можно предпринять. У него есть две возможности: во-первых – неожиданно исчезнуть, а во-вторых – избавиться от нежелательного свидетеля, как он сделал это с Половянским. А если Максимов действует не в одиночку, если его поступок лишь звено в цепочке действий, разработанных милицией? Все равно, главное – не попадаться к ним на удочку! "Нет, это не та цепочка!" Стоит Максимову увериться, что я действительно Петр Чамурлийский, и эти типы от меня отвяжутся. Тогда я спокойно смогу продолжать работать. Хотя лучше всего, конечно, исчезнуть. Кто мне может дать гарантию, что они не пронюхали про то, чем я здесь занимаюсь. Как видите, – сказал старший лейтенант, – прежде чем приступить к действиям, я обдумал все до мельчайших подробностей, взвесил все "за" и "против" и пришел к выводу, что бояться нам нечего. Уверившись в этом, я отправился по ювелирным мастерским на поиски цепочки. Теперь… теперь все мне видится совсем в другом свете, – с запинкой проговорил Пырван. – Во всем виновен Страшимир Максимов. Сам бы я ни за что не справился. Поэтому я вас здесь поджидал. Решил хоть до утра стоять, но вас дождаться.

– Значит, я все-таки понадобился, – сказал я, стараясь выглядеть как можно веселее, хотя на душе у меня скребли кошки – верный признак того, что я начал снова сомневаться в Пырване.

Он словно почувствовал, что со мной происходит, – взглянул на меня и потупился. Голос его звучал неуверенно.

– Я хотел преподнести вам сюрприз – вот и все! Мне было ясно, что вам нелегко, что дела наши почти зашли в тупик…

Он явно ждал от меня ответа, но я продолжал упорно молчать. Мне хотелось высказаться, наговорить ему резкостей, но я молчал, рассматривая тлеющий краешек своей сигареты. Пусть он сам осознает, что наделал, пусть сам поймет, какие ужасные предположения могут возникнуть даже у самого непредубежденного человека.

Начнем со сравнительно невинного: увлеченный своей великой идеей, уверенный в ее непогрешимости, он забывает о всяческой осторожности. Забывает о том, что нельзя самовольничать, что один раз его уже об этом предупреждали и теперь непременно накажут, что без приказа начальника ни одного шага предпринимать не положено… А может быть, он боялся, что я не одобрю его плана? Предположим, он дождался меня и терпеливо, как подобает, изложил свой план. (Что вы на это скажете? Ведь всё обдумано!). Однако я отрицательно качаю головой, и все идет к чертям. Нет, Пырван не так глуп. Как только он убедился, что план его безупречен, он решил больше не ждать. К чему здесь долгие обсуждения! Консерваторы, бывало, и более блестящие идеи душили в зародыше. И все же, может быть, это значит, что он меня не уважает, не доверяет мне и в душе считает, что мне до него далеко? Вы уже отказались от одного моего проекта, помните – насчет Сони и ее баскетболиста, – но теперь, уж извините, а я знаю, что делаю. И прекрасно, что вас нет сейчас в городе. Сделаю дело, а потом наказывайте меня, если желаете, – мне все равно. Победителей не судят. Все будут говорить: ах, это тот самый Пырван Вылков, кто бы мог подумать? Уж тогда-то обо мне узнают не только в Управлении, будут сравнивать меня с Аввакумом Заховым[5], со знаменитыми советскими разведчиками. Какое сладкое слово «слава»! Ради чего еще живет на стоящий спортсмен, ради чего отдает он столько времени и сил тренировкам, проливает семь потов, тратит нервы, ограничивает себя во всем, отказываясь от самых элементарных радостей? Именно ради славы! Что на свете может сравниться с ней? Она слаще любви, дороже дружбы, денег, здоровья. Зачем человеку здоровье, если его никто не замечает? Посредственность среди таких же посредственностей или яркая звезда на темном небосклоне, ослепляющая своим блеском миллионы влюбленных в романтику глаз? А звезда может быть звездой, только если ни с кем не делится своим блеском, иначе она превратится в жалкую планетку, в холодную луну. Слава только тогда может быть настоящей, когда принадлежит тебе одному. В этом преимущество индивидуальных видов спорта. Можно достичь вершин мастерства в баскетболе, но имя твое будут произносить с гораздо большим уважением, если ты станешь чемпионом даже в таком смешном виде спорта, как спортивная ходьба. А я в баскетбол не играю, потому и не обратился за помощью ни к майору, ни к капитану. Я борец, и моя победа зависит от моих собственных мускулов, как у волка-одиночки. Потому и фамилия-то у меня такая – Вылков. Даже мой любимый прием и тот называется «волчий капкан!» Так вот, я ему поставил капкан, и он попался. Чего же тут еще разговаривать? Остается только пойти и взять его.

Я затоптал наполовину недокуренную сигарету и закурил новую. Молчание длилось дольше, чем нужно.

– Ну, и что же произошло дальше? – спросил я. – Мы остановились на том, что ты отправился по ювелирным мастерским…

Пырван оживился. Смущенный моим неодобрительным молчанием, он теперь не сразу решился снова начать свой рассказ.

– Побегать пришлось за милую душу. Но в конце концов я все-таки успел разыскать несколько таких старомодных цепочек и часам к пяти был уже у Максимовых.

Я бы не сказал, что они мне обрадовались. Оба были при параде, явно собирались уходить. "Приходите в другой раз", – вежливо выставили меня. Едва удалось убедить Страшимира Максимова уделить мне несколько минут.

– Хорошо, что я вас застал! – начал я. – Вы не собираетесь на именины к Чамурлийскому?

– Нет, а в чем дело?

– Дело в том, что пойти вам придется! Отложите все остальное, прошу вас!

Тут Максимов, разумеется, вскипел:

– Это еще что такое? – повысил он голос. – У меня свои дела, меня жена ждет, да и людям обещали. К тому же я вообще не собираюсь появляться у Чамурлийского без приглашения.

– Товарищ Максимов, не сердитесь на меня. Поймите, что теперь все зависит только от вас! Прошу вас, сходите к Петру и отнесите ему подарок…

– Этого только не хватало! Еще и подарок! Что там опять стряслось с Чамурлийским? Я думал… Впрочем, вы же обещали позвонить?

– Сегодня все может выясниться. Все мы заинтересованы в том, чтобы как можно скорее добраться до истины. Помните, вы нам однажды рассказывали о цепочке для карманных часов, которую должны были ему передать… Вот, взгляните, похожа эта цепочка на ту самую?

Он посмотрел и рассмеялся:

– Ничуть!

Тогда я выложил перед ним остальные цепочки и попросил его выбрать ту, что больше всего напоминает потерянную.

– Тут и смотреть нечего, – покачал он головой. – Я вам, кажется, сказал, как выглядела та цепочка, – змейка, обвившаяся вокруг ветки. А эти совсем другие… Может, вы мне наконец скажете, зачем все это затеяли?

– Подождите минутку! – прервал его я. – Может ли, по-вашему, человек, который хоть раз видел настоящую цепочку, спутать ее с этой, кавказской?

– Абсолютно невозможно!

– Прекрасно! Итак, вы идете к Чамурлийскому, поздравляете его по всем правилам с именинами и в подарок преподносите ему его собственную цепочку, которую якобы наконец-то удалось отыскать.

– Как его собственную? Не понимаю…

– Именно эту, кавказскую!

– Вы что, меня разыгрывать вздумали?

– Даете ему эту цепочку, ни словом не обмолвившись, что она не настоящая, – пусть он сам догадается.

– Да ведь это просто смешно. Уж кто-кто, а Петр ни за что бы ее не спутал. Как только он эту цепочку увидит, сразу все поймет, а мне придется краснеть!

– А если не поймет? Если примет ее, ни слова не говоря, или пуще того – станет благодарить за то, что вы ее столько лет хранили? Что тогда?

Тут Страшимир Максимов вроде бы стал догадываться, куда я клоню. Он сперва покраснел, потом вдруг стал белее мела, хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни слова.

– Мы можем и ошибаться, я был бы ужасно рад, если это так! – поспешил его успокоить я. – Вам я доверяю полностью. Ну что, пожелать вам удачи?

Он молчал.

Мне хотелось немного разрядить обстановку, вернуть старика в те годы, когда и он носил погоны; я прекрасно сознавал, что в любом случае вся эта история – тяжкий удар для него. Сын его друга, боевого товарища подозревается в таком преступлении! Такое и самый жестокосердный человек едва ли смог бы проглотить, а Максимов, несмотря на строптивый характер, производил впечатление человека чувствительного. Не помню, о чем мы с ним говорили по дороге к Чамурлийскому, но в какой-то момент он вроде бы успокоился, цвет лица у него стал нормальный, походка – более уверенной. Он даже напомнил мне нашего генерала. Но когда мы были у цели, снова разволновался.

– Слушай, парень! Оставил бы ты меня в покое. Стар я уже для таких дел.

В этот момент я понял, что он ни за что не простит нам, если подозрения не оправдаются. Даже ожидал, что спросит, чей приказ я выполняю, и приготовил ответ, однако бай Страшимир, видно, набрался решимости и быстро со мной распрощался:

– Жди меня в скверике, там тебе незачем показываться! Увидишь, что я возвращаюсь, сделай вид, будто меня не знаешь. Вполне возможно, что мы выйдем из дому вместе. Что ты тогда будешь делать? Идти за нами по пятам я тебе не советую.

– Я вас подожду где-нибудь в удобном месте.

– Молод ты еще, так что будь осторожен!

– Спасибо, постараюсь.

Его начальственный тон меня успокоил, исчезли последние опасения, что он себя может выдать.

Максимов пропадал целую вечность. Сам не знаю, как я сдержался, чтобы не подняться в квартиру Чамурлийского. Я прямо с ума сходил, воображение рисовало самые кошмарные сцены. Наконец он появился, и я все с первого взгляда понял: Максимов выглядел состарившимся на несколько лет.

– Ну что ты на меня так уставился? Вышло все по-твоему! Взял цепочку и ничего не сказал, ничегошеньки! Впрочем, сказал "спасибо" и сунул ее в карман.

Я был готов расцеловать его от радости, однако вид у него был ужасный!

– Неужели вы себя чем-нибудь выдали? – стал тормошить его я.

– Не знаю… Со мной произошло что-то странное, я вдруг увидел перед собой совершенно другого человека. Он так на меня посмотрел! Глаз страшнее мне, пожалуй, видеть не приходилось. Не знаю – может, померещилось… Все это длилось какое-то мгновение. Потом мы как ни в чем не бывало уселись за стол и продолжали беседовать. Нет, я, должно быть, себе внушаю, – он ничего не понял. Я-то ведь тоже не лыком шит! Однако что же нам теперь делать? Кто этот человек?

– Эх, Максимов, я же вас предупреждал! Как вы могли себя выдать?

– Да не торопись ты. Я же сказал, что все в порядке. Просто мне показалось. Я потому и замешкался, чтобы убедиться получше. Держался он как всегда любезно – никакой нервозности, никакой наигранной веселости. Угостил конфетами, вопросов особенных не задавал. Так… поговорил о работе, о его, о моей, потом перешли на политику… Только ненормальный мог бы поддерживать такой тон, зная, что тебя только что разоблачили.

– И все же, Максимов, как вы думаете, не почувствовал ли он в вас какой-либо перемены? Это крайне важно. Подумайте хорошенько, постарайтесь припомнить весь разговор, каждую секунду. Вы ведь сам говорите: "страшные глаза… что-то со мной произошло"… Я вполне могу поставить себя на ваше место: сын лучшего друга, а тут такой сюрприз… Дай бог, чтобы он ни о чем не догадался!

Максимов вдруг вспылил:

– Откуда мне знать, черт побери! Разве это сейчас самое важное? Чего ты с ним церемонишься? Арестуй его, и дело с концом. Тоже мне методы – цепочки, побрякушки! Раз он у вас под подозрением, чего волынку тянуть? Кому было нужно разыгрывать это представление и тратить на него столько времени?!

– Правильный совет дал тебе Максимов, – сказал я старшему лейтенанту, который все время не спускал с меня глаз, надеясь, что я наконец его похвалю. – Раз уж взялся действовать на свою голову, надо было довести дело до конца… Надо было немедленно арестовать самозванца или в крайнем случае предупредить наших сотрудников не упускать его из виду. Если он почувствовал что-то подозрительное в поведении Максимова, если догадался, что разоблачен, он ни за что не станет ждать появления милиции. Он или попытается сбежать, или избавится от этого свидетеля – так же, как от Половянского. Он понимает, что бессмысленно предлагать Максимову деньги. Такого человека не купишь – это тебе не Половянский. Я даже удивляюсь, как он не попытался устранить его сразу же? Скорее всего, просто поддался панике или решил, что обстановка неподходящая. Скоро мы и это узнаем… Ты отдаешь себе отчет, что именно в этот момент самозванец, быть может, обдумывает, как избавиться от Максимова?

– Что вы, товарищ полковник, не пугайте!

– Я тебя не пугаю, но надо было фазу поставить в известность меня или даже генерала. Оставил на произвол судьбы Максимова, упустил преступника и ждешь, чтобы пришел я…

– Я растерялся, товарищ полковник. Максимов меня запутал – то одно твердит, то другое. Хотя думаю – он себя не выдал. Поэтому я и… К тому же на арест нужен ордер?

– Ордер, говоришь?

Больше Пырван не смел поднять на меня глаз. Понял мой намек. Да и я его понял. Он явно ожидал похвал, благодарности, крепких рукопожатий, а вышло что? Да, в этот раз наказания ему не избежать, а уж насчет похвал – время покажет. Как говорится, поживем – увидим, как нам оценивать действия борца и разведчика Пырвана Вылкова. Тем не менее уже сейчас можно сказать, что впредь его будут ставить в пример как человека, обладающего гибким умом, умеющего найти оригинальный подход к разработке собранного материала, будут говорить о нем как о разведчике, сочетающем яркую индивидуальность с цепкой памятью и умением отдать должное даже самой незначительной детали. Казалось бы, пустяк – цепочка от часов, однако он сумел и его использовать! "Геркулес и Марко Королевич тоже прибегали к хитрости"… Что ж, можно его только поздравить! И оставим в стороне вопрос о том, в чем еще Пырван может служить примером. Этим я займусь сам!

– Здесь на углу есть телефон. Звонишь в Управление и от моего имени приказываешь немедленно арестовать преступника. Я в это время забегу ненадолго домой, а то жена, наверное, с ума сходит, думает, что я под машину попал. Потом вместе проведаем Максимова, будем надеяться, что с ним за это время ничего страшного не случится.

– А что с ним может случиться, если по пятам Лже-Чамурлийского уже идут наши люди?

– Что угодно может случиться. Отчаявшись, преступник может стать безумно смелым и беспощадным. Представь себе, что он исключает всякую возможность вмешательства милиции. Другими словами, считает, что этот трюк с цепочкой всего-навсего личная инициатива Максимова. С милицией ему справиться не под силу, но с одним человеком… Такие вот дела, дорогой мой… Ладно, беги скорее звонить! Монетки у тебя есть?

– Есть, – хлопнул по карману старший лейтенант и побежал к телефонной будке.

Через пять минут и я был готов. Милая моя Злата! Вцепилась в меня – поешь да поешь, голодным я тебя не отпущу! Вот норов у этой женщины! Пришлось применить все освоенные в последнее время борцовские приемы, чтобы высвободиться из ее объятий.

– Я позвонил. Чамурлийский только что вышел из дому и пошел по направлению к улице Достоевского. Что, если к Максимовым? Но почему так поздно?

– Пойдем, Пырван. Интересно будет увидеть всех четверых вместе. Совсем как в современной пьесе – сокращенный актерский состав.

– Товарищ полковник, из-за вас я себя чувствую ужасно виноватым!

– Оружие у тебя есть?

– Нет, зачем мне оно?

Дальше события развивались прямо-таки по Эдгарду По. Ночь выдалась зловещая: на небе ни звездочки, в душном воздухе, словно отлитые из металла, чернели неподвижные листья деревьев. Из открытых настежь окон нижних этажей доносилось тяжелое дыхание спящих. Наши шаги гулким эхом отдавались в опустевшем городе. Возле зоопарка дрались коты. Душную ночь оглашал их душераздирающий вой. Коты пронеслись мимо, в темноте их глаза фосфоресцировали. Они пересекли бульвар и словно призраки скрылись в садике мавзолея Александра Баттенберга. Перед мавзолеем, как белые кости, торчали надгробья римской эпохи.

В подъезде дома Максимовых было чисто и прохладно. Двери нам открыла жена Максимова.

– Где он?

– Его нет.

– Где он?

– Да нет его.

– И все-таки, где он?

– Я бы и сама хотела знать! Ушел недавно. Был чем-то очень встревожен, не мог заснуть. "Пойду пройдусь по парку". Я спросила, уж не случилось ли что, – молчит. Мы даже поругались. Вы от меня что-то скрываете! У него ведь сердце не в порядке. Вы не смотрите, что я женщина, можете смело мне все рассказать!

– Успокойтесь, ничего страшного! Как только вернется, пусть позвонит по этому телефону. Пырван, ты написал телефон? Вот, пожалуйста!

Мы попрощались и стали спускаться по лестнице.

На лестничной площадке между вторым и первым этажом вдруг услышали скрип открывавшейся входной двери, затем раздались чьи-то шаги. Старший лейтенант перегнулся через перила.

– Это Максимов…

И только мы хотели его окликнуть, как входная дверь снова скрипнула. Дальше события развивались столь молниеносно, что мне трудно восстановить в памяти их последовательность. Дверь снова открылась в тот момент, когда Максимов уже поднимался по ступенькам. Будто почувствовав опасность, он вдруг резко обернулся. Но поздно. Из полумрака вынырнул человек с ножом в руке… Максимов охнул, зашатался, ища опоры. Убийца вновь замахнулся. В тот же миг старший лейтенант перемахнул через перила и, как ныряльщик, ласточкой преодолел лестничный пролет. Это был изумительный прыжок – стремительный и ловкий. Пырван всей тяжестью обрушился на зарычавшего от ярости убийцу. Тот упал навзничь. Нож блеснул в третий раз, и я увидел, как лезвие входит глубоко в спину нашего борца. Освещение погасло. Не теряя ни секунды, я сбежал вниз и стал шарить по стене в поисках выключателя. Когда снова стало светло, я увидел, что Страшимир Максимов, корчась от боли, сидит на первой ступеньке. Поблизости валялся нож. Пальцы преступника судорожно царапали каменный пол, пытаясь дотянуться до оружия, но безрезультатно. Раненый борец железной хваткой сжимал его руки и ноги. На губах "Чамурлийского" выступила белая пена, как у бешеной собаки. Боль и ужас застыли в его глазах, ужас человека, у которого отнята всякая возможность пошевелиться. Что там писали в книге об этом приеме? Похоже, я так никогда и не пойму, что представляет собой "волчий капкан". Как бы то ни было, название ему придумано удачное. "Многообразие захватов делает "волчий капкан" страшным оружием". Так оно и есть. Прекрасно сказано. И прекрасно выполнено!

Я спокойно приблизился к преступнику и приставил дуло пистолета к его виску:

– Конец, цезарь! Финита ля комедия!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мне вполне понятно ваше желание как можно скорее все узнать про самозванца: как его имя, каким образом произошла подмена, он ли убил Половянского, выполнял ли он задания иностранной разведки, догадывался ли, что мы за ним следим. Конечно, вам интересно, на что он рассчитывал, покушаясь на жизнь Сониного отца, как развивались его отношения с самой Соней, какие у него были намерения, какова судьба подлинного Чамурлийского и так далее. Мне, однако, кажется, что обсуждать все это неуместно, когда близкие нам люди находятся в таком плачевном положении.

В сущности, это относится только к Максимову, который до сих пор в больнице (жизнь его вне опасности), а капитан Пырван Вылков в данный момент пьет в буфете кофе со своими коллегами.

Я уж не знаю, что и думать об этом человеке. Искренне рад, что его успех оценили по достоинству (а ведь когда от всего сердца радуешься чьей-нибудь удаче, это означает, что любишь его по-настоящему). Но как объяснить странное поведение Пырвана в финальный день соревнований? Ведь он пожертвовал титулом чемпиона ради дела, которое вполне можно было отложить и на тринадцатое, и на четырнадцатое июля! До сих пор не могу забыть неприятного мгновенья, когда Злата, размахивая у меня под носом газетой, сообщила: "Твой красавец… полюбуйся-ка, как с ним разделались! На, читай, если не веришь. Чемпионом стал Косолапый. Говорила я тебе, что первого места ему не видать, как своих ушей. Еще бы – оставил хорошую девушку и понесся, сам не зная куда…"

В газете я прочел, что Пырван на последние схватки не явился и получил за это четыре штрафных очка, автоматически лишившие его первого места. Почему же он не явился? Неужели испугался, что Косолапый положит его на лопатки? Этому может поверить лишь тот, кто ничего не смыслит в борьбе. Пырван поступил так потому, что именно в это время поджидал в скверике Страшимира Максимова. Вместо того, чтобы на скорую руку справиться с Косолапым, он предпочел самолично узнать, как прошла операция с цепочкой. "Максимов пропадал целую вечность. Как я вытерпел и не пошел за ним следом – сам не знаю". И все! Никаких особенных угрызений по поводу того, что собравшиеся в зале друзья и тренер не знают, что и думать. Организаторы дважды откладывали встречу на полчаса и в конце концов похлопали Косолапого по плечу и скрепя сердце поздравили с победой.

Я действительно не знаю, что думать о новоиспеченном капитане. После случая с преследованием мюнхенского шофера я строго-настрого предупредил его, чтобы подобное больше не повторялось, иначе взыскания ему не избежать. Я даже намекнул, что, может быть, нам вообще придется расстаться, однако он, видимо, пропустил мои слова мимо ушей. И все-таки мне бы не хотелось торопиться с оценками. Молодость на то и молодость, чтобы, не мудрствуя лукаво, рисковать ради личной славы. Конечно, я бы чувствовал себя куда лучше, если бы Пырван сказал мне правду: "Вот, мол, хотел преподнести вам сюрприз. Я же видел, как вы мучаетесь, а дела идут все хуже…" Ладно, это все не беда. Времени у нас достаточно, успеем друг друга узнать. Важно, что я к нему привык и в его обществе чувствую себя прекрасно. Хотя только что в буфете он опять сумел вывести меня из терпения: так представил всю историю, будто рана его – пустяковая царапина. Настоящий Том Сойер. Не хватало только, чтобы он разделся и продемонстрировал эту "царапину" окружающим. Не каждый, мой милый, сложен, как ты. Удивительно, как это нож вообще не сломался о твою спину. Убийца признался, что вложил в удар всю силу…

Убийца! На что он, интересно, рассчитывал? Какого ждет от меня отношения? В данном случае не играет роли тот факт, что он во всем признался, не стал прибегать к замшелой хитрости – сознаваться только в том, что следователю и так известно, на что у него имеются неопровержимые доказательства. Отнюдь. Он был абсолютно искрен с начала и до конца, все рассказал с завидной последовательностью, не стараясь показаться лучше, чем есть на самом деле. "Ненавижу! Ненавижу все ваше: государство, порядки, искусство, хлеб, всех ваших людей – от самого просвещенного до самого ограниченного фанатика. Будь моя воля, всех бы вас уничтожил, чтобы и духу вашего не осталось!"

Но не из-за этого я до крайности обозлился, почувствовал себя палачом-мстителем, каким никогда не был. Мне приходилось сталкиваться и с более коварными врагами, спокойно и с улыбкой выслушивал я и более отпетых циников, у которых в жизни не осталось ничего святого. Напротив, циничная откровенность преступника была мне даже по душе – мне всегда больше нравились настоящие мужчины, а не слизняки; равные по уму, воле и чувству собственного достоинства, противники заслуживают большего уважения, чем фальшивые приятели. Убийца, предатель, шпион, соблазнитель. Список можно продолжить, и я не уверен, за что в первую очередь я его осудил бы. Похоже, я склоняюсь к преступлению, которое может показаться гораздо менее серьезным, нежели перечисленные. Я стою у открытого окна и смотрю на сад и церковь, крест которой отчетливо проступает на фоне освещенного луной неба. Да, сейчас совершенно другая погода, чем тогда, когда мы с Дьяволенком шли по лесу и я советовал ему не раздражать людей, приберечь свои шутки до лучших времен. Нынче в горах стаяли последние пятна снега, щедрое солнце пригревает поляны, усеянные черникой и земляникой, а в лесу полно молодых туристов, у которых за спиной вместо винтовок рюкзаки. Я думаю о Дьяволенке, и мне делается ужасно грустно – не дождался, не дожил. Думаю о молодом Петре Чамурлийском, и становится еще грустнее – не дожил и он. Не успел побродить по зеленым полянам с друзьями, а еще совсем недавно все мы считали, что он жив. Именно этого я не могу простить преступнику. Он запятнал светлое имя героя, воспользовался им для своих грязных целей, продал его, как Иуда, за тридцать сребреников. Ведь имя Чамурлийского еще долго будет кочевать по самым разным документам, картотекам, книгам, останется в телефонной книге как свидетельство присвоенной грабителем жизни, жизни, которая могла бы служить примером, а стала ширмой для наших заклятых врагов. Хорошо, что, как говорится, мертвые сраму не имут… Однако я не могу успокоиться. Все не хочется верить, что тот, кого я окрестил "цезарем", внешне походил на настоящего героя. Разумеется, внешнее сходство еще ничего не значит, и тем не менее все мое существо восстает против этой мысли. Неужели у Петра Чамурлийского была такая же надменная линия рта, тот же холодный, со злобной искоркой взгляд, та же неискренняя улыбка, вполне соответствующая всему облику ухоженного старого холостяка, не отказывающего себе в удовольствиях, но и не дающего свободы чувствам и эмоциям? Нет, не могу, не хочу в это верить! Поверить – значит осквернить память погибшего. И вовсе не важно, что именно из-за внешнего сходства все и произошло.

Но что же, в сущности, произошло?

Начну издалека, но давайте сразу договоримся, что я не стану строго придерживаться показаний самозванца (они заняли страниц сто в томе его дела). Я расскажу обо всем своими словами, сознательно опуская многие подробности, ведь о большинстве из них вы уже догадываетесь.

Немцы проиграли войну. Она еще не окончена, но всем, у кого есть хоть капля здравого разума, это уже ясно. Однако немецкая разведка не сдается. Надеется, что когда-нибудь для тевтонского духа снова наступят лучшие времена, готовить же их нужно заблаговременно. Естественно, особое внимание сосредоточено на тех странах Восточной Европы, где к власти пришли коммунисты. Сотрудники разведки непрестанно прочесывают лагеря для военнопленных, ищут контакты с эмигрантскими кругами. Все это делалось для того, чтобы обнаружить таких людей, которые в коммунистическом мире имели бы определенный вес. Длительная проверка и столь же длительная обработка тех, кто прежде всего по идейным соображениям (но не пренебрегая и материальным интересом) был готов глубоко законспирироваться с расчетом на то, чтобы по прошествии времени занять ключевые позиции в обществе. Тогда-то и придет их время. В число таких людей (хотя и по особой причине) попадает и болгарин Омуртаг Папанчев, недавно получивший диплом специалиста по мировой торговле. От отца он унаследовал близость к взглядам "кровавого профессора"[6], сам же был членом молодежной фашистской организации ратников. С молоком матери этот человек впитал ненависть к большевикам, проповедывал версию о тюркском происхождении болгар. Омуртагу не нашлось бы места в новой Болгарии. Более того, грехи отца, крупного поставщика сырья для консервной промышленности и сподвижника Цанкова, да и его собственные «подвиги» на территории оккупированной Украины сулили ему незавидную послевоенную судьбу, куда бы она его ни забросила. Так что он очень обрадовался, когда получил предложение работать на иностранную разведку. Как же намеревались его использовать? На что может сгодиться такой агент? Как ни верти – толку с него, как с козла молока. А все дело в том, что проницательный голубой глаз некоего герра Шмидта случайно подметил интересный факт: Омуртаг Папанчев был удивительно похож на тяжело раненного болгарского военнопленного, в кармане которого обнаружено удостоверение личности бойца Интербригады, документ, подтверждающий участие в греческом Сопротивлении, и другие свидетельства, позволявшие заключить, что, если этот человек выживет, в коммунистической Болгарии его ждет блестящая политическая карьера. Из найденного при нем письма неизвестного корреспондента стало ясно, что отец солдата, тоже известный коммунист, скончался в Центральной софийской тюрьме. Проверка сведения подтвердила. Особую надежду внушала в письме одна фраза: «Теперь у тебя никого из близких не осталось…» Так что герой и вправду остался один, как перст – ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестер, только престарелый дядя. Лучшего и желать нечего! «Я согласился, не раздумывая, – читаем мы в показаниях Лже-Чамурлийского, – думаю, что согласился бы, и будь я чист, как ангел. По этому поводу было выпито несколько бутылок французского шампанского и греческого коньяку; о вознаграждении не говорилось ни слова, тогда это меня просто не интересовало. Для меня всегда идея была прежде всею… А что случилось с тем солдатом, чье имя я носил столько лет, не знаю. Мне даже в голову не пришло о нем расспрашивать. Скорее всего, его просто ликвидировали».

Образуется американская зона оккупации. Предусмотрительный герр Шмидт знакомит их с ситуацией. Для него Омуртаг – разменная монета, принятая без каких-либо сомнений. Новые хозяева фальшивки не опасаются – с такими, как Омуртаг, они работают давно и знают их, как облупленных. Папанчев очень доволен: для него ничего не изменилось, разве что новые господа богаче прежних и сулят более радужные перспективы. Не на что жаловаться и герру Шмидту, ему удалось спасти шкуру. "Вечная ему память, а тебе – в добрый час!" – пожелал он своему питомцу, не объясняя, чем вызвана эта патетическая фраза, после чего навсегда исчез из жизни новоиспеченного шпиона. Тому, впрочем, предстояло вытерпеть некоторые неприятные процедуры. Одна из них – рана на шее. Зачем была нужна эта рана? Очень просто – чтобы усыпить бдительность болгарских властей. Сварганили специальный медицинский протокол, где описывалось тяжелое состояние Петра Чамурлийского после ранения, излагались соответствующие подробности. Кроме того, от умышленно нанесенной раны на самом видном месте остался глубокий шрам. Его предназначение – ввести в заблуждение тех, кто мог узнать в Лже-Чамурлийском сына бывшего торговца, своего однокашника или знакомого, Омуртага Папанчева. "Вы обознались, меня зовут вовсе не Омуртаг и мне никогда не приходилось бывать во Враце".

"Все эти мучения пропали даром, – исповедовался преступник. – Болгарские власти встретили меня с цветами, как героя. Никто в меня и не вглядывался. Позднее же мой дорогой одноклассник Милчо, царствие ему небесное, чуть не помер со смеху, услышав историю о моем шраме. И вправду, было глупо уродовать мне шею, но все остальное оказалось продумано до мельчайших подробностей, так что оставалось только выполнять инструкции. Еще один прокол – характер Петра Чамурлийского. Вот вы говорите, что он был человеком нрава бурного, искателем приключений, я же, сам не знаю почему, представлял его себе совсем другим. И старался быть скромным, старательным, последовательным, замкнутым, а это, как оказалось, никак не соответствует его биографии до Девятого сентября Может, мною руководил страх? Разумеется, страх, страх и осторожность. Я избегал людей, среди которых мог бы случайно наткнуться на кого-нибудь из старых друзей или знакомых отца, самым внимательным образом подбирал свое окружение, стараясь свести его к минимуму. Похоже, однако, что тут я переборщил: избегал людных мест, всяческих, даже случайных, связей, сознательно сторонился женщин, позволяя себе подобные удовольствия только за границей. Я ведь тоже человек, чего доброго потеряешь из-за какой-нибудь юбки голову и провал обеспечен. На этом ведь чаще всего засыпаются. По тем же причинам я старался не брать денег наличными, а то еще увлечешься красивой жизнью. Так что я решил: путь лучше растет мой счет в банке там. Приятно вспомнить первые годы в Болгарии, непосредственно после Девятого сентября. Тихое, спокойное время. Пожалуй, скучноватое, но человек ко всему привыкает, приспосабливается. Я даже стал моментами забывать, кто я в сущности такой. Поддерживал форму, зло насмехаясь над всеми слабостями, благо недостатка в них не было, но, к сожалению, единственным слушателем был я сам. Мне было нечем подкармливать свою ненависть – от хозяев в те времена не было ни слуху, ни духу. Лишь годы спустя стало ясно, что они выжидали, пока я встану на ноги, пойду в гору… Меня и сейчас смех разбирает, когда вспоминаю удивленные реплики однокурсников: "Да, у этого Чамурлийского котелок действительно варит!" А как ему не варить, коли у меня уже было высшее образование, да еще почти по той же самой специальности!"

Половянский словно нарочно подгадал, когда появиться на горизонте. "Петр Чамурлийский" уже начал передавать за границу сведения о развитии промышленности, записи разговоров, которые велись при закрытых дверях, и другую информацию – так что счет на его имя в швейцарском банке становился все более внушительным. Эти двое столкнулись буквально нос к носу в коридоре министерства 12 февраля 1963 года. "Чамурлийский" похолодел – узнал или нет? Он прошел мимо и нырнул к себе в кабинет. Вот и первая его роковая ошибка. Следовало пройти дальше, сделать вид, что в министерстве очутился случайно. Половянский скорее всего не стал бы долго голову ломать, махнул бы рукой, мол, обознался. А он теперь расспрашивает коллег, объясняет: "Да что вы! Какой там еще Чамурлийский? Да я с этим человеком в гимназии за одной партой сидел!" Самозванец трепетал в кабинете, думая о том, как глупо сам полез в ловушку. И действительно, не прошло и минуты, как в дверь постучали, причем довольно настойчиво. "Сказать "войдите" или соврать, что у нас заседание?" В панике он кидается к двери, чтобы повернуть ключ в замке, но поздно. В дверном проеме уже возникла – рот до ушей – лисья физиономия Милчо.

– Привет, Папанчик! Вот что значит в рубашке родиться. Ты что, здесь работаешь?

– Прошу прощенья, вам кого?

– Ладно, не морочь мне голову! Не хочешь оказать мне услугу, так и скажи, а притворяться, будто меня не знаешь, это уж слишком! Не стыдно тебе, ведь за одной партой сидели!

"Чамурлийский" сразу же понял, что бывший его одноклассник прожженный прохвост. С такими иной раз легче найти общий язык, но, с другой стороны, они гораздо опаснее людей порядочных. Самозванец лихорадочно перебирал все возможные последствия этой встречи, мелькнула у него и мысль об убийстве. В конце концов он снова попытался перехитрить Половянского. С беззаботной улыбкой вытащил и протянул ему паспорт. Еще одна роковая ошибка! У Милчо исчезли последние сомнения, глаза его за толстыми стеклами очков алчно заблестели. Да, конечно, человек с годами меняется, но походка и голос – никогда! Какое несчастье, что они сидели за одной партой…

– Погоди! Так тебе нужно разрешение на импорт пасты для шариковых ручек? Это можно будет устроить…

– Вот с этого бы и начинал, – расплылся в улыбке Половянский, по-хозяйски устраиваясь в глубоком кожаном кресле.

Он не ушел и, по-видимому, даже не обрадовался, что получит нужное разрешение, а так и остался сидеть. Что было дальше – ясно. Доллары, левы, квартира, обещание выправить заграничный паспорт и прочее.

"Надо было мне сразу его пришить, – сокрушался впоследствии преступник, – а я, дурак, пустил козла в огород! Ведь знал, что могло из этого выйти, однако упустил момент – духу не хватило, подумал: мол, и так с ним справлюсь… Взял его к себе в дом, потому что испугался – кто знает, что может выкинуть такой тип без царя в голове. Напьется где-нибудь, начнет хвастать. Глупости! Ведь предвидел же я, как все это будет – бесконечное "дай, дай!" и с каждым днем все больше. Сроки мне устанавливал, милицией пугал. Паспорт! Как будто так просто устроить заграничный паспорт человеку, состоящему на учете в милиции. Хотя надо было, наверное, сделать все возможное, достать ему этот паспорт. А я врал, что дело на мази, сам же и пальцем не пошевелил. Решил его убрать – другого выхода не было!.. В одной книге я читал, что преступник чувствует себя спокойнее, когда свидетель преступления постоянно у него на глазах. Стоит хоть на день упустить его из виду, как начинает паниковать. Вот и со мной то же самое. Черт те что!.. Обратился к своим хозяевам, просил эвакуировать, жаловался на дурные предчувствия, однако не тут-то было – рано еще, говорят! Мы сами знаем, когда тебя вызволять. Это они-то знают?! Решил – не буду их больше спрашивать. При первом удобном случае – фьють, только меня и видели! Ясно же, к чему дело клонится… Можете себе представить, как я обрадовался, когда узнал об этой командировке в Милан. Думал – сейчас или никогда. Было у меня какое-то ужасное предчувствие. Ничего конкретного, просто что-то витало в воздухе. Ну что же – вы поставили капкан, и я попался, как последний дурак! Однако молодец, все-таки, тот, кто выдумал трюк с цепочкой. Не верится мне, что это дело Страшимира Максимова, тут надо было умом пораскинуть, а он-то как раз туповат…"

Теперь о том, как был убит Половянский. И у меня, и у Пырвана просто гора с плеч свалилась, когда мы узнали, что Омуртаг Папанчев руководствовался всего лишь дурными предчувствиями. Значит, ничто конкретно не внушало ему подозрений и решение «пришить» вымогателя не было продиктовано, вопреки нашим страхам, необдуманной акцией (помните – разбитые фамильные часы и провокация Десиславы); на убийство его толкнул страх, из-за постоянного напряжения у него просто не выдержали нервы. Он ясно сознавал, что не в состоянии потакать растущим аппетитам своего бывшего одноклассника, и надеялся, навсегда от него избавившись, спокойно дождаться милостивого разрешения бежать из страны.

Итак, однажды Половянский похвалился, что вечером ему предстоит "галантное испытание". Болтливый от природы, он стал подробно рассказывать, что это за женщина (репутация не бог весть, но вообще-то хоть куда!), как ее зовут, где живет, до которого часа он с ней пробудет (самое позднее до часу ночи, поскольку ее официальный любовник, директор ресторана, обычно к этому времени возвращается).

"Чамурлийский" поблагодарил за одолженное лезвие и ушел к себе в комнату, чтобы спокойно обдумать "операцию", зная, что более удачный случай ему вряд ли представится. Сказано – сделано. Он позвонил Соне, договорился о встрече и убедил ее остаться на ночь в квартире подруги, которую умаслил скромным подарком – изящным медальоном на золотой цепочке.

(Ах, мы вам так обязаны, что это право пустяк!). Кети отправилась ночевать к родным, а Соня соврала родителям, что идет на день рождения и скорее всего вернется очень поздно, дожидаться ее не надо. Они купили вина и разных деликатесов в гастрономе на площади Славейкова. "Как чудесно, что мы наконец одни, как бы мне хотелось, чтобы так было всегда. Погаси, пожалуйста, свет, я стесняюсь". "Сию минуту, хотя мне так приятно видеть твое лицо, зачем ты лишаешь меня этого удовольствия?" Потом от порядочной дозы снотворного, которое он всыпал ей в вино, Соня глубоко уснула. Немного погодя он как тень выбрался на задний двор, перелез через забор в соседний, а оттуда вышел на улицу, все время озираясь, не появится ли откуда-нибудь этот чертов "дозорный" баскетболист. Нет, того нигде не было видно, путь свободен, надежное алиби обеспечено. Дай бог, чтобы все прошло благополучно. Он вернется до того, как проснется Соня. Однако, который час? Все вычислено точно. Только вот как заманить Половянского в парк? Очень просто – паспорт! "Милчо, с тебя причитается. Пойдем отсюда, я тебе по пути все расскажу, а то здесь прохожие, машин полно, если нас именно теперь увидят вместе, сам знаешь, чем это может кончиться". Половянский настолько взволнован радостной вестью, что моментально забывает обо всем на свете. "Ну, я-то, положим, наивный дурак, только он дурак в квадрате! Ему и в голову не пришло удивиться, что в такой поздний час я оказался на улице, где живет его пассия. Неужели я бы притащился туда только для того, чтобы сообщить новость, которая преспокойно могла подождать до завтра?"… Убийца вернулся под крылышко к Соне тем же путем. Она улыбалась во сне. Пушистое одеяло, ощущение молодого горячего тела рядом постепенно успокоили его расходившиеся нервы. "Так бы и давно!" Заснул он с мыслью, которую внушили ему те, кто оплачивал его услуги в долларах: "Если не засыпешься, тебе все дозволено!"

– А что с ножом?

– Нож у вас. Я сунул его под куст, даже кровь обтирать не стал. Вспомнил о нем, только когда возникла мысль, что необходимо отделаться и от Максимова. Нож был на том же месте. Явно, парк даже не прочесывали. Самый обыкновенный ножик. Куплен еще в студенческие годы за тогдашних 420 левов. Можете взять на память. Мне он больше не нужен.

– А что вы скажете о моем к вам визите после убийства Половянского?

– У меня сердце оборвалось, когда я вас увидел на пороге. Сразу понял – этот из милиции. Но потом, после допроса, успокоился – не за мной. Решил, что вам и в голову не пришло, что разговариваете с убийцей. Однако и я держался молодцом, признайтесь!

– Не совсем.

– Это еще почему? Обижаете!

– Подумайте сами. Кто вас тянул за язык рассказывать, как и с какой стати Половянский у вас поселился? Ваша версия о клубе, мелочи и выпивке, ночевках на скамейке, приглашении перекантоваться у вас недельку – недельку, которая растянулась на три года, "не сегодня завтра съедет"… и как его постоянно обманывали, обещая квартиру, – все это звучало весьма неубедительно, как за уши притянутое. Разумеется, вы "душа-человек", но так, с бухты-барахты людей с улицы никто не подбирает. "Вот какой я мягкотелый добряк", – таким сказкам в наше время и ребятишки не верят.

– Пожалуй, ваша правда! Теперь и я припоминаю, что у меня кошки на душе скребли, когда мы расстались. Зачем нужно было все это плести? Неужто вообразил, что вы больше никого не станете расспрашивать, поверите мне на слово и оставите в покое? Глупо, конечно!

– А Соня? Расскажите о ней – ее вам не жалко? Неужели не мучает совесть, ведь вы подняли руку на отца той, кого любили!

– Нисколько! Я имею в виду совесть. Наоборот – мне давно хотелось с ним разделаться. Ужасно он меня раздражал своей идиотской преданностью всему, что я так ненавижу. К тому же, как вам сказать, он всегда казался мне опаснее Половянского. Друг "моего отца" по заключению. Постоянно существовала опасность, что может всплыть нечто такое, чего я не мог предвидеть. Впрочем, так оно и вышло. Я сознавал, что провалюсь именно из-за него. Но как было уберечься? У чистых душой с сатаной дружба крепче нашей. После случая с Половянским почва подо мной стала совсем неверной. Вроде все в порядке, а чувствую – тону. Эта мысль не покидала меня ни во сне, ни наяву. Естественно, я вряд ли стал бы что-нибудь предпринимать, если б не "семейная реликвия". Максимов себя выдал с головой. Я сразу понял, что он явился с определенной целью, причем цели своей добился. Я так взбеленился, что едва сдержался, чтобы тут же не вцепиться ему в горло. Однако надо было все хорошенько обдумать. Он распрощался и ушел, прикидываясь, будто ужасно доволен тем, что мы повидались, а на самом деле едва ноги волочил, как побитый пес. Тут я и схватился за голову – цепочка, вот где причина. Он мне ее дал, а потом… задрожал, как осиновый лист. Все ясно! Вот только по собственной инициативе он пришел или подослан? Меня охватила паника… Хотя "паника" – это мягко сказано, я просто голову потерял. Теперь он поделится с женой, вместе они начнут обсуждать случившееся, решать, куда сообщить о своем ужасном "открытии". Потом посоветуются с кем-нибудь из приятелей и позвонят в Комитет госбезопасности, а я тут стою и раздумываю, словно мышь в мышеловке. Но ведь мышеловка еще не захлопнулась, и потом: с какого боку тут замешана милиция да и вообще замешана ли? Да или нет?!.. Чтобы совсем не свихнуться, я вышел на улицу. Бог свидетель, ноги сами понесли меня к парку. Нож был на месте. Я его подобрал и кинулся обратно. Что я собирался делать? Ждать его в засаде и подъезде всю ночь, а утром, как он появится… или подняться прямо к ним и порешить всех разом, включительно и Соню? Убийство по-американски. Однако на ловца и зверь бежит. Только я подошел к мавзолею Баттенберга, и он тут как тут! Я притаился в тени деревьев. Вот он – решительный миг! Нет, лучше на лестнице, в парадном. Там обычно совсем безлюдно, один удар, он пикнуть не успеет. Ну, а дальше вы все знаете. Впрочем, где же были ваши люди, неужели за мной не следили? Меня ведь могли взять еще там, в парке.

– Следить-то следили. Видели и то, как вы копошитесь под кустом в парке и как потом, запыхавшись, спешите к мавзолею, однако вышла заминка: они не успели получить ордер на арест. Слава богу, что мы оказались на лестнице!

– Да, ничего не скажешь – счастливое стечение обстоятельств! А то был бы на моей совести еще один покойник. Как это вы выразились? Не мучает ли меня совесть за то, что поднял руку на отца той, кого люблю? Интересный вопрос. Но почему вы так уверены, что я ее люблю? Разве это обязательно? Я нарочно завел роман с Сонечкой, чтобы иметь в руках козырь против ее отца. Думал, он узнает, что дочь счастлива, что без ума от меня, и тогда, может быть, перестанет рыться в моем прошлом, совать нос куда не следует. Наивно, конечно: он же сроду такими делами не занимался! Да, на воре шапка горит – я его безумно боялся! Как же, друг "моего отца"! Да, все ужасно глупо, коль скоро так плохо кончилось… А насчет Сони… ни минуты не сожалею. Дама по всем статьям великолепная, гражданин полковник. Вот уж кого не обделил господь! Да и я ее, конечно, кое-чему обучил, ее будущий муж на меня молиться должен. Вы, может, и не поверите, но она и вправду от меня без ума, так что когда узнает правду… Как вы думаете, этот идиот, ее папаша, расскажет ей все, как было, или выдумает, будто я внезапно куда-то уехал? Мне бы хотелось… Впрочем, теперь это не имеет никакого значения.

– А дядюшке вашему рассказать?

– Какому еще дядюшке?

– Как какому? "Вашему"?

– О, совсем забыл, что у меня есть дядюшка, дай ему бог здоровья! Как он там? В последнее время совсем выживать из ума стал. Мы с ним очень друг к другу привязаны; я уверен, что он вам обо мне ничего, кроме хорошего, не говорил.

– Да, верно. Чуть с ума нас не свел, рассказывая о вашем детстве.

– Он старикашка памятливый, только вот болтлив не в меру.

– Не в том дело. Он утверждает, что все подробности узнал от вас.

– Вот миляга! Я так и знал, что он не подведет. Думаете, так уж трудно выудить из впавшего в детство старика все, что тебе нужно? Благодаря ему я прекрасно "помню", как чуть не проглотил застежку от дамской подвязки и как посинел, что твой баклажан… И при всем при том дядюшка – мой единственный родственник, собственные-то маменька с папенькой живут себе припеваючи где-то в Венесуэле, как вам несомненно известно…

Едва в этот момент на лице преступника мелькнула горечь; я было подумал, что вот сейчас последуют неизбежные слезы раскаяния, но все длилось какое-то мгновенье, он овладел собой, повел плечами, и на его тонких губах снова застыла высокомерная усмешка. В этот момент он был красив, как никогда. Красив… и в то же время отвратителен. Нет, не могу я согласиться. Отрицаю всякое сходство между ним и тем, другим, Чамурлийским, несмотря на фотографии и все остальное. Петр Чамурлийский не может иметь ничего общего с этим человеком, даже когда речь идет о чисто внешнем сходстве. Петр Чамурлийский смотрел на мир мудро и доброжелательно…

notes

Примечания

1

Герой болгарских народных сказок.

2

«Кореком» – в Болгарии сеть магазинов, где продаются товары на конвертируемую валюту.

3

Ратник – член фашистской молодежной организации в Болгарии.

4

Дан Колон – знаменитый американский мастер кэтча, болгарин по происхождению.

5

Аввакум Захов – герой серии приключенческих романов болгарского писателя А. Гуляшки.

6

«Кровавый профессор» – прозвище Александра Цанкова, члена фашистского правительства в Болгарии.

Table of Contents

Атанас Мандаджиев Волчий капкан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Примечания

1

2

3

4

5

6