Annotation

Странные события в поместье настолько тревожат его хозяина, что он обращается за помощью к доктору Феллу, умнице и любителю головоломок.

- Джон Диксон Карр

- Глава 1

- Глава 2

- Глава 3

- Глава 4

- Глава 5

- Глава 6

- Глава 7

- Глава 8

- Глава 9

- Глава 10

- Глава 11

- Глава 12

- Глава 13

- Глава 14

- Глава 15

- Глава 16

- Глава 17

- Глава 18

- Глава 19

- Глава 20

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

Джон Диксон Карр

Темная сторона луны

Глава 1

Темные тучи проносились на фоне луны, еще совсем полной. Остров Джеймс, расположенный при входе в гавань Чарлстон, был окутан теплом калифорнийской ночи. Цветущие жасмин и магнолия добавляли свои ароматы к запахам раннего мая.

Мэйнард-Холл на северном берегу острова смотрит лицом на восток. Боком он повернут к пляжу и морю. Если встать на широкой песчаной дороге, ведущей к парадному входу, вы увидите портик с четырьмя высокими колоннами, белыми и призрачными на фоне центрального фасада, северное и южное крылья из красного кирпича и вздымающиеся вверх два этажа с окнами, посеребренными лунным светом.

Слева от вас, до самой ограды, идущей параллельно дороге, и дальше – за ее пределами – до Форт-Джонсон-роуд, простираются сады. Справа, на север, мимо гладко подстриженной лужайки, протянулась терраса, покрытая белыми, мелко раскрошенными устричными раковинами, между стеной северного крыла Холла и короткой чередой тополей, глядящих на склон пляжа и на воды наступающего прилива.

На расстоянии чуть больше мили, на освещенной луной воде, над длинной темной линией Батареи диагональю поблескивали огни Чарлстона. Но жизнь в этих краях бурлила где-то в другом месте.

В одном конкретном месте…

Прямо за въездными воротами Мэйнард-Холла, где-то ярдах в пятидесяти от парадной двери, возвышались шесть деревьев магнолии, по три с каждой стороны в начале дороги. В тени под этими магнолиями, на мгновение полностью оторванные от всего мира, в отчаянном объятии застыли мужчина и девушка.

Если только вы не были совсем близко, вы и не расслышали бы их шепчущихся голосов. Мужской голос, молодой баритон, контрастировал с легкой, задыхающейся речью девушки. Тяжелый воздух был наполнен страстью, с оттенком какой-то отчаянной безысходности; и вдобавок, что уже менее романтично, москитами. Но москиты, похоже, их не волновали.

Девушка шепнула:

– Милый, этого не следовало делать. Но не останавливайся!

– Знаю, что не следовало бы, – ответил он, – но не могу остановиться; я никогда не могу. – Неожиданно его голос зазвучал громче: – О боже, Мэдж! Если сюда сейчас спустится твой отец!..

– Ш-ш-ш!

– Хорошо. – Голос снова превратился в шепот. – Но если твой отец…

– Папочка? Он не спустится сюда!

– Почему?

– Он не спустится, глупыш, если только ты не начнешь кричать, как секунду назад.

– Я спросил тебя!..

– Потому что он никогда этого не делает, вот почему! – Девушка по имени Мэдж показала на два слабо освещенных окна Мэйнард-Холла. – Он всегда там, наверху, в своих вечных вычислениях. Или сидит на террасе, – она указала направо, – снова со своими книгами и бумагами. Но…

– Что «но»?

– Хорошо! Если ты относишься ко мне, как говоришь…

– Если я к тебе отношусь так! Если!

– Милый, почему мы должны все время прятаться? Почему не сделать так, как мы хотим? Почему бы тебе просто не поговорить с папочкой?

– Потому что я не могу говорить с ним! И ты знаешь, почему не могу, разве нет?

– Ну…

– Ты знаешь почему, не так ли?

– Может быть, но мне все равно.

– А мне не все равно. – Ее спутник снова оживился, хотя на этот раз не возвысил голоса. – Мэдж, послушай! Разве ты только что не слышала машину на дорожке?

– Там нечего было слышать, глупыш! Иди ко мне!

– Думаю, мне лучше уйти. Я могу выскользнуть через боковые ворота на Форт-Джонсон-роуд.

– Сейчас?

– Мэдж, какие у нас сегодня вечером могут быть шансы? Сейчас еще не поздно, ты же знаешь. Кроме твоего отца, где угодно могут появиться люди.

– И мы даже знаем, кто появится завтра, милый. – Тихий, уговаривающий голос, казалось, обволакивал его, заставляя трепетать нервы, словно рыбу на крючке. – Но ты не будешь ревновать к нему, правда?

– Постараюсь. Есть только один человек, к которому я ревную.

– Да? Кто же это?

– Не важно. И мне пора идти, Мэдж. Доброй ночи.

– О, не оставляй меня так! Не оставляй!

– У меня нет выбора, солнце мое. Это ужасно, но у меня нет выбора. Доброй ночи, Мэдж.

С опущенной головой, весь напряженный, он зашагал прочь через тени налево к садам. Мэдж Мэйнард, двадцати семи лет, сделала возмущенный жест, означавший: «Все меня отталкивают!» Еще несколько мгновений она оставалась в тени. Потом, собравшись с духом, вышла на лунный свет.

Ниже среднего роста, с довольно плотной, но хорошей фигурой, она была одета в белое облегающее платье без рукавов. Лунный свет обесцветил ее блестящие светлые волосы, лицо, которое днем казалось золотистым, и превратил ее лучистые карие глаза в черные. Ее лицо, повернутое к луне, здоровое и прелестное, казавшееся почти прекрасным, теперь выглядело доверчивым и совершенно лишенным лукавства. Но эта женщина не была счастлива.

– Ох! – выпалила Мэдж, резко оборачиваясь.

Обратила она внимание или нет на машину на подъездной Дорожке, которая, изгибаясь, сворачивала с главной дороги к воротам, но только теперь Мэдж услышала, как кто-то приближается пешком. Раздался резкий шлепок, когда пришелец прихлопнул москита на левой руке. Между широко распахнутыми решетками железных ворот из тени магнолий на лунный свет легкой походкой вышел довольно высокий, худощавый, гибкий молодой человек, вероятно, года на два-три старше Мэдж.

На нем были серые свободные брюки и белая спортивная рубашка с шелковым платком, завязанным вокруг шеи и заправленным за воротник. Насколько можно было судить при лунном свете, он производил впечатление весьма неглупого человека, хотя довольно ленивого и беззаботного: тонкие черты лица были четкими, аристократичными, волосы – густыми и темными.

Мэдж и пришелец уставились друг на друга. Вокруг них раздавалось тонкое пискливое жужжание москитов, да с берега доносился тихий, неровный плеск прибоя. Затем Мэдж заговорила:

– А, Янси! Янси Бил! Что ты вообще здесь делаешь?

Янси Бил отвесил ей глубокий поклон:

– Добрый вечер, милая моя. Я, как всегда, у твоих ног.

– Ты пролез сюда тайком, да?

– Кто пролез тайком, дурашка? Подъехал к воротам на машине, как вполне достойный поклонник. Кто тут с тобой был минуту назад?

Девушка подняла лучистые невинные глаза:

– Здесь никого не было, Янси.

– Не было? Мог бы поклясться, что слышал, как кто-то отчаливал. И все же! Если ты говоришь, что никого не было, милая моя, поверю с огромным удовольствием.

– Ты славный, Янси! – Борясь со смехом, Мэдж состроила гримаску. – И все равно ты всего лишь сладкоголосый южанин!

– А ты не считаешь себя южанкой, Мэдж Мэйнард?

– Никогда себя ею не считала.

– Ну, только не говори глупостей, милая! Ты, может, и родилась во Франции, и выросла в Нью-Йорке и Коннектикуте. Но твой папочка – Мэйнард из Южной Каролины…

– Последний из обреченных Мэйнардов, ты собираешься сказать?

– Милая, опять глупости! «Обреченный некто»! Нет, ничего такого романтичного! Твой папочка Мэйнард, сказал я; твоя мать была Уилкинсон из Джорджии. Если после этого ты окажешься какой-нибудь проклятой янки, тогда меня зовут Текумсе Шерман.[1]

– Красноречив, как всегда, Янси. Как твоя юридическая практика?

– Клиентов немного, дохода мало, престижа никакого. Похоже, стану партнером лет через двадцать, если дело до этого дойдет. Кто вообще обращает внимание на таких, как я?

– Если бы ты со мной разговаривал по-хорошему, то я могла бы… Но ты так и не сказал, что здесь делаешь.

Мистер Бил прихлопнул еще одного москита.

– Хорошо! – кивнул он. – Завтра, с чудного утречка пораньше, я должен быть здесь, чтобы провести первую неделю отпуска. Старикан Плэйфорд хочет удрать в июне, как раз тогда, когда я обычно беру отпуск, таким образом, Братцу Кролику досталось две недели в мае. Тем временем я решил примчаться из Чарлстона и посмотреть, как здесь делишки. Марк Шелдон тоже интересуется, и Валери Хьюрет. Как дела вообще-то?

– Да как обычно.

– Да?

Мэдж попыталась сдержаться, но ей это не удалось.

– Дядя Дик умер в марте, – прорвало ее. – Мы сюда перебрались меньше чем месяц назад. Но все равно все то же самое, совершенно то же самое, как было всегда в Голиафе, штат Коннектикут. Одиноко и тоскливо, Янси; ты даже представить себе не можешь, насколько одиноко и тоскливо! Я еще не такая старая, чтобы стать отшельником, как папочка.

– Полегче насчет отшельников, сладость моя; твой папочка очень мудрый человек. По крайней мере, так считают люди, понимающие в математике и вообще в науке; хотя черт меня побери, если сам я хоть что-нибудь в этом понимаю! Тебе просто надо выбрать себе преданного мужа, меня, например, – отличное предложение! – и больше ничем не забивать свою головку. Старина Яне будет здесь с завтрашнего дня, как я уже сказал. И твой дружок янки тоже, как мне доложили.

– Ты имеешь в виду Рипа Хиллборо?

– Еще один заурядный юристишка, разве не так?

– Тебе Рип не нравится, да?

– Полегче, сладость моя! Только раз и встречал этого малого, когда он с вами в апреле приезжал. Он сюда завтра прикатит, так?

– Да, мы ждем Рипа, – небрежно ответила Мэдж. – И Камиллу Брюс, она настоящий друг, а позже, в конце недели, подъедет старый приятель папочки из Голиафа. И Камилла Брюс, и Крэндалл – ты их тоже назвал бы янки. Ты видел их обоих, когда они приезжали к нам в апреле, и кажется, они тебе даже понравились. Но бедный Рип…

– Не пойми меня превратно, милая! – умоляюще произнес молодой человек. Думаю, с твоим обожаемым Рипом Хиллборо все в порядке. Он – единственный янки, которого я действительно называю про себя «проклятый янки». Впрочем, кто я такой, чтобы судить? Все, что я хотел сказать: не беспокойся ни о чем, ни о чем абсолютно!

Но Мэдж все равно беспокоилась. Пропитанный ароматом жасмина воздух излучал духоту, и в этом было что-то ужасное. Потом прогремело в небе, отдаленные звуки грома звучали то выше, то ниже. Мэдж внезапно закрыла рукой глаза и отступила в тень. Молодой человек шагнул за ней.

– Ты слышал, Янси? Как будто пушки-призраки оттуда, – из Форт-Самтера! Что это было?

– Всего лишь гром, милая. У нас здесь так часто бывает, даже если небо чистое. Не обращай на это внимания, детка моя милая! Но все равно… – Ее беспокойство словно бы передалось и Янси. – Теперь послушай, конфетка!продолжал он с какой-то грубоватой нежностью. – Я сказал, не беспокойся, и именно это я имею в виду, слышишь? Все равно здесь происходит что-то чертовски забавное. Я знаю это, хотя не могу сказать, что именно. Просто помни, что я всегда рядом, если тебе понадоблюсь. А тебе может понадобиться помощь, Мэдж. Понимаешь…

Снова загрохотал гром, и Янси оборвал разговор. В пятидесяти ярдах от них, внутри четырех белых колонн портика Мэйнард-Холла, их внимание привлекло небольшое шевеление. Хотя главная парадная дверь была открыта, внутренняя была закрыта. Неясная фигура в сером костюме открыла внутреннюю дверь, закрыла ее за собой, пересекла крыльцо и спустилась по ступеням к широкой песчаной дороге между двумя лужайками.

Мэдж ничего не говорила, она только тяжело дышала.

Неясная фигура, приближающаяся по дорожке, постепенно приняла вид худого, жилистого, энергичного человека под шестьдесят, одетого тщательно, но не напоказ и без излишнего щегольства. Докурив сигарету, он швырнул ее через лужайку. Его волосы отливали чистым белым серебром, а под серебристой шевелюрой у него было такое же тонкое лицо и нос с горбинкой, какие можно увидеть на семейных старинных портретах. В этом человеке чувствовались и другие качества. В хорошем настроении или в плохом (а бывало по-разному, как хорошо знала Мэдж), Генри Мэйнард излучал силу интеллекта и страстность чувств, сдерживавшихся привычкой к дисциплине.

Он не мог видеть пару, остававшуюся в тени, но казалось, он знает, что они там.

– Мэдж! – окликнул он немного неуверенно. И потом громче: – Мэдж!

– Да, папочка?

– Извини, моя дорогая. Я не хочу мешать, но…

Мэдж вышла на лунный свет. Ее молодой спутник последовал за ней. Генри Мэйнард остановился так резко, словно наткнулся на стену.

– Добрый вечер, сэр, – сказал Янси Бил.

– Это ты, Янси? Действительно ты?

– Я, сэр, ваш покорный слуга. Разве это так удивительно?

– Неудивительно, нет. – Генри Мэйнард уставился на него. – Разве ты не знаешь, что тебе здесь всегда рады, Янси? Разве ты не знаешь этого, мой мальчик?

– Рад, что не путаюсь под ногами, сэр. Все же мне, правда, очень жаль, что я побеспокоил вас.

– Ты не побеспокоил меня. Ты меня просто сильно озадачил.

– Сэр?

– Я был наверху, в кабинете. Кондиционер был отключен, окно со шторой открыто, иначе я вообще не смог бы вас услышать. Ты что-то сказал Мэдж; ты говорил очень громко. Я не припомню точно слов…

– Да, сэр?

– Но смысл в том, что будет ужасно, если я узнаю, что ты здесь. – Генри Мэйнард глубоко вздохнул. – Янси, я сорок лет был знаком с твоим отцом. Разве ты не в курсе, что тебе всегда рады в моем доме? Боже милостивый, мальчик! Чтобы я рассердился, если…

– Но я не…

– Что «не»?

Мэдж, похоже, хотела что-то сказать, но Янси шикнул на нее.

– Должно быть, я запамятовал, – ответил он. – Просто не помню, что я это сказал, вот и все. – Янси положил руку на плечо Мэдж. – Маленькая леди сегодня немножко огорчена, сэр, и я, конечно, тоже огорчился.

– У Мэдж есть свои причуды. Я в курсе.

– Пожалуйста! – взорвалась Мэдж.

Генри Мэйнард не обратил на это никакого внимания:

– Прошлое по-прежнему рядом с нами, как всегда в Чарлстоне или где-то поблизости. Одно прикосновение, и начинается потоп; старые предрассудки смывают нас. Да, у Мэдж есть причуды…

– Как ее пушки-призраки в Форт-Самтере?

– Да нет! Она знает, что это всего лишь гром. Все гораздо сложнее. Что случилось с первым Мэйнардом в 1698 году, когда что-то или кто-то следовало за ним через болото на другой стороне острова? Что случилось с его потомком в 1867 году, когда коммодору Люку Мэйнарду, бывшему военному моряку флота Конфедерации штатов, разнесли череп на этом пляже, причем никакого орудия не было найдено, а на влажном песке на десять ярдов в любом направлении не нашли никаких следов, кроме его собственных? Может, это было ложное или неполное свидетельство? Для того чтобы объяснить все сверхъественными силами и озадачить излишне доверчивые умы? Чепуха! Хуже чем чепуха! Так что, если Мэдж думает о чем-то, что следует за тобой, не оставляя следов…

– Пожалуйста! – снова вскрикнула девушка. Она стряхнула руку Янси со своего плеча. – Ты всегда затыкаешь мне рот, папочка. Ты всегда велишь мне бежать поиграть и быть хорошей девочкой; все мне так говорят. Я не думаю о том, что следует за мной, не оставляя следов. Это ты об этом думаешь!

– Я думаю, Мэдж?

– Не отрицай! Я знаю тебя слишком хорошо! Ты об этом постоянно думаешь, и думаешь, и думаешь.

Генри Мэйнард взял себя в руки:

– В некотором смысле, моя дорогая, ты совершенно права. Эти старые предрассудки не имеют ни силы, ни ценности для логического ума. Я бы отдал все – все, что в моей жалкой власти, – если бы смог написать «что и требовалось доказать», лишь бы только опровергнуть их навсегда.

Несколько секунд все молчали, а легкий ветерок с гавани шевелил верхушки деревьев в парке. Потом их хозяин обратился к Янси Билу.

– Я надеялся, – сказал он почти жалобно, – что в Холле все будет совсем по-другому. И все будет по-другому! Обещаю, будет! Жизнь Мэдж была очень скучна; я знаю это и намерен исправить положение. По мере того как мы становимся старше, мой мальчик, мы обнаруживаем, что в уединении остается все меньше и меньше очарования. Когда-то давным-давно я был знаком со многими людьми в Чарлстоне. Конечно, теперь я потерял связь с большинством из них, но более молодые люди, такие, как миссис Хьюрет и доктор Шелдон, смогут составить нам приятную компанию. Мы просто будем приглашать их гораздо чаще. И я уже предпринял меры, чтобы закончить наше уединение маленькой вечеринкой.

Из внутреннего нагрудного кармана он достал маленький ежедневник в кожаном переплете, а из бокового кармана карандаш-фонарик и направил его луч на ежедневник, открывая его. Там ничего не было написано, владелец Мэйнард-Холла искал дату.

– Воскресенье, второе мая, – прочитал он вслух. – Это сегодня, год 1965-й, и день почти закончился. Первые гости прибудут завтра самолетом. Это люди, с которыми мы были знакомы в городе под названием Голиаф, это неподалеку от Хартфорда в Коннектикуте.

– Я знаю, сэр, Мэдж рассказывала мне!

– Позволь теперь мне рассказать. – Генри Мэйнард дернул плечом. – Молодой Риптон Хиллборо, с которым ты, я думаю, встречался, взял отпуск в своей юридической фирме в Хартфорде. Другая гостья, прибывающая завтра, очаровательная девушка по фамилии Брюс, Камилла Брюс, с которой ты тоже уже знаком. Я могу добавить, что в Голиафе есть два учебных заведения. Университет Колт и Колледж Лидии Стоун для женщин.

– К чему вы это, мистер Мэйнард? – спросил Янси требовательным тоном. Нет никаких причин, чтобы не вспомнить Камиллу, совсем никаких причин! Она, похоже, славная девчонка, спокойная такая, – сразу видно, что у нее есть возможности. Но при чем здесь Колт и Лидия Стоун? Она что, связана с женским колледжем?

– Не официально, нет! Камилла – наставник, она натаскивает туповатых девиц по математике. Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под «возможностями», но я даже не хочу понимать.

– Забудьте, сэр! Просто у меня слишком длинный язык!

– Мэдж будет рада повидаться с Камиллой, я уверен. Хотя мое собственное присутствие, омрачающее здесь…

– Папочка, – воскликнула Мэдж, – к чему вообще все это?

– Мое собственное присутствие, омрачающее праздник, говорю я, может быть устранено на день-два. В среду я должен поехать в Ричмонд по делу. Видите ли, дела моего покойного брата остались далеко не в таком хорошем состоянии, как ему представлялось. Тем временем…

– Послушайте, сэр! Разве не приедет некий мистер Рэндалл или Крэндалл, газетный репортер или что-то вроде того?

– Мистер Роберт Крэндалл, Янси, бывший владелец и редактор «Гардиан», этой одной из нескольких газет в Голиафе, впрочем достаточно кредитоспособной, чтобы ее не смог поглотить ни один из крупных синдикатов, которые и так владеют всем и всеми в мире прессы. Хотя Крэндалл значительно моложе меня, он ушел в отставку этой весной, продав, в конце концов, газету сети «Шоу-Маркетер». Я думаю, это осталось на его совести. Мы не сходимся с ним по многим вопросом, и он плохо играет в шахматы, поскольку не умеет концентрироваться; но я нахожу его общество приятным. Приободрись, Мэдж, не смотри так угрюмо! С таким трио гостей будет нетрудно прогнать скуку…

– Камилла Брюс, Боб Крэндалл и добрый старый Рип Хиллборо! Все янки, а? – фыркнул Янси Бил, начиная пародировать самого себя. – Ба! Ну мы и повеселимся, ага?

– Янси, бога ради! – налетела на него Мэдж. – Янки – это человек из Новой Англии; а по-твоему выходит, это любой, живущий к северу от Вирджинии или Мэриленда. Камилла из Филадельфии, Рип родился в Нью-Джерси, а мистер Крэндалл, помнится, родом со Среднего Запада.

– Я наказан, милая, и приношу свои извинения всем проклятым янки, не родившимся в Новой Англии. Это все, сэр?

– Все, кто будет жить в Холле. Я забыл сказать тебе, Мэдж, что почти через двенадцать дней, в пятницу четырнадцатого мая, – отыскав эту дату в ежедневнике, величественный мистер Мэйнард отложил и книжку, и фонарик, нашими гостями станут еще двое. Я испытываю острую необходимость получить совет от одного из них. Мэдж, может быть, ты случайно помнишь Алана Грэнтама? Два года назад, если память мне не изменяет, он несколько раз заходил к нам в Голиафе, когда гостил у ректора Ливингстона в Колте. Ты помнишь Алана Грэнтама?

– Да, я помню его. И его помнит… – Мэдж замолчала.

– В течение последнего года он работал в Кинге-колледже, в Перлсе, в какой-то не слишком обременительной академической должности. Перле, штат Южная Каролина, расположен в Пьемонте, где-то милях в двухстах отсюда.

– Я знаю!

– Он полностью подпал под очарование Чарлстона, как иногда случается с людьми. К середине следующей недели из Нью-Йорка в Перле прилетит его друг. В пятницу четырнадцатого мистер Грэнтам привезет на машине своего друг из Перлса, чтобы показать гостю достопримечательности места, когда-то именовавшегося Городом Чарлза. Я пригласил их остановиться у нас, разумеется, но они вежливо отклонили приглашение; думаю, что они предпочитают свободу гостиницы. Ты ведь не против снова повидаться с Аланом Грэнтамом, не так ли?

– Ничуть не против. Алан славный, и с ним бывает интересно, если он постарается. Но есть кое-кто еще, кто очень хочет повидаться с ним!

Янси дотронулся до ее щеки:

– Без дураков, зайчик! Кто же так сильно хочет повидать этого парня?

– Камилла. О-о-о! – выдохнула Мэдж, взмахнув руками, а потом раскинув их в стороны. – Предполагается, что Камилла очень умненькая, и это на самом деле так, но… о-о-о! Она так запала на Алана, что вам будет неловко, если я стану рассказывать. И конечно, папочка, Валери Хьюрет строила тебе глазки. Валери не нравится быть вдовой…

– Это уж слишком, Мэдж!

– …но ей пришлось бы исполнить стриптиз в твоем кабинете, чтобы ты ее заметил. Впрочем, я говорила о Камилле. О-о-о! Если я когда-нибудь потеряла бы голову из-за мужчины, уж я не стала бы кричать об этом! Она топнула ногой. – Я слишком горда и не буду так унижаться, вот что!

– Твоя наивность, Мэдж, действует весьма освежающее в этот испорченный век. Однако! Поскольку ты вряд ли можешь служить авторитетом в чьих-либо сердечных делах…

– Папочка, почему тебе нужен совет Алана Грэнтама? Он занимается литературой и историей, он на стороне искусства, которому ты всегда не доверял. Почему тебе нужен совет Алана?

– Мне не нужен его совет, я пригласил его из вежливости. Человек, в чьем совете я нуждаюсь, – его друг, который будет сопровождать его в Чарлстоне.

– Да? И кто же он?

– Знаменитый путешественник, англичанин, доктор Гидеон Фелл. Ты должна помнить, моя дорогая. Он читал лекции в Голиафе в феврале; ты познакомилась с ним потом, за чаем.

– Мэдж, вот опять твои пушки-призраки, – вмешался Янси Бил, когда небо, казалось, вздрогнуло от отдаленных раскатов. – Слышишь, милая?

– Пушки-призраки? – В голосе Мэдж прорвалась обида. – Течения и водовороты, ты хочешь сказать! Все мы сталкиваемся друг с другом в воде, не понимая, куда нас несет!

– Мэдж…

– Да, я помню доктора Фелла. Он читал лекцию на тему «Убийцы, которых я встречал». И там было какое-то самое жуткое убийство в графстве Уэстчестер, недалеко от Нью-Йорка, какая-то актриса, которую застрелили из самострела или чего то такого, и доктор Фелл оказался тем человеком, который…. Папочка, что все это значит? Ты думаешь, здесь произойдет убийство? Или ты просто хочешь, чтобы он объяснил, как сто лет назад на пляже умер коммодор Мэйнард? Иногда мне кажется, что не стоит…

Нечто вроде судороги пробежало по лицу пожилого человека.

– Мэдж, прекрати! Ради бога, прекрати! – Его крик загудел под магнолиями. Через секунду Генри Мэйнард взял себя в руки: – Кто говорил об убийстве, моя дорогая? Совет, который мне нужен, касается тебя.

– Меня? Как это может касаться меня?

Мэйнард посмотрел на нее сверху вниз.

– Все, что я делаю, – сказал он, – я делаю ради тебя и твоего счастья. Ты можешь не ценить этого, ты даже можешь не понимать этого, но к настоящему времени у тебя должны быть кое-какие основания хотя бы поверить этому. – Его голос стал жестким. – Давайте не будем больше ничего обсуждать; я ясно выразился?

– Да, – прошептала Мэдж после паузы.

– Янси!

– Сэр?

– Я почти забыл, какая здесь погода. Сегодняшний день, кажется, был слишком теплым для начала мая. Но очень скоро станет прохладно. Мэдж и мне лучше пойти в дом. У тебя есть еще вопросы, дорогой мальчик?

– Множество вопросов, сэр. Что же все-таки преследует людей и разбивает их черепа, не оставляя при этом следов?

– Доброй ночи, Янси! Увидимся с тобой завтра.

– Что-то здесь творится забавное, говорю я вам, – пробормотал Янси Бил.

Пушки-призраки загрохотали и зазвенели в небесах.

Глава 2

Пятница, четырнадцатое мая.

В девять часов утра «империал» с открытым откидным верхом выкатился из Перлса по Пинкни-роуд в направлении трассы номер 276, которая со временем превратилась в Межштатную трассу номер 26, проходившую мимо Колумбии, столицы штата, на юго-восток, по направлению к Чарлстону.

Алан Грэнтам, который и не догадывался, что приходится духовным братом Янси Билу, ехал с постоянной дозволенной скоростью шестьдесят пять миль. На заднем сиденье, словно человек-гора, слишком громадный, чтобы уместиться в небольшом пассажирском кресле рядом с водителем, сидел его друг доктор Гидеон Фелл.

Судьбе Алана Грэнтама в его тридцать с небольшим могли бы позавидовать многие. Если сам Алан с этим и не согласился бы, то лишь потому, что его ум волновало слишком многое. В дополнение к проблеме, которую представляли собой Мэйнарды на острове Джеймс, существовал еще постоянно возвращающийся духовный кризис, связанный с Камиллой Брюс. Камилла ни днем ни ночью не покидала его мыслей. Тем не менее на его завидное положение намекнул и доктор Фелл – вскоре после своего прибытия в четверг во второй половине дня.

Алан был на платформе, когда большой «уиспер-джет» Восточных авиалиний, летевший без посадки по маршруту Ньюарк-Перлс, опустился в аэропорту Перлс-Атенстаун. Доктор Фелл, в шляпе и черном плаще размером с палатку, не спеша сошел по ступенькам самолетного трапа и двинулся вразвалку, опираясь на свою палку с ручкой-костылем. Розовое лицо уже распарилось, бандитские усы загнулись вниз, а очки повисли на черной ленточке. Он сердечно пожал руку подвижному молодому человеку среднего роста в свободных брюках и спортивной куртке.

– Черт! – хмыкнул доктор Фелл. – Хе-хе-хе! Простите меня, мой дорогой друг; в сиянии солнца есть кое-какие элементы юмора. Вы не против, если я сниму свой обагренный кровью плащ?

– Против? Я надел куртку, чтобы только разнообразить мое предполагаемое академическое положение. Сейчас еще несколько рано, разумеется; ртутный столбик еще не начал подниматься.

– Он поднялся достаточно высоко, – твердо проговорил доктор Фелл. Архонты афинские! В Англии, как вы великолепно знаете, любая температура выше 21 градуса по Цельсию вызывает парализующий солнечный удар. Могли бы мы… э-э-э?..

– Выпить? Ну конечно. Виски вы не будете, не так ли?

– Человек, способный пить виски в такую погоду, – прогудел доктор Фелл, не снимет байковое нижнее белье в тропиках и попросит гамбургер на пиру у Лукулла. Нет, боже упаси! Почему вы спрашиваете?

– В этом штате, магистр, крепкие спиртные напитки не продаются в розлив. Мы покупаем все, что хотим, в винном магазине, а уж потягиваем дома. Если вы жаждете бурбона (на Юге всегда пьют бурбон, хотя шотландское виски тоже нельзя назвать непопулярным), вам придется дождаться, когда мы попадем ко мне домой. Если подойдет пиво или вино…

– Пиво во всех случаях! Пиво навсегда! Здесь что-нибудь есть поблизости?

– Здесь, в аэропорту. Идите сюда.

Воздух из кондиционера поглаживал мрамор за стеклянными дверями. В полутемной, приятной пещерке бара между ними на столике стояли высокие стаканы «Старого гейдельбергского»; Алан закурил сигарету, а его гость тяжеловесную пенковую трубку.

– Ничто не сравнится с выпивкой! – пробормотал доктор Фелл, поднимая свой стакан и выдувая из трубки искры, словно дух вулкана. – Я знал вас в Англии, Алан, когда вы учились в колледже «Симон Маг» в Кембридже. Одна вещь мне неизвестна. Раньше мне никогда не приходило в голову, что это может оказаться достаточно важным. Но в этой стране я обнаружил, что первый вопрос, который один американец задает другому, – откуда тот родом. Пусть радость будет безграничной; я склоняюсь перед обычаем. Так откуда вы родом?

– Уилмингтон, штат Делавэр, вотчина Дюпонов.

– Вот как! Ваша академическая должность, о которой вы упомянули… чему вы ее приписываете?

– Я сказал «предполагаемое академическое положение», если помните. Никому из моих друзей, поверьте, оно не кажется таким забавным, как мне.

– Похвальное отношение, но постарайтесь мне ответить: чему вы это приписываете?

– Моему кембриджскому диплому магистра искусств, – ответил Алан. Степень магистра от «Симона Мага», похоже, производит мощный стимулирующий эффект.

– В чем именно состоят ваши обязанности здесь?

– В Кинге-колледже, который отпразднует свою двухсотлетнюю годовщину в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году и чье имя оставалось неизменным даже тогда, когда Ричард Перле, его первый основатель-тори, был изгнан из города во времена революции, я читаю мемориальные лекции Хьюза Беруэлла по английской литературе. В течение года необходимо прочитать всего двадцать лекций, мой долг исполнен почти полностью – до начала следующего цикла в июне.

– Ага! Вы хороший лектор?

– У меня есть энтузиазм, только и всего. Как лектор, полагаю, я не могу быть более чем безразличен. Камилла бы сказала…

– Камилла, то есть мисс Брюс? Молодая леди, о которой вы так часто говорите? Так что бы она сказала?

– Много всего. Так как я не восхищаюсь нашими сегодняшними «священными коровами», многократно воспетыми Прустами и Джойсами, – с репутацией, раздутой далеко не в соответствии с их действительными заслугами, предполагается, что я старый замшелый тип, интересующийся только сенсационной мелодрамой или комедией положений.

– Это так и есть?

– До некоторой степени, только до некоторой степени… Хотя в Кингсе, похоже, ничего не имеют против. Они попросили меня остаться на следующий год штатным сотрудником факультета, на что у меня есть все основания согласиться.

– Я понял из ваших писем, – сказал доктор Фелл, – что вам до некоторой степени нравится Юг?

– До некоторой степени? Это самое подходящее место для вашего покорного слуги. Мне нравятся здешние люди, их легкий нрав и свобода от какого бы то ни было давления, столь характерных для Нью-Йорка и его окрестностей. Короче, я чувствую себя как дома.

Пыхтящий и ворчащий доктор Фелл стряхнул пепел со складок своего бескрайнего плаща, откинулся назад и заморгал, глядя на собеседника сквозь свои криво сидящие на носу очки.

– Вам никогда не приходило в голову, Алан, что вы очень везучий малый?

– Ну…

– Подумайте сами! У вас есть независимый доход, значит, вы не нуждаетесь в академической должности, если сами того не захотите. У вас есть молодость, здоровье и, вне всякого сомнения, энтузиазм – он пузырится и грохочет в каждом вашем слове. Неужели вам никогда не приходило в голову, как вам исключительно повезло?

– Но где бы ни жил человек, у порога его всегда растет куст чертополоха.

– При этом ваш личный куст чертополоха – это…

– Камилла! Если бы только чертову девицу можно было убедить хоть немного заинтересоваться мной!

– А она не интересуется?

– Я не знаю, магистр. Может, оставим этот вопрос? К тому же противник математики вроде меня не должен монополизировать беседу. Как дела у вас, доктор Фелл? Раскрылось ли дело в Ричбелле?

– Почти раскрылось, когда лейтенант полиции по имени Спинелли застрелил виновную сторону в парке развлечений. Я только надеюсь…

– Надеетесь, что вновь не попадете в очередную историю?

– Откровенно говоря, мой дорогой друг, у меня нет ни малейшего представления о том, куда я попаду. Вот добрый мистер Генри Мэйнард, например, чего он от меня хочет? Он не говорит, он лишь намекает. Вы можете хоть на что-нибудь намекнуть, чтобы просветить меня?

– Я тоже ничего не знаю; я просто лошадь для вашей леди Годивы. Но Мэйнарды…

– Эта история с Мэйнардами, – произнес доктор Фелл, допивая пиво и плюхая стакан на стол, – мне кажется, таит много тайн. С вашего разрешения, однако, оставим этот вопрос, пока он сам не встанет перед нами.

Итак, в девять утра в пятницу в «империале» Алана они выехали из города по трассе номер 276. Это был прекрасный День, с легким ветерком. Доктор Фелл на заднем сиденье держал свою палку-костыль прямо перед собой, положив руки на ее ручку. Он отложил в сторону свою шляпу, которая все равно не могла удержаться на голове из-за ветра; огромная копна его седых волос отчаянно развевалась, как и ленточка на его очках. Но розовое лицо сияло, усмешка оживляла несколько его подбородков. Иногда он наклонялся в сторону и ловил глаза Алана в зеркале заднего вида, олицетворяя собой образ Старого короля Коля.

Перле остался далеко позади, когда доктор Фелл наконец заговорил.

– Между прочим, – сказал он, – где мы остановимся в Чарлстоне? Как я понимаю, мы оба отклонили приглашение Мэйнарда?

– Да. Здесь есть два роскошных отеля: «Фрэнсис Марион» на углу Кинг-стрит и Кэлхаун-стрит и «Форт-Самтер» на бульваре Мюррей с видом на гавань. Оба они первоклассные; если я предпочитаю «Фрэнсис Марион», но только потому, что часто там останавливался и хорошо его знаю. Во всяком случае, я забронировал там номера для нас.

– Хорошо! И неглупо! Пусть будет «Фрэнсис Марион».

– Вы что-то еще начали говорить, магистр?

– Ага! – согласился доктор Фелл в свойственной ему рассеянной манере. – Я сам – хрумпф! – не совсем невежда касательно Юга, хотя мои лекторские пути пролегали в основном через крупные города: Ричмонд, Атланта, Новый Орлеан.

– Так вы что, никогда не были в Чарлстоне?

– Напротив, я был здесь однажды несколько лет назад, но так недолго, что почти не видел его.

– Что вы можете рассказать мне о городе?

Доктор Фелл прищурился на солнце, которое, похоже, всегда светит вам прямо в глаза независимо от того, в какую сторону едешь.

– Не желая походить на первый попавшийся под руку путеводитель, ответил он, – я могу сообщить вам, что город Чарлстон назывался в конце семнадцатого века Чарлз-Тауном – Городом Чарлза в честь короля Карла Второго; он стал именоваться Чарлстоном с тех пор, как его присоединили после Американской революции; он построен на полуострове между реками Эшли и Купер, воды которых сливаются в гавани, окруженной кольцом песчаных островов и старинных фортов. Смутно мне вспоминается тихий городок в пастельных тонах, с грациозными шпилями церквей, с домами с двойными двориками и садами, утопающими в тропических цветах. Я вспоминаю очень длинную, хотя довольно узкую магистраль…

– Кинг-стрит.

– …словно прорезанную ножом и проходящую прямо из северных предместий к Батарее. Но всегда, – просипел доктор Фелл, – этот скучный старый мозг снова и снова хочет пожужжать, словно муха, около тех островов в гавани. Позвольте мне задать вам вопрос-другой.

– Да?

– Остров Салливен и Форт-Молтри, разумеется, прославлены в песнях и историях. Равно как и Форт-Самтер. Где именно находится Форт-Самтер? Он печально известен – хрумпф! – печально известен тем, что двенадцатого апреля 1861 года конфедераты обстреляли Форт-Самтер, начав тем самым боевые действия между Севером и Югом. Но как они обстреляли его? С корабля?

– Нет, магистр. Из другого форта.

– Другого форта?

– Да. Из Форт-Джонсона, на восточной оконечности острова Джеймс, на расстоянии меньше двух миль. В Форт-Самтер можно добраться по воде; маленький пароходик совершает туда экскурсии каждый день.

– А другие острова?

– К ним ко всем ведут мосты. Нельзя лишь посетить развалины Форт-Джонсона – на этой оконечности острова Джеймс построили военно-морскую исследовательскую станцию. Но Мэйнард-Холл находится совсем рядом, недалеко от Форт-Джонсон-роуд. Вы видите, куда это ведет нас, доктор Фелл? Это ведет нас прямиком к Мэйнардам, их друзьям и нашему собственному весьма незавидному положению. Давайте наконец-то обсудим этот предмет.

– Ага! Лучше обсудим.

– Я не буду вдаваться в историю Мэйнардов. Мистер Мэйнард сам может рассказать нам гораздо больше, чем я узнал, копаясь в библиотеках. Во всяком случае, именно сегодняшняя ситуация, похоже, не слишком приятна.

– А какова же сегодняшняя ситуация, мой дорогой друг? – прогудел доктор Фелл. – Мэйнард написал, что намеревается собрать то, что он называет маленькой домашней вечеринкой. Но она должна была начаться почти двенадцать дней назад, третьего мая. Наверняка компания давно разъехалась.

– Ничего подобного! Они все еще там.

– Архонты афинские! Кто все еще там?

– Генри Мэйнард, его дочь (ее мать умерла вскоре после рождения Мэдж), моя Камилла, бывший газетный издатель по фамилии Крэндалл и пара неоперившихся юристов, северянин и южанин: соответственно Риптон Хиллборо и Янси Бил. Двое других не живут в доме, но часто приезжают в гости; это молодой медик Марк Шелдон и моложавая женщина Валери Хьюрет, которая вышла замуж за потомка старой гугенотской семьи и овдовела три или четыре года назад. Вечеринка продолжается.

– Откуда вы это знаете?

– От Камиллы, Ее письма регулярны, хотя и холодны.

– И вы говорите о не очень приятной ситуации? В чем, собственно, неприятность?

– Скажем, в тревоге и смятении. В том, что остается неясным. Камилла загадочна, так же загадочна, как и Генри Мэйнард, настолько загадочна, что я не могу быть уверен ни в одном проклятом факте! Хотя Камилла явно расстроена. Что-то довольно сенсационное произошло ночью в прошлую пятницу, седьмого, когда мистер Мэйнард уезжал по делам в Ричмонд. Вплоть до этого момента, кажется, сам он был очень печален и молчалив. Когда в субботу утром он вернулся, это был другой человек, сердечный и склонный пошутить. Гости собирались разъехаться на уик-энд; он даже слышать об этом не захотел и уговорил всех задержаться. Камилла расстроена, и это меня очень беспокоит. Но это все, что я могу вам рассказать. – Алан неожиданно раскипятился. Хотя он обычно вел машину не спуская глаз с дороги, теперь он обернулся и пытливо посмотрел на своего спутника. – Что вы думаете о Генри Мэйнарде? Внешне он выглядит чопорным, но готов поспорить, что он вовсе не чопорен. За этим фасадом чувствуется взрывная личность.

– Соглашаюсь без борьбы, – хмыкнул доктор Фелл.

– Насколько хорошо вы знаете его, магистр?

– Я встречался с ним только один раз. А вы?

– Я видел Мэйнарда всего три раза, и к тому же два года назад, когда заходил к ним в Голиафе в Коннектикуте. У него имеется дочь по имени Мэдж.

– Ага, я знаю. Ну и?..

– Мэдж буквально излучает сексуальную привлекательность, – сказал Алан. Как у покойной Габи Делис, у нее глаза, которые вскроют раковину устрицы на расстоянии шестидесяти шагов. Мэдж и не догадывается об этом; для нее это так же естественно, как дышать, и она никогда не отдает себе полного отчета в том, какой эффект производит на любого мужчину на расстоянии нескольких ярдов. Я мог бы и сам увлечься ей, вот почему и ходил туда три раза, если бы не встретил Камиллу, и… и…

– И что? – требовательно спросил доктор Фелл, который теперь выглядел огорченным. – Простите любопытство старой калоши, откуда такое нежелание говорить о леди? Неужели вы просто увлеклись? Вы влюблены в нее?

– Да, кроме тех моментов, когда готов ее убить. Или, если быть более точным, когда она готова убить меня.

– Готова вас убить, неужели? Это наверняка благоприятный знак, разрази меня гром!

– Нет, это безнадежно! Камилла отличается от других женщин.

– Каким же образом она от них отличается?

– Не анатомически, черт возьми! Если говорить о чисто сексуальной привлекательности, на мой взгляд, она даст сто очков вперед Мэдж Мэйнард, да и любой другой женщине в мире.

– Тогда в чем же, в конце концов, заключается природа ее отличия? Пропади все пропадом! Могу я добиться от вас более внятного объяснения?

Алан задумался.

– Это не тот предмет, – сказал он, – по поводу которого мы можем столкнуться лбами. Камилла математик, а математика – то, что мне более всего ненавистно. По политическим воззрениям она либерал, озабоченный вопросами социального обеспечения; я же реакционный консерватор, которому на все это глубоко наплевать. У нее весьма продвинутые взгляды в отношении литературы и искусства; я же не вижу никакой заслуги в издевательстве над английским языком или в порче холстов под воздействием ночных кошмаров. Лучшее, чего мы с ней можем достичь, – это вооруженное перемирие. Подождите, сами все увидите!

– Вы уверены – хрупмф! – вы уверены, что хорошо ее понимаете? Например, вы упоминали о своих значительно менее чем прохладных чувствах к ней.

– Нет, Камилле это было бы неинтересно. – И Алан снова разозлился. – Но я хотел бы знать, что происходит в Мэйнард-Холле! Если призрак старого пирата все еще сторожит кое-кого, чтобы раскроить ему голову тупой стороной томагавка!..

Казалось, будто он выплеснул ведро холодной воды в лицо своего спутника.

– Одну минуточку! – захлебнулся доктор Фелл, задыхаясь и хватая ртом воздух. – Не могли бы вы повторить еще раз, пожалуйста? Если призрак старого пирата все еще сторожит кое-кого, чтобы ЧТО?..

– Это лишь легенда, магистр. Правда, основанная на факте, но все остальное – только слухи и сплетни; все остальное в тумане.

– В тумане или в лунном свете, мой мальчик, давайте послушаем!

Алан сосредоточился на дороге.

– Первого Мэйнарда, получившего землю от лордов-владетелей провинции Каролина (в 1685 году, насколько я помню), звали Ричардом. Имена Ричард, Генри и Люк повторяются в роду до нынешнего времени.

Уже немолодой человек, наш первый Ричард, похоже, был в известном смысле сорвиголовой. Он купил пятьсот акров на северном берегу острова Джеймс, потом женился, завел семью и осел, занявшись выращиванием риса и хлопка. А потом началась его жестокая вражда с Большим Натом Скином.

Натаниэль Скин, хотя и достойного происхождения и образования, был самым отъявленным головорезом со всклокоченной бородой. Он плавал с пиратами и жил у индейцев; впрочем, никто не мог доказать первого, а последним он даже хвастался. Он жил тогда в каменной хижине рядом с болотом на южном берегу острова, неподалеку от места, где сейчас находится пляж Каприз. Нам неизвестно, за что он возненавидел Ричарда Мэйнарда и угрожал (цитирую) «выпустить из него кишки». Впрочем, Ричард отвечал ему тем же самым.

Джозеф Мортон, губернатор колонии Чарлз-Таун, искал повода избавиться от Скина. Годы шли, повод нашелся. У Большого Ната было две жены-индианки, по существу просто рабыни, закон же запрещал рабство для индейцев. В один из дней 1692 года губернатор Мортон отправил своего военного помощника, капитана Уэринга, передать Скину документы о высылке и выставить его вон. Капитан Уэринг перебрался с материка на остров в маленькой лодке, но не знал, где ему найти Скина. Ричард Мэйнард вызвался его проводить.

Они скакали по едва видневшейся тропинке – единственной островной дороге в то время. Не успели они спешиться, как Большой Нат Скин выскочил из дома с оружием в руках. Не обращая внимания на губернаторского офицера, он направил весь свой яд на старого врага. Швырнув оружие к ногам Ричарда, он пробурчал что-то, прозвучавшее как вызов, который ни один Мэйнард не смог бы не принять, и разразился проклятьями.

На тех одиноких песках вблизи болота, должно быть, была исполнена настоящая боевая пляска. Он дрались по-индейски, на ножах и томагавках, нож в правой руке, а томагавк – в левой.

У Ричарда Мэйнарда, хорошего фехтовальщика, непривычного к такой мясницкой работе, была либо большая скорость, либо большая удача. Не обладая особой щепетильностью, он не возражал против ножей. Но расколоть череп человека с помощью томагавка казалось ему проклятым варварством. Отразив первые удары Скина, он словно потерял голову и ринулся в бой.

Томагавк, как вам известно, представляет собой всего лишь маленький топорик с плоской поверхностью, без головки на стороне, противоположной острию. Даже тупой конец был смертоносен. Скин снова ринулся, пытаясь ударить ножом вверх, целясь в живот своему противнику. Когда томагавк повернулся в его руке, тупым концом внутрь, Ричард сильно стукнул по правой стороне головы Скина. Тот не смог парировать удар рукой, вооруженной ножом; он лишился чувств, а пока падал, Ричард заколол его в сердце.

Большого Ната похоронили на краю болота, там, где он упал. Капитан Уэринг был свидетелем всей сцены; так называемый «суд» над Ричардом Мэйнардом имел мало общего с правосудием. Присяжные освободили его чуть ли не с радостью и уж совершенно определенно поблагодарили за то, что Скина похоронили по христианскому обряду. До сих пор рассказ этот был абсолютно правдив, он подтверждается записями; вы можете увидеть их, с подписью и печатью. Но потом, доктор Фелл… потом…

Доктор Фелл, до сих пор сосредоточенно внимавший рассказу, скосив глаза, на этом месте не выдержал.

– С образцовым терпением, – проговорил он, – я выслушал рассказ об этом вполне сносном примере сенсационализма. И с большой радостью продолжу слушать. До сих пор, однако, я не заметил никакой загадки, которая не позволяла бы кому-либо спать по ночам.

– Ричард Мэйнард, говорят, не спал по ночам.

– Да?..

– Снова пронеслись года, – продолжал Алан. – Очевидно, от Большого Ната Скина не осталось и следа. Его хижина развалилась, жены его возвратились в свое племя тускарора. За исключением наплыва переселенцев, остров Джеймс мало изменился. Зато постепенно менялся Ричард Мэйнард.

Никогда и не обладавший добродушием, он стал таким мрачным и нервным, что его дети боялись и приближаться к отцу. Любому, кто готов был его выслушать, он жаловался, будто что-то или кто-то повсюду следует за ним по пятам. Он подпрыгивал до потолка, если дверь внезапно отворялась; он боялся сумерек и не выносил ночь.

В один из дней 1698 года он вновь поскакал на другую сторону острова. Никто не знал, зачем он туда поехал. Его лошадь той ночью вернулась, он нет. На рассвете его тело нашли в болоте в нескольких сотнях ярдов к северу от могилы Большого Ната. Правая сторона его головы была пробита, причем не режущим лезвием, а словно несколькими ударами тупого конца томагавка. На мягкой грязной земле вокруг отыскались его собственные следы, только его следы. Какого бы то ни было оружия не нашли.

Такова эта история, доктор Фелл. Делайте с ней что хотите. Я приношу извинения за подобные глупости. Но и живой Натаниэль Скин ни для кого не был подходящей компанией, а уж мертвый…

Доктор Фелл плотно зажмурил глаза и втянул в себя воздух.

– Стоп! – прогудел он. – Я думаю о том, что услышал… Разве не послужила продолжением этой истории другая, очень похожая, случившаяся около ста лет назад?

– Если вы имеете в виду коммодора Люка Мэйнарда в 1867 году, то у нас почти так же мало свидетельств и о нем.

– Почти так же мало свидетельств? Архонты афинские! Ведь наверняка уже существовали газеты?

– О да. Но…

– Но – что?

– Коммодор Люк Мэйнард, мрачный сорвиголова и убежденный конфедерат, командовал одним из тех южных рейдеров, которые причинили такой урон торговле Федерации. Каждый слышал о боевых кораблях конфедератов «Флорида» и «Алабама». Люк Мэйнард командовал боевым кораблем конфедератов «Пальметто», так же, как и другие, построенным в Англии и оснащенным пушками в порту вдали от берегов Британии. В конечном итоге с ним разобрался боевой корабль федералистов «Понтиак», с гораздо большим тоннажем и огневой мощью; два корабля потопили друг друга во время схватки неподалеку от Ямайки в 1864 году. Люк Мэйнард оставался на своем посту, когда корабль пошел ко дну, но его подобрала лодка сторонников Конфедерации из Порт-Рояля.

Если он не погиб под пушками врага, то вполне мог бы умереть на дуэли после войны. С флагштока около Мэйнард-Холла был спущен флаг со звездами и полосами. Федеральные войска оккупировали тогдашнюю цитадель на Марион-сквер; на каждом углу было полно проклятых янки, а коммодор Мэйнард не отличался уравновешенностью. Однако и от пули он тоже не погиб.

Как-то ночью в апреле 1867 года он прогуливался по берегу вниз, на запад. Его тело нашли при отливе следующим утром. Хотя он лежал выше верхней границы прилива, песок под ним был влажным на тридцать футов во всех направлениях.

Правая сторона головы разбита, никаких следов, кроме его собственных, и никакого оружия!

Я говорил, что газеты принесли мало пользы. Они все еще хранятся в подвале библиотеки Городского колледжа Чарлстона. Но можно понять, почему от них не много толку. Конфедерация пережила четыре года террора, включая мягкий марш Шермана от Атланты к морю, а потом по обеим Каролинам. Конфедерация была сыта событиями по горло. Газетные отчеты о смерти коммодора Мэйнарда настолько сдержанны, что из них трудно понять, что именно произошло. Правда, газеты упоминают, что на песке на небольшом расстоянии от тела, в двенадцати или пятнадцати дюймах от его головы и на десять дюймов выше ее, лежал маленький клубок водорослей. Но это вряд ли поможет…

– Водорослей! – внезапно прогудел доктор Фелл. – О Бахус! О моя древняя шляпа! Вы сказали «водорослей»?

– Да. Их часто находят на берегу, знаете ли.

– Ага, разумеется! Я опять заблудился в своих мыслях. – Доктор Фелл заморгал, глядя на проносящийся мимо пейзаж. – Кстати, где мы сейчас?

– Проехали Колумбию и стомилевую отметку. Через час с небольшим…

До конца поездки они мало о чем говорили. Сосредоточенно скосив глаза, доктор Фелл размышлял о чем-то, положив руки на палку. Алан курил сигарету за сигаретой, а перед его мысленным взором стояла Камилла. Он видел каштановые волосы, сияющее лицо, темно-голубые глаза, которые почти никогда не встречались с ним взглядом.

Через четверть часа после полудня они оказались в деловом индустриальном районе к северу от центра Чарлстона. Алан сделал правый поворот, влившись в непрерывный поток машин.

– Это Кинг-стрит, – сказал он, – очень длинная магистраль, о которой вы упоминали. Теперь еще минут десять или около того, чтобы преодолеть эти светофоры. Когда загорается зеленый, нужно быть по крайней мере вторым, иначе красный снова загорится, прежде чем успеешь проскочить.

Нам придется рыскать по всему городу в поисках отеля?

– Нет. Вы скоро увидите его с правой стороны, на углу Кэлхаун-стрит напротив Марион-сквер. Ищите большое здание из красного кирпича с въездом на стоянку.

– Как я уже неоднократно намекал, – сказал он десять минут спустя, Генри Мэйнард в состоянии рассказать о своей семейной истории гораздо больше, чем можно почерпнуть из документов. – И снова беспокойная нотка прозвучала в его голосе. – Ничего очень страшного сейчас происходить не может, иначе мы бы уже услышали об этом! Там все в порядке! Здесь мы поворачиваем…

– Ну, – заметил доктор Фелл, – кажется, кто-то вас приветствует. Молодая леди…

Сердце Алана подпрыгнуло. Он подъехал к окрашенному в белый цвет шлагбауму поперек въезда на открытую автостоянку. Левой рукой он нажал посеребренную кнопку на механической кассе, контролирующей въезд и выезд. Механизм зазвенел, выдавая пробитый бумажный билетик, шлагбаум поднялся, и их машина тронулась.

Потом Алан увидел ее.

Чуть выше, чем Мэдж Мэйнард, ростом, возможно, чуть более тоненькая, но с очень похожей фигурой, она была в летнем бело-голубом платье немного строгого вида и махала ему рукой с зажатыми в ней солнечными очками.

– Камилла!

– Алан!

– Все в порядке? Никто не пользовался томагавком, надеюсь?

– Нет, в последнее время нет, – ответила Камилла. Она казалась слегка разгоряченной, без сомнения из-за теплого дня. – Если ты имеешь в виду те жуткие старые истории, то в оружейной комнате здесь есть томагавк. Но нынче они вышли из моды, даже для того, чтобы ты испробовал его на мне.

– На тебе?

Только сейчас Алан заметил стоящего рядом незнакомца и мгновенно оборвал себя. За Камиллой возвышался дюжий мужчина в темном костюме и темном галстуке, лет пятидесяти или около того, начинающий полнеть. У него была тяжелая челюсть, но добродушные глаза. Он держался весьма вежливо. Впрочем, внимание Камиллы было сосредоточено на Алане.

– А разве я сделала что-либо дурное? – спросила она. – Ты сказал, что остановишься в этом отеле и будешь здесь в половине первого. Ох! Извините! Это мистер… лейтенант… капитан…

– Капитан Эшкрофт, – вставил здоровяк, – полиция графства Чарлстон. – Его глаза оживились. – Мистер Грэнтам? Доктор Гидеон Фелл?

Доктор Фелл приподнялся на заднем сиденье машины и поклонился впечатляющее зрелище! Капитан Эшкрофт обратился к нему в высшей степени официально:

– Когда вы зарегистрируетесь, сэр, вы и мистер Грэнтам, я буду очень рад перекинуться с вами словечком без протокола. Вполне справедливо, сэр?

– Словечком, сэр, – сообщил ему в ответ доктор Фелл еще более официально, – мы перекинемся во время ленча. Тем временем позвольте мне сформулировать вопрос, который совсем измучил моего юного друга. Не произошло ли в Мэйнард-Холле каких-либо треволнений?

Капитан Эшкрофт помедлил.

– Ну… вот! – Он вытянул руку, словно делая гипнотические пассы. Ничего, из-за чего стоило бы беспокоиться. Но вы могли бы это назвать треволнением, если хотите. Короче говоря, кто-то украл пугало.

Глава 3

– Вы не возражаете против того, чтобы повторить ваш рассказ, Камилла? Насчет ночи в прошлую пятницу?

– Всю историю?

Они закончили ленч в кофейне отеля. Камилла Брюс, Алан Грэнтам и капитан Эшкрофт сидели за столиком на четверых. Через дорогу, за стеклянной стеной, выходящий на Кинг-стрит, посреди зелени и цветов Марион-сквер, со своей колонны смотрел на юг Джон К. Кэлхаун, возвышаясь над городом, чьи пастельные краски и грациозные церковные шпили пришлись по душе доктору Феллу.

Алан, сидевший напротив Камиллы, не мог отвести от нее глаз. Сливочно-розовый цвет лица, густые каштановые волосы почти до плеч, темно-голубые глаза, упорно глядевшие в окно каждый раз, когда он пытался поймать их взгляд. Камилла очень нервничала. Он оказался не прав относительно строгого вида ее платья: при ближайшем рассмотрении обольстительная фигура Камиллы превращала его во что угодно, только не в строгое.

– Всю историю? – повторила она. – В самом деле!..

Капитан Эшкрофт положил локти на стол:

– Вот что, мэм, вы просто сделайте то, что вас просит мистер Грэнтам. Да, всю историю! Я бы и сам хотел ее опять послушать. Может быть, не про пугало. Как я думаю, это не важно. Отбросы общества могут украсть что угодно! Это они стащили ваше пугало, мэм, больше некому.

– Значит, пугало, – вмешался Алан, – стояло не на маисовом поле?

В нежном голосе Камиллы прозвучала нотка боли:

– Ох, Алан, ты думаешь о «Волшебнике из страны Оз»!

– Разве?

– Как часто ты видишь пугало на маисовом поле? Люди ставят пугала там, где, как им кажется, птицы могут нанести урон. Пугало, и я уже пыталась это объяснить, стояло в саду позади Холла. Мэдж поставила его, когда они приехали сюда в первый раз в апреле, а я ей помогала. Она нашла мешок из-под соли, который как раз подходил по размеру для головы, и взяла один из приличных костюмов, а еще шляпу своего отца. Мистеру Мэйнарду это не понравилось; он, правда, ничего не сказал, но от него всякий раз, как он видел пугало, исходили просто волны раздражения.

– Его можно понять, Камилла. Такое щегольство у пугала совсем неуместно.

– Реализм, разумеется, тоже неуместен? Садовник дал нам что-то вроде нагрудника, которое Мэдж и я набили соломой. Может быть, это мы думали о «Волшебнике из страны Оз»?.. Сверху надели пиджак и связали вместе рукава бечевкой. Это было прекрасное пугало!

– Готов поспорить, так оно и было…

– Алан Грэнтам, пожалуйста, вы можете сидеть спокойно и не ехидничать каждый раз, когда я открываю рот?

– Я не ехидничал, Камилла.

– Ехидничал, ты и сам знаешь, что да! Ты всегда ехидничаешь! Я слова не могу сказать, чтобы ты не прицепился!

Капитан Эшкрофт сделал широкий умиротворяющий жест.

– Ну вот что, мэм, – произнес он самым отеческим тоном, – забудьте о пугале. Что меня волнует, так весь этот шум-гам среди ночи. Все рассказали мне свои версии, предположим, вы расскажете нам и свою, как вы рассказали уже доктору Феллу…

– А где доктор Фелл?

– Разве забыли? Его позвали к телефону минуты три назад! И это, кстати, напомнило мне, мистер Грэнтам, вот что. Не знаете ли вы человека по имени Спинелли, лейтенанта Карло Спинелли, из графства Уэстчестер неподалеку от Нью-Йорка?

– Я незнаком с ним, но слышал о нем от доктора Фелла.

Капитан Эшкрофт покачал седеющей головой:

– Более чем двадцать лет назад я служил в армии вместе с Карло Спинелли. Послушали бы вы, что он говорит о докторе Фелле! Он невероятно высоко ценит этого блуждающего человека-гору. Да, Спинни его ценит, и теперь, когда я познакомился с доктором, я совершенно согласен с Карло. Давайте же, мисс Брюс! Вы же не против рассказать мне об этом?

– Я действительно совсем не против рассказать вам об этом, капитан Эшкрофт. С вами очень легко говорить, не то что с некоторыми людьми, которых я могла бы назвать по имени…

– Ну, успокойтесь, мэм!

– Но я совсем не думала, что вы окажетесь таким. – Камилла откинула назад прядь волос. – Рип Хиллборо убедил мистера Мэйнарда обратиться в полицию, чего тот не хотел делать. Когда Мэдж сказала, что из Чарлстона приедет детектив…

– Это испугало вас, не так ли?

– Я испугалась до смерти! Даже хотела убежать и спрятаться. В рассказах…

– Я знаю, мэм. Знаю! Если бы мы вели себя так, как это описано в детективных историях, то попадали бы в неприятности каждый раз, когда появлялись. Большинство людей относятся к нам недоброжелательно: полиция всегда не права, любой матерый преступник прав всегда. Это тяжелая и неблагодарная работа, и за нее очень мало платят, но мы в конечном итоге не такие уж плохие ребята, слышите?

– Капитан Эшкрофт, – сказала нежно Камилла, – могу я задать вам вопрос? Вы довольно хорошо знаете мистера Мэйнарда, не так ли?

Капитан Эшкрофт, возможно, и был сильным человеком, но уж никак не молчаливым.

– Я знаю Мэйнардов, – охотно ответил он, – почти столько же, сколько себя помню. Они владели здешней землей почти триста лет; я, строго говоря, не из таких, хотя мой прадедушка и был главным артиллерийским офицером на «Пальметто», когда прадедушка Генри командовал им. – И, сделав в сторону Камиллы извиняющийся жест, он откусил кончик сигары «Кинг Эдвард» и закурил ее. – В последнем поколении их было всего двое, Ричард и Генри. Ричард, старший, умер неженатым пару месяцев назад; он унаследовал собственность, а у них, надо заметить, до сих пор есть что наследовать.

Но Генри, который на восемь или десять лет старше меня, никогда не приходилось беспокоиться об этом. Он был любимчиком матери; вы знаете, что это значит. Его отправили в шикарную подготовительную школу на севере – в Уильяме или Амхерст или куда-то в этом роде, точно не знаю. Его мать оставила ему хорошее состояние, так что он мог делать все, что ему нравится, и жить за границей, что он и делал почти до тех пор, пока Гитлер не вошел во Францию.

Такова моя часть этой истории, и я вполне счастлив ее рассказать. В начале полудня в субботу, восьмого, нам в офис позвонили. Накануне, ночью, на острове Джеймс произошел какой-то скандал. «Джо, – сказал мне шеф (я обычно этого не рассказываю; меня зовут Джозефус, в честь Джозефуса Даниэльса из Северной Каролины), – Джо, – сказал он, – мы не можем сказать, что это было, возможно, вообще ничего не было. Все же ты знаешь народ. Отправляйся в поход и посмотри».

А теперь, маленькая леди, ваша очередь. Бояться вам, такой славной и миленькой девушке, совершенно нечего. Это случилось почти неделю назад, так? И вы уже один раз рассказали об этом сегодня утром? Не хочу вас пугать, поверьте мне! Но я согласен с молодым мистером Билом, что там творится что-то очень и очень странное, и был бы благодарен за любую вашу помощь.

– Хорошо, – согласилась Камилла.

Она все еще сильно нервничала, в ее глазах сквозило напряжение. Алан зажег для нее сигарету, когда прикуривал свою, но она сразу же отодвинула ее. Сжав руки, она посмотрела в окно, словно прислушиваясь к стуку каблуков по тротуару, потом она повернулась.

– Мистер Мэйнард, – начала Камилла, – в тот вечер уехал в Ричмонд. Валери Хьюрет и доктор Шелдон пришли на ужин, а Боб Крэндалл приехал из Голиафа. После ужина мы пили кофе в заднем саду. Мы вернулись в дом около десяти часов, и, мы все можем засвидетельствовать это, к пугалу никто не притрагивался.

Теперь настала очередь Джозефуса Эшкрофта изобразить на лице страдание.

– Извините за выражение, мэм, но вы слышали, что я сказал про это чертово пугало?

– Вы ведь расследуете кражу пугала, не так ли?

– Я не знаю, что именно я расследую, мэм. В этом-то вся беда. Продолжайте.

– Ну, мы вернулись в дом около десяти часов. Валери Хьюрет и доктор Шелдон уехали вместе примерно в это время. Остальные, Мэдж, и Янси, и Рип, и Боб Крэндалл, и я…

– Эй, мэм! Эй! Не нервничайте и говорите помедленнее! Вы же не говорите… вы же не хотите сказать…

– Сказать что?

– У Марка Шелдона есть жена, они женаты меньше года, и она очень славная женщина. Разрази меня бог! Вы ведь не предполагаете, что между миссис Хьюрет и молодым доктором что-то происходит?

Камилла пришла в ужас:

– Сказать это? Предположить это?!

– Мэм?..

– Мне бы и во сне такое не привиделось! Как и никому другому. Они просто знакомые, вот и все. Они уехали вместе потому, что живут рядом, где-то внизу у Восточного залива в Чарлстоне. Она слишком стара для него, в любом случае, даже если она и не выглядит на свои годы. Если Валери кем-то и интересуется, то, как Мэдж думает, она интересуется отцом Мэдж.

– Или мистером Крэндаллом, может быть? Это моя собственная догадка, я могу глубоко ошибаться. К тому же, если говорить о том, кто кому нравится, мисс Мэйнард говорит, что вы…

Его глаза коротко скользнули вокруг стола. Камилла покраснела и выпрямилась:

– Мэдж говорит что?

– Ничего, мэм, аб-со-лютно ничего! Однако! Поскольку вы пользуетесь доверием молодой леди и, возможно, догадываетесь…

– Я не пользуюсь доверием Мэдж! Мэдж на самом деле ни с кем не откровенничает. Она милая девушка, как сказали бы вы. Но у нее бывают настроения. И эти настроения не следует воспринимать всерьез, как и рассматривать Мэдж в качестве знатока по любым вопросам, касающимся меня.

– Не буду, мэм. Все же! Даже если вам кто-то и нравится, то что в этом дурного?

– Ну, знаете, мистер Иегосафат Эшкрофт!..

– Джозефус Эшкрофт! Можно просто Джо.

– Пожалуйста! – попросила Камилла, опять превращаясь в послушную девушку. – Я ничего не знаю про полицейских, особенно про таких полицейских, как вы. Но что мы, в самом деле, делаем? Мы обсуждаем некие довольно пугающие события прошлой пятницы или просто сидим и мирно сплетничаем?

– Вы удивитесь, мэм, сколько весьма грозных реальных доказательств можно похоронить в таких праздных сплетнях. Я не говорю, что странными делами в Мэйнард-Холле занимается кто-то, кто крутит любовь не с той женщиной или вообще с какой бы то ни было женщиной. Но это, может быть, как раз и объясняет все, не так ли, а вовсе не события, случившиеся много лет назад.

– Ну…

– Мы можем позже все пообсуждать, мэм, если вы просто продолжите свой рассказ, а я пока подумаю.

– Простите, капитан Эшкрофт! Где я остановилась? Ох, да! – Камилла положила руки на стол и глубоко вздохнула. – Значит, Мэдж, и Янси, и Рип, и Боб Крэндалл, и я вернулись в дом. Днем было тепло, но стало прохладно, когда наступили сумерки. От воды поднялся туман, что, как говорят, бывает часто. Мы впятером пошли в библиотеку, большую комнату, которая находится налево от парадной двери, четыре ступеньки вниз, с книгами за решетками и ранней викторианской мебелью, обитой желтым атласом. Потом они стали рассказывать истории про привидения.

– Кто именно рассказывал истории про привидения?

– Янси и Рип. Янси начал рассказывать одну такую историю, Рип ответил рассказом об отрубленной руке, которая живет собственной жизнью и ползает по вещам, чтобы душить людей. С самого понедельника, понимаете, Рип и Янси старались переплюнуть друг друга и произвести впечатление на Мэдж. Они продолжают это и теперь…

– Они терпеть друг друга не могут, эти двое, не так ли?

– Нет, совсем не могут! Но оба начали с того, что были неимоверно вежливы друг с другом, даже слишком вежливы, если учитывать агрессивность Рипа.

– Они оба увлечены молодой леди, не так ли?

– О да! Я не выдаю ничьих секретов, когда так говорю. При малейшей возможности любой из них загнал бы вас в угол и стал пространно рассказывать о своих чувствах.

– Кого же предпочитает она?

– Не знаю. Я ближайшая подруга Мэдж. Ее так долго продержали в вате, что, возможно, я ее единственная подруга. Но, как я уже сказала вам, Мэдж не откровенничает о подобных вещах, она сама себе гораздо лучшая советчица, чем… – Камилла замолчала, а затем продолжила: – В общем, истории про привидения все продолжались и продолжались. Боб Крэндалл попытался разрядить атмосферу рассказом о жизни в газете в маленьком городке в те старые времена, когда еще не было телетайпов; репортер диктовал машинистке то, что называлось «шпаргалкой». А еще он цитировал некоторые типографские ошибки, которые были просто прелестны, хотя я не намерена сейчас их повторять. Это не важно! Как бы мы ни переводили темы, о чем бы ни начинали говорить, мы снова и снова возвращались к чему-нибудь злобному и сверхъестественному. Скажите честно! Рассказы о привидениях в век космоса! Это было совершенно нелепо, вам не кажется?

– Ну… вот! – сказал капитан Эшкрофт задумчиво. – Я бы не стал заходить так далеко. На свете существует множество вещей, о которых мы даже не догадываемся. Как вы думаете, мистер Грэнтам? Согласны с леди?

– Нет никакого смысла спрашивать Алана, – мило проговорила Камилла, потому что он будет не согласен хотя бы из принципа. Он всегда игнорирует меня или ехидничает.

Алан вскочил на ноги:

– Бога ради, Камилла, когда это я так делал?

– А когда ты так не делал? Вот сейчас что ты делаешь?

Алан жадно смотрел на ее рот, глаза, фигуру:

– Если бы я сказал тебе, о чем думаю в эту минуту, – он снова сел, – ты почувствовала бы себя еще менее дружелюбно, чем сейчас. Я этого не сделаю, Камилла! Просто рассказывай дальше.

Камилла устремила свое внимание на капитана Эшкрофта.

– Да, это было нелепо, – настаивала она. – Но атмосфера уже накалилась. Начните думать об ужасах, особенно в таком месте, как Мэйнард-Холл, когда время близится к полуночи, и вы получите ужасы, сами того не желая.

Это плохо действовало на Мэдж. Янси заметил и перестал, но ничто не могло остановить Рипа. Ближе к половине первого, когда мы уже собирались расходиться спать, Рип сказал: "Мэдж, что ты знаешь о вещи, которая следует за тобой, не оставляя следов? В Ассоциации библиотек говорят, что этот рассказ есть только в одной книге, которая называется «Призраки морских островов». Мэдж сказала: «Рип, такого призрака не существует». – «Знаю, что не существует, – ответил Рип, – но что, если бы он постучал в одну из наших дверей в середине ночи?»

Янси закричал: «Закрой рот!» – и на секунду я подумала, что будут неприятности. Но все обошлось. Мэдж убежала из комнаты и легла в постель; потом она сказала мне, что выпила две таблетки снотворного. Янси сказал: «Прости меня, Господи, я все это начал». Потом он развернулся и почти выбежал из комнаты. В общем, он ушел.

Остальные не спеша последовали за ним. Я была не в лучшем состоянии, чем Мэдж. В холле наверху по пути в свою комнату я выглянула из окна, выходящего на север, на берег. Туман рассеялся, светила луна. Но все, о чем я могла думать, был бедный коммодор Мэйнард с разбитой головой.

Мы выпили за ужином довольно много вина, а потом еще виски в библиотеке. Я надеялась, что это поможет мне заснуть, но, конечно, не помогло. Я совсем не хотела спать – даже хуже того.

Моя комната расположена в юго-западном углу задней части дома, над кабинетом с оружием и трофеями позади библиотеки на первом этаже. Когда старший брат мистера Мэйнарда частично перестроил и модернизировал Холл в конце сороковых, он добавил к каждой комнате по отдельной ванной и поставил кондиционеры на одно из окон каждой комнаты. Этот кондиционер необходим, иначе ночью москиты сведут вас с ума.

Да, состояние у меня было не из лучших. Я тоже выпила несколько таблеток снотворного, не таких сильных, какие пьет Мэдж, полегче, которые называются «Дорме-ву», их можно купить без рецепта в любой аптеке.

Я заперла дверь, выпила две таблетки и разделась. Я мерила шагами пол, куря сигареты. Чтобы таблетки подействовали, необходимо около получаса, если они вообще помогают. Тем временем каждый скрип и треск дерева вызывали у меня фантазии, о которых я не хотела думать. Я взяла книгу на столике у кровати – она называлась «Призраки морских островов». Я швырнула книгу через комнату и сама испугалась шума, раздавшегося, когда она стукнулась о стену. Около часа ночи я почувствовала некоторую сонливость. У моих часов светящийся циферблат. – Камилла протянула вперед левое запястье и показала золотой браслет. – Я положила их на прикроватную тумбочку. Выключила верхний свет, заползла в постель, погасила ночник и стала надеяться на лучшее.

Ну, таблетки подействовали – в некотором роде. По крайней мере, я отключилась. Мне снились какие-то сны. Потом мои глаза снова широко открылись.

Как выяснилось позже, это было в половине четвертого утра. Я не включала свет и не смотрела на часы. Мои глаза были открыты, да. Но в голове у меня все путалось, я только наполовину проснулась, страхи более или менее улеглись.

Луна зашла. Что потянуло меня к окну, сказать невозможно. В этой комнате два окна, выходящих в задний сад, с кондиционером, перекрывающим нижнюю часть левого окна. Босиком и в пижаме я побрела к правому окну. Выглянула и посмотрела вниз.

В оружейной комнате внизу французское окно с двумя створками, открывающимися в сад. То, что я едва могла разглядеть при таком освещении, заставило меня вспрыгнуть на окно спальни и открыть его, оно отворилось легко и бесшумно. Створки большого французского окна слева подо мной были открыты. Между створками кто-то стоял…

Капитан Эшкрофт поерзал в кресле и стукнул двумя пальцами по краю стола:

– Я ведь раньше спрашивал вас, мэм!..

– Я знаю, что спрашивали, все спрашивали. Но что я могла сказать?

– Описание, мэм!

– Это был мужчина, или по крайней мере я так предполагаю – кто еще это мог быть? Он стоял сбоку, повернувшись лицом влево. Мне кажется, не знаю, так это или нет, что на голове и лице у него было нечто вроде маски из чулка. Он не двигался. Не могу сказать, влезал он в дом или вылезал. Вот и все описание, какое я могу дать.

– Вы подумали, что это призрак или грабитель?

– У меня не было времени думать, я была не в том состоянии. Все страхи мигом вернулись обратно, и я запаниковала. Я схватила халат и тапочки, включила все лампы, которые могла. Потом помчалась вниз по холлу и принялась колотить в дверь Мэдж.

Вероятно, мне следовало бы сначала пойти к кому-то из мужчин. Но я не могла рассуждать, я действовала инстинктивно. Сильное снотворное Мэдж подействовало на нее не лучше, чем мои таблетки на меня. Она говорит, если к ним привыкаешь, то они дают всего лишь несколько часов сна. Она вышла из комнаты тоже в пижаме. Должно быть, мы говорили громко, почти кричали; через короткое время мы пошли будить остальных.

Мы не подняли слуг, которые спят на верхнем этаже в задней части дома. Мужчины все решили, что это грабитель; Янси и Рип пошли вниз, Мэдж прижималась к руке Янси, а я шла за ними вместе с мистером Крэндаллом, который в это время суток весьма сварлив. Вы знаете, что мы обнаружили?

Никакого грабителя в доме не было и ничего не украли! Французское окно в оружейной теперь было закрыто, но не заперто; здесь ни одно окно никогда не запирается. Мне все это стало казаться жутковатым.

– Жутковатым, мэм?

– Именно так! Кто бы там ни был у французского окна, он не мог быть кем-то выходящим из дома – мы все находились внутри. И это не мог быть кто-то входящий в дом снаружи – где он, в таком случае? Мы искали до самого рассвета без всякого результата. В конце концов Янси просто похлопал меня по спине и сказал: «Милая, тебе приснилось». – Камилла сжала кулачки. – Так они все подумали и думают до сих пор, хотя и не говорят в открытую. Добрая старушка Камилла! На нее слишком подействовали истории о привидениях, она выпила снотворное после спиртного и просто-напросто устроила истерику!

Правда, Рип Хиллборо, рыская по саду, когда стало достаточно светло, заметил, что пугала нет. Но это мало чем помогло.

И совсем ничем не помогло возвращение мистера Мэйнарда в субботу утром, когда он прилетел ранним рейсом из Ричмонда, чтобы успеть домой к ленчу. Он уехал в плохом настроении и подавленный (по-моему, я писала об этом Алану), а вернулся радостный, как человек, избежавший несчастья. Даже его привычки слегка изменились. Он по-прежнему сидит на террасе после полудня и в кабинете по вечерам, но, похоже, не занимается больше беспрерывными вычислениями. Предполагалось, что все мы уедем в уик-энд – он упросил нас остаться еще. Он умеет добиться своего. Ему не составило труда убедить остальных, а я осталась потому… ну, в общем, я осталась. Можно еще одну сигарету, пожалуйста?

Алан дал ей прикурить. Поблагодарив его за любезность легким кивком, Камилла с силой выдохнула дым.

– Мистер Мэйнард подумал, что мне все это приснилось. Единственный, кто хотя бы частично отнесся ко мне серьезно, был упрямый Рип. Когда мистер Мэйнард высмеял идею позвонить в полицию, Рип сказал: «Возможно, с бедняжкой и была истерика, сэр. А пугало все-таки забрал прокравшийся вор, как вы считаете? И одно с другим никак не связано. И все же! Предположим, ей не приснилось, просто предположим! В случае если кто-то (или что-то) нанес нам визит, которого мы не желали, почему бы не обезопасить себя и не сообщить полицейским?» Теперь я ясно объясняю, капитан Эшкрофт?

– Не могу пожаловаться на неясности, мэм, ни в малейшей степени! Просто вот…

– Вы мне не верите?

– Этого я тоже не сказал.

– Вы сами, капитан, ни слова не хотите слышать о пугале! Но Рип Хиллборо не дурак. С вашего позволения я хотела бы воспользоваться аргументом, который Рип привел мистеру Мэйнарду. Предполагая, что я являюсь свидетелем, а не просто обманувшимся человеком – и я-то знаю, что так оно и есть, – можете ли вы быть полностью уверены в том, что пугало и взломщик ни в коей мере не связаны между собой? Не слишком ли большое совпадение, что ночь, когда украли пугало, была именно той ночью, когда я видела, как кто-то входил или выходил из дома?

– Ну вот, мэм!

– Да?

– Этот аргумент работает в обе стороны, не так ли? – спросил капитан Эшкрофт, растирая свою сигару в пепельнице. – И вообще, почему так много шума? Если ваш взломщик хотел взять что-то в доме, зачем он прихватил пугало? Если же он просто хотел стащить пугало, зачем шататься возле дома?

– Ну знаете! – ответила Камилла.

Кроме них, в полутемном ресторане никого не было. Гибким движением Камилла поднялась на ноги. Она сделала полдюжины шагов к соседнему столику, зачем резко повернулась и встала, глядя на них напряженными глазами, с полуоткрытым ртом.

– Может быть, все благополучно закончилось, я надеюсь на это. С прошлой пятницы больше ничего неприятного не произошло. Если только ничего не случится сегодня или завтра ночью. В воскресенье мы уедем домой, и больше беспокоиться будет не о чем. Но мне бы очень хотелось, чтобы моя история прозвучала более убедительно. Я не глупа и не истерична – по крайней мере в таких случаях. Почему никто мне не верит?

– Я верю тебе, Камилла, – сказал Алан.

– О господи! Если ты опять за свое, Алан Грэнтам!..

Алан встал и подошел к ней.

– Женщины, Камилла, – сказал он, – похоже, далеко не так понятливы, как предполагается. Если ты считаешь, что я ехидничаю или подшучиваю, то ты не видишь того, что есть на самом деле. Я верю тебе, потому что ты – это ты! Ничего другого быть не может. Что бы ты ни сказала, я твердо стою на твоей стороне.

На секунду она посмотрела ему прямо в глаза:

– Если бы только я могла верить этому!..

– Камилла…

– Меня тоже, – прогудел другой голос, – можно твердо зачислить в сторонники мисс Брюс.

Все подскочили, Алан отошел в сторону.

Доктор Гидеон Фелл, который чуть не снес дверную раму, входя в кофейню, переменил свое направление во времени. Со шляпой в одной руке и палкой в другой, он величественно нарисовался в дверях, в своих криво надетых на нос очках и с гривой волос, спадавшей на одно ухо.

– Слово «твердо», – продолжал доктор Фелл, – возможно, излишне. И я уклонился от темы. Девочки-подростки в Америке, говорят, могут висеть на телефоне часами. Но боюсь, они не могут превзойти в этом Генри Мэйнарда из Мэйнард-Холла, даже когда он готов сообщить очень немного. Могу я побеспокоить тебя, Алан, просьбой отвезти на остров Джеймс? Он хотел бы увидеться с нами так скоро, как только нам удобно. И если ему не удалось поверить в рассказ мисс Брюс неделю назад, теперь его можно попробовать переубедить!

– Переубедить? Разве это возможно?

– Такое впечатление, – сказал доктор Фелл, – что там произошло что-то еще.

Глава 4

– Проходите сюда, пожалуйста, – попросил Генри Мэйнард.

На часах, как потом вспомнил Алан, было почти половина четвертого. Казалось, погода слегка изменилась.

Капитан Эшкрофт не поехал с ними, у него было другое дело, которое, как он объяснил, не могло ждать. С Камиллой рядом с ним и с доктором Феллом снова на заднем сиденье Алан ехал по Кэлхаун-стрит и по мосту через реку Эшли. Остров Джеймс, хотя и был преимущественно жилым районом, в начале Фолли-роуд имел очень оживленное движение. Но как только вы сворачивали налево с основной магистрали и минут пять ехали за город, все полностью менялось.

Сколько времени прошло с тех пор, как здесь выращивали хлопок? Огромные деревья, заросшие испанским мхом, по обе стороны дороги образовали полог, сквозь который пробивались и танцевали на асфальте отблески солнечного света. Казалось, на многие мили вокруг нет человеческого жилья и они скрыты от остального мира деревьями, словно стенами.

– Послушайте, мой дорогой друг! – просипел доктор Фелл. – Вы раньше бывали в Мэйнард-Холле?

– Я проезжал мимо этих земель, но никогда не бывал в самом Холле.

– Как далеко нам еще ехать?

Ему ответила Камилла.

– Минут пятнадцать или около того, – сказала она, оборачиваясь назад. Будет еще один левый поворот у маленького магазинчика на перекрестке; потом прямо по Форт-Джонсон-роуд. Мы проезжаем мимо района с довольно симпатичными новыми домами, большинство которых еще не достроены. Проезжаем среднюю школу. Прямо перед ней дорога заканчивается забором вокруг исследовательской станции. Мэйнард-Холл ниже по дороге налево и вбок по направлению к пляжу, доктор Фелл.

– Ага!

– Поскольку вопрос, похоже, возник снова – что сказал вам доктор Мэйнард? Что случилось начиная с сегодняшнего утра?

– Моя дорогая юная леди, вы знакомы со своим хозяином?

– Знакома ли? Порой я в этом сомневаюсь.

– Позвольте мне повторить, – сказал доктор Фелл, – что он рассказал чрезвычайно мало. Этот человек – положительно гений умолчания; в политике он был бы тем, что называют «прирожденным». Но вскоре ему придется разговориться, разрази меня гром! Когда сфинкс загадывает загадки, мы имеем право узнать, в чем, собственно говоря, ее чертова разгадка.

Если бы он так не настаивал, я предпочел бы провести послеполуденное время, осматривая Чарлстон или поехав в Форт-Самтер. Однако!

– Он показался вам… огорченным?

– Таково было мое впечатление, по крайней мере.

Все замолчали. Мелькавшие картины окружающей зелени проскальзывали мимо и убегали вдаль. Так же как несколько строительных площадок, напоминавших скелеты среди гравия. Справа от дороги, довольно далеко в глубине, на двухэтажном здании из оранжево-желтого кирпича по фасаду были вырезаны буквы «Средняя школа Джоэль Пуансет» и дата «1920».

Алан было задумался над этим, но у него не было времени вдаваться в размышления. Меньше чем в четверти мили позади школы виднелся проволочный забор с надписями, запрещающими вход.

Слева от дороги…

Вниз по грязной дороге, извивавшейся между вечнозелеными дубами, с которых свисали щупальца серого мха, могли бы удавить их, Алан проехал через открытые железные решетчатые ворота в каменной стене. Дальше, за магнолиями, стоявшими словно часовые внутри стены, очень широкая посыпанная песком дорога длиной в пятьдесят ярдов вела вперед, к Мэйнард-Холлу.

Машина замедлила ход, Алан остановил ее, когда они были еще в некотором отдалении, и показал на четыре колонны портика.

Белые жалюзи на окнах первого этажа, увитого густыми глициниями, были опущены черные жалюзи были опущены на окошках этажом выше; маленький верхний этаж под мансардной крышей не демонстрировал вообще никаких жалюзи. Весь темный фасад поднимался навстречу заходящему солнцу, и в этот момент оно скользнуло за облако.

– Выглядит слегка холодновато, правда? – спросила Камилла, ни к кому в особенности не обращаясь. – Я… я не упоминала об атмосфере?

– О, атмосфера! – простонал доктор Фелл, что-то бормотав сам себе. Атмосфера, которая всегда в большой степени присутствует, обычно связана с давлением накопившихся эмоций; пытаюсь угадать, каких именно эмоций. (Хрумпф!) Там, справа от нас, смотрите…

Справа от них, за лужайкой, постриженной до почти невероятно ровной поверхности, почти на тридцать шесть футов тянулась к пляжу терраса, расположенная между полудюжиной тополей и стеной северного крыла Мэйнард-Холла. Ниже ее берег спускался к пенистой полосе отлива. Отделенная от обрыва только оградой из миниатюрной цепи с карликовыми столбиками высотой не больше шести дюймов, терраса в ширину была наполовину меньше, чем в длину. Посредине ее стояли железное кресло и маленький железный столик, покрашенные в зеленый цвет. Именно эта терраса привлекла любопытство доктора Фелла.

– Архонты афинские! – Он указал своей палкой. – Там не вымощено, по крайней мере, ни плиткой, ни чем-то подобным. И что это покрывает террасу? Словно песок. Она белая, совершенно белая, не похожая на серый пляж, который мы видим внизу. И все же это наверняка должен быть песок!

– Не песок, – поправил его Алан. – Это выгоревшие и раздробленные раковины устриц.

Доктор Фелл уставился на него:

– Выгоревшие и… что это такое?

– В ранних хрониках Чарлз-Тауна, – сказал Алан, – вы найдете описания оконечности полуострова, которую называют «Белый мыс» или «Устричный мыс» из-за огромного количества устричных раковин, которые там накопились. Наименование это сохранилось по сей день в названии «Сад Белого Мыса». Как рассказывают путеводители, одному из Мэйнардов в конце восемнадцатого века пришла идея использовать устричные раковины для засыпки террасы. Он положил толстый слой специально раздробленных раковин; с тех пор время от времени его добавляют…

– И садовник разглаживает его каждый день, – вмешалась Камилла. – Если это вообще интересует вас, доктор Фелл…

– Мадам, меня интересует все!

– Тогда я могу добавить одну-две истории. Посмотрите на северное крыло Холла. Почти на самый конец крыла! – Камилла довольно возбужденно показала вперед. – Видите флаг шток? Вкопанный в землю чуть в стороне от дома, по направлению к нам?

– Да?

– С этого флагштока – нет, не именно с этого флагштока, с точно такого же! Не смущай меня, Алан! – им пришлось спустить знамя Конфедерации, когда силы федералистов вошли в Чарлстон в феврале 1865 года. Мимо флагштока в конце крыла, вон там, – он махнула рукой, – пролет из деревянных ступенек вел к пляжу. А с берега, столетие назад, была построена пристань, заходившая далеко в воду. Именно туда доставляли хлопок, чтобы переправить его в большие доки в Чарлстоне.

– Сейчас я не вижу никакой пристани.

– Нет, доктор Фелл, ее не существует уже много лет, говорит Мэдж. Вниз к берегу все еще ведут ступени, хотя, конечно, я не могу сказать, подлинные ли они. И на берегу сейчас кто-то есть! – Она посмотрела на Алана. – Если там кто-то есть, отсюда, где мы находимся, их не видно, если только они не выйдут к полосе прибоя. Но секунду назад я была уверена, что слышу голоса: Мэдж, и Янси, и Рипа.

Алан коснулся ее плеча:

– Купаются ли они здесь на берегу, Камилла?

– На этой стороне острова? Нет! Мэдж говорит, здесь вода грязная. Знаете, скоро пойдет дождь. Но я лучше спущусь вниз и присоединюсь к остальным. Мэдж может понадобиться поддержка. Можно мне пойти туда?

– Посиди минутку спокойно, – сказал Алан, заводя машину. – Я довезу тебя до крыльца, и ты сможешь спуститься по знаменитым ступеням. Держись!

Машина покатила к дому, где песчаная дорожка разделялась на две у ступеней лестницы. Камилла выскользнула из машины и бросилась к берегу почти бегом. Доктор Фелл и Алан вышли с другой стороны машины, причем доктор Фелл – с заметным усилием. Потом он величественно остановился, помахивая своей палкой-тростью.

– Ради собственной жизни, – сказал он, – я не представляю это место в качестве логова чудовища, но оно впечатляет, уверяю вас. Что бы ни ждало нас впереди, любуйтесь!

Почтенный пожилой негр в ливрее впустил их в высокий и просторный холл, весь блестевший деревом, окрашенным белой краской, с красивой черно-белой лестницей, изгибающейся вверх в глубине его. Большие двери открывались из холла налево и направо. Дверь справа вела в гостиную. Алан углядел промелькнувшее красное дерево и серебро на фоне бледно-зеленых стен. Над камином висел портрет мужчины в большом парике конца семнадцатого столетия. Потом из двери слева появился сам Генри Мэйнард…

Алан не забыл эту стройную фигуру, тонкое лицо с высокой переносицей, на котором доминировали холодные голубые глаза. Если у Генри Мэйнарда и были расшатаны нервы, он не показывал этого.

– Спасибо, Джордж, вы больше не понадобитесь, – сказал он мажордому и довольно напыщенно пожал руки своим гостям. – Добрый день, джентльмены. Очень любезно с вашей стороны, что вы приехали.

Доктор Фелл и Алан издали приличествующие ситуации звуки.

– Принимая во внимание все обстоятельства, – продолжал их хозяин, – я не стану надоедать вам экскурсией по дому. Тем не менее! Здесь, позади меня…

Он оставил дверь слегка приоткрытой. Алан мельком увидел четыре ступени вниз, ведущие в комнату, которую описывала Камилла. Стены были закрыты книжными полками до самого потолка, мебель была из розового дерева, с желтой обивкой. Генри Мэйнард снова закрыл дверь.

– …позади меня находится библиотека, которую очень много фотографировали, и с моей стороны было бы невежливо, если бы я избегал разговоров о Холле.

Здесь его взгляд упал на доктора Фелла, который с идиотским видом уставился куда-то между портретом над камином и люстрой в виде стеклянного замка.

– Откажитесь от предположений, джентльмены, что жизнь первых поселенцев в этой части страны была тяжелой и грубой даже в самом начале. Да! На этом портрете изображен первый Ричард. Мы считаем, что это работа Кнеллера. Мэйнарды привезли с собой из Англии предметы роскоши; здесь, на месте, они могли покупать и обучать рабов. За исключением индейцев, пиратов и испанских врагов на юге, за исключением чумы, пожара или неурожая, Мэйнарды вели сравнительно легкую жизнь. К тому времени, когда дом был закончен правнуком первого Ричарда, а это 1787 год, Мэйнард-Холл выглядел почти так же, как и теперь.

Думаю, этого достаточно. Если вы увидите что-либо, что заинтересует вас или расшевелит ваше любопытство, не смущаясь, задавайте вопросы. В остальном, поскольку у нас есть по меньшей мере один предмет для обсуждения, я попрошу вас отправиться вместе со мной в мою берлогу наверху. Сюда, пожалуйста.

Единой группой, Алан следом за хозяином, а доктор Фелл – замыкая процессию, они поднялись по лестнице на этаж с потолками, почти такими же высокими, как внизу. Наверху второй лестницы, узкой, зажатой между стен, доктор Фелл начал тяжело отдуваться. Небо за окнами потемнело, оттуда доносился отдаленный шум.

– Гром, – заметил Генри Мэйнард. – Моя дочь называет его «пушки-призраки». Но будет всего лишь короткий проливной дождь, если дело вообще дойдет до этого. Вот мы и пришли.

– Сэр, – пропыхтел доктор Фелл, – вы сказали «берлога»?

– Сказал. В задней части дома на этом этаже спит прислуга. У меня самого здесь апартаменты вдоль всей передней части дома. Вы видели эту дверь впереди, в середине длинной глухой стены?

– Ага!

– Это дверь в мой кабинет. За стеной, как вы увидите, две комнаты, расположенные по обеим сторонам центральной комнаты. Справа от кабинета спальня и гардеробная с пристроенной ванной. Слева от кабинета – бильярдная и чулан. А теперь, с соответствующей подготовкой, – в кабинет. Смотрите!

Он рывком открыл дверь – неожиданный и ненужный жест. Возможно, он думал, что в кабинете никого нет. Но там не было пусто.

Кабинет, комната приличных размеров с достаточно высоким потолком, была отделана темным дубом. Открытые полки с тщательно расставленными книгами занимали часть стен, на одной из которых Алан увидел картины на морские темы. С крюка в стене свисал корабельный колокол, на медной поверхности которого было выгравировано "Корабль Конфедерации «Пальметто». В кабинете стояли легкие кресла, обтянутые коричневой кожей, стулья, загроможденный бумагами письменный стол и антикварный столик, инкрустированный слоновой костью. На одном из двух закрытых окон мягко жужжал кондиционер.

У другого окна, за шахматным столиком, на котором были расставлены фигуры, расположился задумчивый мужчина, вглядывавшийся в женщину, стоявшую напротив. Его темно-синий костюм, белая рубашка и серый галстук выглядели вполне строго для гостя, но недостаточно официально для визита. Хотя он вряд ли был моложе Генри Мэйнарда, в его темных волосах не было видно седины. Его довольно резкий профиль смягчался не то выражением терпимости в глазах, не то добродушной линией рта.

По другую сторону шахматного стола стояла высокая, стройная женщина с рыжими волосами и насмешливыми манерами. Платье с цветочным рисунком облегало ее фигуру. Окна потемнели от надвигающегося дождя, и она как раз протянула руку к цепочке торшера. Выключатель щелкнул, когда дверь отворилась, свет залил кабинет. И мужчина и женщина резко обернулись.

– О, Генри! – воскликнула женщина.

– Привет, Хэнк, – сказал мужчина.

– Доктор Гидеон Фелл, мистер Алан Грэнтам, – с выражением произнес Мэйнард. – Миссис Валери Хьюрет, мой очень старый знакомый, Боб Крэндалл. И будь так любезен, Боб, не называй меня Хэнк!

– Задевает твое достоинство, не так ли?

– Будьте свидетелями, – сказал Генри Мэйнард, – что меня никто никогда не считал высокомерным снобом. Твои вульгаризмы, все эти шуточные стишки и коллекция типографских ошибок имеют право на существование, и в соответствующее время я приветствую их. Но я возражаю против вульгарности, направленной лично на меня, когда это совершенно неуместно. У тебя есть некие литературные претензии, Боб. Можно ли назвать Генри Филдинга Хэнком? Или, например, Генри Джеймса?

Мистер Крэндалл оглядел вытянутый указательный палец.

– Генри Филдинг, – ответил он, – подписывался «Ген.». И не называй меня лжецом, я могу показать тебе копию подписи! Если это не еще хуже, чем Хэнк, написанное любым почерком, я готов съесть «Тома Джонса», страницу за страницей. Кстати, помню, когда я был еще мальчишкой и работал в старой «Тайм-диспетч» в Ла-Форсе, Индиана…

– Избавь нас! – сказал Генри Мэйнард. – Избавь нас от еще одного остроумного или мудрого анекдота и от такого совершенства, которое можно приобрести, лишь работая в газетке маленького городишки.

– Нет худа без добра, Генрикус, это почти что правда. Хорошо, я буду серьезен. Никаких шуточных стишков! Никаких типографских ошибок! А остроумие и мудрость ты все же выслушаешь?

В литературных же анналах

Всего печальней видеть их

Могилы маленьких журналов,

Погибших за свободный стих.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – зааплодировал Алан.

– Вы согласны со мной, мистер Грэнтам?

– Всем сердцем, мистер Крэндалл. Вы должны прочитать это Камилле Брюс. Позже, если она не отравит мой кофе…

– Я цитировал забытого барда, который освоил стиль эпиграммы, работая в газете маленького городка. Хотите – верьте, хотите – нет, Генри, наши лучшие шутливые стихи написаны теми, кто начинал подданными «четвертой власти». Я уже вне игры; я ушел в отставку в свое время и с гораздо большим мешком денег, чем когда-либо ожидал или заслужил. Но одно четверостишие – только часть длинного и прекрасного произведения – застряло в моей голове, когда все остальное забыто.

Боб Крэндалл поднялся. Его голос загрохотал:

Под окнами большими яркими

Теперь я больше не служу,

И типографский грохот старый

Звучит, словно стучащий шум.

– Каждому, кто когда-либо слышал, как начинает работать печатная машина, особенно перед рассветом, эти слова будто напомнят о родном доме. А вы знаете стихотворение про «Забегаловку в переулке, когда газету сдали в печать»?

Валери Хьюрет шевельнулась, свет лампы ласкал ее гладкую кожу и ореховые глаза.

– Не думаю, что он хочет это знать, Боб. Что мы вообще здесь делаем?обратилась она к хозяину. – Он пригласил меня сыграть с ним шахматы, я сказала, что не умею играть в шахматы…

– Боб тоже не умеет, – сказал Генри Мэйнард.

– На свете есть множество вещей гораздо более интересных, чем шахматы. Я расскажу ему о них, если он как следует попросит меня. Но не лучше ли нам спуститься вниз, Боб? Во-первых, мы нарушаем границы собственности. Правда, нарушаем, Генри?

– Откровенно говоря, Валери, боюсь, что это так. Запомни, Боб: как обычно, одна игра перед ужином, и я опять тебя обставлю. Будь здесь ровно в семь, как только начнет темнеть…

– Прошу прощения! – прогудел доктор Фелл. – Но ваш климат все еще содержит в себе сюрпризы для чужестранца. Неужели на этой широте, в середине мая, действительно начинает темнеть в семь часов?

– В этой части мира, доктор Фелл, – сообщил ему хозяин, – у нас нет режима экономии дневного света. Забудьте часы в Нью-Йорке и где бы то ни было еще. Я не привык делать неточные заявления.

– Во-вторых, – вскричала Валери Хьюрет, принимая позу богини разума, – в любой момент может разразиться дождь! Я только что вспомнила; я оставила машину за углом дома, у нее откидной верх, и она открыта. Если у кого-нибудь еще открыта машина…

Алан сделал движение по направлению к двери. Генри Мэйнард остановил его.

– Полегче, вы оба! В этом нет никакой необходимости; Джордж позаботится об этом. Если бы вы навещали нас чаще, Валери, то узнали бы, что ни одна из машин не пострадает от Дождя в присутствии Джорджа. Тем не менее! Любая гроза будет короткой, но она может быть сильной. – В его голосе зазвучала тревога. – Где Мэдж? Где два мальчика? Где мисс Брюс?

Она приехала вместе с доктором Феллом и мистером Грэнтамом, я видел ее из библиотеки. Но…

– Последний раз, когда я смотрела, – Валери указала на окно, – они были внизу на берегу. Янси Бил и этот светловолосый парень бросали камни в воду, чтобы посмотреть, кто кинет дальше. Девушки были с ними.

Губы Генри Мэйнарда сжались.

– Вот уже почти две недели, леди и джентльмены, я гадаю, когда же они начнут играть в бейсбол. Мой брат, сам когда-то капитан «Маленьких Картошек, Которые Трудно Чистить» был патроном и меценатом команды тинейджеров, которая называлась «Медведи-кошки». По всему подвалу разбросано бейсбольное снаряжение. И поскольку Рип Хиллборо воображает о себе, будто он питчер…

– Ты старый сушеный ублюдок, Хэнк! – Боб Крэндалл произнес это без всякой злости и почти с нежностью. – Что не так с бейсболом?

– С бейсболом все нормально, раз он тебе нравится. Мне – нет. Я просто гадал…

– И в-третьих, – вскричала Валери, настойчиво возвращаясь к своей основной теме, – давайте спустимся вниз, Боб! Вы же не старый сушеный… то есть я имею в виду, давайте забудем о шахматах, а заодно о бейсболе. – Ее тон стал кокетливым. – Ведь есть же и другие вещи на земле, разве нет? Пока я вам на это буду мило намекать, вы можете просто почитать мне еще какие-нибудь шуточные стишки и рассказать про типографские ошибки. У вас ведь есть еще кое-что в запасе?

– Женщина, у меня тонны стихов и типографских ошибок. Пошли!

Генри Мэйнард облегченно вздохнул, когда они выходили. Но оказалось, что эти слова были никак не последними, что он от них услышал. Из-за беззаботности или миссис Хьюрет, или мистера Крэндалла дверь закрылась не очень плотно. Смутное бормотание, невнятная речь доносились из-за встроенной лестницы, ведущей на этаж ниже. Голос Валери Хьюрет визгливо поднялся вверх:

– Вы милый человек, на самом деле, чересчур даже милый!

– Послушайте, Семирамида!

– Вы не понимаете, что здесь творится. Я не могу это вынести!

– Ш-ш-ш!

– Я не могу этого вынести, говорю вам.

Но больше они ничего не услышали. Они ничего больше не услышали бы в любом случае: разразился потоп, окна потемнели от налетевшего дождя.

Напряжение возросло. Бесполезно рассуждать на эту тему, решил Алан. Он повернулся и стал рассматривать стены, когда Генри Мэйнард перехватил его взгляд:

– Вам приходило в голову, мистер Грэнтам, что эта комната имеет некий морской аромат, чуждый моим основным вкусам? Да, это корабельный колокол с «Пальметто», спасенный, как и его судовой журнал, когда корабль затонул в Карибском море. Там, на шератоновском бюро – голова и плечи, окладистая борода, серая морская форма – сам Люк Мэйнард собственной персоной. Это не акварель, хотя складывается такое впечатление. Собственно говоря, это фотография, очень сильно увеличенная и раскрашенная вручную. Вы, доктор Фелл, уставились на фотографию, словно она ошеломила вас. Могу ли я спросить почему?

– Ну, сэр… (хрумпф!) начать с того, что я думал о цветах…

– Цветах?

– Различные конфедератские формы – хрумпф! – которые за последние дни я видел в музеях здесь, на Юге. Их цвета значительно различаются друг от друга.

– Да?

Дождь выл за окнами. Доктор Фелл тыкал концом своей трости в ковер.

– Некоторые из них были привычного и обычного серого цвета. Другие выглядели настолько похожими на тот цвет, который сегодня мы назвали бы пилотским синим, что без аббревиатуры «Гражданская авиация» на пряжке ремня я мог бы определить эту униформу не в тот раздел. – Доктор Фелл чихнул. Потом, опять-таки как каждое человеческое существо, я подумал – о моя шляпа! – о коммодоре Мэйнарде и его насильственной смерти на этом берегу.

– Это случилось настолько давно, доктор Фелл, что наверняка не задержит наше внимание.

– До некоторой степени, боюсь, это должно всегда задерживать наше внимание. И в-третьих, как сказала бы миссис Хьюрет, – он стукнул палкой по полу, – мои мысли (или чувства) были совершенно личного свойства. Я приехал, покрыв весьма значительное расстояние, в ответ на ваши письма многонедельной давности. Я приехал сюда из отеля, не в малой степени обескураженный, в ответ на ваш телефонный звонок, свидетельствовавший о неотложности дела. Изложите же наконец, сэр, что вы от меня хотите.

– Ах да. Что я от вас хочу? – Здесь их хозяин засуетился. – Садитесь, джентльмены, устраивайтесь поудобнее. Вы найдете сигареты на письменном столе. Или сигару, если доктор Фелл их предпочитает?.. Вот так, так уже лучше. По крайней мере вы теперь сидите.

Кстати о коммодоре Мэйнарде, там, на стене, у бильярдной есть и акварель; представление некоего современного художника о том, как выглядел «Пальметто», когда покидал гавань Чарлстона, отправляясь в свое последнее путешествие. Обратите внимание на флаг, который развевается на вершине бизань-мачты.

Хотя большинство людей знакомы только с одним флагом южан, знаменитым боевым знаменем со звездами и полосами, в разное время Конфедерация использовала четыре различных флага. Тот, что развевается на «Пальметто»,вы также увидите его на изображениях «Алабамы» – был вторым из принятых флагов: белый флаг с небольшим квадратом, изображающим боевое знамя в верхнем левом углу. Файрбрендс возражал против него, говоря, что он слишком похож на флаг капитуляции. Говорили…

– Во время недавнего мероприятия вблизи Нью-Йорка, – прогудел доктор Фелл, – некоторые споры и путаница возникли по поводу количества звезд на флаге Конфедерации. Но почему, разрази меня гром, мы должны разбираться с флагами именно сейчас? Что это значит?

– Это значит, – ответил Генри Мэйнард, стоя возле письменного стола и мягко постукивая кончиками пальцев правой руки о его поверхность, – что я уклоняюсь от предмета. И вы заслуживаете лучшей участи. Я не буду больше уклоняться от предмета.

Я был обеспокоен, доктор Фелл. Я был очень сильно обеспокоен и признаюсь в этом. Вопрос встал во время ленча, после того как Джо Эшкрофт отвез мисс Брюс в отель «Фрэнсис Марион», чтобы перехватить там мистера Грэнтама – по ее собственной просьбе. Каприз Камиллы.

Джордж – вы помните Джорджа, дворецкого, который открыл вам? – подумал, что он видел кого-то, затаившегося в этой комнате. Я боялся за некоторые бумаги, находящиеся здесь, в шератоновском бюро. Я поспешно кинулся к телефону и позвонил в отель. Я попросил вас и сделал все, чтобы уговорить вас приехать сюда немедленно. А теперь я прошу вас…

– Да?

– Я прошу вас, – ответил Генри Мэйнард, – забыть о моем звонке.

Глава 5

Желтый свет лампы ярко освещал напряженное лицо мужчины. Он достал сигарету из серебряной коробки на столе, но потом передумал и положил ее обратно. Дождь слабел, он все еще бил и стучал по дому, но теперь снова стало слышно жужжание кондиционера.

Доктор Фелл привстал в своем кожаном кресле:

– Забыть об этом, вы говорите?

– Если вы будете так добры. Я вел себя очень глупо, я в этом тоже признаюсь. Мне следовало понять, что никто не мог бы добраться до этих документов, не разломав бюро на кусочки. Они находятся в секретном ящике. И они все еще там, в безопасности и нетронутые.

– Могу ли я спросить, сэр, о природе этих документов? Например, не являются ли они какими-нибудь из ваших «вычислений»?

– Разумеется, нет! – Хозяин выглядел по-настоящему изумленным. – Почему вы спрашиваете?

– Мисс Брюс упоминала – вернее, даже настаивала на том факте, что, хотя вы по-прежнему сидите здесь по вечерам и на террасе после полудня, кажется, вы больше не заняты «какими-то вычислениями».

– Документы, доктор Фелл, относятся только к состоянию моего покойного брата. Поскольку по поводу ситуации с этим состоянием никогда не существовало никаких загадок они вовсе не представляют никакой особой важности. Поверьте, их можно было потерять или сжечь без малейшего ущерба для Мэдж, или меня, или вообще для кого бы то ни было.

– Тогда почему вы так встревожились?

– Потому что, по правде говоря, как и моя дочь, я страдаю от перепадов настроения. Разве вы никогда не говорили себе: «Я должен отыскать такой-то или такой-то документ; просто жизненно необходимо иметь его; что, если он пропал?» – хотя он вовсе не жизненно необходим, и вы это знаете. Я редко признаюсь в подобной слабости; холодный резонер не должен казаться притворщиком или обманщиком. Но я дохожу до крайности – а потом передумываю.

– И это не в первый раз за последние две недели, я уверен, когда вы передумываете. Могу я вернуться к этому позже?

– Если вы настаиваете. Между тем вы думаете…

– Было бы сложно, – пробурчал доктор Фелл, надувая щеки, – точно сформулировать кое-какие мысли. «Горячо, холодно», а возможно, лучше вообще бросить это дело? Так не пойдет, так совсем не пойдет! Неужели мое путешествие длиной в тысячу миль должно завершиться всего лишь лунным светом и погоней за призраками? И вы так на этом настаивали? Если бы вы не были настолько убедительны, сказал я своим друзьям по дороге сюда, я предпочел бы провести время осматривая Чарлстон или посетив Форт-Самтер.

– О, Форт-Самтер! – резко произнес Генри Мэйнард. – Пожалуйста, пойдемте со мной.

Вся его сдержанность исчезла. Жестом предложив всем подняться, он проводил гостей к двери в левой стене. Она открылась в бильярдную приличных размеров, тоже отделанную дубовыми панелями, со столом, стойкой с киями и обитым сиденьем под двумя окнами, обращенными на фасад. Мэйнард, с таинственным видом, провел их в самую дальнюю комнату на верхнем этаже в передней части северного крыла.

Чулан с мрачными белыми оштукатуренными стенами и голым деревянным полом был настолько же загроможден стары ми чемоданами, случайными предметами домашнего обихода, насколько другие комнаты были чисто и аккуратно прибраны. и отличие от кабинета или бильярдной, ни в одном из двух окон не было кондиционера. Оба были отворены, их прикрывали тонкие сетки, прикрепленные на крючках.

– Дождь кончился, – сказал Генри Мэйнард. – Он продолжался не больше десяти минут, как я и предсказывал, сейчас покажется солнце. Смотрите! – Он суетливо подскочил к дальнему окну и приложил кончик вытянутого указательного пальца к проволочной сетке. – Вот здесь Форт-Самтер, доктор Фелл.

– Где?

– Там, куда я указываю. Над верхушкой флагштока ниже окна проведите линию, слегка наклоненную влево, через гавань. Вы видите маленькую темно-серую массу над водой? Одну минуту!

Открыв крышку большого сундука у окна, он выудил оттуда тяжелый полевой бинокль в кожаном футляре. Достал бинокль из футляра и передал его доктору Феллу:

– Поднесите его к глазам, установите фокус…

– Фокус, сэр, уже установлен.

– Тогда найдите линию, которую я указал. Подвиньте бинокль влево… вот так! Теперь вы его видите?

– Ага! – Доктор Фелл сосредоточенно пыхтел. – Я вижу форт, вижу его четко. От него, кажется, отплывает какой-то маленький пароходик.

– Это возвращается экскурсионный пароход. Сегодня вы не успели бы на него в любом случае, он отходит от Муниципального яхтенного причала в два часа. Вы всегда можете поехать туда – завтра, разумеется. Между тем, если отдаленный вид удовлетворит вас…

– Отдаленный вид, – сказал доктор Фелл, – меня прекрасно устроит. (Хрумпф!) Офицер-федералист по имени майор Андерсон, насколько я понимаю, сдал Форт-Самтер конфедератам в апреле 1861 года? Когда же федеральные войска снова взяли его?

– Они никогда не смогли «взять» его в том смысле, какой вы имеете в виду.

– Да?

– В начале 1865 года форт представлял собой руины. Он подвергался массированным бомбардировкам почти два года особенно из чудовищной пушки «попугай», расположенной на мысе Каммингс. Но он все еще был в состоянии обороняться со своим гарнизоном в шестьсот человек. В феврале Шерман маршем прошел на север из Джорджии. Гарнизон Самтера опасаясь, что он будет отрезан, если Шерман ударит по Калифорнии, – чего он так и не сделал, выскользнул из форта и присоединился к остаткам армии конфедератов. И бригадный генерал Андерсон, ранее майор Андерсон, вернулся туда, чтобы поднять флаг, который он спустил четырьмя годами раньше. – Генри Мэйнард взмахнул рукой. – Я уделяю истории немного времени, джентльмены. Прошлое мертво, пусть останется похороненным, не будем ворошить кости! И все же некоторые комментарии просто напрашиваются.

– Какие комментарии, сэр?

– Для Федерации, с самого начала войны, Чарлстон и Форт-Самтер были символами южного сопротивления, и они многое бы отдали, чтобы захватить их снова. Они постоянно пытались это сделать. Но как? Подойти со стороны моря. У них не было никакой надежды. Любой атакующий корабль попал бы под смертоносный перекрестный огонь между Самтером и Молтри. В апреле 1863 года адмирал Дюпон пытался прорваться туда с девятью федеральными броненосцами. Броненосцы приняли удар, даже не сумев подобраться ближе, пять из них были обезврежены, один уничтожен. Это привело к объединенной атаке с моря и суши, осуществленной генералом Гиллмором и адмиралом Дальгреном. В августе они сделали новую попытку с броненосцами, она снова провалилась, как проваливались все их попытки, предпринятые в любом направлении, до тех пор, пока защитники сами не покинули форт. Ваши комментарии, доктор Фелл?

Доктор опустил бинокль и выпрямился.

– Для человека, столь равнодушного к прошлому, сэр, – сказал он, – вы кажетесь на редкость хорошо осведомленным о нем.

– Я просто добросовестен, не более того. Считаю своей обязанностью быть информированным.

– И у вас нет никаких других обязанностей?

– По отношению к кому?

– Ну что вы! – Доктор Фелл наклонил голову к окну. – Посмотрите вниз, умоляю вас, это гораздо ближе, чем Форт-Самтер.

– Да?

– Вот берег, простирающийся под нами, темно-серый от дождя. На этой полоске берега, всего через два года после событий, о которых вы так подробно рассказывали, ваш предок был зверски убит на песке, на котором не осталось следов. Но вы не хотите это обсуждать, вы не коснетесь этого, вы даже близко не подойдете!

– Разве я сказал, что не хочу это обсуждать? – Генри Мэйнард подтянулся. – Я сказал только, если мне не изменяет память, что этот предмет не должен задерживать нашего внимания. У нас недостаточно много данных для решения. При недостаточности доказательств, которые были извращены либо сокрыты, мы можем не более чем ходить по кругу. Тем не менее! Если вы настаиваете на том, чтобы беспокоить эти мертвые кости для нашего сегодняшнего удовольствия, я с радостью предоставлю вам те немногие подробности, которые выходят за пределы газетного отчета. Что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще? – прогремел доктор Фелл. – Архонты афинские, а есть что-нибудь еще? Ну да! Есть еще ситуация в этом доме. Ночью в прошлую пятницу из сада было украдено пугало. Называйте это нелепостью, если хотите. Мисс Брюс видела или утверждает, что видела, некоего взломщика, входившего или выходившего из комнаты внизу. Можете это тоже назвать нелепостью; скажите, что она была под воздействием лекарств или что все ей приснилось. Сегодня с вами самим чуть не случился припадок, когда вы услышали, что кто-то «притаился» в вашем кабинете.

Этих нелепых случайностей становится все больше и больше. Вы спрашиваете меня, перед кем у вас есть обязанности. Перед вашей дочерью! Перед вашими гостями! Даже перед самим собой! Говорят, что ваша дочь нервничает, Камилла Брюс нервничает, миссис Хьюрет совершенно явно нервничает, вы сами, сэр, нервничаете не меньше, чем любая из них. Наверняка здесь имеется кое-что, требующее расследования! И тем не менее все, что вы можете мне сказать, это предложить полностью обо всем забыть!

– Так вот, – ответил Генри Мэйнард, касаясь аккуратно завязанного узла галстука, – здесь я снова должен поправить вас. Я сказал «забыть о телефонном звонке», я не сказал ничего больше. Я отчетливо вспоминаю, как заметил, прямо перед тем, как мы поднялись наверх, что у нас есть по меньшей мере один предмет для обсуждения. И так оно и есть: для начала это – источник всех моих тревог. Пожалуйста, вернемся в кабинет.

Взяв у доктора Фелла полевой бинокль, он положил его на место в футляр, а футляр – в сундук. С определенным достоинством Мэйнард провел их через чулан и бильярдную, осторожно закрывая каждую дверь после того, как доктор Фелл боком протискивался в них. В кабинете, включив торшер возле шахматного столика, он подошел к старинному бюро под раскрашенной фотографией коммодора Мэйнарда и пробежал кончиками пальцев по наклонной крышке.

– Здесь внутри, – продолжал он, – у меня есть старая тетрадь, содержащая дневник за 1867 год, принадлежавший мисс Индии Кит из Чарлстона, которой тогда было восемнадцать лет.

Люк Мэйнард не был моим прадедом, как многие полагают. Он был младшим братом моего прадедушки и холостяком. Главой семьи в 1867 году был мой прадедушка Генри, который, похоже, обладал характером даже еще более суровым, чем Люк. Но он был гостеприимен, как часто бывали в те дни люди с суровым характером.

Индия Кит, близкая подруга младшей дочери прадедушки Генри, провела часть апреля в этом доме. Ее дневник содержит единственные дополнительные подробности о смерти коммодора Мэйнарда, которые у нас имеются. Я дам вам дневник, доктор Фелл, чтобы вы просмотрели его на досуге. – Тут его голос стал резким. – Но это подождет! Причину моей собственной постоянной тревоги, которая продолжается, и продолжается бесконечно, можно выразить одном словом – Мэдж.

– И мой вопрос, – ответил доктор Фелл, – тоже можно выразить одним словом – почему?

– Это не легко объяснить.

– А вы постарайтесь!

Генри Мэйнард повернулся от стола и встал лицом к ним, глаза его таили неуверенность.

– Мэдж так невинна! – сказал он. – Или, если считать, что она не совсем невинна в мыслях, согласимся, что она добросердечна, с добрыми намерениями и довольно наивна.

Она родилась в Париже в тридцать восьмом году, зарегистрирована в американском консульстве и крещена в американской церкви на авеню Георга Пятого. Ее мать, чей портрет висит над камином в библиотеке внизу, умерла примерно годом позже. В начале сорокового года я привез ребенка в Америку вместе с английской нянькой, которая оставалась с нами всего год-два. Мэдж выросла в Нью-Йорке, мы перебрались в Коннектикут около десяти лет назад.

Но я никогда не знал, о чем девочка думает, и не совсем понимал, как обращаться с ней. Я чувствовал себя с ней скованно; сегодня сказали бы зажато. К тому же я, вероятно, излишне опекаю ее.

Молодые люди вились вокруг Мэдж с тех пор, как она стала подростком. Последнее время на поле битвы, если можно так выразиться, осталось двое претендентов: Рип Хиллборо и Янси Бил. Разумеется, я хочу, чтобы она вышла замуж. Но я хочу, чтобы она сделала правильный выбор. Это должен быть либо Рип, либо Янси. А кто же еще? Если только… – Он замолчал.

– Сэр, – потребовал доктор Фелл, – могу я спросить, почему же все это настолько вас беспокоит? С ситуацией, с которой вы столкнулись, сталкивается каждый отец с незапамятных времен. Если дело только в том, чтобы найти подходящего мужа…

– О, подходящего! – с некоторой горечью воскликнул его собеседник. – Оба молодых человека вполне подходящие. По моим собственным причинам я предпочел бы Янси. У него есть определенные естественные преимущества, которых нет у другого. Но я не отказал бы в благословении и Рипу, я не сноб. Рип прошел весь мой путь через колледж и школу права. Он работает в лучшей юридической фирме в Хартфорде, и у него блестящее будущее. Если иногда он производит впечатление излишне агрессивного на людей более умеренных вкусов, поставлю ли я это в упрек молодому человеку, пробивающему себе дорогу в жизни?

«Что произойдет дальше?» – спрашиваю я себя. Куда мы идем? Где все это закончится? Достаточно ли этого для… достаточно ли этого для…

– Нет! – прорычал доктор Фелл. – Этого не достаточно для того, чтобы преследовать и мучить вас так! Что там еще? Выкладывайте немедленно! Неужели вы притащили меня за тысячу миль для того, чтобы посоветоваться о замужестве дочери? И кто тут не может решить, юная леди или ее отец?

Генри Мэйнард, который мерил шагами пол возле письменного стола, резко остановился:

– С вашего разрешения, доктор Фелл, я сейчас обращусь к мистеру Грэнтаму. Вы не возражаете, молодой человек?

– Нет, разумеется, я не возражаю. В чем дело?

– Прошу прощения, – сказал Мэйнард, – если вам покажется, что у меня ужасающе дурные манеры. Прошу прощения также и за то, если я буду говорить словно обвинитель на суде. Мистер Грэнтам, где вы были в ночь на воскресенье второго мая?

Алан уставился на него.

– Воскресенье, второе мая, – повторил Мэйнард, – всего двенадцать дней назад. Около десяти часов вечера, скажем. Где вы тогда были?

– Я пытаюсь вспомнить, только и всего!

– Не находились ли вы, случаем, на территории вокруг этого дома?уточнил Генри Мэйнард. – Под некими деревьями магнолий у въездных ворот? Обнимая там мою дочь?

– Боже милостивый, нет! – ответил ошеломленный Алан. – И я как раз вспомнил, где я был.

– Да?

– В Перлсе, в двухстах милях отсюда. В десять часов я как раз закончил ужинать с доктором Леффингуэллом, президентом Кингс-колледжа, его женой и тремя членами факультета.

– Вы уверены в этом?

– Если бы мне пришлось доказывать это в суде, мистер окружной прокурор, я бы мог представить по меньшей мере пятерых свидетелей. Я не обнимал ни Мэдж, ни кого бы то ни было другого. Почему вы думаете, что я это делал?

– Я не думаю, что вы это делали. Это было недостойное предположение, и я вновь приношу свои извинения. Но у меня в самом деле было впечатление, что некоторое время назад вы, казалось, весьма интересовались Мэдж. В отсутствие другого кандидата я подумывал об этом.

«Кандидата? Кандидата? Ну и каким образом, – думал Алан, – предполагается отвечать на подобное замечание? Я мог бы сказать, – продолжал он размышлять, что, возможно, Мэдж и могла одержать очередную победу, если бы я не увидел Камиллу и не влюбился в нее по самые уши. Но я не очень понимаю, как могу сообщить об этом старикану, и вообще, что, к черту, все это означает?»

Но Алан тут же был избавлен от необходимости отвечать.

– Здесь существует еще одна трудность, – сказал Генри Мэйнард, доставая кольцо для ключей и крутя его на пальце. – "Я думал, что большой беды не будет, если я все расскажу вам обоим. Проблема заключается в том, что я не могу этого сделать; физически не могу! Сочтете ли вы меня излишне щепетильным, мистер Грэнтам, если я попрошу вас покинуть нас, пока я буду рассказывать продолжение истории доктору Феллу? Вы ведь не будете слишком возражать?

– Я ничего вовсе не буду возражать, мистер Мэйнард. Извините меня!

– Одну секунду! – Кольцо перестало крутиться. – Что бы я ни думал о вашем суждении, мистер Грэнтам, я испытываю глубочайшее уважение к вашей скромности. Вы ведь не передадите Мэдж ни одного слова из тех, что были здесь произнесены?

– Я не скажу ни Мэдж, ни кому бы то ни было еще, – ответил Алан. – Теперь извините меня.

И он промаршировал из комнаты, кипя негодованием.

Алан не особенно возражал против того, что его выслали с комнаты, примерно этого он и ожидал. Но самым невероятным было думать, что он мог бы пойти к Мэдж и сказать: «Слушай, малышка: твой папаша думал, что я мог строить тебе глазки (или даже больше того) под старыми добрыми южными магнолиями. Кто строил тебе глазки, Мэдж?»

Нет, это было совершенно невероятно! Неужели папа Мэйнард действительно воображал, что он может выложить все это Мэдж?

И пока Алан кипел негодованием, его мысли вновь вернулись к Камилле. Он спускался по ступенькам, где свет чуть пробивался через маленькое лестничное окошко, когда почти налетел на кого-то, кто поднимался вверх.

Пришелец, невысокий, плотного сложения, красивый молодой человек лет тридцати, был одет в консервативный угольно-серый костюм и нес с собой черный медицинский чемоданчик в левой руке.

– Добрый день! – сказал он приятным голосом. – Вы Алан Грэнтам, не так ли? Я Марк Шелдон.

Он пожали друг другу руки. Доктор Шелдон несколько удрученно приподнял свой чемоданчик.

– Не знаю, зачем я вытащил это из машины. Я здесь не по профессиональным делам. Сила привычки, полагаю – я действительно совершаю послеобеденный объезд. Как вам кажется, могу я вторгнуться к отцу семейства и сказать кое-что?

– Если только вы не хотите сказать кое-что исключительно важное, я бы вам не советовал сейчас это делать. Он говорит с доктором Феллом, и он не в настроении.

– Хорошо! – заколебался Марк Шелдон. – С одной стороны, это важно; с другой – нет. Будем считать, что дело подождет. Да, – продолжал он, когда они вместе топали вниз по ступеням, – я слышал, что доктор Фелл здесь, во всем блеске своей славы. Вы встречались с остальными?

– Я уже знал Камиллу и Мэдж. Мы познакомились с миссис Хьюрет и мистером Крэндаллом.

– Валери здесь уже нет. Как только кончился дождь, мне сказали, что она схватила машину и поспешно умчалась. Старый Радамант… Я имею в виду Радаманта…

– Радаманта, судью или критика? Иначе говоря, Боба Крэндалла?

– Он в библиотеке, ораторствует. С ним Мэдж и Камилла. А Камилла… что вы ей сделали?

Алан взорвался:

– Она уже для вас Камилла, так, что ли?!

Пройдя мимо этажа со спальнями, они спускались по главной лестнице в большой главный холл. Красивый молодой доктор обладал легкой, непосредственной манерой общения, а его курчавые волосы были такого темно-рыжего цвета, что казались почти черными.

– Иногда, – сказал он, – мне кажется, что в этом доме каждый нуждается в успокоительном. Я ничем не хотел вас обидеть, честное слово! Камилла в ярости, вот и все, а Мэдж думает, что это из-за вас. Янси и Рип в подвале, должно быть, с ненавистью смотрят друг на друга. Извинитесь за меня перед остальными, мне нужно бежать. Вы знаете, где они сейчас, не так ли?

Алан знал. В нижнем холле дедушкины часы, точность хода которых не пострадала за более чем двести лет, показывали двадцать минут пятого. Дверь в библиотеку была широко открыта. Доктор Шелдон взял шляпу со стола и покинул дом, оставив внутреннюю дверь неприкрытой. А Алан направился в библиотеку, на звук громкого голоса.

В библиотеке на викторианской софе с желтой обивкой, в коричнево-бежевом платье, сидела, наклонив золотистую головку вперед и внимательно слушая, Мэдж Мэйнард. Позади рояля в одном из углов сидела Камилла и слушала гораздо менее внимательно. Боб Крэндалл стоял по другую сторону рояля, декламируя. Он был весь в стихах и полете, слоги перекатывались и взмывали ввысь.

В философию вдавались:

Где Адам ребро оставил?

Что насчет войны в Европе?

И «Геральд» ли «Триб» обставил?

[2]

Мир теперь гораздо лучше, Все же должен вам сказать, Что тоскую по пирушке, Когда номер сдан в печать.

Здесь он прервался, заткнул большие пальцы за ремень и принял напыщенный вид.

– Да, – сообщил он Камилле, – это довольно простенькая вещица, говорите вы. И все же она всегда мне нравилась. Она нравилась бы мне еще больше, если бы будущий поэт не употребил словечко «обставил». Никакой газетчик в жизни не скажет «обставили», так же как он никогда не скажет «первая страница», он скажет «первая полоса». Мы сказали бы «обошли», если вообще что-то сказали бы. Вот уже сорок лет или около того я помню об этом. Со всеми чертовыми большими синдикатами, сожравшими каждую чертову газету в городке, какие у вас могут остаться шансы?

Мэдж подняла голову:

– Мистер Крэндалл, должны ли вы быть таким серьезным?

– Да, молодая женщина, когда я испытываю такие сильные чувства. У меня простая, примитивная натура. Я не могу не взвыть, получив пинок, и не чертыхаться, когда я зол. А в эти дни вполне достаточно всего, что может привести нас в бешенство.

Алан спустился по четырем ступенькам в библиотеку. Над камином в этой впечатляющей комнате висел портрет в полный рост, написанный маслом, на которым была изображена грациозная, светловолосая, голубоглазая женщина в вечернем платье по моде тридцатых годов. Алан едва взглянул на него. Он смотрел на Камиллу, которая привстала со скамейки за роялем, а потом снова села. Ее сходство с ангелом Боттичелли, розовым и белым, не могло скрыть даже выражение ее лица, еще более надменное, чем у Боба Крэндалла.

– Упомянул ли я словечко «большой»? – потребовал мистер Крэндалл. – Это все, что мы сегодня слышим. Большие синдикаты! Большое правительство! Большие налоги! Большой брат! – Он взвизгнул: – С этим чертовым правительством и его чертовым индустриальным курсом человек…

– Вы имеете в виду «чертов человек», не так ли? – нежно осведомилась Камилла.

– Что-то подсказывает мне, – сбавил звук мистер Крэндалл, – что у нас тут присутствует сладенькая болтушка со страстью к ехидным шуточкам. Хорошо. Скажем «чертов человек», он будет достоин этого прилагательного, когда наши левые покончат с ним. Раньше или позже ему потребуется разрешение от какого-нибудь бюрократа, чтобы сменить работу или спать с собственной женой.

– Вы женаты, мистер Крэндалл?

– Нет, слава богу. Я говорил…

– Мы знаем, что вы говорили, – заверила его Камилла. – И конечно, Алан согласен с вами. Он тоже хотел бы вернуться в восемнадцатый век. Когда Алан оказывается в ситуации, которая ему не нравится, он никогда не пытается рассуждать разумно или хотя бы разобраться в ней. Он просто теряет терпение и начинает чертыхаться.

Алан был в неподходящем настроении.

– В таком случае – как я должен отнестись к ситуации, Камилла? Тебе больше понравилось бы, если бы я разрешил ее математически?

– Не смей говорить ни слова против математики! – выдохнула она. – В высшей математике, для тех, кто способен понять, есть самые романтические и полные воображения понятия, о которых можно только мечтать! Математика дала нам век космоса…

– Ура!

– …и другие вещи, над которыми реакционеры язвят, поскольку ненавидят прогресс! В высшей математике… не то чтобы я сама продвинулась настолько далеко…

– Ну, я никогда к ней и не приближался даже на расстояние крика. Для меня математика означает деятельность этих вредных лунатиков А, В и С. В мое время они всегда отправляли поезда на высокой скорости из удаленных друг от друга точек, чтобы посмотреть, не столкнутся ли они где-нибудь посредине. Что, как сказал один человек, чертовски неудачный способ пользоваться железными дорогами.

– Разве там так говорится? – вспыхнула Камилла.

– Что говорится?

– Разве в задачках говорится, что два поезда находятся на одних и тех же рельсах? Нет, не говорится: ты знаешь это, но ты даже подумать не хочешь! Все, что требуется учебнику, – узнать, где поезда проедут мимо друг друга!

– А зачем это требуется чертову учебнику? Чтобы один инженер мог помахать ручкой другому или угостить его ягодой малиной, когда он будет проезжать мимо? Зачем?

– «Зачем, зачем, зачем?» Ты как маленький ребенок в детском саду! Все, что ты можешь, – задавать вопрос «почему»!

– Ну кто-то же должен спросить! Знаешь, Камилла, это напоминает юридическое решение, принятое однажды в Арканзасе по поводу спорного права дороги. «Когда два поезда приближаются к этому перекрестку, оба должны остановиться, и ни один не может продолжать следование, пока не проедет другой».

Это почти так же разумно, как большинство решений, которые издаются сейчас Верховным судом Соединенных Штатов. Но мы не закончили с твоими неутомимыми друзьями А В и С. Если эти придурки не устраивают крушения поездов и не вычисляют возраст своих детей, как будто не зная при этом, сколько лет соплякам, они занимаются другим. У двоих из них есть страсть выкачивать воду из цистерны, тогда как третий бедный тупица наливает в нее воду. Камилла, как много дней ты проводишь за этими занятиями?

Камилла вскочила на ноги:

– Я не желаю больше этого слушать! Меня т-тошнит от твоих проклятых поездов и цистерн с водой! Я готова убить тебя, Алан Грэнтам! И я бы это сделала, если бы не…

– Что «если бы не»? Не смотрела на меня сверху вниз с презрением со своих олимпийских высот?

– Об этом ты догадываешься, не так ли?

– Хорошо! – неожиданно воскликнула Мэдж, вставая с софы. – Если ты в самом деле так чувствуешь, Камилла, презирай его сколько твоей душе угодно. Но может быть, мы поговорим о чем-нибудь менее спорном?

– Внутренний голос, – объявил Боб Крэндалл тоном оракула, – внутренний голос говорит мне, что почти любая тема для этой парочки, скорее всего, окажется весьма спорной. Давайте вы выберете предмет.

Мэдж заколебалась. Она всегда казалась чуть отстраненной, затерянной в каком-то собственном мире. Ее бело-золотистая кожа ярко выступала на фоне серых стен и монументальных книжных полок с проволочными дверцами.

Камин находился на задней стене библиотеки, на западной стороне. Справа от него большая дверь вела в комнату, которую, должно быть, и описывала Камилла как оружейную. Хотя дверь была открыта, Алану мало что было видно через порог, шторы там были опущены.

Мэдж сделала жест в направлении оружейной, перед тем как отвернуться.

– Алан, что говорил доктор Фелл?

– Пока что очень немного. Он убеждал твоего отца кое-что ему рассказать. Между прочим, забегал доктор Шелдон…

– Да, мы видели его!

– …и попросил меня передать его извинения. Он что-то хотел сказать твоему старику, но потом передумал!

– Я знаю, что он хотел! – сказала Мэдж. – Бедный Марк! Он так старается все делать правильно! Не обращайте внимания на Марка. – Она сделала еще один жест в направлении оружейной. Потом ее карие глаза пробежали вокруг по всей группы, прежде чем остановились на Бобе Крэндалле. – Помните ту ужасную суматоху в прошлую пятницу ночью?

– Нам вряд ли удастся это забыть, юная леди.

– Они ведь не только забрали мое прелестное пугало, которое я называла мистером Кристофером. Но там – за французским окном, во всяком случае, Камилла сказала, она там видела кого-то в половине четвертого утра. Камилла, дорогая, мне ужасно жаль! Я не поверила тебе тогда, я тоже думала, что тебе это приснилось; с моей стороны это было не очень мило.

– Ты не поверила ей тогда. Но ты веришь ей сейчас – ты это хочешь сказать? Почему же ты сейчас ей веришь?

– Ну, потому, – ответила Мэдж, – потому что прошлой ночью я тоже кое-что видела.

Глава 6

– Если вы хотите, чтобы я этим занимался, – объявил экс-редактор, – что ж, вполне разумно. Но не говорите, что я вас не предупреждал! Хороший репортер должен задавать те же вопросы, что и полицейский. Кто? Что? Как? Когда? Где? Почему? Понимаете вы это, молодая женщина?

– О, я понимаю!

– Вы видели кого-то у того окна?

– Боже сохрани, нет! Как я могла? Моя комната выходит на фасад, практически над парадной дверью. Во всяком случае, если бы я увидела что-то у дома или поблизости от него, Думаю, со мной случился бы припадок. Возможно, это вообще не имеет к нам никакого отношения. Но я все равно не могла не гадать…

– Предположим, вы начнете с самого начала. Что вы видели? Когда и где вы это видели?

– Мы вчера довольно поздно отправились спать, вы помните. В присутствии… в присутствии папочки, который сдерживал нас, никаких разговоров о призраках или чем-то, действующем на нервы, не было. Но вы рассказали историю о молодой девушке из Джерси-Сити…

– Очередной шуточный стишок? – требовательно спросила Камилла.

– Нет, дорогая, нет! Ты помнишь? Девушка из Джерси-Сити! До того как ее посадили в тюрьму, у нее было тридцать четыре мужа за три года, или практически по одному в месяц. Мистер Крэндалл как раз начал рассуждать о методах, которые она использовала…

– Кто-нибудь знает, какие методы она использовала? – сказал мистер Крэндалл. – Напомните рассказать мне эту историю Валери Хьюрет.

– Валери будет очень приятно, я уверена. Вы только как раз начали гадать, как она умудрялась делать так, чтобы один муж не встретился с другим, – Камилла хотела послушать, и я тоже хотела, – когда папочка заткнул вам рот. Но это продолжалось довольно долго, не так ли? Должно быть, было уже половина первого ночи или еще позже, когда мы все пошли наверх.

– Хорошо. Начнем с этого места.

Мэдж стояла позади софы, положив руки на ее спинку. Ее взгляд бродил по библиотеке, словно бы в поисках кого-то, кого там не было.

– Должно быть, была уже половина второго, – продолжала она. – Я приняла снотворное немного раньше, но оно еще не подействовало. Я стояла у окна и смотрела сначала на въездные ворота, а потом вниз на берег слева… Алан, спросила она вдруг, обрывая себя, – что значит ущерная луна?

– Какая луна?

– В рассказах, – сказала Мэдж, – луна всегда ущерная. Мне это слово всегда казалось каким-то пугающим, вроде «призрачной» или «непонятной». Но я никогда не смотрела в словаре. И как это пишется – «ущербная» или «ущерная»?

– «У-щ-е-р-б-н-а-я». Здесь нет никакого намека на сверхъестественное. Само слово означает «вогнутый»: меньше полукруга, но еще не совсем неполный лунный круг.

– Ну, эта луна была меньше. Намного меньше полной и уже на исходе, но все же дающая достаточно света, чтобы можно было видеть.

Я не уверена, когда увидела его в первый раз. И не спрашивайте, как он выглядел; я была слишком далеко, чтобы разглядеть. Просто мужчина шел вдоль берега под террасой, шел с запада на восток. Он смотрел в направлении гавани, повернув голову, и нес на правом плече что-то вроде мешка.

На секунду или две мне стало почти страшно. Но он был слишком далеко, чтобы причинить мне вред. Тогда я подумала, что это, вероятно, какой-то посторонний человек, который не имеет к нам никакого отношения – просто случайно находится там.

– Что ты сделала?

– Что я могла сделать? Я не собиралась визжать и поднимать на ноги весь дом! И я сама ненавижу, когда меня вытаскивают из постели, потому-то и была невежлива с бедной Камиллой в прошлую пятницу. Я закрыла шторы на обоих окнах, кондиционер работал на полную мощность, затем я легла в кровать и, должно быть, заснула через две минуты. Когда я снова открыла глаза, было девять часов утра, и яркое солнце снова сделало все вокруг нестрашным.

Я не собиралась никому об этом рассказывать. Я стала думать. Мы говорили, что Камилле все привиделось, когда она приняла гораздо более легкое снотворное и не так много выпила. Было ли то, что увидела я, тоже только совпадением? Не мог ли человек на берегу означать опасность для нас?

– Честно говоря, суд отвергает это. – Боб Крэндалл поднял вверх указательный палец. – Просто ради всей этой чертовщины, девчонка моя, я почти готов приветствовать ужасные деяния и тела, падающие со стен, как в пьесах, которые я так любил мальчишкой в двадцатых. Но я не верил в это тогда, не верю и теперь. Все это чушь, Мэдж! Давайте поговорим о той юной леди из Джерси-Сити, хорошо?

– Нет! – сказала Камилла. – Верите вы в это или нет, мистер Крэндалл, но здесь складывается совершенно ужасная ситуация. Что, если произойдет еще что-нибудь?

– Забудьте об этом, Камилла! И я боюсь, Мэдж, ты упустила самое главное в рассказе о гордости и радости Джерси-Сити. Я как раз собирался это объяснить, когда Хэнк заткнул мне рот. В оценке ее дела, – торжественно заявил Боб Крэндалл так, как будто писал редакционную статью, – мы должны помнить три факта: что это случилось десять лет назад, в пятьдесят пятом году; что ей было всего двадцать два, когда она очутилась в кутузке; и что в большинстве штатов максимальный срок за многомужество – семь лет.

Вероятно, ее выпустили досрочно за хорошее поведение; в женской тюрьме у нее было мало возможностей для занятий любимым спортом. Но даже если бы судья швырнул в нее все свои книги, даже если бы ее выпустили всего на день раньше срока, она все равно освободилась бы не позже, чем в шестьдесят втором году, – все еще моложе тридцати, готовая на подвиги и рвущаяся в бой.

Что произошло с ней с тех пор, Мэдж? Где она сейчас и сколько мужей она накопила? Вот в чем вопрос, девочка моя; я мог бы обсуждать еще это со всеми присущими мне остроумием и красноречием. Но Хэнк с подозрением относится к каждому слову, которое я произношу, и, как ты уже сказала, сукин сын заткнул мне рот…

– Кто это сукин сын, Боб? – требовательно спросил громкий голос.

Все обернулись.

В библиотеку вошли два молодых человека приблизительно одного возраста, роста и веса. Оба были одеты в свободные брюки и спортивные рубашки с открытым воротом. На этом их сходство заканчивалось.

Первый из вновь прибывших, хотя и не был уродом, имел такую большую нижнюю челюсть, что все остальные черты его лица казались маленькими и сжатыми. Неплохой парень, подумал Алан, хотя и прилагающий все усилия, чтобы произвести обратное впечатление. Его правая рука подбрасывала вверх бейсбольный мяч и снова ловила его. С его левого запястья на завязках свисали перчатка Филдера, кэтчерские рукавицы и маска. Темноволосый молодой человек позади него нес биту.

Топая ногами, первый молодой человек спустился с лестницы и шагнул к ним, с вызывающим видом развернув плечи.

– Старина Боб Крэндалл, Народный Оракул! – сказал он. – Старина Боб Крэндалл, Часовой Голиафа! Так кто это сукин сын, Боб?

– Разве ты не знал? Рип Хиллборо, познакомься с Аланом Грэнтамом.

– Грэнтам? Грэнтам? Привет, Грэнтам! Должно быть, вы тот самый правый крепкий орешек, про которого нам рассказывала Камилла, так?

– Да.

– Тогда вы просто разлюбезно поладите с Бобом. И еще лучше поладите с вот этим Джексоном Каменной Стеной.[3] – Рип показал большим пальцем в сторону своего гибкого спутника, шедшего за ним. – Он все хотел назвать меня сукиным сыном на протяжении почти двух недель. Давай, Каменная Стена! Будем хоть раз самими собой. Почему бы тебе не обозвать меня сукиным сыном и не сбросить камень с души?

– Я пока еще никак не обозвал тебя, сынок, хотя, может, к этому дело и идет.

– И хочешь, поспорим, Каменная Стена? Пять против десяти, что я могу выбить тебя с… нет, не с трех бросков, но прежде, чем судья объявит третий мяч. Возможно, я не Сэнди Куфакс. Но я неплох, знаю, что неплох, так зачем это отрицать?

– Ты никогда не станешь отрицать этого, сынок, – сказал Янси Бил, – пока рожок дудит. Забудь про пять к десяти, я возьму двадцатку при равных ставках. Мистер Грэнтам, я к вашим услугам. Мэдж, милая, как ты?

– Послушайте! – воскликнул Рип, заводясь все больше. – Кто-то здесь ведет себя подозрительно, а кто-то сукин сын. Вот что сказал Боб, и я хочу знать…

– Ох, Рип! – взорвалась Мэдж. – Неужели ты не можешь обойтись без подобных выражений? Это нормально для мистера Крэндалла. Но это совсем не идет молодому юристу, у которого впереди вся карьера. – Она замолчала. – А ты, Янси?

– Что такое, сладкая моя девочка?

– Я сделана не из цветного стекла, знаешь ли! Такое впечатление, что каждый мужчина на Юге смотрит на меня сверху вниз и советует мне не морочить свою прелестную головку.

– Ты знакома с каждым мужчиной на Юге, милая?

Рип снова завопил, призывая к молчанию.

– Послушайте! – повторил он. – Мы тут между собой поспорили с Джексоном Каменной Стеной, что он обыграет меня, на двадцать баксов. Проблема в том, что у нас нет кэтчера. Ты как, Боб? Ты в весьма приличной физической форме, следует признать…

– Это было продемонстрировано, не так ли? – Боб Крэндалл был достаточно конкретен. – После полудня во вторник когда ты и Бил вдвоем пытались произвести впечатление на вашу маленькую блондинку, поспорив, кто из вас может взобраться по стене дома, цепляясь за выступы кирпичей…

– Знаю! – бросил Рип. – Ты нам показал; ты просто вышел и без лишних слов взобрался по этой чертовой стене. Хорошо, можешь поиграть для нас за кэтчера, правда?

– Нет, спасибо, Башанский Бык. Я уже один раз продемонстрировал свою физическую форму этим глупым трюком и оставляю бейсбол тем, кому меньше лет и у кого меньше достоинства. Но все равно не считайте меня вне игры. Если вы где-нибудь найдете кэтчера, я буду счастлив встать на площадке как судья.

– А я, – сказал Алан, – с удовольствием сыграю за кэтчера.

– Ты? – удивилась Камилла. – Никогда не знала, что тебя интересует бейсбол, Алан. Я думала, в Оксфорде ты играл в крикет.

– То был Кембридж, Камилла, и я действительно пытался играть в крикет. Но моей первой и единственной спортивной любовью всегда был бейсбол. Я, признаться, никогда не был потрясающим кэтчером. И все же до чего мне это нравилось!

– Неужели? – спросил Боб Крэндалл с интересом. – Как человек, испробовавший и то и другое, на чьей вы стороне в надоевшем споре: бейсбол или крикет?

– А никакого спора здесь и нет. Каждая сторона нападает на другую, потому что та, другая, придерживается противоположных принципов в игре. Первое правило в бейсболе – пропускать плохие удары; в крикете – не пропускать ничего. Бейсболиста на крикетной площадке разделают в две минуты. Игрока в крикет, который говорит, что бить по бейсбольному мячу так же просто, как по крикетному, любой нападающий обойдет одним броском.

– Послушайте! – заорал Рип. – Вы что, вообще не можете говорить о чем-нибудь одном в течение хотя бы двух минут подряд? На эту тему о том, что кто-то ведет себя подозрительно, я хотел бы кое-что сказать. Но не скажу, время терпит, а у нас есть другие дела. Если вы, Грэнтам, будете кэтчером, это шикарно, и спасибо огромное. У меня есть перчатка и маска, как видите, и еще одна маска для судьи есть в подвале. Но нет ни нагрудника, ни наколенника.

– Спасибо, мне ничего из этого оснащения не нужно. Только маску. Если судье нужна маска…

– Только не этому судье, старая калоша! – проворчал мистер Крэндалл. Любой бросок расплющит кэтчера прежде, чем побеспокоит меня. Отлично! Если все готовы, чего мы ждем?

С потрясающей галантностью Янси обратился к Мэдж и Камилле:

– Возможно, леди захотят отправиться с нами? Или вы предпочли бы…

– Сидеть здесь и заниматься вязанием? – выпалила Мэдж. – Опять ты, Янси, обращаешься с нами как со стеклянными статуэтками! Разумеется, мы идем с вами. Где вы собираетесь все это проделывать?

– Дорога перед домом, – ответил Рип, прежде чем Янси успел заговорить, вполне нам подойдет. Мэдж! Ты хочешь посмотреть, как я обыграю Каменную Стену и выиграю двадцать баксов? У меня есть в запасе один быстрый финт, который ему не понравится. Но оракул из Голиафа абсолютно прав: чего мы ждем?

И он зашагал из библиотеки, а остальные потянулись за ним. Со стола в холле Янси подхватил серебряный поднос, который должен был служить «домом». Они вышли в портик с четырьмя высокими колоннами и спустились по ступеням, выйдя на свет.

Песчаная подъездная дорога была все еще влажной от дождя, но достаточно твердой. Машина Алана стояла в стороне, слева, там, где он ее поставил, верх теперь был поднят. Сад перед домом справа сиял красным и пурпурным цветом азалий. Боб Крэндалл предпринял новый обзор окрестностей.

– Вы все чокнутые, да и я не лучше остальных, – сказал он, – хотя вы все же гораздо более чокнутые. По крайней мере, у вас хватило ума не пытаться приволочь сюда на веревке Хэнка. Он рыбак, я знаю. Но просить Хэнка Мэйнарда играть в бейсбол – это все равно что просить Роберта Броунинга сочинить шуточный стишок для вечеринки в Элксе. Возблагодарите небо, что он занят чем-то другим!

– Хотелось бы знать, надолго ли он занят? – спросила Камилла и тут же закричала: – Янси, куда ты кладешь «домик»?

Пока остальные медленно тащились, Янси промчался почти пятьдесят ярдов в направлении въездных ворот. Он остановился прямо перед магнолиями, возвышавшимися по обе стороны дороги, положил серебряный поднос на песок и встал справа от него, медленно раскручивая биту.

– Эй! Ну как?

– Лицом к дому?

– Конечно, лицом к дому! Кому охота искать потерянный мяч в этих лесах по ту сторону лужайки? Там исследовательская станция Чарлстонского колледжа, забор и все такое. Закинь туда мяч, Камилла, и придется вызывать полицейский патруль, чтобы получить его обратно.

– Но – лицом к дому? Что, если ты разобьешь окно?

– Если я разнесу окно, милая, – ответила Янси, – я заменю его цветным витражом вроде того, о котором ты говорила. И с твоим изображением в окне в виде такого ангела, каким ты никогда не была. Ну, как тебе?

Мэдж ничего не сказала. Рип, положив кэтчерскую рукавицу и маску около Алана, натянул перчатку филдера и сделал несколько шагов на расстояние до воображаемой базы питчера.

– Никаких разбитых окон не будет, Мэдж! Он даже не учует мяч, он его даже не увидит, со Старым Смоком Хиллборо на вершине за команду янки. Что скажешь, Каменная Стена? Хочешь пари на стороне?

– Я готов на любое пари, которые ты пожелаешь! Но меня просто чертовски мутит от…

– Ну-ка, полегче, вы двое! – закричал судья. – Если вы собираетесь повторить здесь Гражданскую войну от начала до конца, бога ради, делайте это в свободное время!

Из дома, открыв покрашенную в белый цвет внутреннюю дверь, вышел доктор Гидеон Фелл. Без шляпы, в черном костюме из шерсти альпаки, опираясь на палку-трость, он, тяже до переваливаясь, спускался по ступеням и помаргивал, направляясь к ним. Не было никакой необходимости представлять доктора Фелла; все знали, кто он такой, и все приняли его с самого начала. И все же его присутствие почему-то добавило напряжения. К тому, что и так уже витало в воздухе.

– Алан, – сказала Камилла, – что ты делаешь?

– Всего лишь снимаю пиджак. Извините за подтяжки.

– Это костюм с Севил-роу, не так ли? Разве теперь не шьют английские костюмы под ремень?

– Шьют, разумеется, но этот портной их не делает.

– Что ты делаешь с пиджаком?

– Кладу его вот сюда, только и всего. Я не могу…

– На мокрую траву? Не глупи! Давай его сюда, я подержу.

– Спасибо.

Оставив маску лежать на месте, Алан натянул большую перчатку на левую руку и встал позади импровизированного «домика».

– Я не могу подавать вам сигналы, – крикнул он Рипу, – потому что не знаю, что вы кидаете. Хотите разогреться?

– Послушайте, Грэнтам, я всегда разогрет! Тем не менее! Просто чтобы показать им, что проклятый янки знает свое дело, я сделаю один удар. Постой в сторонке секунду, Каменная Стена! Готов, Грэнтам?

– Огонь!

Никаких изысканных наворотов, каких ожидал Алан, не было. Движения Рипа были очень легкими. Вес на правую ногу, мяч плотно на согнутой руке, бросок вперед, – и он показал свой быстрый финт.

Он действительно был быстрым. Мяч пронесся мимо тарелки и стукнулся в перчатку на шесть дюймов выше линии талии. Алан, не игравший в бейсбол уже годы, чуть не свалился. И все же это не забывается, думал он, точно так же, как нельзя разучиться ездить на велосипеде. Он кинул мяч обратно питчеру. Подняв маску, поправил эластичную ленту на голове и согнулся над тарелкой.

– Хорошо! – объявил судья. – Ну, теперь, ребята, не пора ли оставить баловство и приняться за дело? Мяч в игре!

Солнце уже скрылось за Мэйнард-Холлом, но проблем со светом не было. Доктор Фелл встал с правой стороны дороги, две девушки – с левой. Янси небрежно наступал, размахивая битой.

– Если он в самом деле разобьет окно… – заволновалась Мэдж.

– Не разобьет, Мэдж, разве я тебе не говорила?

– Надеюсь, мой отец не увидит, как это случится! Надеюсь…

– Мяч в игре!

Подача, свистящий дубликат первого. Бита Янси не шелохнулась. Зато двинулась рука судьи.

– Пер-рвый строук!

– Нравится, Каменная Стена? – пропел Рип. – Только потому, что ты был крутым игроком в какой-то новомодной школе для выскочек, вроде «Уильям и Мэри»…

– Новомодная школа, господи прости! – отдался эхом глухой голос. – Школа для выскочек, чтоб у меня штаны сгорели! Сынок, в «Уильяме и Мэри» они учили деток читать и писать за сотню лет до того, как в лесу построили твою чертову деревню, а лучше бы сохранили лес. Я тебе говорю…

– Я ничего не говорю, Каменная Стена, я тебе просто показываю. Видишь?

Он бросил мяч, очень быстро, но высоко. Алану все-таки удалось, хоть и не очень ловко, принять его. Казалось, маска гораздо больше ограничивала поле зрения, чем ему помнилось, и его собственный бросок был таким высоким, что Рипу пришлось подпрыгнуть, чтобы взять мяч. Следующая подача, медленный изгиб с широким разворотом вовне, тоже была названа «болл».

– В чем дело, Каменная Стена? Ни за что на свете не станешь пробовать, а? Бита к плечу прилипла, или что?

– Кидай сюда, сынок! Просто кидай сюда!

На этот раз, свернувшись почти в эмбриональную позу, Рип бросил мяч, вложив в бросок каждую унцию своего веса – подача несколько спорная, немного высокая и изнутри, но, возможно, чуть ниже плеча, так что Алан и сам толком не знал, как ее назвать.

– Болл – третий!

Рип выпрямился, чтобы поймать мяч:

– Что у вас со зрением, судья? Может, взять какие-нибудь карандашики и жестянку?

– Хочешь, навешу тебе штрафной? – прорычал разгневанный судья, исполняя вокруг Алана небольшую пляску. – Заткни свою чертову пасть и играй!

– Это и собираюсь сделать, Боб. Когда игра закончится, мы достанем тебе собаку-поводыря. А тем временем, хотя…

По выражению лица питчера Алан понял, что это будет: снова быстрый бросок Рипа, точно в желобок. Мяч ударился в перчатку точно в то место, где он держал руку.

– Строук – второй!

Настроение у Рипа поднялось.

– Видала, Мэдж? Я думал, что снова достану его своим быстрым броском, и был прав. Он ни за что не размахнется, он слишком боится промазать! Ну, теперь чем мы его накормим для третьего удара? Что-нибудь новенькое, может быть? – Рип перенес вес на левую ногу. – Всегда держать их в неведении, вот в чем секрет. Всегда…

– Камилла! – взорвалась Мэдж. – Мне это не нравится!

– Все в порядке, дорогая. Ничего такого здесь нет.

– Здесь что-то не то! Я знаю! Я могу…

Хрясть!

Янси сделал шаг вперед к мячу и махнул битой.

– Господи боже милосердный! – прошептал судья.

В настоящей игре над второй базой линия была бы протянута достаточно высоко, чтобы сбить или опрокинуть ее. Мяч белой полоской, словно разматывающийся клубок пряжи, просвистел между двумя внутренними колоннами портика как раз в то мгновение, когда Генри Мэйнард, с книгой в левой руке, толчком открыл дверь и появился у него на пути.

Мяч не мог задеть его – он летел слишком высоко, – но едва ли Мэйнард мог знать это. Он упал ничком, и зрелище вовсе не показалось смешным тем, кто его наблюдал. Мяч стукнулся о кирпич на фут или два выше парадной двери и отскочил обратно на дорогу, где Рип Хиллборо, приплясывая, подхватил его. Генри Мэйнард поднялся, быстро стряхнул пыль с коленей, издалека бросил на всех один-единственный взгляд и с большим достоинством удалился обратно в дом.

Рип поспешил присоединиться к остальным, запихивая мяч в карман брюк.

– Конец упражнений, я полагаю. Если мы не хотим громов и молний с Синая, нам лучше сразу все это прекратить здесь и сейчас. Знаешь, Каменная Стена, может быть, это и хорошо, что мы с тобой оба уезжаем завтра.

– Да, сынок, я тоже так думаю.

– Послушай, Каменная Стена, вот твои монеты: десятка и две пятерки. Ты выставил меня дураком, это факт, мне это совсем не нравится. Но ты шлепнул последний в самое яблочко, ты выставил меня дураком, со всей моей болтовней и я это признаю! Вот монеты.

– Ну… вот! – сказал Янси Бил. – Мне не больно-то нужны твои деньги, сынок. До этой минуты я собирался рассказать тебе, куда конкретно ты можешь их себе засунуть. Но поскольку ты повел себя как настоящий парень, дело другое. Думаю, я говорил вещи, которые мне не стоило говорить, а возможно, и мой удачный удар был, в общем-то, случайным. Пожмем друг другу руки?

– Конечно, а почему бы и нет? Мы ведь можем быть цивилизованными людьми, разве не так?

Рип и Янси, вместе с доктором Феллом, Бобом Крэндаллом и Мэдж, двинулись к дому. Алан снял маску и перчатку и приблизился к Камилле, которая неподвижно стояла с его пиджаком на руке.

– Алан!

– Да?

Лицо Камиллы раскраснелось, в глазах появилось странное выражение. На мгновение показалось, что ее словно качнуло к нему. Потом впечатление исчезло, как лопнувший мыльный пузырь или иллюзия.

– Какие они все дети! – проговорила она. – Знаешь, Алан, самое ужасное в этом ударе то… то…

– Что он чуть не прибил старика Мэдж?

– Да. Когда Янси ударил по мячу, я смотрела на лицо доктора Фелла и на Боба Крэндалла тоже.

– А что такое?

– Они оба надеялись, что он все-таки разобьет окно. – Камилла изобразила жест отчаяния. – Упаси нас господи! Мужчины!

В молчании Камилла и Алан последовали за маленькой процессией по ступеням, через крыльцо и в главный холл. Поло жив на стол маску и перчатки, туда же, куда Рип положил свою перчатку, а Янси – биту, Алан взял свой пиджак у Камиллы. Генри Мэйнарда нигде не было видно.

– Сладкая моя девочка, – воскликнул Янси, обращаясь к Мэдж, – где же твой папочка?

– Если ты меня спрашиваешь, то он в кабинете и слегка дуется. Янси, подожди! Ты куда?

– Та серебряная штука, которая была у нас «домиком». Я оставил ее на песке! А он и так зол как собака! Я только…

– Нет, пусть лежит! Джордж ее принесет!

– Да, Каменная Стена, – посоветовал Рип, – пусть себе лежит. Я хочу кое-что сказать.

Присмиревший Рип, который принес такие красивые извинения, явно не собирался долго оставаться присмиревшим – он снова встал на дыбы. Даже его светлые, коротко постриженные волосы топорщились, как иглы ежа.

– Перед тем как мы вышли, – сказал он, – я хотел задать вопрос. И я снова его задам, будь хоть пожар, хоть наводнение. Слушайте меня.

На этот раз процессия двинулась за ним вниз в библиотеку. Доктор Фелл был замыкающим. Рип принял командную позу посредине комнаты.

– Было сделано замечание – в каком контексте, я не знаю и сказать не могу. Оракул из Голиафа мне не сказал, что кто-то вел себя подозрительно. Вот мой вопрос, леди и джентльмены, и я думаю, мы все заинтересованы в ответе. – Драматическим жестом он ткнул пальцем в направлении двери справа от камина: – Кто из вас украл томагавк из этой комнаты?

Глава 7

Удар молнии прямо за окнами не произвел бы большего эффекта.

– Томагавк? – пролепетала Мэдж.

– Нет! – прошептала Камилла. – Нет, нет, нет! Кто-то вел себя подозрительно? – Она решительно обратилась к Рипу. – Ты что-то услышал, когда входил сюда вместе с Янси. Но это совсем не то, о чем ты думаешь!

– Неужели?

– Мистер Крэндалл рассказывал нам про девушку из Джерси-Сити. Отец Мэдж с подозрением относится к историям, которые он рассказывает, и к словечкам, которые он использует, боясь, что мистер Крэндалл ляпнет что-нибудь ужасное…

– …Что я частенько и делаю, будем смотреть правде в глаза, – вставил мистер Крэндалл, обращаясь к доктору Феллу. – Может быть, я неуместен в приличном обществе. Мой отец делал шкафы, я был у него в подмастерьях с пятнадцати лет. Но я не остался в подмастерьях, в моих венах течет слишком много типографской краски. Я неотесанный мужик, по своей сути, хотя набрался многого за годы жизни. Я могу выглядеть очень рафинированным, когда хочу. Когда это абсолютно необходимо, я могу быть таким рафинированным, что боже мой! Понимаете…

– Нельзя сказать, – перебила Камилла, – что везде и повсюду не наблюдалось ничего подозрительного. Принимая во внимание то, что случилось сегодня ночью в половине второго, когда Мэдж видела на берегу мужчину…Она быстро пересказала историю Мэдж, которую доктор Фелл выслушал, сосредоточенно скосив глаза. – И теперь, в довершение всего…

Сама Мэдж, словно летающая в каких-то своих печальных грезах, казалось, ничего не слышала. Она побежала к открытой двери другой комнаты, рукой нащупала выключатель. Хрустальная люстра засияла светом. Остальные пошли туда следом за Мэдж.

Комната была с такими же высокими потолками, как и библиотека, но со значительно более узким расстоянием между дверью и двойным французским окном, с двумя подъемными окнами на противоположной стене. И французское окно, и подъемные окна были занавешены темно-красными шторами с золотым рисунком.

На отполированных белых деревянных стенах висели портреты предков Мэйнардов. Но прежде всего на этих стенах в глаза бросалось оружие.

Огнестрельное оружие, развешанное рядами, представляло весь спектр – от ранних кремневых мушкетов, тяжелых ружей восемнадцатого и девятнадцатого веков до магазинной винтовки «винчестер» 1898 года, вместе с пистолетами соответствующего периода. Все оружие выглядело ухоженным, но потемневшим от времени. На правой стене растянулась вешалка с мечами. Рядом с французским окном, выглядя при этом совершенно неуместно, на мольберте стояла классная доска.

– Да, шторы закрыты, – заметил доктор Фелл, как будто кто-то что-то сказал об этом. – Могу я спросить, кто закрыл их?

– В этом нет ничего странного! – ответила Мэдж. – Это я закрыла их. Или, точнее, попросила Сильвию сделать это. У нас три горничных: Сильвия, Джудит и Уинни Мэй. От послеполуденного солнца выцветают ковер и обивки, только и всего. Но если вы спросите меня, кто ведет себя очень странно, то мне придется ответить, что это мой отец. Почему он хотел знать, какого ты роста, Янси? И какого роста ты, Рип?

Рип Хиллборо показал рукой на стену.

– Вот, – сказал он, – знаменитое кентуккийское ружье, названное кентуккийским потому, что его сделали немецкие оружейники в Пенсильвании. Ладно, Каменная Стена, ладно! Я знаю, что им пользовались в Кентукки и Теннесси и что оно сыграло чертовски важную роль в Новоорлеанской битве! А там, на стене над мечами, мы видим штыки, развешанные незавершенным кругом. Круг не завершен на вершине, потому что именно там висел томагавк. И кто-то свистнул этот томагавк. Кто украл его?

– И нечего на меня смотреть, – сказал Янси Бил. – Может, это ты взял.

– А может быть, и сам папаша Мэйнард? Он казался таким несчастным, Каменная Стена, перед тем, как уехать в Ричмонд. Эти дни в столице Конфедерации восстановили его настолько полно, как если бы он выпил эликсир жизни или если бы увидел, что Джефф Дэвис снова стал президентом… Но мы сегодня ничего хорошего ему не сделали. Я впарил тебе бейсбольный мячик, а ты отбил его ему прямо в лицо. Разве мы оба маленько не отличились?

– Ох, нужно же быть таким абсолютным дураком! – закричала Мэдж. – Что он может иметь против вас двоих? Даже если он и затаил что-то против кого-то, а это совсем не так…

– Я говорил это не вполне серьезно, Мэдж. Ты, знаешь ли, слишком буквально все понимаешь, маленькая чертовка!

– Даже если и так, – продолжала Мэдж, – вы можете себе представить, чтобы он воспользовался томагавком? Он мог бы разработать какой-нибудь очень тонкий и математический способ, он скорее бы умер, чем поступил так безмозгло. Забудем о папочке! И все же томагавк исчез, кто-то его взял. Все это в самом деле очень тревожно, разве не так? Как вы думаете, доктор Фелл?

– Да, это идея. – Рип дотронулся пальцем до своей большой челюсти. – Как там Боб назвал вас? Гаргантюа, точно? Выскажитесь, Гаргантюа, изложите нам все в подробностях! Мы знаем, что вы старый маэстро.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, – я старый зануда. Простим очевидную глупость, которая слишком часто оказывается настоящей глупостью. Однако, поскольку вы оба спрашиваете моего мнения, я не могу сделать ничего лучшего, как снова поделиться целой серией случаев, уже пересказанных самому мистеру Мэйнарду, с добавлением еще двух, о которых я ничего не знал полчаса назад.

– Ночью в прошлую пятницу было украдено пугало; рано утром кого-то видели из того окна. Почти неделю не случается ничего, заслуживающего внимания. Потом все происходит одновременно. Прошлой ночью или, точнее, в половине второго ночи мисс Мэйнард из окна своей спальни видит неизвестного человека, двигающегося с запада на восток вдоль берега. Сегодня, в какое-то время перед ленчем, бесценный мажордом по имени Джордж думает, что видел кого-то, «притаившегося» в кабинете мистера Мэйнарда. Вы не знали об этом? Мне так сообщили, и я этому верю. Предположительно также сегодня, как будто для того, чтобы вытащить на свет эту старую историю об убитых людях, около которых не оказывалось чужих следов на грязи или на песке, исчезает томагавк. Сопоставьте все это! Если к тому же мы еще добавим эмоциональное напряжение, нарастающее, словно пар в бойлере с закрытым клапаном…

– Вы думаете, нам угрожает опасность? – требовательно спросил Рип.

– Боюсь, что так.

– Хорошо, Гаргантюа! Кому же угрожает эта опасность?

– А вот это, – заявил доктор Фелл, – и есть тот самый вопрос, который я никак не могу разрешить. Возможно, это один человек, а возможно – другой. Однако! Вы, мистер Хиллборо, обнаружили, что томагавк исчез. Когда вы это обнаружили?

– Сегодня утром после завтрака, когда я проходил здесь, решив выйти из дома на свежий воздух.

– Вы кому-нибудь упоминали об этом до того, как рассказали нам?

– Нет, я никому не говорил. Черт побери, Гаргантюа! Когда Мэдж упомянула о человеке на берегу, несшем мешок на плече? Я ничего и не слышал об этом, пока Камилла не напомнила вам минут пять назад! Я юрист. Я вполне способен взвесить и оценить доказательства. Но что есть доказательство? Что важно и что не важно? Здесь многое происходит, как вы сами сказали.

– И все же, когда все это начало происходить еще в прошлую пятницу, как я понимаю, вы были склонны оставить этот вопрос и отнеслись к рассказу мисс Брюс очень легко?

– Ошибаетесь, Гаргантюа! Сильно ошибаетесь! Если вы спросите Камиллу, она вам скажет, что именно я убедил папашу Мэйнарда позвонить в полицию. Он не хотел, но я его уговорил. Может быть, Камилла и выпила слишком много бурбона или снотворного, но, с другой стороны, может быть, и нет… Всегда веди себя осторожно и будь настороже – таков мой девиз! Я единственный отнесся к этому серьезно. Разве не так, Камилла?

– Да, это совершенно верно, – согласилась та. – Я рассказывала историю за ленчем дважды, доктор Фелл!

– Собственно, – громогласно заявил Рип, – уж кто к этому отнесся легко и хихикал, так это старина Джексон Каменная Стена, после того как сам заварил эту кашу с рассказами о призраках. Да и раньше он все время бормотал про себя, что в этом месте творится что-то странное. Разве не так?

– Не могли бы мы вернуться в библиотеку? – вмешалась Мэдж, которая выглядела довольно бледной. – Эта комната – что-то вроде музея, здесь негде сесть.

Янси Бил ожил:

– Да, милая, именно это ты и сделай. Пошли!

К изумлению Алана, Янси обнял Мэдж за плечи, мягко, но настойчиво он вытолкнул ее в дверь, а сам остался вместе с Другими. Закрыл дверь и встал, прислонившись к ней спиной.

– Она наша хозяйка, – проговорил он отчаянным шепотом. – Хозяйке нельзя сказать, чтобы она отвалила или пошла принести для нас кувшин с ледяным чаем, когда тебе надо кое в чем признаться гостящему у нее специалисту по преступлениям.

Янси и сам был в страшном напряжении. Его глаза блуждали по белой комнате с черным оружием и черными портретами, пока наконец не остановились на точке между Аланом и доктором Феллом.

– Если Хиллборо ищет здесь сукина сына, – сказал он серьезно и искренне, – то думаю, это я. Иногда мне кажется, что я гораздо больший сукин сын, чем старый ублюдок Шерман. Да, я это начал! Я все это начал!

– Рассказами о призраках, сэр?

– Раньше! Гораздо раньше!

– Ага?

– Все это началось, можно сказать, в воскресенье ночью, как раз перед вечеринкой. Это было второе мая – мистер Мэйнард прочитал дату в карманном ежедневнике. Он, Мэдж и я стояли впереди у ворот. Это была странная ночь, Мэдж все время нервничала по неизвестной мне причине. Я спросил мистера Мэйнарда, что это за вещь, которая идет следом, не оставляя следов. Он не стал отвечать, он никогда не отвечает. Хотя я потом посмотрел кое-где, это не пролило никакого света.

И словно этого было мало, как Хиллборо вам уже доложил, в пятницу вечером мне надо было раскрыть свой большой рот и рассказать им про «Сокровище Эббота Томаса». Да, это я затеял рассказы о призраках! И разумеется, я начал хихикать, хотя не очень громко, когда потом стали происходить разные случаи. Это из-за Мэдж; думаете, я хочу огорчить эту маленькую девчушку больше, чем надо? Она совсем не всадница-амазонка, она нежная, она не может это вынести. Я надеялся, что могу смехом отвлечь ее от страха, даже если это не очень-то получилось. Вы разве не видели ее лицо минуту назад, когда мы здесь распространялись о томагавках?

– Тогда ради справедливости в отношении мисс Мэйнард, – пропыхтел доктор Фелл, – могу я предложить вам открыть дверь, чтобы мы могли к ней присоединиться?

Янси открыл дверь. Доктор Фелл, тяжело переваливаясь, решительно направился в библиотеку, за ним двинулись сначала Камилла, потом Алан, а потом и сам Янси с Рипом и Бобом Крэндаллом.

Мэдж в коричнево-бежевом платье снова сидела на софе, обитой желтым атласом. Янси и Рип промаршировали к этой софе и встали подле нее, словно гренадеры. Доктор Фелл занял место спиной к камину и обратился к Алану:

– Есть идеи, мой дорогой друг?

– Пока никаких. Во что бы вы в этот раз ни угодили, решение проблемы здесь, вероятно, будет очень странным.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, пыхтя и теребя ленточку на очках, – это не просто решение проблемы. Это очень странная проблема, даже если ее рассматривать просто как проблему.

– Вы имеете в виду, – вскричала Камилла, – «то, что идет следом, не оставляя следов»?

– Не обязательно. Я ссылаюсь на аспект, который, как мне кажется, не приходил вам в голову. Архонты афинские! Могу я рассчитывать на вашу общую снисходительность, если попытаюсь собрать в кучку свои разбежавшиеся мозги и сконцентрироваться на минуту-другую?

И он оперся на свою палку-трость и стал, моргая, глядеть на ковер. Боб Крэндалл неуверенно пошевелился. Камилла прошла к роялю и села за него. Алан инстинктивно последовал за Камиллой, остро ощущая ее близость.

Молчание затянулось. На стойке рояля не было нот, но Камилла в них не нуждалась. Все еще молчали, когда она начала негромко играть. Звуки рассыпались и зазвенели в большой комнате. И вдруг доктор Фелл поднял голову.

– Мендельсон! – прорычал он.

Все подскочили. Руки Камиллы соскользнули с клавиатуры.

– Это не Мендельсон, доктор Фелл! Это была жалкая попытка сыграть Шопена; боюсь, я играю не очень хорошо. И я не знала, что вы музыкальны.

– Музыкален? – повторил доктор Фелл, очумело разглядывая ее. – О боже! О Бахус! У меня есть всего одно воспоминание, которое очень отдаленно можно описать как музыку. Давным-давно у меня была страсть с моими приятелями распевать у пианино «Дорогу в Мандалей» или другие подобные песенки, испытывая терпение самых снисходительных соседей. Нет, определенно, так не пойдет!

– Что «не пойдет»? – потребовал ответа Рип Хиллборо. – Послушайте, Гаргантюа, о чем вы вообще?

Доктор Фелл палкой указал на окна.

– По дороге едет машина, – объявил он. – Я склонен думать, хотя не совсем уверен, что это возвращается миссис Хьюрет.

– Да! – согласилась Мэдж, приподнявшись с софы, чтобы посмотреть. – Это точно Валери! Она выбежала отсюда, как будто не могла больше все это выносить, но на самом деле ее ничто не обескуражит. Вот она, мистер Крэндалл! Ваша подружка вернулась!

– Моя подружка, вот как? Моя подружка, ради Христа!

– По крайней мере, сэр, вы скрываете ваши намерения, – заметил доктор Фелл. – Так тоже не пойдет! Давайте же встретим эту леди со всей обходительностью, на которую только мы способны.

Но они не встретили ее, в этот момент они ее даже не увидели. Поскольку дверь в холл была широко распахнута, все лишь услышали, как открылась и закрылась входная дверь. Они услышали голос Валери Хьюрет, произнесший кому-то одно-два слова, вероятнее всего, Джорджу. Ее каблуки процокали по холлу и вверх по лестнице в конце его.

– Вот интересно, – сказала Камилла, – интересно, почему она вернулась?

– Ох, Камилла! – воскликнула Мэдж. – Какая разница, почему она вернулась? Ей всегда рады, разумеется, независимо от того, с каким мужчиной она заигрывает. Я надеялась, что доктор Фелл нас хоть немного просветит. Да, доктор Фелл?

– Мисс Мэйнард, это зависит от разных причин. Я гадал…

Мэдж необыкновенно воодушевилась:

– Вы гадали насчет классной доски, не так ли? Почему в этом музее стоит классная доска? И насчет томагавка?

– Мэдж, милая, – сказал Янси Бил, – ты забыть не можешь про этот чертов томагавк?

– Это подлинный восемнадцатый век! Я никогда их ни с чем не ассоциировала, кроме индейцев. Но знала ли ты, Камилла, что во время французской и индейской войны британские войска в этой стране были вооружены томагавками точно так же, как штыками? Это небольшой топорик, им пользовались, чтобы прорубать дорогу через подлесок. Но я узнала об этом, быстро проговорила Мэдж, – за неделю до вечеринки.

Папочку попросили прочитать лекцию о старинном оружии для небольшой группы старшеклассников. Шесть человек вместе с учителем истории приехали сюда в пятницу после полудня, это было, наверное, тридцатого апреля. Папочка поставил доску в той комнате…

– Прошу прощения, мисс Мэйнард, – перебил ее доктор Фелл. – По дороге сюда, на расстоянии менее чем брошенного камня от этого дома, мы проезжали довольно изысканное здание средней школы из оранжево-желтого кирпича, с датой «1920». Ваша группа старшеклассников прибыла из этой самой школы?

– Из «Джоэль Пуансет»? Нет, конечно нет!

– Конечно нет?

– Туда теперь никто не ходит; она закрыта, хотя человек из соседнего коттеджа присматривает за зданием. Говорят, им больше нельзя пользоваться, но у них есть деньги, чтобы построить на том же самом месте современное здание. В следующем месяце они начнут сносить его, а потом заменят…

– Знаю, не рассказывай мне! – вмешалась Камилла. – Они заменят его одной из этих жутких одноэтажных построек, которые мы видим повсюду, на вид дешевых и хлипких, как курятник, но очень популярных, потому что они состоят в основном из стекла, и их строительство обходится в целое состояние.

– Камилла, – заметил Алан, – возможно ли, что есть что-либо современное, что тебе не нравится?

– Алан, – вскричала Камилла, – возможно ли, что есть что-либо современное, что тебе нравится?

– Да. Это личная тема, которую я предпочел бы обсудить с тобой в частной беседе.

– Понимаю. Тебе хочется поиздеваться надо мной в частной беседе, равно как и на публике, так? Ну, у тебя не будет такой возможности! Ты ведь что-то рассказывала, Мэдж?

– Я говорила вам, – ответила Мэдж, – про лекцию о старом оружии для старшеклассников. Шестеро довольно славных детей, три девочки и три мальчика, со своим учителем истории были здесь после полудня. Папочка обожает читать лекции, хотя никогда в этом не признается; он обожает стоять у этой доски и объяснять все с помощью цифр и диаграмм. Когда он закончил, то сказал Джорджу, что доска может там остаться на некоторое время; и с тех пор она там и стоит. Я тоже слушала эту лекцию, вот откуда я знаю, что томагавки состояли на вооружении колониальных войск. – Она замолчала. – Ради всего святого, Рип, в чем дело?

– Ни в чем, Мэдж. Но разве ты не видишь, что это снова ведет нас по тому же старому замкнутому кругу?

– Ведет нас куда?..

– Прямиком обратно к папаше Мэйнарду. Послушай, Мэдж, не пойми меня неправильно. Я ни слова не говорю против твоего старикана!..

– Лучше и не пробуй!

– Но ты уверен, что ты его понимаешь?

– А ты его понимаешь, сынок? – спросил Янси Бил.

– Я льщу себя надеждой, что знаю человеческую натуру. – В осанке Рипа снова появилась агрессивность. – Мэдж говорит, что он скорее предпочтет быть мертвым, чем безмозглым, и она права. Но предположим, только предположим, Каменная Стена, что он что-то имеет против тебя, или против меня, или против кого угодно вообще. И предположим, что он каким-то образом сумел разобраться, как человек может пройти по грязи или мокрому песку, не оставляя следов. Вот это было бы достаточно умно и тонко, не так ли?

– Мистер Хиллборо, – вмешался доктор Фелл, – вы что, выдвигаете серьезное обвинение против джентльмена, чьим гостеприимством вы воспользовались?

– Боже милостивый, нет! Поскольку Мэдж мыслит так буквально, мне лучше повторить, что к этому никак нельзя относиться серьезно!

– Да?

– С точки зрения прочтения индивидуального характера я просто предполагаю, что он мог бы сделать, если бы зашел достаточно далеко. Когда я говорю, что он хитрый или скользкий, я не имею в виду «хитрый» в том смысле, в котором мы обычно употребляем это слово. Есть множество вещей, которых он не стал бы и не мог бы делать. Папаша Мэйнард никогда не обманет вас; он никогда не продаст вам акции, не имеющие ценности, или подержанный автомобиль, с которым у вас будут проблемы. Но если он считает, что ему есть за что бороться, он может попросту подсыпать яду в ваш бурбон, когда будет уверен, что вы не видите. Я пойду еще дальше, я скажу…

– Да, молодой человек? – требовательно спросил резкий голос.

Все почувствовали, как комнату словно поразил ощутимый холод.

На маленькой ступени перед дверью библиотеки стояла Валери Хьюрет, с рыжими волосами и белой кожей. Но сейчас никто почти не видел миссис Хьюрет. Все смотрели на Генри Мэйнарда, который стоял прямо перед ней.

Его застывшие глаза были так широко открыты, что белок вокруг радужки виднелся полностью. Казалось, он едва дышал. Плечи отведены назад, локти прижаты к бокам, он стоял прямо, подтянуто – живое воплощение джентльмена, сдерживающего свой бурный темперамент перед лицом врага.

– Да, молодой человек? – повторил он. – Давайте оба пойдем дальше. Поскольку вы настаиваете на том, чтобы теоретизировать о множестве моих недостатков и сущности моей натуры, склонной к убийству, почему бы вам не поделиться этой теорией и со мной?

Глава 8

Ранний вечерний свет с широкой красной сияющей полосой на западе ложился на остров Джеймс, когда Алан возвращался тем же путем, каким приехал. Снова доктор Фелл занимал заднее сиденье машины, больше с ними никого не было. Деревья Форт-Джонсон-роуд быстро проносились мимо, часы на панели управления показывали десять минут седьмого.

И Алан все еще испытывал некоторое лихорадочное возбуждение:

– Вам видно, который час, доктор Фелл? В сущности, не прошло еще и полных десяти минут, как старикан появился на пороге библиотеки, словно ангел мщения. Я ожидал, что разразится крупная ссора – прабабушка всех ссор мира!

– Та же мысль пришла и мне в голову, – признался доктор Фелл. – Но молодой Хиллборо, кажется, не совсем такая неукротимая фигура, какой он хотел бы выглядеть. Столкнувшись лицом к лицу с прямым вызовом, как вы помните, он скрыл смущение под смехом и извинениями и напомнил о своем предисловии, в котором говорил, что все это была только шутка.

– Что мистер Мэйнард принял, к всеобщему удивлению, не протестуя и с одним-единственным комментарием: «Трения намного уменьшатся, Рип, если вы и Янси будете теперь видеться реже, а я буду видеться с вами еще реже». Они оба ответили: «Да, сэр», как послушные школьники. Он вернулся обратно к себе наверх, говоря что-то о книге, которую он забыл. И это было все. Но все ли? Валери Хьюрет вилась, как Юнона, чтобы овладеть вниманием Боба Крэндалла; вы немедленно принесли извинения, и мы оба уехали оттуда…

– Пообещав, – дополнил доктор Фелл, – что старый зануда будет на связи, если понадобится им. Откровенно, я был озабочен тем, чтобы избежать ссоры. Что вы написали на карточке, которую дали мисс Брюс?

– Название ресторана, в который мы сейчас направляемся и куда я особенно хотел бы вас сводить. Я пригласил Камиллу поехать с нами, она не согласилась. Сейчас еще только шесть пятнадцать, но, когда мы доедем, будет уже около семи. Вы ничего не имеете против раннего ужина?

– Сэр, я готов наслаждаться пищей в любое время, даже, как намекали мне недовольные, за завтраком. Что это за ресторан?

– Местечко под названием «Дэвис», рядом с Театром Докс-трит на Черч-стрит.

– Ни один англичанин, – сказал доктор Фелл, – не будет поражен, обнаружив Театр Док-стрит на Черч-стрит. В то же время…

– Это все не так запутано, как кажется. Куин-стрит, прежде именовавшаяся Док-стрит, находится за углом. Между прочим, говоря о Камилле…

– Вы все еще думаете, что она вас терпеть не может? Архонты афинские! «Кто-то спросил жену сержанта».

– О чем спросил жену сержанта? Какое вообще сержант имеет к этому отношение? Вы опять принялись за свои загадочные замечания?

– Ни одно мое замечание, должным образом рассмотренное, никогда не бывает загадочным, – сообщил ему доктор Фелл с известной долей величия. – Они могут быть неверно интерпретированы, но не являются загадочными. Есть ли что-нибудь определенное, что вам хотелось бы узнать?

– Я хочу знать все. Но я удовлетворюсь теми намеками, которые вы сочтете возможным мне дать. Мы можем поговорить об этом деле в Мэйнард-Холле? Существует ли какая-нибудь причина, по которой мы не можем свободно эту тему обсуждать?

– Напротив, все причины позволяют нам обсуждать проблему настолько свободно, насколько можно. Что подумают другие, можно только гадать, но, клянусь громом, меня это пугает!

– Что вас пугает?

– Эмоциональное напряжение, – пояснил доктор Фелл. – Некоторые замечания и отношения нескольких людей, и в первую очередь – самого Генри Мэйнарда.

– Вы думаете, Рип Хиллборо прав? Что у старика вполне может быть какой-нибудь план убийства?

– Да ладно! – прогудел громкий голос. – Посвистели и забыли! Разве эмоциональное напряжение приводит лишь к желанию убить кого-нибудь? Наверняка гораздо чаще его можно направить в более безопасное русло. По большей части, я признаю это, наша информация берется из атмосферы дома, предположений и намеков. Но атмосфера, предположения и намеки были в высшей степени откровенными.

Например, Генри Мэйнард. Что-то преследует и угнетает его. Я сказал ему об этом в вашем присутствии. Я провел наедине с ним минут двадцать пять после того, как вы ушли вниз по лестнице, и до того, как я сам спустился вниз, чтобы посмотреть бейсбольную битву, я посвятил большую часть времени, чтобы бомбардировать его вопросами о том, что же может настолько преследовать и угнетать его.

– И?..

– Это как-то связано с поведением его дочери, – ответил доктор Фелл. Она ведь очень порядочная девушка, не так ли?

– Мэдж само воплощение хорошего поведения. Даже в Голиафе (а это не галерея шепотков, как городок с колледжем) худшие из самых злобных сплетниц не могли сказать о ней ни одного худого слова. Ей не очень-то нравилось, что ее держат в вате, как белокурую принцессу из сказки. Но здесь нет ничего странного, это естественно!

– Тогда что у нее на уме? Почему это так беспокоит и пугает его? У вас нет никаких предположений?

– Нет, никаких…

– Возможно, будет полезно, – просипел доктор Фелл, – если я перескажу, что Мэйнард говорил в ответ на мои вопросы. Сегодня после полудня, как я, кажется, припоминаю, Янси Бил упомянул о случае, имевшем место в ночь воскресенья второго мая. Об этом мне и рассказывал Генри Мэйнард.

Ночью второго мая, поведал Мэйнард, он был у себя в кабинете с выключенным кондиционером, одно из окон было открыто. Мэдж и какой-то молодой человек – ее отец предположил, что это был Янси Бил, поскольку Янси живет неподалеку в Чарлстоне, а Рип Хиллборо еще не приехал, – стояли под магнолиями перед домом.

Он мог расслышать только отдаленные звуки разговора, и то не всегда. Ситуация выглядела слишком страстной, хотя далеко не опасной, когда неожиданно гость потерял голову и выкрикнул что-то о том, что будет ужасно, если отец Мэдж обнаружит их там.

Это вывело Генри Мэйнарда из равновесия, по крайней мере, так он говорит. Если его дочь должна стать чьей-то женой, он предпочел бы, чтобы она стала женой Янси Била. Заявление, что мальчик считает себя нежеланным гостем, шокировало нашего слушателя на верхнем этаже. Он поспешно спустился вниз. Янси действительно был там. Но на вопрос, почему он сделал такое странное замечание, Янси – возможно, будучи слишком рыцарем, к чему у него явная склонность, – не стал отрицать, что использовал эти слова. Он просто сказал, что не помнит, что говорил их.

– Но…

– Генри Мэйнард далеко не дурак. Сначала он задумался, а потом почувствовал уверенность. Янси Бил, прекрасно воспитанный молодой человек, с удовольствием пользуется простонародным южным произношением; это единственная аффектация, которую я заметил в нем. Было что-то, как выразился наш друг Мэйнард, «что-то другое в голосе». Это не Янси был с его дочерью в тот день! Кто же тогда?

– Он обвинил меня, пропади он пропадом! – взорвался Алан. – Он думал, что это был я, несмотря на то…

– Фью! – запротестовал доктор Фелл. – На самом деле он так не думал. Ему пришло это в голову просто потому, что вы, когда-то поклонник Мэдж, были от нее на расстоянии всего в двести миль, а не в тысячу или больше.

Это беспокойство – всего лишь много шуму из ничего. Девушку «обнимали» – его собственное слово; никто не предполагает, что дело зашло дальше. Он боится, что она выйдет замуж за неподходящего человека? Даже в этом случае о чем так сильно беспокоиться? Что в поведении этой девушки, Мэдж Мэйнард, такого ужасного? Ничего, судя по тому, что нам пока известно. И все же, если только этот человек не законченный лжец во всем, чему я отказываюсь верить, должно быть какое-то объяснение. Такова наша проблема или, во всяком случае, ее основная часть.

– Что еще он рассказал вам, доктор Фелл?

– Ничего имеющего отношение к цели. Стоп! Это покажется совершенно неуместным, – пробормотал доктор Фелл, выуживая из вместительного кармана потрепанную старую тетрадь в картонной обложке, – если я ненадолго отпрыгну назад на сотню лет, к коммодору Мэйнарду, забитому до смерти на берегу.

Он поднес тетрадь к глазам. Ветер зашелестел пожелтевшими страницами, исписанными тонким витиеватым почерком чернилами, порыжевшими от старости.

– У меня здесь – как обещал Мэйнард, помните? – дневник, который вела в 1867 году некая Индия Кит, в то время восемнадцати лет от роду. Часть апреля она провела в качестве гостьи в Мэйнард-Холле. Она была там и в ночь на шестнадцатое апреля, когда кто-то так загадочно убил жертву.

Я просмотрел эти страницы, когда спускался вниз по лестнице из кабинета. Индия Кит записала несколько важных моментов, хотя сама не осознавала, что отмечает их. Тогда не поощрялось, чтобы хорошо воспитанные юные леди интересовались убийствами и грабежами. Самое важное, как мне кажется, это имена и поступки тех, кто находился в Холле шестнадцатого-семнадцатого апреля.

Главой семьи был тогда прадедушка нашего собственного Мэйнарда – Генри. Прадедушка Генри, как рассказал мне сегодня наш хозяин, родился в 1810 году. У него было три сына и три дочери. Двое сыновей были убиты на войне; третий – дедушка нашего Мэйнарда – был тогда всего лишь четырнадцатилетним мальчиком. Две старшие дочери вышли замуж и покинули дом. Младшая сестра, Ариадна, была подругой Индии Кит, к которой и приехала погостить Индия в то время.

Кроме самой мисс Кит, ночью шестнадцатого апреля в Холле находились прадедушка Генри, его жена, его сын, его дочь и его младший брат Люк, суровый и неуравновешенный, бывший командир боевого корабля Конфедерации «Пальметто». Наконец, там был Джек Мэйнард, кузен из Мобайла, штат Алабама. Джек Мэйнард, похоже, был из породы неудачников. Он плавал на море несколько менее официальным образом, чем коммодор, и бежал из блокады во время войны. Но похожая судьба не сделала его приятнее для кузена Люка; между ними были тяжелые отношения, на что, кажется, указывают мягчайшие замечания Индии Кит. Джек Мэйнард посмеивался над коммодором по поводу реальной или вымышленной слабости его правого глаза, говоря, что его удивляет, как такой отважный конфедератский капитан был в состоянии разглядеть врага, и еще более удивляет, как он мог сражаться с врагом. И однажды, после того как Люк отказался одолжить Джеку деньги, произошла ссора, которая чуть было не закончилась дракой. – Доктор Фелл, надув щеки, издал глухой звук, напоминающий ветер, свистящий в туннеле. – Теперь догадайтесь, что за этим последовало, напрягите мозги!

Во второй половине дня шестнадцатого мая они все вместе рано поужинали – в половине шестого. Примерно во время прилива – скажем, между шестью тридцатью и семью часами – Люк Мэйнард отправился на свою обычную прогулку по берегу. Никто не забеспокоился, когда он не вернулся; его привычки были известны и принимались как должное.

Итак, никто не беспокоился, пока на следующее утро работник не обнаружил его тело. Линия следов показывала, что он дошел почти до Форт-Джонсона и вернулся, идя довольно далеко от линии прибоя. В некоторой точке под террасой с раздробленными устричными раковинами он повернул к воде, как часто делают праздно гуляющие люди, очевидно не дойдя до места, где в это время должна была быть линия прибоя. Коммодор Мэйнард лежал на берегу с проломленной правой стороной головы – не как от повторяющихся ударов, но словно размозженной одним мощным ударом тупого орудия.

– Да! – согласился Алан. – Все это было в газетном отчете!

– Теперь послушайте, что говорит Индия Кит. Перед тем как коммодор Люк отправился на прогулку предыдущим вечером, Джек Мэйнард, под предлогом занятий физическими упражнениями, взял маленькую весельную лодку и отплыл от существовавшего в то время причала с намерением (как он сказал) погрести вокруг острова Джеймс. В критический момент, как мы замечаем, Люк Мэйнард был около воды, а Джек Мэйнард находился на воде в лодке. Обратите на это особое внимание: в лодке.

Алан, в круговороте мыслей, чуть не съехал с дороги, но вовремя опомнился:

– Доктор Фелл, так не годится!

– Что не годится?

– Ваша теория никуда не годится! Люк Мэйнард шел на запад, это верно. Гавань была у него с правой стороны, согласен. Но если вы предполагаете, что неудачник Джек, на маленькой лодке и по мелководью, подобрался к Люку со стороны его слепого глаза и ударил до того, как жертва ощутила опасность, об этом не может быть и речи. Я говорил вам сегодня утром, что тело лежало выше самой высокой линии прилива; ни одна лодка не смогла бы подойти настолько близко. Об этом не просто не может быть и речи, это – из области фантастики.

– Разве я сказал, что убийца приблизился? – нахмурился доктор Фелл. – Я попросил вас только напрячь мозги и запомнить факты.

– Но это ставит нас еще в худшее положение, чем прежде, – никакого выхода!

– Когда вода рядом, не сводите с нее глаз, – хмыкнул доктор Фелл, закрывая тетрадь и убирая ее обратно в карман. – Но возможно, мне не стоит поднимать этот вопрос. Что общего у нас с теми старыми тенями? Забудем о них! Наши проблемы находятся в Мэйнард-Холле 1965 года. Думайте о людях, которых вы только что видели!

– Я пытаюсь думать.

– Есть несколько человек – и я именно это предполагаю, – которых можно было бы назвать загадочными. Но пока самым загадочным из всех является сам Генри Мэйнард. Генри Мэйнард, к которому ведут все дороги. Есть ли у вас какие-то соображения насчет него?

– Я задумывался…

– Да?

– Доктор Фелл, две мои лекции в Кинге-колледже были посвящены викторианскому роману. Несмотря на возражение Камиллы, я все же считаю, что викторианцы писали романы лучше, чем кто бы то ни было до или после них. Одним из основных персонажей обычно являлся наследник состояния, который на самом деле оказывался вовсе не наследником. Если в романе какая-нибудь любопытная личность возвращается домой после долгого отсутствия, могу заложить последнюю рубашку за то, что это самозванец. Наш собственный Генри Мэйнард почти слишком хорош, чтобы быть настоящим. Что, если Генри Мэйнард вовсе не настоящий Генри Мэйнард? Или это, как сказала бы Камилла, слишком дикая идея даже для меня?

– Собственно говоря, – голос доктора Фелла звучал виновато, – это была первая мысль, которая пришла мне в голову. И соображение это вовсе не дикое; оно просто ошибочное. Я перекинулся словечком в отеле с капитаном Эшкрофтом. Генри Мэйнард – это Генри Мэйнард, и никто иной. Согласитесь с этим, или мы не двинемся дальше! Но это, если вы следите за мной, прямо ведет к другой мысли. И, говоря об отеле, – продолжал доктор Фелл, взмахнув рукой вперед, когда они влились в быстрое движение на Фолли-роуд, – это наверняка является мостиком на подступах к Чарлстону? Мы возвращаемся через Кэлхаун-стрит мимо нашего отеля?

– Нет. Чтобы добраться до ресторана, мы проскочим через весь центр и развернемся. Здесь вся хитрость в том, чтобы запомнить улицы с односторонним движением, где можно повернуть, а где нельзя. Примерно через двадцать минут…

Сумерки сгущались над старыми крышами и фасадами домов пастельных цветов, когда Алан, припарковав машину неподалеку, повел доктора Фелла на Черч-стрит.

В это время здесь всегда было тихо. На западной стороне Черч-стрит, которая тянется на семь кварталов от Сент-Филипс до Батареи, тонкие колонны из коричневатого песчаника поддерживали кованый железный балкон поперек фасада Театра Док-стрит. Света сегодня здесь не было, за исключением неярких уличных фонарей, вся магистраль казалась темной.

Алан показал рукой:

– Первый Театр Док-стрит, доктор Фелл, был открыт в 1736 году. Он сгорел; то же самое произошло со следующим. На этой площадке в 1809 году построили когда-то прославленный «Плантерс-отель», роскошное место, где заключались многие пари, зачинались любовные романы и происходили дуэли старого Юга. Тридцать лет спустя его коробка была реставрирована, превратившись в очередное место развлечений, с георгианским залом и большим количеством старинных аксессуаров из отеля «Плантерс», включая эти колонны и балкон над ними. Это здание слева с розовым фронтоном и есть «Дэвис».

– Дэви – кто?

– Это фамилия: Парсифаль Дэви, владелец ресторана в начале девятнадцатого столетия. Если сегодня вечером дежурит метрдотель, с которым я знаком…

Метрдотель был на месте. С некоторыми церемониями их провели из фойе в просторный ресторан, хорошо кондиционированный, со стенами, обшитыми панелями из местного черного кипариса, и довоенный декор не выглядел здесь чересчур навязчивым. Электрические настольные лампы, напоминающие масляные, с серыми шелковыми абажурами и позолоченной бахромой, бросали мягкий свет на салфетки и серебро. За столиком у правой стены, где окно смотрело во двор Театра Док-стрит, Алан заказал ужин и напитки, в которых мог быть уверен любой хозяин.

За крабовым супом, коронным блюдом Чарлстона, последовал сочный омар а-ля Дэви и клубничный пирог на десерт. Вино, среднее анжуйское, грело душу и сердце. За кофе, сквозь поднимающийся легкий табачный дымок, доктор Фелл ткнул большим пальцем по направлению окна рядом с ними.

– Эти соседние помещения, – сказал он. – Стало быть, у них романтичная история?

– Романтичная и сенсационная вдобавок. В 1838 году, когда здесь был отель, Юниус Брутус Бут, актер, как обычно, напился до чертиков и попытался убить своего менеджера, стукнув его по голове железной кочергой. Он… – Алан внезапно замолчал.

– Понимаю. Вы не предполагаете, – спросил доктор Фелл, – что бить кого-нибудь по голове в здешней округе считается обычным явлением? В то же время, когда мы вспоминаем о Мэйнард-Холле…

– Когда мы вспоминаем о Мэйнард-Холле, – настойчиво проговорил Алан, – мы в основном вспоминаем эту проклятую нервную атмосферу. Доктор Марк Шелдон я встретил его, когда он шел передать сообщение, которое в конце концов решил не передавать, – сказал, что там всем нужно прописать успокоительное. Лучше бы Камилла поехала с нами! Покинула бы это место, вырвалась из этой атмосферы. Вы и я, по крайней мере, теперь вне ее.

Но это было не так. Не кто иной, как Марк Шелдон собственной персоной, без черного чемоданчика, но с омраченным челом, поспешно вошел в ресторан и протиснулся к ним между столиков.

– Добрый вечер, мистер Грэнтам. А вы, сэр, можете быть только доктором Феллом. – Он представился. – Когда вы закончите ужин, доктор Фелл, не могли бы вы как можно скорее вернуться в Холл?

Ужас поразил Алана, как стрелка – доску дартса.

– Только не говорите, что там произошла очередная чертовщина!

– Нет-нет, все они в порядке. Только…

– Не хотите что-нибудь съесть? Или присоединиться к нам за кофе?

– Спасибо, не могу. Я еду домой, и мне надо спешить. В настоящий момент я что-то вроде мальчишки-посыльного. Сообщение от Мэдж – мисс Мэйнард, знаете ли…

– Да?

– Я с ними не очень близко знаком, с Мэдж и ее отцом. Так что не знаю, что там творится, и нет никаких оснований, чтобы они мне рассказывали. Но… «Позовите доктора Фелла!» – сказала Мэдж. «Позовите доктора Фелла! – сказала Камилла Брюс. – Он и Алан Грэнтам сейчас в ресторане „Дэвис“, название написано на этой карточке». – «Позвоните ему! – сказал я. – Хоть „Дэвис“ и похож на музей старого Юга, но они идут в ногу со временем; у них есть переносные телефоны, так что даже не надо выходить из-за столика». Но вы знаете этих женщин! Если они что-нибудь вобьют себе в голову, делать нечего, бросай все и делай это самолично.

– Сэр, – величественно произнес доктор Фелл, – я, разумеется, к их услугам. И все же – что же беспокоит леди на этот раз?

– Кажется, их дергает полиция.

– Полиция?

Несмотря на нехватку времени, доктор Шелдон все же выдвинул стул и сел. Из кармана он достал одну из этих маленьких плоских головоломок типа «покачай коробочку»: крохотные ртутные шарики должны попасть в дырочки подвиг, который даже для самой верной руки непрост. Марк Шелдон наклонил коробочку в одну сторону, потом в другую, потом положил ее на стол и пробежал рукой по кучерявым темнорыжим волосам.

– Малый по имени капитан Эшкрофт, – продолжал он, – совсем неплохой человек, но упрям как пес, когда начинает что-нибудь раскапывать. Он приехал туда вскоре после того, как уехали вы. Кажется, кто-то украл томагавк, хотя каким образом он об этом узнал, сказать не могу, никто из Холла не говорил ему. Но он относится к этому серьезно, он…

– Сэр, – прогремел доктор Фелл, – что они хотят от меня?

– «Позовите доктора Фелла! – сказала Камилла. – Он единственный, кто может повлиять на Иегосафата Эшкрофта». На самом деле его зовут не Иегосафат, он не то Иисус, не то Иерусалим, в общем, что-то библейское, и все постоянно изощряются, придумывая всевозможные вариации.

– Повлиять на капитана Эшкрофта, сэр? Это попросту нелепо!

– Ну, они так думают. Камилла Брюс, по крайней мере. «Доктор Фелл, сказала она, – может приструнить его, если он заявит, что среди нас убийца. Что совершенно абсурдно… или не абсурдно? И позовите Алана тоже», – сказала она. Она в особенности настаивала на вашем присутствии, мистер Грэнтам.

– Камилла, – требовательно переспросил Алан, – настаивала на моем присутствии? Вы совершенно серьезны и совершенно трезвы?

– К сожалению, трезв. – Марк Шелдон взял коробочку, беспомощно покрутил ее и снова поставил на стол.

– Ситуация там такова, – продолжал он, – что и меня вывела бы из равновесия, не будь я столь озабочен другими вещами. Они все избегают друг друга, как будто каждый считает, что у всех остальных какая-то заразная болезнь. Лишь Валери Хьюрет ходит по пятам Боба Крэндалла, куда бы тот ни пошел и что бы ни делал. Отец семейства держится в стороне, как он всегда делает. Он сидит один на этой террасе или, по крайней мере, сидел там, когда я уезжал прямо перед наступлением темноты, и даже у старины Эшкрофта не хватает духу к нему приблизиться. «Он там сидел один, как облако, плывущее…» Я перепутал цитату, правда?

– Архонты афинские! – сказал доктор Фелл.

Весь ресторан наполнился говором, доносившимся от столиков, за которыми сидело довольно много людей, что можно было считать удачным. Доктор Фелл поднялся на ноги, не заботясь о том, чтобы понизить голос.

– Архонты афинские! – повторил он. – Был ли я столь невыразимо глуп, когда покинул дом, подозревая то, что я на самом деле подозреваю?

– Хорошо, – оживился доктор Шелдон, – а что вы подозреваете?

Его, казалось, не расслышали.

– Насколько мы можем судить заранее? Насколько мы можем посметь судить заранее? Разве я читаю мысли брата своего, опираясь лишь на такую малость, как впечатления? И все же, возможно, это так. Предположим, он решит не делать этого! И тогда (предположим это) кто-то другой обнаруживает доказательства, обнаруживает то, что было упрятано так тщательно, и разворачивает все пушки в противоположную сторону. Он не собирался это делать и твердо так решил. А он собирался это сделать и он тоже твердо решил!

– Послушайте! – запротестовал Алан.

– Мне надо идти! – сказал Марк Шелдон. – Меня жена ждет. Я и так опоздал. Извините.

Он взял головоломку, сунул ее в карман и ушел.

– Доктор Фелл, послушайте! – повторил Алан. – Ваше использование одних только местоимений само по себе очень запутанно. О чем вы вообще, к черту, толкуете? Кто бы он ни был, что он намерен сделать?

– Все, что должно быть сделано. – Доктор Фелл с некоторым стоном вернулся к жизни. – Но не спрашивайте меня, что это, умоляю вас, потому что я не имею ни малейшего понятия. Слышу ли я вой большого дьявола, худший из тех, что я слышал за последние сорок лет? Или я, как обычно, всего лишь заблудился в своих мыслях? В конце концов, мы не можем сказать, что это случилось; до сих пор вообще ничего не случилось! Абсолютно ничего не…

– Доктор Гидеон Фелл? – спросил метрдотель, внезапно появляясь у их столика. – Вас просят к телефону, сэр.

– Ага? Где ваш телефон?

– Здесь, сэр. – И метрдотель, словно фокусник, вытащил телефон из-за спины. – Я только поставлю его на стол и включу в розетку, хорошо? Боюсь, что… ничего страшного.

Он испарился. Доктор Фелл, все еще стоя, взял телефон, поговорил и немедленно отодвинул от себя трубку на три или четыре дюйма от уха. Оттуда Алану был слышен каждый слог – доносился грубый голос, звучащий чуть громче, чем было необходимо.

– Это Джо Эшкрофт, – сказал он. – С девушкой все в порядке, – добавил он несколько противоречиво, – по крайней мере, с ней будет все в порядке через день-два. Это был сильный шок, и зрелище жуткое, хотя без крови и грязи. Может быть, Марку Шелдону не следовало уезжать отсюда. Но он не их домашний доктор, их доктор приехал из города так быстро, как только смог. Ей дали сильное успокаивающее, и она пока так и полежит. Что касается его, несчастный тип все еще на террасе, где он и получил свое.

Теперь уже доктор Фелл запротестовал против местоимений.

– Да? – требовательно спросил доктор Фелл с выражением лица, близким к коллапсу. – Кому дали успокаивающее? Кто все еще на террасе?

– Его дочери дали успокаивающее, разве я вам не сказал? А Генри Мэйнард получил свое. Кто-то подкрался к нему сзади и… Ему практически снесли правую сторону головы; хотя, как я уже упоминал, нет ни грязи, ни крови, только на носу. Может быть, удар нанесен бейсбольной битой; а может быть, нет. Он на террасе, – продолжал капитан Эшкрофт, – но его там уже не будет, когда вы доберетесь сюда. Пришлют фургон, чтобы увезти его, как только они закончат фотографировать и снимать гипсовые слепки. Но это черт знает что такое! Надеюсь…

– Что вы сказали?

– Это черт знает что такое! Надеюсь, история не повторяется. Эта штука из устричных раковин все еще влажная после сегодняшнего дождя. Там есть его собственные следы, четкие, ясные и аккуратные. Но больше ничьих следов нет. Ни на террасе, ни на берегу внизу, ни в каком-либо месте. Вообще, как скоро вы можете сюда приехать?

Глава 9

Ущербная луна высоко стояла над Мэйнард-Холлом, так что четыре белые колонны призрачно виднелись на фоне более темного дома. Но это был не единственный свет, освещавший территорию.

На широком песчаном проезде, на небольшом расстоянии от ступенек парадного входа была припаркована полицейская машина, стоявшая боком, передом на север. Ее передние фары, включенные на полную мощность, ярко освещали коротко подстриженную траву, террасу, покрытую раздробленными раковинами, и склон берега под ней.

– Здесь! – раздался голос капитана Эшкрофта из сумрака с другой стороны полицейской машины. – Так нормально, так достаточно далеко, остановите здесь!

Алану и так пришлось бы остановиться здесь в любом случае, поскольку другая машина перекрывала ему дорогу. Он выключил двигатель и передние фары. Его все еще слегка подташнивало от новостей, – как Камилла это перенесет? – и он буквально выполз через правую дверцу. Доктор Фелл мощно выгрузился с той же стороны.

Капитан Эшкрофт, с большим электрическим фонарем в правой руке, обогнул спереди полицейскую машину, чтобы присоединиться к ним. Его тень моментально побежала в направлении беспорядочной сцены на террасе.

– Мы – хрумпф! – побили все рекорды скорости, когда ехали из ресторана, хмыкнул доктор Фелл. – Это злополучное дело не нуждается ни в каких комментариях. Кто обнаружил тело?

– Я обнаружил тело, – сказал капитан Эшкрофт. – Я вам все расскажу через минуту. Его унесли, как видите. Сюда, пожалуйста!

Он повел их через подстриженную траву к внутреннему краю террасы, обращенному к берегу. Капитан Эшкрофт – тяжелое лицо, брови нахмурены включил свой большой фонарь и стал использовать его луч вместо указки.

– Собственно, расстояния, измеренные рулеткой, – мрачно произнес он, составляют всего тридцать шесть футов от ближайшего из тех шести тополей справа до края дома слева, где дорожка проходит мимо дома и спускается вниз по нескольким деревянным ступенькам, ведущим к берегу. Это всего лишь половина расстояния между местом, где мы стоим, до того миниатюрного барьера из цепей, висящих между железными столбиками не выше шести дюймов в высоту, который мы называем прибрежной границей.

Тридцать шесть футов в длину на восемнадцать футов в ширину, понятно? Вы видите следы, которые оставил он? Видите мои следы и следы моих людей, которые мы оставили, а потом затерли? Вот столик, за которым он сидел, и кресло, с которого он свалился. Это тоже понятно?

Частички раковин блестели, словно стекло, под ярким светом фар. В тот день Алан видел тяжелое железное кресло и круглый железный столик, покрашенные в зеленый цвет. Расположенные в середине террасы, они находились гораздо ближе к маленькому цепному барьеру, чем к внутреннему краю террасы, так что любой, сидевший там, имел хороший обзор берега и гавани.

На белой поверхности виднелись отпечатки, сделанные узкими и чистыми ботинками и ведущие по диагонали от края травяного газона к креслу. Вмятины на поверхности между столом и креслом показывали, что кто-то свалился или соскользнул вниз. Там были и другие следы; затертые, как сказал капитан Эшкрофт. Но отпечатки, оставленные жертвой, виднелись в ночи с безжалостной ясностью.

– Он так и не понял, что его стукнуло! – наконец сказал капитан Эшкрофт. – Он читал, пока не стало темнеть. Потом положил книгу в карман; по крайней мере, мы нашли ее в кармане; и просто продолжал здесь сидеть. Кто-то подкрался к нему сзади и стукнул сбоку по голове. Почему сбоку?

– Сэр, – заморгал доктор Фелл, – я не понимаю.

– Любой коп знает все о ранениях головы. Да и страшится их. Раз-другой в жизни приходится ударить кого-нибудь по голове, потому что не остается другого выбора. Когда приходится ударить, ради бога, никогда не бейте сверху, именно так можно убить или тяжело ранить человека, даже не собираясь этого делать. Человек, который сделал эту работу, предполагал убийство – это был чертовски сильный удар, – и все же он намеренно бил сбоку. Может быть, это не важно; может быть, о таких вещах думают только полицейские. Но что наверняка важно, от чего у меня уже розовые кошмары, так это вопрос – каким образом, именем Иисуса, ему удалось такое сделать?

– Правда ли, – спросил доктор Фелл, – что перед тем, как вы и ваши люди появились здесь, на террасе не было никаких следов или отпечатков, кроме собственных следов мистера Мэйнарда?

– Никаких следов на террасе, никаких на берегу под ней, – луч фонаря метнулся, – никаких следов ни в каком чертовом месте! Не появились ли здесь передвигающиеся по воздуху существа, которые могут зависнуть в футе от земли в воздухе? Нет, в наших краях таких не водится.

Тонко пищали москиты. Алан хотел прибить одного и промахнулся. Капитан Эшкрофт начал шагать взад-вперед по траве перед фарами машины, его тень то появлялась, то исчезала на террасе.

– И не говорите мне ничего о томагавке! Никаким томагавком не сделаешь то, что сделали с Генри, не важно, острым концом или тупым; если им воспользоваться, будет море крови и грязи. Возможно, это была бейсбольная бита, как я сказал по телефону. Может быть, круглый кусок железа, вроде тех, что можно подобрать на любой свалке металлолома. Это могло быть что угодно.

В армии, двадцать с лишним лет назад, старина Карло Спинелли – он был шишкой; а я только капралом, – он советовал мне не возбуждаться и не терять головы. Мне, – взвизгнул Джозефус Эшкрофт, – мне возбудиться и потерять голову? Теперь я стал старше; я всегда спокоен и отрешен, я так чертовски спокоен и отрешен…

– Сэр, – сказал доктор Фелл, – вы убедили меня в своем спокойствии и отрешенности. Можем ли мы теперь получить факты? Например, доктор Шелдон, который ненадолго заскочил в «Дэвис», сказал, что вы приехали в Холл вскоре после нашего отъезда. Могу я вас спросить, почему вы решили нанести этот визит и каким образом узнали об исчезнувшем томагавке?

– Доктор Фелл, в этом деле у нас имеется не просто убийца! Здесь есть еще кто-то, кто ведет себя очень подло.

– Да?

– Анонимный звонок-наводка, – ответил капитан Эшкрофт. – Я был у себя в офисе, чуть позже пяти часов, когда телефонистка сказала, что кто-то хочет поговорить со мной и спрашивает меня по имени. Я сказал: «Да?» Кто-то пару раз вздохнул в трубку, а потом голос зашептал. Кроме шуток! Такой деланый шепот; нельзя сказать, мужчина это или женщина, но ни одного слова тоже не пропустишь. «Выясните, – сказал он, – выясните, кто взял томагавк из оружейной комнаты в Мэйнард-Холле. Выясните это». Я спросил: «Кто говорит? Кто вы?» Кто-то ответил: «Может, я Нат Скин, ведь может так быть? Вы меня еще услышите» – и повесил трубку, прежде чем я успел выяснить номер. – Капитан Эшкрофт рассвирепел. – Нат Скин? Кто такой Нат Скин? Я не знаю никакого Ната Скина, хотя думаю, что встречался со всеми, кто с этим связан. Не так ли, мистер Грэнтам?

– Единственный Нат Скин в этом деле, – ответил ему Алан, – мертв начиная с 1692 года. Он был кровожадным бывшим пиратом, которой дрался с первым Ричардом Мэй нардом на ножах и томагавках на песках пляжа Каприз. Его призрак… – Он замолчал.

– Знаете, – заявил капитан Эшкрофт, поднимая фонарь, – я вроде как догадывался, что это была какая-нибудь дурацкая шуточка в этом роде. Хорошо! Но хватит, достаточно. Я сыт этим по горло, слышите меня?

– Я не имел в виду, что вы примете это серьезно, капитан. Я просто…

– Знаю. Но неужели вы не видите, мистер Грэнтам, – разве вы не видите, доктор Фелл, – это как раз та самая чертовщина, которой нам необходимо избежать? «Джо, – сказал я себе, – не позволяй, чтобы это дело сбило тебя с ног. Если ты начнешь думать о кровожадных призраках и всяком таком, о том, что идет следом и убивает, не оставляя следов, ты окажешься в психушке, прежде чем напишешь первый отчет!»

Теперь я расскажу вам, что я выяснил насчет этого телефонного звонка. Кто-то – не убийца, но кто-то довольно подлый, как я уже сказал, – заварил неприятную кашу и может продолжать играть в ту же игру. Мы будем разбираться с проблемами по мере их поступления. Но кто бы ни звонил чуть позже половины пятого вечера, звонок был сделан не из Мэйнард-Холла.

– Капитан Эшкрофт, – потребовал ответа доктор Фелл, – вы уверены в этом?

– Абсолютно уверен, и я скажу вам почему. В этом доме есть только одна телефонная линия: в нижнем холле внизу; никаких параллельных линий. Как только я попал сюда, я поговорил с Джорджем, его зовут Джордж Дайсон. Можно говорить сегодня об условностях что угодно, – капитан Эшкрофт потряс фонарем в воздухе, – но Джордж, которому за семьдесят и который вырос здесь, целиком и полностью предан Холлу и его обитателям. Он готов для них на все.

И Джордж за всем здесь присматривает, как вы могли заметить. Ни единая душа не пользовалась этим телефоном, доктор Фелл, после того, когда Джордж сам говорил с вами сразу после ленча. Если бы Джордж лгал, я вытряс бы из него душу, но он не лжет. Если мы хотим узнать, кто устраивает эти дурацкие шуточки, мы должны будем поискать среди тех, кого не было в этом доме после полудня.

– Где-то замечено, – откликнулся доктор Фелл, – что каждая мелочь может помочь. Обнаружили ли вы еще что-нибудь, мой дорогой сэр? Был ваш визит плодотворным в целом?

– Вовсе нет, как вы могли заметить, не был, – сказал капитан Эшкрофт. – Я поехал сюда, заметьте, не сразу, как только получил телефонный звонок. Я сидел и думал, сидел и думал. Томагавки, а? Чем больше я думал, тем меньше мне это нравилось. Томагавком не воспользовались, как выяснилось; но откуда мне это было знать? Поэтому я все-таки помчался сюда. Здесь сидел Генри собственной персоной, за столом, спиной ко мне и с книгой в руке. Я не остановился, чтобы поговорить с ним. Теперь он мертв, с ним беседует святой Петр, если вообще с ним кто-то еще может беседовать. Но никто никогда не мог разговорить Генри, если только он сам не решал высказаться.

Итак, я пошел к Джорджу поговорить на эту тему, и он рассказал мне то, что я вам уже сообщил. Он знал про томагавк, полагал, что его кто-то прибрал еще предыдущим вечером, но это было все, что он мог сказать.

Две молодые леди были в библиотеке, мне были слышны их голоса. Когда я вошел, Янси Бил тоже сидел там в большом кресле в углу.

Ну, я завел речь о томагавке. Может быть, я говорил резче, чем необходимо, о чем я потом пожалел; обе девушки были на пределе, готовые завизжать. Они рассказали мне то, что вы, я считаю, уже знаете: они ничего не слышали про томагавк до второй половины дня, после бейсбольной схватки, когда самого Генри чуть не пристукнули. Янси Бил сказал, что их внимание к томагавку привлек Рип Хиллборо. Я сказал: «Где он?» И Янси сказал: «Не знаю, мистер Мэйнард взял с нас обещание держаться подальше друг от друга. Думаю, Рип пошел наверх».

Как раз когда я был на пути наверх, чтобы перекинуться словечком с этим шустрым молодым янки, к парадной двери подъехал Марк Шелдон. Он никак не может быть связан с этим делом, и я не остановился, чтобы расспросить его. На втором этаже, там, где большой коридор ведет в спальни, миссис Хьюрет миссис Гилберт Хьюрет – стояла около закрытой двери на северном конце. Эта леди всегда вроде как смущает меня, хотя я и затрудняюсь сказать почему. Так что я и там не задержался. Я спросил ее, не видела ли она мистера Хиллборо, и она ответила, что он на верхнем этаже. Тогда…

На мгновение капитан Эшкрофт над чем-то задумался. Москиты теперь распевали вокруг всех троих, стоявших на траве возле террасы; все трое отчаянно шлепали их. Капитан Эшкрофт поднял голову.

– На верхнем этаже, – продолжал он, все еще раздумывая над чем-то, дверь в кабинет Генри была широко распахнута. Внутри никого не было, мне был слышен стук бильярдных шаров. Забавная вещь, знаете ли. Только что начало слегка темнеть. Когда я просунул голову в дверь, он дотянулся и включил светильники над столом. Потом он посмотрел на меня с этим своим видом. «Ну-ну, – сказал он, – никак это прокуратор Иудеи! Выиграли сегодня какие-нибудь гонки колесниц, Бен-Гур?»

Это что, чтение мыслей, вроде как они стараются сделать в Северной Каролине? Его не было сегодня в отеле «Фрэнсис Марион», он даже не был от нас на расстоянии мили, когда мисс Брюс оговорилась. Если дело пойдет так дальше, они начнут называть меня всякими еврейскими именами, меня, добропорядочного англиканца с самого дня рождения! Пока что моя история вам ясна?

– Ваш рассказ, – объявил доктор Фелл, – одновременно и ярок, и восхитителен. Не тревожьтесь, умоляю вас, по поводу бестактных замечаний относительно вашего предполагаемого происхождения.

– О, я тоже подколол его раз-другой; он не так крут, как кажется. Будет совсем другое дело, вот и все, если кто-то начнет веселиться после того, как совершено убийство. Он сказал, вполне разумно, что не упоминал о томагавке вплоть до второй половины дня, так как не был уверен, насколько это важно. И еще одна вещь, о которой я не слышал, – про человека на берегу с мешком на плече.

Это почти все, хотя мне не очень нравится следующая часть. Я спустился вниз на первый этаж. Никого в библиотеке, машина доктора Шелдона уехала; весь дом казался совершенно пустынным. Еще не совсем стемнело, но уже наступали сумерки. Я вышел из парадной двери. Генри в своем сером костюме лежал на земле между столом и креслом. Я поспешил к нему, позаботившись о том, чтобы не наступать на его следы. Он был мертв, как выловленная макрель, но умер только что, насколько я могу судить.

Я стоял наклонившись над ним, когда что-то заставило меня подняться и обернуться. Там, на крыльце, стояла Мэдж Мэйнард, с открытым ртом и глазами, в которых можно утонуть.

Она подлетела к Генри, но остановилась на траве, словно ноги ее больше не держали. Я сказал: «Плохие новости, девочка; боюсь, что с ним все кончено». Секунду она просто стояла там. Потом она издала вопль, который, наверно, было слышно на Батарее, и грохнулась в глубокий обморок.

Капитан Эшкрофт выключил фонарь.

– Потом, со всем шумом, суматохой и беготней – отнести ее в дом, перенести в комнату, вызвать доктора, чтобы он посмотрел, в каком она состоянии, – со всем этим… Доктор Фелл!

– Э?

– Доктор Фелл, – проревел ошарашенный детектив, – вы хоть слово слышали из того, что я сказал?

– Откровенно говоря…

– Вы в каком-то трансе, глаза уставились на воду, словно вы видите там что-то, что не видим мы. Там только огни Чарлстона, они нам не помогут!

– Вы совершенно правы, сэр, не помогут. Боюсь, я опять заблудился в своих мыслях. Понимаете…

Но капитан Эшкрофт впал в тоску.

– Со всеми этими делами, – сказал он, – у меня нет надежды заполучить хотя бы одного свидетеля. Где они были? Что они затевали? Я должен взяться за них как можно скорее, если не хочу вляпаться в еще большую неприятность, чем уже вляпался. Мистер Грэнтам!

– Да?

– Будьте добры, сбегайте в дом и соберите свидетелей в кружок. Попросите их подождать в библиотеке. Этот убийца чертовски рисковал, если только он не невидимка и к тому же легче воздуха. Кто-то должен был что-то видеть. Я буду там через одну-две минуты, вот только немножко поболтаю с доктором Феллом наедине. Вы сделаете это, юный друг?

– Да, разумеется.

Алан зашагал к дому под высокой, равнодушной луной, не без ощущения, что за ним следом двигается кое-что, помимо москитов.

Парадная дверь все еще была распахнута. Сквозь внутреннюю стеклянную дверь мягкий свет лился из хрустальной люстры главного холла. В этой белой и сверкающей пещере, где тикали дедушкины часы и первый Ричард смотрел вниз с портрета, со стола были убраны все бейсбольные принадлежности, а серебряный поднос возвращен на место.

Камилла Брюс, опираясь рукой о перила, спускалась по черно-белой лестнице в конце холла.

– Привет, Камилла.

– Привет, Алан.

Она завершила спуск и двинулась по направлению к нему. Даже в это неподходящее время он отметил ясное лицо, темно-голубые глаза и розовый рот, гибкую фигуру, стройность которой подчеркивало обтягивающее платье. Но она была бледна и расстроена. Сердце у Алана сжалось.

– Камилла, доктор Шелдон передал нам ваше сообщение или, по крайней мере, некое сообщение. Он сказал, что вы хотите видеть доктора Фелла и меня тоже.

– Разве я сказала, что хочу тебя видеть? Да, наверное, сказала.

Она протянула обе руки, и он схватил их. Мгновение они стояли и смотрели друг на друга.

– Алан, это жуткое дело! Бедная Мэдж!

– Как она?

– Спит. До завтрашнего утра она не проснется, а потом снова все вспомнит. И у нас теперь нет никакой надежды уехать в уик-энд, ни у кого из нас. Я не уехала бы в любом случае, когда Мэдж в таком состоянии. Но нам придется остаться и выслушать всю эту музыку, нравится нам это или нет. Капитан Эшкрофт выразился совершенно ясно, даже если и сказал немного. Похоже, он очень озабочен происшедшим.

– Это не единственное, чем он озабочен. Помимо убийства при совершенно немыслимых обстоятельствах, которое чуть не довело его до полного сумасшествия, ему не очень-то нравятся все эти имена из Ветхого Завета.

– Это я виновата, я знаю!

– А что ты могла сделать? Ты оговорилась и назвала его Иегосафатом. Но…

– Не только в ресторане. Ты и доктор Фелл уехали отсюда немного позже половины седьмого, как раз перед тем, как бедный мистер Мэйнард вышел на террасу. Мэдж, и Янси, и Рип, и я были в библиотеке. Не прошло и десяти минут с тех пор, как вы уехали, как подъехала другая машина. Я выглянула из окна и сказала: «Ведите все себя самым приличным образом, вот идет Иегосафат Эшкрофт!» Рип сказал: «Я удалюсь отсюда, люди добрые, мне давно следовало это сделать». И ушел.

Капитан Эшкрофт поговорил в холле с Джорджем. Потом он пришел сюда и начал распространяться о томагавке, не говоря, откуда он узнал, что томагавк исчез. Минут через двадцать он ушел наверх, чтобы расспросить Рипа. Янси сказал: «Я тоже удаляюсь, старина Мельхиседек явно вышел на тропу войны». Янси ушел через оружейную в задний сад почти в то же время, когда приехал доктор Марк Шелдон и начал обхаживать Мэдж так заботливо, словно старался записаться в клуб ее поклонников. Он сказал, что возвращается в Чарлстон и что по дороге у него есть несколько поручений. Я попросила его, я практически умолила его позвать сюда тебя и доктора Фелла. И я думаю – я не уверена, но мне кажется, – что я опять назвала капитана Эшкрофта Иегосафатом.

– Камилла, перестань об этом беспокоиться! Кстати, наш библейский друг попросил меня «собрать всех в кружок» в библиотеке. Где они все, между прочим?

– Они знают! То есть они знают, что их будут допрашивать. Они все придут (все, кроме Мэдж, разумеется), они будут здесь с минуты на минуту! А насчет другого…

Он неохотно выпустил ее руки:

– Как я сказал, Камилла, забудь о другом. Не имеет никакого значения, как ты назвала капитана Эшкрофта два или три часа назад, а сейчас, когда случилась настоящая беда, не стоит испытывать чувство юмора у других. Следующий, кто назовет его Иродом Антипой или Луной Израиля, наверняка схлопочет по шее. Не считая этого, какая, собственно говоря, разница? С самого начала ты просто случайно оговорилась…

– Но я вовсе не оговорилась, – закричала Камилла, – даже если начать с самого начала! Его зовут Джозефус Даниэльс Эшкрофт. Мне это так же хорошо известно, как то, что ты был в Кембридже, а не в Оксфорде. Он действует мне на нервы вот и все. Я… я бываю резка с людьми; я говорю вещи, которые вовсе не собиралась сказать или, по крайней мере, отдала бы полжизни, чтобы взять их обратно! Ты должен считать меня ужасным человеком, правда?

– Нет, Камилла, я совсем не так смотрю на это. Но предположим, мы с тобой откроем бал, удалившись сейчас в библиотеку. В этом случае, когда тетрарх Галилеи прибудет для проведения расследования…

– Алан, хоть ты не начинай!

– Ладно, извини.

Он повел ее в библиотеку, вниз по четырем ступенькам в эту серую комнату с книгами в прекрасных переплетах, где свет множества светильников сиял на мебели, обитой желтым атласом. Словно следуя инстинкту, Камилла подошла к роялю и села за него на скамеечку.

– Ты знаешь, – сказала она, – что никто из нас не съел ни крошки за весь вечер? Мне совсем не хочется есть и другим тоже. Повар приготовил ужин, но…

– Если я тебя отвезу до главной дороги, ты можешь, по крайней мере, отхватить сандвичи и кофе. Там есть какое-то кафе-фургончик около бензоколонки.

– Я серьезно говорю, Алан! – заверила она его, кладя на его руку свою. Я просто не могла ни крошки взять в рот; после всего, что случилось, я просто подавилась бы едой. Ты еще что-то хотел мне сказать?

– В общем, да. Если ты в состоянии, расскажи мне, что происходило накануне того, как было совершено убийство. Это первое, о чем тет… первое, о чем спросит капитан Эшкрофт.

– Я попытаюсь. А что конкретно ты хотел узнать?

– Капитан Эшкрофт пошел на верхний этаж повидаться с Рипом Хиллборо и в самом деле нашел его там. Приехал доктор Шелдон, побыл здесь немного и уехал. А ты и Мэдж оставались здесь?

– Да, некоторое время.

– А что остальные, Боб Крэндалл и миссис Хьюрет?

– Мистер Крэндалл поднялся наверх до того, как туда пошел капитан Эшкрофт; за ним последовала Валери. Насколько я понимаю, они потом не были вместе, но здесь была слишком большая суматоха, чтобы узнать, кто что делал. Мэдж вела себя ужасно беспокойно. Наконец она сказала, что идет наверх к себе в комнату; она вышла, и мне было слышно, как она поднимается по лестнице. Я оставалась здесь.

– Все время, Камилла?

– Да, все время! Мне показалось, что Мэдж хочет побыть одна; я не знала, чем заняться. Я бродила и бродила. Я села за рояль, но это тоже показалось как-то неправильно. Я открыла один из этих книжных шкафов с проволочными дверцами и наугад достала книгу. Это оказался «Пророк Исайя и его послание»; я поставила ее обратно. Чтобы хоть чем-то заняться – на самом деле не могу сказать тебе зачем, – я пошла сюда. – Довольно неуверенно Камилла жестом показала на закрытую дверь оружейной. – Когда Янси вышел в задний сад через эту комнату, он, должно быть, открыл и закрыл французское окно, не потревожив шторы; они были все еще задернуты, поэтому в комнате было темно. Я только вошла внутрь и потянулась к выключателю слева от двери, как услышала тяжелые шаги, спускавшиеся вниз в холл.

Такой характерной поступью обладает только капитан Эшкрофт. Я подумала: «Боже мой, опять начнутся вопросы!» И я не стала включать свет, я просто стояла здесь. Это действительно оказался капитан Эшкрофт. Он заглянул в библиотеку, но никого не увидел и, наверное, решил, что мы все ушли. Он на несколько минут задержался в холле, что-то бормоча себе под нос, потом вышел на улицу и хлопнул внутренней дверью.

Я подумала: «Мы от него избавились». Но это было не так.

Я поспешно вышла из оружейной и закрыла дверь так, как ты сейчас видишь. Потом я услышала, что Мэдж спускается вниз по лестнице. По крайней мере, я предполагала, что это Мэдж, а теперь точно знаю, что это была она. Она вышла на крыльцо. Наверное, меньше чем через тридцать секунд она завизжала. Она завизжала так страшно, что я почти почувствовала, что все поняла, хотя я вообще ничего не могла знать.

Я выбежала из библиотеки на крыльцо. Возле террасы на траве в обмороке лежала Мэдж. Казалось, все одновременно ринулись вниз по лестнице в холл, включая слуг, хотя жизнью могу поклясться, что не скажу, кто там был. После этого Мэдж была совершенно не в себе, даже когда очнулась от обморока. Все, что она говорила, было: «Почему Господь забрал его? Почему Господь забрал именно его, из всех людей?» И это все, что я могу… – Камилла замолчала. Алан, не оставляй меня! Куда ты идешь?

– Всего лишь в оружейную.

– Зачем?

– Камилла, – сказал он, – прости меня за то, что я вдаюсь в зверские подробности, боюсь, что их будет более чем достаточно до того, как мы во всем разберемся.

– Да? О чем ты?

– Голова мистера Мэйнарда была разбита одним сильным ударом. Это сделали не с помощью томагавка, теперь мы это знаем. Если из этой комнаты пропало что-нибудь еще, скажем мушкет или одно из тех ружей…

Душная, тяжелая ночь опустилась на землю.

Когда Алан двинулся к оружейной с Камиллой, прижимавшейся к его руке, дверь отворилась.

В проходе стоял Янси Бил, его правая рука была на выключателе, а левая прикрывала глаза. Светильники позади него горели полным светом, обрисовывая силуэт его худощавой фигуры.

– Входи, старина, – произнес Янси странным голосом. – По крайней мере, подойди к двери. Хочу кое-что тебе показать!

С прижавшейся к нему Камиллой Алан не пошел дальше двери. Он обхватил ее рукой, поддерживая.

За порогом он увидел не только белую комнату и черное оружие. Янси, с еще более странным выражением на его четко вырезанном лице, показывал на классную доску, стоявшую на мольберте у французского окна. Словно в ответ на мысли Алана, на доске, написанное мелом печатными буквами, белело сообщение:

«НЕТ, НИКАКОГО ДРУГОГО ОРУЖИЯ НЕ ПРОПАЛО. ВЫ БУДЕТЕ ДОЛГО ИСКАТЬ ЕГО, ПОКА НАЙДЕТЕ. РАССЧИТЫВАЙТЕ НА МОЮ ПОМОЩЬ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ».

И ниже: «С УВАЖЕНИЕМ, ПРИСУТСТВУЮЩИЙ ЗДЕСЬ Н. С.».

– Снова шуточки и игры, а? – спросил Янси Бил. – Хотите поспорить, что «Н. С.» не означает Натаниэль Скин? Он с уважением присутствует, не так ли?

Из-за угла, через две открытые двери дедушкины часы в холле пропели низкую ноту. Алан взглянул на свои часы. Была половина десятого.

Глава 10

Еще раз тягучий звон раздался из дедушкиных часов в холле – пробило половину двенадцатого.

По окончании дознания, которое, надо признать, было весьма несложным, в библиотеке осталось четверо. Хозяйство доктора Фелла было сложено на диване. Капитан Эшкрофт, с блокнотом на коленях, устроился в кресле в северо-западном углу комнаты под нагромождением книжных полок. Камилла и Алан сидели рядышком на скамье для фортепьяно. Это была та же группа, что обедала в отеле.

С боем часов капитан Эшкрофт встал. Тучный, краснолицый, с седеющими висками, он взял себя в руки и обратился к доктору Феллу.

– Так, значит, что получается? – провозгласил он. – Никто ничего не видел – нигде и никогда!

– Что в этом удивительного? – спросил доктор Фелл. – Они привыкли к тому, что наш приятель Мэйнард находился на этой террасе. Как только его место пребывания было установлено, о нем забыли. Никто ни разу не приблизился к нему, так же как и не думал о нем…

– Кроме его убийцы.

– Ага. Мы в любом случае исключаем убийцу.

– Сейчас они ушли спать. Так или иначе, – сказал капитан Эшкрофт, – они отправились наверх, спят они там или нет. Что вы можете сказать об этой компании, доктор Фелл?

– Ну…

– Что меня совершенно убивает и не дает покоя, так это мысль о том, что мы, очевидно, все это время разговаривали с убийцей!

– Возможно, – согласился доктор Фелл, – хотя не обязательно.

– И по крайней мере, – заспорил Эшкрофт, – по крайней мере, женщины здесь ни при чем. Дочь Генри накачана лекарствами и крепко спит! Миссис Хьюрет на пути домой! Мы можем их всех исключить, кроме, пожалуй…

Он посмотрел в сторону Камиллы, которая выпрямилась.

– Я конечно же уйду, если вы скажете, – сказала она. – Я не желаю уходить, я не хочу оставаться одна. Тем не менее, если вы велите мне убираться…

– Ну же, успокойтесь, мэм. Я не вижу особого вреда в вашем присутствии. С вами, скажем, все в порядке, хотя, возможно, мистер Грэнтам так и не считает. – Он обернулся к доктору Феллу. – Женщины здесь ни при чем, как я сказал. Что бы мы ни думали, куда ни кинь, ясно одно: ни одна из женщин не замешана в этом деле! Разве вы так не думаете?

– Это зависит от того, что вы подразумеваете под «быть замешанным».

– То есть?

Доктор Фелл вздохнул и резко выдохнул.

– Если вы имеете в виду, – ответил он, – что ни одна из женщин не совершала этого преступления или ничего не утаивает, тогда, несмотря на туман в моей голове, я полностью с вами согласен. Да, клянусь громом! Но можно быть замешанным по-разному. Мы должны глядеть в корень, должны искать первопричины.

– Да, и это совсем другое дело! Всегда искать мотивы, доктор Фелл, это мой девиз и твердое правило. Вы можете назвать любого, кого пожелаете, любого, причастного к этому случаю, и все же нет ни единого намека на мотив!

– Сэр, – сказал доктор Фелл, – вы в этом уверены?

– Что ж, посмотрите, что мы имеем! – Капитан Эшкрофт взял свой блокнот. Возьмем для начала Я ней Била. Так вот, я знаю парня, знаю и его папашу. Мне невыносимо даже подумать, что он совершил то, чего не следовало, и в глубине души я знаю: он этого не делал. Пожалуй, худшее, что я могу о нем сказать, так это то, что он весьма посредственный бейсболист.

После разговора с ним, Мэдж Мэйнард и мисс Брюс здесь, в библиотеке, я поднялся наверх повидать питчера Большой лиги Хиллборо. Вы все слышали, что рассказал нам Янси. Он вышел на задний двор через оружейную, не включая свет, и слонялся там без дела. Фактически он дошел до старых невольничьих хижин.

– В этой части, если позволено будет заметить, мне не все ясно, вставил доктор Фелл. – Какие невольничьи хижины?

– Примерно в сотне ярдов к западу от того сада, – ответил капитан Эшкрофт, – есть десять кирпичных хижин, два ряда по пять в каждом. Сто лет назад в них жили домашние рабы, в отличие от полевых рабочих, которые находились в другой части поместья. Эти домишки неплохо сохранились, учитывая то, что ими никто не пользуется и не пользовался со старых времен.

– Итак, – продолжил он, – Янси добрался до этих хижин, просто прогуливаясь в одиночестве. Он уже возвращался, когда услышал крик молодой леди. Он не знал, что это значит, но понял, что случилось что-то нехорошее, и не стал возвращаться той же дорогой, он побежал вокруг северной стороны дома ко входу. Он был вместе со всеми, я это помню, когда я понес мисс Мэйнард наверх. Он находился поблизости – можно сказать, парил над нею, пока доктор Уикфилд не приехал сюда из города и не сказал, что она вне опасности.

Он выходил еще раз через главный вход и пошел вокруг к противоположной части здания, где гулял до этого. «Все думал об этом», – говорит, и выкурил почти полпачки сигарет. Но он помнил, что я сказал: никто не должен уходить. Ведь я хотел провести дознание, как только весь шум немного уляжется. Итак…

– Только чтобы продемонстрировать, что моя память не ослабела, – с некоторой долей насмешки произнес доктор Фелл, – могу я предложить концовку?

– Да?

– Последнее, что сделал мистер Бил, – сказал доктор Фелл, – было его возвращение через французское окно в оружейную. Какое-то время там было совершенно темно. Он ощупью прошел через комнату, включил свет и очутился прямо перед этой издевательской надписью на доске.

– Ну да, надпись. Конечно! Конечно! Конечно! Вы говорили?..

– Сэр, что нам известно об этой надписи?

– Мне известно, что она меня бесит. Она меня настолько бесит…

– Спокойно! – умоляюще произнес доктор Фелл. – И не давайте вашему гневу распаляться. Временами, капитан, вы говорите точно как мой старый друг, бывший суперинтендант Хедли. Пусть лучше горло перережут, чем морочат голову.

– Кто говорит – лучше горло перерезать? Или голову размозжить? И это меня бесит. Меня это, черт возьми, так бесит…

– Безусловно. В то же время, если вы меня извините, я спросил, что нам известно о надписи, а не как мы ее эмоционально воспринимаем. Можно я поясню?

– Конечно, можно! Я из Южной Каролины, и характер у меня ровный. Просто возьмите и поясните.

Доктор Фелл вынул пенковую трубку и начал набивать ее из тугого кисета.

– Мы рассматриваем две фигуры: убийцу и некоего шутника, изображающего призрак Натаниэля Скина. Сегодня около пяти часов анонимный телефонный звонок неизвестного и не поддающийся определению голос сообщил вам, что томагавк украли. Этот звонок был сделан не из Мэйнард-Холла. Нет никакого сомнения, что звонок и записка на доске являются плодом одного разума. И все же, только если не злобный кореец, прокравшийся из лагеря Хо Ши Мина, сумел написать вечером эти слова, они были начертаны кем-то, явно находившимся в Холле. Как мы можем объяснить это несоответствие?

Некоторое время капитан Эшкрофт глядел на него. Затем, развернувшись, направился к двери в оружейную и широко распахнул ее. Алан со своей скамьи видел, как он проследовал к мольберту с доской. На его полочке лежал кусочек мела и обрывок грязной тряпки. Капитан Эшкрофт взял тряпку, тщательно стер написанные слова, так что поверхность доски засияла под лучами верхнего освещения. Затем с чувством собственного достоинства он вернулся к доктору Феллу.

– Янси Бил, – сказал он, – не помнит, были ли здесь эти слова, когда он выходил отсюда в первый раз. Шторы были задернуты, и он не может сказать с уверенностью, но думает, что ничего не было. Самый подходящий момент для того, кто это написал, был во время неразберихи, когда мисс Мэйнард упала в обморок.

Согласно единственному свидетельству, что у нас есть, вы слышали, что сказал Джордж Дайсон. Доска была установлена здесь, когда Генри читал лекцию каким-то школьникам тридцатого апреля. Мел и старая тряпка так здесь и оставались; тряпка была сухой, как кость, на протяжении двух недель. Но сейчас она не сухая. Кто-то намочил ее ради этой веселой проказы сегодня вечером, может быть, не только для одной. Поясните это, говорите вы? Объяснить это? Я-то надеялся, что вы сумеете нам помочь.

– Я применял метод Сократа. Если вы против него…

– Не сейчас, и скажу вам почему. Мы ввели себя в заблуждение! Обладатель чувства юмора, – объявил капитан Эшкрофт, угрожающе ссутулив плечи, – может подождать, пока я займусь им позже. Нашим предметом обсуждения был Янси Бил.

Вот что рассказывает Янси, а я ему верю. Полагаю, вы верите тоже. Никаких доказательств нет, да и нужны ли они? Он вел себя так же, как вел бы себя я сам, во времена, когда был достаточно молод, чтобы заниматься ухаживаниями. Он на самом деле увлечен этой маленькой блондинкой – дочерью Генри, и я достаточно сентиментален, чтобы надеяться, что он получит ее, когда все это закончится.

– Продолжайте! – Доктор Фелл разжег свою трубку и пускал дым и искры, подобно духу Вулкана. – Сейчас мои комментарии не нужны и нежелательны. Продолжайте!

– Затем, – сказал капитан Эшкрофт, – идет питчер Большой лиги Хиллборо.

– И что у нас есть на него?

– Он мне не нравится: слишком умен, на свое счастье. У него всегда «Я» с большой буквы: что он думает, что он знает. Практический опыт, а? Он не отличит букву «В» от бычьего копыта. И никого нет хуже, чем умник янки, ни на минуту не закрывающий рот. Но…

В одном из углов библиотеки находился большой глобус на деревянной подставке. Капитан Эшкрофт подошел к глобусу, стукнул по нему, чтобы тот начал вращаться, после чего снова повернулся к доктору Феллу:

– Хиллборо говорит, что находился у бильярдного стола когда услышал крик юной леди и бросился вниз. Он не выглядывал до этого в окно, но если бы и посмотрел, то ничего бы не увидел. – Он включил свет, что я сам могу засвидетельствовать. Когда в комнате горит свет, вы ничего не видите из окна, когда начинает темнеть. Его историю тоже некому подтвердить, но есть ли у нас основания сомневаться?

– Скажите сами.

– Нет, у нас нет оснований для сомнений. Да, Хиллборо положил глаз на девушку. Если хотите знать, он положил глаз и на деньги Генри. И все же! И он, и Янси Бил имели, как выразилась бы моя бабушка, серьезные намерения. Даже если бы вы смогли определить, как он совершил убийство, он явно не сумел бы внушить любовь Мэдж, прикончив ее старика. Я не могу пришить убийство кому-либо только потому, что этот тип меня раздражает. И наконец…

– Да? – подсказал доктор Фелл.

– Наконец, – сказал капитан Эшкрофт, – остаются еще Боб Крэндалл и миссис Хьюрет.

– Каждый из которых является интересной личностью, как по-вашему?

– Да, особенно бывший газетчик с неисчерпаемым запасом анекдотов. Уж будьте уверены, он заговорит вас до смерти, и все же он славный малый, если разобраться. Более того, для человека, который хочет показаться этаким циником, он не слишком подозрителен. Парень – романтик, как и вся братия газетчиков по обе стороны Атлантики.

Капитан Эшкрофт открыл блокнот и пролистал его.

– Нет нужды напоминать вам, что говорит мистер Крэндалл. Он утверждает, что Генри просил его подняться на верхний этаж сыграть партию в шахматы перед ужином, и вы с юным Грэнтамом подтверждаете это. В десять или пятнадцать минут седьмого, прямо перед моим приходом, он отправился в свою комнату и не покидал ее до тех пор, пока молодая леди не закричала часом позже.

Его комната расположена на втором этаже со стороны фасада, последняя по левой стороне, если смотреть на фасад. Он сказал, что пошел наверх помыть руки и (цитирую) приготовиться. Вот все, что он рассказал, пока не вмешалась миссис Хьюрет.

Он не подозревал, что она шла по его следам, выслеживала его. Она поднялась наверх и околачивалась под его дверью, где я ее и увидел. Она не покидала этот коридор, она все время находилась поблизости от двери. Все, чем он занимался, говорит она, так это прохаживался взад-вперед, глядя в тонкую книжку с яркой обложкой под названием «Как выиграть в шахматы». Она это знает, говорит миссис Хьюрет, поскольку подглядывала в замочную скважину и наблюдала за ним. Он шагал в противоположную от двери сторону комнаты и затем обратно. Помните?

– Прекрасно помню.

– Единственное, что его, по-видимому, волновало, так это сильные огорчения, которые причиняла ему игра в шахматы с Генри, который неизменно выигрывал у него. Позже он говорил миссис Хьюрет: «Дверь была не заперта, почему, черт побери, вы не открыли ее и не вошли?» Она ответила, что это было бы «нехорошо», или «неправильно», или что-то еще в этом роде, я не разобрал.

Дородный детектив повернулся к Камилле:

– Теперь, мисс Брюс, разрешаю вам остаться для дознания. Возможно, у меня имелась причина, возможно, я более ловкий черт, чем обо мне думают. Иногда женская… интуиция способна увидеть правду там, где мужчина слеп. Каково ваше мнение о миссис Хьюрет?

– Мне она нравится! – мгновенно ответила Камилла. – Я знаю, вы услышите разные мнения от других. Вам скажут, что она банальна, вульгарна или другие подобные характеристики, которые означают только то, что вам не скажут, что думают на самом деле. Она ведет себя настолько естественно, насколько каждый из нас хотел бы держаться, если бы хватило духу. И я верю ей, а вы разве нет?

– Да, мэм, именно так. Похоже, – провозгласил капитан Эшкрофт, театрально взмахивая блокнотом, – никто не совершал этого убийства. Но вот что я думаю. Конечно, мы можем сказать, что эти двое были в сговоре. Но мне не кажется, что в этом замешана женщина. И доктор Фелл со мной согласен. Я не думаю, что Крэндалл убил Генри, потому что Генри выигрывает у него в шахматы или по какой другой причине. Он не тот тип, я просто не могу поверить, что он сделал это.

– А я этого и не делал, – произнес новый голос.

Они обернулись и обнаружили Боба Крэндалла собственной персоной, в шлепанцах из грубой кожи и легком халате поверх пижамы. Вид у него был взъерошенный, но энергичный и живой, он шумно преодолел четыре ступеньки вниз в библиотеку, чуть смутившись при виде Камиллы.

– Простите этих негодников, дорогая. Капитан прав, я не мог спать. С другой стороны, скоро полночь, и я не могу бодрствовать допоздна, как прежде. Через пару минут, если меня не выставят раньше, я собираюсь принять порцию чего-нибудь покрепче в столовой, и это окончательно свалит меня с ног. Знаете, капитан Эшкрофт, быть объектом полицейского расследования сильно отличается от написания репортажа о нем. Хотите, чтобы я снова все рассказал?

– Думаю, в этом нет необходимости, мистер Крэндалл.

– За что вам огромное спасибо. И я не убивал Хэнка, клянусь! Хэнк и я никогда не ссорились, потому что вечно спорили, если такой парадокс уместен. Я даже не могу привыкнуть к мысли, что он мертв. Мне все кажется, что он войдет в любую минуту и просто превратится в сосульку, когда я продекламирую шуточный стишок про молодую девушку из Детройта.

– Сэр, – поинтересовался доктор Фелл, – а не могли бы мы услышать весь стишок?

– Простите, но именно сейчас я не настроен на стишки, призрак Хэнка преследует меня. К тому же можете мне не верить, но я любил этого старого негодяя, и мне жаль, что его больше нет. И еще одна вещь, – заметил мистер Крэндалл, предостерегающе подняв палец. – Я слышал, как вы тут говорили обо мне и Валери Хьюрет, просто не мог не слышать. Это та еще женщина, не важно, подглядывает она в замочные скважины или нет. Здесь много рассуждали о происхождении, о том, откуда та или иная личность. Капитан Эшкрофт, а что вы знаете о ней?

– До того как выйти замуж за последнего Гилберта Хьюрета, она была учительницей в Северном Чарлстоне. У вас есть какие-то особые причины этим интересоваться?

– Особых причин, может быть, и нет. Но повторяю, это та еще женщина. Вы поддаетесь ее влиянию, сами того не замечая. «О чем она думает? – спрашиваете вы себя. – Думает ли она о том, о чем я думаю? Потому что если это так…» Было бы смешно в моем возрасте и при моем закоренелом цинизме и недоверии… впрочем, не важно! Забудьте о том, что я говорил, и пропади все это пропадом!

– Мистер Крэндалл, – вставил доктор Фелл, – ваша обычная словоохотливость, похоже, сильно уменьшилась. Вообще-то я знавал кое-что о работе газетчиков в Англии. Раз уж мы не можем услышать стишок, может быть, хотя бы еще один анекдот?

– Посреди ночи? Боюсь, никаких анекдотов. Зато я расскажу вам кое-что о ваших английских газетах, доктор Фелл, – голос Боба Крэндалла звучал поразительно молодо, – о чем вам должно быть хорошо известно. За исключением «Тайме», «Телеграф» и еще одной – это в основном утренние газеты, – они подают сенсационности и всякой дряни больше, чем любая из существующих в этой стране газет когда-либо печатала или осмелилась бы напечатать. Если история достойна хорошего заголовка и не слишком клеветническая, они ничем не побрезгуют.

Сегодня вечером, здесь в библиотеке, я процитировал одно короткое стихотворение из «Иеремиады», написанной в Англии более пятидесяти лет назад. Оно сравнивает Флит-стрит, родину вашей «четвертой власти», со старой тюрьмой Флит для должников времен Диккенса. Это относится и к нынешней Флит-стрит, каждое слово – святая правда! Вы не слышали это стихотворение, доктор Фелл?

Замки они не снимут

И стену не снесут.

И те, кто раньше пили в долг,

Все так же в долг и пьют;

Пусть скованы банкротством,

Но веселы в цепях,

Как беззаботный Пиквик

Средь тех, кого душит страх.

И тот, кто все мечтает,

С душой эльфийской споря,

Он знает: улица – тюрьма,

Ворота на запоре.

И, презирая иль борясь,

Он в отдалении,

Останки прежних бунтарей

Гниют высоко в Темпле.

Что ненавидел и любил,

Чего бежал и знал,

Все мне свет молний озарил,

Когда он нас послал

На баррикаду, что поперек

Той улицы стоит,

И мы приветствуем всех их,

Всех пленников из Флит.

И на этом, леди и джентльмены, закончим развлечения на сегодняшний вечер. А теперь большой глоток спиртного для вашего покорного слуги, затем постель и сладкий сон, пока я не сказал что-нибудь, о чем потом буду сожалеть. Спокойной ночи.

Он с достоинством отвесил легкий поклон, повернулся и, одним махом перешагнув через четыре ступеньки, направился сквозь холл в столовую напротив.

– Хм, – произнес доктор Фелл, чья трубка погасла. – Этот человек, знаете ли, прав, – добавил он совсем непоследовательно. – Является это ничем не спровоцированной нападкой на прессу Великобритании или же нет, боюсь, он прав. Но соображения журналиста не могут занимать нас в данный момент. Пришло время…

– Да? – оживился капитан Эшкрофт.

Неожиданно наполнившись вулканической энергией, доктор Фелл уронил трубку в карман и поднялся во весь свой могучий рост, опираясь на палку-трость.

– Капитан, мне нужна ваша помощь. У вас есть власть, каковой я не обладаю, и средства, которыми я не распоряжаюсь и о которых не знаю. Пришло время, говорю я, рассеять определенные туманности и затемнения, которые скрывают от нашего взора неясный пейзаж. Если все остальные меня извинят, предлагаю побеседовать наедине в оружейной. Понимаете, о чем я?

– Еще бы, – с готовностью подхватил капитан Эшкрофт. – Я только этого и ждал: когда же наконец, как сказал бы Карло Спинелли, старый король Коль пустит в ход тяжелую артиллерию? Лишь намекните, хоть чуть-чуть, как убийца все это совершил…

– Ну ладно, – сказал доктор Фелл, – боюсь, в этом мне вряд ли кто поможет. Что касается всей этой механики, клянусь архонтами афинскими, я пока пребываю в своем обычном скучном состоянии: озадачен, блуждаю во тьме, сбит с толку! Но существуют и другие аспекты, в равной степени привлекательные и приятные, я укажу их. Вы говорите, что не видите нигде никакого мотива. Если бы вы были здесь до полудня, если бы слышали и видели определенные вещи, которые должны были увидеть и услышать, то сам мотив, поверьте мне, бросился бы вам в глаза, как нос деревенского пьянчужки шумным субботним вечером в пабе. Жаль, что мы не можем пока допросить мисс Мэйнард. Жаль, что не можем узнать, кто был с ней под магнолиями той ночью второго мая. Раз мы не можем допросить ее и не в состоянии ничего узнать, придется вспомнить Мендельсона и воспользоваться им как можно лучше.

– Хорошо, хорошо! Во всяком случае, – воскликнул капитан Эшкрофт, распахивая дверь оружейной, – я могу разглядеть некоторый смысл в этой истории там, где его, казалось бы, совсем нет! Теперь мы отправляемся туда, продолжил он, обращаясь к Камилле и Алану, – и, что бы ни случилось, прошу не беспокоить нас, пока мы не вернемся. Пусть никто не смеет беспокоить нас слышите вы? – иначе я покажусь вам куда менее покладистым и терпимым, чем до сих пор. Сюда, пожалуйста, доктор Фелл.

Доктор Фелл задумался.

– Спасибо. – Он взглянул на Камиллу. – Потворствуйте своим влечениям, мэм! – Он посмотрел на Алана. – А вы, мой славный приятель, всегда помните, что кто-то спрашивал жену сержанта. А сейчас прошу меня извинить, я ненадолго оторву капитана от его трудов.

Дверь затворилась.

В ночной тиши, сидя рядом на скамейке для фортепьяно, Алан и Камилла взглянули друг на друга. Камилла, словно о чем-то вспомнив, внезапно, но несколько неуверенно поднялась, двинулась на середину комнаты и уже начала возвращаться обратно, Когда Алан тоже встал и последовал за ней.

– Снова Мендельсон! – сказала Камилла. – И мне следует потворствовать своим влечениям? О чем идет речь, как ты думаешь?

– За исключением загадочной фразы насчет жены сержанта – он упоминает о ней не в первый раз, – я имею обо всем весьма смутное представление. К тому же из того, что говорил капитан Эшкрофт, ломая голову над способом совершения убийства, которое не оставляет следов, не надо даже быть детективом или математиком, коими я не являюсь, чтобы догадаться, как это могло произойти. Но ты, наверное, мне не поверишь?

– Я называла тебя кем угодно, Алан, только не тупицей. Так как это могло произойти?

– Проблема вот в чем: все это дело носит чертовски личный характер. Идея моя, если все это можно назвать идеей, носит отвлеченный характер, ее нельзя применить к какому-то конкретному лицу. Но она не будет выглядеть абстрактной. Как только я начну говорить, кто-нибудь подпрыгнет со словами: «Вы имеете в виду такого-то, не правда ли? Вы обвиняете такого-то в убийстве?» Поэтому мне лучше помолчать, по крайней мере пока. И во всяком случае, дело не в этом.

– Хорошо, тогда в чем же?

– В тебе, Камилла. Ты сегодня совсем в другом настроении. Как его назвать? Жалобным? Доступным? Почти…

– Значит, ты тоже так думаешь?

– Как думаю?

– Как Мэдж. О, как же вы глупы!

– Может быть, а может, и нет. Я не знаю, что думает Мэдж, какое это имеет значение? Допустим, сейчас неподходящий момент, допустим, ты беспокоишься о ней и взволнована тем, что случилось. Но пока доктор Фелл общается с законом, почему бы нам не прогуляться? Светит луна, парк таит очарование. Пройдемся, Камилла?

Она отвернулась, ее густые каштановые волосы, спадающие на плечи, отразили блеск множества ламп. Затем она подняла на него взгляд своих голубых глаз.

– Хорошо, – прошептала Камилла. – Имей в виду, нас заживо съедят москиты. Тем не менее, если ты считаешь, что способен вынести мое присутствие и оказаться со мной наедине…

– Вынести твое присутствие? С тобой наедине? Камилла…

– Да?

Им не суждено было продолжить. Они оба были слишком увлечены, чтобы расслышать, как к дому подъехала машина. Оба были застигнуты врасплох, когда шаги прошелестели через холл к маленькой площадке перед ступеньками, ведущими в библиотеку. Валери Хьюрет, которая сменила свое цветастое платье на темное, стояла там, подобно королеве из трагедии. Осторожно она закрыла за собой дверь и спустилась по ступенькам.

Под глазами Валери виднелись черные круги, она дышала, как будто после бега. Но из этого не следовало, что она запыхалась или испытывала какое-либо чувство возбуждения, кроме одного. Насколько Алан сумел заметить, это был неприкрытый страх.

– Сколько раз за день, – начала она, – женщина может выставить себя идиоткой? Бросаясь туда и обратно? Вбегая и выбегая? Думаю, я сама не знаю, зачем вернулась сюда в такой поздний час. И теперь я об этом жалею, потому что сейчас кое-что увидела там, наверху. – Она указала на потолок. – Кто-то с маленьким фонариком, кто-то такой хитрый, что мне противно думать, кто это может быть, крадется через комнаты на верхний этаж.

Глава 11

– Может быть, я преувеличиваю, – продолжала Валери, поначалу обращаясь к Камилле, а теперь к Алану. – На самом деле я не заметила света ни в одной из комнат, кроме той, которую бедняга Генри использовал как кабинет. Это было так таинственно! А этот полицейский капитан еще здесь?

– Да. Он беседует с доктором Феллом.

– Тогда нужно немедленно сообщить ему, правда?

Алан ухватил ее за левую руку, когда она уже направлялась к двери в оружейную.

– Честно говоря, – сказал он, – я не советую.

– Вы хотите помешать мне войти в ту комнату?

– Я не буду вам мешать, если вы настаиваете. Я просто не советую этого делать. Напряжение капитана Эшкрофта достигло верхней точки. Если вы ворветесь в тот момент, когда доктор Фелл рассказывает ему, у кого имелся самый серьезный мотив убить отца Мэдж, он может взорваться.

– У кого имелся самый серьезный мотив для… О боже, все еще хуже! Вы понимаете, что произошло и все еще происходит, когда убийца на свободе?

– Еще не полночь, миссис Хьюрет.

– К чему эти формальности, Алан? Не могли бы вы называть меня просто Валери?

– Еще не полночь, Валери. До сих пор темные делишки проворачивались в сумерках, но никогда раньше половины первого ночи или, по крайней мере, до того времени, когда все должны были бы спать. Из того, что кто-то там заходит в комнату с фонариком, не обязательно следует, что это крадется убийца. Тем не менее я поднимусь наверх и посмотрю. Хотите пойти со мной?

– Ни за что!

– Можно я пойду с тобой, Алан? – спросила Камилла. – Мне нравится это не больше, чем ей, мне противно, но с тобой я была бы не против. Можно мне тоже пойти?

– Да, конечно.

– Пожалуйста! – вскричала Валери. – А что же мне делать?

– Держитесь поближе к двери в оружейную. Если появится какой-нибудь маньяк, размахивающий бейсбольной битой, вам нужно просто завопить, и они будут здесь в полсекунды. Сюда, Камилла.

Нижний зал, купающийся в мягком свете хрустальных канделябров, сейчас, перед наступлением ночи, выглядел нереально. Стрелки дедушкиных часов показывали без трех минут двенадцать, глаза предка Ричарда Мэйнарда на портрете словно указывали в том направлении. Через вход в столовую они могли разглядеть у серванта Боба Крэндалла, который ставил высокий бокал с видом человека, который только что прикончил вторую порцию спиртного и решил поставить на этом точку. Они уже прошли половину пути до первого лестничного пролета, ведомые интуицией, когда Камилла заговорила:

– Знаешь, Алан, ты чертовски бессердечен.

– Я ничуть не бессердечен. Хотя это спорный вопрос. В конце концов, может быть, тебе не стоит идти.

– Только не посылай меня сейчас назад! Не посылай меня сейчас назад!

– Тогда держись за мою руку.

Камилла так и сделала. На втором этаже было темно, они миновали его в полной темноте при слабом свете луны. На лестнице, ведущей на верхний этаж, где лунный свет пробивался через единственное окошко, Алан почувствовал, что его пульс отчаянно бьется, а ноги подкашиваются. Но он не произнес ни слова, Камилла тоже.

На верхнем этаже было два коридора: один параллельно фасаду, после стены, где была дверь кабинета Генри Мэйнарда, другой же коридор, поперечный, вел на запад через помещения для прислуги. И здесь единственным светом был лунный. Но через открытую дверь кабинета виднелся неподвижный желтовато-красный отблеск.

Теперь Алан крался по переднему коридору на цыпочках по покрытому соломенным настилом полу, вцепившись правой рукой в левую руку Камиллы. Только мельком глянув в кабинет, он остановился от шока, который можно было назвать антикульминацией или облегчением.

Так называемым «взломщиком» оказалась Мэдж Мэйнард. И это само по себе было не меньшим шоком и загадкой. Она положила маленький электрический фонарик на письменный стол посредине кабинета, так что его луч был направлен поперек старинного шератоновского бюро у правой стены. Крышка бюро была опущена. Босиком, в тонкой ночной рубашке, с растрепанными золотыми волосами, глядя в сторону, Мэдж пробегала пальцами по маленьким дверцам и отверстиям для бумаг, находившимися внутри. Ее голос, тихий и заторможенный, продолжал стенать в тишине.

– Где он? – спросила она, ни к кому не обращаясь. – Где ящик и как он открывается? Он никогда мне о нем не говорил.

Когда эта нота отчаяния достигла его, Алан вдруг почувствовал, что Камилла вцепилась в его правую руку и настойчиво тянет его обратно на внутреннюю лестницу. Он сдался и последовал за ней. Оказавшись под укрытием лестницы, Камилла обвила его шею обеими руками и притянула голову вниз, чтобы яростно зашептать:

– Как она туда попала? Что это значит?

Собственный шепот Алана был едва слышен:

– Они дали ей слишком много успокоительного, только и всего. Мэдж проснулась, одурманенная лекарствами, не сознавая, что делает, и побрела наверх, ведомая какой-то своей безумной идеей. Мы не можем ее там оставить; мы должны отвести ее обратно в ее спальню.

– Разве не опасно будет разбудить ее?

– Она ведь не лунатик, знаешь ли, просто она сейчас в полубессознательном состоянии.

– Алан, что она там ищет?

– Не знаю. Вероятно, пытается найти потайной ящик в бюро; ее отец говорил, что там есть такой. Но зачем об этом беспокоиться? В любом случае мы не можем ее там оставить: она может упасть с лестницы и разбиться!

Все еще двигаясь очень тихо, хотя уже с меньшей осторожностью, поскольку теперь в ней не было большой необходимости, они вернулись к двери кабинета. Каким образом, размышлял Алан, следует действовать в подобной ситуации? Нужно ли обращаться с Мэдж так, как будто она находится в здравом уме, в той манере «без глупостей», в какой полицейский обращается к толпе, требуя, чтобы она разошлась? Или лучше будет безо всяких церемоний подхватить ее и отнести вниз?

Оба посеребренных луной окна были закрыты, он слышал жужжание кондиционера. И в этот момент Мэдж внезапно отвернулась от бюро и увидела их.

– Я не могу его найти! – произнесла она, протягивая руку к Камилле. Может быть, это не важно, может быть, это просто одна из моих глупых идей, но мне так хотелось бы его найти!

В глазах Мэдж застыла отрешенность. Забыв о бюро, она проплыла по комнате в своей белой ночной рубашке и подобрала электрический фонарик с края письменного стола. Камилла и Алан вошли в комнату. Алан мог поклясться, что Мэдж узнала их обоих.

– Глупый старый коммодор Мэйнард, – продолжала она, указывая лучом фонарика на раскрашенную фотографию над бюро. – Глупый старый коммодор Мэйнард и глупый старый колокол с его глупого старого корабля! Почему для меня все должно быть настолько сложно? Вот ты где, мой дорогой! – добавила она, обрывая себя.

Тонкий луч указывал сквозь дверной проем в коридор, на точку где-то за левым плечом Алана. Он резко обернулся – позади него никого не было.

– На самом-то деле тебя там нет, я знаю! – почти пропела Мэдж. Фонарик выключился, потом свет появился снова, дико выплясывая по потолку. – И ты не смог бы навредить ему, не так ли? Но и говорить с ним не стал бы! Я умоляла тебя быть откровенным и рассказать ему все. Что в этом могло быть плохого, даже если дела и обстоят именно так, как они обстоят?

– Мэдж… – начала Камилла.

– Да, Камилла, я узнаю тебя. Ты и Алан пришли помочь мне, правда? Но вы не можете мне помочь. Никто не может мне помочь, хотя я сделала только то, что должна была сделать, и даже в этом случае не так уж много. Ты ведь считаешь, что добрые намерения тоже что-нибудь да значат в этом мире, правда?

– Все в порядке, Мэдж, – заверила ее Камилла, – ты среди друзей, и все в порядке.

– Не все в порядке! – закричала Мэдж, направляя луч света прямо в лицо Камилле. – И они ничего не значат, они совсем ничего не значат.

Именно в этот момент Алан услышал топот ног, доносившийся откуда-то снизу, голос капитана Эшкрофта, голос доктора Фелла, звенящий в замкнутом пространстве голос Валери Хьюрет.

– Я опять это скажу, – заявляла Валери. – Мне ужасно жаль, что я вошла и перебила вас. Но там наверху Алан Грэнтам, и, возможно, его там убивают; и бедняжка Камилла тоже может погибнуть. Пожалуйста, поспешите!

Мэдж ничего этого не услышала. Она пребывала в состоянии некоей экзальтации, хотя ее слегка пошатывало.

– Разве это не смешно, – начала она, – что дорога в ад должна быть вымощена именно ими? Мне так говорили, когда я была маленькой девочкой, я никогда в это не верила, не больше, чем в большинство остальных вещей. И все же оказывается, что это правда! Именно там я теперь нахожусь, именно там я останусь… именно там, где… именно там, где…

Ее голос тоже задрожал. Электрический фонарик выскользнул из ее бесчувственных пальцев и упал на пол, не разбившись. Мэдж пошатнулась, ее колени подогнулись, глаза закатились. Алан быстро шагнул вперед и успел подхватить ее до того, как она рухнула.

Ее маленькое, хрупкое тело неподвижно лежало в его руках, когда в дверном проеме в свете луча появились капитан Эшкрофт и доктор Фелл, из-за их спин выглядывала Валери Хьюрет.

– Что здесь происходит? – выпалила Валери. – Убийца?..

Алан показал им бесчувственное тело:

– Никакого убийцы здесь нет. Только девушка, принявшая слишком много успокоительного и заблудившаяся во всех отношениях.

С помощью Камиллы он быстро объяснил, что произошло. Капитан Эшкрофт, не найдя выключателя в комнате, сначала подобрал упавший фонарик, а потом включил лампу с зеленым абажуром на письменном столе.

– Славные делишки, должен заметить! Генри в морге, эта девица здесь, а десять поколений их предков, вероятно, просто переворачиваются в гробу! Мы отнесем Мэдж вниз, в ее комнату; лучше снова вызвать доктора, просто на всякий случай; потом мы можем воспользоваться этой комнатой, пока старый король Коль закончит то, что он собирался. Хотите, я отнесу ее, молодой человек?

– Нет, ее очень легко нести. – На мгновение Алан моргнул, глядя на свет. – Если вы и доктор Фелл отойдете от двери…

– У меня есть идея получше. Я пойду впереди с фонариком, на этой чертовой лестнице нет света. И к тому же мне следует знать, где находится ее комната. Хорошенькое дело, э, когда полицейскому приходится быть сестрой-сиделкой! Ну да ладно! Полицейскому случается быть всеми понемножку.

Все спустились, кроме доктора Фелла. Этаж со спальнями был теперь мягко освещен настенными лампами между темно-желтых занавесей. Камилла и капитан Эшкрофт показывали дорогу к двери посреди коридора, шедшего параллельно фасаду дома.

В большой комнате, с множеством изящных вещиц позади большой двуспальной кровати, горел тусклый светильник. Мэдж, все еще без сознания, но уже легко дышавшую, опустили на постель, Камилла склонилась над спящей девушкой и поправила простыни.

– Боже правый в кустах! – воскликнул капитан Эшкрофт. – Будем надеяться, что этого вполне достаточно для одной ночи… Миссис Хьюрет!

– Да, капитан?

– Возможно, в этом нет необходимости. Но все же лучше позаботиться заранее. Мэм, будьте так любезны спуститься к телефону и вызвать доктора Уикфилда! Доктора Дж. С. Уикфилда, того самого, который приезжал сюда раньше. Его номер записан в блокноте около телефона.

Валери, стоя в сторонке, рассматривала свое величавое отражение в зеркале над туалетным столиком. Теперь, похоже, она оторвалась от своих мрачных мыслей:

– Спасибо, я знаю, кто такой доктор Уикфилд. И я немедленно все сделаю, разумеется. Но… что там говорил доктор Фелл о веревке?

– О чем вы, мэм?

– Я была за дверью, знаете ли. Я не особенно прислушивалась, но кое-что просто не могла не услышать. Доктор Фелл сказал что-то о куске веревки или об огромном значении куска веревки. Он определенно говорил об этом, я слышала!

– Ну, мэм, никогда не следует подслушивать под дверьми. Даю вам слово, капитан Эшкрофт, похоже, находился в состоянии еле сдерживаемой агонии, – вы все неправильно расслышали и все перепутали. Ни про какие веревки никто ничего не говорил в том смысле, в каком вы поняли. Во всяком случае…

– Конечно, если это дела полиции, я знаю, вы не можете мне сказать об этом. Я теперь пойду. – Валери пошла к двери. – Но нас всех это беспокоит; нам всем есть чего бояться; мы ничего не можем поделать с собой, когда нервы сдают и хочется кричать. – Положив руку на дверную ручку, она кивнула в сторону кровати: – Мэдж не угрожает опасность, не так ли?

– Опасность шока, вы имеете в виду?

– Опасность, исходящая от убийцы… – произнесла Валери и удалилась.

Некоторое время все молчали. Алан нервничал. Камилла поставила стул возле кровати. Капитан Эшкрофт начал расхаживать по комнате.

– Пусть сгорят мои штаны! – выкрикнул он, используя любимое восклицание Янси Била. – Я не зеленый новичок, и мне не следовало позволять этой проклятой женщине выводить меня из равновесия или читать мораль. Если доктор Фелл прав, Мэдж Мэйнард последний человек на зеленой земле Господа нашего, кто может сейчас находиться в опасности. Я это уже говорил и все же повторюсь: некоторые исключительно подлые личности шныряют вокруг, не важно, раскроили они чей-то череп или просто пишут хитроумные послания на школьной доске. И еще, если доктор Фелл прав, эта девчушка знает слишком много, и себе же во вред. По крайней мере, мы сделаем все, чтобы избежать опасности, мисс Брюс!

– Я никуда не уйду, капитан Эшкрофт!

– Знаете, мисс Брюс, я собирался было попросить вас, чтобы тут посидели с ней, пока не приедет доктор, теперь, думаю, в этом нет необходимости. Она крепко спит, вы ничего не сможете сделать, и в любом случае я предпочел бы, что вы ничего и не делали. Один из моих людей сейчас здесь, он вернулся, как я ему приказал. Так что мы просто…

Он открыл дверь в холл. Снаружи, терпеливо ожидая, стоял жилистый, с тяжелой челюстью, молодой человек в штатском.

– Сержант Дакуорт!

– Капитан, сэр?

Огромный полицейский офицер повернулся спиной к Камилле, оглядывая комнату.

– Оба окна закрыты и заперты, шторы опущены; кондиционер включен. Та дверь – всего лишь дверь в ванную, так? Сюда никак больше не войти, мэм, кроме как через дверь в холл?

– Да, здесь только один вход.

– Вы слышите, Дакуорт? Здесь, на кровати, мисс Мэйнард, другая молодая леди – это мисс Брюс, которая сейчас уйдет. Вы поставите стул за этой дверью. Будьте настороже! Скоро должен приехать доктор Уикфилд, если до него вообще дозвонятся. Больше сюда никого не впускайте без моего разрешения. Теперь, мэм… и вы, мистер Грэнтам…

Камиллу и Алана выпроводили из комнаты. Сержант Дакуорт закрыл двери и поставил для себя стул.

– Ведите себя хорошо, вы двое! – проговорил капитан Эшкрофт, принимая жизнерадостный вид. – Я иду наверх поговорить с доктором Феллом, прошу прощения.

И он отправился наверх, выключив по пути несколько настенных светильников, так что можно было бы сказать, что воцарилась темнота.

Было ясно, что у Камиллы кое-что на уме. Взяв Алана за руку, она потянула его подальше от прочно усевшегося на стуле сержанта, от сквозного коридора в боковой проход, который вел к внутренней лестнице. Там она притянула к себе его голову и заговорила шепотом:

– Он ушел, не так ли? Слушай, Алан! Давай прокрадемся наверх, тихонько-тихонько, как мы шли тогда, и послушаем, о чем они будут говорить! Пойдем?

– Мне не очень-то хочется делать это, Камилла.

– В чем дело? Ты чересчур щепетильно относишься к подслушиванию?

– Я ни к чему не отношусь чересчур щепетильно. Дело в том, что нас могут застукать. Доктор Фелл, возможно, будет и не против, но старина Мардохей Эшкрофт сильно разозлится, если поймает нас.

– Значит, он не должен нас поймать. Пожалуйста! Это не просто любопытство, у меня есть весомая причина. Дело в том, что кто-то очень сильно ревнует. Я ушам своим не могла поверить, когда услышала эти слова, точнее, тон, каким они были сказаны. Пожалуйста, Алан! Неужели я не смогу тебя уговорить?

Ты сможешь уговорить меня сделать все, что угодно, мыслимое и немыслимое. Хорошо! Пойдем.

Они на цыпочках стали подниматься по лестнице, ступени, к счастью, не скрипели под ногами. В верхнем коридоре было темно, лишь из двери в кабинет струился свет. Камилла прижалась к Алану, его рука обнимала ее, когда они рискнули заглянуть внутрь.

Доктор Фелл и капитан Эшкрофт стояли лицом друг к другу по обе стороны от лампы на письменном столе. Доктор Фелл, вынув трубку изо рта, заговорил, словно обращаясь не к собеседнику, а к раскрашенной фотографии коммодора Мэйнарда на стене над шератоновским бюро.

– Столько всего туманного! – просипел он. – Столько всего неясного! Столько всего, что мне следовало бы увидеть, а я не вижу! Будь прокляты мои мозги, но где именно я упустил из виду поворот?

– Если вы спрашиваете у меня, – произнес капитан Эшкрофт с некоторым благоговейным ужасом, – думаю, вы мало что упустили из виду.

– Я упустил из виду метод! Я упустил из виду механику! Я смотрел на море, я заблуждался!

– Что ж, продолжайте смотреть. Теория, которую вы набросали мне, капитан Эшкрофт вновь начал заводиться, – это самая распроклятая вещь из всего, что я когда-либо в жизни слышал. Мне это не нравится, мне это ни капельки не нравится! Скоро начнутся большие неприятности. Но в ней есть смысл, которого нет ни в чем другом. Позвольте мне попробовать доказать вашу теорию, мы должны это сделать. Куда мы двигаемся из этой точки? Что дальше?

– Дальше?

– Вы дали мотив, но к кому из них он относится? Нет ни малейшего указания на то, кто же убийца!

– Думаете, нет?

– Ну, по крайней мере, я ни одного не вижу. Все, что он нам дает, – это кое-что новое относительно самого Генри. А он мертв, он теперь не сможет нам помочь.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, указывая палкой на старинное бюро, – вы уверены, что он теперь не сможет нам помочь? Сегодня во второй половине дня он рассказал Алану Грэнтаму и мне о неких документах – или одном документе, он не очень ясно выразился, – находящихся в потайном ящике этого бюро. Он сказал, разумеется, что документ имеет отношение к чисто семейным делам.

– И вы ему не поверили?

– Откровенно говоря, я не верил ему ни минуты. В этом, так же как и во всем остальном, он по уши погряз во лжи. При условии, что я прав, некий важный документ – не относящийся к семейным делам, к нему самому или к Мэдж, – находился в потайном ящике сегодня днем. Он может находиться там до сих пор. Но он там надолго не останется, поверьте мне.

– Вы имеете в виду, что убийца выкрадет его?

– Именно! Мэдж Мэйнард, совершенно определенно не являющаяся убийцей, попыталась, но не смогла найти потайной ящик. Кто еще мог бы добиться успеха там, где она потерпела неудачу?

– Минуточку! Подождите! Если убийца уже знает, где находится потайной ящик, может, он уже вытащил оттуда проклятую бумагу?

– Я в этом сомневаюсь.

– Почему?

– До тех пор пока Генри Мэйнард был жив, – объявил доктор Фелл, – будущий убийца не имел оснований для его кражи, более того, он имел все основания, чтобы его не красть. Теперь, когда Мэйнард мертв, картина меняется. Если убийца опередил наши мысли и забрался сюда до нас, чтобы забрать документ, нас загнали в угол, сказать здесь больше нечего. Если же он этого не сделал (а я подозреваю, что нет), тогда наш путь ясен. Вы не могли бы под каким-нибудь предлогом забрать это бюро и увезти его из дома, пока мы ведем наше расследование?

– Да! – завопил капитан Эшкрофт. – Я сделаю еще лучше! У нас есть человек в полицейском департаменте, у которого хобби – старинная мебель. Он помешан на антикварной мебели; нет ничего, что он не знал бы о ней настолько, насколько проповедник знает Библию. Если там есть потайной ящик с документом – хотя это довольно существенное «если», но я соглашаюсь с вами, то Джерри Уэксфорд его найдет. Правда, насколько нам это поможет, трудно угадать. Все еще чертовски запутано!

– Как вы верно подчеркнули, – согласился доктор Фелл, – все еще чертовски запутано. Но туман начинает потихоньку рассеиваться, не так ли? И Генри Мэйнард все еще может нам немного помочь. Покойный, о котором все мы скорбим, дал нам ключ к разгадке вопреки своему желанию; мне никогда не нравилось, как он себя вел.

– Мне не нравится, как все они себя ведут! Взять, к примеру, миссис Хьюрет!

– А что с ней такое?

– Вы знаете, что она некоторое время подслушивала, когда мы с вами говорили в оружейной? Я готов убить тех, кто подслушивает чужие разговоры. Ну да ладно! Сейчас нас никто не подслушивает. В оружейной вы сказали помните? – вы размышляли о том, сколько дружков Мэдж Мэйнард держала на веревочке.

– Я сказал: соискателей ее руки, а не дружков. Но не будем об этом спорить.

– Ну, миссис Хьюрет выхватила слово «веревка» и вцепилась в него. Она думает или говорит, что думает, что Мэдж сама может оказаться следующей, кто подвергнется опасности. Это мало вероятно. Учитывая то, что известно нам, эта самая маловероятная вещь на свете! Но миссис Хьюрет все же удалось ненадолго вывести меня из равновесия. Она также утверждает, что вы сказали, будто решение этого дела зависит от куска веревки.

– Сэр, – величественно провозгласил доктор Фелл, – сегодня уже не в первый раз меня неправильно понимают. Однако, поскольку вы заговорили об этой леди, я должен признаться, что испытываю некоторое любопытство. Она была сегодня в доме, когда Грэнтам и я приехали сюда. Впоследствии, как нам рассказывают, она в некоторой спешке уехала только для того, чтобы снова вернуться около шести. Не обращая внимания на вашего покорного слугу или на кого бы то ни было в библиотеке, она прямиком направилась наверх, а затем спустилась вниз вместе с нашим хозяином.

Что она хотела? Во время дознания, начиная с без четверти девять и до половины двенадцатого, вы сами задали ей тот же вопрос. Она ответила, что ей нужно было кое-что сообщить Генри Мэйнарду. Но она не уточнила, что именно, а вы не стали на нее давить.

Капитан Эшкрофт потряс кулаком.

– Я не стал на нее давить, – сказал он, – потому что ни к чему хорошему это бы не привело! Она вела себя в духе «Это всего лишь я, бедняжечка, я ни в чем не виновата…» Таких женщин очень много. Они доводят вас до бешенства, и вы не можете до них достучаться. Но в большинстве своем они безобидны. Ч мы согласились – не так ли? – что миссис Хьюрет не замешана в этих странных делишках.

– И все-таки у меня есть на нее кое-что. Единственный слуга, которого мы допросили в библиотеке, – это старина Джордж. Но один раз, как вы помните, я позволил себе удалиться на десять-пятнадцать минут. Я совершил поход вниз на кухню и поговорил с остальными четырьмя слугами: тремя горничными и Беном Джонсом, поваром.

– Разве у них нет еще садовника по имени Сэм? Тот самый, который разглаживает граблями дорожку террасы и сегодня утром тоже ее как следует разгладил, так что на ней остались прекрасные отпечатки после дождя.

– Да. Но Сэм – его полное имя Сэмюэль Батлер – не живет в доме. От слуг было так же мало толку, как и от гостей: никто ничего не видел и не слышал. За исключением одной мелочи – одна из горничных, Уинни Мэй, находилась на верхнем этаже одну или две минуты, когда миссис Хьюрет поднялась туда, чтобы зайти к Генри. Уинни Мэй говорит, что они оба, похоже, были в ярости и миссис Хьюрет назвала Генри обманщиком. Уинни Мэй там больше не задерживалась; она испугалась и убежала по лестнице вниз.

– Ну, знаете, – возмутился капитан Эшкрофт, – в одном отношении Генри действительно был обманщиком. Впрочем, он мог оказаться обманщиком и в других отношениях… В любом случае не думаю, что это нам много дает. Вообще все эти люди – довольно разболтанная компания: они вбегают и выбегают, носятся то туда, то обратно, не всегда имея на то серьезные основания. У вас еще что-то?

– Да, до некоторой степени, – кивнул доктор Фелл. – Есть еще одна довольно загадочная личность, которая, похоже, пока не привлекла к себе вообще никакого внимания. Я говорю, разумеется, о докторе Марке Шелдоне.

Капитан Эшкрофт уставился на него:

– Боже всемогущий в кустах! Марк Шелдон не имеет к этому никакого отношения, знаете ли. Вы же не подозреваете его, не так ли?

– Я не сказал, что подозреваю его. Я просто говорю, что он тоже бросается в глаза среди тех, кто бегает то туда, то обратно. Он заехал передать какое-то сообщение мистеру Мэйнарду, но этого не сделал. В отличие от миссис Хьюрет, он не приезжал сюда во второй раз, но все-таки один раз возвращался и уехал снова перед убийством. Ни в одном из этих случаев он не объяснил, для чего, собственно, приезжал. Но мы, без сомнения, можем забыть о нем, если вам так больше нравится.

– Да, честно говоря, думаю, что это будет лучше. Он хороший молодой парень, у него весьма очаровательная жена, ему совершенно ни к чему оказаться запутанным в деле об убийстве – не больше, чем быть втянутым в дела о наркотиках или подпольных абортах! То, чем мы должны заняться впрямую, – подчеркнул капитан Эшкрофт, – это бюро и все, что находится внутри него. Слава богу, что в эту ночь больше не будет никаких странностей! Во всяком случае, ничего такого. Ничего…

И тут раздались крики.

Эти крики, доносящиеся откуда-то снизу, вероятно, с первого этажа, визгливо взмывали вверх, вызывая ужас, пронзая нервы, словно игла стоматолога, входящая в зуб. Алан подхватил Камиллу за плечи, резко повернул и чуть не сбил с ног. Они понеслись вниз по лестнице на цыпочках, прежде чем доктор Фелл или капитан Эшкрофт успели пошевелиться.

Все то время, что они стояли так близко друг к другу, подслушивая разговор, ему хотелось прижать ее еще ближе к себе, поднять ее голову и целовать – долго-долго… Крики, пронзившие мертвую тишину раннего утра, напомнили Алану, что сейчас не самое подходящее время…

То, что они нигде не споткнулись, следовало бы отнести к области чудес. Спальный этаж был полуосвещен. Сержант Дакуорт только поднялся со своего стула возле двери в комнату Мэдж и застыл. Рип Хиллборо, в пижаме в. узкую полоску, казалось, материализовался из ниоткуда. Алан и Камилла добежали до площадки главной лестницы, когда услышали, как капитан Эшкрофт, словно, разъяренный бык, шумно несется по внутренней лестнице. Таща за собой Камиллу, Алан спустился по оставшимся ступеням.

В нижнем холле Валери Хьюрет, прижимая тыльную сторону одной руки к открытому рту, застыла с ужасом в глазах. В ответ на вопросительный взгляд Алана она лишь ткнула пальцем в сторону двери в библиотеку. Он направился туда, и она, забежав вперед него, отчаянным жестом показала на открытую дверь оружейной. Алан дошел до двери оружейной, Камилла отставала от него всего на один шаг.

Хрустальная люстра все еще горела. На школьной доске, с которой капитан Эшкрофт недавно стер послание, теперь появилось новое. Белые печатные буквы на черной доске, на фоне черных портретов и черного оружия, словно светились.

"ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО СЛЕДУЕТ ИСКАТЬ, ЛЮБОВНИК МЭДЖ. НАЙДИТЕ ЕГО. НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ ЕЕ ДОПРОСА. И, ЕСЛИ ВЫ УЗНАЕТЕ ОБ УБИЙСТВЕ, ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОСЛЕДУЕТ ЗАВТРА. Я ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧИЛ.

ВСЕГДА В ВАШЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ. Н. С.".

Глава 12

Несмотря на благоприятный прогноз погоды, небо над Чарлстоном в субботу утром выглядело мрачным и угрожающим.

В половине десятого Алан проснулся в своей комнате на седьмом этаже отеля «Фрэнсис Марион» от телефонного звонка. Это был доктор Фелл.

В десять часов они позавтракали в кафе, после чего машина Алана отправилась по уже знакомой дороге на остров Джеймс. По дороге говорили мало. Влажные, дымные тучи низко опустились над Мэйнард-Холлом, когда они подъезжали к нему чуть позже одиннадцати.

Янси Бил, в шелковом шарфе, выглядывавшем из открытого ворота рубашки, появился из двери и сошел по парадным ступеням. Он выглядел одновременно и подавленным, и возбужденным.

– Он звонил вам, не так ли? – поинтересовался Янси. – Старый… нет, подождите! Надо перестать называть его Иессеем, и Иудой Маккавеем, и пророком Иезекиилем. И с самого начала это было не очень-то забавно. А теперь, когда папаша Мэйнард мертв, а Мэдж в такой прострации, что доктор не разрешает ей вставать, нужно обладать специфическим чувством юмора, чтобы продолжать изощряться с библейскими именами. Но он ведь позвонил, да?

– Да, он позвонил, – ответил доктор Фелл, – хотя никак не объяснил, чем вызвана подобная срочность. После нашего отъезда еще что-нибудь случилось?

– Но ведь еще перед вашим отъездом здесь была нешуточная суматоха, не так ли?

– Несомненно, но…

Янси поднял изумленную бровь.

– Посмотрим, правильно ли я все понял, – продолжал он. – Вчера вечером, когда некоторые из нас уже легли спать, Мэдж отправилась бродить наверх и снова упала без чувств. Капитан Эшкрофт посадил охранника около ее двери и отправил Валери Хьюрет вниз звонить доктору Уикфилду. Верно?

– Верно, – согласился Алан.

– После того как Валери позвонила доктору, она снова поднялась наверх. Сержант не разрешил ей войти в комнату Мэдж. Даже у Валери не хватило наглости вытащить кого-нибудь из постели, и она не осмелилась подняться в мансарду, когда сержант объяснил ей, что там увлеченно беседуют доктор Фелл и старый Каиафа.

Но этой женщине была нужна хоть какая-то компания. Она снова схватила телефон и позвонила практически всем, кого знала, одному за другим, и продержалась так какое-то время. Последнему, кому она позвонила, не очень-то понравилось, что его будят в час ночи только для того, чтобы спросить, как у него дела, и он послал ее куда подальше.

Валери ушла от телефона, не очень хорошо представляя себе, чем заняться. И она пошла сначала в библиотеку, потом в оружейную. Там она наткнулась на второе послание, написанное рукой призрака большими буквами на школьной доске. Я, кстати, так и не понял, смысла этого послания! Она не видела первое, но это ее добило. Валери потеряла голову и завизжала на весь дом.

К этому времени я проснулся, точнее, мы все проснулись. Вы двое уехали вскоре после этого. Я единственный, кто видел, как капитан Эшкрофт и сержант тащили по черной лестнице это шератоновское бюро. Я пока ничего никому об этом не говорил – у полицейских свои собственные дела. Никто ничего и не заметил, потому что у Валери все еще продолжался припадок в библиотеке.

– Сэр… – начал многозначительно доктор Фелл.

– Чтобы отвадить отсюда эту дамочку, нужно такое, чтобы мало не показалось. Она последняя уехала вчера ночью – сегодня она снова здесь! Ее машина стоит с северной стороны дома, рядом с гаражом с тремя машинами папаши Мэйнарда. Остальные сейчас завтракают, Валери с ними. Капитан Эшкрофт тоже здесь. Он…

– Мистер Бил, – загремел доктор Фелл, – могу я прервать эту много раз пересказанную историю, чтобы повторить мой вопрос? Произошли ли здесь какие-то новые события?

– По сравнению с тем, что уже случилось, – сказал Янси, – нельзя сказать, что это что-то важное. Тем не менее был по крайней мере еще один инцидент, о котором вам стоит услышать. Пойдемте со мной. – И он небрежно двинулся вдоль южной стороны Холла, мимо крыла с библиотекой и оружейной. В середине задней части здания в западном направлении было пристроено небольшое крыло из красного кирпича. Через стеклянные двери, выходящие на террасу, выстланную плитами, была видна обстановка двух современных комнат, напоминавших фойе. Это более новое крыло делило задний сад на две части. Южная сторона, единственная, которую отсюда было видно, уходила вдаль, утопая в буйном цветении. По краям аллеи поднимались кипарисы и плакучие ивы, которые выглядели то романтично, то похоронно, – в зависимости от вашего настроения.

Янси шел, продолжая излагать новости, по песчаной дорожке со скамейками по обе стороны и солнечными часами посредине аллеи.

– Забыл рассказать вам, – говорил он. – Полицейские меня сегодня выпускают. Я могу ехать домой. Ведь я живу в Чарлстоне, и со мной легко связаться, если я кому-нибудь вдруг понадоблюсь. Остальным уехать не разрешили. Но Эшкрофт и компания не могут держать всех здесь вечно. Слушание состоится в понедельник; после этого, может быть, полицейские ищейки смягчатся. Между тем что касается прошлой ночи…

Западная граница сада была отмечена восьмифутовым вечнозеленым кустарником с аркой-проходом в нем. Дальше в конце исхоженной земляной тропки, которая пробивалась сквозь жесткую траву, вероятно, уже сотню лет, вырисовывались десять одноэтажных домиков, по пять с каждой стороны тропинки. В тяжелые старые времена они служили хижинами для невольников. Красный когда-то кирпич выцвел теперь до тусклого розового цвета с белыми пятнами. Над острыми крышами, покрытых неровной красной черепицей, тоже выгоревшей от солнца, огромные деревья склоняли свою листву.

Янси нырнул сквозь проход в кустарнике, сделал еще два шага, потом остановился и повернулся к своим спутникам, следовавшим за ним.

– Вы говорили, – подсказал доктор Фелл, – насчет вчерашнего вечера?

Янси закатил глаза.

– Вчерашнего вечера? – повторил он. – Это было гораздо ближе к двум часам ночи, гораздо ближе. Вы оба давно уехали, Валери тоже уехала. Рип Хиллборо вернулся в постель, чтобы добрать остатки своего прерванного сна; то же самое сделал Боб Крэндалл, который не больно-то покладист, если его все время будить.

Единственные, кто остался, были Камилла Брюс и я. Да, и сержант Дакуорт! После того как он помог великому жрецу отнести это бюро в машину, старина Эшкрофт вновь поставил его стоять на страже у двери Мэдж весь остаток ночи. Камилла сказала мне: «Самое время нам с тобой тоже отправиться обратно в постель, не думаешь?» Я согласился, что пора. Она пошла в свою комнату, которая расположена в задней части дома и выходит на эту сторону, но ровно через секунду она выбежала снова, вопя: «Пожар!»

– Вопя что? – оторопел доктор Фелл.

– Могу я ответить на этот вопрос? – раздался голос Камиллы.

И Камилла, с присущим ей очарованием, ничуть не уменьшившимся в это пасмурное утро, поспешно пролезла через проход в кустарнике. На ней были пушистый свитер бронзового цвета и коричневая юбка, бронзовые чулки и коричневые туфли. Алану почудилось, что в ее поведении что-то изменилось, но он не мог понять – что именно.

– Я не вопила, с вашего позволения, – сказала она. – Мне казалось, я вела себя достаточно сдержанно. Но я выглянула из окна. За самой дальней хижиной справа было видно, что что-то горит. Пламя не было большим, хотя казалось, что оно довольно сильное. Так что я сказала Янси, как говорю вам сейчас…

– Да, мисс Брюс, – поощрил ее капитан Эшкрофт, выныривая из кустарника и величественно выпрямляясь, – вы рассказали остальным; вы рассказали мне; расскажите теперь доктору Феллу. – Он взглянул на Янси. – А вы, молодой человек!..

– Ну! – пожал плечами Янси. – Что мне остается сделать, кроме как исчезнуть отсюда, чем я, похоже, и занимаюсь каждый вечер в течение двух недель? Пойдемте, я покажу, что нашел.

Он зашагал впереди, остальные – следом за ним. Алан держался поблизости от Камиллы, в это утро вообще не смотревшей на него.

Чуть позади самой дальней хижины справа, дверь которой болталась на петлях, словно пьяная, в траве виднелось большое голое пятно. Мусор подтверждал, что здесь когда-то жгли старье, но было здесь и кое-что еще на земле ясно виднелись обуглившиеся и почерневшие остатки свежего костра.

Земля все еще издавала тяжелый, мертвенный запах недавно сожженной ткани, к которому примешивался еще один запах.

– Керосин! – сказал капитан Эшкрофт, выпрямляя плечи. – Как мне сказали, в подвале его целые канистры. Я ошибался! – Он наклонился над мусором и вытащил мятый пук соломы, обгоревший только с одного конца. – В конце концов, это пугало прихватил вовсе не случайный прохожий воришка! Посмотрите сюда! Посмотрите на эти хижины!

Он настежь распахнул дверь ближайшей хижины, сунул туда голову и высунул ее обратно.

– Забросана всяческим барахлом, всем, что только можно себе представить. Старые коробки, сломанная мебель, всякая и всевозможная всячина. В этой даже есть сломанное корыто для пойки лошадей. Знаете, доктор Фелл, мне следовало бы сдать свой полицейский значок!

– Этот шаг, сэр, представляется одновременно и отчаянным, и ненужным. Почему вы собираетесь сдать свой полицейский значок?

– Потому что, судя по всему, я стал уже старым и бесполезным, у меня размягчение мозгов. Я был настолько загипнотизирован идеей о том, что какой-то неизвестный случайный воришка забрал пугало, польстившись на приличный костюм… Я был настолько загипнотизирован – пусть сгорят мои штаны! – что мне ни разу не пришло в голову обыскать хижины, а ведь следовало сделать это немедленно! Теперь нам все ясно, не так ли?

– Думаю, да, – согласился доктор Фелл.

– Что вам ясно, объясните, пожалуйста? – взмолилась Камилла.

Капитан Эшкрофт с трудом подавил раздражение.

– Убийца, – ответил он, – каким-то образом использовал пугало. Бог знает для чего оно ему понадобилось, но это так! Он украл его в ночь на пятницу, когда вы все были здесь. Он спрятал его, вероятно, в одной из этих хижин. Похоже, накрыл его перевернутым корытом. Если бы я даже заглянул сюда, то все равно ничего не заметил бы.

И вот вчера поздно ночью он покончил с ним. Он надеялся, что сможет уничтожить его настолько основательно, что каждый увидит в этой куче мусора только остатки давным-давно сожженного барахла. Так что он облил пугало керосином и поднес к нему спичку. Но… – Капитан Эшкрофт подскочил к Янси Билу. – Когда вы прибежали сюда, костер еще горел?

Янси кивнул в некотором возбуждении:

– Он догорал. Я сбил пламя сухой веткой и увидел кусочек ткани. Такая ткань, как на костюме мистера Мэйнарда, горит не так быстро, как кто-то рассчитывал. Может быть, он взял мало керосина… Но что это за игра, кто бы ее ни затеял? За каким чертом ему вообще понадобилось пугало?

– Может быть, для одной цели, а может быть, для другой. – Капитан Эшкрофт скользил глазами по их лицам. – И все же! У нас появился шанс. Мы начали просыпаться и теперь сможем использовать мозги, а не вести себя как сборище лунатиков. Да, мистер Грэнтам? Что вы обо всем этом думаете?

Алан стоял, словно пригвожденный к месту. То, что сих пор было лишь туманным предположением, начинало принимать вполне определенный вид и форму.

– Капитан Эшкрофт, – спросил он, – вы не допрашивали Мэдж сегодня утром, не так ли?

– Я не мог, доктор не разрешил. Доктор Уикфилд полагает, что это можно будет сделать сегодня после полудня. Во всяком случае, – мрачно ответил капитан, переводя взгляд на доктора Фелла, – я не могу задавать вопросы, пока мы не получим кое-какую информацию, которая поступит к нам, если повезет, тоже после полудня. Вы хотели ее о чем-то спросить, мистер Грэнтам?

– Да. Перед тем как пойти спать позавчера вечером, в четверг, Мэдж выглянула из окна и увидела нашего загадочного незнакомца, который шел по берегу на восток, неся на правом плече «что-то, похожее на мешок». Не могло ли это «что-то, похожее на мешок» оказаться пропавшим пугалом?

Капитан Эшкрофт издал восклицание:

– Вполне могло! Пропади я пропадом, я начинаю думать, что так оно и было. Но я себя чувствую, как Янси Бил. В какую игру играл убийца? Для чего ему понадобилось это чертово пугало?

– Оно понадобилось ему для репетиции.

– Для чего?

– Нам только что напомнили, – сказал Алан, – что пугало было одето в костюм Генри Мэйнарда. Следовательно, оно было такого же роста и сложения, хотя далеко не такого веса, как будущая жертва. Мэдж была испугана, когда увидела чужого человека на берегу; она немедленно задернула шторы, как нам рассказала. Если бы она не сделала это, то могла бы увидеть всю репетицию от начала до конца, с куклой или манекеном, изображающим Генри Мэйнарда. – Алан на мгновение замолчал. – Возможно, я ошибаюсь, – продолжал он. – Это пришло мне в голову прошлой ночью, когда я говорил Камилле, что есть одно точное указание на то, каким образом могло быть совершено убийство. В тот момент я ничего больше не стал говорить, это могло бы выглядеть так, будто я намеревался кого-то обвинить. Пока вы сами не убедитесь, – а это очень скоро наступит, – я лучше не стану продолжать.

– Вы так считаете, не так ли? – ехидно спросил капитан Эшкрофт. – Вы лучше «не станете продолжать». И это вы мне хотите сказать?

– Ну…

– Здесь вам не учебник этикета! – заревел капитан Эшкрофт, исполняя небольшую пляску перед остатками костра. – Здесь убийство, сынок, – на случай, если это не пришло вам в голову. Наплевать, как это будет выглядеть! Мы не настолько разборчивы, мы не можем позволить себе быть джентльменами. Если вы что-то знаете или подозреваете, не важно, каким бы диким это вам ни казалось, ваш долг, как гражданина, четко все изложить – и оставить интерпретацию на мое усмотрение. Хорошо! Вы скажете мне, что у вас на уме, или мне все же придется проявить жесткость? Поскольку у нас нет возможности объяснить, каким образом убийца…

– Есть один способ, – ответил Алан, убедившийся теперь, что он на верном пути. – Давайте снова пройдем на переднюю террасу, и я постараюсь вам показать.

И он пошел обратно, через проход в кустарнике, через роскошный сад. Камилла, в своем свитере цвета бронзы и коричневой юбке, шла рядом с ним. Холодная, сдержанная, надменная Камилла в это утро разительно отличалась от искренней девушки, какой была вчерашней ночью.

– В самом деле, Алан! – сказала она тихо, взглянув через плечо на следовавшую за ними троицу. – Это вовсе на тебя не похоже.

– Что на меня не похоже?

– Пытаться играть в великого детектива! Это довольно глупо, ты не думаешь?

– Я не пытаюсь играть в великого детектива. Во всяком случае, вчера ночью ты не думала, что это глупо.

Камилла поежилась, как человек, пытающийся стряхнуть неприятное воспоминание.

– Я вообще ни о чем не думала, – сказала она ему. – Вчера ночью я вела себя как ужасная дура! Или почти так!

– Почему? Потому что раз в жизни повела себя как человеческое существо?

– Ну вот опять, Алан, видишь?

– Что вижу?

– Ты не можешь близко ко мне подойти, не можешь сказать и десяти слов, чтобы не начать ехидничать и постараться вызвать ссору. Но я не стану ссориться с тобой, я выше этого. Раз уж ты вознамерился устроить нам представление, пожалуйста, устраивай. Когда ты выставишь себя дураком, что, без сомнения, ты и сделаешь, не говори, что я тебя не предупреждала.

Итак, роковая женщина была снова не в настроении.

Алан упрямо сдвинул брови. Он не мог позволить кому бы то ни было мешать ему, даже Камилле. Все пятеро обогнули южное крыло и оказались перед парадным входом дома. Доктор Фелл с отчаянным жестом человека, сбитого с толку, оперся на свою палку и стал, мигая, смотреть на землю. Капитан Эшкрофт, за которым следовали Алан и Янси, прошагали через песчаную дорожку и северную часть лужайки, подойдя к самому краю террасы, на белом покрытии которой виднелась одинокая линия следов, ведущих к зеленым столику и креслу.

– Ну вот! – объявил капитан Эшкрофт, вскидывая плечи, как борец-призер, сбрасывающий с себя халат перед тем, как выйти на ринг. – Ну вот, молодой человек! Вот мы и здесь! И что дальше?

– Проблема, как я ее понимаю, – сказал Алан, – заключается в том, каким образом убийца смог приблизиться к жертве, не оставив при этом никаких следов.

– В общем, да… Вы могли бы сказать, что проблема заключается в этом, и оказались бы недалеки от истины. Прыгучий Иуда Искариот! Гляньте туда!

– Я смотрю.

– Никто на свете не смог напасть на беднягу Генри спереди, покрыв расстояние больше сотни ярдов нетронутого песка на берегу. Здесь у нас кончается трава, расположенная слева от дома. С этой стороны кончается трава, растущая вправо, по направлению к тому ряду из шести тополей. Там, где мы сейчас находимся, заканчивается южный край лужайки. Вы видите все эти расстояния?

Атлет с Олимпийских игр, будучи в хорошей форме, – продолжал капитан Эшкрофт, – мог бы, вероятно, прыгнуть с разбегу с одной из этих трех сторон. Он мог бы, вероятно, приземлиться где-то поблизости от места, где сидел Генри. Но даже если он каким-то образом смог бы бросить оружие во время полета в воздухе, он все равно должен был где-то приземлиться, а он нигде не приземлился! Если не принимать в расчет призраков, если не принимать в расчет умеющих ходить по воздуху и все тому подобное, что, черт побери, дальше?

– Не знаю, – признал Алан. – Но это в том случае, если мы предполагаем, что убийца должен был стоять возле своей жертвы. Но предположим, что следов нет, потому что он и близко не подходил к мистеру Мэйнарду, потому что у него и не было никакой необходимости подходить к нему близко.

– Как это может быть?..

– Хотите, я вам покажу?

– Буду весьма благодарен. Я в бешенстве! Но прежде чем пришлют фургончик, чтобы отвезти одного полицейского в психушку до конца его жизни, скажите мне хоть что-нибудь, в чем есть крупица здравого смысла!

Алан двинулся вправо, на восток, а потом вперед, к первому из шести тесно растущих тополей, стоящих на страже вдоль линии берега. Потом, повернувшись лицом на запад, в сторону дома, он начал пятиться и пятиться все дальше назад, увеличивая расстояние между собой и креслом, на котором сидел Генри Мэйнард.

– Они не слишком высокие, как часто случается с тополями, – заметил он. Скажем, футов двадцать или чуть больше. Примерно той же высоты, как тот флагшток, который поднимается на два или три фута выше подоконников окон спального этажа. А ряд тополей находится на одной линии с флагштоком. Я никак не могу занять то положение, какое мне нужно. Деревья мешают сдвинуться чуть-чуть на север, и, следовательно…

– Да? – выкрикнул капитан Эшкрофт. – Следовательно – что?

– Деревья мешают мне, – сказал Алан, – встать на прямой линии сбоку от того, кого мы можем представить сидящим в этом кресле, повернувшимся сюда в профиль правой стороной. Но я могу встать почти на то самое место, которое требуется. Я удаляюсь все дальше от воображаемой жертвы… вот это место, пожалуй, подойдет…

– Подойдет для чего? Вы отошли на чертовски большое расстояние, так? Насколько далеко?

– Скажем, на шестьдесят футов шесть дюймов, – ответил Алан, – или расстояние между «базой» питчера и «домиком». Еще одна вещь. Мне кажется, я припоминаю, как доктор Фелл говорил, что у коммодора Люка Мэйнарда, сто лет тому назад, была проблема со зрением на правом глазу. А у Генри Мэйнарда не было каких-либо проблем со зрением, капитан?

– Нет, только не с глазами. Никогда в жизни не носил очки, ему это было ни к чему. Генри гордился этим. Он всегда об этом заговаривал; он мог вас до смерти заговорить, если бы вы дали ему такую возможность.

– Ну, собственно говоря, это не имеет значения. Представьте, что сейчас вечер и начинает темнеть. Жертва сидит там и смотрит на гавань, он меня не видит. Вы сказали, капитан, что мистер Мэйнард так и не узнал, что ударило его. Вы гадали, каким образом убийца смог подобраться так близко, не насторожив его. Вот это могло бы быть ответом.

Алан чувствовал на себе взгляд Камиллы, взгляды их всех. Но он сам взялся за это дело, он должен пройти и через это.

– Наконец, представьте, что я убийца. В моей правой руке бейсбольной мяч, и я подрезаю его молниеносным ударом. Бейсбольный мяч весит всего пять унций, но он может быть смертельным оружием. Им можно убить, им действительно убивали, без видимых внешних повреждений на голове жертвы, если не считать некоторого кровотечения из носа. Собственно говоря, я был кэтчером, а не питчером, хотя думаю, что, потренировавшись, даже я мог бы бросить мяч так, чтобы убить. Все равно. Не важно, есть в этом смысл или нет, вы понимаете, почему я не особенно горел желанием это вам рассказывать?

– Да, я понимаю! – воскликнул Янси Бил, в нетерпении переступавший с одной ноги на другую. – Ты думал, что мы все вскочим и обвиним Рипа Хиллборо, у которого такой удар, какой был у Боба Феллера в лучшие времена «Кливлендских индейцев»? Но Рип никогда бы этого не сделал! Он может быть страшным занудой, но он никогда бы так не сделал! Дело не в этом. Ты знаешь, что он так не сделал бы, я это знаю. Но знает ли об этом пророк Илия?

В голосе капитана Эшкрофта послышалось легкое рычание.

– Пророк Илия, – сказал он, – хотел бы дать кое-кому хорошего пинка, чтобы этот кое-кто долетел отсюда до Гусиного ручья и обратно! Не вам, мистер Грэнтам. Это неглупая идея; очень аккуратно и остроумно. Беда в том, что она не работает. Если убийца пальнул бейсбольным мячом Генри в голову, как он потом забрал мячик обратно?

– Да, есть такое дело, – согласился Янси. – Он не мог привязать к нему веревочку и потом дернуть за нее, не так ли? Нет! Лучший из всех живущих на свете питчеров не может сделать прямой бросок, если что-нибудь помешает мячику в полете. А свободный мячик, без веревочки или чего-то подобного, врезавшись в череп старикана, не отскочит в траву. Нет, расстояние слишком велико! Это тоже невозможно.

– Доволен, Алан? – спросила Камилла. Она оглядела остальных. – Мистер Мэйнард, – добавила она внезапно, – вчера был жив. Вы все знали его; двое из вас были довольно близкими его друзьями. И все же вы говорите о нем, словно он значил не больше, чем пугало, которое могли использовать или не использовать для репетиции. Это довольно жутко, не так ли?

Капитан Эшкрофт посмотрел на нее:

– Если это огорчает вас, мэм, вы всегда можете вернуться в дом.

– Не то чтобы меня это так огорчало. Это случилось, это факт, он мертв. Ради самозащиты мы должны проявить некоторую бессердечность, иначе мы все сойдем с ума. Но стоит ли нам шутить на эту тему?

– Никто здесь не шутит, мэм. Это как раз последнее, о чем мы думаем. Капитан Эшкрофт потряс кулаком. – Каким бы образом ни был убит Генри, он был убит не так! Ничем в него не бросали, ни бейсбольным мячом, ни каким-либо другим орудием, потому что оно тогда должно было бы приземлиться на мягкую поверхность, напоминающую песок. Даже бейсбольный мяч весом в пять унций оставил бы вмятину, такую же четкую, как след от ноги. Вы видите здесь какой-нибудь отпечаток?

– Нет, конечно нет!

– Так что я не стану больше отпускать замечания по поводу психушек или обитых тканью камер, которые, похоже, раздражают остальных так же, как шутки раздражают вас, а разговоры о персонажах Ветхого Завета раздражают меня. Но настал час, чтобы доктор Фелл подтвердил свою репутацию и просветил нас. Спуститесь с облаков, король Коль, восстаньте и воссияйте! Мы снова оказались в глухом тупике. В какую сторону нам теперь повернуть?

Доктор Фелл издал звуки, означающие огорчение:

– Боюсь, вы опираетесь на сломанный тростник. – Его пустой, рассеянный взгляд, казалось, вычерчивал на небе какие-то схемы. – Пока эти мозги не откупорятся, если они вообще откупорятся, я должен повторить, принося униженные извинения, что не могу помочь вам с методом. И все же у меня есть ощущение, граничащее с подлинной уверенностью. – Его взгляд стал жестким, голос – громовым. – Что-то здесь есть – рядом, за углом, что ждет, чтобы мы это ухватили, но это скрыто, поскольку явное помрачение опустилось на мои проклятые мозги! Что это? Архонты афинские, что это может быть?

Тем временем, с вашего позволения, я должен сконцентрироваться на этих проблесках и каплях света, которые совершенно определенно у нас имеются. Что случилось на этой территории ночью в воскресенье второго мая? Кристаллизовалось ли тогда окончательно решение совершить убийство? Не способ убийства, это было бы в высшей степени мало вероятно. Но был ли тогда дан обет, а ход действий определился позже? Известному разговору там, под магнолиями у ворот, у нас теперь в наличии имеется только один свидетель.

– Кто? – требовательно спросил Янси Бил.

– Вы! – сказал доктор Фелл.

Больше он не произнес ничего. Внутренняя дверь под портиком дома, хлопанье которой не раз служило прелюдией к разным неприятностям, еще раз открылась и с шумом захлопнулась. Валери Хьюрет, появившаяся в дверях со своей обычной поспешностью, мгновение постояла, держась одной рукой за высокую белую колонну. Потом она сбежала по ступеням и торопливо пошла к ним.

– Вы здесь орали так, будто на политическом митинге! – закричала она. Вы так орали, что могли бы разбудить… ох, что я говорю? Боже милостивый, почему это мне всегда достается первой это увидеть? О чем бы вы тут ни кричали, лучше перестаньте и идите в дом. Там на доске еще одно послание.

Глава 13

Теперь они были далеко от острова Джеймс. Часы на панели управления показывали без четверти два, когда машина Алана, с ним и Камиллой на переднем сиденье и доктором Феллом и Янси Билом, разместившимися сзади, пересекла вознесшийся двухмильный пролет моста Купер-Ривер и нырнула вниз на автостраду номер 17 к северу от Чарлстона.

Они покинули город через Митинг-стрит и повернули направо к мосту. Сандвичи в придорожном кафе заменили им завтрак. Теперь, под небом, все еще темным, но время от времени озаряемым проблесками солнечных лучей, пробивающихся сквозь тучи, они ехали вниз от моста через предместье, сквозь не слишком перегруженное уличное движение субботнего дня.

Проехав деревушку Маунт-Плезент, они продолжали двигаться по автостраде номер 17, пока Алан не повернул направо возле знака «Автострада номер 703» и стрелки под ним, которая гласила «На остров Салливен».

Камилла нарушила молчание:

– Остров Салливен и Форт-Молтри! Я там никогда не была, но почему мы поехали на остров Салливен и в Форт-Молтри именно сейчас? Только потому, что на какой-то нелепой доске было написано…

– Могу ли я подчеркнуть, – возразил доктор Фелл, который тщетно пытался зажечь на ветру свою сигару, – что это вовсе не нелепая доска? Возможно, это доска, приводящая в бешенство; возможно, это безумная доска; возможно, она демонстрирует нам извращенное чувство юмора или же хитрость, без которых мы могли бы обойтись. Но нелепой я никак не могу ее назвать. До сих пор она попадала в цель довольно метко.

– Да, но что она рассказала нам? – заспорил Алан. – Три раза на ней было написано послание, три раза капитан Эшкрофт стирал его и грозился кого-нибудь убить…

– А в последний раз, – сказала Камилла, – я думала, что у бедняжки Валери будет еще один припадок. Она налетела на Джорджа и потребовала, чтобы он немедленно избавился от этой доски. Джордж никогда не теряет ни капли достоинства. Он ответил, что не может даже передвинуть ее без приказания мисс Мэдж, которая не в состоянии отдавать какие бы то ни было приказания. Странно, не правда ли, что именно Валери обнаружила эти новые послания два раза подряд?

– Вы думаете, это так странно? – спросил доктор Фелл, тыкая незажженной сигарой. – Мисс Хьюрет женщина с очень развитой интуицией, я бы сказал. Что касается третьего послания…

– Что касается третьего послания, – Камилла повернула голову назад, – я не могу не согласиться с Аланом. «Если вы хотите знать, как было совершено убийство, – процитировала она, – попробуйте съездить в Форт-Молтри в любой день с восьми до пяти. Там есть фотография, которая может вас просветить. Ваш, в дань памяти великого человека, Н.С.». Это-то что означает? И капитан Эшкрофт…

– Капитан Эшкрофт не поехал с нами, – добавил Алан. – Он «ожидает важного сообщения» у себя в офисе, не так ли? Его хватит апоплексический удар, если он в ближайшее время не узнает, как было совершено убийство. И все же он не поехал с нами! Когда доктор Фелл пригласил его, он отказался с такой же яростью, как если бы ему предложили ограбить банк.

– Капитан Эшкрофт, как вы могли заметить, более темпераментный человек, чем можно судить по его наружности. Но сейчас мы едем в Форт-Молтри, – сказал доктор Фелл. – Что мы ожидаем обнаружить там? – Он посмотрел на Алана. Существующий форт, насколько я понимаю, это не первоначальное сооружение?

– Нет. Первоначальный Форт-Салливен, который успешно защищал полковник Уильям Молтри, когда британский флот под командованием сэра Питера Паркера атаковал его в 1776 году, имел только двойную стену из пальмовых бревен с песчаной засыпкой между ними. Заменивший его форт был построен уже намного основательней во время Гражданской войны и модернизирован бетонными площадками для пушек в 1898 году. Именно этот форт вы сейчас и увидите.

– «Там есть фотография, которая может просветить вас». Что за фотография?

– Не могу понять. В музейном туннеле размещена выставка старых реликвий: пушечные ядра, сабли, мушкеты и другое оружие восемнадцатого и девятнадцатого веков. Есть фотографии экспонатов, фотография Форт-Молтри, как он выглядел в 1863 году. Но все это вряд ли нам что-либо даст.

– Одну минуту! – Доктор Фелл моргнул. – Мы уже пересекли два моста, включая тот, что над ручьем Шем, как вы сказали. Разве перед нами не виднеется еще один?

– Да… Это был мост Бена Сойера, он последний из мостов, – добавил Алан секунд через тридцать.

– Когда мы приедем на остров Салливен?

– Это и есть остров Салливен.

Доктор Фелл разинул рот с идиотским видом, сигара выскользнула у него из пальцев.

– Остров Салливен? Не может быть!

– Почему же?

– Эти широкие, чистые улицы и изящные виллы? Эта атмосфера полусонного процветающего предместья? Прошу прощения, – бубнил доктор Фелл, словно пытаясь ухватиться за остатки здравого ума, – но мои представления об этом острове основаны исключительно на Эдгаре Аллане По и его «Золотом жуке». Дикое, уединенное место, где они выкопали сокровища капитана Кидда.

«Растительность, как можно было бы предполагать, скудна или, во всяком случае, невысока. – Я цитирую по памяти, но думаю, что достаточно точно. Никаких деревьев значительной высоты не видно. Около западной оконечности, там, где расположен Форт-Молтри, и там, где стоят несколько жалких строений, заселяемых летом жителями Чарлстона, спасающимися от пыли и лихорадки, действительно, можно обнаружить щетинистые мелкие пальмы; но сам остров, за исключением этой восточной точки и линии жесткого белого пляжа на морском берегу, покрыт плотной порослью сладкого мирта, столь высоко ценимого садоводами Англии. Кустарник здесь нередко достигает высоты в пятнадцать или двадцать футов и формирует почти непроходимый подлесок, отягощающий воздух своим благоуханием».

По, разумеется, писал этот рассказ для филадельфийской «Доллар ньюспейпер» в 1843 году. Здравый смысл подсказывает, что сто двадцать с лишним лет должны были принести кое-какие перемены. И все же мечта утрачена, иллюзия стала насмешкой! Я возвращаюсь к своим грезам и к мистеру Билу. Доктор Фелл замолчал.

Некоторое время Янси не говорил ни слова. Теперь, вытянув ноги, он выпрямился с видом человека, который предпочел бы поспать.

– Вы меня выкрали, – сказал он. – Я не то что жалуюсь, заметьте, но пусть история подтвердит, что меня выкрали. Я одинокое, никому не нужное существо, и есть только одна-единственная причина, по которой вы вообще взяли меня с собой. Всякий раз, когда маэстро вспоминает об этом, он тут же лупит меня по голове очередным вопросом о некоей воскресной ночи почти две недели назад. Да, я там был! Да, там была луна!

– Мрак луны, я думаю? – предположил доктор Фелл.

– Что вы имеете в виду – мрак луны? Луна, которая сейчас на ущербе, тогда была не совсем полной. Я помню это отчетливо, лунный свет, и москиты, и все такое, потому что…

– Фигурально выражаясь, – проговорил доктор Фелл, – каждый акт этой драмы был сыгран в глубочайшем мраке луны. Темные мотивы, темные дела выползают бок о бок из одной и той же пещеры. Представьте себе, пожалуйста, что вы снова приближаетесь к Мэйнард-Холлу вечером второго мая. Что дальше?

– Подождите, маэстро! Я вам уже все рассказал!

– Все, сэр?

– Ну, почти все.

Алан еще раз повернул направо. Пока машина быстро катилась вдоль Миддл-стрит в сторону Форт-Молтри, доктор Фелл с напряженной сосредоточенностью делал гипнотические пассы перед Янси Билом.

– Расскажите чуть больше! Вы представить себе не можете, как это будет много! Позвольте мне умолять вас покопаться в памяти. Вот вы снова приближаетесь к Мэйнард-Холлу в воскресный вечер. Вы оставили свою машину на дороге за воротами. Вы слышите голоса. Мэдж там. И с ней кто-то еще.

– Я вам говорил два или три раза, я не знаю, кто это был! Кто-то приблизительно ее возраста, судя по голосу.

– Вы когда-нибудь слышали этот голос раньше?

– Думаю, да… Не уверен. Это был голос янки, подумал я. Но многие люди в этих краях говорят как янки. В любом случае это был всего лишь шепот. Хотя подождите! Было кое-что еще!

– Да?

– Могу поклясться, что слышал, как Мэдж умоляла не покидать ее. И он ответил: «У меня нет другого выбора; черт бы все это побрал, но у меня нет выбора». Потом он смотался, и появился я. Там, в лунном свете, стояла Мэдж, в состоянии, которое я описать не могу и пытаться не стану. Я спросил, кто с ней был; она сказала, что никто, и я притворился, что поверил ей. Вот, маэстро! Я вам до сих пор этого не говорил, потому что…

– Потому что забыли?

Судорога пробежала по лицу Янси.

– Нет! – крикнул он. – Потому что я ее так чертовски ревновал, что я… Извини, Камилла!..

– Пожалуйста, не извиняйся, Янси. Среди нас есть и другие, – проговорила Камилла своим чистым голосом, – которые временами бывают излишне ревнивы и все же вынуждены это скрывать, как сделал ты. Ты ведь скрыл это?

– Пытался, хотя это было нелегко. Думаю, старина Янс не слишком большой специалист по части женщин. Мэдж никогда не выглядела так после того, как проводила несколько минут в моей компании. И я не знаю, что это был за человек. Я мог бы убить ублюдка в ту же секунду, не сходя с места; но я не знал, кто он, и до сих пор не знаю. От Мэдж тоже было мало толку. Она начала распространяться об одиночестве своей жизни, что она слишком молода, чтобы стать отшельницей, и что не может этого вынести. Я постарался ее утешить, но мало чего достиг. Потом спустился старикан, тоже в смятении и беспокойстве по поводу Мэдж…

– Понимаю, – заметил доктор Фелл. – Не хотите ли попробовать расширить еще и эту часть истории?

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Коготок увяз, всей птичке пропасть! Под аккомпанемент пушек-призраков на заднем плане Мэдж и ее старик налетели друг на друга, наговорив кучу бессмысленных слов.

С некоторыми подробностями Янси воспроизвел сцену под магнолиями.

– Конечно, – продолжал он, – я сказал, что, должно быть, это я произнес те слова, которые услыхал папаша Мэйнард, насчет того, какое будет несчастье, если он застанет меня с Мэдж. Я это сделал, чтобы Мэдж почувствовала себя лучше. Но ей не стало лучше, и не думаю, что папаша поверил мне хотя бы на минуту. Потом пошла вся эта игра. Почему Мэдж взорвалась и сказала: «Иногда мне кажется, что все это не стоит…» – и что она имела в виду? Что грызло старика? Так что помогите мне, доктор Фелл, я не упустил ни одного слова, ни одной интонации. Вы больше не хотите, чтобы я опять рассказывал про воскресный вечер, так?

– Нет, – согласился доктор Фелл. – Боюсь, картина воскресного вечера настолько же полна, насколько разоблачительна. Что насчет вчерашнего вечера?

– Вчерашнего вечера?

Доктор Фелл указал на Камиллу и Алана:

– Именно вы, мистер Бил, обратили их внимание на второе послание на школьной доске. Самые первые ваши слова ко мне сегодня утром были о том, что вы его не поняли. Однако послание было прямым, чтобы не сказать откровенным. Что же вы не смогли в нем понять?

– Послушайте! – сказал Янси, словно с трудом стараясь рассуждать разумно. – Вы и Камилла процитировали третье послание, то, из-за которого мы понеслись сюда как ненормальные. Позвольте мне процитировать второе. «Человек, которого вы ищете, – то есть убийца, – любовник Мэдж». Помните это, маэстро? Вы, похоже, думаете, что этот шутник со школьной доской может стрелять достаточно метко.

– Дальше?

– Прошу прощения, если для меня это слишком личный вопрос, – сказал Янси, – но что шутник подразумевал под словом «любовник»? Вкладывал ли он в него романтический смысл, имея в виду поклонника, который просто предан своей даме? Или он вкладывал современный смысл, имея в виду завоевателя, который появляется, крутит-вертит ею и затаскивает в постель, получая все полагающиеся по этому случаю привилегии? Если шутник прав, то доллар за пончик, это второй случай. Но что насчет самой Мэдж? Мне ненавистна сама мысль о том, что это нежная девчушка была… была…

– Была менее чем безупречна?

– О, безупречна! Кому нужна эта безупречность, бога ради?

– Тогда что вы пытаетесь сказать? Очень ли огорчит вас, сэр, если окажется, что образ, который вы создали в своем воображении, обладает свойствами, весьма отличными от невинной овечки?

– Не спрашивайте меня, что я имею в виду, потому что я и сам этого не знаю! Огорчит ли меня? Да, думаю, огорчит; я всего лишь человек. Но кто я такой, чтобы отдавать приказы Мэдж и указывать, как ей поступить? Что мне делать, если она не видит, какое чистое золото этот старина Янс?

Не сводите глаз с левой стороны дороги, леди и джентльмены! Примерно через тридцать минут, сразу же после перекрестка, вы увидите кирпичный бастион Форт-Молтри, как их строили во время испано-американской войны. Что мы предполагаем здесь найти? Не представляю! И вообще, вся эта история меня добивает. Вот вам мой девиз: пропади все пропадом!

Через минуту-другую, поставив машину с правой стороны дороги, потому что левая была вся уже забита автомобилями, они направились к Форт-Молтри через Миддл-стрит.

Центральная стена из красного кирпича, скрепленного бетоном, стояла довольно далеко в глубине за полосой травы. Посетители входили и выходили через арку главного входа, который открывался в своего рода туннель, проходивший сквозь стену. Но Алан не пошел в сторону главного входа. Камилла, опять пребывавшая почти в том же настроении, что и прошлой ночью, взяла его под руку. Отклонившись влево, пройдя мимо огромного черного ствола пушки, отлитой около 1863 года, они поднялись вверх по нескольким ступеням туда, где во времена осады находился задний парапет над морем.

Небо еще больше потемнело и словно дымилось. Отдаленные раскаты грома рассыпались и грохотали за этим занавесом. Внизу открылся внутренний двор форта, пучки травы и плотно утоптанная земля сбегали вниз, а затем снова поднимались к стене, обращенной к морю, где площадки для пушек, на которых уже не было столь грозных орудий, смотрели на юго-запад в сторону Форт-Самтера. Весь форт бурлил экскурсантами – от серьезных посетителей, нацеливающих свои камеры, до детишек, которые визжали на бегу. Звезды и полосы на флагштоке свернулись от влажного ветерка с моря.

Алан, ведя Камиллу вниз к двери, когда-то закрывавшей вход на склад боеприпасов, оглянулся назад. Наверху, над парапетом, возвышалась голова и шляпа доктора Гидеона Фелла. Янси Бил вырисовывался рядом с ним, указывая вниз пальцем на что-то, что они пропустили.

– Там, маэстро, была могила старины Оцеолы, индейского вождя, который наделал им столько пакостей во время Второй войны с семинолами. – Потом Янси посмотрел вперед. – Ну, сгори мои штаны, в конце концов, мы не так уж далеко от дома! Вон там кто-то, кого мы знаем.

Бейсбольный мяч ударился о рукавицу. Алан тоже посмотрел вперед.

Доктор Марк Шелдон – в бермудах, с полевой рукавицей на левой руке только что бросил мяч двенадцатилетнему пареньку в бойскаутской форме, тоже в рукавице. Его жест остановил обратный бросок мальчика. Он двинулся навстречу вновь прибывшим, которые собрались все вместе.

– Камилла! – сказал он. – Янси! И чтоб я так жил, мистер Грэнтам и доктор Фелл! Это мой племянник Бенджи. Бенджи… – И, уже более официально, он повторил четыре имени вновь прибывших.

У Бенджи, отвечавшего вполне вежливо, на уме было явно что-то другое.

– Дядя Марк, нам теперь обязательно нужно идти?

– Боюсь, что да, старина. Твоя тетя Аннетт…

– Она такая зануда, правда?

– Веди себя прилично, Бенджи! Доктор Фелл, – продолжал пришедший в ужас дядя, – в данный момент я свободен, как видите; не потому, что сегодня суббота, но потому, что даже доктору необходимо какое-то время для отдыха. И все же не могу назвать эту встречу приятной. В конце концов…

– Вы слышали о том, что случилось вчера вечером?

– Про несчастного Генри Мэйнарда? Это было в сегодняшней утренней газете. Удивляюсь, что вас не осаждают репортеры!

– Нас почти осадили. Но полицейский офицер по имени капитан Эшкрофт дал им информацию и вышвырнул их из дома. Могу я спросить, не найдется ли у вас, сэр, что сказать по этому поводу?

– По поводу всей этой трагической истории? Нет, боюсь, что нет. Я уехал до того, как это произошло, как вы помните. Но что бы я мог сделать, если бы даже и остался? – Озабоченный, нерешительный, Марк Шелдон сунул кулак в ладонь рукавицы. – Мы всегда мучаем себя, – продолжал он, – мыслями о том, что мы сделали неправильно, как мы могли сделать лучше и тому подобное. И все же в этот раз я ничего не сделал неправильно; я не могу испытывать чувство вины.

– Никакой вины, – согласился доктор Фелл, – но некоторое количество любопытства. По крайней мере, в одном отношении ваше поведение можно было бы назвать загадочным.

– Загадочным? – эхом повторил его собеседник, уставившись на него. Загадочным?

– Вчера, если меня правильно проинформировали, вы заезжали к мистеру Мэйнарду, чтобы о чем-то рассказать ему, но передумали и уехали, так и не поговорив с ним. Простите ли вы мою назойливость, сэр, если я спрошу, что именно вы хотели сказать ему?

– Бенджи, – резко произнес доктор Шелдон, – беги к машине и жди меня там. Я подойду к тебе через две минуты. Нам надо ехать, нам следовало уже давно ухать.

– Дядя Марк, это про тетю Аннетт?

– Пусть тебя это не волнует; просто давай беги, слышишь меня? Никаких споров, молодой человек, и я куплю тебе еще воздушной кукурузы на обратном пути.

Бенджи удалился, выражая слабое неудовольствие, и вскоре скрылся в туннеле главного входа.

Доктор Шелдон, невысокий и коренастый, взъерошил курчавые темно-рыжие волосы.

– Это нелепо! – воскликнул он. – И ничего загадочного в этом нет. Я просто пытался избавить Мэдж – мисс Мэйнард, я хочу сказать, – я просто пытался избавить ее от неловкости.

– В каком смысле?

– По меньшей мере полдюжины раз, с тех пор, как Мэйнарды приехали сюда в апреле, они приглашали меня к себе поужинать. Последний раз это было в пятницу вечером, неделю назад, седьмого мая. Когда Мэдж позвонила, чтобы пригласить меня, она сказала: «Доктор Шелдон, я не знала, что вы женаты; я только что узнала, что вы женаты; почему бы вам не приехать вместе с женой?» Я ничего не сказал, кроме того, что очень жаль, у Аннетт вряд ли получится. Потом я начал думать.

Аннетт… ну, будет неправдой сказать, что она инвалид; ничего такого… Но она мучается от нервов, бедная девочка. Она не выходит со мной на люди, но настаивает, чтобы я ходил, – говорит, что это хорошо для моей работы, как будто мне на это не наплевать! – а потом нервничает, и я тоже нервничаю. Улавливаете мою мысль?

– Не совсем.

– Было бы слишком жестоко прямо так и брякнуть Мэдж: «Если вы не знаете, что моя жена никогда ни к кому не ходит и дома никого не принимает, так что я не могу вернуть ваши приглашения, тогда вы одна-единственная в графстве Чарлстон, кому это неизвестно». Я же не мог вот так взять и плюнуть ей прямо в лицо, как это можно?

Непонятным образом возбужденный, расхаживая по траве, где еще одно жерло пушки-экспоната было водружено на бетонные блоки, Марк Шелдон снял рукавицу и сунул ее в боковой карман брюк.

– Хорошо! – сказал он. – Может быть, я слишком много строю из себя. Но я должен был сказать Мэдж; я должен был сделать так, чтобы она как-то об этом узнала. И я подумал, что будет более гладко, если я намекну об этом старику, а он передаст дальше. Вот и все. Если вы спросите меня, почему я вернулся в Холл вчера вечером во второй раз, я могу только сказать: будь я проклят, если сам знаю.

«Мир слишком строг с нами; раньше или позже…» мы становимся тем или другим. Мне нравились Мэйнарды; мне все еще нравится Мэдж, хотя с ней не так легко разговаривать, как кажется некоторым. Старикан, если вы извините меня за выражение, был определенно со странностями. Почему, например, он ненавидел благотворительность?

– Ненавидел благотворительность?

– Первый раз я поехал к ним на ужин в апреле, после того как они сюда перебрались. Присутствовало еще несколько гостей, как и сейчас на вечеринке, а также я и Валери Хьюрет. Я поддерживал разговор. Теперь, когда он снова возвратился в свой старый дом, я спросил, собирается ли он патронировать мою местную благотворительную организацию. И он переменился в лице. Кроме шуток: он переменился в лице! Придушенным голосом он выпалил самые странные слова, которые я когда-либо слышал за ужином: «Не святая Доротея? Не святая Доротея?» У него дернулась рука, и он опрокинул бокал с вином.

– Дальше? – подтолкнул его доктор Фелл.

– Я ничего никогда не слышал ни про какую святую Доротею и так и заявил. Он мгновенно взял себя в руки и объяснил, что опять витал в облаках, – что, надо честно признаться, он частенько и делал, – и что я его неправильно понял. Кто-то однажды спросил меня, существовал ли в действительности святой Витт, от имени которого болезнь хорея получила название «пляска святого Витта». Так оно и было, я потом посмотрел в словаре. Но я не имею ни малейшего понятия о святой Доротее. Может быть, это не то, что он сказал; за столом вообще никто ничего не понял. И это все, что я могу вам рассказать, даже если это совсем не важно. А теперь, боюсь, мне пора идти. Мои самые искренние соболезнования мисс Мэйнард; всем остальным всего наилучшего и желаю хорошо провести время.

Он рванулся, почти бегом, и исчез под аркой. По небу прокатилось эхо еще нескольких громовых ударов.

– Итак, какие выводы, – резко спросил доктор Фелл, – должны мы сделать из рассказа такого деликатного джентльмена, как этот?

Янси Бил вытянул длинный палец.

– «Мир слишком жесток с нами, раньше или позже, получая и растрачивая, мы теряем наши силы». Марк Шелдон не закончил цитату, не так ли? Приходило ли кому-нибудь в голову, что он в некотором роде трагическая фигура?

– Что мне приходило в голову, – сказала Камилла, – так это то, что в этом деле каждое слово имеет какой-то другой смысл. Господи, как это мучительно ничего не понимать полностью! Мистер Мэйнард действительно сказал «святая Доротея» или что-то очень на это похожее – я была там, я слышала его. Я никогда не видела его в таком сильном потрясении, всего секунду или две. Разумеется, то, что он имел в виду…

– А мне приходит в голову, – заметил доктор Фелл, громко откашливаясь, словно в ответ на тяжелый удар грома, – что нам лучше осмотреть музей и те фотографии, которые в нем могут находиться. Где здесь музей?

– Нам надо в ту арку, куда пошли доктор Шелдон и его племянник, показал Алан, – туннель музея проходит сквозь землю и через переднюю стену. Идите за мной.

Через минуту они были внутри. И, необъяснимым образом, там больше никого не оказалось.

Под кирпичными сводами стояли стеклянные ящики, отражавшие лучи света. За стеклом мрачно поблескивали старые реликвии.

– Судя по маленькому размеру винных бутылок, из которых они пили, заметил доктор Фелл, – ясно, что знаменитые выпивохи трех бутылок в один присест мучались жаждой гораздо менее героической, чем гласит их репутация. Фотографии, удавиться можно, где же фотографии? Ради всей моей жизни, не могу представить, как фотография какого-то предмета может навести на мысль о совершении столь загадочного убийства. Есть здесь какие-нибудь фотографии людей?

– Есть одна, – ответил Алан, – и я не могу представить, почему я о ней совершенно забыл. Разве вы не видите Эдгара Аллана По?

– Где?

Алан указал на стену слева. За стеклом у стены, среди фляг и значков и прочей военной всячины, виднелась фотография. Алан подошел к ней поближе:

– Когда он убежал из дому и вступил в армию под именем Эдгар А. Перри, он стал старшим сержантом полка здесь, в Форт-Молтри. Вот он, доктор Фелл. Вам это что-нибудь говорит?

Доктору это ничего не говорило.

– Сэр, – прогудел доктор Фелл, разворачиваясь, чтобы посмотреть на фотографию, – я уже сказал вам, что для меня остров Салливена и Форт-Молтри существуют потому, что они означают По и «Золотого жука». Но что с того? Какой там припев: «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле сорок один градус и тринадцать минут – северо-восток и на север. Хорошее стекло в трактире епископа на…» Святый Боже, спаси нас и сохрани!

Камилла вскрикнула.

С лицом доктора Фелла произошла почти пугающая перемена.

– И я этого не видел! – рычал он. – Архонты афинские, каким остолопом я был! У меня было хорошее стекло, у меня было в руках хорошее стекло, и все же я никогда этого не замечал до этой самой минуты!

– Послушайте-ка, старина! – закричал Янси. – Это означает, что сейчас вы что-то видите?

– Пожалуй, я думаю, что вижу все. Мы должны вернуться в Мэйнард-Холл, мы должны вернуться немедленно! Я хочу посмотреть на часть дома, которую я не видел, я хочу посмотреть на подвал. Представляется вероятным, что…

Доктор не закончил. С другого конца прохода послышался топот тяжелых шагов со стороны Миддл-стрит. В музей ворвался не кто иной, как Рип Хиллборо. Задохнувшийся скорее от возбуждения, чем от бега, он кинулся к ним, наклонив светловолосую коротко остриженную голову.

– Послушай, Каменная Стена Джексон! – начал он. – В гараже Мэйнарда стоят три машины. Но я взял твою, я думал, это проще и ты не будешь против. Я два раза пропустил поворот, пока мчался сюда следом за вами. И один раз мне показалось, что за мной гонится полиция, хотя старина Варнава обещал все устроить, если меня остановят за превышение скорости. Я, похоже, слышал, что кто-то из вас сказал, что вы собираетесь сейчас ехать обратно? Тогда поехали, побыстрее; пошли отсюда!

– Да? – требовательно спросил доктор Фелл. – Что такое? Что случилось?

Рип махнул рукой. Эхо грома разнеслось по туннелю.

– Скажу святую правду, я и сам не совсем уверен. Тетрарх Иерусалима держит карты закрытыми. Когда он говорит, что ничего не скажет, это значит, что он ничего не скажет, и с этим вопросом все. У меня есть преимущественно сплетни и одна-две разумные догадки. Но практически история выглядит следующим образом. Похоже, Валери Хьюрет сошла с ума и пыталась убить Мэдж.

Глава 14

– Вы ошибаетесь, молодой человек, – заявил капитан Эшкрофт, – и к тому же это не просто ошибка! Вы все не так поняли! Это вовсе ничего не значит. Эта бедная женщина…

– Валери Хьюрет, вы имеете в виду? – спросил Рип.

– Разумеется, о ком еще мы говорим? Мало того, что она не сделала ничего, что не должна была бы делать, она еще умудрилась не потерять голову в трудную минуту. Она вошла и предотвратила еще большую беду, чем та, что мы уже имеем.

– Тогда почему бы вам просто не сделать для нас заявление и не ввести нас в курс дела?

– Я сделаю для вас заявление, черт побери, – сказал капитан Эшкрофт, когда я буду к этому готов. Именно так я и доложил парочке репортеров, которые были здесь полчаса назад. Именно это я говорю вам сейчас. Тем временем…

В белом нижнем холле, мрачноватом в свете позднего полудня, он перевел глаза с Рипа на Алана и Янси.

– Я видел, как вся ваша компания приехала на двух машинах, но не мог спуститься вниз ни на минуту. Где доктор Фелл?

– В подвале, – ответил Янси. – Этот подвал был у него в мыслях всю обратную дорогу, хотя один Господь ведает почему.

– А где мисс Брюс?

– Она пошла наверх, – сказал Алан. – Вы разве не встретились с ней, когда спускались?

– Нет, я ее не видел. Если она начнет баловаться с… но думаю, это не имеет значения. – Капитан Эшкрофт направил зловещий взгляд на Янси: – Вы говорите, доктор Фелл ищет что-то в подвале?

– Да, это как-то связано с «Золотым жуком». Он распространялся на эту тему с той минуты, как мы обнаружили портрет По в Форт-Молтри.

– Что вы обнаружили?

– Фотографию Эдгара Аллана По, который написал «Золотого жука», «Убийство на улице Морг»…

– Спасибо, я знаю, что он написал. И забудьте обо всех убийствах на улице Морг, просто намекните насчет одного-единственного там, на террасе!

– Ну, доктор Фелл и это знает.

– Знает?

– «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле сорок один градус и тринадцать минут – северо-восток и на север». Таков ответ или часть ответа. Вам это что-нибудь говорит?

– Нет, когда вы это цитируете, то не говорит. Но я спущусь вниз и спрошу доктора Фелла, тогда, вероятно, это что-то мне скажет. У меня тоже есть для него кое-какая информация – информация, в которой взрывчатки столько, что весь этот дом снесет на середину гавани. Может быть, это было бы совсем неплохо, если бы весь сумасшедший дом в самом деле взорвался. Теперь послушайте, что я вам скажу, и не делайте никаких ошибок. Вы, мистер Грэнтам, можете идти куда вам угодно и делать что угодно; я думаю, что могу доверять вам. Остальные двое – убирайтесь вон оба! Сделайте так, чтобы какое-то время вас было трудно найти. Самое главное – не ходите наверх, пока я не скажу, что можно. Миссис Хьюрет лежит внизу в свободной комнате, она отдыхает, она…

Янси перебил, издав что-то, напоминающее вопль:

– Капитан, что случилось наверху? Вы только и делаете, что говорите о Валери, Валери, Валери. Это очень интересно. Я рад слышать, что она отдыхает, но я не могу этим страстно интересоваться! И дело не в этом! – Его сдержанность исчезла. – Что с Мэдж? Как Мэдж?

– С ней все в порядке, молодой человек, она чувствует себя распрекрасно и почти готова ответить на вопросы. Я разрешу их задать доктору Феллу. Капитан Эшкрофт достал свою записную книжку. – Теперь я отправляюсь вниз. Запомните все, что я вам сказал, и не удаляйтесь слишком далеко от базы. Увидимся.

Довольно величественно, держа записную книжку в руке так, как мог бы держать оружие, он исчез в дверном проеме.

Наступило короткое молчание. Дедушкины часы в холле показывали без пяти пять. Рип Хиллборо, распрямив квадратные плечи, прошел в сторону входной двери, она захлопнулась за ним, и через минуту он уже шагал по дороге к воротам. Янси Бил двинулся было в том же направлении, но, словно сейчас ему было трудно составить компанию Рипу, свернул направо, в библиотеку. Когда Янси уже закрывал дверь, оттуда послышался громкий голос Боба Крэндалла, делавшего какое-то очередное спорное заявление.

Алан, оставшись один в ожидании Камиллы, некоторое время стоял в нерешительности, затем направил свои шаги к двери в конце холла, в том направлении, куда ушел капитан Эшкрофт.

Эту часть Холла Алан видел лишь в то утро, мельком, из сада. В небольшом современном крыле было две комнаты. Первая, длинная и узкая, напоминала скорее вестибюль, левая ее стена состояла из французских дверей, открывавшихся на покрытую плиткой террасу. За этим вестибюлем находилась комната почти в два раза большая. Из этой, дальней, комнаты лестница вела вниз, на кухню и в другие подвальные помещения.

Алана дальняя комната не волновала. В вестибюле, с дверями, открывающимися на террасу, на белых кирпичных стенах висели яркие английские спортивные рисунки. Там стояли кресла в белых чехлах, софа, несколько торшеров. Имелся и телевизор. На карточном столике в одном из углов лежала коробка с настольной игрой в кости, а также три или четыре колоды карт.

Дождь до сих пор не начался, хотя гром продолжал греметь откуда-то издалека. Несмотря на близость к саду и открытые двери, в вестибюле было неимоверно душно. Алан побрел к игровому столику. Он взял колоду карт, вытащил ее из картонной коробочки и начал лениво вертеть их, когда легкий шум остановил движения его рук.

Тайком, снова кто-то пытается сделать что-то тайком! Шум, который он вначале не мог определить, казалось, шел из дальней комнаты. Алан не двинулся от столика, но ему и не было нужды двигаться.

В этой дальней комнате, в ее левом сегменте, видимом через открытую арку, было очень сумрачно. На задней стене виднелся боковой скошенный выступ еще одной скрытой лестницы, заканчивавшейся закрытой дверью.

И Алан вспомнил. Это был тот черный ход вниз, по которому утром капитан Эшкрофт и сержант Дакуорт тащили злополучное шератоновское бюро. Шум, который он слышал сейчас, был звуком чьих-то шагов. Кто-то осторожно спускался.

Потом дверь на лестницу отворилась.

Валери Хьюрет вовсе не отдыхала. Гибкая, в белом платье, сжимавшая большую белую сумку в левой руке, она стояла на лестнице, напряженная и словно сомневающаяся, закончить ли спуск.

Она явно пыталась пройти никем не замеченной. Если бы она полностью повернула голову налево, то увидела бы Алана. Но Валери была слишком поглощена собой. Напротив нее стеклянная дверь дальней комнаты вела на террасу. Валери прошла через комнату на цыпочках, выскользнула наружу, повернула за шпалеру, густо заросшую розами, и скрылась из виду.

Ну и что все это значило?

У Алана не было времени на догадки. Когда раздался звон дедушкиных часов в холле, собиравшихся пробить пять, с главной лестницы послышались очень хорошо слышные торопливые шаги. Он осторожно произнес имя Камиллы. Камилла, выглядевшая слегка подавленной, торопливо вошла в вестибюль и протянула к нему руки:

– Я ходила наверх повидать Мэдж. Я повидала ее. Потом они меня вышвырнули вон.

– Вышвырнули вон? Не обращай внимания! Как Мэдж?

– Не слишком плохо. Но все это довольно странно. Она была не в постели, она лежала в шезлонге в неглиже. Ты знаешь, Алан, что во всех передних спальнях наверху кондиционер установлен на правом из двух окон? Тогда как в кабинете мистера Мэйнарда и в моей спальне – думаю, я тебе говорила кондиционер стоит на левом окне. Ты знал об этом?

– Я не обращал на это внимания, хотя помню, что ты упомянула об этом. Почему ты об этом говоришь, Камилла? Какая разница, где стоит кондиционер?

– Я знаю. Я именно это и говорю!

Камилла прошествовала к игральному столику, взяла у Алана колоду карт, которую тот вертел в руках, и положила на стол.

– Я упоминаю об этом, – продолжала она, – потому что это первое, что сказала Мэдж, когда я вошла. Я подивилась, о чем она говорит, и спросила, какая разница, где стоит кондиционер. Мэдж сказала: «Никакой. Когда сидишь вот так взаперти, начинаешь думать о какой-нибудь ерунде и начинаешь ее везде искать. Посмотри!»

Я говорила тебе, что Мэдж лежала в шезлонге, точнее, сидела, прислонившись к спинке. В руках у нее была маленькая головоломка: такая плоская коробочка со стеклянным верхом, не больше трех дюймов в длину и двух в ширину, с маленькими блестящими шариками внутри. Нужно наклонять коробочку, чтобы они закатились в дырки.

«Смотри! – сказала Мэдж. – На тумбочке у кровати лежат три или четыре довольно интересные книги, а я не могу открыть ни одну из них. Марк Шелдон дал мне вот это, я сижу и все пытаюсь и пытаюсь решить эту головоломку и один раз даже расплакалась, потому что у меня не получается».

Может быть, я так же непоследовательна, как и она. Я сказала: «Когда Марк дал ее тебе? Его здесь не было со вчерашнего вечера, а тогда он тебе ничего не давал». Тогда она мне сказала, что он дал ей ее много-много дней назад, что у него целая куча одинаковых головоломок и он считает, что они служат замечательными тестами для рефлексов.

Я больше не могла быть непоследовательной. Я спросила: «Мэдж, что здесь происходит?» И объяснила, что мы поехали в Форт-Молтри, потому что доктор Фелл хотел там что-то посмотреть, хотя не стала говорить ей об этом ужасном послании на доске. «Рип примчался за нами, – сказала я, – с каким-то рассказом о том, что Валери Хьюрет обезумела и пыталась тебя убить. Это правда?»

Пока я говорила, Мэдж побелела как полотно. Потом словно взорвалась. «В некотором смысле Валери действительно пыталась меня убить. Я ее ненавижу! Я ненавижу ее, – сказала Мэдж, – потому что она ненавидит меня! Разве не в этом причина? Камилла, не верь всему, что они против меня говорят».

Я уже не могла сдерживаться. «Никто против тебя ничего не говорит, сказала я ей, – но, с другой стороны, никто никогда не знает, о чем ты думаешь. Тебе на самом деле совершенно наплевать на Рипа Хиллборо, как и на Янси Била, правда? У тебя есть другой дружок, не так ли? И это Марк Шелдон, да?»

«Марк женат, – ответила Мэдж, – он женат на глупой женщине, которая настолько ревнива, что не спускает с него глаз. И даже дело не в том, женат он или нет. Он ведь слишком молод!» – «Молод? – сказала я. – Он на три или четыре года старше тебя, и не важно при этом, что ты считаешь себя эмоционально зрелой. Если я что-либо понимаю, – сказала я, – этот человек в самом деле Марк Шелдон! Ничего не говори мне про это! Пожалуйста, расскажи мне лишь то, что произошло здесь между тобой и Валери».

Она и собиралась мне рассказать, я нутром это почувствовала! Но именно в этот момент в дверь постучали. Вошел этот молодой полицейский – сержант Дакуорт, так? – и очень вежливо приказал мне выйти вон. «Ничего не могу поделать, мэм, приказ капитана». Мэдж даже вскочила и сказала: «Почему они опять сажают меня под стражу? Неужели они в самом деле считают, что я в опасности и меня могут убить?» Сержант сказал: «Есть и другие вещи, кроме убийства» – и открыл передо мной дверь, чтобы я ушла.

Камилла перевела дух и отвела глаза от Алана. Она подошла к одной из стеклянных дверей и встала, глядя куда-то в сад, так что он было подумал, не увидела ли она там Валери. Но очевидно, Камилла лишь размышляла. Наконец она повернулась к нему, подняв глаза.

– Уйдя от Мэдж, – возобновила она свой рассказ, – я пошла в свою спальню. Одна из горничных, Джудит, что-то там прибирала. Джудит более разговорчивая, чем Сильвия или Уинни Мэй. Она довольно хорошенькая девушка. Я ненавижу выспрашивать у слуг, мне кажется, это очень низко. Но меня все же понесло. Я спросила, не знает ли она что-нибудь.

– И она знала?

– Только то, что я собираюсь рассказать тебе. Если помнишь, ты, и доктор Фелл, и Янси, и я уехали в Форт-Молтри незадолго до часу дня. Капитан Эшкрофт уехал из своего офиса примерно в то же время.

– Да. И что?

– Вслед за нашим очень поздним завтраком в половине второго был подан легкий ленч. Валери, и Рип, и мистер Крэндалл ели в столовой. Джудит понесла поднос наверх, Мэдж, которая клялась, что совсем ничего не хочет, но обещала по пытаться. Потом Джудит осталась в верхнем холле, дожидаясь, когда Мэдж закончит есть. Она пробыла там довольно долго.

Когда в столовой закончился ленч, Рип и мистер Крэндалл пошли сюда посмотреть воскресную бейсбольную игру по телевизору. Я не знаю, кто играл, но это не важно. Валери с ними не пошла. Валери бродила внизу, переходя из комнаты в комнату, разговаривая сама с собой.

Через некоторое время – она не помнит когда – Джудит зашла в комнату Мэдж забрать поднос. К еде почти не притрагивались. Джудит как раз взяла его, когда дверь распахнулась. Вошла Валери, кипя негодованием, и приказала Джудит выйти.

Джудит с подносом дошла только до начала лестницы и стала слушать. Я тоже стала бы слушать.

Между Мэдж и Валери происходила какая-то ссора. Но они обе старалась не повышать голоса, и через закрытую дверь нельзя было различить ни одного слова. Это продолжалось какое-то время. Потом наступила тишина. Потом кто-то пробежал через спальню. Снова тишина, и пробежал кто-то другой. Потом раздался шум, будто разбили стакан, и раздался крик.

– Минутку, Камилла! – вставил Алан. – Кто там бегал? Кто за кем гонялся?

– Джудит не могла сказать. «Это было ужасно, мисс! Как дом с привидениями, только хуже!» Именно в этот момент капитан Эшкрофт, который, видимо, вернулся из Чарлстона с сержантом Дакуортом, взбежал наверх по лестнице. Он пробежал мимо Джудит и открыл дверь комнаты Мэдж. Джудит вроде как проскользнула за ним и посмотрела через его плечо.

Если ты был в комнате Мэдж, ты знаешь, что ванная там находится слева. Дверь ванной была открыта. Валери, стоявшая внутри, держала Мэдж за руки и трясла ее. Она довольно крепкая особа, она могла бы вышвырнуть Мэдж из окна, если бы захотела.

Это все, что, видела Джудит. Капитан Эшкрофт захлопнул дверь. Джудит, спотыкаясь, пошла вниз с подносом, поскользнулась и чуть не упала. Рип Хиллборо и мистер Крэндалл были в нижнем холле. Рип сказал: «Что за шум, что там творится?» Джудит сказала: «Это мисс Мэдж и миссис Хьюрет, кого-то сейчас убьют!»

Боб Крэндалл побежал наверх и попытался хоть что-то выяснить, но сержант уже стоял на страже и не впустил его в комнату. Рип, по крайней мере, первым должен был прийти на помощь Мэдж, но он только ходил взад-вперед и суетился. Это уже потом он решил позаимствовать машину Янси и поехать за нами.

Вот и все, что я могу рассказать тебе, Алан, потому что это все, что видела или слышала Джудит. Что произошло в комнате Мэдж, можно только догадываться. Я даже не знаю, где сейчас Валери, я ее нигде не видела. Но я думала…

Алан стал размышлять.

Казалось, нет никаких оснований сообщать, что он видел Валери, в столь страстном порыве крадущейся по черной лестнице в сад. Очень живо он мысленно представил Мэдж, как она лежит в шезлонге с коробочкой-головоломкой, такой же, какую крутил Марк Шелдон в ресторане «Дэвис» накануне вечером. Все опасные моменты происходящего были так же хорошо видны, как содержимое коробочки со стеклянной крышкой. Не было только ртутных шариков, как в головоломке-безделушке, – тех эмоциональных бомб, которые могли взорваться в любой момент.

– Да? – только и сказал он. – О чем ты думала?

Камилла положила ладонь на его руку и посмотрела на него.

– Я видела Мэдж, – ответила она. – Смерть мистера Мэйнарда была страшным шоком для нее, и этот сегодняшний случай! Но…

– Но что?

– Я боялась, – Камилла словно вела с собой какую-то борьбу, – я боялась, что увижу ее подавленной и разбитой, но это было совсем не так! Мне вдруг пришло в голову, пока я говорила с ней, что я беспокоилась о ней больше, чем она сама беспокоится о себе. Мэдж стойкая, мы как-то все время забываем, насколько она стойкая. Такой удар – а она вроде в порядке. Я сейчас все время ругаю себя, что мало думаю о Мэдж. И все же, если бы только эта загадка могла разъясниться… Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

– Думаю, да. Это все твоя филадельфийско-шотландская совесть. Ты даже отложила свои собственные дела, когда ни какой необходимости в этом не было. К тому же, поскольку нам с тобой нужно сказать друг другу так много…

– А что нам нужно сказать друг другу так много?

– Послушай, Камилла, у меня есть предложение…

– Тогда давайте, предлагайте! – прервал его голос капитана Эшкрофта. Давайте, снимите камень с груди!

Детектив, выглядя весьма огорченным, возник в арочном проеме, ведшем в дальнюю комнату. За ним возвышалась туша доктора Фелла. В глазах капитана Эшкрофта застыла горечь.

– У меня есть вопрос, – продолжил он, – на который я хочу получить односложный ответ. Никаких недомолвок, никаких хитростей, чистая правда! Когда доктор Фелл и я собрались, как нам казалось, на секретные переговоры на верхнем этаже вчера поздно вечером, вы вдвоем стояли и подслушивали за дверью?

– Односложным ответом, – признался Алан, – будет «да».

Лицо капитана Эшкрофта, казалось, повеселело.

– Я так и думал, что вы должны были бы подслушивать! Теперь мне следовало бы рассвирепеть; мне следовало бы прочесть вам мораль; мне следовало бы просто съесть вас со всеми потрохами! Но – о, черт! – похоже, будто мы гораздо ближе к завершению этого дела, чем казалось несколько часов назад. Поскольку вы слышали так много, может быть, совсем не повредит, если вы еще кое-что послушаете. Не все – это было бы неправильно или нечестно, черт вас побери! – но кое-что. Я здорово горжусь вот этим доктором Феллом, и я немножко горжусь собой. Доктор Фелл…

Доктор Фелл, со шляпой в одной руке и палкой-тростью в другой, проплыл через дверной проем, словно огромный галеон.

– Было бы неправдой, – объяснил он, – заявлять, что я общался с призраком Генри Мэйнарда. Но следы его личности можно увидеть в доме повсюду. Кто бы мог подумать, что такой изящный джентльмен был настолько склонен использовать свои руки для домашних работ или что он был таким умельцем! И тем не менее он был именно таков! Бесценный Джордж заверил в меня в этом. Заявление это прозвучало у верстака с набором инструментов, которые вы найдете в подвале. Более того! Поскольку он сам привлек наше внимание к бейсбольному снаряжению, тоже находившемуся в подвале, нам показалось, что это подходящее место для поисков другого спортивного инвентаря. Он ведь интересовался и рыбалкой – мне сказала об этом миссис Брюс.

– Кто вам сказал? – насторожился Алан.

Доктор Фелл виновата взглянул на Алана.

– Как любитель выискивать незаметные мелочи, – стал он объяснять, – я должен признаться, что расспрашивал и вас, и юную леди в разное время – в частности, вчера поздно вечером, – когда вы вряд ли отдавали себе отчет в том, что вас расспрашивают, и теперь даже не помните об этом. Все, что вы двое могли слышать или видеть, теперь записано на тусклых старых скрижалях моей памяти. В водонепроницаемом шкафу около верстака капитан Эшкрофт и я обнаружили детали складной удочки, вместе со всевозможными блеснами и несколькими катушками рыболовной лески «монофиламент». Там были также два револьвера, оба незаряженные, хотя для каждого имелась коробка с патронами. Капитан, проявляя излишний, на мой взгляд, пыл, довольно раздраженно запретил мне осматривать револьверы.

– Он называет это «осматривать»! – зарычал капитан Эшкрофт. – Доктор заглядывал в дуло и нажимал на спусковой крючок, только и всего! Он и так достаточно неуклюж – возился с инструментами, пока не свалил пилу. Я не желаю, чтобы ему снесло голову до того, как он изложит нам последний факт!

– Говоря о последнем факте, – весьма резко отозвался Алан, – насколько я понимаю, это имеет определенное отношение к «Золотому жуку»?

– Имеет, молодой человек! И находится гораздо ближе к закопанному сокровищу, чем вы можете себе представить. Что-нибудь еще?

– Да. Поскольку мы признались, что подслушивали прошлой ночью, что насчет шератоновского бюро? Вы искали потайной ящик, вы сказали, что у вас есть человек, специализирующийся на таких вещах. Нашел он ящик?

– Джерри Уэксфорд, вы имеете в виду? Бюро находится у Джерри с сегодняшнего утра. Если там есть какой-то потайной ящик и в нем какие-то документы, а доктор Фелл думает, что так оно и есть, он их уже наверняка нашел. Так какое у вас предложение?

– Предложение?..

– Когда я вошел и прервал вас, вы говорили юной леди, что у вас есть какое-то предложение. Конечно, – сказал капитан Эшкрофт, широко разводя руками, – если оно слишком тайное и личное, чтобы повторять его на людях…

– Вовсе не тайное. Я собирался пригласить ее на ужин. – Алан повернулся. – Что скажешь, Камилла? Ты не захотела поехать в ресторан «Дэвис» вчера вечером, даже пооткровенничала, сказав, что никогда ни при каких обстоятельствах не поедешь. А вдруг ты передумаешь?

– Поеду! С удовольствием! Если ты обещаешь не ехидничать и если я не понадоблюсь капитану Эшкрофту здесь.

– Вы здесь не понадобитесь, мэм. Поезжайте! Более того, я убедительно прошу вас поехать и даже скажу почему. Я пригласил бы поужинать доктора Фелла, собственно говоря, я его уже пригласил. Хочу, чтобы он отведал жареных цыплят, как их готовит моя жена, а вовсе не таких, что подают в большинстве ресторанов. Так что езжайте, мэм, и постарайтесь насладиться.

Камилла посмотрела на него:

– А вы наслаждаетесь, капитан? Вы так говорите, словно сами наслаждаетесь.

– Наслаждаться этим кошмаром? Ну уж нет! Это грязное дело хуже, чем вы предполагаете. – Здесь капитан Эшкрофт, почесав свой подбородок в глубокой задумчивости, сделал еще более широкий жест: – Чуть меньше получаса назад, мисс Брюс, я сказал Рипу Хиллборо и Янси Билу, что хочу, чтобы их некоторое время пришлось долго искать. Почему бы вам и мистеру Грэнтаму не сделать то же самое? Ужинать еще слишком рано, но можно заняться чем-нибудь еще. Спуститесь на берег, полюбуйтесь на сады, прогуляйтесь аж до школы «Пуансет». Помимо еще одного телефонного звонка, который нам нужен, чтобы колеса завертелись, у нас с доктором Феллом есть сейчас одно дело, и это не самое приятное дело. Нам не нужны свидетели или даже потенциальные свидетели. Да, и еще одно… – Снова будто ракета взорвалась. – Кое-кто считает, что очень забавно, – заревел капитан Эшкрофт, – продолжать писать послания на этой доске? Даже если Джордж заупрямится и не уберет доску, говорить здесь не о чем. Я сам мог бы убрать ее: я мог бы утащить ее, или вынести, или разрубить на дрова. Но мы этого не делаем, потому что есть способ получше. Я привез с собой еще кое-кого, кроме Дакуорта; я привез Кона Кингсли, очень опытного человека и далеко не дурака. Мы поставим Кингсли в такое место, где его будет не видно: в шкаф в библиотеке или за шторами в оружейной. Тогда, если кто-то прокрадется, чтобы написать еще одно послание на этой чертовой доске…

– Вы схватите шутника с поличным? – спросил доктор Фелл. – Умоляю вас, сэр, не делать ничего подобного!

– Доктор Фелл, вы ненормальный? Разве вы не хотите узнать, кто шутник?

– Я склонен думать, что уже и так знаю, – скромно сказал доктор Фелл. Но это не шутка. Это отчаянно, невероятно серьезно! Мы еще можем поучиться у этого человека. Как мне убедить вас, капитан, держать ваши руки подальше от нашего призрачного визитера и оставить доску без охраны?

– Таков ваш совет? Кроме шуток?

– Таков мой совет. Кроме шуток.

– Хорошо, – сказал капитан Эшкрофт, поднимая кулак и с топотом направляясь к одной из стеклянных дверей, – пока что мы будем играть по-вашему. До сих пор ваш путь оказывался правильным, хотя мне и не нравится наблюдать, куда он нас ведет. В этом деле есть одно утешение, одно-единственное. Мы все уже видели, нас больше ничем нельзя удивить. Ни убийца, ни шутник больше не могут предпринять ни одного шага!

Капитан Эшкрофт ошибался.

Он сказал эти слова в половине шестого. Прежде чем метроном в опустевшей комнате отсчитал не так уж много часов, был нанесен удар, а затем последовал и контрудар. Смертельной схватке, казалось, не будет конца.

Глава 15

Разве можно это назвать удачным ужином?

Темные тучи закрывали луну, когда Алан вез Камиллу обратно из ресторана «Дэвис» в Мэйнард-Холл, размышляя об ужине и вечере.

Камилла уделила некоторое время тому, чтобы одеться. Был уже восьмой час вечера, когда они уехали – после звонка Алана, зарезервировавшего столик. Несмотря на заявление капитана Эшкрофта, что у него и доктора Фелла есть неотложное дело в Холле, он и пальцем не пошевелил, чтобы что-то сделать. Полицейский офицер и доктор сидели на ступенях портика, курили сигары и о чем-то тихо говорили.

В «Дэвисе», как и следовало ожидать в субботний вечер, было полно народу. Алан провел Камиллу через зал мимо бара, окруженного тройным кольцом посетителей.

В столовой, с ее декором в золотых и серых тонах, тревога Камиллы только усилилась. Голубые глаза смотрели по-прежнему настороженно, щеки разрумянились. У обоих не было аппетита, хотя они выпили немало вина. Каждый слишком остро ощущал присутствие другого: оба невольно вздрагивали, когда их руки соприкасались, передавая масло или соль.

– Вот незадача! – сказала Камилла. – Ты привез сюда доктора Фелла, чтобы тот осмотрел достопримечательности, не так ли? И все же он не видел ничего, кроме Форт-Молтри и фасада театра рядом с отелем?

– То, что произошло, тут же поглотило все другие интересы. Во всяком случае, дай нам время. Мы и были-то здесь один день!

– А что бы ты хотел ему показать?

– Старый невольничий рынок для начала. И старинный пороховой замок, часть бастиона Чарлстона и форт, датируемый 1700 годом.

– Разве жилые дома не открыты для посещения публики?

– Они открыты круглый год, не только в сезон между концом марта и серединой мая. Камилла!..

– Да?

Они наклонились друг к другу, хотя до этого сидели очень прямо. Ужин заканчивался, официант принес кофе. В этот момент в ресторан вошел доктор Марк Шелдон, сопровождавший стройную, модно одетую брюнетку с хорошей фигурой, несколько моложе его. Доктор Шелдон лишь коротко кивнул и вслед за метрдотелем прошел к дальнему столику.

– Ну, – Камилла понизила голос, взглянув на них мельком, – она не выглядит как женщина с плохим характером, должна заметить. Это наверняка Аннетт? Жена, которая так ревнива, по словам Мэдж?

– Да, полагаю. Давай разберемся!

– С чем?

– Со всей ситуацией. Мы оба стараемся игнорировать ее, снова и снова возвращаемся к теме ревности.

– Снова к теме ревности? Не понимаю.

– Вчера вечером, – напомнил ей Алан, – мы подслушивали разговор между доктором Феллом и капитаном Эшкрофтом, потому что у тебя для этого были причины, связанные с чьей-то ревностью. Ты ушам своим не могла поверить, услышав тон, которым кто-то произнес некоторые слова. Ты сказала, что это очень хорошая причина, но ты так и не объяснила, в чем дело.

– Ох, Алан, это была всего лишь дикая и нелепая идея! Не надо все портить! Только из-за того, что заходит Марк Шелдон со своей женой…

– Он не единственный, кто зашел. Взгляни на дверь.

В дверях стоял Рип Хиллборо, которого Алан впервые видел в пиджаке и галстуке. Отстранив официанта, оказавшегося у него на пути, Рип довольно агрессивно начал прокладывать дорогу к их столику. Вид у него был не особенно счастливый.

– Я тут выпивал в баре, – сказал он, кивая в сторону первого зала. – Я не буду садиться, спасибо. Я уже поужинал в Холле. Но я единственный, кто это сделал.

– Единственный, кто поужинал в Холле?

– Да. К тому же, исключая Мэдж и сержанта, все еще охраняющего ее жизнь, я был единственным, кто остался, а все остальные разбрелись по своим делам. Джексона Каменную Стену полицейские отпустили, и он полетел домой. Валери Хьюрет уговорила Боба Крэндалла отвезти ее поужинать в «Болотную лисицу» в отеле «Фрэнсис Марион». Вы спросите: а как же полиция? Ну, старый Беродах и его друг Гаргантюа…

– У них были кое-какие планы, – сказал Алан, – но они еще не закончили, когда мы уезжали.

– Они так и не закончили! Их план, – объяснил Рип, распрямляя плечи, заключался в том, чтобы допросить Мэдж по поводу какого-то нового развития событий. Но они не сказали, что это за развитие. Я старался изо всех сил, но не смог вытянуть из них ни единого слова. Они уже совсем собрались подняться наверх, когда зазвонил телефон. Сообщение было для самого Савея; он повесил трубку со странным выражением лица и сказал, что они подождут до завтра. Потом они укатили в полицейской машине. При этом я остался один-одинешенек защищать форт.

– А разве тебе не захотелось остаться одному? – спросила Камилла.

– Нет, мадам, не захотелось. Я довольно крут, мои нервы достаточно крепки. Но на меня все там нагоняло жуть, как говорят в телевизоре. Первый раз в жизни мне было жутко, и я это признаю. Послушайте, Грэнтам!

– Да?

– Сейчас около девяти. В «Ривьере» идет фильм с Джоном Фордом, в большом кинотеатре на Кинг-стрит. Последний сеанс, если верить вечерним газетам, начинается в девять часов пять минут. Хотите пойти вместе и посмотреть, вы оба?

– Нет. Если только ты, Камилла?..

– Это не для меня, спасибо!

– Ну, как хотите, – сказал Рип. – Думаю, вы совершаете ошибку, ну да ладно. Я-то пойду. Что бы ни случилось, сейчас или в будущем, не говорите, что я не пытался…

И он удалился с некоторым шиком.

Они просидели над кофе еще полчаса с лишним, в полутемном зале, освещенном лишь настольными лампами под абажурами. Но именно эта интерлюдия – сначала встреча с Шелдонами, а потом с Рипом – заставила Алана вновь задать себе кое-какие вопросы, когда они ехал назад в Мэйнард-Холл.

Пальцы его левой руки барабанили по рулю. Он часто искоса взглядывал на Камиллу – короткий нос, довольно полные розовые губы – теплое и полное жизни существо, полностью ушедшее в себя.

Луна с трудом пробивалась сквозь тучи. Было двадцать минут одиннадцатого, когда Алан подрулил к портику. Слабый свет пробивался из окон Мэдж над парадной дверью; виднелся смутный огонек люстры в главном холле. Дом, в остальном казавшийся темным, поднимался на фоне грозового неба.

– Никто еще не вернулся, – сказала Камилла. – Но еще не поздно. Не хочешь… не хочешь зайти ненадолго?

– Спасибо.

В конце холла появился непроницаемый Джордж, спросивший, не нужно ли что-нибудь. Камилла ответила, что нет, и он деликатно исчез. Алан пошел за ней вниз, в библиотеку, где она включила свет в большой комнате с портретом миссис Генри Мэйнард над камином. Камилла улыбалась, но чувствовалось, что тревога не покинула ее.

– Не очень-то жизнерадостно, правда? – спросила она. – Понятно, почему Рип сказал, что здесь жутко.

– Да, но…

– Алан, что у тебя на уме?

– На уме у меня очень много. Что было не так?

– Не так?

– Ни одного спорного вопроса за весь вечер! Ни одного спора ни на какую тему – литературную, художественную или политическую…

– А, это!

– Мы двигались к достижению некоей духовной близости, мы становились ближе и даже поторапливали друг друга, когда что-то внезапно разрушило атмосферу и испортило настроение. Что это было? Неужели мы не можем поговорить о ситуации в этом доме? Неужели мы даже не можем думать о ней без того, чтобы нас тут же не разводило в стороны друг от друга?

– В самом деле, Алан! Если ты опять настаиваешь на игре в великого детектива и собираешь бомбить меня вопросами, словно я твой главный свидетель, ты и не можешь ожидать ничего другого. Как я думаю, что здесь происходит? Что я подозреваю? Ох уж эти вопросы!

– Ну, а что здесь действительно происходит? Что ты подозреваешь?

– Такое нелепое, что об этом и говорить не надо!

– Вещи, которые вызывают самые крупные неприятности в этом мире, Камилла, – это вещи слишком нелепые, чтобы о них говорить. Расслабься! Что касается игры в великого детектива, признаю, что сегодня утром выставил себя дураком…

Настроение Камиллы вдруг переменилось.

– Но это совсем не так! – выдохнула она. – Ты вовсе не выставил себя дураком! Если принять во внимание те факты, которые у тебя были…

– Бросить бейсбольный мяч и прибить старого черта? – с горечью сказал Алан. – Если это и не полная дурь, то по крайней мере порядочная глупость. Но все же возможно, если есть шанс… Мне просто интересно…

– Что тебе интересно? Ты не собираешься уйти от меня, нет?

– Будь у меня выбор, я бы никогда от тебя не ушел. И сейчас не ухожу.

Алан шагнул к двери оружейной, открыл ее в темноту и дотронулся до выключателя у самого входа. Свет брызнул из хрустальной люстры. Три раза капитан Эшкрофт стирал буквы, написанные мелом на школьной доске. Теперь в ночной тишине на Алана смотрело четвертое послание.

"ЕСТЬ ВЫРАЖЕНИЕ «РАСКОЛОТЬ ДЕЛО», НЕ ТАК ЛИ? ИЛИ ТАК ГОВОРЯТ ТОЛЬКО В КНИГАХ И ФИЛЬМАХ? С.Ш.ДЖ.П., К. 26. РАСКОЛИТЕ ДЕЛО С ПОМОЩЬЮ ТОГО, ЧТО НАЙДЕТЕ ТАМ, ИЛИ Я ВАМ БОЛЬШЕ НЕ СМОГУ ПОМОЧЬ.

ТОТ, КТО СТАРАЛСЯ ИЗО ВСЕХ СИЛ. Я. С".

Бой часов, закончившийся единственным ударом, означавшим половину одиннадцатого, оживил дальние часы в холле. Алан повернулся и обнаружил Камиллу у своего локтя.

– Ну, – сказала она, – к этому времени нам следовало бы уже привыкнуть, разве нет?

– Держись!

– Не могу держаться, хотя очень стараюсь. Кажется, доктор Фелл ожидал очередное послание, не так ли? Кажется, он даже хотел получить его?

– Да. Но на этот раз обнаружили его мы. На этот раз, нравится им это или нет, мы можем опередить их на один шаг.

– Опередить?.. Алан, ты спятил?

– Нет.

– До сих пор, – пробормотала Камилла, – по крайней мере, все указания были понятны. А здесь какая-то тарабарщина. «С.Ш.ДЖ.П., К. 26». Мы не можем здесь ничего понять, правда?

– Я в этом не так уверен. Вот, например, средняя школа «Джоэль Пуансет», комната 26. Как тебе?

Камилла схватила его за руку:

– Может быть! Да, очень может быть! Но…

– Мэдж ведь говорила вчера об этой школе? Она закрыта; здание собираются сносить. Кто-то из соседнего коттеджа присматривает за ним. Что еще сказала Мэдж?

– В тот раз она больше ничего не сказала, но снова упомянула о нем, когда мы говорили вчера днем. Человек, который присматривает за зданием, владелец фермы по выращиванию рассады, цветов и семян. Это находится на восток от территории школы. В школу нельзя попасть через главные ворота, потому что они заперты и закрыты тяжелой решеткой. Единственный способ пройти внутрь, кроме взлома, это через полуподвальную дверь с западной стороны.

– Тогда как сторож находится с восточной! Все лучше и лучше!

– Почему?

– Камилла, школа «Джоэль Пуансет» меньше чем в пяти минутах ходьбы отсюда по Форт-Джонсон-роуд. Шутник – который вовсе не шутник, как считает доктор Фелл, – говорит, что в комнате 26 находится нечто, что расколет дело. Я собираюсь пойти туда и выяснить это.

– Сейчас?

– Конечно, когда же еще?

– Алан, мне не надо напоминать тебе, что происходит. Разве не опасно идти туда?

– Тут ничего не поделаешь. Эти люди – убийца, шутник, кто тебе еще нравится – запугали нас так, что мы уже больше не можем бояться. Да, моя дорогая. Не хочешь ли ты пойти со мной?

– Ой, а можно? Я… я на самом деле ничего не боюсь, пока я с тобой.

– Тогда давай собираться. Подожди! Хочешь переодеться?

– Я бы не стала, если ты не хочешь. – Камилла оглядела свое розовое платье. – Вот только туфли на шпильках, и все. Если можно надеть туфли без каблуков и брюки, обещаю, это займет не больше пяти минут. И помнишь маленький электрический фонарик, который был у Мэдж в кабинете вчера ночью? Капитан Эшкрофт отнес его к ней в спальню, но я взяла его себе. Я его принесу, хорошо? Пять минут! – сказала Камилла и унеслась стрелой.

Несмотря на его намерение покурить, она собралась быстрее, чем обещала. Камилла, должно быть, молниеносно сбросила с себя одежду и надела другую. Алан успел выкурить меньше половины сигареты, когда она появилась снова, гибкая, в темных брюках и в том же бронзовом свитере, в котором была днем.

Когда они вышли из дома, под неверной луной и мчащимися тучами по парку метались дикие тени. Алан тут же включил фонарик. Он направился к главным воротам, но Камилла дотронулась до его руки.

– Нет необходимости идти этим путем, – заметила она, показывая на юг. Там есть боковые ворота, которые выведут нас к большой дороге. Если уж ты должен это сделать…

В сотне ярдов на юг, пройдя по промокшей от росы траве, мимо цветочных клумб, окруженные тонким писком москитов, они нашли в кирпичной стене другие ворота. За ними нестриженая трава мягко скатывалась к занавесу из дубов, охранявших эту сторону Форт-Джонсон-роуд. Алан заколебался, открывая ворота:

– В знаменитую воскресную ночь второго мая, когда Мэдж встречалась с каким-то неизвестным мужчиной, он, скорее всего, ушел именно этим путем.

– Да, надо думать. Это важно?

– Камилла, в этом клубке проблем все важно. Вверх по дороге, потом повернем направо.

Они двинулись на запад по Форт-Джонсон-роуд, Камилла шла рядом с ним, и Алан время от времени включал фонарик, когда переплетенные ветки деревьев над их головами становились такими густыми, что совсем не пропускали лунного света.

– Ну вот, – сказал он, – что касается неизвестного нам Н. С., который давал нам столько указаний…

– Новый комплект указаний каждый раз, как только мы отвернемся! А этого не может быть!

– Чего не может быть?

– Н. С.,– прошептала Камилла, – похоже, знает объяснение всего дела. Откуда Н. С. вообще может это знать?

– Возможно, это просто подозрения. Или информация, с которой он или она не может выступить в открытую.

– А в какую игру играет капитан Эшкрофт? Какое телефонное сообщение он получил из своего офиса, почему он выглядел так странно и сказал, что не будет допрашивать Мэдж до завтрашнего дня?

– Все снова возвращается к Мэдж, не так ли? Возможно, ответ находится в комнате 26 в заброшенной школе. Чуть дальше по дороге, еще одна-две минуты…

Справа позади них оставались земли Мэйнард-Холла. Слева ряд высоких дубов теперь исчез, и показалось открытое пространство размером в несколько акров. Сначала они увидели высокий проволочный забор, за которым виднелись деревья, кустарники, крыши оранжерей и коттеджа, где была цветочная ферма.

Позади фермы их глаза разглядели выцветший оранжево-желтый кирпич и поблескивающие длинные окна – два этажа школы «Джоэль Пуансет». В этом неверном свете едва можно было разглядеть название, вырезанное на фасаде, и дату «1920».

Они прошли мимо здания, ступая очень тихо и держась в тени, на северной стороне дороги. На западе от школы, отделенное от ее территории рядом деревьев, находилось заведение, которое Алан раньше не замечал. Покрашенный коричневой краской деревянный забор окружал территорию и скрывал ее от взглядов.

– Я могу сказать тебе, что это, – прошептала Камилла. – Вывеска гласит: «Р. Гэйддон. Торговля». Вчера мы проезжали мимо, и ворота были широко распахнуты. Это самая настоящая свалка металлолома!

– Тогда, по крайней мере, в это время здесь никого не должно быть. Посмотри на середину этой части школьного здания. Несколько ступенек ведут к полуподвальной двери, должно быть, к той самой, которая нам нужна. Пошли туда.

Камилла взяла его за руку. Они не шумели, пока шли к двери, двигаясь по диагонали, по голой земле, трава на которой была вытоптана несколькими поколениями школьников. Но тени, в которых что-то или кто-то мог скрываться, становились чернее и плотнее под освещенными луной окнами. Они все еще были в нескольких ярдах от трехгранного каменного углубления, похожего на очень плоский колодец, в котором широкие, крутые ступени спускались к двери, как Камилла вдруг тихо прошептала:

– Алан, а кто такой был Джоэль Пуансет?

– Чарлстонский дипломат, первый американский посол в Мексике в восемьсот двадцатых, а потом министр обороны при Ван Бьюрене. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что мне это не нравится. Не думаю, что мы здесь одни. У меня такое чувство, что кто-то рядом, может быть, следит за нами.

– У меня такое же чувство. Но это только воображение. Здесь нет ни души на расстоянии…

Чей-то голос расколол ночь напополам.

– А ну стоять! – проревел он. – Кто ты есть такой? Вот обрез, если ты не стоять и я смотреть, кто ты…

Сердце Алана ушло в пятки. Он видел неясную фигуру, которая, казалось, материализовалась из стены. Только сейчас он осознал, что голос обращается вовсе не к ним. Он обращался к двум крупным мужчинам, стоявшим на ступенях внизу у двери. В правой руке менее крупный держал нечто, выглядевшее как огромный электрический фонарь. Раздался щелчок – свет засиял на золотом щите, зажатом в ладони его левой руки.

– Полиция! – заорал в ответ капитан Эшкрофт. – А вы кто такой?

Первый голос, в мгновение лишившись ярости, зазвучал уже обеспокоенно:

– Фамилия Хендрикс, Хендрикс, цветоводы. Если вы точно полиция…

– Посмотрите на этот значок. И не говорите, что мне нужен ордер на незанятое помещение!

– Ничего не говорить вам, сэр. Просто быть осторожно с чертовы дети, все. Что-то не так?

– Может, да, может, нет. Я здесь, чтобы это выяснить. Свет здесь есть?

– Свет, вода, почти все. Не будете много пользовать, нет?

– Я позабочусь об этом. Теперь идите отсюда.

– Я только спросить, сэр…

– Идите отсюда, слышите?

Шаркающие шаги удалились, неясная фигура исчезла. Пока доктор Фелл продолжал стоять на том же месте, капитан Эшкрофт преодолел три каменные ступени. Луч света пересек двор, поднявшись сначала на Алана, потом на Камиллу, и фонарь выключили. Капитан Эшкрофт оглядел их.

– Ну… вот! – сказал он, изучая Алана. – Вы вернулись, не так ли? Поняли, что означает «С.Ш.Дж. П.», и попытались попасть сюда вперед нас?

– Да, что-то вроде того.

– Ну, ничего плохого не случилось. Мы вернемся назад и… – Его тон изменился. – Я совсем не рад видеть здесь вас, мисс Брюс. Это не увеселительная прогулка, знаете ли!

– Капитан, – воскликнула обезумевшая Камилла, – рядом с вашими школами обычно располагаются свалки металлолома?

– Нет, не часто. Если вы имеете в виду старину Поки Гейддона, они выкупили его участок и расчистят, когда будут сносить школу. Нет, я не рад вас здесь видеть. Ну, да ничего не поделаешь, раз уж вы здесь.

– Ничего не поделаешь? – прогудел голос доктора Фелла.

Капитан Эшкрофт повернулся назад, включив свой фонарь, и спустился на три ступени. Широкая, тяжелая дверь, без ручки на внешней стороне, была примерно на четверть дюйма приоткрыта и придерживалась каким-то тонким и изогнутым металлическим предметом, вставленным между дверью и дверной рамой.

– Пришлось открывать пальцами, – объяснил капитан. – Здесь не заперто на замок, но там есть засов, который опускается изнутри. Так что пришлось ее вскрывать…

– …И теперь не давать ей закрыться, – дополнил доктор Фелл, – с помощью исторического и ценного штопора, который я всегда ношу с собой. Архонты афинские! – просипел он, корча страшную рожу и кривясь от света. – Если мы собираемся войти, не лучше ли нам все-таки это сделать? Пока вы беседовали с нашими друзьями, я отважился открыть дверь чуть шире. Я не уверен, что расслышал внутри шаги; без сомнения, я слышу много лишнего. Но мне было бы интересно…

– Что интересно?

– Мне было бы интересно знать, – сказал доктор Фелл, – не мог ли кто-то еще пройти сюда до любого из нас.

Глава 16

– Кто-то еще? – выпалил капитан Эшкрофт. – Об этом мы скоро узнаем!

Чересчур оптимистично, усмехнулся про себя Алан. Держа большую дверь открытой, пока остальные прошли вперед него вниз еще по двум ступенькам, капитан Эшкрофт оставил ее приоткрытой. Потом, направив луч своего большого фонаря прямо вперед, двинулся, чтобы догнать доктора Фелла. Камилла и Алан шли за ними, отставая на несколько футов.

Довольно широкий коридор с бетонным полом тянулся по ширине здания. Или школу закрыли совсем недавно, решил Алан, или за ней очень хорошо присматривали все это время. Несмотря на духоту полуподземного прохода, здесь не чувствовалось ни затхлости, ни сырости.

При входе он краем глаза заметил закрытую дверь с матовой стеклянной панелью. В правой руке у него был маленький фонарик, но он не стал включать его, чтобы рассмотреть все получше. Вместо этого с Камиллой, прижимавшейся к его левой руке, Алан следовал за лучом большого фонаря по мере того, как доктор Фелл и капитан Эшкрофт продвигались вперед. Их голоса убегали и отдавались гулким эхом.

– Хрумпф! – издал звук доктор Фелл. – Поскольку за все мои грехи я сам был однажды школьным учителем…

– Вы чувствуете себя как дома? – догадался капитан Эшкрофт. – Отлично! Но что мы здесь ищем?

– Что-то, – ответил доктор Фелл, – на что шутник, который на самом деле не шутник, обратил наше особое внимание. Или это уже было здесь, как фотография По в Форт-Молтри, или же он положил это сюда, чтобы мы могли найти. До сих пор, по крайней мере, наш анонимный друг всегда был точен. Архонты афинские! – Он остановился, показывая вперед. – Там, разумеется, находится лестница на основной этаж?

Так оно и было. Там, где поперечный коридор пересекался с центральным коридором, идущим сквозь здание, широкая лестница с бетонными пролетами и тяжелыми перилами из железа и дерева вела наверх, в еще более плотную темноту.

– И это еще не все, – прошептал Алан на ухо Камилле.

– Не все?

Они прошли мимо других дверей, слева и справа. В сторону одной из них, на правой стороне, Алан послал мгновенный луч света. На ее панели не было номера, но на непрозрачном стекле выступали черные буквы: «Ручной труд». Камилла схватила его за запястье и быстро посветила лучом фонарика на другую дверь, расположенную значительно дальше слева.

– «Домоводство», – прозвучал ее настойчивый шепот. – Ручной труд для мальчиков, домоводство для девочек. Точно так же, как в любой школе, построенной сорок с лишним лет назад. Но что ты имел в виду, сказав про лестницу, что «это еще не все»?

– Иди за мной, постарайся идти тихо, я тебе покажу.

Стараясь стать невидимым для капитана Эшкрофта и доктора Фелла, которые теперь взбирались по ступеням, он провел ее на еще на полдюжины шагов вперед, за лестницу. В углу стены, там, где центральный коридор встречался с поперечным, Алан прислонился плечом к высоким деревянным дверям и толчком открыл одну из них.

Перед ними была галерея, окружавщая спортивный зал внизу. Искаженный лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно прикрытые жалюзи, касался начищенного пола на расстоянии пятнадцати или двадцати футов внизу. На Алана словно повеяло знакомой атмосферой прошлых баскетбольных матчей, гимнастических упражнений давних времен.

– Знаешь, это не подвал, – признался Алан. – Если ты посмотришь назад на лестницу, вот так, ты увидишь другие ступени, ведущие вниз. Под этим этажом есть еще один: раздевалки для спортивного зала, котельная, все, что нужно.

– Я… полагаю, да, – выдохнула Камилла. – Но во всем этом есть что-то подавляющее и ужасно жуткое, не так ли? Я могла бы поклясться, что видела… Знаю, что ничего не пошевелилось, на самом деле нет. И все же! – Ее левая рука обвила его шею. – Давай поднимемся и присоединимся к остальным, ладно?

И они поспешили наверх, предоставив двери на галерею захлопнуться самой. Наверху, на просторном основном этаже, выложенном гладкой плиткой, в величественной позе, используя луч фонаря как указку, стоял капитан Эшкрофт.

– Нам нужно пересчитать комнаты, только и всего! – изрек он. – В этом месте их должно быть гораздо больше, чем двадцать шесть, только у некоторых нет номеров, одни названия. Как вон там!

– Если вы имеете в виду офис, – прогудел в ответ доктор Фелл, следя за лучом, когда он двинулся вперед, – могу ли я предложить, чтобы мы безотлагательно осмотрели офис?

– Хорошо! Вполне справедливо. Но почему офис?

– Мой дорогой сэр! Поскольку здесь есть электричество и вода, возможно, и телефон тоже работает. А если телефон работает…

Запах мела и школьных досок все еще преследовал эти стены. Впереди большие двойные входные двери здания были обращены к Форт-Джонсон-роуд над спуском из каменных ступенек, ведущим вниз во двор. Сразу внизу был широкий вестибюль, потом в стене справа, если смотреть вперед, показалась стеклянная дверь офиса. Капитан Эшкрофт освещал дорогу, пока доктор Фелл, неуклюже переваливаясь, подошел туда, толчком открыл двери и дотронулся до выключателя на внутренней стене.

Это была довольно большая комната, когда-то служившая приемной. Одна лампа горела на потолке, другая на плоском столе секретаря, демонстрируя темно-желтые стены, заставленные шкафами для папок. Два окна в дюжине футов над землей были обращены на восток, в сторону садоводческой фермы. На стене над столом секретаря висела в рамке фотография Томаса Эдисона; на столе стоял телефон, а рядом лежала телефонная книга Чарлстона. Справа виднелась дверь из полированных коричневых панелей с надписью золотыми буквами: «Дж. Финли Сунер, директор».

Доктор Фелл, с лицом еще более красным, чем обычно, уселся на стул, швырнул свою шляпу на стол секретаря, положил рядом с ней палку и замигал, как сова, глядя на дверь директорского офиса.

– Воображаю, какой нескончаемый восторг у подростков вызывало такое имя, как Дж. Финли Сунер. «Наш Сунер, молодой парнишка, горазд обстряпывать делишки». Ладно, с этим все.

Сипя, откашливаясь, он взял телефонную трубку и поднес ее к уху. В тишине ночи все четверо могли расслышать глухое гудение, показывающее, что линия свободна. Доктор Фелл положил трубку обратно.

– Все вы слышите и наблюдаете, – сказал он триумфально, – что аппарат в полном порядке. Могу ли я задать вопрос, капитан: есть ли какие-либо другие телефоны в этой округе, расположенные ближе к Мэйнард-Холлу, чем этот?

Капитан Эшкрофт уставился на него:

– Нет, этот ближайший. Есть, разумеется, еще один на военно-морской исследовательской станции, но туда посторонних не пускают. На этом конце острова не так уж много народу. Единственный другой телефон, о котором я знаю, находится в магазинчике на перекрестке в паре миль вниз по дороге в противоположном направлении. – Он оживился. – Вы, вероятно, думаете о юмористе, который так усердно с нами развлекается?

– Думаю.

– Вчера после обеда он или она звонил мне со всей этой ерундой насчет томагавка! Вы думаете, звонок был сделан отсюда?

– Думаю, это в высшей степени вероятно.

– Хорошо, но что это доказывает?

– Доказывает? – воскликнул доктор Фелл, поднимаясь. – Мой дорогой сэр, в качестве улики это не доказывает ничего. Но что касается юмориста, нам и не надо ничего доказывать. Личность юмориста – как противоположность личности убийцы – уже была выяснена, поскольку определенная особа слишком много знает.

– Да, – выпалил капитан Эшкрофт, – именно это и сидит у меня в печенках. По мне, было бы просто замечательно, если бы мы могли разобраться со всем этим делом до начала слушания в понедельник. Мы знаем убийцу или, по крайней мере, почти уверены, что знаем. Но кто же этот чертов шутник и почему он шутил? Если вы не скажете мне, потому что все время повторяете, что это не важно, то что мы делаем сейчас?

– Мы ищем комнату 26 и улики, которые нас там ждут. С вашего позволения, сэр, мы будем пользоваться школьным электричеством как можно меньше. Не достанете ли вы снова фонарь, пожалуйста, пока я погашу здесь свет?

Камилла ближе прижалась к Алану, когда доктор Фелл, подхватив шляпу и палку, пошел обратно к выключателю на стене у двери.

– В этом деле – простите меня! – я чересчур близко подошел к совершению очень глупой ошибки, когда случай или удача восстановили мое равновесие. Раз споткнувшись, и споткнувшись основательно, я не испытываю желания спотыкаться снова. Собственно говоря, если кто-то должен идти и следить за нами в этот момент…

Доктор Фелл щелкнул выключателем. За исключением слабого неверного лунного света, проникавшего через окна, темнота накрыла их, как вполне физически ощутимый колпак. И в голове Алана Грэнтама зашевелилось целое царство кошмаров. Потому что за ними действительно наблюдали.

За правым окном, подоконник которого находился в дюжине футов от земли, поднималась темная фигура, кто-то стоял снаружи и вглядывался в комнату. Казалось, фигура с любопытством двигала шеей, лунный свет отбрасывал бесформенную тень на пол.

Капитан Эшкрофт, громко выругавшись, направил луч большого фонаря прямо на это окно. Кошмар исчез практически одновременно с воплем антикульминации.

Выглядевшая кошмарной фигура оказалась всего лишь Янси Билом. Янси, в спортивной куртке и брюках, все еще стоял на коленях на внешнем подоконнике и, с трудом удерживая сомнительное равновесие, держался за выступы кирпичей по обеим сторонам окна. Он сказал или выкрикнул что-то, когда капитан Эшкрофт шагнул к нему, но через стекло никаких слов не было слышно.

Окно открывалось не так, как обычно открываются подъемные окна. Если потянуть за металлическую ручку на нижней части рамы, вся нижняя часть открывается внутрь и вверх под острым углом, оставляя достаточно места, чтобы можно было пролезть.

Кипевший негодованием капитан Эшкрофт открыл окно. Каким-то чудом Янси, бледный, с запавшими глазами, извиваясь, ухитрился просунуть ноги через отверстие. Оказавшись внутри комнаты, он встал и прислонился к окну спиной, чтобы закрыть его.

– Ну? – требовательно спросил капитан Эшкрофт. – Что, интересно, вы здесь делаете? Вы же уехали домой, не так ли?

– Я уехал домой несколько часов назад, да! Но я опять вернулся!

– Это бросается в глаза. Что же вы здесь делаете?

– Елиуй, бога ради, у вас сердце есть? Я должен был знать, как чувствует себя Мэдж, или нет? Я не мог бросить Мэдж!

– Ну и?..

– Я стал беспокоиться о ней, – сказал Янси, щурясь, так как свет светил ему в глаза, – так что я приехал обратно минут двадцать назад. Ваш цербер все еще стоял на страже у двери спальни, даже не позволил мне с ней поговорить. И если говорить о вопросах, старина, – взорвался он, – чего добиваетесь вы, полицейские? Полностью изолируете Мэдж или как?

– Нет, разумеется! Зачем нам это делать?

– Именно это я и хочу узнать, черт побери! Она сегрегирована и иммунизирована, ее нельзя было в большей степени отрезать от мира, даже посадив в тюрьму. Что это за игра, Хабаккук? Мне пришла в голову мысль, что адвокат девочке понадобится гораздо больше, чем доктор.

– Может быть, и понадобится, коли на то пошло. Мы знаем, чего мы добиваемся, молодой человек, у нас есть для этого основания. Теперь вы мне расскажете…

– Хорошо, хорошо!

В сумраке офиса Янси вместо приветствия помахал рукой доктору Феллу, Камилле и Алану. Потом его снова понесло.

– Я встретил Джорджа, – продолжал он, – когда тот шел спать. Джордж не запирает дом. Здесь никто никогда ничего не запирает, вот вам и результат! Ну, вся чертова компания уехала вечером в город. – Он посмотрел на Камиллу и Алана. – Я знал, конечно, что вы уехали вдвоем. Но оказалось, что Валери увезла Боба Крэндалла на своей машине куда-то там ужинать. Рип Хиллборо уехал за ними, чтобы успеть на последний сеанс в «Ривьере». Рип не вернулся, Боб не вернулся, Валери могла бы появиться на минуту или две, хотя бы для того, чтобы завезти Боба домой, но она этого не сделала. Никто не вернулся, а было уже почти одиннадцать часов!

– По словам Джорджа, – его глаза снова нашли Алана и Камиллу, – вы двое вернулись значительно позже десяти, но потом снова исчезли, не сказав никому ни слова. Не надо обладать большим умом, чтобы понять почему. – Тут Янси собрался с духом и посмотрел на капитана Эшкрофта: – Вы спрашиваете, что я здесь делаю, так? Полагаю, то же самое, что все остальные. Правильно ли я вычислил, Иегесиф, что две группы – вы и доктор Фелл, с одной стороны, и парочка почти, но не совсем влюбленных голубков, с другой – пришли сюда по отдельности после того, как прочитали и поняли четвертое послание на доске, а потом столкнулись друг с другом на пороге?

– Почему вы думаете, что столкнулись?

– Потому что то же самое произошло со мной, – ответил Янси. – Пусть сгорят мои штаны! Поговорив наверху с Джорджем, я спустился вниз, прошел через библиотеку в оружейную и нашел длинное, скучное послание, которое подразумевало только школу «Джоэль Пуансет», комнату 26.

Я был совершенно один, заметьте. Но я стоял там и громко разговаривал сам с собой, а это признак, что ты начинаешь сходить с ума. Должно быть, я действительно схожу с ума, если уж на то пошло. Потому что после того как я поговорил сам с собой (точнее, покричал сам с собой) насчет послания, я вышел в задний сад, чтобы охладить голову, прежде чем идти сюда. И голос из-за шпалеры с розами говорил со мной, когда говорить там было некому.

– Да, – кивнул капитан Эшкрофт, – вы точно направляетесь прямиком в психушку. Или же, – завопил он, – хотите, чтобы мы проглотили эту глупейшую чертову историю, которая когда-либо приходила в голову человеку, вляпавшемуся в неприятности! И в том и в другом случае…

– Вы можете понять, капитан, что я не валяю дурака?

– Хорошо, вы не валяете дурака. Так что произошло?

– Я пытался вам рассказать. «Мрак луны» – не так ли сказал сегодня однажды доктор Фелл? В том саду никого не было и быть не могло. Мэдж наверху под охраной; все остальные где угодно, только не там. И все же голос заговорил, шепчущий, бестелесный голос, когда я проходил мимо шпалеры с розами рядом с одним из стеклянных окон в вестибюле.

– Как голос по телефону, так?

– Да! Только из-за шпалеры, а вовсе не по телефону. «Если вы пойдете в эту школу, будьте настороже!» – и опять: «Если вы пойдете в эту школу, будьте настороже!» Я побежал к шпалере и заглянул за нее, но там никого не было.

– Если вы были совершенно одни, как кто-либо мог узнать, что вы собираетесь идти сюда?

– Потому что я говорил сам с собой, разве я не сказал? Я говорил сам с собой в оружейной, и французское окно там было распахнуто настежь, пока я не закрыл его от москитов. Любой на расстоянии нескольких ярдов мог услышать, как я бубнил насчет школы «Пуансет» и комнаты 26. Но кто был?

Капитан, я ничего не могу поделать, если вы мне не верите. Может быть, я на это и не рассчитываю. И все же я говорю чистую правду! Объясните голос как вам будет угодно, у меня же от него внутри все перевернулось. Но это вовсе не означало, что он может меня остановить. Так что я пришел сюда с мыслью взломать окно и самому здесь поискать. Между прочим, где тут комната 26?

– Пока не знаем, но скоро выясним. Вы знаете что-нибудь об этой школе?

– Вообще ничего, никогда раньше не был внутри.

– На некоторое время, мой мальчик, – сказал капитан Эшкрофт, – мы отложим суждение о вашем рассказе. Пойдемте лучше с нами, пока мы будем искать комнату; по крайней мере, это упасет вас от неприятностей и вы не будете слышать голоса, раздающиеся все равно из-за чего. Готовы, доктор Фелл? Все готовы?

Следующие пятнадцать минут – Янси шел впереди с капитаном Эшкрофтом и доктором Феллом, остальные двое плелись сзади – они исследовали каждый закуток основного этажа. Большой фонарь капитана руководил операцией. Янси, все еще на пределе, зажигал спичку за спичкой.

Они нашли небольшую аудиторию, находившуюся в том же месте, где ниже располагался спортивный зал. Они открывали одну за другой двери классных комнат. С темно-желтых стен на них смотрели те же самые фотографии усатых писателей девятнадцатого века, которые можно было найти в любой школе того же типа по всей стране. Они насчитали не больше двенадцати пронумерованных классов, когда, в отдающемся шепотом эхе, стали подниматься по другой широкой лестнице на следующий этаж.

Но и здесь поиск не принес никаких результатов. Обнаружили учебный зал с крепкими столами и стульями, далее находились химическая аудитория, химическая лаборатория, лишенная оборудования, комната для «коммерческого курса», где у пишущих машинок на клавиатуре не было букв. Картины в еще одной дюжине комнат были хорошо узнаваемы: церковь в Стратфорде, римский Колизей, вид на Большой канал в Венеции.

Но по-прежнему не было никаких признаков комнаты номер 26. Разочарованные, все собрались в холле вокруг фонтанчика для питья, чуть освещенного лунным светом. Доктор Фелл, возвышавшийся в тени, поднял руку, призывая к молчанию.

– Мы считали очень тщательно, – с выражением произнес он. – Это верхний этаж, ведь их всего два, и самая последняя комната здесь имеет номер 24. Если только мы не оказались жертвами бессмысленного розыгрыша…

– Это не розыгрыш, – сказала вдруг Камилла. – Я знаю, где это!

Хотя она обращалась только к Алану, четыре головы повернулись в ее сторону.

– Когда мы заходили через подвальный вход, а это на самом деле не подвал, там, в коридоре, было довольно много дверей, на которые мы и не посмотрели. Двери со стеклянными панелями по обе стороны входа. Вполне ведь могло случиться, что комната, которую мы ищем, была именно самой первой комнатой, мимо которой мы прошли, даже не заметив ее.

– Камилла, милая! – воскликнул Янси. – Это самое настоящее озарение! Клянусь бородой Господа Бога Всемогущего, ты попала в самое яблочко! Комната 26 находится в подвале, она должна быть именно там, со всем тем, что там для нас приготовлено. Ну что, пошли?

Он мгновенно повернулся, готовый бежать вниз.

– Эй, погодите! – сказал капитан Эшкрофт. – Там пол скользкий, как в танцевальном зале. Вы хотите упасть и разбить себе череп? Полегче, полегче!

– Нет, о пророк, определенно нет! Старина Янс просто не может полегче, хотелось бы, да не могу. Кроме того, если кто-то скрывается в засаде, чтобы выпрыгнуть на нас, я хочу прижать его к ногтю до того, как он прыгнет. Пошли!

И Янси ушел сквозь тень и неверный лунный свет. Во время их собственного, гораздо более неторопливого спуска, отмеряемого постукиванием палки доктора Фелла, они услышали удаляющийся на бегу топот шагов Янси.

Это была довольно обычная школа, сказал себе Алан, кошмарные ужасы исходили от нее только потому, что была ночь и все очень возбуждены и взволнованы. И все же неприятные ощущения все накапливались. Через двадцать секунд, когда четверо достигли конца лестницы в подвал, они обнаружили интересную картину.

Справа от них поперечный коридор тянулся в темноте к боковой двери, через которую они вошли. Похоже, Янси Била не заботил поперечный коридор. Он сделал полдюжины шагов по центральному проходу, который делил коридор пополам. Он зажег спичку, поднял ее вверх и начал вглядываться в направлении двойных деревянных дверей, которые вели на галерею спортивного зала.

Сначала капитан Эшкрофт, потом доктор Фелл, потом Алан и Камилла инстинктивно прошли за ним несколько шагов мимо поперечного коридора. На мгновение Янси оглянулся на них, крохотное пламя осветило часть его лица и темные глаза. Потом его внимание обратилось на двойные двери.

– Да? – окликнул он вдруг. – Кто там? Кто тут есть?

И он кинулся прямо к дверям, открыв их плечом, и исчез в темноте. Остальные теперь не могли видеть его, но они слышали топот его ног, доносившийся с галереи, в погоне бог знает за кем или чем.

– Вернитесь! – завопил капитан Эшкрофт. – Вернитесь, олух! Я же говорил вам…

– Все в порядке, не так ли? – закричала Камилла. – То есть я хочу сказать, с ним все в порядке? И думать не хочу, что…

– Тогда не думайте, – посоветовал ей капитан Эшкрофт. – Парень безумен, как бешеный волк! Он гоняется за собственным воображением, только и всего; кроме нас, здесь никого нет. Одно время доктор Фелл думал, что, может быть, кто-то придет, но никого нет. Кроме нас пятерых, здесь нет ни единой живой души на расстоянии…

И в эту минуту все застыли. Потому что все это услышали.

Сначала раздалось треньканье банджо, потом легкий тенор запел песню. Приглушенные, словно им мешало какое-то препятствие, и все же громкие в ночной тишине, ноты доносились откуда-то с этажа.

О, я пришел из Алабамы

С банджо на моем колене;

Я иду в Луизиану

Повидать мою Сюзанну.

О, Сюзанна!..

Поддержанные мощным оркестром, множество мужских голосов хором подхватили и пропели еще три куплета. Потом, словно после некоторого раздумья, музыка и голоса слились в слащавом сентиментальном напеве:

Ах, как ярко солнце светит у меня в Кентукки дома;

Это лето, вечером веселье…

Вот тогда все четыре слушателя зашевелились: они повернули из центрального коридора обратно в поперечный. Свет фонаря капитана Эшкрофта скользнул по нему, как и луч маленького фонарика Алана.

– Она была права! – Капитан Эшкрофт указал на Камиллу. – Это из одной из тех двух дверей в самом конце, слева или справа, как войдешь. Но кто же закатывает серенаду в это время ночи?

– Серенаду, говорите? – просипел доктор Фелл. – Это звучит слишком механически, чтобы быть живым пением. Кроме того, слышится некоторое поскрипывание. Я склонен думать…

Алан и капитан Эшкрофт уже ушли вниз по проходу. Фонарик Алана, светивший в направлении той двери, которая теперь оказалась справа от них, выхватил из темноты на стеклянной панели черный номер 25. Потом он метнулся к двери напротив, и они наконец-то нашли комнату номер 26.

Голоса, закончив прославлять свой старый дом в Кентукки, теперь дружно голосили о «Славном голубом флаге». Но в комнате было темно.

– Стоять! – сказал капитан Эшкрофт. – Давайте без спешки!

Повернув дверную ручку, он приоткрыл дверь настолько, что смог нащупать выключатель на стене с левой стороны. За стеклянной панелью зажегся свет. Капитан Эшкрофт, сунув потушенный фонарь в карман, распахнул дверь и подложил под нее деревянный клинышек, который нашел на полу.

Это была довольно большая квадратная комната, обычный класс, за исключением того, что единственная доска в ней была переносной и стояла на мольберте позади учительского стола, как и доска в Мэйнард-Холле.

Свет под потолком был не очень ярким. Алан увидел четыре небольших квадратных окна высоко под потолком на восточной стене. В нескольких футах от этой стены стоял учительский стол, а перед ним ряды обычных ученических парт, слегка облезлых и пострадавших от времени. На стене висели электрические часы. В углу комнаты стояло маленькое старинное пианино, на крышке которого лежал помятый саксофон без футляра. В другом углу находилась старомодная кабинетная виктрола, популярная в те времена, когда была открыта средняя школа «Джоэль Пуансет». Она тоже демонстрировала следы износа и ветхости. Ее надо было заводить ключом. Крышка сейчас была открыта, экспансивные голоса взмывали вверх, распевая «Дикси».

– Музыка? – сказал капитан Эшкрофт оглядываясь. – Их учили музыке, так? Он указал на виктролу. – И выключите эту чертову штуку!

Алан так и сделал, остановив пластинку, не поднимая иглы с желобка. На старомодной пластинке было написано: «По дороге на юг. Попурри» – и другие надписи, которые он не стал читать.

Алан поднял глаза. Тусклый желтый свет не способствовал проявлению любопытства. Но Камилла, уже рядом с ним, отчаянно тыкала в сторону учительского стола. И его не надо было долго уговаривать, что быстро переключить туда свое внимание.

На столе, около метронома, лежало нечто, что никак не могло здесь лежать. Это была пачка писем, пятнадцать-двадцать конвертов хорошего качества, перевязанных широкой розовой лентой.

Алан шагнул туда и взял пачку. Лента, повязанная наискосок, скрывала на верхнем конверте имя лица, которому были посланы эти письма, и адрес, кроме слов «Голиаф, Кон.», написанный твердым, аккуратным почерком. Почтовый штемпель мало что добавлял, он был так смазан, что можно было разобрать только «Масс.». Дата могла оказаться любым месяцем любого сравнительно недавнего года.

Алан снова поднял глаза. Доктор Гидеон Фелл, державший шляпу и палку одной рукой, теперь возвышался над ним с придурковатым видом человека, которого только что огрели клюшкой по голове.

– Магистр! Это письма! – Алан протянул их ему. – Это их мы должны были здесь найти?

Доктор Фелл взял письма, вертя их в своих пальцах:

– Мой дорогой друг, я в этом нисколько не сомневаюсь. Они не местного, так сказать, происхождения, если говорить о школе «Джоэль Пуансет». Их самым заботливым образом сюда доставили.

Капитан Эшкрофт выскочил вперед и стал смотреть на пачку.

– Этот почерк… – сказал он.

– Ага. Нам знаком этот почерк, – согласился доктор Фелл, – поскольку мы видели его слишком недавно. Следовательно, с вашего позволения…

– Да?

– Следовательно, – доктор Фелл сунул письма к себе в карман, – мы не будем пока изучать их содержание. И на это есть две причины.

Положив шляпу и палку на учительский стол, он встал за него, приняв позу лектора, поблескивающего очками и топорщащего усы перед впечатляющей речью.

– Во-первых, – сказал он, – эти письма вряд ли содержат какую-либо информацию, которую мы еще не вычислили. Во-вторых…

Как бы нехотя он наклонился вперед, взял метроном, запустил его и снова поставил на стол. Тонкий металлический прутик начал тикать, двигаясь вперед-назад.

– Во-вторых, – продолжал доктор Фелл, сперва указывая на четыре окна позади и выше его головы, а потом – словно это было не то направление, которое он имел в виду, – указывая в сторону открытой двери комнаты номер 26,– во-вторых, потому, что нам непременно помешают. Кто-то приближается к зданию через тот же вход, которым воспользовались и мы. Если это не возвращающийся молодой мистер Бил, мы сейчас встретим еще одного гостя.

«Тик, – продолжал метроном, – тик-тик», – отмерял он удары в тишине. Большая боковая дверь в школьный двор, которую капитан Эшкрофт оставил полузакрытой, резко распахнулась, и в комнату номер 26 вошла Валери Хьюрет.

Плечи откинуты назад, все еще вся в белом, с белой сумочкой, зажатой под мышкой, казалось, ее держит на плаву какая-то сила, существующая вне и помимо ее самой. На бледном лице глаза приобрели какой-то блеск, который казался признаком неуправляемой ярости или даже полубезумия.

– Хорошо! – начала она сквозь стиснутые губы. – Хорошо! Камилла не единственная, кто слышал про эту боковую дверь, знаете ли.

– Ну, мэм! – ответил капитан Эшкрофт, словно бык, разворачиваясь к ней лицом. – Значит, вы вернулись из города?

– Я вернулась из города. И остальные тоже. Фильм в «Ривьере» закончился в десять тридцать. Рип Хиллборо пришел в «Болотную лисицу» и присоединился ко мне и Бобу. Потом мы поехали обратно.

– Остальные с вами, мэм? Здесь, в школе, я имею в виду?

– Нет, их нет. Рип настаивал, что должен посмотреть по телевизору позднюю программу. В субботу вечером она начинается в одиннадцать пятнадцать, а не в одиннадцать тридцать. Боб сказал: «Вы уже видели сегодня вечером один фильм, неужели вам нужно смотреть и эту чертову скучищу перед сном?» Но Рип настаивал. Они оба были полусонные, так что налили себе выпить и уселись смотреть телевизор. Вы можете догадаться, почему я здесь?

– Полагаю, мэм, что вы тоже поняли послание на доске.

– О, я поняла послание, его понял бы и ребенок. Оно и подсказало мне, куда идти. Но я здесь не поэтому. Я здесь, – почти провизжала Валери, – чтобы разоблачить кое-кого и наконец-то сказать правду! За этим кроются все пороки ада, и все же вы их не видите. Предполагается, что вы умны, в особенности доктор Фелл. Но вы вовсе не умны, вы ничего не видите!

– Не видим – чего? – требовательно спросил капитан Эшкрофт. – Если вы хотите обвинить кого-то, почему бы вам это не сделать? И кого вы хотите все-таки обвинить? Вы довольно близки с мистером Крэндаллом, как я заметил. Мы думали, что это потому, что он вам нравится, может быть, даже очень. Но возможно, у вас были какие-то другие причины. Итак, вы обвиняете в убийстве Боба Крэндалла?

– Обвиняю Боба Крэндалла? Вы что, спятили?

«Тик, – продолжал метроном, – тик-тик-тик». Валери со свистом выдохнула воздух через ноздри и подбежала к столу.

– Он хороший человек! – Она бросала слова прямо в лицо доктору Феллу. – Я так говорила и прежде, я это говорю и сейчас. Он слишком хорош для этого дома и тех вещей, которые он тоже не видит. Нет, я не имею в виду Боба Крэндалла! Я имею в виду кое-кого, кто злобен и проклят, как никто не был настолько злобен и проклят с ведьмовских времен триста лет назад. Я имею в виду…

Прозвучал ответ малокалиберного револьвера, из которого выстрелил кто-то, стоявший наклонясь за одним из окон, и аккуратная дырочка появилась в окне.

Валери не откинуло назад, как случилось бы от удара более тяжелой пули. Вместо этого она дернулась вбок и вправо. Сумочка вылетела из ее руки. Делая движения, совсем не идущие такой гибкой и спортивной женщине, она, спотыкаясь, двинулась вперед по диагонали, вытянув вперед обе руки.

Ее руки ударили виктролу, стоявшую на четырех маленьких ножках, Валери упала ничком и осталась лежать подергиваясь. На белом платье из раны на спине выступала кровь. Когда виктрола опрокинулась и ударилась о стену, какой-то спусковой механизм запустил остановленную песню. Скрипучие голоса взмыли к финалу:

Тогда хочу быть в Дикси! Ура! Ура!

В стране Дикси найду я свое место,

Чтобы жить и умереть в Дикси.

Далеко, далеко, далеко на Юге в Дикси…

Далеко, далеко, далеко на Юге в Дикси!

Глава 17

После последовавшего за этим переполоха Алан не приезжал в Мэйнард-Холл до воскресного вечера шестнадцатого мая – почти двадцать четыре часа. Но новости о Валери Хьюрет, появились гораздо раньше.

В Валери стреляли около половины двенадцатого ночи в субботу. Возвратившись в отель значительно позже часа ночи, Алан и доктор Фелл курили напоследок в холле, когда доктора Фелла вызвали к телефону. Капитан Эшкрофт звонил из большой больницы на Кэлхаун-стрит неподалеку, когда доктор Фелл взял трубку. Алан подошел совсем близко к телефонной будке и мог четко слышать голос капитана и его ответы.

– Умерла? – воскликнул голос с выражением некоего недоверия. – Нет, эта леди устроит все, что угодно, только не умрет! Собственно говоря, хотя сейчас ей дали успокоительное, она даже и ранена несерьезно.

– Сэр!..

– Это рана по касательной, странная, сказал доктор, необычная. Мне не нужно излагать вам раскладку, так? Вы сами нашли два револьвера в подвале Холла: «смит-и-вессон» 32-го калибра и полицейский 38-го калибра. Помните?

– Ага. Помню.

– Насмотревшись боевиков по телевизору, люди думают, что застрелить кого-нибудь насмерть очень легко. Убийца, на этот раз неудавшийся убийца, украл револьвер 32-го калибра и выстрелил через окно, целясь в сердце миссис Хьюрет. Пуля ударила ее чуть ниже грудной кости. Вместо того чтобы проникнуть далеко вглубь, она проскочила вокруг ребра под кожей и вышла на спине, при этом совсем не задев груди. Тогда наш убийца бросил пушку и побежал, никаких отпечатков, но и никакого убийства! Возможно, рана немножко поболит, но очень скоро у нее все будет в полном порядке.

– Это большое облегчение, спасибо вам. Есть ли другие новости?

– Есть ли другие новости, пропади я пропадом? Так много, что не могу рассказать по телефону!

– Да?

– Я просто горжусь, что руковожу этим расследованием, хотя именно вы подсказали мне, где искать. Большую часть завтрашнего утра, доктор Фелл, я и собираюсь руководить, не могу больше откладывать грязную работу. Под «грязной работой» я не имею в виду арест – это легко, это приятно. Это произойдет позже. Я имею в виду… ну, это не важно! Итак, вы не понадобитесь мне завтра до вечера. Я пришлю за вами машину, если наши планы оправдаются.

– Если наши планы оправдаются. Ага!

– Завтра, – сказал капитан Эшкрофт, – нас, вероятно, ожидает долгая и, возможно, тяжелая ночь. Так что мистер Грэнтам мне не нужен, пока мы не увидимся с вами. Мы договоримся об этом позже. Тем временем занимайтесь своими делами и относитесь ко всему легко. Я дам вам знать в свое время. Понятно?

– «Относитесь ко всему легко», – заметил доктор Фелл, – не совсем применимо к теперешнему делу. Но я понимаю. «Varium et mutabile semper femina!».[4] Я понимаю это слишком хорошо.

И он, и Алан встали на следующее утро поздно и позавтракали уже в середине дня. После полудня они занялись осмотром достопримечательностей, какой был только возможен в сонное воскресенье. Казалось, самое время заняться исследованием церквей: серый Святой Филипп, погруженный в мир и покой под своим высоким шпилем; Святой Михаил с портиком, чьи колокола вызванивают свои мелодии для каждого праздника; прогуляться в его саду сплошное удовольствие. В картинной галерее Гиббса, неподалеку от Святого Михаила, доктор Фелл долго разглядывал портрет полковника (впоследствии генерала) Уильяма Молтри работы Бенджамина Уэста.

Но никакие отвлечения не помогали. Оба часто курили и грызли ногти от нетерпения. Доктор Фелл не просто отказался комментировать дело Мэйнарда; вопреки обыкновению, он отказался даже на что-либо намекнуть, несмотря на свое явно растущее беспокойство.

– Что вы имели в виду, – наконец взорвался Алан, – той латинской пословицей о женщине, всегда изменчивой и непостоянной? О какой конкретно женщине вы упоминали?

– Если только, – просипел доктор Фелл, – у нее был один мужчина! Все оказалось бы гораздо проще, вы не думаете?

Они очень рано поужинали, а чуть позже семи часов полицейская машина с сержантом Дакуортом за рулем прибыла в отель за доктором Феллом, оставив Алана ожидать, когда его вызовут.

Расположившись в своей комнате с книжечкой головоломок, которую купил в аптеке напротив, Алан даже не открыл ее. Он не сомневался, что дело движется к развязке. Темнота опустилась на Чарлстон, долина огоньков расцвела к югу от Батареи. Алан непрерывно прокручивал в памяти события прошлой ночи после того как Валери Хьюрет упала ничком в белом платье, запятнанном кровью.

Инстинктивно они ринулись из здания и под третьим из четырех окон на западной стене обнаружили брошенный револьвер с одной использованной гильзой в магазине. Они позвонили в «Скорую помощь» из офиса наверху, когда вернулся чертыхающийся и извиняющийся Янси Бил, объяснивший, что он гонялся за каким-то чисто воображаемым взломщиком по всему спортивному залу. В последней попытке добыть улики они поспешили в Мэйнард-Холл, где Рип Хиллборо и Боб Крэндалл – поздняя программа только что закончилась – сидели, оба явно не в духе, перед телевизором и вообще ничего не могли добавить.

И все же Алан размышлял.

«Varium et mutabile semper femina!» Это ведь Вергилий, не так ли? Поскольку и доктор Фелл, и капитан Эшкрофт клянутся, что все эти женщины невиновны, какая поэтическая ирония заключена во всех событиях, если в конце концов окажется, что убийца все-таки женщина! Мог ли доктор Фелл специально скрывать что-то? Что, если убийцей была сама Валери Хьюрет и очевидное покушение на ее жизнь всего лишь ошибка?

Нет!

Алан встряхнулся мысленно и даже физически. Он подозревал, в духе классического детектива, наименее вероятную личность, а это никуда не годится! Выбрав более приятную тему для размышлений, он начал думать о Камилле. Алан не мог бы сказать, как долго он так сидел, пока мысли его бродили по всевозможным закоулкам, в конце каждого из которых находилась Камилла, когда звонок телефона вернул его к действительности.

– Да, это я, – сказал голос Камиллы. – Да, я в Холле. Алан, что здесь происходит?

– Ты звонишь мне в отель, чтобы спросить, что происходит в Холле?

– Кое-что произошло!

– Ты хочешь сказать, после того, как туда приехал доктор Фелл?

– Нет, до того, как сюда приехал доктор Фелл. После полудня, когда даже еще темно не было!

– Камилла, о чем ты говоришь?

– Полицейские все время тихонечко шныряют туда-сюда, – загадочно сказала Камилла. – Фи! Фа! Фо! Фум! И – ты помнишь, в пятницу, поздно вечером, когда Валери чуть не развалила дом своим визгом?

– Ну?

– Сегодня это была не Валери. Я читала Джойса в библиотеке днем, когда наверху женский голос издал абсолютно леденящий душу вопль, так что я чуть не упала со стула. Только один вопль. Потом тишина, и вроде опять все скрыли.

– Кто же это кричал?

– Я не смогла узнать. Похоже, никто не знает. Думаю, одна из горничных. С самого вечера пятницы бедный Джордж, дворецкий, с огромным трудом удерживает горничных и повара от ухода. Внешне Джорджа трудно вывести из себя, хотя внутренне, думаю, он так же взволнован, как все остальные. Он умеет это скрыть, только и всего. Я не кричала и не думаю, что кричала Мэдж. Так что я голосую за Сильвию, Джудит или Уинни Мэй, кто там еще есть?

– Что с Мэдж, кстати? Как она?

– Она больше не изолирована от мира. Она на ногах, и одета, и все прочее, все по моде, но очень слаба и ни с кем много не говорит, в чем я ее не виню. Однажды капитан Эшкрофт проходил мимо нее по ступеням и что-то пробормотал, и Мэдж только сказала: «Снова за свое, глупыш?» – и больше не обращала на него внимания. Но это тоже еще не все. Алан?

– Да?

– После слушания завтра во второй половине дня, сказал капитан Эшкрофт, мы все свободно можем уехать отсюда и отправиться домой. Трудно себе представить, что можно заставить людей нервничать еще больше, чем было, но так оно и есть. Доктор Фелл… – Камилла словно заколебалась. – Одну минуту! Вот сам доктор Фелл, делает мне знаки. Он хочет поговорить с тобой.

– Мой дорогой друг, – вмешался голос доктора Фелл а, – вы знаете, который сейчас час?

– Около девяти, думаю, а это важно?

– Не особенно, хотя, собственно говоря, сейчас без четверти девять. Если вы захотите приехать сюда сейчас, ваше присутствие будет очень желательно.

– Да, Алан! – закричала Камилла. – Пожалуйста, приезжай как можно скорее!

В трубке щелкнуло, линия отключилась. Поспешив вниз забрать машину с автомобильной стоянки, Алан обнаружил, что вечер, хотя и ясный, оказался неожиданно прохладным, пожалуй, даже холодным. По дороге на остров Джеймс он преодолел несколько пробок воскресного уличного движения. Было чуть позже половины десятого, когда он въехал на земли Мэйнард-Холла.

На темной дороге за воротами стояла еще одна машина, внутри нее кто-то сидел. Не обращая внимания, Алан прошел дальше. Под портиком он встретился с подавленным, строго одетым доктором Марком Шелдоном, покидающим дом.

– «Корабли, что проходят мимо в ночи, – сказал молодой доктор, – и говорят, проходя, друг с другом». Когда бы мы с вами ни встречались сэр, я, кажется, всегда несусь отсюда куда-то в другое место.

– Да, действительно похоже, что так. Сегодня…

– Сегодня, – продолжал доктор, указывая в сторону ворот, – моя жена сидит там в машине. Аннетт не захотела пойти со мной; она говорит, что это неправильно и неприлично. Я посчитал, что необходимо выразить свое уважение.

И все же, куда я ни повернусь, в какую сторону ни пойду, ваш друг доктор Фелл повсюду оказывается передо мной. Поймите, пожалуйста, мистер Грэнтам: я ничего не имею против Гидеона Фелла. Он добрая душа, и у него репутация человека гораздо более проницательного, чем можно поначалу решить по его виду. Но что, он всегда… откровенно говоря, ну, у него всегда все в порядке с головой?

– Я обычно нахожу его в достаточно здравом уме. А почему вы спрашиваете?

– У него есть полевой бинокль, – ответил Марк Шелдон серьезным тоном, он сказал мне, что нашел его в чулане наверху. Он не пользовался биноклем, мы же находились в доме. Он держал бинокль в руках, вдруг он посмотрел на меня и сказал что-то вроде: «Если расчистить верхушку, то деревянная рогатка могла бы служить местом отдыха».

– Ну и что, доктор Шелдон?

– В самом деле! Я подумал, что «место отдыха» может быть неким неясным упоминанием о похоронах во вторник, и спросил его об этом. Все, что он ответил, было: «Окна можно поднимать и опускать бесшумно. Пожалуйста, заметьте, сэр, что окна можно поднимать и опускать бесшумно!» Возможно, я излишне материалистичен, но, когда на моих глазах человек начинает заговариваться, я чувствую себя неловко. Или это могло иметь какой-то смысл?

– Это имело смысл, хотя не стану притворяться, что разгадал его. Где сейчас доктор Фелл?

– В вестибюле, где у них стоит телевизор и доска для игры в кости. Он допрашивает Рипа Хиллборо! А теперь мне пора идти. Посмотрим! – Марк Шелдон закатил глаза. – Завтра слушание, похороны во вторник. Если вы не будете присутствовать на похоронах во вторник, мистер Грэнтам, есть основания полагать, что мы с вами больше не увидимся. Доброй ночи, доброй ночи, доброй ночи!

И доктор умчался прочь. Алан пересек крыльцо и, открыв внутреннюю дверь, двинулся к вестибюлю в конце холла.

Мэдж Мэйнард, само олицетворение трагедии, стояла справа возле двери столовой. Она была одета в черное, контрастирующее с белой кожей и золотыми волосами. Он не подошел бы к ней, даже если бы она его заметила, но она его не видела. Мэдж стояла неподвижно, откинув голову назад, сжав кулаки, плотно закрыв глаза, словно молилась.

Алан прошел мимо нее, как мог бы пройти мимо какого-нибудь образа из сна. В вестибюле, где все стеклянные двери в сад были закрыты из-за холодного ночного воздуха, Рип Хиллборо стоял лицом к лицу с доктором Феллом.

– Послушайте, Гаргантюа, – возмущался Рип, – что вы меня все время жучите?

– Мистер Хиллборо, – мягко ответил доктор Фелл, – значит, таково ваше впечатление от того, что я делаю? Будьте более милосердны! Я был вынужден загнать вас в угол подобным образом только потому, поверьте, что некоторое время был не в состоянии вас отыскать. Никто не мог отыскать вас или хотя бы приблизительно сказать, где вы находитесь.

Рип приподнял одно плечо.

– Большую часть времени после ужина, – ответил он, – я паковал вещи. Завтра нас выпускают, как вы, возможно, слышали, и мне нужно ехать домой. Мне дали неделю отпуска – я был вынужден задержаться на две недели. Мой босс на фирме – старина Джефф Чаннинг, из «Чаннинг, Лоуэлл и Босуорт», – оторвет мои уши, если я не вернусь в Хэнфорд в течение двадцати четырех часов. Так что я был у себя в комнате, упаковывая…

– Могу ли я подчеркнуть, – сказал доктор Фелл, – что вы не были у себя в комнате полчаса назад? Я посетил каждую спальню в этом доме – вас не было ни в одной из них.

Рип шагнул к столику, на котором лежали колоды карт и коробка с костями. Открыв коробку, он достал из нее кости и потряс в руке, не бросая на стол.

– После того как закончил упаковывать вещи, я пошел прогуляться. В этом есть что-то дурное?

– Нет, разумеется, нет. Вот только…

– Послушайте, Гаргантюа! Я знаю, чего вы хотите: вы хотите выколотить из меня что-нибудь о вчерашнем вечере. Но я рассказал вам и пророку Даниилу все, что знал. Между пятнадцатью минутами двенадцатого и четвертью второго девяностоминутная программа – я был с Бобом Крэндаллом и смотрел картину про гангстеров по вот тому фонарю для идиотов. – Рип показал рукой на телевизор. Возможно, я уже и так насмотрелся фильмов. В какой-то момент после начала я задремал и спал, пока ближе к концу фильма меня не разбудил всплеск автоматных очередей. Боб тоже задремал, он тоже проснулся. За все это время я не шелохнулся, думаю, что и он тоже. Потом все остальные примчались сюда с этой новостью про Валери. Но это все! Абсолютно…

– Меня не волнуют, – заверил его доктор Фелл, – события вчерашнего вечера. Но у меня есть несколько вопросов, каждый из которых очень важен. Будете ли вы сотрудничать со мной?

Рип бросил кости на стол, выпало один и два.

– Не очень хорошо для меня, Гаргантюа, если это была игра краплеными картами. Ничего страшного, я буду сотрудничать. Палите.

– Мистер Хиллборо, как давно вы знакомы с Мэйнардами?

Рип уставился на него:

– Это что, важно?

– Это просто жизненно важно, даю слово! Я не мог спросить вас раньше, до вчерашнего вечера у меня не было доказательств. Как давно вы знакомы с Мэйнардами?

– Ну, дайте вспомнить. Они приехали из Нью-Йорка в Голиаф, думаю, в пятьдесят шестом. Я познакомился с Мэдж в пятьдесят девятом, когда учился на последнем курсе в школе права. Да, в пятьдесят девятом! Значит, всего шесть лет чуть меньше или больше. А что?

– Были ли какие-то случаи, насколько вам известно, когда Генри Мэйнард отсутствовал дома в течение нескольких месяцев?

– Да! – Было видно, что у Рипа проснулся интерес. – Да! – повторил он. Вскоре после того, как они переехали в Голиаф, как я слышал, ректор университета Колт пригласил Мэйнарда вести курс высшей математики, читать лекции по математике то есть. Тот отказался. Ему очень нравилось читать лекции, как вы слышали от Мэдж. И Колт очень известное место; туда много инвестируют, но в учебном заведении не хватает вековых традиций, которые так привлекали старика. Так что он отказался. И все же это любопытно, Гаргантюа!

– Весьма любопытно, продолжайте!

– Где-то в шестидесятых, – продолжал Рип, – такое же предложение было сделано колледжем Коттон-Матер в Полчестере, Массачусетс. Коттон-Матер небольшое заведение и очень конгрегационалистское, но оно насквозь пропитано традициями и почти такое же старое, как Гарвард. Старик Мэйнард принял предложение на академический год – 1961/62-й. В Голиафе он нанял экономку присматривать за Мэдж – она не великая домохозяйка, как вам известно, – и уехал в Полчестер. Но он пробыл там всего один семестр, осенний семестр шестьдесят первого года. Потом он снова вернулся, сказав, что молодые люди в большинстве своем дуболомы и что он радовался еще больше, когда уехал оттуда. – Здесь Рип задал назревший вопрос: – Послушайте, Гаргантюа, я не знаю, зачем вам все это надо или чему это может помочь. Но вы могли бы хоть намекнуть. И что еще вы хотели бы узнать?

– Больше ничего, мистер Хиллборо. Это все.

– Все? – пробормотал Рип и посмотрел на него обалдевшими глазами. – Вы сказали, все?

– Да, сказал.

– Тогда вы не будете против, чтобы отпустить меня сейчас? У меня есть несколько дел, которыми нужно заняться. Я должен повидать Мэдж теперь, когда ее наконец вынули из обертки. Извините, что так мало смог вам помочь.

– Так мало помочь? – усмехнулся доктор Фелл, высоко поднимая свою палку. – Вы оказали самую потрясающую помощь – вы положили последний кирпичик в здание. Собственно говоря, вы так сильно нам помогли, что я вознагражу вас не просто намеком, а очень ценным советом. Вы уезжаете из Чарлстона завтра?

– Да, во второй половине дня. Есть рейс через Вашингтон, который доставит меня домой рано вечером. Вы что-то говорили насчет совета?

Во время этого обмена мнениями Алан стоял в дверном проходе, явно не замечаемый ни Рипом, ни доктором Феллом. Когда он продвинулся дальше в комнату, ему показалось, он различил за своим плечом какое-то движение, как будто кто-то подслушивал, стоя сзади него в холле. Но он не обратил на это внимания.

Доктор Фелл снова заговорил.

– Насчет совета? Ага! Завтра утром… – начал доктор Фелл, потом замолчал и состроил ужасающую гримасу предупреждения и осторожности, приложив палец к губам. – Ш-ш-ш! – сказал он.

– Что с вами стряслось, Гаргантюа? Что за «ш-ш-ш»?

– Завтра утром, – сказал доктор Фелл театральным шепотом, – капитан Эшкрофт получит ордер на обыск вещей каждого в этом доме. Он будет обыскивать также и другой дом, хотя это вряд ли нас касается. Ордер, позвольте мне повториться, будет выдан завтра рано утром. Если вы не хотите, чтобы среди ваших вещей нашли что-нибудь сомнительное – я не имею в виду страшные тайны, разумеется, но просто что-то нежелательное для вас, постарайтесь избавиться от этого заранее. Мы понимаем друг друга?

– Послушайте, а что здесь понимать? – спросил Рип с некоторым высокомерием. – Мне нечего скрывать, знаете ли. Пусть обыскивают мою комнату, мой багаж и меня лично – желаю удачи, и пропади они все пропадом! И все же спасибо за совет. Вы желаете мне добра, полагаю, хотя методы у вас слишком жесткие. А пока – до свидания, увидимся позже.

И он зашагал в холл. Доктор Фелл, посапывая и отдуваясь, обратился к Алану как человек, пытающийся сделать над собой усилие.

– Заходите, – сказал он сердечно, – разумеется, заходите. Боюсь, я не слишком удачливый конспиратор, для подобной роли у меня и лицо, и фигура совсем неподходящие. Но я стараюсь изо всех сил. Наш молодой друг Шелдон уже усомнился в здравости моего ума, и мне не хотелось бы заходить с этим слишком далеко.

Алан посмотрел на него:

– Вы встревожили Марка Шелдона своими манипуляциями с полевым биноклем. К тому же вы и так зашли слишком далеко. Магистр, что такое с этим полевым биноклем?

– Полевой бинокль, – ответил доктор Фелл, – тот же самый, который мне дали в пятницу во второй половине дня, чтобы посмотреть на Форт-Самтер с расстояния. Я достал его с мансарды, когда приехал сюда сегодня вечером. Когда я приехал, было темно. Сначала мне показалось, что будет некоторой проблемой попытаться использовать бинокль по прямому назначению. Возбуждение действовало на него как крепкий напиток. – Однако с помощью электрического фонаря капитана Эшкрофта мы смогли увидеть…

– Что увидеть?

– Увидеть место, где листва была срезана. Это было первое и наиболее очевидное действие, вы согласны?

– Вовсе не очевидное, нет. Не могу согласиться с вами, пока вы не разъясните мне, о чем речь.

– Но я именно и разъясняю, о чем речь! Для вашего дальнейшего просвещения я мог бы добавить, что в мансарде я нашел также инструмент, который до этого никто из нас не заметил. Это были весы.

– Весы?

– Для взвешивания предметов среднего веса, – серьезно сказал доктор Фелл. – Банки, несомненно, используют такие весы для взвешивания серебра и меди. Зачем Генри Мэйнард первоначально приобрел эти весы или что он собирался с ними делать, я не намерен разгадывать. Но они имели непревзойденную ценность для кого-то другого, чтобы взвесить орудие убийства. Это, по крайней мере, наверняка достаточно ясно, я надеюсь? Или… нет, – и доктор Фелл вцепился себе в волосы, – возможно, это как раз не ясно?

– Послушайте меня, магистр! – вскипел Алан. – Когда настанет время положить карты на стол, вы объясните в нескольких словах все, что нельзя было понять. Это время почти настало?

– Настало.

– Между тем факты, которые в вашем мозгу настолько потрясающе ясны, вовсе не являются таковыми для других людей. Лучше вообще ничего не говорить, чем рассказывать то, что звучит как тарабарщина. Не могу понять, для чего меня сюда вызвали, – воскликнул Алан, – и какая от меня может быть помощь в финале!

– Ну! Беспристрастный свидетель…

– Разве я беспристрастный свидетель, доктор Фелл? Меня заботит Камилла Брюс, больше никто. Насколько глубоко меня это заботит, может иметь или не иметь никакого значения, но это факт. Где она сейчас, кстати говоря?

– В настоящий момент такое впечатление, что она исчезла. Фью! – добавил доктор Фелл, успокаивающе протягивая руку. – Она исчезла не как в детективных историях, где это означало бы, что она подвергается опасности или ей каким-нибудь образом угрожает некий злодей, сидящий в засаде. Можно предположить, что она ждет вас; она выражала некоторую озабоченность. Вам лучше безотлагательно пойти за ней. В смысле детективных историй…

– Говоря о детективных историях…

– Да?

– Сегодня вечером, доктор Фелл, я барахтался во всем этом, сидя в отеле, пытаясь получить какой-то разумный ответ на все вопросы. В пятницу, насколько мне помнится, вы сказали, что в этом деле не замешана ни одна женщина. Правда ли это? Я все размышлял, понимаете, не могла ли за всем этим стоять какая-нибудь женщина.

– Вы размышляли совершенно правильно. За всем этим действительно стоит женщина.

– Но вы говорили…

– Я говорил, – перебил доктор Фелл, – что ни одна женщина не совершала этого убийства и ничего не знала о нем. Этого утверждения я придерживаюсь и сейчас. Одна женщина, при этом совершенно невинно, вдохновила всю эту смертоубийственную пляску. Другая женщина, не зная ничего, чуть не опрокинула яблочную тележку, слишком близко подойдя к разгадке.

– Чуть не опрокинула яблочную тележку, слишком близко подойдя к разгадке? Не может ли Камилла Брюс оказаться той, что угадала слишком много?

Тут Алан подскочил и резко обернулся, когда стеклянная дверь позади него неожиданно открылась. В проеме стоял Камилла собственной персоной:

– Что вы тут обо мне говорите? Я не могла расслышать, что вы говорили, но я умею очень хорошо читать по губам. И все же я расслышала собственное имя. Вы что, говорили, что в конце концов убийцей могу оказаться я?

Глава 18

Дедушкины часы в холле начали бить десять. Только один светильник горел в вестибюле – торшер в дальнем конце комнаты. Алан воспринимал все как-то особенно обостренно: приглушенный свет, отражающийся на стенах из побеленного кирпича, на красных костюмах спортсменов на спортивных картинках, украшавших стены, на лице Камиллы, которая, как ему показалось, материализовалась ниоткуда.

Камилла нерешительно постояла в дверном проеме, держа правую руку на задвижке, прижав левый локоть к боку. Она была в голубом. Ее личико словно светилось на фоне темноты, клубившейся снаружи; свет от ламп едва касался густых каштановых волос; казалось, она почти не дышит.

– Ты думал, – выпалила она, обращаясь к Алану, – что я все же могла бы быть убийцей?

– Нет, конечно нет! Мы ничего подобного даже и не думали, и в глубине сердца ты это знаешь!

– Знаю?

– Должна знать. В связи с этим делом возникали некоторые довольно странные идеи, но ни одна из них не была абсолютно безумной, а подозревать тебя было бы далеко за пределами даже полного помешательства.

– Хорошо, – сказала Камилла, – приятно знать свое место, по крайней мере в этом расследовании. Я спросила потому… потому, что всех остальных подозревают или в одном, или в другом; так что мне было просто интересно. А что же ты, в таком случае, думаешь?

– В тот самый момент, когда ты появилась, – ответил Алан, – я собрался пойти искать тебя. Мы не погуляли в саду в пятницу вечером – нам помешала Валери; почему-то кто-нибудь всегда нам мешает. Может, пойдем прогуляемся сейчас?

Камилла подняла глаза.

– Собственно говоря, – сказала она, – я пришла предложить тебе то же самое. На улице не так уж холодно, просто приятная прохлада. И сегодня вечером, по каким-то причинам, похоже, совершенно нет москитов. Поскольку нам надо поговорить об очень многом…

– Я должен запомнить, что это именно ты сделала предложение. Пойдем.

– Одну секунду! – вмешался доктор Фелл.

На его лице уже не было и следов той придурковатости и восторженности, что отличали его обычно. Печаль, глубокая печаль таилась теперь в глазах Фелла. У Камиллы перехватило дыхание.

– Да, доктор Фелл, у вас есть какие-то инструкции?

– Капитан Эшкрофт – хрумпф! – предсказал длинную и, возможно, бурную ночь. Не вижу необходимости соглашаться с последним прилагательным. Но у меня все же действительно есть кое-какие инструкции.

– Да?

– Сейчас десять часов. Я вижу, что у вас обоих есть наручные часы. Вы сможете постараться развлечь себя чем-нибудь, скажем, в течение ближайших полутора часов?

– И гораздо более долгое время, – заверил его Алан, – если только нам не помешают. Понимаете…

– В более долгом времени, – ответил доктор Фелл, – нет необходимости. Не уходите с территории, не удаляйтесь слишком далеко. В половине двенадцатого будьте любезны…

– Вернуться сюда?

– Нет, не сюда. Ни при каких обстоятельствах, – прогудел мощный голос, вы не вернетесь тогда в дом. В половине двенадцатого – можно даже чуть позже – отправляйтесь в среднюю школу «Джоэль Пуансет». Войдите через боковую дверь, как мы это сделали прошлой ночью; ее будет легко открыть. Идите в комнату 26, сидите там и дожидайтесь результатов.

– Понимаю, – сказал Алан, который ничего не понял. – Вы устраиваете вечеринку, не так ли?

– «Вечеринка», – объявил доктор Фелл, – слово, которое выбрано чудовищно неудачно. Но тем не менее оно может быть использовано в наших целях. В настоящий момент я должен вернуться к моим собственным заботам, обратив ваше внимание единственно на верного слугу по имени Джордж. Джордж предан Мэйнардам, как вы слышали; кроме того, по своим собственным причинам, он необыкновенно предан Я ней Билу. Теперь в сад!

И он выпихнул их за стеклянную дверь, которую Алан закрыл за собой.

Неровный лунный свет, лишивший цветы красок и подчеркнувший каждую тень, превратил сад в нереальный мир. Легкий белый туман поднимался над землей. Они вступили в него и по дорожке двинулись на запад. Одни, думал Алан, как будто никто в мире больше не существует. Плечо Камиллы коснулось его левой руки. У солнечных часов они оба остановились, повинуясь взаимному инстинкту, и стояли там, а туман проплывал мимо их колен.

– Алан, – вдруг сказала Камилла, – мы приближаемся к разгадке проблемы, не так ли?

– Думаю, да.

– Тогда, пожалуйста, скажи мне, что подумали ты и доктор Фелл, когда я влезла в ваш разговор?

– Я не знаю, что думает доктор Фелл. Что касается меня, то было бы гораздо легче сказать тебе об этом, если бы ты ответила мне любезностью за любезность.

– Ответила любезностью?

– Да. Тебя несколько раз осеняли разные мысли по поводу этого дела, так? У тебя должны были быть разные мысли, Камилла. Если это были просто части одной и той же идеи, тогда это попросту не имеет смысла.

– Алан, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Слушай внимательно, моя дорогая. Две ночи назад, когда мы подслушивали доктора Фелл а и капитана Эшкрофта, тебя осенила мысль о чьей-то «невероятной ревности» к кому-то. Мы возвращались к этой теме несколько раз, но ты все еще считаешь, что это дикость, в которую невозможно поверить. Но одну вещь, по крайней мере, ты можешь мне сказать. Когда мотив невероятной ревности пришел тебе в голову, разве ты не рассматривала его как ключ к обнаружению убийцы? Не рассматривала?

– Ну… да.

– Хорошо. Вчера днем, когда мы вернулись из Форт-Молтри и у тебя была довольно бурная беседа с Мэдж, ты убедила себя, что загадочный приятель Мэдж – наверняка не кто иной, как доктор Марк Шелдон. Ты все еще убеждена в этом?

– Это только разумное предположение. Честно говоря, Алан…

– Давай не будем всю ночь стоять у солнечных часов, – сказал Алан, хотя, собственно говоря, они были там всего секунд тридцать. – Сюда, с твоего позволения; посмотрим, не стимулирует ли наши мозги небольшая прогулка.

Они побрели вниз по дорожке, мимо кипарисов и плакучих ив, вырисовывавшихся черными силуэтами на фоне неба.

– Мы подразумевали, – продолжал Алан, – что этот неизвестный приятель является также убийцей. Мы не знали этого наверняка; мы подразумевали это лишь потому, что шутник, писавший послания на классной доске, смог убедить нас. Ну, и куда нас ведет это предположение?

Кем бы ни оказался этот приятель и убийца, трудно понять, зачем ему понадобилось убивать Генри Мэйнарда. И если убийцей является Марк Шелдон (чему я не могу поверить, но, собственно, это не важно), один этот факт превращает в полную чушь мотив ревности. В любой ситуации, касающейся Мэдж и Марка Шелдона, никто не может никого ревновать, за исключением миссис Марк Шелдон, если только ты не будешь настаивать, что ревнующей особой была сама Мэдж. Если Мэдж ревновала настолько, что могла убить, разве она не убила бы в этом случае миссис Шелдон? Неужели она совсем спятила и укокошила своего отца только потому, что он возражал или мог бы возражать против их отношений?

– Ох, Алан, это просто нелепо!

– Разумеется, нелепо, как я и пытался тебе объяснить. А тебе не приходили в голову еще две мысли?

– Две мысли?

Все еще бредя почти по колено в тумане, перебрасываясь словами друг с другом, они прошли сквозь арку-проход из высокого вечнозеленого кустарника. За ней, покрытая еще большим туманом, утоптанная тропинка вела к невольничьим хижинам.

– В пятницу ночью, – продолжал Алан, – тебе пришло в голову, что некая личность – не важно, кто именно – просто могла бы оказаться приятелем Мэдж и к тому же убийцей. Ты не могла в это поверить, ты до сих пор не можешь, хотя подозрение продолжает тебя грызть. Потом, вчера днем, обстоятельства сложились таким образом, что ты подумала: доктор Шелдон, независимо от того, убил ли он кого-то или нет, именно доктор Шелдон должен быть любовником Мэдж! Но накануне вечером ты думала совсем не о Марке Шелдоне. Это были две совсем разные мысли, не так ли?

– Разве я когда-то говорила, – возразила Камилла, – что это были две разные идеи?

– Ты, собственно говоря, не сказала ничего; может быть, все это слишком запутано. Но если бы только ты и я понимали друг друга…

– А ты думаешь, мы не понимаем друг друга?

– Ну а разве понимаем? Разве по миллиону всевозможных тем мы хоть раз находили общий язык? Скажи что-нибудь – и мы тут же заспорим. Политика, наука, искусство, литература…

Они достигли открытого пространства между рядами невольничьих хижин. Убывающая луна, освещая все вокруг серебряным светом, выглянула из-за облака. Камилла остановилась и повернулась к Алану.

– Я знаю это! – сказала она. – Вчера вечером по телефону я почувствовала, как ты застыл, когда я сказала, что читаю Джойса, который стоит следом за Прустом в твоем списке самых отвратительных писателей. Видимо, – выкрикнула Камилла, – видимо, нет ни единого вопроса, по которому мы могли когда-нибудь достичь согласия!

– «Видимо», ты сказала? Всего лишь видимо?

– Да, Алан. Я даже больше чем намекала на это вчера вечером, но ты не хотел меня слушать. Ты сказал, мы стали как будто ближе друг другу, потому что не поспорили ни разу ни о литературе, ни об искусстве, ни о политике. Но шутка…

– Что шутка?

– Мне вовсе не нравится Джойс! Я просто терпеть не могу Пруста! Я не могу благоговейно склониться ни перед одной из священных коров. Я так же консервативна, как ты, или даже больше, если говорить о политике; только у меня нет твоей смелости противостоять модным течениям и посылать интеллектуалов ко всем чертям. Кроме математики и науки, и от них я никогда не отрекусь, нет ничего, что ты когда-либо проповедовал, с чем я была бы не согласна полностью в глубине души!

– Если ты действительно хочешь сказать все эти в некотором смысле потрясающие вещи, Камилла…

– О, именно это я и хочу сказать!

– Тогда почему, бога ради, ты все время так настойчиво доказывала обратное? Почему без устали посылала ядовитые стрелы?

– Отчасти потому, что я лицемерка! А отчасти потому – потому, что ты был такой ужасно серьезный! Ты не можешь относиться с юмором ни к чему, что для тебя действительно важно, например к книгам или к английскому языку, так же как я не могу несерьезно относиться к математике или науке. Я просто не могла удержаться, чтобы не подколоть тебя!

– Ты думала, это забавно?

– Не забавно, нет! Я злюсь и говорю гадости, но я всегда потом об этом жалею. В это вся разница между нами. Я никогда на самом деле не хотела сказать ни одного неприятного слова! Тогда как твои бесконечные насмешки…

Она была совсем близко, совершенно неотразимая. Алан не сказал ей «лгунья», он вообще ничего не сказал. Прижав ее к себе очень близко, он стал старательно и долго целовать ее в губы. Реакция Камиллы, в которой на этот раз не оказалось места для изумленной паузы, была такой раскованной и пылкой, какую он мог только пожелать в своих мечтах. И так, под луной, они обнимали друг друга, и так беспорядочно прошел довольно неопределенный период времени. Потом тоненький голосок произнес:

– Алан…

– Да?

– Что… что с нами случилось?

– Что-то, что должно было бы случиться давным-давно. Я люблю тебя, моя лицемерная пуританка! Но я никогда не думал, что ты…

– Если ты считаешь меня пуританкой, – прошептала Камилла, – проверь! Просто проверь меня, только и всего! Но я никогда не думала, что ты…

– Помолчи.

– Ты не очень-то романтичен, не так ли?

Тогда он заставил ее замолчать единственным подходящим образом, еще больше усовершенствовав предыдущий способ общения.

Все, что они впоследствии сказали или сделали, – открытия, которые они совершили, обеты, которые они дали, обещания, старые как мир, но и вечно новые, – это вопросы, не имеющие прямого касательства к данной истории. Но для двоих все это было необычайно важно, и поэтому следует отнестись к ним благосклонно. Их настроение делало скачки от эротического к восторженному, от слепой силы эмоции через нежность к внезапному осознанию, что все на земле, включая и их самих, в конечном итоге беспредельно забавно. Они не понимали друг друга, решили они, но в будущем между ними больше никогда не возникнет непонимания. Теперь они стали слишком мудры, чтобы пререкаться вновь.

Затем, после того как прошло множество минут, показавшихся им слишком краткими, они вдруг поняли, что сидят бок о бок, снова обнявшись, на перевернутом лошадином корыте в ближайшей невольничьей хижине. Оба они словно одновременно вынырнули на поверхность.

– Я страшно помята, в некотором роде, – сказала Камилла. – Но мне хочется оказаться еще более помятой, если ты понимаешь, что я хочу сказать, когда у нас вся ночь в полном распоряжении и вряд ли нам здесь кто-то сможет помешать.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Я приложу к этому все усилия.

– Алан, который сейчас час?

Когда после торопливого чирканья спичкой и быстрого осмотра циферблата наручных часов выяснилось, что время без двадцати минут полночь, Камилла высвободилась из объятий Алана и вскочила на ноги:

– Мы обещали доктору Феллу… или ты думаешь, что уже слишком поздно?

– Еще не слишком поздно. Мы вернулись в реальный мир, только и всего.

– А почему он хочет, чтобы мы пришли на полуночную встречу именно в эту школу?

– Мы оба можем только гадать об этом, моя дорогая. Существуют определенные факты, на которые приходится смотреть без прикрас. Они, боюсь, неприглядны – стой спокойно! – но мы не можем укрыться в раю до тех пор, пока не встретимся с ними лицом к лицу.

И с этой отрезвляющей мыслью они покинули хижину. Им не было необходимости возвращаться по собственным следам к воротам, через которые они вышли с территории прошлой ночью. Камилла думала, что помнит, и действительно нашла другие ворота в ограждающей стене на юге.

Хотя это вывело их на дорогу в точке, гораздо ближе расположенной в средней школе «Джоэль Пуансет», ландшафт, по которому они двигались, казался теперь не столько нереальным, сколько мертвым. Туман здесь поднимался еще выше от земли: не потревоженный никаким ветром, он плыл клоками, только когда они проходили сквозь него, чувствуя липкое холодное прикосновение, от которого Камилла вздрагивала.

Густо-черное и молочно-белое, со слегка поблескивающими окнами, здание школы поднялось перед ними, как хранилище тайн. «Р. Гэйддон». На свалке металлолома Р. Гэйддона не было никакого света, она казалось пустынной.

Ни одна собака не лаяла, ни один сторож не преградил им путь с дробовиком, никаких шагов не было слышно, кроме их собственных. Они почти дошли до боковой двери, когда Камилла схватила Алана за руку и показала куда-то.

– Там темно, – сказала она шепотом. – В окнах комнаты 26 темно, как в яме. Доктор Фелл говорил так, словно место вполне подготовлено для того, что ты назвал вечеринкой, но, похоже, что света нет ни там, ни где бы то ни было еще.

– С каких это пор, моя антипуританка, нам нужно беспокоиться по поводу темных комнат? Мы должны войти, сесть и ждать результатов. Если мне не изменяет память, он сказал, что боковую дверь будет легко открыть.

Но открывать дверь им не пришлось, поскольку чья-то рука распахнула ее настежь изнутри. Янси Бил – откуда-то позади него сочился тусклый свет прислонился плечом к внутренней стороне двери и разглядывал их с какой-то нервной непринужденностью.

– Привет всем! – сказал он. – В комнате вовсе не темно, она просто затемнена.

– Затемнена?

– Просмоленной бумагой, – Янси сделал поясняющие движения, прикрепленной на деревянном каркасе. Это некая игра, хитроумно задуманная Великим Гоблином доктором Феллом или Верховным Жрецом Каиафой Эшкрофтом, но не спрашивайте меня, что это за игра или в чем дело. Они позвонили мне домой, они настаивали на моем присутствии, так что я приехал.

– Кто еще здесь?

– Пока что никого, кроме меня. Входите, присоединяйтесь к Клубу потерянных душ!

Коридор был темным; комната номер 25 напротив через коридор тоже была темной. Но такой же тусклый свет с потолка пробивался через стеклянную панель в двери комнаты номер 26. Толкнув дверь, Янси подсунул под нее клинышек и с некоторым шиком провел их внутрь.

– Со вчерашней ночи здесь немного прибрались, – объяснил он, показывая на затемнение на окнах. – Пахнет мылом и водой, да? Никакой крови там, где бедняжка Валери остановила пулю. Виктрола стоит на своем месте, крышка закрыта. А вот этот чертов саксофон все еще на крышке пианино. По моему мнению… – Он резко замолчал.

– Каково же твое мнение? – спросил Алан. – И что ты там говорил насчет Клуба потерянных душ?

– Думаю, что принадлежу к нему, возможно, мы все к нему принадлежим. Янси начал расхаживать туда-обратно перед учительским столом. – Когда я добрался сюда, минут пятнадцать назад, я поставил машину с западной стороны свалки металлолома и пошел пешком к школе. Я почти поравнялся со свалкой, когда увидел женщину, одиноко бредущую по дороге в направлении от Мэйнард-Холла так неуверенно, словно она не могла решить, куда ей идти.

Потом я осознал, что это Мэдж, это моя малышка Мэдж! Не видя меня – я был в тени, – она повернулась вокруг, будто слепая девушка, и отправилась обратно в том же направлении, откуда пришла. Если она нуждается в помощи и утешении, подумал я, старина Яне – тот самый малый, кто его ей может дать! Я почти открыл рот, чтобы окликнуть ее, но кто, вы думаете, появился со свалки, как не Великий Гоблин доктор Фелл, с весьма специфическим выражением на лице?

«Не делайте этого, – сказал он, – не вмешивайтесь, не добавляйте ей огорчений». – «Это Мэдж, – сказал я. – Она тоже будет присутствовать на полуночной конференции?» – «Ее не будет, – сказал доктор Фелл, – нужно ли нам еще больше огорчать ее?» Он велел мне идти в школу, а сам вернулся на свалку, ни сказав не единого слова. Что он там делал, я не знаю, и что он имел в виду – тоже…

Янси сделал паузу.

Послышался слабый звук, боковая дверь открылась и закрылась. В комнату номер 26, переваливаясь, вошел доктор Фелл, без шляпы, неся в одной руке свою палку, а в другой кожаный портфель. Он закрыл дверь в коридор. Положив палку и портфель на учительском столе, он зашел за стол и, глядя на своих компаньонов, длинно и шумно вздохнул.

– Прошу прощения за всю эту конспирацию в духе плаща и кинжала, – начал он. – Мы здесь, мадам и джентльмены, по просьбе капитана Эшкрофта.

– Самого старины Нимрода? – спросил Янси. – Где же сам могущественный зверолов перед Господом?

– Он задержался в другом месте по срочному делу. Поскольку капитан Эшкрофт говорит, что не имеет охоты разговаривать, желание, до сей поры не замеченное в нем, он уполномочил меня изложить вам определенные факты, которые необходимо понять прежде, чем мы сможем понять что-либо еще. Я сам без большого удовольствия смотрю на эту перспективу. Слушать это будет горько, и кое-какие петарды могут взорваться прежде, чем мы закончим. Но это необходимо, у нас нет другого выбора. Если вы устроитесь поудобнее, насколько это возможно при подобных обстоятельствах…

Камилла, Янси и Алан сели за три школьные парты в первом ряду, с некоторым трудом пристроив под ними ноги. Доктор Фелл остался стоять, мучимый тревогой. Из кармана он вынул уже набитую пенковую трубку. Но он не зажег ее, лишь указал черенком на Алана:

– Если на мгновение я мог бы – хрумпф! – воспользоваться методом Сократа, какие самые рискованные вопросы возникают в этом деле?

– Кто убил Генри Мэйнарда и пытался убить Валери Хьюрет? Как объяснить это невозможное убийство?

– Фью! – сказал доктор Фелл с оттенком нетерпения. – Меня интересуют не самые головоломные вопросы, меня интересуют самые рискованные. Как и с кем все это началось? Чьи эмоции начали цепную реакцию, которая завершилась столь ужасным взрывом? Чей характер мы должны рассмотреть прежде всего?

– Вы имеете в виду убийцу?

– Я имею в виду жертву.

– Вы хотите сказать, – вскричала Камилла, – что все началось с мистера Мэйнарда?

– Разумеется! Как далеко мы ни заглядывали бы назад, на горизонте пейзажа мы постоянно видим Генри Мэйнарда. Пусть он присутствует на экране ваших мозгов так же живо, как присутствовал в жизни. Но его внешние физические характеристики – гибкая, подтянутая фигура, всегда тщательно одетая, серебряные волосы, довольно холодные голубые глаза – менее показательны, чем духовные или эмоциональные. Он был человеком с воображением и умом. Он был человеком сильных чувств, обычно подавленных, но они могли и иногда вырывались наружу. Несмотря на убедительное обаяние, которым он пользовался, когда хотел, он был человеком непредсказуемых настроений. По меньшей мере месяц, возможно гораздо дольше, что-то его преследовало и беспокоило. Что это было?

Внешне, по крайней мере, он производил впечатление человека, у которого совсем немного забот. Уже и так обеспеченный, он унаследовал состояние и поместье своего старшего брата. Он добился успеха даже в своем хобби – в академических кругах его высоко ценили. Богатством, здоровьем и восхищением он был одарен в большой степени. Может ли человек просить большего?

И все же он оставался далеко не счастливым; преследовавшее его беспокойство все нарастало. Со времени приезда в Мэйнард-Холл он, по существу, мало что делал, если не считать бесконечных «вычислений» на бумаге, которые он никогда ни с кем не обсуждал и никому о них не рассказывал. Есть ли какие-нибудь указания на то, что это были за вычисления? Хорошо! Предположительно потому, что его дочь возражала против слишком уединенного образа жизни, он пригласил определенных гостей на вечеринку, которая должна была начаться в понедельник третьего мая, и в число этих гостей входили два поклонника, как известно, искавших руки Мэдж Мэйнард. Отметим мельком, что однажды он спрашивал у Мэдж о росте и весе и Риптона Хиллборо, и Янси Била.

Доктор Фелл сделал паузу. Ему ответила Камилла, чуть ли не вскочив от возбуждения на ноги.

– Да! – сказала Камилла. – Меня здесь не было, когда он об этом спрашивал, это было до того, как мы все сюда приехали. Мэдж первый раз сказала мне об этом по секрету, а потом выболтала в библиотеке днем в пятницу, я уверена, что это правда. Но чем это может помочь? Что бы там ни мучило мистера Мэйнарда, разве это не было связано с самой Мэдж?

– В яблочко! – сказал доктор Фелл, постукивая костяшками пальцев по столу. – Его мука – вы использовали очень верное слово! – происходила именно от этого. В этом мы все время соглашались, этого никто никогда не отрицал. Вы, мистер Бил, в некоторых подробностях описывали знаменитый инцидент под магнолиями ночью в воскресенье второго мая. Вы помните?

– Помню, – согласился Янси.

– Мэдж говорила с каким-то неизвестным мужчиной, который ушел как раз перед тем, как появились вы. С чердака вниз пришел Генри Мэйнард, снова в муках, и добавил путаницы в и без того уже запутанную сцену. Он был спровоцирован любопытной вспышкой, когда Мэдж, взорвавшись по каким-то своим собственным причинам, закончила: «Иногда мне кажется, что не стоит…» Что она хотела этим сказать? Как это было связано с муками Генри Мэйнарда?

– Дорогой мой Великий Гоблин, – взревел Янси, – я уже говорил, что не знаю, и задавал вам тот же самый вопрос. Штаны господни, что все это значит? Мы пытаемся узнать, что болело в душе у старикана, но никаких сведений нет!

– Есть! – сказал доктор Фелл.

Положив трубку, он расстегнул металлическую застежку на портфеле, лежавшем на столе, открыл его и залез внутрь. Но не вытащил оттуда никаких бумаг, которые в нем, очевидно, лежали. Вместо этого он снова взял свою пенковую трубку и указал черенком на Алана Грэнтама.

– Подумайте! – сказал он. – По дороге в ресторан «Дэвис» в субботу вечером, если помните, я спросил, есть ли у вас какие-то предположения, объясняющие подчас поразительное поведение Мэйнарда. Вы заострили ситуацию в духе, вполне свойственном викторианским новеллам, предположив, что Генри Мэйнард может оказаться не настоящим Генри Мэйнардом, а только самозванцем. Хотя я был вынужден отвергнуть этот аргумент как ошибочный, но все же ответил вам, что это ведет самым прямым образом к другой мысли. И эта мысль, разумеется, способна многое объяснить в его отношении к дочери.

– Другая мысль, вы сказали? – вскрикнула Камилла. В этот раз она все-таки подскочила, как возбужденная школьница на уроке. – Какая мысль, доктор Фелл? И каким образом, ради всех святых, она могла влиять на его отношение к дочери?

Доктор Фелл взмахнул черенком трубки.

– Потому что Мэдж Мэйнард не его дочь, – ответил он. – У Генри Мэйнарда никогда не было дочери, мисс Брюс; она ему такая же родственница, как и вы. Она имеет все права носить имя Мэдж Мэйнард, хотя и не родилась с ним.

А теперь я должен рассказать вам, что одиннадцать лет назад этот ложный отец, проживая в то время в Нью-Йорке, отчаянно влюбился в шестнадцатилетнюю девушку, которую встретил в приюте Святой Доротеи в Куинсе. Мэдж Макколл, сиротка с богатым воображением, была неоценимой помощницей в обучении младших детей. Но она стремилась к более широким горизонтам, именно об этом она всегда мечтала. Он удочерил ее официально, затем на год отправил ее учиться в лучшую школу в Швейцарии, после чего семнадцатилетняя Мэдж приняла его любовь на тех условиях, которые он предложил. С тех пор она была его любовницей, и эти отношения поддерживались настолько осторожно, что никто ни о чем не подозревал. Его страсть далеко не уменьшалась, напротив, только возрастала с годами. Сама девушка (подлинно добросердечная, с подлинно добрыми намерениями, просто аморальная) была вполне счастлива. Она могла бы продолжать оставаться счастливой, если бы с ними не случилась трагедия, разбившая его жизнь, как, возможно, разобьет и ее, когда природа взяла свое и ее глаза устремились на другого мужчину.

Глава 19

Воцарилось молчание.

Тусклый свет падал с потолка на стоящий метроном, на палку и на открытый портфель перед доктором Феллом. Бормоча что-то, доктор Фелл запихнул трубку в свой карман. Он снова потянулся к портфелю, но опять ничего из него не вынул.

– Если вы хотите документальных подтверждений… – начал он, – однако, поскольку Мэдж сама знала всю правду…

Величественно наклонившись вперед, доктор Фелл моргнул, глядя на Алана, затем на Камиллу, которая снова села, крепко сжав руки. Потом, поглядев на Янси Била, выпрямился.

– Мистер Бил! Я сожалею, что нанес вам столь грубый и прямой удар. Но это было необходимо, вы прежде всех должны были узнать об этом! Лучше вам услышать это здесь от меня, чем обнаружить при других обстоятельствах, возможно, еще более жестоких.

– Все в порядке, Великий Гоблин, – сказал Янси. – Все в порядке.

Он говорил так легко и спокойно, что Алан на мгновение задумался. Голова Янси была повернута в сторону. Внезапно, подобрав свои длинные ноги, он очень резко встал и направился к левой стороне учительского стола, мимо переносной школьной доски на мольберте, к маленькому пианино в углу. Казалось, он рассматривает саксофон, лежавший на крышке пианино. Потом, с лицом абсолютно спокойным, если не считать вертикальной морщинки, образовавшейся между бровей, он повернулся к доктору Феллу.

– Все в порядке, Великий. Гоблин! – повторил он. – Я слышу, что вы говорите, я понимаю, о чем вы говорите. Просто, похоже, это пока не много для меня значит, только и всего. Я все еще в шоке, конечно. Во всяком случае, – взорвался он, – какая разница, что именно думаю я? – Он посмотрел на Алана. – Вот ты, старина. Вся эта история с Мэдж, ты что-то подозревал?..

– Нет, ни на секунду! Но я теперь понимаю, почему капитан Эшкрофт назвал это крупной неприятностью.

– А ты, Камилла? Ты догадывалась?

Камилла уставилась на свои переплетенные пальцы.

– Нет, не догадывалась, хотя должна была бы. Мы все замечали нечто странное в их отношениях, но как же сильно мы ошибались! То, что мы рассматривали как «гипертрофированную заботу» о Мэдж, было всего лишь… о, это не важно!

– Вот и я говорю, милая: не важно. Я пытаюсь понять, что это. Боли нет никакой – пока нет, во всяком случае, – так что я просто хочу знать. Можете вы, наконец, расколоться и рассказать нам, Великий Гоблин? Что навело вас на эту мысль? Кто вас на это навел?

Доктор Фелл скосил глаза.

– Вначале, – ответил он, – это можно было назвать не больше чем атмосферой, предположениями, намеками: тем, что мисс Брюс описала как «нечто странное». Намек на эту странность туманно проявился, когда я первый раз познакомился с ними обоими в Голиафе, во время моей зимней лекционной поездки. Когда он призвал меня из Нью-Йорка и разговаривал со мной в своем кабинете днем в пятницу, ощущения какой-то странности усилились. Говорил ли он о ней, говорила ли она о нем – со мной ли или с кем-либо в разговорах, которые мне пересказывали, – все время чувствовалось, что отношения между отцом и дочерью гораздо более странные, чем я когда-либо встречал.

Нельзя было затронуть ни одну тему, чтобы каждый из них не начинал немедленно говорить о другом. Это было слишком, это было навязчиво! Они говорили не как отец с дочерью; они говорили как тайные любовники, имеющие свои причины для перебранки. Правда, предательские речи раздавались не настолько часто, чтобы привлечь всеобщее внимание. Их близость длилась уже полных десять лет; оба довольно хорошо научились играть свои роли.

– Да, – вскричала Камилла, – вот этого-то я и не могу пережить!

– Если это шокирует вас, мисс Брюс…

– Это меня, в общем-то, не шокирует, хотя не могу сказать, что мне это нравится. Такая разница в возрасте! Такие вещи случаются, мы знаем; долгое время, я полагаю, Мэдж, должно быть, была настолько благодарна ему, что на самом деле считала, что любит его. Но – десять лет вместе! Как они могли рассчитывать, что никто не узнает?

– Ответ, – сказал доктор Фелл, – заключается в том, что никто так и не узнал. Будьте скрытны, мадам и джентльмены, будьте скрытны, вот вам мой совет, и ваш самый строгий сосед будет принимать вас таким, каким вы хотите ему казаться.

С вашего позволения, однако, мы вернемся к фактам, которые могут быть установлены или доказаны.

В кабинете в пятницу Генри Мэйнард без колебаний излагал факты и называл даты. Мэдж, сказал он, родилась в Париже в 1938 году и была крещена в американской церкви на авеню Георга Пятого. Как я и подозревал, он привык пересказывать эти «факты»; он никогда не боялся, что кто-то поставит их под сомнение. Когда какая-то девушка известна всем как чья-то дочь и по крайней мере на людях ведет себя соответственно, кто станет задаваться вопросами или проводить дальнейшее расследование?

Несмотря на сомнения, возникшие в моей голове, я сам бы никогда не стал заниматься расследованием, если бы не одно случайное обстоятельство, которое выдало его. Когда я уходил, чтобы спуститься вниз по лестнице, он вручил мне дневник, в котором одна юная леди в 1867 году описывала смерть коммодора Мэйнарда на берегу. Забудьте на некоторое время об этом дневнике; он просто послал меня в погоню за вымышленным зайцем в ложном направлении по поводу методов убийства. Но наш добрый хозяин рассказал мне кое-что еще.

Направляясь из дома, чтобы посмотреть некие бейсбольные игры на дороге, я заглянул в библиотеку. Над камином, как мне сказали, висит портрет покойной миссис Генри Мэйнард, урожденной Кэтрин Уилкинсон из Атланты. Один взгляд на портрет вновь оживил мысли, все еще бродившие в этих хилых мозгах, когда вся наша компания возвратилась в дом и обнаружила, что из оружейной исчез томагавк, а потом удалилась в библиотеку для медитации.

Ну, я действительно медитировал; клянусь громом, медитировал! Стоя под портретом спиной к нему, я пытался поймать ускользающие воспоминания. Итак, у Генри Мэйнарда были голубые глаза. Возможно, вы заметили голубые глаза женщины на портрете. И вы не могли не заметить, что Мэдж Мэйнард, их предполагаемая дочь, имеет яркие, сияющие карие глаза.

Тогда, стоя под портретом, я нагнал мою ускользавшую память, нашел для нее имя и произнес одно слово. Мисс Брюс играла на рояле. Несомненно, мое произношение оставляет желать лучшего – я заплатил свой штраф непониманием. Все подумали…

– Да? – требовательно спросил Алан.

– Все подумали, что я сказал «Мендельсон», хотя для меня любая аллюзия к классической музыке столь же малохарактерна, как ссылка на высшую математику. Это следует подчеркнуть со всеми возможными смиреннейшими извинениям, но на самом деле я сказал «менделизм».

– Менделизм? – воскликнул Янси, словно отчаянно пытаясь вдохнуть воздух. – Кажется, для вас это что-то значит, Великий Гоблин, но я совсем ничего не понимаю. Что такое менделизм?

– Теория наследственности, – ответил доктор Фелл, – возникшая в результате экспериментов среди растений и живой природы, проведенных аббатом Грегором Менделем из Австрии в девятнадцатом веке. Его последователи, приложившие эту науку к человеческим существам, вывели закон Менделя. И закон Менделя, который не однажды и не дважды подвергали сомнению, но так никогда и не опровергли, устанавливает аксиому на все времена: у голубоглазых родителей не может появиться кареглазый ребенок! Если я что-то и невоспитанно прорычал, ощущая триумф, тому была весьма основательная причина. Это было уже что-то, что могло быть доказано.

– И это было доказано?

– Это, – продолжал доктор Фелл, копаясь в портфеле и вытаскивая оттуда несколько тонких машинописных листков, которые он положил на стол, – копия полного полицейского отчета. Жена Мэйнарда действительно умерла в Париже в тридцать девятом году, как он и говорил. Но ни в мэрии, ни в упомянутой выше американской церкви не было зарегистрировано рождение ребенка. «Дочь» была мифом – что и требовалось доказать.

Опуская еще не решенный в тот момент вопрос, кем же была Мэдж и как она вошла в его жизнь, давайте вернемся к ситуации в Мэйнард-Холле в начале этого месяца и к человеку, который наполовину обезумел от ревности. Она ускользала от Мэйнарда, она нашла кого-то еще! На случай, если вы сомневаетесь в глубине чувств, испытываемых им к девушке, которую он выдавал за свою дочь, – доктор Фелл снова нырнул в портфель, – у меня здесь есть пачка писем, подтверждающих состояние его ума.

Письма, все еще перевязанные широкой розовой лентой, он положил рядом с машинописным отчетом.

– Отправленные из Полчестера, Массачусетс, и датированные между сентябрем и Рождеством шестьдесят первого года, они были написаны Мэдж в Голиаф боготворившим ее пожилым человеком, который принял академическую должность, от которой впоследствии отказался, потому что хотел вернуться к ней. Нет необходимости смущать вас, читая отрывки; они полны поэзии страстной любви. Он забыл это опасное юридическое выражение: «Написанное слово остается». Мэдж тоже забыла об этом – она сохранила письма. Их нашел некто, кого мы называем шутником, некто, интуитивно подозревавший, что происходит между этими двумя одержимыми душами, некто, кто украл письма и намеренно оставил их в этой комнате, чтобы их обнаружила полиция.

– Да, шутник! – вскричала Камилла. – А кто этот шутник?

– Могу я умолять о вашем снисхождении еще на минуту?

– Хорошо…

– Письма, правда, были написаны четыре года назад. Но вряд ли можно сомневаться, что его чувства изменились, когда он планировал свою вечеринку в первую неделю мая. Мы можем пойти дальше – его чувства во сто крат возросли! Четыре года назад на горизонте не было никакого соперника. Теперь соперник появился. Он знал это, учитывая, как он квохтал над Мэдж, хотя так и не смог догадаться, кто это был. Она, в свою очередь, могла только изображать явное безразличие. Если мы вернемся назад с ретроспективной дрожью к той сцене под магнолиями в ночь воскресенья второго мая, станет очевидно, что прерванная вспышка Мэдж должна была закончиться словами: «Иногда мне кажется, что не стоит продолжать весь этот маскарад».

Он-то думал, что стоит! Маскарад должен был продолжаться вечно! И поэтому, решил он, кому-то придется умереть.

Алан выпрямился за партой:

– Он решил, что кому-то придется умереть? Вы хотите сказать?..

– Нет, Генри Мэйнард не совершил никакого преступления! Я сомневаюсь, чтобы он смог бы когда-нибудь воплотить в жизнь свой план. Но он был в таком душевном состоянии, что думал об убийстве и самым тщательным образом планировал его. Посмотрите сюда!

Нырнув еще раз в портфель, доктор Фелл взял два сложенных листка из записной книжки. Насколько Алан мог судить на расстоянии, они были испещрены цифрами и надписями, сделанными твердым, аккуратным почерком.

– Знаменитые «вычисления», – сказал доктор Фелл, возвращая бумаги обратно в портфель. – Записи, над которыми Мэйнард работал некоторое время. Те самые бумаги, которые он держал в таком секрете, о которых он солгал мне и которые, в конце концов, он спрятал в потайном ящике шератоновского бюро в своем кабинете. Детектив-констебль по фамилии Уэксфорд, главный эксперт капитана Эшкрофта по антикварной мебели, обнаружил потайной ящик и его содержимое в субботу. Вы только что видели это содержимое.

То, что Мэйнард разрабатывал, представляло собой полный чертеж, с размерами и спецификациями, для самого эффективного орудия убийства, с которым я только встречался. Нечто математическое, как и можно было ожидать от него; нечто в высшей степени практичное, чем мог бы воспользоваться любой человек с умеренными навыками определенного сорта. Это самое устройство, в руках настоящего убийцы, вернулось бумерангом, чтобы убить самого Генри Мэйнарда. Мэйнард никогда не чувствовал опасности, никогда не думал, как защититься от нее. Его схема должна была быть использована против…

Янси Бил, с выражением лица, близким к коллапсу, все еще стоял рядом с маленьким пианино. Пока доктор Фелл говорил, Янси сделал один неверный шаг вперед.

– Да? – подсказал он. – Я думал, что смогу выслушать все, что вы скажете против Мэдж. Теперь я не так в этом уверен. Но что все это значит? Про Мэйнарда как потенциального убийцу? Кто должен был стать его жертвой?

– Как планировалось с самого начала, насколько я понимаю, жертвой должны были стать либо Рип Хиллборо, либо вы сами. Вы не забыли рассуждения мистера Хиллборо на эту самую тему?

– Нет, но…

– Серьезно он говорил это или нет, но он до опасного близко подошел к истине, когда сказал, что вам обоим следует поостеречься. Мэдж, вы помните, немедленно загорелась и стала спрашивать, что мог бы ее «отец» иметь против любого из вас. Вы не смогли ответить тогда на этот вопрос. Теперь вы можете на него ответить?

– Да, но…

– Подумайте! Вы и мистер Хиллборо были двумя признанными соискателями руки Мэдж. Вы оба молоды, оба хорошо выглядите, он ненавидел вас обоих! Хотя, казалось, Мэдж не отдавала предпочтения ни одному из вас, разве это не могло быть ширмой, чтобы скрыть свою страсть к тому или другому? Такая мысль непременно должна была прийти к Мэйнарду. В самом деле, когда мы сами посмотрим на настоящего убийцу…

– Полегче, Великий Гоблин! Давайте-ка полегче! Вы что, хотите сказать, что убийцей может быть либо Рип, либо я?

– Одну минуту, сэр. Мы смотрим на это не нашим собственным взглядом, мы смотрим на все глазами Генри Мэйнарда, человека далеко не первой молодости, мучимого жгучей ревностью. Если вы сами когда-либо испытывали чувство ревности…

– Если я испытывал чувство ревности, бога ради!

– И все же, в глубине души, планировал ли когда-либо Мэйнард убийство по-настоящему? Здесь я попадаю в область догадок. Он любил побаловаться с планами и цифрами; жестокая реальность – совершенно другое дело. Ибо что же произошло? Знаменитый воскресный вечер под магнолиями, гости, приезжающие на следующий день, Мэдж в объятиях – кого же? Вы, мистер Бил, сказали, что это были вы. Он сомневался в этом, у него имелись причины сомневаться. Но если не вы, то кто же? Он не знал, он не мог догадаться. Алан Грэнтам и я можем засвидетельствовать, что это неведение сводило его с ума.

– И что случилось?..

– В среду пятого мая он полетел в Ричмонд. Дотоле подавленный человек возвращается в субботу в совершенно другом настроении: веселый, жизнерадостный, почти беззаботный. По трезвому размышлению, становится ясно, что он бросил свой проект убийства и отказался от него. Возможно, в нем проснулось некое запоздалое чувство юмора, когда он обнаружил всю абсурдность ситуации: не мог же он планировать смерть каждого мужчины, оказавшегося рядом с Мэдж? Возможно, сказался просто здравый смысл Мэйнарда. «Пусть будущее само о себе позаботится, – должно быть, в этом направлении и двигались его мысли. – Я не буду жить вечно. Но она есть у меня сейчас, и я постараюсь получить как можно больше, покуда еще есть время». Инстинкт не предостерег его в субботу утром восьмого числа – ему оставалось жить меньше недели.

И именно здесь мы видим противоположные течения, противоположные цели, которые еще более ухудшили и без того плохую ситуацию. Позвольте мне попытаться прояснить это.

Два человека уже проникли в смысл этого дела и ухватили суть происходящего. Один, убийца, нашел чертеж Мэйнарда и сделал подлое дело. Другой, которого мы договорились именовать «шутником», впоследствии писал послания на школьной доске. Между этими двумя лицами, как только преступление было совершено, началась война. И все же каждый здесь неправильно понимал мотивы другого. И мы тоже неправильно все понимали.

– Я уже спрашивала раньше, – вскричала Камилла, – но, боюсь, придется спросить опять! Если вы не хотите ничего говорить об убийце, то кто же шутник?

– Может, вы мне это и скажете? – предложил доктор Фелл. – Вас не было на чердаке в пятницу днем, когда мы услышали, как некая особа, находясь как бы за сценой, на лестнице, воскликнула: «Вы не знаете, что здесь творится, я не могу этого выносить!» Но другие факты видели и слышали мы все.

Та же особа впоследствии покинула Мэйнард-Холл, поспешно уехав на машине. Ее не было в Холле, когда капитан Эшкрофт получил анонимный телефонный звонок (из средней школы «Джоэль Пуансет» – теперь это уже представляется совершено очевидным). Та же особа возвратилась незадолго до шести часов, когда она налетает на Генри Мэйнарда и называет его обманщиком. В субботу днем она налетает на Мэдж, на том же самом основании.

– Вы говорите о Валери Хьюрет, не так ли?

– Именно! Леди с очень развитой интуицией, как я уже заметил. Напряженная, в некоторой степени отчаявшаяся. Как удобно она присутствовала в двух случаях и «находила» послания, которые, как считалось, настолько ее пугали!

– Значит, Валери писала все это сама? И она всегда была права?

– О нет, – сказал доктор Фелл.

Выудив из кармана набитую трубку, он зажег ее, затянулся и выдохнул большое облако дыма.

– Она очень быстро почувствовала истинные взаимоотношения между предполагаемыми отцом и дочерью. Но решила, что это инцест, что и привело ее в ужас. Это и было мотивацией поступков миссис Хьюрет с самого начала и до конца. Именно потому, что она казалась правой во многих отношениях и вела нас прямо к методу убийства, когда у нее самой лишь брезжила верная идея, мы упустили другую (и ошибочную) интерпретацию, которую она пыталась донести до нас.

Возьмем написанные мелом послания, начиная со второго, в котором начинались обвинения. «Человек, которого следует искать, – любовник Мэдж. Найдите его, не отказывайтесь от ее допроса. И если вы узнаете об убийстве, продолжение последует завтра».

Мы интерпретировали это как ссылку на неизвестного любовника, неуловимого дружка из-под магнолий, который был одновременно и убийцей. И мы были правы. Это оказалось правдой.

Но об этом ли на самом деле гласило послание? Означало ли оно именно это? Перед «Если вы узнаете об убийце» обратите внимание на квалифицирующее «и».

Третье и четвертое послания завершают обвинение и показывают, что в действительности пыталась сказать нам миссис Хьюрет. Третье отсылает нас в Форт-Молтри: «Там есть фотография, которая может вас просветить». И «Ваш, в дань памяти великого человека». Воображение миссис Хьюрет, бывшей школьной учительницы, стимулировал Эдгар Аллан По. Потому что здесь она была действительно на верном пути.

– Но не на верном пути в отношении всего остального? – предположил Алан.

– Не на верном пути в отношении всего остального, – согласился доктор Фелл. – После того как Валери украла пачку писем у Мэдж, чтобы мы потом их обнаружили, она написала свое четвертое послание как прощальное. Когда она говорила о любовнике Мэдж, то имела в виду не неуловимого дружка и не убийцу. Она имела в виду Генри Мэйнарда и то, что она считала отвратительными инцестуальными отношениями. Мэйнард был любовником Мэдж, разумеется. Но представляется сомнительным, что миссис Хьюрет когда-либо подозревала о существовании другого любовника, более важного, который…

– Ну, в самом деле! – воскликнула Камилла. – Один любовник, два любовника, а еще кто-нибудь есть? Я не обвиняю Мэдж в том, что она какая-то Мессалина, потому что знаю, это не так, но сколько мужчин ей было нужно?

– Оставь ее в покое! – рявкнул Янси. – Мэдж делала только то, что ей приходилось делать, потому что старый черт заставлял ее. Ей это не нравилось, знаешь ли!

– Ну, не знаю, не знаю. И пожалуйста, скажите нам, доктор Фелл, – в голосе Камиллы послышалась нотка отчаянья, – что именно имела в виду Валери?

– Мы знаем, что она имела в виду, – ответил доктор Фелл, доставая из портфеля еще какие-то машинописные листочки. – Вот копия заявления, которое она сделала в госпитале капитану Эшкрофту, являющегося впечатляющим дополнением к нашему списку документальных свидетельств.

Ее главной целью было разоблачить инцестуальные отношения и раздуть этот факт до небес. Она не стала выступать с открытым обвинением. Ей надо было поиграть в призрака, она должна была прятаться, она должна была нашептать на ухо закону. Но настала необходимость снять маску, и Валери выбрала своего собственного кандидата на роль убийцы. Когда она пришла сюда прошлой ночью в состоянии такого нервного возбуждения, она была озабочена кое-чем еще, помимо инцеста. Если бы пуля не заставила ее замолчать на полуслове, она обвинила бы Мэдж Мэйнард в деянии еще более мрачном.

– Мэдж?

– Вопреки правдоподобию, вопреки разуму, она настаивала перед капитаном Эшкрофтом – и, вероятно, все еще настаивает! – что сама Мэдж должна была подстроить смертельный капкан для своей жертвы. Не важно – как! Она ненавидит Мэдж, вы знаете. И пусть я повторяюсь, но она сейчас просто не способна рассуждать разумно.

Мы тем не менее не должны недооценивать вклад миссис Хьюрет в это расследование. Хотя она ошибалась во всех отношениях, за исключением того громогласного намека на Эдгара Аллана По, она с самого начала оказала нам неоценимую помощь. Ее ошибки были нашими приобретениями. Ошибаясь, она направляла нас на верный путь. Этот парадокс можно будет полностью оценить позже.

Доктор Фелл сделал паузу.

Его трубку потухла. Засунув ее себе в карман, он достал большие бронзовые часы, на которые пристально посмотрел, мигая.

– Говоря о времени, – продолжал он, – уже далеко за полночь, и время приближается к часу ночи. Архонты афинские! Наверняка…

Часы вернулись обратно в карман доктора Фелла. Уже несколько минут Алан сознавал, что в затемненной комнате было не только душно, но еще и холодно. Он взглянул на закрытую дверь в коридор. То же самое сделал и доктор Фелл, который, казалось, чего-то ждал. Потом Алан посмотрел на Камиллу и на Янси они тоже ждали.

Кто-то легонько постучал по матовой стеклянной панели на двери, и она отворилась. В проеме стоял сержант Дакуорт, молодой, с тяжелой челюстью и с видом столь же заговорщицким, сколь олицетворявшим срочность. Он приблизился к доктору Феллу так же осторожно, как мог бы двигаться по минному полю, и заговорил тихим голосом:

– Все устроено, сэр. Вы тоже готовы?

– Сержант, мы готовы уже некоторое время.

– Не смогли прибыть раньше, сэр! Причина…

– Причина мне понятна. Но я предупреждал капитана Эшкрофта насчет его идеи. Она может не сработать, вы знаете.

– Сэр, она уже работает.

– Что нам надо делать?

Сержант Дакуорт посмотрел на Янси:

– Вы…

– Я?

– Совершенно верно. Следуйте за мной на улицу, делайте все, что делаю я, издавайте как можно меньше шума. – Я беру его на место, сэр, – объяснил сержант Дакуорт доктору Феллу. – Он там будет как раз под рукой – для акции.

– Какой еще акции? – потребовал ответа Янси.

– Эта леди и вы двое. Медленно досчитайте до пятидесяти, потом идите за нами. Выходите через боковую дверь и поднимитесь по трем маленьким ступенькам на край игровой площадки. Но дальше не ходите, оставайтесь там и наблюдайте. Никакой опасности для леди нет, ни для кого опасности нет. Вы будете находиться чуть ли не в сотне футов от места. Вы все увидите, когда зажжется свет.

– Когда я пришел сюда, – заметил доктор Фелл, – довольно ярко светила луна. Нас не увидят?

– Ни в коем случае, сэр. Небо заволокло тучами, там все черно, как ваша шляпа. К тому же поднимается ветер, дождь начнется еще до окончания ночи.

– Мрак луны? Не повредит ли, если мы будем разговаривать?

– Говорите, если хотите, только не очень громко. Потом, когда вам передадут, что кое-кто появился, замолчите и не двигайтесь. Значит, договорились? Мистер Бил, пойдемте.

Теперь, когда ему было чем заняться, Янси выглядел намного лучше. Он двинулся следом за сержантом Дакуортом и ушел. Через несколько мгновений Алан, который считал в уме так же, как и остальные, больше не мог себя сдерживать.

– Доктор Фелл, – сказал он, – сержант Дакуорт все время говорил о каком-то месте. Что это за место?

Неторопливым движением доктор Фелл взял свою палку с учительского стола.

– Место, о котором шла речь, – двадцать один, двадцать два, двадцать три, – это свалка металлолома ярдах в сорока на восток от этого здания. – Он посмотрел на Камиллу. – Эта свалка, мисс Брюс, играет немаловажную роль в нашей проблеме. Не презирайте эту свалку, умоляю вас!

– Если вы имеете в виду, что я морщила нос перед капитаном Эшкрофтом, я не скажу вообще ничего. Но Алана просто распирает от любопытства, правда, Алан?

– Да! Вы сами, магистр, постоянно говорили о методе убийства, который назвали смертельным капканом. Предполагается, что мы поймем этот метод, думая об Эдгаре Аллане По?

– Да, если мы думаем о нем в связи с «Золотым жуком». Что происходит в этом рассказе?

– Эксцентричная личность по имени Легран разгадывает криптограмму, которая приводит его к закопанному сокровищу.

Доктор Фелл наконец досчитал до пятидесяти. Переваливаясь, двинулся к двери, и Алан с Камиллой последовали за ним. Они все были в коридоре, и доктор Фелл уже наклонился вперед, чтобы открыть боковую дверь, когда он заговорил снова:

– Не останавливайтесь на этом, продолжайте! Что делает Легран, расшифровав криптограмму?

– «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле». «Хорошее стекло» – это телескоп. Он…

За дверью стало видно, что весь туман разошелся под порывами влажного ветра. Сержант Дакуорт не преувеличивал, говоря о темноте. Они все споткнулись на маленьких ступеньках, ведущих вверх на уровень земли. Когда все собрались наверху, Алан обнял Камиллу.

– Ну? – подсказал доктор Фелл. – Про Леграна?

– Когда он посмотрел через телескоп на данную возвышенность, он увидел череп, прибитый к ветке дерева внутри листвы. Через левый глаз мертвой головы на длинной нити был опущен скарабей, или золотой жук, чтобы указать направление…

Около уха Алана что-то зычно зашипело.

– Архонты афинские, сэр! Разве вы не видите?

– Вижу? Что вижу? У нас нет никакого черепа, через который можно опустить длинную нить.

– Нет, – ликовал доктор Фелл. – Но у нас есть дерево! В самом деле, у нас есть шесть деревьев в ряд – нам известна их высота. А что, как вы сами указали, находится прямо на линии с этими деревьями на небольшом расстоянии? Разве это теперь не предельно ясно?

– Это может быть ясно для вас, магистр, но это не очень ясно для нас. Вы говорите, что Генри Мэйнард разработал эту схему и спрятал свои записи в потайной ящик бюро. Вы говорите, что настоящий убийца обнаружил записи и использовал их. Но если сама Мэдж не могла найти потайной ящик в бюро, как, к черту, мог найти их убийца?

Бесшумная тень вырисовалась перед ними из темноты. После первого испуга Алан скорее почувствовал, чем увидел, что это сержант Дакуорт, показывающий жестами, что надо присоединиться к тишине.

Потом сержант растаял. Никто после этого не вымолвил ни слова, хотя соблазн был очень велик. Алан уже не мог определить, сколько они ждали. Должно быть, очень короткое время, каким бы долгим оно ни показалось.

Даже на расстоянии меньшем, чем сорок ярдов, которые называл доктор Фелл, высокий, покрашенный коричневым забор вокруг свалки металлолома был совершенно невидим. Среди досок забора, вспомнил Алан, были главные ворота, ведущие к дороге, насколько он помнил, были еще и маленькие ворота на стороне, расположенной ближе к школе. Впрочем, поскольку он ничего не мог видеть, это вряд ли имело значение. Мириады ночных шумов ткали свою ткань: ветер, волновавший верхушки деревьев, какое-то шевеление в траве, телеграфный стрекот сверчка, ничего больше.

Был ли еще какой-то звук? Кто-то приближался, подумал он, но не по дороге, а по траве на обочине к северу от нее – так же, как он и Камилла шли предыдущей ночью. Если только он не вообразил себе все это…

Алан не воображал этого. Послышался неосторожный звук шагов, пересекающих дорогу. Несмотря на темноту, кто-то с мрачной решимостью направлялся к помещениям Р. Гэйддона, подходя все ближе и ближе. Алан, чувствуя, как рука Камиллы крепче сжала его плечо, сам сделал шаг вперед.

Последовала вспышка света. Если бы наблюдатели были ближе, всех троих полностью ослепило бы. Но сейчас они увидели.

На свалке имелось, собственно, два входа – главные ворота, ведущие к дороге, с вывеской Р. Гэйддона, и небольшая дверь, вырезанная в заборе на стороне школы. И те и другие были распахнуты. Через последние ворота, постепенно приобретая форму…

Дверь маленького офиса внутри забора распахнулась, посылая ослепительный свет на загроможденный двор. Этот свет, вместе с лучами трех мощных электрических фонарей, захватил кого-то в свои сходящиеся лучи и держал его, словно прожектором.

– Держите! – проревел голос. – Задержите его именно там!

События внутри забора, казалось, бурлили. Алан увидел капитана Эшкрофта, бегущего вперед, вместе с Янси Билом рядом с ним. Он также увидел, на расстоянии, лицо человека, пойманного этими сходящимися лучами. Этот человек, державший что-то в правой руке, отвел ее назад, словно собираясь сделать бросок. Руку поймали сзади, что-то с грохотом упало; полдюжины мужчин обступили его. И наконец, доктор Фелл нарушил молчание.

– Как можно было так легко обнаружить потайной ящик в бюро? Ну, тот, кто начинал свою карьеру, делая шкафы, вероятно, знал, где искать его. – Потом голос доктора Фелла загудел: – Да, вот убийца и так называемый друг семьи – Боб Крэндалл.

Глава 20

Пасмурное небо словно отражало общее настроение. Во второй половине дня в пятницу двадцать первого мая, ровно через неделю после того, как доктор Гидеон Фелл взялся за это дело, он был готов закрыть его. Пять человек собрались в заднем саду Мэйнард-Холла. Если не считать капитана Эшкрофта, это были те же слушатели, перед которыми доктор Фелл толковал о средней школе «Джоэль Пуансет» вечером в прошлое воскресенье.

Сам доктор Фелл, сидящий, словно на троне, в углу тяжелой кованой садовой скамьи, стоявшей около солнечных часов, курил свою пенковую трубку, палка его была зажата между коленями. Камилла Брюс и Алан Грэнтам сидели на легких садовых креслах из металла и пластика. Янси Бил, затерянный в своих печальных мыслях, занимал другое такое же кресло. Капитан Эшкрофт, который не мог сидеть или стоять спокойно, бродил взад-вперед по дорожке. Как раз к капитану Эшкрофту и обратился доктор Фелл:

– Есть что-нибудь еще, что вам хотелось бы знать, сэр?..

Капитан мгновенно прекратил расхаживать.

– Мне известно вполне достаточно, благодарю вас. Кое-что есть у меня в голове, кое-что в моей записной книжке. В общем, у меня все есть. О чем я все время думаю… Крэндалл! – сказал он злобно. – Этот малый, Крэндалл!

– Ага?

– Это моя вина, я знаю. И все же кто мог предполагать, что у него был с собой цианид и он проглотил его, когда попался? Обычно думаешь о капсулах с цианидом во время войны. И не думаешь о них, когда обыскиваешь человека, только что арестованного за убийство. Хорошо! У него был цианид, он проглотил его, он так же мертв, как и бедняга Генри.

Может быть, это не так уж и плохо? Доказательства на суде по делу об убийстве всегда довольно рискованная вещь, даже если их и полно! Возможно, нам удалось бы добиться, чтобы его признали виновным, а с другой стороны, возможно, и нет. Так что в этом отношении можно сказать, что все обернулось к лучшему. Но…

Как насчет дружка Мэдж? Дружка, которого мы искали, «молодого» дружка, как мы все вначале думали? У него был удивительно молодой голос, я это признаю. По голосу ему можно было дать не больше тридцати. И он был очень активный малый. Но «молодой» дружок, король Коль, был человеком примерно того же возраста, что и сам Генри Мэйнард. Разрази меня гром, как вам нравится ЭТО?

– Сэр, – возразил доктор Фелл, – разве это настолько удивительно? Первый мужчина в ее жизни, в возрасте семнадцати лет, был тридцатью годами старше ее. Если десять лет спустя она обратила свой взор на кого-то ненамного моложе, но на того, кто гораздо лучше знал, чем покорить ее, разве это так уж удивительно, в конце концов?

– Минуточку, мой друг! Я могу понять, как Крэндалл увлекся (и больше чем увлекся!) ею. Чего я не понимаю, чего я не могу понять – это как она могла увлечься им. О чем она-то думала?

Камилла заговорила с глубокой горечью:

– Почему бы вам не спросить об этом ее саму, капитан Эшкрофт? Она сейчас в доме, почему бы вам не пойти туда и не спросить? У некоторых женщин в самом деле имеется слабость к пожилым мужчинам; пару раз я размышляла о Мэдж и мистере Крэндалле, хотя никак не могла до конца в это поверить. Но разве у нас здесь недостаточно грязи, скандала и суматохи, не так ли? Почему бы вам не пойти и не спросить у нее самой?

– Нет, благодарю вас, мэм, только не я! Здесь и так уже более чем достаточно неприятностей, как вы заметили. И у меня все же сохранилось немного порядочности, хотя я и полицейский. Но вы действительно подозревали, что между этими двумя происходит что-то странное?

– Я задумывалась, только и всего.

– Это было как-то связано с ревностью, не так ли?

– Отчасти да. Но стоит ли сейчас вдаваться в это?

– Да! – рявкнул капитан Эшкрофт. – Думаю, что стоит. Если вы это подозревали, мисс Брюс, расскажите, что именно вас на это натолкнуло.

– Возможно, то же самое, что вызвало подозрения и у доктора Фелла. Камилла вцепилась в подлокотники кресла. – Мэдж и Боб Крэндалл вели себя на людях очень просто, как послушная племянница и чуть вульгарный дядюшка. Но невозможно было не заметить, что она ловила каждое его слово. Она была абсолютно поглощена им. Да, он знал, чем пленить ее. Потом, во второй половине дня, в пятницу… вас тогда не было, капитан, но Алан и Янси были…

– Ну?

– Мы были в библиотеке, когда Валери Хьюрет подъехала к дома незадолго до шести часов. Мэдж выглянула в окно и сказала: «Вот она, мистер Крэндалл! Вот ваша подружка снова вернулась!»

Я, конечно, не могу повторить тон, которым она это произнесла: «Вот ваша подружка снова вернулась!» Но мне показалось, что это не совсем шутливое замечание, каким оно должно было выглядеть, какую-то секунду в нем звучала настоящая ревность. И я призадумалась.

Потом было еще это отношение Боба к Мэдж, если наблюдать за ним со стороны. Как-то раз, кажется, во вторник накануне убийства, Рип и Янси заспорили, кто из них сможет вскарабкаться по северной стене дома, где нет никаких глициний. И кто же это проделал? Вовсе не Рип и не Янси. Боб Крэндалл взлетел вверх по этой стене, как цирковой атлет. Так кто же из них на самом деле хотел произвести впечатление на Мэдж? Конечно, это мелочь, да и пришло мне в голову только позже. Но из таких мелочей складывалась вся картина. – Доктор Фелл выдохнул дым. – К тому же не следует забывать, продолжил он, – случай с напуганной горничной. Во вторую половину дня в субботу, после убийства, четверо из нас поехали в Форт-Молтри. Валери Хьюрет закатила скандал Мэдж, еще не покидавшей комнаты, но уже вышедшей из состояния прострации. Капитан Эшкрофт и я знаем (всем остальным этого не сказали), что именно произошло, когда миссис Хьюрет ворвалась в ее комнату. Горничная по имени Джудит, проходя мимо, услышала оскорбления. Вскоре после этого Джудит показалось, что она видела, как миссис Хьюрет набросилась на Мэдж в физическом смысле, и понеслась вниз с этими новостями. Мистер Бил не мог прийти на помощь Мэдж – он уехал вместе с нами. Мистер Хиллборо и мистер Крэндалл были вместе в фойе внизу. Мистер Хиллборо, признанный соискатель ее руки, не пришел ей на помощь, он скромно оставался в стороне, а потом понесся разыскивать нас. Именно Боб Крэндалл взбежал наверх и попытался прорваться в спальню. Если мы вспомним последовательность событий…

– Последовательность событий, это верно! – воскликнул капитан Эшкрофт, щелкая пальцами. – Я знал, что есть что-то еще. Теперь слушайте, вы все! – Он кивнул в сторону дома. – Дакуорт и Кингсли находятся там, они приготовили что-то вроде следственного эксперимента, чтобы показать, как было совершено убийство. Давайте разберемся с этим. Мне нужно написать последний отчет, прежде чем мы закроем дело. Доктор Фелл, не расскажете нам о братце Крэндалле?

– С самого начала?

– Ну, почти с самого начала. Что он сделал, как он сделал, шаг за шагом всю эту хитрую историю. Он был очень скользкий и умный человек, не так ли?

– Несомненно. Его роль откровенного друга семьи, простого прямого человека – это маска, которую надевали на себя многие лицемеры начиная с Яго…

– Но разве вы не говорили, что он был романтиком? – спросил Адам.

– Говорил, он и был им. Никогда не следует забывать, однако, что обратная сторона романтизма – это слепая, бесчувственная черствость, которой обладали и некоторые нацистские лидеры. И как нацистский лидер, он тоже принял яд, когда его загнали в угол. – Мгновение доктор Фелл задумчиво курил, переводя взгляд с Алана на Камиллу и на Янси. – В наши дни постоянных авиаперелетов его первое действие удивляет. Он должен был прибыть сюда на вечеринку. Он и прибыл в пятницу седьмого мая. Но теперь у нас есть доказательства, и об этом вам расскажет капитан Эшкрофт, что перед этим Крэндалл нанес сюда тайный визит. В воскресенье второго мая в потрясенном состоянии он прилетел в Чарлстон, остановился в «Схоластике», маленькой гостинице на Колледж-стрит. Он взял напрокат машину в агентстве по прокату автомобилей «Красный щит» для поездки на остров Джеймс. Он виделся с Мэдж под магнолиями и улетел на север на следующий день, но снова вернулся в пятницу с практически законченным планом.

Он хотел эту девушку, он очень сильно ее хотел. Из того, что выболтала Мэдж, становится ясно, что она лелеяла тщетную надежду: она и ее обожатель-газетчик смогут продолжать свой роман открыто; Крэндалл пойдет к человеку, которого она все еще притворно называла отцом, объяснит ему, что они любят друг друга, и он поведет Мэдж под венец под звуки свадебных колоколов. Догадавшись об истинных взаимоотношениях между Мэдж и Генри Мэйнардом – он так никогда до конца и не признался ей в этом, – Крэндалл понял, насколько тщетной и иллюзорной была ее надежда. Он мог заполучить эту девушку, со свадебными колоколами или без них, только устранив одно препятствие. И тогда…

Янси Бил вдруг выпрямился:

– Минутку, Великий Гоблин! Я почти со всем согласен. И все равно! Вы говорите, что той воскресной ночью с Мэдж был Боб Крэндалл?

– Именно так.

– Но я, к черту, чуть было не натолкнулся на них! И я только что вспомнил, что она называла его глупым мальчишкой. Глупый мальчишка или глупыш, уж не помню. Бобу Крэндаллу было пятьдесят четыре года. Могла ли она называть его глупым мальчишкой?

– Вы помните, – спросил доктор Фелл, – что она называла глупышом и капитана Эшкрофта? Это просто оборот речи, который часто используют женщины, которые считают некоторых представителей нашего пола весьма инфантильными существами. Даже мне это говорили в свое время.

– Тогда еще один момент! Вы сказали, что папаша Мэйнард разработал план убийства, которым на самом деле не собирался воспользоваться, а Боб Крэндалл обнаружил его записи и совершил подлое дело. Что вообще заставило его начать искать эти записи? Откуда он узнал, что существует какой-то план?

– Хотя у нас нет прямых доказательств, довольно обоснованные заключения приводят нас прямиком обратно к нашей истории. Мэдж, узнав о загадочных «вычислениях» Мэйнарда, озадаченная и обеспокоенная ими, готова была говорить на эту тему с любым, кто ее слушает. Крэндалл видел ее воскресной ночью, без сомнения, она ему тоже рассказала. Если Генри Мэйнард никогда не понимал Боба Крэндалла, мы можем быть уверены, что Боб Крэндалл понимал Генри Мэйнарда. Он понял ход мыслей Мэйнарда так же, как позже понял их я сам. " Ибо смотрите! В пятницу седьмого числа – всего за неделю до убийства – он появляется официально. Мэйнард отсутствовал в Ричмонде, оставив ему на двадцать четыре часа свободное поле деятельности как в отношении Мэдж, так и в отношении шератоновского бюро в мансарде. Все трое жили в Голиафе, Коннектикут, где Крэндалл по-прежнему продолжал жить. Если он слышал о потайном ящике раньше, теперь у него появилась возможность без помех найти его.

Потайной ящик был расположен, как и обычно, за настоящим ящиком бюро: эврика! Там находился полный чертеж для убийства, который Крэндалл адаптировал для своих целей и использовал против его создателя: осанна!

Он не стал забирать бумаги из ящика, зачем ему было это делать? Если Мэйнард обнаружил бы, что бумаги исчезли, он мог бы заподозрить, к чему идет дело, а этого не должно было произойти. Его добрый друг Боб Крэндалл мог скопировать или запомнить все, что необходимо.

Ну а после его приезда в пятницу вечером начались фейерверки. Пугало, которое было столь необходимо ему, он украл из сада и спрятал под перевернутым корытом в одной из хижин рабов. Он украл пугало не раньше половины четвертого утра; до этого, я подозреваю, он провел ночные часы с Мэдж.

После того как он уже забрал и спрятал пугало, мисс Брюс увидела, как он прокрадывался обратно в дом. На нем, возможно, была надета маска из чулка, а возможно, и нет. Она сама точно не помнит, видела ли ее. Среди его вещей потом никакой маски не нашли, но ведь он мог ее и уничтожить. Во всяком случае, у него было время незаметно проскользнуть к себе в комнату и изобразить сонливость – у него даже не было необходимости изображать раздражение во время поисков воображаемого грабителя.

Вплоть до следующего четверга не происходит никаких новых неприятностей, до вечера накануне убийства, до ночи, когда Боб Крэндалл ставит свой смертельный капкан. В половине второго ночи его видят идущим на восток по берегу и несущим пугало на плече, но его видел свидетель, который ничего не подозревал. О пугале вы спорили, а все остальные материалы для смертельного капкана были здесь под рукой. Большая часть из них была у вас все время перед глазами, остальное я тщательно описал вам.

Тут вмешался Алан:

– Зачем ему нужно было пугало? Это было…

– Это было именно то, что вы сами предполагаете: одетая в одежду Генри Мэйнарда кукла или манекен, который должен был изображать самого Мэйнарда. Давайте теперь посмотрим.

Как обычно, трубка доктора Фелла потухла. Он положил ее в карман, потом поднялся на ноги с помощью палки-трости и обратился к капитану Эшкрофту:

– Сержант Дакуорт и детектив Кингсли, вы сказали?..

– Они уже готовы, они только что подали сигнал из верхнего окна. Я попрошу Кингсли снести другой манекен вниз, а Дакуорта исполнить этот трюк сверху.

– Будьте так любезны. Благодарю вас. А остальных – хрумпф! – я бы любезно попросил следовать за мной.

Капитан Эшкрофт пошел в дом, а остальные двинулись за доктором Феллом вокруг южной стороны дома к фасаду, а потом в северном направлении, пока не остановились на траве, за которой пролегала передняя терраса.

Сегодня слой раскрошенных устричных раковин выглядел разглаженным и подметенным. Зеленые столик и кресло стояли на своих обычных местах в середине террасы, но заметно ближе к переднему краю. Справа от террасы поднимался ряд из шести тополей.

Доктор Фелл указал на них.

– Было замечено, – сказал он, – что ряд деревьев, особенно крайнее дерево ближе к дому, расположен на одной линии с флагштоком и одной с ним высоты. Еще раз обратите внимание, что флагшток поднимается на пару футов над дальним окном некоей комнаты на спальном этаже. Чьей комнаты? Мы могли бы сказать об этом давно. – Доктор Фелл посмотрел на Алана. – Когда Генри Мэйнард в первый раз принимал нас в своем кабинете на верхнем этаже, он провел нас через бильярдную комнату в чулан, чтобы показать нам оттуда через окно Форт-Самтер. Это было дальнее окно дальней комнаты, с левой стороны, если стоять внутри и смотреть на улицу. Он дал мне полевой бинокль, вот этот бинокль, – продолжал доктор Фелл, вынимая его из своего бездонного бокового кармана, – и попросил меня посмотреть по линии так, чтобы флагшток оказался внизу.

Чья спальня, последняя на северной стороне в передней части дома, находилась как раз под ним? Боба Крэндалла, как мы узнали в тот вечер. Флагшток, следовательно, поднимается как раз перед окном этой спальни.

Разве не просто было бы для обитателя комнаты добраться до флагштока? Просто. Каждая спальня имеет два окна с кондиционером в одном из них. Но в каждой спальне в передней части дома кондиционер установлен на правом окне, если стоять лицом к улице. Бобу Крэндаллу надо было только открыть левое окно (они открываются бесшумно), и флагшток оказывался в пределах досягаемости.

– Да, – сказала Камилла, – но в пределах досягаемости для чего?

Доктор Фелл передал полевой бинокль Алану.

– Попробуйте первым, – предложил он. – Начните с вершины флагштока, маленького шкива, по которому бежит веревка, когда поднимают флаг. Медленно смотрите через эту точку на вершину ближайшего дерева. Вы видите хоть что-нибудь, все равно что, растянутое между шкивом флагштока и вершиной дерева?

Алан поднял бинокль и установил фокус.

– Там ничего нет! – отрапортовал он через некоторое время. – Я вообще ничего не вижу.

– Нет, вы ничего не видите. Вы ничего и не увидели бы, даже если это было бы всего в нескольких футах от вас. На самом деле там кое-что натянуто: одна из крепчайших рыболовных лесок «монофиламент». Кто-нибудь еще хочет посмотреть? Вы, мистер Бил?

– Нет, спасибо, Великий Гоблин. – Янси отшатнулся. – Я верю на слово вам и Алану. Мне не нужен этот чертов бинокль!

– И мне он тоже не нужен! – сказала Камилла. – Алан, отдай его, пожалуйста, обратно доктору Феллу. Я начинаю кое-что понимать.

– Если вы внимательно посмотрите на вершину самого дерева, – доктор Фелл взял бинокль, – вы сможете различить остальные детали. С вершин каждого из тополей были сняты несколько ветвей и небольшое количество листвы, за исключением деревянного выступа в форме рогатки. На этой рогатке лежит сбалансированный небольшой кусок железа, из тех, что можно найти среди мусора на любой свалке металлолома. В начале этого дела капитан Эшкрофт заметил, что такое ранение могло быть нанесено с помощью орудия подобного типа. Так оно и было.

Убийца установил свой капкан в четверг ночью. В подвале у него было несколько мотков рыболовной лески, от толстой до тонкой. Из небольшого отрезка лески он сплел крохотную сетку, чтобы положить в нее железный груз и закрепить его. Измерив полную длину отрезка, который был ему необходим, чтобы протянуть леску от флагштока к дереву, он сначала привязал один конец к сетке вокруг груза. Он сбросил груз из окна, протянул другой конец лески через шкив и привязал его к флагштоку.

Сделав потом еще одну вещь, какую именно, скоро станет ясно, он был теперь готов покинуть дом и подготовить дерево. У человека, который мог лазать так, как он, с тополем не возникло никаких проблем. Груз на леске поднялся наверх вместе с ним, чтобы оказаться подвешенным на рогатке, которую он либо нашел там, либо вырезал с помощью инструментов, которые у него имелись.

Когда все приготовления были закончены, принес ли он пугало из невольничьей хижины для репетиции? Очевидно, да, хотя мы не можем быть в этом уверены. Но, говоря о репетиции…

Доктор Фелл сделал жест в направлении дома. Дальнее окно комнаты, бывшей прежде комнатой Боба Крэндалла, было теперь открыто, и оттуда высовывался сержант Дакуорт. За ним вырисовывалась фигура капитана Эшкрофта. Теперь доктор Фелл указал на портик Мэйнард-Холла. Из парадной двери вышел седоватый человек средних лет, детектив Кингсли, который нес…

– Да! – сказал доктор Фелл. – Еще один костюм из гардероба Мэйнарда, еще один тщательно приготовленный манекен. Для того чтобы продемонстрировать…Он начал говорить торопливо, но, увидев лицо Камиллы, сдержался, покраснел и издал свое «хрумпф!». – На этот раз, мисс Брюс, боюсь, старый зануда зашел слишком далеко. Пропади все пропадом, надо ли вам все это видеть? Может быть, вам лучше пойти в дом?

– Я не пойду в дом, – твердо сказала Камилла. – Но в самом деле, зачем нужно проводить какие-то следственные эксперименты, в особенности с манекеном?

– Чтобы показать, как все сработало.

– Я понимаю, как все сработало. Один раз дернуть за леску из окна…

– Я тоже понимаю! – сказал Янси. – Если дернуть за леску под углом, который можно вычислить, железный груз упадет вниз и пробьет голову любого, кто окажется в том кресле. Удар о голову остановит его движение, он слегка качнется в сторону флагштока, а потом повиснет в нескольких футах над землей. И Крэндалл мог его снова подтянуть вверх, да?

– Он мог подтянуть его наверх и по-другому, – подчеркнул доктор Фелл, если в направлении другого конца лески в нескольких футах от дерева он прикрепил другую, еще более тонкую леску, контролирующую, но при этом не пересекающуюся с дугой, описываемой снарядом. Я говорил вам, что он сделал еще одну вещь – именно это я и имел в виду. – Доктор Фелл весь светился. Мисс Брюс права – эксперимент был бы излишним. Эшкрофт и я проводили его несколько раз. Все работало без осечки, но даже имитация выглядит неприятно; один раз мы начисто снесли у манекена голову. Если бы Мэдж Мэйнард выглянула из окна… – Тут он махнул рукой в сторону дома и проревел: – Ничего не надо показывать, они понимают. Кингсли, унесите обратно манекен. Сержант Дакуорт, закройте окно и уходите оттуда. Капитан Эшкрофт, ступайте, исчезните, рассыпьтесь.

Но тут, – продолжал он, обращаясь к своим спутникам, – мы должны упомянуть миссис Хьюрет, которая практически видела, как совершилось убийство, ни разу не заподозрив при этом Крэндалла. Насколько серьезно она строила глазку Мудрецу из Голиафа, мы никогда не узнаем; с тех пор, как ее выписали из госпиталя, она отказывается отвечать на вопросы.

И все же мы знаем, что произошло. Перед наступлением сумерек в тот вечер, когда все было сделано, Крэндалл поднялся в свою комнату. За ним последовала миссис Хьюрет. Она посмотрела сквозь замочную скважину, и он знал, что она может это сделать. Она не могла войти; несмотря на то что он нам сказал, он все же предпринял предосторожности и запер дверь.

Он ходил от одной стены до другой, притворяясь, что читает книгу о шахматах. Ей было видно его, как показала она сама, когда он подходил к левой стене комнаты: стороне с окном, выходящим на флагшток, стороне, с которой он собирался запустить свой смертоносный снаряд. Он стал маниакально решителен, проявив ту отчаянную смелость, которую убийцы часто проявляют в такие минуты. И он выпустил свою молнию.

Никакое «невозможное» убийство (стоил ли мне это повторять!) никогда никем не совершалось. Заметьте! Если в такой сухой день я сам пройдусь по поверхности из раскрошенных устричных раковин, – вот таким образом, – даже с моим весом я не оставлю различимых отпечатков. В этих местах пушки-призраки грома часто слышны без всякого дождя. А погода в пятницу (помните?) обещала быть хорошей. Когда наш отчаянный убийца устраивал свой смертельный капкан накануне ночью, он не мог ожидать короткой, яростной грозы, которая промочила землю. Но к тому времени он зашел уже слишком далеко, чтобы отступить.

Если вы снова последуете за мной в задний сад, – продолжал доктор Фелл, направляясь задом, остальные трое потянулись за ним следом, – я приложу все усилия, чтобы завершить свой рассказ.

Можно заметить, в скобках и с извинениями, что я никогда не мог понять, каким образом было совершено преступление, пока мы не нашли ту фотографию в Форт-Молтри; я слишком внимательно смотрел в противоположную сторону. Если Крэндалл вовсе не собирался морочить себе голову старыми страшилками или смертью коммодора Мэйнарда, то я занимался этим слишком усердно.

Определенные первоначальные идеи, вкупе с дневником юной леди за 1867 год, породили невероятную путаницу. Газетные отчеты сообщали, что коммодор Мэйнард лежал в месте, куда не доходил прилив. В то же время те же самые отчеты упоминали о наличии небольшой кучки водорослей на берегу выше тела. Ясно, что водоросли были вынесены туда приливом, как это обычно бывает; ясно также, что вода поднималась выше, чем кто-то мог заметить или ожидать. Мне казалось, что кузен-неудачник Мэйнард, приблизившись в небольшой лодке по мелководью, должен был нанести удар коммодору со стороны, с какой тот не мог его видеть.

Возможно, это правильное объяснение. Но что с того? Произошедшее на песке столетней давности не имело никакого отношения к сегодняшней проблеме; оно не только не помогало, оно, напротив, закрывало нынешнюю картину. Я смотрел на воду, когда мне нужно было обратить свой взор на дерево.

Вернувшись в задний сад, доктор Фелл с облегчением опустился на железную скамью. Камилла, Алан и Янси вернулись к своим креслам.

Доктор поднял увещевающий указательный палец.

– Давайте закруглим тему, – предложил он, – как можно короче. Ударила молния, и вот Генри Мэйнард мертв. Мэдж потеряла сознание. Одурманенная лекарствами, пытающаяся понять, что именно ее ложный отец мог прятать в секретном ящике бюро, она побрела в мансарду и снова потеряла сознание.

– Доктор Фелл, – напряженно сказала Камилла, – вы уверены, что Мэдж, как и Валери, никогда не подозревала Боба Крэндалла?

– Уверен. В мансарде, когда там были вы и Алан, она искренне говорила о невиновности неизвестного любовника; и она не притворялась, а действительно была одурманена лекарствами, когда ей показалось, что она увидела его стоящим за дверью кабинета.

Тем временем Валери Хьюрет осенила новая идея. Из ее заявления капитану Эшкрофту мы знаем, что в тот день, но гораздо раньше, когда никакой трагедии еще не произошло, она вознамерилась сыграть роль призрака. Она сообщила по телефону Эшкрофту об исчезнувшем томагавке, она написала первое послание на школьной доске…

– Великий Гоблин, – вмешался Янси, – так что там произошло с томагавком? Все-таки кто же украл томагавк?

– Его украл сам Крэндалл, чтобы навести нас на ложный след и все запутать. Ага! Его нашли среди его вещей, он держал его у себя точно так же, как гораздо более изобличительный железный груз. Они сохраняют подобные вещи – капитан Эшкрофт был прав, когда подумал об этом. Но я говорил об идее миссис Хьюрет.

Ей пришло в голову, говорит она в своем заявлении, что Мэйнард был убит грузом на длинной веревке, свисавшей с дерева. Хотя она не говорит, как эта мысль пришла ей в голову. Боюсь, что она позаимствовала ее у меня.

– Но она поняла ее неправильно, не так ли? – спросил Алан. – Она случайно услышала, как вы что-то говорили о веревке, а вы говорили это фигурально и вовсе не имели в виду веревку в буквальном смысле этого слова.

– Да, она ошиблась. Она никогда не связывала дерево с флагштоком и домом – или с Крэндаллом. Веревка, дерево, «Золотой жук», По, Форт-Молтри! Вот и все. И все же, какими бы туманными ни были эти мысли, они были шагом в направлении истины. Еще раз, ошибаясь, она все-таки направила нас на верный путь.

Поздно вечером в пятницу Валери написала второе послание на доске, которое решила сама и обнаружить. Никаких намеков пока еще на По или Форт-Молтри – просто обещание, что продолжение следует. Пятничная суматоха должна была закончиться, когда капитан Эшкрофт тайно забрал старинное бюро для тщательного осмотра. Но суматоха так и не прекратилась до самого конца. Поздно ночью Крэндалл, начав уничтожать следы своих упражнений, поджег пугало и уничтожил его.

Доктор Фелл на мгновение замолчал, задумчиво посапывая.

– В субботу, – продолжал он, – был также судьбоносный день. Капитан Эшкрофт рано утром позвонил во французскую полицию – узнать, родилась ли у Мэйнарда дочь в тридцать восьмом году, – и ему обещали, что перезвонят попозже. Мы собрались здесь, в Холле. После того как Алан изложил свою теорию брошенного бейсбольного мяча, миссис Хьюрет вмешалась с новостями о послании, которое отправило нас в Форт-Молтри.

В Форт-Молтри мы обнаружили нечто большее, чем разоблачающую фотографию. Если Мэдж Мэйнард была не дочерью, а возлюбленной (у нас все еще не хватало доказательств, хотя это представлялось вероятным), тогда кто она была и откуда она появилась? Вместе со своим предполагаемым отцом, и в этом мы согласны, она переехала из Нью-Йорка в Голиаф около девяти лет назад.

Доктор Марк Шелдон, описывая поведение Генри Мэйнарда на обеде в прошлом апреле, рассказал о любопытном инциденте. Когда того просто спросили, не намерен ли он помогать каким-либо благотворительным организациям, Мэйнард выпалил: «Не Святой Доротее? Не Святой Доротее?» Никто ничего не понял. Что же могли означать слова «Святая Доротея»? Не могло ли это означать какую-то школу или приют?

Тем временем в Холле события стремительно неслись почти что к катастрофе. Валери Хьюрет, которая несколько дней назад украла пачку писем, доказывающих, что отношения между «отцом» и «дочерью» были какими угодно, только не отцовскими и дочерними, загнала Мэдж в угол и напала на нее. Если она и удержалась от прямого обвинения в инцесте, она все же сказала вполне достаточно.

Мэдж, склонная к саморазрушению, кинулась в ванную. Она разбила стакан и хотела перерезать себе вены. Миссис Хьюрет побежала за ней и успела ее остановить. Вот что тогда произошло: сцена, прерванная капитаном Эшкрофтом, которую видела, но неправильно поняла горничная.

Когда Рип Хиллборо привез нас обратно с острова Салливен, у меня были новости для Эшкрофта, а у него были новости для меня. Французская полиция дала ответ: Мэдж не была дочерью Мэйнарда. Хотя инцеста не оказалось, тем не менее все было весьма взрывоопасно.

Эшкрофт хотел немедленно взяться за Мэдж и вытянуть из нее всю правду, или, точнее, он хотел, чтобы за него это сделал я. Я же посоветовал отложить все это.

Я был уже убежден, что теперь знаю, как было совершено убийство. Однако мне пришлось притормозить и обратить внимание на значение названия «Святая Доротея». Завершенное полностью дело, безусловно, было бы лучше, чем половина дела. С Нью-Йорком легко связаться. Существует ли в действительности некое заведение под названием «Святая Доротея» и что о нем можно узнать? Он согласился подождать.

Волнения все еще продолжались. К Мэдж был приставлен полицейский, не для того, чтобы предотвратить убийство, но чтобы предотвратить самоубийство. Миссис Хьюрет, не перестававшая гадать, каким образом Мэдж смогла управлять каким-то механизмом, состоявшим из груза и веревки, полностью убедила себя в виновности Мэдж.

Она могла бы раскрыть эту вину, думала миссис Хьюрет, если бы оставила письма Генри Мэйнарда в средней школе «Пуансет» и написала последнее послание на доске. Именно поэтому, когда все предполагали, что Валери лежит и отдыхает, она выскользнула из дома с письмами в сумочке.

– Я видел, как она спускалась по черной лестнице, – сказал Алан, – и ее сумочка бросилась мне в глаза. Но не было ни малейшего намека на то, куда она собиралась идти! Поскольку казалось, что все разлетаются в разные стороны…

– Все действительно разлетелись в разные стороны, – согласился доктор Фелл. – Вы и мисс Брюс отбыли в ресторан «Дэвис» чуть позже семи часов. Капитан Эшкрофт, пребывавший в состоянии мрачной задумчивости, пока он и я медлили, уже почти решил не ждать ответа из Нью-Йорка, когда нам позвонили. Нью-Йорк сообщил, что в Куинсе имеется приют Святой Доротеи. Если нас интересуют подробности о ребенке, удочеренном из этого приюта, они предоставят информацию завтра. Эшкрофт в конце концов решил ждать.

Миссис Хьюрет, выполнив свою задачу, уговорила Крэндалла поехать с ней в город поужинать. Хотя она ни разу не сказала ничего вплоть до ее заявления, сделанного в госпитале, эта леди вовсе не является сфинксом. Всегда на что-то намекая, всегда говоря весьма туманно, она рассказала Бобу Крэндаллу вполне достаточно, чтобы заставить нервничающего, отчаявшегося человека решить, что она подозревает именно его. И с этой минуты ее жизнь была в опасности. – Доктор Фелл еще раз обратился к Алану: – Вы и мисс Брюс, вернувшись после ужина, тоже нашли и прочитали последнее послание на доске, как сделали Эшкрофт и я незадолго до вас. Мы собрались на конференцию в средней школе. Мистер Бил, который тоже прочитал его, влез через окно и присоединился к нам.

Янси вскочил на ноги:

– Я понимаю все остальное, Великий Гоблин. Но все еще не могу понять это.

– Понять – что?

– Бесплотный голос или то, что звучало как бесплотный голос, который прошептал мне здесь, в саду: «Если вам надо идти в эту школу, будьте осторожны!» Хотя откуда он мог узнать, куда я собирался идти…

– Узнать, куда вы собирались идти? – эхом повторил доктор Фелл. – Архонты афинские! Прямо перед этим, сказали вы, вы стояли перед доской и говорили вслух сами с собой на благо каждого, кто хотел вас слышать. Вы не то чтобы сходили с ума, но…

– Но там некому было меня слушать! Там не было никого, кто мог быть голосом!

– Напротив, сэр. Там кое-кто был, с кем вы говорили всего минуту назад или около того, кое-кто, уже сильно обеспокоенный ситуацией, кое-кто с привычкой оставаться совершенно незаметным…

Янси уставился на него:

– Вы же не имеете в виду, что это был Джордж, правда?

– Именно это я и имею в виду. Я имею в виду Джорджа, верного слугу, чья пресловутая преданность вам всем хорошо известна.

Какая жалость, – продолжал доктор Фелл, – что никто не передал подобного предупреждения Валери Хьюрет. Миссис Хьюрет, вернувшись из ресторана с Рипом Хиллборо и Бобом Крэндаллом, должна была удостовериться, что пачку писем обнаружили. Она оставила двух своих спутников (как считала она) неподвижно сидящими у телевизора и двинулась вперед, чтобы убедиться в результате.

Мы сами все еще блуждали в поисках комнаты номер 26. Она проскользнула через боковую дверь. Чтобы привлечь наше внимание к этой комнате, она включила виктролу, снова выскользнула и дождалась подходящего момента, чтобы драматически появиться вновь со своим разоблачением.

Однако когда она в самом деле появилась в комнате, истерия сделала ее речь бессвязной. Она кричала, что пришла кого-то обвинить. Капитан Эшкрофт, знавший, кто в действительности был виновным, спросил, имеет ли она в виду Крэндалла. Она начала это отрицать со всей искренностью. Она все еще отчаянно отрицала это, когда он выстрелил в нее через окно.

Крэндалл, в последнем порыве отчаяния, не мог допустить поражения. Рип Хиллборо, насмотревшись фильмов, заснул во время последней передачи. Крэндалл, совсем не настроенный спать, последовал за миссис Хьюрет с револьвером, взятым из подвала, и вернулся до того, как закончилась передача.

Сходное обстоятельство заставило убийцу совершить ошибку. Крэндалл был уверен, что миссис Хьюрет подозревает и может разоблачить его. Через окно комнаты номер 26 он видел, как двигались ее губы. Хотя он не мог слышать ее, он видел, как ее губы выговаривают его имя. И тогда он выстрелил, чтобы заставить замолчать одного из двух человек, которые наиболее глубоко верили в его невиновность.

Конец гротескной трагедии рассказать недолго. Меня самого вызвали в Мэйнард-Холл только в воскресенье вечером. Капитан Эшкрофт уже начал действовать. Из Нью-Йорка он получил сообщение, что Мэдж Мэйнард, хотя и была официально удочерена в возрасти шестнадцати лет и, следовательно, имела полное право носить это имя, начала свою жизнь как Мэдж Макколл из приюта Святой Доротеи. Ее истинное положение могло быть продемонстрировано с помощью писем ее «отца».

Почувствовав, что он больше не нуждается в моей поддержке (собственно говоря, он никогда в ней и не нуждался), капитан приезжает сюда и предъявляет Мэдж свои доказательства. Единственный крик, который она издает, разносится по дому. Вы, мисс Брюс, смотрите так, будто не верите, что это кричала Мэдж. Но все эти события крутились вокруг нее – это не мог быть никто другой.

Накануне вечером, по дипломатическим мотивам, я был обязан разыграть мое счастливое раскрытие метода убийства. Теперь я разыграл все в подробностях: деревянная рогатка на дереве, отсутствие листвы, бесшумно открывающееся окно. Эшкрофт же, несмотря на то что он соглашался и помогал мне, имел собственный дальнейший план.

Он был уверен, что Крэндалл, как сделал бы любой убийца, нашел железный груз на соседней свалке металлолома. Он был уверен, что Крэндалла можно подвести к мысли, что он должен вернуть эту болванку туда, откуда он ее взял и где она, следовательно, окажется незаметной среди другого металлолома.

Мне, признаюсь, это представлялось сомнительным. Но я следовал инструкциям. Когда краем глаза я заметил, что Крэндалл подслушивает за дверью фойе, я сказал, что завтра утром Эшкрофт будет обыскивать каждый уголок в доме. И обыск был бы произведен, если это было бы необходимо, но надобности в этом не было. Среди ночи Крэндалл вышел из дома – он стремился к свалке, чтобы избавиться от последней обличающей улики, и попался в полицейскую ловушку. Вот и все.

Глубоко вздохнув, доктор Фелл поднялся на ноги.

– Я сказал, что это все, – добавил он, – но остается еще и эмоциональный вопрос. Что будет с Мэдж, над чьей головой разразились все грозы мира?

В прошлый понедельник после того, как Крэндалл совершил самоубийство, мы узнали от адвоката Мэйнарда условия завещания старика Мэйнарда. Как далеко может зайти подобный человек, чтобы сохранить то, чем он когда-то обладал? Он спланировал жестко: за исключением жалких грошей, на которые она, возможно, проживет, а возможно, и нет, он лишил Мэдж наследства. Его состояние отойдет к благотворительным фондам; Холл превратится в музей. Именно это, без сомнения, заставило мистера Хиллборо столь поспешно покинуть нас. Если бы она действительно была дочерью Мэйнарда, она могла бы с легкостью оспорить подобное завещание. При существующих обстоятельствах Мэдж, разумеется, ничего не может оспорить. Она превратилась в отщепенку, презираемую порядочными людьми. И все же она тоже страдала, – мистер Бил, куда вы направляетесь?

Янси резко повернулся:

– Наверх, повидать Мэдж, как я ей обещал. Кто там говорит об отщепенках, Великий Гоблин?

– Разве я не ясно выразился, сэр? В глазах общества…

– Плевать мне на общество! – сказал Янси. – И на его глаза, и на его взгляды, и на все такое! Мэдж не будет оспаривать никакого завещания – у нее нет необходимости делать это, даже если я ей не нужен. Я полагаю, что не нужен; я не выигрыш в лотерее, и я никогда не буду давить на нее против ее желания. Но все же, если я ей понадоблюсь, я буду рядом.

И он не торопясь направился по дорожке в дом через одну из дверей в фойе. Несколько секунд доктор Фелл, мигая, смотрел на землю, потом, пробормотав что-то о конференции с капитаном Эшкрофтом, тоже пошел в дом. Алан и Камилла остались одни в роскошном саду под пасмурным небом.

– Я рада, что Янси это сделал! – выдохнула Камилла. – Я никогда не причисляла себя к порядочным людям, разумеется, но я так рада, что он такой! Мэдж это переживет, увидишь, переживет! И у нее появилась возможность стать счастливой.

– А как насчет тебя, Камилла? Ты счастлива?

– Я необыкновенно счастлива, Алан! Теперь, когда мы понимаем друг друга и больше не ссоримся…

– Мы не ссоримся, правда? И завтра ты поедешь со мной в Перле. Потом, когда мы поженимся…

– Тебе не обязательно это делать, знаешь ли. Тебе не обязательно делать из меня честную женщину!

– Вот тут ты ошибаешься. У тебя есть некоторые навыки, моя величественная антипуританка, которыми обладают далеко не все женщины-математики. Так что я не намерен отпускать тебя. Если бы только я понимал про жену сержанта…

– Жену сержанта?

– Да. Кто-то о чем-то спросил жену сержанта, и это каким-то образом должно относиться к нам. Но жизнью клянусь!..

– Ты так и не узнал, откуда это? И ты еще преподаешь английскую литературу! О, Алан! Это последняя строфа из стихотворения «Дамы» Киплинга. Я хорошо его помню, могу прочитать наизусть!

– Ты можешь цитировать Киплинга? Ты снизойдешь до того, чтобы цитировать Киплинга? С твоими вкусами, я должен был бы думать…

– Пожалуйста, милый, давай не начинать все это снова! Доктор Фелл сказал это, намекая на то, какая я надутая, и все такое… Я была надутой, я знаю, но я никогда не хотела… ну, я принимаю замечание и делаю это с радостью.

Что подумала полковничиха?

Никто не узнает о том.

Кто-то спросил у сержантской жены,

Сказала им обо всем.

Когда доберешься до сути людской,

Все схожи, что ни говори.

Полковничья леди и Джуди О'Треди

Родные сестры внутри.

notes

Примечания

1

Шерман Уильям Текумсе – генерал армии северян во время Гражданской войны в США. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

«Геральд» и «Триб» («Трибюн») – распространенные названия американских газет

3

Джексон Томас Джонатан, известный как Джексон Каменная Стена. – генерал армии южан во время Гражданской войны в США

4

Женщина всегда изменчива и непостоянна (лат.). – Вергилий. Энеида. IV. 565 сл

Table of Contents

Джон Диксон Карр Темная сторона луны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания

1

2

3

4