Annotation

Кнут Гамсун (настоящая фамилия — Педерсен) родился 4 августа 1859 года, на севере Норвегии, в местечке Лом в Гюдсбранндале, в семье сельского портного. В юности учился на сапожника, с 14 лет вел скитальческую жизнь. лауреат Нобелевской премии (1920).

- Уличная революция

Уличная революция

Однажды утром, летом 1894 года, я был разбужен датским писателем Свеном Ланге, который, войдя в мою комнату на улице Вожирар в Париже, сказал, что в городе только-что разразилась революция.

— Революция?

— Студенты взяли теперь дело в свои руки и делают революцию на улицах.

Я был сонный и, рассердившись, сказал:

— Возьмите пожарную трубу и смойте их долой с улиц.

Но на это рассердился Свен Ланге, потому что он принадлежал к студенческой партии, и, надувшись, ушёл.

«Дело», которое студенты взяли в свои руки, было следующее.

Союз или общество «Четырёх изящных искусств» устраивало бал в увеселительном заведении «Красная Мельница». Четыре дамы, которые должны были олицетворять на этом балу четыре изящные искусства, выступили совсем нагие, имея только шёлковую ленту вокруг стана. Полиция в Париже терпелива и приучена ко всему, но тут она вступилась, бал был прекращён, и заведение закрыто.

Против этого восстали художники. Студенты всего Латинского квартала взяли сторону художников и точно также восстали.

Спустя несколько дней шёл вниз бульваром Сен-Мишель полицейский патруль. Перед одним из многочисленных ресторанов сидит несколько студентов, которые посылают насмешки проходящему патрулю. Полиция в Париже терпелива и приучена ко всему, но теперь полицейский сердится, берёт тяжёлую пепельницу с одного стола, что стоят в ряд на бульваре, и затем пускает её в зачинщика. Целился, однако, он невозможно: пепельница через окно летит внутрь ресторана и попадает в голову совершенно неповинного студента, так что несчастная жертва падает на месте.

Таким образом, студенты взяли «дело» в свои руки…

Когда Свен Ланге ушёл, я встал и вышел. Большое безпокойство на улицах, многолюдная толпа, конная и пешая полиция. Я, проталкиваясь, дошёл до своего ресторана, позавтракал, закурил папиросу и хотел идти домой. Когда я вышел из ресторана, волнение стало ещё больше, толпа ещё многолюднее; для поддержания порядка была уже пущена в ход национальная гвардия, пешая и конная.

Как только она показалась на бульваре Сен-Жермен, толпа встретила её криками и камнями. Лошади дыбились, фыркали, бросались; толпа ломала асфальт на улицах и употребляла его вместо камней.

Какой-то человек спросил меня, негодуя, своевременно ли теперь, по моему мнению, курить папиросу. Я вовсе не подозревал, что это так серьёзно; мало понимая, или, вернее, совсем не понимая по-французски, я в этом самом имел некоторое оправдание. Но человек кричал с отчаянными жестами:

— Революция! Революция!

Тогда я бросил папиросу.

Теперь уж восставшими были не одни только студенты и художники; чернь Парижа стекалась в десятках тысяч, нищие, бродяги, все подонки. Они шли со всех концов города, выныривали из переулков и смешивались с толпой. У многих порядочных людей пропали часы.

Я шёл по течению. Перекрёсток двух бульваров Сен-Мишель и Сен-Жермен был главным сборным пунктом восставших, и тут было очень трудно удержать порядок. Толпа делала долгое время всё, что хотела. Ехал омнибус через мост с того берега; когда он остановился на площади Сен-Мишель, из толпы выступил какой-то человек, приподнял шляпу и сказал:

— Господа, слезьте, пожалуйста. И пассажиры слезли.

Выпрягли лошадей, а омнибус повалили посреди улицы при громком ликовании. Следующий омнибус ожидала та же судьба. Проходящие трамваи также останавливали и валили, и скоро была готова высокая баррикада через всю улицу от тротуара к тротуару. Всякое движение прекратилось: никто не мог больше пройти, куда хотел, волнующаяся людская масса всех сбивала с дороги, несла с собой, оттесняла далеко-далеко в переулки или прижимала к запертым дверям домов.

Я был обратно отнесён к исходному своему пункту, к ресторану, меня относило всё дальше и дальше, меня принесло к высокой железной ограде музея — здесь уцепился я крепко. Мне почти отрывали руки, но я удержался в своём положении. Внезапно послышался выстрел, два выстрела. Паника напала на толпу, и она кинулась в боковые улицы под невообразимый крик; полиция тотчас воспользовалась этим обстоятельством и поскакала в разные стороны, топча и рубя саблями.

Теперь получалось впечатление войны.

Я был счастлив, что удержался за ограду, где теперь уже не было больше давки. Какой-то не успевший убежать человек подошёл ко мне, задыхаясь и обезумев от страха. Он держал свою визитную карточку в руках, совал её мне в руки и поднимал перед собой, — он думал, что я хочу его убить. На карточке стояло: Доктор Иоганнес. Стоя передо мной, он дрожал, как лист. Он объяснял мне, что он армянин и в Париже ради науки, что он, собственно, константинопольский врач. Я подарил ему жизнь и не убил его. Я помню этого человека очень хорошо, его уничтоженное выражение лица, его чёрную редкую бороду и широко расставленные верхние зубы.

Теперь носился слух, что стреляли из магазина обуви, или, точнее, из мастерской над ним. Это были «итальянские» рабочие, которые будто бы стреляли в полицию; естественно, что итальянцы оказались виноватыми. Теперь храбрость возвратилась к толпе, и она потекла обратно на бульвар. Конная полиция попыталась помешать притоку людей к сборному пункту из других частей Парижа при помощи кордона; но, как только толпа заметила это намерение, она начала бить стёкла в киосках, газовые фонари, ломать железные решётки, которыми ограждены каштаны на бульварах, и делать всё, чтобы только привлечь на себя полицию и не дать ей занять проходы. Когда это оказалось безполезным, они решили напугать до последней степени уже вздыбившихся лошадей полицейских и подожгли баррикаду из поваленных вагонов. В то же время продолжали взламывать асфальт, но так как это была довольно трудная работа, не особенно подвигавшая дело, то обратились к другим средствам. Отломанные железные прутья решёток, ограждавших каштаны, разламывались на меньшие части, с лестниц срывали деревянные перила, и, наконец, дошла очередь до моей прекрасной и высокой железной решётки. И тогда начали и бросать и кричать, утекать и нападать.

Так шли часы.

Вдруг полицейские отряды усилились войсками из Версаля. Ток пробежал по толпе. Полиция и национальная гвардия были предметами насмешек и всевозможных издевательств; но, увидев войска, народ стал кричать: «Да здравствует армия! Да здравствует армия!». И офицеры брались за фуражки, отдавая честь. Но лишь промчались офицеры и солдаты, опять стали бить стёкла, ломать решётки, нападать на полицию, и всё осталось тем же самым, чем и было.

И вечер наступил.

Вдруг закричали студенты:

— Заплевать Лозе!

Лозе был префектом полиции. И вот выстроилось неизмеримое шествие с целью идти к дому префекта полиции и «заплевать» Лозе. Пошли. А тысячи оставшихся продолжали бушевать.

Так как сегодня, по-видимому, уж не на что было больше смотреть, я нашёл опять свой ресторан, поел и пошёл, наконец, домой длинными-предлинными обходами…

Но шли дни, и волнения продолжались. Едва выйдя из своей комнаты, можно было видеть и слышать на улице необыкновенные вещи. Как-то вечером захотелось мне пойти в свой ресторан и поужинать. Шёл дождь, и я взял свой зонтик. Не прошёл я и полпути, как меня остановила какая-то ватага, которая разламывала загородку, оберегавшую уличных прохожих от падения в какую-то яму. Загородка была из брёвен и досок. Я был приглашён в весьма определённом тоне к участию в этой работе: я был достаточно силён и мог быть им полезным. Я видел, что противоречить им невозможно, и ответил, что рад оказать им услугу. Начали мы вместе ломать и рушить. Тщетно. Нас было человек с пятьдесят, но мы ломали как попало и ничего не могли сделать с загородкой. Тогда я затянул рабочую песню норвежских каменщиков. Это помогло. Доски затрещали, и в минуту загородка свалилась. Тут закричали мы «ура».

Я хотел идти дальше своим путём в ресторан. Но тут проходит какой-то оборванный человек и берёт с собой без всяких разговоров поставленный мной зонтик. Я останавливаю его и требую зонтик обратно. Он не хочет возвращать его, он говорит, что это его собственный зонтик. Я призываю свидетелей, с которыми вместе ломал загородку, подтвердить, что я пришёл с этим зонтиком.

— Хорошо, — сказал оборванец, — но разве теперь не революция?

На это мои соучастники промолчали, считая его правым.

Этого я не мог сделать, я вырвал свой зонтик силой, и так как невозможна была тут очень большая любезность, то в схватке я покатился с оборванцем по улице, и он стал звать на помощь. Соучастники мои опять подошли к нам и, когда оборванец стал жаловаться им, что я на него напал, я ответил:

— Совершенно верно. Но разве теперь не революция?

И пошёл себе, взяв свой зонтик…

По вечерам, окончив работу, я выходил наблюдать безпорядки на приличном расстоянии. Улицы тёмные, фонари почти все разбиты, и свет только из магазинов. Полицейские разъезжали по тротуарам, большие лошади их казались чудовищами в этом смутном свете, и безпрерывно слышался топот копыт по асфальту да рёв какой-нибудь ватаги из переулков.

Между тем студенты, видя, как разрастаются безпорядки, объявили в прокламации, что не считают себя ответственными за все безчинства и преступления, которые совершаются. Теперь уж оказывалось, что не студенты восстали против появления полиции на балу в Красной Мельнице, а подонки Парижа, и студенты приглашали каждого воздержаться. Прокламации были выпущены во многих экземплярах и развешивались по бульварам на деревьях.

Но их вразумительное увещание не имело, естественно, никаких последствий.

На полицию накопилась злоба у всех. Продолжались походы целых толп на префекта полиции и «заплёвывание» его, летели камни и пули в полицейские отряды всюду, где они встречались, и когда однажды вечером какой-то несчастный констебль переходил со своим взводом по мосту через Сену, его схватили и бросили в воду. Он был прибит днём позже к берегу, много ниже, за Notre-Dame, и отправлен в морг.

Другой раз вечером на бульваре Сен-Мишель произошло следующее нашумевшее дело. Полицейский, отстав от своих, оказался совсем один в толпе на тротуаре. Какой-то господин выхватывает длинный дуэльный пистолет из кармана и убивает полицейского на месте. На выстрел примчалась полиция, сделали допрос, арестовали нескольких человек. Но виновный найден не был. Разрядив пистолет, убийца поспешно отступил назад, толпа сомкнулась за ним, и он канул навсегда. А он был кавалером ордена Почётного Легиона, как заметили стоявшие вблизи.

И даже чувствовалось, что они знали его и не хотели выдать, — его знал весь Париж, и Франция, и добрая часть света знала его, с таким именем был этот человек. В тот вечер он захотел убить человека: французский дух убийства и революции проснулся в нём и вспыхнул ярким светом…

Ещё раз вечером меня заставили ломать асфальт. Я шёл совсем спокойно вниз по улице, где видел кучку людей, чем-то занятых. Когда я приблизился, меня окликнули, вручили лом и велели работать. Отряд гвардии стоял на небольшом расстоянии, загораживая улицу, и, насколько я понял, нужно было забросать асфальтом гвардию и пробиться в загороженную улицу. Я попал в постыдное рабство и горько жалел, что не избрал другой дороги. Но теперь уж ничего другого не оставалось, как ломать асфальт. Я делал это не один, мы работали поочерёдно несколькими железными ломами. Чернь стояла тут же, обсуждая, как разделаться с гвардией: плохо дело гвардии, плохо! Немного останется в живых из гвардии!

Вдруг услыхали мы команду:

— Ружья вниз!

Мы насторожились.

Тот же голос крикнул:

— Штыки вперёд!

И отряд гвардии устремился прямо на нас.

Тут постыдно побросали мы свои ломы и бежали. Боже, как мы бежали! Мы бросили врагу все орудия, весь великолепный асфальт и бежали. Очень было мне теперь кстати, что у меня длинные ноги, и я могу пользоваться ими, как заяц. И должен признаться, я никогда не видал человека, который бы утекал так удивительно, как я. Помню, я наскочил на какого-то маленького француза и толкнул его об стену так, что он захрипел. Естественно, что я опередил многих и, когда, наконец, самые передние стали останавливаться, я воспользовался общим смущением и спасся из асфальтового рабства.

И никогда уж туда больше не возвращался…

Через две недели безпорядки на улицах стали утихать, а через три Париж послушен был закону, как и прежде. Только развороченные улицы ещё долго говорили о разрушениях последней французской революции. Единственным реальным следствием возмущения было следующее: префект полиции, «заплёванный» Лозе, подал в отставку.

Table of Contents

Уличная революция