- Ясунари Кавабата

- ВЕСЕННИЕ ЦВЕТЫ

- ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ И ДЕРЕВЯННАЯ РЕШЕТКА

- ГОРОД КИМОНО

- КРИПТОМЕРИИ НА СЕВЕРНОЙ ГОРЕ

- ПРАЗДНИК ГИОН

- ЦВЕТА ОСЕНИ

- ЗЕЛЕНЫЕ ВЕТВИ СОСНЫ

- ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ. СЕСТРЫ

- ЗИМНИЕ ЦВЕТЫ

- СЛОВАРЬ ЯПОНСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

Ясунари Кавабата

Старая столица

ВЕСЕННИЕ ЦВЕТЫ

Тиэко заметила, что на старом клене распустились фиалки.

– Ах, и в этом году цветут! – На Тиэко пахнуло ласковым дыханием весны.

В маленьком саду клен кажется огромным, его ствол гораздо толще самой Тиэко. Но можно ли сравнивать замшелый, покрытый растрескавшейся грубой корой ствол с девичьим станом Тиэко…

Как раз на уровне ее талии клен немного искривляется вправо, а повыше ее головы опять-таки уходит вправо резкой дугой, и от этого изгиба во все стороны протянулись ветви, накрывая собою весь сад. Длинные ветви клонятся под собственной тяжестью, касаясь концами земли.

Чуть ниже того места, где ствол круто изгибается,– две маленькие впадинки, в которых растут фиалки. Каждую весну они цвели. Сколько себя помнит Тиэко – на стволе всегда было два кустика фиалок.

Верхний кустик отделяет от нижнего расстояние в целый сяку. Став взрослой девушкой, Тиэко нередко задумывалась: «Встретятся ли когда-нибудь верхняя фиалка и нижняя? Знают ли они о существовании друг друга?» Но что могут означать для них слова «встретятся», «знают»?..

Их распускается немного – всего три, от силы пять венчиков. И все же каждую весну в маленьких впадинах на стволе клена появляются новые ростки, распускаются цветы.

Тиэко любуется фиалками с галереи или стоя перед деревом. Она глядит на них, поднимая глаза от нижнего кустика к верхнему, и с замиранием сердца то удивляется этой необычной «жизни» фиалок на клене, то ощущает порой странное чувство одиночества.

– Вот ведь где выросли… И живут…– шепчет она. Гости, приходившие в лавку, восхищались кленом, но почти никто не замечал скромно цветущих фиалок. Старое дерево поражало своей мощью, а поросший зеленым мхом ствол вызывал почтение и придавал клену особую эстетичность. Два крохотных кустика фиалок, приютившиеся на нем, казались совсем незаметными среди этого апофеоза величия и красоты.

Но мотыльки о них знают. В тот самый миг, когда Тиэко заметила, что фиалки расцвели, целый сонм маленьких белых мотыльков, круживших у самой земли, приблизился к фиалкам. На клене уже начали лопаться молодые красноватые почки, и на их фоне ярко выделялась белизна мотыльков. Листочки и цветы фиалок отбрасывали легкую тень на зеленый мох стола.

Был мягкий весенний день. Небо затянуло облаками, как часто бывает в пору цветения.

Тиэко продолжала любоваться фиалками и после того, как их покинули мотыльки.

– Спасибо, что и в этом году вы так чудесно цветете,– беззвучно шептали ее губы.

Под фиалками, у самых корней клена, стоит старинный фонарь. В нижней части его каменной подставки высечена небольшая статуя. Отец объяснил Тиэко, что это Христос.

– Разве не дева Мария? – спросила тогда Тиэко. – Я видела: такая большая, похожа на памятник Тэндзину[1] в Китано.

– Где же тогда младенец? – возразил отец.

– А ведь правда,– закивала Тиэко и спросила: – Среди наших предков были христиане?

– Нет. Этот фонарь принес то ли садовник, то ли торговец резными камнями. Особой редкости он не представляет.

Фонарь был, как видно, изготовлен очень давно, еще в ту пору, когда начались гонения на христиан[2]. Ветры и дожди за сотни лет источили не слишком прочный камень, и сейчас едва можно различить очертания головы, торса и ног. Работа не слишком искусная. Рукава одеяния чересчур длинны и почти достигают подола. Когда-то у фигуры были молитвенно сложены руки – теперь это лишь угадывалось по некоторому утолщению там, где они прежде находились. Во всяком случае, она вызывала иное впечатление, чем изображения Будды или Дзидзо[3].

Поклонялись ли в старину этому фонарю христиане, был ли он просто чужеземным украшением, кто знает. Но теперь он оказался у корней старого клена, под фиалками в саду лавки, принадлежавшей родителям Тиэко, исключительно благодаря его старинному виду. Если кто-либо из гостей приглядывался к фонарю, отец Тиэко кратко пояснял: «Статуя Христа». Но редкий посетитель обращал внимание на скромный каменный фонарь у старого клена. А если и замечал, то вскоре отворачивался: один-два каменных фонаря в саду – дело обычное.

Тиэко оторвала глаза от фиалок и стала рассматривать изображение Христа. Она не посещала миссионерскую школу, но, чтобы приобщиться к английскому языку, ходила в христианскую церковь и даже читала Ветхий и Новый заветы. По ее мнению, ставить свечи или класть цветы перед старым фонарем с изображением Христа не годилось: на нем не был высечен крест.

Иногда ей казалось, что фиалки над статуей – это сердце девы Марии.

Она вновь перевела взгляд с фонаря на фиалки… И внезапно вспомнила о сверчках, которых держала в старинном горшке из Тамбы[4].

Несколько лет тому назад она была в гостях у своей школьной подружки и услышала там, как поют сверчки. Подруга подарила ей сверчков – с того все и началось.

– Жалко держать их в темном горшке,– опечалилась тогда Тиэко.

– Но это лучше, чем обрекать их на скорую смерть в клетке,– возразила подруга.

Тиэко узнала, что есть храмы, где специально разводят сверчков и продают их личинки. Оказалось, в Японии немало любителей сверчков.

Когда сверчки у нее расплодились, потребовался второй горшок. Сверчки являлись на свет около первого июля, а с середины августа уже начинали петь.

Они рождались, пели, плодились и умирали в одном и том же тесном, темном горшке. Это позволяло сохранить породу. В клетке же им была уготована короткая жизнь лишь на протяжении одного поколения. Но провести всю жизнь в горшке, олицетворявшем для них весь мир, всю вселенную…

В далекую старину в Китае был известен рассказ «Весь мир внутри горшка». Тиэко знала его содержание: внутри удивительного горшка возвышались золотые дворцы и яшмовые башни, он был полон редкостных вин и дивных яств. Горшок являл собой совершенно иной, очарованный мир, отрешенный от бренной жизни… Один из великого множества рассказов о чародеях-отшельниках…

Само собой, сверчки оказались в горшке не из неприязни к этому миру и, наверное, даже не подозревали, где находятся. Они просто существовали, не ведая об иной жизни.

И вот что более всего удивляло Тиэко: оказывается, если в горшке держать одних и тех же сверчков и время от времени не запускать туда мужских особей со стороны, новые поколения станут постепенно вырождаться из-за повторяющихся кровных браков. Во избежание этого любители обмениваются самцами.

Сейчас была весна, а не осень, когда сверчки начинают петь, но фиалки не беспричинно напомнили ей о сверчках.

Тиэко сама поместила сверчков в тесный, темный горшок, а фиалки, как могли они оказаться в столь неудобном для них месте? Но фиалки нынче опять цветут, и новые сверчки народятся и будут петь.

«Круговорот жизни в природе?..– Тиэко заложила за ухо выбившуюся прядь, которой играл легкий весенний ветерок.– А я?» – подумала она, сравнивая себя с фиалками и сверчками.

Кроме Тиэко, никто не обратил внимания на скромные кустики фиалок в этот день, полный весеннего пробуждения природы.

Из лавки донеслись оживленные голоса. Служащие готовились к обеду. Тиэко вспомнила о назначенном свидании и пошла переодеться.

Накануне позвонил Синъити Мидзуки и пригласил Тиэко поглядеть на цветущие вишни у храма Хэйан дзингу. Его приятель, студент, полмесяца назад нанявшийся привратником в храмовой сад, сообщил, что сейчас вишни в самом цвету.

– Раз говорит этот новоявленный сторож – значит, сведения самые точные,– тихо рассмеялся Синъити. Его негромкий смех звучал приятно.

– Он и за нами будет приглядывать? – спросила Тиэко.

– Так ведь он же привратник! Замечает всех, кто направляется в храмовой сад,– ответил Синъити.– Но если вам, Тиэко, неприятно, мы можем прийти врозь и встретиться в саду под вишнями. Пока вас не будет, цветами полюбуюсь один. Цветущие вишни наскучить не могут.

– Тогда, может, вам лучше вообще пойти одному?

– Договорились. Боюсь, однако, что нынче вечером прольется дождь и цветы опадут.

– Пейзаж с опавшими цветами тоже прекрасен.

– Сбитые дождем, грязные лепестки – это ли пейзаж с опавшими цветами?!

Вам ведь известно: опавший цветок…[5]

– Несносный человек!

– Кто из нас?

Надев скромное кимоно, Тиэко вышла из дома.

Храм Хэйан дзингу, широко известный своим Праздником эпох, считается не столь древним. Его воздвигли в тысяча восемьсот девяносто пятом году в память об императоре Камму[6], который более тысячи лет назад повелел перенести столицу на место нынешнего Киото. Его храмовые врата и внешнее святилище – копия ворот Отэммон и дворца Дайгокудэн в Хэйане. Точно так же, как было там, посадили померанец и вишню. С тысяча девятьсот тридцать восьмого года в храме начали чтить и память Комэй[7] – императора, после смерти которого столицу перенесли из Киото в Эдо – нынешний Токио. Храмовой сад в Хэйан дзингу стал одним из излюбленных мест, где совершаются брачные церемонии.

Особенно украшала сад рощица плакучих вишен. Недаром теперь говорят: «Много цветов в старой столице, но только плакучая вишня нам шепчет: и вправду весна!»

Тиэко вошла в храмовой сад и замерла, не в силах оторвать глаза от плакучих вишен. Необыкновенные по красоте розовые цветы наполнили ее душу священным трепетом. «Ах, вот и в этом году я повстречалась с весной»,– беззвучно шептали ее губы.

Тиэко в точности не представляла, где дожидается ее Синъити, не знала, пришел ли он вообще. Решив прежде отыскать его, а уж потом любоваться цветами, она стала спускаться вниз по тропинке, окруженная розовым облаком цветущих деревьев.

Там на лужайке она увидела Синъити. Он лежал на траве, закрыв глаза и подложив руки под голову.

Тиэко не ожидала увидеть Синъити в такой позе. Ей было неприятно. Человек, назначивший свидание молодой девушке, развалился на траве! И даже не столько его невоспитанность, не оскорбительность позы возмутили ее, сколько ей просто претило, что он вот так перед ней лежит. В своей жизни она к такому еще не привыкла. Потом она подумала: должно быть, он, таким же манером развалясь на университетской лужайке, ведет ученые споры с друзьями. Вот и сейчас он лежит, по-видимому, в своей излюбленной позе. А место выбрал из симпатии к судачившим по соседству старушкам – сначала присел рядом, потом улегся на траве и задремал.

Представив себе все это, Тиэко готова была уже рассмеяться, но сдержалась и покраснела. Она постояла над Синъити, не решаясь его разбудить, потом сделала движение, намереваясь уйти. До сих пор ей не приходилось видеть так близко лицо спящего мужчины…

На Синъити была застегнутая на все пуговицы студенческая тужурка, волосы аккуратно расчесаны. Он лежал, смежив длинные ресницы, в его лице было что– то мальчишеское.

– Тиэко! – воскликнул Синъити и быстро поднялся. Лицо девушки сразу стало сердитым.

– Как вам не стыдно – спать в таком месте! Все прохожие оглядываются.

– Я вовсе не спал и знал, что вы здесь, с того самого момента, как вы подошли.

– Несносный человек!

– Как бы вы поступили, если бы я вас не окликнул?

– И вы притворялись спящим, зная, что я здесь?

– Я подумал: передо мной стоит счастливая девушка, и мне почему-то взгрустнулось, да и голова побаливает…

– Я? Я счастливая?!

– …

– Так, значит, у вас разболелась головушка?

– Ничего, уже прошла.

– И цвет лица у вас, кажется, нехороший.

– Нет-нет, с лицом все в порядке. – Сверкает, словно лезвие меча.

Знакомые и прежде иногда сравнивали его лицо с мечом, но от Тиэко он слышал такое впервые.

– Сей меч людей разить не будет. Здесь ведь кругом цветы,– засмеялся он.

Тиэко направилась к галерее. Синъити последовал за ней.

– Хочу обойти все вишни в цвету,– сказала она. Если встать у входа в западную галерею, цветущие вишни сразу вызывают ощущение весны. Вот уж поистине весна! Клонящиеся книзу ветви буквально до самых кончиков унизаны розовыми махровыми цветами, и кажется, будто расцвели они не на ветвях, а ветви созданы лишь для того, чтобы цветы поддерживать.

– Здешние вишни особенно хороши,– сказала Тиэко и повела Синъити туда, где галерея круто заворачивала. Там, широко раскинув ветви, росла огромная вишня. Синъити встал рядом с Тиэко и залюбовался деревом.

– Взгляните, ведь это сама женственность! И поникшие гибкие ветви, и сами цветы – такие ласковые, такие нежные,– промолвил Синъити.

На могучей вишне розовые махровые цветы были с лиловым оттенком.

– Нет, право же, я не представлял себе, как она женственна, сколько в ее цветении неизъяснимого обаяния, прелести,– к ним нельзя привыкнуть!

Затем они отправились к пруду. Там, где дорога сужалась, на лужайке были расставлены скамьи и расстелен пунцовый ковер. На скамьях сидели посетители и пили чай.

– Тиэко, Тиэко! – Из расположенного в тени деревьев Павильона чистых сердец, где шла чайная церемония, выбежала ее приятельница Масако. На ней было нарядное кимоно с широкими рукавами.– Тиэко, помоги немного! Я так устала! Все утро помогала сэнсэю[8].

– В таком виде? Разве что чашки мыть.

– Хотя бы чашки или, может, чай заваривать будешь?

– Я не одна.

Только теперь Масако обратила внимание на стоявшего поблизости Синъити и шепотом спросила:

– Твой жених?

Тиэко слегка покачала головой.

– Хороший человек? Тиэко кивнула.

Синъити повернулся к ним спиной и медленно пошел вперед.

– Может, выпьешь чашечку чая? Сейчас в павильоне мало гостей,– предложила Масако.

Тиэко отказалась и последовала за Синъити.

– Моя подружка по занятиям чайной церемонией. Красивая девушка, не правда ли?

– Ничего особенного.

– Тише! Она может услышать.– Тиэко обернулась к стоявшей у павильона Масако и подмигнула ей.

По тропинке они подошли к пруду. У самого берега ярко зеленели острые листья ирисов, тихо покачивались кувшинки, распростерши на воде свои круглые листья. У пруда вишни не росли.

Обогнув пруд, Синъити и Тиэко вышли на узкую дорогу. Здесь под зеленым шатром деревьев царил полумрак. Пахло молодой листвой и влажной землей. Вскоре дорога вывела их к обширному саду с прудом посредине. Пруд был больше того, который они только что миновали. Сразу стало светло от цветущих вишен, отражавшихся в зеркальной воде.

Иностранные туристы то и дело щелкали фотоаппаратами.

Здесь и на противоположном берегу между деревьев в скромном наряде из белых цветов рос подбел. Тиэко вспомнила Нару[9]. Вокруг было много сосен – не очень крупных, но красивой формы. Когда бы не вишни в цвету, взор услаждал бы один лишь зеленый убор сосен. Хотя, пожалуй, именно в эту пору чистая зелень сосны и прозрачные воды пруда еще рельефней выделяли розовые цветы вишен.

Синъити первым стал переходить пруд по выступавшим из воды камням. Место называлось «Переправа через болото». Камни были плоские, округлой формы – словно их нарезали из столбов тории[10]. Тиэко пришлось подоткнуть подол кимоно.

– Готов перенести госпожу Тиэко на себе,– воскликнул Синъити, обернувшись к девушке.

– Потрясена вашей необыкновенной любезностью,– съязвила Тиэко.

По таким удобным камням могла бы спокойно пройти и старуха.

Близ камней плавали листья кувшинок, а у противоположного берега в воде отражались сосны.

– Эти камни в воде напоминают абстрактный рисунок,– произнес Синъити.

– Но ведь, как говорят, все японские сады абстрактны. Вспомните сугигокэ[11] в саду храма Дайгодзи. Каждый не преминет сказать: «абстрактный рисунок»… Просто надоело.

– Верно, он там создает впечатление абстрактности. Кстати, в храме Дайгодзи на днях завершают восстановление пятиярусной пагоды. По этому случаю ожидается праздничная церемония. Не хотите ли поглядеть?

– Теперь пагода станет такая же яркая, как новый Золотой павильон?[12]

– Нет, в отличие от Золотого павильона она ведь не сгорела, ее лишь разобрали и собрали заново. Церемония состоится в разгар цветения вишен, так что народу, наверное, будет немало…

– И все же нет на свете ничего красивей цветущей плакучей вишни…

Они переправились по камням на противоположный берег с красивой сосновой рощей и подошли к «мосту-дворцу». Так его назвали потому, что этот мост по форме напоминал дворец, но у него было и собственное имя – Тайхэйкаку – Дворец спокойствия. Вдоль перил стояли скамьи с низкими спинками, на которых отдыхали люди. Отсюда открывался чудесный вид на обширный сад за прудом.

Некоторые посетители, присев на скамьи, пили и закусывали. По мосту взад и вперед бегали дети.

– Идите сюда, Синъити, – позвала Тиэко. Она первая села на скамью и опустила ладонь на освободившееся рядом место.

– Я постою, но предпочел бы присесть у ваших ног,– шутливо отозвался Синъити.

– Считайте, что я ничего не слышала.– Тиэко усадила его рядом и сказала:

– Схожу за кормом для карпов.

Вскоре она возвратилась и стала кидать в пруд корм. Сразу подплыла целая стайка карпов, некоторые даже выскакивали из воды, пытаясь поймать корм на лету. По воде пошли круги. Заколебались отражения вишен и сосен.

– Не хотите ли покормить? – предложила Тиэко. Юноша не ответил.

– Вы сердитесь на меня?

– Нисколько.

Долгое время они сидели молча. Синъити с прояснившимся лицом глядел на поверхность воды.

– О чем это вы задумались? – прервала молчание Тиэко.

– Так просто… Бывают ведь чудесные минуты, когда ни о чем не думаешь. Впрочем, когда сидишь рядом со счастливой девушкой, тебя и самого обволакивает теплотой счастливой юности.

– Это я счастливая?.. – удивилась Тиэко. Тень печали мелькнула в ее глазах. А может, то было лишь легкое движение воды, на которую она глядела.

– Там за мостом есть вишня, которая мне особенно нравится,– сказала Тиэко, поднимаясь со скамьи.

– Наверно, вон та. Она видна и отсюда.

В самом деле, вишня была удивительно красива. Она стояла уронив ветви, словно плакучая ива. Тиэко вступила под ее сень, и легкий ветерок опустил ей на плечи и к ногам несколько лепестков. Опавшие цветы устилали землю под вишней, штук семь или восемь плавали на воде. Бамбуковые шесты подпирали ветви, и все же их тонкие концы, увенчанные цветами, склонялись до самой земли.

Сквозь переплетение ветвей виднелась вершина горы в зеленом весеннем убранстве.

– Наверно, это часть Восточной горы,– сказал Синъити.

– Это вершина Даймондзи,– ответила Тиэко.

– Неужели Даймондзи такая высокая?

– Так кажется, потому что вы глядите на нее сквозь усыпанные цветами вишни.

Они стояли под вишней и не хотели уходить.

Чуть дальше земля была посыпана крупным белым песком, а правее росли дивные высокие сосны.

Когда они миновали ворота Отэммон, Тиэко предложила:

– Не пойти ли нам к храму Киёмидзу?

– Киёмидзу? – удивился Синъити. А что там интересного? – было написано на его лице.

– Хочу оттуда полюбоваться вечерним Киото, поглядеть на заход солнца над Западной горой.

– Что ж, пойдем.

– Пешком, согласны?

Путь был неблизкий. Обходя шумные улицы, они сделали большой крюк по дороге, ведущей к храму Нандзэндзи, прошли позади храма Тионъин и через дальний конец парка МаруяМа по узкой тропинке приблизились к храму Киёмидзу. Все вокруг уже подернулось вечерней дымкой.

На большой сцене – площадке, где ставились храмовые представления,– кроме стайки студенток, никого не было. В надвигающихся сумерках смутно белели их лица.

Тиэко любила приходить сюда в этот час. Позади них на главном здании храма засветились фонари. Тиэко, не останавливаясь, пересекла большую сцену и, пройдя перед храмом Амида, подошла к святилищу. Здесь, на самом высоком месте, тоже была своя площадка, сразу за которой начинался обрыв. Сама площадка, как и крыша над ней, крытая корой кипариса, точно парила над обрывом. Она была невелика, зато отсюда открывался поразительный вид на Киото и Западную гору.

Внизу, в городе, уже зажигались огни, но было еще . достаточно светло.

Тиэко подошла к перилам и стала глядеть на запад. Она, казалось, совершенно забыла о Синъити. Юноша приблизился к ней и встал рядом.

– Синъити, а ведь я подкидыш,– неожиданно призналась Тиэко.

– Подкидыш?!

– Да, меня подкинули.

Синъити был настолько ошеломлен, что вначале подумал, будто слово «подкидыш» Тиэко употребила не буквально, а, скорее, пытаясь объяснить свое душевное состояние.

– Подкидыш…– пробормотал Синъити.– Неужели даже вы считаете себя подкидышем? В таком случае я и подавно подкидыш… В душе. А может, все люди – подкидыши: когда они рождаются, боги подбрасывают их в этот мир.

Синъити глядел на профиль Тиэко: может, то была игра вечернего освещения и надвигающаяся весенняя ночь навеяла на девушку легкую грусть?

– А, пожалуй, справедливей считать людей не подкидышами, а божьими детьми: боги подбрасывают их на нашу землю, чтобы потом спасти…– заключил свою мысль Синъити.

Тиэко глядела на вспыхнувший вечерними огнями Киото, будто вовсе не слушала Синъити. Она даже не повернула лица в его сторону.

Синъити почувствовал: Тиэко в самом деле опечалена. Он хотел было успокаивающе коснуться ее плеча, но она отстранилась.

– Не трогайте подкидыша,– пробормотала она.

– Разве я не сказал, что подкидыши – божьи дети? – возразил Синъити, повышая голос.

– Слишком сложно для моего разумения. Я не божий подкидыш, меня подкинули обыкновенные люди – родители.

– …

– Да-да! Меня оставили у входа в нашу лавку.

– Не может быть!

– Честно говоря, я не собиралась вам признаваться – это вырвалось у меня случайно, но это правда!

– …

– Гляжу отсюда на вечерний Киото и невольно начинаю сомневаться: действительно ли я родилась в этом городе?

– С вами творится нечто странное. Да понимаете ли вы, что говорите?

– Какой резон мне лгать?

– Разве вы не единственная и к тому же горячо любимая дочь оптового торговца? Правда, единственная дочь одержима странной фантазией…

– Родители в самом деле меня любят… хоть я и подкидыш.

– Кто может подтвердить это?

– Подтвердить? Тому свидетель – решетка у входа в наш дом. Решетка знает.

– Голос Тиэко звучал проникновенно.– Однажды – я тогда уже училась в средней школе – меня позвала мать и призналась, что она мне не родная, что похитила меня, когда я была еще грудным младенцем. Только родители, должно быть, не договорились заранее и сначала называли мне разные места, где они меня подобрали. Отец – под цветущими вишнями в Гион, а мать – на берегу реки Камогава. Из жалости не хотели признаться, что подобрали меня у собственной лавки…

– Н-да… А о настоящих родителях вам что-нибудь известно?

– Отец и мать так добры ко мне, что у меня даже не возникало желания искать настоящих родителей. Может, они уже давно покоятся в одной из безвестных могил на кладбище Адасино. Там, где старые надгробные камни.

Мягким закатным светом окрасилась вершина Западной горы, и вот уже полнеба над Киото будто подернулось красноватым туманом.

Синъити никак не мог поверить, что Тиэко подкинули или тем более похитили. Дом Тиэко расположен в самой середине квартала оптовых торговцев. Можно бы расспросить соседей и все выяснить, но Синъити сейчас занимало другое: почему Тиэко вдруг призналась ему, что она подкидыш?

Голос Тиэко звучал правдиво, в нем ощущались и трогательная красота, и большая душевная сила. Синъити понял, что, признаваясь ему, девушка не ищет сочувствия.

Тиэко, безусловно, догадывалась, что юноша влюблен в нее. Неужели она решила поведать ему о своей судьбе просто из признательности? Синъити в этом глубоко сомневался. Скорее наоборот: ее слова прозвучали так, будто она заранее отвергает его любовь. Пожалуй, это верно и в том случае, если историю с «подкидышем» она придумала… Может быть, Тиэко призналась мне, чтобы доказать мою неправоту, когда я назвал ее «счастливой»? Хорошо бы так, подумал Синъити и сказал:

– Госпожа Тиэко, наверно, опечалилась, узнав, что она подкидыш? Ей стало грустно?

– Нисколько! Не опечалилась я, и грустно мне тоже не стало.

– …

– Вот только когда я попросила разрешения поступить в университет, а отец сказал, что это будет помехой для его единственной наследницы и лучше бы мне повнимательней присмотреться к его торговому делу…

– Это было в позапрошлом году?

– Да, в позапрошлом.

– Вы во всем подчиняетесь родителям?

– Конечно.

– А если речь пойдет о замужестве?

– Поступлю так, как они скажут,– без малейшего колебания ответила девушка.

– Значит, у вас нет ни своего мнения, ни собственных чувств?

– Напротив, того и другого с избытком, и это доставляет мне кучу неприятностей.

– Но вы их сдерживаете.

– Нет, не сдерживаю.

– Вы все время говорите загадками.– Синъити рассмеялся, но голос его дрожал. Он оперся грудью о перила и резко наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо. – Хочу поглядеть на загадочного подкидыша,– прошептал он.

– Слишком темно,– усмехнулась Тиэко и обернулась к Синъити. Глаза ее блестели.– Вы меня пугаете.– Она поглядела на крышу главного храма. Крытая толстой корой кипариса, она, казалось, угрожающе надвинулась на них, подавляя своей темной громадой.

ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ И ДЕРЕВЯННАЯ РЕШЕТКА

Вот уже несколько дней, как Такитиро Сада – отец Тиэко – поселился в Саге в женском монастыре, настоятельнице которого было далеко за шестьдесят.

Этот известный среди жителей Киото небольшой храм расположен уединенно, вдали от любопытных глаз туристов, и вход в него трудно разглядеть за густой бамбуковой рощей. В храмовой пристройке изредка проводились чайные церемонии, но особой известностью они не пользовались. Время, от времени настоятельница покидала храм, чтобы обучать желающих искусству составления цветов.

Такитиро Сада снял в храме комнату. Его душа жаждала уединения, и все здесь было созвучно его настроению.

Сада – оптовый торговец готовым платьем, имеющий лавку в районе Накагё.

Соседи-оптовики последнее время начали создавать акционерные общества. Стал акционерной компанией и торговый дом Сада – хозяин теперь назывался президентом, а торговыми операциями ведал бывший приказчик, а ныне директор– распорядитель. Но в лавке по-прежнему сохранялись многие старинные традиции.

Сада с юных лет стремился овладеть мастерством художника. От природы он был нелюдим, не устраивал личные выставки тканей, изготовленных по его эскизам. Да если бы и устраивал, рисунки его для того времени были слишком необычны, чтобы рассчитывать на коммерческий успех.

Отец Такитиро – Такитибз – молча наблюдал за его упражнениями. В торговом доме хватало своих рисовальщиков, были и художники со стороны, изготовлявшие эскизы рисунков для тканей вполне во вкусе того времени. Но когда не слишком одаренный талантом Такитиро убедился, что у него ничего не получается, и стал искать вдохновения в опиуме, отец, обнаружив у него чересчур необычные эскизы для набивной шелковой ткани юдзэн, сразу же отправил сына в психиатрическую лечебницу.

В те годы, когда дело перешло к Такитиро, казавшиеся прежде странными эскизы уже воспринимались как обычные, и он с сожалением думал о том, что в свое время не удалось их пустить в дело. Вот и теперь он уединился в храме, надеясь, что на него снизойдет вдохновение.

После войны узоры на кимоно очень изменились, и, вспоминая о своих эскизах, навеянных опиумным дурманом, Такитиро теперь мог, пожалуй, отнести их к новому, абстрактному стилю. Но ему уже было далеко за пятьдесят, и стоило ли возвращаться к юношескому увлечению?

«Пожалуй, попытаюсь рисовать в классическом стиле!» – бормотал он, ни к кому не обращаясь. Перед его глазами одна за другой всплывали ткани прошлых лет. В его памяти хранились узоры и расцветки множества старинных материй и одежд. Во время прогулок по знаменитым садам Киото, по окрестностям города он нередко делал зарисовки, рассчитывая использовать их при раскраске материй для кимоно.

Около полудня в храм, где уединился Такитиро, пришла Тиэко.

– Отец, я купила для вас тофу[13] в харчевне «Морика». Будете есть?

– Спасибо, доченька! Тофу от «Морика» я люблю, но еще больше меня радует твой приход. Побудь со мной до вечера, расшевели мою старую голову. Может, появится в ней идея какого-нибудь интересного рисунка.

Оптовому торговцу готовым платьем незачем рисовать эскизы. Такое увлечение скорее может повредить торговле.

Но Такитиро даже в своей лавке нередко проводил долгие часы в дальней комнате за столом у окна, выходившего в сад, где под кленом стоял христианский фонарь. Позади стола в двух старомодных сундуках из павлонии хранились старинные китайские и японские материи, а этажерка сбоку была сплошь уставлена каталогами эскизов из разных стран. В хранилище на втором этаже было собрано немало костюмов для представлений театра Но и другая старинная одежда. Там же хранились образцы ситцев из южных стран. Все это собирали еще отец и дед Такитиро. Когда устраивались выставки старинных материй и его просили принять в них участие, Такитиро упорно отказывался.

– Предки наказали ничего не выносить из дома,– всякий раз отвечал он.

Дом Такитиро был построен в старинном киотоском стиле, поэтому каждый, кто направлялся в уборную, неминуемо проходил через узкий коридор мимо его стола. Хозяин, насупив брови, молча терпел это, но стоило в лавке повысить кому-нибудь голос, как он раздраженно прикрикивал:

– Нельзя ли потише!

Бывало, во время работы над эскизом к Такитиро подходил приказчик и с поклоном говорил:

– К нам покупатель из Осаки.

– Обойдется, пусть уходит. Здесь и других лавок хватает.

– Он наш старинный клиент.

– Незачем мне с ним встречаться. Чтобы купить одежду, надо своими глазами поглядеть на нее, а не болтать попусту. Если он торговец, сразу разглядит стоящие вещи. Правда, мы большей частью держим дешевый товар.

– Слушаюсь.

В той части комнаты, где за столом на плоской подушке сидел Такитиро, был расстелен на полу старинный заморский ковер. Стол был отгорожен дорогими ситцевыми занавесками. Это Тиэко придумала повесить занавески. Они немного скрадывали шум, доносившийся из лавки. Время от времени Тиэко их меняла, и тогда отец из чувства признательности за ее доброту рассказывал ей, откуда какая ткань: с Явы или из Персии, в какие годы и по каким эскизам она была изготовлена.

Разглядывая однажды вновь повешенные занавески, Тиэко сказала:

– Жаль такую ткань пускать на сумки, можно бы на платок, но слишком велик отрез. А что, если из него изготовить пояс для кимоно?

– Дай-ка ножницы,– попросил Такитиро.

Он ловко отрезал от ситцевой занавески широкую полосу:

– Это тебе на пояс.

– Не нужно, отец! – Она поглядела на Такитиро увлажнившимися глазами.

– Бери, бери! Может, когда увижу на тебе этот пояс, в моей тупой голове возникнет идея нового эскиза.

Именно этот пояс обернула Тиэко вокруг кимоно, отправляясь навестить отца.

Такитиро, конечно, приметил пояс, но разглядывать его не стал. Пояс был нарядный, с крупным рисунком в светлом и темном тонах. И все же подходит ли такой пояс для молодой девушки на выданье? – подумал Такитиро.

Тиэко поставила перед ним коробочку с рисовыми лепешками в форме полумесяца.

– Это для вас, отец. Только подождите минутку – я отварю тофу.

Тиэко поднялась с циновки и бросила взгляд на бамбуковую рощицу у ворот.

– Осень уже коснулась бамбука,– сказал отец.– Вот и глинобитная ограда местами обветшала и обвалилась. Старая стала, как я.

Тиэко привыкла к сетованиям отца, поэтому не стала ему возражать, лишь про себя прошептала: «Осень уже коснулась бамбука».

– Как сейчас выглядят вишни? – мягко спросил отец.

– Цветы почти все облетели, даже в пруду плавают лепестки. Правда, повыше в горах кое-где среди молодой листвы видны еще цветущие ветки. Очень красиво, когда глядишь на них издали.

– Угу.

Тиэко вышла в соседнюю комнату. Оттуда сразу послышался стук ножа, нарезавшего лук, потом удары пестика, которым девушка толкла сушеного тунца. Вскоре она внесла чашки с вареным тофу. Необходимая посуда была привезена сюда заранее из дома.

Тиэко присела рядом, усердно прислуживая отцу.

– Перекуси и ты со мной,– предложил Такитиро.

– Спасибо, отец.

Такитиро поглядел на плечи Тиэко, на грудь.

– Слишком скромно. Почему ты надеваешь только кимоно, сделанные по моим эскизам? Кроме тебя, наверное, никто их и не носит. Не годятся они для продажи.

– Я надеваю ваши кимоно потому, что они мне нравятся.

– Н-да… слишком скромные.

– Скромные – это верно.

– Впрочем, не так уж плохо, когда молодая девушка одевается скромно.– В голосе Такитиро неожиданно прозвучали жесткие нотки.

– Тем, кто понимает, нравится… Такитиро промолчал.

Теперь для него эскизы – всего лишь развлечение. И в их оптовой лавке, которая последнее время торговала одеждой, рассчитанной на рядового покупателя, приказчик отдавал в раскраску лишь два-три кимоно, изготовленных по эскизам Такитиро,– исключительно чтобы поддержать престиж хозяина. Материя для них всегда подбиралась с особой тщательностью, и одно охотно брала Тиэко.

– А все же тебе не следует носить только кимоно, изготовленные по моим эскизам, или же те, которыми торгует наша лавка. Ты вовсе не обязана это делать.

– Обязана? – удивилась Тиэко.– Неужели вы думаете, что я ношу их по обязанности?

– Ну что же, теперь будем знать: если ты начнешь принаряжаться, значит, у тебя появился дружок,– громко рассмеялся отец, хотя смех его прозвучал несколько нарочито.

Прислуживая отцу, Тизко невольно посматривала на его большой стол. Ничто не говорило о том, что Такитиро работал над очередным эскизом. Сбоку стояла Лишь тушечница с эдоской росписью по лаку и лежали два альбома с репродукциями (или, скорее, образцами) каллиграфических прописей.

Отец поселился в храме, чтобы забыть на время о своих торговых делах, подумала Тиэко.

– Упражнения по чистописанию шестидесятилетнего старца,– смущенно пробормотал Такитиро,– однако кое-что можно использовать и для эскизов – эти, например, будто струящиеся знаки каны[14], принадлежащие кисти Фудзивары[15].

– …

– Только, к сожалению, дрожит рука.

– А вы попробуйте писать крупно.

– Все равно дрожит.

– Откуда эти старые четки на тушечнице?

– Выпросил у настоятельницы.

– Вы молитесь, перебирая четки?

– Четки иногда считают талисманом. Но временами у меня бывает такое настроение, что хочется разгрызть их зубами.

– Что вы, отец! Ведь они такие грязные! Сколько лет их перебирали немытыми руками.

– Не говори так! Это святая грязь – от двух, а может, и трех поколений монахинь.

Тиэко умолкла, почувствовав, что невольно коснулась отцовской печали, разбередила ему сердце. Она отнесла посуду и остатки тофу на кухню и вернулась к отцу.

– А где настоятельница? – спросила она.

– Ушла. Ты сейчас куда?

– Хочу прогуляться по Саге, а потом – домой. У горы Арасияма сейчас полно народу. Схожу к храму Нономия, потом в храм Нисонъин и в Адасино – я эти места очень люблю.

– Ты еще молода, и это твое увлечение меня беспокоит. Беспокоит и твое будущее. Нет, ты совсем на меня не похожа.

– Разве женщина должна быть похожа на мужчину?

Такитиро долго стоял на веранде, глядя вслед уходившей Тиэко.

Вскоре вернулась старая монахиня и занялась уборкой сада.

Такитиро сел за стол, и перед его глазами стали всплывать картины, написанные Сотацу и Корином[16]: папоротник, весенние полевые цветы и травы… Он думал о только что ушедшей Тиэко.

Тиэко вышла на сельскую дорогу, и храм, где уединился отец, сразу отдалился, исчез за бамбуковой рощей.

Она стала подниматься по выщербленным каменным ступеням к храму Нэмбуцу в Адасино, но, поравнявшись с двумя изваяниями будд, возвышавшимися по левую руку на скале, остановилась: сверху доносились раздражающе громкие голоса.

Там было множество надгробных каменных столбиков, установленных на безымянных могилах. Последнее время среди этих могил часто стали фотографироваться иностранки в чудных, почти прозрачных платьях. Наверно, и сегодня на кладбище в Адасино происходило нечто в этом роде. Тиэко повернулась и стала поспешно спускаться вниз. Ей вспомнилось только что слышанное от отца предупреждение.

Она избегала публики, развлекавшейся в весенние дни на горе Арасияма, но, по-видимому, и здесь, в Адасино и Нономия, молодой девушке бывать не пристало. Даже в большей степени, чем носить чересчур скромные кимоно, раскрашенные по эскизам Такитиро…

Кажется, отец, уединившись в этом женском монастыре, проводит дни в праздности. И о чем только он думает, грызя эти грязные, захватанные руками четки? – с грустью размышляла Тиэко.

Она видела, как дома отец нередко пытался сдержать порывы внезапного раздражения. В такие минуты он разгрыз бы эти четки на мелкие кусочки, будь они под рукой.

«Уж лучше я бы пожертвовала собственными пальцами: пусть грызет их, лишь бы это помогло умерить его гнев»,– пробормотала Тиэко, горестно покачав головой. Ее мысли перенеслись на другое: вспомнилось, как они вдвоем с матерью ударяли в колокол храма Нэмбуцу.

Звонница храма была выстроена заново. У низенькой матери все не получалось ударить в колокол так, чтобы он зазвучал как следует.

– Матушка, здесь нужно умение. Давайте вместе.– Тиэко положила ладонь на руку матери, и они толкнули деревянное било. Колокол громко зазвенел.

– И правда! – радостно воскликнула мать.

– Это что! Вот когда умелой рукой ударяет монах, колокол действительно звучит громко и долго,– засмеялась Тиэко.

Охваченная воспоминаниями, она шла по тропинке к храму Нономия. Еще в не столь отдаленные времена об этой тропинке писали, будто «вступаешь под сень бамбуковой рощи». Теперь от рощи не осталось и следа. К тому же сюда отчетливо доносились зазывные голоса торговцев из лавчонок, появившихся перед храмовыми вратами.

Но сам этот скромный храм нисколько не изменился. В былые времена, о чем упоминается и в «Повести о Гэндзи», здесь находилось святилище, где невинные и непорочные дочери императора перед тем, как посвятить себя служению в храме Исэ дзингу, в течение трех лет должны были совершать очистительные омовения.

Тории из бревен, с которых не снята кора, и необычный плетень – достопримечательности Нономия.

Если от него пройти чуть дальше по тропинке, открывается чудесный вид на гору Арасияма.

Перед мостом Лунной Переправы у сосновой аллеи Тиэко села в автобус.

Как рассказать матери об отце? Мать такая чувствительная…– раздумывала она по дороге.

Многие постройки в районе Накагё еще до революции Мэйдзи сгорели по недосмотру во время праздников огня или при жарке тэппояки[17]. Не избежал пожара и дом[18] Такитиро.

Поэтому, хотя в округе и сохранились дома старинного киотоского стиля с покрашенными индийской охрой решетками и оконцами с частым переплетом на втором этаже, этим постройкам не более ста лет.

Изображение бога Дзидзо позади лавки Такитиро, как говорят, осталось в целости после пожара. Такитиро и теперь сохранял лавку в прежнем виде: то ли ему претила всякая перестройка, то ли не хватало денег, поскольку торговля шла не слишком успешно.

Тиэко подошла к дому и отворила решетчатую дверь. Отсюда внутренняя часть их жилища просматривалась на всю глубину.

Ее мать сидела за отцовским столом и курила. Подперев левой рукой щеку, она низко склонилась над столом, и Тиэко сначала показалось, будто она что– то пишет, но стол был пуст.

– Вот и я,– сказала Тиэко, подходя к матери.

– А-а, Тиэко, устала, наверно? Как там отец? – спросила она, очнувшись от задумчивости.

– Я купила для него тофу,– сказала девушка, стараясь выиграть время для обдумывания ответа.

– В харчевне «Морика»? Ты отварила его? Отец, должно быть, обрадовался…

Тиэко кивнула.

– Как на Арасияме?

– Полно людей.

– Отец проводил тебя до Арасиямы?

– Нет, настоятельница ушла, и ему не на кого было оставить храм… Отец занимается каллиграфией,– ответила наконец она на первый вопрос матери.

– Каллиграфией? – без особого удивления переспросила Сигэ.– Когда выводишь иероглифы, душа успокаивается. Знаю по себе.

Тиэко поглядела на белое, с тонкими чертами лицо матери. Оно было неподвижно, и девушка не могла догадаться, о чем та думает.

– Тиэко,– тихо сказала Сигэ,– ты вовсе не обязана унаследовать наше торговое дело.

– …

– Если пожелаешь выйти замуж, мы мешать не станем.

– …

– Ты слушаешь меня?

– Матушка, почему вы об этом заговорили?

– В двух словах не объяснишь. Твоей матери уже за пятьдесят. Прежде чем говорить, она думает.

– Вы хотите закрыть дело?.. – На прекрасных глазах девушки выступили слезы.

– Ну, так уж сразу.– Сигэ улыбнулась.– Тиэко, ты серьезно говорила о том, что не хотела бы заниматься нашей лавкой? – В негромком голосе матери вдруг послышались суровые нотки. Тиэко подумала, что ей лишь показалось, будто она минутою раньше видела улыбку матери.

– Серьезно,– ответила она, чувствуя, как тоска пронзает ей сердце.

– Отчего такой убитый вид? Я на тебя не сержусь. Ты ведь и сама понимаешь, кому тоскливей: юной, которая говорит, или пожилой, которая слушает.

– Матушка, простите меня.

– Прощай не прощай – делу не поможешь! – На этот раз Сигэ рассмеялась от души.– Тебе, наверное, кажется, что я себе противоречу?..

– Я и сама не пойму, что наговорила.

– Человек по возможности не должен менять раз высказанное мнение. Это касается и женщин.

– Матушка!

– Отцу ты ничего не сказала?

– Нет, об этом ни слова…

– Вот как? А следовало бы! Он, как и все мужчины, вспыльчив, но в глубине души обрадовался бы твоему признанию.– Сигэ прижала ладонь ко лбу.– Я перед твоим приходом долго сидела за столом отца и думала о нем.

– Вы, матушка, так прозорливы, все наперед видите.

– Ошибаешься.

Мать и дочь помолчали. Не выдержав, Тиэко первая прервала молчание:

– Пойду на базар в Нисики – что-нибудь куплю на ужин.

– Сделай одолжение.

Тиэко прошла в лавку и спустилась в дома. Прежде это узкое помещение пересекало весь дом и заканчивалось кухней, где находился «черный» очаг – кудо. Теперь, понятно, на очаге не готовили пищи. На то была газовая плита, которую установили позади очага, настлав под ней дощатый пол. А прежде вокруг очага земляной пол был просто покрашен известкой, и готовить пищу, стоя на сквозняке на таком полу, было сущим наказанием в холодные киотоские зимы.

И все же очаг сохранился. Может, из веры в бога – хранителя домашнего очага (такие очаги можно и сейчас увидеть во многих домах Киото). Позади очага висели талисманы от пожара, а на полочке выстроились фигурки бога изобилия Хотэя. Фигурок бывает до семи, каждый год в первый день Лошади покупают по одной фигурке в храме Инари в Фусэми. Если кто-то в семье умирает, фигурки начинают собирать сызнова – каждый год по одной.

В доме у них стояли семь фигурок бога Хотэя. Это означало, что по меньшей мере последние семь лет никто в их семье не ушел в мир иной,– их как было, так и оставалось трое: отец, мать и Тиэко.

Сбоку от выстроившихся в ряд фигурок Хотэя – цветочная ваза из белого фарфора. Каждые два-три дня Сигэ меняет в ней воду и тщательно протирает полку.

Едва Тиэко вышла из дому, как в дверь постучал молодой человек.

«Из банка». Девушка сразу узнала его, но тот, по-видимому ее не заметил. Именно этот банковский служащий обычно приходил к ним – значит, нет никакой причины для беспокойства, подумала Тиэко, но вдруг почувствовала, как отяжелели ноги. Она приблизилась к решетке у входа в лавку и медленно пошла вдоль нее, слегка касаясь пальцами каждой дощечки. Когда решетка окончилась, она обернулась и поглядела на второй этаж.

Там под маленьким оконцем висела старая вывеска, а над ней миниатюрная крыша – своеобразное украшение, а также признак того, что фирма старинная.

Неяркие лучи предзакатного весеннего солнца тускло отражались от облупившейся позолоты вывески. На Тиэко повеяло грустью. Узкая занавеска из плотной хлопчатобумажной ткани, что над входом, выцвела и обтрепалась, там и сям из нее вылезли толстые нити.

Такое настроение, что даже цветущие вишни в храме Хэйан дзингу не развеют грусти,– подумала Тиэко и заспешила в сторону Нисики.

На базаре в Нисики, как всегда, было многолюдно.

На обратном пути вблизи отцовской лавки она увидала девушку-цветочницу из Сиракавы.

Тиэко окликнула ее.

– Ах, это вы, барышня? Вот приятная встреча! Куда изволили ходить?

– В Нисики.

– Путь не близкий.

– У вас, как всегда, божьи цветы…

– Да-да, взгляните, пожалуйста. Я знаю – вы их любите.

Собственно, то были не цветы, а деревце сакаки[19]. И даже не деревце, а только несколько веточек с молодыми листьями.

По первым и пятнадцатым числам эта девушка приносила им цветы в дом.

– Как удачно, что я вас встретила, барышня,– сказала она.

Тиэко с душевным трепетом выбрала несколько веточек сакаки. Сжимая их в руке, она вошла в дом.

– Матушка, вот и я! – сообщила она. Лицо ее прояснилось.

Тиэко приоткрыла решетчатую дверь и выглянула наружу. Девушка из Сиракавы еще не ушла.

– Не зайдете ли передохнуть, я сейчас заварю чай,– предложила она.

– Благодарю вас, вы всегда так добры ко мне…– Девушка поклонилась.—

Возьмите в подарок эти полевые цветы. Они, правда, такие непривлекательные…

– Что вы! Я очень люблю полевые цветы, спасибо вам,– сказала Тиэко, разглядывая скромный букет.

Они прошли к очагу, перед которым был старый колодец. На колодце – крышка из плетеного бамбука. Тиэко положила на крышку цветы и веточки.

– Схожу за ножницами,– сказала она,– но сначала надо обмыть листья сакаки…

– Возьмите мои.– Девушка протянула ножницы и пощелкала ими.– Очаг в вашем доме всегда чистый. Таким людям, как вы, и цветы продавать приятно.

– Это все матушка…

– Должно быть, и ваша заслуга, барышня.

– Последнее время во многих домах за чистотой не следят: в очагах и колодцах грязь, с цветочных ваз пыль не вытирают. В такие дома не хочется приносить цветы. У вас – другое дело: гляжу вокруг – и в душе ликование. Спасибо, что пригласили.

Тиэко не могла сказать цветочнице из Сиракавы о главном, о том, что дела в их лавке с каждым месяцем идут все хуже…

Сигэ по-прежнему сидела за отцовским столом.

Тиэко позвала ее на кухню показать покупки. Сигэ разглядывала скромную снедь, которую Тиэко выкладывала на стол из корзины, и думала: да, девочка стала экономной. А может, это потому, что отца сейчас нет дома…

– Дай-ка я тебе помогу,– сказала Сигэ, становясь за кухонный стол.– Это была та цветочница, которая всегда приходит?

– Да.

– Видела у отца альбомы, которые ты ему подарила?

– Не обратила внимания.

– Он только их и взял с собой.

То были альбомы репродукций с картин Пауля Клее, Матисса, Шагала и некоторых более поздних художников-абстракционистов. Тиэко купила их для отца, рассчитывая, что они, возможно, помогут натолкнуть его на новые идеи.

– Зачем ему рисовать? Его дело продавать то, что изготовлено другими. Так нет же… – Мать умолкла, не закончив фразу.– А ты всегда носишь кимоно, сшитые по рисункам отца,– продолжила Сигэ после недолгого молчания.– Мне следовало бы поблагодарить тебя за это.

– Поблагодарить?! Мне они просто нравятся – вот я их и ношу.

– Отец не говорил, что кимоно и пояса, которые ты надеваешь, какие-то грустные?

– Матушка, они скромны, но если внимательно приглядеться, сразу чувствуешь, что сделаны они со вкусом. Некоторые даже очень их хвалят.

Тиэко вспомнила сегодняшний разговор с отцом.

– Что ж, красивой девушке бывают к лицу как раз скромные кимоно, хотя… – проговорила Сигэ, приподнимая с кастрюли крышку и помешивая жаркое деревянными палочками.– Твой отец почему-то перестал делать модные эскизы для нарядных кимоно.

– А ведь в былые времена он очень увлекался яркими, необычными рисунками…

Тиэко кивнула.

– Матушка, а почему вы никогда не надеваете кимоно, изготовленные по эскизам отца? – спросила она.

– Твоя мать слишком стара для этого.

– Вы все говорите: стара, стара, а сколько же вам лет?

– Старуха я,– только и ответила Сигэ, не вдаваясь в подробности.

– Кимоно с тонким и скромным эдоским узором работы Комйи, которого называют «сокровищем культуры» или иначе – «национальным достоянием», очень к лицу молодым. Прохожие даже оглядываются.

– Ты не сравнивай Такитиро с великим мастером Комия.

– Почему же? Наш отец выискивает в самых глубинах человеческого духа…

– Не говори так сложно, мне этого не понять,– оборвала ее Сигэ, склоняя свое белое, типичное для женщины Киото лицо.– А знаешь, Тиэко, отец к твоей свадьбе обещал изготовить совершенно замечательное кимоно… Вот и я давно жду, когда наступит этот день…

– К моей свадьбе?!– Лицо Тиэко слегка омрачилось. Потом она подняла на мать глаза и спросила: – Скажите, матушка, с вами случалось когда-нибудь в жизни такое, что потрясло ваше сердце, перевернуло душу?

– Дважды, Может, я тебе и говорила об этом – когда я вышла замуж за Такитиро и когда мы с ним похитили крошечную девочку Тиэко. Мы тебя привезли тогда на машине. С тех пор минуло двадцать лет, но и теперь, когда я вспоминаю об этом, сердце готово выпрыгнуть из груди. Вот дотронься…

– Матушка, разве меня не подкинули?

– Нет, нет, ты ошибаешься! – Сигэ чересчур решительно затрясла головой.– Человек хоть раз в жизни совершает дурной, ужасный поступок,– продолжала она.– Похищение ребенка – преступление более тяжкое, чем кража денег, чем всякое иное воровство. Я думаю, это хуже, чем убить человека.

– …

– Представляю, как горевали твои родители,– ведь от такого можно сойти с ума! Когда я задумываюсь над этим, мне начинает казаться, что даже теперь я согласилась бы вернуть тебя им… Но нет, я тебя никому не отдам. Конечно, если бы ты их отыскала и пожелала возвратиться к настоящим отцу и матери, тут уж ничего не поделаешь, но… я бы не перенесла этого. Может быть, умерла бы от горя.

– Матушка, не говорите так! На свете у меня только одна мать – это вы…

– Знаю, и это делает мою вину еще более тяжкой… Мы с отцом понимаем, что нам уготовано место в аду, но что нам ад, если нам посчастливилось вырастить такую прекрасную дочь. По взволнованному лицу матери потекли слезы. Тиэко и сама заплакала.

– Скажите мне правду: я подкидыш? – с мольбой в голосе спросила она.

– Нет, нет! Я ведь тебе уже говорила… Почему ты сомневаешься в моих словах?

– Не могу поверить, что такие люди, как вы, как отец, могли похитить ребенка.

– Разве я тебе сейчас не говорила, что раз в жизни человек совершает дурной поступок?

– Скажите, где вы меня похитили?

– В Гионе,– без запинки ответила Сигэ.– Мы приехали туда вечером полюбоваться на цветущие вишни и увидали лежащего на скамейке под вишневым деревом ребеночка – прекрасного, как цветочек. Мы склонились над ним – и он нам улыбнулся. Я взяла его на руки – и уж никакие силы не могли заставить меня снова положить его обратно. Я прижалась щекой к его щечке, а отец поглядел на меня и говорит: «Сигэ, украдем его! Бежим, скорее бежим отсюда!» Остальное было как во сне. Помню лишь, что мы помчались к харчевне

«Хирано», знаешь, той, которая славится имобо[20] – там мы оставляли машину,– и уехали домой…

– …

– Твоя мать, наверное, куда-то отлучилась, а мы и воспользовались этой минутой.

Рассказ Сигэ был не лишен логики.

– Это судьба… Так ты стала нашей дочерью, Тиэко. С тех пор минуло двадцать лет. Хорошо ли мы поступили – не знаю, но в душе я молитвенно соединяю руки и уповаю на прощение за совершенный поступок. Наверное, и отец тоже.

– Матушка, не корите себя! Я всегда говорю себе: до чего же мне повезло!

– Тиэко прижала к глазам ладони.

Похищена ли была Тиэко или подкинута, но в книге посемейных записей она значилась законной наследницей семейства Сада.

Когда отец и мать впервые – она в ту пору поступила в среднюю школу – признались Тиэко, что она не родной ребенок, девочка не восприняла этого всерьез и даже подумала, будто родители так сказали, потому что она плохо себя ведет.

Наверное, они опасались, что она прежде узнает об этом от соседей. А может, верили в непоколебимость дочерней любви и решили: девочка уже достаточно взрослая и можно сказать ей правду. Признание родителей застало Тиэко врасплох, но нельзя сказать, что она уж очень опечалилась. Она не особенно страдала и когда стала взрослой. В ее любви к Такитиро и Сигэ ничто не изменилось, не осложнились и их отношения. Словом, ничего такого не возникло в ее душе, что нужно было искусственно подавлять. Может, тому способствовал характер Тиэко.

Но если она не дочь Такитиро и Сигэ, значит, где-то живут ее настоящие родители; чего доброго, у нее даже и братья есть, и сестры. «Я с ними вряд ли свижусь,– размышляла Тиэко,– и живется им тяжко, должно быть, не то что мне».

Но главное было не это. Больше тревожило огорчение, какое могла бы доставить нынешним отцу и матери – хозяевам дома со старинной решеткой.

Вот почему Тиэко там, на кухне, прижала ладони к своим глазам.

– Тиэко,– Сигэ положила ей руку на плечо,– не спрашивай больше о прошлом. Мир так устроен, что никому не ведомо, где и когда упадет ему в руки драгоценный камень.

– Драгоценный камень?! Не слишком ли лестное сравнение? Но я была бы счастлива, если бы он пришелся впору вашему кольцу,– прошептала Тиэко и усердно занялась приготовлением ужина.

После ужина Сигэ и Тиэко поднялись наверх в дальнюю комнату.

В фасадной части второго этажа находилась скромная комната с маленьким оконцем и низким потолком, где ночевали ученики и посыльные. В дальние же комнаты вела галерея, проходившая сбоку от внутреннего двора. Туда можно было попасть и прямо из лавки.

Самых уважаемых, давнишних покупателей обычно принимали в дальних комнатах. Там же при случае они ночевали.

С обычными покупателями переговоры велись в гостиной первого этажа, выходившей во внутренний двор. Это была большая комната – от лавки до задней части дома. Вдоль стен – полки с товарами. Здесь на полу, устланном тростниковыми циновками, раскладывали ткани и кимоно, чтобы покупатели могли свободно их разглядывать.

На втором этаже были еще две небольшие комнаты с высокими потолками – спальни родителей и Тиэко.

Тиэко села перед зеркалом и распустила длинные, изумительной красоты волосы.

– Матушка! – позвала она Сигэ, которая готовилась за фусума ко сну. И столько разных чувств соединилось в этом слове…

ГОРОД КИМОНО

Киото – большой город с удивительно красивыми деревьями. Нет слов, прекрасны сад вокруг императорской виллы близ храма Сюгакуин, сосновая роща у императорского дворца, множество обширных садов старинных храмов, но хороши и деревья на городских улицах, они-то прежде всего и бросаются в глаза туристам. Необыкновенные плакучие ивы в Киямати и на набережной реки Такасэ, ивовые аллеи вдоль улиц Годзё и Хорикава. Это настоящие плакучие ивы, их гибкие зеленые ветви свисают до самой земли. Восхищают и красные сосны, полукружьем выстроившиеся на Северной горе.

В весеннюю пору яркой зеленью одевается Восточная гора, а в ясную погоду можно разглядеть деревья и на горе Хиэй. Красота деревьев подчеркивает красоту города, за чистотой которого постоянно следят.

В Гионе, особенно в отдаленной его части, вдоль узеньких улочек стоят потемневшие от старости дома, ко сами улицы чисты, нигде не увидишь признаков грязи.

То же самое можно сказать и о районе Нисидзин, где изготовляют кимоно. Там идеальная чистота, несмотря на множество невзрачных лавчонок и мастерских. Деревянные решетки у домов каждый день тщательно протираются, на них не найдешь ни пылинки. Прибрано и в ботаническом саду, на земле не валяются обрывки бумаги, не увидишь мусора.

Американские оккупационные войска построили для себя в ботаническом саду коттеджи и, конечно, запретили японцам посещать его; потом американцы ушли, и все стало по-прежнему.

У Сосукэ Отомо – владельца ткацкой мастерской в Ни-сидзине – была в ботаническом саду любимая аллея камфарных лавров. Деревья невысокие, да и сама аллея – короткая, но ему нравилось гулять по ней. Особенно в весеннюю пору, когда у лавров набухают почки…

«Как там камфарные лавры? – иногда вспоминал Сосукэ, прислушиваясь к работе ткацкого станка.– Не срубили ли их оккупанты?»

Он с нетерпением ждал, когда же ботанический сад снова откроется.

Побывав в ботаническом саду, Сосукэ любил пройтись вдоль пологого берега Камогавы, откуда открывался вид на Северную гору. Обычно он гулял в одиночестве.

Вся прогулка по ботаническому саду и вдоль реки занимала около часа. Вот и сегодня он вспомнил о любимой аллее и затосковал.

– Из Саги звонит господин Такитиро Сада,– прервала его воспоминания жена.

– Такитиро? Из Саги?.. – Он подошел к конторке, где стоял телефон.

Ткач Сосукэ был лет на пять моложе торговца одеждой Такитиро. С давних пор они питали расположение друг к другу, нередко развлекались вместе в «дурной компании». Но в последнее время виделись нечасто.

– Отомо у телефона, давненько мы не встречались…

– Здравствуй, Отомо.– Голос Такитиро звучал необычно оживленно.

– Так вы, значит, в Саге?

– Ага, скрываюсь в уединенном женском монастыре.

– Вы изволите себя вести несколько странно.– Сосукэ специально употребил вежливый оборот.– Бывают ведь разные женские монастыри…

– Но этот настоящий, и живет в нем единственная старуха настоятельница.

– Ну и что? Старуха старухой, а господин Сада с молоденькой девушкой…

– Брось свои дурацкие шутки,– рассмеялся Такитиро,– у меня к тебе дело.

– Дело? Ко мне?

– Да. Я хотел бы заехать сегодня.

– Милости просим, милости просим.– Сосукэ не мог скрыть недоумения.– Я весь день дома, работаю. Наверное, и по телефону слышно, как станки стучат.

– Слышу, слышу! А знаешь, я соскучился по этому шуму.

– Может, вы и соскучились, а для меня этот шум – хлеб насущный. Если он прекратится, мне конец. Это вам не развлекаться в уединенном женском монастыре…

Не прошло и получаса, как машина, в которой сидел Такитиро, остановилась у дома Сосукэ.

Такитиро вошел в дом. Глаза его сияли. Он поспешно развязал фуросики.

– Вот, хотел бы просить тебя,– сказал он, разворачивая рисунок.

– Пояс! – воскликнул Сосукэ и внимательно поглядел на Такитиро.– Такой современный, нарядный – совершенно не в вашем стиле, господин Сада. Н-да… Не иначе как для той, кто уединилась вместе с вами в женском монастыре?

– Ты опять за свое…– рассмеялся Такитиро.– Для нашей дочери.

– То-то удивится барышня, когда пояс будет готов. Ахнет, да и только. Станет ли она носить такой?

– Видишь ли, Тиэко подарила мне несколько альбомов с репродукциями Клее.

– Клее… Клее… Что за художник?

– Вроде бы абстракционист и, говорят, неплохой мастер. Картины его навевают мечтательное настроение. Они тронули и мое стариковское сердце. Я долго листал альбомы, внимательно разглядывал репродукции и изготовил эскиз

– ничего похожего на рисунки на старинных японских материях.

– Это верно.

– Вот я и решил попросить тебя выткать пояс по этому рисунку. Посмотрим, что получится.– Голос Такитиро все еще дрожал от возбуждения.

Сосукэ некоторое время молча вглядывался в рисунок.

– Н-да, отличная вещь, и расцветка хороша. Есть и новизна, чего раньше не было в ваших рисунках. А узор по-прежнему изысканный, несмотря на яркость. Нелегко будет его выткать, но постараемся. На пробу изготовим один пояс. В рисунке угадывается и дочерняя почтительность, и родительская любовь.

– Спасибо тебе… Последнее время везде ищут idea, sense, даже цвет сверяют с западной модой.

– Да, так настоящую вещь не сработаешь.

– Терпеть не могу, когда в нашем деле употребляют иностранные слова. В Японии с древних времен существует свое, утонченное понимание цвета, какого не выразишь словами.

– Верно, верно! Даже у черного есть множество оттенков,– согласно кивнул Сосукэ.– Кстати, знаете, о чем я сегодня думал? О том, кто только не занимается теперь изготовлением поясов. У таких, как Идзукура, четырехэтажные фабрики, настоящее современное производство. Они там ткут по пятьсот поясов в день, рабочие участвуют в управлении, говорят, средний возраст тамошних ткачей – двадцать лет. Этак через пару десятков лет вовсе исчезнут мастера вроде нас, привыкшие к работе на ручных станках.

– Глупости!

– А если и выживут, станут, наверное, этим самым, «национальным достоянием», «сокровищем культуры» страны.

– …

– Как, например, вы, господин Сада, или этот… Клее, кажется?

– Я говорил о Пауле Клее. Знаешь, я уединился в храме и чуть не полмесяца по целым дням, а то и ночам обдумывал узор и расцветку для этого пояса, но не уверен, насколько мне удался рисунок.

– Он сделан безупречно, в изысканном японском стиле, поспешно возразил Сосукэ,– вполне достоин вашего имени и таланта. Постараемся выткать хороший пояс в точности по вашему рисунку. Пожалуй, Хидэо, мой старший сын, сделает его лучше меня. Вы, кажется, с ним знакомы?

– Угу.

– Хидэо ткет добротно.

– Тебе виднее. Главное, чтобы получилось. Мое дело – оптовая торговля, и большей частью с провинцией, поэтому в тонкостях не разбираюсь.

– Зачем на себя наговариваете?

– Этот пояс подходит для осени. Изготовь его поскорее.

– Слушаюсь. А кимоно для пояса уже подобрали?

– Вначале пояс…

– Понимаю. У оптовика за кимоно дело не станет – выбор большой… Похоже, готовитесь выдать барышню замуж?

– Откуда ты взял?! – Такитиро вдруг почувствовал, что краснеет.

В мастерских Нисидзина, где работают на ручных станках, довольно редко случается, что ткаческое умение передается от отца к сыну на протяжении трех поколений. Ручное ткачество – своего рода искусство. И если отец был выдающимся ткачом, это вовсе не означает, что таким же мастером станет его сын. Даже если он не лентяйничает, почивая на лаврах отцовского таланта, а старается овладеть секретами мастерства.

Бывает и так: ребенка с четырех-пяти лет обучают мотать нитки. В десять – двенадцать он уже осваивает ткацкий станок и начинает самостоятельно выполнять несложные заказы. Поэтому, когда у владельца мастерской много детей, это залог процветания. Работу мотальщиц выполняют и пожилые женщины лет шестидесяти, а то и семидесяти. И нередко в мастерских можно увидеть, как, сидя друг против друга, мотают нитки бабушка и внучка.

В доме Сосукэ только одна мотальщица – его далеко не молодая жена. Работает она, не разгибая спины, с утра до вечера и с годами становится все более молчаливой.

У Сосукэ три сына. Каждый ткет пояса на высоком ткацком станке такабата.

Владелец мастерской с тремя станками считается зажиточным, но есть мастерские с одним станком, есть ткачи, которым приходится брать станок в аренду.

Выдающееся мастерство Хидэо, в котором он, как признался Сосукэ, превзошел отца, было известно и мануфактурщикам, и оптовым торговцам.

– Хидэо, эй, Хидэо! – крикнул Сосукэ, но тот, видимо, не слышал.

В отличие от машинных станков ручные изготовлены из дерева и не создают сильного шума, но станок Хидэо был самым дальним, и юноша, сосредоточенно ткавший двусторонний пояс – работа особой сложности,– не услышал отца.

– Мать, позови-ка Хидэо,– обратился Сосукэ к жене.

– Иду.– Она смела с колен обрывки ниток и, постукивая кулаками по пояснице, направилась по коридору с земляным полом к станку, за которым работал сын.

Хидэо остановил бёрдо и поглядел в сторону Такитиро, но поднялся не сразу,

– должно быть, устал. Увидев гостя, он не решился даже потянуться, чтобы расправить затекшую спину, лишь вытер лицо и, приблизившись к Такитиро, хмуро промолвил:

– Добро пожаловать в нашу грязную лачугу.– Он весь еще был там, в работе.

– Господин Сада изготовил эскиз и просит выткать по нему пояс,– сказал отец.

– Вот как? – равнодушно отозвался Хидэо.

– Это – особый пояс, и думаю, лучше бы взяться за него тебе.

– Наверное, для барышни, для госпожи Тиэко? – Хидэо впервые поглядел на Саду.

– Он сегодня с раннего утра за станком, должно быть, устал,– извиняющимся тоном сказал Сосукэ, пытаясь сгладить нелюбезность сына.

Хидэо молчал.

– Если не вкладывать душу, хорошей вещи не сделаешь,– ответил Такитиро, давая понять, что не сердится.

– Ничего особенного, обыкновенный двусторонний пояс, а вот не дает покоя… Прошу прощения, что не приветствовал вас как подобает.– Хидэо слегка поклонился.

Такитиро кивнул:

– Чего уж там, настоящий мастер иначе не может.

– Когда приходится ткать заурядную вещь, работать вдвойне тяжко.– Юноша опустил голову.

– Учти, Хидэо, господин Сада принес необычный рисунок. Он уединился в женском монастыре в Саге и долго работал над ним. Это не на продажу,– строго сказал отец.

– Вот как? Значит, в Саге…

– Постарайся выткать как можно лучше.

– Слушаюсь.

Равнодушие Хидэо умерило радостное возбуждение, с каким Такитиро вошел в мастерскую Отомо. Он развернул эскиз и положил перед Хидэо.

– …

– Не нравится? – робко спросил Такитиро.

– …

– Хидэо,– воскликнул Сосукэ, не выдержав упорного молчания сына,– отвечай, когда спрашивают. Ты ведешь себя неприлично.

– Я ткач,– произнес наконец юноша, не поднимая головы,– и мне нужно время, чтобы изучить рисунок господина Сада. Работа необычная, кое-как ее делать нельзя – ведь это пояс для госпожи Тиэко.

– Вот и я о том же толкую,– закивал Сосукэ. Его удивляло странное поведение сына.

– Значит, тебе не нравится? – на этот раз вопрос Такитиро прозвучал резко.

– Замечательный рисунок,– спокойно возразил Хидэо.– Разве я сказал, что он мне не нравится?

– На словах – нет, но в душе… Вижу по твоим глазам.

– Что вы видите?

– Что вижу?! – Такитиро резко встал и влепил Хидэо пощечину. Юноша не попытался даже уклониться.

– Бейте сколько угодно. Я и в мыслях не имел, что ваш рисунок плох,– оживился Хидэо. Должно быть, пощечина смахнула безразличие с его лица.– Нижайше прошу прощения, господин Сада.– Хидэо склонился в поклоне, коснувшись ладонями пола. Он даже не решился прикрыть рукой пылавшую от удара щеку.

– …

– Вижу – вы рассердились, но все же осмелюсь просить: дозвольте мне выткать этот пояс.

– Для того и пришел сюда,– буркнул Такитиро, стараясь успокоиться.– Ты уж извини меня, старика. Я поступил нехорошо. Так ударил, что рука болит…

– Возьмите мою. У ткачей рука крепкая, кожа толстая. Оба рассмеялись.

Но в глубине души Такитиро еще чувствовал смущение.

– Давно не поднимал ни на кого руки, не припомню даже когда… Ну, прости меня – и забудем об этом. Лучше скажи мне, Хидэо: почему у тебя было такое странное лицо, когда ты разглядывал мой рисунок? Правду скажи!

– Хорошо.– Хидэо снова нахмурился.– Я ведь еще молод и неопытен, и мне, мастеровому, трудно высказать что-то определенное. Вы ведь изволили сказать, что изготовили этот эскиз, уединившись в монастыре?

– Да. И собираюсь сегодня же обратно. Пожалуй, еще с полмесяца там пробуду…

– Вам не следует туда возвращаться,– решительно сказал Хидэо.– Отправляйтесь-ка лучше домой.

– Дома мне неспокойно, не могу собраться с мыслями.

– Меня поразили нарядность, яркость и новизна рисунка. Я просто восхищен: как вам, господин Сада, удалось создать такой эскиз? Но когда начинаешь внимательно его разглядывать…

– …

– …вроде бы он интересный, оригинальный, но… в нем нет гармонии, душевной теплоты. От рисунка веет беспокойством, какой-то болезненностью.

Такитиро побледнел, его трясущиеся губы не могли произнести ни единого слова.

– Сдается мне, в этом уединенном храме обитают лисы-оборотни и барсуки, и они-то водили вашей рукой…

– Та-ак.– Такитиро потянул к себе рисунок, впился в него глазами.– Недурно сказано. Хоть и молод, но мудр… Спасибо тебе… еще раз все хорошенько обдумаю и попытаюсь сделать новый эскиз.– Такитиро торопливо свернул рисунок в трубку и сунул за пазуху.

– Зачем же! Рисунок превосходный, а когда я вытку пояс, краски и цветные нити придадут ему иной вид.

– Благодарю тебя, Хидэо. Значит, ты хочешь выткать пояс, вложив в него свое чувство к нашей дочери, и тем самым придашь теплоту этому безжизненному эскизу,– сказал Такитиро и, поспешно простившись, покинул мастерскую.

Он сразу увидел маленькую речушку – типичную для Киото. И трава прибрежная – на старинный лад – клонится к воде. А белая стена над берегом? Не стена ли это дома Отомо?

Такитиро сунул руку за пазуху, смял эскиз и кинул его в речку.

– Не желаешь ли вместе с дочерью поехать в Омуро полюбоваться цветами?

Телефонный звонок Такитиро застал Сигэ врасплох. Что-то она не припомнит, чтобы муж приглашал ее раньше любоваться цветами.

– Тиэко, Тиэко! – закричала она, словно взывая к дочери о помощи.– Отец звонит – подойди к телефону…

Вбежала Тиэко и, положив руку на плечо матери, взяла телефонную трубку.

– Хорошо, приедем вместе с матушкой… Да, будем ждать в чайном павильоне перед храмом Ниннадзи… Нет-нет, не опоздаем…

Тизко опустила трубку, взглянула на мать и рассмеялась:

– Отчего это вы переполошились, матушка? Нас всего лишь пригласили полюбоваться цветами.

– Странно, вдруг даже обо мне вспомнил!

– В Омуро теперь вишни в самом цвету…– уговаривала Тиэко все еще колебавшуюся мать.

Вишни в Омуро называются «луна на рассвете» и цветут позднее других в старой столице – не для того ли, чтобы Киото подольше не расставался с цветами?

Они прошли ворота Ниннадзи. Вишневая роща по левую руку цвела особенно буйно.

Но Такитиро, поглядев в ту сторону, сказал:

– Нет, я не в силах на это смотреть.

На дорожках в роще были выставлены широкие скамьи, на которых пришедшие сюда ели, пили и громко распевали песни. Кое-где пожилые крестьянки весело отплясывали, а захмелевшие мужчины разлеглись на скамьях и громко храпели; некоторые лежали на земле: должно быть, во сне свалились со скамеек.

– Что творится-то! —сокрушенно покачал головой Такитиро и пошел прочь. Сигэ и Тиэко последовали за ним, хотя издавна привыкли любоваться цветами вишни в Омуро.

В глубине рощи к небу поднимался дымок – там жгли мусор, оставленный любителями цветущих вишен.

– Пойдем куда-нибудь, где потише, а, Сигэ? – предложил Такитиро.

Они уже собирались уйти, когда напротив вишневой рощи увидели под высокой сосной кореянок в национальной одежде. Они били в корейский барабан и под его звуки исполняли национальный танец. Это выглядело куда как эстетичней, чем развлекающаяся толпа под вишнями.

Сквозь просветы между зелеными ветвями сосны виднелись в отдалении розовые цветы горных вишен.

Тиэко постояла, любуясь кореянками, потом сказала:

– Отец, поедем в ботанический сад – там тихо.

– А что? Пожалуй… На вишни в Омуро мы поглядели – свой долг перед весной исполнили.– И Такитиро пошел к машине.

С апреля ботанический сад вновь открылся для посетителей, и туда опять стал ходить трамвай от вокзала.

– Если и в ботаническом саду такая же толчея, прогуляемся по набережной Камогавы,– сказал Такитиро.

Машина мчалась по городу, утопавшему в молодой зелени деревьев. Молодая листва казалась особенно свежей на фоне старинных домов, чего не ощущаешь близ новых построек.

Со стороны аллеи, протянувшейся вдоль ограды, ботанический сад особенно просторен и светел. Слева, огибая его, катит свои воды Камогава.

Сигэ купила входные билеты и сунула их за пояс. Она дышала полной грудью, любуясь открывшейся ширью. Из квартала оптовиков, где они жили, едва видны дальние холмы, а Сигэ даже ими не доводилось любоваться: она редко выходила из лавки на улицу.

За воротами ботанического сада бил фонтан, вокруг него цвели тюльпаны.

– Какой чудной для Киото пейзаж. Наверное, их посадили американцы, когда строили здесь свои коттеджи,– сказала Сигэ.

– Кажется, американцы возвели их подальше, в глубине ботанического сада;– заметил Такитиро.

Они ощутили на лицах мелкую водяную пыль от фонтана, хотя ветра не было. Позади фонтана, по левую руку, возвышалась довольно большая оранжерея с круглой стеклянной крышей на металлическом каркасе. Они поглядели сквозь стекло на росшие там тропические растения, но внутрь заходить не стали.

Прогулка по ботаническому саду занимает немного времени.

Справа от дороги огромный гималайский кедр выгнал весенние побеги, опушенные пучками длинной хвои. Нижние ветви стелются по земле. Гималайский кедр – из породы игольчатых, но шелковистая зелень его новорожденной хвои – какие же это «иголки»? В отличие от лиственницы-карамацу он не сбрасывает старые иглы по осени, но все равно его молодые побеги создают сказочное впечатление.

– Оплошал я перед сыном Отрмо,– вне всякой связи пробормотал Такитиро.– Он в работе превзошел отца, а уж глаз такой наметанный: все видит насквозь.

Само собой, Сигэ и Тиэко ничего не поняли из его слов.

– Вы встречались с Хидэо? – спросила Тиэко, а Сига лишь добавила:

– Говорят, он хороший мастер.

Они знали, что Такитиро не любит расспросов.

Пройдя справа от фонтана и повернув налево, они увидели что-то вроде детской площадки. Оттуда доносились веселые детские голоса, а на лужайке виднелись немудреные вещи детишек, аккуратно сложенные.

Такитиро и его спутницы ступили под сень деревьев и опять свернули налево. Неожиданно их глазам открылось целое поле тюльпанов. Тиэко даже вскрикнула, завидев столько цветов: красные, желтые, белые, черные, темно-лиловые, как камелии. Цветы были крупные, каждый сорт на своей делянке.

– Пожалуй, узор из тюльпанов вполне подошел бы для кимоно в новом стиле, хотя прежде я никогда не согласился бы на такую безвкусицу…– вздохнул Такитиро.

Если распростершиеся у самой земли ветви гималайского кедра с его нежной хвоей можно уподобить распущенному хвосту павлина, то с чем сравнить это многоцветие тюльпанов? – думал Такитиро. Их цвет как бы окрашивал воздух, проникал в самые глубины его существа.

Сигэ отошла от мужа и прижалась плечом к Тиэко. Как ни странно, внимание Тиэко привлекали в эту минуту не цветы.

– Матушка, видите тех людей, что стоят перед белыми тюльпанами? Не смотрины ли это?

– Ох, и правда…

– Не глядите так откровенно в их сторону.– Девушка потянула Сигэ за рукав.

Перед тюльпановым полем был пруд с карпами.

Такитиро поднялся со скамьи и медленно пошел вдоль делянок с тюльпанами, близко наклоняясь к цветам и чуть не заглядывая в каждый венчик.

– Западные цветы слишком яркие, они надоедают, мне больше по душе бамбуковая роща,– сказал он, возвратившись к своим спутницам.

Тюльпановое поле находилось в низине, окруженной деревьями.

– Тиэко, не кажется ли тебе, что в ботаническом саду есть нечто европейское? – спросил Такитиро.

– Мне трудно судить, но чем-то он действительно напоминает западные сады,

– ответила Тиэко.– Вы хотите уйти, но, может, ради матушки побудем здесь еще немного?

Такитиро обреченно двинулся было снова к цветам, но тут его окликнули:

– Никак господин Сада? Ну конечно же, это Сада-сан!

– А, Отомо. Вижу, и Хидэо вместе с тобой. Вот уж не ожидал вас здесь встретить.

– Нет, это для меня неожиданность…– воскликнул Сосукэ, склоняясь в глубоком поклоне.– Люблю гулять по здешней аллее камфарных лавров, едва дождался, когда сад снова откроют! Сегодня я с особым удовольствием прошелся по этой аллее. Здешним лаврам лет пятьдесят, а то и шестьдесят… Извините за невоспитанность моего сына – он вел себя неприлично во время вашего посещения.– Сосукэ вновь склонил голову.

– Молод еще – ему простительно.

– Вы приехали сюда из Саги?

– Я – из Саги, а Сига с дочерью – из дома. Сосукэ приблизился к спутницам Такитиро и склонился в приветствии.

– Хидэо, что ты думаешь об этих тюльпанах? – голос Такитиро прозвучал чересчур сурово.

– Они живут,– со свойственной ему прямотой ответил юноша.

– Живут?.. Разумеется, живут, но мне неприятно на них глядеть – слишком их много…– Такитиро отвернулся.

Цветы живут… Коротка их жизнь, но они, безусловно, живут. Каждый год появляются на них бутоны. И расцветают. Живут, как живет вся природа… У Такитиро было такое ощущение, словно он опять оплошал перед Хидэо.

– Не мне судить, но, думаю, узор из тюльпанов для кимоно или пояса не очень подходит. Впрочем, если его нарисует гениальный художник, то и тюльпаны, пожалуй, обретут на рисунке вечную жизнь,– бросил Такитиро через плечо.– Возьмем рисунки на старинных тканях. Иные из них будут постарше нашей древней столицы. Только кто теперь способен сотворить подобную красоту? Так, одни копии…

– …

– Или – деревья. Ведь и среди них есть такие, что старше нашего города?

– Все это для меня чересчур мудрено. Мое дело – ткать. Изо дня в день. Где уж тут рассуждать о высоких материях? – Хидэо потупился.– Но вот что я думаю: если поставить Тиэко рядом с Мироку[21] в храме Тюгудзи или Корюдзи, насколько она прекрасней этих статуй!

– Может, порадовать Тиэко, сказав ей об этом? Хотя подобного сравнения она не заслуживает… Эх, Хидэо! Девушка так быстро превращается в старуху. Так быстро!

– Вот я сказал: тюльпаны живут,– с силой заговорил Хидэо.– Пора цветения столь коротка, но в этом быстротечном мгновении – вся полнота жизни. Разве не так? И именно сейчас наступила эта пора.

– Согласен.– Такитиро вновь повернулся к юноше.

– Я не собираюсь ткать такие пояса, которые остались бы для наших внучек и правнучек. Я буду делать такие, чтобы девушка сказала: вот это для меня – и с радостью носила бы их сегодня, сейчас, когда она в расцвете молодости.

– Прекрасная мысль,– кивнул Такитиро.

– Вот почему я и сказал, что тюльпаны живут. Они сейчас в полном расцвете, но кое-где уже опадают лепестки.

– Н-да…

– Ведь и лепестки осыпаются по-разному. Одно дело вишня: настоящая вьюга лепестков, а вот тюльпаны…

– Ты, наверное, имеешь в виду осыпавшиеся лепестки тюльпанов? Скажу одно: мне не по душе тюльпановые поля – слишком уж много ярких цветов, теряется прелесть… Может, все потому, что надвинулась старость?

– Пойдемте отсюда,– предложил Хидэо.– Честно говоря, ко мне не раз приходили с эскизами, просили выткать пояс с узором из тюльпанов, но то были рисунки на бумаге, и я отказывался. А сегодня я воочию полюбовался на живые тюльпаны – и словно прозрел.

Впятером они покинули тюльпановое поле и стали подниматься по каменным ступеням.

Вдоль лестницы протянулась живая изгородь, даже не изгородь, а настоящая стена из кирисимских рододендронов. Рододендроны еще не цвели, но густая свежая зелень их мелких листочков подчеркивала яркость цветущих тюльпанов.

Сверху открывался вид на сады, где росли древесные пионы – ботав и душистые китайские пионы. Они тоже еще не цвели. Пионовые сады казались несколько непривычными,– наверное, потому, что появились недавно.

Сквозь дымку смутно проступала гора Хиэй.

Почти из любого места в ботаническом саду открывался вид на какую-нибудь гору – на Хиэй либо на Восточную или Северную. Гора Хиэй, видневшаяся за садом душистых пионов, казалась совсем близкой.

– Только вот вершина не видна – туман застилает,– сказал Сосукэ, обращаясь к Такитиро.

– Весенняя дымка скрадывает очертания…– ответил Такитиро.– Отомо, тебе не напоминает она о приближении весны?

– Как вам сказать…

– А может, наоборот, наводит на мысль, что весна уже на исходе?

– Как вам сказать,– повторил Сосукэ.– Весна проходит быстро. Мы не успели даже как следует полюбоваться цветами вишни.

– Ничего нового ты бы для себя не открыл. Некоторое время они шли молча.

– Отомо, не пройтись ли нам по твоей любимой аллее камфарных лавров? – предложил Такитиро.

– С удовольствием, это мне только в радость. А если и барышня с нами пойдет – тем более.– И Сосукэ оглянулся на Тиэко.

Наверху ветви лавров соединялись, образуя над головой зеленый шатер. Нежные молодые Листочки были красноватого оттенка. Несмотря на безветренную погоду, они слегка колебались.

Все пятеро шли молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Здесь, под сенью лавров, каждый думал о своем.

Когда Хидэо сравнил Тиэко с самыми прекрасными в Наре и Киото статуями Мироку да еще сказал, что девушка прекрасней, чем они, Такитиро не на шутку встревожился. Неужели Хидэо настолько увлечен его дочерью? Но если девочка выйдет за него замуж, где она станет ютиться? В их мастерской? Будет с утра до ночи сучить нитки?

Он оглянулся. Хидэо что-то оживленно рассказывал Тиэко, а та время от времени согласно кивала.

Вообще-то Тиэко не обязательно идти в дом Отомо. Хидэо можно принять и в нашу семью, подумал Такитиро.

Тиэко – единственная дочь. Можно представить, как будет тосковать Сигэ, если она уйдет в дом мужа. С другой стороны, Хидэо – старший сын у Отомо, и сам Сосукэ признает, что он превзошел отца в мастерстве. Согласится ли он отпустить Хидэо? Но у него ведь есть еще два сына. И все ж, хотя дела его последнее время пошатнулись, он, Такитиро, оптовый торговец из квартала Накагё. Разве можно сравнить его торговый дом и мастерскую, где всего три ткацких станка, где нет ни одного наемного ткача и работу всю делают вручную сами домашние? Пустяковое дело с точки зрения коммерции. Поглядеть хоть на Асако – мать Хидэо, на жалкую утварь на кухне… Так отчего бы Хидэо, пусть он и старший сын, не прийти в их семью, когда он женится на Тиэко…

– Хидэо серьезный юноша и с характером,– промолвил Такитиро, как бы продолжая вслух беседу с самим собой.– На такого вполне можно положиться, хотя и молод.

– Вы так считаете? Благодарю,– спокойно ответил Сосукэ.– Ничего не скажу: в работе он прилежен, а вот с людьми не ладит… Груб, неотесан… Просто иногда боюсь за него.

– Не это главное, хотя мне тоже на днях, как ты помнишь, от него досталось,– без обиды, скорее даже весело сказал Такитиро.– Не стоит на него сердиться, такой уж нрав… Кстати, почему вы пришли только вдвоем с Хидэо?

– Можно было позвать и младших, но тогда пришлось бы остановить станки. К тому же я подумал: вот походит среди этих лавров, полюбуется природой, может, его характер смягчится…

– Аллея в самом деле чудесная. А знаешь, Отомо, я привел сюда Сигэ и Тиэко, в общем-то, по совету Хидэо.

– Как это? – Лицо Сосукэ выразило недоумение,– Значит, он захотел поглядеть на барышню?

– Нет-нет, вовсе не в этом дело! – Такитиро испуганно замахал руками.

Сосукэ оглянулся. На некотором расстоянии от них шли Хидэо и Тиэко, а вслед за ними – Сигэ.

Когда они вышли за ворота ботанического сада, Такитиро предложил:

– Отомо, поезжай-ка на нашей машине. Отсюда до Нисидзина рукой подать, а пока она вернется, мы еще немного погуляем вдоль реки…

Сосукэ остановился в нерешительности, но Хидэо сказал:

– Спасибо, мы воспользуемся вашей любезностью. Сначала он усадил в машину отца.

Машина тронулась, Сосукэ приподнялся с сиденья и вежливо поклонился Такитиро и его спутницам. Хидэо же то ли слегка склонил голову, то ли нет – понять было трудно.

– Забавный юноша,– сказал Такитиро, с трудом подавляя смех: он вспомнил, как влепил ему пощечину.– Тиэко, как тебе удалось увлечь этого юношу беседой? Не иначе он питает слабость к молоденьким девушкам.

Тиэко смущенно опустила глаза:

– Говорил он, а я только слушала. Я и сама сначала подумала: отчего это он так разговорился, а потом мне стало даже интересно…

– Не влюбился ли он в тебя? Знаешь, Хидэо сказал мне, что ты прекрасней статуй Мироку в храмах Тюгудзи и Корюдзи… Представляешь, каков чудак?

Слова отца привели Тиэко в смятение. Ее лицо и даже шея порозовели.

– О чем он рассказывал? – спросил Такитиро.

– Кажется, о судьбе ручных станков в Нисидзине.

– Вот как? О судьбе? – задумчиво произнес Такитиро.

– Конечно, слово «судьба» предполагает разговор непростой, но… в общем, о судьбе,– подтвердила Тиэко.

Они шли вдоль Камогавы по дамбе с сосновой аллеей. Такитиро спустился к реке. Здесь, внизу, он вдруг отчетливо услышал звук переливавшейся через плотину воды.

У самой реки на молодой траве сидели молодые парочки; пожилые люди подкреплялись принесенной из дома едой.

На противоположном берегу, пониже шоссе, тянулась прогулочная дорожка. За редкими вишнями, ярко зеленевшими после цветения молодой листвой, виднелась гора Атаго, рядом с ней – Западная, а чуть выше по течению – Северная гора. Там был заповедный участок, где специально сохранялся естественный пейзаж.

– Присядем,– предложила Сигэ.

Неподалеку от моста Китаодзи сушились на траве ткани юдзэн.

– Хорошая нынче весна,– сказала Сигэ, оглядывая окрестности.

– Послушай, какого мнения ты о Хидэо? – обратился к ней Такитиро.

– Что вы имеете в виду?

– Если принять его в нашу семью?..

– Что?! Так сразу?..

– Человек он достойный.

– Это верно, но вы поинтересовались мнением Тиэко?

– Разве она не говорила, что готова во всем беспрекословно подчиняться родителям? Не так ли, Тиэко? – Таки-тиро повернулся к девушке.

– В таком деле нельзя настаивать.– Сигэ тоже поглядела на Тиэко.

Тиэко сидела на траве, опустив голову. Перед ее глазами всплыл образ Синъити Мидзуки – не нынешнего, а того мальчика, который в праздник Гион ехал на колеснице в старинной одежде храмового прислужника, с подведенными бровями, алыми от помады губами и набеленным лицом. Таким его вспомнила Тиэко. В ту пору она и сама была несмышленой девчушкой.

КРИПТОМЕРИИ НА СЕВЕРНОЙ ГОРЕ

Еще исстари, с хэйанских времен, так повелось в Киото: когда говорят «гора» – это значит прежде всего гора Хиэй, а когда говорят «празднество» – в первую очередь подразумеваются праздники храма Камо.

Минул уже Праздник мальвы[22], который отмечают пятнадцатого мая.

С тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в Праздник мальвы к торжественному шествию во главе с императорским послом добавилась процессия, возглавляемая юной принцессой,– в память о старинном ритуале, когда принцесса, прежде чем посвятить себя служению в храмах Камо, совершает омовение в реке Камогава. В церемониальном наряде из двенадцати кимоно принцесса восседает в возке, запряженном быками. За ней следуют в паланкинах придворные дамы, а также служанки, отроковицы и музыканты. Эта процессия придает празднеству особую красочность благодаря богатству нарядов и молодости принцессы, в роли которой выступает девушка, выбираемая из студенток колледжей. Иногда выбор падал и на подружек Тиэко. В этих случаях она вместе с другими девушками отправлялась на дамбу у Камогавы поглядеть на процессию.

В Киото, где такое множество старинных буддийских и синтоистских храмов, чуть ли не каждый день отмечаются большие и малые храмовые празднества. Взглянуть хотя бы на майский календарь – ни одного дня без праздника!

В павильонах или на открытом воздухе устраиваются чайные церемонии, там и сям поднимается парок от котлов с горячей пищей…

Но в нынешнем году Тиэко даже Праздник мальвы и тот пропустила. Май выдался необычайно дождливым, к тому же ее с самого детства столько раз водили на этот праздник…

Тиэко особенно любила цветы, но ей нравились и молодые листочки, свежая зелень деревьев. Она любовалась молодыми листьями кленов в Такао, с удовольствием посещала и окрестности Вакаодзи.

– Матушка, нынче мы не видели даже сбор чая,– сказала Тиэко, заваривая чай нового урожая из Удзи.

– Сбор еще не кончился,– возразила Сигэ.

– Разве?

Позвонила ее подружка Масако:

– Тиэко, поедем в Такао поглядеть на клены. Сейчас там безлюдно – не то что осенью…

– Не поздно ли?

– Самое время – там ведь прохладней, чем в городе.

– Хорошо,– согласилась Тиэко, потом, будто вспомнив о чем-то, сказала: – После того как мы побывали в Хэйан дзингу, надо было бы еще пойти к вишням на горе Сюдзан, а мы совсем позабыли о них. Помнишь ту старую вишню?.. Жаль, теперь уже поздно. Но самое время полюбоваться криптомериями на Северной горе. От Такао туда рукой подать. Знаешь, когда я гляжу на стройные, устремленные в небо криптомерии на Северной горе, душа замирает. Поедем потом туда, так захотелось вдруг поглядеть на эти удивительные деревья – больше, чем на клены в Такао.

Добравшись до Такао, Тиэко и Масако решили полюбоваться кленами не только возле храма Дзингодзи, но и близ храмов Саймёдзи в Макииоо и Кодзандзи в Тоганоо.

Подъем в Дзингодзи и Кодзандзи довольно крут, и Масако в легком летнем платье и туфлях на низких каблуках с беспокойством поглядывала на Тиэко, которая была в кимоно, затянутом широким поясом. Но на лице Тиэко не видно было признаков усталости.

– Чего это ты так воззрилась? – спросила Тиэко.

– До чего же хороша! – прошептала Масако.

– Верно, удивительно красива! – воскликнула Тиэко, глядя на видневшуюся далеко внизу реку Киётаки.– А здесь прохладней, чем я думала.

– Да ведь я…– давясь от смеха, проговорила Маса-ко,– я имела в виду тебя, а не речку.

– …

– И откуда только берутся такие красавицы?

– Перестань, прошу тебя.

– Скромное кимоно среди яркой зелени только оттеняет твою красоту. Правда, тебе и нарядное было бы к лицу…

В тот день Тиэко надела лиловое кимоно приглушенных тонов и широкий пояс из ситца, которым щедро, оделил ее отец.

Тиэко не спеша поднималась по каменным ступеням. Пока Масако восхваляла ее красоту, она думала о портретах Сигэмори Тайра и Еритомо Минамото[23] в храме Дзингодзи – тех самых портретах, которые Андре Мальро назвал мировыми шедеврами. Она вспомнила, что на лбу и на щеках Сигэмори еще сохранились следы красной краски.

Масако и прежде не раз откровенно восхищалась красотой Тиэко.

В храме Кодзандзи Тиэко любила глядеть на горы с просторной галереи святилища Исимидзуин. Ей нравилась и тамошняя картина, на которой был изображен основатель храма – святой Мёэ, предающийся медитации, сидя на дереве. Там же, в храме, была выставлена копия свитка Тёдзюгига – юмористических картинок из жизни птиц и зверей. Монахи угостили девушек чаем.

Масако не бывала дальше храма Кодзандзи. Здесь в общем-то кончался туристский маршрут. Тиэко же помнила, как однажды отец повез ее дальше и они любовались вишнями на горе Сюдзан и нарвали целую охапку полевого хвоща. Стебли хвоща были сочные и длинные. Потом она и сама, когда приезжала в Такао, доходила до деревни на Северной горе, где росли криптомерии. Теперь деревня влилась в Киото и стала городским кварталом. В квартале всего сто двадцать – сто тридцать дворов, и, пожалуй, по многим признакам правильнее по-прежнему называть его деревней.

– Я стараюсь где только можно ходить пешком,– сказала Тиэко.– А здесь так хорошо, и дорога дивная.

Крутые горы вплотную подступали к реке Киётаки. Девушки прошли еще немного вперед и увидели чудесную рощу криптомерии. Деревья росли стройными рядами. С первого взгляда можно было догадаться, что за ними тщательно ухаживают. Из этого ценного дерева изготовляют бревна, и только в этой деревне умеют искусно их обрабатывать.

По-видимому, был час отдыха, и женщины, обрубавшие ветви на криптомериях, сидя в тени деревьев, отдыхали.

Масако обратила внимание на одну девушку и не сводила с нее глаз, словно завороженная.

– Погляди на нее, Тиэко. Она удивительно на тебя похожа,– прошептала Масако.

На девушке было темно-синее кимоно в белый горошек и шаровары. Рукава подвязаны тесемками, поверх кимоно – передник, на руках – перчатки, прикрывающие только тыльную часть руки. Передник круговой, с разрезами по бокам. Тесемки и узкий пояс – красных тонов. Голова повязана полотенцем. Остальные были одеты так же.

Они напоминали женщин из Охары или Сиракавы, ездивших в город торговать вразнос, но одеты – по-другому. В такой одежде японки трудятся в поле или в горах.

– В самом деле, она так на тебя похожа! Удивительно! Да ты вглядись.

– Правда? – Тиэко бросила на девушку мимолетный взгляд.– До чего беспокойный ты человек, Масако!

– Пусть так, но погляди, как она хороша!

– Ну, хороша, что из этого…

– Можно подумать, будто она твое незаконное дитя.

– Ну, это уж слишком! – рассердилась Тиэко. Масако поняла, что выразилась не слишком удачно, но, подавив рвавшийся наружу смешок, все же добавила:

– Встречаются люди, похожие друг на друга, но такое сходство!..

Девушка спокойно прошла вместе с подругами мимо них. Повязанное на голове полотенце было низко надвинуто на лоб и наполовину прикрывало щеки. Поэтому трудно было как следует разглядеть ее лицо. Откуда Масако могла догадаться об их сходстве?

Тиэко часто бывала в этой деревне, не раз наблюдала, как вслед за мужчинами, которые обдирали с бревен кору, к работе приступали женщины, подчищали бревна и тщательно полировали их промытым в кипятке или в обыкновенной воде песком, который брали у водопада Бодай. Смутно она помнила этих женщин, поскольку видела, как они работают на обочине дороги, да и не так много женщин было в этой маленькой деревушке, чтобы их не запомнить, но Тиэко, само собой, каждую из них не разглядывала. Масако проводила взглядом девушек.

– И все-таки сходство поразительное,– повторила она, слегка наклонив голову, и внимательно посмотрела на Тиэко – будто проверяла себя.

– В чем сходство? – спросила Тиэко.

– Трудно сказать, что похоже – нос, глаза? Скорее есть что-то общее во всем облике, хотя, прости, пожалуйста, разве можно сравнивать барышню из городского квартала Накагё с девушкой из горной деревушки?

– Будет тебе!

– Хорошо бы пойти за ней следом, поглядеть, где она живет,– спохватилась Масако.

При всей своей легкомысленности, Масако вовсе не собиралась следовать за девушкой до ее дома. Просто сболтнула – и все. Но Тиэко замедлила шаги, она почти остановилась, поглядывая то на росшие на горе криптомерии, то на дома с прислоненными к ним бревнами.

Одинаковой толщины, белые отполированные бревна были красивы.

– Прямо произведения искусства,– сказала Тиэко.– Я слышала, такие бревна используют при возведении павильонов для чайных церемоний, их отправляют даже в Токио и на Кюсю…

Бревна стояли аккуратными рядами, касаясь края стрехи. Лежали они и на вторых этажах, где сушилось белье. С изумлением взирая на них, Масако сказала:

– Такое впечатление, будто хозяева дома живут среди бревен.

– Зря беспокоишься,– засмеялась Тиэко.– Уверяю тебя, позади этого склада бревен есть отличное жилище.

– Ты погляди, на втором этаже они сушат выстиранное белье…

– Всему-то ты удивляешься, да к тому же вечно спешишь с выводами – то о том, как живут местные жители, то о моем удивительном сходстве с этой девушкой…

– Это разные вещи,– Масако сразу посерьезнела.– Неужели тебя огорчило, что я заметила ваше сходство?

– Нисколечко…– ответила Тиэко и в тот же миг внезапно вспомнила ее глаза. У этой здоровой, привыкшей к тяжелому труду девушки в глазах затаилась глубокая, неизбывная печаль. – Женщины этой деревни такие работящие,– промолвила Тиэко, словно пытаясь уйти от чего-то, внушавшего ей неосознанное беспокойство. – Ничего удивительного! Многие женщины трудятся наравне с мужчинами. Возьми крестьян или хотя бы зеленщиков и торговцев рыбой,– непринужденно сказала Масако.– Барышни вроде тебя, Тиэко, чересчур все близко принимают к сердцу.

– Вроде меня? Но я тоже буду работать. А ты?

– А я не желаю,– отрезала Масако.

– Эх, показать бы тебе, как трудятся эти деревенские девушки,– сказала Тиэко, вновь обратив взор на росшие на горе криптомерии.– Наверное, там уже началась обрубка.

– А что это такое – обрубка?

– Чтобы из криптомерии получить хорошие бревна, заранее обрубаются лишние ветки. Чаще всего обрубщики пользуются лестницей, но бывает, перескакивают с одного дерева на другое, как обезьяны…

– Но это же опасно!

– Некоторые как взберутся на деревья с утра, так и не спускаются на землю до самого обеда…

Масако тоже поглядела на криптомерии. Их прямые и стройные стволы были и вправду красивы. Метелки зеленой листвы на их макушках казались отсюда игрушечными.

Горы здесь высоки, но склоны их плавные. И ровные стволы криптомерий, возвышающихся на гребнях гор, создают необыкновенное впечатление. Их стройные ряды уже чем-то напоминают архитектуру будущих павильонов для чайных церемоний.

По обе стороны реки Киётаки горы круто обрываются, будто падают в узкое ущелье.

Обилие влаги, благодаря часто выпадающим дождям, и незначительное количество жарких солнечных дней способствуют тому, что из криптомерии получается отменный строительный материал.

Высокие горы – естественная преграда для ветра. А сильные ветры для криптомерий опасны. Они размягчают древесину, лишают ее упругости, и тогда стволы деревьев искривляются, теряют стройность.

Дома деревни тянулись вдоль берега у подножия горы.

Тиэко и Масако прошли до конца деревни, потом возвратились обратно.

Близ некоторых домов женщины полировали бревна. Смоченные водой стволы тщательно обрабатывались речным песком. Мелкий песок, похожий на светло– коричневую глину, добывался со дна реки, куда низвергался водопад Бодай.

– Что вы будете делать, когда песок кончится? – спросила Масако.

– А он не кончится. Дожди смывают песок в водопад, он падает вместе с водой и оседает на дне,– ответила пожилая женщина.

До чего же они беззаботны, подумала Масако.

Глядя, как споро работали женщины, Масако убеждалась в правоте Тизко. Бревна были толщиной в пять-шесть сун и, по-видимому, предназначались для опорных столбов.

Отполированные бревна обмывали водой, сушили, оборачивали бумагой или соломой и отправляли заказчикам.

Кое-где криптомерии росли у самого каменистого ложа реки Киётаки.

Криптомерии в горах и бревна, выстроившиеся вдоль деревенских жилищ, напомнили Масако о тщательно ухоженных, выкрашенных индийской охрой деревянных решетках старинных домов Киото.

Девушки сели в автобус на остановке в начале деревни, откуда открывается вид на водопад Бодай. Некоторое время они ехали молча.

– Хорошо бы дочерей человеческих воспитывали столь же прямыми, как эти криптомерии,– прервала молчание Масако.

– С нами так не нянчатся, как с этими деревьями,– рассмеялась Тиэко.– Скажи, Масако, ты по-прежнему встречаешься?

– Встречаюсь… Сидим на травке на берегу Камогавы.

– В Киямати последнее время стало много посетителей. Туда теперь и электричество провели. Но мы сидим на бережку, спиной к харчевне, и посетители нас не замечают.

– Сегодня вечером тоже?..

– Да, у нас свидание в половине восьмого. Тиэко, кажется, позавидовала такой свободе.

Тиэко ужинала с родителями в дальней комнате, выходившей во внутренний двор.

– Сегодня от господина Симамура прислали сасамакидзуси[24] из харчевни «Хёмаса», поэтому я приготовила только суп,– оправдывалась Сигэ.

– Угу,– пробормотал Такитиро.

Сасамакидзуси с кусочками морского окуня – его любимое блюдо.

– Наша главная повариха сегодня поздновато возвратилась домой: ездила с Масако поглядеть на криптомерии на Северной горе.

– Угу…

На блюде из Имари[25] горкой лежали сасамакидзуси. Разворачивая сложенные треугольником листья бамбука, Такитиро с аппетитом поедал рисовые колобки, на которых лежали тонко нарезанные кусочки морского окуня. Суп был из высушенных пенок бобового молока с грибами сиитакэ.

В лавке Такитиро еще поддерживался дух старинных оптовых лавок Киото, как сохранялась на фасаде дома выкрашенная индийской охрой решетка, но теперь их торговое заведение преобразовано в компанию, а работники от приказчика до посыльных числились акционерами и ходили в лавку, как на службу. Лишь два-три ученика родом из Оми жили постоянно при лавке, снимая комнату на втором этаже. Поэтому в час ужина в дальних комнатах царила тишина.

– Скажи, Тиэко, отчего ты так часто ездишь в деревню на Северной горе? – спросила Сигэ.

– Там криптомерии так красиво растут, все они прямые, стройные. Ах, хорошо бы и людские сердца были такими же.

– Но разве ты не такая? – удивилась Сигэ.

– Увы, нет. во мне той прямоты…

– Послушай, Сигэ,– вмешался Такитиро,– как бы ни был человек прям и откровенен, он существо думающее и размышляет о самых разных вещах.

– Но это и хорошо. Слов нет, прекрасны девушки, похожие на прямые и стройные криптомерии, но таких нет в природе, а если бы и были, нелегко пришлось бы им в жизни. Пусть дерево кривое, главное, чтобы оно выросло и стало большим. Так я думаю… Взять хотя бы старый клен в нашем саду. Взгляните на него…

– Зачем ты втолковываешь это нашей девочке? – недовольно сказала Сигэ.

– Знаю, знаю! Тиэко никогда не кривит душой… Тиэко молча поглядела в сад, потом с грустью в голосе прошептала:

– Сила какая таится в этом клене… Увы, у Тиэко ее не больше, чем в фиалках, приютившихся на его стволе… Ой, глядите, а фиалки уже отцвели.

– И правда,– воскликнула Сигэ.– Но ведь будущей весной они опять расцветут…

Тиэко чуть-чуть опустила глаза, и ее взгляд остановился на христианском фонаре. При свете, падавшем из комнаты, старый фонарь со святым ликом был почти не виден, но ей вдруг захотелось помолиться.

– Матушка, скажите правду: где я родилась? Сигэ и Такитиро переглянулись.

– Под цветущими вишнями в Гионе,– решительно ответил Такитиро.

Родилась в Гионе под цветущими вишнями… Похоже на Лучезарную деву Кагуяхимэ из «Повести о старике Такэтори»[26], которую нашли в коленце бамбука.

Значит, подобно Кагуя-химэ, следует, наверное, ожидать посланца с луны, подумала в шутку Тиэко, но промолчала.

Подкинули ее или похитили – все равно Сигэ и Такитиро не знали, где она родилась. Не знали они, наверное, и ее настоящих родителей.

Тиэко раскаивалась: зачем она затеяла столь неуместный разговор, но ей казалось, что не следует сейчас просить за это прощения у Такитиро и Сигэ. Отчего же она так внезапно спросила о себе? Она и сама не знала. Может, вспомнила девушку из деревни на Северной горе, на которую она, по словам Масако, так похожа…

Тиэко не знала, куда девать глаза, и уставилась на вершину старого клена. Ночное небо слабо светилось – то ли луна взошла, то ли где-то происходило большое гулянье.

– Небо как в летнюю пору…– сказала Сигэ, глядя поверх клена.– Запомни, Тиэко, ты родилась здесь. Пусть не я тебя родила, но на свет появилась ты в этом доме.

– Да, да! – согласно кивнула Тиэко.

В храме Киёмидзу она сказала правду Синъити: ее не похитили в парке Маруяма под цветущими вишнями, а подкинули у входа в лавку Такитиро. Он и подобрал ее там.

С тех пор минуло двадцать лет. Такитиро тогда было за тридцать, и он не отказывал себе в развлечениях. Поэтому Сигэ не сразу поверила его объяснению, когда он появился с младенцем на руках.

«Не пытайся изворачиваться… Ясно, как белый день: это от одной из твоих знакомых гейш».

«Несусветная чушь! – Такитиро даже побагровел от возмущения.– Лучше погляди, во что закутана девочка. Ну как? Ты и теперь будешь настаивать, что это ребенок от гейши?» Он протянул младенца жене. Сигэ взяла девочку на руки и прижалась щекой к ее холодному личику.

«Что нам с ней делать?» – спросила она.

«Пойдем в дом, там все спокойно обсудим. Чего стоишь как истукан!»

«Она совсем еще малютка, должно быть, всего несколько дней, как родилась».

Отец и мать девочки были неизвестны, и записать ее как приемную дочь Такитиро не имел права – на то требовалось согласие родителей. Тогда он зарегистрировал ее в книге посемейных записей как наследницу супругов Сада. Девочку назвали Тиэко.

В народе говорят: если в семье усыновляют ребенка, обязательно появится на свет и свой собственный. Но у Сигэ так не получилось, и супруги Сада посвятили себя воспитанию единственной дочери. Прошло много лет, и их все меньше заботило, кто настоящие родители, подкинувшие девочку. Они даже не знали, живы ли те.

В тот раз уборка после ужина много времени не потребовала, и Тиэко быстро справилась с ней одна: собрала листья бамбука, в которые были завернуты рисовые колобки с рыбой, и вымыла чашки из-под супа.

Потом она поднялась на второй этаж в свою спальню и стала разглядывать альбомы с репродукциями Пауля Клее и Шагала, которые отец брал с собой в Сагу. Незаметно она задремала, но вскоре проснулась от собственного крика.

– Тиэко, Тиэко! Что с тобой? – донеслось из соседней комнаты. Тиэко еще не успела ответить, как раздвинулись фусума и вошла Сигэ.– Наверное, плохой сон приснился – ты так кричала.– Сигэ присела на постель Тиэко и включила ночник у изголовья.

Тиэко привстала – еще во власти ночного кошмара.

– Ой, да ты вся в поту.– Сигэ взяла с туалетного столика марлевое полотенце, вытерла ей лоб, потом грудь. Девушка не противилась. До чего же хороша эта юная белая грудь, подумала Сигэ.

– Вытри под мышками,– сказала она, протягивая полотенце.

– Спасибо вам, матушка.

– Страшный был сон?

– Ага. Мне приснилось, будто я падаю с высоты, медленно лечу вниз сквозь зловещий зеленый сумрак, а дна все нет.

– Такие кошмары бывают у многих: падаешь, падаешь без конца в бездонную пропасть.

– Как бы ты не простудилась, Тиэко. Может, сменишь ночное кимоно?

Тиэко кивнула. Она еще не вполне очнулась и с трудом стояла на непослушных ногах.

– Не надо, не надо, я сама принесу.

Тиэко, немного стесняясь матери, быстро сменила спальное кимоно и начала складывать снятое.

– Оставь, все равно его надо выстирать.– Сигэ взяла у нее из рук кимоно и кинула на стоявшую в углу вешалку. Потом снова присела у изголовья.

– Нет ли у тебя жара? – Сигэ пощупала лоб Тиэко. Лоб был холодный.– Наверно, ты просто устала от поездки в деревню.

– …

– У тебя нездоровый вид. Пожалуй, принесу свою постель и лягу рядом.

– Спасибо, матушка, не беспокойтесь. Мне уже хорошо, идите отдыхать.

– Что-то не верится.– Сигэ отогнула одеяло и прилегла на край постели. Тиэко подвинулась, давая ей место.– Ты уже совсем взрослая, даже неловко Спать с тобой в одной постели. Наверно, не усну.

Но Сигэ заснула первая. Тиэко выпростала руку из-под одеяла и осторожно, чтобы не разбудить мать, погасила свет. Ей не спалось.

Сон, который видела Тиэко, был длинный. Матери она рассказала лишь о самом его конце.

Вначале он был приятен и похож на явь. Ей снилось, как они с Масако приехали в деревню на Северной горе и любуются криптомериями. Масако ей говорит, как она похожа на ту девушку, но во сне это сходство занимает ее гораздо сильнее, чем наяву тогда в деревне.

В конце сна она стала проваливаться куда-то вниз сквозь зеленый сумрак… Откуда он? Быть может, от рощи криптомерии на Северной горе?

Такитиро нравились состязания в рубке бамбука, устраиваемые храмом Курама. То был по-настоящему мужской праздник.

Такитиро посещал эти состязания с юных лет, и они не были ему в новинку, но в нынешнем году он решил взять с собой Тиэко. Тем более что другой праздник – знаменитый Праздник огня в Курама – на этот раз не отмечали из– за нехватки денег.

Такитиро опасался ненастной погоды: состязание дровосеков обычно происходило в самый разгар цую[27].

Девятнадцатого июня был настоящий ливень – слишком сильный даже для сезона дождей.

– Такой ливень долго не продлится – завтра обязательно распогодится,– повторял Такитиро, поглядывая на небо.

– Отец, я вовсе не боюсь дождя,– успокаивала его Тиэко.

– Знаю,– ответил Такитиро,– но если не будет хорошей погоды…

Двадцатого весь день, не переставая, моросил дождь.

– Закройте двери и окна,– приказал Такитиро служащим в лавке. Иначе весь товар отсыреет.

– Отец, выходит, мы не поедем? – спросила Тиэко.

– Пожалуй, отложим до будущего года. Гору Курама сейчас всю заволокло туманом…

В состязаниях обычно участвуют не монахи, а простые миряне. Подготовка к ним начинается восемнадцатого июня: отбирают по четыре ствола женского и мужского бамбука, которые закрепляются между бревнами, поставленными справа и слева от входа в главное святилище храма. У мужских деревьев оставляют листья, но обрезают корни, женские оставляют с корнями.

По традиции участники состязания, расположившиеся слева от входа в святилище – если повернуться к нему лицом,– называются командой из Тамбы, а справа – командой из Оми[28].

Каждый участник надевает традиционную одежду из грубого шелка, обувает соломенные сандалии на шнурках, подвязывает рукава тесемками, опоясывается двумя мечами, голову обматывает кэса[29], сшитым из пяти лоскутьев, к пояснице прикрепляет листья нандины и берет в руки тесак в парчовых ножнах. Предводительствуемые глашатаем, расчищающим путь, участники состязания направляются к вратам храма.

Примерно в час пополудни монах в старинном одеянии гудит в раковину, возвещая начало состязания. Два юных послушника, обращаясь к настоятелю храма, нараспев провозглашают:

– Поздравляем с праздником рубки бамбука!

Затем они подходят к расположившимся слева и справа от главного святилища участникам состязания и говорят:

– Желаем успеха команде Оми!

– Желаем успеха команде Тамбы!

Следует процедура выравнивания стволов бамбука, после чего послушники извещают настоятеля:

– Выравнивание окончено.

Монахи входят в святилище и читают сутры. Вокруг за неимением цветов лотоса[30] разбрасывают ранние хризантемы.

Настоятель спускается с возвышения, раскрывает веер из кипарисовика и трижды поднимает и опускает его. Это знак к началу состязаний.

С возгласами «Хо!» участники состязаний по двое подходят к стволам бамбука и разрубают их на три части.

Это состязание и хотел Такитиро показать Тиэко. Как раз в тот момент, когда он все еще колебался, ехать ли в такой дождь в Курама, пришел Хидэо. Под мышкой у него был небольшой сверток, завязанный в фуросики.

– Вот пояс для барышни. Наконец-то я его выткал.

– Пояс?..– с недоумением спросил Такитиро.– Пояс для дочери?

Хидэо отступил на шаг и вежливо поклонился, коснувшись ладонями пола.

– С узором из тюльпанов?..– весело спросил Такитиро.

– Нет, по эскизу, который вы создали в Саге,– серьезно ответил Хидэо.– В тот раз я по молодости нагрубил вам. Искренне прошу прощения, господин Сада.

– Напротив, Хидэо, я должен благодарить тебя. Ведь ты раскрыл мне глаза,

– возразил Такитиро.

– Я принес пояс, который вы просили выткать,– повторил Хидэо.

– О чем ты? – Такитиро удивленно воззрился на юношу.– Ведь тот эскиз я выкинул в речку, что протекает у вашего дома.

– Значит, выкинули?..– Хидэо был вызывающе спокоен.– Но вы дали мне возможность поглядеть на него, и я запомнил рисунок.

– Вот это мастер! – воскликнул Такитиро, но сразу помрачнел.– Послушай, Хидэо, с какой стати ты выткал пояс по рисунку, который я выбросил? С какой стати, я тебя спрашиваю? – Такитиро охватило странное чувство, которое не было сродни ни печали, ни гневу. Превозмогая себя, он добавил: – Разве не ты говорил, что в эскизе нет гармонии и душевной теплоты, что от него веет беспокойством и болезненностью?

– …

– Поэтому я и выкинул его, едва выйдя из вашего дома.

– Господин Сада, умоляю вас: простите великодушно,– Хидэо вновь склонился в поклоне, коснувшись руками пола,– в тот день я с утра занимался нудной работой, устал и был зол на весь свет.

– Со мной тоже творилось что-то неладное. В монастыре, где я схоронился от мирской суеты, в самом деле мне никто не мешал. Там тихо – одна лишь пожилая настоятельница да приходящая старуха служанка, а такая тоска, такая тоска… К тому же дела в лавке последнее время идут из рук вон плохо, и вдруг ты мне все это выкладываешь… А поделом! Какая надобность мне, оптовику, рисовать эскизы, да еще новомодные?

– И я о многом передумал. Особенно после встречи с вашей дочерью в ботаническом саду.

– …

– Извольте хотя бы взглянуть на пояс. Не понравится, возьмите ножницы и разрежьте его на куски.

– Показывай,– буркнул Такитиро.– Эй, Тиэко, поди-ка сюда.

Тиэко, сидевшая за конторкой рядом с приказчиком, сразу же откликнулась на зов.

Насупив густые брови, сжав губы, Хидэо с решительным видом положил на циновку сверток, но его пальцы, развязывавшие фуросики, слегка дрожали.

– Взгляните, барышня, это пояс по рисунку вашего отца,– обратился он к Тиэко с поклоном и замер. Тиэко отвернула край пояса.

– Ах, верно, рисунки Клее подсказали вам, отец, этот эскиз? Там, в Саге?

Она отвернула еще немного и приложила к коленям.

– Замечательно!

Такитиро молчал, состроив кислую мину, однако же в глубине души был поражен памятью Хидэо, запомнившего рисунок до последней черточки.

– Отец! Пояс в самом деле чудесный,– воскликнула Тиэко с нескрываемым восхищением.

Она пощупала пояс и, повернувшись к Хидэо, сказала:

– Добротно выткано.

– Благодарю,– ответил Хидэо, потупившись.

– А можно весь поглядеть? Хидэо кивнул.

Тиэко встала и во всю длину развернула пояс на полу. Потом положила руку отцу на плечо и принялась разглядывать работу Хидзо.

– Ну как, отец? – спросила она.

– …

– Разве он не хорош?

– Тебе в самом деле нравится?

– Да, спасибо вам, отец.

– А ты погляди на него повнимательней.

– Рисунок новый, необычный… Пояс чудесный, нужно только подходящее кимоно… Прекрасная работа!

– Вот как? Ну, если тебе он понравился, поблагодари Хидэо.

– Спасибо вам, Хидэо.– Она поклонилась.

– Тиэко,– обратился к ней отец.– Чувствуется ли в узоре на поясе гармония, душевная теплота?

Вопрос Такитиро застал девушку врасплох.

– Гармония? – переспросила она и снова поглядела на пояс.– Вы сказали «гармония»? Ну… это зависит от кимоно и от человека, который будет пояс носить… Правда, последнее время нарочно стали придумывать одежду с дисгармоничным узором…

– Угу.– Такитиро кивнул.– Видишь ли, когда я показал свой рисунок Хидэо и спросил его мнение, он ответил, что в нем нет гармонии. И я выкинул его в речку около их мастерской.

– …

– И все же Хидэо выткал пояс в точности по моему рисунку. Разве что расцветку нитей подобрал несколько иную.

– Простите за вольность, господин Сада.– Хидэо вновь поклонился.– Барышня, не сочтите за труд, примерьте пояс,– обратился он к Тиэко.

– На это кимоно?..– Тиэко поднялась с циновок и обернула пояс вокруг талии. И сразу же вся ее прелесть проступила необыкновенно ярко. У Такитиро просветлело лицо.

– Барышня, это произведение вашего отца! – воскликнул Хидэо. Глаза его радостно сияли.

ПРАЗДНИК ГИОН

Тиэко вышла из дому с большой корзиной для провизии. Она направилась вверх по улице Оикэ к харчевне «Юба-хан» в квартале Фуя, но невольно остановилась, заглядевшись на небо. Весь небосвод от горы Хиэй до Северной горы полыхал, будто охваченный пожаром.

Летом день долог; еще слишком рано для вечерней зари, да и сам цвет неба не производил грустного впечатления, как это бывает перед закатом. Языки пламени бушевали в небе, разливаясь во всю его ширь.

– Ах, да что же это такое?! Никогда не видела…– Она вынула зеркальце и поглядела на свое лицо, окруженное в зеркальце огненными облаками:– Никогда не забуду… Это надо запомнить на всю жизнь,– прошептала она.

Горы Северная и Хиэй казались темно-синими на фоне красного неба.

В харчевне «Юбахан» для Тиэко уже были приготовлены высушенные пенки бобового молока, а также ботан юба и яватамаки.

– Добро пожаловать, барышня,– приветствовала Тиэко хозяйка харчевни.– Столько заказов по случаю праздника Гион – ни минутки свободной. Даже на старинных клиентов едва хватает времени, а остальным приходится просто отказывать.

Эта харчевня работает исключительно по заказам. В Киото есть такие заведения, кондитерские в том числе.

– Поздравляю вас с праздником, барышня, и благодарю – вот уже сколько лет нас не забываете.– Хозяйка доверху наполнила корзину Тиэко. Она положила яватамаки и ботан юба – трубочки из высушенных пенок бобового молока: первые – с листьями лопушника, вторые – с плодами дерева гинкго.

Харчевне «Юбахан» уже более двухсот лет. Она счастливо избежала пожаров, которые прежде часто случались во время праздников огня, и сохранилась в прежнем виде – лишь кое-где немного подновили: в оконце на крыше вставили стекло да печи, в которых готовили бобовые пенки, обложили кирпичом – прежде они были похожи на обыкновенные корейские каны[31].

– Раньше, когда пользовались углем, сажа попадала на пенки, поэтому теперь мы заменили уголь опилками,– объяснила ей однажды хозяйка.

Из котлов, отгороженных друг от друга квадратными медными листами, ловко извлекали палочками из бамбука слегка затвердевшие пенки бобового молока и подвешивали на бамбуковые перекладины. По мере того как пенки высушивались, их перекидывали с нижних перекладин на верхние.

Тиэко прошла в глубину кухни, где был старинный опорный столб. Она помнила, как мать всякий раз поглаживала его, когда они приходили сюда вместе.

– Из какого он дерева? – спросила Тизко у хозяйки.

– Из кипарисовика. Он высокий, до самой крыши, и прямой, как стрела.

Тиэко ласково коснулась столба и вышла наружу. На обратном пути она услышала громкую музыку: репетировали музыканты, готовясь к празднику Гион.

Приезжие из провинции привыкли считать, что праздник Гион длится всего один день – семнадцатое июля, когда по городу движется процессия ямабоко[32]. Жители Киото обычно собираются у храма накануне – в предпраздничную ночь.

В действительности же праздник Гион длится весь июль. Первого июля в каждом квартале, который готовит свой ковчег, тянут жребий, кому восседать на ковчеге, повсюду слышится праздничная музыка.

Каждый год процессию ковчегов открывает нагината боко[33], на котором едут мальчики в одеждах храмовых послушников. Второго и третьего июля определяется, опять-таки с помощью жребия, порядок следования остальных ковчегов. Этой церемонией руководит мэр города.

Ковчеги изготовляют в начале месяца, а десятого июля на мосту Четвертого проспекта у реки Камогава происходит церемония их «омовения». Хотя и называется это «омовением», на самом деле настоятель храма просто опускает ветку священного деревца сакаки в воду и кропит ею ковчеги.

Одиннадцатого июля в святилище Гион собираются мальчики, которым предстоит восседать на ковчеге, открывающем процессию. Они подъезжают на лошадях в особых шелковых куртках – суйкан – и высоких головных уборах из накрахмаленного шелка – татээбоси. После богослужения они отправляются на церемонию присвоения пятого ранга, за которым следует ранг тэндзёбито – придворного, которому разрешен вход в императорский дворец.

В далекие времена верили, что в празднестве наравне участвуют синтоистские и буддийские божества, поэтому справа и слева от послушников теперь иногда усаживают их сверстников, которые олицетворяют бодхисатв

Каннон и Сэйси[34], хотя праздник-то синтоистский. Кроме того, поскольку послушник получал ранг от бога, считалось, будто он обручился с божеством.

– Не желаю участвовать в такой глупой церемонии, я мужчина! – сердился юный Синъити, когда ему выпало представлять послушника.

У послушников был и свой «отдельный огонь», то есть очаг, на котором им приготовляют пищу отдельно от семьи. Это своего рода очищение.

Теперь оно, правда, упростилось: в пищу послушника просто высекают несколько искр с помощью огнива и кресала. Говорят, когда родственники забывают об этом, сами послушники просят:-«Мне искорку, мне искорку!»

Обязанности послушников во время праздника Гион не ограничиваются одним днем, когда они восседают на ковчеге во главе шествия. У них немало разных дел – и нелегких! Надо обойти с приветствиями каждый квартал, где мастерили ковчеги, но и это еще не все. Словом, праздник Гион – весь месяц, и у послушника хлопот весь месяц сверх головы.

Семнадцатое июля – день шествия ковчегов, но для жителей старой столицы шестнадцатое – канун праздника – таит, кажется, гораздо большую прелесть.

Праздник Гион приближался.

В лавке Тиэко сняли решетку, украшавшую фасад дома, чтобы ее подновить.

Тиэко всю жизнь провела в Киото, да и лавка ее родителей – недалеко от Четвертого проспекта. Если еще учесть, что Тиэко принадлежит к общине храма Ясака – главного устроителя праздника, станет ясно: праздник Гион ей не внове.

Ей особенно приятно вспоминать о том, как наряженный послушником Синъити восседал на первом ковчеге. Тиэко всякий раз вспоминает об этом, когда начинается праздник Гион, играют музыканты и ковчеги украшаются гирляндами фонарей. В ту пору Синъити и Тиэко было лет по семи или восьми.

– Какой красивый мальчик, такой красоты и среди девочек не отыщешь,– говорили о нем.

Тиэко тогда повсюду следовала за Синъити – и когда он направлялся в святилище Гион для посвящения в пятый ранг, и когда восседал на ковчеге во время процессии. Она помнила и как Синъити в сопровождении двух коротко остриженных сверстников пришел в лавку, чтобы приветствовать ее.

– Тиэко-тян, Тиэко-тян! – звал он девочку.

Тиэко краснела и упорно не поднимала глаз. Лицо Синъити было покрыто слоем белил, губы накрашены помадой, а девочку украшал лишь легкий загар. В праздник обычно опускались скамейки, прикрепленные к решетке дома, и Тиэко в летнем кимоно, подпоясанном коротким поясом в красную крапинку, зажигала с соседскими детишками бенгальские огни.

Она и теперь, прислушиваясь к игре музыкантов и разглядывая гирлянды фонариков на ковчегах, видела перед собой мальчика Синъити в одежде послушника.

– Тиэко, не хочешь ли прогуляться в канун праздника? – спросила ее мать, когда они покончили с ужином.

– А вы, матушка?

– К сожалению, не смогу. Мы ждем гостей.

Тиэко быстро собралась и вышла из дома. На Четвертом проспекте столько людей, что не протиснуться. Но она хорошо знает, какой ковчег на каком перекрестке – все до единого обошла! Как все ярко, красиво! У каждого ковчега музыканты стараются вовсю.

На временной стоянке ковчегов она купила свечку, зажгла и поставила перед божеством. Во время праздника Гион статуи богов из храма Ясака переносят к месту временной стоянки ковчегов – это в южной части Киото, на перекрестке Синкёгоку и Четвертого проспекта.

Там-то Тиэко и заметила девушку, которая творила семикратную молитву. Тиэко видела ее сзади, но сразу поняла, зачем она здесь. Чтобы совершить семикратную молитву, надо семь раз отдалиться от статуи божества и семь раз с молитвой на устах приблизиться к нему. В эти минуты ни с кем нельзя вступать в разговор.

– Ой! – Тиэко не сдержала возгласа удивления. Ей показалось, будто эту девушку она уже встречала где-то.

Тиэко тоже начала совершать семикратную молитву, не сознавая, зачем она это делает.

Девушка отходила от божества на запад, потом возвращалась. Так же поступала Тиэко, но отходила в противоположную сторону, на восток. Девушка молилась серьезней и дольше Тиэко. К тому же Тиэко и отходила не так далеко. Вот и вышло так, что семикратную молитву они окончили одновременно и лицом к лицу сошлись перед статуей божества.

– О чем вы молились? – спросила Тиэко.

– Вы за мной наблюдали? – голос девушки дрожал.– Я молила бога поведать мне, где моя сестра… Теперь я знаю: это вы, вы моя сестрица! Ему было угодно, чтобы мы здесь встретились.– Глаза девушки наполнились слезами.

Тиэко узнала ее: это была та самая девушка из деревни на Северной горе!

От фонариков, а также свечей, которые ставили пришедшие поклониться божеству, здесь было светло, но она не стеснялась плакать. В ее слезинках мерцали отблески огней.

Тиэко вдруг захотелось обнять ее. С трудом пересиливая себя, она сказала:

– У меня нет ни старшей сестры, ни младшей. Я одна.– Ее лицо побледнело.

– Я все поняла, простите меня, барышня, простите,– прошептала девушка и горестно всхлипнула.– Я с детства надеялась, что встречусь с сестрой. И обозналась…

– …

– Мы были близнецами, и я даже не знаю, кто из нас первой появился на свет…

– Bac, наверное, подвело внешнее сходство. Девушка кивнула, и слезинки покатились по ее щекам.

Вытирая платочком лицо, она спросила:

– Барышня, а вы где родились?

– Недалеко отсюда – в квартале оптовых торговцев.

– Понимаю. А скажите: о чем вы просили в молитве?

– О счастье и здоровье для моих родителей.

– …

– А ваш отец?..– спросила Тиэко.

– Много лет тому назад он свалился с дерева на Северной горе, когда обрубал ветки, и разбился. Потом мне рассказали об этом в деревне, а в ту пору я была еще совсем маленькой и ничего не понимала.

Тиэко ощутила, как ей сдавило сердце: может, дух. умершего отца призывает меня, поэтому я люблю бывать в той деревне и любоваться криптомериями. Эта девушка говорит, что они с сестрой были близнецами. А может быть, отец, коря себя за то, что подкинул родную дочь, там, на верхушке дерева, задумался о совершенном поступке, сделал неосторожный шаг и упал. Наверное, так оно и было.

На лбу Тизко выступил холодный пот. И шум толпы, заполнявшей Четвертый проспект, и звуки праздничной музыки будто отдалились куда-то. В глазах потемнело, казалось, она. вот-вот лишится чувств.

Девушка коснулась плеча Тиэко и своим платочком стала вытирать ей пот со лба.

– Благодарю вас.– Тиэко взяла у нее из рук платочек и утерла лицо. Она даже не заметила, как сунула чужой платок себе за пазуху.– А ваша матушка?..

– тихо спросила она.

– Мать тоже…– девушка запнулась.– Наверное, я появилась на свет не на Северной горе, где растут криптомерии, а в дальней горной деревушке – на родине матери. Так вот, моя мать тоже…

Тиэко больше не решалась ее расспрашивать.

Слезы этой девушки были слезами радости. Когда они высохли, ее лицо засияло от счастья.

Что до Тиэко, то, хотя она старалась держаться уверенно, ноги ее дрожали, сердце было в смятении. Не хватало сил, чтобы сразу же взять себя в руки. Одно, кажется, ободряло ее – это спокойная красота девушки. Но Тиэко не ощущала откровенной радости, какую испытывала та. Напротив, ее все сильнее охватывало необъяснимое тревожное чувство.

Она все еще не решила, как вести себя с этой девушкой, когда та протянула ей правую руку и сказала: «Барышня…» Тиэко взяла протянутую руку. Она была обветренная, жесткая – не то что холеная ладошка Тиэко. Но девушка, по– видимому, не обратила на это внимания.

– Прощайте, барышня,– сказала она.

– Уже уходите?

– Я так счастлива…

– Но ваше имя?

– Наэко.

– Наэко? А я Тиэко.

– Я сейчас служу у людей. Деревня наша маленькая, и, если вы спросите меня, вам любой укажет, где я живу.

Тиэко кивнула.

– Барышня, а вы, видать, счастливая?

– Да.

– Я никому ни словечка не скажу про то, что мы встретились. Клянусь вам. Пусть об этом знает лишь святой Гион, которому мы сейчас молились.

«Хотя мы и двойняшки, Наэко, наверное, почувствовала разницу в нашем нынешнем положении,– подумала Тиэко и не нашлась что ответить,– но ведь подкинули-то не ее, а меня».

– Прощайте, барышня,– повторила Наэко,– пойду, пока на нас не обратили внимание…

Тиэко стеснило грудь.

– Наэко, наш дом недалеко – хотя бы мимо пройдемте.

Наэко покачала головой, но спросила:

– А кто у вас дома?

– Вы имеете в виду нашу семью? Только отец и мать…

– Я почему-то так и подумала: вас, должно быть, с самого детства любили.

Тиэко тронула девушку за рукав:

– Мы здесь уже долго стоим, не будем привлекать к себе внимание.

– Да-да.

Она обернулась к ковчегу и стала вновь самозабвенно молиться. Тиэко поспешно последовала ее примеру.

– Прощайте,– в третий раз произнесла Наэко.

– Прощайте,– ответила Тиэко.

– Я о многом хотела с вами поговорить. Наведайтесь когда-нибудь в нашу деревню. Мы пойдем в рощу, там нас никто не услышит.

– Спасибо.

Но почему-то обе пошли в одном направлении – к мосту у Четвертого проспекта.

Община храма Ясака велика. Она продолжает праздновать Гион и после процессии ковчегов семнадцатого июля. Двери всех лавок открыты настежь. На всеобщее обозрение выставляются чудесные расписные ширмы и многое другое. В прежние времена там можно было увидеть гравюры укиёэ[35] – из самых ранних! – и картины школы Кано[36], яматоэ[37], парные ширмы в стиле Сотацу. Ширмы были украшены и оригинальными картинами в стиле укиёэ, на которых изображались

«южные варвары»[38]. Жители Киото издавна с размахом отмечали свой любимый праздник Гион.

Отголоски этого теперь можно увидеть во время процессии ковчегов. Их украшают китайской парчой, гобеленами, камчатыми и золототкаными материями, узорчатыми вышивками. В былые времена многие известные художники участвовали в украшении ковчегов. Пышность, присущая эпохе Момояма, соседствует здесь с заморскими редкостями – из стран, с которыми торговала Япония.

На некоторых ковчегах даже устанавливали мачты с кораблей, имевших лицензию на торговлю с заморскими странами.

Музыка во время праздника Гион только на первый взгляд кажется примитивной. На самом же деле существует более двадцати шести способов ее исполнения. Причем в ней находят много общего с музыкальным сопровождением в пьесах мибу кёгэн[39] и с музыкой гагаку[40].

Вечером в канун праздника ковчеги украшаются гирляндами фонариков, громко играют музыканты.

Хотя процессия ковчегов не проходит через районы Киото, расположенные к востоку от моста Четвертого проспекта, но и там повсюду царит веселье, не говоря уж об окрестностях храма Ясака.

У моста толпа оттеснила Тиэко, и она немного отстала от Наэко.

Она все никак не могла решить: расстаться ли с Наэко здесь или дойти с ней до дома? И вдруг ощутила, как в душе поднимается теплое чувство к этой девушке…

– Барышня, госпожа Тиэко! – Это Хидэо у самого входа на мост окликнул Наэко.– Ходили гулять в канун праздника? Одна?..

Наэко остановилась в растерянности. Но не оглянулась, не стала искать глазами Тиэко.

Тиэко поспешно юркнула в толпу.

– Прекрасная погода, не правда ли? – обратился юноша к Наэко.– Похоже, и завтра она не переменится – взгляните, какие звезды…

Наэко поглядела на небо, стараясь выиграть время. Само собой, она видела Хидэо впервые.

– Недавно я допустил ужасную бестактность в отношении вашего батюшки. Скажите, вам пояс в самом деле понравился?

– М-м…

– А ваш батюшка не сердился после моего ухода?

– М-м…– Наэко не знала, что ответить, как себя вести с этим незнакомым юношей. И все же она не пыталась искать помощи у Тиэко.

Наэко была в растерянности. Ведь если бы Тиэко хотела встретиться с этим юношей, она бы подошла сейчас к нему.

Юноша был большеголовый, широкоплечий, глаза смотрели внимательно. Человек, кажется, неплохой, подумала Наэко. Наверное, он из Нисидзина, коли заговорил о поясе, да и спина чуть сутулая, как у ткача, привыкшего работать за станком, решила она.

– Я по молодости наговорил лишнего о рисунке вашего батюшки, ночь потом не спал и все же осмелился выткать по его рисунку пояс.

– …

– Вы хоть раз надевали его?

– М-м…– смущенно промычала она.

– Вам в самом деле понравился пояс?

Мост был освещен хуже, чем улицы, да и толпа то и дело их разделяла… И все же Наэко показалось странным, что юноша этот мог так обознаться.

Близнецов трудно различить, когда они воспитываются вместе, в одной семье, но Тиэко и Наэко жили порознь и росли в совершенно непохожих условиях. Может, он просто близорукий, подумала она.

– Барышня, разрешите мне по собственному рисунку выткать для вас пояс к вашему двадцатилетию.

– Благодарю вас,– запинаясь, ответила Наэко.

– Сами боги, позволившие нам встретиться в канун праздника Гион, помогут мне в этом.

Наэко оставалось предположить одно: Тиэко не желает, чтобы этот юноша догадался, что они двойняшки, поэтому и не подходит к нему.

– До свидания,– сказала она.

– Уже уходите? Как жаль…– Хидэо был несколько обескуражен.– А пояс я все же вытку… К осени, когда листья кленов станут красными,– настойчиво повторил он перед тем, как проститься.

Наэко поискала глазами Тиэко, но той нигде не было видно.

Собственно, ее нисколько не заинтересовал разговор юноши о поясе. Душа Наэко ликовала от встречи с Тиэко, которая, как она считала, произошла по воле богов. Склонившись к парапету моста, она некоторое время любовалась отражавшимися в воде огоньками.

Потом медленно пошла вдоль перил в сторону Четвертого проспекта, намереваясь помолиться в храме Ясака.

Дойдя до середины моста, она увидала Тиэко, беседовавшую с двумя молодыми людьми.

Она чуть не вскрикнула от неожиданности, но не подошла.

Некоторое время Наэко исподтишка наблюдала за ними.

О чем они разговаривают? – думала Тиэко, глядя на Наэко и Хидэо. Она сразу же догадалась, что Хидэо обознался, но как поведет себя эта девушка, оказавшись в столь щекотливом положении?

Может, следует подойти к ним? Но она сразу же отказалась от этой мысли. Мало того, услышав, как Хидэо обращается к девушке, произнося ее имя, Тиэко тотчас постаралась скрыться от них в толпе.

Почему она так поступила?

Душевное смятение, какое она испытала, встретившись с этой девушкой перед ликом божества у священного ковчега, оказалось более глубоким, чем волнение Наэко. Та хоть знала, что у нее есть сестра-двойняшка, и разыскивала свою сестру – младшую или старшую. А Тиэко такого и представить себе не могла. Все случилось чересчур неожиданно, и она не успела еще разобраться в себе, не успела почувствовать откровенную радость, какую испытала Наэко, отыскав сестру.

Сегодня она впервые узнала от Наэко, что ее родной отец разбился насмерть, упав с криптомерии, а мать вскоре тоже ушла вслед за ним в мир иной. Горечь потери болью отозвалась в ее душе.

Иногда ей случайно удавалось услышать шепоток соседей, будто она подкидыш. Но Тиэко старалась не думать о том, кто ее настоящий отец, где он сейчас. Сколько ни думай – все равно не узнаешь. Да и стоило ли терзаться, если Такитиро и Сигэ так самозабвенно любили ее.

То, что нынче вечером в канун праздника поведала ей Наэко, не принесло Тиэко радости. Но она ощутила, как в ее душе зарождается теплое чувство к сестре.

«Она чище меня душой и простодушней, трудолюбива и крепка физически,– рассуждала про себя Тиэко.– Когда-нибудь, может статься, она будет моей опорой…»

Вот какие мысли мелькали у Тиэко в голове, когда она рассеянно брела по мосту Четвертого проспекта.

– Госпожа Тиэко, госпожа Тиэко! – неожиданно донесся до нее голос Синъити.– Куда это вы идете одна? Вы так бледны. Что-нибудь случилось?

– А, это вы, Синъити? – Тиэко не сразу отозвалась, словно была где-то далеко-далеко.– Я часто вспоминаю: вы были так милы тогда в праздник Гион в наряде послушника.

– Ох, это было ужасно! Но теперь остались только приятные воспоминания.

Синъити был не один.

– Мой старший брат, учится в аспирантуре,– отрекомендовал он своего спутника.

Внешностью старший брат был похож на Синъити, но его поклон показался Тиэко несколько бесцеремонным.

– Синъити в детстве был слабенький, симпатичный мальчуган и такой красавчик, ну прямо девочка! К тому же и глуповат – наверное, поэтому его выбрали на роль послушника в праздник Гион.– Он громко расхохотался.

Они подошли к середине моста. Тиэко тайком поглядывала на брата Синъити.

– Тиэко, вы сегодня и вправду плохо выглядите – такая бледная и печальная,– встревожился Синъити.

– Просто здесь такой свет на мосту,– отозвалась Тиэко.– А потом, взгляните, сколько народу, и все веселятся, вот одинокая девушка и кажется вам печальной. Не беспокойтесь, мне хорошо.

– Нет, здесь что-то не то.– Синъити подвел Тиэко к парапету.– Обопритесь о перила.

– Благодарю вас.

– Тут посвежее, хотя ветра с реки почти нет. Тиэко прижала ладони ко лбу и закрыла глаза.

– Синъити, а сколько вам было лет, когда в праздник Гион вас нарядили послушником и усадили на ковчег?

– Дайте подумать… Наверное, лет семь. Помнится, это было за год до того, как я в школу пошел…

Тиэко молча кивнула. Она сунула руку за пазуху, чтобы достать платок – лицо и шея у нее были в холодном поту,– и обнаружила платочек, принадлежавший Наэко.

– Ах,– не сдержала она возгласа удивления и ощутила, что он еще влажен от слез Наэко. Держа платочек в руке, Тиэко не решалась его вытащить. Потом она сжала его в комок, вытерла лоб и поспешно сунула обратно. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

Синъити глядел на Тиэко с недоумением. Он знал: не в ее манере грубо сминать платок и в таком виде класть его за пазуху.

– Тиэко, вам определенно нездоровится: наверное, жар или озноб. Возвращайтесь-ка поскорее домой – мы вас проводим, не так ли, брат?

Тот молча кивнул. Он все время не спускал глаз с Тиэко.

– Стоит ли? Мой дом совсем рядом.

– Тем более нам не составит труда проводить вас,– решительно сказал брат Синъити.

Они покинули мост и направились к дому Тизко.

– Синъити, а вы знали, что я шла за вашим ковчегом? – спросила Тиэко.

– Помню, конечно, помню,– откликнулся Синъити.

– Мы тогда были совсем несмышлеными детишками.

– Да уж! Я знал: послушнику не пристало глазеть по сторонам, но все же заметил, как маленькая девчушка все время следует за ковчегом. Наверное, ног под собой не чуяли от усталости, но все же не отставали…

– Ах, детство ушло безвозвратно,– прошептала Тиэко.

– Зачем вы так говорите? – с легким укором сказал Синъити, удивленно глядя на девушку. Нынче вечером она была явно не в себе.

Они подошли к дому. Старший брат вежливо поклонился вышедшей их встретить Сигэ. Синъити скромно стоял за его спиной.

В дальней комнате Такитиро пил праздничное сакэ с гостем. Не столько пил сам, сколько потчевал гостя. Сигэ то выходила на кухню, то садилась сбоку, прислуживая им.

– Вот и я,– сказала Тиэко, входя в комнату и вежливо кланяясь гостю.

– Что-то ты сегодня рановато…– сказала Сигэ и внимательно посмотрела на дочь.

– Напротив, матушка, извините, что опоздала и не смогла вам помочь.

– Я преспокойно управилась одна,– ответила мать, незаметно делая ей знак глазами. Они вышли на кухню, где в бутылочках грелось сакэ.– Девочка, ты чем-то расстроена? Тебя не обидели провожатые?

– Нет, Синъити и его старший брат вели себя безупречно.

– У тебя нездоровый вид… Да ты вся дрожишь! – Сигэ пощупала ей лоб.– Жара вроде бы нет, но почему ты такая грустная? Гость останется у нас на ночь. Будешь спать со мною.– Сигэ легонько обняла се за плечи.

Тиэко с трудом сдерживала слезы.

– Пойди-ка наверх и ложись в постель. Я одна управлюсь.

– Спасибо, матушка.– Тиэко была тронута ее сочувствием, у нее отлегло от сердца.

– Отец тоже загрустил: до того мало сегодня гостей пожаловало. Человек пять или шесть заглянули во время ужина, а остался только один…

И все же Тиэко взяла у матери бутылочку сакэ и внесла в комнату.

– Благодарю вас, мы уже столько выпили,– сказал гость.

Наливая гостю сакэ, Тиэко почувствовала, как дрожит ее правая рука, и поддержала ее левой. И все же сакэ лилось в чашечку неровной струей.

Этой ночью зажгли и христианский фонарь в саду. В его свете виднелись два кустика фиалок на старом клене.

Цветы на них уже облетели. Верхний и нижний кустик – а что, если это она и Наэко? Похоже, им не суждено встретиться. А может, они все же повстречались нынче вечером? Тиэко глядела на них в неясном свете фонаря, и глаза ее опять наполнились слезами.

Такитиро тоже заметил, что с Тиэко творится неладное, и время от времени осторожно на нее поглядывал.

Тиэко встала с циновок и поднялась на второй этаж. В ее спальне уже было приготовлено ложе для гостя. Она вытащила из ниши свою подушку, вышла в соседнюю комнату и упала на постель.

Боясь, что внизу услышат ее рыдания, она уткнулась лицом в подушку, обхватив ее руками.

Вошла Сигэ. Она увидела, что подушка мокра от слез, принесла новую и пошла к лестнице. У верхней ступеньки она остановилась, поглядела в сторону спальни, хотела что-то сказать, но промолчала и стала спускаться.

В спальне вполне уместились бы и три постели, но приготовлены только две. Одна из них – та, которой обычно пользовалась Тиэко. В ногах аккуратно сложены два летних льняных покрывала – ее и матери.

Значит, Сигэ ляжет в постель вместе с нею. Вроде мелочь, но забота матери растрогала Тиэко.

Слезы высохли. На душе посветлело.

– Да, здесь мой дом,– прошептала она. Собственно, это было и так ясно, но нечаянная встреча с Наэко разбередила ей душу, и она никак, не могла успокоиться.

Тиэко подошла к зеркалу и стала разглядывать свое лицо. Хотела было накраситься, так, чуть-чуть, но раздумала. Взяла только флакон с одеколоном и немножко спрыснула постель. Потом туго затянула поясок на спальном кимоно.

Сон не шел.

Не слишком ли холодно я обошлась с этой Наэко? – думала она.

Тиэко закрыла глаза, и перед ней всплыли красивые горы возле деревни Накагава, поросшие криптомериями.

Теперь она хоть что-то узнала о своих настоящих родителях.

Рассказать об этом отцу и матери? А может быть, не стоит? – колебалась Тиэко.

Вряд ли Такитиро и Сигэ знают, где она родилась и кто ее настоящие отец и мать.

Настоящие отец и мать.

Обоих уже и на свете нет, подумала Тиэко, но глаза ее при этом оставались сухими.

Звуки праздничной музыки доносятся с улицы.

Кажется, гость этот торгует шелком в Нагахаме. Говорит он очень громко – наверное, действует выпитое сакэ. Ей на втором этаже слышны обрывки разговора.

Гость сетует на то, что процессия ковчегов теперь направляется от Четвертого проспекта через ставший слишком уж современным район Кавара, затем поворачивает на улицу Оикэ и проходит мимо здания муниципалитета, где даже стулья для зрителей установлены, словом, все это превратилось в «обыкновенное зрелище для туристов».

Прежде ковчеги двигались по характерным для Киото узеньким улочкам и, бывало, даже задевали некоторые дома, но все же тогда была особая атмосфера интимности – тем более когда восседавшим на ковчегах со вторых этажей прямо в руки передавали тимаки[41]. Теперь же на широких улицах их просто кидают вниз.

Такитиро, в свою очередь, доказывал, что на узеньких улочках трудно было разглядеть украшения на нижней части ковчегов и правильно, мол, теперь поступают, направляя шествие по широким улицам,– все видно.

Тиэко почудилось, будто сквозь подступавшую дрему она слышит скрип огромных деревянных колес ковчегов, поворачивающих на перекрестке за угол.

Нынешней ночью неудобно – в соседней комнате гость, – но завтра она расскажет родителям обо всем, что узнала от Наэко.

Не каждая семья в деревне на Северной горе имеет собственный участок, на котором выращивает криптомерии.

Таких в деревне немного. Тиэко предполагала, что ее настоящие родители работали по найму у одного из владельцев такого участка.

Вот и Наэко говорит: «Я работаю у людей».

Дело было двадцать лет тому назад, и родители не только хотели скрыть, что у них родилась двойня[42], но и понимали: воспитать двоих им не под силу. Поэтому, наверное, и решили ее подкинуть, предположила Тиэко.

Она забыла спросить у Наэко о трех вещах. Во-первых, известно ли Наэко, почему решили подкинуть именно ее, Тиэко? Хотя как, собственно, она могла знать, будучи грудным младенцем? Затем, когда случилось несчастье с отцом? Наэко, правда, сказала, что это произошло вскоре после ее рождения… Наконец, она говорила, что, по-видимому, появилась на свет на родине матери

– в деревне, расположенной далеко в горах. Что это за деревня?

Наэко чувствует разницу в их положении и ни за что не придет в гости первой, поэтому если понадобится с ней повидаться и расспросить, то нужно поехать к ней в деревню самой, так рассуждала Тиэко.

Но Тиэко понимала, что отныне она уже не сможет ездить туда втайне от отца и матери.

Она не раз перечитывала известное произведение Дзиро Осараги «Соблазны Киото»[43]. В памяти всплыла одна фраза из этой книги:

«Казалось, будто Северная гора с похожими на многослойные облака грядами зеленых вершин криптомерии и выстроившимися в ряд светлыми стволами красных сосен сливает в единую гармоническую музыку поющие голоса деревьев».

Не праздничная музыка, не праздничный гомон, а музыка этих словно набегающих друг на друга округлых гор и поющие голоса деревьев звучали сейчас в душе Тиэко. Ей казалось, будто эти голоса и музыка проникают в нее сквозь множество радуг, какие часто вспыхивают над Северной горой…

Печаль Тиэко стала легкой. А может, то была вовсе не печаль? Может, удивление, растерянность, смущение, вызванные неожиданной встречей с Наэко? Ну, а слезы… Они, должно быть, девушкам на роду написаны.

Тиэко повернулась на другой бок и, закрыв глаза, прислушалась к песне гор.

«Наэко так обрадовалась, а я…» – вспоминала она.

На лестнице послышались шаги. Родители и гость поднимались на второй этаж.

– Желаю приятного отдыха,– донесся до нее голос Такитиро.

Сигэ аккуратно сложила одежду гостя, затем вошла в комнату, где лежала Тиэко, намереваясь сложить кимоно Такитиро.

– Позвольте это сделать мне,– сказала Тиэко.

– Ты еще не спишь? – удивилась Сигэ и передала ей кимоно.– Какой приятный запах. Вот что значит, когда рядом молодая девушка,– ласково пробормотала она, укладываясь в постель.

– Сигэ,– послышался голос Такитиро.– Как я понял, господин Арита хотел бы прислать нам своего сына.

– Продавцом?

– Нет, в семью, чтобы женить на Тиэко.

– Сейчас не время говорить об этом, ведь девочка еще не спит,– попыталась Сигэ остановить мужа.

– Знаю. Тиэко тоже не мешает послушать.

– Арита хочет прислать второго сына. Ты его видела – он не раз бывал у нас в лавке с поручениями.

– Не очень мне по душе этот господин Арита,– решительно отрезала Сигэ.

Музыка гор, которая звучала в Тиэко, умолкла.

– Что скажешь, Тиэко? – Мать повернулась в сторону девушки. Тиэко открыла глаза, но промолчала. В комнате стало тихо. Словно защищаясь от грядущей опасности, Тиэко скрестила под одеялом ноги и замерла.

– Господин Арита зарится на мою лавку, вот что я думаю,– нарушил молчание Такитиро,– к тому же он знает, что Тиэко чудесная девушка, красавица притом… Он часто имеет с нами дело, и ему досконально известно наше положение. Кто-то из моих продавцов наверняка ему доносит.

– Да, хороша наша Тиэко! Но грешно выдавать ее замуж только ради того, чтобы поправить дело. Не так ли, Сигэ?

– Само собой,– подтвердила Сигэ.

– Не лежит у меня душа к торговле.

– Отец, простите, что навязала вам тогда этот альбом Пауля Клее,– сказала Тиэко, приподнимаясь на постели.

– Зачем ты так говоришь? Наоборот, это доставило твоему отцу радость и утешение. Теперь я понял, ради чего стоит жить. Хотя мне и не даровано таланта художника…

– Отец!

– Знаешь, Тиэко, давай продадим нашу лавку, купим мааленький домик где– нибудь в Нисидзине, или в тихом уголке близ храма Нандзэндзи, либо в Окадзаки и станем вдвоем рисовать эскизы для кимоно и поясов. Бедность тебя не пугает?

– Бедность? Меня? Нисколько!

– Ну-ну,– сонно пробормотал. Такитиро и замолчал. Уснул, должно быть. А Тиэко не спалось.

Но на следующее утро она поднялась рано, подмела улицу перед лавкой и смахнула пыль с решетки и скамьи.

А праздник Гион продолжался.

Восемнадцатого сооружают последние ковчеги яма[44], двадцать третьего – канун завершения праздника и празднество расписных ширм, двадцать четвертого – процессия ковчегов яма, затем представление в храме, двадцать восьмого – «омовение» священных ковчегов и возвращение их в храм Ясака, двадцать девятого – торжественное возвещение об окончании праздника Гион.

Весь месяц, пока длился праздник, неясная тревога не покидала Тиэко.

ЦВЕТА ОСЕНИ

Одним из сохранившихся по сей день свидетельств «просветительской деятельности» в годы Мэйдзи был трамвай, который курсировал на линии Китано. И вот наконец решили снять с линии этот старейший в Японии трамвай.

Тысячелетняя столица очень уж быстро перенимала кое-что у Запада. У жителей Киото есть такое в характере.

Но облик старой столицы проявлялся, может быть, и в том, что по сей день по ее улицам бегал этот старенький трамвай, прозванный «Динь-динь». Трамвайчик был настолько маленький и тесный, что пассажиры на соседних скамейках упирались друг в друга коленками.

Когда было решено трамвай отправить на покой, жителями Киото овладели ностальгические чувства, и, чтобы как-то отметить расставание, его украсили искусственными цветами и назвали «памятным трамваем». В последние рейсы на трамвае отправлялись жители Киото, одетые по моде далекой эпохи Мэйдзи. Так это событие превратили в своеобразный праздник, о котором было оповещено все население города.

Несколько дней старый трамвай курсировал на линии Китано, переполненный праздной публикой. Дело было в июле, и многие ехали, раскрыв зонтики от солнца.

В Токио сейчас редко встретишь человека, который пользовался бы зонтом от солнца. Правда, считается, что в Киото летнее солнце жарче, чем в Токио.

Садясь в «памятный трамвай» у вокзала Киото, Такитиро обратил внимание на женщину средних лет, которая скромно занимала место на последней скамейке и с улыбкой поглядывала на него. Такитиро родился еще в годы Мэйдзи и с полным правом мог ехать на этом трамвае.

– А ты почему здесь оказалась? – спросил он, стараясь подавить смущение.

– Я ведь появилась на свет вскоре после Мэйдзи. К тому же всегда пользовалась линией Китано.

– Вот оно что…

– «Вот оно что», «вот оно что»… Бесчувственный вы человек! Вспомнили меня наконец?

– С тобой премиленькая девочка. Где прятала ее до сих пор?

– Нигде не прятала. Вам должно быть известно – это не мой ребенок.

– Откуда мне знать. Женщины – они такие…

– Откуда вы это взяли! Это вас, мужчин, всегда тянет на клубничку.

Лицо у девочки матово-белое. Она и впрямь очаровательна. На вид лет четырнадцать – пятнадцать. На ней было летнее кимоно, подпоясанное узким красным поясом. Ее смущали взгляды Такитиро, и она, потупившись, тихо сидела рядом с женщиной, не решаясь поднять глаза.

Такитиро легонько дернул женщину за рукав и подмигнул.

– Тий-тян, пересядь сюда, между нами,– сказала она. Некоторое время все трое молчали. Потом женщина, перегнувшись через голову девочки, шепнула Такитиро на ухо:

– Хочу отдать ее в Гионскую школу танцев – пусть учится.

– Кто ее мать?

– Одна знакомая из соседнего с нашим чайного домика.

– Угу.

– Некоторые считают, что это наш с вами ребенок,– едва слышно шепнула она.

– Не может быть!

Женщина была хозяйкой чайного домика в Верхнем квартале семи заведений.

– Если девочка вам так понравилась, может, проводите нас к храму Китано поклониться богу Тэндзину?

Такитиро понимал, что она шутит, но все же спросил у девочки:

– Тебе сколько лет?

– Перешла в первый класс средней школы.

– Так,– пробормотал Такитиро, разглядывая девочку.– На том свете или на этом, когда рожусь заново, прошу…

Туманный намек Такитиро тем не менее был, по-видимому, понят. Недаром девочка появилась на свет в «веселом» квартале.

– Почему я должен следовать за вами к Тэндзину, влекомый этой малюткой? Она воплотилась в бога Тэндзина, что ли? – пошутил Такитиро.

– Вы угадали.

– Но ведь Тэндзин – мужчина!

– А он тем временем переродился в женщину,– парировала она.– И если девочка переродилась в мужчину, а вы имеете на нее виды, такая любовь не доведет до добра, сошлют куда подальше.

Такитиро прыснул.

– Ну, а с женщинами можно?

– Отчего же нельзя? Но я-то знаю: вам только красотки по вкусу.

– Это верно.

Девочка была бесспорно красива. Коротко подстриженные черные волосы матово блестели, глаза с двойной складкой век были прекрасны…

– Она одна у матери? – спросил Такитиро.

– Нет, у нее две старшие сестры. Самая старшая весной будущего года оканчивает среднюю школу. Потом, может быть, пойдет в танцовщицы.

– Так же красива?

– Они похожи, но старшая сестра уступает ей в красоте.

В Верхнем квартале семи заведений скоро не останется ни одной танцовщицы. Да и откуда им взяться? Теперь запрещено девушкам идти в танцовщицы до окончания средней школы.

Название «Верхний квартал семи заведений», по-видимому, восходит к тому времени, когда в этом районе было всего семь чайных домиков. Кто-то сказал Такитиро, что теперь их больше двадцати, но старое название сохранилось. В свое время, правда не столь уже отдаленное, Такитиро частенько наведывался туда в компании владельцев ткацких мастерских из Нисидзина и своих постоянных покупателей из провинции. В его памяти невольно всплывали женщины, с которыми он развлекался в ту пору. Тогда дела его лавки еще шли в гору.

– А ты любопытная, раз села в этот трамвай,– сказал Такитиро, обращаясь к женщине.

– Сожаление о безвозвратно ушедшем прошлом, наверное, самое главное в человеке. Мы никогда не забываем о наших давнишних гостях – такая уж наша профессия…– промолвила хозяйка чайного домика.

– Вот и сегодня я провожала на вокзал одного из гостей, а на обратном пути воспользовалась этим трамваем. А то, что вы едете в «памятном трамвае», да к тому же один,– действительно странно.

– Ничего особенного, просто захотелось прокатиться.– Такитиро задумчиво, склонил голову.– Тому виной, может быть, приятные воспоминания о прошлом и печальные мысли о сегодняшнем дне.

– В ваши ли годы печалиться? Поедемте с нами, хоть поглядите на симпатичных молоденьких гейш.

Такитиро и сам склонялся к тому, чтобы посетить Верхний квартал семи заведений.

В храме Китано хозяйка чайного домика сразу направилась к статуе Тэндзина, и Такитиро ничего не оставалось, как последовать за ней. Молилась она долго и самозабвенно. Девочка молча склонила голову перед божеством.

– Тий-тян, простись с господином,– сказала женщина, закончив молитву.

– Ага.

– Возвращайся домой, Тий-тян.

– Спасибо вам.– Девочка поклонилась и пошла. По мере того как она удалялась, ее походка становилась все более похожей на походку обычной школьницы.

– Кажется, девчонка пришлась вам по душе. Через два-три года мы ее пустим в дело. Не теряйте надежды… К тому времени она станет настоящей красавицей.

Такитиро промолчал. Уж если он здесь, неплохо бы прогуляться по обширному саду святилища, подумал он. Но было слишком жарко.

– Пожалуй, зайду к тебе передохнуть. Устал что-то.

– Буду рада., буду очень рада. Когда они подошли к старенькому чайному домику, хозяйка поклонилась и сказала, как положено:

– Добро пожаловать, давненько вы не изволили посещать наше заведение, хотя слухи о вас доходили и до нашего скромного чайного домика.

– Хочу отдохнуть, прикажи принести подушки. И еще: пришли кого-нибудь поболтать – непокладистей! Только не из прежних знакомых.

Он стал уже задремывать, когда появилась молодая гейша. Она молча присела у изголовья, не решаясь нарушить тишину: гость был незнакомый и, судя по всему, с претензиями. Такитиро лежал тихо, не желая первым начать разговор. Чтобы привлечь внимание гостя, расшевелить его, гейша стала рассказывать, что работает здесь два года, что из всех гостей, какие у нее перебывали, ей понравились сорок семь.

– Столько же, сколько в пьесе о сорока семи самураях[45]. Среди них были и сорока-, и пятидесятилетние. Сама теперь удивляюсь. Надо мной даже подтрунивают: мол, как это можно стольких любить без взаимности?

Такитиро окончательно проснулся.

– А теперь?..– спросил он.

– Теперь остался только один. В комнату вошла хозяйка.

Гейше не больше двадцати, неужели она и вправду запомнила эту цифру «сорок семь»,– ведь связи с гостями столь мимолетны, подумал Такитиро.

Тем временем гейша рассказали, как на третий день ее работы в заведении один малосимпатичный гость попросил проводить его в туалет и по пути стал грубо ее целовать. Она так разозлилась, что укусила его за язык.

– До крови? – спросил Такитиро.

– Да, кровь ручьем полилась. Гость разбушевался, потребовал денег на лечение. Я расплакалась. В общем, шум поднялся невообразимый. Гостя с трудом выпроводили. Теперь я даже имени его не помню.

– Так-так,– произнес Такитиро, разглядывая гейшу и представляя, как эта тоненькая, с покатыми плечами киотоская красавица впилась гостю в язык. В ту пору ей, наверное, было лет восемнадцать, не более.

– Ну-ка покажи зубы,– приказал Такитиро.

– Зубы? Мои зубы?! Разве вы их не видели, пока я говорила?

– Как следует покажи.

– Зачем? Это неприлично,– захихикала гейша.– Увольте, господин, ваши слова лишили меня дара речи.

Зубы гейши были мелкие и очень белые.

– Наверное, обломала зубы – пришлось вставлять новые? – пошутил Такитиро.

– Вот уж нет! Язык-то мягкий. Ой, что я говорю – это все вы виноваты,– воскликнула гейша и смущенно спряталась за спину хозяйки.

Поболтав с хозяйкой, Такитиро сказал:

– Уж раз я оказался в этих местах, не заглянуть ли и к Накадзато?

– И правда! Госпожа Накадзато будет рада принять такого гостя. Позвольте проводить вас.– Хозяйка вышла из комнаты. Наверное, слегка подкраситься перед зеркалом.

Внешне чайный домик Накадзато не претерпел особых перемен, но комната, где принимали гостей, была заново переоборудована и обставлена.

К их компании присоединилась еще одна гейша, и Такитиро пробыл у Накадзато до позднего вечера…

Когда Хидэо постучал в двери лавки, Такитиро еще не вернулся. Юноша сказал, что хотел бы повидать Тиэко, и та вышла к нему.

– Я принес обещанный эскиз. Помните, в праздник Гион говорил, что нарисую…– пробормотал Хидэо.

– Тиэко,– окликнула ее Сигэ,– пригласи гостя в дом.

– Сейчас.

Тиэко провела его в комнату, выходившую в сад. Хидэо развернул эскизы. Их было два. На одном – узор из цветов и листьев хризантемы. Форма листьев была изрядно стилизована, и не сразу можно было догадаться, что там изображено. На втором эскизе – красные кленовые листья.

– Чудесно! – воскликнула Тиэко, не в силах оторвать взгляд от эскизов.

– Я безмерно счастлив, что вам понравилось,– сказал Хидэо.– Какой из рисунков вам более по душе?

– Какой же выбрать? Пояс с хризантемами можно носить круглый год…

– В таком случае позвольте выткать пояс по этому рисунку?

Тиэко потупилась, лицо ее погрустнело.

– Оба рисунка хороши… – сказала она нерешительно.– А вы не могли бы выткать на поясе горы, поросшие криптомериями и красными соснами?

– Пояс с горами, поросшими криптомериями и красными соснами? Трудновато, но я подумаю.– Юноша с недоумением поглядел на Тиэко.

– Прошу прощения за мое своеволие, господин Хидэо.

– Почему, собственно, вы должны просить прощения?..

– Дело в том… – Тиэко запнулась,– дело в том, что тогда вечером в канун праздника Гион вы пообещали выткать пояс не мне. Вы приняли за меня другую.

Хидэо буквально лишился дара речи. Кровь отлила у него от лица. Он не мог поверить в услышанное. Ведь именно для Тиэко он создавал этот эскиз, вложив в него всю свою душу и умение. Может быть, Тиэко решила отвергнуть его?

Хидэо показалось совершенно невразумительным то, что ему сейчас сказала Тиэко. Не в силах сдержаться, он воскликнул:

– Неужели я повстречался с вашим призраком, барышня? Может быть, я и беседовал с призраком Тиэко…– Правда, он не решился сказать: с призраком любимой девушки.– Но на празднике Гион призракам бывать не полагается.

Тиэко побледнела.

– Я скажу вам всю правду, господин Хидэо. Вы тогда случайно встретились и разговаривали с моей сестрой.

– …

– Да, у меня есть сестра!

– …

– Но ни отец, ни мать об этом еще не знают.

– Ну и ну! – воскликнул Хидэо, все еще ничего не понимая.

– Вы знаете деревню на Северной горе, где из криптомерии изготовляют бревна? Эта девушка там работает.

– Ну?! – Все было для Хидэо столь неожиданно, что он не мог связать двух слов и изъяснялся только лишенными смысла междометиями.

– Вы бывали на Северной горе? – спросила Тиэко.

– Да, как-то проезжал на автобусе…– Наконец Хидэо обрел дар речи.

– Вытките для этой девушки пояс.

– Хорошо.

– И подарите ей.

– Слушаюсь.– Хидэо кивнул нерешительно.– Значит, это для нее вы попросили выткать горы с криптомериями и красными соснами?

Тиэко кивнула.

– Хорошо, я сделаю. Но не будет ли такой пояс вечно напоминать этой девушке о повседневной ее жизни и работе?

– Все зависит от того, как вы это сделаете.

– …

– Она будет дорожить таким поясом всю жизнь. Ее зовут Наэко. Она небогата, но работает прилежно. Это чистая душа, она сильная, она лучше меня… Да-да…

Все еще недоумевая, Хидэо проговорил:

– Раз это ваша просьба, я постараюсь выткать хороший пояс.

– Хочу, чтобы вы запомнили: ее зовут Наэко.

– Я понял, но скажите, Тиэко, отчего она так похожа на вас?

– Мы же сестры.

– Даже родные сестры не бывают так похожи… Тиэко решила пока не открывать Хидэо, что они с Наэко близнецы и, значит, ничего удивительного, если при тусклом вечернем освещении Хидэо принял Наэко за ее сестру.

Хидэо терялся в догадках: как могло случиться, что дочь одного из уважаемых оптовых торговцев Киото и девушка, шлифующая бревна криптомерии в деревне на Северной горе,– сестры? Но он не стал расспрашивать об этом Тиэко.

– Когда пояс будет готов, доставить его вам? – спросил он.

– А вы не могли бы вручить его Наэко? – после недолгого раздумья спросила Тиэко.

– Могу, конечно.

– В таком случае сделайте это, хотя до деревни неблизко.– В просьбе Тиэко был свой затаенный смысл.

– Я знаю, что неблизко.

– Ох, как она обрадуется!

– Но согласится ли она принять от меня пояс? – резонно сомневаясь, произнес Хидэо.– Девушка, несомненно, будет удивлена.

– Я заранее предупрежу Наэко.

– В таком случае я привезу ей пояс. А по какому адресу?

– Вы имеете в виду дом, где сейчас живет Наэко? – переспросила Тиэко, пытаясь выиграть время, она ведь и сама его не знала.

– Да.

– Я сообщу вам его письмом или по телефону.

– Благодарю. Постараюсь сделать хороший пояс, как если бы я выткал его для вас, барышня.

– Спасибо вам.– Тиэко склонила голову.– И не посчитайте мою просьбу странной.

– …

– Да, господин Хидэо, сделайте для Наэко хороший пояс, как если бы вы ткали его для меня.

– Слушаюсь, барышня.

Выйдя из лавки, Хидэо еще некоторое время думал над загадкой двух сестер, но мысли его все более обращались к рисунку для пояса.

Если на рисунке изображать горы, поросшие красными соснами и криптомериями, то следует создать необычный, даже дерзкий по замыслу эскиз, иначе пояс на Тиэко будет выглядеть чересчур скромно. Хидэо все еще казалось, будто он должен выткать пояс для Тиэко. Но даже если он будет принадлежать этой девушке Наэко, надо постараться, чтобы рисунок на поясе не напоминал ей о привычной работе. Об этом он ведь уже говорил Тиэко.

Хидэо направился к мосту Четвертого проспекта, где он неожиданно повстречался то ли с Тиэко, которую принял за Наэко, то ли с Наэко, которую принял за Тиэко,– он и сам теперь запутался. День был жаркий, и полуденное солнце палило нещадно.

В самом начале моста Хидэо прислонился к перилам и закрыл глаза. Забыв о шуме толпы и грохоте электричек, он прислушивался к едва доносившемуся до него шепоту реки.

В нынешнем году Тиэко не довелось увидеть и Даймондзи[46]. Даже Сигэ, что редко случалось, отправилась поглядеть на костры вместе с Такитиро. Но Тиэко осталась дома.

По случаю праздника Такитиро с несколькими друзьями – оптовыми торговцами

– заранее заказал отдельный кабинет в чайном домике в квартале Кия на Втором проспекте.

Костры на Нёигатакэ – одной из вершин Восточной горы – называются Даймондзи. Но прощальные костры разжигают еще на четырех горах, и каждый имеет свое название; на горе Окитаяма близ Золотого павильона – Левый Даймондзи, на горе Мацугасаки – Сутра священного лотоса, на горе Мёкэн близ

Нисигамо – Фунагата[47], на горе Камисага – Ториигата[48]. И на целых сорок минут, когда один за другим зажигают костры, в городе выключаются все рекламные огни.

Цвет гор, на которых возжигаются прощальные костры, и цвет вечернего неба воспринимались Тиэко как цвета наступающей осени.

За полмесяца до прощальных костров, в ночь перед началом осени[49] в храме Симогамо празднуют проводы лета. Тиэко нравилось вместе с подругами взбираться на насыпь у реки Камо и глядеть оттуда на костры Левого Даймондзи. Она привыкла любоваться ими с самого детства.

Но по мере того, как она взрослела, этот праздник грустью отдавался в сердце: «Вот и опять уже наступил Даймондзи…»

Тиэко вышла на улицу поиграть с соседскими детишками. Праздник Даймондзи пока еще не вызывал в их юных сердечках тоскливых дум – их больше занимал фейерверк. Летний праздник Гион принес Тиэко новую печаль: она узнала от Наэко о безвременной кончине своих настоящих родителей.

«Завтра, пожалуй, наведаюсь к Наэко. Заодно скажу ей про пояс, который заказала Хидэо»,– решила она.

На следующий день Тиэко отправилась в путь, надев скромное кимоно.

Она вышла из автобуса близ водопада Бодай. А ведь я еще толком не видела Наэко при свете дня, подумала она.

На Северной горе работа была в самом разгаре. Мужчины шкурили бревна криптомерии, и вокруг громоздились целые горы коры.

Тиэко сделала несколько шагов и остановилась в нерешительности, но тут к ней, запыхавшись, подбежала Наэко.

– Барышня, как хорошо, что вы приехали! Я так рада, так рада!

– Может, я не вовремя? – спросила Тиэко, увидав, что девушка в рабочей одежде.

– Не беспокойтесь, я как только вас увидела – сразу отпросилась на сегодня. Пойдемте в рощу – там нам никто не помешает! – и она тронула Тиэко за рукав.

Наэко поспешно сняла передник и расстелила его на земле. Это был круговой хлопчатобумажный передник из Тамбы – достаточно широкий, чтобы девушки свободно разместились на нем.

– Садитесь,– предложила она.

– Благодарю.

Наэко сняла с головы полотенце и руками расправила волосы.

– Как хорошо, что вы приехали, я так рада.– Глаза Наэко сияли, она не могла оторвать взгляда от Тиэко.

Сильно пахло землей и деревьями – то был запах гор, поросших криптомериями.

– Здесь нас снизу никто не увидит,– сказала Наэко.

– Мне нравится, как растут криптомерии, я иногда приезжала сюда, чтобы поглядеть на них, но в самой роще не была ни разу,– сказала Тиэко, оглядываясь. Их окружали стройные стволы деревьев – все почти одинаковой толщины.

– Это посадки,– пояснила Наэко.

– Понимаю.

– Деревьям около сорока лет. Скоро их спилят, превратят в бревна, которые пойдут на опорные столбы в домах и что-то там еще. Иногда я думаю: если их не трогать, они могут расти еще тысячи лет и станут толстые– претолстые. Мне больше по душе девственный лес, а эти деревья выращивают, ну, вроде бы как цветы на продажу…

– …

– Если бы в этом мире не было людей, не появился бы и Киото. Вместо него рос бы девственный лес и простирались бы дикие равнины, поросшие травами. Не человек бы здесь царствовал, а олени и дикие кабаны. И зачем только на свете появились люди? Человек – страшное существо…

– Странные мысли приходят вам в голову.– Тиэко с удивлением поглядела на девушку.

– Иногда…

– Вы не любите людей?

– Почему же? Очень люблю… Больше всего на свете. Просто, бывает, задремлешь в лесу, а потом очнешься и думаешь: как бы все было, если бы человек вовсе не существовал на этой земле?..

– Может, вы в душе пессимистка?

– Нет, пессимистов я терпеть не могу. Мне каждый день приносит радость, и работаю я с удовольствием… И все же человек – это…

Неожиданно в роще потемнело.

– Будет ливень,– сказала Наэко. И сразу сквозь листья на макушках деревьев стали падать крупные капли дождя.

Загремел гром.

– Мне страшно! – бледнея, прошептала Тиэко и схватила Наэко за руку.

– Тиэко, подогните под себя ноги и наклонитесь поближе к земле,– крикнула Наэко и прикрыла ее собственным телом.

Раскаты грома становились все сильнее, беспрерывно сверкали молнии. Грохот стоял такой, будто разваливались горы. Гроза придвинулась вплотную, теперь уже громыхало совсем рядом.

Сердито зашумели вершины криптомерии, молнии полосовали небо, вонзались в землю, освещая стволы обступивших девушек деревьев. Красивые, стройные криптомерии теперь казались грозными, зловещими. Прямо над головой раздался оглушительный удар грома.

– Наэко, сейчас упадет молния! – закричала Тиэко, сжимаясь в комок.

– Может, и упадет… Но только не на нас. Ни в коем случае! – решительно сказала Наэко и еще плотнее прикрыла собой Тиэко.– Барышня, вам намочило прическу.– Наэко вытерла волосы Тиэко полотенцем, сложила его вдвое и накрыла ей голову.– Может, и намочит немного, но уверяю вас, барышня, ни гром, ни молния не посмеют упасть на вашу голову.

Тиэко была не из трусливых, и уверенный голос Наэко ее успокоил.

– Спасибо вам, большое спасибо! Вы уберегли меня от дождя, но сами-то промокли насквозь,– сказала она.

– Что вы, не беспокойтесь, на мне ведь рабочая одежда… Я так счастлива,

– ответила Наэко.

– Что это блестит у вас на боку? – спросила Тиэко.

– А, то специальный нож, чтобы обдирать бревна. Я, как увидела вас, сразу помчалась навстречу и забыла оставить его. Вообще-то он очень острый,

– забеспокоилась Наэко и откинула нож подальше. Нож был кривой, без ручки и напоминал маленький серп.– На обратном пути захвачу, но вы не подумайте, будто я тороплюсь уйти.

Гроза, по-видимому, удалялась.

Тиэко всем существом своим ощущала близость Наэко, прикрывавшей ее своим телом.

Даже в летнюю пору ливень в горах холодит, но живое тепло, исходившее от девушки, согревало Тиэко. Невыразимая ласковая теплота близкого человека наполняла Тиэко счастьем. Она закрыла глаза и замерла, всей душой отдаваясь этому ощущению.

– Я так благодарна вам, Наэко,– прошептала она.– Наверное, когда мы вдвоем были во чреве матери, вы тоже заботились обо мне.

– Скорее толкались, пинали друг друга ногами.

– Никогда не поверю,– радостно рассмеялась Тиэко. Так мог смеяться лишь близкий, родной человек.

Отгремела гроза, и вместе с нею кончился дождь.

– Спасибо, Наэко… Кажется, гроза уже прошла,– сказала Тиэко, пытаясь выбраться из-под сестры.

– Немного подождите, с листьев еще капает… Тиэко выпростала руку и дотронулась до плеча Наэко.

– Ой, насквозь промокли и замерзли, наверно,– сказала она.

– Не беспокойтесь, я привычная. Я так рада вашему приходу, что никакая простуда мне не страшна.

– Наэко, отец где-то здесь упал с дерева?

– Честно говоря, не знаю. Я ведь тогда была совсем маленькая.

– А где деревня вашей матери?.. Здоровы ли дедушка и бабушка?

– Я и о них ничего не знаю.

– Но разве вы росли не на родине матери?

– Барышня, почему вы обо всем этом спрашиваете? – неожиданно резко сказала Наэко.

– …

– Я счастлива тем, что вы признали во мне сестру, и больше мне ничего не надо. Простите, я в тот вечер наговорила вам много лишнего.

– Что вы! Я так рада была.

– Я тоже… Но к вам домой я не пойду.

– Отчего же? Отец и мать были бы так рады…

– Не говорите им обо мне,– решительно сказала Наэко.– Другое дело, если вам, барышня, придется худо – вот как сейчас, я обязательно приду на помощь, даже если бы это мне грозило смертью. Поймите меня…

У Тиэко защипало глаза.

– Наэко, в тот вечер нас один юноша перепутал.

– Вы имеете в виду господина, который говорил мне о поясе?

– Он ткач из Нисидзина… Обещал выткать для вас хороший пояс.

– Но ведь он собирался его сделать для вас.

– Недавно он приходил показать мне рисунок, и я ему призналась, что он принял за меня мою сестру.

– Так и сказали?

– И попросила, чтобы он выткал пояс для вас.

– Для меня?!

– Но ведь он вам обещал?!

– Потому что принял меня за другую.

– Он сделает два: один для меня, другой – для вас. В знак того, что сестры нашли друг друга.

– Для меня…– повторила Наэко.

– Это обещание он дал в праздник Гион!– мягко сказала Тиэко.

Она ощутила, как напряглось и замерло тело Наэко.

– Барышня,– решительно сказала Наэко,– знайте, что в трудную минуту я с радостью приду вам на помощь. Я готова сделать для вас все что угодно, если понадобится – умру за вас. Но не хочу брать то, что предназначено другому.

– И вы бы не приняли этот пояс, даже если бы я сама его вам подарила?

– …

– Считайте, что я попросила выткать пояс, чтобы подарить его вам.

– Но это не так! В тот праздничный вечер этот господин сказал, что хочет сделать пояс для Тиэко. Он влюблен в вас! Даже такая глупая девушка, как я, поняла это.

Тиэко смутилась.

– Вы наотрез отказываетесь? – спросила она.

– …

– Несмотря на то, что я попросила выткать пояс для своей сестры?

– Хорошо, я приму его, барышня,– помолчав, нерешительно сказала Наэко.– И простите меня за резкость.

– Он принесет его вам сюда. Вы у кого живете?

– Хозяина дома зовут господин Мурасэ… Наверное, это будет очень нарядный пояс. Только представится ли случай надеть его?

– Разве мы знаем, что нас ждет завтра?

– Это вы верно сказали,– кивнула головой Наэко,– но я не собираюсь менять свою жизнь… Все равно: если и не надену никогда, стану беречь его, как самое дорогое сокровище.

– В нашей лавке специально поясами не торгуют, а вот кимоно к поясу подобрать можно.

– …

– Отец странный человек. Последнее время он потерял интерес к торговле. Тем более что теперь в нашей лавке продаются не только хорошие вещи. Держат всякую всячину – все больше из шерсти и синтетического волокна.

Наэко поглядела на верхушки деревьев и встала.

– Еще немного капает, но я, кажется, вас слишком стеснила.

– Напротив, вы…

– А почему бы вам, барышня, не помочь отцу в лавке?

– Мне? —Тиэко вскинула на девушку удивленные глаза. Одежда на Наэко была совсем мокрая и прилипла к телу.

Наэко решила не провожать ее до остановки – не потому, что вымокла: она опасалась, как бы не заметили, что они друг на друга похожи.

Когда Тиэко вернулась домой, Сигэ стряпала полдник для работников лавки.

– Вот и я, матушка. Извините, что я так задержалась… А где отец?

– Он за занавеской – сидит за столом и о чем-то думает.– Сигэ подняла глаза на девушку.– Где ты была? Кимоно все мокрое и смялось. Пойди переоденься.

– Сейчас.– Тиэко поднялась наверх, не спеша переоделась и присела отдохнуть. Когда она снова спустилась вниз, Сигэ уже кончила кормить работников.

– Матушка,– сказала Тиэко, и голос ее дрогнул.– Мне надо кое о чем рассказать вам, вам одной…

– Хорошо, поднимемся к тебе. Тиэко замялась, не решаясь заговорить.

– Здесь тоже был ливень? – спросила она, пытаясь собраться с мыслями.

– Ливень? Ливня не было, но ты ведь не о ливне хочешь мне рассказать.

– Матушка, я ездила в деревню на Северной горе. Там живет моя сестра – не знаю, младшая или старшая. Мы, оказывается, двойняшки. Я впервые встретилась с ней на празднике Гион. Она сказала, что наши родные отец и мать давно уже умерли.

Слова Тиэко были для Сигэ как гром среди ясного неба.

– Значит, она живет в деревне на Северной горе? – тихо переспросила она, глядя в глаза Тиэко.

– Да. Я больше не могу скрывать это от вас. Мы встречались дважды: на празднике Гион и сегодня.

– Чем она сейчас занимается?

– Работает на хозяина в деревне – шлифует бревна. Хорошая девушка. Я приглашала ее к нам, но она прийти отказалась.

– Так. – Сигэ помолчала.– Ты правильно поступила, что рассказала мне. Ну, а что ты сама об этом думаешь?

– Матушка, я ваша дочь и прошу вас по-прежнему считать меня своей дочерью,– горячо ответила Тиэко.

– Само собой, вот уже двадцать лет, как ты моя дочь.

– Матушка! – Тиэко всхлипнула и уткнулась лицом в колени Сигэ.

– Я заметила, что с самого праздника Гион ты то и дело о чем-то задумываешься. Хотела даже спросить: не влюбилась ли в кого?

– …

– Все же постарайся привести ее. Можно вечером, когда продавцы разойдутся.

Пряча лицо в коленях у матери, Тиэко помотала головой:

– Она не придет. Она называет меня барышней…

– Вот оно что.– Сигэ ласково погладила волосы Тиэко.– Скажи: она очень на тебя похожа?

В горшке из Тамбы послышалось пение сверчков.

ЗЕЛЕНЫЕ ВЕТВИ СОСНЫ

Такитиро узнал, что поблизости от храма Нандзэндзи продается подходящий дом, и предложил Сигэ и Тиэко осмотреть его. Заодно и совершить прогулку, насладиться бабьим летом.

– Хочешь купить? – спросила Сигэ.

– Сначала поглядеть надо,– сердито ответил Такитиро.– Мне нужен домик маленький и подешевле.– И добавил: – Даже если не купим, просто прогуляемся

– разве плохо?

– Конечно, хорошо…

Сигэ охватило беспокойство. Если они купят дом, придется каждый день ездить в лавку. Здесь, в Киото, уже многие оптовые торговцы из квартала Накагё живут в отдельных от своих лавок домах – так же, как и владельцы магазинов на Гиндзе и Нихонбаси в Токио. Впрочем, это бы еще ничего. Тем более что Такитиро пока может позволить себе приобрести дом, хотя последнее время дела в лавке идут неважно. А если он намерен купить дом, чтобы продать лавку и удалиться на покой? Ну что же, он, наверное, решил приобрести дом, пока еще есть свободные деньги. Но на что он тогда станет жить? Правда, Такитиро уже далеко за пятьдесят, и он вправе поступать так, как ему заблагорассудится. За лавку дадут немалую сумму, а все-таки грустно жить на одни проценты. Можно, конечно, найти верного человека, который с выгодой поместит вырученные за лавку деньги, но никто из знакомых не приходил Сигэ на память.

Хотя Сигэ не сказала ни слова, Тиэко сразу почувствовала охватившую ее тревогу. Она ласково поглядела на мать, стараясь ее успокоить.

Такитиро же, напротив, был в отличном расположении духа.

– Отец, если мы будем поблизости от Нандзэндзи, может, заглянем и в храм Голубого лотоса – хотя бы у входа постоим,– попросила Тиэко, когда они садились в машину.

– Понимаю, хочешь поглядеть на тот камфарный лавр?

– Очень хочу! – Тиэко удивилась догадливости Такитиро.

– Что же, заглянем. Твой отец, Тиэко, в молодости частенько встречался с друзьями под сенью этого лавра. О чем только мы не беседовали! Теперь никого уже в Киото не осталось.

– …

– Там много памятных для меня мест.

Некоторое время Тиэко молчала, стараясь не мешать отцу, предавшемуся воспоминаниям, потом сказала:

– Я тоже давно не видела этого лавра – с тех пор, как окончила школу. А знаете, отец, в один из вечерних туристских маршрутов входит осмотр храма Голубого лотоса. Там туристов встречают монахини, с фонариками. Однажды я ездила на таком туристском автобусе.

Дорога от автобуса до входа в храм, по которой идут туристы при свете фонариков, довольно длинная и приятная. Но этим и исчерпывается очарование от его посещения.

В путеводителе указано, что монахини из храма Голубого лотоса устраивают для туристов чайную церемонию.

– На самом же деле всех разом приводят в большую комнату, ставят огромный поднос с некрасивыми чашками, туристы быстро выпивают чай и удаляются,– рассмеялась Тиэко.– При сем, правда, присутствуют несколько монашек, но церемония, если так можно назвать подобное чаепитие, совершается с головокружительной быстротой. Я была так разочарована. К тому же чай был едва теплый.

– Ничего не поделаешь. Если бы они соблюдали все правила, на чаепитие ушла бы уйма времени.

– Это бы еще ничего, но после чаепития они включают в храмовом саду прожекторы, на середину выходит до невозможности красноречивый священник и начинает бесконечную лекцию о храме.

– …

– Потом нас проводили в храм. Откуда-то доносились звуки кото, но мы с подругой так и не поняли: играли ли на настоящем кото[50] или включили проигрыватель…

– Так-так…

– Потом нас повезли поглядеть на гионских танцовщиц. Они исполнили несколько танцев, но какой у них был вид!

– Чем они тебе не понравились?

– На них были поношенные кимоно, пояса завязаны кое-как – жалкое зрелище. Из Гиона туристский автобус отправился в Сумию, что в квартале Симабара, где туристам показывают куртизанок-таю. Уж они-то одеты в роскошные кимоно. При больших свечах демонстрируют ритуал обмена чашечками сакэ при свадебном обряде, затем таю, принимая различные позы, имитируют прогулку по улице. Вот и все.

– Не так уж мало,– возразил Такитиро.

– Из всего маршрута самое интересное – шествие с фонариками к храму Голубого лотоса и поездка в Симабару,– сказала Тиэко.– Но, кажется, я вам об этом уже рассказывала…

– Пригласи как-нибудь и меня. Мне ни разу не довелось побывать в Сумия и видеть таю,– попросила Сиге.

Тем временем машина подъехала к храму Голубого лотоса.

Трудно объяснить, отчего вдруг ей захотелось взглянуть на камфарный лавр. Вспомнила ли недавнюю прогулку по лавровой аллее в ботаническом саду? Или, может быть, потому что Наэко во время их последней встречи сказала, что криптомерии на Северной горе саженые, а она любит деревья, выросшие сами по себе?

Над каменной оградой храма возвышались четыре лавра, ближний был самый старый.

Тиэко и родители остановились перед лавром и молча глядели на него. Чем дольше вглядываешься в причудливое переплетение его ветвей, тем явственней начинает казаться, будто в этом старом дереве таится некая зловещая сила.

– Поглядели – и хватит,– сказал Такитиро и первым двинулся в сторону Нандзэндзи.

Такитиро вытащил из портмоне клочок бумаги с планом расположения интересовавшего их дома и стал его разглядывать.

– Я в точности не знаю,– сказал он, обращаясь к Тиэко,– но родина камфарного лавра – южные страны, там, где тепло. У нас много огромных лавров в Атами и на Кюсю, а здесь, в Киото, даже это старое дерево напоминает бонсай – только большой.

– А разве весь Киото не такой же? И горы вокруг, и реки, и люди… – сказала Тиэко.

– А ведь верно,– кивнул Такитиро,– но люди не все такие… Не все такие и среди ныне живущих, и среди тех, чьи имена сохранились в истории минувших лет…

– Пожалуй.

– Но если следовать твоей логике, Тиэко, то и вся страна, имя которой – Япония, напоминает бонсай.

О серьезных вещах заговорил отец, подумала Тиэко.

– И в то же время, когда внимательно вглядишься в ствол старого лавра, в причудливо переплетающиеся его длинные ветви, становится страшно и чувствуешь, какая огромная сила таится в этом дереве. Не так ли, отец?

– Согласен. Меня удивляет другое: почему ты, молоденькая девушка, задумываешься над этим? – Такитиро оглянулся на лавр, потом внимательно посмотрел на Тиэко и сказал: – Но ты права. Ведь и в тебе живет эта сила, она-то и заставляет столь быстро расти черные твои волосы… Твой отец последнее время стал плохо соображать. Спасибо, научила старого!

– Отец! – взволнованно воскликнула Тиэко.

Они остановились у ворот Нандзэндзи и заглянули в обширный храмовой двор,

– как всегда, тихий и почти безлюдный.

Сверившись с нарисованным на бумажке планом, Такитиро свернул налево.

Дом был небольшой и стоял в глубине участка, окруженного высокой глинобитной оградой. По обе стороны дорожки, ведущей от узких ворот к дому, росли кусты белых хаги, они были в полном цвету.

– Какая красота! – воскликнул Такитиро, остановившись у ворот и любуясь белыми цветами. Но желание приобрести этот дом пропало. Он заметил по соседству большой современный отель с рестораном.

И все же Такитиро не мог заставить себя сразу уйти: цветущие кусты хаги были до того хороши!

С тех пор как Такитиро побывал здесь в последний раз, на проспекте близ храма Нандзэндзи понастроили множество ресторанов и гостиниц. Некоторые здания были превращены в пансионаты, в которых селились шумливые группы студентов из провинции.

– Дом вроде бы хорош, но покупать его не стану,– пробормотал Такитиро, глядя на цветущие кусты.– Пройдет немного времени, и весь Киото превратится в огромный отель с рестораном. Как в окрестностях храма Кодайдзи… Между Осакой и Киото – теперь типичная индустриальная зона. Свободные участки сохранились разве что в Нисинокё, да и там уже стали появляться совершенно невообразимые дома модной архитектуры… – мрачно заключил он.

Такитиро, очарованный красотою белых цветов, вернулся к воротам продававшегося дома, чтобы еще раз полюбоваться ими.

– До чего же чудесно цветут. Наверное, хозяева знают какой-то секрет,– восхищенно сказал он, возвратившись к поджидавшим его женщинам.– Правда, могли бы поставить к кустам подпорки, иначе после дождя по такой узкой дорожке и к дому не пройдешь. Видимо, когда их сажали, у хозяев и в мыслях не было расстаться с домом, а теперь им уже не до цветов.

Сигэ и Тиэко молчали.

– Такова уж человеческая натура,– заключил Такитиро, потирая лоб.

– Отец, если вам так понравились эти цветы, позвольте мне придумать для вас эскиз с узором из хаги,– сказала Тиэко, пытаясь отвлечь Такитиро от неприятных мыслей.– В этом году, боюсь, не успею к сезону, а уж в будущем – обязательно нарисую.

– Но ведь это – женский цветок, такой узор годится лишь для женского летнего кимоно.

– Я сделаю узор не для кимоно.

– Для нижнего белья, что ли? – Такитиро поглядел на Тиэко и, стараясь сдержать смех, добавил: – Чтобы отблагодарить тебя должным образом, я нарисую тебе эскиз для кимоно или накидки с узором из камфарного лавра. Хотя тогда Тиэко придется перевоплотиться в мужчину…

– …

– И все получится шиворот-навыворот: мужчина превратится в женщину, а женщина – в мужчину.

– Ничего подобного.

– Неужели ты отважишься выйти на улицу в кимоно с узором из лавра? Ведь это чисто мужской рисунок.

– Да, наверняка и выйду – куда угодно!..

– Ну и ну! – Такитиро опустил голову и задумался.– Видишь ли, Тиэко, мне нравятся не только цветы хаги,– произнес он.– На любой цветок отзовется душа – все зависит от того, когда и при каких обстоятельствах ты его увидишь.

– Наверное, вы правы… – согласилась Тиэко.– Кстати, отец, уж раз мы приехали сюда, не заглянуть ли нам в лавку Тацумуры. Это недалеко…

– В магазин для иностранцев?! Что ты об этом думаешь, Сигэ?

– Ну, если Тиэко хочет… – примирительно ответила Сигэ.

– Что же, поглядим, какими поясами для кимоно торгует Тацумура…

Войдя в магазин, Тиэко повернула направо и стала с интересом разглядывать свернутые в рулоны шелковые ткани для женщин. Они были изготовлены на фабриках Канэбо.

– Тиэко, не собираешься ли ты сшить себе европейское платье? – спросила Сигэ, подойдя к прилавку.

– Нет, матушка. Мне просто интересно, какие шелка нравятся иностранцам.

Сигэ кивнула и, встав позади Тиэко, время от времени протягивала руку и щупала шелк.

В центральном зале и на галерее были выставлены образцы, имитировавшие старинные материи из хранилища Сёсоин[51].

Такитиро бывал на выставках, устраиваемых Тацуму-рой, помнил все названия выставлявшихся там старинных материй и эскизов, но не мог отказать себе в удовольствии еще раз поглядеть на них.

– Мы хотим продемонстрировать иностранцам, какие вещи способны создавать в Японии,– пояснил ему знакомый приказчик.

Такитиро уже слышал от него эти слова, когда был здесь в последний раз, и согласно кивнул. Глядя на образец, имитировавший материю времен Танской династии[52], он с восхищением сказал:

– Да, умели в старину работать. Ведь такие ткани изготовляли тысячу лет назад.

По-видимому, имитации старинных тканей были выставлены только для обозрения. Среди них были и ткани для женских поясов. Они понравились Такитиро. Он с удовольствием приобрел бы несколько таких поясов для Сигэ и Тиэко, но в этом магазине для иностранцев пояса не продавались. Самое большее, здесь можно было приобрести разве что вышитые дорожки, какие кладут на стол для украшения. Кроме дорожек продавались сумки, бювары, портсигары, шелковые платки и тому подобные мелкие вещицы.

Такитиро выбрал себе несколько галстуков и кошелек из жатой бумаги с изображением хризантем. Искусство изготовления вещей из жатой бумаги, по-видимому, не столь древнее. Коэцу[53] в своих «Больших хризантемах на жатой бумаге» изобразил на шелке одно из изделий, созданных в мастерских Такагаминэ.

– Я слышал, будто в Тохоку и теперь изготовляют подобные вещицы из прочной японской бумаги,– сказал Такитиро.

– Верно, верно,– согласился приказчик,– я, конечно, не знаю, в какой степени это искусство связано с именем Коэцу, но…

На одном из прилавков в глубине магазина Такитиро с удивлением заметил портативные радиоприемники фирмы «Сони». Это было уже чересчур, даже если Тацумура принял их на комиссию ради «добывания валюты»… Потом их провели в гостиную в дальней части магазина и угостили чаем. Приказчик пояснил, что в этой гостиной обычно принимают важных персон из-за границы.

За окном виднелись низкорослые, необычные на вид криптомерии.

– Что это за криптомерии? – спросил Такитиро.

– Я и сам в точности не знаю,– смутился приказчик.– Кажется, их называют «коёсуги»…

– Какими иероглифами они пишутся?

– Садовник этих иероглифов не знает, но, думается мне, это широколистые криптомерии. Они растут на Хонсю и южнее.

– А почему такой цвет у стволов?

– Да это же мох!

Из портативного радиоприемника послышалась музыка. Тиэко обернулась и увидала молодого человека, что-то объяснявшего группе иностранок.

– Да ведь это Рюсукэ, старший брат Синъити.– Тиэко поднялась с кресла. Рюсукэ тоже заметил Тиэко и пошел ей навстречу. Приблизившись, он вежливо поклонился сидевшим в креслах Такитиро и Сигэ.

– Сопровождаете этих дам? – спросила Тиэко, чувствуя смущение и не зная, как начать разговор. В отличие от мягкого по характеру Синъити в его старшем брате было нечто требовательно-настойчивое, и Тиэко в его присутствии терялась, чувствовала себя скованной.

– Не то чтобы сопровождаю… Дело в том, что переводчица – младшая сестра моего друга – несколько дней тому назад неожиданно скончалась, вот меня и попросили помочь.

– Какая жалость, младшая сестра…

– Да, она была милая девушка, совсем юная – на два года моложе Синъити…

– …

– Синъити в английском языке не силен, да к тому же стесняется. Вот мне и пришлось… Правда, здесь переводчик не нужен: приказчики говорят по– английски. Эти дамы – американки. Они остановились в отеле «Мияко», а сюда зашли, чтобы купить портативные радиоприемники.

– Вот оно что.

– Отель рядом, поэтому они и решили заглянуть в магазин Тацумуры. Нет чтобы поглядеть на здешнюю коллекцию тканей – сразу к приемникам.– Рюсукэ тихо рассмеялся.– Хотя какая разница…

– Я впервые сегодня узнала, что здесь продают даже радиоприемники.

– Радиоприемники ли, шелка ли – все одно. Тацуму-ре важно, что они платят долларами.

– Понимаю.

– Мы ходили в здешний сад, а там в пруду – разноцветные карпы. Я растерялся. Думаю: начнут подробно расспрашивать, а я и объяснить не сумею. Даже не знаю, как по-английски сказать, например, «полосатый карп». К счастью, они только ахали и приговаривали: «Какие красивые!»

– …

– Не желаете ли поглядеть на карпов?

– А ваши дамы?

– Приказчик и без меня справится, да и вообще им пора в отель пить чай. Скоро к ним присоединятся мужья, и они поедут в Нару.

– Я только родителей предупрежу.

– А я – своих дам.– Рюсукэ подошел к американкам, что-то сказал им, и те разом поглядели в сторону Тиэко. Девушка залилась краской.

Рюсукэ вскоре вернулся и повел Тиэко в сад. Они сели на берегу пруда и молча любовались на скользивших в воде разноцветных карпов.

– Послушайте меня, Тиэко,– неожиданно заговорил Рюсукэ,– попытайтесь быть построже с вашим приказчиком, или кем он теперь у вас в акционерном обществе значится? Директором-распорядителем? Уверен – вы сумеете. Если хотите, я готов присутствовать при вашем разговоре…

Предложение было настолько странное, что Тиэко замерла, не в силах произнести хоть слово.

В ту ночь ей приснился сон: разноцветные карпы собрались перед сидевшей на берегу пруда Тиэко, они громоздились друг на друга, иные даже высовывали из воды голову.

Вот и весь сон. А наяву она опустила руку в воду и слегка пошевелила пальцами. К ее руке сразу подплыли карпы. Тиэко удивленно глядела на них и вдруг почувствовала к этим карпам неизъяснимую нежность.

– От ваших пальцев исходит, наверное, особый аромат, они обладают неведомой магической силой,– прошептал Рюсукэ. Он был поражен сильнее, чем сама Тиэко.

– Карпы привыкают к людям,– смущенно ответила она.

Рюсукэ не отрываясь глядел на профиль девушки.

– Смотрите, Восточная гора будто рядом,– сказала она, смутившись от внимательного взгляда Рюсукэ.

– Правда. А вы заметили, что цвет ее чуть-чуть изменился? Чувствуется осень…

Проснувшись, Тиэко не могла вспомнить: был ли с ней рядом Рюсукэ во время этого сновидения с карпами? Некоторое время она тихо лежала с открытыми глазами.

На следующий день Тиэко вспомнила о совете Рюсукэ быть с приказчиком построже, но не знала, как к этому приступить.

Перед закрытием лавки она подошла к приказчику Уэмура и села перед конторкой. Конторка была старомодная, отгороженная от торгового зала низкой деревянной решеткой. Уловив нечто необычное в лице Тиэко, Уэмура спросил:

– Не угодно ли чего-нибудь барышне?

– Я хотела бы выбрать материю для кимоно.

– Вы? Разве вы шьете из наших тканей? – Уэмура облегченно вздохнул.– Сейчас есть выходные и новогодние кимоно, а также фурисодэ. Но ведь обычно вы покупаете такие вещи в магазинах самого Окадзаки или у Эримана.

– Меня интересует не новогоднее кимоно, покажите, какие есть в нашей лавке образцы набивного шелка юдзэн.

– О, его у нас предостаточно… и всевозможных расцветок… Не знаю, понравятся ли они вам.– Уэмура вышел из-за конторки, кликнул двоих служащих и что-то шепнул им на ухо. Они быстро принесли несколько штук различной материи и вместе с приказчиком раскатали их посередине лавки.

– Я возьму это.– Тиэко поспешно указала на понравившуюся ей ткань.– Надеюсь, дней через пять, в крайнем случае через неделю будет сшито? Рассчитываю на двадцатипроцентную скидку.

– Барышня! За такой короткий срок? У нас ведь торговля оптовая, кимоно мы не шьем, но я все же постараюсь.

Служащие ловко Скатали материю и унесли.

– Вот размеры.– Тиэко положила на конторку клочок бумаги. Но не ушла.– Господин Уэмура, я хотела бы понемногу приобщиться к нашей торговле, надеюсь на вашу помощь,– чуть наклонив голову, мягко проговорила она.

– Вы? – воскликнул приказчик, глядя на девушку с нескрываемым удивлением.

Тиэко спокойно продолжала:

– Начнем с завтрашнего дня. Заодно приготовьте бухгалтерские книги.

– Бухгалтерские книги? – Уэмура саркастически усмехнулся.– Неужели барышня собирается их проверять?

– Что вы! Для меня это слишком сложно. Просто хочу заглянуть в них, чтобы хоть примерно знать, как у нас идет торговля и с кем.

– Вот оно что! Бухгалтерских книг у нас много. К тому же существует налоговое управление.

– Вы хотите сказать, что у нас в лавке ведется двойная бухгалтерия?

– Ни в коем случае, барышня! Попробуйте-ка обмануть налоговое управление, если вы на это способны… Нет, мы трудимся здесь честно.

– И все же завтра покажите мне бухгалтерские книги, господин Уэмура,– решительно сказала Тиэко и пошла прочь.

– Барышня, я служил здесь еще до того, как вы на свет родились…– сказал Уэмура, но Тиэко даже не обернулась.– Что творится-то! —возмущенно поцокав языком, пробормотал приказчик, стараясь, правда, чтобы Тиэко его не услышала.

Когда Тиэко зашла к матери, занятой приготовлением ужина, та спросила испуганно:

– Что ты там наговорила приказчику?

– Я и сама расстроилась, матушка.

– Я вся трясусь от страха… Вот уж вправду говорят: в тихом омуте черти водятся.

– Не сама я это придумала, люди научили.

– Кто же?

– Господин Рюсукэ, когда мы встретились в лавке Та-цумуры… Он сказал, что отец его умело ведет торговлю, у них два надежных приказчика, и если Уэмура уйдет из лавки, они смогут одного из них прислать нам в помощь. Господин Рюсукэ сказал даже, что он и сам не прочь поступить на службу в нашу лавку, чтобы наладить дело.

– Рюсукэ сам предложил?

– Да, и сказал еще, что ради этого готов в любое время бросить аспирантуру…

– Так и сказал? – Сигэ поглядела на удивительно красивое в эту минуту лицо Тиэко.– Но Уэмура не собирается уходить.

– Он говорил, что попросит своего отца найти, приличный дом поблизости от того, где растут белые хаги.

– Та-ак,– протянула Сигэ.– Значит, ему известно, что Такитиро хочет отойти от дел.

– Наверное, так для него будет лучше.

– И об этом тоже говорил Рюсукэ?

– Да. Матушка, у меня к вам просьба: позвольте подарить одно из моих кимоно девушке из деревни на Северной горе. Помните, я вам о ней говорила.

– Конечно, подари! И накидку тоже.

Тиэко отвернулась. Хотела скрыть выступившие на глазах слезы благодарности.

Почему один из видов ручного станка называют «така-бата» – «высокий»? Само собой, потому что он выше обычного! Но у него есть и другая особенность: такабата ставят прямо на землю, срыв верхний слой почвы. Говорят, влага, исходящая из земли, делает нить более мягкой и эластичной. В прежние времена такабата обслуживали двое, причем один сидел на самом верху, выполняя роль противовеса. Теперь его заменила корзина с тяжелыми камнями, подвешиваемая сбоку.

В Киото есть мастерские, где используют одновременно и ручные ткацкие станки такабата, и механические.

Ткацкая мастерская Сосукэ – отца Хидэо – считалась средней в квартале Нисидзин, где было множество и совсем малюсеньких мастерских. На трех ручных станках работали Хидэо и два его младших брата. Иногда и сам Сосукэ садился за станок.

Хидэо с радостным чувством глядел на узорное тканье пояса, который заказала Тиэко. Работа близилась к концу. Он вкладывал в нее всю душу, все свое умение. В каждом движении бёрдо ему виделась Тиэко.

Нет, не Тиэко! Наэко, конечно. Ведь пояс он ткал для Наэко. Но пока он ткал, образы Тиэко и Наэко сливались в его глазах воедино.

Отец подошел к станку и некоторое время молча наблюдал.

– Хороший получается пояс,– похвалил он,– и рисунок необычный. Для кого это?

– Для дочери господина Сада.

– А эскиз?

– Его придумала Тиэко.

– Неужели Тиэко? Замечательный рисунок.– Отец пощупал край пояса, находившегося еще на станке.– Молодец, Хидэо, прочный будет пояс.

– …

– Хидэо, мы ведь в долгу перед господином Сада. Я, кажется, тебе уже говорил об этом.

– Знаю, отец.

– Значит, рассказывал,– пробормотал Сосукэ, но все же не удержался и стал повторять давнишнюю историю: – Я ведь выбился в люди из простых ткачей. Купил наполовину в долг один станок, и как изготовлю пояс, несу его господину Сада. Виданное ли дело – приносить оптовику на продажу по одному поясу. Поэтому я приходил к нему тайком, поближе к ночи, чтобы никто не заметил…

– …

– Но господин Сада ни разу даже не намекнул, что не к лицу ему покупать по одному поясу. Ну, а потом я приобрел еще два станка… и дело пошло.

– …

– И все же, Хидэо, у нас с Садой разное положение…

– Я это прекрасно понимаю, но к чему вы завели такой разговор? – Хидэо остановил станок и поглядел на отца.

– Похоже, тебе нравится Тиэко…

– Вот вы о чем.– Хидэо повернулся к станку и снова занялся работой.

Как только пояс был готов, он отправился в деревню, чтобы отдать его Наэко.

Солнце перевалило за полдень. В небе над Северной горой вспыхнула радуга.

Сунув под мышку сверток, Хидэо вышел на улицу и увидел радугу. Она была широкой, но неяркой, и дуга ее наверху прерывалась. Хидэо остановился и стал глядеть на нее. Радуга постепенно бледнела, потом исчезла вовсе.

Пока он добирался до деревни на автобусе, радуга появлялась еще дважды. И эти, как и та, были прерывистые и неяркие. Такие радуги часто можно увидеть.

«К счастью или к несчастью эти радуги?» – тревожно подумал Хидэо. Сегодня он был необычно взволнован.

Небо было ясное. Когда автобус въехал в ущелье, впереди повисла еще одна радуга, но Хидэо не успел ее разглядеть: радугу заслонили горы, вплотную подступавшие к реке Киётаки.

Хидэо вышел из автобуса в начале деревни. Наэко уже спешила ему навстречу, вытирая мокрые руки о передник. Она была в рабочей одежде.

В этот день Наэко трудилась у обочины дороги, где шлифовали бревна песком, добытым со дня водопада Бодай.

Октябрь только начинался, а вода из горной реки уже была обжигающе холодна. Бревна плавали в специально вырытой канаве. Рядом с ней стояла печь, на которой грели воду в котле, время от времени подливая ее в канаву. Над котлом поднимался легкий парок.

– Добро пожаловать к нам в горы.– Девушка низко поклонилась.

– Наэко, вот обещанный вам пояс.

– Пояс, который я должна носить вместо Тиэко? Не хочу брать то, что было обещано другому.

– Но ведь я вам обещал его выткать. А рисунок сделала Тиэко.

Наэко потупилась.

– Господин Хидэо, позавчера из лавки Тиэко мне прислали множество вещей

– и кимоно, и дзори! Но когда во все это наряжаться?

– Хотя бы двадцать второго, на Праздник эпох[54]. Если вас, конечно, отпустят.

– Отчего же, отпустят…– уверенно сказала Наэко.– Господин Хидэо, здесь на нас обращают внимание. Куда бы нам пойти? – Она на минуту задумалась.– Давайте к реке пойдем.

Само собой, она не могла повести Хидэо в рощу криптомерии, как тогда Тиэко.

– Ваш пояс я буду хранить всю жизнь, как самое дорогое сокровище,– прошептала она.

– Зачем же? Я с удовольствием вытку вам еще. Наэко ничего не сказала в ответ.

Она могла бы пригласить Хидэо в дом, но не сделала этого. Хозяева, приютившие Наэко, знали, что подарки присланы ей из лавки Такитиро, и она боялась каким-либо неосторожным шагом навредить Тиэко. Она ведь догадывалась, какие чувства Хидэо испытывает к Тиэко. Хватит того, что она нашла сестру,– осуществилась мечта, которую Наэко лелеяла с детских лет.

Кроме того, Наэко считала, что она неровня Тиэко, хотя, честно говоря, семья Мурасэ, в которой она воспитывалась, владела солидным участком леса, а девушка трудилась не покладая рук, и, значит, не могло быть и речи, будто Наэко в чем-то способна навредить престижу семейства Сада, даже если об их знакомстве узнают. Да и положение владельца участка леса, пожалуй, прочнее, чем оптового торговца средней руки.

И все же Наэко старалась не искать встреч с Тиэко. Она чувствовала, что любовь Тиэко к ней крепнет с каждым днем, и не знала, к чему это может привести…

Вот еще почему она не пригласила Хидэо в дом.

На усыпанном мелкой галькой берегу Киётаки все свободное пространство занимали посадки криптомерии.

– Простите, что привела вас в столь неподходящее место,– сказала Наэко. Как всякой девушке, ей не терпелось взглянуть на подарок.

– До чего же красивы здесь горы, поросшие криптомериями! – Хидэо не мог сдержать возгласа восхищения. Он развязал фуросики и осторожно вынул из бумажного чехла пояс.

– Этот рисунок будет на банте сзади, а этот – на поясе спереди…

– Просто чудо! – воскликнула Наэко, разглядывая пояс.– Я не заслужила такого подарка.

– Что вы?! Ведь этот пояс выткан всего лишь неопытным юнцом. Красные сосны и криптомерии, мне кажется, подходят к новогоднему кимоно: праздник ведь уже не за горами. Вначале я собирался выткать на банте одни лишь красные сосны, но Тиэко посоветовала криптомерии. И только приехав сюда, я понял, как она права. Раньше скажут – криптомерии, и я представлял себе огромные, старые деревья. А теперь… видите, я выткал их тонкими, мягкими линиями, но сбоку все же добавил несколько красных сосен, правда, немного изменил цвет.

Криптомерии тоже были изображены не совсем натуральными, но были вытканы с большой изобретательностью.

– Очень красивый, спасибо вам… Даже не представляю, когда будет случай надеть такой нарядный пояс.

– Подойдет ли он к тому кимоно, которое прислала Тиэко?

– Думаю, он будет в самый раз.

– Тиэко с юных лет научилась разбираться в хорошей одежде… Я ей даже постеснялся показать этот пояс.

– Почему? Ведь он сделан по ее рисунку… Мне бы так хотелось, чтобы она взглянула.

– А вы наденьте его на Праздник эпох,– предложил Хидэо и осторожно вложил пояс в бумажный чехол.

Завязав на чехле тесемки, Хидэо Сказал:

– Примите, не отказывайтесь. Я обещал выткать его для вас по просьбе Тиэко. Я всего лишь исполнитель, обыкновенный ткач, хотя старался сделать пояс как можно лучше.

Наэко молча приняла от Хидэо сверток и положила его на колени.

– Я уже вам говорил, что Тиэко с малолетства привыкла разбираться в кимоно, и уверен, что к тому, которое она вам прислала, пояс подо.йдет как нельзя лучше.

Они сидели на берегу, прислушиваясь к негромкому шуму воды, перекатывавшейся через отмели реки Киётаки.

– Криптомерии выстроились в ряд, словно игрушечные, а листья на их вершинах напоминают простые, неяркие цветы,– сказал Хидэо.

Наэко погрустнела. Она вспомнила о погибшем отце. Наверное, он, обрубая ветки на криптомериях и перебираясь с одной вершины на другую, с болью в сердце вспоминал о подкинутой им малютке Тиэко и оступился… Наэко тогда ничего не понимала. Лишь много-много лет спустя, когда она выросла, в деревне ей рассказали об этом.

Как зовут сестру, жива ли она, кто из них, двойняшек, родился первой,– ничего этого она не знала. Все эти годы Наэко мечтала: если суждено им встретиться, хоть одним бы глазком поглядеть на свою сестру.

Жалкий полуразвалившийся домишко ее родителей до сих пор стоит в деревне. Жить там одной было невмоготу. И она отдала его пожилым супругам, многие годы ошкуривавшим здесь бревна. У них была девочка, ходившая в начальную школу. Никакой платы Наэко с них не требовала, а купить такую развалюху вряд ли бы кто согласился.

Та девочка очень любила цветы, иногда заходила к «сестрице Наэко» и расспрашивала, как ухаживать за чудесной душистой маслиной, которая росла у дома.

– Не обращай на нее внимания, пусть растет сама по себе,– обычно отвечала Наэко. И все же, проходя мимо дома, она еще издали ощущала запах душистой маслины, но он не радовал ее, скорее печалил…

Когда Наэко положила на колени сверток с поясом, она вдруг почувствовала, как они отяжелели. По разным причинам…

– Господин Хидэо, я наконец отыскала Тиэко —и больше мне ничего не нужно. Думаю, отныне мне с ней не следует встречаться. Кимоно и пояс я надену только один раз… Надеюсь, вы поймете меня…

– Да,– ответил Хидэо.– А на Праздник эпох все-таки приходите: я хочу увидеть вас в этом поясе. Тиэко я не позову. Буду ждать вас у Западных ворот Хамагури – там, где праздничная процессия выступает от императорского дворца.

Наэко согласно кивнула, щеки ее порозовели от смущения.

На том берегу у самой воды росло маленькое деревцо. Листья его, начавшие уже краснеть, отражались в реке.

– Как называется то деревцо с ярко-красными листьями? – спросил Хидэо, глядя на Наэко.

– Это сумах, лаковое дерево,– ответила девушка и в свой черед поглядела на Хидзо. Непослушными руками она стала поправлять волосы. А они вдруг рассыпались и черной волной упали ей на спину.

– Ой,– вскрикнула девушка и густо покраснела. Держа шпильки во рту, она стала приводить волосы в порядок, но это ей никак не удавалось: должно быть, несколько шпилек упало на землю.

Хидэо с восхищением глядел на распущенные волосы Наэко, на женственную мягкость движений ее рук, поправлявших прическу.

– Какие длинные у вас волосы, вы их нарочно отпускаете? – спросил он.

– Да. У Тиэко тоже длинные. Просто она умело их укладывает – вот мужчинам и невдомек… Извините, пожалуйста.– Наэко поспешно стала наматывать на голову полотенце[55].

– …

– Вот, на бревна навожу лоск, а себя привести в порядок некогда.

Тем не менее Хидэо заметил, что губы Наэко были слегка подкрашены. Ему вдруг захотелось, чтобы девушка сняла с головы полотенце и снова распустила свои чудные черные волосы, но попросить об этом, конечно, не решился. Наэко, должно быть, это почувствовала и туже затянула полотенце.

Горы, подступавшие с запада к узкому руслу реки, потемнели.

– Наэко, вам уже, наверное, пора,– сказал Хидэо, поднимаясь с земли.

– На сегодня моя работа закончена… Дни уже стали так коротки…

Хидэо заметил, как на вершинах гор, подступавших к реке с востока, золотисто-розовый цвет вечерней зари окрасил просветы между стройными стволами криптомерии.

– Большое, большое спасибо вам, господин Хидэо,– сказала Наэко, вставая.

– Благодарите Тиэко,– ответил Хидэо и в тот же миг почувствовал, как в его душе поднимается теплое чувство радости оттого, что он выткал пояс для этой деревенской девушки. – Простите за навязчивость, но обещайте мне прийти на Праздник эпох. Буду ждать вас у Западных ворот, у Западных ворот Хамагури.

– Непременно приду.– Наэко низко склонила голову.– Правда, неудобно как– то впервые вырядиться в новое кимоно и пояс.

В Киото, изобилующем множеством празднеств, Праздник эпох, как и Праздник мальвы, и праздник Гион,– один из трех главных праздников древней столицы. Это праздник храма Хэйан дзингу, но сама торжественная процессия начинается от императорского дворца.

Наэко с самого утра не находила себе места и пришла к Западным воротам Хамагури за полчаса до условленного срока. Там, в тени ворот, она ожидала Хидэо. Наэко впервые в жизни ждала мужчину. К счастью, дождя не было, и над головой простиралось безоблачное синее небо.

Храм Хэйан дзингу воздвигнут в тысяча восемьсот девяносто пятом году в честь тысяча сотой годовщины перенесения столицы в Киото, и Праздник эпох по сравнению с двумя другими главными празднествами отмечается, в общем, с недавнего времени. Участники процессии показывают зрителям, как менялись нравы и обычаи города на протяжении тысячи с лишним лет. На них можно увидеть одежды разных эпох, многие изображают известных в народе исторических личностей и персонажей.

Здесь Кадзуномия[56] и Рэнгэцу[57], куртизанка Ёсино и Окуни[58] из Идзумо, Ёдогими[59] и дама Токива[60], Ёкобуэ[61], дама Томоэ[62] и дама Сидзука[63], Оно-но Комати[64], Мурасаки Сикибу[65] и Сэй Сёнагон, торговки вразнос древесным углем и свежей рыбой, женщины из «веселых» кварталов и актеры.

Но кроме прославленных женщин в процессии можно увидеть Масасигэ Кусуноки[66], Нобунага Ода[67], Хидэёси Тоётоми, множество придворных аристократов и воинов.

Женщины начали участвовать в процессии с тысяча девятьсот пятидесятого года. Это придало празднеству новый блеск и очарование.

Возглавляют процессию воины императорской гвардии начала эпохи Мэйдзи и горные стрелки из Тамбы, а завершают ее чиновники в одеждах эпохи Энряку[68]. По возвращении в храм Хэйан дзингу участники процессии возглашают перед императорской колесницей с золотым фениксом норито – древние молитвенные заклинания.

На праздничную процессию лучше всего глядеть с площади перед императорским дворцом, откуда она начинается. Именно там Хидэо и назначил свидание Наэко.

Через ворота, в тени которых она ожидала Хидэо, проходило множество людей, спешивших на праздник, и никто не обращал на нее внимания. Правда, одна пожилая женщина, по-видимому, владелица лавки, подошла к Наэко и сказала:

– Барышня, до чего же хорош у вас пояс и так подходит к кимоно. Где изволили приобрести его? Разрешите…– Она пощупала пояс.– Позвольте взглянуть на бант сзади.– Изумительно! – воскликнула женщина, разглядывая рисунок на банте. Наэко впервые нарядилась в новые кимоно и пояс, и это ее смущало, но расспросы и похвала почтенной женщины успокоили девушку.

Появился Хидэо.

– Извините, что заставил вас ждать.

Ближайшие к императорскому дворцу места были заняты членами храмовой общины или зарезервированы туристским бюро. Хидэо и Наэко устроились чуть подальше – там, где сидела обыкновенная публика.

Наэко впервые наблюдала процессию с такого удобного места. Забыв и о своем новом наряде, и о стоявшем рядом Хидэо, она не отрываясь глядела на процессию.

Потом она обернулась к Хидэо и вдруг заметила, что он глядит куда-то поверх голов.

– Господин Хидэо, куда это вы смотрите? – удивленно спросила она.

– На зеленые сосны. Ну и на процессию тоже. На фоне зеленых ветвей она кажется еще более красочной. Знаете, Наэко, я очень люблю эти сосны в большом дворцовом саду. Я и на вас глядел краем глаза, но вы не обратили внимания.

– Не говорите так,– прошептала Наэко, потупившись.

ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ. СЕСТРЫ

Праздник огня в храме на горе Курама, посвященный изгнанию злых духов, нравился Тиэко больше, чем праздник Даймондзи. Наэко тоже бывала на Празднике огня, ведь его устраивали неподалеку от ее деревни, но с Тиэко они там ни разу не встретились, а может, они просто не обратили друг на друга внимания.

Вдоль домов по дороге в храм устраивают из веток изгороди, а крыши поливают водой во избежание пожара.

В полночь с криками «Сайря, сайрё!»[69] к храму направляется факельное шествие. Из храма выносят два священных ковчега, которые на длинных веревках тянут за собою женщины из соседней деревни (теперь она в черте города). Затем у храма зажигают главный факел, и праздник длится до рассвета.

Однако в нынешнем году Праздник огня решено было не устраивать ради экономии. Зато Праздник рубки бамбука провели как обычно.

Не было и Праздника сладкого картофеля, который устраивает храм Китано. Объясняли это неурожаем,– мол, не оказалось картофельной ботвы для украшения ковчега.

Киото славится и такими праздниками, как Праздник подношения тыкв, устраиваемый храмом Анракуёдзи, и множеством других. Они связаны, по– видимому, с некоторыми обычаями Киото и его жителей.

В последние годы возродились празднества Карёбинга[70], когда по реке близ Арасияма пускают лодки с резной головой дракона на носу, и Кёкусуй-но эн – у ручья, протекающего в саду храма Камигамо. То и другое связано с изысканными забавами вельмож далекого Хэйанского времени.

«Кёкусуй-но эн» означает – Пиршество у извилистого ручья. Гости в старинных одеждах располагаются вдоль ручья, по которому пускают деревянные чашечки с сакэ. Пока чашечка плывет к очередному гостю, он должен сочинить стихотворение или нарисовать картинку, выпить из чашечки сакэ и пустить ее по воде к следующему гостю. Обслуживают такое пиршество юные отроки.

В минувшем году Тиэко ходила поглядеть на Пиршество у извилистого ручья. Тогда среди гостей, нарядившихся в старинные одежды придворных аристократов, был и поэт Исаму Ёсии (ныне он уже покинул этот мир)[71].

Забава эта кажется чуждой, непривычной,– может, потому, что ее возродили совсем недавно.

Тиэко не пошла поглядеть на возрожденный праздник Карёбинга: в нем тоже не чувствовалось прелести старины. В Киото и без того множество чудесных старинных празднеств.

То ли Сигэ приучила Тиэко к труду, то ли у девушки это было в крови от рождения, но она всегда просыпалась рано и первым делом тщательно вытирала пыль с деревянной решетки.

В тот день не успела Тиэко убрать посуду после завтрака, как позвонил Синъити.

– Кажется, вы с неким молодым человеком весело провели время на Празднике эпох,– посмеиваясь, сказал он. Тиэко сразу поняла, что на этот раз ее с Наэко перепутал Синъити.

– Вы тоже там были? Отчего же не окликнули?

– Я-то хотел, да брат не позволил,– простодушно отозвался Синъити.

Тиэко не решилась сказать Синъити, что он принял за нее другую девушку. Значит, Наэко ходила на Праздник эпох и на ней были присланное из лавки кимоно и пояс, который выткал Хидэо.

Тиэко ни минуты не сомневалась, что с девушкой был Хидэо. Она не ожидала, что Хидэо так сразу пригласит Наэко на праздник. Но у нее потеплело на душе, и она улыбнулась.

– Тиэко, Тиэко! Почему вы молчите? – послышался в трубке голос Синъити.

– Насколько я понимаю, это вы позвонили мне – вот и говорите.

– А ведь верно! – воскликнул Синъити и рассмеялся.– Скажите, там рядом с вами нет приказчика?

– Нет, он еще не появлялся в лав;

– Вы случайно не простудились?

– Разве у меня охрипший голос? Хотя может быть: я выходила на улицу вытереть пыль с решетки.

– Что-то опять плохо слышно…– Синъити, по-видимому, тряс трубку.

Тиэко весело рассмеялась.

– Тиэко, вы меня слышите? – Синъити понизил голос: – Дело в том, что брат попросил меня позвонить вам, передаю ему трубку…

С Рюсукэ Тиэко не могла позволить себе разговаривать в таком легкомысленном тоне.

– Тиэко, вы говорили с приказчиком? – первым делом спросил Рюсукэ.

– Да.

– Молодец! – громко сказал Рюсукэ и повторил: – Молодец!

– А он пожаловался матери.

– Само собой.

– Я сказала ему: хочу, мол, подучиться нашему делу… И попросила показать конторские книги.

– Прекрасно! Важно уже одно то, что вы сказали ему об этом.

– И еще заставила вынуть из сейфа и дать мне на просмотр сберегательные книжки, акции и ценные бумаги.

– Тиэко, вы просто молодчина! А производите впечатление такой тихой, мягкосердечной барышни.

– Но ведь это вы меня научили…

– Я посоветовал вам потому, что среди соседей-оптовиков пошли странные слухи, и я уж про себя решил: если вы постесняетесь, это сделает мой отец или я. К счастью, вы поговорили с ним сами. Как он? Переменился после вашего разговора?

– Да, почему-то стал вести себя по-другому.

– Иначе и не могло быть.– Рюсукэ помолчал, потом добавил: – Вы правильно поступили.

Тиэко почувствовала, будто там, на другом конце провода, Рюсукэ хочет сказать что-то еще, но не решается.

– Тиэко, я не помешаю, если во второй половине дня зайду в вашу лавку… вместе с Синъити?..– произнес он наконец.

– Не в моей власти вам запретить… Зачем спрашивать разрешения?

– Но ведь в доме – молодая барышня…

– Не говорите так. Мне неприятно…

– В таком случае я приду, когда приказчик будет еще в лавке. Уверяю вас, я не доставлю вам никакого беспокойства, но все же хочу собственными глазами взглянуть на эту личность,– рассмеялся Рюсукэ.

– Вы?! – удивилась Тиэко.

Отец Рюсукэ считался крупным оптовиком в районе Муромати, и среди его друзей было немало влиятельных торговцев. Сам же Рюсукэ, хоть и занимался наукой, проявлял интерес и к торговому делу отца.

– Как вы смотрите на то, чтобы полакомиться черепахой? – переменил разговор Рюсукэ.– Давайте поужинаем в ресторане «Дайити», что в Китано. С моей стороны было бы чересчур дерзко пригласить и ваших родителей, поэтому прошу только вас составить компанию – мне и нашему «послушничку».

– Хорошо,– смогла лишь выдавить из себя оробевшая Тиэко.

Минуло уж более десяти лет, как Синъити в роли послушника восседал на ковчеге во время праздника Гион, а Рюсукэ до сих пор поддразнивал его, называя «наш послушничек». Наверное, за мягкость характера и красоту, которой позавидовали бы и женщины.

– Звонил Синъити, сказал, что сегодня днем они зайдут к нам с Рюсукэ,– сказала Тиэко матери.

– Вот как? – Для Сигэ, по-видимому, это было неожиданностью.

После полудня Тиэко поднялась к себе и слегка, но тщательно подкрасилась. Она расчесала волосы и долго их укладывала, но прическа не получилась такой, как она хотела. Затем она стала примерять кимоно и никак не могла решить, на каком остановиться.

Когда она спустилась наконец вниз, отца не было: наверно, отлучился по делам.

Тиэко поправила огонь в жаровне и оглядела гостиную. Выглянула и в сад. Мох на стволе старого клена был еще зеленым, но листья на кустиках фиалок уже начали желтеть.

На камелии возле христианского фонаря распустились алые цветы. Цветы камелии были ей милее, чем пунцовые розы.

Войдя в дом, братья первым делом вежливо поклонились матери, после чего Рюсукэ один направился к конторке, за которой сидел приказчик.

Уэмура поспешно вышел из-за конторки и долго, чересчур долго кланялся Рюсукэ. Тот вежливо ответил на приветствие, хотя лицо его было угрюмым, что Уэмура не преминул заметить.

Чего ему от меня надо – этому студентику? – подумал про себя Уэмура, однако понял: следует быть настороже.

Дождавшись, когда приказчик на минуту умолк, чтобы перевести дух, Рюсукэ спокойно сказал:

– Похоже, ваша торговля процветает.

– Как говорится: вашими молитвами.

– Вот и отец мой говорил: все это благодаря тому, что у господина Сада опытный приказчик.

– Спасибо на добром слове, но разве можно нашу лавку сравнить с торговым домом Мидзуки?

– Ошибаетесь, мы за все хватаемся, а на самом деле наш магазин – обычная мелочная лавка. Мне такое ведение дела не по душе. К сожалению, солидных торговых домов, как ваш, становится все меньше… Пока Уэмура собирался с ответом, Рюсукэ повернулся к нему спиной и направился в гостиную, где его ожидали Тиэко и Синъити. Уэмура проводил его встревоженным взглядом. Он сразу догадался, что между просьбой Тиэко показать бухгалтерские книги и сегодняшним посещением Рюсукэ существовала какая-то связь.

Когда Рюсукэ вошел в гостиную, Тиэко вопросительно поглядела на него.

– Госпожа Тиэко, с вашего позволения, я чуть-чуть испортил настроение приказчику.

Тиэко молча потупилась и стала заваривать для Рюсукэ чай.

– Брат, взгляни на фиалки в саду – они устроились на стволе старого клена. Их два кустика, и Тиэко уже давно сравнивает их с несчастными влюбленными.. . Они совсем рядом, а соединиться никогда не смогут…

– Вижу.

– Женщины любят все сентиментальное.

– Как вам не стыдно, Синъити.– Она поставила перед Рюсукэ чашку свежезаваренного чая. Ее руки едва заметно дрожали. В ресторан они поехали на машине, принадлежавшей торговому дому Мидзуки. «Дайити» был старомодным рестораном, популярным и среди приезжих. Их ввели в зал с низким потолком и обшарпанными стенами. Сначала подали суп с черепашьим мясом, потом в оставшийся бульон добавили рис и овощи.

Тиэко ощутила, как мягкое тепло разливается по ее телу, она даже немного захмелела.

Лицо и шея Тиэко порозовели. Розовый цвет придал особую прелесть ее юной, без единого изъяна белоснежной шее. Глаза девушки заблестели, время от времени она проводила по щеке рукою.

Тиэко, разумеется, даже не пригубила свою чашечку с сакэ, но она не знала, что черепаший бульон наполовину состоял из сакэ.

Когда они вышли на улицу, где их ждала машина, Тиэко почувствовала, что ноги не слушаются ее. Ей сделалось весело, слова с удивительной легкостью слетали с губ.

– Послушайте, Синъити! – Она повернулась к младшему брату. Перед ним она не робела.– На Празднике эпох с молодым человеком была не я. Вы, верно, глядели издалека и обознались.

– Экая вы скрытная! – Синъити рассмеялся.

– Мне нечего скрывать.– Тиэко запнулась.– Честно говоря, та девушка, которую вы приняли за меня,– это моя сестра.

– Не может быть! – Синъити недоверчиво поглядел на Тиэко.

– Да, вы видели не меня, а мою сестру. Мы…– Тиэко умолкла, потом решительно тряхнула головой и сказала: – Мы с ней двойняшки…

Об этом Синъити слышал впервые. Некоторое время все трое молчали.

– Но из нас двоих подкинули меня,– заключила Тиэко.

Когда они ходили к храму Киёмидзу любоваться цветами вишни, Тиэко призналась Синъити, что она подкидыш. Тот, наверное, рассказал об этом Рюсукэ. Да и промолчи он, Рюсукэ без труда мог услышать об этом от соседей.

– Пусть все, что вы говорите,– правда, я был бы счастлив, если бы малютку Тиэко оставили у нашего дома… Да, лучше бы вас подкинули у нашего дома,– задумчиво повторил Рюсукэ.

– Братец! – засмеялся Синъити.– Не забывай, что Тиэко, когда ее подкинули, была не взрослой девушкой, а грудным младенцем.

– Пусть младенцем, все равно я хотел бы, чтобы ее оставили унашего дома.

– Брат, ты говоришь это потому, что видишь Тиэко такой, какая она теперь.

– Ошибаешься.

– Господин Сада много лет с любовью растил и воспитывал малютку, пока она превратилась в нынешнюю Тиэко,– сказал Синъити.– А в то время ты и сам был несмышленым мальчуганом. Скажи, разве смог бы такой мальчишка ухаживать за грудным младенцем?

– Смог бы,– решительно ответил Рюсукэ.

– Ясно! Тебя ведь не переупрямить. Разве ты когда-нибудь признавался в своей неправоте?

– А я и не настаиваю, но все же с радостью занялся бы воспитанием малютки Тиэко. Думаю, мать бы мне помогла.

Хмель Тиэко как рукой сняло. Она побледнела.

Осенний фестиваль танцев в Китано длится полмесяца. В канун последнего дня фестиваля Такитиро отправился в концертный зал Китано. Он пошел один, хотя ему прислали несколько входных билетов. Такитиро не хотел никого брать с собой. Раньше он после этого отправлялся с друзьями развлечься, но последнее время подобные развлечения стали ему в тягость.

Перед началом Такитиро заглянул в чайный домик.

Рядом с ним присела незнакомая гейша – наверное, наступил ее черед обслуживать гостя.

Сбоку выстроились семь или восемь девочек, которые помогали разносить блюда и напитки. На девочках были одинаковые розовые кимоно с длинными рукавами. И только на одной – голубое. Такитиро остановил на ней взгляд и едва сдержал возглас удивления. Лицо девочки было тщательно подкрашено, но он сразу ее узнал: она ехала в том самом трамвае «Динь-динь» вместе с хозяйкой чайного домика. Почему только на ней голубое кимоно, может, ее черед обслуживать? – подумал Такитиро.

Девочка в голубом принесла чай и поставила перед Такитиро. На ее лице застыло серьезное выражение. Ни тени улыбки. Как и положено.

Но у Такитиро сразу посветлело на душе…

На этот раз в зале Китано исполняли «Губи дзинсо» – танцевальную пьесу в восьми картинах. Эта пьеса, повествующая о трагической любви Сян Юй и Юй Пзи, хорошо известна. В первой картине Юй Цзи пронзает себе грудь мечом и, прислушиваясь к звукам песни о родной стороне Цу, умирает, тоскуя по родине, на руках Сян Юй. А тот находит смерть в бою. Затем место действия переносится из Китая в Японию. Главные герои этой сцены – Наодзанэ Кумагаи, Ацумори Тайра и принцесса Тамаорихимэ. Кумагаи, убивший Ацумори, приходит к мысли о бесцельности быстротечной жизни. Он покидает родной дом и отправляется к месту былого сражения, чтобы прочитать заупокойную молитву по Ацумори. Пока он произносит слова молитвы, вокруг могилы Ацумори распускаются полевые маки. Слышатся звуки флейты. Появляется дух Ацумори и просит Кумагаи отдать их семейную «Зеленую флейту» в храм Куродани. Возникает дух Тамаорихимэ и просит поднести к алтарю Будды распустившиеся на могиле красные маки.

По окончании пьесы были исполнены веселые современные танцы «в стиле Китано».

Здесь, в Верхнем квартале семи заведений, господствовала танцевальная школа Ханаяги – в отличие от школы Иноуэ, которая процветала в районе Гион.

Выйдя из концертного зала, Такитиро вернулся в тот же старомодный чайный домик, куда заглянул перед представлением, и тихо сел в углу.

– Кого желаете пригласить? – сразу подошла к нему хозяйка заведения.

– Позови ту, которая укусила гостя за язык… И девочку в голубом.

– А, ту, которую вы видели в трамвае «Динь-динь»? Позову, но при условии, что вы только обменяетесь приветствиями, и ничего больше.

К тому времени, когда появилась гейша, Такитиро уже изрядно захмелел. Он демонстративно встал и вышел в коридор. Гейша последовала за ним.

– Прямо сейчас укусишь? – шутливо спросил он.

– Значит, запомнили? Не беспокойтесь, не укушу. Не верите? Высуньте-ка язык.

– Страшно!

– Да не бойтесь же!

Такитиро высунул язык. Гейша осторожно дотронулась до него мягкими теплыми губами и втянула в себя.

– Ты испорченная женщина.– Такитиро легонько похлопал ее по спине.

– Разве я совершила что-то плохое?

Такитиро захотелось прополоскать рот, но гейша стояла рядом, при ней это было неудобно.

Поведение гейши показалось Такитиро чересчур смелым, хотя вроде бы и не таило в себе определенного намека. Так, по крайней мере, решил он. Эта молодая гейша не была ему неприятна, и в ее озорстве он ничего непристойного не находил.

– Погодите.– Гейша остановила собиравшегося было вернуться в гостиную Такитиро.

Она вытащила носовой платок и тщательно вытерла ему губы. На платке остались следы помады. Гейша приблизилась к нему вплотную и внимательно оглядела его лицо.

– Теперь все в порядке,– сказала она.

– Спасибо…– Такитиро мягко опустил руки на ее плечи и вернулся на свое место.

Гейша задержалась перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок.

В гостиной никого не было, и Такитиро выпил несколько чашечек остывшего сакэ, прополаскивая им рот.

И все же запах то ли самой гейши, то ли ее духов не исчезал. Такитиро смутно ощутил прилив молодых сил, какого давно уже не испытывал.

Игривая шутка гейши застала его врасплох, и он не сумел ею воспользоваться. Наверное, потому, что редко теперь развлекается с молоденькими женщинами.

А в этой двадцатилетней гейше есть какая-то изюминка, подумал Такитиро.

Вошла хозяйка. Она привела девочку в голубом кимоно.

– Вы хотели видеть ее. Не забывайте о нашем условии. Учтите, она еще малолетка.

Такитиро внимательно поглядел на девочку.

– Вы угостили меня сегодня чаем…– начал он.

– Да,– без особого смущения, как и положено девочке из чайного домика, ответила она.– Я подумала: ведь это тот самый господин – и позволила себе принести вам чаю.

– Вот оно что… Спасибо тебе… Ты, оказывается, меня не забыла?

– Нет, запомнила. Вошла гейша.

– Господину Сада очень понравилась Тий-тян,– сказала ей хозяйка.

– Вот как? – Гейша поглядела на Такитиро.– У вас хороший вкус, господин Сада. Только придется три года подождать. К тому же на будущий год весной Тий-тян отправится в квартал Бонто.

– В Бонто? Это зачем?

– Учиться танцам. Девочка мечтает стать танцовщицей.

– Понимаю, но не лучше ли учиться танцам в Гионе?

– Дело в том, что в Бонто живет ее тетушка. Такитиро разглядывал девочку и думал: куда бы она ни пошла учиться, из нее обязательно выйдет первоклассная танцовщица.

Кооперация ткачей Нисидзина предприняла решительные, доселе неслыханные действия: предложила всем ткацким мастерским на восемь дней – с двенадцатого по девятнадцатое ноября – остановить станки. На деле работа была приостановлена только на шесть дней – двенадцатое и девятнадцатое падали на воскресенья.

Причины тут были разные, но в первую очередь – экономические. Возникло перепроизводство, на складах скопилось свыше ста тысяч тан тканей. Надо было первым делом куда-то пристроить эти излишки и заключить новые сделки на более выгодных для ткачей условиях. Кроме того, последнее время возникли сложности с кредитами.

С осени прошлого года по весну нынешнего одна за другой обанкротились многие оптовые фирмы, скупавшие ткани для кимоно, которые изготовлялись в Нисидзин.

Остановка на восемь дней ткацких станков означала сокращение производства на восемьдесят – девяносто тысяч тан. Тем не менее шаг этот принес в конце концов успех. Даже мелкие ткачи-надомники, которых особенно много в кварталах Кия и Еко, откликнулись на призыв кооперации.

Крошечные мастерские ютятся в тесных одноэтажных домишках, а если какие и в два этажа, то с очень низким потолком. Особенно жалкий вид у мастерских квартала Еко, откуда с утра до поздней ночи доносится шум ткацких станков – чаще не своих, а взятых в аренду.

Только тридцать ткачей просили разрешения не прекращать работу, поскольку это грозило их семьям голодом.

В мастерской Хидэо ткали исключительно пояса для кимоно. На высоких станках – такабата приходилось и днем работать при электрическом свете, хотя помещение мастерской было сравнительно светлое. Но жилая часть дома была убога, в кухне не хватало самой необходимой утвари. Трудно даже представить, где домочадцы отдыхают после работы, где они спят.

Хидэо был упорен в ткачестве, вкладывал в него душу, обладая при этом недюжинным талантом. Но не легко и не просто целыми днями просиживать на узкой доске за станком, и Хидэо, должно быть, заработал немало синяков и мозолей.

Тогда, на Празднике эпох, он глядел не столько на красочную процессию, сколько любовался зеленым нарядом сосен в просторном дворцовом саду, наверное, потому, что это отвлекало его от повседневной жизни. Трудно сказать, поняла ли его Наэко,– ведь она трудилась на природе, среди гор…

С того дня, как Наэко пришла на праздник в сотканном им поясе, Хидэо с еще большим рвением отдавался работе…

С тех пор как Рюсукэ пригласил Тиэко в ресторан «Дайити», она стала часто задумываться. Нельзя сказать, что она так уж страдала, но все же ее задумчивость была вызвана какими-то переживаниями. А в Киото уже полным ходом готовились к новогоднему празднику.

Погода стала переменчивой, как это бывает здесь с наступлением зимы. С ясного неба вдруг начинал сыпать мелкий дождик, и капли его сверкали в лучах солнца.

Дождь сменялся мокрым снегом, потом снова прояснялось… и следом небо опять заволакивало тучами.

Подготовка к встрече Нового года в Киото начинается с тринадцатого декабря. По давнишнему обычаю, все ходят друг к другу в гости и обмениваются подарками.

Обычай этот с особой тщательностью соблюдается в веселых кварталах Гион. Гейши и танцовщицы-майко отправляют слуг с круглыми рисовыми лепешками к хозяйкам чайных домиков, покровительством которых они пользовались в уходящем году, к учителям песен и танцев, к старшим гейшам. Затем гейши сами наносят визиты, поздравляют своих благодетелей с наступающим годом, желают здоровья и выражают надежду, что те и впредь не оставят их своим вниманием.

Красочное зрелище нарядно одетых гейш, наносящих визиты, в эти дни создает праздничную атмосферу в Гионе задолго до кануна Нового года.

Но в том районе, где жила семья Такитиро, праздничного настроения еще не чувствовалось.

После завтрака Тиэко поднялась к себе, чтобы заняться утренним туалетом, но руки ее не слушались. Она то и дело задумывалась о чем-то.

Слова Рюсукэ по-прежнему будоражили ее сердце. «Я был бы счастлив, если бы малютку Тиэко оставили у нашего дома»,– сказал тогда он в ресторане, и смысл этих слов был слишком ясен.

Синъити дружил с Тиэко с детских лет. Эта дружба продолжалась и в школе. Тиэко знала: Синъити влюблен в нее, но она знала также, что он никогда не осмелится вести себя с нею, как его старший брат. Когда Рюсукэ заговаривал с Тиэко, у нее буквально останавливалось дыхание.

Она тщательно расчесала свои длинные волосы, откинула их на спину и сошла вниз.

Во время завтрака из деревни позвонила Наэко:

– Барышня, мне нужно с вами повидаться.

– Здравствуйте, Наэко, как приятно слышать ваш голос… Давайте встретимся завтра – вы сможете?

– Я готова в любое время…

– Приходите тогда к нам в лавку.

– Мне бы этого не хотелось.

– Я рассказала о вас матери, отец тоже знает.

– Но там, наверное, будут служащие.

– Хорошо, я приеду к вам,– сказала Тиэко после минутного раздумья.

– Я буду очень рада, хотя у нас уже холодно…

– Это ничего. Я так хочу полюбоваться криптомериями…

– Одевайтесь потеплее – может быть дождь. Правда, нетрудно развести костер, но все же… Я сейчас работаю у самой дороги и сразу увижу вас.

ЗИМНИЕ ЦВЕТЫ

Тиэко впервые надела спортивные брюки и толстый свитер.

Такитиро был дома, и Тиэко присела перед ним на циновки, прежде чем отправиться к Наэко.

– Собираешься в горы? – спросил Такитиро, разглядывая ее необычный наряд.

– Да… Та девушка с Северной горы попросила с ней встретиться, хочет о чем-то со мной поговорить.

– Вот как?.. Послушай, Тиэко,– решительно сказал Такитиро.– Если с ней случилась какая-то беда, приведи ее к нам… Я готов удочерить ее.

Тиэко потупилась.

– Мне и моей старухе будет веселее, если у нас станет две дочери.

– Спасибо, отец, большое спасибо.– Тиэко низко поклонилась, теплые слезы благодарности скатились по ее щекам.

– Мы с любовью воспитывали тебя с младенческих лет и к этой девушке будем относиться так же. Наверное, она такая же хорошая, как и ты. Приведи ее обязательно. Лет двадцать тому назад к двойняшкам относились с предубеждением, но теперь уже на это смотрят иначе… Эй, Сигэ, поди-ка сюда,– позвал он жену.

– Отец, от всей души благодарю вас, но только эта девушка, Наэко, никогда не согласится у нас остаться,– сказала Тиэко.

– Это почему же?

– Она боится помешать хоть чем-то моему счастью.

– Отчего это должно помешать?

– …

– Отчего это должно помешать? – повторил Такитиро, удивленно наклонив голову.

– Я ей сказала, что отец и матушка обо всем знают, и просила прийти к нам… но она боится, что увидят служащие из лавки или соседи,– прошептала Тиэко со слезами в голосе.

– При чем тут служащие? – Такитиро сердито повысил голос.

– Вы правы, отец, но позвольте на этот раз поехать мне.

– Поезжай,– Такитиро кивнул,– и передай этой девушке… Наэко то, о чем я тебе сказал.

– Хорошо, отец.– Тиэко пристегнула к плащу капюшон, а на ноги натянула резиновые сапожки.

Ясное с утра небо нахмурилось. Наверно, на Северной горе идет дождь, а может, и снег, подумала девушка, глядя в ту сторону.

Тиэко села в автобус, принадлежащий государственным железным дорогам.

До Северной горы ходят два автобуса: городской и государственных железных дорог. Маршрут первого оканчивается у горного перевала на северной окраине нынешнего Киото, второй же продолжается значительно дальше – до Кохамы в префектуре Фукуи.

Пассажиров в автобусе было немного – наверное, потому, что наступила зима.

Двое молодых людей чересчур внимательно стали разглядывать Тиэко. Это было ей неприятно, и она накинула на голову капюшон.

– Барышня, не скрывайте от нас свое прелестное лицо.– Голос одного из них был не по возрасту хриплым.

– Как тебе не стыдно, замолчи! – одернул его сосед.

На человеке, который обратился к Тиэко, были наручники. Что за преступление он совершил? Куда везет его сосед,– полицейский, должно быть?

– подумала Тиэко.

Она все же откинула капюшон.

Автобус прибыл в Такао. Красные листья с кленов уже облетели, на голые ветви опустилась зима.

Наэко ожидала Тиэко на остановке у водопада Бодай.

На мгновенье она растерялась, увидев необычный наряд Тиэко, но сразу узнала ее.

– Барышня, добро пожаловать в наше горное захолустье,– радостно воскликнула Наэко.

– Не такое уж захолустье,– ответила Тиэко и, не снимая перчаток, сжала руки Наэко.– Я так рада снова здесь побывать, и спасибо вам за ту встречу летом в роще криптомерии.

– За что же благодарить?.. Я ведь тогда ужасно боялась: вдруг на нас упадет молния.

– Наэко,– обратилась к ней Тиэко, идя рядом по дороге.– Я очень рада, что вы позвонили мне. О чем вы хотели со мной поговорить?

Наэко замялась, не решаясь сразу ответить. На ней была обычная рабочая одежда, голова повязана полотенцем.

– Что все-таки случилось? – настаивала Тиэко.

– Хидэо предложил мне выйти за него замуж. А я…– Девушка споткнулась и ухватилась за Тиэко, чтобы не упасть.

Тиэко обняла ее за плечи.

Она впервые ощутила, какое плотное, сильное у Наэко тело. Тогда, во время летней грозы, она была так напугана, что не обратила на это внимания.

Наэко быстро справилась с волнением, но не торопилась высвободиться: ей, должно быть, было приятно ощущать ласковую руку Тиэко на своих плечах.

Им предстоит еще не раз искать друг у друга опоры, но сейчас они шли, еще ничего об этом не ведая.

– Так что же вы ответили Хидэо?

– Я… я не могла так вот сразу дать ответ.

– …

– Хидэо познакомился со мной, приняв меня за вас, Тиэко. Правда, теперь он просит руки именно у меня, но где-то в глубине души он все еще хранит ваш образ.

– Вы ошибаетесь, Наэко!

– Нет, я все прекрасно понимаю, и хотя дело теперь уже не в путанице, которая произошла, все равно выходит так, будто я должна занять не свое место, не свое, а ваше. И Хидэо предложил выйти за него замуж потому, что во мне видит вас. Это во-первых…

Тиэко вспомнила, как нынешней весной гуляла по ботаническому саду и глядела на буйное цветение тюльпанов, а на обратном пути Такитиро предложил ей выйти за Хидэо, а Сигэ рассердилась, сказав, что сначала надо спросить у самой Тиэко: по сердцу ли он ей?

– Во-вторых, в мастерской Хидэо ткут пояса для кимоно. И у них дела с вашей лавкой, а появляюсь я – и это будет для вас не слишком удобно. А я никогда на такое не соглашусь. Лучше умереть! Сейчас впору не замуж за Хидэо мне идти, а скрыться от людских глаз куда-нибудь подальше в горы…

– Да как вы можете так думать?! – Тиэко схватила ее за плечи и встряхнула.– Я ведь и сегодня сказала отцу, что еду к вам. И матушка знает. Зачем вам от нас скрываться?!

– Как вы думаете: что мне ответил на это отец? – Тиэко снова, еще сильнее встряхнула ее за плечи.– Он сказал: «Если с ней случилась какая-то беда, приведи ее к нам»… Я ведь записана как наследница семейства Сада. Так вот, он сказал, что будет относиться к вам так же, как ко мне, что в доме станет веселее, если у них появится еще одна дочь.

Наэко сняла с головы полотенце.

– Спасибо, я очень тронута предложением вашего отца.– Она закрыла руками лицо и некоторое время не могла произнести ни слова.– У меня нет на свете ни одной родной души, и никто по-настоящему не поможет мне в трудную минуту. До того тоскливо бывает порой, но я работаю, работаю изо всех сил, чтобы забыться.

– И все-таки что вы решили ответить Хидэо? – спросила Тиэко, стараясь отвлечь девушку от мрачных мыслей.

– Я не могу так сразу ему ответить,– прошептала Наэко, и на глазах ее выступили слезы.

– Дайте-ка мне.– Тиэко взяла у нее полотенце и стала вытирать слезы в уголках глаз и на щеках.– С такой заплаканной физиономией нельзя появляться в деревне.

– Не беспокойтесь! Я смелая и сильная – работаю за двоих, но… плакса.

Наэко спрятала лицо на груди у Тиэко и зарыдала в голос.

– Ну что с вами делать! – Тиэко легонько похлопала ее по спине.– Наэко, прекратите сейчас же плакать, иначе я уйду.

– Нет-нет, не уходите! – испуганно воскликнула девушка. Потом взяла у Тиэко свое полотенце и стала с силой тереть им лицо.

Зимой никто не обратит внимания на порозовевшие щеки – решат, что от холода. Только вот глаза были красные, и Наэко глубже надвинула на лоб полотенце.

Некоторое время девушки шли молча.

На криптомериях до самого верха были обрублены ветви. Лишь на макушках оставались листья, и Тиэко казалось, будто в зимнюю пору там распустились неброские зеленые цветы.

Убедившись, что Наэко немного успокоилась, Тиэко сказала:

Хидэо – прекрасный ткач, к тому же сам рисует хорошие эскизы для поясов, и вообще, мне кажется, он серьезный человек, на которого можно положиться.

– Да,– ответила Наэко.– Вы знаете, когда господин Хидэо пригласил меня на Праздник эпох, он больше глядел не на шествие в нарядных одеждах, а на зеленые сосны дворцового сада.

– Ничего удивительного, наверное, он много раз видел такое шествие…

– Нет, дело здесь, мне кажется, в другом,– настаивала Наэко.

– …

– После того как шествие кончилось, он пригласил меня домой.

– Домой? К себе? – удивилась Тиэко.

– Да. У него есть два младших брата. Он повел меня на пустырь позади дома и сказал: когда мы поженимся, он построит здесь маленький домик, ну, лачугу какую-нибудь, и будет ткать лишь то, что ему по душе.

– Так это же прекрасно!

– Прекрасно?! Хидэо хочет жениться на мне, потому что видит во мне вас, ваш образ – во мне! Мне это ясно.

Тиэко молча шла рядом, не зная, что ответить.

В боковой долине, еще более узкой, чем та, по которой они шли, отдыхали женщины, шлифовавшие бревна. От костра, у которого они грелись, поднималась струйка дыма.

Они подошли к дому, принадлежавшему Наэко. Это был скорее не дом, а жалкая лачуга. За домом никто не следил: соломенная крыша покосилась, кое– где сквозь нее проступали ребра стропил. Но, как принято в деревне, перед домом был небольшой сад, в котором привольно росла высокая нандина, усыпанная красными плодами. Семь или восемь стволов ее причудливо переплетались между собой.

Наэко без особого волнения глядела на дом. Сказать ли о нем Тиэко или промолчать, раздумывала она. Собственно, Тиэко появилась на свет в родной деревне матери, навряд ли ее сюда привозили, и ничто ее с этим домом не связывает. Да и сама она в точности не помнит, жила ли когда-либо в этом доме.

Тиэко прошла мимо, не обратив на дом внимания. Она глядела лишь на поросшие криптомериями горы. И Наэко решила ничего ей не говорить.

Венчики листьев, оставленные на макушках криптомерии, казались Тиэко зимними цветами. Они и в самом деле были цветами зимы.

Почти у каждого дома сохли поставленные в ряд ошкуренные и отшлифованные бревна. Белые, одинаковой толщины бревна были прекрасны сами по себе – красивей, наверное, любой стены, которая будет из них построена.

Хороши были и криптомерии на горе с их стройными, вытянувшимися в струнку стволами, под которыми виднелась пожухлая трава. Между стволами проглядывало голубое небо.

– Зимой они еще красивее, правда? – сказала Тиэко.

– Может быть. Я так к ним привыкла, что мне трудно судить. Зимою листья криптомерии похожи цветом на сусуки[72].

– Они похожи на цветы.

– На цветы? – Неожиданное сравнение заставило Наэко вновь поглядеть на криптомерии.

Они прошли еще немного и остановились у большого старинного дома. По– видимому, он принадлежал владельцу крупного лесного участка. Невысокая ограда – сверху белая – снизу была обшита досками, покрашенными индийской охрой. Над оградой – двусторонний козырек из черепицы.

– Добротный дом,– сказала Тиэко.

– Барышня, в этом доме я живу. Не желаете ли заглянуть?

– …

– Не стесняйтесь, я живу здесь у хозяев скоро уж десять лет.

Наэко несколько раз повторила, что Хидэо хочет жениться на ней, поскольку хранит в душе образ Тиэко. Но при чем тут «образ», думала Тиэко, особенно когда речь идет о супружеской жизни?

– Наэко, вы вот все время говорите «образ», «образ», а что, собственно, вы имеете в виду? – строго спросила Тиэко.– Разве образ имеет форму, разве до него можно дотронуться руками? – продолжала она и вдруг почувствовала, что краснеет: она представила, как Наэко, похожая, очевидно, как две капли воды на нее не только лицом, но и всем остальным, будет принадлежать мужчине.

– Верно, образ не имеет формы, но он может храниться в сердце мужчины, в его душе и кто знает где еще.

– …

– Когда Наэко станет шестидесятилетней старухой, ваш образ, Тиэко, будет таким же молодым в сердце Хидэо, какая вы сейчас.

Эти слова застигли Тиэко врасплох.

– Вот до чего вы додумались? – сказала она.

– Красивый образ, прекрасная мечта не может состариться или надоесть.

– Не скажите,– возразила наконец Тиэко.

– Образ, мечту невозможно пинать ногами, наступать на нее. Тот, кто попытается это сделать, сам споткнется и упадет.

– Та-ак,– протянула Тиэко, почувствовав в словах Наэко ревность.– А существует ли этот «образ» на самом деле?

– Он здесь.– Наэко дотронулась до ее груди.

– Никакой я не «образ», не «мечта». Я ваша двойняшка.

– …

– Или тогда вы, Наэко, тоже бестелесный образ – сестра моему?

– Нет-нет! Именно вы! Конечно, когда речь идет о Хидэо…

– Ну, это уже чересчур.– Тиэко потупилась и несколько минут шла молча, потом поглядела Наэко в глаза и сказала: – Давайте встретимся втроем и поговорим начистоту.

– Разговор начистоту тоже бывает разный: иногда – от чистого сердца, а иногда – и нет.

– Не слишком ли вы недоверчивы, Наэко?

– Нисколько, но у меня тоже есть своя гордость…

– …

– К Северной горе идут тучи от горы Сюдзан. Поглядите туда, где криптомерии.

Тиэко подняла глаза.

– Возвращайтесь-ка побыстрее. Скоро может пойти дождь с мокрым снегом.

– Я об этом подумала еще дома и захватила плащ. Тиэко сняла перчатку и, протянув руку Наэко, сказала:

– Отчего вы меня все время зовете барышней, разве она похожа на руку барышни-бездельницы?

Наэко обеими руками схватила руку Тиэко и крепко ее сжала.

Тиэко и не заметила, как пошел дождь. Ушедшая в свои мысли Наэко, по– видимому, тоже не обратила на это внимания.

Тиэко поглядела на горы. Их вершины затянуло мутной пеленой. Стволы же криптомерии, которые росли у подошвы, напротив, стали более рельефными. Холмы, что пониже гор, потеряли четкость очертаний и смутно проступали сквозь туман. Туман был совсем не такой, как весенняя дымка. В Киото часто так бывает в это время года.

Земля под ногами влажнела.

Горы стали серыми, их совсем заволокло насыщенным влагой туманом.

Тяжелея, туман сползал все ниже по склонам, среди его серой пелены появились белые пятна. Начался дождь с мокрым снегом.

– Скорее возвращайтесь,– сказала Наэко, завидев белые пятна. То был еще не настоящий снег, а мокрая снежная крупа, которая то исчезала, то вновь появлялась в тумане.

Хотя был еще день, в долине словно наступили сумерки – и сразу похолодало.

Для Тиэко – жительницы Киото – такая перемена погоды на Северной горе была не внове.

– Возвращайтесь, пока не превратились в холодный призрак,– сказала Наэко.

– Снова вы о чем-то бестелесном,– рассмеялась Тиэко.– У меня с собой плащ с капюшоном, да и погода в Киото зимой быстро меняется. Не успеем оглянуться, снова выглянет солнышко.

– Все же вам лучше вернуться домой,– сказала Наэко, поглядывая на небо. Она крепко сжала руку Тиэко.

– Наэко, вы в самом деле решили выйти замуж? – спросила Тиэко.

– Я об этом еще по-настоящему не думала.– Она взяла у Тиэко перчатку и ласково и осторожно натянула ей на руку.

– Приходите к нам,– сказала Тиэко.

– …

– Прошу вас, хоть один-единственный раз. Приходите, когда в лавке не будет служащих.

– Вечером? – удивилась Наэко.

– Конечно. Переночуете у нас. Отец и мать теперь все о вас знают.

Глаза Наэко радостно заблестели, но она все еще не знала, что ответить.

– Хоть одну-единственную ночь проведем вместе. Наэко отвернулась И поспешно смахнула слезу. Но Тиэко, должно быть, увидела…

Когда она возвратилась домой, небо и там уже заволокло тучами, но дождя еще не было.

– Как хорошо, что успела до дождя,– обрадовалась Сигэ.– Отец тебя дожидается. Он в дальней комнате.

– Добрый день, отец! Вот и я…– сказала, входя в комнату, Тиэко.

– Передала девушке мою просьбу? – Такитиро даже не выслушал до конца приветствия Тиэко.

– Да.

– Ну и что она?

– Да-а…– Тиэко тянула время, не зная, что ответить отцу. В двух словах не так просто все объяснить.

В общем, она понимала настроение Наэко, но ей и самой не все до конца было ясно. Наэко говорит, что на самом деле Хидэо хочет жениться на ней, на Тиэко, но отказался от этой мысли, решив, что он ей не пара, и предложил руку Наэко, которая на нее похожа как две капли воды. Наэко сразу поняла это своим чутким девичьим сердцем. Недаром она придумала целую теорию о «призрачном образе». На самом ли деле Хидэо, желая Тиэко, решил удовольствоваться женитьбой на Наэко? Вполне возможно, что так оно и есть, подумала Тиэко, хотя в душе не считала себя лучше Наэко.

Но может, все не так просто?

Эти мысли повергли Тиэко в смущение, и, хотя в полутьме отец не мог разглядеть ее, она почувствовала, что краснеет.

– Неужели эта девушка… Наэко просто так захотела с тобой встретиться?

– спросил Такитиро.

– Да,– решительно ответила Тиэко.– Она сказала, что Хидэо из дома Отомо предложил ей выйти за него замуж.– Голос Тиэко слегка дрожал.

– Вот как? – Такитиро некоторое время молча глядел на Тиэко. Видимо, он о чем-то догадывался, но вслух говорить не стал.– Значит, за Хидэо? Что же.. . Хидэо из дома Отомо – неплохая партия… Пожалуй, тебе-то он не пара… Но в том, что он выбрал Наэко, наверное, есть и твоя вина.

– Отец, я думаю, она не выйдет замуж за Хидэо.

– Почему же?

– …

– Почему, я спрашиваю? На мой взгляд – это хорошая пара.

– Дело не в этом, хорошая пара или плохая. Помните, тогда, в ботаническом саду, вы предложили мне выйти замуж за Хидэо? Наэко об этом догадывается.

– Каким образом?

– И потом: она считает, что между ткацкой мастерской Хидэо и нашей лавкой имеются деловые связи. Такитиро растерянно умолк.

– Отец, разрешите ей погостить у нас хоть один вечер. Очень прошу вас.

– Пожалуйста. И просить об этом не надо. Разве я не сказал, что готов даже удочерить ее?

– На это она никогда не согласится, но один вечер…

Такитиро с сочувствием поглядел на Тиэко.

Из соседней комнаты донесся стук закрываемых ставен.

– Пойду помогу матушке,– сказала Тиэко и вышла из комнаты.

По черепичной крыше едва слышно застучали капли. Такитиро замер, прислушиваясь к шуму дождя.

Мидзуки – отец Рюсукэ и Синъити – пригласил Такитиро на ужин в ресторан «Саами» в парке Маруяма. Зимний день короток, и отсюда, с высоты, было видно, как в городе зажигаются вечерние огни. Небо было серое, без признака вечерней зари. И город, за исключением вспыхнувших там и сям огоньков, казался того же цвета. Цвета зимнего Киото.

Мидзуки – крупный оптовый торговец в районе Муро-мати – вел дело солидно и с размахом. Но сегодня этот решительный мужчина старался скрыть свое смущение за пустой болтовней.

Лишь после нескольких чашечек сакэ, когда Мидзуки чуточку захмелел, он приступил к главному, ради чего пригласил Такитиро.

Такитиро догадывался, о чем пойдет разговор.

– Дело в том…– нерешительно начал Мидзуки.– Скажите, господин Сада, дочь говорила вам о предложении моего безрассудного сына Рюсукэ?

– Да я не очень во всем разобрался, но надеюсь, у Рюсукэ добрые намерения.

– Вы так полагаете? – У Мидзуки отлегло от сердца.– Этот упрямец, впрочем, такой же, каким был я в молодости,– если что вобьет себе в голову, его никакими силами не разубедить. Откровенно говоря, я в растерянности…

– Я не против.

– Ну что ж, раз вы изъявляете согласие, с меня словно тяжкий груз свалился.– Мидзуки на самом деле вздохнул с облегчением.– Нижайше прошу прощения за навязчивость.– Он вежливо поклонился.

Хотя торговля у Такитиро шла далеко не блестяще, намерение молодого человека, фактически юноши, прийти к нему из такой же лавки, чтобы наладить дело, могло показаться оскорбительным.

– Мы будем рады принять его помощь,– произнес Такитиро,– но не нанесет ли отсутствие Рюсукэ ущерба вашему торговому делу?..

– Не беспокойтесь об этом. Рюсукэ пока еще не слишком разбирается в торговле. Но как отец могу сказать: он человек настойчивый и с характером.

– Да уж! Помню, пришел в нашу лавку и уселся против приказчика с таким решительным видом… Я поражен был.

– Он неисправим! – Мидзуки выпил еще чашечку сакэ.– Господин Сада…

– Слушаю вас…

– Если вы позволите Рюсукэ – пусть не каждый день – помогать вам в лавке, мне кажется, тогда и Синъити возьмется за ум. Это мне будет большая поддержка. Синъити по натуре мягкий, добрый, а Рюсукэ часто поддразнивает его, называет «послушничком». Для Синъити это самое обидное прозвище. И все из-за того, что в детстве его однажды нарядили послушником и заставили ехать на ковчеге во время праздника Гион.

– Он – красивый мальчик, Тиэко с ним еще в детстве дружила…

– Кстати, о Тиэко,– подхватил Мидзуки и запнулся.– Кстати, о Тиэко,– повторил он и почти сердито продолжал: – Как вам удалось воспитать такую замечательную девушку, к тому же настоящую красавицу?

– Это не заслуга родителей. Она стала такой сама по себе,– поспешно ответил Такитиро.

– Господин Сада, наши с вами лавки, в общем-то одинаковые, и учиться друг у друга нам особенно нечему. Надеюсь, вы понимаете, отчего вдруг Рюсукэ так загорелся: он мечтает хоть час, хоть полчасика побыть рядом с Тиэко.

Такитиро кивнул. Мидзуки вытер лоб – такой же, как у Рюсукэ,– и продолжал:

– Мне стыдно за этого мальчишку, но, уверяю вас, он будет работать прилежно. Поверьте, я ни в коем случае не хочу показаться навязчивым, но если, паче чаяния, Тиэко когда-нибудь обратит свое благосклонное внимание на такого безрассудного человека, как Рюсукэ, не согласитесь ли вы принять его в свой дом? В этом случае я готов отказаться от него как наследника. Прошу извинить меня за столь бесцеремонную просьбу.– Мидзуки склонил голову.

– Готовы отказаться от наследника? – ошеломленно воскликнул Такитиро.– От наследника, к которому должно перейти крупное торговое дело?..

– Наверное, не в богатстве счастье… Последнее время, наблюдая за Рюсукэ, я все более убеждаюсь в этом.

– Достойное намерение, но все же предоставим двум молодым сердцам решать свою судьбу,– уклончиво ответил Такитиро.– Вам известно, что Тиэко – подкидыш?

– Ну и что из того?.. Господин Сада, прошу вас сохранить наш сегодняшний разговор в тайне… Вы разрешаете Рюсукэ помогать в вашей лавке?

– Да.

– Премного вам благодарен.– У Мидзуки словно камень свалился с души, и даже сакэ, которое он теперь пил, показалось ему вкуснее.

На следующий день Рюсукэ уже с утра был в лавке Такитиро. Он вызвал приказчика и продавцов и занялся проверкой товаров. Цветные и белые ткани, узорчатые шелка, шелковые ткани хитокоси, омэси, мэйсэн; утикакэ[73], кимоно с длинными, средними и короткими рукавами; золотая парча, камчатые ткани; выходные кимоно, праздничные кимоно, штучные кимоно по заказу, пояса для кимоно, шелковые подкладки, мелкие принадлежности туалета…

Рюсукэ, не произнося ни слова, смотрел на раскладываемые товары. Приказчик лишь изредка поглядывал на помрачневшего Рюсукэ и сразу же прятал глаза.

Рюсукэ ушел перед ужином, опасаясь, что его пригласят разделить трапезу.

Вечером раздался тихий стук в решетчатую дверь. Его услышала только Тиэко. Она впустила Наэко в дом.

– Спасибо, Наэко, что пришли, хотя к вечеру сильно похолодало.

– Тиэко, можно мне поздороваться с вашими родителями?

– Обязательно! Они будут рады вас видеть.– Тиэко обняла девушку за плечи и повела в дальнюю комнату.– Ужинать будете? – спросила она.

– Спасибо, я недавно поела суси[74].

Наэко, поздоровавшись с Такитиро и Сигэ, замолчала. Она чувствовала себя неловко. Родители Тиэко даже не стали ее ни о чем расспрашивать – настолько они были поражены ее удивительным сходством с Тиэко.

– Тиэко, пойдите наверх. Там вы сможете спокойно говорить, никто вам не помешает,– выручила их Сигэ.

Тиэко взяла девушку за руку, через узкую галерею провела к себе в комнату и зажгла огонь.

– Наэко, подойдите сюда на минутку.– Они встали рядом перед трюмо.– Похожи! – воскликнула Тиэко, ощутив, как в ее сердце поднимается горячая волна. Они поменялись местами и снова поглядели в зеркало.– Поразительно! Похожи, как две капли воды.

– Так мы ведь двойняшки,– спокойно ответила Наэко.

– А что, если бы у людей рождались только двойни?!

– Произошла бы ужасная путаница.– Наэко отступила на шаг, на глаза ее навернулись слезы.– Ах, никто не знает, кому какая судьба назначена,– прошептала она.

Тиэко подошла к девушке и ласково положила ей руки на плечи.

– Наэко, останьтесь у нас. Родители так будут рады… Одной мне здесь очень тоскливо… Я понимаю: жить в горах среди криптомерии привольней…

Наэко пошатнулась и, не удержавшись на ногах, присела. Она горестно покачала головой, по ее щекам катились слезы и падали на колени.

– Барышня,– прошептала она,– мы с вами привыкли к разной жизни. Я не смогла бы здесь, у вас. Но я решила хоть раз, единственный раз прийти в ваш дом. Хотя бы ради того, чтобы вы увидели меня в кимоно, которое подарили… И потом, вы ведь ко мне в деревню приезжали дважды…

– …

– Барышня, мои родители подбросили вас, когда вы были еще младенцем. Не знаю, почему они выбрали именно вас.

– Я об этом давно уж забыла и даже не вспоминаю о том, что они у меня были,– искренне ответила Тиэко.

– Они понесли за это наказание. Так мне кажется… А я – в ту пору малютка – ничем не могла вам помочь… И все же простите меня.

– Но разве вы, Наэко, в чем-либо виноваты?

– Нет, не виновата… Но я уже вам говорила, помните? Наэко никогда не сделает такого, что хоть чуточку может повредить вашему счастью,– сказала она и едва слышно добавила: – Постараюсь, чтобы вы меня больше не видели.

– Нет-нет, я не хочу этого! – воскликнула Тиэко.– Почему вы так незаслуженно обижаете меня?.. Вы несчастливы, Наэко?

– Нет, мне просто очень грустно.

– Счастье коротко, тоска бесконечна… Давайте ляжем и поговорим еще.– Тиэко начала доставать из ниши спальные принадлежности.

– Счастье… Какое оно? – прошептала Наэко, помогая ей. Потом вдруг замерла, подняв глаза к потолку.

Тиэко тоже прислушалась.

– Дождик? Мокрый снег? Снег с дождем? – спросила она.

– Скорее всего, легкий снежок,– ответила Наэко.

– Снег?..

– Снег, но еще не настоящий. Он падает почти неслышно.

– Понимаю.

– Такой снежок иногда бывает у нас в горах. Работаешь, склонившись над бревнами, а он незаметно так белым покровом ложится на листья криптомерии. Глянешь вверх – и кажется, будто нежданно распустились белые цветы. А на деревьях, которые зимой облетают, он покрывает ветви целиком, даже самые тонкие. И такая красота кругом.

– …

– Он скоро кончится, а может, перейдет в мокрый снег с дождем или в дождик.

– Давайте откроем ставни и поглядим,– предложила Тиэко, но Наэко остановила ее, обняв за плечи:

– Не надо. Напустим в дом холода… И мечта развеется.

– Призрак, мечта. Вы так часто говорите это, Наэко.

– Мечта?..– Наэко усмехнулась. Ее прекрасное лицо опечалилось.

Тиэко начала стелить.

– Позвольте мне хоть раз приготовить вам постель,– встрепенулась Наэко.

Они постелили рядышком, но Тиэко первая скользнула к Наэко под одеяло.

– Ой, Наэко, какая вы теплая.

– Это, наверное, оттого, что много работаю, да и живу не в городе, а в горной деревушке…

Она нежно обняла Тиэко:

– Нынче ночью похолодает, как бы вы не замерзли.– Сама Наэко, кажется, вовсе не чувствовала холода.– Мелкий снежок будет сыпать, потом перестанет, потом снова… Нынче ночью…

Послышались шаги на лестнице. Такитиро и Сигэ поднимались в соседнюю комнату. «Наверное, будут спать под электрическим одеялом: холодно старикам»,– подумала Тиэко.

– Тиэко, теперь эта постель согрелась, я пойду на другую,– шепнула ей Наэко.

Позднее Сигэ слегка раздвинула фусума и заглянула в комнату, где спали девушки.

На следующее утро Наэко проснулась очень рано. Она тихонько разбудила Тиэко и сказала:

– Барышня, эта ночь была самой счастливой в моей жизни. А сейчас я пойду, пока меня здесь никто не увидел.

Наэко угадала: ночью выпал легкий снежок. Наверное, он то сыпал, то переставал. И теперь холодно искрился в утреннем свете. Тиэко поднялась с постели.

– Наэко, вы ничего не захватили на случай дождя. Погодите минутку.– Она выбрала свой самый лучший бархатный плащ, добавила складной зонтик и высокие гэта и вручила Наэко.

– Это мой подарок. Приходите еще! Наэко покачала головой.

Ухватившись за решетчатую дверь, Тиэко долго провожала взглядом удалявшуюся фигуру девушки. Наэко не оглянулась. На волосы Тиэко упали снежинки и тут же растаяли. Город еще спал.

СЛОВАРЬ ЯПОНСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

Варадзи – соломенные сандалии.

Тэта – японская национальная обувь в виде деревянной дощечки на двух поперечных подставках.

Дзабутон – плоская подушечка для сидения на полу.

Дзё – мера длины, равная 3,8 м.

Дзори – сандалии из соломы или бамбука.

Какэмоно – картина или каллиграфическая надпись, выполненная на полосе шелка или бумаги.

Касури – хлопчатобумажная ткань.

Кимоно – японская национальная одежда.

Котацу – прямоугольная жаровня, вделанная в углубление в полу и накрываемая одеялом.

Кэн – мера длины, равная 1,8 м.

Мидзуя – комната для мытья чайной утвари в чайном павильоне.

Оби – длинный широкий пояс на женском кимоно.

Ри – мера длины, равная 3,9 км.

Сакэ – японская рисовая водка.

Сёдзи – раздвижная стена в японском доме.

Сун – мера длины, равная 3 см.

Сэн – мелкая денежная единица, сотая часть иены.

Сяку – мера длины, равная 30,3 см.

Сямисэн – трехструнный щипковый инструмент.

Таби – японские носки с отделением для большого пальца.

Тан – мера длины, равная 10,6 м.

Танка – японское пятистишие.

Татами – плетеные циновки стандартного размера (примерно 1,5 кв. м), которыми застилаются полы в японском доме; числом татами определяется площадь жилых помещений.

Те – мера длины, равная примерно 110 м.

Токонома – ниша в японском доме, обычно украшаемая картиной или свитком с каллиграфической надписью, вазой с цветами.

Фурисодэ – кимоно с длинными рукавами.

Фуросики – квадратный платок, в котором носят мелкие вещи, книги и т. п.

Фусума – раздвижные деревянные рамы, оклеенные с обеих сторон плотной бумагой. Служат внутренними перегородками в японском доме.

Хайку (хокку) – японское трехстишие.

Хакама – широкие штаны, заложенные у пояса в глубокие складки.

Хаори – накидка, принадлежность парадного (мужского и женского) костюма.

Хибати – жаровня: деревянный, металлический или фарфоровый сосуд с золой, поверх которой укладывается горящий древесный уголь.

Юката – ночное кимоно.

notes

Примечания

1

Тэндзин – обоготворенный дух Митидзанэ Сугавары – каллиграфа, ученого и поэта IX в.

2

…гонения на христиан – в первой трети XVII в.

3

Дзидзо – буддийское божество, покровитель детей и путников.

4

Тамба – местность на Центральном Хонсю, славившаяся изготовлением глиняной посуды.

5

Опавший цветок не вернется на ветку – образ невозвратности любви.

6

Камму (737—806) – император Японии.

7

Комэй (1831—1866) – император Японии.

8

Сэнсэй – почтительное обращение к преподавателю, врачу и т. п. В данном случае имеется в виду учитель чайной церемонии.

9

Нара – первая столица Японии.

10

Тории – ворота перед синтоистским храмом из двух столбов с перекладиной.

11

Сугигокэ – растение, напоминающее кукушкин лен. Его листья похожи на иглы криптомерии.

12

Золотой павильон – построен в 1397 г. В 1950 г. был подожжен фанатиком. В настоящее время восстановлен.

13

Тофу – соевый творог.

14

Кана – слоговая японская азбука.

15

…кисти Фудзивары.– Очевидно, имеется в виду Ёсицунэ Фудзивара (1169—1206), известный поэт и каллиграф.

16

Сотацу– выдающийся мастер декоративной живописи. Даты рождения и смерти неизвестны. Огата Корин (1658—1716) – художник среднеэдоского периода (1603—1867).

17

Тэппояки – рыба или птица, жаренные с перцем и бобовой пастой.

18

Дома – помещение с земляным полом в японском жилище.

19

Сакаки – клейера, синтоистское священное деревце.

20

Имобо – одно из знаменитых блюд киотоской кухни – сладкий картофель, отваренный с сушеной треской.

21

Мироку – Будда грядущих времен.

22

Праздник мальвы – отмечается в синтоистском храме Камо в Киото, посвященном божеству грома. В дни праздника помещение храма, одежды служителей, священный ковчег и т. п. украшаются листьями мальвы —растения, которое, согласно поверью, предохраняет от молнии.

23

Сигэмори Тайра (1138—1179) – полководец Хэйанской эпохи. Ёритомо Минамото (1147—1199) – первый феодальный правитель эпохи Камакура (1192—1333).

24

Сасамакидзуси – приправленные уксусом и сахаром колобки из вареного риса с кусочками сырой рыбы, овощами и т. п., завернутые в листья бамбука.

25

Имари – городок в префектуре Сага, славящийся посудой из местных сортов белой глины.

26

«Повесть о старике Такэтори» – повесть безымянного автора начала X в. В основе ее – старинная сказка о лунной деве, сосланной за какую-то провинность на землю к людям и полюбившей смертного человека (Повесть о прекрасной Отикубо. Старинные японские повести. М., Художественная литература, 1988).

27

Цую – сезон дождей, приходящийся на июнь.

28

Тамба, Оми – названия старинных провинций близ Киото.

29

Кэса – оплечье, принадлежность одеяния буддийского священника – длинная полоса материи, перекидываемая обычно с левого плеча под правую руку.

30

Лотос – в буддийской религии символ чистоты, истины.

31

Корейские каны – приспособление под полом для обогревания дома, представлявшее собой вырытую в земле канавку, в которой жгли топливо.

32

Ямабоко – нарядно изукрашенные ковчеги, имитирующие по форме гору, на которых сложены алебарды, мечи, различный храмовой реквизит. Украшением ковчегов служат и куклы, изображающие богов, известных литературных героев и т. п.

33

Нагината боко – ковчег, вершину которого украшает алебарда.

34

Каннон и Сэйси – буддийские божества, олицетворяющие, соответственно, милосердие и мудрость.

35

Укиёэ – жанровые картины, появившиеся во второй половине XVI в. и достигшие расцвета в XVII – начале XIX в. в творчестве Утамаро, Хокусая, Хиросигэ.

36

Кано – Кано Масанобу (1434—1530), основатель школы живописи.

37

Яматоэ – старинный национальный жанр японской живописи, его расцвет приходится на XI—XIII вв.

38

«Южные варвары» – так называли в средневековой Японии европейцев.

39

Кёгэн – народное театральное представление в масках, исполняемое ежегодно в конце апреля в храме Мибу в Киото.

40

Музыка гагаку – придворная музыка и пляски VIII—X вв.

41

Тимаки – рисовые колобки, завернутые в бамбуковый лист, японское лакомство.

42

…родилась двойня…– по старинному японскому поверью, это дурная примета, знак того, что над домом тяготеют некие злые силы.

43

Дзиро Осараги (1897—1973) – известный японский писатель, часто ставивший в своих произведениях проблемы национальной культуры.

44

Ковчеги яма – ковчеги, которые несут на плечах, держа за длинные поручни.

45

…в пьесе о сорока семи самураях.– Общее название различных пьес и представлений на тему о сорока семи бродячих самураях, которые мстили за своего покойного суверена. Обычно имеется в виду пьеса «Канатэхон Тюсингура».

46

Даймондзи – костры, образующие иероглиф «дай» – «большой», похожий по форме на человека с распростертыми руками и широко расставленными ногами, разжигаемые на Восточной горе в Киото 16-го числа 8-го месяца по лунному календарю.

47

Фунагата – ореол в форме лодки позади изображения Будды.

48

Ториигата – т. е. в форме тории.

49

…перед началом осени…– По солнечному календарю осень начинается 8 августа.

50

Кото – японский тринадцатиструнный музыкальный инструмент.

51

Хранилище Сёсоин – Государственная сокровищница Японии, находится в городе Нара.

52

Танская династия.– Танская династия правила в Китае в 618—907 гг.

53

Коэцу Хоннами (1558—1637) – известный художник и каллиграф раннеэдоского периода, жил в Киото.

54

Праздник эпох – устраивается храмом Хэйан дзингу в память о перенесении в 794 г. столицы в Киото. Во время праздника проводится шествие, участники которого облачаются в костюмы различных исторических эпох, а также изображают известных исторических персонажей.

55

…наматывать на голову полотенце.– В присутствии гостя не принято наматывать на голову полотенце, напротив, его надо снимать.

56

Кадзуномия (1846—1877) – супруга феодального правителя Иэсигэ Токугавы.

57

Рэнгэцу (1791—1875) – поэтесса позднеэдоского периода, уроженка, Киото.

58

Окуни из Идзумо (?—1607) – основательница театра Кабуки.

59

Ёдогими (1567—1616) – наложница полководца Хидэёси Тоётоми (1536—1598).

60

Дама Токива – любимая жена феодального правителя Ёситомо Минамото (1123—1160).

61

Ёкобуэ (XII в.) – одна из героинь средневековой «Повести о доме Тайра».

62

Дама Томоэ – наложница феодального правителя Ёсинаки Минамото (1154—1184).

63

Дама Сидзука – наложница феодального правителя Ёсицунэ Минамото (1159—1189).

64

Оно-но Комати (середина IX в.) – поэтесса раннехэйанского периода.

65

Мурасаки Сикибу (конец X – начало XI в.) – писательница среднехэйанского периода. Ее роман «Повесть о Гэндзи» пользуется всемирной известностью. Сэй-Сёнагон (ок. 978– ок. 1014) – писательница среднехэйанского периода. Прославилась своими «Записками у изголовья».

66

Масасигэ Кусуноки (1294—1336) – известный полководец XIV в.

67

Нобунага Ода (1534—1582) – известный полководец XVI в.

68

Эпоха Энряку (782—806) – годы правления императора Камму.

69

«Сайря, сайрё!» – «Счастливого праздника!»

70

Карёбинга – мифическая райская птица, обладающая сказочно красивым голосом.

71

Исаму Ёсии (1886—1960) – японский поэт и драматург, широкую известность приобрела его «Песнь о Гионе».

72

Сусуки – мискант китайский, многолетняя трава из семейства злаковых, достигает двух метров.

73

Утикакэ – старинная одежда покроя кимоно.

74

Суси – колобки из вареного риса, покрытые рыбой, яйцом, овощами и приправленные уксусом и сахаром.

Table of Contents

Ясунари Кавабата Старая столица

ВЕСЕННИЕ ЦВЕТЫ

ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ И ДЕРЕВЯННАЯ РЕШЕТКА

ГОРОД КИМОНО

КРИПТОМЕРИИ НА СЕВЕРНОЙ ГОРЕ

ПРАЗДНИК ГИОН

ЦВЕТА ОСЕНИ

ЗЕЛЕНЫЕ ВЕТВИ СОСНЫ

ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ. СЕСТРЫ

ЗИМНИЕ ЦВЕТЫ

СЛОВАРЬ ЯПОНСКИХ СЛОВ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ В ТЕКСТЕ

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74