Annotation

В книгу входят роман «Сын Америки», повести «Черный» и «Человек, которой жил под землей», рассказы «Утренняя звезда» и «Добрый черный великан».

- Ричард Райт

- ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАХ

- ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЕГСТВО

- ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СУДЬБА

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

Ричард Райт

Сын Америки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАХ

Дрррррррррррррр!

В темной комнате затрещал будильник. Скрипнула пружина матраса. Женский голос нетерпеливо окликнул:

– Биггер, да заткни ты его!

Недовольное ворчание послышалось сквозь металлический трезвон. Зашлепали босые ноги по деревянным половицам, и звук сразу оборвался.

– Зажги свет, Биггер.

– Сейчас, – пробормотал сонный голос.

Электрическая лампочка осветила комнату и посреди комнаты молодого негра, который стоял между двумя железными кроватями и тер кулаками глаза. Женщина на кровати справа заговорила опять:

– Бэдди, ты тоже вставай! У меня сегодня большая стирка, я хочу, чтоб вы все поскорей убрались из дому.

Другой негр, помоложе, вылез из-под одеяла и спустил ноги на пол. Женщина в длинной ночной рубашке тоже встала с кровати.

– Отвернитесь, я буду одеваться, – сказала она.

Оба повернули головы и стали смотреть в противоположный угол. Женщина сбросила рубашку и быстро надела трико. Потом она оглянулась на свою кровать и позвала:

– Вера! Вставай.

– А который час, мама? – спросил приглушенный девичий голос из-под ватного одеяла.

– Вставай, говорят тебе.

– Встаю, встаю.

Темнокожая девушка слезла с кровати, потянулась всем телом и зевнула. Все еще сонная, она села на стул и взялась за свои чулки. Братья по-прежнему стояли спиной и повернулись только тогда, когда мать и сестра были уже достаточно одеты, чтобы не стыдиться их взгляда; потом те в свою очередь отвернулись, чтобы дать одеться мужчинам. Но вдруг все четверо замерли – их внимание привлек негромкий шорох где-то в жидко оштукатуренной стене. Они забыли о ритуале деликатности и, повернувшись, испуганно шарили взглядами по полу.

– Вот она, Биггер! – взвизгнула женщина, и тотчас же вся маленькая однокомнатная квартира пришла в движение. С грохотом опрокинулся стул, женщина, полуодетая, в одних чулках, задыхаясь, вскочила на кровать. Оба брата, босые, словно окаменели на месте, только глаза их тревожно бегали, заглядывая под стулья и кровати. Девушка забилась в угол, съежилась и, подхватив обеими руками подол рубашки, стянула ее вокруг колен.

– О-о! О-о! – жалобно вскрикивала она.

– Вон она, вон!

Женщина протянула дрожащий палец. Глаза у нее были совсем круглые от страха.

– Где?

– Я не вижу.

– Биггер, она за сундуком, – заплакала девушка.

– Вера! – закричала женщина. – Иди сюда, на кровать! Она тебя укусит!

Не помня себя, Вера бросилась к кровати, и женщина помогла ей влезть. Крепко ухватившись друг за друга, черная мать и коричневая дочка с ужасом глядели на сундук, стоявший в углу.

Биггер диким взглядом обвел комнату, потом метнулся к занавеске, скрывавшей газовую плиту, отдернул ее и сорвал со стены две тяжелые чугунные сковороды. Потом он быстро повернулся и, не сводя глаз с сундука, вполголоса позвал брата.

– Бэдди!

– Да?

– На, держи сковороду.

– Есть!

– Теперь иди к двери.

– Есть!

Бэдди присел на корточки у двери, согнув руку и держа на весу тяжелую сковороду. В комнате было тихо, слышалось только частое тяжелое дыхание всех четверых. Биггер на цыпочках стал подбираться к сундуку, крепко стиснув край второй сковороды, быстрым, пляшущим взглядом впиваясь в каждый дюйм пола. Вдруг он застыл на месте и, не оглядываясь, не шевеля ни одним мускулом, позвал:

– Бэдди!

– Угу?

– Поставь ящик на то место, где дыра, чтоб ей никуда ходу не было.

– Сейчас.

Бэдди подскочил к деревянному ящику и быстро переставил его, закрыв большую дыру, зиявшую у самого плинтуса, потом вернулся и снова замер у двери со сковородой наготове. Биггер потихоньку ступил еще шаг и осторожно заглянул за сундук. Там ничего не было. Стараясь не шуметь, он выставил вперед босую ногу и чуть-чуть подвинул сундук.

– Вон она! – снова вскрикнула мать.

Огромная черная крыса, пискнув, подпрыгнула, вцепилась зубами в штанину Биггера и повисла на ней.

– А, дьявол! – шепотом выругался Биггер и завертелся на месте, яростно дрыгая ногой. Он дрыгал с такой силой, что крыса не удержалась и, отлетев в сторону, ударилась о стену и упала. Но тотчас же она перевернулась и прыгнула снова. Биггер отскочил, и крыса угодила в ножку стола. Стиснув зубы, Биггер занес сковороду, но не решался швырнуть ее, боясь промахнуться. Крыса пискнула, повернулась и забегала мелкими кругами, высматривая, куда бы укрыться: она еще раз прыгнула на Биггера, но пролетела мимо и, шмыгнув к ящику, стала царапаться разъезжающимися лапками сначала об одну стенку, потом о другую в поисках знакомой дыры. Потом она повернулась и вдруг встала на задние лапки.

– Давай, Биггер! – закричал Бэдди.

– Убей ее! – взвизгнула женщина.

Брюшко у крысы пульсировало от страха. Биггер сделал шаг вперед, и крыса издала протяжный, тонкий писк отчаяния, ее черные, похожие на бисеринки глаза блеснули, короткие передние лапки беспомощно задергались в воздухе. Биггер швырнул сковороду и не попал: сковорода, громыхая, покатилась по полу и ткнулась в стену.

– А, дьявол!

Крыса опять прыгнула. Биггер увернулся. Крыса забилась под стул и злобно запищала. Биггер стал медленно пятиться назад, к двери.

– Давай мне твою сковороду, Бэдди, – сказал он тихо, не спуская глаз с крысы.

Бэдди протянул руку. Биггер схватил сковороду и высоко поднял ее над головой. Крыса рысцой перебежала комнату и снова стала тыкаться мордой в ящик, лихорадочно ища дыру; потом опять поднялась на задние лапки, выпятив вздрагивающее брюшко, и с пронзительным писком оскалила длинные желтые клыки.

Биггер прицелился, ругнулся себе под нос и метнул сковороду. Раздался треск проломанного ящика. Женщина вскрикнула и закрыла лицо руками. Биггер на цыпочках сделал несколько шагов и заглянул, вытянув шею.

– Попал! – пробормотал он, и улыбка обнажила его стиснутые зубы: – Ей-богу, попал.

Он оттолкнул ногой обломки ящика, и все увидели длинное черное тело крысы, распластанное на полу, и два торчащих желтых клыка. Биггер взял свой башмак и сильным ударом размозжил крысе голову, приговаривая срывающимся голосом:

– Ах ты, сволочь!..

Женщина упала на колени и, зарыв голову в подушки, рыдала:

– Господи, господи, помилуй нас…

– Мама, мама, – жалобно тянула Вера, нагнувшись над ней. – Не плачь. Она уже издохла.

Братья стояли над мертвой крысой и переговаривались с почтительным восхищением:

– Ну и здоровенная гадина!

– Такая и горло перегрызть могла, очень даже просто!

– С фут будет, я думаю.

– И как это они вырастают такие большие?

– А чего ей, сволочи. Жрет всякие отбросы, что ни попадется.

– Смотри, Биггер, как она тебе здорово штаны разорвала.

– Еще хорошо, что только штаны, а не ногу.

– Биггер, пожалуйста, выбрось ее, – попросила Вера.

– Эх ты, трусиха несчастная, – сказал Бэдди.

Женщина на кровати продолжала всхлипывать. Биггер оторвал кусок газеты, осторожно ухватил крысу за хвост и поднял на вытянутой руке.

– Выбрось ее, Биггер, – повторила Вера.

Биггер засмеялся и пошел к кровати, раскачивая крысу, словно маятник, взад и вперед. Его забавлял страх сестры.

– Биггер! – судорожно выкрикнула Вера и осеклась: глаза ее закрылись, она пошатнулась, упала на мать и мешком свалилась с кровати на пол.

– Биггер, ради бога! – простонала мать, поднимаясь и наклоняясь над Верой. – Сейчас же перестань. Выбрось вон эту крысу.

Он положил крысу на пол и принялся одеваться.

– Биггер, помоги мне положить Веру на постель, – сказала мать.

Он повернулся не сразу.

– А что случилось? – спросил он с притворным недоумением.

– Делай, что я тебе сказала.

Он подошел к кровати и помог матери поднять Веру. Глаза Веры были закрыты. Он отошел и продолжал одеваться. Потом он завернул крысу в газету, вышел, спустился по лестнице и бросил крысу в мусорный ящик в углу двора. Когда он возвратился, мать все еще хлопотала над Верой, прикладывая ей мокрое полотенце к голове. Увидя, его, она выпрямилась, глаза и щеки у нее были мокрые от слез, губы гневно сжаты.

– Знаешь, я иногда просто не пойму, откуда это у тебя.

– Что «это»? – спросил он вызывающе.

– Выходки какие-то дурацкие.

– А в чем дело?

– Вот напугал сестру чуть не до смерти этой крысой. Что ты – дурачок или маленький?

– А я почем знал, что она такая трусиха?

– Бэдди! – позвала мать. – Возьми постели там газету.

– Сейчас, мама.

Бэдди развернул газету и накрыл кровавое пятно на полу, где свалилась убитая крыса. Биггер подошел к окну и рассеянно выглянул на улицу. Мать, нахмурясь, смотрела ему в спину.

– Я иной раз думаю, зачем я только тебя на свет родила, – сказала она с обидой.

Биггер посмотрел на нее и опять отвернулся:

– А ведь верно. Оставила б меня там, где я был.

– Бесстыдник! Замолчи сейчас же!

– Да не кричи ты, ради бога, – сказал Биггер, закуривая сигарету.

– Бэдди, возьми обе сковороды и брось их в раковину, – сказала мать.

– Сейчас, мама.

Биггер прошелся по комнате и сел на кровать. Мать следила за ним глазами.

– Был бы ты мужчиной, так нам не пришлось бы жить в этой помойной яме, – сказала она.

– Ну, начинается.

– Как ты, Вера? – спросила мать.

Вера подняла голову и испуганно огляделась, как будто ожидала увидеть еще одну крысу.

– Ох, мамочка!

– Бедная ты моя.

– Я не виновата. Меня Биггер напугал.

– Ты не ушиблась?

– Головой стукнулась, когда упала.

– Ну ничего, успокойся. Пройдет.

– Как это он только может, Биггер. – Вера опять заплакала.

– Он просто дурень, – сказала мать. – Дурень безмозглый, вот и все.

– Я теперь опоздаю на курсы кройки и шитья.

– Ты ляг как следует и полежи еще немного. Тебе легче станет, – сказала мать.

Она отошла от Веры и сердито посмотрела на Биггера.

– А если бы ты встал как-нибудь утром и нашел сестру мертвой в постели? Что бы ты тогда сказал? – спросила она. – А если б эти крысы всем нам ночью горло перегрызли? Да что! Тебя ведь это не трогает! Ты только о себе и думаешь. Даже когда Бюро помощи предлагает тебе работу, ты ломаешься, покуда не пригрозят снять семью с пособия и лишить последнего куска хлеба. Честное слово, Биггер, такого никудышного парня я в жизни не встречала.

– Это я уже тысячу раз слышал, – сказал он, не поворачивая головы.

– Ну так выслушай еще раз! И помни, Биггер, когда-нибудь придется тебе поплакать. Когда-нибудь ты еще пожалеешь, что не научился ничему, кроме как шляться по улицам. Только будет поздно.

– Довольно тебе каркать, – сказал он.

– Я не каркаю, а говорю то, что есть! А если тебе не нравится, можешь убираться. Мы и одни проживем. Что с тобой в этой дыре мучиться, что без тебя.

– Да оставь ты меня, ради бога, – сказал он с раздражением.

– Вот попомни мои слова, – продолжала она. – Если ты не возьмешься за ум и не отстанешь от своей шайки, кончишь там, где тебе и не снится. Думаешь, я не знаю, чем вы занимаетесь? Знаю. Та дорожка, по которой ты идешь, сынок, ведет прямо на виселицу, заруби себе это на носу. – Она оглянулась и увидела Бэдди. – Бэдди, выкинь этот ящик.

– Да, мама.

Наступило молчание. Бэдди понес ящик из комнаты. Мать ушла к плите за занавеску, Вера села на кровати и спустила ноги на пол.

– Полежи еще, Вера, – крикнула мать.

– Уже все прошло, мама. Мне надо идти на курсы.

– Ну, если прошло, так накрывай на стол, – сказала мать, снова уходя за занавеску. – Господи, как я устала от всего этого, – жалобно зажурчал оттуда ее голос. – Мечешься, мечешься, все только стараешься для детей, а им и дела нет.

– Неправда, мама, – запротестовала Вера. – Зачем ты так?

– Иной раз кажется, вот легла бы – и не встала.

– Мама, мама, не надо так говорить.

– Все равно при такой жизни меня надолго не хватит.

– Скоро я буду уже взрослая, мама, начну работать.

– Только я до этого не доживу. Господь призовет меня раньше.

Вера прошла за занавеску, и Биггер услышал, как она утешает и уговаривает мать. Он старался не вслушиваться в их голоса. Он ненавидел своих родных, потому что знал, как им тяжело и что он бессилен помочь им. Он знал, что, если только он впустит в свое сознание картину их жизни, такой жалкой и неприглядной, страх и отчаяние тотчас же захлестнут его. Вот почему он старался замкнуться в каменном равнодушии. Он жил вместе с ними, но за непроницаемой стеной. К себе он был еще более суров. Он знал, что стоит ему осознать во всей полноте, что представляет собой его жизнь, и он убьет себя или кого-нибудь другого. Поэтому он прятался от самого себя и искал выхода в бессмысленном озорстве.

Он встал и раздавил окурок о подоконник. Вошла Вера и принялась раскладывать на столе ножи и вилки.

– Идите завтракать, дети, – позвала мать.

Он сел за стол. Запах жареного бекона и кипящего кофе проникал сквозь занавеску. Донесся голос матери, напевавшей:

Жизнь мчится, словно горный поезд,

И машинист пусть смотрит в оба,

Чтоб с рельсов не сойти ни разу

От колыбели и до гроба.

Песня его раздражала, и он был рад, когда мать перестала петь и вошла в комнату с кофейником и сморщенными ломтиками бекона на тарелке. Вера поставила на стол хлеб, и все сели. Мать закрыла глаза, опустила голову и забормотала:

– Благодарим тебя, господи, за пищу, которую ты ниспослал нам для поддержания тела нашего. Аминь. – Она подняла глаза и тем же тоном сказала: – Если хочешь удержаться на работе, Биггер, придется тебе научиться вставать пораньше.

Он не ответил, даже не посмотрел на нее.

– Кофе будешь пить? – спросила Вера.

– Буду.

– Так ты, значит, возьмешь это место, Биггер? – спросила мать.

Он отложил вилку и повернулся к ней.

– Я же тебе вечером сказал, что возьму. Сколько раз можно спрашивать одно и то же?

– Что ты набрасываешься, как дикий зверь? – сказала Вера. – Спросить нельзя?

– Передай мне хлеб и заткнись.

– Помни же, в половине шестого ты должен быть у мистера Долтона, – сказала мать.

– Ты уже это десять раз говорила.

– Я боюсь, как бы ты не забыл, сынок.

– И наверняка забудет, – сказала Вера.

– Оставьте вы Биггера в покое, – вмешался Бэдди. – Он ведь сказал, что возьмет это место.

– Брось ты с ними говорить, – сказал Биггер.

– Сейчас же замолчи, Бэдди, или уходи из-за стола, – сказала мать. – Не хватало еще, чтоб и ты стал язык распускать. Довольно и одного полоумного в семействе.

– Оставь, мама, – сказал Бэдди.

– Посмотреть на Биггера, так он будто и не рад, что получает работу, – сказала мать.

– А что я должен делать? Танцевать? – спросил Биггер.

– Биггер! – крикнула сестра.

– А ты не суйся, не твоего ума дело, – сказал он ей.

– Если Биггер возьмет это место, – сказала мать тихим, ласковым голосом, аккуратно отрезая ломтик хлеба, – я для вас устрою хорошее уютное жилье, ребятки. Не будете больше тесниться, как свиньи в хлеву.

– Не из таких Биггер, чтобы думать об этом, – сказала Вера.

– Слушайте, дайте мне поесть спокойно, – сказал Биггер.

Мать продолжала говорить, не обращая внимания на его слова, но он уже не слушал.

– Мама говорит с тобой, Биггер, – сказала Вера. – Ну и что? – Как тебе не стыдно, Биггер!

Он отложил вилку, и его крепкие черные пальцы вцепились в край стола; стало тихо, только вилка Бэдди позвякивала о тарелку. Биггер смотрел на сестру в упор, пока та не опустила глаза.

– Дайте мне поесть спокойно, – повторил он.

Доедая, он чувствовал, что они думают о работе, которую он должен получить сегодня, и это бесило его: он чувствовал, что его обошли, заставили дешево сдаться.

– Мне нужно денег на трамвай, – сказал он.

– Вот, больше у меня нет, – сказала мать, подвинув к его тарелке монету в двадцать пять центов.

Он положил монету в карман и одним духом проглотил свою чашку кофе. Он снял с вешалки пальто и кепку и пошел к двери.

– Помни, Биггер, – сказала мать. – Если ты не возьмешь это место, нас снимут с пособия. Бюро вычеркнет нас из списков.

– Я же сказал, что возьму! – крикнул он и с силой захлопнул дверь.

Он спустился по лестнице, в подъезде остановился и через стеклянную дверь посмотрел на улицу. Мимо то и дело проносились трамваи, дребезжа на повороте. Все опротивело ему дома. Ссоры, крики, изо дня в день одно и то же. Но что делать? Каждый раз, когда он задавал себе этот вопрос, мысль его упиралась в глухую стену, и он переставал думать. Через улицу, как раз напротив, остановился грузовик, и он увидел, как двое белых рабочих в комбинезонах, с ведерками и кистями, спрыгнула на тротуар. Да, можно взять это место у Долтона, надеть на себя ярмо, а можно отказаться и подохнуть с голоду. Злоба душила его при мысли о том, что у него нет другого выбора. Да, но нельзя стоять тут так до вечера. Чем же ему заняться? Он не мог решить, купить ли за десять центов иллюстрированный журнал, или сходить в кино, или пойти в биллиардную потолковать с ребятами, или просто пошататься по улицам. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы, сдвинув сигарету в угол рта, и в раздумье наблюдал за рабочими, возившимися у дома напротив. Они наклеивали на рекламный щит большой красочный плакат. На плакате изображено было лицо белого мужчины.

– Бэкли, – пробормотал он вполголоса. – Опять хочет пройти в генеральные прокуроры штата. – Рабочие пришлепывали плакат мокрыми кистями. Он посмотрел на круглое, сытое лицо и покачал головой. – Будь я проклят, если этот жулик загребает меньше миллиона в год. Эх, один бы день посидеть на его месте, никогда больше не знал бы горя.

Рабочие, покончив с плакатом, собрали свои ведерки и кисти, сели в кабину, и грузовик укатил. Биггер смотрел на плакат: белое лицо было пухлое, но строгое; одна рука была поднята, и палец указывал прямо на прохожих. Есть такие плакаты: когда стоишь перед ними, кажется, что нарисованное лицо смотрит прямо на тебя, и, даже если пройдешь мимо и оглянешься, оно все смотрит тебе вслед немигающими глазами, пока не отойдешь совсем далеко, и тогда оно расплывается, вот как в кино бывает. Вверху плаката стояло большими красными буквами: КТО НАРУШАЕТ ЗАКОН, ТОТ НИКОГДА НЕ ВЫИГРАЕТ!

Биггер выпустил дым и беззвучно засмеялся.

– Ах ты, мошенник, – пробормотал он, качая головой. – Уж у тебя-товсегда выиграет тот, кто тебе заплатит! Он открыл дверь, и его обдало утренней свежестью. Он пошел по тротуару опустив голову, поигрывая монетой в кармане. Он остановился и обшарил карманы: в жилетном кармане лежал один медный цент. Выходило всего двадцать шесть центов, из них четырнадцать нужно было отложить на проезд к мистеру Долтону – если, конечно, он решит взять это место. Чтобы купить журнал и сходить в кино, не хватает еще но крайней мере двадцати центов.

– Вот жизнь собачья, вечно ходишь без гроша! – выругался он.

Он постоял на углу, на солнышке, оглядывая прохожих и бегущие мимо трамваи. Денег мало; если он не достанет еще, ему некуда девать себя до вечера. Ему хотелось посмотреть новый фильм; он изголодался по кино. В кино так легко мечтать: нужно только откинуться на спинку кресла и пошире раскрыть глаза.

Он подумал о Гэсе и Джеке и Джо. Пойти в биллиардную потолковать с ними? Но какой смысл? Разве только они решатся на то, что давно уже задумали все вчетвером. Тогда это верные деньги, и скоро. С трех до четырех часов дня в квартале, где находится «Торговля деликатесами» Блюма, не бывает дежурного полисмена, и бояться нечего. Можно так: один из них возьмет Блюма на мушку револьвера, чтобы тот не кричал; другой будет сторожить парадную дверь; третий станет у черного хода; а четвертый вытащит деньги из ящика под прилавком. Потом они запрут Блюма в лавке, убегут с черного хода переулками, а через час встретятся в биллиардной Дока или в Клубе молодежи Южной стороны и разделят добычу.

Все займет самое большее две минуты. И это будет последнее их дело. Правда, и самое рискованное. До сих пор они совершали налеты только на газетные киоски, палатки фруктовщиков или жилые квартиры. И никогда не трогали белых. Они грабили только негров. Они знали, что грабить своих гораздо легче и безопаснее, потому что белые полисмены смотрят сквозь пальцы на преступления негров против негров. Уже несколько месяцев они строили планы налета на лавку Блюма, но привести их в исполнение все не хватало духу. Они инстинктивно чувствовали, что грабеж у Блюма явится нарушением векового запрета: переходом границы, за которой обрушится на них вся ярость чужого, белого мира; что это будет вызов владычеству белой расы, вызов, который они томительно желали, но боялись бросить. Да, если б им удалось ограбить Блюма, это была бы настоящая победа. Все их прежние дела рядом с этим просто детская игра.

– До свидания, Биггер.

Он оглянулся и увидел Веру с рукодельным мешочком, болтавшимся на локте. Она дошла до угла, остановилась и вернулась к нему.

– Ну, чего тебе надо?

– Биггер, послушай… Вот у тебя теперь будет хорошее место. Не водись больше с Джеком и Гэсом и Джо. Опять ведь попадешь в беду.

– А ты не суй свой длинный нос в мои дела.

– Но Биггер…

– Проваливай на свои курсы, понятно?

Она круто повернулась и пошла по тротуару. Он понял, что мать говорила о нем с Верой и Бэдди, сказала, что, если он опять попадется, его уже не пошлют в исправительную школу, как прошлый раз, а прямо засадят в тюрьму. Что мать говорит о нем с Бэдди – это наплевать. Бэдди хороший парень. У самого голова на плечах есть. Но Вера – девчонка, дура, что ни скажи, всему верит.

Он зашагал к биллиардной. Подходя, он увидел Гэса, шедшего ему навстречу. Он остановился и стал ждать. Это Гэсу первому пришла в голову мысль о налете на Блюма.

– Здорово, Биггер!

– Что слышно, Гэс?

– Ничего. Джо и Джека не видел?

– Нет. А ты?

– Нет. Сигареты есть?

– Есть.

Биггер вытащил из кармана пачку и протянул Гэсу; закурил сам и дал ему прикурить. Они прислонились к красной кирпичной стене и курили; сигареты белели на черном фоне подбородков. Биггер смотрел на восток, где солнце разгоралось ослепительной желтизной. В стороне по небу плыли разорванные белые облака. Приятно было попыхивать сигаретой, ни о чем определенном не думая. Внимание скользило, задерживаясь на незначительных уличных сценах. Он машинально провожал взглядом каждую машину, проносившуюся с шуршанием по гладкому черному асфальту. Прошла мимо женщина, и он смотрел на ее покачивающиеся на ходу бодра, пока она не скрылась в подъезде. Он вздохнул, почесал подбородок и сказал негромко:

– День сегодня теплый.

– Да, – сказал Гэс.

– Солнце лучше греет, чем паршивые батареи дома.

– Да, хозяева не очень-то стараются топить.

– Квартирную плату требовать – это они знают.

– Хорошо бы скорей настало лето.

– Угу, – сказал Биггер.

Он потянулся всем телом и зевнул. На глазах у него выступили слезы. Четкие контуры стального и бетонного мира расплылись зыбкими волнами. Он моргнул, и мир снова сделался твердым, машинным и ясным. Какое-то движение в небе заставило его поднять голову; он увидел узкую белую ленту, извивающуюся в глубокой синеве.

– Смотри! – сказал Биггер.

– Чего?

– Самолет слова пишет, – сказал Биггер, указывая пальцем.

– Ну!

Они следили за тоненькой полоской белого дыма, заплетавшейся в буквы: ПОКУПАЙТЕ… Самолет летел так высоко, что временами терялся в слепящем свете.

– Его и не видно, – сказал Гэс.

– Как будто маленькая птичка, – пробормотал Биггер, по-детски удивленно вздохнув.

– Здорово летают белые, – сказал Гэс.

– Да, – сказал Биггер, жадно всматриваясь. – Им все можно.

Крошечный самолет бесшумно кружил и петлял, исчезал и появлялся вновь, волоча за собой длинный белый пушистый хвост, ложившийся завитками, точно выдавленная из тюбика зубная паста; завитки разбухали, редели по краям и медленно таяли в воздухе. Самолет выписывал второе слово: ГАЗОЛИН…

– А на какой он высоте? – спросил Биггер.

– Не знаю. Сто миль, а может быть, тысяча.

– Я бы тоже научился так летать, если б можно было, – сказал Биггер задумчиво, как будто обращаясь к самому себе.

Гэс сложил губы бантиком, отодвинулся от стены, втянул голову в плечи, снял кепку, низко поклонился и произнес с притворной почтительностью:

– Да, сэр…

– Поди ты к черту, – сказал Биггер, улыбаясь.

– Да, сэр, – снова сказал Гэс. – Я бы выучился, если б можно было, – повторил Биггер. – Да, если б ты не был негром, и если б у тебя были деньги, и если б тебя приняли в летную школу, ты бы выучился, – сказал Гэс.

Биггер с минуту словно подсчитывал все «если», которые нагромоздил Гэс. Потом оба громко захохотали, поглядывая друг на друга прищуренными глазами. Нахохотавшись, Биггер сказал не то вопросительно, не то утвердительно:

– ЧуднО все-таки белые с нами обходятся.

– Если б только чуднО, – сказал Гэс.

– Может, они и правы, что не дают нам учиться летать, – сказал Биггер. – Потому что если б я, например, полетел на самолете, то уж непременно захватил бы с собой парочку бомб и спустил им на голову…

Они опять засмеялись, продолжая смотреть вверх. Самолет парил и нырял, и за ним на синем небе уже белело слово: СПИД…

– Покупайте газолин Спид, – произнес Биггер, медленно выговаривая слова… – Господи, до чего же мне хотелось бы полетать там, в облаках.

– Вот попадешь в рай, господь тебе крылышки даст, и будешь летать, – сказал Гэс.

Они снова захохотали, а потом опять прислонились к стене, покуривая и щурясь на солнце. Мимо катились по асфальту автомобили. Лицо Биггера в ярком солнечном свете поблескивало, как черный металл. Во взгляде у него застыло задумчивое напряженное недоумение, как у человека, давно уже бьющегося над неразрешимой загадкой, ответ на которую постоянно ускользает от него, но упорно притягивает все его мысли. Молчание раздражало Биггера; ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы отвлечься от этой назойливой загадки.

– Давай играть «в белых», – сказал Биггер. Это была их старая игра, заключавшаяся в том, что они старались подражать речи и манерам белых людей.

– Неохота, – сказал Гэс.

– Генерал! – торжественно возгласил Биггер и выжидающе поглядел на Гэса.

– К чертям! Я не хочу играть, – заворчал Гэс.

– Вы будете преданы полевому суду, – сказал Биггер, по-военному отчеканивая слова.

– Пошел ты, черномазый… – засмеялся Гэс.

– Генерал! – настаивал Биггер решительным тоном.

Гэс устало посмотрел на Биггера, потом подтянулся, отдал честь и отвечал:

– Да, сэр.

– Завтра на рассвете пошлите ваши части в наступление и атакуйте неприятеля с левого фланга, – приказал Биггер.

– Да, сэр.

– Пошлите Пятый, Шестой и Седьмой полки, – продолжал Биггер, хмуря брови. – Действуйте танками, газами, авиацией и пехотой.

– Да, сэр, – повторил Гэс и снова отдал честь, щелкнув каблуками.

С минуту они помолчали, глядя друг на друга, выпятив грудь и сжимая губы, чтоб удержать смех. Потом дружно прыснули, потешаясь не то над собой, не то над огромным белым миром, который ширился и высился вокруг них в солнечных лучах.

– Скажи, а что это такое «левый фланг»? – спросил Гэс.

– Не знаю, – сказал Биггер. – Я так слышал в кино.

Они снова захохотали. Потом успокоились и прислонились к стене, дымя сигаретами. Вдруг Биггер увидел, что Гэс сложил левую руку чашечкой и приложил ее к уху, точно телефонную трубку, а правую тоже сложил чашечкой и поднес ко рту.

– Алло, – сказал Гэс.

– Алло, – ответил Биггер. – Кто у телефона?

– Говорит Морган, – сказал Гэс.

– Слушаю вас, мистер Морган, – ответил Биггер, состроив льстивую и подобострастную мину.

– Я желаю, чтоб вы сегодня утром продали на бирже двадцать тысяч акций Американской стали, – сказал Гэс.

– По какой цене, сэр? – спросил Биггер.

– Ах, по какой хотите, – сказал Гэс с напускным раздражением. – У нас их слишком много.

– Да, сэр, – ответил Биггер.

– А в два часа позвоните мне в клуб и скажите, звонил ли президент, – сказал Гэс.

– Да, мистер Морган, – ответил Биггер.

Оба сделали вид, что вешают телефонные трубки, потом покатились со смеху, держась за бока.

– Пари держу, так именно они и говорят, – сказал Гэс.

– Да, наверно, в этом роде, – согласился Биггер.

Они еще помолчали. Затем Биггер поднес ко рту сложенную чашечкой руку и заговорил в воображаемую трубку:

– Алло!

– Алло, – ответил Гэс. – Кто у телефона?

– Говорит президент Соединенных Штатов, – сказал Биггер.

– Я вас слушаю, мистер президент, – ответил Гэс.

– Сегодня в четыре часа дня я созываю заседание кабинета, и вы, как государственный секретарь, обязательно должны явиться.

– Ах, мистер президент, – сказал Гэс, – знаете ли, я очень занят. В Германии чего-то бузят, и я должен послать им ноту…

– Но это очень важно, – возразил Биггер.

– А какой вопрос вы будете разбирать на заседании кабинета? – спросил Гэс.

– Видите ли, негры в Америке очень бузят, – сказал Биггер, давясь от смеха, – надо что-нибудь сделать с этими черномазыми.

– А, ну если это насчет негров, так я приду, мистер президент, – сказал Гэс.

Они повесили воображаемые трубки, привалились к стене и долго хохотали. Мимо продребезжал трамвай. Биггер вздохнул и выругался:

– Сволочье проклятое!

– Чего ты? – Ничего нам делать не дают. – Кто?

– Белые.

– Можно подумать, что ты это только сейчас узнал, – сказал Гэс.

– Нет. Но я никак не могу привыкнуть к этому, – сказал Биггер. – Вот что хочешь, не могу. Я знаю, что лучше не думать об этом, а все-таки думаю. И всякий раз, как я об этом подумаю, мне будто кто-то раскаленным железом тычет в глотку. Ты пойми, Гэс. Вот мы живом здесь, а они живут там. Мы черные, а они белые. У них есть все, а у нас ничего. Им можно всюду, а нам никуда. Живем как в тюрьме. У меня всегда такое чувство, будто я стою где-то под забором и только в щелочку поглядываю на мир.

– Брось ты эти мысли. От них не легче, – сказал Гэс.

– Знаешь что? – сказал Биггер.

– Ну?

– Мне иногда кажется, что со мной случится что-то страшное. – Биггер произнес это с оттенком мрачной гордости.

– Что? – спросил Гэс, быстро глянув на него. В глазах у Гэса отразился страх.

– Не знаю. Так мне кажется. Всякий раз, когда я думаю про то, что я черный, а они белые, что я здесь, а они там, мне кажется, со мной случится что-то страшное…

– А ну тебя! Ведь все равно тут ничего не поделаешь. Зачем же себя грызть? Ты – негр, а законы пишут они…

– Почему мы должны жить здесь, а не в другом месте? Почему нам нельзя летать на самолетах и водить пароходы?

Гэс толкнул Биггера в бок и проговорил добродушно:

– Эй ты, черномазый, выкинь все это из головы. А то смотри, спятишь.

Самолет улетел, и пушистые клубы белого дыма реяли, расплываясь в небе. Биггер зевнул и высоко вскинул руки над головой – хотелось двигаться и некуда было девать время.

– Никогда у нас ничего не случается, – пожаловался он.

– А что тебе нужно, чтобы случилось?

– Что-нибудь, – сказал Биггер и обвел широкий круг своей темной ладонью, как бы включая в этот круг все мыслимые событии мира.

Тут вдруг их глаза приковала к себе одна точка: аспидно-сизый голубь слетел на мостовую и принялся расхаживать между трамвайными рельсами, распушив перья и с царственным достоинством надувая взъерошенный зоб. Загремел трамвай, и голубь поспешно вспорхнул и понесся на плотных упругих крыльях, сквозь кончики которых просвечивало солнце. Биггер закинул голову и следил, как аспидно-сизая птица, кружа и хлопая крыльями, скрылась за гребнем высокой крыши.

– Вот бы мне так, – сказал Биггер.

Гэс засмеялся:

– Рехнулся, черномазый.

– Наверно, во всем этом городе только мы одни не можем жить там, где хочется, и делать то, что хочется.

– Брось ты думать об этом, – сказал Гэс.

– Не могу.

– Потому-то тебе и кажется, что с тобой что-то страшное случится, – сказал Гэс. – Слишком много думаешь.

– А какого дьявола мне еще делать? – спросил Биггер, поворачиваясь к Гэсу.

– Напейся и проспись – все пройдет.

– Не могу. Денег нет.

Биггер смял сигарету и бросил, потом достал другую и протянул всю пачку Гэсу. Они опять закурили. Мимо проехал большой грузовик, взметая за собой тучу бумажек; бумажки покружились, белея на солнце, и медленно улеглись опять на землю.

– Гэс!

– Угу?

– Ты знаешь, где живут белые, Гэс?

– Ну, знаю, – сказал Гэс и указал на восток. – Вот там, за «чертой», на Коттедж Гроув-авеню.

– Нет, не там, – сказал Биггер.

– Как не там? – удивился Гэс. – А где же?

Биггер сжал кулак и ударил себя в солнечное сплетение.

– Вот здесь, у меня под ложечкой, – сказал он.

Гэс пытливо поглядел на Биггера и потом отвел глаза, словно ему стало стыдно.

– Да, я понимаю, что ты хочешь сказать, – пробормотал он. – Всегда, когда я думаю о них, я их тут чувствую, – сказал Биггер. – Да, и в груди тоже, и в горле, – сказал Гэс.

– Жжет, как огнем…

– Бывает, что даже вздохнуть нельзя…

Глаза Биггера, широко раскрытые, неподвижно смотрели в пространство.

– Вот тогда мне и кажется, что со мной случится что-то страшное… – Биггер помолчал, зрачки его сузились. – Нет, даже не случится… А я сам сделаю что-то такое, и не захочу, а сделаю…

– Да! – сказал Гэс с лихорадочной поспешностью. В его глазах, обращенных на Биггера, было смешанное выражение страха и восхищения. – Да, да, я знаю, как это бывает. Как будто падаешь куда-то и не знаешь, где очутишься…

Голос Гэса замер. Солнце зашло за большое облако, и прохладная тень легла на улицу; но оно сейчас же вынырнуло, и на улице снова сделалось совсем светло и жарко. Длинный изящный черный автомобиль, сверкая на солнце, как стеклянный, промчался мимо на третьей скорости и свернул за угол несколькими кварталами дальше. Биггер вытянул губы и пропел:

– Зуууууум!

– Все у них есть, – сказал Гэс.

– Весь мир – их, – сказал Биггер.

– Ну ладно, хватит, – сказал Гэс. – Пошли в биллиардную.

– Пошли.

Они направились к двери биллиардной.

– Да, ты что ж, пойдешь на эту работу, про которую говорил? – спросил Гэс.

– Не знаю.

– Можно подумать, что тебе не нужна работа.

– Да, как бы не так!

Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Потом они толкнули дверь и вошли. В биллиардной было пусто, только у входа, облокотись на стойку, стоял толстый негр с недокуренной погасшей сигарой во рту. В глубине комнаты горела одна электрическая лампочка под зеленым колпаком.

– Здорово, Док, – сказал Биггер.

– Что-то вы сегодня рано, ребятки, – сказал Док.

– Джек и Джо не заходили? – спросил Биггер.

– Не было, – сказал Док.

– Сыграем партию, – предложил Гэс.

– Денег нет, – сказал Биггер.

– У меня есть немножко.

– Зажгите свет. Шары на полке, – сказал Док.

Биггер повернул выключатель. Они померились, кому начинать. Вышло Биггеру. Они начали игру. Биггер играл плохо: он думал о лавке Блюма, мысль о грабеже соблазняла и слегка пугала его.

– Помнишь то дело, о котором мы все толковали? – спросил Биггер небрежным, равнодушным тоном.

– Какое?

– Старый Блюм.

– А, – сказал Гэс. – Мы уже с месяц как перестали о нем толковать. Чего это ты вдруг надумал?

– Давай почистим его.

– Н-не знаю.

– Ты первый предложил это, – сказал Биггер.

Гэс выпрямился и пристально поглядел на Биггера, затем на Дока, который смотрел в окно.

– Тебе нужно, чтобы Док услыхал? Когда ты научишься говорить тихо?

– Да я только спросил, хочешь ли ты попробовать.

– Нет.

– А почему? Трусишь оттого, что он белый?

– Нет. У Блюма есть револьвер. Вдруг дойдет до перестрелки?

– А, ты просто боишься, вот и все. Он белый, и ты трусишь.

– Врешь, не трушу, – обиженно защищался Гэс.

Биггер подошел к Гэсу и обнял его за плечи:

– Слушай, тебе даже не придется входить. Ты будешь только сторожить у двери. Мы с Джеком и Джо войдем. Если ты кого-нибудь увидишь, ты свистнешь, и мы удерем через черный ход. Больше ничего.

Дверь отворилась; они замолчали и повернулись к двери.

– Вот Джек и Джо, – сказал Биггер.

Джек и Джо прошли в глубину биллиардной.

– Что вы тут делаете? – спросил Джек.

– Играем. Хочешь с нами? – спросил Биггер.

– Это что же, на твой счет, на мои деньги? – сказал Гэс.

Все засмеялись, и Биггер тоже, но он тотчас же оборвал свой смех. Он почувствовал, что смеются над ним, уселся у стены, положил ноги на перекладину соседнего стула и сделал вид, что не расслышал шутки. Гэс и Джо продолжали смеяться.

– Ну чего ржете как жеребцы, – сказал Биггер. – Мастера языком трепать, а на дело у вас пороху не хватает.

– Это как понимать? – спросил Джо.

– Есть один план. Я уже все обдумал, – сказал Биггер.

– Какой такой план?

– Лавка Блюма.

Наступило молчание. Джек закурил сигарету. Гэс смотрел в сторону, уклоняясь от разговора.

– Если б старый Блюм был негром, вы бы так и поскакали сейчас. А раз он белый, все трусят.

– Я не трушу, – сказал Джек. – Хочешь, пойдем?

– Говоришь, ты уже все обдумал? – спросил Джо.

Биггер шумно вздохнул и обвел всех троих взглядом. Ему казалось, что объяснения тут ни к чему.

– Это очень просто. Бояться совершенно нечего. От трех до четырех старик всегда один в лавке. Полисмен в это время уходит на другой конец квартала. Один из нас останется на улице и будет сторожить. Трое войдут в лавку, понятно? Один возьмет Блюма на мушку, второй полезет в кассу за деньгами, а третий сразу выйдет на черный ход и откроет дверь, чтобы мы могли быстро смыться переулком… Вот и все. На три минуты дела, не больше.

– У нас ведь был уговор, оружие в ход никогда не пускать, – сказал Джо. – И до сих пор мы белых не трогали.

– Неужели ты не понимаешь? Ведь это же настоящее дело, – сказал Биггер.

Он подождал новых возражений. Но так как все молчали, заговорил опять:

– Ничего тут нет трудного, если не трусить.

В комнате было тихо, только Док насвистывал у окна. Биггер внимательно следил за Джеком: он знал, что при таких обстоятельствах слово Джека будет решающим. Биггер боялся Гэса, потому что он знал, что, если Джек скажет «да», Гэс не выдержит. Гэс стоял у биллиарда, вертя в руках кий, рассеянно скользя взглядом по шарам, остановившимся в положении незаконченной партии. Биггер встал и резким взмахом руки разогнал шары, потом повернулся к Гэсу, не глядя, как шары, поблескивая, чертят зигзаги по зеленому сукну, сталкиваются, расходятся, отскакивают от упругих бортов. Биггер сам звал Гэса на этот грабеж, и все же от страха, что Гэс и в самом деле пойдет, что-то сжалось у него внутри; ему даже сделалось жарко. У него было такое ощущение, словно он хочет чихнуть и не может, только это было мучительнее, чем когда хочешь чихнуть. Ему стало еще жарче, внутри сжалось еще сильнее; зубы у него были стиснуты, нервы напряжены до предела. Он почувствовал, что в нем вот-вот что-то лопнет.

– А, черт! Говорите же наконец кто-нибудь.

– Я иду, – снова сказал Джек.

– Если все идут, значит, и я тоже, – сказал Джо.

Гэс все еще молчал, и у Биггера возникло странное ощущение, полусознательное, полуинстинктивное. Он как будто раздвоился и мешал самому себе. Все шло до сих пор так, как ему хотелось: все, кроме Гэса, дали согласие. Теперь их было трое против Гэса одного; именно этого он добивался. Биггеру страшно было грабить белого человека, и он знал, что Гэсу тоже страшно. Лавка Блюма была невелика, и Блюм был один, но Биггер никогда не решился бы на грабеж иначе как при участии своих трех друзей. И даже с ними ему все-таки было страшно. Он убедил всех, кроме одного, и этот один внушал ему страх и горячую ненависть; он перенес на Гэса часть своего страха перед белыми. Он ненавидел Гэса, потому что он знал, что Гэсу так же страшно, как и ему самому; и он боялся Гэса, потому что знал, что Гэс согласится и тогда он вынужден будет идти на этот грабеж. Точно человек, который решил покончить с собой, и боится, и знает, что он должен это сделать, и все эти чувства давят на него сразу, он смотрел на Гэса и ждал, чтоб тот сказал «да». Но Гэс молчал. Биггер стиснул зубы так сильно, что челюсти заболели. Он тянулся к Гэсу, не глядя на него, но ощущая его присутствие всем своим телом, повсюду: снаружи и внутри, и ненавидя и Гэса и самого себя за это. Потом вдруг он почувствовал, что больше не может. Нужно было заговорить, разрядить томительное напряжение нервов. Он взглянул на Гэса в упор глазами, покрасневшими от страха и злобы, прижав к бокам стиснутые кулаки.

– Сволочь черномазая, – сказал он ровным невыразительным голосом. – Ты трусишь, потому что он белый.

– Не ругайся, Биггер, – сказал Гэс спокойно.

– Буду ругаться!

– Зря ты меня ругаешь, – сказал Гэс.

– А ты что, не можешь пошевелить своим поганым языком? – спросил Биггер. – Не можешь сказать, пойдешь ты или нет?

– Я тогда пошевелю языком, когда мне захочется.

– Сукин ты сын! Трус и сукин сын!

– Ты мне не хозяин, – сказал Гэс.

– Ты предатель! – сказал Биггер. – Ты боишься грабить белого.

– Брось, Биггер. Сказал раз, и будет, – вступился Джо. – Чего ты к нему пристал?

– Он предатель, – ответил Биггер. – Он не идет с нами.

– Я не говорил, что не иду, – сказал Гэс.

– Так что же, собачья твоя душа, пойдешь или нет? – спросил Биггер.

Гэс оперся на свой кий и внимательно посмотрел на Биггера, и опять у Биггера что-то сжалось внутри, как будто он ожидал удара и готовился принять его. Он стиснул кулаки еще сильнее. На одну секунду ему представилось, какое ощущение будет у него в руке и во всем теле, если он сейчас наотмашь хватит Гэса по лицу так, чтоб кровь пошла; Гэс тогда упадет, а он молча выйдет вон, и тем дело кончится – и грабежа не будет. И оттого, что он придумал и представил себе все это, теснящее чувство, изнутри подступавшее к горлу, слегка отпустило его.

– Вот видишь, Биггер, – начал Гэс тоном, в котором была смесь снисходительности и достоинства. – Видишь, Биггер, все неприятности у нас всегда выходят из-за тебя. Очень ты горяч. Ну скажи, чего ты вдруг на меня взбеленился? Разве я не имею права подумать? Но у тебя терпенья не хватает. И сейчас же ругаться. Ты вот говоришь, что я трушу. А я тебе скажу, что это ты трусишь. Ты боишься, что я скажу «да», и тогда тебе придется в самом деле пойти на это…

– А ну, повтори, что ты сказал! Вот повтори, так я возьму этот шар и заколочу его в твою поганую глотку, – сказал Биггер, задетый за живое.

– Да ну вас в самом деле, – сказал Джек. – Ты же слышал, это все он, – сказал Гэс. – Почему ты не говоришь прямо, пойдешь или не пойдешь? – спросил Биггер.

– Я пойду вместе со всеми, – сказал Гэс, стараясь говорить твердо, не выдавая своего волнения и стараясь поскорей заговорить о другом. – Я пойду, но Биггер не нрав. Зачем он ругался?

– А почему ты сразу не сказал? – спросил Биггер. Его злоба переходила уже в настоящее бешенство. – Доводишь человека до того, что он тебя пришибить готов!

– …Я помогу в этом деле, – продолжал Гэс, как будто не слыша слов Биггера. – Я помогу, как я всегда помогал. Но только имей в виду, Биггер, тебе я подчиняться не собираюсь. Ты трус, и больше ничего. Ты кричишь, что я трушу, чтобы никто не заметил, как ты трусишь сам.

Биггер рванулся к нему, но Джек бросился между ними, а Джо схватил Гэса за локоть и отвел его в сторону.

– Кто тебя просит подчиняться? – сказал Биггер. – Очень мне нужно, чтобы мне подчинялся такой сопляк, как ты?

– Эй, ребята, хватит вам лаяться! – крикнул Док.

Они молча стояли вокруг биллиарда. Биггер, не отводя глаз, следил, как Гэс вставил свой кий на место, отряхнул мел с брюк и не торопясь отошел на несколько шагов. Что-то жгло Биггера внутри, зыбкое черное облако на мгновение застлало ему глаза, потом пропало. Бессвязные картины, точно песчаный вихрь, сухой и быстрый, проносились в его голове. Можно нырнуть Гэса ножом; можно избить его; можно вывернуть ему руки в плечах; можно дать ему подножку, чтоб он ткнулся носом в землю. Можно по-разному причинить Гэсу боль за все, что пришлось из-за него испытать.

– Идем, Джо, – сказал Гэс.

– Куда?

– Так, пошатаемся.

– Пошли.

– Так как же? – спросил Джек. – Встретимся в три, здесь?

– Ну да, – сказал Биггер. – Ведь мы же решили.

– В три я буду, – сказал Гэс не оборачиваясь.

Когда Гэс и Джо ушли, Биггер сел и почувствовал, как холодный пот выступает у него на коже. План выработан, и теперь нужно приводить его в действие. Он заскрежетал зубами: перед глазами у пего все еще стоял Гэс, притворяющий за собой дверь. Можно было выхватить из стойки кий, размахнуться и стукнуть Гэса по голове, так чтоб во всем теле отдался треск его черных костей под тяжестью сухого дерева. Внутри у него по-прежнему сжималось что-то, и он знал, что так будет, пока не дойдет до дела, пока они не очутятся в лавке, у ящика с выручкой.

– Что-то вы с Гэсом никак не поладите, – сказал Джек, покачивая головой.

Биггер обернулся и посмотрел на Джека: он забыл, что Джек еще здесь.

– Сволочь он, предатель черномазый, – сказал Биггер.

– Он не предатель, – сказал Джек.

– Он трус, – сказал Биггер. – Чтоб его подготовить к делу, нужно заставить его перетрусить вдвойне. Нужно, чтобы он больше боялся того, что с ним будет, если он не пойдет, чем того, что с ним будет, если он пойдет.

– Если мы решили сегодня идти к Блюму, надо бросить эту грызню, – сказал Джек. – У нас ведь дело впереди, серьезное дело.

– Да, да. Верно. Я знаю, – сказал Биггер.

Биггер чувствовал острую потребность скрыть нервное напряжение, все сильнее овладевавшее им; если он не сумеет освободиться, оно одолеет его. Нужна была встряска, достаточно крепкая, чтобы отвлечь внимание и дать выход накопившейся энергии. Хорошо бы побегать. Или послушать танцевальную музыку. Или посмеяться, пошутить. Или почитать детективный журнал. Или сходить в кино. Или побыть с Бесси. Все утро он прятался за своей завесой равнодушия и злобно огрызался на все, что могло побудить его расстаться с ней. Но теперь он попался; мысль о налете на Блюма и стычка с Гэсом выманили его из прикрытия, и его самообладание исчезло. Вернуть уверенность можно было только действием, яростным и упорным, которое помогло бы забыть. Таков был ритм его жизни: от равнодушия к ярости; от рассеянной задумчивости к порывам напряженного желания; от покоя к гневным вспышкам – точно смена приливов и отливов, вызванная далекой невидимой силой. Эти внезапные переходы были ому так же необходимы, как пища. Он был похож на те странные растения, что распускаются днем и никнут ночью; но никто не видел ни солнца, под которым он расцветал, ни холодной ночной мглы, от которой он замирал и съеживался. Это было его собственное солнце и его собственная мгла, заключенные в нем самом. Он говорил об этой своей черте с оттенком мрачной хвастливости и гордился, когда ему самому приходилось страдать от нее. Такой уж он есть, говорил он; и ничего с этим не поделаешь, добавлял он, покачивая головой. Эта угрюмая неподвижность и следовавшая за ней бурная жажда действия были причиной тому, что Джек, Гэс и Джо ненавидели и боялись его не меньше, чем он сам себя ненавидел и боялся.

– Куда пойдем? – спросил Джек. – Надоело торчать на одном месте.

– Пошатаемся по улицам, – сказал Биггер.

Они пошли к выходу. На пороге Биггер остановился и обвел биллиардную хмурым, враждебным взглядом, губы его решительно сжались.

– Уходите? – спросил Док, не поворачивая головы.

– Уходим, – сказал Биггер.

– Мы еще вернемся, – сказал Джек.

Они шли по улице, освещенной утренним солнцем. На перекрестках они останавливались, пропуская встречные машины: не из страха попасть под колеса, а просто потому, что некуда было спешить. Они дошли до Южного Парквэя, держа в зубах только что закуренные сигареты.

– Мне в кино хочется, – сказал Биггер.

– В «Рогале» опять идет «Торговец Хорн». Сейчас много старых картин показывают.

– Сколько там стоит билет?

– Двадцать центов.

– Ладно. Пойдем посмотрим.

Они прошли еще шесть кварталов, молча шагая рядом. Когда они очутились на углу Южного Парквэя и Сорок седьмой улицы, было ровно двенадцать. «Регаль» только что открылся. Биггер помешкал в вестибюле, разглядывая пестрые плакаты, а Джек отправился в кассу. Объявлены были две картины в один сеанс; плакаты к первой, «Ветренице», изображали белых мужчину и женщину, которые купались, нежились на пляже или танцевали в ночных клубах; на плакатах ко второй, «Торговец Хорн», чернокожие дикари плясали на фоне первобытных джунглей. Биггер обернулся и увидел за собой Джека.

– Идем. Сейчас начало, – сказал Джек.

– Идем.

Он пошел за Джеком в зал, где уже был погашен свет. После яркого солнца глаза приятно отдыхали в полутьме. Сеанс еще не начался; он поглубже вжался в кресло и стал слушать фонолу, исходившую ноющей, тоскливой мелодией, которая навязчиво отдавалась у него внутри. Но ему не сиделось, он все время ворочался, оглядывался, как будто подозревая, что кто-то исподтишка следит за ним. Фонола заиграла громче, потом почти совсем стихла.

– Как ты думаешь, сойдет благополучно у Блюма? – спросил он хрипловатым голосом, в котором слышалась тревога.

– Понятно, – сказал Джек, но его голос тоже звучал неуверенно.

– Все равно, по мне, лучше сесть в тюрьму, чем браться за эту работу от Бюро, – сказал Биггер.

– Почему в тюрьму? Увидишь, все сойдет отлично.

– Думаешь?

– Уверен.

– А впрочем, наплевать.

– Давай лучше думать про то, как мы это сделаем, а не про то, что нас поймают.

– Ты боишься?

– Нет. А ты?

– Ничуть!

Они помолчали, слушая фонолу. Мелодия замерла на долгой, вибрирующей ноте. Потом потянулась опять тихими, чуть слышными стонами.

– Пожалуй, в этот раз надо взять с собой револьверы, – сказал Биггер.

– Возьмем. Но только будем осторожны. Чтобы обошлось без убийства.

– Ну, понятно. Просто в этот раз с револьвером как-то спокойнее.

– Черт, я бы хотел, чтоб уже было три часа. Чтоб уже это кончилось.

– Я тоже.

Фонола смолкла, вздыхая, и экран вспыхнул ритмическим бегом теней. Сначала шла короткая хроника, которую Биггер смотрел без особого интереса. Потом началась «Ветреница». Замелькали бары, дансинги, пляжи, площадки для гольфа и игорные залы, в которых богатая белая молодая женщина назначала свидания любовнику, в то время как ее муж-миллионер занимался делами на своей гигантской бумажной фабрике. Биггер толкал Джека локтем в бок каждый раз, когда легкомысленной миллионерше особенно ловко удавалось провести мужа и скрыть от него, где она была и что делала.

– Здорово она его обставляет, а? – сказал Биггер.

– Еще бы. Он думает только о деньгах, вот и не видит, что у него под носом делается, – сказал Джек. – Уж эти богатые дамочки!

– Известно. А она ничего штучка, ей-богу, – сказал Биггер. – Слушай, а может, я, если пойду на это место, попаду вот к таким, а? Может, придется их возить на машине…

– Наверняка даже, – сказал Джек. – Дурак ты: понятно, иди. Мало ли что может быть. У меня мать ходила поденно к одним богатым белым, так ты б послушал, что только она про них рассказывала…

– А что? – живо спросил Биггер.

– Говорит, эти белые барыни с кем хочешь готовы лечь в постель, хоть со стриженым пуделем. Бывает, что даже с шоферами путаются. Смотри, может, у тебя там столько дела будет, что не справишься, так ты тогда меня зови на подмогу…

Они засмеялись. Картина между тем продолжалась. На экране появился зал ночного клуба, переполненный кружащимися парами, и послышались звуки джаза. Молодая миллионерша танцевала со своим любовником и улыбалась ему.

– Хотел бы я разок попасть в такое место, – вслух подумал Биггер. – Просто попробовать.

– Дурак, да там бы все разбежались от одного твоего вида, – сказал Джек. – Подумали бы, что это горилла удрала из зоологического сада и нарядилась в смокинг.

Они нагнули головы и долго хохотали, не пытаясь сдерживаться. Когда Биггер наконец выпрямился и посмотрел на экран, рослый лакей подавал молодой миллионерше и ее любовнику какой-то напиток в высоких хрустальных бокалах.

– У таких, верно, и матрасы набиты долларовыми бумажками, – сказал Биггер.

– Знаешь, им даже не приходится ворочаться во сне, – сказал Джек. – Ночью у постели стоит лакей и, как услышит, что барин вздохнул, так сейчас же легонько его на другой бок и перекатывает…

Они опять засмеялись, но сразу смолкли. Танцевальная музыка вдруг сменилась низким рокочущим тремоло, и миллионерша повернулась и стала смотреть на дверь зала, откуда слышались крик и шум.

– Держу пари, что это муж идет, – сказал Джек.

– Факт, – сказал Биггер.

Какой-то молодой человек, растрепанный, с блуждающими глазами, стал проталкиваться сквозь толпу лакеев и танцующих.

– Сумасшедший какой-то, что ли, – сказал Джек.

– Чего ему здесь надо? – спросил Биггер, как будто его лично оскорбило вторжение беспокойного незнакомца.

– А черт его знает, – пробормотал Джек, озабоченно глядя на экран.

Биггер увидел, как растрепанный человек увернулся от лакеев и побежал прямо к столику молодой миллионерши. Музыка оборвалась, кавалеры и дамы в панике разбежались по углам. Послышались крики: «Держите его! Хватайте его!» Растрепанный молодой человек остановился в нескольких шагах от столика, засунул руку за борт пиджака и вытащил какой-то черный предмет. Раздались пронзительные возгласы: «У него бомба! Держите его!» Биггер увидел, как любовник миллионерши одним прыжком очутился на середине зала, высоко вскинул руки и поймал бомбу на лету, после того как растрепанный человек ее бросил. Миллионерша упала в обморок, а любовник вышвырнул бомбу в окно, разбив при этом два стекла. Биггер увидел белую вспышку за окном и услышал оглушительный взрыв. Потом на экране опять появился растрепанный человек, он лежал на полу, и десятка полтора рук его держали. Он услышал, как одна из женщин воскликнула: «Он коммунист!»

– Слушай, Джек!

– Угу?

– Что такое коммунист?

– Коммунист – это красный, что ты, не знаешь?

– Хорошо, ну а что такое «красный»?

– А черт его знает. По-моему, это такие люди, которые живут в России.

– Безумные они все, что ли?

– Да вроде. Ты слушай. Он хотел убить кого-то.

На экране растрепанный человек рыдал, стоя на коленях, и вперемежку с проклятиями стонал: «Я хотел убить его!» Выяснилось, что растрепанный бомбометатель – из левых, он принял любовника миллионерши за ее мужа и хотел его убить.

– Они, видно, не любят богатых, – сказал Джек.

– Еще бы, – сказал Биггер. – Про них только и слышно – то хотели убить кого-то, то взрыв устроить.

Кадры быстро сменялись, и теперь молодая миллионерша в приливе раскаяния говорила своему любовнику, что она благодарна ему за спасение ей жизни, но то, что произошло, заставило ее понять, что она нужна мужу. Что, если б это был он? – жалобно восклицала она.

– Она вернется к своему старику, – сказал Биггер.

– Ну да, – сказал Джек. – Надо же им поцеловаться в конце.

Биггер увидел машину, в которой молодая миллионерша спешила домой к мужу. После долгих объятий и поцелуев они поклялись простить друг друга и никогда больше не расставаться.

– Как ты думаешь, на самом деле так бывает? – спросил Биггер, полный мыслей о жизни, которую он никогда не видал.

– Понятно. У богатых вот так и бывает, – сказал Джек.

– Интересно, этот тип, у которого я буду работать, тоже такой богатый? – спросил Биггер.

– Может быть, – сказал Джек.

– Черт! Что-то мне захотелось пойти на эту работу, – сказал Биггер.

– А ты иди. Мало ли что может случиться.

Они засмеялись. Биггер повернулся к экрану, но не видел, что там происходит. Он по-новому, с особым возбуждением думал о своей будущей работе. Правда ли все то, что он слышал о богатых белых? Похожи ли его будущие хозяева на тех людей, которых он видел в фильме? Если да, то он все это увидит вблизи, изнутри, так сказать, узнает всю подноготную. На экране замелькали первые кадры «Торговца Хорна», и он увидел голых черных мужчин и женщин, извивающихся в бешеной пляске, и услышал глухой стук тамтама, но африканское празднество расплывалось перед его глазами, уступая место образам белых мужчин и женщин в черных и белых костюмах, которые смеялись, разговаривали, пели и танцевали. Это были умные люди: они умели загребать деньги, целые кучи денег. Может быть, если он у них станет работать, случится что-нибудь неожиданное и часть этих денег достанется ему? Он присмотрится, как они делают это. Ведь это просто такая игра, и белые умеют играть в нее. А потом богатые белые не так плохо относятся к неграм; это бедные белые их ненавидят. Они потому ненавидят негров, что не сумели тоже нахапать денег. Мать всегда говорила ему, что богатые белые предпочитают негров бедным белым. Он подумал, что, если б он был бедным белым и не сумел нахапать денег, его стоило бы повесить. Бедные белые – дураки. Только богатые белые умны, и они знают, как обходиться с людьми. Он вспомнил историю, которую ему кто-то рассказывал, про шофера-негра, который женился на богатой белой девушке, и родители девушки дали им много денег и спровадили их за границу.

Да, этим местом у Долтонов швыряться не стоит. Может быть, мистер Долтон – миллионер. Может быть, у него есть дочка, у которой горячая кровь, может быть, она любит сорить деньгами, и когда-нибудь ей захочется прокатиться на Южную сторону, посмотреть, что там есть интересного. А может быть, у нее есть тайная любовь, и он один будет знать об этом, так как ему придется возить ее на свидания; и она даст ему много денег, чтобы он молчал.

Какой же он дурак – затеять грабеж у Блюма как раз тогда, когда представился случай получить хорошую работу. Как он раньше не подумал об этом! Зачем рисковать попусту, когда есть столько других шансов, верных шансов. Сорвется что-нибудь – и он потеряет работу, а может быть, еще и в тюрьму угодит. В конце концов, очень ему нужно грабить эту лавку. Он нахмурился в темноте зала, прислушиваясь к грохоту тамтама и выкрикам черных людей, бешено пляшущих на воле. Черных людей, которые живут на родной земле, в знакомом и понятном мире, не зная напряжения и страха.

– Идем, Биггер, – сказал Джек. – Пора.

– Мм…

– Без двадцати три.

Он встал и двинулся в темноте между рядами, ступая по невидимому мягкому ковру. Он почти не видел картины, но ему было все равно. Когда он вышел в фойе, он вспомнил о Гэсе и о Блюме, и сейчас же у него снова сжалось внутри.

– Шикарная картина, верно?

– Да, уж это настоящий боевик, – сказал Биггер.

Он быстро шагал рядом с Джеком, пока они не дошли до Тридцать девятой улицы.

– Надо все-таки захватить револьверы, – сказал Биггер.

– Захватим.

– У нас еще есть пятнадцать минут.

– Вот и порядок.

– Пока.

Он шел домой, чувствуя, как растет в нем страх. Дойдя до своего подъезда, он остановился в нерешительности. Он не хотел грабить Блюма: он боялся. Но теперь выхода уже не было. Он бесшумно поднялся по лестнице и вставил ключ в замок; дверь тихо открылась, и он услышал пение матери за занавеской.

Боже, я хочу быть доброй христианкой

Всей душой, всей душой.

Боже, я хочу быть доброй христианкой

Всей душой, всей душой.

Он на цыпочках вошел в комнату, приподнял свой матрас у изголовья, вытащил револьвер и сунул его за пазуху. Только он взялся за ручку двери, мать перестала петь.

– Это ты, Биггер?

Он выскочил на площадку, хлопнул дверью и бегом спустился по лестнице. Не останавливаясь, пробежал через коридор и, распахнув дверь парадного, очутился на улице. Жгучий ком, от которого было тесно под ложечкой и в груди, все разрастался и тяжелел. Он стал дышать ртом. Он дошел до биллиардной Дока, остановился у двери и заглянул. Джек и Джо играли на биллиарде, который стоял последним, в глубине комнаты. Гэса не было. Напряжение, сковывавшее его, слегка ослабло, и он проглотил слюну. Он оглянулся на улицу, посмотрел сначала в одну сторону, потом в другую: прохожих было мало, и полисмена нигде не было видно. Часы в витрине напротив показывали без двенадцати три. Значит, так, надо входить. Он поднял левую руку и медленным, долгим движением вытер пот со лба. Он постоял еще минуту, потом вошел и твердым шагом направился к последнему биллиарду. Он не заговаривал с Джеком и с Джо, и они тоже молчали. Дрожащими пальцами он вынул сигарету, закурил и стал смотреть, как отполированные шары катались и стукались на зеленом суконном поле, отталкивались от упругих бортов и падали в лузы. Он почувствовал, что должен сказать что-нибудь и тем остановить растущее стеснение в груди. Резким движением он швырнул сигарету в плевательницу и, выпустив из своих черных ноздрей две параллельные струйки синего дыма, крикнул хрипло:

– Джек, пари на двадцать пенсов, что ты промажешь!

Джек не ответил. Шар прокатился по прямой через весь биллиард и лег в угловую лузу.

– Вот и проиграл, – сказал Джек.

– Нет, теперь поздно, – сказал Биггер. – Ты не принял пари, значит, ты проиграл.

Он говорил не глядя. Все его тело томилось по острому ощущению, достаточно сильному и властному, чтобы нарушить сковавший его столбняк. До трех часов оставалось только десять минут, а Гэса все не было. Если Гэс еще задержится, будет поздно. И Гэс это знал. Если идти на такое дело, ясно, что надо покончить с ним раньше, чем хозяйки начнут выходить за покупками к ужину, и воспользоваться тем временем, когда полисмен находится на другом конце квартала.

– Вот сволочь! – сказал Биггер. – Я так и знал!

– Придет сейчас, – сказал Джек.

– Ох, так бы, кажется, и вырезал его подлое сердце из груди, – сказал Биггер, играя ножом в кармане.

– Может быть, он за какой-нибудь девчонкой увязался, – сказал Джо.

– Он просто трусит, – сказал Биггер. – Боится грабить белого лавочника.

Шары на биллиарде стучали. Джек стал натирать свой кий мелом, и скребущий звук заставил Биггера до боли стиснуть зубы. Он не выносил этого звука: у пего являлось такое ощущение, как будто он что-то режет ножом.

– Если из-за него у нас сорвется, я его так отделаю, что он долго помнить будет, – сказал Биггер. – Какого дьявола он опаздывает? Нельзя опаздывать, это плохая примета. Посмотрите на настоящих ребят. Слыхали, чтоб они когда-нибудь опаздывали? Они работают как часы!

– Гэс не хуже других, – сказал Джо. – Он никогда от нас не отстает.

– Да ну, заткни свою плевательницу, – сказал Биггер.

– Опять ты начинаешь, Биггер, – сказал Джо. – Гэс только сегодня утром про это говорил. Слишком уж ты беснуешься, когда нужно дело делать…

– Кто, я беснуюсь? – сказал Биггер.

– Не выйдет сегодня, сделаем завтра, – сказал Джек.

– Завтра воскресенье, болван!

– Биггер, ну тебя к чертям в самом деле. Чего ты орешь? – сказал Джек вполголоса.

Биггер посмотрел на Джека долгим, испытующим взглядом, потом скривил рот и отвернулся.

– Правда, ты бы еще на улицу вышел кричать про наши дела, – добавил Джек более миролюбивым тоном.

Биггер подошел к большому зеркальному окну и стал смотреть на улицу. Вдруг его замутило. В конце квартала показался Гэс. Все мышцы у него напряглись. Он понял, что сейчас что-нибудь сделает Гэсу, он только еще не знал что. Гэс подходил ближе, слышно было, как он насвистывает: «Ах, ах, сломалась карусель…» Дверь распахнулась.

– Здорово, Биггер, – сказал Гэс.

Биггер не ответил. Гэс прошел мимо него, направляясь к последнему биллиарду. Биггер изогнулся и с силой пнул его сзади ногой. Гэс рухнул сразу, лицом вперед. Тогда, со странным выражением в глазах – видно было, что он смотрит и на Гэса, лежащего на полу, и на Джека и Джо у последнего биллиарда, и на Дока, который медленно обводил их всех почти веселым беглым взглядом, – Биггер засмеялся, сначала тихонько, потом громче, сильнее, истерически, точно в горле у него, булькая, кипела вода и стремилась выплеснуться наружу. Гэс поднялся на ноги и стоял неподвижно, рот его был полуоткрыт, глаза стали совсем черные от ненависти.

– Потише там, ребята, – сказал Док, выглянув из-за своей стойки и сейчас же прячась снова.

– Ты зачем меня ударил? – спросил Гэс.

– Захотел и ударил, – ответил Биггер.

Гэс посмотрел на Биггера исподлобья. Джо и Джек оперлись на свои кии и молча наблюдали.

– Ох и отделаю я тебя как-нибудь на днях, – пригрозил Гэс.

– А ну повтори, что ты сказал, – крикнул Биггер.

Док, смеясь, выпрямился и кивнул Биггеру:

– Отстань от парнишки, Биггер.

Гэс повернулся и пошел к крайнему биллиарду. Биггер одним прыжком нагнал его и ухватил за ворот:

– Я тебе сказал, повтори!

– Хватит, Биггер! – сдавленно прохрипел Гэс, падая на колени.

– Ты мне не указывай, хватит или не хватит!

Какой-то мускул в нем спружинил, и он увидел свой кулак, опустившийся на голову Гэса; он ударил, прежде чем осознал это.

– Не бей его, – сказал Джек.

– Я убью его, – сказал Биггер сквозь зубы и, потянув за воротник, еще сильнее сдавил Гэсу горло.

– Ну… ну… пусти, – хрипел Гэс, силясь высвободиться.

– А ты вырвись, – сказал Биггер, крепче сжимая пальцы.

Гэс стоял на коленях и не шевелился. Вдруг, точно лопнула тетива на туго натянутом луке, он вскочил, вывернулся из рук Биггера и бросился бежать. Биггера качнуло к стене, на миг у него прервалось дыхание. Но тотчас же его рука сделала быстрое, никем не замеченное движение; блеснуло лезвие ножа. Он подался вперед, гибко, как кидающийся на добычу зверь, выбросил левую ногу, и Гэс, споткнувшись, полетел на пол. Гэс попытался встать, по Биггер уже сидел на нем верхом, держа в руке раскрытый нож.

– Вставай! Вставай, я тебе сейчас глотку перережу!

Гэс лежал и не шевелился.

– Ну ладно, Биггер, – сказал Гэс, сдаваясь. – Пусти.

– Ты что, смеяться надо мной вздумал?

– Нет, – сказал Гэс, едва разжимая губы.

– Счастье твое, если нет, – сказал Биггер.

Выражение его лица смягчилось немного, и свирепый блеск в налитых кровью глазах погас. Но он все еще не двигался и не закрывал ножа. Наконец он поднялся на ноги.

– Вставай! – сказал он.

– Биггер!

– Хочешь, чтоб я тебе перерезал глотку?

Он опять наклонился и приставил нож к шее Гэса. Гэс не шевелился, и его большие черные глаза глядели умоляюще. Биггер не был удовлетворен; напряжение уже снова стягивало его мышцы.

– Вставай! Больше просить не буду!

Гэс медленно поднялся. Биггер поднес обнаженное лезвие к самым губам Гэса.

– На, оближи, – сказал Биггер. Во всем теле у него кололо от возбуждения.

У Гэса глаза наполнились слезами.

– Оближи, говорю! Ты думаешь, я с тобой в игрушки играю?

Гэс огляделся по сторонам, не поворачивая головы, только водя глазами в немой мольбе о помощи. Но никто не двигался с места. Биггер медленно заносил левую руку, сжатую в кулак. Губы Гэса протянулись к ножу, он высунул язык и дотронулся до лезвия. Губы Гэса дрожали, и по щекам текли слезы.

– Хо-хо-хо-хо-хо! – засмеялся Док.

– Да оставь его, Биггер, – крикнул Джек.

Биггер смотрел на Гэса, и губы у него кривились нехорошей усмешкой.

– Слушай, Биггер, ты уже его достаточно напугал, – сказал Док.

Биггер не отвечал. Свирепый блеск вновь появился в его глазах: у него рождалась новая мысль.

– Руки вверх, ну, живо! – скомандовал он.

Гэс проглотил слюну и высоко вытянул руки вверх по стене.

– Оставь его, Биггер, – нерешительно окликнул Джо.

– Не вмешивайся, – сказал Биггер.

Он засунул острие ножа Гэсу за пазуху и всей рукой описал дугу, словно вырезал круг.

– Хочешь, я тебе сейчас пуп вырежу?

Гэс не отвечал. Пот катился у него но вискам. Нижняя губа отвисла.

– Подбери губы, слюнтяй!

Гэс не шевельнул ни одним мускулом. Биггер сильнее нажал ножом на живот.

– Биггер! – хрипло выдохнул Гэс.

– Закрой рот!

Гэс закрыл рот. Док захохотал. Джек и Джо тоже захохотали. Тогда Биггер отступил на шаг и взглянул на Гэса с усмешкой.

– Ах ты, шут гороховый, – сказал он. – Опусти руки и садись на этот стул. – Он подождал, пока Гэс сел. – Другой раз будешь знать, как опаздывать.

– Еще не поздно, Биггер. Мы успеем…

– Заткнись! Уже поздно! – повелительно перебил Биггер.

Биггер повернулся, чтобы уйти, но, услышав резкий шорох за спиной, остановился. Гэс вскочил на ноги, схватил с биллиарда шар и, не то всхлипнув, не то выругавшись, швырнул в него. Биггер успел заслонить лицо, и удар пришелся ему в кисть руки. Он зажмурил глаза, когда шар мелькнул перед ним в воздухе, а когда он открыл их, то увидел, что Гэс бежит к внутренней двери, и в ту же секунду услышал, как шар упал и покатился по полу. Острая боль пронизала руку. Он бросился вперед, рыча:

– А, сукин сын!

Он споткнулся о кий, валявшийся на полу, и упал.

– Ну, Биггер, может, хватит? – сказал Док смеясь.

Джек и Джо тоже смеялись. Биггер встал и обернулся к ним, придерживая ушибленную руку. Глаза его покраснели, взгляд был полон безмолвной ненависти.

– Перестаньте гоготать, – сказал он.

– Не сходи с ума, парень, – сказал Док.

– Перестаньте гоготать, – повторил Биггер, доставая из кармана нож.

– Смотри ты у меня, – предостерег его Док.

– Биггер, Биггер, – сказал Джек, пятясь к внутренней двери.

– Теперь уж ты все испортил, – сказал Джо. – Да тебе, верно, того и надо было.

– К дьяволу! – закричал Биггер, заглушая голос Джо.

Док полез под стойку, и, когда поднялся, в руке у него было зажато что-то, чего он не показывал. Он стоял и смеялся. У Биггера в углах рта показалась пена. Он шагнул к биллиарду, не сводя глаз с Дока. Широкими размашистыми движениями он принялся резать зеленое сукно. При этом он все время смотрел Доку в лицо.

– Ах ты, зараза! – крикнул Док. – Пристрелить бы тебя на месте, честное слово! Убирайся вон, пока я полисмена не позвал.

Биггер не торопясь, медленно пошел к выходу, глядя на Дока и сжимая в руке открытый нож. На пороге он оглянулся. Джека и Джо уже не было в комнате.

– Сейчас же убирайся! – сказал Док и показал ему револьвер.

– А что, не нравится? – спросил Биггер.

– Убирайся, пока я тебя не пристрелил, слышишь! – сказал Док. – И чтоб духу твоего здесь больше не было!

Док сердился, и Биггер струсил. Он закрыл свой нож, положил его в карман и вышел на улицу. Яркое солнце заставило его зажмуриться, все в нем было напряжено до того, что он с трудом дышал. Пройдя полквартала, он поравнялся с лавкой Блюма; он скосил глаза на витрину и увидал, что покупателей в лавке нет и Блюм сидит один. Да, они успели бы ограбить лавку, даже сейчас еще успели бы. Он обманул Гэса и Джо и Джека. Он пошел дальше. Полисмена нигде не было видно. Да, они легко могли ограбить лавку и убежать. Он надеялся, что его драка с Гэсом заслонила то, что он хотел скрыть. По крайней мере после этой драки он чувствовал себя равным им всем. И Доку тоже. Разве он не изрезал его биллиард и не заставил его взяться за револьвер?

Его томило желание остаться одному, он прошел еще квартал и свернул в переулок. Вдруг он начал смеяться, тихо, судорожно; он остановился и почувствовал что-то влажное, теплое у себя на щеке; и он смахнул это. «Господи, – прошептал он, – я досмеялся до слез». Он тщательно вытер лицо рукавом и минуты две стоял неподвижно, разглядывая тень телефонного столба на мостовой. Потом он сразу выпрямился, перевел дух и пошел дальше. Ладно, хватит! Он споткнулся, попав ногой в выбоину на тротуаре. А, черт! Дойдя до конца переулка, он снова повернул и медленно шагал по залитой солнцем улице, глубоко засунув руки в карманы и угрюмо повесив голову.

Он пришел домой, уселся в кресло у окошка и задумчиво стал смотреть на облака.

– Это ты, Биггер? – окликнула мать из-за занавески.

– Я, – сказал он.

– Зачем это ты приходил недавно и сейчас же опять убежал?

– Ни за чем.

– Смотри, сынок, хоть теперь будь поосторожнее.

– Господи, мама! Оставь ты меня в покое.

Несколько минут он прислушивался к шлепанью белья о стиральную доску, потом рассеянно уставился в окно, вспоминая, какое у него было чувство, когда он дрался с Гэсом в биллиардной. Он был доволен, что через час надо идти договариваться насчет этого места у Долтонов. Товарищи опротивели ему, он знал – то, что случилось сегодня, положило конец его участию в их делах. Точно человек, который с сожалением и без всякой надежды созерцает обрубок ампутированной руки или ноги, он знал, что страх перед белым хозяином лавки побудил его затеять эту драку с Гэсом; он знал лишь каким-то смутным чутьем, не воспринимая этого в форме четкой и ясной мысли. Инстинкт подсказал ему в его смятении, что лучше избить Гэса и сорвать весь план грабежа, чем пойти против белого человека с револьвером в руке. Но он загнал глубоко внутрь это ощущение страха; его воля к жизни зависела от того, удается ли ему скрыть свой страх от своего сознания. Он избил Гэса потому, что Гэс запоздал: такова была версия, которая согласовалась с его чувствами, и он не пытался оправдать себя в собственных глазах или в глазах товарищей. Для этого он их недостаточно высоко ставил; он не считал себя ответственным перед ними за свои поступки, хотя они должны были принимать в задуманном грабеже такое же участие, как он. Это было для него обычно. Сколько он себя помнил, он никогда ни перед кем не чувствовал ответственности. Как только обстоятельства складывались так, что к нему предъявляли какие-то требования, он восставал. Так он жил, он проводил свои дни, стараясь преодолевать или удовлетворять властные стремления, царившие в мире, который внушал ему страх.

В окно было видно, как солнечные лучи догорали над гребнями крыш и на землю легли первые тени сумерек. Время от времени по улице пробегал трамвай. В дальнем углу комнаты шипела заржавелая батарея. Весь день было ясно по-весеннему; но сейчас серые облака медленно затягивали солнце. Зажглись, все разом, уличные фонари, и небо потемнело и придвинулось к крышам.

Он чувствовал под рубашкой металлический холод револьвера, прижатого к голому телу; надо было встать и положить его на место, под матрас. Нет! Пусть останется при нем. Он возьмет его с собой туда, к Долтонам. Ему будет как-то спокойнее, если он его возьмет; он не собирался пускать его в ход, да, в сущности, ему нечего было и бояться, но он испытывал какую-то тревогу и недоверие, ему казалось, что лучше будет взять его с собой. Он идет к белым людям, так пусть и нож и револьвер будут при нем, это поможет ему чувствовать себя равным им, придаст ему сознание своей полноценности. Потом он нашел разумное оправдание этому: чтобы попасть в дом Долтонов, он должен пройти через район, населенный белыми. Правда, за последнее время не было слышно о каких-либо избиениях негров, но это всегда возможно.

Где-то на часах пробило пять. Он вздохнул, встал на ноги, широко зевнул и потянулся изо всех сил, расправляя онемевшее тело. Он снял с вешалки пальто, так как на улице стало холоднее; взял кепку. Он пошел к двери на цыпочках, стараясь выскользнуть незаметно для матери. Но как только он повернул ключ, она окликнула его:

– Биггер!

Он опустил руку и нахмурился:

– Да, мама?

– Ты идешь насчет этой работы?

– Да.

– Что ж ты ничего не поел?

– У меня уже времени нет.

Она подошла к двери, вытирая передником мыльные руки:

– На вот двадцать пять центов, купи себе что-нибудь.

– Ладно.

– И смотри берегись, сынок.

Он вышел и зашагал на юг, к Сорок шестой улице, а потом свернул на восток. Так значит, через несколько минут он увидит, похожи ли эти Долтоны, его будущие хозяева, на тех людей, которых он сегодня видел в кино. Но когда он шел по широким и тихим улицам района белых, эта перспектива показалась ему гораздо менее заманчивой и интригующей, чем утром. Дома, мимо которых он проходил, были высокие, в окнах горел мягкий свет. Улицы были почти пусты, только иногда проносился, мягко шурша шинами, быстроходный автомобиль. Это был чуждый и холодный мир, мир ревниво оберегаемых тайн белых. Покоем, чванством и уверенностью веяло от этих домов. Он дошел до бульвара Дрексель и стал искать номер 4605. Наконец он увидел его и остановился перед высокой черной чугунной оградой, ощущая знакомое стеснение в груди. Все то, что он чувствовал в кино, исчезло, остались только страх и пустота.

Откуда ему войти, с парадного хода или с черного? Странно, что до сих пор он не думал об этом. А, черт! Он прошел всю длину чугунной ограды, рассчитывая увидеть дорожку, ведущую к заднему крыльцу. Но такой дорожки не было. Кроме главного входа, был еще только подъезд для машин, но ворота были на замке. Что, если полисмен увидит, как он слоняется взад и вперед по улице, где живут белые? Подумают, что он замышляет грабеж или изнасилование. Он разозлился: на кой черт ему вообще понадобилось приходить сюда? Оставался бы дома, среди своих, и не знал бы этого страха и ненависти. Это чужой мир, и глупо было думать, что ему может понравиться тут. Он стоял посреди тротуара, крепко стиснув зубы, ему хотелось ударить кого-нибудь кулаком. А, чер-рт… Придется идти с парадного хода, больше делать нечего. Не убьют же его, даже если это и не полагается; в крайнем случае не возьмут, вот и все.

Он робко откинул засов на калитке и пошел к лому. У крыльца он помедлил, ожидая, что вот-вот кто-нибудь закричит на него. Но все было тихо. Может быть, никого дома нет? Он поднялся по ступеням и увидел сбоку у двери небольшую нишу и в ней кнопку звонка, освещенного маленькой лампочкой. Он нажал на кнопку и вздрогнул, услышав за дверью негромкий, но звучный удар гонга. Может быть, он слишком сильно нажал? Ладно, что в самом деле! Нельзя быть таким дураком; он выпрямился, стараясь побороть болезненное напряжение в теле, и ждал. Ручка двери повернулась. Дверь отворилась. Он увидел белое лицо. На пороге стояла женщина.

– Здравствуйте!

– Да, мэм, – сказал он.

– Вам кто нужен?

– Мне… мне… мне нужен мистер Долтон.

– Ваша фамилия Томас?

– Да, мэм.

– Войдите.

Он медленно, боком стал подвигаться к двери, но вдруг остановился. Женщина была так близко, что он видел даже крошечную родинку над ее верхней губой. Он затаил дыхание. В дверях оставалось слишком мало места, чтоб он мог пройти, не задев ее.

– Что же вы, входите, – сказала женщина.

– Да, мэм, – прошептал он.

Он протиснулся мимо нее и нерешительно остановился в просторном светлом холле.

– Идите за мной, – сказала она.

С кепкой в руке, вытянув шею, он пошел за ней по коридору, устланному ковром, таким пушистым и мягким, что ему при каждом шаге казалось, будто у пего увязает нога. Они вошли в неярко освещенную комнату.

– Посидите здесь, – сказала она. – Я скажу мистеру Долтону, что вы пришли, он сейчас к вам выйдет.

– Да, мэм.

Он сел и взглянул на женщину, она пристально смотрела на него, и он в замешательстве отвел глаза. Он был доволен, когда она вышла. Дура старая! И чего уставилась, как будто какое-то чудо увидела. Кажется, такой же человек, как и она… Он вдруг почувствовал, что ему очень неудобно сидеть, и обнаружил, что сидит на самом кончике кресла. Он приподнялся и хотел сесть поглубже, но сразу провалился куда-то, и ему показалось, что кресло сломалось под ним. Он в страхе привскочил, потом, сообразив, в чем дело, осторожно уселся снова. Он огляделся по сторонам: комнату наполнял мягкий свет, непонятно откуда идущий. Он поискал глазами лампу, но не увидел ни одной. Ничего подобного он не ожидал, он не думал, что этот мир окажется настолько непохожим на тот, в котором он жил, так смутит его. На стенах висело несколько картин, он попытался разобрать, что на них изображено, но не мог. Ему хотелось разглядеть их получше, но он не решался. Потом он прислушался: откуда-то доносились слабые звуки рояля. Он сидел в доме белого человека, вокруг него горели невидимые лампы, непонятные предметы дразнили его, ему было не по себе, и он злился.

– Отлично. Идите сюда.

Он вздрогнул, услышав мужской голос.

– Сэр?

– Идите сюда.

Он хотел встать, по не рассчитал глубины кресла и боком шлепнулся обратно. Тогда он ухватился за ручки кресла, с усилием поднялся на ноги и увидел перед собой высокого, седого, худощавого человека, державшего в руках листок бумаги. Человек смотрел на него с веселой улыбкой, от которой каждый кусочек его черного тела вдруг стал чувствительным.

– Томас? – спросил человек. – Биггер Томас?

– Да, сэр, – ответил он шепотом, он не выговорил этих слов, а только услышал, как они сами собой сорвались с его губ.

– Идите сюда.

Следуя за высоким человеком, он вышел из комнаты и пошел по коридору. Вдруг тот круто остановился. Биггер, растерявшись, остановился тоже и увидел, что навстречу им приближается высокая тонкая белая женщина, она шла медленно, расставив руки и слегка прикасаясь пальцами к стенам коридора. Биггер отступил, чтобы дать ей пройти. Ее лицо и волосы были совершенно белые; она покачалась ему похожей на привидение. Высокий человек бережно взял ее за локоть и придержал. Биггер увидел, что она немолода и глаза у нес серые и будто каменные.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил высокий человек.

– Хорошо, – ответила она.

– А где Пегги?

– Готовит обед. Я себя хорошо чувствую, Генри.

– Ты напрасно ходишь так, одна. Когда возвращается миссис Паттерсон? – спросил высокий человек.

– В понедельник. Но Мэри дома. Ты не беспокойся, я совсем хорошо себя чувствую. Здесь кто-то есть?

– Да. Это шофер, о котором писали из Бюро.

– В Бюро очень хотят, чтобы вы поступили к нам на службу, – сказала женщина. Она говорила, не поворачивая ни головы, ни плеч, но по тону ее Биггер понял, что она обращается к нему. – Надеюсь, вам у нас понравится.

– Да, мэм, – едва слышно прошептал Биггер и сейчас же подумал: надо ли было вообще отвечать?

– Сколько классов вы кончили?

– Четыре, мэм.

– Мне кажется, целесообразно было бы сейчас же ввести его в новую среду, чтобы он акклиматизировался, – сказала женщина, и по ее тону было ясно, что теперь она обращается к высокому человеку.

– Это и завтра не поздно, – нерешительно ответил тот.

– Здесь очень важно, чтобы доверие к окружающей среде возникло из непосредственных впечатлений, – сказала женщина. – Судя по характеристике, которую нам прислало Бюро, мы должны стремиться сразу создать атмосферу доверия…

– Но это что-то уж очень внезапно, – сказал высокий человек.

Биггер слушал, растерянно моргая глазами. Смысл длинных необычных слов, которые они произносили, ускользал от пего, это был чужой язык. По их тону он догадывался, что они спорят о чем-то, относящемся к нему, но не мог понять, о чем именно. От этого ему было тревожно и неловко, как будто его окружало что-то, что он чувствовал, но не мог видеть. Он вдруг точно ослеп.

– А все-таки можно попробовать, – сказала женщина.

– Да, конечно. Посмотрим. Посмотрим, – ответил высокий человек.

Он отпустил руку женщины, и она пошла дальше медленным шагом, едва касаясь своими длинными белыми пальцами стен. За женщиной, бесшумно ступая мягкими лапами, следовала по пятам большая белая кошка. «Да она слепая!» – изумленно подумал Биггер.

– Пойдемте. Вот сюда, – сказал высокий человек.

– Да, сэр.

Его беспокоило, видел ли высокий человек, как он смотрел на женщину. Тут надо быть осторожным… Столько непонятного кругом. Он вошел в дверь, которую ему указали.

– Садитесь.

– Да, сэр, – сказал он, садясь.

– Эта дама – миссис Долтон, – сказал высокий человек. – Она слепая.

– Да, сэр.

– Она принимает большое участие в неграх.

– Да, сэр, – прошептал Биггер. Ему приходилось делать сознательные усилия, чтобы дышать; он облизывал губы и нервно теребил свою кепку.

– Ну вот, а я – мистер Долтон.

– Да, сэр.

– Скажите, нравится вам работа шофера?

– О да, сэр.

– А бумагу вы принесли?

– Сэр?

– Разве в Бюро вам не дали записки ко мне?

– Да, да, сэр!

Он совсем забыл про эту бумагу. Он встал, чтобы достать ее из кармана, и уронил при этом на пол кепку. На мгновение он застыл, не зная, что ему делать: поднять ли кепку и потом уже искать бумагу или раньше найти бумагу, а потом поднять кепку. В конце концов он решил поднять кепку.

– Положите кепку сюда, – сказал мистер Долтон, указывая на угол письменного стола.

– Да, сэр.

Вдруг он замер, белая кошка, задев его, прыгнула прямо на стол, уселась там, глядя на него большими прозрачными глазами, и жалобно замяукала.

– Ты что, Кэт? – спросил мистер Долтон и с улыбкой погладил ее пушистую спину. Потом он обернулся к Биггеру. – Ну что, не нашли?

– Нет, сэр. Но она где-нибудь есть.

Он ненавидел себя в эту минуту. Зачем он так чувствует и так делает? Ему хотелось протянуть руку и уничтожить этого белого человека, который заставляет его чувствовать так. Или уничтожить самого себя. С тех пор как он вошел в этот дом, он ни разу не поднял глаз до уровня лица мистера Долтона. Он стоял, чуть подогнув колени, чуть приоткрыв рот, ссутулив плечи; когда он смотрел на что-нибудь, его взгляд скользил только по поверхности вещей. В нем жило какое-то органическое убеждение, что именно таким его желают видеть белые люди; никто никогда не говорил ему об этом, но их тон, вся их манера заставила его почувствовать, что это так. Он положил кепку на указанное место и заметил, что мистер Долтон следит за ним. Может быть, он делает не то, что надо? А, черт! Он неловко шарил в карманах, отыскивая бумагу. Она все не находилась, и он почувствовал, что надо сказать что-нибудь в оправдание задержки.

– Я ее положил вот сюда, в жилетный карман, – пробормотал он.

– Ничего, не торопитесь.

– Вот она!

Он вытащил бумагу. Она была измята и запачкана. Судорожным движением он разгладил ее и протянул мистеру Долтону, держа за самый кончик.

– Ну вот и отлично, – сказал мистер Долтон. – Покажите-ка, что они написали. Вы живете на Индиана-авеню, 3721?

– Да, сэр.

Мистер Долтон помолчал, нахмурился и поднял глаза к потолку:

– Какой это дом?

– Где я живу, сэр?

– Да.

– Совсем старый дом, сэр.

– Квартирную плату вы куда вносите?

– В контору, на Тридцать первой улице.

– Жилищная компания Южной стороны?

Биггер недоумевал, что означают все эти вопросы. Он слышал, будто мистер Долтон – глава Жилищной компании Южной стороны, но не был в этом уверен.

– Сколько вы платите?

– Восемь долларов в неделю.

– Это за сколько комнат?

– У нас только одна комната, сэр.

– Ага… Ну хорошо, Биггер, теперь скажите мне, сколько вам лет?

– Двадцать, сэр.

– Женаты?

– Нет, сэр.

– Садитесь. Почему вы стоите? Я вас долго не задержу.

– Да, сэр.

Он сел. Белая кошка по-прежнему разглядывала его большими влажными глазами.

– Так. Значит, у вас мать, брат и сестра?

– Да, сэр.

– Всего вас четверо?

– Да, сэр, нас четверо, – через силу выговорил он, стараясь показать, что не так глуп, как можно подумать. Он чувствовал, что слишком мало говорит. Что мистеру Долтону это может не понравиться. И вдруг он вспомнил, сколько раз мать говорила ему, чтоб он не смотрел вниз, когда разговаривает с белыми или просит работы. Он поднял глаза и увидел, что мистер Долтон наблюдает за ним. Он снова опустил глаза.

– Вас зовут Биггер?

– Да, сэр.

– Так вот, Биггер, я еще хотел бы вам сказать несколько слов.

А, будь ты проклят! Он знал, в чем дело. Сейчас начнутся расспросы о том, как он попался на краже автомобильных покрышек и был присужден к исправительной школе. Он почувствовал себя виноватым, обреченным. Но надо было ему приходить сюда.

– Мне о вас говорили в Бюро кое-что не совсем обычное. По этому поводу я и хотел бы поговорить с вами. Не беспокойтесь, – сказал мистер Долтон улыбаясь, – я сам был когда-то мальчишкой, знаю, как это бывает. Так что вы не смущайтесь. – Мистер Долтон вынул пачку сигарет. – Прошу вас.

– Нет, сэр, спасибо, сэр.

– Вы не курите?

– Курю, сэр. Только мне сейчас не хочется.

– Так вот, Биггер, в Бюро мне говорили, что вы превосходный работник, когда работа вас интересует. Это верно?

– Я работаю, как умею.

– Но, говорят, у вас было много неприятностей. Как вы это объясняете?

– Не знаю, сэр.

– За что вы попали в исправительную школу?

Его глаза, по-прежнему опущенные, сверкнули.

– Они сказали, что я украл, – пробормотал он, защищаясь. – А я не крал.

– Значит, вас несправедливо обвинили?

– Да, сэр.

– Как же так получилось?

– Я был с ребятами, а полиция всех забрала.

Мистер Долтон промолчал, Биггер услышал тиканье часов где-то позади, и у него вдруг явилось нелепое желание оглянуться и посмотреть, который час. Но он удержался.

– Ну, Биггер, а сейчас как вы на это смотрите?

– Я? На что, сэр?

– Если у вас будет работа, станете вы красть?

– О нет, сэр. Я никогда не крал.

– Хорошо, – сказал мистер Долтон. – Мне сказали, что вы умеете править автомобилем, и я хочу взять вас на службу.

Он ничего не ответил.

– Как вы думаете, справитесь?

– О да, сэр.

– Обычное жалованье – двадцать долларов в неделю, но я положу вам двадцать пять. Эти лишние пять долларов для вас лично, можете тратить их по своему усмотрению. Столоваться будете здесь, рабочую одежду тоже получите. Над кухней есть комнатка, там вы будете жить. Двадцать долларов отдавайте матери, чтобы ваша сестра и брат могли посещать школу. Как это вам, подходит?

– Вполне подходит. Да, сэр.

– Я думаю, что мы с вами поладим.

– Да, сэр.

– И что у нас не будет никаких неприятностей.

– Да, сэр.

– Отлично, Биггер, – сказал мистер Долтон. – Значит, условились, а сейчас я расскажу вам, как у вас будет складываться день. Я уезжаю в свою контору ровно в девять утра. Поездка занимает двадцать минут. К десяти вы должны вернуться, чтоб отвезти мисс Долтон в университет. В двенадцать вы за ней заезжаете. После этого вы почти весь день свободны. Если я или мисс Долтон выезжаем вечером, вы, конечно, ведете машину. Работаете вы всю неделю, но по воскресеньям мы встаем не раньше двенадцати. Так что воскресные утра в вашем распоряжении, если, конечно, нет ничего экстренного. Выходной день – раз в две недели.

– Да, сэр.

– Думаете, справитесь?

– О да, сэр.

– В случае какого-нибудь недоразумения приходите прямо ко мне. Вместе разберемся.

– Да, сэр.

– Папа! – пропел девичий голос.

– Да, Мэри? – ответил мистер Долтон. Биггер оглянулся и увидел на пороге белую девушку. Она была небольшого роста и очень тоненькая.

– Ах, прости, я не знала, что ты занят.

– Ничего, Мэри. Говори, что тебе?

Биггер увидел, что девушка смотрит на него.

– Это новый шофер, папа?

– Что ты хотела сказать, Мэри?

– Ты возьмешь билеты на концерт в Оркестра-холл?

– На четверг?

– Да.

– Хорошо. Возьму.

– Это новый шофер?

– Да, – сказал мистер Долтон. – Это Биггер Томас.

– Хэлло, Биггер, – сказала девушка.

Биггер проглотил слюну. Он посмотрел на мистера Долтона и сразу подумал, что не надо было смотреть.

– Добрый вечер, мэм.

Девушка подошла ближе и остановилась прямо перед ним.

– Биггер, вы состоите в профсоюзе? – спросила она.

– Ну, Мэри! – сказал мистер Долтон, хмуря брови.

– Подожди, папа, это очень важно, – сказала девушка, повернувшись к нему; потом снова обратилась к Биггеру: – Состоите?

– Мэри… – сказал мистер Долтон.

– Папа, я же только спрашиваю!

Биггер колебался. В эту минуту он ненавидел девушку. Кой черт она лезет с этим, когда он старается получить работу?

– Нет, мэм, – пробормотал он, не поднимая головы и сердито поблескивая глазами.

– А почему? – спросила девушка.

Биггер услышал, как мистер Долтон что-то бормочет себе под нос. Ему захотелось, чтоб мистер Долтон сказал что-нибудь и положил конец всему этому. Он взглянул и увидел, что мистер Долтон строго смотрит на дочь. Из-за нее место потеряю! – подумал он. А, чтоб тебя! Он ничего не знал о профсоюзах, кроме того, что хозяева их не любят. С ума она, что ли, сошла – задавать ему такие вопросы при мистере Долтоне, ведь он тоже хозяин.

– О профсоюзах мы потом поговорим, Мэри, – сказал мистер Долтон.

– Но разве вы не хотели бы вступить в профсоюз, скажите? – допытывалась девушка.

– Не знаю, мэм, – сказал Биггер.

– Мэри, ты же видишь, что он этих дел еще не знает, – сказал мистер Долтон. – Оставь ты его в покое.

Девушка повернулась и высунула ему язык.

– Слушаюсь, мистер Капиталист! – Она опять повернулась к Биггеру. – Биггер, правда ведь, он капиталист?

Биггер смотрел в пол и не отвечал. Он не знал, что такое капиталист.

Девушка собралась было уходить, но остановилась.

– Папа, если ему нечего делать, пусть он отвезет меня в университет на вечернюю лекцию.

– Я еще не кончил с ним разговор, Мэри. Подожди немного, он скоро освободится.

Девушка подхватила кошку и ушла. С минуту длилось молчание. Биггер думал, как хорошо было бы, если б девушка не заговорила о профсоюзах. Вот теперь его не возьмут. А возьмут, так очень скоро выгонят, если она будет продолжать эти штуки. Он в первый раз видел такую девушку. Она была совсем не такая, какой он ее себе воображал.

– Мэри! – крикнул мистер Долтон.

– Да, папа? – услышал Биггер ее голос из коридора.

Мистер Долтон встал и вышел. Биггер сидел молча, прислушиваясь. Раз или два ему показалось, что он слышит смех девушки, но не был в этом уверен. Самое лучшее – держаться от этой сумасшедшей подальше. Он слыхал о профсоюзах, в его представлении профсоюзы и коммунисты были неразрывно связаны. Он перевел дух, потом снова замер, услышав, что мистер Долтон вошел в комнату. Не-говоря ни слова, белый человек уселся за стол, взял записку Бюро и долго смотрел на нее молча. Биггер исподлобья наблюдал за ним: он видел, что мистер Долтон думает не о записке, а о чем-то другом. Может быть, он решил не брать его? Может быть, он решил не давать ему эти лишние пять долларов в неделю? Черт бы взял эту девку! Она все испортила! Может быть, мистер Долтон теперь сомневается, можно ли ему доверять?

– Биггер! – сказал мистер Долтон.

– Да, сэр.

– Я хочу, чтоб вы знали, почему я вас беру на службу.

– Да, сэр.

– Видите ли, Биггер, я активный член Национальной ассоциации культурного развития негритянского народа. Слыхали вы когда-нибудь об этой организации?

– Нет, сэр.

– Впрочем, это неважно, – сказал мистер Долтон. – Вы уже обедали?

– Нет, сэр.

– Что ж, с этого и начнем.

Мистер Долтон нажал кнопку звонка. Наступила тишина. Потом в дверях появилась та самая женщина, которая впустила Биггера в дом.

– Вы звонили, мистер Долтон?

– Пегги, вот это – Биггер. Он будет у нас шофером. Дайте ему поесть и покажите ему его комнату и гараж.

– Слушаю, мистер Долтон.

– А в половине девятого, Биггер, вы повезете мисс Долтон в университет и там ее подождете, – сказал мистер Долтон.

– Да, сэр.

– Ну, вот и все.

– Да, сэр.

– Идите за мной, – сказала Пегги.

Биггер встал, взял свою кепку и пошел за Пегги через длинный коридор в кухню. Там пахло едой, на плите что-то кипело в кастрюлях.

– Садитесь вот тут, – сказала Пегги, очищая для него место за выкрашенным белой краской столом. Он сел и положил кепку на колени. Здесь он чувствовал себя немного лучше, чем в парадной половине дома, но все-таки еще не совсем хорошо.

– Обед еще не готов, – сказала Пегги. – Вы яичницу с ветчиной любите?

– Да, мэм.

– А кофе?

– Да, мэм.

Он сидел, оглядывая белые стены кухни, а женщина за его спиной звенела посудой.

– Вам мистер Долтон говорил про отопление?

– Нет, мэм.

– Ах, он, верно, позабыл. Это тоже будет ваше дело. Я вам покажу, где котельная.

– Я, значит, должен топить котел, мэм?

– Да. Но это нетрудно. Вам когда-нибудь приходилось?

– Нет, мэм.

– Ну ничего, выучитесь. Да тут и учиться нечему.

– Да, мэм.

Пегги казалась добродушной, но, может быть, это она просто прикидывалась, чтоб свалить на него часть своей работы. Ладно, там видно будет. Если она станет нахальничать, он поговорит об этом с мистером Долтоном. Запахло жареной ветчиной, и он вдруг почувствовал, что очень голоден. Он забыл купить себе сандвичей на деньги, которые мать дала ему, и с самого утра ничего не ел. Пегги поставила перед ним тарелку, сахар, сливки, хлеб, положила нож и вилку, потом принесла яичницу с ветчиной.

– Захотите, можно еще поджарить.

Яичница была вкусная. Нет, тут, верно, будет неплохо. Пока что ему все нравилось – кроме только этой сумасшедшей. Он жевал яичницу с ветчиной и каким-то отдаленным уголком сознания удивлялся тому, как эта дочка богача непохожа на дочек и жен богачей из кинофильмов. В женщине, которую он сегодня видел на экране, ничего не было пугающего, она отлично укладывалась в его мысли и представления, тогда как эта все переворачивала вверх дном, вмешивалась, куда не следовало, и, что самое странное, говорила и держалась так просто и непосредственно, что окончательно сбила его с толку. Он совсем позабыл про Пегги и, когда от яичницы ничего не осталось, взял ломоть мягкого хлеба и принялся вытирать им тарелку, откусывая большие куски.

– Хотите еще?

Он перестал жевать и отложил хлеб. Ему неприятно было, что она это видела, обычно он делал так только дома.

– Нет, мэм, – сказал он. – Я сыт.

– Ну как вам тут, нравится? – спросила Пегги.

– Да, мэм, нравится.

– Здесь место хорошее, – сказала Пегги. – Лучше и искать не надо. Раньше у нас тоже был шофер-негр, так тот десять лет прослужил.

Биггер удивился, почему она сказала «у нас». Верно, она уж тут своя в доме, подумал он.

– Десять лет? – переспросил он.

– Да, ровно десять. Его фамилия Грин. Очень хороший шофер.

– А почему он ушел?

– О, он молодец, этот Грин. Поступил на службу в учреждение. Он тут посещал вечерние курсы, миссис Долтон его устроила. Миссис Долтон всегда обо всех печется.

Это Биггер уже знал. По ему никаких вечерних курсов не надо. Он посмотрел на Пегги; она мыла посуду, наклонясь над раковиной. Ее слова задели его, и он чувствовал необходимость сказать что-нибудь.

– Да, видно, он молодец, мэм, – сказал он. – Но десять лет – долгий срок.

– Ну, не такой уж долгий, – сказала Пегги. – Я вот тут уже двадцать лет. Я никогда не любила менять места. И всегда говорю: попал на хорошее место, так и держись за него.

Биггер ничего не ответил.

– У нас тут попросту, – сказала Пегги. – Хозяева хоть и миллионеры, а живут без затей. Не ломаются и не важничают. Миссис Долтон считает, что люди должны быть прежде всего людьми.

– Да, мэм.

– Они добрые христиане и считают, что все должны работать и жить честно. Многие удивляются, что у нас так мало прислуги, а нам больше не надо. Мы живем одной семьей.

– Да, мэм.

– Мистер Долтон – добрый человек, – сказала Пегги.

– О да, мэм. Очень.

– И он очень много добра делает вашим.

– Моим? – удивился Биггер.

– Ну да, неграм. Он целых пять миллионов пожертвовал на негритянские школы.

– Пять миллионов!

– А уж миссис Долтон – сама доброта. Если б не она, он, может, и не был бы таким. Это ведь через нее он разбогател. Когда он женился на ней, она принесла ему миллион в приданое. Ну понятно, потом он и сам немало нажил на недвижимости. Но большая часть денег – ее. Она ведь слепая, бедняжка. Уже десять лет, как ослепла. Вы ее видели?

– Да, мэм.

– Она была одна?

– Да, мэм.

– Бедненькая! Миссис Паттерсон, ее компаньонка, уехала до понедельника, вот она и ходит одна. Вот ведь несчастье, верно?

– О да, мэм, – сказал он, стараясь выразить своим голосом сострадание к миссис Долтон, которого, видимо, ждала от него Пегги.

– Здесь, знаете, не просто хорошее место, – сказала Пегги. – Здесь прямо дом родной. Я миссис Долтон так и говорю всегда: здесь мой дом и другого у меня нет. Когда я поступила к ним, я тогда только два года как приехала в Америку.

– А! – сказал Биггер и посмотрел на нее.

– Я ведь сама ирландка, – продолжала она. – Для моих земляков Англия все равно что для вас, негров, Америка. Так что я вас хорошо понимаю. Нет, хорошие, хорошие люди, и дочка такая же. Вы уже ее видели?

– Да, мэм.

– Сегодня?

– Да, мэм.

Пегги повернулась и внимательно посмотрела на него.

– Это золото, а не девушка, – сказала она. – Она у меня на руках выросла. Для меня она и сейчас ребенок и всегда будет ребенком. Но только она с причудами, это есть. Своенравная. Родители из-за нее вечно как на иголках. Выдумала путаться с этими красными…

– С красными! – воскликнул Биггер.

– Да. Но это она только так, – сказала Пегги. – Она тоже, как и родители, всегда всех жалеет, вот ей и кажется, что красные могут сделать людям добро. Бог знает где она набралась этих глупостей, но они у нее крепко засели в голове. Будете жить тут, так узнаете ее поближе. А на ее приятелей-красных лучше не обращайте внимания. С ними хлопот не оберешься.

Биггеру хотелось порасспросить ее еще о девушке, но он подумал, что сейчас не время.

– Ну, если вы поели, так пойдемте, я вам покажу котельную, гараж и вашу комнату, – сказала она и убавила огонь под кастрюлями.

– Да, мэм.

Он встал, следом за ней вышел из кухни и спустился по узкой лестнице в подвал. Там было темно, он услышал щелчок выключателя, и на потолке вспыхнула лампочка.

– Вот сюда… Как, вы сказали, вас зовут?

– Биггер, мэм.

– Как, как?

– Биггер.

Запахло золой и гарью, и послышался шум пламени. Он увидел красную груду угля, дотлевавшую в открытой топке.

– Вот это котельная, – сказала она. – Каждое утро вы будете находить здесь ящик с мусором: мусор сожжете в топке, а ящик поставите вот сюда, это грузовой лифт.

– Да, мэм.

– Уголь вам не придется подкладывать лопатой. Он подается автоматически. Вот, смотрите.

Пегги повернула рычаг, и тотчас же послышалось тарахтенье угля, скатывающегося по металлическому желобу. Биггер нагнулся и увидел, как ровные бруски угля раскидываются веером по красному ложу огня.

– Здорово, – пробормотал он с восхищением.

– О воде вам тоже не надо беспокоиться. Котел наполняется сам.

Биггеру это понравилось; тут не было ничего трудного, даже приятно.

– Единственная ваша забота – выгребать золу и подметать пол в котельной. Ну и, понятно, следить, чтобы всегда был уголь в запасе; когда увидите, что остается немного, скажите мне или мистеру Долтону, и мы закажем еще.

– Да, мэм. Я понял.

– Ну вот, теперь по этой лестнице вы попадаете прямо в свою комнату. Идемте.

Он вместе с ней поднялся по ступенькам. Она толкнула какую-то дверь, повернула выключатель, и Биггер увидел просторную комнату, стены которой были увешаны фотографиями женщин и боксеров.

– Здесь раньше жил Грин. Очень он любил картинки. Но у него всегда был порядок и чистота. Комната очень теплая. Ах да, чтоб не забыть. Вот вам ключи от комнаты, от гаража и от машины. Теперь пойдемте, я вам покажу, где гараж. Это надо пройти через двор.

Он спустился за ней с лестницы и вышел на крыльцо. Стало гораздо теплее.

– Верно, снег пойдет, – сказала Пегги.

– Да, мэм.

– Вот это гараж, – сказала она, отпирая замок и толкая широкие двери. Как только двери распахнулись, в гараже автоматически зажегся свет. – Вы выводите машину отсюда и подаете к боковому крыльцу. Постойте. Вам сегодня надо ехать с мисс Долтон?

– Да, мэм.

– Она выезжает в половине девятого. Так что пока вы свободны. Можете пойти посидеть в своей комнате.

– Да, мэм. Я так и сделаю.

Биггер вошел за Пегги в дом и спустился по лестнице в подвал. Она вернулась на кухню, а он пошел к себе. Он остановился посреди комнаты, рассматривая фотографии на стенах. Тут были Джекки Джонсон, Джо Луис, Джек Демпси, Генри Армстронг и прочие боксерские знаменитости, а на других фотографиях – киноактрисы Джинджер Роджерс, Джин Харлоу и Джэнет Гэйнор. Комната была большая, и в ней были две батареи. Он присел на кровать: постель была мягкая. Фу ты, черт! Как-нибудь вечерком он приведет сюда Бесси. Не сразу, понятно, раньше надо будет хорошенько узнать все порядки. Отдельная комната! Можно выпить здесь целую пинту виски, и никто мешать не будет. Не надо больше тайком прокрадываться вечером домой. Не надо спать в одной кровати с Бэдди, который всю ночь брыкается и не дает ему покоя. Он закурил сигарету и вытянулся во весь рост на кровати. Ухх… Ловко это все получается, честное слово. Он посмотрел на свои дешевенькие часы, стоившие всего один доллар: было ровно семь. Еще немножко он полежит, а потом пойдет займется машиной. Часы тоже надо будет купить новые. Шоферу в таком доме неудобно обходиться долларовыми часами; он купит себе золотые. И вообще, чего только он теперь себе не купит! Ух и здорово! Вот это жизнь! Все тут хорошо, если б только не эта девушка. Мысль о девушке беспокоила его. Из-за нее он может потерять место, если она будет приставать со своими разговорами о профсоюзах. Чудачка какая-то, честное слово. Он первый раз в жизни видел такую девушку. Она ставила его в тупик. Она была дочка богача, но вела себя совсем не как дочка богача. Она вела себя как… Он не мог придумать сравнения. Все белые женщины, которых ему приходилось встречать – в Бюро помощи или в тех местах, где он работал раньше, – держались высокомерно и холодно; они всегда давали ему почувствовать его место и разговаривали как будто издалека. А эта сразу пошла напролом и совсем сбила его с толку своими словами и выходками. А, ну ладно! Кой черт ломать себе из-за нее голову? Может быть, ничего в ней особенного и нет. Может быть, к ней просто надо привыкнуть, вот и все. Зато уж, верно, деньги она не считает, подумал он. А старик подарил пять миллионов неграм. Кто так легко может отдать пять миллионов, для того, верно, миллион все равно что десять центов. Он приподнялся и сел на кровати.

Какой марки у них машина? Он не догадался посмотреть, когда Пегги открывала дверь гаража. Хорошо, если бы «линкольн», или «паккард», или «роллс-ройс». Ух ты! Дайте ему только сесть за руль. Уж он себя покажет! Понятно, когда сзади будут сидеть мисс или мистер Долтон, придется править осторожно. Но когда он останется один – земля будет гореть у него под колесами, от шин дым пойдет!

Он облизнул губы: ему захотелось пить. Он посмотрел на часы: было десять минут девятого; он пойдет на кухню, напьется воды, а потом выведет машину из гаража. Он спустился вниз, прошел через весь подвал и поднялся по другой лестнице, ведущей на кухню. Сам того не замечая, он шел на цыпочках. Он слегка толкнул дверь и заглянул. От того, что он увидел, у него перехватило дух: миссис Долтон, в свободно ниспадающем белом платье, стояла неподвижно, как изваяние, посреди кухни. Было тихо, только на белой стене тикали большие часы. С минуту он колебался, войти или убежать назад в подвал, он забыл про свою жажду. По лицу миссис Долтон видно было, что она напряженно вслушивается; руки ее безжизненно висели вдоль тела. Биггеру казалось, что она слышит не только ушами, но и всеми порами лица и всегда прислушивается к какому-то тихому голосу. У ее ног на полу сидела белая кошка, уставив на него свои большие темные глаза. От одного вида миссис Долтон и этой белой кошки ему сделалось не по себе, он уже хотел притворить дверь и на цыпочках спуститься вниз, но тут она заговорила:

– Кто это? Новый шофер?

– Да, мэм.

– Вам что-нибудь нужно?

– Простите, мэм. Мне… я… я хотел напиться.

– Так вы войдите. Здесь, вероятно, найдется стакан.

Он подошел к раковине, не спуская с миссис Долтон глаз, чувствуя, что она, хоть и слепая, видит его. Кожа у него горела. Он достал стакан с полки, отвернул кран и налил воды. Когда он пил, он снова взглянул на нее поверх стакана. У нее было все то же спокойное, внимательное, выжидающее выражение глаз. Оно напомнило ему лицо мертвеца, которого он видел однажды. Потом он вдруг заметил, что миссис Долтон переменила положение, и понял, что она повернулась на звук его шагов. Она в точности знает, где я стою, подумал он.

– Понравилась вам ваша комната? – спросила она. И когда она заговорила, он понял, что все это время она ждала, когда звякнет поставленный на место стакан.

– Да, мэм.

– Я думаю, вы достаточно осторожны, когда правите машиной?

– Да, мэм. Я буду править очень осторожно.

– Вы когда-нибудь уже работали шофером?

– Да, мэм. Но только на грузовике.

Когда он говорил с ней, у него было такое чувство, будто и он ее почти не видит.

– Как вы сказали, Биггер, сколько классов вы прошли в школе?

– Четыре, мэм.

– А вы не думаете продолжать учение?

– Как же, мэм? Ведь надо работать.

– Ну а если б вам дали такую возможность?

– Не знаю, мэм.

– Шофер, который у нас раньше работал, посещал вечерние курсы.

– Да, мэм.

– Кем бы вы хотели стать, если б у вас было образование?

– Не знаю, мэм.

– Вы никогда об этом не думали?

– Нет, мэм.

– Вы предпочитаете работать?

– Пожалуй, да, мэм.

– Ну хорошо, мы об этом в другой раз поговорим. Вам, пожалуй, пора уже подавать машину для мисс Долтон.

– Да, мэм.

Он вышел, а она все стояла посреди кухни, на том же месте, где он ее застал. Он не знал, как ему думать о ней: ему казалось, что каждый его поступок она будет судить дружелюбно, но без снисхождения. Она внушала ему чувство, сходное с тем, которое он испытывал к своей матери. Разница была в том, что мать всегда заставляла его делать то, что она хотела, а миссис Долтон собиралась заставить его делать то, что, по ее мнению, должен был бы хотеть он сам. Но он не хотел посещать вечерние курсы. Вечерние курсы – это все очень хорошо, но у него другие планы. Собственно, он еще и сам не знал, какие именно, но уже начал обдумывать их.

На улице стало совсем тепло. Поднялся ветер. Он закурил сигарету и отпер гараж; двери широко распахнулись, и опять он вздрогнул от неожиданности и удовольствия, когда в гараже автоматически зажегся свет. Все у них есть, у этих людей, подумал он. Он осмотрел машину: это был темно-синий «бьюик», последняя модель, со стальными спицами. Он отошел на несколько шагов и полюбовался им издали, потом открыл дверцу и провел рукой по щитку. – Он был немножко разочарован, что машина оказалась не такая дорогая, как он воображал, но цвет и модная форма вполне возмещали этот недостаток. «Хороша», – сказал он себе вполголоса. Он сел за руль, выехал из гаража, развернулся и затормозил у бокового крыльца.

– Это вы, Биггер?

Девушка стояла на ступеньках.

– Да, мэм.

Он вышел и распахнул перед ней дверцу.

– Спасибо.

Он дотронулся до кепки и сейчас же подумал, надо ли было.

– Университет – это на Мидвэе, мэм?

В переднее зеркальце ему видно было, что она замялась, прежде чем ответить.

– Да, да. На Мидвэе.

Он выехал за ворота и повернул к югу. Он вел машину уверенно, набирая скорость после перекрестка и слегка замедляя при приближении к следующему.

– Вы хорошо правите, – сказала она.

– Да, мэм, – ответил он с гордостью.

Поворачивая руль, он наблюдал за ней в переднее зеркальце: она была хорошенькая, но очень маленькая. Такими бывают куклы в магазинных витринах: белое лицо, черные глаза, красные губы. И она теперь держалась совсем не так, как в первый раз, когда он ее увидел. Взгляд у нее был какой-то рассеянный. У Сорок седьмой улицы он остановился перед светофором; потом ему удалось без задержек проехать до Пятьдесят первой, где скопилась длинная вереница автомобилей. Он слегка придерживал рукой баранку, дожидаясь, когда двинутся передние машины. Когда он вел машину, у него всегда возникало волнующее ощущение власти: за рулем он как бы вырастал. Он любил нажать ногой на педаль и пронестись мимо других, неподвижных машин, глядя, как разворачивается перед ним асфальтовая лепта дороги. Красный свет сменился зеленым, и он плавно тронул с места.

– Биггер!

– Да, мэм.

– Сейчас сверните налево и остановитесь в переулке.

– Здесь, мэм?

– Да, здесь.

Это еще что такое? Он свернул с Коттедж Гроув-авеню и затормозил, подъехав к тротуару. Он обернулся к ней и вздрогнул: она соскользнула на самый край сиденья, и ее лицо было теперь совсем близко от него.

– Я вас испугала? – спросила она негромко и с улыбкой.

– Нет, мэм, что вы, – растерянно пробормотал он.

Он взглянул на нее в зеркало. Ее маленькие белые руки опирались на спинку переднего сиденья, глаза смотрели в пространство.

– Мне нужно сказать вам кое-что, а я не знаю как, – сказала она.

Он ничего не ответил. Наступило долгое молчание. Какого черта ей от него надо? Прогрохотал трамвай. Он увидел в зеркальце, как зеленый огонь светофора позади сменился красным, потом опять зеленым. Ну, что бы там она ни хотела ему сказать, а только говорила бы уж скорей, и дело с концом. Чудная какая-то девушка. Никогда не знаешь, чего от нее ждать. Он молчал, ожидая, когда она заговорит. Она сняла руки с переднего сиденья и принялась рыться в своей сумочке.

– У вас спички есть?

– Да, мэм.

Он вытащил из жилетного кармана коробку спичек.

– Зажгите, – сказала она.

Он чиркнул спичкой и поднес ей огонь. Она с минуту курила молча.

– Вы умеете держать язык за зубами? – спросила она улыбаясь.

Он открыл рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал. По смыслу ее вопроса и по самому тону, которым он был задан, он чувствовал, что ответить нужно; но что?

– Я в университет не поеду, – сказала она наконец. – Только вы об этом забудьте. Я хочу, чтоб вы повезли меня на Петлю[1]. Но если кто-нибудь вас спросит, то я была в университете, понятно, Биггер?

– Да, мэм, это не мое дело, мэм, – пробормотал он.

– Мне кажется, что вам можно доверять.

– Да, мэм.

– В конце концов, ведь я на вашей стороне.

Вот еще новость. Она на его стороне. А что это за его сторона? Может быть, она хочет сказать, что любит негров? Так ведь у них вся семья такая, если верить людям. Может, она в самом деле сумасшедшая? Знают ли родные про все ее проделки? Но если она в самом деде сумасшедшая, как же мистер Долтон отпустил ее с ним?

– Я должна встретиться с одним моим другом. Он и ваш друг тоже, – прибавила она.

– Мой друг?! – Он не мог удержаться от восклицания.

– Да, но вы его пока не знаете, – сказала она смеясь.

– О!

– Поезжайте на Лейк-стрит, номер шестнадцать.

– Да, мэм. Уж не о красных ли она говорит? Ну понятно! Так оно и есть. Но у негонет друзей среди красных. Что ж теперь делать? Если мистер Долтон спросит, возил ли он ее в университет, ему придется сказать «да», и еще хорошо, если она его не выдаст. А вдруг мистер Долтон поручил кому-нибудь следить за ним и этот кто-нибудь расскажет, куда он ее возил на самом деле? Он слыхал, что многие богатые люди держат частных сыщиков. Хоть бы знать, что все это значит, все-таки было бы легче. Она сказала, что должна встретиться с кем-то, кто и ему, Биггеру, друг. А он вовсе не желает встречаться с коммунистами. У них денег нет. Попасть в тюрьму за грабеж казалось ему в порядке вещей, но угодить туда за связи с красными – это уже глупо. Ладно, повезти ее он повезет, на то его и нанимали. Но сам он будет держать ухо востро. А то как бы не пришлось из-за нее потерять место. Он свернул на Адамс-стрит, проехал несколько кварталов к северу по бульвару Мичиган и, выехав на Лейк-стрит, стал всматриваться в номера домов, отыскивая шестнадцатый.

– Вон тот дом, Биггер.

– Да, мэм.

Он остановился у высокого темного здания.

– Подождите здесь, – сказала она, выходя из машины.

Он увидел, что она широко, во весь рот улыбается ему. Он почувствовал, что она насквозь видит его, знает, о чем он сейчас думает, и в замешательстве отвернулся. Черт бы ее побрал, эту девицу!

– Я недолго, – сказала она.

Она пошла к парадному, потом остановилась.

– Ничего, Биггер, не расстраивайтесь. Пройдет немного дней, и вы поймете.

– Да, мэм, – сказал он и попытался улыбнуться; но улыбка не вышла.

– Кажется, есть такая песня – у вас ее часто поют.

– Какая песня, мэм?

– «Пройдет немного дней, мой друг, и ты меня поймешь…»

– Да, мэм, есть.

Ну и чудачка все-таки. Что-то он в ней чувствовал такое, что пересиливало даже страх, который она внушала ему. Она держалась с ним так, как будто он тоже человек, как будто он живет в том же мире, что и она. Этого он до сих пор никогда не замечал у белых. Так откуда же это? Может, она нарочно так? Робкое чувство свободы, возникавшее в нем, когда он ее слушал, парализовалось сознанием непреложной истины, что она – белая и богатая и принадлежит к той породе людей, которая решает, что ему можно и чего нельзя.

Он посмотрел на дом, в который она вошла; дом был старый, неоштукатуренный, ни в окнах, ни в подъезде не горел свет. Может быть, у нее тут любовное свидание? Тогда все объяснилось бы очень просто. А если нет? Если в этом доме она встречается с коммунистами? Какие они, коммунисты? А она тоже коммунистка? С чего это люди вдруг делаются коммунистами? На рисунках в правых газетах они всегда бородатые, размахивают горящими факелами и пытаются совершить поджог или убийство. Так ведут себя только сумасшедшие. По всему, что он о них слышал, слово «коммунист» вызывало у него представление о старых, заброшенных домах, потемках, разговорах шепотом и забастовках. Вот и здесь, верно, что-то вроде этого.

Он замер, парадная дверь отворилась. На крыльцо вышла она, и с нею высокий молодой человек, белый. Они подошли к машине, но, вместо того чтобы сесть, остановились у передней дверцы.

– Ну, Биггер, это Джан. Джан, это Биггер Томас.

Джан широко улыбнулся и протянул ему руку, ладонью вверх. У Биггера все напряглось внутри от неожиданности и испуга.

– Очень рад. Как вам на новом месте, Биггер?

Правая рука Биггера вцепилась в баранку руля, он никак не мог решиться пожать руку этому белому человеку.

– Хорошо, – пробормотал он.

Джан все еще не опускал руки. Правая рука Биггера поднялась дюйма на три и повисла в воздухе.

– Что же вы? Давайте поздороваемся, – сказал Джан.

Биггер протянул мягкую, безжизненную кисть, забыв закрыть рот от изумления. Он почувствовал крепкое пожатие пальцев Джана. Потом он осторожно потянул руку назад, но Джан придержал ее, посмеиваясь.

– Нам нужно получше познакомиться, – сказал Джан. – Я – друг Мэри.

– Да, сэр, – пробормотал он.

– Прежде всего, – продолжал Джан, поставив ногу на подножку, – не говорите мне «сэр». Я зову вас Биггер, а вы зовите меня Джан. Так оно у нас и пойдет. Уговорились?

Биггер ничего не ответил. Мэри улыбалась. Джан все еще не отпускал его руки, и он слегка наклонился вперед, так, чтобы можно было, не поворачивая головы, переводить взгляд на тротуар и дома, когда ему не хотелось встречаться с взглядом Джана. Он услышал, как Мэри тихонько засмеялась.

– Ничего, не смущайтесь, Биггер, – сказала она. – Джан говоритвсерьез. Он вспыхнул от гнева. Да провались она ко всем чертям! Что она, смеется над ним? Разыгрывать его вздумали? Что им нужно от него? Чего они привязались? Он их не трогал. С такими всего можно ожидать. Его мысли и ощущения сошлись в одной болезненной точке. Он мучительно старался их понять. Он чувствовал, как это нелепо – сидеть за рулем автомобиля перед белым человеком, который держит его руку. Что должны подумать прохожие? Он никогда не забывал о своей черной коже, и в нем жило инстинктивное убеждение, что это Джан и ему подобные сделали так, чтобы он о ней никогда не забывал. Разве все белые не презирают чернокожих? Так зачем Джан держит его руку? Зачем Мэри стоит рядом, такая возбужденная, с блестящими глазами? На что им все это? А может быть, они вовсе не презирали его? Но они напоминают ему о его черной коже уже одним тем, что стоят и смотрят на него, держат его руку, улыбаются. У него было такое ощущение, что в этот момент он перестал существовать как человек; осталось только то, что он ненавидел, – знак позора, неотделимый от черной кожи. Земля, на которой он находился, была Ничьей Землей, полосой отчуждения, гранью, отделявшей белый мир от мира черного. Он был голым, прозрачным; и этот белый человек, который помогал унижать его и искажать его облик, выставил его теперь всем напоказ и на потеху. В эту минуту он чувствовал к Джану и Мэри глухую, холодную и бессловесную ненависть.

– Давайте, я буду править, – сказал Джан, выпустив его руку и затворяя дверцу.

Биггер посмотрел на Мэри. Она подошла ближе и дотронулась до его локтя.

– Конечно, Биггер, пустите его, – сказала она.

Он приподнялся и хотел выйти, но Джан его остановил.

– Не нужно, вы только подвиньтесь.

Он отодвинулся в угол, и Джан занял его место за рулем. Непонятным образом он все еще чувствовал пожатие Джана, как будто оно оставило на его руке невидимый след. Мэри зашла с другой стороны и тоже собиралась сесть на переднее сиденье.

– Дайте-ка и мне местечко, Биггер, – сказала она.

Он подвинулся ближе к Джану, и Мэри втиснулась между ним и дверцей. Теперь с обеих сторон рядом с ним были белые люди; он сидел, словно зажатый между двумя огромными белыми стенами. Впервые в жизни он сидел так близко к белой женщине. Он вдыхал запах ее волос и чувствовал прикосновение ее бедра. Джан вел машину, то вливаясь в общий поток движения, то вырываясь из него. Потом они помчались по набережной, рядом потянулась огромная ровная пелена тускло мерцающей воды. Снежные тучи заволокли небо, и ветер дул все сильнее.

– Какой замечательный вечер, – сказала она.

– Чудесный, – ответил Джан.

Биггер прислушивался к этим двум голосам, к их непривычному звучанию, к восторженным возгласам, которые так свободно срывались с губ.

– Небо какое!

– А вода!

– Так красиво, что даже больно смотреть, – сказала Мэри.

– В прекрасном мире мы живем, Биггер, – сказал Джан, повернувшись к нему. – Посмотрите на горизонт.

Биггер смотрел, не поворачивая головы; он только заводил глаза. Слева высился нескончаемый ряд больших стройных фасадов, испещренных квадратиками желтого света.

– Когда-нибудь все это будет наше, Биггер, – сказал Джан, сделав широкое движение рукой. – Революция отдаст это нам. Но надо бороться. Мир стоит того, Биггер! А когда это наконец произойдет, все изменится. Не будет ни черных, ни белых; ни бедных, ни богатых.

Биггер молчал. Машина неслась, ровно жужжа.

– Вы, наверно, думаете, что мы очень странные люди, правда, Биггер? – спросила Мэри.

– Нет, мэм, что вы, – слабо прошептал он, зная, что она ему не поверит, но считая невозможным дать другой ответ.

Оттого, что сидеть было тесно, у него затекли руки и ноги, но он не смел шевельнуться. Он знал, что никто не протестовал бы, если б он попытался устроиться поудобнее, но излишние движения привлекли бы внимание к нему, к его черному телу. А этого ему не хотелось. Эти люди заставляли его чувствовать то, что он не хотел чувствовать. Будь он белый, будь он такой же, как они, – другое дело. Но он был негр. И потому он сидел неподвижно, и руки и ноги у него все больше затекали.

– Скажите, Биггер, – спросил Джан, – можно у вас на Южной стороне где-нибудь прилично поесть?

– На Южной стороне? – переспросил Биггер, раздумывая.

– Только чтоб было хорошее место, – сказала Мэри, весело улыбаясь ему.

– Вы хотите в ночной клуб? – спросил Биггер тоном, в котором ясно чувствовалось, что он только называет, а не советует.

– Нет, мы хотим просто поесть.

– Понимаете, Биггер, мы хотим такое место, куда заходят закусить негры, а не в какой-нибудь экзотический ресторанчик.

Что им нужно, этим людям? Он ответил равнодушно, без всякого выражения:

– Вот есть «Хижина» Эрни.

– Ну что ж. Название располагающее.

– Туда и поедем, Джан, – сказала Мэри.

– Есть, – сказал Джан. – Это где?

– Угол Сорок седьмой и Индиана-авеню, – сказал Биггер.

Джан доехал до Тридцать первой улицы, свернул и взял направление на Индиана-авеню. Биггеру хотелось, чтобы Джан ехал как можно быстрее, чтобы как можно скорее добраться до «Хижины» Эрни. Пока они будут сидеть там, он сможет отдохнуть, вытянуть на свободе онемевшие ноги. Джан выехал на Индиана-авеню и свернул к югу. Биггер думал, что сказали бы Джек и Гэс и Джо, увидя его в такой шикарной машине, между двумя белыми. Дразнили бы его этим, пока самим не надоело бы. Он почувствовал, что Мэри подвинулась на сиденье. Она положила руку ему на плечо.

– Знаете, Биггер, мне так давно хотелось побывать в этих домах, – сказала она, указывая на высокие темные корпуса, тянувшиеся по обеим сторонам улицы, – хотелось увидеть, как живут ваши. Вы меня понимаете? Я была в Англии, во Франции, в Мексике, а как живут люди в десяти кварталах от меня, я не знаю. Мы вообще так мало знаем друг о друге. Мне хочется увидеть. Мне хочется познакомиться с этими людьми. Я ни разу не была в доме у негров. Ведь они должны жить так же, как и мы живем. Ведь они

люди… Их двенадцать миллионов… Они живут здесь же, в нашей стране…

В одном городе с нами… – Голос ее замер.

Наступило молчание. Машина мчалась по Черному поясу, мимо высоких корпусов, вмещавших черную жизнь. Биггер знал, что Джан и Мэри думают о том, как он живет, как живет его народ. Вдруг ему захотелось схватить какой-нибудь тяжелый предмет, встать, очутиться в воздухе, над несущейся машиной, и, размахнувшись изо всех сил, одним ударом сокрушить все – машину, и их, и себя самого. Сердце у него колотилось, и он с трудом переводил дыхание. Он знал, что так нельзя, он слишком поддался своим чувствам. Но он ничего не мог поделать. Зачем они привязались к нему? Что он им сделал? Какая им польза от того, что они его мучают?

– Вы мне скажете, где, Биггер? – сказал Джан.

– Да, сэр.

Биггер посмотрел и увидел, что они подъезжают к Сорок шестой улице.

– Это в конце следующего квартала, сэр.

– А там можно остановить машину?

– Да, сэр, конечно, сэр. – Биггер, я ведь просил вас! Не называйте вы меня «сэр»… Мне этонеприятно! Вы такой же человек, как и я, ничем не хуже. Есть, может быть, белые, которым это приятно. Но мне – нет. Так что, пожалуйста, Биггер…

– Да… – Биггер осекся, проглотил слюну и посмотрел вниз на свои черные ноги. – Хорошо, – пробормотал он, стараясь, чтобы они не заметили его сдавленного голоса.

– Поймите, Биггер… – начал Джан.

Мэри протянула руку за спиной Биггера и тронула Джана за плечо.

– Мы приехали, – сказала она торопливо.

Джан затормозил у тротуара, толкнул дверцу и вышел. Биггер отодвинулся к рулю, довольный, что может наконец вытянуть руки и ноги. Мэри вышла с другой стороны. Ну вот, теперь хоть он отдохнет. Он так был занят своими собственными ощущениями, что не сразу почувствовал неестественность затянувшегося молчания. Когда наконец он поднял глаза, то успел заметить, как Мэри поспешно отвела от него взгляд. Теперь она смотрела на Джана, а Джан на нее. Выражение их глаз нетрудно было понять. Биггер увидел в них растерянный и недоуменный вопрос: что такое с ним? Он крепко стиснул зубы и уставился в пространство перед собой.

– А вы разве не зайдете с нами, Биггер? – спросила Мэри так ласково, что ему захотелось ударить ее.

В «Хижине» Эрни его все знали, и ему не хотелось показываться там в обществе белых. Он понимал, что, если он войдет, кругом сейчас же начнут перешептываться: «Смотрите, Биггер завел себе белых приятелей!»

– Я… мне… Мне не хочется, – ответил он почти шепотом.

– Вы разве не голодны? – спросил Джан.

– Нет, я не голоден.

Джан и Мэри подошли ближе к машине.

– Ну так посидите с нами, за компанию, – сказал Джан.

– Я… я… – мялся Биггер.

– Конечно, идемте, – сказала Мэри.

– Я лучше здесь подожду. Машину тоже нельзя так оставить.

– Да ну, черт с ней, с машиной! – сказала Мэри. – Идемте.

– Я есть не хочу, – упрямо повторил Биггер.

– Ну что ж, – вздохнул Джан. – Раз вам это так неприятно, мы тоже не пойдем.

Биггер почувствовал, что попался. А, черт! Он вдруг сразу понял, насколько все это было бы просто и легко, если б он с самого начала держал себя так, словно в их поведении не было ничего особенного. Но он не понимал их, относился к ним с недоверием, почти с ненавистью. Он не мог уяснить себе, что заставляло их обращаться с ним так. Но в конце концов, он на службе, да и сидеть здесь, под их перекрестными взглядами, ничуть не лучше, чем войти.

– Ладно, пойдемте, – буркнул он сердито.

Он вылез и с шумом захлопнул дверцу. Мэри подошла к нему вплотную и дотронулась до его руки. Он посмотрел на нее долгим пристальным взглядом. До сих пор он еще ни разу не смотрел ей прямо в лицо, и сейчас это ему удалось только потому, что он сердился.

– Биггер, – сказала она. – Если вам не хочется идти, не надо. Вы, пожалуйста, не подумайте… Ах, Биггер… Мы совсем не хотели обидеть вас…

Голос ее прервался. При бледном свете уличного фонаря Биггер увидел, что глаза у нее стали влажные, а губы дрожат. Она пошатнулась и прислонилась к автомобилю. Он попятился от нее, как будто она несла в себе невидимую заразу. Джан обхватил ее за талию и поддержал. Биггер услышал тихое всхлипывание. Господи боже! Ему вдруг неудержимо захотелось повернуться и убежать. Он точно запутался в паутине глубоких теней, теней таких же черных, как ночное небо над его головой. Она плакала из-за него, а между тем ведь это она сама заставила его вести себя так, как он вел. Он чувствовал себя с ней так, как на доске-качелях. Когда один летел вверх, другой опускался вниз, равновесие было невозможно. Мэри вытерла глаза, и Джан сказал ей что-то на ухо. Биггер думал: если сейчас уйти от них, что он скажет матери, или в Бюро, или мистеру Долтону? Все они спросят, почему он вдруг ушел с работы, а ему нечего будет ответить.

– Ничего, Джан, все уже прошло, – услышал он голос Мэри. – Прости меня. Я просто дура, и больше ничего… Разнюнилась, как маленькая. – Она подняла глаза на Биггера. – Не обижайтесь на меня, Биггер. Это очень глупо, я знаю…

Он молчал.

– Идемте, Биггер, – сказал Джан, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. – Есть хочется.

Джан взял его под руку и потянул вперед, но Биггер упирался. Тогда Джан и Мэри первыми вошли в кафе, и Биггер побрел за ними, смущенный и раздосадованный. Джан направился к небольшому столику у стены.

– Садитесь, Биггер.

Биггер сел. Джан и Мэри сели напротив него.

– Вы любите жареных цыплят? – спросил Джан.

– Да, сэр, – прошептал он.

Он почесал затылок. Ну как ему за один вечер отстать от привычки говорить белым людям «да, сэр» и «да, мэм», когда он говорил так всю свою жизнь? Он смотрел прямо перед собой, избегая встречаться с ними взглядом. Подошла официантка, и Джан заказал три стакана пива и три порции жареных цыплят.

– Привет, Биггер!

Он обернулся и увидел Джека, который махал ему рукой, но смотрел на Джана и Мэри. Он неловко помахал ему в ответ. Чтоб тебе провалиться! Джек торопливо зашагал к выходу. Биггер осторожно огляделся: официантка и многие из посетителей смотрели в его сторону. Все они знали его, и он понимал, что они удивляются, так же как он сам удивлялся бы на их месте. Мэри дотронулась до его руки.

– Вы здесь раньше бывали, Биггер?

Он искал безразличных слов, слов, которые ответили бы на вопрос, но не выдали бы и тени его чувств.

– Был несколько раз.

– Здесь очень симпатично, – сказала Мэри.

Кто-то опустил монету в граммофон-автомат, и они замолчали, слушая музыку. Вдруг чья-то рука легла Биггеру на плечо.

– Привет, Биггер! Ты где пропадаешь?

Он поднял голову и увидел прямо перед собой смеющееся лицо Бесси.

– Привет, – отрывисто сказал он.

– Ах, извини. Я не видела, что ты с компанией, – сказала она и отошла, искоса глянув на Джана и Мэри.

– Пригласите ее к нам, Биггер, – сказала Мэри.

Бесси вернулась к дальнему столику, где ее ждала подруга.

– Она уже ушла, – сказал Биггер.

Официантка принесла цыплят и пиво.

– Ну просто замечательно! – воскликнула Мэри.

– Это вам не что-нибудь, – сказал Джан, глядя на Биггера. – Правильно я сказал, Биггер?

Биггер помялся.

– Да, здесь так иногда говорят, – ответил он неопределенно.

Джан и Мэри ели. Биггер отрезал кусочек цыпленка и положил в рот. Но жевать он не смог – во рту было совершенно сухо. Казалось, все его органы чувств парализованы, они вышли из повиновения, и когда он понял почему, то не смог есть. После двух или трех попыток он отложил вилку и небольшими глотками стал тянуть пиво.

– Ешьте цыпленка, – сказала Мэри. – Очень вкусно.

– Я не голоден, – пробормотал он.

– Хотите еще пива? – спросил Джан после долгого молчания.

Может быть, если он опьянеет немного, ему будет легче.

– Можно, – сказал он.

Джан заказал еще по стакану.

– А что, покрепче у них тут ничего нет? – спросил он.

– У них есть все, что хотите, – сказал Биггер.

Джан заказал бутылку рома и налил всем. Биггер почувствовал, как по его телу разливается тепло. После второго стакана Джан начал разговор.

– Где вы родились, Биггер?

– На Юге.

– А где именно?

– В Миссисипи.

– В школе учились?

– Четыре класса прошел.

– А почему бросили?

– Денег не было.

– Вы где учились, на Юге или здесь?

– Больше на Юге, два года и здесь ходил.

– Вы давно живете в Чикаго?

– Уже пять лет.

– Вам здесь нравится?

– Ничего.

– Вы живете с семьей?

– У меня мать, брат и сестра.

– А отец ваш где?

– Умер.

– Давно?

– Его убили во время одного бунта там, на Юге, – я был еще маленький.

Наступило молчание. Биггеру после рома стало легче.

– И чем же дело кончилось? – спросил Джан.

– Да ничем.

– А как вы к этому относитесь?

– Не знаю.

– Слушайте, Биггер, вот против этого мы и боремся. Мы, коммунисты, хотим, чтоб этого больше не было. Чтоб люди не смели больше так обращаться с другими людьми. Я – член партии. Мэри – сочувствующая. Вы не думаете, что если все мы сплотимся вместе, то сумеем покончить с этим?

– Не знаю, – сказал Биггер. Ром уже ударил ему в голову. – Белых людей много на свете.

– Вы читали об узниках Скоттсборо?

– Слыхал про это.

– Как по-вашему, разве не большое дело мы сделали, что помешали убить этих мальчиков?

– Это очень хорошо.

– Знаете, Биггер, – сказала Мэри, – мы хотим подружиться с вами.

Он ничего не ответил. Он допил свой ром, и Джан снова наполнил стакан. Теперь он уже был настолько пьян, что мог смотреть им прямо в глаза. Мэри улыбалась ему.

– Ничего, вы к нам привыкнете, – сказала она.

Джан заткнул пробкой бутылку с ромом.

– Пожалуй, нам пора, – сказал он.

– Пошли, – сказала Мэри. – Ах да, Биггер, я завтра в девять утра уезжаю в Детройт, и мне нужно, чтоб вы заранее отвезли на вокзал мой сундук. Скажите папе, он даст вам отгулять эти часы. Только это надо не позже половины девятого.

– Ладно, я отвезу.

Джан расплатился, и они вышли на улицу. Биггер уселся за руль. Ему уже стало совсем легко. Джан и Мэри сели на заднее сиденье. Поворачивая руль, Биггер увидел, что Джан обнял Мэри и она тесно прижалась к нему.

– Покатаемся немного по парку, Биггер.

– Хорошо.

Он въехал в Вашингтон-парк и медленно стал кружить по извилистым аллеям. Время от времени он видел в переднее зеркальце, как Джан целует Мэри.

– У вас есть девушка, Биггер? – спросила Мэри.

– Есть, – ответил он.

– Я хочу с ней познакомиться.

Он промолчал. Мэри задумчиво смотрела в пространство, словно строила какие-то планы на будущее. Потом она повернулась к Джану и нежно положила ему руку на плечо.

– Как прошла демонстрация?

– Неплохо. Но полиция задержала трех товарищей.

– Кого?

– Одного нашего парня и двух женщин-негритянок. Да, кстати, Мэри! Их надо взять на поруки, нужны деньги.

– Сколько?

– Три тысячи.

– Я завтра пришлю тебе чек.

– Отлично.

– Ты сегодня много работал?

– Порядочно. До трех был на собрании. Мы с Максом сегодня весь день хлопотали из-за этих денег.

– Он чудный, Макс, правда?

– Это один из лучших наших адвокатов.

Биггер прислушивался, он знал, что они говорят о коммунистических делах, и старался понять. Но он не понимал.

– Джан!

– Да, детка?

– Весной я кончаю университет и тогда вступлю в партию.

– Ты у меня умница.

– Только мне придется быть очень осторожной.

– Будешь работать со мной в комитете.

– Нет. Я хочу работать среди негров. Там больше всего нужны люди. Их так всюду теснят и оттирают.

– Это верно.

– Когда я вижу, до чего довели этих людей, я просто с ума схожу…

– Да, это большое преступление.

– И я себя чувствую такой беспомощной и никчемной. Мне так хочетсяделать что-нибудь. – Я всегда знал, что ты придешь к нам.

– Джан, у тебя много знакомых негров? Я тоже хочу познакомиться с ними.

– Я знаю очень немногих. Но ты познакомишься с ними, когда вступишь в партию.

– Они такие непосредственные! Это замечательный народ! Если б только удалось поднять их на борьбу…

– Без них революция невозможна, – сказал Джан. – Их необходимо организовать. Они сильны духом. Они много могут дать партии.

– А их песни – все эти гимны! Какая прелесть! – Биггер увидел, что она наклонилась к нему. – Биггер, вы умеете петь?

– Нет, не умею, – сказал он.

– Ну, Биггер. – Она надула губы. Потом склонила голову набок, закрыла глаза и запела:

Качайся, моя повозка,

Вези скорей, вези меня домой…

Джан стал подпевать, а Биггер насмешливо улыбнулся. Совсем не тот мотив, подумал он.

– Что ж, Биггер, подтягивайте и вы, – сказал Джан.

– Я не умею петь, – повторил он.

Они замолчали. Машина, урча, катилась вперед. Потом Биггер услышал шепот.

– Где бутылка?

– Вот она.

– Дай мне глоток.

– Ладно, только раньше я.

– Смотри, будешь пьяный.

– Не больше, чем ты, детка.

Они засмеялись. Биггер правил молча. Он услышал тихое мелодическое бульканье.

– Джан!

– Что?

– Хорош глоток!

– Ну, ну, тебе тоже хватит.

Он увидел в зеркальце, как он пьет из бутылки, запрокинув голову.

– Может быть, Биггер тоже хочет, Джан? Спроси его.

– Биггер! Возьмите-ка, промочите горло.

Биггер замедлил ход и протянул руку за бутылкой; он два раза приложился к ней, делая большие глотки.

– Ого! – засмеялась Мэри.

– Промочил на совесть, – сказал Джан.

Биггер рукой вытер рот и повел машину дальше по темному парку. То и дело он слышал бульканье рома в полупустой бутылке. Надрызгаются оба, подумал он, чувствуя, как под действием рома у него начинает покалывать пальцы и губы. Вдруг он услышал хихиканье Мэри. Так, уже надрызгалась! Машина медленно описывала круги по извилистым аллеям. Приятный жар разливался широкими волнами по всему его телу. Он не правил; он просто сидел и плавно несся вперед сквозь тьму. Его руки свободно лежали на баранке руля, тело лениво развалилось на кожаных подушках. Он заглянул в зеркальце: они опять пили. Факт, надрызгались, подумал он. Он не спеша кружил по парку, поглядывая то на дорогу, то в зеркало. Он слышал шепот Джана; потом он услышал, как они оба вздохнули. Губа у него отвисла. Я и сам-то пьян, подумал он. Город и парк исчезли из его сознания; его несло вперед вместе с машиной, в которой Джан и Мэри сидели и целовались. Так прошло много времени.

– Уже час, милый, – сказала Мэри. – Надо домой.

– Хорошо. Еще только немножечко покатаемся. Здесь так хорошо.

– Отец и так говорит, что я себя неприлично веду.

– Ну прости, моя маленькая.

– Я тебе позвоню утром, перед тем как ехать.

– Непременно. В котором часу?

– Около половины девятого.

– Чудесно. Но как мне не хочется, чтоб ты уезжала в Детройт.

– Мне самой не хочется. Да нужно. Понимаешь, дорогой, я должна загладить свою неприличную поездку с тобой во Флориду. Придется какое-то время слушаться маму и папу.

– А все-таки мне не хочется.

– Я вернусь через несколько дней.

– Несколько дней – это очень долго.

– Ты глупый, но милый, – сказала она, смеясь и целуя его.

– Поехали домой, Биггер, – сказал Джан громко.

Биггер выехал из Коттедж Гроув-авеню и свернул к северу. Улицы были темные, тихие и пустые, шины скользили по гладкому асфальту. У Сорок шестой улицы, когда до дома Долтонов оставался один квартал, где-то вдалеке послышалось дребезжание трамвая.

– А вот и трамвай, – сказал Джан, глянув в заднее стекло.

– Бедненький ты мой! – сказала Мэри. – Тебе еще так далеко ехать. С каким бы удовольствием я тебя подвезла. Но уже слишком поздно, мама и так, наверно, заподозрила что-нибудь.

– Не беспокойся. Я отлично доберусь.

– Постой, Джан, знаешь что? Биггер тебя довезет.

– Глупости! С какой стати он будет тащиться в такую даль чуть не на рассвете.

– Тогда тебе надо успеть на этот трамвай, милый.

– Нет. Я сначала провожу тебя.

– Но ведь ты знаешь, как редко ночью трамваи ходят, – сказала Мэри. – Ты простудишься, будешь ждать на таком ветру. Нет, нет, милый, пожалуйста, садись на этот трамвай. Я отлично доеду без тебя. Тут пустяки осталось…

– А ты правда не боишься?

– Конечно, нет. Вон уже виден наш дом. Вон, смотри…

Биггер в зеркальце увидел, как она показывает на дом Долтонов.

– Ну хорошо, – сказал Джан. – Биггер, остановите, пожалуйста, я здесь сойду.

Биггер затормозил. Он услышал их шепот.

– До свидания, Джан.

– До свидания, детка.

– Я тебе завтра позвоню.

– Непременно.

Джан подошел к передней дверце и протянул руку. Биггер застенчиво пожал ее.

– Очень хорошо, что мы с вами познакомились, Биггер, – сказал Джан.

– Угу, – промычал Биггер.

– Правда, я очень рад. Нате глотните разок на прощанье.

Биггер отпил из бутылки.

– Джан, я тоже хочу. Крепче спать буду, – сказала Мэри.

– Ты и так уже много выпила.

– Ну дай, милый.

Она вышла из машины. Джан дал ей бутылку, и она приложила ее к губам, закинув голову.

– Но, но! – сказал Джан.

– Что случилось?

– Я не хочу, чтоб ты свалилась где-нибудь по дороге.

– Я пока еще крепко держусь на ногах.

Джан взял у нее бутылку и допил до дна, потом бросил бутылку в водосток. Он стал неловко шарить у себя в карманах. Он пошатывался: он был пьян.

– Что-нибудь потерял, милый? – пролепетала Мэри; она тоже была пьяна.

– Нет, я тут кое-что хотел дать Биггеру прочитать. Слушайте, Биггер, вот вам несколько брошюр. Я хочу, чтоб вы их прочитали. Хорошо?

Биггер протянул руку и получил пачку тоненьких книжек.

– Ладно.

– Только чтоб вы непременно прочитали. А потом мы с вами побеседуем… через несколько дней… – У него заплетался язык.

– Прочту, – сказал Биггер, подавив зевок, и запихнул брошюры в карман.

– Я прослежу, чтобы он прочел, – сказала Мэри.

Джан еще раз поцеловал ее. Биггер услышал грохот подходившего трамвая.

– Ну, до свидания, – сказал Джан.

– До свидания, милый, – сказала Мэри. – Я сяду тут, с Биггером.

Она отворила переднюю дверцу. Трамвай, дребезжа, остановился на углу. Джан вскочил на площадку, и трамвай пошел дальше. Биггер повернул к бульвару Дрексель. Мэри завалилась в угол и вздохнула. Ноги раскинула в стороны. Машина плавно шла по мостовой. У Биггера кружилась голова.

– Биггер, вы славный, – сказала она.

Он посмотрел на нее. Ее лицо было мучнисто-белым. Глаза остекленели, она была совсем пьяна.

– Не знаю, – сказал он.

– Господи, ну до чего же вы смешной. – Она хихикнула.

– Может быть, – сказал он.

Она положила голову ему на плечо:

– Можно?

– Пожалуйста.

– А знаете, вы целых три часа слова не произнесли.

Она покатилась со смеху. У него все тело напряглось от ненависти. Опять она лезет к нему в душу, когда он не хочет этого. Она выпрямилась и принялась тереть глаза платочком. Не глядя на нее, он завернул к подъезду и круто затормозил. Машина остановилась. Он вышел и отворил дверцу. Она не двигалась. Глаза ее были закрыты.

– Приехали, – сказал он.

Она попыталась подняться, но сейчас же снова упала на сиденье.

– Ах, ты… Она пьяная, совсем пьяная, подумал Биггер. Она протянула руку. – Слушайте… Помогите мне встать. Меня качает.

Она съехала на самый край сиденья, платье у нее задралось, и он увидел полоску кожи там, где кончался чулок. С минуту он стоял не двигаясь и смотрел на нее; потом она подняла глаза и посмотрела на него. Она смеялась:

– Дайте руку, Биггер. Я не могу встать.

Он подал ей руку, и, когда она оперлась на нее, чтобы вылезти из машины, он почувствовал тяжесть ее мягкого тела. Ее темные, лихорадочно блестевшие глаза смотрели на него из запавших орбит. Он чувствовал аромат ее волос, касавшихся его лица. Он скрипнул зубами, ощущая легкое головокружение.

– Где моя шляпа? Потерялась по дороге…

Она пошатнулась, и он обхватил ее крепче, чтоб она не упала. Он оглянулся: шляпа ее лежала на подножке.

– Вот она, – сказал он.

Нагибаясь за шляпой, он подумал – что, если бы сейчас их увидел кто-нибудь из белых? Если бы старик Долтон вдруг увидел их? Он испуганно покосился на дом. Везде было тихо и темно.

– Ох! – вздохнула Мэри. – Мне надо скорей лечь…

Он выпустил ее, но сейчас же подхватил опять, иначе она грохнулась бы на тротуар. Он повел ее к крыльцу.

– Сумеете подняться?

Она посмотрела на него обиженно.

– Конечно. Пустите…

Он отнял руки, она твердо и уверенно взошла по ступеням и с шумом споткнулась о деревянный порог. Биггер шагнул к ней, но тотчас же остановился, парализованный страхом. Господи боже, она же всех перебудит. Она привалилась к двери, упираясь рукой и коленом, и смотрела на него с веселым удивлением. Вот полоумная! Наконец она с трудом встала на ноги и медленно сошла вниз, держась за перила. Она остановилась перед ним, пошатываясь и улыбаясь.

– Я, кажется, пьяная…

Он смотрел на нее со смешанным чувством тревоги, восторга и ненависти. Если их сейчас застанет ее отец – кончено, прощай, работа. Но она была такая красивая, такая стройная, и что-то говорило ему, что она не ненавидит его, как все белые. Но вместе с тем она была белая, и он ненавидел ее. Она медленно закрыла глаза, потом опять открыла; она делала отчаянные попытки прийти в себя. Нет, она не доберется сама до своей комнаты; что же ему делать, позвать мистера Долтона или Пегги? Нет… Это значит выдать ее. И потом, несмотря на всю ненависть к ней, ему хотелось подольше стоять так и смотреть на нее. Она опять закрыла глаза и качнулась к нему. Он подхватил ее.

– Идемте, я доведу вас, – сказал он.

– Только по черной лестнице, Биггер… А то если по парадной… я непременно подниму шум… весь дом перебужу…

Ноги у нее заплетались на цементном полу, когда он вел ее через подвал. Придерживая ее одной рукой, он повернул выключатель.

– Как же это я так… напилась… – бормотала она.

Он медленно вел ее наверх по узкой, ведущей в кухню лестнице, обхватив рукой за талию и чувствуя под пальцами ее мягко колышущуюся грудь. Она все тяжелее и тяжелее опиралась на него.

– Да не падайте вы, – прошипел он, когда они дошли до дверей кухни.

Ему вдруг представилось, что миссис Долтон в развевающемся белом платье стоит посреди кухни и смотрит своими каменными глазами, как вечером, когда он приходил напиться. Он осторожно приоткрыл дверь и заглянул. В кухне было пусто и темно, только из окна ложился слабый синеватый отсвет зимнего неба.

– Идем.

Она совсем повисла на нем, обхватив рукой его шею. Он толкнул дверь, шагнул и остановился, выжидая, прислушиваясь. Волосы ее щекотали его губы. Кожа у него горела, колени подгибались; он смотрел на ее слабо освещенное лицо, и от запаха ее волос и кожи у него мутилось в голове. Он стоял так с минуту, потом прошептал, дрожа от возбуждения и страха:

– Идем, надо вам добраться до вашей комнаты.

Он вывел ее из кухни и повел по коридору; идти приходилось очень медленно, останавливаясь на каждом шагу. В коридоре было пусто и темно; с трудом он наполовину довел, наполовину дотащил ее до лестницы. Снова им овладела ненависть, он начал трясти ее:

– Проснитесь! Вы еще не у себя.

Она не шевелилась и не открывала глаз; наконец она невнятно пробормотала что-то, качнулась и опять затихла. Его руки ощущали мягкие изгибы ее тела, он стоял неподвижно, глядя на нее, охваченный каким-то чувственным ликованием. Ах ты, сучка! – думал он. Ее лицо касалось его лица. Он повернул ее спиной и начал взбираться по лестнице, ступенька за ступенькой, подталкивая ее вперед. Где-то что-то скрипнуло, и он остановился. Он напряженно вглядывался в темноту. Но никого не было видно. Когда он добрался наверх, она окончательно обмякла и только бормотала что-то бессвязное. Черт! Теперь ее не сдвинешь с места, придется нести. Он поднял ее на рука и понес по коридору, потом, остановился. Которая ее дверь? Фу, черт!

– Где ваша комната? – спросил он шепотом.

Она не ответила. Верно, совсем уже осовела. Оставить ее здесь – невозможно; если он выпустит ее, она упадет на пол и будет лежать так всю ночь. Он стал трясти ее, повторяя так громко, как только смел:

– Где ваша комната?

На одно мгновение она как будто пришла в себя и посмотрела на него пустыми глазами.

– Где ваша комната? – спросил он опять.

Она повела глазами в сторону одной из дверей. Он шагнул туда и остановился. А вдруг это вовсе не ее комната? Вдруг она настолько пьяна, что не разбирает? Вдруг он попадет в спальню к мистеру и миссис Долтон? А что, в конце концов, ну, уволят его. Он же не виноват, что она так напилась. Им овладел какой-то странный подъем, будто он находился на сцене перед толпой зрителей. Он осторожно высвободил одну руку и повернул ручку двери. Он подождал, ничего не случилось. Он толкнул дверь; в комнате было темно и тихо. Он пошарил по стене у двери, но не нашел выключателя. Он постоял, придерживая ее одной рукой, не зная, что делать. Потом его глаза привыкли к темноте. Смутный отсвет зимнего неба, проникавший в окно, помог ему различить в углу очертания белой кровати. Он снова поднял ее, внес в комнату и бесшумно закрыл дверь.

– Слушайте, да проснитесь же вы.

Он попробовал поставить ее на ноги, но она валилась, как тряпичная кукла. Он опять обхватил ее руками, вслушиваясь в темноту. От запаха ее волос и кожи у него шли круги перед глазами. Она была меньше, чем его Бесси, и гораздо мягче. Она уткнулась лицом в его плечо, он сжал ее крепче. Ее голова медленно повернулась, и он замер не шевелясь, ожидая, когда ее лицо окажется рядом с его лицом. Но голова откинулась назад, медленно, нежно; она как будто уступала. Ее губы, чуть влажные, полуоткрылись, и в смутном синеватом свете он видел, как поблескивают ее белые зубы. Глаза у нее были закрыты. Он всматривался в ее лицо, обрамленное вьющимися черными волосами. Широко расставив пальцы, он подвинул выше руку на которой лежала ее спина, и лицо ее поднялось, и губы коснулись его губ, как во сне, виденном когда-то. Он поставил ее на ноги, и она качнулась и приникла к нему.

Он поднял ее и положил на кровать. Что-то говорило ему, что нужно уходить, но он медлил, наклонившись над ней, вглядываясь в ее лицо в полутьме, не в силах отнять руки от ее груди. Она повернулась и пробормотала что-то во сне. Он крепче прижал пальцами ее грудь, еще раз поцеловал ее, почувствовал, что она тянется к нему. Все перестало существовать для него, кроме ее тела; губы его дрожали. Вдруг он замер на месте. Позади скрипнула дверь.

Он оглянулся, и все в нем оборвалось от ужаса, как бывает, когда во сне падаешь с большой высоты. В дверях, безмолвное, призрачное, стояло белое пятно. Оно заполнило его глаза, проникло в его тело. Это была миссис Долтон. Ему захотелось оттолкнуть ее и опрометью броситься вон из комнаты.

– Мэри? – тихо, вопросительно окликнула она.

Биггер затаил дыхание. Мэри опять забормотала; он нагнулся над ней, в страхе сжимая кулаки. Он знал, что миссис Долтон не может его увидеть; но он знал, что, если Мэри отзовется, она подойдет к кровати и ощупью найдет его. Он напряженно ждал, боясь пошевелиться, чтобы не уронить что-нибудь в темноте и не выдать своего присутствия.

– Мэри!

Он почувствовал, что Мэри пытается встать, и силой уложил ее назад, на подушку.

– Спит, видно, – сказала вполголоса миссис Долтон.

Он хотел отойти от кровати, но не решился, боясь, что миссис Долтон услышит его, узнает, что в комнате, кроме Мэри, есть еще кто-то. Панический ужас овладел им. Он зажал себе рот рукой и выгнул шею так, чтобы, не поворачивая головы, видеть и Мэри, и миссис Долтон. Мэри забормотала и снова попыталась подняться. Вне себя он схватил угол подушки и втиснул ей в рот. Он должен заставить ее замолчать, иначе он пропал. Миссис Долтон медленно подвигалась к нему, и в нем все напряглось и натянулось до отказа, вот-вот лопнет. Ногти Мэри впивались ему в ладонь; он схватил подушку и накрыл он все лицо. Ее тело выгнулось дугой; тогда он навалился на подушку всей своей тяжестью, помня только одно: что она не должна издать ни единого звука, который бы выдал его. Глаза его заполняло белое пятно, наплывавшее на него из темноты. Снова тело Мэри задергалось на кровати, и он прижал подушку крепче, сколько хватило сил. Долго еще он чувствовал острую боль от ее ногтей, вонзившихся ему в мякоть руки. Белое пятно стояло неподвижно.

– Мэри? Ты здесь?

Он стиснул зубы и затаил дыхание, цепенея от страха перед этим белым пятном, медленно приближавшимся к нему. Его мышцы отвердели как сталь, и он все давил и давил, чувствуя, как она поддается, медленно, понемногу и беззвучно. Потом он вдруг перестал чувствовать боль в ладонях. Ее пальцы разжались. Тело ее больше не дергалось и не выгибалось. Она лежала спокойно.

Теперь он совсем хорошо видел миссис Долтон. Он отнял руки от подушки, и тогда в темной комнате пронесся над постелью долгий протяжный вздох, вздох, который потом, когда он вспоминал его, казался ему последним и невозвратимым.

– Мэри! Ты больна?

Он выпрямился. С каждым, движением, которое она делала к постели, он стал делать движение в сторону от нее, не отрывая ног от пола, но скользя бесшумно по густому, пышному ковру, до боли напрягая все тело. Миссис Долтон уже стояла у кровати. Она протянула руки и дотронулась до Мэри.

– Мэри! Ты спишь? Я слышала, как ты ворочалась…

Миссис Долтон вдруг отшатнулась и быстро попятилась назад: – Ты пьяна! От тебя пахнет вином! Она неподвижно стояла в полосе синеватого света, потом опустилась на колени у кровати. Биггер услышал шепот. Она молится, удивленно подумал он, и эти слова отдались у него в ушах, как будто кто-то другой произнес их вслух. Наконец миссис Долтон встала, он увидел ее лицо, как всегда приподнятое кверху и чуть отклоненное набок. Он ждал, стиснув зубы, сжав кулаки. Она медленно пошла к двери, он едва различал ее теперь впотьмах. Дверь скрипнула, потом наступила тишина.

Он бросился на пол, шумно переводя дух. Он чувствовал слабость и был весь в поту. Он долго сидел скорчившись на ковре и слушал свое дыхание, наполнявшее темноту. Постепенно острота его ощущений притупилась, и сознание действительности вернулось к нему. У него было такое чувство, словно им владело какое-то наваждение, которое теперь прошло. Он глубоко зарыл пальцы в пушистую ткань ковра; все его тело сотрясалось от неистовых ударов сердца. Нужно было уходить, и как можно скорее. Что, если б это была не миссис, а мистер Долтон? Да и так он просто каким-то чудом спасся.

Он встал и прислушался. Может быть, миссис Долтон еще там, в коридоре? Как ему выбраться из комнаты? Он почти физически ощущал свою ненависть к этому дому за все, что ему пришлось пережить с той минуты, как он сюда пришел. Он протянул руку и нащупал стену позади: хорошо было почувствовать за спиной что-то крепкое и прочное. Он посмотрел на кровать, белевшую в темном углу, и вспомнил о Мэри, как вспоминаешь о человеке, которого очень давно не видал. Она лежит там. Может быть, он сделал ей больно? Он подошел к кровати и остановился, она лежала щекой на подушке. Его рука потянулась было к ней, но повисла в воздухе. Он прищурил глаза и всмотрелся в ее лицо, оно было темнее, чем когда он уложил ее на эту кровать. Рот был открыт, глаза выкатились и остекленели. Грудь, грудь, ее грудь – она не поднималась! Он не слышал больше мерного дыхания, нарушавшего прежде тишину комнаты. Он нагнулся и повернул рукой ее голову; она скатилась обратно. Он отдернул руку. Все его мысли и чувства вдруг отказали; он пытался сказать себе что-то, но не мог. Потом он судорожно глотнул воздух, и тяжелые, неповоротливые слова сложились и прозвучали у него в ушах: она умерла…

Комната, в которой он находился, вдруг отступила куда-то. Ее место занял огромный город белых людей, раскинувшийся за окном. Она умерла, и это он убил ее. Он – убийца, черный убийца, негр-убийца. Он убил белую женщину. Он должен скорей уйти отсюда. Миссис Долтон заходила в комнату, когда он был здесь, но она не знает этого. А если? Нет! Да! Может быть, она пошла звать на помощь? Нет, нет, она бы закричала. Она не знает. Он должен выбраться отсюда. Он пойдет домой и ляжет спать, а утром он скажет им, что привез Мэри сюда и расстался с ней у подъезда.

Страх вызвал в нем образ, который он обозначил мысленно словом «они». Надо было подготовить версию для «них». Но… А Джан? Джан выдаст его. Когда откроется, что она умерла, Джан скажет, что оставил их вдвоем на углу Сорок шестой улицы и Коттодж Гроув-авеню. Но он скажет им, что это неправда. В конце-то концов, ведь Джан – красный. Неужели красному поверят больше, чем ему? А он скажет, что Джан приехал вместе с ними. Никто не должен знать, что он последним видел ее в живых.

Отпечатки пальцев! Ему приходилось читать об этом. Ясно, отпечатки пальцев выдадут его! Можно будет доказать, что он был у нее в комнате. Но если сказать, что он приходил за сундуком? Ну да! За сундуком! Вполне понятно, что здесь есть отпечатки его пальцев. Он огляделся и увидел сундук, он стоял у стены за кроватью, открытый, с откинутой крышкой. Можно снести сундук вниз, в котельную, поставить машину в гараж и тогда уйти домой. Нет! Еще лучше. Не надо ставить машину в гараж! Он скажет, что Джан приехал вместе с ними и оставался в машине, когда он ушел. Или нет, еще лучше! Пусть они думают, что это сделал Джан. Красные на все способны. Во всех газетах пишут об этом. Он скажет им, что он привез Джана и Мэри домой и Мэри попросила его подняться в ее комнату за сундуком – и Джан тоже пошел с ними! Он взял сундук и снес его вниз, а потом ушел домой, а Мэри и Джан – они тоже спустились вместе с ним – сидели в машине и целовались… Вот, вот, это лучше всего!

Он услышал тиканье часов и оглянулся: часы висели на спинке кровати, их белый циферблат светился в синеватой мгле. Было пять минут четвертого. Джан вышел из машины на углу Сорок шестой и Коттедж Гроув-авеню. Джан не вышел на Сорок шестой, он поехал вместе с нами…

Он подошел к сундуку, опустил крышку и поволок его по ковру на середину комнаты. Он поднял крышку и пошарил рукой внутри: сундук был наполовину пуст.

Тогда он остановился, едва дыша, осененный новой идеей. Ведь мистер Долтон говорил, что по воскресеньям они встают поздно. А Мэри сказала, что едет утром в Детройт. Если они встанут и не найдут Мэри в ее комнате, они решат, что она уже уехала в Детройт. Он… Ну да! Он может положить ее в сундук, она поместится! Она такая маленькая. Вот, вот, положить ее в сундук. Она сказала, что едет на три дня. Значит, раньше чем через три дня никто ничего не узнает. У него есть три дня сроку. И потом, она была такая сумасшедшая. Всем известно, что она путалась с красными. Мало ли что с ней могло случиться? Когда хватятся, решат, что это опять какая-нибудь ее сумасшедшая выдумка! Ведь красные на все способны. Во всех газетах об этом пишут.

Он подошел к кровати; нужно было поднять ее и положить в сундук. Ему не хотелось прикасаться к ней, но он знал, что это нужно. Он нагнулся. Его протянутые руки подергивались в воздухе. Нужно прикоснуться к ней, нужно поднять ее и положить в сундук. Но руки застыли, и он не мог заставить себя шевельнуть ими. Он словно боялся, что она вскрикнет, когда он дотронется до нее. А, черт! Какая-то чепуха! Ему захотелось смеяться. Это все было как не на самом деле. Как будто дурной сон. Он должен поднять мертвую женщину, и он боится. У него было такое чувство, будто он давно уже видел во сне что-то похожее, и теперь вдруг оказалось, что это правда. Он услышал тиканье часов. Время шло. Скоро настанет утро. Нужно было действовать. Если он простоит тут так целую ночь, он попадет на электрический стул. Он вздрогнул, и что-то холодное поползло у него по телу. А, черт!

Он осторожно подсунул под нее руки и поднял ее. Он остановился, держа ее на руках; голова ее свесилась. Он поднес ее к сундуку и невольно оглянулся и увидел в дверях белое пятно, и в ту же секунду жгучая пелена ужаса стянула все его тело и голову охватила острая боль, но белое пятно

исчезло. Я думал, это она… Сердце у него стучало.

Держа на руках тело, он стоял посреди темной комнаты, и неумолимые факты бились в его сознании, точно волны, набегающие с моря: она умерла; она белая; она женщина; он убил ее; он негр; его могут поймать; он не хочет, чтоб его поймали; если его поймают, его убьют.

Он наклонился, чтобы уложить ее в сундук. Поместится ли она? Он снова оглянулся на дверь, но белого пятна не было. Он повернул ее набок, он тяжело дышал, и его трясло. Он опустил ее на сложенные платья, прислушиваясь к мягкому шуршанию тканей. Он уткнул ее голову в угол, но ноги были слишком длинные и не влезали.

Ему почудился шум, и он выпрямился; собственное дыхание казалось ему громким, как рев бури. Он прислушался, но ничего больше не было слышно. Нужно было как-нибудь всунуть ее ноги. Согнуть в коленях, подумал он. Ну пот, уже лучше. Еще немножко… Он еще немножко согнул. Пот капал ему с подбородка на руки. Он подтянул ей колени к груди, и тело вошло в сундук. С этим было покончено. Он опустил крышку, нашарил в темноте замок и услышал, как он щелкнул.

Он встал, ухватился за одну ручку и потянул. Сундук не двигался с места. Он ослабел, и руки у него были скользкие от пота. Он скрипнул зубами, обеими руками обхватил сундук и потащил к двери. Он открыл дверь и выглянул в коридор; кругом было пусто и тихо. Он поставил сундук на ребро, присел, изогнулся, просунул руку под ремень и взвалил сундук на плечи. Теперь нужно было встать. Он попытался; мышцы плеч и ног задрожали от усилия. Он встал, пошатываясь, кусая губы.

Осторожно переставляя ноги, он прошел коридор, лестницу вниз, еще один коридор и у дверей кухни остановился. Спина болела, ремень врезался в ладонь и жег ее. Казалось, сундук весил целую тонну. Он ждал, что вот-вот появится перед ним белое пятно, протянет руку и дотронется до сундука и спросит, что в нем. Ему хотелось поставить сундук и передохнуть, но он боялся, что не сможет снова поднять его. Он прошел через кухню и, не затворив за собою дверь, стал спускаться. Посреди котельной он остановился с сундуком на спине, в топке гудело пламя, сквозь щели дверцы видна была груда красных углей. Он стал медленно приседать, ожидая, когда ребро сундука упрется в цементный пол. Он пригнулся еще, встал на одно колено. А, черт! Пораненная рука выскользнула из ремня, и сундук грохнулся оземь с громким стуком. Он наклонился вперед и левой рукой стиснул правую, чтоб унять жгучую боль.

Он взглянул на котел. Новая мысль заставила его вздрогнуть. Что, если… если засунуть ее туда, в топку? Сжечь ее! Это будет самое безопасное. Он подошел к котлу и распахнул дверцу. Огромная груда раскаленного угля полыхала жаром и огнем.

Он раскрыл сундук. Она лежала так, как он положил ее: голова уткнута в угол, колени подогнуты и прижаты к груди. Придется опять поднимать ее. Он нагнулся, ухватил ее за плечи и поднял. Он подошел к раскрытой топке и остановился. Огонь бушевал. Как ее класть – головой вперед или ногами? Оттого, что он был очень измучен усталостью и страхом, и оттого, что ее ноги пришлись ближе к топке, он втолкнул ее туда ногами вперед. Пламя лизнуло ему руки.

Она вошла по самые плечи. Он заглянул в топку: ее платье уже запылало, и густой дым стлался кругом, мешая видеть. От рева пламени у него гудело в ушах. Он уперся ей в плечи и толкнул изо всех сил, но тело дальше не шло. Он попытался еще раз, но голова по-прежнему торчала наружу. Вот… А, черт! Ему захотелось стукнуть по чему-нибудь кулаком. Что было делать? Он отступил назад и опять взглянул.

Шорох за спиной заставил его обернуться: два зеленых светящихся озерца – светящихся обличением и гневом – смотрели на него из белого пятна, примостившегося на сундуке. Губы его раскрылись в беззвучном крике, тело свела горячая судорога. Это была белая кошка, и ее круглые зеленые глаза смотрели мимо него на темноволосую голову, свисавшую из раскаленного жерла топки. Господи! Он закрыл рот и проглотил слюну. Поймать кошку, убить и тоже сунуть в огонь? Он сделал движение. Кошка встала, ее белая шерсть вздыбилась, спина изогнулась дугой. Он хотел схватить ее, но она метнулась мимо, протяжно, испуганно замяукав, бросилась по лестнице вверх и скрылась из виду. Ну да! Ведь он оставил открытой кухонную дверь. Вот и все. Он поднялся, притворил дверь и вернулся к котлу, раздумывая. Кошки говорить не умеют…

Он достал из кармана нож, открыл его и еще постоял у котла, глядя на белую шею Мэри. Может ли он? Надо смочь. Будет ли кровь? О господи! Он осмотрелся вокруг растерянным, жалобным взглядом. Он увидел в углу груду старых газет. Он взял толстую охапку и бросил на пол, под ее головой. Он приложил к горлу обнаженное лезвие, только приложил, как будто думал, что нож сам врежется в белую плоть, без всякого усилия с его стороны. Он жадно смотрел на лезвие, лежавшее на белой коже; в блестящей поверхности металла отражалась яростная пляска огня. Да, надо. Он начал резать, осторожно водя ножом взад и вперед, потом уперся в кость. Скрипнув зубами, он навалился сильнее. Крови пока не было, только на самом ноже. Но с костью сладить было трудней. Пот катился у него по спине. Кровь закапала на газеты, быстро расплываясь красноватыми кругами. Он пилил кость ножом. Голова свесилась на газеты, вьющиеся черные пряди намокали в крови. Он пилил изо всей силы, но голова все не отваливалась.

Он подождал, задыхаясь. Ему хотелось убежать из подвала, далеко, как можно дальше от этой окровавленной шеи. Но он не мог. Он не смел. Он

должен был сжечь тело. Каждый нерв в нем дрожал от напряжения.

Стеклянными глазами он озирался по сторонам и вдруг увидел топор. Вот! Это

будет самое лучшее. Он поднял топор, левой рукой отвел голову немного в

сторону и, помедлив минуту в молитвенной позе, всей силой своего тела

бросил лезвие топора на шейный позвонок. Голова упала.

Он не плакал, только губы у него дрожали и грудь тяжело вздымалась. Ему хотелось лечь на пол и заснуть, а потом проснуться – и чтобы ничего этого не было. Но нужно было уходить. Он быстро завернул голову в газеты, и ею затолкал поглубже окровавленное туловище. Потом он всунул и голову. Потом топор.

Хватит ли угля, чтоб сжечь тело? Никто не придет сюда по крайней мере до десяти часов утра. Он взглянул на часы. Было четыре. Он подобрал кусок газеты и вытер нож. Он бросил газету в топку, а нож положил в карман. Он повернул рычаг, и уголь затарахтел по металлическому желобу, вся топка осветилась огнем, и в трубе загудело еще сильнее. Когда уголь завалил тело, он повернул рычаг назад. Все.

Потом он вдруг отступил от котла и уставился на него, раскрыв рот. Господи! А запах! Кто-нибудь почувствует запах и заглянет в топку. Егоглаза дико блуждали по котельной. Вот! Это поможет! Высоко в стене, за котлом он увидел ржавые лопасти электрического вентилятора. Он нажал выключатель и повернул его. Послышался треск, который перешел в мерное жужжание. Теперь все будет хорошо: вентилятор вытянет воздух из подвала, и никакого запаха не останется.

Он запер сундук и оттащил его в угол. Утром он отвезет его на вокзал. Он огляделся еще раз: не осталось ли чего-нибудь, что могло бы выдать его; ничего не было.

Он вышел на двор, в воздухе кружились редкие хлопья снега. Стало холодно. Машина по-прежнему стояла у крыльца. Да, тут он ее и оставит.

Джон и Мэри сидели в машине и целовались. Они сказали ему: «Покойной ночи, Биггер…» Он им тоже сказал: «Покойной ночи…» И приподнялкепку… Проходя мимо машины, он увидел, что дверца открыта. Сумочка Мэри лежала на полу. Он поднял ее и затворил дверцу. Нет! Пусть будет открыта. Он открыл ее и пошел к воротам.

Улицы были пусты и безмолвны. Его потное тело стыло на ветру. Он шел, держа сумочку под мышкой. Что теперь будет? Может быть, ему убежать? Он остановился на углу и заглянул в сумочку. Там лежала толстая пачка кредиток: по десять и по двадцать… Господи! До утра у него есть время, а там он решит. Он устал, и ему хотелось спать.

Он быстро дошел до дому, взбежал по лестнице и на цыпочках вошел в комнату. Мать, брат и сестра ровно дышали во сне. Он раздевался и думал: я скажу им, что снес сундук в подвал и потом ушел, а она осталась с

Джоном в машине. Утром я отвезу сундук на вокзал, как она мне велела…

Он почувствовал какую-то, тяжесть, оттягивавшую ему рубашку, – это был револьвер. Он вынул его; револьвер был теплый и влажный. Он засунул его

под подушку. Они не могут сказать, что это я. Они не могут доказать это.

Он откинул одеяло, залез в постель и вытянулся рядом с Бэдди. Через пять минут он спал крепким сном.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЕГСТВО

Биггеру показалось, что он не успел закрыть глаза, как тут же проснулся, внезапно и сразу, как будто кто-то схватил его за плечи и сильно потряс. Он лежал на спине, под одеялом, ничего не видя и не слыша. Потом вдруг, словно по щелчку выключателя, он увидел, что комнату наполняет белесый сумрак. Где-то в глубине сложилась мысль: это утро. Воскресенье, утро. Он приподнялся на локте и слегка повернул голову набок, прислушиваясь. Он услышал ровное сонное дыхание матери, брата и сестры. Он увидел комнату и снег, падавший за окном, но никакого образа у него не возникло. Все это просто существовало, без всякой связи между собой; снег и утренний сумрак и ровное дыхание спящих наводили на него какую-то странную одурь, и нужна была волшебная палочка страха, чтобы придать им вещественность и смысл. Он лежал в постели, лишь несколькими секундами отделенный от сонного забытья, и не мог вырваться из мертвой хватки смутных ощущений, не выпускавших его в реальный мир.

Потом, повинуясь тревожному сигналу из какого-то темного уголка сознания, он сорвался с кровати и босиком выбежал на середину комнаты. Сердце у него стучало; рот раскрылся; колени дрожали. Он силился стряхнуть с себя остатки сна. Напряжение, сковывавшее все его тело, ослабло; он почувствовал страх и вспомнил, что он убил Мэри – задушил ее, отрезал ей голову и сжег ее тело в топке котла.

Было уже утро, воскресенье, и он должен был отвезти на вокзал ее сундук. Он оглянулся и увидел блестящую черную сумочку Мэри, лежавшую на стуле поверх его брюк. Господи боже! В комнате было холодно, но на лбу у него бисером проступил пот и дыхание сперло. Он быстро повернулся – мать и сестра спали. Бэдди тоже спал на кровати, с которой только что соскочил он сам. Выбросить эту сумочку? Может быть, он еще что-нибудь забыл? Он лихорадочно стал рыться в карманах брюк и вытащил нож. Он открыл лезвие и на цыпочках подошел к окну. Черные зигзаги засохшей крови исчертили лезвие! Надо убрать это куда-нибудь! Он вложил нож в сумочку и торопливо стал одеваться, стараясь не шуметь. Выбросить и сумочку и нож в мусорный ящик. Правильно! Он надел пальто и, сунув руку в карман, нащупал пачку брошюр, которые дал ему Джан. И это тоже выбросить сейчас же! Нет… Постой! Он остановился и крепко стиснул брошюры в своих черных пальцах; хитрый замысел вдруг возник у него в голове. Джан дал ему эти брошюры; хорошо, он оставит их у себя и, если его станут допрашивать, покажет их полиции. Правильно! Он отнесет их в свою комнату у Долтонов и спрячет в комод. Он скажет, что даже и не заглядывал в них, охоты не было. Он скажет, что взял их только потому, что Джан уж очень настаивал. Он полистал их осторожно, чтобы не зашуршала бумага, мельком читая заголовки. «Классовый суд и расовый предрассудок. Негритянский вопрос в Соединенных Штатах. Черные и белые, объединяйтесь для борьбы!» Но тут как будто ничего нет опасного. Он посмотрел на обложку одной из брошюр и увидел внизу рисунок, изображавший молоток и кривой нож. Под ним стояло мелкими буквами:

Издание Коммунистической партии США.

О, вот это уже опасно. Он перевернул еще страницу и увидел еще рисунок: белая рука охватывает черную в дружеском пожатии, и тут он вспомнил, как Джан ступил на подножку автомобиля и протянул ему руку. Он вспомнил свой стыд и свою ненависть в эту минуту. Да, так он и скажет им: что он боялся красных, что он не хотел сидеть в машине с Мэри и Джаном, не хотел есть вместе с ними. Он скажет, что согласился только потому, что он на службе! Он объяснит, что раньше никогда не садился за один стол с белыми людьми.

Он снова засунул брошюры в карман пальто и посмотрел на часы. Было без десяти семь. Нужно поскорее уложить свои вещи. В половине девятого он уже должен везти сундук Мэри на вокзал.

Вдруг от страха ноги у него сделались ватными. А что, если Мэри не сгорела? Если она лежит там, в топке, у всех на виду? Ему захотелось все бросить и бежать туда, посмотреть. А вдруг случилось что-нибудь еще хуже: вдруг узнали, что она умерла, и полиция уже ищет его? Может быть, ему сразу уехать из города? Охваченный тем же волнением, которое владело им, когда он нес Мэри по лестнице, он стоял посреди комнаты. Нет, никуда он не уедет. Обстоятельства – за него; никто не подозревает, что она умерла. Он не подаст виду и сделает так, что обвинят Джана. Он достал из-под подушки револьвер и сунул его за пазуху.

Он на цыпочках вышел из комнаты, оглядываясь назад: мать, сестра и брат спокойно спали. Он спустился вниз и вышел на улицу. Утро было белое и холодное. Падал снег, и дул ледяной ветер. Улицы были пусты. Держа сумочку под мышкой, он свернул в переулок и подошел к мусорному ящику, наполовину засыпанному снегом. Не опасно ли бросить сумочку сюда? Грузовик скоро приедет за мусором, и едва ли кто-нибудь станет рыться тут сегодня, в воскресный день, да еще по такой погоде. Он приподнял крышку и засунул сумочку поглубже, в кучу мерзлых апельсиновых корок и заплесневевших огрызков хлеба. Он опустил крышку на место и осмотрелся: никого не было видно.

Он вернулся домой и вытащил из-под кровати свой чемодан. В комнате по-прежнему все спали. Его вещи были в комоде, стоявшем у другой стены. Но как туда добраться, когда кровать, на которой спят его мать и сестра, стоит как раз на дороге? К черту! Ему захотелось протянуть руку и отмахнуться от них. Слишком они всегда близко, так близко, что он ничего не может сделать по-своему. Он подкрался к кровати и перелез через нее. Мать пошевелилась во сне, потом опять затихла. Он выдвинул ящик и принялся доставать свои вещи и укладывать их в чемодан. Все время, пока он занимался укладкой, перед глазами у него была голова Мэри на ворохе промокших газет со слипшимися от крови завитками черных волос.

– Биггер!

Он глотнул воздуху и быстро обернулся. Мать, приподнявшись на локте, смотрела на него. Он сразу понял, что не надо было показывать свой испуг.

– Что с тобой, сынок? – спросила она шепотом.

– Ничего, – тоже шепотом ответил он.

– Ты так подскочил, будто тебя укусило что-то.

– Ах, оставь ты меня в покое. Мне надо укладываться.

Он знал, что мать ждет от него подробного отчета, и ненавидел ее за это. Не может она подождать, пока ему самому захочется рассказать ей? И вместе с тем он знал, что этого она никогда не дождется.

– Ну как, сговорился?

– Да.

– Сколько будут платить?

– Двадцать.

– Ты уже начал работать?

– Да.

– Когда?

– Вчера вечером.

– А я понять не могла, где ты так поздно.

– Занят был, – буркнул он с досадой.

– Ты пришел в пятом часу.

Он повернулся и посмотрел на нее. – Я пришел в два. – Нет, Биггер, в пятом, – сказала она, вытянув шею и прищурив глаза, чтобы разглядеть циферблат будильника над изголовьем кровати. – Я хотела дождаться тебя, но не смогла. Когда я услышала, что ты пришел, я посмотрела на часы, и был уже пятый час.

– Я-то знаю, когда я пришел, мама. – Ну, Биггер, правда же – это было в пятом часу. – Это было в самом начале третьего.

– Ах, господи, ну пусть будет в начале третьего, если тебе так хочется. Можно подумать, что ты боишься чего-то.

– А что ты вообще ко мне пристала? – Пристала. Биггер! – Шпионишь за мной, не успею я глаз раскрыть.

– Биггер, сыночек, где ж я шпионю? Я просто рада, что ты получил работу.

– По тебе не видно.

Он чувствовал, что ведет себя не так, как нужно. Если слишком много спорить по поводу того, в котором часу он вернулся домой, это поневоле останется у нее в памяти, и впоследствии она может сказать что-нибудь ему во вред. Он отвернулся и продолжал укладывать вещи. Нужно быть осторожнее; нужно следить за собой.

– Ты есть хочешь?

– Хочу.

– Сейчас я тебе приготовлю что-нибудь.

– Ладно.

– Ты там и жить будешь?

– Да.

Он услышал, что она встает с постели; теперь уже нельзя было оглядываться. Надо было сидеть отвернувшись, пока она не оденется.

– А люди хорошие, Биггер?

– Ничего.

– Что-то ты как будто и не рад.

– Ох, мама! Ради господа бога! Чего ты от меня хочешь?

– Знаешь, Биггер, смотрю я на тебя часто и не пойму, откуда ты такой?

Опять он сорвался с тона; надо быть внимательнее. Он подавил нараставшее раздражение. И так довольно, не хватает еще ссоры с матерью.

– Ты теперь на хорошем месте, – сказала мать. – Ты должен работать изо всех сил и постараться стать человеком. Придет время, захочешь жениться, зажить своим домом. Вот тебе случай выйти в люди. Ты всегда жаловался, что у тебя случая нет. Смотри не упусти его теперь.

Он по звуку различал ее движения и знал, что теперь она уже настолько одета, что ему можно повернуться. Он перетянул чемодан ремнями и поставил его у двери; потом встал у окна, напряженно вглядываясь в пушистые хлопья снега.

– Биггер, что такое с тобой?

Он быстро повернулся.

– Ничего, – сказал он, стараясь угадать, что она в нем заметила непривычного. – Ничего. Просто мне надоели твои расспросы, – добавил он, чувствуя потребность как-то отбиться от нее, хотя бы даже ценой грубости. Он подумал о том, как должны звучать его слова. Неужели голос у него сегодня не такой, как всегда? Неужели что-то изменилось в его голосе после того, как он убил Мэри? Или по его поведению можно было догадаться, что с ним что-то неладно? Он увидел, как мать, покачав головой, ушла за занавеску готовить завтрак. Он услышал зевок; оглянулся – и увидел Веру, которая улыбалась ему, приподнявшись на локте.

– Ну, сговорился?

– Да.

– Сколько будешь зарабатывать?

– Ох, Вера! Спроси мать. Я ей уже все рассказал.

– Ура-ура-ура! Биггер поступил на работу! – нараспев проговорила Вера.

– Да ну тебя, заткнись.

– Оставь его в покое, Вера, – сказала мать.

– А что с ним?

– А что с ним было вчера, позавчера? – спросила мать.

– Ну, Биггер! – протянула Вера жалобно.

– Дурной какой-то мальчишка, вот и все, – сказала мать. – Никогда от пего доброго слова не услышишь.

– Отвернись, я буду одеваться, – сказала Вера.

Биггер стал смотреть в окно. Он услышал протяжное «а-а!» и понял, что это проснулся Бэдди.

– Бэдди, отвернись, – сказала Вера.

– Ладно.

Биггер услышал шуршание платья.

– Уже можно, – сказала Вера.

Биггер оглянулся и увидел, что Бэдди сидит на постели и трет глаза. Вера примостилась на краешке стула и, поставив ногу на другой стул, застегивала туфлю. Биггер посмотрел куда-то мимо нее. Ему хотелось прошибить головой крышу и унестись из этой комнаты совсем, навсегда.

– Пожалуйста, не смотри на меня, – сказала Вера.

– А? – переспросил Биггер, с удивлением глядя на ее надутые губы. Потом он вдруг понял, о чем она говорит, и выпятил губы, передразнивая ее. Она быстро вскочила и пустила в него туфлей. Туфля пролетела у самой его головы и ударилась о подоконник так, что стекла зазвенели.

– Я тебе сказала, чтобы ты на меня не смотрел! – завизжала Вера.

Биггер встал, глаза у него стали красные от злости.

– Жалко, что ты в меня не попала, – сказал он.

– Вера, Вера! – позвала мать.

– Мама, скажи ему, чтобы он на меня не смотрел, – захныкала Вера.

– Никто и не думал на нее смотреть, – сказал Биггер.

– Ты смотрел мне под юбку, когда я застегивала туфлю!

– Жалко, что ты в меня не попала, – повторил Биггер.

– Что я тебе, собака, что ли? – возмутилась Вера.

– Иди сюда, на кухню, Вора, здесь оденешься, – сказала мать.

– Я для него хуже собаки. – Вера пошла за занавеску, всхлипывая, закрыв лицо руками.

– Знаешь, Биггер, – сказал Бэдди, – я вчера все хотел тебя дождаться, да не смог. До трех сидел, а там пришлось лечь. Так спать хотел, прямо глаза слипались.

– Я раньше пришел, – сказал Биггер.

– Но-о, врешь. Я лег в…

– Я лучше знаю, когда я пришел!

Они молча посмотрели друг на друга.

– Ну ладно, – сказал Бэдди.

Биггеру было не по себе. Он чувствовал, что держится не так, как нужно.

– Сговорился? – спросил Бэдди.

– Да.

– Шофером?

– Да.

– А машина какая?

– «Бьюик».

– Может, когда-нибудь и меня покатаешь?

– Понятно; вот только устроюсь.

От вопросов Бэдди он почувствовал себя как-то немного увереннее; ему всегда льстило поклонение младшего брата.

– Ух ты! Мне бы такую работу, – сказал Бэдди.

– Что же, это нетрудно.

– А ты мне подыщешь?

– Понятно. Дай только срок.

– Сигареты есть?

– Есть.

Они молча курили. Биггер думал о котле. Сгорела уже Мэри или нет? Он посмотрел на часы: было ровно семь. Может быть, пойти сейчас, не дожидаясь завтрака? Вдруг он оставил там что-нибудь, какой-нибудь знак того, что Мэри умерла? Но ведь мистер Долтон сказал, что по воскресеньям они встают поздно, а значит, им там нечего делать, в котельной.

– Бесси заходила вчера, – сказал Бэдди.

– Ну?

– Сказала, что видела тебя в «Хижине» Эрни с двумя белыми.

– Верно. Я их возил туда вечером.

– Она тут все толковала, что вы с пей скоро поженитесь.

– Пфф!

– Почему это все девчонки такие, Биггер? Только парень устроится на работу, так им сейчас надо за него замуж.

– А черт их знает!

– Ты теперь на хорошем месте. Найдешь себе получше, чем Бесси, – сказал Бэдди.

Он и сам так думал, но ничего не сказал.

– А вот я скажу Бесси! – крикнула Вера.

– Попробуй, я тебе шею сверну, – сказал Биггер.

– Сейчас же перестаньте, слышите! – сказала мать.

– Да, вот еще что, – сказал Бэдди. – Я вчера видел Джека. Он рассказал, что ты чуть не укокошил Гэса.

– Я с этой шайкой больше не знаюсь, – сухо сказал Биггер.

– Джек хороший парень, – возразил Бэдди.

– Ну Джек, а остальные?

Гэс, Джо, Джек – все они казались Биггеру существами из другой жизни, и все потому, что он несколько часов пробыл в доме Долтонов и убил белую девушку. Он оглядел комнату, словно видел ее в первый раз. На полу не было ковра, штукатурка на стенах и потолке потрескалась. В комнате стояли две старые железные кровати, четыре стула, облезлый комод и раздвижной стол, на котором они ели. Все здесь было совсем не так, как у Долтонов. Здесь все спали вместе; там у него будет отдельная комната. Он потянул носом кухонный запах и вспомнил, что у Долтонов запаха кухни нигде не услышишь; и кастрюли тоже не гремят на весь дом. Там каждый живет в отдельной комнате, и у каждого свой маленький мир. Он ненавидел эту комнату и всех ее обитателей, себя в том числе. Почему он и его близкие должны жить так? Что они сделали? Может быть, они ничего не сделали? Может быть, именно потому они и живут так, что никто из них за всю жизнь не сделал ничего, что имело бы значение: ни хорошего, ни дурного.

– Накрывай на стол, Вера! Завтрак готов, – крикнула мать.

– Сейчас, мама.

Биггер сел за стол, дожидаясь еды. Может быть, сегодня он в последний раз завтракает здесь. Он ясно чувствовал это, и это придавало ему терпения. Может быть, когда-нибудь ему придется завтракать в тюрьме. Вот он сидит с ними за одним столом, и никто из них не знает, что он убил белую девушку, и отрезал ей голову, и сжег ее в топке котла. Мысль о том, что он сделал, весь ужас и мерзость его поступка, смелость, без которой его нельзя было совершить, – все это впервые в его пришибленной страхом жизни воздвигло защитный барьер между ним и миром, которого он боялся. Он убил и тем создал для себя новую жизнь. Это было нечто, принадлежавшее ему одному, впервые в жизни у него появилось нечто, чего другие не могут у него отнять. Да, он может спокойно сидеть тут и есть и не заботиться о том, что думают или делают его родные. У него есть теперь естественное прикрытие, из-за которого он может поглядывать на них. Его преступление было якорем, надежно удерживавшим его во времени; в нем он черпал уверенность, которой не могли дать ему ни револьвер, ни нож. Теперь он был вне своей семьи, выше и дальше; им даже мысль не может прийти о том, что он сделал. А он сделал то, что даже ему самому не казалось возможным.

Хотя он убил случайно, потребность сказать себе, что это было случайно, у него не явилась ни разу. Он был негр, и он был один в комнате, где была убита белая девушка, – значит, он убил ее. Так, во всяком случае, будут говорить, что бы ни говорил он сам. И он знал, что в известном смысле смерть девушки не была случайной. Он уже много раз убивал и до того, только в те разы у него не оказывалось подходящей жертвы или подходящих обстоятельств для того, чтобы его воля к убийству стала видимой и ощутимой. Его преступление казалось естественным; он чувствовал, что вся его жизнь вела к тому. Кончилась пора безмолвных догадок о том, что ожидает его, его черное тело; теперь он знал. Скрытый смысл его жизни – смысл, которого не видели другие и который он всегда стремился затаить, – теперь прорвался наружу. Нет, это не случайность, и он никогда не назовет это случайностью. Была в нем какая-то смешанная с ужасом гордость от мысли о том, что когда-нибудь он сможет во всеуслышание заявить: да, он сделал это. Как будто он дал самому себе какое-то неясное, но важное обязательство, которое должен выполнить, признав свой поступок.

Теперь, когда лед сломан, может быть, для него и другое возможно? Что ему помешает? Сидя за столом в ожидании завтрака, он чувствовал, что достиг чего-то такого, что долго не давалось ему. Все переменилось; теперь он знает, что ему делать. Суть в том, чтобы делать то же, что делают другие, жить точно так, как живут они, а когда никто не смотрит – поступать по-своему. И они никогда не узнают. В тихом существовании матери, брата и сестры он чувствовал какую-то упорную силу, бесформенное и неосознанное стремление к жизни без мыслей, ко всему мирному и привычному, к надежде, слепящей глаза. Он чувствовал, что они не хотят по-другому видеть жизнь; им нужна определенная картина мира; определенный образ жизни нравится им больше других, и ко всему тому, что не укладывается в его рамки, они слепы. Чужие поступки они замечают, только если эти поступки идут навстречу их желаниям. И все, что нужно, – это быть смелым, делать то, до чего не додуматься никому. Все вдруг представилось ему в виде одной властной и простой мысли: в каждом человеке живет огромная жажда веры, которая его ослепляет, и кто сумеет остаться зрячим там, где другие слепы, может получить все, чего захочет, и никогда не попадется. В самом деле: ну кому придет в голову, что он, загнанный, робкий чернокожий паренек, мог убить и сжечь богатую белую девушку, а потом спокойно сидеть за столом, дожидаясь завтрака? Ему стало почти весело.

Он сидел у стола, смотрел, как падает снег за окном, и многое становилось для него простым. Нет, теперь ему не надо прятаться за стеной или завесой; у него есть более верный способ чувствовать себя в безопасности, и более легкий. Прошлая ночь доказала это. Джан – слепой. Мэри была слепая. Мистер Долтон – слепой. И миссис Долтон тоже слепая; не только потому, что у нее глаза не видят. Биггер слегка улыбнулся. Миссис Долтон не знала, что Мэри умерла, когда стояла над ее кроватью в темной спальне. Она думала, что Мэри пьяна, потому что она привыкла, что Мэри возвращается домой пьяная. И миссис Долтон не знала, что он тут же, в комнате; это было последнее, что ей могло прийти в голову. Он негр, и при таких обстоятельствах она меньше всего могла помнить о нем. Биггер думал о том, как много есть людей, похожих на миссис Долтон, таких же слепых…

– На, ешь, Биггер, – сказала мать, ставя перед ним тарелку овсяной каши.

Он взялся за ложку; теперь, когда он продумал все, что случилось ночью, ему стало легче. Он чувствовал, что теперь сумеет владеть собой.

– А вы что же не едите? – спросил он оглядываясь.

– Ешь, ешь. Ты торопишься. Мы еще успеем, – сказала мать.

Ему не нужны были деньги: у него были те, которые он взял из сумочки Мэри; но он хотел получше замести следы.

– Мама, у тебя есть деньги?

– Совсем немножко, Биггер.

– Дай мне.

– Вот тебе полдоллара. У меня еще только доллар остается до среды.

Он положил бумажку в карман. Бэдди покончил с одеванием и сидел на краю постели. Он вдруг увидел Бэдди, увидел его как бы через Джана. Бэдди был какой-то бесхребетный, расплывчатый; глаза у него были незащищенные, и взгляд скользил только по поверхности вещей. Странно, что он раньше никогда этого не замечал. Бэдди тоже слепой. Вот он сидит тут и мечтает устроиться на такое же хорошее место, как у него, Биггера. Бэдди тоже кружит и кружит в привычной колее и ничего не видит. Костюм на нем сидит мешком, не так, как на Джане. Весь он какой-то растерянный, неприкаянный, в нем нет ни углов, ни острых граней; точно пузатый щенок. Он смотрел на Бэдди и вспоминал Джана и мистера Долтона, и ему чудилась в Бэдди какая-то неподвижность, ненужность, оторванность.

– Что это ты на меня как смотришь, Биггер?

– А?

– Смотришь, говорю, на меня как-то по-чудному.

– Не знаю. Задумался просто.

– О чем?

– Ни о чем.

Мать вошла в комнату, неся тарелки с кашей, и он увидел, какая и она тоже бесхребетная и бесформенная. Глаза у нее были тусклые, ввалившиеся, в темных кругах от давней усталости. Она двигалась медленно и всегда дотрагивалась до вещей, мимо которых проходила, точно ища опоры. Она волочила ноги по дощатому полу, на лице ее всегда было выражение напряженного усилия. Если ей нужно было посмотреть на что-нибудь, даже совсем близко, она всегда поворачивалась всем телом, вместо того чтобы просто перевести глаза. Казалось, будто она несет в себе тяжелый и неустойчивый груз и боится нарушить с трудом достигнутое равновесие.

– Ешь кашу, Биггер.

– Я ем.

Вера принесла себе тарелку и уселась напротив него. Хотя лицо ее было тоньше и нежнее, чем у матери, Биггер уже различал в нем первые признаки той же самой усталости. Какая разница между Верой и Мэри! Это чувствовалось даже в движении, которым Вера подносила ложку ко рту; каждым своим жестом она как будто оборонялась от жизни. Даже то, как она сидела, выдавало страх, вкоренившийся так глубоко, что он уже стал органической частью ее существа; еду она брала с тарелки крошечными кусочками, как будто боялась подавиться или слишком быстро все съесть.

– Биггер! – плаксиво протянула Вера.

– А?

– Перестань сейчас же! – сказала Вера, положив ложку и отмахиваясь от него рукой.

– Что?

– Перестань на меня смотреть!

– Да ну тебя, ешь свою кашу и молчи!

– Мама, скажи ему, чтоб он на меня не смотрел!

– Никто на нее не смотрит.

– Ты смотришь, – сказала Вера.

– Тише, Вера, ешь лучше, – сказала мать.

– Он все время за мной подсматривает, мама!

– Ты просто дура! – сказал Биггер.

– Не глупее тебя!

– Да замолчите вы оба, – сказала мать.

– Если он будет подсматривать, я есть не стану, – сказала Вера и пересела на кровать.

– Иди жри свою кашу! – сказал Биггер, выскочив из-за стола и снимая с вешалки кепку. – Я ухожу.

– Чего ты, Вера? – спросил Бэдди.

– Не твое дело! – сказала Вера; у нее уже текли по лицу слезы.

– Дети, тише! Да замолчите же наконец! – простонала мать.

– А зачем он со мной так? – сказала Вера.

Биггер поднял свой чемодан. Вера вытерла глаза и вернулась к столу.

– Когда я тебя теперь увижу, Биггер? – спросила мать.

– Не знаю, – сказал он и с силой хлопнул дверью.

Он уже спустился до середины лестницы, когда услышал, что его окликают.

– Биггер! Погоди, Биггер!

Он остановился и посмотрел вверх. С лестницы бежал Бэдди. Он подождал, недоумевая, что могло случиться.

– Ты чего?

Бэдди остановился, виновато улыбаясь:

– Я… я…

– Ну в чем дело?

– Понимаешь, мне показалось…

Биггер обомлел:

– Говори, чего размазываешь?

– Ничего такого нет. Просто мне показалось, что у тебя что-то неладно.

Биггер поднялся на несколько ступенек и встал совсем рядом с Бэдди.

– Неладно? Как это неладно? – спросил он испуганным шепотом.

– Я… мне показалось, что ты вроде не в себе. Думал, может, тебе помочь надо, вот и все. Мне… мне показалось…

– А с чего ты это все взял?

Бэдди протянул ему пачку кредиток.

– Вот, ты уронил на пол, – сказал он.

Биггер шарахнулся назад, оглушенный. Он сунул руку в карман: денег не было. Он выхватил у Бэдди пачку и торопливо запихнул ее в карман.

– Мать видела?

– Нет.

Он посмотрел на Бэдди долгим испытующим взглядом. Он знал, что Бэдди весь тянется к нему, готов чем угодно заслужить его доверие; но сейчас это было невозможно. Он крепко схватил Бэдди за локоть.

– Никому ни слова про это, понял? Вот, – сказал он, вытащив пачку из кармана и отделив одну бумажку, – возьми, купи себе что-нибудь. Но помни – никому!

– Спасибо, Биггер. Я никому не скажу. Но, может быть, тебе нужна моя помощь?

– Нет, нет…

Бэдди стал подниматься наверх.

– Постой, – сказал Биггер.

Бэдди опять спустился и остановился перед ним, глядя ему прямо в лицо пытливыми блестящими глазами. Биггер посмотрел на него, весь подобравшись, точно зверь, готовый к прыжку. Нет, брат его не выдаст. На Бэдди можно положиться. Он опять ухватил Бэдди за руку выше локтя и сжал так сильно, что Бэдди съежился от боли.

– Так смотри же – никому.

– Да, да… Я не скажу.

– Ну, теперь иди.

Бэдди побежал вверх и скрылся из виду. Биггер постоял еще на темной лестнице, раздумывая. Он отмахнулся от закравшегося было сомнения, но не со стыдом, а скорее с досадой. На миг он почувствовал к Бэдди то же, что чувствовал к Мэри, когда она лежала на кровати, а в синеватом полумраке комнаты к нему приближалось белое пятно. Нет, Бэдди не скажет, подумал он тут же.

Он вышел на улицу. Было холодно, и снег перестал. Небо понемногу прояснялось. Когда он дошел до угловой аптеки, где торговали круглые сутки, ему вдруг захотелось взглянуть, нет ли там кого-нибудь из ребят. Может быть, Джек или Джо не ночевали дома и болтаются здесь, как это иногда бывало. Хотя он знал, что навсегда с ними покончил, его почему-то все время тянуло повидать их. Ему хотелось испытать, что он почувствует при встрече с ними. Точно человеку, родившемуся вновь, ему хотелось потрогать и попробовать каждую вещь, чтоб посмотреть, какова она теперь на вкус и на ощупь. Точно у человека, вставшего после долгой болезни, у него являлись неожиданные и безотчетные причуды.

Он посмотрел сквозь замерзшее стекло; так и есть: Джо здесь. Он толкнул дверь и вошел. Джо сидел у стойки с водами, болтая с продавцом. Биггер уселся рядом. Они не поздоровались. Биггер купил две пачки сигарет и подвинул одну к Джо. Тот посмотрел на него удивленно.

– Это мне? – спросил Джо.

Биггер повел рукой и опустил углы губ.

– Это кому?

Джо вскрыл пачку.

– Вот это кстати, ей-богу. Ты что, работаешь уже?

– Работаю.

– Ну и как?

– Первый сорт, – сказал Биггер, облокотясь на стойку. На лбу у него выступил пот. Он был возбужден, и что-то заставляло его искать опте большего возбуждения. Это была словно жажда, возникавшая в самой крови. Дверь отворилась, и вошел Джек.

– А, Биггер, ну как тебе там?

Биггер кивнул головой.

– Лучше не надо, – ответил он. – Дайте-ка мне еще пачку сигарет, – сказал он продавцу. – Бери, Джек, это тебе.

– Ого, ты, я вижу, живешь, – сказал Джек, заметив толстую пачку денег.

– А Гэс? – спросил Биггер.

– Сейчас подойдет. Мы прошатались всю ночь.

Дверь опять скрипнула, Биггер оглянулся и увидел Гэса. Гэс остановился на пороге.

– Только, чур, не драться, – сказал Джек.

Биггер купил еще пачку сигарет и бросил ее Гэсу. Гэс поймал пачку на лету и растерянно уставился на Биггера.

– Ну ладно, Гэс, чего там! Дело прошлое, – сказал Биггер.

Гэс медленно подошел к ним, вынул сигарету и закурил.

– Чудак ты все-таки, Биггер, – сказал Гэс, робко улыбаясь.

Биггер видел, что Гэс радуется примирению. Теперь Биггер их не боялся, он сидел, поставив ноги на чемодан, и со спокойной улыбкой переводил глаза с одного на другого.

– Одолжил бы ты мне доллар, – сказал Джек.

Биггер достал из пачки три долларовые бумажки и оделил их всех.

– Вот, чтоб вы не говорили, что я ничего вам не даю.

– Чудак ты все-таки, Биггер, ну и чудак! – сказал опять Гэс, смеясь от удовольствия.

Но ему пора было уходить, он не мог больше оставаться здесь с ними. Он заказал три бутылки пива и взял чемодан.

– А ты что ж, не выпьешь с нами? – спросил Джо.

– Нет, мне некогда.

– Ну, увидимся.

– Пока!

Он помахал им рукой и вышел на улицу. Он шагал по снегу, и ему было весело, и немного кружилась голова. Рот у него был открыт, глаза блестели. Первый раз он находился в их компании и не чувствовал страха. Он шел незнакомой тропинкой в незнакомую страну, и ему не терпелось узнать, куда она его приведет. Он дотащил свой чемодан до перекрестка и стал ждать трамвая. Он засунул пальцы в жилетный карман и нащупал там хрустящие бумажки. Вместо того чтоб ехать к Долтонам, можно сесть на трамвай, идущий к вокзалу, и сегодня же уехать из города. Но что тогда будет? Если он вдруг сбежит, все поймут, что ему известно что-то про Мэри. Нет, гораздо лучше сидеть на месте и выжидать. Пройдет немало времени, пока они догадаются, что Мэри убита, и еще больше, пока кому-нибудь придет в голову, что это сделал он. Когда обнаружится, что она пропала, подумают скорей всего на красных.

Подошел дребезжа трамвай, и он сел и доехал до Сорок седьмой улицы, а там пересел на другой, идущий в восточный район. Он тревожно вглядывался в смутное отражение своего черного лица в запотевшем стекле двери. Вокруг него все белые – кто из них догадается, что он убил богатую белую девушку? Никто. Украсть десять центов, изнасиловать женщину, пырнуть кого-нибудь ножом по пьяному делу – этому всякий поверит; но убить дочь миллионера и сжечь ее труп? Он слегка улыбнулся, чувствуя, как у него по телу разливается жар. Все казалось ему теперь очень простым и ясным: будь таким, каким тебя считают люди, а сам поступай по-своему. В какой-то мере он так и делал всю свою жизнь, но это выходило у него слишком шумно и неловко, и только вчера, когда он задушил Мэри на ее постели, а ее слепая мать с протянутыми руками стояла в двух шагах, он понял, как это нужно делать. Он все еще дрожал немного, но настоящего страха не было. Было только сильное лихорадочное возбуждение. С этими я справлюсь, подумал он про мистера и миссис Долтон.

Одно беспокоило его: по-прежнему у него все время стояла перед глазами окровавленная голова Мэри на ворохе промокших газет. Вот только бы от этого избавиться, и все будет хорошо. Все-таки чудная она была, подумал он, вспомнив все поведение Мэри. Надо же так! Черт, да она сама заставила меня это сделать. Не валяла бы дурака! Не приставала бы ко мне, ничего бы и не было! Он не жалел Мэри; она не была для него реальностью, живым существом; он ее слишком мало и слишком недолго знал. Он чувствовал, что это убийство с лихвой оправдано тем страхом и стыдом, который она заставила его испытать. Ему казалось, что это ее поступки внушали ему страх и стыд. Но когда он подумал, он пришел к убеждению, что едва ли это было так. Он сам не знал, откуда взялось это чувство страха и стыда, просто оно было, вот и все. Каждый раз, когда он соприкасался с ней, оно вспыхивало, жарко и остро.

Этот стыд и этот страх относились не к Мэри. Мэри только послужила поводом для проявления того, что было вызвано многими Мэри. И теперь, когда он убил Мэри, напряжение, сковывавшее его мышцы, ослабло; свалился невидимый груз, который он долго нес на себе.

Трамвай шел по заснеженным рельсам; подняв глаза, он видел за окном, на покрытых снегом тротуарах, прохожих-негров. Этим людям тоже знакомо было чувство стыда и страха. Много раз он стоял вместе с ними на перекрестках и разговаривал о белых, глядя на элегантные длинные автомобили, проносившиеся мимо. Для Биггера и таких, как он, белые не были просто людьми; они были могущественной силой природы, как грозовые тучи, застилающие небо, или глубокая бурливая река, вдруг преградившая путь в темноте. Если не переходить известных границ, ему и его черным родичам нечего было бояться этой белой силы. Но – грозная ли, нет ли – она всегда была с ними, каждый день их жизни; даже не называя ее вслух, они постоянно чувствовали ее присутствие. Покуда они жили здесь, в черте отведенных им кварталов, они платили ей безмолвную дань.

Бывали изредка минуты, когда его охватывала безудержная потребность в единении с другими черными людьми. Он мечтал дать отпор этой белой силе, но его мечты рушились, как только он оглядывался на окружавших его негров. Хотя он был такой же черный, как и они, он чувствовал себя совсем не похожим на них, настолько не похожим, что это делало невозможным общие стремления и общую жизнь. Только под угрозой смерти могло так случиться, только если страх и стыд загонят их всех в угол.

Глядя из окна трамвая на идущих мимо негров, он думал, что единственный способ навсегда покончить со стыдом и страхом – это объединить всех этих черных людей, подчинить их себе, сказать им, что нужно делать, и заставить их делать это. Он смутно чувствовал, что должна быть такая сторона, куда ему и другим черным людям оказалось бы по дорого; такая точка, где сошлись бы сосущий голод и беспокойные стремления ума; такой образ действий, в котором и тело и душа обрели бы твердость и веру. Но он знал, что никогда этого не будет, и он ненавидел своих черных сородичей, и, когда он смотрел на них, ему хотелось протянуть руку и убрать их с глаз долой. И все-таки он надеялся, безотчетно, но упорно. В последнее время он особенно охотно прислушивался к рассказам о людях, которые умели подчинять себе других людей, потому что в этом умении ему чудился выход из трясины, засасывавшей саму его жизнь. Ему казалось, что когда-нибудь явится негр, который силой сгонит всех негров в сплоченную толпу, и они двинутся и сообща одолеют стыд и страх. Он никогда не думал об этом в конкретных образах: он это чувствовал; чувствовал некоторое время и потом забывал. Но где-то глубоко внутри в нем всегда была жива эта надежда.

Страх принудил его затеять драку с Гэсом в биллиардной. Если б он был уверен в себе и в Гэсе, он не стал бы драться. Но он знал Гэса и знал себя – и был убежден, что в решительный момент любого из них страх может вывести из строя. Так разве можно было и думать о налете на лавку Блюма? Он боялся и не доверял Гэсу и знал, что Гэс боится и не доверяет ему; и, попытавшись объединиться с Гэсом для общего дела, он с той же минуты возненавидел бы и Гэса, и себя. В конечном счете, однако, его ненависть и надежда обращены были не к себе самому и не к Гэсу – надеялся он на нечто доброжелательное и неясное, что поможет ему и выведет из тупика; а ненавидел белых, потому что он чувствовал их власть над собой даже тогда, когда они были далеко и не думали о нем, чувствовал эту власть даже в том, как он сам относился к своему народу.

Трамвай полз по снегу; до бульвара Дрексель остался один квартал. Он поднял чемодан и пошел к выходу. Через несколько минут он узнает, сгорела ли Мэри. Трамвай остановился, он вышел и, увязая в глубоком снегу, зашагал к дому Долтонов.

Дойдя до подъезда, он увидел, что машина стоит там, где он ее вчера оставил, только мягкий снежный покров укутал ее всю. Рядом белел дом, большой и безмолвный. Он отпер ворота и прошел мимо машины, все время видя перед собой Мэри, ее окровавленную шею у самой дверцы топки и голову с вьющимися черными прядками на куче промокших газет. Он помедлил. Еще можно повернуться и уйти. Можно сесть в машину и к тому времени, когда кто-либо хватится, быть ужи за много миль отсюда. Но зачем бежать без крайней надобности? Деньги у пего есть, и он успеет сделать это, когда придет срок. И револьвер у него тоже есть. Руки его дрожали, и ему трудно было отпереть дверь; но они дрожали, не от страха. Он испытывал какой-то подъем, уверенность, полноту, свободу; вся его жизнь сошлась в одном, полном высшего значения акте. Он толкнул дверь и застыл на месте, с трудом вбирая ноздрями воздух. В красных отблесках пламени темнела человеческая фигура. Миссис Долтон! Нет, она казалась выше и полнее, чем миссис Долтон. О, это Пегги! Она стояла к нему спиной, чуть-чуть согнувшись. Она как будто всматривалась в закрытую дверцу топки. Она не слышала, как я вошел, подумал он. Может быть, уйти? Но не успел он пошевелиться, как Пегги обернулась:

– А, Биггер, доброе утро!

Он не ответил.

– Вот хорошо, что вы пришли. Я только собралась подбавить угля.

– Я сейчас сделаю, мэм.

Он подошел к котлу, напряженно стараясь разглядеть сквозь щели дверцы, не осталось ли в топке каких-либо следов Мэри. Став рядом с Пегги, он увидел, что и она смотрит сквозь щели на красную груду тлеющих углей.

– Вчера вечером котел очень хорошо топился, – сказала Пегги. – А к утру вот остыл.

– Я сделаю, – сказал Биггер, не решаясь открыть дверцу, пока она стоит рядом в красной полутьме.

Он прислушивался к глухому реву в трубах и думал, догадывается она о чем-нибудь или нет. Он понимал, что нужно зажечь свет; но что, если при свете обнаружится в топке что-нибудь оставшееся от Мэри?

– Я сейчас все сделаю, мэм, – сказал он опять.

Он торопливо думал, придется ли убить ее, если она зажжет свет и увидит что-нибудь такое, что наведет ее на мысль о смерти Мэри. Не поворачивая головы, он заметил в углу железную лопату. У него сжались кулаки. Пегги пошла в дальний конец котельной; там, у самой лестницы, свешивалась с потолка электрическая лампочка.

– Сейчас я вам зажгу свет, – сказала она.

Он быстро и бесшумно шагнул к углу, где стояла лопата, и притаился, выжидая. Лампочка вспыхнула, ослепительно яркая; он зажмурил глаза. Пегги стояла у подножия лестницы, крепко прижимая правую руку к груди. Она была в халате и старалась запахнуть его поглубже. Биггер понял. Она даже и не думала о котле: просто ей было неловко, что он застал ее в халате.

– Мисс Долтон еще не выходила? – спросила она через плечо, поднимаясь по лестнице.

– Нет, мэм. Я ее не видел.

– Вы только что пришли?

– Да, мэм.

Она остановилась и посмотрела на него.

– А ведь машина стоит у подъезда?

– Да, мэм, – сказал он коротко, не пытаясь ничего объяснить.

– Что же, она всю ночь там простояла?

– Не знаю, мэм.

– Разве вы вчера не поставили ее в гараж?

– Нет, мэм. Мисс Долтон сказала, чтоб я ее там оставил.

– Вон что! Значит, она так и стояла всю ночь. То-то она вся в снегу.

– Должно быть, так, мэм.

Пегги покачала головой и вздохнула:

– Ну что ж, она, наверно, сейчас выйдет, ей ведь пора ехать.

– Да, мэм.

– Я вижу, сундук вы уже снесли.

– Да, мэм. Она мне вчера вечером велела снести его.

– Смотрите не забудьте его здесь, – сказала она, входя в кухню.

После того как она ушла, он еще долго не двигался с места. Наконец, вытягивая шею, точно насторожившийся зверь, он принялся осматривать подвал, проверяя, все ли в порядке. Все было так, как он оставил вчера. Он стал ходить из угла в угол, внимательно приглядываясь. Вдруг он остановился, глаза его расширились. Прямо перед ним на полу, среди багровых бликов, ложившихся от щелей в дверце топки, валялся окровавленный клочок газеты. Пегги видела? Он подбежал к выключателю, погасил свет и вернулся назад. Клочка почти не было заметно. Значит, Пегги его не видала. Теперь что с Мэри? Сгорела она или нет? Он снова зажег свет и поднял окровавленный клочок. Он оглянулся направо, налево, не смотрит ли кто, потом отворил дверцу и заглянул – с видением Мэри, ее окровавленной шеи у него перед глазами. Нутро топки дышало и вздрагивало под натиском угля. Но никаких следов тела не было видно, хотя образ его неотступно стоял перед глазами между ним и грудой пышущих жаром углей. Как продолговатый холмик земли над свежей могилой, уголь словно повторял очертания тела Мэри. Казалось, если он только копнет этот красный продолговатый холмик, уголь осыплется, и тело Мэри, нетронутое, откроется взгляду. Уголь лежал так, словно на месте сгоревшего тела осталась пустота, вокруг которой горячая зола образовала плотную корку, сохранив в объятиях угля все изгибы тела Мэри. Он зажмурил глаза и вдруг заметил, что все еще держит в руке окровавленную бумажку. Он поднес ее к раскрытой дверце, и тягой ее вырвало у него из рук; он следил, как она закружилась в раскаленном дрожащем воздухе, задымилась, почернела, вспыхнула и исчезла. Он выключил вентилятор: теперь уже нечего было опасаться запаха.

Он закрыл дверцу и повернул рычаг, регулирующий подачу угля. Тарахтенье мелких кусков о жестяные стенки желоба громко отдалось у него в ушах, и в ту же минуту тлеющий продолговатый холмик стал чернеть, потом вспыхнул и развалился под напором угля, который вихрем врывался в топку. Он повернул рычаг и выпрямился; пока все шло хорошо. Если только никому не вздумается мешать золу в топке, все будет хорошо. Сам он не хотел трогать ее, боясь, что там еще осталось что-нибудь от Мэри. Если и дальше все так пойдет, к вечеру Мэри сгорит без следа, и ему нечего будет больше опасаться. Он повернулся и взглянул на сундук. Ах, да! Не забыть бы! Сейчас же надо спрятать у себя в комнате эти коммунистические брошюры. Он бегом поднялся по лестнице и аккуратно, бережно уложил брошюры в угол комода. Да, да, нужно уложить их пачкой, как они были. Никто не должен подумать, что он читал их.

Он вернулся в подвал и нерешительно постоял у котла. У него было такое чувство, что он упустил что-то и это что-то непременно его выдаст. Может быть, нужно вытряхнуть золу? Да. Если забьет решетку, огонь не будет гореть как следует. Он наклонился к торчащей внизу ручке зольника, но в эту самую минуту лицо Мэри, живое, каким он видел его на подушке в синеватом сумраке комнаты, глянуло на него из тлеющих углей, и он поспешно выпрямился; голова у него закружилась от страха и сознания вины. Пальцы свело; он уже не мог вытряхнуть золу. Его потянуло на воздух, прочь из этого подвала, где стены, казалось, с каждой минутой обступали его все теснее, мешая дышать.

Он вернулся к сундуку, ухватил его за одну ручку и поволок к двери, потом взвалил на спину, снес в машину и укрепил в багажнике. Он посмотрел на часы: было двадцать минут девятого. Теперь надо сесть и дожидаться Мэри. Он забрался на сиденье и подождал пять минут. Надо бы позвонить. Он посмотрел на ступени бокового крыльца и вспомнил, как Мэри споткнулась тут вчера и как он поддержал ее. Вдруг он невольно вздрогнул – яркий сноп лучей ударил с неба, и снег вокруг заиграл, заплясал, заискрился – целый мир волшебной немой белизны. Уже поздно! Нужно войти и спросить мисс Долтон. Если он будет дожидаться слишком долго, покажется, будто он знает, что она не придет. Он вылез из машины и поднялся на крыльцо. Он посмотрел в стекло двери: никого не было видно. Он дернул дверь, но она оказалась запертой. Он нажал кнопку и услышал глухой удар гонга в доме. Он подождал еще с минуту, потом увидел Пегги, спешившую по коридору. Дверь отворилась.

– Что, она не выходила еще?

– Нет, мэм. А уже пора ехать.

– Подождите. Я сейчас ее позову.

Пегги, все еще в халате, стала подниматься по лестнице, той самой лестнице, по которой вчера он тащил наверх Мэри и по которой спускался вниз, спотыкаясь под тяжестью сундука. Но вот Пегги показалась снова, только теперь она двигалась гораздо медленнее. Она подошла к двери.

– Ее нигде нет. Может быть, она уже уехала? Она вам как говорила?

– Она сказала, что я утром отвезу ее на вокзал, и велела снести сундук вниз, мэм.

– Странно! Ее нет ни в ее комнате, ни в спальне миссис Долтон. А мистер Долтон еще спит. Вы точно знаете, что она уезжает сегодня утром?

– Да, мэм. Так она мне сказала вчера.

– И велела вам снести вниз сундук?

– Да, мэм.

Пегги задумалась, глядя мимо него на засыпанную снегом машину.

– Что ж, берите сундук и поезжайте на вокзал. Может быть, она не ночевала дома.

– Да, мэм.

Он повернулся и стал спускаться с крыльца.

– Биггер!

– Вы говорите, она вам велела оставить машину здесь на всю ночь?

– Да, мэм.

– Она что, собиралась еще куда-нибудь ехать?

– Нет, мэм. Видите ли, мэм, – сказал Биггер, нащупывая почву, – вмашине он сидел… – Кто?

– Молодой джентльмен.

– Ага, понятно. Ну поезжайте на вокзал. Мэри, видно, опять что-то накуролесила.

Он сел в машину, дал задний ход и, выехав на заснеженную улицу, повернул к северу. Ему хотелось обернуться, взглянуть, смотрит ли Пегги ему вслед, но он не посмел. Ей может показаться, что он заподозрил неладное, а это сейчас не входило в его расчеты. Ну хорошо, хоть одна уже думает так, как ему нужно.

Он доехал до Ла-Салльского вокзала, поставил машину в узкий проход между другими машинами, отнес сундук в камеру хранения и подождал, пока ему выписали квитанцию. Он подумал, что будет, когда они увидят, что никто не приходит за сундуком. Может быть, они дадут знать мистеру Долтону? Ладно, там видно будет. Он свое сделал. Мисс Долтон просила его отвезти сундук на вокзал, он и отвез его на вокзал.

Он ехал обратно так быстро, как только можно было по засыпанной снегом мостовой. Ему хотелось быть на месте, чтоб видеть все, что произойдет, чтоб самому считать пульс времени. Он въехал во двор, поставил машину в гараж, запер ворота и остановился, раздумывая, куда пойти – в свою комнату или в кухню. Лучше прямо отправиться в кухню, как будто ничего не случилось. Он еще не завтракал – для Пегги, – и его приход в кухню будет вполне естественным. Он прошел через подвал, помедлив, чтоб взглянуть на раскаленный котел, поднялся по лестнице и бесшумно переступил кухонный порог. Пегги стояла у газовой плиты, спиной к нему. Когда он вошел, она оглянулась:

– Ну что, все сделали?

– Да, мэм.

– А ее видели там?

– Нет, мэм.

– Проголодались, наверно?

– Немножко, мэм.

– Немножко? – Пегги засмеялась. – Придется вам привыкать к здешним порядкам. В воскресенье у нас все встают поздно, но уж когда встают, так точно из голодного края приехали.

– Нет, мэм, я ничего.

– Грин только на это и жаловался, когда служил здесь, – сказала Пегги. – Он всегда ворчал, что по воскресеньям мы его голодом морим.

Биггер выдавил из себя улыбку и стал смотреть на черные и белые клетки линолеума на полу. Что подумала бы она, если б знала? В эту минуту он был очень дружелюбно настроен к Пегги; он чувствовал, что у него есть нечто такое, чего ей не отнять, сколько бы она ни презирала его. В коридоре зазвонил телефон. Пегги выпрямилась и удивленно взглянула на Биггера, вытирая передником руки.

– Кому там не терпится в такую рань? – пробормотала она.

Она вышла, а он остался сидеть, выжидая. Может, быть, это Джан спрашивает Мэри? Он вспомнил, что Мэри обещала позвонить ему. Он подумал, сколько езды до Детройта? Пять часов или шесть? Это ведь недалеко. Поезд Мэри уже ушел. Около четырех она должна быть в Детройте. Может быть, ее там встречает кто-нибудь. Увидят, что ее нет, и позвонят сюда или дадут телеграмму. Пегги вернулась, прошла к плите и снова взялась за стряпню.

– Сейчас будет готово, – сказала она.

– Да, мэм.

Она вдруг повернулась к нему:

– Вы говорите, с мисс Долтон был вчера молодой джентльмен? Кто он такой?

– Не знаю, мэм. Кажется, его зовут Джан или что-то в этом роде.

– Джан. Это он только что звонил, – сказала Пегги, Она вскинула голову и поджала губы. – Не стОящий человек, совсем не стОящий. Он из этих, из анархистов, вот что против правительства идут.

Биггер слушал и ничего не говорил.

– И чего ради такая приличная девица, как наша Мэри, путается с этими смутьянами, одному богу известно! Добра от этого не будет, попомните мое слово. Если б не эта Мэри с ее причудами, здесь в доме все шло бы как по маслу. Разве не обидно? Мать ведь у нее – сама доброта. Да и мистер Долтон тоже, таких людей вы не много найдете… Ну ничего, со временем Мэри угомонится. Все они так. Пока молоды да глупы, так непременно нужно на голове ходить…

Она поставила перед ним чашку горячей овсянки с молоком, и он принялся есть. Еда не шла ему в горло, потому что он не был голоден. Но он заставлял себя проглатывать ложку за ложкой. Пегги продолжала болтать, а он думал, что бы такое ответить ей, но ничего не мог придумать. Может быть, ей и не нужно, чтоб он ей отвечал. Может быть, она разговаривает с ним просто потому, что больше ей не с кем поговорить, как бывает и с его матерью. Да, надо будет спуститься в котельную и еще поддать жару. Он завалит всю топку углем и тогда будет спокоен, что Мэри сгорела дотла. От горячей каши его стало клонить ко сну, и он подавил зевок.

– Что мне сегодня еще делать, мэм?

– Ждите, когда позовут. В воскресенье у нас тихо. Но, может быть, мистер или миссис Долтон поедут куда-нибудь.

– Да, мэм.

Он доел овсянку.

– Я вам сейчас не нужен, мэм?

– Нет. Но погодите, вы ж еще не кончили. Яичницу с ветчиной хотите?

– Нет, мэм. Я уже сыт.

– Ну смотрите, а то вот она, готова уже. Вы не стесняйтесь.

– Я, пожалуй, схожу взгляну, как там огонь.

– Хорошо, Биггер. Около двух часов ждите звонка. Раньше, я думаю, ничего не понадобится.

Он спустился в котельную. Огонь ярко пылал. Багровели раскаленные уголья, а наверху в трубе мерно гудело. Угля было достаточно. Он снова обошел подвал, заглянул в каждый угол, в каждый закоулок, чтобы удостовериться, не осталось ли где-нибудь следов вчерашнего. Нигде ничего не было.

Он пошел к себе в комнату и растянулся на кровати. Ну вот. Что теперь будет? В комнате было совсем тихо. Нет! Вот что-то слышно! Он откинул голову набок, прислушиваясь. Снизу, из кухни, глухо доносился стук горшков и дребезжание кастрюль. Он встал и прошелся по комнате; ближе к углу звуки стали громче. Он ясно различил мягкие, но уверенные шаги Пегги, ходившей по кухне. «Это как раз подо мной», – подумал он. Он остановился и прислушался. Он различил голос миссис Долтон, потом голос Пегги. Он лег и приложил ухо к полу. О чем они говорят – о Мэри? Слов нельзя было разобрать. Он встал и огляделся. В двух шагах от него был стенной шкаф для одежды. Он распахнул дверцы; голоса стали яснее. Он вошел в шкаф, и доски под ним затрещали; он притаился. Вдруг они слышали? Скажут, что он подслушивает. О! Ему пришла в голову мысль. Он достал свой чемодан, раскрыл его и вытащил охапку вещей. Если кто-нибудь войдет, подумают, что он развешивает свои вещи в шкафу. Он снова вошел в шкаф и прислушался.

– …и машина всю ночь простояла у подъезда?

– Да, он говорит, что она ему так велела.

– В котором часу это было?

– Не знаю, миссис Долтон. Я его не спрашивала.

– Ничего не понимаю.

– Да вы не беспокойтесь, миссис Долтон. Ничего с ней не случится.

– Но она даже записки не оставила, Пегги. Это на Мэри не похоже. Даже в тот раз, когда она вдруг уехала в Нью-Йорк, она все-таки оставила записку.

– Может быть, она и не уезжала. Может быть, ее куда-нибудь вызвали и она не вернулась домой.

– А зачем же она велела оставить машину во дворе?

– Я не знаю.

– И он говорит, что с ней был мужчина?

– Видно, это тот самый, Джан, миссис Долтон.

– Джан?

– Ну да, с которым она ездила во Флориду.

– Никак она не отстанет от этих ужасных людей!

– Он уж сегодня звонил, спрашивал ее.

– Он звонил?

– Да.

– А что он говорил?

– Он вроде удивился, когда я сказала, что она уехала.

– Что она еще задумала, господи? Она мне говорила, что уже не встречается с ним.

– Может быть, она нарочно велела ему позвонить, миссис Долтон?

– Как это нарочно?

– Я думаю, мэм, может, она опять с ним, как вот тогда, во Флориде. И может быть, она сама ему велела позвонить, чтоб узнать, хватились ли мы, что ее нет дома…

– О, Пегги!

– Извините меня, мэм… Ну может быть, она осталась ночевать у какой-нибудь подруги?

– Но она в два часа ночи была в своей комнате, Пегги. К кому же она могла пойти так поздно?

– Миссис Долтон, когда я сегодня утром входила в ее комнату, я кое-что заметила.

– Что же?

– Знаете, мэм, на кровати как будто и не спал никто. Даже покрывало не откинуто. Только примято сверху, словно кто-то полежал немножко и ушел…

– Что вы говорите?

Биггер напряженно вслушивался, но внизу наступило молчание. Так, значит, они уже знают, что что-то неладно. Снова послышался встревоженный, прерывающийся голос миссис Долтон:

– Значит, она не ночевала дома?

– Выходит, что так.

– А шофер говорит, что Джан был в машине?

– Да. Мне показалось чудно, зачем это машина всю ночь стояла под снегом, я его и спросила. Он сказал, что она ему велела оставить машину на дворе и что там сидел Джан.

– Послушайте, Пегги.

– Да, миссис Долтон?

– Мэри была совсем пьяная вчера. Хоть бы только с ней ничего не случилось!..

– Ах ты, боже мой!

– Я входила к ней в комнату сейчас же после того, как она вернулась. Она была так пьяна, что не могла говорить. Она была совсем пьяная, понимаете. Никогда я не думала, что она может прийти домой в таком виде.

– Ничего с ней не случится, миссис Долтон. Я знаю, что с ней ничего не случится.

Опять надолго наступило молчание. Биггеру пришло на ум, что, может быть, миссис Долтон идет в его комнату. Он вылез из шкафа и снова лег на кровать, прислушиваясь. Все было тихо. Он долго лежал так, не слыша ничего, потом опять раздались шаги в кухне. Он поспешно забрался опять в шкаф.

– Пегги!

– Да, миссис Долтон.

– Пегги, я сейчас была у Мэри в комнате. Что-то неладно. Она даже не уложилась как следует. Не взяла и половины вещей. Она собиралась в Детройте побывать на нескольких вечерах, а новые платья все висят в шкафу.

– Может быть, она не поехала в Детройт?

– Так где же она?

Биггер перестал слушать; в первый раз за все время он почувствовал страх. Он не подумал о том, что сундук был только наполовину уложен. Как теперь объяснить, что она велела ему везти на вокзал наполовину уложенный сундук? Фу, черт! Она ведь была пьяна. Вот, вот. Мэри была так пьяна, что сама не знала, что делает. Она велела ему взять сундук, он и взял; какое ему дело? А если кто-нибудь скажет, что нелепо было везти на вокзал наполовину уложенный сундук, он ответит: мало ли нелепостей она заставляла его делать вчера. Ужинал же он вместе с ней и с Джаном в «Хижине» Эрни на глазах у всех. Он скажет, что оба они были пьяные, а он делал то, что они ему говорили, потому что такая его служба. Он снова прислушался к голосам.

– …немного погодя пришлите этого мальчика ко мне. Я хочу поговорить с ним.

– Слушаю, миссис Долтон.

Он снова лег на постель. Нужно еще раз повторить себе всю историю с самого начала, проверить ее так, чтоб не к чему было придраться. Может быть, он напрасно взял сундук? Может быть, лучше было снести Мэри вниз на руках? Но ведь он потому и уложил ее в сундук, что боялся, как бы кто-нибудь не увидел ее у него на руках. Как же еще ему было вынести ее из комнаты? Ладно, к черту! Что случилось, то случилось, и теперь он будет стоять на своем. Он снова повторил себе всю историю, закрепляя в памяти каждую подробность. Он скажет, что она была пьяна, мертвецки пьяна. Он лежал в темной комнате, на мягкой постели, слушая мерное шипение в батарее, и лениво и сонно думал о том, как она была пьяна, и как он тащил ее вверх по лестнице, и как он надвинул подушку ей на голову, и как он уложил ее в сундук, и как ему трудно было нести сундук вниз по темной лестнице, и как у него горела ладонь, когда он упал и покатился с лестницы, а тяжелый сундук грохотал бух-бух-бух, так громко, что, наверно, все на свете слышали…

Он встрепенулся, услышав стук в дверь. Сердце у него колотилось. Он сел на кровати и осовелым взглядом обвел комнату. Кто-то стучался. Он взглянул на часы: было около трех. Ух ты! Это он, значит, и звонок проспал. В дверь снова постучали.

– Кто там? – пробормотал он.

– Это я, миссис Долтон.

– Да, мэм. Сию минуту.

В два длинных шага он очутился у двери, но еще помедлил немного, стараясь прийти в себя. Он поморгал глазами и облизнул губы. Потом он отворил дверь и увидел перед собой миссис Долтон, одетую в белое, ее улыбку и бледное лицо, чуть приподнятое, как тогда, когда она стояла в темноте над кроватью, где он душил Мэри.

– Д-да, мэм, – с трудом выговорил он. – Я… я заснул…

– Вы не выспались ночью, правда?

– Да, мэм, – ответил он, боясь подумать, что, собственно, она хотела сказать.

– Пегги вам три раза звонила, а вы все не отзывались.

– Простите, мэм…

– Ну ничего. Я только хотела вас спросить про вчерашнее… Кстати, вы отвезли сундук на вокзал? – перебила она себя.

– Да, мэм. Еще утром, – сказал он, подметив в ее голосе смущение и нерешительность.

– Вот и хорошо, – сказала миссис Долтон. Она стояла в полутемном проходе, слегка вытянув шею. Он сжимал пальцами дверную ручку и ждал, весь напряженный. Теперь нужно следить за своими словами. Но он знал, что у него есть надежная защита; он знал, что чувство стыда не позволит миссис Долтон спрашивать слишком много и показать ему, что она встревожена. Он был мальчишка, а она – пожилая женщина. Он был работник, а она – хозяйка, и расстояние между ними всегда должно было соблюдаться.

– Вы, кажется, оставили на ночь машину у подъезда?

– Да, мэм. Я хотел убрать ее в гараж. – Он старался показать, что беспокоится только о том, как бы его не обвинили в небрежности и не отказали от места. – Но она мне велела ее оставить.

– А с ней кто-нибудь был?

– Да, мэм. Молодой джентльмен.

– Вероятно, было уже очень поздно?

– Да, мэм. Около двух, мэм.

– Значит, вы около двух снесли вниз сундук?

– Да, мэм. Она мне так велела.

– Вы заходили в ее спальню?

Он не хотел, чтобы она думала, что он был в спальне один с Мэри. Он на ходу изменил свою версию.

– Да, мэм. Они поднялись наверх…

– Ах, он тоже там был?

– Да, мэм.

– Вот как?..

– Что-нибудь случилось, мэм?

– Нет, нет! Я… я… Нет, ничего не случилось.

Они стояли в проходе, и он смотрел прямо в ее светло-серые слепые глаза, почти такие же светлые, как ее лицо, волосы и платье. Он знал, что она очень встревожена и ей очень хочется еще расспросить его. Но он знал, что она не захочет услышать от него о том, что ее дочь напилась пьяной. В конце концов, он был черный, а она белая. Он был бедный, а она богатая. Ей стыдно будет дать ему повод думать, что, у нее в семье стряслось что-то такое, о чем она должна спрашивать у него, у черного слуги. Он почувствовал себя увереннее.

– Я вам сейчас нужен, мэм?

– Нет, собственно, если хотите, можете взять себе сегодня выходной. Мистер Долтон не совсем здоров, и мы никуда не поедем.

– Спасибо, мэм.

Она повернулась, и он закрыл дверь; он стоял и прислушивался к легкому шороху ее шагов в коридоре и потом на лестнице. Он представлял себе, как она бредет ощупью, касаясь руками стен. Она, вероятно, знает весь дом, как прочитанную книгу, подумал он. Он весь дрожал от волнения. Она была белая, а он черный, она была богатая, а он бедный; она была старая, а он молодой; она была хозяйка, а он слуга. Ему нечего было опасаться. Когда внизу хлопнула кухонная дверь, он подошел к шкафу и снова прислушался. Но ничего не было слышно.

Что ж, выходной, так выходной. Это даже лучше: поможет ему освободиться от напряжения, сковавшего его во время разговора с миссис Долтон. И он пойдет к Весен. Вот, вот! Он взял пальто и кепку и спустился в котельную. В трубе завывало, уголь в топке накалился добела; подбавлять не надо, хватит до его возвращения.

Он дошел до трамвайной остановки на углу Сорок седьмой улицы. Да, Бесси – вот кто ему сейчас нужен. Странно, вчера весь день он почти не вспоминал о ней. Слишком было много разных событии. У него не возникло потребности о ней думать. Но теперь ему нужно было отдохнуть, отвлечься, и ему захотелось к ней. По воскресеньям она всегда бывала дома после обеда. Его очень сильно тянуло к ней; он чувствовал, что, если повидает ее, это придаст ему сил на завтрашний день.

Подошел трамвай, и он сел, раздумывая о том, как все сложилось сегодня. Нет, едва ли они его заподозрят, ведь он негр. Он еще раз ощупал пачку хрустких бумажек в кармане; если дело примет дурной оборот, он всегда успеет убежать. Он подумал, сколько всего денег в пачке; он даже не пересчитал их. Надо будет посмотреть там, у Бесси. Нет, бояться нечего. Он чувствовал твердый угол револьвера, прижатого к телу. Эта штука всякого удержит на приличном расстоянии и заставит дважды подумать, прежде чем тронуть его.

Но одно обстоятельство во всем этом деле не давало ему покоя – нужно было выжать тут денег побольше; нужно было заранее подготовиться. Все это случилось неожиданно и слишком быстро. Больше так не будет; в другой раз он заранее все обдумает и подготовит и тогда сумеет получить столько денег, чтоб хватило надолго. Он посмотрел в окно вагона, потом обвел взглядом белые лица вокруг. Ему вдруг захотелось встать и во весь голос прокричать им, что вот он убил белую девушку, дочь богатого человека, которого все они знают. Да, если б он сделал это, какой испуг отразился бы на их лицах. Но нет. Он этого не сделает, хотя это было очень заманчиво. Их слишком много; его сейчас же схватят, осудят и казнят. Он мечтал о наслаждении, которое испытывал бы, заставив их бояться, но знал, что за пего пришлось бы слишком дорого заплатить. Если б можно было, не боясь ареста, рассказать им о том, что он сделал; если б он мог существовать для них только в воображении; если б его черное лицо и вся картина – как он душит Мэри, и отрезает ей голову, и сжигает ее в топке котла – вечно могли стоять у них перед глазами как страшный образ действительности, которую можно видеть, ощущать, но нельзя уничтожить! Создавшееся положение не удовлетворяло его: у него было чувство человека, который увидел перед собою цель и достиг ее, но, достигнув, заметил вблизи другую цель, больше и лучше первой. Он выучился кричать и крикнул, но никто его не услышал; он научился ходить и шел, но не чувствовал почвы под ногами; он долго мечтал о том, чтобы получить оружие в руки, по вдруг оказалось, что у него в руках оружие, не видимое никому.

Трамвай остановился на углу улицы, где жила Бесси, и он вышел. Дойдя до ее дома, он поднял голову и увидел освещенное окно на втором этаже. Зажглись уличные фонари, желтоватый отсвет лег на покрытые снегом тротуары. Вечер наступил рано. Фонари были точно круглые дымчатые шары света, обледеневшие на ветру, и черные чугунные столбы, как якоря, удерживали их, не давая улететь. Он вошел в парадное, позвонил, услышал ответный сигнал внутреннего телефона, поднялся по лестнице и увидел Бесси, улыбающуюся ему с порога.

– Вот уж не думала!

– Привет, Бесси.

Он остановился, глядя ей прямо в лицо, потом потянулся к ней. Она увернулась.

– В чем дело?

– Ты сам знаешь в чем.

– Ничего я не знаю.

– Чего тебе от меня надо?

– Как чего? Хочу поцеловать тебя.

– Нечего тебе меня целовать.

– Почему? – Это я у тебя должна спросить. – Да в чем дело?

– Я тебя видала вчера с твоими белыми приятелями.

– Вот еще, никакие это не приятели.

– А кто же это?

– Я работаю у них.

– И ужинаешь с ними?

– Ну, Бесси…

– Ты со мной даже не поздоровался.

– Неправда.

– Ну да, буркнул что-то и рукой помахал.

– Слушай, Бесси! Я же был на работе. Как ты не понимаешь?

– Рассказывай! Тебе просто стыдно было перед этой разодетой в шелка белой девицей.

– Да ну, Бесси, хватит. Перестань дурака валять.

– Тебе правда хочется поцеловать меня?

– Понятно, хочется. Зачем же я пришел, по-твоему?

– А почему раньше не приходил?

– Я же тебе говорю: я работаю, дурочка. Ты ведь сама вчера видела. Ну хватит. Перестань.

– Не знаю. Не знаю, – сказала она, покачав головой.

Он понимал, что она хочет узнать, скучал ли он по ней, велика ли еще ее власть над ним. Он схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал долгим, крепким поцелуем. Она не ответила. Отодвинувшись, он посмотрел на нее с упреком и вдруг стиснул зубы, ощутив жар в губах от проснувшейся страсти.

– Что же мы тут стоим? – сказал он.

– А ты хочешь войти?

– Понятно, хочу.

– Ты так долго не приходил.

– Ну вот, опять сначала.

Они вошли в комнату.

– Что ты сегодня такая? – спросил он.

– Можно было хоть открытку написать.

– Я просто не подумал.

– Или позвонить по телефону.

– Некогда было, Бесс.

– Ты меня больше не любишь.

– С чего это ты взяла?

– Мог забежать хоть на минуту.

– Говорят тебе, некогда было.

На этот раз, когда он ее поцеловал, она ответила, слегка. Чтобы доказать ей свою любовь, он обхватил ее рукой и крепко сжал.

– Устала я сегодня, – вздохнула она.

– С кем гуляла?

– Ни с кем.

– Отчего же ты устала?

– Если ты будешь такие разговоры вести, можешь убираться сейчас же. Я же тебя не спрашиваю, с кем ты, гулял, что так долго не приходил.

– Ты что-то сегодня совсем не в себе.

– Мог хотя бы сказать «здравствуй!».

– Вот дурочка, ей-богу. Мне же некогда было.

– Расселся за столом с этими белыми, точно он адвокат какой или доктор. Ты даже не взглянул на меня, когда я подошла.

– Ладно, будет тебе. Поговорим о чем-нибудь другом.

Он хотел поцеловать ее снова, но она увернулась.

– Ну перестань, Бесс.

– С кем гулял, говори?

– Ни с кем. Честное слово. Я работал. И я все время думал о тебе. Мне без тебя скучно. Ты послушай: там, где я работаю, у меня есть своя комната, совсем отдельная. И ты сможешь иногда приходить ко мне ночевать. Ей-богу, Бесси, я по тебе очень скучал. Видишь, как только освободился, сейчас же приехал.

Он смотрел на ее полуосвещенное лицо. Она дразнила его, и ему это нравилось. По крайней мере это отвлекало его от страшного видения головы Мэри, лежащей на окровавленных газетах. Он опять попытался поцеловать ее, но где-то в глубине он был даже доволен, что она не дается; от этого его жадность к ней становилась еще острее. Она смотрела на него вызывающе, прислонясь к стене, положив руки на бедра. Тут вдруг он догадался, чем ее взять, как отбить у нее всякую охоту дразнить его. Он сунул руку в карман и вытащил свою пачку денег. Улыбаясь, он расправил ее на ладони и сказал как будто про себя:

– Что ж, если тебе это не нужно, может, кому-нибудь другому пригодится.

Она шагнула вперед.

– Биггер! Ух! Откуда у тебя столько денег?

– Не все ли тебе равно?

– Сколько тут?

– А тебе что?

Она подошла к нему вплотную.

– Нет, правда, сколько тут?

– А зачем тебе знать?

– Дай посмотреть. Я тебе отдам.

– Посмотреть можешь, только из моих рук.

Он увидел, как на ее лице любопытство сменилось изумлением, когда она считала бумажки.

– Господи, Биггер! Да откуда же у тебя столько денег?

– Не все ли тебе равно? – сказал он, обнимая ее за талию.

– Это твои?

– А то чьи же, по-твоему?

– Биггер, миленький, скажи, откуда они у тебя?

– А ты перестанешь дуться?

Он чувствовал, как ее тело постепенно становилось податливее; но глаза ее пытливо всматривались в его лицо.

– Ты не натворил чего-нибудь, а?

– Скажи, перестанешь дуться?

– Ну, Биггер.

– Поцелуй меня.

Он почувствовал, что она совсем обмякла; он поцеловал ее, и она потянула его к кровати. Они сели. Она осторожно вынула деньги у него из рук.

– Сколько там? – спросил он.

– Ты не знаешь?

– Нет.

– Ты не считал?

– Нет.

– Биггер, откуда у тебя эти деньги?

– Когда-нибудь я тебе, может, расскажу, – сказал он, откинувшись и положив голову на подушку.

– Что ты натворил, Биггер?

– Сколько там?

– Сто двадцать пять долларов.

– Ну как, перестанешь дуться?

– Биггер, откуда деньги?

– Это неважно.

– А ты мне купишь что-нибудь?

– Куплю.

– Что?

– Все, что захочешь.

С минуту они помолчали. Наконец, обняв ее снова одной рукой, он почувствовал в ее теле расслабленность, знакомую и желанную. Она легла головой на подушку; он спрятал деньги в карман и склонился над ней.

– Дурочка ты. Я так по тебе соскучился.

– Правда?

– Вот как перед богом.

Он склонился над ней, охваченный желанием, придвинулся совсем близко и поцеловал ее. Когда он отнял губы, чтобы перевести дух, он услышал, как она сказала:

– Никогда больше не пропадай так долго, миленький, слышишь?

– Не буду.

– Ты меня любишь?

– Понятно, люблю.

Он поцеловал ее еще раз и почувствовал, как ее рука шарит за его головой; щелкнул выключатель, и свет погас. Он опять поцеловал ее, еще крепче.

– Бесси!

– Ну?

– Иди ко мне.

Еще с минуту они лежали тихо; потом она встала. Он ждал. Он услышал шелест платья в темноте: она раздевалась. Он встал и тоже начал раздеваться. Постепенно глаза их привыкли к темноте; он увидел ее с другой стороны кровати, похожую на тень в окружавшей ее густой тьме. Он слышал, как заскрипела кровать, когда она легла. Он прижался к ней и обхватил ее руками, бормоча:

– Ах ты!..

Две мягкие ладони нежно легли на его лицо, я образ слепого мира отодвинулся куда-то далеко…

Он вытянулся, отдыхая. Ему не хотелось возвращаться и снова начинать жить; еще нет. Он лежал на дне глубокого темного колодца на подстилке из теплой влажной соломы и далеко вверху видел холодную синеву неба. Чья-то рука протянулась и легким прикосновением смирила его беспокойно мятущийся дух. Потом постепенно, точно долгий рокот откатывающейся волны, ощущение ночи и моря и тепла оставило его, и он лежал в темноте, глядя пустыми глазами на затененный потолок, слушая свое и ее дыхание.

– Биггер!

– Ну?

– Ты доволен своей работой?

– Угу. Чего это ты вдруг?

– Просто так.

– Ты славная девчонка, Бесс.

– Ты правда так думаешь?

– Правда, правда.

– А где они живут?

– На бульваре Дрексель.

– Какой номер?

– 4605.

– О!

– Что такое?

– Ничего.

– Скажи.

– Просто я вспомнила одну вещь.

– Какую такую вещь?

– Да ничего, Биггер, миленький, не спрашивай.

С чего ей вдруг вздумалось задавать ему все эти вопросы? Он подумал – может быть, она заметила что-нибудь. Потом он подумал – не значит ли это, что он опять поддается страху, раз из мыслей у него не выходит Мэри и то, как он ее задушил и сжег? Но ему хотелось знать, почему она спросила, где живут его хозяева.

– Ну же, Бесси. Говори, что ты подумала.

– Ей-богу, ничего, Биггер. Просто я там работала, в этом районе, недалеко от дома, где жили Лебы.

– Лебы?

– Ну да. Родители одного из тех парней, что убили мальчика Фрэнкса. Помнишь?

– Ничего не помню.

– Ну как же, сколько еще разговоров тогда было о Лебе и Леопольде.

– А-а!

– Они убили мальчика, а потом хотели выманить у его родителей деньги…

«…посылали им письма». Биггер не слушал. Мир живых звуков вдруг провалился куда-то, а перед глазами у него развернулась обширная картина, заключавшая в себе так много, что он даже не мог охватить ее всю сразу. Он лежал и смотрел перед собой не мигая, сердце у него стучало, рот приоткрылся, дыхание стало таким тихим, что казалось, он вовсе не дышал. «Ну, вспоминаешь, ой, ты совсем не слушаешь». Он ничего не говорил. «Как же это так ты не слушаешь, когда я с тобой говорю?» Почему бы ему, почему бы ему тоже не послать Долтонам письмо с требованием денег? «Биггер!» Он сел на постели, смотря перед собой в темноту. «Что с тобой, миленький?» Можно потребовать десять тысяч или даже двадцать. «Биггер, я спрашиваю, что с тобой такое?» Он не отвечал; напрягая все свои силы, он мучительно старался вспомнить. Ага, вот! Леб и Леопольд писали, чтоб отец убитого мальчика сел в поезд и в условленном месте на ходу выбросил деньги из окна вагона. Он соскочил на пол и остановился у кровати. «Биггер!» Пусть они, ну да, пусть они положат деньги в коробку из-под ботинок и бросят ее из автомобиля где-нибудь на Южной стороне. Он оглянулся в темноте, почувствовал руку Бесси на своем локте. Он пришел в себя и глубоко вздохнул.

– Что с тобой, миленький? – спросила она.

– А?

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Нет, скажи. Ты чем-то расстроен.

– Ничего подобного.

– Вот видишь, я тебе рассказала, о чем я думала, а ты мне не хочешь рассказать. Это нечестно.

– Просто я никак не мог вспомнить одну вещь. Вот и все.

– Неправду ты говоришь, – сказала она.

Он снова сел на кровать; в висках у него стучало от волнения. Выйдет или не выйдет? Именно этого ему не хватало, это явилось бы завершением того, что он сделал. Но это было совсем не просто, и нужно было не торопясь, хорошенько обдумать все заранее.

– Миленький, скажи мне, где ты взял эти деньги?

– Какие деньги? – спросил он с притворным удивлением.

– Ох, Биггер, брось дурака валять. Ты чем-то расстроен. Что-то у тебя есть на душе. Я ведь вижу.

– Что же мне, выдумать, что ли, для твоего удовольствия?

– Ладно, ладно, не хочешь – не надо.

– Ох, Бесси…

– Мог не приходить сегодня.

– Я и то жалею.

– Можешь больше вообще не приходить.

– Значит, ты меня не любишь?

– Я тебя люблю так же, как ты меня.

– А это много или мало?

– Ты сам знаешь.

– Ну ладно, не будем ссориться, – сказал он.

Он почувствовал, что кровать слегка прогнулась, и услышал шуршание натягиваемого одеяла. Он повернул голову и взглянул ей в глаза, смутно белевшие в темноте. А что, если… да, что, если использовать ее? Он лег и вытянулся на кровати рядом с ней; она не шевелилась. Он положил руку на ее плечо и слегка прижал его, так, чтоб она поняла, что он думает о ней. Держа руку у нее на плече, он старался как можно полнее охватить мыслью всю ее жизнь, взвесить и понять эту жизнь, сопоставляя ее со своей. Можно ли довериться ей? Что можно ей рассказать и чего нельзя? Захочет ли она действовать с ним заодно, вслепую, веря ему на слово?

– Вставай. Оденемся и пойдем чего-нибудь выпить, – сказала она.

– Давай.

– Ты сегодня какой-то не такой, как всегда.

– Я думаю кой о чем.

– А сказать не можешь?

– Не знаю.

– Ты мне не доверяешь?

– Нет, почему?

– Отчего ж не хочешь сказать?

Он не ответил. Последнюю фразу она сказала хороши знакомым ему шепотком, так она говорила всегда, когда ей чего-нибудь очень хотелось. И от этого ему вдруг сразу открылась вся ее жизнь, все то, о чем он думал, когда положил ей руку на плечо. Та ясность видения, которую он испытал утром во время завтрака дома, глядя на Веру, Бэдди и мать, вновь вернулась к нему; только на этот раз он смотрел на Бесси и думал о том, как она слепа. Он видел узкую орбиту ее жизни: от этой комнаты и до кухни очередной белой хозяйки – за эти пределы она не выходила. Она работала с утра до ночи, делая тяжелую, нудную работу семь дней в неделю, только в воскресенье получая свободный вечер; и, когда приходил этот вечер, ей хотелось развлечений, шумных и крепких, чтобы поскорей отыграться за всю свою жалкую жизнь. Этой жадностью к ощущениям она больше всего и нравилась ему. Чаще всего она так уставала, что не могла даже гулять; ей хотелось только одного – напиться. Ей нужен был алкоголь, а ему нужна была она. И он давал ей алкоголь, а она отдавала ему себя. Не раз жаловалась, что белые хозяева изводят ее работой; снова и снова повторяла она, что в их доме она живет только их жизнью, а не своей. Вот потому-то она и пьет, объясняла она. Он знал, за что она его любит: он давал ей деньги на выпивку. Он знал, что, если он не будет давать, будет давать другой; она уж позаботится об этом. Она тоже была слепая, Бесси. Что же ей сказать? Она могла бы пригодиться ему. Одно ему вдруг стало ясно: что бы он ей ни сказал, нужно сказать так, чтобы она чувствовала себя тоже замешанной в это дело, чтобы ей казалось, будто она с самого начала знала все. А, черт! Никак он не приучится поступать так, как это нужно. Нельзя было давать ей понять, что у него случилось что-то, чего она не должна знать.

– Подожди, Бесс, я тебе расскажу, только не сейчас, – сказал он, пытаясь исправить ошибку.

– Можешь не рассказывать, никто тебя за язык не тянет.

– Ну вот, опять.

– Ты мне очки не втирай, Биггер.

– Я и не собираюсь.

– Не маленькая, не проведешь.

– Да будет тебе. Я знаю, что делаю.

– Еще бы ты не знал.

– Бесси! Ради господа бога!

– Ладно, пошли. Мне хочется выпить.

– Ну вот что, слушай…

– Ничего не хочу слушать. Очень нужно. Только помни, когда тебе понадобится друг, не вздумай приходить ко мне.

– Вот мы сейчас выпьем по стакану-другому, тогда я тебе и расскажу все.

– Как хочешь.

Она уже стояла на пороге, ожидая его; он надел пальто и кепку, и они молча спустились по лестнице. На улице потеплело, как будто опять собирался снег. Небо было темное и нависшее. Дул ветер. Шагая рядом с Бесси, он чувствовал, как его ноги вязнут в мягком снегу. Улица, пустая и тихая, тянулась перед ним, белея в неверном свете длинной цепочки фонарей. Уголком глаза он все время видел Бесси, идущую рядом, и казалось, ему передается мерное покачивание на ходу ее тела. Ему вдруг захотелось снова очутиться с ней на кровати, почувствовать теплоту и податливость ее тела. Но ее глаза смотрели строго и отчужденно; и от этого тело ее становилось недоступно далеким. Он не думал выходить с ней куда-нибудь сегодня, но ее подозрения и расспросы заставили его согласиться. Шагая рядом с ней, он видел перед собой двух Бесси: одна была телом, которым он только что обладал и хотел обладать снова; другая смотрела из глаз Бесси – эта задавала вопросы, барышничала и выгодно торговала первою Бесси. Он жалел, что не может сжать кулак, размахнуться и ударить, сшибить, уничтожить Бесси, смотревшую из Бессиных глаз, так, чтоб осталась только та, беспомощная и покорная. Он тогда бы взял ее и спрятал у себя на груди, в сердце, глубоко внутри себя, чтоб она всегда была с ним, ест ли он, спит ли, разговаривает ли с людьми; чтоб он чувствовал и знал наверняка, что она его и он может брать ее и держать, когда вздумается.

– Куда мы?

– Куда хочешь.

– Пойдем в «Париж».

– Ладно.

Они свернули за угол, миновали несколько домов и вошли в ресторан. Играл граммофон-автомат. Они выбрали столик в глубине. Биггер заказал два стакана джина. Они сидели молча, смотрели друг на друга и ждали. Он видел, как плечи у Бесси подрагивают в такт музыке. Захочет она ему помочь или нет? Ладно, он с ней поговорит; он так обернет дело, что незачем будет рассказывать ей все. Он знал, что надо бы пригласить ее потанцевать, но волнение, владевшее им, было так велико, что ему было не до танцев. Он сегодня был не таким, как всегда; ему не нужно было танцевать, петь, дурачиться, чтобы заглушить память еще об одном дне, ушедшем впустую. Он слишком был возбужден. Официантка принесла заказ, и Бесси подняла свой стакан.

– За твое здоровье, хоть ты и не хочешь говорить и вообще ты какой-то чудной сегодня.

– Не чудной, а просто я думаю.

– А ты брось думать и пей, – сказала она.

– Ладно.

Они выпили.

– Биггер!

– А?

– Я тебе не могу помочь в твоих делах?

– Может быть!

– Скажи чем, я помогу.

– Ты мне веришь?

– До сих пор верила.

– Нет, а теперь?

– И теперь тоже; только ты скажи, чему я должна верить?

– А если я не могу сказать? – Значит, ты мне не веришь. – Так нужно, Бесси.

– А если б я тебе верила, сказал бы?

– Может быть.

– Оставь ты свое «может быть».

– Слушай, Бесси, – сказал он. Ему самому не нравилось, как он с ней говорит, но он не решался идти напрямик. – Я сегодня такой потому, что тут дело серьезное.

– А какое дело?

– Если выгорит, это большие деньги.

– Вот что, Биггер: ты или говори прямо, или совсем не говори.

Они помолчали. Бесси допила свой стакан.

– Можно идти, – сказала она.

– Уже?

– Да, мне спать хочется.

– Ты что, злишься?

– Может быть.

Это не годилось. Как уговорить ее остаться? Что можно рассказать ей и что нельзя? Удастся ли добиться ее доверия, если рассказать ей не все? Вдруг он решил, что ее холодность сразу пропадет, если дать ей почувствовать, что ему угрожает опасность. Вот, вот! Нужно внушить ей тревогу за него.

– Мне, может быть, придется скоро уехать отсюда, – сказал он.

– Полиция?

– Может быть.

– Что же ты будешь делать?

– Вот об этом я и думаю.

– Что это за деньги, Биггер, откуда?

– Бесси, если мне надо будет уехать, ты мне поможешь? А я зато поделюсь с тобой.

– Возьми меня с собой, тогда и делиться не надо.

Он промолчал. Мысль о том, чтобы взять Бесси, ни разу не приходила ему в голову. Женщина в побеге – тяжелая обуза. Он не раз читал про беглецов, которые попадались из-за женщин, и не хотел, чтоб и с ним случилось то же. Но что, если – да, если сказать ей столько, да, ровно столько, чтобы заручиться ее участием?

– Ладно, – сказал он. – Я тебе так скажу: если ты мне поможешь, я тебя возьму.

– Ты правду говоришь?

– Ну да.

– Значит, ты мне расскажешь?

Да, состряпать историю не трудно. И совсем незачем упоминать Джана. Надо рассказать все так, чтобы в случае, если когда-нибудь ее станут спрашивать, она отвечала бы то, что нужно, сыграла бы ему на руку своими ответами. Он взял свой стакан, допил, поставил его и наклонился к ней через стол, вертя в пальцах сигарету. Он заговорил, прерывисто дыша.

– Ну слушай, вот в чем вся штука. Этот старик, у которого я работаю, он очень богатый, миллионер, а у него есть дочка, и вот она сбежала с одним красным.

– Как, ушла из дому?

– Что? А… ну да, ушла из дому.

– С красным?

– Да, знаешь – из этих, из коммунистов.

– О! Как же это она так?

– Да она вообще дурная какая-то. Никто еще не знает, что она уехала, и вот прошлой ночью я взял у нее в комнате деньги, поняла?

– О-о!

– А они не знают, где она.

– Что же ты теперь хочешь делать?

– Они не знают, где она, – повторил он.

– Ну и что же?

Он взял сигарету в зубы; она смотрела на него своими черными глазами, широко раскрытыми от жадного любопытства. Ему нравилось, когда она так смотрела. Ему даже жалко было говорить ей, потому что тогда ей уже не нужно будет догадываться. Ему хотелось подольше оттянуть свой рассказ, чтобы удержать на ее лице выражение полной поглощенности. Видя это выражение, он острее чувствовал, что живет, и вырастал в собственных глазах.

– У меня есть план.

– Ах, Биггер, ну расскажи, какой?

– Не говори так громко.

– Ну рассказывай же!

– Они не знают, где девушка. Они могут подумать, что ее похитили, понятно? – Вое тело у него напряглось, и губы дрожали.

– Ах, вот почему ты так заволновался, когда я тебе сказала про Леба и Леопольда…

– Что ты на это скажешь?

– А вдруг они не подумают, что ее похитили? – Нужно сделать так, чтоб подумали. Она посмотрела в свой пустой стакан. Биггер подозвал официантку и заказал еще джину. Он сразу отпил почти полстакана и сказал:

– Девушки нет, понятно? Они не знают, где она. Никто не знает. Но они могут подумать, что кто-то знает, если им сказать об этом. Понятно?

– Значит… Значит, мы можем сказать, что мы знаем. Да? Ты хочешь, чтоб мы написали им…

– …и потребовали денег, вот именно, – сказал он. – И мы их получим. Понимаешь, ведь никто другой не станет брать с них деньги, вот мы и возьмем.

– А если она объявится?

– Не объявится.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все.

– Биггер, ты что-те знаешь про эту девушку. Ты знаешь, где они.

– Не все ли тебе равно, где она. Важно, что она не объявится, а значит, и беспокоиться нечего.

– Биггер, это с ума надо сойти!

– А! Ну тогда к черту! Больше не будем говорить об этом.

– Да я не про то совсем.

– А про что же?

– Про то, что надо все делать очень осторожно.

– Можно стребовать с них девять тысяч.

– Но как мы их получим?

– Скажем, чтоб они положили где-нибудь. Они будут думать, что им отдадут девушку…

– Биггер, ты знаешь, где она, – сказала она тоном не то вопроса, не то утверждения.

– Нет.

– Про это напишут в газетах. Она объявится.

– Не объявится.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Он увидел, как она пошевелила губами, потом заговорила совсем тихо, наклонясь к нему.

– Биггер, ты ей ничего не сделал, этой девушке?

Он оцепенел от страха. Ему вдруг захотелось, чтобы у него в руках было что-нибудь крепкое и тяжелое: револьвер, нож, кирпич.

– Скажи только это еще раз, я тебе так дам, что ты из-за стола вылетишь!

– О-о!

– Ладно. Хватит дурака валять.

– Биггер, зачем ты это сделал?

– Будешь помогать? Говори: да или нет?

– Ой, Биггер…

– А, боишься! А когда ты мне помогла стащить серебро у мисс Херд из буфета, тогда ты не боялась? Когда ты впустила меня к миссис Мэси и я украл радиоприемник, тогда ты не боялась?

– Я не знаю…

– Ты хотела, чтоб я сказал тебе. Ну вот, я сказал. Женщины всегда так. Сначала пристанут, а чуть что, так в кусты.

– Но ведь нас поймают.

– Будем делать все с умом, так не поймают.

– Но как же мы это все сделаем, Биггер?

– А уж это я придумаю как.

– Но я тоже хочу знать.

– Ничего трудного тут нет.

– Но как?

– Я устрою так, что ты сможешь взять деньги и никто тебя не тронет.

– За такие дела, знаешь, что бывает?!

– Вот и тебе будет, если станешь трусить.

– А как же я возьму деньги?

– Мы им скажем, где их оставить.

– А они дадут знать в полицию.

– Не дадут, побоятся, что не получат дочку обратно. Они у нас в руках, понимаешь? А потом, я же буду знать. Я-то ведь все время у них в доме. Если я увижу, что нам готовят ловушку, я тебя предупрежу.

– И ты думаешь, у нас это выйдет?

– Можно написать, чтоб они бросили деньги из окна автомобиля. Ты спрячешься на условленном месте и будешь смотреть, не следит ли кто-нибудь. Если кого-нибудь увидишь, не возьмешь деньги, вот и все. Но они хотят вернуть девушку, они не будут следить.

Наступили долгое молчание.

– Ох, Биггер, не знаю, – сказала она.

– С деньгами можно поехать в Нью-Йорк, в Гарлем. Нью-Йорк – вот это город. Выждем немножко, а потом поедем.

– А вдруг они переметят деньги?

– Не переметят. А если переметят, я дам тебе знать. Ведь я же там, на месте.

– А если мы вдруг убежим, они догадаются, что это мы. Нас будут искать всю жизнь, Биггер…

– А мы не убежим сейчас же. Мы выждем.

– Не знаю, Биггер.

Он был доволен; он видел по ней, что стоит только подтолкнуть ее, и она сдастся. Она боялась, и, пользуясь ее страхом, он мог сделать с ней что угодно. Он посмотрел на часы: было уже поздно. Надо было вернуться, посмотреть, как там котел.

– Ну вот что, мне пора.

Он расплатился, и они вышли на улицу. Был еще один способ покрепче привязать ее. Он вытащил деньги, отделил одну бумажку себе, а всю пачку протянул ей.

– Возьми, – сказал он. – Купи себе, что хочешь, а остальные побереги для меня.

– О!

Она смотрела на деньги и не решалась.

– Не хочешь?

– Хочу, – сказала она и взяла пачку.

– А будешь помогать мне, так и побольше получишь.

Они остановились у ее дома; он внимательно посмотрел на нее.

– Ну, – сказал он, – так как же?

– Биггер, миленький. Я… я не знаю, – сказала она жалобно.

– Ты сама хотела, чтоб я тебе рассказал.

– Я боюсь.

– Значит, ты мне не веришь?

– Мы еще никогда такого не делали. Они весь город обыщут, чтобы нас найти. Это совсем не то, что забраться вечером к моим хозяевам, когда никого дома нет, и стащить что-нибудь. Это не…

– Как хочешь.

– Я боюсь, Биггер.

– А кто может на нас подумать?

– Не знаю. Ты правда думаешь, что они не знают, где девушка?

– Они не могут знать.

– А ты знаешь?

– Нет.

– Она объявится.

– Не объявится. А потом она вообще с заскоком. Они даже могут подумать, что это она сама и написала, чтоб вытянуть у них деньги. Или они подумают на красных. На нас никогда не подумают. Они считают, что у нас пороху не хватит на такое дело. Они всех негров считают трусами…

– Ох, пс знаю…

– Я тебя когда-нибудь подводил?

– Нет, но мы ничего такого ни разу не делали.

– Все равно, и теперь не подведу.

– Когда ты хочешь это сделать?

– А вот как они поднимут тревогу насчет девушки.

– И ты думаешь, это у нас выйдет?

– Я тебе уже сказал, что я думаю.

– Нет, Биггер! Не пойду я на это. И ты…

Он круто повернулся и пошел прочь.

– Биггер!

Она побежала за ним по снегу и вцепилась в рукав. Он остановился, но не обернулся к ней. Она потянула его за пальто. Под тусклым светом уличного фонаря они молча сошлись лицом к лицу. Вокруг них была ночь и снег; они были отрезаны от мира и знали только друг друга. Он смотрел на нее без всякого выражения и ждал. Ее взгляд, испуганный и недоверчивый, был прикован к его лицу. Он стоял неподвижно, но вся его поза говорила о том, что он наготове и только ждет, оттолкнет она его или притянет. Ее губы раздвинулись в слабой улыбке, она подняла руку и тихонько провела пальцами по его щеке. Он знал, что в ней сейчас с мукой решается вопрос о том, насколько он дорог ей. Она схватила его руку и сжала.

– Биггер, миленький… Не надо. Правда же, нам и без этого хорошо.

Он выдернул руку.

– Я пошел, – сказал он.

– Когда мы теперь увидимся, миленький?

– Не знаю.

Он сделал несколько шагов, но она опять нагнала его и обхватила за шею.

– Биггер, миленький…

– Так как же, Бесси? Говори.

Она жалобно смотрела на него своими круглыми черными глазами. Он все еще выжидал, протянет она ему руку или даст скатиться в пропасть одному. Он наслаждался ее горем, через эту чужую растерянность и отчаяние узнавая цену себе. Вдруг у нее дрогнули губы, и она заплакала.

– Так как же? – повторил он.

– Если я пойду на это, так только ради тебя, – всхлипывая, сказала она.

Он обнял ее за плечи.

– Ну, ну, Бесси, – сказал он. – Не плачь.

Она перестала всхлипывать и вытерла глаза; он пристально посмотрел на нее. Справится, подумал он.

– Мне надо идти, – сказал он.

– Я сейчас домой не пойду.

– А куда же ты пойдешь?

Теперь, когда она стала его сообщницей, он вдруг стал бояться за нее. Для его душевного спокойствия необходимо было знать, что она делает и почему.

– Мне еще выпить хочется.

Нет, все в порядке; она такая же, как всегда.

– Ну, я загляну к тебе завтра вечером, идет?

– Ладно, миленький. Только смотри, будь осторожен.

– Слушай, Бесси, ты брось трусить. Положись на меня. Что бы ни случилось, им нас не поймать. Уж про тебя-то наверняка никто ничего не узнает.

– А если нас начнут искать, Биггер, где мы спрячемся? Ведь мы негры. Мы не можем пойти, куда захочется.

Он оглядел заснеженную, освещенную фонарями улицу.

– Да мало ли мест, – сказал он. – Я всю Южную сторону знаю как свои пять пальцев. Можно спрятаться в одном из тех старых домов, знаешь? Вот как прошлый раз. Туда никто не сунется.

Он показал в конец улицы, где темнел большой нежилой черный дом.

– Ох! – вздохнула она.

– Ну я пошел, – сказал он.

– До завтра, миленький.

Он зашагал к трамваю; оглянувшись, он увидел, что она все еще стоит на том же месте, в снегу. Ничего, подумал он. Справится.

Опять пошел снег; улицы были точно длинные тропинки, проложенные в чаще и освещенные там и сям факелами, высоко поднятыми невидимой рукой. Он прождал минут десять, трамвая все не было. Он свернул за угол и, опустив голову, зарыв руки в карманы, пешком пошел к Долтонам.

Он шел уверенно. За этот день и вечер возникли новые страхи, но новые чувства помогли эти страхи преодолеть. В ту минуту, когда, наклонившись над Мэри, он увидел, что она умерла, страшный образ электрического стула вошел в его плоть и кровь. Но сегодня, за завтраком дома, когда он смотрел на мать, сестру, брата и видел, как они слепы, и позднее, когда он подслушивал разговор Пегги с миссис Долтон на кухне, в нем родилось новое чувство, чувство, которое почти совсем освободило его от страха смерти. Если быть осторожным и знать, чего хочешь, все можно сделать, думал он. А если можно взять жизнь в свои руки и распоряжаться ею по-своему, если от себя самого зависит решение, когда и куда бежать, то и бояться нечего.

Он чувствовал себя теперь хозяином своей судьбы. Он жил интенсивнее, чем когда-нибудь; все его внимание, все его мысли были сосредоточены, направлены к одной цели. Первый раз в жизни он двигался между двумя четко обозначенными полюсами: он уходил от смертельной угрозы, от жизни, похожей на смерть, давшей ему это чувство стеснения и горячего удушья в груди, и шел к ощущению той полноты, которая так часто, хоть и неопределенно, манила его с экрана и с журнальных страниц.

Стыд и страх и ненависть, обострившиеся в нем от встречи с Мэри и Джаном и мистером Долтоном, от роскоши этого большого дома, перестали душить его и жечь. Разве он не совершил то, на что они никогда не считали его способным? Его черная кожа, его место на самом дне мира – все это он теперь смел превозмочь благодаря вновь рожденной в нем силе. Сознание, что он убил Мэри, стало для него тем, чем раньше служили револьвер и нож. Пусть потешаются над ним за то, что он черный и смешной: он может смотреть им прямо в глаза и даже не чувствовать злобы. Исчезло постоянное ощущение невидимой стены, давящей со всех сторон.

Выйдя на бульвар Дрексель и направляясь к дому Долтонов, он думал о том беспокойстве, о том неутолимом голоде, которые вечно снедали его. В какой-то мере он уже сегодня вечером справился с этим; дальше все станет еще легче. Ощущение свободы и покоя явилось в его теле после близости с Бесси. Добившись ее согласия помогать ему в деле с письмом, он закрепил свою власть над ней. Теперь она связана с ним узами более тесными, чем узы брака. Теперь она – его; страх ареста и казни привяжет ее к нему на всю ее жизнь; точно так же, как то, что он сделал вчера, силой всей его жизни привязало его к его новому пути.

Он вошел в ворота, прошел весь двор, спустился в котельную и через ярко освещенные щели заглянул в топку. Он увидел красную груду тлеющих углей и услышал ровное гудение в трубе. Он повернул рычаг, прислушиваясь к тарахтенью в желобе и глядя, как угли из красных становятся черными. Он повернул рычаг обратно, нагнулся и отворил дверцу зольника. Там было полно золы. Завтра утром нужно будет выгрести ее всю лопатой и посмотреть, не осталось ли где несгоревших костей. Он закрыл дверцу и, обойдя котел, направился уже в свою комнату, как вдруг услышал голос Пегги:

– Биггер!

Он остановился, и, прежде чем успел ответить, щекотная горячая волна прошла по всему его телу. Пегги стояла на площадке лестницы, у двери, ведущей в кухню.

– Да, мэм.

Он подошел к лестнице и поднял голову.

– Миссис Долтон хочет, чтоб вы поехали на вокзал за сундуком.

– За сундуком?

Он ждал, что Пегги ответит на его удивленный вопрос. Может быть, не надо было спрашивать?

– Да, с вокзала звонили и сказали, что никто за ним не пришел. А из Детройта мистеру Долтону была телеграмма. Мэри там нет.

– Да, мэм.

Она сошла вниз и оглядела котельную, словно чего-то искала. Он застыл на месте; если она увидит что-нибудь и станет спрашивать его о Мэри, он возьмет железную лопату и проломит ей голову, а потом сядет в машину и помчит что есть силы.

– Мистер Долтон беспокоится, – сказала Пегги. – Понимаете, Мэри оставила в шкафу все новые платья, которые она купила нарочно для этой поездки. А бедная миссис Долтон целый день бродит из угла в угол и все звонит по ее знакомым.

– Что же, никто так и не знает, где она? – спросил Биггер.

– Никто. Она сама вам велела взять сундук, как он есть?

– Да, мэм, – сказал он, чувствуя, что перед ним первое серьезное препятствие и нужно его брать. – Он был заперт и стоял в углу. Я его снес вниз и поставил вот здесь.

– Пегги! – раздался голос миссис Долтон.

– Я здесь, мэм, – ответила Пегги.

Биггер посмотрел вверх и увидел миссис Долтон; одетая, как всегда, в белое, она стояла на площадке, доверчиво приподняв лицо.

– Что, шофер вернулся уже?

– Он здесь, миссис Долтон.

– Пожалуйста, Биггер, поднимитесь на минуту в кухню, – сказала она.

– Слушаю, мэм.

Вслед за Пегги он вошел в кухню. Миссис Долтон уронила крепко сплетенные руки, лицо ее было приподнято немного больше обычного, белые губы приоткрыты.

– Пегги вам сказала насчет сундука?

– Да, мэм. Я сейчас поеду.

– В котором часу вы вчера ушли отсюда?

– Около двух, мэм.

– И она вам сказала, чтобы вы снесла сундук вниз?

– Да, мэм.

– И чтобы вы не ставили машину в гараж?

– Да, мэм.

– А утром, когда вы пришли, она, стояла там же, где вы ее оставили?

– Да, мэм.

Миссис Долтон повернула голову на звук отворявшейся двери; на пороге стоял мистер Долтон.

– Хэлло, Биггер.

– Добрый вечер, сэр.

– Ну как дела?

– Благодарю вас, сэр.

– Тут недавно звонили с вокзала относительно сундука. Придется вам за ним съездить.

– Да, сэр. Я сейчас поеду, сэр.

– Слушайте, Биггер. Что здесь было вчера вечером?

– Ничего не было, сэр. Мисс Долтон велела мне снести вниз ее сундук, чтоб утром отвезти его на вокзал; я и снес.

– А Джан тоже был с вами?

– Да, сэр. Я привез их на машине, а потом мы все трое поднялись в комнату мисс Долтон. Мы туда пошли за сундуком. Я его снес вниз и поставил в котельной.

– Он что, был пьяный, Джан?

– Не знаю, сэр. Они оба пили…

– А потом что было?

– Ничего, сэр. Я поставил сундук в котельной и ушел. Мисс Долтон не велела мне запирать машину в гараж. Она сказала, мистер Джан сам все сделает.

– О чем они разговаривали?

Биггер опустил голову.

– Не знаю, сэр.

Он увидел, что миссис Долтон протянула вперед правую руку, и понял, что она не хочет, чтоб мистер Долтон задавал ему такие прямые вопросы. Ей было стыдно, и он это чувствовал.

– Это все, Биггер, спасибо! – сказала миссис Долтон. Потом она повернулась к мистеру Долтону: – Как ты думаешь, где сейчас может быть этот Джан?

– Возможно, что он в Комитете защиты труда.

– Нельзя ему позвонить туда?

– Позвонить? – повторил мистер Долтон, стоя рядом с Биггером и упорно глядя в пол. – Позвонить можно. Но мне кажется, лучше подождать. Я все-таки уверен, что это очередная фантазия Мэри. Биггер, так вы поезжайте за сундуком.

– Да, сэр.

Он сел в машину и по заснеженным улицам поехал к Петле. Он чувствовал, что своими ответами ему удалось направить их мысли на Джана. Если все так быстро пойдет, прядется завтра посылать письмо. Он вечером сходит к Бесси и условится обо всем. Да, он потребует десять тысяч. Бесси будет стоять у окна в заброшенном доме, близ какого-нибудь хорошо освещенного перекрестка, и в руках у нее будет карманный фонарь. В письме будет сказано, что мистер Долтон должен положить деньги в коробку из-под ботинок и в таком-то месте бросить их в снег у тротуара; машина должна нестись полным ходом, с мигающими фарами, а деньги нужно бросить только после того, как в окне старого дома три раза подряд мигнет карманный фонарь… Да, так все и будет. По мигающим фарам Бесси узнает машину мистера Долтона, а потом, когда машина проедет, она выйдет и возьмет коробку с деньгами. Все очень просто.

Он остановился у вокзала, предъявил квитанцию, получил сундук, укрепил его в багажнике и тронулся в обратный путь к дому Долтонов. Когда он въехал во двор, снег валил так густо, что в десяти шагах ничего нельзя было разглядеть. Он поставил машину в гараж, вынес сундук, запер ворота гаража, взвалил сундук на спину и понес его к входу в подвал. Да, сундук весил немного, он был наполовину пустой. Они, наверно, будут опять расспрашивать его об этом. Следующий раз придется отвечать подробнее, и нужно отчетливо запомнить каждое сказанное слово, чтобы в случае надобности повторить его хоть тысячу раз. Можно, конечно, бросить сундук тут, в снегу, сесть на трамвай, забрать у Бесси деньги и уехать из города. Но зачем? Он справится с этим делом. Все идет так, как нужно. Пока никто о нем не думает, а если возникнут подозрения, он это сейчас же будет знать. И очень хорошо, кстати, что он отдал деньги Бесси. Вдруг у него тут сделают обыск? Достаточно было бы им найти эти деньги, чтобы подозрение сразу пало на него. Он отпер дверь и внес сундук в дом; он шел, сгибаясь под своей ношей, но глаза его были обращены на колеблющиеся багровые блики на полу. Он слышал, как в топке ревет огонь. Он отнес сундук в тот самый угол, где он простоял всю прошлую ночь. Он поставил его на пол и остановился, рассматривая его. Ему вдруг захотелось открыть его и заглянуть внутрь. Он наклонился и стал ковырять замок, но вдруг сильно вздрогнул и рывком выпрямился.

– Биггер!

Без единого звука, почти без мысли, он повернулся кругом, широко раскрыв от страха глаза, выбросив вперед руку, как будто для того, чтоб отвести удар. И тут он очутился лицом к лицу с чем-то, что его расстроенному воображению показалось целой армией белых. Дыхание у него пресеклось, он стоял и моргал глазами в красной полутьме, думая о том, что не надо было проявлять такое беспокойство. Потом он увидел мистера Долтона и еще какого-то белого человека, стоявших в дальнем конце котельной; в багровых отсветах их лица были точно два круглых белых сигнала опасности, неподвижно повисшие в воздухе.

– О-о! – сказал он тихо.

Белый человек, стоявший рядом с мистером Долтоном, искоса разглядывал его; он почувствовал, как к нему вновь возвращается знакомое ему теснящее, жгучее, удушливое чувство страха. Белый человек включил свет. Все его движения отмечены были бесстрастной сдержанностью, которая сразу подсказала Биггеру, что нужно быть настороже. Во взгляде этого человека Биггер читал свою характеристику, данную в сжатых, коротких словах.

– Что это ты? – спросил белый человек.

Биггер ничего не отвечал; он глотнул воздух, сделал над собой усилие и медленно вышел вперед. Белый человек смотрел на него в упор. Ужас охватил Биггера: он увидел, что белый человек пригнул голову, еще сузил глаза и глубоко зарыл руки в карманы; при этом полы его пиджака раздвинулись, и на груди показался небольшой металлический значок. В мозгу у Биггера зазвенело слово: «Полиция!» Он не мог отвести глаз от блестящего кусочка металла. Вдруг белый человек сразу изменил позу и выражение лица, вынул руки из карманов и улыбнулся улыбкой, которой Биггер не поверил.

– Я не из полиции, малый. Можешь не пугаться.

Биггер стиснул зубы; нужно овладеть собой. Напрасно он дал этому человеку заметить, как он смотрел на его значок.

– Да, сэр, – сказал он.

– Биггер, это мистер Бриттен, – сказал мистер Долтон. – Он занимается частными розысками и принадлежит к персоналу моей конторы…

– Да, сэр, – сказал Биггер. Сковывавшее его напряжение постепенно ослабевало.

– Он вам задаст несколько вопросов. Не волнуйтесь и расскажите ему все, что он хочет знать.

– Да, сэр.

– Прежде всего я должен взглянуть на этот сундук, – сказал Бриттен.

Биггер отступил, давая им дорогу. Он мельком взглянул на котел. Огонь в топке ярко пылал, слышалось мерное гудение. Тогда он тоже подошел к сундуку, скромно встал в сторонке, поодаль от белых людей, наблюдая за ними скользящим, поверхностным взглядом. Он глубоко засунул руки в карманы и так стоял, готовый немедленно реагировать на все, что бы они ни стали делать или говорить, и в то же время оставаясь далеким и чуждым им. Он увидел, что Бриттен перевернул сундук набок, нагнулся над ним и начал возиться с замком. Вот теперь надо быть начеку, подумал Биггер. Один пустяковый промах, и я испорчу все дело. Пот выступил у него на шее и на лице. Бриттену не удалось отпереть замок, и он поднял глаза на Биггера.

– Заперто. Ключ у тебя?

– Нет, сэр.

Биггер подумал – не ловушка ли это; он решил для верности говорить только тогда, когда к нему обращались.

– Вы не будете возражать, если я его взломаю?

– Нет, нет, пожалуйста, – сказал мистер Долтон. – Биггер, подайте мистеру Бриттену топор.

– Да, сэр, – машинально ответил Биггер.

Он замер, только мысль торопливо работала. Сказать, что топора здесь нет, вызваться принести его и, воспользовавшись случаем, убежать? Подозревают они его или нет? Может быть, все это хитрость, чтобы сбить его с толку и уличить? Он метнул на них быстрый испытующий взгляд; но они, видимо, просто ждали топора и ни о чем больше не думали. Ладно, он рискнет остаться, наплетет им что-нибудь и вывернется. Он пошел в тот угол, где топор лежал всегда, тот угол, откуда он его взял, чтобы отрубить Мэри голову. Он нагнулся и сделал вид, что шарит по полу. Потом он выпрямился.

– Нет… А вчера он тут был, я… я его видел, – пробормотал он.

– Ну ничего, – сказал Бриттен. – Я и так управлюсь.

Биггер осторожно шагнул назад, выжидая, присматриваясь. Бриттен поднял ногу и метко стукнул по замку каблуком; замок отскочил. Бриттен поднял крышку и заглянул внутрь. Сундук был наполовину пуст, платья измялись и сбились в кучу.

– Вот видите, – сказал мистер Долтон. – Она не все вещи взяла.

– Да. Собственно, для того, что тут лежит, ей даже не нужен был сундук, – сказал Бриттен.

– Биггер, когда она велела вам взять сундук, он был заперт? – спросил мистер Долтон.

– Да, сэр, – сказал Биггер и тут же подумал, так ли надо было отвечать.

– А она была сильно пьяна, Биггер? Настолько, что не соображала, что делала?

– Я не знаю, – сказал Биггер. – Они вошли в комнату вместе. Я тоже вошел с ними. Потом она велела мне взять сундук. Вот и все, что было.

– Для этих вещей хватило бы и чемодана, – сказал Бриттен.

В ушах у Биггера отдавался рев огня, красные тени плясали перед ним на стенах. Пускай догадаются, кто это сделал! Он стиснул зубы еще крепче, до боли.

– Сядь, Биггер, – сказал Бриттен.

Биггер посмотрел на него с притворным удивлением.

– Сядь на сундук.

– Мне сесть?

– Да, сядь.

Он сел.

– Я хочу задать тебе несколько вопросов. Только ты не торопись и думай хорошенько.

– Да, сэр.

– В котором часу вы с мисс Долтон выехали отсюда вчера вечером?

– Около половины девятого, сэр.

Биггер понимал: вот оно, началось. Этот человек пришел сюда, чтобы дознаться до всего. Это был допрос. Теперь нужно точно рассчитывать каждый ответ, чтобы как можно дальше отводить от себя подозрения. Нужно припоминать все обстоятельства с трудом, как бы не понимая их значения. Нужно говорить только о том, что спрашивают.

– Вы поехали прямо в университет?

Он опустил голову и не отвечал.

– Ну, что же ты молчишь?

– Простите, мистер, я… я ведь здесь на службе…

– Что же из этого?

Мистер Долтон подошел ближе и строго посмотрел ему в лицо:

– Отвечайте на вопросы, Биггер.

– Да, сэр.

– Вы поехали прямо в университет? – повторил Бриттен.

Он по-прежнему молчал.

– Я тебя спрашиваю: да или нет?

– Нет, сэр. Мы не в университет поехали.

– А куда же?

– Простите, сэр. Когда мы доехали до парка, она велела мне повернуть и ехать на Петлю.

– Значит, она не была в университете? – спросил мистер Долтон; от изумления он не закрыл рта.

– Нет, сэр.

– Почему вы мне этого раньше не сказали, Биггер?

– Она не велела мне говорить.

Наступило молчание. В топке гудело. Гигантские красные тени плыли по стенам.

– Куда же вы поехали? – снова спросил Бриттен.

– На Петлю, сэр.

– А куда именно?

– На Лейк-стрит, сэр.

– Номер дома не помнишь?

– Кажется, шестнадцать, сэр.

– Лейк-стрит, шестнадцать?

– Да, сэр.

– Комитет защиты труда, – сказал мистер Долтон Бриттену. – Этот Джан – красный.

– Сколько времени она там пробыла? – спросил Бриттен.

– Так, с полчаса, сэр.

– А потом что было?

– Я ждал в машине…

– И что же, она вышла, и вы сразу поехали домой?

– Нет, сэр.

– Она вышла… – Они вышли… – Этот Джан, значит, тоже был с ней?

– Да, сэр. Он был с ней. Должно быть, это она за ним туда и заходила. Она мне ничего не сказала; просто зашла туда и побыла с полчаса, а потом вышла, и он с ней.

– Потом ты повернул… – Он повернул, – сказал Биггер. – Как, разве не ты правил?

– Простите, сэр. Он захотел править, и она сказала, чтоб я его пустил.

Опять наступило молчание. Они хотели, чтоб он нарисовал им всю картину; ладно, вот он и нарисует ее так, как ему нужно. Он весь дрожал от возбуждения. Прежде ведь все картины рисовали они ему, так? Ну а теперь он может говорить все, что захочет, а им остается только слушать. Они должны будут поверить или ему, или Джану, а Джан – красный.

– А ты где был это время, дожидался где-нибудь? – спросил Бриттен, уже не так отрывисто и строго, как раньше.

– Нет, сэр. Я сидел в машине…

– Куда же они поехали?

Он хотел было рассказать им, как они посадили его между собой, но потом раздумал; об этом он скажет потом, когда будет говорить, как он себя чувствовал с Мэри и Джаном.

– Ну, мистер Джан спросил меня, где можно хорошо покушать. Я сказал им про «Хижину» Эрни, на Южной стороне. Белые люди… – «Белые люди» он выговорил медленно и раздельно, желая подчеркнуть, что хорошо понимает, что это значит. – …только там и бывают.

– И ты их отвез туда?

– Мистер Джан сам правил, сэр.

– Сколько они там пробыли?

– Да пожалуй, мы там пробыли…

– Разве ты не остался в машине?..

– Простите, мистер, мне что говорили, то я и делал. Я ведь здесь на службе…

– Так, – сказал Бриттен. – Что же, он, верно, пригласил тебя поесть вместе с ними?

– Я не хотел, мистер. Честное слово, я не хотел. Он так приставал ко мне, что я ничего не мог поделать.

Бриттен отошел от сундука, нервно ероша пальцами волосы. Потом он опять повернулся к Биггеру:

– Они там напились, а?

– Да, сэр. Они пили вино.

– А что он тебе говорил, этот Джан?

– Он все про коммунистов рассказывал…

– И много они выпили?

– Как по мне, то немало, сэр.

– А потом ты повез их домой?

– Нет, сэр. Я еще катал их по парку.

– А после парка – домой?

– Да, сэр. Это уже было около двух.

– Мисс Долтон была очень пьяна?

– Ну… она едва держалась на ногах, сэр. Ему пришлось нести ее по лестнице, – сказал Биггер, опустив глаза.

– Ничего, ничего, Биггер. Можешь говорить все, как было, – сказал Бриттен. – Значит, она была очень пьяна.

– Она была без памяти, – сказал Биггер.

Бриттен взглянул на Долтона.

– Она не могла сама уйти из дому, – сказал Бриттен. – Если миссис Долтон не ошибается, значит, она не могла сама уйти. – Бриттен посмотрел на Биггера, и Биггер почувствовал в его взгляде еще один невысказанный вопрос.

– Дальше что было?

Сейчас он их угостит; пусть попробуют немножко.

– Ну вот, я вам говорил, что мисс Долтон сказала мне снести сундук вниз. Только я это потому говорил, что она мне не велела рассказывать про то, куда мы ездили. А это мне мистер Джан сказал – снести сундук вниз и оставить машину у подъезда.

– Он сказал тебе – снести сундук и оставить машину?

– Да, сэр. Так он мне сказал.

– Почему вы нам этого раньше не говорили, Биггер? – спросил мистер Долтон.

– Она мне не велела, сэр.

– А этот Джан что делал? – спросил Бриттен.

– Он был пьяный, – сказал Биггер, чувствуя, что настал момент окончательно запутать Джана. – Это мистер Джан велел мне снести сундук и оставить машину в снегу. Я вам сказал, что мне мисс Долтон велела, но это он мне велел. А если бы я сказал вам про мистера Джана, так все бы вышло наружу.

Бриттен прошелся до котла и обратно; в топке по-прежнему гудело. Только бы никто туда не заглянул сейчас, подумал Биггер; в глотке у него пересохло. Вдруг он вздрогнул; Бриттен, круто повернувшись, ткнул ему пальцем чуть не в самое лицо:

– Что он тебе говорил про товарищей?

– Сэр? – Ладно, хватит ломаться! Что он тебе говорил про товарищей? – Чьих товарищей, мистер? Он больше никого не звал, только меня…

– Не прикидывайся! Сам знаешь, о чем я говорю.

– Мистер, я знаю, что я им не товарищ! Но он меня усадил за стол, заказал цыпленка и велел есть. Я не хотел, но он меня заставил, а ведь я на службе, сэр.

Бриттен подошел к Биггеру вплотную и прищурил глаза:

– При каком комитете ты числишься?

– Сэр?

– Ладно, ладно, при каком комитете числишься?

Биггер смотрел на него испуганно, молча.

– Кто у вас организатором?

– Я не понимаю, что вы спрашиваете? – сказал Биггер дрожащим голосом.

– «Дейли» читаешь?

– Какое «Дейли»?

– Ты знал Джана раньше, до того как поступил сюда?

– Нет, сэр. Нет, нет, сэр.

– В Россию тебя не посылали?

Биггер вытаращил глаза и не ответил. Он теперь понял, что Бриттен старается дознаться, не коммунист ли он. Этого он никак не ожидал. Его начало трясти. Он не рассчитывал, что палка может оказаться о двух концах. Он медленно покачал головой и попятился.

– Нет, сэр. Напрасно вы на меня говорите. Я с такими людьми никогда не водился. Я даже и не знаю никого, кроме мисс Долтон и мистера Джана, вот как перед богом.

Бриттен стал наступать на Биггера, а Биггер все пятился, пока не наткнулся на стену. Все время Биггер смотрел ему прямо в глаза. Вдруг Бриттен, движением таким быстрым, что оно ускользнуло от внимания Биггера, схватил его за ворот и тряхнул так, что он ударился затылком о стену. Перед глазами у него пошли красные круги.

– Врешь, черная скотина, я знаю, что ты коммунист! Говори все, что знаешь про мисс Долтон и эту сволочь Джана!

– Нет, сэр, нет! Я не коммунист! Нет, сэр.

– А это что такое? – Бриттен выдернул из кармана пачку брошюр, которую Биггер спрятал в ящике комода, и сунул ему под нос. – Что, попался? Ну отвечай!

– Нет, сэр! Напрасно вы на меня говорите! Это мистер Джан дал мне эти книжечки! Он и мисс Долтон велели мне прочитать их.

– А мисс Долтон ты знал раньше?

– Нет, сэр!

– Погодите, Бриттен! – Мистер Долтон положил руку Бриттену на плечо. – Погодите. Мне кажется, он говорит правду. Вчера, когда она его увидела, она сразу стала спрашивать, состоит ли он в профсоюзе. Если это Джан дал ему брошюры, значит, он тут ни при чем.

– Вы уверены?

– Да. Сначала, когда вы показали мне эти брошюры, я подумал, что он знает что-то. Но теперь я вижу, что ошибся. Не стоит обвинять его в том, чего нет.

Бриттен отпустил ворот Биггера и пожал плечами. Биггер перевел дух, но не двинулся с места, ушибленный затылок болел. Он не ожидал, что кто-нибудь допустит мысль, будто он, черный негр, может быть сообщником Джана. Бриттен был враг ему. По жесткому блеску в глазах Бриттена он знал, что для него он виновен, потому что он – черный. Он стоял у стены, раскрыв рот, глядя перед собой осовелыми глазами, и в нем поднималась такая жаркая и неудержимая ненависть к Бриттену, что хотелось схватить из угла железную лопату и раскроить ему череп. На какое-то мгновение звонкий шум в ушах заглушил для него все остальные звуки. Он сделал усилие и овладел собой; тогда он услыхал голос Бриттена:

– …надо взяться за этого Джана.

– Да, с этого теперь придется начинать, – сказал мистер Долтон, вздыхая.

Биггер чувствовал, что, если он сейчас обратится прямо к мистеру Долтону, ему удастся снова дать делу благоприятный оборот; но он не знал, что сказать ему.

– Вы думаете, что она убежала? – услышал он вопрос Бриттена.

– Я сам не знаю, – сказал мистер Долтон.

Бриттен повернулся и посмотрел на Биггера; Биггер не поднимал глаз.

– Слушай, парень, ты мне скажи одно: правду ты говоришь или нет?

– Я правду говорю, сэр. Я только со вчерашнего дня здесь работаю. Я ничего не сделал. Я только исполнял, что мне говорили.

– Значит, по-вашему, он ни при чем? – спросил Бриттен мистера Долтона.

– Да, я в этом уверен.

– Мистер Долтон, вы, может быть, не хотите, чтоб я у вас работал, – сказал Биггер, – так я пойду домой. Я ведь не сам сюда пришел, – добавил он с таким расчетом, чтобы напомнить мистеру Долтону историю его появления здесь. – Меня прислали.

– Это верно, – сказал мистер Долтон Бриттену. – Его ко мне направили из Бюро. Он побывал в исправительной школе, и я хочу дать ему возможность выйти в люди… – Мистер Долтон повернулся к Биггеру: – Забудьте все это, Биггер. Просто нам необходимо было проверить некоторые обстоятельства. Оставайтесь и делайте свое дело. Не падайте духом из-за этого.

– Да, сэр.

– Что ж, – сказал Бриттен, – если вы думаете, что он не виноват, значит, так.

– Ступайте к себе, Биггер, – сказал мистер Долтон.

– Да, сэр.

Понурив голову, он обошел вокруг котла и поднялся в свою комнату. Заперев дверь на задвижку, он бросился к стенному шкафу. Голоса были отчетливо слышны. Бриттен и мистер Долтон перешли на кухню.

– Господи, до чего жарко там, внизу, – сказал мистер Долтон.

– Да.

– …жаль мне, что вы его встревожили. Я взял его сюда для того, чтобы он приучился по-новому смотреть на вещи.

– У вас свой взгляд на них, у меня свой. Для меня негр всегда негр.

– Но понимаете, тут довольно сложный случай. Мальчик по натуре совсем не плохой.

– Миндальничать с ними не к чему, Долтон. Видели, как я сразу вытянул из него правду? А вам бы он так ничего и не сказал.

– Но для меня положение и так ясно. Он не виноват. Он делал то, что ему велела моя взбалмошная дочка. Я не хочу допускать ошибки, в которой потом придется раскаиваться. Ведь у этих молодых негров, в сущности, так мало возможностей.

– А им никаких возможностей не надо, если хотите знать. С ними и так хлопот не оберешься.

– Но поскольку они делают свое дело, они нам не мешают.

– Пожалуй, вы правы. Вы желаете, чтобы я продолжал розыски?

– Разумеется. Нужно теперь повидать этого Джана. Мне все-таки непонятно, как Мэри могла уехать, не оставив даже записки.

– Я могу устроить, чтобы его арестовали.

– Нет, нет! Только не таким путем. Красные узнают об этом и подымут вой в газетах.

– Как же мне действовать?

– Я постараюсь залучить его сюда. Позвоню ему в Комитет, а если его там нет, буду звонить к нему домой.

Биггер услышал их удаляющиеся шаги. Хлопнула где-то дверь, и потом все стихло. Он выбрался из шкафа и выдвинул ящик комода, тот, где были спрятаны брошюры. Да, Бриттен делал здесь обыск; все было скомкано и перерыто. Ладно, в другой раз он будет знать, как вести себя с Бриттеном. Бриттен для него не новость; он сотни таких Бриттенов встречал на своем веку. Он остановился посреди комнаты, соображая. Когда Бриттен станет допрашивать Джана, не скажет ли Джан, желая помочь Мэри, что вовсе не был с ней в тот вечер? Это было бы ему очень на руку. Бриттену ничего не стоит проверить и убедиться, что в университете Мэри не была. Если Джан будет отрицать, что они ездили в кафе и выпивали, это тоже легко доказать, ведь их там видели. А раз уж Джан солжет в одном, всякий решит, что он и в другом мог солгать. Кто ему поверит, что он не входил в дом ночью, если будет известно, что он солгал насчет кафе и насчет того, что Мэри не была на лекции? Если Джан попытается помочь Мэри – а Биггер уверен был, что он это сделает, – он только нагородит улик против самого себя.

Биггер подошел к окну и взглянул на белую завесу падающего снега. Он вспомнил о письме. Попробовать сейчас вытянуть у них деньги? Да, черт возьми! Он покажет этой сволочи Бриттену! Он времени терять не будет. Нужно только подождать, пока Джан даст показания. Сегодня же съезжу к Бесси. Нужно обдумать, какой карандаш взять и какую бумагу. И не забыть, что писать письмо надо в перчатках, чтоб на бумаге не осталось следов от пальцев. Ничего, ничего, он задаст этому Бриттену задачу. Дайте только срок.

Оттого, что в его власти еще было бросить все и убежать, он чувствовал себя как-то по-особенному сильным, сильным этой тайной возможностью жить. Мысленно он оглядывал этот удобный, теплый, чистый, богатый дом, эту комнату с мягкой постелью, всю эту роскошь, в которой проводили свои дни окружавшие его белые люди, наслаждаясь уютом, покоем, уверенностью, каких он никогда не знал. Сознание, что он убил белую девушку, которую все они любили, которая была для них символом красоты, делало его, человека обездоленного, но сумевшего в конце концов взять свое, равным им.

Чем чаще он возвращался мысленно к Бриттену, тем больше росла в нем потребность еще раз встать с ним лицом к лицу – и пусть попробует опять выпытать у него что-нибудь. Теперь уж он будет умнее; не попадется на удочку, как в разговоре о коммунистах. Надо было ему и тогда быть настороже; но это ничего, зато Бриттен использовал уже все свои трюки, показал все козыри, выпустил весь свой заряд. Теперь игра пойдет в открытую, и тут он будет знать, чего держаться. К тому же Бриттен теперь будет дорожить им, как свидетелем против Джана. Он улыбнулся в темноте. Если все сложится так, как он себе представляет, письмо подействует наверняка. Пусть только они окончательно уверятся, что нашли виновного и что это – Джан; тут он и пошлет письмо. Тогда сразу поднимется переполох, и они захотят поскорее ответить, отдать деньги и спасти девушку.

В комнате было тепло, а он устал, и его все сильнее клонило ко сну. Он лег на постель, вздохнул, вытянулся, проглотил слюну и закрыл глаза. Из окружающей тишины и мрака возник мерный звон далекого колокола, тоненький, слабый, но внятный. Он бился в уши, тихий, потом погромче, наконец так громко, что непонятно было, откуда он идет. Вдруг он загудел прямо у него над головой, но, когда он взглянул наверх, ничего не было видно, а звон все шел, и с каждой уходящей минутой ему все сильнее хотелось вскочить и убежать и спрятаться, как будто колокол возвещал опасность, и он стоял на перекрестке, и свет кругом был красный, как тот, что падал из щелей топки, и в руках у пего был большой сверток, такой мокрый и скользкий и тяжелый, что он с трудом удерживал его в руках, и ему захотелось узнать, что в этом свертке, и он остановился на углу переулка и развернул его, и бумага упала, и он увидел – это была его голова, его голова, черное лицо и полузакрытые глаза и белая полоска зубов между губами и волосы, намокшие от крови; и красный свет разгорелся ярче, точно сияние красного месяца и красных звезд в жаркую летнюю ночь; и он весь вспотел и задыхался от быстрого бега, и колокол звонил так громко, что слышно было, как железный язык ударяется в медные стенки, качаясь из стороны в сторону; и он бежал по улице, вымощенной черным углем, и куски угля разлетались у него из-под ног и с тарахтеньем катились по жестянкам; и он знал, что нужно поскорее найти место, где спрятаться, но такого места не было, а навстречу уже шли белые люди спросить про голову, с которой свалились газеты, и он держал ее теперь голыми руками, скользкую от крови, и он сдался и стоял посреди улицы в красной тьме и проклинал белых и гулкий колокол, и ему было все равно, что будет, и, когда круг сомкнулся, он швырнул им окровавленную голову прямо в лицо, дон-дон-дон-дон…

Он раскрыл глаза и осмотрелся: в комнате было темно, и где-то звонил колокол. Он сел. Колокол зазвонил опять. Давно ли он звонит? Он встал с кровати, расправляя онемевшие члены, стараясь стряхнуть с себя дремоту и этот ужасный сон.

– Да, мэм, – пробормотал он.

Снова настойчиво зазвонил колокол. Он нашарил в темноте цепочку выключателя и дернул. Волнение пронизало его. Что там такое? Полиция?

– Биггер! – глухо донесся чей-то голос.

– Да, сэр.

Он собрался с духом – будь что будет – и шагнул к двери. Когда он откинул задвижку, он почувствовал, что дверь стремительно отворяется, как будто кто-то спешит войти. Биггер отступил назад, растерянно мигая.

– Мы хотим поговорить с тобой, – сказал Бриттен.

– Да, сэр.

Что Бриттен еще говорил, он не слышал, потому что позади Бриттена показалась фигура, при виде которой у него захватило дух. То, что он испытал, был не страх, но предельное напряжение, мобилизация всех сил для критической минуты.

– Входите, мистер Эрлон, – сказал мистер Долтон.

Биггер встретил устремленный на него в упор взгляд Джана. Джан переступил порог, следом за ним шел мистер Долтон. Биггер стоял, не двигаясь, рот у него был приоткрыт, руки безжизненно висели, взгляд был настороженный, но затуманенный.

– Садитесь, Эрлон, – сказал Бриттен.

– Ничего, – сказал Джан. – Я постою.

Биггер увидел, как Бриттен вытащил из кармана пачку брошюр и поднес их к самому лицу Джана. Губы Джана искривила легкая усмешка.

– Ну дальше! – сказал Джан.

– Вы из красной шатии, так ведь? – спросил Бриттен.

– Вот что, не будем тянуть с этим делом, – сказал Джан. – Что вам от меня нужно?

– Потише, потише, – сказал Бриттен. – Торопиться некуда. Я вашего брата знаю. Вы все любите нахрапом и чтоб вышло по-вашему.

Биггер видел, что мистер Долтон стоит в стороне, тревожно переводя глаза с одного на другого. Несколько раз он как будто порывался сказать что-то, но останавливался в нерешительности.

– Биггер, – спросил Бриттен, – с этим человеком мисс Долтон вчера вернулась домой?

Джан недоуменно посмотрел на Бриттена, потом на Биггера.

– Да, сэр, – пролепетал Биггер, силясь овладеть собой. В эту минуту он бешено ненавидел Джана, потому что знал, что причиняет ему зло, хотел ударить его чем-нибудь, потому что под взглядом этих широко раскрытых, удивленных глаз в самые глубины его существа проникало жгучее сознание вины.

– Я ведь не был здесь, Биггер! – сказал Джан. – Зачем вы так говорите?

Биггер промолчал; он решил отвечать только Бриттену и мистеру Долтону. В комнате стало тихо. Джан смотрел на Биггера, Бриттен и мистер Долтон следили за Джаном. Джан сделал движение к Биггеру, но рука Бриттена преградила ему дорогу.

– Послушайте, что это значит? – спросил Джан. – Зачем вы заставляете этого мальчика лгать?

– Вы, может, еще скажете, что и пьяны вчера вечером не были? – спросил Бриттен.

– А вам какое дело до этого? – осадил его Джан.

– Где мисс Долтон? – спросил Бриттен.

Джан недоумевающе огляделся.

– Она в Детройте, – сказал он.

– Видно, вы свой урок хорошо вызубрили, – сказал Бриттен. – Чем они вас запугали, Биггер? Не бойтесь. Говорите правду, – сказалДжан.

Биггер не отвечал, он упорно смотрел в пол.

– Так куда, по-вашему, уехала мисс Долтон? – спросил Бриттен.

– Она говорила мне, что собирается в Детройт.

– Вы вчера ее видели?

Джан замялся.

– Нет.

– Значит, не вы дали вчера шоферу эти брошюры?

Джан пожал плечами, усмехнулся и сказал:

– Ну хорошо. Я ее видел. Что же из этого? Вы сами знаете, почему я сразу не сказал…

– Нет. Мы не знаем, – сказал Бриттен.

– Мистер Долтон не любит «красных», как вы их называете, и я не хотел подводить мисс Долтон.

– Значит, вы видели ее вчера вечером?

– Да.

– Где же она?

– Если она не в Детройте, тогда я не знаю, где она.

– Вы дали эти брошюры шоферу?

– Да, я.

– Вы и мисс Долтон были пьяны вчера вечером…

– Что за глупости! Мы выпили немножко, но никто не был пьян.

– Вы привезли ее домой около двух часов?

Биггер замер и ждал.

– Да.

– Вы велели шоферу снести вниз ее сундук?

Джан открыл рот, но ничего не сказал. Он посмотрел на Биггера, потом опять на Бриттена:

– Послушайте, что все это значит?

– Где моя дочь, мистер Эрлон? – спросил мистер Долтон.

– Я уже сказал вам, что я не знаю.

– Мистер Эрлон, будем говорить откровенно, – сказал мистер Долтон. – Мы знаем, что вчера, когда вы привезли мою дочь домой, она была совершенно пьяна. Она была настолько пьяна, что не могла сама уйти из дому. Скажите же нам, где она.

– Я… я здесь не был вчера вечером, – запинаясь, проговорил Джан.

Биггер понимал: когда Джан сказал, что привез Мэри домой, он это сделал для того, чтоб мистер Долтон не подумал, будто он оставил его дочь одну в машине с незнакомым шофером. Ясно, подтвердив, что они пили вино, он должен был сказать, что проводил девушку домой. Стараясь выгородить Мэри, Джан невольно сыграл на руку Биггеру. Теперь, сколько б он ни говорил, что не был здесь вчера вечером, никто ему не поверит; он этим только наведет Бриттена и мистера Долтона на мысль, что тут кроется что-то более серьезное.

– Значит, вы не приезжали с ней вечером сюда? – спросил мистер Долтон.

– Нет!

– И вы не говорили шоферу, чтобы он снес вниз сундук?

– И не думал! Откуда вы это взяли? Я вышел из машины, не доезжая бульвара Дрексель, и уехал домой на трамвае. – Джан обернулся к Биггеру и посмотрел ему прямо в лицо. – Биггер, что вы такое наговорили этим людям?

Биггер не отвечал.

– Он нам рассказал о том, что вы вчера делали, – сказал Бриттен.

– Где Мэри… где мисс Долтон? – спросил Джан. – Ждем, чтобы вы нам об этом сказали. – Ра… разве она не уехала в Детройт? – заикаясь, спросил Джан.

– Нет, – сказал мистер Долтон.

– Я звонил утром по телефону, и Пегги сказала мне, что она уехала.

– Звонили, чтобы проверить, хватились тут уже или нет, правда? – сказал Бриттен.

Джан шагнул к Биггеру.

– Оставьте его в покое! – сказал Бриттен.

– Биггер, – сказал Джан. – Зачем вы сказали им, что я был здесь?

– Вы говорите, что вы совсем сюда не заезжали? – снова спросил мистер Долтон.

– Ни на минуту. Биггер, скажите им, где я вышел из машины.

Биггер молчал.

– Бросьте, Эрлон. Я не знаю, что у вас на уме, но вы не сказали и слова правды с тех пор, как вошли в эту комнату. То вы приезжали сюда вчера, то не приезжали. То вы были пьяны, то не были. То вы видели мисс Долтон, то не видели. Бросьте вы это. Скажите нам, где мисс Долтон. Ответьте ее родителям.

Биггер перехватил взгляд Джана, сердитый и недоумевающий.

– Послушайте, я сказал вам все, что я знаю, – сказал Джан, надевая шляпу. – Если вы мне сейчас же не объясните, что это за комедия, я ухожу домой…

– Одну минуту, – сказал мистер Долтон.

Он выступил вперед и остановился против Джана.

– Мы с вами не сходимся во взглядах. Прошу вас, забудьте об этом. Я хочу знать, где моя дочь…

– Вы что, смеетесь надо мной? – спросил Джан.

– Нет, нет… – сказал мистер Долтон. – Я хочу знать. Я беспокоюсь…

– Я вам уже сказал: я не знаю.

– Послушайте, мистер Эрлон. Мэри – наша единственная дочь. Я не могу допустить, чтобы она совершила какой-нибудь опрометчивый поступок. Скажите ей, чтоб она вернулась. Привезите ее сами.

– Мистер Долтон, я говорю вам всю правду…

– Послушайте, – сказал мистер Долтон. – Мы можем договориться…

Джан покраснел.

– Что вы хотите сказать? – спросил он.

– Я соглашусь на любую цену…

– Вы су… – Джан не договорил. Он повернулся и пошел к двери.

– Пусть уходит, – сказал Бриттен. – Далеко не уйдет. Я позвоню, и его задержат. Он знает больше, чем говорит…

Джан остановился на пороге и обвел всех троих взглядом. Потом он вышел. Биггер присел на край постели и слушал торопливые шаги Джана по лестнице. Хлопнула дверь; потом все стихло. Биггер заметил, что мистер Долтон как-то странно на него смотрит. Ему не понравился этот взгляд. Бриттен записывал что-то в блокноте, лицо его было бледно и сурово в желтом свете электрической лампочки.

– Все то, что вы нам рассказывали, правда, Биггер? – спросил мистер Долтон.

– Да, сэр.

– Нет, он не врет, – сказал Бриттен. – Идемте. Где у вас телефон? Я сейчас скажу, чтобы этого молодчика задержали для официального допроса. Без этого не обойтись. И потом, нужно вызвать людей и сделать обыск у мисс Долтон в комнате. Мы раскроем это дело. Даю голову на отсечение, что этот красный мог бы нам кое-что порассказать.

Бриттен вышел, и мистер Долтон последовал за ним; Биггер все так же сидел на краю постели. Когда внизу хлопнула дверь, он встал, взял свою кепку и потихоньку спустился в котельную. С минуту он постоял у котла, глядя сквозь щели дверцы на гудящее пламя, ослепительно яркое сейчас. Но долго ли оно будет гореть так ярко, если он не выгребет золу? Он вспомнил свою первую попытку взяться за это и истерический страх, охвативший его тогда. Нужно взять себя в руки. Он присел на корточки и ухватил правой рукой дверцу зольника, глядя при этом в сторону. Он боялся увидеть, как в зольник ссыплются обугленные кости, зная, что этого он не выдержит. Вдруг он вскочил на ноги и стремительно бросился к двери, подгоняемый чувством страха и вины. Нет, ни за что на свете он не прикоснется к этому зольнику. Но, может быть, можно обойтись и без этого? Ну понятно. Он попытался утешить себя мыслью, что ему ничего не грозит. Кому придет в голову заглядывать в зольник? Никому. Никто его не подозревает, все идет как по маслу: он успеет послать письмо и получить деньги, прежде чем раскроется, что Мэри убита и сожжена в топке, а о золе беспокоиться нечего. Он прошел через двор и вышел на улицу; снег все еще падал. Он сейчас же поедет к Бесси; письмо должно быть немедленно послано; нельзя терять времени. Если мистер Долтон, Бриттен или Пегги хватятся его и спросят, где он был, он скажет, что ходил за сигаретами. Но в этой суматохе едва ли кто-нибудь о нем вспомнит. И потом, они сейчас заняты Джаном; ему бояться нечего.

– Биггер!

Он круто повернулся, сунув руку под рубашку, за револьвером. В дверях большого магазина стоял Джан. Когда он хотел подойти к нему, Биггер отступил назад. Джан остановился.

– Ради бога! Не бойтесь меня. Я вас не трону.

Они стояли друг против друга под бледно-желтыми лучами уличного фонаря; большие мокрые хлопья снега медленно спускались, разделяя их тонкой, непрочной завесой. Рука Биггера по-прежнему лежала на револьвере. Джан пристально смотрел на него, полуоткрыв рот:

– Что все это значит, Биггер? Ведь я же ничего вам не сделал. Где Мэри?

Биггер вдруг почувствовал себя виновным; Джан одним своим присутствием изобличал его. Но он не знал, как ему искупить свою вину, ему казалось, что нужно поступать именно так, как он поступает.

– Я с вами не хочу разговаривать, – пробормотал он.

– Но почему, что я вам сделал? – с отчаянием настаивал Джан.

Джан ему ничего не сделал; но именно оттого, что Джан был невиновен, в Биггере нарастала злоба. Он крепче сжал револьвер в руке.

– Я не хочу с вами разговаривать, – повторил он.

Он чувствовал, что, если Джан не уйдет и это невыносимое чувство вины будет расти, он не выдержит и выстрелит в Джана. Его бросило в дрожь, рот у него раскрылся, глаза округлились.

– Уходите, – сказал Биггер.

– Послушайте, Биггер, если эти люди запугивают вас, вы только скажите мне. Не бойтесь. Я знаю эти дела. Вот что: давайте зайдем куда-нибудь, выпьем кофе и поговорим обо всем.

Джан снова хотел подойти, но Биггер выхватил револьвер. Джан остановился; лицо у него побелело.

– Ради бога! Что вы делаете? Не стреляйте… Я ведь вас не трогал… Не надо.

– Оставьте меня в покое, – сказал Биггер напряженным, неестественным голосом. – Оставьте меня в покое! Оставьте меня в покое!

Джан отступил на шаг.

– Оставьте меня в покое! – почти взвизгнул Биггер.

Джан отступил еще на шаг, потом повернулся и быстро пошел прочь, оглядываясь на ходу. Дойдя до угла, он пустился бежать и скоро скрылся из виду в густой завесе снега. Биггер стоял неподвижно, зажав револьвер в руке. Он забыл, где он и что с ним, глаза его все еще были прикованы к топ точке пространства, где в последний раз мелькнула фигура Джана. Потом напряжение стало ослабевать, рука медленно опустилась, и револьвер почти повис в разжавшихся пальцах. Он постепенно приходил в себя; каралось, эти несколько минут он был под властью непонятного наваждения, силы, которую он ненавидел и вместе с тем не смел ослушаться. Он вздрогнул, услышав шаги; кто-то шел к нему, мягко ступая по снегу. Он оглянулся и увидел белую женщину. Женщина увидела его и остановилась, потом круто повернула назад и бросилась бежать через улицу. Биггер сунул револьвер в карман и побежал к углу. По дороге он оглянулся: женщина была уже далеко, сквозь падающий снег мелькала ее спина.

Его гнала вперед холодная, настойчивая воля. Нужно кончать с этим, нужно действовать быстрее. Он почувствовал в Джане решимость гораздо более твердую, чем он ожидал. Письмо должно быть послано раньше, чем Джан сумеет доказать свою полную невиновность. В эту минуту ему было все равно, пусть даже его поймают. Только бы внушить Джану и Бриттену страх, заставить их бояться его, его черной кожи, его униженной покорности!

Он увидел аптеку на углу и вошел. Белый продавец спросил, что ему нужно.

– Дайте мне конверт, лист бумаги и карандаш, – сказал он.

Он уплатил, спрятал пакетик в карман и направился к трамвайной остановке. Подошел трамвай, он сел и поехал в сторону Черного пояса, обдумывая дорогой, что написать в письме. Он нажал на кнопку звонка, требуя остановки, сошел и зашагал по тихим улицам негритянского квартала. Он проходил мимо пустующих домов, белых и безмолвных в тишине вечера. В одном из этих домов спрячется Бесси и будет ожидать машину мистера Долтона. Но все дома, которые ему попадались, были ветхие; в такой дом страшно даже войти, как бы он тут же не обрушился. Он шел дальше. Нужно было все-таки выбрать дом, из окна которого Бесси будет видно, как коробка с деньгами полетит на мостовую. Он прошел до Ленгли-авеню и свернул к скверу, на Уобеш-авеню. Здесь тоже было много нежилых домов с черными окнами, похожими на глаза слепца, домов, точно скелеты подставляющих зимним ветрам свои обсыпанные снегом ребра. Но среди них не было ни одного углового. Наконец на углу Мичиган-авеню и Восточной тридцать шестой улицы он увидел то, что ему нужно. Это был высокий белый пустой дом, стоявший на ярко освещенном перекрестке. Отсюда, встав у любого из фасадных окон, можно смотреть во все четыре стороны. О! А фонарь? Он зашел в аптеку и купил за доллар электрический карманный фонарик. Он сунул руку во внутренний карман пальто: проверить, там ли перчатки. Вот теперь все готово. Он перешел улицу и стал ждать трамвая. У него озябли ноги, и он топтался на снегу, в толпе других ожидающих. Он ни на кого не смотрел; это все были слепые люди, такие же слепые, как его мать, брат, сестра, Пегги, Бриттен, Джан, мистер Долтон, и незрячая миссис Долтон, и тихие пустые дома с зияющими черными окнами.

Он огляделся и на одном доме увидел вывеску: СОБСТВЕННОСТЬ ЖИЛИЩНОЙ КОМПАНИИ ЮЖНОЙ СТОРОНЫ. Он слыхал, что Жилищная компания Южной стороны принадлежит мистеру Долтону, а дом, в котором он жил, принадлежал Жилищной компании Южной стороны. Он платил восемь долларов в неделю за комнату, кишевшую крысами. Он никогда не видел мистера Долтона до того, как поступил к нему шофером; квартирную плату мать вносила в контору компании. Мистер Долтон пребывал где-то далеко и высоко, недосягаемый, словно бог. У него были дома на всех улицах Черного пояса, и в кварталах, где живут белые люди, у него тоже были дома. Но Биггер не мог бы поселиться где-нибудь «за чертой». Хотя мистер Долтон жертвовал миллионы долларов на негритянское просвещение, квартиры неграм он сдавал только в этой отведенной им части города, в этих полусгнивших, готовых обрушиться домах. Биггер угрюмо сознавал это. Ладно, он пошлет письмо. Он им задаст жару.

Подошел трамвай; он сел, доехал до Пятьдесят первой улицы и пошел к Бесси. Ему пришлось пять раз позвонить, пока он добился ответа. Ах ты черт, верно, напилась, подумал он. Он поднялся по лестнице и увидел, что она высунула голову из-за двери и разглядывает его покрасневшими от сна и виски глазами. Он сомневался в ней, и это его пугало и злило.

– Биггер? – окликнула она.

– Иди в комнату, – сказал он.

– А что случилось? – спросила она, отступив на шаг.

– Дай мне войти! Открой дверь!

Она широко распахнула дверь и при этом споткнулась и чуть не упала.

– Зажги свет.

– Что случилось, Биггер?

– Зажги свет, говорят тебе, сколько раз повторять нужно?

Она зажгла.

– Опусти шторы.

Она опустила шторы на окнах. Он молча следил за ней. Только не хватало из-за нее попасться. Он подошел к комоду, сдвинул в сторону ее флакончики, гребенки и щетки, вынул из кармана свой пакет и положил его на расчищенное место.

– Биггер?

Он обернулся и посмотрел на нее.

– Ну?

– Неужели ты хочешь это сделать?

– А ты что думала, я шутки шучу?

– Биггер, не надо!

Он схватил ее руку выше локтя и стиснул с ненавистью и страхом.

– Ах так, чертова девка, теперь на попятный? Ну нет, не выйдет!

Она промолчала. Он снял пальто и кепку и бросил их на кровать.

– Биггер, ты же весь в снегу!

– Ну и что ж что в снегу?

– Я не пойду на это дело, – сказала она.

– Посмей только отказаться.

– Ты не можешь меня заставить!

– Мне стоит рассказать про все кражи у твоих хозяев, в которых ты мне помогала, так тебя и без этого упрячут в тюрьму.

Она не ответила; он отвернулся от нее, взял стул и придвинул его к комоду. Он развернул свой пакетик, скомкал обертку и швырнул в угол. Бесси машинально нагнулась поднять ее. Биггер захохотал, и она поспешно выпрямилась. Да, Бесси тоже слепая. Он собирается писать письмо с требованием тысячного выкупа, а она беспокоится о чистоте своей комнаты.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего.

Он мрачно усмехнулся. Он разложил все на комоде; карандаш не был очинен.

– Дай нож.

– Разве у тебя нет?

– Значит, нет. Дай нож.

– А куда ты дел свой?

Он посмотрел на нее в упор: да, ведь она знала, что у него был нож. Окровавленное лезвие, поблескивающее в отсветах огня, встало у него перед глазами, и ему вдруг сделалось жарко от страха.

– Хочешь, чтоб я тебе дал как следует?

Она ушла за занавеску. Он сидел и смотрел на бумагу и карандаш. Она вернулась и подала ему кухонный нож.

– Биггер, миленький… Не надо, я не хочу.

– У тебя виски есть?

– Есть…

– Промочи горло, а потом садись на кровать и сиди смирно.

Она с минуту колебалась, затем достала из-под подушки бутылку и приложила к губам. Потом она легла на кровать и повернулась лицом к нему. В зеркале, стоявшем на комоде, ему видны были все ее движения. Он очинил карандаш и разгладил лежавший перед ним листок бумаги. Он уже хотел приняться за письмо, как вдруг вспомнил, что не надел перчаток. Ах ты черт!

– Дай мне мои перчатки.

– Что?

– Мои перчатки, они в пальто, во внутреннем кармане.

Она с трудом встала на ноги, принесла перчатки и остановилась за его стулом, перчатки свисали у нее с ладони.

– Дай сюда…

– Биггер…

– Дай сюда перчатки и ложись, понятно?

Он вырвал у нее перчатки, толкнул ее и опять повернулся к комоду.

– Биггер…

– Ты замолчишь или нет? – спросил он, отодвигая нож, чтобы он ему не мешал.

Он надел перчатки, взял карандаш дрожащей рукой и остановился в нерешительности. Нужно изменить почерк. Он переложил карандаш в левую руку. И писать печатными буквами. В горле у него пересохло, он проглотил слюну. Так, теперь с чего начать? Как только я получу от вас десять тысяч долларов… Нет, это не годится. Не нужно говорить «я». Лучше – «мы». «Ваша дочь у нас», медленно вывел он большими круглыми буквами. Да, так лучше. Теперь нужно дать мистеру Долтону понять, что Мэри жива. Он написал: «Она цела и невредима». Теперь предупредить его, чтоб он не обращался в полицию. Нет. Сначала еще что-нибудь насчет Мэри. Он наклонился и написал: «Она хочет вернуться домой…» Вот, а теперь про полицию. «Если вы хотите получить вашу дочь целой и невредимой, не пытайтесь обращаться в полицию». Нет, что-то не то. От возбуждения у него горела вся кожа на голове, ему казалось, что он чувствует каждый волос в отдельности. Он перечитал последнюю строчку, вычеркнул слово «целой» и надписал «живой». На секунду он замер, застыл в неподвижности. Потом внутри у него началось какое-то медленное, леденящее, нарастающее движение, как будто в этом тесном пространстве заключен был весь круговорот планет. У него кружилась голова. Усилием воли он овладел собой и снова сосредоточил свое внимание на письме. Теперь нужно сказать о деньгах. Сколько? Десять тысяч, да, не меньше. «Положите в коробку от ботинок десять тысяч бумажками по 5 и 10 долларов…» Правильно. Где-то он так именно и читал… «и завтра вечером несколько раз проезжайте на машине по Мичиган-авеню от Тридцать пятой до Сороковой и обратно». Так им будет трудно узнать, где именно прячется Бесси. Он продолжал писать: «Вы должны ехать с мигающими фарами. Когда в окне одного дома три раза подряд зажжется свет, кидайте коробку прямо в снег и уезжайте. Сделайте все так, как сказано в этом письме». Теперь подпись. Но какая? Нужно придумать что-нибудь такое, чтоб навести их на ложный след. Ага, вот! Подпись будет «Красный». Он старательно вывел печатными буквами «Красный». Но почему-то ему показалось, что этого недостаточно. Ах, вот что. Он нарисует такой значок, как на тех коммунистических книжечках. Что там было, на этом значке? Молоток и еще такой круглый кривой нож. Он нарисовал молоток, нарисовал изогнутый нож. Но вышло что-то не так. Он пригляделся к рисунку и заметил, что у ножа не хватает ручки. Он пририсовал ручку. Ну вот, теперь все. Он внимательно перечитал письмо. Ах ты, черт! Одну вещь он забыл. Он не указал, в котором часу им привезти деньги. Он наклонился и приписал внизу такими же печатными буквами: «Деньги привезите в полночь». Он вздохнул, поднял глаза и увидел в зеркале, что Бесси стоит за его стулом. Он повернулся и посмотрел на нее.

– Биггер, так ты вправду это сделаешь? – с ужасом прошептала она.

– Сделаю. – Где девушка, Биггер? – Не знаю.

– Ты знаешь. Ты бы этого не сделал, если б ты не знал.

– А тебе-то что?

Она заглянула ему прямо в глаза и спросила шепотом:

– Биггер, ты убил ее?

Челюсти у него сомкнулись со стуком; он встал. Она отскочила от него и, рыдая, бросилась на кровать. Ему вдруг стало холодно, он почувствовал, что весь покрылся потом. Он услышал какой-то шелест и посмотрел вниз: письмо тряслось в его дрожащей руке. А все-таки я не боюсь, подумал он. Он сложил письмо, вложил в конверт, заклеил, лизнув край языком, и сунул в карман. Он лег на кровать рядом с Бесси и обнял ее. Он хотел заговорить с ней, но горло у него было так сдавлено, что слова не вышли.

– Ну чего плачешь, дурочка? – сказал он наконец.

– Биггер, что ты задумал?

– Ничего. Ты увидишь, это совсем легко. – Я не хочу. – Не бойся.

– Ты мне обещал, что никогда не будешь убивать.

– Я и не убивал.

– Неправда! Я вижу по твоим глазам. Я вижу по тебе.

– Ты, значит, мне не веришь?

– Где эта девушка, Биггер?

– Не знаю.

– Почему ж ты так уверен, что она не объявится?

– Уверен, и все. – Ты убил ее. – Да что она тебе далась, эта девушка?

Она встала с кровати. – Если ты убил ее, ты и меня убьешь, – сказала она. – Не пойду я наэто дело.

– Не говори глупостей. Я же тебя люблю. – Ты обещал, что не будешь убивать. – Ну и что ж! Это ведь белые. Мало они наших убили?

– Все равно.

Он вдруг почувствовал недоверие к ней: никогда раньше она не говорила с ним таким тоном. Он посмотрел в ее мокрые от слез глаза, в которых застыл страх, и подумал о том, что никто не видал, как он вышел из дому. Да, Бесси теперь знает, но это легко исправить. Можно взять с комода кухонным нож и перерезать ей горло. Так или иначе, но для того, чтобы вернуться к Долтонам, он должен знать наверняка, что она его не выдаст. Сжав кулаки, он подступил к ней вплотную. У него было такое же чувство в эту минуту, как тогда, когда он стоял над кроватью Мэри и смотрел на приближавшееся белое пятно; еще одна капля страха – и он очертя голову пошел бы на новое убийство.

– Слушай, Бесси, мне сейчас не до шуток.

– Я боюсь, Биггер, – жалобно всхлипнула она.

Она попыталась увернуться; он понял, что она увидела сумасшедшую искру у него в глазах. Страх жег его. Он заговорил сбивчивым, невнятным шепотом:

– Я не шучу. За мной вот-вот будет погоня. Я им не дамся в руки, понятно? Не дамся, нет. Куда они придут раньше всего искать меня? Они придут к тебе. Они будут выпытывать у тебя про меня, и ты, пьяная дура, ты им скажешь. Если ты не будешь замешана в этом сама, ты им скажешь. Если ты не будешь рисковать тут головой, ты скажешь!

– Нет, Биггер! Нет! – повторяла она жалобно. Она была так перепугана, что не могла даже плакать.

– Будешь делать, что я тебе скажу?

Она наконец высвободилась, перекатилась через кровать и забилась в угол. Он обежал вокруг кровати и настиг ее. Задыхаясь, он прошипел:

– Оставить тебя тут, чтоб ты все выболтала, да? – Я не буду болтать! Честное слово, не буду! Он наклонился к самому ее лицу. Нужно было чем-то связать ее.

– Да, я убил девушку, – сказал он, – вот, теперь ты знаешь. Ты должна мне помочь. Ты так же виновата, как и я. Ты тратила деньги…

Она снова упала на кровать, всхлипывая, захлебываясь слезами. Он стоял и смотрел на нее, терпеливо выжидая. Когда она немного успокоилась, он взял ее за плечи и заставил встать. Пошарив под подушкой, он вытащил бутылку и откупорил, потом обхватил Бесси одной рукой и запрокинул ей голову.

– На, пей.

– Нет. – Пей… Он поднес бутылку к ее губам, она глотнула. Когда он хотел отнять бутылку, она удержала его руку.

– Нет, нет, хватит. Мне не нужно, чтобы ты была совсем пьяная.

Он отпустил ее, и она снова повалилась на кровать, тихо всхлипывая. Он нагнулся к ней:

– Слушай, Бесси.

– Биггер, миленький! Не заставляй меня! Миленький, не надо. Ведь я только и знаю, что работать как каторжная, с утра до ночи. Нет у меня в жизни ничего хорошего, и никогда не было. Ничего у меня нет, а ты еще хочешь навязать мне это. Ты от меня никогда зла не видел. Зачем же ты хочешь испортить всю мою жизнь? Я для тебя делала все, что могла, а ты теперь мне навязываешь это. Не надо, Биггер… – Она отвернулась и стала смотреть в пол. – Господи, не допусти до этого. Что я сделала, за что это мне? Я ведь только работаю! У меня ведь ничего нет, никакой радости нет в жизни. Я только знаю свою работу. Я черная, и я работаю и никого не трогаю…

– Вот, вот, – сказал Биггер, кивая головой; он и без ее слов знал, что все это правда. – Вот, вот, тебе, видно, и не нужно ничего другого.

– Но я не хочу это делать. Нас поймают. Вот увидишь, поймают.

– Я не могу тебя тут оставить, ты все выболтаешь.

– Я никому ни слова не скажу. Вот как перед богом обещаю, никому. А ты уезжай отсюда.

– У меня нет денег.

– У тебя есть деньги. Я только заплатила за квартиру и купила бутылку виски. Остальное все цело.

– Это гроши. Мне нужно много денег.

Она опять заплакала. Он достал из кармана нож и подошел к ней.

– Я могу сейчас кончить все это дело, – сказал он.

Она вздрогнула и широко раскрыла рот для крика.

– Если ты крикнешь, я должен буду тебя убить. – Нет, нет! Биггер, не надо! Не надо! Его рука с ножом медленно разогнулась и повисла, Бесси беззвучно рыдала. Он боялся, что ему придется убить ее до того, как все будет кончено. Взять ее с собой невозможно, а оставить тоже нельзя.

– Ладно, – сказал он. – Но я тебе советую не упрямиться.

Он положил нож на комод, вынул из кармана пальто фонарик и снова вернулся к ней: с письмом в одной руке и фонариком в другой.

– Идем, – сказал он. – Одевайся.

– Только не сегодня, Биггер! Только не сегодня…

– Сегодня ничего и не будет. Я только хочу показать тебе, что нужно делать.

– Но на улице очень холодно. Снег идет… – Тем лучше. Никто нас не увидит. Одевайся! Она сползла с постели; он смотрел, как она с трудом натягивала пальто.

То и дело она останавливалась и оглядывалась на него, моргая, чтоб

смахнуть слезы. Когда она была готова, он тоже надел пальто и кепку, и они

вышли на улицу. Снег валил густыми хлопьями. Дул сильный ветер.

Поднималась метель. Фонари казались грязно-желтыми пятнами. Они подошли к

трамвайной остановке на углу.

– Все, что угодно, только бы не это, – сказала она.

– Ну, хватит. Теперь уже поздно.

– Биггер, миленький, давай убежим вместе. Я буду работать на тебя, золотко. Не нужно нам этого. Ты ведь веришь, что я тебя люблю?

– Не старайся, все равно ничего не выйдет.

Подошел трамвай, он помог ей войти, уселся с ней рядом и стал смотреть мимо нее на белые хлопья, суматошливо кружившиеся за окном. Потом он взглянул на нее; она смотрела прямо перед собой пустыми глазами, точно слепая, которая ждет, чтоб ей сказали, где она находится. Один раз она всхлипнула, и он так сдавил ей руку выше локтя, что ощущение боли отвлекло ее на минуту от мыслей о том, что ее ждет. Они вышли на Тридцать шестой и пешком дошли до Мичиган-авеню. На углу Биггер остановился и заставил остановиться ее, снова сжав ей руку. Они стояли перед высоким белым нежилым домом с черными окнами.

– Куда мы идем?

– Вот сюда.

– Биггер! – жалобно простонала она.

– Ты опять начинаешь?

– Но я не могу! – Ты должна. Он взглянул направо, потом налево: длинный призрачный ряд фонарей ронял мерцающие конусы желтого света в снежную мглу. Он подвел Бесси к парадной двери, за которой был омут безмолвной черноты. Он вынул фонарик и направил луч на шаткую лестницу, уходившую в непроглядный мрак наверху. Ступени заскрипели, когда они начали подниматься. Время от времени он чувствовал под ногами что-то мягкое, рыхлое. Паутина щекотала ему лицо. Кругом стоял сырой запах гнили. Вдруг он круто остановился: что-то, дробно шурша сухими лапками, метнулось ему под ноги и пронеслось мимо, издав жалкий, тоненький, испуганный писк.

– Ай!

Биггер стремительно повернулся и навел кружок света на лицо Бесси. Рот у нее был открыт, зубы обнажены, руки поднялись вверх, заслоняя совсем круглые от страха глаза.

– Ты что же это? – спросил он. – Хочешь, чтобы весь Чикаго сюда сбежался?

– Ой, Биггер!

– Идем!

Еще через несколько шагов он остановился и стал водить фонарем вокруг. Он увидел покрытые плесенью стены, почти такие же высокие, как в доме у Долтонов. Двери были гораздо шире, чем в тех квартирах, где ему приходилось жить. Когда-то здесь жили богатые белые, подумал он. Богатые белые. Почти все дома на Южной стороне были такие – затейливой постройки, старые и запущенные; когда-то они принадлежали богатым белым, но теперь были населены неграми или стояли пустые и мрачные, с черными дырами на месте окон. Он вспомнил о том, как белые бросали бомбы в эти дома, когда негры впервые стали переселяться на Южную сторону. Он перевел круг желтого света вниз и, осторожно ступая, прошел коридором в большую комнату, расположенную по фасаду. Свет уличных фонарей проникал в нее. Биггер погасил фонарь и огляделся. В комнате было шесть широких окон. Из них видны были улицы, расходящиеся по всем четырем направлениям.

– Смотри, Бесси…

Он оглянулся и увидел, что ее нет в комнате. Он позвал сдавленным голосом:

– Бесси!

Ответа не было; он бросился к двери и нажал кнопку фонаря. Она стояла, прислонясь головой к стене, и тряслась от рыданий. Он подскочил к ней, схватил ее за руку и втащил в комнату.

– Перестанешь ты или нет?

– Лучше убей меня сразу, – простонала она.

– Чтоб больше я этого не слышал, понятно?

Она молчала. Его раскрытая черная ладонь описала в воздухе стремительную дугу и звучно опустилась на ее лицо.

– Заснула, что ли? Так я могу тебя разбудить.

Она низко нагнула голову, он снова схватил ее за руку, потащил к окну. Он заговорил, прерывисто, как будто запыхавшись от долгого бега:

– Ну смотри. Завтра вечером ты должна прийти сюда, понятно? Ничего с тобой не случится. Я все устрою. Бояться нечего. Делай, что я тебе говорю, и все. Встанешь тут у окна и будешь смотреть. Около двенадцати мимо проедет машина. Фары у нее будут мигать, понятно? Как только ты ее увидишь, бери фонарь и три раза подряд зажги и погаси его, понятно? Вот так. Запомни хорошенько. Потом следи за машиной. Оттуда выбросят сверток. Следи за свертком, в нем будут деньги. Он упадет прямо в снег. Тогда посмотри, нет ли кого поблизости. Если никого нет, выходи, бери сверток и иди домой. Но не сразу, понятно? Сначала проверь, не следят ли за тобой, не идет ли кто сзади. Садись на трамвай, пересядь на другой, на третий. Сойдешь кварталов за пять от дома и по дороге почаще оглядывайся, понятно? Теперь смотри сюда. Вот Мичиган, а вот Тридцать шестая, отсюда все видно во все четыре конца. Если кто-нибудь будет следить, ты сейчас же увидишь. Я завтра целый день буду там, в доме. Если они пошлют кого-нибудь на слежку, я тебе дам знать, чтоб ты не ходила…

– Биггер…

– Ну, еще что?

– Проводи меня домой.

– Сделаешь, как я сказал?

Она молчала.

– Все равно ты тоже будешь в ответе, если что, – сказал он. – Часть денег у тебя.

– Мне уже все равно, – вздохнула она.

– Это очень просто, вот увидишь.

– Совсем не просто. Меня наверняка поймают. Но мне уже все равно. Я и так пропащая. Не надо было мне связываться с тобой. Теперь я пропащая, и пусть будет что будет.

– Ну идем.

Он повел ее к трамвайной остановке. Пока они ждали под снегом, кружившимся в воздухе, Биггер не говорил ни слова. Только когда послышался грохот трамвая, он взял у нее из рук сумочку, открыл ее и положил туда фонарь. Трамвай остановился; он помог ей войти, всунул семь центов в ее дрожащую руку и, отойдя в сторону, смотрел сквозь снег на ее черное лицо в заиндевевшем окне, пока трамвай не скрылся в темноте вечера.

Под густым снегом он шел пешком к Долтонам. Правая рука была в кармане, пальцы нащупывали лежавшее там письмо. Дойдя до ворот, он внимательно осмотрелся по сторонам. Никого не было видно. Он взглянул на дом; дом высился перед ним безмолвной белой громадой. Он взошел на парадное крыльцо и остановился у двери. С минуту он постоял, чего-то ожидая. Так сильно было в нем сознание запрета, который он дерзко готовился нарушить, что он бы не удивился в эту минуту, если б само небо заговорило вдруг, приказывая ему отступить. Он быстро плыл вперед, навстречу ледяному ветру, от которого у него захватывало дух; но это ему нравилось. Вокруг него была ночь и тишина, и снег все шел и шел, как будто он шел так испокон веков и будет идти до конца мира. Он вынул письмо из кармана и подсунул под дверь. Потом, повернувшись, сбежал по ступеням и обежал вокруг дома. Я сделал это! Я сделал это! Сегодня вечером или завтра утром они его увидят… Он подошел к двери, ведущей в подвал, открыл ее и заглянул: там не было никого. Точно бешеный зверь, билось в топке пламя, бросая на все красные отсветы. Он стоял перед котлом, сквозь щели дверцы глядя на суетливые языки огня. Сгорела Мэри или еще не совсем? Ему хотелось помешать золу и посмотреть, но он не смел; он содрогался при одной мысли об этом. Он повернул рычаг, чтобы подбавить угля, и пошел в свою комнату.

Когда он вытянулся на постели в темноте, он вдруг почувствовал, что дрожит всем телом. Ему было холодно и хотелось есть. Вдруг жаркий, жарче крови, поток страха затопил его, и он вскочил на ноги. Он стоял посреди комнаты, и перед ним мелькали его перчатки, карандаш, бумага. Как он мог про них забыть? Нужно было сжечь их. Скорей, сейчас же. Он зажег свет, подошел к своему пальто, достал перчатки, карандаш и бумагу и засунул их за пазуху. Он подошел к двери, прислушался, потом вышел в коридор и спустился в котельную. С минуту он постоял, глядя в полыхающие жаром щели. Потом он торопливо распахнул дверцу и бросил перчатки, карандаш и бумагу в огонь; он следил, как они задымились, вспыхнули, он захлопнул дверцу и услышал, как их подхватил яростный вихрь тяги.

Странное ощущение овладело им. Что-то жгло внутри, и вся кожа горела. Колени подгибались. Он пошатнулся и, схватившись за стену, беспомощно прислонился к ней. Изнутри, из живота, поползло по всему телу цепенящее чувство онемения, захватило даже голову, глаза, заставило рот судорожно раскрыться. Силы оставляли его. Он упал на колени и ладонями уперся в пол, чтобы не свалиться совсем. Его охватил животный ужас. Зубы у него стучали, пот выступил под мышками, стекал по спине. Он застонал, стараясь не шевелиться. Предметы расплывались у него перед глазами, но постепенно опять обрели четкую форму. Снова он увидел котел. Тогда он понял, что был на грани обморока. Вскоре гул и блеск огня вошли опять в его сознание. Он закрыл рот и скрежетнул зубами, цепенящий столбняк проходил.

Когда он оправился настолько, что мог уже держаться без опоры, он поднялся на ноги и рукавом вытер лоб. Он извелся оттого, что слишком долго не ел и не спал, а волнение еще истощило его силы. Нужно бы пойти на кухню пообедать. Это просто глупо – морить себя голодом. Он поднялся по лестнице и робко постучал в дверь; ответа не было. Он повернул ручку, толкнул дверь и увидел, что кухня залита светом. На столе белыми салфетками было покрыто что-то, по-видимому тарелки с едой. Он постоял, глядя на стол, потом подошел и приподнял край одной салфетки, другой, третьей. Там лежал нарезанный ломтиками хлеб, жареное мясо, картофель, стручковая фасоль, шпинат и большой кусок шоколадного торта. У него рот наполнился слюной. Неужели это все для него? Он оглянулся, недоумевая, где Пегги. Может быть, нужно пойти поискать ее? Но эта мысль ему не понравилась: выйдя из кухни, он обратил бы на себя внимание, а этого ему меньше всего хотелось. Он стоял посреди кухни в нерешительности, ему очень хотелось есть, но он боялся. Он положил свои черные пальцы на край белого стола, и безмолвная усмешка растянула его губы; на одно мгновение он как бы увидел себя со стороны во вспышке мертвенно-бледного света: он убил белую девушку, дочь богатого человека, отрезал ей голову и сжег ее тело в топке котла, солгал, чтобы свалить вину на другого, написал письмо с требованием выкупа в десять тысяч долларов – и вот теперь стоит и не решается тронуть еду, которая наверняка для него же и приготовлена.

– Биггер!

– А? – откликнулся он, еще не сообразив, кто его зовет.

– Куда вы пропали? Вас обед с пяти часов ждет. Берите стул, садитесь и ешьте…

«…сколько захочется…» Он уже не слушал. В руках у Пегги было его письмо. «Вы ешьте, а я вам пока кофе подогрею». Открывала ли она его? Знает ли она, что в нем? Нет, конверт цел. Она подошла к столу и сняла салфетки с тарелок. От волнения у него дрожали колени и на лбу выступил пот. Ему казалось, что вся кожа у пего пузырится, как от ожога… «может быть, подогреть мясо?» Вопрос дошел до него откуда-то издалека, и он покачал головой, не зная даже, о чем она спрашивает… «что вам, нездоровится?»

– Нет, ничего, – пробормотал он.

– Разве можно так долго ходить не евши?

– Я не был голоден.

– Это вам так только кажется.

Она поставила у его прибора чашку и блюдце, потом положила письмо на край стола. Там оно лежало и притягивало его взгляд, как магнит железо. Пегги принесла кофейник и налила ему полную чашку. Видимо, она только что нашла письмо под дверью и еще не успела передать его мистеру Долтону. Она поставила перед ним маленький кувшинчик со сливками и взяла письмо со стола.

– Я сейчас вернусь, – сказала она. – Вот только отнесу это мистеру Долтону.

– Да, мэм, – шепотом отозвался он.

Она вышла. Он перестал жевать и с пересохшим ртом уставился впространство перед собой. Но он знал, что нужно есть. Если он не будетесть сейчас, это может возбудить подозрение. Он стал набивать себя пищей, наскоро прожевывая каждый кусок и запивая глотком горячего кофе, чтобы он легче проходил. Когда кофе был выпит, он перешел на холодную воду. Все время он напряженно вслушивался, ловя ухом каждый звук. Но ничего не было слышно. Наконец дверь бесшумно распахнулась, и вошла Пегги. По ее круглому красному лицу ничего нельзя было узнать. Следя за ней уголком глаза, он увидел, как она подошла к плите и начала возиться с кастрюлями и сковородками.

– Еще кофе хотите?

– Нет, мэм.

– Слушайте, Биггер, вас, верно, напугала эта суматоха в доме?

– Нет, мэм, что вы, – сказал он, недоумевая, чем он мог навести ее на этот вопрос.

– Уж эта Мэри! – вздохнула Пегги. – Вы подумайте, что только позволяет себе девчонка. Отец с матерью прямо голову потеряли. Ну и дети теперь пошли…

Он торопливо доедал свой обед и ничего не говорил; ему хотелось поскорей выбраться из кухни. Никто еще ничего не знал о Мэри. Он представил себе отчаяние и ужас всей семьи, когда станет известно, что Мэри похищена. Это сразу отведет их подозрения от него. Они подумают, что Мэри похитили белые люди; им никогда не придет в голову, что жалкий, трусливый негр мог сделать это. Они возьмутся за Джана. Подпись «Красный» и рисунок молотка с кривым ножом наведет на мысль о коммунистах.

– Ну как, сыты?

– Да, мэм.

– Завтра с утра надо-будет выгрести золу из топки, Биггер.

– Да, мэм.

– И к восьми подать машину мистеру Долтону.

– Да, мэм.

– Вам нравится ваша комната?

– Да, мэм.

Дверь резко распахнулась. Биггер подскочил от испуга. В кухню вошел мистер Долтон; лицо у него было пепельно-серое. Он пристально посмотрел на Пегги, а Пегги, с полотенцем через плечо, пристально смотрела на него. Мистер Долтон держал в руке распечатанное письмо.

– Что случилось, мистер Долтон?

– Кто… Где вы… Кто вам дал это?

– Что? – Это письмо. – Никто мне не давал. Я его нашла под дверьми.

– Когда?

– Да вот сейчас только. А что?

Мистер Долтон обвел взглядом кухню, ни на чем не останавливаясь, просто скользя по стенам широко раскрытыми, невидящими глазами. Потом он снова взглянул на Пегги, он как будто отдавался на ее милость: ждал от нее каких-то слов, которые рассеют надвинувшийся ужас.

– Что с-случилось, мистер Долтон? – снова спросила Пегги.

Прежде чем он успел ответить, в кухню вошла миссис Долтон, нащупывая дорогу протянутыми вперед руками. Биггер видел, как ее белые пальцы, дрожа, шарили в воздухе, пока не встретили плечо мистера Долтона. Они вцепились в борт пиджака с такой силой, что казалось, вот-вот оторвут его. Биггер не пошевелился, не моргнул глазом, только жар пошел у него по телу и мышцы напряглись.

– Генри! Генри! – вскричала миссис Долтон. – Что случилось?

Мистер Долтон не слышал ее; он все еще, не отрываясь, смотрел на Пегги.

– Так вы не видели, кто принес это письмо?

– Нет, мистер Долтон.

– А вы, Биггер?

– Нет, сэр, – прошептал он, с трудом ворочая языком в набитом рту. – Генри, я тебя умоляю! Скажи мне! Ради бога, скажи мне! Мистер Долтон обнял миссис Долтон одной рукой и прижал к себе.

– Это… Это насчет Мэри… Эти… Она…

– Что, что? Где она?

– Они… Она у них… Они похитили ее!

– Генри! Нет, не может быть! – застонала миссис Долтон.

– Не может быть! – откликнулась Пегги, бросаясь к миссис Долтон.

– Девочка моя! – рыдала миссис Долтон.

– Ее похитили, – повторил мистер Долтон, как будто ему нужно было еще раз услышать эти слова для того, чтоб в них поверить.

Биггер беспокойным, блуждающим взглядом смотрел на всех троих. Миссис Долтон все еще рыдала. Пегги, закрыв лицо руками, повалилась на стул. Вдруг она вскочила и бросилась вон из кухни, вскрикнув:

– Господи, не допусти их убить ее!

Миссис Долтон покачнулась. Мистер Долтон поднял ее на руки и понес, но в дверях запнулся о порог. В мозгу у Биггера пронеслась картина вчерашней ночи, как он нес на руках бесчувственную Мэри. Он встал и придержал дверь, помогая мистеру Долтону пройти, и потом стоял и смотрел, как он шел полутемным коридором, пошатываясь под тяжестью своей ноши.

Он теперь остался в кухне один. Снова явилась у него мысль уйти, развязаться со всем этим. И снова он отогнал ее. Его непреодолимо тянуло остаться до конца, хотя бы даже этот конец означал темную пропасть, готовую поглотить его. Он как будто стоял сейчас на высокой башне, открытой всем ветрам. Приглушенный плач донесся до его ушей. Потом вдруг все стихло. Что там делается сейчас? Позвонит мистер Долтон в полицию или не позвонит? Он напряг слух, но все было тихо. Он подошел к дверям, осторожно шагнул в коридор. Ничего не было слышно. Он огляделся и, убедившись, что никто за ним не следит, на цыпочках стал красться дальше. Он услышал голоса; мистер Долтон разговаривал с кем-то. Он прокрался еще дальше; да, теперь все слышно… «Попросите пожалуйста Бриттена». Мистер Долтон говорил по телефону. «Пожалуйста приезжайте сейчас же да очень срочно случилось нечто ужасное по телефону я не хочу говорить». Значит, сейчас приедет Бриттен, и его опять будут допрашивать. «Да пожалуйста хорошо я вас жду».

Нужно вернуться в свою комнату. Все так же, на цыпочках, он прошел назад, в кухню, спустился по лестнице и очутился в котельной. Щели дверцы пламенели в багровой полутьме, слышно было, как с хриплым присвистом всасывается в трубу воздух. Сгорела или нет? А впрочем, если даже нет, кому придет в голову искать ее в топке? Он поднялся к себе в комнату, вошел в стенной шкаф, затворил дверцы и прислушался. Тишина. Он вылез, но дверцы оставил раскрытыми и снял ботинки, для того чтоб быстро и бесшумно добежать до шкафа, когда понадобится. Потом он снова вытянулся на кровати, в голове у него быстро сменялись картины, рожденные сотнями противоречивых стремлений. Он мог убежать, мог остаться, мог даже сойти сейчас вниз и рассказать о том, что он сделал. Одна мысль о том, что перед ним открыто столько возможностей, давала ему ощущение свободы, ощущение, что он сам – хозяин своей жизни, что его будущее в его руках. Но никто не поверит, что это сделал он, смирный чернокожий паренек.

Он вскочил с постели и прислушался: внизу как будто раздавались голоса. Он так ушел в свои мысли, что сам не знал, действительно ли он слышал разговор, или это ему только почудилось. Нет, верно, вот и шаги слышны. Он бросился к шкафу. Шаги прекратились. Донеслось приглушенное всхлипывание. Это была Пегги. Постепенно всхлипывания стихли, потом вдруг перешли в громкий надсадный плач. Долго он стоял так, вслушиваясь в рыдания Пегги и протяжные стоны ветра за окном. Наконец рыдания смолкли, и шаги послышались снова. Куда она пошла? Может быть, на парадном звонили? Снова раздались шаги, Пегги возвращалась на кухню. Он услышал низкий мужской голос. Сначала он не узнал его, потом понял, что это говорит Бриттен.

– …и там вы нашли письмо?

– Да.

– Когда это было?

– С час тому назад.

– Значит, вы не видели, кто его принес?

– Оно торчало из-под двери.

– Постарайтесь припомнить, вы никого не видели возле дома или у ворот?

– Нет. Я да шофер, больше там никто не ходил.

– А где сейчас шофер?

– Наверно, у себя наверху.

– Почерк этот вам незнаком?

– Нет, мистер Бриттен.

– Может быть, все-таки вы знаете иди догадываетесь, кто мог написать такое письмо?

– Нет, мистер Бриттен. Просто ума не приложу, – простонала Пегги.

Голос Бриттена смолк. Послышались еще чьи-то тяжелые шаги. С шумом задвигали стульями. Какие-то люди вошли в кухню. Кто они? Судя по шагам, это были мужчины. Снова Биггер услышал голос Бриттена.

– Слушайте, Пегги. Как он вообще вам показался, этот шофер?

– Я не понимаю вас, мистер Бриттен. – Ну что он: развитой, умный? Не кажется вам, что он хитрит? – Не знаю, мистер Бриттен. Он такой же, как все негры.

– Говорит он «да, мэм», «нет, мэм»?

– Да, мистер Бриттен. Он очень вежливый.

– Но вам не кажется, что он прикидывается большим простачком, чем онесть на самом деле? – Не знаю, мистер Бриттен.

– У вас тут ничего не пропадало с тех пор, как он в доме?

– Нет, ничего.

– А не было случая, чтоб он вас оскорбил, наговорил вам дерзостей?

– Нет, что вы! Ни разу!

– Что он вообще за парень?

– Право, не могу сказать, мистер Бриттен. Негр как негр.

– Вы не замечали, чтоб он книжки читал?

– Нет, мистер Бриттен.

– А не бывает так, что вдруг он начинает говорить более складно, чем всегда?

– Нет, мистер Бриттен. По-моему, он всегда разговаривает одинаково.

– Вы ничего такого за ним не замечали, чтоб можно было подумать, что он знает про это письмо?

– Нет, мистер Бриттен.

– Когда его о чем-нибудь спрашивают, случается, что он отвечает не сразу, как будто раньше обдумывает, что сказать?

– Нет, мистер Бриттен. Он говорит, как все люди.

– А нет ли у него привычки размахивать руками при разговоре, как будто он много бывает среди евреев?

– Что-то не замечала, мистер Бриттен. – Вы не слышали, чтобы он кого-нибудь называл товарищ? – Нет, мистер Бриттен.

– Когда он входит в дом, он снимает шапку?

– Я как-то не обращала внимания, мистер Бриттен. Должно быть, снимает.

– Не случалось ли ему садиться в вашем присутствии без приглашения, так, как будто он привык бывать среди белых?

– Нет, мистер Бриттен. Он всегда стоит, пока я не скажу, чтоб он сел.

– Бывает, что он заговаривает первый, не дожидаясь, когда к нему обратятся?

– Что вы, мистер Бриттен! Он слова не скажет, если его не спросят.

– Теперь вот еще что, Пегги. Постарайтесь вспомнить, не растягивает ли он слова, когда говорит, знаете, на еврейский лад. Вы понимаете, я стараюсь выяснить, водится ли он с коммунистами.

– Нет, мистер Бриттен. Он говорит так же, как все негры.

– Где он сейчас, вы сказали?

– У себя наверху.

Когда голос Бриттена смолк, Биггер усмехнулся. Да, Бриттен хочет подловить его, найти против него улики, но ему не за что уцепиться. Вероятно, сейчас он придет к нему. Внизу послышались незнакомые голоса.

– Скорей всего, ее уже нет на свете.

– Да, пожалуй что. Они в таких случаях всегда спешат развязаться. Боятся, как бы их потом не опознали.

– А что старик говорит? Будет платить?

– Еще бы! Дочку-то хочется выручить.

– Ну так это десять тысяч собаке под хвост, вот что я вам скажу.

– Ему дочь дороже.

– Голову прозакладываю, что это красные решили пополнить свои фонды.

– Да ну!

– А что ж вы думаете, так оно и делается.

– Я бы их всех поодиночке перестрелял, и красных и некрасных.

Скрипнула дверь, и послышались еще шаги.

– Ну как, добились толку от старика?

– Пока нет еще. – Это был голос Бриттена.

– Он, верно, совсем раскис, а?

– Ну знаете ли, и вы бы раскисли на его месте.

– А полицию звать не хочет?

– Нет. Боится.

– Конечно, родным нелегко; но, если бы сказать этим бандитам раз навсегда, что никаких денег им не видать, они бы бросили это занятие.

– Брит, вы бы все-таки попробовали уломать его.

– Да, да, скажите ему, что тут другого ничего не придумаешь: надо звать полицию, и все.

– Что-то я не уверен. Не хочется мне его трогать. – Ну, в конце концов, это его дочь. Пусть делает как знает. – Да поймите, Брит. Ведь когда возьмутся за этого Эрлона, все равно без полиции не обойтись, и вся история попадет в газеты. Так дайте туда знать сейчас. Чем раньше полиция начнет действовать, тем лучше.

– Нет, я все-таки подожду распоряжений старика.

Значит, мистер Долтон не хочет вызывать полицию – это, во всяком случае, было ясно. Но надолго ли хватит его решимости? Как только задержат Джана, полиция вмешается в дело, потому что Джан расскажет достаточно, чтобы поднять на ноги и полицию, и газеты. Но что будет, когда Джан узнает потом, что Мэри похищена? Найдутся ли у него доказательства алиби? Если да, то полиция будет искать другого виновника. Опять начнут допрашивать его, Биггера, захотят узнать, для чего он солгал, будто Джан входил в дом. А может быть, подпись «Красный», которую он поставил под требованием денег, собьет их со следа и заставит думать, что это все-таки дело рук Джана или его товарищей. Ну кому придет на ум, что Мэри похитил Биггер? Биггер выбрался из шкафа и рукавом отер пот со лба. От долгого стояния на коленях у него затекли ноги, и в икрах словно иголками покалывало. Он подошел к окну, поглядел на пляску снежных хлопьев. Ветер все крепчал, разыгрывалась настоящая метель. Снег падал не сверху вниз, а сыпал во все стороны, наполняя мир белой бушующей бурей. Видно было, как при каждом порыве ветра хлопья долго кружились на одном месте, точно маленький снежный смерч.

Окно выходило в переулок, упиравшийся в Сорок пятую улицу. Биггер попробовал открыть его; рама подалась, сначала немного, потом пошла кверху с громким скрипучим шумом. Кто-нибудь слышал? Он подождал, ничего не случилось. Ладно! На худой конец он сможет выскочить из этого окна и убежать по переулку. Окно было на втором этаже, и прямо под ним намело высокий сугроб. Он закрыл окно и снова лег на кровать, выжидая. На лестнице раздались тяжелые шаги. Да, кто-то поднимается сюда! Он сразу весь окостенел. В дверь постучали.

– Да, сэр!

– Открой!

Он зажег свет, отворил дверь и увидел перед собой белого человека.

– Ступай вниз, тебя зовут.

– Да, сэр.

Человек посторонился, и Биггер мимо него прошел в коридор и спустился в котельную, чувствуя на своей спине его взгляд, и слыша приглушенное дыхание пламени в топке, и видя перед собой окровавленную голову Мэри с завитками агатово-черных волос, блестящими и слипшимися от крови на смятых газетах. У котла стоял Бриттен и еще трое белых.

– Привет, Биггер!

– Здравствуйте, сэр, – сказал Биггер.

– Слыхал, что случилось?

– Да, сэр.

– Вот что, приятель. Здесь все свои, и дальше это не пойдет. Скажи мне, как по-твоему, тут замешан Джан?

Биггер опустил глаза. Он не хотел торопиться с ответом и решил про себя, что не нужно слишком прямо обвинять Джана, так как это повлечет подробный допрос. Он только намекнет, только наведет их на след Джана.

– Не знаю, сэр, – сказал он. – Ну а как тебе кажется? – Не знаю, сэр.

– Ведь ты его здесь вчера вечером видел, правда?

– Да, сэр, видел.

– Ты можешь подтвердить под присягой, что это он велел тебе снести сундук вниз и оставить машину у подъезда?

– Я… я могу подтвердить под присягой все, что правда, сэр.

– Было заметно по его поведению, что у него что-то на уме?

– Не знаю, сэр.

– Как ты сказал – в котором часу ты ушел отсюда?

– Около двух, сэр.

Бриттен повернулся к остальным; один из них стоял у самого котла и грел руки, заложив их за спину. Ноги его были широко расставлены, в углу рта торчала сигара.

– Это его работа, этого красного, – сказал ему Бриттен.

– Факт, – сказал человек, гревший руки. – Зачем ему понадобилось заставлять этого парня стаскивать вниз сундук и оставлять машину на дворе? Для отвода глаз, ясно.

– Слушай, Биггер, – сказал Бриттен. – Неужели ты ничего не заметил в нем особенного? Ну, может быть, он нервничал, был возбужден, а? О чем он с тобой вообще говорил?

– Про коммунистов говорил…

– Он уговаривал тебя вступить в партию?

– Он мне дал те книжечки, чтоб я их прочел.

– А еще? Повтори, какие он тебе слова говорил.

Биггер знал, какие слова белые не любят слышать от негров, и знал, что именно эти слова всегда говорят красные. И еще он знал, что белые не любят слышать эти слова даже от белых, которые вступаются за негров.

– Он говорил, – сказал Биггер с запинкой, как будто нехотя, – он говорил, что наступит такое время, когда не будет ни богатых, ни бедных…

– Ну, дальше.

– И что неграм тогда тоже все можно будет…

– Дальше.

– И что никого не будут линчевать.

– А девушка что говорила?

– Она тоже говорила, что так будет.

– Ну а ты что?

– Простите, сэр?

– Ты-то сам охотно слушал эти разговоры?

Он знал, что белым людям обычно не нравится, когда негр охотно слушает такие разговоры.

– Я на службе, сэр. Что мне прикажут, то и делаю, – пробормотал он.

– А тебе не показалось, что девушка чего-то боится?

Он начал понимать, какое обвинение они хотят возвести на Джана, и тут он вспомнил, что Мэри заплакала, когда он отказался войти в кафе и сесть за стол вместе с ними.

– Не знаю, как сказать, сэр. Один раз она плакала… – Плакала? Его окружили со всех сторон.

– Да, сэр.

– Он что, ударил ее?

– Этого я не видел.

– Что ж он сделал, когда она заплакала?

– Он ее обнял, и она перестала.

Биггер стоял, прислонясь спиной к стене. Багровые отблески пламени играли на лицах белых людей. В ушах у Биггера гул тяги смешивался с глухими завываниями ветра в темноте за окном. Усталость одолевала его, на секунду он закрыл глаза, но сейчас же снова открыл, помня, что ради собственного спасения нужно быть начеку и отвечать на все вопросы.

– А о белых женщинах он ничего тебе не говорил, этот Джан?

Биггер весь подобрался.

– Сэр?

– Не говорил, что, если ты вступишь в партию, он тебя сведет с белыми женщинами?

Он знал, что очень многих белых одна мысль о близости негра с белой женщиной приводит в бешенство.

– Нет, сэр, – сказал он с притворным смущением.

– Джан спал с мисс Долтон в тот вечер?

– Не знаю, сэр.

– Ты не возил их в гостиницу или в какой-нибудь дом?

– Нет, сэр. Только катал по парку.

– А они сидели сзади?

– Да, сэр.

– Долго вы там были, в парке?

– Так, часа два, сэр.

– Да ты говори, не стесняйся. Спал он с ней или нет?

– Я не знаю, сэр. Они сидели сзади и целовались и все такое.

– А она сидела или лежала?

– Простите, сэр. Она лежала, – сказал Биггер и опустил глаза; так, он решил, будет лучше. Белые уверены, что все негры мечтают о белых женщинах, а поэтому уместно выказать почтительную робость, когда в его присутствии хотя бы упоминают имя белой женщины.

– Они ведь были пьяны оба, правда?

– Да, сэр. Они много выпили.

Он услышал шум автомобилей, въезжающих во двор. Полиция?

– Кто это? – спросил Бриттен.

– Не знаю, – сказал один из его людей.

– Я пойду посмотрю, – сказал Бриттен.

Он оставил дверь открытой, и Биггер увидел на снегу четыре машины с зажженными фарами.

– Эй, кто там? – крикнул Бриттен.

– Пресса!

– Здесь для вас ничего нет, – сказал Бриттен с беспокойством в голосе.

– Ладно, ладно, – ответил чей-то голос. – Все равно половина истории уже попала в газеты. Можете смело досказать нам остальное.

– Что попало в газеты? – спросил Бриттен, когда приехавшие репортеры входили в котельную.

Высокий краснолицый человек сунул руку в карман, вытащил сложенную газету и протянул ее Бриттену.

– Красные заявили, что вы обвиняете их в похищении дочери старика.

Биггер, не двигаясь с места, покосился на газеты; он прочел: АРЕСТ КОММУНИСТА В СВЯЗИ С ИСЧЕЗНОВЕНИЕМ МОЛОДОЙ НАСЛЕДНИЦЫ.

– Вот дьявольщина, – сказал Бриттен.

– Уф! – сказал краснолицый. – Ну и вечерок. Арест красного! Снежная буря! А у вас тут так прямо и пахнет убийством!

– Советую вам придержать язык, – сказал Бриттен. – Вы находитесь в доме мистера Долтона.

– О, прошу извинить.

– А где сам старик?

– Наверху. Он просил, чтобы его не беспокоили.

– А что, девушка действительно исчезла или это все розыгрыш?

– Я вам ничего не могу сказать, – ответил Бриттен.

– Кто этот парень?

– Биггер, ни слова, – сказал Бриттен.

– Это тот самый, о котором говорил Эрлон? Который его обвинил?

Биггер жался к стене и смотрел на всех затуманенными глазами.

– Что ж, так и будем играть в молчанку? – спросил один из репортеров.

– Вот что, друзья, – сказал Бриттен. – Погодите расстраиваться. Я сейчас пойду и узнаю, может быть, старик вас примет.

– Давно пора. Нам ждать некогда. Эта история уже разносится по всем проводам.

Бриттен поднялся наверх, оставив Биггера одного в кругу белых людей.

– Тебя зовут Биггер Томас? – спросил краснолицый репортер.

– Биггер, ни слова, – сказал один из людей Бриттена.

Биггер молчал.

– Слушайте, что это за комедия? Вы не можете запретить ему разговаривать.

– Чую я, тут дело серьезное, – сказал один из репортеров.

Биггер в первый раз видел таких людей: он не знал, как с ними держаться и чего от них ожидать. Они не были такими богатыми и недосягаемыми, как мистер Долтон, и в них чувствовалась еще большая беспощадность, чем в Бриттене, только какая-то безличная, и это, пожалуй, было еще опаснее. Нахлобучив шляпу, сдвинув в угол рта сигары или сигареты, они расхаживали по котельной в отсветах огня. Биггер чувствовал их холодное равнодушие ко всем и ко всему. Они похожи были на бывалых охотников, идущих по следу. Теперь они не скоро отстанут, раз уж Джан арестован и дал показания. Как они относятся к тому, что он рассказал о Джане? Бриттен запретил ему разговаривать с ними, но нужно ли слушаться Бриттена? Глаза Биггера неотступно следили за свернутой в трубку газетой в обтянутой перчаткой руке белого человека. Если б ему прочесть эту газету! Репортеры примолкли в ожидании Бриттена. Вдруг один из них подошел и встал у стены рядом с Биггером. Биггер покосился на него и ничего не сказал. Репортер закурил сигарету.

– Куришь, малый?

– Нет, сэр, – пробормотал он.

Он почувствовал, как что-то коснулось его ладони. Он хотел посмотреть, что это, но услышал предостерегающим шепот.

– Тес, тише. Это тебе. Я хочу, чтобы ты мне все выложил начистоту.

Пальцы Биггера сомкнулись на лоскутке глянцевитой бумаги; он уже знал, что это деньги и что их нужно отдать. Он сжимал бумажку и ждал удобного случая. События развивались так быстро, что он не успевал оценить их должным образом. Он устал. Ах, если б можно было поспать! Если б только можно было отложить это все на несколько часов, чтобы хоть немного отдохнуть! Тогда уж он сумел бы справиться со всем этим. Все, что происходило, было похоже на обрывки мучительного сна, сменяющие друг друга без всякой связи. Временами он как будто забывал, что только что было и чего он ждет теперь. Дверь наверху отворилась, и он увидел Бриттена. Все повернулись к нему, и, воспользовавшись этой минутой, Биггер быстро сунул деньги в руку стоявшего с ним рядом репортера. Тот оглянулся на него, покачал головой, отшвырнул свою сигарету и пошел навстречу Бриттену.

– Очень мне жаль, друзья, – сказал Бриттен, – но старик не может принять вас раньше вторника.

Биггер быстро соображал: значит, мистер Долтон решил заплатить и не звать полицию.

– Вторника?

– Ну, это ерунда! – Где же все-таки девушка? – К сожалению, ничего не могу сказать вам, – ответил Бриттен.

– Раз так, мы должны будем дать в прессу все, что удастся разузнать стороной, и вы сами в этом будете виноваты, – сказал один из репортеров.

– Все вы знаете мистера Долтона, – возразил Бриттен, – и вы этого не сделаете. Подождите, не трогайте старика. Я сейчас не могу вам сказать почему, но это очень важно. А за ним не пропадет.

– Но девушка в самом деле исчезла?

– Не знаю. – Здесь, в доме, ее нет? Бриттен помялся.

– Сейчас, по-видимому, нет.

– Когда она уехала?

– Не знаю.

– А когда вернется?

– Не могу сказать.

– Правду говорит этот Эрлон? – спросил один из репортеров. – Он сказал, что мистер Долтон подвел его под арест, чтобы бросить тень на коммунистическую партию. И еще для того, чтобы помешать ему встречаться с мисс Долтон.

– Я ничего не знаю, – сказал Бриттен.

– Эрлона арестовали, отвезли в полицейский участок и допросили, – продолжал репортер. – Он заявил, что утверждение этого парня, будто он заезжал сюда вчера вечером, – сплошная ложь. Кто же из них прав?

– Ничего не могу сказать об этом, – ответил Бриттен.

– А это правда, что мистер Долтон запретил Эрлону встречаться с мисс Долтон?

– Не знаю, – сказал Бриттен, вытаскивая платок и отирая пот со лба. – Честное слово, я вам ничего не могу сказать. Вот, говорите со стариком.

Все головы поднялись. Мистер Долтон стоял на площадке лестницы, белый как мел, с листком почтовой бумаги в руке. Биггер сразу узнал свое письмо. Что будет сейчас? Все репортеры заговорили разом, выкрикивая вопросы, требуя разрешения снимать.

– Где мисс Долтон?

– Это вы добились ордера на арест Эрлона?

– Правда, что они были обручены?

– Правда, что вы запретили ей видеться с ним?

– Вам не нравятся его политические взгляды?

– Может быть, вы хотите сделать заявление, мистер Долтон?

Биггер увидел, что мистер Долтон поднял руку, как бы желая водворить тишину, затем медленно спустился на несколько ступенек и остановился почти у подножия лестницы, слегка возвышаясь над кучкой людей, замерших в ожидании. Репортеры придвинулись ближе, вскинули свои серебряные лампочки.

– Вы не хотите высказаться по поводу заявления Эрлона о вашем шофере?

– А что сказал Эрлон? – спросил мистер Долтон.

– Он сказал, что шофера подкупили, чтобы он оговорил его.

– Это неправда, – твердо сказал мистер Долтон.

Прямо в глаза Биггеру сверкнула молния, и он зажмурился. Репортеры убрали серебряные лампочки.

– Джентльмены! – сказал мистер Долтон. – Прошу вас! Одну минуту. Я хочу сделать заявление. – Мистер Долтон остановился, губы у него дрожали. Биггер видел, что он сильно волнуется. – Джентльмены, – снова начал мистер Долтон, – я хочу сделать заявление и прошу вас точно записать его. Помните, от вас зависит сейчас жизнь и смерть человека, человека очень близкого мне, всей моей семье. Человека… – Голос мистера Долтона прервался. Гул нетерпения прошел по котельной. Биггер услышал тихий шелест бумаги; рука, державшая письмо, задрожала. Лицо мистера Долтона было мертвенно-бледно, глубоко посаженные глаза покраснели, а под ними темнели коричневые круги. Огонь в топке догорал, и в трубе только тихо посвистывало. В бледных отсветах пламени седые волосы мистера Долтона блестели, как расплавленное серебро.

Внезапно, так внезапно, что все вздрогнули, проем двери позади мистера Долтона заполнило что-то белое, струящееся. Это была миссис Долтон; она шла, устремив вперед неподвижные, широко раскрытые белые глаза, подняв к лицу руки с длинными белыми, широко раздвинутыми пальцами. Брызнул белый свет десятка серебряных лампочек.

Миссис Долтон бесшумно, как привидение, спустилась по лестнице и остановилась рядом с мистером Долтоном; за ней по пятам шла белая кошка. Одну руку миссис Долтон легко положила на перила, другая осталась висеть в воздухе. Мистер Долтон не оглянулся и не двинулся с места; он только накрыл рукой ее руку на перилах, продолжая смотреть на толпу репортеров. Между тем белая кошка сбежала вниз, одним движением вспрыгнула Биггеру на плечо и уселась там. Биггер замер у стены; он почувствовал, что кошка выдала его, указала на него как на настоящего убийцу Мэри. Он попробовал сбросить ее, но она крепко вцепилась когтями в его пиджак. Снова сверкнула серебряная молния, и он понял, что сфотографирован с белой кошкой на плече. Он опять потянул кошку вниз, и на этот раз ему удалось оторвать ее. Она шлепнулась на все четыре лапы с тихим жалобным визгом, потом стала тереться о ноги Биггера. А, черт! Что она ко мне пристала, эта кошка! Он услышал голос мистера Долтона:

– Джентльмены, можете снимать сколько вам угодно, но прежде выслушайте меня. Только что я звонил в полицию и просил немедленно освободить мистера Эрлона. Заявляю публично, что я не намерен поддерживать обвинение против него. Мне важно, чтобы в этот вопрос была внесена полная ясность. Прошу вас дать сообщение в ваши газеты.

Биггер задумался: значит ли это, что с Джана снято подозрение? Что, если попробовать сейчас ускользнуть из дома? Следят за ним или нет?

– Это еще не все, – продолжал мистер Долтон. – Я желаю публично принести мистеру Эрлону извинения за причиненное ему беспокойство. – Мистер Долтон сделал паузу, провел языком по пересохшим губам и оглядел сверху тесную кучку людей, быстро записывавших его слова в блокноты. – Джентльмены, я хочу сообщить вам, что мисс Долтон, наша дочь… мисс Долтон… – Голос мистера Долтона дрогнул. Позади него, чуть ближе к перилам, стояла миссис Долтон; при этих словах она положила свои белые пальцы на его руку. Репортеры вскинули серебряные лампочки; еще раз молния прорезала красноватый полумрак котельной. – Я хочу сообщить, – сказал мистер Долтон ровным голосом; это был почти шепот, но он разнесся по всему подвалу. – Я хочу сообщить, что мисс Долтон стала жертвой киднапинга…

– Киднапинга!

– О!

– Когда?

– По-видимому, это случилось вчера ночью, – сказал мистер Долтон.

– Какой выкуп требуют?

– Десять тысяч долларов.

– Вы не догадываетесь, кто похитители?

– Мы ничего не знаем.

– Вы что-нибудь получили от нее, мистер Долтон?

– От нее – нет. Но мы получили письмо от похитителей…

– Это письмо у вас в руке?

– Да. Вот оно.

– Когда вы его получили?

– Сегодня вечером.

– По почте?

– Нет, его подбросили к нам на порог.

– Вы думаете платить?

– Да, – сказал мистер Долтон. – Думаю платить. И я прошу вас, джентльмены, указать в своих сообщениях, что я сделаю все, чего от меня требуют. Этим вы окажете мне неоценимую услугу, быть может, спасете жизнь моей дочери. А самое главное – пусть там будет сказано, что я не намерен обращаться в полицию. Пусть они знают, что я согласен на все их условия. Пусть они отдадут мне дочь. Только, ради бога, пусть не убивают ее, напишите, что они получат все, чего хотят, только пусть ее не трогают…

– Мистер Долтон, у вас нет никаких предположений, кто они?

– Никаких.

– Можно взглянуть на письмо?

– К сожалению, нельзя. Там указано, каким способом должны быть переданы деньги, а этого я не смею разглашать. Но вы напишите в газетах, что все указания будут выполнены.

– Когда в последний раз видели мисс Долтон?

– В воскресенье, около двух часов ночи.

– Кто ее видел?

– Мой шофер и моя жена.

Биггер смотрел прямо перед собой, стараясь не сводить глаз с одной точки.

– Пожалуйста, не задавайте ему никаких вопросов, – сказал мистер Долтон. – Я говорю от лица всех своих домашних и не желаю, чтобы распространялись всякие нелепые и никому не нужные подробности. Мы хотим вернуть свою дочь, остальное все не имеет значения. Пусть она узнает из газет, что мы делаем все возможное для того, чтобы ее вернуть, и что мы все ей прощаем. Напишите, что мы… – Тут его голос опять прервался, и он не мог продолжать.

– Мистер Долтон, – попросил один из репортеров, – пожалуйста, разрешите сделать хоть один снимок с этого письма…

– Нет, нет… Это невозможно.

– А как оно подписано?

Мистер Долтон опустил глаза. Биггер подумал: скажет или нет? Он увидел, как губы мистера Долтона беззвучно задвигались, словно он высчитывал что-то.

– Хорошо, это я вам скажу, – произнес старик; руки у него дрожали. Миссис Долтон слегка повернула лицо в его сторону, и ее пальцы вцепились в его рукав. Биггер понял, что миссис Долтон спрашивает без слов, не лучше ли умолчать в газетах о подписи на письме; но он понял и то, что мистер Долтон, видимо, не случайно решил сказать о ней. Может быть, таким образом он хочет уведомить красных, что получил их письмо.

– Вот, – сказал мистер Долтон. – Подписано: «Красный». И больше ничего. – Красный? – Да.

– Вам известно, кто это?

– Нет.

– И у вас нет никаких подозрений?

– Внизу, после подписи, нарисована эмблема коммунистической партии: серп и молот, – сказал мистер Долтон.

Наступила тишина. Биггер видел удивление на всех лицах. Некоторые из репортеров не стали дожидаться продолжения и выскользнули из котельной, чтобы по телефону передать сообщения в свои газеты.

– Вы думаете, что это дело рук коммунистов?

– Не знаю. Я никому не предъявляю обвинения. Я только хочу, чтобы все, и в том числе сами похитители, знали, что я получил это письмо. Если мне возвратят мою дочь, я не буду задавать никаких вопросов.

– Ваша дочь была близка к коммунистам, мистер Долтон?

– Об этом я ничего не знаю.

– Но ведь вы сами запрещали ей встречаться с Эрлоном?

– Я полагаю, это не имеет отношения к делу.

– Вы не думаете, что Эрлон замешан в это?

– Не знаю.

– Почему вы распорядились освободить его?

– Я просил о его аресте до того, как было получено это письмо.

– Вы надеетесь, что, очутившись на свободе, он возвратит вам дочь?

– Не знаю. Не знаю, где наша дочь, у него или в другом месте. Я знаю только одно: я и миссис Долтон хотим, чтоб она вернулась домой.

– Зачем же вы велели его освободить?

– Потому что я не могу предъявить ему никакого обвинения, – упрямо повторил мистер Долтон.

– Пожалуйста, мистер Долтон, поднимите руку с письмом, а другую протяните вперед, как будто вы взываете к нам. Вот так! Вы тоже, пожалуйста, руку вперед, миссис Долтон. Вот, очень хорошо! Минуточку!

Биггер увидел, как вспыхнули опять серебряные лампочки. Мистер и миссис Долтон стояли на лестнице: миссис Долтон, вся в белом, и мистер Долтон, с письмом в руке, вперив глаза в дальний угол котельной. Биггер слышал тихий шелест огня в топке, видел, как репортеры нацеливались объективами аппаратов. Другие, стоя в стороне, продолжали торопливо царапать в своих блокнотах. Снова вспыхнули лампочки, и Биггер вдруг увидел, что объективы повернулись к нему. Он хотел наклонить голову или закрыть лицо руками, но было уже поздно. Все равно, у них есть достаточно снимков, чтоб всякий мог узнать его в тысячной толпе. Еще несколько человек ушли; мистер и миссис Долтон повернулись, медленно поднялись по лестнице и скрылись в кухне вместе с белой кошкой, неотступно следовавшей за ними. Биггер неподвижно стоял у стены и внимательно наблюдал за происходящим, стараясь понять, как это отразится на нем и на его шансах получить деньги.

– Как вы думаете: удобно позвонить по телефону отсюда? – спросил один из репортеров Бриттена.

– Конечно.

Бриттен повел репортеров наверх, в кухню. Три человека, которые явились в дом вместе с Бриттеном, сидели на ступеньках и молча, насупившись, смотрели в пол. Репортеры скоро вернулись. Биггер видел, что им хочется поговорить с ним. Бриттен тоже вернулся и сел на ступеньку.

– Послушайте, ведь вы наверняка еще что-нибудь знаете, – сказал один из репортеров Бриттену.

– Мистер Долтон вам все сказал, – ответил Бриттен.

– Да, материален богатый, – сказал другой репортер. – Скажите, а как отнеслась к этому миссис Долтон?

– Упала в обморок, – сказал Бриттен.

Несколько минут длилось молчание. Потом Биггер увидел, как все, один за другим, повернулись к нему. Он опустил голову; он знал, что им не терпится расспросить его, и хотел избежать этого. Он рассеянно водил глазами по всему подвалу и вдруг увидел смятую газету, брошенную кем-то в угол. Его мучило желание прочесть ее, узнать, что говорил Джан; только бы подвернулся случай. Репортеры бесцельно слонялись по котельной, заглядывали в углы, осматривали лопату, мусорное ведро, сундук. Один остановился перед топкой. Вот он протянул руку, открыл дверцу; слабый багровый отблеск лег на его лицо, когда он наклонился к куче тлеющих углей. Что, если ему взбредет на ум поворошить их? Что, если покажутся кости Мэри? Биггер затаил дыхание. Но репортер не стал ворошить углей; ни у кого не возникало подозрения. Что он для них? Чурбан, черномазое чучело, и ничего больше. Репортер захлопнул дверцу, и он перевел дух. Вдруг у него задергались углы губ, как будто ему хотелось смеяться. Он отвернулся и, напрягая все силы, старался овладеть собой. Он был близок к истерике.

– А нельзя ли посмотреть комнату девушки? – спросил один из репортеров.

– Почему нельзя? Можно, – сказал Бриттен.

Все пошли за Бриттеном, и Биггер остался один. Глаза его сейчас же устремились на газету; он хотел взять ее, но боялся. Он прошел к внутренней двери и удостоверился, что она заперта; потом поднялся по лестнице и осторожно заглянул в кухню – никого не было видно. Тогда он в три прыжка сбежал с лестницы, схватил газету и развернул. Поперек первой страницы шел заголовок, набранный жирным черным шрифтом: ПРОИСШЕСТВИЕ В ГАЙД-ПАРКЕ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ДОЧЕРИ МИЛЛИОНЕРА. АРЕСТ МЕСТНОГО ЛИДЕРА КРАСНЫХ В СВЯЗИ С РОЗЫСКАМИ МЭРИ ДОЛТОН. ПОЛИЦИЯ ДЕЙСТВУЕТ ПО УКАЗАНИЯМ ОТЦА ДЕВУШКИ.

А посреди страницы был портрет Джана. Он сразу узнал его. Портрет был очень похожий. Он вернулся к началу и стал читать.

«Может ли быть, что безумная мечта разрешить проблему людского горя и нищеты, раздав неимущим отцовские миллионы, заставила Мэри Долтон, единственную дочь м-ра и м-с Генри Долтон, бульвар Дрексель, 4605, покинуть роскошный особняк родителей и под вымышленным именем поселиться среди своих длинноволосых коллег по коммунистическому движению?

Ответа на этот вопрос искала полиция сегодня вечером, во время допроса Джана Эрлона, ответственного секретаря чикагского Комитета защиты труда, коммунистической организации, членом которой, как говорят, состояла Мэри Долтон вопреки воле своего отца».

Дальше говорилось, что Джан находится в камере подследственных при полицейском участке на Одиннадцатой улице и что Мэри ушла из дому в субботу, в восемь часов вечера. Еще упоминалось о том, что Мэри «до поздней ночи находилась в обществе Эрлона, в одном из широкоизвестных негритянских кафе Южной стороны».

Это было все. Он ожидал большего. Он перевернул страницу. А, нет, вот еще кое-что. Портрет Мэри. Сходство было так велико, что он зажмурился; такая она была, когда вошла тогда в кабинет мистера Долтона. И снова, весь в холодном поту, он увидел перед собой ее голову на ворохе слипшихся газет и черное пятно крови, медленно растекающееся до самых краев. Над портретом была надпись: «В ГОЛЛАНДИИ С ДЭДДИ». Биггер поднял глаза и посмотрел на котел: ему не верилось, что она там, в огне… В газетном сообщении не было того, чего он опасался. Но что будет теперь, когда все узнают, что Мэри похищена? Он услышал шаги, поспешно бросил газету в угол и принял прежнюю позу, прислонясь к стене, уставившись в пространство сонным, отсутствующим взглядом. Дверь наверху отворилась, репортеры стали спускаться с лестницы, переговариваясь негромкими оживленными голосами. Снова Биггер заметил, что они наблюдают за ним. Бриттен тоже вернулся.

– Послушайте, почему нам не дают побеседовать с этим парнем? – спросил один из репортеров.

– Он вам ничего не может рассказать, – ответил Бриттен.

– Он может рассказать то, что он видел. Машиной ведь он правил.

– Да мне все равно, в конце концов, – сказал Бриттен. – Но мистер Долтон вам уже все сказал.

Один из репортеров подошел к Биггеру:

– Скажи, Майк, как по-твоему, это сделал Эрлон?

– Меня зовут не Майк, – сердито сказал Биггер.

– Ну, ну, я не хотел тебя обидеть, – сказал репортер. – Так как же по-твоему?

– Отвечай на вопрос, Биггер, – сказал Бриттен.

Биггер пожалел о своей вспышке. Сейчас не время было обижаться. Да и не к чему. Очень нужно обижаться на толпу дураков. Ищут девушку, а девушка горит в топке, в двух шагах от них. Он убил ее, а они и не догадываются об этом. Майк так Майк, ну и пусть.

– Я не знаю, сэр, – сказал он вслух.

– Да ты не ломайся, расскажи все как было.

– Я ведь только шофером тут, сэр, – сказал Биггер.

– Не бойся. Никто тебя не тронет.

– Вы лучше спросите мистера Бриттена, – сказал Биггер.

Репортеры покачали головами и отошли от него.

– Что за черт в самом деле, Бриттен! – сказал один. – Ну что мы узнали об этом похищении? Получено письмо, Эрлон будет освобожден из-под стражи, письмо подписано «Красный», и внизу нарисованы серп и молот. Это все равно что ничего. Дайте нам какие-нибудь подробности.

– Слушайте, ребята, – сказал Бриттен. – Не надо мешать старику. Он хочет получить дочку обратно, и но мертвой, а живой. Он вам дал уже первосортный материал; теперь подождите немного.

– Скажите нам хотя бы одно: когда в последний раз видели девушку?

Биггеру пришлось выслушать опять всю историю сначала. Он внимательно прислушивался к каждому слову Бриттена и к тону, которым репортеры задавали вопросы, стараясь уловить малейшую тень подозрения. Но никто его не подозревал. Все вопросы относились к Джану.

– Но послушайте, Бриттен, – сказал один репортер. – Почему же старик велел освободить Эрлона?

– Попробуйте сами сообразить, – сказал Бриттен.

– Значит, он все-таки думает, что Эрлон причастен к этому делу и скорей вернет девушку, если будет на свободе?

– Не знаю, – сказал Бриттен.

– Да ну, будет вам валять дурака!

– А вы думайте, шевелите мозгами, – сказал Бриттен.

Еще два репортера застегнулись на все пуговицы, надвинули шляпы пониже и вышли. Биггер знал, что они направились к телефону давать очередную информацию; сейчас они расскажут про то, как Джан пытался обратить его в коммунизм, про коммунистическую литературу, про виски, про полупустой сундук, отправленный на станцию, и наконец про письмо с требованием десяти тысяч долларов. Оставшиеся репортеры бродили по котельной с карманными фонариками, заглядывая во все углы. Биггер по-прежнему стоял у стены. Бриттен сидел на лестнице. Огонь в топке тихо ворчал. Биггер знал, что скоро ему придется выгребать золу, потому что огонь горел недостаточно жарко. Пусть только уляжется суматоха и все разойдутся, тогда он займется этим.

– Скверное дело, а, Биггер? – сказал Бриттен.

– Да, сэр.

– Миллион долларов прозакладываю, что это все Джан состряпал.

Биггер ничего не ответил. Он весь обмяк; какая-то чужая, непонятная сила удерживала еще его на ногах, у этой стены. Он уже даже не пытался собрать свою энергию; энергии не было. Он просто опустил руки и плыл по течению.

Становилось прохладно; огонь догорал. Гула тяги почти не было слышно. Вдруг наружная дверь распахнулась, и один из тех, что уходил к телефону, ворвался в котельную. Лицо у него было красное и мокрое от снега.

– Слыхали новость? – закричал он.

– Ну?

– Что еще такое?

– Мне сейчас сказал редактор городского отдела, что этот Эрлон не хочет уходить из тюрьмы.

Это было так неожиданно, что с минуту все молчали и только смотрели на него во все глаза. Биггер встрепенулся, напряженно соображая, что это может означать. Тогда кто-то задал вопрос, который он не решался задать.

– Не хочет уходить? То есть как это?

– Очень просто: когда ему сказали, что мистер Долтон просил освободить его, он заявил, что не уйдет. Видно, он услышал о похищении и поэтому отказывается.

– Вот и ясно, что это его рук дело, – сказал Бриттен. – Он не хочет уходить из тюрьмы, потому что знает, что за ним будут следить и найдут девушку. Он просто боится.

– А еще что?

– Еще он сказал, что может представить десяток свидетелей, которые подтвердят под присягой, что он здесь не был вчера вечером.

Биггер замер, подавшись всем телом вперед.

– Враки! – сказал Бриттен. – Шофер же видел его.

– Ты его видел, это верно?

Биггер колебался. Он подозревал ловушку. Но если Джан действительно представил алиби, нужно говорить, нужно отвести их мысли от себя.

– Да, сэр.

– Значит, кто-то из них лжет. Эрлон говорит, что у него есть доказательства.

– Грош цена его доказательствам! – сказал Бриттен. – Выставит кого-нибудь из своих красных приятелей, и те наврут в его пользу, только и всего.

– Но на кой черт ему держаться за тюрьму, я не понимаю, – сказал другой репортер.

– Он сказал так: если он будет сидеть в тюрьме, будет ясно, что он непричастен ко всей этой истории с выкупом. Он говорит, что шофер лжет. Он говорит, что его подучили дать такие показания, потому что кто-то заинтересован в том, чтобы опорочить его, Эрлона, имя и репутацию. Он утверждает, что родные отлично знают, где девушка, и все это только провокация против красных.

Биггера окружили со всех сторон. – Слушай, малый, говори начистоту. Был этот тип вчера здесь или нет? – Да, сэр, был.

– Ты его видел?

– Да, сэр.

– Где?

– Я привез их в машине, его и мисс Долтон. Мы вместе поднялись наверх за сундуком.

– А потом? Ты ушел, а он остался?

– Да, сэр.

Сердце у Биггера стучало, но он старался не выдать себя ни лицом, ни голосом. Нельзя показывать, что это новое известие взволновало его. Он думал о том, может ли Джан действительно доказать, что не был здесь прошлой ночью; и в то время, как он мысленно задавал себе этот вопрос, он вдруг услышал чей-то голос:

– А кто докажет, что Эрлон не был здесь прошлой ночью?

– Он говорит, что встретил одного приятеля в трамвае, когда ехал отсюда. И потом он говорит, что поехал не домой, а к знакомым и попал к ним в половине третьего.

– А где живут эти знакомые?

– Где-то на Северной стороне.

– Ну, если он говорит правду, значит, что-то тут не так.

– Чепуха! – сказал Бриттен. – Его же приятели, с которыми он вместе все это надумал. Как же им не подтвердить его алиби?

– Вы, значит, все-таки уверены, что это сделал он?

– А то кто же? – сказал Бриттен. – Эти красные, они на все способны, и они всегда держатся друг за дружку. Понятно, у него есть алиби. Уж он об этом позаботился. У него там довольно дружков, которые для него орудуют. Все эти его разговоры, что он не хочет уходить из тюрьмы, – просто трюк. Он рассчитывает, что сам останется чист, а его банда тем временем обделает все дело, да только номер не пройдет.

Разговор вдруг круто оборвался: наверху, на площадке, открылась дверь. Высунулась голова Пегги.

– Может быть, кофе выпьете, джентльмены? – спросила она.

– С удовольствием!

– Блестящая идея!

– Я сейчас вам принесу, – сказала она, затворяя дверь.

– Кто это?

– Экономка и кухарка миссис Долтон, – сказал Бриттен.

– А она что-нибудь знает об этом деле?

– Нет, ничего.

Снова все повернулись к Биггеру. Он подумал, что на этот раз придется сказать им еще что-нибудь. Джан сказал, что он лжет, и теперь надо спешно рассеять сомнения, которые у них могли возникнуть. Если он будет отмалчиваться, они подумают, что он знает больше, чем говорит. В конце концов, до сих пор по всему их поведению было видно, что они не считают его причастным к похищению. Для них он тупой, забитый негр, и ничего больше. Важно теперь удержать их мысли в прежнем направлении – в направлении, ведущем к Джану или к друзьям Джана.

– Скажи-ка вот что, – сказал один из репортеров, подойдя к нему и поставив одну ногу на крышку сундука. – Этот Эрлон вел с тобой разговор о коммунизме?

– Да, сэр.

– Ах ты черт! – вскричал Бриттен.

– Что такое?

– Я совсем забыл! Хотите посмотреть литературу, которую он дал мальчишке?

Бриттен даже покраснел. Он встал, полез в карман, вытащил пачку брошюр, которые Джан дал Биггеру, и поднял их так, чтобы все видели. Репортеры поспешно включили свои лампочки, торопясь сделать снимок. Биггер слышал их частое дыхание, видел их довольные возбужденные лица. Они покончили со снимками и снова вернулись к Биггеру.

– Он был здорово пьян, скажи?

– Да, сэр.

– А девушка тоже?

– Да, сэр.

– И как только вы приехали, он повел ее наверх?

– Да, сэр.

– Скажи, Биггер, какого ты мнения об общественной собственности? Считаешь ли ты, что правительство должно строить жилые дома для населения?

Биггер растерянно мигал:

– Сэр?

– А как ты относишься к частной собственности?

– У меня нет никакой собственности, сэр, – сказал Биггер.

– Брось ты этого болвана. Ничего он не знает, – сказал кто-то шепотом, но достаточно громко, чтобы Биггер услышал.

Наступило молчание. Биггер прислонился к стене и думал, что теперь они хоть на время от пего отстанут. Пламя в топке совсем заглохло. Дверь наверху отворилась снова, и показалась Пегги с кофейником в руке и складным столиком под мышкой. Один из репортеров пошел ей навстречу, взял у нее стол, раскрыл его и поставил. Она опустила кофейник на стол. Биггер увидел тонкую струйку пара, подымающегося от кофейника, и ощутил приятный запах кофе. Ему тоже захотелось кофе, но он знал, что не смеет просить, пока не напьются белые люди.

– Спасибо, джентльмены! – пролепетала Пегги, оглядывая незнакомые мужские лица. – Сейчас я принесу чашки, сахар и сливки.

– Эй, Биггер, – сказал Бриттен. – Расскажи им, как Джан заставлял тебя есть за одним столом с ним.

– Да, да, расскажи нам.

– Это правда?

– Да, сэр.

– Он тебя заставлял, а ты не хотел?

– Да, сэр.

– А раньше тебе никогда не случалось есть за одним столом с белыми?

– Нет, сэр.

– Эрлон тебе ничего не говорил про белых женщин?

– Нет, что вы, сэр!

– Как же ты себя чувствовал, сидя за одним столом с ним и мисс Долтон?

– Не знаю, сэр. Я ведь на службе, сэр.

– Тебе было неловко?

– Не знаю, сэр. Они мне велели есть, и я ел. Я ведь на службе.

– Значит, ты боялся, что если ты не будешь есть, то потеряешь службу, так?

– Да, сэр, – сказал Биггер, решив, что ему выгодно представиться беспомощным и запуганным.

– Черт возьми! – сказал один из репортеров. – Какой материал! Вы чувствуете? Негры хотят, чтобы их оставили в покое, а красные насильно тянут их в свое общество! С ума сойти! Мы раззвоним об этом по всей стране.

– Да, это похлеще, чем Леб и Леопольд, – сказал другой.

– Я подам это так: протест первобытного человека – негра против смущающей его покой цивилизации белых.

– Здорово!

– А что, Эрлон – американский гражданин?

– Этим надо поинтересоваться.

– Фамилия у него какая-то иностранная, не забудь указать на это.

– Может быть, он еврей?

– Не знаю.

– Хватит и этого. Нельзя же все сразу.

– Замечательно!

– Великолепно!

И тут не успел Биггер опомниться, как в него опять нацелились серебряные лампочки. Он медленно наклонил голову, медленно, чтобы они не догадались, что он это делает нарочно.

– Голову выше, пожалуйста!

– Стой ровно!

– Смотри в эту сторону. Так, хорошо!

Да, у полиции не будет недостатка в его фотографиях. Он подумал об этом с легкой горечью и усмехнулся усмешкой, которая не дошла до губ и глаз.

Вернулась Пегги, с руками, полными чашек, блюдец, ложек, не считая сливочника и сахарницы.

– Пожалуйста, джентльмены. Угощайтесь.

Она повернулась к Биггеру.

– Наверху что-то холодно стало. Нужно выгрести золу и подбавить угля.

– Да, мэм.

Выгрести золу! Сейчас, когда котельная полна народу! Нет, ни за что! Он не трогался с места и молча смотрел, как Пегги поднималась по лестнице и потом скрылась в кухне, притворив за собой дверь. Что же все-таки делать? Все слышали слова Пегги, и, если он не исполнит распоряжения, это покажется странным. Да и сама Пегги скоро придет опять и спросит про котел. Что-то нужно сделать. Он подошел к котлу и открыл дверцу. Угли были раскалены докрасна, но воздух, сразу обдавший ему лицо, был не такой жаркий, как нужно, не такой жаркий, как тогда, когда он втолкнул туда Мэри. Он пытался заставить свой уставший мозг работать быстрее. Как устроить так, чтобы не надо было выгребать золу? Он присел на корточки, отворил нижнюю дверцу: зола, серая и белая, лежала почти вровень с решеткой, и воздух не мог проходить в топку. Может быть, если немного ссыпать золу вниз, огонь продержится, пока все не уйдут из котельной? Нужно попробовать. Он ухватился за ручку и стал трясти решетку, глядя, как красные угли и белая зола проваливаются вниз на дно. За спиной он слышал голоса, звяканье ложечек в чашках. Ну вот! Ему удалось освободить решетку, но теперь зола забила отверстия поддувала, и воздух все равно не проходил. Что, если прибавить угля? Он закрыл дверцу топки и повернул рычаг: раздалось знакомое тарахтение о стенки желоба. Внутренность топки зачернела углем. Но гула тяги не было слышно, и уголь не загорался. А, черт! Он поднялся и растерянно заглянул в топку. Может быть, выбраться сейчас незаметно отсюда и бросить всю эту безумную затею? Нет! Ему нечего бояться; он сумеет получить эти деньги. Еще угля, как-нибудь разгорится. Он увидел, как уголь в топке задымился; сначала потянулись узкие струйки белого дыма, потом дым стал темным, заклубился. Биггеру стало есть глаза, у него выступили слезы, он закашлялся.

Дым теперь вырывался из топки и стлался по всей котельной густыми серыми волнами. Биггер отступил назад, но успел набрать полные легкие дыма. Он согнулся, мучительно кашляя. Он услышал, как закашлялись остальные. Что-нибудь надо было сделать, и немедля. Протянув вперед руки, он ощупью разыскал ручку и отворил нижнюю дверцу. Густой едкий дым повалил оттуда. А, черт!

– Что ты там такое наделал? – крикнул один из репортеров.

– Нужно выгрести золу, Биггер, воздух не проходит. – Это был голос Бриттена.

– Да, сэр, – пробормотал Биггер.

Он ничего, перед собой не видел. Он стоял неподвижно, плотно сжав слезящиеся веки, и тяжело дышал, силясь выдохнуть дым. Он сжимал лопату, ему хотелось куда-нибудь кинуться, что-нибудь сделать, но он не знал, что.

– Эй ты! Что же не выгребаешь золу!

– Он хочет, чтоб мы тут все задохнулись!

– Я выгребаю, – пробормотал Биггер, не двигаясь с места.

Он услышал, как на цементный пол со звоном упала чашка и вслед за тем кто-то выругался.

– Что за дьявол! Ничего не вижу, дым глаза ест!

Биггер услышал, что кто-то подошел к нему; кто-то дергал за лопату. Он вцепился в нее что было мочи, с таким отчаянием, как будто, упустив ее из рук, он предал бы свою тайну, свою жизнь.

– Слушай, ты. Дай мне лопату! Я тебе помочь хочу… – кашлял человек, стоявший рядом.

– Нет, сэр. Я сам все сделаю, – сказал Биггер.

– Да пусти же, черт тебя возьми!

Его пальцы разжались.

– Да, сэр, – прошептал он, не зная, что еще можно сказать.

Он услышал, как репортер с шумом ковыряет лопатой в зольнике. Он снова закашлялся и отступил на шаг, глаза жгло, как будто огонь проник под веки. Позади он тоже слышал кашель. Он приоткрыл глаза, стараясь рассмотреть, что делается вокруг. Ему казалось, что над самой его головой подвешено что-то огромное, тяжелое, что вот-вот свалится и задавит его. Несмотря на дым и боль в глазах и кашель, сотрясающий грудь, он весь был натянут как струна. Ему хотелось напасть на репортера, вырвать лопату, ударить его по голове и броситься вон из котельной. Но он стоял как вкопанный, прислушиваясь к гулу голосов и стуку лопаты о железо. Он знал, что репортер яростно ворошит золу в зольнике, стараясь расчистить дорогу, чтобы воздух мог пройти через решетки, трубы, дымоход и вырваться на волю, в ночь.

– Откройте дверь во двор! Дышать нечем!

Зашаркали подошвы по полу. Морозный ночной ветер охватил Биггера, и он почувствовал, что весь взмок от пота. Каким-то образом что-то сорвалось, и теперь все совершалось помимо его воли. Растерянный и оглушенный, он ждал, что принесет ему новая волна событий. Дым тянулся мимо него к открытой двери. Воздух в комнате очищался: осталось только редкое сероватое облако. Он услышал ворчание репортера и увидел, что тот стоит нагнувшись и продолжает раскапывать золу. Он хотел подойти и попросить у него лопату, хотел сказать, что сам теперь все сделает. Но он не двигался с места. Он чувствовал, что выпустил все из рук и теперь уже не может изменить этого. Вдруг он услышал шум тяги, тихий посвист на этот раз перешел постепенно в гул и потом в рев. Доступ воздуху был открыт.

– Что ж ты, приятель, за своим делом не смотришь? – прохрипел репортер. – Тут золы была целая гора.

– Да, сэр, – шепотом ответил Биггер.

В трубе теперь оглушительно ревело: проход был совершенно чист.

– Эй, малый, закрой дверь! Холод собачий! – крикнул один из репортеров.

Он хотел подойти к двери и выйти и затворить ее за собой. Но он не трогался с места. Репортер сам закрыл дверь, и Биггер почувствовал, как холодный воздух отпустил его влажное тело. Он оглянулся: репортеры с покрасневшими глазами стояли вокруг столика и допивали кофе.

– Что с тобой, приятель? – спросил один.

– Ничего, – ответил Биггер.

Человек с лопатой все еще стоял у котла и всматривался в кучу золы, лежавшей на полу. Чего это он, удивился Биггер. Репортер нагнулся и ткнул в кучу лопатой. Что он там увидел? Судорога прошла по телу Биггера. Он хотел скорее броситься к этому человеку, узнать, на что он смотрит; ему вдруг представилось, что это голова Мэри, окровавленная и не тронутая огнем, лежит там перед ним. Репортер выпрямился, но сейчас же опять нагнулся, как будто не решался поверить своим глазам. Биггер подался вперед; легкие его не пропускали воздуха ни внутрь, ни наружу, он сам стал словно огромный котел, лишенный тяги; а страх, который шевелился у него внутри, распирал, душил его, был точно те клубы дыма, которые вырывались из топки.

– Эй… – позвал репортер; в голосе его слышалось сомнение, неуверенность.

– Что такое? – откликнулся один из репортеров за столом.

– Идите сюда! Смотрите! – Голос звучал негромко, напряженно, взволнованно, но, если ему не хватало силы, это с избытком возмещалось его странной выразительностью. Слова были произнесены без дыхания, как будто сами собой скатились с губ.

Репортеры поставили чашки на стол и бросились к куче золы. Биггер, не зная, на что решиться, замер, когда они пробежали мимо него.

– В чем дело?

– Что тут такое?

Биггер тоже подошел на цыпочках и заглянул через плечо стоявшего впереди, он сам не знал, откуда у него взялась сила подойти и взглянуть, просто вдруг он заметил, что идет, а потом – что стоит и смотрит через плечо. Он увидел кучу наваленной как попало золы, и ничего больше. Но что-то там должно быть еще, иначе на что же они тут смотрят?

– В чем дело?

– Вот! Видите!

– Что? – Смотрите! Это… Репортер, не договорив, снова нагнулся и глубже копнул лопатой. Тогда Биггер увидел, как на поверхность кучи выглянуло несколько мелких осколков белой кости. В то же мгновение его обволокла густая пелена страха. Да, надо было ему самому выгрести золу из топки; но он был слишком взволнован и напуган и сам расставил себе ловушку. Теперь надо уходить, нельзя, чтобы его схватили… Все это молнией сверкало у него в голове, но он не двигался с места, ослабевший и беспомощный.

– Это кости…

– Ну и подумаешь! – сказал один из репортеров. – Тут же всякий мусор сжигают…

– Нет, погодите, дайте взглянуть!

– Идите сюда, Турмэн. Вы ведь были на медицинском.

Тот, которого звали Турмэн, вытянул ногу и носком подбросил продолговатый обломок кости: он откатился немного по цементному полу.

– Господи! Это же человеческая…

– Смотрите, смотрите! Вот еще что-то…

Один нагнулся, подобрал в золе круглый кусочек металла и поднес его к глазам.

– Серьга…

Стало тихо. Биггер смотрел прямо перед собой, без единой мысли, без единого образа в голове. Только старое чувство вернулось, чувство, не покидавшее его всю жизнь: он черный – и он виноват; белые люди увидели что-то, что послужит уликой против него. Это было старое чувство, опять ставшее упорным и неотступным, старое желание схватить что-нибудь и зажать в руке и швырнуть кому-нибудь в голову. Он знал. Вот они стоят и смотрят на кости Мэри. Отчетливой картины не возникало у него в мозгу, но он понимал, как это все случилось. Не все кости сгорели до конца, и, когда он тряс решетку, осколки провалились вниз, в зольник. Белый человек лопатой расчищал проход воздуху и выгреб их оттуда. И вот теперь они лежат, полузарывшись в мягкую золу, крохотные продолговатые кусочки кости. Ему нельзя больше здесь оставаться. Каждую минуту подозрение может пасть на него. Его задержат; его не выпустят, даже если не будут вполне уверены, что это сделал он. А Джан в тюрьме и обещает представить алиби. Теперь станет известно, что Мэри умерла; ведь видели обломки ее белых костей. Начнут искать убийцу. Репортеры, все еще молча, нагнувшись, шарили в серой куче. Биггер увидел мелькнувшее среди золы лезвие топора. Боже правый! Мир рушился вокруг него. Глаза Биггера быстро скользнули по согнутым спинам: никто на него не смотрит. Красный отблеск огня освещал их лица, в трубе мерно гудело. Да, он успеет уйти! На цыпочках он обошел котел и остановился, прислушиваясь. Репортеры переговаривались испуганным, сдавленным шепотом:

– Это она!

– Господи!

– Но кто же это сделал?

Биггер стал подниматься по лестнице, осторожно, шаг за шагом, рассчитывая, что рев пламени, и голоса, и скрежет лопаты заглушат скрип ступеней под его ногами. На площадке он остановился и перевел дыхание, чувствуя боль в груди, оттого что легкие так долго удерживали воздух. Он прокрался к своей комнате, отворил дверь, вошел и зажег свет. Он подошел к окну, обеими руками уперся в верхнюю раму и поднял ее; холодный воздух, тяжелый от снега, ворвался в комнату. Снизу донеслись приглушенные восклицания, и он почувствовал жар, выжигавший ему внутренности. Он подбежал к двери, запер ее и потом потушил свет. Ощупью он добрался до окна, влез на него, и снова его обдало леденящим дыханием вьюги. Поставив ноги на край нижней рамы, подогнув колени, дрожа от холода, прохватившего его потное тело, он заглянул вниз, пытаясь увидеть землю; но не увидел. Тогда очертя голову он прыгнул и почувствовал, как все его тело сжалось на ледяном ветру. С закрытыми глазами, со стиснутыми кулаками, он летел вниз. Он был в воздухе одно мгновенье, потом, перекувырнувшись, ухнул в снег. Сначала ему показалось, что он упал мягко, но толчок отдался во всем его теле, дошел до головы, и он лежал оглушенный, зарывшись в холодный сугроб. Снег набился ему в рот, уши, глаза, талыми струйками стекал по спине. Руки были мокрые и холодные. Потом вдруг все его мышцы свела судорога, и в то же мгновение он почувствовал теплую влагу в паху. Это была моча. Он не сумел помешать реакции разгоряченного тела на холод снега, облепившего его со всех сторон. Он поднял голову, непрестанно моргая, и огляделся. Он чихнул. Теперь он снова стал самим собой; он забарахтался в снегу, отталкиваясь и отбиваясь от него. Он привстал сначала на одну ногу, потом на обе и вылез из сугроба. Он пошел, попробовал даже бежать, но у него не хватило сил. Он шел по бульвару Дрексель, сам не зная, куда он идет, зная только одно: что ему нужно выбраться из этого квартала белых. Он избегал оживленных улиц, выбирая темные переулки, шел все быстрее и быстрее, внимательно всматриваясь вдаль и только изредка оглядываясь на ходу.

Да, надо предупредить Бесси, чтоб она не шла в тот дом. Теперь все кончено. Надо спасать себя. Но в этом бегстве было что-то знакомое. Всю жизнь он знал, что рано или поздно что-нибудь такое случится с ним. И вот оно случилось. У него всегда было такое чувство, будто он живет за пределами этого белого мира, и это чувство не обмануло его. Потому все было просто. Он сунул руку за пазуху. Да, револьвер на месте. Может быть, придется пустить его в ход. Без борьбы он не дастся им в руки; все равно его ждет смерть, так лучше он умрет, расстреляв свои патроны.

Он вышел на Коттедж Гроув-авеню и свернул к югу. Нельзя строить никаких планов, пока он не побывает у Бесси и не возьмет деньги. Он старался изгнать из сознания мысль о том, что его могут поймать. Он наклонил голову, чтобы снег не хлестал в лицо, и, сжав кулаки, брел по обледеневшим тротуарам. Руки у него сильно озябли, но он не хотел прятать их в карманы, потому что это лишило бы его ощущения, что он готов защищаться, если полиция вдруг нападет на него. Он шел мимо уличных фонарей, прикрытых толстым слоем снега, точно большие замерзшие луны, сияли они над его головой. Лицо саднило от мороза, а ветер резал мокрое тело, как длинный острый нож, вонзающийся в живую плоть.

Уже показалась Сорок седьмая улица. Сквозь прозрачную пелену снега он увидел мальчишку-газетчика, укрывавшегося под брезентовым навесом. Он ниже надвинул кепку и вошел в какое-то парадное, чтобы дождаться трамвая. За спиной у мальчишки на стойке громоздилась высокая кипа газет. Ему захотелось увидеть жирный черный заголовок, но из-за вьюги ничего нельзя было разглядеть. Теперь во всех газетах, наверно, только и речи, что о нем. Он не видел в этом ничего странного: всю жизнь ему казалось, что все происходящее с ним достойно попасть на газетные страницы. Но только теперь, когда чувства, которые владели им много лет, претворились в действие, в газетах напишут об этом, напишут о нем. Он понимал: до тех пор пока все жило и горело глубоко внутри его, им незачем было писать. Но теперь, когда это вырвалось наружу, когда он бросил это в лицо тем, которые заставляли его жить так, как им хотелось, в газетах уже пишут об этом. Он нащупал на дне кармана три цента и подошел к газетчику, пряча лицо.

– «Трибюн».

Он взял газету и вернулся в парадное. Сначала, выглядывая из-за газеты, он обежал глазами улицу, потом опустил их и прочел набранное крупными черными буквами: БУДУЩАЯ МИЛЛИОНЕРША – ЖЕРТВА КИДНАПИНГА. ПОХИТИТЕЛИ ТРЕБУЮТ 10000 ДОЛЛАРОВ ВЫКУПА. СЕМЕЙСТВО ДОЛТОНОВ НАСТАИВАЕТ НА ОСВОБОЖДЕНИИ ЗАПОДОЗРЕННОГО КОММУНИСТА. Да, это они уже знают. Скоро узнают и о ее смерти, о том, как репортеры нашли ее кости в топке котла и как он убежал, воспользовавшись суматохой. Он выглянул, услышав грохот приближавшегося трамвая. Когда трамвай подошел, он увидел, что в вагонах почти пусто. Очень хорошо! Он перебежал тротуар и успел вскочить за последним садившимся пассажиром. Он взял билет, косясь на кондуктора – обратил ли тот на него внимание; потом прошел через весь вагон, оглядываясь на пассажиров – смотрит ли кто-нибудь в его сторону. Он вышел на переднюю площадку и встал рядом с водителем. В случае чего отсюда ему недолго выскочить. Трамвай тронулся, и он снова взялся за газету.

«За сегодняшний вечер прибавились еще два новых обстоятельства в деле об исчезновении Мэри Долтон, одной из самых богатых чикагских наследниц, – деле, которое ставит в тупик всю местную и федеральную полицию. Мы говорим о найденном у дверей дома Долтонов письме, которое содержало в себе грубо нацарапанное карандашом требование выкупа в 10000 долларов за пропавшую девушку, и о неожиданном ходатайстве семьи Долтонов об освобождении Джана Эрлона, лидера местных коммунистов, задержанного в связи с этим делом.

Письмо было обнаружено Пегги О'Флаэрти, кухаркой и экономкой семьи Долтонов, под парадной дверью особняка Генри Долтона в Гайд-парке. На письме имеется подпись „Красный“ и рисунок серпа и молота: эмблема коммунистической партии».

Дальше шел длинный столбец, напечатанный мелким шрифтом, в котором фигурировал «допрос негра-шофера», «полупустой сундук», «коммунистическая литература», «пьяные оргии», «обезумевшие от горя родители» и «сбивчивые показания коммунистического лидера». Глаза Биггера скользили по строчкам: «тайные встречи облегчали возможность похищения», «полицию просят не вмешиваться в дело», «семья стремится установить связь с похитителями» – и дальше:

«Предполагают, что семейство Долтонов получило сведения, подтверждающие догадку о том, что Эрлону известно местонахождение пропавшей девушки, и некоторые полицейские чиновники склонны именно в этом усматривать причину ходатайства об освобождении заключенного коммуниста.

Эрлон, однако, настаивает, что его арест явился частью провокационного плана, цель которого – добиться высылки коммунистов из Чикаго, и на этом основании потребовал, чтобы предъявленное ему первоначально обвинение было предано широкой гласности. Не получив удовлетворительного ответа, он отказался покинуть тюрьму, после чего был снова взят под стражу, на этот раз по обвинению в неподчинении властям».

Биггер поднял глаза и огляделся: никто не смотрел в его сторону. От нервного возбуждения у него тряслись руки. Трамвай, громыхая, несся вперед сквозь снежную метель, и он увидел, что подъезжает к Пятидесятой улице. Он шагнул к выходу и сказал:

– Остановите здесь.

Трамвай остановился, и он соскочил прямо в снег. Дом Бесси был почти рядом. Он посмотрел вверх: ее окно не было освещено. Мысль, что ее может не оказаться дома, что она пьянствует где-нибудь с компанией, привела его в ярость. Он вошел в парадное. Там было полутемно, и теплый воздух закрытого помещения приятно обласкал его тело. Теперь можно было дочитать газету. Он развернул ее, и тут в первый раз он увидел свой портрет. Он был помещен в левом нижнем углу второй страницы. Сверху шла надпись: ЕДВА НЕ СТАЛ ДОБЫЧЕЙ КРАСНЫХ. Снимок был небольшого формата, и под ним значилось его имя: лицо казалось сосредоточенным и очень черным, глаза смотрели прямо, а на правом плече сидела белая кошка, и ее круглые черные глаза были точно два озерца, скрывающие преступную тайну. А это что? Мистер и миссис Долтон на лестнице, ведущей в кухню. Эта картина, которую он сам видел всего два часа тому назад, вызвала в нем тревожное чувство, что с непонятным белым миром, где все совершается так быстро, ему нечего и тягаться: в короткий срок его выследят и разделаются с ним. Два седых старика, стоящие на ступенях с протянутыми в мольбе руками, были красноречивым олицетворением незаслуженного горя, и, глядя на них, каждый почувствует в сердце ненависть к негру, отнявшему у них единственную дочь.

Биггер плотно сжал губы. Теперь нечего думать о выкупе. Они нашли Мэри и не остановятся ни перед чем, чтобы добраться до ее убийцы. Завтра же сотни белых полисменов наводнят Южную сторону в погоне за ним или за любым похожим на него негром.

Он позвонил и стал ждать ответного сигнала. Дома она или нет? Он позвонил еще раз, крепко прижал пуговку звонка и не отпускал до тех пор, пока сверху не раздался свисток. Тогда он бросился вверх по лестнице, порывисто втягивая воздух при каждом шаге. Когда он взбежал на второй этаж, он так запыхался, что ему пришлось остановиться, закрыть глаза и подождать, пока успокоится дыхание. Потом он снова поднял взгляд и в полуоткрытой двери увидел Бесси, таращившую на пего сонные глаза. Он вошел и еще с минуту постоял в темноте.

– Зажги свет, – сказал он.

– Биггер! Что такое случилось?

– Зажги свет!

Она не отвечала и не двигалась. Он шагнул вперед, ощупью ловя в воздухе цепочку выключателя, наконец нашел ее и дернул. Как только вспыхнул свет, он круто повернулся, обводя глазами комнату, как будто ждал, что кто-то притаился в углу.

– Что случилось? – Она подошла и дотронулась до его пальто. – Ты весь мокрый.

– Все пропало, – сказал он.

– Значит, мне не нужно туда идти? – поспешно спросила она.

Да, она теперь думает только о себе. Он – один.

– Биггер, скажи мне, что случилось?

– Они все узнали. Завтра за мной будет погоня.

В ее глазах, полных страха, не нашлось места для слез. Он бесцельно зашагал из угла в угол, оставляя на полу грязные следы подошв.

– Скажи мне, Биггер! Ну скажи!

Она ждала от него слова, которое рассеяло бы давивший ее кошмар; но он не хотел это слово сказать. Нет, пусть остается с ним; пусть хоть кто-нибудь еще остается с ним. Она поймала его за рукав, и он почувствовал, что она дрожит всем телом.

– За мной тоже придут, скажи, Биггер? Ведь я же не хотела!

Да, он ей расскажет, он ей расскажет все, но расскажет так, что она будет чувствовать себя связанной с ним, хотя бы ненадолго. Он не хочет теперь быть один.

– Они нашли девушку, – сказал он.

– Что же теперь с нами будет, Биггер? А, что ты со мной сделал, что ты со мной сделал…

Она заплакала.

– Ну ладно, хватит тебе. – Значит, ты ее вправду убил? – Она умерла, – сказал он. – Они нашли ее.

Она бросилась на кровать и зарыдала. Потом подняла к нему искаженное, залитое слезами лицо и спросила прерывающимся голосом:

– Т-ты не послал п-письмо?

– Послал.

– Биггер! – простонала она.

– Теперь уже ничего не сделаешь.

– Боже мой, боже! Они придут за мной. Они узнают, что это ты сделал, и пойдут к тебе домой и станут расспрашивать твою мать и брата и всех. А потом они придут сюда, за мной!

Это было верно. Теперь оставался один только выход: ей уйти вместе с ним. Иначе они непременно придут к ней, а она ляжет вот так на постель и заревет и выболтает все. Ее не хватит на то, чтобы промолчать. И то, что она расскажет про него, про его жизнь, нрав, привычки, поможет им выследить его.

– Деньги у тебя?

– У меня в кармане.

– Сколько там?

– Девяносто долларов.

– Что же ты думаешь делать? – спросил он.

– Лучше бы всего мне умереть сейчас.

– Такими разговорами делу не поможешь.

– А какие же еще могут быть разговоры?

Он решил рискнуть, хотя это было все равно что стрелять наугад.

– Если ты не уймешься, я ухожу.

– Нет, нет… Биггер! – вскрикнула она, вскочив и кидаясь к нему.

– Ну так брось сейчас же, – сказал он, отступая назад. Он сел и тут только почувствовал, как он устал. Какая-то сила, которой он сам в себе не подозревал, позволила ему убежать из дома Долтонов, прийти сюда, стоять и разговаривать с ней; но сейчас он чувствовал, что не мог бы сдвинуться с места, даже если б в комнату вдруг ворвалась полиция.

– Ты б-болен? – спросила она, схватив его за плечи.

Он наклонился вперед и уронил голову на раскрытый ладони.

– Биггер, что с тобой?

– Устал, спать хочется до смерти, – вздохнул он.

– Я приготовлю тебе что-нибудь поесть.

– Лучше выпить.

– Но только не виски. Горячее молоко – вот что тебе нужно.

Он ждал молча, прислушиваясь к ее движениям. Ему казалось, что его тело превратилось в кусок свинца, холодный, тяжелый, мокрый и болезненный. Бесси включила электрическую плитку, вылила в кастрюльку молоко из бутылки и поставила на раскалившийся диск. Потом она подошла к нему и положила ему обе руки на плечи, на глазах у нее снова выступили слезы.

– Я боюсь, Биггер.

– Теперь уже поздно бояться.

– Зачем только ты убил ее, миленький!

– Я не хотел. Так вышло. Даю тебе честное слово!

– Как это все случилось? Ты ведь не рассказал мне.

– Да что рассказывать. Ну, был я у нее в комнате… – У нее в комнате? – Да. Она была пьяная. Она ничего не соображала. Я… я ее донес туда…

– А что она сделала?

– Она… ничего. Она ничего не сделала. Пришла в комнату ее мать. Она слепая.

– Девушка?

– Да нет, ее мать. Я не хотел, чтобы она меня там застала. Ну вот, та стала что-то говорить, и я испугался. Я ей всунул угол подушки в рот и… Я не думал ее убивать. Я только заткнул ей рот подушкой, а она умерла. Слепая пришла в комнату, а она стала что-то говорить, а у слепой руки были вытянуты вот так, видишь? Я боялся, что она меня заденет. Я просто нажал той подушкой на голову, чтобы она не закричала. Слепая меня не задела, я увернулся. А потом слепая ушла, и я подошел к кровати, и она… Она… Она была мертвая… Вот и все. Она была мертвая… Я не хотел…

– Ты, значит, не думал ее убить?

– Нет, честное слово, нет. Но какая разница? Никто все равно не поверит.

– Миленький, неужели ты не понимаешь?..

– Что?

– Скажут ведь…

Бесси снова заплакала. Он насильно повернул к себе ее лицо. Он почувствовал смутную тревогу; ему нужно было увидеть все ее глазами, хотя бы на одно мгновение.

– Что?

– Они… Они скажут, что ты ее изнасиловал.

Биггер глядел на нее не мигая. Он совершенно забыл те минуты, когда он нес Мэри по лестнице. Так глубоко он загнал внутрь память о них, что только сейчас раскрылось перед ним их истинное значение. Да, скажут, что он ее изнасиловал, и не будет никакой возможности доказать, что это не так. До сих пор он не ощущал всей важности этого факта. Он встал, плотно сомкнул челюсти. Насиловал ли он ее? Да, насиловал. Каждый раз, когда он испытывал то, что он испытывал в ту страшную ночь, это было насилие. Но оно не имело ничего общего с насилием мужчины над женщиной. Насилие – это когда стоишь, прижатый к стене, и нужно ударить, хочешь ты этого или нет, нужно ударить, чтобы отогнать свору, готовую растерзать тебя. Он творил насилие всякий раз, когда видел перед собой белое лицо. Он был длинным упругим куском резины, который тысячи белых рук растягивали до предела, и, когда он срывался, это было насилие. Но насилие было и тогда, когда из самого его нутра поднимался крик ненависти, потому что жизнь становилась невмоготу. Это тоже было насилие.

– Они нашли ее? – спросила Бесси.

– А?

– Они нашли ее?

– Да. Кости нашли… – Кости? – Ну да. Я не знал, что мне с ней делать. Я сжег ее в топке.

Бесси прижалась лицом к его мокрому пальто и жалобно застонала:

– Биггер!

– А?

– Что нам делать?

– Не знаю.

– Нас будут искать.

– У них есть мои фотографии.

– Где нам спрятаться?

– Пока можно побыть в старых домах.

– Но там нас найдут.

– Их много. Там можно бродить, как в джунглях.

Молоко побежало через край. Бесси вскочила, все еще заплаканная, и выключила плитку. Она налила молока в стакан и подала Биггеру. Он пил его, медленно, глоток за глотком, потом отставил стакан и снова сел. Оба молчали. Бесси снова подвинула к нему стакан, потом, когда он выпил, налила еще один. Он встал, борясь с сонной тяжестью в ногах и во всем теле.

– Одевайся. И собери подушки и одеяла. Нужно уходить.

Она подошла к кровати, сняла покрывало и закатала в него валиком всю постель; Биггер подошел к ней сзади и положил ей руки на плечи:

– Где фляжка?

Она достала фляжку из сумочки и дала ему; он отпил несколько глотков, и она спрятала фляжку обратно.

– Ну, ты скорей, – сказал он.

Она увязывала узел, тихо всхлипывая и то и дело останавливаясь, чтоб вытереть глаза. Биггер стоял посреди комнаты и раздумывал. Может быть, они уже у него дома; может быть, уже говорят с матерью, с Верой и с Бэдди. Он подошел к окну, отдернул занавеску и выглянул. Улица была белая и пустынная. Он обернулся и увидел Бесси, неподвижно застывшую над узлом с постелью.

– Идем. Нужно торопиться.

– Мне все равно: пусть будет что будет.

– Ты эти разговоры брось. Идем.

Что ему с ней делать? Она будет тяжелой и опасной обузой. Взять ее, такую, с собой невозможно, но оставить здесь тоже нельзя. Он спокойно рассудил, что нужно все-таки взять ее, а потом, если понадобится, уладить это дело, уладить так, чтобы не подвергать себя опасности. Он думал об этом без всякого волнения, как будто выход был подсказан ему чужой, не его логикой, над которой он был не властен, и ему оставалось только повиноваться.

– Хочешь, чтоб я тебя здесь оставил?

– Нет, нет… Биггер!

– Ну так идем. Надевай пальто и шляпу.

Она с минуту смотрела на него, потом рухнула на колени.

– Господи боже! – простонала она. – Куда мы пойдем? Все равно нас поймают. Надо было мне раньше знать, что этим кончится. – Она заломила руки и стала раскачиваться из стороны в сторону, а из-под опущенных век струились слезы. – За всю свою жизнь я светлого дня не видала. Не голод, так болезнь. Не болезнь, так несчастье. Кому я мешала? Только и знаешь гнешь спину с утра до вечера, пока хватает сил; а там напьешься, чтоб забыть про это. Напьешься и спать завалишься. Вот и вся моя жизнь, а теперь вот еще это. Ведь меня поймают, а поймают – убьют. – Она низко опустила голову. – Сама не знаю, как это я себя довела до этого. Лучше бы я тебя никогда не встречала. Лучше бы один из нас умер, не родившись. Видит бог, лучше было бы. Что я от тебя видела, кроме горя? У тебя всегда была одна только забота: подпоить меня, чтоб скорей свое получить. Вот и все! Я теперь понимаю. Я теперь не пьяная. Я понимаю, что ты сделал со мной. Раньше я не хотела понимать. Слишком много думала про то, как мне с тобой хорошо. Уговаривала себя, что счастлива, да только сердце всегда знало: какое тут счастье, – и вот в конце концов ты навязал мне это, и я все поняла. Дура я была, слепая, безответная, пьяная дура. А теперь вот я должна бежать с тобой, когда я знаю, что ты меня даже не любишь.

Она задохнулась и умолкла. Он не слышал, что она говорила. Но ее слова запали в его сознание тысячью подробностей ее жизни, которые он и раньше знал; и он увидел еще ясней, что ее нельзя взять с собой – и в то же время нельзя оставить здесь. Он подумал об этом без злобы и без сожаления, просто как человек, который понимает, что нужно сделать для спасения своей жизни, и чувствует в себе решимость сделать это.

– Идем, Бесси. Нам нельзя тут оставаться.

Он нагнулся и одной рукой взял ее под руку, а другой подхватил узел с постелью. Он выволок ее из комнаты и захлопнул дверь. Он стал спускаться по лестнице; она тащилась за ним, спотыкаясь и всхлипывая. Еще в парадном он вынул револьвер из-за пазухи и переложил в карман пальто. Револьвер теперь каждую минуту может ему понадобиться. С того мгновения, как он переступит этот порог, его жизнь будет в его руках. Что бы ни случилось теперь, все будет зависеть от него; и, как только он это почувствовал, страх его улегся; все опять стало просто. Он распахнул дверь, и ледяной ветер хлестнул ему в лицо. Он отступил назад и обернулся к Бесси:

– Где фляжка?

Она протянула сумочку, он вынул фляжку и долго не отнимал ее от губ.

– На, – сказал он. – Выпей ты тоже.

Она выпила и спрятала фляжку в сумочку. Они пошли по обледеневшим тротуарам, навстречу ветру и снежной метели. Один раз она остановилась и заплакала. Он схватил ее за плечо.

– Не смей реветь, слышишь? Идем!

Они остановились перед высоким зданием, фасад был запорошен снегом, ряды черных дыр зияли на месте окон, точно глазницы черепа. Он взял у нее из рук сумочку и вынул фонарь. Потом он вцепился в ее локоть и потащил ее по ступенькам наверх, к двери парадного. Дверь была полуотворена. Он уперся в нее плечом; она подалась со скрипом. Внутри была непроглядная тьма, слабый свет фонарика не мог разогнать ее. Острый запах гнили ударил ему в лицо, и сухие лапки торопливо затрусили по деревянным половицам. Бесси шумно втянула воздух, словно хотела крикнуть, но Биггер так сильно сжал ей руку выше локтя, что она вся скорчилась и только глухо простонала. Когда он поднимался по лестнице, до его ушей несколько раз донеслось тихое поскрипывание, как будто где-то гнулось дерево на ветру. Засунув узел под мышку, он одной рукой держал Бесси за руку, другой отводил густую паутину, липнувшую к губам и глазам. Он остановился на третьем этаже, в комнате, окно которой выходило в узкий пролет между домами. Пахло древесной трухой. Он навел фонарь на под: доски были покрыты густым слоем грязи, в углу валялись два кирпича. Он взглянул на Бесси: она закрыла лицо руками, и ее черные пальцы были мокры от слез. Он бросил на пол узел с постелью.

– Развяжи и расстели.

Она повиновалась. Он положил подушки так, чтобы окно пришлось у него над головой. От холода у него стучали зубы. Бесси прижалась к стене и тихо заплакала.

– Ну будет тебе, – сказал он.

Он поднял окно, высунулся и, закинув голову, посмотрел вверх: снег кружился над выступом крыши. Потом он глянул вниз и не увидел ничего, кроме густой черноты, куда слетали сверху редкие белые хлопья, медленно кружась в желтом луче фонаря. Он опустил окно и повернулся к Бесси, она все так же стояла у стены. Он подошел к ней, взял у нее сумочку, достал фляжку и выпил все до дна. Ему сразу стало хорошо. Виски согрело его желудок, отвлекло мысли от холода и от воя ветра за окном. Он сел на край постели и закурил. Это была первая сигарета за несколько часов, он жадно вбирал в легкие теплый дым и медленно выпускал его. От виски все его тело разогрелось, голова слегка кружилась. Бесси все еще плакала, негромко и жалобно.

– Иди сюда, ложись, – сказал он.

Он вынул из кармана револьвер и положил рядом, так, чтобы легко было до него дотянуться.

– Иди ложись, Бесси. Замерзнешь там у стенки.

Он встал, стащил с себя пальто и разостлал его поверх одеяла, чтоб было теплее, потом погасил фонарь. Алкоголь убаюкивал его, притуплял все чувства. В холоде пустой комнаты до него доносились тихие всхлипывания Бесси. Он сделал последнюю долгую затяжку и потушил сигарету. Заскрипели под ногами Весен половицы. Он лежал неподвижно, ощущая приятную теплоту. Напряжение в теле не ослабевало: у него было такое чувство, как будто ему пришлось очень долго сохранять неудобную позу, и теперь, когда ничто не мешало, расслабиться он не мог. Его томило желание, но, покуда Бесси стояла у стены, он не давал своим мыслям устремляться в эту сторону. Бесси была подавлена горем, и не о ней он должен был сейчас думать. Та часть его существа, которая всегда заставляла его хотя бы внешне приноравливаться к чужим требованиям, не допускала и теперь в его сознание того, чего жаждало его тело. Он услышал шелест ткани в темноте и понял, что Бесси снимает пальто. Сейчас она ляжет тут, рядом с ним. Он ждал. Через несколько секунд ее пальцы легко задели его по лицу; она ощупью искала изголовье. Он потянулся и нашел ее локоть.

– Здесь, здесь; ложись.

Он приподнял одеяло, она заползла туда и вытянулась рядом, с ним. Теперь, когда она оказалась так близко, голова у него закружилась сильнее и напряжение во всем теле стало еще больше. Налетел порыв ветра, ветхая рама затрещала, и по всему дому пошел скрип. Под одеялом было тепло и уютно, несмотря на подстерегавшую опасность. Старый дом может обрушиться и похоронить его во время сна, но зато здесь меньше риска попасться полиции. Он положил руку Бесси на плечо; он чувствовал, как она отходит, успокаивается, но, по мере того как она успокаивалась, его напряжение все росло, кровь обращалась быстрее.

– Холодно? – спросил он шепотом.

– Холодно, – чуть слышно отозвалась она.

– Прижмись ко мне.

– Не думала я, что так будет.

– Так не всегда будет.

– Лучше бы мне умереть сейчас.

– Не говори так.

– Я вся закоченела. Мне кажется, я никогда не согреюсь.

Он притянул ее к себе, так что ее дыхание согревало ему лицо. Снова ветер рванул окно, завыл, отдался где-то в углах тихим шелестом и стих. Он повернулся на бок, лицом к ней. Он поцеловал ее; губы у нее были холодные. Он целовал ее до тех пор, пока они не стали мягкими и теплыми. Огромная теплая волна желания поднялась в нем, настаивая и требуя; его рука скользнула с ее плеча ниже, нащупала ее грудь; он просунул другую руку под ее голову и продолжал целовать ее крепкими, долгими поцелуями.

– Биггер…

Она хотела повернуться к нему спиной, но он держал ее и не отпускал; она подчинилась и только негромко всхлипывала. Потом он услышал вздох – вздох, который он хорошо знал, потому что много раз слышал его раньше; но на этот раз он прозвучал глубже, чем всегда: в нем была покорность, отказ от борьбы, как будто она отдала ему не только свое тело…

Он лежал неподвижно, довольный, что уже не чувствует голода и напряжения, и слушал вой ночного ветра, покрывавший дыхание обоих. Он отвернулся от нее и лежал опять на спине, широко раскинув ноги. Остатки напряжения постепенно покидали его. Дыхание успокаивалось, становилось все менее и менее слышным и наконец пошло настолько ровно и тихо, что он совсем перестал его замечать. Спать ему не хотелось, и он лежал, чувствуя Бесси тут же, рядом. Он повернул к ней голову в темноте. До него донеслось ее мерное дыхание. Ему захотелось узнать, спит она или нет; где-то в глубине у него притаилась мысль, что он дожидается, когда она уснет. В том, что он рисовал себе впереди, Бесси не было места. Он вспомнил, что, войдя в комнату, видел на полу два кирпича. Он попытался представить себе точно, где они лежали, но не смог. Однако он знал, что они есть; все-таки придется найти хотя бы один. Лучше бы он ничего не говорил Бесси про это убийство. Но она сама виновата. Она так приставала к нему, что пришлось сказать. А потом, откуда же он мог знать, что кости Мэри найдут так скоро. Он не чувствовал сожаления, когда перед ним вновь возник образ дымящей топки и белых осколков кости в золе. Почти целую минуту он тогда смотрел на эти осколки и не догадывался, что это кости мертвой Мэри. Что так или иначе все станет известно и его постараются захватить врасплох внезапно предъявленной уликой, такая мысль у него была. Но он не мог себе представить, что будет стоять и смотреть на эту улику, не узнавая ее.

Его мысли вернулись к этой комнате в старом доме. Как же быть с Бесси? Он прислушался к ее дыханию. Нельзя было взять ее с собой – и нельзя было оставить ее здесь. Да. Она спала. Он восстановил по памяти расположение комнаты, насколько он успел ее рассмотреть раньше, при свете фонаря. Окно приходилось прямо над его головой. Фонарь стоял рядом, револьвер лежал тут же, рукояткой к нему, так что стоило только протянуть руку – и можно было стрелять. Но револьвер не годится: выстрел произвел бы слишком много шуму. Лучше кирпич. Он вспомнил, как он открывал окно; оно открывалось без труда. Да, другого ничего не придумаешь, придется выбросить это за окно, в глухой пролет между домами, там этого никто не заметит, разве что позднее, когда пойдет запах.

Нельзя было оставить ее здесь – и нельзя было взять ее с собой. Если взять ее, она постоянно будет плакать; будет упрекать его за все, что случилось, будет требовать виски, чтобы легче забыть, а случатся такие дни, когда он не сможет достать ей виски. В комнате стояла черная тьма и было тихо; город перестал существовать. Он медленно сел, затаив дыхание, прислушиваясь. Бесси дышала глубоко и мерно. Нельзя было взять ее – и нельзя было ее оставить. Он протянул руку и нащупал фонарь. Он снова прислушался; она дышала, как дышит во сне очень усталый человек. Когда он сел, одеяло с нее соскользнуло, и он боялся, что холод разбудит ее. Он поправил одеяло, она не проснулась. Он надавил пуговку фонаря, и на противоположной стене возникло пятно желтоватого света. Он поспешно отвел его на пол, боясь потревожить ее сон; и при этом в какую-то долю секунды перед ним промелькнул один из кирпичей, которые он видел, когда вошел в комнату.

Он замер: Бесси заворочалась во сне. Ее глубокое, мерное дыхание прервалось. Он вслушивался, но не мог его услышать. Ее дыхание было белой нитью, свешивающейся над бездонным черным провалом; он висел на конце этой нити и видел, что в одном месте она перетерлась; если она оборвется, он полетит вниз, на острые камни. Но тут он опять услышал дыхание Бесси: вдох, выдох, вдох, выдох. Тогда и он перевел дух, но старался дышать как можно тише, чтобы не разбудить ее. Страх, который он испытал, когда она пошевелилась, убедил его, что нужно действовать уверенно и быстро. Он осторожно высунул ноги из-под одеяла, потом подождал с минуту. Бесси дышала ровно, глубоко, неторопливо. Он поднял руку, и одеяло свалилось с него. Он уперся ногами, и усилие мышц медленно, плавным движением подняло его тело. За окном, в холодной ночи, ветер жалобно выл, точно дурачок, упавший в ледяной черный колодец. Биггер осторожно навел пятно света туда, где, по его расчетам, должно было находиться лицо Бесси. Да. Она спала. Ее черное лицо, мокрое от слез, было спокойно. Он выключил свет, повернулся к стене и стал шарить по холодному полу в поисках кирпича. Он нашел его, крепко стиснул в руке и на цыпочках пошел назад, к постели. Ее дыхание указывало ему путь в темноте; он остановился возле того места, где должна была лежать ее голова. Ее нельзя было взять с собой – и нельзя было оставить; значит, нужно было ее убить. Нужно было ценой ее жизни купить свою. На одно мгновение, чтобы точнее наметить удар, он включил свет, с опаской, как бы не разбудить ее; потом выключил снова, сохранив перед глазами образ ее черного лица, спокойного и ясного во сне.

Он выпрямился и поднял кирпич, но в этот самый миг у него исчезло ощущение реальности всего происходящего. Сердце отчаянно стучало, точно пробивало себе выход из груди. Нет! Только не это! Дыхание застряло в груди, распирая легкие, он напряг все мышцы, стараясь усилием воли сдержать усилие тела. Нужно найти другой путь. Потом ужас рассеялся так же внезапно, как возник. Но ему пришлось ждать, пока вернется этот образ, этот импульс, это неодолимое желание уйти от руки закона. Да. Так должно быть. Вновь явилось перед ним видение приближающегося белого пятна, Мэри, объятой пламенем, Бриттена, правосудия, гонящегося за ним по пятам. Он снова был готов. Рука крепко сжимала кирпич. Мысленно он увидел, как рука с кирпичом описала быструю невидимую дугу в холодном воздухе комнаты, застыла на мгновение высоко над головой и – в мыслях – обрушилась туда, где должна была находиться голова Бесси. Он стоял неподвижно, не шевелился. Но так это должно было быть. Он глубоко вздохнул, и рука, сжав кирпич, взлетела вверх и на секунду застыла и потом ринулась в темноте, под вырвавшийся из его груди короткий, сдавленный хрип, и с глухим стуком упала. Вот! Раздался тихий, как будто удивленный вздох, потом стон. Нет, так нельзя! Он еще раз взмахнул кирпичом, потом еще и еще…

Он остановился, прислушался к шуму собственного дыхания. Он был весь мокрый и сразу окоченел. Он не знал, сколько раз он замахнулся и ударил. Он знал только, что в комнате холодно и тихо и что дело сделано.

В левой руке он все еще изо всех сил сжимал фонарь. Он хотел зажечь его и посмотреть, но не мог. Колени у него были слегка подогнуты, как у бегуна на старте. Страх снова вернулся к нему, он напряг слух. Кажется, она дышит. Он наклонился, вслушиваясь. Но он услышал только свое собственное дыхание; оно было таким громким, что он не мог разобрать, дышит Бесси или нет.

У него заболела рука, державшая кирпич: казалось, вся его сила ушла в пальцы за эти несколько минут. Он почувствовал на ладони что-то теплое и липкое, и это ощущение разошлось по всему телу; вся кожа покрылась легкой испариной. Он хотел бросить кирпич, хотел избавиться от этой крови, которая расползалась и густела с каждой минутой. Но вдруг страшная мысль парализовала его движения. Что, если все не так, как казалось по звуку кирпича? Если, включив свет, он увидит, что она лежит там и смотрит на него своими большими круглыми черными глазами и залитый кровью рот раскрыт в гримасе ужаса, и недоумения, и боли, и безмолвного обвинения? Страшный холод, не такой, как холод воздуха, лег на его плечи, точно шаль с ледяной бахромой. Вынести это не было сил, отчаянный вопль возник и замер где-то у него внутри. Он стал медленно нагибаться с кирпичом в руке; когда кирпич коснулся пола, он выпустил его, поднес руку к животу и досуха вытер о пиджак. Мало-помалу дыхание его успокоилось и стало неслышным, и тогда он убедился, что Бесси не дышит. Комнату наполняли тишина, и холод, и смерть, и глухие стоны ночного ветра.

Но посмотреть нужно было. Он поднял фонарь на тот уровень, где, по его расчетам, находилась ее голова, и нажал пуговку. Желтый круг, широкий и расплывчатый, задрожал в пустом углу; он перевел его на кучу смятых одеял. Вот! Она не шевелилась; можно было действовать. Он выключил свет. Может быть, оставить ее здесь? Нет. Здесь ее могут найти.

Стараясь держаться от нее подальше, он обошел постель кругом, повернулся в темноте и зажег фонарь, наводя его туда, где, по его расчетам, должно было находиться окно. Потом он подошел к самому окну и остановился, ожидая, что сейчас раздастся чей-то голос, оспаривающий его право на то, что он хотел сделать. Но все было тихо. Он ухватился за раму, медленно поднял ее, и холодный ветер ударил ему в лицо. Он снова обернулся к Бесси; навел круг на образ смерти и крови. Потом он спрятал фонарь в карман и, осторожно ступая в темноте, подошел к Бесси. Нужно было взять ее на руки; но руки висели неподвижно. А поднять ее нужно было. Нужно было подтащить ее к окну. Он нагнулся и подсунул руки под тело, ожидая, что почувствует под руками кровь, но крови не было. Потом он поднял ее, слыша ропот в завываниях ветра. Он шагнул к окну и взвалил тело на подоконник; теперь, начав уже действовать, он действовал быстро. Он просунул ее вперед, насколько хватало рук, потом столкнул. Она полетела вниз, в черноту, перевертываясь и стукаясь о стены узкого пролета. Он услышал, как она ударилась о землю.

Он осветил постель со смутным чувством, что Бесси по-прежнему лежит там; но он увидел только лужу теплой крови, над которой стлалось редкое дымное облачко. Подушки тоже были в крови. Он взял их и выбросил в окно, одну за другой. Теперь все было кончено.

Он опустил окно. Теперь нужно перенести постель в другую комнату; ему не хотелось брать ее с собой, но было очень холодно, и он не мог без нее обойтись. Он свернул одеяла в узел, поднял и вышел в коридор. Но вдруг он остановился как вкопанный. Господи боже! Ну да, конечно, они были у нее в кармане! Только этого не хватало. Он выбросил Бесси в окно, а все деньги остались в кармане ее платья! Что же теперь делать? Спуститься вниз и достать их? Его охватил неодолимый ужас. Нет! Только не видеть ее больше! Он чувствовал, что, если еще раз взглянет в ее лицо, чувство вины переполнит его всего, и вынести это не хватит сил. Как можно было так сглупить? – думал он. Выбросить ее в окно, забыть, что деньги у нее в кармане! Он вздохнул и пошел дальше. Толкнув дверь, он очутился в другой комнате. Что ж, придется обойтись без этих денег, ничего не поделаешь. Он разостлал одеяла на полу, лег и завернулся в них. Только семь центов отделяли его от голода и наручников и бесконечных дней впереди.

Он закрыл глаза, надеясь заснуть, но сон не приходил. Эти два дня и две ночи он жил так стремительно и напряженно, что трудно было сохранить в мозгу четкую память обо всем. Так близко подходили к нему опасность и смерть, что он не мог представить себе – неужели все это случилось с ним? И все-таки, несмотря на все, покрывая все, осталось у него какое-то смутное, но живое ощущение собственный силы. Он сделал это. Он был всему причиной. Эти два убийства были самыми значительными событиями за всю его жизнь. Он жил, жил полно и по-настоящему, что бы там ни думали другие, глядя на него своими слепыми глазами. Никогда еще ему не приходилось до конца нести ответственность за свой поступок; никогда еще его воля не была так свободна, как в эти сутки страха, смерти и бегства.

Он убил дважды, но в истинном, глубоком смысле это были не первые его убийства. Он много раз убивал и раньше, только в эти два дня его воля к насилию обрела реальную форму. Слепая ярость находила на него часто, но он либо прятался за своей завесой или стеной, либо искал выхода в ссоре, в драке. Но все-таки, убегал ли он, дрался ли, в нем всегда жила потребность когда-нибудь утолить это чувство, дать ему полную волю, найти разрешение в открытом бою; на глазах у всех тех, чья ненависть к нему была так беспредельно глубока, что, загнав его в тесную трущобу, чтоб он там заживо гнил, они могли повернуться к нему, как Мэри в тот вечер в машине, и сказать: «Мне хотелось бы посмотреть, как вы живете».

Но чего он добивался? Что ему нужно было? Что он любил и что ненавидел? Он не знал. Кое-что он знал, а кое-что в нем было от самого себя; кое-что расстилалось перед ним, а кое-что лежало позади; и никогда за всю жизнь, прожитую им в этом черном обличье, два мира: мысль и чувство, воля и разум, стремление и достижение – не сочетались друг с другом; никогда он не испытывал чувства цельности и полноты. Иногда, дома или на улице, мир вдруг представлялся ему причудливым лабиринтом, хотя улицы по-прежнему были прямые, а стены квадратные; и он чувствовал, что какая-то внутренняя способность должна помочь ему разобраться в этом хаосе, понять его, привести в систему. Но только под напором ненависти противоречие разрешалось. Тесные рамки, в которых он вынужден был существовать, приводили к тому, что только ругань или пинки поднимали его на ноги и делали способным к действию, действию бесплодному, потому что он не в силах был тягаться с миром. И вот тогда он закрывал глаза и бил слепо, кого и что попало, не глядя и не разбирая, кто и что отвечает ударом на удар.

А помимо всего – и от этого ему было еще труднее, – он не хотел притворяться, что все хорошо и ладно, не хотел притворяться счастливым, когда на самом деле это было не так. Он ненавидел свою мать за то, что она была такая же, как Бесси. Чем для Бесси было виски, тем для матери служила религия. А он не хотел сидеть на церковной скамье и распевать гимны, как не хотел заваливаться в угол и спать. Только когда он читал газеты или журналы, сидел в кино или слонялся в уличной толпе, он понимал, что ему нужно: слиться с другими и стать частью этого мира, раствориться в нем, чтобы легче найти себя, жить, хотя он и черный, жить так, как живут другие.

Он заворочался на своей жесткой постели и глухо простонал. Он забылся, подхваченный вихрем чувств и мыслей, и когда открыл глаза, то увидел, что в пыльном окне, приходившемся прямо над его головой, уже забрезжил день. Он вскочил и выглянул на улицу. Снег уже не шел, и город, белый, притихший, простирался во все стороны пластами неба и крыш. Долгие часы он думал о нем, лежал тут в темноте, и вот теперь он был перед ним, белый и тихий. Но эти ночные думы придавали ему реальность, которая теперь, при свете утра, исчезла. Глядя в окно, он не находил чего-то, что ночью казалось органически присущим городу. Если б этот холодный белый мир вдруг ожил, точно в прекрасном сне, и там нашлось бы и ему место, и было бы ясно сразу, что можно и чего нельзя! Если б только кто-то раньше пришел в этот мир и жил, или страдал, или умер – и сделал бы так, чтобы все можно было понять! Но это был застывший мир, не узнавший искупления, не реальный той реальностью, в которой течет горячая кровь. Чего-то там не хватало, не было какого-то пути, который, если бы он сумел найти его, привел бы его к спокойному и уверенному знанию. Но что толку думать об этом сейчас? Он совершил двойное убийство и тем создал для себя новый мир.

Он вышел из комнаты, спустился на первый этаж и подошел к окну. На улице было пустынно, даже машины не проезжали. Трамвайные рельсы замело снегом. Должно быть, из-за метели во всем городе нарушилось движение.

Он увидел маленькую девочку, которая вышла из-за угла, с трудом пробираясь между сугробами, и остановилась у газетного киоска; тотчас же из соседней аптеки выглянул человек, подал ей газету и получил деньги. Что, если подождать, пока он снова уйдет греться, и тогда стащить газету? Да, это ничего не стоит сделать. Он осторожно выглянул, посмотрел в одну сторону, потом в другую: никого не было видно. Он вышел на улицу, и ветер, точно каленым железом, ожег ему лоб. Вдруг засияло солнце, так ярко и неожиданно, что он шарахнулся как от удара; мириады искр больно резанули глаза. Он подошел к киоску и увидел крупный жирный заголовок: В ПОГОНЮ ЗА НЕГРОМ-УБИЙЦЕЙ. Так значит, все уже попало в газеты. Он прошел еще немного, высматривая, куда бы спрятаться потом с украденной газетой. В глубине одного переулка он увидел пустой дом и на первом этаже разбитое окно. Так, это хорошее место. Он тщательно обдумал план действий; он не хотел, чтобы потом говорили, будто, сделав все то, что сделал, он засыпался на краже трехцентовой газеты.

Он подошел к аптеке и заглянул: газетчик курил, прислонясь к стене. Да. Именно так. Он протянул руку и схватил газету и, прежде чем уйти, обернулся и посмотрел прямо в глаза газетчику, который тоже смотрел на него, сдвинув в угол рта сигарету, белевшую на фоне его черного лица. Потом, еще не успев миновать аптеку, он побежал; но вдруг почувствовал, что нога у него подвернулась, подшибла другую и скользит по обледенелой мостовой. А, черт! Белый мир перекосился под острым углом, и ледяной ветер полоснул его по лицу. Он упал ничком, холод больно укусил зарывшиеся в снег пальцы. Не выпуская из рук газеты, он привстал сначала на одно колено, потом на оба; наконец поднялся и тотчас же оглянулся на аптеку, удивляясь и досадуя на свою неловкость. Дверь аптеки отворилась. Он побежал.

– Эй!

Ныряя в переулок, он успел заметить, что газетчик стоит в снегу и смотрит ему вслед, и понял, что он не побежит за ним.

– Эй, ты!

Он вскарабкался на выступ стены, бросил в окно газету, потом ухватился за карниз, влез на подоконник и спрыгнул в комнату. Потом он выглянул в переулок; кругом было тихо. Он подобрал с пола газету, прошел в коридор и поднялся на третий этаж, освещая фонарем дорогу и слушая, как эхо его шагов разносится по пустым комнатам. Вдруг он остановился и судорожно схватился за карман, широко раскрыв рот от ужаса. Нет, все в порядке. Он испугался, что выронил револьвер, когда упал, но револьвер был на своем месте. Он сел на верхней ступеньке и развернул газету, но не сразу начал читать. Несколько минут он прислушивался к скрипу ветхих балок под напором бушующей над городом метели. Нет, он здесь один. Он наклонился и стал читать. НАХОДКА РЕПОРТЕРА. КОСТИ МЭРИ ДОЛТОН В ТОПКЕ ПАРОВОГО ОТОПЛЕНИЯ. ШОФЕР-НЕГР БЕЖАЛ. ПЯТЬ ТЫСЯЧ ПОЛИЦЕЙСКИХ ОЦЕПИЛИ ЧЕРНЫЙ ПОЯС. ВЛАСТИ ПРЕДПОЛАГАЮТ ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА СЕКСУАЛЬНОЙ ПОЧВЕ. АЛИБИ КОММУНИСТА. МАТЬ ПОТЕРПЕВШЕЙ ЗАБОЛЕЛА ОТ ПОТРЯСЕНИЯ. Он остановился и снова перечел строчку: ВЛАСТИ ПРЕДПОЛАГАЮТ ПРЕСТУПЛЕНИЕ НА СЕКСУАЛЬНОЙ ПОЧВЕ. Эти слова лишали его места в мире. Предположить, что он совершил преступление на сексуальной почве, значило произнести ему смертный приговор, значило выключить его из жизни еще до того, как он будет пойман; это было все равно что смерть, потому что каждый белый, который прочел эти строки, мысленно уже казнил его.

«Тайна исчезновения Мэри Долтон раскрылась вчера вечером самым драматическим и неожиданным образом. Группа репортеров местных газет случайно обнаружила в топке котла, питающего паровое отопление в доме Долтонов, несколько осколков человеческой кости. В настоящее время твердо установлено, что это – кости пропавшей наследницы…»

«Обыск на квартире негра-шофера (Индиана-авеню, 3721, в самом центре Южной стороны) не дал положительных результатов. Местонахождение преступника не обнаружено. По предположению полицейских властей, мисс Долтон погибла от руки убийцы, по всей вероятности, после совершенного им сексуального преступления, и тело ее было сожжено с целью уничтожения улик».

Биггер поднял голову. Правая рука его судорожно сжалась. Ему нужно было почувствовать револьвер в этой руке. Он достал револьвер из кармана и, держа его, продолжал читать.

«В Черный пояс был немедленно выслан полицейский наряд численностью в пять тысяч человек, к которому присоединились еще три тысячи добровольцев. Начальник полиции Гленмэн заявил сегодня утром, что, по его мнению, негр все еще находится в городе, так как всякое сообщение с Чикаго со вчерашнего дня прервано из-за небывалых снежных заносов.

Распространившееся еще вчера известие об изнасиловании и убийстве пропавшей ранее наследницы миллионера негром-шофером вызвало в городе бурю негодования.

По сообщению полиции, во многих домах негритянских кварталов перебиты стекла.

Каждый трамвай, автобус, поезд воздушной дороги и автомашина, идущие с Южной стороны, задерживаются и обыскиваются. Отряды полиции и виджилянтов[2], вооруженные винтовками, бомбами со слезоточивым газом, карманными фонарями и фотографиями убийцы, сегодня ночью начали обход с Восемнадцатой улицы и на основании особого ордера, подписанного мэром Чикаго, подвергают обыску каждое негритянское жилье. Особенно тщательно обыскиваются старые пустующие здания, которые обычно служат пристанищем чернокожим преступникам. Опасаясь за жизнь своих детей, делегация белых родителей посетила сегодня Орэйса Минтона, главного инспектора городских школ, и потребовала прекращения занятий в школах вплоть до поимки насильника и убийцы.

Распространились слухи, что в районах Северной и Западной стороны имели место случаи избиения негров-прохожих.

В Гайд-парке в Инглвуде созданы отряды виджилянтов, которые предложили свою помощь начальнику чикагской полиции Гленмэну.

Сегодня утром Гленмэн ответил, что принимает предложенную помощь. Согласно сделанному им заявлению, недостаточная укомплектованность полицейского корпуса Чикаго и все растущая волна негритянских преступлений делают подобную меру необходимой.

Несколько сот молодых негров, имеющих сходство с Биггером Томасом, были задержаны в злачных местах Южной стороны и доставлены в полицию для подробного допроса.

Мэр Чикаго, Дитц, выступил ночью по радио, предостерегая население от актов стихийной расправы и призывая к сохранению общественного порядка. „Делается все возможное для поимки преступника“, – заявил он.

По имеющимся сведениям, в городе уволено несколько сот негров-служащих. Супруга известного банкира сообщила по телефону в редакцию, что дала расчет своей кухарке-негритянке, опасаясь, как бы та не отравила ее детей».

Глаза у Биггера округлились, рот был раскрыт; он быстро пробегал строчку за строчкой: «…почерк убийцы подвергнут экспертизе. Отпечатков пальцев Эрлона в доме Долтона не обнаружено», «коммунистический лидер все еще содержится под арестом»; тут вдруг ему бросилась в глаза одна фраза, подействовавшая на него как удар:

«Полиция, однако, не удовлетворилась данными, представленными Эрлоном, и не исключает возможности его соучастия в совершенном преступлении; указывают на то, что весь план убийства и киднапинга настолько продуман, что едва ли можно приписать его негру».

В эту минуту ему захотелось выйти на улицу, подойти к ближайшему полисмену и сказать: «Нет! Джан мне не помогал! Он здесь ни при чем! Я – я сам все сделал!» Его губы искривила усмешка, в которой были и глумление и вызов.

Держа газету негнущимися пальцами, он читал дальше: «…негру велели выгрести золу… повиновался неохотно… страх разоблачения… котельная наполнилась густым дымом… трагедия коммунизма и смешения рас… возможно, что письмо с требованием денег было написано красными…»

Биггер поднял голову. Кругом было тихо, только скрипели балки под напором ветра. Нельзя здесь оставаться. Неизвестно, когда они попадут в этот квартал. Уехать из Чикаго тоже нельзя: все дороги оцеплены, все поезда, трамваи и автобусы задерживаются и обыскиваются. Надо было уехать сразу же. Он мог тогда добраться до любого места – Гэри, Индианы, Ивэнстона. Он посмотрел на газету и увидел карту Южной стороны, где вдоль границ всего района шло заштрихованное пространство, примерно в дюйм ширины. Внизу была подпись мелким шрифтом:

«Заштрихованное пространство обозначает площадь, уже пройденную полицией и виджилянтами, преследующими чернокожего насильника и убийцу. Места, где обыск еще не производился, оставлены на карте белыми».

Он попал в ловушку. Из этого дома нужно уходить. Но куда? В пустых домах можно находиться только до тех пор, пока они еще в белом поле карты, но белое пятно очень быстро суживается. Он подумал, что газета печаталась ночью. Значит, сейчас белое поле уже меньше, чем тут показано. Он закрыл глаза, соображая. Он находился на Пятьдесят третьей улице, а погоня началась ночью с Восемнадцатой. Если до выхода газет они успели пройти с Восемнадцатой до Двадцать восьмой, значит, сейчас они уже на Тридцать восьмой. К полуночи они доберутся до Сорок восьмой, а это уже совсем рядом.

В газете ничего не было сказано о пустующих квартирах. Может быть, так? Найти маленькую незанятую квартирку в каком-нибудь доме, где живет много народу. Это, пожалуй, будет самое надежное.

Он дошел до конца коридора, навел свет на закопченный потолок и увидел деревянную лестницу, ведущую на крышу. Он полез по ней и попал в узкий проход, на конце которого была дверь. Он стал бить в нее ногами, она с каждым разом поддавалась, и наконец он увидел снег, солнце и узкую, продолговатую полосу неба. Ветер резал ему лицо, и он подумал о том, как он продрог и ослаб. Долго ли он выдержит? Он протиснулся в дверь и очутился на засыпанной снегом крыше. Дальше тянулся целый лабиринт крыш, белых и блестящих на солнце.

Он присел за дымовой трубой и выглянул вниз, на улицу. Он увидел киоск на углу, где он украл газету; человек, кричавший ему вслед, теперь стоял там. Двое негров остановились у киоска, купили газету и встали под навес соседнего крыльца. Один из них с любопытством заглядывал через плечо другого. Их губы шевелились, они тыкали своими черными пальцами в газету и качали головой. К ним подошли еще двое, и скоро целая кучка собралась под навесом, и все разговаривали, тыча пальцами в газету. Потом они сразу замолчали и разбрелись. Да, они говорили о нем. Должно быть, сегодня все негры, мужчины и женщины, говорят только о нем; должно быть, они клянут его за то, что он навлек на них эту травлю.

Он так долго сидел на корточках в снегу, что когда захотел встать, то не почувствовал своих ног. Ужас охватил его; он решил, что замерзает. Он долго бил ногой об ногу, стараясь восстановить кровообращение, потом отполз к другому краю крыши. В верхнем этаже дома напротив на одном окне не было занавесок, и он увидел комнату, в которой стояли две узкие железные кровати со смятыми грязными простынями. Трое голых черных ребятишек сидели на одной кровати и не спускали глаз с другой, на которой лежали мужчина и женщина, тоже голые и черные в солнечных лучах. Это было ему знакомо: когда он сам был ребенком, они тоже впятером жили в одной комнате. Не раз он просыпался утром и следил за матерью и отцом. Он отвернулся и подумал: вот их пятеро живет в одной комнате, а тут целый большой дом стоит пустой. Он снова пополз к дымовой трубе, но перед глазами у него все стояла эта комната за вспотевшим стеклом и пятеро живых существ в ней, голых и черных под яркими лучами солнца: мужчина и женщина в тесном объятии и трое малышей, не сводящих с них глаз.

Он почувствовал голод; ледяная рука протиснулась сквозь его горло, схватила кишки и связала их в тугой, холодный, ноющий комок. Ему вспомнилось молоко, которое вчера согрела для него Весей, вспомнилось так ясно, что он как будто ощутил во рту его вкус. Если б это молоко было у него сейчас, он мог бы зажечь газету и держать бутылку над огнем, пока молоко не станет теплым. Он представил, как он снимает с бутылки фарфоровую пробку и несколько капель молока проливается на его черные пальцы, как он подносит бутылку ко рту, запрокидывает голову и пьет. Что-то у него в желудке перевернулось вверх дном, и он услышал тихое урчание. В утолении этого голода была какая-то священная обязанность, непреложная, как потребность дышать, привычная, как биение сердца. Он готов был упасть на колени, воздеть руки к небу и закричать: «Я голоден!» Ему захотелось стащить с себя все и нагишом кататься по снегу, пока сквозь поры его тела не проникнет внутрь что-нибудь питательное. Ему хотелось схватить что-нибудь и так крепко сжать в руках, чтобы оно превратилось в пищу. Но вскоре голод утих; ему стало легче, его сознание отвернулось от отчаянной мольбы тела и занялось опасностью, грозившей со всех сторон. Он почувствовал что-то твердое в углу рта и потрогал пальцем; это была замерзшая слюна.

Он прополз обратно в дверь и по шаткой деревянной лестнице спустился в коридор; он сошел на первый этаж и остановился у окна, через которое раньше влез в дом. Нужно было найти пустую квартиру где-нибудь в жилом доме, где можно было бы обогреться; он чувствовал, что, если скоро не обогреется, ему придется просто лечь на землю и закрыть глаза. Тут у него явилась мысль; он удивился, как она не пришла ему в голову раньше. Он зажег спичку и поднес ее к газете; когда она вспыхнула, он подержал над огнем сначала одну руку, потом другую. Его кожа ощущала тепло как будто издалека. Когда огонь подобрался к самым его пальцам, он бросил газету на пол и затоптал ногами. По крайней мере теперь он почувствовал свои руки; по крайней мере ему стало больно, и по этому он узнал, что это его руки.

Он вылез в окно, дошел до угла, повернул и смешался с толпой. Никто не замечал его. Он шел и смотрел по сторонам, ища наклейку «Сдается внаем». Он прошел два квартала, но такой наклейки не встретил. Он знал, что в Черном поясе квартиры пустуют редко; когда его мать хотела переменить квартиру, ей всегда приходилось очень долго искать. Он вспомнил, как один раз она заставила его целых два месяца блуждать по улицам в поисках подходящего жилья. В бюро по найму квартир ему говорили, что жилья для негров не хватает, что многие дома Черного пояса городские власти не разрешают заселять, так как они слишком стары и жить в них опасно. И ему вспомнился еще один случай, когда их с полицией выселили из квартиры, а через два дня дом, из которого они выехали, обрушился. А между тем он слыхал, будто за одни и те же квартиры с негров брали вдвое дороже, чем с белых, хоть они и были гораздо беднее. Он прошел еще пять кварталов, по наклейки «Сдается внаем» все не попадалось. А, черт!

Неужели ему придется замерзнуть в поисках теплого угла? Как легко было бы найти то, что нужно, если бы он мог свободно перемещаться по всему городу! Держат нас здесь в клетке, точно диких зверей, подумал он. Он знал, что негры не смеют селиться за пределами Черного пояса, они должны жить по эту сторону «черты». Эта часть города отведена им, и ни один белый домовладелец не сдаст негру квартиру в другом районе.

Он сжал кулаки. Зачем бежать? Надо остановиться вот здесь, посреди тротуара, и во весь голос прокричать обо всем этом. Это настолько несправедливо, что, наверно, все негры в уличной толпе захотят как-нибудь изменить это; настолько несправедливо, что все белые будут останавливаться и слушать. Но он знал, что, если он это сделает, его попросту схватят и скажут, что он сумасшедший. Он кружил по улицам, воспаленными глазами высматривал надежное убежище. На одном углу он остановился и увидел, как по снегу шмыгнула большая черная крыса. Она проскочила мимо него и юркнула в дыру под крыльцом. Он с жадностью посмотрел на эту круглую зияющую дыру, где крыса скрылась от всех опасностей.

Он поравнялся с булочной и решил войти и купить хлеба на семь центов, которые у него оставались. Но в булочной было пусто, и он побоялся, что белый хозяин узнает его. Лучше было потерпеть до какой-нибудь негритянской лавки, хотя он знал, что их не так много. Почти во всех лавках Черного пояса торгуют евреи, итальянцы, греки. Только владельцы похоронных бюро – все негры; белые гробовщики не хотят возиться с чернокожими покойниками. Он остановился у бакалейной лавки. Хлеб продавался здесь по пять центов буханка, хотя за «чертой», там, где жили белые, он стоил четыре. Но сейчас меньше, чем когда-нибудь, он мог переступить эту «черту». Он стоял перед витриной и смотрел на публику в лавке. Войти? Надо войти. Он умрет с голоду. На каждом нашем вздохе они нас обсчитывают, подумал он. Горло нам перегрызть готовы. Он толкнул дверь и подошел прямо к прилавку. От нагретого воздуха у него закружилась голова, он схватился за прилавок, чтоб не упасть. Глаза застлал туман, ряды красных, синих, зеленых и желтых консервных банок плыли перед ним. Как сквозь сон слышал он людской говор вокруг.

– Что вы хотите, сэр?

– Буханку хлеба, – шепотом сказал он.

– Еще что, сэр?

– Ничего.

Лицо продавца исчезло, потом появилось снова; он услышал шелест бумаги.

– Холодно сегодня…

– А? Да, да…

Он положил монету на прилавок, увидел как сквозь туман протянутую ему буханку.

– Спасибо. Заходите еще.

Нетвердой походкой он направился к двери, держа хлеб под мышкой. Господи боже! Скорей бы выбраться на улицу! В дверях он столкнулся с входившими покупателями; он посторонился, давая им дорогу, потом вышел и побрел навстречу холодному ветру искать пустую квартиру. Он знал, что каждую минуту его могут окликнуть по имени; каждую минуту могут схватить за ворот. Он прошел еще пять кварталов и наконец в окне двухэтажного дома увидел долгожданное объявление. Из трубы шел дым, и он представил себе, как тепло должно быть внутри. Он подошел к парадному, прочитал маленькую белую записку, приклеенную к стеклу, и узнал, что сдается квартира, выходящая во двор. Он зашел с переулка и по наружной лестнице поднялся на второй этаж. Он попробовал ближайшее окно, оно легко открылось. Ему везло. Он влез и сразу очутился в тепле – это была кухня. Вдруг он прислушался, напрягая внимание. Он услышал голоса, они как будто доносились из соседней комнаты. Неужели он ошибся стороной? Нет. Кухня была пуста; здесь, по-видимому, никто не жил. Он на цыпочках прошел в соседнюю комнату и там также никого не нашел; но голоса слышались еще явственнее. Дальше была еще одна комната; он подошел к двери и осторожно заглянул. И эта комната была пуста; но голоса звучали теперь так близко, что можно было разобрать слова. В соседней квартире спорили двое. Он остановился и стал слушать, широко расставив ноги, сжимая хлеб в руках.

– Это ты всерьез говоришь, Джек? Ты выдал бы этого негра белым людям?

– И очень просто, выдал бы.

– Как же так, Джек? А вдруг он не виноват?

– А какого же черта он тогда удрал?

– Может, он просто испугался, что на него скажут.

– Слушай, Джим. Если он не виноват, надо было ему так и сказать и не бегать никуда. Знай только я, где он сейчас, сам свел бы его в полицию, чтобы белые меня оставили в покое.

– Но ты же сам знаешь, Джек, у белых если что случится, так сразу – негры виноваты.

– А это все потому, что среди нашего брата еще немало таких, как Биггер Томас. А такой, как Биггер Томас, всегда рад заварить кашу.

– Но, Джек, сейчас-то кто заварил кашу? В газетах пишут, что по всему городу негров бьют. Им ведь все равно, какой негр, лишь бы негр. Мы все для них хуже собаки. Нет, нельзя молчать, надо бороться с ними.

– И получить пулю в лоб? Ну нет! У меня семья. У меня жена, ребята. Я на рожон не полезу. Толку мало вступаться за убийцу…

– Говорят тебе, для них мы все – убийцы!

– Слушай, Джим. Я лениться не привык. День-деньской я мету и убираю улицы, была бы только работа. А сегодня хозяин позвал меня и говорит: раз уж белые до того разъярились, нельзя тебе показываться на улице… еще убьют. А потому – получай расчет. И вот из-за этого треклятого Биггера Томаса я остался без работы… Из-за него белые люди думают, что мы все такие!

– Но я ведь объяснял тебе, Джек, они и раньше так думали. Ты вот хороший человек, не убийца, а все-таки они и к тебе придут. Не понимаешь, что ли? Для них – раз ты черный, значит, и дола твои черные, вот и все.

– Можешь беситься, сколько тебе угодно, Джим, а только надо смотреть на все, как оно есть. Из-за этого парня я потерял работу. С какой стати? Есть-то мне надо? Ох, знал бы я, где этот сукин сын запрятался, я бы сам полиции дорогу показал.

– Ну а я не показал бы. Лучше умереть!

– Ну и дурак! Тебе, верно, ни дома, ни жены, ни детей – ничего не надо. Что толку в этой борьбе? Все равно их больше, чем нас. Они нас всех перебить могут. Ты лучше поучись ладить с людьми.

– Кто меня ненавидит, с тем я не хочу ладить.

– А есть-то надо! Жить-то надо!

– Мне все равно! Лучше умереть!

– Тьфу, пропасть! Ты просто спятил!

– Говори что хочешь! Мне все равно! И я не выдал бы этого негра ни за что, сколько б меня ни стращали. Лучше умереть!

Биггер на цыпочках вернулся в кухню и вынул револьвер из кармана. Он останется здесь, а если кто-нибудь из своих же вздумает тронуть его, он пустит револьвер в ход. Он отвернул водопроводный кран и подставил рот под струю, и тотчас же мучительная спазма перехватила его пустой желудок. Он упал на колени, извиваясь от боли. Наконец его отпустило, и он спокойно напился. Затем потихоньку, стараясь не шуршать бумагой, он развернул буханку и откусил кусок. Хлеб был удивительно вкусный, просто как пирожное; он никогда не думал, что у хлеба может быть такой приятный, сладковатый вкус. Как только он стал жевать, чувство голода возвратилось с прежней силой; он сидел на полу, зажав в обеих руках по большому куску хлеба, щеки у него раздулись, челюсти усиленно работали, кадык ходил вниз и вверх при каждом глотке. Он никак не мог остановиться, но наконец во рту у него так пересохло, что хлебный мякиш прилип к языку; он долго держал его во рту, наслаждаясь его вкусом.

Он вытянулся на полу и вздохнул. Его клонило ко сну, но, когда у него уже начали путаться мысли, он вдруг встрепенулся как от толчка. Наконец он все-таки заснул, но, проспав немного, сел, еще в полусне, движимый каким-то неосознанным испугом. Потом он стонал и махал руками, отстраняя невидимую опасность. Один раз он даже встал на ноги и прошел несколько шагов, вытянув руки вперед, а потом улегся шагах в десяти от того места, где спал раньше. Было два Биггера: один твердо решил отдохнуть и выспаться, чего бы это ни стоило; другой спасался от преследовавших его страшных видений. Одно время он не шевелился совсем; лежал на спине, сложив на груди руки, с открытыми глазами и ртом. Грудь его поднималась и опускалась так медленно и слабо, что каждый раз казалось, будто он перестал дышать навсегда. Бледный солнечный луч упал на его лицо, и черная кожа заблестела неярко, как плохо отполированный металл; потом солнце скрылось, и в комнате легли густые тени.

Пока он спал, в его сознание постепенно проник тревожный ритмический гул, и он боролся с ним во сне, не желая просыпаться. Его мозг, защищая его, вплетал этот гул в ткань мирных, невинных образов. Ему привиделось, что он в закусочной «Париж», слушает граммофон-автомат; но это было неубедительно. Тогда его мозг подсказал ему, что он дома, в постели, и мать, напевая, трясет его кровать, чтобы он скорей вставал. Но и это не успокоило его. Гул настойчиво бился в уши, и он увидел сотни черных мужчин и женщин, пальцами отбивающих дробь на больших барабанах. Но и это тоже не разрешало загадки. Он беспокойно заметался, потом вскочил на ноги, сердце у него колотилось, в ушах звенело от пения и выкриков.

Он подошел к окну и выглянул; напротив, чуть пониже, приходились окна полуосвещенной церкви. Толпа негров, мужчин и женщин, стояла между длинными рядами деревянных скамей и пела, хлопая в ладоши и качая головой. Каждый день в церковь ходят, подумал он. Он облизнул губы и еще раз напился из-под крана. Где теперь полиция? Который час? Он посмотрел на свои часы, но они стояли; он забыл завести их. Церковное пение отдавалось во всем его существе, наполняя его тоской. Он старался не слушать, но оно вливалось в его чувства и мысли, нашептывало о другой жизни и другой смерти, уговаривало лечь и заснуть и не мешать им прийти и схватить его, предлагало поверить, что жизнь есть юдоль скорби и надо смириться. Он замотал головой, стараясь отделаться от навязчивых голосов. Сколько он спал? Что сказано в вечерних газетах? У него еще оставалось два цента; можно было купить «Таймс». Он собрал остатки хлеба, а голоса в это время пели о покорности, об отказе от борьбы. «Спешим, спешим, спешим ко Христу…» Он рассовал куски хлеба по карманам; он доест его потом, позже. Он проверил, в порядке ли револьвер, слушая: «Спешим, спешим к Дому нашему, недолго нам оставаться здесь…» Оставаться здесь было опасно, по опасно было и уходить отсюда. Пение наполняло его уши; оно говорило о своем, особом, и насмехалось над его страхом и одиночеством, его страстной тоской по ощущению цельности и полноты. Своей полнозвучной стройностью оно представляло такой резкий контраст с его голодом, его опустошенностью, что, откликаясь на него, он в то же время сопротивлялся ему. Не лучше ли было бы ему жить в том мире, о котором рассказывал этот напев? В нем он жил бы легко, ведь это был мир его матери, смиренный, покаянный, набожный. Там был свой стержень, ось, сердцевина, то, что ему так нужно было, но что он мог обрести, только вступив на путь унижения и отказавшись от надежды

жить в этом мире. А на это он никогда не пойдет.

Он услышал грохот трамвая внизу: движение восстановлено. Шальная мысль промелькнула у него в голове. Что, если полиция уже миновала эту улицу и его не заметила? Но здравый смысл сказал ему, что это невозможно. Он похлопал себя по карману, проверил, на месте ли револьвер, и полез в окно. Холодный ветер стегнул его по лицу. Верно, ниже нуля, подумал он. В обоих концах переулка горели фонари, гигантскими шарами света повиснув в предвечернем сумраке. Он дошел до угла, повернул и смешался с потоком пешеходов, двигавшимся по тротуару. Он ждал, что кто-нибудь оспорит его право ходить здесь, но никто на него не обращал внимания.

Впереди на углу стояла толпа, и при виде ее у него сразу защемило внутри от страха. Что они там делают? Он замедлил шаг и увидел, что толпа собралась вокруг газетного киоска. Это были негры, и они покупали газеты, чтобы прочесть о том, как белые выслеживают его, Биггера. Он пригнул голову, подошел ближе и смешался с толпой. Кругом возбужденно переговаривались. Он бережно зажал свои два цента в похолодевших пальцах. Протиснувшись вперед, он увидел первую страницу; посредине был его портрет. Он еще ниже пригнул голову, надеясь, что никто не разглядит его настолько, чтоб опознать.

– «Таймс», – сказал он.

Он сунул газету под мышку, выбрался из толпы и пошел дальше, продолжая свои поиски. На следующем углу он увидел наклейку «Сдается внаем» в окне дома, где все квартиры были маленькие, по две комнаты с кухней. Это было как раз то, что ему нужно. Он подошел к двери и прочел: сдавалась квартира на четвертом этаже. Он обошел кругом и стал подниматься по наружной лестнице черного хода; снег тихо похрустывал у него под ногами. Где-то скрипнула дверь; он остановился и присел в снегу с револьвером наготове.

– Кто там?

Говорила женщина. Потом послышался мужской голос.

– В чем дело, Эллен?

– Мне показалось, кто-то ходит на площадке.

– Никто не ходит. Начиталась в газете всяких страхов, вот тебе теперь и мерещится.

– Но я ясно слышала.

– Да ну, выбрось мусор и закрои дверь. Холодно.

Биггер тесно прижался в темноте к стене дома. Он увидел, как из двери вышла женщина, постояла, озираясь по сторонам, потом прошла в конец площадки, вытряхнула что-то в мусорный ящик и вернулась в дом. Он подумал: пришлось бы убить обоих, если б она меня заметила. На цыпочках он поднялся на четвертый этаж и увидел два окна, оба темные. Он попытался снять ставни, но они примерзли и не поддавались. Он стал осторожно расшатывать их до тех пор, пока они не сдвинулись, потом вынул их из окна и положил на площадку, в снег. Понемногу, дюйм за дюймом, он стал поднимать раму, дыша при этом так громко, что, казалось, его должны были услышать с улицы. Он влез в темную комнату и чиркнул спичкой. В другом конце комнаты была лампа, и он подошел к ней и дернул цепочку. Он накрыл лампочку кепкой, чтобы свет не виден был снаружи, и развернул газету. Да, вот опять большой его портрет. Над портретом было крупными черными буквами напечатано: 24 ЧАСА БЕЗРЕЗУЛЬТАТНЫХ ПОИСКОВ. ПРЕСТУПНИК НЕ ОБНАРУЖЕН. В другом столбце он прочел: 1000 НЕГРИТЯНСКИХ КВАРТИР ПОДВЕРГЛАСЬ ОБЫСКУ. СТОЛКНОВЕНИЕ, ВОЗНИКШЕЕ НА УГЛУ ХОЛСТЕД И СОРОК СЕДЬМОЙ, ЛИКВИДИРОВАНО ПОЛИЦИЕЙ. На другой стороне была новая карта Черного пояса. На этот раз заштрихованное пространство с юга и с севера увеличилось почти вдвое, и только в самой середине удлиненной фигуры, изображавшей Черный пояс, еще оставался маленький белый квадратик. Он смотрел на этот крохотный квадратик, как будто в дуло заряженного ружья. Вот тут, в этом белом пятнышке на карте, эта комната, где он стоит и ожидает, когда за ним придут. Невидящим взглядом он уставился поверх газеты в пустоту. Выхода не было. Он снова взглянул на карту: к югу полиция продвинулась до Сороковой улицы, к северу до Пятидесятой. Это означало, что он где-то посредине узкой щели и остаются считанные минуты. Он прочел:

«За ночь и сегодняшний день тысячи вооруженных людей прочесали местность, обозначенную на карте штриховкой, обследовали подвалы, старые, полуразрушенные здания и свыше 1000 жилых квартир Черного пояса в тщетных попытках обнаружить местопребывание Биггера Томаса, двадцатилетнего негра, изнасиловавшего и убившего Мэри Долтон, кости которой были найдены в топке котельной в воскресенье вечером».

Глаза Биггера пробежали страницу, выхватывая то, что казалось самым значительным: «распространившийся было слух, что убийцу удалось схватить, был тут же опровергнут», «к ночи вся площадь Черного пояса будет пройдена полицией и виджилянтами»; «обыск в помещениях коммунистических организации-города»; «арест сотен красных не дал никаких результатов»; «мэр предостерегает население против самовольной расправы»… И наконец:

«Сегодня обнаружилось любопытное обстоятельство, проливающее новый свет на дело: дом, в котором проживал негр-убийца, принадлежит одному из филиалов Долтоновской жилищной компании».

Он опустил газету; больше читать он не мог. Он запомнил только одно: что восемь тысяч человек, восемь тысяч белых с револьверами и газовыми бомбами, рыщут в темноте, разыскивая его. Судя по газете, им осталось пройти всего несколько кварталов. Есть ли отсюда выход на крышу дома? Может быть, если он прикорнет там за трубой, они не заметят его и пройдут мимо. У него мелькнула мысль – зарыться в снег на крыше, но он знал, что это невозможно. Он снова дернул цепочку, и комната погрузилась во тьму. Освещая себе дорогу фонарем, он подошел к двери парадного, открыл ее и выглянул на лестницу. Там было пусто, в дальнем конце коридора горела тусклая лампочка. Он погасил фонарь и на цыпочках пошел в ту сторону, оглядывая потолок в поисках люка, ведущего на крышу. Наконец он увидел в углу высокую, до потолка, деревянную лестницу. Но вдруг он дернулся и окаменел, словно через него пропустили электрический ток. Вой сирены прорезал тишину. И тотчас же он услышал голоса, взволнованные, хриплые, приглушенные. Кто-то крикнул снизу:

– Идут!

Нужно было лезть наверх, больше ничего не оставалось; он взялся за перекладину и полез, торопясь скрыться из виду, прежде чем кто-нибудь войдет в дом. Он уперся в дверцу люка головой и толкнул, дверца приподнялась. В темноте он ухватился за что-то твердое наверху и подтянулся на руках, рискуя рухнуть вниз со всей высоты, если эта неведомая опора окажется ненадежной. Выбравшись наверх, он с минуту постоял на коленях, стараясь отдышаться. Потом он осторожно опустил дверцу и в последнюю секунду успел заметить, как внизу открылась какая-то дверь. Как раз вовремя! Снова завыла сирена, где-то совсем близко, у самого дома. Казалось, она предупреждала о том, что от нее не скрыться; что все попытки к бегству напрасны; что скоро люди с револьверами и бомбами проникнут туда, куда проник уже звук.

Он прислушался: слышно было стрекотанье моторов; с улицы доносились крики, плакали женщины, бранились мужчины. Он услышал на лестнице шаги. Сирена смолкла и через минуту завыла снова, на этот раз на высокой, пронзительной ноте. Ему захотелось схватиться за горло; казалось, он не может продохнуть, пока не утихнет этот вой. Скорей на крышу! Он зажег фонарь и пополз по узкому чердаку. Добравшись до другой дверцы, он уперся в нее плечом и приналег; она поддалась так стремительно и легко, что он в страхе отшатнулся. Ему показалось, что кто-то дернул ее снаружи; и в то же мгновение он увидел перед собой сплошной снежный покров, белеющий в ночной мгле, и освещенную полоску неба. В воздухе стоял нестройный шум, который показался ему неожиданно громким: гудки сирены, крики. Голодная жадность была в этих звуках, перекатывавшихся по крышам между труб; а среди них глухо, но отчетливо слышались голоса страха: брань мужчин и детский визг.

Да, они искали его, заглядывая в каждый дом, на каждый этаж, в каждую комнату. Он был нужен им. Он вскинул глаза кверху: гигантский луч резкого желтого света ударил в небо. С ним скрестился другой, точно лезвия ножниц. Потом вспыхнул третий. Скоро все небо запестрело лучами. Они описывали медленные дуги, стягиваясь вокруг него, Биггера; полосы света сплетались в тюремную решетку, стену, отделявшую его от остального мира, колышущуюся световую ограду, которой он не смел переступить. Он был окружен: случилось то самое, от чего он пытался уйти все это время, с тех пор как появление миссис Долтон вселило в него такой страх, что пальцы его стальной хваткой вцепились в подушку и закрыли воздуху доступ к легким Мэри.

Внизу слышался глухой непрерывный грохот, похожий на далекие раскаты грома. Нужно было вылезать на крышу; он протиснулся в окошко и сразу бросился ничком в глубокий рыхлый снег; на крыше дома напротив стоял человек. Это был белый; Биггер, не отрывая глаз, следил за движением фонаря в его руке. Взглянет ли он в эту сторону? Сможет ли разглядеть его оттуда при свете карманного фонаря? Но человек покружил немного по крыше, потом исчез.

Он быстро поднялся и захлопнул дверцу. Если увидят, что она открыта, это может возбудить подозрение. Снова он припал к крыше, прислушиваясь. Под ним слышался топот многих ног. Казалось, будто целая армия поднимается по лестнице. Бежать было некуда; оставалось только надеяться, что его не найдут. Топот стал громче, и он понял, что они уже подходят к верхнему этажу. Он поднял глаза и озирался по сторонам, следя за тем, что делается на соседних крышах. Он боялся быть застигнутым врасплох, если кто-нибудь подползет к нему сзади. Он заметил, что справа соседняя крыша не примыкает к той, на которой он лежал; значит, отсюда можно было не ждать опасности. Но та, что находилась слева, примыкала вплотную, образуя один длинный снежный путь. Он приподнял голову и пригляделся; дальше крыши тоже соединялись одна с другой. По этим крышам, прячась за трубами и проваливаясь в снег, можно было добежать до угла. А дальше что? Спрыгнуть и разбиться насмерть? Он не знал. В нем была крепка почти мистическая уверенность, что, если когда-нибудь его загонят в тупик, что-то изнутри подскажет ему правильный выход, а правильным выходом будет тот, который позволит ему умереть без позора.

Он услышал шорох совсем близко; он оглянулся как раз вовремя для того, чтобы увидеть голову и плечи белого человека, показавшиеся за выступом соседней крыши справа. Потом человек поднялся во весь рост, четко вырисовываясь на фоне суетливых лучей. Биггер увидел, как тоненький столбик света побежал по снегу от карманного фонаря. Он поднял револьвер, навел его на белого человека и замер, выжидая: если свет упадет на него, он выстрелит. Что будет потом? Этого он не знал. Но желтый кружок до него не дошел. Он увидел, как исчезли сначала ноги белого человека, потом туловище и наконец голова: ушел.

Он перевел дух; по крайней мере с этой стороны уже нечего было опасаться. Теперь он ждал, когда скрип деревянной лестницы скажет ему, что кто-то подбирается к люку. Шум внизу нарастал с каждой секундой, но нельзя было разобрать, приближаются шаги или удаляются. Он ждал с револьвером наготове. Над ним простирался холодный темно-синий овал неба, накрывая город, точно железная ладонь, затянутая в шелк. Ветер, резкий, ледяной, дул не переставая. Биггеру казалось, что он уже замерз, что можно отламывать от него куски, как откалываются куски от ледяной глыбы. Чтобы убедиться, что револьвер у него в руке, ему пришлось посмотреть, так как рука ничего уже не чувствовала.

Он вдруг окаменел от ужаса. Топот ног раздался прямо под ним. Они вошли на четвертый этаж. Бежать налево, на соседнюю крышу? Но ее еще не обыскивали; если он побежит туда, он может прямо натолкнуться на полисмена, вылезающего через слуховое окно. Он оглянулся, не подбираются ли к нему сзади; но никого не было видно. Шаги слышались все ближе. Он приник ухом к обледенелому железу и вслушался. Да, они уже ходят по площадке; вот шаги слышны прямо под ним, у самого хода на крышу. Он снова оглянулся на соседнюю крышу: ему хотелось перебежать и спрятаться там, но он боялся. Кажется, уже лезут сюда. Он прислушался, но голосов было так много, что нельзя было разобрать слова. Только бы не захватили врасплох. Что бы ни случилось, он должен смотреть в лицо тем, кто придет убивать его. Наконец голоса настолько приблизились, что на фоне зловещего воя сирены он явственно расслышал слова:

– Фу, черт, устал!

– А я продрог.

– Только попусту время теряем.

– Эй, Джерри! Твоя очередь лезть на крышу.

– Да, сейчас полезу.

– Этот черномазый уже, верно, в Нью-Йорке.

– Так-то оно так. Но посмотреть надо.

– Слушай, ты там внизу заметил девчонку?

– Это которая одеться не успела?

– Вот, вот.

– Как же! Конфетка, можно сказать.

– Черт их знает, этих негров; и на что им путаться с белыми женщинами, когда у них свои такие бабы есть…

– Да, уж если б она меня оставила у себя, я, пожалуй, бросил бы эту дурацкую погоню.

– Ну ладно. Я полез. Подержи-ка лестницу. Она что-то шатается.

– Держу.

– Живей, ребята! Начальник идет.

Биггер оцепенел. Потом оцепенение прошло. Он ухватился за трубу, которая торчала тут же, у самой дверцы люка. Ждать лежа или лучше встать? Он встал, цепляясь за трубу, стараясь слиться с ней. Сжимая револьвер, он ждал. Идут? Он оглянулся на соседнюю крышу: там все еще никого не было видно. Но если побежать туда, можно натолкнуться на кого-нибудь. Он услышал шаги на чердаке. Да, идут. Он ждал, когда откроется дверца люка. Он крепко сжал револьвер в руке и тут же подумал, что, может быть, он сжимает его слишком крепко и выстрел грянет раньше, чем он захочет этого. Замерзшие пальцы не чувствовали силы нажима. Потом, точно метеор, прорезающий темное ночное небо, сверкнула у него страшная мысль: а вдруг пальцы окоченели настолько, что он не сможет спустить курок? Он поспешно ощупал правую руку левой, но и это ему ничего не дало. Он почувствовал только прикосновение омертвевшей от холода кожи. Нужно было терпеливо ждать, что будет. Нужно было надеяться. Нужно было довериться самому себе; больше ничего.

Дверца начала подниматься; сперва приоткрылась чуть-чуть, потом пошире. Он следил, раскрыв рот, вглядываясь сквозь слезы, от резкого ветра застлавшие ему глаза. Дверца стала стоймя, на миг заслонив происходящее за ней, потом мягко откинулась на снег. Из узкого четырехугольника люка, четко вырисовываясь на фоне желтого света, показалась непокрытая голова – затылок белого человека. Голова повернулась, и Биггер увидел кусок белой щеки. Медленно, точно киноактер в кадре крупного плана, полисмен вылез из люка и стал спиной к Биггеру, с фонарем в руке. И сразу в Биггере утвердилась мысль. Ударить. Ударить! Прямо по голове. Он не знал, выход это или нет, и не задумывался над этим. Он знал одно: нужно ударить этого человека, прежде чем он нашарит его кружком желтого света и закричит, призывая других. Казалось, за ту долю секунды, что он смотрел на затылок полисмена, прошел целый час, час, полный колебаний, и боли, и тоски, и страха, полный предельного напряжения жизни, сошедшейся на кончике иглы. Он поднял левую руку, взялся за револьвер, лежавший в правой, перевернул его пальцами левой, снова перехватил в правую, дулом к себе; все – одним движением, быстрым и бесшумным, не переводя дыхания и не спуская с цели немигающих глаз. Ударить! Он высоко поднял револьвер, держа его за ствол. Да. Ударить! Его губы сложили это слово, когда он обрушил удар, и оно прозвучало хрипом, в котором слились проклятие, молитва и стон.

Удар короткой дрожью отдался во всей руке, до плеча. Рука повисла в воздухе на том уровне, где металл револьвера встретил черепную кость, – повисла замерзшая, неподвижная, словно готовясь снова взлететь и опуститься вниз. Почти в самую минуту удара полисмен издал какой-то звук, похожий на глухой кашель; фонарь упал в снег, хлестнув воздух тонкой полоской света. Полисмен повалился лицом в снег, в сторону от Биггера, беззвучно, как человек, которого внезапно одолел глубокий сон. Биггер все еще слышал стук металла о черепную кость; он остался у него в ушах, слабый, но отчетливый: так яркая точка долго пляшет перед глазами, когда вдруг погаснет свет и все кругом погрузится в темноту. Он не сдвинулся с места; правая рука его все еще была протянута вперед; он опустил ее, глядя на упавшего полисмена, и стук металла о кость замер у него в ушах, точно приглушенный шепот.

Он вдруг заметил, что сирены не слышно; потом она завыла снова, и в этих минутах перерыва таилась для него неведомая опасность, как будто он был часовым, заснувшим на посту в виду неприятеля. Он оглянулся и в головокружительном мелькании лучей увидел, как на крыше слева поднялась дверца люка. Он припал к трубе и замер в ожидании. Только бы его не заметили оттуда! Показалась голова, белый человек вылез из люка и остановился на снегу.

Он вздрогнул; кто-то пробирался по чердаку под ним. Вот оно! Чей-то голос, с оттенком тревоги, позвал из люка рядом:

– Джерри!

Голос был ясно слышен, несмотря на сирену и звонки пожарных автомобилей.

– Джерри!

На этот раз голос прозвучал громче. Это был второй полисмен. Биггер снова посмотрел налево; человек все еще стоял у люка, водя фонарем по сторонам. Хоть бы он скорей ушел! Здесь, на этом месте, нельзя было оставаться ни секунды. Если второй полисмен вылезет и увидит своего товарища распростертым на снегу, он закричит, прежде чем Биггер успеет ударить его. Он еще теснее прижался к трубе и, затаив дыхание, следил за человеком на крыше слева. Тот повернулся, подошел к люку и стал спускаться. Биггер ждал, когда захлопнется дверца; вот она захлопнулась. Теперь путь свободен! Он перевел дух.

– Дже-е-ерри!

Не выпуская револьвера, Биггер пополз по крыше. Он добрался до невысокого кирпичного парапета в том месте, где выступ одной крыши подходил вплотную к выступу другой. Он остановился и посмотрел назад. В люке все еще никого не было видно. Успеет он перелезть раньше, чем второй полисмен высунет голову из люка? Надо было рискнуть. Лежа, он ухватился за парапет руками, забросил одну ногу, подтянулся и с минуту полежал неподвижно; потом перевалился на ту сторону. Он упал лицом в снег; грудь его тяжело поднималась. Он подполз к ближайшей трубе и снова остановился; труба была такая холодная, что ему вдруг пришло в голову: хорошо бы вмерзнуть в обледенелый кирпич – и чтобы конец всему. Голос раздался снова, на этот раз громкий и настойчивый:

– Джерри!

Он выглянул из-за трубы. Люк был все еще пуст. Но когда окрик прозвучал опять, он сразу понял, что второй полисмен уже вылезает на крышу, потому что легкая дрожь в его голосе слышалась так ясно, как будто бы он был рядом:

– Джерри!

Тут он увидел лицо второго полисмена; оно забелело над чернотой люка, точно приклеенный с края кусок картона; и, когда он снова закричал, Биггер понял, что он увидел своего товарища, неподвижно лежавшего на снегу.

– Джерри! Ты что?

Биггер поднял револьвер и приготовился.

– Джерри!

Полисмен вылез совсем и наклонился над своим товарищем, потом поспешно нырнул назад, крича:

– Эй, сюда!

Да, теперь это пойдет по всему дому. Бежать? Может быть, спуститься через люк на соседней крыше? Нет! На лестницах толпятся люди; они испугаются при виде его, они поднимут крик, и его сейчас же схватят. Они рады будут выдать его, чтобы положить конец травле. Лучше бежать дальше по крыше. Он встал и уже хотел бежать, по в это время из люка снова высунулась голова. Вылез еще человек, подошел и склонился над Джерри. Он был высокого роста, и ему пришлось сильно изогнуться, и Биггеру показалось, что он закрыл лицо рукой. Тем временем из люка вылезли еще двое. Один навел фонарь на Джерри, а другой наклонился и перевернул тело на спину. Фонарь осветил лицо Джерри. Тогда первый подбежал к краю крыши, выдававшемуся над улицей; он поднес руку ко рту, и Биггер услышал резкий, пронзительный свисток. Шум на улице стих; сирена умолкла; только столбы желтого света продолжали свою пляску на небе. В наступившей внезапно тишине полисмен закричал:

– Оцепить квартал!

Биггер услышал ответный крик:

– Что, поймали?

– Он должен быть где-то здесь.

Поднялся дикий рев. Да, они почувствовали, что он близко, что он уже не уйдет от них. Снова раздался пронзительный свисток. Стало тише, но не так тихо, как в первый раз. То и дело вырывались ликующие крики.

– Пошлите сюда, наверх, носилки и людей!

– Есть!

Полисмен повернулся и снова подошел к Джерри, лежавшему в снегу. До Биггера донеслись обрывки разговора.

– …как же это вышло, по-твоему?

– Чем-то тяжелым по голове…

– …не мог уйти далеко…

– Живо, ребята, осмотрите крышу!

Он увидел, как один из полисменов выпрямился и зажег фонарь. От бегающих по небу лучей на крыше было светло как днем, и он разглядел у другого полисмена в руке револьвер. Надо бежать дальше, пока кто-нибудь из них не наткнулся на него. Они теперь уверены, что он здесь, и обшарят все углы на крышах этого квартала. На четвереньках он дополз до следующего парапета и снова оглянулся; полисмен с фонарем все еще стоял на прежнем месте, водя желтым кружком по снегу. Биггер вцепился в обледенелый парапет, подтянулся и соскользнул на другую сторону. Он не раздумывал о том, сколько сил нужно затратить на это лазанье и беготню; страх быть пойманным заставил его забыть даже холод, даже то, что его силы давно уже истощились. Откуда-то изнутри, из глубин своей плоти, крови и костей, он черпал энергию, и бежал, и прятался, и полз, помня только одно: уйти от этих людей. Руками и коленями зарываясь в снег, он уже подбирался к следующему парапету, как вдруг его настиг крик:

– Вон он!

Эти два слова пригвоздили его к месту; всю ночь он готовился услышать их, и, когда они прозвучали, ему показалось, что небо бесшумно обрушилось над ним. Что толку бежать дальше? Не лучше ли остановиться, встать на ноги и высоко поднять руки над головой в знак того, что он сдается. Нет, к черту! Он пополз дальше.

– Стой!

Грянул выстрел, пуля прожужжала около его головы. Он вскочил, подбежал к парапету, перепрыгнул через него; подбежал к следующему, перепрыгнул. Он бежал зигзагами между труб, не давая никому времени прицелиться. Он посмотрел вперед и увидел что-то большое, круглое и белое, громоздившееся в темноте, – какую-то башню, выраставшую из снежного покрова крыш и сверкавшую в отблесках скрещивающихся лезвий света. Скоро путь его кончится, он добежит до последней крыши в ряду. Он кружил среди труб, скользя и увязая в снегу, и думал: что это за белая башня маячит впереди? Может быть, она спасет его? Может быть, можно укрыться на ней или за ней и удержать погоню? Он прислушивался на бегу, ожидая выстрела, но больше никто не стрелял.

У одного парапета он оглянулся назад: в мертвенном свете иссекших небо лучей он увидел человека, который, спотыкаясь, бежал за ним. Остановиться? Выстрелить? Нет! Вслед за этим спешат другие, и он только зря потеряет время. Нужно найти какое-нибудь прикрытие, защищенное место, с которого можно обороняться. Он побежал дальше, к следующему парапету, мимо белой круглой башни, которая теперь громоздилась совсем близко, и вдруг остановился, зажмурившись: прямо под ним, внизу, было целое море белых лиц, и он представил себе, как он падает туда, летит прямо в этот океан кипящей ненависти. Он вцепился пальцами в обледенелый парапет, думая о том, что чуть сильнее разгон, и он сорвался бы с крыши, с высоты четвертого этажа.

У него закружилась голова, и он отступил назад. Это был конец. Больше некуда было карабкаться и бежать. Он оглянулся; полисмен спешил к нему. Он выпрямился; сирена выла громче прежнего, шум и крики усилились. Да, те там, внизу, уже знают, что полиции и виджилянтам удалось окружить его. Он вспомнил белую башню, замеченную на бегу; прямо над ним, белый от снега, возвышался большой водопроводный бак с плоской круглой крышкой. Сбоку была железная лесенка, обледенелые перекладины светились, точно неоновые трубки, в желтом хороводе прожекторов. Он ухватился и полез. Он не знал, куда он попадет; он знал только, что ему нужно спрятаться где-нибудь.

Он вылез на крышку бака, и сейчас же три пули просвистели мимо него. Он лег плашмя в снег. Теперь он был гораздо выше всех крыш и труб и хорошо видел, что делается кругом. Через ближайший к нему парапет переползал какой-то человек, а за ним бежало еще несколько; их лица четко белели под взмахами клинков света. Из дальнего люка тоже вылезали люди и спешили к нему, петляя между труб. Он поднял револьвер, прицелился и выстрелил; преследователи остановились, но ни один не упал. Промах. Он выстрелил снова. Ни один не упал. Бежавшие рассыпались, попрятались за трубами и парапетами. Шум на улице перешел в оглушительный радостный вой. Вероятно, услышав звуки выстрелов, там решили, что он пойман, ранен или убит.

Он увидел вдруг одного человека, бежавшего к баку напрямик; он выстрелил еще раз. Человек юркнул за трубу. Промах. Может быть, курок плохо слушается окоченелого пальца? Может быть, выждать, подпустить их ближе? Он повернул голову и в эту минуту увидел еще полисмена, показавшегося за выступом крыши со стороны улицы. Очевидно, он карабкался по лестнице, приставленной снаружи к стене дома. Биггер прицелился, но полисмен перелез через выступ и исчез под баком.

Надо было стрелять метко и быстро, а это не удавалось. Он посмотрел прямо перед собой и увидел еще двоих, которые пробежали и скрылись под баком. Теперь их там было трое. Они устраивали ему засаду, но взять его могли, только рискуя жизнью.

Небольшой черный предмет шлепнулся в снег возле его головы, зашипел и выпустил струйку белого дыма, похожую на развевающийся султан; ветер тут же подхватил ее и унес. Слезоточивый газ! Торопливым движением он столкнул черный предмет с бака. Рядом упал еще один, он и его столкнул. Еще два упали, и он сбросил оба. Ветер дул со стороны озера и относил газ от его глаз и носа. Он услышал, как кто-то закричал:

– Не надо бомб! Он их сбрасывает обратно! А газ все равно ветром относит.

Гам на улице все усиливался; повсюду открывались люки, и на крыши вылезали люди. Он хотел выстрелить еще, но вспомнил, что у него осталось только три пули. Он выстрелит тогда, когда они подойдут совсем близко, и одну пулю прибережет для себя. Живым они его не возьмут.

– Эй, ты там! Слезай!

Он не шевелился; зажав револьвер в руке, он лежал и ждал. Вдруг прямо перед его глазами легли на край бака четыре пальца белой руки. Он стиснул зубы и, не раздумывая, ударил по пальцам рукояткой револьвера. Пальцы исчезли, и он услышал глухой стук падения тела в снег. Он лежал и ждал, не полезет ли кто-нибудь еще, но никто не лез.

– Эй, парень! Все равно ведь не уйдешь! Лучше слезай сам.

Он знал, что они боятся его, но знал и то, что так или иначе это ненадолго: иди они схватят его, или убьют. Он с удивлением обнаружил, что не чувствует страха. Какая-то часть его сознания отделилась и действовала сама по себе; он ушел за свою завесу, за свою стену и оттуда наблюдал за всем презрительным, угрюмым взглядом. Он видел себя со стороны: вот он лежит под зимним небом, освещенным длинными бегающими полосами света, и слушает жадные выкрики и голодный вой. Он крепко сжал револьвер, вызывающе, ничего не боясь.

– Скажи, пусть там поторопятся с рукавом! У негра есть оружие!

Что это значит? Он поводил глазами, отыскивая движущуюся мишень для прицела; но ничего не было видно. Он перестал ощущать свое тело, перестал чувствовать что бы то ни было. Он только помнил, что лежит здесь с револьвером в руке, окруженный людьми, которые хотят его убить. Вдруг он услышал где-то совсем рядом громкий стук, он оглянулся. За соседней трубой откинулась дверца люка.

– Эй, парень! – крикнул сиплый голос. – Последний раз тебе добром говорят! Слезай!

Он лежал не шевелясь. Что это будет? Стрелять они не станут, потому что они не видят его. Что же? Еще не успев догадаться, он узнал: стремительная водяная струя, блестя серебром в ярком свете прожекторов, с бешеной силой взметнулась над его головой, описала дугу и загрохотала по крыше в нескольких шагах от него. Они пустили в ход пожарный рукав. Они хотели выгнать его на открытое место. Вода била из-за трубы, скрывавшей люк, но пока не задевала его. Струя извивалась в воздухе над ним, металась из стороны в сторону: они старались добраться до того места, где он лежал. Наконец вода попала в него, ударила ему в бок; это было как удар молота. У него подсекло дыхание, и он ощутил в боку глухую боль, которая шла дальше, разливаясь по телу. Вода старалась столкнуть его с бака; он судорожно вцепился в края, чувствуя, что его силы на исходе. Он тяжело дышал, все его тело сотрясалось от боли, и он понимал, что долго не выдержит сокрушительного напора водяной струи. Он чувствовал, что замерзает; казалось, сама кровь в нем превратилась в лед. Он задыхался. Пальцы его разжались и выпустили револьвер; он хотел схватить его покрепче, но не смог. Потом струя отодвинулась; он лежал обессиленный и ловил воздух широко раскрытым ртом.

– Кидай револьвер, черномазый!

Он заскрежетал зубами. Ледяная струя, словно гигантская рука, опять обхватила его тело; холод сдавил его со всех сторон, точно кольца чудовищного удава. У него заломило плечи. Из-за своей завесы он смотрел на самого себя, замерзающего под непрерывным потоком воды на ледяном ветру. Потом струю отвели немного в сторону.

– Кидай револьвер, слышишь?

Его бил озноб, револьвер выкатился из руки. Ну что ж, вот и конец. Почему же они не идут за ним? Он попробовал ухватиться опять за края бака, царапая пальцами лед. Но силы его иссякли. Он сдался. Он перевернулся на спину и устало посмотрел в небо, затянутое подвижным переплетом лучей. Это конец. Теперь они могут стрелять. Почему они не стреляют? Почему они не идут за ним?

– Кидай револьвер, говорят тебе!

Револьвер им нужен. У него не было револьвера. Но он не испытывал страха. У него для этого не было сил.

– Кидай револьвер, черномазый!

Да, взять револьвер и выстрелить в них, расстрелять все патроны. Медленно он протянул вперед руку и хотел подобрать револьвер, но закоченевшие пальцы не разгибались. Что-то внутри его засмеялось холодным, жестким смехом; это он смеялся над самим собой. Почему они не идут за ним? Они боятся. Он скосил глаза, жадно глядя на револьвер. И вдруг он увидел, как шипящая серебряная струя захлестнула револьвер и потащила с собой…

– Вот он, смотрите!

– Ну, теперь тебе крышка, парень. Слезай лучше!

– Осторожно! Может, у него еще револьвер есть!

– Слезай!

Он теперь был в стороне от всего. Замерзшие, ослабевшие пальцы уже не могли цепляться за край бака; он просто лежал не шевелясь, раскрыв глаза и рот, вслушиваясь в журчание струи над ним. Потом вода снова ударила ему в бок, он почувствовал, что скользит по припорошенному снегом льду. Он хотел схватиться за что-нибудь, но не мог. Его тело закачалось на краю бака, ноги повисли в воздухе. Потом он свалился вниз. Он упал плашмя, лицом в снег, падение на миг оглушило его.

Он открыл глаза и увидел круг белых лиц; но он был в стороне, он смотрел на все из-за своей завесы, своей стены. Он услышал разговор, и голоса как будто доносились издалека.

– Он самый и есть!

– Тащи его вниз, на улицу!

– Без воды его бы не достать!

– Совсем, видно, замерз!

– Ну ладно, тащи его вниз!

Он почувствовал, что его поволокли по снегу. Потом его подняли и втолкнули в люк, ногами вперед.

– Эй, вы там! Держите!

– Давай! Давай, давай!

– Есть!

Он рухнул в темноту чердака. Чьи-то грубые руки подхватили его и потащили за ноги. Он закрыл глаза, чувствуя под головой неровные доски пола. Потом его протолкнули во второй люк, и он понял, что находится уже внутри дома, потому что теплый воздух пахнул ему в лицо. Его опять схватили за ноги и поволокли по коридору, устланному мягким половиком.

На минуту они остановились, потом стали спускаться с лестницы, таща его за собой, так что его голова колотилась о ступени. Защищаясь, он обхватил ее мокрыми руками, но от ударов о ступени локти и плечи так заболели, что скоро последние силы покинули его. Он закрыл глаза, стараясь потерять сознание. Но оно не хотело исчезнуть, точно тяжелый молот стучало в мозгу. Потом вдруг удары прекратились. Улица была уже близко; рев и крики доносились, точно грохот прибоя. Его вытащили на улицу, поволокли по снегу. Сильные руки вздернули его ноги в воздух.

– Убить его!

– Линчевать его!

– А, гадина, попался!

Его отпустили, он упал на спину, в снег. Вокруг бушевало шумное море. Он приоткрыл глаза и увидел строй белых лиц, расплывающихся в тумане.

– Убить черномазую обезьяну!

Двое людей раскинули ему руки, точно собираясь распять его; ногами они наступили на его ладони, глубоко втаптывая их в снег. Его глаза медленно закрылись, и он провалился в темноту.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СУДЬБА

Теперь для него не было дней и не было ночей; время тянулось длинной сплошной полосой, длинной сплошной полосой, которая была очень короткой; а впереди был конец. Ни перед кем на свете он теперь не чувствовал страха, потому что знал, что страх напрасен, и ни к кому на свете он теперь не чувствовал ненависти, потому что знал, что ненависть не поможет.

Они таскали его из участка в участок, грозили, убеждали, кричали и запугивали, но он упорно отказывался говорить. Почти все время он сидел, опустив голову, уставясь в одну точку на полу; или лежал ничком, вытянувшись во всю длину, уткнув лицо в изгиб локтя, – так, как лежал и сейчас на узкой койке, под бледными лучами февральского солнца, косо падавшими сквозь холодную стальную решетку в камеру полицейского участка Одиннадцатой улицы.

Ему приносили еду на подносе и час спустя уносили все обратно нетронутым. Ему давали сигареты, но они валялись на полу нераспечатанными. Он не пил даже воду. Он просто лежал или сидел, не говоря ни слова, не замечая, когда кто-нибудь входил или выходил из камеры. Если нужно было, чтоб он перешел с одного места на другое, его брали за руки и вели; он шел покорно, не сопротивляясь, свесив голову и волоча ноги на ходу. Даже если его хватали за ворот, грубо встряхивая обессилевшее, безвольное тело, ни надежда, ни обида не оживляли изможденного лица, на котором, точно две чернильные лужицы, застыли неподвижные глаза. Никто не навещал его, кроме полицейских чиновников, и он никого не хотел видеть. Ни разу за все три дня, прошедшие после его поимки, не возник перед ним образ того, что он сделал. Он оставил это где-то позади, там оно и лежало, уродливое и страшное. Это был даже не столбняк, это было упорное, чисто физиологическое нежелание на что-нибудь реагировать.

Случайным убийством поставив себя в положение, открывшее ему возможный порядок и смысл в его отношениях с людьми, приняв моральную ответственность за это убийство, потому что оно позволило ему впервые в жизни почувствовать себя свободным, сделав попытку путем вымогательства получить деньги – средство к удовлетворению потребности стать своим среди людей, – совершив все это и потерпев неудачу, он отказался от борьбы. Высшим напряжением воли, идущим из глубин существа, он отстранил от себя всю свою жизнь вместе с длинной цепью гибельных последствий, к которым она привела, и теперь пытливо всматривался в темную гладь древних вод, над которыми некогда носился дух, его сотворивший, темную гладь вод, из которых он был взят и облечен в человеческий образ и наделен человеческими смутными стремлениями и нуждами; и ему захотелось вновь погрузиться в эти воды и обрести вечный покой.

И все-таки его желание сокрушить в себе всякую веру само было основано на чувстве веры. Инстинкт подсказывал вывод, что, если ему нет пути к единению с окружающими людьми, должен быть путь к единению с другими существами того мира, в котором он жил. Из жажды отречения вновь возникало в нем желание убить. Но на этот раз оно было направлено не вовне, на других, а внутрь, на самого себя. Убить, уничтожить в себе это строптивое стремление, доведшее его до такого конца! Он поднял руку и убил, и это ничего не разрешило, так почему же не повернуть оружие к себе и не убить то, что обмануло его? Это чувство возникло в нем само по себе, органически, непроизвольно, – так сгнившая шелуха семени удобряет почву, на которой оно должно взрасти.

А подо всем и поверх всего был страх смерти, перед лицом которой он стоял голый и беззащитный; он должен был идти вперед и встретить свой конец, как и все живое на земле. Но он был негр, он был не такой, как все, и все презирали его; а потому он и к смерти относился иначе. Покоряясь судьбе, он в то же время мечтал об ином пути от полюса к полюсу, который позволил бы ему снова жить, о другой жизни, которая дала бы ему изведать по-новому напряжение ненависти и любви. Подобно созвездиям в небе, должно было возникнуть над ним сложное сплетение образов и знаков, чья магическая сила подняла бы его и заставила жить полной жизнью; и в этой полноте забылась бы тягостная мысль о том, что он черный и хуже других; и даже смерть была бы не страшна, означала бы победу. Так должно было случиться, прежде чем он снова взглянет им в глаза: новая гордость и новое смирение должны были родиться в нем, смирение от незнакомого еще чувства общности с какою-то частью мира, в котором он жил, и гордость новой надежды, возвышающей достоинство человека.

Но, может быть, этого никогда не будет, может быть, это не для него, может быть, он дойдет до конца таким, каков он сейчас – загнанный, отупевший, с пустым, остановившимся взглядом. Может быть, больше уже ничего не будет. Может быть, смутные порывы, волнение, подъем, жар в крови – все это лишь блуждающие огоньки, которые не выведут его никуда. Может быть, правы те, которые говорят, что черная кожа – это плохо, это шкура обезьяноподобного зверя. А может быть, такой уж он есть, неудачник, рожденный для непристойной комедии, разыгрываемой под оглушительный вой сирены, среди кутерьмы лучей, под холодным шелковистым небом. Но сомнение овладевало им ненадолго; как только мысленно он приходил к такому выводу, тотчас же вновь утверждалась в нем уверенность, что это не так, что выход должен быть, и эта уверенность, крепкая и непоколебимая, сейчас несла в себе осуждение и сковывала его.

И вот однажды утром несколько человек вошли к нему в камеру, схватили его за руки и повели в большую комнату, полную народу. Он зажмурился от яркого света и услышал громкий возбужденный говор. Вид сомкнутого строя белых лиц и беспрестанное вспыхивание лампочек фотографов заставляли его оторопело озираться по сторонам. Равнодушие перестало служить ему защитой. Сначала он думал, что это уже начался суд, и приготовился снова погрузиться в свое сонное небытие. Но комната не была похожа на зал суда. Ей недоставало торжественности. У него вдруг явилось ощущение, похожее на то, которое он испытал, когда в котельную ворвались репортеры, в надвинутых шляпах, с сигарами во рту, и стали сыпать вопросами; только сейчас оно было гораздо острее. Молчаливое глумление чувствовалось в атмосфере, и все в нем восставало против этого. Если б еще они только ненавидели его; но тут было нечто более глубокое. Он чувствовал, что в своем отношении к нему эти люди зашли дальше простой ненависти. В звуке их голосов было терпеливое спокойствие; в их взглядах читалась невозмутимая уверенность. Он не мог бы выразить это словами, но он чувствовал, что, твердо решив предать его смерти, они хотят сделать так, чтобы эта смерть явилась не только мерой наказания; что они видят в нем сгусток того черного мира, которого они боятся и который стремятся держать в повиновении. Настроение толпы говорило ему, что его смерть постараются использовать как кровавый символ устрашения этого черного мира. И когда он это понял, все в нем возмутилось. Он дошел до последней границы, за которой кончается жизнь, но, когда он почувствовал, что в самой смерти ему грозит опасность стать жалким посмешищем для других, он встрепенулся, живой и готовый к действию.

Он попробовал шевельнуть руками и заметил, что они прикованы крепкими стальными цепочками к запястьям полисменов, сидящих справа и слева от него. Он огляделся: спереди и сзади тоже стояло по полисмену. Звякнул металл, и он почувствовал, что его руки свободны. Гул голосов прошел по комнате; он понял, что это вызвано его движением. Потом вдруг его взгляд уперся в одно белое лицо, слегка приподнятое и отклоненное вбок. Тревожное напряжение чувствовалось в каждой черте этого лица, оно было очень белое, а волосы, обрамлявшие его, казались еще белее. Это была миссис Долтон: она сидела неподвижно, сложив на коленях хрупкие, восковые руки. При виде ее Биггеру сразу вспомнилась та страшная минута, когда он стоял у изголовья кровати в голубеющей мгле и, прислушиваясь к ударам своего сердца, давил и давил на подушку, чтобы не дать Мэри заговорить.

Рядом с миссис Долтон сидел мистер Долтон, смотря прямо перед собой широко раскрытыми, немигающими глазами. Мистер Долтон медленно повернулся и посмотрел на Биггера, и Биггер опустил глаза.

Он увидел Джана: светлые волосы, голубые глаза, энергичное доброе лицо, повернутое к нему. Он вспомнил сцену в машине, и стыд залил его горячей волной; он почувствовал пожатие пальцев Джана. Потом стыд сменился горечью вины, когда он подумал о своей встрече с Джаном на тротуаре, в метель.

Он почувствовал усталость; по мере того как он приходил в себя, это чувство становилось все сильнее. Он оглядел себя: костюм на нем был мятый и сырой, рукава пиджака засучены. Рубашка была распахнута на груди, и виднелась черная кожа. Вдруг он почувствовал пульсирующую боль в пальцах правой руки. Два ногтя были сорваны. Он не мог вспомнить, как это случилось. Он хотел пошевелить языком, но язык распух и не двигался. Губы пересохли и растрескались; ему захотелось пить. У него закружилась голова. Лица и огни поплыли по кругу, как на карусели. Он стремительно падал куда-то вниз…

Когда он открыл глаза, он лежал на койке. Над ним в тумане склонилось чье-то белое лицо. Он хотел подняться, но его силой уложили опять.

– Спокойно, спокойно. На вот, выпей.

Его губ коснулся стакан. Пить или нет? А не все ли равно. Он глотнул чего-то теплого; это было молоко. Он выпил все до дна, потом откинулся на спину и уставился в белый потолок: перед ним как живая встала Бесси и бутылка молока, которое она в тот день грела для него. Потом пришло воспоминание о ее смерти, и он закрыл глаза, стараясь забыть. В животе у него урчало, он чувствовал себя лучше. Он услышал приглушенные голоса. Он уперся в края койки и сел.

– Эй, ты! Что, лучше тебе?

– А? – откликнулся он. Это был первый звук, который он издал с тех пор, как его поймали.

– Лучше тебе?

Он закрыл глаза и отвернулся к стене, помня, что они белые, а он черный, что они победители, а он их пленник.

– Очухался, кажется.

– Как будто. Это у него оттого, что столько народу увидел.

– Эй, малый! Есть хочешь?

Он не отвечал.

– Дай ему чего-нибудь. Он сам не знает, чего он хочет.

– Ты лучше ложись и полежи еще. Вечером все равно опять к коронеру[3].

Он почувствовал, что его укладывают на койку. Хлопнула дверь; он оглянулся. Он был один. В камере было тихо. Он снова вернулся в мир. Он не старался; это вышло само собой. Его швыряло то туда, то сюда по воле непостижимых для него сил. Он вернулся не для того, чтобы спасти свою жизнь; ему было все равно, что бы с ним ни сделали! Пусть сажают его на электрический стул, хоть сию минуту. Он вернулся, чтобы спасти свою гордость. Он не желал ни для кого служить посмешищем. Если б они убили его в ту ночь, когда тащили по лестнице головой вниз, это было бы проявлением силы, которой у них больше, чем у него. Но сидеть и рассматривать его, использовать его в своих интересах – на это у них права нет.

Дверь отворилась, полисмен принес поднос с едой, поставил на стул возле койки и вышел. На подносе было мясо, жареный картофель и кофе. Биггер осторожно отрезал кусочек мяса и положил в рот. Оно было такое вкусное, что он проглотил его, почти не разжевав. Он сел на край койки и пододвинул стул ближе, так, чтобы можно было достать все рукой. Он ел так быстро, что у него заболели челюсти. Тогда он перестал жевать и задержал кусок во рту, чувствуя, как слюна обтекает его. Покончив с едой, он закурил сигарету, лег, вытянулся и закрыл глаза. Его сморил некрепкий, беспокойный сон.

Потом вдруг он встрепенулся и сел. Сколько времени он не видел газет? Что теперь пишут про него? Он встал, его шатнуло, и пол закачался у него под ногами. Он схватился за стену и, медленно переступая, добрался до двери. Он осторожно повернул дверную ручку. Дверь распахнулась, и он увидел перед собой лицо полисмена.

– Куда?

Он увидел револьвер, оттягивавший своей тяжестью кожаный пояс. Полисмен схватил его за руку и повел назад, к койке.

– Ну, ну. Сиди смирно.

– Мне нужна газета, – сказал он.

– Чего?

– Я хочу почитать газеты.

– Погоди минуту. Сейчас узнаю.

Полисмен вышел и вскоре вернулся с целой охапкой газет.

– На, читай. Тут только о тебе и разговор.

Он не прикоснулся к газетам, пока полисмен не вышел из камеры. Потом он развернул «Трибюн» и прочел: НЕГР-УБИЙЦА УПАЛ В ОБМОРОК ВО ВРЕМЯ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО РАЗБИРАТЕЛЬСТВА. Теперь он понял: это его водили на предварительное разбирательство у коронера. Он упал в обморок, и его принесли сюда. Он стал читать дальше:

«Сегодня утром, во время предварительного разбирательства по делу об изнасиловании и убийстве Мэри Долтон, наследницы известного чикагского миллионера, произошла драматическая сцена: преступник, молодой негр Биггер Томас, потрясенный видом своих обвинителей, не выдержал и упал в обморок.

Выйдя наконец из оцепенения, владевшего им с момента поимки, чернокожий убийца сидел, весь съежившись, под взглядами сотен любопытных.

Хотя убийца не слишком плотного сложения, он все же производит впечатление человека, обладающего необычайной физической силой. В нем около пяти с половиной футов, и цвет кожи у него почти черный. Нижняя челюсть сильно выдается вперед, придавая ему сходство с диким зверем.

У него очень длинные руки, достающие почти до колен. Можно легко представить себе, как этот человек, отуманенный порывом животной страсти, набросился на миниатюрную Мэри Долтон, изнасиловал ее, убил, отрубил ей голову и затем бросил ее тело в раскаленную топку, чтобы скрыть следы своего преступления.

У него широкие мускулистые плечи, всегда слегка приподнятые, как будто он готовится к прыжку. Взгляд у него угрюмый, исподлобья, исключающий всякую возможность сочувствия.

В целом он производит впечатление животного, которого совершенно не коснулось облагораживающее влияние цивилизации. В его речи и повадках нет ничего от милого добродушия ухмыляющегося черного дядюшки из Южных штатов, которого так любят все американцы.

Как только убийца появился в зале, раздались крики: „Линчевать его! Убить его!“

Но звероподобный негр проявил полное равнодушие к своей судьбе, как будто в процедурах допроса и суда и даже в вырисовывающемся уже впереди электрическом стуле для него нет ничего страшного. Его поведение заставляло вспомнить о недостающем промежуточном звене в развитии человеческой породы. В цивилизованном мире белого человека он явно казался не на месте.

Один полицейский офицер, родом ирландец, заметил: „Я уверен, что смерть – единственное лекарство для таких“.

С самого момента задержания негр отказывается принимать пищу. По мнению полиции, он либо хочет заморить себя голодом и тем избегнуть справедливой казни, либо надеется возбудить сострадание публики.

Вчера из Джексона, Миссисипи, было получено сообщение Эдварда Робертсона, редактора газеты „Джексон дейли стар“, касающееся детских лет Биггера Томаса. Робертсон пишет:

„Томас происходит из бедной негритянской семьи, весьма неустойчивых нравственных правил. Он вырос здесь и с детства был известен местным жителям как заядлый лгун и мелкий воришка. Только его несовершеннолетие помешало нам отправить его на каторжные работы.

Мы у себя, в Дикси, давно на опыте убедились, что только смертная казнь, совершаемая публично и достаточно выразительным способом, может воздействовать на извращенную психику негров этого типа. Если бы Томас совершил подобное преступление, живя в Миссисипи, никакая сила земная не могла бы спасти его от расправы со стороны негодующих граждан.

Считаю нужным сообщить вам, что, по распространенному здесь мнению, у Томаса, несмотря на черноту его кожи, имеется некоторая примесь белой крови, а результатом подобного смешения, как известно, всегда бывает преступная и неисправимая натура.

Здесь, в Дикси, мы учим негров помнить свое место, и каждый из них твердо знает, что, если он хотя бы прикоснется к белой женщине, кто бы она ни была, его дни сочтены.

Когда негры начинают роптать на воображаемые несправедливости, нет лучшего средства образумить их, чем взять на себя функции власти и на примере особенно беспокойных показать, что ждет остальных.

Число преступлений, подобных преступлению Биггера Томаса, уменьшилось бы, если б мы строго соблюдали принцип отделения негров от белых в парках, театрах, кафе, трамваях и других общественных местах. Необходимо также обособлять их местожительство. При соблюдении этих мер у них будет меньше возможности соприкасаться с белыми женщинами и посягать на них.

Мы, южане, считаем, что в Северных штатах совершают большую ошибку, поощряя негров к образованию, которое они органически неспособны воспринимать. Именно поэтому негры на Севере, как правило, гораздо менее спокойны и счастливы, чем у нас, на Юге. При системе раздельного обучения было бы легко ввести необходимые ограничения курса в негритянских школах, регулируя их бюджет через административные органы городов, округов и штатов.

Для сокращения преступности чрезвычайно полезно также развивать в неграх уважение к белому, требуя от них соблюдения известных правил поведения и разговора. Практика показала нам, что постоянно культивируемый элемент страха также немало способствует разрешению этой проблемы“.

Он опустил газету; больше он не мог читать. Да, так; они убьют его, но раньше еще позабавятся хорошенько. Он сидел очень тихо, он старался отыскать решение, не мыслью прийти к нему, но чувством. Должен ли он снова укрыться за свою стену? Удастся ли ему это теперь? Он чувствовал, что нет. Но что может дать ему любая попытка? Стоит ли пытаться, чтоб натолкнуться на еще более глухую стену ненависти. Он лежал на койке, и у него было такое же чувство, как в ту ночь, когда он цеплялся пальцами за обледенелые края водопроводного бака, под небом, исчерченным снующими лучами, лежал, зная, что внизу притаились люди с револьверами и слезоточивым газом, слушая вой сирены и крики, рвущиеся из десяти тысяч ненасытных глоток…

Он задремал, полузакрыв глаза, потом вдруг раскрыл их. Дверь тихо отворилась, и он увидел черное лицо. Кто это? Высокий, хорошо одетый негр вошел в камеру и остановился. Биггер приподнялся, опираясь на локоть. Гость вплотную подошел к койке и, протянув сероватую ладонь, дотронулся до руки Биггера.

– Бедный мой мальчик! Господь да смилуется над тобой!

Он оглядел строгий черный костюм гостя и сразу вспомнил, кто это такой: преподобный Хэммонд, священник церкви, в которую ходила его мать. И сразу же он недоверчиво насторожился. Он замкнул свое сердце и постарался приглушить все чувства. Он боялся, что проповедник заставит его почувствовать раскаяние. Он хотел сказать ему, чтоб он ушел, но так крепка была в его представлении связь этого человека с его матерью и всем тем, во что она верила, что он не решился заговорить. Чувства, которые вызывал в нем проповедник, ничем не отличались от тех, которые он испытывал при чтении газет: и любовь ближних, и ненависть чужих одинаково обостряли в нем сознание вины.

– Как ты себя чувствуешь, сын мой? – спросил проповедник. Ответа не было, и он продолжал: – Твоя мать просила меня навестить тебя. Она тоже хочет прийти.

Проповедник встал на колени на цементном полу камеры и закрыл глаза. Биггер стиснул зубы, напряг все мышцы; он знал, что сейчас будет.

– Господи Иисусе, обрати взор твой и загляни в душу этого бедного грешника! Ты учил, что милосердие твое велико, и, если мы будем искать его, преклонив колена, ты прольешь его в сердца наши и они преисполнятся благодати! И вот мы просим тебя, господи, яви нам милосердие твое! Яви его атому бедному грешнику, ибо велика его нужда в нем! Если душа его погрязла в грехе, омой ее, господи, чтобы она стала белой как снег! Прости ему, господи, дела его! Пусть светоч любви твоей укажет ему путь в эти тяжкие для него дни! И наставь тех, кто желает помочь ему, господи! Просвети сердца их и вдохни в них сострадание! Во имя сына твоего Иисуса, который умер на кресте и даровал нам благодать прощения твоего! Аминь…

Биггер смотрел не мигая в выбеленную стену, а слова проповедника отпечатывались в его сознании. Он, и не слушая, знал, что они означают: это был знакомый голос его матери, рассказывающей о страдании, о надежде, о неземной любви. И этот голос был ему противен, потому что он так же вызывал в нем чувство безнадежности и вины, как и голоса ненавидевших его.

– Сын мой…

Биггер посмотрел на проповедника и снова отвел глаза.

– Забудь все, сын мой, и помни только о душе своей. Очисти мысли свои от иных помыслов, думай лишь о вечной жизни. Забудь, о чем пишут в газетах. Забудь, что ты негр. Господь смотрит прямо в душу тебе, и цвет твоей кожи ему не помеха, сын мой. Он смотрит в ту часть тебя, которая принадлежит ему. Он зовет тебя, и он любит тебя. Предай себя в его руки, сын мой. Выслушай меня, я расскажу тебе, почему ты здесь; я расскажу тебе кое-что, отчего сердце твое возрадуется…

Биггер сидел очень тихо, слушая и не слушая. Если бы кто-нибудь попросил его потом повторить слова проповедника, он не смог бы. Но он чувствовал их смысл и значение. По мере того как проповедник говорил, перед ним возникало огромное черное пустое пространство, и образы, которые вызывал проповедник, плыли в этом пространстве, крепли и росли; знакомые образы, которые мать рисовала ему в детстве, когда он играл у ее ног; образы, в свою очередь будившие давно забытые стремления – стремления, которые он подавил и хотел уничтожить в себе навсегда. Эти образы когда-то объясняли ему мир, служили оправданием жизни. Теперь они снова проходили перед ним, вселяя в него ужас и удивление.

…бесконечная гладь рокочущих вод а над нею тьма и ни форм ни границ ни солнца ни звезд ни земли и во тьме раздался голос и воды потекли куда им было указано и из них возник огромный вертящийся шар и голос сказал да будет свет и был свет и это был настоящий дневной свет и голос сказал да будет твердь и вода отделилась от воды и на небе простерлись облака и голос далекий точно эхо сказал да явится суша и собралась под небом в свои места вода и стали видны горные вершины и долины и реки и голос назвал сушу землей а воды морями и на земле выросла трава и деревья и цветы и семя их падало на землю чтобы вновь взрасти и над землей зажглись миллионы звезд и днем стало светить солнце а ночью луна и стали дни и недели и месяцы и годы и голос опять прозвучал во мгле и из великих вод вышли живые твари киты и разные гады а на земле явился скот и дикие звери и голос сказал сотворим человека по образу и подобию нашему и из праха земного поднялся человек и солнце озарило его а за ним поднялась женщина и луна озарила ее и они стали жить как единая плоть и не было ни Боли ни Тоски ни Времени ни Смерти и Жизнь была похожа на те цветы что росли вокруг них в садах земли и голос раздался из облаков говоря не вкушайте плода от древа растущего среди сада и не касайтесь его да не умрете смертию…

Голос проповедника перестал гудеть. Биггер посмотрел на него уголком глаза. Черное лицо проповедника было серьезно и грустно, и при виде его Биггер остро почувствовал свою вину; даже после убийства Мэри он не чувствовал ее острее. Тот образ мира, который настойчиво рисовал ему проповедник, он убил в себе уже давно; это было его первое убийство. А теперь от слов проповедника этот образ снова возник перед ним, точно призрак среди ночи, и от сознания своей отверженности ему стало холодно, как будто на сердце легла большая глыба льда. Почему же все это опять пришло его мучить – ведь он уже задушил это навсегда подушкой из ненависти и страха. Для тех, кто хочет его смерти, он не человек, ему нет места в этой картине мироздания; потому-то он и постарался убить ее в себе. Чтобы жить, он создал для себя новый мир, и за это должен теперь умереть.

Опять в его сознание просочились слова проповедника:

– Знаешь ли, сын мой, что это было за древо? Это было древо познания. Человеку мало было походить на бога, он захотел знать: почему? А богхотел, чтобы он жил, как живут дети, как цветы цветут в поле. Но человек захотел знать почему, и вот он пал, и свет сменился мраком, любовь проклятием, блаженство ничтожеством. И бог прогнал их из райского сада и сказал мужчине: в поте лица будешь зарабатывать хлеб свой, и сказал женщине: в муках будешь рождать детей своих. Мир пошел против них, и, чтобы жить, им пришлось бороться с миром…

…в страхе брели мужчина и женщина среди деревьев, прикрывая руками свою наготу, а в вышине над ними парил среди туч ангел с пламенеющим мечом и гнал их из сада в глухую ночь навстречу холодному ветру, в юдоль скорби, смерти и слез, и мужчина и женщина взяли пищу свою и сожгли, чтобы дым, поднимаясь в небо, вознес их мольбу о прощении…

– Сын мой, тысячи и тысячи лет мы молили бога снять с нас это проклятие. И бог услышал наши молитвы и сказал: я покажу вам путь, который вас приведет ко мне. Сын божий Иисус сошел на землю и принял облик человеческий и жил и умер среди нас, чтобы показать нам этот путь. Он дал людям распять его, но смерть его была победой. Он показал нам, что жить в этом мире – значит быть распятым. Этот мир не есть дом наш. Жизнь здесь – распятие изо дня в день. Есть только один путь к спасению, сын мой, тот путь, который указал нам Иисус, – путь любви и прощения. Будь же подобен Иисусу. Не противься. Возблагодари господа за то, что он избрал для тебя этот путь. Его любовь спасет тебя, сын мой. Верь, что через любовь Иисусову господь дарует тебе вечную жизнь. Взгляни на меня, сын мой…

Биггер сидел, подперев ладонями черное лицо, и не шевелился.

– Пообещай мне, сын мой, что ты изгонишь ненависть из своего сердца, чтобы божья любовь могла войти в него.

Биггер молчал.

– Ты не хочешь обещать, сын мой?

Биггер закрыл глаза руками.

– Скажи хотя бы, что постараешься, сын мой.

Биггер почувствовал, что, если проповедник будет продолжать свои уговоры, он сейчас вскочит и ударит его. Как ему поверить в то, что он уже убил в себе? Он виновен и знает это. Проповедник поднялся с колен, вздохнул и вынул из кармана маленький деревянный крестик на цепочке.

– Посмотри, сын мой. Я держу в руках крест, сделанный из дерева. Дерево – это мир наш. И к этому дереву пригвожден страждущий человек. Вот что такое жизнь, сын мой. Жизнь есть страдание. Как же ты не хочешь поверить в слово божье, когда вот перед твоими глазами единственное, что дает твоей жизни смысл. Дай я надену это тебе на шею. Когда останешься один, взгляни на этот крест, сын мой, и вера осенит тебя…

Он замолчал, и Биггер молчал тоже. Деревянный крест висел теперь у него на груди, касаясь кожи. Он чувствовал все то, о чем говорил проповедник, чувствовал, что жизнь – это плоть, пригвожденная к миру, дух, томящийся в тюрьме земных дней.

Он услышал скрип дверной ручки и поднял глаза. Дверь отворилась, на пороге показался Джан и остановился, как бы не решаясь войти. Биггер вскочил на ноги, точно наэлектризованный страхом. Проповедник тоже встал, отступил на шаг, поклонился и сказал:

– Доброе утро, сэр.

Биггер подумал: что может быть нужно от него теперь Джану? Ведь он уже пойман, он ждет суда. Джан наверняка будет отомщен. Биггер замер, видя, что Джан выходит на середину камеры и останавливается прямо перед ним. Потом он вдруг подумал, что ему незачем стоять, что здесь в тюрьме Джан ничего не может сделать ему. Он сел и опустил голову; в камере было тихо, так тихо, что слышно было дыхание проповедника и Джана. Белый человек, на которого он пытался свалить свое преступление, стоял перед ним, и он покорно ждал его сердитых слов. Но почему же он молчит? Биггер поднял голову; Джан смотрел прямо на него, и он отвел глаза. Лицо Джана не казалось сердитым. Но если он не сердится, что же ему тогда нужно? Он опять взглянул и увидел, что Джан пошевелил губами, но слов не было слышно. А когда Джан наконец заговорил, его голос звучал очень тихо и между словами он делал долгие паузы; Биггеру казалось, будто он слышит, как человек говорит сам с собой.

– Биггер, мне очень трудно найти слова, чтобы сказать то, что я хочу, но я попробую… Для меня это все как разорвавшаяся бомба. Я уже целую неделю никак не могу в себя прийти. Я ведь сидел в тюрьме, и мне даже в голову не могло прийти, что тут происходит… Я… я не хочу вас мучить, Биггер. Я знаю, вам и без меня тяжело. Но понимаете, мне просто необходимо кое-что сказать вам… А вы, если не хотите со мной говорить, Биггер, не надо. Мне кажется, я немножко понимаю, что вы сейчас должны чувствовать. Я ведь не чурбан, Биггер; я умею понимать, хотя, пожалуй, в тот вечер я ничего не понял… – Джан остановился, проглотил слюну и закурил. – Вы встретили меня в штыки… Теперь я понимаю. Но тогда я был как слепой. Я… мне очень хотелось прийти сюда и сказать вам, что я не сержусь… Я не сержусь нисколько, и я хочу, чтоб вы позволили мне помочь вам. Это ничего, что вы хотели свалить вину на меня… Может быть, вы имели на то основания… Не знаю. Может быть, в известном смысле я и есть настоящий виновник всего… – Джан опять остановился, сделал глубокую, долгую затяжку, медленно выпустил дым и нервно прикусил губу. – Биггер, я никогда, ни разу в жизни не сделал ничего во вред вашему народу. Но я – белый, и я знаю, что глупо было бы просить вас, чтоб вы не ненавидели меня, когда все белые люди, которых вы знаете, ненавидят вас. Я… я знаю, для вас мое лицо похоже на их лица, хотя чувствую я совсем по-другому. Но только до того вечера я не знал, что пропасть между нами так велика… Я теперь понимаю, почему вы взялись за револьвер, когда я поджидал вас на улице и хотел заговорить с вами. Вы ничего другого и не могли сделать; но я тогда не знал, что мое лицо, белое лицо, заставляло вас чувствовать свою вину, несло вам осуждение… – Рот Джана остался открытым, но слова больше не выходили из него; он шарил взглядом по углам камеры.

Биггер молчал, сбитый с толку, чувствуя себя так, будто он сидит на огромном колесе, которое буйные порывы ветра вертят то в одну сторону, то в другую. Проповедник шагнул вперед:

– Вы – мистер Эрлон?

– Да, – сказал Джан, обернувшись.

– Это очень хорошо, сэр, то, что вы говорили. Этот бедный мальчик очень нуждается в помощи, очень нуждается. Я – преподобный Хэммонд, сэр.

Биггер увидел, как Джан и проповедник пожали друг другу руки.

– Все это для меня очень тяжело, но вместе с тем послужило мне на пользу, – сказал Джан, садясь и поворачиваясь лицом к Биггеру. – Я научился глубже видеть людей. Я научился видеть многое, что раньше знал, но успел позабыть. Я… я утратил кое-что, но кое-что и приобрел… – Джан подергал себя за галстук, а в камере стояла напряженная, выжидающая тишина. – Я понял, что вы, Биггер, вправе ненавидеть меня. Для меня теперь ясно, что иначе и быть не может; это все, что у вас есть. Но, Биггер, если я говорю, что вы вправе меня ненавидеть, это немного меняет дело, правда? Я не перестаю думать об этом с тех пор, как я вышел из тюрьмы, и я пришел к выводу, что по-настоящему меня должны были бы судить за убийство вместо вас. Но этого нельзя, Биггер. Я не могу взять на себя одного вину за сто миллионов человек. – Джан наклонился вперед и опустил глаза. – Я не заискиваю перед вами, Биггер. И пришел я сюда не для того, чтобы оплакивать вас. Я считаю, что всем нам, запутавшимся в сложностях этого мира, ничуть не лучше, чем вам. Я пришел потому, что я стараюсь подойти ко всей этой истории так, как мне подсказывает мое понимание. А это нелегко, Биггер. Я… я любил девушку, которую вы убили. Я… я любил… – Голос его прервался, и Биггер увидел, что у него дрожат губы. – В тюрьме, когда я узнал про Мэри, мне было очень тяжело, и вот тогда я подумал обо всех неграх, убитых белыми, обо всех, кого силой разлучали с близкими и во времена рабства, и после. И я подумал: они терпели, значит, и я должен. – Джан бросил сигарету и раздавил ее каблуком. – Сначала я решил, что это все подстроено стариком Долтоном, и хотел убить его. Потом, когда я узнал, что это сделали вы, я хотел убить вас. А потом я стал думать. И я понял, что, если я отвечу убийством на убийство, так будет и дальше и это никогда не кончится. И я сказал себе: я пойду и постараюсь помочь Биггеру, если только он захочет.

– Да благословит вас бог, сын мой, – сказал проповедник.

Джан закурил новую сигарету; он предложил и Биггеру, но Биггер сидел неподвижно, сложив руки на коленях и каменным взглядом уставясь в пол. Слова Джана казались ему странными; никогда раньше он не слыхал таких разговоров. Все то, что говорил Джан, было для него настолько ново, что он пока никак не реагировал; он просто сидел, глядя в одну точку, внутренне недоумевая и боясь даже посмотреть на Джана.

– Позвольте мне встать на вашу сторону, Биггер, – сказал Джан. – Я буду продолжать вместе с вами борьбу, которую вы начали один. Пусть все другие белые будут против вас, а я приду и встану с вами рядом. Слушайте, Биггер, у меня есть друг, адвокат. Его зовут Макс. Он хорошо разбирается в этих делах и хотел бы вам помочь. Хотите поговорить с ним?

Биггер понял, что Джан не винит его за то, что он сделал. Что это, ловушка? Он взглянул на Джана и увидел белое лицо, но это лицо было открытое и честное. Этот белый человек верил в него, но как только Биггер осознал это, так сейчас же опять почувствовал себя виновным, но на этот раз совсем по-другому. Совершенно неожиданно этот белый человек подошел к нему вплотную, откинул завесу и вошел в его внутреннюю жизнь. Джан предложил ему дружбу, и за это остальные белые возненавидят Джана: как будто небольшой кусок откололся от белой скалы ненависти и, скатившись по отвесному склону, остановился у его ног. Слово облеклось плотью. Впервые в жизни Биггера белый стал для него человеческим существом; и, как только человечность Джана открылась ему, он почувствовал укор совести: ведь он убил то, что любил этот человек, он причинил ему горе. Он смотрел на Джана так, будто ему только что удалили пленку, застилавшую глаза, или же будто с Джана сорвали уродовавшую его маску.

Биггер вздрогнул: рука проповедника легла на его плечо.

– Я не хочу вмешиваться в дела, которые меня не касаются, сэр, – сказал проповедник тоном враждебным, но в то же время почтительным. – Но не нужно припутывать сюда коммунизм, мистер. Я ваши чувства глубоко уважаю, сэр, но то, что вы хотите сделать, только еще больше разожжет вражду. Бедному мальчику не это нужно; ему нужно, чтобы его поняли…

– А это без борьбы не дается, – сказал Джан.

– Когда вы стремитесь смягчить людские сердца, я всей душой с вами, – сказал проповедник. – Но я не могу быть с вами, когда вы разжигаете вражду…

Биггер растерянно переводил глаза с одного на другого.

– Как же тут смягчать сердца, если газеты каждое утро подливают масла в огонь? – спросил Джан.

– Господь смягчит их, – горячо сказал проповедник.

Джан повернулся к Биггеру:

– Вы не хотите, чтобы мой друг помог вам, Биггер?

Биггер озирался по сторонам, как бы ища лазейки. Что он мог ответить? Ведь он был виновен.

– Оставьте вы меня, – пробормотал он.

– Не могу, – сказал Джан.

– Все равно это дело конченое, – сказал Биггер.

– Значит, вы сами в себя не верите?

– Нет, – сказал Биггер сдавленным голосом.

– Но ведь вы верили, когда шли на убийство? Вам казалось, что вы нашли решение, иначе вы бы не убили, – сказал Джан.

Биггер посмотрел на него и ничего не сказал. Неужели этот человекнастолько в него верит? – Я хочу, чтоб вы поговорили с Максом, – сказал Джан.

Джан подошел к двери. Полисмен приоткрыл ее снаружи, из коридора. Биггер сидел с открытым ртом, стараясь догадаться, куда все это может его завести. В дверь просунулась голова белого человека, он увидел серебряные волосы и незнакомое худощавое белое лицо.

– Входи, – сказал Джан.

– Спасибо.

Голос звучал спокойно, твердо, но ласково; тонкие губы были растянуты легкой усмешкой, которая, казалось, никогда их не покидала. Человек переступил порог: он был высокого роста.

– Здравствуйте, Биггер.

Биггер не ответил. У него опять явилось сомнение. А вдруг это какая-нибудь ловушка?

– Знакомься, Макс, это преподобный Хэммонд, – сказал Джан.

Макс подал проповеднику руку, потом повернулся к Биггеру.

– Я хочу поговорить с вами, – сказал Макс. – Я от Комитета защиты труда. Я хочу помочь вам.

– У меня нет денег, – сказал Биггер.

– Я знаю. Слушайте, Биггер, вы меня не бойтесь. И Джана тоже не бойтесь. Мы на вас зла не держим. Я хочу защищать вас на суде. Может быть, вы уже сговорились с другим адвокатом?

Биггер еще раз посмотрел на Джана и Макса. Казалось, им можно было верить. Но как, каким образом могут они ему помочь? Ему очень нужна была помощь, но он не смел и думать, что найдутся люди, которые захотят что-нибудь для него сделать теперь.

– Нет, сэр, – прошептал он.

– Как с вами тут обращаются? Не били вас?

– Я был болен, – сказал Биггер, чувствуя, что должен как-нибудь объяснить, почему он отказывался есть и разговаривать все эти три дня. – Я был болен и ничего не помню.

– Вы согласны поручить нам ведение вашего дела?

– У меня денег нет.

– Об этом вы не беспокойтесь. Слушайте, сегодня вечером вас опять поведут к коронеру. Но вы ни на какие вопросы не отвечайте, понимаете? Сидите и молчите, больше ничего. Я буду там, и вам нечего бояться. После предварительного разбирательства вас отвезут в окружную тюрьму, я туда к вам приеду, и мы поговорим.

– Да, сэр.

– Вот вам сигареты, берите.

– Спасибо, сэр.

Дверь распахнулась, и в камеру торопливым шагом вошел высокий мужчина с крупным лицом и серыми глазами. Макс, Джан и проповедник отступили в сторону. Биггер вгляделся в лицо нового гостя; оно показалось ему знакомым. Потом он вдруг вспомнил: это был Бэкли; его лицо он видел на плакате, который несколько дней тому назад наклеивали на рекламный щит против его дома. Биггер слушал завязавшийся разговор, улавливая в голосах собеседников глубокую враждебность друг к другу.

– Вы уже тут мутите воду, Макс?

– Этот мальчик – мой клиент, и никаких признаний он подписывать не будет, – сказал Макс.

– А на кой черт мне его признания? – спросил Бэкли. – У нас улик против него достаточно, чтобы его посадить на целую дюжину электрических стульев.

– Я беру на себя защиту его интересов, – сказал Макс.

– Бросьте! Вы сами знаете, что от этого никакого толку не будет.

Макс обернулся к Биггеру:

– Они вас запугивают, Биггер. А вы не бойтесь.

Биггер слышал, но ничего не сказал.

– И что только за охота вам, красным, нянчиться с такой черной образиной, один бог знает, – сказал Бэкли и потер себе глаз.

– Вы боитесь, что, если мы поведем дело, вам не удастся убить этого мальчика до апрельских выборов? – спросил Джан.

Бэкли круто повернулся:

– Вы бы когда-нибудь взяли под защиту порядочного человека! Такого, чтобы хоть сумел оценить это! А то возитесь со всякой падалью!

– Это вы своей тактикой заставляете нас вступиться за этого мальчика, – сказал Макс.

– То есть как? – спросил Бэкли.

– Если б вы не припутали к этому убийству коммунистическую партию, меня бы здесь не было, – сказал Макс.

– Так ведь он же сам подписал именем коммунистической партии свое вымогательское письмо…

– Знаю, – сказал Макс. – Начитался газет, вот ему и пришло это в голову. Я буду защищать этого мальчика потому, что я считаю, что это вы и вам подобные сделали его тем, что он есть. Немудрено, что он попытался свалить свое преступление на коммунистов. Он столько слышал небылиц о коммунистах от таких, как вы, что в конце концов поверил в них. Если мне удастся объяснить гражданам нашей страны, почему этот мальчик сделал то, что он сделал, я буду считать, что выполнил свою задачу с превышением.

Бэкли засмеялся, откусил кончик новой сигары, закурил и выпустил струйку дыма. Потом он шагнул вперед, вынул сигару изо рта и подмигнул Биггеру.

– Что, парень, тебе, верно, и не снилось никогда, что ты вдруг станешь такой важной птицей?

Биггер уже готов был принять дружбу, которую ему предлагали Джан и Макс, но тут вдруг очутился перед ним этот человек. Чего стоила ничтожная дружба Джана и Макса против миллиона таких, как Бэкли?

– Я генеральный прокурор штата, – заговорил Бэкли, шагая из угла в угол. Его шляпа была сдвинута на затылок. Белый шелковый платок выглядывал из бокового кармана черного пальто. Он постоял немного у койки, точно башня, возвышаясь над Биггером. Биггер сидел молча и думал о том, скоро ли его казнят. Теплое дыхание надежды, которым пахнуло на него от ласковых слов Джана и Макса, обледенело под холодным взглядом Бэкли. – Я хочу дать тебе хороший совет, Биггер. Я тебя обманывать не собираюсь; говорю тебе прямо, если ты не хочешь мне отвечать, никто тебя не заставит, а все, что ты скажешь, на суде может быть обращено против тебя, понял? Но не забывай, что ты пойман! Это ты должен иметь в виду в первую очередь. Мы знаем все, что ты сделал. У нас есть доказательства. Поэтому тебе же лучше, если будешь говорить все начистоту.

– Это мы с ним обсудим вдвоем, – сказал Макс.

Бэкли и Макс смерили друг друга взглядом.

– Слушайте, Макс. Вы зря теряете время. Можете стараться хоть до скончания века, этого парня вы не вытянете. Нельзя совершить преступление в доме таких людей, как Долтоны, и выйти сухим из воды. Несчастные родители будут присутствовать в зале суда, и мальчишке жарко придется, будьте покойны. Ведь он убил самое дорогое, что у них было. Если не хотите позориться, берите своего приятеля и уезжайте отсюда, я вам обещаю, что газеты не будут знать о том, что вы здесь были.

– Позвольте уж мне самому решить, стоит мне его защищать или нет, – сказал Макс.

– Слушайте, Макс. Вы, верно, думаете, что я вас хочу взять на пушку, – сказал Бэкли и повернулся к двери. – Так я вам сейчас кое-что покажу.

В дверях показался полисмен, и Бэкли сказал:

– Приведите их сюда.

– Сейчас.

В камере стало тихо. Биггер сидел на койке и смотрел в пол. Все это ему не нравилось; если можно было сделать что-нибудь для его спасения, он хотел, чтобы это было сделано его руками, а не чужими. Чем больше он видел, как для него стараются люди, тем опустошеннее он чувствовал себя. Он увидел, как полисмен широко распахнул дверь. Мистер и миссис Долтон медленно вошли в камеру и остановились; мистер Долтон, очень бледный, смотрел прямо на Биггера. Биггер испуганно приподнялся, потом снова сел, глядя перед собой широко раскрытыми, но невидящими глазами.

Бэкли поспешил им навстречу, пожал мистеру Долтону руку и, повернувшись к миссис Долтон, сказал:

– Я бесконечно сожалею, сударыня…

Мистер Долтон еще раз посмотрел на Биггера, потом перевел глаза на Бэкли:

– Он вам сказал, кто был его сообщником? – спросил мистер Долтон.

– Он только что в себя пришел, – сказал Бэкли. – Кроме того, у него теперь есть адвокат.

– Да, я буду защищать его, – сказал Макс.

Биггер увидел, что мистер Долтон бросил быстрый взгляд на Джана.

– Это очень неразумно, что вы не хотите назвать своих сообщников, Биггер, – сказал мистер Долтон.

Биггер внутренне весь подобрался и не отвечал. Макс подошел к нему и положил руку на плечо.

– Я сам поговорю с ним, мистер Долтон, – сказал Макс.

– Я совсем не хочу его мучить, – сказал мистер Долтон. – Для него же будет лучше, если он расскажет все, что знает.

Наступило молчание. Проповедник, держа шляпу в руке, медленно вышел вперед и остановился перед мистером Долтоном.

– Я… я проповедник слова божия, сэр, – сказал он. – И я глубоко скорблю о том, что случилось с вашей дочерью. Мне известны ваши добрые дела, сэр. Вы не заслужили такого горя.

Мистер Долтон вздохнул и сказал устало:

– Благодарю вас.

– Самое лучшее, что вы можете сделать, – это помочь нам, – сказал Бэкли, обращаясь к Максу. – Большое зло причинено двум людям, которые всегда пеклись о неграх больше, чем кто бы то ни было.

– Я от души сочувствую вашему горю, мистер Долтон, – сказал Макс. – Но смерть этого мальчика не поможет ни вам и никому из нас.

– Я хотел помочь ему, – сказал мистер Долтон.

– Мы думали послать его учиться, – слабым голосом отозвалась миссис Долтон.

– Знаю, – сказал Макс. – Но все это никак не разрешает основной проблемы, которая тут затронута. Этот мальчик принадлежит к угнетенному народу. Об этом нельзя забывать, даже если он совершил преступление.

– Имейте в виду, что я ни к кому не питаю злобы, – сказал мистер Долтон. – То, что сделал этот юноша, не должно отразиться на моем отношении к негритянскому народу. Только сегодня я отправил партию столов для пинг-понга в дар Клубу молодежи Южной стороны.

– Мистер Долтон! – вскричал Макс, стремительно подаваясь вперед. – Подумайте только, что вы говорите! Неужели, по-вашему, пинг-понгом можно удержать человека от преступления? Значит, вы все еще не понимаете. Даже гибель дочери ничему вас не научила. Почему вы не допускаете, что у других людей могут быть такие же чувства, как у вас? Разве вам пинг-понг мог бы помешать нажить состояние? Поймите, этому мальчику и миллионам таких, как он, нужна цель в жизни, а не пинг-понг…

– Чего же вы от меня хотите? – холодно спросил мистер Долтон. – Может быть, я должен умереть и своей смертью искупить страдания, в которых не я повинен? Я не несу ответственности за несовершенство мира! Все, что может сделать один человек, я делаю. Может быть, вы хотите, чтобы я роздал все свои деньги миллионам неимущих?

– Нет, нет, нет… Это ни к чему, – сказал Макс. – Если б вы поняли, что эти миллионы чувствуют жизнь так же глубоко, как и вы, хотя и по-иному, вам бы самому стало ясно, что все ваши благие начинания ничего не стоят. Тут нужно коренное…

– Коммунистические бредни, – перебил Бэкли, опустив углы губ. – Джентльмены, не будем ребячиться! Этот парень совершил преступление, и его ждет суд. Мой долг – блюсти законы штата.

Бэкли прервал свою речь, видя, что дверь открылась и в камеру заглянул полисмен.

– Что там еще? – спросил Бэкли.

– Пришли родные негра. Биггер содрогнулся. Только не это! Не здесь, не сейчас! Он не хотел, чтобы его мать входила в камеру сейчас, при всех этих людях. Он посмотрел вокруг себя растерянным, умоляющим взглядом. Бэкли следил за ним, потом обернулся к полисмену.

– Мы не имеем права отказать им, – сказал Бэкли. – Пусть войдут.

Даже сидя, Биггер чувствовал, как у него дрожат ноги. Все в нем было так напряжено, и мышцы, и мысли, что, когда дверь отворилась, он дернулся и вскочил на ноги. Он увидел лицо матери; ему захотелось броситься к ней и вытолкнуть ее назад, за дверь. Она остановилась, не выпуская ручку двери; другой рукой она сжимала ветхий кошелек, который тут же выронила, и бросилась к Биггеру, обнимая его и плача.

– Сыночек мой…

Биггер стоял неподвижно, скованный страхом и нерешительностью. Он чувствовал руки матери, крепко обхватившие его, а заглянув через ее плечо, он увидел Веру и Бэдди, которые медленно переступили порог и остановились, робко озираясь по сторонам. У Веры дрожали губы, а у Бэдди были сжаты кулаки. Бэкли, проповедник, Джан, Макс, мистер и миссис Долтон стояли у стены, позади Биггера, и молча смотрели на всю эту сцену. Биггера томило желание обернуться и как-нибудь прогнать их отсюда. Ласковые слова Джана и Макса были забыты. Он чувствовал, что все белые люди, находящиеся в комнате, с меркой в руках ловят каждую йоту его слабости. Он был теперь заодно со своими и мучительно переживал их неприкрытый позор на глазах у белых людей. Глядя на брата и сестру, чувствуя руки матери, охватившие его шею, зная, что Джек и Джо и Гэс стоят на пороге и смотрят на него с недоверчивым любопытством, – помня и сознавая все это, Биггер чувствовал в то же время, как нарастает в нем нелепая и безумная уверенность: они должны бы радоваться. Это было странное, но сильное чувство, возникшее из самых глубин его существа. Разве не взял он на себя всю тяжесть преступления – быть черным? Разве он не сделал того, что всем им казалось самым страшным? Не жалеть его, не плакать над ним они должны, а взглянуть на него и уйти домой, радуясь, чувствуя, что их позор смыт навсегда.

– Биггер, сыночек! – простонала мать. – Если б ты знал, как мы измучились… Ни одной ночи не спали! Полиция от нас не отходит. Днем и ночью стоят под дверьми… Шагу не дают ступить без надзора! Ох, сыночек, сыночек…

Биггер слушал, как она плачет; но что он мог сделать? Не надо было ей приходить сюда. Бэдди подошел поближе, теребя в руках кепку.

– Слушай, Биггер, если ты не виноват, ты только скажи мне, а я уж с ними разделаюсь! Достану револьвер и перестреляю их всех…

Сзади ахнули. Биггер быстро повернул голову и увидел испуг и негодование на белых лицах у стены.

– Замолчи сейчас же, Бэдди, – вскрикнула мать. – Хочешь, чтоб я умерла тут на месте? Не могу я больше. Сейчас же замолчи… С нас и без того довольно…

– Пусть только попробуют плохо с тобой обращаться, – упрямо сказал Бэдди.

Биггер хотел их утешить, но не знал, как это сделать на глазах у белых людей. Он напряженно искал, что бы сказать. Стыд и ненависть к людям, стоявшим позади, кипели в нем; ему хотелось придумать такие слова, в которых прозвучал бы вызов им, которые дали бы им понять, что вопреки их усилиям у него есть свой мир и своя жизнь. Но этими же словами он хотел остановить слезы матери и сестры, умерить и остудить гнев брата, он хотел этого потому, что знал, что и слезы и этот гнев напрасны: все равно участь его и его семьи в руках этих людей, выстроившихся у стены позади него.

– Нечего вам всем огорчаться, мать, – сказал он, сам удивляясь своим словам; странная, повелительная нервная сила овладела им. – Я выпутаюсь из этого, и очень скоро.

Мать недоверчиво посмотрела на него. Биггер опять повернул голову и лихорадочным, вызывающим взглядом обвел белые лица у стены. Все глядели на него с недоумением. У Бэкли губы растянулись в сдержанной усмешке. Джан и Макс нахмурились. Миссис Долтон, белая, как стена, у которой она стояла, вслушивалась, полуоткрыв рот. Проповедник и мистер Долтон сокрушенно качали головой. Биггер знал, что никто в комнате, кроме Бэдди, не поверил ему. Мать плакала, отвернув лицо. Вера опустилась на колени и закрыла глаза руками.

– Биггер… – Голос матери был совсем слабый и тихий; она выпрямилась и взяла его лицо в свои дрожащие ладони. – Биггер, – повторила она, – скажи мне… Может, мы хоть чем-нибудь можем тебе помочь.

Он понимал: его слова о том, что он выпутается, вызвали этот вопрос. Он знал, что у них нет ничего; они так бедны, что только общественная благотворительность дает им возможность существовать. Ему стало стыдно того, что он только что сделал; с ними надо было говорить по-честному. Выставлять себя перед ними невинным и полным сил было бессмысленно и дико. Может быть, потом, когда его уже убьют, они будут вспоминать его именно по этим словам. Мать смотрела грустно и недоверчиво, но вместе с тем ласково и терпеливо, ожидая его ответа. Да, нужно как-нибудь загладить эту ложь: и не только так, чтобы дать им понять истину, но и так, чтобы оправдать сказанное в глазах тех, чьи лица белеют сзади у стены. Он погиб, но он не будет подлаживаться, не будет лгать, по крайней мере пока сзади высится эта белая глыба.

– Нет, мать, ничего мне не нужно. Но ты не беспокойся за меня, – пробормотал он.

Наступила тишина. Бэдди опустил глаза. Вера заплакала громче. Она казалась такой маленькой и беспомощной. Не надо было ей приходить сюда. Ее горе усугубляло его вину. Если б можно было заставить ее уйти. Ведь только для того, чтобы не чувствовать этой ненависти, стыда и отчаяния, он всегда был так груб и холоден с ними; а теперь ему некуда спастись. Блуждая взглядом по комнате, он увидел Гэса, Джо и Джека. Они заметили, что он смотрит на них, и подошли ближе.

– Вот ведь дело какое, – сказал Джек, глядя в пол.

– Знаешь, Биггер, нас тоже взяли, – стал рассказывать Джо, словно желая подбодрить Биггера этим обстоятельством. – Но мистер Эрлон и мистер Макс добились, чтобы нас отпустили. Там к нам все приставали, чтоб мы сознались в таких делах, которых вовсе не было, но только мы не поддались.

– Мы тебе ничем не можем помочь, Биггер? – спросил Гэс.

– Мне ничего не нужно, – сказал Биггер. – Вот только что: проводите мать домой, когда пойдете, ладно?

– Проводим, проводим, будь спокоен, – сказали они.

Опять наступила тишина, и натянутые нервы Биггера требовали чем-то заполнить ее.

– Ну как т-твои курсы кройки и шитья, Вера? – спросил он.

Вера крепче прижала ладони к лицу.

– Биггер, – всхлипнула мать, с трудом выговаривая слова сквозь слезы, – Биггер, голубчик, она больше не ходит на курсы. Она говорит, другие девочки косятся на нее, и ей стыдно…

Он жил и действовал всегда, считая, что он один, и вот теперь оказывается, что это не так. Из-за того, что сделал он, страдают другие. Они не могут забыть его, как бы ему ни хотелось. Его семья – часть его самого, не только по крови, но и по духу. Он сел на койку, и мать опустилась на колени у его ног. Ее лицо было обращено к нему, пустота была в ее глазах, устремившихся ввысь сейчас, когда рушилась последняя земная надежда.

– Я молюсь за тебя, сынок. Больше я теперь ничего не могу сделать, – сказала она. – Видит бог, я делала все, что могла, для тебя и для твоего брата и сестры. Скребла, гладила, стирала с утра до ночи, пока меня носили мои старые ноги. Все делала, как умела, сынок, и если вышло плохо, так это потому, что я не умела лучше. Просто потому, сынок, что твоя бедная старая мать не все понимала, что надо. Когда я услышала про то, что случилось, я встала на колени и обратилась к господу и спросила его – может быть, я плохо воспитала тебя? И я просила его, пусть он даст мне понести твое бремя, если это я виновата. Голубчик, твоя бедная старая мать никуда уж больше не годится. Стара я стала, сил не хватает. Видно, скоро мне конец придет. Послушай меня, сыпок, обещай ты мне одно: твоя старая бедная мать просит… Когда все уйдут и ты останешься один, встань на колени, голубчик мой, и расскажи правду богу. Попроси у него совета. Это все, что тебе теперь осталось. Пообещай мне, сыночек, пообещай, что ты обратишься к господу…

– Аминь! – горячо возгласил проповедник.

– Забудь меня, мать, – сказал Биггер.

– Сынок, как же я могу забыть тебя? Ты ведь мое дитя. Я родила тебя на свет.

– Забудь меня, мать, – повторил Биггер.

– Сынок, я вся изболелась за тебя. Не могу иначе. Подумай о своей душе. Мне покоя не будет на земле, если я буду знать, что ты ушел от нас, не обратив свое сердце к богу. Нелегка была паша жизнь, но все-таки мы всегда все были вместе, правда ведь, Биггер?

– Да, ма, – пробормотал он.

– И есть такое место, сынок, где мы опять, может быть, будем вместе во веки веков. Господь так устроил, сынок. Он создал место, где все мы встретимся опять и где нам можно жить, не зная страха. Что бы с нами ни стряслось здесь на земле, в царстве божьем мы опять будем вместе. Биггер, твоя старая мать просит тебя, обещай мне, что будешь молиться.

– Это добрый совет, сын мой, – сказал проповедник.

– Забудь меня, мать, – сказал Биггер.

– Разве ты не хочешь опять свидеться со своей старой матерью, сынок?

Он медленно встал и протянул руки, чтобы коснуться лица матери и сказать ей „да“; и в эту самую минуту что-то глубоко внутри его закричало, что это ложь, что никогда им не свидеться после того, как его убьют. Но мать верила, это была ее последняя опора; это было то, что долгие годы давало ей силу жить. А сейчас, в своем горе, в горе, которое он ей причинил, она верила особенно страстно. Его руки наконец нашли ее лицо, и он сказал со вздохом (зная, что никогда этому не бывать, зная, что в его душе нет веры, зная, что, когда он умрет, все будет кончено навсегда):

– Я помолюсь, мать.

– Иди сюда, Вера, – позвала она дрожащим от слез голосом.

Вера подошла.

– Иди сюда, Бэдди.

Бэдди подошел.

– Обнимите вашего брата, – сказала она.

Они стояли все трое посреди комнаты, обняв Биггера, и плакали. Биггер стоял с каменным лицом, ненавидя их и себя, чувствуя на себе внимательные взгляды белых людей у стены. Мать забормотала молитву, а проповедник вторил ей.

– Господи, вот мы здесь перед тобою вместе, может быть, в последний раз. Ты дал мне этих детей, господи, и велел растить их. Может быть, я не все сумела, господи, но я старалась, как могла. Аминь! Эти бедные дети всегда были при мне, господи, и, кроме них, у меня ничего нет на свете. Дай же мне, господи, опять свидеться с ними, когда я избавлюсь от муки и горестей этого мира! Услышь ее, господи! Дай мне свидеться с ними там, где ничто не помешает мне любить их. Дай мне свидеться с ними после смерти! Смилуйся, господи! Именем сына твоего прошу тебя, господи, ведь ты обещал внять молитвам нашим.

– Аминь, и да благословит вас бог, сестра Томас, – сказал проповедник.

Они отпустили Биггера, медленно, безмолвно разомкнув руки, потом отвернулись, словно устыдясь своей слабости перед лицом тех, кто был сильнее их.

– Ну, оставайся с богом, Биггер, – сказала мать. – Смотри же, помолись, сынок.

Они поцеловали его.

Бэкли вышел вперед.

– Вам пора идти, миссис Томас, – сказал он. Потом он обернулся к мистеру и миссис Долтон. – Простите, миссис Долтон. Я не рассчитывал вас так долго продержать здесь. По вы сами видите, как это все получилось…

Биггер вдруг увидел, что его мать выпрямилась и пристально смотрит на слепую.

– Вы миссис Долтон? – спросила она.

Миссис Долтон нервно задвигалась на месте, протянула вперед тонкие белые руки, приподняла лицо и слегка отклонила его вбок. Губы ее раскрылись; мистер Долтон обнял ее одной рукой.

– Да, – шепнула она.

– Миссис Долтон, прошу вас, пройдите сюда, – поспешно вмешался Бэкли.

– Нет, зачем? – сказала миссис Долтон. – Вам что-нибудь нужно, миссис Томас?

Мать Биггера бросилась к ней и упала на колени.

– Ради господа бога, мэм, – заплакала она. – Ради господа бога не позволяйте им убивать моего мальчика! Ведь вы сами мать… Пожалейте, мэм… Мы живем в вашем доме… Нам велели освободить квартиру… У нас ничего нет…

Биггер окаменел от стыда: его словно по лицу ударили.

– Мать! – закричал он, больше пристыженный, чем возмущенный.

Макс и Джан подбежали к старой негритянке и хотели поднять ее.

– Успокойтесь, миссис Томас, – сказал Макс. – Идемте с нами.

– Подождите, – сказала миссис Долтон.

– Ради бога, мэм! Не позволяйте им убивать моего мальчика! У него никогда не было случая выйти на дорогу в жизни! Он просто бедный, несчастный мальчик! Не позволяйте им убивать его! Я буду на вас работать до конца дней моих! Я все сделаю, что вы только скажете, мэм! – рыдала мать.

Миссис Долтон слегка наклонилась, шевеля в воздухе дрожащими руками. Она прикоснулась к голове матери.

– Я теперь ничего не могу поделать, – сказала миссис Долтон твердым голосом. – Это не в моей власти. Я сделала все, что могла, дала вашему сыну случай выйти на дорогу. Но вашей вины тут нет. Мужайтесь, миссис Томас. Может быть, это к лучшему…

– Если вы скажете, мэм, они вас послушают, – рыдала мать. – Скажите им, пусть пожалеют моего мальчика…

– Поздно, миссис Томас, теперь уже я не могу ничего сделать, – сказала миссис Долтон. – Но вы не должны так убиваться. У вас ведь есть еще дети…

– Я знаю, мэм, вы нас всех ненавидите. Вы потеряли дочку…

– Нет, нет… я не ненавижу вас, – сказала миссис Долтон.

Мать отползла от миссис Долтон к мистеру Долтону.

– Вы такой богатый, вы все можете, – рыдала она. – Не отнимайте у меня сына…

Максу наконец удалось силой заставить ее встать. Стыд Биггера перешел почти в ненависть к матери. Он сжал кулаки, глаза его горели. Он чувствовал, что еще минута, и он на нее бросится.

– Успокойтесь, миссис Томас, – сказал Макс.

Мистер Долтон выступил вперед.

– Миссис Томас, мы тут ничего не можем поделать, – сказал он. – Это уже не в нашей власти. Известную помощь мы вам можем оказать, но больше… Охрана общественной безопасности превыше всего. А квартиру вам освобождать не нужно. Я скажу, чтобы вас не трогали.

Старая негритянка зарыдала еще сильнее. Наконец она немного успокоилась и сказала:

– Спасибо, сэр. Благослови вас бог за вашу доброту…

Она снова было повернулась к Биггеру, но Макс повел ее из камеры. Джан взял под руку Веру и пошел за ними, на пороге он остановился и посмотрел на Джека, Джо и Гэса:

– Вы куда, ребята, на Южную сторону?

– Да, сэр, – ответили они.

– Идемте. У меня машина, я вас подвезу.

– Да, сэр.

Бэдди медлил, нерешительно поглядывая на Биггера.

– До свидания, Биггер, – сказал он.

– До свидания, Бэдди, – пробормотал Биггер.

Проповедник, проходя мимо Биггера, положил ему руку на плечо:

– Благослови тебя господь, сын мой.

Все, кроме Бэкли, вышли из камеры. Биггер снова сел на койку, усталый и обессиленный. Бэкли подошел и встал рядом.

– Вот видишь, Биггер, сколько ты бед натворил. Имен в виду, я хочу как можно скорей покончить с этим делом. Чем дольше ты будешь сидеть в тюрьме, том больше будет разводиться агитации и за тебя и против. А это тебе не поможет, что бы тут ни говорилось. Ты теперь можешь сделать только одно: чистосердечно во всем сознаться. Я знаю, эти красные, Макс и Эрлон, наобещали тебе целые горы. Не верь ты им. Они только за рекламой гонятся, понятно? Хотят на тебе заработать популярность. Помочь тебе они ничем не могут. Ты теперь имеешь дело с законом! А если ты будешь слушать весь вздор, которым красные забивают тебе голову, помни – ты играешь с жизнью!

Бэкли сделал паузу, чтобы разжечь погасшую сигару. Вдруг он наклонил голову набок, прислушиваясь.

– Слышишь? – спросил он негромко.

Биггер в недоумении посмотрел на него. Потом он тоже прислушался и услышал отдаленный гул.

– Иди-ка. Я хочу тебе кое-что показать, – сказал он и ухватил Биггера за локоть.

Биггер не двигался, ему не хотелось идти за Бэкли.

– Идем. Никто тебя не тронет.

Биггер следом за ним вышел из камеры; в коридоре дежурило несколько полисменов. Бэкли подвел Биггера к окну, и он выглянул и увидел, что улица во всех направлениях забита народом.

– Видишь? Эти люди хотят тебя линчевать. Вот почему я и говорю: доверься мне и расскажи всю правду. Чем скорей мы с этим делом покончим, тем лучше для тебя. Мы не дадим им тебя мучить. Но ведь ты сам должен понять: чем дольше они будут торчать здесь под окнами, тем труднее нам будет справиться с ними.

Бэкли выпустил локоть Биггера и распахнул окно; холодный ветер ворвался, и Биггер услышал многоголосый рев. Он невольно попятился. Вдруг они вломятся в тюрьму? Бэкли закрыл окно и повел его в камеру. Биггер сел на койку, и Бэкли тоже сел, напротив него.

– Ты как будто парень неглупый. Видишь, что делается. Расскажи мне все по порядку. Не слушай этих красных, которые подговаривают тебя запираться. Я с тобой говорю открыто, как говорил бы с родным сыном. Подпиши признание, и все будет кончено.

Биггер ничего не ответил; он сидел и смотрел в пол.

– Джан причастен к этому делу?

Биггер слышал невнятный грозный гул голосов, доносившийся сквозь бетонные стены здания.

– Он доказал свое алиби, он на свободе. Скажи правду. Он смылся и оставил тебя расплачиваться за обоих?

Биггер слышал где-то вдалеке дребезжанье трамвая.

– Если это так, подай заявление на него.

Биггер видел глянцевитые носки его черных ботинок, острую складку полосатых брюк, ледяное поблескивание очков на длинном прямом носу.

– Биггер! – сказал Бэкли так громко, что Биггер вздрогнул. – Где Бесси?

Биггер широко раскрыл глаза. Он почти не вспоминал о Бесси с тех пор, как его схватили. Ее смерть ничего не значила в сравнении со смертью Мэри; он знал, что, когда его убьют, это будет за Мэри, а не за Бесси.

– Мы ее нашли, Биггер. Ты ударил ее кирпичом, но она не умерла. Биггера сорвало с места. Бесси жива! Но голос Бэкли гудел дальше, ион снова сел.

– Она пыталась выбраться из пролета, но не смогла. Она замерзла насмерть. Мы нашли кирпич, которым ты ее ударил. Мы нашли одеяла и подушки, которые ты взял из ее комнаты. Мы нашли у нее в сумочке письмо, которое она тебе написала и не отправила, письмо, где говорится, что она не хочет помогать тебе получить выкуп. Как видишь, Биггер, ты в наших руках. Так что можешь смело рассказать мне все.

Биггер не отвечал. Он закрыл лицо руками.

– Ты ее изнасиловал, правда? Ну ладно, не хочешь рассказывать про Бесси, расскажи про ту женщину на Юниверсити-авеню, которую ты изнасиловал и задушил прошлой осенью.

Что это он, старается запугать его или в самом деле думает, что он совершил еще какие-то убийства?

– Зря упрямишься, Биггер. Все равно нам все твои дела известны. Помнишь ту девушку, на которую ты напал летом в Джексон-парке? Имей в виду, что, когда ты спал, мы приводили сюда в камеру нескольких женщин. Две из них под присягой опознали тебя. Одна – сестра женщины, которую ты убил осенью, миссис Клинтон. Другая – мисс Эштон – заявила, что прошлым летом ты влез к ней в спальню через окно и напал на нее.

– Ни осенью, ни летом я никаких женщин не трогал, – сказал Биггер.

– Мисс Эштон опознала тебя. Она присягнула, что это был ты.

– Неправда это.

– Как же неправда, когда миссис Клинтон, сестра той женщины, которую ты убил осенью, была здесь в камере и опознала тебя! Кто тебе поверит? За два дня ты изнасиловал и убил двух женщин; кто поверит, если ты скажешь, что не насиловал и не убивал других? Брось, Биггер. Все равно тебе не отвертеться.

– Никаких других женщин я не знаю, – упрямо повторил Биггер.

Биггер старался угадать, что на самом деле известно Бэкли. Придумал он это про других женщин, чтобы выпытать у него правду насчет Мэри и Бесси? Или они в самом деле будут теперь пришивать ему разные чужие преступления?

– Помни, Биггер, когда газеты дорвутся до того, что мы о тебе знаем, твоя песенка спета. Я здесь ни при чем. Департамент полиции раскапывает все это и преподносит мне. Почему ты не говоришь? Это ты убил тех двух женщин? Или кто-нибудь заставил тебя это сделать? Джан замешан и тут? Красные тебе помогали? Если Джан замешан, а ты об этом молчишь, ты просто дурак.

Биггер поджал под себя ноги и прислушался: где-то вдалеке опять продребезжал трамвай. Бэкли наклонился вперед, схватил его за плечо и, встряхнув, заговорил угрожающе:

– Ты только себе вредишь своим упрямством, больше никому! Говори сейчас же: кроме Мэри, Бесси, мисс Эштон и сестры миссис Клинтон, были еще женщины, которых ты изнасиловал и убил?

У Биггера вырвалось:

– Не знаю я никакой мисс Эштон и миссис Клинтон!

– Не ты летом напал на девушку в Джексон-парке?

– Нет!

– Не ты осенью изнасиловал и задушил женщину на Юниверсити-авеню?

– Нет!

– Не ты в Инглвуде влез в окно и изнасиловал женщину?

– Нет, нет! Не я!

– Ты говоришь неправду, Биггер! Так у нас с тобой ничего не выйдет. – Я говорю правду! – Кто придумал написать письмо с требованием выкупа? Джан?

– Джан совсем тут ни при чем, – сказал Биггер, чувствуя, что Бэкли непременно хочется, чтобы он запутал в это дело Джана.

– Какой смысл упрямиться, Биггер? Тебе же хуже.

Может быть, рассказать и покончить со всем этим? Они знают, что он виноват. Они могут доказать это. Если он будет молчать, они обвинят его во всех преступлениях, какие только смогут придумать.

– А скажи мне, почему это ты и твои приятели отказались от своего плана ограбить лавку Блюма в прошлую субботу?

Биггер изумленно посмотрел на него. Они и это узнали!

– Ты не думал, что я это знаю? Я знаю гораздо больше, милый мой. Я знаю, чего можно ждать от таких молодчиков, как ты, Биггер. Ну говори. Значит, письмо о выкупе ты написал?

– Да, – вздохнул Биггер. – Я написал.

– А кто помогал тебе?

– Никто.

– Кто должен был помочь тебе получить деньги?

– Бесси.

– Правду говори. Джан?

– Нет.

– Бесси?

– Да.

– Так зачем же ты ее убил?

Пальцы Биггера судорожно стиснули пачку и вытащили из нее сигарету. Бэкли поднес ему огня, но он оставил эту услугу без внимания и сам зажег себе спичку.

– Когда я увидел, что не получу денег, я убил ее, чтобы она не болтала, – сказал он.

– И Мэри ты тоже убил?

– Я не хотел ее убивать, но это теперь все равно, – сказал он.

– Ты ее изнасиловал?

– Нет.

– Ты изнасиловал Бесси перед тем, как убить. Так сказали врачи. Что ж ты думаешь, я тебе поверю, что ты не тронул Мэри?

– Я ее не трогал.

– А Джан?

– Тоже нет.

– А может быть, Джан первый изнасиловал ее, а потом уже ты?

– Нет, нет…

– Но письмо-то Джан написал, правда?

– Нет, я вам сказал, что нет. – Ты сам написал? – Да.

– Джан велел тебе его написать?

– Нет.

– Почему ты убил Мэри?

Он не отвечал.

– Слушай, Биггер. То, что ты говоришь, не имеет никакого смысла. Ты первый раз попал к Долтонам в дом в субботу вечером. И вдруг за одну ночь в этом доме изнасиловали, убили, сожгли девушку, а назавтра родители получают письмо с требованием выкупа. Оставь свои увертки. Расскажи все, как было, и назови тех, кто тебе помогал.

– Никто мне не помогал. Делайте со мной что хотите, но на других вы меня не заставите наговаривать.

– Но ты же сам сказал мистеру Долтону, что Джан участвовал в этом.

– Я тогда думал все свалить на него.

– Ну ладно. Говори все по порядку, как было.

Биггер встал и подошел к окну. Руки его впились в холодные стальные прутья. Он стоял и думал о том, что никогда не сумеет рассказать, почему он убил. Не оттого даже, что ему этого не хочется, а оттого, что тогда понадобилось бы рассказать всю свою жизнь. Самый факт убийства Мэри и Бесси сейчас занимал его меньше, главным было другое: он знал и чувствовал, что никогда никому не сумеет объяснить, как он дошел до этого убийства. О его преступлениях знают все, по никто никогда не узнает, что он испытал перед тем, как совершить эти преступления. Он охотно признал бы свою вину, если бы надеялся, что при этом сумеет дать понять глубокую, удушающую ненависть, которой он жил, ненависть, которую он хотел бы не чувствовать, но не мог. Но как это сделать? В эту минуту желание рассказать было в нем почти так же велико, как раньше – потребность убить.

Он почувствовал прикосновение к своему плечу, он не обернулся, только опустил глаза и увидел блестящие черные ботинки.

– Я тебя отлично понимаю, Биггер. Ты негр, и у тебя такое чувство, что с тобой поступают не по справедливости. Верно? – голос Бэкли звучал тихо и вкрадчиво, и Биггер слушал его с ненавистью, потому что он говорил правду. Он прислонился усталой головой к стальным прутьям и с удивлением думал, как может этот человек, зная о нем так много, желать ему зла. – Ты, может быть, давно уже задумывался над негритянским вопросом, а, Биггер? – продолжал Бэкли все так же вкрадчиво и тихо. – Ты, может быть, думаешь, мне это непонятно? Ошибаешься. Я отлично знаю, каково это ходить по улицам, среди других люден, быть одетым так же, как они, говорить на том же языке и не чувствовать себя равным им по той единственной причине, что у тебя другого цвета кожа. Я знаю негров. Как же, Южная сторона всегда отдает мне свои голоса на выборах. Я как-то беседовал с одним негритянским парнем, который изнасиловал и убил белую женщину, вот так, как ты изнасиловал и убил сестру миссис Клинтон…

– Не было этого! – вскричал Биггер.

– Брось упрямиться! Если ты расскажешь все, может быть, судья отнесется к тебе снисходительно. Сознайся чистосердечно, и покончим с этим делом. Тебе сразу станет легче. Знаешь что? Если ты мне сейчас все расскажешь, я устрою так, чтобы тебя взяли в больницу на освидетельствование. Может быть, тебя признают невменяемым, тогда тебе не придется умирать…

Биггер рассердился. Он не полоумный и не желает, чтобы его считали полоумным.

– Не надо мне никакой больницы.

– Это для тебя единственный выход.

– Не надо мне выхода.

– Вот что, начнем с самого начала. Кто была первая женщина, которую ты убил?

Он молчал. Он хотел было заговорить, но ему не понравилась нотка нетерпения в голосе Бэкли. Он услышал, как позади скрипнула дверь: он оглянулся и увидел незнакомое белое лицо, вопросительно смотревшее на Бэкли.

– Я вам не нужен?

– Да, да, входите, – сказал Бэкли.

Вошел белый человек, сел и положил на колени блокнот и карандаш.

– Ну, Биггер, – сказал Бэкли, взяв Биггера за плечо. – Садись и рассказывай по порядку. Покончим с этим делом.

Биггер хотел рассказать о том, что он чувствовал, когда Джан держал его руку; что он испытал, когда Мэри стала расспрашивать его о том, как живут негры; какое лихорадочное возбуждение владело им эти сутки, проведенные в доме Долтонов, но у него не нашлось слов.

– Значит, ты явился к мистеру Долтону в субботу, в половине шестого, так?

– Да, сэр, – пробормотал он.

Он стал рассказывать безучастным, усталым тоном. Факт за фактом он излагал всю историю. Бэкли задавал вопросы, и каждый раз он медлил отвечать, думая о том, как ему связать голые факты со всем тем, что он перечувствовал и передумал, но слова выходили плоские и тусклые. Белые люди смотрели на него, ожидая его слов, и все чувства в нем замерли, как тогда, когда он сидел в машине между Джаном и Мэри. Когда он кончил, он почувствовал себя более измученным и разбитым, чем после поимки. Бэкли встал; другой белый человек тоже поднялся и протянул ему бумаги, чтобы он подписал. Он взял перо в руки. Почему не подписать? Он виновен. Он погиб. Его убьют. Никто ему не поможет. Вот они стоят над ним, наклонились, заглядывают ему в глаза, ждут. Его рука задрожала. Он подписал.

Бэкли неторопливо сложил бумаги и спрятал их в карман. Биггер беспомощно, растерянно глядел на обоих белых людей. Бэкли посмотрел на человека с блокнотом и усмехнулся.

– Я думал, будет труднее, – сказал Бэкли.

– Он все выложил как по писаному, – сказал человек с блокнотом.

Бэкли посмотрел на Биггера и сказал:

– Просто запуганный негритенок с Миссисипи.

Последовала короткая пауза. Биггер чувствовал, что они уже забыли о нем. Потом он услышал:

– Это все, шеф?

– Пока все. Я буду в своем клубе. Дайте мне знать о результатах допроса.

– Слушаю, шеф.

– Пока.

– До свидания, шеф.

Биггер, уничтоженный и опустошенный, соскользнул с койки на пол. Он услышал удаляющиеся шаги. Дверь отворилась и захлопнулась снова. Он был один, безнадежно, непоправимо один. Он повалился ничком и заплакал, недоумевая, какая сила распоряжается им, почему он здесь.

Он лежал на холодном полу и плакал; но на самом деле он твердо стоял на ногах и держал в руках всю свою жизнь, взирая на нее недоуменно и тревожно. Он лежал на холодном полу и плакал; но на самом деле он пробивался вперед, всеми своими крохотными силенками напирая на мир, слишком большой и слишком неприступный для него. Он лежал на холодном полу и плакал; но на самом деле он со страстным упорством нащупывал среди хаоса явлений путь туда, где он предчувствовал источник благодатной влаги, способной утолить жажду его сердца и разума.

Он плакал оттого, что снова доверился своим чувствам, и снова они обманули его. Откуда явилась у него эта потребность объяснить, открыть свои чувства? Почему он не прислушался к тем откликам, которые эти чувства рождали в чужих сердцах? Было время, когда он слышал отклики, по всегда они звучали так, чти он, негр, не мог ни понять их, ни принять, не унизив себя перед лицом того мира, в котором он впервые себя обрел. Он боялся и ненавидел проповедника, потому что проповедник советовал ему склониться и просить о милосердии, но, как бы ни нуждался он в милосердии, гордость никогда не допустит его до этого, никогда, покуда он жив, покуда светит солнце. А Джан? А Макс? Они советовали ему верить в самого себя. Однажды он уже попробовал последовать безоговорочно тому, что подсказывала ему его жизнь, не останавливаясь даже перед убийством. Он опорожнил сосуд, наполненный для него жизнью, и не встретил смысла, которого искал. Сейчас сосуд снова полон, и снова нужно его опорожнить. Но только не слепо на этот раз! Он чувствовал, что не может теперь сделать ни одного движения, повинуясь только внутреннему велению своих чувств; чувствовал, что теперь, для того чтобы действовать, ему нужен свет.

Постепенно его рыдания стихли – не потому, что он успокоился, но потому, что у него иссякли силы, – и он перевернулся на спину и стал смотреть в потолок. Он сознался, и теперь смерть вплотную придвинулась к нему. Как же ему встретить эту смерть на глазах у толпы белых, жаждущих смертью расквитаться с ним за то, что он бросил им в лицо всю обиду человека, у которого черпая кожа? Как может теперь он в смерти победить?

Он вздохнул, поднялся с пола, лег на койку и долго лежал так, не то бодрствуя, не то дремля. Потом дверь отворилась, четыре полисмена вошли и окружили койку, один тронул его за плечо.

– Вставай, малый.

Он сел и обвел их вопрошающим взглядом.

– Пойдешь опять к коронеру.

Они защелкнули наручники на его запястьях и повели его через коридор к дожидающемуся лифту. Дверцы захлопнулись, и он провалился вниз, в пространство, стоя между четырьмя рослыми молчаливыми людьми в синих мундирах. Лифт остановился, дверцы распахнулись, он увидел бушующую толпу и услышал шум голосов. Его повели по узкому проходу в толпе.

– А, сволочь!

– Смотри, какой черный!

– Убить его!

Сильный удар в висок сбил его с ног. Лица и голоса исчезли. В голове застучала боль, правая половина лица онемела. Он поднял локоть, заслоняясь, но его рывком заставили встать и идти дальше. Когда в глазах у него прояснилось, он увидел, что полисмены оттесняют от него худощавого белого мужчину. Крики слились в оглушительный рев. Впереди какой-то белый человек стучал по столу куском дерева, похожим на молоток.

– Тише! Или я всех, кроме свидетелей, удалю из зала!

Шум утих. Полисмен подтолкнул Биггера к деревянному креслу. От стены до стены простиралась сплошная масса белых лиц. Кругом с дубинками в руках стояли полисмены, краснолицые и суровые, расправив квадратные плечи, поблескивая серебряными бляхами на груди, зорко глядя по сторонам голубыми и серыми глазами. Справа от человека за столом, по трое в ряд, сидели в креслах шесть человек, держа на коленях пальто и шляпы. Биггер огляделся и увидел еще столик, на котором были сложены кучкой белые кости; рядом лежало его письмо, придавленное склянкой с чернилами. Посреди стола лежало еще несколько листов бумаги, скрепленных металлической скрепкой; это было его подписанное признание. Мистер Долтон, бледный, седой, тоже был здесь; а рядом с ним сидела миссис Долтон, прямая и неподвижная, с лицом, как всегда доверчиво приподнятым кверху и отклоненным вбок. Потом он увидел сундук, в который он с таким трудом втиснул тело Мэри, сундук, который он тащил по лестнице вниз и потом возил на вокзал. А еще, да, еще там было почерневшее лезвие топора и маленький круглый кусочек металла. Биггер почувствовал чью-то руку на своем плече и оглянулся; Макс улыбался ему:

– Ничего, Биггер, ничего. Говорить вам здесь не придется. И это все будет недолго.

Человек за столом опять постучал:

– Есть ли здесь кто-либо из родственников покойной, кто мог бы дать нам сведения о ее семье?

По залу прошел ропот. Какая-то женщина торопливо встала со своего места, подошла к миссис Долтон, взяла ее под руку, вывела вперед и усадила в кресло справа от человека за столом, лицом к тем шестерым. Это, верно, миссис Паттерсон, подумал Биггер, вспомнив компаньонку миссис Долтон, о которой говорила Пегги.

– Прошу вас поднять правую руку.

Хрупкая, восковая рука миссис Долтон нерешительно потянулась вверх. Человек за столом спросил миссис Долтон, обещает ли она в своих показаниях говорить правду, всю правду и одну только правду во имя господа бога, и миссис Долтон отвечала:

– Да, сэр, обещаю.

Биггер старался казаться равнодушным, чтобы публика не могла заметить в нем ни тени страха. Нервы у него были натянуты до предела; он внимательно вслушивался в слова слепой. Отвечая на вопросы, миссис Долтон рассказала, что ей пятьдесят три года, что она живет на бульваре Дрексель, 4605, что она бывшая школьная учительница и что она жена Генри Долтона и мать Мэри Долтон. Когда перешли к вопросам, непосредственно касавшимся Мэри, все в зале, не вставая с мест, подались вперед. Миссис Долтон сказала, что Мэри было двадцать три года, что она была не замужем; что ее жизнь застрахована на тридцать тысяч долларов, что она обладала недвижимым имуществом, оцениваемым примерно в четверть миллиона, и до дня своей смерти сохраняла полную платежеспособность. Голос миссис Долтон звучал слабо и напряженно, и, слушая ее, Биггер думал о том, насколько у него хватит сил. Лучше бы он тогда встал во весь свой рост под блуждающими лезвиями света и его изрешетили бы пулями. По крайней мере он отнял бы у них это развлечение, эту потеху, эту охотничью забаву.

– Миссис Долтон, – сказал человек за столом, – мне чрезвычайно неприятно беспокоить вас всеми этими вопросами. Но я – коронер и должен получить все необходимые сведения для того, чтобы установить личность убитой…

– Я вас слушаю, сэр, – прошептала миссис Долтон.

Осторожными движениями коронер взял с соседнего столика кусочек почерневшего металла; потом он повернулся лицом к миссис Долтон, шагнул к ее креслу и остановился. В зале было так тихо, что Биггер слышал скрип половиц под ногами коронера.

Подойдя к миссис Долтон вплотную, он бережно взял ее руку и сказал ей:

– Я кладу вам в руку металлический предмет, извлеченный полицией из кучи золы в котельной вашего дома. Миссис Долтон, прошу вас самым тщательным образом ощупать этот предмет и сказать мне, держали ли вы его уже когда-нибудь в руках.

Биггер хотел отвести глаза, по по мог. Он следил за выражением лица миссис Долтон; он видел, как задрожала рука, державшая почернелый кусочек металла. Он резко повернул голову. Какая-то женщина громко заплакала. В зале поднялся гул. Коронер поспешно отступил назад и застучал по столу костяшками пальцев. Тотчас же водворилась тишина, только женщина все еще всхлипывала. Биггер снова перевел глаза на миссис Долтон. Она теперь обеими руками нервно теребила кусочек металла; вдруг у нее затряслись плечи – она плакала.

– Вы узнаете этот предмет?

– Да-да-а…

– Что это такое?

– Это… это серьга…

– Когда вы первый раз держали ее в руках?

Миссис Долтон овладела собой, слезы застыли у нее на щеках. Она отвечала:

– Это было очень давно, когда я еще была молодой девушкой…

– Вы не можете точно припомнить когда?

– Тридцать пять лет тому назад.

– Она принадлежала вам?

– Да, их было две.

– Так, миссис Долтон. Вероятно, вторая серьга расплавилась в огне. Эта проскочила между прутьями решетки и осталась лежать в золе. Теперь скажите, пожалуйста, миссис Долтон, долго вы носили эти серьги?

– Около тридцати лет.

– Как вы их приобрели?

– Мне их подарила моя мать, когда я стала взрослой. Она их получила в свое время от моей бабушки, а когда моя дочь стала взрослой, я в свою очередь подарила ей.

– Что вы называете „взрослой“?

– Когда ей исполнилось восемнадцать лет.

– Итак, значит, когда вы подарили эти серьги вашей дочери?

– Пять лет тому назад.

– И она всегда носила их?

– Да.

– Вы вполне уверены, что эта серьга из той пары?

– Да. Тут не может быть ошибки. Это фамильная драгоценность. Других таких не существует. Моя бабушка заказывала их по специальному рисунку.

– Миссис Долтон, когда вы последний раз находились в обществе покойной?

– В субботу ночью, точнее сказать, в воскресенье утром.

– В котором часу это было?

– Мне кажется, около двух.

– Где Она была в это время?

– У себя в комнате, на кровати.

– Скажите, вам часто приходилось видеть – то есть, я хотел сказать, навещать вашу дочь в такой час?

– Нет. Я знала, что она утром собирается уехать в Детройт. Когда я услышала, что она вернулась, я хотела узнать, где она была так поздно…

– Вы с ней говорили?

– Нет. Я окликнула ее несколько раз, но она не отвечала.

– Вы прикасались к ней?

– Да, тронула рукой.

– Но она ничего вам не ответила?

– Я слышала какое-то невнятное бормотанье…

– Вы знаете, кто бормотал?

– Нет.

– Миссис Долтон, вы допускаете, что ваша дочь в это время уже была мертва и вы этого не заметили и не почувствовали?

– Не знаю.

– Вы думаете, что ваша дочь была жива, когда вы обращались к ней?

– Не знаю. Мне кажется, что она была жива.

– Был в комнате еще кто-нибудь в это время?

– Не знаю. Но мне было там как-то не по себе.

– Не по себе? Что вы хотите этим сказать?

– Я… я не знаю. Почему-то я была недовольна собой. У меня было такое чувство, будто что-то такое я должна была сделать или сказать – и не сделала. Но я себя уговаривала, что она просто спит.

– Если у вас было такое чувство, почему же вы не попытались разбудить ее?

Миссис Долтон ответила не сразу; ее тонкие губы были раскрыты, и лицо сильно отклонено вбок.

– Я почувствовала в комнате запах алкоголя, – прошептала она.

– И что же?

– Я подумала, что Мэри пьяна.

– Вам когда-нибудь раньше случалось видеть вашу дочь пьяной?

– Да, потому я и решила, что она пьяна. Я узнала запах.

– Миссис Долтон, если бы вашей дочерью обладал мужчина в то время, как она лежала на своей кровати, могли бы вы это как-нибудь заметить?

Зал загудел. Коронер постучал, призывая к порядку.

– Я не знаю, – прошептала она.

– Прошу меня извинить, миссис Долтон, еще несколько вопросов. Что навело вас на мысль о том, что с вашей дочерью что-то случилось?

– Когда я наутро вошла к ней в комнату, я ощупала ее постель и заметила, что даже покрывало не снято. Потом я пошарила в гардеробе, и меня удивило, что она оставила дома все новые платья.

– Миссис Долтон, если я не ошибаюсь, вы и ваш муж жертвовали крупные суммы негритянским просветительным организациям?

– Да.

– Вы не можете приблизительно сказать, сколько именно?

– Свыше пяти миллионов долларов.

– Вы не питаете антипатии к неграм вообще?

– Нет, ни малейшей.

– Миссис Долтон, скажите нам, что вы еще сделали перед тем, как уйти из комнаты дочери?

– Я… я… – Она запнулась, наклонила голову и прижала платок к глазам. – Я опустилась у изголовья на колени и помолилась… – сказала она, и вместе с этими словами у нее вырвался вздох отчаяния.

– Благодарю вас, миссис Долтон. Это все.

Зал перевел дух. Биггер увидел, как миссис Паттерсон повела миссис Долтон к ее месту. Теперь много глаз было обращено на Биггера, много холодных серых и голубых глаз, полных сосредоточенной ненависти, которая была хуже криков и проклятий. Чтобы уйти от их пристального взгляда, он перестал смотреть, хотя глаза его остались открытыми.

Коронер повернулся к тем шестерым, что сидели справа от него, и сказал:

– Господа присяжные, есть ли среди вас знакомые покойной или ее родственники?

Один из шестерых поднялся и сказал:

– Нет, сэр.

– Есть ли обстоятельства, которые могут помешать вам вынести справедливое и нелицеприятное решение по данному делу?

– Нет, сэр.

– Нет ли отводов против кого-либо из этих джентльменов? – спросил коронер у публики.

Ответа не было.

– Прошу присяжных пройти к этому столу и освидетельствовать останки покойной, девицы Мэри Долтон.

В полной тишине все шестеро встали и гуськом обошли вокруг стола, рассматривая кучу белых костей. Когда они снова уселись на свои места, коронер объявил:

– Теперь мы выслушаем мистера Джана Эрлона.

Джан поднялся, быстрым шагом подошел к столу и подтвердил свое согласие говорить правду, всю правду и только правду во имя господа бога. Биггер подумал, может ли быть, чтобы Джан вдруг перекинулся на сторону его врагов? Можно ли до конца положиться на белого человека, даже если этот белый человек сам пришел и предложил ему свою дружбу! Он наклонился вперед и стал слушать. Джана несколько раз спросили, не иностранец ли он, и Джан отвечал, что нет. Коронер подошел вплотную к креслу Джана, изогнул верхнюю часть корпуса и спросил громким голосом:

– Являетесь ли вы сторонником гражданского равноправия негров?

Зал оживился.

– Я считаю, что все расы равны… – начал Джан. – Мистер Эрлон, отвечайте да илинет! Вы не на уличном митинге. Являетесь ли вы сторонником гражданского равноправия негров?

– Да.

– Вы член коммунистической партии?

– Да.

– В каком состоянии была мисс Долтон, когда вы с ней расстались в воскресенье утром?

– Что вы хотите сказать?

– Она была пьяна?

– Пьяна – это сильно сказано. Но она выпила немного.

– В котором часу вы с ней расстались?

– Около половины второго.

– Она сидела в машине рядом с шофером?

– Да, на переднем сиденье.

– Она все время там сидела?

– Нет.

– Когда вы отъехали от кафе, она там сидела?

– Нет.

– Вы усадили ее туда, когда вышли из машины?

– Нет, она сама сказала, что хочет сесть с шофером. – А не вы ей это предложили? – Нет.

– Когда вы с ней расстались, она была в состоянии сама выйти из машины?

– По-моему, да.

– Когда вы сидели с ней в машине, были с вашей стороны какие-нибудь действия, после которых она могла бы себя чувствовать, скажем, утомленной, расслабленной, так чтобы ей трудно было самой выйти из машины?

– Нет!

– Может быть, мисс Долтон была не в силах сопротивляться и вы взяли ее на руки и усадили рядом с шофером?

– Нет! Я не брал ее на руки и никуда не усаживал!

Голос Джана прогремел на весь зал. В рядах зашептались.

– Как же вы оставили беззащитную белую девушку одну в машине с пьяным негром?

– Я не заметил, чтобы Биггер был пьян, и Мэри не казалась мне беззащитной.

– До этого вам случалось оставлять мисс Долтон одну в обществе негров?

– Нет.

– Вы никогда не пользовались мисс Долтон в качестве приманки, мистер Эрлон?

Биггер услышал сзади какой-то шум. Он оглянулся; Макс поднялся с места.

– Я понимаю, что мы не на суде. Но задаваемые вами вопросы не имеют никакого отношения к выяснению причин и обстоятельств смерти покойной.

– Мистер Макс, мы допускаем здесь полную свободу опроса. Имеет это отношение или не имеет, решит обвинительная камера.

– Но подобные вопросы разжигают страсти…

– Многоуважаемый мистер Макс. Нет такого вопроса, который разжег бы страсти больше, чем самый факт смерти Мэри Долтон, и вы это знаете. Ваше право – допросить любого из свидетелей, но никакой демагогии со стороны ваших единомышленников я не допущу.

– Но мистер Эрлон здесь не в качестве обвиняемого, уважаемый коронер!

– Он подозревается в соучастии! А мы ищем истинного виновника смерти этой несчастной девушки и стараемся установить мотивы преступления. Если вы не согласны с моим ведением допроса, можете допросить свидетеля по-своему после того, как я кончу. Но делать мне указания вы не вправе.

Макс сел. Зал снова затих. Коронер несколько минут шагал взад и вперед, прежде чем заговорить снова; лицо его было красно, и губы плотно сжаты.

– Мистер Эрлон, вы передали этому негру какую-нибудь коммунистическую литературу?

– Да.

– Что это была за литература?

– Я дал ему несколько брошюрок по негритянскому вопросу.

– Содержащих пропаганду равенства негров и белых?

– В этих брошюрках разъясняется…

– В этих брошюрках встречается лозунг „единения белых и черных“?

– Да, конечно.

– Скажите, агитируя этого пьяного негра, вы говорили ему, что для него вполне допустимо вступать в половые сношения с белыми женщинами?

– Нет!

– Вы советовали мисс Долтон вступить с ним в половое сношение?

– Нет! – Вы пожимали руку этому негру? – Да.

– Вы сами первый подали ему руку?

– Да. Я считал, что каждый порядочный человек…

– Потрудитесь точно отвечать на вопросы, мистер Эрлон. В вашихкоммунистических разъяснениях мы здесь не нуждаемся. Скажите, вы ужиналивместе с этим негром?

– Да, конечно. – Вы пригласили его за свой стол? – Да.

– Мисс Долтон сидела за этим столом, когда вы его пригласили?

– Да.

– Сколько раз вам до того приходилось есть за одним столом с неграми?

– Но помню. Много раз. – Вы любите негров? – Я не делаю различия…

– Мистер Эрлон, вы любите негров?

– Я протестую! – вскричал Макс. – Это не имеет касательства к делу.

– Прошу вас не указывать мне! – вскричал коронер. – Я вам уже это раз сказал! Речь идет о зверском убийстве белой женщины. Этот свидетель ввел покойную в соприкосновение с человеком, который последним видел ее в живых. Мы имеем полное право определить отношение свидетеля к этой женщине и к этому негру! – Коронер снова повернулся к Джану: – Скажите, мистер Эрлон, вы предлагали этому негру сесть между вами и мисс Долтон на переднем сиденье машины?

– Нет, он с самого начала там сидел. – Но вы не предложили ему перейти на заднее сиденье? – Нет.

– Почему?

– Боже мой! Он такой же человек, как и все! Почему вы не спрашиваете…

– Я спрашиваю то, что мне нужно, а вы отвечайте на мои вопросы. Потрудитесь сказать, мистер Эрлон, вы легли бы в постель с этим негром?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

– Однако вы не отказались признать право этого негра лечь в постель с белой девушкой, не так ли?

– У нас не было никаких разговоров о его праве общаться с ней или с кем бы то ни было…

– Вы делали попытки оградить мисс Долтон от этого негра?

– Яне…

– Отвечайте, да или нет?

– Нет!

– У вас есть сестры?

– Есть одна сестра.

– Где она живет?

– В Нью-Йорке.

– Она замужем?

– Нет.

– Вы позволили бы ей выйти замуж за негра?

– Меня не касается, за кого она выйдет замуж.

– Вы отрицаете, что просили этого пьяного негра называть вас не „мистер Эрлон“, а „Джан“?

– Не отрицаю, но…

– Потрудитесь отвечать на вопросы!

– Но, мистер коронер, вы…

– Я стараюсь установить повод к убийству ни в чем не повинной девушки!

– Неправда! Вы стараетесь опорочить целую расу и, кроме того, политическую партию!

– Ваши заявления излишни. Скажите, мисс Долтон была в состоянии проститься с вами, когда вы уходили, оставляя ее одну в машине с этим пьяным негром?

– Да. Она со мной попрощалась.

– Сколько вы дали мисс Долтон выпить за эту ночь?

– Не знаю.

– Что именно она пила?

– Ром.

– Почему вы выбрали ром?

– Нипочему. Просто я купил бутылку рома.

– Может быть, для того, чтобы вызвать особо сильное физическое возбуждение?

– Нет.

– Каких размеров была бутылка?

– Пятая часть галлона[4].

– Кто платил за нее?

– Я платил.

– Из фондов коммунистической партии?

– Нет!

– Разве вам не предоставляется известная сумма на вербовочные расходы?

– Нет!

– Сколько было выпито до того, как вы купили эту бутылку рома?

– Мы пили пиво.

– Сколько?

– Не помню.

– Вы что-то многого не помните из того, что произошло этой ночью.

– Все, что я помню, я говорю. – Все? – Все.

– Но может быть, вы не все помните?

– Все, что я помню, я говорю.

– Может быть, вы были настолько пьяны, что забыли многое?

– Нет.

– Вы отдавали себе отчет в своих поступках?

– Да.

– Значит, вы сознательно оставили девушку одну в таком состоянии? – Ни в каком таком состоянии она не была. – Насколько, по-вашему, она была пьяна после всего этого пива и рома?

– Она, по-видимому, сознавала все, что делает.

– А вы не задумались над тем, способна ли она защищать себя?

– Нет.

– Вам было все равно?

– Конечно, нет.

– Но вы считали, что, если даже что-нибудь случится, это неважно?

– Я не думал, что может случиться что-нибудь дурное.

– Все-таки скажите мне, мистер Эрлон, насколько была пьяна мисс Долтон?

– Ну, она была немножко, как говорится, в приподнятом настроении.

– Весела?

– Да, пожалуй.

– Сговорчива?

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Вы остались довольны прогулкой?

– Что вы хотите сказать?

– Вы приятно провели время?

– Да, конечно.

– Обычно, когда приятно проведешь время с женщиной, потом наступает некоторое утомление, не правда ли?

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Было уже довольно поздно, мистер Эрлон. Вам захотелось домой?

– Да.

– Вам больше не хотелось оставаться в обществе мисс Долтон?

– Нет, я очень устал.

– И потому вы ее оставили негру?

– Я ее никому не оставлял. Я оставил ее в машине.

– Но в этой машине был негр?

– Да.

– И она села впереди, с ним рядом?

– Да.

– И вы не пытались помешать ей?

– Нет.

– А до того вы все трое пили ром?

– Да.

– И вы без опасений оставили ее вдвоем с пьяным негром?

– Что вы хотите сказать?

– Вы не беспокоились за нее?

– Конечно, нет.

– Вы думали, что она настолько пьяна, что любой мужчина устроит ее так же, как вы?

– Нет, нет… Не в этом смысле. Вы превратно…

– Отвечайте на вопросы. По вашим сведениям, имела мисс Долтон когда-либо прежде половые сношения с негром?

– Нет.

– Значит, вы решили, что это для нее удобный случай начать?

– Нет, нет…

– Вы обещали негру в ближайшие дни встретиться с ним снова, чтобы узнать, готов ли он вступить в коммунистическую партию?

– Я этого не говорил.

– Вы не говорили, что увидитесь с ним опять через два-три дня?

– Нет.

– Вы в этом уверены, мистер Эрлон?

– То есть я говорил, что увижусь с ним, но совсем не в том смысле, который вы пытаетесь этому придать…

– Мистер Эрлон, вы были удивлены, когда услышали о смерти мисс Долтон?

– Да. В первую минуту я был настолько ошеломлен, что не поверил. Я решил, что это, вероятно, какое-нибудь недоразумение.

– Вы не ожидали, что этот пьяный негр так далеко зайдет, не так ли?

– Я ничего вообще не ожидал.

– Но ведь вы велели негру прочесть коммунистические брошюры?

– Я ему их дал. – Вы велели прочесть их? – Да.

– Но вы не ожидали, что он зайдет так далеко, что изнасилует и убьет белую девушку?

– Я об этом вообще не думал.

– Вы свободны, мистер Эрлон.

Биггер смотрел, как Джан шел к своему месту. Он понимал, что чувствовал Джан. Он понимал, куда клонит коронер, задавая все эти вопросы. Не он один был здесь предметом ненависти. Что же такого сделали эти красные, что коронер так ненавидит Джана?

– Теперь я попрошу сюда мистера Генри Долтона, – сказал коронер.

Биггер выслушал сообщение мистера Долтона о том, что в доме у Долтонов принято было брать в шоферы молодых негров, предпочтительно таких, которым бедность, отсутствие образования, какое-либо несчастье или физический недостаток мешали пробиться. Мистер Долтон объяснил, что цель его была – дать этим юношам возможность помогать семье и чему-нибудь учиться. Он рассказал, как Биггер пришел к ним в дом, каким он казался робким и замкнутым и с каким сочувствием и участием отнеслась к нему вся семья. Он рассказал, как он не допускал и мысли, что Биггер имеет касательство к исчезновению Мэри, и как он даже не дал Бриттену допросить его. Затем он рассказал о полученном письме и о том, как он был потрясен, когда узнал, что Биггер бежал из его дома, тем самым выдав свою вину.

Когда коронер исчерпал свои вопросы, Биггер услышал голос Макса:

– Можно мне задать несколько вопросов свидетелю?

– Пожалуйста. Спрашивайте, – сказал коронер.

Макс вышел вперед и остановился прямо перед мистером Долтоном.

– Вы – председатель известной вам жилищной компании?

– Да.

– Дом, в котором последние три года жили Томасы, принадлежит вашей компании?

– Не совсем. Моя компания является основным акционером другой компании, которой принадлежит этот дом.

– Понимаю. А как называется эта компания?

– Жилищная компания Южной стороны.

– Если я не ошибаюсь, Томасы платили вам…

– Не мне! Они вносили квартальную плату Жилищной компании Южной стороны.

– Контрольный пакет акции Долтоновской жилищной компании принадлежит вам, верно?

– Да.

– А этой компании в свою очередь принадлежит контрольный пакет акций Жилищной компании Южной стороны, верно?

– Да. – Следовательно, я могу сказать, что Томасы платят вам? – В конце концов, если хотите, да.

– Кто определяет политику этих двух компаний?

– Я.

– Чем объяснить, что с Томасов и других негров вы берете более высокую плату, чем с белых жильцов?

– Ставки квартирной платы устанавливал не я, – сказал мистер Долтон.

– А кто?

– Стоимость квартир регулируется законом спроса и предложения.

– Мистер Долтон, здесь говорилось о том, что вы жертвуете миллионы долларов на образование негров. Почему же вы взимаете с семьи Томасов непомерную цену – восемь долларов в неделю за одну дурно вентилируемую, кишащую крысами комнату, в которой спят и едят четыре человека?

Коронер вскочил на ноги.

– Я не позволю вам так дерзко разговаривать с этим свидетелем! У вас нет чувства такта! Мистер Долтон – один из самых уважаемых граждан Чикаго! И ваши вопросы не имеют отношения к делу…

– Они имеют прямое отношение! – выкрикнул Макс. – Вы сами сказали, что здесь допускается свобода опроса! Я тоже хочу найти настоящего виновника! Джан Эрлон не единственный человек, оказавший влияние на Биггера Томаса! Были и другие! Я имею такое же право выяснить зависимость его поступков от их влияния, как вы – определять степень влияния Джана Эрлона!

– Я охотно отвечу на все ваши вопросы, если это может помочь делу, – мягко сказал мистер Долтон.

– Благодарю вас, мистер Долтон. Итак, скажите, пожалуйста, почему вы брали с семьи Томасов восемь долларов в неделю за одну скверную комнату в многоквартирном доме?

– Видите ли, сейчас ощущается известный квартирный кризис…

– Во всем Чикаго?

– Нет. Здесь, на Южной стороне.

– У вас и в других районах есть дома?

– Да.

– Почему же вы не сдаете там квартиры неграм?

– Видите ли… э-э… я… я полагаю, что негры не согласились бы селиться в других районах.

– Кто это вам сказал?

– Никто.

– Вы сами пришли к этому заключению?

– Да. – А может быть, это вы не соглашаетесь сдавать неграм квартиры вдругих районах?

– Пожалуй, вы правы.

– А почему?

– Такой установился обычай.

– Вы считаете этот обычай правильным?

– Не я его устанавливал, – сказал мистер Долтон.

– Вы считаете этот обычай правильным? – повторил Макс.

– Мне казалось, что неграм приятнее жить всем в одном месте. – Кто это вам сказал? – Никто не говорил.

– Может быть, это выгоднее, когда они живут все в одном месте?

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– Мистер Долтон, не кажется ли вам, что, ведя такую политику, ваша компания принуждает негров селиться в одном районе, на Южной стороне?

– В конечном счете так выходит. Но инициатива не принадлежит…

– Мистер Долтон, вы тратите миллионы на помощь неграм. Почему бы вам не снизить им плату за их собачьи конуры, списав разницу со счета вашего благотворительного фонда?

– Видите ли, если б я снизил плату, это было бы неэтично. – Неэтично? – Да, конечно. Этим я поставил бы в затруднительное положение моих конкурентов.

– Разве между белыми владельцами существует особое соглашение относительно ставок квартирной платы для негров?

– Нет. Но в деловом мире существует свой кодекс чести.

– Итак, то, что вы зарабатываете на семействе Томасов в виде квартирной платы, вы отдаете им обратно, чтобы облегчить их тяжелую жизнь и заодно успокоить свою совесть?

– Вы искажаете факты, сэр!

– Мистер Долтон, зачем вы даете деньги на образование негров?

– Я хочу дать им возможность выйти в люди.

– Вы приняли к себе на службу хоть одного из тех негров, которым вы помогли получить образование?

– Нет.

– Мистер Долтон, не думаете ли вы, что ужасающие условия, в которых семья Томасов жила в одном из ваших домов, имеют некоторую связь со смертью вашей дочери?

– Я не понимаю, что вы хотите сказать.

– У меня больше вопросов нет, – сказал Макс.

После мистера Долтона к столу коронера подошла Пегги, затем Бриттен, затем подряд» несколько врачей, репортеров и полисменов.

– Теперь мы выслушаем Биггера Томаса, – объявил коронер.

Волна возбужденного шепота прошла по залу. Пальцы Биггера вцепились в ручки кресла, в котором он сидел. Макс тронул его за плечо. Биггер оглянулся, и Макс шепнул ему:

– Сидите на месте.

Макс встал:

– В качестве защитника Биггера Томаса я хочу заявить, что мой клиент отказывается от дачи показаний.

– Его показания необходимы, чтобы помочь нам установить истинную причину смерти покойной, – сказал коронер.

– Мой клиент уже подвергнут тюремному заключению и потому вправе отказаться от публичного допроса…

– Как угодно. Как угодно, – сказал коронер.

Макс сел.

– Сидите спокойно. Все в порядке, – шепнул Макс Биггеру.

Биггер откинулся на спинку кресла, чувствуя, как стучит у него сердце. Ему томительно хотелось, чтобы произошло вдруг что-нибудь такое, что помешало бы этим белым людям глазеть на него. Наконец белые лица отвернулись. Коронер подошел к столу и медленным, закругленным, рассчитанным движением взял со стола письмо о выкупе.

– Джентльмены, – сказал он, обращаясь к шестерым, сидевшим в креслах. – Вы слышали показания свидетелей. Тем не менее желательно, чтобы вы ознакомились с вещественными уликами, собранными департаментом полиции.

Коронер вручил письмо одному из присяжных; тот прочел его и передал другому. Все присяжные по очереди рассмотрели сумочку, нож со следами крови, почерневшее лезвие топора, коммунистические брошюры, бутылку из-под рома, сундук и подписанное Биггером признание.

– Ввиду своеобразной природы этого преступления и ввиду того, что тело убитой почти полностью уничтожено огнем, я считаю необходимым предъявить вам для ознакомления еще одно вещественное доказательство. Это поможет пролить свет на истинные обстоятельства смерти мисс Долтон, – сказал коронер.

Он повернулся и кивнул двум служителям в белых халатах, ожидавшим у двери в глубине. В зале стояла тишина. Биггер думал о том, долго ли еще это будет тянуться; он чувствовал, что его силы скоро иссякнут. Время от времени туман застилал ему глаза и голова начинала кружиться; но он напрягал все мускулы своего тела, и напряжение разгоняло одурь. Вдруг поднялся гул голосов, и коронер постучал, призывая к порядку. Потом у дверей возникла какая-то суматоха. Биггер услышал незнакомый голос, повторявший:

– Посторонитесь, пожалуйста!

Он оглянулся и увидел, что служители в белых халатах идут по проходу, подталкивая перед собой какой-то длинный, покрытый простыней стол. Что это такое? Биггер недоумевал. Рука Макса легла ему на плечо.

– Ничего, Биггер, ничего. Сейчас все кончится.

– Что это они делают? – спросил Биггер хриплым шепотом.

Макс долго не отвечал. Потом од сказал нерешительно:

– Я не знаю.

Длинный стол вывезли на середину комнаты. Коронер заговорил низким размеренным голосом:

– В качестве официально действующего коронера я принял решение в интересах правосудия предъявить как вещественную улику подвергшееся насилию и увечью тело девицы Бесси Мирс, а также заключение полицейских чинов и медицинской экспертизы по вопросу о причинах и обстоятельствах ее смерти…

Голос коронера потонул в шуме. Зал ревел. Полисменам целые две минуты пришлось колотить дубинками в стену, восстанавливая тишину. Биггер окаменел на месте. Макс сорвался со стула, бросился вперед и остановился в двух шагах от длинного стола.

– Этому нет названия! – выкрикнул Макс. – Непристойным демонстрированием трупа вы сознательно подстрекаете толпу к стихийной расправе…

– Нет, я помогаю присяжным установить обстоятельства смерти Мэри Долтон, которая погибла от руки убийцы Бесси Мирс! – почти выкрикнул коронер, задыхаясь от бешенства и злобы.

– Признание Биггера Томаса исключает необходимость дополнительных улик! – сказал Макс. – Вы преступным образом играете на инстинктах толпы…

– Это определит обвинительная камера! – сказал коронер. – И потрудитесь не вмешиваться в мои действия! Если это будет продолжаться, я удалю вас из зала! Право решать, какие улики необходимы, принадлежит мне…

Макс повернулся и медленно пошел на место, бледный, опустив голову, сжав губы в узкую черту.

Биггер сидел беспомощный, подавленный. Рот у него был широко раскрыт. Холод сковал его. Он совершенно забыл о Бесси, пока шел допрос. Замысел коронера был ему понятен. Увидя мертвое тело Бесси, предъявленное в качестве доказательства, что он убил Мэри, толпа сочтет его чудовищем, общая ненависть к нему возрастет. За все время допроса имя Бесси не упоминалось ни разу, и теперь на всех белых лицах читалось изумление. Он забыл Бесси не потому, что вообще мало о ней думал, но потому, что смерть Мэри вызвала в нем гораздо больший страх: не сама смерть, но то, что она несла ему как негру. Они притащили сюда труп Бесси для того, чтобы все белые в зале поняли, что, только немедленно покончив с ним, они избавят город от опасности. Они хотят использовать убийство Бесси, чтобы убить его за убийство Мэри, они хотят выставить его в таком свете, что всякое действие, направленное к его уничтожению, будет оправданно. Он убил двух девушек, черную и белую, но он знал, что понесет кару только за убийство белой. Черная лишь служила «уликой». И, помимо всего, он знал, что, в сущности, белых очень мало трогает смерть Бесси. Белые никогда не преследуют негра, который убил другого негра. Он слыхал даже, будто белые радуются, если это бывает: одним негром меньше на свете. Негр становится преступником только тогда, когда он нанесет ущерб белому, отнимет у белого собственность или жизнь. Ему все труднее становилось не видеть и не слышать, что происходит в зале. Его глаза были прикованы к неподвижному длинному предмету, укрытому белой простыней, и в эту минуту Бесси была ему ближе, чем когда-либо при жизни. Он чувствовал, что хоть она и умерла, хоть он и убил ее, но она бы тоже не захотела, чтоб ее мертвое тело заставили служить такой цели. В нем нарастало гневное чувство; то самое, которое столько раз описывала ему Бесси, вернувшись домой после целого дня утомительной возни в чужой кухне, чувство, что тобой так часто и много помыкают другие, что ты уже не можешь ни думать, ни чувствовать самостоятельно. Мало того, что он жил там, где ему приказывали жить, делал то, что ему приказывали делать, мало того, что он поступал так до тех пор, пока не убил, чтобы обрести свободу; даже теперь, после убийства, они по-прежнему распоряжались им. Он им принадлежал с головы до ног, душой и телом; они предъявляли права на каждую частицу его существа, будь то во сне или наяву; они регулировали его жизнь и диктовали условия смерти.

Коронер постучал, призывая к порядку, потом встал, подошел к столу и одним движением откинул простыню с тела Бесси. При виде того черного и окровавленного, что открылось взгляду, Биггер невольно содрогнулся и поднял руки к глазам, и в ту же секунду его ослепило сверкание дюжины серебряных лампочек. С мучительным усилием Биггер отвел глаза в сторону, чувствуя, что, если он взглянет на Бесси еще раз, он вскочит с кресла и замахнется в пространство в слепом стремлении уничтожить и этот зал, и всех людей в нем. До предела напрягая каждый нерв, он старался смотреть, не видя, и сидеть среди всего этого шума, не слыша.

У него вдруг заболела голова, над самыми глазами. Потом его прошиб холодный пот. Кровь стучала в висках; губы пересохли и растрескались; он хотел облизнуть их, но не мог. Все в нем было напряжено для того, чтобы не допускать в сознание страшного образа Бесси и гула голосов, и он не мог шевельнуть ни одним мускулом. Он сидел неподвижно, окруженный невидимой бетонной стеной. Потом он не выдержал. Он наклонился вперед и спрятал лицо в ладони. Он услышал далекий голос, шедший откуда-то с высоты…

– Присяжные удаляются на совещание.

Биггер поднял голову и увидел, как те шестеро встали и один за другим вышли в боковую дверь. Тело Бесси уже накрыли простыней, и ничего не было видно. В зале опять зашумели, и коронер постучал по столу. Потом дверь отворилась, и все шестеро медленно прошли на свои места. Один из них передал коронеру листок бумаги. Коронер встал, поднял руку, требуя тишины, и стал читать длинный ряд слов, которых Биггер не мог понять. Но отдельные фразы дошли до него.

– …смерть названной Мэри Долтон последовала в доме ее родителей, расположенном на бульваре Дрексель, 4605, от сжатия кровеносных сосудов в результате удушения, каковое удушение было учинено негром Биггером Томасом во время насильственного полового акта…

…мы, присяжные, считаем, что указанное действие является предумышленным убийством, и рекомендуем дело названного Биггера Томаса передать в обвинительную камеру с предварительным содержанием обвиняемого под стражей согласно существующим законам.

Голос гудел дальше, но Биггер не слушал. Это означало, что его вернут в тюрьму и будут держать там до самого суда и казни. Наконец голос коронера умолк. В зале зашумели, задвигали стульями. Биггер слышал шаги людей, проходивших мимо самого его кресла. Он озирался с видом человека, очнувшегося от глубокого сна. Макс взял его за локоть.

– Биггер!

Он слегка повернул голову.

– Вечером мы увидимся. Вас сейчас отвезут в окружную тюрьму. Вечером я приду туда, и мы обо всем переговорим. Посмотрим, что можно сделать. А вы пока не волнуйтесь. Как только можно будет, ложитесь и постарайтесь уснуть. Хорошо?

Макс отошел от него. Он увидел, как два полисмена повезли к дверям стол с телом Бесси. Другие два полисмена, сидевшие рядом с ним, взяли его руки и приковали к своим. Впереди и сзади его стояли еще по два полисмена.

– Ну, марш.

Два полисмена пошли вперед, прокладывая путь в густой толпе. Белые мужчины и женщины молчали, когда он шел мимо, но стоило ему пройти, как позади поднимался крик. Через центральную дверь они вошли в коридор. Он думал, что его поведут обратно наверх, и сделал было шаг по направлению к лифту, но его грубо рванули в сторону.

– Сюда!

Его вывели парадным ходом на улицу. Желтое солнце заливало тротуары и дома. Вся мостовая была забита народом. Дул резкий ветер. Среди общего крика и воя он улавливал отдельные выкрики:

– …пустите его…

– …сделайте с ним то, что он с девушкой сделал.

– …отдайте его нам…

– …живьем сжечь эту черную обезьяну…

Для него расчистили узкий проход и повели его к автомашине, ожидавшей посреди мостовой. Куда он ни смотрел, везде стояли белые люди в синих мундирах, с отливающими серебром бляхами на груди. Его втиснули на заднее сиденье, вместе с двумя полисменами, к которым он был прикован за руки. Запыхтел мотор. Он увидел впереди другую машину, которая круто взяла с места и понеслась по солнечной улице, давая резкие гудки. За ней тронулась другая. Потом еще четыре. Наконец дошла очередь и до той, в которой он сидел. Позади он тоже слышал пыхтенье моторов и вой сирен. Он смотрел в окно, но не узнавал домов, мимо которых они ехали. По обеим сторонам мелькали белые лица с разинутыми ртами. Понемногу он начал ориентироваться. Сирены выли так пронзительно, что его как будто несло вперед волной звуков. Машина свернула на Стэйт-стрит. На Тридцать пятой улице все кругом стало знакомым. На Тридцать седьмой он вспомнил, что в двух кварталах отсюда находится его дом. Что делают сейчас его мать, и брат, и сестра? Где Джек, и Джо, и Гэс? Шины свистели на гладком асфальте. На каждом углу стоял полисмен, пропускавший машины без задержки. Куда его везут? Может быть, он будет сидеть в тюрьме на Южной стороне? Может быть, его везут в полицейский участок Гайд-парка? Они доехали до Сорок седьмой улицы и свернули на восток, к Коттедж Гроув-авеню. На углу бульвара Дрексель они снова свернули на север. Он наклонился вперед и замер. На этой улице жил мистер Долтон. Что они хотят делать? Машины замедлили ход и остановились у ворот знакомого особняка. Зачем его сюда привезли? Он взглянул на лица полисменов, сидевших с ним рядом; они молча смотрели прямо перед собой. Вдоль тротуаров, впереди и сзади, цепью стояли полисмены с револьверами наготове. Все окна соседних домов были полны белых лиц. Из ворот и подвалов выбегали люди и спешили к особняку. Полисмен с золотой бляхой на груди подошел к машине, распахнул дверцу, мельком глянул на Биггера и повернулся к шоферу:

– Давайте, ребята, вытаскивайте его.

Его вывели на тротуар. Густая плотная толпа уже стояла на тротуарах, в подворотнях, в палисадниках, за спинами полисменов. Он услышал, как один белый мальчик крикнул:

– Этот черномазый убил мисс Мэри!

Его повели во двор, заставили подняться по ступеням крыльца; с минуту он стоял перед парадной дверью дома Долтонов, той самой дверью, у которой он так смиренно ожидал с кепкой в руке почти неделю тому назад. Дверь отворилась, его повели по коридору вглубь и потом на второй этаж, к комнате Мэри. Ему вдруг не хватило воздуху. Зачем они привели его сюда? Снова пот прошиб его с головы до ног. Надолго ли хватит у него сил, не упадет ли он опять в обморок? Его втолкнули в комнату. Она была полна вооруженных полисменов и репортеров с аппаратами наготове. Он огляделся; комната была такая же, как в ту ночь. Вот кровать, на которой он задушил Мэри. Часы со светящимся циферблатом на туалетном столике. Те же занавеси на окнах, и шторы подняты до самого верха, как было тогда, когда он стоял в двух шагах от окна и смотрел, как миссис Долтон в белой развевающейся одежде, протянув руки, ощупью продвигается вперед в синеватом полумраке комнаты. Он чувствовал на себе взгляды всех, и тело его цепенело, наливаясь злобой и стыдом. Человек с золотой бляхой на груди, подошел к нему и заговорил, негромко и мягко:

– Ну, Биггер, будь умницей. Возьми себя в руки и не артачься. Мы хотим, чтобы ты нам показал все, как было в ту ночь, потихонечку, не торопясь, понимаешь? И пусть тебя не смущает, что эти джентльмены будут снимать. Повторяй все движения, которые ты тогда делал…

Биггер вспыхнул; все его тело напряженно вытянулось, и ему показалось, что он вырос на целый фут.

– Ты не бойся, – сказал человек со звездой. – Никто тебе ничего не сделает. Начинай.

Оскорбление жгло Биггера.

– Не бойся. Покажи все, что ты делал.

Он не шевелился. Человек со звездой взял его за руку и потянул к кровати. Он с силой рванулся назад. Раскаленное кольцо сдавило ему горло. Зубы были стиснуты так крепко, что заговорить он не мог бы, даже если б хотел. Он прижался спиной к стене и опустил глаза, горевшие злобой.

– В чем дело, что с тобой?

Губы Биггера раздвинулись, обнажив белые зубы. И сейчас же он зажмурил глаза; лампочки сверкнули, и он понял, что его сняли так, жмущегося к стене, с оскаленными зубами.

– А, боишься! А тогда ты не боялся, когда был здесь ночью один с девушкой?

Биггеру захотелось набрать побольше воздуху в легкие и крикнуть изо всех сил: «Нет, боялся! Боялся!» Но кто ему поверит? Так он и пойдет на смерть, даже не попытавшись объяснить этим людям все, что он чувствовал в ту ночь. Человек со звездой заговорил опять, но уже совсем другим тоном:

– Слушай, парень. Мы с тобой разговариваем по-хорошему, но можем и иначе поговорить, понял! Учти это. Ну, живо, марш к кровати и показывай, как ты изнасиловал и убил девушку!

– Я ее не насиловал, – сказал Биггер, с трудом шевеля непослушными губами.

– Ну, ну, ладно. Тебе уж теперь нечего терять. Показывай, и все тут.

– Я не хочу. – Ты должен! – Я не должен.

– Ну так мы тебя заставим!

– Вы меня можете заставить только умереть, больше ничего!

И в ту минуту, когда он это произнес, ему захотелось, чтоб они застрелили его, чтоб он мог освободиться от них навсегда. Подошел еще один человек с золотой бляхой на груди.

– Брось ты его. У нас есть все, что нам нужно.

– Думаешь, не стоит?

– Ну конечно. На кой черт тебе это?

– Ладно. Ребята, ведите его обратно в машину.

Ему опять защелкнули наручники на запястьях и повели его вниз. Еще до того, как парадная дверь растворилась, он услышал приглушенный гул голосов. Сквозь дверное стекло видно было, что во всю ширину улицы толпятся белые, под солнцем, на холодном ветру. Его вывели на крыльцо, и гул усилился; когда толпа увидела его, гул перешел в оглушительный рев и продолжал нарастать с каждой минутой. Полисмены окружили его со всех сторон и поволокли на мостовую, к машине.

– Черная обезьяна!

– Пристрелить эту сволочь!

Горячий плевок шлепнулся ему в лицо. Кто-то хотел на него броситься, но полисмены оттащили. Вдруг что-то блеснуло перед ним в высоте; он поднял голову. На крыше дома напротив пылал деревянный крест. Он сразу понял, что это как-то связано с ним. Но зачем они жгут крест? Он смотрел, и ему вспомнилось потное лицо черного проповедника, приходившего к нему утром в камеру, и его торжественные и проникновенные слова об Иисусе, о кресте, который есть у каждого из нас, и о том, как Иисус нес свой крест, прокладывая путь, показывая пример смерти, любви и вечной жизни. Но такой вот горящий крест на крыше он видел в первый раз. Может быть, белые люди тоже хотят, чтоб он возлюбил Иисуса? Ветер раздувал пламя, и слышно было, как оно гудит. Нет! Это нехорошо; нельзя жечь крест. Он стоял у машины, ожидая, когда его втолкнут туда, и, не двигаясь, удивленно расширив глаза, силился что-то вспомнить.

– А, увидел!

– Смотрит, смотрит!

Лица и глаза вокруг него были совсем не такие, как у черного проповедника, когда тот говорил об Иисусе и любви его, о его смерти на кресте. Крест, о котором рассказывал проповедник, был кровавый, а не огненный; утешительный, а не грозный. Он внушал благоговение, изумление, а не ужас. Думая о нем, хотелось встать на колени и плакать, а этот крест вызывал желание клясть и убивать. Биггер вспомнил о крестике, который проповедник надел ему на шею; он почувствовал его на груди, маленький образ того же креста, который горел на крыше, и ледяной ветер с яростным, свистом разметывал язычки огня по холодному синему небу.

– Сжечь его!

– Убить его!

Он вдруг понял: то был не крест Иисуса, то был крест ку-клукс-клана. Крест, висевший у него на шее, говорил о спасении, а они жгли на крыше другой, чтобы он узнал, как они ненавидят его.

Нет! Он не хочет! Значит, проповедник обманул его. Он почувствовал, что предан. Ему захотелось сорвать с шеи крест и бросить. Его втащили в машину, и он сел между двумя полисменами, по-прежнему глядя с испугом на горящий крест. Завыли сирены, и машины плавно понеслись по запруженным народом улицам; крест на груди причинял Биггеру боль, точно нож, направленный в сердце. У него сводило пальцы от желания сбросить его; ему казалось, что это дурной, колдовской талисман, который теперь наверняка накличет на него смерть. Машины, все так же одна за другой, проехали по Стэйт-стрит, потом повернули к западу, на Двадцать шестую. Прохожие на тротуарах останавливались и смотрели им вслед. Минут через десять шофер затормозил у высокого белого здания; Биггера повели по лестницам, по длинным коридорам и наконец втолкнули в камеру. С него сняли наручники, дверь захлопнулась со звоном. Полисмены не уходили и с любопытством разглядывали его.

Задыхаясь, не помня себя, он рванул рубашку на груди. Он схватился за крест и сдернул его с шеи. Он швырнул его в угол, выкрикнув вдогонку проклятие, похожее на стон:

– Не надо мне!

Полисмены ахнули и недоуменно уставились на него: – Ты что делаешь, разве можно? Это же твой крест! – Я и без креста могу умереть!

– Тебе теперь, кроме бога, надеяться не на кого. Подумай о своей душе!

– Нет у меня души!

Один из полисменов подобрал крест с пола и протянул ему: – Возьми надень. Это ведь крест божий! – Не надо мне его!

– Брось, не уговаривай! – сказал другой полисмен. Они бросили крест на пороге и ушли. Он поднял его и снова отшвырнул. Он устало прислонился к решетке, обессиленный. Чего они хотят от него? Он услышал шаги и поднял голову. По коридору шел белый человек, а за ним негр. Он выпрямился и замер. Это был старик проповедник, тот самый, что приходил к нему утром. Белый человек стал возиться с замком, отпирая камеру.

– Уходите! – закричал Биггер.

– Сын мой, – попробовал увещевать его проповедник.

– Уходите!

– Что с тобой, сын мой?

– Забирайте своего Иисуса и проваливайте!

– Опомнись, сын мой. Ты сам не знаешь, что говоришь. Дай мне помолиться за тебя!

– За себя молитесь!

Белый сторож схватил проповедника за рукав и сказал, указывая на крест на полу:

– Смотрите, преподобный, он бросил свой крест.

Проповедник посмотрел и сказал:

– Не плюй в лицо господу, сын мой!

– Я сейчас вам плюну в лицо, если вы не отстанете, – сказал Биггер.

– Его красные накрутили, – сказал сторож и благочестиво притронулся пальцами ко лбу, груди, правому плечу, а потом левому: он осенял себя крестным знамением.

– Враки! – закричал Биггер. Слова, кипя, выплескивались из него, и он сам был похож на пылающий крест. – Я вам говорю, уходите! Если вы сюда войдете, я вас убью! Оставьте меня в покое!

Старый негр спокойно нагнулся и, просунув руку сквозь решетку, достал крест. Сторож повернул ключ в замке, и дверь распахнулась. В ту же минуту Биггер подскочил, вцепился в стальные прутья двери и яростно толкнул ее назад. Дверь захлопнулась с такой силой, что сбила проповедника с ног. Отголоски удара стали о сталь разнеслись, перекатываясь, по коридору и замерли где-то далеко.

– Уж лучше вы его не трогайте, – сказал сторож. – Видите, совсем взбесился.

Проповедник медленно поднялся и подобрал с вола свою шляпу, Библию и крест. Он постоял с минуту, потирая ладонью ушибленное лицо.

– Будь по-твоему, сын мой. Оставляю тебя наедине с господом, – вздохнул он и бросил крест обратно в камеру.

Проповедник зашагал по коридору. Сторож пошел за ним следом. Биггер остался один. Его волнение было так велико, что он ничего не видел и не слышал. Постепенно напряжение ослабло. Он увидел крест, схватил его и долго держал, крепко сжимая в пальцах. Потом он размахнулся и швырнул его сквозь решетку. Крест негромко стукнул о стену коридора и упал на цементный пол.

Нет, не нужно ему больше ни малейшего проблеска надежды. Это было хуже всего; он поддался на уговоры проповедника, и где-то в глубине у него шевельнулось чувство, будто что-то еще может случиться. Что ж, вот и случилось: крест, который проповедник надел ему на шею, сожгли у него на глазах.

Когда приступ отчаяния прошел, он поднялся с пола. Сквозь туман, который еще стоял перед глазами, он увидел людей, разглядывавших его из-за решеток других камер. Он услышал негромкий гул голосов, и в ту же минуту его сознание отметило: даже здесь, в окружной тюрьме, негры содержатся отдельно от белых. Он лежал на койке с закрытыми глазами, и от темноты ему было немного легче. Временами по телу пробегала судорога, отголосок бушевавшей в нем бури. В каком-то маленьком, уголке сердца созревала суровая решимость не верить больше никому и ничему. Даже Джану. Даже Максу. Может быть, они и хорошие люди, но начиная с этого часа все, что бы он ни делал и ни думал, должно исходить от него, и только от него самого. Хватит с него крестов на груди, внезапно охваченных пламенем.

Его волнение постепенно улеглось. Он открыл глаза. Он услышал легкий стук в стену. Потом звучный шепот:

– Эй ты, новичок!

Он сел на койке, недоумевая, что им от него нужно.

– Это тебя, что ли, поймали по долтоновскому делу?

У него сжались кулаки. Он снова лег. Он не хотел разговаривать с ними. Они были не его породы. Он чувствовал, что преступления, которые привели их сюда, ничего общего не имеют с тем, что он сделал. Он не хотел разговаривать с белыми, потому что они – белые, но он не хотел разговаривать и с неграми, потому что ему было стыдно. У них, у своих, он вызвал бы слишком большое любопытство. Он долго лежал так, ни о чем не думая, потом вдруг услышал, что стальная дверь камеры отворяется. Он взглянул и увидел белого человека, в руках у которого был поднос с едой. Он сел, спустил ноги, и человек поставил поднос на койку рядом с ним.

– Это тебе твой адвокат прислал, приятель. Хороший у тебя адвокат, – сказал он.

– Послушайте, нельзя ли мне газету? – спросил Биггер.

– Газету? – повторил тот, почесывая затылок. – Ага, газету… Да нет, что ж, можно. На вот тебе мою. Я уже прочел. Да, еще твой адвокат велел сказать, что пришлет тебе костюм.

Биггер уже не слушал; не обращая внимания на еду, он развернул газету. Он ждал только, когда захлопнется дверь камеры. Когда лязгнул замок, он наклонился вперед и приготовился читать, но вдруг задумался о человеке, который только что вышел из камеры, о его непривычно дружелюбном обращении. В те несколько минут, что этот человек провел здесь, он не испытывал ни страха, ни беспомощности загнанного зверя. Человек держал себя просто, деловито. Биггер не мог понять, в чем тут дело. Он приблизил газету к глазам, и стал читать. ПРЕСТУПНИК-НЕГР СОЗНАЛСЯ В ДВОЙНОМ УБИЙСТВЕ. ПОТРЯСЕНИЕ УБИЙЦЫ ПРИ ВИДЕ ТЕЛА ЖЕРТВЫ. ЗАСЕДАНИЕ ОБВИНИТЕЛЬНОЙ КАМЕРЫ НАЗНАЧЕНО НА ЗАВТРА. КРАСНЫЕ ВЗЯЛИ НА СЕБЯ ЗАЩИТУ ПРЕСТУПНИКА. Он пробегал строчки глазами в поисках какого-нибудь намека на ожидающую его судьбу.

«…убийца, несомненно, понесет высшую кару за свои преступления… виновность можно считать установленной… остается установить, сколько еще аналогичных преступлений он успел совершить… попытка напасть на убийцу во время предварительного разбирательства…»

И дальше:

«В беседе по поводу выступления коммунистов в защиту чернокожего насильника и убийцы мистер Дэвид А.Бэкли, прокурор штата, заявил нам следующее: „Чего еще ждать от таких людей? Я считаю, что эту заразу надо вырвать с корнем. Мое глубокое убеждение, что, досконально изучив деятельность красных в нашей стране, можно найти ключ ко многим нерасследованным преступлениям“.

Будучи спрошен о том, какое влияние может оказать процесс Томаса на апрельские выборы, на которых мистер Бэкли выступает в качестве кандидата в преемники самому себе, он вынул красную гвоздику из петлицы своей визитки и со смехом отмахнулся ею от репортеров».

Вдруг раздался протяжный вопль; Биггер уронил газету, вскочил на ноги и бросился к решетке посмотреть, что случилось. В коридоре шесть белых людей боролись с каким-то негром. Они тащили его за ноги и остановились прямо против камеры Биггера. Дверь камеры распахнулась, и Биггер попятился к койке, раскрыв рот от удивления. Негр извивался и корчился в руках у белых, безуспешно пытаясь высвободиться.

– Пустите меня! Пустите! – кричал он.

Они приподняли его и бросили в камеру, потом заперли дверь и ушли. С минуту негр лежал неподвижно на цементном полу, потом, вскочил и бросился к двери.

– Отдайте мои бумаги! – закричал он.

Биггер увидел его лицо; глаза у него были налиты кровью, в углах губ белела пена. Пот блестел на коричневой коже. Он сжимал прутья решетки с такой исступленной силой, что при крике все его тело сотрясалось. Видя его отчаяние, Биггер удивился, почему ему не отдают то, что у него ваяли.

– Вам это так не пройдет! – ревел негр.

Биггер подошел к нему и положил ему руку на плечо.

– Что такое они у тебя забрали? – спросил он.

Но тот продолжал кричать, не обращая на него внимания.

– Я буду жаловаться на вас президенту, слышите! Отдайте мне мои бумаги или выпустите меня сейчас же отсюда, белая сволочь! Вы хотите уничтожить все мои доказательства! Хотите замазать свои преступления! Не удастся! Я расскажу о них всему миру! Я знаю, зачем вы меня посадили за решетку! Это все профессор! Но ему это так не пройдет…

Биггер смотрел на него со страхом в невольным интересом. В возбуждении этого человека по поводу его пропажи, в чем бы она ни заключалась, было что-то неестественное. И все же его отчаяние казалось искренним; оно действовало на Биггера, властно требуя сочувствия.

– Идите сюда! – кричал негр. – Отдайте мне мои бумаги, а не то я пожалуюсь президенту, и вы будете отстранены от должности…

Что за бумаги они у него отняли? Биггер ничего не понимал. О каком это президенте он все твердит? И кто такой профессор? Среди криков негра Биггер услышал чей-то голос, звавший его.

– Эй ты, новичок!

Биггер, осторожно обойдя яростно бившегося негра, подошел к двери.

– Он не в себе! – сказал ему белый человек, сидевший в одной из камер напротив. – Скажи им, чтобы его от тебя убрали. Он тебя придушит. Он слишком много сидел над книгами в университете, вот и заучился. Он писал книгу про то, как живут негры, и теперь уверяет, что у него украли все его записки. Он говорит, что доискался до причины, почему белые обижают негров, и теперь он все объяснит президенту, и президент сделает так, что больше этого не будет. Совсем свихнулся, понимаешь? Он говорит, это университетский профессор велел его посадить в тюрьму. Его зацапали сегодня утром в вестибюле почтамта: он пришел туда в одном нижнем белье, с президентом собрался беседовать…

Биггер отпрянул назад, к койке. Весь его страх смерти, вся ненависть и стыд стушевались перед одной пугающей мыслью: что, если этот несчастный кинется на него? Негр все еще тряс решетку, продолжая кричать. Он был такого же роста, как Биггер. У Биггера возникло странное ощущение, что все его чувства обрели временное равновесие на волоске, которым была его усталость, и что неистовство этого человека вновь втянет его в кипящий водоворот. Он лежал на койке, обхватив голову руками, мучимый безотчетной тревогой, лежал и слушал вопли негра, хотя самое лучшее для него было бы их не слышать.

– Вы боитесь меня! – кричал негр. – Потому-то вы меня сюда и упрятали! Но я все расскажу президенту! Я скажу ему, что вы сослали нас всех на Южную сторону и заставляете жить в таких условиях, что каждый десятый из нас неминуемо сходит с ума! Я скажу ему, что вы сбываете в Черном поясе все испорченные продукты, и притом за двойную цену! Я скажу, что вы берете с нас налоги, а больниц для нас не строите! Я скажу, что наши школы так переполнены, что в них процветают все пороки! Я скажу, что вы нанимаете нас на работу в последнюю очередь, а увольняете в первую! Я все скажу президенту, и Лиге наций тоже…

Арестанты в других камерах зашумели.

– Заткнись ты, псих!

– Уберите его отсюда!

– Выбросьте его вон!

– Ну тебя к черту!

– Не запугаете! – заревел негр. – Я вас знаю. Они подсадили вас сюда, чтобы вы подглядывали за мной!

Поднялся невообразимый гомон. Но по коридору уже бежали несколько человек в белых халатах, с носилками. Они отперли камеру, схватили кричащего негра, надели на него смирительную рубашку, уложили на носилки и унесли. Биггер сел на койку и уставился в пространство тупым, безнадежным взглядом. Он слышал, как арестанты переговариваются из камеры в камеру.

– Что это у него-украли?

– Да ничего! Он просто полоумный!

Наконец все успокоились. В первый раз с тех пор, как его поймали, Биггеру захотелось, чтобы возле него кто-то был, чтобы ему было за что физически уцепиться. Он обрадовался, когда лязгнул ключ в замке. Он сел, над ним стоял сторож.

– Выходи, парень. Адвокат пришел.

Ему надели наручники и повели его по коридору в маленькую комнатку, посреди которой стоял Макс. Стальные кольца у него на руках разомкнули и втолкнули его в комнату, он услышал, как за ним захлопнулась дверь.

– Садитесь, Биггер. Ну как вы?

Биггер присел на кончике стула и ничего не отвечал. Комната была очень маленькая. С потолка спускалась одна лампочка под желтым шаровидным колпаком. Единственное окно было забрано решеткой. Кругом стояла тишина. Макс сел напротив Биггера, глаза Биггера встретились с его глазами и сейчас же опустились. Биггеру казалось, что вот он сидит и держит в руках всю свою жизнь и растерянно ожидает, чтобы Макс сказал ему, что с ней делать; и от этого он чувствовал ненависть к самому себе. Его вдруг охватило желание исчезнуть, перестать существовать. Он был слишком слаб, или мир был слишком силен; он сам не знал, что вернее. Много раз он пытался создать свой собственный мир, в котором можно было бы жить, и всякий раз он терпел неудачу. И вот опять он ждет, чтобы кто-то ему что-то сказал; опять он застыл на грани между самостоятельным действием и свершением чужой воли. Что же, ему все еще мало ненависти и страха? Чем теперь может помочь ему Макс? Даже если Макс честно приложит все старания, тысячи белых рук протянутся, чтобы помешать ему. Пусть лучше идет домой. У него зашевелились губы, чтобы заговорить, чтобы попросить Макса уйти; но слова не вышли. Он понял, что даже в этих словах обнаружит крушение последней надежды и тем предаст свою душу на еще больший позор.

– Я для вас купил костюм, – сказал Макс. – Завтра утром вам его передадут, и вы его сейчас же наденьте. Нужно, чтобы вы явились в обвинительную камеру в приличном виде.

Биггер ничего не говорил, он только глянул на Макса и снова отвел глаза.

– О чем вы задумались, Биггер?

– Ни о чем, – пробормотал он.

– Ну вот что, Биггер. Я хочу, чтобы вы мне рассказали о себе…

– Не стоит вам, стараться, мистер Макс! – вдруг выпалил Биггер.

Макс пристально посмотрел на него:

– Вы в самом деле так думаете, Биггер?

– А как же еще тут можно думать?

– Биггер, я буду с вами откровенен. Я вижу только один выход: признание вины. Можно просить о помиловании, о пожизненном заключении…

– Лучше умереть!

– Глупости. Вы должны жить.

– Для чего?

– Разве у вас нет желания бороться?

– Что я могу? Я уже попался. – Так умереть вы не должны, Биггер. – Мне все равно, как умереть, – сказал он; но голос у него сорвался.

– Слушайте, Биггер, то море ненависти, которое вы увидели теперь, всущности, окружало вас всю жизнь. И именно поэтому вы должны бороться. Если им удастся сломить вас, значит, им и других ничего не стоит сломить.

– Пусть так, – тихо сказал Биггер, сложив руки на коленях и глядя в черный пол. – Но я ведь не могу победить.

– Прежде всего, Биггер, скажите: вы мне доверяете?

Биггер рассердился.

– Вы ничем не можете помочь, мистер Макс, – сказал он, взглянув прямо в глаза Максу.

– Но вы мне доверяете, Биггер? – повторил Макс свой вопрос.

Биггер отвел глаза. Он чувствовал, что чем дальше, тем труднее ему будет сказать Максу, чтобы он ушел.

– Не знаю, мистер Макс.

– Биггер, у меня лицо белое, – сказал Макс. – И я знаю, что почти все белые лица, которые вам приходилось встречать, отпугивали вас, хотя, может быть, и помимо собственной воли. Каждый белый человек считает своим долгом удерживать негра на приличном расстоянии. Часто он сам даже не знает, зачем он это делает, а все-таки делает. Вот так обстоит дело, Биггер. Но тем не менее я хочу убедить вас, что мне вы можете доверять.

– Не стоит, мистер Макс.

– Вы не хотите, чтобы я вел ваше дело?

– Вы мне ничем не поможете. Я попался.

Биггер понимал: Макс старается внушить ему, что он, Макс, принимает его точку зрения на вещи; и от этого ему было так же не по себе, как тогда в машине, когда Джан пожал ему руку. От этого в нем снова остро и мучительно оживала мысль о том, что он – черный, и страх и стыд, неразрывные с этой мыслью; и за все это он начинал ненавидеть самого себя. Он верил Максу. Ведь Макс хочет его защищать, хотя и знает, что навлечет на себя недовольство всех остальных белых. Но едва ли Макс сумеет убедить его в чем-либо таком, что позволит ему спокойно пойти на смерть. Едва ли сам господь бог это сумел бы. Судя по тому, что он чувствует сейчас, им придется тащить его к стулу силой – так, как они тащили его вниз по лестнице, когда поймали. И он не хотел, чтобы играли на его чувствах; он опасался новой ловушки. Если он признает, что верит Максу, и будет поступать, как подскажет ему эта вера, не кончится ли это тем же, чем и всякое проявление веры? Ему хотелось верить; но он боялся. Он чувствовал, что должен был бы пойти Максу навстречу; но как и всегда, когда с ним заговаривали белые, у него являлось такое ощущение, будто он пойман на Ничьей Земле. Он сидел на стуле сгорбившись, понурив голову и смотрел на Макса только тогда, когда Макс не смотрел на него.

– Сигарету, Биггер? – Макс поднес ему огня, потом закурил сам; несколько минут они курили молча. – Биггер, я ваш адвокат. Я хочу, чтобы мы с вами говорили откровенно. Я обещаю вам сохранить все в строжайшей тайне…

Биггер пристально посмотрел на Макса. Ему стало жаль этого белого. Он видел, что Макс боится, как бы он совсем не отказался говорить. А обидеть Макса ему не хотелось. Он решительно наклонился вперед. Что ж, говорить так говорить. Рассказать ему все. Покончить с этим, и чтобы Макс ушел.

– А мне все равно, что я сейчас говорю или делаю…

– Совсем не все равно, – живо перебил его Макс.

На какую-то долю секунды Биггеру вдруг захотелось смеяться, потом это прошло. Макс от души стремился помочь ему, а он должен был умереть.

– Может быть, и не все равно… – протянул Биггер.

– Если вам все равно, что вы говорите и делаете, почему же вы сегодня отказались воспроизвести сцену убийства в доме Долтонов?

– Для них я ничего не хочу делать.

– Почему?

– Они ненавидят негров, – сказал он. – Но почему, Биггер? – Я не знаю, мистер Макс.

– Биггер, вы разве не знаете, что они не только негров ненавидят?

– Кого же еще?

– Они ненавидят профсоюзы. Они ненавидят всех, кто старается сплотить людей. Они ненавидят Джана.

– Но негров они ненавидят больше, – сказал Биггер. – С профсоюзными организаторами они никогда не сделают того, что со мной.

– Делают и хуже. Вам так кажется, потому что цвет вашей кожи помогает им выделять вас, обособлять, эксплуатировать. Но точно так же они поступают и с другими. Они ненавидят меня, потому что я стараюсь помочь вам. Они пишут мне письма, в которых называют меня «поганым жидом».

– Они меня ненавидят; больше я ничего не знаю, – угрюмо сказал Биггер.

– Биггер, прокурор штата дал мне экземпляр признания, которое вы подписали. Скажите, вы ему говорили правду?

– Да. Что мне еще было делать?

– Теперь, Биггер, скажите мне вот что. Зачем вы все это сделали?

Биггер вздохнул, пожал плечами и сделал глубокую затяжку.

– Не знаю, – сказал он. Дым, клубясь, выходил из его ноздрей.

– Это было обдумано заранее?

– Нет.

– Вам кто-нибудь помогал?

– Нет.

– Были у вас раньше когда-нибудь подобные мысли?

– Нет.

– Как же это вышло?

– Так вот вышло, мистер Макс.

– Вы жалеете об этом?

– Чего жалеть? От этого мне легче не будет.

– И вы совсем не можете объяснить, почему вы это сделали?

Биггер смотрел прямо перед собой расширенными, блестящими глазами. Разговор с Максом вновь пробудил в нем настоятельную потребность заговорить, рассказать, попытаться объяснить свои чувства. Волна возбуждения захлестнула его. Вот протянуть бы руки и высечь из пустого пространства конкретные, осязаемые причины, заставившие его совершить убийство. Так ясно он ощутил их. Если б ему удалось это сделать, сковывавшее его напряжение разрядилось бы навсегда; он мог бы сидеть и ждать, пока ему не скажут идти к стулу; а когда скажут – спокойно пойти.

– Мистер Макс, я не знаю. У меня тогда все смешалось. Я столько чувствовал, и все разное.

– Вы ее изнасиловали, Биггер?

– Нет, мистер Макс. Не трогал ее. Но кто мне поверит?

– Но вы думали об этом до того, как миссис Долтон вошла в комнату?

Биггер покачал головой и судорожно стал тереть руками глаза. Он почти забыл о присутствии Макса. Он старался нащупать ткань своих ощущений, старался ухватить их смысл.

– Не знаю, не знаю. Немножко было это со мной. Да, пожалуй, что так. Я был пьяный, и она была пьяная, вот откуда оно и взялось.

– Но вы изнасиловали ее или нет?

– Нет. Но все скажут, что да. Какая разница? Я негр. Оли говорят, что все негры так делают. Так не все ли равно, было это или нет?

– Вы с пей давно были знакомы?

– Несколько часов.

– Она вам нравилась? – Нравилась? Это вырвалось у него таким надсадным криком, что Макс вздрогнул. Биггер вскочил на ноги. Зрачки его расширились, руки поднялись и, дрожа, повисли в воздухе.

– Ну, ну, Биггер! Биггер… – сказал Макс.

– Нравилась? Да я ненавидел ее! Один бог знает, как я ее ненавидел! – закричал он.

– Сядьте, Биггер!

– Я и теперь ее ненавижу, вот хоть она и умерла, а, видит бог, ненавижу…

Макс схватил его за плечи и заставил сесть.

– Перестаньте волноваться, Биггер, слышите? Успокойтесь!

Биггер затих, только глаза его беспокойно блуждали по сторонам. Наконец он опустил голову и переплел пальцы. Нижняя губа слегка отвисла.

– Значит, вы ее ненавидели?

– Да. И ничуть мне не жалко, что она умерла.

– Но что же она вам сделала? Вы сами сказали, что только что познакомились с ней.

– Не знаю. Ничего такого она мне не сделала. – Он помолчал и нервно провел рукою по лбу. – Она… Это… Черт, нет, я не знаю. Она меня все расспрашивала. Она как-то так все говорила и делала, что я сразу возненавидел ее. Она все во мне перевернула. Я чуть не плакал от злости… – Он оборвал на высокой, жалобной ноте. Он облизнул губы. Мысль его запуталась в сетке смутных побочных ассоциаций: он представил себе свою сестренку Веру, как она сидит на краешке стула и плачет оттого, что он «подсматривал» и ей стыдно; он представил, как она вскакивает и бросает в него туфлю. Он растерянно покачал головой. – Она все приставала ко мне, мистер Макс, расскажи ей, как живут негры. Она села рядом со мной впереди…

– Но, Биггер, за это ведь нельзя возненавидеть человека. Она вам желала добра…

– Добра? Нет, черта с два, никакого она мне добра не желала!

– Как это – нет! Она держала себя с вами как человек с человеком.

– Мистер Макс, у нас все по-разному. Что вам кажется добром, то на самом деле совсем не добро. Я ведь про нее ничего не знал. Я только знал, что из-за таких, как она, белые убивают негров. И живем мы совсем в разных местах. А тут она вдруг со мной так.

– Вы должны были понять, Биггер. Она себя держала с вами так, как умела.

Биггер озирался по сторонам, не зная, что ответить. Он понимал, что его поступки кажутся непоследовательными, и он уже отказался от мысли дать им последовательное объяснение. Руководствуясь только инстинктивным чувством, он отвечал Максу.

– Ну и я себя с ней держал так, как умел. Она богатая. Такие, как она, всему хозяева на земле. Такие, как она, говорят, что негры все равно что собаки. Они нас заставляют делать только то, что они хотят…

– Но, Биггер, ведь эта девушка хотела помочь вам!

– Мне этого не было видно.

– А что же она должна была делать, чтоб это было видно?

– Не знаю, мистер Макс. Белые и негры – чужие друг другу. Мы не знаем, что у них на уме, они не знают, что у нас на уме. Может, она и хотела мне добра; только этого не было видно. По-моему, она все делала и говорила так же, как и все белые люди…

– За это ее нельзя винить, Биггер.

– У нее кожа такая же белая, как и у всех у них, – сказал Биггер, как бы защищаясь.

– Я одного не понимаю, Биггер. Вы говорите, что ненавидели ее, и вместе с тем сами сказали, что она вызывала у вас желание, когда вы были с ней вдвоем в комнате, оба пьяные…

– Да, – сказал Биггер, кивнув головой и рукой вытирая губы. – Да. Чудно, верно? – Он затянулся дымом. – Да, наверно, так получилось потому, что я знал, что этого нельзя. Наверно, потому, что белые говорят, будто мы все это делаем. Мистер Макс, вы знаете, что они про нас еще говорят? Они говорят, что если у негра триппер, так он старается изнасиловать белую женщину, потому что негры верят, будто от этого триппер проходит. Вот они что говорят. И они верят этому. Господи, мистер Макс, да если про тебя говорят такое, так лучше тебе и не родиться. Что толку? Ну было это со мной, когда я ее принес наверх, в ее комнату. Все равно ведь они про нас так говорят; для того и говорят, чтобы убивать нас. Они проводят черту и говорят: вот твоя сторона, и тут ты сиди. А что там нет хлеба, на этой стороне, это им все равно. Можешь умереть, им все равно. А потом еще про тебя говорят такие вещи, и стоит тебе перейти черту, как тебя убивают. Тогда уж сам бог велел тебя убить. Всякий рад тебя убить тогда. Да, было это со мной, может, потому и было, что так говорят. Может, потому именно и было.

– Вы хотите сказать, что вам хотелось бросить им вызов? Хотелось показать, что вы смеете, что вам все равно?

– Не знаю, мистер Макс. Но что мне было терять? Все равно рано или поздно я бы им попался. Я негр. Хоть бы я и не сделал ничего, все равно я бы попался. Стоит только кому-нибудь указать на меня белым пальцем, и мне конец. Разве не так?

– Но почему, когда миссис Долтон вошла в комнату, вы не рассказали ей, в чем дело? И ничего бы тогда не случилось…

– Господи, мистер Макс, когда я повернулся и увидел, что старуха идет к кровати, я уже ничего не мог. Я просто себя не помнил…

– То есть как? Вы потеряли сознание?

– Нет, нет… Я все понимал, что делаю. Но я не мог не делать. Понимаете? Ну вот как будто кто-то другой влез в мою шкуру и стал делать все за меня…

– Биггер, скажите, вы чувствовали к Мэри более сильное влечение, чем к женщинам вашей расы?

– Нет. Они так говорят. Но только это неправда. Я ее и тогда ненавидел, и теперь ненавижу.

– Хорошо, а Бесси почему вы убили?

– Чтобы она не разболтала. Мистер Макс, после того как я убил белую женщину, уже не трудно было еще кого-нибудь убить. Я тут не раздумывал много. Я знал, что нужно убить Бесси, и я ее убил. Я хотел убежать из Чикаго…

– Вы ненавидели Бесси?

– Нет.

– Любили ее?

– Нет. Просто я боялся. Я в Бесси не был влюблен. Она была моя девушка, и больше ничего. Я вообще никогда не был влюблен. Я убил Бесси, чтоб спастись. Должна же у парня быть девушка, ну вот, у меня была Бесси. И я убил ее.

– Скажите мне, Биггер, когда вы почувствовали ненависть к Мэри?

– Сразу, как только я ее увидел, как только она со мной заговорила. Кажется, я ее ненавидел, даже когда не знал еще…

– Но почему?

– Я ведь вам сказал. Такие, как она, нам ничего делать не дают.

– А что бы вы хотели делать, Биггер?

Биггер вздохнул и опять глубоко затянулся.

– Да ничего такого определенного. Но только я хотел, чтоб можно было делать то, что делают другие.

– И оттого, что этого нельзя было, вы возненавидели эту девушку?

Опять Биггер почувствовал, что в его поступках нет последовательности, и опять он обратился к своим чувствам за правильным ответом для Макса.

– Мистер Макс, когда человеку постоянно говорят, что можно и чего нельзя, надоедает в конце концов. Ведь как живешь – пробавляешься мелочами. То ботинки чистишь, то улицы подметаешь – что придется… Заработки такие, что не прокормишься. Каждый день ждешь, вот-вот уволят. В конце концов выматываешься до того, что уж и не ждешь ничего хорошего. Только мечешься с утра до ночи по чужой указке. Даже человеком себя больше не чувствуешь. Так только, со дня на день перебиваешься, работаешь, чтобы все шло, как идет, чтоб другие жить могли. Знаете, мистер Макс, я вот часто думаю о белых…

Он замолчал. Макс наклонился вперед и дотронулся до его колена.

– Продолжайте, Биггер.

– Ну вот, у них ведь все есть. Они тебе места не оставляют на земле. Они как бог… – Он проглотил слюну, закрыл глаза и вздохнул. – Даже думать они тебе не дают о том, о чем хочется. Так тебя гонят и теснят, что только об этом и можешь думать, больше ни о чем. Они убивают тебя раньше, чем твоя смерть придет.

– Но, Биггер, значит, что-то вам все-таки сильно хотелось делать, раз вы их так возненавидели за то, что они помешали вам?

– Нет… Ничего мне не хотелось.

– Но ведь вы сами сказали: Мэри и такие, как она, не дают вам ничего делать.

– А что я могу хотеть? Я ничего не знаю. У меня никогда не было случая стать чем-нибудь. Я простой негр, а законы пишут белые.

– Но кем бы вам хотелось стать?

Биггер долго молчал. Потом он засмеялся, без звука, без движения губ, просто его легкие три раза коротко и энергично вытолкнули через ноздри воздух.

– Одно время мне хотелось стать летчиком. Но они не дали бы мне поступить в школу, где этому учат. Они выстроили большую школу, а потом обвели ее чертой и сказали, что только те, кто живет внутри черты, могут в ней учиться. А раз так, значит, неграм туда дороги нет.

– А еще что?

– Ну, одно время в армию думал пойти.

– Почему же не пошли?

– К черту, там все то же самое. Что может там делать негр – только рыть окопы. А во флоте – мыть посуду и скрести полы.

– И больше вам никогда ничего не хотелось?

– Не помню. Не все ли равно теперь? Моя песенка спета… Я попался – и умру.

– Расскажите мне, о чем вы еще думали, что вам нравилось?

– Иметь свой бизнес тоже хорошо. Но откуда негру стать дельцом? У нас нет денег. У нас нет ни шахт, ни железных дорог – ничего. Они не хотят, чтобы у нас что-нибудь было. Они хотят, чтобы мы сидели в своем закутке…

– А вы не хотели сидеть?

Биггер глянул на него, сжав губы. Лихорадочная гордость блеснула в его налитых кровью глазах.

– Не хотел, – сказал он.

Макс посмотрел на него и вздохнул.

– Слушайте, Биггер. Вы мне рассказывали о том, чего не могли делать. Но кое-что вы сделали. Вы совершили два преступления. Чего вы ждали от них?

Биггер встал и засунул руки в карманы. Потом он прислонился к стене и рассеянно уставился в пространство. Снова он позабыл о присутствии Макса.

– Не знаю. Может, вам покажется, что я полоумный. Может, меня посадят на электрический стул за такие мысли. Но только я не жалею, что убил. Хоть ненадолго, хоть на минуту я чувствовал себя свободным. Я что-то делал. Это скверно, я знаю, но мне было хорошо. Может, бог меня за это накажет. Пусть накажет. Но я не жалею. Я убил потому, что я боялся и зол был. Но я всю жизнь боялся и был зол, а после того как я убил ту белую девушку, я хоть ненадолго перестал бояться.

– Чего же вы боялись?

– Всего, – выдохнул он и закрыл лицо руками.

– Вы никогда в жизни не надеялись, Биггер?

– На что? Чего мне было ждать хорошего? Я ведь черный, – пробормотал он.

– У вас не было своей мечты о счастье?

– Почему? Была, – сказал он выпрямляясь.

– О каком же счастье вы мечтали?

– Не знаю. Мне много чего хотелось. Но только ничего этого нельзя было. Мне хотелось делать то, что делали белые мальчики после школы. Одни поступали в колледж. Другие шли в армию. А я не мог.

– Но вам хотелось быть счастливым?

– Понятно. Кому же не хочется?

– Но вы не верили, что это когда-нибудь будет?

– Не знаю. Я просто жил изо дня в день. Вечером ложился спать, утром вставал. Нет, иногда мне казалось, что это будет.

– Как?

– Не знаю, – ответил он голосом, который прозвучал как стон.

– Как же вы себе представляли счастье?

– Не знаю. Только совсем не похоже на то, что было.

– Разве вы не отдавали себе отчета в своих желаниях, Биггер?

– Ну, мне казалось, если я буду счастлив, я перестану всегда хотеть того, чего нельзя.

– А почему вы хотели того, чего нельзя?

– Не знаю. По-моему, это у всех так бывает. Вот и у меня было. Может, если б я мог заняться таким делом, как мне хотелось, все было бы хорошо. Я бы тогда не боялся. И не злился тоже. Не было бы ненависти к людям; и, может, мне тогда легче жилось бы на свете.

– Биггер, вы бывали в Клубе молодежи Южной стороны, в том, которому мистер Долтон подарил столы для пинг-понга?

– Бывал, да только на кой черт пинг-понг взрослому парню?

– Как вам кажется, этот клуб отвлекал вас от озорства?

Биггер откинул голову набок.

– Отвлекал от озорства? – повторил он слова Макса. – Да мы все свои дела там всегда и обдумывали.

– Вы когда-нибудь ходили в церковь, Биггер?

– Да, только очень давно. Когда я был маленький.

– Ваши родные – набожные люди?

– Да, мать чуть не каждый день в церковь ходит.

– А вы почему перестали ходить?

– Надоело. Пустое это все. Поют, кричат, молятся без конца. Да только не помогает. Все негры любят ходить в церковь, и никому это не помогает. Все равно у белых есть все, а у негров ничего.

– И вы не замечали, что, когда вы бываете в церкви, у вас становится легче на душе?

– Нет. Мне этого и не нужно было. Это только у бедных в церкви становится легче на душе.

– Но ведь и вы бедны, Биггер.

Снова глаза Биггера загорелись лихорадочным гордым блеском. – Я не такой бедный, – сказал он. – Но ведь вы сами говорите, Биггер, если б вы попали в такое место, где вы не чувствовали бы ненависти к себе и не ненавидели бы других, вы бы могли быть счастливы. В церкви вас никто не ненавидел. Почему же вы не находили там облегчения?

– Я хотел быть счастливым здесь, на земле, а не в другом месте. Такого счастья мне не надо. Белым людям на руку, если негры набожны: они тогда могут делать с нами, что хотят.

– Несколько минут назад вы сказали, что за убийство вас бог накажет. Значит ли это, что вы верите в бога?

– Не знаю.

– Вас не страшит, что будет с вами после смерти?

– Нет. Но мне не хочется умирать.

– Разве вы не знали, что убийство белой женщины карается смертью?

– Знал. Но она меня так измучила, что мне было все равно.

– Вы искали бы утешения в религии, если бы знали, что она может вам его дать?

– Нет. Я и так скоро умру. И если б я был набожный, я бы уже умер.

– Но ведь церковь обещает вечную жизнь?

– Это для тех, кого много били.

– У вас есть такое чувство, что вы могли что-то сделать в жизни, но только у вас не было случая?

– Может, и есть; только я не прошу, чтоб меня жалели. Никого не прошу. Я негр. У негров случая не бывает. Я вот думал, что мне выпал случай, рискнул и проиграл. Но теперь уже мне все равно. Я попался, значит, делу конец.

– Но вам не кажется, Биггер, что где-то, как-то, когда-то вам удастся вознаградить себя за все то, чего вы были лишены здесь, на земле?

– Нет! Чушь все это! Я знаю, когда меня прикрутят ремнями к стулу и пустят ток – мне крышка, и навсегда.

– Биггер, я хочу знать, как вы относитесь к людям своей расы. Вы любите их?

– Не знаю, мистер Макс, Все мы черные, все мы одинаково терпим от белых.

– Но ведь вы знаете, Биггер, есть негры, которые заботятся о благе своего народа. Есть негры – общественные деятели, передовые люди.

– Да, знаю. Слыхал про них. Что ж, верно, они хорошие люди.

– Вы не знакомы ни с кем из них?

– Нет.

– Биггер, среди молодых негров много таких, как вы?

– Наверно, много. Кого я знаю, тем всем нечего делать и некуда податься.

– Почему же вы ни разу не попробовали пойти к кому-нибудь из общественных деятелей – негров и рассказать про свои настроения?

– Да ну, мистер Макс. Они не стали бы меня слушать. Хоть белые обращаются с ними не лучше, чем со мной, а все-таки они – богатые. Они говорят, что такие, как я, мешают им ладить с белыми.

– Вам когда-нибудь приходилось слышать их выступления?

– Еще бы. Во время выборов, не раз.

– Ну и как они вам понравились?

– Да не знаю. Все они одно и то же говорят. Все они хотят, чтоб их выбрали на должность. Все они хотят получить денег побольше. Это ведь все равно что игра, мистер Макс, вот они и играют по всем правилам.

– А почему вы не пытались играть?

– Что вы, мистер Макс! Я ничего не знаю. У меня ничего нет. Кто на меня смотреть будет? Я – нищий негр, вот и все. Я дальше начальной школы не пошел. А чтобы политикой заниматься, надо быть важной птицей, надо окончить колледж.

– Но вы чувствовали к ним доверие?

– А на черта оно им нужно, доверие. Им нужно, чтоб их выбрали на должность. Вот они и покупают голоса.

– А вы голосовали когда-нибудь?

– Да, два раза. У меня тогда еще года не вышли, но я сказал больше, чтобы можно было голосовать и получить пять долларов!

– И вы легко согласились продать свой голос?

– Ну да. Что ж тут такого?

– Вы не думали, что от политики можно получить пользу?

– Я и получил – пять долларов в день выборов.

– Скажите мне, Биггер, кто-нибудь из белых говорил с вами когда-нибудь о профессиональных союзах?

– Нет, вот только Джан и Мэри. Ей бы не надо говорить… Хотя все равно, что сделано, то сделано. Да, насчет Джана. Я его здорово подвел тем, что подписал письмо «Красный».

– Теперь вы верите, что он вам друг?

– Что ж, он мне ничего худого не сделал. Сегодня, когда допрашивали, он не пошел против меня. Пожалуй, он не ненавидит меня, как все остальные. Только, должно быть, он про мисс Долтон забыть не может.

– Биггер, вы когда-нибудь думали, что дойдете до этого?

– По правде сказать, мистер Макс, оно как будто так и должно быть – вот что я очутился перед электрическим стулом. Теперь, когда я раздумываю над этим, мне кажется, что все к тому и шло.

Они молчали. Макс поднялся и глубоко вздохнул. Биггер следил за ним, старался угадать его мысли, но лицо Макса было бледно и не выражало ничего.

– Так вот, Биггер, – сказал Макс. – Завтра в обвинительной камере мы будем отрицать виновность. Но на суде мы ее признаем и будем просить о снисхождении. Они очень торопятся с судом. Возможно, он состоится через два-три дня. Я постараюсь как можно лучше обрисовать перед судьей ваше душевное состояние и причины, которыми оно было обусловлено. Буду добиваться пожизненного заключения. Другого выхода при данных условиях я не вижу. Мне незачем говорить вам, Биггер, о том, как настроена публика. Вы негр, вы знаете все сами. Не надейтесь на многое. Там клокочет целое море ненависти; я приложу все силы, чтобы не дать ему поглотить вас. Они хотят вашей смерти, они хотят отомстить. Им казалось, они поставили перед вами достаточно прочную преграду, чтоб вы не могли сделать то, что вы сделали. И теперь они беснуются, потому что в глубине души чувствуют, что сами толкнули вас на это. Когда люди в таком состоянии, трудно доказать им что-нибудь. Многое еще зависит от того, какой будет судья. На присяжных нам нечего рассчитывать: любые двенадцать белых граждан штата давно бы уже вынесли вам смертный приговор. Что ж, будем делать все, что возможно.

Они помолчали. Макс дал Биггеру сигарету и закурил сам. Биггер разглядывал Макса, его седую голову, длинное лицо, темно-серые ласковые печальные глаза. Он чувствовал, что Макс добр, и ему было жаль его.

– Мистер Макс, на вашем месте я бы не стал так огорчаться. Если бы все люди были такие, как вы, я, может, не попал бы сюда. Но только теперь уже ничего не изменишь. А за то, что вы хотите помочь мне, вас тоже возненавидят. Я все равно пропал. Мое дело конченое.

– Это верно, что они возненавидят меня, – сказал Макс. – Но мне это не страшно. Вот в чем разница между нами. Я еврей, они и так ненавидят меня, но я знаю почему, и я могу бороться. Но бывает, что как ни борись, а выиграть нельзя, то есть можно, но для этого требуется время. А нас слишком торопят. Насчет того, что меня возненавидят из-за вас, вы не беспокойтесь. Есть много белых, которых страх перед этой ненавистью удерживает от помощи вам и вам подобным. И прежде чем дать бой за вас, я должен выдержать бой с ними. – Макс попыхтел сигаретой. – Пожалуй, мне пора, – сказал Макс. Он повернулся и посмотрел Биггеру в лицо. – Ну как вы сейчас, Биггер?

– Не знаю. Вот сижу и жду, когда придут и скажут мне идти на стул. Только не знаю, хватит у меня сил пойти или нет.

Макс повернулся и открыл дверь. Вошел сторож и схватил Биггера за руку.

– Я приду завтра утром, Биггер, – крикнул Макс.

Вернувшись в камеру, Биггер остановился посредине и стоял не двигаясь. Сейчас он не сутулился, в теле не было напряжения. Он мерно дышал, удивляясь, откуда взялось отрадное чувство покоя, разлившееся по всему его телу. Казалось, он прислушивался к биению своего сердца. Вокруг была темнота и не слышалось никаких звуков. Давно уже он не испытывал такого ощущения легкости и свободы. Он не замечал и не чувствовал этого, пока сидел там с Максом; только когда Макс ушел, он вдруг обнаружил, что говорил с Максом так, как ни с кем еще не говорил в жизни, даже с самим собой. И от этого разговора тяжелое бремя свалилось у него с плеч. Потом вдруг он почувствовал приступ гнева, неожиданный и сильный. Макс взял его хитростью? Нет. Макс не заставлял его говорить, он говорил по своей охоте, побуждаемый внутренним волнением, интересом к собственным чувствам. Макс только сидел и слушал, только задавал вопросы. Гневная вспышка улеглась, на смену ей пришел страх. Если эта растерянность не пройдет до того, как наступит его час, им и в самом деле придется волоком тащить его к стулу. Нужно было принять решение; чтобы обрести в себе силы пойти самому, нужно было спаять все свои чувства в твердую броню надежды или ненависти. Середины быть не могло; держаться середины – значило жить и умереть в тумане страха.

Он висел в пространстве, точно остановившийся маятник, и некому было толкнуть его вперед или назад, некому было заставить его почувствовать, что в нем есть что-то ценное или достойное, – некому, кроме него самого. Он провел рукой по глазам в надежде распутать клубок ощущений, трепетавших в его теле. Он жил в мире истонченных, обострившихся восприятий; он чувствовал, как движется время: темнота вокруг дышала, жила. А он оставался посреди этой темноты, и тело его жаждало вновь насладиться ощущением передышки, испытанным после разговора с Максом. Он сел на койку, нужно было как-то ухватить суть.

Зачем Макс расспрашивал его обо всем этом? Он знал, что Максу нужно было собрать побольше фактов для речи на суде, но в то же время в расспросах Макса он почувствовал такой интерес к его жизни, к его чувствам, к нему самому, какого до сих пор не встречал нигде. Что же это значило? Может быть, он допустил ошибку? Может быть, он еще раз попался на удочку? На мгновение ему показалось, будто его захватили врасплох. Но откуда явилась в нем эта уверенность? Он не имел права гордиться, а между тем он говорил с Максом как человек, у которого что-то есть за душой. Он сказал Максу, что ему не нужна религия, что он не хотел оставаться там, где он был. Он не имел права на такие мысли, не имел права забывать о том, что он скоро должен умереть, что он негр, убийца; не имел права забывать об этом ни на секунду. А он забыл.

Его вдруг смутила мысль: может ли быть, что, в конце концов, у всех людей на свете чувства схожи? Может ли быть, что в каждом из тех, что ненавидят его, есть то же самое, что Макс разглядел в нем; то, что побудило Макса задавать ему все эти вопросы? А какие у Макса причины помогать ему? Зачем Максу подставлять себя под напор всей этой белой ненависти ради него? Впервые в жизни он почувствовал себя на каком-то высоком островке чувств, с которого можно было смотреть вдаль и угадывать контур неведомых ему человеческих отношений. Что, если эта огромная белая глыба ненависти и не глыба вовсе, а живые люди: люди такие же, как он сам, как Джан, тогда, значит, перед ним открываются вершины надежды, о которых он не мог и мечтать, и бездна отчаяния, которой он не в силах измерить. И уже нарастал в нем голос сомнения, предостерегавший его, убеждавший не обольщаться этим новым, неизведанным чувством, потому что оно только приведет его в новый тупик, к еще большей ненависти и позору.

И все-таки он видел и ощущал одну только жизнь, и он знал, что эта жизнь не сон и не мечта, что в жизни ничего, кроме жизни, нет. Он знал, что не проснется после смерти, чтобы повздыхать над тем, как пуста и ничтожна была его мечта. Жизнь, которую он видел перед собой, была коротка, и это сознание мучило его. Им вдруг овладело нервное нетерпение. Он вскочил и, стоя посреди камеры, попытался со стороны увидеть себя в своем отношении к другим людям, на что он никогда не отважился бы раньше, потому что слишком страшна была неотвязчивая мысль о ненависти людей. Окрыленный тем новым чувством собственного достоинства, еще смутным и зыбким, которое он обрел в разговоре с Максом, он думал о том, что если вся дикость и жестокость его поступков, этот страх, и ненависть, и убийство, и бегство, и отчаяние не помешали Максу разглядеть в нем человека, значит, он и на их месте ненавидел бы так же, как сейчас он ненавидит их, а они ненавидят его. В первый раз в жизни он почувствовал почву под ногами, и ему не хотелось ее потерять.

Он устал, его лихорадило и клонило ко сну, но буря, бушевавшая в нем, не позволяла ему прилечь. Слепые порывы бродили в нем, и разум пытался осмыслить их в наглядных внешних образах. Зачем вся эта ненависть и страх? Он стоял посреди камеры, весь дрожа, и вот из темноты возникло перед ним неясное, расплывчатое видение: во все стороны тянулась черная глухая тюрьма, разделенная на бесчисленное множество крохотных черных клеток, в которых копошились люди; в каждой клетке был свой кувшин с водой и своя корка хлеба, и из клетки в клетку нельзя было переходить, и отовсюду неслись крики, и проклятия, и жалобные стоны, и никто не слышал их, потому что стены тюрьмы были толсты и вокруг царил мрак. Зачем же так много клеток в мире? И правда ли это? Ему хотелось верить, но он боялся. Не много ли он берет на себя? Не разразит ли его гром тут же, на месте, если хотя бы в мечтах он сочтет себя равным с другими?

Он с трудом держался на ногах. Он снова присел на край койки. Как ему узнать, верно ли то, что он сейчас почувствовал, чувствуют ли другие то же? Как узнать правду жизни, когда вот-вот он должен умереть? В темноте он медленно протянул вперед руки со слегка растопыренными пальцами. Если б он протянул руки еще дальше и если б его руки были электрическими проводами, а сердце – батареей, посылающей в них жизнь и тепло, и если б он протянул их сквозь эти каменные стены и коснулся ими других людей и нащупал другие руки, соединенные с другими сердцами, – если б он сделал это, почувствовал ли бы он отклик, толчок? Не то, чтобы он надеялся согреться теплом этих сердец, так далеко его желания не шли. Но только бы знать, что они здесь и что есть в них это тепло! Только это, больше ничего; и довольно, больше чем довольно. В этом соприкосновении, в этом ответном сигнале были бы общность, единение; в нем был бы тот живительный контакт, то чувство близости с людьми, которого ему не хватало всю жизнь.

Возник в нем еще один порыв, рожденный мучительной жаждой души, и разум воплотил его в образе ослепительно яркого солнца, льющего теплые лучи на землю; а на земле стоит он сам в большой толпе людей, белых и черных, и всяких людей, и под лучами солнца тают все различия в цвете кожи и в одежде, а что есть лучшего и общего у всех, тянется вверх, к солнцу…

Он вытянулся во весь рост на койке и застонал. Может быть, глупо думать обо всем этом? Может быть, только страх и слабость породили в нем эти желания теперь, накануне смерти? Неужели то, что проникло так глубоко, так захватило его всего, вдруг окажется ложным? Можно ли довериться голому, инстинктивному чувству? Но он должен довериться ему: ведь мог же он всю свою жизнь инстинктивно ненавидеть? Почему же ему не принять это? Что ж, он убил Мэри и Бесси, принес горе матери, брату, сестре, навлек на себя страшную тень электрического стула, только чтобы узнать это? Значит, все время он был слеп? Но теперь уже нельзя было ответить на этот вопрос. Было слишком поздно…

Смерть не страшила бы его, если б можно было прежде узнать, что все это значит, что такое он сам среди других людей и что такое земля, на которой он живет. Может быть, здесь идет какая-то борьба, в которой принимают участие все, и только он проглядел ее? А если он ее проглядел, не белые ли виноваты в том? Но тогда, значит, все равно они заслуживают ненависти. Может быть. Но он теперь не думал о ненависти к белым. Он скоро должен был умереть. Важнее было узнать, что означает это новое волнение, новая радость, новый жар в крови.

Он вдруг почувствовал, что хочет жить, – не кары за свое преступление избежать, но жить для того, чтобы узнать, чтобы проверить, чтобы глубоко почувствовать это все; и уж если умереть, то умереть с этим чувством. Он понимал, что все пропало, если он не успеет почувствовать это всем своим существом, узнать наверняка. Но теперь уже ничего не поделаешь. Слишком поздно…

Он поднес руки к лицу, дотронулся до дрожащих губ. Нет… Нет… Он бросился к двери, горячими руками ухватил холодные стальные прутья, сжал их крепко, изо всех сил. Его лицо приникло к решетке, и он почувствовал, что по щекам текут слезы. На мокрых губах ощущался соленый вкус. Он упал на колени и зарыдал: «Я не хочу умирать… Я не хочу умирать…»

Заседание обвинительной камеры и подтверждение вердикта присяжных, разбор заявления о невиновности в предумышленном убийстве и решение о передаче дела в суд – все это заняло меньше недели, и в конце этой недели, хмурым, бессолнечным утром Биггер лежал на своей койке и безучастно смотрел на черные стальные прутья тюремной решетки.

Через час его поведут в судебный зал, и там он услышит, жить ему или умереть, и если умереть, то когда. Но даже сейчас, на пороге суда, смутное желание овладеть истиной, которую приоткрыл ему Макс, не ослабевало в нем. Он чувствовал, что должен ею овладеть… Как ему предстать перед судом белых людей, не имея ничего, что поддержало бы его? С того вечера, когда он один стоял здесь, посреди камеры, весь во власти магической силы, которую разговор с Максом пробудил в нем, он стал еще более уязвимым для обжигающего дыхания ненависти.

Были минуты, когда он с горечью думал о том, что лучше бы ему не видеть этих новых горизонтов, лучше бы он мог снова спрятаться за свою завесу. Но это теперь было невозможно. Его выманили на открытое пространство и одолели, одолели вдвойне: во-первых, посадили в тюрьму как убийцу, во-вторых, лишили внутренней опоры, необходимой, чтобы твердо пойти на смерть.

Стремясь вернуть себе эту минуту душевного подъема, он пытался возобновить разговор с Максом, но Максу было некогда, он готовился к своей защитительной речи, чтобы спасти его, Биггера, жизнь. А Биггеру хотелось самому спасти свою жизнь. Но он знал, что при первой попытке выразить свои чувства в словах язык перестанет повиноваться ему. Много раз, оставшись один после ухода Макса, он возвращался к мучительной мысли о том, что должны же быть где-то слова, одинаково понятные и ему и другим, слова, которые заронили бы в других искру бушевавшего в нем огня…

Он теперь смотрел на мир и на окружавших людей двойным взглядом: видел смерть, образ электрического стула, на котором он сидит, прикрученный ремнями, и ждет, когда проникнет в его тело смертельный ток; и в то же время, прозревая жизнь, видел себя затерявшимся в несметной людской толпе, растворившимся в потоке чужих жизней, чтобы возродиться обновленным, забывшим страх. Но покуда только картина смерти была реальной; только неослабная ненависть ясно читалась на белых лицах; только мрак тюремной камеры, долгие часы одиночества, холодные стальные прутья оставались и не исчезали.

Неужели в своем стремлении поверить в новый образ мира он свалял дурака и безрассудно нагромоздил ужас на ужас? Разве старое чувство ненависти не защищало его лучше, чем эта мучительная неуверенность? Может быть, призрачная надежда обманула его? На скольких же фронтах может одновременно биться человек? Может ли он вести борьбу не только вне, но и внутри себя? Он чувствовал, что нельзя бороться за свою жизнь, не победив прежде в другой, внутренней борьбе.

Приходили к нему мать, Вера и Бэдди, и он опять лгал им, говорил, что молился, что примирился с миром и с людьми. Но эта ложь только усилила в нем стыд за себя и ненависть к ним, ему было больно, потому что он и в самом деле жаждал той уверенности, которой проникнуты были речи и молитвы матери, но не мог обрести ее на условиях, казавшихся ему единственными и непременными. После их ухода он просил Макса больше не допускать их к нему.

За несколько минут до начала суда в его камеру вошел сторож и дал ему газету.

– Твой адвокат прислал, – сказал сторож выходя.

Он развернул «Трибюн», и сразу ему в глаза бросился заголовок: ПРОЦЕСС НЕГРА-УБИЙЦЫ ПОД ОХРАНОЙ ВОЙСК. Войск? Он наклонился вперед и прочитал: НАСИЛЬНИКА ЗАЩИЩАЮТ ОТ СТИХИЙНОЙ РАСПРАВЫ. Он пробежал весь столбец:

«Как передавали сегодня утром из Спрингфилда, столицы штата, губернатор Х.М.О'Дорси, опасаясь стихийных проявлений чувств толпы, распорядился вызвать два полка Национальной гвардии Иллинойса для поддержания общественного порядка во время процесса негра Биггера Томаса, насильника и убийцы».

Перед его глазами мелькали фразы: «всеобщее негодование растет», «общественное мнение требует смертной казни», «опасаются беспорядков в негритянских кварталах», «напряженная атмосфера в городе».

Биггер вздохнул и устремил глаза в пространство. Гот его слегка открылся, и он медленно покачал головой. Как глупо было прислушиваться к словам Макса о спасении его жизни! Обманчивая надежда только усугубила весь ужас близкого конца. Разве он не знал, что голос ненависти звучал еще задолго до того, как он родился, и будет звучать, когда он давно уже будет мертв?

Он снова стал читать, выхватывая отдельные фразы: «чернокожий убийца отлично понимает, что ему грозит электрический стул», «большую часть времени проводит за чтением газетных отчетов о своем преступлении и за роскошными трапезами, которые обеспечивает ему щедрость его коммунистических друзей», «убийца замкнут и неразговорчив», «мэр превозносит отвагу полицейских», «против убийцы собрано огромное количество неопровержимых улик».

Дальше говорилось:

«По поводу умственных способностей негра д-р Кальвин Г.Робинсон, штатный эксперт-психиатр департамента полиции, заявил следующее: „Томас, несомненно, гораздо более хитер и сообразителен, чем кажется. Его попытка переложить ответственность за убийство и шантажное письмо на коммунистов, а также упорство, с которым он отрицает факт изнасилования белой девушки, заставляют предполагать другие, еще не раскрытые преступления“.

Университетские авторитеты по вопросам психологии указывают, что мужчинам-неграм свойственно повышенное половое влечение к женщинам с белой кожей. „Для них, – сказал нам сегодня один профессор, не пожелавший, чтобы его имя упоминалось в связи с процессом, – белые женщины привлекательнее, чем женщины их расы. Зачастую они просто не в силах совладать с собой“.

Говорят, что Борис А.Макс, коммунист-адвокат, защищающий негра, будет отрицать виновность своего клиента и настаивать на длительном процессе с участием присяжных, надеясь таким путем легче добиться смягчения приговора».

Биггер бросил газету, вытянулся на койке и закрыл глаза. Все то же, опять все то же. Не стоит и читать.

– Биггер!

У решетки стоял Макс. Сторож отомкнул дверь, и Макс вошел.

– Ну, Биггер, как вы себя чувствуете?

– Да ничего, мистер Макс, – пробормотал он.

– Суд сейчас начинается.

Биггер встал и безучастно огляделся по сторонам.

– Вы готовы?

– Да, – Биггер вздохнул. – Да, я готов.

– Биггер, голубчик. Не надо нервничать. Возьмите себя в руки.

– Я буду сидеть близко от вас?

– Ну конечно. За одним столом. Я буду там все время, с начала до конца. Вам нечего бояться.

Сторож вывел его из камеры. По всей длине коридора шпалерами выстроились полисмены. Было тихо. Его поставили между двумя полисменами и приковали его руки к их рукам. Из-за стальных решеток смотрели на него белые и черные лица. Почти не сгибая колен, он зашагал между двумя полисменами; шесть полисменов шли впереди, а сзади слышен был топот еще многих ног. Они вошли в лифт, который спустил их в подвальный этаж. Потом они долго шли длинным и узким подземным туннелем, их шаги гулко отдавались в тишине. Они вошли в другой лифт, поднялись наверх и вступили в широкий коридор, битком набитый полицией и возбужденными зрителями. Они прошли мимо окна, и перед Биггером мелькнуло море голов, черневшее за сомкнутыми рядами одетых в хаки солдат. Вот они, войска и толпа, о которых говорилось в газете.

Его привели в небольшую комнату. Макс стоял у стола. Наручники сняли, и Биггер опустился на стул; по бокам встали полисмены. Макс ласково положил правую руку на колено Биггеру.

– Осталось несколько минут, – сказал Макс.

– Да, – сказал Биггер. Его глаза были полузакрыты, голова слегка наклонена набок, и взгляд устремлен в какую-то точку позади Макса.

– Ну так, – сказал Макс. – Поправьте галстук, Биггер.

Биггер рассеянно подтянул узел галстука.

– Вот что, вам, может быть, придется сказать два-три слова…

– Там? На суде?

– Да, но я…

Глаза Биггера стали круглыми от страха.

– Нет!

– Голубчик мой, так надо…

– Не буду ничего говорить!

– Я хочу спасти вам жизнь, Биггер…

Нервы Биггера сдали, он заговорил прерывающимся, почти истерическим голосом:

– Меня убьют! Вы сами знаете, все равно меня убьют… – Биггер, вы должны будете сказать. Погодите, выслушайте меня… – А нельзя так устроить, чтоб мне не надо было говорить?

– Всего два слова. Когда судья спросит вас, признаете ли вы себя виновным, вы скажете: да, признаю.

– Мне придется встать?

– Да.

– Я не хочу!

– Неужели вы не понимаете, что я стараюсь спасти вам жизнь? Помогите же мне хоть немножко…

– Мне все равно. И вы ничего не спасете.

– Вы не должны так думать…

– А я не могу иначе.

– Еще одно. Зал будет полон публики. Идите прямо на свое место и садитесь. Я буду рядом. И пусть судья видит, что вы отдаете себе отчет во всем, что происходит.

– Только бы мать не пришла.

– Я просил ее прийти. Я хочу, чтобы судья видел ее, – сказал Макс.

– Тяжело ей будет.

– Это все делается ради вас, Биггер.

– Да, только я, верно, не стою этого.

– Тут дело уже не только в вас самих, Биггер. Все негры Америки в известном смысле стоят сегодня перед судом.

– И все равно меня убьют.

– Не убьют, если мы будем бороться. Если я расскажу им про вашу жизнь.

К Максу подошел полисмен, легонько тронул его за плечо и сказал:

– Судья ждет.

– Сейчас, – сказал Макс. – Вставайте, Биггер. Идем. И выше голову.

Они встали, и полисмены окружили их. Шагая рядом с Максом, Биггер миновал коридор и вошел в открытую дверь. Он увидел огромную комнату, полную народа. Потом он увидел, небольшую кучку черных лиц в углу, за перегородкой. Гул голосов наполнил его уши. Двое полисменов расталкивали толпу, освобождая проход для Макса и Биггера. Биггер подвигался вперед медленно, чувствуя руку Макса, придерживающего его за рукав. Они прошли в глубину.

– Садитесь, – шепнул Макс.

Биггер сел, и тотчас же вспыхнули слепящим светом серебряные лампочки, его опять снимали. Напряжение в его душе и теле было так велико, что у него дрожали губы. Он не знал, куда девать руки; он хотел засунуть их в карманы пиджака, но это требовало усилий и привлекло бы к нему внимание. Он положил руки на колени, ладонями вверх. Началось долгое, томительное ожидание. Гул голосов не умолкал. Желтоватые солнечные лучи падали сквозь высокие окна, прорезая воздух.

Он осторожно огляделся. Да, вон там его мать, и сестра, и брат; они смотрят прямо на него. Многие из его старых товарищей тоже тут. И учительница из школы, где он учился, даже две учительницы. А вот Джо, и Джек, и Гэс, и Док. Биггер опустил глаза. Все это люди, которых он когда-то дразнил, задирал, которым он бросал вызов. А теперь вот он сидит тут перед ними, и они разглядывают его. Они чувствуют, что они были правы, а он не прав. Знакомое чувство горячего удушья возникло в груди, подступило к горлу. Пристрелили бы они его сразу, и делу конец. Все равно ведь убьют, зачем же еще заставлять терпеть все это. Тут он вздрогнул, услышав стук по деревянному столу и зычный бас:

– Суд идет, прошу встать…

Все встали. Биггер почувствовал прикосновение руки Макса и тоже встал с ним рядом. Высокий мертвенно-бледный человек в длинной черной мантии вошел в боковую дверь и сел на возвышении, похожем на кафедру или трибуну. Это судья, подумал Биггер, опускаясь на свое место.

– Слушайте, слушайте… – снова раздался зычный голос. Биггер улавливал обрывки фраз: – …Уголовный суд округа Кук… приступая к заседанию… после перерыва… под председательством достопочтенного верховного судьи Алвина С.Хэнли…

Биггер увидел, как судья взглянул сначала на Бэкли, потом на него и на Макса. Бэкли встал и подошел к возвышению, на котором стояло кресло судьи. Макс тоже встал и вышел вперед. С минуту они тихо говорили о чем-то с судьей, потом оба вернулись на свои места. Человек, сидевший у самого возвышения, встал, держа перед собой длинный лист бумаги, и начал читать, но так гнусаво и невнятно, что Биггер разбирал только отдельные слова.

– …слушается дело номер 666–983… граждане штата Иллинойс против Биггера Томаса… Члены обвинительной камеры округа Кук, намеченные, избранные и приведенные к присяге должным образом, установили, что названный Биггер Томас учинил насилие и членовредительство… удушение приложением рук… тело уничтожил, предав таковое огню в топке парового отопления… с помощью ножа, а также топора голову отделил от туловища… описанное учинено над девицей Мэри Долтон и, согласно смыслу существующих законных установлений, является преступлением против достоинства и неприкосновенности граждан штата Иллинойс.

Имя Биггера произносилось снова и снова, и ему казалось, что его затянуло в большую и сложную машину, растирающую в порошок все, что попадает между ее валами. Снова и снова читали о том, что он убил Мэри и Бесси; что он отрубил Мэри голову; что он размозжил Бесси череп кирпичом; что он изнасиловал Бесси и Мэри; что он сжег тело Мэри в топке котла; что он сбросил Бесси с третьего этажа и дал ей замерзнуть насмерть; что он находился в доме Долтонов все время, пока тело Мэри горело в топке, и прислал ее родителям письмо с требованием денег. Когда чтение было окончено, удивленный вздох пронесся по залу суда, и Биггер увидел, как все лица повернулись к нему. Судья постучал, призывая к порядку, и спросил:

– Имеет ли подсудимый что-либо заявить по настоящему обвинительному заключению?

Макс поднялся:

– Да, ваша честь. Подсудимый Биггер Томас признает себя виновным.

Тотчас же в зале поднялась суматоха. Биггер повернул голову и увидел, что несколько человек поспешно проталкиваются к выходу. Он понял, что это репортеры. Судья снова постучал по столу. Макс хотел продолжать, но судья остановил его:

– Одну минуту, мистер Макс. Прошу присутствующих соблюдать тишину.

Зал затих.

– Ваша честь, – сказал Макс, – после длительного и всестороннего размышления я решил просить суд считать недействительным наше прежнее заявление и от лица моего клиента заявить о полном признании вины. Законы нашего штата допускают приведение со стороны защиты смягчающих обстоятельств, и поэтому я прошу суд разрешить мне, когда это будет сочтено уместным, охарактеризовать умственное и душевное состояние мальчика, показать степень его ответственности за совершенные преступления. Я желаю также обратить внимание суда на молодость моего клиента. Наконец, я буду просить суд рассматривать чистосердечное признание моим клиентом его вины как смягчающее обстоятельство при определении приговора…

– Ваша честь! – вскричал Бэкли.

– Разрешите мне кончить, – сказал Макс.

Бэкли, весь красный, вышел вперед.

– Вы не имеете права, признав виновность, потом ставить вопрос о вменяемости! – сказал Бэкли. – Если вы заявляете, что Биггер Томас невменяем, обвинение будет требовать передачи дела на рассмотрение присяжных…

– Ваша честь, – сказал Макс. – Я не говорил о юридической невменяемости. Но я постараюсь показать на основании имеющихся данных умственное и душевное состояние этого мальчика и степень его ответственности за совершенные преступления.

– Это и называется ссылаться на невменяемость! – вскричал Бэкли.

– Я на это не ссылаюсь, – сказал Макс.

– Человек или вменяем, или невменяем, – сказал Бэкли.

– Есть разные степени вменяемости, – сказал Макс. – Законы этого штата допускают приведение данных для установления степени ответственности. И приведение смягчающих обстоятельств законы также допускают.

– Обвинение представит свидетелей и фактические доказательства, устанавливающие юридическую вменяемость обвиняемого, – сказал Бэкли.

Завязался длинный спор, в котором Биггер ничего не понял. Судья подозвал обоих юристов к трибуне, и они разговаривали почти целый час. Наконец они разошлись по своим местам, а судья повернулся к Биггеру и сказал:

– Биггер Томас, прошу вас встать.

Его обдало жаром. Так было, когда он стоял над кроватью Мэри и белое пятно плыло к нему из темноты; так было, когда он сидел в машине между Мэри и Джаном; так было, когда он увидел Гэса на пороге биллиардной Дока, – так было и сейчас: все тело его напряглось, застыло, объятое могучим, непреодолимым чувством страха. В эту минуту ему казалось, что любое мыслимое действие было бы для него легче, чем встать со стула. У него явилось желание вскочить и швырнуть каким-нибудь тяжелым предметом и кончить эту неравную борьбу. Макс схватил его за локоть:

– Надо встать, Биггер.

Он поднялся, держась за край стола; колени у него дрожали так, что казалось, они вот-вот подогнутся. Судья долго смотрел на него, прежде чем заговорить. По залу опять пошел гул. Судья постучал, призывая к порядку.

– Сколько классов вы кончили? – спросил судья.

– Четыре, – прошептал Биггер, удивленный этим вопросом.

– Если вы признаете себя виновным и если ваше заявление будет принято судом, – сказал судья и помедлил, – суд может приговорить вас к смертной казни, – сказал судья и опять помедлил, – или к пожизненному заключению, – сказал судья и еще помедлил, – или к тюремному заключению сроком не менее четырнадцати лет. Вы поняли, что я вам сказал?

Биггер посмотрел на Макса. Макс кивнул ему.

– Говорите, – сказал судья. – Если вы не поняли того, что я сказал, скажите об этом.

– Д-д-да, сэр, я понял, – прошептал он.

– Значит, вы отдаете себе отчет в последствиях, которые влечет за собой ваше признание, и все же признаете себя виновным?

– Д-д-да, сэр, – повторил он с таким чувством, что все это дурной и нелепый сон, который скоро должен кончиться.

– Это все. Можете сесть, – сказал судья.

Он сел.

– Обвинение готово представить своих свидетелей и доказательства? – спросил судья.

– Да, ваша честь, мы готовы, – сказал Бэкли, встав и повернувшись вполоборота к судье и к публике.

– Ваша честь, я буду краток. Мне нет необходимости рисовать перед судом отвратительные подробности этих чудовищных преступлений. Допрос свидетелей, выставленных обвинением; признание, собственноручно подписанное обвиняемым, и, наконец, имеющиеся в наличии вещественные доказательства изобразят неслыханное оскорбление, нанесенное богу и людям, гораздо красноречивее меня. И я благодарен судьбе, что дело обстоит именно так, ибо многие обстоятельства этого зверского преступления кажутся настолько невероятными и фантастическими, настолько гнусны и чужды нашему представлению о человечности, что я не нашел бы в себе силы говорить о них перед судом.

Никогда еще за все мое долголетнее служение народу в качестве его избранника не было случая, где мне так непререкаемо ясно было бы, в чем состоит мои долг. Здесь не остается места для каких-либо уклончивых, казуистических или произвольных толкований закона. – Бэкли сделал паузу, обвел глазами зал, потом шагнул к столу и взял оттуда нож, которым Биггер пилил шею Мэри. – Ваша честь, это преступление такое же грязное, как нож убийцы, которым он обезглавил невинную девушку! – вскричал Бэкли. Он снова сделал паузу и взял со стола кирпич, которым Биггер проломил Бесси череп в заброшенном доме. – Оно такое же тяжелое, как кирпич, которым он размозжил голову другой несчастной девушке! – Бэкли снова повернулся лицом к публике, переполнявшей зал. – Не часто бывает, – продолжал он, – что народные массы в полном смысле слова стоят за спиной своего избранника, побуждая его настаивать на соблюдении закона… – В зале было тихо как в могиле. Бэкли подскочил к окну и одним движением распахнул его. Ворвался приглушенный ропот толпы. В зале заволновались.

– Убить собаку!

– Линчевать его!

Судья застучал по столу.

– Если это не прекратится, я велю очистить зал! – сказал судья.

Макс вскочил на ноги.

– Я протестую! – вскричал Макс. – Это противозаконно! Это попытка запугать суд.

– Поддерживаю протест, – сказал судья. – Прошу прокурора штата действовать более сообразно его положению и достоинству суда.

– Прошу извинить меня, ваша честь, – оказал Бэкли, подходя к трибуне и вытирая платком лицо. – Я чрезмерно поддался волнению. Я хотел указать суду на исключительность обстоятельств…

– Суд ожидает продолжения вашей речи, – сказал судья.

– Да, ваша честь, сейчас, – сказал Бэкли. – Итак, о каком исходе здесь можно говорить? В обвинительном заключении подробно изложено преступление, в котором подсудимый признал себя виновным. Представитель защиты полагает и пытается убедить в этом суд, что самый факт признания подсудимым своей виновности должен рассматриваться как смягчающее обстоятельство.

От лица убитых горем родителей Мэри Долтон и Бесси Мирс, от лица всех граждан штата Иллинойс, тысячи которых стоят сейчас под этим окном и ждут, чтобы преступник понес законную кару, я выражаю надежду, что подобными трюками и уловками не удастся деморализовать суд и обмануть закон!

Человек совершил два гнусных преступления, которым нет равных во всей истории американской цивилизации. Сам подсудимый не отрицает их. А его защитник хочет уверить нас в том, что так как он признает себя виновным после попытки обмануть суд, после покушения на жизнь блюстителей закона, то его признание должно учитываться судом как обстоятельство, смягчающее вину.

Ваша честь, я заявляю, что это есть оскорбление суда и всех мыслящих граждан штата! Если после подобных преступлений допускается подобная защита, если на основании этой защиты убийце сохранена будет жизнь, я сложу свои полномочия, выйду на улицу и скажу людям, которые там собрались, что я не могу больше оберегать их жизнь и собственность! Я скажу им, что наш суд, зараженный дешевой чувствительностью, больше не может служить органом поддержания общественного порядка! Я скажу им, что мы отказались от борьбы за цивилизацию!

После сделанного заявления представитель защиты предупредил нас о своем намерении предложить суду версию о том, что умственное и душевное состояние подсудимого не позволяет ему нести полную ответственность за совершенные им подлые акты насилия и убийства. Представитель защиты требует, чтобы суд вообразил себе некую легендарную изолированную область человеческих мыслей и чувств. Он заявляет нам, что человек может быть достаточно вменяем, чтобы совершить преступление, но недостаточно вменяем, чтобы отвечать за него! Мне впервые в жизни приходится встречать подобный неприкрытый цинизм, подобное хладнокровие и обдуманное стремление исказить

и обойти закон! И я заявляю, что этому не бывать!

Если защита будет настаивать на невменяемости подсудимого, обвинение войдет с ходатайством о передаче дела в суд присяжных. Если же защита ограничится признанием виновности, обвинение потребует смертной казни для виновника столь тяжких преступлений.

В любое время по желанию суда я могу представить свидетелей и вещественные доказательства, подтверждающие, что подсудимый вполне вменяем и должен нести ответственность за свои кровавые дела…

– Ваша честь! – крикнул Макс.

– Придет время, будете защищать своего клиента! – огрызнулся Бэкли. – А сейчас дайте мне договорить!

– У вас имеются какие-либо возражения? – спросил судья, повернувшись к Максу.

– Да, имеются! – сказал Макс. – Мне не хотелось перебивать прокурора штата, но он в своей речи пытается создать впечатление, будто я настаиваю на невменяемости этого мальчика. Это совершенно неверно. Разрешите мне повторить, ваша честь, что этот несчастный мальчик, Биггер, признает свою виновность…

– Я протестую! – вскричал Бэкли. – Я требую, чтобы представитель защиты, выступая перед судом, называл подсудимого тем именем, которое записано в обвинительном заключении. Все эти «Биггеры» и «несчастные мальчики» рассчитаны на то, чтобы возбудить сочувствие публики.

– Поддерживаю, – сказал судья. – Прошу стороны в дальнейшем употреблять только то имя подсудимого, под которым он упоминается в обвинительном заключении. Мистер Макс, надеюсь, что вы разрешите прокурору штата продолжать?

– Мне больше нечего сказать, ваша честь, – сказал Бэкли. – Если суду угодно, я готов представить своих свидетелей.

– Сколько у вас свидетелей? – спросил Макс.

– Шестьдесят, – сказал Бэкли.

– Ваша честь, – сказал Макс. – Биггер Томас признал свою виновность. Мне кажется, что в шестидесяти свидетелях нет необходимости.

– Я желаю доказать, что этот подсудимый является вполне вменяемым и должен нести полную ответственность за свои чудовищные преступления, – сказал Бэкли.

– Суд выслушает свидетелей обвинения, – сказал судья.

– Ваша честь, – сказал Макс. – Разрешите мне внести ясность в это дело. Как вам известно, срок, предоставленный мне для подготовки к защите Биггера Томаса, был чрезвычайно коротким, неслыханно коротким. Следствие по делу велось ускоренным темпом для того, чтобы можно было поставить этого мальчика перед судом, пока еще не остыли страсти толпы.

Перенос разбора дела в другой судебный округ теперь ничего не дал бы. Весь штат охвачен тем же истерическим возбуждением. В силу этих обстоятельств я вынужден делать не то, что нахожу разумным, а то, что представляется необходимым. Если бы обвиняемый не был негром, прокурор штата не торопился бы передавать дело в суд и требовать смертного приговора.

Представитель обвинения пытался здесь представить дело так, будто я намерен объявить этого мальчика невменяемым. Это не соответствует истине. Я не собираюсь выставлять свидетелей. Я сам буду свидетелем защиты. Я постараюсь убедить суд в том, что крайняя молодость Биггера Томаса, его умственная и душевная жизнь, наконец, причины, побудившие его признать себя виновным, могут и должны послужить смягчающими обстоятельствами при определении приговора.

Прокурор штата пытался создать впечатление, будто, заявив суду о том, что мой клиент признает себя виновным, я рассчитывал произвести определенный эффект; он пытался внушить всем присутствующим мысль о том, что в моем предложении рассмотреть обстоятельства, смягчающие вину этого мальчика, кроется некий юридический трюк. Между тем в судебной практике штата Иллинойс можно встретить целый ряд аналогичных случаев. Возьмем хотя бы дело Леба и Леопольда. Это процедура, предусмотренная просвещенными и прогрессивными законами нашего штата. Неужели же только потому, что этот мальчик – негр и что он беден, мы откажем ему в той защите, в той возможности быть услышанным и понятым, которую мы так охотно предоставляем другим?

Ваша честь, я не трус, но я не стал бы просить вас об освобождении этого мальчика, когда там под окнами воет разъяренная толпа. Я прошу о том, о чем я должен просить. Я прошу, стараясь перекричать дикое улюлюканье улицы, прошу сохранить ему жизнь!

Закон штата Иллинойс, применительно к случаю признания убийцей перед судом своей виновности, гласит следующее: суд может приговорить преступника к смертной казни, к пожизненному тюремному заключению или же к тюремному заключению на срок не менее четырнадцати лет. По этому же закону суд вправе принять во внимание обстоятельства, усугубляющие или смягчающие вину. Смысл этого закона в том, что суд должен установить причину, руководившую убийцей, и из этой причины следует исходить при определении меры наказания.

Прокурор штата обошел молчанием причину, побудившую Биггера Томаса совершить двойное убийство. Там, под окнами, говорит он, ждет толпа, которая требует казни Биггера Томаса. Его единственный довод заключается в том, что, если мы его не казним, казнит сама толпа.

Он не говорил о мотивах преступления Биггера Томаса, потому что не хотел. В его интересах было действовать быстро, прежде чем люди успеют опомниться, прежде чем станут известны все факты. Потому что он знал, что, если бы факты стали известны, если бы у людей было время подумать, он не стоял бы сейчас здесь и не требовал смертной казни!

Какие же мотивы руководили Биггером Томасом? Мотивов в том смысле, как их понимает современное законодательство, у него не было вовсе, ваша честь. Я скажу об этом более подробно в своей защитительной речи. Именно потому, что преступления были совершены почти инстинктивно, я настаиваю на том, что при вынесении приговора чрезвычайно важно учесть умственное и душевное состояние этого мальчика. Но так как представителю обвинения угодно раздувать ярость толпы ненужным парадом бесчисленных свидетелей, так как представитель обвинения сознательно подливает масло в огонь нагромождением кошмарных подробностей преступления, я послушаю, что скажет суду представитель обвинения о том, почему Биггер Томас совершил убийство.

Биггер Томас еще совсем мальчик, не только по годам, но и по своему разумению жизни. Он еще не пользуется избирательным правом. В сущности, он даже моложе своего возраста, потому что, живя постоянно в Черном поясе, он еще не сталкивался с жизнью во всем ее разнообразии и глубине. Для всех его чувств и желаний до сих пор находилось только два выхода: работа и половая жизнь, причем и то и другое в самых примитивных и унизительных формах.

Я намерен просить суд о сохранении этому мальчику жизни, и я твердо верю, что суд удовлетворит мою просьбу.

Макс сел на место. В зале зашептались.

– Объявляется перерыв на один час. Судебное заседание возобновится с двух часов пополудни, – сказал судья.

Полисмены окружили Биггера и повели обратно по переполненному людьми коридору. Снова он прошел мимо окна и увидел беснующуюся толпу, которую сдерживала цепь солдат. Его привели в комнату, где на столе стоял поднос с едой. Макс уже ожидал его там.

– Идите сюда, Биггер, садитесь. Съешьте что-нибудь.

– Я ничего не хочу.

– Ну, ну, садитесь. Вам нужно подкрепить свои силы.

– Я не голоден.

– Вот сигареты, курите.

– Не хочу.

– Может быть, стакан воды?

– Нет.

Биггер сел, наклонился вперед, положил руки на стол и уронил голову на руки. Он устал. Теперь только, выйдя из зала суда, он почувствовал то страшное напряжение, которое владело им все время, пока эти люди спорили о его жизни. Все смутные мысли, все тревоги о том, как лучше жить и умереть, отодвинулись далеко. Там, в зале суда, ему было доступно только одно чувство: страх. Когда час истек, его снова повели в зал. Он встал вместе со всеми при входе судьи, потом сел опять.

– Сейчас мы выслушаем свидетелей обвинения, – сказал судья.

– Да, ваша честь, мы готовы, – ответил Бэкли.

Первой свидетельницей была какая-то старуха, которую Биггер видел в первый раз. Он слышал, как Бэкли, обращаясь к ней, называл ее миссис Ролсон. Старуха сказала, что она – мать миссис Долтон. Бэкли показал ей серьгу, которую Биггер видел на столе у Коронера, и старуха подтвердила, что это одна из пары серег, которые в их семье передавались от матери к дочери. Когда миссис Ролсон кончила свой рассказ, Макс сказал ей, что он к ней вопросов не имеет и вообще отказывается допрашивать свидетелей обвинения. Потом к трибуне подошла миссис Долтон и повторила все то, что она говорила на предварительном разбирательстве. Мистер Долтон тоже повторил опять, что Биггер – «тот самый негр, который поступил ко мне шофером». Пегги тоже подтвердила, что это он, и, всхлипывая, прибавила: «Да, да, тот самый». И все они сказали, что он вел себя очень смирно и казался вполне нормальным.

Бриттен рассказал, как он заподозрил, что Биггеру кое-что известно об исчезновении Мэри, и сказал, что «этот черномазый не более ненормален, чем я». Газетный репортер рассказал, как благодаря тому, что задымила топка, удалось обнаружить кости Мэри. Когда репортер кончил, Биггер увидел, что Макс встает.

– Ваша честь, – сказал Макс. – Я бы хотел узнать, сколько еще репортеров должны давать показания.

– Еще четырнадцать, – сказал Бэкли.

– Ваша честь, – сказал Макс. – Это совершенно ни к чему. Подсудимый признал себя виновным…

– Я желаю доказать, что убийца вполне вменяем! – закричал Бэкли.

– Суд выслушает всех свидетелей, – сказал судья. – Продолжайте, мистер Бэкли.

Еще четырнадцать репортеров рассказали про дым и про кости и отметили, что Биггер вел себя во всем «как самый обыкновенный негр». В пять часов был объявлен перерыв, и Биггера под конвоем пяти полисменов отвели в маленькую комнату, где была приготовлена для него еда. От волнения у него так свело желудок, что, кроме чашки кофе, он ничего не мог проглотить. В шесть часов он уже снова был в зале суда. Стало темно, и в зале зажгли электричество. Бесконечный парад свидетелей утратил для Биггера всякую реальность. Один за другим подошли к трибуне пятеро белых людей и сказали, что письмо с требованием денег написано рукой Биггера: почерк тот же, что и в его школьных тетрадях, взятых для сличения в школе, где он учился. Другой белый сказал, что на дверях спальни мисс Долтон обнаружены отпечатки пальцев Биггера Томаса. Потом шесть врачей сказали, что Бесси была изнасилована. Четыре чернокожие официантки из «Хижины» Эрни подтвердили, что он «тот самый парень, который ужинал там в субботу с белым мужчиной и белой девушкой». Они сказали еще, что он вел себя «тихо и разумно». Потом вышли две белые женщины, школьные учительницы, которые сказали, что Биггер был «довольно тупым, но вполне нормальным учеником». Одни свидетели сливались с другими. Биггер перестал слушать. Он равнодушно смотрел перед собой. Временами до него доносился приглушенный вой зимнего ветра за окном. Он так устал, что даже не обрадовался, когда заседание окончилось. Когда его уводили обратно в камеру, он спросил Макса:

– Долго еще это будет?

– Не знаю, Биггер. Соберитесь с духом и будьте молодцом.

– Скорей бы уж кончилось.

– Тут вопрос вашей жизни, Биггер. Надо бороться.

– Мне все равно, пусть делают со мной, что хотят. Только скорей бы уж кончилось.

На следующее утро его разбудили, накормили и снова повели в суд. Первым давал показания Джан; он вышел и повторил все то, что говорил на предварительном разбирательство. Бэкли не пытался припутать Джана к убийству Мэри. Джо, Гэс и Джек рассказали про то, как они устраивали налеты на ларьки и газетные киоски, про драку в тот день, когда они собрались ограбить лавку Блюма. Док рассказал, как Биггер изрезал сукно на биллиарде, и сказал, что Биггер «хулиганистый малый, но голова у него в порядке». Шестнадцать полисменов опознали в нем «того самого, которого взяли на крыше, Биггера Томаса». Они сказали, что, если человек так ловко сумел обойти закон, как Биггер, значит, он «в своем уме и должен отвечать за то, что сделал». Кто-то из камеры по делам несовершеннолетних рассказал, что Биггер отбывал три месяца исправительной школы за кражу автомобильных покрышек.

Потом был перерыв, а когда заседание возобновилось, пятеро врачей заявили, что они признают Биггера «вменяемым, но замкнутым и раздражительным». Бэкли предъявил суду нож и сумочку, которые Биггер бросил в мусорный ящик, и сообщил, что для того, чтобы их найти, пришлось четыре дня раскапывать городскую свалку. За ножом и сумочкой последовал кирпич, которым он убил Бесси; потом его карманный фонарь, потом револьвер, коммунистические брошюры, почерневшая серьга, лезвие топора, подписанный Биггером текст признания, письмо с требованием выкупа, окровавленное платье Бесси, одеяла и подушки с пятнами крови, сундук и пустая бутылка из-под рома, которую нашли на тротуаре в снегу. Принесли кости Мэри, и женщины в зале начали всхлипывать. Потом двенадцать рабочих внесли разобранный на части котел из подвала долтоновского особняка и собрали его на громадном дощатом помосте. Зрители в зале повставали с мест, чтоб лучше видеть, и судья приказал им сесть. Бэкли вызвал белую девушку, роста и сложения Мэри, и заставил ее влезть в топку котла, чтобы рассеять всякое сомнение в том, что там могло уместиться, и действительно уместилось, и было уничтожено огнем поруганное тело безвинно погибшей Мэри Долтон; и что голова несчастной девушки не входила в топку, почему убийца-садист и отрубил ее. С помощью железной лопаты из котельной Долтонов Бэкли показал, как были выгребены осколки кости, и объяснил, как Биггер, «ловко воспользовавшись общим замешательством, выбрался из котельной и бежал». Вытирая пот со лба, Бэкли сказал:

– Обвинение больше ничего не имеет сказать, ваша честь.

– Мистер Макс, – сказал судья. – Можете приступить к допросу ваших свидетелей.

– Защита не оспаривает показании, которые здесь давались, – сказал Макс. – Поэтому я отказываюсь от права вызова свидетелей. Как я уже заявил, в положенное время я выступлю с речью, в которой изложу все свои доводы в пользу Биггера Томаса.

Судья предоставил слово Бэкли. В течение часа Бэкли пространно комментировал свидетельские показания, разбирая улики, и наконец заключил словами:

– Если представленные обвинением улики и доказательства покажутся суду недостаточным основанием для смертного приговора Биггеру Томасу, значит, человеческий разум и нравственное чувство бессильны!

– Мистер Макс, можете ли вы к завтрашнему дню подготовить свое выступление? – спросил судья.

– Да, ваша честь, могу.

Вернувшись в камеру, Биггер как неживой повалился на койку. Теперь скоро все будет кончено, думал он. Может быть, завтра последний день: хорошо бы так. Он утратил ощущение времени; день и ночь теперь сливались.

На следующее утро, когда Макс вошел в камеру, он уже не спал. По дороге в зал суда он думал о том, что будет говорить о нем Макс. Может ли Макс в самом деле спасти ему жизнь? Еще не додумав эту мысль до конца, он ее отбросил. Не надо давать места надежде, тогда все, что случится, покажется естественным. Проходя по коридору мимо окна, он увидел, что толпа и солдаты по-прежнему окружают судебное здание. Внутри тоже все площадки и коридоры были забиты людьми. Полисменам приходилось расталкивать публику, чтобы освободить для него проход.

Страх пронизал его всего, когда он увидел, что очутился у стола один. Макс отстал, затерявшись где-то в толпе. В эту минуту он особенно глубоко почувствовал, чем стал для него Макс. Теперь он был беззащитен. Раз Макса нет, кто и что помешает этим людям опрокинуть барьер, схватить его и вытащить на улицу? Он сидел, не смея оглянуться, чувствуя, что все глаза устремлены на него. Когда Макс сидел рядом, у него было такое чувство, что где-то в этой самой толпе, разглядывавшей его так недружелюбно и упорно, есть нечто, за что можно ухватиться, если только суметь найти это. В нем все еще тлела надежда, которую внушил ему Макс в их первый долгий разговор. Но он боялся дать ей разгореться ярким пламенем сейчас, во время суда, после полной ненависти речи Бэкли. А все-таки он не гасил ее совсем; он берег ее, лелеял как последнее свое прибежище.

Когда подошел Макс, Биггер увидел, что его лицо побледнело и осунулось. Под глазами были темные круги. Макс положил руку Биггеру на колени и сказал:

– Я сделаю все, что смогу, голубчик.

Заседание открылось, и судья сказал:

– Вы готовы, мистер Макс?

– Да, ваша честь.

Макс встал, провел рукой по седым, волосам и вышел на середину зала. Он стал вполоборота к судье и Бэкли и через голову Биггера посмотрел на публику. Он прочистил горло.

– Ваша честь, никогда еще мне не приходилось выступать на суде с таким глубоким и полным сознанием своей правоты. Я знаю, что то, что мне предстоит сказать здесь сегодня, касается судьбы целой нации. Это речь в защиту не только одного человека или одного народа. Быть может, в каком-то смысле можно даже считать удачей, что мой подзащитный обвиняется в таком тяжком, вопиющем преступлении, ибо, если нам удастся мысленно охватить всю жизнь этого человека и разобраться в том, что с ним произошло, если нам удастся понять, какими сложными и вместе с тем крепкими узами его жизнь и судьба связаны с нашими, – если нам удастся все это, быть может, мы получим ключ к своему будущему, найдем такой идеальный наблюдательный пункт, с которого любой американец и любая американка увидят, как наши сегодняшние надежды и опасения влекут за собой завтрашние радости и катастрофы.

Ваша честь, я не хотел бы выказать неуважение к этому суду, но я должен быть честным. На карту поставлена жизнь человека. Человек этот не только преступник, он, кроме того, и негр. А потому он находится здесь в особо невыгодном положении, сколько бы мы ни утверждали, что все американские граждане равны перед законом.

Этот человек не такой, как другие, хотя его преступление отличается от всех аналогичных преступлений лишь количественно. Сложные силы, действующие в обществе, выкристаллизовали здесь перед нами некий символ, опытный экземпляр. Людские предрассудки окрасили этот символ, как окрашивают бактерию для наблюдения под микроскопом. Ненасытная людская ненависть создала психологическую перспективу, которая позволит нам рассмотреть этот крохотный социальный символ в его отношении ко всему нашему больному социальному организму.

Я хочу сказать, ваша честь, что попытаться понять Биггера Томаса – это значит растопить оболочку льда, сковывающую живые человеческие стремления, озарить светом разума зыбкие призраки, порожденные страхом, отдернуть завесу, за которой идет кровавая игра, и мы, точно лунатики, бессознательно принимаем в ней участие.

Но я не беру на себя невыполнимых задач, ваша честь. Я не занимаюсь магией. Я не утверждаю, что, уяснив себе жизнь этого человека, мы сразу разрешим все волнующие нас проблемы или что, собрав все необходимые факты, мы автоматически получим указание, как действовать. Жизнь не настолько проста. Но я говорю, что если и после моей речи вы сочтете нужным вынести смертный приговор, то по крайней мере это будет результатом свободного выбора. Я ставлю себе только одну задачу, ваша честь: путем анализа данных довести до сознания суда два возможных для нас решения вопроса и неизбежные последствия каждого из них.

И тогда, если мы скажем «смерть», мы будем знать, что это значит – смерть; и, если мы скажем «жизнь», мы будем знать, что это значит – жизнь; но и в том и в другом случае постараемся отдать себе отчет: на какую почву мы вступаем, каковы будут последствия для нас и для тех, кого мы здесь судим.

Ваша честь, прошу вас не сомневаться, что мне достаточно ясно, какое тяжкое бремя ответственности я возлагаю на ваши плечи, избрав подобный способ ведения защиты и решив раскрыть перед вами истинный смысл и глубину совершенного преступления. Но что еще я мог сделать при данных обстоятельствах? Я немало ночей провел без сна, размышляя над тем, как мне объяснить вам и всему миру те причины и побуждения, которые привели этого мальчика-негра на скамью подсудимых в качестве признавшего свою виновность убийцы. Я спрашивал себя, как, какими средствами нарисовать вам яркую и правдивую картину того, что с ним произошло, когда в вашем мозгу уже отпечаталось грубое изображение, сошедшее с миллионов газетных страниц. Мог ли я, помня о цвете кожи Биггера Томаса и социальных условиях, в которых он живет, доверить его судьбу присяжным, к тому же принадлежащим к чуждой и враждебной расе; присяжным, чье сознание уже обработано прессой страны, заранее решившей вопрос о его виновности и в бесчисленных передовицах предрекающей меру наказания.

Нет! Этого я не мог! И потому я отказался от суда присяжных, настоял на добровольном признании виновности и сегодня стою здесь, перед вами, и, основываясь на законах штата, прошу сохранить этому мальчику жизнь, потому что на то есть причины, связанные с самими устоями нашей цивилизации.

Самый простой, привычный выход для настоящего суда – пойти по линии наименьшего сопротивления и согласиться с прокурором штата, сказавшим «Смерть!». На этом закончился бы процесс. Но на этом не закончилось бы преступление! И потому суд должен поступить по-иному.

Бывают случаи, ваша честь, когда действительность является нам в таком нравственном аспекте, что идти по проторенной тропе оказывается невозможным. Бывают случаи, когда в жизни до того запутываются все концы, что и сердце и разум велят нам остановиться и распутать их, прежде чем двинуться дальше.

В какой атмосфере протекает этот процесс? Можно ли сказать, что граждане штата беспристрастно заботятся о том, чтобы был соблюден закон? Чтобы избранная кара строго соответствовала совершенному преступлению? Чтобы виновный, и один только виновный, понес наказание?

Нет! Все мыслимые предрассудки были использованы при ведении этого дела. Городские и окружные власти сознательно довели возбуждение масс до такой степени, что для поддержания порядка пришлось прибегнуть к военной силе. Не чувствуя ответственности ни перед кем и ни перед чем, кроме собственной продажной совести, газетчики и следственные власти выдвинули нелепую версию о причастности коммунистической партии к этим двум убийствам. Прокурор штата только здесь, на суде, перестал приписывать Биггеру Томасу другие преступления, которых нельзя было доказать.

Розыски Биггера Томаса послужили удобным предлогом для того, чтобы терроризировать все негритянское население, арестовать сотни коммунистов, совершить налеты на помещения профсоюзов и рабочих организаций. Той прессы, молчание церкви, поведение следственных властей, явно подогретое возмущение масс – все это говорит о том, что здесь речь идет не только о возмездии человеку, совершившему определенное преступление.

В чем же истинная причина всего этого шума и волнения? Преступление Биггера Томаса? Но разве вчера негров все любили и возненавидели их только сегодня, после того что сделал Биггер Томас? Разве рабочие собрания и профсоюзные комитеты подвергаются налетам, только когда негр совершает преступление? Разве только эти белые кости, лежащие здесь, на этом столе, вызвали тот крик ужаса, который пронесся по всей Америке?

Ваша честь, вы знаете, что это не так! Все элементы этого массового исступления существовали еще тогда, когда никто не слыхал имени Биггера Томаса. Негры, рабочие и профессиональные союзы вчера были предметом ненависти так же, как и сегодня.

В этом городе творились преступления, еще более отвратительные и зверские. Гангстеры убивали безнаказанно и шли совершать новые убийства. И никогда это не вызывало такой бури.

Ваша честь, эта толпа не по своей воле собралась здесь под окнами. Ееподстрекали к этому! Всего неделю назад все эти люди жили тихо и мирно. Кто же разжег эту скрытую ненависть? Чьим интересам служит эта неразумная и слепая толпа?

Об этом знает прокурор штата, потому что он заверил чикагских банкиров, что, если он будет переизбран, прекратятся демонстрации безработных, требующих пособий! Об этом знает губернатор штата, потому что он пообещал Ассоциации промышленников, что пошлет войска на расправу с бастующими рабочими! Об этом знает мэр города, потому что он заявил представителям коммерческих кругов, что бюджет подвергнется сокращению и никакие новые налоги не будут введены ради удовлетворения нужд городской бедноты!

Есть чувство вины в той ярости, с которой здесь требуют, чтобы этого человека поскорее лишили жизни! Есть чувство страха в той злобе и нетерпении, которое сказывается в поведении толпы, осаждающей здание суда. Все они: и толпа и ее хозяева; и марионетки и те, кто дергает за ниточки; и вожаки и их клевреты, – все они знают и понимают, что их существование зиждется на историческом преступлении против множества людей, – людей, чьей кровью куплены их удобства и их досуг! Они так же сознают свою вину, как этот мальчик, который сегодня сидит на скамье подсудимых. Страх, ненависть и чувство вины – вот три лейтмотива разыгравшейся драмы!

Ваша честь, и ради моего клиента, и ради себя самого я желал бы иметь возможность аргументировать доводами более достойными. Я желал бы говорить о любви, честолюбии, ревности, жажде необычайного или какой-нибудь еще более романтической подкладке этого двойного убийства. Если бы я мог не кривя душой наделить главное действующее лицо этой драмы благородными и возвышенными мотивами, моя задача была бы гораздо легче, и я не сомневался бы в успехе. Преимущество было бы на моей стороне, потому что я обращался бы к людям, объединенным общими идеалами, с призывом отнестись чутко и участливо к одному из своих собратьев, который заблуждался и потерпел поражение. Но у меня нет выбора. Жизнь скроила это по такому образцу, не я.

Мы должны говорить здесь о жизни в ее сыром, первобытном виде, о чувствах, стремлениях и взглядах, которые еще не испытали влияния науки и цивилизации. Мы должны говорить здесь о первоначальном зле, которое было понятным и неизбежным тогда, когда мы его совершили; но мы должны говорить также и о смутном, но упорном чувстве вины, идущем от этого зла, вины, которую из страха и себялюбия мы не решаемся искупить. И мы должны говорить о жгучих порывах ненависти, рожденной этим первоначальным злом в других, и о жестоких, чудовищных преступлениях, вызванных этой ненавистью, – ненавистью, которая залегла глубоко в сердцах и окрасила самые сокровенные человеческие чувства.

Мы должны говорить здесь об уродстве, исковеркавшем жизнь миллионов людей, таком грандиозном, что перед ним отступает воображение; таком зловещем, что мы избегаем смотреть на него или думать о нем; таком древнем, что мы склонны видеть в нем явление природы и с нечистой совестью и лживым пылом отстаивать его правомерность.

Мы должны говорить здесь – имея в виду обе стороны: белых и черных, рабочих и предпринимателей – о людях, у которых представление о добре и зле настолько гипертрофировано, что искажаются все нормальные пропорции и размеры. Когда это происходит, человеку начинает казаться, что перед ним не такие же люди, как он сам, но горы, реки, моря: силы природы, перед величием которых мысли и чувства достигают предельного напряжения. В буднях городской жизни для такого напряжения нет оснований – оно существует, вплетаясь в эту жизнь и в то же время мешая ей.

Позвольте мне, ваша честь, прежде чем я перейду к изложению обстоятельств, позволяющих мне рассчитывать на ваше милосердие, самым решительным образом подчеркнуть, что я не считаю этого мальчика жертвой несправедливости и не прошу суд отнестись к нему с сочувствием. Не в этом моя цель. Я стою здесь сегодня не для того, чтобы рассказывать вам только о страданиях, хотя случаи линчевания и избиения негров до сих пор нередки в нашей стране. Если мои слова дошли до вас только в этом смысле, значит, вы так же, как и он, увязли в трясине слепых ощущении и жестокая игра потянется дальше, точно кровавая река, текущая в кровавое море. Итак, условимся раз навсегда: никакой несчастной жертвы несправедливости здесь нет. Само понятие несправедливости предполагает равенство прав, и этот мальчик не просит вас о восстановлении справедливости. Если же вы думаете иначе, значит, вы сами ослеплены чувством, таким же пагубным, как то, которое вы осуждаете в нем, с той разницей, что в вас оно менее оправданно. Чувство вины, которое вызвало здесь весь этот взрыв стихийного страха и стихийного озлобления, есть оборотная сторона его ненависти.

Я вас прошу о другом. Я хочу, чтобы вы увидели жизнь, которой живет кто-то в нашей среде, жизнь, искалеченную и жалкую, но имеющую свои законы и притязания, жизнь, которую ведут люди, выросшие на почве, подготовленной единою, но слепою волей стомиллионной нации. Я прошу вас присмотреться к этой жизни, потому что она хоть и проявляется в формах, отличных от наших, но взошла на земле, которую мы сами возделали и обработали. Я прошу вас присмотреться к ее законам и условиям, понять их, попытаться их изменить. Если мы не пожелаем этого сделать, по нужно ужасаться или недоумевать, когда такая придушенная жизнь находит себе выход в страхе, ненависти и преступлении.

Это жизнь для нас новая и чуждая: чуждая потому, что мы боимся ее; новая потому, что мы отворачиваемся от нее. Это жизнь, зажатая в тесные рамки и равняющаяся не по нашим представлениям о добре и зле, а по собственной потребности самоутверждения. Человек есть человек, и жизнь есть жизнь, и мы должны брать их такими, как они есть; если же мы хотим изменить их, мы должны идти от тех форм, в которых они существуют.

Ваша честь, мне приходится говорить общими понятиями, потому что я должен показать всю совокупность социальных условий, в которых сформировался этот мальчик, условий, которые оказали могучее, решающее влияние на его судьбу. Наши предки высадились на этих берегах и встретили дикий, суровый край. Из страны, где их личность была угнетена – точно так же, как теперь личность этого мальчика угнетена нами, – они принесли с собой затаенную мечту. Они прибыли из городов старого мира, где трудно было добывать и сохранять средства к существованию. Они были колонистами, и им представился нелегкий выбор: или покорить эту дикую страну, или быть покоренными ею. Достаточно взглянуть на наши улицы, фабрики, дома, чтобы измерить всю полноту одержанной ими победы. Но для того, чтобы победить, они использовали других людей, использовали их жизнь. Как шахтер, действующий киркой, или плотник, действующий рубанком, они подчинили чужую волю своей. Чужая жизнь послужила для них орудием в борьбе с враждебным климатом и почвой.

Я говорю это не в смысле морального осуждения. Я говорю это не для того, чтобы возбудить в вас жалость к черным людям, которые два с половиной столетия были рабами. Глупо было бы теперь задним числом выказывать возмущение по этому поводу. Не будем наивны; люди делают то, что они должны делать, даже если им кажется, что ими руководит бог, даже если им кажется, что они творят божью волю. Наши предки боролись за свою жизнь, и выбор средств у них был невелик. Мечта феодального века о мировом могуществе – вот что заставило людей порабощать других. Опьяненные волей к власти, они никогда не создали бы великих держав, если бы не сумели забыть о том, что эти другие – тоже человеческие существа. Но с появлением и распространением машин рабство в его прямой форме утратило свой экономический смысл, и потому оно перестало существовать.

Позвольте мне, ваша честь, коснуться еще одной причины, по которой нам не следует смотреть на этого мальчика как на жертву несправедливости. Если я назову его так, значит, я хочу возбудить к нему сочувствие; а всякого, кто попытается отнестись с сочувствием к Биггеру Томасу, тотчас же захлестнет чувство вины, такое сильное, что его не отличить от ненависти.

Больше всего на свете люди боятся чувства вины; и, если внушить им это чувство, они делают отчаянные усилия, чтобы найти своим поступкам оправдание; если же это не удается, если нельзя без особого ущерба для жизни и собственности успокоить свою совесть, они попросту физически уничтожают то, что вызвало в них тягостное чувство вины. Это одинаково верно для всех людей, независимо от цвета их кожи; такова загадочная и властная потребность, присущая человеку.

Этот страх вины звучит в словах представителя обвинения и всех, кто выступает по данному делу. В глубине души люди помнят о содеянном зле, и каждый раз, когда негр совершает преступление против них, память об этом зле встает перед ними пугающей уликой. И вот те, против кого эти преступления направлены, богачи и собственники, стремящиеся сохранить свои прибыли, говорят своим наемникам, одержимым тем же чувством вины: «Уберите этот призрак с дороги!» Или же, как мистер Долтон, решают: «Сделаем что-нибудь для этого человека, чтобы он забыл свою обиду». Но, увы, уже поздно.

Если бы в рабство были обращены только десять или двадцать негров, можно было бы назвать это несправедливостью, но рабов в Америке были сотни тысяч. Если бы такое положение длилось год или два, вы могли бы сказать, что это несправедливо. Но оно длилось более двухсот лет. Несправедливость по отношению к миллионам людей, которая длится почти три столетия на территории в несколько тысяч квадратных миль, уже не несправедливость, это совершившийся факт. Люди приспособляются к земле, на которой живут; создают свои нормы поведения, свои понятия о добре и зле. Одинаковый способ добывания средств к жизни вырабатывает у них одинаковое отношение к жизни. Даже речь их приобретает отпечаток тех условий, в которых они живут. Ваша честь, несправедливость уничтожает одну форму жизни, но вместо нее созревает другая, со своими правами, нуждами и стремлениями. То, что происходит сегодня в Америке, – это не несправедливость, а угнетение, попытка задушить, затоптать новую форму жизни. Именно эта новая форма жизни, вызревая здесь среди нас, точно плевелы, пробивающиеся из-под камня, находит себе выход в том, что, по-нашему, является преступлением. Если мы не будем помнить об этом, подходя к решению стоящей перед нами проблемы, нам останется только утолять свою ярость и чувство вины новыми убийствами каждый раз, когда человек, живущий в подобных условиях, совершит действие, которое мы называем преступным.

Этот мальчик лишь отражение в миниатюре той проблемы, которая реально затрагивает одну треть всего населения Америки. Казните его! Отнимите у него жизнь! И все-таки при первом перебое в работе сложного механизма расовых взаимоотношений совершится новое убийство. Если закон насилует миллионы человеческих жизней, как можно рассчитывать, что он будет действенным? Разве мы верим в волшебство? Разве вы серьезно воображаете, что, поджигая деревянный крест, вы можете запугать миллионы людей, парализовать их волю и стремления? Или вы думаете, что белые дочери Америки будут в безопасности, если вы казните этого мальчика? Нет! Говорю вам со всей ответственностью: нет! Казнь его послужит залогом новых и новых убийств. Ослепленные яростью и чувством вины, вы дадите тысячам черных людей почувствовать, что стены их тюрьмы стали еще выше и прочнее. Казните его – и подбавьте кипящей лавы в тот сдавленный подземный поток, который в один прекрасный день найдет себе выход, и не в единичном, случайном, бессмысленном преступлении, а в неистовом взрыве страстей, который ничем нельзя будет остановить. Решая судьбу этого мальчика, суд должен помнить главное: что хотя преступление совершилось случайно, страсти, которые в нем обрели выход, уже были налицо; суд должен помнить, что вся жизнь этого мальчика была отмечена печатью вины; что его преступление существовало задолго до гибели Мэри Долтон; и что случайное убийство как бы разорвало завесу, за которой он жил, и помогло его чувству отверженности и обиды вырваться наружу и воплотиться в конкретных внешних формах.

Одержимые чувством вины, мы старались убрать с глаз мертвое тело. Мы выбрали маленький участок земли и похоронили его. В непроглядном мраке ночи мы шепчем своей душе: мертвые не возвращаются, и нам тревожиться нечего.

Но мертвый возвращается и вторгается в наш дом! Мы находим своих дочерей убитыми и сожженными, и мы говорим: «Казнить! Казнить!»

А я говорю, ваша честь: «Стойте! Посмотрите, что вы собираетесь делать!» Ибо мертвый не умер! Он жив! Он нашел себе пристанище в джунглях наших больших городов, в смрадном болоте трущоб! Он позабыл наш язык! Чтобы жить, он отточил свои когти! Он стал беспощадным и свирепым! Он научился ненависти и злобе, которых нам не понять! Его поступков нельзя предвидеть! По ночам он выползает из своего логовища и крадется к твердыням цивилизации! И при виде ласкового лица он не ложится на спину, задрав лапы, чтобы с ним поиграли. Нет! Он набрасывается и убивает!

Да, Мэри Долтон, добрая, отзывчивая белая девушка, с улыбкой подошла к Биггеру Томасу, желая помочь ему. Мистер Долтон, тревожимый смутной мыслью о совершенном зле, хотел дать мальчику заработок, чтобы он мог прокормить семью и послать брата и сестру в школу. Миссис Долтон, ощупью отыскивая путь к успокоению своей совести, хотела убедить его поступить на курсы и обучиться ремеслу. Но когда они с самыми лучшими намерениями протянули к нему руки, грянула смерть! И вот, облаченные в траур, они ждут отмщения. Кровавое колесо продолжает вертеться.

Я всей душой сочувствую горю этих убеленных сединами родителей. Но мистеру Долтону-домовладельцу я могу сказать только одно: «Вы сдавали неграм квартиры в Черном поясе и отказывались пускать их в другое место. Вы загнали Биггера Томаса в дремучий лес. Вы сделали так, что человек, убивший вашу дочь, всегда был для вас чужим, а она была чужой для него».

Семьи Томасов и Долтонов были связаны отношениями жильцов и хозяев, покупателей и продавцов, рабочих и работодателей. Семья Томасов была бедной, а семья Долтонов – богатой. И мистер Долтон, человек порядочный, старался успокоить свою совесть, щедро раздавая деньги. Увы, мой друг, золото не всесильно! Мертвеца нельзя подкупить! Скажите себе, мистер Долтон: «Я принес в жертву свою дочь, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы загнать обратно в могилу преследующий меня призрак».

А миссис Долтон я скажу: «Ваша благотворительность была так же трагически слепа, как ваши больные глаза!»

А Мэри Долтон, если только она меня слышит, я скажу: «Я стою здесьсегодня для того, чтобы ваша смерть не прошла даром!» Разрешите мне, ваша честь, продолжить свой рассказ о жизни Биггера Томаса. Он и все подобные ему во многом напоминают наших предков, сотни лет назад высадившихся на этих берегах. Но нам повезло. А им – нет. Мы нашли здесь землю, которая нуждалась в приложении всех наших способностей и сил; и мы построили на ней могущественную и грозную страну. Мы всю свою душу отдали этому и продолжаем отдавать. Но им мы сказали: «Это страна белого человека!» И вот теперь они тоже ищут землю, которая нуждается в приложении их способностей и сил.

Ваша честь, задумайтесь над чисто внешним обликом нашей цивилизации. Сколько в нем ослепительного и заманчивого! Как он возбуждает желания! Как он дразнит мнимой доступностью счастья! Как оглушает нас непрерывной шумихой рекламы, газет, радио и кино! Но не забывайте, что для многих все это – злая насмешка. Яркие краски, которые радуют наш глаз, многим причиняют боль. Представьте себе человека, который неотделимой частицей бродит среди всего этого великолепия и в то же время знает, что оно не для него!

Мы сами подготовили убийство Мэри Долтон, а теперь мы являемся в суд и восклицаем: «Мы здесь ни при чем!» Но ведь любой школьный учитель знает, что это не так, потому что любому школьному учителю известно, как урезаны программы негритянских школ. И власти знают, что это не так, потому что во всех их мероприятиях видна твердая решимость не дать Биггеру Томасу и ему подобным перешагнуть установленные границы. И домовладельцы знают, что это не так, потому что они сговорились между собой загнать всех негров в тесные кварталы городских гетто. Ваша честь, все мы, присутствующие в зале, можем выступать здесь в качестве свидетелей. Нам знакомы все обстоятельства дела, потому что мы сами создавали их.

Но тут может встать вопрос: если Биггер Томас чувствовал, что с ним поступают несправедливо, почему он не обратился с жалобой в суд? Почему предпочел восстановить справедливость своей властью? Ваша честь, ни до совершения убийства, ни после у этого мальчика не являлось мысли, что в нанесенной ему обиде повинно одно какое-нибудь лицо. А кроме того, сказать по правде, жизнь, которую он вел, выработала в нем такое отношение к миру, что едва ли он мог возлагать какие-либо надежды на этот суд.

Преступление Биггера Томаса не было актом мести обидчику со стороны обиженного. Будь это так, все дело было бы очень просто для нас. Но здесь человек ошибочно понял роль целой расы в естественной системе мироздания и поступил соответственно своей ошибке. Он убил Мэри Долтон случайно, без мысли, без расчета, без осознанного повода. Но, убив, он принял это преступление. И вот в этом и заключается самое главное. Это был первый полноценный акт в его жизни; это было самое сильное, волнующее и острое из всего, что ему до сих пор приходилось переживать. И он принял его полностью, потому что оно дало ему ощущение свободы, возможность выбора, решения, повод действовать и знать, что его действия имеют смысл и цель.

Мы должны говорить здесь о побуждениях, идущих из самых глубин человеческого существа. Мы должны говорить здесь не о том, как человек поступает с человеком, но о том, как человек поступает, когда он чувствует, что должен защищаться против мира, в котором живет, – либо защищаться, либо приспособиться к нему. Основное, что здесь надо понять, – это не кто обидел этого мальчика, но как он видел мир и откуда возникло у него это видение мира, заставившее его без размышлений уничтожить чужую жизнь и сделать это так стремительно и инстинктивно, что элемент случайности, сыгравший здесь роль, не помешал ему заявить потом: «Да, я сделал это, я должен был это сделать».

В наше время обвиняемые часто прибегают к отговорке: «Я был как в тумане». Но этот мальчик не прибегает к ней. Напротив. Он говорит: «Я знал, что делаю, но не мог не сделать». И он говорит, что не жалеет о том, что сделал.

Разве на войне испытывают сожаление, убив? Разве в рукопашной схватке думаешь о личности солдата, первым бросившегося на тебя?

Нет! Там убиваешь, чтобы самому не быть убитым! И, закончив войну с победой, возвращаешься в свободную страну, точно так как этот мальчик, обагрив свои руки кровью Мэри Долтон, почувствовал себя свободным первый раз в жизни.

Помножьте Биггера Томаса на двенадцать миллионов, сделайте поправку на разницу темпераментов и условий быта, вычтите тех негров, которые находятся целиком под влиянием церкви, и вы получите психологию негритянского народа. Но как только вы взглянете на этот народ как на единое целое, как только отвлечетесь от единиц и увидите массу, тотчас же явится перед вами новое качество. Американские негры не просто двенадцать миллионов человек; это, в сущности, особая нация внутри нашей нации – угнетенная, обездоленная и закованная в цепи, лишенная всех политических, гражданских, экономических и имущественных прав.

Так неужели вы думаете, что, убив одного негра – даже если убивать поодному каждый день! – можно внушить остальным страх, который помешает имсовершать убийства? Нет! Этот глупый расчет никогда не оправдывался и не оправдается. Чем больше вы будете убивать, чем больше станете притеснять и изолировать, тем сильней будет расти стремление к новым формам жизни, пусть пока слепо и бессознательно. Но ведь они живут рядом с памп, в тех же городах, округах, селениях, – так где же им искать образец для этой новой жизни, что может послужить материалом для иных форм существования?

На это может быть только один ответ: мы сами и то, что относится к нам.

Ваша честь, в Америке сейчас живет вчетверо больше негров, чем было колонистов в Тринадцати штатах, когда они выступили в поход за свою свободу. Эти двенадцать миллионов негров, связанные с нашими традициями так же тесно, как мы в свое время были связаны с европейскими, ведут на узком пространстве борьбу за право чувствовать себя дома – ту самую борьбу, которую так страстно вели когда-то и мы. И по сравнению с нами им приходится бороться в гораздо более тяжелых условиях. Нам, лучше чем кому бы то ни было, следовало бы понимать чувства и желания этих людей. Этот поток жизни, сдавленный и замутненный, стремится к той самой цели, которую все мы так любовно ищем и так затрудняемся выразить в словах. Когда мы сказали, что «человеку присущи некоторые неотчуждаемые права, как-то: право на жизнь, на свободу и счастье», мы не дали определения, что мы понимаем под «счастьем». Должно быть, этого нельзя выразить словами, и мы не делали напрасных попыток. Вот почему мы говорим: «Пусть каждый служит богу по-своему».

Но некоторые общие черты того счастья, которого добивается каждый из нас, все же известны. Мы знаем, что человек бывает счастлив тогда, когда он поглощен служением высокому долгу или цели, такому долгу или цели, которые оправдывают и освящают скромный человеческий труд. Мы знаем, что формы здесь могут быть разные. Религия рассказывает нам о сотворении человека, его падении и искуплении и побуждает нас строить свою жизнь по образцам, данным в космических символах, пред величием и полнотой которых смиряется душа. В искусстве, науке, политике, общественной деятельности это принимает другие формы. Но двенадцать миллионов негров лишены доступа к таким утонченным видам духовной жизни, кроме разве религии. И даже религия большинству из них доступна лишь в самой примитивной форме. Напряженная жизнь современного города притупила потребность искать в религии выход – как у них, так и у нас.

Они чувствуют в себе силу жить, действовать, творить со всем пылом, свойственным их расе, облекать в конкретные внешние формы энергию своего духа – и вынуждены скользить по сложным извилинам нашей цивилизации, точно бледные, стонущие тени; они блуждают, словно планеты, сбившиеся со своего пути; они вянут и хиреют, как деревья, оторванные от родной почвы.

Ваша честь, не забывайте, что духовный голод, невозможность найти выражение своему «я» может причинить не меньше страдания, чем голод телесный. И даже толкнуть на убийство! Разве нам не случалось сражаться и побеждать во имя желания воплотить свою личность и оградить эту воплощенную личность от посягательств врага?

Но можно ли сказать, что Биггер Томас совершил убийство? Рискуя оскорбить ваши чувства, я буду рассматривать этот вопрос в свете идеалов, которыми мы живем! Да, если взглянуть на дело извне, это действительнобыло убийство. Но для него это не было убийство. Если это было убийство, каковы его мотивы? Прокурор штата кричал, бушевал и грозил, но не сказал, почему убил Биггер Томас! Он не сказал этого потому, что он этого не знает. Дело все в том, ваша честь, что мотивов, в том смысле, как их понимает современный закон, не было. Дело в том, что Биггер Томас не убивал! Да, конечно, Мэри Долтон умерла. Биггер Томас задушил ее насмерть. Бесси Мирс умерла. Биггер Томас проломил ей голову кирпичом. Но было ли это убийством? Значит ли это, что он убил? Я скажу вам так: то, что Биггер Томас сделал в субботу ночью в долтоновском особняке, и то, что он сделал в воскресенье вечером в старом, заброшенном доме, лишь отражение в миниатюре того, что он делал всю свою жизнь: он жил так, как умел, как мы сами заставили его жить. Действия, которые привели к смерти этих двух девушек, были так же инстинктивны и непроизвольны, как дыхание или взмах ресниц. Для него это был творческий акт.

Больше того. До начала суда газеты и следственные власти утверждали, что этот мальчик совершил и другие преступления. Что ж, это верно. Он повинен во многих преступлениях. Но ищите до скончания веков, и вы не найдете ни единой улики. Он убивал бессчетное число раз, но трупов не осталось. Я сейчас поясню свою мысль. Все отношение этого мальчика-негра к жизни есть преступление! Страх и ненависть, которые мы внушили ему, которые наша цивилизация вплела в самую ткань его сознания, ввела в его плоть и кровь, во все отправления его личности, – этот страх и ненависть стали подлинным смыслом его существования.

Каждый раз, как он соприкасается с кем-либо из нас, он убивает! Это физиологическая и психологическая реакция, ставшая для него естественной. Каждая его мысль – несовершившееся убийство. Отщепенец и пария в нашем обществе, он не может удовлетворить своих стремлений – родственных нашим стремлениям! – так как ему закрыт доступ к выработанным в веках целям и способам их социального выражения, вот почему он встает и ложится, полный разрушительных побуждений. В каждом его движении – неосознанный протест. В каждом желании, каждой мечте, пусть самой интимной и личной, таится злой умысел. В каждой надежде – план возмущения. В каждом взгляде – угроза.

Само его существование есть преступление против государства.

Случилось так, что однажды ночью на кровати лежала белая девушка, а над ней стоял юноша-негр, весь дрожа от страха и ненависти; в это время в комнату вошла слепая, и негр убил девушку, чтобы слепая не обнаружила его присутствия, потому что он знал, что негра, застигнутого у постели белой

девушки, ждет у нас смертная казнь. Но это только одна сторона дела:

его толкнули на убийство не только страх, но и жажда сильного, большого, настоящего волнения! В этом для него была жизнь! Ваша честь, мы сами в своей слепоте поставили этих людей в такие условия, что их души, точно мотыльки, летят на обманчивый и зловещий

огонь.

Я ничего не говорил об отношениях Биггера Томаса с Бесси Мирс. Это не значит, что я о ней забыл. Я не упоминал о ней, потому что в сознании самого Биггера Томаса она все это время занимала очень немного места. Его отношение к этой несчастной черной девушке тоже достаточно показательно для его отношения к миру. Но Биггер Томас попал на скамью подсудимых не за то, что он убил Бесси Мирс. И он это знает. Однако почему же это так? Разве с точки зрения закона жизнь негритянки не значит столько же, сколько жизнь белой девушки? В теории, быть может, да. Но в сумятице страха и бегства Биггер Томас не думал о Бесси. Он не мог о ней думать. Отношение Америки к этому мальчику наложило отпечаток даже на чувства, связывавшие его с людьми своего народа. После убийства Мэри Долтон он убил и Бесси Мирс, чтобы заставить ее молчать, чтобы спасти себя. После убийства Мэри Долтон ужас, что он убил белую женщину, вытеснил из его сознания решительно все. Он никак не реагировал на смерть Бесси; он был слишком полон угрозой, нависшей над ним.

Но мне могут задать вопрос: разве он не любил Бесси? Ведь это была его девушка. Да, это была его девушка. Должна же у парня быть девушка, ну вот, у него была Бесси. Но он ее не любил. Возможна ли вообще любовь в жизни человека, которого я описал суду? Давайте разберемся. Любовь – это не только половая близость, а его с Бесси больше ничего не связывало. Он, может быть, и хотел бы большего, но условия его и ее жизни не позволяли. Да и по всему складу ни он, ни она не были способны на это. Любовь предполагает близость, общность интересов, преданность, постоянство, доверие. Ни Биггер, ни Бесси ничего подобного не знали. На что они могли надеяться? Не было таких общих целей, которые создавали бы между ними прочную связь; не было общих надежд, которые заставляли бы их идти нога в ногу по общему пути. При самой интимной близости каждый из них был потрясающе одинок. Физически они зависели друг от друга и ненавидели эту зависимость. В короткие моменты близости у них был один стимул – секс. Они столько же любили друг друга, сколько ненавидели; может быть, даже больше ненавидели, чем любили. Секс согревает истоки жизни; он – та почва, на которой вырастает дерево любви. Но это были деревья, лишенные корней, деревья, которые питались лишь солнечным светом и каплями дождя, случайно увлажнявшими каменистый грунт. Разве могут любить бестелесные призраки? Короткая радость объятий – вот все, что было между ними.

Что же, ваша честь, один только Биггер Томас чувствует себя обделенным и отверженным? Что он, исключение? Или таких, как он, много? Их много, ваша честь, их миллионы, не только негров, но и белых, и вот почему, когда мы смотрим в будущее, мы видим грозный образ насилия. Чувство обиды, неудовлетворенная потребность проявить свое «я» – более или менее настойчивая и более или менее сознательная – накапливаются в Америке с каждым днем. Сознание Биггера Томаса и миллионов других, негров и белых, более или менее угнетенных и потому более или менее похожих на него, образует тот слой зыбучих песков, на котором покоятся основы нашей цивилизации. Один толчок – и нарушится непрочное равновесие между существующим социальным строем и силой неутоленных стремлений и взлетят на воздух небоскребы и города. Это кажется фантастическим? Не более, уверяю вас, чем эти цепи солдат и эта стерегущая толпа под окнами, чья виноватая злоба предвещает события, о которых мы даже и подумать не смеем!

Ваша честь, Биггер Томас готов был пойти за каждым, кто обещал бы вывести его из болота страха, ненависти и боли. Если эта толпа на улице боится одного человека, что же будет с ней, когда выступят миллионы? Рано или поздно придет тот, кто бросит лозунг, понятный угнетенным миллионам: лозунг действия, борьбы, жизни. Что же вы думаете, они отступят перед риском, меньшим даже, чем тот, перед которым не отступил Биггер Томас? Не будем останавливаться на той части признания Биггера Томаса, где он говорит, что убил случайно, что не насиловал Мэри Долтон. Это, в конце концов, неважно. Важно то, что он был виновен раньше, чем убил! Вот почему, когда эта случайность произошла, вся жизнь его так легко и естественно изменилась, сконцентрировалась, получила новый смысл. И кто знает, когда произойдет другая такая «случайность», которая затронет миллионы человеческих жизней и обернется для нас днем Страшного суда?

Сейчас в нашей власти решить вопрос, который в будущем может оказаться неразрешимым!

Ваша честь, у нас была уже одна Гражданская война; и, если богачи и собственники разбираются в психологии угнетаемых масс не лучше, чем в душевном мире этого мальчика, может вспыхнуть и вторая.

Я не предлагаю вам разрешить все эти проблемы, не покидая зала суда. Это выходит за пределы наших обязанностей, да и наших возможностей тоже. Но вопрос о том, будет этот черный мальчик жить или умрет, мы должны решить, помня о реальном положении вещей. Тогда по крайней мере ясно будет, что мы видим изнаем! А видеть и знать – это значит понимать, что недалек день, когда эта единственная жизнь встанет перед нами, повторенная тысячу раз!

Ваша честь, я прошу сохранить этому мальчику жизнь, приговорив его к пожизненному заключению. Чем для Биггера Томаса будет тюрьма? Он получит там блага, которых никогда не имел, живя на свободе. Такой приговор будет больше чем простым актом милосердия по отношению к нему. В первый раз он

почувствует, что живет. В первый раз попадет в орбиту нашей цивилизации.

Он станет единицей, хотя бы и под номером вместо имени. В первый раз у

него установятся определенные взаимоотношения с миром. Даже помещение, в

котором он проведет всю свою жизнь, будет гораздо лучше тех, к которым он

привык. Такой приговор явится первым признанием его как личности. Длинный

ряд пустых лет впереди даст его чувствам и разуму прочный и надежный

стержень, который поможет ему обрести в своей жизни смысл. Другие

арестанты будут первыми людьми, с которыми он сможет общаться как равный с

равными. Стальная решетка между ним и обществом, законы которого он

преступил, будет надежной защитой от ненависти и страха.

Я повторяю, ваша честь, даруйте Биггеру Томасу жизнь. И вы укрепите два основных принципа нашей цивилизации, два краеугольных камня, на которых мы построили могущественнейшее государство в мире: свободу и уверенность в завтрашнем дне, сознание, что личность неприкосновенна и что ее права не могут быть нарушены.

Не будем забывать, что весь грандиозный размах нашей современной жизни, наши электростанции, железные дороги, лайнеры, самолеты и шахты – все это основано на этих двух принципах, возникло из нашей мечты о создании нерушимого оплота, который оградит человека и его совесть от насилия.

Ваша честь, общественный порядок поддерживается не судом и не военной силой. Само присутствие войск здесь служит доказательством, что этот порядок уплывает у нас между пальцами. Общественный порядок зиждется на общественном доверии; на уверенности в том, что всем нам ничто не грозит и ничто не будет грозить.

Когда богатые настаивают на проявлении и применении силы, на быстром мщении, на беспощадной казни, это значит, что они хотят защитить маленький уголок своего личного благополучия от миллионов, у которых они его вырвали, – угнетенных миллионов, в чьих сердцах жива еще мечта о собственном благополучии и счастье.

Ваша честь, во имя всего, что для нас дорого и свято, я прошу вас сохранить этому мальчику жизнь! Всеми силами своего существа я прошу вас об этом не только ради него, но и ради нас самих.

Биггер слышал, как в тишине зала прозвучали последние слова Макса. Когда Макс сел на свое место, Биггер увидел в его глазах усталость. Слышно было, как он тяжело дышит. Биггер не понял речи Макса, но по его интонации уловил смысл отдельных мест. Вдруг ему пришло в голову, что его жизнь не стоит тех усилий, которые Макс затратил, чтобы спасти ее. Судья постучал по столу молотком, возвещая перерыв. В зале стоял громкий шум, когда Биггер поднялся с места. Полисмены отвели его в ту же маленькую комнату и встали у дверей. Вошел Макс и сел рядом с ним, молча, опустив голову. Один полисмен принес поднос с едой и поставил его на стол.

– Ешьте, Биггер, – сказал Макс.

– Я не голоден.

– Я сделал все, что мог, – сказал Макс.

– Мне хорошо, – ответил Биггер.

В эту минуту Биггер не думал о том, удалось Максу спасти его жизнь или нет. Он был переполнен горделивым сознанием, что Макс произнес свою речь только ради него, ради того, чтобы спасти его жизнь. Он гордился не смыслом этой речи, но самим фактом. Для него это уже было много. Еда на подносе остывала. Сквозь приоткрытое окно доносился глухой рев толпы. Скоро нужно будет вернуться в зал и слушать Бэкли. На этом все кончится, останется только слово судьи. А когда судья скажет свое слово, он узнает, жить ему или умереть. Он опустил голову на руки и закрыл глаза. Он услышал, как Макс встал, чиркнул спичкой и закурил.

– Биггер! Возьмите выкурите сигарету.

Он взял сигарету, Макс поднес ему спичку; он глубоко втянул в себя дым и сразу почувствовал, что ему не хочется курить. Он вынул сигарету изо рта и смотрел, как вьется дым перед его воспаленными глазами. Вдруг он вздрогнул: в дверь заглянул полисмен.

– Через две минуты начинается заседание!

– Мы идем, – сказал Макс.

Под охраной полисменов, как и прежде, Биггер вернулся в зал. Он встал при входе судьи и снова сел.

– Слово имеет представитель обвинения, – сказал судья.

Биггер повернул голову и увидел, что Бэкли поднялся со своего места. Он был одет в черное, и в петлице у него торчал маленький розовый цветок. Весь его вид, вся повадка настолько были проникнуты зловещей уверенностью, что Биггер сразу почувствовал: он погиб. Что он может против такого человека? Бэкли облизнул губы и обвел взглядом публику; потом повернулся к судье.

– Ваша честь, мы живем в стране, где действует закон. В законе воплощена воля народа. Я нахожусь здесь как блюститель и слуга закона, представитель организованной воли народа, и мой долг – следить за тем, чтобы воля народа исполнялась неукоснительно и точно. Если же она будет нарушена, то лишь вопреки моим самым решительным и категорическим настояниям.

В качестве прокурора штата Иллинойс я требую от нашего высокочтимого суда, чтобы ввиду исключительного значения данного дела к подсудимому была применена высшая мера наказания, предусмотренная законом, единственная мера, способная устрашить убийцу, – смертная казнь!

Я требую этого во имя защиты нашего общества, наших близких, нашего семейного очага. Я требую этого во исполнение принятого мной под присягой обязательства в меру моих сил способствовать соблюдению закона, охране священной человеческой жизни, поддержанию существующего строя, предупреждению преступлений и строгому наказанию преступников. Никакими другими соображениями или мотивами я не руководствуюсь.

Я говорю от лица семьи Долтонов и семьи Мирсов, от лица ста миллионов честных и трудолюбивых американских граждан, привыкших свято чтить закон. Я представляю здесь те силы, которые обеспечивают мирный и свободный расцвет искусства и науки, тем украшая и обогащая нашу жизнь.

Я не стану принижать достоинство суда и справедливость требований народа, пытаясь опровергнуть нелепые, опасные и чуждые нам коммунистические идеи, выдвинутые защитой. Я полагаю, что лучшим отпором им послужит смертный приговор этому выродку человечества, Биггеру Томасу!

Может быть, мои слова звучат сурово, когда я, говорю: Приговорите его к смертной казни и приведите приговор в исполнение, невзирая ни на какиемольбы о сострадании. Но мною движет истинное сострадание и милосердие, ибо применение закона во всей его строгости позволит миллионам честных граждан спокойно заснуть сегодня, зная, что завтра на их дом и жизнь не ляжет черная тень смерти.

Может быть, мои слова звучат жестоко, когда я говорю: Пусть подсудимыйзаплатит жизнью за свое злодеяние! Но на самом деле это означает лишь, что закон благодетелен, выступая на защиту миллионов достойных жизней, ограждая детей, стариков, немощных, слепых и слабых от тех, кто не уважает закон, глух к голосу разума и не знает удержу в своих гнусных поступках.

Может быть, мои слова звучат беспощадно, когда я говорю: Подсудимыйпризнал свою вину и заслуживает высшей меры наказания! Но на самом делеэто означает лишь, что закон милостив и всесилен, ибо ему мы обязаны тем, что сидим сегодня здесь, в этом зале, творя беспристрастный и правый суд, и не дрожим от страха, что, может быть, в эту самую минуту какая-нибудь человекоподобная черная обезьяна влезает в окно нашего дома, чтобы насиловать, убивать и сжигать наших дочерей!

Ваша честь, я утверждаю, что закон священен; он – основа всех наших заветнейших ценностей. Он позволяет нам не заботиться о нашей физической безопасности и обращает нашу энергию на более высокие и благородные цели.

Когда человек впервые почувствовал, что может спокойно предаваться своим мыслям и чувствам, ибо священный закон заступил место ножа и ружья, он шагнул из звериного царства в человеческое.

Я утверждаю, что закон священен, ибо он сделал нас тем, что мы есть! И горе тем людям – и той цивилизации! – которые из страха или ложного сострадания расшатывают прочное здание закона, обеспечивающего нам гармоническое существование на этой земле.

Ваша честь, я глубоко сожалею, что представитель защиты поднял здесь, на суде, каверзные вопросы расовой и классовой вражды. Я сочувствую тем, чье сердце дрогнуло, как и мое, когда мистер Макс столь цинично попирал священнейшие наши традиции. Порочный и противоестественный образ мыслей этого человека вызывает во мне чувство жалости. Печально для американской цивилизации, когда белый человек пытается отвести десницу правосудия от чудовища, растоптавшего один из самых нежных и прекрасных цветков Америки.

Каждый честный американец должен ликовать, готовясь раздавить каблуком курчавую голову этой черной гадины, чтобы она не могла больше ползать по земле, изрыгая смертоносный яд!

Ваша честь, одна необходимость рассказать об этом гнусном преступлении заставляет меня содрогаться. Мне кажется, что, даже передавая его на словах, уже как-то оскверняешься. Такова сила подобных преступлений! От них так и веет смрадной заразой!

Богатый великодушный белый человек, более сорока лет проживший в Чикаго, обращается в Бюро помощи безработным и предлагает взять к себе на службу в качестве шофера молодого безработного негра. При этом он подчеркивает, что желал бы предоставить работу такому юноше, который в силу своей расовой принадлежности, бедности или наличия большой семьи поставлен в особо тяжелые условия. Работники Бюро просматривают свои списки, и выбор их падает на одну негритянскую семью, достойную, по их мнению, такой помощи, – это семья Томасов, проживавшая тогда, как и теперь, на Индиана-авеню, 3721. Представитель Бюро является туда и сообщает матери, что ее старшему сыну будет предоставлена работа у частного нанимателя и семья снимается о пособия. Мать, честная и трудолюбивая христианка, соглашается. В положенный срок Бюро посылает Биггеру Томасу, тому самому бешеному псу, что сидит здесь сейчас перед вами, повестку с предложением явиться на работу.

Как же реагировал этот черный бандит на известие о том, что ему предоставляется возможность прокормить себя, мать, младших братишку и сестренку? Обрадовался? Оценил предложение, за которое десять миллионов людей в Америке на коленях благодарили бы бога?

Ничуть! Он осыпал свою мать ругательствами! Он кричал, что не желает работать! Ему гораздо больше нравилось слоняться по улицам, грабить лавки, обворовывать газетные киоски, приставать к женщинам, шататься по пивным и второразрядным кинематографам и обхаживать проституток. Вот как реагировал этот бесчеловечный убийца на истинно христианский поступок человека, которого он даже и не видел никогда!

Мать настаивала, уговаривала, умоляла; но мольбы матери, состарившейся прежде времени от тяжелой трудовой жизни, не трогали это черствое сердце. Будущность девочки-сестры нимало не заботила его. Мысль о том, что, поступив на работу, он даст брату возможность продолжать учение, не казалась заманчивой Биггеру Томасу.

Но после трех дней уговоров он вдруг согласился. Что же, в нем наконец заговорила совесть? Он почувствовал свой долг по отношению к семье? Ничуть не бывало! Совсем иное соображение выгнало это хищное животное из его логовища! Он согласился, когда мать сказала ему, что, если он не пойдет, Бюро прекратит выдачу им пособия. Он согласился, но запретил матери даже заговаривать с ним – так он был возмущен, что должен в поте лица зарабатывать хлеб свой. Голод выгнал его из дому, и он пошел нехотя, со злобой, досадуя, что нужно расстаться с улицей, с привольной жизнью хулигана и вора, которая, кстати сказать, однажды уже привела его в исправительное заведение.

В субботу днем, побывав сначала в кино, он явился в дом Долтонов. Его встретили там с беспредельным радушием. Ему отвели комнату; ему сообщили, что, кроме жалованья, он будет получать еще некоторую сумму на личные расходы; его накормили. Его спросили, не хочет ли он в свободное время посещать какие-нибудь курсы и научиться ремеслу. Но он отказался. Его сердцу и уму – если у зверя могут быть сердце и ум! – были чужды подобные цели.

Не пробыв еще и часу в доме, он встретился с Мэри Долтон, и она предложила ему вступить в профессиональный союз. Мистер Макс, который так болеет душой за рабочее движение, не сообщил нам, почему его клиент отказался от этой чести.

Какие черные мысли зашевелились в коварном мозгу этого негра, когда эта белая девушка так доверчиво подошла к нему? Нам этого не дано знать, и, может быть, этот выродок человечества, умоляющий нас сейчас о милосердии, хорошо делает, что не говорит нам. Но мы можем призвать на помощь силу воображения; мы можем судить по тому, что случилось потом.

Два часа спустя он сидел за рулем машины и вез мисс Долтон в сторону Петли. Здесь возникает первое недоразумение, относящееся к данному делу. Считается, что мисс Долтон, приказав негру ехать не к университету, а на Петлю, совершила акт непослушания родительской воле. Но не нам судить об этом. За это Мэри Долтон будет отвечать перед богом. Родители знали, что она нередко поступает вопреки их желаниям; но Мэри Долтон уже достигла совершеннолетия и делала, что хотела.

Итак, негр привез мисс Долтон на Петлю, и там она встретилась с неким молодым человеком, белым, своим хорошим знакомым. Они вместе отправились на Южную сторону в кафе, ужинали там и пили спиртное. Приняв во внимание, что они находятся в негритянском квартале, они пригласили этого негра к своему столу. В разговоре они обращались и к нему. Спиртное они заказывали и на его долю.

После этого негр два с лишним часа катал их по Вашингтон-парку. Около двух часов ночи знакомый мисс Долтон распрощался, сел в трамвай и уехал в гости к друзьям. Мэри Долтон осталась наедине с этим негром, которому она выказала столько великодушия и доброты. Начиная с этой минуты мы уже можем только догадываться о том, что произошло, так как не имеем других данных, кроме показаний этого черного негодяя, а я уверен, что он сказал не все.

Нам не известен точно час, когда Мэри Долтон была убита. Но мы знаем твердо, что ее голова была полностью отделена от туловища! Мы знаем твердо: и голова, и туловище были брошены в топку парового отопления и сожжены!

Можно представить себе, какие душераздирающие сцены разыгрались перед этим! Как быстро и внезапно напало распаленное похотью чудовище! Как билось это бедное дитя в лапах взбесившегося павиана! Как она на коленях, со слезами молила пощадить ее, не осквернять смрадным прикосновением! Ваша честь, не думаете ли вы, что это исчадие ада вынуждено было сжечь тело жертвы, чтоб скрыть следы преступлений, еще худших, чем насилие? Подлый зверь знал, что, если бы хоть одна душа увидела отпечаток его зубов на белой коже девственных грудей, ему не досталась бы высокая честь сидеть здесь, в зале законного суда! О, страстотерпец Иисус! Нет слов, чтобы рассказать об этом гнусном злодеянии!

А защита хочет уверить нас, что то был творческий акт! Чудо, что господь бог громовым раскатом не заглушил эти лживые речи! Кровь стынет в жилах, когда слышишь, как пытаются оправдать это гнусное и зверское преступление, доказывая, что оно было совершено «инстинктивно»!

На следующее утро Биггер Томас взял сундук мисс Долтон, который она не успела уложить, отвез его на вокзал и сдал, как будто ничего не случилось, как будто мисс Долтон жива и здорова. Но в тот же вечер кости несчастной девушки были обнаружены в топке котла.

И факт сожжения тела, и вся история с сундуком говорят об одном, вашачесть. Они говорят о том, что преступление было обдумано заранее, чтоубийца сознательно старался уничтожить улики и беспрепятственно получить денежный выкуп. Если мисс Долтон была убита случайно, как пытался нас уверить этот негр, зачем было ему сжигать ее тело? Зачем, зная, что ее нет в живых, он повез ее сундук на вокзал?

Ответ может быть только один! Изнасилование, убийство, требование выкупа – все это входило в тщательно обдуманный, чудовищный план! Он сжег тело, чтобы уничтожить следы насилия! Он повез сундук на вокзал, чтобы выиграть время и успеть сжечь тело и заготовить вымогательное письмо. Он убил Мэри Долтон потому, что он ее изнасиловал! Помните, ваша честь, главное преступление Биггера Томаса – это изнасилование! Все его действия указывают на это!

Узнав, что родители пригласили частного сыщика, негр решил навести его на ложный след. Другими словами, он ничего бы не имел против, чтобы невиновный человек был казнен за его преступление. Там, где нельзя было убивать, он шел по другому пути. Он клеветал. Он пытался свалить вину на одного из друзей мисс Долтон, рассчитывая, что политические убеждения этого друга помогут скомпрометировать его. Он бесстыдно лгал, рассказывая о том, что проводил обоих, мисс Долтон и ее друга, в спальню мисс Долтон. Он говорил, что ему велели идти домой и оставить машину в снегу, у подъезда. Чувствуя, что его хитросплетения вот-вот будут разоблачены, он поспешил с осуществлением последней части своего замысла! Он подкинул в дом письмо с требованием денег!

Скрылся он, когда поднялась тревога? Ничуть не бывало! Он совершенно спокойно оставался на своем месте, ел, пил, спал, подло злоупотребляя расположением мистера Долтона, который даже не разрешил подвергнуть его допросу, чтобы не запугать бедного мальчика!

Попробуйте запугать свернувшегося в кольцо удава!

Покуда безутешная семья повсюду ищет исчезнувшую дочь, этот вампирпишет письмо с требованием десяти тысяч долларов за благополучноевозвращение мисс Долтон! Но случай, помогший обнаружить кости в топке, не дал его гнусным расчетам осуществиться!

А защита хочет убедить нас, что этот человек был движим только страхом! Кто знает хоть один пример в истории, когда страх диктовал бы такие сложные и хитроумные планы?

Дальше нам снова приходится полагаться на показания этой гнусной обезьяны. Он убежал из дома Долтонов и отправился к девушке-негритянке, Бесси Мирс, с которой долгое время находился в близких отношениях. Дальше произошло то, на что мог быть способен только очень злой и хитрый зверь. Угрозами и запугиванием он еще раньше вынудил у девушки согласие помочь ему в получении выкупа, и ей же передал на сохранение те деньги, которые он украл у мертвой Мэри Долтон. Но когда он увидел, что все провалилось, он убил и ее. Мой разум до сих пор отказывается верить, что подобный замысел мог сложиться в человеческом мозгу. Он уговорил бедную девушку, горячо любившую его – что бы ни доказывал этот безбожный коммунист, мистер Макс, – он уговорил ее бежать вместе с ним. Они спрятались в пустом, заброшенном доме. И там, в холоде и мраке, под завывание снежной бури он снова совершил изнасилование и убийство, вторично за двадцать четыре часа!

Повторяю, ваша честь, мой разум отказывается воспринимать это! За мою долголетнюю службу государству я видел немало преступников и убийц, но подобного мне не приходилось встречать. Обезумев от жажды насилия и убийства, этот изверг позабыл о своем единственном спасении, о том, что помогло бы ему скрыться, – о деньгах, украденных у Мэри Долтон после ее смерти и лежавших в кармане платья Бесси Мирс. Он взял истерзанное тело бедной труженицы – деньги, повторяю, были при ней – и сбросил его с третьего этажа вниз. Медицинская экспертиза установила, что девушка еще жила, когда упала на землю. Она умерла потом, замерзла насмерть, пытаясь выбраться из узкого пролета между домами!

Ваша честь, щадя ваши чувства, я не хочу останавливаться на кошмарных подробностях этих двух убийств! Свидетели уже рассказали все.

Но именем граждан этого штата я требую, чтобы за свои преступления этот человек был предан смертной казни!

Я этого требую для того, чтобы другие не осмелились следовать его примеру, чтобы мирные и трудолюбивые граждане могли спать спокойно. Ваша честь, миллионы людей ждут вашего слова! Они хотят услышать от вас, что этот город живет не по закону джунглей! Они хотят услышать от вас, что им нет надобности точить нож и заряжать ружье, готовясь защищать свою жизнь. Они ждут под этими окнами, ваша честь! Скажите им то слово, которое позволит им со спокойной душой строить планы на будущее! Поразите дракона сомнения, заставившего сегодня дрогнуть миллионы сердец, заставившего миллионы рук трястись, запирая двери родного жилища!

Злодеяние, столь гнусное и кровавое, нарушает ход жизни, совершающей свой обыденный круг. Чем страшнее преступление, тем большей смутой, тревогой, ужасом объят мирный город, где оно случилось; тем беспомощнее перед ним честные граждане.

Верните же душевное равновесие тем из нас, кто еще уцелел, чтобы мы могли спокойно трудиться и пожинать обильную жатву жизни. Ваша честь, во имя Бога Всевышнего я требую: будьте милосердны к нам!

Голос Бэкли все еще гудел у Биггера в ушах, но суматоха, поднявшаяся в зале, дала ему понять, что речь окончена. Несколько газетных репортеров продирались сквозь толпу, спеша к выходу. Бэкли вытер свое красное лицо и сел. Судья постучал, призывая к порядку, и сказал:

– Суд удаляется на один час.

Макс вскочил на ноги.

– Ваша честь, это невозможно… Как же так?.. Это слишком короткий срок… Вы, значит…

– Через час суд объявит свое решение, – сказал судья.

Со всех сторон кричали. Биггер видел, что у Макса шевелятся губы, но не мог разобрать слов. Потом мало-помалу толпа утихла. Биггер видел, как изменилось выражение на всех лицах. Он понял, что вопрос уже решен. Он понял, что должен умереть.

– Ваша честь, – сказал Макс прерывающимся от волнения голосом. – Мне кажется, для того чтобы внимательно разобраться в материале свидетельских показаний и прений сторон, нужно больше…

– Суд оставляет за собой право самому решать, сколько ему нужно времени, мистер Макс, – сказал судья.

Биггер знал: он погиб. Остальное было только формальностью, оттяжкой времени.

Он не помнил, каким образом очутился снова в маленькой комнате; но, когда он вошел туда, поднос с едой все еще стоял на столе нетронутый. Он сел и посмотрел на шестерку полисменов, молча окруживших его. На поясах у них висели револьверы. Выхватить один и застрелить себя? Но у него не хватило силы обдумать эту внезапно мелькнувшую мысль. Страх парализовал его.

Макс вошел, сел и закурил сигарету.

– Ну вот, голубчик мой. Придется подождать. У нас час времени.

В дверь постучали.

– Пожалуйста, репортеров не допускайте, – сказал Макс полисмену.

– Хорошо.

Минуты шли. От томительного ожидания у Биггера заболела голова. Он знал, что Максу нечего сказать ему, и ему нечего было сказать Максу. Надо было ждать, и все; ждать чего-то, что он уже знал. Ему сдавило горло. Он вдруг почувствовал себя обманутым. Зачем вообще нужен был суд, если все равно кончилось этим?

– Что ж, видно, кончено дело, – вздохнул Биггер, обращаясь больше к себе, чем к Максу.

– Не знаю, – сказал Макс.

– Я знаю, – сказал Биггер.

– Увидим.

– Очень уж скоро он взялся все решить. Я умру, я знаю.

– Не нужно так, Биггер. Вы бы все-таки съели что-нибудь.

– Я не голоден.

– Это еще не конец. Я буду апеллировать к губернатору…

– Зря. Все равно не поможет.

– Как знать.

– Я знаю.

Макс ничего не ответил. Биггер положил голову на стол и закрыл глаза. Ему захотелось, чтобы Макс ушел. Макс сделал все, что мог. Теперь пусть идет домой и забудет про него.

Дверь отворилась.

– Через пять минут судья возвращается в зал!

Макс встал. Биггер посмотрел на его утомленное лицо.

– Пойдем, голубчик. Пора.

Макс пошел вперед; Биггер между двумя полисменами следовал за ним. Он не успел еще сесть, когда вошел судья. Он стоял, пока судья не сел, и потом устало опустился на свой стул. Макс встал и хотел заговорить, но судья жестом остановил его.

– Биггер Томас, встаньте и повернитесь лицом к суду.

В зале слышался шум, и судья постучал по столу. Биггер поднялся; ноги у него дрожали, и ему казалось, что его душит кошмар.

– Желаете ли вы о чем-либо заявить до произнесения приговора?

Он хотел открыть рот, чтобы ответить, но не смог. Да и все равно, он бы не знал, что сказать. Он покачал головой, туман застлал ему глаза. В зале теперь никто не шевелился. Судья провел языком по губам и поднял листок бумаги, который громко зашуршал в тишине.

– Ввиду имеющего место необычайного смятения умов суду вполне ясен его долг, – сказал судья и остановился.

Биггер ощупью нашел край стола и вцепился в него пальцами.

– Постановление суда по делу номер 666–983, по обвинению в убийстве: обвиняемый Биггер Томас, двадцати лет, приговаривается к смертной казни, каковой приговор должен быть приведен в исполнение в пятницу третьего марта, не позднее полуночи, способом, предусмотренным законами нашего штата. Шериф может увести обвиняемого.

Биггер понимал каждое слово; но как будто не слова, а лицо судьи было для него самым главным в эту минуту. Он стоял неподвижно; не мигая, он смотрел в бледное лицо судьи. Потом он почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Макс усадил его на место. В зале стоял невообразимый шум. Судья стучал молотком. Макс, стоя, что-то говорил, но за криками Биггер не мог разобрать его слов. Ему надели наручники и повели подземным коридором обратно в камеру. Он лег на койку, и что-то очень глубоко внутри его сказало: вот и кончено… вот и кончено…

Немного спустя дверь отворилась, вошел Макс и тихо сел на койку возле него. Биггер отвернулся к стене.

– Я поеду к губернатору, Биггер. Еще не все потеряно…

– Уходите, – прошептал Биггер.

– Но вы…

– Не надо. Уходите.

Он почувствовал руку Макса на своем плече, потом руки не стала. Он услышал, как захлопнулась стальная дверь, и понял, что остался один. Он не шевелился; он лежал неподвижно, потому что ему казалось, что, если не двигаться, можно ничего не чувствовать и не думать, а это было все, чего ему сейчас хотелось. Мало-помалу напряжение отпустило его. В темноте и безмолвии камеры он перевернулся на спину и скрестил руки на груди. Его губы искривила жалобная гримаса.

Инстинкт самозащиты выключил из его сознания представление о дне и ночи, потому что, если бы он думал о том, как встает и заходит солнце, о луне, о звездах, о тучах и дожде, ему пришлось бы тысячу раз умереть до того, как его поведут на казнь. Чтобы привыкнуть к мысли о смерти, он обратил весь мир за стенами своей камеры в бесконечный серый край, где не было ни ночи, ни дня, где жили чужие люди, которых он не понимал, но ему хотелось хоть раз войти в их жизнь, прежде чем умереть.

Он теперь не ел; он просто проталкивал пищу в горло, не чувствуя ее вкуса, только чтобы не сосало под ложечкой от голода, чтобы не кружилась голова. И он не спал; просто иногда он на время закрывал глаза и потом снова открывал их, чтобы вернуться к своим думам. Ему хотелось освободиться от всего, что стояло между ним и его концом, между ним и страшным, беспощадным сознанием, что жизнь прошла и ничего не решено, не найден смысл, не связаны воедино противоречивые стремления.

Приходили к нему его мать, брат, сестра, но он просил их сидеть дома, не приходить больше, забыть его. Приходил черный проповедник, тот, который дал ему крест, но он его выгнал. Белый священник стал было его уговаривать помолиться, но он выплеснул ему в лицо чашку горячего кофе. После этого священник не раз приходил навещать других арестантов, но у его камеры больше не останавливался. Это дало Биггеру ощущение собственной значительности, почти такое же, как в вечер разговора с Максом. В том, что священник сторонился его и, может быть, задумывался над причинами, побуждавшими его отказываться от утешений религии, уже заключалось признание его личности на иных основах, чем это было обычно для священника.

Макс сказал ему, что поедет к губернатору, и больше он от него никаких известий не имел. Он не надеялся, что из этого выйдет что-нибудь; в своих мыслях и чувствах он относился к этому так, как будто оно совершалось где-то вне его жизни и не могло ни изменить ее, ни повлиять на ее исход.

Но ему хотелось увидеть Макса и еще поговорить с ним. Он думал о речи Макса на суде и с благодарностью вспоминал ее страстный, проникновенный тон. Суть речи ускользала от него. Но он верил, что Макс его понимает, и хотел перед смертью поговорить с ним еще раз, чтобы так ясно, как только можно, почувствовать смысл, заключенный в его жизни и в том, что он должен умереть. Это была единственная надежда, которую он берег. Если можно что-нибудь узнать твердо и наверняка, он должен узнать это сам.

Ему разрешалось писать три письма в неделю, но он не написал ни одного. Ему не с кем было поделиться и нечем, потому что он в жизни никому и ничему не отдавался душой, разве только убийству. Что он мог сказать своей матери, брату, сестре? Из старой шайки он дружил только с Джеком, и то никогда не был так близок с ним, как ему хотелось. А Бесси умерла; он убил ее.

Иногда, устав копаться в своих чувствах, он говорил себе, что это он неправ, он плохой. Если б он мог заставить себя в это поверить, это было бы решение. Но он не верил. Его чувства домогались ответа, которого не мог дать разум.

Он всегда острей всего жил, больше всего был самим собой, когда что-нибудь его затрагивало достаточно сильно, чтобы за это бороться; а сейчас, в этой камере, сильней, чем когда-либо, тревожила его неподатливая суть прожитой жизни. Но как прежде громоздилась перед ним белая глыба, так теперь черная стена смерти придвигалась все ближе с каждым пролетающим часом. И на этот раз уже нельзя было отбиться нанесенным вслепую ударом; смерть была противником иным и более сильным.

Он лежал на своей койке, а руки его беспокойно шарили по всему городу, стараясь в клубке человеческих жизней нащупать что-нибудь близкое к тлевшим в нем чувствам; он томился, он хотел знать. Он был одержим неистовым желанием слиться с окружающим миром, но он по-прежнему не знал как. Только его черное тело лежало на тюремной койке, покрытое потом агонии.

Если он – ничто, если это – все, почему же он не может умереть безколебаний? Кто он такой, что эта жажда знать доводит его почти доисступления? Почему в нем всегда живы непонятные стремления, если в мире нет ничего, что объяснило и удовлетворило бы их? Кем и чем определен для него этот беспокойный путь? Откуда это постоянное желание того, чего нет? Откуда эта черная пропасть между ним и миром: здесь – горячая красная кровь, там – холодное голубое небо, и нет ничего, что сочетало бы в себе все, дало бы ощущение единства, цельности, полноты?

Неужели это так? Неужели он обречен на это – чувствовать и не знать, искать и не находить? И в этом все, весь смысл, вся цель? В таких сомнениях и тревогах проходили минуты. Он похудел, глаза были налиты кровью, всей кровью тела.

Наступил канун последнего дня. Ему теперь особенно хотелось поговорить с Максом. Но что бы он ему сказал? Да, так оно получалось. Он не мог говорить об этом, потому что это не укладывалось в слова; и все-таки он жил этим все время, каждую секунду.

Назавтра, в полдень, сторож подошел к его камере и просунул между прутьями сложенную телеграмму. Он встал и распечатал ее.

МУЖАЙТЕСЬ ГУБЕРНАТОР ОТКАЗАЛ СДЕЛАНО ВСЕ ВОЗМОЖНОЕ СКОРО УВИДИМСЯ МАКС.

Он смял телеграмму в комок и швырнул ее в угол. Ему осталось время до полуночи. Он слыхал, что за шесть часов до срока его переоденут, обреют и потом переведут в камеру смертников. Один из сторожей успокаивал его, что бояться нечего, потому что «как тебе наденут черный шлем с наглазниками, так через восемь секунд – крышка». Что ж, тем лучше. Он уже обдумал план: он напряжет все мышцы, закроет глаза, удержит дыхание и ни о чем не будет думать, пока они там будут приготовлять, что нужно. А потом ударит ток, и все будет кончено.

Он снова лег, вытянулся на спине и стал смотреть на маленькую ярко-желтую электрическую лампочку, свисавшую с потолка над его головой. В ней был скрыт смертельный огонь. Если бы сейчас вот обвилась вокруг него эта крошечная раскаленная спираль – если б кто-нибудь соединил провода с железным остовом его койки, когда он будет спать, если б они убили его во сне, в глубоком сне…

Он спал, беспокойно и некрепко, когда голос сторожа разбудил его.

– Томас! Твой адвокат пришел!

Он спустил ноги на пол и сел. Макс стоял у решетки. Сторож отомкнул дверь, и Макс вошел. Биггер хотел было встать, но не встал. Макс дошел до середины комнаты и остановился. С минуту они смотрели друг на друга.

– Здравствуйте, Биггер.

Биггер молча протянул ему руку. Макс стоял перед ним, седой, спокойный, реальный, живой. Его появление, казалось, развеяло все смутные мечты и надежды, которые Биггер мысленно связывал с ним. Он был рад, что Макс пришел, но он растерялся.

– Как вы себя чувствуете?

Биггер только тяжело вздохнул в ответ.

– Вы мою телеграмму получили? – спросил Макс, садясь на койку.

Биггер кивнул.

– Мне очень грустно, голубчик мой…

Наступило молчание. Макс сидел рядом с ним. Человек, который прельстил его обманчивым призраком надежды, был здесь. Так почему же он молчит? Вот случай заговорить, последний, неповторимый случай. Он робко поднял на Макса взгляд; Макс смотрел на него. Биггер отвел глаза. То, что он хотел сказать, было в нем гораздо сильнее, пока он оставался один; и, хотя он относил к Максу те чувства, в которых хотел разобраться сейчас, он не мог заговорить о них, не забыв о том, что Макс здесь. Вдруг его охватил панический страх, что он так и не сумеет заговорить. Он стал бороться с собой; он не хотел потерять эту потребность раскрыться: она была все, что у него теперь осталось. Но в следующую секунду ему уже показалось, что это глупо, ненужно, бессмысленно. Он подумал, что не стоит пытаться, и, как только он это подумал, он вдруг услышал, что говорит хриплым, прерывистым, вымученным шепотом; звук его голоса должен был лучше слов донести его сокровенную мысль!

– Это ничего, мистер Макс… Вы не виноваты, что так случилось… Я знаю, вы сделали все, что могли… – Он замолчал, чувствуя, что все это напрасно. Потом вдруг сразу выпалил: – Я знал, что так будет… – Он встал с койки, желание говорить переполняло, распирало его. Губы у него шевелились, но слова не шли.

– Я ничего не могу для вас сделать, Биггер? – тихо спросил Макс.

Биггер посмотрел в серые глаза Макса. Как ему вложить в этого человека понимание того, что ему нужно? Если б только он мог объяснить! Прежде чем он сообразил, что делает, он бросился к двери и схватил руками холодные стальные прутья.

– Я… я…

– Что, Биггер?

Биггер медленно повернулся и пошел обратно к койке. Снова он остановился перед Максом и поднял правую руку, собираясь заговорить. Но потом сел и опустил голову.

– Что с вами, Биггер? Может быть, вы что-нибудь хотите мне поручить? Что-нибудь передать близким?

– Нет, – выдохнул он.

– О чем же вы думаете?

– Не знаю.

Он не мог говорить. Макс положил ему руку на плечо, и по его прикосновению Биггер почувствовал, что Макс не понимает, не догадывается даже, что ему нужно, о чем он пытается рассказать. Макс находился на другой планете, бесконечно далеко от него. Неужели никак нельзя сокрушить эту стену между ними? Он рассеянно озирался по сторонам, стараясь припомнить, не слышал ли он от кого-нибудь таких слов, которые теперь могли бы помочь ему. Но память ничего не подсказывала. Он прожил свою жизнь в стороне от жизни других людей. Их средства общения, их привычные знаки и образы оставались недоступными ему. Но Макс внушил ему веру, что в глубине души все люди такие же, как он, чувствуют то же, что и он. Из всех людей, которых он знал, конечно, только Макс мог догадаться, что ему нужно. Так неужели Макс покинул его? Неужели Макс, зная, что он должен умереть, выбросил его из своих мыслей и чувств, заранее обрек его могиле? Неужели его уже числят среди мертвых? У него задрожали губы, глаза застлал туман. Да, Макс покинул его. Макс не друг. Злоба закипала в нем. Но он знал, что злоба не поможет.

Макс встал и подошел к маленькому окошку камеры; бледный солнечный луч упал на его седую голову. И Биггер, глядя на него, впервые за много дней увидел солнце; и, как только он его увидел, он ощутил реальность камеры, нестерпимую тесноту ее четырех стен. Он оглянулся на себя; желтый столб света упирался в его грудь, точно свинцовая палица. Судорожно ловя воздух, он весь подался вперед и закрыл глаза. Нет, это не белая глыба громоздилась перед ним; не Гэс, насвистывая песенку, шел в биллиардную Дока, чтобы вести его на грабеж; не белое пятно надвигалось на него, застывшего у кровати Мэри, – этот новый противник не сковывал его мышц; он расслаблял его, высасывал из него силы. Он собрал всю свою энергию, выпрямился и очертя голову ринулся вперед, обуянный решимостью встать из могилы, заставить Макса понять, что он – живой.

– Я рад, что успел познакомиться с вами! – сказал он громко, почти крикнул, и тут же замолчал, потому что это было совсем не то, что он хотел сказать.

Макс оглянулся и посмотрел на него; взгляд был поверхностный, в нем не было той проникновенности, которую так жадно искал Биггер.

– А я рад, что я с вами успел познакомиться, Биггер. Мне очень грустно, что приходится расставаться с вами. Но я стар уже, голубчик. Я сам скоро уйду…

– Я тут все думал про те вопросы, что вы меня спрашивали…

– Какие вопросы? – Макс подошел и опять сел на койку.

– Вот в тот вечер…

– Какой вечер, голубчик? Он даже не знает! Биггеру показалось, что ему дали пощечину. Ах, дурак он, дурак, разве можно было на такой зыбкой почве строить какие-то надежды! Но Макс должен узнать, он его заставит!

– Тот вечер, когда вы просили, чтоб я все рассказал про себя, – пробормотал он почти с отчаянием.

– А-а!

Он увидел, что Макс опустил глаза и нахмурился. Он чувствовал, что Макс озадачен.

– Вы меня спрашивали про то, про что никто никогда не спрашивал раньше. Вы знали, что я дважды убийца, а все-таки вы со мной разговаривали как с человеком…

Макс остро глянул на него и поднялся с койки. С минуту он стоял перед Биггером, и Биггер уже готов был поверить, что он знает, понял; но с первых же слов Макса стало ясно, что белый человек все еще просто старается подбодрить его перед лицом смерти.

– Вы такой же человек, как и я, Биггер, – устало сказал Макс. – Тяжело говорить об этих вещах с человеком, который должен умереть… – Макс остановился; Биггер видел, что он ищет слова утешения, а ему не надо было этого. – Биггер, – сказал Макс, – для того дела, которое делаю я, в мире нет ни белых, ни черных, ни цивилизованных, ни дикарей… Когда люди пытаются перестроить всю человеческую жизнь, эти мелочи не имеют значения. Их просто не замечаешь. О них забываешь. Их как будто нет. И я потому так говорил с вами, Биггер, что, глядя на вас, я видел, как людям хочется жить…

– А мне вот иногда кажется, что лучше бы вы меня про все это не спрашивали, – сказал Биггер тоном упрека не столько Максу, сколько самому себе.

– Почему же, Биггер?

– Я от этого начал думать, и мне стало немножко страшно…

Макс схватил Биггера за плечо и крепко сдавил; потом его пальцы разжались, и Биггер снова упал на койку; но не отводил глаз от лица Биггера. Да, теперь Макс знает. Под сенью смерти он ждал, чтобы Макс объяснил ему жизнь.

– Мистер Макс, как же это я умру? – спросил Биггер; и, выговаривая эти слова, он чувствовал, что, узнав, как жить, он узнает и как умереть.

Макс отвернулся и пробормотал:

– Человек умирает один, Биггер.

Но Биггер его не слышал. Опять на него нахлынула властная потребность заговорить, сказать; он поднял руки перед собой и когда заговорил, то попытался вложить в звук своих слов то, что сам хотел услышать, то, что было нужно ему.

– Мистер Макс, я после того вечера будто увидел самого себя. И других людей тоже увидел. – Биггер замолчал: он прислушивался к отголоску своих слов в своем сознании. Он заметил в глазах Макса удивление и ужас. Биггер понимал, что для Макса тягостен этот разговор; но не говорить он не мог. Он должен был умереть, но должен был сказать все, что хотел. – Вот как-то все чуднО, мистер Макс. Я себя не обманываю насчет того, что будет со мной. – Нервное возбуждение Биггера нарастало. – Я знаю, что будет. Я знаю, что я умру. Но это уже неважно теперь. Только я по-настоящему никогда никому не хотел зла, мистер Макс. Я правду говорю. Если я кому сделал зло, так это потому, что мне казалось, что так надо; вот и все. Они меня теснили; они мне дышать не давали. Я сколько раз старался не думать про них, но не мог. Они сами заставляли меня… – Биггер смотрел перед собой расширенными, невидящими глазами; слова его сыпались все быстрее. – Мистер Макс, я не хотел делать то, что я делал. Я хотел делать совсем другое. Но как-то у меня не выходило. Я всегда хотел чего-то, а мне не давали того, что я хотел. Вот я и дрался. Мне казалось, что со мной поступают нехорошо, вот и я поступал нехорошо. – Он помолчал, потом добавил, доверчиво и жалобно: – Только я не злой, мистер Макс. Ничего во мне злого нет… – Он встал. – Я-я не буду плакать, когда меня поведут на стул. Только внутри у меня б-будет так, как будто мне хочется плакать… Я буду д-думать про то, что вот они меня не видели и я их тоже не видел… – Он подбежал к стальной двери, схватился обеими руками за прутья решетки и стал трясти, как будто хотел вырвать их из бетонных гнезд. Макс подошел к нему и взял его сзади за плечи.

– Биггер, – сказал Макс беспомощно.

Биггер затих и устало прислонился к двери.

– Мистер Макс, я знаю, эти люди, которые послали меня сюда умирать, ненавидят меня; я это знаю. Но в-вот вы сказали, что они т-такие же, как я, что им тоже хочется чего-то, как и мне; так может быть, когда я умру, они тоже скажут, вот как я сейчас, что они никому не хотели зла… что они только добивались чего-то…

Макс не отвечал. Биггер увидел, как в глазах старика появилось нерешительное и удивленное выражение.

– Скажите мне, мистер Макс. Как вы думаете, это так и есть?

– Биггер! – умоляюще произнес Макс. – Мистер Макс, скажите мне! Макс покачал головой и пробормотал:

– Вы меня заставляете говорить то, чего мне не хочется говорить… – Но я хочу знать! – Вы сегодня умрете, Биггер…

Голос Макса замер. Биггер знал, что старик не хотел сказать ему этого; он сказал только потому, что Биггер сам заставил, принудил его. С минуту оба молчали, потом Биггер прошептал:

– Потому-то я и хочу знать… Может, если б я не должен был умереть, мне бы так не хотелось знать…

У Макса лицо было совсем пепельное. Биггер вдруг испугался, что он уйдет. Они смотрели друг на друга через пропасть молчания. Наконец Макс вздохнул.

– Идите сюда, Биггер, – сказал он.

Биггер подошел к окну и увидел вдалеке позолоченные солнцем крыши зданий Петли.

– Видите вон те дома, Биггер? – сказал Макс, обняв Биггера за плечи. Он говорил торопливо, как будто спешил отлить в форму какой-то горячий и податливый материал, который мог быстро остынуть.

– Да, вижу…

– В одном из таких домов вы жили, Биггер. Они построены из камня и стали. Но одной только сталью и камнем они не могли бы держаться. Знаете, что их держит, Биггер? Знаете, что не дает им обрушиться и развалиться?

Биггер растерянно смотрел на него.

– Человеческая вера, вот что. Если б люди поддались сомнению, перестали верить, дома рухнули бы. Люди возвели эти здания, Биггер. Такие люди, как вы. Люди жили в голоде, в нужде, а дома росли и крепли. Вы как-то сказали мне, что вам хотелось бы что-нибудь делать. Вот это желание и служит опорой каменной кладке…

– Вы не хотите… Вы говорите про то, что я вам сказал в тот вечер насчет того, что мне хотелось делать? – В голосе Биггера, звучавшем тихо, почти по-детски, была сосредоточенная пытливость.

– Да. Ваши чувства, ваши желания – вот то, что держит эти дома и не дает им упасть. Миллионы людей стремились и добивались, и здания росли и крепли. Но, Биггер, сейчас они больше не растут. Небольшая кучка захватила их в свои руки. И здания не могут расти, не могут питать мечты и надежды людей, таких людей, как вы… У тех, кто живет в них, закралось сомнение, вот так же, как и у вас. Они перестали верить. Они чувствуют, что этот мир не их мир. Они не могут найти себе покоя, так, как и вы не могли, Биггер. У них ничего нет. Им тоже не от чего расти и крепнуть. И вот тогда они выходят на улицу, стоят и смотрят на высокие стены…

– Но з-за что же им м-меня ненавидеть? – спросил Биггер.

– Люди, которые хозяйничают в этих домах, боятся. Они хотят сохранить то, что принадлежит им, даже ценой чужого горя. Для этого они толкают других людей в грязь и называют их скотами. Но такие, как вы, не хотят уступать и лезут в драку, чтобы снова войти в дом, чтобы снова жить. Биггер, вы совершили убийство. Это было нехорошо. Не это нужно было делать. Теперь вам уже поздно… уже поздно браться за дело вместе с теми, кто хочет… кто верит, что сумеет вернуть миру жизнь… Но еще не поздно понять, осознать все то, что вы чувствовали, то, что вас мучило…

Биггер смотрел в окно, в ту сторону, где золотились крыши, но он их не видел. Он старался увидеть картину, которую рисовал ему Макс, сравнить ее с той, что всю жизнь стояла перед глазами.

– Мне всегда хотелось что-нибудь делать, – пробормотал он.

Они замолчали, и Макс не продолжал, пока Биггер не оглянулся на него. Макс закрыл глаза.

– Биггер, вы сегодня умрете. Но если уж вы должны умереть, умрите свободным. Вы стараетесь обрести веру в себя. Но каждый раз, когда в жизни перед вами открывается путь, ваш разум мешает вам вступить на него. Знаете, почему это? Потому что другие сказали, что вы плохой и что все, что вы делаете, плохо. Когда человек слышит об этом со всех сторон и видит, что его жизнь действительно плохая жизнь, он начинает сомневаться сам в себе. Чувства влекут его вперед, а разум, помня, что говорят о нем другие, тащит назад. Чтобы научить людей бороться и верить, надо прежде всего внушить им веру в те чувства, которые подсказывает им жизнь, убедить их, что эти чувства ничем не хуже чувств других людей.

Биггер, те люди, которые ненавидят вас, – такие же люди, как вы, только они находятся по другую сторону ограды. Вы негр, но это только частность. Я вам уже говорил, это только помогает им выделить, обособить вас. Зачем это им? Они хотят владеть благами жизни – так же как хотите этого вы – и считают, что для этого все средства хороши. Они пользуются чужим трудом и не платят за него как должно; они берут чужое добро и на этом строят свою власть. Они правят и распоряжаются жизнью. Они заводят такой порядок, чтобы им удобно было поступать по-своему и чтобы никто не мог дать им отпор. И неграм достается от них больше всего, потому что они уверяют, будто негры – низшая, худшая порода людей. Но, Биггер, для них всякий, кто трудится, принадлежит к низшей породе. И потому богатые не хотят никаких перемен; перемены для них невыгодны. Но в глубине души, Биггер, они чувствуют все то же, что чувствуете вы, и только для того, чтобы удержаться на своем месте, они внушают самим себе, что человек, который трудится, – неполноценный человек. Но когда вы, Биггер, говорите, что вам не жаль Мэри, разве это не то же самое? И те и другие хотят жить; и те и другие борются за жизнь. Какая же сторона победит? Вероятно, та, которая сильнее чувствует жизнь, та, где больше людей и больше человечности. И потому… и потому, Биггер, вы теперь должны поверить в себя…

Макс удивленно вскинул голову, когда Биггер засмеялся:

– Да, я верю в себя… Что ж мне еще остается… Я сегодня умру…

Он шагнул к Максу. Макс стоял, прислонившись к окну.

– Мистер Макс, вы идите домой. Я теперь не боюсь… Смешно сказать, мистер Макс, но, когда я думаю про то, что вы говорили, я как будто понимаю, чего мне хотелось всегда. И мне кажется, что я был прав. – Макс открыл рот, порываясь сказать что-то, но Биггер повысил голос и заглушил его слова. – Я никого не хочу прощать, и не нужно мне, чтобы меня прощали. Плакать я не буду. Мне не дали жить, и потому я убил. Может, это и нехорошо – убивать, и я вовсе не хотел убивать. Но как я подумаю, отчего это так вышло, что я убил, я начинаю понимать, чего я хотел и как оно все есть…

Биггер увидел, что Макс, сжав губы, попятился от него. Но ему нужно было во что бы то ни стало заставить Макса понять, как он теперь видит мир.

– Я не хотел убивать! – закричал Биггер. – Но то, из-за чего я убил, – это мое! Оно сидит во мне самом, потому я и убил! Оно глубоко там сидит, иначе бы я не стал убивать…

Макс протянул руку, чтобы коснуться Биггера, но не коснулся.

– Нет, нет, Биггер… Не надо так… – умоляюще сказал Макс.

– А хорошо это, верно, вот то, из-за чего я убил! – В голосе Биггера зазвенела лихорадочная дрожь. – Ах, хорошо! Если уж человек убивает, значит, есть из-за чего… Я только тогда узнал, что живу на свете, когда так ясно почувствовал все, что за это убил… Это правда, мистер Макс. Я теперь могу сказать это потому, что я сегодня умру. Я твердо знаю то, что говорю, и знаю, что это значит. Но я теперь не боюсь. Я не боюсь, когда я об этом думаю так…

У Макса глаза были полны ужаса. Несколько раз он вздрагивал, словно порываясь подойти к Биггеру, но не двигался с места.

– Я не боюсь, мистер Макс. Идите. Матери тоже скажите, что я не боялся и чтоб она не горевала, ладно? Скажите, что я не боялся и не плакал…

У Макса в глазах стояли слезы. Он медленно протянул руку. Биггер пожал ее.

– Прощайте, Биггер, – тихо сказал Макс.

– Прощайте, мистер Макс.

Макс ощупью, точно слепой, стал искать свою шляпу; нашел ее и напялил на голову. Не оглядываясь, он пошел к двери. Он просунул руку сквозь решетку, сделал знак сторожу. Когда его выпустили, он с минуту стоял в коридоре, спиной к двери. Биггер обеими руками схватился за решетку.

– Мистер Макс…

– Да, Биггер?.. – Он по-прежнему стоял спиной.

– Я не боюсь. Правда, не боюсь.

– Прощайте, Биггер.

– Прощайте, мистер Макс.

Макс пошел по коридору.

– Мистер Макс!

Макс остановился, но не повернул головы.

– Передайте… Передайте мистеру… Передайте Джану привет…

– Хорошо, Биггер.

– Прощайте!

– Прощайте!

Он все еще не выпускал решетку из рук. Потом он улыбнулся слабой, горькой, кривой улыбкой. Он услышал лязг стали о сталь: где-то далеко захлопнулась дверь.

notes

Примечания

1

центральные кварталы Чикаго, отделенные от остальной части города рекой и железной дорогой.

2

от vigilant – бдительный (англ.); отряды, создаваемые для расправы с прогрессивными силами под видом охраны порядка и поддержания законности.

3

coroner – следователь, ведущий дела о насильственной или скоропостижной смерти (англ.).

4

галлон – 3,78 л.

Table of Contents

Ричард Райт Сын Америки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТРАХ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БЕГСТВО

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СУДЬБА

Примечания

1

2

3

4