Annotation

Роман «Скажите Жофике» посвящен проблеме воспитания. Книга открывается первым столкновением одиннадцатилетней героини со смертью. Потеря самого близкого и любимого человека – отца – оставляет в психике ребенка глубокий след. И заглавием произведения стали последние слова умирающего, так и не успевшего закончить свою мысль. Эти слова не дают покоя девочке, которая старается разузнать, что же хотел передать ей отец в последнюю минуту своей жизни.

Перед читателем вырисовывается сильный и непокорный характер, за внешней замкнутостью и застенчивостью скрывающий незаурядные душевные качества – сердечность, чуткость и доброту. В центре внимания писательницы не столько мир окружающий, сколько внутренний мир ее маленькой героини – Жофики Надь.

- Магда САБО

- ПРЕДИСЛОВИЕ

- Конец романа

- Начало романа

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

Магда САБО

СКАЖИТЕ ЖОФИКЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

С именем современной венгерской писательницы Магды Сабо советский читатель знакомится впервые. Надо сказать, что и в Венгрии ее творчество получило широкую известность лишь совсем недавно, хотя первые произведения писательницы – детская сказка "Барашек Болдижар" и поэтический сборник "К человеку" – вышли несколько лет назад. В 1958 году Магда Сабо опубликовала сразу три книги – сборник "Шорохи", романы "Фреска" и "Скажите Жофике", – произведения, живо заинтересовавшие читателей.

Роман "Скажите Жофике" посвящен проблеме воспитания. Книга открывается первым столкновением одиннадцатилетней героини со смертью. Потеря самого близкого и любимого человека – отца – оставляет в психике ребенка глубокий след. И заглавием произведения стали последние слова умирающего, так и не успевшего закончить свою мысль. Эти слова не дают покоя девочке, которая старается разузнать, что же хотел передать ей отец в последнюю минуту своей жизни.

Перед читателем вырисовывается сильный и непокорный характер, за внешней замкнутостью и застенчивостью скрывающий незаурядные душевные качества – сердечность, чуткость и доброту. В центре внимания писательницы не столько мир окружающий, сколько внутренний мир ее маленькой героини – Жофики Надь.

Как ни странно на первый взгляд, но Жофика, та самая маленькая Жофика, которая многим кажется глупенькой и трусливой, совершенно самостоятельно находит верный выход из ряда житейских трудностей. Так на глазах читателя зарождается замечательный процесс: новые неведомые ранее мысли и взгляды порождают новое отношение к жизни; Жофика видит, что и она может быть нужна, полезна и даже необходима людям.

Венгерские критики называют Жофику младшей сестрой Миши Ниллаша, героя романа Морица "Будь добрым до самой смерти". А ведь это произведение, созданное сорок лет назад, и по сей день считается шедевром венгерской литературы и пользуется самой горячей любовью читателей различных возрастов.

Обе книги рассказывают нам о формировании характера ребенка, в обеих писатели прослеживают первые шаги своих маленьких героев в жизнь. Для Миши Ниллаша столкновение с жизнью несет с собой боль и страдание, ему приходится узнать ложь и клевету, одиночество и бесправие.

Как не похожа на горький удел Миши Ниллаша судьба Жофики Надь! И это понятно, ибо капиталистическая Венгрия времен Морица не могла дать детям того, что дает им в наши дни Венгерская Народная Республика, строящая социалистическое общество. Всюду встречает Жофика настоящих людей, дружескую помощь и поддержку. Так первое столкновение с жизнью не только не нарушает гармонии детского бытия, напротив – озаряет детство новым светом: факелом настоящей, большой любви к людям.

Лучше всех понимает Жофику ее учительница Марта Сабо. Тонкий психолог и незаурядный педагог, она сразу увидела за внешней угловатостью посредственной ученицы живой и деятельный ум, избыток жизненных сил. Марта обладает даром быстро и точно схватить в человеке главное, заглянуть во внутренний, заветный мир своих учениц; она понимает, что в детях одновременно уживаются самые разнородные качества, и умеет в каждом найти живое зерно, способное дать побеги. Марта Сабо воспитывает без назидательности, поучает без нравоучений. Как не похожа она на мать Жофики, которая, занимаясь в научно-исследовательском институте проблемами педагогики, боится работы в школе и не старается понять даже собственной дочери.

Устами Марты автор подчас высказывает свое отношение к описываемым событиям, свою характеристику действующих лиц. Однако писательница никогда не превращает героиню в рупор своих идей.

Образ Марты Сабо наделен некоторыми автобиографическими чертами. Сама Магда Сабо по профессии тоже учительница. Потому с таким знанием и любовью описывает она школу, потому видит в педагогическом процессе напряженное и увлекательное драматическое действие.

Многие художники слова, пишущие о детях для взрослых, стараются раскрыть психологию детства в бесчисленных, внешне необъяснимых, коротеньких сценах. Не давая ребенку простора для раздумья, они сами передают ход его мыслей и умозаключений. Магду Сабо интересуют не только сами поступки ребенка, но и их скрытые пружины, сам психологический процесс. Дети редко рассказывают о своих делах, особенно взрослым, которые, как им кажется, никогда ничего толком не выслушают, не поймут и, чего доброго, еще накажут. К тому же детвора обычно стесняется своих добрых порывов и не выставляет их напоказ. Поэтому писательница старается передать немой язык глубоко затаенных мыслей и чувств – неслышную внутреннюю речь. Она тепло и любовно посмеивается над Жофикой и в то же время любуется ею. Отсюда этот неподдельный сплав наивного и трагического, поэзии, лирики и мягкого, подчас грустного юмора, никогда не переходящего в сатиру. Лиризм словно окрашивает образы положительных героев. Однако кажется, будто бы сама писательница чуть-чуть стесняется этого взволнованного лиризма и не хочет дать ему свободно излиться, перейти в патетику.

Любопытны портретные характеристики, которые дает Магда Сабо действующим лицам своей книги. Здесь мы не найдем подробного описания внешности того или иного персонажа. И тем не менее портретный лейтмотив играет в романе заметную роль; он неотделим от образа и постепенно складывается вместе с ним, характеризуя и дополняя моральный облик героя. Писательница выделяет какую-нибудь своеобразную черту: сияющие умом глаза Марты, излучавшие добродушие и благожелательность; слишком длинные, худые руки Жофики и ее привычку топтаться в нерешительности, вызывающе торчащие в виде "конского хвоста" волосы кокетливой девицы Лембергер.

Оригинальна и композиция книги: повествование начинается коротеньким "экскурсом" в будущее героев, а потом уже следует "начало романа". Каждому, кто прочитал больше половины книги, хочется, чтобы все произошло именно так, как это описано в своеобразной концовке, и вместе с тем непонятно, как же сможет подвести нас писательница к такому финалу?

Такая композиция придает перспективность и незавершенность финалу романа. Эта незавершенность намекает на огромные возможности, которые таит в себе грядущее для его героев. Как-то сложится жизнь Жофики и ее маленьких друзей? И в сознании автора и читателей уже вырисовывается ответ: она будет счастливой, богатой, интересной; эти хорошие, честные дети станут людьми, достойными своей освобожденной родины.

Магда Сабо известна и как детская писательница, обладающая свежим и ясным видением мира. Ее сказки "Барашек Болдижар" и "Синий остров" предназначены для самых маленьких. Фантазия и юмор переплетаются в этих увлекательных волшебных сказках с реальными фактами, чудесное смело сменяется простым, ощутимым; при этом писательница умеет найти в самых обыденных явлениях много нового, интересного, разносторонне раскрыть их взаимосвязь и значение для человека.

В 1959 году Магда Сабо опубликовала роман "Козуля", в котором читатель за сугубо личной драмой актрисы угадывает нечто большее – удушливую атмосферу хортистской Венгрии, жестокую силу, губящую способную и незаурядную женщину. И тем не менее с первых же страниц романа чувствуется уверенность в том, что этот гнусный, нелепый, насквозь прогнивший мир будет скоро уничтожен. И действительно, освобождение приходит. "Будущее грядет", – этими словами заканчивается роман.

Недавно писательница опубликовала новый роман "Ужин после убоя свиньи". Кроме того, ею написаны два киносценария: "Красные чернила" – о жизни молодой учительницы и сценарий фильма по мотивам романа "Скажите Жофике".

Е. Умнякова

Конец романа

МИНИСТЕРСТВО ПРОСВЕЩЕНИЯ

1917/1957

Приказ о назначении доктора Марты Сабо заведующей отделом

Согласно договоренности с Исполнительным комитетом Совета Столицы и Отделом народного образования 1-го района, доктора Марту Сабо, воспитательницу женской начальной школы, находящейся на площади Яноша Апацаи Чери, с 15 августа 1957 года назначаю заведующей отделом детской психологии Института экспериментальной педагогики.

Предлагаю доктору Марте Сабо явиться на место работы и после принятия присяги приступить к исполнению служебных обязанностей.

Будапешт,

5 августа 1957 года

Пал Келемен,

заместитель министра

ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ СОВЕТА СТОЛИЦЫ

7879 – Sz – 554/1957 sz

/X а. Отдел народного образования

Приказ о приеме в ведомство Совета Столицы доктора Юдит Надь, урожденной Папп, и назначении ее на должность воспитателя

Исполнительный комитет Совета Столицы, согласно договоренности с отделом кадров Министерства просвещения, с 15 августа 1957 года принимает в свое ведомство преподавателя доктора Юдит Надь, занимавшую до сего времени должность научного работника Института экспериментальной педагогики при Министерстве просвещения, и в соответствии с параграфом 501 инструкции о воспитательной работе территориальной группы А назначает воспитателем VII разряда женской начальной школы, находящейся на площади Яноша Апацаи Чери. Доктору Юдит Надь предлагается явиться в отдел кадров Совета 1-го района, а также на место новой работы.

Будапешт,

5 августа 1957 года

Анна Этеши,

заместитель заведующего

Отделом народного образования

С подлинным верно:

Янош Семер, управделами

СОВЕТ 1-го РАЙОНА БУДАПЕШТА

Отдел народного

образования Комиссия по опеке

над сиротами 957/84 Референт: Кути

Дело об удочерении малолетней Доры Гергей

Решение

Комиссия по опеке над сиротами дает свое согласие на удочерение малолетней Доры Гергей, родившейся в Будапеште 2 января 1946 года и зарегистрированной в книге записей актов гражданского состояния за № 89, Иштваном Понграцем, техническим служащим (родился 15 марта 1895 года в Фёльдеше комитата Хайду – Бихар, семейное положение – вдовец), проживающим в г. Будапеште, пл. Яноша Апацаи Чери, д. 8.

Малолетней в связи с удочерением присваивается фамилия Понграц.

Комиссия по опеке лишает родителей и бывшего опекуна ребенка Викторию Вадас права общения с ребенком.

Основания

Ходатайство приемного отца и заявление классного руководителя.

Родители малолетней: зубной врач Карой Гергей и его бывшая жена, вышедшая вторично замуж за Эндре Хорвата, урожденная Вильма Мольнар, отказались от всех родительских прав на малолетнюю. Бывшая до сих пор официальным опекуном ребенка Виктория Вадас настоящим приказом лишается прав опекуна.

Решение вынесено в интересах упомянутой выше малолетней. Комиссия считает, что приемный отец лучше, чем любой из родственников ребенка, сумеет обеспечить его материально и даст ему соответствующее воспитание.

Заинтересованные лица имеют право обжаловать данное решение в Отделе народного образования в течение 15 дней со дня его вручения,

Копия вручена:

Иштвану Понграцу, 1-й район, площадь Яноша Апацаи Чери, 8.

Карою Гергею, 8-й район, ул. Барош, 19.

Гражданке Хорват, 3-й район, ул. Сел, 22.

Виктории Вадас, Вена, 18, Шульгассе, 45.

Инспектору по актам гражданского состояния Пештского округа при Главном управлении Пештского комитата.

Будапешт,

11 октября 1957 года

Референт Йенэ Вираг

С подлинным верно: Янош Фелькер

Начало романа

1

Мама впервые привела ее сюда в тот день, когда было решено поменять квартиру.

Стоя у окна, Жофика вспоминала, как это было. Мама указала ей на четвертый этаж, на то самое окно, в которое глядела теперь Жофика, и стала рассказывать, как они все устроят в новой квартире. Но вместо того, чтобы смотреть на окна, Жофика уставилась на свои ботинки. Она почти не слушала маму. Правда, мама этого не замечала, потому что объясняла, а когда она объясняла, то ничего кругом не слышала и не видела. "И твое окно на улицу выходит… – говорила мама. – Столовую мебель мы как-нибудь разместим в полутемной комнате". Мама высморкалась и задумалась. Конечно, ей теперь нелегко: теперь все по-другому. Потом она спрятала платок и добавила уже совсем тихо: "Как-нибудь образуется".

И образовалось. Вот они уже здесь, на месте. С переездом покончено. Мама сегодня даже не пошла в институт. Тетя Като с Жофикой оставались на старой квартире, пока все ящики и мебель не погрузили на машину. А мама и Тэри ожидали грузчиков на новой.

Теперь у Жофики с мамой нет никаких лишних вещей, их судьба тоже быстро "образовалась". Появилось объявление: «По случаю переезда продается разная мебель, мужская одежда, обстановка приемной и оборудование кабинета врача».

Мама попросила Жофи, чтобы она, если придут покупатели, а мамы и Тэри не будет дома, бежала за дворником и вместе с ним показывала вещи. Мама записала на бумажке, что сколько стоит. Но она никак не могла понять, почему без нее никто не приходит.

Мама, конечно, не догадывалась, что Жофи попросту никому не открывала дверь и ничего не показывала. В щелочку между занавеской и оконным стеклом в передней было хорошо видно, кто звонит. Если приходил кто-нибудь чужой, Жофи тут же, перед дверью прихожей, опускалась на паркет и сидела тихо до тех пор, пока с занавески не исчезала тень.

Кабинет увозили как раз в то время, когда Жофи ушла за хлебом. Она купила хлеб и вернулась. Только в дом не вошла, а села напротив парадного, у автобусной остановки, и стала смотреть, как грузили на машину мебель. Самой последней вынесли белую вешалку… Жофи прижалась щекой к свежей буханке. Хлеб был еще теплый, и от него пахло пекарней. Позже, когда мама резала хлеб, она заметила, что корочка сырая: наверное, в магазине опять залили прилавок молоком. Вечером звонила тетя Като. Мама прикрыла дверь теперь пустого кабинета, но Жофике все равно было слышно, как она говорила тете: "Ты знаешь, на ней не очень-то все это отразилось. Она весьма равнодушный ребенок. Да, увы!" "Жофика равнодушная девочка, – думала Жофи. – Жофика не плакала на похоронах папы. Ей не было жалко покидать старую квартиру. Жофике все, все равно".

Моросил летний дождик, и асфальт поэтому блестел. Деревья, что росли по краям тротуара, даже вытянулись от удовольствия. Папин кабинет купил дядя Балаж, и это плохо: ведь дядя Балаж доводится им дальним родственником, которого принято иногда навещать. А если Жофика пойдет к нему в гости, то может увидеть папин письменный стол или Тобиаша – так она называла череп. Интересно, что это за дом напротив? Это ведь не папин участок, где она знала все наперечет. Видно, какое-то учреждение, но какое? Перед зданием стоят высокие деревья, их ветви закрывают надпись. В саду бассейн, на краю бассейна сидит каменный человек и все смотрит на воду… Коричневую тетку – ту мраморную голову, которую Креши прислали им на рождество, – тоже продали. Но ее-то как раз не жалко: вместо волос у нее на голове змеи. Мама никогда не замечала, что Жофика боялась этой тетки, а папа знал; когда она заходила к нему в кабинет, он всегда повязывал ту голову полотенцем. Коричневая тетка становилась такой странной: она глядела своими пустыми глазами, а змеи на ее голове выпирали под полотенцем, будто косы у молодицы.

Итак, они теперь живут здесь. Значит, те, у кого умирает отец, переезжают в квартиру поменьше и продают все лишние вещи. Сразу же в день похорон сочиняют объявление в газету и начинают меняться квартирами. Валика, которая работала вместе с папой в поликлинике, не надела черную шляпу, как папина младшая сестра тетя Като, и не плакала даже, а только разглядывала венки, И все же Валике было очень жалко папу. Тетя Като, конечно, громко плакала, когда узнала, что ее брат умер, но ведь она всегда громко плачет. Мама не умеет так громко, у нее слезы капают тихо. Она берет тебя за руку и начинает объяснять, почему именно так случилось и какой вывод из всего этого надо сделать. Дора, та никогда не плачет. Марианна – редко. А мама плачет очень серьезно, потому что она пишет книги, мама – научный работник. Она очень умная.

"Если у человека больное сердце, – говорит мама, и у нее льются слезы, – и к тому же он врач, который знает, чем это чревато, он живет более разумно: не дорабатывается до полного изнеможения, не выкуривает по пятидесяти папирос в день и больше думает о своей семье. Отныне и ты могла бы посерьезнее относиться к учебе – жизнь теперь будет трудней".

Учиться?

Жофи отвернулась от окна. Для нее устроен чудесный уголок, где она должна заниматься. Еще давно, когда мама получила гонорар за одну из своих книг, она купила для Жофи столик. К столу приделана скамеечка, и на столе – лампа. В столике дырочки для чернильницы и чашечки. В чашечку наливается вода, чтобы промывать кисточку, если рисуешь красками. Есть отдельное углубление для карандашей, циркуля. На одной стороне столика ящики задвигаются крышкой, на другой – прямо вытаскиваются за красные костяные ручки. Это чудо-столик. Но Жофи его терпеть не может.

Сколько Жофи помнит, она всего один-единственный раз с удовольствием выучила уроки. Это было после того, как она два дня подряд пропустила в школе занятия и потом пошла к Еве Такач спросить, что задано, У Евы на кухне стояла табуретка, на которой она готовила уроки. Тетя Такач обила ее клеенкой, а дядя Такая прикрепил три реечки к перекладинам. На реечках лежали Евины книжки. Ева сидела за табуреткой, как за столом, на низенькой скамейке и готовила уроки. Тогда и Жофи осталась у Такачей. Она придвинула к табуретке мусорный ящик, уселась на него и без единой ошибки решила все примеры, а потом внизу страницы нарисовала даже узор из фиалок. У Такачей на обед была отварная лапша в поджаренной, румяной манке. Жофи тоже дали тарелку. Лапша была вкусная, солененькая, не такая, как та, сладкая и тягучая, что заваривают в молоке. Ей стыдно было просить добавки, а так хотелось еще! Бедная мама, у нее все не клеится !

Так часто говорит учитель арифметики господин Хидаш. Если кто-нибудь решает пример правильно, он только кивает, а если неправильно, обязательно скажет: "Не клеится у тебя, детка". Тогда ученица хватает губку и быстренько стирает решение, потому что оно неверное. Значит, все плохо. У Марианны всегда клеится, она самая первая ученица в классе. А что означает, если с каким-нибудь ребенком не клеится? Значит, это плохой ребенок?

Она была в третьем классе, когда стала приносить неважные отметки. Как-то мама с разочарованием посмотрела в табель, а папа засмеялся, покачал головой и сказал: "Что, с ребенком не клеится, да? Небось такого не встретишь ни в одном твоем произведении?" Мама чуть не плакала от досады, а Жофи, пристыженная, тихонько выскользнула из комнаты. Явно с ней что-то не клеилось, и это было ужасно. После ужина мама с папой все продолжали говорить о ней. Мама листала журналы и толстые книги, папа курил, иногда качал головой, смеялся. Когда Жофи легла, мама зашла к ней и стала расспрашивать, почему у нее такой плохой табель. Она не отвечала маме: все было ясно и так, без объяснений. Мир казался таким удивительным, вокруг было так много интересного, что в голове как-то не оставалось места для школы.

Раньше все было по-другому. Когда она была поменьше, для нее существовали только класс, дети и мама с папой. А теперь все изменилось, все окружающее стало дробиться на части. Беспокоила каждая мелочь. Ко всему нужно было приглядеться, все как следует понять. Дома, которые она помнила с малых лет просто как дома, теперь стали делиться на крышу, окна, стены, у людей появились лица, голоса, одежда… Учительница жаловалась маме, что Жофи никогда не следит за текстом на уроке чтения, не слушает объяснений и, если ее вызвать неожиданно, не скажет даже, о чем идет речь. Но что Жофи может ответить взрослым? Они все равно ничего не поймут. Разве докажешь им, что на уроках она невнимательна именно потому, что очень внимательна.

У учительницы третьего класса, например, не было шеи, ее голова росла прямо из плеч, как у гнома. И Жофи во время урока все думала о том, можно ли как-нибудь вытянуть голову тети Ольги из плеч. А потом еще мухи. Их развелось так много, и они жужжат на каждом уроке. Мухи очень интересовали Жофи, потому что их глаза напоминали папино увеличительное стекло. Интересно, если вырезать глаз у мухи, мог бы он увеличивать, как лупа? Но и, кроме этого, многое хотелось понять: откуда идет шум, который заполняет всю улицу, и почему синий огонь от сварки рельсов из окна класса кажется застывшей звездочкой.

Чем старше она становилась, тем больше нового открывалось вокруг. За день она так уставала, что еле доходила до дому. А как может она "следить за текстом", когда не терпится узнать, чем кончится рассказ: ученик только начнет читать, а ее глаза уже на последней строчке. Жофи читает быстро, быстрее других. "Господи, в кого ты такая бестолковая! – не выдержала однажды за ужином мама. – Ведь никогда не отпускаю неподготовленной, сама спрашиваю ежедневно – и все впустую". – "Видишь ли, Жофи некогда, – ответил папа и положил себе еще немного салата. – У нее сейчас рождается душа".

В прошлом году, когда Жофика перешла в пятый класс, мама решила взять ее с собой в институт. На больших прикрепленных к карнизу буквах – ИНСТИТУТ ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНОЙ ПЕДАГОГИКИ – птичка чистила перышки. Жофи старалась изо всех сил, чтобы не опозорить маму. Ее без конца о чем-то спрашивали, в особенности дядя Добаи, который иногда приходит к ним домой. На этот раз Жофи все внимание сосредоточила на том, чтобы быть внимательной. Когда ее уже обо всем расспросили и больше не нужно было запоминать, что записано на табличках, которые ей показывали, и уже не нужно было быстро считать перемешанные на столе предметы, она смогла наконец уйти. У папы были больные, но все же, услышав, что Жофи с мамой вернулись, он вышел к ним. Жофи мыла руки и слышала – в ванной все было слышно, – что ею остались довольны и что она хорошо развитая, нормальная одиннадцатилетняя девочка. "Совершенно здоровая!" – мама произнесла это так, как будто говорила: "Совершенно больная!" Слышно было, как папа засмеялся, чмокнул маму и сказал: "Уж не сердит ли тебя, что она здоровая? Хочешь, я подзаймусь с ней?" – "Сохрани боже! – ответила мама, чуть не плача. – Если я не смогу на нее воздействовать, я потеряю веру в себя. Не вздумай вмешиваться!"

Вот так всегда, вспоминаешь о папе то одно, то другое. Ему никогда не было стыдно за Жофи; правда, он не получал наград, как мама, и не выступал по радио с докладами про воспитание детей. Но папа понимал даже то, что Жофи не умела объяснить словами, и, когда дела Жофи становились очень уж серьезными, беседовал с ней.

Папа всегда приходил к Жофи вечером, после купанья, и приносил с собой запахи мыла и крема для бритья, а запахи эфира и раствора для полосканья горла оставлял в кабинете. Когда Марианна наговорила Жофи такое, что она даже заснуть не смогла после этого, папа рассказал ей, как рождаются маленькие дети. И в день Восьмого марта он тоже зашел к ней. Тогда оказалось, что она потеряла желтый платочек, который вышивала в школе для мамы, – детям всем велели вышить по платочку.

Жофи не умела дарить, но было достаточно одного слова, чтобы она вытряхнула все из своей копилки. Однажды Жофи должна была продекламировать стихотворение. Все шло хорошо, но, когда настал решительный момент, Жофи бросила на землю цветы и расплакалась.

Приближался день Восьмого марта. Жофи ждала его с ужасом. Мама надеялась услышать от нее хотя бы стихотворение. Жофи мечтала отдать всю свою кровь, чтобы вылечить маму от какой-нибудь болезни, но декламировать стыдилась. Вдобавок ко всему желтый платочек, который мог бы спасти положение, как выяснилось в последний день, пропал каким-то образом у нее из портфеля. Когда к ним после обеда зашла тетя Като похвастаться вышитым платочком, что подарила ей Марианна, Жофи только стояла и терла ногу об ногу. У мамы даже слезы брызнули из глаз, и она сказала тете Като: "Духовный мир Жофики, к сожалению, убог".

В тот вечер папа тоже пришел к Жофи, но он не говорил с ней о платке. Он рассказывал о дедушке, которого Жофи не знала. Оказывается, дедушка был мужественный, молчаливый человек и очень строгий, а когда бабушка сильно заболела, он вдруг расплакался у ее постели. Папа и его сестра, тетя Като, растерялись: так непонятно и страшно было, что дедушка плачет. Бабушка посмотрела на дедушку, она была очень удивлена и спросила: "Разве ты любил меня, Янош?"

"Многим людям нужно напоминать о том, что их любят, – говорил папа. – За горестями и заботами они сами этого не замечают". Жофика немножко поплакала тогда, а уж в этом году сшила к Восьмому марта подушечку для иголок и спрятала ее в голове Тобиаша, чтобы, чего доброго, опять не пропала. На этот раз подарок остался цел и невредим. Мама очень обрадовалась ему и тотчас же повесила подушечку в спальне, на окно.

В конце года, когда у Жофи было уже шесть посредственных отметок, папа сказал: "Теперь-то я возьмусь за нее!" Мама уже не противилась. "Когда же ты будешь с ней заниматься?" – "Никогда, – ответил папа. – Я не собираюсь с ней заниматься, а только объясню ей, что надо делать". – "Желаю удачи!" – проговорила мама с досадой. Это было единственное обещание, которого папа не сдержал. А как она хотела узнать, что нужно делать для того, чтобы все клеилось!

Интересно, знает ли дядя Балаж, что Тобиаш – это Тобиаш?

Жофи просила маму не отдавать черепа. Но мама ответила, что ждет не дождется, когда это страшилище заберут из дома. Жофи глядела на улицу и думала, что у мамы только одна любимица – коричневая тетка со змеями-волосами. А где это видано, чтобы вместо волос на голове были змеи? Вот череп есть у каждого, его можно нащупать под кожей. Она провела пальцами по лицу и потрогала макушку. "А верно, удивительное сооружение! – сказал как-то папа, ероша волосы Жофи. – Тут обитают мысли. Они хорошо упакованы, как стеклянные изделия в магазине, чтобы не разбились. Вот здесь живет зрение, слух. Мудро придумала природа, не правда ли? В таком маленьком пространстве и столько всего!"

Почему бы папе тут же сразу и не открыть секрета: что надо делать, чтобы все клеилось? Теперь-то она этого уже никогда не узнает. А ведь папа думал о ней, думал даже в последнюю минуту. Ей сказала об этом Валика, которая работала сестрой в его кабинете. Когда папе стало плохо, он только и смог проговорить: "Скажите Жофике…" Он хотел ей что-то передать. Но что? Папа не успел договорить.

В другой комнате мама разбирала книги. Жофика открыла дверь и некоторое время смотрела на нее. В своем черном платье мама казалась еще тоньше. Волосы она повязала платком, чтобы не пылились. Поймет ли мама, почему Жофи сейчас вошла к ней? Почувствует ли, что вместе все же не так тоскливо и одиноко? Ведь теперь их только двое – мама и она.

Но мама заметила лишь то, что Жофи стоит на пороге и ей даже в голову не приходит помочь матери. Только стоит и смотрит. Может быть, отец все-таки ошибся и в девочке нет никаких добрых начал? Тогда ужасно. "Если тебе не хочется помогать, то незачем стоять и смотреть, как другой работает", – заметила она, вынув из ящика очередную кипу книг. Жофика повернулась и ушла в свою комнату. Там она снова принялась смотреть в окно.

Внизу на перекрестке изменился цвет светофора, пешеходы и машины ринулись вперед, как на соревнованиях.

"Разве ты любил меня, Янош?" – спросила бабушка. И правда, откуда она могла это знать, раз дедушка никогда не говорил, что любит? Наверное, и мама ни о чем не догадывается. Жофи бросилась к ней. Она хотела сказать, что тоже будет расставлять книги. Но мамы в комнате уже не было, а книги стояли на полках шкафа. На нижней – большие, медицинские. Их осталось только несколько штук для вида, большинство забрал дядя Балаж. Вот и серый альбом, который она часто рассматривала вместе с папой. Он называется "Анатомический атлас". Ей не разрешали самой листать эту книгу, только вместе с папой. Папа сказал, что без пояснений там все некрасиво, и она ни разу сама не открывала атласа.

В комнате жарко даже под вечер. Сейчас лето, конец июля, каникулы. На экзамене она не смогла ответить на вопросы. Как раз в то время, когда Жофи стояла у доски, ей в голову пришла одна важная мысль. Дело в том, что перед экзаменом пропал ключ от класса. Дежурная Таки, то есть Ева Такач, не нашла ключа на месте. "Почему ты не поискала получше? – спросила учительница тетя Марта, когда наконец сторож дядя Секей принес ключ. Он, оказывается, висел под другим ключом – тем, что от зала, где рояль. – Так не бывает, чтобы человек не нашел того, что ищет".

Папа хотел ей что-то передать. Может быть, остались где-нибудь те слова, которых он не успел сказать? Надо хорошенько поискать.

2

Новая квартира отличалась от старой еще и тем, что в ней не было Тэри.

Жофика любила Тэри, ее крутой лоб и льняные, едва заметные брови, а больше всего ее пение. Когда она пела, Жофи подкрадывалась к двери кухни и слушала. Песни были странные-странные. Их научила Тэри петь еще бабушка где-то в задунайской деревне. Они были длинные, без мотива. В песнях Тэри рассказывала печальные истории о смертоубийствах и почти всегда о кражах. "Хорошая девушка, только нелюдимая!" – говорила мама о Тэри, а Жофика молчала, потому что Тэри, конечно, была очень даже "людимая". Только было две Тэри – одна для папы и мамы, другая для дворника, продавцов и почтальона. Та, другая Тэри, хохотала и пела без умолку. Была еще и третья Тэри, Тэри для детей, цветов, что росли на подоконниках, и животных. Эта Тэри нисколько не походила ни на кого из знакомых Жофики. Она никогда не кричала на Жофи, если даже та путалась у нее под ногами в кухне или била посуду. В такие минуты, бывало, Тэри только пробурчит: "Мыть и бить – это я понимаю, но не мыть и бить – это чудеса!" Тэри останавливала на улице совсем чужих детей, утирала им носы, стряхивала пыль с одежды, если они падали. Каждый день Тэри собирала косточки и остатки мяса и по дороге домой – а ведь она жила очень далеко – отдавала все одной собаке, которая была "вечно голодна у своих хозяев-злодеев". Цветы в комнате она всегда поливала из серебряного стаканчика Жофики и всякий раз, когда на фикусе появлялся новый росток, качая головой, говорила: "Ай да фикус-молодчина!"

Тэри по-прежнему будет приходить в тот дом, где они раньше жили, только теперь уж к Мюллерам. Мама говорит, что ей все равно, где зарабатывать. Но ей, конечно, не все равно. Жофи это хорошо знает. В последний раз, когда Тэри сидела у них на кухне, она только нажимала пальцем на весы, а песни ни одной не спела.

Здесь, в этой крошечной квартире, было бы стыдно просить Тэри о помощи, да Жофика уже и сама стала старше. На прежнем месте, конечно, они не могли обойтись без Тэри: там был кабинет, приемная, еще две большие комнаты и всякие другие помещения. Мама приходила поздно, а папа обедал дома, вместе с ней, с Жофи. Теперь они с мамой разделили всю работу между собой, по крайней мере на летнее время, пока Жофике не надо ходить в школу. Мама убирает свою комнату и ванную, а Жофи свою, потом еще кухню и полутемную комнатку, она же закупает продукты и моет посуду. Обедать летом, пока мама не пойдет в отпуск, Жофи придется одной: мама будет готовить и оставлять все в холодильнике. Распорядок дня, который мама составила для нее с первого дня школы, этим летом немного изменился. По-прежнему подъем, умывание, завтрак – но теперь к этому прибавилась еще закупка продуктов, уборка и обед. После обеда Жофи должна находиться у тети Като, чтоб не слоняться весь день одной по квартире. Жаль, что Марианна уехала и Жофи одной будет очень скучно. К пяти часам мама возвращается с работы, и Жофике к этому времени надо быть дома. Там она может отдыхать, читать – делать все, что ей захочется. Впервые в жизни она имела свой ключ от квартиры.

Встав утром с постели, Жофика увидела, что мама перед уходом на работу убрала свою половину. "Бедняжка, ей приходится так рано вставать". Молоко уже остыло, но Жофи не стала его разогревать, а выпила так, заедая хлебом с маслом. На кухонном столе она нашла записку. Мама написала, что нужно купить на рынке. Тут же лежали деньги. Жофи принялась мыть посуду. Она осторожно брала каждую чашку, тарелку. Теперь ведь жизнь станет труднее, они будут жить не на два жалованья, а только на одно.

На Жофи был мамин передник, такой большой, что его пришлось завязать на шее узлом. Жофи переполаскивала посуду в раковине. Она задумчиво водила пальцем по блюдцу с розочками. Здесь все было чужим и незнакомым, даже раковина не такая, как их прежняя. Бывало, когда зимой рано стемнеет и дворник дядя Шош не успеет зажечь свет на лестнице, она боялась сама спускаться: в полумраке сливались края ступенек. Тогда папа брал ее за руку и вел вниз. Все страхи тут же рассеивались, а шагать становилось легко и просто. А теперь все кругом стало, как в те зимние сумерки: ничего нельзя сквозь них разглядеть.

Не успела Жофи окончить работу, как в дверь позвонила Валика. Она давно обещала зайти, но все никак не могла выбраться. У Валики ведь так много дел. Она сказала, что не смогла бы прийти вечером, когда мама дома, потому что после обеда дежурит. Валика отдала Жофике папины вещи, которые оставались в поликлинике. Жофи тут же узнала портфель и отвела от него глаза. Он был старый, облезлый, потрепанный. В прошлом году к нему приделали новую ручку, потому что папа никак не хотел с ним расставаться. Это его студенческий портфель. Она упорно смотрела на Валикины босоножки: две беленькие перекладинки вдоль, две – поперек. "Мы должны говорить всегда коротко и ясно!" – учила тетя Марта. Поймет ли Валика, что именно Жофи хочет у нее узнать?

Валика поняла, только не смогла сразу ответить. Да, она слышала прощальные слова бедного доктора, но что он хотел сказать? В кабинете как раз находился Радикулитный, и ей пришлось его одевать, потому что он с перепугу никак не мог попасть в рукав пиджака. Габор Надь в тот день пришел на работу не такой, как всегда: лицо серое, землистое. Но, верный себе, доктор продолжал шутить и был даже разговорчивей обычного. Ей приходилось бегать из кабинета в кабинет, так как Вера, что работала при главном враче Шомоди, в тот день заболела. Кабинеты были смежные, но, когда Габору Надю стало плохо, она находилась как раз в соседней комнате. Еще Минуту назад Валика слышала его смех, а потом Радикулитный вдруг закричал и ворвался в кабинет Шомоди. Когда главврач и Валика подбежали к Надю, тот лежал головой на столе. Доктор молчал, но по его глазам было видно, что он узнает Валику. Его лицо выражало смущение, казалось, что ему неловко было за себя: как это он, врач, сейчас возьмет и умрет на глазах у больных. Он начал что-то говорить, но так и не закончил фразы.

Как она может девочке рассказать все это! Проще всего ответить: не знаю, мол, что хотел передать твой отец. А вдруг больной слышал больше, чем она? Как ей не пришло в голову спросить его об этом? Хотя вряд ли. Ведь Радикулитный еще долго метался в коридоре, он сказал бы об этом Валике. Но надо проверить. По правде говоря, она не помнила фамилии того больного. У них в поликлинике привыкли называть всех ходячих больных просто по болезням; например, того старика она знала как Радикулитный, потому что он лечился от радикулита. Конечно, если хорошенько поискать, она сможет найти его карточку. Но для чего это Жофике? Ладно, раз надо – значит, надо. Она отыщет карточку и потом позвонит ей по телефону. Но, кажется, его фамилия Понграц, на "медицинском" языке просто Радикулитный. Есть, например, в поликлинике одна больная, Аранка Юхас, так ее окрестили Болицветом, потому что у нее что ни день, то новая болезнь, жалуется на какую-то странную ломоту в костях, а на самом деле у нее нигде ничего не находят. Валика стала прощаться. Она попросила Жофи поцеловать маму, велела ей быть послушной девочкой и обещала иногда навещать ее и маму. Валика сказала, что постарается сегодня же сообщить фамилию Радикулитного. Прямо сейчас пойдет в поликлинику и разыщет карточку. Она ее узнает непременно, так как край карточки загнут.

Когда Валика ушла, Жофи открыла портфель. В нем оказались две книги, какие-то записки, кулек с конфетами и пустая квадратная коробка. Жофика собирала коробки. Как только у папы в поликлинике освободится какая-нибудь коробка из-под медикаментов, он обязательно приносил ее Жофике. Конфеты в кулечке были с малиновой начинкой. Жофика называла их "карамель-папа", он всегда покупал такие, когда они шли в кино или ехали за город. Тогда они с папой тоже собирались в кино! Жофи вынула одну конфетку, но, подумав, решила не есть ее. Она положила конфетку обратно в кулек, кулек – в коробку, а коробку спрятала в нижний ящик кухонного буфета, где лежали ее вещи. Книги и исписанные листки Жофи положила на письменный стол. Мама не разрешила ей забрать со старой квартиры ни одной коробки, она сказала, что не собирается копить разный хлам. А теперь у Жофи опять есть одна коробочка!

Уборка шла довольно легко, только с постелью пришлось порядком повозиться: подушки ни за что не хотели гладко ложиться в ящике софы. Жофи даже поцарапала в одном месте полировку. Мама, конечно, увидит. Она всегда все видит. А у мамы руки умелые, ловкие, не такие, как у Жофи. За что она ни возьмется в хозяйстве – все получается хорошо. Теперь надо было протереть зеркало. Один круг, второй… Рука, державшая тряпку, остановилась. Две коротенькие косички, длинная шея. Интересно, что думают о ней другие? У мамы копна рыжевато-каштановых волос, малюсенькие руки, зеленоватые глаза. Вся она такая тоненькая, как мальчик. Мама некрасивая. Зато папа был немного лысый и очень длинный, спина у него чуточку горбилась, очки сползали с носа, и тогда он походил на филина. Вот папа был очень-очень красивый! А сама она, Жофика, похожа на маму. Что поделаешь! Только руки у нее большие, с длинными пальцами, точь-в-точь как у папы. Да, вот это руки! Бедная мама, сидит в своем институте и думает, что ее дочка уже все купила. А разве она может теперь уйти из дома, не дождавшись звонка Валики и не узнав ничего про Радикулитного?

Жофика не знала, что мама в это время находилась не в институте. На девять утра было назначено совещание в министерстве просвещения, и она предполагала пробыть там до обеда. Однако совещание окончилось раньше, и мама решила наконец побывать у классного руководителя Жофики, Марты Сабо. Как-никак Марта Сабо, узнав о смерти Габора, тут же пришла к Жофике, а в день похорон была на кладбище, и даже не одна, а с подругами Жофики по классу. Давно пора нанести ответный визит. Тем более что, если хорошенько припомнить, она, Юдит Надь, в этом году заходила в школу всего один раз, и то в начале учебного года. Просто не удавалось никак урвать время для школы.

Но так ли это? Конечно же, нет. Время нашлось бы. Просто она не любила встречаться с Мартой Сабо. Господи, почему именно Сабо стала классным руководителем ее дочери? Ведь они вместе с Мартой учились в университете и даже в школе: она, тогда еще Юдит Папп, сидела на первой парте рядом со своей будущей золовкой Като Надь, а Марта – сразу за ними, на второй парте. В университете после экзаменов по педагогике именно ее и Марту Сабо профессор Паллаи поздравил с успешным окончанием и предложил остаться при кафедре педагогики. Он пророчил обеим девушкам блестящее будущее. Тогда Юдит почувствовала, что добилась всего, о чем мечтала, а Марта, засмеявшись, ответила, что не намерена устраиваться в университете. "Я училась для того, чтобы учить детей", – сказала она. Потом Юдит надолго потеряла Марту из виду. Они встретились снова лишь в школе, когда Юдит привела Жофи в первый класс. Оказалось, что Марта Сабо преподает венгерский язык в старших классах.

Они узнали друг друга и, конечно, расцеловались. Но после этой встречи виделись редко. Только когда Жофи перешла в пятый класс – именно в класс Марты, – они были вынуждены возобновить знакомство. Первый шаг к этому сделала Марта, она пришла к Надям как классный руководитель Жофики. Увидев ее, девочка настолько растерялась, что не смогла вымолвить ни одного слова. Юдит Надь тоже смутило это посещение. Но в конце концов они нашли общую тему для разговора: стали вспоминать своих однокашников. Марта рассказала о себе. Оказывается, она в течение нескольких лет учительствовала на периферии, а потом ее пригласили в столицу. У Юдит судьба сложилась по-другому. Проработав четыре года в университете, она попала в Институт экспериментальной педагогики.

Марта никогда не отзывалась плохо о Жофике. Но Юдит смущало, что дочь учится плохо, и она старалась по возможности избегать школы! Ведь ее труды по детской психологии обсуждаются преподавателями на занятиях вечерних курсов усовершенствования. Конечно, Марта Сабо правит небрежные тетрадки Жофи и забавляется мыслью, что Юдит Папп неплохо пишет о воспитании детей, но плохо воспитывает собственного ребенка,

Ох уж эта Жофика! Ее и послать-то ни за чем нельзя, Она будет простаивать под чужими дверьми, почесывая одной ногой другую и не решаясь даже позвонить. Если не выйдет кто-нибудь случайно и не спросит у нее, что ей надо, она может простоять так целый час. Жофику не увлекает ни один из предметов, да и вряд ли ее можно вообще чем-либо заинтересовать. Ни любознательности, ни чуткости. Уроки делает кое-как или вовсе не делает. Вот тут и разбирайся. С одной стороны – работы по педагогике, с другой – Жофика! При одной мысли о школе ей становилось не по себе.

Марта жила напротив школы, в крошечном, одноэтажном доме, подоконники которого были на уровне головы прохожих. Марта заготавливала на зиму дыни и как раз перевязывала последнюю банку, когда к ней вошла Юдит Надь. На самом видном месте в комнате, на маленькой этажерке, красовалось безвкусное, пунцового цвета сердце. К нему были прикреплены маленькие металлические патрончики, напоминавшие футлярчики от губной помады. В каждый патрончик было вклеено по засушенному цветку. На верхней части сердца золотыми буквами сообщалось, что это память о Дне учителя. По стенам, почти касаясь друг друга, были развешаны фотографии в рамках. С них смотрели серьезные и улыбающиеся лица детей. Одни сидели за партами, другие – стояли. Были и групповые снимки. В центре каждой группы обязательно находилась маленькая девочка с большим бумажным щитом в руках, где были обозначены класс и учебный год. На последнем снимке, за спиной девочки со щитом, хмуро щурилась Жофика.

"Жофи будет моей копией, – подумала Юдит. – Мои волосы, моя линия губ, даже цвет глаз. Она станет красивой, стройной девушкой. Все хорошо, если бы не эти неуклюжие руки подростка. Просто божье наказание, что именно это перешло к ней от Габора. Насупилась, не любит, когда ее фотографируют, точно сердитый гномик. Ни искры юмора, ни гордости. Обидно, что Жофи растет таким серым ребенком. Ее даже нельзя принять в пионеры. Слабые ученицы должны сидеть дома и готовить уроки. До чего безобразно это сердце, как можно держать в квартире подобные вещи! Марте тридцать семь лет, она одних лет со мной, но выглядит значительно старше. И не хочет перейти работать в институт. Ведь мы же отбираем педагогов-практиков. В Марте тоже нет ни капли гордости, как и в Жофике".

"Ни одной твоей черточки нет в Жофи, – думала Марта Сабо. – Внешне она похожа на тебя – тот же цвет волос, тот же взгляд. Только это ничего не значит. Нет тебя в ее словах, делах, мыслях. Не ты задумчиво смотришь в окно на уроке, не ты встрепенешься, когда я вдруг сделаю замечание. Тебя бы не пришлось одергивать, о нет, ты бы следила за каждым словом учителя – и еще как следила! – лишь бы выдвинуться, лишь бы обратить на себя внимание! Ты всю жизнь отличалась прилежностью, готова была всех смести со своего пути, лишь бы быть первой. А твои книжки! Да издай ты семьдесят семь томов, все равно останешься тем, чем была, все той же Юдит Папп, знавшей наизусть все уроки, Юдит Папп, написавшей лучшее сочинение о весне. Тогда ты не поленилась перечитать все, что сказано о весне у Гёте и Гейне, изучила целый том по метеорологии и "Капитальную ботанику". Правда, в лесу забыла побывать да, наверное, так и не узнала, как пахнет живой ландыш. Юдит Папп, ты всегда видишь лишь то, что у тебя под самым носом, – например посредственные отметки в табеле Жофи. Разве тебе дано понять, что девочка полна порывов и стремлений? Только ее привлекает то, что никогда не привлекало тебя. Она как шар, который никак не ухватишь. Вот он и катится из одной стороны в другую. В девочке есть секрет, в ней спрятана пружинка; отыщешь ее – и Жофика твоя. Рано или поздно я найду эту пружинку, а как мне удалось это, вряд ли будет описано в книге. Писать книги я предоставляю тебе. Впрочем, найдется когда-нибудь человек, который скажет тебе в глаза, какого мы мнения о твоих писаниях. Ты нисколько не изменилась, выглядишь моложе своего возраста лет на десять. Конечно, применяешь отличную косметику "Лентериц". Вон. в самой середине этого сердца, – вкладыш от твоей губной помады, он первым отлетел, потому что твоя дочь плохо приклеила его, и мне с трудом удалось водворить эту безделушку с незабудкой на место. Тебе не нравится в моем доме. Но если бы ты соизволила подойти поближе к сердцу, на которое косишься с таким презрением, то под цветком незабудки смогла бы прочесть: "Любимой учительнице от Жофи Надь". Понимаешь ли ты, как нелегко было Жофи сказать о своей привязанности. Понимаешь ли ты, что заключено в этом сердце, которое для тебя только безвкусица".

"Что за ужасная квартира, – думала Юдит Надь. – Я просто не знаю, куда девать глаза. Для чего она только хранит это ужасное сердце? А салфетка под телефоном! А эти вышитые крестиком красные зайчики! Бррр! Как она может жить среди подобных украшений!"

В это время в квартире Юдит Надь зазвонил телефон. Валика сообщила Жофи, что настоящая фамилия Радикулитного Понграц, зовут его Иштваном и что работает он швейцаром при Совете 1-го района.

3

Телефонная книга ничем не помогла. В ней оказалось девять Иштванов Понграцев, но ни один из них не был швейцаром. Потом Жофи сообразила, что швейцару домашний телефон ни к чему: ведь он целый день сидит в своей дежурке и может звонить оттуда сколько угодно. А дома, наверное, ему вообще не хочется слышать эти вечные звонки. Но как в таком случае узнать его адрес? Единственный человек, который мог бы дать ей совет, – это папа. Но папы нет. С тех пор как Жофи помнит себя, она всегда боялась спрашивать что-нибудь у взрослых, а тем более просить их о чем-нибудь. В магазине, например, она до тех пор переминалась с ноги на ногу, пропуская вперед покупателей, пока продавец сам не обращался к ней. И в прошлом году, когда они со школой выезжали за город, она опоздала на линейку вовсе не потому, что была недисциплинированной. Просто у колонки стояли двое семиклассников. Один из них зажал кран рукой, а Жофи нужно было набрать воды в фляжку. Вот она и стояла, дожидаясь, когда они сами уйдут. Но мальчики все не уходили. Поэтому и цветы, которые она собрала, завяли, и юбка совсем промокла. А ей записали в дневник, будто она недисциплинированная.

Сегодня она даже за продуктами не ходила. Если бы Валика снова позвонила, она попросила бы ее узнать, где живет Радикулитный. Но бывает, что они по целым неделям не встречаются с Валикой. Надо бы придумать что-нибудь другое. Раз Иштван Понграц работает при Совете 1-го района, это недалеко от их прежней квартиры. Значит, там и нужно искать. Швейцар обычно сидит при входе в своей застекленной будочке. Нужно только подойти к нему, постучаться и объяснить, чего ей надо… Только надо очень хорошо подумать, что она скажет ему, когда постучится. Она поздоровается, представится. Нет, лучше фамилию не говорить. Ну, значит, просто подойдет и спросит… Но не может же она так, с бухты-барахты спросить его об этом. Сначала нужно с ним немножко поговорить. Но о чем в таких случаях полагается разговаривать? Она еще никогда в жизни сама не обращалась к постороннему человеку.

Половина первого. Теперь она пойдет на рынок, закупит все, что нужно, а на обратном пути, возможно, забежит на старую квартиру, разыщет Тэри и попросит, чтобы ее проводили. Но Тэри обычно в это время занята, и потом она может спросить, в чем дело. Нет, Тэри она ничего не скажет. И Валике тоже. Последние слова папы были обращены к ней, Жофи. И это ее, только ее тайна.

Помидоры подешевели еще на двадцать филлеров. Картошку она достала отличную. Потом купила арбуз. Хотя в списке стояли абрикосы, но они ей показались слишком зелеными. Теперь оставалось самое трудное – мясо. Она не любила заходить в мясные лавки. Там было скользко и всюду лежали красные туши. В рыбном отделе ей тоже не нравилось: там пахло болотом, а цинковые прилавки были облеплены чешуей. Мама записала на бумажке "цветы". Жофи решила взять львиный зев: эти цветы долго стоят.

Если она пойдет налево, то по улице Варна за пять минут доберется до дому. Мама оставила в холодильнике вкусную тушеную капусту. Но разогревать капусту она не станет, а съест прямо со льда, тогда капуста будет как мороженое. Очень хочется есть. Конечно, надо идти по улице Варна. Правда, если свернуть вправо, можно пройти мимо здания райсовета. Это большой крюк, а сумка очень тяжелая – одной картошки три килограмма. Ведь нельзя со всем этим гулять. Мама предупреждала, чтобы раз-два – и домой. Ручки сумки впиваются в пальцы. Ах, как хорошо пахнет лесом и дождем от прилавка с грибами! А ведь грибы – это плесень. В грибах нет хлорофилла. Дома она непременно обмотает чем-нибудь ручки этой сумки. Арбуз надо будет положить в холодильник. Жофи вышла с рынка через южные ворота, со стороны улицы Варна, переложила сумку в другую руку и направилась в противоположную от дома сторону. Сумка оттягивала руку, и Жофи сгибалась под ее тяжестью. Три килограмма картошки, мясо, арбуз. Теперь тень Жофики походила на маленькую горбунью.

Райсовет помещался в четырехэтажном доме. Окна первого этажа были забраны решетками. По обе стороны больших стеклянных дверей стояли скульптуры. Справа – каменная женщина. Она держала ребенка и серп, а каждый палец ее босых ног был величиной с пенал. Слева – мужчина; на голове кепка, в руках молоток, но ноги у него были обуты. К дверям райсовета вела лестница, возле которой оказалась скамейка. Жофика положила на скамейку свои покупки, села и стала наблюдать. В дверях, не переставая, толпились люди – одни заходили, другие выходили. Наконец Жофи с грустью отметила, что ребята сюда не ходят. Солнце сильно припекало, даже волосы у Жофики нагрелись, пока она тут сидела. Вот когда выйдет пятьдесят пятый человек, она возьмет свою сумку и войдет. Да, войдет, почему бы и нет? Сюда может войти каждый, кто хочет. Вон и вывеска: «По средам прием посетителей весь день».

Пятьдесят пятым посетителем оказалась улыбающаяся сквозь слезы старушка. Проходя мимо Жофики, она обронила платок. Жофи подняла его и подала старушке. Старушка прижала платок к глазам и даже не поблагодарила.

Из стеклянной двери повеяло вдруг прохладой, как из музея. Каменный пол из красных и черных квадратных плит был похож на шахматную доску. Широкая лестница вела в просторный вестибюль: справа, как в кинотеатре, находился гардероб, слева на стене виднелись крупные коричневые буквы из дерева: ШВЕЙЦАРСКАЯ.

За окошком швейцарской сидел Иштван Понграц и обедал. Перед ним стоял поднос, на нем кастрюлька, из которой он черпал что-то ложкой. На голове у Понграца была надета форменная фуражка. Если бы Жофи захватила свой кошелек, она тоже могла бы купить сдобную булку. Можно было бы есть и думать. Тогда она наверняка додумалась бы до чего-нибудь. Но свои деньги Жофи не захватила, а те, что оставила мама для рынка, потратила. Собственно говоря, пора и домой. Главное, что Иштвана Понграца она видела: голова у него круглая, глаза черные и одежда синяя форменная. В следующий раз уже будет легче, она непременно заговорит с ним, объяснит, что и как. Жофи опять переложила сумку из одной руки в другую.

Швейцар покончил с обедом и положил вилку. Вот если бы он сам догадался, кто она такая и зачем пришла, если бы опустил окошечко и сказал: "Отец твой велел тебе передать, Жофика…" Как взрослые недогадливы.

"Почему ты так боишься всех? – спросил однажды папа, когда они гуляли в Варошмайоре. – Если ты будешь вежлива с людьми, то и они будут вежливы с тобой". Она тогда молчала и только подталкивала ногой камешек, а папа следил за птицами. Папе она могла не отвечать. Жофи просто вспоминала, как однажды мама послала ее за сметаной к дяде Бушу, а она ошиблась дверьми и стала стучаться к Дэметерам. Кринка для сметаны была большая, ее пришлось держать обеими руками, и поэтому позвонить Жофика не могла. Оставалось только стучать ногой. Она стучала долго и сильно. Наконец дверь открылась, но из нее выглянула не тетя Буш, а тетя Дэметер. Жофи поняла, что не туда попала, и с опаской покосилась на дверь, где была отбита зеленая краска. Тетушка Дэметер была в капоте, а под капотом – ничего: она, наверное, только что встала с постели. Тетя Дэметер увидела Жофи и ударила ее по лицу, да так сильно, что Жофи выронила кринку. Дома она ничего не рассказала. Ей было так стыдно, что она могла только плакать. Вдобавок ко всему и мама наказала. С тех пор как разбилась кринка, она не любит стучаться ни в какие двери. Конечно, глупо, но это так.

Вдруг окошко опустилось и швейцар спросил:

– Чего тебе, девочка? Кого ты ищешь?

"Надо отвечать, – подумала Жофика, – толково и четко отвечать, чтобы он сразу же понял, о чем идет речь, и не рассердился за то, что ему мешают". Хоть бы сам догадался! Может быть, он ее узнает по сходству с папой? Она резко повернулась вправо, лицом к Иштвану Понграцу, и снова приуныла. Она ведь похожа на маму. Показать разве ему руки? Но они были заняты.

Обеденное время, публика немного схлынула. Буфетчица облокотилась на прилавок, положила в рот конфету и, подмигнув швейцару, сказала:

– Она, видно, язык проглотила.

Иштван Понграц вышел из-за своей загородки. Жофика глотнула воздух и отступила. Понграц оказался низеньким полным человеком с веселыми глазами. Все-таки замечательным врачом был папа, если швейцар ходит так, будто никогда и не болел радикулитом. Ну, хватит на сегодня, говорить она все же не станет, лучше позвонит ему сюда, в Совет, из дому. Пожалуй, если сейчас броситься к двери, то можно еще успеть уйти раньше, чем швейцар подойдет к ней. Только выход как раз загородили грузчики, они несли через вестибюль письменный стол. Жофика не двигалась.

– Седьмая комната налево! – крикнул Понграц грузчикам.

Все. Поздно. Теперь он уже стоял возле Жофики. Швейцар совсем не казался сердитым, наоборот, он весело улыбался.

– Ну, так чья же ты будешь? – спросил он, закуривая папиросу. – Отца ждешь или мать?

– Я пришла насчет радикулита, – прошептала Жофика.

Швейцар рассмеялся. Вслед за столом теперь пронесли три стула; потом Понграц растолковал какой-то девушке, как пройти в жилищный отдел.

– А ты, – обратился он снова к Жофике, – ступай на четвертый этаж, в комнату номер три. Там отдел здравоохранения. Если тебе именно сюда нужно. Но я думаю, что тебе следовало бы обратиться в поликлинику. У кого радикулит-то?

– У вас, дядя Понграц, – ответила Жофика. Теперь она была почти веселая: ведь самое трудное осталось позади. Скоро можно будет идти домой. И вовсе не было страшно, только взрослым все надо растолковывать.

– Какой же я тебе Понграц, – сказал Иштван Понграц.

Жофика обомлела.

– Слушай, – перегнулась через стойку буфетчица, – ей, наверно, нужен Янчи Понграц из техбюро.

– Не Янчи, – поправила ее Жофика, – а Иштван.

– Такого у нас нету, – покачал головой швейцар. – Да еще с радикулитом. У нас в понграцевском издании есть только Янош, и то в самом что ни на есть здоровом виде. Тебя он не устраивает?

Взрослые, к сожалению, говорят неправду. Вот тетя Като, например. Даже волосы ее – и то обман: ведь она брюнетка, а покрасилась и стала белой. И насчет зубного врача неправда. Уж Жофи-то знает – из окон их прежней квартиры все видно. Вовсе тетя Като ходит не к врачу, а в закусочную "Канкалин" и оттуда часами выслеживает, с какой стороны подойдет к дому дядя Калман. И дядя Калман тоже обманывает, потому что он идет не из музея, а от Дориной сестры. И Марианна тоже… Но Марианна еще маленькая. Вот мама всегда говорит правду, только есть такие вопросы, на которые она отвечает так: "Об этом не следует говорить!", "Это неприятная тема". Один папа никогда не обманывал и отвечал на все вопросы, какие приходили в голову Жофике. Перед тем как у Жофики удалили гланды, папа сказал ей еще у входа в больницу: "Это будет препротивное дело, старина, но, к счастью, оно долго не тянется. Больше всего больно при уколах, но, когда они сделаны, уже легче. Но все же будет препротивно. Не сердись, мы должны удалить твои гланды!" А зачем Иштван Понграц говорит, что он не Иштван Понграц? И как ей быть, если человек утверждает, что он – это не он.

Мороженое мясо, что лежало в сумке, начало оттаивать, и капли из плетеной нейлоновой сумки стали падать прямо на ноги Жофике.

– Ну, – заговорил снова швейцар, – так как же будем? Тебя устроит Янчи Понграц? Или ты уйдешь восвояси?

Что ж, как видно, он не собирается сознаваться! Жофика пошла к выходу. В это время кто-то вышел из лифта и крикнул швейцару:

– Скажите, товарищ Ковач, моя жена не оставляла у вас билеты в кино?

Швейцар ответил, что оставила, зашел за перегородку и вынес два билета. Жофика остановилась. Ковач… Буфетчица снова засунула в рот конфету. У нее такие же соломенные брови, как у Тэри. Раз этот человек Ковач, а не Понграц, значит, она может идти домой. Но если она уйдет, ничего не узнав, то заветные слова, которые ей хотел сказать папа, исчезнут навсегда. Придется заговорить! Придется высказать все так, чтобы было понятно. Нужно! Нужно!

– Я ищу швейцара Иштвана Понграца, – произнесла Жофика громко и отчетливо, как еще ни разу не отвечала ни на одном уроке. – Того самого швейцара, который служит при Совете 1-го района.

Швейцар внимательно посмотрел на нее.

– Это другое дело! Что же ты сразу не сказала? – Он потянулся так, что у него кости затрещали. – Твой швейцар может служить в нашем ведомстве, а работать в другом месте, например в клинике или в нумизматическом музее. Это все то же хозяйство Совета. Просто он здесь получает жалованье. Поняла? Тут такого нет, тут швейцаров только двое – Лукович и я. Лукович теперь в отпуску, а я, как видишь, не Понграц, а Ковач.

– Как же мне быть?

– Ступай в отдел кадров. Если у них не очень много работы, они отыщут тебе его по картотеке и скажут, где он работает. Второй этаж, семь, на дверях написана фамилия: Фехервари. Хочешь на лифте?

Нет, лифт слишком быстро идет, не успеешь ни о чем подумать. Лучше она подымется пешком. Раз… Два… Сумка бьет по ногам. Сок от мяса перепачкал все носки. Жофи так проголодалась, что ей даже расхотелось есть. Надо собраться с мыслями, но времени почти нет. Скоро три часа. С часу до полтретьего она просидела у входа, отсчитывая посетителей. Жофи уже давно должна была пообедать, помыть посуду и быть у тети Като. Второй этаж, семь. Фехервари. Теперь-то спрашивать гораздо легче. Если хорошенько поупражняться, то, пожалуй, можно даже привыкнуть разговаривать со взрослыми.

– Швейцар Иштван Понграц, говоришь? – переспросил мужчина за столом. – Я отыщу его, но ты сначала объясни, для чего тебе это нужно.

Жофи сама не понимала, как вышло, что она вдруг все рассказала этому чужому человеку. То ли потому, что они были здесь вдвоем, то ли из-за полумрака в кабинете – спущенные шторы не пропускали жаркого солнца, – но ей говорилось легко-легко. Человек слушал молча и все время курил. Жофи еще ни разу не приходилось сталкиваться с посторонними. Все было так необычно. Ее очень удивило, что дядя Райсовет не проронил ни слова. Лишь один раз он взглянул на нее, с трудом глотнул и тут же опустил глаза. Жофи почувствовала, что он жалеет ее. И вдруг она сделала то, чего никогда не сделала бы при Гэри или Валике, даже при Доре: подошла к письменному столу, склонила голову рядом с пресс-папье и всплакнула: было что-то приятное в том, что он глотнул. До сих пор так глотали только родственники или знакомые. И Жофи находила, что это в порядке вещей. Но дядя Райсовет ведь совсем-совсем чужой, он никогда не видел папу, никогда не бывал у них дома. Ей вдруг показалось, что она очень давно знает его.

Человек не утешал Жофи, даже не погладил ее по голове. Он долго рылся в каком-то ящичке с наклейкой "П". Потом достал оттуда карточку, некоторое время разглядывал ее, и наконец адрес Иштвана Понграца, аккуратно записанный на бумажке, оказался в руках Жофики. Сказав дважды "спасибо", она стала спускаться вниз, волоча правой рукой сумку, а в левой сжимая адрес. Было четверть четвертого. На улице палило солнце, асфальт плавился под каблуками. Шаг за шагом, внимательно оглядываясь на перекрестках, как учили в школе, Жофика приближалась к дому. Перед дверями квартиры ей пришлось надолго остановиться: выходя из дому, она положила ключ на самое дно сумки, и теперь на него были навалены арбуз, картошка, цветы и мясо, на котором бумага совсем промокла и разлезлась.

Наконец дверь открыта. Жофика опустила свою ношу на кухонный стол, но раскладывать покупки не стала, даже цветы не поставила в воду. Ноги она тоже не будет мыть, хотя к ним присохла кровь от мяса. Жофи вошла в мамину комнату и легла на диван. Она полежит ровно пять минут, пока придумает, что делать дальше. Только пять минут. Она так устала, и ей так грустно. Нет, придется прикрыть глаза, всего на одну минутку…

Когда Жофика проснулась, рядом с ней, подперев рукой голову, сидела мама. В глазах у нее были слезы. Стрелки часов показывали половину шестого. Мама разжала Жофикину левую ладонь – в ней лежала скомканная и перепачканная мясной сукровицей бумажка. "Нет, она нехорошая девочка", – шепотом причитала мама. Первый день Жофи оставили дома одну, и она уже не обедает, неизвестно где бродяжничает. Не пошла к тете Като. Перед квартирой на половике рассыпана картошка, в кухне на столе портится мясо и арбуз лопнул. И за что только ей выпало на долю такое наказание, как Жофи?

Жофика же разглядывала свои ноги, следы от грязных сандалий на розовом покрывале дивана и думала о том, что место работы Иштвана Понграца – женская школа 1-го района на площади Апацаи Чери, та самая школа, где учится она, а это значит, что швейцар Иштван Понграц и дядя Пишта – одно и то же. Но ведь Жофи страшно боится дядю Пишту. С тех самых пор, как ее записали в школу, она ни разу не слышала от него ни одного человеческого слова. Он всегда только рявкает, как зверь, и бранится. Так или иначе, но с Иштваном Понграцем она знакома шестой год.

4

Жофи не помнит такого лета, чтобы школу не ремонтировали.

Главный подъезд был закрыт, и она прошла в одну из боковых дверей. Расписание дополнительных занятий тоже висело теперь не у главного входа, а здесь. Во время каникул дополнительные занятия проводились не по классам, а по предметам, и только для второгодников, но класс Жофики составлял исключение: тетя Марта три раза в неделю охотно занимается со всеми, кто приходит на ее уроки. Мама ушам своим не поверила, когда услыхала, что Жофика летом намерена посещать школу. Она даже позвонила в канцелярию и справилась, действительно ли там проводятся дополнительные занятия. Жофике было очень обидно, что ей не поверили, но, с другой стороны, мама по-своему права: откуда она может знать, правду говорит Жофи или нет, если еще вчера она не пошла к тете Като и не смогла толком объяснить, где была в первой половине дня.

Летом школа совсем другая! Ни детей, ни учителей. Пусто! Если бы не строители, то здесь не было бы ни души. В Жофикином классе на экзаменах провалились двое: Ица Рожа и Маргит Пэтэ; Рожа куда-то уехала, а Пэтэ не из тех, что ходят на дополнительные занятия. То-то удивится тетя Марта, увидев ее, Жофи! Теперь только без четверти три. Если она пройдет по коридору и подымется по лестнице на один пролет, то сверху ей будет видно как раз то место у входа, где обычно дежурит дядя Пишта. Он и по воскресеньям не оставлял своего поста, откуда лестничная клетка была как на ладони, так что дядя Пишта видел каждого, кто входил в школу. Теперь-то ему тут делать нечего: каменщики работают над самым входом, и с улицы в школу не попасть. О том, чтобы просто подойти к дяде Пиште и начать его расспрашивать, не может быть и речи. Даже страшно и подумать, что бы из этого получилось! Дядю Пишту все боятся, его еще никто не видел улыбающимся. Надо же, чтоб так не повезло и последние слова папы слышал именно дядя Пишта!

Жофи заглянула в приоткрытую дверь швейцарской – там было пусто и темно. Тогда она отважилась и просунула голову внутрь, но по-прежнему ничего особенного не увидала. В швейцарской была чистота и порядок, в одном углу на крюке висел черный сатиновый халат истопника дяди Секея. Может быть, дядя Пишта в отпуску? У кого бы узнать? Пожалуй, у тети Добози, но где ее найти? Она, очевидно, наверху, на детской площадке. Во время учебного года тетя Добози на переменках продает леденцы. Она достает их из кармана передника, но стоит появиться кому-нибудь из учителей, как тут же прячет их и берется за метлу. После дополнительных занятий Жофи непременно пройдет к ней.

Только нет, это напрасно: во время каникул детскую площадку закрывают, и тетя Добози, наверное, уехала вместе с ребятами в лагерь. Как же теперь быть?

Раздался звонок, и Жофи поднялась на второй этаж. У комнаты для дополнительных занятий никого не было, но из дверей учительской торчал ключ. Конечно, лучше всего постоять немножко и пойти домой – мол, не дождалась тетю Марту. Но Жофика все же осталась. Она продолжала стоять, переминаясь с ноги на ногу.

Минут через десять после звонка из учительской выглянула тетя Марта и, увидев Жофику, указала ей на дверь зала, где стоял рояль. Это означало: "Иди туда". Жофика думала, что учительница похвалит ее, скажет: "Молодчина, что пришла" или "Вот увидишь, тебе это пойдет на пользу", – но ничего подобного не произошло. Тетя Марта, казалось, и не заметила, что из всего класса на занятия явилась только Жофи. Тетя Марта вошла в зал и сразу же начала урок грамматики. Жофи писала обычно без ошибок, но это получалось у нее как-то само собой – правил она не знала. Теперь же, когда тетя Марта обращалась только к ней и ее не отвлекали ни девочки, ни шум с улицы, Жофи вдруг многое стало понятно. Каверзная фонетика, которая никак не давалась ей, была теперь не такой уж страшной. Она даже запомнила раньше казавшийся ей бессмысленным ряд глухих согласных. "Кет, хет, сюч, пуфф", – произнесла тетя Марта заветные слова. Если ты из этих четырех слов выкинешь гласные, то останутся глухие согласные". И Жофи запомнила их. Бывало, сколько она дома ни прикладывала ладонь к горлу, чтобы определить, дрожат голосовые связки или нет, у нее ровным счетом ничего не получалось. Казалось, что гортань гудит при всех звуках. А вот четыре слова – "кет, хет, сюч, пуфф" – это дело! Интересно, что, как только Жофи запомнила глухие звуки, она поняла и правило их уподобления. Тетя Марта диктовала, а Жофи уже безошибочно определяла, в каком месте мягкий согласный становится твердым, – не то что в той последней работе.

"Когда девочка совершенно одна, – думала Марта Сабо, – она вынуждена сосредоточить внимание на моих словах. Как легко и быстро она все усваивает! Я всегда чувствовала, что у Жофики прекрасная память. Любопытно, что привело ее сегодня сюда? Это так не похоже на Жофику. Вероятно, Юдит Надь заставила прийти".

– Дядя Пишта сбивал палкой вишни перед конюшней, – начала диктовать Марта Сабо, – он слегка пригнул одну ветку, но ветка вдруг с сильным треском обломилась.

Теперь Жофика должна отыскать слова с уподоблением.

Но что случилось? Почему глаза у девочки опять беспокойно забегали, как будто не она только что легко и свободно разбиралась во всех примерах, которые ей давала Марта.

"Дяди Пишты в швейцарской нет, – думала Жофика. – И теги Добози в школе нет. Нужно подкараулить дядю Секея". Вдруг он скажет, что Понграц выехал из города? Тогда ей придется ждать много дней и даже недель. Может быть, он все же дома? Разве он обязан всю жизнь сидеть в швейцарской? Как-то Ица Рожа говорила, будто технический персонал школы живет внизу, в подвале. И дядя Секей, и тетя Добози там живут. Уж туда-то она не осмелится спуститься! Это ведь не райсовет, а квартира. Ух, как может ей влететь от дяди Пишты! А вдруг жена его выйдет? Интересно, есть у дяди Пишты дети?

Марта наблюдала за Жофикой. О, как хорошо знакомо ей это выражение лица. У Марты было такое ощущение, что она стучит в дверь, которую ей не желают открыть. Девочка думает о чем-то другом. Но о чем? О вишнях? Может, она есть хочет? Но ведь только миновало время обеда. Может, ее заинтересовала конюшня? Но это городской ребенок, и его вряд ли займут мысли о лошадях. Нет, тут что-то непонятное. Девочка только что безошибочно находила примеры неполного уподобления, а теперь смотрит в одну точку отсутствующим взглядом, как на экзамене, и скребет ногтем доску.

– Сбивал – слегка, – подчеркивала учительница примеры уподобления. Жофика перевела глаза с доски на нее, и Марте показалось, что девочка даже не слышит того, что она говорит. – "Чуть было не сшиб цыпленка, – продолжала диктовать Марта. – Испуганная птица вскочила на сапог дяди Пишты". В этом предложении также имеется уподобление. Подчеркни его, пожалуйста.

Жофика продолжала неподвижно стоять у двери. "Терпение, – говорила себе Марта Сабо. – Ее занимает что-то постороннее. Она занята, очень занята. Но что это может быть? Ведь пока я не начала диктовать, все шло хорошо, девочка радовалась, что понимает материал".

– Укажи глухие согласные, – сказала она громко, не подымая глаз от тетради, чтобы не смущать ученицу.

– Кет, хет, сюч, пуфф! – выпалила Жофи, и они обе рассмеялись, до того эти слова, так вот, рядышком, показались забавными.

Марте Сабо вдруг вспомнилась статья Юдит Надь об ошибочности мнемонических методов преподавания грамматики, практикуемых отдельными учителями, о роли сознательного мышления в деле усвоения учебного материала. Нет, когда они проходили слова "кет, хет, сюч, пуфф", еще все шло хорошо. Это началось с диктовки. Видимо, для Марты так и останется тайной, что отвлекло вдруг внимание девочки. Ну да все равно. Она и так за один сегодняшний урок усвоила больше, чем за шесть недель учебного года. Будет на первый раз. Пусть идет домой и отвлечется немного.

Жофика собрала вещи. В зале было душно: из-за уличного шума пришлось закрыть окна. Залетевший шмель, жужжа, бился о стекло.

– К четвергу выполнишь третье упражнение, – сказала учительница. Жофи почтительно закивала, отметив в книге домашнее задание. Конечно, так она и выполнит его! Да ее ноги здесь больше не будет! – Ты можешь дома докончить и тот текст, про дядю Пишту. Подчеркни в нем цветным карандашом уподобления. Просмотри еще раз фонетические правила, потом напиши шесть примеров на полное уподобление. И чтобы примеры тоже были про дядю Пишту. Бедняга, я имею в виду нашего, школьного, дядю Пишту, не скоро сможет он снова сбивать вишни. С тех пор, как я работаю в этой школе, он впервые слег.

Нашла! Нашла случайно, как это бывает с учеными во время бесчисленных экспериментов: великое открытие, жизненно важное решение приходит порой внезапно, в тот момент, когда его меньше всего ожидаешь. Глаза девочки, сонные, ничего не выражающие, отчужденные глаза, вдруг ожили. Жофика повернулась на каблуке и прижала руку к груди. "Я ничего не должна замечать, – думала Марта Сабо. – Если она увидит, что я поняла, то испугается и тогда всему конец. Но какое она имеет отношение к Понграцу? А что дело в нем, нет сомнения. Она не знала, что он болен, это ясно, но обрадовала ее эта весть или огорчила – не могу понять". Поднявшись, Марта закрыла книгу.

– Да, нет ничего хуже болезней, – проговорила она, не глядя на Жофику. – В особенности если человек одинок и никто не уделяет ему внимания. Передай маме привет, скажи, что сегодня у нас все шло прекрасно.

Жофи попрощалась. Марта, закрывая класс, глазами следила за девочкой. Жофи побежала в сторону лестницы, ведущей в подвал. Один из рабочих чуть не сшиб ее ящиком из-под извести. Марте было ясно: Жофи все-таки может концентрировать свое внимание, когда слушает, но только если она одна и ее ничто не отвлекает. В сущности, Марта и раньше не сомневалась, что Жофи умница. Кет, хет, сюч, пуфф. Значит, Юдит даже в этом ошиблась. Надо бы спросить у Понграца, откуда он знает Жофику.

5

Впервые в жизни Жофи свернула в правое крыло полуподвального коридора. Крыло, ведущее влево, ей уже было знакомо: когда по какой-либо причине к классам был доступ только снизу, ученики и учителя выходили отсюда на лестницу через запасную дверь. Жофи не смела даже заглядывать в правое крыло. Да и что за дело могло быть у нее здесь, где находились квартиры технических служащих. Жофи огляделась. Одна из дверей должна обязательно вести в подвал. Наверное, та, большая, железная, над которой написано: "Убежище", там и стена новее других. Во время войны в подвал попала бомба и там погибли люди. Но Жофика не помнит, кто именно, хотя директор школы и называл их имена на торжественном собрании в конце какого-то учебного года.

А какие гулкие шаги в таких коридорах! Вот дверь тети Добози. Как блестит ручка! А тут, кажется, что-то вроде кладовки – в окошко видны пила и топор. А это что? Неужели та самая длинная крючковатая палка, которой дядя Секей поднимает грифельную доску, когда оборвется проволока.

Вот и дверь комнаты дяди Секея. Вместо занавески у него на стекле какая-то зеленая бумага. А в самом конце коридора живет дядя Пишта. Даже отсюда видна бумажка, прикрепленная кнопками над табличкой с его фамилией. Табличка из дерева, а не эмалированная, какая была прежде у папы. Наверное, дядя Пишта сам смастерил ее, а свою фамилию на дощечке вырезал ножом.

Нет, туда она не войдет. Главное – знать, что дядя Пишта живет здесь. Теперь можно возвращаться домой. До следующего четверга она обязательно что-нибудь придумает. Постучаться? Но ведь на бумажке написано: "Прозьба нестучать". "Нестучать" – вместе. Он даже стучать не разрешает, а входить, наверное, и подавно. "Просьба" дядя Пишта написал через "з". Кет, хет, сюч, пуфф. Это случай неполного уподобления.

Раздавшиеся за спиной Жофи шаги в пустом коридоре загрохотали, как поезд. Жофика в испуге бросилась назад. У поворота она чуть не столкнулась с девушкой, стремительно вылетевшей навстречу.

– Простите, – прошептала, покраснев, Жофика и остановилась.

Девушка, видимо, перед тем бежала, потому что никак не могла отдышаться. Она была красивая и статная. Жофика посмотрела на нее, вздохнула и пошла было дальше,, Но девушка остановила ее.

– Ты часом не от дяди ли Пишты? – спросила она.

Жофика пролепетала, что да, то есть нет, не от дяди Пишты, только от его двери. Разве объяснишь все этой незнакомой девушке!.. Но та почему-то явно обрадовалась, что Жофика идет от дяди Пишты.

– Послушай, – заговорила снова девушка, – ты, наверное, не так торопишься, как я. Зайти мне сейчас к старику – это значит начать объясняться; тогда я как пить дать опоздаю в кино. Вернись к нему, будь другом, и скажи, что приходила Йоли и что Юхоши велели ему передать: никто, мол, из них не сможет за ним ухаживать, даже Рози, ее увезли на лето в Ладань. Ты не забудешь, а?

Жофика покачала головой.

– Ну, тогда сервус![1]

И девушка исчезла. И как только она может бегать на таких высоких, тонких, словно гвоздики, каблуках? Жофика задумалась. Сейчас она вырвет из тетрадки по грамматике листок, напишет на нем все, что нужно передать, и прикрепит его рядом с бумажкой, что на двери. Дядя Пишта выйдет и увидит. Жофи присела на корточки перед нижней ступенькой. Потом аккуратно, стараясь не шуметь, она попыталась прикрепить свою записку рядом с бумажкой. Но ничего не получалось. Лучше всего снять эту "прозьбу" и приколоть обе бумажки вместе. Но можно ли дотрагиваться до того, что дядя Пишта сделал своими руками? Жофи стояла в растерянности.

Жофика понимала, что такое болезни. Она привыкла слышать о них дома. Когда люди заболевают, звонят папе, и папа идет и излечивает их. Жофи сама не раз болела: у нее была корь, потом еще сыпь от земляники. Ей даже удаляли гланды. Но прежде Жофика всегда думала, что болезни проходят: человек поболеет-поболеет и выздоровеет. Однако с тех пор, как не стало папы, Жофика думает иначе. Оказывается, есть болезни, которые не проходят, которые даже лечить нельзя, скоротечные, они заставляют человека навеки умолкнуть, не дав досказать ему последние слова.

Дядя Пишта болен и, может быть, болен тяжело. Нельзя дожидаться четверга. Надо сразу, не раздумывая, поговорить с ним. Если дядя Пишта вдруг умрет, она никогда не узнает, что хотел передать ей папа. Жофи сунула записку в карман. Сейчас она возьмет и постучится. Но нет, стучать нельзя. Он же сам написал: "Прозьба нестучать". Наверное, стук нервирует его. Ну, в таком случае, она просто войдет. Даже лучше, что не нужно стучаться. Не придется стоять под дверями и гадать, разрешат войти или нет. Дядя Пишта, конечно, накричит на нее, это точно. Дядя Пишта всегда кричит и кричит, даже если очень тяжело болен. Он будет, наверное, кричать и тогда, когда не сможет уже двигаться. Он не умеет тихо разговаривать. Жофи вошла.

В комнате был полумрак. Жофи вначале ничего не могла разобрать. Окно, которое выходило на задний двор, закрывала высокая гора угля, припасенного на зиму, а неба совсем не было видно. Дверь скрипнула, но, к удивлению Жофики, дядя Пишта не заругался. Стояла такая тишина, что даже тиканье часов казалось громким. Старик спал.

Кровать находилась как раз против двери, и он скорее сидел, чем лежал на ней, опираясь на три красные клетчатые подушки. Одна нога, до колена в гипсе, лежала поверх одеяла. На стенах не было ни одной картины, над кроватью висела соломенная шляпа, с широкими полями и зеленой ленточкой. Жофи еще не видела, чтобы стены вместо картин украшали шляпами. Рядом с подставкой для умывальника синел жестяной кувшин, а маленький стол, шкафы и два стула были такого же цвета, как у них в классе. Жофи приблизилась к кровати. Под ногами сильно затрещали половицы. В испуге она оперлась ладонью о столик в ногах кровати, и тут же на нем подпрыгнула пепельница с выдавленной на дне конской головой. Ноги у Жофи похолодели, а коленки как-то обмякли. Дядя Пишта всхрапнул и открыл глаза.

Жофи стало страшно: она не могла вымолвить ни слова. Как это она отважилась войти, не постучавшись! Но ведь дядя Пишта сам не велел стучать. А вдруг он забыл о том, что написал на двери, и теперь ей влетит? Как жутко стоять вот так, в чужой квартире. Главное, она даже не сможет объяснить дяде Пиште, зачем явилась сюда, у нее попросту отнялся язык. Сейчас дядя Пишта начнет ругаться, и она убежит. И до самого дома не остановится. Как дядя Пишта похудел! Голова стала совсем крошечная, и седые брови закрывают чуть не половину лба.

– Где тебя столько времени носило? – спросил дядя Пишта, оправляя одеяло.

Он не кричал, только бормотал, но Жофика по-прежнему испуганно таращила глаза.

– Ты оглохла, что ли, как бабка твоя? Я спрашиваю, где ты околачивалась до сих пор? Обещали: зайдем, с утра зайдем, – а пришли вон когда. Ни молока – ничего. Или вы думаете, директриса спустится сюда, сварит мне обед да приберет? А? Разве же я не говорил вашему деду, что Добозиху положили в больницу и я здесь один, как собака? И чего это они тебя надумали прислать? Прислали бы Йоли. Шесть здоровых девок в доме, а является ко мне эдакая малявка. Ты которая? Я тебя не припомню. Как звать-то?

– Жофика, – прошептала девочка.

– Ничего себе помощница. В первый же день пошла бродяжничать. Ты у меня попробуй еще опоздать, скажу деду, он тебе покажет, где раки зимуют. Ну чего уставилась? Вон бутылка на столе, ступай за молоком. На, – он достал из-под подушки жестянку и отсчитал из нее десять форинтов.

– Принесешь еще кофе и хлеба. Сегодня я только кофе буду пить, больше ничего. Можешь прихватить немного крыжовника, тянет что-то на кислое. Вон корзинка, возле кувшина. Не лупи глаза, а лети, чтоб одна нога здесь, другая там!

Надо бы объяснить этому дяде Пиште, что она Жофи Надь и ее вовсе не Юхоши подослали. Надо бы передать ему, что сказала Йоли. Но если он узнает, что Жофи только гостья, он постыдится послать ее за покупками и пролежит целый день голодный. Лучше уж она сбегает и принесет дяде Пиште хлеба и кофе. Мама сегодня придет поздно, у нее экстренное совещание, и Жофика все успеет сделать. А у дяди Пишты, когда он поест, настроение станет лучше, он подобреет и расскажет ей все. Правда, могут увидеть, что она выходит из школы с корзинкой. А как быть, если тетя Марта вдруг встретит ее?

– Ну, чего ты еще ждешь?

Это уже был голос прежнего дяди Пишты. Обычно он так рявкал, когда ребята таскали на ногах грязь или с грохотом захлопывали дверь. Жофи схватила корзинку и стремглав выбежала из комнаты. С громким топотом неслась она вверх по лестнице, мимо рабочих, ящиков с песком и оконных рам. От перелома костей не умирают. Это Жофика знала. Только надо лежать очень долго, может быть, несколько месяцев. Папа говорил, что чем старше человек, тем большая беда для него перелом. А как, должно быть, дядя Пишта проголодался!

На этот раз Жофи не стала дожидаться, пока продавец обслужит всех покупателей – даже тех, что стоят позади – и обратится к ней, она первая подала голос и даже раньше времени поставила на прилавок молочную бутылку. Ей не терпелось поскорее вернуться. Потом она купила пачку кофе "Семейное" и хлеба. Крыжовник Жофи попросила совсем тихо, так как не знала, что это такое. "Крыжовника нет, – ответил продавец. – Спроси в фруктовом магазине". Но Жофика не решилась туда пойти – слишком далеко. На обратном пути она с ужасом думала, что сейчас встретит кого-нибудь из учителей. Но, к счастью, ей никто не встретился. Ее увидели только рабочие, и один из них даже крикнул ей вслед, что она молодчина и хорошая хозяюшка.

– Вскипяти! – приказал дядя Пишта, указав на молоко. – И воду сразу ставь посуду мыть, а пока она греется, можешь подмести, только смотри, чтоб чисто, а то как в пятницу убрала тут Добозиха, так больше и не подметалось. А я ненавижу, когда грязь.

– Дядя Пишта, я хотела кое-что спросить у вас, – проговорила Жофика.

– Спросишь, когда поем, – ответил старик.

Жофи взяла в чулане половую щетку. У них дома совсем другая. У этой ручка гораздо длиннее: пожалуй, Жофи не достать до конца палки. Когда она выметала из-под кровати, то, споткнувшись о щетку, чуть не растянулась: очень неприятно, когда следят за руками! Она так старается, гораздо больше, чем дома, а дядя Пишта не сводит с нее глаз и все время приговаривает: "Вот тут еще, вон там еще!" Хорошо, что здесь пыль легче стирать, чем дома: у дяди Пишты хоть статуэток нету. Да у него и вообще почти ничего нету.

– У тебя молоко убежит! – вместо благодарности накинулся на нее старик, когда она закончила уборку.

Жофи бросилась к плите и тут же обожглась о ручки кастрюли. Она впервые в жизни варила кофе, и дяде Пиште пришлось отмерить ей в кофейник две ложки цикория. Пока кофе варилось, она успела помыть и вытереть посуду. Дома Жофика никогда так сухо не вытирала тарелки, а тут она очень боялась дяди Пишты.

– Наконец-то, – буркнул старик, когда Жофика, подав кофе, начала взбивать у него за спиной подушки. Он выпил одну чашку, затем вторую, но все еще продолжал держать ее в ладонях, словно отогревая замерзшие руки. В комнате было прохладно, не чувствовалось, что на дворе жаркое лето. Сюда никогда не заглядывало солнце.

– Болит еще ваш радикулит? – поинтересовалась Жофика.

– А тебе-то что? Ты бы лучше подумала о том, как стать немного расторопнее. Такую недотепу, как ты, поискать надо. Тебя только за смертью посылать.

Это она-то недотепа!

Жофика обиженно поставила поднос. В жизни своей она еще так не старалась! Вон у нее какие красные руки от его дурацкой швабры, и пузыри какие-то на пальцах – все из-за него, пусть бы полюбовался!

– Теперь ступай домой, – сказал дядя Пишта. – А завтра утром чтобы явилась вовремя. Если опять будешь шататься невесть где, пеняй на себя – доберусь до тебя, когда встану. Завтра я уже желаю есть по-человечески. Поджаришь мне какого-нибудь мяса, сходишь на рынок. Поняла?

Как бы не так! Во-первых, она варить не умеет, да и вообще, чего это ради она станет ходить сюда вместо Юхошей? Дождется он ее! Вот препротивный старик! Она таких еще не видела. Неблагодарный какой!

– На тебе твои деньги, получай!

Иштван Понграц отсчитал и положил ей в руку три форинта. Жофика постояла некоторое время в нерешительности, затем, покраснев, положила деньги обратно на кровать. У дяди Пишты даже кровь прилила к лицу.

– Может, тебе мало? Что ты уставилась на меня, как баран на новые ворота? Сколько же вы желаете получить? Десять форинтов? Или, может, двадцать?

Он хлопнул по одеялу, и деньги разлетелись в разные стороны. Жофика испуганно кинулась собирать их. Вдобавок он еще хочет дать ей на чай! Просто ужасно.

Ведь у нее дома полно денег, целая копилка. Ей каждый раз в день рождения и на именины кладут в копилку деньги. Жофика заползла под кровать, чтобы достать закатившийся туда форинт.

– Пожалуйста, не давайте мне денег! – шептала она под кроватью. – Вы мне, будьте добры, скажите лучше…

– Ты что же, даром батрачить собралась? Брось-ка ты эту комедию, не то я дам тебе на орехи, вот только встану. И чтоб завтра была тут как миленькая. Слышишь?

С трудом сдерживая слезы, Жофика спрятала деньги. Этот дед совсем ничего не понимает, только и знает что свое твердит. Разве с ним договоришься! Наверное, кричал и тогда, когда папа обращался к нему. Уже в дверях Жофика сделала последнюю попытку заговорить с ним.

– В поликлинике… – начала было она и запнулась: дядя Пишта пригрозил ей кулаком и закричал, что о деньгах по больничному листу и слышать не желает. Он велел Жофике поторапливаться, так как ей до дому идти порядком.

Жофи смертельно устала, в карманах передника, залитого кофе, позвякивали форинты дяди Пишты. Выбравшись на улицу, она хотела дать волю слезам, но сдержалась. Грош ей цена, если она завтра же не объяснит толком Иштвану Понграцу, кто она такая и зачем пришла. Правда, опять может получиться неладно, старик начнет ругать ее, зачем, мол, сразу не призналась. Вот и думай теперь, как поступить. Жофи лизнула пузырь на пальце. Было уже половина шестого. Нужно поторопиться, чтобы прийти раньше мамы. И урок с тетей Мартой плохо прошел, Жофи ничего не запомнила. Не пойдет она больше на эти дополнительные занятия. Валика сказала, что, когда папе стало плохо, прибежал и дядя Шомоди. И Валика была тут же. Они не слыхали ничего, кроме тех слов, какие Жофика уже знает. Конечно, и дядя Пишта не мог дальше ничего разобрать. Просто папа не успел досказать, и глупо расспрашивать всех об этом. Так что незачем ей больше идти к старику. Если бы кто-нибудь знал, будь он даже злодеем, непременно передал бы папины слова. Не ей, так маме. Даже этот грубый старик и тот передал бы. Юхошам некогда! Ничего, пусть помучается один. Пусть сам себе все делает, сам себе платит по три форинта и сам на себя кричит.

Вечером, принимая ванну, Юдит раздумывала над тем, как быстро, порой без всякой причины меняются дети. Вот Жофика. Еще недавно ей приходилось напоминать, чтобы она сменила передник. А сегодня Юдит Надь застала дочь во всем чистом, та переоделась сама, по своей воле. Потом эти дополнительные занятия. Девочка ни с того ни с сего стала вдруг посещать их и, надо отдать справедливость, неплохо усвоила то, что еще зимой невозможно было вдолбить ей в голову. Юдит только что заглянула в комнату дочери: Жофи спит, лежа на спине, совсем как прежде, когда была еще грудным ребенком. Давно девочка не спала так сладко. С тех пор как умер отец, она вечерами долго лежит без сна, ворочается, зажигает свет, а иногда просит подать ей учебники – все равно, мол, не уснуть. Теперь она посапывает, словно работала целый день и устала. И почерк у нее улучшается, только неизвестно, для чего им задают такие глупые тексты. В кухне она нашла бумажку, на которой написана странная фраза: "Юхоши передавали вам, что от них никто не сможет прийти – все очень заняты". Но почерк просто исключительный. Вероятно, это тоже упражнение по грамматике, здесь в двух местах есть уподобление.

6

Жофи разбудил гром.

Девочка не испугалась; ей нравилась гроза. Еще когда она была маленькой, папа всегда ставил ее во время грозы на подоконник, и они вместе смотрели на мчащиеся по улице потоки. Жофи любила молнию, рассекавшую небо ярким огненным зигзагом; любила раскаты грома и струи дождя, которые под ветром колыхались, как занавес. А люди, теряя равновесие, продолжали двигаться вперед, словно упирались грудью в бурю. После грозы и воздух всегда становился особенным, он начинал пахнуть грибами, землей и еще чем-то непонятным. Если потрешь друг о друга камешки, между ними проскочит искра и тоже на миг запахнет грозой.

Занавеска пузырится на окне, когда под нее забирается ветер. Очень интересно смотреть из постели на дождь. В окно ветром заносит капли, но Тэри не будет ворчать утром, что залило паркет, не подмажет размокшие квадратики мастикой.

Жофи повернулась на другой бок. Хорошо, что гроза началась ночью: мама спит крепко, хоть из пушек стреляй, а то бы испугалась. Вот цветы на балконе, наверное, радуются!

Как только она вспомнила про цветы, сон как рукой сняло. Ведь все они остались у тети Мюллер, на старой квартире. И балкона здесь нет. И Тэри тоже нет. Если Жофика сейчас же не прикроет окно, то утром маме или ей придется натирать паркет. Она соскочила с кровати и закрыла окно. Подоконник уже был залит водой, занавеска намокла, зато пол, к счастью, еще сухой. Нужно быстренько вытереть подоконник, а то от воды портится дерево. И в маминой комнате надо закрыть окна.

Жофи тихонечко выскользнула на кухню за тряпкой, потом на цыпочках вошла к маме. Дверь заскрипела, но маму это не разбудило. Она не слышала, как дочь возится с испорченной ручкой окна, не почувствовала, что Жофи зажгла свет. А электричество пришлось включить потому, что Жофи еще плохо ориентировалась в новой квартире.

Тряпку Жофи унесла обратно на кухню. Теперь ей совсем расхотелось спать, она с удовольствием оделась бы. Папа говорил, что во время грозы в воздухе много электричества. Сердечникам в такую пору становится хуже, и тем, у кого ревматизм или переломы костей, тоже. Дядя Пишта, наверное, не спит.

Ну и пусть не спит! Прежде чем вернуться в свою комнату, Жофи положила за щеку кусок сахару. Она уже наполовину сгрызла его, как вдруг почувствовала во рту горечь: ведь ей говорили, что ничего нельзя есть, тем более сладкое, после того как вечером почистишь зубы. Сейчас ее, конечно, никто не видит. Папа умер, а мама спит. Но разве в этом дело?

"Жофика у нас с характером", – заметил как-то папа. Было жарко, Жофи копалась в песке, а мама загорала. У каждого ребенка есть свой характер, только взрослые считают своим долгом вести с этим характером неустанную борьбу. "Дражайшие, премудрые взрослые", – сказал папа. Мама в ответ рассмеялась так, что все зубы стали видны: "Ты иногда бываешь несносным". Папа тоже засмеялся, потом потянулся и бросился в воду.

Жофика не знала, что значит "характер". Может быть, это значит, что человек, который не вовремя положил в рот сахар, опять выходит на кухню, выплевывает изо рта сахар и снова чистит зубы, потому что сладости повреждают эмаль? Нет, наверное, это что-нибудь другое. Не может быть, чтоб папа думал о такой простой вещи! Но почистить зубы все равно придется: она обещала папе, а обещание остается обещанием, если даже папы нет в живых. Ну, а раз так, значит, ей следует завтра пойти к дяде Пиште. Хоть она и не обещала, но все равно было похоже на обещание.

Когда мама пишет книгу, она спрашивает у Жофи много всякой всячины. И Жофи должна на все отвечать. Иногда даже отвечать не нужно, она просто играет, а мама следит за ней, потом произносит невенгерские слова и садится за пишущую машинку. Однажды мама спросила у Жофики, на что она готова пойти ради нее. Жофи чувствовала, что готова на все, но вместо ответа только грызла бант на конце косы и молчала. Могла бы она ради мамы отказать себе во фруктах в течение целого лета? Жофика ответила утвердительно: могла бы, хотя фрукты она любит больше, чем пироги. А отдать билет в кино, который только что получила? Ну конечно же, охотно. Согласилась бы она взобраться ночью одна на гору Янош? Согласилась бы. Из соседней комнаты раздался смех, – там сидел папа и читал газету. Мама рассердилась и прикрыла дверь. Потом пришла Дора, и Жофи стала с ней нанизывать бусы. У Доры была книжечка с образцами. Можно было смотреть на них и делать из бусин рыбок, белочек и даже птичек. Папа говорил тихо, тише, чем мама, но она все слышала: "И у тебя хватило бы совести оставить бедного ребенка на все лето без фруктов? – спросил папа. – И неужели ты могла бы отнять у нее билетик в кино, чтобы самой посмотреть "Царя скворцов"? Но лучше всего – я бы сказал, гениально – придумано восхождение на гору Янош. И на кой, извини, леший забираться ей на эту гору?" Мама раздраженно ответила, что все это нужно для установления границ готовности ребенка к жертвам. "Ну что ж, продолжай в том же духе, – сказал папа и свистнул. – Только скажи, какая будет польза, если ты вытряхнешь ее ночью из постели и заставишь лезть на гору? Ты мало что проверишь таким способом. Ей не придется бороться со страхом. Жофика пугается многого, но не того, что естественно. Она не боится темноты. Ты вряд ли что-нибудь обретешь, если на подобных вещах станешь измерять степень ее привязанности к тебе!" – "Не свисти, пожалуйста", – сказала мама. Жофи так прислушивалась, что с ее колен скатились все бусинки. "Девочка отзывчива, щедра, самостоятельна, – донесся опять голос папы. – Все, что ты ищешь, присуще ее характеру. Только не надо насиловать его. Вот если она изменит своей натуре, тогда другое дело, тогда пиши об этом в своей книге".

Слова, только слова, никакого в них нет смысла. Характер, установление границ готовности к жертвам. Что это такое? Доры тоже здесь нет. Но она не должна по ней скучать, ей даже думать о Доре запрещено.

Вечером мама жарила отбивные и очень торопилась. Она собиралась после ужина еще что-то написать, поэтому Жофи должна была помочь ей на кухне. Значит, мясо моется, с него срезаются жилы и все лишнее, затем его хорошенько бьют, обваливают в муке с перцем, опускают в горячее масло, и оно там жарится. Выходит, жарить мясо не так уж трудно. Тушить и заправлять овощи тоже легко. Это она тоже запомнила на всякий случай – вдруг понадобится!

Как же она не догадалась спросить адрес Юхошей? Надо бы им написать, пусть сделают что-нибудь для дяди Пишты, нельзя же бросать больного одного. Может, сказать тете Марте? Нет, лучше и не заикаться, а то придется рассказать обо всем – и про папу, и про то, что она уже была у дяди Пишты, варила ему кофе и подметала пол. Наверное, даже про то, что дядя Пишта грубый. А ей от этого почему-то стыдно. Может, попросить Тэри, чтобы она… В конце-то концов, какое ей дело до этого старика?

Переломы еще сильнее болят во время грозы. Наверное, он чувствовал, что погода изменится, и потому не хотел с ней разговаривать. Больные кости человека предсказывают погоду, об этом Жофика тоже слышала от папы. Если бы сна завтра опять пошла к дяде Пиште, вот бы ей досталось: попробуй-ка успей по хозяйству сразу в двух местах. Да и к тете Като нужно наконец явиться, а то может произойти скандал. Ох, какой же дядя Пишта сердитый! А вдруг, как ни твердит Валика свое, папа еще что-нибудь сказал? Дядю Пишту трудно заставить говорить: больные часто бывают капризны.

Жофику снова одолевал сон. Как жаль, что нельзя держать окно открытым! Дядя Балаж забрал папины книги и Тобиаша тоже. Ну, книги еще ладно, а вот Тобиаш… Если бы Жофи знала, что его можно вернуть, она встала бы прямо сейчас и пошла за ним. Это ничего, что теперь ночь, она темноты не боится, она боится только дяди Пишты. Ну а вдруг он слышал папины последние слова? Теперь он, наверное, вертится в кровати, больному всегда хуже ночью.

Утром она проснулась поздно, взглянула на часы и пришла в ужас. Половина девятого! Квартира не убрана, уйма немытой посуды: вчера вечером газ горел так слабо, что они с мамой не могли помыть ее. Жофи залпом выпила молоко и тотчас же стала убираться. Она так спешила, что все время больно ударялась об углы то локтем, то коленкой. Как говорил дядя Пишта? Сначала поставить воду для посуды, потом браться за уборку. Теперь она и дома так будет делать. Раньше она сначала убирала, потом ставила воду, а так гораздо лучше, по-новому: пока она покончит с уборкой, у нее нагреется вода. Сколько времени можно сэкономить!

Наконец все готово. Теперь бегом вниз, на рынок. Перец, помидоры, картошка, фрукты. А вот и спелый крыжовник! Можно купить его на вчерашние три форинта. Сегодня на ужин они с мамой приготовят тушеный перец с помидорами. Скорее все в холодильник! Десять часов. А вдруг она не успеет вернуться от дяди Пишты к обеду? Еще непременно надо побывать у тети Като. Как быть? В холодильнике есть фасолевое пюре и кусочек мяса. Где-то здесь должен быть термос. В следующее мгновение термос с обедом Жофики уже лежал в сумке. Неужели же дядя Пишта не разрешит ей пообедать у него, если она вовремя не управится?

У школы Жофи встретилась с учителем Хидашем, он как раз выходил из ворот. Сейчас спросит, чего ей тут надо! Но Хидаш только ответил "доброе утро" и пошел своей дорогой. У черного хода работал тот же рабочий, что и вчера. Сегодня она поздоровалась с ним. Он приветливо улыбнулся и даже справился, как себя чувствует ее дед. Жофика покраснела. Каменщик сдвинул на затылок бумажный кулек, который покрывал волосы, и ударил ногой по ящику с известковым раствором.

– Вот его губитель, видишь? Об эту штуку Понграц размозжил щиколотку. Получше бы надо присматривать за ним. Стар уж. Правда, ты же не можешь ходить за ним по пятам. Сама еще больно мала. Тут постарше кто нужен.

"Что это? – подумала Жофика, ускоряя шаг. – Неужели он принимает ее за внучку дяди Пишты? Ну и чудак же этот Куль-шапка! Теперь по крайней мере она знает, что случилось с дядей Пиштой. У него перелом не голени, как она думала раньше, а щиколотки. Это опаснее. Еще неизвестно, как срастется кость. В щиколотке много мелких косточек. Папа показывал ей в атласе. Дядя Пишта может остаться хромым на всю жизнь.

На этот раз дядя Пишта не спал, но был еще бледней, чем вчера. Жофи подогрела молоко, подала ему кофе. Он не ворчал, не спрашивал, где она столько времени пропадала, – было уже около половины одиннадцатого. Он надкусил хлеб и опустил его обратно на жестяной поднос. И кофе тоже не выпил.

– Не хочется? – спросила Жофика. – Болит очень?

– Тебе-то что? На то и болезнь, чтоб болело.

– Ночью была гроза. Оттого вам хуже.

Дядя Пишта промолчал, только повыше натянул одеяло. Жофика огляделась. Комната ужасно сырая, сырая и холодная. Солнце сюда никогда не заглядывает. Здесь он не скоро поправится. Чего доброго, простудится еще, лежа тут.

Помыв крыжовник, она подала ему ягоды на тарелке. Он съел их.

– Это там у вас выросло?

Жофика ответила, что крыжовник она купила на рынке. Звякнула металлическая коробка. Жофика понимала, что с ее стороны глупо обижаться, но ничего не могла с собой поделать. Не решаясь вернуть деньги, она стояла неподвижно, потупив глаза. Особенно долго раздумывать не пришлось: ее ожидала уборка. Сегодня нужно было сменить постельное белье, а то от него пахло сыростью! У дяди Пишты две смены постельного белья – одна на кровати, другая в шкафу. Оказывается, это нелегкое дело, – дома всегда меняла белье мама.

Она теперь увидела, как передвигается дядя Пишта, когда встает. Одной рукой он держится за спинку стула, другой опирается на палку. От боли дядя Пишта тянет в себя звук "с" и все время ругается. Насколько приятнее ему будет лежать в чистой постели, на хорошо взбитых подушках! Дядя Пишта ходит в длинных кальсонах.

Жофи еще никогда не видала таких – папа носил короткие. А когда он стал умываться, Жофи удивилась, до чего худущий! Все ребра наружу.

– Ну чего уставилась? – буркнул старик. Дядя Пишта брился не перед стенным зеркалом, что висело над умывальником, а сидя у окна и поставив на подоконник небольшой осколок. Толстый слой мыльной пены покрывал его лицо, и от этого он делался похожим на захворавшего деда-мороза.

– Сегодня тебе будет раздолье. Варить не надо. Я есть не хочу.

Он не хочет есть? Значит, не нужно ему жарить мясо! Как хорошо!

– Принесешь опять молока, вскипятишь его и можешь идти. Хлеба не надо.

А ведь нехорошо, что он не хочет есть. Человек не может прожить на одном кофе. Если он нездоров, то тем более должен нормально питаться, иначе не будет сил поправиться.

– Ну чего ты головой мотаешь? Бери корзину и беги за молоком.

– Кушать нужно! – сказала Жофика.

– Советчик какой нашелся! Почему нужно, если мне даже думать о еде тошно?

– Потому что вы больны. Если не будете есть, то не поправитесь.

– А тебе что за дело!

Дядя Пишта закрыл глаза.

– Ты шибко умная. Гляди, как бы голова не треснула. Можешь в лекари идти.

Если бы она стала доктором, то на ее визитных карточках стояло бы: доктор Жофия Надь. И табличка у нее была бы, как у папы; если прикрыть имя, можно подумать, что принимает сам папа. Но такую плохую ученицу в университет не примут. С бутылкой в руках Жофи продолжала стоять у кровати.

Дядя Пишта снова открыл глаза.

– Ну, что стоишь, как истукан? Что опять не по тебе?

– Надо бы вам и мясо есть, – тихо проговорила Жофика. – И картошку. Я принесу.

Некоторое время была тишина, потом затарахтела коробочка.

– Больно уж ты юлишь передо мной. Не метишь ли, часом, ко мне в наследницы? Богача нашла, нечего сказать!

Когда хоронили папу, маме пришлось платить "налоги с наследства". Она бегала в поисках свидетелей, чтобы те подтвердили, что имущество заработано общими силами. Одним из свидетелей был дядя Балаж. Маме пришлось платить за то, что к ней перешла одежда папы и шесть его белых халатов.

– Все там будем.

Дядя Пишта отпил кофе из чашки.

– Старых не жаль. Жаль тех, которые молоды, которым бы еще жить да жить, а тут на тебе: валятся бомбы, все кругом разлетается, и те, на кого надеялись старики – закроют, мол, им глаза, – уходят раньше нас. Ну, ступай, тащи, что ли, это несчастное мясо, раз уж пришла тебе охота с ним возиться.

У Жофи в голове возник план. Она приготовит мясо, сядет вот тут, на скамеечке, тоже пообедает и наконец порасспросит его обо всем. Не станет же дядя Пишта орать на нее за то, что она прибрала вокруг! Если уж ему так хочется сердиться, пусть сердится на Юхошей, на эту самую Йоли, которая убежала тогда в кино. Когда Жофи вернулась с покупками, Куль-шапки уже не было у ворот, зато она налетела прямо на Дору.

Они не разговаривали с того самого дня, когда тетя Като указала Доре на дверь. Дора даже на похоронах не решилась подойти к Жофи и не поцеловала ее, как это сделали остальные одноклассницы. Жофи было так одиноко после смерти папы. И если признаться честно, она очень скучала по Доре. Марианна не подруга, она двоюродная сестра, и к тому же Марианна любит одну себя.

С Дорой разрешено было только здороваться. Жофика знала, для чего Дора приходила в школу. В августе открывался лагерь. Из Жофиного класса туда должны были поехать шестеро, в том числе и Дора. Но для того, чтоб попасть в лагерь, надо было сдать экзамен по поварскому делу. Вот Дора и занималась в кружке юных поварят под руководством тети Биро, матери Анны Биро.

Дора не стала останавливаться и быстро поднялась по лестнице. На ней была белая блузка и широкая цветастая, как у взрослой, юбка, которую еще в прошлом году носила Вики. Жофика постояла немножко под аркой и пошла к дяде Пиште. Отбивать мясо на котлету, оказывается, тоже нелегко: стоит только немного задуматься, как тут же попадаешь по пальцам. Один кусок она так исколотила, что мясо разлезлось, как промокашка, зато вторая отбивная вышла на славу. Потом Жофи очистила картошку, поставила ее на газ, присела на скамейку и стала дожидаться, пока сварится обед. Дядя Пишта ни разу даже не глянул в ее сторону, он лежал с закрытыми глазами. А ведь нехорошо, что он так много лежит на спине. Когда она поправляла его подушку, та была совсем горячая. Дядя Пишта вдруг почувствовал, что на него смотрят, и открыл глаза. Некоторое время Жофи и старик молча глядели друг на друга:

– Дядя Пишта, а вы умеете декламировать? – спросила Жофика.

Ответа не последовало.

– Я спрашиваю, можете ли вы читать стихи? Или петь?

Теперь в ответ раздались какие-то странные звуки, похожие на скрежет ржавых цепей. Дядя Пишта смеялся. Но смех этот был недобрый. От него Жофи сделалось не по себе.

– Может, прикажешь старику песни распевать, чтобы тебе не было скучно, а? Скажи, негодница, своему деду, – дядя Пишта повысил голос, – чтобы он не посылал ко мне больше таких телят, с такими помощниками за неделю окочуришься.

Жофика втянула голову в плечи. Ужасно обидно, до чего он несправедлив. Но ведь глупо обижаться: чего ради он будет любить ее? Она даже работает на него не даром. Ее в сущности наняли – и все. А кто она на самом деле, дядя Пишта не знает. Но если когда-нибудь в жизни ей придется нанять помощницу, она ни за что не станет кричать на нее. Надо потерпеть. Дядя Пишта вообще раздражительный, а тут еще гроза была ночью.

– Ну что ты уставилась? Поди сюда!

Жофика подошла к постели старика. Дядя Пишта взял ее за одну косу. Жофи впервые посмотрела ему в глаза. Они были голубые-голубые.

– Так для чего мне петь? Недотепа ты!

– Для легких, – ответила Жофика.

Вот чудо-девка! Выходит, она для него же старается, а не ради забавы. Поди ж ты – пой, чтобы легкие работали, и стихи читай, потому что на спине лежишь много! Выходит, орать лежа – вещь полезная? Где это она набралась такой премудрости? Не у старого же слесаря Юхоша! В школе, видать, сказали. А башковитая! У Фери Юхоша – и вдруг эдакая девчонка! Ведь он даже и читать-то как следует не выучился. А что она честно заслуживает плату – святая истина. И смирная какая, да и проворнее становится, прямо не по дням, а по часам. Руки у нее большие, дедовские, ими только трудиться. Одна беда – трусиха. Боится его, как и все визгливые, глупые девчонки, которые во время учебного года только и знают, что мусорить в коридоре.

Вот Эржи – та не боялась его. Не боялась, даже если он кричал так, что содрогались стены. Ей было, скорее, смешно. "Уймитесь-ка вы, дедушка!" – говорила ему озорница. Мать не знала, куда глаза девать: она в жизни не посмела бы сказать отцу – уймитесь. А Эржи только вертелась по комнате, как юла, плясала, прыгала, ломала и портила все, что попадало ей под руки. Он даже ни разу не нашлепал ее, шалунью. Один раз слегка ударил внучку по мягкому месту, один-единственный раз, так и до сих пор жалко: зачем ее обидел! Декламировать! Как бы не так. А после обходить публику с тарелкой, как это делали комедианты у него дома, в деревне. Декламировать! Да он ничего не знает на память, разве что "Отче наш" да и то, верно, забыл: лет десять не повторял.

Жофи в это время думала о том же. Быть может, дядя Пишта ничего не знает наизусть? Надо бы научить его чему-нибудь, но какая из нее учительница! Когда она была маленькая, мама учила ее скороговоркам. Она повторяла их до тех пор, пока Жофи не выучила. Может, принести дяде Пиште книги или газеты? Нет, не то; их надо держать в руках, а это утомительно. Вот если бы он знал что-нибудь на память! Когда Жофика училась в начальных классах, ее никак нельзя было заставить декламировать. Как ни выучит, бывало, стихотворение, все равно рассказать не сможет. Начнет краснеть, заикаться и непременно запнется. Но дядя Пишта ведь не публика, на него можно даже не смотреть, когда будешь говорить стих. Картошка почти сварилась, теперь очередь за мясом. Она подошла к плите и помешала уже чуточку пригоревший картофель. В буфете на деревянной тарелке оказалась горсточка муки.

Если декламировать вот так, картошке, то совсем не страшно. Как ей нравится эта строка: Здесь я родился, я в своем краю…[2] Она в самом деле здесь родилась, в этом районе, в клинике, и ходить тут же научилась, в парке. У Жофи дома есть фотокарточка, где мама водит ее на ремешке, как собачку, и она на снимке совсем как собачка, даже рот открыт. Вернулся в степь Алфёльдскую свою… Теперь она читала с чувством, как это делала Дора, выдерживая паузы и не торопясь. Где все места следами старины и няниными песнями полны. Няни у нее, правда, никогда не было, зато Жофика любила слушать радио. Папа говорил, что, маленькая, она ручонками ловила музыку. В одной припев был, помнится, такой: «Жук, майский жук, пострел, проказник мой». В нынешнем году было особенно много этих майских жуков. Когда вечером зажигали свет, они так и стучали по балконной двери.

Старый Понграц вспоминал родные края: двор, такой длинный, что ни конца ему ни начала. Бедная мать! Летом она обычно стирала у колодца, а он игрался рядом, сидя на корточках, шлепая ладонями по воде. Лужа, что набегала из корыта, была то синяя, то белая. Когда братишка Карчи Юхош лупил собаку, он сам так визжал, что слышно было у третьего соседа. Карчи еще пешком под стол ходил, а уже околачивался возле помещичьего механика. У Карчи и сейчас руки золотые, какой ни древний, а с любым инструментом лучше молодого управится, не смотри, что всего два класса окончил. Потом у Карчи отца кашлем в могилу загнало, и остался он за старшего. Сам Иштван Понграц окончил четыре класса. Да теперь уж все начисто позабыл.

Эх, старый Юхош, старый Юхош! Но почему старый? Разве Иштван Понграц моложе его? Ведь обоим скоро по шестьдесят два стукнет, как раз к сбору винограда. Если доживут. Что она мелет про няню? Его, маленького Иштвана, качала старшая сестра Аннуш. Ох и много же она нянчилась с ним! Однажды даже ему петушка подарила, черненького такого петушка. Карчи Юхош еще принялся визжать, потому что петух клюнул его в ногу; конечно, он не преминул дать петуху сдачи. Мучить животных – это было по его части. Карчи все обрастает, что твое дерево: жена его, Шара, жива, жива и дочь Тэца, и сын Фери. От Тэцы у него внучат, правда, нету, зато Фери не оплошал: шесть девчат наплодил. А он, Понграц, тут один-одинешенек…

Чтоб этой девчонке пусто было. Какой чад в комнате. Полюбуйтесь, всю плиту жиром забрызгала, задохнуться можно. Эржи, конечно, давно бы распахнула окно: она знала, что он не выносит запаха горелого жира. Гляди-ка, и эта догадалась. Смотри – поднос накрыла полосатой салфеткой, что из-под хлеба, картошку переложила из кастрюли на тарелку, рядом с мясом. Что только на ум ей не взбредет! Вот уж наверняка не у Шары научилась такой премудрости, да и не у неряхи Тэцы.

Обед ему понравился. Правда, он ничего не сказал ей, но Жофика видела, что старик доволен. Видимо, она не пересолила и, пожалуй, неплохо поджарила: он как раз ел ту котлету, которую она вдребезги расколотила. Ну и слава богу. Он просит хлеба. Интересно. У них дома не подают хлеб к картофелю. Надо будет посмотреть в книжке, можно ли давать лежачему больному салат? Если да, то она обязательно принесет ему. В салате много витаминов. Без четверти час. Время летит ужасно быстро. В кружке юных поварят, наверное, уже пообедали. Жофи тоже захотелось есть. Давно она не была так голодна, как сегодня. Жофи достала термос.

– Можно я поем у вас? – взглянула она на старика.

Дядя Пишта почему-то снова обозлился:

– Что мне за дело, лопай себе!

Это все выдумки Шары, такое не может придумать старый Юхош. Эта Шара еще с детства не переносила его. Она вечно дралась, щипалась, норовила накидать ему полную голову перьев. Карчи на старости лет присмирел, а Шару и возраст не берет. Иштван прямо слышит, как она нашептывает внучке: "Гляди, ничего не принимай от дедовского брата. Не вздумай обедать у него. Больно бедный он, лучше бери еду из дому, а от старика не принимай". Она привыкла глядеть на него свысока. Видите ли, ее Карчи слесарь и не чета Иштвану, который всегда скитался по деревне от одного хозяина к другому. И его женитьба пришлась Шаре не по вкусу: зачем Кату взял в жены, ведь у Каты и гроша за душой не было. Шаре всегда мила только своя семья, своя дочь, свой сын. Его же дочь, Марча, для нее ничего не значила; даром что крестницей ей приходилась, дырявой кастрюли на свадьбу девушке не поднесла. И муж Марчи, Имре, в родню не годился – простой кондуктор, не то что ее зять фельдфебель. Ну и носилась же она с ним, прямо как с пасхальным яйцом. А фельдфебель, бедняга, так же как Имре, погиб на войне.

Шара и на похороны Каты явилась только для того, чтобы показать свою новую шляпу. У нее их было с пяток, и спать, наверное, в шляпе ложилась. Тогда Эржи еще на свете не было. Марча в девках сидела, а Имре лишь издали поглядывал на нее и на кладбище все около крутился.

Старый Пишта дождался, пока Жофика доест последнюю ложку ("Нет того, чтоб хлебом все очистить! К порядку не приучена!"), и со звоном оттолкнул поднос.

– И можешь передать своей бабке, что вышвырну тебя вон вместе с твоей кастрюлей, если еще раз со своей едой явишься. Или будешь есть то, что я, или катись отсюда ко всем чертям! Нечего тут из коробок лопать!

"Пожалуй, даже лучше, что он так кричит, – думала Жофика. – Для легких лучше. Нет, не лучше, сердцу это не особенно полезно, слишком уж оно напрягается. Но не могу же я допустить, чтобы он мне платил и еще кормил меня!"

Только она вымыла посуду – заодно и свой термос – и стала развешивать полотенце, как в дверь постучали. "Ой, кто же это? Читать не умеет! Или не заметил на двери записку? А вдруг это тетя Марта или какой-нибудь другой учитель?" Нет! Это был всего только Куль-шапка. Войдя, он снял с головы свой кулек и спросил у дяди Пишты, как он себя чувствует. Иштван Понграц в ответ только буркнул что-то.

– Еще хорошо, что этот живчик тут около вас крутится.

Куль-шапка погладил Жофи по голове. От его ладони пахло известью. Какой свежий, чистый запах; он немного напоминает запах хлора, исходивший от папы.

– Помогаешь деду?

– Какому там деду! – махнул рукой дядя Пишта. – Это внучка Карчи Юхоша. Того, что слесарем на инструментальном. Отец ее – Фери, Фери Юхош. Таких вот, как она, у него словно мышат полно.

Куль-шапка сел.

– А все же она вроде как выхаживает вас, старина. Скоро поправитесь.

– Не поправлюсь, а отправлюсь… на тот свет, – пробормотал дядя Пишта.

Куль-шапка достал папиросу.

– Ну, до этого еще далеко, туда всегда успеется.

Он придвинул к себе пепельницу с конской головой.

Сейчас закурит, а ведь в комнате больного курить не полагается. Но не может же она делать взрослым замечания! Идти уже надо. Из-за Куль-шапки она снова не может поговорить с дядей Пиштой.

– Все там будем, – заметил дядя Пишта. – Чихнуть не успеешь – и человек готов. Когда мне радикулит лечили, врач помер прямо на приеме, даже не охнул. Что ты там разбила, растяпа эдакая?

Жофи разбила колбу от термоса, именно ту колбу, о которой мама всегда говорила, что ее нужно беречь, потому что новой не купишь.

– Ага, разбила-таки, – захихикал дядя Пишта. – В чем же ты завтра свой личный обед принесешь. Да пропади пропадом тот, кто придумал, чтобы ты со своим пайком сюда ходила!

– Так вы говорите, врач помер? – спросил Куль-шапка.

– Помер. Все сначала было как полагается, даже шутки шутил: вы, дескать, папаша, теперь хоть на бал, и вдруг бах – головой об стол. И той девки-вертихвостки, что всегда около него крутилась в кабинете, как на зло, не было. Я схватил его за руку, трясу, трясу – никакого толку. Ну, думаю, беда может получиться. Лицо у бедняги серым стало.

– Старый был? – поинтересовался Куль-шапка.

Старый ли был папа? В августе ему исполнилось бы сорок три года. В дни рождения папы в торт вставлялись свечки: сколько десятков лет, столько толстых свечей, а маленькие означали единицы. Надо бы подобрать осколки. Она соберет их руками, сейчас нельзя выйти за щеткой.

– Так тебе и надо, – сказал дядя Пишта. – Теперь из пальца будет капать кровь. Ступай к ящику, там есть тряпочка, можешь завязать палец. Вот растяпа. Я еще вчера предупреждал тебя – будь осторожнее. Порезалась – так тебе и надо.

Он снова повернулся к Куль-шапке.

– Я бы не сказал, что старый, так, лет около сорока… Ну, значит, я кричать, звать на помощь. Побежал к двери, а в нее как раз входит другой врач, и девчонка с ним. Но моему доктору уже было не поднять головы.

– И "прощайте" не сказал? – сочувственно спросил Куль-шапка.

– Пробормотал он, сердечный, несколько слов: скажите, мол, Жофике… Да, кажись, Жофике какой-то или кому-то там еще, а что именно – не разобрать уж.

– Так и не разобрали, что он говорил? – встревожился каменщик.

– Только он да господь ведают про то. Я придвинулся было к нему совсем близко, а он уже на том бережку.

Осколки со звоном упали в ящик с мусором. На дне ящика, под тряпками, лежал мячик. Красный мячик. Ладно, она дома завяжет палец бинтом. Все равно йодом надо смазать. Жофи опустила в сумку полегчавшую алюминиевую коробку.

– Что, уже? – посмотрел на нее дядя Пишта,

– И мне пора, – поднялся Куль-шапка.

– Ну чего ты так спешишь?

Жофи думала, что спрашивают каменщика, и молча пошла к дверям.

– Ты завтра-то пораньше приходи. Может, я и подекламирую.

Ей вслед раздался хриплый старческий смех,

– Держи три форинта!

Зазвенела жестянка.

– До свидания, – прошептала Жофика.

Куль-шапка, насвистывая, снова натянул на голову кулек, засунул в карман Жофики один форинт "на мороженое" и, уже напевая: Осенью, дружок, спеет черный виноград, – легко взбежал по лестнице.

На дворе снова начался дождь. В кружке юных поварят приготовили и доели третье блюдо: манные фрикадельки с творогом. Дора смотрела в окно и гадала, куда дела Жофика корзину с мясом и молоком. И вообще чего она бродит по школе? Посуда была уже помыта, все разошлись по домам, а Дора все думала, почему Жофи шла не в сторону классов, а к подвалу. Что там может быть такое? Перед тем, как выйти из школы, Дора быстро спустилась вниз и внимательно огляделась. Но ничего особенного там не было, только двери квартир технических служащих: тети Добози, дяди Сумпера и дяди Пишты. Хотя Дора была не в духе, она все же рассмеялась. Да и как ты тут не будешь смеяться! Оказывается, дядя Пишта мастер не только ругаться, но и декламировать. Своим старым, хриплым голосом он твердит на весь коридор: Здесь я родился, я в своем краю. Вот никогда бы не подумала, что он может читать стихи.

Дождь теперь лил как из ведра. Ей-то все равно, она живет тут же, на площади Апацаи Чери, а вот Жофи далеко идти. Она промокнет насквозь без пальто.

7

Тетя Като не отрываясь смотрела на Жофи.

Не девочка, а суслик из затопленной водой норки. Теперь, когда бедного Габора нет в живых, выясняется, что Юдит вовсе не такая уж и чистюха. Палец ребенка обмотан тряпкой, да такой окровавленной, что смотреть тошно. От Жофи за версту разит кухней, и передник на ней совсем не свежий. Вряд ли из нее когда-нибудь выйдет толк: ни сноровки, ни ума. С Юдит все может статься, вероятно, она посылает дочь за готовыми обедами, больно увлеклась своими научными трудами. У девочки даже не судки, а термос. Сверху-то шелк, а снизу щелк. Как запущено ее дитя! Като всегда предчувствовала, что Юдит не будет подходящей женой для Габора. Но Габор был упрям, да и отец их считал, что на Юдит свет клином сошелся. Ее, Като, и мать просто не слушали. И вот результат. Поистине, не ребенок, а "чудо".

Какая Жофи все же рассеянная: уже второй раз ей предлагают зайти в ванную и вытереть волосы полотенцем – и все впустую. Только ежится на стуле да смотрит в одну точку, как гном. Насколько легче с Марианной, как она умеет следить за собой, как заботливо накручивает на ночь волосы. Какая вежливая и предупредительная! Точно не ребенок, а взрослый человек. Поди ж ты, вместе с Юдит рожали, вместе катали коляски – а дети разные. Юдит все мечтала, какой станет ее Жофи, когда вырастет. Но разве можно ее сравнить с Марианной? Марианна отличница, теперь она заслуженно отдыхает в немецком международном лагере. Одним можно доверить защищать честь школы, другим лучше сидеть дома. В школе всё понимают. Знали, кого отправить за границу.

Вот и еще один пример. В нем видна вся Юдит. Подкинуть ей ребенка! Видите ли, пока она не уйдет в отпуск, Жофика должна каждый день после обеда являться сюда, чтобы не болтаться одной в квартире. У Като, мол, здоровая семья, и девочке это пойдет на пользу. Она будет гулять во дворе и дышать свежим воздухом. А есть ли время у Като, чтоб следить за ребенком? Об этом Юдит, конечно, не подумала. Еще хорошо, что Жофи не из капризных, возиться с ней много не приходится. Сядет себе в уголок, где сложены игрушки Марианны, да копается там до пяти часов, пока не придет время идти домой.

Удивительно, как эта тупица вытянула на "посредственно"? Только и знает что смотрит бессмысленно в одну точку. Уж не думала ли Юдит, что она, Като, будет нянчиться с ее ребенком? А кто за нее белье постирает? Пусть деточка сама себя развлекает. Ей, Като, с Жофи нянчиться некогда.

Като опять взвесила два с половиной килограмма белья и сложила его в стиральную машину. В сентябре она переведет Марианну в другую школу – если удастся, в другом районе. Но для того, чтобы получить разрешение записать ребенка в школу в другом районе, надо объяснить причину, вызвавшую необходимость перевода. Надо идти к чужим людям, рассказывать о своем несчастье. На это у Като не было сил. Не из-за Калмана, нет! Он давно потерял уважение окружающих, с ним считаться не приходится. Она сама просто не в состоянии говорить о всем, что пришлось пережить за этот год. Да и кому говорить? Марте Сабо, той, что теперь классным руководителем у Марианны? Когда-то, еще перед выпускными экзаменами, Като ей первой поведала о своем обручении. Уже тогда на физиономии этой несчастной было написано, что на ней никто не женится. И вот теперь именно Марте Сабо сказать, что и ее личная жизнь пошла насмарку. Нет, невозможно! Она никак не могла найти выход.

Еще ладно, что Марианна ничего не замечает. Над головой ее, можно сказать, загорелся родительский кров, а девочка не видит пожара. Как и прежде, она после обеда достает книжки и садится заниматься, потом все убирает за собой и бежит на урок балета. Где ей видеть, что бедная мать плачет в ванной комнате и потом тщательно запудривает покрасневший нос и опухшие веки. Марианна такая сосредоточенная – само прилежание! Девочка ненаглядная! Даже в поезде она утешала мать, стоящую на перроне: "Не плачь, мамочка, я еще не видела моря, и мне не мешает поупражняться в немецком". Какая умница, не пролила при расставании ни слезинки, чтоб только мать не расстроить. А ведь знала, что проведет вдали от дома несколько недель. С Марианной легко обо всем договориться. Стоило единственный раз сказать – больше не водись с Дорой, как она тут же согласилась, хоть Марианна, Дора и Жофи считались прежде неразлучной тройкой. Только вечером, во время купанья, поинтересовалась, почему с Дорой теперь нельзя дружить, и, когда услыхала, что это знакомство не на пользу, покорно растянулась в ванне и стала выжимать воду из губки. С тех пор Дора у них не появлялась. Юдит тоже потребовала от Жофи, чтоб та перестала разговаривать с сестрой госпожи Вадас, и несчастная крошка молча покорилась. Трусливее ребенка поискать надо.

Жофика тоже думала о Доре.

Раньше они втроем сидели за этим столиком: Марианна, бывало, покручивает свои локоны, Дора мастерит что-нибудь, а она, Жофи, молчит и слушает разговор подруг. Здесь же как-то Марианна рассказала, почему однажды Ица Рожа попросилась из класса – ей стало плохо. Жофика, выслушав ее таинственный шепот, громко рассмеялась, потому что Марианна говорила страшную чушь. На самом деле с той дурнотой все совершенно ясно и просто. Папа объяснил ей. Папа никогда не выдумывал. Марианна тогда очень обиделась, что Жофи ей не поверила. А Дора кивнула головой и на обратном пути купила вафли для себя и Жофики. У Доры иногда бывало много денег, но она никогда им не радовалась. Тогда еще Дора указала продавцу, что он взвесил не сто граммов, а меньше; Жофи тоже заметила, но никогда в жизни не сказала бы об этом. Вот какая Дора смелая! Теперь Марианна за границей, с Дорой разговаривать запрещено, и Жофи сидит на прежнем месте одна.

Палец сильно разболелся. Как только она вернется домой, тотчас скажет маме, что разбила колбу. Мама, пожалуй, не накажет ее, но расстроится. Не стоит ждать, таиться. Лучше сразу во всем сознаться, чем ждать, пока все само не выяснится. Конечно, трудно, очень трудно будет объяснить маме, для чего она взяла термос, которым они пользовались лишь во время поездок за город. И как теперь мыть посуду с порезанным пальцем? Господи, сколько глупостей наделала она за эти дни. Папа все равно не успел передать ей то, что хотел. Скоро начнется учебный год, дядя Пишта узнает ее и станет браниться, зачем, мол, обманывала его, зачем ходила к нему, когда она вовсе не дочь Юхошей, а папина дочь. Про то, что она ухаживала за ним, он, конечно, забудет. А ведь мясо было вкусное, и крыжовник спелый, недаром она просила продавца выбрать получше для больного – прежде, пожалуй, она никогда бы на это не решилась.

Дора часто смеялась над тем, что Жофи со всем всегда согласна. Дора не такая. Однажды накануне какого-то семейного торжества она перерыла всю корзину цветочницы и до тех пор не успокоилась, пока не отыскала букет с большим количеством бутонов. А в магазине она так упорно смотрела на весы, что продавцы торопились подбросить какой-нибудь довесочек, лишь бы она перестала смотреть. "Я должна так, – говорила Дора, выходя из магазина и поправляя на плече сумку, – ты ведь знаешь, что я должна".

Теперь жизнь у Жофики почти такая же, как и у Доры. Ведь они тоже остались одни с мамой. Только мама – вдова, а сестра Доры – разведенная. Как хорошо, что мама не такая, как тетя Вадас, Вики, сестра Доры! А если бы мама все же стала похожей на тетю Вадас? Если бы за ней начал кто-нибудь ухаживать, как ухаживает за Вики отец Марианны, дядя Калман? Скорее всего Жофика просто убежала бы из дому.

Напрасно тетя Като перекрасила волосы, напрасно подглядывает за дядей Калманом из-за витрины кафе "Канкалин" – она ничего не сможет изменить: дядя Калман все равно каждый день будет ходить к Дориной сестре. Вики совсем не похожа на взрослую тетю, она совсем как девочка. На дополнительные уроки Жофи, конечно, ходить не будет, это решено, напрасно только выучила она правило уподобления. Мама скоро пойдет в отпуск, через несколько дней вернется и Марианна.

Папе и маме, конечно, никто не говорил, что дядя Калман сделал предложение Вики и собирается совсем покинуть тетю Като и Марианну. А ведь папа был родным братом тети Като. Теперь Жофике и Марианне запрещено встречаться с Дорой, и Дора больше ничего не сможет им рассказать.

Какой хороший альбом у Марианны! Вот у Жофики нет никакого альбома, свои карточки она хранит в деревянной коробочке.

"Пусть себе листает альбом, – подумала тетя Като, проходя через комнату, чтобы приподнять жалюзи. – Сидит, бедняжка, тихонечко, не бегает, не задирает половиков. Как она глупа, безнадежно глупа! К тому же нетактичная. Надо же ей разглядывать именно этот проклятый снимок, сделанный на Добогокё!" У Като руки дрожат всякий раз, когда она видит эту фотографию. А как много обещало то сентябрьское душистое утро! Она сама уговорила Калмана пойти на прогулку вместе с детьми, отвлечься от дел. В школе, конечно, обратят внимание на эту инициативу: Като уже много лет входила в родительский актив класса, но ни разу еще ничем не помогла школе. Тогда у нее мелькнула мысль подняться на гору с Калманом, ему полезно будет подышать горным воздухом. Он позагорает где-нибудь в сторонке, а она займется с детьми. Приедет еще несколько матерей, а если нет, тоже не беда. Да она сама настояла на той вылазке. Калман вовсе не хотел идти, да и Марианна говорила, что у тети Марты уже есть помощница – сестра Доры Гергей, Виктория Вадас.

"Ничего себе помощница", – подумала тогда Като. Она знала ее по родительским собраниям. Это была миниатюрная блондинка с огромными глазами и капризным ртом. Отчего Виктории Вадас не сопровождать детей, если ее бесплатно провезут в автобусе? Наверное, для ее скромного бюджета это тоже имеет значение. Муж Вадас несколько лет тому назад удрал за границу и бросил ее с маленькой Дорой. Марианна рассказывала, что дирекция школы месяцами не могла получить с них платы за обучение. А то вдруг сразу внесут большую сумму.

Разве бывает в жизни справедливость? Она вечно только и думает о том, чтобы Калману было хорошо, вечно ломает голову, чем его порадовать. Всю жизнь ему посвятила, а как он отблагодарил ее?

Это глупое существо уставилось на карточку, будто ей доставляет удовольствие разглядывать Вики Вадас, ее короткие брючки и косички, с бесстыдством заплетенные, как у девчонки. Ну, да что с этой Жофи возьмешь? Дурочкой была, дурочкой и останется. Марианна – совсем другое дело, Марианна чиста душой. Зато Дора – та все знала, даже по глазам ее было видно, что все знала. Бывало зайдет и начнет оглядывать комнаты, будто составляя планы, как переоборудовать квартиру Вадас. Она такая же ехидная, как и ее сестрица. Сколько можно рассматривать фотографию! Хоть бы на грош тактичности? Вся в мать! Господи, скорее бы вернулась Марианна!

За горой, петляя, вился Дунай. Ветер порывами дул у бельведера, раскачивая верхушки деревьев. Лесной гомон то и дело перекрывался резким криком какой-то птицы. Сверху казалось, что горные вершины громоздятся друг на друга. Тетя Като, жирно намазанная кремом по самые уши, с увлечением рассказывала что-то тете Марте. Она ничего не замечала вокруг, а зря. Будь она хоть чуточку повнимательней, заметила бы, так же как и Жофика, что все пошло с лука. Вики раскрыла сумку и начала есть лук с хлебом и маслом. Дядя Калман пожелал ей приятного аппетита. Тогда Вики дала и ему кусочек хлеба с маслом и луком. Дядя Калман мигом проглотил и попросил еще. Жофика с Марианной только переглянулись: дяде Калману дома не разрешалось есть даже зеленый лук, не только что репчатый, иначе тетя Като не станет спать с ним рядом. Если он и ел лук, то только на кухне, тайком. А тут он уничтожал кружок за кружочком, и Вики под конец уже закладывала ему лук прямо в рот. Вдруг Жофика увидела, что Дора бежит куда-то без оглядки. Она бросилась вдогонку, но Дора исчезла. Жофика увидела ее снова уже внизу. Дора ничком лежала в траве. В кулаке она сжимала ромашку и сдобный рогалик. Жофи склонилась над ней и почувствовала, что шея у Доры влажная. От Дориного передника пахло краской и крахмалом. Ясно было, что Дора плачет. Жофика испугалась: сколько уже лет они вместе учатся и дружат, а она никогда не видела, чтобы Дора плакала. Только спрашивать ни о чем не надо, Дора, если захочет, скажет сама. Поэтому Жофи стала дожидаться, когда подруга подымется с земли. Ей не пришлось долго ждать. Дора вскочила на ноги и молча уставилась на Жофи. Глаза ее казались огромными, будто у нее совсем не было лица, одни только глаза. Дора смахнула прилипшие ко лбу песчинки. В тот день она больше не ходила на руках – хотя это было ее любимое развлечение, она вообще была одной из лучших гимнасток школы – и не спела ни одной песни. Она уныло сидела и молча копала в земле ямки. Марианна вернулась с туристской базы со свежей водой в фляжке, но напоить Жофику и Дору не захотела. Ее пришлось долго упрашивать. Потом Дора подошла к Марианне, обняла ее и поцеловала. Марианна начала смеяться: что это, мол, за телячьи нежности, а во время обеда и сама приуныла. Тетя Като продолжала, размахивая руками, доказывать тете Марте, что нужно сделать занавесочки на окна класса и хорошо бы силами школы устроить платный концерт, на котором выступила бы и ее Maрианна. Вики и дядя Калман ушли пить черный кофе. Книга, которую дядя Калман захватил с собой на прогулку, валялась на лужайке, и ее проворно листал свежий ветерок.

Вечером папа вышел их встречать к самой площади Вёрёшмарти, и Жофи бросилась к нему на шею прямо с автобусной подножки. Папа сказал, что она пропахла солнцем, и похвалил ее цветы, хотя они сильно помялись в дороге. Дора стояла за ее спиной и смотрела на папу так же серьезно и таинственно, как смотрела в горах на нее, на Жофи. Она глядела им с папой вслед, когда они, держась за руки, шли к пятьдесят шестому трамваю, чтобы ехать домой, к маме ужинать.

"Эта девчонка даже сидеть не может прилично", – думала Като. Ведь она не раз предлагала Юдит записать Жофи в балетную школу: ей не помешало бы стать хоть немного грациозней. Но Юдит не переспоришь. Видите ли, она считает, что с ее дочки хватит одной гимнастики, все равно, дескать, из Жофи не получится балерина. Из Марианны, пожалуй, тоже. Впрочем, кто знает; движения ее удивительно плавны, в них столько очарования и пластики! Просто одно удовольствие вспоминать, как она танцевала тогда на концерте! Настоящая сказочная фея, олицетворение весны. Правда, ее костюм влетел в копеечку, но зато что это был за наряд! Заказали целую корзинку живых цветов, чтобы девочка могла сыпать настоящими лепестками. А та, другая, выглядела на сцене как истинный чертенок: худущая, глазастая, точная копия своей сестры. Что-то без конца лепетала. На голове – платок. Изображала крестьянку. "Доброго денечка, золотых денечков до самого виноградного сбора!" Уж чего-чего, а болтать языком она мастер. Еще бы, ни отца, ни матери. Приходится быть изворотливой. Такие девочки быстро созревают. Вся в сестрицу. А вот эта самая Жофи ни на что больше не пригодилась, как торговать билетами, да и то проторговалась: пришлось вносить в кассу шесть форинтов. Жофи, видите ли, побоялась попросить денег за билет у родителей Келемен и Лембергер.

О, если бы Габор был жив, если бы можно было еще раз отвести душу с братом! Когда она рассказала Юдит обо всем, что случилось, та надавала столько умных советов, что голова пошла кругом. В конце концов она пришла к выводу, что Като сама во многом виновата. Еще хорошо, что "во многом", а не "во всем". Юдит начала с лука. Почему, собственно, Като не позволяла Калману есть лук и почему ее раздражает музыка, когда Калман включает радио на полную мощность? "В крупных вещах ты предоставляла ему полнейшую свободу, а мелочами отравляла жизнь!" Недаром она никогда не любила Юдит. Как такую любить будешь! Набралась смелости утверждать, что Като сама виновата! Разве она сказала хоть слово против, когда он задумал купить фруктовый сад. Да он не слыхал от своей жены ни одного возражения. Она шла ему навстречу, ведь он так мечтал о саде. Ради этой покупки ей пришлось даже продать свою часть дома! Кто еще так безропотно, как она, мог переносить присутствие в доме бесконечных гостей и в дни рожденья, и на Новый год? Приглашал по пятнадцать-двадцать человек, и она всех обслуживала, а после чуть не до утра мыла посуду. Но Юдит мудрая. Уж она-то знает, от чего зависит супружеское счастье. От лука! Да от радио, да от того, что она не хочет смотреть тяжелые фильмы и ходит только на комедии, – на печальные картины Калман с ее согласия ходил один.

"Скоро пять часов, – подумала Жофи, – можно собираться домой". Как объяснить маме, где она запачкала платье? Лучше всего сказать правду. Зашла в школу, навестила дядю Пишту, помогла ему прибрать квартиру. Врать нельзя, да мама и не заслужила, чтобы ее обманывали, она тоже всегда говорит только правду. Мама, конечно, не все рассказывает, как папа, но обманывать не обманывает. Вот бы набраться храбрости и сказать маме, чтобы она не посылала ее больше к тете Като, что дома одной куда лучше. Тете Като ведь просто дурно делается, когда она видит ее. А все из-за того, что она напоминает ей Дору и всю эту историю с дядей Калманом. Но придется молчать, нельзя и виду подать, что ей известны такие вещи… Мама не хочет, чтобы Жофи знала про всякое такое, чего детям знать не положено. А ведь ребята замечают все раньше взрослых, потому что взрослые очень недогадливы. Тетя Като, например, долго ничего не подозревала про дядю Калмана и Вики, зато Марианне было известно все с самого первого дня.

Как странно…

Марианна всегда обертывает свои тетрадки в целлофан. У нее есть красивая голубая чешская тетрадка, она блестит в целлофане, как зеркало. Они сидели за партой, а в тетрадке отражалось лицо Марианны. Лицо улыбалось Жофике и рассказывало, что папа теперь никогда не бывает дома вечерами и утром от его пиджака слышен запах духов. Да, лицо улыбалось, а Жофи даже слушать было страшно. Потом Марианна расправила уголки тетради и стала писать на промокашке свою фамилию. Ни у кого в классе нет таких красивых школьных принадлежностей, как у Марианны. Дора – она сидела на первой парте – вдруг повернулась к ним, и по ее глазам было видно, что она знает все, даже чьи духи на пиджаке дяди Калмана. Она посмотрела на Марианну, потом быстро отвернулась. Начинался урок.

На праздник Вики пришла в белом платье, на ногах у нее были такие же, как у Доры, красные босоножки. Она явилась вместе с дядей Калманом. Тетя Като в это время причесывала Марианну за кулисами. Дядя Калман купил билет Вики, а Вики говорила ему: "Вы, Калман, талантливейший фотограф, вам бы быть кинооператором". Дядя Калман только краснел. Жофика вспомнила, что тетя Като вечно выливает его фиксаж, и в прошлое воскресенье, когда они с мамой обедали у них, тетя Като кричала: "Не устраивай ералаш со своими дурацкими фотографиями! В ванную вечно войти нельзя, такое разведет. У него, видите ли, там фотолаборатория, по всем правилам, с красным светом, а что я шею ломаю из-за его жестянок – ему нипочем! Да поймешь ли ты наконец, что ты бездарность? Что тебе не видать приза, как своих ушей!"

Вот тут, на этом снимке, девочки в костюмах. Ее, Жофики, здесь нет, потому что она была всего-навсего в матроске, и вообще кассиров никогда не фотографируют. Тетя Лембергер тогда уже достала деньги, чтобы уплатить за билет, но вдруг увидала Вики и шепнула тете Келемен: "На этот раз ей, может быть, удастся" – или что-то в этом роде, и обе засмеялись. Потом тетя Келемен тихо сказала, что Вики настойчива. Обе мамаши спрятали входную плату, а билеты забрали. Жофика думала о их разговоре и потому забыла напомнить о деньгах.

Какая красивая была Марианна в белой тюлевой пачке, и как забавно постукивали носки ее пуантов! Тогда и Жофи захотелось сделаться балериной. Она не отрываясь смотрела на Марианну: даже не верится, что эта чудесная, ловкая девочка – ее двоюродная сестренка! Жофи так растрогалась, что пришлось опустить глаза, потому что они налились слезами. А когда она их опустила, то случайно увидела, как дядя Калман вложил в руку Вики что-то вроде папироски. Вики сжала пальцы и продолжала делать вид, что внимательно следит за танцем Марианны. На самом деле она не следила, она даже не видела сцену и только притворялась, что смотрит. Следующим номером выступала Дора. Ей сильно хлопали. Дядя Калман дал Доре в точности такой же кусок торта, как и Марианне. Потом заметил Жофи и виновато покачал головой. Все-таки он хороший человек, и Жофи его любит. Ему, видно, стало очень неловко, что позабыл о ней: ведь как-никак она родственница. Правда, Жофи не выступала, была только кассиром, причем кассиром никудышным, но дядя Калман все же вернулся в буфет и купил ей пирожное – торта уже не было. Зато дядя Калман принес ей еще и шоколадку. Марианна съела торт и спокойно стояла, дожидаясь, чтобы все ее поздравили. Жофи же, мигом проглотив пирожное, побежала искать Дору. Но ее нигде не было. Жофика наткнулась на Дору в туалете: облокотившись на батарею, она угрюмо глядела вниз, во двор.

Жофика не решалась заговорить с ней. Она только разломила шоколадку пополам и протянула ей одну половину. Тогда Дора повернулась вдруг к ней и выбросила свою долю шоколада в корзину. Жофи испуганно склонилась над корзиной и на дне ее увидела Дорин кусок торта, тот самый, который дал ей дядя Калман. Чудесное лакомство с толстым, нарядным слоем крема лежало среди мусора. Дора снова оперлась на батарею, а Жофика не знала, как быть. Потом решила и свою долю шоколада тоже бросила в корзину. Тогда Дора прижалась щекой к ее лицу и некоторое время простояла так, затем сорвалась с места и умчалась. Жофи удалось догнать подругу только в классе. Там уже вовсю танцевали. Вики завела граммофон, и Дора, низко поклонившись, пригласила танцевать Кати Лембергер.

Като покончила со стиркой и стала развешивать на кухне белье. Квартира большая, а помощи никакой. Да и кому здесь дело до того, что она сама должна со всем управляться, даже со стиркой на целую семью? Марианне она ни за что на свете не позволит заниматься хозяйством. Девочке на роду написано блестящее будущее. Может быть, она станет знаменитой артисткой, пусть учится. А она уж как-нибудь сама дотянет лямку. Как болит поясница, если долго стоять, наклонившись над корытом! С трудом удается распрямить спину. Маленькая Марианна – та даже и не подозревает, как тяжело ее матери. Зайдет в кухню за чем-нибудь, посмотрит на мать широко открытыми глазами, повернется и идет прочь. Если бы она не была такой глупышкой, то наверняка подошла бы к матери и помогла ей. Но дочери она ничего не скажет, боже упаси! А эта Жофи вышла на кухню без всякого зова и уже подает ей белье своей неловкой перевязанной рукой. Она ничего девочка, только больно уж не приспособлена к жизни, какая-то лишняя в ней. Таких, как Марианна, пожалуй, нет больше, с ней сравнивать не приходится. Если сравнивать ее с Дорой, то за одну такую девочку, как Дора, – хотя Като содрогается при мысли о ней, – можно отдать сотню таких детей, как Жофи.

Жофика протянула оставшуюся простыню. В последний раз они были втроем на этой кухне: Марианна, Дора и Жофи. Все трое выбежали сюда из комнаты, потому что там разыгрался скандал. Марианна осталась бы. Это Доре вдруг захотелось пить во что бы то ни стало. В то время Дора уже реже приходила к тете Като. Если подруги хотели видеть ее, то сами шли к ней, хотя у Доры они чувствовали себя очень неловко – квартира Вадас была постоянно увешана сохнущими шарфами. "Марианна, сделай что-нибудь!" – сжимая стакан в руках, сказала Дора. Жофи боялась поднять глаза: голос Доры дрожал. "Ты слышишь, Мари? Сделай что-нибудь! Мне одной не справиться".

Марианна потянулась, встала на цыпочки, зачем-то дернула веревку, на которой сохло белье, потом повернулась на носке, согнула колени и снова выпрямилась. "Оставь меня в покое. Я об этих вещах ничего не знаю". Марианна не сказала, о каких "вещах", но было ясно, что она лжет. Дора не проронила больше ни слова и стала собираться. Марианна вынесла учебники на кухню: в комнате стояла такая ругань, что о занятиях там не могло быть и речи. Марианна уже знала, что есть надежда попасть в Германию. Только для этого надо быть отличницей, иначе вместо нее может поехать Лембергер или Анна Биро. Но она и не думала им уступать. Вдруг с треском распахнулась дверь: выбежала тетя Като, а за ней дядя Калман. Он промчался прямо к выходу и бросился вниз по лестнице. Тетя Като схватила Дорину красную жакетку, швырнула в Дору и закричала, что она может идти вместе с дядей Калманом, им по пути. Потом прижала к себе Марианну, начала ее целовать и зарыдала. Марианна постаралась прикрыть собой учебник, чтобы слезы не попали прямо на книжки. "Агнец ты мой! – рыдала тетя Като. – Моя голубка, сиротка ты моя бедная…" Жофике захотелось поскорее уйти отсюда и догнать Дору. На лестнице никого не было. Она оглянулась и увидела, что Марианна, все еще держась за свои книги, смотрит на нее, и взгляд у нее такой, как бывало в классе, когда отвечала Ева Киш: нетерпеливый и скучающий. Жофика выбежала на улицу. Красная жакетка Доры мелькала уже далеко впереди. Дяди Калмана рядом с ней не было. Жофи бросилась за Дорой и принялась кричать ей вслед изо всех сил. Но красная жакетка все больше удалялась и вскоре совсем исчезла за углом.

8

За разбитую колбу Жофи нисколько не попало.

Как только мама вошла, Жофика тотчас же протянула ей пустой футляр от термоса. Мама взглянула на ее виноватое лицо, на завязанный палец, и ей все сразу стало понятно.

Юдит Надь некоторое время бессмысленно смотрела на пустой футляр. Его не стало так же, как не стало Габора. Это казалось естественным. Термос напомнил ей о воскресных днях, проведенных вместе с Габором на берегу Балатона или в горах, о кёрёзёте[3], который она доставала из этой самой коробки ножом и, накладывая на маленькие ломтики хлеба, кормила по очереди Габора и Жофи.

Несчастная крошка все роется в старых вещах, ищет следы своего отца. Когда Жофи увидела, что прощена, ее лицо просияло: из-за туч страха и сознания вины выглянула светлая улыбка. Так девочка улыбалась раньше только отцу. Габор называл эту улыбку "страшно-хорошо-когда-меня-понимают". Теперь она и на нее смотрит с тем же выражением. Что за грязная тряпка у нее на пальце!

Ей действительно было запрещено самой лазить в шкафчик с медикаментами, но этот запрет, конечно, не мог относиться к бинту и йоду. Ну да все равно, она сама завяжет ей палец. Разумеется, не так умело, как Габор, но главное, чтобы было чисто. Сегодня она не позволит Жофи мыть посуду, хватит с нее, если перетрет чашки.

Итак, Като занялась стиркой. Несомненно, очень важное дело. Ох, Като, Като! Как это на нее похоже! Устраивать скандал за каждую выкуренную папиросу! За каждый окурок, который оказался не на месте! С каким трагизмом она хватает пепельницу, летит на кухню и, вымыв ее, демонстративно швыряет на стол. Какой мужчина может выдержать эти сцены? Конечно, Калман берет пиджак и уходит из дому, чтобы спокойно покурить. Жаль, что приходится посылать к ним Жофику, но другого выхода пока нет: не оставлять же девочку на весь день в школе! Новой подругой Жофи пока не обзавелась. Куда же ей деваться во второй половине дня? Дома нет никакого присмотра. Еще хорошо, что она ходит в школу. Это занимает хоть часть ее времени. Все-таки надо отправлять ее в семью Калмана. Не ежедневно, а по крайней мере через день.

Хорошо бы выпить кофе и вздремнуть. Нелегкий был день. Еще эта реорганизация! Она всегда сопряжена со всевозможными изменениями и неожиданностями. Юдит чувствует, что все эти пертурбации не сулят ей ничего хорошего. Зачем вдруг Добаи понадобилось спрашивать у нее, сколько лет занималась она педагогической практикой? Он отлично знает, что она прямо из университета перешла в институт. Об этом черным по белому написано в ее автобиографии. Не удивительно, что она не находит себе места. А тут еще неприятности с последней книгой. Работаешь, стараешься, вкладываешь все свои знания, потом вдруг прибывает письмо с какого-нибудь хутора, носящего чудное название, и твой "коллега", который, кстати сказать, не в ладу с правописанием, сообщает, что то или иное положение в твоей книге "опровергается" его "опытом". Добаи хоть и тактично, но уже дал ей понять, что отзыв педагогов на ее последнюю работу оставляет желать лучшего.

Теперь только недостает, чтобы ее из института перевели в какую-нибудь школу. Габора бы такая перемена мало тревожила: он, наоборот, сам всегда предлагал ей заняться практической деятельностью. Он говорил, что, работая в школе, она имела бы больше свободного времени. Это действительно так, но разве можно сравнить школу с институтом, разве там есть условия для творчества? Хоть бы Жофи была постарше, посмышленей… Неуклюжее, нерасторопное существо! Жмется к ней, как какой-то зверек, а теперь вот вскочила и выбежала куда-то. Дверь открывает левой рукой, видно, правая болит.

Юдит уже начала дремать, когда Жофи вернулась и поставила перед ней кофе. Он был налит в любимую чашку Юдит, таких чашек в доме две: одна зеленая, другая синяя. Из них пили только они с Габором, гостям в эти чашки не наливали. Кофе был слабый и невкусный, но главное, что догадалась сама. Удивительно. Это, видимо, влияние Като. Нужно признать, она хорошая хозяйка, пожалуй слишком даже хорошая.

"Ребенка надо благодарить за любую услугу, за малейшую проявленную им инициативу", – вспомнила Юдит вдруг слова из какой-то своей статьи и улыбнулась. До чего же все-таки Жофи не похожа на тех детей, которых надо хвалить!

Жофи, видимо, будет высокой, ноги у нее совсем как у комара. О, что за отвратительная привычка почесывать одну ногу другой! Или это от смущения? Скучает теперь, бедняжка: Марианна на море, с Дорой ее разлучили. Юдит сама отчасти виновата в том, что Жофи не приняли в пионерскую организацию. Это по ее инициативе на родительском собрании решили не отвлекать посредственных учеников от учебы и не принимать их в пионеры. Юдит считала, что посредственный ученик может добиться хорошей и отличной успеваемости, но лишь в том случае, если использует для занятий каждую минуту. На завтра Жофике, вероятно, что-нибудь задано. Пусть не теряет времени и поупражняется.

"Ну что ж, можно позаниматься", – подумала Жофи. В прошлый раз она хорошо поняла все, пожалуй, не стоит снова повторять по книге, но, раз мама хочет, она повторит еще раз. Правда, завтра Жофи не собирается на дополнительный урок. Ей и письменного задания выполнять не хочется: у нее как раз порезан средний палец правой руки, и держать ручку одно мучение. К счастью, третье упражнение не очень длинное. Теперь еще нужно написать шесть предложений про дядю Пишту, который своей палкой доставал ветку с вишнями.

«Идя к дяде Пиште, я встретилась с Юхош. Юхош загорелось идти в кино».

Получилась чепуха, ничего не понять. "Йоли Юхош подарили билет в кино. Дядя Пишта разговаривал с каменщиком, а я порезала руку стеклянной колбой. Палец был в крови, и я завязала его тряпкой".

Остается придумать еще пару примеров на полное уподобление. Нужно, чтобы в слове два стоящих рядом разных согласных звучали одинаково. "Изжарить" – это подойдет. Слышится "ижжарить", а пишется "изжарить". «Я изжарила дяде Пиште мясо. Собачке отдавили на рынке ногу».

И отчего только так получается: когда она одна и ей отдельно объясняют, сразу же все понятно и все запоминается. В классе они эту самую ассимиляцию согласных проходили еще в начале первого полугодия. Жофика помнит, как это было: тетя Марта в этот день как раз впервые надела новые туфли на толстой резиновой подошве, а Лембергер принесла на урок маленькую нейлоновую куколку. Сколько раз тетя Марта отворачивалась к доске, столько раз Лембергер показывала куклу всему классу. Жофике так хотелось сжать куклу в руках: ведь нейлоновые игрушки все точно живые, даже не верится, что они не настоящие. У них и тело будто из мяса.

Мама не спросила, каким образом разбилась стеклянная колба от термоса, и Жофике ничего не пришлось объяснять. Дядя Пишта по-прежнему оставался ее тайной. Но сколько так будет продолжаться? Жофи даже страшно об этом подумать. Скоро начало учебного года. А проходить каждый день через школьные двери и дрожать, что тебя вот-вот узнают, не очень-то приятно. Да это все полбеды. Хуже, что дядя Пишта не поправится к тому времени. Он еще с трудом встает с постели и еле-еле прохаживается по комнате в своем гипсовом чулке. О работе пока не может быть и речи. Значит, нужно продолжать ухаживать за ним. Однажды папу вызвали к больному в ту минуту, когда они украшали елку. Папа ушел и даже не оглянулся на бенгальские огни.

Завтра все-таки придется пойти на дополнительный урок. Он начинается в девять часов утра. Перед уроком Жофи зайдет к Куль-шапке и, пожалуй, все как есть расскажет ему, а заодно вернет форинт. С Куль-шапкой разговаривать не так страшно, как с дядей Пиштой. Через него-то и нужно все передать. Куль-шапка может пойти к Юхошам и постоять за старика. А если Куль-шапка откажется помочь ей, она все равно будет ухаживать за дядей Пиштой. Только надо, чтобы он знал правду.

Жофика составила такой хороший план, но всегда получается не как задумаешь. Куль-шапки у ворот не оказалось, не было его видно и на лесах – Жофика обежала все здание. Зато дядя Секей оказался в швейцарской; он остановил ее и велел вытереть ноги, потому что на них было полно извести. Жофика не испугалась дяди Секея и смело пошла на дополнительный урок. Пока она будет заниматься с тетей Мартой, может быть, появится Куль-шапка и тогда все уладится.

Сегодня на уроке она оказалась не единственной ученицей: в классе – вот чудо! – уже сидела Юли Деак. Тетя Марта диктовала, а они писали одновременно на двух досках: на одной – Жофика, на другой – Деак, и пока Жофика красным мелком обводила уподобления, а Деак – слияние согласных, тетя Марта проверяла Жофикину домашнюю работу. Видно, все-таки примеры плохие, очень уж долго сидит над ними тетя Марта – наверное, шестой раз перечитывает. Может быть, следовало придумать что-нибудь о вишнях? Но ведь их сбивал здоровый дядя Пишта! А сейчас как-то нелепо писать о вишнях, когда человек лежит в кровати. Бедняжка Юли лепит кружок на кружок, и все неправильно. Если бы ей попались уподобления, как Жофике, тогда да, тогда можно запутаться. Но не различить слияния звуков! Жофика уже покончила со своим заданием.

Склонившись над тетрадкой, Марта Сабо едва сдерживала свое торжество. Маленькая победа! Уже не в первый раз сочинение на вольную тему, простые примеры на правила грамматики, которые ребенок придумывает сам, помогают Марте заглянуть в детскую душу. Малыши пишут о том, что для них в эту минуту наиболее значительно, что происходит в их семье или с ними, что волнует. Чета Балог расходится, у Жужи умерла бабушка, Ольга Виг боится темноты. Вот примеры Жофики – о Юхош и кино – бессмыслица, но, быть может, это только ей, Марте, так кажется. Тут тоже, вероятно, что-то кроется. Текст делится на две части, одна из них понятна, другая – нет. Тряпка и порез – это может быть. У Жофи завязан палец, и ей трудно держать мел – значит, она действительно порезала его какой-то колбой, а раз эта часть ее слов правда, следовательно, Юхоши тоже не выдумка. Существует связь между девочкой, Юхош и билетом в кино. И собачке отдавили на рынке ногу скорее всего в то время, как она покупала мясо для дяди Пишты. Вот и гадай тут: очевидно, она делала закупки для больного Понграца и, садясь за уроки, думала о несчастной собаке.

Теперь-то уж не остается никакого сомнения, что она навещает Понграца. Робкая, необщительная Жофика и ворчливый, с трудным старческим характером Понграц… что могло сблизить их? После своей семейной трагедии старик замкнулся, стал неприветливым со всеми, особенно с детьми. Известно ли Юдит о делах дочери? Теперь-то понятно, почему девочка вдруг решила посещать дополнительные занятия. Ясно, что не ради венгерского языка. Отсюда, из класса, можно незаметно проскользнуть вниз, к Понграцу. Марта предполагала, что неожиданный интерес Жофи к учебе вызван какими-то привходящими событиями. Юдит своими "педагогическими упражнениями" постаралась еще с дошкольного возраста отбить у ребенка охоту к учебе. Жофи на уроках слышит теперь только то, что ее занимает. Она даже не скрывает этого. Марта Сабо уже имела дело с подобными учениками – например Роза Тамаши. Что же заставило Жофи побороть свое отвращение к учебе и без принуждения посещать занятия? А сейчас происходит любопытная вещь: чтобы не обидеть учительницу, Жофи внимательно слушает объяснение и волей-неволей усваивает грамматику. Девочка по своей природе восприимчива и соображает быстрее даже, чем Анна Биро. Если когда-нибудь ее захватит учеба, она перегонит всех своих одноклассниц.

Но что привело Жофи к Понграцу? Может быть, она узнала, как погибла его семья в войну, и собственное горе сделало ее особенно восприимчивой к чужому горю? Марта Сабо давно не испытывала такого волнения. Если бы узнать, что вызвало в Жофи такое напряжение! Это дало бы Марте ключ к душе девочки, помогло бы приучить ее к регулярным занятиям. Терпение! Она должна решить эту задачу.

– Ну а теперь мы займемся правописанием, – обратилась она к Юли. – Жофи может больше не писать, у нее болит рука. Ты напиши на доске текст, а Жофи скажет нам, правильно ты написала или нет. Затем вместе найдете в словах примеры уподобления. Итак, Юли, я диктую: «И вот война докатилась до столицы. Бомбы не щадили жилища людей. Война была опустошительна. 1944 год унес много человеческих жизней».

Текст не очень-то удачный, трудно придумывать так, на лету. Но самое неприятное будет, если в нем не окажется ни одного примера ассимиляции.

«…Повреждена была и наша школа. Бомба пробила потолок бомбоубежища. Все находившиеся там люди погибли. В бомбоубежище погибла и семья дяди Пишты: дочь с мужем и десятилетняя внучка Эржи».

Несомненно, Жофика этого не знала. Она потрясена! Ее личико сейчас – воплощение скорби. На нем все – и страх, и неверие, и горе. Услыхав однажды на уроке о гибели Петефи, Жофика не вскочила, как Ботар, с криком: "Неправда, Петефи не умер, он жив!", она, конечно, поверила, что Петефи погиб, но с какой-то особой, не имеющей внешнего проявления тоской. С тех пор Марта все думает о том, что необходимо изменить в учебнике главу о Петефи: не следует заканчивать биографию поэта отрывком из Илльеша, где Петефи лежит в луже крови на большаке, усыпанный белеющими листами рукописи. Эта картина надолго врезается в память ребенка. Вот о чем следует писать Юдит. Насколько лучше было бы завершить материал о Петефи его же стихотворением, где он говорит:

Если сбросят народы неволи ярмо,

И восстанут бороться за счастье свое,

И с горящими лицами бросятся в бой,

И на алых знаменах появится лозунг святой:

Мировая свобода![4]

Тогда, несмотря на грохот боя и смерть, витающую над полем сражения, образ национального героя Венгрии останется в сердце ребенка живым и вечно юным. Но разве понять Юдит то волнение, с каким из года в год маленькие девочки, прижав к груди кулачки, шепчут: "Ой нет, неправду написали. Он жив".

Да, теперь ясно, что Жофи слышит о трагедии Понграца впервые. Ее внимание снова рассеивается, она уже не помнит ни одного фонетического правила, только теребит передник, косится на дверь и думает, как бы поскорее удрать с урока. Бормочет что-то, заикается, лепечет о каких-то своих делах. Юли несет вздор. Не может найти ни одного уподобления, а в тексте, как ни удивительно, их больше чем достаточно. Жофи теперь не до уподоблений. Пусть себе идет, пусть услышит о той страшной ночи от самого Понграца.

"Уже смылась, – подумала Юли Деак, когда Жофика вышла. – Ей-то хорошо". И что это сегодня с тетей Мартой? Весь год они в классе только и делали что писали про какую-то Анну. В каждом предложении для разбора, в каждом диктанте: Анна стирала, Анна умывалась, Анна поливала цветы и ездила на гору Сабадшаг. А теперь приходится возиться с этим противным дядей Пиштой. Она, конечно, тоже не знала до сих пор, что у него умерли все родные. Может быть, потому-то он вечно бранится и у него плохое настроение? Да и откуда быть хорошему настроению? Теперь она непременно будет с ним здороваться, и не только в школе, но и на улице.

9

В подвале было намного прохладней, чем наверху, в классе. А где же Куль-шапка? Дядя Секей – тот здесь, он даже посмотрел в ее сторону, но Жофи теперь все равно, видит ее кто-нибудь или нет. В ней не осталось ни следа боязни, она, скорее, чувствовала ту уверенность, какая приходила к ней обычно, когда она вдруг находила разгадку случайно брошенным папой словам. Наконец она разгадала и дядю Пишту!

"Бомбы не щадили жилища людей". Она сейчас же, не дожидаясь обеда, расскажет ему все. Он должен знать, что она все равно будет к нему ходить и ради этого – уж так и быть! – согласна посещать дополнительные занятия. Она будет закупать ему продукты, убирать и готовить, только не надо платить ей за это. Дядя Пишта, наверное, сам догадается, когда узнает, кто она. Ему станет ясно, что она все делает для него просто так, от чистого сердца. Оставить дядю Пишту? Ни за что! У нее, у Жофики, умер один папа, и она думала, что страшнее на свете ничего не бывает. А тут у человека погибли все, кого он любил: дочь, зять и даже Эржи! Дядя Пишта вдовец, у него и жены нет, которая утешила бы его, развеселила. И не удивительно, что у дяди Пишты такой ржавый, скрипучий смех – он отучился смеяться. Спасибо тете Марте, она и не подозревает, какие важные вещи сообщила невзначай Жофике. А если бы тетя Марта случайно выбрала другой текст для упражнения? Жофика передала бы все через Куль-шапку дяде Пиште или Юхошам и ушла бы домой. Кстати сказать, она совсем не доверяет этим Юхошам. Подумаешь, билет в кино… Ведь дед той большой девочки – брат Иштвана Понграца.

Уборка сегодня продвигалась медленно, очень мешал палец. А она так старалась поскорее управиться! Ведь еще ничего не куплено! Жофика не рассчитывала, что задержится у дяди Пишты. Дома даже кровать не застелена, так она спешила к девяти часам на занятия. Жофика думала после уроков повидать Куль-шапку и на обратном пути купить для дома все, что велела мама. А вышло иначе.

Дядя Пишта сегодня не дразнил ее, он даже сам завязал ей бинт на больном пальце: увидел, что повязка ослабла, заковылял к ней и, помогая зубами, затянул узелок.

Две тяжелые сумки сильно оттягивали плечи: как-никак, она снабжала теперь продуктами две семьи. В левой руке сумка дяди Пишты, в ней шпинат, молоко и полкило хлеба – это еще не так тяжело; в правой, где больной палец, – все, что наказывала купить мама. Дядя Пишта просил принести шпинату, и мама тоже. Но как варить этот шпинат?

Выяснилось, что сначала надо помыть листочки, затем нашинковать их и бросить в кипящую воду. Когда-нибудь, если мама придет очень усталая, Жофика сама приготовит шпинат. Оказывается, совсем не трудно. Лишь бы не забыть влить в конце заправку. Хорошо, что у дяди Пишты она уже приготовлена. Дядя Пишта говорит, что нужно положить в шпинат и чеснок. Сколько же положить? Для большей верности Жофика положила целую головку. Дядя Пишта закричал, что много. Тогда она скоренько выловила головку и опустила всего ползубчика.

"Девочка становится толковее, – подумал дядя Пишта. – Пожалуй, не похожа ни на Тэцу, ни на Фери, да и на стариков тоже. Они все чернявые вроде, а эта скорее рыженькая, и глаза зеленые. Зато ростом будет повыше тех. Поди теперь уже достает матери до уха. Не в род Юхошей пошла, не будет такой плюгавой, как они. Вот и Эржи, останься она в живых, тоже не выросла бы большая; на отца походила, на Имре. А он был ростом с вершок".

Чтоб этой Шаре пусто было! Научила же эту малявку заправлять шпинат водой, в которой он варился. Не крикни он вовремя, пришлось бы хлебать горькое, как полынь, варево. А заправка у нее вся комками. Ну да ладно, не станет он шуметь по пустякам, есть можно – и хорошо. Итак, к порядку помаленьку приучается: уже не таскает с собой ту идиотскую жестянку с обедом. Вон достает тарелку в маках. Могла бы что-нибудь другое найти себе, мало там, что ли, в шкафу, тарелок, так надо же именно из той лопать, с которой Эржи ела. Да еще, паршивка, вертит ее в руках и вилкой по ней постукивает. Скажите на милость, диво какое, что тарелка из жести, а не из фарфора! Дома-то, поди, только на золоте едала, чтоб им там всем пусто было! А шпинат ничего, так что он стыдить девчонку не будет – отбирать тарелку с маками и всякое такое. Еще, чего доброго, начнет любопытствовать, почему-де он ей не дает из нее кушать, и тогда придется говорить про Эржи. Этого еще не хватало!

Жофика сидела на низенькой скамеечке, а столом служила табуретка, накрытая льняным кухонным полотенцем. Давно она не ела с таким аппетитом, – пожалуй, только тогда, у Такачей, когда они готовили вместе с Таки уроки. Насколько приятней есть за таким столом! И какое великолепное блюдо шпинат! Как она этого раньше не знала! Особенно же приятно есть комки, они так хорошо пахнут мукой. Мама тем и портила все, что пропускала мучную заправку сквозь какое-то ситечко. Жофика тщательно собрала все с тарелки, и на ней снова зацвели маки. Почему-то она не торопилась мыть посуду, просто сидела сложа руки и смотрела на дядю Пишту. А он на нее. Старик так вращал глазами, что мохнатые брови над ними шевелились. Только Жофи нисколько не было страшно. Вдруг они оба засмеялись. Жофи стало смешно, что еще позавчера она боялась даже взглянуть на дядю Пишту, в особенности на эти широкие, как усы, брови.

– Ну, чего зашлась? – сказал дядя Пишта. – Может, прикажешь продекламировать что-нибудь?

– Можно мне сказать вам что-то? – спросила Жофика, но так тихо, что он с трудом разобрал ее слова,

– Выкладывай.

Жофика молчала.

– Ну, ну!

– Сейчас.

– Ну, а пока что будем петь. Или, может, посуду вымоешь?

Жофика не успела ответить, так как кто-то постучался в дверь. Наверное, Куль-шапка! Именно теперь, когда он ей меньше всего нужен! Все равно, она дождется, пока он уйдет.

– Ну, заходи! – крикнул дядя Пишта. – Не видишь, что ли, написано – не стучать?

"Неужели и сегодня он даст мне форинт?" – раздумывала Жофика. Но вошел не Куль-шапка, а безусый, плешивый старичок. В руках он держал крошечный чемодан, скорее баульчик. Интересно, кто же это? Жофика собралась выскользнуть в коридор, чтобы там дождаться, пока старичок уйдет, но дядя Пишта прикрикнул на нее и она снова опустилась на скамеечку.

– Здорово, – сказал старичок. – Ну, слава те! А признаться, я переживал из-за тебя, ты ведь уже стар, как филин, знаю, что молодеть не собираешься.

– Да и ты то же самое, – пробурчал дядя Пишта. – Тебя еще скорее приголубит курносая, потому – ты аппетитней меня. В теле. Так что стряслось? Какая нечистая сила заставила тебя глаза показать? Неделя уж, как я выписался, а о тебе ни слуху ни духу. Как навестил меня раз в больнице, так и пропал.

– Я через людей справлялся, – сказал старичок и положил на стол свою кепку.

– Черта с два ты справлялся. Да мне и наплевать. Главное, есть у меня вот этот шпингалет, и я не валяюсь тут один в грязи.

– Вижу. А покрупнее что-нибудь не могли подыскать? Ведь сосунок совсем.

Жофика отвернулась. Это она-то сосунок! Пусть бы попробовал ее шпината! Тоже еще баул нашелся, засел тут и не дает поговорить с дядей Пиштой.

– Что поделаешь, коли у тебя, у старого Юхоша, не нашлось кого-нибудь побольше. Все, что из вас можно было выжать.

Он покосился в сторону девочки, не сердится ли, но глаз ее не было видно.

– Да, конечно, мне очень даже неловко, но, – старик крякнул и вытер шею, – я не виноват. Ты ведь знаешь что у нас такими делами ведает жена. Большая увернулась, она только и знает что около Янчи крутится, у нее одно на уме – свадьба. Но все равно раньше, чем соберут виноград, я ее не выдам. Будет квартира готова – пускай идет, не хочу, чтобы они теснились у нас. Словом, старшая отказалась, упрямая девка: раз сказала нет, так ее не переспоришь. Я только вчера узнал, что ты тут один-одинешенек, вот и явился поглядеть, что с тобой. Думаю себе, зайду сам, коли девок к тебе не загонишь. Но, вижу, ты все же вышел из положения.

Вода для посуды закипела. Жофи закрыла газ.

– Так, – сказал после долгого молчания дядя Пишта. – Теперь мне понятно.

– Ну, ежели ты обойдешься с этой пигалицей, то я пойду потихоньку, мне во вторую смену. Я пришел посоветоваться с тобой, кого подослать. Выходит, никого не надобно. Арбуз передать тебе?

– Не трудись, – покачал головой старый Понграц.

– Так я и знал, что надуешься, я наперед сказал это жене. Нечего меня глазами сверлить. Йолан, негодница, лишь вчера призналась, что даже не заглянула к тебе, для нее, видишь ты, пойти в кино важнее, чем выполнить дедову просьбу. Говорит, шла, да не дошла, через девочку какую-то передала тебе, что идет, мол, в кино. Думал, про девочку наврала, а выходит, все же правду сказала. И то ладно.

– Ладно, ладно, – проговорил дядя Пишта.

– Прислать тебе обед в воскресенье? Куриного бульону, а?

– Не надо, не трудись, старина. Кур тоже хватает на рынке. И приготовить есть кому. Ну, ступай, а то опоздаешь.

"Пропади ты, старый ворчун, пропадом, – думал Юхош, взбираясь по лестнице. – И откуда у него этот шпингалет взялся? Ишь ты, только он, Юхош, собрался уходить, как малая подобралась к ворчуну и давай тереться о его подбородок. Может, все-таки у него остался кто из родственников? Ну да черт с ними со всеми!"

Жофи так и не отошла от кровати, потому что дядя Пишта схватил ее за руку. Она никак не могла прийти в себя из-за своей выходки. Мыслимо ли? Так просто прижаться к чужому человеку! Что бы сказала мама? Дядя Калман – крестный отец Жофики, но ей никогда и в голову бы не пришло обнять его. Что подумает теперь дядя Пишта? Кровь снова прилила к щекам Жофики, даже шея пошла пятнами.

– Значит, тебя подослала та поганка? – спросил дядя Пишта.

Жофика кивнула.

– И ты нанялась вместо нее?

И вовсе она не нанялась. Она пришла, так как хотела узнать, что передал ей папа. И не смогла уйти. Но как рассказать все дяде Пиште?

– Чего ходить-то стала? Из жалости, что ли?

Нет. Она его тогда еще не жалела, нисколечко даже. Только себя жалела и маму. А теперь уже и его жалеет от всей души.

– Ну, что ты, опять язык проглотила? Немая была – немая останешься. А ты меня не боялась?

– Боялась, – прошептала Жофика.

– А теперь уже не боишься?

Она покачала головой.

– Ведь я стра-ашный!

Где она слыхала этот голос, почти такой же голос, ворчливый и хриплый? Совсем недавно слышала, может, час назад. "Ам! Я тебя съем!" Да ведь это папа! Жофи была совсем маленькая. "Ам!" – и она смеялась, словно ее щекотали. Она отняла руку у дяди Пишты и вернулась к столу. Ей очень не хотелось лгать. Но разве может она сейчас сказать правду? Теперь дядя Пишта, конечно, думает, что она хорошая. Он радуется, что нашелся человек, который явился, чтоб помочь больному старику. Выходит, Жофика обманывает дядю Пишту? Как же быть? Если он узнает, что Жофи пришла только из-за папиных слов, конечно, загрустит, а у больного должно быть хорошее настроение. Надо помолчать. Она еще скажет ему все, успеется.

Дядя Пишта не стал ее особенно расспрашивать. Она сама рассказала о встрече с Йоли Юхош и о том, что та велела передать ему. Старик только спросил, кто же она в конце концов, и почему-то улыбнулся, когда узнал, что она Жофия Надь и ходит в эту же школу. Жофи не понимала, чего он улыбается. Она просто не могла прийти в себя от удивления, когда страшные, запущенные усы дяди Пишты вдруг поползли в разные стороны и дядя Пишта превратился из старика в незнакомого моложавого человека.

"Она из бедных, видно по всему, – думал старик. – Неловкая, но не пропадет. Наверное, нуждается, вот и нанялась, хотя страсть как боялась меня сначала. Теперь-то уже не боится. И Эржи нанялась бы. За два филлера она выполняла бы любую работу. Однажды она, как и эта пигалица, запуталась в березовом венике – уж больно он был велик, вдвое больше, чем сама девчушка. Эржике все мечтала об игрушечной коляске, но ей не в подарок хотелось получить коляску, а самой заработать. Пусть и эта зарабатывает. Пожалуй, он будет давать ей теперь по четыре форинта. А про отца не любит, чтоб расспрашивали. Как начнешь допытываться, так она давай носом хлюпать. Нету, говорит, папы. Видать, дочь бедных родителей, отец помер, а может, оставил, негодник, мать".

10

Выйдя наконец от старого Понграца, Жофика снова встретилась с Дорой. Только Дора теперь шла не одна: по лестнице спускалось звено юных поварят. На этот раз на полную сумку Жофики уставилась Лембергер. Конечно, странно. Что делала она внизу с набитой шпинатом сумкой? К ужасу Жофи, вместе со звеном спускалась и тетя Марта; она отпустила ее с дополнительных занятий, когда не было еще и десяти, а теперь больше часу. Сейчас начнет расспрашивать, что она столько времени делала в школе. Однако тетя Марта ни о чем не стала расспрашивать Жофику, просто подозвала ее к себе. Жофика очутилась рядом с Дорой. Из школы они вышли уже вместе.

"Эй!" – Откуда-то из поднебесья вынырнула голова Куль-шапки. Все посмотрели вверх. Куль-шапка перегнулся через перила лесов и замахал: "Лови!" С лесов что-то полетело вниз. Жофи в ужасе зажмурилась. Не поймай тетя Марта на лету грушу дюшес, она непременно разбилась бы вдребезги об асфальт. Куль-шапка захохотал и спросил у Жофи, хочет ли она еще одну грушу. Конечно. Груши она любила больше всех фруктов, в этом году они дорогие, она почти и не пробовала их. Но откликнуться Жофи не решилась. Зато Ацел прямо завизжала: "Хотим! Хотим!" – и протянула руки. Куль-шапка еще сильнее перегнулся через перила, чтобы разглядеть, кто это крикнул, а Жофи со стыда чуть не провалилась сквозь землю. "Вас я не знаю, вам не полагается!" – ответил Куль-шапка и, снова взявшись за лопатку, повернулся к стене. Теперь была видна только его спина. Жофика в левой руке сжимала грушу. Еще никогда в жизни ей не сбрасывали гостинцев со строительных лесов! Какой все-таки славный этот Куль-шапка!

Пожалуй, впервые за школьные годы Жофи вызвала к себе интерес подруг, всеобщий интерес. Конечно, никто не хотел подать и виду, но это происшествие всех взволновало. Даже звеньевая Анна Биро теперь поглядывала на Жофи не так, как смотрят на посредственную ученицу, от которой – попади она в звено или не попади – мало толку. Еще бы! Ее знает каменщик с лесов! Никто в звене не мог бы похвастаться таким знакомством, а вот Жофи подарили грушу, и вдобавок какую грушу. Дюшес! Больше всего на свете отличнице Анне сейчас хотелось попробовать эту грушу.

Девочки стали расспрашивать Жофи о всякой всячине. Зато Таки, Ева Такач, просто засыпала Жофи вопросами о каменщике: откуда знает его Жофи и давно ли?.. Эта Ева очень любопытная и вечно все вынюхивает, как ищейка. Вот Дора ничего не спрашивала и молча шла рядом с Жофи. Тетя Марта, как только вышли, сразу же покинула их. Она жила напротив школы, рядом с аптекой. Понемногу звено начало рассеиваться. Жофи облегченно вздохнула. Можно прибавить шагу – дома не убрано, посуда стоит немытая. А что, если мама вернется вдруг раньше обычного? Жофика надеялась, что все разойдутся по домам и она наконец останется одна. Жофи живет дальше других, в стороне. Дора должна распрощаться первой, потому что она живет совсем рядом, на площади Апацаи Чери, в доме номер девять. Но площадь уже осталась позади, а Дора все шагает и шагает с ней рядом, как будто ничего между ними не произошло, как будто она не знает, что им запрещено разговаривать.

Жофика переложила сумку в другую руку. Вдруг Дора схватила одну ручку, и Жофи сразу стало легче. Прежде они всегда помогали друг другу. Но то было прежде. Теперь же должно быть иначе. А как хорошо, когда Дора рядом. Но лучше, если Дора оставит ее, ведь она же знает, что Жофике не велено с ней водиться. Как бы дать Доре понять, чтобы она ушла? Но заговорила Дора,

– Вчера я вернулась в школу, искала тебя, – начала она. – Думала, может, ты еще там. Но тебя уже не было.

Жофи обомлела. Нет, ей никак нельзя разговаривать с Дорой. Она обещала маме, что не будет с ней дружить.

– Не встреться ты мне сегодня, я пошла бы к вам.

– К нам? – уставилась на нее Жофика. – Ты ведь знаешь, что к нам нельзя!

Дора внезапно остановилась, рванув ручку сумки так, что Жофи стало больно. Дора не всегда была тихая, она могла кричать, топать ногами и даже сквернословить. Дора иногда казалась совсем взрослой.

– Я хочу тебе что-то сказать… Или, может быть, не говорить? – спросила она. Глаза ее смотрели странно,

– Нет. Нельзя нам…

– Ах так!

Сумка всем весом потянула Жофи вниз, а Дора стремглав полетела через дорогу, наперерез гудкам тормозящих машин. Жофика видела, как она исчезла в воротах дома. У нее сжалось сердце. Почему она не имеет права водиться со своей единственной подругой? Разве ее можно сравнить с Марианной? Та только и умеет, что говорить о собственной персоне. Дора не такая, ее интересует все. Она умеет давать толковые советы и хранить тайны. Жофике так хотелось поделиться с Дорой, рассказать, что она ходит убирать к дяде Пиште и что уже варила ему шпинат и жарила мясо. Вот Доре, пожалуй, Жофика могла бы рассказать, как она попала к дяде Пиште.

Дома она все время думала о том, что им с Дорой нельзя больше дружить из-за дяди Калмана и Вики. И при чем тут Дора? Разве она виновата? И почему она, Жофика, из-за кого-то должна лишаться подруги? Ее обед был в холодильнике. Ох, как она проголодалась! Шутка сказать, привести в порядок две квартиры, закупить продукты для двух хозяйств, помыть здесь и там посуду. Дяде Пиште она еще и сварить успела. Зато и пообедала два раза. Она уже ест, пожалуй, не меньше, чем Тэри.

Мама сегодня была еще грустней, чем обычно. Вначале она даже не слушала, что говорит ей Жофи, – а ведь Жофи решила все-все рассказать, скрывать тут нечего. Что плохого, если она покупает еду дяде Пиште, убирает и варит ему? Она будет все делать до тех пор, пока ее кто-нибудь не сменит. Мама сначала совсем не обращала внимания на Жофикины слова, потом вдруг подняла голову и взглянула на нее как-то странно, как будто Жофика не ее дочь. О чем это Жофи говорит ей, она никак не возьмет в толк? Какая-то чужая квартира, какой-то швейцар. Просто ум за разум заходит. Вместо того чтобы передать кому-то несколько слов, она нанимается уборщицей. Для нее, впрочем, это характерно.

А характерно ли?

Предположим, вначале она осталась там из страха – . это характерно, ну а дальше? Почему стала вновь возвращаться туда? Уже непонятно. По всей вероятности, Жофи там хорошо себя чувствует, очень уж весело она стрекочет. Ничего, ей только на пользу пойдет, что она вертится около старика. Наивная девочка, она и не подозревает, как это продвинет ее, если, разумеется, обо всем станет известно в школе. Она, Юдит, сама как-то писала о том, что свободное время ребенка необходимо заполнить полезным трудом, ибо труд благоприятствует воспитанию характера.

Но Жофи всегда выдумает такое, что другому не пришло бы никогда в голову. Какая чудесная груша! Эдак она рано или поздно и научится закупать все. Обедала Юдит сегодня без аппетита, кофе пить не хотела. А вот эту грушу, пожалуй, с удовольствием съест. Даже сюда доходит аромат. Юдит попросила Жофику помыть ей грушу. Жофи постояла некоторое время в нерешительности, глядя в одну точку, потом сорвалась с места и полетела к раковине. Что у нее в такие минуты на уме? Какие вопросы решает она, почему вдруг опечалилась? Габор это называл "лицо внутрь". Жофи быстро помыла грушу, положила на тарелку и поставила на стол, потом достала десертный нож и салфетку. Груша действительно была великолепна! Возвратив тарелку, Юдит сказала девочке, чтобы она тоже поела груш. Жофи опять сделала "лицо внутрь" и покачала головой. Зачем-то она обмотала палец кожурой от груши и стала нюхать ее.

Сегодня Жофи, наверное, не ходила к Като, и не удивительно: устала, видно, не на шутку. Пусть сидит себе и читает сказки. Хорошо бы и ей самой отдохнуть, но разве можно нервам приказать? А тут еще телефонный звонок. "Вставай, сударыня!" По ту сторону провода молчат, охота людям развлекаться! Знали бы, как ей досадно. Нет, она оденется сейчас и уйдет, нет сил сидеть дома.

Вошла Жофи. Юдит молча положила трубку. Жофика решила, что звонит Дора. Ведь она еще днем хотела ей что-то сообщить.

– Ты ведь не велела, и я сказала, что нам нельзя разговаривать.

Конечно, нельзя. Калман ведет себя все более непристойно, не дай бог запутаться в эту скверную историю. Узнать бы, догадываются ли о чем-нибудь девочки – Марианна, Дора и, наконец, ее Жофи? Дора, конечно, знает больше всех, до Марианны, несомненно, тоже кое-что дошло – напрасно Като воображает, что ребенок слеп. Из всей троицы Жофика, очевидно, осведомлена меньше всех. Нет, нет, пусть она сюда не ходит, и звонить незачем, этого еще не хватало!

Неплохо перед уходом взять еще одну грушу. Может быть, на улице она хоть немного забудется, перестанет вспоминать сегодняшнее утро и беспрерывные намеки Пири. Теперь уже нечего закрывать глаза, ясно, что их обеих переведут в школу. Сидя здесь, в квартире, она ни о чем другом не сможет думать. Лучше сходить на кладбище, забыться немного. Долго она там не пробудет, да и нельзя – ворота на ночь закрывают, но даже четверть часа, проведенные около Габора, успокоят ее. Юдит вышла на кухню и стала искать груши. Все, что Жофи припасла к ужину, было аккуратно сложено в холодильнике. В нижнем отделении его, где обычно хранились фрукты, лежали только сливы. Груш никаких не было. Неужели глупая девочка купила только единственную грушу? Юдит оглядела кухню. Один из ящиков буфета был приоткрыт, самый нижний, тот, который Габор именовал "конюшней". Он принадлежал Жофике. Девочка знает, что мама не любит, когда ящики закрыты небрежно. Она присела на корточки и вытащила ящик; поверх пестрых лоскутков, оторванных у кукол ног, ужасной, сшитой из белого меха мыши, незнакомой коробки из-под лекарства и большого кулька, наполненного конфетами с малиновой начинкой, лежали завернутые в папиросную бумагу очистки от груши. Юдит так и замерла на корточках перед ящиком. У нее вдруг закапали слезы – она и сама не могла бы объяснить отчего. "Жофика великодушная и щедрая" – воскресли вдруг в ее памяти слова Габора. Откуда у нее взялась груша и почему она так дорога ей?

Юдит нашла Жофи в детской комнате. Девочка стояла и смотрела в окно. Юдит предложила ей пойти вместе на кладбище. Жофи испуганно запротестовала. Еще ни разу Юдит не удалось уговорить дочку пойти на могилу отца. Девочка страшилась кладбища, и Юдит не настаивала, хотя ей и казалось, что такие посещения помогли бы Жофи освоиться с мыслью о смерти отца. На прежней квартире Юдит часто заставала ее в кабинете Габора. Девочка смотрела на дверь, как будто ждала, что вот-вот она откроется и войдет отец. Юдит взглянула на дочь. Ну и пусть остается дома, так будет лучше. Или ей хочется пойти поиграть к Такачам? Нет? Ну что ж, дома так дома. Может быть, не следовало писать в статье об отстранении посредственных учеников от общественной работы? Хоть бы была у Жофи сестричка или брат. Это ужасно, что она целыми днями сидит одна.

На остановке трамвая Юдит увидела Марту Сабо. Марта казалась сегодня особенно веселой. Юдит очень не хотелось останавливаться, она поспешно кивнула и постаралась быстрее подняться на подножку трамвая. За окном проплыл ее дом, знакомые ворота и девочка, посадкой головы напоминавшая Дору. Но это, конечно, не она. Трудно предположить, что после сегодняшней неудачной попытки поговорить с Жофи Дора может прийти к ним. При всей своей дикости все-таки она разумная и самолюбивая девочка.

И все же это была Дора. Услышав звонок, Жофика выбежала в прихожую и открыла дверное окошко. Прямо на нее глядело лицо Доры. У Жофи от испуга похолодели руки.

– Открой! – сказала Дора. – Ну, скорее!

– Нет, я не могу.

– Ну хоть сама выйди.

– Мне не велели с тобой говорить, сказала ведь я тебе. Не понимаешь, что ли?

Жофика чуть не плакала. Глаза девочек находились на одном уровне. Ресницы у Доры дрожали.

– Я больше не приду к тебе, так и знай!

Дора никогда так не разговаривала с ней. Жофи прикрыла окошко и опустилась прямо на коврик. Впустить ее нельзя, и разговаривать с ней она не имеет, права. Но ведь никто не запрещал слушать то, что говорит Дора! Выходит, слушать можно? Но где? В квартире нельзя. Уйти из дому без спросу Жофи не посмеет. Она вскочила. Ее охватил страх: а вдруг Доре надоело стоять и она возьмет и уйдет? Тогда случится что-нибудь непоправимое. Жофи открыла дверь. Дора была еще тут. Она стояла на лестничной площадке, прислонившись спиной к стене, и, увидев Жофику, сделала шаг вперед. Жофи впустила Дору и закрыла дверь. Когда раздался звонок, Жофи рисовала, и теперь, чтоб карандаш не мешал ей, она положила его в карман.

– Здесь я говорить не могу, – начала Дора. – Пойдем лучше куда-нибудь туда, – указала она в глубь квартиры.

Дора сказала "куда-нибудь", потому что была здесь впервые. В прежней Жофикиной квартире она знала каждый закоулок. А здесь все незнакомое. Как попасть, например, на чердак? Или в подвал? Есть ли и тут черный двор, где выколачивают ковры? Ведь можно спуститься туда: вечером уже никому не разрешается выбивать пыль.

Оказалось, что черный двор есть. Меньше, чем в прежнем доме, но есть. У стен цвели чахлые настурции. Узенькие клумбы были обложены кирпичами. Девочки присели прямо на кирпичи и почувствовали едва слышный запах цветов. Среди камней прятались портулаки, но с заходом солнца они закрыли свои лепестки и уснули.

Девочки некоторое время сидели молча. Жофика часто и глубоко вздыхала. Дора обрывала пробивавшиеся между камнями травинки и вила из них колечки. Дора всегда была такая умелая! Мимо полз червячок. Откуда он появился здесь, среди камней? Только летом бывает на дворе такой покой: летом, наверное, ничего страшного не случается. Хотя нет, случается. Папа ведь умер летом.

– На следующей неделе они удерут, – сообщила Дора.

Жофи не сразу поняла, о чем говорит Дора, но, когда до ее сознания дошел смысл Дориных слов, так покраснела, что спрятала лицо в ладонях. Она всегда знала, что Вики – враг, а Дора – друг. Она это поняла еще там, на прогулке, когда Дора бросилась лицом в траву и к ее лбу прилипли песчинки, но окончательно убедилась, увидев Дорину порцию торта в корзине для мусора. Тетя Като выгнала Дору. Не поступи она так, может быть, все было бы иначе, и ей, Жофи, не пришлось бы теперь выслушивать такие ужасные вещи. Они бы всегда знали от Доры, что происходит, и, возможно, помешали бы как-нибудь Вики и дяде Калману. А что теперь? Теперь можно только слушать Дору, а отвечать нельзя, так как с Дорой говорить запрещено.

Но если она будет молчать, то толком ничего не поймет. А вдруг дядя Калман и Вики в самом деле удерут? Этого Жофика себе никогда не простит. Говорить с Дорой нельзя, спрашивать, значит, тоже нельзя. Что делать? Жофи полезла в карман за платком и наткнулась на карандаш. Дора вдруг сорвала с пальца травяное колечко.

– Они могли бы уехать еще на прошлой неделе, но Вики не захотела. Из-за меня. Дядя Калман говорил, что я должна остаться, а Вики любит меня. Мы всегда были вместе, с тех пор как я родилась. Вики поехала к моей маме спросить, не может ли она меня взять обратно, но дядя Дежё, новый муж мамы, сказал, чтобы я оставалась у Вики, раз она согласилась тогда взять меня. Вики пришлось поехать к папе, но папа мой сказал, что они разошлись с мамой с уговором не оставлять меня у него, потом у них скоро родится маленький ребеночек, и вообще для чего было Вики забирать меня, годовалую, у мамы, если я не нужна ей? Теперь меня, конечно, никто не возьмет, потому что Вики моя опекунша.

Дора никогда раньше не говорила о семье. Все было так неожиданно и сложно. Жофи с трудом поняла ее, – слишком много событий сразу. Даже подумать некогда. Однажды в Альмадии, где Жофика отдыхала с родителями, тетя Пирошка продавала на рынке белую курочку. Она раздувала у нее перья, показывала всем, какая прекрасная курочка, и уговаривала купить. Но курочку почему-то никто не покупал. Жофике стало очень жаль, что бедная курочка не может найти хозяина, хоть ее и навязывают всем. Она сказала об этом папе, и папа купил курочку, а потом долго смеялся. Он спросил, будет ли Жофика есть курочкино мясо. Жофика сказала, что нет, не будет. Тогда они решили не рассказывать ничего маме, пусть себе купается в Балатоне. Папа знал, что Жофике стыдно за курочку, которая никому не нужна. Они поднялись на Старую гору, там все улицы были узенькие и круто шли вверх. Сначала курочку несли в корзинке, а потом папа перебросил ее через изгородь на какой-то двор и вместе с Жофикой убежал прочь. Они так бежали, так бежали! Боялись, что их окликнут. Спускаясь с горы, папа вдруг остановился и поцеловал Жофику в макушку. Было ужасно хорошо. Да, папе никогда ничего не нужно было объяснять: он все понимал и так, без объяснений.

Дора опять сорвала травку и снова принялась плести кольцо. Она молчала, а в голове Жофики мысли прямо наскакивали одна на другую. "Удерут, – повторяла она на все лады, – удерут". Как может папа какой-нибудь девочки удрать? Вики – другое дело, она разведенная женщина, у нее нет мужа, ей, наверное, можно удрать. Но у дяди Калмана есть дочь, и жена тоже. И что станется с Дорой? Карандаш писал плохо, хотя она изо всех сил прижимала его к асфальту. "Ты тоже удерешь?"

– Я тоже, – ответила Дора и опять разорвала колечко. – Меня Вики забирает с собой. Нам уже приходилось вместе удирать. Иногда.

У Жофи начали дрожать ноги.

– Она хотела оставить меня дома, потому что это опасно. На этот раз Вики собралась удрать за границу, навсегда. Понимаешь, она больше не вернется. Границу нужно переходить тайком, у нас ведь нет визы. А на границе есть и собаки и солдаты, может случиться, что начнут стрелять. Вот почему она хотела оставить меня дома. Но ты же видишь, что я никому не нужна.

Снова наступило молчание. Рядом отворилось узкое окно и кто-то запел: Пуночка, пуночка, как черны у тебя ноженьки!

Сказать тете Като? Как быть? Порядочные, настоящие папы не удирают. Марианна на море. Она приедет только в воскресенье.

Дора заговорила о Марианне.

– Я ее просила, сделай, говорю, что-нибудь, а она притворялась дурочкой, только и знала что бредила своим лагерем. Вот что, ты поезжай ее встречать на вокзал – я не могу – и скажи ей, чтобы она в понедельник не пускала к нам дядю Калмана. Пусть она подкараулит его, когда он будет выходить из музея, и задержит. Если он вовремя не придет, то мы удерем без него. Деньги он нам уже отдал, так что все в порядке. До границы мы едем в машине, она отправляется ровно в пять – дядя Шереш сказал, что ни одной минуты не намерен ждать.

"А потом?" – написала Жофика на асфальте.

– Дядя Калман совсем не нужен Вики, она удирает с ним из вежливости, потому что дядя Калман дал деньги на дорогу. Вики все равно бросит его, как только мы перейдем границу. Она разыщет Дюри. Он там устроился. Вики никогда не любила никого, кроме своего мужа, дяди Дюри.

Карандаш упал, покатился по асфальту и исчез в водостоке. Жофика обняла Дору, они крепко прижались друг к другу. По стене ползла гусеница. Это была красивая ковровая гусеница с коричневыми и красными ворсинками. Марианна никогда бы не пришла и не рассказала, она ведь никого не любила, кроме себя. А Дору выгнали, и она все-таки пришла. "Мне-то хорошо, – думала Жофика, – мама любит меня, хотя со мной и не клеится, и папа любил меня. Папа любил меня больше всех на свете. И дядя Пишта любит уже немножечко, и даже Куль-шапка вон какую желтую грушу подарил мне! И Тэри меня любила, и Валика тоже. Мой папа никогда бы не удрал с Вики и не сунул бы ей в руку записку. Папа нас любил".

Теперь Дора уезжает, она удирает за границу. Интересно, а какая эта заграница? Жофи стала вспоминать об уроках географии и иностранных названиях на картах. "Географические названия мы пишем так же, как пишут их иностранцы: Rio de Janeiro. New York".

Дора тихонько отстранилась от Жофики. "Я должна так", – однажды сказала Дора, когда потребовала довесок к вафлям. Конечно же, должна. У Доры нет ни отца, ни матери, одна только Вики. Дора всегда делилась с подругами, а Марианна никогда. И за что только они с Дорой любили Марианну? За то, что она хорошо танцует, что она умница, что с первого класса они всегда вместе? Трудно сказать. Вот и сейчас Дора думает о Марианне и пытается помочь ей хоть советом.

А что, если сказать маме? Нет, ни за что, никому. На шее у Доры висит маленький золотой ангел, Жофи дотронулась до него и поклялась, что будет молчать. Ведь если какой-нибудь человек собрался бежать за границу и об этом узнают, ему несдобровать. Итак, держать язык за зубами. Марианна приедет в воскресенье, у них будет только один день. Но Марианна умница. И они вместе додумаются до чего-нибудь.

Дора встала. Она сказала, что ей пора идти. Нет, в школу она больше не зайдет. Для чего? Сегодня четверг, а в понедельник они уезжают. Она возьмет с собой только рюкзак, потому что кое-где придется продвигаться ползком. Встретиться с Жофикой? Нет, им нельзя больше встречаться. Вики не должна знать, что они виделись. Пусть Жофика передаст дяде Калману, что Вики никогда не разводилась со своим мужем, а Дюри четыре года назад удрал потому, что хотел раздобыть за границей квартиру и деньги.

За окошком все еще пели: Пуночка, пуночка, как черны у тебя ноженьки. Гусеницы уже нигде не было видно. Как-то сразу стало прохладно. Жофика не сможет признаться маме в том, что она все-таки разговаривала с Дорой. Опять тайна! Так уж получается, что Жофи все время запутывается в разные тайны. Подруги, держась за руки, подошли к узенькой калитке.

Здесь они остановились. Лицо Доры расплылось перед глазами, наверное потому, что Жофике мешали слезы. Дора сняла цепочку с ангелом и положила ее Жофике в руку. Теперь у Доры больше ничего не осталось. Она, не оглядываясь, пошла по двору неторопливым, как у взрослой, шагом.

Жофика спрятала цепочку в "конюшне" – под грушевыми очистками. Она накрыла ее мышью, которую сама смастерила из кусочков меха. На спинке мыши крупными чернильными буквами было написано: "Яника". Жофика вернулась в свою комнату, но тут же выбежала на кухню. Надо чем-то заняться, иначе голова лопнет от забот. Мамы все нет, наверное, плачет там, у папы на могиле. С бедной мамой тоже творится что-то неладное, может быть, у нее какая-нибудь неприятность по службе? Наверное, она проголодалась там на кладбище. Как же быть с дядей Калманом? С Вики? С Дорой?

Юдит добралась до дому поздно. Поднимаясь по лестнице, она почувствовала, что очень голодна. Теперь все не казалось таким трагическим, она вдоволь наплакалась. Юдит вдруг смирилась с тем, что произошло. Ведь ее смущала совсем не разница в окладе, скорее всего просто было уязвлено самолюбие. Сейчас волей-неволей придется браться за стряпню. Это ужасно. Она так устала, едва волочит ноги. Вот бы сейчас скатерть-самобранку! Однажды, когда конференция в институте затянулась до одиннадцати часов, она позвонила домой и предупредила, что придет только к полуночи, а когда вернулась, дверь открыл Габор. На нем был ее нейлоновый передник. Он сказал, что уже накормил Жофи и она давно спит. На кухне Юдит увидела накрытый стол. Кругом был страшный беспорядок, зато на столе красовалась запеченная, политая сметаной картошка.

Юдит позвонила. С минуту пришлось подождать, затем послышался знакомый резвый топот. Жофи открыла дверь. В передней стоял запах шпината и чеснока. Нейлоновый передник на Жофи свисал намного ниже колен, конец косички был в панировочных сухарях.

– Вымой руки, – сказала Жофи. – Я приготовила ужин.

11

Когда Марта Сабо прочитала письмо, она сильно разволновалась. Марта имела привычку даже летом заглядывать в школу – быть может, кому-либо из учеников захочется позаниматься. Если таких энтузиастов не оказывалось, она на некоторое время заходила в зал, где стоял рояль, просматривала бумаги на своем столе и, перекинувшись парой слов с дежурным по канцелярии или с кем-нибудь из учителей, отправлялась бродить по школе: интересно было видеть, как продвигается ремонт. Она поливала цветы, насыпала свежего корму в аквариум, вообще находила себе десятки мелких и приятных дел. Марта с наслаждением втягивала в себя воздух, ей были бесконечно милы эти длинные, даже теперь, во время каникул, пахнущие мелом и чернилами коридоры. Если Марта выезжала куда-нибудь на лето, ее уже к концу второй недели безудержно тянуло домой, а последние дни августа всегда казались тягучими и пустыми. Сентябрь был для Марты Сабо самым волнующим месяцем, это был месяц встречи с учениками. За лето некоторые из них вырастали чуть ли не на десять сантиметров, и многим прежде тоненьким, как тростинки, девочкам становились тесны кофточки.

Пожалуй, один математик Хидаш мог сравниться с Мартой в своей приверженности к школе. Его по праву называли "школьным филином": даже газеты и те он прочитывал в учительской. Мимо него не проходила ни одна статья по педагогике, о каждой он имел свое мнение, он непременно делал выводы и замечания. Хидаш был превосходным собеседником. Марта обычно слушала его с шитьем в руках, штопая или латая какую-нибудь старую скатерть. Эту работу она приносила с собой специально в дни дополнительных занятий. Дети лучше соображают, если на них не смотришь. А семиклассница Эрдеи может по-настоящему сосредоточиться на учебе только тогда, когда ее руки чем-то заняты. Если на уроках она принималась скручивать и рвать бумажки, Марта Сабо знала: это значит, что девочка увлечена материалом.

В четверг после занятий Марта немного задержалась: она поднялась проверить, что делают юные поварята. Почему-то на душе у нее было неспокойно. Дело было не в учениках, нет: они стояли у плиты и занимались своим делом. Марту расстроила мать ученицы Биро. Когда возник вопрос об организации летней площадки и кулинарного звена при ней, Марта сразу же предложила пионервожатой Бауман пригласить какую-нибудь опытную хозяйку – пусть научит детей экономно и вкусно готовить. Но Тамаш, которая из одного жалованья неплохо кормила восемь душ семьи, не согласилась заниматься со звеном, Сюч тоже, а ведь Марта Сабо рассчитывала на них. Пришлось согласиться на помощь Биро: у нее была приходящая домашняя работница, и она сама высказала желание заниматься с девочками. Биро любила хозяйничать, как говорится, на широкую ногу, с вдохновением. Ее муж много зарабатывал, и Биро не стеснялась в средствах. Но все, что она готовила, так мало подходило для скромного лагерного рациона. Вдобавок ко всему Биро не разрешала детям проявлять никакой инициативы. Девочки могли только чистить картошку и овощи. У плиты же с видом предводительницы хлопотала сама Биро. Она была в белоснежном халате, с косынкой на голове. Звено со скучающим видом следило за ее работой. Голодные поварята тоскливо поглядывали на пончики, которые румянились в кипящем жиру. Марта Сабо просмотрела меню за неделю, поблагодарила Биро и, повернувшись, отправилась домой. Нет, со звеном поварят просто беда. Все это в таком виде не имеет никакого смысла. Срочно нужно вызвать Бауман. Пончики! Телячья отбивная! В меню нет ни одного простого овощного блюда, нет ни жаркого из картошки, ни гуляша. Как раз в это время Сумпер и передал ей заказное письмо с круглой печатью Института экспериментальной педагогики. Взволнованная письмом, Марта забегала по учительской.

Чего, собственно, этому Добаи от нее нужно? Конечно, очень нехорошо с ее стороны, что за всеми мероприятиями этого института она подозревает проделки Юдит. Ведь Юдит всего-навсего научный сотрудник, а Добаи как-никак директор института. Прежде ведь они ее не беспокоили! Зачем она должна явиться сегодня в пять часов к Добаи? Они друг друга давно знают. Как-то в середине учебного года Добаи пришел к ним в школу и попросил у директора разрешения присутствовать на уроке Марты Сабо. После урока он пожелал познакомиться с ее дневником – его, видите ли, интересуют наблюдения Марты Сабо. Скажите, пожалуйста! Она ответила ему, что дневник ведет не систематически и похвастаться ей нечем. Еще не хватало, чтобы Добаи передал Юдит записи про Жофи и Марианну Халлер. Пусть оставят ее в покое со своими экспериментами! Во всей школе только она и Хидаш ведут регулярно записи наблюдений и то исключительно для себя, для своей работы. Но разве придет кому-нибудь в голову укорять, например, географичку, маленькую Вари, что она один-единственный раз – в сентябре – открывает дневник, а в конце января начинает бегать и плакаться, что не записала в него ни строчки? Да и когда ей писать-то? Ребенок отнимает все время – то она варит, то кормит младенца, то стирает на него. Когда ей жить жизнью школы? Может, она, Марта, так много отдает школе и детям потому, что не имеет никакой личной жизни?

Но все-таки для чего ее вызывают в институт? Являясь туда на какое-нибудь совещание, она только и делает что спорит. Редкий случай, чтобы она не разругалась с докладчиком, хоть она и понимает, что это очень неприлично. Ей, откровенно говоря, нисколько не хочется их всех видеть! Добаи еще ничего, он довольно толковый, зато сотрудники его! Вечно корпят над своими фолиантами, а поставь их в какую-нибудь школу, через два дня заголосят: "Спасайте, невмоготу!" Конечно, сидеть в институте куда проще. Прочтут девяносто девять томов и напишут сотый. От их бесконечных предложений и мудрствований учителя уже волосы рвут на себе. И чего они надумали вызывать ее? Ведь все равно не прислушиваются ни к чьим советам. Сами с усами! Учителям лучше подальше держаться от них, дабы избежать недоразумений.

Взглянув на нервно шагавшую по учительской Марту, Хидаш спросил, что случилось. Уж кому-кому, а Хидашу надо ответить. "Вероятно, им нужна какая-нибудь статья?" – высказал предположение Хидаш. От нее? Разве мало в институте своих писак?

И о чем бы она стала писать? О своей выдумке "Кет – хет – сюч – пуфф"? Вот еще! Зачем? Они же там твердо убеждены, что ученик прекрасно отличит звонкий звук от глухого, если положит руку на горло. Только одного не учли, что десятилетнему ребенку всегда кажется, что в горле гудит. Статью? Ждите! Марта и Хидаш теперь уже вместе бранили институт, когда в учительскую постучались. Вошла Лембергер с тарелкой в руках. На тарелке под сахарной пудрой розовели поджаристые пончики, а на краю тарелки золотился абрикосовый джем. "Это тетя Биро прислала вам на пробу".

Марта хотела угостить Хидаша, но он не любил сладкого, а ей после письма вообще не хотелось смотреть на еду. Стараясь чем-нибудь отвлечь свое внимание от письма, Марта принялась открывать и закрывать свои ящики, пересматривать старые планы, прошлогодние сочинения. Вот последняя работа Дулович. Что за талантливая девочка! Интересно, получится ли из нее писательница, когда она вырастет? В одном из ящиков Марта наткнулась на пропавшую коробку с цветным мелом – она была задвинута в самый дальний угол. А вот и шарик. Марта отобрала его у Таки, у Евы Такач; завтра, когда та придет на урок кулинарии, она вернет шарик девочке. Он весь оклеен замысловатыми картинками. Марта улыбалась. Она всегда радовалась, когда ей удавалось заглянуть в детский мир. А этот шарик был маленькой частичкой того мира. Все это действовало на Марту успокаивающе. Вот и дневник наблюдений, который так хотелось прочесть Добаи. Как бы не так! Пусть он поучительствует и сам составит себе дневник! Кстати, хорошо, что он попался под руку. Нужно кое-что записать туда о Жофи Надь.

Марта стала перелистывать страницы. Рядом с фамилией Марианны Халлер она записала: "Девочка получила путевку не потому, что она самая лучшая ученица, а потому, что ей необходимо воочию убедиться, что таких способных, хороших учеников, как она, полным-полно всюду, среди различных национальностей". Вот бы удивился Добаи такой мотивировке. Возле фамилии Лембергер поставлена дата и вопросительный знак. Его можно теперь стереть – Лембергер принесла уже справку от врача, что она здорова. А какая худущая девочка. Это потому, что сильно тянется ввысь. Ее обязательно нужно периодически посылать к доктору, чаще, чем других детей. Отец Лембергер умер от туберкулеза. Дора Гергей? Да, кажется, здесь она ничем не сможет помочь.

Редко случалось, чтобы у Марты перед чем-нибудь так вот опускались руки. Вспомнив о Доре Гергей, она вконец расстроилась. У Жужи Сакалл тоже было тяжелое положение. Но там Марте приходилось сражаться с одним лишь человеком – с пьяницей отцом. Дьёрди Немеш – тоже трудный случай: сошла с ума мать. Но Марта все-таки нашла выход из положения. Нет неразрешимых проблем, если к родителям можно найти дорогу. Легче договориться с умалишенной женщиной, чем с человеком, который хитрит и скрытничает. Гергей юридически находится под опекой своей старшей сестры Виктории Вадас. Но за Вадас укрепилась недобрая слава, о ней говорят шепотом, в чем-то подозревают. Формально Вадас ни в чем не виновата. Она законно занимает квартиру, работает на дому кустарем – разрисовывает платки. В доме всегда порядок, девочка содержится в чистоте, хорошо учится. И все же Марта чувствует, что в семье неблагополучно. Над Дорой нависла какая-то беда. Но не может же райсовет на основании одних лишь эмоций Марты Сабо менять девочке опекуншу. Правда, некоторые мамаши рассказывают, что видели Викторию в ресторанах в обществе мужчин, но это тоже не основание для принятия каких бы то ни было мер.

Когда началась вся эта история с Калманом Халлером и мамаши стали нашептывать Марте, что слишком часто видят Халлера с Вики, Марта попыталась вызвать Халлера. Он, конечно, не явился. Подождав несколько недель, Марта сама разыскала его в музее. Тогда он обошелся с ней просто невежливо. Даже вспоминать об этом неприятно. В последнее время ничего не слышно о них, может быть, все уладилось. В таких случаях всегда достается тому, кто попытался вмешаться. Ничего, ей, Марте, не привыкать быть козлом отпущения! Во всей этой истории больше всего жалко Дору. Бедная крошка, теперь она совсем одинока. Даже Марианны и Жофики нет рядом. А остальные девочки просто не хотят с ней водиться – матери в таких вопросах не знают пощады. Как будто Дора ответственна за дела сестры! В райсовет все-таки следует зайти посоветоваться. "Вот о чем надо писать Юдит Надь, – вновь с ожесточением подумала Марта. – О таких детях, у которых вся родня жива, а дети хуже круглых сирот".

Марта собралась идти обедать. По черной лестнице с шумом спускалось звено юных поварят. Занятия окончились, и девочки спешили домой – "добирать" после учебного обеда. А вот и Жофи Надь. Она поднимается вверх, тащит сумку со шпинатом и бутылкой молока. Сейчас она на площадке встретится с девочками. Пусть, пусть, по крайней мере хоть кусочек пройдет с пионерами, а то они перед ней носы дерут. Жофика с девяти утра находится в школе. Сейчас уже больше часа. Все-таки что она тут делает столько времени? Вот и грушу ей бросили сверху. Молодой каменщик весело улыбался. Теперь-то девочки не будут задаваться перед ней. Откуда она знает еще и каменщика? Наверное, обо всем можно будет узнать у Понграца.

Марта попрощалась с детьми и пошла домой. Наскоро сварила себе кое-что, пообедала и прилегла отдохнуть. Она взяла книгу, но никак не могла сосредоточиться. Полученное утром письмо не давало покоя. К чему такая спешка? Почему не могли подождать еще пару дней? Почему именно сегодня и именно в пять, в конце рабочего дня? В институте работа кончается в половине пятого. Нет, лучше встать, к чему заставлять себя валяться? Какой тут отдых? Пожалуй, надо идти. А "проба", которую ей принесла Лембергер, осталась в учительской. Уж если сама не съела, то хоть бы отнесла Понграцу. Сейчас половина четвертого. Если она теперь заглянет в школу, то как раз вовремя сможет явиться к Добаи.

Пончики лежали на месте, они немного осели, но в общем выглядели весьма аппетитно. "Прозьба нестучать". Ну хорошо, она стучать не станет. Как тихо, точно на кладбище!

До чего же исхудал Понграц! Какое у него маленькое, усталое лицо! Старик, видно, не очень рад ее приходу, да и чему тут радоваться, ему, наверное, надоело в тысячный раз повторять, что он себя чувствует ничего, сносно. Постель чистая, в комнате порядок. Марта подала ему пончики. Понграц поблагодарил, но к пончикам не притронулся. Сказал, что съест позже.

На стене висит шляпа – вероятно, осталась в память о внучке. Как все-таки печально! Секей и дядя Пишта никогда не ладили между собой, а у Добози свои заботы. Нелегко старику болеть!

– А не нужна ли вам какая-нибудь помощь? – спросила Марта. – Звено поварят приходит сюда каждый день. Это очень хорошие девочки. Они могут вам сделать все, что нужно.

Понграц ответил, что ему помогают,

Помогают?

Марта вдруг забыла о письме Добаи. На маленьком столике лежала салфетка, аккуратно сложенная в виде конуса. Перед Мартой всплыла давно забытая картина: накрытый для гостей стол в доме Юдит Папп и салфетки, поставленные вот такими же пирамидками. Она еще смеялась, когда ее оставляли обедать, и называла замысловатую полотняную горку "обезьяньей забавой".

– Значит, у вас есть помощница? И как она, справляется?

– Вполне.

Ух, какие колючие глазища! Думает, она его испугается. Вот так же он стращал ее, когда сообщил, что не намерен больше посещать вечернюю школу для взрослых. Не следовало его освобождать от занятий. Теперь бы писал: "Не стучать".

– И варить умеет?

"Ну и глупая, – подумал старый Пишта. – Окончит такая вот семьдесят семь учебных заведений, а глупа, как пробка". А он еще ругает маленькую Жофи, насколько же она толковее учительницы. Ведь венгерским языком говоришь ей, и не понимает.

– Умеет, умеет.

Всем своим видом старый Пишта показывал, что расспросы ему надоели. Он даже глаза закрыл.

Утомила уже тебя?! Так я и поверила. Сидит себе один, как сыч, целый день, хоть бы обрадовался, что заглянула к нему!

– А скажите, кто вам помогает?

Вот ведь дотошная! Понграц снова открыл глаза. Она, видно, не собирается оставлять его в покое. Точь-в-точь как Шара.

– Да одна тут…

– А кто ее прислал, профсоюз или родительский комитет?

У профсоюза и родительского комитета только и заботы что посылать благодетелей к хромому, больному старику! Ох, и глупа же ты, матушка, ох и глупа! И ты еще ставишь отметки да выговариваешь малявкам! А весной, видишь ты, заметила мне: коридоры, мол, не совсем чистые. Вот и подмела бы!

– Говорю вам, ходит тут одна, Жофией Надь зовут. Нанял я ее, вот она и ходит.

И чего тут глаза таращить? Похоже, что она сейчас упадет со стула. Неужто он, старый Понграц, такой уж нищий, что не может себе никого нанять? Или ей думается, что только она живет хорошо? Ведь он в жизни никогда не закладывал за воротник, и все необходимое у него, слава богу, есть, в одежде почти не нуждается – райсовет выдает спецовку. У него даже сбережения завелись. Что она на это скажет? Стоит ли говорить с глупцами! Старый Юхош тоже глупец. Из всех, кто сюда лазит, он, Понграц, в состоянии переносить только девчонку.

– Она получает от меня по четыре форинта в день.

"Ну, есть тебе теперь над чем голову поломать! – сердился Понграц. – Может, надо бы ей платить больше, да не из чего. Да и к чему малявке больше? Ее труд и того не стоит, еще, чего доброго, разбалуешь девчонку, потом матери на нее не угодить будет – все мало покажется. С таким дитем нужно быть настороже".

– А кто вам ее порекомендовал? – спросила Марта Сабо после долгой паузы.

Вот теперь и это рассказывай ей! Видать, у нее нет другой заботы, как его выспрашивать. Может, рассказать про то, как он юнцом наступил на серп и сколько крови тогда вытекло? И вечно с этой правой ногой приключается какая-нибудь оказия: на серп наступил – правой, на пилу напоролся – правой и, как назло, сломал тоже правую. Интересно, прошла ли рука у Жофи? Завтра, пожалуй, они посуду будут мыть вместе. Доктор велел ему двигаться побольше, вот и подвигается. А как она его заставляла легкими шевелить! "Здесь я родился, я в своем краю…" Вот намудрила-то! Жаль, что сегодня не зайдет. Надо бы ей малость добавить деньжат, может, тогда и после обеда будет наведываться?

Кто порекомендовал!

– Никто! Сама явилась. Та, которую я позвал, не нашла времени прийти, через эту передала мне все. А она возьми да наймись. Тут же, говорит, и учится. Не у вас ли часом?

Ох и дуреха, кивать кивает, а говорить ничего не говорит. Замолчала как раз в то время, когда он сам не прочь послушать. Наверное, девчонка – лучшая ученица в классе, уж больно все умно говорит. Что твой поп. Гляди-ка, эта Марта Сабо себе на уме: у нее язык развязывается только тогда, когда самой интересно. Ишь ты, вдруг каждое слово стало на вес золота. Такой лишь бы жалованье получать. Она в четыре раза больше получает, чем, к примеру, Секей. Правда, Секей, все спустя рукава делает. Зато Добозиха работает как положено, но все равно получает в четыре раза меньше, чем эта вот. Что ж, не хочет про девчонку говорить – ну и не надо. Что она там соображает? Даже лоб наморщила от натуги! Пусть думает, о чем хочет, только бы его оставила в покое. Посидела, порасспросила – и на том спасибо! – и шла бы себе восвояси.

Заживает ли кость? Наверное, заживает. Разве без рентгена скажешь? Один рентген может сквозь гипс видеть. А так что гадать? Болит себе и болит. Как относятся к нему в поликлинике? Как относятся, так и ладно. Ногу ему лечит рыжий доктор какой-то, только и делает пока, что мучает его. Но среди врачей попадаются иногда и хорошие. Взять, к примеру, Габора Надя, который раньше лечил ему прострел.

Ну и глазищи у нее! Сейчас выпрыгнут! Не диво, что такая мужа не нашла себе! Раз уж ей не терпится узнать, он, так и быть, расскажет, как было все с Габором Надем – может, тогда она наконец уйдет. Если так все про болезни любит, чего ж не пошла в доктора? Да откуда ему знать, чем хворала его матушка. Или она воображает, что в их деревне была больница и мать целые дни просиживала там на приеме у врача? Ему неизвестно даже, от какой хвори она померла, царствие ей небесное. Взяла да и померла.

Как радикулит? Да все никак не успокоится. Может, опять вцепится, и тогда будет худо. Прежнего доктора-то ведь нету больше. Перевели? Ну да, перевели – на тот свет. Неужто она газет не читает? Только девчат мучает. Читай она газеты, знала бы, что доктор помер тут же, в своем кабинете, и он, Понграц, как раз говорил с ним напоследок. Жалко его, очень, очень жалко, больно хороший он был человек.

Ну, слава богу, кажется, собирается! И чего это она теребит в руках салфетку, которую так хитро сложила Жофи? Прямо диву даешься, что за девчонка! Где она всего этого набралась? А его Марчи, будь она жива, было бы теперь столько же, сколько этой Сабо. Замуж бы ей, сердешной! Добозиха говорит, будто она дожидается Хидаша. Но напрасно: он уже за другой бегает, за этой… как ее? – за Лембергер, что с конским хвостом.

Сестре Аннуш тоже вечно все приходилось растолковывать, особенно когда он ей вслух газеты читал, – букв она не знала. Помнится, прочел ей, как изрубили и бросили в Тиссу Йожефа Шимона, так она чуть не окаменела от ужаса. И учительнице тоже страсти подавай. Рассказывай, как помер Габор Надь. Ну, скончался и все тут. К чему столько толковать об этом? Ей хочется знать, сказал ли что-нибудь перед смертью Габор Надь. Да, то есть он хотел сказать, только не договорил. Что за чудачка! Вон и слезы у нее закапали, сейчас салфетку замочит. И что тут реветь? Ну, говорил, так что из того?! Сестра Аннуш тоже про какую-то лошадь бормотала перед тем, как богу душу отдала. А ведь в жизни никогда у нее не было никакой лошади. Радовалась своим двум курам да петуху. Может быть, она говорила про лошадь святого Михая? Скорее всего, именно про нее – странно, что это пришло ему в голову только теперь, спустя столько лет. Ну чего она тут нюни распустила? Ведь когда человек собирается на тот свет, он, как правило, мелет несуразицу. Вот и Габор Надь про какую-то Жофику вспомнил.

Наконец-то унесла ее лихая сила! Как раз вовремя, очень уж осточертела. Если развлекаться хочет, пусть идет в кино, а не к нему. Он сам, конечно, тоже неправ, что так ворчит, но что поделаешь, коли превратился в старого противного ворчуна. Он, собственно, ничего худого ей не желает, но тоже, видно, становится полоумным. Вот ведь и пончиков принесла. И чего он только рычал на нее? И чего она тут ревела? У каждого, знать, свое. Кто может сказать, что у этой заныло? Он-то взъелся на нее не зря. Жалко ей было рассказать про девчонку! Уж он ли не хотел услыхать про Жофи хоть словечко! Теперь вот ушла, и его снова начнет одолевать тоска. Может, подняться все же как-нибудь? Рыжий доктор велел вставать почаще. Там в кладовке есть еще куски того добротного твердого дерева, которое он когда-то пускал на разные безделушки. Неплохие штучки он вырезывал. Надо бы смастерить что-нибудь этой дурехе. Но что? Лучше всего у него получались ягнята. Он и Эржи сделал одного. Дед-то его был пастухом, и уж если другой забавы для ребятни не находилось, то ягнят, игрушечных, деревянных, всегда хватало.

12

Примерно в то же время, как Жофи подала шпинат, а Юдит, слегка умывшись после долгой езды в трамвае, села к столу, Марта Сабо вышла из здания Института экспериментальной педагогики. На втором этаже, в угловой комнате, где происходил разговор, продолжал гореть свет. Добаи еще оставался в своем кабинете.

Марта Сабо не стала садиться в трамвай, ей сейчас хотелось пройтись пешком, побыть среди людей. Пожалуй, неплохо бы поужинать в ресторане. Годы идут, а вечера так похожи один на другой: обычно она работает, пишет, читает, занимается рукоделием. Сегодня это ее не устраивает. Незаметно она дошла до Совета 1-го района и опустилась на скамейку, что стояла у входа. Куда же все-таки отправиться? Марта разглядывала скульптуры рабочего и крестьянки, дверь в металлической обшивке, которая в такое время была, конечно, уже заперта. От скамейки еще тянуло теплом – видно, сильно нагрело за день.

Неподалеку от совета Марта увидела телефонную будку. Она отыскала монету и позвонила Хидашу. Он оказался дома.

– Ты ужинал? – спросила его Марта.

Хидаш ответил, что нет.

– Давай поужинаем вместе, не возражаешь?

– С удовольствием. Где?

Если бы она знала где! Безразлично, лишь бы можно было спокойно поговорить. Хидаш вспомнил, что на улице Месарош есть уютный ресторан. Они договорились встретиться прямо в ресторане. Кто раньше придет, тот занимает столик.

Ресторан назывался "Ньярфа". Найти свободное место оказалось нелегко, но все же Марта нашла – она добралась немного раньше Хидаша. Цены были чересчур высокими, и она заказала только ветчину. В саду играла музыка, но, к счастью, не танцевали – оркестр играл старинные вальсы. Меж деревьев горели фонари, пахло пивом и хорошим жарким. Утром Хидаш был в холщовом костюме, теперь – в полосатом серо-синем. Он уже надевал его во время конференции. Обычно Марта Сабо не придавала значения своему туалету, она и к Добаи пошла в ситцевом платье. Но теперь ей почему-то стало немного жаль, что не забежала домой и не переоделась. Она имеет особенность к концу учебного года худеть, и тогда платье висит на ней, как на вешалке. Следовало бы сменить платье, хотя бы потому, что этот чудак приоделся к ужину…

Хидаш тоже заказал ветчину и бутылку вина. Он ни о чем не расспрашивал, и это вдруг стало раздражать Марту: что он, собственно, думает об ее телефонном звонке? Или воображает, что ей захотелось полюбоваться им? Она отодвинула тарелку – аппетит пропал. За соседним столиком мужчина дал сотенную ассигнацию, а сдачи получил всего несколько монет. Как легкомысленны люди! Или им некуда деньги девать?

Хидаш покончил с ветчиной и отпил вина.

– Что нужно было от тебя Добаи?

Говорить особенно нечего, она зря пошла туда, но все-таки приятно вспомнить разговор. Там, в институте, она так разволновалась, что даже не отдавала себе отчета в происходящем. Теперь, рассказывая обо всем Йошке, она заодно и обдумает кое-что.

Словом, началось с того, что Добаи сварил кофе и угостил ее. Рабочий день в институте уже окончился, секретарша ушла, и они остались с Добаи вдвоем. Сначала пили кофе, потом он провел ее по обоим этажам института. Показал комнату научных сотрудников, – у каждого своя отдельная библиотечка и свой шкаф для бумаг. Она видела и общую библиотеку, в ней хранится тридцать тысяч книг. В институте шестьдесят сотрудников, теперь из них девять человек сокращают.

Хидаш взглянул на нее и снова отпил из стакана.

– Значит, ему не статья нужна была, – заключил он. – Звал, да?

Угадал! И что он скажет на это? Дожить, дождаться, чтобы Главный Умник сказал ей: "Что-то с этим институтом неладно". Еще как неладно! Хорошо, что заметили наконец. Поняли, что значит педагог-практик, с трудом, но додумались. Рука, в которой Марта держала стакан, стала такой горячей от волнения, что даже вино нагрелось. Юдит Надь уходит. В августе она переходит в школу. Юдит Надь будет работать в школе! "Воспитатель не должен допускать, чтобы какое-либо обстоятельство нарушало нормальное течение урока литературы", – это написано Юдит Надь. Ах, до чего же умна Юдит! И как она удивится, если, скажем, во время разбора стихотворения Петефи «В конце сентября» в умилительной тишине кто-нибудь из детей поднимет руку и, переступая с ноги на ногу, скажет: «Разрешите выйти». Марта засмеялась. Теперь стоило ей захотеть, и она могла бы стать точно таким, же Умником, восседать в красивом кабинете, любуясь отдельной библиотечкой. Только она этого не хочет! Она пока еще в своем уме!

– Неужели ты отказалась? – спросил Хидаш.

Что значит неужели? Она взглянула на своего коллегу. По его мнению, она должна оставить школу, оставить всех, к кому так привыкла за долгие годы! И это говорит Хидаш, которого она считала своим самым лучшим другом! Неужели он мог подумать, что у нее закружится голова от такого почета и она тотчас же бросит своих учеников?

– Ну, конечно же, отказалась, – ответила Марта с досадой. – А что бы ты ответил?

Хидаш некоторое время вертел в руках стакан, потом попросил поподробнее рассказать, как происходил разговор. Марта чуть ли не слово в слово повторила все. Добаи начал с того, что институт не так работает, как ему бы хотелось, и что он знает, в чем кроется причина неудач: институт все больше и больше отрывается от жизни. Есть теория и есть практика. Но вместо того, чтобы теория шла рука об руку с практикой, институт и школы идут разными путями, и его сотрудники в основном знакомы с детьми только по книгам. Взять для примера Пирошку Шипош, статьи которой она, Марта, вероятно, читала. Это талантливая молодая особа и, пожалуй, одна из самых начитанных, самых образованных сотрудниц института. Но едва закончив университет, она стала получать зарубежную стипендию и тут же попала прямо сюда, в институт. Она никогда, если не считать нескольких недель учебной практики, не бывала в школе, никогда не пробовала жить среди детей, работать с ними. Примерно так же обстоит дело и с сотрудницей Надь. У нее более солидная подготовка, чем у Пирошки Шипош, но и она тоже никогда не обучала детей. Добаи неоднократно говорил об этом в министерстве и теперь поставил перед отделом образования вопрос категорически: отныне в институт не будут приниматься лица, не имеющие соответствующего педагогического стажа, даже если у них самая блестящая теоретическая подготовка. Кадры же, не отвечающие этим условиям, следует сменить. Теоретическая и практическая педагогика должны быть неразрывно связанными звеньями, иначе не достигнуть нужных результатов. Как первый шаг к осуществлению всего этого он просит ее, Марту Сабо, чья воспитательская работа признана всеми в столице, быть старшим научным сотрудником института, то есть его, Добаи, заместителем.

Хидаш удивленно слушал ее рассказ. К соседнему столику подошла новая пара: хрупкая женщина с пучком волос на затылке и мужчина в сером костюме. Женщина села лицом к ним, а ее спутник – спиной, но Марта Сабо, узнав Вики, тотчас же догадалась, что с ней Калман Халлер.

– Я думаю, ты должна согласиться, – сказал Хидаш.

Марта с недоумением посмотрела на него. Она думала, что Хидаш поддержит ее, а он, оказывается, принимает все всерьез. Еще доводы выдвигает и говорит слово в слово то же, что и Добаи: если она, знающая школу как свои пять пальцев, не пожелает пойти институту навстречу, не захочет работать там, не будет помогать коллегам, когда они допускают ошибки, наконец, не будет делиться своими знаниями, то грош цена ее любви к детям.

Что они сегодня взялись учить ее! Марта сама отлично представляет себе, что она должна делать. Неужели Йошка воображает, что она пойдет работать в институт, чтобы никогда больше не видеть детей, а только читать и писать о них? На Вики красное нейлоновое платье, в ушах маленькие клипсы-вишенки.

– А ты не пробовала договориться с Добаи, объяснить, чего ты хочешь? – спросил Хидаш. – Они нуждаются в тебе и поэтому пойдут на уступки.

Еще не хватало торговаться с ними! Марта чувствовала, что вечер испорчен, хотелось уйти домой. Она вполне удовлетворена тем, что Умники наконец начинают заманивать к себе специалистов. Добаи советовал хорошенько подумать, прежде чем окончательно отказываться. Институт, говорил он, в свою очередь пойдет ей навстречу и по мере возможности выполнит поставленные ею условия. Ну, да мало ли что он говорит! Ее волнует сейчас совсем другое: звено юных поварят, смерть Габора Надя, Жофика и Понграц… Уйти, оставить все? Если она перекочует к Умникам, кто поможет Жофи, кто уладит дело с Халлером? Пожалуй, еще не слишком поздно и по пути домой можно будет заглянуть к Доре. Теперь-то она наверняка не столкнется с ее сестрой.

И в Хидаше она ошиблась, он твердит одно – что надо подумать. А интересно, принял бы он сам это предложение? Конечно, тут же замахал бы руками – дескать, он и сочинять-то не умеет, так как он математик. Вот она, Марта, совсем другое дело! О детях должны писать лишь те, кто знает их по-настоящему.

Марта поднялась. Она не предполагала, что разговор с Хидашем примет такой оборот. Думала просто пошутить, посмеяться вместе с ним над Добаи: вот, мол, караул кричит, учителей на помощь зовет. А вышло иначе. Тоже умничает. Он, видите ли, недоволен ее решением: если, говорит, такие, как Марта Сабо, не пойдут работать к Добаи, он вынужден будет заполнить вакантные должности слабыми педагогами, и институт снова не сдвинется с мертвой точки.

– Какое я имею отношение к этому несчастному институту? – сказала она раздраженно. – Я должна быть там, где Жофи и Дора. Позови официанта!

Хидаш, не торопясь, допил вино.

– В институте ты больше смогла бы им помочь.

Расплатились. Марта сердито молчала. Вначале она собиралась сообщить Йошке разгадку Жофиной тайны – как-никак эта девочка ведь и его ученица, – но затем решила ничего не говорить ему, раз у него хватает совести толкать ее на такое дело – уговаривать перейти к Умникам! Ей казалось, что Йошке будет жалко, если им придется работать в разных школах? Выходит, не так. Ему все равно! Ну, и ей в таком случае безразлично. Хватит проблем на сегодня. Когда Марта проходила мимо, Вики поздоровалась. Халлер – нет. Конечно, он сидел спиной и мог не заметить ее.

Они с Хидашем дошли до самой школы, но вместо того, чтобы свернуть к своему дому, Марта остановилась на площади.

– Ну, сервус, – сказала она Хидашу. – Спасибо, что пришел. Я еще не домой.

Хидаш взглянул на номер дома,

– Что, к ученице? Ведь уже больше девяти. Не поздно ли? Может, там уже улеглись?

– Нет, эти еще не спят.

Они подали друг другу руки. На Хидаше был новый голубой галстук. Как он седеет, этот Йошка. Еще год-два – и будет седой как лунь. Она никогда бы не подумала, что он станет уговаривать ее уйти из школы. Или она все еще недостаточно разбирается в людях?

– Я тоже хотел поговорить с тобой, – сказал Хидаш. – Ну ладно, в другой раз. Хватит с тебя на сегодня и одного Добаи.

Хидаш ушел. У Марты вдруг гулко забилось сердце. Щеки запылали. Она машинально прижала к лицу ладони. Ей тридцать семь лет. До чего же глупо так краснеть.

Хидаш исчез за поворотом улицы Катона. Какой хороший все-таки человек. Только зачем он уговаривает ее идти в институт и почему так странно держался сегодня?

В этом доме жили даже две ее ученицы. На первом этаже – Дора со своей сестрой, на втором – Анна Биро. С матерью Биро она тоже должна поговорить, но не сегодня. Сегодня – Дора. Это важней. Окна Вадас выходили во двор. Шторы были опущены, но сквозь них пробивался свет. Марта позвонила.

Дверь оставалась закрытой, но штора приподнялась. Дора высунулась в окно. На ней была цветастая ночная сорочка, стянутая у шеи ленточкой. На ночь девочка подняла косы кверху и поэтому выглядела старше.

– Одну минуточку, – сказала Дора, – я сейчас.

Штора, зашуршав, снова опустилась. Когда Дора открыла дверь, она была уже в платье, надетом прямо на голое тело. Ноги ее тонули в домашних, на высоком каблуке, туфлях старшей сестры.

Крошечная прихожая, где на рамах сохли разрисованные Вики платки, была чиста и опрятна. В спальне, хоть там и было уже постелено на ночь, тоже царил порядок. Лицо Доры спокойно, только щеки чуть румянее обычного. Марта присела.

Сама не зная, чего она здесь ждет, Марта опять почувствовала то же разочарование, какое испытывала всякий раз, приходя сюда. Она обычно с каким-то неопределенным ожиданием переступала порог этой квартиры, ей казалось, что она вот-вот обнаружит что-то, какое-нибудь вещественное доказательство, что наконец-то всплывет на поверхность один из спрятанных в воду концов, который наведет ее на след. Но уходила она всегда в неведении. Неужели и этот приход ничего не даст, ничего не откроет? Дора тоже села и молча смотрела на нее.

– Ты ни в чем не нуждаешься, детка? – спросила Марта у девочки.

Та покачала головой. Пикейное платьице с широким вырезом открывало худенькую шею девочки. А где же цепочка? Когда Марта водила Дору на рентген или на загородные прогулки, купаться, каждый раз она обращала внимание на это блестящее украшение.

– Куда девался твой ангелочек?

Почему Дору так задел ее вопрос? Ясно, что ей больно. Она медлит с ответом, обманывать Дора не станет. В худшем случае она смолчит.

– Нету, – ответила девочка наконец. – У меня его больше нету.

– Потеряла?

Молчание. Дора покачала головой. Неужели Вики заставила заложить цепочку в ломбард? Нет, вряд ли. Массивный золотой браслет Вики лежал в пепельнице возле постели. Так где же цепочка? Неужели она опять уйдет отсюда ни с чем? Если бы она работала в институте – чего, конечно, никогда не будет, – она, пожалуй, занялась бы вопросом помощи одиноким детям, которые формально не являются сиротами, и поэтому ни государство, ни, в частности, школа не имеют юридического основания вмешиваться в их жизнь. Хорошо бы привлечь для обмена мнениями по этому вопросу побольше учителей и начать дискуссию, например, в журнале "Педагогика", пусть бы каждый высказался на его страницах. Так хотелось бы знать, что делают в такой ситуации другие педагоги. Она бы рассказала о жизни Доры, попросила бы совета у учителей. Наверное, во многих школах встречаются подобные случаи. Институт, как официальное учреждение, мог бы вступить в переговоры с правовыми органами. Конечно, если учитель утверждает, что ученик живет в неподходящем окружении, нужны доказательства. А если доказательств не имеется? Как быть в подобных случаях? Ох уж этот Хидаш. Ей бы раньше и в голову такие мысли не пришли. Она – и вдруг среди Умников! Если бы не Хидаш, давно бы все выкинула из головы, забыла бы о предложенной ей Добаи работе. Но, с другой стороны, тогда она не увидела бы Вики и не была бы теперь тут. Но что ее привело к Доре в такую позднюю пору? Трудно ответить. Ясно одно: сегодняшнее посещение нисколько не прибавило ей, Марте, ума.

Она взяла в руки книгу, которую, видимо, перед тем читала Дора. Девочка получила ее в награду. Книга называется: "Полушубок ищет клад". Возле кровати Вики также лежали книги, сверху – "Магдольна" Жольта Харшани.

Ничего. Снова ничего. Марта встала.

– Где твоя сестра? – спросила она, уходя.

– Пошла в кино, на шесть.

Это возможно. В "Ньярфа" они пришли примерно четверть девятого, значит, она действительно была с Халлером в кино.

– Ты ужинала?

– Да. Я ела простоквашу.

Как же уйти? Что подумает эта девочка? Скоро половина десятого. Так поздно она никогда не заходила к своим ученикам. Но ведь свет горел. Как же объяснить девочке свой неурочный визит?

– Завтра, когда покончите с обедом, зайдешь ко мне в учительскую. На будущей неделе – ваш концерт в лагере, мы должны с тобой обсудить программу. Бауман меня попросила подобрать материал. Я думаю, что на этот раз тебе следовало бы не только выступать, но и участвовать в организации концерта. Тебе хочется?

Дора молчала. Что с девочкой? Обычно она так радуется, когда ей приходится помогать Марте. Дора любит литературу и охотно принимает участие в школьных концертах. На этот раз Марта собиралась подобрать материал о Петефи или же, если не найдет ничего подходящего, составить литературно-художественный монтаж. Дора отлично сыграла бы роль Петефи, а долговязая белокурая Лембергер – Йокая. В прихожей пахло краской. Дорин плащ висел на вешалке рядом с сиреневым дождевиком Вики. Тут же были и два рюкзака – один побольше, другой поменьше. Когда выезжали коллективно на Добогокё, ни у одной из сестер еще не было туристского снаряжения, Видимо, Халлер любит вылазки,

– Что, за город собрались? – спросила Марта.

Теперь девочка взглянула ей в глаза и схватилась за шею. Рука привычным движением пыталась нащупать медальон. В минуты волнения Дора всегда тянулась к цепочке. Проведя рукой по голой шее, девочка бессильно поникла. Узнать бы, о чем она сейчас думает.

– Мы на прогулку, – прошептала девочка.

– С Вики?

– Да.

– И далеко?

На этот раз Дора вовсе не ответила, только кивнула. Видимо, девочка не любит ездить с сестрой. Хотя она всегда радуется загородным поездкам. Вот на Добогокё Дора была расстроена. Она сразу почувствовала недоброе между Вики и Халлером. Сама она, Марта, была занята тогда с детьми, врассыпную гулявшими по лугу. Может, в райсовете придумают что-нибудь? С кем бы поговорить? С Фехервари? Он толковый. В сущности, она ведет себя малодушно, здесь нужна бы большая настойчивость, это дело с Халлером не шуточки, оно бьет сразу по двум ученицам, а сколько еще будет задето людей помимо них, косвенно! Матери наивны, они никогда не желают верить в то, что дети всегда все знают. Но как бороться с Вики и Халлером, чтобы не ранить при этом Марианну?

– Ну все, спи! И не забудь завтра зайти ко мне.

Дора проводила Марту, потом с минуту следила, как она пробирается к выходу по слабо освещенному двору, и вдруг рванулась вдогонку. Марта услыхала за своей спиной лихорадочный стук каблуков. Спотыкаясь в Викиных туфлях на неровном булыжнике, Марту догоняла Дора. Она настигла ее под аркой. Марте пришлось удержать девочку – с такой стремительностью та бросилась к ней. Стоя в одной туфле – другая свалилась по дороге, – Дора напряженно заглядывала Марте в глаза.

Она хотела что-то сказать, но не могла: ей было запрещено говорить. Так смотрят животные, которые лишены дара речи. Встав на цыпочки, Дора судорожно обняла Марту за шею и, притянув к себе ее голову, порывисто поцеловала в щеку. Потом опять раздался стук ее каблуков (она уже успела подцепить на ногу вторую туфлю), и Марта услышала, как Дора захлопнула и заперла за собой дверь.

Дора никогда никого не целовала. Это не Таки, которая вечно терлась около учителей и при всяком удобном случае украдкой поглаживала рукава их одежды. Так ведут себя люди, когда прощаются. Очевидно, Вики хочет перебраться в другой район – может быть, из-за Халлера, а ребенка с осени отдаст в другую школу. Но почему девочка попрощалась теперь? Ведь завтра она придет в кружок юных поварят, а в августе вместе со всеми поедет в лагерь.

Несмотря на поздний час, спать Марте не хотелось. Взволнованно шагая по комнате, она машинально перекладывала вещи с места на место. Юдит будет трудно в школе первое время. Ведь она никогда не сталкивалась с учениками. Второй удар за такой короткий срок: свою работу она любит почти так же, как любила мужа. И все равно она счастливая, ведь у нее дочка! Когда-нибудь она, может, поумнеет настолько, что поймет, какая у нее девочка.

Со временем Юдит постигнет, что именно такие вот средние ученики и задают больше всего работы педагогу. Они-то и есть шкатулка с секретом. Хорошего ученика понять не трудно. Лентяй, если его встряхнуть, тоже рано или поздно начнет заниматься. С теми, что родились со слабыми умственными способностями, как ни мучайся, учитель ничего не добьется, это тоже легко понять, выяснить, они не секрет. Отличный ученик еще менее загадочен. При наличии умственных силенок и двоечник в один прекрасный день раскачается, если, конечно, неустанно подгонять его, – и тут не над чем особенно ломать голову. Когда Юдит проработает в школе, как она, Марта Сабо, четырнадцать лет, ей тоже станет ясно, что в характере пятерочника и двоечника можно найти сходные черты. Труднее всего подобрать ключи к "середняку". Если бы Марта не была так сильно загружена, она бы изучала именно эту категорию детей. Попал в точку – и ребенок начинает расцветать на твоих глазах, не попал – значит, битва проиграна. Надо уметь вести упорную борьбу за каждую душу. К Жофике ключ уже найден.

О том, чтобы перейти в институт, не может быть и речи. Но, пожалуй, под настроение она все же позвонит Добаи! Пусть прочитает у нее в дневнике про одну девочку. Конечно, не называя фамилии. Она и теперь очень хорошо помнит свою первую запись о Жофике в начале учебного года. "Невнимательная! – стояло в дневнике. – Если эта девочка когда-нибудь заставит себя сосредоточиться – но не на том, что случайно привлечет ее внимание, а целеустремленно, – она сумеет развернуть свои способности". Это случилось. Но работа только начата: ведь пока, кроме решения загадки, ничего еще не найдено. Сделан только первый шаг к успеху! Борьба за Жофику началась.

А все же сегодняшний день был хорош!

Юдит, наверное, не сможет составить как следует даже плана урока, если будет пользоваться своими образцами. Марта охотно бы помогла ей, не будь в Юдит столько спеси. И все же надо попробовать. Не слишком ли она была сегодня резка с Хидашем? Но кто виноват, что он такой непокладистый! Ведь от него-то она меньше всего ожидала, что он будет толкать ее к Умникам.

Она постелила себе и, взяв в постель сборник стихов Петефи, начала составлять программу концерта для лагеря. Завтра она поговорит с Дорой и позвонит пионервожатой Бауман. Да и к Биро надо будет забежать. Вот удивится Бауман ее выдумке!

13

Войдя к Понграцу, Жофи не заметила пончиков, так как сразу же должна была бежать за покупками. Пончики она увидела лишь тогда, когда принялась за уборку. Они стояли на маленьком столике возле пепельницы с конской головой. Начав подметать, Жофика прикрыла их салфеткой, чтобы не пылились. А когда закипело молоко и сварилось кофе, поставила тарелочку с пончиками рядом с чашкой на поднос. Но дядя Пишта пробурчал, что пончики Жофика должна съесть сама, и еще сказал, что не будь она разиней, то заметила бы их сразу, как только вошла. Себе он велел отрезать кусок хлеба да намазать его топленым салом, а не маслом, потому что масла даже деды его терпеть не могли. И кто ее просил приносить столько масла?

Итак, они снова ели вместе – Жофика пончики, а дядя Пишта свою краюху с салом. Пончики хотя и зачерствели немного, но были еще вкусные, только варенья оказалось мало. Жофи оставила варенье напоследок. Она собрала его ложечкой и помазала последний кусочек для запаха.

Старый Пишта время от времени поглядывал на Жофи. Пожалуй, питанием девчонка дома обеспечена: она не набрасывается на еду, а так, клюет понемногу. Видно, на съестное у них хватает. Эржи так же вот оставляла варенье напоследок. Одежду Жофи тоже имеет приличную. Наверное, получила от Красного Креста – там в нынешнем году выдавали кое-что детишкам. Но все-таки гложет что-то эту малявку, иначе отчего ей быть такой молчаливой? Ягненка даже не видит, нет того, чтобы взглянуть на железную печку. Стоит нос повесив и режет мясо. Думает, из этих лоскутков гуляш получится! Хоть бы подняла голову, слепая курица, стоило возиться вчера целый день! А игрушка получилась на славу, особенно голова красивая, и смотрит печально, как живая. Да посмотри же наконец! Только и знает что копошится по хозяйству. Что же ее все-таки точит? Теперь небось не спрашивает, может ли он петь или там стихи говорить. Он даже давеча вспомнил кое-какие, что еще с детства пристали. Тогда по одну сторону становились девчонки, по другую – мальчишки, одни спрашивали, другие отвечали. Среди них были ястреб и охотник, заяц и собака. У девчонок-голубей спрашивали:

– Куда летите, голуби?

– В левкоевый сад!

– А что делает ястреб?

– Высматривает нас!

– Где охотник?

– В чаще леса!

– А собака?

– Зайца гонит!

– Кыш-кыш, ястреб!

– Лети на ружье.

– Кыш-кыш-кыш!

Тот, кто был ястребом, при этих словах падал на землю, "охотник" ударял оземь ногой, "голуби" перелетали в левкоевый сад, разводя руками, как крыльями. Однажды, заделавшись голубем, он встал в ряд с девчатами. То-то было смеху! Вот теперь бы полетать немного, с этим гипсовым чулком на ноге! Черт бы побрал того, кто придумал такое. Вот бы взмахнуть своими старыми руками да побежать! Понграц вдруг засмеялся. Жофика оглянулась, посмотрела на него, но не рассмеялась вместе с ним, а быстро отвернула голову и склонилась над кастрюлей. Ох, и мучает ее что-то! Денег, что ли, у них нет? Или мать трепку задала? Ничего, рано или поздно скажет!

– Ну, чего приуныла?

Ответа не последовало. Жофика, помешивая лук, продолжала молчать.

– Что, денег у вас, что ли, нету? Или язык потеряла?

Жофика, покраснев, сказала, что деньги у них дома есть. Понграц задумался. Видать, все же туго с деньгами. Да, деньги такая штука: их всегда мало. Вот когда она уйдет, он подымется как-нибудь и достанет из шифоньера несколько спрятанных там форинтов. Может, лучше их не трогать? Из того, что по больничному причитается, не ахти как разживешься. Как бы самому на бобах не остаться. Ну да ладно. Раз уж она ходит словно в воду опущенная, он, так и быть, даст ей немного деньжат. Нужда – штука скверная. У них дома, должно быть, не густо, вон вьюном вьется за четыре форинта. Узнать бы, чем занимается ее мать – фабричная она или убирать куда ходит? Что девчонка не из болтливых – факт. Он хоть и очень не любит бабью трескотню, но все-таки лучше, если бы хоть что-нибудь да рассказала. Неужто на мать за трепку обиделась? Эржи он всего один-единственный раз всыпал по мягкому месту, так она два дня с ним потом не разговаривала. Да, и характерец был, даром что под стол пешком ходила. И чего он налетел на нее тогда? Ну, размалевала стену. Подумаешь! Все равно ту стену потом бомбой разнесло. Эту красавицу, видно, тоже неласково погладили, вот и онемела.

– А за что тебе всыпали-то?

Жофика удивленно замотала головой. Нет, ее никогда еще не били. Мама даже писала о том, что детей бить нельзя. Какие странные вещи спрашивает дядя Пишта! Как ему такое могло прийти в голову! У нее просто полно забот, мысли прямо так и путаются. А когда думаешь про другое, и руки не слушаются. Вот ведь мама толком объяснила, что сначала надо поджарить на сале лук, потом посыпать его красным перцем, перемешать, бросить туда кусочки мяса, посолить и налить воды. Ох, она уже что-то перепутала. Перец осел в воде, и от кастрюли пошел странный едкий запах. Все равно, пускай тушится.

Что за недоверчивая девчонка! Может, просто застенчивая? Сидит себе, притихла, ягненка не видит, но он все равно не скажет этой слепой курице, чтоб взглянула вверх, даже если зима застанет игрушку на печи! Пусть научится с открытыми глазами ходить. Если сама не заметит ягненка, он ей не отдаст его ни за что. Вот разиня! А все же что-то тут неладно. Сидит что твой истукан, коленки обняла да смотрит в одну точку. Уж не выбросили ли ее мать часом с фабрики? Коль они перебиваются на его четыре форинта, им не позавидуешь. Хоть бы уж не молчала! До чего же, дрянь, упрямая!

– Из-за матери, что ли, переживаешь?

Он намеревался спросить как можно мягче, но получилось грубо. Жофи испуганно ответила, что да, из-за матери, из-за нее тоже.

Ну вот! Значит, он правильно отгадал, из-за матери. И еще есть что-то, кроме этого. Значит, напал на след. Приходится допытываться, как жандарму. Нет того, чтобы сама все рассказала – так, мол, и так.

– Что, уволили?

Глаза Жофики наполнились слезами, она тихо ответила: "Еще нет".

Ну, раз еще нет, значит, скоро уволят. За две недели предупреждают. Все же он угадал. Если Жофи в мать, так не мудрено, что та полетела с работы. Какой может быть из нее толк? Хорошо еще, если целая уберется с фабрики: а то машина в последнюю минуту палец может отхватить. Есть же такие недотепы. Но чего он, собственно, взъелся на женщину. Ведь он ее, горемычную, даже не знает. А что до малой, то у нее, видно, доброе сердчишко, больно уж убивается она через мать! А сестра не помогает им, что. ли? Или сестер нету? Ни отца, ни братьев, ни сестер. Что с ними станется теперь? Не бывает так, чтоб раз-раз – и новая работа.

А если…

– Ты, слышь, поговори там со своим Андрашем, – процедил Понграц.

Жофика недоуменно посмотрела на него. С каким Андрашем? Оказалось, что Андраш – это Куль-шапка.

– Он, пожалуй, сможет порекомендовать ее сюда, и тогда она будет работать на стройке, при каменщиках, покуда не подвернется что-нибудь более подходящее. У них, сдается, рук маловато. Ну а там, ежели что лучшее отыщется, уйдет и все. Только ты гляди, передай матери-то!

Да, маму увольняют из института. Она вчера после ужина сама сказала об этом Жофике. Ее пошлют работать в школу, только в какую – еще неизвестно. Мама рассказала Жофике и расплакалась. Даже заперлась в кухне, чтобы Жофика не слышала, как она плачет, но Жофика услыхала и тоже стала подтягивать. Очень уж жалко было маму. Жофика не может представить себе, что мама придет сюда, в школу, повяжет голову косынкой, как те девушки, которые работают на стройке, и будет таскать ящики и подавать кирпичи… А почему бы и нет? "Я бы согласилась идти на любую работу, – сказала вчера мама, – быть официанткой или продавцом в табачном ларьке – кем угодно. Только бы не в школу. Ведь надо мной все теперь будут смеяться".

Ну, раз мама согласна быть кем угодно, то она на всякий случай спросит у нее вечером, не хочет ли она сюда. Здесь работа найдется. Куль-шапка замечательный парень, он поможет. У Габи Хегедюш, которая учится в одном классе с Жофикой, отец штукатур, он всегда такие вкусные вещи привозит из деревни.

Понграц мельком взглянул на Жофи. Ага, она уже немного веселей глядит. Ну что за две несчастные божьи сироты! Он, видите ли, должен учить их, как поступать – сами не знают! Вот и улыбнулась. А гуляш у нее пахнет, как надо. Усвоила наконец, которой тряпкой можно крышки хватать. Правда, раз пять пришлось ей напоминать… Недолго у ней что-то держится веселье, опять вон нос опустила, и руки повисли. Вдобавок еще и вздыхает. О нем, старике, не думает совсем и разговаривать с ним не хочет. Сидит, глупая, съежившись, хоть бы подошла к кровати, что ли, ведь кроме как ее макушку он отсюда ничего не видит. Взяла бы свою скамейку да подсела поближе.

Жофика думала о Доре. Никогда, никогда в жизни они больше с Дорой не увидятся. Сколько, раз она переступала порог школы, столько раз вспоминала подругу. Дора исчезла так же, как папа, только Дора простилась с ней, а папа нет. Вот лишь цепочка с ангелом осталась. Жофи спрятала ее в "конюшне", рядом с мышонком Яникой. У нее уже не будет никогда такой подруги. Теперь она сама станет следить в магазинах за весами. С Дорой даже переписываться нельзя. Доры не стало, как не стало Тэри, прежней квартиры, Тобиаша и папиных книг. Все постепенно исчезает. Что она, Жофика, может сделать? Как удержать дядю Калмана? Правда, в воскресенье вернется Марианна, но они с Марианной еще маленькие, а дядя Калман и Вики – взрослые. И рассказать никому нельзя – она же поклялась на ангеле!

А если Марианна не поможет? Если она не так уж сильно любит дядю Калмана? Мама ее всегда всем рассказывала, даже ей, Жофике, и Тэри, и Валике из поликлиники, какой плохой муж дядя Калман и что она терпит и мучается исключительно ради своей любимой Марианны. Сколько раз она слышала: "У тебя такой отец", "У тебя сякой отец". Однажды даже сама Марианна заявила, что дядя Калман ужасный и что она должна быть отличной ученицей, "так как ей нужно поскорее стать на ноги и жить отдельно, чтобы не слышать этих вечных скандалов. "У меня будет работа, – сказала Марианна, – и отдельная квартира!" Жофика очень удивилась, но Дора стала говорить, что и у нее будет работа и отдельная квартира. Они даже нарисовали во дворе прежнего Жофикиного дома квартиру Доры и квартиру Марианны. Дорина была меньше. Жофика тогда очень смущалась, она, например, никак не могла себе представить, что можно жить отдельно от папы и мамы, совсем в другой квартире.

Старый Пишта попытался узнать еще что-нибудь, но, когда понял, что из Жофи все равно не выжмешь ни слова, раздраженно приказал подать газету и очки. Он уткнулся в газету и больше ни разу не взглянул на нее. После обеда Жофи наскоро сложила грязную посуду, собралась и ушла, так и не взглянув на ягненка, смотревшего на нее с печи. Старый Пишта был оскорблен. Когда дверь за Жофи закрылась, он так разозлился, что буквы перед его глазами начали сливаться. Он вылез из постели, схватил ягненка и что было сил швырнул его в мусорный ящик. Пусть эта девчонка завтра попробует так же вот играть с ним в молчанки. Он церемониться не станет, просто-напросто выставит ее за дверь и ничего не даст. Если ему захочется полюбоваться печальными рожами, он пойдет в кино – это будет куда интересней, чем глазеть на Жофию Надь.

Но Жофика и на следующий день не стала веселее. С работы мама вчера пришла совсем плохая. Нет, она не обижала Жофику, она просто не разговаривала с ней, была какая-то растерянная и печальная. Вот так же Жофи не находила себе места в первые дни после смерти папы. За весь вечер мама только один раз засмеялась, но так, что Жофи после этого захотелось плакать. Наверное, не стоило говорить маме про стройку. Но ведь если ей не хочется идти в школу, можно попробовать в другом месте. На стройке работают женщины, и все они такие веселые. У Жофи есть там один знакомый – каменщик Андраш Киш, он очень славный, всегда поет или свистит. Мама сказала: "Хорошо, я попробую!" Потом взяла папиросу и засмеялась. Как все нехорошо получилось. Но ведь дядя Пишта добра им хотел, да и мама говорила, что согласна быть кем угодно.

После ужина мама велела Жофике ложиться спать, но сама не легла, а стала искать что-то на книжных полках. Утром, убирая квартиру, Жофи нашла те книги, которые так срочно понадобились маме. Бедная мама! Как она, должно быть, несчастна! Оказывается, сегодня ночью она читала сама себя – свои статьи по педагогике, напечатанные в разных журналах. Судьба мамы сильно тревожила Жофику, да и Дора не выходила у нее из головы. Бежать через границу очень опасно. Что, если Дору поймают и разорвут собаки? Сегодня уже суббота, послезавтра понедельник, Марианна приедет завтра; у них остается один-единственный день, чтобы решить, как поступить с дядей Калманом. С четверга ломает она голову над всем этим и ничего не может придумать.

Вот почему Жофика явилась к дяде Пиште расстроенная и молчаливая.

Когда она убирала у Понграца, постучался Секей. Он пришел за мусором. Жофика вчера забыла выставить мусорный ящик на лестничную площадку. Высыпая мусор в ведро дяди Секея, она вдруг увидела ягненка. И все ее беды как рукой сняло. Она вынула его из мусора и вытерла передником. Ягненок был деревянный, из светло-желтого дерева, на шее у него висел колокольчик. Обрадованная Жофи поцеловала ягненка. Если бы у нее был такой! Это же ягненочек дяди Пишты! Или, может быть, бедной девочки, которая умерла?

Держа в одной руке пустой ящик, Жофи протянула дяде Пиште игрушку.

Он теперь не лежал, а сидел на стуле и ощупывал ногу: у щиколотки она сильно опухла.

– Что, не надо тебе? – буркнул дядя Пишта.

– Мне?

– А то кому же? Для кого, думаешь, выстрогал? Вчера ягненок так и лез тебе в глаза, там стоял все время, на печи, но тебя так пришибло, что ни разу наверх не глянула. Прямо диво, что хоть сегодня-то нашла его и вместе с мусором не выкинула.

Румяная от удовольствия, Жофи вертела в руках игрушку. Вот это подарок! Жофи знала: у нее теперь глупая-преглупая физиономия. Всегда так: стоит ей обрадоваться какому-нибудь сюрпризу, как лицо ужасно глупеет. Это еще папа говорил. "Ишь как расцвела моя разиня", – подумал дядя Пишта и быстро отвел от Жофи глаза. Видно, нечасто перепадают ей подарки, особенно сейчас, когда у них деньги на исходе! Жофи подкралась к нему и прошептала: "Спасибо!" Старик сердито заворчал: только не хватало, чтоб его благодарили. Вдруг он вздрогнул. Еще что за нежности! Жофи припала лицом к его щетинистому подбородку. Она не поцеловала его, а стояла рядом, прижавшись щекой. Эдакий пустяк, а девчонка уже совсем… "Пай, пай, дедушка! – говорила Марчи маленькой Эржи, когда та уже начинала перебирать ножками. – Сделай дедушке паиньки!" И Эржи пускалась в путь на своих коротеньких ножках. Последние шаги она пробегала, падая вперед, навстречу протянутым рукам деда. Он ловил ее, брал к себе на колени, тогда она прижимала мордашку к его лицу и тоненьким голоском говорила: "Пай, пай…" Вот, самое время разреветься тут перед девчонкой! Пропади пропадом этот ягненок. Понграц отстранил Жофи и опять принялся щупать ногу. Ну что, говорила Жофи матери про стройку? Видела ли Андраша Киша?

Жофи опять вспомнила про все. Сегодня она варила бульон, за ним можно не присматривать, она вообще решила теперь почаще варить бульоны. Нет, мама не захотела работать строителем, мама только книги свои перечитывает. А Дора… Уже суббота, а Жофика так ничего и не смогла придумать. Если дядя Калман уедет с Вики, то тетя Като с Марианной тоже будут сиротами. Хоть Марианна и говорит, что дядя Калман ужасный, но лучше иметь ужасного папу, чем не иметь никакого. Плохо, если он умер или удрал за границу. Что будет, что будет?

– Чего это ты опять? – спросил дядя Пишта. – Или ягненок ходить не хочет?

– Нет, совсем нет, – сказала Жофика, глядя на ягненка.

– Ежели не хочет ходить, то пускай сидит. Силком на веревке тащить его не станем. Да скажи же ты наконец, что у тебя за заботы? А?

– Это тайна, – ответила Жофи.

– Ни черта не тайна. Тайной это будет, покуда не выскажешь мне, поняла. Что, деньги нужны? Да говори же ты, хватит робеть!

– Нет.

Деньги не нужны. Тогда что ее точит? Вот уже который день… Тут что-то непонятное. Ну, да хватит допытываться, пускай подает обед да и идет себе с богом. Еще совсем недавно так ловко языком работала, он лишь диву давался. Чего только не придумывала! До вечера ему хватало вспоминать про ее штучки. То, к примеру, толкует, из скольких косточек состоит у человека лодыжка, то говорит, что легкие непременно нужно проветривать. А теперь будто подменили. Ничего не говорит. Глядит в одну точку и вздыхает. Умолять ее он, во всяком случае, не станет. Не хочет говорить – не надо. Подумаешь – тайна! Какая такая тайна у этой козявки, что ее нельзя высказать?

Жофика помешала суп, потом достала лист бумаги, который купила еще по дороге к дяде Пиште, и перегнула его надвое. Сегодня Жофика захватила с собой и пенал. Опустившись перед табуреткой на колени, она стала линовать бумагу: пенал служил ей линейкой. Старый Пишта незаметно наблюдал за девочкой: она старательно выводила и раскрашивала какие-то буквы. Играет? Нет, уж больно серьезное лицо. Что ей опять взбрело в голову? Наконец он понял, что она пишет. Ну, это уж никто ее не просил делать. "Просьба не стучать". Любопытно, почему ее не устраивает прежняя надпись?

Сегодня они впервые обедали за столом вместе. На обед был бульон и мясо из бульона, которое они ели отдельно с хлебом. Дядя Пишта все допытывался, куда же девалась картошка, а Жофи только менялась в лице и лепетала что-то несвязное. Но и без картошки оба наелись досыта. На третье Жофика подала яблоки, она сама выбирала их, пришлось перещупать каждое в отдельности – ведь у дяди Пишты осталось очень мало зубов и надо было купить самые мягкие.

После обеда дядя Пишта прилег отдохнуть. Ему еще трудно подниматься, и все же на днях он попробует выбраться из комнаты, авось поможет кто-нибудь. Пора уже взглянуть на солнце. Там, наверху, и настроение сразу станет лучше. Старый Понграц уже заснул было, когда почувствовал, что рядом стоит Жофика. Он открыл глаза. Жофи, присев на его постель, теребила уголок подушки. Понграц насторожился.

– Ну, выкладывай, будет молчать-то, – подбадривал он девочку, – я помогу тебе, слышишь?

Видно, все же дело в деньгах, деньги ведь самое главное, их-то всегда и не хватает.

– Дядя Пишта, как сделать, чтобы человек, который хочет куда-то уйти, не ушел? – спросила Жофика.

У Понграца сон как рукой сняло. Вон куда дело идет!

– А этот самый – он что, взрослый или ребенок малый?

– Взрослый.

– А зачем мешать ему?

– Потому что иначе он попадет в нехорошее место.

– А кем тебе приходится тот, кому следует остаться?

– Это дядя Калман.

– А беда, что ль, будет, если он туда попадет?

– Еще какая беда!

Ну, теперь он кое-что начинает смекать. Мало ей горя с матерью, тут еще, нб тебе, и дядя Калман. А кто он, этот дядя Калман? Может, Жофин отчим? Вышла бедная женщина за негодяя – этот Калман не иначе, как пьяница. Напьется, наверное, придет домой и давай учить девчонку и мать. Тут, ясное дело, работай не работай – все пропьет. А сирота с малых лет ломай голову – как быть? Ну что она сделать может? Здесь в первую очередь мать должна соображать. Но она, видно, женщина слабая, может, часом, еще и потворствует подлецу: деньги на выпивку дает, лишь бы не остаться опять одной. Сама кашу заварила, а малютка убивается. Только если он, Понграц, узнает, что отчим отбирает у девчонки даже ее четыре форинта, уж он найдет способ разделаться с ним. Пусть он стар, пусть кость перебита, но руки покуда крепкие: что-что, а драться он всегда умел. Старый Понграц еще встанет на ноги!

Жофика немного успокоилась. Дядя Пишта, наверное, что-нибудь придумает. Ведь он очень умный. Пусть попробует кто-нибудь сказать о дяде Пиште плохое! Жофика нарочно принесла хорошую бумагу, чтобы сделать новую надпись на двери. Ничего не значит, что он пишет неправильно, это школа виновата, где он учился. Вот она прикрепит новую вывеску, и дядю Пишту все сразу же станут больше уважать. На уроке рисования она никогда так не старалась, как теперь, когда выводила цветным карандашом: "ПРОСЬБА НЕ СТУЧАТЬ!"

Понграц закурил. Если он был против, чтоб жена куда-нибудь уходила, стоило лишь прикрикнуть, и она оставалась. Марчи вообще слушалась с полуслова. Только Эржи не боялась деда, ее приходилось запирать в комнате, но озорнице и это было нипочем: однажды она преспокойно вылезла в окно и начала карабкаться через гору угля. Видите ли, ей во что бы то ни стало хотелось побывать на ярмарке, а он не мог пойти с ней – был занят. Значит, прогулка отменялась. Вот она и решила отправиться одна. К сожалению, выход из внутреннего двора оказался на железном засове, и крохе пришлось второй раз перебираться через гору угля. Когда Понграц вошел в комнату, Эржи, сконфуженная, по-прежнему сидела на подоконнике, свесив ножки, а ее коленки и юбочка были черны, как земля. Он тогда хотел надавать внучке горячих, но вдруг рассмеялся: уж больно она смахивала в ту минуту на чертенка. Отдежурив в школе, он все же пошел с ней на ярмарку, но сначала переодел ее во все чистое.

А Имре? Какой был славный парень! Уж его-то поучать не приходилось. Зато Яни любил выпить. Понграц помнит, как на правах старшего брата он всыпал ему пару раз, чтоб неповадно было в корчму ходить. И что ж? Впрок пошло парню. Правда, однажды он даже проломил этому Яни череп… Бедняга так и пропал на фронте в шестнадцатом, еще безусым мальчишкой…

Эх, кабы он, Понграц, не был калекой! Как ни крути, а самое лучшее лекарство – намять проказнику бока. Схватить бы этого отчима, как пойдет в кабак за воротник закладывать, да влепить ему, как положено! Андраш Киш, конечно, подсобил бы, да и старый Юхош тоже. Один следил бы за полицейским. Если нет никого поблизости, можно еще прибавить парочку горячих. Девочка-то тихая, не как другие; те только и знают, что пачкать да визжать. Ох, и не терпит же он их! А эта лишь смотрит на него своими глазищами да ждет, чтобы он ей помог. Ну ладно, поможет.

– А где работает-то твой дядя Калман?

– В нумизматическом музее.

Знает он этот музей, как не знать, это там, за желтой Церковью, на малой площади. Видно, не очень-то надрывается – там и двадцати комнат нет. Это тебе не школа. А пить при нашей работе никак нельзя. Заметят – беда будет, сразу потеряет работу. Кто знает, что станется тогда с этими двумя горемычными.

– Ну, а когда сторожить-то его дома?

– Да не дома. В нумизматическом музее. В понедельник днем, с половины пятого до полшестого.

По понедельникам, значит, кутит с собутыльниками. Разве такой может быть порядочным человеком? Где это видано, чтобы начинать неделю с попойки? Если бы еще в субботу! В воскресенье уже неудобно напиваться, а в субботу куда ни шло. По субботам он никогда не всыпал Яни из-за корчмы. Вот когда брат по будням бродяжничал – это другое дело.

– Только, стало быть, в один этот день?

– Да.

– А в другой раз?

– Нет-нет. Только в понедельник. От половины пятого до половины шестого.

Непонятное дело. Ну, раз речь идет об одном дне, тут легче уладить. Видно, на понедельник готовится проверка, и малявка боится, как бы его не выгнали. Вот где собака зарыта! В музей должен явиться контроль, а ему как раз дежурить выпадает. А тут, конечно, собутыльники. Надо все как следует обмозговать.

– Как фамилия твоего дяди?

– Халлер.

– Халлер. Чудная фамилия, как будто не наша[5]. Ну, да не в этом дело. Итак, сегодня только суббота.

– А ежели я придумаю что, ты перестанешь киснуть?

Жофика снова прижалась к нему щекой. "Пай", – опять послышался откуда-то издалека голос Эржи. Чтоб ему пусто было, этому Калману, раз она так из-за него убивается. Ну, ничего, он, Понграц, что-нибудь сообразит. Кажется, уже сообразил.

– Не плачь, дуреха. Увидишь, никуда он не уйдет в полпятого. Ручаюсь, что останется на месте до полшестого. Можешь на меня положиться. Я поговорю еще с Андрашем Кишем. Так устроим, что он и выйти никуда не сумеет!

Ишь, даже чмокнула его. А распелась как! Кружится, качает ягненка. Видно, очень уж тяжкий камень свалился у нее с души. И "везет" же некоторым малышам! Отец помрет, мать спутается с кем-нибудь, а ребенок тут дрожи за них. Музей – такое порядочное место, нет, чтобы вести себя прилично. Ведь ему, негоднику, там, по правде говоря, и делать нечего. Уж он-то, Понграц, знает, что значит музей: горочки стоят застекленные, вещички в них не пылятся, всего раз в год и надо-то помыть стекла, а остальное время знай себе газетку почитывай. Только и дела, что следить за дверями, как бы какую не взломали. Там, наверное, и убирать не каждый день нужно. О работе бы думал, а не о водке. Если бы еще по субботам хлестал – так и быть. Но начать прямо с понедельника! Такого он давно не слыхал.

А девчушка прямо из рук не выпускает этого плюгавого ягненка… На прощание забыла даже его, старика, поцеловать. До чего дожили! Ну ладно, ладно, пускай бежит, да чтоб завтра вовремя явилась. Но прежде чем уйдет, пусть разыщет и пошлет к нему Андраша.

Куль-шапка обедал. Он жевал соленый огурец с хлебом, а поджаренное в сухарях мясо лежало рядом. Жофи тоже очень захотелось огурца. Куль-шапка, наверное, увидел это по глазам и протянул ей огурец. Какой он был вкусный! Жофи всегда больше любила соленое, чем сладкое, а теперь, в жару, съесть такой огурец было особенно приятно! Куль-шапка тут же схватил свой обед и бегом спустился по лестнице. Жофика посмотрела на противоположную сторону улицы, где жила Дора. Узнать бы, что придумают дядя Пишта с Куль-шапкой! Он сказал, что все уладит. Раз сказал уладит – значит, уладит. Теперь у нее на душе гораздо легче. Марианна, наверное, тоже обрадуется, что у них есть помощники. Вот если бы все устроить, как надо! Если бы мама могла остаться в институте! Если бы Дора никуда не уезжала!

Внизу, у Понграца, Куль-шапка налил воды в кружку, с огромным удовольствием напился и спросил:

– Все же как фамилия этого черта?

Понграц помнил только, что фамилия чудная, но какая – позабыл.

– Что-то такое рыбье.

– Халас?

– Нет, не Халас. Что-то в этом роде, только не Халас. Забыл.

– Халаши, наверное? – Куль-шапка уселся на табурет, – Мы с ним знакомы, на Народном стадионе познакомились, сидел рядом со мной, когда бельгийцы играли. На моих глазах вылакал столько пива, что и лошади было бы не под силу. Наверняка тот Халаши. Говорил, служит в каком-то музее. Ну, а какая награда меня ждет, если он и окажется Жофикиным дядькой?

14

В эти дни и Марте Сабо жилось неспокойно.

Добаи ежедневно звонил и справлялся, не изменила ли она своего решения. Хидаш каждый раз, как они оставались в учительской вдвоем (правда, теперь это случалось не так часто, как прежде, ибо летом он реже заглядывал в школу), продолжал настаивать на своем. Он говорил, что не одобряет ее упорства, напоминал, как она на конференциях всегда твердила, что теория обучения разрабатывается не педагогами-практиками и в этом корень всех зол. А сейчас, когда представляется возможность доказать на деле свою правоту, она отнекивается. Хидаш не учитывал, что Марта просто не в силах расстаться со школой. Да, она и сейчас не отказывается от своих слов: теорию должны разрабатывать преподаватели и учителя, за плечами которых долголетний опыт обучения. Но разве на ней свет клином сошелся? Она может себя хорошо чувствовать только в школьной суматохе.

Хидаш, правда, советовал ей не полностью переходить в институт, а на полставки. В этом случае она сохранила бы один из своих классов и в то же время определенные дни в неделю могла бы проводить в институте. Так, конечно, было бы неплохо. Хидаш умница, он всегда дает толковые советы. Но согласиться с ним – это значило бы идти на компромисс. Нет, она не желает вступать в какие бы то ни было переговоры с институтом, а тем более торговаться с ним. Не видать ее Умникам, как своих ушей!

Скоро начнется учебный год. Сколько интересного и нового принесет он с собой! Она с нетерпением ждет первого дня занятий. Жофи – уж Марта Сабо сумеет настоять на своем! – еще этим летом вступит в отряд. Если она самостоятельно справляется с обедами старика Понграца, то с осени ей спокойно можно будет доверить звено юных поварят. Пусть поучит остальных. Пончики, вероятно, у нее не получатся, зато с самыми необходимыми блюдами она справится. Вообще-то звено может вести только отличница, но неизвестно еще, на что способна Жофи, если она увлечется чем-нибудь по-настоящему. С Дорой, кажется, положение серьезнее, чем Марта предполагала: еще не было случая, чтобы девочка не сдержала своего слова. Она пропустила занятия поварят в пятницу, в субботу и, что совсем невероятно, не пришла за материалом о Петефи, хотя очень любила выступать. Марта Сабо послала Еву Такач узнать, что случилось у Вадасов. Возвратившись, Таки сообщила, что видела только тетю Вики, которая сказала, что Дора больна и заходить к ней нельзя. Хорошо, что Вики не пустила Такач к больной девочке – может быть, какая-нибудь инфекция. Впрочем, кто знает, что там у них? Все же чем ближе к старости, тем человек недоверчивей. Ей, видите ли, не нравится, что ученица, которая в четверг вечером была еще совершенно здорова, в пятницу вдруг неожиданно слегла. А ведь и так бывает. Уж она-то знает, что ребятишки иногда могут измениться в течение одного часа. Но Дора производила впечатление совершенно здоровой девочки, когда Марта видела ее в последний раз. Ощущение, что Дора прощалась с ней там, во дворе, по-прежнему не покидало ее; в ушах еще звучал тревожный стук каблучков девочки, догнавшей Марту в тот странный вечер.

Марта так беспокоилась о Доре, что в субботу, захватив пьесу о Петефи, сама пошла к Вадасам. Но в квартиру ей попасть не удалось. На звонок никто не вышел. Дворничиха сказала, что Вадас сразу же после обеда ушла из дому. Возможно, Дора действительно лежит и ей нельзя вставать с постели, вот она и не открывает дверь. В понедельник Надо будет снова послать к ней Такач и узнать о самочувствии девочки. По пути домой Марта встретила Фехервари из райсовета. Она попробовала заговорить о Доре, но, как и предполагала, Фехервари сказал, что нет никаких формальных оснований для юридического вмешательства. Если бы опекун допускал противозаконные действия, можно было бы отнять у него ребенка и официально назначить другого опекуна. Но у Марты ведь нет таких доказательств. Да, Марта сама все это понимала, и все же она надеялась, что существует какое-нибудь новое, подходящее для данного случая решение.

Фехервари ушел. Марта Сабо подошла к ларьку на углу улицы и купила себе фруктов. Вечер был теплый, тихий. Захотелось отдохнуть, посидеть на скамейке перед школой. В учительской еще светилось окно. Вскоре свет погас и из дверей вышел Хидаш. Секей запер за ним дверь. Хидаш не заметил Марту. Он некоторое время задумчиво постоял у школы, закурил и медленно пошел в противоположную от своего дома сторону. Так Хидаш и не сказал ей того, что хотел сказать в прошлый раз. А ведь заходил в школу и вчера и сегодня. Интересно, чем он занят в субботние вечера?

Марта любит эту площадь. Она со всех сторон окружена домами и поэтому кажется уютной и спокойной. У школы бьет фонтан – тоненькая струйка; мраморная Илушка[6], стоя на коленях, полощет в воде белье… И клены, большие старые клены. Весной вся земля вокруг бывает покрыта плотным слоем липких двухкрылок. Даже старшеклассники любят наклеивать их себе на носы.

Загудел колокол. Здесь, на площади, звук его всегда гуще и плотнее, чем в других местах. Небо еще слепило синевой, летом оно всегда казалось выше, чем зимой. Постепенно люди, отдыхавшие рядом на скамье, стали расходиться по домам. Скоро совсем стемнеет. В окнах зажжется свет, и семьи усядутся ужинать. Эта площадь совсем не похожа на другие площади столицы. Она настороженная и чуткая. Все-таки почему Дора Гергей не пришла за материалом для постановки?

Пожалуй, в этих домах не найдется квартиры, где бы у нее не было знакомых. Уже поздно. Магазины и мастерские окончили свою работу, иначе кто-нибудь оттуда непременно пожелал бы ей доброго здоровья, например отец Манци – сапожник Эрдеи или зеленщица – мать Мари Мучи. В столярной артели бухгалтером работает Аннуш Тот, в парикмахерской заметает упавшие волосы Юли Чато. Знает она и ученика из продуктовой лавки, и кассира кондитерской, он учился у нее когда-то. Восемь лет работает Марта в этом районе. Ева Инце родила недавно сынишку, уже второго.

Решено, она выкурит еще одну папироску и потихоньку будет двигаться к дому. Вон то большое здание, крыша которого видна даже отсюда, с площади, – райсовет, а там, на улице Зёльдфа, в двухэтажном доме, жила прежде Жофика со своими родителями. Дом, где квартира Халлеров, отсюда не виден, а улица Катона тянется параллельно школе, только с противоположной фасаду стороны. На улице Катона живут Йошка Хидаш и Кати Лембергер. Интересно, где проводит вечер Вики и как чувствует себя Дора?

Школьный подъезд вдруг осветился. В такой поздний час это было необычно, и Марта насторожилась. Парадная дверь распахнулась, и вышел Секей. Долгое время больше никто не показывался, но вот в слабом свете лампы Марта увидела белую как лунь голову Понграца. Секей хотел поддержать больного старика, но тот отстранил его. Опираясь на палку, Понграц с трудом волочил свою скованную гипсовой повязкой ногу. Старик шел медленно, очень медленно, но все же шел. Секей крикнул ему вслед, что через полчаса выйдет за ним, и захлопнул дверь. Старый Пишта узнал Марту лишь тогда, когда уже опустился рядом с ней на скамью. Они поздоровались. По-видимому, Понграц не был рад встрече, но все же решил остаться.

– Лучше бы вы в полдень выходили. Вам на солнце побыть надо, – сказала Марта, – солнечные лучи для вас необходимы.

Понграц помолчал, затем ответил, что днем на площади полно народу. А он не любит, когда на него глазеют. И что за интерес людям разглядывать хромых? Потом старик заговорил о погоде. До чего же тепло на дворе, прямо не верится. В его квартире внизу холодно и сыро, как в склепе.

Марта Сабо спросила, как у него нога. Оказалось, что старик назначен в понедельник на комиссию. Гипсовая повязка у него "ходячая", так что карету скорой помощи за ним не пошлют – сам добирайся, как знаешь. Ладно еще, что поликлиника не так далеко.

– Вам девочка поможет, – попыталась успокоить его Марта.

– Ей надо обед варить, – проворчал старик и внезапно посмотрел на Марту, словно что-то вспомнил.

– Вы, барышня-учительница, только учите Жофику или еще и классным руководителем ей приходитесь? – спросил он.

– Да, она в моем классе.

– Что ж тогда не смогли проследить, чтобы этот пьяница не тревожил ее?

Знать бы, о чем он! И опять этот колючий взгляд! "За что вы там наверху только деньги такие получаете?" Он так на нее смотрит, когда прикрепляет в классе оборвавшуюся грифельную доску или вставляет разбитое стекло. Она сидит на кафедре и, по мнению Понграца, палец о палец не ударяет. У Понграца сейчас было такое выражение лица, словно он хотел сказать: "Только и знаете, что бегать по домам да совать свои носы в дела бедных людей, а когда людям помощь нужна, лишь глаза таращите и ничего толком не можете сделать".

Марта должна была признаться, что не понимает, о чем говорит Понграц. Старый Пишта отыскал трубку. Теперь-то он уже глядел веселей. Ему обычно доставляло удовольствие, когда он знал то, чего не знали другие, и особенно если был осведомлен в чем-нибудь лучше учителей.

– Этот пьяница-бездельник по целым дням не вылезает из корчмы, а девочка домой боится идти. В понедельник у него проверка. Ежели он не окажется на месте, его могут выгнать с работы.

Кого? Откуда? За что?

– Вот о чем надобно думать, а вы только и знаете, что грамматике учить, – все больше распалялся старик. – Бедняжка с пеленок зарабатывает себе на хлеб, и мать еще, как назло, увольняют с фабрики. Или, барышня-учительница, вам неизвестно, что мамаше той сделали под козырек: скатертью, мол, дорога? Ни отца, ни денег у них нет, а этот тип пьет.

Что делать? Марта просто растерялась. Жофи не лжет, она никогда не лгала. Ее работы по венгерскому языку – толковые и сухие, у нее нет никакого интереса к гуманитарным наукам. На выдумки способны скорее дети, имеющие литературные наклонности. Какой-то абсурд. Не может быть, чтобы Жофика выдумала такую чушь, что мать ее работает на фабрике и прочее… И насколько ей, Марте, известно, в Будапеште у Надей только один-единственный родственник – Халлер, при чем тут какой-то пьяница? Глупости все.

"Сидит и глаза пялит, – подумал Понграц. – Опять же оклад, считается лучшим учителем, а сама не видит, что под боком творится. Бедная девчонка, бедная сиротинушка! Коли уже с понедельника такое начинается, воображаю, что там делается сегодня! Ведь суббота есть суббота, даже для таких вон, как Хидаш, который вместо вина молочко пьет. Скажите пожалуйста, с дамочкой прогуливается, да еще с молоденькой! Ох и не понравится это барышне-учительнице! Хорошо хоть со мной так заговорилась, не видит и не слышит ничего вокруг. Авось пронесет".

Но Марта заметила Хидаша. Он был со старшей дочерью Лембергер, она училась в институте. У девушки такие же льняные волосы, как и у младшей сестренки, только глаза другие, серые. Волосы носит "конским хвостом", платье в крупный горох. Алиса Лембергер. Вот девушка споткнулась, Хидаш удержал ее за локоть, и дальше они уже пошли под руку.

Какие, должно быть, длинные волосы у этой старшей Лембергер, если она их распустит. Наверное, до пояса.

Марта посидела еще с минуту и поднялась. Захотелось домой. Понграц продолжал что-то бормотать: дескать, счастье простых людей в том, что они живут сплоченно и что Андраш Киш (это еще кто такой?) наведет надлежащий порядок. Ничего не поняв из слов старика, она медленно пошла к дому. От витрины аптеки падал яркий свет. Дежурный аптекарь Риглер, отец пятиклассницы Кристи Риглер, растирал что-то в фарфоровой ступке. Красный крестик на дверях мягко светился. Он словно говорил: "Будьте спокойны. Здесь всегда придут вам на помощь".

Уже дома Марта неожиданно стала вспоминать гимназические годы. В памяти ожили пышноволосая Юдит Папп и Като Надь. У Като еще в восьмом классе появилось обручальное кольцо. В школе ей было запрещено носить его, и во время занятий она надевала кольцо на свою цепочку, рядом с изображением Марии. В тетради по латинскому языку на последней страничке, предназначенной для пометок, было выведено: «Супруга музейного практиканта Калмана Халлера». Почему-то вспомнился Паллаи, профессор педагогики, и стеклянный купол парадного двора университета, на котором зимой прозрачной пеленой лежал снег. Они метались по двору, возмущаясь, ругая университетский совет, который заставил всех студентов поголовно обследоваться в клинике. И главное – перед самым экзаменом по педагогике. Студентам и так нелегко: уже целый год проходят они педагогическую практику и сломя голову носятся от гимназии к университету! А тут еще срочно потребовались данные об их состоянии здоровья. Для какой-то статистики следовало выяснить, сколько среди слушателей университета туберкулезных и косоглазых. Долго откладывали они тогда это неприятное дело, но в конце концов все же пришлось пойти. Больше всего возмущало девчат то, что осмотр производили молодые врачи почти одного с ними возраста. Юдит беспрерывно причитала по этому поводу, однако перед осмотром надела самое нарядное белье. Какой она стала пунцовой, когда они со спущенными лямками вошли в кабинет, где проверяли сердце, и к ним повернулся стоявший у окна долговязый доктор. Это был старший брат Като – Габор Надь, которого они уже много лет не видали.

Значит, Хидаш хотел сказать ей тогда, что решил жениться. И правильно делает, нелегко человеку жить в одиночестве. Марта стала готовить себе ужин. Она достала со льда и зажарила полцыпленка, его хватит и на завтрашний день, – в воскресенье ей не придется снова готовить обед и она сможет отдохнуть. И чего она не уехала куда-нибудь на лето! Теперь у нее по всякому поводу и без повода глаза на мокром месте.

"И фонтан тоже развалился во время бомбежки, – думал старый Пишта, – это уже новый". Когда снаряд упал на школу, у девицы, которая стирает, отскочила голова и руки поотломались. Сколько лет прошло, пока ей снова прилепили голову на место. Лицо вроде то же, а если присмотреться – другое, какое-то новое. Но фонтан все-таки хорош: стоит себе девица на коленях, волосы длинные, как у Жофики, на глаза падают, работать мешают. У Эржи была короткая стрижка – она не терпела длинных волос. Вечно лазила всюду, как мальчишка, и кричала благим матом, когда волосы цеплялись за что-нибудь. Глупая мать уступила девчонке и срезала ей косы. А как Эржи любила этот фонтан! Все время сюда просилась. И ходить тут училась, на круглой площадке. Сколько радости было, когда ей удалось наконец дотопать ножонками до фонтана. Доберется, шлепает ладонями по камню и сопит от гордости, что твой поросенок.

В такое время трамваи идут порожние. Люди теперь уже сидят по театрам, а возвращаться будут только к одиннадцати. Так что кондукторам можно присесть. Тяжелая это работа, утомительная. Попробуй-ка один-единственный день с утра до вечера попродавай билеты, и никогда больше не станешь орать на кондуктора, если он случайно не того… Какой молодой крепыш Имре, а ноги все были в синих узелках вен. Когда зятя извлекли из-под развалин, он, Понграц, больше всего на ноги его глядел – черт знает, куда глядит человек в такие минуты жизни! Он стоял среди камней на коленях, а старые глаза его видели только эти ноги: он сразу узнал их. Эржи была обута в белые сандалии – долго рыть не пришлось, чтобы понять, кто там лежит.

К ночи шум улицы кажется глуше, чем днем, а каждый звук отчетливее и слышнее. Кто его знает, почему это происходит. Человек слышит такие шорохи, на которые днем вовсе не обратил бы внимания. С тех пор как он не выходил из дому, прошло, пожалуй, недель шесть. Когда тот бедняга доктор умер, он, Понграц, вернулся из клиники прямо не в своем уме; обиднее всего, что он знал про ящик с раствором извести, но совсем запамятовал о нем. Когда опомнился, Секей с Андрашем Кишем уже тащили его, старика, вниз по лестнице, а ступня так болталась, что даже смотреть было тошно.

На противоположной стороне площади, за спиной Понграца, открылись ворота. Не мешало бы смазать петли, уж очень скрипят. И шаги резко отдаются в ушах. Легкие, быстрые. Кто-то совсем рядом проскользнул по усыпанной гравием дорожке к фонтану. Принесла же кого-то нелегкая ему на голову! Уж совсем было один остался, только думал отдохнуть – и на тебе. Видать, не взрослый прошел – дитя. Чего этой крохе нужно тут, у фонтана, после девяти часов вечера?

Ишь ты, по воде шлепает. Нет поблизости полицейского, чтобы прогнать девчонку оттуда, и учителей нигде не видать, а он ей не помеха – закрыт мраморной девицей. Вон засунула палец в воду и мутит ее. Небось тоже к нему, Понграцу, в школу ходит, раз из дома девять вышла; девятый еще к их району относится. Какая маленькая – от горшка два вершка, вроде Жофи. Ну и мамаша, должно быть, у нее! Нисколько не печется о дочке, если она в такое позднее время по улице бродит. Гляди-ка, наклонилась, подставила рот струе и пьет, что твоя утка.

А печальная какая! Теперь ей, кажись, не до шалостей, Шалости, наверное, припасет для учебного года, специально для него, Понграца. На переменах небось любит визжать да носиться, как угорелая, так, чтобы пыль столбом. Напрасно белят сейчас зал: явится этакий фрукт, понабьет гвоздей во все стены, будет кататься в коридоре, точно на льду, и все изгадит. Тогда у нее, у этой пигалицы, появится голос – да еще какой! – а теперь онемела, как рыба. И с чего она так пялится на фонтан!

У Эржи была какая-то книжонка, и в ней вся как есть история этой прачки. Хорошо хоть повезло ей под конец, даром что умерла: явился гусар, швырнул в воду розу, а из нее выросла девчонка-прачка, и стала она во сто крат красивее, чем была до смерти. Эх, подойти бы к колодцу да бросить туда какой-нибудь цветок. Вдруг один за другим оттуда появятся те, что ходили к нему за водой и померли. И лезет же в голову всякая дурь! Он даже трубку не решается выбить, чтобы не напугать эту утку: возится с водой, будто она одна в целом свете.

Нет не одна, совсем не одна. Ишь как встрепенулась. Луна на миг осветила ее лицо: девочка присела на корточки и прижалась к бассейну. Идут трое – двое мужчин и женщина. Женщина, сразу видать, финтифлюшка: плечи открыла, а сама прямо извертелась вся. Вообще для чего тебе платье, раз так любишь показывать свой тощий хребет? Кто слева идет – не разглядишь, все к бабенке физиономию поворачивает; на нем рубашка с короткими рукавами, сам белесый. Очень, видно, нравятся друг другу, идут, сцепив мизинцы. А вон тот, другой, который идет по правую руку женщины… механик Карчи Шереш. Как они оказались в одной компании? У Карчи всегда что-то недоброе в глазах, черт знает, чем он занимался до того, как попал в их район. В машинах он, правда, неплохо разбирается и мотор понимает. Что, бишь, рассказывала Добозиха об этом Шереше? Несла какую-то чепуху. Он уж и запамятовал, что именно. Добозиха только и делает, что языком чешет, как сорока, сплетни с одного места на другое переносит. Она первая начала молоть, что Хидаи по субботам ужинает у Лембергеров. И об этом Шереше натрепала столько, что все в голове перемешалось, одно помнится: все худое говорила. Кого же из них напугался ребенок-то? Чья она, девчонка? Наверняка не Шереша, у него нет жены. Скорее всего, той парочки, если они муж и жена. Вот троица поравнялась с фонтаном, в руке у вертушки какой-то цветок – кажется, гвоздика. Так и есть, красная гвоздика. И чего она теребит бедный цветок, неужели воображает, что ему это нравится? А теперь вовсе выбросила. Для чего, спрашивается, срывать цветок, если в грязь его втоптать собираешься?

Шереш говорит, что он дальше идти не желает. Завтра им уже встретиться не удастся, но в понедельник пусть учтут: не должно быть ни минуты опоздания – он и родную мать не станет дожидаться. Да, он, Понграц, не пожелал бы иметь с этим типом что-нибудь общее. Ну да ладно, каждый встречает понедельник своими делами и заботами. У него – свое и у Андраша Киша – свое, не забыл бы про музей за хлопотами.

Девочка притаилась за фонтаном, как мышонок. Уж теперь ясно, почему: та краля тоже вошла в девятый номер. Она с мужиками по ночам шляется, а ребенок тут бродит один-одинешенек. Шереш исчез. Долговязый постоял еще с минуту у ворот и тоже пошел в сторону улицы Катона. Теперь и девчонка поднялась. Руки в бассейн опустила и шлепает себя по лицу. Умывается. Чего там мыть-то, мордашка вроде не чумазая. Скорее всего наревелась, когда на корточках сидела, вот и моется. Поплескалась, подняла передничек, вытерла лицо и уставилась на деву, что стирает. Видно, обе сиротинки. Вздохнула и пошла. Под ногами гравий поскрипывает, даром что сандалии не на деревянной подошве, как в войну носили, а на резине. Босоножки белые, вроде тех, что были у Эржи.

Скрипнула парадная дверь. Что Секей человек точный – святая истина. Подметать вот не любит, нечего греха таить, но опаздывать не в его правилах. Ему, Понграцу, пожалуй, и не нужна уже помощь Секея, разве только когда будет спускаться по лестнице. Все же проветриться было очень кстати. Ох и не любит он наклоняться – поясница на старости лет плохо гнется. Ишь ты, в пыль красавицу гвоздику втоптала. Разве может быть у такой сердце?

Секей недоуменно смотрел на Понграца: чего это старик на земле отыскивает?

Если бы стебель был подлиннее, Понграц забрал бы цветок домой. У него в квартире холодно, может еще прожил бы немного. Не оставлять же его в уличной пыли. Старый Пишта подумал и бросил цветок в ручей, где стирала девушка. "Поживи малость", – прошептал он и медленно заковылял домой.

15

Раньше воскресные дни были удивительно радостными.

Бывало, неделя только начнется, а дома у Жофики уже говорят о том, куда бы поехать в воскресенье. Если папа не дежурил, они обязательно проводили этот день за городом. Особенно хорошо было обедать прямо на травке, безо всякого стола. И мама тогда не писала. Они не всегда выезжали втроем, иногда к ним присоединялась еще Марианна С родителями и дядя Балаж, который вез их в машине. Но и с ними воскресные дни были необыкновенно интересны, они казались длинными-предлинными. Жофика обычно не замечала, какие дни – длинные или короткие, а у воскресенья было утро, полдень, вечер и даже ночь. Если они ездили далеко-далеко, как хорошо было вздремнуть в поезде на плече у папы. По пути от вокзала к дому сверкали огни, раздавались пугающие крики пьяных, а иногда, зловеще завывая, мимо проносилась карета скорой помощи или пожарные машины.

Такие прогулки начинались весной и заканчивались лишь с наступлением холодов. Летние воскресенья пахли фруктами и травой. Ветер так и рвал блузку, когда Жофи забиралась на гору. Блузка надувалась, словно у Жофики была грудь, как у взрослых тетенек. На загорелых руках блестели светлые волоски.

Теперь, конечно, тех воскресных дней не стало. Папы больше нет, поэтому мама и сегодня, в воскресенье, занимается тем же, чем в обычные дни: сначала убрала квартиру, потом завесила окна и в полумраке села к столу читать. Еще хорошо, что у нее, у Жофики, есть дело и она сможет уйти из дому, из этой унылой квартиры, – ведь ее уже дожидается дядя Пишта. Вчера он сказал, что сегодня на обед хочет тушеной картошки. Она уже разузнала, как ее готовить. Пора в путь. Улицы встретили Жофику утренней прохладой.

Дядю Пишту она застала уже на ногах. На этот раз ей не пришлось убирать его постель: он сам взбил подушки и даже проветрил их. Хорошо, что он понемногу заставляет работать свою больную ногу. Когда здоровые части тела работают, то и больные должны подчиняться, как будто и они нисколько не повреждены. "Нужно быть требовательным, – вспомнила вдруг она слова папы. – Переломанная кость труслива, ее надо аккуратно одеть в гипс, а потом хорошенько прикрикнуть, она испугается и станет послушной".

Как Жофика уже привыкла здесь! Дядя Пишта читает газету, а она убирает. Комната большая. В ней две кровати, только вторая даже на ночь остается застеленной. А сколько на ней подушек и перин! Видно, много народу спало тут когда-то, и на диване, наверное, тоже. Здесь Жофика всегда знает, что ей нужно делать, всегда находит для себя какое-нибудь занятие. Не то что дома, – там она выполнит все, что мама велела, и потом слоняется из угла в угол. Мама такая грустная. Чем бы утешить ее? Маме даже думать противно о школе, а как тут чудесно! Может быть, она просто забыла школу: ведь она давно была девочкой. Сегодня во время уборки Жофика сняла со стены шляпу, но на ней не было ни пылинки: оказывается, дядя Пишта каждый день сам стирал с нее пыль.

Картошка получилась довольно вкусная, только, как сказал дядя Пишта, Жофи "не пожалела водицы". В другой раз она сделает поменьше соуса. Разве то, что она тут варит, можно назвать обедами? Это просто-напросто игрушки по сравнению с тем, что готовят юные поварята. Тетя Биро купила для всех белые косыночки, а Жофи даже нечем прикрыть волосы. Правда, у нее коса, но все же не мешало бы иметь платочек. И передника белого у нее нет, один синий. Там, наверху, такие вкусные блюда готовят. Только Жофике в звено нельзя – она посредственная ученица.

Мама на обед сделала отбивные в сухарях с салатом из огурцов – ох как было вкусно! – и пирожное испекла бисквитное с лимонной начинкой. Жалко, что Жофики не было дома и она не видела сама, как все это делается. Как бы хотелось приготовить такое дяде Пиште! Мама ела очень мало и все следила, чтобы Жофика побольше брала. Жофи спрятала кусок бисквита на завтра, для дяди Пишты. Она уже принялась за фрукты, когда мама сообщила, что Марианна задержится в лагере на целую неделю, так как отдыхающих пионеров пригласили погостить в горняцкую деревню.

Еще хорошо, что мама сказала об этом в конце обеда: у Жофи от волнения так сжалось горло, что она ничего бы не смогла проглотить, даже к персикам пропала всякая охота. Марианна вернется только через неделю! Весь завтрашний день ей придется быть одной! Если Куль-шапке не удастся помочь Жофике, дядя Калман исчезнет навеки. Вдвоем с Марианной они смогли бы подойти к музею и оттуда, из какого-нибудь укромного уголка, следили бы за всем происходящим. В конце концов, Марианна тоже могла зайти в музей. А теперь? Что будет теперь? Она одна, совсем одна. И тайна. Жофи едва сдерживала слезы.

Дядя Калман, наверное, выбрал этот день, чтоб успеть в последний раз повидаться с Марианной. О чем он думает сейчас, когда укладывает вещи и собирается в путь? Что он станет теперь делать? Напишет Марианне прощальное письмо или передаст через кого-нибудь привет? Нет, он ничего не сможет передать. Во-первых, через кого он передаст? Да и что тут передавать?

Настал понедельник. Жофи очень волновалась. Старый Пишта то и дело поворачивал к ней свое намыленное лицо, без конца резался и проклинал тех негодяев, из-за которых он тут обдирал себе кожу. Но Жофи совсем не слышала его слов, она ничего не слышала. Личико бледное, будто всю ночь глаз не сомкнула. А пирожное, что принесла ему, оказалось очень вкусным, в особенности желтая начинка.

И чего так убиваться из-за этого проклятого забулдыги? У Андраша Киша ладонь что твоя лопата. На прощанье они договорились, что ежели иначе не получится, то придется отдубасить пьяницу. У Киша у самого уже ладони чешутся: давно-де не дрался, пора размять кости. Но не станет же он об этом рассказывать девчонке. Сама должна понимать, если старый Понграц сказал: "Дело будет улажено", – значит, будет улажено. Когда сломалась кафедра и директор школы со слезами в голосе стала причитать – мол, нарушен "учебный процесс", – он сказал: "Положитесь на меня", – а к полудню в эту дрянную кафедру уже была вставлена новая доска. Пусть учатся верить его слову.

Ему тоже не так уж весело; если бы кто знал, какое у него паршивое настроение! До чего же тошно ходить в эту поликлинику! Сегодня вот записали на рентген. Ладно, девчушка доведет как-нибудь. Пусть сначала притащит с рынка фасоль да уберет в квартире, обед уже готовить не нужно. Только б помогла ему добраться до поликлиники и посидела с ним, пока дойдет очередь. Горсточку фасоли он и сам приготовит – ведь с тех пор, как Марчи нет в живых, он все варит себе сам. Ох и обрадуется же девчонка, когда узнает, какое ждет ее развлечение: детишки страсть любят ходить в поликлинику, если, конечно, у самих ничего не болит. Будет на что поглазеть: там тебе и блестящие машины, и лифт, что без остановки ходит вверх-вниз, а людей-то сколько! Может, ее даже в рентгеновский кабинет впустят, хотя нет, пусть сидит да караулит его картуз и палку.

Вот и пойми эту мелюзгу! Какая там радость – держится за сумку и кричит благим матом, что не пойдет в поликлинику. Вот и пойми, что у нее на уме. Выходит, он должен совета спрашивать у нее, у Жофи Надь, потому что она мудрая из мудрых и ее слово – закон. Как бы не так. Если она еще не слыхала, какой у него грозный голос, теперь может услышать. И чего это она побледнела вся? Ишь как разошлась: вывалила фасоль прямо на стол и твердит, как попка, что сварить все сварит, но в поликлинику не пойдет. Нет, нет, ни за что не пойдет на улицу Хаттью. Видно, остается одно средство – надавать ей шлепков. Раз не понимает слов – значит, надо всыпать.

И что за паршивка, даже не заплакала, лишь смотрит в упор да искры из глаз мечет. Ну как тут быть? Разозлиться и отколотить хорошенько? Или рассмеяться? Вот шальная! Еще учить вздумала: криком кричит, что ребят бить не полагается.

Глупости. Это им все наверху в головы вбивают. Детишек, видите ли, гладить нужно да нежности одни говорить. Пусть лучше мамашу этой пигалицы спросят: правильно ли он сделал, что задал девчонке перцу. Она-то, конечно, спасибо скажет – дурь он из девки выбивает. Ведь у бедной бабы, кроме забулдыги проклятого, никого на свете нет, кто же девчонку к порядку приучать будет? Еще не хватало, чтобы и она на горе матери росла. Вот Марта Сабо – та одно твердит: "Только не бить, мамаша Такач… Пожалуйста, терпеливо и вежливо, мамаша Галь!" Конечно, У нее-то нет своих, ни малых, ни больших, ее некому доводить до белого каления. Интересно посмотреть, что бы она запела, если бы у нее дома было эдак душ двенадцать детей.

Тут и с одной не справишься. Полюбуйтесь на нее: вытянула свою тощую шею, словно петух, залилась краской и знай твердит, что ребят бить не полагается. Да как она смеет ему выговаривать!

Понграц взял картуз и, сняв с полочки обклеенную ракушками шкатулку, достал документы и талончик на рентген. Да, дорога будет нелегкая. Хоть бы уж она замолчала. И что за чудной ребенок! В глазах ни слезинки, а сама злющая, вот-вот треснет. Бедная мать еще хлебнет с ней горя. Ну и характерец!

– Пошли, что ли! – сказал он ей. – Или ты думаешь, я здоров. На, бери талончик да тащи меня вверх по лестнице. Сперва доплетусь до площади и отдышусь на какой-нибудь скамье, потом – до улицы Катона и тоже передохнем, а там уж доберемся как-нибудь… Ежели кто вздумает глазеть на меня, пусть потом не ропщет. И тебя хвачу чем-нибудь, коли будешь еще со мной торговаться.

– Я только до ворот вас доведу, – заявила Жофика.

Старый Пишта отвернулся. Он надел свой картуз. Давненько он его не натягивал! Палка – та была все время в ходу, а вот картуз запылился в углу. Наконец можно в нем прогуляться. Скажите на милость: только до ворот проводит! И что за гордыня в ней! Радуйся, мол, что хоть до ворот провожу. Вот ведь дрянь!

"Нет, не смогу я туда войти, – думала Жофика. – Разве можно быть таким несправедливым. Я выбрала самую хорошую фасоль и так чисто прибрала твою комнату. Каждый день я прихожу сюда, чтобы не оставлять тебя одного, а ты побил меня – сесть нельзя – и руку мне чуть не выдернул. Меня никогда еще никто не бил! Мама говорит, если бить ребенка, добра не будет. Наверное, со мной теперь добра не будет. Но тебя некому проводить, поэтому так и быть – я пойду с тобой до ворот. Только войти туда не смогу".

От школы до улицы Хаттью ходьбы минут десять, но Понграц шел добрых полчаса. Временами он останавливался, опираясь на плечо Жофики, снимал картуз и вытирал лоб. Старик то и дело поглядывал на идущую рядом девочку – она делала мелкие шажки, чтоб ему было удобно, а когда он уставал, останавливалась как вкопанная. До чего же она, глупая, близко к сердцу приняла эти три несчастных шлепка. Вот ведь обидчивая. Ох, и хлебнет же она в жизни горя через свой характер! Другая радовалась бы, что ее взяли с собой – ведь это же такое удовольствие для девчонки, да к тому же здоровой. Если бы Габор Надь был жив, он, Понграц, непременно завел бы к нему Жофику; пусть показал бы ей электрические штуки, которыми лечил ему радикулит. Но раз нет у него теперь тут никаких знакомых, она ничего такого не увидит.

Была жара, и, несмотря на частые остановки, сердце Понграца готово было выскочить из груди. "Стар уже я, – подумал он с досадой, – того и гляди рухну в своем гипсовом наряде. Кой черт гоняют меня на рентген, когда знают, что я передвигаюсь хуже трехногой собаки". Когда они добрались до дверей поликлиники, старый Понграц оперся ладонью о косяк двери: в глазах было темно, вот-вот упадет. Жофи поддержала его под руку. Старику пришлось собрать все силы, чтобы устоять на ногах. Испугалась небось глупышка. Еще не хватало, чтобы он действительно свалился. Девчонка-то она неплохая, только иногда фокусничает. Теперь сама преспокойно заползает в поликлинику, а дома упиралась! Нет и нет, лишь до двери дойдет. Что бы он стал делать тут без нее? Голова кружится, ступенек целых шесть штук, кажется, еще минута – и дух вон. Хорошо, что Жофи держит за руку, крепкая у нее лапа, даром что ребенок.

Насколько ему помнится, рентген налево. Но вывеска опять же не та. Тут был электрокабинет, или как он там называется. Вспомнил: "Электротерапия". Никак полоумная ревет? (Понграц вдруг так обозлился, что даже головокружение у него прошло.) Главное, когда ее лупили, она хоть бы хны. И что на нее нашло? Теперь все на них глаза пялят. Вон уж идут к ним. Подошла женщина в очках, спрашивает, что с ней. На него, конечно, ноль внимания, хотя по гипсу могла бы понять, кто болен. Визжит так, что неплохо бы выбросить ее отсюда. Скажите, еще по головке поглаживают! Шла бы ты, глупая баба, своей дорогой.

– Вы, может, к горловику? – спросила женщина в очках. – Боится внучка-то?

Боится! Эржи – та не боялась. Придет, бывало, доктор, а она так раскроет рот, что любо глядеть. А эта только и горазда выть на весь коридор. Хоть бы узнать, какой бес вселился в нее. И физиономия стала противная, как у жабы, ничего вокруг не видит, саму приходится водить за руку – где тут думать, чтобы ему помогала! Нечего сказать, подмога, уж лучше бы приполз сюда один. Если она не перестанет выть, он снова отколотит ее прямо в клинике.

Когда они вошли в раздевалку рентгеновского кабинета и отдали талон, девочка отодвинулась на дальний конец скамьи и закрыла лицо руками. Спина ее все время вздрагивала. Ну и глотка, не надоест же реветь! Как только не охрипла? Если еще хоть один полезет с расспросами, что-де с бедной девочкой, и начнет объяснять, что рентген – это не больно, он, будьте покойны, скажет ему пару теплых слов. Пусть оставят его в покое! Сколько времени прикажете сидеть тут? Сами ведь час назначили. Раз уж заставили сюда прийти, то пусть посмотрят как следует да скажут, когда можно снять с ноги эту пакость.

Наконец Понграца вызвали. Он сунул Жофике свой картуз и велел держать покрепче; если потеряет или кто-нибудь заберет, ей несдобровать.

Рентген показал, что кость срослась нормально, только она очень слабая и ее придется оставить в гипсе еще месяца на три. Но он уже должен смело ступать на ногу и стараться каждый день ходить понемногу. Если станет опухать здоровая нога, не следует пугаться. Просто вся тяжесть тела падает на нее, а это очень чувствительно даже и для здоровой ноги. А пока нужно бинтовать покрепче. И Понграцу выписали бинт.

Прекрасно. Забинтует он и вторую ногу. К этому бы ему еще надеть шапку клоуна – и старый Понграц будет выглядеть как надо. Слава богу, хоть девчонка успокоилась. Ишь съежилась, глаз от пола не подымает. Видно, любит разглядывать плевательницы. Снова пришлось на нее наорать. Плакаты на стенах нельзя сказать что очень уж хороши. Этот еще туда-сюда, где мамаша кормит грудью ребенка и накрыла ему голову платком. А тот, второй, на котором сказано, что рак можно лечить, – так себе, перед ним не остановишься. Хоть бы сделали его поярче, как, например, платок у той молодицы…

В вестибюле уже утихла суматоха. Вот ведь оказия – столько времени еще в этом проклятом гипсе ходить! Он теперь точно упавшая в известь букашка. Та стриженая дева с пачкой бумаг в руках очень уж знакома. Нет того, чтоб посмотреть сюда. Ага, глянула в его сторону, заулыбалась и подходит. Ну, конечно же, это та самая стрекоза, что карточками ведала у Габора Надя.

Жофи узнала Валику лишь тогда, когда та поздоровалась с ней. Жофика шла, держа дядю Пишту за руку и не отрывая глаз от сверкающего чистотой каменного пола, который мыли по четыре раза в день. Нет, ей нельзя никуда больше смотреть, в особенности налево. Первый этаж, двенадцатая комната. "ЭЛЕКТРОТЕРАПИЯ"… Там принимал папа. Там умер папа.

Старый Пишта обиделся. Оказывается, стрекоза не к нему, а к Жофи направлялась. Так и льнет к девчонке, а для него ни слова не нашлось. Откуда только она знает Жофи? Может, вообще не следовало рукам воли давать? Вдруг малявку таскали сюда, когда у нее что-то болело? Стрекоза, видно, знает ее хорошо, уже второй раз спрашивает у нее, с кем сюда пришла.

– Со мной она, – сказал Понграц и от досады переложил палку в другую руку.

– Ой, а я вас не узнала, – смутилась Валика. – Значит, вам все же удалось встретиться?

Кому? С кем? Неужели и эта такая же глупая?

– Вот хорошо-то! Уж как искала вас девчушка! Где же вы встретились?

Вдруг, вырвавшись из рук Понграца, Жофи бросилась к выходу. Напрасно Понграц кричал ей вслед – Жофика мигом исчезла. Старый Пишта чуть не выругался крепко.

Это уже чересчур! Ну, попадись только на глаза, палки тебе не миновать! Так сконфузить его при стрекозе!

– Куда же она умчалась? – спросила Валика.

– Черт знает, куда понесла ее нелегкая, – ответил Понграц. – Целый день сегодня какая-то шальная – то ревет, то ругается. Я даже отчихвостил ее дома. Нет, голубушка, не получишь ты от меня сегодня и ломаного гроша.

– Деньги? Жофике?

Подумаешь, эка важность! Чего рот раскрыла, ворона залетит. Все-таки все бабы на один лад: что стрекоза эта, что учительница. Неужто он не может нанять себе никого? Объясняй теперь и этой вертихвостке, в чем дело. Пусть ей нечистый объясняет, а он назло ничего не скажет. Понграц молча царапал пол палкой. Ничего себе дорожка предстоит ему до дому. Бросила-таки его скверная девчонка.

– Я сразу догадалась, для чего она вас ищет, – продолжала Валика. – Но ведь и вы не смогли сообщить ей, бедненькой, ничего нового.

Конечно, нет, а все же хорошо бы понять, о чем толкует стрекоза. Своего любопытства, однако, Понграц не выказывал, он только хмыкал себе в усы и ждал, чтобы девушка сама все объяснила.

– Я отложила новую коробочку, хотела ей отдать, да она убежала. Вы передайте, пожалуйста, чтобы она зашла ко мне. А как ваш радикулит?

– Вы же видите, – указал старый Пишта на свою гипсовую повязку, – теперь в ногу ударило.

Валика улыбнулась, покачала головой и попросила показать снимок. Она долго рассматривала его, а потом сказала, что дело обстоит совсем неплохо, если учесть его возраст. Видимо, нога быстро заживает. Только, конечно, требуется терпение, это необходимо при любом лечении.

– А вы откуда знаете девчушку-то? – спросил Понграц. – Ее тоже лечили у вас?

Валика засмеялась и сказала, что знает Жофику с тех самых пор, как она появилась на свет: заведующий отделением принес девочку тут же после рождения.

Дядя Пишта всполошился: зачем принес, неужели калекой какой была или просто уж очень болезненной? Может, она оттого дикая, что с пеленок не такая здоровая, как другие дети? Не отдать ли ей все же четыре форинта? Раз ее еще крошкой начали тут пытать, понятно, что она ненавидит это заведение. Но почему она такая бестолковая, почему никогда ничего не расскажет ему?

Валику попросили поторопиться, так как ее ждут.

– Вы все же не сказали мне, где встретились с Жофикой?

Опять эти непонятные слова. Что значит "встретились"?

– Я никогда бы не поверила, что она вас в самом деле разыщет.

– Дома встретились, – буркнул Понграц.

Где она еще могла его найти? Ясное дело, эта девка тоже не из смышленых.

– А загрустила, наверное, когда узнала?

– Что узнала?

Врач, только что окликнувший Валику, теперь вышел в коридор и направился к ним.

– Простите меня, – сказала Валика, повернувшись к врачу. – Это дядюшка Понграц, последний больной Габора Надя. Я так удивилась, увидев его здесь. И представьте себе, привела сюда Понграца дочка нашего бедного Надя. Помните, она еще во что бы то ни стало хотела узнать имя дяди Понграца и я отыскивала его карточку на прошлой неделе.

– Да, да, помню, – кивнул врач. – Бедная крошка, она никак не хотела поверить в то, что отец ей ничего не передавал. Вам, Валика, придется зайти, я один никак не справлюсь.

Пожав руку Понграцу, Валика убежала.

– Элек-тро-те-ра-пия, – раздельно произнес старый Пишта.

Отсюда ему хорошо была видна дверь двенадцатого кабинета, которую он ни разу не открывал с той поры, как не стало доктора. Неплохо бы присесть где-нибудь и собраться с мыслями. Понграц нашел пустую скамью и опустился на краешек. Здесь даже курить не запрещено, ох и кстати будет теперь трубочка! Он не спеша разглядывал надписи: на одной табличке стояло – "ГАРДЕРОБ" на другой – "ПРИЕМ АМБУЛАТОРНЫХ БОЛЬНЫХ". "Детей бить нельзя!" Так и звенел у него в ушах крик Жофики. Теперь – всё. Не видать ему больше девчонки. И то чудо, что до сих пор приходила: ведь уже на другой день поняла, что зря искала его, старика. Поведай она ему сразу свою беду, он бы хоть что-нибудь сообразил, сказал бы, к примеру, что батька шлет ей поклон с того берега и передает, чтобы она была хорошей девочкой, чтобы училась как следует и все такое. Эх, что же она молчала, глупая!

А руку-то как поранила, когда он разговаривал с Андрашем Кишем. Он еще издевался над ней. Конечно, она, сердечная, уже тогда поняла, что напрасно ходит к нему, а ведь не бросила старика. Только вот почему? Не из нужды же в его четырех форинтах. Как он мать-то ее на стройку определял! Ну, в конце концов, кто же виноват, что эта девчонка не может ничего толком объяснить!

Теперь понятно, почему Жофи околачивалась в коридоре, когда наткнулась на Йоли Юхош: она, божья сирота, пришла, чтобы разузнать про отца, да побоялась прямо пройти к нему. Он же, старый идиот, после смерти своих таким психом стал, не может не кричать. Вот и бегут от него детишки, боятся как огня.

Значит, и учительница потому таращилась на него, когда узнала, что он нанял себе в помощницы Жофику. Петь и декламировать малышка его тоже неспроста заставляла – она разбирается в докторских делах, у отца набралась таким премудростям. Чего же она все-таки ходила, зачем навещала его, когда поняла, что толку никакого не будет? Ну, раз пришла, два. Вот тут уж дело неясное. Для чего было ей приходить в третий, четвертый раз и делать все безропотно.

Теперь-то уж больше не придет. А жалко. Не потому жалко, что помогать не будет. Рыжий рентгенолог велел ему самому двигаться больше. Насчет продуктов тоже беспокоиться нечего, закупит кто-нибудь, а что до варки, то он уже тринадцать лет готовит себе. Все чепуха. Беда в том, что привык к девчушке. Скачет около него, готова все сделать, а он только и знает: "Туда слетай, сюда беги". Нет, не придет больше – охота ей шлепки получать да терпеть, чтоб руки выворачивали!

Но что он сидит тут, как больная наседка? Пора понемножку к дому двигаться. Старому старое, молодому молодое. Сегодня ковыль пыльный выбросила, говорит, в, квартире должны быть живые цветы, – и принесла ему розы. На всю комнату пахнут. И пирог принесла ему с лимонной начинкой. А салфетку складывала как чудно!

Он поднялся. Ступай, здоровая нога, тащи за собой больную! Да, уже не выйдет из него, видно, скорохода. Как назло, солнце палит, и без зевак, конечно, не обойдется: как же, интересно все-таки посмотреть на калеку. Плохо, если опять закружится голова. Тогда надо будет прислониться к стене и обождать.

Старый Пишта вышел за ворота и уцепился за решетчатую ограду. Спиной к нему, прислонясь к железным прутьям, сидела Жофика. Старик видел только ее склоненный затылок. Услыхав шарканье ног, она обернулась, встала, подошла к Понграцу и как ни в чем не бывало протянула ему руку для опоры. Понграцу захотелось что-нибудь сказать Жофике. Но она молчала, и он решил молчать.

Был полдень. Юные поварята, наверное, уже сели обедать. Старшая из сестер Лембергер, прохаживаясь перед школой, с удивлением смотрела на странную пару, которая молча брела по улице: маленькая девочка и старик, опирающийся на ее плечо. Лица обоих были серьезны.

Жофика помогла Понграцу спуститься по лестнице, довела его до кровати, уложила и тотчас же принялась готовить фасоль. Хорошо бы с ней заговорить. Сидит себе, режет стручки, глаза опустила. Не понять даже, сердится за то, что он ее отлупил, или нет. А знает ведь, что сегодня ему уже ни за что не подняться. И с фасолью возиться не будет, пропади она пропадом. Обед Жофика подала ему в постель, как в первый день, и сама примостилась рядом, на скамеечке перед табуреткой.

Надо бы сказать ей какие-нибудь слова, да горло сдавило. Он не может забыть, как отшлепал ее.

Вот подошла вплотную, смотрит своими глазищами. Сейчас скажет, что больше приходить не станет.

– Завтра я приду к девяти часам, – сообщила Жофика,

Он ничего не ответил. Девочка была уже в дверях, когда Понграц вспомнил о четырех форинтах. Обернувшись, Жофика увидела, что он шарит под подушкой. Она сжала губы и покачала головой.

"Понимаю, – подумал старый Пишта, – я тебя побил, и ты теперь уже никогда не возьмешь у меня денег. До старости дожил и в долгу ни перед кем не оставался. Ты будешь первая".

Коробка звякнула. Понграц спрятал ее обратно под подушку.

Когда девочка закрыла за собой дверь, он вдруг спохватился. Ведь они ни словом не обмолвились о Халаши и об Андраше Кише. Понграц хотел окликнуть Жофи, но было поздно: ее шагов уже не было слышно.

16

Если бы возвратилась Марианна, все было бы иначе.

Марианна проворная, она наверняка придумала бы что-нибудь. А так Жофи одна. Вся надежда на Куль-шапку. Вместо того чтобы носиться по этой кухне и гадать что к чему, лучше сходить к тете Като. Нет, она не пойдет. Там станет еще тяжелее. Тетя Като расскажет ей, что дядя Калман утром ушел с полным рюкзаком или что он слишком ласково прощался с ней перед работой. Тетя Като всегда все рассказывала даже детям.

Дора ее, Жофику, ничем попрекнуть не может. Она сделала все, что в ее силах. Куль-шапка непременно вмешается. Нет, ей сегодня никак не сидится на месте. Что, если пройтись туда, в музей? Сейчас четыре часа, к четверти пятого она будет там – музей находится на площади Иштвана. В центре парка со скамеек хорошо виден вход.

Только как объяснить, почему она сидит возле музея, если случайно встретится с кем-нибудь из знакомых? Правда, совсем не обязательно заходить в музей. Она издали понаблюдает за Куль-шапкой, потом прибежит домой. Ни одна душа не узнает, что она там была.

Маме Жофика оставила на столе записку: "Я пошла к дяде Калману". Мама второпях не обратит внимания на то, что вместо "к тете Като" написано "к дяде Калману", и даже обрадуется. А вдруг Жофике удастся вернуться домой раньше мамы? Тогда она сама порвет записку.

Жофика направилась в сторону площади Иштвана, где находился Всевенгерский нумизматический музей. Сначала она шла спокойно, потом ускорила шаг: вдруг он уйдет к Вике, не дожидаясь конца рабочего дня! Какая она глупая, что раньше не подумала об этом! Куль-шапка придет только к половине пятого. Жофика бросилась бежать. Ее сандалии едва касались теплого асфальта.

Возле музея Жофи остановилась. Некоторое время разглядывала квадратное здание. Она не раз здесь бывала. Жофика отлично помнила даже внутреннее расположение музея – где залы с коллекциями, где служебные помещения. На одной из вывесок было написано, что музей открыт для посетителей только по вторникам, четвергам и субботам. Сегодня понедельник – значит, посетителей нет.

Жофика наблюдала за входом. У подъезда стояли машины, две – с номерами на желтой табличке, заграничные, третья – венгерская. Может, Куль-шапка уже там, в здании? Может, он раньше пришел сюда, и ей незачем тревожиться? А вдруг Андраш Киш сидит сейчас в музее и беседует с дядей Калманом? Как только дядя Калман начнет собираться, он тут же станет его удерживать. Водители автомобилей стояли у лестницы, ведущей к входу, и курили. Изредка они перебрасывались словами, но Жофика ничего не понимала – мужчины говорили не по-венгерски. Только шофер с третьей машины сидел за баранкой и читал.

Однажды Жофика приходила сюда к дяде Калману вместе со всем классом. Было очень интересно. Ребятам больше всего понравились золотые монеты, хотя им показывали ненастоящие: настоящие находились под замком, в особой комнате. Жофика была здесь и вдвоем с Марианной, и даже одна. Мама послала ее накануне именин тети Като; обычно все подарки складывались в музее, чтоб тетя Като не узнала о них раньше времени. Дома она до тех пор рылась в ящиках и в шкафу дяди Калмана, пока не находила все сюрпризы. Вот и приходилось прятать все здесь, в музее.

Жофи услышала шаги в парадном и отскочила в сторону от двери. А если бы все, что человек думает, было написано у него на лбу! Тогда каждый сейчас смог бы прочесть про дядю Калмана. Какие у нее ужасные мысли! О, хоть бы скорее пришел Куль-шапка! Хотя нет, теперь лучше чтобы попозднее. Хорошо бы узнать, что все устроилось, и спокойно идти домой.

В дверях показался швейцар музея; он вышел немного подышать воздухом.

– Чего тебе? – спросил он у Жофики, зевая и потягиваясь. – Или ждешь кого?

– Я крестного, – ответила Жофика. Когда она волновалась, то говорила так, будто у нее ангина. Это еще папа заметил.

– А кто твой крестный?

– Калман Халлер.

– Придется тебе маленечко подождать. Он сейчас показывает.

Показывает? Как это показывает? Что?

– Он уж собирался уходить, как вдруг нагрянули иностранцы, так что ему пришлось с ними возиться. Погоди здесь, он спустится, как только уйдут посетители.

Ну, раз он там, значит, пока беды нет. Четверть пятого. Может быть, иностранцы вообще не уйдут из музея раньше шести? Тогда все обойдется и без Куль-шапки. А он уже, наверное, здесь где-нибудь. Он ведь слово дал дяде Пиште.

– Его никто не спрашивал?

– Кого, Халлера-то? Нет, вроде никто.

Лицо Жофи помрачнело. Ой, как нехорошо. Вот не ожидала она от Куль-шапки! А может, швейцар проглядел?

– Говорю тебе, никого не было. После обеденного перерыва только эта делегация пришла и еще один человек, но тот хотел поговорить с Шани Ревесом. Ежели тебе жарко, можешь зайти в вестибюль, там посидишь, подождешь. Спустится же он когда-нибудь.

Нет, спасибо, она подождет лучше на улице. Жофика никак не могла решить, плохо или хорошо, что сейчас приехала эта делегация. Пожалуй, все-таки хорошо. А Куль-шапки до сих пор нет. Но он должен появиться с минуты на минуту.

– Вы что, за город собрались с ним? – поинтересовался швейцар. – Твой крестный со своим набитым портфелем уже чуть было не ушел. Ему не повезло, в подъезде встретился с гостями. Пришлось возвратиться. Да, вам с ним сегодня не повезло.

Жофика ничего не ответила. Швейцар отошел. Ну и глупая же родственница у этого Халлера! Здоровая такая девка, с ровесницами ее поговоришь – те совсем как взрослые, а эта точно язык проглотила. Двадцать пять минут пятого. Скоро ему сменяться. Слава богу, и эти уже уходят. Ишь, целый воз проспектов да путеводителей тащат. Директор тоже с ними. Радуется, наверное, что удалось поймать Халлера, который чуть было не улизнул со своим толстым портфелем.

Где же малышка-то? Теперь могла бы проскользнуть наверх, к крестному.

– Послушай-ка, иди сюда! Чего ты дичишься? Не бойся, не съедят тебя болгары!

Вот так раз, оказывается, не хочет идти наверх. Будто не она к Халлеру пришла. Нет, поползла все-таки. Другой ребенок побежал бы, как шальной, а эта вон едва ноги передвигает и все оглядывается, точно ждет кого.

"Отсюда до школы десять минут ходьбы, – думала Жофика, – а если бегом или на автобусе, то до дома номер девять на площади Апацаи Чери можно добраться за пять минут. Куль-шапки нет. Иностранцы ушли. Времени у нее совсем мало. Она должна спешить, а ноги не слушаются. Что она скажет крестному? Никто, никто не хочет помочь ей. Марианна не вернулась. Куль-шапка подвел".

Дверь комнаты, где находился дядя Калман, была приоткрыта, и Жофика решила не стучаться. Дядя Калман мыл руки. Портфель лежал тут же, на письменном столе. Жофика ожидала увидеть дядю Калмана в туристской одежде, в башмаках на толстой подошве. Это, конечно, смешно, не мог же он уйти из дому в таком виде, да и здесь, на службе, неудобно было бы сидеть в коротких брюках. Дядя Пишта прав, она бывает очень глупа.

Увидев ее в зеркале над умывальником, дядя Калман в недоумении повернулся.

Что, если просто взять и сказать правду? Дескать, умоляю вас, дядечка, пожалуйста, не удирайте, ведь из этого ничего хорошего не выйдет. Но она поклялась Доре на золотом ангеле, что будет молчать. И потом, Жофи хорошо знала, что редко кто из взрослых может стерпеть, когда им говорят правду в глаза. Лучше что-нибудь наврать. Но что? У нее это никогда не получается. Зачем, по какому делу она сюда пришла? Ни по какому. Сказать разве, что она забрела сюда просто так?

– Я пришла вместо Марианны, – сказала Жофика.

Дядя Калман наконец вытер руки.

– Разве они все же приехали?

Жофи почувствовала, что дядя Калман вовсе не рад, что именно сейчас заговорили о Марианне. Наверное, он решил, что отряд неожиданно прибыл. Но ведь она ни единым словом не заикнулась об этом.

– Вы еще домой не идете?

– Я скоро. Как только освобожусь, приду. Я же сказал тете Като, что в пять часов у меня совещание.

Марианна тоже иногда так врала, что Жофи просто застывала от удивления. Однажды она заявила, что у нее уже было двое детей, которые умерли, как только родились. "Что это ты мелешь?" – возмутилась тогда Дора, а Марианна, накручивая на палец локон, продолжала спокойно глядеть себе под ноги. Значит, лгать она выучилась у дяди Калмана.

– Ступай, Жофика, домой, не жди меня! Я сейчас отправлюсь в крепость-музей, совещание будет проходить там.

Если бы тут была Дора! Она никогда не боялась всем говорить правду в глаза, даже там, в магазине, где они покупали вафли. Дора непременно придумала бы что-нибудь умное, и дядя Калман наконец понял бы, что он должен, должен остаться. И Марианна, конечно, нашла бы, как повлиять на дядю Калмана. Как-никак, он ее родной отец. А вот она, Жофика, не знает что делать. И Куль-шапка подвел. Сегодня весь день одни огорчения. Уже с утра дядя Пишта побил ее и заставил идти в поликлинику, а тут еще дядя Калман.

Теперь настала минута, о которой Жофика с ужасом Думала с самого четверга. Вот она тут стоит перед дядей Калманом и слушает его басни про какое-то совещание, ведь она отлично знает, куда он собирается и почему хочет отделаться от нее. Но она должна делать вид, будто верит ему. А если так, значит, нужно уйти, значит, она напрасно приходила и ничем не смогла помочь Доре и Марианне! Недаром дядя Пишта все твердит ей, что она недотепа и дуреха.

– Отчего у нас глаза на мокром месте? – спрашивает дядя Калман.

Марианна как-то говорила Жофике, что при виде слез он сразу начинает нервничать. Вот и теперь: взялся за портфель, но не уходит. Вообще-то дядя Калман неплохой человек, и ее он всегда любил. Может, если разреветься, он расстроится и забудет посмотреть, который час.

Но дядя Калман не забыл посмотреть на часы.

– Ну, давай-ка высморкайся да пойдем скорее! Я очень спешу, ты должна меня понять!

Плакать! Нужно плакать, тогда он начнет ее расспрашивать, в чем дело, и задержится немного. К тому времени подоспеет и Куль-шапка. Но плакать надо по-настоящему, чтобы все сбежались, а не так, как она, прилично. Только вот глаза, как назло, сухие. Ни одной слезинки, как тогда на похоронах. А ведь утром в поликлинике она так ревела, что дядя Пишта чуть не лопнул от злости.

Утром…

Она не хотела идти в поликлинику и сюда идти не хотела. Уже много дней подряд она делает то, что не хочет делать, берется за то, чего не умеет. Валика и теперь отыскивает карточки, как при папе. Но работает уже с другим, молодым врачом. И в поликлинике все точно так же, как при папе, только папы нет нигде, и по воскресеньям его нет. Мама совсем перестала смеяться и больше ничего не пишет. Прежде она работала даже на рождество. Папу опустили в глубокую, глубокую могилу и Тобиаша забрали, а она, Жофи, вместо того чтобы преспокойно сидеть дома, должна воевать тут с дядей Калманом. Папы больше никогда не будет, и Доры не будет, потому что ее увозят за границу. Пусть тогда не будет и дяди Калмана, раз уж и так никого нет. Было бы лучше, если бы и Жофику похоронили скорее – ведь папа умер. Папа. Па-па! Па-а-а-па!

Такого Калман еще никогда не слышал. Марианна обычно лишь хнычет, Като плачет деловито и серьезно. Он всегда заранее знает, когда она будет реветь, поэтому можно вовремя удрать из дому. У Калмана одно желание: быть от нее подальше, потому что все ее поведение – сплошная игра. Вот и теперь она исполняет роль опечаленной супруги. Но эта девочка! У нее прямо разрывается сердце. Трудно поверить, что перед ним Жофи, которая даже не всхлипнула у гроба отца. Какой злой рок привел ее сюда сегодня, в такую минуту? Если Марианна вернулась, почему не она прибежала сюда? Он смог бы хоть взглянуть на нее в последний раз. Почему подослали именно этого ребенка? Конечно, уже кто-то идет сюда, да и как не идти, когда Жофи прямо заходится от плача и даже побелела вся. Такого ему еще никогда не приходилось видеть.

Кто-то заглянул в дверь. Это был Ревес, сторож музея. Значит, вопли слышны даже в противоположном конце здания, где сидит Ревес!

– Да прекрати ты, ради всех святых. Говорю тебе, я должен уйти. Мне надо закрыть дверь.

Ему пришлось поднимать ее с пола. Жофика села на ковер и уткнулась своим чумазым заплаканным лицом в гобеленовую обивку стула. Его специально одолжили из отдела прикладного искусства для украшения зала. Как Калман ни старался оторвать Жофи от пола, это ему не удавалось: она мертвой хваткой вцепилась в золотую, изогнутую в виде когтистой лапы ножку стула и ревела.

Теперь уже все равно. Жофи знала, что она ни на что не способна, что ей не удержать дядю Калмана. Она просто глупая девочка. Марианна намного умней, но ее нет в городе. А Дору выгнали. Выходит, Жофика одна должна воевать тут с дядей Калманом? Да она вовсе не из-за него плачет: обидно, что Куль-шапка бросил ее в беде. И дядя Пишта поступил с ней жестоко: насильно поволок в поликлинику и руку чуть было не выдернул – все еще болит. А она и палец из-за него порезала, и колбу от термоса разбила. Теперь у них с мамой не будет даже половины тех денег, которые они имели раньше, потому что маму уволили. Дядя Пишта дерется. Если бы папа досказал, что ей передать…

Халлер меж тем соображал, как быть. Что делать в таком случае? Когда Марианна была маленькая и мешала ему работать, он всовывал ей в руки какую-нибудь побрякушку и она тотчас же затихала. Но Жофика большая и совсем не похожа на Марианну. Узнать бы хоть, какими судьбами она попала сегодня сюда. Видимо, это идея Като. На прошлой неделе ни с того ни с сего она сама вдруг явилась сюда. Возможно, девочку подослали следить за ним. Время летит. Если он сию же минуту не отправится – все пропало, он опоздает.

– Сейчас же вставай, пошли!

Жофи продолжала неподвижно сидеть, прижавшись лицом к стулу. Пусть себе уходит – она останется здесь. Теперь уже все равно. И Дора исчезнет навеки. Все исчезают. На спинке стула вышит гриф с зеленой короной на голове.

Очень приятно, нечего сказать, выходить отсюда под перекрестными взглядами служащих. Еще эта экскурсия! Ведь он уже сошел с лестницы, когда встретился с ними. Сегодня вечером только и будет разговоров про него да про Жофи, что орала тут благим матом. Ну как заставить ее замолчать? Когда она была совсем маленькая, Габор хлопал в ладоши, и Жофи, тотчас умолкнув, начинала радоваться. Просто немыслимо показаться с ней на улице – она же привлечет всеобщее внимание!

В конце концов, что с ней случилось? Может, что-нибудь дома неладно? Может, Юдит уволили из института? Как успокоить ее и заставить хотя бы десять метров до остановки пройти спокойно.

– Если перестанешь плакать, я покажу тебе настоящие золотые монеты.

Ну, слава богу, оторвала щеку от стула! Теперь он за минуту с ней разделается, как он раньше не сообразил? Она еще совсем глупенькая. В последний раз, когда приходила с Марианной, все умоляла дать ей пощупать хоть одну настоящую монету, а он, конечно, даже внимания не обратил на ее просьбу. Чего ради вытаскивать из-за детского каприза музейные сокровища! Ну, если сейчас такой легкой ценой можно добиться тишины, он ей охотно покажет что угодно.

В противоположной стороне комнаты находилась дверь, которая вела в сокровищницу музея. Там хранилась уникальная коллекция венгерских золотых монет. Калман открыл замки, приотворил дверь и, просунув руку в щель, зажег электричество. Лишь несколько минут назад, продемонстрировав все любознательным иностранцам, он тщательно запер эту дверь,

Наконец-то плакса поднялась. Подошла к нему поближе. Сейчас он достанет какую-нибудь монету, покажет ей, затем быстренько положит на место, запрет хранилище и помчится.

– Ближе не подходи, а то захлопнешь, – предостерег Калман, когда она направилась к двери. – Изнутри эта дверь ручки не имеет, ее можно открыть только снаружи, из моего кабинета.

Какими странными глазами она смотрит на него. Като неправа, Жофика совсем не глупая девочка, только трудно понять, что у нее на уме. А глаза преогромные. Интересно, какая она будет, когда подрастет? И увидит ли он ее взрослой?

Жофи вспомнила, как Марианна однажды рассказывала им: "У моего папы в музее есть панцирная комната. Она особенная. Если кто туда попадет – больше не выйдет, потому что закрывать и открывать ее можно лишь снаружи. Вор захлопнет за собой дверь, чтобы его не было видно, и останется там…" Таки и Лембергер слушали, затаив дыхание, потом попросили у нее немного струделя, но Марианна не дала никому ни кусочка. Тогда Таки вынула свой хлеб с зеленым перцем и начала жевать.

– Я тебе покажу, какие деньги были при Роберте Карле, – раздался голос дяди Калмана.

Ага, кажется, замолчала. Он зашел в хранилище и открыл одну из коробок. Хорошо бы еще раз повидать Марианну. Неужели она вернулась и Жофи послали сообщить ему об этом? Конечно, Марианну мать не пустила. Марианна – это приманка: хочешь увидеть ее – иди домой. Пусть теперь подождет его. Еще хорошо, что не так много времени. Сейчас окончит с Жофи и спокойно дойдет. Весь сегодняшний день похож на дурной сон. Как назло, на его долю выпало дежурство по этажу, поэтому он никак не мог отбояриться от гостей.

Калман вынул из футляра золотую монету и протянул ее через порог Жофи. Видно, нравится ей, вертит в руках, даже понюхала и к щеке прижимает.

– Покажите мне еще одну!

Ладно, уж так и быть, еще одну – и представление окончено. Все-таки она славная девочка, никогда не шалит, не делает глупостей.

Хорошо, пусть посмотрит на монету эпохи короля Матяша. Калман отошел в глубь хранилища. Какая же это богатая коллекция! И сколько труда вложил он, Калман, в этот музей. Больше ему уже не придется здесь работать. А жаль! Очень жаль!

Через приоткрытую дверь он увидел Жофи.

В одной руке она держала монету, другой касалась края двери.

– Отодвинься, нельзя подходить так близко!

Калмана опять удивило выражение ее глаз. Как будто на него смотрит не Жофика, а чужой человек. Он хотел предостеречь ее, крикнуть, и вдруг ладони его стали влажными. О нет, он не смог бы выразить, какое чувство охватило его внезапно: это был страх, неосознанный и щемящий, какой охватывал его лишь в далеком детстве. Стены в хранилище были желты от электрического освещения, а за дверями светило солнце, пробивающееся в окно сквозь листву. В этом зеленом сиянии стояла новая Жофи. Калману казалось, что он видит страшный сон. Хотелось закричать, чтобы нарушить это колдовство, но он не в силах был крикнуть да и не успел бы, так как рука Жофики дернулась и дверь бесшумно закрылась. Он стоял в сверкающей раскаленной нише. Над головой его светила пятисотсвечовая лампа, а в руке блестела монета времен короля Матяша.

"Что за человек этот Халлер, – рассуждал внизу швейцар, – то спешил и боялся задержаться на минуту, а теперь совсем не торопится. Может, через девочку передали ему что-нибудь, и он послал ее вперед со своим портфелем? Проститься ей, конечно, и в голову не приходит: для чего прощаться? В школе их чему угодно учат, кроме вежливости. Все школьники невоспитанные, не боятся ни бога, ни черта, на уме одни шалости. Вон как глаза вылупила. Интересно, с чем ее прислали сюда? По всему видать – что-то необычное: только за дверь, и стрелой понеслась. По сторонам не смотрит, летит – как угорелая, чуть под машину не угодила.

А Халлера все нет и нет. Наверное, директор малость отчитал. И правильно: половина третьего, а он, нате вам, спускается по лестнице. Хорошо, не успел разминуться с болгарами. Так ему и надо, у него есть и так два дня в неделю свободных. Дежурство выпадает раз в году, остальное время он сидит себе там наверху да только и знает, что монетки разглядывает. Приходит, когда ему угодно; кто там будет проверять, на раскопки он выехал или нет. Иногда по три дня не является, его ищут, обрывают все телефоны. В крепости отвечают: "Он еще не пришел" или "он уже ушел". Пусть теперь поработает. Не удалось удрать в полтретьего из-за иностранцев, вот, видно, и опоздал, куда собирался. Девчонка наверняка по этому поводу и прибегала. Ничего, пусть посидит до пяти часов, до конца рабочего дня.

Да, он определенно решил сегодня переработать. Сейчас больше пяти, уже четверть шестого, а он все еще сидит у себя и любуется монетами. В шесть его все равно попросят отсюда. В шесть музей закрывается.

Ух, какая жара! Тут совсем раскиснешь. Конечно, неплохо бы сейчас очутиться где-нибудь за городом, на берегу Дуная. У этого Халлера губа не дура. Остается пробежать газету – и рабочему времени конец. Умыться бы где, очень уж душно!

Было уже больше половины шестого, когда зазвонил внутренний телефон. Говорил Ревес. Он просил подняться наверх и притом немедленно. Дурной этот Ревес, что ли? Подъезд-то как он оставит, пока будет ходить взад-вперед? Есть ли еще кто-нибудь в здании? Ну конечно же! Тот футболист, который сегодня днем разыскивал Ревеса. Уж не разбойник ли он какой? А Ревес сидит совсем один у входа в зал "Б".

Из сада шел второй сторож музея. Поставив его вместо себя, швейцар побежал наверх. Но Ревеса в выставочном зале не оказалось. Швейцар нашел его в коридоре перед дверями Калмана Халлера. Рядом с ним торчал странный посетитель. Ревес стал махать швейцару, чтобы тот поспешил. Как будто он и так не спешит! Да у него язык уже на плече, разве можно быстрее бегать в такую адскую жару? Но что это за стук?

17

Куль-шапка заступил в понедельник в семь часов утра, а в три уже был свободен. Против обыкновения, на работу он явился в выходном костюме. Спецовка, завернутая в бумагу, оказалась у него под мышкой, и он надел ее уже в умывальной спортивного зала. После работы Куль-шапка тщательно умылся и снова переоделся. Свои вещи он оставил в швейцарской, у Секея, до завтра, потому что теперь ему некогда. Не в кино ли он собрался? – поинтересовался Секей. Или, может быть, билет на матч есть? Куль-шапка покачал головой. Ни черта у него нету, просто он должен уладить одно дело, и ему неохота идти туда в своей замазанной мелом одежде. В выходном костюме он будет выглядеть куда солиднее.

Секей пробормотал, что его просил зайти старый Понграц, но Куль-шапка велел передать – мол, пусть потерпит, он идет по его же делу, завтра он обо всем расскажет. Сейчас пора трогаться, и так на всякое умыванье и переодеванье ушло полчаса. Время не ждет. А надо бы успеть перекусить где-нибудь. По дороге он заметил буфет, наскоро поел и без нескольких минут четыре прибыл к нумизматическому музею.

С первых шагов начались осложнения: по понедельникам музей для посетителей закрыт. По правде говоря, Куль-шапку не очень-то интересовали старинные монеты, но как все-таки попасть внутрь? У подъезда музея он увидал машины. Одна из них была особенно хороша – большая, зеленая. Швейцар в расстегнутой на груди рубашке читал газету, ел абрикосы и потел.

Куль-шапка, не дожидаясь, пока его спросят, по какому он делу, прямо подошел к дверям швейцарской.

– Скажите, есть у вас тут такой Халаши?

Швейцар отложил пакет с абрикосами на скамью,

– Нету.

– И не было?

– И не было.

– Ну а Халас?

– Говорю, нету. Ни того, ни другого. А для чего вам?

– Видите ли, мы вместе с ним были на Народном стадионе, рядом сидели. Давненько, правда, это было, но мы крепко сдружились. Он говорил, будто служит здесь, в музее. Нынче я свободен, проходил как раз мимо. Думаю, дай загляну к нему, ведь уж он так звал тогда.

– Папик – нет, не может быть, – рассуждал швейцар, – потому как у него нет одной ступни и с тех пор, как потерял на войне ногу, его футбол не интересует. Матэ тоже навряд ли… Халаши, вы говорите? Это точно? Вы не ошибаетесь? И у нас работает?

– А то где же!

– Так то будет, видно, не Халас, а Ревес[7], вы просто не разобрали. Шани Ревес, тот, который дом свой продает. Он точно ходит на Народный стадион.

Ревес! Ох уж этот старый хрыч Понграц, неужто у человека к старости такая дырявая становится голова? Какая разница – Халаши, Халас или Ревес? С водой связано – и ладно. Факт, Ревес, вот кто ему нужен!

– Ну а можно мне к нему?

Швейцар покачал головой.

– Придется обождать, его здесь нету.

– Когда же он придет?

– Да он в любую минуту может вернуться. Он только что выбежал сюда, на угол, – зуб, говорит, разболелся, так он решил взять немного рому прополоскать рот.

Он, чтоб ему пусто было, он! Вот забулдыга окаянный! Четыре часа дня, а он уже возле стойки. Теперь-то уж никуда этот Ревес от него не денется. Куль-шапка внимательно посмотрел на швейцара и направился к выходу. Сейчас он найдет этого пропойцу. Швейцар кричит вдогонку, чтобы он поторопил Ревеса и сам, чего доброго, не застрял с ним на радостях. Ревесу крепко влетит, если его хватятся. Правда, сегодня музей закрыт, но в здании полно посторонних, и он не желает отдуваться за Ревеса.

Зайдя в пивную, Куль-шапка тотчас же заметил Ревеса. Он узнал его по форме. Облокотившись на стойку, Ревес пил ром. Ну и кислая физиономия! Непонятный все же народ эти бабы: что могла найти в нем Жофина мать? Низенький, тощий, усы что пакля, морда серая. А пьет-то как, боже милосердный. Будто ему противно, будто и вправду только полощет ромом зубы. Ох, и незавидная же доля у той, что живет с этим типом! С полчетвертого уже торчит в винной лавке! В такую жару – -и вдруг ром! Еще бы вино какое, а то ром! Куль-шапка заказал стакан вина и стал вертеться около Ревеса. Как бы его зацепить?

– Толстяк из подъезда передать велел, чтобы вы, того, поторапливались. Говорит – заметят, что отлучились, и нагоняй будет.

Ревес повернул к нему голову.

– Вы из музея?

– А то откуда же? – отрезал Куль-шапка. – За вами вот… Вижу, вы тут неплохо развлекаетесь.

– Какое же тут развлечение? Я, почитай, в аптеке. Пью микстуру.

Опять кислую мину корчит! Фу, что за противная морда!

Зависть небось разбирает пузатого Раца, что я тут зуб лечу, подумал Ревес. Что поделаешь, раз люди все завистливы и коварны. В особенности там, в газете. Сначала заставили его выложить за объявление чистоганом двадцать восемь форинтов, а потом выбросили ровно половину того, что он написал. Со вчерашнего дня он не может успокоиться. Это нельзя так оставить. Придется жаловаться. Они должны ответить за свои проделки! А зуб, зуб-то! Да еще этот тип пристает к нему! Может, по объявлению? Он его впервые видит.

– Вы насчет дома? – повернулся Ревес к Куль-шапке.

Андраш Киш тряхнул головой.

Должно быть, малый заинтересован, если приехал прямо к нему в музей. Видно, уже ездил в Зугло. Хорошо, что у жены хоть раз в жизни хватило ума дать его рабочий адрес. Придется похвалить ее.

– Как домик? Правда, симпатичный?

Андраш Киш сказал, что действительно симпатичный, ничего не скажешь, только очень уж дорогой.

– Дорогой?! – воскликнул Ревес. Все в один голос говорят это. Но уступать он не собирается. Значит, Андраш Киш – каменщик? Так чего же он сам не построит себе дом, ежели при деньгах? Ну, да какое ему дело. Сейчас они вместе вернутся в музей, посидят там да потолкуют. Сегодня никого уже не принесет. Сегодня посещений нет.

Увидев их, швейцар ничего не сказал, лишь крякнул и снова принялся за абрикосы. Всем своим видом он выражал недовольство. Казалось, он хотел сказать: неужели два взрослых человека могут всерьез говорить о голах? Что за странное увлечение. Он, Рац, всегда ненавидел футбол.

"Какое приятное, прохладное местечко, – подумал Андраш Киш, проходя с Ревесом мимо канцелярии. – Мог бы больше ценить свою должность; ему небось не приходится торчать на солнцепеке под облаками. Ну, держись, Ревес, до полшестого ты не сделаешь отсюда ни шагу. Сейчас четыре десять. Ты мели о своем доме сколько твоей душе угодно – быстрее время пройдет. Как знать, может быть, деньги тебя интересуют немного больше, чем собутыльники?"

Андраш в уме прикинул, что легко справится с этим цыпленком. И как только ему удается держать в страхе свою жену? Правда, некоторые тихони, напившись, делаются буйными; может, и этот, когда хмель в голову ударит, крушит все вокруг. Сейчас он еще не пьян, хоть от него и разит ромом. Глаза глядят обыкновенно, и язык пока что не заплетается. Итак, поговорим о доме. Если явятся друзья, надо будет их быстро спровадить.

Ревес достал снимок дома.

Ничего себе, тихоня! Хочет лишить семью крыши над головой. Вдобавок, наверное, дом-то не его, а жены, той несчастной женщины. Может, она, бедняжка, и не знает, что этот прощелыга собрался продать ее дом!

– Женка-то ваша как насчет продажи? – поинтересовался Куль-шапка. Видно, этот Ревес в рубашке родился: сиди себе в холодке за стеклянной дверью и наслаждайся жизнью. Под руками телефон и целых два звонка. А как, шельма, притворяться умеет! Все пощупывает щеку, будто у него и вправду зуб болит.

– Она, конечно, не очень довольна, – ответил Ревес, облокотившись на столик.

"Еще бы быть довольной, – думал Куль-шапка. – Может, дом этот после отца перейдет к Жофике? Она маленькая, вот, наверное, и числится за матерью пока".

– Что поделаешь, такой уж женщины народ. А с девочкой-то вы как, ладите?

Ревес дернул плечом. Надо ближе к делу. Похоже, что денежный парень. Вон какой на нем добротный темно-синий костюм – разоделся, будто в гости.

– Я не имею привычки советоваться с детьми, – ответил он.

"Конечно, – продолжал мысленно рассуждать Андраш Киш. – Ты имеешь привычку лупить их, так ведь? Зато как девочка ненавидит тебя. Стоит ей подумать о том, что ты можешь насосаться рому, как она подымает рев. Полпятого. Ну, еще один час. Интересно, когда подойдут его собутыльнички ? "

– В конце двора – вы, наверное, видели – есть и хлев для кабанчика. Воду я подвел сам, в доме воды прежде не было, – рассказывал Ревес. – Может, вы сосчитали, в саду восемнадцать фруктовых деревьев, главное – персики, замечательный сорт! Только для меня все это больно уж далеко. Но тот, кто купит, не проиграет, нет!

– Я ничего не говорю, – возразил Куль-шапка, – но дорого уж очень.

– А вы приезжайте к нам в воскресенье, мы будем дома. Я вам еще раз все как следует покажу, все разглядите хорошенько. Ну как, приедете?

– Могу.

Ревес опять пощупал свою челюсть.

– Пошли, выпьем еще по ершику, – предложил он. – Иначе не выдержу. Веришь ли, только от зелья легче становится.

Не-е-е-т, брат, шалишь, ты у меня и маковой росинки в рот не возьмешь! Так вот как он это делает! Начинает эдак около трех, потом добирает потихоньку, а к вечеру – готов. Наконец ему, Андрашу Кишу, все понятно. Ох и немного же остается от его получки.

– Нельзя, – покачал головой Куль-шапка. – Толстяк, что стоит в дверях, говорил, проверка будет.

Лицо Ревеса помрачнело. Вот ведь зловредный старый пузан. Один Папик для него хорош, Папика он, видите ли, любит. Папик юлит вокруг него, привозит гостинцы из своего сада. И теперь он его абрикосы уплетает. Все, что Папик ни делай, мило и любо. Только Ревесу вздохнуть, окаянный, не дает. Услыхал, что он хочет опрокинуть стопочку, и давай бурчать про осторожность. Спрашивается, что тут такого? Пивной бар в двух шагах отсюда, можно сказать, ближе, чем аптека, а в аптеку никому ходить не возбраняется! Что до порошков там разных, то он их не употребляет, после них два дня еда в рот нейдет. Спиртное, конечно, тоже яд для желудка, но, пожалуй, менее сильный, чем все эти аптечные снадобья. И главное – чужому парню мог шепнуть про инспекцию, а ему ни-ни. Наверное, еще радовался бы, если бы Ревесу нагорело. Так и бывает: не подмажешь – не поедешь. Но он не Папик и не собирается заискивать перед Рацем. Лучше он свои абрикосы, даром что ветки гнутся под ними, свиньям отдаст, чем этому толстопузому.

– Видать, вы с ним близко сошлись, ежели он так разоткровенничался с вами, – проворчал Ревес.

– А то как же, – ответил Куль-шапка. – Он еще кое-что сказал. Говорил, что начальство тут у вас не больно любит пьяниц.

Чтоб тому Рацу пусто было вместе со всем начальством. Такие штучки отпускать по адресу человека, который ненавидит спиртное! Мало того, что из-за проклятого зуба приходится глотать эту погибель, так еще и оговорят человека. Для него, вот уже десять лет страдающего язвой желудка, всякое спиртное – могила. Рац отлично знает об этом. Так нет, надо оклеветать тебя обязательно. Пусть лучше на себя поглядит! Если хорошенько поискать, всегда можно найти у него в швейцарской какую-нибудь фляжечку. Интересно, кто же из них двоих алкоголик: Ревес, который пьет молоко, или этот разжиревший Рац? Вдобавок – еще через людей передавать такие вещи. Как низко! Тоже пьяницу нашел! Если он осмелится и директору такое болтать, тогда уж и он, Ревес, найдет что сказать. "Начальство не больно любит пьяниц". Каково, а? Как будто сюда, в охрану, брали кого попало! Кто бы посмел доверить музейные ценности любому проходимцу? Его, Ревеса, жизнь – это открытая книга, ему нечего скрывать. "Погоди, старый Рац, столкнемся мы еще с тобой, и тогда увидим, чья возьмет!"

– Пусть бы Рац занимался лучше своими делами, – сказал он сдержанно.

"Ишь какой наглец! – вскипел Куль-шапка. – Еще и ругает ни в чем не повинного толстяка! Э-хе-хе, и паразит же ты, как я посмотрю: сам тиранит, обирает свою жену и сам же обижается. Суду все ясно, голубчик; у тебя есть кухня, комната и летняя кухня, а ванной вот нет. А без ванной мне твоего дома и даром не надо. Ты, дуралей, сидишь в этом дворце, где даже огнетушитель хранится под стеклом, а я к вечеру весь в мелу да извести, но мне наплевать на твой дом! Пошел ты со своей летней кухней ко всем чертям. Если я когда-нибудь вздумаю купить себе домишко, то уж не твой, во всяком случае".

Инспекция! Ишь, инспекцией надумал его, Ревеса, пугать! Какая может быть инспекция, если тут болгары. Когда разболелся зуб, он позвонил Папику: чего, мол, надо этим приезжим, и не говорил ли Халлер, какой отдел будут им показывать? Папик четко сказал, что гостей интересует только коллекция и что он, Ревес, не должен беспокоиться, потому что к нему не заглянут. И правильно, все уже закрыто, даже полы мастикой намазали. Да не сам ли Рац, этот лицемер, посоветовал ему сбегать на угол, пока Халлер показывает монеты? Не он ли подтвердил, что гостей интересует только хранилище да еще, в крайнем случае, залы Папика? И потом, сколько времени он провел за стойкой? Сколько? Вот живой свидетель, – ведь половины вонючего рома не выпил и помчался назад, хоть, конечно, не поверил в сказку об инспекторах. Но ему все равно придется еще раз спуститься, даже если сюда явятся святые апостолы: ведь искры из глаз сыплются от боли… Пусть только Рац попробует распускать свой язык. Он, Ревес, как-нибудь доложит тогда Халлеру, что в дни, когда посторонним вход в музей запрещен, Рац впускает сюда всех, кто подмажет его. Инспекция, подумаешь!

Он подошел к окну коридора. Так, так. Болгары уезжают. Вон покатил и черный автомобиль директора. Взять, что ли, трубку да сказать Рацу пару теплых слов? Пусть леший с ним объясняется! Ишь, инспекция! Рацу нравится, когда человек переживает. Инспекция, сейчас! Чепуха! Ревес прошелся по коридору до самого его конца. Вдруг он услышал шаги по лестнице, кто-то поднимался. Но это оказалась не инспекция, а какая-то девочка. Но что ей надо тут наверху? Почему она кружит возле двери Халлера? Заглянула к нему и зашла в комнату. Конечно, это его дочка. Он, Ревес, ее помнит. Она еще зимой приходила сюда со своей противной мамашей, которая ноги не умеет вытирать – наследила всюду – и едва ответила на его поклон. Но с тех пор мордашка у девчонки изменилась. Тогда ему показалось, что дочка Халлера белобрысая, а теперь вроде как темная. Ну нет! Инспекция? Нет! Можно будет преспокойно спуститься в пивной бар.

И что этот Киш без конца пристает к нему? Не заговаривай он все время о доме, Ревес давно выпроводил бы его отсюда. Тоже проповедник нашелся. Доказывает, что алкоголь – зло. Какое он, Ревес, имеет отношение к алкоголю? Да по нем, пропади пропадом вся виноградная лоза, он и тогда тосковать не будет. Скажите на милость, он много запрашивает за дом! Ну, коли его, голубчика, не устраивает, зачем тратить понапрасну время? Шел бы своей дорогой. Ему, видите ли, ванную комнату подавай! Как будто Ревес сам не знает, как приятно иметь ванную! Когда этот молокосос проживет и проработает столько же, сколько он, старый Ревес, тогда пусть читает лекции о пользе воды. Вроде Ревес сам не знает, что в ванне купаться лучше, чем в лохани! Ух, как рвет зуб, прямо челюсти разламывает. Да тут еще этот болтает без передышки. Но как тут выйдешь, когда тебя точно нарочно задерживают?

Теперь еще выть кто-то начал. Прямо коридор весь гудит. Даже слушать боязно. Конечно, Ревесу объясняли, что входит в его обязанности. Но как поступать, если в музее кто-то орет благим матом, не говорили. Нужно пойти и узнать, откуда эти вопли, а то, случись что-нибудь – в особенности же там, где хранится коллекция, – никому несдобровать.

Оказывается, нет никакой беды, просто ребенок надрывается. Все же надо подойти, чтобы этот Рац не рассказывал потом, что он, Ревес, не бдительный. Зал закрыт. Этого балбеса можно оставить здесь, пока он обежит все коридоры. Не иначе, как у Халлера приключилось что-то. Наверное, дочку свою дубасит. Ну чего этот Киш лезет за ним, посидел бы тут, ведь не уходит же он, Ревес, никуда. Уж не воображает ли Андраш Киш, что он оставит в здании постороннего человека? Разве может такое быть?

Ревес побежал на крик и остановился перед кабинетом Халлера. Ну конечно же, отсюда вой. Это девочка кричит. И как кричит! Словно резаная. Кто бы подумал, что Халлер может так избивать свою дочь! Интересно, за что он ее? Очень уж не по вкусу Халлеру пришлось, что к нему заглянули. Но что поделаешь, он должен быть в курсе всех дел. Бдительный человек – плохо, небдительный – тоже плохо. В этом музее все не слава богу, попробуй разберись, что хорошо и что плохо.

С зубом вроде как легче стало. Видно, ему, шельме, нравится, чтобы с ним носились. Ром, конечно, напиток довольно мерзкий, а все же помогает. Без четверти пять. Пора бы и этому, как его, Андрашу Кишу, идти восвояси, нечего тут рассиживаться и зевать. Ему, ясное дело, неплохо живется, он вообще, наверное, не имеет определенного занятия, знай себе ходит и высматривает все. Откуда только денежки на дом скопил? И столяр до сих пор не ушел. Даже здесь слышно, как он орудует молотком. Скоро разнесет всю мастерскую.

"Не идут что-то его приятели", – думал Куль-шапка. Если еще малость тут посидеть, с тоски помрешь. В полдень на лесах такая жарища, что дышать нечем. Зато сохнет хорошо. Может, этот Ревес и не такой плохой, может, во всем жена виновата? Трудно разобраться, не зная человека. Он уж его и так и этак испытывал – ничего вроде человек: сидит себе рядом да носом клюет или о продаже дома болтает, а о выпивке – ни слова. Да и физиономия у него, кажись, не такая теперь, как была. Если хорошенько приглядеться, одну половину действительно слегка раздуло. Очень странное лицо: посмотреть на него с правого боку, так чистейший хомяк. Дом-то свой он все же напрасно решил пустить под откос. Что деньги? Ничего.

В спорте, конечно, он ни черта не смыслит, хоть и трясет у него перед носом спортивной газетой. Такое нести! Удар у Кепе плох! Просто с Дуци трудно справиться. Много ли получают футболисты? Конечно, немало, что, его зависть берет? Пусть научится бить по воротам так, как они! Пусть он ему не заливает, будто Дуци плохой игрок. Так говорят только невежды. Он-то, Андраш Киш, знает, каков Дуци на поле.

Ну, уже больше пяти, скоро начнется: явятся его дружки, и пойдет дело. Радуйся, старый Понграц, будет по-твоему, он, Киш, отсюда не сделает ни шагу. Гляди-ка, щека все больше пухнет. А вдруг у него и в самом деле зуб болит? Теперь достает свою сумку, вынимает оттуда бутылочку и давай тянуть из горлышка. Жаль, что соски на бутылке нет, а то мог бы сосать, как младенец. Никак, молоко пьет? Тьфу!

– Я должен питаться через каждые три часа, – пояснил Ревес. – Потому как у меня была язва желудка, и я берегусь с тех пор.

– Ну, тогда вам в самый раз лечиться ромом.

– Кто это ромом лечится? Зуб мой, а не я! Видите, молоко пью, я даже мясо не всякое могу есть, одну лишь телятину.

– Вы можете есть сколько угодно телятины, если потом ромом запиваете…

Уронили этого Киша что ли, когда грудным младенцем был? Прямо помешался на выпивке! Видно, не прочь приложиться к шкалику, даже говорить об этом ему приятно.

– Да ведь я не пью! – вспылил Ревес, отставив бутылку из-под молока.

– Видел я, – ответил Андраш Киш. – То была вода, водичка, да?

Что с дураком спорить! Ревес махнул рукой и стал тут же, в коридоре, полоскать под краном бутылку. Ну нет покоя от этого столяра – бухает и бухает. Может, за новый шкаф взялся? Уже четверть шестого. Кончится когда-нибудь это дежурство?!

Андраш Киш расправил под столом затекшие ноги. Сколько еще сидеть? Ревес, видно, не очень тоскует по дому. Все-таки собутыльников своих дожидается.

– И до какого часа вы должны тут сидеть?..

– Сегодня до полшестого, а вообще когда как: иногда до шести, иногда до четырех. Все зависит от того, когда заступаю.

– Ну, а в полшестого куда?

Тьфу, что за болван этот каменщик: ведь сам же побывал у него, Ревеса, дома. Куда же ему деться, если не в Зугло?

– Прямо туда? – не унимался Андраш Киш.

Нет, не прямо. Сначала он поедет в Хидегкут или Бекашмедьер, плюнет в Дунай, потом уже домой. И чего глупости спрашивает?

Ну, раз он прямо домой надумал, значит, выпивки сегодня не будет. Он, Киш, проводит его немного, проверит, в самом ли деле тот поедет в сторону Зугло, – и кончено. Обещание выполнено.

Аккуратная, видно, женщина Жофина мать, ишь как хорошо упаковала обед Ревесу, все плотно пригнано, ничего не прольется. Ну, наконец собрался. Нет, опять что-то вынюхивает. Вот подозрительный человек, где-то заплакал ребенок – так он ушам своим не верит, ему обязательно надо посмотреть. И сейчас к чему-то прислушивается. Подумаешь, молотком стукнули! Может, ковер выколачивают. Или тут мастерская какая-нибудь, ножки к стульям прибивают.

Опять остановился, заглянул в приоткрытую дверь – и бежать. Господи, что ему лицо от страха перекосило? Будто кто стрелять там в него собрался. К телефону помчался. Истошным голосом зовет швейцара. Сам ненавидит толстяка Раца, готов его в ложке воды утопить, а все же звонит. Что? Что он говорит? Зовет на помощь: бегите, мол, скорее, кто-то стучит. Ведь и вправду стучат! Теперь, когда дверь вон того кабинета открыта, слышно.

Ну, хватит сторожить этого Ревеса. Компания не явилась, так что одна стопка рому не в счет. Да и стук, видно, не на шутку испугал его. Может, сегодня не будет бродяжничать, прямо домой поедет. Но скорее всего он хитрит. Вся беда в том, что он лгун, это ясно. Но где все-таки стучат? Кажется, будто кто-то бьет руками и ногами о стену. Ух как они все перепугались. Нет, лучше быть в каменщиках. Ни за какие коврижки не пошел бы он музей сторожить. Велика радость – дрожать из-за каждого шороха.

Вот и Рац. У него даже шея побагровела.

– Ступайте отсюда, мил человек, – сказал он Андрашу Кишу. – Думаю, вы уже вдоволь наговорились со своим приятелем. Здесь с этой минуты могут находиться только официальные лица.

– А сколько времени вы тут еще пробудете? – поинтересовался Куль-шапка.

– Черт его знает, ступайте себе! Внизу, у парадной, Папик, он вас выпустит.

Ну вот, они тут теперь надолго застрянут, так что ему беспокоиться нечего. Там, глядишь, и шесть пробьет.

Инспекции не было, он, Андраш Киш, может спокойно идти домой. Пусть этот разиня подождет его в воскресенье, так он и купил его дом! Держи карман шире.

Швейцар прикрыл за собой дверь кабинета Халлера. Сомнений нет, стучат из хранилища, кого-то там захлопнули. Ключ – в замке, снаружи, но что толку? Открывать дверь умеют только директор музея и Халлер. Халлер здесь, в здании, но где его искать? Надо позвонить директору и достать его хоть из-под земли. Все выходы следует немедленно закрыть. Шутка ли – речь идет о большой коллекции!

Ревес помчался к телефону. Теперь уже отчетливо был виден его флюс. Перед глазами Раца вдруг сверкнуло золото. Он схватился за сердце. На столе, в бронзовой пепельнице, взятой напрокат так же как и гобеленовый стул, лежала золотая монета. Рацу еще никогда не приходилось сравнивать оригиналы с копиями, но он сразу понял, что перед ним подлинник.

18

Когда Жофи вернулась, мама уже была дома и варила кофе. Свою записку Жофика увидела в корзине для бумаг: мама прочла ее – значит, все в порядке. Пока ничего не расспрашивает.

Мама подала кофе, но вместо того, чтобы выпить его, Жофика незаметно вылила всю чашку в раковину. Она не могла сделать ни одного глотка. Что ответить маме, если мама все-таки спросит, где она была. Некоторое время Жофика кружилась около маминого письменного стола, стараясь привлечь к себе ее внимание. Мама открывала и закрывала ящики: наводила порядок в столе. Ее портфель был набит разными бумагами, книгами, и она теперь разгружала его.

"Мама переселяется из института", – заключила Жофика. Хоть бы она перестала возиться с портфелем и спросила Жофику, что она делала после обеда. Жофика могла бы кое-что рассказать – конечно, не все, а только то, что можно. Ведь мама скоро сама обо всем узнает, и это будет ужасно.

Жофика пошла в кухню, уселась на крышку мусорного ящика и стала прислушиваться. Где раздастся звонок раньше – из маминой комнаты, там стоит телефон, или у парадной двери? Должны прийти от дяди Калмана. Может, все же надо держаться поближе к маме? Жофика снова подошла к письменному столу. Мамины руки проворно и быстро находили место каждой книге, каждому листочку бумаги. Между делом мама заметила, что не любит, когда на нее таращат глаза, и посоветовала Жофике найти себе какое-нибудь занятие. Тогда Жофи ушла в свою комнату и села на ковер. На нем были вышиты цветы и какие-то зверюшки. А у дяди Калмана на спинке стула был нарисован гриф.

Она ни за что не скажет, почему так поступила. Мама подумает, что она сошла с ума. Знать бы, как ее, Жофику, накажут. В передней позвонили. Мама крикнула, чтобы Жофи посмотрела, кто пришел, но она легла на живот и зажала уши. Мама крикнула еще раз, затем выбежала сама. Это искали квартиру соседей: у них на дверях не было таблички. Мама хотела отругать Жофику, открыла дверь в ее комнату и молча остановилась на пороге. Все же как влияет на нервную систему ребенка переходный возраст! Лежит на полу и уши зажала.

– Ну встань же, Жофика, не устраивай комедии!

Мама нашла для нее книжку, потом вернулась к своему столу. Нет, она не может остаться с Жофикой, зря девочка просит ее об этом. Сейчас нельзя попусту тратить ни минуты. С пятнадцатого августа она переходит на новую работу. Уже и приказ есть. До чего горько на душе! С одной Жофикой трудно справиться, девочка со странностями. А там, в школе, ее, Юдит, ждет сорок детей, чужих, непонятных, незнакомых. Никогда в жизни не простит она Добаи, что он вынудил ее работать в школе.

Весть пришла по телефону. Жофи сразу поняла, что это именно то: тетя Като, которая всегда отличалась визгливым голосом, теперь так кричала, что даже в Жофиной комнате было слышно. В трубке что-то трещало и булькало: наверное, тетя Като плакала прямо в телефон. Жофи прильнула к двери и затаив дыхание слушала. Мама ничего не говорила, только в конце разговора сказала, что примет меры.

Вот идет, приближается… Сейчас произойдет что-то страшное. Все равно, она должна молчать: ведь нельзя выдавать Дору и дядю Калмана. Тетя Като еще не так плакала бы, узнай она правду. Если бы Жофика не захлопнула дверь, где бы уже был дядя Калман! Сейчас мама начнет расспрашивать, а она не может, не должна отвечать. Мама и этого не поймет, как не понимает многого другого.

Но мама впервые в жизни не стала у нее допытываться и требовать объяснений. Когда она вошла, губы ее дрожали от волнения. Жофи встала перед мамой навытяжку; так она делала в школе, когда случалась какая-нибудь беда. Нельзя маме ничего говорить, она не имеет права… Но мама ни о чем и не стала спрашивать. Она просто побила ее.

Жофи инстинктивно заслонила руками лицо. Обычно таким жестом человек защищает свои глаза от неожиданно яркого света. Мама сначала надавала ей пощечин, потом стала бить куда попало. У Жофи с утра не прошли следы от шлепков дяди Пишты, а теперь еще мама! Когда она с силой рванула руку, которой Жофи защищала лицо (а рука и без того болела), Жофика не выдержала и заплакала. Мама перестала ее бить и тоже разрыдалась. Жофи побежала в угол, села на пол и, прижавшись лбом к печной дверце, стала причитать: "Папочка, папочка мой!"

Мама зарыдала еще сильнее и выбежала за дверь. Жофика слышала, как она сначала ходила по своей комнате, потом по кухне, потом стукнули дверцы шкафа – мама одевалась. К Жофике она больше не зашла, только через дверь сказала, что едет к дяде Балажу, так как не в состоянии сегодня даже взглянуть на дочь. Пусть Жофика сама поужинает и ложится спать, не дожидаясь ее возвращения. Она вернется поздно.

Хлопнула дверь. Жофика продолжала сидеть на полу, прижимая ладонь к холодной печке. На внутренней решетчатой дверце была белочка, держащая в лапках орешек, и надпись: "CALOR".

Юдит бежала вниз по лестнице. Двое соседей поздоровались с ней, но она продолжала мчаться по ступенькам, не обратив на них никакого внимания. Уйти бы куда глаза глядят! От Жофи, от Като, от ее сумасшедшего завывания и визга! Крик этой истерички все еще стоит в ушах: она убьет Жофи, если когда-нибудь увидит ее. Пусть Юдит не посылает к ней свое отродье, иначе она даст девчонке чем попало по голове. Оказывается, у Калмана нервный припадок, и она вызвала скорую помощь. Мало того, что он чуть не задохнулся из-за этой юродивой в железной конуре, еще и директора пришлось вызвать. Это он открыл дверь, и тогда выяснилось, что Калман дал Жофи монету, а она, эта идиотка, бросила ее в пепельницу, как простой форинт. Директор сказал, что напишет в совет и будет требовать, чтобы эту отъявленную злодейку призвали к порядку. Калман был доведен до такого состояния, что не мог сообразить даже, где его дом, и пошел бродить по городу. В довершение всего Жофи унесла портфель Калмана, и Като требовала немедленно вернуть его. Она сказала, что Калман теперь дома, но после пережитого потрясения лежит на диване и плачет, как дитя.

Но что привело ее в музей? – думала Юдит, поднимаясь по лестнице к Балажу. – Как ей в голову взбрело идти туда? Калман, конечно, тоже виноват: зачем он дал ребенку монету? Жофи, наверное, не просила его об этом, она бы никогда не отважилась на такое. Может быть, он дал ей монету поиграть, а она случайно захлопнула дверь и так испугалась, что бросила монету и убежала домой. Жофи, по-видимому, собиралась что-то объяснить, все время топталась рядом, когда она перебирала бумаги.

Нет, эта девочка приносит ей одни разочарования. Кто бы знал, как она ждала ребенка! Ей казалось, что родится нечто необыкновенное, что вырастет смелый и честный человек. И вот пожалуйста: неловкое, беспомощное существо, трусливее которого нет на свете. Она побила Жофи. И все из-за Добаи. Юдит остановилась на лестничной площадке и высморкалась. Никогда она не простит Добаи. Этого нельзя простить. Если бы он не терзал ее последние недели, она, безусловно, могла бы совладать с собой и на этот раз. Не в одной – в трех ее книгах черным по белому написано, что ни при каких обстоятельствах не позволительно бить ребенка. Подумать только – сорвать обиду на девочке! До сих пор ноют руки. Теперь весь совет будет восстановлен против ребенка, назначат разбор дела, могут вызвать Жофи, и это окончательно сломит девочку. Воображаю, как будет торжествовать Марта Сабо. Еще бы! Ведь Юдит-мать не умеет воспитывать даже своего ребенка.

И Жофи тоже хороша! Почему она все покорно сносила, почему стояла, разинув рот, почему не бросилась вон, не убежала, когда ее били? Еще вдобавок, когда ее больно ударили, стала звать отца. Нет, о Габоре лучше не думать; что бы сказал он, если бы вдруг вернулся? "Папочка мой!" Жофи глядела на дверь так, словно он должен был войти и выручить свою дочь из беды.

Балажи очень обрадовались Юдит. Жена Балажа, Мати, как раз готовила ужин. Теперь она отрезала еще одну отбивную и бросила на сковородку. Как славно ужинать вместе! О, сегодня они ее не скоро отпустят! Столько недель не видеться! Юдит ела без аппетита и молча слушала хозяев. Мати немного пересолила мясо. К Като уже не придется посылать эту несчастную.

Жофи ничего не ела. Она знала, что в доме есть яйца, хлеб, молоко, но кушать не хотелось. Тишина. От этой тишины квартира впервые показалась очень большой! Жофи стала бродить по комнате. Потом достала из-под своей кровати портфель дяди Калмана, но тут же толкнула его назад. Нет, она не посмеет открыть его, она не хочет смотреть, что там есть. Страшно.

А кто же отнесет портфель? Только не она, ей туда больше нельзя. Сейчас восемь часов. Вики и Дора выехали в пять. Она забыла спросить у Доры, на чем они поедут до границы. Если на легковой машине, то они уже на границе. Жофи знает те края. Как-то она проводила лето в Шопроне, там граница проходит очень близко. Они ехали тогда на машине дяди Балажа – в то время у него еще не было жены – и добрались даже не за четыре, а за три с половиной часа! Они перейдут границу сегодня ночью или будут ждать до утра?

Дора уже никогда не узнает, что было после ее отъезда. Зато Марианне она раскажет обо всем, когда та вернется. А может быть, и не расскажет. Наверное, Марианне будет больно услышать, что дядя Калман хотел уехать, не простившись с ней.

Полдевятого. Бедная мама, какая она была грустная! Вероятно, потому, что избила ее. Сегодня Жофи все бьют, одной рукой она даже шевелить не может. Но дядя Пишта сильней, чем мама. Бедная мама, ну какую радость видит она от Жофи? Одни огорчения. А если Жофи и делает что-нибудь хорошее, об этом рассказывать нельзя. Это тайна. Теперь-то жизнь у Жофики будет совсем скучная: Марианне не разрешат с ней играть, дяде Калману будет противно смотреть на нее, Доры вовсе нету. Дядя Пишта выздоровеет, и ей, Жофике, уже не для чего жить на свете. Не зажигая света, Жофи лежала на ковре. На улице вспыхнули фонари. Город за окном постепенно успокаивался и затихал. Если бы она не была такой бестолковой, то после школы смогла бы поступить на медицинский факультет. Хорошо, когда ты кому-нибудь нужна. А врачей всегда ищут, всегда зовут. Только она не нужна никому. Дядя Пишта вот выздоровеет и тоже перестанет ее замечать. И Куль-шапка, оказывается, обманывает, как и дядя Калман.

Одно она сделала умно, что оставила золотую монету на столе. Вначале она думала взять ее с собой, чтобы возвратить вместе с портфелем, но побоялась, что случайно потеряет, – монета ведь очень ценная! – и решила положить в пепельницу: это хорошее место – там сразу увидят. Бедная мама! Что она будет делать в классе, если ученики станут шуметь? Бить их нельзя, как бы они ни шалили. Да она и сама писала, что детей бить не полагается. Во втором классе отец Ацел даже подал на одну учительницу жалобу из-за того, что она ударила по лицу его дочку, – Ацел плевалась на уроке. Как будет ужасно, если когда-нибудь и на маму подадут такую жалобу!

Жофика постелила себе и маме. Сейчас она помоется и ляжет спать. Даже читать сегодня не станет, сразу погасит свет. Лежать в темноте хорошо. В темноте совсем не страшно. Папа объяснил, что темнота зависит от вращения Земли, поэтому ее нечего бояться.

Жофика легла и повернулась на живот. Нет, плохо. Она никак не могла устроиться. Лицо у нее опухло, рука ныла. Она попробовала лечь на спину, тоже неудобно. Легче всего было лежать, опираясь на правую руку, но тогда приходилось подтыкать под затылок подушку. Свежий вечерний ветер, отгибая край легкой занавески, заползал в комнату. Бедная мама! Бедная, родная, дорогая мама! Как ужасно, что Жофика ничем не может быть ей полезной! Интересно, дядя Калман сразу пошел домой, когда его выпустили из камеры, или нет? Наверное, он сначала сбегал к Вики? Но Вики была уже далеко. В столовой раздался бой часов. Жофике нисколько не хотелось спать. Когда пробило девять, у парадной двери позвонили. Звонок был короткий и слабый. Жофика подумала, что ей просто послышалось. Она села на кровати. Может быть, почта? Но кто станет посылать им с мамой срочную телеграмму? Звонок повторился. Жофи поспешно влезла в халатик и вышла. Может, мама так была расстроена, что не взяла ключа? Но нет, у нее был ключ. Жофика слышала, как она запирала наружную дверь. Мама, бедная мама! Что сделать, чтобы она простила ее? Мама не терпит, когда ей говорят: "Прости, я больше не буду!" В одной из своих книг она даже написала, почему считает это выражение ошибочным. Нужно, говорит мама, чтобы ребенок осознал свою вину, понял, что поступил неправильно, и этого уже достаточно. Нет, Жофика не знает, что делать. Как ей осознать, что она поступила неправильно? Ведь она вынуждена была запереть дядю Калмана. Вот у папы разрешалось просить прощенья. Как было хорошо, когда он просто говорил: "Я уже не сержусь!" – и, дернув ее за косу, целовал в кончик носа.

Снова звонок. Чужим открывать дверь нельзя, в особенности вечером. Можно лишь посмотреть в окошко, кто там. Она выглянула, но за дверями никого не оказалось. Лестничная площадка была пуста.

Значит, она все-таки ошиблась. Жофика снова затворила окно, но тут же опять раздалось: дзинь… И опять никого. Наверное, кто-то ее разыгрывает или просто хочет, чтоб она выглянула из квартиры. Нужно наконец открыть дверь и узнать, кто это шалит на лестнице. Путаясь в полах длинного халата, Жофи вышла на площадку. И здесь никого. Жофи стало чуточку не по себе, хотя папа предупреждал, что каждое явление естественно и объяснимо. Слева виднелась лестничная клетка и дверь Кираев, на которой не было таблички. Справа – вход на галерею. Створки двери чуть-чуть дрожали, как будто их только что открывали. Значит, тот, кто сейчас звонил, находится за этими дверями и почему-то не желает показываться. Посмотреть, кто это?

Заходить в учреждение, обращаться к постороннему человеку или просить взвесить что-нибудь в продуктовом магазине – страшно. Но посмотреть, кто прячется за дверями, – это совсем другое дело. К тому же во всех квартирах, выходящих на галерею, живут люди, а тетя Нанаши в такое время всегда отдыхает у своей двери на низенькой скамеечке. Вечерами она выходит подышать свежим воздухом, Жофика часто видит ее из окна кухни. Она открыла дверь и тут же отступила назад: тети Нанаши на галерее не оказалось, видно, она недавно вернулась в дом, так как ее скамеечка еще была на месте. Зато в тускло освещенном коридоре стояла Дора с рюкзаком за плечами.

Значит, все труды и старания напрасны! Значит, напрасно она терпела побои, напрасно заперла дядю Калмана. Вики не уехала. Все начинается снова.

Конечно, Дора не отважилась позвонить как следует: ведь дверь могла открыть мама. Теперь-то, в сущности, им уже можно видеться, но мама правды не знает – значит, еще нельзя.

Дора села на скамеечку тети Нанаши, а рюкзак опустила к ногам. Она была вся в пыли, колени и юбка лоснились от масла.

– Я вернулась, – сказала она, потрогав ободранную руку.

Жофика сжала на груди бант халата.

– Около Тахи я сползла с машины. Дорога была совсем свободная. Мы одни ехали. Вики спала – она уснула сразу же, как только мы выехали из Пешта, а дядя Шереш сидел за баранкой. В машине везли картошку. Знаешь, как на картошке сидеть? Потом я встретила туристов, с ними дошла до Сентэндре.

– Почему ты вернулась? – прошептала Жофика.

Дора посмотрела на нее, потом уставилась в стену. Стена была совсем белая. Дом только что отремонтировали.

Вики уехала одна. Дора тут! Дора с ней! Теперь Жофика уже не будет такой одинокой.

– В кармане у меня было два форинта, и я села в пригородный поезд.

Дора всегда умела ориентироваться в незнакомых местах лучше своих подруг. Тахи. Где может быть этот Тахи, Сентэндре?

– Можно мне у вас переспать?

– Здесь? – Жофика тяжело вздохнула. Нет, мама, наверное, и так не пустила бы, а после сегодняшнего происшествия мама тем более не разрешит. Если бы Дора знала, сколько тут неприятностей! Но почему она хочет спать у них?

– Домой мне нельзя, в нашем доме все думают, что мы уехали в деревню. Соседи видели даже, как мы сели в машину. И потом, ключ остался у Вики, так что мне не попасть в квартиру. Нельзя же взломать дверь без Вики.

Занавеска на дверях тети Нанаши была прозрачная. Тетя Нанаши и ее муж ужинали. На столе стояли кастрюльки, и дядя Нанаши макал ломтики хлеба в какой-то красный соус. По радио передавали пьесу.

– Вся еда осталась у Вики, – сказала Дора. – Я очень голодна.

Дома у Жофики полно всего, но впускать Дору в квартиру не разрешается. Даже во двор они не могут выйти. На улице уже темно, к тому же что скажут жильцы? Жофи помчалась на кухню. Вот хлеб, масло, сыр. Жофика отрезала кусок побольше. Теперь и ей захотелось есть. Галерея – это ведь не квартира, а скамеечка тети Нанаши – не мамина скамеечка.

Жофика и Дора ужинали на галерее. Жофика принесла сюда и воды в стаканах. Они съели очень много – пожалуй, одного хлеба с полкило. Если Вики благополучно доберется до места, она как-нибудь об этом сообщит Доре. Девочки знакомы с почтальоном, который разносит письма по площади Апацаи Чери – это отец Шути Сюч. Он охотно отдаст Жофике письмо для Доры, если она попросит. Но, может быть, Вики вернется, как она оставит Дору одну?.. Вики, наверное, давно уже проснулась в грузовике. По лицу Доры нельзя было понять, хочется ей, чтобы Вики возвратилась, или нет. Что касается Жофи, то ей страшно было даже подумать об этом. Пусть лучше не возвращается, чтобы ее никогда-никогда больше здесь не было.

– Марианна приехала? – спросила Дора.

Жофика покачала головой.

– Нет, это все я устроила, – сообщила она и впервые за долгие часы улыбнулась.

Дора положила хлеб с маслом на колени и пристально посмотрела на Жофи. Она ни разу не перебила ее и даже в конце не сказала ни слова, только продолжала молча жевать хлеб. Честно говоря, Жофи немного обиделась, она думала, что Дора похвалит ее, ведь ей так досталось от мамы! Но Дора все молчала. Она думала о том, какая большая из всего этого может выйти беда: теперь Жофи наверняка вызовут к директору школы. "Мне должен был помочь один мой знакомый, каменщик, – шептала на ухо Доре подруга, – но он не пришел". Дора никогда не слыхала о том, что у Жофи есть такой знакомый. Может, это тот самый, который бросил ей сверху грушу?

Жофика решила, что Дора очень устала и поэтому молчит. Завтра отоспится, и все будет по-другому. Надо уложить Дору спать, сколько она прошагала сегодня! Но где уложить? Куда ее деть? Родственников у Жофики нет, одна тетя Като. К ней повести Дору – все равно, что бросить ее в пекло. Где же найти таких людей, которые безо всяких расспросов приютили бы Дору на ночь? Здесь оставаться ей нельзя. А если отвести ее к тете Марте? У нее нашлось бы место. Маргит Вег жила ведь однажды у тети Марты целую неделю. Дядю Вега тогда забрали полицейские за кражу, и Маргит не могла спать дома одна, боялась, что опять придут ночью с обыском. Но Дора не хочет идти к тете Марте. Нет, к ней нельзя, она обо всем сразу догадается. Для Вики это может кончиться очень плохо.

Жофи просунула лицо между прутиками галереи и, как маленький узник, посмотрела вниз, в темный колодец двора. Если бы папа был жив, Дора могла бы ночевать в его кабинете, она уж, наверное, не боялась бы Тобиаша. Где же ее пристроить? Куда им пойти? Квартира эта мамина, и распоряжается здесь мама. Вот когда Жофика вырастет и поступит на работу, если, конечно, она кому-нибудь понадобится, тогда она сможет звать к себе в гости кого захочет и даже на много дней. Но пока этого нельзя делать. Дора сидит и молчит. У нее все ботинки в пыли. Жофика впервые подумала о том, что будет с Дорой, если Вики не вернется. Она и раньше никому не была нужна, теперь и подавно; но должен же быть какой-нибудь закон для таких детей, которые никому не нужны!

Вышла тетя Нанаши. Увидев девочек, она засмеялась. Дора испуганно вскочила со скамейки.

– По мне, сидите сколько хотите, – сказала тетя Нанаши, обмахиваясь. – Вот сычата! Чего вы спать не идете?

Жофи втянула ноги в шлепанцах под длинный халат. Тетя Нанаши вернулась в кухню, и было слышно, как она рассказывает дяде Нанаши, что соседская девочка и еще одна малышка прохлаждаются на их скамеечке.

Дора не стала больше садиться и надела на спину рюкзак. Пожалуй, Дора права: ведь пришла она в девять, а сейчас уже не меньше десяти. Дольше оставаться тут, на галерее, нельзя. Спрятать Дору у себя Жофика не может, да и в квартиру Вики ей не попасть. Как быть? На всякий случай она должна одеться. Вдруг за это время придумает что-нибудь. Жофи забежала домой, кое-как натянула юбку, надела сандалии. Вот если бы у нее была своя квартира! Тогда бы Дора просто жила с ней. Как хорошо иметь свой дом, где она сама была бы хозяйкой, сама распоряжалась! Дом… Хоть бы кровать свободная нашлась! Но где в этом большом городе найдешь свободную кровать? Да еще чтоб хозяин ее оказался твоим знакомым!

Когда Жофи вернулась на галерею, Доры нигде не было видно. У Жофи прямо подкосились ноги: неужели Дора не дождалась ее, неужели застыдилась, схватила свой рюкзак и убежала? Дора ведь такая самолюбивая! Наверное, теперь шагает одна по пустынным улицам! Но Дора никуда не ушла, она только спряталась. Когда она подошла к дверям Нанаши, Жофи задрожала от радости. На этот раз Жофика опустилась на скамеечку. Все! Выход найден! Есть кровать, которая сейчас пустует и на которую можно уложить Дору.

– Пошли! – сказала Жофика решительно. – Постарайся пройти еще немного!

– Куда ты хочешь вести меня?

– Идем, говорю, со мной!

И Дора пошла. Она ничего больше не спрашивала, только покорно плелась рядом, устало перебирая ногами, спотыкаясь о камни. Раньше Дора первой находила выход из любого положения, она всегда знала, что делать в трудные минуты. Теперь ее не узнать… Школу в восемь запирают. Как пробраться в закрытое здание? Что скажет Дора, когда узнает, куда ее ведут? И захочет ли она вообще войти туда?

Переулки, по которым они шли, были совсем безлюдны. Жофи никогда еще без взрослых не ходила так поздно по городу. Все вокруг было ново и диковинно. Деревья казались длинными-предлинными, а шорохи очень громкими. Когда перед ними выросло школьное здание, Дора остановилась на углу и с тоской подняла на Жофику глаза. Жофика нахмурилась. Уж не думает ли Дора, что она ее обманула: привела на площадь к их, Вадасов, квартире, и теперь бросит просто вот так у ворот, на улице?

– Здесь есть одно место… Где я служу…

Дора от удивления раскрыла рот.

– Ну да… Я тут убираю в одном месте, обед варю, в общем я приходящая. Меня наняли, понимаешь? Дядя Пишта нанял. У него ведь нет никого, всех его родных убило бомбой. Дядя Пишта только на вид противный. А на самом деле он очень грустный. Ты можешь у него переночевать.

Конечно, с дядей Пиштой иногда бывает очень тяжело. Сегодня, например, он ее побил, не говоря уже о том, что ругался, но зачем запугивать Дору?

– Значит, к швейцару идти мне на ночь?

– Да. Завтра утром я тоже приду и мы с тобой будем готовить.

– А он пустит меня?

– Если я попрошу – пустит.

Жофика посмотрела на Дору. Та плакала. В последний раз Жофика видела ее плачущей там, на Добогокё. Обычно, если Дору что-нибудь терзало, она ругалась, совсем как дядя Пишта.

На колокольне раздался бой часов.

Они уже подошли совсем близко к школе, когда к дому номер девять подъехала машина. Девочки прижались к стене. Из такси вышли тетя и дядя Биро. Они скрылись в подъезде. Теперь подруги прошмыгнули через площадь к школе. Жофика нажала ручку двери – конечно, напрасно. Она ощупью отыскала звонок. Пришлось звонить минут пять, пока появился Секей. Поверх ночного белья он наспех набросил дырявый халат. Он долго смотрел в глазок и лишь после того, как узнал Жофику, отпер дверь.

Ну, это уж слишком! Выходки старого Понграца в конце концов переходят всякие границы! До чего дошел! Уже и на ночь вызывает к себе учениц! Читать он, что ли, вслух заставляет себе? Одной ему мало, так парами теперь ходят! А он, Секей, вставай тут. Самый сладкий сон перебили. Даже директриса и та не ходит после десяти, а эти две сопливые так и прут, будто к себе домой. Хотя что их винить! Это старый Понграц белены объелся. Скажите пожалуйста, изнутри завесил свою дверь, чтобы сквозь стекла света не было видно, знать, мол, ничего не знаю. Может, он велел сварить себе чего-нибудь или, скорее всего, погнал Жофию Надь в аптеку. Пользуется тем, что девчонка, как скотинка бессловесная, все терпит. Задает же ей этот старый хрыч перцу по утрам! И за чем он их посылал в такую пору? Вечно выдумает что-нибудь. А тут бегай взад-вперед, отворяй да затворяй двери. Уходить станут – опять беги, вставай с постели. Хоть ябедничать не в его характере, но об этом все-таки придется доложить директрисе.

В коридоре подвального этажа горел свет. "ПРОСЬБА НЕ СТУЧАТЬ!" – стояло на новой, сделанной Жофикой табличке. Ворча, Секей направился к себе. Дора остановилась.

– Ты подожди меня тут, – сказала Жофи. – Я пойду вперед.

Воздух в комнате был затхлый. В холодном помещении ночью особенно чувствовалась сырость. Дядя Пишта спал. Жофика без труда отыскала выключатель – сколько раз стирала она с него пыль!

Понграц всполошился. Присев на кровать, он заслонил глаза рукой от света и стал моргать, потом уставился на Жофику своим колючим взглядом. Нет, все же он смотрел не так, как обычно: казалось, Жофика ему снится и даже во сне злит чем-то.

– Дядя Пишта, вам не хочется иметь ребенка? – спросила Жофика.

Понграц посмотрел на часы. Семь минут одиннадцатого. Что это она вдруг пожаловала среди ночи да еще несет всякий вздор?

– Тут одной девочке некуда деваться, я не знала, к кому ее вести…

Чего она мелет? Какого ребенка? Уж не принесла ли она часом одного в сумке, чтобы зажарить на сон грядущий? Нет, девчонка не снится ему. Стоит себе спокойно, пялит на него свои глазищи и несет несусветную чепуху.

– Какого черта тебе надо в такую пору? – вскипел Понграц.

Конечно, можно бы и не орать на нее, но что же делать, если у него иначе не получается? А она вовсе не сердится, не огрызается, а будто стряхивает с себя его грубость, как собака воду, и, улыбаясь, разбирает соседнюю постель. Схватила думочку Марчи. Знает ведь, дрянь, где наволочки лежат, и уже тянет одну из них на думочку. Неужто всерьез притащила сюда какого-нибудь ребятенка? Ну, тогда он выскочит в окно вместе со своим гипсом и переползет через угольную гору. Совсем, что ли, рехнулась эта недотепа?

Болтает и болтает. Чтоб он пустил девочку на пару дней, ей, мол, некуда деваться! Что его квартира, приют или богадельня? Гляди, уж и кровать постелить успела, главное – без спросу, и ведь он, старая размазня, не скажет ей, чтобы она шла восвояси и у себя дома распоряжалась. Подумать только, от горшка два вершка, а вертит им, как захочет. Пусть скажет спасибо, что есть кому проучить ее. Не проучи он Жофи утром, не пожалел бы теперь…

– Кого ты, черт побери, привела еще на мою голову? – рявкнул он. Опять какое-то мутное дело. Все у этой Жофи не чисто. Взять хотя бы историю с матерью или с тем типом, к которому он подослал Андраша Киша. Интересно, чем кончилось у каменщика дело? Что стоило Андрашу Кишу зайти? Он, Понграц, ведь хотел предупредить: полегче, мол, на поворотах, потому что Жофи приходится дочерью Габору Надю, стало быть, и Халаши не просто техническим в музее работает. Не зашел! Тоже не из покладистых, даром что земляк, даром что внук Капашей-Кишей.

Ну, это уж чересчур. Выбежала за дверь и уговаривает кого-то. Не нужен ли ему ребенок! Холере нужен ребенок – не ему!

Жофика ввела Дору. Понграц облокотился о спинку кровати. Жофика подошла к нему и, словно собираясь успокоить его, положила руку на подушку. Дора осталась в дверях. Она смотрела на старика не мигая, готовая в любую минуту сорваться с места и исчезнуть в дверях. Где она такую подобрала? Но спрашивать Жофи – напрасный труд: разве она когда-нибудь расскажет толком?

– Ну-ка, поди сюда! – позвал Понграц незнакомую девочку.

Скажите на милость, даже не шелохнулась. Стоит как вкопанная. Вся в пыли, рюкзак за плечами, будто у странника какого. И чего она явилась сюда? Он пока еще не собирается открывать у себя на старости лет детский сад. Ему тошно при одной мысли, что кто-то тут рядом будет посапывать. Здесь, в этой комнате, вот уже тринадцать лет никто, кроме него самого, не спит, ни одна живая душа. Выгнать? Как-то совестно. А где она спит вообще? Недотепа говорит, что у нее нет квартиры.

– Убирайся домой! – набросился он на Жофику. – Одиннадцать сейчас бить будет. Не дай бог, узнаю еще раз, что ты на улице в такую пору!

Выпороть бы ту мамашу, что позволяет ей среди ночи бродяжничать! Что она тут шепчет еще? Пусть снимет с его шеи руку да оставит в покое. Эржи тоже шептать любила. Интересно, сколько девчонок – и все на один лад, все шепчутся, а когда шепчутся, похожи друг на друга. Ишь ты, наказывает, чтобы уложил Дору спать и не обижал, потому что Дора очень грустная. Будешь тут грустной, когда наградили таким чудным именем. Разве же могут так звать порядочного человека? Тоже утешительница нашлась – обнимает теперь свою черномазую подружку. Куда она? Убежала. Чего это Секей разорался? Вечно проклятый недоволен чем-то. Сам ничего ровным счетом не делает, только жиреет. Взять хотя бы нынешний день: ну какая польза была от него сегодня, а жалованье получает. Вот хныкать да наушничать – это он мастер.

Девонька понемногу осваивается, уже рюкзак сняла. Но все еще жмется у дверей.

– Ну чего ты? На дворе ночь, а она стоит, как истукан! Вон вода, мойся. Не ляжешь же в постель чумазая!

Ну и щупленькая же! Есть у нее хоть тряпка какая, чтобы одеть на ночь? Головой мотает – нету, значит, ничего. Выползай, стало быть, дядя Пишта со своей больной ногой из кровати и ищи рубаху. Только пусть она не надеется, что получит сейчас шелковую сорочку – шелка здесь не водятся, придется уж ей переспать в его рубашке, как раз до пят будет. Дора. И эта немая. Ни звука. Откуда, с небес, что ли, свалилась она сюда? Физиономия-то у девчонки, кажется, знакомая. Да, да, он определенно видел ее. Теперь юркнула в кровать и укрылась с головой. Нет, она не дождется, чтобы он начал обхаживать ее: что-де с тобою, дочка, стряслось? Пусть нечистый выспрашивает! Он спит себе, ничего не знает и знать не желает. Одну ночь как-нибудь выдержит. Но завтра пускай забирают, куда хотят, у него не гостиница.

Уж не задохнулась ли она? Не слышно даже, как дышит. В чужой кровати, а не пошевелится. На кой леший она ему далась? Прислушивайся тут, шевелится или не шевелится! И где только эта растяпа подобрала ее? Собственно, почему ей некуда было податься? Э-э-э, жива все же, вон посапывает, видно, очень уморилась, башмаки в пыли, может, она откуда из деревни удрала, а мать там ревмя ревет по ней. Нет, скорее всего у нее нет матери, из приюта сбежала, наверное. К порядку, знать, приучена лучше, чем недотепа, вон умывальник вымыла за собой, не пришлось указывать, и одежду свою честь-честью сложила. Спит. Теперь уже и лицо показалось из-под одеяла. Вовсе она не уродина. Вот каким господином Понграц стал на старости лет, даже на ночь компания появилась.

Он снова вылез из постели. Взял рюкзак Доры и пощупал его. Интересно, с каким приданым она пришла?

Понграц развязал мешок и вытрусил его на стол. Вещей оказалось негусто: вязаная красная жакетка, зубная щетка,, сшитый из меха заяц да венгерская хрестоматия для пятого класса.

19

Утром маме пришлось будить ее: она была такая усталая и измученная, что сама не могла проснуться. Мама, как чужая, потрясла ее за плечо, а когда Жофика проснулась, не сказав ни слова, вернулась в свою комнату. Мама даже не подозревает, что вчера Жофика уходила из дому. Мама пришла поздно, за полночь, Жофика слышала, как она отворяла дверь квартиры.

Перед работой она не поцеловала Жофи, как обычно, только сказала, чтобы Жофика сдала портфель привратнику в доме тети Като и вовремя, как все порядочные дети, вернулась домой. Портфель? Да если бы Жофика набралась храбрости дойти до дома, где живет дядя Калман, разве она решилась бы оставить портфель у привратника? Тетя Като, не моргнув глазом, открывает все, что попадает ей под руки, будь то пенал Марианны или служебные письма дяди Калмана. Она даже карманы у всех выворачивает. Нельзя допустить, чтоб она получила портфель. Ведь дядя Калман наверняка положил в него все, что ему необходимо было для дороги. Лучше всего сдать портфель в музей, но она и туда не посмеет пойти – швейцар сразу же ее узнает, да и дядя Калман может попасться навстречу. Нет. И так все думают, что она помешалась;дядя Калман, например, в этом просто убежден. Может, попросить Куль-шапку отнести? Он не пошел вчера в музей, пусть хоть передаст теперь портфель тому толстяку, который стоит у музея.

Мама забыла написать ей сегодня, что надо купить, даже денег не оставила. А может, нарочно так сделала, просто дала понять, что порывает с ней всякую связь и не желает больше о ней заботиться. Бедная мама, она ведь тоже сирота с тех пор, как нет с ними папы! Видимо, она и сегодня не будет ужинать дома. Ну, ничего. В копилке у Жофики есть деньги. Она вытащит их оттуда, купит молока, хлеба и сто граммов сыра – это не испортится. Если б она вчера не поссорилась с дядей Пиштой, тех четырех форинтов вполне бы хватило на самое необходимое. Но теперь не может быть и речи о том, чтобы взять у него деньги. Пока есть деньги в копилке, она не станет ломать голову, а когда они все выйдут, придется подыскать какую-нибудь работу.

Жофи уже издали заметила Куль-шапку. Он махал ей сверху, с лесов. Ишь какой веселый, даже не подозревает, какую беду навлек на нее. И как это люди не держат свои обещания? Если бы Куль-шапка пошел в музей и принял все нужные меры, теперь она, Жофика, не таскалась бы с этим портфелем и все было бы иначе.

– Ну, – скалил зубы Куль-шапка, – удалось вам сбыть свой дом?

Она смотрела на него с удивлением. Куль-шапка хохотал на всю улицу.

– Ну, вчера не напился, как обычно, да? Во сколько он вернулся домой? К семи наверняка явился, как бы там ни стучали.

О ком это он? А хохочет-то как, чуть не падает через перила.

– Да ты его не бойся и мамке своей скажи, пускай не боится. Он ведь размазня, сразу видно. И как только на вас страху нагнал? Правда, малость разбаловался в музее, но договориться с ним можно, потому как труслив до безобразия. Старику там внизу скажи, что в музее были болгары, так что ваш не пил. Всего одну стопочку рома пропустил. И никакой в том особой беды нет. Брехун отчаянный – это верно. Ты это дело, смотри, не перенимай. Поняла?

Втянув голову в плечи, Жофика слушала и растерянно моргала. Слова так и сыпались на нее сверху. Значит, Куль-шапка все-таки был в музее, наверное, думает, что крепко помог ей, и теперь благодари еще его за это. Но что он сделал? И где был? С кем говорил? Тут опять какое-то ужасное недоразумение. Но сказать ему об этом она не посмеет. Ясно, Куль-шапка побывал у кого-то другого и говорил с тем, с кем незачем было разговаривать.

"Скажите, какая вежливая, – думал Куль-шапка. – Бледнеет – краснеет, краснеет – бледнеет и лопочет что-то вроде "спасибо". Подумаешь, что тут особенного. Он сделал это охотно. Как же не помочь такой махонькой? К Понграцу он несколько дней спускаться не станет, чего доброго, старик решит, что за благодарностью пришел. Куль-шапка засвистел и продолжал работать. Интересно, как у этого Ревеса уживаются в животе вместе молоко и водка?

Теперь я не посмею попросить его снова пойти в музей, подумала Жофика. Это просто невозможно. Если я через него передам портфель, он сразу же поймет, что все перепутал. Надо придумать что-нибудь другое. Пусть пока портфель побудет у дяди Пишты.

Спустившись в подвальный этаж, она решила, что неплохо бы снять вывеску с двери дяди Пишты. Раньше к нему можно было входить без стука, но сейчас этого делать уже нельзя. Ведь там живет Дора, а ее никто не должен видеть. Жофика тут же сорвала с двери бумажку и выбросила в мусорный ящик. Вторая кровать была уже аккуратно застелена, дядя Пишта сидел за маленьким столиком – все как обычно перед уборкой. Но где же Дора? Жофи от волнения даже забыла поздороваться. Неужели и отсюда сбежала?

– Вылезай! – скомандовал вдруг дядя Пишта. – Говорил тебе, что Жофи идет, так ты не веришь. Уж я ли не знаю ее шаги!

Дора влезла в окно, оставляя на подоконнике и на полу следы угольной пыли. Жофика тут же бросилась подметать. Надо посоветоваться с Дорой насчет портфеля. Но нельзя, дядя Пишта торопит с завтраком. Еще хорошо, что со вчерашнего дня осталось немного молока, а то пришлось бы опять бежать в лавку.

Дора даже не притронулась к еде. "К лучшему, видать, привыкла, – заключил Понграц. – Что ж, не нравится – не ешь", Жофи надеялась, что Дора поможет ей убрать комнату, но та уселась на подоконник и стала листать свою книгу. Дядя Пишта то и дело поглядывал в ее сторону. Только вид делает, что читает, мысли, видать, далеко отсюда. Ишь, как струна натянутая вся. Прислушивается к чему-то. Ждет. И боится. Чего, спрашивается, боится?.. Со вчерашнего вечера ни разу рта не открыла! Лишь спросила про уборную, и где такие немые на свет рождаются? Ей в самый раз тайны хранить. Убьет кого – уж никогда не узнаешь. Наградил же его господь такими двумя кикиморами. Увела бы поскорее Жофи отсюда эту немую. Да теперь ей слова не скажи, ведь не за деньги работает. Теперь вроде они друг другу одолжение делают. Черт бы побрал всю эту галиматью.

А черномазая сидит себе на подоконнике, на Эржином подоконнике… Ага, книжку уже опустила и глядит в одну точку. Интересно, откуда притащила недотепа этот толстенный портфель? Набит-то как, даже не поднять. И для чего он ей понадобился? Под кровать зачем-то прячет. На молоко уж больно косится. Видно, голодна очень. Пей, пожалуйста, мне не жалко. Аппетит у нее дай бог! Мамаша, наверное, не кормит – да простит ему господь, что он так думает о бедной женщине!

Ух, как сердито сверкнули у нее глаза, когда он предложил ей взять с собой на рынок черномазую. Пусть подышат свежим воздухом, нехорошо детям сидеть целыми днями взаперти. Чем тут возмущаться? Видно, действительно удрала из исправительного дома, потому и трясется от каждого шороха. Наверху кто пройдет – она шмыг на задний двор и жмется, что твой заяц. Ох, неспроста все это.

Ну, раз недотепа хочет идти одна, пускай идет, а черномазая тогда перемоет посуду, небось не отвалятся руки. Дора. Дал же господь имя! Даже язык не поворачивается на такое! Дора… Тьфу!

– А нет ли у тебя другого имени? – спросил Понграц Дору, когда Жофи затворила дверь.

Ишь, глаза, как у дикой кошки. Нету, говорит. И не моргнет ни разу. Да как же нету, когда у всех по два имени: одно – которым окрестили, и еще другое. Она, видно, боится его, думает, он выдаст ее полицейскому? Тут дело не чисто, вот она и дрожит от страха, что набредут на ее след. Уж так и быть, посуду Жофи вымоет, когда вернется. Ему ни за что не выговорить это имя – Дора. Ни за что не выговорить.

Впрочем, если она не доверяет ему, пускай катится ко всем чертям. Взять, к примеру, Жофи – даром что он отколотил ее вчера, – знала ведь, что у него можно спрятать подружку. А эта только пялит свои темные глаза и молчит, точно язык проглотила. Ну и противная же! И про Халаши надо бы, в конце концов, расспросить, кто он и что он. Эти две козявки совсем сбили его с толку, одно знают – молчат и переглядываются. Недотепе забыл сказать, чтобы купила побольше еды. Денег дал столько же, сколько обычно, она принесет всего понемногу, и одна из девчонок останется голодная. Но не пустится же он догонять Жофи, а черномазая боится на улице показаться. Придется Жофи второй раз идти на рынок.

Но Жофи не пришлось возвращаться на рынок: она сама догадалась купить побольше продуктов. Пока мама не хочет с ней разговаривать, она будет питаться тут, у дяди Пишты. Может, мама и завтра не оставит ей обеда, может, она вообще решила, что дети, которые запирают в музее своих родственников, должны сами зарабатывать себе на хлеб. Жофи нисколько не обижается на маму. Только что будет, когда в копилке кончатся все деньги – там их было ровно семьдесят девять форинтов.

Жофика купила продуктов на троих. Продавец помог ей рассчитать все как нужно. "А Куль-шапка был в музее", – вспомнила вдруг Жофика. Правда, он не туда попал, с ним случилось то же, что и с дядей Пиштой, он принял кого-то за другого. Ей вдруг стало легко-легко, словно камень с души свалился. Куль-шапка однажды сбросил ей с лесов чудесную грушу. И в музей пошел. Нет, она не одна на свете. Таких маленьких, как она, на стройку не берут, но, может быть, Куль-шапка найдет ей какую-нибудь нетяжелую работу. Ведь семиклассников этим летом уже отпустили на производство, а Жофика как-никак перешла в шестой класс. Она могла бы, например, подносить рабочим воду, подавать кирпичи и все, что нужно. Если они захотят, то даже сварит чего-нибудь горяченького, тогда им не придется бегать в "Хордо" или есть из кулечков, как это делает Андраш Киш.

Бедная мама, какое же, должно быть, наказание иметь такую скверную дочь! Как грустно, что никогда нельзя будет рассказать маме о том, что произошло. Ведь тогда она в жизни не простит себе, что избила Жофи. Сколько у нее неприятностей! Парится сейчас в своем душном институте. Ничего, ей уже немного осталось там пробыть. Скоро она поступит в школу учительницей. Маме так не хочется идти к детям! А тут еще Жофи.

Юдит спешила домой. У нее не было ни времени, ни терпения дожидаться какого-нибудь транспорта. Юдит вызвали в отдел кадров Совета 1-го района по поводу нового назначения. "Все остальное сделают в совете, – сообщил ей мягко Добаи. – Мы просили направить вас на работу по месту жительства". (Скажите, какой он заботливый!) Но ей теперь было не до совета. Она неслась так, что волосы взмокли и прилипли к затылку. Жофике нечего есть, она забыла оставить утром деньги, и девочка целый день будет голодная работать у этого Понграца. Вернется домой, а в холодильнике пусто, Юдит с вечера ничего не сварила. Ей так стыдно за вчерашнее. Сегодня утром она даже не посмела взглянуть на девочку и убежала, не простившись. Что теперь Жофика думает о своей матери? Может, заглянуть к этому Понграцу? Но вдруг она встретится в школе с Мартой Сабо, которую как будто бы направляют в институт на ее место? Нет, такой встречи ей просто не вынести!

Бедная маленькая Жофи! Калман сам виноват, нечего зря доставать такие ценности. И потом еще неизвестно, действительно ли девочка захлопнула дверь. Это маловероятно. Если трезво подумать, то похоже, что сам Калман закрылся. А может быть, дверь захлопнуло сквозняком. Что за ужасный вечер был вчера у бедной девочки! Она даже не поговорила с ней, не попыталась узнать, как все это случилось. Это Като своим визгливым голосом довела ее до белого каления. Как будто Юдит не знает, что Като на все глядит со своей колокольни.

Несчастная крошка, намается у этого старика, придет домой, а есть нечего. Надо поскорей накупить всякой всячины; простокваши, пирожных, фруктов, немного сыру. Варить уже нет времени. В такую жару вообще совсем не обязательна горячая пища.

В квартире было прохладно и чисто – перед уходом Жофи все привела в порядок. Юдит открыла дверцу холодильника – пусто, хоть шаром покати! Бедняжка! Юдит быстро разложила на столе покупки и даже достала любимый Жофин сервиз с изображением сцен из "Белоснежки". Потом помыла фрукты и прикрыла все марлей. Если не оставить ей записки, она, возможно, не посмеет и дотронуться до еды. Еще минута – и записка готова: Жофи может есть все, что оставлено на столе, так как это ее обед. Конечно, она гораздо позднее придет в отдел кадров, чем рассчитывала раньше. Ну и что ж! Все равно никто не ценил ее точности и аккуратности. Уж как она лезла из кожи вон, а что из этого получилось? Каждый человек может ошибаться, но ведь она всегда признавала свои ошибки. Вот и теперь она прямо говорит, что не права: наказала ребенка, даже не выяснив у него, как все произошло. И как наказала! Конечно, она может сказать, что ее, Юдит, измучили за последние дни, но ведь это не оправдание. Она сама писала, что мать должна забывать о своих нервах, и не собирается отказываться от собственных слов. Вот и сейчас она прибежала домой лишь для того, чтобы приготовить девочке обед. Ее поступки говорят сами за себя.

Она причесалась, умылась и даже переоделась. Если Добаи не нравится, что она задерживается, очень жаль. Юдит не собирается нестись в отдел кадров со всех ног, только чтоб угодить ему. Постепенно силы возвращались к ней. Когда Юдит постучалась в отдел кадров, она была уже прежней Юдит Надь, спокойной и уравновешенной.

Работник райсовета даже не взглянул в ее документы. Да он и так в курсе дела. Сейчас в школах каникулы, и занятия начнутся только с первого сентября, поэтому ее перевод скорее дело теоретическое. Она, конечно, радуется, что наконец попадет на практическую работу. Для человека, который столько лет занимался только теорией воспитания, наверное, нет большего удовольствия, чем непосредственный контакт с детьми. Возможно, она, Юдит Надь, еще крепче полюбит свою новую работу, чем прежнюю.

Юдит сидела молча. Надо мужаться, уже ничего не изменишь. Чем скорее все это будет позади, тем лучше. Если начнешь возражать, тебя сразу же захотят переубедить, так что возражать не стоит. Жалко времени. С какой бы радостью она ушла отсюда!

– Вижу, вам пока нелегко, – доходили до ее сознания слова. – Но когда-нибудь вы еще вернетесь ко мне и скажете, что я был прав.

Он, конечно, может говорить все что угодно. Пусть даже занимается пророчествами, если это доставляет ему удовольствие. Лишь бы скорее.

– Я знаком с вашими работами. В них весьма много ценных наблюдений. Вообразите, сколько новых материалов у вас появится, если вы ближе узнаете жизнь школы.

Юдит ответила, что она достаточно знакома со школы ной жизнью, к тому же у нее у самой есть дочь.

– Один ребенок – это не то, – возразил референт. – В классе сколько детей, столько и характеров. Вот увидите. Я ведь тоже из школы переведен сюда. Так хотите верьте, хотите нет – до сих пор скучаю без моих учеников.

"В таком случае чего же ты тут сидишь? – мысленно спросила Юдит. – Почему не возвратишься в школу? Почему меня посылаешь туда?"

– Я верю в силу воспитания, – теперь референт поднялся из-за стола, – но, признаться, какой же это нелегкий труд! Ведь родители не уделяют детям должного внимания, а школа порой и не справляется. Как раз сегодня в отдел образования поступила докладная записка, в которой возбуждается дисциплинарное дело против девочки, которая скандально вела себя в общественном месте.

Юдит с тоской посмотрела вокруг. "Господи, когда он кончит говорить?"

– Как трудно порой бывает проникнуть в душу ребенка, понять, почему он совершил тот или иной поступок. Но одно ясно – что любая, даже кажущаяся на первый взгляд бессмысленной выходка имеет свои причины. И вам с вашей огромной теоретической подготовкой понять их будет куда легче, чем кому бы то ни было! Сколько ждет вас радостных открытий!

Он подошел к шкафу с документами и взялся за один из ящиков.

– Не так давно побывала у меня тут девочка. Совсем еще маленькая, ей не больше десяти-одиннадцати лет. Явилась, как будто всю свою жизнь только и делала, что по учреждениям ходила. Век не забуду, как это было.

Юдит выпрямилась. Ну вот, теперь начнутся истории! Вместо того чтобы коротко и ясно сказать, в какую школу она должна пойти, он устроил целое представление. Где только взять силы, чтоб все это выдержать!

– А для чего она приходила? – из приличия спросила Юдит.

Референт улыбнулся, но тут же вновь стал серьезным.

– Видите ли, ей нужно было кое-что разузнать у нас. Я не вправе рассказывать подробности, но вы скоро убедитесь, как часто вам придется сталкиваться с подобными случаями на новой стезе. Я пока не могу сказать, в какую школу вы будете направлены; если нам удастся уговорить перейти в институт Марту Сабо, тогда – в женскую школу на площади Апацаи Чери. Если же нет, то, возможно, вам придется работать в школе на улице Дэлибаб.

Юдит изменилась в лице.

– Нет, ничего, пустяки, – произнесла она едва слышно. – Видите ли, моя дочь учится как раз в той школе, что на площади Апацаи Чери.

Вот как? Значит, нужно будет постараться устроить ее именно туда. По-видимому, она хорошо знакома со всем педагогическим коллективом этой школы. Надо полагать, она охотно пойдет работать в ту школу, где учится ее ребенок. Ведь это так удобно. Примерно дней через десять он сообщит Юдит Надь окончательное решение. А пока пусть наслаждается отпуском: насколько ему известно, она еще не отдыхала в этом году.

Он пожал ей руку с такой теплотой, как будто они были старыми друзьями. Выйдя из кабинета, Юдит прижалась лбом к стеклу окна и стала смотреть вниз. Площадь Апацаи Чери! И она, Юдит Надь, должна стать преемницей Марты Сабо! Сколько заманчивых перспектив он попытался открыть перед ней… Потом эти истории про девочек, которые скандально ведут себя в общественных местах или трогательно приходят кое-что разузнать. Хоть бы избавил ее от этих басен.

А все же странно, что некоторые дети с самого начала имеют свой определенный характер и только ее дочь какая-то неопределенная – ни то ни се. С тех пор как Юдит избила Жофику, девочка стала во сто крат милее и дороже ее сердцу.

Хочешь не хочешь, а пора вернуться в институт. Вовсе не из-за Добаи, просто нужно иметь совесть. Басни… Чепуха… У кого же она была? Вот табличка: Фехервари.

20

Жофи села обедать примерно в то же время, когда Юдит вернулась в институт. Дора первый раз за весь день слезла с подоконника и пристроилась на низенькой скамейке. По-прежнему она не сводила глаз с двери и прислушивалась. Старого Понграца так раздражала эта настороженность, что он с трудом заставил себя есть. А ведь недотепа приготовила сегодня отличный обед и рассчитала, чтобы хватило на всех. Девочка умнеет не по дням, а по часам. Ишь ты! Сама додумалась купить побольше продуктов. Разницу в деньгах он, конечно, возместит. Коробку стеклянную больше с собой не таскает, ест как дома. Ух как уплетает! С отчимом, видно, тоже все уладилось. А кто, интересно, уладил? Андраш Киш? Сама говорит об этом. Тогда понятно, почему каменщик больше носа не кажет. А ведь так надо потолковать с ним!

Он, Понграц, конечно, не любит кланяться, но эта немая со вчерашнего дня ничего не ела. Хочет она или не хочет, а капусты ей придется отведать. Раз уж принял к себе, нечего тут голодать, даже если она невесть какая разбойница.

Глазищи вылупила, губы сжала. Ну ничего, он раскроет ей глотку. Что это она в самом деле, голодать, что ли, собралась? Он и не таких обламывал. Вот на недотепу, например, приходилось орать каждый день. И что же? Научилась в конце концов есть по-человечески. Но с черномазой он сначала попробует по-хорошему. А уж если не выйдет, пусть пеняет на себя.

– Почему ты не ешь, скажи на милость?

Черномазая смотрела на него и моргала. Жофи начала ей что-то шептать на ухо. Вот еще! Шептаться вздумала за столом! Воображает, что черномазая ее послушается!

– Давай ешь капусту, не то я сам тебя начиню.

Дора выпустила ложку и еще крепче сжала губы. В этой гипсовой колодке не так легко встать с места, но он все же подымется и хватит сейчас негодницу по носу! Жаль, что отсюда не дотянуться. Понграц попытался приподняться, но Жофика схватила его за руку. Что вмешивается не в свое дело? Лопочет, лопочет, и глаза, конечно, на мокром месте. Любит она, видно, эту разбойницу, боится за нее. Вон как вцепилась в рукав. А он, старый болван, терпит, слушает, как она мелет, чтобы не вздумал трогать черномазую. Одна за руку держит, вторая подскочила со стула да к раковине.

Боится – и правильно делает: такого еще не случалось в этом доме, чтобы кто-нибудь посмел раньше него из-за стола выйти, да к тому же без разрешения. Спиной стала. Кран то откроет, то закроет. Пусть себе льет, не ему платить, вода у него даровая.

– И какого дьявола ты не ешь?

Черномазая даже не шелохнется. Теперь боком повернулась: волосы на лоб падают. Нос кнопкой. Из крана бежит вода. Черномазая подставляет пальцы под струю и сквозь них пропускает воду в раковину. Узнал девчонку!

Ну и ну! У него от удивления даже сердце екнуло. Давно оно не билось так сильно. Браниться, злиться – к этому он, Понграц, привык, иногда даже и ударить может. Но удивляться? Не отрываясь смотрел он на стоявшую у раковины черномазую. Вот уж и фонтан видит, и белокурую Лембергер, что повисла на Хидаше, и учительницу, которая ровным счетом ничего не знала о Жофике. Он вспомнил двух мужчин с женщиной и фигурку девочки, притаившейся за фонтаном. Ну и дела!

Что эта недотепа от него хочет? Подскочила к нему, и опять давай в ухо шептать. А дыхание горячее, словно у малышки температура. Наверное, просто за подругу боится. Черномазая все кран мусолит и не глядит больше в его сторону.

Недотепа порет какую-то чушь. Говорит, что девчонка не ест потому, что у нее нету денег. Да что у него, трактир тут в самом деле? Сейчас он прихлопнет эту черномазую, как муху. Если мамаша по ночам шатается с такими, как Карчи Шереш, толку не жди. Наверное, и второй, с которым она обнималась у ворот, не лучше. Знать, убежала от нее девчонка. И не диво.

Откуда-то издалека продолжали звенеть слова: "Потому не ест… потому не ест… что у нее нету денег…" И вдруг не стало черномазой, вместо нее появился он сам, младший сынишка Понграцев. В те давние времена его отдали в мастерскую, но он оттуда не долго думая сбежал – терпеть не мог своего хозяина. Добрался до этого дурацкого Пешта, где все кругом из камня, и явился к своей невестке Тэрке, приюта попросил, пока устроится куда-нибудь. Тэркины домочадцы как раз ели, уселись все вокруг блюда с дичью и давай куски хватать. А он заладил одно: нисколько, мол, я не голоден, только устал с дороги. Родичи уплетают за обе щеки, а он сидит, слюнки глотает и молит бога, чтоб не услыхали, как у него в кишках урчит. Так и не дали ему ни крошки. Тогда он всю ночь лежал в каморке и спрашивал себя, почему невестка такая бессердечная, почему все сразу поверили ему, что он не голоден.

– Поди сюда, черномазая! – позвал Понграц Дору.

Скажи пожалуйста, и не пошевелится, будто не слышит.

– Я тебя, понимаешь ты, пригласил, и ты у меня в гостях, поэтому должна есть вместе со мной. Поняла?

И эта туда же: спеси, спеси-то, будь она неладна! Ждет, чтобы ей поклонились. Зато – что правда, то правда – не из нахальных, имеет самолюбие. Он терпеть не может тех, что клянчат.

– Ты что, глухая? – прикрикнул он опять на нее.

Стоит, как мумия, но глядит уже не так дико, присмирели глаза-то немного, и ему от этого стало веселей, чуть было не засмеялся. Ну и ну! Такая махонькая, а характерец! Если честь честью не пригласить – не поест.

– Когда-нибудь и ты меня угостишь. Вот и расквитаемся.

Он положил ей капусты на тарелку. Жофи это, видно, пришлось по вкусу. Обняла его за шею и снова давай шептать. Ух как его раздражает, когда ему вот так шепчут на ухо! Он просто не переносит щекотки. Ах, вот оно что, он, видите ли, должен объяснить Доре, что она ему не мешает – ведь Доре, наверное, неприятно, так как она без спросу пришла сюда и беспокоит его. Обхаживай тут эту козявку! Понграц хотел рассердиться, но не смог. Черномазая, видно, не охотница до чужого.

– Можешь пожить у меня, – сказал он Доре, – ты никому здесь не мешаешь. И покуда ты со мной, не бойся никого, потому как я здесь хозяин. Ешь, не то всыплю!

Дора села и взяла вилку. Старый Пишта обомлел. Должно быть, сколько времени пищи горячей не видела! Хватает как зверь! Блюдо мигом опустело. Хорошо хоть у самого аппетит неважный – подчистую все выгребли. В докторской-то семье, видно, нынче тоже не варили. Ну да на здоровьичко им!

Жофи начала быстро собирать посуду. Дора вдруг встала, подошла к Жофи и обхватила ее за шею. Девочки прижались друг к другу. Они ничего не говорили, да что говорить, и так все понятно. Некоторое время обе молча смотрели в пол. Затем Дора взяла миску и стала мыть посуду, а Жофи вытирала. Когда они все сложили в буфет, Дора подошла к Понграцу и сказала: "Спасибо".

Тоже еще! Благодарить вздумала! Понграц сердито буркнул что-то. Взявшись за края юбки, Дора начала медленно кружиться по комнате. «Ветки шиповника склонились к тропинке», – запела она, и Жофи подхватила песню. Понграц прислушался. Хорошо поют. Черномазая низко вторит, а Жофи потянула ввысь. Девочки проворно перевернули миску, в которой мыли посуду, и накрыли ее влажным полотенцем. Дора опять обняла Жофику, и обе засмеялись. Жофи замолчала, быстро собрала свои вещи и убежала домой. Дора расплела косу, причесалась и присела на скамеечку. Понграц читал газету, а девочка, примостившись рядом, тихо напевала своим удивительным низким голосом: «Ветки шиповника...»

21

В среду Марта Сабо, как обычно, была в школе. В этот день она замещала директора и поэтому принимала в ее кабинете.

Свой рабочий день Марта начала с ответов на письма.

Первым, как всегда, прибыл курьер райсовета. Он вручил пакет под расписку. Опять, очевидно, требуют какие-то никому не нужные сведения. Однако, заметив пометку "секретно", Марта решила, что пришло распоряжение о мероприятиях в школе на случай противовоздушной обороны. Такие распоряжения поступали обычно в конце лета. Но она ошиблась. Директору школы предлагалось сообщить отделу народного образования Совета 1-го района об ученице шестого класса Жофии Надь, которая, по заявлению директора нумизматического музея, в понедельник, в пять часов дня, преднамеренно заперла в хранилище одного из сотрудников музея. Этот сотрудник, по фамилии Халлер, является, между прочим, ее родственником. Как сообщалось в письме, захлопнув дверь хранилища, Жофия Надь швырнула в пепельницу одну из ценнейших золотых монет и, не рассказав швейцару о случившемся, покинула здание. Если бы служащий охраны не обратил внимания на происходящее, то музей понес бы крупный материальный ущерб, а Халлер потерял бы здоровье. Совет просит школу расследовать этот странный поступок и выяснить, при каких обстоятельствах он был совершен. Если речь идет просто о детской шалости, необходимо указать ученице, что она должна с уважением относиться к взрослым и должна беречь народное достояние. В конце письма заведующая отделом образования Тюдёш, ссылаясь на заявление директора нумизматического музея, сообщала, что при разборе дела Калмана Халлера придется наложить взыскание и на вышеназванного сотрудника. Однако это ни в какой мере не может изменить настоятельной просьбы райсовета как можно подробнее и скорее доложить в отдел обо всем случившемся.

Учительская была пуста. Секретарша вязала. Марта не видела Хидаша ни в понедельник, ни во вторник. В понедельник она встретила старшую Лембергер, но та не поздоровалась с ней: вероятно, не узнала. Девушка шла в толпе, не обращая ни на кого внимания. У нее был взгляд человека, который сосредоточенно думает о чем-то своем.

Марта выкурила папиросу и снова прочла письмо.

Итак, ученица шестого класса Жофия Надь… По правилам, она, Марта Сабо, должна послать немедленно Секея за девочкой, пригласить еще кого-нибудь из учителей и заставить Жофию рассказать, как все произошло. А пока предстоит решить, каким образом попали в руки Жофи золотая монета и почему вдруг девочка решила запереть собственного дядюшку.

Если бы этот странный поступок совершила Дора, его можно было бы как-нибудь объяснить. У Доры неуравновешенный характер, она на многое способна из мести, со злобы, стыда или отчаяния. Но Жофи? Жофи – и подобные проделки! Несовместимо. Какая-то бессмысленная, грубая выходка! В райсовете требуют объяснить поведение ребенка. Хорошо, она составит объяснительную записку. И Секея не придется далеко гонять: ведь ученица шестого класса Жофи Надь в данную минуту – если она еще не изменила свой распорядок дня – находится у Понграца. Марта позвонила Секею.

Ну да, конечно, девочка приходит к Понграцу, он, Секеи, видит ее каждый день. Сейчас куда-то вышла, верно в лавку, она всегда в это время уходит покупать продукты. И хорошо, что барышня учительница сама заговорила об этом: он, Секей, не собирается ни о ком плохо говорить, но, по его мнению, старику давно пора на пенсию: ведь он такое, с позволения сказать, вытворяет тут с ученицами, что просто скандал. В понедельник, к примеру, дети ночью явились к нему. Да, ночью. Явились, потому как у него теперь не одна, а целых две девчонки. Эта, как ее, Жофия Надь, только до обеда бывает, а та, вторая, у старика живет. Что ей там надо? Что она там делает? Неизвестно. Когда кто-нибудь проходит мимо, она тотчас прячется. Более того, если по надобностям, например, выйдет в коридор и заметит, что там кто-нибудь есть, сразу убегает обратно. С самого понедельника, с ночи, живет у Понграца. Она тоже в этой школе учится, он помнит ее; в прошлом году окно на втором этаже в коридоре разбила, а когда они вместе с Добозихой прижали ее к стенке, швырнула им свой кошелек: нате, мол, берите, сколько оно стоит.

Дора… Дора находится здесь… У Понграца, с самого понедельника! Да ведь она, Марта, в понедельник под вечер забегала к Вадасам, и привратница сказала ей, что девочка уехала вместе с сестрой отдыхать. Надо немедленно, пока Жофи не вернулась с базара, спуститься к Понграцу.

Марта чуть было не вошла без стука, но заметила, что с двери снята табличка. Наверное, старику уже не хочется, чтоб входили без стука. Она постучалась. Ответа не последовало, пришлось снова постучать. Когда Понграц наконец крикнул: "Сейчас!" – Мартой овладело странное чувство. Так бывало в детстве, когда мать, украшая елку, выставляла ее, маленькую Марту, в прихожую. Из комнаты не доносилось ни звука, но она чувствовала, что там, за дверью, происходит нечто значительное, о чем ей пока нельзя знать. Если бы она сейчас открыла дверь, то увидела бы Дору. Но она ждет, ждет, чтобы дать возможность Доре спрятаться. Интересно, где прячет ее Понграц? И почему прячет? Почему?

– Пожалуйста! – услыхала Марта.

Когда она вошла, старый Пишта сидел за столом, а его больная нога покоилась на стуле. Чистота и порядок. Газ погашен. Одна кровать застелена. Доры в комнате не было, но на вешалке висели ее красная жакетка и рюкзак. Понграц так смотрел на Марту Сабо, словно собирался указать ей на дверь.

– Мне нужна Жофи, – произнесла спокойно Марта Сабо. – Вы послали ее куда-нибудь?

– Да, за продуктами.

Понграц даже не предложил присесть.

Дора может быть только здесь, но куда она спряталась? В шкаф? Под кровать? Нет, это невозможно. На открытом, выходящем на задний двор окне колышется занавеска. Дора, конечно, сидит теперь под угольной горой и ждет, чтобы она ушла. Если переступить через подоконник, то угодишь прямо в уголь. И черны же, должно быть, Дорины колени!

– Когда она вернется, пошлите ее ко мне наверх, в кабинет директора, я хочу поговорить с ней. Как ваша нога? Лучше?

– Да вроде как ничего. Только устал я, очень устал,

"Конечно, так я тебе и поверила, не очень-то ты похож на усталого человека. Я никогда не видела тебя таким оживленным. Обычно ты равнодушный и скучный. А сейчас твоя комната полна жизни. Не тени в ней шуршат, а живые, по-настоящему живые существа, одно из них прячется вон за той занавеской". Она уйдет, да, уйдет сейчас отсюда, так как Дора боится, а у Доры сердце не совсем в порядке, врач говорил, что ее необходимо беречь от волнений.

Прошло больше часа, пока Жофи наконец явилась. Она вбежала разрумянившаяся, неся с собой запах жареного сала. Жофи извинилась за свое опоздание; она была очень занята там внизу. Жофи заволновалась, узнав, что ее вызывают в кабинет директора. Затворив дверь, она с опаской покосилась на классного руководителя, затем подошла к окну и выглянула на улицу. Видно было, что девочка чем-то взволнована. Но вот тревога уступила место раздражительности и нетерпению. Очевидно, она кого-то ждала. Взгляд Жофи не отрывался от улицы, которая поглощала, казалось, все ее внимание. Она впилась глазами в ворота одного из домов на площади. Дом номер девять. Оттуда кто-то должен выйти. Кого она выслеживает?

– Я получила письмо, оно касается тебя, – начала Марта Сабо. – Вот прочти его, а потом скажи, что мне ответить совету.

Жофи прочитала письмо. Неужели оно не произвело на нее никакого впечатления? Стоит, как и раньше, неподвижно и держит письмо в руке. Можно подумать, что ее не интересует содержание письма.

– Ну, так что же мне написать? – продолжала настаивать Марта Сабо. – Почему ты заперла своего дядю?

Но Жофика продолжает молчать, царапая и теребя свой передник. Вдруг у нее задрожали губы, как у Юдит, когда она нервничала. Наконец девочка очень тихо произнесла:

– Просто так.

Просто так!

Однажды, когда Жофи не было в школе, она поговорила о ней с классом и объяснила ученицам, чтобы они не шутили с Жофи, так как та не понимает шуток и все принимает за чистую монету.

Просто так! И это говорит Жофи!

– Ну, хорошо, – кивнула Марта. – Я так и напишу. Конечно, это будет не в твою пользу. Ты меня очень огорчила. Разве можно шутить такими вещами?

Жофи разглядывала ковер под ногами. Она была бледна.

– Я уже думала о том, что ты можешь вступить в отряд, была очень довольна, что помогаешь дяде Пиште. Ведь у него, бедняги, никого нет. Думала, за лето научишься стряпать, а с осени станешь вожатой звена поварят. И вот, пожалуйста!

Теперь Жофи покраснела и еще ниже опустила голову. Да, это действительно обидно: теперь все потеряно. Но она упорно продолжала молчать.

– Мама-то знает?

– Да.

– Ну, что же она?

Ответа не последовало.

– Я тебя спрашиваю.

Жофика подняла лицо и неожиданно улыбнулась. Это была непонятная, грустная улыбка.

– Она меня ругала, – ответила Жофика после долгой паузы и провела рукой по своему лицу.

Марта, оторопев, смотрела на нее. Очевидно, Юдит побила девочку. Она поняла это по вздрагиванию пальцев Жофики, по неловкому, подсознательному движению, каким она схватилась за лицо.

– Ну, подскажи мне, что написать в совет?

– То самое, – прошептала девочка.

– Правду?

– То, что я сказала.

Марта взяла у нее письмо и, сложив его, прижала стеклянным прессом. На улице в это время показался почтальон, отец Шути Сюч. Жофи тоже заметила его, и снова все ее внимание поглотила улица. Она забыла о присутствии классного руководителя. Ее взгляд был прикован к почтальону.

Что нужно Жофике от отца Шути Сюч?

– Когда ты виделась с Дорой? – спросила вдруг Марта Сабо.

Жофика пришла в ужас. Учительница смотрела куда-то поверх ее головы и спокойно играла ножом для разрезания бумаг.

Марта, делая вид, что не смотрит на Жофику, наблюдала за ней. Так. Теперь она размышляет над тем, как бы ответить на вопрос. Правду сказать она не может, лгать не будет. Пока еще не известно, почему она не может сказать правды. Но это выяснится. Ведь все всегда становится известным.

– Недавно, – наконец ответила Жофика на ее вопрос.

– Они уехали, – продолжала Марта Сабо. – В понедельник, во второй половине дня. Ты знаешь об этом?

– Знаю.

Да, она об этом знала. И знала не только об этом, ей кое-что еще известно, например что уехала одна Вики, а Дора непонятно почему находится здесь и скрывается у Понграца.

Теперь девочка неожиданно повернулась к ней спиной: вошел отец Шути. Он выгрузил из своей сумки пачку писем и целую связку "Кёзневелеш"[8].

– Можно мне идти? – спросила Жофика.

Раньше Жофи не посмела бы обратиться первой, она отлично знает, что разговор может прервать только учитель. Но почему она так следит за почтальоном? От кого ждет письма? О чем ей должны написать? А может, это для Доры? Ну, конечно. Дора показываться не может, что-то мешает ей жить дома, поэтому она спряталась у старика. Но в чем дело?

– Да, можешь идти.

И Марта Сабо стала рыться на столе в бумагах. Жофи вышла вместе с почтальоном. Быстро подойдя к дверям, Марта посмотрела им вслед. Жофи некоторое время молчала, затем, видимо собравшись с духом, спросила о чем-то у отца Шути Сюч. Письмоносец в ответ покачал головой. Жофи не стала спускаться вместе с ним. Она продолжала стоять, прижав к щекам руки и – провожая почтальона взглядом. Почувствовав вдруг, что за ней следят, она резко обернулась и, увидев Марту, стремглав понеслась вниз по лестнице.

В полдень в учительскую зашел Хидаш. Он сильно загорел. Рассказывал, что часто бывает на острове. Но все время казалось, что Хидаш никак не решается сказать о чем-то главном. Марта Сабо видела, с каким трудом он подбирал нужные слова. Она теперь наблюдала за ним с тем же вниманием, с каким недавно следила за своей ученицей. Вот дурачок! Разве он обязан отчитываться перед ней? Когда он наконец выпалил, что в августе будет его свадьба, Марта Сабо дружески пожала ему руку и пожелала большого счастья. Хидаш тут же удалился. Похоже было, что он зашел просто для того, чтобы облегчить душу. Вот чудак! Он как будто оправдывается перед ней. Зачем? Кто она ему?

Зазвонил телефон, Марта слышала, как секретарша сказала: "Подождите, пожалуйста!" Звонила жена Калмана Халлера. Она требовала, чтобы ее племянница, которая находится сейчас в школе, немедленно принесла ей портфель мужа. Мать Жофи обещала, что дочь утром, по пути в школу, занесет портфель. А портфеля все нет.

Марта попросила передать жене Халлера, что сейчас же выяснит, в чем дело. Нет, она не собирается подходить к телефону, еще не хватало сейчас выслушивать жалобы Като. Она снова позвонила Секею и велела снова послать к ней Жофику.

На этот раз Жофику не пришлось ждать. Она почти тут же появилась в дверях. Но теперь лицо у нее было замкнутое и испуганное, как обычно в начале учебного года. Казалось, кто-то стер с него выражение уверенности и спокойствия, каким светилось оно в тот момент, когда каменщик бросил ей свой подарок – грушу. Теперь Жофи боялась.

– Тебе звонили насчет какого-то портфеля. Ты знаешь, что это за портфель?

Девочка кивнула.

– Говорят, ты должна была сегодня отнести его на место.

– Да, должна была.

– А почему не сделала этого?

Жофи долго молчала, затем сказала, что побоялась сдать портфель в музей, так как там ее мог увидеть дядя Калман.

– Но ведь ты не в музей должна была отнести его, а к тете своей.

Нет, Жофи не хотела отдавать портфель тете. Нельзя.

– Это нельзя? Почему?

– Нельзя.

Марта вспомнила вдруг Като – свою одноклассницу. Недоверчивая, любопытная, она могла выворачивать сумки подруг и читать найденные там письма, умела подслушивать за дверью учительской во время совещаний и подглядывала в щелочку, как целуется ее брат со своей невестой Юдит Папп. Да. Като. Но что в том портфеле, который, по мнению Жофики, не должен попасть к Като?

Марта Сабо просто не знала, на что решиться.

– Принеси портфель сюда, в учительскую, твой дядя сам заберет его отсюда. Я позвоню ему.

Жофи убежала и тотчас же вернулась. Тяжело дыша, она положила портфель перед Мартой на стол. Да, вокруг этого портфеля какая-то тайна. Тайна Жофи. Тайна Калмана.

Девочка облегченно вздохнула.

– Только дяде Калману, больше никому! – повторила она несколько раз.

Когда дверь за ней затворилась, Марта открыла портфель. Она увидела в нем непромокаемую куртку, бритвенный прибор, зубную щетку. В боковом отделении нашла зачетную книжку и копию диплома на звание доктора, выданного после защиты в Академии наук имени Петера Пазманя диссертации на тему "Золотые монеты Венгрии", Тут же лежал иностранный матрикул – экзаменационная книжка Перуджинского университета, где Халлер в течение двух семестров занимался на факультете истории искусств. Среди документов был конверт и в нем двести австрийских шиллингов.

Она снова заглянула в присланное из совета письмо. "В понедельник, 22-го числа, в пять часов дня…" Вдруг перед глазами ее всплыло лицо привратницы дома номер девять. Она спокойно ела помидоры у ворот, когда Марта, задыхаясь от быстрой ходьбы, спросила, дома ли Виктория Вадас. "Сегодня в пять часов они уехали на какой-то машине, – сказала привратница. – Хоть бы совсем не возвращались!"

Марта Сабо закрыла портфель. Теперь она знала, почему Жофика в понедельник в пять часов дня захлопнула дверь хранилища, знала, почему Дора Гергей в понедельник ночью поселилась у Иштвана Понграца!

Перед тем как уйти домой, она позвонила Калману Халлеру. Его не оказалось. Он ушел в крепость. На вопрос, что ему передать, Марта ответила: "Спасибо, ничего". Секретарше она поручила созвониться с Като. Хотя Жофики сейчас в школе нет, надо позаботиться о том, чтобы портфель в кратчайший срок был возвращен хозяину.

Придя домой, Марта наспех кое-что сварила себе, но есть совсем не хотелось. Опершись на подоконник, она внимательно смотрела на улицу. Като. Марианна. Халлер. Жофика и дядя Пишта. Вики и Дора. Ну как же ты будешь решать судьбы детей, когда их жизнь так тесно связана с жизнью взрослых? Надо сначала изменить жизнь взрослых. Но как взяться за это дело, какое она имеет право вмешиваться, да и кто станет слушать ее вообще? Правда, на совещаниях ее слушают. Но это совещания. Там бывает самое большее сорок человек. Может быть, надо писать об этом? Что писать – статьи, брошюры, книги?

Кто-то поздоровался с ней.

Это Яни Борбей, он как раз проезжал мимо на своем велосипеде. Когда-то Марта и его учила. Она помнит Яни тщедушненьким белобрысым мальчуганом. Его не слышно было и не видно. Говорил он редко, лишь тогда, когда знал что-нибудь наверняка. Да, очень редко говорил. Потом устроился на почте и теперь работает разносчиком телеграмм. В классе его прозвали Бубу.

– Жарко, – заметил Бубу и слез с велосипеда. – Не угостите водой?

Марта дождалась, пока струя воды стала холодной, затем налила стакан и подала парню. Бубу сообщил, что у него осталась одна телеграмма, но доставить ее он не сможет, так как адресат уехал. Придется вернуть на почту. Еще полчаса – и он сдаст свою маленькую сумку другому. На этом его рабочий день окончен.

– Больше всего возни с недоставленными телеграммами, – пожаловался он Марте. – Отправитель недоволен, жалуется в газету, и в один прекрасный день появляется заметка, что почта-де неисправно работает. А куда я должен доставить телеграмму, если человек уехал на дачу? Уехал – ну и правильно сделал. Имей я возможность вырваться из этого раскаленного котла, я бы тоже выехал. По мне, пусть отдыхает себе, только бы адрес оставил.

Бубу подъехал со стороны площади. В каком доме он побывал? Пока пьет, книжка его лежит на подоконнике. Марта склонилась к раскрытой книге и увидела телеграмму. Теперь все ясно. Не удивительно, что ему не удалось доставить телеграмму. Это была телеграмма для Доры.

– Тебе не придется возвращать ее на телеграф, – сказала она неожиданно Бубу. – Можешь оставить ее здесь, у меня.

Вдруг вся кровь прилила к ее лицу. Ей показалось, будто от этого клочка бумаги зависела жизнь Доры. "Сдает помаленьку тетя Марта, – подумал Бубу. – Видно, жару плохо стала переносить. Но с какой стати оставлять ей телеграмму, что пришла на имя Гергей?"

– Видишь ли, адресат живет тут, в школе, с тех пор как ее сестра уехала. Если ты можешь оставить мне телеграмму, то я сама передам ее.

Бубу согласился. Уж кто-кто, а тетя Марта наверняка знает, что можно и чего нельзя. По крайней мере он избавится от этой телеграммы. А то четвертый раз приезжает уже сюда с ней. Вот тут надо расписаться. Так. Бубу попрощался и напоследок попросил Марту непременно вручить телеграмму, иначе ему здорово попадет.

О, она все прекрасно понимает, пусть не беспокоится.

Учительница-то, оказывается, любопытна. Вот он никогда не раскрывает чужие телеграммы. Правда, она даже деньги имеет право принимать вместо адресата, потому что Сабо замещает директора. И к тому же эта телеграмма для ее ученицы. Вот она ее и раскрыла. Что это с ней – голову склонила, может, плохо или просто задумалась? Что же там написано, в той телеграмме? Впрочем, слава богу, его это уже не касается.

Марта Сабо вновь запечатала телеграмму и вышла на раскаленную улицу. Надо спешить. Там внизу ждут эту телеграмму. Хорошо бы проскользнуть незамеченной. Всякая встреча, в особенности с Секеем, нежелательна. О Секее вообще придется поговорить с директором: он завистливый, ленивый, бестолковый человек, к тому же не любит детей. Привыкли всегда и по всякому поводу ругать Понграца, а Секей и рад.

Она подкралась к двери с занавешенными стеклами и остановилась. Из комнаты слышен был разговор, рокотал голос Понграца. Марта Сабо сунула телеграмму за ручку двери. Голоса в комнате умолкли. Видимо, там услыхали шум. Воцарилось молчание.

Никогда в жизни она еще не бежала так, как теперь из этого коридора. Она должна была во что бы то ни стало успеть уйти, исчезнуть до того момента, когда старик подковыляет к двери, откроет ее и выглянет, чтобы узнать, кто же подходил. Когда Понграц наконец открыл дверь, в коридоре уже никого не было, но к его ногам упал легкий белый квадратик. Без очков он ничего не мог разобрать, но когда Дора вырвала бумагу у него из рук, старик прочел по ее лицу, что телеграмма, кто бы ее ни принес сюда, адресована не ему. Рука Доры так дрожала, что она не могла вскрыть ее, потом положила на стол и стала разглядывать со всех сторон. Доре было всего одиннадцать лет, и ей еще никогда не приходилось получать телеграммы.

И куда только запропастились эти проклятые очки? Куда швырнул он их с перепугу, когда услыхал, что кто-то подслушивает за дверью? Как назло, когда надо, не найдешь. Ах, вот они, голубчики.

– Постой же, не так открывается! – рявкнул Понграц на Дору.

Еще одна недотепа нашлась. Вертит, перекладывает с места на место, нет того, чтобы разорвать заклейку. Итак: «Доре Гергей». Слава богу, хоть фамилия отыскалась. Гергей – еще куда ни шло. Его отца звали Гергеем Понграцем. И откуда пигалице пишут? Вена. А где эта самая Вена? Девчонка губы втянула, стоит как истукан. Нет, кажись, живая: ишь как стрельнула глазами. Заморгала. Гляди-ка, сама не знает, плакать или смеяться. Все перечитывает эту никчемную бумажонку: «Прости меня, попробуй пристроиться у мамы. Вики».

22

Секей неистовствовал.

Добозиха уехала в Балатонфюред. Понграц на бюллетене, а ты один за всех отдувайся. В совет пойти – еще ладно, но тащиться по такой жаре в нумизматический музей, потом в институт – это уже слишком! Срочно! Подумаешь – срочно! Гонять – это она, заместительница, умеет. Беги сюда, слетай туда. Пусть Понграц теперь позлится, уж больно ему хорошо живется: он себе топает по комнате да отлеживается, а две пигалицы обхаживают его. Узнал бы, какие он, Секей, бумажки несет. Во всех одно и то же написано: «1957 № 303. Дело о нарушении дисциплины ученицей шестого класса Жофией Надь».

Срочно? Все же он к Понграцу успеет заглянуть – надо устроить ему парочку веселых минут. Ничего себе помощницу подобрал. Порядочная, видно, эта Жофия Надь дрянь, если даже летом приходится учителям с ней возиться. Хотя в самый раз для Понграца. В одну прекрасную ночь она еще перережет ему горло. Вообще неплохо поосмотреться у старика, вынюхать, где он прячет ту, вторую, что в ночь на вторник завели к нему.

Ну не дурак ли этот Понграц? Сначала снял свою вывеску "Просьба не стучать", теперь снова вывесил. Жаль. Он бы сейчас так стукнул, что и мертвец встал бы из могилы. Секей распахнул дверь. Старик был один. Занавеска на окне отодвинута, на вешалке только картуз да плащ Понграца. Чернявой девчонки нет и следа. Видно, он ее уже сплавил. Понграц насторожился. Секей редко переступает его порог, а если уж зайдет, то жди рассказа, как родич его тоже сломал лодыжку да так хромым и остался до смерти.

– Вам-то хорошо, – начал Секей, положив на стол книгу доставки. – Лежите себе тут, прохлаждаетесь, захотели – вздремнули. Ну, как нога?

Понграц пробормотал в ответ что-то невнятное.

– Зато другим приходится в такую жару быть на побегушках. Нет человеку никакого покоя. Марта-то все подгоняет. Говорит, срочно доставь эти бумажки, а что толку в них!

Старый Пишта не заглянул в книгу, хотя Секей подсунул ее под самый нос старика.

– Не видно что-то чернявенькой. Или вы куда-нибудь ее отослали?

Этот чего-то мудрит, подумал Понграц, он все одно, что вестник Иова: неспроста, ох, неспроста пришел он сюда! Секей и парнем такой же был, только тогда и радовался, если мог принести кому-нибудь злую весть. Когда упала бомба, он, Понграц, стоял у черного хода. Бомба швырнула его волной оземь, да с такой силой, что у него изо рта и из носа пошла кровь. Потом он еще плохо слышал. Когда пришел в себя, над ним сидел Секей и брызгал его водой. "Надобно бы, говорит, сходить в большое убежище, там, видно, беда". Сам глаза в сторону, будто жалеет его. Только Понграц знал, что ему никого не жалко. Пополз он к убежищу, бежать не мог – колено разбил, когда упал во время взрыва. Да если и мог бы – все равно напрасно: хоть на крыльях лети к убежищу, ни одной там души уже не было в живых…

Ежели этого Секея интересует черномазая, то может искать ее. Нет здесь больше Доры – улетучилась со всеми монатками. Говорит, домой хочу пробраться. Даже взяла у него связку запасных ключей, что он хранил у себя на тот случай, если кто-нибудь из дежурных потеряет свои. Обещала вернуть, и пока что он верит ей. Только не увидали бы у нее тех ключей, а то ему здорово может нагореть из-за этой разбойницы.

Так что ушла, пусть теперь ищут. Да, недолго гостила она тут, за два дня нагостилась. Так и не поведала, какая беда приключилась с ней, и спасибо-то не сказала за приют. Поглядела на него своими черными глазищами, схватила свой рюкзак – только ее и видели. Ну и слава богу, по крайней мере опять тишина. Скажи-ка, такая маленькая, а такая недоверчивая. Да разве бы он, хоть натвори она тут что-нибудь, выдал ее? Конечно, нет. Сказала бы, мол, убежала из дому на пару дней, – и все тут. Так нет; и что еще за номер с телеграммой? Вики какая-то посылает! Вики! Ну и имечко, второго такого не сыщешь на всей земле. Хотя есть же "Дора"! Семейка, нечего сказать!

Понграц снова буркнул что-то. Если Секею очень хочется услышать "да", так пусть воображает, что услышал.

– А не мешало бы вам удержать ее пока при себе. Вторая-то вряд ли вернется сюда. Или, может, вы это знали, потому и зазвали к себе черненькую?

Почему это недотепа не приходит больше сюда? Она всегда являлась в срок, аккуратно, даже после того случая. Чего Секей уставился на него своими холодными глазами, как будто он, Понграц, виноват, что Марча полюбила Имре. На Секея она плевать хотела. До сих пор никак не успокоится, уж от доченьки и костей-то не осталось! А что была за красавица! Но что поделаешь, кроме своего Имре, никого не признавала.

– Глядите, как бы голова у вас не треснула, – заметил он Секею, – уж больно много знаете. Это может вам повредить.

Секей сделал вид, что не понял его.

– Она не говорила вам, что натворила? Надеюсь, хоть не крала. Вы ее частенько посылаете в кладовую, так ведь и я отвечаю за имущество, не дай бог, пропадет оттуда что, уж не знаю, кто и платить будет.

За кого же этот рыжеглазый – чтоб ему ни дна, ни покрышки – принимает Жофи? Нашел вора! Уж ему-то, если на то пошло, стоит помолчать. Пусть-ка ответит, почему зимой в его комнате жарища, а в классах дети мерзнут? Только спросишь его, так он с самой невинной миной начнет доказывать, что в классах тяга плохая, что уголь некачественный. Его послушать, так виноваты во всем трубочисты. Дурной человек. И чего это он сует ему книгу? Там – две бумажки. Опять очки куда-то подевались.

"Улица Збпор, 7, 1-го района, Институт экспериментальной педагогики, Юдит Надь.

Просьба 29 июля сего года к 11 часам явиться в школу по делу Вашей дочери, ученицы шестого класса Жофии Надь. Предлагается прийти вместе с дочерью.

Заместитель директора школы Марта Сабо".

Круглая печать, штамп. Что за чертовщина? И во втором письме то же самое говорится, только не сказано, что "дочь", и не сказано, чтобы Жофи пришла в школу. Ага, оно адресовано заведующему отделом Калману Халлеру. Так это и есть тот самый Халаши, чтоб ему пусто было, из-за него, оказывается, чуть было не извелась бедная козявка! Еще хорошо, что Андраш не пошел да не намял ему бока. Заведующий отделом! В конце вон написано, что взятый из музея портфель является вещественным доказательством, нужным школе при расследовании проступка ученицы, поэтому получить его владелец сможет лишь после разбора дела и только лично.

Портфель! Значит, это тот самый портфель из отличной желтой кожи, который Жофи прятала в его комнате. Он еще гадал, откуда взялся портфель, и решил, что это вещи покойного Габора Надя. Потом девчонка вдруг куда-то побежала и унесла портфель, так он больше его и не видел. Уж не украла ли она его у Халлера? Это Секей виноват в том, что ему такие вещи лезут на ум. От Секея хорошего не жди. Если Жофи забрала у кого-то портфель, стало быть, так нужно было. Может, черномазая втянула ее в какую беду? В ней порча какая-то сидит. И как теперь быть? Как помочь девчонке?

С удивлением Понграц поймал себя на том, что готов пойти на все, только бы не дать в обиду свою недотепу. Что, в конце концов, эта Марта Сабо хочет от ребенка? Неужели не видит по физиономии, что она не способна на худое?

Секей зорко следил за Понграцем, но на исхудавшем, щетинистом лице старика ничего нельзя было прочесть. Наоборот, старик прищелкнул языком, как будто все это его забавляет, и даже пробормотал: "Наплевать! Какое мне дело?" Ну и противный старик! Ничто его не берет! Не задело ведь за живое! Бездушный тип! Он, Секей, давно это знал. Жара-то еще сильнее стала. А тут возись с этими писульками! Думал, удастся позлить малость старика, так нет, режет себе как ни в чем не бывало перец на кружочки и спокойно жует, точно скотина. Секей попрощался. Вывел из кладовой свой велосипед – так скорее дело будет.

Калмана Халлера он в музее не застал. Хорошо хоть не пришлось тащиться на второй этаж. Он вручил письмо у входа. Толстяк, что сидел в дверях, пообещал отдать его Халлеру, как только тот вернется из крепости. В Институте экспериментальной педагогики письмо приняла сама Юдит Надь, но даже не взглянула на него, просто черкнула в книге, там, где Секей держал палец. Хорошо бы предложить ей прочесть письмо сразу. Интересно, как оно ей понравится? Да разве заговоришь с такой? Девчонку ее он терпеть не может. Когда она убирает возле дверей старого Понграца, всегда остатки заметет к кладовке. Она, конечно, отлично знает, что это уже его, Секея, участок, вот и гадит специально ему. Ох и попадет девчонке от ее мамаши!

Но Юдит, прочитав записку, не столько обиделась на Жофи, сколько на Марту Сабо. Письмо полетело в корзинку. От волнения она не могла сидеть на месте и принялась ходить по кабинету. "Узнаю эту Марту Сабо, – возмущалась Юдит. – Из пустяка раздуть такое дело, измываться над ребенком… И она еще называется педагогом… Палач, а не педагог". Юдит впервые с теплотой подумала о работе в школе. Уж она докажет, что нельзя делать подобных вещей. Наверное, Марта затеяла это дело, чтобы лишний раз доказать Добаи, что она, Юдит Надь, не годится для работы в институте, раз не способна справиться даже с собственным ребенком. Возвратившись домой, Юдит, к великому удивлению Жофики, прижала ее к груди и, поцеловав, негодующе воскликнула: "Не бойся, ничего не бойся, я все улажу!"

"Началось!" – подумала Жофика. Еще вчера она была так счастлива. Впервые с тех пор, как не стало папы, ей было по-настоящему радостно. Дома ее ожидал обед. И мама даже поставила Жофины тарелочки: значит, она все-таки любит ее! Конечно, мама не признала, что зря побила Жофику, но ведь это и не важно. Даже в том, как она поцеловала Жофику и как заплела ей косы, чувствовалось, что маме стыдно. Мама не стала донимать ее расспросами о музее, о золотой монете, и ей не пришлось маму обманывать. Мама, вероятно, решила, что Жофика заперла своего дядю нечаянно, а о портфеле просто забыла… Оказывается, еще ничего не кончено. Когда Жофика прочитала утром письмо, она понадеялась, что тетя Марта сама ответит райсовету. Потом запишет ей в дневник выговор – и на этом конец. А выходит, не конец. Теперь вот повестку прислали, как в прошлом году Еве Перч, которая украла велосипед. Какой стыд!

Разве Сабо педагог? – думала в это время Юдит. Такую даже человеком нельзя назвать. Юдит спросила у Жофи, со злым ли умыслом захлопнула она дверь, и Жофика ответила, что нет. А Жофи никогда не лжет. Значит, она это сделала нечаянно. Юдит ясно представила себе, как Жофика слишком близко подошла к двери, задела ее и та сама захлопнулась. Не секрет, что ее дочь труслива, неуклюжа, неловка и беспомощна. Кто может поставить ей в вину, что из-за какой-то случайности она попала в беду? Будь на месте Жофи любая другая ученица наверное, не раздули бы так эту историю. Здесь все дело в том, что это дочь Юдит Надь, и Марта Сабо нарочно подстраивает, чтобы нанести ей еще один удар, пока она в школе и имеет такую возможность. Только на этот раз Юдит сумеет ответить Марте. С пятнадцатого числа Добаи заполучит к себе этого великого педагога. Она еще ломается, чтобы набить себе цену. Пусть Добаи говорит все, что ему угодно, она, Юдит Надь, разбираемся в вопросах воспитания. Для нее детская душа – это открытая книга. В прошлый раз она сама чуть не потеряла веру в себя и уже готова была согласиться с тем, что она плохой специалист. А ведь это не так. Взять Марту Сабо. Как она заблуждается в отношении ее Жофии, сколько пороков приписывает этой кроткой и безобидной девочке! Конечно, во всем этом деле Марта хочет только лишний раз продемонстрировать всем, какой она великолепный педагог. Уж если на то пошло, даже хорошо, что Юдит станет преемницей Марты. Несомненно, в первый же день выяснится, что ученицы ее не знают грамматики, что обучение велось поверхностно, а дети боялись ее, так как она запугивала их. В соседней комнате зазвонил телефон, Жофи подняла трубку, но тут же в страхе опустила ее: говорила тетя Като. Не беда, что Жофи не ответила ей. Если надо, позвонит еще, а не позвонит, еще лучше. У нее сейчас все равно не хватит сил разговаривать с Като. Марта Сабо сидит в своей норе и готовит план завтрашней "операции". Напрасно радуется. Завтрашний день покажет, кто из них двоих может называться настоящим педагогом.

Но Марта Сабо не сидела дома. В это время она находилась в отделе опеки райсовета. Прошло более часа, пока она получила ответ на интересующие ее вопросы. Заведующий отделом едва успевал перелистывать сборник постановлений. Наконец оба на чем-то сошлись и долго пожимали друг другу руки. Марта Сабо еще не ушла из комнаты, когда референт начал диктовать повестки. Одна из них предназначалась госпоже Хорват – бывшей Гергей, другая – Карою Гергею.

Вот и улажено. Теперь она пойдет домой, сварит себе кофе и ляжет отдыхать. Все-таки чересчур много всего для одного дня.

Может, зайти к Доре, она, наверное, уже дома. Пожалуй, следует подождать до завтра. Пусть девочка успокоится, соберется с мыслями. Сегодня Марта никуда не пойдет. Все-таки она любит свою квартирку и этот маленький неказистый домик с широкой аркой у входа, неведомыми судьбами забытый здесь, в самом центре столицы. Она живет на первом этаже, как в провинции, и, когда вечерами сидит у своего окошка, может рукой достать до прохожих. В этом есть своя неповторимая прелесть, что-то уютное и родное.

Но пока Марта спускалась по лестнице, она уже успела передумать и, выйдя на улицу, направилась в противоположную от своего дома сторону. Не мешало бы развлечься немного. Сейчас она зайдет куда-нибудь в кафе и закажет мороженое. Нет, пожалуй, лучше в кино посмотреть комедию, встряхнуться. Просто усесться поудобней в кино и смеяться над любой глупостью. Скажем, герой налетает на официанта, который несет поднос, весь заставленный бутылками и едой. Тарелки летят во все стороны, и на голову какому-нибудь самонадеянному щеголю опрокидывается чашка со взбитыми сливками.

Да, надо пойти в кино.

В зале оказалось не так душно, как она предполагала. На потолке жужжали большие вентиляторы, и этот постоянный гул порой мешал слушать. Сеанс закончился в шесть часов. В парке перед кинотеатром она еще некоторое время поговорила с Фери Асталошем, который поливал клумбы. Асталош, в прошлом году окончивший школу, заметив ее, отдал шлангом честь и уже издали закричал что было силы: "Здравия желаем!" С тех пор как она в последний раз видела его, паренек очень вырос, и голос у него стал низким, как у быка.

Теперь можно и домой. Марта с удовольствием думала о том, как сейчас войдет сначала в прохладную тень арки, потом во внутренний дворик, пахнущий олеандрами. Они цветут в кадке прямо под окном кухни. Ничего не скажешь, любит она свою квартирку, хотя и возни с ней зимой много; две ступеньки, которые ведут к двери застекленной веранды, постоянно заносит снегом, их то и дело приходится расчищать. И вообще эти ступеньки совсем ни к чему.

"Нет, они все-таки нужны", – решила Марта, войдя во двор. На верхней ступеньке, прислонившись к двери и вытянув вперед неподвижную ногу, сидел Понграц. Это был нежданный гость. Понграц никогда еще не приходил к Марте домой. Обычно, если ее срочно вызывали в школу, за ней присылали Секея – он был моложе. На вопрос, давно ли Понграц ждет ее, он пробурчал, что пришел сюда около четырех. Значит, просидел тут добрых два часа. И это с больной-то ногой! Пока Марта отпирала дверь, они перебрасывались теми пустыми фразами, которые нужны только для того, чтобы потом перейти к главному. В переднюю вели ступеньки, и старому Пиште стоило больших усилий подняться по ним. Лицо покраснело от напряжения. Марта мягко спросила, не скучно ли ему было сидеть здесь столько времени. Но Понграц ответил, что он не скучал, ему было над чем подумать.

Усадив старика, Марта раскрыла окно и подняла штору. Солнце уже зашло. Из окна было видно здание школы. Окна учительской были настежь отворены. Понграц и Марта оба заметили это, но каждый объяснил по-своему: старый Пишта решил, что бездельник Секей, конечно, опять поленился подняться наверх и проверить, все ли окна закрыты; случись гроза, снова полетят все стекла; Марта Сабо подумала, что окна учительской забыл закрыть Хидаш, который оставался в школе дольше всех. Рассеянный стал этот Йошка!

Несомненно, старик пришел из-за Доры. Вероятно, он все же заметил Марту, когда она засовывала за ручку двери телеграмму. Ну да все равно, рано или поздно этот разговор должен состояться. Она даже сама собиралась зайти к нему, только после того, как уладит дело Жофики.

Они внимательно изучали лица друг друга. Понграц, так же как и она, знал, что разговор о нынешнем урожае, о сборе фруктов и засухе только предисловие, что о главном еще не сказано ни слова. Старик выглядит усталым, подумала Марта Сабо, нужно скорее отправить его домой, там у него прохладней. Не будет она больше тянуть время. Проводить ли его домой? Движение еще большое, ему трудно будет пересечь площадь, он ведь пока очень плохо ходит. В общем, она проводит его.

– Я рада, что вы пришли, – начала Марта решительно. – Я сама хотела зайти к вам, поблагодарить за ваше участие и помощь. Вы даже не предполагаете, какую сняли с меня заботу.

Понграц взглянул на нее, но тут же отвел глаза. Что это она, чего ей надо от него? Опять чушь несет.

– Вот теперь-то мы сможем наконец взяться как следует за это дело, – продолжала Марта Сабо. – Последние два дня, видно, были самыми страшными для бедной девочки. Я так признательна вам, что вы не оставили ее без присмотра. Она успокоится постепенно. Теперь самое тяжелое позади.

О ком это она? Вот бестолковая бабенка, даром что забила себе голову всякими премудростями.

– В сущности, все к лучшему. Сестра хоть и любила ее но совсем не подходила для роли воспитательницы. По правде говоря, меня удивляет, что она бросила ребенка. Девочка, вероятно, рассказывала вам, как все это произошло?

Старик сегодня молчаливее обычного. Только смотрит на нее да покрякивает. Ну что ж, не хочет говорить – не надо.

– Да, это весьма печальная история. Отец, мать – у каждого своя новая семья, а опекуном ребенка назначают сестру. Теперь, когда она покинула страну, мы сможем наконец направить жизнь девочки по нужному руслу. И как вам пришло в голову приютить у себя девочку? Даже подумать страшно: остаться такой малышке одной на улице! Побоялась, наверное, идти к себе домой.

Так это она о черномазой! Хорошо, что он рта не открыл, дал ей выговориться. Вот и вся ее мудрость. Других учит, а сама не умеет язык держать за зубами. И спрашивать не пришлось – все подчистую выложила. Тоже не из смышленых, да и болтлива к тому же, видно. На уроках-то привыкла языком молоть. Вена. Значит, смылась тощая, за которой Карчи Шереш волочился, а маленькую оставила, тварь бездушная. Выходит, не матерью она ей приходится. На этот счет он ошибся. Имеет, стало быть, и отца и мать, только у каждого из них своя судьба. От девчонки все отвернулись. При живых родителях сиротой оказалась.

Он вздрогнул.

Что она сказала? "Мы сможем наконец направить жизнь девочки по нужному руслу". Как это она собирается направлять ее, по какому руслу? Когда черномазая сегодня в полдень убежала со своим мешком, откуда он мог знать, что у нее нет никого дома? Думал, найдется там какая-нибудь живая душа. Даже озлился на нее, что так и не рассказала ему, почему скрывалась у него. Значит, она никакая не злодейка, а просто сирота? Что же теперь будет? Тощей с ней нету, никого нету. Кормиться-то как станет? Или уйдет к кому-нибудь из родителей? Почему же она не захотела уехать вместе с сестрой, раз уж вещи собрала? Взяла небось своего мехового зайца да красную жакетку. Как здесь-то вновь оказалась? Отстала ли от машины, свалилась ли с нее – кто знает!

– Теперь о ней совет позаботится.

Совет? Как? И эта вдруг скупа на слова стала. А он не прочь узнать все поподробнее. Вместо того чтобы объяснить толком, что к чему, зажигает тут одну папиросу за другой. Фу, как противно, когда женщина курит.

– Детский дом, куда ее направят, расположен в большом парке на горе Сабадшаг.

Никак, ее в приют собираются отдать? Конечно, так и выходит. Она может не расписывать ему, какой там парк, он и сам отлично знает, что за штука детский дом. Как бы там хорошо ни было, приют есть приют.

– Раз у нее имеются родители, почему бы не отдать им ее?

Марта Сабо покачала головой.

– Родители отказались от нее, законным опекуном была сестра. Скажите, вот вы сами отдали бы ребенка таким людям, которые девять лет назад бросили его?

Он-то? Ни в жизнь! А если бы стали умолять, спустил бы с лестницы, да еще мусорное ведро опрокинул на головы. Даже щенка и того не бросают на произвол судьбы. Животное разума не имеет, и то человек жалеет его, растит, радуется, как оно посапывает в уголке да, слепенькое, тычется мордой в живот матери. А тут ребенок! И в приют его…

Впрочем, что ему до всего до этого! Он пришел сюда совсем по другому делу. Так вот для чего понадобились черномазой ключи! Домой не могла попасть. Поэтому и пряталась так. Но почему же она побоялась сказать ему обо всем? Неужели могла подумать, что он сейчас пойдет в полицию? Как полегчало бы ей, поведай она ему все. Так нет же, только глаза лупила и вначале даже есть отказывалась. Все потому, что слишком много гордости у малявки, а у самой никого на свете нет. Кто же, интересно, кормить эту несчастную будет, пока решится ее судьба? Нет, он не спросит у учительницы, ничего не будет спрашивать. Надо дать ей выговориться, она сама обо всем расскажет.

– Вы очень выручили бы нас, если бы оставили девочку у себя еще на пару дней. Родителей ее вызвали на пятницу. В девять часов утра ее дело будет разбираться в райсовете. На все потребуется время. С приютом мы начнем переговоры лишь после того, как все выяснится с родителями ребенка. В самом деле, присмотрите за ней еще парочку дней, нехорошо оставлять девочку одну в квартире. Расходы, понятно, вам будут возмещены. Родительский комитет заплатит.

"Провались ты, – подумал старый Пишта, – вместе со своими деньгами. Потрать их на гвозди, чтоб было чем гроб заколачивать. Неужели я таким нищим выгляжу? Неужели она всерьез думает, что мне ребенка не прокормить?" Понграц тихонько выругался. Если учительница поняла – на здоровье ей. Сколько можно унижать человека! Каждый лезет к нему со своими несчастными деньгами!

– Что она сказала, когда прочла телеграмму? – спросила Марта.

Откуда она знает про телеграмму? Уж не сама ли принесла ее? Черномазая, да и он тоже считали, что это Жофи выклянчила телеграмму у Сюча. Стало быть, нет.

– Да ничего вроде такого не говорила, – ответил Понграц. Ну, теперь пойдет болтать о черномазой. Не для того он высидел тут два часа на ступеньках, словно нищий на паперти, чтобы про черномазую судачить. И где эту учительницу черти носили столько времени? Переливает из пустого в порожнее, все черномазая покоя ей не дает. Нечего воду в ступе толочь, он и так понял уже, что Дора – не исчадие ада, что она не удирала ни из исправительного дома, ни от матери. Просто сирота божья. Но он-то ведь приковылял сюда не ради черномазой, а ради той, другой!

– Вы мне скажите, что вам нужно от Жофики, – сказал он.

"Ах да, Секей. Не забыть бы поговорить с директором школы насчет Секея", – вспомнила Марта. Секей подслушивает, где может, даже за дверями учительской. Он болтун и клеветник. И в прошлый раз не родители создали ту отвратительную путаницу, а Секей. Правду говорила Биро насчет него. И теперь надо же было ему показывать Понграцу повестки! Что за человек! Знает ведь, как Понграц привязан к Жофике. К сожалению, она, Марта, не сможет сейчас ответить дяде Пиште. Пусть потерпит немножко. Он раздражителен и обидчив. И все же придется промолчать.

– Потому как она не из тех, кто ворует, – продолжал Понграц. Марта видела, что он расходится все больше и больше. – Да я б ей доверил несчитанные деньги. Мало у нее и без того горя – сколько она жаловалась мне, плакала, что Халлер-де не должен никуда отлучаться в понедельник. Спросите хоть у Андраша Киша, у каменщика. Правда, портфель тот несчастный она действительно принесла, скрывать не приходится. Но я не верю, что она его украсть хотела, а то бы она продала его где-нибудь на стороне и не стала бы ко мне таскать.

Все так и есть, как она предполагала. Жофи узнала от Доры, что там готовятся к отъезду, и в понедельник явилась в музей к Калману. Теперь и про молодого каменщика все стало ясно. Это тот самый парень, который бросил девочке с лесов грушу. Одно только пока непонятно: почему Дора вернулась, раз уж собралась ехать? Но и это рано или поздно выяснится.

Не отвечает, думал Понграц. И какая же она бездушная! Знать, одних любимчиков признает! Черномазая ей по душе, она и болеет за нее, а Жофику невзлюбила, потому и решила вконец вымотать душу у ни в чем не повинного ребенка. Но он не посмотрит ни на что. Он выскажет ей прямо все как есть.

– Детей знать надо, – и голос его вдруг охрип от волнения. – Девочка давно поняла, что бедняга-отец ее – он при мне помер – ничего через меня ей не передал, и все-таки ходила и ходила ко мне. Признаюсь, я лишь гонял ее взад-вперед, слова хорошего не сказал. Побил даже однажды, думал – поделом, а она, сердечная, и после того не перестала ходить, ухаживает за мной, хотя денег больше не получает. Это я все к тому говорю, что если какой-нибудь там бездельник оговорил ее, не следует принимать все за чистую монету. В особенности же Халлеру не стоит доверять, непутевый он человек. Жофи – вот она порядочная. Уж коли я даю за нее свою старую голову на отсечение, то, стало быть, и вы, учительница, можете сделать то же самое.

"Эх, старый Понграц, старый Понграц, как затряслась вдруг твоя голова, твоя седая голова, которую ты готов дать на отсечение за Жофику! Интересно, что бы ты сделал, подойди я сейчас к тебе и поцелуй твою старую жилистую руку? Закричал бы, конечно, на меня, как на Жофи?"

– Девочка запуталась в очень серьезном деле, – заметила Марта сдержанно, – но мы все уладим.

– В таком случае не помешает вам и нас послушать.

Неплохая идея. Марта сняла чехол со своей пишущей машинки и вложила в нее лист бумаги. Для Понграца было новинкой диктовать на машинку, тем не менее он складно и толково вновь повторил все сказанное. Подписавшись на листе, он вдруг снова помрачнел – продиктованное показалось ему недостаточно убедительным. Нет, этого мало, он должен быть лично в совете. Надо бы и Андраша Киша привести. Несправедливо нападать на ребенка. Кто, как не они, ее друзья, смогут объяснить, что и как было?

– Ну что ж, приходите, – сказала Марта Сабо. Она на минуту представила Юдит, Калмана и дядю Пишту спорящими между собой. Ей вдруг стало смешно и даже немножко страшно. – И каменщика приводите. Пригласите всех, кто, по вашему мнению, может помочь девочке.

И ведь так-таки не сказала толком, в чем обвиняется недотепа. Все мудрит эта учительница, видите ли, служебная тайна. Черт бы побрал тех, кто их выдумал! Виданное ли дело, что он, лицо официальное, мог не знать, что происходит на месте его работы? Ладно еще, Андрашу Кишу прийти разрешила, хоть не зря он хлопочет. Никак, она собирается провожать его? Только этого не хватало. Не невеста же он, чтобы она рядом с ним шафером ходила. Сам доберется потихонечку.

Вспомнить бы, который тут дом со скрипучими воротами. Не то седьмой, не то девятый. Там еще та кошка драная стояла с типом в рубашке с короткими рукавами. Пожалуй, то был девятый номер. Это там ворота пищат, как котята некормленые. Ничего себе привратница, капли масла жалеет. И что за грязнуля! Стоит и прямо на улице жует яблоко, а кожуру выплевывает на решетку канализации. И еще глаза на него пялит, будто он шарманщик на ярмарке. На ногу уставилась – ну что ж, смотри, коли охота.

Стало быть, Дора Гергей здесь живет, в девятом номере. Дворничиха говорит, что Дора одна – госпожа Вадас уехала. Ну, это он и без нее знает…

Дора долгое время не отзывалась на звонок, потом все-таки выглянула. Когда же увидела, кто стоит в дверях, зарделась до самых корней волос. Глаза, рот, даже нос – все у нее заулыбалось. "Она мне рада", – вздрогнул Понграц и так смутился, что не мог произнести ни слова.

– Собирайся-ка да пойдем со мной, нечего тут тебе одной сидеть, – сказал он немного погодя.

Если только она не послушается, он даст ей подзатыльник и бросит одну – пусть себе кукует на здоровье. Гляди-ка, и не думает перечить, засуетилась, захлопала дверьми и вот уже выскочила из квартиры со своим рюкзаком. Понакидала в него всего, что под руку попало. С одного боку мешок горбатый: конечно, она не забыла положить и своего зайчишку, ну так и есть, вон нога виднеется сквозь дырку. И сразу же, как полагается, ладошку протянула ему. Ну, ее-то он возьмет за руку, потому что Дора не собирается, видно, его поддерживать да водить через дорогу, как Марта Сабо. Просто хочет, чтобы он вел ее за собой. Ишь, в волосах уже другая лента. А улыбается-то как, он даже и не думал, что она умеет так улыбаться. Только пускай-ка лучше отложит свои улыбки на потом: сейчас у них много дела, сейчас не до улыбок. Вот сядут ужинать, поговорят обо всем подробно – тогда и улыбайся себе сколько душе угодно.

Еще немного, и они пересекут дорогу, дойдут до фонтана. Там на скамейке он и растолкует ей, что к чему.

– Пойдешь на улицу Салаг, поняла?

И что она такие испуганные рожи корчит? Дождется, что он ей покажет, где раки зимуют.

– Отыщешь двенадцатый номер, там общежитие рабочих. Поняла? Ну вот, стало быть, войдешь туда испросишь каменщика Андраша, Андраша Киша. Передашь ему, чтобы завтра к одиннадцати был тут, что я велел, потому как с Жофикой приключилась беда. Он должен будет рассказать где надо все, что знает об этом Халлере, а то девочку зря марают. Отец, который заступился бы, помер, а мать вообще ничего не понимает. Даже обед как следует сварить не умеет. Ты же сама видела вчера, какая голодная была Жофи. Ну так как, не забудешь? Значит, ступай, да чтоб одна нога тут, другая там. Когда ты сделаешь это дело – вернешься сюда за мной и пойдем ужинать. Можешь спросить еще, куда это он запропастился. Пришел бы, рассказал, как в музей ходил. Не был ведь там, будь он неладен.

С лица Доры сошла улыбка. Оно стало настороженным и подозрительным.

– А что с Жофикой? – спросила она.

– Черт ее знает, в той бумажке ничего толком не сказано. Дергают ее из-за какого-то портфеля. Когда я спросил, в чем дело, думаешь, мне ответили? Узнал покуда лишь одно – что разбор дела назначен на завтра. По правде сказать, боюсь за нее. Впутал ее Халлер в какую-то историю. Наверное, сам украл где-нибудь этот портфель, а на Жофи сваливает. Да пропади пропадом этот разбойник! Сколько она тревожилась из-за него, а в конце концов все же втянул он ее в эту заваруху. Иначе почему бы их стали вместе вызывать на завтра? Вот я тебе и говорю: топай, да как можно скорее!

– Халлер, – повторила Дора. Она смотрела на струйки фонтана, так же как в тот вечер. Только теперь она не жалась к бассейну, а сидела рядом с Понграцем и носком рыла песок.

– А мне нельзя бы пойти туда завтра?

– Тебя там не хватало! Я один пойду, доберусь как-нибудь с горем пополам до второго этажа. Ежели с утра начну подниматься из подвала, то к одиннадцати, пожалуй, доползу. Ну чем ты, скажи на милость, сможешь там помочь? Хотя, если думаешь пользу принести, идем, я тебе не запрещаю.

Молчит. А смотрит-то как! Пусть идет вместе с ним. Что тут такого? Может, она лучше кого бы то ни было знает ее, может, как раз она скажет, что Жофи никому вреда не причиняет, что ей чужого не надо. Если Халлер имеет право присутствовать, то и его, Понграца, людям не могут запретить явиться.

Дора положила рядом с ним свой мешок. Дать ей, что ли, денег на трамвай? Не хочет брать, говорит, деньги у нее есть, она нашла дома несколько форинтов. Глаза так и мечут искры. Если плохо выполнит его поручение, ей достанется как следует, вот увидит.

Побежала. Даже пятки засверкали. А он сиди тут и отвечай на приветствия – ученицы раскланиваются с ним не хуже, чем с учителями. Узнай они, что он стережет тут рюкзак какой-то девчонки, обязательно бы высмеяли А тут еще, вдобавок ко всему, из мешка торчит заяц. Стоит одной из этих козявок заметить проклятую зверюшку – и прощай авторитет! В сентябре ни за что не будут слушаться.

Становилось прохладно. Доры все не было. Чем бы покормить ее перед сном? Одного кофе мало. Открыть разве баночку мясных консервов? Где-то завалялась еще, кажется, одна. Что поделаешь, раз ничего другого не припасено. На электрических проводах отдыхали птицы. Интересно, слышно им там, о чем гудят провода? И как это передается по ним разговор? Черномазая, наверное, знает, да и Жофи тоже. А вот его таким вещам не учили.

Вечерний ветерок перебирал широкими, как ладонь, листьями клена. Вот наконец и Дора.

– Все сделала, – сообщила она и взялась за свой рюкзак.

23

Повестку из школы Халлер смял и швырнул в корзину. Это уж слишком! С него достаточно и той головомойки, которую ему задал директор музея. Не хватало еще в школе выслушивать всякую всячину. Конца не видно этой волоките. Мало ему горя! Вики уехала и не подает о себе никаких вестей. Ему до сих пор даже неизвестно, благополучно ли она добралась. Пока не узнает, где она, он не сможет отправиться в путь.

В школу! Ему уже тошно от всего этого. С понедельника ни разу не выспался как следует, только и держится, что на таблетках. Пусть Юдит идет! Там ее научат, что делать со своим отпрыском, когда в него вселяется дурь. Ведь девочка была в тот раз невменяема. Пришла, села на пол и давай орать благим матом. Габор, наверное, нашел бы ее приступам какое-нибудь медицинское объяснение. Совершенно сбила его с толку своей выдумкой будто она явилась вместо Марианны. И далась ему эта Жофи, одна мысль о ней выводит его из себя.

Дома после ужина он вдруг вспомнил, что в повестке упоминалось о его портфеле. К счастью, Жофи не решилась принести его домой, побоялась Като – только недоставало, чтобы портфель попал в руки жены! Он должен сам раздобыть его. Да необходимо заготовить сказку на тот случай, если кто-нибудь открывал его, надо же как-то объяснить, для чего он захватил портфель с собой на работу. Хорошо еще, коли до валюты не добрались. Ну, ничего, он найдет какой-нибудь выход. Откуда знать преподавательнице венгерского языка, какими деньгами он оперирует по линии службы? Значит, все-таки придется пойти в школу. Надо кончать с этой комедией. Раз он будет на площади Апацаи Чери, то, конечно, заглянет и в девятый номер – не пришла ли какая весть от Вики. На другой день, без четверти одиннадцать, Халлер явился в школу с твердым намерением взять портфель и тотчас уйти. Но секретарша сказала ему, что портфель он сможет получить только после разбора дела, и предложила подождать заместителя директора. Халлер с досады хлопнул дверью и вышел. На пороге он чуть не столкнулся с Юдит. Она едва кивнула на его приветствие. Вот тебе раз! Она еще разыгрывает из себя оскорбленную! Ну, если ей так угодно… Совсем не обязательно разговаривать, можно и вовсе не замечать друг друга. Халлер вышел в зал. От скуки он снял с полки чучело какой-то птицы, но тут же поставил его на место и принялся тщательно вытирать пальцы носовым платком. На ножке птицы висела записка, которая предупреждала, что чучело нельзя трогать; препарирующее средство – яд. Это совсем вывело Калмана из равновесия. Сердце начало биться глухо, с перебоями. С какой стати должен он тут губить свое время? Ведь спокойно могли переслать ему портфель с рассыльным, так нет, видите ли, им поважничать захотелось. Раздуть дело, которое само по себе не стоит и выеденного яйца.

В одиннадцать часов наконец появилась Марта Сабо со злополучным портфелем в руке. С ней шел учитель математики Хидаш. Халлер посмотрел на Марту так, как будто видел ее впервые. Лицо учительницы было серьезно и сосредоточенно. Она заняла место председательствующего. До сих пор в памяти Халлера Марта жила как бесцветная стареющая дева с померкшим лицом. Даже в юности на нее редко кто обращал внимание. От Като и Юдит он только и слышал: "Как она поблекла" или "Ее туфли как раз пригодились бы в прошлом столетии". Теперь перед Калманом сидел совершенно иной человек. Он только сейчас заметил, что глаза ее светятся умом. Она держалась спокойно и непринужденно. Чувствовалось, что здесь Марта хозяйка, распоряжения и просьбы которой всегда выполняются с первого слова.

Одна Юдит пыталась не замечать Марту, но ей это плохо удавалось. Помимо своей воли она вновь и вновь обращала на нее свой взгляд.

– Я прошу извинения, что побеспокоила вас, – начала Марта.

Хидаш стенографировал. Это еще больше подчеркивало официальность обстановки. Калман нетерпеливо дернул головой. Она слишком многословна. Если посмотреть в окно, виден дом номер девять. Жофи вполне заслужила, чтобы ее серьезно наказали, и все же он попытается выгородить ее сегодня – конечно, насколько это удастся. И какая муха укусила ее тогда? В сущности, он любит эту девчонку. А какую она, сама того не желая, подложила ему свинью! Калман не сводил глаз с ворот, возле которых он столько раз прощался с Вики. Скорее бы уехать вслед за ней!

– Разрешите ознакомить вас с положением дела. В адрес нашей школы пришло письмо следующего содержания…

Знакомь, знакомь, думала Юдит, пока у тебя горло не пересохнет. Скажите пожалуйста, как разошлась! И в платье темное вырядилась. Еще бы! Такое событие в твоей скучной жизни! Если бы не траур, я бы нарочно пришла сегодня в чем-нибудь ярком, чтобы доказать тебе, насколько твои ухищрения мне безразличны. В который раз ты пережевываешь эту чепуху! Даже стенографиста захватила с собой. Ты должна была стать юристом. До чего же все неприятно! Калман делает вид, что все ему нипочем, и смотрит себе в окно: разумеется, школьная площадь – зрелище куда более интересное, чем дисциплинарная комиссия. Бедная Жофи, сидит одна в кабинете директора. Хорошо, что девочка сегодня как следует выспалась, может, не очень будет нервничать.

Юдит закурила. Вот и наградили Жофи за ее старания. Она тут трудится, ухаживает за их старым швейцаром, и в результате получай благодарность! Подумаешь, преступление совершила, устроили тут судилище. Ну, стало девочке скучно, она пошла к дяде на работу – так в этом виновата скорее сама Юдит, потому что вечно отсылает ребенка из дома. Там случайно захлопнулась дверь, и, естественно, с испугу Жофика прихватила портфель. А с монетой вообще безобразие. Раздули дело! Никакой объективности в отношении к девочке. Если бы она выбросила куда-нибудь монету – тогда обвиняйте, но ведь она оставила золото там же, в пепельнице. Что они думают о ее ребенке? Что она, воровка?

Марта Сабо обращалась теперь к Калману Халлеру:

– Первым долгом я хотела бы выяснить кое-что с вами, так как знаю, что вы торопитесь на работу. Скажите, пожалуйста, отвечают ли действительности факты, изложенные в письме, присланном советом?

Да. Отвечают. "Конечно, есть существенные неточности, но это их не касается", – подумал Халлер.

– В таком случае примите свой портфель под расписку. Я зачитаю акт с перечнем вещей, которые были в портфеле, и если все на месте, то прошу расписаться.

Халлер собирался закурить, но при последних словах зажигалка застыла в его руке. Марта Сабо начала выкладывать на стол вещи, а Хидаш зачитывал акт:

– Бритвенный прибор, зубная щетка, мыло, полотенце, непромокаемая куртка, карманный фонарь. Документы на имя Калмана Халлера. Далее, копия диплома на звание доктора, две университетские зачетные книжки: одна – выданная в Будапеште, на другой – печать Перуджинского университета. В итальянском матрикуле – пустой синий конверт. Ну как, все перечислено?

Юдит обомлела. Не ослышалась ли она? Да. Она не ошиблась. Все названные предметы Марта разложила на столе. Но для чего понадобилась Калману в понедельник его бритва, карманный фонарь и все его документы? Как он побледнел! Даже не побледнел, а стал желтый, как воск. Ничего не говорит, только кивает: все, дескать, на месте. Едва перо в руках держится. Да он и не подписался, а лишь кое-как нацарапал свое имя. У Марты лицо совершенно спокойное, у математика тоже. Он невозмутимо стенографирует. Все-таки очень странно!

Но долго раздумывать над этим не пришлось: секретарша сообщила, что прибыл товарищ Фехервари из отдела кадров. Юдит возмутилась. Это уж слишком. Марта Сабо даже ему сообщить успела. Только его здесь не хватало! Слезы так и брызнули у Юдит из глаз, и она поспешила закрыть лицо платком. Такого предательства она все же не ожидала от Марты Сабо.

Но если бы лицо Юдит не оказалось закрыто платком, она бы заметила, что сообщение секретаря подействовало и на Марту не меньше, чем на нее. Марта помрачнела. Нехорошо, что совет контролирует ее даже в таком деле! Могли бы выбрать для проверки другое время. Но оставлять Фехервари за дверями, конечно, невозможно, да он уже и сам вошел и поздоровался со всеми. Напрасно она приглашала его сесть рядом с ней за столом – Фехервари отказался. Он пояснил, что явился сюда не по линии службы, а как частное лицо, и присел рядом с Юдит. Марта ничего не могла понять. Как частное лицо? Сюда, в школу?

– Простите меня, – прошептал Фехервари на ухо Юдит, – я не предполагал, что вы так скромны. Только сейчас я понял, что вы – мать и дочь. Конечно же, ведь и фамилия одна и та же. Но почему вы не сказали мне прошлый раз, когда я заговорил о вашей дочке, что вы ее мать?

Вот, оказывается, в чем дело! Он тогда про Жофи рассказывал! Так она ему и поверила, что он не знал, кому говорит! Еще издеваться вздумал! Что за интриган! И от таких зависят судьбы людей! Юдит мрачно уставилась в пол.

– Никак не могу взять в толк, – продолжал шептать Фехервари, – как такая девочка могла впутаться в темную историю.

Он еще вдобавок и лицемер! Юдит отодвинулась.

– Утром в отделе народного образования снова разговор о случае в музее. Одна работница, Тюдеш, сказала мне, что девочка вызвана на сегодня. Только теперь дошло до меня, что вы и она… Скажу прямо… я очень заинтересовался. Насколько мне все это не безразлично, вы можете судить по тому, что я здесь.

Скажите, только сегодня узнал ее фамилию! – подумала с горечью Юдит. А для чего же тогда говорил о ней? Лжец!

– Я все бросил и пришел сюда. Здесь какое-то недоразумение. Я никогда не забуду, как она пришла ко мне кабинет. Вот увидите, в конце концов выяснится, что она ни в чем не виновата.

Жофика была у него? О чем это он? Ничего не понимаю. Сколько можно шептаться? Как это действует на нервы! Пусть не отвлекает ее теперь, когда Марта Сабо послала за Жофикой.

Вот и она. На лице не испуг, а скорее недоумение. Все оглядывается через порог, словно не может оторваться от чего-то там, что осталось позади, в кабинете директора, Хорошо, что утром она, Юдит, влила Жофике в кофе несколько капель валерьянки. Девочка выглядит довольно спокойной. А из одежды снова выросла. Еще на похоронах эта юбчонка была ей впору, теперь опять придется отпускать подол. Молодчина, хорошо держится и отвечает толково. Как ни странно, и Марта ведет себя прилично, не очень-то мучает девочку, скорее наоборот, подбадривает ее. А Жофика связно, спокойно, не заикаясь и не хватая воздух, рассказывает все, как было: пришла в музей и заперла дядю Калмана, который дал посмотреть ей золотую монету, потом взяла его портфель и ушла домой. Значит, она не случайно закрыла Калмана? Но почему Марта все время говорит о портфеле? Хорошо, что перед уходом Юдит догадалась приласкать Жофику. Она уговаривала Жофику не волноваться и объяснила ей, что тут дело вовсе не в Жофи, а в самой Юдит. Просто тетя Марта давно ненавидит ее, маму Жофики, и поэтому мстит ей. Какой она все-таки странный ребенок! Она еще защищала свою тетю Марту, а горевала лишь о том, что сегодня нельзя ей идти к Понграцу.

Ну, заперла она Калмана. Предположим. Но он-то жив и невредим? И все же она, мать, считает, что дверь сама захлопнулась. Жофи стыдится своей неловкости, поэтому клевещет на себя. Зачем только без конца все пережевывать? Ясно, Марта не может уйти из школы, чтобы не насолить ей на прощанье. Разве не так? Опять задает девочке никому не нужные, глупые вопросы, выпытывает, почему она сразу не отнесла портфель на квартиру Калмана. Как будто это имеет какое-нибудь значение! Жофи помолчит, помолчит, а потом скажет такое, чтя уши вянут. Вот и теперь взяла да и выпалила: "Это была бы нехорошо".

Лоб Халлера покрывается испариной. Портфель, правда, уже в его руках – его успели возвратить еще до прихода референта из отдела кадров, – но валюту все же кто-то вынул из портфеля, и это сделано не Жофикой. Если он сейчас не выйдет из зала, его просто стошнит. "К сожалению, уйти еще нельзя", – вежливо сказала Марта.

– А почему это было бы нехорошо?

Жофика в нерешительности теребила свою юбку.

– Ты хотела продать портфель? – спросила Марта Сабо.

Вот ехидна! Задавать ребенку такие вопросы! Жофи покраснела. Нет! Конечно же, нет, ей просто хотелось отдать его в руки дяде Калману, но потом она встретила ее, тетю Марту.

– Почему ты хотела отдать именно ему?

– Потому что портфель его, – ответила Жофика.

– Почему ты тете своей не могла отнести? Ведь можно было вручить портфель тете Като?

Жофи некоторое время молчала, но вот губы ее задрожали, и она едва слышно произнесла:

– Ей нельзя было.

И чего она терзает девочку? Какое это имеет отношение к делу? Нашли кого называть лучшим педагогом в районе! Да у нее нет ни малейшего представления о детской психологии! Интересно, как она сама поступила бы на месте девочки. Решилась бы она отдать портфель Като, которая способна поднять вой даже без всякой причины? Чего только она переливает из пустого в порожнее: ведь выяснили с этой дверью, так нет, опять принялась за старое. Для чего, мол, Жофика закрыла Калмана?

Когда же девочка ответила ей, что так нужно было, у Юдит захватило дух. Неужели у ребенка навязчивые идеи? Как же она прежде этого не замечала? Она сама читала о неврастениках, которые одержимы какой-нибудь одной идеей. Неужели ее дочь принадлежит к таким же? "Так нужно было!" А Марта даже не удивляется, кивает головой, будто вполне согласна с ней. Кто же, как не Марта, должен сейчас объяснить своей ученице, что она говорит несуразные вещи?

До чего же Жофика все-таки замкнутый ребенок! Перед ней, перед матерью, таилась, ничего не говорила, даже не намекнула на то, что собирается по какой-то причине запереть Калмана. Но и Марта хороша: разве можно в таких случаях поддакивать ребенку! Она, Юдит, слышала, как Марта сказала Жофи: "Я тоже так думаю". И таким вручают награды, переводят на ответственные посты! Разве это педагог! Ну, кажется, она перестала донимать девочку вопросами. Представление окончено, и Марта Сабо сыграла в нем главную роль.

Нет, игра продолжается. Она сажает Жофику рядом с собой за стол, берет ее за руку – вот артистка! – мол, пусть Фехервари из отдела кадров видит, что она ласкова с детьми даже при подобных обстоятельствах! Если уж она такая хорошая, то зачем столько времени мучила девочку? Калман опять порывался уйти, но ему снова пришлось сесть, так как Марта, "к сожалению, не может обойтись без него". Бедняга Калман! Вид у него такой, что краше в гроб кладут. Не попросить ли для него стакан черного кофе? Упадет сейчас! Наверное, это от духоты с ним. Но с какой стати он таскает на работу свои документы и для чего понадобились ему днем в музее зубная щетка и фонарь?

Когда Жофика села, Фехервари вдруг поднялся с места и обратился к Марте Сабо. Он, дескать, не думал, что дело так затянется, ему казалось, они раньше кончат. К сожалению, его время ограниченно, поэтому он хотел бы попросить слова теперь же. Он явился сюда лишь для того, чтобы сказать несколько слов в защиту ученицы, в невиновность которой, вопреки всему изложенному здесь, он все равно продолжает верить. Ему уже приходилось сталкиваться с Жофией Надь, и встреча эта оставила у него прекрасное впечатление. Было бы больно ошибиться в девочке.

"Значит, не проверка, – заключила Марта Сабо, – он пришел из-за Жофи. Но откуда же он ее знает?" Лицо Марты выражало такое недоумение, что Фехервари улыбнулся.

– Мы с ней давние друзья, – продолжал Фехервари, виновато взглянув на Юдит, словно прося ее набраться терпения и выслушать то, что ей и так хорошо известно. – Эта девочка как-то побывала у меня в отделе кадров. Она пришла за тем, чтобы узнать адрес Иштвана Понграца, последнего пациента ее отца.

Юдит стало вдруг душно. Марта отвернулась, Хидаш продолжал писать. Жофи опустила голову. Все пропало, дядя Райсовет выдаст ее, а ведь как она смотрела на него, когда он вошел, как умоляла не выдавать! Ведь это тайна, великая тайна, папина тайна – о ней говорить нельзя! Что это дядя Райсовет объясняет всем? Что она, Жофи, мужественная и ловкая, добрая и сердечная. Вот уж неправда! Пускай они спросят у дяди Пишты, он им скажет, что она недотепа и дуреха. "Девочка, которая разыскивает недосказанные отцом…" О дядя Райсовет, дядя Райсовет! Что ты наделал! Разве можно здесь, при всех… Узнать бы, какое наказание ее ждет. Ведь сказать правду она все равно не сможет, она поклялась ангелом. Да к тому же, проговорись она тут, дяде Калману несдобровать. Выдать его никак нельзя. И чего это учитель математики так смотрит на нее? Мама плачет? Почему плачет бедная мама? Дядя Райсовет уже собрался уходить, он поклонился дяде Калману, а с тетей Мартой и с математиком попрощался за руку. Маме он тоже долго пожимает руку и говорит ей что-то на ухо. Вот и к ней, Жофике, подошел, погладил по голове и сказал, чтобы она и впредь не подводила своего друга. Все кругом молчат. Тетя Марта водит карандашом по бумаге. Кому это она говорит: "Эх, ты!"

Марта вспомнила один случай. Жофия Надь была дежурной по классу и не принесла мел. Хидаш записал ей тогда в дневнике, что она недобросовестно выполняет обязанности дежурного. А Жофи просто боялась зайти в учительскую и долго стояла перед закрытой дверью, почесывая носком правого ботинка левую ногу. Теперь Хидаш не подымает глаз и стенографировать перестал, смотрит в одну точку на столе.

"Мне она ничего не говорила, с горечью думала Юдит, утирая слезы; отцу бы все рассказала. Как только тогда ее ни называла, а она все терпеливо сносила. Теперь я понимаю, что за бумажка была у нее в руке. Замызганная, облитая мясной сукровицей. Кто-то написал на ней адрес школы: "Площадь Апацаи Чери…" Вот почему Жофи так устала тогда, что тут же уснула на диване. Что ж, Марта может торжествовать победу. Но мне сейчас все безразлично. Интересно, если бы я умерла, пустилась бы Жофика на поиски моих недосказанных слов?" Ей вспомнился пример с горой Янош. Как она тогда проверяла степень готовности ребенка жертвовать ради матери! Юдит изо всех сил кусала край носового платка.

Дядя Калман опять хотел уйти, но ему снова велели сесть. Тетя секретарь теперь пришла и сообщила, что за дверями дожидаются трое и что все они пришли по делу Жофики. Склонившись к уху тети Марты, она назвала их имена. Губы Жофи опять начали дрожать, а тетя Марта, как и раньше, положила свою руку поверх Жофиной и больше не отнимала ее. Все-таки Жофике многое непонятно. Она, Жофика, сидит тут в учительской за большим столом вместе с учителями. И все они так хорошо относятся к ней! Дяде Калману вернули наконец портфель. А дядя Райсовет для того заходил сюда, чтобы ей, Жофике, помочь. Разве она могла подумать, что еще раз увидит его? Но для чего пришли сюда Куль-шапка, дядя Пишта и Дора?

Дверь закрылась за вошедшими. Этот усатый худощавый старик, пожалуй, и есть Понграц, подумала Юдит Надь. Брови у него косматые, глаза синие. Нога в гипсе. Он смотрит только на Жофику. А лицо Жофи проясняется и светлеет. Старик даже не улыбается ей, он зол, очень зол. Этот человек любит Жофику. Понграц ведет за руку Дору, ту самую Дору, с которой ее дочери запрещено общаться. Интересно, что думает теперь Калман? Он уронил свою зажигалку. Какая же здесь, должно быть, тишина, если падение такого пустяка, как зажигалка, кажется грохотом! Кто этот третий? Она не знает. По виду рабочий, одежда у него в извести, волосы прикрыты, вернее, были прикрыты кульком; при входе он сорвал его с головы, словно настоящий головной убор. В глазах Юдит блестят слезы. Но она уже не плачет.

– Садитесь, пожалуйста! – предложила Марта Сабо. Куль-шапка остался стоять, сели только дядя Пишта и Дора.

– Товарищ учительница, – начал Куль-шапка, – я сейчас на работе, так что не могу здесь задерживаться. Но поскольку старик позвал меня, говорит, девочку тут донимают, то я решил забежать сюда. Если можно, разрешите мне высказаться сразу, а то мне надо на леса. Или лучше так: вы меня спрашивайте, а я все скажу, как дело было.

Ой, зачем это они пришли? Сейчас все выяснится. Тетя Марта даже не подозревает, какая большая беда будет. Куль-шапка хочет ей добра, и дядя Пишта тоже, и Дора тоже, но сама она, Жофика, ничего не сможет сказать, она поклялась ангелом, что не проговорится. Еще бы! Ведь крестного могут посадить в тюрьму. Дяде Калману, кажется, стало дурно. Все равно, правды здесь, кроме Доры и нее, никто не знает. А они с Дорой будут молчать. Куль-шапка такой хороший, только пришел он зря.

Тетя Марта снова зачитала письмо райсовета. Дядя Пишта выругался. Жофика ужаснулась: слишком отчетливо прозвучало каждое слово. Дора не сводила глаза с Калмана Халлера.

Куль-шапка долго думал о чем-то, потом неожиданно расхохотался. Все с удивлением посмотрели на него. Он извинился. Но чувствовалось, что ему трудно сдерживать свой смех.

– Вы, пожалуйста, понапрасну не мотайте девочку, – начал он, – потому что в этом деле не она виновата, а старик да я, особенно же старик. Чего он молол о Халаше да Халасе, когда речь шла о Халлере? Скажи он мне это четко, я не стал бы вместо Халлера баламутить Ревеса. Ежели девочка заперла Халлера, значит, правильно сделала. Я должен был бы запереть его, мне старик наказал удержать этого Халлера в понедельник между половиной пятого и половиной шестого, чтобы он за воротник не заложил. В музее как раз должна была быть проверка. Вот я и решил уладить дело, только маху дал. Вместо Халлера какого-то Ревеса все увещевал насчет рома. Он мне про язву желудка, а я о своем: что спиртное-де гибель для человека. Выходит, он в самом деле язвенник и непьющий, так что я напрасно потратил на него столько времени. Он мне еще и дом свой сторговать хотел. Ослепнуть мне, если господин, что сидит вон там, в заднем ряду, не есть Халлер! Видите, сразу догадался, а почему? Да потому, что он и теперь того… лишнего хватил! Да держите же его, не то упадет со стула! Девчоночка все упрашивала старика помочь ей справиться с Халлером, но старый Понграц хромой, не смог пойти в музей, так я сам взялся за это дело. Надо же помочь человеку. Но что поделаешь, раз мне не ту фамилию сказали и я другому зубы заговаривал! Выходит, малышке вместо меня пришлось потрудиться, чтобы удержать этого господина. И надо сказать, она неплохо справилась: факт, что он не пошел никуда, и не напился, и домашних не мучил. Вот все, что я хотел сказать. Если этот господин надумает жалобу подавать, то пусть на меня да на старика пишет, – Жофика не виновата, что ей самой пришлось действовать. Ведь мне не ту фамилию дали. У меня все.

Раз Дора здесь, значит, еще ничего не потеряно. Скорее бы кончился этот кошмар. Хорошо, что конверт пуст – оттуда исчезли шиллинги. Скандал устраивать не станут, удержать его, чинить ему препятствия никто из них не сможет. Дора, когда она вырастет, будет такая, как Вики, только та белокурая, а у Доры волосы темные.

Юдит с такой силой сплела пальцы, что они онемели. Значит, Жофика заперла Калмана намеренно! Но зачем ей понадобилось так поступать? Сидит тут в своей коротенькой юбчонке и упорно смотрит на Дору. Марта Сабо молчит. В зале такая тишина, что слышно, как Хидаш пишет. Так что же, в конце концов, здесь происходит?

– Разрешите идти? – спросил Куль-шапка.

Марта Сабо кивнула и попрощалась с ним за руку. Проходя мимо Жофики, Куль-шапка сунул ей что-то в руку. Жофи зарделась и просияла. В руке у нее был прекрасный золотистый дюшес. "Жофин ящик, – вспомнила Юдит. – Значит, ту грушу она тоже от каменщика получила".

Видя, что Понграц заерзал на месте, Марта предложила ему говорить сидя. Старый Пишта пробурчал, что, в сущности, ничего не может добавить. Андраш Киш все уже сказал. Марта Сабо достала исписанный на машинке лист бумаги и зачитала продиктованный накануне Понграцем текст. Старик изредка прерывал чтение репликами вроде: "Сущая правда", "То-то и оно", "Я отвечаю за свои слова".

Юдит прикрыла лицо руками. "Детей знать надо, – доходили до ее сознания слова Марты. – Девочка давно поняла, что бедняга отец ее – он при мне помер – ничего через меня ей не передавал, и все-таки ходила и ходила ко мне. Признаюсь, я только гонял ее взад-вперед, даже побил ее однажды, думал – поделом, а она и после того не перестала ходить, ухаживает за мной, хотя денег больше не получает".

Добаи прав, она не годится для работы в институте. Она никуда не годится. Вот когда поработает с детьми лет десять-двадцать, тогда, может быть, из нее будет толк. Ведь она своего собственного ребенка не знает. Сегодня впервые видит его. Все знали о ее Жофике больше, чем она, – и Фехервари, и каменщик, и вот этот старик. Можно сгореть со стыда!

"Это я все к тому говорю, что если какой-нибудь там бездельник оговорил ее, не следует все принимать за чистую монету. В особенности же Халлеру не стоит доверять, непутевый он человек. Жофи – вот она порядочная. Уж коли я даю за нее свою старую голову на отсечение, то, стало быть, и вы, учительница, можете сделать то же самое".

Халлер с трудом отвел глаза от Доры. Он только сейчас начал соображать. Чего надо этому неотесанному мужлану? Что он тут несет? Да ведь он, Халлер, никогда в жизни не видел этого старика. Что за негодяй! Не будь он таким старым да к тому же калекой, он бы заставил его ответить за свои слова. Нет, хватит молчать, сейчас он покажет всем этим бездельникам. Каждый считает своим долгом соваться в его дела, в его жизнь – и швейцар, и каменщик, и все, все. Калмана вдруг бросило в жар. Рубашка прилипла к спине. "…выходит, малышке вместо меня пришлось потрудиться, чтобы удержать этого господина. И надо сказать, она неплохо справилась: факт, что он не пошел никуда в тот раз, и не напился, и домашних не мучил…" Теперь-то ему понятно, для чего захлопнула Жофика дверь. По-видимому, из взрослых только он один понял, в чем дело. Дора его выдала. "Я пришла вместо Марианны", – сказала тогда Жофи. А он, дурак, еще вздумал забавлять ее монетами!

Мама плачет, думала Жофика, она теперь уже и головы не подымает, только все плачет. Дядя Пишта дал бы за нее, за Жофику, голову на отсечение! Как это хорошо! Правильно, что Куль-шапка сознался, ведь он должен был тогда все устроить в музее. Дядя Калман бледный как смерть, а Дора все время смотрит на него. Хоть бы уж не спрашивали больше ни о чем, хочется домой, устала.

– Для чего ты заперла своего дядю? – спросила тетя Марта.

Но ведь она это уже спрашивала. Жофика молчала.

– Ты скажи, скажи! – вдруг выкрикнула Дора.

Жофика сжала губы. Она сейчас ответит ей глазами, подумала Марта Сабо. Взглядом прикажет молчать. А Дора будет красавицей, когда вырастет.

– Ангел не в счет! – сказала Дора. – Говори правду!

Так и есть. Она на прощанье подарила Жофике ангела и заставила поклясться им, что будет молчать. Теперь она освобождает девочку от клятвы. Но Марта Сабо вовсе не желает, чтоб это дело приняло другой оборот. Надо поскорее закругляться. Вовсе не обязательно сейчас всем знать, что Калман хотел покинуть страну. Если это станет известно, ей, как официальному лицу, придется передать дело в следственные органы. Тогда разрушится семья Халлеров. А больше всех пострадает Марианна. Нет, с Халлера достаточно. Зрачки Юдит расширились, как у слепой.

Халлер беспокойно ерзает на стуле. "Если она скажет – мне конец. Вот отвратительный щенок, я всегда говорил Вики, что Дора ненавидит меня".

– Скажи, – упорно твердит Дора. Она хочет, чтобы Жофи высказалась. Вики уже добралась, она в безопасности, а дядя Калман пусть сидит в тюрьме. Она не чувствовала к нему ни капли жалости. Трус, жалкий трус. Молчит и терпит, чтобы Жофику обвиняли. И ее, Дорину, жизнь он загубил, что теперь будет с ней? Вики она больше не нужна, никому она не нужна. Нельзя же без конца надоедать дяде Пиште!

– Прекратите! – сказал Калман Халлер и встал с места.

Хидаш поднял голову. Лицо Калмана исказилось в гримасе.

– Прошу вас занести в протокол, что девочка ни при чем, дверь захлопнул я сам. Дело в том, что в таком месте, где я работаю, подобная неосторожность чревата всякого рода осложнениями. Думаю, нетрудно понять, что мне казалось более удобным свалить свою неловкость на ребенка. Но я, право, не предполагал, что из этого получится такая путаница.

"У меня было уже двое детей, но дети мои умерли маленькими", – вот что рассказывала однажды Марианна своим подругам. Неужели же учитель, господин Хидаш, записывает всякое вранье? Это ведь неправда! И дядя Калман знает это лучше всех. Дора вздохнула глубоко-глубоко и села. "Если она еще раз пикнет, я ее задушу", – подумал Калман Халлер.

– В таком случае мне придется сообщать в музей и в райсовет, что ученица невиновна, – заключила Марта Сабо. – На этом мы кончим. Благодарю всех за участие.

Никто, однако, не пошевелился. Только Юдит Надь. Слепая от слез, она пробралась к Жофике. Поднялась с места и Дора. Она расправила плечи и, воинственно вытянув шею, громко, изо всех сил, крикнула Халлеру:

– Вики во вторник прибыла в Вену. К своему мужу!

– Этого не следует протоколировать, – сказала Марта Сабо Хидашу. – Собрание окончено.

24

Черномазая варить не умеет и все делает в десять раз медленнее, чем недотепа.

Правда, с покупками она вернулась быстрее, чем обычно возвращалась Жофи. Потом она так долго возилась с брюквой, что ему, старику, пришлось сесть рядом и помогать ей. Нет чтобы просто нашинковать коренья, – вырезает из них разные звездочки, будто в руках у нее не нож, а бритва. Не скоро, видно, дождешься супа. Надеялся, хоть блинов нажарит, но она даже этого не умеет. Хотела сначала пончики делать, да дома дрожжей не оказалось. В конце концов принялась за блинчики, но они у нее выходили толстые, как лепешки, и пахли гарью, потому что все время прилипали к сковороде – а уж она ли не старалась вовремя перевернуть их! Смущается, видит, что блины не получаются, и все поясняет: дескать, так ее учили. Ладно, на этот раз он воздержится говорить что-нибудь об ее "учителе" – не иначе, как тощая сестрица. Хорошо, что улепетнула, туда ей и дорога, пусть портит стряпней животы своих заграничных приятелей.

Все-таки они хорошо пообедали, только на этот раз возле его ног на Жофикиной скамеечке сидела не Жофика, а черномазая. Недотепу забрала мать. Хороша тоже! Теперь-то он хоть знает, в кого эта девчонка такая бесталанная. Мать то молчала, то хныкала, а потом вскочила и поволокла за собой ребенка. К нему даже не подошла, не сказала: так и так, матерью, мол, Жофике прихожусь. Куда там! А ведь не будь его, Понграца, хорошенько прикрутила бы сегодня хвост своей дочери. И чего она, дуреха, приняла на себя вину Халлера, если сама невиновна? Что девчонка жалостливая – это факт, но, может, ее запугали? А Андраш Киш прав, они все же на правильный след напали. Халлер же этот оказался самым настоящим пьяницей. Видно, они с Жофиной мамашей не очень-то ладят, даже не здороваются. Хорошее воспитание, нечего сказать. Муж ее покойный не такой был, сам норовил каждого первым приветствовать. А все-таки, не будь они там вдвоем с Андрашем, нелегко пришлось бы бедной Жофи. Эх, не жди благодарности, нет ее на свете! Хоть бы словом эта красавица обмолвилась с другом своей дочери, вот неблагодарная!

И черномазая тоже хороша. Молчала, как воды в рот набрала, когда он погнал ее вчера к Кишу. А ведь она-то знала об этом деле больше всех. И недотепу худому учила: прими-де на себя вину Халлера. И как уговаривала ее! И ангела какого-то припутала сюда же… Ладно еще, что Халлеру совестно стало под конец врать. А черномазая чего-то загрустила – на него-то, старика, жаловаться она не может: он с ней, как с писаной торбой, носился. Сначала она посмеивалась: мясные консервы пришлись ей, глупой, по вкусу. Наверное, тощая приучила к ним. Только потом нахмурилась, когда он сказал ей: "Будет у тебя дом еще красивее, с парком, так что не унывай!" Это было после того, как она поведала ему наконец, что сестра уехала в Вену, а ее бросила. Черномазая все спрашивала: как он думает, удастся ли ей сохранить их квартиру? Она дома нашла сто форинтов, этих денег хватило бы на квартирную плату за один месяц, но что будет дальше? Он ей объяснил, что малолетним квартир не полагается. Вот тогда-то она вдруг пригорюнилась и спросила, где же ей в таком случае жить. Он пытался успокоить ее: нечего ей бояться, не останется она без крова. Детский дом стоит на горе в парке. Этот дом, куда ее отвезут, красивый, как в сказке, даже лучше. А она вертится, ерзает на скамеечке и ему не отвечает. Как эта малышня может взбудоражить человека! Ходила сюда недотепа – он о ней беспокоился, теперь черномазая поселилась – о ней печется. О себе ему меньше всего охота думать; что до Секея, то даже он уже его не бесит, просто не до него теперь.

Вот и Добозиха пожаловала. Ишь как раздобрела. Зад что бочка. Не жалели, видно, для нее в Фюреде корму, да и сама себя, конечно, не обижала. Привезла ему, старику, ракушки с Балатона. Неплохая все-таки женщина эта Добозиха. И Марчу очень любила. С виду Добозиха изменилась, поправилась, а характер все тот же: едва переступила порог дома, уже знает все новости даже лучше тех, которые сидели все время безвыездно на месте. Говорит словно заведенная: Хидаш женится, берет Лембергер "с конским хвостом". В хорошие коготки попадет, ну и бог с ним. Больно жалко! Как он, этот Хидаш, орал однажды на него, когда нельзя было пользоваться на уроке физики проекционным фонарем. Вот когда он, Понграц, будет всемогущим богом, явится к Хидашу и скажет: "Давайте я спаяю вам разбитое железо взглядом". Неужели он не понимает, что для того, чтобы паять, требуется паяльник? И если жалюзи вдруг обрываются, тоже недостаточно одной молитвы, чтобы обратно прикрепить их. О Марте Сабо Добозиха сообщила, что та вместе с пионервожатой бродит в эдакую жарищу по улицам, она сама видела, как они шли к Центральному комитету Союза молодежи. Догуляется эта Марта Сабо, хватит ее в один прекрасный день удар. Нет ей покоя, вечно мечется. А Секей за волосы хватается, ему велено собрать малышню, так как Бауман решила провести сбор совета отряда. Вот и бегай теперь по домам, собирай двенадцать девчат. Добозиха прослышала и о том, что он, старый Понграц, заделался нянькой. Она попробовала погладить черномазую по голове, но та не далась и от смущения стала дергать за ухо своего мехового зайца. Добозиха и для него, старика, нашла парочку теплых слов: теперь он может быть спокоен, она с завтрашнего дня приступает к работе в школе и опять будет ему готовить. С трудом втолковал он ей, что у него теперь есть кому помогать – целых две помощницы.

Привык он к недотепе, а ведь она не вечно будет ходить к нему. К черномазой вообще не дай бог привыкнуть, она истинный волчонок, век не приручится, к тому же ее непременно отберут у него, в пятницу решается ее судьба. Так что, видно, придется принять услуги Добозихи, – еще хорошо, что она охотно делает все для него. Нелегко ей с тех пор, как овдовела – молода еще для вдовьей доли.

Шутки шутками, а из того, что он назвал Андрашу Кишу неправильную фамилию, могла выйти беда. Но обошлось. Все же у этого Халлера не хватило совести глядеть, как девочка невинно страдает из-за него.

Черномазая терпеть Халлера не может. Как сверкали у нее глаза, когда она что-то крикнула ему.

– А откуда ты и Жофи знаете Халлера?

Черномазая моет посуду, низко склонила голову к кастрюле. Бормочет, что Жофи, она и дочка Халлера вместе учатся. Вот как! Но это не повод, чтобы кричать Халлеру, что тощая добралась. Черт их разберет! Кончилось все – и ладно. Устал он. Пожалуй, неплохо будет прилечь ненадолго. Хоть бы зашла сегодня недотепа. Может, растормошила бы черномазую, спели бы они ему снова «Ветки шиповника». Что-то очень уж приуныла черномазая.

Жофика, видно, хотела подойти к нему, но мама вцепилась в ее руку и повела за собой. Жофика с трудом вырвалась и подбежала к дяде Пиште. Подпрыгнув, она обвила его шею и поцеловала. Тетя Марта тоже велела ей немедленно отправляться домой и отдохнуть от всех волнений. Дома она заявила, что не устала, а просто хочет спать. Готовить ей сегодня не пришлось. Мама сама сварила обед. Она ничего не говорила, только плакала.

На обед была картошка с укроповым соусом. Пока Жофика кушала, ей так захотелось спать, что она чуть не свалилась со стула. Наверное, это от тех капель, что мама налила ей утром в кофе. Когда она легла, мама не ушла в институт и даже не стала читать, просто села рядом с ней и держала ее руку до тех пор, пока она не уснула. Мама теперь уже многое поняла, это чувствуется, хотя и молчит. Мама поняла, что не следовало бить ее, Жофику, из-за дяди Калмана. А что еще поняла мама? И чего не поняла? Ведь во всем этом деле не так легко разобраться. Тетя Марта, например, тоже не так поняла: она сразу же поверила дяде Калману. А дядя Калман все-таки не такой плохой, как это казалось ей, Жофике, он не допустил, чтобы его племянница попала в беду, принял все на себя. Как хорошо, что она не послушалась Дору! Так лучше. Тетя Марта все время держала ее руку. Какая она доверчивая, эта тетя Марта! Но для чего, интересно, она велела дяде Калману остаться, когда уже все поднялись и стали выходить из зала?

В эту минуту Марта Сабо тоже думала о Халлере. Она сидела как раз на том месте, где во время разбора дела сидел он. Во второй половине дня это был самый прохладный уголок во всей учительской.

Когда Калман увидел ее, он даже отшатнулся. Марта решила, что это он от неприязни к ней – Халлер смолоду терпеть ее не мог, вечно отпускал по ее адресу едкие замечания, да с таким расчетом, чтобы она слышала. Теперь она не была противна Халлеру, теперь он просто боялся ее. Он понимал, что она догадалась о том, что произошло в понедельник; австрийские шиллинги из конверта тоже могла взять только она, так что валюта в ее руках. Она сможет использовать это против него, когда ей вздумается. Если бы Марте не нужно было говорить с Калманом, то у нее хватило бы времени, чтобы сказать несколько слов Юдит, которая, как никто, нуждалась сейчас в дружеском участии. Марта посмотрела в окно. Юдит, чуть пошатываясь, двигалась к своему дому. Рядом с ней в коротенькой темно-синей юбочке шла Жофи. Юдит была в трауре. Сверху это выглядело так, как будто Жофика вела и поддерживала мать, а не наоборот.

Еще не хватает мне сейчас расчувствоваться, одернула себя Марта, подходя к Халлеру.

– Я Като никогда не любила, а вас и подавно, – начала она, – но нас троих связывает одно общее чувство – чувство ответственности за судьбу Марианны, которую мы все трое любим.

Халлер разглядывал ковер. У них в музее, наверное, не такие ковры, подумала Марта.

– Одна из моих учениц уже вынуждена поселиться в приюте. Я думаю, вы не станете отрицать, что это по вашей милости. Я не хочу, понимаете, не хочу, чтобы еще одна моя ученица стала бездомной. Марианну я в обиду не дам.

Лоб Халлера покрылся испариной. Но Марта беспощадно продолжала:

– Я знаю, что Като глупа, – при этих словах Марты Калман покраснел, но не перебивал ее. – Я это знала еще тогда, когда мы вместе ходили в гимназию, знала, когда вы на ней женились. Вы сами выбрали ее, так извольте быть снисходительным к ней. Что касается Марианны, то она умница, способности и прилежание достались ей от вас. Воспитайте же ее, она ваша дочь!

При этих словах Марта достала из своей сумки двести шиллингов.

– Вы сможете их получить у меня в тот день, когда Марианна поступит в университет. Тогда я вам их верну, но не раньше. Что касается госпожи Вадас, то я бы очень хотела, чтобы вы немного помучились из-за нее. Только она этого не стоит. Она покинула ребенка, покинула вас, покинула родину. Вики – ничтожество.

Калман не проронил ни слова, землистое лицо его постепенно приобретало естественную окраску. Он понял, что Марта ничего не предпримет против него, беспокоясь о будущем Марианны. Казалось, он тут же, на глазах, помолодел, он напоминал теперь прежнего Калмана, бедного студента, любившего рассказывать о том, как его мать во всем отказывала себе, лишь бы обучить сына.

Калман был глубоко привязан к своей матери, в нем было, несомненно, что-то хорошее. Но люди становятся взрослыми, а взрослых, к сожалению, нужно оберегать. Взрослые порою спят. Им нужно кричать в ухо: «Марианна, Марианна, Марианна!»

Сегодня Марта целый день нарушает законы своей школы, своей страны, она не предает Калмана в руки правосудия, а Марианне, когда та вернется, скажет, что отец ее собирался уже уехать, бросить свою семью, но не сделал этого из любви к своей дочери, к ней, к Марианне. Он остался из-за нее . Девочка, наверное, впервые в жизни испугается по-настоящему. Когда речь зайдет о серьезных делах, она не станет затыкать себе уши. Марианна мужественная, Марианна присмотрит за Калманом.

Марта почувствовала вдруг усталость. Да, и мы уже не те. Стареем, наверное. А может быть, все дело в нагрузке? Слишком много за один день! Не удивительно, что нет сил подняться со стула. И что это за лихорадочное стремление привести все в порядок? Она напоминает человека, который накануне своей смерти спешит распорядиться обо всем, чтобы не оставлять своим наследникам спорных дел. Дело Жофики, например, можно бы спокойно отложить до осени, но ей не терпится уладить его. Надо сразу же послать за пионервожатой. В райкоме Союза молодежи сладко дремал дежурный. Пришлось встряхнуть его, чтобы чего-нибудь добиться. События последних дней не выпускают ее из своего плотного кольца.

Это стук Анны Биро, стук тихий, но энергичный. Совет отряда в сборе. Бауман тоже не заставит себя ждать, раз уж специально приехала из такой дали. Она, видимо, не уедет больше из города до тех пор, пока не спадет жара. Члены совета отряда надели форму, теперь все они такие, как Жофика: вместо майки и трусиков – юбка и белая блузка. В косы аккуратно вплетены ленты. Анна Бирс даже надела белые гольфы с кисточками у колен. Председатель совета отряда Катай доложила, что из двенадцати членов совета отряда отсутствуют трое, Шош и Шебештьен находятся в деревне, Халлер отдыхает в интернациональном лагере, но тем не менее совет отряда является правомочным. Решение единодушное. Вожатая отряда, учительница физкультуры Бауман, тут же отредактировала его и отпечатала на машинке. Это был документ, составленный по всем правилам и заверенный подписями. Секей будет зол: ведь ему придется вручать эту бумагу Жофии Надь: «За проведенную в течение лета работу по уходу за больным техническим служащим школы Иштваном Понграцем решением совета пионерского отряда начальной школы 1-го района ученица шестого класса Жофия Надь принята в пионеры».

Как жаль, что Марианна не голосовала, подумала Марта Сабо. Вот удивится-то! Она никогда не узнает, за что принята Жофи в пионеры, так же как не узнает об этом никто из членов совета отряда. Жофи благодарили сегодня как повариху, как сестру милосердия, как сиделку. Но Жофи не стряпуха и не сестра. Жофи – боец.

Дети разошлись по домам. Попрощалась уже и Вера Бауман. Еще одно дело сделано.

Марта Сабо аккуратно затворила окна учительской. Завтра ей предстоит еще знакомство с разведенными родителями Доры, затем переговоры с дирекцией детского дома на горе Сабадшаг – и она выполнит все, что наметила.

Вечерело. Вот они, эти прозрачные, длинные летние дни. Пожалуй, и сегодня она поужинает фруктами и простоквашей. Она очень устала. Но чьи это шаги на лестнице? По всей вероятности, кто-то свой, если Секей пропустил в такое время. Может, кто-нибудь из родителей? Но как бы там ни было, она все равно сейчас же уйдет. Если посетителю надо, пусть проводит ее, – здесь, в помещении, душно, они поговорят по дороге, можно будет присесть на площади. Остается закрыть учительскую, и сегодняшний день окончен. Захватив с собой сумку, чтобы долго не объясняться с неурочным посетителем, Марта направилась к выходу, но, открыв дверь, замерла: на пороге стояла Юдит. С ней неудобно разговаривать на площади. Марта снова открыла окна и осталась в учительской.

Вечером, улегшись наконец в постель, Марта подложила под ноги подушку – от беготни набухли вены и ноги отекли. "Старею", – подумала снова, и стало как-то странно от того, что ей не жаль утраченной молодости. Другие горюют при мысли о приближении старости, а она смеется, радуется тому, что уходят годы. Вот человек совсем-совсем старенький, с прекрасными белоснежными волосами. Он уже не следит с тревогой за тем, что изо дня в день все больше появляется седых волос, на улице не снимает уже своих очков, у него становится все меньше желаний, а те, что есть, разумны и толковы. В сердце совсем погибает чувство зависти, и человек становится таким добрым, таким правдивым, таким бескорыстным, как старый развесистый орех, который ежегодно приносит богатый урожай.

Как это говорил ректор, когда выдавал им дипломы: "Отныне вам надлежит хранить престиж учителя…"

"Мне кажется, я не старалась хранить престижа учителя; собственно говоря, я даже не задумывалась над этим. А он все-таки был. Мне кажется, я не хранила престиж, вообще ничего не хранила. И жизнь свою не хранила. Я только служила".

Юдит наконец помирилась с ней. Что и говорить, у них с Юдит много общего, так же как с этим Халлером, и зеленщицей Мучи, с фармацевтом Риглером, со всеми теми, чьих детей она обучает. Пройдут годы. Все постепенно обретет смысл. Видно, Юдит изменилась. Думая о школе, она уже чувствует себя не королем-изгнанником, а скорее паломницей, готовящейся вступить в обетованную землю. Юдит, в сущности, порядочный человек, к тому же она теперь осознала, в чем ее ошибка, и у нее хватает мужества признать это. А когда она, Марта Сабо, будет совсем-совсем старенькой, ее самоотречение будет полным, и она никогда больше не будет сетовать на то, что Жофика – дочь Юдит, а не ее.

Теперь еще телефон зазвонил! Конечно же, это Хидаш. Хидаш умница, ему ничего не нужно объяснять. Он отлично понял все и, вероятно, догадался, что голубой конверт не всегда был пуст. Он знает и то, почему Дора накричала на Халлера, – все-все знает. Приятно слышать его голос. Но что за скорбный тон? «Спокойной ночи, Йошка, я устала, ложись-ка и ты спать. Что ты там несешь? Ах, тебя интересует, кто на мое место? Да никто, остаюсь я. А ты все еще не выкинул из головы эту глупость? Ну с чего ты взял, что я оставляю школу? Не понимаю, что ты говоришь? На что я способна? Алло! Не вешай трубку!»

Повесил. Глупый. Чего это он оплакивать ее вздумал? Она же не уходит из школы. Просто решила до сентября покончить со всеми делами. Нет, нет, конечно, нет, Йошка заблуждается. Теперь еще остается зареветь после его звонка. Что-то она сегодня слишком чувствительна. Видно, сильно переутомилась. "Ты прощаешься с нами, я это чувствую, – вот что он сказал, глупенький. – Ты настолько любишь детей, что способна даже покинуть их".

В окне виднеются залитые лунным светом школьные стены. На площади шумят своими зелеными веерами клены. Все, что дорого ее сердцу, что придает смысл ее жизни, находится в тех стенах. Там ее дети, из которых ей, увы, нм одного не пришлось произвести на свет, там люди, семья, семьи, сотни семей вместо той одной, которой ей не дано. Она не понимает, что с ней сейчас творится, почему она плачет. И как это Йошка раньше ее самой узнал, что она скоро сделается Главным Умником и оставит школу?

Луна медленно плыла по небу. Като варила кофе только для одной себя – Калман отказался пить. Калману ничего не хотелось. Наконец-то этот злополучный портфель дома! А ведь в нем ничего особенного не оказалось, только непромокаемая куртка – и зачем было брать ее в такую жару? Ну что за расточительность! Бросать деньги на ветер! Этому он тоже, конечно, у своей красотки научился. Купил вчера новую бритву, – старую, говорит, выбросил, а она – пожалуйста! – лежит преспокойно в портфеле. Так что теперь он может бриться двумя: одной по будням, другой по праздникам. Лишь бы только деньгами сорить! Что делает теперь Марианна? Она, наверное, и в лагере самая проворная. Если б не эта девочка – она, Като, смело могла бы сказать о себе, что одна на всем свете. Калмана она не может назвать близким человеком. Пожалуй, он никогда не был ей близок. Что это? Уж не плачет ли он? Не может быть! Калман – и слезы? Но из спальни слышатся такие странные звуки, точно кто-то всхлипывает. Он покашливает, верно, курит, а ведь и так уж весь прокопчен, как балык. А все-таки ужасно, что Калман такой лживый! И для чего, спрашивается, нужно было ему натравлять ее на Жофику, когда он сам захлопнул за собой дверь? И с Юдит она теперь в ссоре. Для чего ему все это понадобилось? О Юдит у нее, конечно, свое особое мнение. Очень уж нудный человек, только и знает, что поучать других: "Потому не любит тебя Калман, что узником чувствует себя с тобой. Верным может быть только вольный человек", ишь какая умная нашлась, легко проповедовать!

– А ты давай-ка спи! – сказал старый Пишта Доре.

И чего она все крутится? Дожил старый Понграц: из постели вылезает, чтобы отыскать ей этого несчастного лохматого зайца. Эржи любила спать со своим клоуном, Морицем. Стоило положить его ей в руки, как тут же засыпала. Черномазую ничем не проймешь. Мечется в постели – и все тут. Тоже одна как перст на свете. Так и набрели они друг на друга. У одного всё в облезлом зайце, у другого – в выцветшей соломенной шляпе, что висит на стене. Не хочешь, махонькая, видеть своих! Не хочешь! – думал Понграц. То, что они тебя породили, ничего не значит. Будь ты хоть отец родной, раз отшвырнул от себя дитенка, точно репей, стало быть, всё. Приют тебе, девонька, видно, тоже не улыбается, никаким парком не заманишь, знаю я все, хоть и молчишь. Интересно, чему тебя учила и кого собиралась сделать из тебя тощая? И что за отец у тебя, которому ты не нужна? Стряпать не умеешь, дикая, как волчонок. Может, потому только я и переношу тебя, что ты такая дикая. И имя у тебя чудное, противное имя; слыханное ли дело так называть человеческое отродье! Мне покуда не удалось выговорить его, язык не поворачивается. А тебе и это тоже обидно, хоть ты и не говоришь, дурашка.

– А вы богато жили? – обратился Понграц к Доре.

Дора подняла голову и покачала головой.

– А красивых платьев у тебя, наверное, хоть отбавляй?

– Это Викины.

– А квартира у тебя хорошая?

Дора не ответила. Что она скажет? В той квартире ведь ей никогда не было покоя.

– Ты что, глухая?

Молчит.

– Тебе там худо было?

– Да.

– А по сестре скучаешь небось?

– Она оставила меня, – ответила Дора.

– Ну вот видишь! Ладно, туда ей и дорога. Спи.

Закрыла глаза, отвернулась, натянула на себя одеяло и зайца тоже накрыла, только заячье ухо торчит рядом с ее чернявой макушкой. Давно бы так, не для того ночь, чтобы он тут младенцев укачивал. Глаза так и слипаются. Когда поднимался сегодня утром со своей больной ногой из подвала на второй этаж, в учительскую, думал, сердце выскочит из груди. Казалось, остается только рухнуть да скатиться лицом вниз по ступенькам. Да, постель хорошая вещь, блаженство – вытянуться в ней эдак! Черномазая – девочка деликатная, этого у нее не отнимешь, пикнуть не смеет. Так и надо. Если ребенку взрослые прикажут что-нибудь сделать, он не должен рассуждать. Не шевелится больше, ну и правильно. Как хорошо в тишине!

Понграц проснулся от какого-то треска. Он стал нащупывать выключатель. Что это за шум среди глухой ночи? Сколько же он проспал? Может, скоро рассвет? Включив электричество, он сощурился, потом часто заморгал. Сон как рукой сняло. Так вот какие дела! Забыв о сломанной ноге, Понграц едва не соскочил с постели.

У вешалки, одетая и обутая, стояла Дора. Снимая с крючка рюкзак, она сбила лежавшую на умывальнике мыльницу. Увидев, что Понграц проснулся, Дора опустилась на пол и, обхватив колени, стала ждать, что будет.

Понграц негодовал. Сейчас он прибьет противную девчонку, на этот раз ей так просто не улизнуть. Он тут кормит, холит ее, пустил на постель, где спали раньше его близкие, даже зайца собственноручно поднес, а она, оказывается, такая же бродячая, как и ее сестрица! И куда, спрашивается, собралась? Поди, к тому же Карчи Шерешу? Захотелось, наверное, чтобы он отвез ее туда же, где тощая? Понграц так разозлился, что вспомнил даже, что нашептывала ему Добозиха об этом негодяе Карчи. Кое-как он доковылял до Доры, но ударить не ударил ее. Только выхватил рюкзак и так швырнул его об пол, что две баночки вишен, которые сварила ему Добозиха, подпрыгнули на шкафу.

Дора подняла на него глаза. В них не было ни слезинки.

– Я не хочу в приют! – сказала она.

Опять голова закружилась. Надо поскорее сесть. Стоит немного поволноваться, как тотчас же начинает кружиться. Эта, конечно, не подбежит, как недотепа, хоть он издохни.

– Я поехала тогда вместе с Вики, – снова заговорила Дора. – Мы добрались до Тахи. А потом я вернулась.

Брови Понграца поползли вверх. Да, он впервые слышит об этом. Если она уехала, то для чего было возвращаться?

– Я здесь родилась, – услыхал он ответ на свой невысказанный вопрос. – Я должна была вернуться. Я здесь родилась.

В такое позднее время он никогда еще не курил. Но сейчас придется достать трубку. Это черномазое чудило уже и ночи его превращает в дни.

– Тогда для чего ты опять туда собралась?

– Я не туда, не за границу, я в деревню.

– А кто у тебя там, в деревне?

– Никого нету.

– Так чего ты там хочешь?

– Работать.

Он стащил с нее красную жакетку, а пока Дора расшнуровывала свои ботинки, запер дверь и, продев в ключ шпагат, повесил его на шею. Пусть теперь попробует удрать от него. Пожалуйста! Может, если хочет, вылезти в окно, перемахнуть через гору угля, а там превратиться в паучка и взбежать по глухой стене в четыре этажа, потом на паутинке спуститься на улицу. Неужели же работать лучше, чем сидеть на всем готовеньком в приюте, где – и она тоже это отлично знает – детей не обижают. Каждому школьнику известно, как хорошо живется ребятам в наших приютах.

– Там очень много народу, а мне бы хотелось жить у кого-нибудь одного, – сказала Дора. В ее глазах блеснули слезы, она с трудом глотнула, и выражение ее лица снова стало непокорным. Да-а-а, это тебе не недотепа, эта уж не станет нюни распускать. Скажите пожалуйста, и сорочку свою упаковала, опять доставай ее.

Больше Понграц не уговаривал Дору спать. И зайца больше не давал ей в руки. Они лежали молча, каждый думал о своем. Старый Пишта – о том, что если человек выйдет из здания школы, то видит церковь, почтовое отделение, фонтан со стирающей девицей да аптеку. Вокруг площади стоит шестнадцать домов. Казалось бы, камень да песок, ан нет: ежели такая малышка, как черномазая, захочет покинуть эту площадь, то площадь начнет взывать к ней человечьим голосом, и она возвращается. Мать не окликнула, а площадь окликнула.

"Дядя Пишта, вы умеете декламировать?" – спросила тогда недотепа. "Я здесь родилась… Там очень много народу, мне бы хотелось жить у кого-нибудь одного…" Когда погибла Эржи, Добозиха тут плакала – в то время она была моложе и ее звали не Добозихой, а Эстер Винце – и все увещевала его: "Вокруг вас, дядя Понграц, море детей, найдете вы себе еще утеху, вот увидите". Море детей, подумал он тогда, а мне хватило бы и одного.

Он подошел к Доре. Она лежала на спине. Когда его пальцы коснулись ее лица, оно было теплым и мокрым от слез.

– Дора!

Выговорил! Чтоб ее крестной мамаше было пусто! Не отвечает, хотя, он знает, она вся превратилась в слух. Так слушает, что аж дрожит вся под одеялом.

– Квартира моя, правда, никуда не годится. Ты жила в ней, сама видишь. Она сырая, и солнце никогда в нее не заглядывает, только на уголь и любуешься тут. Слышишь, что я говорю?

Молчит.

– Ты и меня уже знаешь, я противный старик, не умею по-человечески разговаривать. Неотесанный мужик, с грамотой не в ладах – я попробовал эту, как ее там, вечернюю школу, но меня оттуда "отсеяли", потому как к вечеру я устаю и голова моя не соображает, стар уже. Ну чего уставилась?

Приподнялась в постели, сложила на груди руки и смотрит во все глаза.

– Я и дерусь, бывает, я всегда дрался. И Жофи всыпал, и на других не посмотрю. Со мной не ужиться даже ангелу божьему, ежели, паче чаяния, он спустится сюда ко мне. Так ведь?

Ну и бесстыжая. Уже и полезла к нему, прямо в его кровать, и сразу голову на подушку. Еще и шепчет что-то ему в шею, а он ведь терпеть не может такие телячьи нежности.

– Сейчас же вернись в свою постель, не то задам я тебе перцу!

А она и не думает уходить, вцепилась в него, словно клещами, а он, вместо того чтобы вытряхнуть ее из своей постели, еще разговаривает с ней.

– Завтра пойдем в совет, поняла? Там тебя заставят погарцевать, как лошадь на ярмарке, будут предлагать твою милость разным там бездетным, ты на это не обращай внимания, слышишь? Пойдем прямо в отдел опеки, он тут же, на первом этаже. Если мы вовремя выйдем из дому и я хорошенько соберусь с силами, может, как-нибудь доползу, и я там буду с тобой, слышишь ты, козявка?

И Эржи так же засыпала, быстро, как погружается в воду брошенный камень. Сопит да подушку обнимает. Придется ему опять выползти из постели и доковылять до другой кровати, откуда перелезла к нему черномазая, А то уснуть с кем-нибудь в одной постели он не может ни за какие блага.

25

Еще не было и половины девятого утра, а Жофи уже мчалась по коридору подвального этажа. Но квартира Понграца оказалась пустой. В дверях торчал ключ, так что она могла войти. У дяди Пишты уже было убрано, только посуду после завтрака не успели помыть: две кружки, блюдечко, ложки и нож лежали, прикрытые, на дне миски. На середине стола Жофика увидела деньги и записку, такую, какую обычно оставляла ей мама. Но эту писал дядя Пишта. Что, сегодня день его рождения? Он просит купить полкурицы? Еще спасибо, что не целую и не живую, а то убивать и потрошить кур она не умеет.

Но куда они делись?

Жофика схватила корзинку, повесила ее на руку и отправилась на рынок. Секей сердито поглядывал на нее из швейцарской. Ишь ты, какая цаца стала, злился он. Здесь нельзя вручить ей эту писанину. На квартиру, видите ли, велено доставить, притом после полудня. Ишь соплячка. Поговаривают, будто Марта Сабо уходит. Вот хорошо! Пускай теперь другими покомандует. Секей сердито облокотился на стол.

Дядя Секей сегодня не в духе. Тетя Добози метет лестницу. Как она пополнела, на ней едва сходится рабочий халат. На дверях, выходящих на площадку, написано: "Дополнительных занятий сегодня не будет". Что с тетей Мартой? Еще никогда не бывало, чтобы ее с утра не оказалось в школе. Впрочем, нет, она здесь. Не больна, значит. Слышится ее голос. Она кричит с лестницы секретарю, что идет в райсовет. Видно, спешит, так и постукивают ее каблуки. Вот Жофика и догнала ее. Да, она идет на рынок, дядя Пишта велел купить полкурицы, а сам куда-то исчез. "Ничего, он скоро придет", – заметила тетя Марта. Ну, если Жофика идет на рынок, то им до райсовета по пути.

Сейчас не так жарко, как было тогда, когда Жофика в последний раз приходила в райсовет.

Дует ветерок, горы кажутся совсем близкими, похоже, что они высятся тут же, на соседней улице. Тетя Марта ничего не говорит ни о дяде Калмане, ни о Доре. Она держится рукой за щеку и говорит, что ей, видно, не избежать зубного врача.

Нерв, подумала Жофика. А может быть, и нарыв. И то и другое плохо.

На площади перед каменными мужчиной и женщиной теперь никто не сидел. Тетя Марта взглянула на часы под крышей райсовета. Жофика тоже посмотрела на стрелки: было без четверти девять.

– Ну, значит, пока до свидания, – сказала тетя Марта и – у Жофики даже мороз пробежал по спине – протянула ей руку, да, как взрослой, как учительнице. Тетя Марта, правда, подавала иногда руку и ученикам, но лишь в тех случаях, если брала с них какое-нибудь слово, когда они переводились в другую школу или вообще заканчивали учебу.

У Жофики замерло сердце. Уж не выгоняют ли ее из-за дяди Калмана из школы?

– Осенью меня в школе уже не будет, – услыхала она и вдруг отважилась посмотреть тете Марте в лицо. Слова эти показались Жофи чудовищными, неправдоподобными. – Если бы не вчерашний день, мне, право, было бы гораздо труднее расставаться с тобой.

А почему? Почему тете Марте теперь легче расставаться? Корзина, хоть и пустая, вдруг стала оттягивать руку. Кет, хет, сюч, пуфф… Вчера тетя Марта держала руку Жофики, чтобы она не боялась.

– Только вчера я поняла, что ты уже не сирота.

Жофика отступила. Лицо ее выражало горе и боль. Пусть идет себе и не прощается с ней, раз она такая бессердечная, злая. Папа. Папа!

– Может быть, ты этого не знаешь?

Чего? Сердце ее сильно забилось. Вот сейчас она услышит что-то очень важное. Жофика не знала, чего ей больше хочется – чтобы тетя Марта произнесла эти слова или смолчала.

– У тебя есть теперь отец, и не один. Выходит так: если у маленькой девочки умрет отец, то ее отцами станут все, все.

Стеклянная дверь бесшумно закрывается. По мостовой, гудя, мчатся машины. Жофи опускается на ступеньки совета и прячет лицо в коленях. Рядом с ней стоит корзина. В кармане ее передника позвякивают деньги дяди Пишты. Солнце греет затылок. За опущенными веками Жофика видит папу, он долговязый, очкастый. Стоя в своем кабинете, высоко подымает Тобиаша и смеется. "Настоящий кавалер, у него все зубы целы". Вот папа уже не в кабинете, а на лесах, в руке у него кельма, на голове – кулек; он свистит: "Осенью, дружок, спеет черным виноград". А вот папа открывает один из ящиков, роется в карточках, он в расстегнутой на шее бежевой рубашке, нога его по колено в гипсе, он курит трубку и ворчит: «Недотепа, дуреха…»

Над ней склоняется незнакомый человек. "Девочка, тебя кто-нибудь обидел?" Жофи только качает головой, говорить она не может. Недосказанные слова, которые она так долго искала, гудят в ее сердце, как колокол. Веет свежий ветер, перед зданием совета не смолкая шумят деревья.

notes

Примечания

1

Приветствие. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Шандор Петефи, Избранное, ОГИЗ, 1948, На родине, перевод Б. Пастернака.

3

Закуска, приготовляемая из овечьего сыра.

4

Шандор Петефи, Меня тревожит только лишь одно, перевод Л. Мартынова.

5

Первый слог ("хал") невенгерской фамилии Халлер по-венгерски означает "рыба". Встречающимся далее фамилиям этого корня в русском языке соответствуют: Рыбак и Рыбаков.

6

Героиня стихотворной повести Петефи "Витязь Янош".

7

Фамилия. В русском языке ей соответствует Паромщиков.

8

Народное образование" – журнал.

Table of Contents

Магда САБО СКАЖИТЕ ЖОФИКЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Конец романа

Начало романа

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8