Annotation

Наверное, всегда были, есть и будут мальчишки, мечтающие стать моряками — и никем больше! Им и посвящается эта повесть.

Читатель знакомится с героями повести у дверей приемной комиссии морской спецшколы, расстается с ними в первые дни Отечественной войны, не зная того, что ждет их впереди, но уже веря большинству этих мальчишек, потому что успел узнать их и полюбить, почувствовать в них будущих стойких и мужественных борцов.

Автору повести удалось убедительно передать атмосферу дружелюбия и взыскательности, царящую в школе, романтику морской службы, увлеченность будущих моряков своей профессией.

Повесть динамична, окрашена добрым юмором.

- Голованов Кирилл Павлович

- ЮНОСТЬ ЧЕТВЕРТОГО ПОКОЛЕНИЯ

- ГЛАВА 1. КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ МОРЯК

- ГЛАВА 2. ПОПРОШУ «ВОЛЬНО!»

- ГЛАВА 3. ПЯТЬ МИНУТ ТРАВЛИ ДЛЯ СПЛОЧЕНИЯ КОЛЛЕКТИВА

- ГЛАВА 4. ЧЕМУ РАВЕН МОРСКОЙ ПОВАР?

- ГЛАВА 5. ЧЕРТ С НИМ, С БАНТИКОМ!

- ГЛАВА 6. ДВЕ ШЕРЕНГИ МОСЛОВ

- ГЛАВА 7. ПОСЛЕ ДРАКИ КУЛАКАМИ НЕ МАШУТ

- ГЛАВА 8. БРЮХО ДОЛОЙ!

- ГЛАВА 9. РАССЫЛЬНЫЙ ДИРЕКТОРА

- ГЛАВА 10. НАСКВОЗЬ И ДАЖЕ ГЛУБЖЕ

- ГЛАВА 11. «РЕЗИНОВАЯ ПЕРЕМЕНА»

- ГЛАВА 12. НЕ ВСЕ СТРИГИ, ЧТО РАСТЕТ!

- ГЛАВА 13. КТО ТАКОЙ МАРТИН ГИК?

- ГЛАВА 14. В ДАЛЕКОЙ ТАЕЖНОЙ ИЗБУШКЕ

- ГЛАВА 15. НА СВОЕМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

- ГЛАВА 16. ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

- ГЛАВА 17. АРИЯ СНЕГИРЯ

- ГЛАВА 18. ОТКРЫТЫЙ УРОК

- ГЛАВА 19. БАРОМЕТР ПАДАЕТ…

- ГЛАВА 20. МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ВАША ПАРТНЕРША

- ГЛАВА 21. ХЛОПЦЫ, ЧЬИ ВЫ БУДЕТЕ?.

- ГЛАВА 22. ЯКОРЬ ПОДНЯТ

- ГЛАВА 23. ВАШ «КАТОРЖНИК»

- ГЛАВА 24. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ТАКТА

- ГЛАВА 25. КРУТОЙ ПОВОРОТ

- notes

- 1

Голованов Кирилл Павлович

Матросы Наркомпроса

ЮНОСТЬ ЧЕТВЕРТОГО ПОКОЛЕНИЯ

Эта книга, как и ее автор, родилась в городе, который от самых первых своих дней стоит лицом к морю, дышит морем, устремлен к нему пролетом всех своих проспектов, державным течением Невы. Извечная романтика дальних странствий и открытий, живущая здесь с петровских времен; романтика революции, воплощенная волнующе и убедительно в грозно-стройном облике «Авроры»; романтика Великой Отечественной, огненная и яростная, как атакующий порыв морской пехоты, трагическая и гордая, как подвиг блокады, — таков воздух этого города, удивительная его атмосфера, в которой вырастают флотоводцы и поэты открытого моря.

Книги, создаваемые ими, передают свою тему, свои трепещущие вымпелы подобно эстафете — из поколения в поколение: Иван Гончаров и Константин Станюкович, Алексей Новиков-Прибой, Леонид Соболев, Всеволод Вишневский, Сергей Колбасьев…

В 1940 году в сборнике рассказов «Краснознаменная Балтика» Леонид Соболев говорил о трех поколениях моряков, прокладывавших в ту пору курс нового, советского флота. Он говорил о матросах революции — тех, что памятной октябрьской ночью шли на штурм Зимнего, вели по железным дорогам гражданской войны грохочущие бронепоезда, а по вспененным снарядными осколками рекам отчаянные красные флотилии. Он вспоминал комсомольцев первого «шефского» призыва 1922 года, поднимавших на «солнечные реи» флаги возрождаемых кораблей. Он вглядывался в дерзкие глаза самых молодых — этим всего полгода спустя довелось принять бой с фашистами у стен Лиепаи и Таллина, пробиваться сквозь бомбы и торпеды в Кронштадт, топить гитлеровские транспорты в фиордах Норвегии, держать оборону Одессы, отстаивать Севастополь. Это и было третье поколение — поколение «Морской души».

Но как раз в том же самом сороковом году в только что созданную Ленинградскую военно-морскую спецшколу подали документы пятнадцатилетний Кирилл Голованов и его товарищи-сверстники. Те самые, которые изображены в повести «Матросы Наркомпроса», правда, под вымышленными именами. И наверное, не будет никакой ошибки, если мы сегодня назовем этих ребят представителями четвертого поколения, которому было доверено принять из рук отцов и старших братьев нелегкую и ответственную эстафету советской морской славы, а наипаче — морских тягот, тревог и трудов.

Достаточно сказать, что сам Кирилл Голованов, вывезенный вместе с уцелевшими «спецами» из блокадного кольца на Большую землю в феврале 1942 года, был снят с эшелона с диагнозом дистрофии третьей степени — семнадцатилетний парень весил 25 килограммов 400 граммов! В таком состоянии из двухсот блокадников при своевременном врачебном вмешательстве и нормальном питании выживал только один. Но Голованов не просто выжил. Через три госпитальных месяца он вернулся в спецшколу (ее перевели к тому времени в сибирский городок Тару на крутом берегу Иртыша), за три летних месяца осилил программу 9-го класса, сдал, не уступая однокашникам, экзамен, а осенью того оке года уже был во Владивостоке на подготовительном курсе Тихоокеанского высшего военно-морского училища.

Он и его друзья еще захватили войну — здесь же, на Тихом океане, штормовым летом сорок пятого года. А в апреле сорок седьмого Голованов уже лейтенант, командир артиллерийской боевой части (БЧ-2) на сторожевике «Ураган» на Северном флоте. Еще год, и он флаг-офицер командующего этим флотом. Здесь и начинаются его первые литературные опыты, все сильнее тянет его к перу, все определенней становится стремление служить флоту именно этим трудом, став военным журналистом и — чем черт не шутит! — быть может, даже писателем… И он создает повесть о военных моряках, озорную и круто подсоленную, и шлет ее в Москву Всеволоду Вишневскому…

Ответа от Вишневского он не получил. Как мы увидим дальше, автор «Оптимистической трагедии» не был в том повинен — произошло какое-то досадное недоразумение, которое разрешилось лишь много лет спустя. Но в ту пору, о коей идет речь, Голованов ни о чем подобном, конечно, не догадывался. Молчание Вишневского он воспринял как решающий приговор своей литературной попытке, и это, разумеется, заставило его основательно усомниться в своих способностях. О писательстве он больше не помышлял. Но зато военная журналистика уже захватила его по‑настоящему. В 1949 году он поступает на редакторский факультет Военно‑политической академии имени Ленина, блестяще оканчивает его через четыре года и становится постоянным корреспондентом газеты «Красная звезда» на Тихом океане, затем газеты «Советский флот» на Балтике. Пишет, печатается, а главное, плавает часто и много на всех классах кораблей — от крейсера до подводной лодки. Прежняя военно-морская специальность очень помогает ему. Стремительно растущий современный наш флот открывается капитану 3-го ранга Голованову отнюдь не со стороны, но как близкая, родная стихия.

Тем временем бывшие его однокашники, «матросы Наркомпроса», уверенно прокладывают свои собственные жизненные курсы. Четвертое поколение советских моряков, вступившее в лучшую пору зрелости, занимает достойное место на самых высоких командных мостиках большого флота. Среди позавчерашних «спецов» — вице‑адмирал Е. И. Волобуев, контр-адмиралы — инженеры Б. П. Акулов и Р. Д. Филонович, многочисленные доктора и кандидаты наук, лауреаты и заслуженные изобретатели. И еще в их числе бывший флагманский штурман Краснознаменного Северного флота, ныне начальник кафедры Военно-морской академии контрадмирал Дмитрий Эрнестович Эрдман, не подозревавший о том, что послужит прототипом главного героя в книге, которую вы держите в руках.

А вызвало эту книгу к жизни, подняло ее из глубин писательского воображения и памяти письмо, полученное Кириллом Головановым от… Всеволода Вишневского! Да, да, то самое — воистину долгожданное, да что там! — давно уже немыслимое, нежданное, потому что Всеволод Витальевич умер в 1951 году, а его ответ лейтенанту Голованову добрался до адресата двенадцать лет спустя, будучи напечатан в посмертно вышедшем шеститомном собрании его сочинений.

«Повесть Ваша удачная, — ошеломленно читал Голованов. — Вы чувствуете флот, пишете о нем. с настоящей любовью и знанием. Повесть Вашу со своим отзывом я перешлю завтра в журнал «Знамя». Надеюсь, что ее напечатают.

Присылайте свои литературные пробы и далее. У Вас все данные для того, чтобы писать. Но не увлекайтесь этим сразу чрезмерно. Сначала убедитесь в своих силах, постепенно приобретайте стаж и никоим образом не отходите от службы. Только служба и морская профессия откроют Вам настоящие пути в литературе. Это дело проверенное. Морские писатели должны быть солеными, опытными моряками, их кругозор должен быть весьма широким».

Ах, как долго шли к нему эти добрые и такие нужные слова! И как непросто было теперь воспользоваться ими!.. К. этому времени Голованов был вынужден демобилизоваться. И хотя продолжал корреспондентскую деятельность и даже выходил в высокие полярные широты на атомоходе «Ленин», морская служба осталась позади. Да и многолетняя газетная работа успела сказаться на его стиле, почерке, на отношении к слову. Ведь он уже давно не помышлял о литературе.

Фактически все требовалось начинать заново — вторая писательская молодость пришла к нему после сорока. Но так много пережитого и увиденного осталось в памяти и душе, такая вера в свои силы, такое упорство и целеустремленность были привиты ему еще с юношеских, «спецовских» лет, что отставной капитан 3-го ранга решительно взялся за перо. Он заново перечитал и «перепахал» рукопись той, самой первой повести. И одновременно приступил к повести «Матросы Наркомпроса», видя в том самый первый, самый большой долг перед своим поколением. Над темой этой повести К… П. Голованов продолжает работать до сих пор.

Разумеется, читатель сам отыщет ключ к этой книге, составит мнение о ней.

Кого-то захватит ее романтический пафос и озорной добрый юмор, кто-то увлечется непростой историей становления воссозданных здесь юношеских характеров, в которых причудливо сочетаются откровенное мальчишество, самолюбие, жажда знаний, мечта о кораблях и океанах, возрастающее сознание своей ответственности перед народом и временем. Здесь дружат и влюбляются, ссорятся меж собой, «воюют» с нелюбимыми преподавателями и тянутся к тем, кто умеет творчески-вдохновенно передать свои знания. Очень сложные отношения складываются и в преподавательской среде — вынужденный «симбиоз» штатской, «наркомпросовской», и военно-морской педагогики порождает многие неожиданные проблемы и конфликты, разрешать которые приходится на ходу, нащупывая непривычные методы работы, двигаясь по нехоженым тропам. И все это развертывается в тревожной, грозовой атмосфере надвинувшейся в упор войны.

В этом последнем плане перед нами произведение исторически достоверное, можно даже сказать, в какой-то мере документальное, открывающее еще одну страницу нашей жизни в самый канун великого испытания. Ее не назовешь эпохальной, эту страницу, — автор рассказывает нам историю всего лишь одного-единственного ученического коллектива, притом весьма специфического по своей природе. Но, вглядевшись попристальней, можно увидеть здесь нечто очень важное: процесс формирования высоких духовных качеств и, если угодно, повседневную черновую работу «лаборатории» воинского и гражданского подвига, к которому исподволь, незаметно готовят своих беспокойных и таких разных питомцев работники спецшколы.

«Наверное, не стоило бы писать книгу только для тех, кто сам прошел через все это, — пишет в издательство контр-адмирал Д. Э. Эрдман, познакомившийся с рукописью повести. — Книга обращена к нынешней молодежи, и я убежден, что повесть К. Голованова должна усилить интерес у нынешних 15 — 17-летних ребят к юности своих отцов и матерей. На этой основе в каждой семье может возникнуть серьезный разговор о любви к Родине, о верности долгу, об отношении к учебе, о настоящей, требовательной дружбе и многих дорогих для нас идейных и нравственных понятиях».

Думаю, что это сказано справедливо и верно.

Вс. Сурганов

Так я стоял, волной облит,

Под этот звон и гул

Вдали увидел корабли

И руки протянул {[1]}.

ГЛАВА 1. КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ МОРЯК

— Кто последний? Я за вами! — привычной скороговоркой выпалил Димка Майдан и, вдруг оглядевшись, сообразил, что безнадежно опоздал. Очередь цепочкой вилась по вестибюлю, подпирала стены приемной. Димка вообще презирал очереди и, энергично работая локтями, ввинтился в толпу, продираясь поближе к заветной двери директорского кабинета.

— Очень торопишься? — спросили его откуда-то сверху. — Ты не в трамвае.

В этот момент Димка уставился на две ноги, которые оканчивались прорезиненными теннисками таких размеров, что они больше напоминали не обувь, а лодки, зашнурованные брезентовыми чехлами. Димка ощутил себя лилипутом в стране великанов, и его напор отчего-то увял. Ему ничего больше не оставалось, как вернуться в хвост очереди и терпеливо дожидаться решения своей судьбы.

Массивные стены старого здания «о восьми кирпичах» едва защищали от августовской жары. Духоту разгоняли газетами. Вернее, газетой — в руках у каждого как мандат мелькал один и тот же номер «Ленинградской правды» недельной давности. Тот самый номер, где на четвертой странице была напечатана информация — всего пять строчек — о начале приема заявлений. А Димка еще надеялся, что на заметку, может быть, не все обратят внимание. Но у газеты был слишком большой тираж.

Очередь негромко гудела разговорами, которые сливались в монотонный шум, как от трансформатора.

— Не мерзнешь? — спросил Димкин сосед у парня в синем морском кителе и настоящих суконных клешах.

— Форма! Просто привык, — мужественно ответил тот. Хотя на шерстяном кителе явственно обозначились влажные разводы, парень даже не расстегнул крючки стоячего глухого воротничка.

— А я испугался. Неужели, думаю, малярия? — не отставал мальчишка в выцветшей футболке. — Ты смотри, с малярией медкомиссия не пропустит.

— О своем здоровье думай! — обозлился «синий китель». — Мы еще посмотрим, кого не пропустят! — И в подтверждение своих слов он вытащил из нагрудного кармана какую-то бумажку с печатью и, не выпуская ее из рук, дал прочитать ближайшим соседям.

— У этого дядя в Кронштадте служит, капитан первого ранга, — с уважением разнеслось по очереди. — Чего такому бояться? Ходатайство и печать гербовая…

Аргумент был столь убедительным, что даже парень в футболке сбавил тон и спросил:

— На каком корабле он плавает?

— Не плавает, а ходит! — строго поправил племянник.

— Ну ходит. Может быть, мы с братом его в море встречали? Позавчера разошлись бортами с каким-то миноносцем.

— Ты? В море? — удивилась очередь. Внимание переключилось на «футболку». «Футболка» тряхнула модной косой челкой и стала с удовольствием рассказывать:

— У нас с братом собственный швертбот. Обшивка, ребра — все из красного дерева. А мачта лакированная. Мы выменяли его весной на рыбацкую лодку…

У Димки Майдана сжималось сердце… У него только табель и характеристика из школы, где сказано, что он «живой и любознательный ребенок». Учительница собиралась написать «шалун», но посмотрела в тоскливые Димкины глаза, махнула рукой и переправила на «живой». Нет у Майдана никого из родственников в моряках, вообще никого нет — только отчим и мачеха, не имеет он права щеголять красивыми морскими словами, которые так вкусно хрустят на зубах у соседа с косой челкой.

— Ну, пошли мы от Куоккалы на Лахту, домой, — между тем продолжала «футболка». — Брат сидел на руле, а я следил за парусами.

— На шкотах! — уточнил «синий китель» и как знающий человек заслужил уважительные взгляды публики.

— Брат как закричит: «Жорка, держись!» Тут началось такое…

Рассказывать дальше было опасно. Жорка помнил, как неотвратимо бежала навстречу шершавая полоса воды, как он растерялся и забыл размотать веревки с медной загогулины. А когда опомнился, они оба уже барахтались в воде.

— В общем, суток пять штормовали, — быстро закончил Жорка.

Но среди слушателей оказались ребята, которые кое в чем разбирались.

— Постой, постой, — удивился крупный мальчишка со значком «Юный моряк». — В Финском заливе пять суток? И шторма последнее время не было… Скажи уж прямо — перевернуло шквалом. Так?

— Оверкиль! — ехидно уточнил «синий китель».

Очередь заулыбалась. Проще всего было бы соврать, но Жорка не смог. Он медленно побагровел и признался:

— Выбросило на меляк у Лисьего носа…

Громче всех смеялся «синий китель»:

— Моряком еще не стал, а водички нахлебался. Нам таких «подмоченных» командиров не надо…

— Кому это «нам»? Тебе? Или дядюшке? — вступился за Жорку парень со значком. — Как говорят в Одессе, это «две большие разницы».

Жорка упрямо смотрел себе под ноги. Мать их встретила тогда со слезами. Отец был хмур, но ругаться не стал. Отец протянул Жорке свежую газету, ту самую «Ленинградскую правду», и сказал:

— Чем попусту тонуть, иди-ка, парень, учиться!

— Все равно его, хлюпика, не примут, — неожиданно запротестовал брат. Эти слова оглушили Жорку, как удар из-за угла.

— Примут, — с яростью он оглядел брата. — Вот увидишь, примут!

«Синий китель», сам того не подозревая, повторил обидные слова брата. И все смеялись.

Жорка решил было бросить все и выбежать на улицу, громко хлопнув дверью. Но тогда станет смеяться брат:

«А я что тебе говорил? Все равно сбежишь!»

От брата никуда не денешься. Он будет повторять это каждый день, возвращаясь из своей артиллерийской спецшколы, и жизнь вовсе станет невыносимой.

Выручил Жорку все тот же мальчишка со значком «Юный моряк».

— Будем знакомы, Донченко Антон, — сказал он, крепко стиснув Жоркину руку. — Знаешь что, записывайся в наш яхт-клуб. Там, — он оглянулся на «синий китель», — там нормальные ребята нужны. И брось переживать. Научишься.

В кабинет, где заседала приемная комиссия, вызывали по одному. Дверь была глухая, обитая черной клеенкой. Она открывалась или нехотя — щелкой, или от полноты чувств — рывком.

— Следующий! — командовал строгий моряк с усиками под носом и тремя золотыми шевронами на рукавах летнего полотняного кителя. Результаты переговоров угадывались без слов. Если парень прятал глаза и стремился побыстрее форсировать толпу в вестибюле, все было ясно. Другие, наоборот, охотно делились впечатлениями.

— «Петь, — г-говорит, — любишь?» — рассказывал тоненький мальчик из породы «гогочек». — Я сначала уд‑дивился. Здесь ведь не консерватория. Но от-тве-чаю: «Люблю». — «Тогда спой, — говорит, — свою любимую песню». Я и затянул:

Закурим матросские трубки

И выйдем из темных кают.

Пусть волны доходят до рубки,

Но нас они с ног не собьют.

— Правильную песню выбрал, — одобрили болельщики. — Из кинофильма «Четвертый перископ».

— «Больше п-пой, — говорит, — и тогда совсем перестанешь заикаться, — продолжал «гогочка». — В Древнем Риме, — говорит, — оратор Цицерон тоже т-так вылечился».

«Такого «гогочку» приняли?» — удивился Димка и почувствовал себя несколько увереннее.

А вот «синий китель» неожиданно задержался за клеенчатой дверью кабинета. Потом вдруг она распахнулась настежь, как от удара ноги. Племянник повернулся на пороге лицом в кабинет и металлическим голосом произнес, подчеркивая каждое слово:

— Имейте в виду, Константин Васильевич! Я сейчас же звоню в Кронштадт и все расскажу капитану первого ранга. Решительно все.

— Правильно сделаешь, — согласился усатый моряк. — Кто же другой может ему рассказать о том, как учится его родственник?

Тут племянник рванул воротник своего кителя так, что полетели крючки, и двинулся прямо на толпу, словно перед ним никого не было. Ребята отскочили в стороны. «Синий китель» шел по живому коридору до самого выхода. На скулах у него ходили желваки, глаза сощурились в злые щели.

— «Мы еще вернемся, Суоми!» — насмешливо сказал кто-то за спиной у Димки Майдана. Племянник злобно развернулся на возглас. Тогда массивный, почти квадратный Антон твердо посмотрел ему в глаза и спросил:

— Не читал? Есть такой роман у Геннадия Фиша. Очень интересная книжка.

— Райка, видишь, даже этого не приняли! — воскликнул конопатый мальчишка. — Может, и нам свое письмо не показывать?

«Девчонка? Здесь?» — удивился Майдан и на всякий случай оглянулся. На женское имя откликнулся молодой человек, которого никак уж не спутаешь с прекрасным полом: нос с круглым набалдашником и такая рожа, как будто в детстве его крепко обидели, и с тех пор он забыл развеселиться.

— Как хочешь, — буркнул Райка. — Можно и так.

«Интересно, как его зовут по-настоящему? Раис?» — подумал Димка.

— Нет, вы посмотрите, — разволновался конопатый, — ему все равно… Вместе письмо наркому писали, вместе получили ответ… Да если по-честному, нас должны без очереди пропустить!..

— С приветом, — рассмеялся Антон Донченко. — Ты случайно не из детей лейтенанта Шмидта?

— Мой батя не полярник, а шофер, — с достоинством отозвался конопатый. — А если хочешь знать, спецшкола организована специально для нас с Раймондом.

«Вот как его зовут!» — успокоился Димка. А Раймонд поморщился и попросил:

— Брось трепаться, Петр!

Куда там! Конопатый пошел вразнос. Он извлек заветное письмо, и все соседи убедились, что оно адресовано Раймонду Тырве и Петру Шлыкову, ученикам седьмого класса 10-й школы Октябрьского района.

«Уважаемые товарищи, — писал нарком. — Ваше предложение рассмотрено Советским правительством… Постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 22 июля 1940 года за № 1316 принято решение об организации военно-морских средних школ…»

Петька сразу оказался в центре внимания. «Ваше предложение» — это оценили все.

— Ребята! — выступил вперед владелец швертбота. — Надо пропустить Шлыкова и… — Тут Жорка запнулся. Ему показалось неудобным произносить вслух странную фамилию другого автора. — …и Райку! Пусть идут без очереди. Так будет справедливо.

— Ничего, мы не торопимся, — снова буркнул Раймонд и, обернувшись к своему конопатому приятелю, добавил с досадой: — Опять выпендриваешься? Сколько можно говорить!

Заговорили, однако, все. Соавторы очутились в центре возбужденного круга спорщиков. И только Димка Майдан молчал. Язык, конечно, чесался, но повернуть его не было никакой возможности. За какой-то час Димка увидел столько достойнейших кандидатов, что был почти уверен: для него здесь места не будет. Он уж хотел было потихоньку смотаться, но на пороге столкнулся с девушкой.

Слегка отстранив растерявшегося Димку, она вошла в вестибюль, как входят в собственную квартиру, и спросила квадратного Антона:

— Очередь занял?

— Чего ты лезешь, Жанка? — покраснел ее собеседник. — Сказано, девчонок не принимают.

— Это мы еще посмотрим! — бросила в ответ девица и утвердилась впереди Антона. Конечно, это был брат: те же упрямые серые глаза, те же брови вразлет. Девушка была такая же плотная, но казалась стройной и выглядела гораздо старше.

— Ребята, а она уже в форме! — закричал неугомонный Петька Шлыков, критически оглядев батистовую кофточку с отложным синим воротничком и якорем, вышитым гладью в районе сердца. — Сейчас члены комиссии шаркнут ножкой, и все в порядке.

— Может быть, я перепутала? — громко спросила Жанна у своего брата. — Здесь принимают в моряки или… в клоуны?

— В моряки! — подтвердил Раймонд, и неожиданная добрая улыбка осветила его угрюмоватое лицо. — А ты тоже в моряки? Какой из тебя моряк?

— Какой? — прищурилась Жанна и вдруг потребовала: — Дайте два носовых платка!

В очереди произошло некоторое замешательство, чистых носовых платков в карманах обнаружить не удалось. Жанна согласилась заменить их на две одинаковые синие испанки.

Девушка развела руки с испанками над головою, слегка скрестила их и снова развела. Повторив сигнал общего вызова морской семафорной азбуки, Жанна подождала ответа. Ответа не последовало. Презрительно закусив губу, девушка не остановилась. Вытянутые руки ее рассекали воздух, летели вверх, в стороны, перекрещивались и опадали. Руки лишь на мгновение задерживались в комбинациях, означающих буквы. Мягкие испанские шапочки не успевали обвиснуть, как вновь распластывались в воздухе, удлиняя сильные девичьи руки.

Жанна передавала семафор в высоком темпе, уже не заботясь о том, чтобы ее поняли.

— Все вы,

бабы,

трясогузки и канальи…

Что ей крейсер,

дылда и пачкун?

Поскулил

и снова засигналил:

— Кто-нибудь,

пришлите табачку!..

Ребята ошеломленно молчали. Крыть было нечем. И только Раймонд укоризненно пробормотал:

— Девчонка, а ругается как боцман!

— Это не я ругаюсь, — снисходительно объяснила Жанна. — Это стихи Владимира Маяковского.

— И кроме того, девушка, должен вас огорчить, табачок совсем нам ни к чему. Здесь никто не курит! — вмешался вдруг баритон.

Все обернулись и увидели, что председатель приемной комиссии Константин Васильевич стоит в распахнутых дверях кабинета.

— Зачем вы здесь? Кто такая? — строго спросил он.

Девушка вздрогнула, на мгновение растерялась, но тут же у нее озорно сверкнули глаза и брови лукаво поползли вверх. Она вновь подняла руки с испанками и, обернувшись к командиру, просигналила изящно и четко:

«Бегущая по волнам…»

— О, Фрези Грант! — улыбнулся Константин Васильевич и спросил: — Решили поступать в спецшколу?

— Конечно! — отозвалась девушка.

— Ну раз так, проходите, поговорим, — сказал моряк и повернулся к очереди. — Возражений не будет?

Возражений не поступило. Жанна все так же решительно прошла в кабинет.

Вот уж когда ребята пожалели, что через проклятую дверь ничего не слышно. Любопытный Петька, приложив ухо к щели, едва улавливал, как звонкие настойчивые фразы, подобно ручейкам, разбивались о вопросы.

Наконец дверь распахнулась, и появилась торжествующая Жанна. Она держала в руках направление на медицинскую комиссию. Вслед за девушкой вышел Константин Васильевич. Он искоса глянул на отскочившего Шлыкова, на надувшегося Жанниного брата и спрятал улыбку, а Жанне предложил проводить ее до медицинского кабинета.

Пересекая вестибюль, девушка перехватила по пути взгляд Раймонда Тырвы и задорно вскинула головой, как бы подытоживая спор: «Ну что? Убедился?»

Перед медицинским кабинетом тоже стояла очередь. Мальчишки переглянулись, хотели что-то сказать. Но не успели. Стремительная Жанна рванула на себя дверь. Рванула и отшатнулась, увидев перед собой шеренгу голых ягодиц.

— Вы нарочно это подстроили? — гневно спросила она у председателя приемной комиссии. — Чтобы я сама отказалась, да?

— Как же мне иначе тебя убедить? — прикрывая дверь медицинского кабинета, проговорил Константин Васильевич. — Семафором ты владеешь, как настоящий сигнальщик, в табеле только отличные оценки… Словом, ты отвечаешь всем требованиям, за исключением одного…

— Но у нас же равноправие…

— И здесь все точно! Но почему же тогда остановилась на пороге?

Девушка возмущенно вскинула брови и закусила губу:

— Значит, тебе необходима отдельная медкомиссия? Потом, в училище, отдельная спальня? На корабле отдельный кубрик? Везде исключения, всю жизнь! А разве жизнь можно строить на исключениях? Поверь, Жанна, из этого никогда и ни у кого ничего хорошего не получалось.

Жанна вдруг наклонила голову и, не прощаясь, направилась к выходу. Ребята глядели ей вслед. Никто не засмеялся.

Когда подошла очередь Димки Майдана и он оказался на пороге кабинета, председатель приемной комиссии разговаривал по телефону — он, видимо, сердился. Резкая складка легла на его лбу. Димка посмотрел на складку и совсем затосковал.

— …Так точно, товарищ капитан первого ранга, вашу записку читал, — сдержанно говорил в трубку Константин Васильевич…К сожалению, недостаточно… На основании Положения, утвержденного Совнаркомом СССР… Да, могу зачитать. — Председатель приемной комиссии пододвинул к себе несколько машинописных листов. — Вы слушаете?.. Цитирую пункт третий:

«…комплектуется из числа лучших учащихся средних школ мужского пола, прошедших специальную медицинскую комиссию…» Почему не лучший? Да у него четыре посредственные оценки в табеле… Простите, товарищ капитан первого ранга, я не успел дочитать этот пункт: «…окончивших отлично или хорошо семь классов средней школы». Как видите, совершенно четкий критерий… На исключения не правомочен. Мы с вами люди военные и знаем, что изменить приказ может только тот, кто его подписал. Рекомендую ходатайствовать через Совет Народных Комиссаров… У вашего племянника есть другой, более надежный путь — окончить хорошо восьмой класс обычной школы, и тогда мы его примем через год. Обязательно примем.

Константин Васильевич устало положил на рычаг телефонную трубку, посмотрел на Майдана и сказал:

— Ну давай знакомиться. Где твои документы? Та-ак! «Живой и любознательный… гм… ребенок…»

— Насчет живости пока поверить трудно. Любознательность? — Он заглянул в табель и улыбнулся. — Любознательность налицо!

— Ребенок? — Тут председатель комиссии внимательно осмотрел Димку. — Действительно ребенок! Сколько в тебе роста?

Димка затрепетал, сердце сжалось: «Сейчас откажет», — но ответить на вопрос не успел, потому что дверь кабинета распахнулась, и в него вступила солидная дама, ведя за собой длинноносого мальчишку.

— Товарищ Радько! — обратилась дама к председателю приемной комиссии. — Мой муж…

— Скажите сразу, сколько троек? — перебил ее председатель комиссии.

— Только одна, по химии, — вздохнула дама и положила табель на стол.

— Первая четверть — отлично, вторая — хорошо, третья — отлично, — громко читал Константин Васильевич, — последняя четверть — три. Годовая оценка тоже три, то есть посредственно. Итог удивителен. В чем дело?

— Видите ли, мой Гена… — начала объяснять дама.

— Сам расскажи, Геннадий, — опять не дослушал Радько.

— Ну, на контрольной работе, — шмыгнул носом парень, — разбавил в классе чернила соляной кислотой.

— Вот оно что? — рассмеялся председатель комиссии. — Видно, здорово пересолил? А? Ладно, предлагаю дать ему направление к медикам.

Члены комиссии улыбались и кивали головами. Генка схватил бумажку, и его как ветром выдуло из кабинета. Мамаша слегка растерялась. Она приготовила длинную убедительную речь. Речь не пригодилась. Теперь она не знала, что делать. Не выходить же ей из кабинета просто так!

А Радько уже снова смотрел на Димку.

— Так как насчет роста? Вот если дашь обещание подрасти…

— Честное пионерское! — с чувством воскликнул Майдан. — Подрасту! Обязательно! — И вздрогнул от общего хохота.

Смеялись члены комиссии, колокольчиком заливалась секретарша, с достоинством улыбалась дама, хотя никто так и не узнал, чья она жена.

— Как тебя величают? — невозмутимо поинтересовался Радько, заглянул в документы. — Дмитрий? — И, протягивая Майдану направление, торжественно возгласил: — Идите, Митя, и будьте отличником!

ГЛАВА 2. ПОПРОШУ «ВОЛЬНО!»

Еще накануне тетя Клаша зашила дырки в Димкиных карманах, выгладила брюки, курточку и пионерский галстук.

Проблема галстука несколько смущала Майдана. Конечно, он еще не комсомолец, но ведь и школа не обыкновенная. Когда выдадут форму, не повязывать же его поверх тельняшки?

В конце концов Дима решил галстука не надевать. На всякий случай он спрятал его в портфель. И, как оказалось, правильно сделал. В галстуке появился только один мальчишка, Аркадий Гасилов, который пел песни на приемной комиссии. Его сразу стали называть исключительно «пионером».

— Ч-что здесь особенного? Я действительно пионер, — с достоинством отвечал Аркашка. — Вы разве нет?

Перед началом занятий на школьный двор вышел сухопарый учитель в армейской полувоенной форме и картавым голосом скомандовал:

— Восьмые классы! Становись! 'авняйсь!

Ребята встали в шеренгу кто куда, учителю это не понравилось. Он стал тщательно тасовать мальчишек по росту. Димка Майдан отодвигался все дальше, пока не очутился «на шкентеле», то есть в самом конце строя. Огорчиться Майдан не успел, потому что к шеренге подходил знакомый моряк, который был председателем приемной комиссии.

— Това'ищ воен'ук! Т'етья 'ота по вашему п'иказанию пост'оена! — доложил учитель и представился: — Команди' 'оты Оль!

Третья рота — это звучало уже совсем по-военному. Капитан третьего ранга Радько прошел мимо к правому флангу, где стояли самые рослые ребята. И тут все увидели, что военрук не достает им даже до плеча.

«Сам коротышка! — поразился Майдан. — А еще требует от других подрасти».

Вместе с командиром роты военрук принялся за строевой расчет. Тридцать три человека с правого фланга они нарекли первым взводом.

— Все равны как на подбор, — засмеялся «квадратный парень» Антон, брат той самой девчонки, которая владела флотским семафором и назвалась «Бегущей по волнам».

А военрук шутки не принял. Он нахмурился и строго спросил:

— Что за разговоры в строю?

По всему выходило, что Диме Майдану предстоит учиться в самом последнем шестом взводе, если бы не вмешалась судьба. Судьба явилась в образе изящной молодой учительницы. Черный костюм сидел на ней ладно и строго, как военный мундир. Учительница неожиданно появилась позади военрука и что-то ему шепнула.

— Виноват, Мария Яковлевна, не учел, — галантно сказал военрук и скомандовал: — Отставить расчет! Изучающим английский язык — три шага вперед, французский — пять шагов… марш!

Большинство учеников осталось на месте, поскольку они откликались на пароль: «Шпрехен зи дойч?»

А остальные доставили начальству немало хлопот. «Англичане» и «французы» по количеству никак не укладывались в строевой расчет. В результате Майдан, «пионер» Гасилов, Жорка — владелец швертбота, Раймонд Тырва и Антон Донченко попали в сборный «двуязыкий» класс, который нарекли вторым взводом. Рост тут роли уже не играл. Оставалось только назначить младших командиров.

Военрук внимательно осматривал ребят и наконец вывел из строя мальчишку в галифе и мягких хромовых сапожках. Радько угадал. Отец у Леки Бархатова был полковником, и парень с детства привык к гарнизонам. Суховатый, подтянутый Лека тотчас стал командовать, будто всю жизнь этим и занимался. Ребята сразу поняли, что выбор правильный.

Все, кроме Жоры Куржака. Брат у Куржака, с которым он вместе перевернулся на швертботе, уже два года щеголял в военной форме артиллерийского «спеца» и даже исполнял обязанности старшины роты. Жора представил, как было бы здорово, вернувшись домой, небрежно сообщить брату, что он тоже младший командир. Правда, огорчаться было рано, поскольку оставались свободными четыре вакансии командиров отделений. Жора Куржак решил помочь военруку. Он заикнулся было, что у него есть собственный швертбот. Но военрук еще раз напомнил о недопустимости разговоров в строю и прошел мимо.

Донченко, наоборот, старался на военрука не смотреть. Если бы Радько знал, что газета «Ленинские искры» объявила его победителем морской игры «Загадочный рейс» и назвала «самым догадливым матросом из команды капитана Бакборта»! Но сам Антон хвастаться не стал, а на лбу это не написано. Военрук не задержался и около Донченко.

Из строя был вызван Раймонд Тырва. Военный руководитель спецшколы положительно оценил его угрюмый вид и назначил командиром отделения. И что военный руководитель в нем нашел?

Вновь сформированные подразделения строем направились на занятия. Первый звонок прозвучал ровно в девять утра в понедельник второго сентября. Собственно, это был не звонок, а гулкий колокол — рында. Пожилой швейцар Сергей Иванович с завидной сноровкой дергал за плетеную косицу бронзового языка, и сдвоенные удары настоящих корабельных склянок разносились по всем этажам.

Только этот сигнал и напоминал о морском профиле школы. Пока все — и ученики и преподаватели — пришли в обычной гражданской одежде.

На уроке геометрии в класс вошел человек со странной головой: как будто две полусферы срослись у его висков, одна полусфера — лоб, другая — затылок. Лека Бархатов скомандовал «смирно!» и, четко печатая шаг, подошел с докладом.

— Попрошу «вольно!», — неловко сказал преподаватель и уже увереннее предложил: — Садитесь!

Ребята снисходительно заулыбались, а Димка Майдан удивился. После построения на школьном дворе он ощутил себя вполне военным моряком и никак не мог предположить, что встретится здесь с хорошо знакомым учителем математики из его прежней школы. Михаил Тихонович Святогоров был назначен командиром их взвода. Правда, в переводе на привычный язык это означало, что он будет классным воспитателем. Но военная должность и вполне гражданский учитель казались понятиями несовместимыми.

— Математика — наука точная, — сказал Михаил Тихонович тихим, вкрадчивым голосом. — Но математика не дидактична. Сомневайтесь! — повысил он голос, и все вздрогнули от неожиданности. — Проверяйте любую формулу, задачу, вывод теоремы. Сомневайтесь, и вы будете знать предмет… Хотя удобнее и спокойнее верить, — добавил учитель снова обычным шелестящим голосом.

Димкин сосед Жорка захихикал в кулак. Димка толкнул его, чтобы он подождал смеяться. Но учитель как раз посмотрел в их сторону, и Димке пришлось съежиться. Его вихрастая голова едва выступала над партой наподобие перископа. Святогоров наверняка был в курсе Димкинон характеристики.

Но все обошлось. Михаил Тихонович не стал намекать на их давнее знакомство. Он улыбнулся и продолжал урок. Для того чтобы услышать учителя с «камчатки», приходилось наводить уши как раструбы военных звукоулавливателей. Бдительность подстегивали разные неожиданности. Вопрос или удивительная задачка преподносились именно тем, кто их меньше всего ожидал.

Бархатов, как полагалось младшим командирам, сидел на первой парте и поэтому не напрягал слух. Сюрпризов Лека не боялся. Какие могут быть сюрпризы, если его всегда вызывали к доске только для решения самых трудных задач. За семь предыдущих лет он привык быть отличником. И учителя его прежней школы тоже привыкли к Лекиному авторитету. Вот только Михаил Тихонович этого еще не знал.

— Тэ-эк-с, товарищ Бархатов, — сказал он через несколько дней, начиная опрос по геометрии. — Пожалуйте к доске!

Лека вскочил и, сотрясая ударами ботинок ветхий паркет, предстал перед учителем. Задание не было трудным — доказать лемму о подобии треугольников. Но преподаватель прищурился и сказал, что ответ его не удовлетворяет, поскольку рассмотрен частный случай, когда сходственные стороны соизмеримы.

Алексей покраснел. В учебнике Киселева частный случай напечатан впереди и крупным шрифтом, а более строгое доказательство дано как дополнительный материал. Бархатов добрался до этой страницы, когда по радио передавали последние известия, ночной выпуск. Диктор еще читал Указ о порядке обязательного перевода инженерно-технических работников, мастеров, служащих и квалифицированных рабочих с одних предприятий на другие, потом сообщил об очередной бомбардировке Лондона и потерях среди английских истребителей. Из спальни вышла мать и молча показала на будильник.

— Сейчас ложусь, — отмахнулся Лека.

Но лечь он не мог. Предстояло еще выучить, нарисовать в тетради и раскрасить в четыре краски 59 флагов военно-морского свода сигналов. Времени не хватало. Флаги он, конечно, нарисовал, а дополнительный параграф из учебника геометрии просмотрел бегло, по диагонали. И надо же было случиться, что его спросили именно этот материал!

Лека нарисовал на доске чертеж, задумался, потом обернулся к классу. Ребята подумали, что он подает сигнал бедствия. Жора Куржак раскрыл перед собой учебник и стал выводить по воздуху вензеля. Это задело Леку, и он раздраженно отмахнулся. В классе еще не знали, что Бархатов давно решил никогда не пользоваться подсказками. Лека исписал всю доску, но вопросы преподавателя обрушили построение как карточный домик.

— Тэк-с! — сказал Михаил Тихонович. — Выходит, что Бархатов сорокового года все же не заменяет Киселева издания тридцать восьмого… Садитесь!

Лека нахмурился. Командир взвода явно относился к своему ближайшему помощнику как к самому обыкновенному ученику. Пока Бархатов разглядывал в дневнике отметку «плохо» — первую в жизни, Михаил Тихонович спросил, кто может доказать лемму. В классе его как будто не услышали. Никто не поднял руки.

— Тэ-эк-с! — покачал головой преподаватель и уставился в классный журнал. Но журнал еще был чистым, а в перечне фамилий оказалась знакомой только одна.

Майдан догадался, что сейчас произойдет. Он смущенно потупил глаза. Урок Димка, как всегда, выучил, но заявить об этом не решался. Еще посчитают выскочкой. Михаил Тихонович был в курсе Димкиных возможностей. Ему ничего не оставалось, как вызвать Майдана к доске.

Димка доказывал лемму, делая вид, что видит учителя в первый раз. Преподаватель тоже в знакомые к нему, не навязывался. В геометрии Майдан разбирался, и в классном журнале появилась оценка, диаметрально противоположная Лениной.

Бархатов обиделся еще больше. Он как бы окаменел. Димка посматривал на неподвижный затылок помощника командира взвода и чувствовал себя неуютно.

На перемене, едва преподаватель вышел из класса, ребята сразу загалдели, оживленно обсуждая первые отметки. Больше всех зубоскалил один мальчишка, Григорий Мымрин. Зубы у Мымрина были крупными, ровными и блестели, как клавиши рояля. Его прозвали Зубариком.

— Начальство срезалось по геометрии, — смеялся Зубарик. — Ничего, это бывает. Не вешай носа.

Бархатов сдержанно кивнул. Самые худшие его предположения, к сожалению, оправдывались. И как теперь ему укреплять дисциплину? Ясно, что гражданский учитель не должен быть командиром взвода в специальной школе. Командир первого отделения Раймонд Тырва думал примерно так же, казалось Леке.

— Основной материал Бархатов знал, — буркнул Тырва. — «Пос» был бы более справедливым.

— Не надо на него обижаться, — вступился Димка. — Михаил Тихонович зря не поставит.

— Ха-ха, — оскалил Мымрин свою клавиатуру. — Получил «отлично» и доволен.

— Я у него и колы получал, — обиделся Майдан.

— Что-то не припомню, — прищурился Тырва.

— Не сейчас, а в шестом классе, — пояснил Димка и прикусил язык. Он понял, что проговорился.

— Так ты его давно знаешь? — закричали ребята. — А ну рассказывай, какой он!

Димка смутился. Объяснять подробно он не мог. Еще подумают, что он подлиза.

— Ну, в общем, его у нас звали Молоток.

— Правда, похож! — обрадовался Жорка Куржак.

В первый же месяц преподаватель Святогоров убедительно доказал справедливость старого прозвища. Но совсем в другом смысле. Он забивал двойки как гвозди. Только Димка Майдан и еще член комсомольского комитета школы Антон Донченко шли по математике без поражений. На контрольной по алгебре получил «плохо» и Григорий Мымрин. Зубарик решил все задачки, но способом, который проходили еще по арифметике.

Мымрин тоже пришел в спецшколу отличником, обиды не перенес и потребовал объяснений у Михаила Тихоновича.

— Мне очень жаль, но новым материалом вы не овладели, — ответил преподаватель.

— Задачи решены, — настаивал Мымрин. — Цель оправдывает средства!

— Названный вами постулат, к сожалению, еще имеет место в жизни, но никогда в науке.

— Буду вынужден обратиться в арбитраж! — заявил Мымрин. Он хорошо знал это слово. Его отец служил главбухом в тресте ресторанов.

— Ну что ж? — пожал плечами Михаил Тихонович. — Обращайтесь.

После третьего урока, на большой перемене, почти все ребята торопились занять очередь в буфет. Только некоторые, у кого не было денег, вроде Димы Майдана, просто гуляли по коридорам. А Григорий Мымрин совсем не нуждался в системе нарпита, в его портфеле всегда лежали бутерброды с сардинками, вареное яйцо и яблоки.

Димка был единственным свидетелем разговора Зубарика с командиром взвода.

* * *

— «Ничего, это бывает», — со значением цитировал Майдан. — «Не вешай носа!»

— Я и не вешаю, — ощерился Мымрин. — Только это просто твоему Молотку не пройдет! Да и не молоток он, а шептун какой-то. Почти весь урок шепчет.

— Чего там «не пройдет», — поморщился Тырва. — Ты ведь действительно материала не знаешь!

— Ну объяснил бы, что надо решать иначе, — упорствовал Мымрин, размахивая куском с сардинками. — А то сразу и «плохо». Так у нас совсем отличников не останется.

Вот здесь Мымрин попал в самую точку, двойки ставил не только математик. Прежние авторитеты рушились с каждым днем. Ребята сидели над учебниками до полуночи. Это был единственный выход, чтобы не вылететь из спецшколы. Проблема эта уже обсуждалась на комсомольском комитете. Донченко предложил организовать дополнительные занятия с отстающими.

— Когда? — спросили его остальные члены комитета, и Донченко ничего придумать не смог.

Он знал не хуже других, что ежедневно после шестого урока все шли во двор и отрабатывали строевой шаг, когда рука идет «вперед до бляхи, назад до отказа». Блях, правда, на ремнях ни у кого еще не было, но было нетрудно представить, где она должна быть.

— Ясно, что скверный преподаватель, — причитал Мымрин. — А в газетах еще писали, что в спецшколу назначены лучшие педагогические силы…

— Не ной, Гришка! — Майдан старался не смотреть в жующий рог. — Давай лучше я помогу тебе по алгебре. Все очень просто…

— Без тебя разберемся, — отрезал Мымрин. Он кусал бутерброд аккуратно, красиво и рассматривал ровные полукружия, которые оставались на куске. Такие следы остаются после штамповки.

Майдан помрачнел, но предпринять ничего не успел, потому что по школе гулко разнеслись звуки рынды. Окончилась большая перемена.

ГЛАВА 3. ПЯТЬ МИНУТ ТРАВЛИ ДЛЯ СПЛОЧЕНИЯ КОЛЛЕКТИВА

Мост лейтенанта Шмидта последний на Неве. Он несет на выпуклой груди бесконечный пунктир автомашин и трамваев.

Аркашке Гасилову всегда казалось, будто мост стоит между городом и океаном и красуется чугунной решеткой с хвостатыми морскими конями. Только египетские сфинксы у Академии художеств видят, как шесть мостовых быков могучей эскадрой режут волну. Быки движутся навстречу реке строем фронта, и за кормой гранитных кораблей бурлят и пенятся параллельные кильватерные струи.

— Верно, похоже, — согласился Димка, когда Аркашка Гасилов поделился с товарищами своим открытием.

Гасилов посмотрел на Димку с благодарностью. А Тырва только хмыкнул и ничего не сказал. Тырва вообще высказывался в самых необходимых случаях. Но Аркашке показалось, что хмыкнул он одобрительно, и, решив, что смеяться никто не будет, попросил прочитать предупреждение, написанное масляной краской на каменных отвесах набережных.

Многометровые буквы издавна примелькались горожанам.

«Якорей не бросать!»

Аркаша почти верил, что это специальный лозунг для моряков, чтобы корабли не стояли долго в портах, а поскорее отправлялись в плавание.

— Посмотри лучше на крейсер, — не согласился Майдан. — Видишь цепи? Стоит себе на якоре, и на твой лозунг ему плевать.

— Положим, не на якоре, а на бочках, — уточнил Раймонд.

— А бочки так плавают? — настаивал Димка. — Все равно на якорях. Зачем ты, Аркашка, выдумываешь глупости?

— Глупости? — Гасилов даже задохнулся от возмущения. Ему было непонятно, зачем Димке понадобилась спецшкола и вообще море, если он ничего этого не видит?

Каждый день после строевых занятий ребята отправлялись к Неве. Только Мымрин сразу уезжал домой. Он решил доказать Михаилу Тихоновичу, что «плохо» — отметка не для него, и превратился в зубрилку.

Нева плескалась у ног, распространяя пряный запах прелых водорослей. С верфей доносился стук пневматических молотков. А фарватер реки плавно поворачивал, и взгляд путался в поросли портальных кранов на обоих сомкнутых берегах.

Толчея деловитых буксиров как будто раздвигала перед Аркашкой водную гладь, откуда начинался путь в заморские страны.

«Неужели Димка ничего не видит?» — поражался Гасилов. Ему очень захотелось раскрыть глаза одноклассникам. Для этого существовал только один способ. Стихи. Замечательные морские стихи, которые, кроме Аркашки, наверняка никто не знал:

Слабый ищет покой, сильный — жизни большой,

Солнце — волн в золотом янтаре,

Парус — ветер прямой, сердце — зыби шальной,

Корабли — свободных морей!

Гасилов читал с выражением. Но ребята стихов не оценили.

— Сам сочинил? — ревниво осведомился Бархатов.

— Нет, — честно признался Гасилов. — Если бы я так мог! Это стихи Бориса Смоленского. Он научил меня вязать морские узлы и сам учится на штурмана дальнего плавания.

«Пожалуй, не врет, — успокоился Бархатов, снисходительно оглядев щуплого Аркашку. — Такое мог написать только бывалый человек. А этот?.. Даже ругаться не может. Скажет слово и сам покраснеет».

— Девчонкам должно понравиться, — сказал Бархатов. — Перепиши их на бумажку для Жанны.

— Какой Жанне? — удивился Раймонд.

— Его сестре, — кивнул Лека на Антона Донченко. — Помнишь, которая еще хотела в спецшколу пролезть?

— Вы знакомы?

— Вместе жили на даче, — подтвердил Бархатов и засмеялся. — Не завидую я Антону. Не сестра, а черт в юбке.

— Ну ее, — Донченко махнул рукой. — Летом всегда за нами увязывалась, как банный лист.

— Аркадий, а что такое «шальная зыбь»? — перевел разговор Майдан.

— Когда море после шторма, — объяснил Гасилов.

— Вот и врешь, — вмешался Раймонд. — Это называется «мертвая зыбь».

Гасилов смутился. Димка смотрел на него с осуждением. Но оказалось, что даже начитанный Антон ничего не слыхал о такой зыби.

— Если уж читаешь стихи, — посоветовал Лека Бархатов, — надо знать, что говоришь.

Потом Лека, между прочим, сообщил, что у его отца дома лежит именной револьвер «наган».

— За ликвидацию басмачества как класса, — небрежно пояснил Бархатов. — И еще есть новенький пистолет системы «ТТ». Кому интересно, могу показать.

Лека увел к себе домой смотреть огнестрельное оружие Жору Куржака и Гену Коврова. Тырва тоже получил приглашение, но отклонил его.

— Мне эти системы знакомы, и вообще пора делать уроки, — сказал Раймонд.

Вот если бы позвал в гости Донченко…

Димке тоже хотелось взглянуть на оружие, но его не приглашали. А Аркашка не пошел принципиально. Он был обижен не за себя, а за Бориса Смоленского. Если бы ребята знали, какой он замечательный парень и что Аркашка помнит наизусть много других его стихов, которые пока нигде еще не печатались.

— Ничего, — посочувствовал Гасилову Димка. — Все равно узнаем про эту зыбь. Спецшкола только начинается.

Уроки военно-морского дела были самыми любимыми. На них в классе всегда веяло ветром дальних странствий.

А преподаватель Борис Гаврилович Рионов, бывший штурман, приносил с собой аромат капитанского трубочного табака и смольного троса. Он был в синем флотском кителе с золотой часовой цепочкой от второй пуговицы до нагрудного кармана. Цепь была точной копией якорной, с маленькими поперечинами внутри каждого звена, которые называются контрафорсами. На кисти правой руки у преподавателя переливался как живой многоцветный дракон, наколотый, по его словам, в одном из японских портов, средний палец украшал платиновый перстень-печатка с горельефом человеческого черепа. Требовалось немного воображения, чтобы принять этот пиратский перстень за черную метку из «Острова сокровищ». И преподаватель военно-морского дела стал Билли Бонсом. Конечно, вскоре Рионов узнал, как окрестили его «спецы». Однако не обиделся.

Походка у Билли Бонса была развалистая, с бортовой качкой, здоровался он глубоким бархатным басом, затем подносил ко рту наманикюренную щепоть, слегка поплевав на нее, зачем-то доил мочки ушей и начинал урок. На этот раз он извлек из заднего кармана брюк колоду игральных карт, привычным щелчком разделил ее пополам, перетасовал и стал сдавать на четыре персоны, располагая карты веером на учительском столе.

— Ну-с, салажата, — заявил Билли Бонс со значением, — сейчас будет ясно, на что вы способны!

Ребята замерли.

Когда дело дошло до козырей, преподаватель с хрустом перевернул карту и положил поперек колоды. Открылся вымпел: красный шалаш, надетый на белый и синий треугольник сердцевинки. Козырь разоблачил секрет колоды. Под золоченой рубашкой скрывались изображения военно-морского свода сигналов.

— Флаг «Веди» — «Курс ведет к опасности»! — громко заявил Бархатов.

— Точно! — согласился Билли Бонс и раскрыл классный журнал.

Второй взвод встревоженно загудел. Дневникам действительно угрожала опасность. Бархатов ведь схватил «неуд» по геометрии. Остальные ясно представляли себе другие варианты. Каждый флаг, кроме смешного церковнославянского имени: «Аз, Буки… Глаголь… Ферт…», имел еще три-четыре смысловых значения. Попробуй-ка их зазубри, когда нужно еще подготовиться к контрольной по анатомии, знать наизусть «Плач Ярославны», представлять применение хлора в промышленности и военном деле и разбираться в драматических событиях Ливонской войны.

И тут Димка поднял руку и, получив разрешение, спросил:

— Товарищ преподаватель! Зюйдовую веху ставят только в море, да?

— Не только зюйдовую, — пояснил Билли Бонс. — Знаки ограждения навигационных опасностей мы еще будем проходить.

— А в прошлый раз, — не унимался Димка, — вы сказали о том, что зюйдовая вешка была на бульваре.

— Вот ты о чем? — рассмеялся преподаватель. — Ну ладно. Пять минут травли для сплочения коллектива…

За партами прошелестел ветерок радостного оживления. Билли Бонс вытащил гнутую вересковую трубку и, поглаживая резной чубук в виде головы шкипера, начал рассказ:

— Идешь, бывало, в Севастополе по Примбулю. Клеши полощут, как стакселя при повороте оверштаг. На тужурке пуговицы золотом и еще две перламутровые сбоку…

— Зачем перламутровые? — выкрикнул Жорка Куржак уже без всяких церемоний и радостно подмигнул Майдану.

— Объясняю: для фасона! — Борис Гаврилович с сожалением опустил незажженную трубку в карман и махнул рукой. — Вопросы потом… Итак, курс на Примбуль фасон давить. Кр-расота… Высший шик… — увлекался Билли Бонс, и голос его грохотал, подобно морскому прибою. — Смотрю, справа на крамболе зюйдовая вешка. Обводы, подзоры на полный ход…

Ребята завороженно слушали. Хоть и не каждый еще понимал, что красивое слово «на крамболе» указывает направление на предмет, что «подзор» — наклонный изгиб корпуса судна в районе кормы… Билли Бонс пояснял рассказ выразительными жестами.

— Отчего же веха на бульваре? — снова поддал жару Майдан.

— Так-таки не дошло? — поразился преподаватель.

Он решительно подошел к доске и изобразил мелом знак навигационного ограждения — вертикальный шест с конусообразной корзинкой раструбом вниз.

— Так? — обернулся преподаватель к классу.

— Так! — подтвердили Донченко и Тырва. Остальные скромно промолчали.

— А дальше все очень просто! — сказал Билли Бонс и сделал мелом несколько дополнительных штрихов: на верхнем конце шеста — кружочек со шляпкой, из-под раструба голика — пару туфелек на каблучках.

Грозовым разрядом в классе грянул хохот. Ребята смеялись, не подозревая, что с этого момента облик зюйдовой вехи навсегда врезался в память каждого из них. И через несколько лет, в училище, и позже, на ходовом мостике кораблей, они уже никогда не спутают зюйдовую веху с другой.

— Итак , кладешь руль право на борт, — сказал Билли Бонс, насладившись произведенным эффектом, — и, естественно, разворачиваешься для швартовки.

Тут он согнул руку калачом, посмотрел на синий шевиот, где не было никаких нашивок, и продолжал:

— На рукавах шевроны… во! До локтя! Тогда воинских званий еще не было. Я был командиром тринадцатой категории.

— Почему только тринадцатой? — снова выкрикнул Димка и тут же понял, что вопрос был лишним.

Рассказчик хотел было объяснить, но потом сразу скис и помрачнел.

— Чего дали, то и носил, — хмуро подвел он черту. — Ну ладно! Продолжаем занятия…

Однако двадцать минут урока, отведенные на проверку знания военно-морского свода сигналов, уже истекли. Борис Гаврилович потянул за золотую якорь-цепь, громко щелкнул крышкой массивных часов и перешел к изложению нового материала.

Курс не привел к опасности. Ребята с благодарностью смотрели на Димку. Находчивый «штурман» Майдан торжествовал.

После увлекательных уроков Билли Бонса все другие предметы казались пресными. Димка Майдан решительно не понимал, зачем их заставляли ходить на занятия в кабинет физики. Кабинет отличался от обыкновенного класса только тем, что там вместо парт стояли столы, да вдоль стен расположились пустые шкафы, предназначенные для приборов.

Преподаватель физики Павел Феофанович Дормидонтов, бритоголовый человек, похожий скорее на мастерового, появился за кафедрой неожиданно. Откуда он взялся, дежурный Аркашка Гасилов так и не заметил. Поэтому ребята поднялись сами, без всякой команды.

— Рапорт не нужен, — желчно заявил преподаватель, придравшись к паузе, и махнул классу рукой: дескать, садитесь.

Аркашка пошел на место, и только у Леки Бархатова прищурились глаза, когда он посмотрел Гасилову в спину.

Лека совсем вошел в роль помкомвзвода. Димка Майдан перехватил его взгляд и понял: не миновать Аркадию повторного дежурства.

На демонстрационном столе одиноко стояли метроном и небольшая катальная горка, точнее наклонный желоб с бильярдным шариком. Самодельные приборы сиротливо ежились и заранее наводили зевоту.

Но что делать? Ученики своих уроков не выбирают. Димка вздохнул, раскрыл чистую тетрадь в клеточку и приготовился зарисовать, куда будет катиться шарик. Самое скучное заключалось в том, что он и так знал куда. Не вверх же, в конце концов?

Однако сам преподаватель на свой шарик никакого внимания не обращал. Он стал рассказывать об эпохе Возрождения. Это было совсем уж странно. Майдан даже заглянул в дневник. Может быть, он перепутал и по расписанию у них сейчас история?

А Павел Феофанович невозмутимо рассказывал о поисках новых торговых путей, которые повлекли за собой рытье каналов и интерес к свойствам жидкости в сообщающихся сосудах; о появлении огнестрельного оружия, что потребовало точного ответа, как ведет себя тело, брошенное под углом к горизонту или свободно падающее на землю.

— Наука всегда развивается не просто так, а в зависимости от задач, которые ставит перед ней техника, — заявил учитель.

Димка успокоился. В расписании ошибок не было. Он начинал догадываться, что сейчас физик закончит увертюру и начнет катать свой шарик.

Не тут-то было. Дальше класс услышал об умозрительной механике Аристотеля, которого тогда почитали наравне с богом. Только немногие ученые догадывались, что мыслитель древности не всегда был прав.

— Как опровергнуть авторитет? — спросил преподаватель и сам же ответил: — Надо поставить опыт.

И оказалось, что знаменитый Галилей не только автор крылатого изречения: «А все-таки она вертится!» Еще раньше он взобрался на наклонную Пизанскую башню и с высоты сорока шести метров тридцати пяти сантиметров стал бросать шары: костяной и деревянный. Ученый дерзко утверждал, что шары должны упасть на землю одновременно.

— Но результат был неожиданным, — рассказывал физик. — Галилей не только не опроверг, он подтвердил механику Аристотеля. Костяной шар опередил соседа. Почему опередил? — спросил он класс.

Ответа пока не было. Но не было уже и равнодушных глаз.

В этот момент открылась дверь, и в кабинет один за другим вошли директор спецшколы Уфимцев, грозный мужчина в армейском кителе, за ним капитан третьего ранга Радько и завуч Полиэктов. Директор, остановившись в проходе, выжидательно смотрел на преподавателя. А Павел Феофанович настолько увлекся своим рассказом, что ничего не замечал. Ребята обернулись на шум и сами стали подниматься со своих мест. Когда волна стихийно выполненной команды «смирно!» докатилась до передних рядов, проявил инициативу помощник командира взвода Алексей Бархатов. Его команда прозвучала отрывисто, как электроразряд. Все вытянулись в струнку, а учитель слегка поморщился и стал дожидаться, чем это дело окончится.

Лека доложил директору по всем правилам. Директор улыбнулся. Сверкнув глазами на Павла Феофановича, тут же объявил ученику благодарность за строевые навыки и пожал ему руку.

— Продолжайте занятия! — небрежно кивнул он в сторону Дормидонтова.

— Вольна-а! Сесть! — заорал во всю глотку сияющий Бархатов и отправился на свое место.

Когда все успокоились, в кабинет вновь явилась тень Галилео Галилея. Физик рассказывал, как освистали итальянского ученого за неудачную попытку потрясения основ. Павел Феофанович говорил суховато, сдержанно, короткими фразами. Катальная горка оказалась моделью нового прибора Галилея. Того самого прибора, что послужил основанием для лозунга, начертанного позже на стенах Академии Дольчименто:

«Ничему не верь на слово! Верь только опыту!»

Правда, у первого в мире экспериментатора не было метронома. Тогда еще не существовало часов с секундной стрелкой. Ученый пытался измерять время по своему пульсу, но это связывало руки. Тогда Галилей приспособил капельницу из дырявого ведра.

— Вот это находчивость! — воскликнул преподаватель и включил свой метроном.

— Тик! Так! — раздалось в напряженной тишине, как будто брызги размеренно ударялись о металлический лист.

— Нуль! Нуль! Нуль! — вторил щелчкам преподаватель, поднимая шар на вершину желоба.

Класс замер. Шарик побежал по желобу и со следующим щелчком метронома звонко чокнулся о лежавший поперек пути металлический цилиндр. За секунду шарик пробежал 12 с половиной сантиметров, за две — полметра.

Димка совершенно забыл, что приготовился к нудятине. Обыкновенный желоб, еще недавно казавшийся таким неинтересным, приковал внимание всего класса. Ученики, по очереди выходя к доске, запускали шарик на три щелчка, потом на четыре и тщательно измеряли линейкой пройденный им путь.

— Сейчас мы должны сделать открытие! — торжественно объявил преподаватель. И ребята приготовились. Никому не было дела, что все это не новость уже три с половиной века. Каждый лично определил отношение отрезков деревянного желоба, каждый сам догадался, что это просто квадраты последовательного ряда чисел. Формула возникла на доске как бы сама собой. И латинские буквы символов обрели смысл.

Преподавателю нравилось, как работает класс, но только до тех пор, пока не приходилось вызывать учеников к доске. Скосившись ни директора, ребята топали по кабинету строевым шагом, а Павлу Феофановичу было не по себе от этих строевых ухваток. Он считал, что здесь они необязательны.

Директор хмурился, поглядывая на преподавателя. До конца урока он не досидел. Ушли и завуч с военруком.

Павел Феофанович не обратил на это внимания. Он показывал ребятам суть ошибки Галилея в Пизанской башне. По требованию учителя массивный Антон Доиченко, изображая наклонную башню, взобрался на стол и одновременно выпустил из рук два диска: жестяной и бумажный. Один из них, падая, закрутился осенним листом.

— Мешает воздух! — первым догадался Димка Майдан.

Павел Феофанович утвердительно кивнул. В этот момент учитель пожалел, что физический кабинет так беден. Насколько наглядней можно было продемонстрировать это явление при помощи трубки Ньютона. Но о такой трубке, как и о насосе, который бы выкачал из нее воздух, оставалось только мечтать.

В душе у преподавателя поднималось раздражение. Директор школы, судя по всему, обратил внимание только на внешний воинский ритуал. Первый раз посетив кабинет физики, он так и не заметил, что кабинета-то, собственно, нет.

Учителя, конечно, знали, что директор очень занят, и, к сожалению, совсем не учебным процессом. Школа разместилась в запущенном петербургском доме, который не ремонтировали, пожалуй, с самой революции. Дубовый паркет вздулся скрипучими пузырями. Гнилые рамы едва держали оконные стекла. Однако занятия все же начались.

Директор на ходу утвердил расписание уроков, составленное опытным завучем, а сам продолжал спорить с подрядчиками и выбивать фонды на дефицитные строительные материалы. В школе работали штукатуры и жестянщики, во время уроков стучали молотки плотников и повизгивали рубанки паркетчиков. На оплату счетов ремонтно-строительной конторы требовались немалые суммы.

Будь Уфимцев просто директором, преподаватель физики бы понял его заботы и не стал предъявлять никаких претензий. Но Уфимцев по специальности был педагогом-историком. Как же он мог не обратить внимания, что оборудование физического кабинета — это прежде всего наглядность? Без нее, как ни старайся, не обеспечить глубоких знаний, не доставить учащимся радости познания.

Павел Феофанович, конечно, догадался, что директорская благодарность Бархатову прежде всего предназначалась для уязвления преподавателя, «строевые навыки» которого оказались не на высоте. И директор наверняка захочет поговорить с ним на эту тему.

— Нет, говорить будем о физике! — твердо скажет ему Павел Феофанович и выложит все, что думает о постановке учебного процесса в новой спецшколе.

ГЛАВА 4. ЧЕМУ РАВЕН МОРСКОЙ ПОВАР?

Билли Бонс явно преувеличивал. Пяти минут, конечно, было мало для сплочения коллектива мальчишек, которые до сентября 1940 года совсем не знали друг друга. Командир роты Ростислав Васильевич Оль не был таким оптимистом. Он предупреждал о том, что «мужской коллектив — трудный коллектив». Тем не менее во втором взводе процесс сплочения коллектива , безусловно, шел, причем с достаточной интенсивностью.

В один из дней Майдан и Куржак явились в школу с одинаковыми синяками. Это очень обеспокоило командира взвода Святогорова, хотя все объяснилось просто. Накануне Димка побывал в гостях у товарища и принял активное участие в разрешении семейных конфликтов с Жоркиным старшим братом. Если говорить по-честному, этот конфликт оказался совсем не семейным. Стороны не пришли к единому мнению относительно того, какая спецшкола лучше: артиллерийская или военно-морская. Внешний вид обоих приятелей свидетельствовал об упорной борьбе за свои убеждения. Брат Куржака никак не соглашался признать общеизвестный факт, что «морской кок равен сухопутному полковнику». Поскольку брат занимался боксом и учился уже в десятом классе, убедить его так и не удалось.

Когда Димка пришел домой из гостей, тетя Клаша всплеснула руками, потом заплакала:

— Опять за старое…

— Получу обмундирование и драться больше не буду, — пообещал ей Димка. — В форме драться нельзя.

— Наоборот, можно, — возразил ему Федор Петрович Майдан. — Даже нужно, но только с настоящими врагами.

Димка размышлял над его словами весь остаток вечера и как будто догадался, в чем дело.

— Не надо твоего брата больше дразнить, — посоветовал Димка Жорке Куржаку. — Разве он виноват, что слишком рано родился и морские спецшколы организованы только сейчас?

— Я и сам думаю, завидует, — признался Жорка. — И всегда первый лезет.

— Значит, очень жалеет, что не стал моряком, — решил Димка. — Ты бы узнал у военрука, может быть, из артиллерийских спецшкол принимают в военно-морские училища?

— Хотя бы не в самые главные, — обрадовался Куржак. — Например, где учат на артиллеристов береговой обороны.

Перспектива была заманчивой. Возможно, она могла обеспечить мир в семействе Куржаков. Но на всякий случай Димка с Жоркой решили записаться еще и в секцию бокса.

И все же командир роты был тоже прав насчет трудного мужского коллектива. Например, Антон Донченко никак не хотел принимать участия в процессе его сплочения. А многие ребята хотели с ним дружить, особенно Лека Бархатов и Раймонд Тырва. Антон даже как будто забыл, что летом, в дачном поселке Мартышкино возле Ораниенбаума, первым познакомился с Бархатовым. Они вместе ездили на велосипедах и пытались проникнуть на форт Красная горка. Правда, экскурсия не состоялась. Часовые краснофлотцы любопытства не одобряли и выдворили мальчишек из запретной зоны. Загадочный, грозный Кронштадт снял им на горизонте золоченым куполом Морского собора, мигал сигнальными прожекторами боевых кораблей. Тогда же Антон и Лека окончательно решили поступать в военно-морскую спецшколу. Они вместе прошли комиссию и попали в один взвод. Но теперь Антон почему-то не захотел поддерживать прежнего знакомства и ни с кем не искал дружбы, ни к кому из ребят не ходил и к себе никого не приглашал. Даже когда Лека рискнул предложить товарищам ознакомиться с отцовским оружием. Соблазнились многие, но только не Антон. Донченко сам страдал от такой изоляции. Он завидовал даже агрессивному брату Жорки Куржака. С ним хоть драться можно. А как поступать с упрямой сестрой? После своего фиаско на приемной комиссии Жанна заявила, что не желает видеть никого из военно-морской спецшколы. Если Антон попробует привести домой хотя бы одного из новых товарищей, особенно Бархатова, она будет жить в Киеве у бабушки. Мать испугалась, и Антону приходилось принимать всерьез ультиматум Жанны.

С тех пор не проходило дня, чтобы он не повздорил с сестрой. Уступать Жанна не желала ни в чем. По утрам поводом обычно служила «Смена». Одной газеты им не хватало. Тем более в «Смене» часто писали о морской спецшколе. Ясно, что Антон имел право узнать об этом первым. Но на сестру не действовала логика. Она хватала газету и начинала читать самое интересное вслух, но таким тоном и с такими комментариями, что Антону хотелось отодрать ее за косы.

К сожалению, кос у нее теперь не было. И потом, женщинам надо уступать. То женщинам. А тут не поймешь кто. Что в сестре, кроме вредности? Но отец как-то заметил, что дело не в Жанне. Просто надо уметь быть мужчиной.

С тех пор газетой владела сестра. Антон старался этого не замечать. Холодная невозмутимость удавалась ему не всегда. Стоило Жанне надуть верхнюю губу и уткнуться в газету, как брат уже знал — сейчас начнет цитировать.

— Ну вот, — торжествовала она. — Так и знала! Если не ошибаюсь, это касается тебя. Информация ТАСС: «Форма для учащихся военно-морских спецшкол».

Антон читал и не верил своим глазам:

— «Утверждена новая форма для учащихся средних военно-морских спецшкол Наркомпроса. Лента на бескозырке короткая, оканчивающаяся бантом с надписью: «Военно-морская спецшкола». Бант располагается на левой стороне бескозырки, в задней ее части; фуражка без белых кантов. Учащиеся будут одеты во фланелевую рубаху со стоячим воротником, застегивающимся на две пуговицы. На левом рукаве рубахи и шинели якоря красного цвета».

— Типичный трамвайный кондуктор, — мстительно комментировала Жанна.

Антону оставалось только промолчать. От флотского великолепия в форме не осталось ничего. Отменялись тельняшки, синий отложной воротник — гюйс и канты на кургузой бескозырке без лент.

* * *

Ребята почувствовали себя обманутыми. С утра школа закипела, как прибойная волна.

— Ты знаешь, — сказал Димке Куржак, — мой брат тоже газету читал. Говорит, что мы на самом деле станем похожими на морских поваров.

— Коков, — ревниво поправил Майдан и тут же похолодел. Слово не имело значения. Не все ли равно как будут дразнить?

— Называется морская форма, — горячился Куржак. — Да в ней и во двор не выйдешь. На смех курам.

— Разве ты сюда поступал из-за формы? — спросил его Тырва.

— Я? Вообще-то нет! — смутился Жорка. — Но во дворе…

— Форма должна определять содержание! — поддержал приятеля Димка Майдан. И эта философская мысль показалась всему взводу не только подходящей, но и очень солидной.

Раймонд промолчал, но все заметили, что спорить он не стал. В дискуссии не принимал участия и Лека Бархатов, хотя было видно, что помощник командира взвода тоже разочарован.

На большой перемене стихийно образовалась делегация к капитану третьего ранга Радько.

— Под Пушкина работаете? — спросил военрук у предводителя Антона Донченко.

— Нет! — растерялся Антон.

— Стихи пишете? — наступал военрук.

— Не… получаются… — признался Донченко.

— Вот видите, — засмеялся Радько. — Тогда бакенбарды зачем? Разве не слышали, что всем ученикам приказано остричься наголо?

Военрук протянул Донченко рубль и распорядился:

— Кудри долой! Заодно побриться! Не забудьте доложить командиру взвода, что получили от меня замечание.

Антону было приятно первый раз в жизни получить такое приказание, но расставаться с челкой он не собирался. В крайнем случае можно ее укоротить.

Затем военрук внимательно оглядел остальных членов делегации. Они переминались с ноги на ногу. Энтузиазм дал заметную утечку.

— С чем пожаловали?

Майдан молча протянул ему «Смену».

— Спасибо. Газеты уже читал, — отказался Радько. — И мне непонятно…

— Что за форма? — подхватил Димка. — Даже без тельняшек…

— Непонятно другое, — продолжал капитан третьего ранга. — Как я предполагаю, вы собираетесь стать военными людьми. Так?

Кто бы стал возражать? Делегация скромно подтвердила поговорку о том, что молчание — знак согласия.

— А вот здесь ясно напечатано, — взял газету Радько: — «Утверждена новая форма…» Понимаете, ут‑вер‑жде‑на! Приказы на военной службе, как вам уже должно быть известно, обсуждению не подлежат. Есть еще вопросы?

Радько добавил, правда, что с тельняшками произошло недоразумение. Тельняшки никто не отменял.

— Разрешите идти? — мрачно спросил Майдан и вытянул руки по швам. Ему стало ясно, что взаимопонимания с военруком все равно не достичь. Тельняшки были слабым утешением. Какой в них смысл, если сине-белые полоски все равно скроет глухой стоячий воротник?

Разочарованная делегация отправилась восвояси, а упрямый Димка на всякий случай решил поискать другие возможности заявить претензию. Заглянув в знакомую дверь, где раньше заседала приемная комиссия, он поспешил ее поплотнее захлопнуть. Там сидел директор. Директор посмотрел на него так, что Димка предпочел в переговоры с ним не вступать. Зато в соседнем кабинете его ждала неожиданная приятная встреча. В широкоплечем рыжем моряке Майдан узнал старого знакомого.

— Здорово, Женя! И ты здесь? — завопил Димка, распахнув дверь настежь.

— Здесь, — согласился моряк. — Но теперь не Женя.

— Как не Женя? — удивился Димка и вошел в кабинет. — Как не Женя? Скажешь, не ты меня учил в волейбол? И еще танцевать. «Яблочко»?

Разве он мог забыть рыжего курсанта, которого все его товарищи звали Женькой. Майдан познакомился с ним в клубе военно-политического училища, где тетя Клаша работала нянечкой. Курсант рассказывал Димке про Тихоокеанский флот и совсем не обижался, когда его звали просто по имени. Правда, сейчас его широкие плечи стягивал синий китель, на руках золотились нашивки: две шириной с палец, а верхняя совсем узенькая. Между нашивками и внутри венчающих их звездочек алели комиссарские выпушки, такие же огненные, как и шевелюра. Но это был точно Женя. Димка Майдан очень обрадовался. Вот кто наверняка его поймет.

— Ты мне голову не морочь! — рассердился моряк, выложив руки с шевронами на стол, и повторил: — Не Женя, а товарищ старший политрук! Ясно?

Майдан сразу скис, сказал «ясно» и попятился к двери.

— Ничего тебе не ясно, — усмехнулся старший политрук. — Значит, здесь учишься. Молодец! Будем вместе служить.

Но Димку эта перспектива уже не устраивала. Как меняются люди? Таким был хорошим парнем, и вот что из него получилось!

— Погоди! — снова рассердился старший политрук. — Куда бежишь? Я разговор не окончил.

«Бывший Женя» взял у Димки газету и не отпустил до тех пор, пока не вытянул у него все подробности, начиная от возможной дразнилки «морские поварята», то есть «коки», до категорического ответа капитана третьего ранга Радько.

Майдан совсем потерял разговорчивость. Он больше ни на что не надеялся и отвечал «бывшему Жене» только для того, чтобы побыстрее от него отделаться. Мог ли Димка предполагать, что так разочаровавшая его встреча будет иметь удивительные последствия?

Политический руководитель спецшколы пошел с Димкиной газетой к Радько и сразу же приступил к делу:

— Напортачили с обмундированием, нагородили черт знает что! Порочный принцип — лишь бы не походила на взрослую.

— Сегодня у меня была делегация учеников, — нахмурился военрук. Он не привык, чтобы командир, младший по возрасту и воинскому званию, который к тому же являлся его заместителем по политчасти, разговаривал в таком тоне. — Пришлось им разъяснять значение слова «утверждено». Надеюсь, вы не нуждаетесь в подобной воспитательной беседе.

— Приказы обсуждать не намерен, — возразил старший политрук. — Однако знаю, что умных и заинтересованных руководителей обычно знакомят с проектом приказа на стадии его подготовки.

Это было уж слишком. Радько рассердился. Говоря по правде, в Управлении военно-морских учебных заведений, сочиняя образцы новой формы, с ним не очень-то советовались. Военрук только сейчас понял, что надо было проявить больше настойчивости. Но только что назначенный в спецшколу старший политрук Петровский излагал свою позицию с грубой прямолинейностью. И нельзя сказать, чтобы характер его вполне подходил для тонкого дела воспитания будущих моряков.

— У вас тоже была делегация?

— Какая там делегация, — отмахнулся Петровский. — Никакой делегации не было. Меня просто решили употребить по знакомству.

— По блату то есть! — натянуто уточнил Радько.

— Вот-вот, — сурово подтвердил старший политрук. — Дмитрий Майдан из третьей роты просил что-нибудь предпринять, Утверждает, что иначе будут дразнить.

Петровский коротко изложил содержание беседы с Майданом, а капитан третьего ранга понял, как уязвить политрука.

— Вот он какой, Митя! — улыбнулся Радько. — Так и обращался на «ты» до самого конца?

— Что с него взять? — развел руками старший политрук. — Знал меня еще курсантом.

— Думаю, что допущена педагогическая ошибка, — сказал Радько. — Необходимо решительно всем называть учеников на «вы». Как вы считаете, Евгений Николаевич?

— Это же мальчишки! — пожал плечами Петровский. — Что ж, давайте попробуем.

Назначение в спецшколу выбило его из привычной обстановки. Казалось бы, повидал в жизни всякое, бывало, двумя-тремя словами обуздывал отпетую шпану, да так, что некоторые потом ему письма писали. В спецшколе же учились «домашние» мальчишки. Им преподавали солидные учителя, такие образованные!

И Петровский никак не мог решить, с чего начать работу.

Старший политрук прокашлялся и снова вернулся к прежней теме.

— Нельзя допустить, чтобы ребята стеснялись формы, — настаивал он.

— Боюсь, что протестовать уже поздно, — поморщился Радько, но все же спросил: — Что вы предлагаете?

Старший политрук ничего пока не имел в виду. Но, посмотрев в насмешливые глаза Радько, понял, что промолчать нельзя. И в этот момент к нему пришла великолепная идея.

— Пусть протестует Наркомпрос, — заявил Петровский. — Они люди гражданские. Им можно.

— Как будто Наркомпросу не все равно, — покачал головой Радько, слегка пригладив черные усики.

— Не думаю, — возразил Петровский. — Поскольку дело упирается в экономику…

Старший политрук объяснил, что рубаху со стоячим воротом из обыкновенной фланелевки не переделать — ее надо шить на заказ. Бескозырку без кантов тоже. Все обойдется гораздо дороже стандартного обмундирования военных моряков.

— А кто платит? — торжествовал старший политрук. — Платит-то Наркомпрос!

Он еще не успел закончить фразы, как Радько порывисто пожал ему руку и ухватился другой за фуражку:

— Необходимы конкретные расчеты, смета. Поехали быстро в порт!

ГЛАВА 5. ЧЕРТ С НИМ, С БАНТИКОМ!

Заманчивая перспектива прослыть «морскими поварами» и в этом качестве переплюнуть «сухопутных полковников», как оказалось, никого из ребят не устраивала.

— Никто нас не понимает, — с горечью объявил в классе Димка Майдан. — Был у меня знакомый краснофлотец Женька. Он мне точно объяснял, что в морской форме все имеет смысл. Три белых полоски на гюйсе в память о победах русского флота.

— Правильно, — кивнул Донченко. — Гангут, Чесма, Синоп.

— Ничего не правильно, — огрызнулся Майдан. — Сейчас он говорит, что ходить со стоячим воротом даже красивее.

— Кто говорит? — не понял Раймонд. — Этот Женька?

— Ну да. — И вдруг Димка спохватился и уточнил: — Не Женька, а товарищ старший политрук. Еще не знакомы? Рыжий Политура, а не Женька.

Ребята засмеялись, но им не было весело. Трудный мужской коллектив переживал кризис. Прекратились прогулки по набережной Невы, никто не ходил друг к другу в гости, и Антон больше не спорил с сестрой из-за газеты. А Жанна стала донимать его расспросами о спецшколе и как-то между прочим спросила о Бархатове.

— Его назначили помощником командира взвода, — нехотя ответил Антон. — В общем, неплохо справляется. Он собирался какие-то стихи тебе передать.

— Вот как? — сказала Жанна и неожиданно добавила: — Почитаю с удовольствием. Пусть приносит. Можешь даже пригласить его к нам в гости, — продолжала сестра и ехидно улыбнулась. — Конечно, после того, как вы наденете новую форму.

Встреча с Бархатовым, когда он будет одет в смешной мундирчик, представлялась Жанне куда менее опасной. В крайнем случае всегда была возможность проехаться насчет «трамвайного кондуктора» и тем пресечь любые комментарии насчет ее попытки стать «спецшкольницей».

Донченко не замедлил передать приглашение сестры, и Аркашка Гасилов неожиданно обнаружил возросший интерес к стихам Бориса Смоленского.

— Как будто ты обещал их переписать, — напомнил Лека Бархатов.

— Ничего я не обещал, — возмутился Гасилов. — Тем более для девчонок.

— Ну ладно, я пошутил, — соврал Бархатов. — Почитай нам что-нибудь еще…

Гасилова не требовалось долго уговаривать. Аркашка растаял, но стихи читать все же воздержался. Вот песня другое дело. Борис Смоленский сочинил ее на Аркашкиных глазах. Правда, она не про Ленинград, но все равно настоящая морская…

В тумане тают синие огни,

Сегодня мы уходим в море рано,

Поговорим за берега твои,

Ах, вей, родимая моя Одесса-мама…

Гасилов пел первым голосом, высоким и чистым. Недаром его сразу взяли в солисты школьного хора. Аркашке очень хотелось, чтобы песня понравилась, и он старался изо всех сил. Но Димка не мог слышать без смеха, как тоненький «гогочка» выводил слова сожаления насчет «фартовых девочек» и еще о том, как ему больше «клешем не утюжить мостовые». Аркашка в клешах. Вот потеха. Его ведь наверняка в школу за ручку водили.

Там все хватают звездочек с небес,

Наш город гениальностью известен.

Утесов Ленька — парень из Одесс,

И Вера Инбер, Бабель из Одессы…

— Как?.. Я не ослышался? — воскликнул кто-то в стороне. Толпа слушателей разомкнулась, и все увидели военрука.

— «И Вера Инбер, Бабель из Одессы», — напевая, смеялся Радько. — Но почему я этой песни не знаю?

— Просто шутка, — смутился Гасилов. — Ее написал мой знакомый. Он студент Ленинградского института водного транспорта. На судоводительском факультете.

— Неплохо, — одобрил Радько. — Я ведь тоже родом из Одессы. Прошу вас переписать для меня слова.

Аркашка выполнил просьбу с удовольствием, военрук — это не какая-нибудь девчонка. Скоро весь второй взвод, а затем и другие подразделения голосили хором: «Ой, мамочка, роди меня обратно!»

С легкой руки военрука популярность «Одессы-мамы» росла с каждым днем, а вместе с ней и популярность солиста Гасилова. Хотя Рыжий Политура воспротивился включению песни в репертуар самодеятельности, ее пели и так.

Димка захотел познакомиться с автором текста. Гасилов пообещал. А Лека Бархатов на своей просьбе больше не настаивал. Не все ли равно, что поднести Жанне: стихи или новую песню. Гораздо важнее, что предлог теперь уже есть. Только оставалось получить обмундирование.

Жанна тоже готовилась к встрече. Местная комсомольская пресса предоставляла для этого немало возможностей.

— У вас учится такой Тырва? — однажды спросила у Антона сестра.

— Мы в одном взводе, — сказал Донченко как можно небрежнее и не удержался, чтобы не съязвить: — Помнишь, он тебе еще сказал: «Какой из тебя моряк?»

— Который семафор свободно читает? — отчего-то обрадовалась Жанна. — Посмотри, про него в газете напечатано.

Заметка называлась «По сигналу воздушной тревоги».

«…В особенности хорошо работали юные бойцы. Командиру пожарного звена комсомольцу Роме Тырве шестнадцать лет… В прошлом году, после окончания курсов, он был назначен командиром… У Ромы несколько оборонных значков…»

Антон засомневался. Он никогда не видел значков у Раймонда. Даже когда назначали командиров отделений.

— Спроси! — потребовала сестра. — И заодно можешь передать от меня привет!

Непонятно, зачем это ей понадобилось, но Антона тоже заинтересовала заметка. Все сходится: и возраст, и редкая фамилия…

— Ты живешь не на улице Писарева? — осторожно спросил он Раймонда на перемене.

— Ну и что? — пожал плечами Тырва.

Тогда Донченко вытащил «Смену» и прочитал:

— «В 21 час 45 минут во дворе огромного дома прозвучал сигнал воздушной тревоги…»

Дальше Антон запнулся, как репродуктор, на полуслове, потому что собеседник не выразил ни удивления, ни восторга. Наоборот, Раймонд взял у него газету, бегло просмотрел и, возвращая назад, сказал:

— Зря все это.

— Все равно все прочитают, — отозвался Антон.

Раймонд поморщился.

— Может быть, не все? — Ему даже говорить о заметке было неприятно.

— Значит, ты вообще против печати? — недоумевал Антон. — А еще комсомолец!

Малоподвижное лицо Тырвы с опущенными углами рта показалось ему особенно непривлекательным.

— Против, когда печатают ерунду! — ответил Раймонд.

— Как ерунду? В газетах? — Антон был воспитан в уважении к печатному слову.

— На учениях были недостатки, — пояснил Тырва. — А здесь о них ни слова. Значит, и заметка ни к чему.

Логика здесь присутствовала, но Антон ей не поверил.

— Дурак ты, Антоша, — ласково сказал Тырва и с сожалением улыбнулся. Улыбка смягчила его последние слова, и получилось совсем не обидно, но Донченко все равно прищурил глаза.

— Пожалуй, мне придется информировать некоторых читательниц, что ты — это вовсе не ты, а потому передать привета не удалось.

— Жанна? — догадался Раймонд. — Кстати, как дома обстановочка?

— Предупреждали ее, упрямую, — махнул рукой Антон, но от ответа на вопрос воздержался…

* * *

— Ну как? — спросила Жанна на следующий день, разворачивая газету. — Это он?

— Он, — сообщил Антон. — Тебе-то что?

Сестра оставила реплику без внимания.

— Привет передавал?

— Говорит «спасибо», — пожал плечами Антон. — Чего же еще говорят в таких случаях?

Жанна внимательно посмотрела на брата. Антон перехватил этот взгляд и вдруг заулыбался. Жанна вспыхнула, а Антон добавил как можно небрежнее:

— Еще спрашивал, как дома обстановочка.

Жанна независимо вскинула подбородок и углубилась в газету. Завтрак прошел в молчании. Если бы Антон знал, о чем она читает, то наверняка завладел бы газетой, не останавливаясь перед физическими методами. Бессовестная девка цитировала всякую ерунду, а когда в «Смене» напечатали про самое главное, словно язык проглотила.

Заметку прочитал перед строем старший политрук Петровский. Она называлась так же, как и первое сообщение о форме для «спецов», и поначалу не вызвала у слушателей никаких эмоций.

— «Мастерские Краснознаменного Балтийского флота изготовили для учащихся военно-морской спецшколы зимнее обмундирование…»

Читая, старший политрук не глядел на Майдана, но тот понял, что бывший Женя старается для него. На черта Димке нужна его декламация…

— «Форма, которую получают учащиеся спецшколы, такая же, как и у курсантов военно-морских училищ, только лента с золотым тиснением на бескозырке заканчивается бантом, укрепленным с левой стороны…»

Ребята загалдели, когда старший политрук сильно нажал голосом на слова: «такая же», а насчет бантика прочитал скороговоркой. Как будто бантик не имел ровно никакого значения. В конце концов, с бантиком действительно можно было примириться. Главное: «такая же!»

Рыжий Политура выглядел именинником. Можно было подумать, что он лично эту заметку написал. Ребята так шумно обсуждали новость, что не дослушали заметку до конца.

— Разговоры в строю! — гаркнул Петровский во всю мощь и с той же торжественностью продолжал: — «На общегородском параде в ознаменование XXIII годовщины Великой Октябрьской социалистической революции колонна учащихся спецшколы промарширует в новой военно-морской форме».

Ребята повеселели. Когда строй распустили, Димка Майдан стал обсуждать возможные сроки выдачи настоящего морского обмундирования. Он никак не предполагал, что имеет к этой сенсации самое непосредственное отношение. Только Тырва казался недовольным.

— Видишь, Антон, — объяснял он Донченко, — корреспонденты опять напутали.

— Почему? — испугался Димка.

— Не «колонна учащихся», а батальон. На параде колонн не бывает.

— Чудак человек! — облегченно вздохнул Майдан. — Какое это имеет значение?

Но Тырва любил точность. Сам Билли Бонс считал эту черту характера очень важной для будущего командира флота.

— Военный человек должен выражаться коротко, точно, одним словом, лаконично, — провозгласил Борис Гаврилович в классе, когда они проходили устройство станкового пулемета.

В подтверждение этого Билли Бонс показал какую-то железную штуковину и приказал доложить ее название.

— Гвоздик! — первым догадался Майдан. Предположение было достаточно лаконичным, но преподавателя военно-морского дела оно не устроило.

— Сами вы гвоздик! — возмущенно загремел Билли Бонс. — Объясняю, перед вами разрезная чека трубчатой оси замочных рычагов станкового пулемета системы «максим»!

Тырва точно следовал рекомендациям Билли Бонса и рисковал за волнами не заметить моря. Тут уж ничего не поделаешь, и Билли Бонс здесь был ни при чем. Димка Майдан переглянулся с Донченко, и оба они с сожалением заулыбались.

«И чего она нашла в этом дотошном парне? — подумал Антон о своей сестре. — Бархатов — я еще понимаю».

Целый день Антон вынашивал планы отмщения сестрице. Подумать только. Он мог сегодня первым принести в школу потрясающую новость. Но теперь отец не станет на защиту вредной девчонки. Газета будет его, а Жанна пусть читает ее во вторую очередь.

Донченко не знал, что Жанна целый день ходила подавленная. Ей как-то сразу расхотелось приглашать в дом приятелей брата. Но взять свои слова назад было уже невозможно.

ГЛАВА 6. ДВЕ ШЕРЕНГИ МОСЛОВ

До праздников оставалось всего восемнадцать дней. Дни были наполнены радостным ожиданием. Димка Майдан и Жорка Куржак на всех переменах вытаскивали из кармана никелированные мундштуки и как будто плевались в блестящие трубки. Их приняли в школьный духовой оркестр. Диме выдали трубу средней величины под названием «баритон», Жорке — поменьше, «альт». Мундштуки были от инструментов. «Плеваться» в них рекомендовал сам капельмейстер. Он сказал, что это необходимо для тренировки губ.

В понедельник после занятий первый взвод первой роты строем направился в баталерку. Так по-флотски назывался вещевой склад. В коридоре занял исходные рубежи следующий взвод. Десятиклассники хватали за шиворот и заворачивали обратно всех остальных болельщиков. Но никто не торопился домой. Димке удалось проскользнуть через кордоны и заглянуть в дверь. Он увидел в баталерке «самого Костю Радько», Рыжего Политуру и боцмана Дударя, словом, всех кадровых военнослужащих, которые работали в спецшколе.

Радько стоял на коленях перед десятиклассником с портняжным сантиметром в руках. Однако загадочные действия военрука остались для Димки тайной, так как в этот момент его невежливо оттянули за шиворот и выдворили в вестибюль, где толкались ребята из младших рот.

Первый взвод примерял форму утомительно долго. Из баталерки распространялся восхитительный дух лежалого сукна и гуталина. Наконец появился счастливец с бумажным пакетом в руках. Пакет в руках у парня оказался довольно тощим, а его обладатель разочарованным.

— Ни одна шинель не подошла, — объяснил он ребятам. — И ботинки тоже.

Зато кант на бескозырке точно имелся. Белый суконный ободок змеился по мятому краю фуражки. Изнутри туда вставлялась плоская пружинка обручем, но силы у нее не хватало, чтобы распялить как следует поля.

— Ничего, — сказал Жорка Куржак, с сожалением возвращая бескозырку владельцу. — Можно попробовать пружину из будильника.

Бант, к общему удовлетворению, совсем не походил на девичий. Бантом называлась черная лента, забранная плоскими симметричными складками. Если складки тщательно разгладить, будет совсем не заметно.

Было ясно, что сегодня очередь до третьей роты все равно не дойдет. Димка предложил приятелю идти по домам. Куржак отказался. Он не покидал своего поста до тех пор, пока баталерку не закрыли. Десятиклассники охотно показывали мятые шинели, на которых серебрился инеем непрокрашенный ворс, демонстрировали, как застегивается клапан на брюках. За вечер Жора Куржак усвоил много совершенно необходимых сведений и как-то упустил из виду, что на следующее утро назначена контрольная по анатомии.

Гром грянул, когда военврач 2-го ранга Василий Игнатьевич Артяев, поблескивая стеклами пенсне, отстегнул от скелета правую кисть. При этом челюсть скелета слегка отвалилась в дьявольской улыбке. Череп стал удивительно напоминать горельеф с печатки Билли Бонса. Сардонический оскал Куржак вполне оценил, ибо помнил только, что в запястье присутствуют две шеренги мелких мослов, которые требовалось знать поштучно и поименно. Жорка повертелся по сторонам, но скоро понял, что соседу не до него. Дима Майдан, как и вся соседняя колонка, занимался нижней конечностью. Жорке оставалось только пожалеть, что человек сложнее обезьяны. У них руки и ноги совершенно одинаковы.

— Предупреждаю, — заявил Артяев. — Лица, замеченные в недобросовестности, будут удалены из класса со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Военврач бдительно расхаживал между рядами. Редкие волосы его были аккуратно наклеены на темени и распределены на косой пробор, в петлицах гимнастерки алели знаки различия, два эмалированных прямоугольника, которые именовались «шпалы». Кроме того, он был доцент. Димка сам слышал, как военврач говорил по телефону:

— Алло, коллега, с вами говорит доцент Артяев…

Василий Игнатьевич игнорировал учебник по анатомии для 8-го класса как примитивный, признавая лишь пособие для медицинских училищ. Еще на первом уроке он пояснил, что будущие командиры должны уметь оказывать первую помощь раненым, а кроме того, может, кто захочет продолжить образование в военно-медицинской академии. Во втором взводе желающих стать медиками не объявлялось, но зубрить латинские названия мослов приходилось всем ребятам, если только они не хотели попасть в положение Куржака.

Перед самым звонком Жорке удалось справиться с фалангами, освоить пястные кости. Выше он так и не поднялся. Сдав преподавателю свой листок, Куржак заскучал и сразу потерял интерес к событиям вокруг баталерки.

* * *

В эти суматошные дни самым популярным человеком во втором взводе стал Раймонд Тырва. Его мать Елена Эдуардовна поступила работать в спецшколу, и не куда-нибудь, а в баталерку. Она ездила в порт и доставляла оттуда на грузовых автомобилях плотно перевязанные тюки и дощатые ящики. Лека Бархатов попросил Райку выяснить, достаточное ли количество комплектов обмундирования получено в этих тюках и нет ли возможности получить форму без очереди. Раймонд от поручения отказался. Зато Димка Майдан все разузнал очень быстро. Он доложил, что форма получена самого лучшего качества и хватит ее на всех.

— Боюсь, что для третьей роты уже не будет выбора, — снова засомневался Бархатов.

Тогда Майдан снова сбегал к Райкиной матери. Оказалось, что каждого ученика одевает лично военрук. Поэтому никто, даже Раймонд, не имеет возможности получить форму раньше графика. Но ребята из второго взвода могут не беспокоиться. Елена Эдуардовна заверила, что для них все приготовлено отдельно и первого сорта.

— Сортность может быть одна, — загадочно заметил Григорий Мымрин. — А вот качество? Качество бывает разным.

Майдан пожал плечами. Ему были непонятны сомнения Мымрина. Раз первого сорта, о чем разговор? Гораздо важнее было то, что составленный график обмундирования был какой-то бесконечный.

— Вся страна выполняет пятилетку в четыре года. А у нас… Может, сходить к военруку? — суетился в нетерпении Димка.

Но Антон ему не посоветовал.

И только для Куржака все эти проблемы потеряли всякую актуальность.

Он помнил, как на большом сборе директор школы объявил:

— Двоечники форму не получат!

Димка пробовал его успокаивать. Он говорил, что оценки еще неизвестны. Может быть, доцент не придаст значения каким-то мослам. Но стоило Жорке представить облик военврача, лощенный до щепетильности, его колючие глаза, как сердце начинало трепетать и опускалось куда-то в предплюсну, то есть в пятку. Контрольная работа жирной чертой отделила его от радости. Лека уже на следующем уроке получил по геометрии «хорошо». Исправил плохую оценку даже Мымрин, хотя и не так быстро. Из всего взвода только Куржак не успевал избавиться от «хвостов». Когда очередь в баталерку дошла до третьей роты, Жорка постарался быстрее смотаться домой. Он и не представлял, что главный позор еще впереди.

В баталерке все убедились, что Зубарик — Мымрин сомневался не зря. Форма совсем не выглядела первым сортом. Шинели от долгого лежания в тюках коробились на спине, в необъятных рукавах тонула рука. Особенно долго военрук не отпускал Диму Майдана. Он вертел его в углу баталерки, портняжным сантиметром вымерял расстояние от полы до пола и… браковал одну шинель за другой.

Райкина мамаша только вздыхала и уверяла, что все ростовки стандартные, а детских в порту не шьют. Дима смотрел на нее с надеждой. Ему ужасно не хотелось уходить отсюда без шинели.

— «И жить мне без тебя, так это ж драма», — замурлыкал Радько из песни и вооружился мелком, таким же точеным и острым, как его собственный нос. Военрук отмечал мелом, куда надо переставить крючки, где подрезать, где подогнуть…

— Матрос должен ходить самоваром, — серьезно объяснял Димке военрук, — Чтобы со всех сторон — блеск.

Майдан искоса взглянул на себя в зеркало и увидел, что его отражение, пожалуй, больше всего напоминает огородное пугало.

Дома за форму взялась тетя Клаша. Она провозилась с ней всю ночь: по намеченным военруком местам порола, шила, отпаривала, гладила. Утром Димка снова померил шинель и восхитился. Константин Васильевич с мелком в руке творил как художник. Димка вертелся перед зеркалом, а тетя Клаша вдруг заплакала. Дима удивился: «С чего это она?»

— Такой молодой, а уже в солдаты, — всхлипывала тетя Клаша.

— Не в солдаты, а в моряки, — важно поправил Димка.

— Все равно. На море еще хуже, — вконец расстроилась тетя Клаша. — Пропадешь там за три копейки, как родной отец.

На последнюю реплику Дима не реагировал. Он привык называть отцом другого человека, который сидел сейчас рядом с тетей Клашей и невозмутимо читал газету.

Федор Петрович Майдан работал токарем на заводе за Московской заставой и был знаменитым человеком. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно было сходить с Федором Петровичем на демонстрацию. Его всегда самого первого поздравляли с праздником, а потом он шел впереди колонны со знаменем и запевал свою любимую песню: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне — остановка. Другого нет у нас пути. В руках у нас винтовка…»

Пока Димка был маленьким, Федор Петрович сажал его к себе на плечо, а Красное знамя все равно никому другому не отдавал.

— Почему его всегда дают только тебе? — однажды спросил Димка.

— Значит, я самый сильный, — улыбнулся Федор Петрович.

Однако сзади в колонне демонстрантов шли такие дядьки из кузнечного цеха, которые вполне могли унести на плечах не только Димку, но даже самого Федора Петровича. Димка догадался, в чем тут дело, подслушав на кухне интересный разговор:

— Чего ломается? Старый большевик, красногвардеец, имеет заслуги, а который раз отказывается от хорошей должности. Живет с семьей в одной комнате, глядишь, и отдельную квартиру дали бы.

— Клавдия все руки стерла стираючи, — подхватила другая соседка, стараясь перекричать примусный шум. — А там была бы хорошая зарплата. Сиди себе дома барыней, ухаживай за ребенком. Только и делов.

— Почему не хочешь стать самым главным? — спросил Димка у отчима.

— Я и так самый главный, — сказал Федор Петрович. — Никого нет главнее рабочего класса.

— Отдельную квартиру токарям не дают, — ляпнул Димка. Федор Петрович нахмурился и долго молчал.

— Видишь ли, сынок! Стать начальником дело нехитрое. Но только каждую работу надо уметь как следует исполнять. Не выйдет из меня хорошего начальника. Надо учиться, а годы уже не те…

После этого разговора соседки поджимали губы, едва Димка появлялся на кухне, но молчать долго они не умели, а Димка глухотой не страдал. Ему все было слышно из коридора. Так он узнал, что родной отец вовсе не утонул, а просто сбежал, когда Димке было шесть месяцев, а Федор Петрович появился в доме через несколько лет. «Федор, прямо слово, ее на руках носил, каждый год отправлял на дачу». И правда, летом они с матерью уезжали в деревню под Валдай и жили в избе у одинокой вдовы тети Клаши. С нею Димкина мать очень подружилась. Когда мать заболела, то написала тете Клаше письмо с просьбой приехать и присмотреть за сыном, пока ее лечат в больнице. Но мать из больницы так и не вышла.

После похорон вдруг в доме появился «настоящий» отец и заявил, что теперь Димку надо отдать в детский дом.

— Не надо, — ответил ему Федор Петрович. — Он уже давно мне сын.

— Зря рассчитываете на алименты, — будто бы сказал «настоящий». — Ничего не выйдет.

— Вон! — скомандовал ему Федор Петрович. — Катись колбаской по улице Спасской!

Димка не очень верил последним словам. Сам он никогда не слышал, чтобы отчим ругался. Но соседкам на кухне все было известно доподлинно. Щеголяя наперебой своей информированностью, они назвали фамилию, которую Димка носил до того, как его мать снова вышла замуж, а также имя, отчество и даже адрес ее первого мужа.

Между прочим, Спасскую после революции переименовали в улицу Рылеева. Остальные факты, услышанные Димкой из коридора, тоже подлежали тщательной проверке. В выходной день, соврав тете Клаше, что у них в школе экскурсия за город, Димка пошел знакомиться с человеком, который собирался отдать его в детский дом. По дороге он придумывал, что бы такое ему сказать пообиднее.

Впрочем, он напрасно старался, потому что дальше порога той квартиры его не пустили. Тот человек в прихожую не вышел, а попросил передать, что родственников по фамилии Майдан у него нет.

— Ах так!

Димка не помнил, как очутился во дворе, вытащил из кармана рогатку и засадил шарикоподшипником в окно квартиры. Стекла рассыпались в обеих рамах. Димка не убегал.

Из квартиры так никто и не вышел.

Федору Петровичу рассказали об этом в школе, куда пришла жалоба на хулиганские действия ученика Майдана. Отчим, не говоря ни слова, возместил материальный ущерб и только просил учительницу на эту тему с виновником не говорить, Федор Петрович обещал сам принять необходимые меры.

* * *

Капитан 3-го ранга Радько не уходил из баталерки до тех пор, пока не выдали форму последнему из учеников, за исключением двоечников. Портняжные действа военрука имели, по правде сказать, и отрицательную сторону. Они вводили в соблазн. Перешить крючки на шинели не там, где указано мелом, а чуть подальше, и форма, наверное, будет выглядеть еще красивее. Если уж подгонять, так подгонять. В целях профилактики на утренней справке было решено давать консультации, где пришивать нарукавные знаки, как гладить, чем драить пуговицы и бляху.

Командир третьей роты Ростислав Васильевич Оль больше всего боялся, как бы рассказы преподавателя Рионова не пробудили у некоторых желание расширить штанины у брюк, чтобы они «полоскали, как стакселя». Оль методично внушал, что к форме надо относиться с уважением, форму надо любить. Ребята недоумевали. Среди них не было ни одного человека, который имел бы другое мнение.

— К'асоту люди понимают по-'азному, — дипломатично говорил командир роты. — А фо'ма у всех одна…

Удивительно сложная стояла перед ним задача. Он обязан был предупредить учеников о недопустимости порчи обмундирования, но без рекламы. Сказать так, чтобы щеголи поняли, а остальные не догадались.

Осторожные намеки командира роты явно не доходили до слушателей. Ростислав Васильевич запнулся и сказал:

— Есть воп'осы?

— Разрешите? — вдруг отозвался голос из второго взвода. — А клинья вшивать можно?

— Так и есть! — вздрогнул командир роты. Его худшие предположения оправдались. Ростислав Васильевич резко повернулся к ученику Донченко и отчеканил:

— Ни в коем случае! Виновные будут ст'ого наказаны!

— Как же быть? — растерялся квадратный Антон.

Он весил сто два килограмма. Комплекция парня приводила в смущение даже медиков. Только специальному консилиуму в морском госпитале удалось установить, что Донченко вполне здоров. Вот только стандартные брюки на него не лезли.

— Клинья в поясе? — догадался Ростислав Васильевич и уже другим тоном разрешил: — В поясе можно.

Последние слова командира роты потонули в потоке бурного веселья: с некоторым ехидством заливались поклонники необъятных клешей, смущенно улыбался Донченко, откровенно смеялся и сам Оль. Смеялся, вместо того чтобы скомандовать «смирно!» и напомнить о правилах поведения в строю. И только Куржак не находил здесь ничего смешного. На душе у него скребли львы.

Ростислав Васильевич между тем чуть приподнял правую руку. Хохот моментально стих.

— Пока можно, — уточнил преподаватель. — Пока вы, Донченко, не успели на моих у'оках похудеть.

Оль преподавал физкультуру. Сухощавый, изящный, он напоминал подтянутостью кадрового военного.

Урок начинали, как обычно, с разминки.

— Потянись, — советовал Ростислав Васильевич. — Не так как потягиваешься в к'овати. Ноги — на ши'ине плеч, 'уки — вве'х и в сто'оны. Вдо-ох!.. Потянись и подумай: «Как п'ек'асна жизнь!»

Оль проглатывал букву «р». Это придавало его командам особенную мягкость.

— Бокс знаешь? — продолжалась разминка. — Где у тебя косая мышца? Вот так, в стойку. Тепе'ь сильные уда'ы по воздуху…

Потом расходились по снарядам. Донченко по особой программе отрабатывал кувырок. С разбега он добросовестно втыкался всей тушей в маты, так что сотрясался пол физкультурного зала.

— Еще 'аз, еще… — подбадривал преподаватель и подходил уже к Аркашке Гасилову, который как мешок раскачивался на турнике, дергался, но «склопка», или, по-научному, «подъем разгибом», у него все равно не получалась.

— Все очень п'осто, — говорил Ростислав Васильевич. — 'аскачайся, подтянись и суй ноги к потолку, как будто штаны надеваешь.

Гасилов попробовал «надеть штаны» и… набил синяк о перекладину.

— Уже лучше, — сказал учитель. — Вижу, что понял. Че'ез два-т'и 'аза получится обязательно.

Старший политрук Петровский, посетив второй взвод на уроке физкультуры, не мог оставаться только наблюдателем. Он снял китель, подошел к турнику и, легко подтянувшись на перекладине, зацепился за нее затылком. Потом опустил руки вниз и остался висеть, красиво изогнувшись, с сильно откинутой головой. Только на могучей шее вздулись мускулы и жилы.

— Такое не увидишь и в цирке, — съехидничал Димка Майдан. Он специально сказал, чтобы «бывший Женя» поменьше задавался.

— Цирк не обязательно, — возразил старший политрук, спрыгивая с турника. — А поработаешь с мое шахтером — силенка будет.

Силенка успешно нагонялась после каждого урока физкультуры. Оль давал такую нагрузку, что потом у всех гудели мышцы брюшного пресса. Животы надрывались еще и от смеха, потому что веселее этих занятий не бывало даже у Билли Бонса. Взять хотя бы игру в фанты. Ею занимались, отдыхая от гимнастических снарядов. Ребята бросали друг другу мяч и кричали: «Якорь», «Корма», «Крамбол». Те, кто не мог поймать мяч, сидя на низкой скамейке, или задерживал его в руках, вспоминая морское слово, считались проигравшими. Они должны были присесть на корточки и «гусиным шагом», поочередно выбрасывая из-под себя ноги, сделать круг по залу.

Командир роты вообще был большим выдумщиком. Ну кто мог предположить, что новая форма имеет отношение к утренней физзарядке? А 28 октября, когда спецшкола впервые засверкала флотским великолепием, Ростислав Васильевич неожиданно предложил новый комплекс упражнений. Он приказал всем расстегнуть широкие кожаные ремни так, чтобы бляха свободно свисала вниз, а потом присесть. При достаточно глубоком приседании бляха ударялась о паркет. В этом и заключался фокус.

— И 'аз, два, т'и… — подсчитывал преподаватель. Бляхи всей роты единым стуком вторили команде.

Куржак пришел в школу перед самой физзарядкой.

В пиджачке и сереньких старых брюках, он мрачно приседал в строю своего взвода. Звякать ему было нечем. Куржак старался не смотреть на товарищей.

ГЛАВА 7. ПОСЛЕ ДРАКИ КУЛАКАМИ НЕ МАШУТ

За Жорку болел весь взвод. Его штатский облик не позволял остальным радоваться в полный голос и, кроме того, внушал постоянную тревогу за положение дел в собственных дневниках. Контрольные работы шли по всем предметам, на каждом уроке велся опрос. Никто из «спецов» не мог себе позволить прийти в школу, не доучив домашнего задания. Облик притихшего Куржака показывал масштаб неприятностей, угрожавших любому ученику за недобросовестность или легкомыслие. Ибо блестящая флотская форма оказалась функцией переменной. Ее вполне могли и отобрать.

Димка Майдан чувствовал себя особенно неуютно. Он сидел с Куржаком за одной партой, не имея возможности ни сострить, ни посочувствовать. Неосторожное слово крупной солью падало на раскрытую рану соседа. Единственная надежда была на очередной урок анатомии. Жорка проштудировал скелет по учебнику доктора Бабского, запомнил мудреные названия разных бугорков, не то что костей.

Сразу после уроков Куржак намеревался бежать в баталерку за формой.

Не тут-то было. Доцент Артяев его не вызывал. Жорка всеми силами старался обратить на себя внимание. Он поднял руку после команды «сесть!» и держал ее в пионерском салюте. Кровь отлила, и кисть его побелевшей руки по цвету ничем не отличалась от проклятых мослов, о которых шла речь у доски. Но на уроке присутствовал проверяющий инспектор, и военврач предпочитал спрашивать сильных учеников, которые и так уже были во флотском обмундировании.

Страстное желание Куржака исправить двойку заметил даже инспектор. Он выразительно повел глазами в сторону Жорки и пожал плечами. Этого оказалось достаточным, чтобы Жорку тотчас пригласили к доске. Доцент Артяев стал с удовольствием забрасывать его вопросами один каверзнее другого. Куржак бодро отвечал. Его знания, наверное, удовлетворили бы теперь профессоров медицинского института, но только не Артяева.

— Кто заметил ошибку? — спросил вдруг преподаватель, бросив взгляд на доску.

Ребята удивились. Несколько минут класс потратил на разгадывание ребуса. Это действительно был ребус, ибо Куржак нарисовал мелом костяшки, пожалуй, тщательнее, чем это сделал бы сам господь бог, проектируя человека.

— На доске нет фамилии! — наконец догадался Майдан.

— Правильно! Каждый должен писать свою фамилию в правом верхнем углу, — назидательно объявил Артяев.

— Ясно! — обрадовался Жорка Куржак.

— Не «ясно», а «понял», — рассердился преподаватель и добавил: — Кто забудет о своей фамилии, получит двойку.

Дальше все опять пошло кувырком. Доцент так и не исправил оценку.

Вопиющая несправедливость поразила весь взвод. Димка Майдан предложил Жорке вместе позаниматься по анатомии. Больше он ничем не мог помочь. Но Куржак помощь отверг и правильно сделал. Если Димка пошел бы к нему домой, старший брат Жорки мог догадаться, в чем дело. Куржак дома объяснил ситуацию так: в баталерке не оказалось подходящих размеров, и форму ему шьют по заказу. Идти к Майдану Жорка тоже не мог. Снова пришлось бы врать из самолюбия. А между тем Куржак был парнем честным. Ложное положение, в которое он так неожиданно попал, угнетало его до чрезвычайности.

И Жорка предпочитал нести свой крест в одиночестве. Одноклассники его жалели, и это тоже было унизительным.

Только один Тырва одобрял решение преподавателя Артяева.

— Он же знал урок! — защищал приятеля Майдан.

— Знал, — согласился Раймонд. — Но у доски растерялся.

— Подумаешь, — спорил Димка. — Все равно несправедливо.

— Представь себя на мостике корабля в бою, — посоветовал Тырва. — Бой тоже экзамен. После драки кулаками не машут.

Тырву неожиданно поддержал Лека Бархатов.

— «Остановиться — значит отстать!» — повторил он известную цитату. — А отсталых бьют!

Димка подумал о том, что Бархатов перехватил. Жорка Куржак совсем не остановился. Он зубрил мослы до остервенения, но исправить отметку оказалось гораздо труднее, чем вовремя подготовиться к контрольной работе. Простая двойка, которая в обычной школе приносила лишь легкую досаду, здесь обернулась трагедией. Лозунг единства формы и содержания, так кстати пришедший в голову Димке месяц тому назад, когда он заявлял претензии «бывшему Жене», неожиданно оказался совсем не громкой фразой. Взять, например, старое здание на Тринадцатой линии Васильевского острова, сейчас оно будто тоже надело новую форму. По сторонам подъезда на низких гранитных параллелепипедах раскинула лапы пара адмиралтейских якорей. В вестибюле, как часовые, вытянулись два рослых двенадцатидюймовых снаряда, подпоясанных медью. Комплекцией снаряды напоминали фигуру Антона Донченко. Еще дальше на зацементированных в полу болтах стояло старое четырехдюймовое орудие системы Канэ — подарок шефов. На пушке действовали штурвалы наводчиков. Хобот ствола, окрашенный в серую краску, послушно разворачивался вверх и в стороны. За штурвалами хотелось просидеть весь день, но это было невозможно. Не позволяла очередь желающих поиграть в наводчиков.

Такую школу уже нельзя было назвать обыкновенной, средней. Каждая деталь подчеркивала, что она особая, специальная школа. Даже привычные предметы из расписания уроков здесь выглядели совсем по-другому. Геометрия из бесконечного ряда абстрактных теорем стала вдруг основой штурманского искусства. За курсом физики явственно угадывались принципы устройства кораблей и их оружия. Глобус поворачивался только голубыми боками, оплетенными сеткой долгот и широт. История отзывалась эхом отгремевших сражений. Здесь не было уроков, которые сегодня можно было выучить, а завтра забыть. Димка Майдан чувствовал, что все предметы стали для него гораздо нужнее. Цель определяла и окрашивала их смысл.

Раймонд Тырва был прав. Растерянность ученика у доски уже невозможно оценивать прежними мерками. Перед боем важны предпосылки, а в бою — результат. В этом смысле военврач Артяев не выглядел уж таким бездушным сухарем.

— Какой же он военврач? — рассмеялся Лека Бархатов и объявил, что петлицы на гимнастерках у медиков бывают только зеленого цвета.

Для окончательного выяснения возникшей проблемы пришлось после уроков завернуть в магазин военной книги, ибо у преподавателя Артяева командирские знаки различия — шпалы и медицинская эмблема — были пришпилены на черном сукне.

— Черные петлицы артиллерийские, — объяснял Бархатов. — Отец сказал, что никаких исключений не бывает.

Ленина загадка Майдану показалась занятной. Он одолжил у Бархатова денег и на всякий случай купил в магазине плакат с цветными рисунками формы командиров Красной Армии.

— Зачем тебе эта наглядная агитация? — спросил Тырва, когда они вчетвером садились в трамвай.

Димка и сам еще не знал зачем. Морских командиров на плакате не было. У моряков свой наркомат и плакаты тоже свои, отдельные. Но форма одежды Артяева пока еще оставалась загадочной. Плакат мог пригодиться.

* * *

Они попали в один трамвай потому, что вместе ехали в гости к Антону Донченко. Антон едва дождался приказа о введении формы. В первый же день он предложил Леке Бархатову прибыть к нему после уроков с официальным визитом. Но одного Леки ему показалось мало. Действуя уже по собственной инициативе, Донченко решил пригласить и Раймонда Тырву. Пусть сам убедится, какова у него дома «обстановочка», Тырва охотно согласился. Третьим гостем оказался Майдан. Он попал в компанию случайно, поскольку как раз стоял рядом с Раймондом и спорил насчет судьбы своего приятеля Куржака. Впрочем, Майдан не мог оказаться лишним. Димка выступал в роли катализатора. Он один мог разговорить буку Раймонда. Донченко опасался, что без Димкиных талантов нашествие гостей не произведет на сестру необходимого впечатления.

Ехидный план Донченко удался на все сто процентов. Жанна открыла им дверь и отступила в растерянности. Димка Майдан не дал ей опомниться.

— Здороваться коротко, четко и лаконично, — объявил он на всю прихожую. — Как подобает военным морякам! Представляю, слева направо: командир первого отделения второго взвода третьей роты второй Ленинградской военно-морской специальной школы Наркомпроса РСФСР товарищ Тырва Раймонд Гансович…

— Чего стоишь, как чухонская молочница? — подтолкнул Димка приятеля. — Надо поцеловать даме ручку!

Жанна сверкнула глазами в сторону брата и на всякий случай спрятала руку за спину.

— Помощник командира упомянутого взвода, — вещал Димка, как радиодиктор, — товарищ Бархатов Алексей Михайлович, кличка вне строя — Лека, и рядовой краснофлотец, виноват, ученик Майдан.

— Какие вы смешные, мальчики, — сказала Жанна. — Такие все одинаковые и стриженные «под ноль».

Лека сразу пожалел, что явился в гости. Хозяйка с порога ударила по самому больному месту. А Димка ничуть не смутился.

— Первое впечатление обманчиво, — балагурил Майдан. — Могу засвидетельствовать, что оболванены головы, и только снаружи. Это не отразилось на их содержании. На примере Леки ты можешь убедиться, что стрижка все-таки фасонная. С затылка — «два ноля», а спереди — машинкой первый номер.

Бархатов вспыхнул. Когда он пришел в парикмахерскую выполнять приказ по спецшколе и посмотрел в зеркало на свою прическу, оказалось невозможным выговорить роковые слова. Мастер снял ему шевелюру по периметру. Лишь сверху оставался кургузый, но все же прямой пробор. В школе компромисса не оценили. Не помогло и привилегированное положение младшего командира. Наоборот, Михаил Тихонович Святогоров очень вежливо и интеллигентно стал намекать, что помощник командира взвода обязан показывать пример.

А ротный командир Оль церемониться не стал. Оль прямо заявил, что о прическе надо забыть. И дал срок. Четверо суток Бархатов вел тяжелые арьергардные бои. Парикмахеры смеялись, как смеялась и Жанна. Жанна тоже не понимала, чего стоила борьба за каждый миллиметр.

— Вот приняли бы в спецшколу, — сказал ей Лека, — тогда тебе было бы не до смеха.

— Положим, — возразила Жанна, — на меня бы этот приказ не распространялся.

— Опять исключения? — напомнил Тырва. — «Разве жизнь можно строить на исключениях?»

Теперь развеселился и Лека. Жанна холодно окинула его взглядом и удалилась в свою комнату. Лека смутился. Антон, укоризненно покачав головой, процитировал:

— «Вы меня знаете? Вы меня еще не знаете!» — предупредил подпоручик Дуб бравого солдата Швейка».

Раймонд улыбнулся, а Димка захохотал. Громкий смех его разносился по всей квартире. Жанна догадывалась, что мальчишки прохаживались по ее адресу.

Она вскоре появилась в столовой с тряпкой в руке и стала с независимым видом вытирать пыль с буфета. Антон, однако, заметил, что сестра успела переодеться в любимое платье из синей шерсти, но от комментариев благоразумно воздержался. Тем более что на сестру никто из гостей не обратил внимания. Димка Майдан рассказывал, как сегодня утром по пути в школу они с Генкой Ковровым лихо козыряли встречным командирам. И командиры отвечали. Димка мог утверждать это с абсолютной достоверностью, поскольку каждый раз ловко скашивал глаза, чтобы не упустить ответного жеста. А двое гражданских дядек, оглядев их с головы до ног, сказали вроде бы с сожалением:

— Этим служить до деревянного бушлата!

— Так зовут на флоте обыкновенный гроб, — пояснил Раймонд, слегка обернувшись к буфету. Раймонду ничего не ответили.

— Вспомни лучше, — обратился к Майдану Бархатов, — как в строю честь отдавал.

Димке вспоминать об этом совсем не хотелось. На утренней справке, после того как Лека тщательно и с видимым удовольствием изучил степень сияния пуговиц, сверкания ботинок и чистоты носовых платков, ко второму взводу подошел сам военрук. Глаза его смотрели весело и пронзительно. Они так сверкали, что сразу и нельзя было догадаться, что они маленькие и глубоко спрятаны под кустистыми и блестящими бровями. Флотский вид учеников вполне удовлетворил военрука. Он как будто подмигнул Майдану, намекая об их совместных мучениях в баталерке.

Когда ученики строем следовали мимо Радько, направляясь в классы, Майдан вдруг вскинул ладонь к бескозырке и отдал честь. Он вложил в это столько признательности, что военрук сразу обратил на Диму внимание.

— Ученик Майдан! Выйти из строя! — скомандовал Радько.

Димка подошел к нему с уставным докладом точно так, как учили на школьном дворе.

— Почитайте, Митя, еще раз строевой устав, — посоветовал ему военрук. — И тогда наверняка запомните, что в строю честь не отдают.

Димка думал, что этого разговора никто не слышал, но, оказалось, ошибся. Помкомвзвода Бархатов был внимателен и глухотой не страдал.

— Ну как, «Митя»? Изучил строевой устав? — смеялся Лека и по привычке провел рукой, поправляя отсутствующую прическу.

— Это мне за фасонную стрижку, — догадался Майдан.

Вызов был принят, но дуэль не состоялась. Дело в том, что в комнате больше не оставалось пыли. Жанна отложила тряпку и вмешалась в беседу гостей.

— Не надоели еще солдафонские воспоминания? — спросила она у Бархатова. — Где стихи? Обещал — давай сюда!

Но пропаганда произведений нового поэта оказалась не таким уж простым делом. Лека Бархатов попробовал спеть песню, но у него не было слуха, а остальные ребята забыли слова.

— Звездочки с небес явно не хватаете! — ехидничала Жанна.

— Сюда бы Аркашку Гасилова, — пожалел Антон. — У него хорошо получается. Даже военруку понравилось.

— Есть у нас во взводе такой «гогочка», — снисходительно объяснил Бархатов. — Доверху набит морскими стихами.

— Почему же тогда он не здесь? — спросила Жанна.

— Лека пробовал уговорить, — улыбнулся Раймонд. — Ничего не получилось. Гасилов утверждает, что эти стихи не для девчонок.

— Вот как? — сверкнула глазами Жанна. — Очень жаль, что не уговорил. Никогда бы не поверила, что у младших командиров вашего класса такой куриный авторитет.

Димкин тренер в секции бокса назвал бы такую реплику ударом ниже пояса. Лека Бархатов с этой минуты стал думать только о том, под каким предлогом откланяться. Но Раймонд Тырва и не подумал принимать реплику на свой счет. Наоборот, он так улыбнулся, что Жанна вздрогнула.

Чтобы разрядить атмосферу, Антон вспомнил, как однажды Гасилов притащил в класс газету, где писали о спецшколе, и читал ее с выражением, как морские стихи:

— «Было весело и оживленно. Но уже чувствовалась некоторая, если можно так выразиться, выправка…»

— А теперь покажи свою выправку, — сказал тогда Аркашке Лека Бархатов и скомандовал: — Смирно! Напра‑ву!

Гасилов закачался, как на шарнирах, немного подумал и, смешно щелкнув каблуками, повернулся в обратную сторону.

— Эх ты, сено-солома! — сказал Бархатов и дал ему домашнее задание отработать повороты на месте…

— Издевательство и самодурство, — объявила Жанна, посмотрев на пунцового Леку. Она уже завелась и не могла остановиться. — Теперь ясно, почему к тебе так относятся подчиненные.

Тырва опять улыбнулся. Жанна была готова растерзать его за такую улыбку.

— Чего пристала к человеку? — вступился Антон. — Все было правильно. Зато сейчас Гасилов сдал зачет по строевой подготовке и допущен в парадный расчет.

— Аркашка обещал познакомить меня со своим знакомым поэтом, — вставил слово Майдан.

— Обязательно познакомься, — одобрила Жанна. — Хорошо бы выяснить, почему не всем доступны его морские стихи.

На обратном пути Бархатов старался оторваться от попутчиков. Ему хотелось вернуться и поговорить с Жанной без свидетелей. Но из этого ровно ничего не получилось.

— Нельзя отставать — побьют, — ласково посоветовал ему Раймонд. Тырва улыбался, но в тоне его Леке почудилось что-то такое… В общем, Бархатов передумал. Он ничего не терял. С Жанной можно было поговорить в любой другой день. А Димка понял Раймонда по-своему.

— Уже побили, — возразил Майдан. — Чего уж тут махать кулаками.

ГЛАВА 8. БРЮХО ДОЛОЙ!

Набухшие тучи, без устали сеявшие над городом мелкую, по-осеннему нудную морось, вдруг потемнели еще больше и разрешились отборной крупчаткой. После конца уроков снег уже падал обильно, остервенело, подхваченный норд-вестом, хлестал по щекам Димки Майдана, набивался в щель между воротом шинели и фланелевым слюнявчиком, который отчего-то именовался галстуком.

В строю парадного расчета Димку поставили рядом с Аркашкой Гасиловым. Аркашка с удовольствием сделал шаг влево. Он обрадовался однокласснику. К счастью, в строю не до разговоров, но после конца тренировки им вместе ехать домой на трамвае. Гасилов, конечно, будет любопытничать, спрашивать, отчего Майдана вдруг перевели сюда из оркестра. А объяснять не хотелось. Да и не поймет Гасилов.

А все случилось потому, что Димке разрешили принести трубу домой. Каждый вечер, окончив уроки, он снимал инструмент с гвоздя, натирал суконкой, намазанной, по словам тети Клаши, «какой-то зеленой гадостью». Но паста ГОИ чистила отлично, и в бледно-желтой латуни отражалась удовлетворенная физиономия музыканта. Она то съеживалась, то распухала до габаритов Антоши Донченко. Совсем как в павильоне кривых зеркал из «Табора», то есть Таврического сада.

Налюбовавшись трубой, Майдан вынимал ноты и по всем правилам начинал дышать диафрагмой. Соседи никак не могли взять в толк, кому нужны эти отрывистые дребезжащие звуки. Они не понимали, что без баритона нет и мелодии, хлопали дверьми и громко выражались на кухне. Тетя Клаша пыталась им объяснить, что Димка просто готовит домашние задания. Школа у него теперь не простая — специальная, и чему же удивляться, что Димочка и уроки учит не как все. Впрочем, тетя Клаша задерживалась на работе и являлась домой в самом конце музыкального антракта.

Димка никогда не предполагал, что ему угрожает беда именно со стороны тети Клаши. Вчера она пришла с работы и отправилась на кухню хлопотать насчет ужина, а Димка дудел еще с четверть часа. Не успел он повесить инструмент на место, как дверь с треском распахнулась. Труба сорвалась с гвоздя и шмякнулась об угол.

Когда Федор Петрович пришел домой после вечерней смены, он осмотрел трубу и покачал головой. Инструмент оказался испорченным, и сегодня школьный оркестр играл уже без Димки. На набережной гремел «Колонный марш». Майдан издали видел, как синеют у музыкантов лица, как снег облепил панцирем их неподвижные фигуры и скатывался каплями по тусклой меди надетых через плечо труб. Этот марш официально имел только мелодию. Но для удобства запоминания кто-то придумал шуточные нехитрые слова. Они звучали в ушах у Димки с каждым тактом:

И баб-ки нет,

И мам-ки нет,

И не-ко-го боять-ся…

«При-хо-ди ко мне до-мой…» — ревели медные трубы. Ритм дергал тело, как за веревочки, и ноги, разом взлетая на одинаковую высоту, с хлюпом чавкали в снежной кашице…

Под марш двигались отдельными шеренгами по двадцать четыре человека в ряду.

— Брюхо долой! — пытался перекричать оркестр военрук. — Следи за грудью четвертого…

«Брюхо» — это значит линия строя изогнулась дугой. И очередная шеренга, все двадцать четыре пегие, припудренные крупкой фигуры, изо всех сил старалась равняться.

«Брюхо долой! — Майдан думал о брюхе совсем в другом смысле. — Что, если придется платить за трубу?»

Холод ручейком бежал по спине. Шинель, туго подпоясанная лакированным ремнем, не слишком грела. Крупнозернистая колючая мука вихрилась в воздухе, с размаху стегала Неву. Вода вспухала ледяной квашней и неуклюже ворочалась у мостовых быков.

Оркестр все время наяривал «Колонный марш». Другого просто не успели выучить.

— Равнение на вышку Академии художеств, — надрывался хрипом военрук. — Ботинок не жалей! Разобьете — новые выдадим.

Рядом с Димкой маршировал Гасилов. Он ничего не жалел. У Аркашки есть и отец и мать. Его ждал дома обед. Аркашка никогда не задумывался над тем, сколько дней осталось до получки…

«Сколько стоит труба баритон?» — сверлила Майдана неотвязная мысль, а руки и ноги его двигались под музыку совершенно автоматически.

Два месяца спецшкола ежедневно выходила на строевую подготовку. После уроков ходили во взводном строю, несмотря на слякоть и непогоду.

— Бегом, шагом марш! — скомандовал однажды математик Святогоров.

— Отставить! — услышал его команду вездесущий военрук.

— Я хотел дать ребятам возможность согреться, — объяснил Михаил Тихонович. Он тоже теперь был одет в командирскую двубортную шинель. На продолговатой голове вытянулась седлом фуражка с «крабом».

— Понятно, — улыбнулся Радько. — А я хотел обратить ваше внимание на то, что ученики одновременно и бегом и шагом следовать не могут.

В строю захихикали. Военрук вскинул глаза. Смех как обрезало.

— Командуйте! — предложил Радько командиру взвода.

Легко было сказать. Святогоров старался изо всех сил. Тридцать учеников послушно равнялись, замирали, маневрировали вперед, назад и в стороны. Михаил Тихонович особенно гордился умением сохранять у учеников сухую обувь. Стоило ему объявить, какое плечо вперед, как направление движения менялось, и лужа оставалась в стороне. Взвод как раз правым плечом вперед огибал свежий сугроб, когда математик снова заметил проверяющего военрука.

— Смирно! Равнение налево! — закричал осмелевший Святогоров и, приложив к козырьку руку, направился к Радько.

— Михаил Тихонович! — вдруг неофициально спросил военрук. — Почему взвод равняется на сугроб?

Математик отшатнулся и только тут обратил внимание на подопечных. Буквально выполняя его команды, ученики описывали спираль вокруг сугроба.

— Прямо! — спохватился Святогоров. И снова, оказалось, невпопад.

Взвод дружно двинулся на снег и с методичностью робота растоптал сугроб каблуками.

Естественно, в парадный расчет преподавателей не включали. Среди них умели командовать только командир роты Оль да еще Рионов. Билли Бонс маршировал удивительно легко для своей массивной фигуры.

— Вот это мужчина! — услышал однажды Димка мелодичный возглас с тротуара. Борис Гаврилович горделиво вскинул голову, мельком «запеленговал» автора реплики, но «швартоваться» на сей раз не стал. Димке это было понятно: Билли Бонс шел в строю. Он всегда подчеркивал, что «строй — святое место».

Константин Васильевич Радько прилагал немало усилий, чтобы и остальные учителя стали похожими на Билли Бонса. Димка узнал об этом случайно. Еще до катастрофы с трубой он задержался в спецшколе до позднего вечера. Когда капельмейстер отпустил оркестр по домам, ребята услышали, как наверху, в актовом зале, бухают тяжелые шаги.

— Кто там грохочет?

Майдан осторожно заглянул в полуоткрытую дверь. Все двадцать пять учителей, библиотекарша, врачиха выстроились в зале двумя шеренгами. Капитан 3-го ранга Радько по очереди вызывал их из строя. Учителя отдавали честь и начинали уставной доклад. Словом, все было так, как на обычных занятиях по строевой подготовке.

Это были те еще занятия. Доктор Подачина, красивая черноволосая женщина, вертелась и подмазывала губы. А строгий военрук как будто ничего не замечал. Впрочем, чего взять с докторицы? Но и мужчины недалеко ушли. Физик Дормидонтов мешковато вышел из строя и направился к военруку прогулочным шагом. На лице у Павла Феофановича застыла снисходительная усмешка, какая бывает у взрослых, играющих в ладушки. Учителя смеялись. Военрук смеялся тоже. Однако заставил Дормидонтова подойти с докладом еще раз.

Когда очередь дошла до Святогорова, не выдержал бы ни один зритель. Михаил Тихонович одновременно с правой ногой старательно выбрасывал вперед правую же руку. Затем аналогичным порядком — обе левые конечности. Вся его напряженная фигура напоминала ветряную мельницу, Димка забыл об осторожности и заржал в полный голос. Все учителя обернулись.

— Кто там подсматривает? — рассердился Радько.

Майдану пришлось кубарем скатиться с третьего этажа. На следующий день на уроке математики командир взвода смотрел на него как-то не так.

«Неужели узнал?» — похолодел Майдан. С тех пор он старался не попадаться Михаилу Тихоновичу на глаза. И уж тем более невозможно было рассказать ему о выволочке от капельмейстера и о том, что военрук пообещал: «Разберусь и накажу!»

Сразу разбираться Радько не стал. Предстояла зачетная проверка строевой подготовки школы. На плацу появился генерал-майор береговой службы. Суровый и властный, он ходил меж застывших шеренг, и каждое слово его было окончательным.

Рядом с Майданом, справа и слева, спереди и сзади, вытянулись в струнку товарищи, и можно было догадаться, как неистово, вразброд трепетали у них сердца.

Наконец Радько вызвал вперед оркестр и вывел батальон со школьного двора.

— Эс, та-та! Зс, та-та! — выводили альты под мерные вздохи барабана.

— Ножку, бровку, головку! — задорно крикнул военрук.

И от этой совсем неуставной команды шире развернулись плечи, ходуном заходила земля и пятьсот хромовых ботинок на едином дыхании впечатались в мостовую. Батальон маршировал по набережной, а прохожие замерли на обочинах, как будто отдавая честь. Первая шеренга с никелированными дудками на груди равнялась на командира. Белые перчатки одновременно вздымались и опадали гребнем штормовой волны. Будто по набережной шла крепко сколоченная воинская часть. Только плоский бант над левым ухом да красные якорьки накрест на рукавах шинелей отличались от формы военных моряков. Но в строю это было совсем незаметно.

На площади перестроились по-парадному, по двадцать четыре в ряд. Капитан 3-го ранга Радько сам стал во главе батальона и скомандовал к торжественному маршу.

На душе у Майдана было муторно, но марш как на крыльях нес его вперед. В этот момент он особенно ясно почувствовал, что означает чувство локтя. Рядом шагал Аркашка Гасилов, впереди — Раймонд и Антон. Тырва с силой бил по асфальту тяжелыми каблуками. Упорные ноги его почти без подсечки падали на мостовую, и видно было, как прочно они стоят на земле.

Радько шел один перед фронтом первой шеренги. Флотский строевой шаг будто прибавлял ему роста. Подтянутый, изящный, он вел за собой батальон и с каждым взмахом руки показывал за спиной кулак. Ладонь военрука, сжимаясь и разжимаясь, как бы стискивала мальчишек плечом к плечу, а четкий такт марша вел их вперед.

На мостовой перед генералом остались валяться три оторванных каблука. Наверное, каблуки убедили инспектора: Ленинградская военно-морская спецшкола, единственная среди семи только что организованных спецшкол, была допущена к Ноябрьскому параду в составе полного батальона. Фотографии строевого смотра попали в печать, и прозвище «матросы Наркомпроса» распространилось по городу. Раймонд Тырва впервые услышал его от старого знакомца Петьки Шлыкова, с которым они вместе писали письмо наркому.

— Дурак, — сказал Раймонд, нисколько не обидевшись. — На твоем месте надо не горло драть, а сидеть над учебниками. Если исправишь «посы», военрук обещал тебя принять прямо в девятый класс.

Шлыков моментально заткнулся и посмотрел на Райку круглыми глазами. Ведь тогда, не пройдя по конкурсу, он наговорил Тырве много всяких обидных слов и никак не предполагал, что бывший одноклассник станет говорить о нем со спецшкольным начальством.

Святогоров вместе с другими учителями наблюдал зачетную проверку с тротуара. Когда строй распустили и все стали разбирать груду портфелей, Михаил Тихонович положил руку на Димкино плечо.

— Попроси мать завтра зайти ко мне, — сказал командир взвода.

У Майдана екнуло сердце. Сбывались самые худшие его предположения. Но как бы Димка ни был обижен на тетю Клашу, все равно он не в силах был заявить о том, что матери у него нет.

— Передам, — сдержанно кивнул Майдан и поспешил отойти. Он отказался идти знакомиться с поэтом Борисом Смоленским, хотя сам договаривался с Аркашкой заранее. Сегодня Димке было не до стихов.

— Давай пожуем, — Гасилов показал на ближайшую булочную.

— Не хочу перебивать аппетит, — не поддержал компанию Майдан и заторопился домой.

А Гасилов не устоял. В булочной продавались слойки. Они были теплые и пышные, с сахаром и ванилью. Слойки просто таяли во рту.

— Товарищ ученик! — рявкнули у него над ухом.

Гасилов едва не подавился. Только теперь он заметил старшего политрука Петровского и поспешно отдал честь.

— Вы что? — спросил Политура. Тон его не предвещал ничего хорошего. — Вы что, очень проголодался?

— Очень! — признался Аркадий. — Здесь такие слойки вкусные.

— Вы мне голову не морочь, — окончательно рассердился старший политрук. Он старательно отрабатывал уважительные местоимения. — Посмотри на свою шинель!

Гасилов скосил глаза: мохнатый ворс на груди запорошило сдобными крошками.

— Я вам на всю катушку размотаю! — гремел на весь Большой проспект Политура.

Аркаша стоял перед ним навытяжку, растерянно зажав в руке недоеденную слойку. Около них стали останавливаться прохожие. Они с живейшим интересом узнавали о том, что именно в таких шинелях матросы штурмовали Зимний, что Гасилов в своей грязной форме похож на булочника, недостоин блюсти славные традиции и заслуживает строгого наказания. Прохожие с осуждением глядели на мальчишку, как будто на нем не то что обсыпанной шинели, а уже вообще ничего не было.

Аппетит у Аркашки отшибло начисто. В конце концов Петровский выдохся и объявил взыскание. Но не «на всю катушку», а всего лишь замечание за безобразное отношение к форменному обмундированию и недопустимое поведение на улице.

Едва Аркашка с отвращением выбросил сдобу в урну для окурков, как вновь был возвращен на лобное место. Аркашка снова встал перед Политурой и слушал лекцию о том, что хлеб — это не просто еда, хлеб — это труд человеческий. Гасилов и сам понимал, что бросать хлеб нехорошо. Но куда же было девать слойку, которая и так стала поперек горла? Прежнее наказание Петровский отменил как явно недостаточное.

— Есть два наряда вне очереди, — повторил Аркашка деревянным языком и поскорее убрался от свидетелей своего позора.

Доцент Артяев, рассказывая на уроке об условных рефлексах, почему-то все упирал на павловских подопытных собачонок. Теперь Аркашка вполне мог дополнить военврача. За какие-либо пять минут у него на всю жизнь выработалось стойкое отвращение к «принятию пищи на улице». Рефлекс действовал в форме и без формы и, что самое ужасное, распространялся даже на мороженое.

ГЛАВА 9. РАССЫЛЬНЫЙ ДИРЕКТОРА

За два месяца, которые прошли с начала занятий, помощник командира взвода Алексей Бархатов не мог припомнить случая, когда Геннадий Ковров проявил бы недовольство или вступил в спор. Ковров не походил и на безответных, робких мальчишек, которые угождают из слабости. На уроках физкультуры он лучше других делал «склопку» и отваживался крутить на турнике «солнце», что, как известно, требует крепких мускулов и ловкости.

Но ловкость была ему совсем ни к чему. На уроках Ковров никогда не поднимал руку. Учителя вначале думали, что он из отстающих. Однако у доски Геннадий отвечал кратко и всегда по существу. Ковров держался особняком, и никто не знал, что он про себя думает.

Лека Бархатов, составляя список очередного наряда дежурной службы, подумал, что кандидатура Коврова больше всех подходит для поста рассыльного у директора. Дежурство у директорского кабинета считалось почетным, но все открещивались от него как только могли. Григорий Мымрин прошлый раз целую антимонию развел, стал интересоваться, почему именно его, раз он уже отстоял дневальным по гальюну. Бархатов, конечно, пререканий не допустил, но кому охота каждый раз объяснять, что да почему. Должность младшего командира исполнять непросто. Ребята никак не хотели признать за одноклассником права на безоговорочные приказания. Лека понимал, что это право надо завоевать. Назначив Коврова в наряд рассыльным, помкомвзвода был убежден, что тот промолчит и не будет подрывать его авторитет.

Геннадий выслушал приказание и сказал: «Есть!» У Бархатова отлегло от сердца, потому что пост у директорского кабинета был очень опасным. Сам Уфимцев был суров, разговаривал, не разжимая тонких прямых губ, отчего подчеркивались шипящие согласные. Ученик Гасилов был снят с рассыльных только за то, что не смог Уфимцеву представиться. Рассыльный при виде директора растерялся и стал заикаться.

— Отставить! Еще раз! — приказал Сергей Петрович.

Гасилов вышел из кабинета, набрался сил и попробовал все сначала. Ничего не получилось. Грозные борозды на челе директора замораживали рассыльного. Язык у Аркашки приклеился к нёбу.

Гена Ковров, конечно, знал, что почетная вахта ничего не приносит человеку, кроме неприятностей, но не возражал.

— Тебе больше всех нужно? — выразил общее удивление Зубарик — Мымрин.

— Не мне, так кому-то другому заступать, — пожал плечами Ковров. — Какая разница.

— Правильно! Так должен поступать каждый ученик, — поддержал Геннадия помощник командира взвода.

Ковров только взглянул на Леку и так усмехнулся, что у того сразу пропало желание пояснять его действия.

Рассыльный у кабинета директора вполне заменял вывеску «Без доклада не входить». Ковров заступил на пост за полтора часа до начала занятий, когда в школе еще было безлюдно. Директор приходил на работу рано, и Генка издалека услышал его шаги, тяжелые и гулкие, как поступь каменного командора.

Походка директора развеселила Геннадия. Надо же было такую придумать!

Сергей Петрович увидел у дверей своего кабинета сияющую физиономию и остолбенел. Поэтому Коврову не представило труда доложить директору, что он рассыльный и готов приступить к обязанностям. Уфимцев рассердился, но придраться было не к чему. Пока Геннадий получил первое распоряжение вызвать помощника директора по хозяйственной части Берту Львовну Цируль.

— В одном из классов мной обнаружена галоша, — сурово заявил директор.

— Одна галоша? — ничуть не удивилась Цируль. — Там должна быть пара.

— Рваная галоша валялась за печкой, — нахмурился Уфимцев. — Доложите, как вы контролируете чистоту учебных помещений?

— Галошу, надеюсь, не выбросили? — невозмутимо парировала Берта Львовна. — И скажите, я вас прошу, как объяснить это малярам?

— Черт знает что, — взорвался директор. — Вам указывают на грязь! При чем здесь маляры?

— Спецобувь, — с великолепным апломбом пояснила заведующая хозяйством. — И давайте спокойно, я вас прошу. Не будут же маляры работать в штиблетах?

Начало дежурства Коврову пришлось по душе. На каком другом месте можно почерпнуть столько полезных сведений? К сожалению, потом дверь кабинета притворили, и голоса стали глуше, но суть все равно можно было уловить. Вообще директор скучать своему рассыльному не давал. Он послал его за военруком, потом за заведующим учебной частью Полиэктовым. Когда в кабинете собралось школьное начальство, Сергей Петрович приказал вызвать историка Макарова. Геннадий мигом взлетел на второй этаж, в учительскую. Физик Дормидонтов, увидя его на пороге, ехидно заулыбался:

— Нуте-с, кто там очередной?

Историк поспешно последовал за рассыльным. Его лицо закаменело, как перед экзаменом. Рассыльный не подозревал, что это и был самый настоящий экзамен, по результатам которого издавался приказ об утверждении в должности.

— Дошла очередь до студентов, — сказал Дормидонтов, когда за Ковровым закрылась дверь.

Физик намекал, что приглашенный на беседу Макаров только закончил университет. К Дормидонтову, имевшему немалый стаж и звание учителя средней школы, все еще рассыльного не посылали. И это не было случайностью.

— У меня болит шея, — жаловался в учительской Павел Феофанович. — Хоть на перемены не выходи.

Его собеседник сделал круглые глаза и повел ими в сторону дивана, где молчал старший политрук Петровский. Зачем сюда ходит политический руководитель, никто из учителей не знал. Это казалось им подозрительным. Физик перехватил осторожный взгляд и возмутился.

— Могу повторить где угодно, — желчно добавил Павел Феофанович. — Учащиеся затеяли унизительную игру. Каждый считает своим долгом вывернуть шею в сторону учителя. А вы извольте им отвечать. Но учеников много, а я один…

Петровского явно вызывали на разговор. Но он снова промолчал. Если бы учителя догадывались, что Евгений Николаевич и сам точно не представлял, зачем он сюда ходит! Просто старший политрук никак не мог найти в спецшколе своего места, и Радько посоветовал начать со знакомства с преподавателями.

Петровский понимал, что физик Дормидонтов возмущается не зря. Некоторые ученики придумали ходить на переменах в бескозырках. Они отдавали честь, далеко откидывая руку, едва не задевая локтем отпрянувшего учителя. Почти все по уставу, но на самом деле форменное издевательство.

С другой стороны, язвительный тон Дормидонтова тоже не понравился старшему политруку. Евгений Николаевич так и не успел обдумать странное поведение учителя физики. В учительскую постучался рассыльный. Старшего политрука тоже приглашали к директору.

Преподаватели поняли его уход по-своему.

— В каждой школе свои порядки, — заметил Святогоров. — Как будто мало приказа заведующего гороно, которым мы все уже давно назначены? — Михаил Тихонович тоже чувствовал себя крайне неуютно и уже жалел, что дал согласие преподавать здесь математику.

— Пустое сотрясение воздуха, а не порядки, — прищурил глаза Дормидонтов.

Михаил Тихонович согласно кивнул, а остальные учителя никак не реагировали.

— О чем тут говорить, — махнул рукой Павел Феофанович. — Мне в любой школе будет хорошо.

Физика прервал звонок. Все засобирались в классы. Рассыльный Ковров тоже оставил свой пост и помчался наверх, чтобы успеть занять свое место до прихода преподавателя. Во втором взводе по расписанию значилась литература. Гена едва успел плюхнуться за парту, как в дверь класса просунулась рука с портфелем.

— Смирна-а!.. — заорал дежурный руке.

Но руке было не до команды. Рука укрощала портфель, который захлебывался от томов. Корешки книг торчали выше откинутого за ненадобностью замка. Вслед за портфелем в класс протиснулся упитанный энергичный человечек. Огромный лоб его подавлял остальные черты лица. Если б не вполне земной животик, колобком выпиравший из-под кителя, то преподаватель Марусенко напоминал бы канонизированный фантастами тип марсианина.

Литератор проследовал мимо дежурного к учительскому столу и водрузил на него портфель. Класс замер. Дело в том, что дежурный Димка Майдан заранее расположил ножку стола над дырой прогнившего паркета.

В следующее мгновение стол, не выдержав натиска русской литературы, наклонился, как палуба в шторм, и книги посыпались на пол.

Преподаватель нуждался в помощи. И ученики были готовы ее оказать. Но для этого требовалось нарушить команду «смирно!» и вообще весь ритуал встречи учителя. Портфель с книгами и строевой устав явно мешали друг другу. Каждый раз ученики терпеливо ожидали, пока наглядные пособия и первоисточники выстроятся в стопках на учительском столе. Только после этого «Марусечка» принимал рапорт по всей форме и разрешал сесть.

Дима Майдан был не только дежурным. Подобно Галилею, он выступал в роли исследователя. Простой и наглядный эксперимент по его программе имел целью довести противоречие до абсурда. Однако обескуражить преподавателя ему не удалось. Марусенко лично собрал свои книги. А ритуал остался ритуалом.

— Моя задача — научить вас читать! — объявил литератор еще на первом уроке.

— Читать? — засмеялся Антон Донченко. — Мы как будто уже грамотные…

— Контрольный диктант покажет, насколько это соответствует истине, — спокойно парировал Марусенко. Он предложил Антону встать и назвать свою фамилию.

— Давайте сразу условимся, — сказал литератор, — не нарушать установленный в школе порядок… А все же читать вы еще не умеете!

Ребята зашумели, стали переглядываться.

— Не верите? — спросил Валерий Евсеевич. — Сейчас убедитесь! Кто знает, сколько книг способен прочитать человек в течение всей жизни?

Начался коллективный подсчет. В конце концов все согласились, что в среднем не больше двадцати тысяч томов.

— Это же очень мало! — воскликнул Марусенко. — В библиотеках лежат миллионы томов. Среди них есть книги-бомбы и книги-плевки. Какую из них выбрать? На какую стоит тратить время? Мне хочется, чтобы литература стала для вас лоцией в океане книг. Тогда вы не собьетесь с истинного курса.

Сравнение понравилось, и с тех пор литература была возведена в ранг самых главных «морских» предметов.

Литератор говорил на уроках, как и командовал: распевно, взахлеб. Стоило стать ему посреди класса и, воздев руки, воскликнуть, как издревле полки Игоревы: «О русская земля! Ты уже за холмом!» — время останавливалось. Остальные сорок пять минут урока ребята уже не замечали, что руки учителя жили все время отдельно, на небесах.

Гена Ковров так заслушался «Марусечку», что едва не забыл о своих обязанностях рассыльного. По инструкции все лица дежурной службы должны были выходить из классов за минуту до конца урока, чтобы со звонком на перемену уже быть на своих местах. Хорошо еще, что бдительный Лека Бархатов не допустил беспорядка. Но Лекины старания пропали понапрасну, ибо Уфимцев уехал в гороно, и рассыльный все перемены проторчал у запертой клеенчатой двери. Настоящая работа началась у Коврова после шестого урока. Директор явился мрачнее тучи и снова потребовал к себе Берту Львовну Цируль.

Сергею Петровичу удалось добыть только сто электрических лампочек, хотя требовалось двести пятьдесят две. Вместо трех тонн кровельного железа школе давали только половину. А над душой директора еще висели неоплаченные счета на двадцать пять тысяч рублей.

Берте Львовне нельзя было придумать менее удачный момент, чтобы показать Сергею Петровичу испорченную трубу из школьного оркестра. Рассыльному опять пришлось бегать за военруком и старшим политруком, а затем искать по всей школе капельмейстера и председателя местного комитета Василия Игнатьевича Артяева. В кабинете началось следствие по делу помятой трубы. Каким путем об этом догадался Михаил Тихонович Святогоров, так и осталось неизвестным. Он появился у заветных дверей без всякого приглашения.

— Доложить? — спросил его Гена Ковров.

— Не нужно. Я сам, — сказал Святогоров и потянул на себя массивную филенку. У Сергея Петровича удивленно вскинулись брови.

— Надеюсь, вы не собираетесь решать судьбу ученика без классного руководителя? — услышал Генка Ковров и весь обратился в слух.

— Командира взвода! — поправил из угла старший политрук.

— Тем более, — решительно сказал учитель и сел на стул.

Уфимцев с раздражением переводил взгляд с покореженной трубы на странного, по-граждански развязного педагога. Хотя Сергей Петрович тоже не был настоящим военным, он считал, что в спецшколе все должно быть более официальным.

— Как будем списывать? — спросила Берта Львовна.

— Стоимость инструмента — двести рублей, — вторил в унисон капельмейстер.

— Нельзя потворствовать, — поддерживал председатель месткома. — Так всю спецшколу можно разнести по косточкам.

— А как трудно было выпросить у шефов комплект духовых инструментов, — говорил Константин Васильевич Радько.

«Выгонят или лишат формы», — подумал рассыльный и крепче прижался к двери. Ему было жаль непутевого Димку, который сам накликал беду.

Старший политрук Петровский по обыкновению сопел и не торопился с выводами. Только один Святогоров знал, что нельзя повесить на Майдана такую сумму. Мальчишка оставит школу наверняка. Утром у Михаила Тихоновича была Димкина мачеха и все рассказала.

Сергей Петрович вспомнил о письме. Его принесла на днях гражданка Мымрина, член родительского совета содействия. Группа родителей жаловалась, что их дети стали гораздо хуже успевать по алгебре и геометрии. В дневниках недавних отличников прочно обосновались посредственные, а иногда и плохие оценки.

«Преподаватель Святогоров сеет в учениках недоверие к утвержденным программам и стабильным учебникам, заставляет сомневаться в правильности ответов в задачниках и даже в формулах, открытых человечеству корифеями науки. А сам он кто? Рядовой учитель. Уроки ведет подозрительно тихим голосом. Как же после этого верить ему самому?»

Директор конфиденциально посоветовался с Василием Игнатьевичем Артяевым. Предместкома хотя и не преподавал математику, но также оказался невысокого мнения о методических способностях Святогорова.

Вопрос со Святогоровым предстояло решать. Но директор удивился, отчего плохой преподаватель ведет себя так независимо.

— Можно подумать, — сказал Михаил Тихонович тихим голосом, — что я разговариваю не с педагогами. Мы решаем судьбу молодого человека. У Майдана нет ни отца, ни матери. И платить ему нечем.

— Отец погиб? В финскую? — заинтересовался старший политрук.

— Может быть, все это следовало выяснить заранее? — обернулся к нему Святогоров. — Но в данном случае я полагаю главным другое. Майдан не виноват. Не он разбил инструмент. За что же его наказывать?

Раз уж речь зашла о педагогике, обиделся Сергей Петрович, самое время вручить Святогорову жалобу родителей. Но тут вмешался Петровский и заявил, что совсоду надо больше внимания обращать на детей из малообеспеченных семей.

— Не только совету содействия, — ехидно заметил военрук. — Вам тоже. Тем более что вы с Майданом как будто старые знакомые.

Евгений Николаевич запыхтел, кожа у него сравнялась цветом с яркой шевелюрой. Старший политрук на реплику не реагировал и стал выяснять у математика, как была испорчена труба.

— Не удивлюсь, — сказал Политура, — если завтра соседи музыкантов рехнутся и изведут все трубы.

Радько тоже согласился с тем, что настоящий виновник происшествия сам капельмейстер. Кто разрешал ему раздать инструменты по домам? После такого оборота дела Михаил Тихонович посчитал, что он здесь лишний. Математик удалился так же вежливо и решительно, как и вступил в разговор. Сергей Петрович не успел ознакомить его с родительским письмом.

В итоге дежурство у Генки Коврова выдалось очень познавательным. Он убедился, что и в дальнейшем нет никакого резона избегать этой почетной вахты. Он даже совсем забыл о своем обещании вести себя сдержанно и достойно, чтобы отец за него не краснел. Почетная вахта еще не кончилась, а Генка уже размагнитился и потерял бдительность. Возмездие обрушилось без всякой задержки.

За горячим спором никто в кабинете не обращал внимания, как в приемной все время возникали шипящие звуки, будто кто-то пытался изобразить дикцию директора. Теперь же, когда судьба Майдана была решена, Сергей Петрович вопросительно посмотрел на дверь. По всем признакам по приемной мчался паровоз. На полном ходу чокались буферами вагоны, с ритмичным свистом металась в золотнике кулиса Стефенсона.

Константин Васильевич Радько выглянул из кабинета, и было слышно, как он упрекнул:

— Вы ведь не в цирке, а на службе.

Локомотив со всего маху затормозил, а Радько, вернувшись обратно, засмеялся:

— Рассыльный отрабатывает флотское «Яблочко», Между прочим, получается.

— Занимаются черт знает чем, а на контрольных двойки, — недовольно процедил директор. — В гороно сегодня говорили: «Со всего города собрали отличников. Где же они теперь?»

Потом Уфимцев вышел в приемную и лично объявил рассыльному наряд вне очереди.

— Многих беспокоит снижение успеваемости, — поддержал директора председатель месткома. — Например, преподаватель физики Дормидонтов, — тут он со значением взглянул на Радько, — считает это результатом увлечения игрой в солдатики.

— А вы как считаете? — спросил Артяева военрук. Василий Игнатьевич развел руками, признаваясь в некомпетентности. Радько понимающе улыбнулся:

— Вопрос слишком серьезный, чтобы решать его на ходу. Пора обсудить это на педагогическом совете.

Директор кивнул. Он и не подозревал, какой сюрприз приготовил для школы хитроумный военрук.

ГЛАВА 10. НАСКВОЗЬ И ДАЖЕ ГЛУБЖЕ

Утром, перед началом занятий, Михаил Тихонович Святогоров поспешил успокоить Майдана. — Тэ-эк-с! — сказал математик. — Занимайся спокойно и не расстраивай… тетю Клашу. Я слышал, что инструмент починят без вашего участия.

Эта приятная новость, однако, не произвела на ученика особого впечатления, будто ему уже было известно обо всем. Поскольку такой вариант Михаил Тихонович начисто исключал, он смущенно пошутил:

— Можно сказать, что ты теперь прошел огонь, воду и медные трубы.

— Огонь и воду еще не прошел, — возразил Майдан.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться командир взвода. — Но ты не переживай: военрук и директор школы во всем разобрались, объявят два или три наряда вне очереди.

— Хорошо, если б назначили рассыльным директора, — неожиданно попросил Димка.

— Рассыльным? — удивился командир взвода. — Тэ-эк-с!

Только теперь Михаил Тихонович догадался, в чем дело. Дима Майдан совсем не был черствым и неблагодарным мальчишкой, как показалось ему с первого взгляда. Просто у его подопечных налаживалась служба информации, что само по себе свидетельствовало о дальнейшем сплочении трудного мужского коллектива.

— Гарантировать не могу, — развел руками Михаил Тихонович. — Сам понимаешь, уж куда назначат.

Майдан спорить не стал. Он сам видел, что заботы Радько о внедрении военных порядков вошли в противоречие с некоторыми чисто школьными привычками. Оказалось, что научиться правильно маршировать и носить одинаковую форму еще мало для того, чтобы стать настоящими «матросами Наркомпроса». Ряды «штрафников» росли быстрее, чем возможности их перевоспитания. Поэтому главная масса провинившихся направлялась к боцману Дударю на предмет поддержания чистоты школьных помещений и для оборудования военно-морского кабинета.

После уроков Майдан, Ковров и Гасилов доложили боцману о том, что явились в его распоряжение.

— Явились? — язвительно переспросил Дударь. — Не может быть!

— Честное слово, — уверял его Аркашка. — У меня два наряда за сдобную сайку…

— Я за погнутую трубу, — добавил Майдан.

Генка Ковров предпочел не исповедоваться, тем более что боцман не торопился их отпускать.

— Является черт в аду! — внушительно объяснил Дударь. — А я в бога не верую. Факт!

Атеистические убеждения главного старшины было как-то трудно совместить с отработкой полученных ребятами наказаний…

— Почему?.. — запротестовал Гасилов.

— Потому что большевик! — рассердился Дударь и наконец разъяснил: — Надо говорить — «прибыли»!

Гасилов и Майдан переглянулись: «Только и всего?» Но делать было нечего, и ребятам пришлось снова доложить о своем прибытии.

— Добро! — солидно ответил боцман и снова удивил.

Чего здесь доброго, если люди схватили наряды вне очереди и посланы их отрабатывать?

В военно-морском кабинете набралось не менее двух десятков товарищей по несчастью. У входа разлеглась на подставке огромная модель линейного крейсера «Худ». Корабль подавлял мощью восьми пятнадцатидюймовых орудий в четырех бронированных башнях. Различалась на модели и каждая из двадцати пушек меньших калибров. У стенда стоял Билли Бонс с таким видом, как будто сам построил этот крейсер.

— Почему сюда поставили английский корабль? — обиделся Аркашка Гасилов.

— Советские нельзя, — значительно сказал Борис Гаврилович и щелкнул при этом пальцами. По правде говоря, «Худ» поставили в кабинете под стеклянным колпаком потому, что только эту модель удалось выпросить у шефов из военно-морского училища.

— Вы что? — строго спросил Билли Бонс. — Сами не понимаете?

— Да, — закивали ребята. — Конечно! Это военная тайна.

Аркашка смутился. Все смотрели на него с осуждением.

— Не огорчайтесь, — сжалился Билли Бонс. — Не надо забывать, что «Худ» — лучший линейный крейсер мира.

Зато рядом с моделью в кабинете стояли настоящая пулеметная турель советского торпедного катера, действующая радиостанция «Штиль-К», по ранжиру выстроились снаряды, заряды и унитарные патроны разных калибров, вообще много заманчивых и незнакомых предметов из будущего. Боцман Дударь назначил штрафников драить до солнечного сияния латунные гильзы. Другие ребята уже монтировали на стендах различные виды морских узлов, укрепляли на досках блоки, скобы, крюки, приклеивая под мелким веревочным или металлическим корабельным инвентарем таблички с морскими именами.

Аркашка тоже стремился получить работу в военно-морском кабинете. Он с завистью поглядывал на счастливчиков.

— Ишь чего захотел? — засмеялся Димка. — Если хочешь знать, ребята раньше специально нарушали дисциплину, чтобы помогать в кабинете. Но Дударь догадался обо всем, и теперь стенды только для добровольцев.

Майдану, Гасилову и Коврову была поручена самая неблагодарная и грязная работа. Боцман привел их в необъятный актовый зал, выдал ведра с жидкой оранжевой мастикой и морские швабры. Швабры тоже выглядели очень любопытно. На коротких деревянных шестах привязаны хвосты из распущенного прядями пенькового троса.

— Чтобы палуба блестела, — распорядился боцман, — как…

— Медные гильзы? — подсказал Аркашка упавшим голосом.

— Именно гильзы. Факт, — усмехнулся Дударь. — Учтите, потом проверю.

Зашарканный паркет уходил вдаль шахматными квадратами, блики сливались морской рябью у противоположной стены. Зал являлся наглядным пособием к уроку алгебры. Он давал представление о бесконечно больших величинах. Но в отличие от Михаила Тихоновича боцман вовсе не старался развивать абстрактное мышление у новообращенных полотеров. Наоборот, Дударь подходил к поставленной задаче вполне конкретно. Вскоре он привел в зал подкрепление в лице еще троих учеников, выдал всем спецодежду — новенькие холщовые брюки и такие же голландки, и удалился в полной убежденности, что вскоре паркет будет сверкать сверхослепительно. По мнению же полотеров, для такого оптимизма вряд ли имелись достаточные основания. Аркашка Гасилов определил срок окончания работ по крайней мере через три световых года.

— Двойка по географии, — сказал ему Майдан. — Это мера длины, а не времени.

Правда, география тут тоже была ни при чем, а астрономию в восьмом классе еще не проходили.

Аркашка шел по залу с ведром и как сеятель-единоличник широкими полукружиями разбрызгивал мастику. Жирная краска блестела на паркете гребнями морских волн. Ритмичные взмахи рукой, неохватность помещения — все это настраивало на стихи. Гасилов читал их громко. Стихи будоражили память и поднимали настроение:

Был воздух синь перед грозой

И мачты в Эльмовых огнях,

Во весь огромный горизонт

Волна катилась на меня.

Вот захлестнет…

Стихи отдавали терпкой смолой. В них было много простора. Актовый зал казался солнечным и фиолетовым, как море. Гасилов представлял себя пятиклассником на борту старенького парохода «Феликс Дзержинский», который попал в шторм по выходе из Керчи. Пароход зарывался в море по самую палубу. Пенистые потоки аккуратно смывали и уносили с собой винегрет, извергнутый пассажирскими желудками. Аркадий, наоборот, чувствовал тогда себя привольно и радостно, как на качелях.

…Но белый блик

Взнесла бурунов полоса,

То в резком ветре корабли

Вперед стремили паруса…

Майдан и Ковров следом за Аркашкой размазывали мастику швабрами. Ковров кривил губы. Стихи его не интересовали. Но Димка помнил рекомендацию Жанны и подал товарищу знак рукой: дескать, погоди, не перебивай. Ковров презрительно усмехнулся. Ему было все равно. Аркашка ничего этого не замечал.

— Ты обещал познакомить с автором, — напомнил Димка, когда Гасилов замолчал.

— Ничего не получится, — помрачнел Аркашка. — Он говорит, что настоящие моряки только в торговом флоте.

Борис Смоленский был одним из приятелей старшей сестры Гасилова. Сестра вообще любила водиться только со знаменитыми. Будущие писатели и артисты, ученые и дипломаты, а пока студенты университета собирались у нее каждую неделю, покупали в складчину угощение — кулек липких леденцов «Лимонные корочки» — и спорили в основном о литературе. Одновременно спорить и сосать конфеты было невозможно. Аркашка хитро пользовался этим обстоятельством и таскал один леденец за другим. Однажды он так увлекся, что не заметил, как оказался привязанным к стулу. Крученая веревка, загорелая от смолы, оказалась вовсе не веревкой, а «шкертом». Узлы на ней были разными, и каждый носил имя собственное. Конечно, после этого умные разговоры прекратились. Сестра терпела. Ей нравились стихи, а узлы нет. До нее никак не доходило, что паруса нельзя привязывать «бабьим узлом», как на ботинках. Их просто сорвет. Тут уж будет не до стихов. Аркашка даже шнурки на ботинках стал украшать исключительно двойным рифовым узлом.

Кто, как не Борис Смоленский, должен был оценить военно-морскую спецшколу, порадоваться вместе с Аркашкой новой, совсем настоящей краснофлотской форме. Но получилось все наоборот. Увидев Гасилова, сияющего, как надраенная бляха, поэт не поразился. Он сдержанно кивнул, а потом сказал, что военные моряки — «каботажники».

— Саботажники? — не поняла сестра.

— «Каботаж» — производное от имени английского моряка Себастьяна Кабота, — объяснил Смоленский. — Употребляется для обозначения судов прибрежного плавания.

Аркашка онемел от неожиданности. А Смоленский стал рассказывать о дальних плаваниях на баркентине «Вега». Рассказал, а потом огорошил:

— Вряд ли из меня выйдет хороший штурман. Слишком будоражит само море, солнце, паруса…

— Его будоражит, а других, значит, нет, — обиделся Аркашка и брякнул невпопад: — А мы участвуем в параде на площади Урицкого.

— Догадываюсь, — улыбнулся Борис. — Раз уж ты облачился в форму…

Аркашка гордо вскинул голову и повторил философское определение Димки Майдана:

— Форма должна определять содержание!

— Форма у всех одинакова, — засмеялся Смоленский. — Значит, и содержание тоже? Мне тебя жаль…

Димка Майдан и особенно Ковров были оскорблены.

— Наверное, сам завидует, — объяснил им Аркашка и добавил, что Смоленского призывали на флот во время финской кампании, и он ездил в Мурманск. Но комиссия его не пропустила как обмороженного.

— Я действительно обморожен — морально, — говорил потом Смоленский, но в подробности вдаваться не стал.

— Вот он какой, — пожалел поэта Майдан. И тут Генка Ковров увидел, что из-за всей этой художественной болтовни они не покрыли мастикой и половины огромного зала.

— Так до утра не управимся, — резонно заметил он.

Перспектива ночевать в спецшколе никого не устраивала, а боцмана Дударя вокруг пальца не обведешь. Оставалось одно — срочно придумать какую-нибудь механизацию…

Распределив работу, Дударь ушел проверять развод очередного дежурства по школе. По специальности главный старшина не был боцманом. Просто он отслужил пять лет на линкоре «Марат». Дударя уговаривали остаться там на сверхсрочную. Он бы согласился, да запротестовала жена. К тому же краснофлотцы поговаривали, что линкор скоро переведут в одну из новых военно-морских баз на Южной Балтике. Слухи были самые верные. Они исходили от радистов, которые, как известно, знают обо всем раньше самого командира.

Однажды на Васильевском острове Дударю попалось на глаза объявление о новой спецшколе, и он решил туда зайти.

— Какой из меня боцман? — сказал он капитану 3-го ранга Радько, но военрук его не отпустил:

— На шестерке ходишь?

— Факт! — удивился Дударь. — На «Марате» все знают шлюпку.

— Подойдет! — определил Радько.

И через несколько дней главный старшина получил во владение боцманскую дудку на длинной никелированной цепочке. Знаменитая дудка ныне вытеснена радиотрансляцией и отошла в историю. А между прочим, на ней добрую сотню лет держалась вся корабельная служба. Сочетания трелей и пронзительных свистков предусматривали все события корабельной жизни от боевой тревоги до приглашения к обеду.

Один бывший унтер-офицер и большевик с февральской революции, которого все на Балтике, от адмиралов до матросов, величали «дядей Яшей», любил вспоминать, как однажды протянул цепочкой от дудки по мягкому месту одного новобранца, который стал потом народным комиссаром Военно-Морского Флота.

Боцман спецшколы дудку на шее не носил, но цепочкой иногда пользовался, ибо верил, что заключенная в ней воспитательная сила помогает формированию будущих наркомов. А вечером, после окончания занятий, Дударь оставался в спецшколе «старшим морским начальником». Учитывая, что преподаватели, которые назначались дежурными, не слишком поднаторели в военной службе, ему было поручено наблюдать за надлежащим исполнением ритуала развода дежурной службы. Обычно к рекомендациям Дударя дежурные относились с благодарностью и пониманием, но на этот раз за советами к нему никто не обратился, а сам дежурный не вышел на развод. Через десять минут рассыльному удалось обнаружить его в учительской. Василий Игнатьевич Артяев проверял там контрольную работу.

— Да, да, — отозвался биолог. — Сейчас иду.

Чтоб наверстать упущенное время, Артяев не выслушал рапорта помощника дежурного по школе о готовности к разводу, нетерпеливо махнул рукой оркестру, который начал было «Встречный марш», но умолк на полутакте. Потом, торопливо пробежав вдоль строя, Артяев счел свои функции исчерпанными и начал подавать заключительные команды. Главный старшина подумал, что преподаватель просто забыл, как все это делается, и подошел к дежурному, собираясь деликатно суфлировать из-за его плеча. Но оказалось, что Василий Игнатьевич просто торопился. Ему не терпелось быстрее закончить формальности и вернуться к проверке контрольной работы.

— Товарищ Артяев, так не положено, — потихоньку сказал ему Дударь. — Надо повторить развод. Факт!

Боцман не учел, что преподаватель носил знаки различия военврача 2-го ранга. Артяев не мог допустить, чтобы какой-то главный старшина ему указывал.

— Не мешайте, Дударь, — холодно оборвал он главного старшину. — И не суйтесь не в свое дело.

Боцман вспыхнул. Облеченный полномочиями проверяющего, он, конечно, мог скомандовать: «Отставить развод!» — и провести его сам. Но так поступить он не решился. Артяев был все же армейским военврачом. В комнате дежурного по школе, когда они остались вдвоем, Дударь потребовал журнал замечаний, чтобы записать туда факт срыва развода. Но Василий Игнатьевич с ним разговаривать отказался и журнала не дал. Тогда Дударь выскочил из дежурки и пошел проверять, как работают наказанные ученики.

Из-за дверей актового зала доносились хохот и крики. Появившись на пороге, боцман увидел, что группа натирки полов внесла коренное усовершенствование в технологический процесс. Разбрызгав по залу жидкую мастику, полотеры смело объединили последующие операции. Ученик Майдан как раз садился на швабру, как на салазки, а двое других бегом волокли его по скользкому паркету. Сзади тянулась полоса более или менее натертой поверхности.

— Что за шум! А? Шуму много! — гаркнул боцман. Полотеры испуганно вскочили, и тут обнаружились отрицательные стороны их хлопотливой деятельности. На тыловых частях новеньких холщовых брюк красовались оранжево-красные овалы.

— Я вас вижу насквозь и даже глубже, — рассвирепел Дударь. — Павианы! Факт! Кто робу стирать будет?

Этого рационализаторы не предусмотрели. Посему им было предложено продолжать натирку паркета устарелыми методами, а рабочее платье сегодня же отнести домой для приведения в надлежащий вид. В тот момент главный старшина остро пожалел, что находится не на корабле, в спецшколе нет горячей воды. Самым правильным было бы заставить мальчишек самих выстирать брюки. А так наверняка наказанными будут матери. Факт! «Старшему морскому начальнику» уже ничего не могло больше понравиться. Боцман работу браковал, и все начиналось сначала.

Аркадий Гасилов только теперь начинал познавать цену сверкающей флотской чистоте. Он явно скис, а Майдан, наоборот, мог просидеть в спецшколе до глубокой ночи, если б не уроки. Не будешь же потом объяснять, почему их не удалось выучить. Никто из учителей, за исключением «англичанки» Марии Яковлевны, не признавал никаких смягчающих обстоятельств. К девяти вечера ребята заговорили об этом вслух. Было решено откомандировать на переговоры с боцманом Генку Коврова. Гонец возвратился от него очень быстро и процитировал:

— Всем «добро» по домам!

— Чего ты ему сказал? — удивился Аркашка.

— Да уж поговорили, — уклончиво и со значением объяснил Генка. Не мог же он сообщить, что Дударь просто посмотрел на часы и спохватился. Служба не должна мешать учебному процессу — такова была категорическая установка военрука.

Главный старшина описывал инцидент на разводе и то и дело рвал бумагу. Рапорт получался недостаточно убедительным. Боцман для порядка задумался, еще раз посмотрел на часы и всех распустил. Он даже не стал принимать выполненную работу. Паркет в актовом зале и так уже давно блестел.

Ребята смотрели на Генку как на освободителя. А тот скромничал:

— Чего там. Все нормально… Так поговорил — вовек не забудет! — Потом он ехидно засмеялся и передразнил: — Факт!

ГЛАВА 11. «РЕЗИНОВАЯ ПЕРЕМЕНА»

Через пятнадцать минут после начала занятий спецшколу взбудоражил неурочный сигнал. Горнист явственно играл большой сбор.

Вскоре капитан 3-го ранга Радько уже по-особому выстраивал роты вдоль стен актового зала. Задние шеренги комплектовались из рослых парней, спереди поставили коротышек. Таким образом, каждый ученик, как в театре, мог без помех видеть середину зала. Затем Куржак и другие двоечники в гражданской одежде были выведены из строя. Им военрук прошептал удалиться. Шея у Радько оказалась забинтованной. Соревнование в громкости с медным ревом школьного оркестра окончилось не в его пользу. Константин Васильевич командовал при помощи маленького серебряного свистка. Длинная трель означала — «равняйсь!», короткий сигнал — «смирно!», два коротких — «вольно!».

— «Вольно!» — это не значит вольно, — хрипел военрук. — Нечего перед наркомом гусарить.

По рядам прошелестел восторженный шумок. Прошелестел и затих. Теперь стало понятным, отчего отменили занятия. Напротив, через дорогу, в корпусах Высшего военно-морского училища имени М. В. Фрунзе находился сам народный комиссар Военно-Морского Флота. Его ждали в спецшколе с минуты на минуту.

Сергей Петрович Уфимцев на построение не вышел. Через рассыльного в директорский кабинет был вызван боцман, третий кадровый военный моряк из всей спецшколы. Плотно притворив за ним дверь, Сергей Петрович объявил:

— Дударь! Вы адмирал! Становитесь в том углу, а я буду докладывать.

Очевидно, главный старшина Дударь не одобрил выправку директора, и вскоре Уфимцев отбыл из спецшколы «по срочному вызову гороно».

Встреча с наркомом дежурного по школе преподавателя Святогорова, по мнению Сергея Петровича, была в такой же степени нежелательна. Еще скомандует: «Попрошу смирно!» Поэтому директор предложил Святогорову тоже отбыть со своего поста, но не так далеко.

— Тщательно проверяйте наряд по школе, — завещал Уфимцев в вестибюле. — Обращайте особое внимание на внешний вид учеников и чистоту всех помещений.

За два месяца старое, запущенное здание совершенно преобразилось. В сверкании натертого паркета не так замечались его изъяны. Лоснились свежей краской стены коридоров. В классах выстроились просторные светло-бежевые парты. Стоимость ремонта уже в три раза превысила сумму, отпущенную Наркоматом просвещения. Каким образом удавалась Уфимцеву эта высшая математика, не представляли даже специалисты. Михаил Тихонович обходил этаж за этажом и думал, что такую школу вполне можно показывать члену правительства.

В туалете восьмых классов дежурный подозрительно повел носом. В воздухе как будто еще не рассеялся табачный дым.

— Смирно! — выскочил навстречу дневальный. К кому относилась команда, так и осталось неизвестным, поскольку, кроме дневального, в туалете никого не было. Григорий Мымрин с сине-белой повязкой на рукаве, нисколько не смущаясь этим обстоятельством, подошел к Святогорову и доложил:

— В гальюне третьей роты по списку числится шесть очков. Пять исправных, один засорился.

— Вольно! — растерялся преподаватель. Михаил Тихонович не знал, как ему поступить. Курильщики карались беспощадно, но дым — лишь косвенное доказательство. Пусть так. Однако мальчик проявляет наглость, как и тогда с угрозой обратиться в арбитраж. Его рапорт — издевательство. Но вот глаза… В слегка расширенных зрачках Мымрина застыла растерянность и удивление.

— Продолжайте нести службу, — сухо сказал Михаил Тихонович. — И будьте внимательны…

Уже в коридоре Святогоров сообразил, что его совет можно понять и так: «Кури, но больше не попадайся!» Ничего себе педагогика.

О происшествии следовало записать в журнал замечаний. Михаил Тихонович так и собрался поступить, Но вот глаза… Каждый раз, когда дежурный по школе брался за вставочку, перед ним возникали глаза. Возможно, Мымрин просто испугался, и все остальное произошло неожиданно для него самого? Тогда, обидевшись, Михаил Тихонович просто поставит себя на одну доску с растерявшимся мальчишкой. Запись в журнале могла иметь не однозначный педагогический результат. Такие эксперименты Святогоров не одобрял. Он решительно отложил вставочку. Скандальная встреча с Мымриным до поры до времени была оставлена им без последствий.

Прошло время второго урока, заканчивался третий. Перемены не объявлялись. Ребята ждали в строю. В вестибюле позицию директора занял старший политрук Петровский. В кабинете военно-морского дела у любимой модели крейсера «Худ» переминался с ноги на ногу Билли Бонс. В актовом зале до тонкости отработали реакцию на свисток военрука. Ребята уже умели стоять просто вольно и так, как принято стоять перед наркомом. А гость все не приезжал.

Жора Куржак и другие отверженные подглядывали из соседнего зала. Они вполне могли там побегать, размяться, но не пользовались этой возможностью. Как на ликах великомучеников, в глазах у двоечников застыло страдание.

В полдень на первом этаже хлопнула дверь, и, как эхо, отозвался трубный глас Политуры. Строй сразу подобрался и затих. Зашаркало по парадному трапу множество ботинок. Разговор все ближе. Слышны отдельные слова…

И вдруг у капитана 3-го ранга Радько прорезался голос:

— Товарищ народный комиссар Военно-Морского Флота Союза Советских Социалистических Республик…

Нарком — высокий, ладный, совсем молодой моряк — остановился посередине зала. На рукавах его форменного кителя сияли золотые шевроны как раз до локтя: один широкий, а сверху еще три — поуже, и все венчали большие, обшитые по краям канителью флагманские звезды.

Адмирал дружески улыбнулся Радько как старому знакомому, пожал ему руку и поздоровался с учениками. Было странно, отчего в актовом зале в ответ не вылетели стекла.

— Что у вас сейчас по распорядку дня?

— Большая перемена! — не моргнув глазом ответил военрук.

Дима Майдан не поверил своим ушам: «Какая перемена?»

Впрочем, военрук не соврал. В полдень как раз должны были закончиться три урока, и по расписанию значилась большая перемена. Сегодня она просто растянулась, как резина у взведенной рогатки.

— Значит, у меня еще есть десять минут для того, чтобы обратиться к учащимся? — уточнил народный комиссар.

Находчивый военрук только этого и желал. Иные десять минут нельзя ни измерить по часам, ни уложить в железный распорядок дня. Радько знал, что делал. Мальчишки слушали как завороженные.

— Подготовка командных кадров для флота является большой и сложной задачей, в решении которой специальные школы могут и должны сыграть немаловажную роль, — говорил адмирал.

Конечно, подобные слова Майдан слышал и раньше. Но теперь это сказал сам народный комиссар, член Советского правительства, который специально приехал к ним из Москвы и назвал их будущими кадрами флота.

Слова высекали искры из тысячи глаз. Каждый слушатель представлял себя с такими же широкими шевронами. Ну, может быть, не с такими же, а чуть поскромней. Никто из присутствующих не мог предполагать, насколько точен прогноз народного комиссара. Что через тридцать лет из этих мальчишек вырастут адмиралы и капитаны 1-го ранга, которым придется командовать соединениями кораблей, крейсерами и атомными подводными лодками, иные станут профессорами и доцентами военно-морских учебных заведений, военно-морскими атташе за границей, изобретателями нового могучего оружия, докторами и кандидатами наук. Что каждый из ребят через всю жизнь пронесет эту встречу и будет считать ее началом флотской биографии.

Однако все это им еще предстояло заслужить. А пока мальчишки мечтали, и было важно, чтобы такие смелые жизненные планы никого не укачали. Адмирал оглядел юных слушателей и обо всем догадался. Для предупреждения пожара он заранее подлил забортной воды:

— Ученики должны помнить: если их сейчас одели в военную форму, это отнюдь не значит, что они обязательно будут курсантами. Флот насыщен самой новейшей и сложнейшей боевой техникой, для овладения которой требуется серьезная подготовка. Мы будем требовать отличных знаний…

Дверь соседнего зала, где находился Жора Куржак с коллегами в гражданской одежде, потихоньку скрипнув, затворилась. Остальные слушатели тоже вспомнили в своих дневниках. Одно дело, когда дневники подписывают только родители. В крайнем случае поругают. А в спецшколе на снисхождение рассчитывать не приходилось. Старший политрук потом приказал начертать слова наркома на кумаче в назидание всем двоечникам. Но еще вернее наглядной агитации подействовал приказ директора об отчислении троих слабых учеников. Им не помогли ни слезы, ни клятвенные обещания. За мечту требовалось платить трудом, и только трудом. Векселя никого не устраивали.

А нарком уже советовал ребятам изучать иностранные языки, чтобы обходиться без толмачей. Он не мог тогда публично рассказать о своей работе в республиканской Испании. Но ученики и не требовали примеров. Ведь это рекомендовал сам адмирал, да еще трижды орденоносец.

Гена Ковров потупил глаза. Ему плохо давался английский язык. Последнее время он приспособился читать новый текст, который Мария Яковлевна задавала к следующему разу. Перевода она не требовала. Только произношение. Генка готовил текст заранее и вызывался читать. Он произносил незнакомые слова с выражением, однако не понимая ни одного слова. Наивная Мария Яковлевна умилялась и ставила не меньше чем «хорошо». Теперь Геннадий понял, что долго на таком обмане не выедешь, и с уважением посмотрел на Донченко. Учительница сказала, что ей нечему учить Антона. Значит, он первый кандидат в заграничное плавание.

Аркашка Гасилов боялся расплескать память. Только бы донести речь до дома, довести до сведения сестры и, конечно, Бориса Смоленского: пусть знает, что военные моряки никакие не «каботажники». Ясно, что для «прибрежного плавания» иностранный язык вовсе не обязателен.

Последний совет адмирала, вероятно, имел целью посрамить директора спецшколы Уфимцева, который объявил взыскание ученику Коврову за исполнение флотского танца «Яблочко». Оказалось, что нарком считает необходимым научить танцам всех без исключения «спецов».

— Будущие командиры флота обязаны быть не только образованными, но и культурными людьми, — сказал адмирал.

Коврову в этот момент стало обидно, что в зале отсутствовал директор. Правда, в речи не содержалось никаких указаний относительно тренировок во время дежурства.

Вообще речь наркома напоминала изображение в перевернутом бинокле: все можно различить, но в такой невозможной дали, что от этого екало сердце. Даль манила и страшила. Народный комиссар честно предупредил — просто так, дуриком, туда не доехать. И в этих тревогах слушателям не особенно запомнилась последняя фраза: «Необходимо использовать для учебы каждый день и каждый час, так как события могут нам помешать!»

Последнюю фразу наркома не запечатлевали на кумаче, не цитировали в газетах. И ребятам было невдомек, что она не случайна. Что не пройдет и года, как спецшкольники станут заниматься совсем не учебой, и их, мальчишек в полувоенной форме, через какое-то время историки будут считать «действующей частью Ленинградского фронта».

Как будто адмирал не сказал ученикам ничего особенного. Все они и так знали, для чего создана их школа, она называлась специальной. Слушать нравоучения мальчишкам тоже не в новинку. Воспитатели всех времен и народов не устают повторять питомцам, что надо хорошо учиться и стать культурными людьми. Привычный призыв часто проскакивает, не задерживаясь в извилинах. Но здесь эти обычные слова произнес их кумир, и со слов будто соскочила окалина. Речь наркома потрясла воображение.

По флотской традиции затем состоялся опрос претензий. Первым поднял руку ученик Донченко.

— Неужели опять о клиньях? — ужаснулся командир роты Оль.

Но проблема брюк для Антона уже не была такой животрепещущей. Донченко пожаловался на поясные ремни. Вырезанные из толстой подметочной кожи, они никак не хотели пролезать в скобы медной бляхи. Ребята чуть не зубами передергивали петлю, чтобы изменить ширину пояса с брюк на шинель. Адмирал сам попробовал перетянуть ремень, и у него ничего не получилось.

— Заменить! — обернулся он к своей свите. — Через два часа!

Вслед за этим прозвенел звонок. Электрические колокола громкого боя пронзительно извещали о том, что «резиновая перемена» окончилась. Радько подмигнул и махнул рукой. Жест поняли все и мгновенно разбежались по классам. Никто, правда, не представлял, какой будет урок. Завучу Полиэктову пришлось на ходу перестроить расписание. Так или иначе, на всех этажах укоренилась деловая тишина, и можно было без помех показать высокому гостю, как приспособлено к новой роли бывшее здание института благородных девиц. Наспех военизированный персонал спецшколы вовсю демонстрировал благоприобретенную выправку. Пожилая нянечка, повстречав в коридоре наркома, поклонилась ему, затем вытянулась в струнку, поправила на голове платок и по всем правилам отдала честь. Адмирал поздоровался с уборщицей за руку и бросил взгляд на Радько. Константин Васильевич поперхнулся и поспешил отвести гостей в военно-морской кабинет, где их с нетерпением поджидал Билли Бонс.

Во всей спецшколе не волновалась только доктор Екатерина Николаевна Подачина. Санитарная часть сверкала никелем и белой эмалью. На рабочем столе были приготовлены сводные данные о медицинских осмотрах учеников. Кремовый батистовый халат подчеркивал ладную фигуру докторши, и к ее шестимесячной завивке тоже невозможно было придраться.

Когда отворилась дверь и медицинский кабинет наполнился сиянием золотых нашивок и пуговиц, Екатерина Николаевна приветливо улыбнулась и стала ждать, когда с ней поздороваются. Она никак не могла сообразить, кто же из посетителей нарком. Один из вошедших, с красными лампасами на черных морских брюках, довольно бесцеремонно намекнул Подачиной, что полагается встать, а Константин Васильевич Радько показал глазами на самого высокого и симпатичного из моряков. Екатерина Николаевна улыбнулась еще обворожительнее и протянула адмиралу руку тыльной стороной вверх. Но нарком ее руку только пожал, а выходя из санитарной части, заметил, что доктора тоже следует военизировать.

К следующей перемене в школе остались только воспоминания. Говорили, что народный комиссар подарил спецшколе настоящую торпеду и три морские мины.

Кроме того, Билли Бонс выпросил у него еще водолазный скафандр и старые приборы управления артиллерийским огнем. Наибольший успех выпал на долю Радько, ибо он сумел так повернуть разговор, что счета на двадцать пять тысяч за ремонт школы оплатили шефы. Сергей Петрович очень жалел, что его задержали в гороно. Как можно было забыть о кровельном железе?

На переменах дневальный по гальюну Григорий Мымрин демонстрировал желающим папиросный окурок. Его выбросил сам народный комиссар. На окурок ученики смотрели с уважением, как на музейный экспонат. Мымрин быстро вошел в роль гида и с достоинством излагал свои впечатления. По его словам получалось, что все настоящие моряки обязательно курят.

Вот только брюки наркома все нашли слишком узкими. Как можно так отставать от моды? Брюки просто озадачивали. Неужели адмирал не мог сшить их на заказ? При его-то возможностях. Возможности наркома демонстрировала в баталерке Елена Эдуардовна, которая уже выдавала на обмен новые эластичные ремни.

ГЛАВА 12. НЕ ВСЕ СТРИГИ, ЧТО РАСТЕТ!

Когда полотеры принесли в школу выстиранные робы, боцман Дударь принял брюки у одного лишь Коврова. Только у него льняное полотно выглядело свежим, как будто его никогда и не касалась мастика для натирки полов.

— Как это тебе удалось? — удивился Димка Майдан.

Сам он все воскресенье стоял над корытом с ребристой доской, пробовал драить щеткой и с мылом, и со щелоком. Цветной овал, послуживший для боцмана основанием к обидному обезьяньему прозвищу, сильно побледнел, но едкая краска до конца так и не отстала. Тетя Клаша пробовала Димке помочь. Она развела в кастрюле мыльную воду и прокипятила брюки на примусе.

— Какой гадостью их так ухайдакал? — спросила она у Димки и окончательно приговорила: — Лучше все равно не будут.

Димка ей поверил. Тетя Клаша перестирала на его глазах не одну корзину белья.

У Аркашки Гасилова роба выглядела еще хуже. Вся ткань пошла пегими чернооранжевыми пятнами. Брюки принесли такими из механической прачечной, где их бросили в барабан с цветными вещами. А Генка Ковров на всех переменах куражился и никак не хотел выдавать своего секрета.

— Есть один морской способ, — загадочно говорил он. — Но в домашних условиях этот способ неприменим.

Комсорг Донченко тогда заметил, что, по его мнению, главная особенность всех морских обычаев — взаимная выручка. Коврову крыть было нечем и пришлось обнародовать тайну.

— Надо привязать робу на крепком шкерте и спустить за борт в кильватерную струю корабля. Не пройдет и получаса, как она будет чистой, как новенькая.

Димка Майдан с Гасиловым заметно скисли. Морской способ стирки для них был недоступным, а боцман Дударь не хотел принимать во внимание никаких смягчающих обстоятельств. Боцман показывал на рабочее платье Коврова и резонно утверждал, что пятна можно вывести полностью. Факт. Главный старшина, кроме того, намекнул, что ему не хотелось бы показывать запачканные брюки военруку или директору. Димка и Аркадий тоже не одобряли такого финала. Особенно Димка. Он ясно представлял, как директор будет рассматривать оранжевое пятно, как боцман скажет ему насчет «павианов», а завхоз Цируль добавит:

— Сначала труба, потом брюки. Как будем списывать, я вас спрошу?

Но Донченко недаром носил значок «Юный моряк». Он почему-то усомнился в морском способе стирки, изложенном Геннадием Ковровым.

— Постой, постой, — сказал ему Антон. — Где же ты нашел кильватерную струю? Финский залив уже замерз до самого Гогланда.

— А ледоколы на что? — слегка смутился Ковров.

— Торосы он применяет вместо мыла, — оскалился Зубарик — Мымрин. — Они ведь тоже скользкие.

— Итак, нужен ледокол и второй корабль с хорошей скоростью хода, — подвел итоги Раймонд Тырва. — Дороговатое удовольствие.

— Не специально, конечно, — уточнил Ковров, — а на попутных кораблях.

— Пойдем к военруку, — предложил Гасилов Майдану. — Попросим его, чтобы наши робы тоже привязали. До Кронштадта и обратно, наверно, отстираются.

— Чего там, — вдруг смягчился Генка Ковров. — Давайте ваши робы сюда. Я сам кое с кем поговорю, и будут в лучшем виде.

Ковров свое слово сдержал. Брюки после морской стирки выглядели совсем иначе. Они настолько преобразились, что Димка Майдан их даже не узнал. Насколько помнится, его роба была размером поменьше. Но примерять Димка не стал. Какое это имело значение? Быть может, в кильватерной струе ткань вообще растягивается?

Зато боцман Дударь остался доволен.

— Давно бы так, — сказал главный старшина, принимая брюки у Майдана и Гасилова. — Сами стирали?

— Сами, — поспешно подтвердили ученики. — Морским способом.

— Теперь верю, что сами, — усмехнулся Дударь. — Факт!

В тот день преподаватель литературы Марусенко обещал устроить в классе разбор проверенных сочинений. Димка плохой отметки не опасался. Валерий Евсеевич еще накануне сказал, что двоек нет, а сочинение Майдана на вольную тему ему понравилось больше всех. Димка закончил его крылатыми словами песни из кинофильма «Веселые ребята»: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой!»

Со звонком весь второй взвод поднялся со своих мест, чтобы было ловчее принять команду «смирно!» и достойно встретить преподавателя. Но Марусенко в классе не появлялся. Это было удивительным, литератор слыл очень аккуратным. Наконец дверь отворилась рывком. На пороге показался опоздавший учитель со своим неизменным туго набитым портфелем.

— Не торопитесь! — властно окликнули Марусенко. Дежурный по взводу успел разглядеть, что в коридоре стояли директор спецшколы, Радько с Петровским

и завхоз Цируль. Они стояли вокруг плотного моряка в черных штанах с лампасами. Дежурный узнал в нем того самого генерала, который инспектировал строевую подготовку школы перед парадом.

— У меня урок! — торопливо объяснил Валерки Евсеевич и шагнул через порог.

— Сказано вам: «Не торопитесь!» — продолжал генерал. — Куда вы в таком виде?

Марусенко удивился и задержался в дверях. А генерал уже повернулся к окружающим.

— Полюбуйтесь: оброс рыжей щетиной, волосы распатланы… Чисто папуас!

Гневные слова гулко разнеслись по пустому залу, свободно проникли в класс, где за партами вытянулись в струнку ученики. Литератор не мог сообразить, в чем дело. Встреча была такой неожиданной. Маленький, нахохлившийся как воробей, Марусенко переминался с ноги на ногу и растерянно моргал. А генерал разошелся не на шутку. Смысл его слов постепенно стал доходить до литератора.

— Не все стриги, что растет, — неожиданно ответил Валерий Евсеевич.

— Что такое? — опешил проверяющий.

— Ничего особенного, — любезно пояснил Марусенко. — Мне по ассоциации вспомнился афоризм из Козьмы Пруткова.

Из класса донеслось сдержанное хихиканье. Впрочем, может быть, это скрипнула парта. Ученики стояли навытяжку лицом к доске. Через раскрытую дверь были видны только их одеревенелые затылки.

— При чем здесь какой-то Прудков? — рассердился проверяющий. — Я говорю о вас.

Стоячий воротник флотского кителя плотно обнимал шею Марусенко и пересекал дыхание. Марусенко видел, как побледнел директор, как сверкали искорки в глазах у Радько, как хмурился политрук. Но все это отступило назад и казалось литератору второстепенным. Сзади притихли его ученики. Валерий Евсеевич чувствовал это всей кожей и уже не мог остановиться:

— Сочинения Козьмы Пруткова, к сожалению, не входят в школьный курс литературы, но, если вы интересуетесь, я могу рассказать вам немало интересного…

Тут учителя осторожно потянули за рукав, так что ему пришлось переступить через порог обратно в коридор. А Константин Васильевич Радько плотно притворил за ним дверь класса. Напрасная предосторожность. В классе и так все было слышно. До единого слова.

— Отстраняю вас от занятий! — объявил наконец проверяющий и повернулся к военруку. — Чего же требовать от личного состава, если у вас, — тут он запнулся, — если командиры разгуливают по школе в затрапезном виде?

Когда стало ясно, что урока литературы не будет, второй взвод осторожно, не хлопая крышками парт, занял сидячее положение. Мымрин, как всегда, скалил зубы, а Майдан был доволен, что литератор так ловко ввернул цитату из сочинений Пруткова.

На перемене выяснилось, что два следующих урока тоже не состоятся. Кабинет физики оказался запертым, и в учебной части дежурному сказали, что Павел Феофанович внезапно заболел. Три пустых урока подряд. Такого еще никогда не случалось. Димка Майдан и Антон Донченко разграфили чистые листы из тетрадки в клеточку и приготовились играть в «морской бой». Жора Куржак вынул учебник для медицинских училищ и в который раз с остервенением стал зубрить осточертевшие мослы. Но скучать второму взводу не пришлось. Вместо физики назначили урок военно-морского дела, только занятия проводил не Билли Бонс, а сам военрук.

Капитан 3-го ранга Радько приказал дежурному доставить из кабинета четыре учебные винтовки и устроил эстафету. Соревновались по отделениям. Один из учеников разбирал на скорость затвор, сосед собирал. Винтовки передавали вперед с парты на парту, пока не была установлена команда победителей. Потом военрук сообщил о новых знаках различия для младшего начальствующего состава на флоте и рассказал о новом дисциплинарном уставе.

— Разрешите вопрос? — поднял руку Майдан. Его интересовало, почему генералов не положено сажать на гауптвахту.

— Так. Значит, слышали всё, — понял Радько. — Слышали и сочувствуют своему преподавателю.

— Представьте, что адмирал или генерал пришел вместе с вами в школу, — улыбнулся Константин Васильевич. — Как вы думаете, он через барьер в раздевалку полезет?

Ученики засмеялись. Ситуация была самая жизненная. Утром, когда до построения оставалось несколько минут, раздевалку брали штурмом, не останавливаясь перед препятствиями. Военрук боролся с этим самым решительным образом. Не один торопыга получил от него направление на вечернюю трудовую повинность к боцману Дударю.

— Устав сочинили не просто так. Он отражает многолетний опыт, — объяснил Радько. — Вижу, что теперь вы сами догадались, почему не для всех предусмотрены одинаковые меры воспитания.

Ученик Майдан ответом остался неудовлетворен. Константин Васильевич видел это по его глазам. С другой стороны, оставалось еще неясным, почему Валерий Евсеевич Марусенко, который больше других учителей стремился походить на настоящего морского командира, вдруг опоздал на урок и явился небритым, с грязным подворотничком и недраеными пуговицами. Генерал вроде бы возмутился правильно, но, с другой стороны, если всех учителей станут вот так шпынять… Военрук и сам еще не знал, что предпринять в сложившейся ситуации.

Больше никаких происшествий во втором взводе в этот день не произошло, если не считать того, что Жора Куржак наконец-то исправил злополучную двойку по анатомии и еще на последнем уроке в классе присутствовал инспектор гороно.

Инспектор пришел на урок алгебры. Он тихо, стараясь не мешать, пристроился на свободном месте в дальнем углу. Михаил Тихонович сразу узнал этого старика. Рассказы о его въедливости и дотошности ходили среди ленинградских учителей. Но встречаться лично Святогорову еще не приходилось. Он двинулся было навстречу, чтобы представиться. Но старик выставил ладонь, как бы предупреждая: это ни к чему, продолжайте занятия.

Минутная заминка сразу отразилась на классе. Ребята заерзали, украдкой оглядывали незнакомца и все до одного подобрались. Конечно, флотского мундира на старике не было, но ясно, что появился он неспроста. Михаил Тихонович вернулся к своему столу и приступил к объяснению материала. Ученики, собственно, не сразу сообразили, что это новая тема. Гасилов решал у доски обыкновенное квадратное уравнение. Задачка оказалась простейшей. Только Святогоров зачем-то попросил Аркашку сложить корни, затем перемножить их между собой и не разрешил ничего стирать.

Следующим был вызван Зубарик — Мымрин. Он, как и положено, громко доложил свою фамилию. В этот момент инспектор проявил особенный интерес. Святогоров взглянул на проверяющего, и тут до него дошло, что неожиданный гость на его уроке представляет тот самый «арбитраж», о котором заикнулся обиженный ученик.

Сам же Мымрин об этом не подозревал. Ему хотелось показать себя перед незнакомцем с самой лучшей стороны. Мел крошился в его руке — так Зубарик торопился решить задачку.

— На доске все верно? — обернулся к классу преподаватель.

В ответ дружно поднялись руки. Мымрин тоже взглянул под знак радикала и с досадой заметил описку. К счастью, никто не успел его поправить. Дробные корни, полученные Мымриным, преподаватель вновь предложил сначала сложить, а потом перемножить.

Если не считать этой мелкой невнимательности, Григорий отвечал уверенно. Он не предполагал, что каждое произнесенное им слово опрокидывает жалобу, хитроумно сочиненную на семейном совете.

— Молодец, Мымрин! Садитесь! — похвалил Святогоров.

Григорий вспыхнул от удовольствия и, самолюбиво щелкнув каблуками, направился на место.

Задачи становились все сложнее. Когда на доске не осталось живого места от различных вариантов квадратных уравнений, стало ясно, что это вовсе не повторение.

— Посмотрите внимательно! — предложил учитель. — Может быть, кто-либо заметит определенную закономерность?

И опять поднялись руки. Святогорову пришлось выбирать, кому отдать предпочтение. Лека Бархатов вовсю пользовался преимуществом первой парты. Он будто хотел заслонить собой весь класс. А вызванный к доске, Лека неожиданно стал соавтором средневекового французского математика Франсуа Виета. Святогорову оставалось только отшелушить ненужные слова, и перед классом предстала теорема, которую каждый ученик только что открыл для самого себя.

— Товарищ Куржак, вам понятно? — поинтересовался Михаил Тихонович. Жорка радостно закивал.

— Вижу, что всем понятно, — удовлетворенно сказал преподаватель, как бы рассуждая вслух.

Инспектор уже давно ничего не писал в свою книжечку. Он смотрел на возбужденный класс, на тихого, по-обычному вкрадчивого учителя, и можно было подумать, что в следующий момент старик тоже закивает вслед за Жорой.

Все шло как по нотам. Негромкий голос преподавателя осаживал наиболее темпераментных, держал класс в узде.

Далее полагалось взять слово самому Святогорову и в заключение вывести на доске теорему в строгом буквенном облачении. Но ребята так активно работали, что Михаил Тихонович решил рискнуть. Он предложил заменить его у доски.

Поднялось шесть рук.

— Дима, к доске! — сказал преподаватель Майдану. Святогоров нарушил правила. В спецшколе полагалось именовать: «Товарищ ученик…» Но у Михаила Тихоновича язык не поворачивался называть так Майдана.

Учитель не ошибся. Майдан доказал теорему. Он единственный и получил на этом уроке оценку в дневник. Оценка, поставленная одному, должна была подстегнуть остальных.

Заключительный эпизод урока, правда, не все поняли одинаково. Уже выходя в коридор, Святогоров услышал насмешливый комментарий Григория Мымрина:

— Чего ж здесь удивляться? У Димки блат. Ему даже разрешено обращаться не «товарищ командир взвода», а просто Михаил Тихонович!

После окончания занятий Димка неожиданно столкнулся в коридоре с физиком Дорминдонтовым. Тот, оказывается, вовсе не заболел. Почему же тогда его не было на уроках? Но спросить об этом Майдану показалось неудобным. Димка с шиком отдал физику честь и был награжден в ответ яростным взглядом. Как будто бы Майдан не поздоровался, а обругал учителя,

Павел Феофанович вышел из кабинета директора в отвратительном настроении. Он твердо решил в спецшколе больше не работать. Глупое козыряние повстречавшегося ученика окончательно вывело его из себя. Все произошло из-за того, что Дормидонтов опоздал на свои уроки во втором взводе. Он не чувствовал за собой вины, поскольку выехал из дома заблаговременно. Но в районе Мальцевского рынка его застало общегородское учение по противовоздушной и химической обороне. Все трамваи были остановлены. Пассажиров направили в ближайшие подвалы. Дормидонтов пробовал протестовать, доказывать. Но Павла Феофановича объявили «пострадавшим». Хорошенькие дружинницы из студенток мединститута в момент окрутили его бинтами. Дормидонтов пролежал спеленатым полтора часа. Даже к телефону не подпустили, чтобы предупредить.

После отбоя предусмотрительный Павел Феофанович заручился справкой с печатью. Но справка не показалась директору достаточным оправданием.

— Вы обязаны являться в специальную школу к началу рабочего дня.

— Зачем? — пожал плечами Дормидонтов. — Вам же известно, что я занят только со второго урока.

— Сколько раз повторять, — прищурился Сергей Петрович и отчеканил: — Командиры взводов должны являться на утреннюю справку и осмотр. Вы нарушили приказ по школе и заслуживаете сурового наказания.

— Простите, товарищ Уфимцев, — вспыхнул физик, — в ведомости на получение зарплаты я расписываюсь за получение надбавки только как классный воспитатель и эти обязанности выполняю в полной мере. Играть в солдатики мне недосуг. Приказы приказами, а трудовое законодательство для вас является таким же обязательным.

— Вот как вы заговорили, Павел Феофанович, — зашипел директор. — Ну хорошо. Законы действительно надо выполнять.

Сергей Петрович поднялся во весь рост, оперся о стол крепко стиснутыми кулаками и неожиданно для себя произнес роковые слова:

— Преподаватель Дормидонтов, согласно Указу Президиума Верховного Совета об укреплении трудовой дисциплины я отдаю вас под суд за опоздание на работу свыше двадцати минут, то есть на полтора часа.

Павел Феофанович тоже поднялся, подошел ближе к директору и ловко выдернул у него припечатанную кулаком справку.

— Она еще пригодится для народного суда, — объяснил он ошеломленному Уфимцеву, положил документ в карман и, не прощаясь, вышел из кабинета.

Обо всем этом Димка Майдан, естественно, не подозревал и был немало огорошен холодной встречей с преподавателем физики. Ее причина так бы и осталась для Майдана загадкой, но тут ему просто повезло. Димкино ходатайство было учтено. Его назначили рассыльным директора как раз в тот день, когда в спецшколе был назначен педагогический совет.

ГЛАВА 13. КТО ТАКОЙ МАРТИН ГИК?

На следующий день в политотделе ВМУЗов стало известно, что вольнонаемный преподаватель спецшколы собирается подавать на инспектора в суд за публичное оскорбление.

— Как его обозвали? — расспрашивали Петровского.

— «Субъектом» и еще «папуасом», — охотно информировал старший политрук. — Я рекомендовал учителю принять во внимание, что он действительно был небрит.

— А учитель что?

— Отвечает, что дело происходило в присутствии целого класса, ему нанесен моральный ущерб и все это направлено на подрыв авторитета преподавателя…

Еще через четверть часа Петровского вызвали в служебный кабинет к «ответчику». Тот был уже в курсе дела.

— Зачем вы там находитесь? — сердился генерал. — Не могли разъяснить элементарных требований воинской дисциплины?

— Не слушает он меня, — доложил Петровский. — Сами понимаете, человек гражданский, Форму-то он носит, но без шевронов.

— Какой чувствительный — слова не скажи. А бриться, спрашиваю, кто будет?

— Преподавателю объявлен выговор в приказе, — сообщил старший политрук.

Генерал посмотрел на него и добавил совсем другим тоном, вовсе не окончательным:

— Поговори там с ним, в случае чего сообщи. Будет надо — приеду.

— Приезжать пока не обязательно, — посоветовал Петровский. — Вам бы лучше позвонить по телефону директору спецшколы товарищу Уфимцеву. Он вызовет и официально все ваши слова передаст. А потом мы с капитаном третьего ранга Радько еще раз с этим учителем побеседуем. Думаю, тогда уговорим…

Когда Сергей Петрович положил на рычаг телефонную трубку, он выглядел растерянным. В первый момент он даже не знал, что предпринять. Если вызвать литератора и передать ему содержание разговора, не будет ли им это воспринято как разрешение ходить неряхой.

— Пусть лучше старший политрук поговорит с Валерием Евсеевичей, — предложил директору Радько. — Это по его части.

— Добро, — с явным облегчением согласился Уфимцев. — А все же странно. Ваш инспектор производил впечатление требовательного человека.

— Он такой и есть, — возразил военрук. — Вы же понимаете, что требовательность и грубость — разные вещи. Ничего странного. Человек погорячился и решил исправить свою ошибку. Не просил же он, чтобы вы отменили выговор преподавателю литературы.

— Если бы и попросил, все равно не отменю, — нахмурился директор. — Марусенко заслужил.

Радько с этим мнением согласился. За все время беседы военрук только раз взглянул на Петровского. Старший политрук многозначительно кивнул и взял на себя деликатную миссию переговоров с литератором. На самом деле беседовать с Марусенко было ни к чему. Инспектор, как и предполагалось, не стал уведомлять директора о том, что на него собираются подавать в суд. А сам Марусенко ни о чем подобном не помышлял. На его взгляд, здесь вполне было достаточно помощи со стороны бессмертного Козьмы Пруткова.

Идея такого поворота событий принадлежала военруку. Разнос преподавателя Марусенко и отдача под суд Дормидонтова произошли в один день и представлялись Радько очень похожими событиями. В обоих случаях благие намерения из-за душевной черствости приводили к обратному результату. Может быть, директор спецшколы думал, что именно так должен выглядеть требовательный и волевой командир?

Во всяком случае, оба происшествия вызвали разные толки в учительской среде, и Радько было ясно, что о них обязательно будут говорить на педагогическом совете по итогам первой учебной четверти. Директор в своем докладе упирал на недостаточно высокие показатели средней успеваемости. Но в прениях разговор сразу пошел совсем не о том.

— Я не педик! — гудел Борис Гаврилович Рионов под шквалом обвинений. — Я моряк, и эти фокусы мне ни к чему.

— Домашние задания по военно-морскому делу даются без учета нагрузки по остальным предметам, — констатировал Василий Игнатьевич Артяев.

— Арифметику знаете? — огрызнулся Билли Бонс. Его оппонент оскорбленно пожал плечами и оглянулся по сторонам, как бы предлагая остальном подтвердить этот факт. Все поджали губы, прищурили глаза — словом, по мере темперамента всячески подчеркнули неуместность и неинтеллигентность вопроса.

— В восьмых классах по истории пять часов в неделю, — пояснил Борис Гаврилович. — У меня всего два, как в любой школе. А программа в три раза больше, чем по истории.

— Вы просто не умеете пользоваться временем на уроках, — поддержал Артяева завуч Полиэктов, — сомнительные отступления от темы занятия дезорганизуют учебный процесс.

— Однако отставания нет и успеваемость полная, — упорствовал преподаватель военно-морского дела.

— Ученики над вами смеются, — вставил слово молодой историк Макаров. — На днях они всю перемену хохотали, рассказывая, как Билли… то есть вы, Борис Гаврилович, будто бы в Гамбурге большое судно за веревку удержали… рукой…

Димка Майдан с интересом прислушивался к разговору и в этот момент радостно закивал в дверную щель. Он тоже слышал об этой веселой байке Билли Бонса.

— Не за веревку, а за швартов! — строго поправил Рионов и заинтересованно переспросил: — Говорите, смеялись? Ну, значит, дошло!

— Что дошло?

— Как надо швартоваться в узкости! — уточнил Борис Гаврилович и тут же перешел в наступление: — А вы, молодой человек, уже выяснили, кто такой Мартин Гик?

— Еще нет, — удивился Макаров. На уроке в одном из девятых классов его действительно спросили, какова роль этого человека в крестьянской войне в Германии. — Как будто был такой деятель. А вы откуда о нем знаете?

— Вот, вот. — Рионов раскатился басом на весь директорский кабинет. — Но учтите, завтра вам напомнят. Обязательно!

— Да, конечно, надо будет уточнить! — смутился историк.

— И не пытайтесь! — торжествовал Борис Гаврилович. — Дело в том, что мартин гик — рангоутное дерево, подвешенное вертикально под внешним ноком бушприта. Служит для разноса утлегарь — и бом-утлегарь-штагов. Впрочем, вы все равно ничего не поняли. После педсовета я вам на модели парусника покажу.

Радько и Петровский засмеялись. Димка Майдан в приемной давился от беззвучного хохота и немного завидовал автору такого замечательного вопроса. А учителя были возмущены.

— Вот к чему приводят неуместные байки! — сердился военврач Артяев. — Они подрывают авторитет преподавателя.

— Байка — ложь, а в ней намек, товарищ доцент, — не смутился Рионов. — Повторяю, я не педик. Моя задача — вырастить из салажат настоящих марсофлотов.

— Да… — как бы подвел итог Радько. — Этот случай говорит только о том, что преподаватели тоже нуждаются в элементарной морской подготовке. Мы организуем такие занятия.

Обещание военрука не вызвало восторга. Литератор Марусенко признался, что дополнительная нагрузка и спецшколе и так отнимает все свободное время. А между прочим, проверку тетрадей никто не отменял и подготовку к урокам тоже. Работать ему приходится по ночам.

— Вот вам и результат — проспал, — развел руками Валерий Евсеевич.

— Сначала строевая подготовка, теперь вот морская, — добавил с неудовольствием Дормидонтов. — К чему мне она, если я просто учитель физики?

— Вы не только преподаватель, — перебил директор. — Вы командир взвода.

— Суд разберется, какой я командир, — повысил голос Дормидонтов. — Была бы моя воля, давно ушел бы отсюда по собственному желанию. В конце концов, не из меня, а из учеников будут готовить военных людей. Моя задача лишь научить их физике!

— Правильно, — загудели члены педсовета. — Нас заставляют заниматься не своим делом…

Константин Васильевич Радько понимал, что и на Рионова преподаватели обрушились не случайно. Борис Гаврилович в их глазах олицетворял непонятные и обременительные порядки. Именно в них учителя видели причину снижения успеваемости за первую четверть.

Почувствовав поддержку коллектива, Дормидонтов продолжал:

— Спецшкола отобрала в городе цвет молодежи. Самое время решить, кого мы будем из нее готовить: строевиков или образованных людей?

— Народный комиссар Военно-Морского Флота, — заметил завуч, искоса взглянув на военрука, — как будто высказался за образование.

— Муштруем, — снова загудели учителя. — Отвлекаем от учебников.

— Прежде всего нужна культура, начитанность, — поддержал общее мнение Марусенко.

— 'итуал — основа существования военной о'ганизации, — пробовал возразить Ростислав Васильевич Оль.

— У нас школа Наркомпроса! — парировал Дормидонтов, и физкультурник замолчал. На педсовете Оль и Рионов представляли меньшинство.

— Среди родителей моих учеников немало очень умных людей, — вступил в разговор Михаил Тихонович Святогоров. — Я как-то спросил мать Григория Мымрина, кем бы она хотела видеть своего сына. «Милый, — сказала мамаша, — мне бы хотелось, чтобы Гриша стал мыслителем».

При этих словах литератор развеселился, «милый» Святогоров удивленно взглянул на Валерия Евсеевича: «Что тут смешного?», а директор не поверил своим ушам. Та же самая мадам Мымрина была соавтором письма с просьбой убрать из спецшколы преподавателя математики Святогорова. Как бы сейчас пригодилось это письмо! Его публичное обсуждение могло бы перевести разговор на педсовете в главное русло заботы об успеваемости. Но письмо с некоторых пор потеряло актуальность. И этому активно содействовал сам Сергей Петрович. Он позвонил в гороно и просил прислать в спецшколу инспектора-математика. Уфимцев особенно подчеркнул, что необходимо направить самого авторитетного педагога, поскольку учительский коллектив школы еще не сложился, а вопрос исключительно принципиальный.

— Есть у нас такая кандидатура, — обещали Сергею Петровичу. — Методист отменный, и на городской педагогической конференции он переспорил самого профессора Тартаковекого. Устраивает?

Вот этот-то методист опрокинул не только письмо, но заодно и сложившееся в спецшколе мнение о вкрадчивом математике.

— Святогоров — единственный преподаватель, к которому нет никаких замечаний, — сообщил директору представитель гороно. — Урок им дан поразительно отчетливо, на высокой логической основе и с абсолютной доходчивостью.

Сергей Петрович Уфимцев никак не ожидал подобной характеристики. Он ошеломленно вертел в руках злополучную жалобу родителей.

— Я сидел на уроке у Михаила Тихоновича, как в филармонии, — пояснил самый дотошный в городе инспектор. — Эрго, эту бумажку, — развел он руками, — по-видимому, следует расценивать как вариант «Письма к ученому соседу».

Святогоров вышел тогда из директорского кабинета председателем предметной комиссии по математике, и вот на педагогическом совете он уже рассуждал о воспитании «мыслителей». Мнение Михаила Тихоновича, по сути дела, поддерживало позицию физика Дормидонтова. Директор решил пресечь вредный спор. Биолог Артяев тоже понял, куда дует ветер, и решил директору помочь.

— Считаю, что педагогические установки товарища Святогорова в нашей специальной школе не выдерживают критики, — заявил Артяев. — Какой может быть воинский порядок, если «мыслителям» во втором взводе разрешается обращение к преподавателю по имени-отчеству?

«Это камень в мой огород, — догадался Димка Майдан. — И откуда только военврач об этом узнал? Не иначе работа Зубарика».

— Порядок — это хорошо! — вмешался старший политрук Петровский, и все вздрогнули от неожиданности. «Бывший Женя» впервые нарушил молчание и стал выступать напористо, с грубоватой прямотой. — Я тоже за порядок. Но почему тогда вы сорвали развод дежурства по школе?

Василий Игнатьевич никак не предполагал удара с этой стороны.

— Позвольте, товарищ политрук, — попробовал он уйти от ответа. — Как будто это не относится к теме нашего педсовета.

— Не позволю, — отрезал Петровский. На этот раз он разговорился всерьез. — Должен заметить, что мое воинское звание не «политрук», а «старший политрук».

— Я вас именовал не по званию, а по должности, — снова вывернулся Василий Игнатьевич.

— Странная позиция для человека, который носит знаки различия командира Красной Армии, — ответил Петровский. — Кстати, прошу предъявить документы о присвоении вам воинского звания «военврач 2-го ранга». В личном деле этого не значится.

Димка насторожился и буквально прилип к двери. Неужели Лека оказался прав?

После долгой паузы раздался наконец прокисший голос Артяева:

— Раньше я преподавал в артиллерийской спецшколе…

— Что из того? — допрашивал старший политрук,

— Мне казалось, что со шпалами будет солиднее, а сейчас уже неудобно снимать. Ученики привыкли.

— «Доцент» тоже для солидности? — осведомился директор.

— Итак, в наших рядах трудится военврач артиллерийской службы, — насмешливо сказал Радько.

Биолог покраснел. Преподаватели ехидно заулыбались.

— Снимите знаки различия, — посоветовал военрук. — Все равно ученики докопаются и выдумают что-либо почище «мартин-гика». Как тогда быть с авторитетом?

Дима Майдан благодарно кивнул военруку за добрый совет. Он особенно придется по душе его соседу по парте Жорке Куржаку. Теперь пригодится и плакат из магазина военной книги, который Димка приобрел неизвестно для чего.

— Товарищ Артяев односторонне понимает воинский порядок, если считает его для себя необязательным, факт, — вступил в разговор главный старшина Дударь и рассказал, как было дело.

— За срыв развода и нарушение субординации, — прошипел директор, — объявляю вам выговор.

— Взыскание надо согласовать с месткомом, — вспомнил Василий Игнатьевич.

— Не беспокойтесь, согласуем, — успокоил его Радько. — А будет нужно, обсудим, годится ли такой профсоюзный деятель вообще.

Артяев сразу стих, а капитан 3-го ранга Радько заметил, что откровенный и острый разговор, вызванный сообщением директора, показался ему весьма интересным и полезным.

Сергей Петрович вскинул глаза. Он никак не предполагал, что спор на педсовете вызовет у военрука столь положительные эмоции.

— Преподаватель физики, — продолжал военрук, — совершенно справедливо требует четкого ответа, для чего нужны специальные школы. У администрации, — тут Радько повернулся в сторону Уфимцева, — сложилось на этот счет определенное мнение.

Директор удивился. Ему ничего не оставалось, как утвердить информацию солидным кивком. Неугомонный военрук снова что-то задумал.

— Сегодня у меня произошла интересная беседа с восьмиклассником Куржаком, — продолжал Радько. — Последнее время, как вы знаете, у него были неприятности. Вдруг идет навстречу и глаз не прячет. «Где, — спрашиваю, — был?» И слышу в ответ: «На Неве. Подышал свежим воздухом и набрался решимости стать морским командиром».

Учителя заулыбались. А Радько, спрятав улыбку в уголках глаз, продолжал:

— Куржаку всего пятнадцать. У нас с вами есть еще время для того, чтобы выяснить, насколько тверда у него эта решимость и только ли свежий воздух ее питает. Причем составить мнение о молодом человеке целесообразно до тех пор, пока Куржак не стал еще курсантом военно-морского училища. Главное — твердо знать, обладает ли данный молодой человек комплексом духовных, физических и волевых качеств, необходимых командиру флота. Страна строит большой флот. Командиров требуется все больше. И мы не можем себе позволить роскошь исправления кадровых ошибок в училищах. Вот для чего понадобились специальные школы.

— По словам Гераклита, нельзя дважды ступить в бегущую воду, — заметил Дормидонтов. — Строевики или «мыслители»? Что-нибудь одно!

— Греческий философ не учел, что у человека две ноги, — быстро отозвался военрук.

Находчивость педсовет оценил. А Радько не дал сбить себя с курса:

— Идея спецшкол не нова. Кадетские корпуса были еще при царе. Но все дело в том, что казарменное воспитание подростков имеет много отрицательных сторон. — Тут Радько посмотрел на физика и слегка улыбнулся. — С мальчишками еще рано разговаривать на языке военных уставов, которые предназначены для взрослых. Так можно невзначай растоптать их мечту,

Дормидонтов удовлетворенно откинулся с видом победителя, а директор встревожился: «Куда он гнет?»

— Я совершенно согласен с Павлом Феофановичем, — вроде бы сдавал все позиции военрук, — с подростками куда сподручнее играть. В солдатики или матросики — значения не имеет. Но именно играть.

Физик изумился. Он употреблял это выражение совсем в другом смысле. А Радько не дал ему опомниться.

— Вот почему не возрождены корпуса. Так целесообразнее и так дешевле. Последний аргумент немаловажен, если учесть массовость эксперимента. На семь морских спецшкол, созданных в разных городах страны, на три с половиной тысячи учащихся отвлечен всего лишь двадцать один кадровый военнослужащий. Если не считать, конечно, нашего биолога, товарища Артяева.

Председатель месткома ничего не ответил, но военрук упомянул о нем совсем не случайно.

— Преподаватель биологии не учел, что играть с ребятами надо со всей серьезностью. Надо строго соблюдать правила игры, ни на минуту не забывая, что это еще игра. Участие в парадах, разводы, построения — все служит для того, чтобы проверить, годится ли молодой человек для будущей морской профессии или у него ошибочное увлечение. Отсюда вывод: и вы, уважаемый Павел Феофанович, и Михаил Тихонович Святогоров, и товарищ Марусенко — все педагоги обязаны принимать в игре самое активное участие, а не наблюдать за ней со стороны. Иначе вы никогда не узнаете того главного, ради чего и разгорелся весь сыр-бор.

Сергей Петрович окинул взглядом преподавателей и понял, что споров больше не будет. Против логики не попрешь.

— В начале прений многие критиковали Бориса Гавриловича, — развивал завоеванные позиции военрук. — А между прочим, он правильно ухватил идею. Задача товарища Рионова самая сложная, если учесть количество отведенных ему учебных часов. Заметьте, что каждая из его «баек» несет в себе конкретную информацию.

Рионов при этих словах зарделся и утвердительно качнул головой. Говоря по правде, он сам не очень задумывался над дидактическим смыслом своих историй. Но теперь он твердо решил для обнародования отбирать их несколько придирчивее.

— Морская подготовка учителей, — между тем говорил Радько, — бесспорно, необходима. И не только для авторитета. Каждый предмет в рамках программы должен готовить учеников в избранной ими профессии.

Например, закон Архимеда вполне можно иллюстрировать понятиями о дифферентовке подводных лодок или об остойчивости корабля.

— Особенно если учесть, что в нашем кабинете ничего нет, кроме черной доски, — иронически парировал Дормидонтов. — Весьма наглядное пособие.

— Ремонт здания в основном закончен, — веско заметил директор. — На очереди кабинеты. У вас есть предложения?

— За этим дело не станет, — сказал Павел Феофанович, но излагать свои мысли не стал. Для осуществления его проекта требовалось 286 тысяч рублей. Чтобы не пугать Уфимцева, физик решил обсудить с ним проблему отдельно.

Для распространения методического опыта лучших преподавателей педсовет предложил ввести систему открытых уроков. Поговорили бурно, плодотворно, настала пора принимать решения.

— Завтра прошу представить на утверждение программу военно-морской подготовки преподавателей, — распорядился директор.

Радько послушно отозвался:

— Есть!

— Изложенную здесь точку зрения будем считать принятой к безусловному выполнению, — продолжал Уфимцев. — Недостатком педагогического совета считаю слабый анализ снижения успеваемости.

На следующее же утро решения педсовета начали претворяться в жизнь.

Первым это ощутил Василий Игнатьевич Артяев. В кабинете биологии вместо дежурного его встретил обряженный скелет. На черепе красовалась запасная фуражка самого преподавателя. Скелет, нахально осклабясь, отдавал ему честь. На ребрах грудной клетки висела табличка с текстом:

«Алло, коллега! Давай поиграем в артиллерийских врачей!»

Поскольку кабинет был еще пуст, виновников найти не удалось. Жаловаться тоже не стоило. Артяев понимал, что это верный путь стать всеобщим посмешищем. Поэтому он поспешил переодеться в морскую форму. На его синем кителе уже не было никаких нашивок, Но дежурные по всем классам, где он вел свой предмет, рапортуя о готовности к занятиям, неизменно именовали учителя по бывшему воинскому званию. Василий Игнатьевич сердился и… терпел. Не мог же он публично признаться мальчишкам, что звания военврача у него никогда не было.

ГЛАВА 14. В ДАЛЕКОЙ ТАЕЖНОЙ ИЗБУШКЕ

Накатанная лыжня устало поскрипывала на каждом броске. Бесконечная, как железнодорожная колея, она плавно вилась между гранитом и мрамором памятников. Кресты Смоленского кладбища торчали из сугробов погасшими светофорами. Командир отделения Раймонд Тырва шел по маршруту в привычном темпе, внимательно оглядывая виражи. Вокруг ни души, только блестящие параллельные желоба, утыканные по обочинам крестовидными оттисками палок.

Вдоль ограды кладбища влево уходил запорошенный след. Тырва свернул на новую лыжню. Может быть, они здесь? Но метров через пятьсот лыжня снова вывела на главную магистраль.

— Вот и разгадка рекорда! — усмехнулся Тырва.

Днем судейскую коллегию поразил результат Дмитрия Майдана. Дистанцию в десять километров он прошел за 46 минут. Все знали, что он отличный лыжник. Но чтобы перекрыть норму почти на четверть часа? Майдан сам хлопал глазами на секундомер. Сейчас все стало ясно. После старта Майдан вырвался далеко вперед и, не заметив флажков, свернул с маршрута. Этим он сократил себе путь почти на два километра.

Но Раймонд шел по лыжне совсем не для того, чтобы установить этот просчет. Из пятисот лыжников финишировали четыреста девяносто семь. В Василеостровский сад не вернулись Алексей Бархатов, Георгий Куржак и Геннадий Ковров. Установив имена отсутствующих, главный судья Ростислав Васильевич Оль направил на розыски лучших лыжников. Мало ли что могло приключиться на пустынной трассе, среди огородов, рощ и заснеженных топких болот.

Директор узнал о происшествии по телефону и с досадой поморщился. В гороно непременно сделают выводы, что в школе нет дисциплины.

— Учеников не распускать! — распорядился директор. — Повзводно привести в школу и всем ожидать результатов поиска.

Январское вымерзшее солнце уже пряталось в снег, когда возвратились Майдан и Донченко. Они доложили, что на дистанции никого нет. Директор вызвал командира взвода Святогорова и приказал направить троих учеников по домашним адресам пропавших.

— Разъясните, — предупредил директор, — что родителей беспокоить пока не следует. Пусть скажут, что зашли просто так. В гости. Ну а если эти деятели разбежались по домам, — тут в пальцах Уфимцева с хрустом переломился карандаш, — передать им мое приказание прибыть в школу. Немедленно.

В это самое время на старте Раймонд Тырва надевал лыжи. Он был назначен помощником судьи и не собирался участвовать в соревнованиях. Утром Раймонд, как обычно, перетянул шинель ремнем и счел сборы законченными. Мать боялась, что так ему будет холодно, предложила теплое белье. Но Тырва отверг его.

Подсиненные сумерки медленно накатывались на кладбище. Голые ветви деревьев гнулись и потрескивали под грузными шапками снега. Ветер кусал за ноги, легко проникая сквозь тонкое брючное сукно. Шинель Раймонд оставил на старте. Кто же ходит на лыжах в шинели? На ходу еще было ничего, но, когда он останавливался, чтобы рассмотреть следы на снегу, ноги сразу деревенели. Тырва надеялся только на следы. Спросить было не у кого. Стояла звонкая тишина. Только лыжи посвистывали в скользкой колее да плюхался с веток потревоженный снег.

Если бы Тырва так не торопился пройти всю дистанцию, он обратил бы внимание на одинокую сторожку у ворот дровяного склада и сильно упростил бы свою задачу. Откуда ему было знать, что именно сторожка привлекла к себе пропавших лыжников, когда им пришлось сойти с дистанции. Все произошло очень просто. Через два километра у Бархатова стал спадать плохо пригнанный ремень полужесткого крепления. Шедший вслед Жорка остановился, чтобы помочь, а Генка Ковров задержался потому, что давно решил сойти с дистанции.

Пока ребята возились с лыжами, весь второй взвод прошел вперед. Время было потеряно, и Бархатов понял, что в норму ему все равно не уложиться. Не может же он, помощник командира взвода, прийти к финишу последним.

«Это подорвет авторитет», — подумал Алексей и решил, что выполнит норму в другой раз.

А Жорке было досадно. Когда Бархатов споткнулся, Куржак решил, что тот подвернул ногу.

— Подтяни-ка ремень! — сказал ему Бархатов тоном, не допускающим возражений. Но заскорузлая кожа поддавалась плохо, а шила или перочинного ножа не оказалось.

— Давайте попросим у сторожа, — предложил Генка.

В избушке топилась «буржуйка». Огонь струился синими змейками за ее открытой железной дверцей. По комнате разливалось душное тепло с привкусом дыма и прокисшей овчины. Словом, здесь вопрос о шиле как-то сразу потерял актуальность. На печурке закипал чайник. Чайник подсказал Коврову новую идею. Он вызвался сбегать в магазин за пирожными. Лека нашел инициативу дельной и первым выложил десять рублей. Жорка на секунду замялся. Он живо представил себе объяснение с матерью, которая выдавала ему половину этой суммы на неделю. Но Бархатов и Ковров выжидательно молчали. Если Жорка оставит сейчас товарищей, его назовут «гогочкой». Лека Бархатов, когда еще показывал отцовские пистолеты, разрешил ему пощелкать курком. Он обещал достать патронов и пригласить пострелять. Но кто же зовет на такое дело маменькиных сынков?

Жора тряхнул головой и вынул свою пятерку с таким видом, будто у него их целая куча. Потом он стал рыться в других карманах, но, конечно же, ничего в них не нашел.

— Ладно, — разрешил Бархатов, — потом отдашь.

— Что за вопрос, — пожал плечами Куржак и с ужасом подумал о том, как ему влетит дома за такое транжирство. Но пути к отступлению были отрезаны.

— Подумаешь, выпьем чайку с пирожным, — успокаивал себя Куржак, — и еще успеем к построению.

Но, видно, Ковров слишком долго ходил по магазинам. Они находились неблизко. На финише поднялась тревога. Командированные на квартиры гонцы дома ребят не обнаружили.

— А ты почему не на соревнованиях? — спросила у Аркашки представительная мамаша Генки Коврова.

— У меня освобождение! — соврал Гасилов, переминаясь в прихожей. Мамаша так и не заметила, что на нем лыжные ботинки.

Получив эту информацию, Сергей Петрович окончательно разбушевался. В глубине души директор надеялся, что инцидент окончится грозной нотацией в его кабинете и распределением наказаний. Но здесь произошло нечто более серьезное. Без доклада в гороно не обойтись.

— Как вы воспитываете подчиненных? — наступал директор на Святогорова. — Вот вам и «мыслители». Чего они могли вытворить?

— Ума не приложу, — развел руками Михаил Тихонович. — Бархатов не мог нарушить дисциплину. Он любит командовать даже больше, чем требуется. Вы же ему благодарность объявляли…

— Когда он этого заслуживал, — процедил директор. — Не о нем ли мне докладывали? Отказывался стричься?

— Его можно понять. Стриженая голова никого не украшает. Едва удалось убедить.

— Убедить? — возмутился директор. — Он должен исполнять приказания без обсуждения.

— Я сторонник дисциплины сознательной, — не унимался Михаил Тихонович, — Алексей хороший мальчик. Энергичный, пользуется авторитетом в классе. Немного, правда, самолюбив.

— Военные люди должны уметь подчиняться, — бушевал директор, — а вы их уговариваете. Вот и, пожалуйста, результат.

— Должен заметить, что ученики только будущие военные. Их требуется еще воспитывать, — не соглашался Святогоров. — И потом бог леса не сравнял. Как можно равнять людей? Они тоже все разные…

Отпустив наконец Святогорова, директор стал обвинять военрука:

— Увлеклись строевой подготовкой, а физичеекуго пустили на самотек. Почему допустили соревнования на окраине города?

Радько улыбнулся. Сергей Петрович запамятовал, как сам утверждал маршрут лыжни. Маршрут был нанесен на специальный планшет и потом тщательно обвешён на местности флажками.

— Давайте думать не о последствиях, — предложил директору военрук, — а о том, как разыскать мальчишек.

— Это ваш участок работы. Сами теперь и расхлебывайте, — отрезал Уфимцев и отправился на место происшествия в Василеостровский сад, где находился финиш.

Военрук не верил, что на лыжне случилось несчастье. Травму мог получить один. Но тогда он бы далеко не ушел. А тут как сквозь землю провалились трое из одного взвода. Наверняка что-либо задумали.

— Ну погодите у меня, сорванцы, — хмурился военрук. — Придется вам напомнить, что бывает на военной службе за подобные финты.

Капитан 3-го ранга позвонил в милицию, в военную комендатуру, связался на всякий случай со справочной службой «Скорой помощи». Пропавшие ученики нигде не значились, не проходили по приметам. Тогда Радько построил все взводы и предложил ребятам подумать, где искать товарищей, спросил, кто видел их в последний раз.

«Спецы» думали добросовестно. Кому же охота стоять в строю в воскресенье? Но никто не мог сообщить ничего определенного.

Военная комендатура едва не помогла Радько в его поисках, но только Генка Ковров оказался слишком находчивым.

* * *

— Едва не погорел! — объявил он, вываливая на стол груду пакетов. — Выхожу из магазина, а навстречу патруль! В лыжных ботинках, да еще без шинели — наверняка заберут. Тогда я шапку звездой назад — и ходу…

Жора Куржак слушал с некоторым напряжением. Надежда на то, что Ковров принесет сдачу, не оправдалась. Генка накупил кучу продуктов ровно на тридцать рублей. Он не забыл прихватить и «мерзавчик» для сторожа.

Старик сразу подобрел, раздобыл каждому металлические кружки и густо заварил чай.

«Придется экономить на завтраках», — терзался Жора.

На столе появилось столько вкусных вещей, что Жоркины тревоги сразу забылись. Главное, все было не по-домашнему. Колбасу кромсали охотничьим ножом сторожа. Им же вскрывали консервные банки. Можно было подумать, что они сидят не в сторожке ленинградского дровяного склада, а в далекой таежной избушке. И за окном никого нет на целые тысячи километров…

* * *

Западная часть Васильевского острова и Голодай в сороковые годы были похожи на что угодно, только не на городские районы. Заснеженные деревья Смоленского кладбища казались Раймонду Тырве северной Карелией, где воевал в гражданскую его отец. Правда, сам Раймонд никогда не был в районе Кимас-озера и представлял те места по книге Геннадия Фиша. И сейчас он, как красный курсант из знаменитого отряда Тойво Антикайнена, шел на лыжах в дальнюю разведку. Лыжи Райке были привычны — первый юношеский разряд. Как разрядника его назначили на сегодня помощником главного судьи, а затем послали одного на розыски пропавших товарищей. Отцу не было бы стыдно смотреть, как Райка ходит на лыжах. Но он редко видел отца. Отец приезжал в Ленинград только в отпуск, и то не каждый год. При этих встречах отец хлопал Раймонда по плечу и одобрял: «Вырос!» Через месяц отец исчезал снова. Деньги он посылал по почте, но без обратного адреса.

Такое поведение отца доставляло Раймонду немало огорчений. Особенно было обидно, когда комсорг Донченко хотел пригласить отца в школу, чтобы тот рассказал о гражданской войне.

— Невозможно! — ответил Тырва.

— Это комсомольское поручение! — настаивал Антон.

— Он в длительной командировке, — объяснил Раймонд и заметил, как Лека Бархатов усмехнулся.

Тырва надулся.

Отношения Раймонда с Бархатовым не ладились. Тырва знал, что Лека ходит к Антону из-за Жанны.

Она сама рассказывала, как вместе с Лекой они слушали в филармонии «Пер-Гюнта».

— Не нравится мне это, — ответил ей тогда Раймонд.

— Не нравится! — воскликнула Жанна. — Эдвард Григ с дирижером Мравинским? Тогда ты ничего не понимаешь в музыке.

И тут же вредная девчонка стала напевать арию Сольвейг, а глаза смеялись. Она прекрасно догадалась, что имел в виду Раймонд. Все это не прибавляло сердечности и взаимопонимания с Алексеем Бархатовым. Тырва знал, что разговор о его отце будет обязательно доведен до сведения Жанны.

— Кем же он у тебя работает? — добивал Райку дотошный комсорг и брат их общей знакомой.

Вопрос был самый обыкновенный, но Тырва рассердился. Его отец был молчалив и никогда не говорил о своей работе.

— К чему трепаться, раз сказано: он в командировке, — буркнул Тырва. — Можно пригласить в школу любого из родителей,

— Мой утонул, когда я был совсем маленьким, — поспешил сообщить Димка, хотя у него никто не спрашивал. Он выпалил это единым духом и поспешил отойти в сторону. Димка завидовал Тырве, хотя тот и темнил. Конечно, Димка гордился своим Федором Петровичем. Но все же он был не настоящий отец.

— Мой папаша полковник и воевал с басмачами, — сказал Бархатов. — Он тоже занят, но домой приходит. Могу его попросить.

Лека Бархатов не сказал тогда ничего плохого. И вообще придраться было не к чему. Но Тырва смотрел на него со свирепостью. Надо же так случиться, что сегодня его послали искать именно Бархатова…

Между тем пропавшие лыжники с помощью сторожа управились с закуской. На раскаленной чугунной конфорке снова засвистел чайник и стал плеваться живыми, как ртуть, пузырями. Куржак заметил, что заиндевевшее мохнатое окошко избы перестало просвечивать. Потом на нем заиграли багровые блики. Тревожная мысль о том, что пора идти и в школе их могут хватиться, вспыхнула и вместе с дымом отлетела в печную трубу. Еще могут подумать, что сдрейфил. Потом пир не был закончен. Было бы просто пижонством бросить это богатство на грубо сколоченном дощатом столе. Бархатов тоже украдкой посматривал на часы, но и ему казалось неудобным прекратить все разом. Что скажет Ковров?

«Ничего, — успокаивал себя Лека, — доложу командиру роты, что подвернулась нога и ребята помогали мне вернуться обратно».

Бархатов не знал, что такая наивная ложь не пройдет. Лыжня была обследована вдоль и поперек. На финише директор спецшколы и командир роты Оль обсуждали программу дальнейших поисков.

— П'едлагаю поставить на лыжи всю школу и п'очесать местность, — волновался Оль.

— Не хватало, чтобы еще кто-нибудь потерялся, — возразил директор.

— Мы те'яем в'емя. Они могут обмо'озиться.

— Раньше надо было думать, — оборвал директор. — Если обморозятся, вам в спецшколе не работать.

Ростислав Васильевич только махнул рукой.

— 'азве в этом дело? Мо'оз совсем осатанел. А мальчишки без шинелей.

— Напортачили, а директор отвечай, — ворчал Сергей Петрович.

— Ответим вместе, — успокоил его Оль. — Только сейчас необходимы конк'етные ме'ы.

В конце концов было решено дождаться возвращения Тырвы, а потом звонить в уголовный розыск и вызывать на помощь служебных собак.

Тем временем в сторожке чай лился рекой, и за разговорами никто не заметил, как наступил вечер. Говорили в основном Куржак и Генка, а Бархатов ограничивался репликами. Ведь рядом с ним сидели рядовые из его взвода. Стать с ними на один уровень было просто недопустимо и подрывало бы авторитет. Бархатов решил удивить ребят своей шапкой. На первый взгляд она казалась такой же суконной, форменной, со звездочкой на искусственной черной цигейке. Обыкновенной, да не совсем.

Снизу на стеганой сатиновой подкладке переливался атласным шелком разноцветный фирменный знак. Огромная заморская этикетка вопреки фактам утверждала, что Лекина шапка сшита не ленинградской фабрикой «Красный Октябрь», а где-то совсем в другом месте.

— Красивая штука, — восхитился Жорка. — Только зачем?

— Как тебе сказать? — снисходительно усмехнулся Лека. — Во-первых, теперь шапку невозможно перепутать. На вешалке они все одинаковые. Пока найдешь свою по биркам. А так взглянешь на донышко, и сразу ясно — моя.

Жора закивал. Быстро разыскать шинель или шапку в школьной раздевалке было проблемой.

— Во-вторых, — продолжал объяснение Бархатов, — шелк гигиеничнее. Я к бескозырке такую же пришил.

— Только и всего? — шмыгнул носом Гена Ковров. — Не понимаете вы формы, и сразу ясно, что не из морских фамилий.

— Подумаешь! — вскинулся Лека. Жора тоже посмотрел на Коврова с неодобрением.

— Подумаешь не подумаешь, а у меня бескозырка и без паршивой наклейки на сто очков вперед.

— Конечно, у тебя она не такая, как у всех, — иронически протянул Бархатов.

— Угадал, — неожиданно согласился Геннадий. Разговор начинал принимать интересный оборот.

Ковров уже однажды доказал всему классу преимущества морского способа стирки. Что же он придумал на этот раз? Генка поломался для приличия и наконец сообщил, что он давно уже носит не бантик, а самые настоящие матросские ленточки. Дело проще пареной репы. Надо достать ленту с любой надписью или купить в галантерее черной муаровой тесьмы. Но тесьма хуже, тогда на косицах не будет золотых якорей. Поверх на бескозырку натягивается короткая спецшкольная лента, а бантик пристегивается на кнопках. — Выходишь из школы на улицу, — говорил Генка, — за первым поворотом бантик в карман, а косицы, наоборот, из подкладки наружу.

Бархатов сначала презрительно щурился, но в конце концов согласился, что придумано неплохо. Тут Лека вспомнил о своей должности и строго предупредил:

— Маскировать надо лучше! На осмотре замечу — буду наказывать!

— Маскировать, положим, будем теперь вместе, — ухмыльнулся Ковров. — А начальство, не беспокойся, не заметит…

Раймонд Тырва добросовестно прошел трассу из конца в конец, обследовал безмолвные кладбищенские улицы.

Мерцающее электрическое зарево подпирало край неба. Накатанная колея едва различалась среди снега. Но она глубоко вдавилась в пухлый снег, и лыжи сами находили дорогу. Лыжня вела Тырву уже назад, в Василеостровский сад. Но как возвратиться, как доложить командиру роты, что его приказание не выполнено? Раймонд так поступить не мог. Он тяжело скользил, всё высматривая, у кого бы спросить о пропавших. Только далеко в стороне, в конце забора, светилось одинокое окошко.

Дорога к дровяному складу стекленела ухабами. Конские яблоки расплющились на перемятом копытами снегу. Лыжи скользили и разъезжались. А над избушкой завивались искры. Тырва с трудом добрался до нее и едва сумел откинуть замки лыжных креплений. У него не гнулись пальцы…

В сторожке шел спор. Бархатова неприятно царапнул панибратский тон Геннадия. Он подумал, что этого востроносого отпрыска морской фамилии надо приструнить, и недовольно сказал:

— Без моего согласия носить все равно не будешь!

— Посмотрим, — оскорбился Ковров, — да я… Как поступит в этом случае Генка, дослушать не удалось, ибо внезапно отворилась обитая войлоком дверь. В избу ввалился запорошенный снегом человек. Приготовленный вопрос застрял у Раймонда в горле. За столом расположились пропавшие лыжники. Объемистые кружки исходили ароматным паром. Пар плавился на бревенчатых стенах, истекая банной истомой.

— Райка? Вот кстати, — смутился Лека Бархатов. — А мы здесь чай пьем. Прошу к столу.

— У нас и печенье еще осталось, — обрадовался Жорка.

— Чего там, — высказался Генка. — Давай скорей садись!

Но Тырва не сел. Он прислонился к притолоке. Из-за плотно сжатых губ его неожиданно вывалилось тяжелое, как булыжник, бранное слово. Ребята оторопели. Бархатов самолюбиво покраснел. Куржак насупился. Ковров заморгал. Дело было не в слове. В тоне Раймонда было столько презрения, что слово ошпарило как кипятком.

Тырва и сам не понимал, откуда взялась у него грубость. Жар раскаленной «буржуйки» схватил тело в клещи. Боль казалась нестерпимой. Раймонд чувствовал, что вот-вот может упасть.

— Командир роты приказал немедленно прибыть на финиш. Вас давно ищут, — сказал Тырва хриплым простуженным голосом и вышел. Надо было доложить, что ребята нашлись.

— Вот оно что? — заключил сторож, когда они вновь остались вчетвером. — Вы, ребята, видать, самовольщики? Как же, как же, знаю. Служил,

— Ничего подобного, — вспыхнул Лека и стал объяснять сторожу, почему он принял такое решение. Из его слов получалось, что поступить иначе все равно было невозможно.

— Знаю, знаю, служил, — кивал старик, прихлебывая чай, и было непонятно, соглашается он или осуждает. Вот ведь какие бывают люди. Весь день молчал, только благодарил за угощение, а тут сразу и «самовольщики».

* * *

Морозный воздух пахнул пронзительной свежестью. Стужа склеила ноздри, и по спине пробежала дрожь. Но еще холоднее было от мысли, что их искали и сейчас на финише командир роты будет засекать время уже не по секундомеру.

В Василеостровском саду зажглись фонари. Бархатов издалека заметил, как пританцовывают и хлопают каблуками две фигуры в морских шинелях. Одна из них сухощавая и небольшого роста. Это Оль, командир их роты и главный судья. А другая… Лека присмотрелся и сразу сбился с ноги. Их дожидался сам директор. Только теперь ребятам стало понятным, во что вылилось их веселое приключение.

Неподалеку у сугроба стоял на коленях Тырва. Доктор Подачина хватала пригоршнями снег и энергично растирала Раймонда.

— Как можно ходить в мороз без белья? — выговаривала ему Екатерина Николаевна.

Помощник главного судьи вряд ли слышал, вряд ли понимал, что Подачина успела раздеть его при всем честном народе. Снег резал тело наждаком. Раймонд дергался и громко скрипел зубами.

«Успел рассказать или нет?» — посмотрел на него Бархатов.

Лека срочно обдумывал линию поведения. Он считал унизительным договариваться с ребятами заранее. Бархатов думал, что сначала спросят его как младшего командира, а Жора с Геннадием сами догадаются, где и как кивнуть головой. Бархатов не учел, что Жорка Куржак совершенно не умеет врать. Поэтому все произошло иначе.

— Где пропадали? — спросил директор. Вопрос был обращен к Куржаку. Дело в том, что Сергей Петрович хорошо знал Жориного старшего брата по прежней своей работе в артиллерийской спецшколе.

Куржак ответил не сразу. Взгляды скрестились на нем как клинки. Взгляды высекали искры и радужными блестками сыпались в снег. С одной стороны Жорку разило гневное око молчаливого директора. С флангов на него смотрели Лека и Генка: «Держись, парень, не подведи…»

Оль позвонил в школу военруку.

— Так и знал, — засмеялся в трубку Константин Васильевич. — Ведите сюда голубчиков. Сейчас мы им покажем, где раки зимуют.

Директор решил лично сопровождать беглецов. Он как будто боялся, что они снова куда-нибудь пропадут.

В школе все роты уже стояли в актовом зале.

— Пройдите перед строем торжественным маршем, — предложил военрук. — Весь батальон дожидался здесь, пока вы закончите свой пир.

Они стояли в центре зала, как в фокусе увеличительного стекла, и не было сил поднять голову и посмотреть на товарищей. Директор сам зачитал приказ. Старик сторож не ошибся. Они оказались «самовольщиками». Директор сказал, что за этот из ряда вон выходящий проступок все трое заслуживают исключения. У Куржака закружилась голова, и голос директора перестал доходить до сознания.

Потом Бархатов и Ковров во всем обвиняли Куржака. Они не подозревали, что именно Жоркино простодушие спасло всех троих. Как ни был мал срок между встречей отсутствующих и зачтением грозного приказа, его содержание начальство успело обсудить. Сергей Петрович действительно настаивал на исключении.

— На их примере ученики должны понять, что значит воинская дисциплина, — утверждал директор.

— Не согласен! — заявил старший политрук Петровский. — Учеников надо воспитывать, а вы, кажется, собираетесь рассчитаться с ними за собственные переживания.

Уфимцев побагровел. Он вообще не любил возражений. А тут оно было преподнесено в такой откровенной и неделикатной форме, что окончательно укрепляло директора в принятом решении.

— Воспитывать? — процедил директор. — А вы где были, товарищ Петровский?

Директор точно подметил слабое место в работе старшего политрука, который больше молчал, а теперь вот стал критиковать. Даже сегодняшние поиски прошли как бы мимо Евгения Николаевича.

— Откуда у вас беспринципность? — продолжал директор. — Я отвечаю за школу.

— Мы тоже отвечаем, — кивнул Петровский в сторону военрука. — И исключения учеников не допустим.

Радько в ответ усмехнулся и укоризненно покачал головой.

Старший политрук осекся. Он почувствовал, что военрук прав: нельзя так разговаривать с директором, и сбавил тон:

— Никто не собирается либеральничать. Только зачем сразу крайние меры.

Михаил Тихонович Святогоров сиял. Его воспитанники нашлись целыми и невредимыми. Наказать их, конечно, следует. Но изгонять из школы? За что? Просто они обыкновенные озорники. Более других виноват помощник командира взвода, который односторонне понял роль старшего.

— Но Бархатов способный мальчик, — предупредил директора Святогоров. — И следует учитывать, что ему всего пятнадцать лет.

— Вы были бы правы, — заметил директору Радько, — если бы все произошло в военном училище. А здесь, как мы договорились, не надо нарушать правила игры. Для всех троих это было только приключением, и ученики, что весьма существенно, признались во всем. Видно, до них еще не дошло, что значит воинская дисциплина. И в нашей школе они должны научиться понимать ее.

Святогоров в этот момент подумал о том, что строевой командир Радько лучше улавливает суть педагогики, чем Сергей Петрович. Учитель обязан быть строгим и снисходительным, требовательным и великодушным. Качества как будто противоположные, но в том-то и вся суть.

Командир роты Оль тоже поддержал военрука:

— Мальчики п'осто не догадывались, к чему п'иведет их безответственность. А вот 'аймонд Ты'ва, на мой взгляд, заслуживает поощ'ения. Из него выйдет п'ек'асный команди'.

Директор оказался со своим мнением в одиночестве и настаивать на нем не стал. Он только неприязненно оглядел военрука: «Повсюду сует свой нос».

Нос у Радько выдавался вперед клювом. Но был даже красивым, только будто с чужого крупного лица. Лишь короткие черные усики, топорщившиеся под ноздрями, придавали необходимое равновесие в его физиономии.

— Надо еще учесть, — улыбнулся в усы военрук, — чрезвычайное происшествие не состоялось. Так, нервотрепка местного значения.

Замечание Радько напомнило Сергею Петровичу о том, что докладывать о случившемся в гороно совсем не обязательно. Аргумент едва ли не самый убедительный.

Димка Майдан при первых словах директора весь сжался и потом никак не мог понять, отчего смягчился неумолимый директор. Неужели потому, что Жорка Куржак грохнулся в обморок? Уфимцев подождал, пока Жора, вдохнув нашатырного спирта, обрел способность соображать, объявил ему с Ковровым всего-навсего наряды вне очереди.

Потом военрук достал из блокнота лезвие безопасной бритвы и подошел к Алексею Бархатову. Все пятьсот мальчишек затаили дыхание. Все слышали, как скрипит стальная пластинка, счищая с левого рукава Леки две красные горизонтальные полоски — знаки различия младшего командира.

Щеки у Бархатова побелели, как будто их прихватило морозом. Но в зале было тепло, и слезы на щеках не замерзали, они безостановочно катились на синюю морскую фланелевку.

ГЛАВА 15. НА СВОЕМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

На следующий день, в понедельник, Алексей Бархатов и Раймонд Тырва не явились на занятия, Георгий Куржак выглядел мрачным и подавленным, а Гена Ковров, наоборот, «держал хвост пистолетом», улыбался и вообще был готов принимать поздравления.

Михаил Тихонович со стороны поглядывал на своих подопечных и решал в уме дифференциальное уравнение со многими неизвестными. Реакция Коврова ему не понравилась. Она свидетельствовала о том, что Геннадий был инициатором вчерашнего происшествия, а между тем остался в тени и был наказан одинаково с Куржаком. Из этого, однако, следовало, что Алексей Бархатов справедливо лишился своих нашивок. Командир везде должен быть самым волевым и авторитетным. Конечно, Бархатов будет очень переживать. И в этом смысле его внезапная болезнь ничуть не удивила учителя. Разве не так поступил Бархатов и в плавательном бассейне училища Фрунзе?

Вначале в секцию плавания записалось едва ли не полроты. Ростислав Васильевич Оль, посмотрев на список, улыбнулся и стал объяснять, что шефы приглашают и в другие спортивные секции. Оль правильно догадался. Главной причиной такой популярности была возможность запросто посещать училище по специальному именному пропуску. Каждый ученик стремился быть поближе к своему будущему.

Но Лека Бархатов ни на что не променял бассейн. Ему нравилось, как вода, подсвеченная изнутри цепочкой огненных иллюминаторов, переливаясь голубым опаловым блеском, бурлила и плескалась вокруг стремительных пловцов. Лека понимал, что каждый моряк должен чувствовать себя в воде как рыба, и делал заметные успехи. Особенно в плавании на спине.

Однажды первокурсники заглянули в дверь помещения бассейна, и кто-то из них разочарованно махнул рукой:

— Опять занято. Салажата плавают.

— Как вы сказали? — переспросил у них тренер и вдруг принял решение: — Две дорожки ваших, две у спецшколы! На старт!

Мальчишка из первой роты, прозванный «сорокапятым» за свои огромные ступни, шел кролем, как торпеда. Он на секунду обставил своего партнера из курсантов.

— Что? Съели? — обрадовались «салажата». Страсти разгорелись. Брассистов подстегивали криками, бежали рядом с ними по кромке бассейна. Пловцы загребали изо всех сил, чуть не выпрыгивая из воды. Но силы оказались равными. Ничья. Зато Лека Бархатов в заплыве на спине сразу вырвался вперед на полкорпуса и уверенно лидировал всю дистанцию. После поворота разрыв увеличился. «Спецы» уже торжествовали победу. Но болельщики поторопились. У самого финиша Лека перевернулся лицом вниз и уже тогда коснулся стенки рукой. Он нарушил правила. Тренер засчитал Бархатову поражение.

— Это несправедливо! — заявил Лека. — Вы подсуживаете своим курсантам.

— Стыдитесь, Бархатов! — возмутился тренер. — Предупреждаю вас за неспортивное поведение.

— Обойдусь без ваших предупреждений, — озлился Лека.

Больше он в бассейн не ходил, объяснив командиру роты, что у него не хватает времени на уроки.

— Нап'асно отступаете, Ба'хатов, — покачал головой Ростислав Васильевич. — На вашем месте я бы пошел и извинился.

Лека покраснел. Как он сразу не сообразил, что Оль как преподаватель физкультуры бывает в училище?

— Помощник командира взвода обязан учиться лучше других, — стоял на своем Лека. — Плавание мне мешает…

Через неделю школьный врач допустила к занятиям Раймонда Тырву. Он поправился после обморожения, а Бархатов в спецшколе так и не появился.

— Боюсь, что тепе'ь уже мешает спецшкола, — заметил Оль Михаилу Тихоновичу.

Святогоров всерьез обеспокоился и решил сам навестить разжалованного младшего командира. В семье Бархатовых его встретили сдержанно. Полковник с супругой смотрели на учителя так, будто именно он был виноват во всем.

— Алексей считает невозможным заниматься у вас, — объяснил отец. — Я не настаиваю. В городе есть еще пять артиллерийских школ, только что объявлен прием в военно-воздушную спецшколу…

— Учиться можно везде, — ответил Михаил Тихонович. — Но от самого себя никуда не убежать. Вряд ли вы хотите воспитать у сына столь неустойчивый характер.

— Пусть Алексей решает сам, — уклонился от ответа полковник. Затем он вежливо сослался на занятость и удалился в свой кабинет. Сам Лека ничего и слушать не хотел.

— Все равно после училища ты обязательно станешь командиром, — убеждал Святогоров.

— Тогда все будут, — сказал Лека. — А как мне теперь в спецшколе показаться?

— Пока ты можешь стать круглым отличником, — ответил Михаил Тихонович. — А в школу все равно придется прийти. Хотя бы за документами.

* * *

О здоровье Бархатова беспокоились не только в спецшколе. Первый раз за все время ему позвонила по телефону Жанна. Неделей раньше Лека обрадовался бы такому звонку, а сейчас совсем наоборот. Хорошо еще, что трубку снял не сам Лека.

«Ей обо всем уже доложили», — догадался Бархатов и попросил передать, что врач прописал ему постельный режим. Разговаривать с Жанной Лека не мог. Вдруг ей известно и о том, как он распустил нюни перед всем личным составом?

Как же быть? Лека задумался. Он уже привык воображать себя на мостике корабля. Даже с отцом спорил, утверждая, что станет адмиралом не позже сорока лет.

— Решил меня обскакать? — смеялся полковник. — Дерзай, парень.

Дней через десять Бархатов пошел в спецшколу, но не к началу занятий, а днем и в вестибюле столкнулся с капитаном 3-го ранга Радько.

— Решили променять флот на лычки? — спросил военрук. — Пойдемте в кабинет. Сейчас напишу вам характеристику. Обмундирование сдадите завтра.

— Характеристику? — Лека совсем забыл, что без нее никуда поступить нельзя. Военрук обязательно напишет там про все. Бархатова это совсем не устраивало.

— Я еще ничего не решил, — быстро сообщил он Радько.

— Вот как? Почему тогда отсутствовали больше недели?

— Болел, — смутился Лека.

— Не думал, что у вас такое слабое желание стать моряком, — прищурился Радько. — А насчет лычек… В жизни всякое бывает. Вот я, например, был старшим помощником командира крейсера, служил в штабе флота. Теперь, как видишь, работаю здесь. Что заслужил, то и получил. Ничего. Служба на этом еще не закончилась.

— Вот увидите, я все равно стану адмиралом, — неожиданно для себя признался Бархатов.

— Похвальное желание, — улыбнулся Радько. — Но, должен заметить, не в чинах главное. Был бы специалист своего дела, а чины приложатся. — Военрук внимательно оглядел Леку и серьезно добавил: — Раз так, товарищ будущий адмирал, торопитесь в класс. Ваши товарищи времени не теряли. Они учились. Как бы вам от них не отстать.

«Кого назначили помкомвзвода вместо меня?» — гадал Лека, взлетая через ступеньку по парадному трапу и заранее чувствуя неприязнь к своему преемнику.

Бархатов еще не знал, что этот вопрос решился совсем не просто. Раймонд Тырва поспорил с командиром роты и категорически отказался занять вакантную должность.

— Почему? — удивился Оль.

— Бархатов мой товарищ, — коротко объяснил Раймонд.

— Мы все убедились, что Ба'хатов еще не до'ос командовать людьми.

— Я тоже не дорос!

— Тогда и с команди'ов отделения снимем, — рассердился Ростислав Васильевич,

— Дело ваше, — пожал плечами Тырва.

Михаил Тихонович тоже считал, что Раймонд самая подходящая кандидатура.

— Ваша настойчивость и воля произвели отличное впечатление, — уговаривал Святогоров.

— Именно потому и не хочу, — признался Раймонд. Он не добавил, что еще неизвестно, какое впечатление произведут эти служебные перемещения не в спецшколе, а совсем в другом месте.

Михаил Тихонович не подозревал о том, что Раймонд с Лекой хотят или не хотят, а связаны одним узелком симпатии к Жанне, и обвинил Тырву в отсутствии логики.

После занятий упрямый Тырва был вызван в кабинет военрука. Радько внимательно посмотрел на мрачноватого парня, который точно следовал неписаному кодексу мальчишеской солидарности.

«Ростислав Васильевич прав. Из этого будет толк», — подумал Радько, а вслух сказал холодно и сердито:

— Здесь не базар, а военно-морская спецшкола. Кто давал право торговаться?

— Я не торгуюсь, а просто не хочу, — упрямо заявил Тырва.

— Вас не спрашивают, — нахмурился капитан 3-го ранга и скомандовал. — Кру-гом! Шагом марш! Приказ по школе будет подписан сегодня, — сообщил военрук вдогонку. — Не вздумайте его обсуждать!

Этим же приказом Антона Донченко назначили командиром первого отделения…

Лека Бархатов еще с порога увидел, что его место за партой никем не занято. Раймонд ничего не имел против того, чтобы Бархатов вообще оставался за своей первой партой в центральном ряду. Не все ли равно, где сидеть? Но во всех классах помощники командиров взводов сидели на определенном месте. Таков был порядок. И Тырва не мог его нарушать.

Лека Бархатов нерешительно направился к своей парте. Все зашевелились.

— Которые там временные? Слазь! Кончилось ваше время!.. — заорал во всю глотку Зубарик — Мымрин, едва Лека положил портфель.

Бархатов отшатнулся и растерянно посмотрел по сторонам: куда же ему садиться?

Ребята молчали. Раймонд Тырва тоже ничего не сказал. Ему не хотелось вот так сразу проявлять власть. Добрый Аркашка Гасилов спрятал глаза. Кое-кто захихикал. Антон деловито собирал учебники, чтобы занять место Раймонда до прихода преподавателя. Аркашка посмотрел на Бархатова. Кто бы мог подумать, что еще десять дней назад этот мальчик почти не разговаривал, а только распоряжался. Сколько раз Бархатов обидно смеялся над Аркашкой, когда у него не вырабатывались строевые навыки! А сейчас Гасилову было жалко свергнутого командира.

— Садись со мной, Лека, — предложил Аркашка. Алексей благодарно ему кивнул и устроился рядом.

Раймонд, взглянув на Гасилова: «Молодец, парень, выручил», махнул Донченко рукой. Теперь можно было пересаживаться.

В этот момент прозвенел звонок, гаркнул команду дежурный по классу, увидев в дверях преподавателя. Никто не заметил, как сузились у Бархатова глаза, когда он увидел, кого назначили помощником командира взвода. Раньше Лекин прищур означал многое. Теперь же он ровно ничего не означал.

На первой же перемене к Бархатову подошел Жорка Куржак и молча протянул одолженную пятерку.

— Я здесь ни при чем, — сказал Лека. Брезгливо отодвинув протянутую руку, он кивнул в сторону Коврова.

Но Генка тоже не взял.

— Обойдемся, — снисходительно ответил он. — Чего там. Считай, что тебя угощали.

— Очень нужно такое угощение, — вспыхнул Жорка и решительно положил пятерку на парту. Ковров сбросил ее локтем.

— Подними! — посоветовал Генке Донченко.

— Сказано — обойдемся, — заявил Ковров. — Кому нужны тридцать сребреников?

— Я, что ли, заложил, да? — Голос у Куржака зазвенел и оборвался по-петушиному.

— Заложил не заложил, а надо быть умнее…

— Ты бы и врал, раз умеешь!

— Меня не спрашивали!

— Подними, говорю! — снова посоветовал Донченко. — Иначе будешь иметь дело со мной.

Атмосфера стремительно накалялась. Еще мгновение, и в классе могла прозвучать роковая фраза: «Может, стыкнемся?» Димка вспомнил разговор с отчимом. Он понимал, что драка в морской форме — это позор. Снова будет ЧП на всю школу.

— Интересно, а как бы ты объяснил все директору? — вмешался Майдан.

— Да уж объяснил бы, — загоготал Генка. — Наплел бы поскладнее…

— Предположим, я директор, — заявил вдруг Майдан. — Валяй плети!

Ковров раскрыл рот и… закрыл его. Что бы такое сказать? В голове вертелась всякая ерунда. Если произнести вслух — немедленно засмеют.

— Ну ладно, чего там, — пробормотал Ковров, нагибаясь за деньгами.

Донченко отвернулся. Куржак, облегченно вздохнув, поспешил отойти к Майдану. Всю неделю Куржак экономил и, естественно, дружил с Димкой. На больших переменах, когда ребята бежали занимать в буфете очередь, а Мымрин извлекал пакеты с уникальными бутербродами, Жора и Димка обычно беседовали. Большей частью о математике. Куржак украдкой глотал слюну и завидовал Майдану. Тот спокойно обходился без завтрака. Видимо, привык. А Жора не находил себе места. Неужели к этому можно привыкнуть? Пять рублей, которые он легкомысленно прокутил, словно преследовали его всю неделю. На доске объявлений, например, появилась афиша концерта, в котором примут участие лучшие артисты Ленинграда. Билеты распространяли члены родительского совета содействия, сокращенно совсода.

— Твоим папаше с мамашей интересно будет поприсутствовать, — сказала Жорке мать Гришки Зубарика, она ежедневно бывала в школе, следила за чистотой и порядком в буфете. Куржак заинтересовался, но, выяснив подробности, отдернул руку от билетов, как от горячего утюга. Билеты оказались платными. По пять рублей штука. Димка отошел в сторону. Ему Мымрина билетов не предлагала. Как будто у Димки совсем не было семьи.

Куржак едва дождался конца занятий. Он уже рассчитывал немедленно отбыть домой, как новый помкомвзвода Тырва объявил, что состоятся еще два дополнительных урока танцев.

— Кружок, что ли? — с надеждой переспросил Жорка.

— Для всех, в обязательном порядке, — сказал Раймонд.

— На черта они сдались!

— Разве забыл, о чем говорил народный комиссар? Куржак, конечно, помнил, но ведь это два лишних часа без обеда! Правда, он уже есть не хотел, он случайно попал еще на один «урок», вовсе не обязательный, и его сейчас мутило. В гальюне собралась толпа. Дневальный стоял у дверей на страже, а Гришка Мымрин показывал искусство обращения с папироской. Совсем не простое дело курить так, чтобы совсем незаметно. Инструктор затянулся в кулак и ловко выдохнул. У него дым не клубился, а скромно прижимался к стене и исчезал.

Гена Ковров первым овладел техникой маскировки и получил одобрение Зубарика. Потом все стали подначивать Аркашку Гасилова. Гасилов закашлялся до слез и распустил по гальюну столько дыма, что всей компании в порядке обеспечения безопасности пришлось разгонять клубы руками и раздувать собственными легкими. Жорке тоже захотелось попробовать. Он осторожно оглянулся на дверь. Каждую минуту могло нагрянуть начальство, и тогда снова были бы крупные неприятности. Генка Ковров перехватил взгляд и ехидно засмеялся. Тогда Жорка решился. Он щелкнул по донышку пачки и выхватил из ее разорванного угла очередной «гвоздик». Эту операцию ему удалось выполнить достаточно уверенно. Никто не догадался, что Жорка еще новичок.

Танцам в спецшколе обучали поротно. Все шесть взводов промаршировали в актовый зал. Грохот строевого шага и громкие команды старшины роты совсем оглушили учителя. Им оказался отставной балерун с округлыми движениями, как будто он не ходил, а плавал. Изогнувшись вопросительным знаком и по-птичьи наклонив голову, учитель выслушал громоподобный рапорт старшины, а потом робко заметил, что для танцев необходимы не только партнеры, но и партнерши.

Танцмейстер никогда еще не попадал в столь трудные обстоятельства. Его партнерша тоже растерялась. Она была здесь в единственном числе.

— Сейчас будут, — успокоил старшина роты. — На первый, второй рассчитайсь! Ряды вздвой!

Когда рота с завидной четкостью выполнила команды, старшина объявил: «Первые номера — партнеры, вторые — партнерши!» — и обернулся к учителю: «Пожалуйста!»

На первом занятии проходили, как правильно приглашать партнершу. Следовало подойти на два шага, приставить ногу, с достоинством кивнуть головой и ждать, когда она протянет тебе правую руку. Все очень просто. Почти как на строевых занятиях.

Гасилов учился танцевать в паре с Бархатовым. Теперь они совсем подружились и ходили вместе на всех переменах. Лека чувствовал себя неуютно. То и дело он перехватывал взгляды. Казалось, что все смотрят на него презрительно и жестоко, как смотрели на большом сборе, когда Радько спарывал его нашивки. Аркашке хотелось отвлечь приятеля от мрачных мыслей, и он снова решился призвать на помощь стихи:

В серый мрак гудки надсадно стонут,

Мокрой черной грязью порт облит,

Стынут над застуженным затоном

Белые от снега корабли…

Гасилов декламировал вполголоса, как будто делился своими секретами. Стихи удивительно соответствовали настроению слушателя. Конечно, самому Бархатову стихи больше не были нужны. С Жанной все было покончено. Хорошо бы только рассказать ей, как обморозился Тырва, чтобы он не очень-то задавался.

— Послушай, — неожиданно перебил Лека. — Твой поэт, наверно, неудачник. Стихи какие-то тоскливые.

— Вот еще, — обиделся Гасилов. — У него есть совсем другие:

Прозрачный, прочный и огромный,

В горячих радугах, в снегу,

Угрозой, шепотом и громом

Мой мир зовет. Я не могу

Остаться здесь. В твое оконце

Глядеть на радужную жуть,

Я не могу надеть на солнце

От лампы синий абажур…

В квартире у Жанны над обеденным столом тоже висел шелковый абажур, а окна комнаты выходили во двор. Узкое ущелье между отвесными оштукатуренными стенами пропускало в комнату рассеянный, отраженный свет. Раньше Леке это казалось уютным. На самом же деле ничего хорошего.

Аркашка читал другие стихи, а сам думал: почему-то Борис Смоленский последнее время приходил редко. Он говорил сестре, что собирается оставлять штурманский факультет и переходить на литературную работу. И читал, читал стихи. Разные читал…

Сестра, быть может, и понимала их. На то она училась в университете. А вот Аркашка понимал не все:

Там степи в горизонтах синих, —

упрямо декламировал он Бархатову, —

По вечерам закат кровав,

И полыхают флаги сильных,

На клочья тучи разорвав.

Дороги кинутся под ночи,

В волненье высохнет трава,

Друзья оглянутся в тревоге.

Они спешат. Не отставай!..

В конце концов Лека согласился, что поэт непохож на неудачника, а Гасилов совсем не обрадовался тому, что удалось его убедить.

Лека вспомнил об этом разговоре на уроке физики.

Павел Феофанович Дормидонтов вместо опроса по пройденной теме поставил на стол деревянный штатив, по которому вертикально перемещался наклонный желоб со стальным шариком. Эта нехитрая конструкция оказалась моделью прицельного бомбометания с горизонтального полета. Целью служила стеклянная пластинка размером девять на двенадцать от фотоаппарата «Фотокор». Учитель положил пластинку под штативом и спросил, на какую высоту необходимо поднять желоб, чтобы сброшенный оттуда шарик угодил в стекло.

В ответ поднялся лес рук. Реакция класса была такой неожиданной, что Лека удивился. Ведь он отсутствовал всего несколько дней.

— Надо попробовать, — заикнулся было Куржак.

— Чего же нам гадать? — возразил Павел Феофанович. — Вы только представьте: летит бомбовоз. По нему стреляют зенитные пушки. Есть ли у пилота время для того, чтобы примерять на глазок?

— На самолете есть прицел, — сказал Майдан.

— Прицел разбит осколком снаряда! — сообщил преподаватель. — Как же тогда выполнить боевую задачу?

Майдан вышел к доске и начертил на ней траекторию сложного движения по параболе. Мымрин измерил расстояние от пластинки до штатива. Тырва догадался, что наклон параболы зависит от скорости самолета…

— А скорость — это расстояние… — начал Павел Феофанович.

— Поделенное на время, — подхватил Майдан, и тут его осенило: — Раз ускорение силы тяжести неизменно, значит, время падения можно определить по горизонтальной оси прямоугольных координат.

Когда на доске появился ответ задачи в сантиметрах, учитель предложил Димке проверить результат опытом. Майдан сам поднял желоб на рассчитанную им высоту и пустил по нему шарик. Пластинка разлетелась вдребезги. Когда Димка сел на место, он сиял не от пятерки в дневнике. Майдан фактически разбомбил цель, значит, выполнил не учебную, а боевую задачу. В этот день Димка получил еще две пятерки: по алгебре и по химии. Он отвечал уверенно и всегда искал нестандартное решение.

Один за другим одноклассники Бархатова выходили к доске. В классе объявлялись итоги контрольных работ. По два «отлично» появилось в дневниках у Григория Мымрина и Антона Донченко, по одному у Раймонда Тырвы и Аркашки Гасилова… Что там перечислять. «Они спешат. Не отставай!» — вспомнилась Бархатову строчка из стихотворения Аркашкиного приятеля. Военрук не напрасно предупреждал Бархатова, что товарищи зря времени не теряют. Во взводе на его глазах шла самая настоящая охота за отличными отметками. За шесть уроков в журнале появилось всего две оценки «посредственно». Одну схватил Жорка Куржак по математике. На перемене Жорку жалели. Димка Майдан и Донченко вызвались ему помогать. Второй «пос» получил сам Лека за домашнее задание по физике.

— Как же ты так? — укоризненно спросил Донченко.

Бархатова тоже жалели, и это было непереносимо. А между тем товарищи были правы. Именно пятерки решали вопрос, кто первый засверкает тяжелыми флагманскими шевронами. Раньше Бархатову казалось, что он хорошо знает своих одноклассников. Теперь видел, что это не так. Лека привык смотреть на них сверху вниз. Пусть даже с небольшого пригорка. Важна не точка, а угол зрения. А товарищи с такой настойчивостью стремились в адмиралы, что Лека испугался. Он понимал, что на всех нашивок не хватит.

Донченко вырвался в отличники. Кроме того, Антон комсорг и член комсомольского комитета. Парень на виду, но он собирается в морские инженеры и на вакансии флотоводцев не рассчитывает. Тырва тоже не в счет. Он угрюмый службист. Хотя как знать? Уже сегодня он занял Лекину должность, и в гости к Жанне пойдет Тырва, а не Алексей Бархатов. Последнее было обидней всего. Лека изо всех сил не хотел глядеть «на радужную жуть», но сам-то прекрасно знал, что абажур в комнате у Жанны совсем не синий. При чем здесь абажур? Они есть в каждой семье, у кого шелковый, у кого сатиновый. А пути к Жанне отрезаны просто потому, что она обязательно начнет спрашивать, как его разжаловали. Но ничего: смеется тот, кто смеется последний. О служебных перспективах Майдана, Куржака и прочей мелочи Лека даже не стал задумываться. Гасилову тоже не бывать в адмиралах. Нет у него в характере военной косточки. Серьезными соперниками оставалось человек четырнадцать. Не так уж мало — половина взвода. Поэтому Лека решил немедленно переходить к осуществлению намеченной программы.

После уроков Бархатов поймал у дверей учительской преподавателя физики Дормидонтова. Учитель был взъерошен и хмур. Вместо учебников в руках у Павла Феофановича был томик с буквами УК на корешке.

— Разрешите пересдать домашнее задание? — обратился к нему Бархатов.

— «Посредственно» тоже оценка государственная, — пожал плечами Павел Феофанович.

— Меня она не устраивает.

— Раньше надо думать, молодой человек, — отрезал Дормидонтов. — Любой штурман, посадив пароход на мель, тоже мечтает начать жить сначала.

— Очень вас прошу!

— Не выйдет. Хорошо выполните следующую работу, получите за нее по заслугам.

ГЛАВА 16. ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

Лека Бархатов выбрал неудачный момент для переговоров с учителем физики. Павел Феофанович совсем не случайно носил с собой толстую книжку под названием УК. УК — означало уголовный кодекс с комментариями. Мелким шрифтом там было приведено множество сюжетов с острым конфликтом, но без хеппи энд, то есть без счастливого конца. Как ни удивительно, некоторые сведения, объясняющие настроение учителя физики и его интерес к юридической литературе, второй взвод получил на уроке английского языка.

— Комрид тиче! Мэй аи аск квесченс? — поднял руку ученик Майдан.

Вопрос был задан грамматически вполне правильно. Мария Яковлевна Беккер отметила про себя, что Дима делает успехи в разговорной речи, и кивнула головой.

Но почему так зашевелился класс? Жора Куржак расплылся в улыбке. Гена Ковров завертелся за партой, пока ему на плечо не легла мощная ладонь соседа. Аркаша Гасилов покраснел, как девушка, а красивый мальчик Гриша Мымрин показал блестящие перламутровые зубы. Раймонд Тырва, новый староста, то есть помощник командира взвода, еще больше нахмурился и так посмотрел на Диму, как будто тот разговаривал в строю. И только сам Майдан оставался невозмутимым. Его глаза, как две спелые вишни, не мигая смотрели на учительницу, Мария Яковлевна почувствовала неладное, но причин прекращать разговора с Димой не было. Она подтвердила, тоже на английском языке, что ученик Майдан вполне может задать ей вопрос.

— Женат ли преподаватель физики? — спросил Дима. На этот раз он выразился неправильно. Название учебного предмета звучало по-английски иначе. Но Мария Яковлевна не поправила ученика. Она почувствовала, как заливается краской. Конечно, она могла бы ответить, что вопрос к теме урока не относится, но этого как раз и добивался маленький дьяволенок Майдан. Его выходка имела прямое отношение не к уроку, а именно к ней, Марии Яковлевне Беккер.

Когда в зале кинохроники, что на проспекте 25 октября, вспыхнул свет, Димка Майдан заметил в толпе морскую командирскую фуражку и с удивлением убедился, что Ленинград не такой уж большой город, как кажется с первого взгляда. Впереди выходили из зала преподаватели физики и английского языка. Сам по себе этот факт ничего особенного не означал. Димка тоже был в кино не один, а с Жоркой Куржаком и Антоном Донченко.

Мария Яковлевна взяла себя в руки и внимательно посмотрела на Диму Майдана. Тот опустил глаза.

«Хороший мальчишка! — подумала учительница. — Это у него не от наглости».

— Иес, — спокойно объяснила она по-английски. — Комрид Дормидонтов женат.

Павел Феофанович жил в одной комнате с особой, с которой его ничего не связывало, кроме штампа в паспорте. Но это тоже нисколько не касалось мальчишек, которые вечно суют нос не в свои дела.

После уроков Мария Яковлевна собиралась рассказать об этом Дормидонтову. Интерес мальчишек к их отношениям показывал, что учителя не имеют права на многое, что вполне свободно позволяют себе другие люди. Дормидонтов обычно провожал ее домой. Чтобы избежать людных проспектов, они пересекали площадь Урицкого и дальше по проходным дворам и переулкам шли к Дому Красной Армии. Мария Яковлевна жила на улице Салтыкова-Щедрина, бывшей Кирочной, в семье у старшей замужней сестры. Путь был неблизкий, зато можно без помех поговорить.

Беккер собиралась положить конец этим совместным прогулкам, но серьезного разговора не получилось. Ее спутник на этот раз весь светился от радости.

— Прихожу в школу, — рассказывал он Беккер. — А там уже поджидает целая компания: Святогоров, Марусенко, Оль. Оказалось, они разыскивали в подшивках «Учительской газеты» консультацию юриста, из которой следует, что преподаватели могут приходить в школу к началу своих уроков.

— Замечательно, — поразилась Мария Яковлевна. — Значит, суда теперь не будет?

— Конечно, — подтвердил Дормидонтов. — Судья только посмеялся и отпустил.

Директор спецшколы был весьма смущен таким поворотом событий. Нет, извиняться он не стал. Не мог пересилить характер. Вместо этого сам поднял разговор о кабинете физики и потребовал представить ему проект и смету.

— Считает, что эдакий «неповорот шеи» прибавляет ему административного веса, — смеялся Дормидонтов. — Ну и черт с ним. Главное — оборудовать настоящий кабинет.

После таких известий портить настроение Павлу Феофановичу было бы просто нечестно, и Беккер решила лишь намекнуть на ненормальность их взаимоотношений.

— Кстати, знаешь Алешу Бархатова? — спросила Мария Яковлевна.

— Который помкомвзвода в отставке? — фыркнул Дорминдонтов. — Как же! Торопыга этот Алеша.

— Мальчик сам не свой. Очень переживает.

— Здесь все правильно, — не согласился Павел Феофанович. — Это ему только на пользу.

— У него как будто «посредственно» по физике? — продолжала Мария Яковлевна.

— Откуда тебе это известно? — удивился Дормидонтов, посмотрел внимательно на свою спутницу и снова рассмеялся: — Что? Ходатайствовал?

— Да, — смутилась Беккер. — Ведь он ничего особенного не просит. Только чтобы ты разрешил ему переделать домашнюю работу.

— Знаешь, сколько у меня тетрадей? — сказал Павел Феофанович. — Надо же, нашел защитницу. Пусть приучается выполнять задание с первого захода.

— Ну пожалуйста, — настаивала Мария Яковленна. — Хороший мальчик, такой…

— Вот хитрецы, — покрутил головой Дормидонтов. — Помнишь, мы были с тобой в кино? Так на следующий день на уроке ко мне уже обратились с просьбой: «Товарищ преподаватель! Поставьте нам отметки сегодня!» Я удивился: «Почему такая спешка?» — и получил неожиданный ответ: «Мы знаем, что сегодня у вас хорошее настроение. Вы сегодня и отметки лучше поставите!»

Мария Яковлевна вспомнила вопрос Димы Майдана и слегка порозовела. А Павел Феофанович, ничего не заметив, продолжал:

— «Вот уж, — думаю, — попали пальцем в небо. У меня как раз в кармане повестка в суд». Так ничего тогда и не понял. Только сейчас догадался. Ну и хитрецы! — веселился Дормидонтов.

Дипломатический ход Марии Яковлевны удался полностью. Она выяснила, что Дормидонтову тоже известно, как реагируют ученики на их отношения. Но в отличие от Беккер Павел Феофанович не собирался делать никаких выводов. Самое время было бы поставить точки над «и», но Беккер так и не решилась приступить к неприятному разговору.

* * *

Странный вопрос Майдана и смущение учительницы действительно не прошли мимо внимания ребят из второго взвода.

— Теперь доволен? — хмурился Раймонд. — Не ожидал от тебя… Не по-мужски…

— У Майдана глаз-алмаз, только в оправе из замочной скважины, — поддержал Тырву Антон Донченко.

— При чем здесь скважина? — оправдывался Димка. — Ты тоже их видел в кино. Они всегда вместе ходят.

— Молодец! — оскалился Зубарик. — Так им и надо!

Лека Бархатов одобрительно засмеялся.

— Ну и что? Англичанка у нас красивая, — возразил Гасилов.

Похвала Гришки Мымрина задела Димку больше, чем упреки товарищей. Майдан нахмурился и выложил карты на стол:

— Может быть, у Дормидонтова есть дети? Походит по киношкам, потом возьмет и бросит их. А детям как потом жить?

Этот разговор прекратился сам собой, да и обстановка для дискуссии была явно неподходящей. На переменах задерживаться в гальюнах было опасно. Боцман Дударь и дежурные преподаватели охотились там за курильщиками. В гальюнах было легко нарваться на неприятность. Доказывай потом, что ты не верблюд.

Однако какой же настоящий моряк не курит? Школьный хор разучивал песню «Закурим матросские трубки». Билли Бонс вкусно попыхивал великолепным «Капитанским» табаком. Число смельчаков, которые успешно преодолевали трудности и следовали флотским традициям, росло. Самым храбрым и ловким во втором взводе оказался Генка Ковров. Он курил на каждой перемене.

Репертуаром художественной самодеятельности обычно занимался «бывший Женя». Петровский был очень недоволен, когда в его обязанности неожиданно вмешался военрук. На репетиции Радько начисто раскритиковал песню из кинофильма «Четвертый перископ» и назвал ее «нетипичной для Военно-Морского Флота».

— Вот вы сами курите? — спросил он у солиста Гасилова.

— Я? Еще нет! — признался Аркадий.

Хор расхохотался по всем правилам на два голоса. Многие помнили, как Гасилов попытался затянуться, но лишь облился слезами.

— «Чикинг» и есть «чикинг», — сказал тогда Гена Ковров, отбирая папиросу, — что означает по-русски просто «цыпленок».

— И не начинайте, — улыбнулся военрук. — Как известно, у курильщиков уменьшается объем легких. А у вас, — тут Радько критически оглядел ученика, — он и так невелик.

Замечание капитана 3-го ранга подлило масла в огонь. Басы дружно вторили дискантам. Грудь у Гасилова несколько выступала углом вперед и напоминала птичью.

— В-вы же сами советовали, — обиделся Аркашка и от возмущения снова стал заикаться. Как же так? Песня «Закурим матросские трубки» в кабинете приемной комиссии решила его судьбу. Гасилов сразу же записался в самодеятельность и настоял, чтобы эту песню тоже включили в репертуар.

— Курить советовал? — удивился Радько. — Такого не припоминаю.

— П-петь! — с отчаянием выкрикнул Аркадий.

— Гасилов говорил, что это ваша любимая песня, — пришел на помощь товарищу Гена Ковров.

— Чего в ней хорошего? — возразил капитан 3-го ранга и приказал: — Песню из репертуара снять!

Военрук сказал, что ему больше всех нравится песня о Щорсе, но это дело вкуса, и он на ней совсем не настаивает.

Старший политрук Петровский на репетиции не присутствовал, но потом не упустил возможности сказать Константину Васильевичу, что ему лучше в эту сферу не вмешиваться. Петровский еще не забыл, как Радько восхитился безыдейной «Одессой-мамой», и был поэтому невысокого мнения о вкусах военрука.

— Раскритиковали песню из популярного морского фильма, — пояснил старший политрук. — А ее не в подворотнях поют, а исполняют по радио.

— В том-то и дело, что из популярного, — ничуть не обиделся Радько. — А уборщицы в спецшколе отовсюду выгребают окурки. Пока мальчишки не втянулись, надо пресечь.

Трудность заключалась в том, что курильщики находились под надежной охраной. Дневальные по гальюнам на переменах обычно торчали снаружи и как будто соблюдали инструкции. Но условный стук при появлении начальства автоматически наводил в помещении идеальный порядок.

— Главная задача — перевести запретный плод в разряд тайного греха, — сказал Радько Петровскому.

Старший политрук не мог с этим не согласиться.

Через несколько дней в вестибюле появилось объявление о том, что после уроков состоится лекция об экспедиции подводных работ особого назначения. В актовый зал принесли водолазный скафандр со свинцовыми башмаками и медным блестящим шлемом. На отдельном столике поставили спирометр из санитарной части, обыкновенный прибор для измерения объема легких. Рассказывать о водолазах должен был Билли Бонс, и потому на лекцию явились все. У Рионова на любом уроке не заскучаешь. Но на кафедру поднялся совсем не Билли Бонс, а военврач Артяев.

Ребята удивились: что понимает в водолазном деле преподаватель биологии, который совсем недавно ходил в сухопутной военной форме? Однако с первых же слов все поняли, что понимает. Василий Игнатьевич вспоминал о своем участии в экспедиции, которая поднимала затонувший корабль в Белом море. Лектор рассказывал о стаях рыб, шныряющих вокруг водолаза. Он видел эти стаи, когда шел по морскому дну целых два километра, продираясь в зарослях хищных цветов-актиний и осторожно ступая по грунту, чтобы не давить свинцовыми подошвами филигранных морских звезд.

Антон Донченко поморщился и шепнул соседям, что биолог врет. В Белом море таких моллюсков не водится, а про все остальное можно прочитать в книге писателя Золотовского. Но книжки книжками, а на лекции все равно было интересно. Военврач предложил желающим примерить настоящий водолазный костюм. Желали все, но больше всех повезло Геннадию Коврову. С помощью боцмана Дударя он влез в тесную резиновую рубаху, на плечи ему навесили свинцовые вериги, и через круглую дырку переднего иллюминатора было заметно, как Генка задается.

Артяев не разрешил только завинчивать стекло в медном шлеме, так как в спецшколе еще не было насоса, которым закачивают в скафандр воздух. Ковров дышал через это отверстие, но все равно с каждым выдохом старался нажимать затылком на специальный выпускной клапан, как водолаз на грунте.

Тем временем Артяев перешел к менее приятным воспоминаниям. Сообщив о симптомах декомпрессионной болезни, Василий Игнатьевич рассказал о баротравмах легких и уха, остановился на обжиме, когда скафандр начинает «работать» наподобие кровососной банки. Слушатели взглянули на живой экспонат и вдруг увидели, что Ковров покраснел от натуги, лицо его покрылось каплями пота. Тяжелое снаряжение придавило Генку, у него подгибались колени. В глухой резиновой рубахе стало жарко и душно. Как будто он действительно был поражен одной из страшных водолазных болезней.

В зале началось шевеление. На водолаза показывали пальцами. Лектор прервал рассказ и засуетился вокруг.

— Что за шум! А? Шуму много! — гаркнул Дударь, вскакивая на эстраду. — Развели панику. Факт!

Главный старшина мобилизовал ближайших учеников, и они стали извлекать Геннадия из скафандра.

Один Билли Бонс не разделял общей тревоги. Происшествие было запланировано по его сценарию, только биолог не сразу обратил на Коврова внимание, затянул эксперимент и вообще перестарался. Рионов ревниво поглядывал на лектора и скептически улыбался. Его самого отставили от лекции в последний момент по совершенно вздорной причине. Докладывая Радько план своего рассказа, Борис Гаврилович машинально вытащил трубку.

— Соответствует ли действительности информация, что вы курите в присутствии учеников? — спросил военрук.

— Такой трубки стесняться нечего, — самодовольно улыбнулся Рионов.

Но Радько в ответ поморщился и сказал, что эта деталь портит все дело и лекция теряет смысл.

— Подумаешь, нежности, — стал спорить Борис Гаврилович. — Не отменять же ее, в конце концов.

— Зачем отменять? — вмешался старший политрук. — Попросим «военврача». Он здорово травил на эту тему Марии Яковлевне Беккер.

Оказалось, что Петровский не зря слушал разговоры в учительской, вот они и пригодились.

— Идея, — засмеялся Радько. — Используем талант.

— Он и скафандра рядом не видел! — загремел Борис Гаврилович.

— Совсем не страшно, — успокоил его военрук. — Учителя заслушались, ребята поверят тем более. А вам, товарищ Рионов, запрещаю демонстрировать ученикам эту «музейную редкость».

— Я не педик! — рассердился Билли Бонс.

— К сожалению, — холодно согласился Радько. — Я в свое время поддержал вас на педсовете, — добавил он, — с надеждой, что сами догадаетесь…

Когда Гена Ковров освободился от резиновой одежды, он выглядел не лучшим образом. Артяев пощупал пульс, покачал головой и попросил дунуть в трубку спирометра. Цилиндр прибора поднялся довольно высоко, но беспокойство биолога не проходило.

— Уж не курите ли вы? — озабоченно спросил он ученика.

— Какое это имеет значение? — вывернулся Генка.

— Самое непосредственное, — объяснил лектор. Он сказал, что все страшные болезни водолазов, о которых он только что сообщил, поражают главным образом курильщиков. Сам Артяев был свидетелем гибели водолаза от остановки дыхания. Причины стали ясны после вскрытия: все легкие оказались покрытыми черной пленкой табачного дегтя.

— Куда же смотрел врач? — нахально заметил Ковров. Он уже успел отдышаться. — Кто допускал его к погружению. Это пахнет вредительством.

Биолог запнулся, ошеломленно посмотрел на ученика и потом все же сумел объяснить, что водолаз курил тайно.

— Вряд ли целесообразно вскрывать вам грудную клетку, чтобы установить, говорите ли вы правду, — сказал Артяев.

— Ясно. Курить — здоровью вредить! — заключил Ковров.

Слушатели засмеялись. До них только сейчас дошло, что лекция была вовсе не о водолазах. Все были разочарованы. Билли Бонс не стал бы уклоняться от объявленной темы. Только Димка был вполне доволен полученной информацией. Он пошептался со своим приятелем Куржаком, и оба они чему-то обрадовались.

«Доценту» Артяеву тоже казалось, что его лекция была достаточно убедительной. Однако эти выводы оказались преждевременными: наутро в кабинете биологии его вновь приветствовал обряженный скелет. На сей раз между челюстей наглядного пособия был зажат окурок, а на грудной клетке висело следующее объявление:

«Погиб под водой от руки самозванца. Товарищи потомки! Не доверяйте липовым артврачам!»

Василий Игнатьевич постоял некоторое время на пороге, потом побежал жаловаться. Завещание скелета стало известно всей спецшколе, но душеприказчиков обнаружить не удалось , несмотря на предпринятые директором энергичные меры. Через рассыльного просочились и некоторые другие подробности. Артяев будто бы обвинял военрука в сознательном подрыве авторитета преподавателей и в подтверждение этого тезиса был вынужден рассказать о содержании первого послания с того света. Радько ответил, что о таких фокусах следовало информировать своевременно. Конечно, лекцию Артяеву читать было нельзя. Что же касается авторитета, то здесь преподаватель биологии должен начать с самокритики. Его же предупреждали…

В этот момент рассыльного оттянули от дверной щели за плечо. Старший политрук Петровский на ходу пообещал ему «размотать на всю катушку», и конец любопытного разговора остался неизвестным широкой ученической общественности.

Однако после лекции стало ясно, что опасность «остановки дыхания» у школьных смельчаков-курильщиков стала куда более реальной. Водолазный недуг подстерегал их на суше. Не проходило перемены, чтобы туалеты не посещал боцман Дударь. Дневальным было категорически запрещено торчать у дверей снаружи. В новых условиях прежние уловки вроде курения в кулак и пускания дыма по стенке были уже недостаточны. Да и как красоваться с папироской в кругу однокашников, когда нужно поминутно оглядываться и вздрагивать от стука входной двери?

Сама жизнь заставляла искать другое радикальное решение проблемы. Григорий Мымрин оказался отступником и предпочел снова стать некурящим. Но Гена Ковров отступать не привык. Он учел, что в классном помещении второго взвода сохранился от прежних времен огромный, облицованный камнем камин. Стоило только присесть на корточки, и мраморный зев глотал весь дым без остатка. Курильщики теперь на перемену не выходили. Они собирались у камина, а дежурный по классу обеспечивал тылы.

И все же случилось, что перед последним уроком дежурный Гасилов на минуту потерял бдительность и не уследил. Дверь рывком отворилась, и на пороге встал капитан 3-го ранга Радько.

— Смирно! — отчаянно закричал Аркашка. Но было поздно. Военрук уже засек компанию, кейфовавшую у камина.

— Чем вы здесь занимаетесь?

— Рассматривали, как обогревались аристократы! — бодро доложил Ковров.

— Похвальная любознательность, — заметил Радько и подошел ближе. — Только на переменах из класса все же следует выходить.

Колосники камина оказались чистыми: ни следов пепла, ни окурков. Ученики послушно демонстрировали ладони. Большой и указательный пальцы у Коврова слегка загорели. И только. Ученики стояли, вытянувшись в струнку, а Радько прошелся вдоль рядов парт, одобрил гардины на окнах из подсиненной, подкрахмаленной марли и рисунок океанского клипера, несшегося над доской поперек штормовых волн. А когда он вновь обернулся к ученикам, лицо у Коврова свело судорогой, как при параличе тройничного нерва.

«Что за кривлянья», — удивился военрук, а вслух спросил, кто рисовал парусник.

— Гасилов! — коротко выдавил Ковров. Говорить ему было трудно. Однако он не терял надежды на спасительный звонок. В воздухе вдруг потянуло паленой тряпкой.

— Вон оно что! — догадался военрук и неожиданно изменил тон: — Рисуете хорошо, а службу несете плохо, — сказал он дежурному. — Вы что же, не замечаете? В классе пожар! Где огнетушитель?

Глаза у Коврова вылезали из орбит, мускулы лица сокращались беспорядочно и импульсивно. Но все равно он продолжал стоять, вытянув руки по швам.

«Мужественный парень, — подумал Радько и схватил графин с водой. — Однако пора кончать!»

В этот момент брюки у Коврова внезапно побурели и разошлись огненным венцом. Оторопевший дежурный хватил огнетушителем о пол и выстрелил в товарища упругой струей. Ребята брызнули в стороны. Радько отнял у Гасилова огнетушитель, загнал пену в камин и приказал:

— Бегом к дежурному по школе. Быстро врача.

Целую неделю толпа учеников потешалась перед стенгазетой, где очень похоже был изображен Ковров. Именно такой мокрой курицей он предстал перед строем. Карикатура сопровождалась доморощенными стихами комсорга Антона Донченко:

Герой античности, Сцевола,

Что на костре ладонь поджарил,

Врагов заставил трепетать

И тем себя в веках оставил.

Чем хуже наш курец Ковров?

Во всем Сцеволе подражая,

Решил остаться без штанов

Он, попадаться не желая.

Гасилов погасил штаны,

Курец Ковров купался в пене.

Да, виноват Сцевола без вины,

Не то он посоветовал бы Гене!

ГЛАВА 17. АРИЯ СНЕГИРЯ

Скандал надвигался неотвратимо и угрюмо, как грозовые тучи. Он навис над зрительным залом, угадывался в шарканье шагов и перестуке откидываемых стульев, в беготне краснофлотцев, которые тащили длинные скамейки из столовой, раздобывали стулья и табуретки. Старший политрук Петровский чувствовал обстановку всей кожей и злился от сознания унизительной беспомощности.

Мест все равно не хватало. Несколько дополнительных рядов, вплотную подступавших к эстраде, проблему решить не могли. Петровский понял это еще в тот момент, когда по его сигналу раскрылись двери, и толпа родителей повалила в зал. Помещение заполнилось мгновенно, а фойе не опустело. До начала концерта оставалось еще десять минут, а опоздавшие уже подпирали стены по всему периметру зала. Ну кто же мог предполагать, что явятся все? В конце концов, цель этого мероприятия была совсем не развлекательной…

Родительница Мымрина, исполнявшая обязанности старшего билетера, словно подслушала мысли старшего политрука. Лицо у Мымриной пошло багровыми пятнами. Она протолкалась к Петровскому и сказала ласковым голосом, прищурив, однако, маленькие и без того заплывшие глаза:

— Что будем делать, Евгений Николаевич? Стоимость билета пять рублей. И каждый имеет право…

Старшему политруку захотелось послать ее к черту или куда подальше, но он сдержался и только сердито засопел. Петровский понимал, что все произошло из-за его жадности. На последнем заседании совета содействия многие родители выражали сомнение в целесообразности распространения двойного количества билетов. А Петровского больше всего волновала выручка. Он рассчитывал, что придут не все, и принял «волевое решение». Но как же пропустить концерт, в котором согласились участвовать народные артисты Софья Петровна Преображенская и Николай Константинович Черкасов, Юрий Михайлович Юрьев и еще много других, заслуженных и народных. В общем, собралось созвездие талантов, сразу превратившее концерт в значительное событие культурной жизни города.

Мать Антона Донченко, отвечавшая за переговоры с артистами, рассказывала, что, узнав о его цели, все они отказались от гонорара, поставив единственным условием доставку их на концерт автомашиной. По самым скромным подсчетам, требовалось шесть легковых «эмок». Условие показалось Петровскому невыполнимым.

— Таксомоторы сожрут всю выручку, и концерт потеряет смысл, — сказал Петровский. — Другого выхода не вижу.

— Есть выход, — возразила мать Донченко. — Транспорт нам обеспечит начальник военно-морских учебных заведений.

Петровский вскинул на нее глаза и засопел. Обращаться к контр-адмиралу с такой просьбой? Ну уж нет!

— Номер не пройдет, — снисходительно объяснил Донченко старший политрук. — Бесполезное дело.

— У вас, может быть, и не пройдет, — согласилась Александра Тарасовна. — Я беру это на себя.

— Не возражаю, — сказал старший политрук. — Попробуйте…

В день, когда члены совета содействия отправились на прием в Адмиралтейство, Петровский не отходил от телефона. Он был убежден, что сейчас раздастся звонок и его пригласят для объяснений. Именно так все и случилось. В роскошной приемной, которая расположилась в апартаментах бывшего царского морского министра, дожидались очереди на прием многие командиры и в больших чинах, но старшего политрука пригласили в кабинет немедленно. Начальник ВМУЗ'ов стоял в окружении четырех женщин. Женщины говорили все одновременно.

Уже потом старший политрук узнал, что Донченко едва ли не с порога огорошила хозяина кабинета нескромным вопросом:

— Вы завтракаете каждый день?

Контр-адмирал удивился и предложил посетительницам сесть.

— Спасибо, мы только на минутку, — отказались женщины.

Тогда пришлось подняться начальнику ВМУЗ'ов. Воспитанный человек, он просто не мог сидеть в присутствии дам. Это был точный расчет. Собеседников теперь не разделял большой дубовый стол, обтянутый холодновато-официальным зеленым сукном. В такой обстановке оказалось гораздо легче разговаривать на житейские темы. Представительницы совсода одновременно просили, возмущались, умоляли и жаловались. Слишком стремительный натиск мешал адмиралу уловить цель их прихода. Воспользовавшись паузой, он сумел только позвонить адъютанту и передать приказание вызвать политического руководителя спецшколы.

— Нами замечено, — доложил Петровский, — что отдельные ученики не завтракают. Обследование их семей показало, что на завтраки не хватает средств…

Закончить фразу политруку не удалось, ибо вновь затараторили члены совета содействия. Каждая из родительниц спешила подкрасить сухую фразу собственными эмоциями, и разговор снова забуксовал.

— Да подождите вы, — с досадой оборвал их Петровский. — Слова не даете сказать!

Контр-адмирал слегка улыбнулся и приказал:

— Продолжайте!

— Учебная и физическая нагрузка в спецшколе немалая, причем она одинакова для всех, — говорил Петровский. — Мы считаем, что ненормальное питание может сказаться на физическом развитии подростков, а значит, и на качестве пополнения военно-морских училищ.

Старший политрук положил на зеленый стол сводку медицинского обследования личного состава спецшколы. Он все предусмотрел и хорошо подготовился к важному разговору.

— Какие меры были приняты? — строго спросил начальник ВМУЗ'ов. — Куда вы обращались?

Александра Тарасовна обеспокоилась. Беседа начала принимать нежелательный деловой оборот. Она попробовала было вставить слово, но старший политрук энергичным жестом заставил ее замолчать и продолжал докладывать начальству.

Он сообщил, что ни в гороно, ни в Управлении военно-морских учебных заведений не предусмотрено статей расходов на эти цели. Поэтому руководством спецшколы решено организовать шефский платный концерт и все средства обратить на организацию питания и. другой материальной помощи учащимся.

Идею такого концерта подал Радько, и она очень понравилась Евгению Николаевичу. В детских домах, в шахтерском общежитии, в кубрике тихоокеанского эсминца, где проходила его жизнь, — везде было принято все делить поровну, вплоть до посылок из дома. Индивидуализм вызывал у старшего политрука омерзение. Он был несовместим со службой на флоте. Организация бесплатного питания для нуждающихся учеников как бы подтягивала всех к одному уровню.

— Полезная инициатива, — одобрил начальник ВМУЗ'ов и выразил желание приобрести десять билетов.

Вот тогда у Петровского и мелькнула мысль о том, что следует распространить как можно больше билетов. Не будет же адмирал сидеть на всех десяти стульях?

Между тем Александра Тарасовна оценила ситуацию по-своему и решительно вмешалась в разговор мужчин.

— Насчет билетов не беспокойтесь. Мы и сами справимся, — успокоила она адмирала. — Но, пожалуйста, не срывайте нам концерт.

— То есть как? — снова удивился хозяин кабинета.

— Вот Евгений Николаевич, — кивнула родительница на старшего политрука и мстительно улыбнулась, утверждает, что вы ни за что не согласитесь выделить для артистов шесть легковых автомашин. А без них концерт не может состояться.

Контр-адмирал тут уж откровенно рассмеялся и заметил:

— Вам повезло, товарищ старший политрук. Энергичный родительский комитет. Весьма энергичный…

Шесть машин «М-1» составляли почти весь наличный легковой автопарк военноморских учебных заведений. Начальник ВМУЗ'ов согласился выделить свою автомашину. Но Донченко не успокоилась до тех пор, пока контр-адмирал не обзвонил начальников училищ и не приказал им сделать то же самое.

Для организации концерта оставалось только найти подходящий зрительный зал и по возможности без арендной платы. Эта проблема тоже была решена не без приключений.

— Насчет моего разгильдяя пришли? — спросил Петровского контр-адмирал Ковров. — Я уже в курсе.

Накануне адмирал выдержал тяжелую семейную сцену. Обнаружив у Геннадия ожог второй степени, адмиральша требовала от супруга, чтобы он добился сурового наказания капитана 3-го ранга Радько. Сам Геннадий утверждал, что теперь его обязательно выгонят из спецшколы. Сын ни о чем не просил, но видно было, что он тоже рассчитывает на отцовскую защиту. Однако все ходатайства были решительно отклонены. Контр-адмирал Ковров отказался идти в спецшколу и теперь, естественно, предположил, что старший политрук командирован для переговоров о сыне.

— Ничего нового сообщить не могу, — сурово сказал Петровский. — Вопрос будет решен на педагогическом совете. Директор спецшколы настаивает на исключении.

— Так… — сказал контр-адмирал Ковров. — Что же тогда вам нужно от меня?

Петровский промолчал. Если ответить, что он пришел насчет концертного зала краснофлотского клуба части, а вовсе не из-за Геннадия, его могли не так понять. Как они с Радько упустили , что командир учебного отряда, где имелся самый удобный и самый большой зрительный зал, и есть отец злостного нарушителя дисциплины ученика Коврова!

— Вы мне скажите, старший политрук, — спросил контр-адмирал, — откуда у него такие увлечения?

Петровский взял да и рубанул сплеча:

— От плохого воспитания!

Контр-адмирал в ответ усмехнулся, пожевал губу и вдруг перешел на «ты»:

— Видать, служба у тебя, старший политрук, нелегкая. Не всякий такое стерпит. А ведь ты прав. Сколько раз себя корил: «Не поручай пацана бабам». Недавно узнал, что Геннадий с матерью меняли в учебном отряде грязное рабочее платье. Три пары. Нет чтобы самим выстирать как положено. Мои-то подхалимы рады стараться. Подсунули взамен самые новые и лучшего качества. Начальника склада пришлось наказать, а разве он больше всех виноват? Может быть, ваш директор и прав. Пора Геннадию понять, что отец — моряк, а не «ваше превосходительство».

«Вот он какой!» — обрадовался Петровский и вслух заметил, что военный руководитель спецшколы Радько придерживается другого мнения.

— Пока карман не сгорел — не шелохнулся, — пояснил Петровский. — Выдержка у парня заслуживает уважения.

— И на том спасибо, — сказал контр-адмирал Ковров. — Теперь выкладывай, зачем приехал. Не для того ведь, чтобы папочку утешать?

Просто повезло тогда старшему политруку Петровскому. Он договорился о зрительном зале, и командир учебного отряда тоже приобрел десяток билетов. Евгений Николаевич окончательно решил не обращать внимания на число реальных «посадочных мест» в клубе, но он не учел, что у каждого адмирала, как правило, имелась еще и адмиральша, у которой могли быть свои представления о назначении купленных билетов. Мать Геннадия распределила их среди родственников и знакомых — «не пропадать же добру!».

В результате столь желанных «мертвых душ», а значит, и пустых кресел в зале не оказалось. Краснофлотцы дежурного подразделения, выделенного в помощь командиром учебного отряда, сбились с ног в поисках дополнительных «банок» и стульев. Но не в их силах было раздвинуть капитальные кирпичные стены.

Наверное, лишь Александре Тарасовне было бы по плечу найти выход из отчаянного положения. Но у нее и без того хватало забот. Тем более что в последний момент выявилось отсутствие конферансье. Старший политрук такую вероятность предусмотрел и заранее договорился со своим старым знакомым учеником Майданом.

Но эту договоренность никак нельзя было назвать обоюдной. Весь фокус заключался в том, что они беседовали вначале по другому, более важному поводу.

— Вы стояли рассыльным в день заседания педсовета? — спросил у Димки «бывший Женя».

— Не помню, — сказал Майдан.

— Как так «не помню»? Тут у меня документы.

— Если документы, значит, так и было, — скромно согласился Майдан. — Стоял у дверей, вызывал, кого прикажут, откуда мне знать, педсовет был или еще что?

— Это вы брось! — рассердился старший политрук. — Артяева только успели предупредить, а наутро все слова, пожалуйста, уже на чучеле.

— На каком чучеле? — удивился Димка. — Какие слова?

Вид у него был до того удивленный, что «бывший Женя» стал сомневаться. Может быть, весь разговор не по адресу? Петровский от подробностей воздержался, однако стал просвечивать Димку особым взглядом, который боцман Дударь именовал: «насквозь и даже глубже».

— Помнишь, что сказал военрук о неправильном… гм… отношении к учителю биологии?

— Так это было на большом сборе, — возразил Димка. — Конечно, помню.

— Передай кому следует, — веско предупредил «бывший Женя», — что, если такое отношение… гм… повторится, виновников вынесут из спецшколы. Безвозвратно!

— Есть передать! — сказал Димка и повторил приказание полностью, вместе с междометием «гм». — Вот только вы не сказали, кому это передать? — В глазах у Майдана сверкнули и сразу погасли лукавые зайчики.

— Сами должен сообразить, — со значением сказал Петровский. — Говорю как старому знакомому.

Зайчики подвели Диму. Теперь старший политрук был почти убежден, что его слова дойдут по назначению.

— Вот так, ученик Майдан! — решил старший политрук. — Раз уж зарекомендовал себя как рассыльный директора, поедешь со мной на концерт. В случае чего будешь объявлять фамилии артистов.

При других обстоятельствах Димка наверняка стал бы отказываться, но сейчас он должен был отвлечь «бывшего Женю» от опасных мыслей. Сам виноват. Не учел, что одну и ту же шутку нельзя повторять дважды. Затасканный юмор набивает оскомину.

— Справишься! — успокаивал Димку старший политрук, но на всякий случай предупредил: — Твое дело объявлять. Смотри, чтобы без пустой болтовни и эдаких штучек.

Появившись на эстраде, Майдан растерянно оглядел зрителей. Зрители не обратили на него ни малейшего внимания. Зал гудел и грохотал стульями.

— Полундра! — гаркнул Майдан во всю глотку, и сразу установилась тишина. Старший политрук вздрогнул и показал ведущему рыжий волосатый кулак. «Только этого еще недоставало!»

Ведущий заметил выразительный жест, он произвел на него слишком сильное впечатление. Майдан подобрался и каким-то чужим голосом, без всякого выражения объявил:

— Сейчас заслуженный артист республики, — тут он назвал фамилию известного солиста из «Мариинки», — споет арию… Снегурочки из оперы Римского-Корсакова «Снегурочка».

Зрители стали переглядываться. Александра Тарасовна за кулисами схватилась за голову. Сергей Петрович Уфимцев беспокойно заерзал в кресле первого ряда и сурово сдвинул брови. Сидевший рядом с ним Радько укоризненно покачал головой.

Странная реакция зрительного зала больше всего удивила самого ведущего. Он спохватился и огорченно махнул рукой:

— Простите, ошибся… Не арию Снегурочки, арию Снегиря…

Тут уж не выдержал сам солист. Он вышел из-за кулис и публично возмутился:

— Никакого Снегиря, молодой человек! Мизгиря буду петь! Запомните — Мизгиря!

Зрительный зал взорвался хохотом. Смеялись люди, которым посчастливилось занять места, согнулись пополам опоздавшие, сгрудившиеся у входа. Заслуженный артист вытащил из кармана парадного фрака носовой платок и уголком вытирал слезы. А темпераментная аккомпаниаторша, та просто упала на рояль и билась в судорогах на клавиатуре. И от этого казалось, что рояль тоже хохочет всеми струнами от басовых регистров до тоненьких дискантов-подголосков.

Димка Майдан смутился, совсем по-мальчишески рубанул рукой содрогающийся воздух и ретировался за кулисы. А у старшего политрука вдруг отлегло от сердца. Дружный смех разрядил атмосферу, и стало ясно, что скандала не будет.

За сценой сияющая Александра Тарасовна утешала ведущего.

— Я просто оговорился, — объяснял ей Майдан.

— Ничего, не переживай… Главное, не перепутал композитора…

— Вот еще! — вскинулся Димка, всем видом показывая, что это предположение совершенно невероятно.

— Римский-Корсаков моряк! — строго сказал он Александре Тарасовне и пожал плечами. Как она могла только подумать?

* * *

Чистая выручка от концерта, десять тысяч рублей, уже лежала на сберегательной книжке. Совсод единогласно решил внести деньги за обучение некоторых учеников и ввел для них бесплатные завтраки. Во втором взводе узнали об этом на следующий день после конца уроков, когда в класс вкатилась мать Гришки Мымрина. Она торжественно выложила перед Майданом месячный абонемент с отрывными талонами.

— Вот, Димочка, это тебе. Так решил совет содействия.

— Почему мне? — потемнел Майдан.

— Гонорар за вчерашний концерт! — заржал Зубарик.

Мадам Мымрина укоризненно взглянула на сына.

— Гриша пошутил, — стала ласково объяснять Мымрина. Она прямо-таки светилась от сознания своей благородной миссии. — Зато мы все заметили, что ты никогда ничего себе не покупаешь на завтрак.

— Значит, не хочется!

— Зачем ты обманываешь, Димочка? — обиделась родительница. — Мы все выяснили. Отца с матерью у тебя нет, мачеха уборщица, отчим…

— Кто вас просил? — перебил ее Майдан. — И вообще, обойдусь без ваших талонов…

— Как же так? — настаивала Мымрина. — В совсоде имеется акт обследования…

Ребята настороженно молчали. Жорка Куржак весь сжался. Вдруг заметили, что он тоже не завтракал целую неделю, и Мымрина начнет всучивать свои талоны?

Димка стоял багровый, будто вышел из парной бани. Он так бы и не взял талонов. Но громкий спор привлек внимание командира роты.

— Что такое вы гово'ите? — прервал Мымрину Ростислав Васильевич и обратился к Майдану: — 'азве вы 'ешили выйти из сбо'ной спецшколы по лыжам?

— При чем здесь лыжи? — огрызнулся Майдан.

— Дополнительное питание обязательно для всей сбо'ной, — отчеканил Оль. — Можете, конечно, отказываться. Никто заставить не может. Только к со'евнованиям вас не допущу.

Мымрина хотела что-то сказать, но обычно сдержанный командир роты ее опередил:

— Не знаю, кто вас инст'уктировал. Давайте сюда все абонементы. Если не в ку'се дела, нечего вмешиваться.

— Ах так? — воскликнула Мымрина и швырнула на стол пачку листков с печатями. — Гриша, пойдем отсюда. Нам здесь делать нечего!

Ростислав Васильевич протянул Диме одну из бумажек.

— Де'жите, Майдан, — заявил он тоном, не допускающим возражений.

Потом Оль стиснул в руке оставшиеся абонементы и направился в кабинет к Радько. Бесплатное питание для спортсменов никто не назначал. Этот вопрос нужно было срочно согласовать.

— Все предусмотрели, — покачал головой военрук, — кроме того, что у людей есть чувство собственного достоинства.

— Деньги уже распределены, — развел руками Петровский.

— Нельзя поручать деликатное дело посторонним лицам, — возразил Радько. — Ростислав Васильевич прав — здесь допущена серьезная ошибка. А за ошибки надо платить.

Евгению Николаевичу Петровскому ничего не оставалось, как согласиться. Он прикинул, что, в конце концов, ему никто не помешает организовать еще один такой концерт.

ГЛАВА 18. ОТКРЫТЫЙ УРОК

После зимних каникул Димка Майдан огорошил товарищей невероятнейшей новостью: помещение их класса забирают под кабинет физики. Второму взводу предстоял переезд.

— Врешь! — огорчился Антон Донченко. — Кто тебе сказал?

Но Майдан в ответ лишь пожал плечами:

— Какое это имеет значение? Важен факт.

Если бы такое сообщил Жорка Куржак, на его слова скорее всего не обратили бы внимания. Жорка известный трепач. Другое дело Майдан. Димке раньше всех становились известными все школьные новости. Все помнили, как он первым догадался спросить в библиотеке томик сочинений Козьмы Пруткова и потом с самым серьезным видом расспрашивал литератора об этой книге.

Марусенко такая любознательность пришлась по душе. Сверкая отполированными пуговицами на кителе и краешком свежего крахмального воротничка, литератор охотно задержался в классе после уроков и рассказал о ехидном приложении к знаменитому журналу «Современник».

Майдан знал по именам всех ребят из старших рот, и вся спецшкола знала Майдана. Источники информации никогда им не раскрывались, но было проверено, что Димкины предсказания сбываются. Поэтому второй взвод встревоженно загудел. Никто не понимал, зачем Дормидонтову понадобилось аннексировать их владения. С классом расставаться не хотелось. Большой, светлый, он смотрел окнами прямо на боковой фасад Военно-морского училища имени Фрунзе. Отсюда можно было подглядывать за курсантами прямо в их кубриках. И печка в классе была лучше всех, и красивый камин. Камин не работал, а печка цепко держала тепло и никогда не дымила.

На первом же уроке физики Донченко выступил с официальным запросом. Павел Феофанович слухи не подтвердил, однако загадочно улыбнулся. Хорошее настроение хмурого Дормидонтова само по себе послужило достаточным ответом.

Павел Феофанович не понимал, как ученики успели пронюхать. Это явно противоречило законам распространения звука в воздушной среде, поскольку разговор с директором состоялся при закрытых дверях. Дормидонтов не догадался спросить о странном явлении Евгения Николаевича Петровского, который как политработник мог запросто доказать, что здесь нет никакой мистики. Дормидонтов потребовал у директора четыре смежные комнаты. Из них две предназначались для занятий, остальные для хранения приборов, установки силового оборудования, трансформаторов, выпрямителей и так далее.

— Вы мечтатель, — заявил вначале директор. — Это нереально. — Директор принялся черкать смету, а физик при каждом штрихе красного карандаша вздрагивал, как от боли. Пока они торговались, в кабинет неожиданно вошли Радько и незнакомый физику моряк, который оказался адмиралом и большим начальством. Павел Феофанович терпеливо повторил им все свои претензии и подсунул гостю вторую чистую копию своей сметы. Физик видел, что Сергей Петрович недоволен непрошеным вмешательством. Директор хмурился. Во втором чтении идея переоборудования показалась директору еще менее осуществимой. А вот адмиралу она понравилась.

— Дайте «добро», — посоветовал он директору. — Деньгами и кое-каким оборудованием поможем.

Деньги решали вопрос. Однако Сергей Петрович этому не обрадовался.

— Ловко вы меня обошли, — заметил он потом физику, со свистом втянув в себя воздух.

— При чем здесь ловкость? — рассердился Дормидонтов. — Адмирала вижу впервые. Все произошло случайно.

А Радько ничего не сказал. У него по обыкновению лишь хитро топорщились усы…

Итак, решение состоялось, но объявлять о нем было еще преждевременно. Дормидонтов улыбался, расхаживал по классу. Тридцать три одинаково остриженных головы синхронно следили за учителем. Ни одного апатичного взгляда, никто не прятал глаза, что всегда служило для Павла Феофановича верным признаком невыученного задания. Физик помнил, что именно во втором взводе впервые за педагогическую практику его наградили аплодисментами.

— Прекратить шум! — рассердился тогда Дормидонтов. — Я не балерина, а вы не в партере.

Но ученики с восторгом глядели на самодельный прибор для «прицельного бомбометания» и продолжали хлопать.

Урок этот запомнился Павлу Феофановичу. Именно после него Дормидонтов купил книжку «Физика и оборона страны». Через некоторое время и она перестала его удовлетворять. Гораздо больше пользы принесло знакомство с коллективом кафедры физики из соседнего военно-морского училища. Правда, там курс был уже вузовским. Но выбрать из общего частное для учителя не представляло труда.

Раньше Павлу Феофановичу приходилось встречать классы, где аккуратно выполнялись домашние задания. В спецшколе так работали все. Как правильно подметил военрук, лишение формы за двойку подстегивало добросовестность. Но однажды Дормидонтов убедился, что дело не только в этом. Павел Феофанович предложил ученику Донченко решить хитрую задачку. Обычно она требовала наводящих вопросов преподавателя, а Донченко справился с ней самостоятельно.

— Отлично! — объявил ему Павел Феофанович. Не успел он закрыть дневник, как увидел поднятые руки. Майдан доложил, что задачу можно решить иначе.

— Интересно! — удивился Дормидонтов. На его памяти такого не случалось.

Этому ученику, удалось увязать новый материал с предыдущими темами. Майдан дал изящное и короткое решение, а в классе опять тянулись вверх руки. Третьим к доске вышел Раймонд Тырва. Он заявил, что знает еще один способ, графический…

Ребята не просто усвоили программу. В классе царил дух настоящего творческого соревнования. Это нисколько не мешало и Донченко, и Майдану, и Тырве, всем без исключения громыхать по кабинету строевым шагом, щелкать каблуками, поворачиваясь налево кругом, и вообще всячески подчеркивать свою военную сущность. Так кто же они в конце концов? «Строевики» или «мыслители»? Давний спор на педагогическом совете теперь казался Дормидонтову смешным. Из урока в урок он убеждался, что во всех классах, где он вел физику, были только сильные и средние ученики. Средние тянулись изо всех сил. Никого не устраивало «посредственно».

Дормидонтову было интересно работать в спецшколе именно потому, что не требовалось строить уроки в расчете на уровень отстающих. Ради этого стоило простить оглушительные команды и прочий военный антураж.

Настоящий, полностью оборудованный физический кабинет стал для Павла Феофановича совершенно необходимым. Без серьезно поставленных опытов и лабораторных работ теперь невозможно было ступить и шагу.

Скоро во втором взводе все убедились, что прогнозы Димки Майдана снова оправдываются. Классное помещение пришлось уступить. Его переоборудование закончилось в основном к началу четвертой четверти. Директор спецшколы совсем забыл, что его обошли.

Он сам увлекся грандиозными планами Дормидонтова и развернулся во всю ширь своих организаторских способностей. Кабинет получился уникальным. Приборы и розетки со всевозможными токами расположились на ученических столах. Нажатием кнопок плавно передвигались доски, опускались оконные шторы, с потолка раскручивался экран для волшебного фонаря. Загадочная техника звучала за стеной басовитым умформером, ощущалась свежестью послегрозового озона, дрожала стрелками вольтметров перед глазами каждого ученика.

Всю стену одного из помещений занимала копия репинских «Бурлаков». Картина попала сюда совсем не случайно, поскольку по нижнему краю полотна масляными красками была начертана формула. Латинские символы утверждали, что буксировка бечевой груженой барки, то есть работа, равна приложенной силе бурлацкой артели, помноженной на путь и на косинус альфа.

Илья Ефимович Репин никогда не предполагал, что изможденные лица запряженных людей иллюстрируют значительность упомянутого угла.

— У меня другие ассоциации, — вспыхнул литератор Марусенко, когда учителя осматривали новый кабинет, и затянул под Шаляпина:

И на Волге-реке, утопая в песке,

Мы ломаем и ноги и спину,

Надрываем мы грудь, и, чтоб легче тянуть.

Мы поем про родную дубину.

— Физике не противоречит, — пожал плечами Павел Феофанович.

— Зато противоречит искусству! — воскликнул Марусенко. — Это же профанация!

Тогда Дормидонтов спросил у коллеги, какой смысл в распространении аналогичных копий в разных кабаках или станционных буфетах? Формула под известной картиной всего-навсего напоминает о том, что физические законы повсюду окружают людей. Надо лишь уметь их различать и использовать в своих интересах. Соседнее помещение для занятий физик решил украсить копией с картины Айвазовского «Девятый вал». Это было данью маринизации предмета. Вот только Дормидонтов еще не решил, какая формула больше всего подходит к изображенной там ситуации.

Второй взвод в качестве частичной компенсации понесенного ущерба получил право «обновить» новую лабораторию физики. В этот день Дормидонтов решил провести открытый урок, и к такому уроку готовились как к контрольной работе. Павел Феофанович не скрывал, что будет рассказывать о законе Архимеда, и предложил желающим помогать ему в постановке опытов. Добровольцев оказалось куда больше, чем требовалось. После бурных прений в классе было решено выдвинуть в ассистенты Димку Майдана за его заслуги в области информации, Антона Донченко как самого-самого отличника и Жорку Куржака, наверное, потому, что он меньше всех шумел и не навязывался. Помощники учителя первыми из учеников получили доступ в новый кабинет, ходили с загадочными лицами и категорически отказывались поделиться впечатлениями. Они держали слово, данное преподавателю.

Правда, сам Павел Феофанович меньше всего заботился о театральной неожиданности. Открытый урок предназначался для обсуждения среди преподавателей естественнонаучных дисциплин. Ассистенты отрабатывали частности. Главное заключалось в нескольких штрихах, которые будут отличать урок от других, подобно картине на стене физического кабинета, похожей и непохожей на «Бурлаков» из Русского музея.

После звонка в кабинет вошли приглашенные педагоги. Радько привел знакомых командиров из училища Фрунзе. На этот раз рапортовал директору сам Павел Феофанович. Завершив ритуал, Дормидонтов оглянулся на учеников. Нет, среди них никто не улыбался. Военрук перехватил его тревожный взгляд н одобрительно кивнул учителю. Несколько месяцев строевой подготовки не прошли даром даже для тех, кто совсем ее не одобрял.

Майдан, Донченко и Куржак смотрели на преподавателя с видом заговорщиков. Им-то прекрасно было известно, что сейчас произойдет. Но Павел Феофанович вдруг показал классу два одинаковых по объему сосуда: в лабораторном стакане находился ярко-красный подкрашенный керосин, а в узкогорлой колбе — обыкновенная вода. Лица ассистентов вытянулись. Такого опыта на секретных тренировках они не проходили.

— Как поменять жидкости местами, не пользуясь третьим сосудом? — спросил преподаватель.

Ученики достаточно хорошо знали своего физика, чтобы не торопиться с поспешными предложениями. Тогда Дормидонтов зажал пальцем горловину колбы, опрокинул ее в стакан и слегка наклонил. Как по волшебству, прозрачная вода стала стекать на дно стакана, а навстречу, снизу вверх, поднимался в колбу подкрашенный керосин. Это был очень эффектный фокус.

— Почему так происходит? — снова спросил учитель и с удовольствием отметил, что подняли руки больше половины учеников.

Гасилов обратил внимание на разность удельных весов у жидкостей. Мымрин уточнил, что керосин выталкивается силой атмосферного давления.

Павел Феофанович подтвердил правильность этих суждений. Он подумал о том, что ни в одной из школ, где он раньше преподавал, было бы невозможно так начать урок. Опыт предназначался только для того, чтобы с первых же слов установить контакт с аудиторией. Если бы никто не догадался о физической сути явления и учителю пришлось объяснять опыт, он только понапрасну растратил бы время. Здесь же Дормидонтову осталось только уточнить, что опыт поставлен на основе закона Архимеда. Преподаватель не стал восклицать «Эврика!» и вспоминать о знаменитой ванне, где осенило античного геометра. Стакан с водой, стеклянный куб на нитке и точные до миллиграмма гирьки лабораторных весов под ловкими руками натренированных ассистентов превратились в цифры на доске. Цифры логически выстроились в формулу. А Павлу Феофановичу оставалось только связать все — и опыт и формулу — крепким морским узлом. Словом, преподаватель сделал так, чтобы ребята, не залезая в ванну, почувствовали себя Архимедами.

Впрочем, без ванны все же не обошлось, когда дело дошло до законов плавания. Парафиновый айсберг иллюстрировал гибель «Титаника», модель швартовной бочки якорной цепью указывала на направление поддерживающей силы. В стеклянной ванне, которая стояла на демонстрационном столе, еще плавали пустые консервные банки и накренившаяся модель корабля. Аркашка Гасилов в самом начале урока догадался, что модель накренилась неспроста, и оказался прав.

— Отчего крен? — спросил у ребят Павел Феофанович, вытирая руки полотенцем.

— Просто груз на правом борту, — предположил Гасилов.

Ребята захихикали: «Это тебе не стихи читать!»

— Так, — невозмутимо сказал учитель. — Есть еще мнения?

Тут он заметил, как тянет руку Алексей Бархатов. Это был его вопрос. Даже в газетах писали о том, как Лека построил во Дворце пионеров модель линейного корабля. Модель получилась солидной, с тяжелыми броневыми башнями, но при спуске на воду неизменно опрокидывалась вверх килем. Лека вспомнил, что инструктор еще советовал ему заменить башни на деревянные.

— У этой модели перетягивает метацентр! — со знанием дела сообщил Бархатов.

Теперь заулыбались морские командиры, которые сидели за последними столами. Бархатов догадался, что только «слышал звон», и густо покраснел. Но физик вновь не нашел в этом суждении ничего смешного. Он попросил Леку подойти к ванне и посадить грузик на край консервной банки. Та накренилась. Аркашка Гасилов прищурился на соседей: «Кто был прав?»

Но Гасилов недолго торжествовал. Когда Бархатов вычислил с помощью учителя центр тяжести банки и центр объема вытесненной банкой воды, начертил на доске векторы действующих на банку сил, весь второй взвод впервые уяснил понятие метацентрической высоты, которая оказывает влияние и на крен, и на остойчивость кораблей. Ребятам было интересно. Они не подозревали, что все это считается весьма сложным и недоступным для понимания восьмиклассников.

Потом Димка Майдан продемонстрировал последний опыт. В молочной бутылке плавала уравновешенная дробью закрытая пробирка. Стоило Димке нажать на горлышко ладонью, как пробирка послушно опускалась на дно. Объяснить физический смысл опыта вызвались многие, но Майдан никому не позволил вмешаться и честно заработал пятерку.

Дормидонтов видел, что открытый урок удался. За сорок пять коротких минут ему удалось обеспечить достаточную научность и наглядность опытов, тесный контакт с классом. Конечно, придирчивые педагоги найдут и недостатки, каждый выскажет свое мнение. Но главное, есть основа для толкового разговора о методике преподавания.

Отпуская Майдана на место, Павел Феофанович позволил себе пошутить:

— Вы совсем неплохой подводник. И ростом в самый раз.

Димка зарделся от удовольствия. А физик пояснил, что последний опыт иллюстрирует принцип дифферентовки, то есть получения нулевой плавучести подводных лодок.

ГЛАВА 19. БАРОМЕТР ПАДАЕТ…

После концерта выяснилось, что директор спецшколы уже подписал приказ об исключении ученика Коврова. Михаил Тихонович Святогоров попробовал было вступиться, но получил в ответ обвинение в «гнилом либерализме». Командира роты Ростислава Васильевича Оля попросили не уподобляться «земским учителям».

— Их я еще могу понять, — сказал директор Петровскому и Радько. — Они люди сугубо гражданские, многого не понимают. Но вы-то почему с ними заодно? Мне остается одному поддерживать в специальной школе железную дисциплину и порядок.

Петровский вспылил. Младший лейтенант запаса вздумал учить воинскому порядку двоих кадровых командиров. Радько строго глянул на него, но старшему политруку надоела вечная его дипломатия. Петровский твердо решил сообщить Уфимцеву все, что он о нем думает. И как раз в этот момент весьма некстати дверь кабинета осторожно отворилась, и в него вступила уже знакомая военруку дама. Она выглядела не такой напористой, как на приемной комиссии, и не знала, с чего начать разговор. Директор вопросительно взглянул на посетительницу, но она так ничего нового и не придумала:

— Здравствуйте… Мой муж…

Теперь старший политрук тоже догадался, кто она, незваная гостья. Не хватало еще, чтобы директор снова обвинил их в беспринципности или подхалимаже.

— С вашим мужем знаком, — сурово заявил Петровский. — И уже имел случай сказать ему, что ваш сын дурно воспитан.

— Мой Гена? — поразилась дама. — Плохо?

— Отвратительно, — заверил Петровский.

— И что сказал… отец?

— Признал критику справедливой!

Тогда посетительница заплакала.

— Гена говорит, что его теперь обязательно исключат. Мы будем протестовать.

— Рекомендую обсудить вопрос в семейном кругу, — посоветовал Петровский. — Убежден, что не будете…

— Что же вы сразу не доложили? — упрекнул директор своих помощников, когда понял, в чем дело. Сергей Петрович недаром был преподавателем истории. Он моментально сопоставил факты и выложил Радько с Петровским сведения, о которых те не подозревали:

— Член Центробалта, большевик с дореволюционным стажем, штурмовал Зимний… Это же совсем иначе выглядит…

— Не отца собираетесь исключать, — злился старший политрук. — При чем здесь отцовские заслуги?

— Да, да, — согласился Сергей Петрович. — Конечно. Однако и вы за сына ходатайствовали…

* * *

После выздоровления от ожога Геннадий Ковров был лишен права ношения формы до майских праздников. Стоимость испорченного обмундирования возместили родители. Объявляя приказ, директор спецшколы подчеркнул, что решено ограничиться столь мягкой мерой потому, что ученик Ковров и так сам себя наказал. «Спецы» заулыбались, а Геннадий мрачно взглянул на Антона Донченко. Иначе как «Сцеволой» его теперь никто не называл.

Второй взвод перевели в класс с подслеповатыми окнами, выходившими на школьный двор. Неэквивалентный обмен можно было простить только учителю физики. В новом помещении ученики, за исключением младших командиров, стали рассаживаться, кто с кем хотел.

Явившись в класс, Гасилов увидел, что привычное место на третьей парте в правом ряду уже занято. Там вместе с Лекой Бархатовым расположился Мымрин и показывал зубы в ехидной усмешке. Лека, наоборот, сосредоточенно раскладывал свои тетрадки. Он совсем не замечал Гасилова.

Усмешка Зубарика и подчеркнутая деловитость бывшего соседа показывали, что их объединение произошло совсем не случайно. О причинах Аркашка догадался не сразу. Дела в том, что ходатайство Марии Яковлевны Беккер Леке не помогло. Как Бархатов ни старался, он снова получил по физике «посредственно», потом еще две тройки, одну за другой. Дормндонтова не устраивали вызубренные по учебнику параграфы. Он оценивал высоко только умение соображать. Вот Бархатов и сообразил, что его сосед Гасилов хорошо знает стихи, но не физику. Мымрин же не витал в облаках, а предпочитал точные науки. Сидеть рядом с ним на контрольных работах было гораздо выгоднее.

Бархатов решил простить Зубарику ехидную цитату из Маяковского: «Которые там временные — слазь», и попытался познакомиться с ним поближе. Сближению способствовало и то обстоятельство, что Гриша понимал «искусство». Однажды Бархатов показал ему заграничный фирменный знак на донышке своей бескозырки.

— Достань для меня, — загорелись глаза у Зубарика.

— Ишь чего захотел! — как бы задумался Лека, но вдруг смягчился: — Ладно уж, постараюсь.

Выполнить просьбу не представляло труда. Гришка не подозревал, что этикетка была показана ему специально и что Бархатов обладал целой коллекцией подобных сувениров, привезенных отцом из Эстонии. На следующий день Мымрин стал владельцем одного из разноцветных шелковых ярлыков, который похуже. Фирменная этикетка окончательно скрепила их отношения, а тут как раз состоялось перебазирование в новый класс.

Гасилов не ожидал такого вероломства. Он собрался было предъявить на парту права, напомнить, что сам пригласил Леку сидеть с ним рядом. Аркашка еще не знал, что люди, которым помогаешь в трудный момент, какое-то время всегда представляются лучше, чем они есть на самом деле. Но Бархатов продолжал деловито копаться в портфеле, и Аркашке вдруг расхотелось выяснять отношения. Проглотив обиду, он расположился на «Камчатке», где оказалась одна совсем свободная парта. Впрочем, ему недолго пришлось сидеть одному. Последними в класс ворвались ассистенты из физического кабинета. Димка Майдан моментально оценил обстановку и двинулся на «Камчатку».

— Свободно?

Аркашка кивнул.

— Вот и хорошо! — Димка швырнул на сиденье портфель и устроился рядом.

Майдан с ходу ошарашил Гасилова сообщением, что прекратилась достройка крейсера, купленного за хлеб в Германии. Того самого корабля, который стоял на бочках около моста лейтенанта Шмидта. Торговые суда будто бы перестали привозить для него недостающие машины и механизмы. Информация Димки совершенно противоречила коммюнике, подписание которого показывали в кинохронике, и требовала немедленной проверки.

Лучше всего было бы побывать на борту крейсера и выяснить все у рабочих, из первых рук. Но об этом не стоило и мечтать.

Тогда Аркашка предложил сходить после уроков в Морской торговый порт. Они не какие-нибудь посторонние, а во флотской форме. Им скажут. Димка Майдан, хотя и сомневался, пустят ли их в порт, решил, что попытка не пытка.

На Гапсальской улице ребята столкнулись нос к носу с Борисом Смоленским. Он как раз возвращался домой из института.

— Дальше главных ворот не пройти, — сказал им Борис. — А бичи натравят до жвака-галса. Дай только на водку.

Димка с уважением посмотрел на Аркашкиного знакомого. Он чем-то напоминал ему Билли Бонса, только без маникюра и румян. Та же твердая походка враскачку, очень похожая гнутая трубка с золотым ободком. Только в этой трубке вонючим дымком потрескивала махорка. Последнее обстоятельство было для Димки вполне понятным: откуда у студента деньги на трубочный табак. Выражение «травить до жвака-галса» тоже употреблял Билли Бонс, когда не одобрял ответ ученика у доски. А вот про бичей Димка еще не слышал ничего. Оказалось, что это береговые моряки, а точнее, просто бывшие люди. Ясно, что этот несерьезный источник информации доверия не заслуживал. Гораздо интереснее было проводить Смоленского через весь город домой.

По пути Смоленский вспоминал о плаваниях в полярных морях, «где солнце не засветится и ночь штормам не сдуть, лишь тычется Медведица в Полярную звезду». Аркашка подыгрывал, выдавая своего знакомого как диковинный экспонат, и Майдану не раз хотелось посоветовать ему заткнуться. К счастью, Смоленский никогда не повторялся, и Гасилов тоже заслушался.

Борис рассказывал, как на рейде в Кольском заливе видел блокшив. Так называют старое судно, которое, отслужив свой век, стоит на якорях, теперь уже как база угля для пароходов. Они проходили полярной ночью мимо такого блокшива. Это был большой парусник с обрубками мачт. Реи и стеньги были сняты. Силуэт корпуса показался Борису знакомым. Он напоминал черноморский парусный барк «Товарищ». Блокшив покачивало, и чайки проносились в свете прожекторов над изуродованными мачтами. Смоленский спросил у штурмана, что это. Тот ответил: «Альбатрос».

Построенный в прошлом веке, «Альбатрос» считался одним из лучших парусников мира. Он ходил за семьдесят два дня из Лондона в Сидней, пересекая «гремящие сороковые». Красота этого судна, исключительные мореходные качества и быстрота прославили его. Но сильные трепки в жестокий шторм состарили раньше, чем более «благоразумного» двойника. Парусный барк «Товарищ» еще плавает, а «Альбатрос» прикован в Полярном. Его высочайшие мачты обрезаны, у борта грузятся углем грязные пароходы.

— Вот такая у него старость, — грустно заключил Смоленский, а потом добавил: — Дай мне бог умереть где-нибудь в драке. Нудно так доживать.

В комнате Смоленского на Боровой улице всю стену занимала географическая карта. Пока Борис жарил целую сковороду покупных котлет, мальчишки увидели, что карта была испещрена коричневыми флажками на булавках. Они углом искололи Францию, воткнулись в столицы европейских государств. Один из флажков занесло через океан в устье реки Ла-Платы. Он торчал там под жирным крестом с датой гибели германского рейдера.

Они втроем умяли все котлеты с гречневой кашей и за обедом так хорошо познакомились, что Борис решил прочитать новую свою поэму под названием «Кабан». Бешеным кабаном там назывался линкор, который на рассвете напал на мирный город:

Огонь в воде.

Вода в огне.

Дымятся берега.

Дымится шерсть на кабане,

Форта громят врага…

Окончив читать, Смоленский посмотрел на замершего Аркашку, улыбнулся и сказал, что, по всей вероятности, он был не прав:

— Время сейчас такое, что нужно быть не торговыми, а именно военными моряками. Вы правильно решили, мальчишки. Только вот не знаю, успеете ли ими стать?

— Конечно, успеем, — заверил его Аркашка.

Борис Смоленский и его стихи понравились Димке Майдану. По дороге домой в его ушах продолжал звучать глуховатый голос поэта:

А вечер шел путем блокад,

И, чтобы не поблекнуть,

Кровь лакали облака,

И плакать было некому…

Лишь старик у поплавков,

Замирая глыбой,

Думал, что теперь легко

Разжиреет рыба…

Но над кем-то был развал,

Кто-то был без крыши,

Кто-то плакал, кто-то звал,

Но никто не слышал…

Гасилов приставал к Майдану с вопросами и мешал думать.

— Ну как? Убедился, какой он настоящий моряк?

Весь вечер Аркашка гордился перед ним своим знаменитым поэтом. В гостях у Смоленского Димка еще терпел.

— Насчет моряка еще не знаю, — сказал Майдан и назло Гасилову процитировал две сомнительные строчки из поэмы: «К повороту! Поворот! Штурвал не берет!»

Билли Бонс объяснял, что на линкорах штурвалов нет, а команду «к повороту!» дают только на парусных кораблях.

— Каждому ясно — на линкорах электроприводы рулевой машины, — показал Гасилов свою эрудицию. — Но здесь просто стихи.

— Морские стихи, — уточнил Димка. — В них все должно быть правильным.

Гасилов обиделся едва ли не до слез.

— Не огорчайся, — пожалел его Майдан. — Мне только сейчас пришло это в голову. В следующий раз мы попросим Бориса исправить ошибку.

Майдан надеялся на встречу со Смоленским, в которой должны были принять участие Раймонд Тырва и Жанна Донченко. Аркашка идею одобрил. Он только был против приглашения Бархатова.

— Бархатов откажется сам, — заверил его Димка. — Он без лычек к Жанне не пойдет.

Ни тот, ни другой «спец» не могли представить, что следующего раза уже не будет. Бориса Смоленского тоже заинтересовал слух о судьбе купленного у немцев крейсера, и он начал наводить справки через знакомых «торгашей». Оказалось, Димка Майдан опять не ошибся. В спецшколе это стало всем ясно после удивительного доклада о международном положении, который взорвал умы и нарушил покой.

Доклад прочитал командир из военно-морского училища. Его привел старший политрук Петровский. Убедительные факты свидетельствовали, что дела на Земле идут как-то не так, а фашисты, несмотря на пакт о ненападении и прочее, безусловно, оставались фашистами. Докладчик доверительно рассказал, как во время освобождения Западной Белоруссии наши дивизии столкнулись с их подлой попыткой продвинуться дальше на восток. Произошел жестокий бой. Обе стороны делали вид, что совсем не ведают, в кого стреляют из пушек и пулеметов. Потом, конечно, принесли взаимные извинения, но захватчики не продвинулись ни на шаг. Здесь все было правильно.

И еще командир намекал о недоразумениях в торговле, об обманах, о срывах поставок. Несколько дней назад им отплатили за это, и торговые корабли, присланные в Ленинградский порт за нашим хлебом, ушли обратно порожняком. Так им, буржуям, и надо. А как же тогда торговое соглашение? И почему газеты молчат? Неужели в редакциях ничего не знают?

Докладчика окружили плотным кольцом, его спрашивали, зачем демонстрируют о них кинохронику, и многое другое. Но командир от комментариев уклонился. Он сказал, что сообщил все возможное, и лишь посоветовал лучше учиться и хорошо оборудовать школьное бомбоубежище.

Учителя стояли в сторонке, встревоженные и недоумевающие. Потом на педагогическом совете по итогам третьей четверти впервые за много месяцев взял слово биолог Артяев. Он обрушился на старшего политрука.

— Политически вредный доклад дезориентировал не только учеников, но и некоторых преподавателей, — заявил Василий Игнатьевич. — Он вызвал в специальной школе паникерские настроения.

— Будущие военные говорят о войне, — пожал плечами Радько. — Это естественно.

— Ученики рассуждают о возможности войны с Германией, — возмущенно уточнил бывший «доцент».

— Разве фашисты стали другими? — вмешался старший политрук.

— У нас пакт о ненападении. Международные акты следует уважать, — сказал Сергей Петрович Уфимцев.

— Обязательства подразумевают взаимность, — снова возразил Радько. — А факты упрямая вещь.

Страсти утихомирились только после справки старшего политрука, что содержание доклада одобрено политотделом.

— Надо предупредить учеников, — решил директор, — что доклад предназначен для военных. Думаю, что не следует распространять его содержание среди гражданского населения, чтобы не вызвать нежелательных эксцессов.

Выполнить такое распоряжение было нелегко, но Радько с Петровским не возражали директору спецшколы. Стоит ли спорить, раз газеты не допускали и намека на подобный поворот событий. А по линии райисполкома к ним поступило только распоряжение очистить подвалы для бомбоубежища.

Итоги третьей четверти были хорошими. Спецшкола добилась стопроцентной успеваемости. Двенадцать слабых учеников отсеялись еще в первом полугодии. Остальные занимались с увлечением и полной отдачей.

Теперь в гороно школу ставили в пример. Однако завуч Полиэктов считал, что использованы далеко не все возможности для дальнейшего повышения успеваемости. Например, ученик Бархатов из двенадцати четвертных оценок имеет восемь «отлично», две «хорошо» и столько же «посредственно» по физике и геометрии. Разве можно допускать такое?

— Бархатову надо больше заниматься, а не искать обходных путей, — объяснил с места Павел Феофанович Дормидонтов.

Мария Яковлевна Беккер посмотрела на него с укоризной, а директор нахмурился и холодно заметил, что обсуждение доклада еще не начиналось.

Завуч высказался в том смысле, что итоговые оценки должны учитывать уровень знаний и по другим предметам. Резкий «разброс» отметок, особенно у преподавателей Дормидонтова, Марусенко, Святогорова, снижает общие показатели в соцсоревновании.

— Кому нужно такое соревнование? — с досадой заявил Петровский.

Директор вскинул на него глаза, но на этот раз промолчал.

— Скажу от имени «гнилых либералов», — ехидно прошелестел Михаил Тихонович Святогоров. — Знания Бархатова оценены объективно.

— Между п'очим, земские учителя, вечная им память, — поддержал математика командир роты Оль, — никогда не завышали отметок. И правильно делали.

Радько улыбнулся и заметил, что здесь, по его мнению, как раз заключено главное достижение педагогического коллектива: оценка знаний учеников стала также и мерой воспитания, формирующей их характер.

— Обвинение преподавателя Дормидонтова в пристрастности, — сурово вмешался директор, — считаю…

Павел Феофанович сжался. Он понял, что сейчас Уфимцеву будет легко рассчитаться с ним за строптивость, за несостоявшийся суд. Тем более что недавно у директора побывал полковник Бархатов с жалобой на учителя.

— Только на основе требовательности, — услышал Дормидонтов заключительные слова директора, — не натягивая проценты, как тут советуют некоторые руководители, мы можем воспитать настоящих военных командиров.

Завуч сразу же стал сморкаться, а военрук улыбнулся и посмотрел на Петровского. Евгений Николаевич прекрасно понял, что означал этот взгляд. Радько напоминал об их постоянных спорах по поводу личности директора.

«Директор самолюбив, вспыльчив и прямолинеен, — утверждал военрук. — Но с ним вполне можно работать. Уфимцев еще не нашел правильной линии поведения. Это пройдет. Вот вы, например, Евгений Николаевич, тоже не дипломат, но уже во многом разобрались…»

ГЛАВА 20. МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ВАША ПАРТНЕРША

Первого мая Антон Донченко пришел домой в невообразимом виде. Только что полученная летняя бескозырка с белым чехлом обвисла на голове блином, суконную фланелевку и тельняшку требовалось выкручивать, ботинки чавкали и пузырились. Александра Тарасовна только всплеснула руками:

— Какой идиот додумался проводить парады без шинелей?

— Не разоряйся, мать, — урезонивал глава семьи. — Ничьей вины нет. Метеорология наука капризная.

— Отстань со своей дурацкой метеорологией, — рассердилась мать. — Каждому понятно, что май в Ленинграде еще не лето. Теперь вот Антоша простудится и заболеет перед самыми испытаниями.

Отца такая перспектива тоже не устраивала. Поэтому он принял свои меры. Антон был приглашен к буфету. Отец налил ему как большому добрую рюмку перцовки и сам выпил за компанию.

Александра Тарасовна сверкнула глазами, но промолчала и принялась растирать сына скипидаром и отпаивать горячим чаем с малиновым вареньем. От всего этого по телу разлилось блаженное тепло. Антон лежал под стеганым одеялом и делился с Жанной впечатлениями.

Перед началом парада они долго стояли в строю у «Сашкиного сада», как раз напротив дома со львами. Согревались шутками, отчего в шеренгах становилось несколько шумно.

— Разговоры в строю! — гаркнул Политура и взялся за кобуру пистолета.

Гриша Мымрин отпрянул и расширил глаза. Он всерьез поверил, что старший политрук собрался наводить порядок при помощи оружия. Петровский расстегнул кобуру и вынул оттуда… сапожную щетку. Разговоры сразу прекратились. Батальон оскорбленно наблюдал, как Политура наводил последний глянец на запылившиеся ботинки.

— По-моему, очень удобно! — хихикала Жанна. — По крайней мере, всегда под рукой.

Баба и есть баба. Ну что она понимает во флотской службе? А еще собиралась в спецшколу поступать. Антону расхотелось рассказывать сестре о параде. Но долго сердиться было трудно. К тому же, кроме Жанны, в комнате все равно никого не было.

Снег посыпался, когда командующий парадом говорил речь. Крупные хлопья прилипали к тонкому сукну. Бескозырки вспухли как на дрожжах. Неподвижные войска потеряли разницу в форме. И моряки, и пехотинцы, и даже ремесленники, неизвестно по какой причине допущенные на военный парад, все стали одинаковыми снежными изваяниями, как в мастерской скульптора.

Площадь Урицкого покрыл пухлый снежный ковер. Пока войска стояли, это было даже красиво, но потом марширующие полубатальоны размесили снег в жидкую кашицу. Нога погружалась в нее по щиколотку. Тяжелые брызги неслись отовсюду, как в шторм, и окончательно заляпали обмундирование.

Несмотря на скверную погоду, спецшкола опять отличилась на параде. Радько передал им благодарность командующего войсками округа и распустил по домам отогреваться и гладиться. Гладиться было особенно необходимо, вечером в спецшколе праздничный бал.

— Ты никуда не пойдешь! — заглянула в комнату мать.

— То есть как не пойду? — возмутился Антон. — Если я выступаю в концерте!

Мать промолчала. Как-никак она была членом совсода и хорошо знала, чего стоит организация концертов. Антон моментально почувствовал слабину и, чтобы утвердить позиции, сообщил о том, что Тырва интересовался, не придет ли Жанна на бал. У них с Димкой Майданом есть для нее важные новости.

— Я вечером занята, — заартачилась Жанна. — Мне должны позвонить.

— Смотри, — сказал Антон. — Можешь пойти со мной, если наденешь синее платье.

— Синее? — вспыхнула Жанна. — Ни за что не надену!

Доспорить с сестрой не удалось, потому что из кухни пришла мать, повесила в шкаф отпаренную и отутюженную форму и начала выставлять совершенно невозможные условия. Антону до смерти не хотелось надевать шинель. Краснофлотцы ходили в бушлатах. Но бушлаты «спецам» не выдавали, а сочетание шинели с белой бескозыркой выглядело смешным и нелепым, как «зималетопопугай» из детской дразнилки.

Но мать упорно стояла на своем, и в конце концов Антону пришлось согласиться и на шинель, и даже на галоши. Если бы он знал, какую допускает ошибку! В школьной раздевалке Антон услышал, как знакомый голос допрашивал Аркашку Гасилова:

— Что это такое?

— Медные буквы А. Г., — лепетал Гасилов. — Чтобы галоши не потерялись!

— Я не про литеры, — громко прервал военрук. — А где зонтик?

Ребята захохотали.

— Надо было и на парад надеть, — посоветовал Радько. — Представляете: идет батальон, все в галошах и с зонтиками. Ленты на бескозырках будут необязательны. И так догадаются, что это будущие флотские командиры.

Антон покраснел. Его мать была не одинокой в своих вздорных претензиях. Донченко потихоньку, пока никто не заметил, засунул галоши в угол под вешалкой и твердо решил их забыть.

Перед подъездом спецшколы стайками прогуливались школьницы. Они шептались и независимо хихикали. Лека Бархатов вместе со спутницей были осмотрены с ног до головы. Загадочный смех за спиной свидетельствовал, что впечатление у зрительниц сложилось не очень-то благоприятное. Лека поежился и пожалел, что пригласил на бал одну из бывших одноклассниц. Собственно, ее он совсем не собирался приглашать. Просто так получилось.

Целую неделю перед праздником Лека дежурил у телефона. Но самого важного звонка так и не дождался. Жанна позвонила лишь за два часа до начала вечера.

— Что ты сегодня делаешь?

Бархатов возмутился: он еще до лыжного кросса совершенно четко объяснил ей, чем будет занят у них первомайский вечер.

— Ты знаешь, — холодно ответил Лека и замолчал.

— Один идешь? — спросила она после паузы.

— Нет, не один, — небрежно информировал Бархатов. Как он жалел в этот момент, что поторопился с приглашением другой. Непоправимая ошибка наполняла его холодной злостью.

— Сама посуди, — сказал он в трубку. — Пригласительный билет один, а желающих так много.

— Желаю хорошо провести время, — быстро ответила Жанна, и Бархатову показалось, что голос ее зазвенел.

«Так тебе и надо, зазнайке», — подумал Лека под ехидные короткие гудки. Но здесь, у школьного подъезда, Бархатов понял, что выход из положения был.

Пригласительные билеты проверяли ученики в белых перчатках с дудками на груди. Проверяли тщательно, как секретные пропуска. Спутницу одного десятиклассника задержали в дверях. Парень понял, что уговоры бесполезны, и обратился к дежурному по школе.

— Разрешите пропустить!

— Хорошенькая? — строго спросил его физик Дормидонтов.

— Не знаю, — смутился ходатай.

— Ну вот, — засмеялся дежурный. — Пригласил и не знаешь. Придется проверить.

Павел Феофанович выглянул на улицу, улыбнулся и кивнул. По этому знаку церберы с дудками сделали шаг в стороны, а швейцар Сергей Иванович, тоже в матросской форме, одетый как старый сверхсрочник, распахнул двери и ухмыльнулся в седые с подпалинами усы.

Лека Бархатов ревниво оглядел девушку и с досадой убедился, что у него было бы больше шансов уговорить строгого физика. Лека вполне мог провести на бал обеих своих знакомых. Сам бы танцевал с Жанной. И Наташа могла бы с кем-нибудь познакомиться. Если бы Лека знал, что упущенный им шанс будет ловко подхвачен зловредным Тырвой, он лучше бы совсем не приходил на праздничный вечер.

Тырва быстро сообразил, что у Павла Феофановича хорошее настроение, и не преминул этим воспользоваться.

— Разрешите позвонить! — втиснулся он в комнату дежурного. Раймонду было прекрасно известно, что говорить по личным делам воспрещено. Но Дормидонтов сегодня никому не мог отказать.

Однако на другом конце провода не спешили воспользоваться Райкиным приглашением. Тырва уже собирался вешать трубку. Павел Феофанович посмотрел на мрачного парня и все понял: незавидный он кавалер.

— Скажите, что рядом находится дежурный командир по специальной школе, — пошутил Дормидонтов. — И он приказывает прибыть на бал. — Тырва от неожиданности шутки не понял и послушно отрапортовал все в телефонную трубку. Как ни странно, это решило проблему. Павел Феофанович улыбнулся. Просто он лучше Раймонда знал женскую натуру.

Жанна на концерт опоздала. Она вошла в зал, когда выступали акробаты. Раймонд заметил ее в дверях и от волнения завалился на эстраде. У него не получился простейший мостик. Публика реагировала добродушным смехом. Огорчился только тренер акробатов Ростислав Васильевич Оль. Казалось, всё отработали до полной чистоты, и вдруг досадный срыв. Жанна тоже не увидела в ошибке ничего смешного. Тырва насупился. Уж лучше бы она улыбнулась, как все.

Главный успех на концерте выпал на долю драмкружка, который под руководством Марусенко поставил чеховскую пьесу «Предложение». Валерий Евсеевич особенно гордился выбором репертуара. Найти короткое драматическое произведение, которое учитывало бы специфику школы, то есть без женских ролей, оказалось вообще невозможным. Кружковцы перебрали множество современных скетчей и классику. Все оказывалось или скучным, или по разным причинам не годилось для школьной сцены. Поэтому главный режиссер был немало удивлен, когда Димка Майдан вдруг согласился на женскую роль. Марусенко критически оглядел добровольца. Он сомневался в возможности такого перевоплощения. Как на киностудии, все решила проба. У Димки прорезался талант.

Новаторство зрители оценили не сразу. Когда помещичья дочь Наталья Степановна появилась на сцене в туфлях на высоких каблуках, в коротком сарафане, из-под которого выглядывали довольно-таки кривоватые, тонкие ноги, и заявила ломким голосом: «Извините, я в фартуке и неглиже!», зал откликнулся бурной, долго не смолкающей овацией. Следующие по тексту реплики утонули в грохоте сенсации. Марусенко пришлось встать и успокоить темпераментную публику энергичным жестом руки.

Но «жеманная невеста» Майдан отнюдь не смутился таким приемом. Он глубоко вошел в роль. Жениха, Ивана Васильевича Ломова, играл Ковров. В костюмерной «Александринки» для него удалось подобрать вполне приличный фрак.

— Курите… Вот спички, — любезно предложила партнеру «Наталья Степановна» и протянула совсем не бутафорский «Беломорканал».

В зале произошло некоторое шевеление, кто-то захихикал, но на него шикнули. Пьеса, написанная еще в девятнадцатом веке, звучала вполне по-современному и находила отклик в сердцах.

— Благодарю вас. Я уже курил, — неожиданно ответил «помещик Ломов» и добавил совсем не по пьесе: — Еще пожару наделаю.

— О, это совсем не страшно, — успокоила его гостеприимная «невеста» и лукаво стрельнула маленькими глазками. — У нас ведь есть огнетушитель.

Марусенко всплеснул руками. Он понял, что эти озорники его обошли. На сцене шла откровенная отсебятина.

— Я сам курю, — между тем заявил Ковров, то бишь «помещик Ломов». — Но начальство велело предупредить о вреде табака , и, стало быть, нечего тут разговаривать.

— Помимо его вредных действий, — неожиданно согласилась «невеста», — табак употребляется также в медицине. Он прописывается в виде клизм…

Дальше ничего не было слышно из-за неистового восторга зрительного зала. Хохот усилился, когда из партера удалился возмущенный Артяев. Биолог почему-то последнюю реплику принял на свой счет.

— Исходя из того положения, — проповедовал со сцены «артист» Ковров, — что табак заключает в себе страшную опасность, курить ни в коем случае не следует, и я позволю себе некоторым образом надеяться, что это мое предупреждение принесет пользу…

Публика визжала от смеха. Жанна смеялась за компанию, однако никак не могла понять, отчего «спецы» так бурно реагируют на классику. Только сейчас режиссер Марусенко догадался, почему ученик Майдан с таким удовольствием взялся разучивать женскую роль. Директор хмурился и говорил, что постановка провалилась. А Радько смеялся до слез. Он прекрасно понял, кому адресовались отрывки из монолога Маркела Ивановича Нюхина, чеховского героя, только из другой пьесы. Просто ученик Ковров при активном содействии Димы Майдана решил взять реванш.

После перерыва середину зала освободили от стульев, и школьный оркестр грянул фокстрот. Но на паркет не вышло ни единой пары. Блестящие флотские кавалеры жались к стенам, будто не слышали музыки. Раймонд по-деловому объяснял Жанне причины приглашения. Оказалось, он вызвал ее сюда только потому, что появилась возможность выполнить просьбу и познакомить с поэтом Борисом Смоленским. Димка Майдан сразу же побежал разыскивать Аркашку. Оставалось только назначить день.

Музыканты запарились, но им так и не удалось установить контакта с аудиторией. Озадаченный военрук попробовал расшевелить ее при помощи патефона. Пластинка зашипела и взорвалась на весь зал «Брызгами шампанского». Однако «Брызги» тоже не помогли. Военрук недоумевал — все без исключения сдавали зачеты по танцам, но он не учитывал, что с «партнершей» по строевому расчету обращаться куда привычнее.

Если даже отдавишь невзначай ногу, то в крайнем случае получишь в ответ каблуком. А как с этими партнершами обращаться?

Жора Куржак вообще удалился в буфет. Он недолюбливал танцы.

За соседним столом принимал поздравления «артист» Ковров. Генка купался в лучах славы. Его знакомая девица смеялась громче всех и заодно помыкала Генкой как хотела. Михаил Тихонович Святогоров тоже заметил шумную компанию. Он исподволь наблюдал, как девица развалилась на стуле и нетерпеливо дрыгала туфлей. «Сцевола» смотрел ей в рот и вообще выглядел совсем иначе, чем на сцене.

В удобный момент командир взвода решился подозвать Коврова и спросить, кто эта девушка.

— Мы живем с ней в одном доме, — сказал Генка, Михаил Тихонович оглядел его счастливое лицо. И понял, что промолчать нельзя.

— Знаете, Гена, — сказал он как можно деликатнее. — Мне не хотелось бы вас огорчать… Должен заметить, что мне совсем не понравилась ваша партнерша,

Ковров самолюбиво вскинул голову:

— Никто не объявлял, что приглашать на вечер можно только с вашего разрешения!

Это была дерзость, но Святогоров вежливо извинился и просил только Геннадия подумать и присмотреться.

— Разрешите идти думать? — щелкнул каблуками Ковров и со строевым шиком повернулся через левое плечо.

Михаил Тихонович решил, что надо обязательно побеседовать с матерью ученика Коврова, хотя и не был уверен, найдет ли с ней общий язык.

А в зале под веселую танцевальную музыку кавалеры развлекали своих дам серьезными разговорами. Разысканный Майданом Аркашка был представлен Жанне Донченко, но возложенных надежд не оправдал.

— Поэт уехал в мир больших событий, — объявил Гасилов. — Уехал насовсем.

Накануне отъезда Борис Смоленский был подтянут и сдержан. Он как поэт предпочитал высказываться иносказательно:

— На небе с крыши на крышу перебираются косматые грязные облака. Барометр падает. Скоро поднимется ветер. Воробьи и прочие пичуги кричат пронзительно и отчаянно.

Аркашкина сестра независимо тряхнула прической, всем видом показывая, что она совсем не птичьей породы. А Смоленский объяснил, что он уезжает в Москву, ибо сейчас ему надо быть в центре событий.

— Ненавижу быть пассажиром. Уж если ехать, так в голове состава, машинистом или хотя бы кочегаром на паровозе. А ехать надо.

И добавил, что флажки на его карте вспыхивают огнем, начинают двигаться независимо и упрямо.

— Еще нас с тобой очень ругали, — сообщил Гасилов Димке Майдану, — Кто знал, что на той сковородке у него был обед на всю неделю.

Димка смутился:

— Сам Смоленский ругал?

— Что ты? — возразил Гасилов. — Он, наоборот, просил передать тебе горячий привет, пожелал «семь футов под килем и попутного ветра».

Внезапно духовой оркестр перестал сотрясать воздух. Капельмейстер заиграл на пианино мазурку из «Ивана Сусанина». Жанна издалека поняла, что к ней направляется тот самый моряк, что прошлой осенью обидно насмеялся над ней на приемной комиссии. «Ни за что не стану с ним танцевать!» — решила Жанна. Но военрук подошел ближе и улыбнулся. Тогда Жанна вдруг тоже улыбнулась и подала ему руку. Все произошло так быстро. Жанна сама не понимала, отчего она вдруг очутилась в центре зала. Отовсюду смотрели, как изящно и плавно девушка двигалась в такт задорной мелодии.

А Радько стучал каблуками, как кастаньетами. Ноги военрука шли с подскоком, резкими и сильными ударами. А новый непривычный еще кортик на черной муаровой портупее с бронзовыми пряжками в виде львиных голов как будто прилип к краю его тужурки.

Раймонду Тырве стало обидно, что военрук его опередил. Он видел, как Радько опустился на колено, а Жанна, держась за его поднятую руку кончиками пальцев, мелкими шажками обежала вокруг. Тогда военрук резво вскочил и, полуобняв партнершу за талию, дробно и четко начал следующую фигуру танца…

Мазурка закончилась под аплодисменты. Не хлопали только Тырва и Бархатов. Оба претендента спешили подойти к девушке, чтобы пригласить ее на следующий танец. Жанна улыбнулась и подала руку Раймонду. Лека прошел мимо не останавливаясь, как будто торопился совсем в другое место. Он только смерил Тырву насмешливым взглядом, но с этого момента бал потерял для Леки всякий смысл. Жанна окинула Бархатова незнакомым взглядом, улыбнулась и что-то сказала своему партнеру, как будто совсем не она звонила по телефону, напрашиваясь на бал. Лека догадался, что сегодня он не просто упустил шанс. Он проиграл, и здесь уже ничего нельзя было изменить.

Духовой оркестр грянул с эстрады все тот же фокстрот: «Ну улыбнись, мой милый!» Другой танцевальной музыки трубачи не успели разучить. В зале сразу стало тесно от пар. Но Бархатов видел только двоих. Конечно, он совсем не глядел в их сторону, и все же засек, что Раймонд держался «букой», а Жанна с удовольствием болтала за двоих. И что только она в нем нашла?

Михаил Тихонович как будто заново знакомился со своими воспитанниками. Неподалеку мелькнуло напряженное лицо Бархатова. Губы сомкнуты в ниточку, взгляд в облаках…

«Что с ним?» — обеспокоился командир взвода.

Лека на уроках танцевал, пожалуй, лучше всех. Но тут он то и дело сбивался с такта и наступал на туфельки Наташе. Партнерша кусала губы.

— «Ну не сердись, мой милый!» — призывал духовой оркестр.

— Вы могли бы быть любезнее, — не выдержал Святогоров, когда музыканты выдохлись.

— Никак не предполагал, что это заметно, — поразился Бархатов.

— А в чем дело? — Михаилу Тихоновичу стало обидно за девочку. Скромненькая, неброская, она одиноко стояла в углу и едва не плакала. Ради нее Святогоров снова вмешался и чувствовал себя не совсем уютно в непривычной роли гувернера.

— Видите ли, я хотел пригласить на вечер другую партнершу, — смутился Лека. — Мне эта не нравится.

— О вкусах не спорят, — шелестел Михаил Тихонович. — Но стоит подумать и о других. Зачем же портить им праздник?

Бархатов удивился, почему сказал Святогорову правду. Врать командиру взвода как-то язык не поворачивался. Неужели не он один заметил его настроение? Лека решил взять себя в руки — и опоздал. С его бывшей одноклассницей уже плясал Димка Майдан. Он тоже наступал ей на ноги, но зато рассказывал что-то веселое. Торчать столбом у стены было совсем уж глупо. Леке захотелось домой.

— Не беспокойся, мы Наташу не бросим, — сказал ему Димка. — Валяй смывайся.

Рядом с Майданом бывшая Лекина одноклассница выглядела гораздо симпатичнее. Предположение Бархатова сбылось! она «тоже с кем-нибудь познакомилась» и теперь совсем не торопилась домой. В довершение всего Леку покоробила претензия самого близкого товарища Гришки Мымрина.

— Ты должен взять меня на буксир по танцам, — потребовал Зубарик. — Я же тебе помогаю по физике.

По дороге к дому Бархатов думал, что теперь уже всё. Единственная надежда на отца. Его как будто собирались переводить на работу в Одессу. Значит, с осени Лека будет учиться в точно такой же военно-морской спецшколе. Это было бы замечательно. С глаз долой, из сердца вон! В Одессе он наверняка сумеет себя показать.

ГЛАВА 21. ХЛОПЦЫ, ЧЬИ ВЫ БУДЕТЕ?.

В конце мая из военно-морского кабинета убрали главное украшение — модель линейного крейсера «Худ».

Занятий в спецшколе не было. Второй взвод собрался на консультацию перед испытаниями по биологии, когда в класс заглянул Билли Бонс. Он объявил, что требуются на полчаса несколько добровольцев. Помогать Рионову желали все. Борис Гаврилович отобрал самых могучих: прежде всего Антона Донченко, Сцеволу-Коврова, прихватил по дороге десятиклассника «сорокапятого». Остальные умирали от любопытства. Что случилось?

У кабинета военно-морского дела собралось много зрителей. Шесть человек осторожно взялись за края продолговатого стеклянного ящика, в котором покоилась модель корабля, и стали выносить ее кормой вперед.

— Куда ее? — спросил Аркашка Гасилов.

— Газет не читаешь? — удивился Димка Майдан. Димка попал в самую точку. В период испытаний Гасилов несколько отстал от текущих событий. Аркашка взял у Димки газету, бегло пробежал по заголовкам. Ничего особенного: карикатура с ехидной подписью: «Кому Англия протянет руки, тот протягивает ноги», высадка германских парашютистов на остров Крит, потери сторон… Сообщения с театров военных действий давно занимали главное место в потоке иностранной информации.

— При чем здесь модель? — изумился Аркашка.

— Вот здесь, — ткнул пальцем Майдан. — Теперь читай!

Скромная заметка на последней странице поразила Гасилова. Давно ли на уроках у Билли Бонса они тщательно изучали модель этого чужого корабля от киля до клотика. Водоизмещение, великолепная скорость хода, карапасная толстенная броня, пузатые утолщения подводного борта — надежная защита от взрывов торпед и мин, калибры и количество артиллерийских стволов — все эти тактико-технические данные заучивали наизусть. Билли Бонс рассказывал о «Худе» с воодушевлением. Тот факт, что корабль плавает не под нашим флагом, стал восприниматься учениками как досадная неувязка. Линейный крейсер «Худ» представлял в глазах у «спецов» всю мощь современного флота.

Гасилов читал заметку и не верил глазам. Она выглядела как некролог:

«24 мая… в северной части Атлантического океана… на одиннадцатой минуте боя… прямое попадание… взорвался артиллерийский погреб… опрокинулся и затонул со всем экипажем».

Билли Бонс со сдержанной торжественностью распоряжался церемонией. Модель сразу потеряла ценность как учебное пособие. Ее не стоило оставлять и в качестве украшения. Рионов хотел выпросить у шефов другой экспонат, а этот следовало убрать в кладовую.

Стеклянный ящик, покачиваясь на руках носильщиков, поблескивал гранями как стеклянный гроб.

— Как же так? — протиснулся вперед Аркашка и с досадой приступил к Борису Гавриловичу. — Сами говорили: «Лучший в мире…»

Билли Бонс покраснел, будто был виноват в гибели «Худа». Он напомнил, что крейсер, во-первых, английский и, во-вторых, не очень новый, постройки двадцатого года. Вообще линкоры гораздо лучше защищены, чем линейные крейсеры. Но жалкие слова горохом отскакивали от слушателей. Тогда Билли Бонс махнул рукой и сказал попросту:

— Что делать, салажата? Это война.

Раньше слово «война» звучало иначе. Например, в бодром замечательном марше: «Пролетит самолет, застрочит пулемет, загрохочут могучие танки…» Но Билли Бонс произнес его без обычной значительности, и слово обожгло Аркашку своей обнаженной простотой.

Трое суток англичане гнались по океану за убийцей «Худа». Гасилов не пропускал ни одной газеты. В скупых информационных сообщениях ему чудились ритмические строки:

…А гончие бесшумно,

Все, как одна, на кабана,

Угрюмого, безумного…

Это выглядело наваждением. Поэма была написана раньше, гораздо раньше. Как Борис Смоленский мог догадаться, что произойдет в Атлантике?

26 мая германский линкор «Бисмарк» был вновь обнаружен воздушной разведкой. Самолеты с авианосца «Арк Ройял» повредили торпедами его рулевое управление…

…Удар! Волна в пробоину,

И сразу с каланчи набат

Обрушился на кромки кровель,

Агонизировал кабан,

Захлебываясь черной кровью.

Следующим днем на рассвете в 450 милях юго-западнее Бреста поврежденный германский рейдер был настигнут преследующей эскадрой. Произошел еще один, последний морской бой.

…Счет исполинских минут.

Шлюпки или гроба?

Дергаясь, шел ко дну

Черный и страшный кабан.

Англичане на весь свет трубили о победе. Они всадили в убийцу восемь торпед, не считая артиллерийских снарядов. Гасилов и Майдан радовались тоже. Они оба считали, что все соответствует поэме, до последней газетной строки.

* * *

Переводные испытания в спецшколе шли одно за другим. Программа восьмого класса была усвоена прочно. Даже внеочередные вызовы в школу на съемки документального фильма «Юные моряки» не влияли на оценки придирчивых педагогов. Кинооператоры собирались летом приехать и на остров Валаам в Ладожском озере. Главный старшина Дударь уже побывал там в командировке и рассказывал, что летний лагерь спецшколы расположен на берегу Никоновской бухты, среди соснового леса и остатков белофинских дотов. На острове еще находили неразорвавшиеся снаряды и мины. Начальство это обстоятельство несколько беспокоило, чего нельзя было сказать о «спецах». Совсем наоборот. Начала летней практики ученики ждали с нетерпением.

Кинохроника работала на третьем этаже, в актовом зале. Здесь скопилось немало болельщиков. Они смотрели, как снимают на пленку развод дежурной службы. Гришка Мымрин очень жалел, что не попал в артисты. Он был согласен стоять в строю даже в малоприятном качестве дневального по гальюну или рассыльного директора. Но кинокамеры стрекотали для других счастливчиков, а Мымрину оставалось только наблюдать со стороны и одновременно поглощать бутерброды с сардинками. От дуговых фонарей у Раймонда Тырвы, исполнявшего роль помощника дежурного по школе, едва не дымилась фланелевка, пронзительный свет вышибал у него трудовой пот. Райка вытирал капли носовым платком и терпеливо исполнял команды кинооператоров. В зале было душно и угарно. Пахло пожаром.

— Товарищ дежурный по школе, — начал докладывать Раймонд в десятый раз и неожиданно закашлялся.

Кинооператор остановил камеру и огорченно махнул рукой. Мымрин засмеялся.

— Остановись, мгновение! — комментировал Антон. — Ты прекрасно!

— Чего ржете? — буркнул Тырва. — Сами бы попробовали…

Вот как нелегко, оказывается, оставлять след в истории. Хотя Жорка Куржак предпочел бы сутки жариться под прожекторами. Он схватил по литературе «пос», и эта злосчастная оценка лишала весь класс переходящего приза — бюста товарища Ворошилова.

— В других школах меньше четверки бы не поставили, — сокрушался Куржак.

— Так и шел бы в другие, — посоветовал Майдан. Жорка сразу осекся. Предложенный вариант показался ему неприемлемым.

— Пойдем лучше читать сочинения доктора Бабского, — посоветовал Димка.

Это была мудрая мысль. Майдана насторожила неожиданная реакция «военврача» на ассорти из чеховских одноактных пьес. «Клизму из табака» он как будто бы принял на свой счет. Быть может, «доцент» тоже догадался, кто помогал скелету разговаривать? На переводных испытаниях Артяев еще не сказал своего слова. Он вполне мог действовать по поговорке: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним». Поэтому Майдан решил принять профилактические меры и предложил Жорке готовиться к испытаниям по биологии так тщательно, будто они решили стать медиками.

Предстоящий экзамен беспокоил не только Майдана. Уже давно было решено, что со следующего учебного года Василий Игнатьевич Артяев будет преподавать в другой, обыкновенной средней школе. Там вопрос о его воинских и ученых званиях сразу потеряет актуальность.

Рекомендации педагогического совета Артяев воспринял несколько болезненно. Особенно его задело мнение Радько о том, что разговорчивый скелет в кабинете биологии есть свидетельство полной потери учительского авторитета. Василию Игнатьевичу было жаль расставаться с формой и воинскими порядками специальной школы. Он требовал разыскать и изгнать хулиганов, утверждая, что это возмездие сразу решит все проблемы.

— Пробовали найти, — сказал директор. — Пока безрезультатно.

Старший политрук мог бы многое прояснить в этом вопросе. Однако он предпочитал молчать. Петровский только позаботился, чтобы под дверями директорского кабинета на сей раз не торчал рассыльный.

— Одних исключим, другие еще почище придумают, — усмехнулся в усы военрук. — Надо смотреть в корень.

Другими словами, Радько считал, что уходить из спецшколы надо самому Артяеву.

— Авторитет понятие преходящее, — вступился за коллегу завуч Полиэктов.

В подкрепление этого тезиса завуч рассказал, как однажды, молодым еще человеком, встретил на улице своего университетского профессора. Профессор пригласил его в гости, угостил чаем со сдобой и интеллектуальной беседой. Полиэктов слушал хозяина и удивлялся: неужели этот человек был его кумиром? Прощаясь в прихожей, Полиэктов обещал не забывать, но, когда за ним захлопнулась массивная дверь с медной монограммой, солидной, как мемориальная доска, почувствовал только свободу.

— Учитель умирает в учениках, когда их нечему больше учить, — солидно объяснил завуч смысл эпизода из собственной биографии.

— Смотря какой учитель! — откликнулся Радько. — Если он только ведет уроки, тогда согласен.

Полиэктов не сдавался, он стал утверждать, что в принципе все преподаватели сеют разумное, доброе, вечное. Это предусмотрено программами, утвержденными Наркомпросом, а биолог Артяев высококвалифицированный педагог, и ни один из его грехов не относится к качеству преподавания.

Василий Игнатьевич понял выступление Полиэктова в том смысле, что еще не все потеряно, и повысил бдительность. Он твердо решил обнаружить злоумышленника и присматривался к каждому ученику. Детективные замашки биолога насторожили старшего политрука Петровского, и он посоветовал Святогорову быть на испытаниях по анатомии в своем взводе.

— Зачем? — спросил Михаил Тихонович. — Это же не мой предмет!

— Зато ваш взвод, — возразил Петровский. Больше он ничего не сказал. Математик обеспокоился и на испытания, конечно, пришел.

Артяев был придирчив до крайности, но на отметки это не очень влияло. Особенно порадовали Михаила Тихоновича глубокие знания Георгия Куржака. Жора ответил на десять дополнительных вопросов и, по мнению Святогорова, заслуживал большего, чем скромной оценки «хорошо». А Дима Майдан, получив по анатомии пятерку, окончательно утвердился в отличниках.

Испытания во втором взводе закончились благополучно. Михаил Тихонович был удовлетворен, однако стоило выяснить, что имел в виду старший политрук, посылая его наблюдателем. Но разговор с Петровским так и не состоялся, ибо его заслонили чрезвычайные и весьма огорчительные события. Вечером, когда всем стало ясно, что учебный год позади, неожиданно прозвучал сигнал к «большому сбору». Руководил построением не военрук, а Билли Бонс. Если бы военрук отсутствовал, тогда было бы понятно. Но Радько стоял на полшага позади директора. На рукавах тужурки военрука были нашиты четыре золотых шеврона. Он стал капитаном 2-го ранга.

Директор хотел что-то объявить, но военрук быстро взглянул на него:

— Вы уж разрешите, Сергей Петрович, я сообщу сам!

Потом капитан 2-го ранга вышел на середину актового зала и стал внимательно разглядывать строй, начиная с выпускников. У них экзамены еще не закончились, но уже шло распределение по военно-морским училищам. Продолжая молчать, военрук повернулся к фронту девятиклассников, которые, впрочем, уже перешли целиком в следующий класс. Затем обратил внимание на третью роту, вернее, теперь уже на вторую…

Если бы в строю допускались разговоры, в зале наверняка бы поднялся невероятный гвалт. «Спецы» почувствовали неладное. Но команды «вольно!» никто пока не подавал. Ученикам только и оставалось ждать.

— Пришел с вами прощаться! — сказал наконец Радько. — Приказом народного комиссара Военно-Морского Флота назначен на новую должность, в училище…

Радько говорил необычно тихо, но тяжелые слова падали в зал прибойной волной и оглушали учеников.

— Верю! Из вас получатся настоящие моряки. Вы станете командирами крейсеров, эсминцев, подводных лодок. Лучшие из лучших, безусловно, станут и адмиралами. Хотелось бы только, чтобы никто не забыл, как здесь, в нашей военно-морской специальной школе, начинался путь на ходовые мостики кораблей.

Радько слегка кашлянул. У него вдруг запершило в горле. С трех сторон на него смотрели неподвижные шеренги учеников: три роты, шестнадцать взводов, пятьсот мальчишек. Каждому из них он лично подгонял флотскую форму, каждого знал по фамилии, по характеру. Как странно, что сейчас приходится разговаривать с учениками в последний раз.

— Знаю, — продолжал капитан 2-го ранга, — вам пришлось нелегко. С одной стороны, навалились учителя, с другой — военрук. Не забывайте, мол, еще: «Ножку, бровку и «уру».

На шутки Радько ребята всегда реагировали бурно, с удовольствием. Сейчас никто из них даже не улыбнулся. Бывший военрук понял, что сейчас не до юмора, и серьезно добавил:

— Итоги экзаменов говорят, что все ученики выдержали испытание воли и характера и поднялись на одну ступеньку к своей мечте. Вы получили за год гораздо больше, чем определенную сумму знаний. Вы заложили традиции своей спецшколы, которые вам пригодятся везде. Так держать, товарищи ученики!

Михаил Тихонович Святогоров, заметив, как вытянулись лица мальчишек, подумал, что это большая потеря для специальной школы. Уходил военный педагог, который сумел подхватить ребячью мечту, тонко и мудро использовать ее для воспитания и сплочения коллектива.

Учителя тесной группой стояли на правом фланге. Подтянутые, в одинаковой форме морских командиров, они теперь выглядели почти настоящими военными. Кто бы поверил, что еще несколько месяцев назад они представляли разношерстную группу преподавателей, которые ограничивали свои задачи тесными рамками школьной программы.

Радько оказался не только военруком. Он сумел повести за собой гражданских людей.

Старший политрук Петровский вспоминал, как они ругались. Радько казался ему чересчур терпимым. Он позволял упрямому директору разговаривать с собой таким тоном, что Петровский на его месте рубанул бы сплеча. А Радько с вечными своими одесскими прибаутками поворачивал дело так, будто бы вовсе не он, а сам Уфимцев принимал верное решение.

— Теперь еще неизвестно, кого пришлют, — с горечью размышлял Петровский, пока военрук прощался со спецшколой.

— Разрешите вопрос? — раздался голос из шеренги выпускников. «Сорокапятому» стало интересно, в какое училище уходит работать бывший военрук.

Петровский встревожился: количество заявлений в военноморское инженерное училище теперь могло превысить ожидаемый процент. Но Радько тоже уловил подспудный смысл вопроса.

— Душой я всегда остаюсь фрунзенцем, — уклончиво сказал Константин Васильевич.

В зале повисла тягостная тишина. Директор обернулся к преподавателям, отыскал глазами Дормидонтова и сделал ему знак, что надо выступать. Павел Феофанович не успел собраться с мыслями. В любом ином случае он ни за что не стал бы вылезать вперед. Для чего существует администрация? Но здесь был совершенно особый случай. Дормидонтов не забыл, что дольше всех учителей он не одобрял военруковских затей.

— Дорогой Константин Васильевич, — сказал физик. — Наш давний спор убедительно разрешен итогами переводных испытаний. Я не встречал таких результатов ни в одной из школ. Теперь каждому ясно, что вы видели дальше нас, опытных учителей, и научили не только шагистике.

Директор неодобрительно покачал головой. Он не был склонен приписывать успеваемость в заслугу военруку. Каждому свое. Дормидонтов, увидев реакцию директора, упрямо тряхнул бритой головой и, с ужасом ощущая, что говорит не то, выпалил заключительную фразу:

— Светлая память о вас и ваших уроках, уважаемый Константин Васильевич, никогда не покинет наши сердца!

Радько в этот момент стал ощупывать себя руками и озабоченно пробормотал:

— Ничего не понимаю? Кажется, еще живой! Учителя засмеялись. Но физика выручил гром аплодисментов.

«Спецы» не были искушены в панихидной лексике. Просто последняя фраза учителя наиболее точно выражала настроение каждого из них.

— Давайте-ка лучше споем хорошую строевую песню, — предложил Радько, чтобы прекратить речи. — Запевалы, вперед!

Аркашка Гасилов, пошептавшись с солистами из других рот, решил сделать сюрприз. Они разучили любимую песню военрука.

Шел отряд по берегу, шел издалека…

Димка Майдан подхватил, не дожидаясь припева. В глазах у него щипало. Как они, бывало, маршировали всем батальоном под оркестр по набережной Невы!: Недаром на генеральной репетиции к первому же параду «матросы Наркомпроса» выиграли соревнование с третьим батальоном училища имени Фрунзе. Генерал, командовавший репетицией, объявил:

— Морская спецшкола — домой! Третий батальон — еще раз!

Они оказались лучшими, с первого захода выдержали строгий экзамен.

Шел под крас ным знаменем командир полка… —

заливались солисты.

Шефское знамя спецшколе торжественно вручали в знаменитом зале Революции. Потом Радько повел их на экскурсию по училищу, где когда-то учился сам. Он показывал компасную картушку, выложенную паркетом из дорогих пород дерева. Картушку видели еще юный Ушаков и молодой Нахимов. Их портреты в адмиральских эполетах висели в галерее выпускников, которые прославились как флотоводцы. По сторонам бесконечных, как улицы, коридоров мелькали двери аудиторий. Там шли лекции. «Спецы» запоминали таблички с названиями кафедр и мечтали о том времени, когда эти аудитории откроются и для них.

Голова обвязана… —

пел вместе со всеми Дима Майдан. Он вспомнил, что, когда встречали наркома, у Радько тоже была забинтована шея.

Хлопцы, чьи вы будете? Кто вас в бой ведет?..

Песня птицей металась под лепным потолком актового зала, билась в оконные стекла двусветных рам. И стекла жалобно дребезжали в такт. По щекам у мальчишек катились слезы, голоса звенели натянутой струной.

Константин Васильевич Радько не дослушал песни. Не смог. Спускаясь по парадному трапу спецшколы, он думал о том, нужно ли ему повышение по службе. Быть может, он уходит сейчас от самого главного дела?

ГЛАВА 22. ЯКОРЬ ПОДНЯТ

Димку Майдана не провожали. Маленький, некрасивый, он шнырял среди толпы, как блуждающий ион, и нигде не находил, себе места. Толпа и в самом деле походила на иллюстрацию из школьного учебника неорганической химии. Она состояла из одинаковых молекул-диполей. Парни, одетые так же, как и Димка, в матросскую форму, переминались около солидных, но совсем еще нестарых женщин, которые представляли собой как бы радикалы.

Майдан увидел тоненького Гасилова рядом с его матерью, прошел мимо длинноносого Генки Коврова, мрачно выслушивающего последние наставления. Жорка Куржак, заметив Димку, радостно закивал и хотел улизнуть, но его удержали за руку. Эффектная, затянутая в шелк дама всучивала Гришке Мымрину такой же толстый и блестящий пакет из вощеной бумаги. Словом, все ребята были заняты семейными делами, и Майдану оставалось лишь прогуливаться около пристани, с нетерпением ожидая команды: «Становись!»

Конечно, если бы Майдан попросил, отчим Федор Петрович и его жена, тетя Клаша, обязательно пришли бы проводить. А сами они не догадались. На них и сердиться не за что. Федор Петрович сдельщик. Отпроситься с завода для него целая история. А у тети Клаши ненормированный рабочий день. Она уборщица, да еще и дома всегда стирает и гладит на всех соседей. Димка понимал, что иначе им не свести концы с концами. Однако болтаться вот так, делая по возможности независимый вид, было обидно, невыносимо скучно. Майдан стал высматривать старшего политрука Петровского или боцмана Дударя, которые должны были поставить все на свои места, скомандовав построение большому сбору. Но начальство словно растворилось среди провожающих.

Вместо них Димка разыскал в толпе помощника командира взвода Раймонда Тырву. Его мать, Елена Эдуардовна, направлялась с ними заведующей столовой лагеря. Молчаливого эстонца Тырву вполне можно было растормошить и скоротать с ним время до посадки на пароход. Но, к сожалению, Раймонд тоже был не один. С ним разговаривала Жанна Донченко, которая увязалась вместе с матерью провожать Антона, но к брату так и не подошла. Антон ехидно посматривал на Жанну и удивлялся. Мрачный вид Раймонда по всем правилам должен за сто шагов набивать оскомину у всех девчонок. К тому же он совсем не умел поддерживать беседу, и Жанне приходилось болтать за двоих. Кстати, сестра сообщила, что 29 июня в лагере будет родительский день, и, очень возможно, она тоже приедет навестить Антона. Толстокожий Тырва не выразил никаких эмоций, но Жанна на него не обиделась. Антон еще заметил, что, прощаясь, сестра задержала руку в ладони Раймонда, а ему лишь небрежно кивнула.

Наконец прозвучала команда, и Озерная пристань на Неве около Володарского моста стала напоминать причал военного порта. Вдоль проспекта Обуховскок обороны выстроились шеренги моряков в походном обмундировании: в светлых брюках из льняного сурового полотна, в таких же голландках с синими отложными воротниками, под которыми рябили благородные треугольники тельняшек. На правом фланге, как и положено, играл духовой оркестр и колыхалось плавными шерстяными складками бело-голубое полотнище военно-морского флага.

Многочисленные зрители почтительно следили за ритуалом поверки личного состава. Подразделения в строгом порядке одно за другим вступали на палубу корабля. Когда посадка закончилась, на дебаркадер пристани хлынули провожающие.

— Аркаша! Обязательно мой руки перед едой! Гасилов покраснел. Можно ли представить себе более неуместный совет?

Пароход, неторопливо чавкая плицами гребных колес, уже отваливал от пристани.

— Чалку давай! — вопил в мегафон капитан, а с берега мельтешили платочки, неслись указания насчет стрижки ногтей, регулярной чистки зубов и тому подобное, вплоть до экспресс-информации по методам глажения носовых платков.

— Аркаша! Поправь свой гальюн! — снова услышал Гасилов голос матери. — У тебя гальюн отстегнулся…

Мать кричала, снисходительно поглядывая на соседок. Никто из них не догадался применять в разговоре морские термины.

— Имеется в виду твой гюйс, — засмеялся за спиной Аркашки Димка Майдан. — Твоя мамаша немного перепутала.

В суматохе проводов синий матросский воротничок Гасилова съехал со спины и болтался на одной пуговице. Аркашка навел порядок в обмундировании и поспешил на другой борт. За последний год он потратил немало времени, чтобы обучить домашних простейшим понятиям из флотской жизни, и не мог перенести такой позорной ошибки. Даже Димка Майдан и тот смеялся.

На самом деле Майдану очень хотелось услышать с берега любой самый вздорный совет. Ему стало легче только после того, как пароход отошел от дебаркадера, а со всех палуб в воздух рванулась песня:

Якорь поднят. Вымпел алый вьется на флагшто-оке.

Краснофлотец, крепкий малый, в ре-ейс идет далекий…

Пароход двинулся вверх по реке. Он скрипел, дребезжал и отчаянно шлепал колесами. А строевая песня глушила неприличные команды речников, перепутавших флотское наименование «швартов» с какой-то немыслимой «чалкой», и наивные напутствия матерей.

10 июня 1941 года ученики ленинградской военноморской спецшколы вышли в свой первый, хотя и не особенно далекий рейс до острова Валаам.

Раймонд Тырва следил с кормы, как девичья фигурка на краю дебаркадера, постепенно уменьшаясь, размахивала вытянутыми руками. Каждый жест означал букву флотского семафора. Буквы складывались в слова.

«До встречи двадцать девятого, — читал Раймонд, помахивая снятой с головы бескозыркой в знак того, что семафор принят. — Счастливого плавания…»

И тут Тырва в первый раз пожалел, что ее в порядке исключения не приняли в морскую спецшколу.

Я вернусь, подружка, скоро. Не грусти, не плачь ты… —

неслось над Невой.

Пароход оборвал песню прощальным гудком и сразу настроил всех по-походному.

«Спецы» направлялись в островной лагерь на целых сорок дней. Димка Майдан сунулся было в рулевую рубку, но обнаружил поперек трапа цепочку с надписью: «Пассажирам вход строго воспрещен». Конечно, цепочка не препятствие. Через нее запросто можно перелезть. Но из рубки могли прогнать, заклеймив обидным словом «пассажир». Поэтому Майдан предпочел не рисковать. Дверь в машинное отделение, наоборот, оказалась распахнутой. Там со свистом метались огромные мотыли. Человек в засаленном комбинезоне, ловко уклоняясь от пляшущего железа, подливал в подшипники густую коричневую жижу. Димка заглянул в машину и понял, что цепочка здесь и не требовалась. Кто же рискнет переступить порог, когда отовсюду брызжет горячее масло?

Поскольку больше смотреть было не на что, Майдан вернулся в кубрик, точнее в салон третьего класса, где расположился его взвод. Мымрин, как всегда, завтракал. На этот раз в пергаментном пакете были не бутерброды, а вареные куры.

Гриша оторвал мясистую ляжку и с аппетитом обсасывал косточку.

— Гриша, что же ты не угощаешь? — удивился Бархатов. На правах лучшего друга он мог себе позволить такой упрек.

Мымрин нехотя оторвал ему крылышко, но потом передумал.

— Понимаешь, если я тебе дам, надо будет угостить того, другого, третьего. А куриц всего только три, и никто не получит полного удовольствия.

— Почему не получит? — покраснел Лека, прекрасно сознавая, что спрашивать глупо. Но ничего другого он выдумать не мог.

— Слишком маленькая будет порция, — невозмутимо объяснил Мымрин и сам стал обгладывать крылышко.

— Железная логика, — усмехнулся Антон Донченко.

— Скорее куриная, — возразил Тырва.

Ребята заржали, а Лека молча пересел на другую скамейку.

— Чего там, — сказал Гена Ковров. — Сейчас Зубарик сожрет весь птичник на глазах у изумленной публики.

— Зачем сразу? — снисходительно удивился Мымрин. — Но только матушка на весь взвод и не рассчитывала.

— Заткнись своими курицами, жадюга, — оборвал Мымрина Лека Бархатов.

— Просто кулак, — поддержал его Антон Донченко. — Даже говорить противно.

— Послушай, Лека, — засмеялся Куржак, — есть возможность отличиться. Как будто твой отец уничтожал кулаков как класс.

— Басмачей, — поправил Бархатов.

— Один черт, мироеды, — балагурил Жорка. — Всем известно, что мелкая собственность ежечасно рождает кулаков. Этого типа следует раскулачить…

— Только попробуй, — ощетинился «мироед».

Но пробовать никто не стал, потому что в салоне вдруг появился незнакомый парень и скомандовал Тырве как старому знакомому:

— Айда в буфет. Там есть пралине и лимонад.

— Что это за тип? — спросил Аркашка у Димы Майдана. Димка всегда все знал.

— Новенький, Петька Шлыков, — информировал Майдан. — Его в прошлом году не приняли. В табеле были сплошные «посы». Теперь подтянулся и назначен в наш взвод. Да ты его должен помнить. Он на приемной комиссии хвалился письмом наркому обороны и показывал нам ответ.

Теперь и Гасилов узнал Райкиного приятеля, который обиделся на Тырву за то, что сам не прошел по конкурсу.

Все ребята, кроме Димки, побежали в буфет за фруктовой водой и дешевыми вафельными тортами, облитыми соевым шоколадом. В буфет пришел даже Мымрин. Тырва посмотрел на птицевладельца, и тут ему в голову пришла великолепная идея.

— Шапку по кругу, — распорядился помощник командира взвода. — Куржак покупает на всех.

Димка Майдан от угощения отказался, заявив, что он не голоден.

— Брось, Дмитрий, — твердо возразил Тырва. — Среди нас чужих нет. Садись и ты, Мымрин.

Зубарик отрицательно качнул головой. Он понял, зачем помощник командира взвода затеял складчину, и купил себе лимонаду отдельно. Но и такая предусмотрительность не обеспечила Мымрину сохранности домашней снеди. Вечером, когда пароход миновал Шлиссельбург, он вновь решил полакомиться курятиной и обнаружил в своем пакете лишь аккуратно обглоданные косточки.

— Где мои курицы? — охнул Зубарик.

Он в ярости дернул за вощеную бумагу, рассыпав объедки по палубе.

— Зачем мусоришь? — нахмурился Тырва. — Подбери!

— Товарищ помощник командира взвода, — официально обратился Мымрин. — Меня обокрали.

— Просто экспроприация, — засмеялся Куржак. — Тебя освободили от мелкой собственности. Значит, стал пролетарием, которому нечего терять… кроме куриных костей.

— Ты вообще большой специалист по мослам, — заметил Майдан, явно намекая на то, что Жорке не выдали морской формы и едва не исключили из спецшколы за двойку на контрольной работе по анатомии.

— Это дело прошлое, — поперхнулся Куржак.

— Короче, кто слямзил курятину? — спросил Тырва, внимательно оглядев одноклассников. — Если считать это за шутку, то не остроумно.

Все смотрели на Раймонда широко открытыми правдивыми глазами. Только один Бархатов иронически усмехался, будто заранее знал, что все так и произойдет. Но на Леку никто не подумал. А Жорка на глазах у всех съел огромные куски торта. У него оказалось убедительнейшее алиби.

— Чего там, — потребовал Гена Ковров, — сознавайтесь, кто лишил Зубарика полного удовольствия?

— Я этого так не оставлю, — хныкал пострадавший. — Вот пойду и доложу командиру взвода товарищу Святогорову.

Зубарик угрожал, и настроение у второго взвода разом переменилось.

— Обратись в уголовный розыск, — посоветовал Ковров.

— Лучше к Шерлоку Холмсу, — веселился Жорка.

— Ученик Мымрин, — ледяным тоном напомнил Тырва. — Вам было приказано подобрать и выбросить мусор.

— Как можно? — удивился Куржак. — Там же сохранились отпечатки пальцев злоумышленников…

Но помощник командира взвода не был расположен шутить, Мымрину пришлось собрать с палубы останки своих замечательных куриц и собственноручно отправить их за борт.

— Давайте ужинать, — предложил Тырва. — У кого что есть — валите сюда!

Против такого решения никто не возражал. На столике перед помощником командира взвода выросла гора домашних котлет, вареных яиц, колбасы и батонов. Все распределили поровну.

— Присоединяйся, — сказал Тырва Зубарику.

— Обойдусь без чужих бутербродов.

— Была бы честь предложена, — пожал плечами Дончедко.

Раймонд кивнул:

— Учти, уговаривать не будем.

От еды отказались еще Гена Ковров и новенький парень Петька Шлыков. У них не было аппетита.

— Не с того начинаешь, Петр, — усмехнулся Тырва. — Ладно. Потом еще поговорим…

С левого борта проплыли и остались за кормой кирпичные стены бывшей государевой тюрьмы. Пароход трудолюбиво чапал по своему курсу. Матрос выпустил с кормы вертушку механического лага. Замелькало спицами маховое колесо, и стрелки на циферблате прибора двинулись по кругу, отщелкивая пройденные судном мили. Берега отступали назад, а впереди до самого горизонта расстилалась Ладога. Озерная вода была невыразительной, белесой. Линию горизонта как будто стерли мягким ластиком, и водная гладь незаметно переходила в такое же застиранное выцветшее небо.

— Погоди, парень, — сказали Майдану из-за спины. — Мешаешься…

Помощник капитана, бесцеремонно оттолкнув Димку, уткнулся в счетчик лага, похожий на будильник с секундной стрелкой, записал показания в книжечку и помчался через весь пароход обратно в рулевую рубку.

— Так все и бегаешь? — крикнул Майдан вдогонку. — Смотри не опоздай!

Странные люди эти речники. Понавесили повсюду цепочек, толкаются, а не могут придумать простейшей сигнализации. Во втором взводе перед концом урока и то действовала четкая и бесшумная связь. Генка Ковров, единственный владелец наручных часов «ЗИФ», показывал на пальцах желающим, сколько минут оставалось до звонка. Надежно, просто и очень удобно.

С озера потянул пронзительный сквознячок, и пароход неторопливо поклонился встречной волне. На прогулочной палубе впереди салона первого класса Майдан увидел Аркашку Гасилова. Тот держался за поручень леерного устройства и смотрел вперед, почти как капитан. Ветер свистел в ушах, сдергивал кургузую бескозырку с плоским бантиком вместо матросских ленточек, путался в полах черной шинели. Но все равно выбранная Гасиловым позиция была самой удачной. Она располагалась этажом ниже рулевой рубки и имела такой же обзор.

Мы идем дорогой ночных кораблей.

Скоро солнцу время вставать.

На заре острова встают из морей,

Незнакомые острова…

Гасилов декламировал задушевным голосом, в котором ясно проскальзывали интонации Бориса Смоленского.

Майдан подумал, что на самом деле солнце, наоборот, собиралось окунуться в Ладогу, потом озеро, как ни крути, все же не море, и незнакомых островов здесь нет. Но Аркашку тоже можно было понять. Не вставать же ему на рассвете, когда на горизонте покажется Валаам и в стихах все станет на свои места. Слова в общем красивые.

Впереди в бездонной опаловой голубизне неожиданно проклюнулась черная точка. Попыхивая дымком, она постепенно раздавалась вширь угловатыми закопченными надстройками.

— Ученик Гасилов! — раскатился по палубе бас преподавателя военно-морского дела. — Доложите тип судна, предполагаемый груз и маршрут!

Аркашка вздрогнул, смутился и смог лишь пробормотать, что этого они еще не проходили.

— Неважно, — рокотал Билли Бонс. — Моряк должен быть находчивым.

Борис Гаврилович был в отличном настроении. После того как организатор морской спецшколы капитан 2-го ранга Радько получил новое назначение, должность военрука оставалась вакантной, и капитан-лейтенант запаса Рионов исполнял эти обязанности с отменным удовольствием. Внушительный голос Билли Бонса как магнитом притягивал к себе учеников. Скоро на палубе вокруг него было не протолкнуться. Ветхий старичок «Володарский», казалось, тоже прислушивался к Рионову, слегка накренившись от внимания на правый борт.

— Разрешите, — протиснулся вперед Димка Майдан и четко доложил: — Прямо по курсу двухтрубный английский пароход! Следует из Ливерпуля в Глазго с грузом кофе!

Вряд ли у самого Майдана хватило воображения на такую красивую фразу. Все дело в том, что преподаватель военно-морского дела иногда повторялся. Аналогичная беседа о воспитании находчивости уже однажды состоялась зимой в одном из классов первой роты. У Димки же была на редкость хорошо налаженная служба информации.

— Гм! — сказал Билли Бонс, услышав цитату из им же рассказанной байки. На борту парохода в Ладожском озере он ожидал чего угодно, но не такого ответа. А ученик Майдан нахально ждал одобрения за свою находчивость.

— Совершенно верно, — ответил наконец Рионов.

Борис Гаврилович был смущен , и теперь находчивость требовалась от него самого, а в голову ничего такого не приходило.

— Пусть потом окажется, что это французский лайнер рейсом из Конакри в Бордо… — скороговоркой закруглялся Билли Бонс, а Дима Майдан насмешливо кивал. Рионов снова повторялся. Слово в слово.

— Или морская грунтоотвозная шаланда, — дополнил преподавателя ясный голос Антона Донченко.

Все обернулись к озеру. По правому борту проходило встречным курсом крутобокое судно с широкими и длинными надстройками. Несколько таких построенных в Германии пароходов простояло всю зиму на Неве у памятника Крузенштерну, и Антон не упустил возможности с ними познакомиться.

Билли Бонс с неудовольствием оглядел неуклюжую шаланду, а старший политрук Петровский, наоборот, считал, что судно подвернулось весьма кстати. Политический руководитель спецшколы подошел сзади. Он слышал весь разговор до единого слова и собирался было поправить ошибку преподавателя.

«Чему учит? — злился про себя старший политрук. — Это же не находчивость, а беспардонное вранье».

Но Димка Майдан и так загнал Рионова в угол вместе с его непедагогичными байками. Итог беседы вполне удовлетворил старшего политрука, и он решил покамест не вмешиваться.

— Ежели вы такой грамотный, молодой человек, — снова завибрировал над палубами бас Билли Бонса, — нуте-с ответьте-ка на такой вопрос…

Судя по тону, Рионов уступать поля боя не собирался.

— Ночью на Дворцовом мосту вы видите справа красный огонь, слева — зеленый. Объясните.

— Парусное судно идет прямо на нас, — немедленно отозвался Димка Майдан и пояснил: — ППСС, правило пятое. У случившегося неподалеку помощника капитана «Володарского», того самого речника, который грубо оттолкнул Майдана от счетчика лага, широко раскрылись глаза. Самолюбивый Лека Бархатов тоже подивился. Правила предупреждения столкновений судов в море — ППСС — на уроках военно-морского дела еще не изучали. Но, как видно, Димка зимой не терял времени даром. Яхтсмены Донченко и Тырва одобрительно кивнули Майдану.

— Я сказал на мосту, а не под мостом, — возразил Димке Билли Бонс.

Лучшие умы второго взвода разгадывали вместе с Майданом хитрый ребус Рионова. Но лавров им заработать не удалось.

— Трамвай, двадцать третий номер, — объявил наконец Билли Бонс и первый захохотал.

— Двадцать третий по Дворцовому не ходит, — съехидничал Донченко.

— Значит, шел в парк! — немедленно парировал Билли Бонс и тут же спросил, что означают три зеленых огня рядом: два рядом по горизонтали, третий над левым вверху.

Разгадка на этот раз не касалась отличительных огней ленинградских трамвайных маршрутов, по-прежнему не имела никакого отношения к ППСС, но оказалась столь неожиданной, что слушатели грохнули безудержным хохотом, а речной штурман едва не вывалился за борт.

Борис Гаврилович беседой остался доволен. Шустрым салажатам из второй роты не удалось его переговорить.

* * *

Неподалеку затренькала гитара.

— Пираты сидели на баке, — начал солист утробным басом, который очень походил на голос преподавателя Рионова.

— Тянули из бочек вино… — дружно подхватили озорные голоса.

Борис Гаврилович изумился, посмотрел на старшего политрука и наконец догадался, что ему пора спуститься к себе в каюту.

«Давно бы так», — проводил его взглядом Петровский. С преподавателем военно-морского дела он еще успеет поговорить, а пока требовалось немедленно прекратить эту возмутительную самодеятельность.

Но без Билли Бонса концерт расстроился сам по себе. Песня предназначалась только для него. Драть глотки попусту стало неинтересно. К тому же на пароход один за другим обрушились шквалы. Солнце, коснувшись мохнатой тучи, засветило с тревожным оранжевым оттенком. Края тучи расплавились, побагровели и треснули кровавыми жилками. Остервенелый ветер раскачивал озеро. Пароход уже не мог успокоиться. С каждым размахом он кланялся все ниже, с хрипом и хлюпаньем бил по гребням дощатыми плицами. Резкая короткая волна играла суденышком как хотела. Гребные колеса то суматошно вертелись вхолостую, то зарывались в хлябь. И от этого натруженное сердце парохода билось с надрывом и перебоями. Солнце в последний раз прожгло тучу венцом огненных стрел и отступилось. Надвигалась гроза. Она несла над Ладогой серую завесу ливня.

Старший политрук Петровский, Рионов и командир второй роты Ростислав Васильевич Оль с трудом загнали личный состав по «кубрикам» третьего класса.

— Если солнце село в тучу, ожидай большую бучу, — солидно приговаривал Билли Бонс, изредка оглядываясь на старшего политрука. — Очень кстати для оморячивания.

Можно было подумать, что Рионов специально договаривался о грозе с небесной канцелярией.

Иллюминаторы задраили круглыми металлическими ставнями — «броняшками». Вентиляции не было. Пахло кислятиной. Из машинного отделения разносилась душная вонь разогретого минерального масла. У Аркашки Гасилова разболелась голова и начали слипаться глаза. Зубарик тоже залег на верхней койке и скоро захрапел. Раймонд Тырва назначил дневальным Жорку Куржака и строго-настрого предупредил его, чтобы никого на прогулочную палубу не выпускал. А Гена Ковров вдруг побледнел. Сын контр-адмирала, не желая поддаваться морской болезни, крепился изо всех сил. Но туго набитый желудок его жил самостоятельно. И с каждым размахом судна приближался все ближе к горлу. — Сразу видно, что из морской фамилии, — не удержался Жорка Куржак.

— Чего там… — вскинулся Генка. Только напрасно он полез в спор. Рот пришлось экстренно зажимать ладонями. Щеки Коврова вздулись пузырями, из глаз выкатились слезы.

— Ведро! — спокойно распорядился Тырва. Ковров замотал головой и попытался выбежать, но его удержали за плечо.

И тогда Генка вывалил в ведро добрый шматок размолотого куриного мяса.

Куржак отвернулся и зажал нос. Он тоже чувствовал себя не особенно крепко. А Тырва, наоборот, смотрел внимательно.

— Чужой кусок всегда поперек горла, — жестко заметил Раймонд.

— Чего там, — отмахнулся Генка. — Адмирал Нельсон тоже травил.

— Нельсон чужих куриц не жрал, — возразил комсорг Донченко.

— Подумаешь, — покраснел Ковров. — Все ребята советовали.

— Кто именно? — спросил Тырва.

У Бархатова округлились глаза. Но Генка никогда не прятался за других.

— Так, многие, — уклонился от ответа Ковров. — Не в этом дело.

— Я думал, что ты умнее, — покачал головой Донченко. — Неужели не понял, что Жорка трепался?

— Жадюг надо учить, — озлился Геннадий.

— Как замараешься, так и прилипнет, — заметил Донченко. — Потом с песочком не отодрать.

— Твое счастье, что Зубарик дрыхнет, — заметил Майдан. — Не то было бы звону.

— В общем, так, Геннадий. Пока позорить тебя не станем. Но учти, в последний раз, — подвел итог Донченко.

— Иди-ка, пират, выливать ведро в гальюн, — буркнул Тырва.

За этим разговором никто не заметил, как Петька Шлыков выскочил на палубу. Там вовсю хлестал ливень и никого не было. Зато в отличие от Коврова Петьке удалось проветриться без свидетелей.

ГЛАВА 23. ВАШ «КАТОРЖНИК»

По набухшему брезенту над головой барабанил дождь. Полотно палатки стало неприкасаемым. Капли цокали в подставленные кружки и консервные банки. Тонкие байковые одеяла с наброшенными поверх шинелями, подушки и простыни стали волглыми, и нельзя было пошевелиться, чтобы не растерять тепло.

Димка Майдан слушал, как стонут под ветром мачтовые сосны, стонут и безостановочно гудят, подобно телеграфным столбам. Ветер хлестал по брезенту. Палатка прогибалась и жаловалась монотонным капельным перезвоном.

Димка проснулся еще до подъема. Ему срочно требовалось выбежать из палатки. Но снаружи было так мокро! Вылезти из постели не хватало сил. И зачем они так опрометчиво поступили, поддавшись на подначку Политуры!

Рядом с палатками находилось трехэтажное здание городского типа с широкими окнами и паровым отоплением. На первом этаже его размещалась столовая и камбуз с шеренгой никелированных электрокотлов посреди блестящего кафеля. Железобетонный трап вел наверх в классы и совершенно пустые кубрики. Правда, все в доме провоняло чужатиной. За два года отсюда не выветрился дух бывшей белофинской казармы. Наверняка здесь находилось гнездо самых отъявленных фашистов-шюцкоровцев. Стоило только заглянуть в карцер, который располагался в подвале, чтобы пропали последние сомнения на этот счет. Здесь были оборудованы одиночные камеры с откидными койками на цепях, заделанными в бетон столами, массивными решетками на окнах. В соседнем отсеке «спецы» обнаружили еще более убедительные подробности — каменные мешки, в которых узники могли только стоять. Майдан вошел внутрь и попросил захлопнуть за ним дверь. Его окружила тьма. Майдан пробовал стучать. Его не слышали.

Короче говоря, казарма «спецам» не понравилась. Старший политрук Петровский терпеливо дождался, когда экскурсия окончится, потом построил роты на великолепной лужайке посреди соснового бора и стал советоваться.

— В казарме, конечно, будет теплее, — сказал он. — Но я предлагаю устроиться в палатках. Как вы думаете?

Думали тогда все одинаково и поэтому без промедления стали оборудовать сорок десятиместных палаток. Кто же мог предполагать, что июнь обернется глубокой осенью и проклятый дождь заставит их пожалеть о принятом решении.

Побудку все еще не играли. Ожидая сигнала, Майдан съежился под одеялом и завидовал спящим товарищам. Только напрасно завидовал. Когда над лагерем разнеслись протяжные сигналы горна, все подскочили как на пружинах и наперегонки бросились к одному и тому же заветному месту. Вдогонку неслись трели дудок дежурной службы, которая объявляла форму одежды на физзарядку, если ее вообще можно было считать «формой». Учитель физкультуры и командир второй роты Ростислав Васильевич Оль, не обращая внимания ни на градусник, ни на дождь, разрешил надеть только трусы и тапочки.

Физзарядка шла в бешеном темпе. Бежали в строю по лесной дороге мимо почерневшего скита с крестом на коньке деревянной крыши, мимо железобетонного колпака огневой точки, прищурившейся на бухту пустыми амбразурами. Заброшенный дот очень заинтересовал Димку Майдана, но детальное знакомство с ним пришлось отложить до лучших времен. Командир роты бежал рядом со строем и зорко поглядывал по сторонам.

Через двадцать минут дождь уже не казался холодным, а погода промозглой. На голых спинах вполне можно было бы жарить блины.

Предусмотрительный Майдан хотел сохранить тепло под надежной защитой тельняшки. Но проникнуть в палатку никому не удалось.

— Всем умываться! — потребовали бдительные командиры отделений.

Ледяная вода в Ладожском озере ломила зубы. Но уклониться от умывания не было никакой возможности.

Захватив полотенце и прочие причиндалы, Димка поплелся вниз по косогору.

— Братва, скорее! — зазывал у воды Жорка Куржак. — Спешите видеть! Мировой аттракцион! Только один раз!

— Чего треплешься? — не слишком приветливо осадил его Майдан.

— Я треплюсь? — обиделся Жорка. — Тогда смотри сам.

Майдан поднял голову и застыл с зубной щеткой в зубах.

Неподалеку на гранитном валуне возвышалась массивная фигура Антона Донченко в традиционной позе стартующего пловца.

— Совсем спятил, — решил Майдан. — И влетит же дурню.

— Сгоняет лишние килограммы, — пояснил Куржак. — Видишь, кто тренер?

Только теперь Димка заметил рядом с Донченко сухощавого человека в спортивном тренировочном костюме. Это был сам командир роты Оль.

Антон Донченко продолжал весить ровно центнер. Зимой ему не помогли ни специальные занятия в спортивном зале, ни диета. Но командир роты не отступал.

— Ростислав Васильевич! — отчаянно кричала с кручи доктор. Екатерина Николаевна бежала по тропинке, размахивая термометром. Крутой спуск к пляжу был явно не для ее туфелек на высоких каблуках. Докторша наверняка полетела бы кувырком, не окажись поблизости Генка Ковров. Он галантно поддержал доктора и подвел ее к командиру роты.

— Ростислав Васильевич! — повторила Подачина, переводя дыхание. — Я хотела сказать… Вы знаете, что вода в озере всего шесть градусов Цельсия.

— Сам изме'ял, — невозмутимо кивнул Оль и обернулся к Антону. — Дистанция пятьдесят мет'ов, к'о-лем… ма'ш!

Заранее посиневший Донченко тюленем плюхнулся в Ладогу. Вынырнув, он ошалело завертел головой и выскочил обратно как ошпаренный. Из рассеченного колена текла кровь.

— Вот и травма, — со значением констатировала Подачина. — К сожалению, я не захватила с собой перевязочный материал.

Ростислав Васильевич тоже осмотрел ссадину.

— Что с вами, това'ищ Донченко? А я считал вас волевым человеком…

С берега неожиданно грянула песня:

Пошел купаться Веверлей,

Оставив дома Доротею.

С собою пару-пару-пару пузырей-рей-рей

Берет он, плавать не умея…

Болельщики на берегу веселились от души. Гена Ковров, размахивая полотенцем, стал в позу кантора. Из хора выделился чистый тенор Аркашки Гасилова. Солист со скорбью выводил:

Но, ох, судьбы злосчастный рок,

Хотел нырнуть вниз головою…

Ковров быстро развел руки. Солист замер, и после паузы хор подхватил с удвоенной силой и залихватским посвистом:

Но голова-ва-ва тяжелее ног-ног-ног,

Она осталась по-од водою…

— Разрешите еще раз, товарищ командир роты, — отчаянно заявил Антон.

— 'аз'ешаю! — слегка картавя, согласился Оль и сделал Екатерине Николаевне знак, как бы предупреждая ее возражения.

Со второго захода Антону удалось преодолеть установленную дистанцию. Его выхода из воды все ожидали с нетерпением.

— Вижу, что заплыв ученика Донченко вст'ечает одоб'ение, — улыбнулся Ростислав Васильевич. — Кто следующий?

Этот безличный вопрос командира роты произвел удивительное воздействие на болельщиков. Дружный хор немедленно начал таять, как сосулька на солнце. Пока Антон растирался махровым полотенцем, на берегу не осталось никого.

Распорядок дня в лагере не зависел от погоды и был известен заранее до мельчайшей подробности. В семь пятьдесят «спецы» выстраивались на передней линейке для подъема военно-морского флага, а потом строем шли завтракать. Но дождь методично заливал Валаам. Передняя линейка тоже промокла. Лужи на ней блестели сквозь слой битого кирпича, выступая бухтами и заливами.

— Равняйсь! — скомандовал дежурный по лагерю преподаватель биологии Артяев. Он хотел выглядеть заправским строевиком и требовал безусловного выполнения уставных команд.

— Почему не равняетесь? — налетел дежурный на Гасилова.

Между Аркашкой и его соседом справа образовался большой интервал.

— Не видите? — объяснил Гасилов. — Там лужа.

— Встань в лужу! Возьми наряд! — рассвирепел Артяев.

Мальчишки захихикали. Одному Аркашке было не до смеха. Дежурный по лагерю требовал исполнения. Гасилову ничего не оставалось, как шагнуть в лужу.

Командир второго взвода учитель математики Михаил Тихонович Святогоров все видел и с трудом удержался, чтобы не заступиться за своего ученика. Но вмешаться он не мог. Следовало учитывать, что строй есть строй и школа почти военная. Он только с раздражена ем подумал, что коллеге Артяеву совсем не к лицу интонации полковника Скалозуба. В результате ученик весь день будет ходить в промокшей обуви.

Сам Михаил Тихонович, хотя и носил синий морской китель без нарукавных нашивок, по-прежнему считал себя не командиром взвода, а классным воспитателем. Вначале он удивлялся, зачем его посылают на летние лагерные сборы, в учебной программе которых отсутствовали и алгебра, и геометрия, и тригонометрия. Но, начиная с путешествия на пароходе «Володарский», его подопечные задали ему столько задачек, что Михаил Тихонович не знал, какую из них решать первой. Для начала он решил посекретничать со своим помощником Раймондом Тырвой.

— Как вы думаете, кто стащил куриц?

— Откуда вам об этом известно? — насторожился Раймонд.

— Так ли уж это важно, — вкрадчиво прошелестел Святогоров. — Вы, надеюсь, понимаете, какой нехороший этот поступок.

— Понимаю…

— Вот и следует разобраться. — Не надо, — решительно возразил Тырва.

— Как же так? — удивился Михаил Тихонович.

— Мы сами приняли меры. Больше не повторится. — Надеюсь, не били, — обеспокоился Святогоров.

— Зачем? — скупо улыбнулся Раймонд. — Кулак не аргумент.

Итак, насчет аргументов все оказалось более или менее ясным, чего нельзя было сказать относительно функций. Учитель математики размышлял, кто же из учеников оказался способным на такое дело, а Раймонда больше всего интересовал источник информации командира взвода.

«Бери ложку, бери бак и беги на полубак», — раскатился над лесом новый сигнал горна. Распорядок дня диктовал свои условия. Святогорову пришлось отпустить Раймонда, так и не окончив конфиденциального разговора. Они разошлись, чуть-чуть недовольные друг другом.

По случаю плохой погоды занятия были назначены в помещениях трофейной казармы, но Михаил Тихонович после завтрака был совсем свободен и направился прямо к командиру роты.

— Прошу освободить от уроков Гасилова. У него ботинки мокрые насквозь. Еще простудится.

Оль предложил направить ученика засыпать лужи на передней линейке. Наказание символическое. Работать можно в тапочках, а обувь пока просохнет на камбузе.

Потом Михаил Тихонович поделился сомнениями, возникшими у него после беседы с Тырвой. Оль тоже не был склонен пройти мимо позорного случая с пропажей кур. Беседу с Тырвой обязательно следовало продолжить, и его вызвали в штаб лагеря.

— Если не доверяете, — заявил там Раймонд, — назначайте помкомвзвода другого.

— Кто сказал, что не доверяем? — возразил Святогоров.

— Ладно, если одному мне, — нахмурился Тырва. — Вы не верите целому взводу. Сказано, такого больше не допустим.

— Вам не кажется, 'аймонд, что здесь имеет место взаимное недове'ие? — вступил в разговор Оль.

Тырва удивился, что его назвали по имени. В военно-морской специальной школе допускались обращения только официальные: «товарищ ученик», «товарищ преподаватель» и так далее.

— Не хотите позо'ить това'ища? — улыбнулся командир роты. — Нам это понятно, и фамилии его мы не сп'ашиваем. Но хотелось бы все же понять мотивы такого се'ьезного п'оступка.

— Мымрин жлоб! — заявил Тырва. — Жлоб и маменькин сынок. Его пытались перевоспитать. Но это не метод.

— Ну и дальше…

— Дальше сами справились, — пожал плечами Раймонд.

Помощник командира второго взвода ушел из штаба, лихо щелкнув каблуками, а преподаватели долга молчали.

— Как будто я догадываюсь, кто мог это сотворить, — наконец сказал Михаил Тихонович.

— Мы все же не всегда п'авы с мальчишками, — ответил Оль. — 'азве можно с ними 'азгова'ивать по фо'муле: «Стань в лужу — возьми на'яд»?

Еще зимой на педагогическом совете был сформулирован основной принцип воспитания учеников. Прежний военрук спецшколы капитан 2-го ранга Радько утверждал, что военные уставы предназначены для взрослых людей. С подростками, которые пришли сюда с мечтой о флоте, надо лишь играть в моряков, но играть всерьез. Сам Радько умел это делать лучше всех остальных. Он научил мальчишек маршировать плечом к плечу под духовой оркестр. Так научил, что генерал-лейтенант Мерецков в ноябре прошлого, 1940 года и генерал-полковник Кирпонос месяц назад объявили спецшколе благодарности за отличную строевую выправку на военных парадах.

Безжалостное лишение двоечников права носить морскую форму заставляло всех работать так, что учеба стала интересной сама по себе, а народный комиссар просвещения издал приказ, где поставил успеваемость Ленинградской спецшколы в пример на всю Россиискую Федерацию.

Святогоров и Оль понимали, что дежурный по лагерю преподаватель Артяев нарушил правила игры. Он стал муштровать. Но отменить наряд вне очереди, который получил ученик Гасилов, было бы неразумно.

Это могло подорвать авторитет Василия Игнатьевича Артяева.

Захлебываясь от обиды, Аркашка возил тачкой песок и разравнивал его ровным слоем на кирпичной крошке лагерной линейки. Боцман спецшколы главный старшина Дударь выдал ему необходимый инструмент и посоветовал немедленно отдать ботинки для просушки Райкиной матери — Елене Эдуардовне. Но Аркашка отказался от тапочек. Совет не приказание, и выполнять его совсем не обязательно. Гасилов все равно будет ходить в мокрых ботинках. Пускай он простудится и заболеет, тогда все будут знать, что Аркашка совсем не виноват.

В мокром песке иногда попадались ценные находки вроде заграничной бутылки из-под лимонада с фарфоровой пробкой на рычагах. Рычаги прижимали пробку к горлышку резиновым ободком, чтобы напиток не выдыхался. Еще Аркашка подобрал блестящую пуговицу от белофинского мундира и положил трофей в карман робы. Он нагружал песок в тачку и толкал ее вперед, низко опустив голову. Сверху лил пакостный, нудный дождь. Стройные сосны клонились под напором ветра и суматошно размахивали ветвями-лапами. Палатки лагеря пустовали. Все ученики находились на занятиях. Окно класса, где занимался второй взвод, освещалось прерывистыми отблесками. Ребята осваивали ночную сигнализацию азбукой Морзе, а Гасилов возил свою тачку взад и вперед. В ботинках хлюпала и пузырилась вода. Аркашка жалел самого себя, и оттого в голову лезли мрачные мысли. Такие же тачки он видел в кино, в фильме «Болотные солдаты» о фашистских концлагерях. На этом сходство заканчивалось, но все равно ему было обидно работать здесь одному. Главное, не с кем поделиться обидами. Между прочим, Аркашка обещал сразу же написать матери письмо, но до сих пор так и не собрался.

Вечером Гасилов решил, не откладывая, информировать домашних о своем житье-бытье. Обстановка за это время изменилась. Во-первых, перед обедом Димка Майдан, увидев, как ему трудно на линейке, не прошел мимо. Он привел на помощь весь взвод, и через полчаса на линейке не осталось ни одной лужи. Во-вторых, командир взвода все же заставил Гасилова отнести ботинки для просушки и очень ругал за то, что Аркадий не сделал этого раньше. А к вечеру вообще потеплело. Дождь прекратился, и песчаная почва моментально впитала всю влагу.

Жаловаться на жизнь Гасилову расхотелось. Гораздо важнее было рассказать о трудностях, которые он преодолевал, чтобы дома убедились, каким Аркашка стал сильным, смелым и самостоятельным:

«Дорогие мама и папа! На Ладоге наш пароход попал в жестокий шторм, но меня нисколько не укачало, и вообще никто не утонул. Живем теперь в палатках, которые протекают от дождя. Командиры говорят, что надо закаляться. В озере еще плавает ладожский лед, но нам уже разрешают купаться. Наверно, скоро всем разрешат в обязательном порядке…»

«Мать обязательно решит, что я заболею ангиной», — подумал Аркадий и принялся ее успокаивать:

«Сегодня на построении мне приказали встать в лужу. Я промочил ноги и целый день ходил мокрый, но совсем не простудился. Вокруг лагеря очень красиво. Здесь остались белофинские укрепления и лежат настоящие бомбы и снаряды. Мы возим их на тачках в сторонку, чтобы не болтались под ногами. Помнишь, как в кино «Болотные солдаты»? Но ты, мама, не бойся. Со мной ничего не случится…»

Мелкий почерк не помог втиснуть в открытку все новости. Аркашка перевернул карточку и последние фразы разместил взамен адреса отправителя. Он подписался «Ваш каторжник», потом сообразил, что здесь, пожалуй, перехватил и мать поднимет панику. Другой открытки у него не было, а письмо следовало отправить обязательно. Гасилов заключил последнее слово в кавычки, заодно расставил знаки препинания и проверил, нет ли орфографических ошибок. Открытка получилась суровой и мужественной. Теперь ее вполне можно было опустить в почтовый ящик.

После отбоя лагерь долго не мог угомониться. В палатках обсуждали события дня, рассказывали разные истории. То там, то здесь взрывались раскаты хохота. Хорошо еще, что палатки были сшиты из толстого брезента, способного противостоять штормам.

Во втором взводе особенной популярностью пользовался Петька Шлыков. Совсем не верилось, что он пришел в спецшколу несколько дней назад. Шлыков оказался тертым парнем, который бывал во всяких переделках. Особенно лихо он знакомился с девушками, обращаясь с ними по принципу: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Самые отменные красавицы не могли устоять перед Шлыковым. Вот что значит опытный человек.

Петька рассказывал одну историю за другой. Его слушали с живейшим интересом. Как же иначе, ведь остальные тоже хотели стать неотразимыми кавалерами, но пока имели в активе два-три случайных поцелуя. Из всей палатки только один Донченко попробовал сомневаться в реальности некоторых ситуаций.

— Что ты в этом понимаешь? — снисходительно спросил его Шлыков. — Раз не верите, все! Буду молчать.

На Антона дружно зашикали. Донченко был командиром отделения и старшиной палатки. Днем его распоряжения принимались без пререканий. Но сейчас, когда все лежали по койкам, вступала в права своеобразная демократия: «Не любо — не слушай, а врать не мешай». Петька поломался для порядка, но, убедившись, что остальная аудитория настроена более чем благожелательно, вновь стал просвещать. Начав с интимного шепота, Шлыков постепенно увлекся и перешел на полный голос. Его красноречию способствовало то обстоятельство, что среди слушателей не было Раймонда Тырвы, который разместился в соседней палатке. Помощник командира взвода, несомненно, начал бы вмешиваться и уточнять детали. Остальные ребята, менее информированные о подробностях Петькиной биографии, лишь хихикали, создавая благоприятную атмосферу для воспоминаний.

И надо же было случиться, что Шлыкова все же прервали на самом интересном месте. В тугое полотно палатки кто-то сильно постучал.

— Кто там шляется? — рассердился Петька.

Тогда полог палатки откинулся, и в щель просунулась голова.

— Очень инте'есно, — заметила голова, и все сразу замерли под одеялами. В лагере картавил только один человек, Ростислав Васильевич Оль. — С кем я только что беседовал? — спросил командир роты.

Сохранять инкогнито было бессмысленно. Петька сообразил это сразу. Он вскочил и вытянулся около койки, приложив руки к трусам.

— Еще один воп'ос, — продолжал Оль. — У кого из п'исутствующих есть, ну, скажем, сест'ы?

В темноте явственно слышался зуд одинокого комара и разносилось глубокое дыхание спящих.

— Поп'обуйте подставить своих сеете', — посоветовал Оль, — на месте знакомых ученика Шлыкова.

Представить такое было совершенно невозможно, да и некому. Палатка погрузилась в глубокий сон и ответила командиру роты легким похрапыванием.

— Ложитесь, Шлыков, — разрешил Ростислав Васильевич. — Завт'а погово'им.

ГЛАВА 24. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ТАКТА

В лагере спецшколы вовсю развернулась подготовка к физкультурному параду. Разучивали вольные упражнения с веслами, которые предстояло показывать в июле на площади Урицкого. Дима Майдан не понимал, почему они называются «вольными». Триста пятьдесят человек размахивали под музыку тяжелыми палками. Движения отрабатывались до автоматизма и полной синхронности на двадцать четыре такта. В конце упражнений лопасть «превращалась» в приклад, весла-винтовки брались на руку, две роты смыкали ряды и грозно маршировали мимо трибун, уступая площадь другим физкультурникам.

Со стороны это должно было выглядеть красиво, но какой-либо недотепа, проявив вольность, мог начисто испортить все впечатление. Поэтому преподаватель физкультуры Ростислав Васильевич Оль тренировал «спецов» поротно и повзводно, в часы занятий и в выходной день. Он пользовался хорошей погодой, которая наконец пришла на смену затяжным дождям.

Тренировались на ровной лужайке неподалеку от лагеря. Это была не совсем лужайка, а заросшая травой крыша подземного бензохранилища. Замаскированная кустарником колонка со счетчиками и шлангами свидетельствовала о том, что прежние хозяева острова немало потрудились над тем, чтобы превратить его в крепость.

В воскресенье, в послеобеденное свободное время Димка решил заняться исследованием остатков вражеской обороны. Он подозревал, что в окрестностях лагеря можно обнаружить вещи поинтереснее финской пуговицы, которой владел Гасилов. Майдан, Гасилов и Ковров заранее сговорились улизнуть для тайной рекогносцировки. Майдан пригласил еще и Леку Бархатова в качестве консультанта. Имелось в виду, что сын полковника должен лучше остальных «спецов» разбираться в сухопутных крепостных сооружениях. К разведчикам собирался присоединиться еще и Петька Шлыков. Но на его голову обрушились крупные неприятности.

Утром Шлыкова вывели из строя. Командир роты конспективно изложил содержание ночной беседы в палатке и под общее веселье вкатил рассказчику два наряда вне очереди. Вместо воскресной прогулки Шлыкова заставили наводить чистоту в отхожем месте казармы, которое, вероятно, не функционировало со дня изгнания с острова шюцкоровцев.

— Не буду здесь прибираться!

— Будешь, — успокоил его Раймонд Тырва, который как помощник дежурного по лагерю схлопотал для приятеля эту работенку.

— Какой ты друг, если в душу гадишь!

— У тебя не душа, а гальюн, — возразил Раймонд. — Так что здесь все правильно.

Шлыков пробовал еще спорить, но Тырва предупредил дальнейшие возражения.

— Учти, стенки у палаток всего лишь брезентовые. Я тоже слышал твои воспоминания. До единого слова.

После этого Петька моментально притих и взялся за швабру. Пока он повторял один из «подвигов Геракла», разведчики во главе с Майданом обнаружили в лесу узкоколейную железную дорогу, которая уводила в бетонированный каземат.

— Здесь склад боеприпасов, — определил «эксперт» Бархатов.

Ленины слова подтвердились немедленно. Димка увидел в кустах вагонетку, а Гасилов нашел неподалеку связку длинных зеленовато-бурых макарон, обшитых полуистлевшей тканью. Макаронины были толщиной с палец и пахли целлулоидом.

— Заряд из бездымного пороха, — догадался Бархатов.

Вот интересно. Кто мог подумать, что такой порох делают в виде макарон? Связку моментально распотрошили и честно поделили на четверых. Гена Ковров принялся фехтовать с Димкой гибкими макаронинами. Только они оказались непрочными и ломались при каждом ударе.

— Подожжем, а? — предложил Генка.

Все согласились, что исследовать находку необходимо.

Ковров полез за спичками и вытащил из кармана, кроме них, пачку папирос «Красная звезда».

— Продолжаешь курить? — ужаснулся Аркашка. Кто же мог позабыть, как зимой Коврова едва не исключили за это из спецшколы.

— А чего там, — засмеялся довольный Генка, — Здесь все равно не засекут.

— Погоди. Порох штука опасная, — предупредил Бархатов.

— Не дрейфь, — успокоил его Ковров. — Порох не взрывается.

Однако меры предосторожности все же следовало принять. Небольшой обломок макаронины положили на дно облицованной камнем ямы, где раньше располагались пушки береговой батареи. Генка поднес спичку, и порох вспыхнул ярким пламенем. Он горел как кинопленка. Это было любопытно, но не особенно. Вот когда Геннадий попробовал засмолить торец макаронины тлеющей папиросой, получилось здорово. Макаронина взвизгнула и, выплюнув изнутри соломенный факел, унеслась в поднебесье.

— Как ракета, — обрадовался Аркашка. — Теперь моя очередь.

В орудийном дворике был настоящий фейерверк. Обломки порохового заряда, выгорая изнутри, летали не прямолинейно. Они делали горки, неожиданные повороты или внезапно пикировали на мальчишек. Забава кончилась неожиданно, когда одна из «ракет» угодила в груду удивительных макарон. Порох полыхнул огромным снопом. Счастливые исследователи едва успели отступить из каземата.

В складе боеприпасов ничего больше обнаружить не удалось, и тогда Димка предложил прокатиться по железной дороге. Узкоколейка шла под уклон. Стоило толкнуть вагонетку, как она весело застучала на стыках рельсов, постепенно увеличивая скорость. Седоки не догадались только выяснить, куда они приедут.

— Полундра! — заорал вдруг Бархатов и сиганул под откос.

Гасилов похолодел. Они неслись к пропасти. Покореженные рельсы кончались у обрыва, под которым плескалось озеро. Следом за Лекой на землю кубарем скатился Гена Ковров. А Гасилов оцепенело глядел, как вагонетка поглощает последние десятки метров. Только Майдан не растерялся. Он изо всей силы пихнул Аркашку на обочину дороги и спрыгнул сам. В следующее мгновение вагонетка взмыла в воздух и, описав дугу, загрохотала по утесам, низвергаясь в Ладогу.

— Здорово прокатились! — возбужденно смеялся Димка.

Остальные путешественники угрюмо молчали.

— Дурак! — вдруг закричал издалека Бархатов. — Из-за твоей затеи едва не угробились.

Гасилов считал синяки и заметно погрустнел. Генка Ковров угодил в лужу. Его папиросы расплющились в мокрую лепешку, а пачка была единственной. Генка захватил ее в лагерь только для фасону, но сообщать ребятам о таких подробностях отнюдь не собирался.

— Вас не заставляли лезть на вагонетку, — обиделся Майдан.

— Заткнись, Лека, — посоветовал Ковров. — Все хороши. За что боролись, на то и напоролись.

— Я тоже говорю, что дешево отделались, — заюлил Бархатов. — Только шуму много. Вдруг из лагеря засекут?

— Положим, вагонетка могла сверзиться сама по себе, — заметил Майдан. Ему до смерти хотелось пройти еще подземными ходами крепостных сооружений. Но без попутчиков туда нечего и соваться, а на Аркашку с Геннадием рассчитывать не приходилось. Им следовало срочно бежать домой и приводить в порядок обмундирование.

Бархатов тоже хотел вернуться, пока их не хватилось начальство, но признаваться в этом было невозможно. Да и перед Майданом неловко, за что он его обругал. Тут еще откуда-то взялся Жорка Куржак, которому тоже приспичило лезть в подземелье. Вот и получилось, что Лека был вынужден подчиниться большинству голосов.

Однако он был прав, предупреждая об опасности шума в лесу. Командир взвода Святогоров сидел на берегу озера, когда с соседнего мыса сорвалась вагонетка и плюхнулась в воду. Михаил Тихонович недаром преподавал математику и слыл докой по причинно-следственным связям. Он моментально догадался, что вагонетка плюхнулась в воду неспроста. День был воскресный, ученикам предоставлено свободное время, и не исключено, что гибели подвижного состава способствовали весьма знакомые личности.

Святогоров сразу же направился к штабу, и командир роты Оль оценил логику его рассуждений. Преподаватели тут же решили прогуляться вокруг лагеря, избрав для себя разные маршруты. Так и есть. У монастырского скита Михаил Тихонович заметил первого ученика.

Григорий Мымрин попытался спрятать за пазуху какую-то книгу, но не успел.

— Что читаете?

— Да так, — смутился Мымрин. — Там много валяется…

Ученик держал стопку брошюр с цветными картинками на обложках.

— Жития святых, — догадался Святогоров. Конечно, мальчишка набрал брошюрок из простого любопытства. Но нельзя было допустить, чтобы он принес их в лагерь. Михаил Тихонович представил, как отнесется к такому чтению старший политрук Петровский, и решительно протянул руку.

— Тэ-эк-с. Прошу передать их мне.

Но Мымрин отступил назад.

— Там еще много осталось, — повторил ученик, как бы предлагая Михаилу Тихоновичу самому позаботиться о самообразовании. Мелованная блестящая бумага и цветная печать внушили ему преувеличенное представление о ценности находок.

«Как его называл Тырва? — попытался вспомнить Святогоров. — Жбан? Нет, как-то иначе».

Михаил Тихонович понимал, что речь шла о жадности, и теперь сам убедился, что у мальчишек были все основания так относиться к Мымрину.

— Вы нашли вредную церковную литературу, — стал убеждать командир взвода. — Опиум для народа.

— У меня бабушка верующая, — возражал Мымрин. — Ей в подарок.

Михаил Тихонович рассердился. Святогорову ничего не оставалось, как изложить последний аргумент, который лично он считал не слишком убедительным.

— Старший политрук узнает, и вас могут отчислить из специальной школы.

Как ни странно, это спорное, с точки зрения учителя, предположение сразу повлияло на Мымрина. Он отдал трофеи и, набычившись, пробормотал:

— Знаю вас, все равно себе заберете…

Святогоров вздрогнул как от пощечины. Он собирался перелистать отлично изданные жизнеописания «фирменных святых» Валаамского монастыря — Германа и Сергия. Такая литература была довольно распространенной в годы его молодости. Сейчас же ему пришлось разорвать книжечки. Вручая клочки Мымрину, Михаил Тихонович приказал выбросить их в мусорный ящик. Ученик заслуживал наказания, но преподаватель не стал давать волю своему раздражению. Он подозревал, что Мымрин его не так поймет.

Едва Мымрин скрылся в лесу, направляясь к лагерю, как в другой стороне затрещали кусты и перед командиром взвода возникли два других его ученика — Генка Ковров и Аркашка Гасилов. Они от неожиданности остолбенели. Ребята специально возвращались кружным, наиболее безопасным путем и потеряли бдительность. Михаил Тихонович тоже поразился, но не встрече, а внешнему виду своих подопечных. Ковров казался пестро-мраморным, вроде английского сеттера. Грязь расплылась по его брезентовому рабочему платью затейливыми пятнами. А Аркадий Гасилов хромал и был покрыт многочисленными царапинами, будто бы подрался с котом.

— Тэ-эк-с! — сказал Михаил Тихонович. — Что произошло?

— Упали, — доложил Генка и быстро взглянул на приятеля, чтобы тот, упаси бог, не торопился отвечать.

Гасилов из «гогочек». Ему ни за что не отвертеться при серьезном разговоре с начальством.

— Куда упали? — встревожился Святогоров.

— В… яму, — объяснил Генка и стал бодро фантазировать, утверждая, что яма была неглубокой, мокрой и хорошо замаскированной.

— Тэ-эк-с, — кивал Михаил Тихонович и вдруг спросил: — В вагонетке никого не осталось?

— В какой еще вагонетке? — запнулся Генка, и в глазах у него мелькнул ужас.

Аркашка покраснел и устало махнул рукой:

— Кончай трепаться, Генка.

Гасилов был убежден, что учителю все известно и вранье даром не пройдет. Безнадежный голос мальчишки поразил Михаила Тихоновича. Святогоров решил, что произошло непоправимое. Он помнил, как плющилось железо, ударяясь о выступы скал, и перепугался по-настоящему.

— Ребята, расскажите правду, — проникновенно сказал учитель, полуобняв их за плечи. — Даю слово, что вам ничего не будет.

— Не беспокойтесь, товарищ командир взвода, — горячо отозвался Аркашка. — Честное слово, никто не пострадал.

— Как же так? С такой кручи? — сомневался Святогоров.

— Очень просто. Все успели спрыгнуть, — пояснил Гасилов. Он задумался и честно добавил: — Если б не Димка, на вагонетке остался бы я.

— Какой еще Димка? — удивился Михаил Тихонович.

— Эх ты, — вмешался Геннадий и припечатал: — Болтун!

— Я ничего больше не спрашиваю. Никаких фамилий, — быстро сказал Святогоров, — Но, между прочим, этот Димка просто молодец.

Казалось, Михаил Тихонович начисто позабыл, что он командир взвода почти военной специальной школы и что участники возмутительной выходки заслуживают жесточайшей кары. Учитель попросту обрадовался благополучному исходу происшествия, если не считать грязной робы Коврова и Аркашкиных синяков.

«Где же Майдан? — размышлял Святогоров, увлекая путешественников в лагерь. — Почему он пошел отдельно?»

А Майдан и товарищи ощупью пробирались по подземным переходам. Рассеянный свет, местами проникавший через амбразуры и распахнутые броневые двери, помогал мало. Длину ходов сообщения Димка измерял шагами и рисовал на бумажке схему укреплений. Схема получалась грубой, но все же помогала разобраться в каменном лабиринте. Пустые подвалы казались ребятам таинственными.

— Ау, ау! — перекликались исследователи. Гулкие своды вторили голосам со всех сторон.

— Ау! — раздалось в ответ совсем рядом. Димка шагнул вперед и наткнулся на острый луч карманного фонарика.

— Дмит'ий Майдан! — сказали из темноты. — Что вы здесь делаете?

— Изучаю вражескую оборону, — не растерялся Димка.

— Кто здесь вместе с вами? — спросил командир роты.

— Я один, — доложил Майдан.

Неподалеку послышался шорох. Оль поднял фонарик, но он светил всего на несколько метров.

— Гм. Мне казалось, что т'ое…

— Здесь раскатистое эхо, — возразил Димка. Для примера он издал знаменитый матросский клич: — Полундра!

— Ндра-а… Ра-а… А-а! — отозвалось подземелье.

— Весьма п'авдоподобно, — сказал Ростислав Васильевич. — Но это усугубляет ваше положение. Какое легкомыслие! Здесь могли быть мины. Подставляете — получить 'анение или сломать ногу и остаться без помощи в темноте.

— Виноват! — сказал Майдан. Прямо из подвала он отправился на камбуз. На три дня Димка поступил в распоряжение Елены Эдуардовны на предмет чистки картошки.

В лагере Святогорова уже разыскивал рассыльный. Его срочно вызывали в штаб к старшему политруку. Петровский сидел темнее тучи.

«Неужели ему уже все известно? — обеспокоился Михаил Тихонович. — Мальчишки могут подумать, что я нарушил свое слово».

Но командира взвода вызвали в штаб совсем по другому поводу. Петровский протянул ему почтовую карточку и предложил ознакомиться. Святогоров быстро пробежал текст и рассмеялся.

— Ничего не вижу смешного, — холодно заметил старший политрук. — С чем здесь сравниваются лагерные сборы? Какие снаряды? Кто заставляет купаться в озере? Какой шторм?

В штабе появился командир роты Оль. Он, в свою очередь, прочитал открытку и тоже заулыбался.

— Сговорились вы, что ли? — спросил Петровский. — Нашли анекдот. Я этого юнца еще с зимы запомнил. Бросал хлеб в урну для окурков. Избалованный тип.

Старший политрук бушевал не на шутку. Хорошо, что открытка ученика Гасилова попалась на глаза преподавателю Артяеву, который перебирал почту, готовя ее к отправке на пароход. Можно себе представить, какой скандал подняла бы мамаша, получив с Валаама такой привет. В лагерь зачастили бы комиссии гороно. Поди потом доказывай, что ты не верблюд.

— Насчет комиссий вы, пожалуй, п'авы, — заметил Оль. — 'азби'ательство было бы очень неп'иятным для Василия Игнатьевича А'тяева. Не случайно он больше всех беспокоился.

— В чем дело? — удивился старший политрук.

— Гасилов получил несправедливое наказание, — объяснил Михаил Тихонович и коротко изложил суть.

— Я не стал отменять взыскание, чтобы не под'ывать авто'итета дежу'ного по лаге'ю, — добавил командир роты.

— По всей вероятности, его следовало бы отменить, — покачал головой Святогоров. — Дело не в самом наказании, а в его воспитательной роли. Ученик

Гасилов был оскорблен несправедливостью, вот у него и заработало воображение.

Получив эту информацию, Петровский сразу остыл и стал слушать внимательнее. Старший политрук понимал, что теперь открытка ученика выглядела в ином свете, и это требовало дополнительного разбирательства.

Постепенно в штабе собрались преподаватели.

— Надо еще установить лицо родителей данного ученика, — возмущался Артяев. — Здесь имеет место политическая клевета: «Ваш каторжник».

— Читать не умеете, — заметил Оль. — Слово-то взято в кавычки.

— Не имеет значения, — отмахнулся учитель биологии.

— Очень даже имеет, — вмешался литератор Марусенко. — Могу дать точную справку: «Кавычками выделяются также отдельные слова и выражения, употребляемые в необычном смысле, иронически».

— Как нам поступить с автором? — спросил Петровский.

— Разрешите, я поговорю с Гасиловым, — предложил Михаил Тихонович. — Его следует убедить, чтобы он взял свою открытку обратно.

— Прежде всего в том, что такие письма писать нельзя, — уточнил старший политрук и засмеялся. — Можно себе представить, что было бы с родителями.

Совещание в штабе лагеря неожиданно превратилось в маленький педсовет. Преподаватели говорили о том, что в первое же воскресенье лагерь стал неуправляемым. Ученики разбрелись по острову и начали куролесить.

— Еще один такой выходной день, — признался Михаил Тихонович, не вдаваясь, однако, в подробности, — и можно сойти с ума…

* * *

На следующий день в лагерь приехал директор спецшколы Сергей Петрович Уфимцев. Он задержался в Ленинграде для оформления документов выпускников, которые распределялись без вступительных экзаменов по военно-морским училищам. Всю неделю директора осаждали перепуганные родительницы, которые где-то услышали, что пароход «Володарский» на Ладожском озере попал в шторм.

— Нет, никого не смыло, — терпеливо отвечал Уфимцев. — Откуда такие сведения?

Выявить источники тревожной информации директору не удалось, а сам он располагал лишь телеграммой Петровского о том, что добрались благополучно.

В лагере Сергея Петровича встретил только дежурный. Ученики находились на занятиях. Не теряя времени, Уфимцев стал знакомиться с обстановкой. В некоторых палатках он обнаружил грязь и плохо заправленные койки, в лесу за казармой встретил ученика в трусах, который подогревал на костре объемистый чайник.

— Чем занимаетесь? — спросил директор.

— Робу стираю, — вскочил Гена Ковров. — Вчера запачкалась.

— Рабочее платье… в чайнике? — не поверил Уфимцев и лично приподнял крышку. Но ученик не обманывал. В мыльной пене булькала ткань, а кипящая жижа по цвету напоминала кофе.

— Большой сбор! — распорядился Сергей Петрович, не дожидаясь окончания занятий.

Когда роты выстроились на линейке, директор выступил вперед и вместо приветствия заявил:

— Не лагерь, а женская баня!

В подтверждение этого тезиса Сергей Петрович сообщил, что нашел в одной из палаток заляпанный грязью «предмет типа сапог», а в другой палатке под койкой лежали завернутые в газету куски вещества, «оказавшегося тротилом».

— Террористы! Кого захотели взорвать? — бушевал директор.

Затем ученикам была представлена полуголая фигура с чайником в руках.

— Покажите всем, — распорядился Уфимцев. Генка послушно засунул в чайник палку и зацепил дымящиеся брюки.

— Боже мой, — всплеснула руками Елена Эдуардовна. — В пищевой посуде…

Ученики зашевелились в строю. Кто-то выкрикнул: — Где же еще стирать?

Старший политрук подошел ближе к директору и заметил, что тот излишне возбужден. Надо было как-то выходить из положения.

— Давайте поздороваемся с директором, — скомандовал старший политрук, и строй дружно отозвался: «Здрасс!» — А теперь покажем вольные упражнения! — распоряжался Петровский.

Уфимцев обомлел, но спорить не стал. Вскоре он убедился, что подготовка к физкультурному параду продвигается вполне успешно.

В штабе старший политрук объяснил директору, что его претензии следует адресовать не к ученикам. Упустили из виду оборудование прачечной, сушилки. До сего времени из Ленинграда не прибыла флотилия шлюпок для обучения гребле и управлению под парусами. Что же касается тротила, то здесь, он согласен, проморгали. Виновники будут наказаны. Оказалось, взрывчатое вещество добыли из расколотого снаряда. Но без детонатора тротил особой опасности не представлял. На педагогическом совете лагеря уже продуманы меры по организации коллективного отдыха учеников. Так что подобных происшествий больше не будет…

— Вольные упражнения понравились, — смягчился Сергей Петрович.

ГЛАВА 25. КРУТОЙ ПОВОРОТ

Самое тяжелое в лагере — это ночная вахта. Совсем не из-за комаров, которые эскадрильями вьются над головой, выжидая удобного момента для пикирования. Хуже всего тишина. Димка Майдан улавливал бормотание и глубокие вздохи, доносящиеся из палаток, затем скрип песка под ногами у Билли Бонса, который возвращался к штабному домику с поздней прогулки.

Время заснуло. Стрелки единственных во втором взводе часов, которые с благословения их хозяина Генки Коврова уже вторую неделю дежурили под грибком, совсем не двигались, и Димке чудилось, что часы испортились. Но они тикали неторопливо, как будто тоже дремали.

Безмятежно мерцала Ладога. Казалось, что солнце вовсе не зашло, а слегка погрузилось в пучины озера.

И спокойная, без морщинки, вода светилась изнутри, как в плавательном бассейне. На высоких берегах острова в неподвижном воздухе белой ночи горделиво золотились сосны. Димкины скулы раздирала зевота. Так скучно было торчать здесь одному и думать разные разности, лишь бы не закрывались глаза. Лека Бархатов на днях не выдержал, и тогда весь лагерь всполошили грозные слова:

— Вы на вахте не стоял! Вы спал!

Кто разбудил Леку, можно было не спрашивать. Только один старший политрук никак не мог согласовать личные местоимения множественного числа с соответствующим глаголом. Он попросту заменял «ты» на «вы», считая это достаточно вежливым обращением к ученикам.

Фраза Петровского немедленно стала крылатой. Бархатова дразнили все, кто мог, хотя старший политрук, кроме того, прописал виновнику многократное бодрствование и рекомендовал воздержаться от приема Леки в комсомол.

Михаил Тихонович при обсуждении кандидатуры Бархатова тоже высказался против. Лека обиделся и лишний раз доказал свою незрелость заявлением, что с ним будто бы «сводят счеты».

«Неужели Лека не понимает, — удивлялся Майдан, — что ему рано вступать в комсомол». Даже Генке Коврову припомнили на комитете кипячение робы в чайнике, лишение формы за курение и тоже не приняли. А Генка настоящий товарищ и Бархатову не чета.

Димка поежился, хотя было совсем тепло, походил вдоль лагерной линейки, чтобы разогнать дремоту. Молодая сосна за казармой вдруг дрогнула и потянулась вверх. Она росла на глазах. Димка испугался, что это во сне, и щипнул себя за бок. Наваждение, однако, не проходило.

— Конвекция воздуха, — догадался Майдан. — Обыкновенное физическое явление. Можно было бы сразу сообразить.

На комитете обсуждалось и Димкино заявление в комсомол. Димка волновался, и не без основания. Он посматривал на командира роты, который тоже присутствовал на заседании. Многие считали, что кандидатуру Майдана тоже отведут, и советовали пока не подавать заявление. Димка советов не принял, ему очень хотелось в комсомол. Обернулось все неожиданно хорошо. Михаил Тихонович вдруг заявил, что, по его мнению, ученик Майдан достоин вполне. Он решителен, смел и, попав в беду, сначала выручает товарищей.

— Имеется в виду клич «Полунд'а!»? — иронически спросил Оль.

Димка покраснел, а члены комитета заулыбались. Всем было ясно, что события минувшего воскресенья на комитете всплывут обязательно.

— Нет, — возразил Святогоров. — Эпизод, о котором идет речь, произошел на полчаса раньше.

Значит, Михаил Тихонович все знал о вагонетке. Но командир взвода не стал излагать подробности, а члены комитета комсомола вопросов не задавали. Они были и так в курсе дела.

— Есть предложение принять! — нерешительно сказал Антон Донченко, покосившись на командира роты. Тот промолчал, и Майдан прошел единогласно. Из этого следовало, что учителя расценивали Димкин поступок так же, как и все ребята. Никто не сказал больше ни слова.

— Насчет «полундры» я первый предупредил, — самолюбиво заметил Бархатов, когда сенсация обсуждалась в узком кругу информированных лиц из второго взвода.

— Полундра полундре рознь, — заметил Тырва. — Ты ведь как будто первым соскочил с вагонетки, так и молчи. Но откуда командир взвода обо всем знает?

— Откуда, откуда? — сварливо отозвался Ковров. — Очень просто. Гасилов при мне проболтался.

— Я фамилии не говорил, — оправдывался Аркашка.

— Как будто у нас не один Димка, — резонно возразил Раймонд.

— Командир взвода обещал, что ничего не будет, — обиделся Гасилов. — Никому нельзя верить.

— Наоборот, можно верить, — неожиданно сказал Тырва. — Неужели не ясно, что сегодня ты тоже рекомендовал Димку в комсомол?

Неслыханный случай требовалось обмозговать.

О Бархатове все как-то забыли. Он постоял, постоял и ушел. Обсуждать геройский поступок Майдана и его последствия Лека не имел никакого желания. Еще неизвестно, успел бы Димка столкнуть Гасилова с вагонетки, если б не Лека.

Над Ладогой уже розовела заря. Остров наполнился беспечным гомоном птиц. Только чайки, алые в первых лучах солнца, бродили и ссорились на каменистом пляже. По непонятной ассоциации Димка вспомнил вдруг рыжего кота тети Клаши. Стоило пощекотать ему пушистую шерсть, как он блаженно щурил нахальные вороватые зенки и начинал тарахтеть с придыханиями, выпуская и убирая когти в такт песенке: «Трры-арр…трры-арр…» Такие же звуки опускались сверху, как будто мурлыкающий Васька и в самом деле подстерегал птиц на сосновых ветках.

Димка задрал голову.

Над Валаамом в бездонной голубизне плыл странный самолет. Подобно морскому катамарану, два его осиных фюзеляжа соединялись угловатыми крыльями и поперечиной хвостового оперения, а пропеллеры завывали зловеще. Поблескивая плоскостями, странный аэроплан купался в безбрежном небе. Майдану идиотская конструкция не понравилась. Он никак не мог понять, где на такой этажерке размещается пилот.

Зябко передернув плечами, Димка подумал, что в этот выходной день не будет времени, чтобы покемарить после ночной вахты. В лагере заранее была объявлена напряженная программа развлечений, начиная от соревнований по флотскому флажному семафору до концерта художественной самодеятельности. Где уж тут отдыхать?

После завтрака среди буйной зелени Валаама, подобно землянике, возникли алые пятна семафорных флажков. Флажки мелькали на плоской крыше финской казармы, на всех мысах и береговых обрывах. Главный судья, боцман Дударь, раздал по постам тексты и объявил условия соревнований.

Сестра Антона Донченко теперь уже не могла бы хвастаться единоличным владением морской азбукой. Скучные дударевские тексты летели в прозрачном воздухе подобно птицам. Сам Антон быстрее остальных учеников справился с заданием и, обеспечив себе победу, начал передавать флажками разные анекдоты. Донченко беззвучно острил, размахивая флажками, а компания адресатов, расположившаяся на берегу озера, покатывалась от самого натурального хохота.

Вдруг на крыше казармы появился Димка Майдан. Он подбежал к сигнальщику, бесцеремонно дернул его за руку и что-то сказал. Донченко прервал передачу на полуслове, потом поднял флажки, сделал сигнал общего вызова и медленно, раздельно просемафорил: «На-ча-лась вой-на!»

На берегу никто ничего не понял. «Спецы» вымахивали в ответ служебный знак — просьбу повторить передачу. Генка Ковров скривился и с иронией выдал ответ:

«Неостро-умный анек-дот тчк Не-ту со-ли!»

Но уже за обедом в столовой спецшкола гудела от слухов. Официального подтверждения пока не было. Только Елена Эдуардовна ходила с окаменевшим лицом, подливая желающим наваристого флотского борща с салом, щедро добавляла котлет с макаронами, будто собиралась накормить всех на несколько лет вперед.

— Послушай, ма, — спросил у нее Раймонд. — Неужели отменят родительский день?

— Отца ждешь? — вздохнула Елена Эдуардовна. — Не жди. Кто знает, где он теперь?

Раймонд смутился. В эту минуту он думал не об отце.

— Мы даже не знаем, кем он работает, — сказал он матери, чтобы та не обиделась. — Вечно в командировках.

— Отец знал, что ты будешь им интересоваться, — вздохнула Елена Эдуардовна. — В последний отпуск он разрешил: «Когда начнется война, можешь ответить: отец — полковник».

— Полковник? Вот это да? А всегда ходил в штатском.

Раймонд вскинул глаза, хотел уточнить, но мать приложила палец к губам и покачала головой.

— Это все, что знаю сама.

Тырва кивнул. Об остальном нетрудно было догадаться. По спине змейкой пробежал холодок. «Когда начнется. Не если…» Отец всегда был неразговорчив, а молчаливые люди никогда не путают слова.

Елена Эдуардовна старалась понапрасну. Фирменные тарелки с синими якорями и буквами НК ВМФ на ободках остались на столах почти нетронутыми. Солнце по-прежнему светило с яркого, до блеска выдраенного неба, но погода уже не казалась «спецам» такой безоблачной. Все ждали, что скажет старший политрук.

Что он мог им сказать, кроме правительственного заявления?

Текст выслушали в молчании. Старший политрук стоял под мачтой с развевающимся на ней военно-морским флагом. Он сурово оглядел встревоженные лица мальчишек.

Петровский потребовал усилить наблюдение за воздухом и «морем», он сообщил, что спецшкола поступает в оперативное подчинение начальнику гарнизона острова. Обещали выдать оружие. А пока следует вырыть земляные укрытия и научиться рассредоточиваться в лесу при появлении подозрительных самолетов. Это был деловой разговор.

Димка Майдан поднял руку и доложил об уродливом самолете с двумя фюзеляжами.

— Видите, уже над нами летают вражеские разведчики, — сказал старший политрук. Хотя самолет давно улетел, он объявил Димке благодарность за бдительное несение службы.

Тогда Димка вытащил из кармана схему заброшенных укреплений и предложил использовать ее для укрепления обороны острова. Вот когда по-настоящему пригодилась его любознательность. Лека Бархатов с огорчением убедился, что снова упустил благоприятную возможность обратить на себя внимание. Тем более он лучше Димки разбирался в подземных переходах.

— Ладожское озеро — внутренний водоем, — с обидой заметил Бархатов. — Старые укрепления никому не нужны.

Но Лекин скептицизм тоже не встретил поддержки.

— Беспечность на войне ст'ашнее всего, — возразил ему командир роты Оль. — Думаю, что полезную инициативу ученика Майдана следует подде'жать.

Оборонительные работы развернулись по всему лагерю. К вечеру второй взвод не только выгреб грязь и мусор из долговременной огневой точки, но и вооружил ее. Станковый пулемет «максим» из кабинета военно-морского дела утащили без разрешения. Пулемет зло ощерился на бухту из железобетонной амбразуры. Теперь оставалось лишь набить в ленту боевые патроны, и лагерь спецшколы голыми руками было бы уже не взять.

За боезапасом побежали к боцману Дударю. Но тут выяснилось, что не всякая инициатива достойна подражания. Главный старшина, увидев оружие на позиции, прямо-таки рассвирепел.

— Сопляки! — орал он на «гарнизон» дота. — Не понимаете: война началась! Это вам не игрушечки, не анекдот без соли. Факт!

— Зачем пулемету валяться в кабинете? — пробовал возражать Ковров. — Мы употребили его в дело. Факт.

Услышав от ученика свое любимое словечко, Дударь решил, что он дразнится.

— Разбирай! — приказал он Коврову.

Генка с завидной сноровкой откинул щечки пулемета и извлек стреляющее приспособление.

— Теперь смотри и соображай! Не видишь дырку? Как из такого барахла стрелять?

В суматохе «спецы» упустили из виду, что в учебном оружии рассверлен патронник, чтобы его было невозможно применять по прямому назначению.

— Это война, черт побери, а не бирюльки, — ругался боцман. — С меня хватит! Наигрался здесь с вами! Факт!

Дударь рубанул ребром ладони по горлу и скорым шагом отправился в штаб лагеря.

Только директор спецшколы Уфимцев да исполняющий обязанности военрука Рионов не принимали участия в хлопотах по приведению лагеря в боевую готовность. Как командиры запаса они были обязаны сразу же явиться в военкомат и потому засобирались в дорогу.

— Предлагаю оставить директором Ростислава Васильевича Оля, — сказал старший политрук. — Поскольку у него все равно броня.

— Его не утвердит гороно, — возразил Сергей Петрович. — Физкультура не профилирующий предмет, но школа без головы не останется.

Когда на пороге штаба появился разгневанный Дударь, старший политрук был рад прекратить неприятный разговор. Он не собирался выяснять отношения под занавес. Тем более что директор уходил не куда-нибудь, а на фронт.

Главный старшина Дударь обратился с просьбой откомандировать его обратно на линейный корабль «Марат».

— Сил моих нет, — возмущался боцман. — Эти салаги притащили в дот дырявый пулемет и еще требуют к нему настоящих патронов. Факт.

Рыжая шевелюра Петровского словно бы потеряла медный блеск, а лицо, наоборот, казалось отлитым из бронзы. С этого момента он повел себя так, будто был единственным командиром военно-морской спецшколы. Старший политрук вызвал через рассыльного командира второй роты Ростислава Васильевича Оля и объявил ему свой приказ:

— Поблагодарите личный состав за восстановленный дот. Пулемет там будет обязательно. Но следует предупредить всех, чтобы ничего не предпринимали без моего разрешения. Иначе буду наказывать по законам военного времени.

Насчет законов Петровский явно перехватил, но его слова предназначались для мальчишек. Так они звучали гораздо значительнее. Затем старший политрук холодно посмотрел на Дударя:

— Вас это тоже касается, товарищ главный старшина.

— Я военный моряк, — сказал Дударь. — Мое место на действующем флоте. Факт.

— Если военный, должны понимать: место будет там, где прикажут! — горячился Петровский.

Дударь пожал плечами, словно предоставляя это решать Петровскому.

— Хорошо, — сдержаннее говорил старший политрук. — Все мы подадимся на фронт. С кем же тогда останется специальная школа? Теперь это не просто мальчишки. Среди них есть будущие адмиралы. Но станут они адмиралами или нет, зависит пока и от нас с вами.

Дударь молчал. Требовалось немало воображения, чтобы представить легкомысленных шалопаев в образе флотоводцев. Да и сам Петровский, наверное бы, поразился , если бы мог заглянуть на двадцать-тридцать лет вперед.

Димка Майдан, тот самый парень, что лихо катался на вагонетке, и вдруг контр-адмирал? Невероятно.

Геннадий Ковров — профессор, доктор военно-морских наук? Позвольте, но ведь он стянул вареных кур у своего одноклассника и стирал рабочее платье в чайнике. Раймонд Тырва — капитан 1-го ранга, начальник аварийно-спасательной службы целого флота? Вот это еще похоже на истину.

Но старший политрук не был провидцем, и мнение его насчет будущего учеников военно-морской спецшколы казалось главному старшине Дударю обыкновенными громкими словами, которые вроде бы и положено говорить политработнику. Боцман не загадывал, как Петровский. Он стоял на реальной почве и не желал отсиживаться в тылу.

— Идите, Дударь, — разрешил наконец старший политрук. — Подумайте на досуге о том, что вы не только военный моряк, но также большевик. Ответ на свой рапорт получите своевременно или несколько позже…

* * *

Оружия в дот так и не привезли, но вахтенному у грибка выдали малокалиберную винтовку с тремя патронами, которые требовалось передавать при смене поштучно. И еще сам старший политрук теперь носил наган в кобуре. Это было все, чем располагала спецшкола.

На третий день над горизонтом в направлении города Сортавалы стал растекаться липкий косматый дым, сопровождаемый глухими грозовыми разрядами. Но то был не гром, и Лека Бархатов перестал настаивать на своем тезисе насчет внутренних безопасных водоемов. Особенно после того, как над Валаамом на небольшой высоте прошел самолет с черными крестами на крыльях. Роты своевременно и в полном порядке укрылись в заранее «вырытых щелях и старых укреплениях.

— Снимайте матросские воротнички, — кричал на бегу учитель биологии Артяев, — то есть гюйсы!

Прятаться от самолетов «спецам» казалось унизительным. Они настойчиво требовали оружия. Но начальство распорядилось иначе. В ночь на двадцать восьмое июня в Никоновскую бухту вошли два теплохода. Вахтенный у грибка Жорка Куржак узнал их сразу, хотя «Кремль» и «Совет» успели уже вымазать в серую шаровую краску. Белоснежные, как лебеди, теплоходы раньше возили пассажиров из Ленинграда в Петергоф и Кронштадт.

Жорке тоже хотелось получить благодарность за бдительность.

Действуя строго по инструкции, он дал сигнал тревоги. Однако выстрел мелкокалиберки в воздух никого не встревожил. Ребята продолжали дрыхнуть в палатках. Тогда Жорка залез на крышу дота и замахал семафорными флажками, благо было совсем светло. Но с теплоходов на запрос не отвечали.

— Может, это фашистский десант? — испугался Куржак и заорал во весь голос: — Товарищ старший политрук! Скорее! Тревога!

Петровский и Дударь выскочили из штабного домика.

Старший политрук вытаскивал на ходу револьвер. Увидев, в чем дело, он тут же заругался:

— Не видишь — швартуются? Кто будет концы принимать?

С первого теплохода сошел капитан 3-го ранга, одетый по-осеннему: в черной фуражке с белыми кантами, в шинели, перепоясанный ремнем и с противогазом через плечо. Он предъявил Петровскому документы и приказал поднять лагерь без лишнего шума.

— Через полчаса все должны быть на борту!

Новость эта никого из «спецов» не обрадовала. Раймонд убедился, что Жанна так и не приедет на Валаам. Аркашка Гасилов, давно забывший о своей скандальной открытке, тоже не хотел расставаться с островом.

— Придется подождать, пока не закончится война, — рассудительно заметил Майдан.

— Вряд ли наши войска управятся до начала учебного года, — сомневался Донченко.

— Зато следующим летом здесь будет еще интереснее, — обнадежил его Майдан. — Научимся на шлюпках ходить…

Ленинград встретил бумажными крестами на оконных стеклах, людьми с противогазными сумками через плечо и пустой пристанью.

— И этих гонят? — поразилась старушка на проспекте Обуховской обороны. — Такие молоденьки. Куда им воевать.

Старший политрук оглядел строй. Мальчишки выглядели помятыми, сонными. Ночью никто из них не сомкнул глаз. Пока теплоходы шли через озеро, все вели наблюдение за воздухом и водой по секторам, а сам Петровский, сжимая в кармане наган, не отлучался из рулевой рубки. Капитан судна разговаривал с финским акцентом, и старший политрук лично контролировал курс.

На берегу Петровский скомандовал:

— Запевалы, вперед!

«Матросы Наркомпроса» подтянулись, взяли тверже шаг и огорошили старушку озорной песенкой с посвистом:

Наделал бог морей

И всякой чертовщины

И вылепил людей

Из самой лучшей глины…

Старушка перекрестилась, доставив исполнителям полное удовольствие. Пусть знает, что они не такие уж «молоденьки» и вполне способны воевать. А старший политрук реагировал на песню совсем иначе. Он остановил батальон и пообещал запевалам по два наряда вне очереди.

— Вы эти штучки брось! — внушительно заявил Политура. — Оглянитесь вокруг — не время сейчас для шуток.

По домам «спецов» не распускали. От Володарского моста шли в строю до Александро-Невской лавры, затем из конца в конец по проспекту 25 октября, то есть по Невскому, на Васильевский остров.

Если завтра война, если враг нападет,

Если темная сила нагрянет… —

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет… —

выводил мелодию Аркашка Гасилов.

…Мы войны не хотим, но себя защитим,

Оборону крепим мы недаром… —

подхватывали роты, печатая шаг.

Мальчишки шагали плечом к плечу, строго выдерживая равнение. Прохожие, останавливаясь на тротуарах, глядели вслед.

Война была уже сегодня.

«Матросы Наркомпроса» маршировали по своему городу, красуясь выправкой. Они не подозревали, что открывают сегодня новую страницу истории своей спецшколы. Но об этом отдельный разговор.

notes

Примечания

1

Эпиграф и стихи в тексте из неопубликованных произведений поэта Б.М. Смоленского, погибшего на Карельском фронте 16 ноября 1941 года.

Table of Contents

Голованов Кирилл Павлович Матросы Наркомпроса

ЮНОСТЬ ЧЕТВЕРТОГО ПОКОЛЕНИЯ

ГЛАВА 1. КАКОЙ ИЗ ТЕБЯ МОРЯК

ГЛАВА 2. ПОПРОШУ «ВОЛЬНО!»

ГЛАВА 3. ПЯТЬ МИНУТ ТРАВЛИ ДЛЯ СПЛОЧЕНИЯ КОЛЛЕКТИВА

ГЛАВА 4. ЧЕМУ РАВЕН МОРСКОЙ ПОВАР?

ГЛАВА 5. ЧЕРТ С НИМ, С БАНТИКОМ!

ГЛАВА 6. ДВЕ ШЕРЕНГИ МОСЛОВ

ГЛАВА 7. ПОСЛЕ ДРАКИ КУЛАКАМИ НЕ МАШУТ

ГЛАВА 8. БРЮХО ДОЛОЙ!

ГЛАВА 9. РАССЫЛЬНЫЙ ДИРЕКТОРА

ГЛАВА 10. НАСКВОЗЬ И ДАЖЕ ГЛУБЖЕ

ГЛАВА 11. «РЕЗИНОВАЯ ПЕРЕМЕНА»

ГЛАВА 12. НЕ ВСЕ СТРИГИ, ЧТО РАСТЕТ!

ГЛАВА 13. КТО ТАКОЙ МАРТИН ГИК?

ГЛАВА 14. В ДАЛЕКОЙ ТАЕЖНОЙ ИЗБУШКЕ

ГЛАВА 15. НА СВОЕМ ПИРУ ПОХМЕЛЬЕ

ГЛАВА 16. ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД

ГЛАВА 17. АРИЯ СНЕГИРЯ

ГЛАВА 18. ОТКРЫТЫЙ УРОК

ГЛАВА 19. БАРОМЕТР ПАДАЕТ…

ГЛАВА 20. МНЕ НЕ НРАВИТСЯ ВАША ПАРТНЕРША

ГЛАВА 21. ХЛОПЦЫ, ЧЬИ ВЫ БУДЕТЕ?.

ГЛАВА 22. ЯКОРЬ ПОДНЯТ

ГЛАВА 23. ВАШ «КАТОРЖНИК»

ГЛАВА 24. ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ТАКТА

ГЛАВА 25. КРУТОЙ ПОВОРОТ

Примечания

1